• Фандом Yuri!!! on Ice
  • Пейринг Отабек Алтын / Юрий Плисецкий
  • Рейтинг NC-17
  • Жанр Драма
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияAU, OOC, UST, Гет, ОЖП, ОМП
  • Год2019
  • Описание Юре четырнадцать, у него впереди чемпионаты, возможности и медали. И новый подопечный Якова, отвлекающий внимание на себя, совсем ему не нравится.

  • Примечания:

    Все лица, вовлечённые в сцены сексуального характера, достигли совершеннолетия.

1


Юра покрутил руками назад, вперёд, повернулся всем телом, широко расставляя локти, едва успел уклониться от скачущего Васильчикова. Рядом взвизгнула скакалка.

— Кто размялся, выходим на лёд, — Лизавет Пална открыла дверцу в бортике, помахала рукой, мол, вперёд, труженики заполярья.

Машка, зевая, сняла чехлы, обернулась к Милке, та низко нагнулась к ней и засмеялась. Лизавет Пална шикнула на них, подгоняя.

Утренний лёд — для школоты. Для тех, кто встаёт в шесть утра, шарахается по тёмной комнате, собирая себя и коньки, потом несётся на остановку, на маршрутке, на метро, до Клуба, в восемь пятнадцать обратно, чтобы успеть к девяти на первый урок.

Остальные — Витя, Гошан и новые друзья из солнечной Азии — подтягиваются позднее, после второй заливки. Там уже рулит Яков.

Юра перепрыгнул скобу, ещё, на одной ноге взлетел на тумбу, перекрутился на ней мелкими шажками, вытянувшись «ласточкой», пошёл в обратную сторону.

— Рассредоточились по периметру и два круга беговыми вперёд, два назад, потом скажу, что делать, — Лизавет Пална в сине-белой куртке сборной похлопала махровыми перчатками, оглянулась на Юру. — Плисецкий, не спи, замёрзнешь.

Юра затянул шнурки, обернул вокруг лодыжки, сложил вдвое оставшиеся хвосты, переплёл в узел, загнул сверху плотную, тугую резинку носков, чтобы не развязывались. Попрыгал, смешно пружиня на пластиковых чехлах.

Лёд привычно подхватил и понёс вперёд. Шурх-шурх-шурх, быстро зашуршали, заскрежетали, застучали лезвия.

— Васильчиков, назад смотреть надо, а не ждать, когда все расступятся, — крикнула Лизавет Пална, когда они повернули на третий, вперёд-спиной, круг.

Юра поравнялся с ним на перетяжках.

— Очки зачем снял?

— Сам ты очкарик, — огрызнулся Васильчиков, на удивление внезапно покраснев, завихлял в стороны и сбился на обе ноги.

Юра пожал плечами. Какой нежный.

— Васильчиков, змейку ещё раз. Плисецкий, не отвлекайся. Маша, тебя это тоже касается. И р-раз, два, ребро точнее, Маша, где ребро? Три, четыре, оттолкнулись, и р-раз… Ногу! Держать ногу! Красиво держать, а не как дохлую водоросль.

— А прыгать когда? — заныл Васильчиков.

— Прыгать на батутах будешь. Здесь мы скользим и едем.

— А где Яков Давыдович? — не унимался Васильчиков.

— За батутами пошёл.

Мила прыснула, Машка засмеялась в голос, за ней невольно потянулись остальные.

— Всё, поехали, — Лизавет Пална гулко захлопала в махровые ладони.

Пална — спец по скольжению. Дуги, твиззлы, петли внутрь-наружу, ноги крестиком и вот это всё. Таких любителей мало, один Витя часами может между бортами выписывать крюки-выкрюки, а для остальных — допрыгался до квадов, молодец, и никаких пирожков, не то разжиреешь, как некоторые Гошаны в том году.

Зато утром нет сеньоров-помидоров, тех, кто уже выскочил из юниоров во взрослую лигу и делает вид, что им только солнце мешает прыгнуть ещё выше. И новых друзей из Средней Азии.

Юра подвигал ногами, словно разрезая лезвиями лёд, легко оттолкнулся, встал с краю. Это как русский народный танец: ведёшь рукой с платочком вправо, разворот, вытянулся, назад. Оттолкнулся, снова рука с платочком.

— Юра, молодец. Мила, корпус прямо, не наклоняйся.

Лучше всего на индивидуальных, конечно. Там и Яков, и местами хореограф — все твои. Ни с кем не надо делиться. А то как будто не ты привёз серебро с Литовского третьего этапа: на следующий день встал, собрал портфель, погладил шнурки, и давай, в семь утра на тренировку, в четыре на вторую, в шесть ОФП и упражнения на пёфект континиус по английскому, пока Яков занимается с надеждой казахстанской сборной.



Юра успел втиснуться в забитую маршрутку, повис на поручне, слепо вглядываясь в сумерки за стёклами окон. Побарабанил пальцами по ноге в такт музыке. Извернулся с телефоном, отмотал в видосах на призёров австрийского Линца.

Красно-золотой Пхичит сделал круг почёта, замер в центре с вытянутой вверх рукой, закрутил циркуль и грохнулся с первого же акселя. Юра поморщился. Не бронза, а гуманитарная помощь странам третьего мира. Ну, хоть катается не под нудли и страдашки.

Чуланонт бодро вскочил, сбацал резвую связку и вылетел в каскад из тулуп тулупыча. Ладно, пусть живёт. И следующий тройной лутц с выходом во вращение явно метил в четверной на следующем сезоне. Но Юрин лучше. Если бы Яков не запрещал из-за своих дурацких принципов, Юра давно бы сигал квады за здорово живёшь. Восемьдесят семь с копейками за короткую против Юриных девяносто шести баллов. Ванкувер, жди своего героя!



До начала урока хватало времени только на то, чтобы со скоростью горящей спички переодеться в школьную форму, схватить рюкзак и горохом ссыпаться по ступенькам вниз, перелетая через турникет. Если повезёт — перехватить завтрак в столовой. Либо худеть до большой перемены.

На первой алгебре спали все — и те, у кого вчера была игра, и у кого с утра хоккейная тренировка на льду. С химией дело пошло живее. Юре нравилось видеть, что любая вещь распадается на составляющие. Что эти атомы можно изучить, понять, как они действуют.

Как в катании. Это со стороны кажется, что фигурист перебирает ногами и крутится. Но самые сложные движения разбираются на отдельные элементы. Те — на промежутки реберного скольжения, шаги, смену ног и дальше. Как молекулы. Соедини и получится новое вещество, механически выверенное и живое.

Изо Юра высидел с трудом, уляпался краской, размалёвывая кувшин и скатерть, запихнул альбом со слипшимися страницами в рюкзак и накинул капюшон, загораживаясь чёлкой. Может, человек человеку товарищ и брат, но фигурист хоккеистам — точно нет. Спортивная школа-интернат, где на каждую параллель по две хоккейные команды, не располагала к дружелюбию. Юра молча прошёл по коридору вниз до столовки, забрал на поднос свои тарелки.

Намазал кабачковую икру на хлеб, быстро расправился с супом, оставил напоследок фрикадельки. Поколупался в плове, выел рис и мясо, отодвинул в сторону длинную мягкую морковку и нити лука. С четырёх снова лёд и современный танец — обратно в Клуб на маршрутке или долгом метро.

Вечером командовал Яков. Он и утром появлялся, если не было индивидуальных тренировок перед стартами, дел в федре и не приходилось обходить мины — минспорта, минобразования и другие.

Юра свернул в раздевалку «для своих», кивнул Милке. Та помахала рукой, не отрываясь от телефона. Гошан, чертыхаясь, скакал в одном носке, хлопая дверцами шкафчиков.

Юра сменил штаны на чёрные тренировочные, ухватил футболку между лопатками, потянул вверх, через голову. Достал обутые в «сушки» коньки из ячейки — раздевалку закрывали на ключ, не таскать же их с собой по четыре раза в день. Собрал волосы в высокий хвост, чтобы не мешались, перетянул резинкой.

Дверь приоткрылась, заглянул Яков:

— Пришли? Дуйте на «дорожку». Мила, видео включи, сможешь и разговаривать, и бегать, чтобы не отвлекаться на тренировку.

Милка возмущённо посмотрела на Якова, Юра прикусил щёку, чтобы не засмеяться.

— Яков Давыдович, я носок потерял, — вклинился Гошан, застывший одноногой цаплей.

— Опять? — Яков вздохнул, Гошан развёл руками. — Едят их, что ли.


Юра опёрся о борт, снял чехлы с лезвий. Мимо протиснулся Гошан, сверкая неоновым «графом». Значит, и носки нашли. У него самого были простые чехлы, чёрные, как у мужика, а не какой-нибудь там нежной либелы.

Как у Алтына. Тот пристроил за скамейку протеиновую болтанку ядрёного голубого цвета, повернулся к арене. Юра нарочно пролез впереди, чтобы не плестись в конце.

Пусть лучше он на меня смотрит, подумал Юра, и самому стало смешно от такой глупости.

— Раскатываемся, начинаем с одинарного.

Чего ему в Канаде не сиделось? Там даже вон друга по азиатскому региону Чуланонта на каскады до бронзы на промежуточном этапе натаскали. А у коня-завоевателя Алтына, глядишь, шансов побольше.

Одинарный аксель и тулуп Юра выпрыгивал, даже если разбудить ночью и обуть коньки на босую ногу. Да и тройные тоже. Назад, назад, беговыми, скрестными, замереть вполоборота в скольжении на правой ноге, поймать скорость, момент. Развернуться на шаге «тройкой», мах правой. Закрутить себя всем телом, оттолкнуться, руки к груди. Успеть! Левая нога легко вышла от колена в балансирующую ласточку, и Юра сам чувствовал, что за ним осталась идеальная запятая выезда. Знай наших!

Хотя чего бы не переехать, когда тебе родоки снимают хату поближе к катку, а маман кашеварит, чтобы сыночка-корзиночка хорошо прыгал и не растерял на льду надежду казахстанской федры и родительского бабла.

Он её видел, Алтыновскую маман, в тренерской несколько раз, и на первых тренировках. А то вдруг её дитятко начнут обижать и зажимать по углам подлые соперники.

Хотя уж лучше так, чем интернат с десяти лет, комната в общаге с двумя придурками и звонки деду раз в неделю.

А у неё тоже фамилия Алтын? Вот не повезло.

Юра легко, походя сделал перекидной, покрутился, выбирая свой «коридор». Вечером людно. Яков тасовал время: день катание до зала, день наоборот, но группу, как икру, не размажешь.

Раньше Юра оглянулся бы на Виктора проверить — видел, нет? Теперь озирался на Алтына.

Тот снова и снова заходил на риттбергер. Тройной, четверной, с одного угла, с другого, по центру катка и в борт. Риттбергер не сдавался, Алтын полировал лёд, но снова шёл на прыжки как БТР, как татаро-монгольские завоеватели в пыли степей, оставляя после себя пепелища и руины.

— Плечи, ноги! Поздно! — крикнул Яков в очередной раз и закашлялся. Чего он с ним возится?

Юра покосился на Алтына. Чёрные водолазка, штаны, коньки. В чёрном-чёрном городе прыгает чёрный-чёрный человек… Тень отца Гамлета.

— Да, вот так, и корпусом, корпусом.

Юра нарочно вылез вперёд, прямо под нос этой тёмной туче, вытянул руки и низко выгнулся в заклон. Алтын отступился, полетел со своего ритта через полкатка.

— Плисецкий! — рявкнул Яков. — Ещё раз, и будешь кататься с младшей группой!

Мила хмыкнула, Гошан недоуменно оглянулся, Васильчиков опять всё прохлопал, моргая и щурясь, и только Алтын смотрел и смотрел своими чёрными глазами. Даже не по себе становилось.

Да пошли вы. Юра бешено разогнался, вдавил левую ногу в лёд, закрутил себя правой, оттолкнулся, вытолкнул в четверной сальхов. Нога неплотно села на лёд, дёрнуло поясницу, но он упрямо вытащил квад с самого дна назло Якову.

2


Юра играл в молчанку, начиная с тренировки. Вдруг путал шаги, заплетаясь в ногах, выпрыгивал недокрученные четверные с опасным, несбалансированным выездом, мешал Отабеку, тянул внимание на себя. А когда Яков, не выдержав, прикрикнул на него, замолчал.

Теперь делал вид, что Якова нет рядом, нес уязвлённую гордость мимо домов, прятался за капюшоном и выбившейся челкой, сутулил спину, убрав руки в карманы — сколько раз он говорил так не делать, не успеет правильно сгруппироваться, расшибет нос. Свернул к метро вместо маршрутки. Заметив, что Яков идёт за ним, толкнул дверь, специально не придерживая. Он поймал ее на противоходе, помог движению. Метро обдало привычным ветром из машинного масла и синтетики.

Юра прошёл турникеты, спустился на эскалаторе. С шумом пробежали галдящие школьники. Газировка, чипсы, портфели. Яков смотрел на них, на то, как подрагивает Юрина нога, отбивая ритм.

Среди подростков Юра почти неразличим. Уже четырнадцать, а он худой, даже тщедушный, в своём глухо накинутом капюшоне, с проводами от телефона к обоим ушам, спортивной сумкой наперевес. И спина эта. Чего он сутулится? Может, на офп добавить нагрузки? Выпросить абонемент в бассейн на выходной. Но в бильман выходит так легко, словно там не кости, а жгуты.

Девочек-фигуристок сразу видно. Ту же Милу. Как Лилию — ни одной небрежной позы.

Шумно выехал поезд, слепя фарами из тёмных недр тоннеля. Юра сорвался с места, протолкнулся внутрь. Яков за ним, успел заметить растерянность — мест осталось всего два, почти напротив друг друга. Юра, словно и не было секундного замешательства, вальяжно сел, не вынимая рук из карманов, съехал вниз, откинулся на спинку, и капюшон скрыл его лицо почти до переносицы.

Яков достал скатанный в трубку «Спорт-экспресс», развернул, закрутил обратно и поймал себя на том, что постукивает журналом так же, как Юра — ногой. У него уже были такие, не терпящие конкуренции. С талантливыми спортсменами всегда сложно, они забирают в личное пользование без остатка и компромиссов. Злятся, если отвлекаешься на других.

Тот же Витя.

Хотя нет, Витя всё же другой, на него то находит такое же требовательное «дай», «я», «мое», то он катается сам по себе, в своём мире.

А Юре нужно постоянно быть рядом. Доказывать, что он здесь, даже сейчас, когда они оба лишь едут до «Садовой», где Юра выйдет, а Яков останется дальше.

Можно найти ещё одного хореографа, им не помешает. Грише — тот чудит со своими нескладными руками и ногами, и Отабеку — чтобы не был прыгающим деревом.

Лилию попросить? Нет, Лилия — это на крайний случай. Как атомная бомбардировка, под которой самому бы выжить.

Яков снова заметил, что машинально похлопывает по колену скрученным журналом. Поймал настороженный взгляд Юры, и тот сразу закрыл глаза, сделал вид, что спит.

Может, зря он сейчас взял Отабека?

За окном вагона в темноте ползли змеи проводов и жил. Адмиралтейская, на следующей Юра выходит, пересаживается на синюю ветку, и в семь утра он снова на катке.

В какой-то момент Яков с ужасом подумал, что начинается то же самое, что они, казалось, оставили в прошлом году. Когда он поседел с Юриными капризами, его бесконечно меняющимся настроением, быстрым ростом, ломающимся голосом, гормонами. Юра не понимал, не мог найти сам себя, и мучил всех вокруг. То, что обычные подростки ощущают как плавный переход от материнской заботы к друзьям, для Юры оказалось пропастью, в которой не было ни матери, ни друзей.

Да и соперников тоже толком не было, что не добавляло мотивации.

Нет, не зря.

Юре нужен соперник в своей команде. Как зеркало. Трудно заниматься, когда не понимаешь, что именно ты делаешь. Соревнования каждый раз как в бочку с холодной водой, да что там увидишь между раздевалкой и льдом. Витя, Гриша — они все старше, другим юниорам до Юры не дотянуться, а вот Отабек — вполне.

Яков его вспомнил, когда тот пришёл с матерью проситься к нему в группу. На летних сборах четыре года назад подумал, что мальчик способный, но какой-то… Запущенный, что ли? Неуверенный. Да, неуверенный. Одни черные глаза сверкали под сведенными бровями.

А теперь совсем другое дело, спортсмен вырос.

Странно, что он не помнит его выступлений. Семнадцать лет, это уже состоявшийся юниор.

Объявили Садовую, и Яков понял, что Юра и правда спит. Дёрнулся разбудить и сел обратно.

Дома, конечно, не густо, но что он, пельменей и бутербродов с маслом не найдет. Лилия разводилась, обвиняя его, что они чаще живут с другими, чем друг с другом. Но это ведь неправда. Да, всякое бывало, особенно в конце нищих девяностых, только и у Лилии постоянно перебивались ночлегом коллеги из других городов, ученицы и просто знакомые. Это когда они наконец оставались одни, квартира казалась выхолощенным музеем. Мебель расставлена, а жильцы давно вымерли.

Может, поэтому и развелись.

Капюшон задрался, обнажая заостренные, пока по-детски размытые черты лица, мягкие ресницы, белые спутанные волосы. В спорте легко забыть, что Юра — ещё ребенок. Одинокий, капризный, упрямый, самостоятельный ребёнок. Которому завтра снова вставать в шесть утра, чтобы успеть к семи на лёд, к девяти на алгебру, в четыре тянуть ноги к голове и отпрыгивать выход из акселя до автоматизма и тошноты.

Яков потёр лицо, провёл ладонью по залысине.

На остановке Юра вскочил, словно его выдернули из горящего дома. Обвёл мутным взглядом вагон и кинулся к выходу.

Успел. Ну то-то же.


3


Юра его не ненавидел. Нет. Вот ещё, много чести. Что там Яков орал про нездоровую атмосферу в команде? Было бы что тут ненавидеть.

Он опустился в продольный шпагат, опёрся локтями о пол и щёлкнул вкладку с инстачем. Пхичит спамил панд и заросли тростника. Позади мучили то ли хореографа, то ли деревянного буратинку Алтына.

— Выдохни, давай, и-и расслабились. На «ух» вни-из.

— Не могу больше, — сдавленно ответил Алтын.

— Через немогу. Ещё немного и будешь бильман делать не хуже Юры.

Гошан понимающе вздохнул: хореограф любила растяжки больше самих танцев и балета вместе взятых. Если с «можно просто Михаилом» удавалось сачкануть, то эта гнула и задирала им ноги, пока не начинало казаться, что вместо рук и ног остались расслабленные веревки. Хоть в узел завяжи, как авоську, и так неси до дома.

Юра фыркнул, развернулся к ним — демонстративно, через поперечный шпагат. Попал в пристальный, непонятный взгляд. Потянулся из него, будто из густого, липкого мазута, с силой оттолкнулся как от борта ледовой коробки и уставился в окно. Тополь трепетал зелёно-желтыми листьями в коричневую крапину.

Тоже мне, казахстанский воин-расхититель чужих катков и тренеров.


Собирались все вместе, в раздевалке сразу становилось шумно и людно. Мила включила чайник, Витя громко о чем-то рассказывал, размахивая телефоном, Машка засмеялась. Отабек перехватил руку Вити, посмотрел на экран.

Юра отвернулся, отгораживаясь наушниками, запихнул коньки в сумку. Смеются они. В другое время Юра с удовольствием бы остался, послушал Витю, но сейчас его грызла обида — на Якова, на Милку, на того же Никифорова и даже на предателя Васильчикова. Нашли себе друга по интересам, сразу забыли, кто под чей гимн на пьедестал полезет.

Бросил безликое «пока», столкнулся нос к носу с Яковом у тренерской, прошёл мимо, делая вид, что не заметил, покрутился на крыльце, выбирая между маршруткой и метро.

На маршрутке быстрее — втиснулся и тащишься по городу. На метро интереснее: запах, шум поезда, жгуты проводов в темноте за окном, так похоже на Москву, когда они ездили на каток вместе с дедом.

Пошёл до Спортивной, и едва не заснул под мерное покачивание вагона. Выскочил в последнюю секунду. Вприпрыжку добежал до интерната, сразу в столовку, чтобы не возвращаться обратно. Поймал недовольный взгляд тётки на раздаче за куртку, кроссовки и рюкзак. Показал ей мысленный фак, прилип к столовскому меню с синей печатью «ГБОУ… школа-интернат со спортивным уклоном…».

Меню обещало салат из моркови с грецким орехом, овощное рагу с курицей, хлеб и кисель. Юра составил тарелки на покоцанный пластиковый поднос, спрятался в дальний угол, размотал наушники.

После Чуланонта вышел мелочь Минами. Порезал цветастыми коньками лёд, старательно его вытер задницей и кое-как доковылял до четвёртого места.

За программами и выступлениями Алтына Юра намеренно не следил. Много чести. Засмотренное до дыр видео из Хельсинки не в счёт. Алтын катался так, словно никого не было рядом. Беговой, беговой, замах, прыжок, раскрытие. Юра, глядя на чёткие, уверенные связки Алтына подумал, что надо сделать такие же. Хореограф, «можно просто Михаил», накрутил какую-то муть. Ни в музыку, ни в ноги. А резкий шаг с хорошими, острыми углами поворотов смотрелся бы круто.

И волосы под ноль, чтобы совсем уж от Питера Пэна к генералам песчаных карьеров.

Взрослеть так взрослеть!

Юра хмыкнул, представив глаза Якова и жюри. Опомнился, скосил взгляд на тётку-раздатчицу. Та махала тряпкой по столам, намекая, что Юру здесь не задерживают.

Кто ему ставил, кстати?

Юра подтёр остатки соуса на тарелке горбушкой хлеба, запил киселём.

Алтыну маман наверняка готовит какие-нибудь эчпочмаки. Или баурсаки. Или манты, или что там они едят у себя в юртах среди монгольских степей.

Юра однажды пробовал манты на даче у дедова другана. Такой же заядлый лыжник в вязаном свитере с горловиной до макушки. Он варил их в мантоварке на чёрном неторопливом блине электрической плитки в деревянном дощатом домике со старым продавленным диваном. Маленький Юра сидел на этом диване, забравшись с ногами, только коленки торчали у груди, и грел замёрзшие ступни под одеялом, сшитым из разноцветных треугольников. Была поздняя осень, и он долго прыгал вокруг раскоряченной антоновки, пытаясь достать жёлтые яблоки.

Яблоки оказались холодные и кислые, но дедин друган всё равно навалил их целый рюкзак, и всю обратную дорогу в громкой, медленной электричке Юра нюхал их сочный, яркий запах. Про манты он ничего не помнил.



Юра поднялся по лестнице, обтирая ладонями перила, плечом толкнул дверь в комнату. Два придурка-хоккеиста, с которыми его поселили, где-то шлялись, и Юра завалился с телефоном на кровать, скрестив ноги на спинке. Надо бы глянуть на физику. Или литературу. Или ещё что-нибудь, сонно подумал Юра, поворачиваясь на бок. И умыться, что ли.

В девять припёрлись Чернецкий и Грицевич, разбудили Юру своим гоготом, развонялись про кроссовки посреди комнаты — во сне скинул? — пришлось вставать, тащиться в умывальную, садиться за уроки и читать про «А. С. Пушкин, тема истории и народной поэзии в творчестве». И здесь бунты, народы и жажда первого места. Вот некоторые не умеют в квады, даже в шаги толком не могут, а зал встаёт. Харизма, талант зажечь толпу. А другие всё вроде хорошо делают, и прыгают, и спирали ого-го какие крутят, но как начнут под нудли по льду киваться, и все только и ждут, когда это закончится. Даже жюри. Так и здесь. Будь ты сто раз умён, справедлив и честен, но пойдут за тем, кто громче зовёт и лучше треплется.

Юра зевнул и посмотрел на Чернецкого. Тот дрых под раскрытой тетрадью по немецкому. На полке сверху, на самом видном месте улыбалась сборная по хоккею, покрытая сверху синими круголями автографов.

Ему оставалось разве что Витю притащить и в угол комнаты поставить. Для любования и примера. Сколько у него медалей? В сундук влезают?

Ничего, скоро Юра всех заставит подвинуться.


4


Лутц-тулуп. Лутц-ойлер-тулуп. Отабек спружинил на правой, вытащил прыжок в дрожащий хвост запятой, продлил его, насколько смог, и намёками откатал дорожку по диагонали льда.

— Уходить-то будешь или со мной сегодня заночуешь?

Он обернулся к служебному выходу: Степан Петрович в сером ватнике четвёртый раз предлагал закруглиться и не жечь электричество почём зря.

— Да, сейчас, сейчас, — заверил Отабек. — Я ещё немного, пять минут.

Степан Петрович вздохнул.

— Опять пять минут. А будут все двадцать пять. И чего дома не спится?

Отабек развернулся у короткого борта, разогнался, оттолкнулся, складываясь в воздухе, приземлился в волчок, закрутился внизу, вырос в заклон. Перед глазами привычно поплыло. Нет, бильмана у него не будет, можно и не мечтать. Если брать, то прыжками, техникой, чёткостью исполнения.

Он включил музыку на телефоне — слабовато для такого помещения, но наушники разлетятся по льду, не соберёшь. Задрожал голос дудука как степного ветра, влилась ритмом гитара, запел саксофон. Красиво, нарезать бы потом в первую часть произвольной, где нет бешеных дорожек.

Отабек легко оттолкнулся, проскользил полукругом на одной ноге, давая отдохнуть правой, покрутил корпусом, встряхнул руки, развернулся на новый заход. Степные переливы взмыли под высокий потолок Клуба, Отабек набрал скорость вслед за ними, развернулся спиной, нащупывая мышечной памятью движение. Уставшее тело неохотно поддалось, сопротивляясь нагрузкам. Вес на левой, правая скрестно назад, перетяжка, толчок как удар. Остро, резко прошило голеностоп на приземлении, Отабек едва успел подставить руки, болезненно приложился бедром о лёд, пролетел до самого борта.

На мгновение стало страшно, что он мог отделаться не простым падением, а растяжением, травмой. Отабек опёрся на ладонь и осторожно поднялся. Место удара ныло, но это не страшно, синяки ещё никому не мешали. Надавил на правую ногу — та отозвалась привычной усталостной болью. Страх медленно отпускал. Наверное, и правда на сегодня хватит.

Отабек доехал до бортика, где оставил телефон, выключил музыку, дотянулся до бутылки с витаминной болтанкой. Переобулся за ареной, протёр лезвия, провёл пальцем — пора точить, рано? Растянул мягкие, набитые шариками, как антистрессовая подушка, чехлы, втиснул внутрь коньков «сушки», убрал в рюкзак, вытер лоб и шею полотенцем. Влажные волосы липли к коже, остывающую спину холодило от пота.

Свет, двери, ключи — Отабек методично выключил, закрыл, проверил. В пустом тёмном коридоре Клуба гулко отдавалось эхо его шагов.

— Степан Петрович, до свидания.

По стенам мелькали отсветы от экрана переносного телевизора.

— Пошёл, наконец? Ну иди, иди давай, чемпион. А я думал, уже заночуешь со мной. Один закончил днями и ночами тренироваться, другой появился. Ну, пусто место...

Отабек не стал дослушивать, протянул ему ключи от арены, глухо застегнул высокий ворот кофты, прошёл через двойные стеклянные двери к выходу. На улице стемнело, веяло свежей ночной прохладой, в отдалении негромко шумела дорога. Отабек глубоко вдохнул, распрямил плечи, сбежал по ступенькам вниз. Пройти через пустую стоянку, проспект Добролюбова, мимо сквера, переулка Нестерова, триста метров вглубь, и он дома.


Ночью, в узком промежутке между тем, как лёг в кровать, и глубоким сном мельтешило скольжение, скрипящий шелест от лезвий, шаги, повороты. Отабек вновь и вновь заходил с «тройки» на прыжок, отталкивался, собирал руки, тело в одно целое, опускался на ногу, почему-то левую. Неверно балансировал, и мешанина из картинок и звуков обрывалась на крутящемся коньке и белых полосах, хаотично наложенных друг на друга. Гулко, испуганно стучало сердце.

— Бек, Бека.

Он открыл глаза, мутно и жарко выбираясь из полусна. Над ним, низко склонившись, стояла мама.

— Опять? — комкая буквы, хрипло спросил Отабек.

Мама протянула кружку с ярко-синим гжелевым рисунком. Он приподнялся на локте, мышцы успели расслабиться, плохо слушались. Придержал рукой, глотнул. Терпко-сладко, с горчинкой пахнуло ромашкой и мёдом — мама привезла с собой из бабушкиного сада под Аксу. Погладила его по волосам, забрала кружку. Отабек лёг обратно. Сон ушёл, оставив след, расплывчатый, как ромашковый запах в комнате.

Не то чтобы ему здесь трудно. А когда фигурное катание давалось иначе? Сплошное вопреки. В Казахстане не было нормального льда, толковых тренеров, которые могли поставить тройные. Даже правильной заточки коньков, чтобы рёбра, желоб, — не было. Всё искали сами — упражнения, станок, хореографию. Сестра шила костюмы, Отабек пинцетом клал блестящий бисер на тонкую тянущуюся ткань.

Отабек научился перекраивать музыку под себя. Увлёкся до пульта ди-джея в ночном клубе. Спасибо музыкальной школе за знакомства.

Отец разминал кожу ботинок, чтобы те не стирали ноги до кровавых мозолей. В кладовке прочно занял своё место точильный станок.

Может, он бы и сдался, если не поддержка родителей, Айнур и увлечённых тренеров. «Сухое» ОФП в Алмате умели — скакалка, бег, плаванье, лыжи, тренажёрный зал. В ЛА его словно оглушило и бросило в океанскую волну одновременно. С корявым английским, ужасным произношением, топографическими кретинизмом, отсутствующей выворотностью, боязнью подвести и огромным желанием кататься.

— У меня ноги сами требуют коньков, — признался Отабек в мамино плечо, в голубую кофту из ангоры, пахнущую цветами, апельсином и чем-то ещё. Смотреть было стыдно: столько хлопот с ним. Переезды, растраты, другая страна и деньги, деньги, деньги. — Даже ноют, так хочется скользить, сделать петлю на одной ноге, закрутиться. И прыгать. Я словно чувствую, как разбегаюсь, отталкиваюсь, вращаюсь в воздухе и опускаюсь вниз.

Отабек дёрнул ногой, наяву представляя как он и правда резко и сильно ударяет зубцом левой — помнит: ребро, внутреннее ребро! — сильный мах рукой, всем корпусом, кулаки к груди, успеть раскрыться, поймать баланс ещё до того, как конёк столкнётся со льдом. Передней частью, потом всей плоскостью. Держать себя, помогая, как птица, хвостом, спиной и крыльями — тренер в детстве учил.

Мама прижалась щекой к его макушке.

— У меня тоже так бывает, — шепнула она. — Когда я давно не вяжу, пальцы просят дай, дай мне спицы. Или крючок. Словно в руках уже держу полотно и натяжение нитки на коже чувствую. И мысленно повторяю рисунок, который хотела бы сделать. Подцепить петлю, протащить нить, вывернуть на себя, перекинуть на другую спицу, снова подцепить петлю, — мама показала, как она вяжет, Отабек засмеялся, запрокидывая голову.

В Канаде от испуга и неумелого старания Отабек потянул связки в первую же неделю. Месяц на восстановление, ощущение собственного бессилия до слёз. И внезапное понимание простой истины, так долго шедшей к нему со сборов Якова: он должен взять всё, что предложит ему большой мир фигурного катания, впитать в себя и создать из него собственный. Как костюм только для него. Через который он сможет рассказать о себе зрителям. И тогда его будут любить.

Канады, как и США, спустя три года стало недостаточно. Отабек не вспомнил про Якова, он про него и не забывал.

Про мальчика Юру Плисецкого из летнего лагеря. Образ размылся, но что-то в нём было такое, когда сразу видно — он станет первым и будет первым не один год. Отабек видел, как Юра ворвался в юниорское гран-при в прошлом году, ослепил молнией и не собирался останавливаться.

Отабека тянуло даже не к Юре или Якову конкретно. К атмосфере, возможностям и вызову, которые они дают. Он не надеялся, что Яков согласится его тренировать. Заранее был готов хоть на ночёвку под окнами, как в «Бойцовском клубе». Не пришлось, Яков то ли вспомнил, то ли поверил в Отабека.

В отличие от Юры. Он не ожидал, ни на одно мгновение не предполагал, что так будет. И Юрина неприязнь, осязаемая, острая, колючая, ранила сильнее всего. Отабек надеялся, что они станут друзьями. Предвкушал.

Позже Отабек читал, что Юру сравнивают с Виктором Никифоровым — талантом, комплекцией в юном возрасте, страной, цветом волос. И ему были смешны такие параллели ещё до знакомства с обоими, а теперь и подавно.

— С кем Юра дружит? Да проще с ежом трахнуться, чем подружиться с Юрцом, — заржал Попович в ответ на осторожный вопрос.

Он уже видел такое, когда Джей-Джей узнал, что Отабек близко знаком с Изабеллой задолго до него. Ненаправленная и ничем не объяснимая злость и ревность. Пошатнувшаяся дружба не восстановилась, и Отабек с растерянностью смотрел на то, что творит Юра.

Мама молчала, считаясь с желаниями Отабека. Собрала вещи, помогла найти жильё, договориться с федрой, с чиновниками, с хозяйкой, обустроить быт, экстернат последнего года в школе. Не спрашивала: «Зачем тебе это нужно, улым Бек? Неужели тебе не жилось в США, в Канаде? Или не хочется вернуться в Алмату?».

Но он всё равно слышал эти вопросы. И тоже молчал, что нет, ему именно не жилось в ЛА, Торонто. Да, ему хотелось бы кататься в Алмате, в родных стенах, где за окном видны горы. Показать, как это красиво: скольжение, вращения, прыжки. Совершенство движений через спорт.

Когда-нибудь он соберёт свою команду — тренеров по фигурному катанию, ОФП, хореографии, врачей, массажистов, создаст ледовую школу. Но пока возвращаться было не к чему.

По потолку вытянулся прямоугольник света и снова исчез вместе с затихшим мотором за окном. Сейчас бы мотоцикл, шлем и свист ветра в ушах. Перед глазами мельтешили чёрные коньки, лезвия, лёд. У него третье место в Хельсинки, нужно постараться в Словении, и тогда останется время до финала гран-при и национального чемпионата.


5


— Давай вторую часть снова. Каскад, кораблик и пошёл дальше.

Перед Словенией Яков гонял Юру и в хвост и в гриву, мудро разделив каток между ним и Алтыном в разное время. Чтобы тело помнил, когда голова отключалась от паники, а не как на первом этапе, когда выходил с ещё сырой, сшитой на живую нитку программой.

Юра кивнул, подъехал ближе, упираясь ладонями в бёдра и широко расставив локти. Вытер предплечьем пот. Волосы, даже забранные в хвост, мешались. Дотянулся до бутылки с водой, откинул крышку, втянул трубочку.

— Я хочу каскад перенести, — Юра защёлкнул крышку, перегнулся через борт и поставил бутылку обратно. — И первым прыгнуть четверной. Тогда можно...

— Нет.

— Что — нет? — зло переспросил Юра, скривил рот, сдувая прилипшую ко лбу чёлку.

— Забудь, забудь, я сказал, про четверные! — Яков хлопнул ладонью по борту. — Получишь отслойку мышц бедра, полгода коту под хвост.

— Про баллы мне тоже забыть? — Юра посмотрел исподлобья. — Без квадов только девчонки катаются.

— Для гран-при и юниорского чемпиона достаточно.

— А для Чемпионата России мало.

— Для Чемпионата России ты сам ещё мал.

Юра с шумом выдохнул, раздувая ноздри. Его бесила неуступчивая категоричность Якова. Как будто ему выступать. Сам бы ездил и прыгал, как ему вздумается, а для Юры ниже первого места не существовало. Он хотел не просто взять гран-при и получить путевку на первенство по фигурному среди юниоров. В свои четырнадцать Юра одновременно мог выйти и на взрослые старты, и хотел это сделать.

— Почему девчонкам вы разрешаете? Мила два года назад шла сразу в оба чемпионата! Почему ей можно, а мне, как всегда, нет?

— Потому что у девушек в четырнадцать может быть последний шанс, когда у тебя первый! Скажут, мальчишка, пятнадцати ещё нет, столько времени впереди, а медали и чемпионат Европы всем нужен, — повысил голос Яков, краснея лицом. — Не лезь во взрослые, они сожрут и не подавятся. Задвинут под других, а тебе потом заново доказывать, что ты чего-то стоишь.

— Костьми подавятся! — закричал Юра в ответ. — Я даже с одним четверным всех положу только за счет компонентов.

На них начали оглядываться, с лестницы к зрительским рядам засмеялись.

— Яков, ты должен больше хвалить его. Меня раньше тоже так ругали. Да, ты правда сможешь победить и без четверных прыжков.

Юра резко обернулся к Якову всем корпусом, тыча пальцем в Витю. Ты хотел доводы и доказательства, вот они, стоят перед тобой.

Витя остановил его раскрытой ладонью, призывая подождать, облокотился на заграждение.

— Но могу поспорить, что ты только выиграешь, если подождёшь ещё год.

— Тогда… — Юра подскочил к нему. В груди бушевали грозы и сверкали молнии от гнева, злости, досады, надежды, решимости. — Тогда ты сделаешь мне программу на взрослый чемпионат!

Юра и сам не знал, как это пришло ему в голову, но Витя согласно кивнул и протянул руку.

— Идёт. Как победишь в чемпионате мира среди юниоров, приходи. Я устрою тебе лучший дебют во взрослой категории.

Юра пожал её в ответ и победно прошёл мимо Якова, едва не задев сумкой. Пусть учит своих Алтынов, он другого тренера нашёл, ещё лучше.




Чем быстрее приближался этап в Словении, тем чаще Юра ощущал себя, словно гудящая трансформаторная подстанция. Не те, которые ставят во дворах, из кирпича и с крышей в сосульках, а как в деревне — колченогое железное сооружение с желтой молнией на боку.

Их как специально закинули в один котёл: Алтын, Некола, он, Леруа. И пусть победит сильнейший, блин. Журналисты захлёбывались прогнозами, Марука заливал слюнями их заявки с элементами.

Последнюю неделю в школе он не появлялся, мотаясь между тренировками, деда встревоженно спрашивал про здоровье и учебу, но Юра только отмахивался.

В Словению летели не вместе. Алтын со своей федрой и кем-то из девушек-одиночниц. Юра с Яковом. Костюмы везла Лизавет Пална. Юра отнес перед отлётом коньки на заточку, сложил в сумку тренировочную форму, кроссовки и планшет со скаченным «Ревизором». В рюкзак — алгебру, физику и химию на неделю. Русский и английский ждали в интернате. Подождут. В аэропорту и самолёте Юра решал задачки на умножение дробей и вычислял массовую долю элементов.

В номере поселили одного. Это Вите вечно доставался Гошан в соседи, а ему разве что с Алтыном ночевать, но тогда неизвестно, кто сбежит первым.

Юра бросил сумку на пол, раздвинул шторы: с высоты пятого этажа были видны фонари, от них отражался оранжевый свет в лужах на асфальте. Он умылся с дороги, сел на кровать с телефоном. Один гудок, второй, третий. Юра представил, как деда сейчас ответит своим «Слушаю, Юрочка», спросит, как он долетел, и невольно улыбнулся.

— Нормально всё... Нет, не устал, с утра на тренировку... Я спрошу, будет ли трансляция, потом скажу... Ага, сейчас на ужин. Ладно, позвоню завтра, и это, деда, ты береги себя.

В ресторане при отеле толклись фигуристы, тренера, федра «всех стран соединяйся» и ещё непойми кто. Юра посмотрел на них из-под капюшона, кивнул Неколе в ответ, прошёл мимо рядов металлических контейнеров, заглянул под крышки. Курица, курица, рыба, овощи, рис. Алтын сидел со своими за дальним столиком, Лизавет Пална и Яков нашли компанию по интересам с другими тренерами.

Надо как в интернатовской столовке — приходить последним и занимать любой столик. Некола был меньшим из зол. Юра протиснулся к нему, чиркнул ножками стула, отодвигая.

— О, а ты, я вижу, за диету не борешься, — улыбнулся Некола, кивая на его тарелку. Картофель-фри, курица в панировке, нарезанные огурцы и майонезный соус против дохлой фасоли и рыбы. Юра дёрнул плечом.

— Так можно и до катка не дойти, ноги протянешь по дороге.

У Неколы даже на английском проскальзывали свистящие звуки и нелогичные интонации из родного чешского.

— Не боишься? — сменил тему Некола и добавил в ответ на недоуменный взгляд Юры: — Соревнований не боишься?

Юра фыркнул и покачал головой.

— Это пусть меня боятся.


Но Некола как сглазил, и Юра неожиданно долго собирался с духом в отеле, прежде чем выйти к автобусу. Внутри закручивалось тревожным узлом ожидание. Легче сразу сделать, чем сначала откатать сто тренировок, промаяться в номере, а потом ещё день пастись на катке, пока ни придёт его очередь.

Это лишь тренировка, сказал он себе. Одна сегодня, вторая — завтра. Посмотрит на лёд, на других. Пока можно падать и уставать.

Яков внимательно оглядел его долгим, тяжёлым взглядом, явно не разделяя мысли про падения и халтуру.

— Чего ждёшь? Давай в темпе, время идёт.

Юра ввалился в раздевалку последним. Протиснулся между остальными к своему углу и застыл, уперевшись в Алтына.

Тот невозмутимо сидел на его месте, как будто не знал, где переодеваться и переобувается Юра.

Он потоптался с ноги на ногу.

— Подвинься, — наконец выплюнул Юра, и толкнул Алтына, резко садясь на скамейку.

Алтын пропустил его ближе к стене.

Юра расстегнул рюкзак, достал коньки, перчатки, стянул кроссовки за пятки. В раздевалку заглянул кто-то из казахстанской федры — для Юры они все на одно лицо. Алтын заметил и поднялся навстречу.

Коньки остались на полу, прислоненные к скамейке. Юра покосился на них, застегнул рюкзак, поставил рядом. И, не выдержав, потянулся — посмотреть. Итальянские, на пошив, индивидуальный заказ, личные мерки. Целое состояние. А лезвия, наверное, фирменные. Он перевернул конёк и увидел знакомую надпись. Вилсон. Но сами ботинки точно на заказ. Крепкие крючки, обхват, пятка.

Юра провёл пальцами по качественной, приятной на ощупь коже, щёлкнул ногтем по каблук, поставил обратно. Воровато оглянулся — никто не заметил? — и наткнулся на странный, внимательный взгляд пацана, имени которого даже не помнил.

Юра быстро отвернулся и зло втиснулся в ботинки. Вот, блин. Ещё не хватало, чтобы Алтыну разболтали, как он его коньки лапал.

По очереди ставили музыкальное сопровождение. Юра размялся, глазея, как катаются другие. Высморкался, поискал Якова, вышел на лёд. Он проехал круг, другой, попробовал отдельные шаги, каскад из сальхова и тулупа, ритта и тулупа. Каскады шли, даже из трёх прыжков шли. Добавил поднятые руки.

С четверными если и стоит выйти, то не на тренировке, в произвольной. Короткую надо катать так, чтобы не к чему было придраться, слишком велик риск сорваться с соревнований. А в произвольной понятно, у кого сколько баллов, и чего стоит ожидать.

Как намагниченный, сразу заметил Алтына. Тот неуверенно шагнул, с трудом обогнул длинный борт, короткий, зашёл на лутц и вдруг перекатился через себя, ударился коленом, бедром, локтем, растянулся плашмя.

Немногочисленная казахстанская федра бросилась к нему, заносилась разбуженным ульем. Прибежал медик, следом нашёлся Яков. Откуда-то взялся Леруа.

Юра недоумённо наблюдал за ними, не понимая, что происходит.

— Травма, что ли? — спросил Некола на таком же кособоком английском, как и Юрин.

Леруа проехал мимо, на катке зашушукались. Слухи поползли волнами, догоняя Юру. У надежды Казахстана в коньках оказались стёкла. «Кровищи — целый ботинок, ты видел?» Кто-то показал на него пальцем. И Юра сквозь холодную муть узнал того пацана, что смотрел на него в раздевалке.

Это не я, нет, нет.

— Это не я! — Юра задыхался. Он заметался взглядом между Яковом, суровым и тёмным, казахстанской федрой. — Это не я!

— После разберемся. Виновные будут наказаны, — тяжело уронил Яков, вышел вслед за носилками.

Юра как в тумане докатал тренировку под присмотром Лизавет Палны. Бестолково отработал прыжки, вращения. В голове бились страхи несправедливого обвинения, отстранения от соревнований. И подспудный, забитый подальше — оказаться на месте Отабека. Кто мог так сделать? В Казахстане разве есть конкуренция? Значит, ради кого-то из участников?

Но не Юры.

— Елизавета Павловна, хоть вы мне верите? — с отчаяньем спросил он, остановившись у раздевалки.

Лизавет Пална рассеянно сжала его плечо. В коньках и чехлах Юра был выше, но именно сейчас ему хотелось стать ребёнком, которого есть кому защитить.

— Верю, Юра, верю. Тебя никто и не обвиняет. Мальчика жалко.


6


Юра задёрнул шторы и лёг на кровать плашмя. Он слышал, как в соседнем номере работает телевизор. В автобусе все ехали либо притихшие, даже напуганные, либо болтали без умолку, взбудораженные произошедшем.

Ему было страшно, но не так, как перед соревнованиями, на которых боишься проиграть, боишься стыдного осуждения, а словно он оказался в холодной белой пустоте и кто-то стёр траву, деревья, дома, солнце, небо. Юра потёр ладонями лицо, взъерошил волосы, пропустив их между пальцами. Резинка упала между складок покрывала.

Юра перевернулся на живот и пролистал ленту на телефоне. Казахстанская федра замяла ситуацию со снятием Отабека, официально объявила о травме спортсмена на тренировке, и скандал не случился.


За ночь растерянность переплавилась в злость, Юра вгрызся в первое место бульдожьей хваткой и никому его не уступил. Чтобы не сомневались — он и так всех порвёт, без подстав и интриг.

В аэропорту он видел осиротевшую казахстанскую команду, и было так странно оглядываться и не находить Алтына. Его никто не обвинял, но Юра испугался, что федра или родители увезут Отабека в степи и не вернут в коварную Россию. Хотя на самом деле претензии стоило предъявлять к Любляне, но кого это волновало.

Он тогда не сразу понял смысл слов Лизавет Палны про мальчика. Что мальчик - это Алтын. Юра был так оглушён своим страхом, что не думал о жалости или сочувствии. Каково это — лишиться возможности кататься? И не из-за травмы, а потому что кто-то хотел тебе навредить.

Яков тоже молчал, но Юре всё равно хотелось поговорить с Отабеком. Сказать, что это не он. Юра, конечно, не подарок и вёл он себя не слишком дружелюбно, но стекло — не его метод.

***

К концу ноября Отабек пришёл на ОФП со всеми, и Юра с удивлением увидел, как ему рады. Отабеку жали руку, хлопали по спине, шутили про ногу и новый уровень катания на одном лезвии.

— … или на палках для шведской ходьбы. Вообще норм, — одобрил Васильчиков. Отабек улыбался, и белые зубы блестели на контрасте со смуглой кожей.



Юра дожидался его после тренировки. Пнул ограждение, покрутился на месте. Запрокинул голову, глядя на небо, сощурился от солнца. Чего он там застрял?

Машины толкались у Клуба, как огромные жуки. Наконец вышел Отабек. Юра пристально пригляделся к его походке, хромоты не было, и он воспрял духом. Дёрнул плечом, чтобы рюкзак не сползал, уверенно направился к нему.

Сердце стучало, как сумасшедшее, непонятно от чего.

— Это был не я, — сказал Юра сразу, стоило Отабеку остановиться, уперевшись в него, как тогда в раздевалке. — Я бы не стал.

— Я знаю, — с каким-то удивлением ответил Отабек, и Юра растерялся.

— Знаешь?..

— Ты бы выиграл у меня в соревнованиях, но точно не подсовывал стекло в ботинки.

Юра выдохнул, в груди стало неожиданно легко и радостно.

— Точно. Как нога? — спохватился он.

У Отабека дёрнулись губы в нервной, полной досады и обиды гримасе.

— Гран-при для меня закрыты. Национальные тоже, если не возьмут на чемпионат страны за особые заслуги, — он усмехнулся, и Юра понял, что в щедрость федры нигде не верят.

— Ну, может, ещё передумают, — неуверенно сказал он.

Отабек пожал плечами, тоже посмотрел на небо. Разговор зашёл в тупик и надо было куда-то сворачивать. И так наговорили больше слов, чем за предыдущие четыре месяца.

— Спешишь? А то давай прогуляемся. Две недели только по квартире прыгал, хоть на улицы посмотреть.

— Надо было раньше Васильчикова слушать. Про шведские палки, — подначил Юра. Отабек улыбнулся, и от этого неожиданно стало тепло.


7


Отабек ожидал чего-то такого. Не стекла в коньке, конечно — размах оказался преувеличенным, кровь шла, ещё как, заливая и ботинок, и носки, и пол, когда он разулся, но не битая толчея, когда он мог бы заявить о намеренном причинении вреда. Один осколок, изрезавший пальцы, и неудачное падение следом.

— Вы уверены, что стекло подбросили? — осторожно спросил представитель ИСУ, разглядывая осколок. Намёк был слишком прозрачным, чтобы Отабек продолжил настаивать. Он хотел кататься и выигрывать, а не искать виновных. Федра вздохнула с облегчением: не хватало вмешательства политики в возможность международных командировок.

Отабек подспудно сомневался, что у него получится и ничего не случится. Всё, что угодно: сломается ботинок, оторвутся стразы, вывалится прыжок, он неудачно упадёт или вовсе опоздает на выступление. Оказывается, если много лет идти вопреки, и сам начинаешь ждать неудачи. Жаль было лишь подготовки, трудов Якова, хореографа из родной Алматы и семьи. Они, казалось, расстроились больше него.

— Как же так, улым Бек? — он слышал, что мама старается не плакать в трубку, и от этого в животе тоскливо тянуло. За окном раскачивались от ветра деревья. — Давай я приеду? Как ты справляешься один, без помощи? Тебе даже в магазин не дойти.

— Не надо, мам, — ну куда она приедет, в самом деле. Дома работа, сестра, папа. — Есть доставка, и я же не инвалид, допрыгаю, если что.

Отабек улыбнулся через силу, рядом, прислонённые к подоконнику, стояли костыли. Триста метров, два перехода через дорогу и Клуб. Раздевалка, пропахшая кожей, потом, чем-то синтетическим и корицей от непереводящегося Витиного земелаха. Ледовая арена с синими линиями разметки. Так рядом и не дотянуться.

Он скучал по конькам. По ощущению плотного обхвата в ступне, лодыжки. По лёгкости поворота, по тому, как лёд подхватывает на своих ладонях и несёт вперёд. Мощи, силе прыжка.

Отабек был готов даже к тому, что Яков откажется тренировать его дальше. Какой смысл возиться с подопечным, который пропустит сезон? И где гарантия, что история не повторится на следующем соревновании, оставив пятно на всём Клубе. И Отабек не удивился, когда Яков позвонил ему с просьбой о разговоре после возвращения из Словении.

Яков посмотрел на перебинтованную ногу, на список лекарств, потыкал пальцем: «Хорошая мазь, пользуйся обязательно». Отложил папку с бумагами и переплёл пальцы между расставленными коленями.

— Буду говорить с тобой как со взрослым. Национальные нам закрыты. Они сказали, что гран-при и так были актом высочайшего доверия.

— Которое я не оправдал.

Яков его не жалел, и Отабеку это неожиданно нравилось, как нравилась его строгая надёжность и уверенность на тренировках.

— Скорее, не простили Клуба после Канады. Они надеялись видеть тебя в Казахстане?

— Там негде тренироваться.

Яков медленно кивнул.

Отабек думал, самое страшное — отказ Якова от него. И только сейчас стало доходить, о чем именно говорит ему тренер. Сердце ухнуло в холодный колодец.

— Значит, если я снялся с гран-при, пропустил этапы чемпионата страны и следом чемпионат мира, моё финансирование… Только сборная Алматы, никаких коньков и костюмов, и…

— Не думай об этом.

— Но я не смогу оплачивать вашу работу как тренера, — хочешь быть спортсменом, будь честным.

Со всей скальпельно-острой правдой, как бы она тебя не ранила. Он думал, худшее уже произошло? Нет, оказывается, дно — это когда ты снова и снова не можешь заниматься тем, что любишь, и единственным, что по-настоящему умеешь.

— А ты собрался заканчивать карьеру? — Яков посмотрел прямо и жёстко. Со льдом не получится иначе, за малейшим промахом может наступить инвалидность.

— Нет, но…

— Жить есть на что?

— Да, это да, у меня…

— Вот и все. А за работу после расплатишься. Когда привезешь медаль со следующего гран-при.

Отабека словно успели поймать за мгновение до пропасти. Колодезная вода среди палящей пустыни. Ему хотелось обнять Якова или заплакать. Он думал, что таких тренеров уже не существует.

— Ну все, давай, сынок, — Яков неловко похлопал его по плечу. — Держись, лечись и возвращайся. Решим, что делать с твоими тренировками, пока нога не заживет. И думай только про катание.

— Спасибо, — прошептал Отабек и порывисто пожал большую ладонь Якова обеими руками.



Через несколько дней после дежурных «как самочувствие?» Яков позвал его:

— У меня есть одно предложение, приезжай, посмотришь, подойдёт ли тебе.

Отабек был готов мыть полы и красить стены в пилотке из газеты в благодарность за вновь предоставленный шанс, но Яков показал ему на катающуюся малышню:

— Давно ищу помощника тренера на полставки. Сам я с детьми уже не работаю, и некогда, и возраст не тот. А нужен человек, который знает, что такое спорт, желание побеждать и, самое главное, когда стоит переступить через себя, а когда переждать или вовсе отказаться.

Ещё два тренера, кроме Елизаветы Павловны, крутились на катке, звонко раздавая указания мелькающим детям. «Резче, чётче, где нога, смотреть, что делаешь!» Всё то же самое, что у них, с поправкой на возраст и ответственность. Отабек уже и не помнил себя таким. Так же отвлекался? Падал? Смеялся?

— Учти, с родителями сложнее, чем с детьми, поэтому твой опыт пригодится. Зарплата небольшая, но и времени много не отнимет. Методиками и я, и Елизавета Павловна поможем. Хотя, думаю, ты не успел ничего забыть. Ну что, попробуешь?

— Я без зарплаты, — горячечно заверил Отабек. — За лёд, за вашу работу…

— Тебя Мишель Кван усыновила и отдала свой каток в вечное пользование? Нет? Тогда подумай о том, что на следующий год тебе нужны новые коньки и два костюма, не считая программ, — отрезал Яков, и Отабек в который раз почувствовал жгучую благодарность за его заботу.

Он навестил остальных, с каким-то удивлением осознав, что соскучился. А вечером на выходе из Клуба его ждал Юра.


8


— Несём, несём в себе образ, не теряем. Представьте, что вы рассказываете телом историю.

Юра скользнул волной, отпрыгнуть в сторону. На паркете не движения, а один топот. Вытянуть ногу, рука, рука, выкрутить себя вверх до полупальцев.

— Взмах, разворот. Отабек, плавнее. Мила хорошо. Ух, какой взгляд!

Вращаться получалось у всех. Кто же из фигуристов не умеет крутиться? Особенно после офп и спиннера, когда до морской болезни тренировали либелу, волчок, заклон, кольцо, бильман, в присядку, самоплясом свободной ногой, вместе и по отдельности. Хуже было с современной и не очень хореографией, которая вообще непонятно зачем сдалась.

То ли дело лёд. Ближе к финалу гран-при и национальным подтягивались все — Лизавет Пална, Яков, хореограф «можно просто Михаил», заглядывал врач-физиолог с таблицами, графиками и нервными зигзагами кардиограмм.

— Начинаем движение по кругу, Гоша впереди. Юра, не обгоняй!

Юра наморщил нос, гримасничая, и поплёлся за синей кофтой Милы. Шурх-шурх-шурх, скользили лезвия по льду, глухо стучали на шагах.

Юра фыркнул, смирившись со скучными крюками-выкрюками.

На двойных тройках зал озарился Витей, и тренировка покачнулась. Лизавет Пална кое-как собрала всех обратно, приобщила Витю к процессу.

— И так же пошли назад.

Юра посмотрел на Отабека. Тот хмуро глядел под ноги Вите, на его вьющиеся над головой руки. И не поймёшь, то ли завидует, то ли прикопать хочет.

А вообще, шаги как шаги, подумал Юра, когда Отабек выворачивал свои круголя. И рисунок хороший, резкий, чёткий. По-мужски. Ещё бы выражение лица сменить.

Но не как у Юры, конечно. Юра понятно, что лучше всех, и…

— Плисецкий, ты рыбу подо льдом высматриваешь или что? Руки! Спина!

Юра на развороте показал Лизавет Палне язык. Рыбу он ловит. Ей такая и не снилась, какую он скоро на гран-при поймает. Но собрался и плечи выпрямил.

— Васильчиков, ты в борт решил сигануть? Прямо в рекламу «твиззла»? Чем она тебе так насолила.

Да он ничего не видит, хотел крикнуть Юра, но сдержался. Какая его печаль, в конце концов. Хочет кататься слепым кротом, пожалуйста.

— Встаём у короткого борта, разделяемся на… раз, два, три… сколько вас сегодня?.. По четверо, и до противоположной стороны делаем чоктау вперёд наружу, обратно чоктау назад внутрь. Следим за ребром, представляем, что жюри уже здесь. Поехали.

Было видно, как Отабек старается. Настолько сильно, что Юра в какой-то момент испугался — сейчас полетит, со всей высоты своего роста, хуже, чем Васильчиков. Разобьётся сам и снесёт других.

Юра выехал вперёд него, покрутился на одной ноге, подмигнул Милке и прыгнул простой аксель в полтора оборота. Отабек растерянно моргнул, застыв на месте. Мила пошла следом, с поднятыми руками, красава. Машка сказала: «Чем я хуже?» и почему-то сделала тулуп. Васильчиков, видимо, вообще не понял, что они уже дурят, а не тренируются, аккуратно посадил триксель, подставив левую ногу. Зато не грохнулся. С гиканьем прыгнул Гошан, подтянулся Витя. До Отабека наконец дошло, и он влился в мешанину тулупов, акселей, флипов, лутцей, одинарных, двойных, тройных, под аплодисменты вытащил не дававшийся квад-ритт, Юра заискрил каскадом из трёх сносных и дохлого — но четвёртого! — сальхова.

Лизавет Пална ругалась на них и смеялась одновременно. Выглянул из тренерской Яков, в очках и с амбарной книгой блокнота в руках. Посмотрел на это безобразие:

— Не убейтесь мне тут, — вернулся обратно.

Машка завалилась вниз, потянула за собой Милу, из солидарности рухнул Васильчиков, Гошан просто упал сверху, Юра шлёпнулся, где придётся, загрёб руками снежного ангела из ледовой крошки, которую они стёрли. Его поддержал Отабек, Витя слепил снежок, бросил в Лизавет Палну и коварно заполз за остальных, чтобы не попало в отместку. Юра долго смеялся, не в силах отдышаться. Поймал такой же сверкающий, тёплый взгляд Отабека, протянул ему ладонь в заснеженной перчатке: «Дай пять». Отабек подполз ближе и без сил рухнул рядом.

— Вот это тренировка, — заплетаясь в ногах и коньках, протянула Мила. — Давно я так не уставала.

Юра пожал на прощание протянутую руку Отабека и быстро хлопнул по предплечью.

— Здорово вышло, — согласился он.


9


Юра отнекивался тренировками, режимом и финалом гран-при, но девчонок этим было не пронять.

— Да ладно, тренировки. У нас каждый день, каждый месяц и каждый год тренировки, — сказала Мила, застёгивая ему молнию на куртке. Юра только подбородок успел задрать, чтобы не защемила.

Витя в шарфе с хвостом через плечо щёлкнул перчатками на запястье, Гошан всегда за любой кипиш, Васильчиков как все, Алтын, может, и сомневался, но это как сбегать с урока — либо классом, либо предатель.

Юра обычно был тем самым предателем, солидарность с хоккеистами его не интересовала, но легче согласиться, чем выслушивать Милкино нытьё до Нового года.

— Куда пойдём? — спросил он, пытаясь повернуться к пронизывающему питерскому ветру спиной. Ветер был везде и спины не хватало.

— Гулять, в кафе и праздновать, — бодро ответила Мила, подхватывая Машку под руку. — Мне сегодня предложение сделали.

— Поздравляю, — вежливо отозвался Витя. — А почему ты празднуешь не с... предложившим?

— Он на спортивной базе сейчас, — Мила уверенно шагала по Тучкову мосту, пока Юра гадал: если их будет сдувать, ограждение удержит или не очень? — Потом у них выездная игра, ещё одна и где-то к марту предложивший освободится.

Гошан хрюкнул, стараясь не заржать. Машка сияла начищенным пятаком.

— Тебе нет восемнадцати, — напомнил Юра.

— Отлично. Он сказал, что ему не нравятся женщины в возрасте.

Гошан закашлялся, подавившись. Юра с сомнением посмотрел на Милу. Совсем рехнулась, что ли?

Мила сделала серьёзное лицо, выгнула бровь. Ветер задувал волосы ей в лицо, Мила убрала их рукой, пряди снова налипли на щёки, на жирный блеск на губах. Она отплёвывалась, пока Машка не засмеялась первой, Мила, не выдержав, захохотала тоже, сгибаясь пополам.

—Видели бы... Тьфу, да что такое! Видели бы вы свои лица. Расслабьтесь, ни в какой замуж я не ухожу.

— Ну ты и врушка, — Васильчиков накинул смеющейся Миле на голову капюшон, дёрнул ниже, закрывая лицо.

— Так что, кафе отменяется? — не понял Гошан.

— Ни в коем случае, — Витя приобнял его за плечи и подтолкнул дальше по мосту. — Душа требует праздника и загула независимо от повода.

Юра посмотрел на него, прищурившись, пока не понимая толком, что именно так резануло в Витиных словах.



Савельев из десятого внезапно подсел к Юре в столовой. Юра продолжил есть, игнорируя его. Тот вроде не был придурком, но с хоккеистами такое случается. Шайба неудачно в лоб прилетит или клюшка там.

— Слышал, у вас нездоровая тема с разборками в раздевалке прошла.

Юра оторвался от тарелки и с удивлением посмотрел на Савельева. Его какая печаль, что за маневры в казахстанской сборной?

— Ну, — на всякий случай отозвался он.

— Можем впрячься, — предложил Савельев, и Юра совсем охренел.

— А уже нашли, во что впрягаться?

— Да вот синица на хвосте принесла, что есть такие края.

Юра откинулся на спинку стула, ошалело улыбнулся одной стороной рта и притопывая пяткой, лихорадочно думал. Пазлы выпадали из картины как сквозь дырявое решето.

— Это хорошо, что есть, — Юра резко наклонился вперёд, опираясь на локти. — Но я только одно не пойму, с чего синица стала что-то носить и когда тебе это стало интересно.

Савельев хмыкнул, погонял солонку между ладонями в две Юриных.

— Ну, скажем так, Алтын нам не чужой, там свои подвязки. Но он такие меры не одобряет.

А Юра, значит, всеми руками за.

Юра и правда полностью одобряет. Знать бы ещё, что там за подвязки у Отабека с хоккеистами, но это подождёт

— Где же она так долго отиралась, ваша синица? Почти два месяца прошло.

— Ждала, когда все птицы с юга вернутся, — Савельев усмехнулся и с жутким скрипом сдвинул стул назад. — Тогда на связи.

Юра медленно кивнул, всё ещё не очень понимая, что сейчас произошло.


Савельев сбросил смс с адресом за день до вылета на Голден Скейт, и Юра судорожно пытался просчитать, не его ли хотят убрать в Питерских подворотнях.

На фоне парней, которые в два раза шире него, Юра выглядел как босс в окружении телохранителей. Испуганно попятившийся казашек, видимо, считал так же. Его окликнули, и недоразумение с крашеной белой чёлкой вжало голову в плечи, лихорадочно выискивая, куда бы смыться.

Юра на его месте тоже запаниковал бы: ухмыляющиеся рожи бугаев по метр девяносто каждый кого хочешь напугают. Но казашку стоило думать об этом раньше, когда подкладывал стекло в коньки Отабека.

— Туда нельзя, — отрезал ему путь один из гоп-стоп команды, перегораживая проход.

— И туда тоже. Снег башка попадёт, совсем мёртвый будешь, — по-идиотски пошутил другой, и Юра едва сдержался, чтобы не скривиться. Как их набирают? По тесту на интеллект?

Савельев вышел немесидой, приносящей возмездие, пока Юра молча слушал их нелепый диалог из заикающихся оправданий казашка, которого надоумил то ли тренер, то ли родители, то ли сама федра, то ли ролик на ютубе, и не менее нелепых вопросов Савельева.

— А что, может, его на лёд, похрустеть стеклишком в ботинках? — предложил тот, кто перегородил дорогу первым.

— Лучше с нами в хоккей.

— Не, ему не понравится. Вот если бы шайба была хрустальной…

Юре надоело слушать их трёп и ржач, он посмотрел прямо на трясущегося казашка и коротко посоветовал:

— Телефон положи в сторону и штаны снимай.

— Ч-что? — заикаясь переспросил тот.

— Тебя в детстве не пороли? Штаны, говорю, снимай. И телефон в сторону положи, а то разобьют ненароком, — повторил Юра, закатал рукава и звонко хлопнул сложенным вдвое ремнём.



Юра выиграл финал юниорского гран-при, не оставляя другим никакого шанса.

— Это будет и твоя победа, — пообещал он Отабеку ещё тогда, после Тучкова моста, кондитерской и Кунсткамеры: Машка сказала, что, считай, в Питере не жил, если не посмотрел на маринованные внутренности и Гошан со всей своей придурью её поддержал.

— Кто бы не подсунул тебе стекло, золото он не получит.

Юра тряхнул головой. Ветер трепал его пряди, бросая их в лицо. Они остановились на набережной, Отабеку нужно возвращаться обратно, через Малую Неву, каток, к старым домам Нестерова переулка.

Юра не согласился с тем, что тот не стал искать виновных, его чёрно-белый мир требовал справедливости и наказания. Но Отабек отнекивался, ускользая взглядом.

— Нет, Юра, нет. Так не бывает, чтобы только добро и зло. Всё сложнее, и нужно делать выбор, думая о последствиях. Всегда просчитывать результат.

— А ты типа расчетливая сучка, которая всегда видит на три шага вперёд? — зло рассмеялся Юра.

— Это вряд ли, — честно ответил Отабек, вспомнив про отъезд из Канады, сборы, про его желание тренироваться рядом с Юрой у Якова и про отказ вернуться в Казахстан на условиях федерации.



Юра так же уверенно и безальтернативно вынес февральское Первенство России среди юниоров и мартовский Чемпионат мира.

— Поздравляю, — искренне сказал Отабек. — И с пятнадцатилетием тоже.

— Теперь все взрослые игры мои, — довольно хмыкнул Юра в ответ. — С программой Виктора у них не будет шансов.


10


Летом наступало время сборов, коротких каникул и начала следующего сезона, когда были и время, и зал. Команда Якова уехала вместе с ним в Кисловодск, Отабек вернулся в Алматы, сдавал экзамены экстерном, бегал и прыгал нормативы в загородном лагере на «сухих» сборах от местной федры.

Потом должны начаться программы, репетиции, прогоны. Приедут хоккеисты, откроют массовые катания. Но в июле, после каникул, фигуристы заново начинали раскатываться и собирать себя для стартов.

Отабек свесился с дивана, потянулся выключить будильник, провел пальцем по светящемуся экрану. Телефон зазывал гитарными переливами и баритоном Джефа Хили.

Он повернулся на спину, посмотрел в потолок. День и город только просыпались. Во дворе хлопнула дверца машины, завыла сигнализация. Отабек вытянулся, цепляясь руками за подлокотник, пошевелил пальцами ног. Ничего не болело и не мешало — хорошо-о. Резко сел.

Вылил в чайник воду из фильтра, кругом почёта — туалет, ванная — вернулся обратно на кухню. Потрогал пальцами щёки и подбородок: ничего, на сегодня сойдёт. Вода булькала в чайнике с прозрачными стенками, подсвеченная голубым. Отабек достал травяной сбор, бросил щепоть в термос, залил кипятком. Выглянул в окно. Солнце поднималось, вызолачивая крыши домов, машин и дорогу.

Отабек поставил на подоконник фотоаппарат, настроил камеру, подключил видеосъёмку.

— Доброе утро всем. Я видел ваши вопросы и комментарии, спасибо за добрые слова и пожелания, — он помахал рукой в объектив. — Со здоровьем всё отлично, нога полностью зажила и, надеюсь, скоро вы это оцените. Показать, как я работаю пока не могу, на это нужно согласие слишком многих людей.

И моя уверенность, что я не лажаю, добавил про себя Отабек.

— Зато продемонстрирую вам свой комплекс утренних упражнений. Надеюсь, кого-нибудь из вас они вдохновят на спортивные свершения.

Отабек встал по центру коврика для йоги. Ну что, раз, два, три и погнали.

Вдох — руки вверх, выдох — вниз. Ещё, и вдоль тела, наклон корпусом в девяносто градусов. Макушка к окну, туда, где солнце. Вытянуть позвоночник. И вниз, в планку. Вдох, выдох. Чатуранга, предплечья параллельно полу. Терпи! Змея головой вверх, собака головой вниз, потянуться копчиком вправо, влево, разминая поясницу, и шаг правой ногой между ладонями. Одинокий воин: сомкнутые указательные пальцы вверх, просыпающиеся мышцы переднего бедра. И в складку, руки на полу. С утра не достаёт. Надо подождать, расслабиться на выдохе и качнуть себя ниже.

Юра может положить ладони за пятками, насвистывая «танец маленьких утят».

И всё по новой для левой ноги в одиноком воине.

— Теперь быстрый душ, завтрак и тренировка. Спасибо за внимание.

Отабек выключил камеру и оставил запись на потом. Нужно пересмотреть, перебарывая смущение, стыд, неловкость и недовольство собой, залить на комп, добавить музыку и выложить на свой канал на ютубе. Его поддерживали в Казахстане, и он чувствовал себя ответственным за ту любовь, которую ему дарили.


До катка десять минут прогулочным шагом. Отабек собрал сумку с коньками, кроссовками для ОФП и тренировочным костюмом. Прищурился на крыльце, глядя на солнце. Летом в Питере хотелось жить, тренироваться. Особенно там и с теми, где мечтал.

В июле–августе детей ходило мало. Их количество измерялось амбизициозностью родителей и желанием получить разряд на осенних соревнованиях. Отабек важно пожал руку маленькому фигуристу в смешном комбинезоне морковного цвета, поехал позади него кругами, приглядывая и разогреваясь сам. «Ёлочка», «фонарики», дуги, то же самое назад, скрестные, тройки, обманные шаги. Как прописи в начальной школе.

— Смотри, вальсовую тройку мы уже выучили, — мальчик-морковка важно кивнул. — Теперь попробуем простой перекидной. Оп-па, — Отабек медленно вывернул полусердце тройки, слегка толкнулся на зубце левой, выпрыгнул на половину круга, опустился на правую ногу в короткий выезд. — Как через лужу. Взмахнул руками, чтобы прыгнуть вперёд, а потом в стороны.

Отабек повторил, мальчик-морковка следом, ойкнул, своротился на лёд, тут же вскочил, сверкая белым пятном стесанной крошки льда на штанах и руке. Начал заново.

— Тройка, лужа, согнутая опорная! — командовал Отабек вместо счета. Лужа нравилась морковке особенно, в отличие от серьёзных родителей.

К расслабленным летним десяти часам подтягивалась группа Якова. Отабек нутром чувствовал, когда заходил Юра. Как едва заметную щекотную вибрацию в животе.

Но Юры не было на утреннем льду, на вечернем и «сухой» тренировке. Не было на следующий день. Отабек растерянно огляделся, надеясь, что вот-вот мелькнёт знакомая чёрная облегающая футболка, светлая макушка.

Юра так и не появился.


Отабек подъехал к борту, остановился рядом с Яковом, открутил крышку у бутылки с водой, глотнул, досчитал до пяти, потом снова до пяти, и сдался:

— Юра заболел? — спросил с деланым равнодушием. Как, замерев, спрыгнул с вышки в воду вместе со своей неловкостью и отчаяньем.

Яков не заметил. Хмыкнул, ответил, не поворачивая головы:

— Витю он побежал догонять. Тот наобещал с три короба, дал парню надежду, лёгкая душа, и забыл. Два идиота. Один решил, что он сможет вот так на-гора стать тренером, а другой надеется на соломину вместо добротного моста.

Отабек с каждым его словом чувствовал, что сердце летит вниз, и внутри остаётся лишь холодная, тоскливая пустота. Юра без раздумий бросился в другую страну, через тысячи километров за Никифоровым.

— Он вернётся? — Отабек с трудом протолкнул слова сквозь сжавшееся горло.

Яков повернул голову, посмотрел на него с удивлением:

— Витя-то? Кто же его знает.

Отабек порывисто кивнул и резко, сильно оттолкнулся от борта, не надеясь на свои ноги.

Тогда, полгода назад Отабек не хотел и не собирался подслушивать разговор Якова и Никифорова. Случайно вышло. Может быть, Виктор думал, что он не понимает по-русски. Или Яков был уверен, что Отабек не проговорится, но они словно не замечали его.

— Зачем ты пообещал Юре программу? Ты же не сделаешь, — осадил Никифорова Яков.

— Почему не сделаю? Яков, этот год для меня последний. Я выдохся, мне самому от себя скучно. И травмы. Следующий сезон я хочу пропустить.

Отабек едва не поперхнулся. Они стояли рядом, плечо к плечу, будто не происходило ничего значительного. Словно уйти из чемпионов и вернуться обратно — это так просто. Он хотел скорее отъехать, заново выйти на дорожку, на разбег и прыжки, но имя Юры зацепило крючком, заставляя болтаться, как пойманную рыбку в ожидании сачка.

— Ты не сможешь вернуться, если пропустишь сезон, — Яков злился на Виктора как на неразумного ребёнка, не понимающего простейших истин. Виктор только отмахнулся:

— Я всегда смогу вернуться, если захочу. Важнее, чтобы это желание было. А Юра… Ну, будет, чем заняться в перерыве, — Виктор легко засмеялся, словно речь шла о чём-то незначительном, будничном. — Если забуду, Юра найдёт мне замену. Разве мало хороших хореографов?

Отабек успел увидеть, что Яков покачал головой, и не стал дожидаться ответа.



Оказывается, Юра не забыл, не нашёл замену. В голове билось набатом, от виска к виску мысль о том, что Юра уехал, уехал следом за Никифоровым. Бросил тренера, хореографов, каток, физкультурников, в конце концов.

Шаг, шаг, шаг, смена ноги, взгляд назад. Согнуть левую, лезвие к икре. Сейчас нужно опустить медленно вниз, приготовиться к скручиванию — руки, корпус, спина. Ударить зубцом, выталкивая себя вверх надо льдом, над землей.

«И тебя», — нашептывал злой, едкий голос.

Отабек прокрутился неловкий, неполный оборот, раскрылся ногами, собой, сложился на лёд, как раненый конь.

И его. Внутри топилась, скручивалась в острую, шипастую проволоку жгучая смесь из обиды, несправедливости, зависти, отчаяния, надежды и бессилия.

— Отабек, внимательнее! — окликнул Яков.

Сосредоточиться. Он должен тренироваться, много, долго, успешно. Яков дал ему шанс.

Шанс стать лучше, чем Виктор. Выше его.

Доказать.

Только сейчас Отабек уже не понимал, что и кому он доказывает.


11


Юра поймал на багажной ленте свой чемодан, содрал с с крышки целлофан и поднял ручку. Он проиграл. Мысль была чёткой, холодно-выверенной и очевидной. Если ты постоянно в аутсайдерах, перестаёшь верить в возможность медали. Она становится недостижимо призрачной, как путеводная звезда. Лучше ты станешь, но лучшим — никогда.

То же самое происходит, если ты привык быть в центре пьедестала. Котлета, Кацуки, ничем не выше него: говёные прыжки, так себе растяжка, но Виктор выбрал остаться в Японии.

— Это ты виноват, — Юра шипел Кацуки в лицо.

Он ненавидел его, так, как никогда — Отабека. Казахстанский воин-завоеватель чужих катков забирал его время, его тренера, внимание, но Котлета отбирал мечту.

— Если бы не твоя дурацкая пародия, твоя просьба, Виктор сейчас тренировался на сборах и готовился к следующему сезону. Ты отнимаешь у него соревнования, выступления!

Кацуки ещё больше злил своим мычанием в ответ о том, что он не звал Виктора, не надеялся, но тот приехал сам и сам решил стать его тренером. Юра сжимал зубы и кулаки, чтобы не расквасить ему нос.

Если это то, что называется любовью, нахрен такую любовь. Любить надо того, кого есть за что.

— Ты когда-нибудь потом поймёшь, — сказал Витя, сидя на берегу, и камни, чайки, даже цвет воды были так похожи на Питер, что становилось тошно. Он сам-то видел, что оказался ровно там, откуда пытался сбежать?

— Утомляет даже быть первым. Что тебе не с кем бороться, неоткуда брать вдохновение и силы, — Витя поднялся, потёр пальцами плоский, бледно-коричневый камень, бросил его в море. «Блинчик» подпрыгнул несколько раз и пошёл ко дну. Как и сам Витя с его дурацкими идеями. — Каждый раз, когда я выхожу на лёд, я соревнуюсь не с другими, а с самим собой. На льду нет противников, единственный враг — ты сам. У тебя, у меня, у Поповича программа, которая завоюет медаль. И сможешь ты её получить или нет зависит не от того, как выступят другие, а как откатаешь ты сам.

Подбежал Маккачин, Витя наклонился, обнял его и потрепал за холку.

— Но мне стало скучно. Скучно делать лучше, чем я делал вчера. Скучно мотаться по соревнованиям, считать баллы, придумывать программы. И в Юри я увидел свой шанс на новое дыхание, другой взгляд, интересные проблемы. Мне снова нужно преодолевать и находить нестандартные решения.

Ты бредишь, думал Юра. Ты сошёл с ума и тебя надо лечить. Чтобы возиться с Котлетой было интереснее соревнований? Хуже только впихнуть мне программу для девочки-юниорки в белых коньках и розовой юбке. Страдания, беззаветная любовь, служение во имя идеала.

Он отчётливо видел, что проиграл, когда Кацуки, мягкотелый как медуза, смог постоять за себя. Юра не стал считать его равным, но признал в Котлете соперника.


А ведь месяц назад всё было так хорошо. Когда на последнем уроке в Юрином классе раздали список для чтения, он порадовался, что этим летом ему не нужно жить с матерью в съемной квартире, пока идут тренировки. Настоящие каникулы наступали только на две недели до середины июля.

Ему разрешили тусить в интернате до окончания экзаменов выпускников, а двадцать пятого числа Юра сел на вечерний питерский поезд, поторапливая время. С трудом угомонился под медленное покачивание вагона, ворочаясь от ожидания, предвкушения.

Утром его встретил на робко залитом солнцем перроне деда, дедушка. Юра бросился ему на шею, обнял руками, ногами, и снова был маленьким внуком, а не надеждой одиночного фигурного катания и квотой на следующий сезон.

Деда вёз его по знакомым и забытым улицам в свою старую квартиру в сталинской кирпичной пятиэтажке. И Юра заснул по дороге, пригревшись.

В доме были огромные потолки до неба, кладовка и квадратный балкон. Его комната, в которой ничего не менялось: тахта, одноместная в собранном виде и раскладывающаяся до широкой кровати, письменный стол, шкаф, полки с книгами и моделями самолётов. Юру никогда не интересовало собирание-раскрашивание деревяшек, но нравилось деду, и он помогал, чтобы побыть вместе. Его фотографии с соревнований, с садика в шапке с заячьими ушами, со школы — букет гладиолусов больше Юры, дурацкие поделки с кружка по выжиганию, и медали, медали, медали.

— Есть будешь, Юрочка? Или полежишь с дороги?

— А что у тебя, пирожки? — крикнул Юра из своей комнаты. — Тогда буду.

Юра провёл пальцами по медалям, лёг на тахту, закинув руку за голову, и они покачивались над ним на плотных тканевых лентах.


С середины июля начались сборы, снова тренировки в Клубе. Юра возвращался с уверенной мыслью о том, что у него будет новый тренер, новая программа и новая жизнь во взрослой лиге.

Всё получилось, кроме тренера. Как там говорил Отабек, в большинстве случаев нет абсолютного добра и зла? Что же, теперь у Юры было время над этим подумать.

Он показал Якову и Лизавет Палне программу Никифорова. Лизавет Пална потрогала костюм, поковыряла стразы, одобрила. Яков пожевал губу, посмотрел на буквенный код своих записей и кивнул:

— Тройной аксель, прыжок в волчок, дорожка шагов на четвёртый уровень, каскад из сальхова-тулупа, квад-тулуп, техническая дорожка. Пойдёт.

Так программа была принята.



Юра переоделся в шорты и майку — жарко же, лето. Покрутил кистями, ступнями, разминая. Сначала разогрев на скакалке: двумя ногами и два прокрута на прыжок. На одной ноге, на другой. Назад себя, в перехлёст и как угодно ещё, чтобы не надоедало, но скакать повыше, висеть в полёте подольше.

Прыжки из приседа вперёд — «выпрыги», перемена ноги в прыжке в сторону: «Как будто вы конькобежцы», приседания, отжимания, родной спиннер с его «пистолетиком» и вращением.

— Завтра на батуты, — пообещал тренер, плечистый и мускулистый Дима Саныч. Как для Машки подбирали. Ну, может, хоть соревнования запарывать перестанет.

— Ура-а! Прыгать! — обрадовался Васильчиков.

— И на кросс, — добавил Дима Саныч. Машка охотно засмеялась.


Это всё Витина блажь, что на льду соревнуются с собой. Юра выходит рвать остальных. И если Витя выбрал остаться с Кацуки, значит, он победит их обоих.


12


— А я операцию на глаза сделал, теперь тебя вижу, — поделился Васильчиков, пока они тащились до раздевалки. В Клубе низкая температура держалась за счет льда и масштабов, но сильно не спасала. В раздевалке их ждали чайник, кулер с водой и крекер на перекусы.

— Зачем? — не понял Юра. — Снова собьётся. Только зря скальпелем лазил. Или на меня посмотреть?

— Так медкомиссия, — просто объяснил Васильчиков. — Сейчас пройду, а там на сколько хватит. Я же не стану чемпионом, Юр. Это тебя будут держать, даже если ты в борта врезаться начнёшь. И Виктора. А меня попросят из спорта, самого или через родителей, испугав слепотой и травмами.

Юра чуть не споткнулся от такой спокойной откровенности. Он любил кататься, это всё, что ему нравилось, что он умел и чем хотел заниматься. Но думал бы он так же, если бы знал, что никогда не получит медаль?

— И если я уйду, то...

Васильчиков посмотрел куда-то в сторону, Юра тоже обернулся и ничего не увидел. Раздевалка, обычное столпотворение, Машка, сверкая тейпами на коленках, ходила взад-вперёд, жалуясь, что родаки без неё улетели в Турцию с младшей сестрой, Мила сосредоточенно разглядывала кроссовки, отгибая подошву, Отабек, прикрыв глаза, покачивал головой в наушниках, двое новеньких из вчерашних недо-юниоров сидели в углу, уставившись в телефон.

Чего он там увидел?

Юра переоделся, прижался к прохладной стене спиной и затылком. Нутром почувствовал чужое внимание, посмотрел в ответ. Отабек сидел по диагонали, и в его тёмном взгляде, как обычно, было ничего не прочитать.

Он поднял брови, мол, чего? Отабек покачал головой. Ничего. Закипел чайник. Отабек поднялся, бросил в общий заварочник пакетики и, придерживая ярлычки, залил водой.

На нет и суда нет. Юра закрыл глаза, наслаждаясь покоем.

Вышли одновременно — совпало. Юра не спеша шёл к Тучкову мосту, Отабек молчал рядом. Юре было и так хорошо, без разговоров и светских бесед. За болтовнёй — это к девчонкам. Или Гошану. Ещё неизвестно, кто фору даст.

— Как ты съездил? — наконец спросил Отабек.

— Нормально, — потратил кучу времени на мудака Витю. — Привёз программу на короткую. А у тебя?

— На каникулах и пока отпуск в Алмате был …

— Точно, ты же теперь почти-тренер, — Юра бездумно свернул направо после моста, вдоль Малой Невы.

— …Ага. Аттестат наконец забрал и с хореографом поработал. Специфично немного, но для меня хорошо. Мы вместе делали.

— Ничёсе. Прямо национальную, как в прошлом году?

— Ты смотрел?

— Спрашиваешь! — фыркнул Юра. Он и забыл, что зарёкся «больше никогда» после дцатого повтора Хельсинки. — Это круто. Ну, что ты вроде как рассказываешь о себе, а не про Анну Каренину и поезд.

— Думаешь, я бы плохо смотрелся? — делано оскорбился Отабек.

— В роли поезда вообще ништяк, — заверил его Юра. — Стрелка Васильевского, — они остановились около гранитного ограждения. Шпиль Петропавловской крепости нещадно слепил под заходящим солнцем. — Ты, наверное, не хуже меня город знаешь.

— И где-нибудь на рассвете прибудет дядя-спаситель, и мне откроется Питер между четвертым и третьим, — негромко пропел Отабек. Юра бросил на него заинтересованный взгляд. — По мороженому?

Туристы маршировали толпами, гордо реяли флаги КНДР и других дружественных республик.

Они пробрались к спрятавшемуся под зонтиком ларьку с мороженым на развес.

— Алкогольное или нет? — как заправский заговорщик шепнул Отабек на ухо. Юра сузил глаза.

— Мне пятнадцать. Совращение малолетних с пути истинного и все дела.

— Так и мне восемнадцать только в конце октября будет. Исключительно по взаимному согласию, — Отабек сделал честные глаза, и Юра ткнул его в бок локтем. Продавщица, бросив на них испуганный взгляд, кисло и дежурно улыбнулась.



— Ганзес роузес крутой рок? Бека, тебе сто лет?

Отабек, придерживая одной рукой стаканчик с мороженым цвета жвачного бабл-гама, поднял указательный палец и достал телефон с наушниками.

— Жги, — мрачно согласился Юра, наклонил голову, высунул язык, ловя чёрные подтёки на вафельном стаканчике. — Мне кажется, что я облизываю активированный уголь. Ещё и солёный.

— Сам захотел, — Отабек пролистнул другой до списка аудиозаписей, протянул повисший на пальцах наушник. — Вот, например

— Надеюсь, ты мне не Донт край подсунул, — Юра прислушался, не улавливая, в чём подвох. — Это же из «Достучаться до небес» не их песня! — Отабек засмеялся в голос от возмущения в Юрином голосе. — Ты читер, Бека!

Отабек готовый заспорить, сказать, что Юра и сам неплохо знает роковое старьё, влип в тёплое домашнее «Бека», увяз в нём, как в патоке, и нашёл в себе силы только поднять большой палец вверх.


— … я лечу в этот триксель и понимаю, что всё…

Юра подпрыгнул на парапете Дворцовой набережной.

— Осторожнее! — Отабек поймал его за руку. Зимний дворец укоризненно посмотрел им вслед.

— … назад дороги нет, обратно не закрутишь, и надо вытаскивать ноги хоть из-под мышки, руки откуда угодно и самого себя, пока не размазало по всему катку.

— Вытащил?

— Да нет, конечно, — Юра смешно почесал облупившийся нос. Солнце окончательно село, на Питер опустились августовские сумерки. — Но это такая интересная фишка: главное, не сколько ты нападаешь или накрутишь, важнее, чтобы у других было хуже. Или у тебя лучше остальных, не важно.

Отабек хмыкнул, представив Юрину логику. Телефон заиграл гитарным блюзом, Отабек вытащил его из кармана, глянул на экран:

— Привет, мам… Нет, гуляю… Да, закончилось уже… Ел я, ел. Я помню… И про это тоже… Ага… Ладно, я перезвоню, пока.

Юра вдруг насупился, и Отабек почувствовал себя странно виноватым. Словно выключил сияющую лампочку. Дошли до моста, пора было поворачивать обратно, расходиться по домам. Юра молчал.

— Когда ты к нам пришёл, я подумал, вот ещё один маменькин сынок, — сказал вдруг Юра, глядя в сторону, — которому родаки оплачивают все прихоти. Хочешь фигурное катание — развлекайся, Мальдивы — добро пожаловать, шоу на ТВ — выбирай канал. Что у тебя полный комплект: родители, бабло, друзья, удача.

— С удачей мне особенно повезло, — усмехнулся Отабек и тут же спохватился, зацепив взглядом Юру. Ему и правда повезло. — Юр.

— Что? — Юра упрямо смотрел на воду, прячась.

— Будешь моим другом?

Юра в изумлении повернулся к нему, замер, ошарашенно глядя на протянутую руку. И согласно пожал в ответ.


13


Раз в неделю Яков гонял их, будто завтра не наступит. Отабек вовремя свалил к себе в аул по сложному миграционному графику, остальные впахивали.

— Ещё! Ещё раз, выше, выше! Сильнее толчок! Григорий, будешь смотреть на часы, вообще отсюда не уйдёшь.

Юра вытирал пот предплечьем, футболкой, пока она не перестала впитывать. В животе тошно тянуло от напряжения.

— Теперь построились друг за другом и по моей команде начали ускорение. Васильчиков, первый!

Мила стояла, уперев руки в полусогнутые колени и тяжело дышала, выгибая спину. Машка сползла на лёд, привалившись к борту.

— Маша, пошла!

— Я устала.

— На выступлении ты так же скажешь? Извините, я больше не могу?

— На выступлении смогу.

Юра безучастно следил за их разговором. В другой день он порадовался бы за то, как гоняют Машку или наоборот задружился против Якова, но сейчас слюну удавалось сглотнуть с трудом, эмоций не осталось, чистая техника, выйди и сделай, умрёшь где-нибудь потом.

— Тогда на соревнования и придёшь.

Машка медленно поднялась на ноги, держась за бортик, прихрамывая, зашагала, коротко скользя, к выходу.

Девчонка из новеньких презрительно фыркнула. Дура.

— А ну стоять, — Машка, поколебавшись, обернулась. — Плисецкий, поехал, а ты иди ко мне. Давай-ка на одной, девочка. Теперь обеими.

Юра выхватил взглядом коридор, набрал скорость на ровной прямой, подтолкнул себя скрестными на полукруге поворота, теперь обратно, развернуться и вперёд спиной.


Он доплёлся до интерната, занял горячий душ, игнорируя возмущённые крики за дверью — обойдётесь, придурки, дрочите под одеялом, — неохотно заглянул в дневник и забил на домашку. Завтра, если повезёт. Суббота же, кто на игру, кто на дачу. Юра на тренировку.

Он зевнул и глубже закопался в подушку с выцветшей леопардовой наволочкой. Пока этих идиотов-соседей не принесло хоть заснуть спокойно.


Утром спина мстительно отзывалась резкой, острой болью на каждом повороте. Юра, морщась, присел на корточки и потянулся рукой под кровать за коньками, чтобы не возвращаться после завтрака. Пусто. Он придвинулся ближе, прижался щекой к краю, наткнулся на что-то мягкое, вытащил завалившуюся вниз кофту. Поднялся, включил настольную лампу. На соседней кровати завозился Чернецкий. Это Юра в шесть на ногах, чтобы в семь пятнадцать уже выйти на лёд, а хоккеисты до восьми дрыхнут. Не для фигуристов чай школу-то открывали.

Он заглянул под кровать, приподняв край одеяла.

Коньков не было. В животе тревожно заныло. Боль в пояснице, в нагруженных мышцах отошла на второй план, смешалась с плохим предчувствием. Куда он мог их положить? В шкаф? Вряд ли. Что вчера было? Он пришёл с вечерней тренировки, достал коньки, снял «сушки», задвинул их на картонке.

Юра поднялся с колен, бесцельно обошёл комнату по кругу. Чернецкий и Грицевич дрыхли как ни в чем не бывало.

Рюкзак висел на стуле, раззявив кривую молнию, как и оставил с вечера. Изнутри торчали чёрные пластиковые чехлы. Юра зачем-то пощупал его, словно коньки могли спрятаться в кармане. Заглянул в шкаф, под соседние койки.

Он их видел перед сном, нет? Вспомнишь теперь.

Посмотрел на спящих соседей, шумно выдохнул и решительно распахнул тумбочки одну за другой. Обёртки, тетради, учебники, ручки, карандаши, всякая дрянь и ничего, ничего, ничего.

Юра прикусил заусеницу, больно, до крови. Сердце тяжело ухало в груди. Он вышел в коридор, добрёл до общей комнаты. Где-то хлопнула дверь, зашаркали тапки по линолеуму. Хорошо, что пусто — можно спокойно везде посмотреть.

Только где — везде?

Юра провёл рукой по подоконнику, отдёрнул штору.

Или плохо. Кто-нибудь нашёл бы.

Ёбаные хоккеисты. Юре хотелось придушить всех и каждого. Сердце стучало всё сильнее. Тренировка неумолимо приближалась, а он тут шарится по туалетам в поисках коньков, которые давно могли выбросить в окно.

Да нет, вряд ли. Подножки в классе и столовой, разбросанные учебники, вывернутый рюкзак, спрятанный телефон и кличка «фигуристка» — всякое было, но чтобы портить коньки, не совсем же они отбитые.

Юра открыл шкаф с рассохшимися дверцами напротив моек и узкого длинного зеркала. Внутри темнели швабры и вёдра с растянутыми на них тряпками.

Из среднего крана раздражающе капало.

Следом зашёл пацан из одиннадцатого, открыл тот самый, последний кран. Неодобрительно посмотрел на Юру — здрисни, мелочь. Юра зыркнул в ответ. Только тронь, взорву обоих нахрен.

Из принципа заглянул в душевые. И едва не закричал. Его словно ударили поддых, резко, неожиданно, больно. Стало трудно дышать, глаза защипало от слёз.

Лучше бы ударили. В жестяном поддоне валялись его коньки. Юра добежал до них, схватил, по рукам потекла вода. Насквозь, они промокли насквозь, потемнели от сырости. Рядом плавала мочалка в пузырях от мыла.

Суки, ненавижу. Юра стёр рукавом слёзы, шмыгнул носом. Не реветь, не реветь! Виновного не найдешь. Грицевич, Чернецкий? Попробуй докажи. Не комната, проходной двор, ничего не запирается. Не побежишь же на них жаловаться — «мама, мама, меня обижают».

Юра медленно побрёл мимо. К умывальникам подтянулись ещё двое хрипло гогочащих с утра хоккеистов. У них же братия, один за всех. Если разборки, то стенка на стенку. Это Юре можно гадить поодиночке. По коридору тянулись два мокрых следа от воды, льющейся из коньков.

Нечего и думать тренироваться в таких. Юра бросил их на картонку, лишь бы не заржавели. Лезвия, что ли, открутить? Время, время. Это Яков голову ему открутит за опоздание.

Юра ударил по выключателю. На кроватях заворочались. Что, не спится, суки? Ну, и ему тоже.

— Плисецкий, охренел?

Юра забрался в шкаф. Там были ещё одни, новые, неразношенные. Федра полгода назад подогнала, но Юра так и не смог в них кататься — натирали до мяса. Купил другие, на свои кровные. Теперь эта кровь капала на картон от коробки.

— Ты оглох, блядь?

Иди на хуй. Юра хлопнул дверцей, убрал коньки в сумку, с треском застегнул молнию, закинул на плечо. В комнате ещё ругались, когда он обулся в узкой, тесной прихожей, накинул куртку, сунул в карман наушники.


14


Яков заметил сразу.

— С ногами что? — резко спросил он, цепко наблюдая за Юрой.

— Ничего. Натёр, — Юра подъехал к бортику, открутил крышку на бутылке с водой.

— А с коньками?

— Промочил.

Юра закрутил крышку обратно, вернулся на середину катка. Сколько гордости и независимости. Наверняка, если Яков сейчас скажет, что он поговорит с директором интерната, Юра его пошлёт.

Яков влезать не стал.

— Делай заход на двойной аксель с кораблика. Сначала на одинарный попробуй.

Юра оттолкнулся, пытаясь не морщиться. Яков помнил, каково это, разнашивать коньки: стоило остановиться, боль вгрызалась в стопы с новой силой.

— И силиконовые накладки в тренерской возьми, — негромко приказал ему Яков в спину. Он видел, как Юра прикусил губу, пошёл на заход. Вечером ведь не встанет.



Яков постучал боковой стороной телефона по ладони. Просить не хотелось. И если бы нужно было ему, он и начинать не стал. Но для других можно переломиться. С федрой, комитетом, десятками других чиновников, устроителей, организаторов и просто случайных людей, от которых сейчас зависит конкретное благо для его ребят.

Лилия ответила неожиданно сразу.

— Здравствуй, Яков. У тебя что-то срочное?

Что у него могло быть срочного? Собака родила, которую они никогда не заводили?

— Ты занята, лучше потом перезвонить?

Говорить впопыхах не хотелось.

Лилия зашуршала, приглушённо бросила что-то резкое, отрывистое в сторону. Вернулась к нему:

— Нет, говори сейчас.

— У меня ученик есть, юниор, Юра Плисецкий, наверное, слышала.

Зацокали каблуки, хлопнула дверь.

— Я вашими не интересуюсь. Особенно юниорами.

— Ну, неважно. У него проблемы с жильём, ты можешь приютить его на некоторое время? Ему ещё пятнадцать, а федерация, сама знаешь, в таком возрасте…

— Яков, ты сбрендил? — спокойно-язвительно уточнила Лилия. — У него родителей нет? Интернаты закончились?

— Интернаты плохо начались. Помнишь, как у тебя пропали пуанты, а потом ты нашла их прибитыми к подоконнику?

Яков догадывался о проблемах Юры в интернате. Легче найти, с кем у Юры не было проблем. И про коньки Яков понял сразу. В памяти всплыло, как он пришёл на спектакль юной выпускницы Вагановки на час раньше, чтобы подарить цветы до, а не впихивать их в усталые руки на сцене. Как долго искал её по гримёркам и наконец нашёл в тёмном углу за пожарной лестницей. Она — невесомое тело в белом пуху — плакала навзрыд на продавленном старом кресле, сжавшись, как обиженный ребёнок, и прижимала к груди разодранные пуанты. Яростная, испуганная, несчастная. Розы рассыпались по полу.

Яков летел к ней домой и обратно на трамвае, на частнике, на жёлтом троллейбусе «гармошкой», лишь бы успеть, успеть до первого акта! Тем же вечером Лилия согласилась выйти за него замуж.

Послышался щелчок, долгий, затяжной вдох и свистящий выдох. Он будто наяву увидел, как Лилия курит у окна на запасной лестнице балетного училища, прямая, строгая и ноги в третьей позиции.

— Всё настолько серьёзно? — наконец спросила она.

— Очень. К концу года Юра останется либо без ног, либо без головы, — честно признался Яков.

Лилия снова замолчала, и Яков слышал, как она курит, как звонко кричат дети за её окном.

— Значит, так. Сначала покажешь мне своего Юру. Если он мне не понравится, жить возьмёшь к себе, где ты там сейчас болтаешься. Если он так хорош, что ты за него ручаешься, переедете ко мне оба. Нахлебники мне не нужны, будет отрабатывать в зале у станка каждый кусок. И ты вместе с ним.

Яков медленно выдохнул. Лилия тоже всегда умела отбрасывать личное ради других.

— Я-то зачем? — слабо запротестовал он.

— Чтобы ко взрослым стартам он утёр нос всем, кто его коньки к стенам прибивал.

— Там не прибивали, там…

— Яков, мне всё равно, — вкрадчиво ответила Лилия и сбросила вызов.


15


Юра нерешительно замер на скамейке. Съехать из интерната как новогодняя мечта. Но он надеялся, что совсем немного, года полтора, и у него будет своя квартира. Федра проспонсирует или сам наскребёт — уже не важно. То, что маман не трогала его призовые, он был уверен. Первое время трепыхался, проверял. А потом, когда понял, что нет, только его, успокоился. Для неё, решил Юра, это был принципиальный момент, показать — она не лезет в его карман. Ну, и правильно делает.

— Это и правда поможет мне выиграть?

Яков не стал говорить про ноги и голову.

— У тебя плохая произвольная, а Лилия отличный хореограф. Сейчас, во взрослой категории, тебе не хватит только прыжков и бильмана. Витя не зря пытался каждый раз удивлять.

Юра вспомнил про Котлету и свой проигрыш. Удивлять Витя до сих пор умел лучше всего.

— Я согласен. Если для медали на Чемпионате мира мне нужны выворотные ноги и что там ещё, я готов.


Юра и не думал, что у него столько вещей. Одни учебники с тетрадками целый чемодан заняли. Сумка одежды, обуви, чашка, зубная щётка, паста, полотенце, мыло, шампунь, тапки. Может, Витя в Хасецу его покусал, и теперь Юра тоже обречён таскать за собой вагон и маленькую тележку шмотья? Главное, не начать тренировать японцев-неудачников.

Грицевич, сначала делавший вид, что ему всё равно, скрылся в коридоре — Юра был уверен, растрепать ебучим хоккеиста. Потом вернулся и смотрел во все глаза, как тот торопливо собирается. От любопытства не лопни, подумал Юра.

— Ты переводишься, что ли? — наконец, прорвало Грицевича.

— Ага, в Канаду, к семейству Леруа. Скоро начну сочинять музыку и гнуть пальцы.

— Серьёзно? — нахмурился Грицевич. В дверь заглянули. Давайте уже, заходите, не стесняйтесь, а то расплющите уши как спутниковые тарелки. — Тебя мать решила забрать?

— Нет, усыновляют.

Юра с треском застегнул сумку и рывком закинул на плечо.

— Если это из-за коньков, то, Юрец, мы... — протянул Грицевич. В комнату боком зашли двое парней из параллели. Юра махнул рукой. Счастливо оставаться.


Яков открыл багажник, положил чемоданы. Крузер не чета дедовой старушке, в него и дом влезет. Яков пропетлял по центру, заехал во двор у канала Грибоедова, заглушил мотор. Юра задрал голову, оглядел старый, четырёхэтажный дом. Они с матерью на летние каникулы, пока шли тренировки, снимали квартиру в похожем: метровые стены, на подоконниках спать можно и антресоли до самого потолка.

— Пойдём? — Яков кивнул на сумки. Юра подхватил самую тяжёлую, дёрнул плечом, кривя спину. Лямка съехала обратно к шее.

Узкая лестница с железными перилами круто вела вверх. Лилия, прямая и худая, встретила их в прихожей, прошла, мерно цокая каблуками, через коридор, распахнула двери одну за другой.

— Кухня, ванная, туалет. Здесь гардеробная. Моя комната, стучись, будь добр, если хочешь зайти.

Больно надо. Юра хмуро посмотрел на глухую деревянную дверь с объёмной гравировкой рисунка из пересечённых ломаных линий.

— Твоя спальня, Яков, — Лилия нажала на матово блестящую бронзовую ручку, повернулась спиной к стене, открывая вид на неожиданно светлую гостиную. Юра успел заметить край ковра, бордового, с черными крапинами. Бежевую кожу пухлого дивана.

Яков хотел что-то сказать и не стал. Хмыкнул под спокойно-выжидательным взглядом Лилии, протиснулся мимо. И Юре показалось, что она осталась довольна его реакцией.

— Это зал, потом посмотришь. А здесь будешь жить ты.

Юра ожидал увидеть что угодно, от кельи с деревянным погостом, прокрустовым ложем, на котором Лилия перекраивает своих жертв по нужному ей лекалу, до пышного алькова с завитушками, пуфиком у ног и канделябром на стене. Кто знает вкусы этих балерин?

Но самое лучшее, видимо, Лилия приберегла для своих покоев, куда Юре вход был заказан.

Комната неожиданно оказалась похожей на ту, что была у него в дедушкиной квартире. Шведская стенка с деревянными перекладинами и турник с одной стороны, напротив — шкаф, застеклённый в верхней половине. Заправленная покрывалом односпальная кровать. Стол у окна, пустые полки над ним. Тюль и занавески цвета пыльной розы — деда так называл коричнево-розовую обивку дивана.

Юра медленно прошёл между шведской стенкой и шкафом. За стеклом пестрели кубки, медали, грамоты, задвинутые вглубь, как дедины награды за участие в лыжных гонках.

Он с удивлением оглянулся на Лилию. Та молча стояла в дверях, словно сразу обозначая, что теперь это его территория.

— В ней Яков Давидович жил, да?

— В ней есть стол, нужный тебе для учёбы, свободный шкаф, турник и кровать с ортопедическим матрасом, — веско ответила Лилия. И вдруг, лишь наметив улыбку, добавила: — Но да, раньше здесь был кабинет Якова. Можешь найти много интересного.

Когда Юра увидел в квартире Лилии зал, настоящий хореографический зал, со станком вдоль окна, паркетом на полу, зеркалами на противоположной стене, он охренел.

Лилия, усмехнувшись, прошла по этому полу, куда Юра наступать-то боялся, прямо на каблуках, встала у окна.

— Начинай, — кивнула она на станок. Юра опасливо подошёл ближе и положил ладони на светлое, покатое дерево. Даже шторы были как в балетном классе — собранные в надувные баллоны и с кисточками по краям. — Ноги в первую позицию, батман тандю.

В высоких окнах виднелись дома на другой стороны улицы и часть канала Грибоедова.

Зверя тандю Юра знал, его таким не испугаешь. Он повернулся к станку боком, развернул ступни и вытянул ногу вправо. Брови Лилии поползли к волосам.

— Это что? — с искренним изумлением спросила она, тыча в ногу и руку одновременно.

— Батман, — напряжённо ответил Юра. — Мы его в коньке делаем, по льду вообще-то в чешках не ездят.

Лилия неспешно отвернулась к окну, так же медленно подошла к Юре, взяла его лицо в прохладные, сухие ладони и поняла на себя.

— Мне всё равно, что ты делал раньше. Если тебе нравится кордебалет, можешь продолжать и останешься седьмым лебедем в пятом ряду. Но если хочешь стать примой, ты будешь слушаться и делать, что я говорю.

От Лилии пахло чем-то тяжёлым, волнующим. Портьерами, софитами, сценой, декорациями, костюмами в блестках, лаком для волос, гримом. Заполненным залом, аплодисментами, цветами, успехом.

Юра кивнул, с трудом опуская голову в неожиданно крепких руках Лилии.

Её тонкие губы сложились в намёке на улыбку.

— Вот и отлично, — она вдруг провела уверенной, твёрдой ладонью по спине, вдоль позвоночника. — Поясница не болит?

— У кого она не болит? — фыркнул Юра. — Это же спорт. Поднялся и поехал заново, доболит как-нибудь потом.

Лилия покачала головой, вернулась к своему месту у подоконника.

— Я уже представляю, как много с тобой работы. Пока только посмотрю, насколько всё плохо. Первая позиция, плие, и про руки не забываем. На счет, и раз, два… Колени!.. четыре.


16


Юра вытянулся на заправленной кровати, сполз ниже с подушки, задрал ноги кверху и упёрся пятками в боковину шкафа. Полотенце съехало с мокрых волос, собралось складками под затылком. Юра покрутил головой, лучше не стало, но подниматься не хотелось.

Волшебная шляпа распределила Котлету в Китай и Ростелеком, Юру — на Скейт Канаду и туда же, на каток Мегаспорта.

И Витя, значит, следом.

На торце шкафа Юра повесил календарь с тиграми. Потому что там был гвоздь от каких-то прошлых свершений Якова и чтобы почувствовать комнату своей.

Лилия не лезла в его дела, не играла в мамочку, не спрашивала про домашку, но одной выгнутой брови хватало, чтобы Юра, сглотнув, стыдливо собирал свои носки и тщательно прятал шуршащие упаковки из-под чипсов.

В дверь постучали.

— Через полчаса ужин, — предупредила Лилия в едва приоткрытую щель.

Юра вздохнул. Если девчонки всё время сидят на козлячьей диете из листьев салата, огурцов и засушенной корки хлеба, неудивительно, что в четырнадцать они уже объявляют прощальные гастроли.

Болело всё и немного больше — Лилия взялась за него сразу и всерьёз.

— Посмотри, какие у тебя ноги, суставы, в какую хочешь сторону крути. А ты что с ними делаешь? Встал к станку. Ещё раз.

Юра перетягивал резинку на хвосте, послушно становился в первую, третью, четвёртую позицию, вёл взглядом кисть, держал спину, поднимал ногу выше, прямее, выворотнее.

На вторую программу времени оставалось и правда — кот наплакал. Гошан пошутил, что если Юра сольётся с короткой, это будет отличный выход не учить произвольную и сэкономить на костюме и музыке.

— По своему опыту говоришь? — огрызнулся Юра и на всякий случай двинул ему локтем.

Мила хохотала до слёз.



— Я могу не ходить в школу, — предложил Юра следующим утром Якову. — Сдам экстерном экзамены. Все так делают. Отабек, вон, вообще школу только на фотках в вэкашке видит и ничего. Останется больше времени на тренировки.

Мысль о том, чтобы отодвинуть школу на второй план, а после девятого класса совсем закруглиться, зрела давно. Сальхов как-нибудь переживёт незнание дифференциалов, а вот Юра отсутствие медали на Олимпиаде — вряд ли.

Яков поднял голову от своего блокнота. Задумчиво оглядел Юру с ног до головы.

— Тогда можешь и ко мне не приходить. Сдашь экстерном, сразу на соревнованиях.

— Вы всем такое предлагаете, — огрызнулся Юра от неожиданности. — Мне, Машке.

— Равноправие сторон как основа состязательности процесса. Вставай, Плисецкий, тебе ещё итоги Первой Мировой по истории учить.

Юра вздохнул, Лилия посмотрела на них с легкой усмешкой и повернулась к зеркалу.

— Руку, руку, го-ло-ву, — она поплыла, взмахивая руками-лебедиными крыльями, глубоко прогибаясь в пояснице, мелко перебирала босыми ногами на полупальцах. — А здесь пошёл твой кораблик.

Лилия распахнулась в вывернутую вторую позицию, Юра потопал в бок крабиком, закрутил себя замахом правой, раскрутил обратно и мотнул головой.

— Не пойдёт. Сторона не та, неудобно выходит. Я потом не прыгну.

— Всё очень замечательно выходит, — отмахнулась Лилия. — И вот так, — она высоко подняла назад согнутую, вывернутую в колене ногу, скрутила оборот вокруг себя фарфоровой статуэткой. Медленно разомкнула округлые руки через стороны, почти соединяя вытянутые большой и средний пальцы. — Замах, аксель.

Она опустила руки, собрала стопы в привычную третью. Юра прыгнул в закрут, плотно прижимая кулаки крест накрест к груди, встал на правую, отпрыгал ласточкой назад, удерживая ледовый баланс.

— Не сделает, — мрачно заметил Яков со стула у стены зала.

Юра подрыгал ногами, расслабляя мышцы, встряхнул руки, подошёл к подоконнику за водой.

— Слишком быстрый переход от хореографии к прыжку. Ему сосредоточиться надо. И аксель со спирали… Не знаю. Смотреть нужно.

«Такое только Алтын сможет», — услышал Юра невысказанное и вскинулся:

— Можно не смотреть, я сделаю. И хореография не сложная. Ну, нормальная, то есть, — осёкся Юра, порезавшись о выгнутую бровь Лилии.

— Забабкуешь, — упрямо возразил Яков.

Юра сдул налипшую на лоб прядь. Волосы намокли от пота и не слушались. Юра тряхнул головой.

— Значит, научусь. Вы же сами говорили, чем сложнее заход, тем выше гое.

— Говорил я, — Яков побарабанил по коленке. — На тренировке сто из ста не сделаешь, в программу не поставим.

Юра пожал плечами. Хоть тысяча из тысячи. Лилия лёгким, летящим шагом подошла к магнитофону, включила музыку, хлопнула в ладони, привлекая внимание.

— Попробуем под счет. Вставай наискосок от меня, чтобы я в зеркало видела. Со спирали.


17


Юра покрутился на стуле. Вокруг пестрели, блестели, сверкали ткани, камни, кружева. В углу стояли рулоны сетки телесного цвета. Среди них прятались швейные машинки. Позади нависали полки с журналами, каталогами, выкройками, костюмами и материалом.

Юра выпрямился, посмотрел на стоящего перед ним манекена без головы, рук и на одной металлической ноге. Манекена звали Ирой. Из собранной складками ткани на плече Иры беспощадно торчали портновские булавки с цветными бусинами на конце.

— Сиди ровно, — Лилия бросила на него быстрый суровый взгляд, снова наклонилась к рисунку. — И здесь давай добавим красной ткани словно всполохов огня.

— Как в болеро?

— Ммм... Нет, как феникс, — Лилия плавно обрисовала рукой полукруг в воздухе, — как птица, возрождающаяся из огня, из ночи и сам огонь.

Лилия и тёть Алла снова прилипли к рисунку, и Юра сгорбился, подсунув ладони под себя. Поболтал ногами. Леопард на кроссовках равнодушно таращился вышитыми глазами.

Одна такая булавка застряла в Юрином комбинезоне, когда он ещё совсем мелкий был. Откатался на первенстве Москвы с иглой в спине. Зато выгибался, говорят, что девчонок зависть брала.

— Давай по шву пустим... И вставки на груди.

Карандаш размашисто шуршал по бумаге. Юра видел себя на рисунке, смешно вытянутый, острый и резкий.

— Юр, тебе нравится?

Юра вопросительно промычал, поднимая голову. Что? Да ему-то какая разница, не сетка, как у проститутки, и не плюшевые треники, а остальное — лишь бы прыгать не мешало.

— Ага, круто, спасибо.

— Тогда я обмерю... Вставай, Юра. И покажу, что получится, на примерке, там подправим, если что... Ого, как ты вырос, — лента щекотно скользнула в подмышках. — И похудел. Все после лета набирают, а ты у меня в рост пошёл.

— Юра соблюдает диету, — сухо пояснила Лилия.

— Это он молодец, — отстранённо похвалила тёть Алла, записывая в тетрадь цифры рядом с непонятными буквами. Везде свои коды.



Юра поймал Отабека у раздевалки, принюхался, тревожно вглядываясь. Отабек только вернулся с рейда по национальным отборочным соревнованиям и Германского Челленджера — собирал баллы и прокладывал дорогу к главным стартам.

Отабек неловко спрятал в сумку пакет из Макдональдса.

— Что у тебя там? Поделишься? А то я скоро или растаю, как Снегурочка, или превращусь в братца Кролика и меня сожрёт на ужин Кацуки.

Отабеку хотелось рассмеяться и пожалеть Юру одновременно. Отабек протянул пакет, в нём болтались по бумажному конверту остатки картошки, упакованный бургер и салфетки. Юра, воровато оглянувшись, запустил него руку.

— А чем тебе школьная столовая не угодила?

— Какава фтововая? — спросил Юра с набитым ртом. Прожевал, вытер рот тыльной стороной ладони. — Ты же не знаешь, совсем в своих степях от жизни отстал. Я теперь у Лилии живу.

Отабек удивлённо поднял брови и сочувственно похлопал по плечу.

— Приходи ко мне в гости, я тебе отварю спагетти. Соус болоньезе не обещаю, но что-нибудь придумаем.

— Правда? Да неловко как-то, — замялся Юра.

— Нормально, — Отабек вдруг мягко улыбнулся. — Я тебя приглашаю, приходи. Да оставь ты этот бургер, я сыт, всё равно испортится, — отмахнулся он на голодный вопросительный взгляд Юры.


Юра горохом скатился по ступеням, на ходу нацепил шапку, дёрнул вверх «молнию» на куртке, чудом не зажал кожу на подбородке — успел задрать голову. Просунул руку во вторую лямку рюкзака и едва не споткнулся от требовательного, писклявого мявканья.

Юра растерянно огляделся, оглушённый кошачьим криком как человеческим. Котёнок нашёлся сам — выбежал из-за мусорки, совсем маленький, чуть больше Юриной ладони. Задрал тощий хвост с прилипшей шерстью и, не переставая мяукать, потёрся о его ноги.

— Блин, что же ты так невовремя, — Юра присел на корточки, погладил его по влажной шерсти. Кошак затарахтел, уминая растопыренными лапами асфальт. — Ну что, раскулачивать пришёл? Поделюсь с тобой последней краюхой хлеба.

Юра раскрыл рюкзак, отодвинул тут же сунувшегося в него котёнка, вытащил замотанный в бумагу бургер. Куда положить-то?

— Булку ты вряд ли будешь, да? — Юра выдрал лист из тетради, на него вывалил котлету, пододвинул к котёнку. — Ешь, ешь.

Он погладил его снова, пропустил между пальцами короткий, подрагивающий от удовольствия хвост. Котёнок ел жадно, вгрызался боком, глотал не пережёвывая. Уличный, что ли? Что за уроды выбрасывают таких малявок? Сами пусть на улице попробуют выжить.

Забрать бы его себе, но куда? К Лилии не притащишь.

Юра поднялся, отступил на шаг. Котёнок оторвался от остатков котлеты, снова мявкнул, потёрся о его ноги всем своим тельцем. Юра вздохнул и погладил кошака, тарахтящего, как заправский мотор.

— Мурлыка, мурлыка. Ешь, пора мне. А то будет пиздец котёнку, только мне, а не тебе.

Долбанная учёба. Хотел ведь бросить. Сидел бы сейчас в тёплой каптёрке, в телогрейке и валенках. Смолил цыгарку, глушил водку, закусывал консервами и таскал к себе котов, сколько захочет.

Юра распрямился, поправил рюкзак, наполовину вынул телефон из кармана — посмотреть время. Если ломануться со всех ног, успеет почти к началу урока.

Котёнок бежал следом, словно маленький казахский конь, перескакивая с передних на задние лапы.

Да что ты будешь делать!

Юра остановился, притопывая ногой от напряжения.

— Ладно, ладно, уговорил. Но учти, если нас выгонят, придётся тебе самому. Дальше я не помощник, — Юра поднял его на руки, кошак ткнулся носом в куртку, в руку, замурлыкал. Его совершенно ничего не смущало и всё устраивало.

Юра побоялся убирать котёнка под куртку, чтобы он не перепачкал кофту, но тот целиком помещался в его ладонях, как в коконе. Надежды на Отабека мало. Съёмная квартира, сами мы не местные, и вдруг у него вообще аллергия на котов. Только идти больше некуда. Не в приют же отдавать. Лучше оставить, где взял.

Или не лучше — Юра не знал. Но если взял, то надо пристраивать в человеческое жильё, а не клетку.

Точно, может, сказать, что это на время? Расклеить объявления «отдам в добрые руки», к лотку приучен, мать — кошка-мышеловка.

Он посмотрел на котёнка. Тот наелся, пригрелся и заснул. Какая уж тут мать, если такие крохи в одиночестве ищут пропитание на опасных холодных улицах. И дедушки у него не нашлось, который приютил бы и накормил.

Дед Чапай и заяц Петька. А, не, там Мазай был. Да кого это волнует, Петька и Петька.

— Хорошее имя, тебе подходит, — сказал Юра котёнку. Котёнок промолчал. Хоть как называй, только не кидай в терновый куст.



Отабек был дома. Успел вернуться с катка, пока Юра круголя с кошаком наворачивал. Он встал на пороге, в шортах и футболке. Юра посмотрел на пальцы, вымазанные краской. Отабек отследил его взгляд и убрал их за спину.

— На коньках носы закрашивал, испачкался.

— У тебя нет аллергии на котов? — решил начать Юра с самого главного. С носами коньков они потом разберутся.

— Нет вроде.

Юра вытянул руки, раскрыл ладони чашей. Котёнок мирно спал, свесив хвост вдоль Юриного запястья.

— Это Петька.

— Потому что я Василий Иванович? — уточнил Отабек, закрывая за Юрой дверь и забирая котёнка чистой рукой, чтобы тот мог раздеться.

— Почему? А не, просто так вышло, — не рассказывать же ему про кошку-мышеловку, дедушку, Мазая и котов в одной лодке.

Петька после пристального осмотра оказался девочкой.

— У меня в детстве был Кузя. А потом забеременел и стал Кузиной, — утешил Отабек. Юра прыснул, представив удивление казахской семьи, когда они увидели понёсшего кота. — Но ей всё равно, Петька тоже нормально.

Кошак выполз из-за дивана, обошёл квартиру и забрался в ведёрко с луком под батареей.

— Нет. Пусть будет Пётей. Вроде и Петька, но девочка.

Кошак стал Пётей. Со своим местом в комнате на подстилке из старых треников Отабека:

— Мама оставила, пол мыть и вообще.

Юра кивнул. Деда тоже клал ему в сумку завернутые в целлофан мягкие застиранные футболки — таких губок ни в одном магазине не сыщешь, а лезвия нужно беречь.

И обладательницей глубокой тарелки между холодильником и мойкой. Отабек налил молока, мелко покрошил мяса.

— Настоящая ханша. Принесли на руках, оттяпала территорию и требует дань с верноподданных, — восхитился Юра, сел на корточки, глядя как Пётя ест. Отабек втиснулся рядом.

— А она ведь не только ест, — задумчиво сказал Юра, — это всё куда-то должно выходить. Нужен туалет.

Как до квартиры донёс, не угваздав кофту и куртку?

Отабек почесал затылок.

— У родителей был домашний кот, но наполнитель я не вспомню.

— Ща у Милки спрошу, она недавно купила дорогущего плоскомордого британца. Ничего хорошего, но весь инстач завалила. Спасибо, что вообще в шерсти, а то Гошан своей очередной любви лысого сфинкса притаранил, вот она, наверное, обрадовалась. Ночью встретишь и до толчка не дойдёшь.

«Привет. Куда у тебя срёт кот...»

Юра стёр сообщение до привета, а то обидится и не ответит.

«Привет. Какой наполнитель коту берешь? И лоток?»
«Тебе зачем?»
«Барановская завела кота???»
«ояору»

«Не Барановская, дура. Отабек»
«Мелкий? Тогда пеленки одноразовые купи»
«Или лоток с сеткой. И наполнитель, чтобы пошуршать»

Как он, интересно, должен это проверить? Покопаться в кошачьем туалете?
«А почему кот у Отабека, а спрашиваешь ты?»

«Кошка»
Юра отправил следом смайлик с высунутым языком. Потому что.

— Надо до магазина, — Юра убрал телефон в задний карман джинсов. Отабек кивнул.

— Может, я сам схожу, а ты здесь побудешь. Вдруг она испугается.

Юра оглянулся на Пётю. Та дрыхла у батареи, вдруг задрыгала лапами во сне — бежала куда-то — и снова свернулась в маленький плотный комок, прикрываясь коротким тощим хвостиком.

— Успеем, — решил он.


Успела Пётя — наделать делов на ту же самую подстилку, перелечь в лук и заснуть как ни в чём ни бывало.

— Фу-у, — Юра надел химзащиту из пакетов на обе руки, взял третий, зажал нос и виновато посмотрел на Отабека. Тот едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

***

— Ты есть будешь? — предложил Отабек, когда они всё убрали, вымыли и проветрили. — Я вчера макароны делал, с баклажанами и сыром, очень вкусно. Почти как обещал.

— Буду, конечно!

Юра уже был у Отабека, мельком, бегом: заходили переодеться, скинуть музыку, и просто так. С обедом — впервые, и Отабек не знал, радоваться ему, что Юра в гостях или расстраиваться, что приглашение опять получилось странным. Как и всё с Юрой.

Отабек прожевал макароны, обжигаясь расплавленным сыром и жалея, что поспешил. Юра вяло ковырялся в тарелке, гоняя темные куски баклажан. Не нравится, что ли?

— Не вкусно? — настороженно спросил он.

— Да нет, нормально, — Юра задумчиво подхватил спагетти зубчиками вилки, начиная закручивать. — Компоненты отличные. Прямо на плюс три компоненты. Связки тоже, — сыр потянулся тонкими нитями вслед за макаронами. — Хорошие, в общем связки.

— И как музыкально, — подыграл ему Отабек.

— А то.

— И квады, квады. Чисто, технично, легко.

— Пять оборотов, — хвастливо ответил Юра.

— Мировой рекорд!

Отабек восхищённо округлил глаза, зааплодировал. Юра прижал руку к груди, кланяясь.

— Ты… Ты ограничиваешь себя в еде? — осторожно спросил Отабек, когда они отсмеялись.

Юра бросил на него быстрый взгляд и дёрнул плечом.

— Если бы. Но разжиреть как свиная Котлета я, конечно, не мечтаю,

— Кто? — нахмурился Отабек. — А, ты про Юри.

Юра кивнул, уткнувшись взглядом в тарелку. Что за дурацкий разговор получался? Как девчонки. Ешь — не ешь. Да и вообще, Отабек готовил, старался, а он тут выделывается. Привык к брокколи и зеленому горошку Лилии.

— Хотя Витя, вон, всё, что мимо проползает, хомячит и ничего. Сушится за пару недель до соревнований и прыгает, как ни в чём ни бывало.

Упоминание Никифорова отзывалось затаённой, глухой ревностью.

— Хоккеистом быть проще, — хмыкнул Отабек, переводя тему. — Килограмм набрал, только в плюс к массе. Не скоростью, так силой возьмёшь.

Юра улыбнулся, поглядывая сквозь свесившуюся чёлку.

— Попросимся к «коням»? Но тех, кто разъелся на бабушкиных харчах, гоняют и в хвост и в гриву.

— Так ты поэтому у Лилии живёшь?

Да что такое, не обед, а допрос с пристрастием. Ещё бы лампой в глаза посветил.

— Думаешь, Лилия гоняет меньше? — попытался съехать Юра.

— Нет, я про хоккеистов.

Юра потыкал макаронину, накрутил на вилку.

— Считается, что Лилия ставит мне хореографию. Ты же видел, она произвольную помогала делать. Руки там, взгляды, позы.

В эту версию даже Юра не верил. Трудно не догадаться, что к чему, когда первые эмоции переплавились в постоянную рутину.

Отабек кивнул, принимая ответ. Юра со звоном отпустил вилку. Не надо ему этих одолжений.

— Считаешь, что я слабак? Испугался и сбежал? Обидели мальчика, подумаешь, коньки в душевой поддон бросили. Не головой же в унитаз окунули.

Отабек удивлённо посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Юра, какой же ты слабак, если столько лет выдержал. Коньки в поддон, — Отабек неверяще покачал головой, словно такого не могло быть. — Почему ты ничего не сказал? Нет, ты очень сильный, Юра. Я ещё тогда, пять лет назад подумал, что у тебя глаза воина.

— Воина, придумаешь тоже, — проворчал Юра, неудержимо краснея и прячась за светлыми прядями.


18


Юра тихонько прокрался в квартиру Лилии, боясь, что она учует запах макарон, как другие матери — сигарет и алкоголя. Стянул носками кроссовки с пяток, запихнул куртку в шкаф-купе и, покачивая головой в такт Немезиде, прошмыгнул в свою комнату.

Через вторые руки, Милин инстач, Юра вышел на страницу Отабека. Промотал вниз, до фоток, где Бек ещё совсем малявка, в смешных штанах-клёш, повязке на голову, с растрёпанными чёрными волосами, и глаза такие, как у настоящего азиата — узкие, вытянутые, носился по катку, наклонив корпус вперёд и широко расставляя руки.

Отабек на соревнованиях, грызет золотую медаль. Отабек дома, на фоне ковра, среди цветущих деревьев, загорелый — хотя, казалось бы, куда больше? — на корточках с тазиком вишни в зелени сада. Снова лёд. Отабек в спортивном костюме, вымахавший в рост, худой, серьёзный, сине-белые горы позади. И усики эти — одна неловкость, а не подросток.

Статуя Свободы и Отабек, вытянувший руку с бутылкой ситро вверх. В брызгах океана, с канадским флагом. С мальчишками — в ком-то Юра узнавал других фигуристов, в ком-то нет.

Он не успевал посмотреть всё, листал, через несколько страниц. Последние два года появились видео. Записи катания — прыжки, вращения, твиззлы. Стружка льда, вылетающая из-под лезвий, чёрная футболка, джинсы. Мельтешащие огни в клубе и Отабек за покрытым рычажками и кнопками диджейским пультом, улыбается, показывает пальцами «викторию».

Окно в аэропорту с хищными носами самолётов за стеклом и прижатым к нему билетом до Санкт-Петербурга. Клуб чемпионов. И вдруг провал. На несколько месяцев он словно забыл пароль от инстаграма. Короткая записка из Любляны: «Спасибо всем за поддержку. Когда я выйду на лёд в следующий раз, знайте, я катаюсь для вас». И неожиданно огромное число лайков и комментариев.

Отабек без смущения просто, как на ладони, показывал свою жизнь и себя, взрослеющего. Будто рассказывал новости друзьям. Он бы так не смог.

Юре никогда не предлагали дружить. В детстве он этого не помнил — может, и были одна конфета на двоих и сцепленные мизинцы «давай, давай мириться». Потом остались только деда и фигурное катание. Дружить было странно и здорово.

Странно быть кому-то нужным, кроме деда. Интересным, не только как Юра Плисецкий, кошачьи ушки и «расскажите про свою личную жизнь», а просто так, сам по себе.

Здорово — потому что Отабек всё понимал, и про квады, и про музыку, и Якова, Витю, про желание всех порвать и то, как бывает страшно в первые секунды, когда ты только встал по центру арены, в зале тихо, и хочется, чтобы уже всё закончилось скорее. А потом лёд, мелодия подхватывает, несёт выше, быстрее, и отдаёшь себя без остатка, словно живёшь только здесь и сейчас, и больше ничего нет и не будет.


Откуда-то доносился шум — голоса, музыка. Юра опустил наушники на шею, прислушался. Соскочил с кровати, выглянул в коридор. Дверь в танцзал была приоткрыта.

Юра на цыпочках подошёл ближе, приник ухом к щели. Что-то говорила Лилия, басил в ответ Яков. Юра прижался, больше раскрывая дверь.

Лилия, босая, в трикотажных бриджах и свободной футболке, скользила широкими, выворотными ногами по паркету. Ей вторил Яков уверенными тяжёлыми движениями на плоской, коньковой стопе.

— Шаг, шаг, чоктау, — Лилия летела по кругу, не выверяя точность, скорее, намечая рисунок, взмахи, корпус, повороты, голову. Яков топтался следом. — Крюк, петля, шаг, бедуинский, вниз, осел… Вращения потом посчитаем под музыку. Но я бы оставила два-три оборота, сразу вверх.

Лилия говорила громче, дыхание сбивалось. Юра забыл, что и зачем они делают. Его программу? Или не его? Он залип на них обоих. На строгой, худой и такой сильной Лилии, на Якове.

— Закрывающие шаги одной, другой, — Лилия была похожа на цаплю и модель одновременно, переступая ногами крест-накрест. — Вращение, выпад. И медленно собрать, как циркуль делаешь. Здесь такой момент в музыке будет, — она пощёлкала пальцами, — мелодия словно звенит как натянутая струна. Я Алёшу Федорчука попрошу нарезать. Собираешь ноги и делаешь точку.

Лилия для убедительности топнула босой ступнёй о паркет.

— Не соберёт, — перебил Яков. — Либо скорость потеряет, либо наоборот пролетит твой выпад. Кракозябра, а не циркуль получится. Смотри, — Яков потянул её ногу назад, плотно нажимая ладонью на переднее бедро.

Юра ожидал, что Лилия оттолкнёт его, презрительно и холодно, она умеет. Но та прогнулась в спине, отвела руки назад, будто летящая вперёд птица.

— Ты на полу можешь остановиться и выйти из выпада, а на ходу тебе скорость не даст. Влетишь в инна бауэр, — Яков надавил её между лопаток, распрямляя. Лилия понятливо вытянула руки в стороны, — Теперь уходи во вращение. Замах свободной ногой, закрути себя… Нет, в другую сторону, — Лилия повернулась в его руках на полупальцах, будто игрушечная.

Юра боялся дышать, чтобы не потерять этот момент. Он почему-то думал, что Яков с Лилией будут ругаться и спорить за каждый шаг и взмах, и совершенно не ожидал, что это окажется так красиво и интимно, что ли.

Когда с ним занимался хореограф, да тот же Витя в Хасецу, синхронно, параллельно, в их взаимодействии была только техника. Повтори, сделай лучше, выше, не сбейся со счета, не забудь движения. Но между Лилией и Яковом было что-то другое. Не одно целое, а даже не найдёшь, как назвать. Как две лианы, оплетающих друг друга, обе можно разомкнуть, заставить расти отдельно, но вместе они становятся произведением искусства.

Нет, он знал. Конечно, он знал, что они были вместе. Жили, завтракали там, спали в одной кровати, в конце концов. И всё равно не представлял себе их вблизи, без холодной гордости Лилии и обветренной суровости Якова.

Лилия уже скользила дальше, несла себя лёгкой птицей. Голос доносился из глубины зала, и Юра тихо прикрыл дверь. Потом покажут. Если это для него вообще.



Утром он тайком заглянул в блокнот Якова. ЛФО, РФИ беговой, РБО скрещение спереди, сзади, тройной лутц и дальше не легче. На фиг. Как музыканты слышат музыку, глядя на ноты? Отабек, интересно, тоже может? Юра видел у него гитару. Человек-пароход и просто друг.


19


Юра лежал на животе, подперев рукой подбородок. Яков гонял между соревнованиями так, что дышать не хотелось.

— Жаль, мы с тобой не пересекаемся, — он провёл вдоль стены красной точкой лазерной указки. Пётя бросилась за красной мишенью, как за лучшей добычей. Усы торчали, глаза горели, хвост подрагивал от возбуждения. Вот дурында.

— Только в Барселоне.

Юра занял второе место на Скейт Канада, Отабек выгрыз и выпрыгнул серебро на Кубке Америки и золото НХК Трофи. Финал в Барселоне ждал их обоих, расстилая ковровые дорожки.

Отабек поднял голову, оторвался от учебников и пособий на тонкой, серой бумаге.

— Почему не зимние виды? — с подозрением спросил Юра, когда в начале октября увидел удостоверение Алтын Отабека, «обучающегося на ОЗО 1 курс «Факультет здоровья и реабилитологии».

Отабек аккуратно сложил удостоверение, убрал в обложку с документами.

— Активный спорт длится несколько лет, а жить нужно ещё долго, — и поднял глаза на Юру.

Юра хотел сказать, что без спорта и не жизнь вовсе, но то, о чём говорил Отабек, — это были не просто философские беседы с дубом под небом Аустерлица. Отабек думал не о себе, заранее — о других.

Юра вспомнил последнюю фотографию в инстаче Отабека: Петропавловскую крепость в лучах заходящего солнца, растрёпанные волосы Юры. Его самого не было видно, только пряди волос и совсем краем — плечо. Но ощущение присутствия, знания, что там именно он, было нереальным.

Он не стал спорить. Вместо этого украдкой зашёл на страницу Отабека и поставил свой лайк.



Отабек посмотрел через стёкла очков. Такой серьёзный. Юра протянул руку:

— Дай померю, — аккуратно подцепил за дужку. Зрение летело у всех от таких перегрузок. Витя хоть и молодится в линзах, но давно таскает в рюкзаке очечник с вензелями.

Юра извернулся вполоборота, надел очки, повернулся к Отабеку:

— Студент Алтын, почему вы не готовы к занятию? — прогнусавил он.

— Я сдавал зачёт по физкультуре в Японии, вот золотая медаль, — в тон ему ответил Отабек. Юра рассмеялся, снял очки, распластался щекой на покрывале. Рука безвольно повисла над полом.

Его хотелось укрыть, спрятать. Дома, не на льду, Юра казался обычным подростком, худым, уставшим, одиноким.

Отабек едва успел заметить, как Пётя подкралась на полусогнутых лапах, покрутила всем телом, готовясь к прыжку, и вцепилась в Юрину руку. Тот заорал, подскочил, матерясь, и наваждение пропало.

— У тебя Ростелеком дальше? — спросил Отабек, когда смог отсмеяться, а Юра, возмущаясь неблагодарностью подобрыша, лёг обратно.

— Ага, с дедой увижусь. Размажу Котлету по московской булке.

— Почему Котлета? Ты его так не любишь?

Юра помолчал, размышляя. Не любит? Нет, та первая, взрывная ненависть давно ушла. Проиграть достойному сопернику не жалко. Обидно, конечно, но не так, когда тебя предпочитают слабаку.


В Москве, на Ростелекоме, он больше злился на Витю за то, что тот вызвался тренировать и не смог даже довести Кацуки до финала, полетел, подскакивая на поворотах, к своему пуделю в Хасецу . На себя — за сорванный триксель и победу недоумка Джей-Джея.

Котлету хотелось поддержать, не дать ему снова скатиться в слёзы в туалете спорткомплекса.

— Вкусно? — усмехнулся Юра, глядя, как Кацуки уминает дедины пирожки. Тот закивал. Ещё бы. — Но ты выбрал не того тренера. Не жалеешь теперь?

Котлета снова замямлил про то, что это решение Вити, но для него честь, и прочий самурайский бред. Юра отмахнулся.

«Что ты сделаешь, если Пётя заболеет?» — написал ему вечером Отабек, когда Юра в красках обличал бездарность Витиного наставничества.

Юра скользнул пальцем по экрану, набирая ответ, стёр, напечатал новый и, так и не отправив, положил телефон на живот, вглядываясь в потолок. На стене блестели медали от приглушённого света настольной лампы. Под столом темнела задвинутая сумка: что её разбирать, если через день обратно в Питер. Костюмы остались у Лилии, но коньки, тренировочная форма, кроссовки — таскал с собой. Даже зубную щётку и расческу едва не бросил по-привычке, забыв, что в Москве у него есть свой дом.

Пётька, мохнатая мелочь, смешная и глупая. Она быстро привыкла, что не нужно голодать и хватает еды, но до сих пор лазала по столам, с грохотом спрыгивая вниз. Долго и тщательно закапывала лоток, словно Буратино — монетку. И всё же, при выборе между соревнованиями и кошкой...

Может, и кинулся бы спасать дурынду, уныло подумал он.

«А ты?» — спросил Юра, так и не определившись с ответом.


20


В аэропорту решали алгебру, каждый свою: Юра — геометрические прогрессии, Отабек — матанализ в Лесгафтовском универе физкультуры и спорта.

Барселона кипела, как раскалённый чайник. Пхичит и Морука заваливали соцсети снимками и восторженными комментариями.

— Леруа отдали твоё место, — насупившись под камерами, прошипел Юра, загораживаясь медалью, как щитом.

Отабек обнял его за талию, под ладонью тёплая, тонкая, чуть шершавая ткань. Он не порезал ноги, не выпрыгнул в борт, не провалился под лёд в полынью. Соревнования почти удались.

— Ничего, подвинешься на Чемпионате мира, — легко ответил он, толкаясь бедром. Юра фыркнул, сдерживая смех, и камеры защёлкали с новой силой, обалдев от Юриной полуулыбки.

Стоять рядом с Отабеком было круто. Болеть за него на выступлениях. И когда рядом спрашивали: «Кто это? Кто это такой?», Юру переполняла гордость: запомните, запомните это имя, хотелось ему крикнуть.

Здорово вместе гулять по Барселоне, кататься на байке — восемнадцать, наконец-то Отабеку восемнадцать! — кормить голубей и трепаться на обзорной площадке, глядя сверху вниз на город. А после финала гран-при вешать медали на шею Якова, со всех этапов и золотую, Юрину, выгрызенную с боем у пришедшего в форму Котлеты.


Смешанный банкет с юниорами и тренерами был похож на выпускной: детей поздравляли с «новой ступенью их жизни», кого с радостью, кого с облегчением, делали совместное фото и тихой сапой оттесняли фотографов. Тренеры рассаживались вокруг столов, ели, пили, вспоминали прошлые успехи и с осторожностью, стремительно тающей ближе к ночи, хвастались «своими».

Дети делали то же самое, но тайком. Вместо хвастовства и сожалений стекались на танцпол.

Сеньоры, пережившие в катании своё условное совершеннолетие, гудели как в последний раз, зная, что у каждого спортсмена он и мог быть последним, но в этот сезон повезло.

Юра танцевал под лютейшую попсу так, словно всю жизнь это делал.

— Мастерство не пропьёшь, — крикнула ему в ухо Мила, кивая на Юри. Округлила рот в звонком визге, крутанула бёдрами и, размахивая руками над головой, ввинтилась в толпу.

Над головами кружились блики стробоскопа и камера Пхичита на удлинителе.


Юра вывалился с танцпола и спустился в туалет. Все давно перемешались, в женский толпилась бесконечная очередь то ли по делу, то ли посплетничать, девицы толклись в мужском.

Он протиснулся к раковине, умылся под холодной водой, смывая жар и налипший паутиной воздух еды, алкоголя, чужого пота, громкой музыки и мешанины движений. Посмотрел на себя в зеркало.

— Зачем вообще её тащат? Только и может по углам сосаться. Ты видела, сколько раз она на произвольной упала? За три года ни одной медали.

— Значит, с кем надо сосётся, — усмехнулись в ответ.

Юра поискал взглядом говорящих и охренел, увидев в отражении новеньких из их группы. Нихуя себе, юниорки дерзкие пошли. Это они про кого?

— Думаешь, с ним самым?

— Ну а что, по ней заметно, что ей хоть тренер, хоть чёрт лысый, — ядовито засмеялась другая.

Девицы докурили, затушили бычки. Одна из них заметила Юру, замешкалась и тут же дёрнула подбородком. Выкрутила помаду, округляя губы перед зеркалом.

Юра тряхнул руками, брызнули капли. Демонстративно прошёл мимо. Вторая новенькая, наконец, тоже его узнала, пихнула первую в бок локтём, испуганно озираясь. Та зашипела.

В коридоре увлечённо целовалась Машка, задирая ногу в длинном ортопедическом носке на задницу Джакометти. Ну ё-моё, не могла и правда найти кого-то получше этого старого пердуна.

Юра зашёл обратно в зал, так и не решив, касаются ли его Машкины дела или та сама разберётся, где ей падать и сколько мужиков менять. Как будто остальные иначе делали.

Кроме него, конечно.

Он поискал свой стакан, не нашёл, допил воду прямо из бутылки, подцепил вилкой что-то в панировке. Яков оглянулся на него, смерил долгим, внимательным взглядом и отвернулся обратно. Правильно, Юра надёжен как весь гражданский флот, это не Витя с его рейдами по барам.

Юра посмотрел на столик казахстанской федры. Отабек, низко наклонившись и перекрикивая музыку, тыкал телефоном в лицо Сынгылю. Тот непробиваемо таращился и кивал.

Витя скакал, отрываясь за все несостоявшиеся выступления разом. Кацуки, во избежание, цедил сок.

И кроме этих представителей азиатского региона, может.


На Чемпионате мира Юра не подвинулся, но, поднимаясь, опирался на руку Отабека, нагнувшегося с высоты его второго места. Витя плакал над бронзой Котлеты — от счастья — целовал его коньки и со всей мощи спортивных рук прижимал к себе Юру, растрогавшись окончательно. Постарел, что ли?

Отабек прикусил медаль, пробуя серебро на зуб. Юра внезапно выпрямил руку и в шутку подсунул ему свою. На фото пронырливых журналистов они так и остались: Отабек, скосивший глаза в кучу, недоумённо грызущий золотую медаль, как собака — неожиданную кость, и не менее удивлённый Юра.


21


Мать прислала сообщения на первое и одиннадцатое марта: день рождения — спасибо, можно было и не напоминать, для этого есть Ангелы Юри и камаз мягких игрушек, — и поздравление с победой. И кучу пропущенных, как всегда.

Их Юра тоже традиционно проигнорировал.

Раньше надо было названивать, приезжать и трепать по пухлой детской щёчке. Опоздала. А подарок Юра и сам себе купит, какой захочет. Отабек подогнал наушники, крутые, без проводов, шипения и не вываливающиеся, даже если отпрыгать квады каскадом. Юре было неловко, и хотелось — крутая тема ведь.

— Блин, Бека… — Юра замер с наушниками в руках, как дракон над изумрудами, и обнял, сжимая их в ладонях. — Я прям как Кацудон становлюсь. Они меня не кусали, не помнишь? — спросил он, пряча стеснение.

— Наверное, это воздушно-капельное, — отшутился Отабек, с неясным огорчением ощущая, как холодно стало, когда Юра отстранился.

Себе он выбрал самокат. Брутальный, почти как мотоцикл Отабека в Барсе. Чёрный, с мощным клаксоном, кучей хромированных заклёпок и скоростью в шестьдесят кэмэче.

— Мы даже вместе сможем ездить, — сказал он Отабеку, развернув экран телефона.

— Чур, я на раме, — быстро сориентировался Отабек. Юра засмеялся и ущипнул его за бок. Отабек согнулся со стоном, пригрозил: «Ну, берегись!» и набросился, щекоча, на Юру. Тот с хохотом повалился на диван, задевая ногами подушки. Отпрянул назад, со стуком ударился локтем о стену, измученно застонал. Наэлектризованные волосы магическими нитями потянулись вслед за наволочкой.

— Что будешь летом делать? — отдышавшись, Юра забрался на диван. Пётя запрыгнула к нему, затарахтела. — Ах ты, морда пушистая, — Юра погладил её между ушей, по спине, пропустил между пальцев хвост.

Отабек покрутился на стуле. Влево-вправо, подбирая слова.

— Поеду на сборы в Алмату.

Юра удивлённо поднял голову. Пётя недовольно дёрнула хвостом, вырывая из его руки.

— Куда?

— Я давно обещал, — «когда ты не раздумывая полетел вслед за Никифоровым», — Если я хочу быть в сборной, нужно ехать.

— Федра снова назначила тебя любимой женой? — Юра коротко хмыкнул. Отабек пожал плечами, сдерживая смех. Пихнул Юру подушкой. — Меня нельзя, у меня щит! — Юра заслонил себя Пётей. Та хмуро смотрела из-под шерсти и насупленных бровей, не переставая мурлыкать.



Юра подумал, что это лето и у него должно быть совершенно другим. Теперь можно перекантоваться у Лилии, не торчать в интернате.

А если Лилия сама захочет куда-нибудь умотать? Может, так и спросить, мол, дорогая Лиль Михална, а вы ни в какие Гагры с Якиным, тьфу, то есть Яковом не собираетесь?

Юра перекатился на живот, подсунул подушку под грудь, подрыгал ногами. Поясница привычно ныла. Больше — после тренировок, меньше в редкие выходные и без соревнований с их восьмичасовой гонкой подготовки.

У неё ведь есть личная жизнь?

Он не видел в квартире Лилии других мужчин, кроме Якова. Вдруг она встречалась с ними, пока его не было дома?

Ага, в десять утра, например.

Юра погрыз заусеницу, поднялся, вышел в гостиную. Лилия сидела на кресле с книгой. Заметив Юру, она подняла голову и задумчиво посмотрела на него через большие стрекозиные очки.

— У тебя скоро каникулы. Не хочешь провести время с родными? Например, с матерью. Она была бы рада.

— С чего бы это она обрадовался? — опешил Юра. С хуя ли загуляли?

— Всё же она твоя мать, — настойчиво повторила Лилия, не отрывая от него взгляда.

— Не, — усмехнулся Юра, — нам и так неплохо, по переписке.

Как будто Юра не знал, что Яков строчит ей депеши совиной почтой. Лилия раньше ничего не спрашивала, и то ли Яков посвятил её в санта-барбару семейных отношений Плисецких, то ли ей было наплевать. И Юру это совершенно устраивало.

— Лиль Михална, — недобро осклабился он. От обиды Юра быковал и шёл напролом. — если вам нужно освободить жилплощадь, вы так и скажите. А мне и без мазер отлично живётся. И без мамочки тоже, — добавил он на всякий случай, пресекая поползновения Лилии на эту роль.

— Ну как знаешь, — Лилия пожала плечами, — А я бы позвонила.

Юра только фыркнул, покрутился на месте, засунув руки в карманы домашних штанов. То-то он ни разу не слышал о родственниках Лилии. От её особой заботы и внимания.



Но с летними каникулами и правда стоило решать. Юра зашёл в тренерскую, потоптался в проходе между грамотами и кубками, глянул исподлобья на Якова. Тот сидел за столом, увлечённо строча в блокноте размером с амбарную книгу.

— Я хочу на сборы в Казахстан.

— Ммм, ага… — не отрываясь от своей амбарной книги невнятно отозвался Яков.

Что — ага?

— Я хочу поехать на сборы в Казахстан. Отправьте меня, — повторил Юра.

— На сборы чего, алычи?

— Какой алчи? Фигурнокатательные. В Алмате будут.

Яков поднялся из-за стола, оттеснил Юру, распахнул стеклянные двери шкафа. Замычал под нос, сосредоточенно перебирая потёртые корешки книг. Достал самую старую, распахнул на развороте и посмотрел поверх очков на хмурого Юру.

— А в Казахстане появилось фигурное катание?

— Яков Давыдович! — возмутился Юра. Вот это сейчас обидно было. — А Отабек?

— Именно! — Яков выставил вверх указательный палец и засел обратно за амбарную книгу. — В Казахстане появился Отабек, но никак не катание.

— Значит, нас двое будет, — Юра упрямо боднул воздух, покачнувшись с пятки на носок и обратно.

— Практически сборная. Обе квоты точно получите, — Яков зашуршал пожелтевшими страницами книги, снова застрочил в блокноте. — Ещё и наверняка «сухие», да? Конечно, откуда там лёд в июле, — ответил он сам себе.

— Ну так что, отпускаете?

— Один за алычой собрался, — далась Якову эта алыча. Она вообще растёт в Казахстане? — и второй следом с корзинкой подхватился. С Вити пример берёте? Посмотрим.

Юра сжал победный кулак, пряча руку под длинной толстовкой. Это «посмотрим» Якова было равносильно согласию. Он поедет на сборы с Отабеком, даже если федра отправит его на автобусе и перекладных.


22


— Пам-пам-пам, поворот, ру-ки, раскрываем ноги, пам-пам, красиво, внутренне ребро, внешнее, снова руки, — Лизавет Пална заставляла их выезжать овалы корабликов, мягко поднимая кисти и опуская через стороны.

Отабеку нравилась эта слаженная синхронность, красота движения, скорость. Они совершенно разные. Юра летящий, порывистый. Внезапно вернувшийся то ли поддразнить Якова, то ли от скуки Витя словно танцор — сила и изящество. Девчонки легче, воздушнее. Новенькие ещё совсем юниоры. В их движениях не хватало красоты, плавности. Только рубленная торопливость.

Вчера, когда они наконец добрались до спортивного диспансера после Чемпионата мира, их взвешивали, считали рост, пульс, измеряли давление, объёмы в сантиметрах дюймах, попугаях. Собрали анализы, почти попробовали кровь на вкус, снова гоняли из кабинета в кабинет.

— Плисецкий снова подрос. А Попович похудел, молодец, на килограмм. Сразу видно, старается спортсмен, — безжалостно озвучила результаты врач.

— Его девушка бросила, вот он и страдает, — выкрикнула Мила.

— Пусть ещё немного пострадает, динамика положительная. Васильчиков, капли подействовали? Зайди снова к окулисту.

Васильчиков со зрачками во всю радужку скрылся за дверью.

— Мария... Где Мария?

— У ортопеда ждёт, когда Юра выйдет.

— Ладно, пусть потом ко мне заглянет. И методички про то, что питаться правильно — это хорошо, а глотать непроверенные биодобавки — плохо, возьмите у регистратуры. Все поняли?

Группа нестройно протянула «да-а». Новенькие скривились, как от зубной боли.

Отабек подумал, стоит ли дожидаться Юры и не стал. Им было не по пути и не по дороге, Юра бы не понял, да и вечером увидятся.


***

Юра выполз из диспансера с кипой направлений, наставлений и тейпами на спине.

— Допрыгаешься, ляжешь на операцию прямо на соревнованиях. Между короткой и произвольной и ляжешь, — давила врач. — Причем допрыгаешься в прямом смысле этого слова.

Юра только отмахивался. Его спина. Хочет прыгает, хочет обезболивающие пьёт. Невовремя зазвонил телефон, Юра, злой и уставший от больничной волокиты, рявкнул в трубку не глядя:

— Да?

— Юра, подожди, не вешай трубку!

Мать всё-таки дозвонилась. Юра с раздражением заставил себя подождать, что она скажет. Ну?

— Ты сможешь завтра часам к десяти в МФЦ на Садовой подойти? Это недалеко от тебя.

Ой, да кто бы сомневался, что мать в курсе. И не так уж недалеко.

— Зачем? — паспорт у него есть, заграном тоже не обделен. Что ещё?

— Помнишь, мы снимали квартиру на Кропоткина? На третьем этаже, двушку? Там ещё вторая комната была…

— Помню, — отрезал Юра. Он совсем идиот, забыть квартиру, в которой они три года каждое лето жили?

— Я хочу её выкупить для тебя. Если сложить все призовые, немного добавить, как раз хватит.

Юра замолчал, не понимая и не веря в то, что услышал. Его квартира? Но почему эта, может, он хочет другую. Почему опять решает мать?

— Юра? Юра, ты придёшь?

Как будто он станет ездить по объявлениям, искать, смотреть, торговаться.

— Ладно, приду, — бросил Юра как одолжение и положил трубку.



Мать ждала у входа. Почти чужая тётка в бледно-розовом костюме с серыми цветами. Юра кивнул в ответ на «Здравствуй», сунул руки в карманы, спрятался под капюшоном, сгорбился. Как может самый близкий человек быть таким незнакомым.

Подошла хозяйка, теперь бывшая, взволнованная и нервная. Рядом жизнерадостно трепалась девчонка-риэлтор.

Юра даже не успел ощутить торжественность момента.

Толчея, очередь по талончикам, «Что у вас?», — из окна номер двадцать девять.

— Подпиши вот здесь, и здесь. Где галочка. Проверь паспортные данные на всякий случай… Да, я законный представитель, — мать, неестественно прямая и собранная, коротко оглянулась на Юру. — Когда приходить за выпиской, через десять дней? Хорошо.

Риэлтор вышла следом за ними, кому-то помахала рукой, закурила.

— Ключи, про ключи не забудьте, — опомнилась.

— Вот от нижнего замка, от верхнего, от почтового ящика, домофон. Всё вроде, — бывшая хозяйка неловко улыбнулась, тоже подавленная быстротой и формальностью сделки. — Квитанции нужно переоформить, вы помните?

Мать кивала, Юра отмалчивался. Прятался под капюшоном, в карманах, носки кед — в асфальт. Его квартира.

Наверное, он должен быть благодарным, пригласить мать к себе, обнять там или что делают в таких случаях. Юра ощущал лишь жгучее желание скорее забрать ключи и посмотреть, где он будет жить, на свой дом.

И боялся: как же Лилия, Яков, их занятия, тренировки, балет?

Но — своя квартира, с ума сойти можно.

Юра выдавил: «Спасибо», посмотрел из-под чёлки и быстро развернулся, уходя прочь. Ключи кололи сомкнутую ладонь острыми краями зазубрин.


23


— Рон де жамб ан деор, — Лилия строго следила за его ногами, спиной, руками, лицом.

— Лилия Михайловна! — Юра скользнул ногой по полу, на носок, полукругом назад, вернул обратно в первую позицию, пятка к пятке, выворотность, будь она неладна.

— Не отвлекайся. Ан дедан.

— Лилия Михайловна, вы разрешите мне приходить, когда я перееду?

— С другой ноги ан деор. Я подумаю.

Юра сбился со счета, встал на обе ноги, обернулся к ней и увидел, что Лилия смеётся.

— Делай, делай, иначе точно не разрешу, — подтолкнула она к станку. — И руки! Когда я увижу нормальные руки?



Перед сборами долго решали, куда деть Пётю.

— Давай возьмём с собой, — предложил Отабек. — Никифоров летал с собакой, а мы с кошкой. У родителей в Алмате поживёт.

Пётя, мохнатая морда, лежала на диванной подушке и не подозревала, что её ждёт. Юра представил, как они тащат кошку в аэропорт, та часами будет смотреть сквозь решётки сумки-переноски, как они отдадут её в чужую семью, пусть и Отабековых родителей, но всё равно — чужую.

Дурынду стало жалко. Юра помотал головой, погладил Пётю по спине, шерсть наэлектризовалась, поднялась вслед за ладонью, и кошка, вместо того, чтобы валиться на бок и мурлыкать, вцепилась в него передними лапами и больно оттолкнула когтистыми задними.

Юра зашипел, отдёрнул руку.

— Деда согласился оставить свои грядки на две недели, вроде как помочь мне с ремонтом. Заодно с Пётей познакомится.

Отабек, если и было неприятно отдавать кошака, согласился.

Пётя переехала вместе со всей своей золотой ордой подстилок, подноса, мисок, туалета, игрушек и расчески к Юре раньше него самого.

***

Отабек улетел раньше — повидаться с родителями, побыть дома, наверняка встретиться с друзьями, о которых Юра и не догадывался.

— Я тебе город покажу, в клуб сходим, на Кок-Тюбе заберемся.

Юра только мотнул головой, не глядя, тряхнул волосами. Чего мешаться?


Рейс Эйр Астаны неудобный, слишком ранний — по московскому времени ещё трёх не было, как стюардесса попросила пристегнуться и объявили посадку. Отабек предлагал встретить, но Юра отказывался — что он, до автобуса не доберётся?

Повертел головой — не надписи, я скороговорки какие-то. С орехами во рту. Включил телефон, тот пиликнул сообщением:

«Привет»

«Багаж получил уже?»

«Я на выходе жду»

Юра улыбнулся, прикусывая губу. Отабек стоял на залитой светом фонарей стоянке в светлых джинсах, чёрной кожаной куртке, непривычный и знакомый до каждой черты за ежедневные многочасовые тренировки. Отабек неловко его обнял, похлопал по спине, потянул в сторону припаркованного хендая.

— Я думал, ты на мотоцикле, — усмехнулся Юра.

— Ты же с сумками, и у меня вещи. Оставайся после сборов, тогда будет мотоцикл.

Юра поймал взгляд Отабека, искрящийся, подначивающий, поднял брови, дёрнул плечом, мол, подумает, независимо сел на переднее сиденье.


Юра с усилием дёрнул плечом, поправляя съехавшую сумку, и огляделся вокруг. Не сараи, оставленные бывшими пионерлагерями, как в детстве, но ситуацию с финансированием в целом отражало. Природа искупала остальные недостатки, Юра завистливо смотрел в сторону гор, гадая, не простирается ли казахстанское офп так далеко, чтобы разбить лагерь альпинистов где-нибудь в зелёном ущелье.

После канители с оформлением по спискам прямо на улице, на походных столиках перед столовой с развевающимся небесно-солнечным флагом четыре десятка разномастных подростков построили в неровный ряд для торжественной встречи. Столики и списки унесли, вышел организатор сборов — шепнул Отабек на ухо.

Юра выглянул из-под капюшона. Он боялся, что будет один такой, как бледная поганка среди подберезовиков, но нет. Русских лиц хватало, мелькали и светлые волосы.

— Я пойму, о чём они будут говорить? Я же по-вашему ни бельмеса, — спросил Юра, когда они петляли по полупросёлочной дороге.

— Конечно, поймёшь, — рассмеялся Отабек. — Там почти все шала-казахи, те, кто плохо или вообще не говорят по-казахски.

А жаль, подумал Юра, зря он, что ли, первым делом скачал на телефон разговорник.

Организатор произнёс проникновенную и короткую речь о том, как он рад всех видеть и желает успехов. На порядок дольше в подробностях расписал, что будет с теми, кто решится нарушить режим. Посоветовал по всем вопросам обращаться к персоналу, кивнув на хмурую стену из десяти человек по левую руку от него, и на этом закончил.

Из столовой потянуло жареными котлетами, мотивируя быстрее закончить с расселением.

Юру если и узнали, то либо молчали о его присутствии с восточной деликатностью, либо всем было наплевать. Ну, приехал и приехал. Подумаешь, чемпион мира и Европы здесь. Эка невидаль. И спасибо им за это большое. Ангелам показать бы такое незатейливое восприятие фигуристов.

Расселение всегда происходило долго и бестолково, Юра помнил по собственным сборам. Детей тасовали по возрасту, взрослых по степени сознательности. Юру сунули сначала к юниорам, потом опомнились, видимо, признав фамилию или увидев заявку от российского клуба. Передвинули в «коттедж-4»:

— Это такой летний домик. Две комнаты вверху, две внизу, туалет-ванна общая, зато есть гостиная с диваном и телевизором и холодильник, — снова шепотом пояснил Отабек.

Кроме общего санузла и холодильника, в самом номере оказалось по две кровати, тумбочки и один шкаф. Второе место досталось Отабеку, и Юра сам перетащил бы его вещи, если бы кто-то попробовал возразить.


На «сухих» сборах гоняли и в хвост и в гриву на кроссах, прыжках, приседаниях, отжиманиях. Пресс, спина, растяжка. Долой тренажёры, естественность обучения десятками заходов и повторов. Юра успевал заснуть до того, как ложился в кровать.

Последним вечером выбрались за лагерь, на костёр. Без совсем мелких, старшим составом. Кто-то привёз гитару, и Юра уплывал от голоса Отабека, от того, как он выглядит в свете костра, как пальцы касаются струн, и загорелые, смуглые руки в фенечках и браслетах.

— Расскажи страшилку! — вдруг попросил кто-то. Юра посмотрел с интересом: это они о чём?

— Да-да, расскажи! — нестройно поддержали другие. Отабек усмехнулся, протянул руку за фонариком, посветил себе в лицо.

— Бу!

Вскрикнула девчонка.

— Ну Отабек!

— Слушайте и бойтесь, — Отабек помолчал, делая вид, что ворошит костёр, выдерживал театральную паузу. — У одного парня прошло сорок дней после смерти отца. И вот заходит он ночью на кухню, а тот за столом сидит. Что ты здесь делаешь, спрашивает. «Да вот, соскучился, хотел навестить». Попросил отец чаю, парень отошёл к плите, а когда обернулся, уже никого не было. На следующую ночь парень приготовил чай заранее, ждёт. В полночь зашёл на кухню, снова сидит отец. Поговорили о том, о сём. «Налей мне чаю, сынок», — попросил отец. «Так вот же, пей», — ответил парень и пододвинул к нему кружку.

Отабек неспешно рассказывал, переводя фонариком по лицам. Потрескивал костёр. За светлым кругом стояла непроглядная пугающая чернота.

«А ты посластить забыл», — сказал ему отец. Парень встал за сахаром, повернулся, за столом уже никого не было. На третью ночь он приготовил чай, сахар, конфеты, всё, что может понадобиться. В двенадцать зашёл на кухню, отец уже там. Опять поговорили. «Налей мне чаю», — просит. «Вот, пожалуйста», — парень пододвинул чашку. «И посласти» — «Он сладкий». «Тогда дай мне конфет» — «И конфеты перед тобой».

Юре показалось, что он перестал дышать. Привычный, собранный Отабек был словно перевёрнутые часы — вроде тот же самый и не узнать.

— Отец замолчал. Парень видит, тот хочет, чтобы он отвернулся. Вдруг заметил мелькнувшую тень от хвоста. Парень посмотрел на отца и спросил: «Папа, ты чёрт?»

— Да, я чёрт! — закричал Отабек, резко наклонившись вперёд, гулко топнул, звякнула упавшая гитара. Завизжали девчонки, охнул кто-то из парней. Юра засмеялся от облегчения и рассеявшегося напряжения.

Страшилки страшилками, а как до кустов теперь дойти?


24


Юра провёл пальцами по белому пластику подоконника, подтянулся на прямых руках, посмотрел во двор. Рядом запрыгнула Пётя, обтёрлась об него всем телом, замурлыкала, потрясла хвостом. Юра опустился на пол, провёл ладонью по её спине, собирая шерсть.

В полупустую комнату, со светлыми, свежепоклеенными обоями, он успел купить только матрас и вешалку-стойку. На картонной коробке стоял ноут, в другой пряталась Пётя, сверкая глазами.

Не было дверей, осталось лишь маленькое зеркало в ванной, занавески лежали сложенными аккуратной стопкой вместе с тюлью в углу. В другой комнате стояла кровать , пока здесь жил деда, но потом Юра и её вытащил на помойку, чертыхаясь на каждой ступеньке сначала под предостерегающее, потом насмешливое фырканье Отабека.

— В следующий раз только грузчики, — снова пообещал Юра между вторым и первым этажом. — И... взялись!


— Какой хороший парень, — сказал деда на перроне, когда Юра провожал его на «Невский экспресс». — Хоть и не русский.

— Ну ты даёшь! — присвистнул Юра от удивления. А Яков Давыдович Фельцман, которого дед глубоко уважал, назвал на «вы» и по имени-отчеству, можно подумать, был коренным рязанцем.

Хороший нерусский парень весь вечер, смущаясь и отнекиваясь, жевал дедушкины пирожки на разорённой кухне под его добродушное: «Да ешь, ешь, когда ещё сами себе настряпаете», а теперь неловко топтался у входа на вокзал, делая вид, что разглядывает журналы, и не мешая им прощаться.


Во дворе трепетали листьями высоченные березы, с лавочки донёсся смех, залаяла собака. Юра закрыл окно и повернул ручку на микропроветривание, чтобы Пётя не сиганула вниз.

Алматы казалось далёкой фотографией из альбома — то ли было, то ли приснилось. Остаться, посмотреть на Медеу, прокатиться на фуникулёрах Кок-Тюбе не вышло: давили сроки, тренировки, ремонт, дедина дача. Федра прозрачно намекала, что оплаченный отпуск подходил к концу, и если он не хочет брать билет за свои, то пора бы и честь знать.

— Сколько осталось времени? — спросил Отабек и приподнял Юрину руку, заглядывая на часы.

— Часа три?

Они с трудом выбрались из международных дружеских объятий их отряда со сборов — Юра долго прощался со всеми, жал руки, хлопал по плечу, прощал взлохмаченные волосы, смеялся, что заболели щёки. Он так и не понял, что могли в нём найти интересного другие, и считал, что это заслуга Отабека, вокруг молчаливого спокойствия которого мгновенно собиралась команда.

И хорошо, что не было любителя стекла на сборах — Юра не знал, как бы он смог находиться рядом.

— Тогда по плану театр Мухтара Аурезова, цирк, университет, Нурлы-тау? — вежливо предложил Отабек.

— Да щас. Арбат, парк, где там у вас злачные места?

В кошельке остался жёлтый магнит из Алматинского метро, брелок с динозавром из Дино-парка и грелка на чайник с юртой и верблюдом. Зачем ему грелка? У него и чайника-то не было.

На местном арбате — улице с непроизносимым названием Жибек Жолы — Юра глазел на музыкантов, художников и сувениры. Отабек покрутил гитару с двумя струнами, похожую то ли на ложку, то ли на грушу с длинным грифом. Юра прищурился — «домбра» и цена в смешных тенге.

Аэропорт снова сверкал и блестел, и Юра, нарочито грубо обнимая на прощание, подумал, какой он дурак, что не разрешал себя встретить и вырвать ещё немного времени для них.


***

— Может, у меня поживёшь ещё годик? — предложила Лилия, наблюдая из кресла за Юриными сборами.

Юра мотнул головой, посчитал сумки, прикинул место в багажнике Якова. Размножаются эти вещи, что ли? Откуда он столько барахла успел набрать?

— Ладно, — медленно кивнула Лилия. — Но сути это не меняет. Ты был на сборах в другой стране, и ни одной фотографии, кроме случайных снимков. У Алтына интервью вышло, милое семейное видео, реклама.

Юра отвернулся к окну, постучал носком по медово-глянцевому паркету.

Отабек — другое дело. Он взял спонсорский контракт и теперь стоял на развороте красочного журнала вполоборота на фоне затемнённого стекла и металла, придерживая ворот кожаной куртки глубокого чёрного цвета. Широко расставленные ноги по обеим сторонам байка, такого же брутального и хромированного.

Серьёзный, сосредоточенный и какой-то чужой. Квадрат с туалетной водой «Лакоста» в нижнем левом углу. Чтобы не мешало любоваться, но и не давало забыть, кто здесь платит за музыку и танцы.

С Юрой такой номер не пройдёт. Не шампунь же «Маленькая фея» карамельным ароматом рекламировать. Хотя разойдётся влёт, Ангелы сметут вместе с полками.

— Не хочу.

— Юра, — терпеливо пошла она на третий заход, как истребитель на обстреле, — с поклонниками нужно общаться. Дай им столько и так, как сам сочтёшь нужным. Иначе они возьмут без спроса, и тебе совершенно не понравится то, что они придумают. Я тебя не жёлтой прессе уговариваю позировать. Дашь сделать пару снимков с катка, фото на фоне деревьев в парке, у пруда. Покормишь уток с мостика. С рюкзаком за плечами, в своих стоптанных кроссовках и капюшоне из-под куртки. Чтобы читатели видели: ты такой же, как они, и одновременно отличаешься. Это интересно.

— Пусть на соревнованиях снимают. Я не пойду.

Юра, набычившись, посмотрел на Лилию.

Она едва слышно медленно выдохнула, раздувая ноздри. Уж лучше бы орала, как Яков. С этим хоть понятно, что делать. Юра не удивится, если она мысленно уже застыла на одной ноге, вытянув сомкнутые ладони над головой, чтобы восполнить растраченную на Юру прану.

— А ради чего ты тренируешься, выходишь на лёд? — вместо йоговской асаны спокойно уточнила Лилия.

— Как для чего? Чтобы всех порвать.

— То есть, ты хочешь быть лучше остальных?

Юра усерднее заковырял пальцами паркет. В этой формулировке звучало особенно стрёмно. Деда вот никаких тулупов не крутил, а всё равно самый лучший.

— Один раз, — нехотя выдавил он. — Но если про меня напишут какую-нибудь дичь, больше я на это не поведусь.

Лилия удовлетворённо кивнула. Страшная женщина. Юра отчасти сочувствовал Якову.


Пара снимков и утки с мостика растянулись до самого вечера. У Юры ломило поясницу, плечи, ноги, устали глаза и даже язык. Больше никогда, твёрдо решил он, плетясь до дома.

Юра издали увидел во дворе Савельева с двумя парнями из параллели и Отабека. Он напрягся, судорожно вспоминая, что в рюкзаке можно использовать как оружие. Выходило, что только коньки. Но с Отабеком беседовали вроде мирно, не угрожали, не пытались наезжать на фигуристов и лезть в драку. Юра подошёл ближе, и они вдруг замолчали. Ему это совсем не нравилось.

— О, привет, Юрец! — обрадовался Савельев как родному. — А мне сказали, что ты из интерната съехал. Слушай, там если проблемы какие, ты обращайся, разрулим.

Юра выгнул бровь и повернулся к Отабеку. Тот смотрел в ответ тёмным, странным взглядом. Да что случилось-то?

— Юр, ты иди, я сейчас поднимусь к тебе, — попросил Отабек, и Юра охренел окончательно.

Но не устраивать же разборки посреди двора, как соседи с пятого этажа, которые полночи выясняли, ушла жена с Женькой или сама по себе.

Он успел сполоснуться под горячим душем, успокаивая ноющую спину, вылез в клубах пара на брошенную у ванны футболку, вытерся, побродил по квартире в трусах сначала в поисках штанов, потом тапок. Щёлкнул чайником.

Отабек пришёл, когда Юра уже разогрел суп и съел наполовину.

— Привет, — поздоровался он ещё раз. Юра промычал в ответ.

Отабек обошёл кухню по кругу, дробно перебирая пальцами по столешнице. На звуки и запахи выползла Пётя, потягиваясь сначала передними, потом задними лапами, зевнула, широко разевая пасть. Усы смешно съехались в кучу и разошлись обратно. В другой момент Юра сунул бы ей палец в рот, чтобы Пётя прикусила его во время зевка и удивлённо попятилась. Но сейчас Юра спиной, затылком ощущал нервозность Отабека и, ничего не понимая, продолжал невозмутимо есть.

— Это было обязательно? — наконец спросил Отабек. Что? Есть? Мыться? Ходить на дебильное интервью?

Вместо ответа он снова помычал, дёрнул плечом и поднял тарелку допить бульон. Отабек сел с торца стола.

— Если ты знал, кто подложил стекло в Любляне, то почему не сказал мне? Я бы сам… Нет, — тут же осекся, поморщившись, Отабек, — не в смысле сам, но сообщил бы в правоохранительные органы, в федерацию, наконец. Поговорил бы с ним. Он хоть выступать сможет?

Ах вот оно что. Юра с грохотом поставил тарелку в мойку. Савельеву, видно, мало шайбой прилетало, надо Юриным коньком добавить, чтобы лучше думалось, когда болтает.

— Да хоть на следующий день, если бы не зассал. Трусло.

— Вся федерация гудела, что национального спортсмена избили гопники.

— Ага, то есть когда тебя…

— Что если он напишет на тебя заявление? Это же уголовное дело, позор на всю жизнь!

— Значит так, — Юра опёрся на стол, почти нависая над Отабеком и едва сдерживая рвущуюся злость. Национальная гордость, блядь. С мешочком битого стекла, — ты не Тоня Хардинг, а он не Нэнси. И если у него хватило ума сидеть тихо целый год, полиция и федра узнают не о гопниках в подворотне, а о том, как этот Ахметов усердно тренируется, чтобы получить медаль. Не покладая рук, буквально.

Отабек вдруг засмеялся, тихо и удивлённо, уткнувшись лбом в Юрино предплечье.

— Ну ты даёшь, народный мститель. Но больше так не делай, — добавил он на всякий случай. Юра расслабился от его смеха и подмигнул. Это как пойдёт.


25


Юра забрался подальше, на пятую парту. Бросил на соседний стул рюкзак, чтобы никто не вздумал сесть рядом — никто и не собирался, таких дураков, как Юра, променявших настоящий мужской хоккей на фигурку, в классе не было, а на конькобежцев и лыжников смотрели ровно. Биологичка у доски монотонно рассказывала про биосферу, Вернандского, тыкала указкой во взбирающихся по горке из воды, травы и деревьев рыб, животных и птиц. Опустив раскрытые к зрителю ладони, стоял по центру бесполый человек.

Им с конца августа, с дошкольного собрания внушали, как важен выпускной класс. Экзамены, шансы, сборные. Из открытого окна было слышно, как поют птицы, кричат пятиклашки. Раздался свисток, гаркнул физрук.

Юре повезло, что мучительные для биологички темы размножения, осеменения и зиготы в переполненном тестостероном спортивном классе он провёл на Чемпионате мира. Юра и так хорошо представлял себе взбудораженный гогот, шуточки ниже пояса и показушное: «А почему Плисецкого отправили в нашу группу, а не к девчонкам?».

После того случая с коньками Юру сильно не задирали. Виновных, разумеется, не нашли, но перебор в методах смутил остальных неравнодушных к мужскому одиночному. Мнения разделились, Юру по-прежнему донимали на словах и не лезли.

***

— Тех, кого ждёт Олимпиада, поздравляю с началом олимпийского сезона, остальных просто — с началом сезона, — Лизавет Пална стояла у борта, скрестив ноги, и постукивала задником лезвия по льду. Группа вяло вываливалась на лёд. Машка, зевая, подтянула штаны, завязала хвост на макушке.

— Варежку прикрой, муха залетит, — шепнул Юра.

— Ой, иди в жопу, — отмахнулась Машка.

Лизавет Пална продолжала:

— Тех, кто уже отстрелялся, вылетев с гран-при, — да, Васильчиков и Маша Соколова? — с тем, что у них есть прекрасная возможность проехаться по городам нашей необъятной родины с национальными соревнованиями.

Васильчиков скривил губы в виноватой гримасе, мол, ну вот как-то так. Машка снова зевнула, покрутила плечами, руками, корпусом.

В этом году не было Виктора, вместе с Котлетой они жгли по ледовым шоу до середины осени, а потом то ли собирались открыть свою школу, то ли переехать на Филиппины, то ли ставить новогодние ёлки на Дворцовой площади.

— Давайте, мои нерпы и тюлени, два круга вперёд, два назад и змейку. Разогреваем все суставные косточки. Плисецкий, у врача был?

Юра мотнул головой, зажав зубами кофту. Расстегнул молнию, стряхнул рукава.

— В следующий раз не пущу. Не хватало мне обморока, как у Милы в том году. А то вас много, Васильчиков один, всех не перетаскает. Да, Ваня?

Васильчиков покраснел, что-то недовольно ответил себе под нос. Машка лениво раскатывалась, новенькие пёрли, как закаточная машина. Васильчиков подхватил летевшую в борт Милу, ударился сам, пошутил, что не заметил её, вот и поймал случайно. Попович в третий раз забрался на скамейку перевязывать шнурки.


Юра остался после тренировки на трибунах, забрался под самый верх, чтобы не отсвечивать, и оттуда следил за Отабеком. Он думал, что успеет написать сочинение на завтра — «Позднее творчество И. А. Бунина. Тёмные аллеи», достал учебник, сам потрёпанный сборник с синей печатью школы и так и не притронулся к ним.

Отабек занимался с малышней. Повторял и повторял одно и то же, поправлял, шутил, поддерживал. Юра смотрел и завидовал «его» детям. Он сам не мог понять, почему. Может, тому, как спокойно и легко Отабек вёл их по льду, в отличие от крикливых, несдержанных тёток. Или тому, как он замечал особенности детей, успевал подхватить движение их мысли, склонности, делал это выигрышным.

— Подождёшь ещё немного? — Отабек поднялся к нему наверх, попил воды, когда закончилось «групповое» время. Юра кивнул. Чего уж теперь. Неторопливо выехала закатка, проелозила по катку, убралась обратно в ворота.

Юра спустился ниже, сел прямо за бортом. Отабек выключил радио, приглушил свет, поставил что-то своё.

Юра не вслушивался, залипнув на Отабеке. Как он скользил в ровном, наклонном кораблике, вращался с запредельной скоростью, запрокинув голову и высоко подняв руку, так, что смазывалось и лицо, и линии тела, и только угадывалась его фигура как сверкающая ёлочная игрушка в Новогоднюю ночь. Плавно заходил широким, уверенным скрестным шагом на прыжок. Сильный, упругий, летучий.

Юра умирал от того, насколько это было красиво. Брызги стёсанного льда, шорох, стук лезвий. Ноги зудели от желания встать рядом. Юра достал из рюкзака коньки, снял «сушки», надел чехлы. Подтянул шнуровку, обмотал концы вокруг лодыжки, завязал узел. Не в тренировочном, конечно, но джинсы и футболка тоже нормально.

Отабек заметил его, не стал прерывать движения, и Юра подладился под него сам. Тройка, обманный, крестный, тройка, перекидной, моухок. Юра рассмеялся — детская связка, и всё равно было в ней что-то манящее.

И Юра понял, что он завидует не тому, что в детстве этой малышни есть такой тренер. Не Отабеку. А тому, чтобы кататься с ним вместе, рядом, шаг в шаг, продолжая движение друг друга.

— Давай начало из твоей короткой, — предложил Юра. Ему нравился чёткий, дробный ритм хореографии Отабека. Ветер в степи, палящее солнце, перестук копыт, песня свободы, костра, откровенных звёзд над головой.

Отабек переключил музыку, понёсся вперёд, Юра на два метра позади.

Шаг, шаг, поворот, рука, раскрыться, перекидной, нога в ласточке и лебединый изгиб спины. Вырасти, вынести себя вперёд, закрутить, посчитать, оставив после себя кружево линий на льду.

Они приземлили аксель почти одновременно и, Юра, запыхавшись от быстрого темпа, ощутил себя по-настоящему, полно и безраздельно счастливым. Отабек улыбался в ответ, сверкая глазами. Стёр предплечьем пот со лба, встряхнул влажными волосами. Спина ныла, но пока она давала возможность кататься, Юра не мог отказаться от этого.


26


Воскресным вечером, в единственный полувыходной, когда только с утра — пробежка, пресс и что позволят лень и совесть, Машка позвала всех на выставку современного искусства.

— Новый хахаль? — беспардонно уточнил Гошан, вытирая коньки тряпкой. С недавнего времени тот проповедовал добровольное воздержание, свой путь и ликвидацию женопоклонничества всем желающим и не очень.

— Он говорит, что я его муза и прекрасная дама, как в рыцарских романах, — Машка на ощупь вставила в уши длинные серьги-ниточки, тряхнула головой, влезла в туфли на каблуках. — Поэтому трахаемся мы под одеялом и на ощупь: в темноте он видит не меня, а постороннюю женщину.

Гошан заржал и показал большой палец, Васильчиков фыркнул, Отабек задумчиво посмотрел на неё снизу вверх. Новенькие ошалело хлопали глазами, не подозревая, что за Машкой и следить не надо, чтобы было о чём сплетничать.


Юра услышал рёв от байка раньше, чем увидел, как Отабек подъехал к его дому. Он остался у окна, свесился в открытую раму. Отабек затормозил, наклонил байк, поставил ногу на асфальт, снял шлем.

Чёрные штаны с кожаными вставками, массивные ботинки, кофта, тёмные волосы. Если бы он не знал Отабека, подумал, что тот рисуется. Юра поймал себя на мысли, что любуется им.

Отабек задрал голову, увидел Юру в окне, как царевну в тереме, заулыбался, помахал. Наваждение рассеялось, Юра поднял руку в ответ.

— Ща спущусь, — сказал одними губами, грохнул створкой окна, повернул ручку.

Прошёлся по квартире, натянул толстовку — на байке в футболке не покатаешься, сляжешь с простудой раньше, чем слезешь. Похлопал по карманам, проверяя ключи, телефон. Всё, вроде?

Потрепал растянувшуюся на матрасе Пётю. Та взмуркнула во сне и дёрнула задней лапой.

Юра захлопнул дверь, дернул, защёлкнул ли замок, сбежал по лестнице, перескакивая последнюю ступеньку.

Отабек протянул руку — поздороваться — и шлем. Подождал, пока Юра сядет сзади, завёл мотор, повернул голову. Юра хлопнул по плечу, мол, гони, шеф, и Отабек плавно тронулся с места.

Юра опасался мотоциклов. Было в них что-то ненадёжное. Как прыгать с парашютом, и вроде бы надо наслаждаться полётом, но получается только гадать, раскроется из плотного рюкзака брезентовый купол или на этот раз не повезло.

За надёжной спиной Отабека внутри щекотало от удовольствия и восторга.


Выставку проводили непойми где, как и положено современному искусству. Машка, замотанная в штору с ламбрекеном на голове, встречала гостей бокалами, по пластиковым стенкам ползли пузыри.

— Я за рулём, — отказался Отабек.

— Берите-берите, — шепнула Машка, не переставая улыбаться. — Это минералка с пищевым красителем. Золотисто-жёлтый, с прошлой пасхи остался.

Юра подавился водой, пузыри пошли носом. Отабек хлопал по спине, Машка едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

— А зачем? — тоже шёпотом уточнил Юра, когда смог говорить.

Машка укоризненно посмотрела на него.

— Это искусство, бестолочь. Всё не то, чем кажется.

В зале вместо стен висели занавески. Ткань колыхалась, надувалась парусами и облепляла посетителей, повинуясь ветру крутящихся вентиляторов.

На постаменте из живой моркови с зелёными подвядшими хвостами, как пособие по розжигу костра у индейцев, возвышалась гипсовая рука, сжатая в кулак. На длинном тросе с потолка свисала клетка, разрезанная наискось осколком стекла. Под ней лежали пух, перья, перекатывались по полу комки холлофайбера, словно из распоротой подушки. На стекле был нарисован огромный глаз с кровавыми слезами, прямо по центру клетки, и занавеска то прятала этот глаз, то внезапно демонстрировала не ожидавшим подвоха гостям.

На другой стороне накренился облупившийся кладбищенский памятник. Юра подошёл ближе, толкнул заскрипевшую калитку в низкой оградке. Вокруг прямоугольной ямы, в основании которой памятник и стоял, покачивались два скелета на шарнирах. Третий сидел на скамейке то ли из змей, то ли червей, то ли вообще глистов.

В гробу на дне ямы кто-то громко храпел.

— Охуеть, — сказал Юра. — Это, интересно, тоже часть перфоманса или кто-то от нестерпимого восхищения перед искусством так надрался.

Отабек низко наклонился к нему и спросил:

— Как ты думаешь, кто из них сам художник?

— Даже представить боюсь, — мрачно ответил Юра, глядя на высокого худого парня, обернувшегося в блестящий тюль. Он бегал по залу и танцевал с непослушными занавесками.

— А ведь некоторые нас так же воспринимают. Блёстки, сетка, шпагат.

Отабек встал рядом и тоже смотрел, как занавески, поддавшись, облепили парня с двух сторон, и он, смеясь, покачивался между ними, наглаживая руками.

Юра с сомнением обернулся к Отабеку, но промолчал. Отабеку виднее, это он дружбанит с Савельевым и другими скорбными умом хоккеистами. Юра всё хотел узнать, что его на это сподвигло, но забывал.


Отабек отделался вежливым «спасибо» и пожеланием творческих успехов в гостевой книге, Юра присоединился к предыдущему оратору. Мила густо намазала губы и оставила след от поцелуя. Васильчиков пририсовал сверху усы, Попович — уши. Пришла Машка и отобрала ручку, испортив веселье.

Обратно возвращались по вечернему городу, празднично раскрашенному огнями. Юра сполз с мотоцикла, со стоном прогнулся назад, держась за поясницу. Попробовал снять шлем, тот застрял, зацепил волосы, Юра снова безрезультатно дёрнул и выругался.

— Погоди, дай я.

Отабек мягко потянул Юру на себя, просунул ладонь между его головой и шлемом, высвободил застрявшую прядь. Рука осталась на затылке. Отабек был так близко, что мог разглядеть своё отражение в Юриных глазах.

Он едва заметно пошевелил пальцами, перебирая Юрины волосы. Можно надавить, совсем немного, и они соприкоснутся головами.

Юра легко вывернулся из-под его руки, улыбнулся, бросил дежурное «пока» и «на созвоне», исчез за дверью подъезда. В груди стылым холодом плеснуло разочарование.

***

Отабек понимал, что он влип, упал, застрял в Юре. Сразу и бесповоротно. Слишком много было замешано на его перевёрнутом восприятии прекрасного. Плавность и сила движений, скорость, внутренний огонь, преодоление себя. То, что для других выглядит неприятным сочетанием худого тела, излишне выраженных мышц ног, спины. Непонятным стремлением вставать, чтобы рухнуть снова. Перемещающаяся география гематом и ссадин от падений на лёд. Отабека всё это притягивало магнитом, когда казалось, что он перепрыгнет тысячи километров, лишь бы оказаться сейчас рядом.

Но надо быть слишком оптимистичным мечтателем, чтобы подумать о взаимности. Это же Юра. Отабек читал его интервью, выучил наизусть, скачал снимки — на телефон, на комп, планшет. Юра хмуро смотрел из-под капюшона, и было видно, что ему тяжело, трудно, что рюкзак давит, но он держится на чистом упрямстве и спортивной привычке терпеть.

В наверняка кастрированной версии интервью Юра скупо отвечал про школу, Питер, Лилию Барановскую: «Я очень благодарен ей за возможность стать лучше. Она многому меня научила. Сейчас все развиваются примерно одинаково: квады, вращения. И нужно искать способы отличаться».

Казённые фразы вязли на зубах, словно ириска «Золотой ключик» — ни выплюнуть, ни проглотить.

Бодрее пошёл разговор о семье и Москве: Юра рассказал о деде, вспомнил, как они вместе штопали тренировочную форму. Одну штанину Юра, другую — дед.

«Она до сих пор где-то валяется, справа нормальная, а слева зашитые огромными крестиками оранжевой ниткой, сложенной вчетверо».

Юра дежурно отбрыкивался от вопросов про личную жизнь: «Много тренировок, мало свободного времени. Пока не получается». И Отабек не знал, что он больше ощущал — облегчение или тоску.

Ему нужно найти девушку, весёлую и общительную, темноволосую или рыжую, чтобы не врать самому себе. Далёкую от фигурного катания. Встречался же он раньше. Когда рядом не тренировался Юра.

На факультете училась такая, Аня. Она давно и недвусмысленно намекала на своё расположение, и, может, пора было попробовать.

Отабек нашёл их переписку в вайбере — задания, тесты, методички — отбил ни к чему не обязывающее «Привет))».

«Приветик», — тут же отозвалась Аня.

«Делала анатомию?», — попытался съехать Отабек, так и не решив, что ему нужно.

«Ха»

Ане4ка удалил (а) сообщение.

«Какая анатомия? Гулять надо, зима скоро))»

«Пойдёшь?»

Отабек покрутил телефон. С экрана на него смотрел Юра на фоне желтеющих осенних листьев.

«Давай», — ответил он, словно нырнул в холодную Неву.


27


Запищала поставленная на шесть утра мультиварка, тошно и громко затарахтел будильник.

Юра открыл глаза и прислушался к себе. Поясница глухо ныла. Поднимался постепенно, частями. Сначала перевернулся, ближе, аккуратно придвинулся к краю постели, оттолкнулся рукой и быстро встал на ноги, пережидая режущую боль в пояснице.

Пётя подняла голову, сонно щурясь, повела ушами.

Нестерпимо стоять, сидеть, лежать. Катать и прыгать — особенно.

К боли привыкаешь, но после тренировок хотелось выть в голос, впиваясь зубами в кожу ботинок, чтобы никто не слышал.

— Юра, ты так долго не продержишься, — разговор с Яковом напоминал круги на воде. И каждый раз заканчивался Юриным упрямым:

— Смогу. Я только до Олимпиады. Честное слово. Потом в больницу, под капельницы, куда угодно. Но Олимпиада мне нужна. До следующей я могу и не докататься.

Яков хмуро поджимал губы. Спортивный врач только поднимал брови и качал головой, предупреждая:

— Под твою ответственность.

Новокаиновая блокада перед Скейт Канадой и вытащенное третье место. Мало, мало. Юра сжимал зубы и терпел. Гран-при, чтобы попасть в национальные без отбора. Национальные для чемпионата Европы, Чемпионат Европы для Олимпийских игр. Минимальная цепочка, которую он должен откатать, выпрыгнуть.

— У тебя вылетевший позвонок, он не лечится блокадами, ты понимаешь это?

Юра смотрел исподлобья, понимал. Но особенно чётко — что он должен на зубцах выволочь этот сезон, а потом хоть потоп.


Юра дошёл до туалета, умылся, опираясь одной рукой о раковину, почистил зубы. Он чувствовал себя деревянным буратино, который и поворачиваться мог только сразу всем телом.

Тюбик с пастой свалился на пол, Юра наклонился не думая, на автомате, спину ошпарило резкой, жгучей болью. Юра задохнулся от неё, втянул воздух и сжался, пережидая. Раз, два, три, четыре. Тихо, тихо, сейчас всё будет.

Дополз мелкими шагами до кухни, выпотрошил на стол коробку с обезболивающими, проглотил, не запивая. Теперь мазь.

Хорошо бы укол, тогда сразу станет легче. Юра изворачивался перед зеркалом и это было скорее жутко, чем смешно — видеть себя с воткнутым в бледную кожу шприцем, когда тонкая игла переходила в пятикубовую пластмассовую дуру, и это всё висело на честном слове и его заднице. Но от уколов клонило в сон, терялась концентрация.

Повезло, что Юра переехал — Лилия и так грозилась отлучить от станка, пока не сможет хотя бы лежать нормально.

Потом становилось легче, он расхаживался, размазывал боль по тренировкам, учёбе, хореографии, спортивному залу. Главное, не отдыхать, не давать расслабиться, иначе поясницу, бока, живот захлёстывало, как широким поясом, обжигающей резью, словно его распиливали заживо.

***

Вечером у Отабека — редкий день — не оказалось ни дополнительных тренировок, ни подкаток, ни занятий. Он сбросил короткое:

«Я заеду»

«?»

Отабек стоял в магазинной очереди и печатал чуть ли не носом. Поймал Юрино «Канешн».

Юра открыл сразу, потянулся за его плечо, толкнул дверь, захлопывая, пожал руку. Пётя обтёрлась о штаны, потрясла хвостом.

— А я «Кухню» смотрю. Чё купил?

— Рыбу, — Отабек перенёс пакеты на кухню, снял кофту, помыл руки.

Юра подсунул Отабеку доску и нож. Тот достал форель, провёл ладонью по кожице. Чищеная вроде. Посмотрел на доску:

— Она же для овощей была. У тебя одна, что ли?

— Нет, три. А ещё у меня три ножа и три руки. Ну ты чего, Бека?

Юра прислонился задом к столешнице, опёрся о неё руками, скрестил вытянутые вперёд ноги. На экране компа застыла огромная кастрюля и пар над ней.

— И как сериал?

Отабек разрезал рыбу на куски.

— Да ништяк вообще. Включить? Ты видел? — Юра оттолкнулся, достал из нижнего ящика тяжёлую чугунную сковородку.

— Не, погоди, достань у меня из заднего кармана телефон.

Юра ожёг прикосновением, разблокировал экран. Отабек наклонился к нему, держа испачканные в рыбе руки на весу. Ткнул мизинцем в воздух:

— Да, вот здесь и ниже.

Юра нажал на запись, качнул головой в такт музыке.

— Вчера сделал?

— Ага, не спалось.

Отабек выложил рыбу на сковороду, сполоснул руки, включил духовку.

Ночью, пока он плавал в мутном тягостном безвременье, в голове яркими вспышками билось — Юра, Юра. Его движения, скользящие, уверенные, быстрые. Взгляд, улыбка, волосы, нахмуренные брови, губы.

— Тебе помочь чем?

— Там цветная капуста и картошка. Помоешь пока?

— Ты на пару хочешь делать? — Юра достал из пакета овощи, покрутил, осматривая. Перебора какой.

— Либо наоборот.

— Не-е, — скривился Юра. — Опять не уследим и получится бурая фигня.

Музыка ушла в бит. Мелодия пыталась вырваться на одной фразе и опять обрывалась в повтор.

Юра, пританцовывая, достал поддон из пароварки, показал большой палец. Отабек разрезал соцветия цветной капусты. К Юре тянуло, привычно и сладко болезненно. Свой, родной до размытых границ и всё равно не-его. Чужой.

Друг.

Друг — это ведь хорошо? Словесные выкладки ужасающе обедняли смысл. Как буквенная запись хореографии программы. Смотри, как красиво: здесь дорожка шагов, тут вращение со сменой позиции ног, а там вообще каскад из квад-ритта и квакселя с поднятыми руками.

Друг по отношению к человеку, в которого влюблён, звучало примерно так же.

— Я немного отдохну, лады? — зачем-то спросил Юра, аккуратно устраиваясь на диване.

— Опять спина? — Отабек тревожно посмотрел на него.

— Вчера, похоже, перестарался.

Врёт ведь. Врёт и сам верит в своё враньё. Это уже не вчера, не позавчера. Юра мучается который месяц, живёт и катается с болью, и отрицает, как будто боится поверить в её существование.

— Юра, тебе нужно в больницу на нормальное обследование, лечение.

— Ты прям как Пална. И просрать Олимпиаду? Она раз в четыре года, а лечь в больничку я могу хоть каждый день. И так понятно, что там скажут: покой, мази, пилюли, массаж, иглоукалывание, пиявки.

— Отличный набор. И ты отказываешься? — делано удивился Отабек.

— Сам в шоке, — съехал с темы Юра.


Отабек опасался настаивать, зная Юрино упрямство. Но и молчать он не мог. Юра загонял себя со скоростью гвоздя в крышку гроба.

Тройной аксель из спирали, техническая дорожка шагов, квад-лутц, тройной флип, квад-тулуп, хореографическая дорожка, четверной сальхов, каскадом тройной тулуп, тройной ритт-тройной тулуп и занавесом триксель-ритт-сальхов. Кто такое выдержит?


На Кубок Ростелекома — Капу — добирались на Сапсане всем составом. Юра, Мила как участники, Гоша, Васильчиков и Машка — поболеть. Малышня на родителях. Юра полулежал в синем кресле у окна на ортопедической подушке:

— Это для беременных, но тебе как раз подойдёт, — сказал врач.

Гошан предсказуемо заржал.

Спина, закованная в корсет, пропитанная лекарствами изнутри и снаружи, глухо напоминала о себе при резких движениях. Юра представлял себе этот сезон как маршрут поезда. Есть остановки, где нужно собраться, выложиться, забрать своё. А есть дорога, когда он движется вперёд по мере возможности.

Отабек слал короткие, твиттовые сообщения, мемы, смешные картинки, и Юра почти ощущал, как сильно он сдерживается, чтобы не спросить Юру о здоровье.

«Маша обещала сделать стрим твоей тренировки»

«Это чтобы выступление не смотреть?», — Юра прилепил смайлик, показывающий язык.

Отабек ответил грустной собачкой, прикрывающей лапами морду.


***

Отабеку казалось глупым и знаковым звать Аню на свидание в единственный свободный день, который раньше он провёл бы с Юрой. Но Юра покорял вершины пьедесталов и расхищал гробницы золотых запасов медалей, пока спина не сломалась под их весом окончательно.

Аня — рыжие локоны, фарфоровая девичья кожа, короткое красное пальто, ботфорты на каблуках, полная противоположность, как он и хотел — звонко смеялась, забавно морщила нос, отбрасывала волосы назад, поворачиваясь к нему против ветра.

Они гуляли по парку, Отабек собрал букет жёлтых кленовых листьев, Аня махнула рукой:

— Давай, подходи ближе.

Обняла его, вытянула телефон, улыбнулась в камеру, прислонившись виском к виску, белозубо улыбнулась.

Отабек смотрел на неё, на её губы и гадал, каково это будет — целовать их. Не с мечтой и желанием, а с точки зрения техники и едва ли не физиологии.

— А ты, значит, скоро в Хельсинки на гран-при? Я всегда смотрю твои выступления, круто.

Отабек покивал, опустив голову. Что отвечать в таких случаях, он до сих пор не знал.

— Моя подруга болеет за Плисецкого. Даже называет себя Ангелом Юри, представляешь? Они совсем чокнулись со своим фанатством. Ты намного лучше него. Этот Плисецкий реально какой-то странный.

— Юра? С чего он странный? — переспросил Отабек. Против воли внутри поднималась волна гнева и желания доказать, что Аня не права.

— Ну, — она наморщила нос, потеребила локон, — нелюдимый и ведёт себя на прессках, как будто убивать пришёл, а не общаться. Зачем вообще выступать, если тебе не нужны зрители?

Отабек неожиданно для себя рассмеялся. Аня посмотрела с обидой и настороженностью. Свидание плавно переросло в разговор о Юре, судьба такая судьба.


28


— И не усердствуй, понял? Посмотри, что за лёд, оцени себя ещё раз... Не подрезать, не обгонять, под ноги не лезть и никого не пугать. Меня особенно, — Яков в который раз повторял одно и то же. Юра невпопад покивал, не вынимая наушников, сбросил трикотажную красную кофту сборной на борт. — Ты слышишь, Юра?

Юра рассеянно обернулся. От лекарств внимание ускользало. Нужно сосредоточиться, собраться.

Это несправедливо, что лёд даётся ему таким трудом. Несправедливо, что так больно. Почему он? Не идиот Джей-Джей, не Кацуки, в конце концов — в его-то годы. На трибунах засвистела Мила, помахала флажком-триколором, надела на голову ободок-ушки и провела по воздуху скрюченными пальцами, изображая кошачью лапу. Васильчиков повернулся к ней, вытащил язык, энергично вылизывая воздух. Мила протянула громкое «Фу-у» и завалилась на Машку.

Юра усмехнулся, бросил наушники в карман кофты, покрутил корпусом, широко расставив локти. Яков стоял рядом, как вырезанный из камня утёс. Незыблемая константа.

Машка спустилась ниже, к самой арене, медленно обвела телефоном Мегаспорт.

— Скажи что-нибудь своим Ангелам, — громко попросила она. Юра хмуро посмотрел исподлобья. — Ладно, тогда нашим, кому не повезло готовиться в Канады и Японии. Не то, что столица, эге-гей!

Машка подняла вверх сжатый кулак, Юра коротко рассмеялся, сложил пальцы в «викторию», помахал рукой.

Попрыгал на месте, снял чехлы, отдал Якову и ступил на лёд. Круг на освоиться, проверить каток, примериться к месту.

Яков стоял за бортом, наблюдая. Справа лежал плюшевый тигр-салфетница. Юра слышал щелчки пулеметной ленты фотоаппаратов и старался подавить раздражение.

Он разогнался для прыжка, тулупная тройка, дуга левой, толчок, поворот, группировка. Бабочка, коснулся льда рукой, чтобы не упасть. Снова заход.

Юра не успел заметить, когда он рухнул на лёд. Спину обожгло нестерпимо острой болью, будто вставили горящую спицу. Юра не мог кричать, он задыхался выброшенной на лёд — на каток — рыбой. Ему стало страшно, жутко до паники. Только бы не перелом, только бы не перелом, твердил Юра. Всё, что угодно. Он споткнулся, ударился, сейчас ему вколят заморозку, отвезут, если нужно, в больницу, Яков договорится о блокаде. Он выступит и, честное слово, Юра обещает, что если он пройдёт короткую и произвольную, никаких гала, никаких прессок и фото с медалью в зубах, сразу же под капельницы, на растяжку, в смирительную рубашку до самого финала.

Ужас, холодный, липкий, панический, перекрывал боль. Мельтешили медики, машина дежурной «скорой помощи». Юра повторял по кругу как мантру просьбу о том, что лишь бы не перелом, лишь бы всё обошлось.

Яков звонил по дороге в больницу, договаривался. Юру на носилках, как раненого, протащили через холл до лифта, минуя приемное отделение, зацепили по дороге каталку, переложили на огромный холодный стол рентген-кабинета.

— Ждите, — равнодушно бросила медсестра. — Следующий кто там, пусть заходит.

И Юра ждал.

— Живой? — встревоженно спросил Яков, наклонившись над ним.

«Очень больно и очень страшно», хотелось ответить Юре, но он только согласно промычал.

— Это твой спортсмен? — обдало ветром и цветочной отдушкой, смешанной с медицинским, йодистым запахом. Юра повернул голову, чтобы посмотреть, и спину снова обожгло, он втянул живот, пережидая и снова начал считать. Раз, два, три. Каталка дёрнулась, потолок уехал в сторону и снова над Юрой поплыли лампы. — Пятая свободна? Туда давай. И кто у нас сегодня дежурит? Юля? Зови Юлю на кровь.


Хирург сел на жесткий стул рядом с кушеткой — Юра, обколотый с ног до головы, с бинтом в сгибе локтя, наконец смог его разглядеть. Со звенящим, лопающимся звуком задели кровать глянцевые снимки.

— Юра ведь, да? Ты уже мальчик взрослый, спортсмен, тем более, — он быстро говорил и словно непрерывно двигался. Поправлял очки, взмахивал снимками, оглядывал Юру с головы до ног. Но Яков стоял рядом и слушал. Доверял. — Вот идёт позвоночник, а это твоя поясница. Видишь, насколько он вылетел? Передавлен нерв, нарушено кровоснабжение. Если тебя сейчас отправить на соревнования, ты вернёшься с них инвалидом.

На чёрном фоне толстой, жесткой пленки просвечивал Юрин скелет. Он силился рассмотреть, насколько там всё плохо, но не получалось. Оставалось поверить. Не Отабеку же пересылать.

— Был бы на твоём месте обычный человек, я бы посоветовал покой, уколы, физиопроцедуры, массаж и лфк по итогу. Но ты вышибешь его снова в первые же полгода.

Это что? Получается, ему теперь нельзя кататься? Юра сжал в пальцах одеяло, протестуя всем телом.

— Предлагаю поставить пластину, она выглядит вот так, — врач покопался в своих снимках, достал другой, где ярко выделялась белым упавшая на бок буква «п» или штанга на подставке. — Позвонок жестко крепится металлической пластиной, хорошо заживает, не беспокоит и никуда не вылетает, даже если ты решишь прыгать сальто через голову.

Погребённая под отчаяньем надежда встрепенулась.

— Через сколько я смогу кататься?

Врач почесал подбородок, поправил очки.

— Это зависит от многих факторов. От нескольких месяцев до года.

Свет сквозь белую прозрачную штангу казался мертвенно-бледным и слишком ярким.



— Теперь не будешь возражать? Всё, больница? — спросил Яков на следующий день. Он привёз ему вещи, сложил их в тумбочку, положил сверху учебники, сунул в руки телефон. Юра подвигал пальцами. К катетеру в вене тянулась трубка от системы.

— Надолго меня? На самом деле?

— А что, ты ещё хочешь на Капу успеть?

На Капу было бы неплохо, но вряд ли его теперь так быстро отпустят.

Юра провёл пальцем по тёмному экрану, включил телефон. Подготовка, операция, минимум месяц покоя. Олимпиада проплывает мимо, помахивая всеми пятью кольцами. Нельзя чего-то слишком сильно желать. И Отабека тем более.

Посыпались сообщения, вайбер, ватсап, ссылки на новости и ютуб. Юра прокрутил их, не вчитываясь в мелькающие имена. Споткнулся, ударился об имя Отабека, как об стену, нажал на «прочитать».

«Что там у тебя?»


«Из меня делают Железного человека. Только начали с поясницы»

«Ха, даже тут никакой фантазии, сплошная франшиза на марвел»


«;))»


29


Отабек снова и снова прокручивал новости, как расковыривал едва запёкшуюся корку на ране. Госпитализирован известный российский фигурист. Трагедия на этапе гран-при в Москве. И фотографии Юры: на пьедестале с медалью в согнутой руке, у самого лица, на раскатках перед выступлением, сосредоточенный, собранный и звенящий, как натянутая тетива — голубые глаза, собранные в косу светлые волосы, жилы и мускулы под тонкой тканью расшитого камнями костюма.

«По словам тренера Юрия Плисецкого, угроза жизни фигуриста отсутствует. Операция на позвоночнике была запланирована на весну следующего года, после окончания соревнований, но, учитывая состояние Юрия Плисецкого, принято решение провести её в ближайшее время».

Маша, когда делала трансляцию, отвлеклась, именно в тот самый момент отвлеклась, и Отабек лишь увидел, как камера мазнула по скрючившемуся на льду Юре. В груди сжалось от предчувствия плохого, непреодолимого, словно оборвались нити, из которых выплетался сложный, переливающийся гранями узор, и теперь не сшить, ни связать их так, чтобы не осталось грубого шва, рубца на ткани.

Ангелы били тревогу, несли в Клуб открытки и плюшевых тигров. Сам Юра слал сообщения в вайбере с московской симки:

«Вайфай в больничку не подвезли, а с питерской я все незаработанные призовые протрачу»

«Прикинь, я сёня видел свой желудок изнутри»
«Если бы не резиновая кишка в глотке, было бы интереснее»

«И опять сдавал кровь. Что они с ней делают?»
«Пьют?»
«Про мочу даже спрашивать боюсь»

«Ты Пётю кормишь?»
«Смотри!»
«А я пошёл делать клизму»
«Оо зачем я это сказал»

Отабек отвечал ему в скупых перерывах на льду, в магазинной очереди, положив телефон рядом с тарелкой, перед сном, ранним утром — сразу после гитарных переливов будильника. Снимал Пётю на камеру, как та сонно жмурится от света, точит когти, прогибаясь в спине, зевает, смотрит на улицу, блестит глазами с верхушки шкафа.

И думал о том, что намного легче, когда это случается с тобой, а не близкими. Лучше ещё раз стекло в коньках, чем Юрина операция. Хотелось всё бросить — тренировки, подкатки, свои соревнования, и уехать к Юре. Казалось бы, сорок минут до вокзала, три с половиной часа до Москвы, и он рядом.

Отабек почти сорвался, измучившись ожиданием, неизвестностью и Юриной тревогой, сквозившей через браваду. Но тот отправил грустный смайлик и написал, что к нему даже Якова не пускают, боятся вирусов и осложнений.

«Тебе можно видеозвонок сделать?»

Юра ответил через несколько часов, когда Отабек начал жалеть о своём вопросе.

«Давай потом, лады?»

А ниже — про Пётю, и Отабек рассмеялся, хотя, на самом деле, было грустно и боязно за него.

***

Перед операцией пустили деду в белом халате и бахилах — поддержать, настроить и дать ценные указания. Он погладил Юру по волосам совсем как в детстве:

— Очень больно, да? Ничего, ничего, Юрочка, — и ему хотелось заплакать, так было себя жалко и страшно.

Утром есть запретили, но Юра и сам бы не смог. Он знал, как это будет — врач рассказывал. Его отвезут в операционную, введут анестезию, через два часа прикатят в реанимацию, железного человека с титановой пластиной. И, если всё хорошо, через сутки он вернётся в свою палату.

Юру подмывало спросить, а если всё плохо, что тогда.

— Даже не думай, — строго оборвал его Яков по телефону и уверенно положил трубку, словно тревожные, мечущиеся мысли должны отвалиться вместе с его словами.

Он боялся не самой операции — это похоже на снежную лавину. Горы сдвинулись, и оставалось только переждать и выдержать. Смириться. А того, что будет после. На сколько его хватит? Полгода реабилитации, восстановления, тренировок на забывших коньки и лёд ногах. Юра мог вырасти, отъесться, похудеть, потерять мышцы и силу.

И больше всего боялся, что вместе с фигурным катанием разрушится всё, чем он живёт. Такое уже было в детстве, когда маленький Юра сломал ногу на катке, плохо и тяжело: со смещением, растяжением связок, гипсовыми оковами на три месяца, костылями и затворничеством на шестом этаже дединой квартиры.

Он почему-то был уверен, что вот-вот снимут гипс, и он тут же побежит, поскачет через скобы-препятствия, возвращаясь на лёд. Но нога оказалась такой худой, в сине-жёлтых подтёках, ещё оплывшая, слабая. Юра заново учился ходить, и именно тогда, не от боли, обездвиженности, а от снова отдалившейся возможности скользить он заплакал.



Юра выплывал из мутного, ватного сна и проваливался в него обратно. Свет резал глаза и снова пропадал, словно он лежал под лампой, качающейся маятником. Он с трудом протолкнул слюну. Во рту было сухо, губы запеклись. Юра облизал их ставшим огромным, тяжёлым языком, открыл глаза.

— О, очнулся, — медсестра Юля, та же самая, что с утра обезличенно и с шутками ставила стыдную клизму, наклонилась над ним. — Пить?

Юра едва заметно кивнул. Медсестра приставила к губам шприц, он приоткрыл рот, медленно глотая тонкую струю воды. Мало.

— Пока хватит, а то стошнит ещё. Руки-ноги чувствуешь?

Юра пошевелил рукой, в сгибе локтя дёрнуло.

— Тише-тише, катетер собьёшь.

Он вяло провёл пальцами по груди, словно чужой. Юра ощущал себя осьминогом в проводах и трубках. Пошевелил ступнями. Правая послушно сдвинулась в сторону, левая мёртво лежала на месте.

Юра задышал глубже, нарастала паника. Рядом запищало, отзываясь на зачастившее сердце. Он напряг мышцы бедра, икру, потянул на себя ступню. Ничего, ничего.

— Я её не чувствую, я её не чувствую!

— Да стой ты, не дёргайся!

Юля придержала ладонью, тревожно посмотрела на пищащий монитор. Достала из кармана булавку.

— А так?

Юра замотал головой по подушке. Тело, непослушное, слабое, отзывалось как из-под толщи воды.


30


Яков, прощаясь, пожал руку хирургу, замешкался у окна. По дорожке, между больничными скамейками, деревьями и клумбами шёл Николай Дмитриевич с тяжёлыми, объёмными сумками в руках, словно он пытался вместить в эти несколько дней все годы, что Юра жил отдельно, в другом городе.

Яков подождал, пока он пройдёт через холл, поднимется по лестнице, повернулся навстречу.

— Здравия желаю, Яков Давыдович. Как внук?

Николай Дмитриевич поставил пакеты на пол, протянул руку. Яков невольно улыбнулся его военной выправке и такому домашнему, забытому «внук», похлопал по предплечью.

— Ничего, ничего, на физиотерапии сейчас. Как вставать начал, дело веселее пошло. И наших архаровцев уже пускают, чтобы не заскучал.

— Наверное, вовсю рвётся в бой? На тренировки не просится ещё?

— На тренировки? — Яков замялся, вспомнив сегодняшний разговор с врачом. — Николай Дмитриевич, вы вроде никогда не настаивали, чтобы Юра стал чемпионом, наверное, и сейчас не будете. Вы же понимаете, что за полгода реабилитации он может передумать, оставить фигурное катание, увлечься чем-то другим? Или пусть не сейчас, а потом, когда увидит, что отстал от остальных и нужно работать в два раза больше, чем прежде.

Не каждый будет продолжать кататься после травмы, без медалей и шансов на победу, как Маша. Но у той родители, деньги и свой вымученный путь в фигурном катании. Не каждый сможет вернуться, как Витя, увидев в операции на раздробленном колене трамплин и вызов для себя, чтобы потом отказаться от соревнований в зените славы. Большинство уходит, устав от боли, ограничений, не понимая, зачем нужно снова и снова сражаться со льдом и собой, если даже шнурки удаётся завязать с трудом.

— Это Юра-то передумает? — рассмеялся Николай Дмитриевич. — Да я бы только обрадовался. В детстве он сломал ногу, ещё до вас, в Москве. Когда сняли гипс я отвёл его в бассейн. Сначала чтобы восстановить форму и укрепить связки, а потом подумал, дай-ка тайком отважу от фигурного катания и оставлю на плаванье. Так Юра, когда понял, что его группа давно тренируется, а он только в бассейн ходит, первый и последний раз кричал на меня. А вы говорите, другим увлечётся.

Яков цепко оглядел его и развёл руками:

— Жизнь покажет. Но с удовольствием с вами увиделся, жаль, что при таких обстоятельствах.


***

Юра поправил наушники и переключил трек.

«Это ещё что за бой с тенью»
«?»
«Какая тень? Матрица же»
«Круто?»
«И костюм, как у Нео )»

«Чтобы запутаться в плаще и улететь в судейский стол»
«Надо маленький плащ»
«Плащик»

«Тогда это будут крылышки»
«:)»
Он переписывался, разговаривал, обменивался музыкой с Отабеком за эти несколько дней больше, чем за все прошлое время.

Три с половиной года на одном катке, кошмар какой.

Первые дни ни говорить, ни писать — на телефон смотреть не хотелось. Юре стало страшно, так страшно, как не было, когда он упал на катке Мегаспорта.

Испуганная Юля бросилась за хирургом, и тот вошёл в палату, быстрый и летящий.

— Ворочаешься уже? Вот что значит спортсмен, боец! — померил пульс на запястье, пощёлкал приборы, хмыкнул, отмахнулся от медсестры.

— Я левую ногу не чувствую, — просипел Юра, борясь с непослушным, огромным языком.

— Завтра корсет оденем, на пол поставим, быстро почувствуешь, — уверенно пообещал врач, и Юра снова провалился в тяжёлый, мутный сон.


В тихий час завалилась вся дрим тим — Гошан, Мила, Машка с воздушными шарами и Васильчиков. Никифоров слал приветы из Питера, Юри старательно интересовался Юриным здоровьем.

— Ночью поезд, можем тебя выкрасть. Поедешь? — деловито предложила Машка, привязывая блестящие ленты от шаров к батарее. Гошан устроился на полу, прислонившись спиной к высокой кровати, Мила напротив. Юра полулежал на подушках, мечтая о том, чтобы скорее нормально сесть, не опасаясь за спину. Васильчиков подобрался ближе к Миле, поправил очки на переносице.

— Разве что вместе с кроватью. Вы на Сапсане снова? И новенькие?

Новенькие давно были старенькими, но их звали по-прежнему, отгораживая от привычного костяка команды.

Машка переглянулась с Милой, дёрнула плечом.

— Ты не смотришь, да? Они улетели на юниорский финал в Ванкувер. Будут отдуваться за нас всех, раз уж взрослые в этом году не айс.

Юра прикусил губу изнутри. Он и правда запретил себе смотреть соревнования, чтобы не сорваться в отчаянье, не сомневаться в своём решении.

— Но, как говорит наш дядюшка Яков, не повезло на льду, пусть везёт муж, — бодро свернула с опасной темы Машка. — Он меня после каждого проигрыша обещает осчастливить браком.

Юра рассмеялся, представив Якова, выбирающего мужа для Машки.

— Странно, что только тебе, мне почему-то ни разу такой чести не выпадало, — Мила ткнула пальцем в Машку и та подмигнула в ответ.

— Значит, пора исправить. Юра, Ваня, Гоша, вы с нами?

Гошан вздохнул, Юра обвёл рукой постель, показывая, что бежать ему некуда. Васильчиков промолчал.

— Надо среди своих, — со знанием дела посоветовала Маша. — Другие не поймут. Даже хоккеисты, и те не поймут. Им надо рядом свободную модель, — именно через «е», — чтобы в любой момент сорвалась и поскакала за ними, куда скажут. А у тебя свои погремушки. Сборы, чешки, бешки. Такая же несвободная, как и они, если не хуже. Какой вам роман? Так, пот…

Васильчиков, красный и словно взмыленный, подскочил с места, выбежал в коридор.

— Что это с ним? — удивлённо спросила Машка. Гошан посмотрел на неё, перевёл взгляд на Милу.

— Снова динамишь? Доведёшь парня.

— Васильчиков мне не парень, — резко возразила Мила.

— И почему?

— Потому что он на четыре года младше, Гош. Мне двадцать, ему шестнадцать, о чем ты?

— Ты судимости боишься или старости, я не пойму?

— Он ребёнок с романтической чушью в голове, а я иногда себя чувствую так, будто мне сорок в прошлом веке исполнилось.

— Ну так и Ваню не с пушкинских чтений привезли, он пашет на льду, как и ты. Сколько у нас идёт, года за два, за три? Давно уже взрослый.

— Гош, ты... Ай, ладно. Всё, хватит. Я не буду встречаться с Васильчиковым и точка.

Мила отвернулась, постукивая носком по полу. Гошан дулся в ответ.

Юра с нарастающим напряжением следил за их спором. Было что-то в словах Милы, что цепляло, задевало его. Несправедливое и оценочно-жестокое.

— Так, давайте вернёмся к насущным проблемам, — Машка открыла инстаграм, пальцами растянула фотографию на весь экран. — Кто у нас первый. С парников начнем?

Гошан нехотя наклонился, глянул через её плечо.

— Они своих девиц по десять часов в сутки лапают, зачем им наша Бабичева?

Она дотянулась и стукнула Гошана кулаком по колену.

— В этом есть резон, — согласилась Маша. — Даже если парники не вместе, будешь как пятое колесо. Они по всем соревнованиям чуть ли не в одном номере ночуют. И поддержки. Смотреть неловко, будто за чем-то неприличным подглядываешь. А ты крути свои вращения, пока лед не продырявишь.

Парники были отклонены. Девушки, по понятным соображениям, тоже. Остались одиночники.

Первым из соревнований за кубок Милиного сердца вылетел Гошан. Мила, Маша, Юра, Гоша на экране, загнутый кренделем в либелу, и в жизни скривились одновременно.

— Дальше давай.

— …Смотрит как-то странно. Он не маньяк часом?

— Кто? Ты не узнала, что ли, это ведь Джакометти, типа ходячий секс.

— Фу, Маша, здесь же дети.

— Эй, мне семнадцать вообще-то, — встрял Юра.

— Виктор? — невозмутимо предложила Маша, включая видео.

— Милка риса мало ест, чтобы ему понравиться, — мрачно отбрил Юра. — Глаза недостаточно узкие.

Мила вздохнула, Маша переключила на следующую запись.

— А вот тот темненький вроде ничего.

— Ребро на лутце плоское, ось никакая, руки не держит. Макароны, а не руки, — не одобрил Юра.

— Он итальянец.

— Пусть ест их ртом, а не руками изображает.

— …Да ну, у него не костюм, а бабушкина занавеска. То ли у бабушки отобрали, то ли у моли.

— А этот, посмотри, Мил.

— Мимо, — фыркнул Юра. — Прокаты слабые, вместо шагов одни беговые, судьи носят грибы корзинами. Надоест тащить, покатится вниз, как горох.

— Юра!

Маша подняла брови, шумно выдохнула и переключила дальше.

— Тогда последнее гала. Смотри, какой выезд и…

— Из акселя? Говно, а не выезд. Нога болтается, как та херня, которой наша соседка снизу ауру измеряет, недокрут в две галки…

— Юра!!!

— Хорошо, — терпеливо согласилась Маша. — Пожалуйста, Алтын. Прыжки, ребра, выезды, взгляд. Никаких тебе недокрутов, раскрытие как надо. Компоненты, конечно… Но идеальных же людей не бывает.

— Нет!

— Этот-то чем нет, Юра?

— Этот — нет, — с нажимом повторил Юра.

Мила вздохнула.

— Как будто я с ним кататься собираюсь, а не трахаться.

— Фу, Мила, здесь же дети.

— Эй, мне семнадцать вообще-то.

— Следующий.

Гошан ошарашенно поднимал брови, выражая своё отношение к всему происходящему.


31


— Мы к тебе по пути на финал заглянем, — пообещала Мила.

— А лучше ты к нам, — подхватил Гошан. — То лёд обтирает, то кровати. Хватит уже, пошли лучше аксели крутить.

В промежутках своих мотыляний по миру со «Щелкунчиком» заезжал Кацудон.

Перед финалом Гран-при — Юра снова измерял время в соревнованиях — ему разрешили осторожно сидеть и больше ходить. В животе, по коже остро покалывало нетерпением — ближе к вечеру наконец добрался Отабек.

Он взлетел на четвёртый этаж, принёс с собой запахи улицы, дождя, ветра и остановился, растерянно озираясь в палате. Юра аккуратно поднялся навстречу. Чужая осторожность, боязливость досаждала. Он-то к себе привык, а Бека, видимо, не ожидал высокой койки, его, лежачего, холодной пустоты больницы.

Юра первый раскинул руки для объятий и Отабек неловко сжал его в ответ, похлопывая по спине, плечам.

— Надеюсь, я ничего там не сломаю.

— Вряд ли ты осилишь титановую пластину. Но можешь попробовать, — отшутился Юра, уткнувшись губами, носом в кожаную куртку, покрытую каплями декабрьской мороси. Сжал её в пальцах, сдавил до побелевших костяшек. Как долго, как давно, так сильно, оказывается, скучал.


— Тебе фильмы можно? Или лучше музыку, — спросил Отабек.

А чего нет-то, удивился Юра. Он со спиной здесь, а не с глазами.

Он успел разобрать апельсины, йогурты, творог («Тебе нужен кальций, много кальция» — «Я и так скоро окостенею, как скелет динозавра»), оранжево-коричневую мешанину в банке:

— Это изюм, курага, чернослив и грецкий орех с мёдом. Очень полезно, тебе особенно.

— Ещё скажи, что сам прокручивал, — фыркнул Юра, представив Отабека с прикрученной к краю стола мясорубкой. У деда была такая. Сначала они вдвоём давили на железную рукоятку, чтобы из жил, нарезанного кусками мяса и лука вылезли в подставленную миску тёмно-розовые гусеницы. А потом половину выходного лепили пельмени на железной восьмиугольной решетке. Деда раскатывал деревянной скалкой тонкие круглые пласты теста, а Юра накладывал маленькой ложкой мясо в ячейки.

— Ну... — замялся Отабек.

— Блин, Бека, — в груди плеснуло горячим, таким, что сжалось горло и стало трудно дышать.

— Тогда, может… — Отабек беспомощно оглянулся. — Я тут скачал…

Юра придвинулся к спинке кровати и похлопал рядом с собой. Отабек оценил ширину матраса и послушно пристроился с краю.

— Я Пётю твоему деду перевёз, — шепнул Отабек, запрокидывая голову, чтобы видеть. Юра сжал его пальцы. Все близкие ему люди и коты встретились вместе. Жаль, без него.


Отабек отошёл: «Я на пять сек, туда и обратно», и Юра съехал ниже, опускаясь на подушку, закинул руку за голову. Громко пиликнуло входящим оповещением. Юра приподнялся и поискал, откуда идёт звук.

Он не хотел проверять, честно не хотел. Это же фу — читать чужие сообщения и вообще лезть в чужой телефон. Они смотрели смешные и глупые видюхи, прошлогоднюю Скейт Канаду, спрашивали Алису про еду и врачей, а потом Отабек вышел. И телефон остался экраном вверх, засветился флуоресцентно в приглушённых сумерках палаты.

Юра только взглянул мельком, даже не трогал. И оцепенел: «Ане4ка» в фейсбуке приглашала его встретиться, погулять и что-то ещё за троеточием. Руки чесались посмотреть на многозначительное продолжение, но Юра оборвал себя, отодвинулся дальше.

Что он, девчонка, что ли, подумал Юра, прикусывая заусеницу. Предъявлять права и претензии. Кожа оторвалась, палец закровил. И было бы кому — Отабеку. Ладно бы он с той же Бабичевой встречался.

Юра невольно хмыкнул, представив его и Милу. Танцы на льду, блин. А Отабек взрослый парень, что же ему не встречаться с девчонками. Не думал же он, что тот одним фигурным катанием, как солнечным светом, живёт?

Юра отвернулся к окну. В животе глухо заныло.

Думал. На самом деле, он так и думал. И ведь не спросишь, что у тебя с этой «Ане4кой»? Всё тип-топ?

А если Отабек ответит — да отлично, братан, в конце сезона женюсь, шафером пойдёшь?

Куклой на капот, невесело усмехнулся Юра.

Дверь тихо распахнулась. Отабек замешкался, подошёл ближе, поставил на тумбочку две кружки с дымящимся чаем.

— Будешь? Я один чёрный, один зелёный заварил. Правда, чёрный из пакетика.

Отабек сел на кресло, деловито поводил ложкой в обеих чашках, подул, спугнув завитки пара. Юра невольно улыбнулся.

— Чего? — обеспокоенно посмотрел на него Отабек. — Не хочешь?

— Хочу, спасибо, — ответил Юра, растягивая слоги. Подобрался ближе, выбрал из двух кружек ту, которая с болтающимся синим ярлычком за умывающегося кота на боку, обхватил ладонями. Горячий чай и забота Отабека грели. Если он ещё мог оставить это всё себе. Засахарить на зиму. — Тебе тут что-то пришло, — добавил Юра, сосредоточенно болтая пакетиком чая в воде и не глядя на Отабека.

Тот дотянулся до брошенного на кровать телефона, мазнул пальцем по экрану, отпил из кружки, закрыл обратно.

Юра искоса наблюдал за его лицом. Так и тянуло спросить — ну что, ну что там. Но Отабек не кивнул, не кинулся писать в ответ и перезванивать. Положил телефон на тумбочку и посмотрел на Юру.

Скоро он засобирался, и Юру тянуло удержать его, не дать уйти, пропустить то время, когда «Ане4ка» назначила своё свидание и гулянки.

— Завтра вылет, Юр, — мягко ответил Отабек на его нытьё о скуке и одиночество. — Ещё вещи сложить надо, чтобы успеть зайти.

От обещания в груди потеплело.

— Ладно, иди уже, — проворчал Юра и стиснул протянутую руку. Отабек наклонился и, не отпуская ладони, коротко прижался к нему, похлопал по спине.

Тревожно и по-ночному зовуще играла одна из песен, смиксованных Отабеком. Повторялась в словах, распадалась на бит.

Юра развернулся на кровати, полежал, уставившись в потолок. Надо было хоть запомнить аккаунт этой Ане4ки. Или в инсте поискать? Должно же быть у Отабека.

Кто бы сомневался. Юра жадно прилип к сегодняшней записи, свежей, и часа не прошло. На фоне летающих огней стробоскопа показывала рожицы интернациональная толпа из пролетариев, попавших на званный ужин. Отабека не было, но это ничего не значило. Он уехал меньше часа назад.

Юра пролистал фотографии с собаками, домами, мостами, другими девчонками, надолго завис на тех, где она стояла в обнимку с Отабеком, изображая пальцами пошлую «викторию» на фоне осенних листьев. Никакой фантазии. Мелькало знакомое здание. Точно, это же Лесгафтовский универ.

Вернулся к первой записи, то ли ожидая, то ли боясь продолжения. Но Ане4ка веселилась где-то там, между шампанским и басами из колонок, пока Юра пытался подглядеть за её жизнью.

Это глупо, это ужасно глупо, сказал себе Юра, глубоко вздохнул. Завтра ему будет стыдно.

И добавил — а, к чёрту.

— Привет, не спишь ещё?

— Нет, иду.

Отабек и правда куда-то шёл: до Юры доносились мерные шаги и едва сбитое дыхание.

Юра даже догадывался, куда.

— У тебя же вылет завтра, — напомнил он. Не спрашивать же «куда собрался на ночь глядя».

— Я помню, — в голосе Отабека звучало удивление.

Юра обвёл глазами палату, пытаясь зацепиться за что-то, найти подсказку. В глубокой тарелке на подоконнике лежали два яблока.

— А я мандаринов хочу, — неожиданно пожаловался Юра.

— Ммм, — не проникся Отабек. — Привезти тебе завтра?

— Нет, я сейчас хочу.

— Юр, полдвенадцатого ночи. Если я даже закажу тебе доставку, всё равно раньше завтрашнего утра не сделают.

— Так сам привези. Ты же на мотоцикле?

Отабек отнекивался, и Юру это неожиданно злило. Значит, как идти в клуб к Саре и её интернационалу, для него полдвенадцатого — нормально. А к нему поздно?

— На мотоцикле. Но давай завтра, Юр.

— Сейчас хочу. Вот уснуть не могу, хочу мандаринов.

Отабек вздохнул в трубку и сбросил вызов. Юра ошарашенно посмотрел на серый крестик внизу экрана. Его разрывало от стыда за себя и злости на Отабека.

Лучше бы он вообще ничего не знал.



Юра проснулся от приглушённых голосов в коридоре и того, как дёргалась дверь, словно кто-то пытался её открыть, а другой не давал ему. Спросонья он испугался так сильно, что сердце панически заколотилось, гулко, тревожно.

Юра, неловко опираясь о постель, сел на кровати, свесил ноги, наконец дверь распахнулась и в проёме оказался Отабек.

— Ну ты меня и напугал, — Юра схватился за сердце, выдыхая.

Юра хотел спросить, что он тут делает, но Отабек, мрачный и серьёзный, шагнул внутрь, за ним снова рванула медсестра с шипением, что нельзя и поздно и что он себе позволяет. Юра смотрел на него во все глаза, ничего не понимая.

— На. Попробуй только не съешь, — на пол перед Юрой грузно шмякнулись два объёмных серых пакета-майки. Отабек развернулся и вышел. Медсестра, продолжая шипеть, закрыла дверь, и под кровать покатился ярко-оранжевый мандарин.

Хорошо, что не спросил, подумал Юра, укладываясь обратно.

И против воли улыбнулся — в палате по-новогоднему сладко и остро запахло цитрусовыми.


32


Юре казалось, что он живёт рывками. Изнуряла мучительная гимнастика, которая годилась лишь для начинающих малышей. Невозможность привычных движений, скованность и корсет. Медлительность, бесконечный курс физиопроцедур, сменяющих друг друга и одинаковых по сути. Электрофорез, магниты, ультразвук и череда приборов, проводков, пластин, уколов, таблеток, биодобавок. И вдруг ровная рутина, когда он был готов отчаяться, сменялась внезапным прыжком вперёд, выше. Туда, где ещё несколько дней назад было невозможно.

При выписке хирург вручил стопку снимков, эпикриза, рекомендаций, направлений, исписанных синим забором неровного почерка.

— Ты в каком классе, боец? В одиннадцатом? Значит, на зимние каникулы ко мне и приедешь показаться. Всё, что могли, мы сделали. Металл прижился, даже без антибиотиков обошлись, а дальше молодой организм должен сам помочь. И спортсмены всегда быстрее выздоравливают. Так что, — он хлопнул Юру по плечу, — давай не ленись и возвращайся в строй. Буду смотреть на твои бильманы и думать, что где-то там крутится моя титановая пластина.

Юра хмыкнул из-под волос и капюшона, потеребил клетчатый чемодан на колёсиках, неловко поблагодарил, пожимая руку. Подарки отданы, медсёстры отблагодарены, деда выспросил и записал мелкими округлыми буквами в потёртую записную книжку советы, названия лекарств и рецепты примочек из подножного корма, и теперь ждал у лифта. Сейчас к нему за Пётей, пушистой мордой — как же Юра по ней соскучился! — и на вокзал с билетами в купе-люкс «Гранд-Экспресса».


Питер встретил промозглым ветром, утренней хмарью и тяжёлым серым небом. Как хорошо, подумал Юра. Домой, скорей бы домой.

В прихожей он сразу открыл переноску, Пётя боязливо высунула нос, принюхиваясь.

— Забыла, уже всё забыла, дурында. Вот она, память девичья, — Юра опустился на колени рядом с сумкой, вытащил Пётю, поглаживая по гладкой блестящей шерсти. — Пойдём, посмотрим, как у нас тут.

На подоконниках по-прежнему зеленели цветы. Значит, Отабек заходил, поливал — Юра давно сделал ему дубликат ключей кормить кошака и так, на всякий случай. И было приятно знать, что он здесь находился, дотрагивался до его вещей. То, что в других отталкивало бы до тошноты.

Юра вытянулся на своей кровати, уложил рядом урчащую Пётю, уставился в потолок. В детстве, когда он возвращался из спортивных лагерей, первые несколько часов казалось, что дом стал иным. Каким-то чужим. И после сна ещё долго не мог понять, где находится. Потом привыкал обратно, конечно, но то ощущение инаковости, он чувствовал его сейчас.

Отабек улетел в Страсбург на финал гран-при, и оттуда слал сообщения «С возвращением!», «Еды купи», «Блин, знал бы, сам заранее привёз», «А то ты»...

Что он, Юра так и не увидел — может, сеть съела или Отабек не дописал, но за продуктами идти и правда пришлось. Тащиться в диспансер на лечебную физкультуру, обследования, тесты и очередные советы. Возвращаться на каток. Позвонил Яков:

— Дома? Ну то-то же. Сегодня отдыхай, а завтра со всеми бумагами к заведующей. И с учебой что? Задания узнай, в январе идёшь в школу.

Юра вздохнул. Жизнь привычно мчалась вперёд, только он неловко подволакивал ногу на её рельсах.


Яков начал с зала — восстанавливать мышцы, связки, отработанные до механизма движения. Отвёз к Лилии — вспоминать, как должна выглядеть его спина, руки, стопы и поворот головы.

Вернулся Отабек с бронзовой медалью, радующийся Юре больше, чем третьему месту.

— Скоро на национальные в Алмату лететь, а пока с тобой покатаюсь.

Юра и сам рвался на каток, он больше не мог ходить мимо, работать безо льда. Лизавет Пална дала отмашку: «Приезжай. Начнёшь с простейшего, а там посмотрим».

***

Юра втиснулся в коньки, зашнуровал, потоптался на месте. После тапок и разношенных кроссовок стопу, лодыжку непривычно сжало. Показалось, что туго завязал. Юра сел на скамейку обратно, распутал узел, перетянул шнуровку слабее. Попробовал подняться, походил вдоль сидений. Теперь нога болталась.

Юра прикусил нижнюю губу и рывком размотал коньки.

— Юр, ты слышал, как тренировались жены всяких важных чиновников в советское время, — Юра глянул на Лизавет Палну, мотнул головой. Та стояла по другую сторону от бортика, на льду, и наблюдала за его потугами. — Они ложились на кушетку, к мышцам подключали ток, и за счет сокращения мышц получали стройные фигуры. Говорят, можно ещё проще — смотреть на тренирующихся, и в голове что-то происходит с гормонами и нервными импульсами. Так вот, у нас ни то, ни другое не проходит. Четверные ещё ни один зритель после соревнований не прыгнул, сколько ни смотрел.

Юра покраснел под свесившейся чёлкой, зло замотал шнурки, закрыл эластичными штанами. С силой потопал на месте, спружинил на чехлах. Нормально же? Вроде нормально.

Спустился вниз, задрал ногу к колену, снял один чехол, второй, оставил их на скамье с чужими. Повернулся к калитке и осторожно ступил на лёд.

Ноги, отвыкшие от коньков, неохотно шагнули в простейшую «ёлочку». Юра оттолкнулся и заскользил вдоль бортика. Сделал круг, затормозил свободной ногой, перекрутился по инерции. Что теперь — фонарик, скрестные, тройки?

Лизавет Пална молчала, видимо, давая ему время свыкнуться, почувствовать своё тело.

Хотелось зажмуриться, помолиться и что там обычно делают перед стартами. Просят у льда. Пожалуйста, пожалуйста, только не снова. Помоги мне, неси меня.

Юра набрал скорость, развернулся спиной, снова лицом, замахнулся на аксель и на дрогнувших ногах едва удержал перекидной. Отъехал к бортику. Сердце стучало в груди, отдавая дрожью в пальцах. Это не мышцы, это его собственный страх.

На лёд вышел Отабек, тревожно посмотрел на Юру. Точно, представь, что я один из твоих малявок, давай, поделись своей уверенностью, умением и спокойствием.

Отабек заскользил по кругу, лицом вперёд, назад, змейки. Юра искоса наблюдал за ним, прижавшись к бортику, как пингвин на массовом катании. Отабек не спеша отработал обе ноги от начала и до конца, подъехал к Юре и вдруг протянул руку, улыбнувшись:

— Попробуем?

— На танец приглашаешь? — огрызнулся Юра, принимая руку.

Отабек рассеянно согласился, подтянул ближе к себе. Шаг, шаг, поворот. Лезвия скользят рядом друг с другом шурх, шурх. Оттолкнуться и длинно выехать, не отрывая крепко прижатых ладоней. Разъехаться во вращение, скорее поймать опору снова.

Юра очнулся только когда захлопала Лизавет Пална.

— Отлично, ребята! Если не выйдет с одиночными, у меня есть хороший парник.

Юра посмотрел вниз, на свои коньки. Обтёсанные носы, чёрная кожа, серый лёд под лезвиями. И загадал желание, что если у него получится, то…


33


—... и попкорна. Сладкий или солёный? Ещё бывает с карамелью, сыром, шоколадом...

— Ага, — сказал Юра.

Он вяло телепался по беговой дорожке, пока Машка рядом, прерываясь тяжёлым, сбитым дыханием лыжной гонки на месте, перечисляла их олимпиадное меню.

— Смешай всё, — посоветовал Васильчиков, складываясь лбом к коленям и снова распрямляясь на скамье для пресса.

Смотреть решили у Юры, как у самого свободного обладателя квартиры, телевизора со старым объёмным корпусом и дутым экраном, оставшегося от прежней хозяйки, и компа — на выбор. Хоть две программы разом.

Машка остановилась, потрясла в воздухе ногами, расслабляя мышцы, вытерла пот со лба предплечьем.

— Можно ещё пиццу заказать. И суши. Но суши на Милу, а на Отабеке придётся отрываться кровавой конской колбасой, — она подмигнула Юре и тот выразительно выставил средний палец в ответ.

Дима Саныч дунул в блестящий металлический свисток. Машка кокетливо повела плечом и со вздохом влезла обратно в крепления на тренажере.


Отабек ещё в январе упылил по снежной метели в Казахстан, чтобы оттуда, со всем кагалом своей сборной выдвинуться на Олимпийские игры в Корею. Как будто через Питер им не летелось. Культурная столица, Невский, музеи. И Юре не было бы так неожиданно пусто в квартире со скучающей по общению Пётей.

Яков пытался добиться, чтобы Юру взяли в сборную: если не выступать в командных, то в составе сопровождающих, но федра вежливо предложила корпоративную скидку на самолёт и гостиницу в Пхёнчане. На спортсменов с неопределённым будущим ставку не делали и бюджетных денег не расходовали, хватит с него и бесплатной медицины.

Он не злился. Юра и так пропустил национальные, Чемпионат Европы. Точно пролетит мимо Чемпионата Мира, хотя в олимпийском году там можно зажечь, пользуясь отсутствием конкуренции. Но с таким же успехом стоило выпустить Отабековых малявок.

Яков, Лизавет Пална и хореограф привыкали к корейскому льду, утешали, подбадривали, стращали, наставляли на путь истинный, грозились выгнать с позором и заставляли забрать коньки из урны — своих. Милка слала фотки с нервным Яковом на заднем фоне и своими круглыми глазами — у объектива. Лизавет Палну с каплями Морозова и мензуркой.

Гошан умудрился взлететь в главный прыжок послесоревновательной карьеры: его позвали комментировать на «Матч».

— Вторым помощником пятого заместителя, — неизменно добавляла Мила. Гошан фыркал и тыкал в лицо всем желающим ламинированной аккредитацией. Теперь оставалось из этого прыжка не вывалиться, не забабковать, не впилиться в судей или федру.


Юра ждал проката Отабека и патриотично топил за сборную. В мужском одиночном из дрим тим «Клуба чемпионов» никого не было, и болеть за Отабека получалось лучше.

Валились все, и те, от кого ожидали волнения и срывов, и те, на чью победу ставили без тени сомнения. Некола с арены соскрёб баллы для Чехии, только чудом не коснувшись рукой льда на коварном ритте. Юра засвистел, одобряя. Нервно старался сильно похудевший Гуанхун, и на него смотреть было страшно — Китай не та страна, которая поддерживает своих одиночников.

Италия снова бросила Криспино на амбразуру, словно больше некого, а ведь уже не мальчик, двадцать четыре в этом году исполнилось. Юра чётко видел проблемы с лутцем, которых раньше не было, строенные квады, недокрученные вращения.

Он поковырялся в пицце, отлепил увядший шампиньон под сыром.

Так будет и с ним, да? Тело начнёт предавать. Уже начало. Когда столько знаешь, умеешь, можешь в голове, и не в силах на льду. Сначала поясница и операция, что потом? Плечи, связки, суставы?

Отабек рассказывал, как долго он лечил трещину в ключице. И так каждый раз: два, три месяца, полгода, год, пока другие выходят на лёд и забирают его медали.

Юра положил шампиньон обратно. Глотнул воды. Машка поймала его взгляд, подняла брови, мол, что? Быстро посмотрела на экран: показали тяжело дышащего Криспино в кике. Он изобразил сердце из пальцев на камеру, что-то сказал близко склонившемуся к нему тренеру, на автомате, не замечая, потёр колено, скривившись от боли.

— Сколько у нас, две разминки осталось? Тогда я курить, Юра со мной.

С чего бы? Он ошарашенно поглядел на сбрендившую Машку. Та протянула руку и поторопила, давай, поднимайся. Юра пожал плечами, пошёл следом.

Пётя успела прошмыгнуть в открытую дверь балкона. Юра подхватил её под живот, пощекотал подбородок. Пётя вытянула шею и замурлыкала, растопыривая лапы.

Машка щёлкнула зажигалкой, прикуривая.

— Я не часто, нечего стоять и молча осуждать, — на выдохе сказала она и помахала рукой, разгоняя дым. — Ты же не думаешь, что Яков меня держит за три недопрыжка в хорошую погоду и вращения?

Юра одновременно дёрнул плечом и помотал головой. Он как-то вообще не задумывался насчет Машки. Та была как константа — всё время с ними.

— Понятно, — усмехнулась Машка. — Может, тебе и ни к чему, ты у нас по мужскому одиночному больше, — Юре послышался в её словах подвох, но он не успел его отследить, вычленить. — А я ведь тоже была надеждой сборной. Прямо как ты года два назад. Гран при, чемпионат России, Европы, Мира, первые места как обязательная программа, вот это всё. Федра ликовала, Якова носили на руках, меня то стращали пубертатом и забвением, то осыпали милостями. Я считала, что олимпийское золото уже в кармане, как же — четырнадцать лет и звезда. Ага, во лбу разве что.

Машка поискала, обо что затушить окурок, Юра подсунул старый цветочный горшок с комьями земли по стенкам.

— За две недели до Сочи я слетела с простого вращения так, что перед глазами промелькнули трибуны, борт, лёд, очнулась от жуткой боли. Открытый перелом, кости наружу, ничего не понимаю, ору, пытаюсь встать и Яков... Знаешь, я потом подумала, что никогда не видела его таким испуганным. Это же Яков, ну.

— И ты не поехала?

— Шутишь? Вместо меня отправили запасную девочку. Кажется, она так и не догнала, что произошло, и до самых командных каталась с круглыми от шока глазами.

Юра начал понимать, о чём она рассказывает, и одновременно хотелось дослушать, как Отабековскую страшилку в летнем лагере, и закричать — молчи, не надо, у меня всё иначе.

— Четыре месяца в гипсе до бедра... Ты бы видел, как я в ванну забиралась, сколько штор пострадало от моей неуёмной энергии, — Машка коротко усмехнулась, и Юра живо представил её, почти отчаявшуюся, в злых слезах, снова и снова пытающуюся справиться самой. — А потом оказалось, что нога неправильно срослась, и самый лучший способ лечения у нас что? Правильно, сломать её. Это, скажу я тебе, особое удовольствие — сознательно и добровольно ложиться под пилу, дрель и скакать ещё полгода в аппарате Елизарова, как в строительных лесах.

Машка погладила Пётьку, кошка дёрнула хвостом, не одобряя чужих прикосновений.

— Но пока я болела, лечилась, раскатывалась, восстанавливала форму, у меня была цель. Со своими истериками, куда же без них, но была. «А вот теперь, Петька, можешь бояться» наступило, когда я сорвала связки на приземлении. И это пиздец, потому что со связками ты ничего не сделаешь. Не завяжешь в узелок, не зашьёшь намертво и не поставишь пластину. Только беречь, холить и лелеять. Так что теперь у меня вымученный тройной тулуп, недокрученный аксель, и сальхов с жуткого прерота. Ничего нового, то, что и перемывают доблестные юниоры в раздевалке.

Юра хотел сказать, что их больше интересует Машкина личная жизнь, чем скольжение — жёлтая пресса позавидует энтузиазму, но она не дала ему вклиниться, хлопнула со всей дури по плечу и прижала к себе вместе с мявкнувшей Пётькой.

— Здесь должна быть мораль, но Васильчиков скоро остатки зрения посадит, выглядывая Людмилу на командных стримах.

Телефон брякнул сообщением на ватсапе:

«Болейте за меня-а!!!» — отписалась Мила и через десять минут добавила:

«Лучше не смотрите»

«Я где-нибудь упаду и опозорюсь»

«Блин»

— Нервничает? — ревниво уточнил Васильчиков. Стёкла очков отражали смазанные блики экрана. Юра сел на брошенную у стены подушку, потянулся за минералкой.

— Кто же нет, — резонно заметила Машка, настроила на компе канал с заявленными прыжками и таблицами оценок.

После рекламы выкатилась первая разминка. Для Юры девчонки были на одно лицо. Не по внешности, конечно, — по катанию. Вроде и уровень, и компонентно-суповой набор разный, но за мельтешением ни толковых выездов, ни рук, ни ног не видно. Чего им за программы ставят?

Мила другое, Мила — своя. Она выбила триксель с хорошей, крепкой тройки, пока Васильчиков догрызал ногти до локтей, выскочила в тулуп вперёд спиной, как мужик. У Якова с прыжками жёстко, технично и по учебнику.

— Срезали, даже за флип срезали, — ругалась Машка. — Ребро им какое-то не такое. И ведь кто, казахстанская судья. А где же, пролетарии всех стран и дружба народов, уважаемая, — она прищурилась, вглядываясь в английские буквы. — ...совсем неуважаемая Зарина?

Васильчиков смотрел, не отрываясь, просчитывал чужие баллы, загибая пальцы и шевеля губами.

Мила вышла на третье место после короткой, улыбнулась в кике, помахала обтянутой фиолетовой перчаткой рукой, отвалила гроздь воздушных поцелуев и скрылась вместе с отвлёкшейся камерой. Произвольная нависала дамокловым мечом — пан или пропал среди победителей, освещённых жарким олимпийским огнём.

До своей бронзы допрыгнул, докрутил и Отабек. Юра сжимал кулаки, когда он, сурово-спокойный казахстанский воин, присел передо льдом, дотронулся до него пальцами обеих рук, зажмурился, быстро и крепко, и легко шагнул вперёд. Яков, привычно-хмурый, сдержанный, стоял за бортиком.

И Юра не представлял, каково это — видеть и знать, что не сможешь сделать за него. На прокате Отабека он готов был слететь с катушек от нервов и беспокойства. Чище, глубже, быстрее, ну! Выезд, выезд, потяни, ещё, ты же не девчонка, или спрячь его за кораблик... Ай, молодца. И бабахни им квадами напоследок, вот так, прыжком во вращение, чтобы не различать ни ног, ни рук, ни лица.

Отабек замер, подняв кулак вверх, принц-варвар, завоеватель монгольских степей, и Юра чувствовал себя так, словно это он выложился в четыре с половиной минуты, ничего не оставив себе. Экран приблизил его лицо, и Юра видел, как по виску стекают капли пота.

Здесь, на соревнованиях, Отабек выглядел иным. Чужим, далёким. И будто не он два дня назад писал о том, что ему красили лицо театральным гримом, чтобы не растёкся от жара и влаги, и чтобы по телевизору было красиво. Юра хохотал в голос над его растерянным «И даже ресницы, кошмар какой».

Он смотрел в прямом эфире, как Отабеку надевают бронзовую медаль, и плакал сам. За него и за свои несостоявшиеся соревнования. Отабек похвастался медалью перед камерой, и Юра поднял вверх большой палец. Его бронза как подарок Юре на восемнадцатилетие.


***

Яков сам предложил «сухие» сборы в Алмате.

— Набирай форму, загорай, купайся, бегай. Лёд догоним.

Пётя гостила у деды, в нелепом воротнике, чтобы, дурында, не сдирала повязку с пуза после антикотяточной операции. Юра её жалел, и сам бы вряд ли решился. Деда настоял:

— Юра, не надо мучить себя и животное. Ей так будет легче.

Барановская считала так же. Кто бы сомневался.


Юра и набирал. И сгонял то, что успел наесть за время реабилитации.

Отабек вернулся в Казахстан национальным героем, только в летнем тренировочном лагере ничего не менялось: подъём в семь утра и вперёд, на покорение спортивных вершин по пересечённой местности.

Набирал их рваное общение в прежнее прочное полотно. Впитывал в себя ощущения, картинки.

Юра ходил по комнате, пытаясь собрать вещи для душа. Не той лейки-самосейки, которая поливала от шланга, опущенного из бочки — что нагрелось, тем и мойся — а нормального, в административном корпусе, выделенного по квоте на каждого спортсмена в порядке строгой очередности и объёме воды.

Он рассеянно доставал трусы, полотенце, клал обратно, искал шампунь, путал с Отабековым, потерял пакет, куда всё складывал, и снова остановился.

Отабек тихо перебирал гитарные струны, мычал себе под нос, сидя на своей кровати. Юра залип на его волосах, бликах от солнца, на длинных чёрных ресницах, загорелых руках в бусах и плетеных фенечках. И вдруг поймал себя на щемящей, отчаянной мысли, что ему хотелось бы вырезать, заморозить, залить янтарной смолой этот миг и остаться в нём.


34


Отабек ехал принимать бой. Он знал, что Олимпийская медаль просто не даётся. Сильные соперники, давление ожиданий, ответственности, чужих и своих надежд, прессы, фанатов, сборной. Федра требовала казахстанского флага над пьедесталом, чиновники от спорта жали руку, инстаграм и фейсбук ломились от пожеланий победы, сердец, цветов, внимания.

Он не знал, что можно ответить на такую поддержку, особенно — ответить заранее, до первого льда. Когда он может вылететь в любой момент и слова благодарности окажутся фальшивой отмашкой.

Спортивные комментаторы бросали фигуристов как на весы, препарировали прошлые выступления, взлёты, достоинства и ещё тщательнее — их недостатки и падения.

Отабек старался ничего не читать, но статьи, ссылки, безумный ажиотаж громких заголовков и раздутых сплетен пролезали в ленту, заставляли злиться от желания доказать, что он другой, иной, чем в бездушных очерках и вырванных кусках интервью.

«— Как вы оцениваете свою готовность к Олимпийским играм?

— Я долго работал, мы все долго работали: тренер, хореограф, врачи. Целая команда. Главное, справиться с волнением, в своей физической форме я уверен.

— В Словении вы тоже были уверены? Мы ещё помним ту историю с таинственной травмой...»


«Отабек Алтын: моё дело — это душевное спокойствие, а тело теперь охраняет целая команда или что грозит известному казахстанскому фигуристу на Олимпиаде».

И злиться на себя за это желание. Кому интересны чистые вещи? Только в грязи задорно блестит любая стекляшка.


В первый день соревнований Отабек проснулся с холодной чёткой мыслью, что нужно просто дождаться вечера. Пройдёт утро, выступление, он откатает как сможет, и этот день неизбежно закончится. Надо его пережить. Перетерпеть, как боль после травмы.

Собственное имя просвистело стрелой, острой и жалящей, сквозь морозный туман. Отабек машинально подошёл к борту, снял чехлы, не глядя, отдал их Якову, присел коснуться льда.

Помоги, помоги, помоги — набатом билось в голове, груди.

Короткая программа, две с половиной минуты, прошли в тисках пристального внимания, жгучего, сковывающего желания сделать, не подвести. Отабеку казалось, что он похож на деревянного Буратино, на Железного дровосека, заржавевшего в лесу. Руки, ноги, корпус, шея немели от сковывающего ужаса.

Вылетевший аксель, степаут, сколько это? Ещё на положительное гое? Сальхов, тулуп, дорожка шагов, риттебргер. Чёртов ритт! Отабек усилием воли, на одних звенящих мышцах удержал себя от падения, поднял вверх. Мелькнуло сосредоточенное лицо Якова. Вращение
и «волчок».

Отабек вышел с арены, спрятал в дрожащий холодных пальцах лицо. Похлопал по спине Яков, коротко обняла Лизавет Пална, накинули на плечи куртку сборной.

Только бы пройти дальше, только бы пройти.

Отабек сжался от напряжения, била стыдная, крупная дрожь, сквозь мутную пелену он пытался разглядеть оценки. Рядом что-то говорила тётка из федры, приставленная то ли следить, то ли помогать. Отабек не слушал. Общим гулом смешивались крики и свист болельщиков, голоса дикторов.

— Молодец, — вдруг коротко похвалил Яков, сжал ладонью предплечье.

— Что? — не сразу понял Отабек.

Всмотрелся в баллы, и в груди взорвалось ярким, неприкрытым счастьем.

— Да! — Отабек выбросил вверх кулак, поймал руку Якова, поднял, празднуя своё третье место. Ему хотелось закричать от огромного, затапливающего облегчения. Словно ведро воды вылили на голову посреди солнечного пекла.

Даже если впереди ещё — сколько? — восемь, девять фигуристов, и все они откатают как боженьки, он всё равно проходит в произвольную и на сегодня нет ничего лучше.

Его будто отпустило вместе с короткой программой. Отабек написал благодарственный пост в фейсбуке, прошёлся по олимпийской деревне, добавил фото в инстаграм, издали помахал канадской сборной. Жан-Жак подмигнул в ответ, скрутил пальцы в фирменные закорючки. Ну хоть не послал.

Завтра следующий этап, много не нагуляешь. Близость медали давила, федра больше не намекала, она требовала хотя бы бронзы. Но Отабек вышел на лёд собранный и свободный. Это игры, в которых он знает правила и наизусть выучил свою партию.


Вслед за награждением хлынули журналисты, пресс-конференции, автограф-сессии, приглашения на спортивные передачи, кулинарные шоу, утренние эфиры, радио, интервью в журналах. Местное телевидение писало о нём сюжеты одно за другим, просило показать семью, дом, интерьеры. Словно они были — в трёхкомнатной панельной девятиэтажке.

Отабек думал, что после Олимпиады он начнёт жить с чувством удовлетворения, выполненного долга и радостью от увековеченного в истории имени. Не его слова, Юрины. Себе он надеялся доказать медалью, что всё не зря. Мытарства и лишения семьи, его упрямство, травмы, упущенные возможности. Как знак качества.

Но Отабек ощущал только опустошение и усталость. Гонка закончилась, бесконечные, выматывающие тренировки и повторения двух программ прервались, и даже призовые разошлись на долги, фонды и учёбу Айнур. Восторженная, суетливая, она улетала в Лос-Анджелес, город-сказку, о котором грезила со времени его тренировок. Пусть хоть чья-то мечта исполнится.

И если бы не скорая встреча с Юрой, Отабек не знал, куда ему стремиться дальше.

***

Юра прилетел на сборы вместе с ним, и почему-то до конца не верилось, что он снова рядом. После долгих и одиноких осени, зимы, заполненной ненужными, пустыми делами весны, можно снова быть рядом, смотреть, говорить не по телефону, вживую, слушать его едкие замечания, видеть глаза, белозубую улыбку.

И одергивать себя, чтобы не коснуться лишний раз, не сболтнуть лишнего. Нагрузки помогали.


— Быстро слабеют мышцы, — пожаловался Юра вечером, пытаясь уложиться так, чтобы руки, ноги, спина, забитые молочной кислотой после нагрузок, не ныли.

— После трёх недель в гипсе руку надо разрабатывать, а тебе операцию делали. Конечно, будет трудно.

— Старею, — вздохнул Юра.

— Ложись, буду тебя массировать, — Отабек подтолкнул Юру бедром к кровати. В сложенной чашей ладони белел густой крем.

— Массажировать.

— Разминать, — Отабек грозно сдвинул брови. Юра сделал испуганное лицо.

— Прямо всего?

— А то ж.

Юра с кряхтеньем сел, послушно стянул футболку через голову, дёрнул вниз штаны, потряс ногой, стряхивая их на сиденье стула. Плашмя завалился на кровать и со стоном вытянулся, цепляясь пальцами за спинку.

Отабека словно окатило изнутри волной, горячей и царапающе-щекотной. В голове билось — Юра, Юра.

Размазал крем между задрожавшими руками. Сумасшествие какое-то. Наслаждение и пытка в одном флаконе.

Время без Юры тянулось как в сюрреалистическом фильме. Оно то размазывалось на тренировки без него, вечера в сообщениях и вайбере, на встречи с друзьями, где подспудной мыслью, красной нитью шёл Юра. То схлопывалось в соревнования, в угаре новых треков, когда он отдавал свои чувства и мысли музыке.

Теперь Юра был рядом и после первой, яркой, искрящейся радости, пришёл страх выдать себя, разрушить их дружбу.

Отабек сел с краю. Матрас прогнулся к нему, неудобно, неправильно, но Отабек представил, как он перекинет ногу через Юру, опустится ему на поясницу… Нет, всё и так было слишком. Близко, живо, тепло. В фантазиях иначе. Смелее, откровеннее. У него было достаточно ночей, чтобы представить это. Но от настоящего Юры слабели ноги и голова взрывалась от переизбытка ощущений.

Он мягко коснулся тёплой, гладкой кожи лопаток. Ладони легко скользнули вверх, к шее, и обратно, до изгиба поясницы. Юра прогнулся сильнее, повёл плечами, не скрывая удовольствия. Что ему — они друзья, можно, так можно.

Отабек сглотнул. Надавил сильнее, вжал большие пальцы по обеим сторонам от позвоночника, прорисовал две полосы, аккуратно, без нажима, обвёл побелевший шов. Потрогал сами позвонки — так и не отличишь, если не знать. Или он не ощущает, не умеет.

Широко огладил бока, не давая коже остыть. Растёр. Кожа порозовела, потеплела под его руками. Размял сильными, сжимающими движениями мышцы плеч, лопаток, упругие, крепкие. Прорисованные, как на картине, скульптуре. Спустился до поясницы и поднялся вверх, надавливая основаниями ладоней. Кожа упруго поддавалась его рукам.

Юра, не скрываясь, рвано выдыхал на сильных движениях.

А ещё тазобедренные суставы. Приводящие мышцы. Отабеку хотелось приложить ко лбу полотенце с замотанным льдом. А лучше сразу к паху.

Хотя, может, Юра так и на столе массажиста себя ведёт?

Отабек вспомнил обычного Юру — взгляд исподлобья, длинная светлая чёлка, капюшон, руки в карманах, ссутуленная спина.

Нет, вряд ли.

Отабек накрыл разогретую, размятую спину простынью, оголил ноги. Убейте его сразу, чтобы не мучился.

Он провёл ладонями от бёдер до ступней и обратно. Решившись, быстрыми сжимающими движениями согрел мышцы ног, дотронулся до кожи с внутренней стороны бедра, и притихший Юра вдруг приподнялся, округлил спину, зашипев:

— А сейчас было слишком.

— Что? — переспросил опешивший Отабек. Слишком сильно, больно? Слишком интимно?

Юра упал на живот, обернулся, и на его лице застыл испуг.

Отабек, словно толкнули, в тумане медленно протянул руку и огладил одними пальцами приводящие мышцы ног от колен до паха. Юру затрясло.

Не может быть. Ведь не может такого быть!

Или да?

Отабек прикоснулся с другой стороны, и Юра резко, порывисто развернулся на спину. Раскрасневшийся, с помутневшим, поплывшим взглядом, он быстро дышал, неотрывно следя за Отабеком. Тот несмело опустил глаза ниже и едва не задохнулся: у Юры стояло. От его прикосновений, от него.

Отабек широко провёл ладонями по груди, плечам, животу. Минуя пах, спустился к ногам. Плотно прижимая пальцы к коже, дошёл до ступней. Придвинулся ближе и положил себе одну ногу на колени, надавил костяшками по всей длине подошвы. Юра то поджимал, то распрямлял пальцы, как делает Пётя, когда ей нравится.

Он сильно размял ступни, растёр, покрутил каждый палец. Хотелось поцеловать их все. Юра шумно, поверхностно дышал. Отабек не выдержал и прикоснулся губами к подъёму ноги. Юра всхлипнул, спрятал лицо за согнутым локтем.

Отабек аккуратно положил ногу на покрывало, передвинулся, обхватил ладонями ступню другой. Руки дрожали. Юра вдруг порывисто поднялся, дёрнул Отабека на себя, властно, сильно, и прижался губами к губам.

Отабек не успел понять, ощутить, распробовать их поцелуй. Нелепый, простой, такой искренний. Юра рухнул обратно на кровать и снова построил над собой защиту из согнутых локтей.

Сердце билось в груди восторженной птицей.

— Юр, Юра, — ласково и тихо позвал его Отабек, до конца не веря, что всё происходит на самом деле.

— Меня нет, не смотри.

Отабек придвинулся ближе. Улыбаясь, осторожно убрал одну руку, другую в стороны, заглянул в пылающее лицо Юры и наклонился ниже, пока тот не успел передумать.


35


Раз, два, вдох, раз, два, выдох. Подошва с мягким стуком ударялась на каждом толчке об утоптанную землю.

Юра прокручивал вчерашний вечер в голове и отдельные моменты сверкали как от вспышки. Его захлёстывали радость и ужас одновременно от собственной решимости. Словно шагнул с края обрыва, а внизу неизвестность, и то ли успеет подхватить плотная, солёная вода, то ли разобьёшься о камни и дно.

Утоптанная тропа пошла вверх мимо редких елей. Горы плавно, но упорно вырастали, впереди мелькали разноцветные футболки тех, кто уже взобрался на холм. Где-то чернела майка Отабека. После тренировок на ней были видны тёмные, неровные пятна пота — на спине, под мышками, на груди, и Юру каждый раз тянуло дотронуться, приложить к ним ладонь, ощутить горячее тело под влажной тканью.

— На последнем круге ускоряемся! — крикнул тренер.

Юра поднял руку, что понял.

Он выпетлял на ровный отрезок стометровки, напрягся всем телом и выбросил себя вперёд, остро и резко поднимая прямые ладони.

— Плисецкий, десять и восемь. Нормально.

Юра прошагал вперёд, пытаясь отдышаться. Упёрся руками в согнутые колени, помотал опущенной головой. Жарко, хотелось пить.

Он распрямился, помахал ногами, сбрасывая напряжение, побрёл к лагерю за водой.

А если Отабек понял Юру иначе? Ну, что у них всё по-дружески или просто поддался ему? Чем бы дитя не тешилось.

Юра открутил крышку, прополоскал рот, выплюнул воду в пожухлую от солнца траву.

Да нет, вряд ли.

Вчера они долго лежали рядом, неловко и тревожаще соприкасаясь руками, предплечьями, кожа к коже. Юра отдал наушник-каплю, тот самый, который дарил Отабек, и поставил на случайный порядок записей. Кому сейчас нужна музыка?

Отабек несколько раз пытался уйти на свою кровать, уже поднимался, желал спокойной ночи, и снова оставался, будто его держало магнитом.

Ведь так не бывает, если по дружбе?

Юра погрыз ноготь, пнул камень. С самого утра он прокручивал свои, чужие слова, додумывал разговоры, пережёвывал, как орбит без сахара, каждое движение, и дальше, глубже, туда, где ничего не понятно, и тревожно, но так хочется.

Чёрти что с этими любовями. Как Машка справляется? И Васильчиков, утоптавший газон под окнами Бабичевой с меховыми медведями в человеческий рост.

Он поймал тёмный, глубокий взгляд Отабека, по позвоночнику продрало волной, укололо, осело в животе, словно пощекотало изнутри.

Какая тут дружба. У него уж точно.


Отабек уговаривал остаться после сборов:

— Погостишь у меня, родители только за, они сильно переживали. С парнями познакомлю, в Чукотку завалимся.

Это «с парнями» Юре не нравилось особенно. Знакомиться, разговаривать, быть вежливым, не посылать всех подальше, когда достанут.

А если они решат, что Юра не тот, с кем стоит общаться Отабеку?

Родители к тому же. Как ночевать в одной комнате, находиться так близко и постоянно бояться выдать себя, спалиться на одних мыслях. Здравствуйте, а мы с вашим сыном вчера целовались. И сегодня утром. А скоро и не только.

— Ладно, — вздохнул Отабек. — Ну до вечера хотя бы побудешь? Я тебе Кок-тобе покажу.

Юра молча кивнул, и крутил головой, как ошалевший филин, разглядывая уплывающие под кабинкой фуникулёра крыши, окна высотки напротив и поднимающиеся горы.

Отсюда были видны сады, бассейн и при желании можно заглянуть на балконы и незанавешенные окна.

— Им не стрёмно вот так торчать на виду? Как в реалити-шоу, не потрахаться, не помыться.

— Мы тоже за стеклом, — ответил Отабек, Юра повернулся к нему, снова увяз в тёмном, тягучем взгляде и сам наклонился к его губам. Взгляд девчонок в кабинке, проплывшей мимо, был непередаваем.

Юра нервно засмеялся от смущения, закрыл пылающее лицо руками, Отабек следил за ним с тонкой, мягкой улыбкой.


Аэропорт засасывал в тоску сияющей огнями воронкой. На колесе обозрения, на самой вершине Кок-тобе, Юра смотрел вниз, и под ногами, словно в пропасти, расстилался город, грозно сдвигали брови-вершины горы, и сердце ухало от страха перед самим собой, страха шагнуть вперёд. Отабек сидел рядом, бледный и неподвижный:

— Я боюсь высоты, — сказал он одними губами, и его испуг неожиданно примирил со своими мыслями.

В аэропорту Юра ощущал похожее раздвоение, когда ты здесь и уже нет. И так странно от того, что он, такой реальный сейчас, встретит рассвет за тысячи километров, и в Алмате от него ничего не останется кроме воспоминаний. Питер казался далёким, почти выдуманным. Неужели завтра всё будет наоборот?

Отабек прижал его к себе, ладони на лопатках, отпустил как оторвал, нервно дёрнул одной стороной губ.

— Спасибо, что приехал.

— Будто я мог отказаться, — усмехнулся Юра, посмотрел из-под капюшона, поправил лямку рюкзака.

Толкнул Отабека в плечо. Тот повернулся корпусом, уходя от давления — спортивные привычки. Поймал Юрин кулак, сжал его пальцами.

Их узнали, нацелились камерами телефонов, потянулись за автографами — слава национального героя Казахстана окружала Отабека сиянием — и купол над ними рассыпался.

***

Юра ощущал себя так, словно у него зудела вся кожа под тесным, плотным тренировочным костюмом. И под кожей тоже — как пузырьки от шампанского. Они поднимались по крови, бурлили адреналином, нервозностью, невнимательностью. Рядом катался Отабек.

Бек.

Бека.

Набирал скорость беговыми, выходил в кораблик, шаг, замах, руки крестом к груди, сжатые кулаки и тройной аксель вращающейся спиралью. Как красиво. Удар конька о лёд, смягченный скольжением — ш-шурх — легко вытянутая левая, баланс руками.

Юра поймал себя на том, что любуется. Снова.

Дотронуться бы. Обнять не как на пороге Клуба — так обнимаются сокомандники или друзья. Может, крепче, но не более, чем. Сжал, стиснул, ударил кулаками по спине, рассказывая о том, как скучал, как его не хватало эти две недели каникул. Пусть с дедой, с Пётей, но всё равно — не хватало. И Отабек понял, ответил жаркими ладонями на лопатках, пояснице.

Как он может быть таким спокойным?

Юра едва дождался окончания тренировки. Хотелось смотреть на Отабека и забрать его скорее, чтобы только себе, вдвоем.

Надел чехлы на коньки, потоптался на месте, прошёлся по коридору.

Отабек уже собрался, потом снова застрял с Яковом. О чем они болтают? Неужели нельзя потом?

Юра наматывал круги, грыз заусеницу.

Наконец Отабек вышел, и Юра, устав ждать, устав от себя, бурлящего нервного возбуждения, схватил его за запястье, волоча за собой.

— Юр, ты куда? Юра? — Отабек улыбался, даже голосом улыбался.

В нетерпение примешивалось раздражение от ожидания, злость. Юра впихнул Отабека в пустую раздевалку хоккеистов, быстро оглянулся и захлопнул за собой дверь. Жаль, замка не было.

Отабек низко пророкотал что-то на чужом, на казахском, и Юру вынесло от его голоса окончательно. Он дёрнул Отабека на себя, обнял руками, локтями, поцеловал, кусая губы и широко раскрывая рот.

Отабек не возражал. Вернул горячие ладони на спину, погладил тягуче, сжал пальцы. Коньки в пластиковых чехлах глухо стучали по бетонному полу, когда они переступали, и было что-то пьянящее в том, чтобы целоваться именно здесь, в раздевалке их Клуба, ещё не переодевшимися, как есть. Вместе везде: на льду, в постели.

Юра посмотрел на Отабека. Его лицо изменилось, стало темнее. Как покрытое тончайшим муаром.

Юра обвёл пальцами брови, губы. Отабек тут же поцеловал их. Юра убрал руку, но Отабек успел перехватить и быстро, коротко прижался губами к подушечкам, запястью.

Умом тронуться можно. Юра коротко простонал, выдернул руку, обхватил скулы и прижался к его рту.

Слева что-то грохнуло. Юра с замершим сердцем обернулся на звук.

— Блядь, — в раскрытом проеме стоял Яков. — Блядь, — повторил он, потёр лицо, словно по нему стекала вода. — И скажите… Нет, лучше молчите, — он махнул рукой и, вдруг сгорбившись, пошёл по коридору, тяжело переставляя ноги, будто за ним волочилась тюремная колода.

Дверь осталась открытой. Юра вжался в грудь Отабека, пряча лицо. Отабек рассеянно погладил его по волосам, пятерней пропуская пряди.

— Плохо вышло, — сказал он первым, и его голос провибрировал под лбом Юры. Тот кивнул, вжимаясь ещё теснее. По-дурацки, если знать, что пока ничего толком не было.

— Это не его дело, — на всякий случай огрызнулся Юра.

Отабек вдруг отстранил Юру, заглянул ему в лицо.

— Ты жалеешь? Ты не хотел, чтобы кто-то знал?

Юра собирался ответить, что, конечно же, не хотел. Что за глупый вопрос? А потом он понял и обрадовался, что успел понять до того, как ответил.

— Я не хотел его расстраивать. И тебя. Но прятаться я не буду. И делать вид, что между нами ничего нет, — тоже.

Юра слышал, как Отабек медленно и с облегчением выдохнул. И снова обнял, но уже иначе, тепло и спокойно. Адреналин схлынул, получив свой взрыв.

— Надо было перед тренировкой попасться, я бы хоть катался нормально, — мрачно пошутил Юра, и Отабек хрюкнул, вибрируя под его щекой.


36


Твизл с широким, длинным прокатом по льду, прогнуться на последних поворотах и сразу сложиться вниз, в волчок.

Юра отклонился назад, прокручивая в голове программу, наклонился к стиральной машинке. Футболка, носки, снятое постельное. Запихнул плотнее, вдавил дверцу, засыпал порошок, выставил на привычные для тренировочной формы сорок градусов, переключил на шестьдесят.

Лутц, и дальше назад, аккуратными беговыми, почти как танец, прижав руки к груди, нести в себе, отдать вперёд на выкрюке.

Юра разглядел вместо верхних трибун шкаф над машинкой, нажал на мигающую красную кнопку. Шум воды прорвался сквозь поставленную на повторе музыку.

Пётя подцепила лапой дверь, втиснулась в щель, обтёрлась об ноги и потрясла хвостом. Юра машинально погладил её, почесал подбородок. Пётя замурлыкала и завалилась на бок, показывая зажившее пузо, покрытое белой, в рыжих подпалинах шерстью.

С музыкой всегда засада. Надо выбрать самую-самую, чтобы за безумное количество тренировок, прогонов, соревнований не обрыдла и не осточертела. Отчасти Юра понимал, почему Отабек не сочиняет для себя — если до бесконечности смотреть на свой даже идеальный прыжок, в нём начинает раздражать всё от захода до выражения лица, костюма, цвета волос.


Когда Юра узнал, что Витя ставит произвольную про влюблённость, выросшие за спиной крылья, тревогу, мечты, решил, что тот тронулся кукушечкой окончательно. С таким же успехом можно залезть на Исаакиевский и мартовским котом проорать признание в любви к Кацуки. Только дурак бы не догадался, что к чему.

Но программа оказалась совершенно иной. Летящей, волнующей, трогательной — Витя снова смог удивить. Юра пересматривал её, и понимал каждое слово, сказанное коньками, руками, взглядом.

— Нет, тебе не подойдёт, — легко отмёл Витя его просьбу.

— Это почему ещё? — спросил Юра, глянув исподлобья.

Витя приложил палец к губам, задумчиво разглядывая Юру.

— Значит, за лето изменилась не только Гермиона, — он мягко усмехнулся. — Всё равно нет, но я знаю, что нужно делать. Музыку оставим, — Виктор медленно проскользил вперёд, примериваясь к шагу, жестам, — а хореографию нужно менять, добавить лёгкости, невинной страсти, пылкой юношеской любви. Поэзии, — он обернулся вокруг себя, развернулся в кораблик, наклонился вперёд всем телом, резко затормозил перед Юрой. Заскрежетал лёд. — Ты так долго пытался избавиться от образа златовласой феи, и сейчас готов добровольно к нему вернуться?

Юра дёрнул плечом, оттолкнулся от борта. Готов, не готов, причем здесь это? В нём было так много всего, что перемешивалось, кипело, рвалось, требовало выхода, и ему было необходимо прожить это на льду.


За эскизом в ателье тёть Аллы на Дворцовую Юра поехал сам, без Лилии, Лизавет Палны или Якова, раньше выбиравших костюм вместо него, пока он отсиживался в углу с телефоном. Витя то предлагал свой, то набивался в компанию, но Юра отказался. В голове чётким кадром застыл момент, когда он прижимал руки к груди после лутца, а потом отдавал всё, что внутри, и себя, полностью, и его кисти были закрыты воздушной, летящей тканью. А такими фантазиями лучше ни с кем не делиться.

— ... рукава должны расширяться к низу, тыщ-тыщ-тыщ, — Юра нарисовал неровно свисающие воланы.

— И ты хочешь, чтобы верх был какого-нибудь холодного цвета: льдинистого, жемчужного или мраморного?

— Да. Голубого, серого или розового.

Она быстро и резко штриховала высокую угловатую фигуру на альбомном листе.

— Как тебя Яков отпустил? Ты же понимаешь, что у нас, ну, не приняты такие костюмы?

Юра кивнул. Летящий розовый точно добьёт федру. Но и ему не пятнадцать, из принцессы давно вырос. Витя создавал не только программу о неземной любви, он хотел взорвать одиночное фигурное своим возвращением, чтобы снова триумфально уйти, и Юре нужно почти то же самое — показать, что он стал ещё сильнее.

— Ладно. Можно сделать рукава на петельке, чтобы держались за пальцы. Перчатки. И ткань... На молнию, что ли, посадить... Или давай всё-таки сетку, а? Откроем шею, спину, гулять так гулять.

— Так и заблудиться можно. Никакой сетки.

Юра выразительно поднял брови, чтобы тёть Алла даже не думала одеть его в гипюр и кружева. Она вздохнула и неровными звёздами раскидала камни на рисунке.

— Сколько у нас времени? Приходи недели через две, примерим.

Юра был уверен, что тёть Алла и без сетки выкрутится, но не ожидал, что со вставками из матовой, полупрозрачной ткани, костюм станет ещё откровеннее. Не имитация кожи, а словно тончайшая органза, прикрывающая, чтобы привлечь внимание.

Он задрал руки, покрутился, попрыгал, прислушиваясь к своим ощущениям. Село плотно, как удобная тренировочная форма. Тёть Алла подошла ближе, положила ладони ему на предплечья и повернула к зеркалу. Ткань переливалась нежным градиентом из холодных розово-льдинистых тонов.

— Красиво вышло, да? То ли Кай с замороженным сердцем, то ли пылающая Герда.


Короткую ставил хореограф «можно просто Михаил» под бдительным присмотром Лилии, и Юра не вмешивался. Прыжки, дорожка, связки, чтобы в ногах не запутаться и не улететь под судейский стол, и сто плюс баллов в идеале.

***

Юра ловил себя на том, что он словно одновременно падает и взлетает в своей любви. Во взаимности. Какое глупое слово — любовь, не вмещающее и части того, что он чувствовал к Отабеку.

— Что делаешь? — Юра свесился с дивана, заглянул вниз головой ему через плечо.

Отабек повернулся лицом к лицу, поддел его носом. Юра смешно поморщился — щекотно.

— Документы собираю для федерации. Они финансирование на следующий год планируют, расписываю расходы.

— И что они просят? Чеки на коньки, трусы и метро? — Юра дотянулся, приподнял выше сложенные ровной стопкой листы, прочитал вслух: — Договор на аренду квартиры. Думаешь, прокатит, если арендодателем будет указан Юрий Плисецкий? А ты смелый парень, Алтын.

Юра засмеялся, хлопнул его по плечу и перекатился обратно на живот, к своей биологии и спиралям молекул.

— Нет, это договор на квартиру, которую я сейчас снимаю.

— А зачем она тебе на следующий год? — настороженно спросил Юра. Отабек отводил взгляд, и ему это совершенно не нравилось. — Мм? — надавил он.

— Юр, ты уверен, что… — Отабек вздохнул, потёр переносицу. — Хорошо. Мне бы не хотелось искать другое жильё, если ты передумаешь.

— Передумаю, — повторил Юра.

На него словно плеснуло холодом. Так в саунах делают: выходишь из жаркой парилки, дёргаешь за веревку, и сверху на тебя опрокидывается бочка с ледяной водой. Даже испугаться не успеваешь.

— Или это ты сомневаешься? — переспросил Юра, внезапно осенённый догадкой.

— Нет, Юра, ты чего? — Отабек развернулся к нему, и на лице было столько откровенного удивления, что Юра проворчал всё ещё сомневающееся «ну, ладно». И вдруг подмигнул как заговорщику:

— Тогда сэкономим твоей федре бабла. Пусть спасибо скажут щедрому русскому гостеприимству.


Отабек квартиру всё-таки оставил за собой.

— Юр, не надо дразнить гусей. Я даже... Чёрт, — он потёр лоб. — Я бы хоть печать на тебе поставил, но слухи, тебе не понравится.

Юра недоуменно посмотрел на него:

— Бека, ты чего? Я бы и про девушку не стал никому рассказывать, а на то, чтобы меня стали называть не Юрием Плисецким, а бойфрендом Отабека Алтына, как одного Милкиного хоккеиста, я точно не согласен.

Отабек рассмеялся, и Юру и правда меньше всего волновала необходимость сдерживаться перед камерами. Можно подумать, он когда-то чувствовал себя перед ними раскованно.



37


Отабек тяжело ухнул сумкой в прихожей, за пятки стащил кроссовки. Поморщился от привычной боли в подъёме правой ноги.

— Я дома! — крикнул он. От этих слов внутри радостно сжалось. Отабек так же приходил к себе в Алмате, и не подозревал, настолько, оказывается, скучал по ощущению, что его ждут.

Юра глухо промычал из глубины квартиры. Прибежала Пётя, быстро обтёрлась о штаны Отабека, задрала голову, мурлыча.

— Хорошая, хорошая киса, — Отабек погладил её тыльной стороной ладони. — Извини, руки грязные, взять не смогу.

Он умылся, прихрамывая, прошлёпал гудящими ногами на кухню. Юра стоял у разделочного стола, отвернувшись к стене и быстро что-то ел из кастрюли. Пётя с топотом примчалась следом, проскальзывая на поворотах.

Отабек обнял Юру со спины, уткнулся носом в макушку, вдыхая его запах, и заглянул через плечо. Юра на мгновение прижался ближе, бросил на него вороватый взгляд и зажевал быстрее.

— Это же Пётино! — дошло до Отабека. — Ты её рыбу ешь?

Юра виновато кивнул и пожал плечами.

— Мне, конечно, стыдно, но вкусно же. Будешь? — он мизинцем пододвинул кастрюлю с нарезанным минтаем к Отабеку, растопырив испачканные пальцы.

Пахло лавровым листом, душистым перцем, гвоздикой и немного — рыбой. Отабек посмотрел с сомнением, было неловко объедать Пётю. Та, чувствуя неладное, тянулась к ним на задних лапах, опираясь о шкаф и требовательно мявкала.

— Больше ничего нет? — догадался Отабек. Юра развёл руками, оторвал кусок лаваша и с хрустом откусил огурец.

Они оба выматывались так, что сил ни на что не оставалось. Юра спешно доучивал, доделывал с хореографоми и шлифовал программы к сентябрьским прокатам сборной.

Отабек доводил до ума свои, готовился к сессии, держал оборону от наплыва желающих научиться кататься и стать чемпионами. К середине осени большая часть отпадала, рассасывалась или привыкала к режиму и занятиям, но пока в Клубе творился хаос от четырёхлеток и ещё больше — от их родителей.

— Пётька, морда мохнатая, уже ела, не верь ей, — предупредил Юра.

Отабек снова покосился на рыбу. Белое чистое мясо, с пряностями и солью.

— Прости, — прошептал Отабек недовольной Пёте, встал рядом, потянул на себя лаваш. Юра придержал его рукой, чтобы легче оторвалось. И Отабек тоже выловил кусок хорошо проваренного минтая.

***

Отабек увидел, как Юра опустил руки на колени, выгнул спину, пытаясь отдышаться. Рядом остановился Виктор, продолжая о чём-то говорить. Юра вытер стекающий по виску пот о плечо, распрямился, кивнул, покрутился вправо-влево, доехал до борта на одной ноге, опираясь концом лезвия о носок конька. Резко затормозил, потянулся за водой, отпил, поболтал во рту, смешно надул поочерёдно щёки, слушая Виктора. Сел на ступень в открытой дверце.

Отабеку хотелось подойти, спросить, как Юра. Но он знал, что причина в другом — ему иррационально не нравилось, что Юра снова катает программу Виктора. Она шла ему своей порывистостью, скоростью, кружевным скольжением, сложными прыжками. Но Отабек помнил, как Юра полетел вслед за Виктором в Японию, бросив Якова, Клуб, его, и та горечь прорывалась неподвластной ему ревностью и желанием оградить, спрятать.

Он встал на начало связки, попробовал зайти во вращение через чинян. Разогнался, оттолкнулся, закручивая себя, подтянул колено к груди и выпрямил ногу. Левая повисла вниз, волчок расползся как квашня. Плохо. Отабек потряс правой — болезненно тянуло подъём, стопу, сустав.

Юра словно жил произвольной. Короткая программа, технично-яркая и быстрая, требовала сосредоточенности и чёткости. Произвольной он отдавал себя, и Отабек ревновал, что именно хореография Виктора, музыка, найденная им, вызывали у Юры такие эмоции.

Но ведь именно Отабек просыпался утром рядом с Юрой, сонным или бодрым, ненавидящим весь мир и распахивающим окно навстречу солнцу. Включал музыку, заваривал чай, размешивал творог с мёдом, орехами, курагой, успевал покормить их Пётю. Смотрел в глаза, прикасался лбом ко лбу, уходя в долгую круговерть дня.

Юра закатал штаны до колена, развязал шнурки, расслабил на крючках, снова натянул, пропуская между указательным и большим пальцами. Надел перчатки с тигровыми полосками, выехал перед Виктором, медленно переступил, показывая движение. Тот повторил следом, и Юра переплёл пальцы, поднял руки перед собой, глубоко прогибаясь в спине.

Только Отабек знал, как выглядит Юрина загорелая кожа в приглушённом свете ночника, как остро выступает шейный позвонок, когда он опускает голову вниз, опираясь на локти. Какая она наощупь, под его ладонями.

Юра, усталый, раскрасневшийся, словно почувствовав его взгляд, обернулся, увидел Отабека и подмигнул ему.

***

Прокат произвольной программы сборной перенесли в Мегаспорт. Отабек огляделся — трибуны были забиты как во время Кубка Ростелекома. Забрался на самый верх: здесь тоже узнавали, просили автографы и сфотографироваться, но не так часто, как на пафосных первых рядах.

Одиночники выходили после пар, и в перерыве к Отабеку подсел Попович.

— Еле узнал. Шпионишь?

— Врага надо знать в лицо. А ты? Для «Матча»? — Отабек пожал протянутую руку, подвинулся в сторону, освобождая место.

— Ага. Работаю помаленьку.

Они помолчали, пока объявляли следующую часть проката.

— Первый пошёл. Надо возвращаться с твоей галёрки, а то даже льда не видно, не то, что фигуристов. Вечером увидимся. Ты же в деле? Погудим как раньше.

— Ты не жалеешь? — спросил Отабек то, что вертелось на языке с момента встречи.

— О чём? — удивился Попович. — Мне уже лет-то, батенька. Каток всегда открыт, а как вспомню, что после всех травм не мог сам ботинки надеть, так вздрогну.

На центр арены выехал ЦСКАшный мальчик. Отабек не следил за местным чемпионатом и плохо различал тех, кто не допрыгивал до международного уровня. А музыка красивая, Патрик Долан, но само выступление обещало быть долгим и тяжёлым. К сентябрю не были готовы ни сырые, невкатанные программы, ни расслабившиеся за лето спортсмены.

— Хотя знаешь, — добавил Попович, глядя на лёд, — сначала было трудно: столько свободного времени и не понятно, куда его тратить. Учеба? Не круглые же сутки. Работа там, больницы, это да. Но всё равно. Привыкаешь, что должен постоянно бежать, лететь выше, сильнее, дальше. А тут вдруг ничего не нужно. Спи, ешь, смотри телек, жалей себя. Это тебе сейчас кажется, что звучит как рай, а на самом деле словно повис в космосе, и нихрена не ясно, и вообще неудобно.

ЦСКАшный мальчик больно упал с акселя, тут же поднялся, поехал дальше.

— Потом привык. Иногда этого не хватает: соревнований, адреналина, ощущения победы. Но вечно никто не выступает, так что, — он хлопнул Отабека по предплечью, выразительно выгнул брови, — все мы там будем, по ту сторону экрана.


Гуляли у девчонок. Плотно набились в двухместный номер к Машке и Миле, Попович включил музыку на телефоне. Виктор притащил коньяк.

— А почему не сакэ? — Машка повертела бутылку, с подозрением потерла пять звёзд под горами.

— Обижаешь. Трофейный, честно экспроприировал на октябрьском юниорском этапе в Армении, — возмутился Витя.

К ночи администрация отеля настойчиво попросила гудеть потише. Попович приложил палец к губам, отчаянно кивая. Дверь опасно заскрипела по его весом.

Музыку выключили, откуда-то притащили гитары.

— Пусть скажут спасибо, что цыган и медведей не нашлось, — щедро махнула рукой Машка.

— Бека умеет, ему дайте, — распорядился Юра и свернул глазами. Мила наливала в пластиковые стаканчики по кругу.

Отабек попробовал звук, покрутил колки. Песни орали так, что лучше бы оставили телефоны.

Когда запал прошёл и начали расползаться по углам, балконам и в туалет, он мягко сыграл начало про тарантиновскую девушку, которая должна скоро стать женщиной. Милка, покачивая бёдрами, вышла на середину комнаты, между кроватями и столом, подняла руки, запрокинула голову с закрытыми глазами. Юра встал рядом, подхватил её неспешную волну. Попович запел, отбивая ритм ногой, закашлялся, Отабек помог, больше делая это для Юры, чем для танцующей Милы или других. Чтобы он скользил гибким, сильным телом в музыке, в сумерках вечера.

Попович засвистел, засунув два пальца в рот, Мила победно взмахнула стаканом, недоуменно перевернула его, вытряхивая последние капли.

— Закончилось, — она швырнула стаканчик в урну, промазала, попала в Васильчикова. Тот близоруко прищурился. Мила засмеялась и ткнула в него пальцем. — Сифа. В кого попали, идёт в магаз.

Васильчиков бросился за ней следом, Мила с визгом перескочила кровать и закрутилась в занавеске.


Утром Отабек сквозь головную боль и сонное марево долго пытался понять Машкины сообщения:

«У вас Людмила не затерялась?»

«И Васильчиков заодно»

«Не пойму, они по отдельности проебались или вместе... Ооо»

— Что там? — спросил Юра в подушку. Отабек, неловко повернувшись, погладил его по взъерошенным волосам, вздохнул, перевалился на расстеленный на полу матрас, чтобы не смущать Николая Дмитриевича. Ночью нетрезвый Юра прижимался к нему в лифте, без конца нажимая на нижние и верхние этажи, шарил руками под футболкой, влажно дышал в шею, и Отабеку стоило огромного усилия оставаться разумным и сдержанным.

— Ничего. Маша желает доброго утра.

Юра распластался по освободившейся кровати, невнятно ответил и было похоже, что послал и Машку и утро.


38


Яков заглушил мотор. Хотелось рассмеяться от понимания, куда его занесло. Был бы на метро, вышел на Волковской, так же бездумно дошагал до дома, может, достал из алкогольного шкафчика початый чуть ли не в прошлом году виски. Дрянь редкостная, но забирает крепко.

На машине дорога сама привела на канал Грибоедова. Он инстинктивно, подсознательно приехал туда, где его меньше всего ждали.

В окнах на третьем этаже свет не горел. Яков медленно вышел, коротко пискнула сигнализация. Он пошарил в карманах, попадался всякий мусор — билеты, фольга от жвачки, записка родительницы о пропуске по уважительной причине. Ключей не было. Яков опёрся ладонью о холодный металл двери, позвонил в домофон, устало посмотрел в камеру.

Замок с пиликаньем отщёлкнулся. Значит, дома. Хорошо. Яков неторопливо поднялся по ступеням, ныло в груди, между рёбрами, боль расходилась как эхо в пустой квартире. Лилия стояла на пороге, запахнутая в длинный тяжёлый халат с журавлями.

— Ты забыл, что Плисецкий съехал год назад? Или у тебя нашёлся новый воспитанник, которому негде жить? — прохладно спросила она.

Яков навалился на перила и поднял на неё взгляд. Лилия вдруг поменялась в лице, испуганно дёрнулась, сбежала по ступеням навстречу и подхватила под руку.

— Фельцман, ну почему с тобой всё не слава Богу? Даже развестись нормально невозможно. Обопрись. Обопрись, говорю! — она повысила голос и Яков осторожно перенёс часть веса на подставленное плечо.

Лилия довела его до кухни, усадила на стул, подсунула упаковку нитроглицерина, щёлкнула кнопкой чайника.

— Помнишь? Капсулу под язык и не жевать. У вас в Клубе врачи перевелись? Как вообще тебя выпустили в таком состоянии.

Яков послушно выдавил капсулу, во рту было сухо, неприятно.

— Да я не болен, просто навалилось всё сразу... Устал. Скоро пройдёт.

— Пройдёт у него. Одно уйдёт, другое появится, а то я не знаю. Пей, — Лилия налила заварку, добавила кипяток, щедро сыпанула сахара и придвинула чашку ближе. Синюю, с зеленохвостым павлином и золотым ободком по волнистому краю.

— А покрепче не найдётся? — с надеждой спросил Яков.

— Могу заварки добавить. Какое покрепче? Налью, когда буду уверена, что ты не собираешься умереть у меня на руках. Что случилось-то?

Яков, медля с ответом, покатал во рту почти растаявшую капсулу, обвёл пальцем этот золотой ободок, помешал ложкой сахар, неспешно отпил.

С кем ещё делиться, если не Лилией, годами разбиравшейся с проблемами десятков учениц от любовных драм до анорексии и переломанных костей.

— Вот скажи, как педагог скажи, я зря взял Отабека?

Лилия удивлённо выгнула бровь, ожидая продолжения, а Яков не знал, как рассказать о том чувстве вины, которое его преследовало. Что, если бы не его решение, Юра встречался с какой-нибудь девчонкой из юниорок? Или катался в своё удовольствие, не думая об отношениях и романах. Разве не так скажет мать, когда обо всём узнает? Кто хотел, чтобы у Юры появился соперник, чтобы они подружились, смогли взять лучшее друг от друга.

Но не только в девчонке дело.

— Когда Юра восстанавливался после операции, меня хирург сразу предупредил, что эта спортивная эйфория — встать быстрее, добиться больше — она сначала помогает, а потом начинает рассеиваться по мере осознания трудностей, с которыми придётся столкнуться. Нужна чёткая мотивация, зачем нужно заставлять себя их преодолевать. А Юра он... У него многое завязано на эмоциях. Вот Витя, Витя не такой. У него эмоции и голова работают в одном ритме. Он влюбился, распушил хвост перед Кацуки, как павлин на твоей кружке, выстрелил в последнем сезоне и ушёл на вольные хлеба.

Яков глотнул чай, достал из кармана сложенный тканевый платок в клетку, вытер лоб, убрал обратно.

— Отабек не такой. Он сначала думает, потом делает. И хорошо думает. А Юра как чувствует, так и живёт. Хочет победить, вкалывает днём и ночью без продыха. Но ему не на что опереться, понимаешь? Если сейчас ему сам чёрт не брат, пока Юра влюблён, то как он будет кататься потом, когда чувства пройдут или он разочаруется или я не знаю, что может ещё произойти.

— Он всё равно рано или поздно уйдёт из большого спорта, — заметила Лилия.

— Да, но не на пике формы, не когда у него ещё куча возможностей просто потому что пропали мотивация и стимул, — горячо возразил Яков.

— И ты переживаешь, что дал ему не ту мотивацию? — хмыкнула Лилия. — Ты, который вёл трёх чемпионов одновременно?

Яков неохотно кивнул. Она задумчиво покрутила кружку, потёрла большим пальцем гладкий фарфоровый бок.

— Знаешь, почему у нас не было детей, — вдруг сказала Лилия, не глядя на него. — Потому что другие родители уверены, что они правы, а мы бы всегда думали, что ошибаемся. Но правда в том, что невозможно поступить правильно. Всегда найдётся в чём упрекнуть себя и других.

Яков хотел сказать, что это слабое утешение, и он как раз похож на тех родителей, которые уверены, что знают лучше детей, как надо жить, и сколько раз принимал решения за спортсменов, давил своей волей. Потому что так было проще, быстрее и порой действительно правильнее.

Но Лилия и так всё понимала. Яков накрыл её руку своей ладонью и сжал, молча благодаря за поддержку.

***

Осенью, с началом сезона соревнования, сборы, федерации, семьи раскидывали их по разным городам и странам. Они притягивались друг к другу обратно под воздействием своей личной гравитации.

— Переоделся? — Дима Саныч мельком обернулся к Отабеку.

Отабек мотнул головой, поддел шнурки указательными пальцами, зажал в ладонях по коньковой привычке и потянул вверх.

— Переодевайся и начинай с бега. Лицом вперед, назад и диагонали.

Отабек быстро кивнул, согласно промычал, что понял, но Дима Саныч уже отвлекся от него на юниоров, громко и истошно оборвал чужое движение свистком, закричал.

Отабек постучал пятками кроссовок. Поднялся, вытянулся пальцами вверх.

Когда он вышел из душа, Юра лежал в кровати. Спиной к двери, лицом к стене. Светлая макушка и снова отросшие, неровно выбившиеся пряди. От горячей воды тело ощущалось пластилиновым, гуттаперчевым, скрипело от натертой чистоты.

Отабек думал, что Юра спит, вымотанный долгим рейсом со стыковкой в Стамбуле. («Целых шесть часов, ого! Успеешь даже посмотреть что-нибудь» — «Прикинь, как я его просрал. Причем почти буквально, там что-то с едой не то было…» — «Юра!» Отабек смеялся, Юра тоже, и зубы у него — белый блестящий жемчуг.)

Отабек осторожно приподнял одеяло, сохраняя тепло. Быстро лёг рядом, лицом к Юриному затылку, втянул знакомый и волнующий запах. Волосы щекотали нос.

Юра согнул ноги в коленях и придвинулся ближе. Почти вжался ягодицами в пах. Отабек задержал дыхание, провёл раскрытой ладонью по бедру, целомудренно, как гладят кота. По мягкой футболке вверх, к подмышке, вниз, по рёбрам, и поддел пальцами раньше, чем успел подумать.

Иначе бы испугался. Запутался в десятках своих желаний, Юриных возможных отказов. Скользнул по груди, жарко забирая гладкость и упругость его кожи, незнакомых и родных до боли рельефов.

Юра поджал мышцы на животе, толкнулся навстречу. Сам провёл пальцами по его руке, дёрнул за бедро к себе.

Отабек согнул ногу между Юриными — как тесно, как хорошо.

Инстинктивно задавил своим весом, подмял Юру, оказавшись сверху. Вжал его животом в кровать и приник бедрами, грудью. Внутри бушевало от восторга, тянущего желания, от того, что ему позволяется. Отабек тихо, на выдохе простонал и прикусил Юру за предплечье.

Он успел на мгновение испугаться, что слишком. Его наглость, напор, прикосновения. Что Юра сейчас вывернется, и Отабек не будет ему мешать. Сам постелет себе на полу, в ванной, коридоре — где угодно, где позволит Юра.

Но тот сжал пальцы в его волосах, требовательно дёрнул на себя, выгнулся вверх затылком, бёдрами, подначивая продолжать. Отабек укусил его снова за шею, за мочку ухо, влажно дыша в висок. Не выдержал, приподнялся на одной руке и потянул — перевернись.

Юра с готовностью выкрутился под ним — Отабек не успел рассмотреть, запомнить — облепил всего и сразу. Крепкими руками за шею, скрестил ноги за спиной, надавил пятками. Прижался раскрытым ртом то ли делясь дыханием, то ли забирая.

Отабека коротило от его близости. Он ритмично, как в полусне, толкался бёдрами, и Юра подавался ему навстречу, насколько вообще мог. Или Отабеку так казалось. Будь он в здравом уме, он не решился бы повторить, разложив вот так, по фрагментам.

Но тогда, в сладко-дымном, туманном угаре Отабек мог бы выебать его, если бы не трусы, не подстегивающее, горящее желание, которое требовало скорее взять, что есть, скорее добежать до финиша, о котором он не подозревал.

Он это и сделал, когда трусы слезли в их возне, обнажив, не до конца, но достаточно, чтобы в рваной памяти остались только обжигающие куски ощущений, как плоть касается плоти. И как это много, сильно, чтобы успеть осознать.

Отабека и сейчас прошивало волнующей дрожью от разрозненных, разбитых на фрагменты воспоминаний. Юра прижался ещё крепче, как невозможно, но ведь бывает, как-то одновременно приподнял плечи, заострившееся лицо подбородком вверх, впился ногтями в кожу рук и под рёбрами стало горячо и влажно то ли от него, то ли от того огромного, что закручивалось в нем, набирая силу, напряжение, и наконец взорвалось.


Перед глазами закружилось, взлетело снежными искрами.

— Осторожнее!

Инстинктивно он успел увернуться, мяч с грохотом ударился в стену. Больше испугался, как мальчишка, перебирая ногами в попытке не упасть.

— Отабек, хватит мечтать или не трать мое время!

Отабек хмуро кивнул и показал пальцами ок, догадавшись, что тренер вряд ли разобрал.

Дима Саныч махнул рукой и заорал на кого-то другого.

Отабек оттолкнулся и снова побежал вперёд, высоко поднимая колени.

Утром Юра, уютно непричёсанный, родной, невозможно близкий, постоял над своим чемоданом, со вздохом кинул поверх чистых сложенных вещей ком вчерашней одежды, прижал крышку и застегнул «молнию».

Отабек отирался рядом, как выпрашивающий внимания кот. Не на руки, так хоть потереться спиной и макушкой. Оставалось только повернуться задом и потрясти хвостом.

Пометить.

От странной и начинавшейся как глупая шутка мысли стало жарко. Отабек облизнул губы. Юра мимолетно улыбнулся и легко скользнул в его протянутые руки.

Протяжно поцеловал.


От нагрузки прострелило болью правую ногу. Отабек остановился, потёр ступню, подъём, ощупал сустав. Небольшая отечность, ничего нового. До конца марта дотянет, а там отдохнёт.

— Алтын, заканчивай мечтать, бери скакалку.

Отабек подошёл к стене с закреплённым инвентарём. Заставил себя сосредоточиться на тренировке. Скоро вернётся Юра и будет скользить, рисуя морозные кружева, рядом с ним. Надо подождать.


39


Отабек помнил, как это было: он надел коньки, наступил, и ногу охватило острой, разрывающей болью. Тот случай, с осколком стекла, подброшенным в ботинок, преследовал его фантомно, надоедливо. И когда Отабек почувствовал снова нестерпимую, выламывающую боль, сквозь испуг он не мог понять, насколько она настоящая. Вывих? Воспаление нерва?

Отабек докатал, вытащил произвольную. Выкинул прыжки, едва не вывалился из вращения. Собрал себя из лоскутов желания победы, сделать до конца, отдать всё, что может.

Вчера он купался в своём солнце. Юра вышел из раздевалки, закинул сумку за плечо, улыбнулся, открыто и ярко, и сердце колотилось ему навстречу.

— Устал? — Юра толкнул его сумкой, а Отабек мотнул головой, радостный, как дурак, и никак не мог свернуть обратно распирающее грудь счастье. Им — нарочно не подстроишь — выпал один этап гран-при. Юра только с самолета, что-то с визой, с билетами, Отабек так и не понял, одиннадцать часов в небе (все тринадцать, если считать проглоченное пересадкой время), его голос в трубке, ошалевший от птичьей оторванности от земли, ничегонеделанья и стального пространства, джет-лаг, джет-лёд. После стольких дней на видеосвязи, на сообщениях и оборванных письмах.

А впереди ещё финал, если все получится — когда все получится — чемпионат Европы, мира. И Юра рядом. Он тренировался как безумный. Квад, квад, квад, триксель. Каскад, через ойлер, через ритт. Чтобы быть рядом на всех главных стартах.

Юра хмыкнул, с силой толкнул дверь наружу, пробежал мимо визжащих Ангелов до автобуса.:

— Федра расщедрилась только на двухместный. Выгоним конкурента из «Хрустального» или к тебе?

— Одноместный. У нас не так много одиночников.

— Только ты, — засмеялся Юра. Отабек укоряюще поднял брови, Юра мельком, едва заметно коснулся его руки. — Да ладно, это же хорошо. Ну, в некоторых случаях.

С этим было сложно не согласиться.

Юра прижался к нему, лёг всем весом, тяжелый, горячий, сильный. Отабек дурел от его близости, запаха. От ощущения кожа к коже. Надавил ладонями на бедра на себя и вниз. Чтобы ещё плотнее. Юра уткнулся носом в плечо, щекотно и обжигающе провёл вдоль шеи до уха и обратно. Так, что прошибло сразу в позвоночник до копчика и в пах. Юрин член влажно тёрся о его ногу. И Отабеку хотелось его так сильно. Даже не внутрь, не кончить, хотя и этого тоже, конечно, а самого Юру, всего, совсем.

Отабек зашарил руками, похлопал по краю кровати.

— Дай хоть смазки добавлю.

Юра мстительно сдвинулся на полусогнутых ногах. Отабек подтянул колени для равновесия, все-таки дотянулся до тюбика, выдавил на пальцы, на себя и мимо, заляпав влажным, липким. Щедро ухнул там, где медленно раскачиваясь, скользил Юра. Его коротило от того, что это Юра, от ощущений, от близкого, маячившего на грани оргазма.


Сегодня Юра с трудом дождался, когда Отабек расшнурует конёк, осмотрел ногу, едва касаясь пальцами.

— Здесь больно? А здесь? Ничего не понимаю.

Юра поднял голову, с тревожной надеждой посмотрел на Якова.

— Поехали на рентген, — веско приказал он. — Любители загубить соревнования.

— Сначала награждение, — упрямо мотнул головой Отабек. Постоять на пьедестале рядом с Юрой он точно выдержит.

После отдыха стало легче. Отабек обнимал Юру, забравшего своё законное золото, смотрел в камеру и надеялся, что это просто усталость, сверхнагрузки и нужно лишь немного подождать.

Он с нажимами провёл пальцами вдоль Юриного позвоночника. Тот пошевелил лопатками, сдерживая улыбку. Лео де ла Иглесиа поглядывал на них, выгибая бровь.

— Эй, вы чего творите, ребята?

Юра рассмеялся, не выдержав, и Отабек готов был терпеть любую боль ради этого смеха.



У Якова, прошедшего со спортсменами ни одну больницу, спасибо, остались хорошие подвязки среди канадских спортивных медиков.

— Стрессовый перелом ладьевидной кости, некроз. Зачем столько терпел? Теперь только операция.

Отабек с силой растёр лицо, надавил основаниями ладоней на глаза, разгоняя муторную, ватную усталость. История имеет свойство повторяться.

— И вы вряд ли сможете выступать дальше. Простой перекидной, и кость сломается повторно.

Яков молчал рядом. Такие слова не должны говориться в простом кабинете врача, хирурга, ортопеда, кого угодно. Их нужно выносить приговором, перечёркивающим всю прошлую жизнь.

— Юре не рассказывайте, пожалуйста, — попросил Отабек в коридоре. Яков пожал ему руку и задержал в своих ладонях.

— Держись. Вернёмся, сразу в Москву. Я знаю хорошего хирурга, может, ещё есть надежда.

***

Юра позвонил перед стартом. Покрутился в коридоре, посмотрел на других, послушал музыку. И ляпнул:

— Скучно тут без тебя. Вставай к чемпионату Европы, вместе поедем!

Юре было откровенно жаль пропущенного Отабеком финала соревнований. Так глупо и обидно. Сколько его мучает эта нога? Полгода точно, если не считать прошлых обострений, но почему именно сейчас, не позже.

За Отабека он почему-то не боялся. Тот сразу сказал — сделают рентген, проверят, ничего страшного, прооперируется, попьёт таблеток, поколет противовоспалительные, обезболивающие и к национальным вернётся в строй.

Хотелось к нему, если не поддержать, то просто побыть рядом. Юра приезжал почти каждую неделю, прикрываясь дедом, и самому было от этого неловко, но в Отабеке он нуждался сильнее. Тот готовился к операции, переписывался с казахстанской федрой.

— Я сразу после финала к тебе. Ты же собираешься за меня болеть?

— Юр... — Отабек вдруг замялся, и у Юры внутри всколыхнулось тревогой.

— Что? Бека, что?

— Я вряд ли буду в Москве к тому времени. Федерация поставила условие: после операции я возвращаюсь в Казахстан, и тогда они согласны оплачивать моё лечение, восстановление, больничный, лекарства, врачей.

— Они ебанулись? — с холодным бешенством спросил Юра после паузы. — Что они понимают в фигурке? Они вообще в курсе, какие у нас физиотерапевты? Да Яков вместе с Семёновной тебя на ноги к Миру поставят, а их горе-целители когда? К следующей олимпиаде?

— Юра, я не смогу кататься, — тихо сказал Отабек, и от этого Юру словно ударило. — Врачи сказали, что одинарные мой предел.

Он бы не поверил, но спокойная обречённость в голосе Отабека не оставляла сомнений — тот знал, что говорил.

— Тебе ведь уже сделали операцию. Да кому их не делают? Сейчас только декабрь, до следующего сезона вполне хватит времени. И на хуй врачей!

От злости, непонимания, страха Юра давил голосом. Если бы мог, он бы сорвался, прилетел, встряхнул Отабека. Что ты творишь?

— Это вряд ли, — Отабек грустно и тихо усмехнулся.

Юре приходилось прислушиваться к нему сквозь стучащую в висках кровь. Он понимал только одно — Отабек уезжает, Отабек уезжает, Отабек уезжает.

— И что, даже меня не дождёшься?

Отабек помолчал.

— Вылет послезавтра. Юра, я… — Юра втянул воздух, как задыхающийся астматик, как утопающий, которому не хватает сил выплыть. — Юра, я буду смотреть на тебя. Я не хотел говорить тебе про отъезд. Но знай, что ты самый лучший, самый достойный медали, ты обязательно справишься. Я тебя…

— Предатель! — крикнул Юра, перебивая его, до этих слов, до признания, от которого станет только хуже. Неужели Отабек не понимает? Всё, что он наговорил, каждое слово впивалось в Юру, выворачивало нутро, и он уже не чувствовал ничего, кроме огромной обжигающей боли.

По коридору ходили другие спортсмены, тренеры, помощники, хореографы, волонтёры, сливались в мутное влажное пятно. Юра здоровался, не различая лиц, отказывался от автографов, проходил мимо. Плыл в густом, вязком воздухе. Ему было нечем дышать.

Как он мог так легко всё бросить — его, Юру, Якова, лёд, тренировки, выступления? Пойти на поводу у федры? Предать его и себя.

Яков приложил ладонь к его лбу, покачал головой. Юра отмахнулся. Не надо, не трогайте.

Похлопал по плечу Витя, рядом то появлялся, то исчезал хореограф. Юра видел, как живо, ярко двигается его рот, и отвернулся. В ушах скрежетало ржавое железо и стекло.

Выезд, поклон.

Тело привычно повторяло заученные движения. Разбег, скрестные, тройка, снова скрестные, кораблик, замах. Ударить зубцом, вытолкнуть себя. Зрителей нет, мира вокруг нет. Только лёд, прижатые руки, сдержанные мышцы, раскрутиться и удар. Держать выезд на сжатых мышцах-пружинах.

К чёрту Отабека!

Юра катал на льду эту боль, злость, растерянность, отчаянье, жгучее ощущение своего бессилия и несправедливости. Резал коньком, рисовал руками, телом. Так, как не смог бы словами.

Тройной аксель — вверх руки, и музыка, воздух несут его дальше и вперёд, лёд принимает, подбрасывает, чтобы не осел, чтобы не понесло в бок, не закрутило.

А Отабека нет, и не будет. Через сколько времени федра его выпустит снова? Когда вырастит новых тренеров? Хореографов. Научится резать музыку.

Не будет сонного утра на одной подушке, не будет тяжёлого Пёти в ногах. Тренировок, догонялок, зеркала, в котором они двое как один человек, раздвоившийся на белое и чёрное, в четком синхроне. Не будет разговоров, объятий, даже его голоса — и то…

Лёд отомстил за мысли и за то, что Юра отвлекся — он полетел вниз с плохой крутки, с перепутанных ног. Дурацкая бабочка, Юра упал, болезненно ударился кистью, бедром. Глухо прострелила поясница.

Только не сейчас, мелькнула запоздалая мысль. Только не снова. Он сильный, он должен. Поймал взгляд Якова за бортиком. Я здесь, я вижу. Смотри на меня, хотя бы ты смотри!

Юра собирался злым, яростным усилием. Крепкие мышцы держали тело, давали равновесие, баланс. Он взлетел в бедуинском прыжке и приземлился во вращение. Кольцо, раз, два, три… Краски смазались в сплошной сине-розово-зелёный круг, или ему так казалось. Сильная доля — вытянуться в бильман. Руки отпустили лезвие. Юра дотянулся ногой, прогнулся в спине. Забыл в усилии обо всём. Выдержать, сделать. Опустил ногу вниз — плавнее, плавнее! — и медленно, через прижатые к телу ладони, вытянул руки вверх, вращаясь безумной юлой.

В голове шумело, болели глаза. Юра вышел в шаги, в кораблик, отвлек гибким корпусом, сжатыми кулаками, резко расправленными пальцами, пока проходило головокружение. На трибуне мелькнул флаг Казахстана с лицом Отабека на его фоне. Юру словно ударило током, он так глупо, по-детски попал на зубец и полетел вперёд себя с дорожки, нелепо перебирая ногами.

Яков всё ещё смотрел на него, и Юра разогнался безумной стрелой назад себя кросс-роллом, дугой, полетел пулей, как не было в программе, но так, как хотелось ему высказать, выкричать, и взлетел, вбил в два такта из четырёх последних каскад из лутца и акселя.

Зал орал дурниной, забрасывая лёд плюшевыми тиграми и котами. Юра хотел уйти с арены, спрятаться и не мог сделать ни шагу. Из него вынули стержень, и он осел на лёд безвольной блестящей тряпкой.


40


Юра с трудом дождался награждения. Его крутило и мотало как после отравления, с температурой и обезвоживанием. Он махал в камеру, приклеено улыбался шелушащимися, сухими губами. Обнимался с первым, третьим местами, неловко тыкал букетом то в бок одному из них, то себе под нос.

— Ты не заболел? Выглядишь так себе, — озабоченно спросил Пхичит, пока Юра горячечно мотылялся между желающими прикоснуться к серебряному медалисту.

Юра собрался отмахнуться, сказать, что нет, всё нормально и, пристально глядя в глаза Пхичиту, кивнул. Точно. Это же всё решало. Пресска, гала, банкет. Сослаться на плохое самочувствие, усталость, акклиматизацию, смену часовых поясов, в конце концов. Хорватия же у нас другая страна, а?

— Да что-то не очень, — и самому стало смешно, как испуганно и сочувственно Пхичит посмотрел на его кривую улыбку.

Хорошо, что Хорватия, что Загреб. Пробы на допинг для призёра в местной лаборатории — кровь, слюна, пописать в баночку в руках врача. Полтора часа до аэропорта, час болтанки в воздухе до Вены, где под крылом самолёта ему уже ничего ни о чём не поёт, а ноет, воет, тоскливо и высасывающе.

Пересадка, ещё три часа в воздухе, и он приземлится в родном Пулково.

Он не надеялся застать Отабека, а рыдать над опустевшей койкой совсем уже дно, как ни крути. Всё проходит рано или поздно. Золотые медали достаются другим, мазер сгребает манатки к новому ухажёру, а деда остаётся за семьсот с лишним километров, и роуминг десятилетнему мальчишке точно не по карману.

Теперь Отабек.

Юра расплатился с таксистом, хлопнул дверью подъезда, покрутил брелок со смешной, нахохленной Пётиной мордой, вставил ключ в замочную скважину. Ключ застопорился, не двигаясь с места. Юра надавил снова, бесполезно.

На верхний закрыл, что ли.

Он перебрал связку, примерился другим ключом, и дверь неожиданно распахнулась. На пороге стояла мама, в домашнем халате и тапочках, почему-то испуганно глядя на него.

Юра отмер первым.

— Привет.

— Здравствуй, здравствуй, Юрочка, — мама дёрнулась вперёд, то ли обнять, то ли помочь с чемоданом, лоснившимся так и не снятым целлофаном. Отступила внутрь, пропуская. — А я прибраться и цветы полить, пока тебя нет, — словно извиняясь, зачастила мама, вытирая руки передником.

Юра кивнул, с грохотом перекатил чемодан через порог, поставил в прихожей. Снял кроссовки, наступая носками на пятки, и, как был, прошёл в большую комнату.

Мама чем-то загремела в кухне, ойкнула. Зашумела вода. Юра сполз ниже по сиденью дивана, широко расставил виднеющиеся в прорезях черных джинсов колени, запрокинул голову на спинку, не снимая капюшона. Засунул руки в карманы.

А он и не знал, что мама приезжала, пока его нет. Или не хотел замечать? В другой раз Юра бы удивился, разозлился, может, обрадовался, что она здесь. Сейчас все эмоции смело, вымыло волной одиночества, усталости, потери.

— Я уже всё, справилась. Пойду, — мама заглянула в комнату, задержалась в дверях. — Ты замечательно выступил, я смотрела. Упал, правда, немного, но это ничего, — тут же одёрнула она себя. — Серебряная медаль тоже хорошо. Не всегда же быть чемпионом.

Мама-мама. Не всегда, да.

— Ну ладно, не буду тебе мешать, — она развернулась, и Юра окликнул её неожиданно для себя.

— Мам, а почему ты тогда ушла?

— Когда? — удивлённо переспросила мать из прихожей, зашла в комнату с сапогом в руке.

— Когда я был маленький, когда ещё деда меня на каток водил.

Мама вздохнула, села с этим сапогом на кресло.

— Ничего себе, ты вспомнил, — слабо усмехнулась она. — Юр, ты ведь крохой был, не видел ничего. И не твоё это было дело… В девяностые совсем трудно стало, не жили, выживали. Я за тряпками в Польшу моталась. С такими, знаешь, огромными клетчатыми баулами. Встанешь в пять утра, и скорее по темноте на вокзал, там в автобус, печка не топит, с термосом, — она махнула рукой. — Да чего уже теперь. Потом вроде легче пошло, я две палатки поставила, свой закуток в торговом центре открыла, подкопила, ввязалась в кооператив. А в две тысячи восьмом снова-здорово, полетели мои палатки и закутки. Отец твой давно сбежал, ну, скатертью ему дорога и попутного ветра в паруса, подлецу. Сколько я с его родственниками натерпелось, кому рассказать. А у меня ты маленький на руках, квартира недостроенная и прописка в Колпинской коммуналке, где твой отец жил.

— Я сама снова за одеждой, теперь в Корею. Потом косметику оттуда начала возить, но это я сильно позже догадалась. Твоё фигурное катание ещё. Ты бы знал, сколько это стоило. Подкатки, лёд, ботинки, лезвия, хореографы, программы, костюмы, форма, всё платно, а ты растёшь с каждым днём.

— Я знаю, мам.

— Знаешь. Да, — мама помолчала, постукивая себя сапогом по колену. — Так смешно было, — улыбнулась она, не глядя на Юру, — я пришла за тобой на второе или третье занятие, не помню уже. И вы стоите, кнопки, завёрнутые в шубы, шапки, рейтузы, на малюсеньких конёчках. И тренер, Любовь Викторовна звали, говорит вам: «Падайте!», и вы все, как один, заваливаетесь на бок. Смеётесь!

Юра перебил нежное, тоскливое, занывшее в груди, злой мыслью, что он и сейчас неплохо падает. Настолько, что ему не помешают ни шуба, ни рейтузы.

— Папа, дедушка твой, военным был, что там зарплата. Крутилась, как могла. Ту комнату, где нас с тобой прописали, в Колпино, я всё-таки приватизировала. Стояла насмерть, мы даже дрались со свекровью и её чокнутой дочкой. Я тебя к дедушке перевезла, когда нас посреди зимы раздетыми на улицу выгнали. Сама решила, костьми лягу, не уйду. Признала твоего отца безвестно отсутствующим, оформила комнату, продала, вложила деньги в кооператив, и ничего уже мне эти две стервы сделать не смогли.

Юра не перебивал, не уточнял, не переспрашивал. Слова матери не мешали ему думать, наоборот, они словно втекали в него, завершая картину мира, заштопывая дыры с оборванными нитями, которые он так долго носил в себе.

Он думал о том, стоило ли это всего? Детства без матери, интерната?

Но у него есть деда, фигурное катание, чемпионство, в конце концов. Кем он мог стать, если бы мама не вцепилась в свою комнату, не моталась бы в Польшу и Корею за одеждой. Если бы она работала какой-нибудь швеёй на заводе, а он ходил в обычную школу, поступил на химико-биологический? Разглядывал жуков под микроскопом. Участвовал в студвесне и экваторе, ухаживал за девчонкой из параллели. И не знал Отабека.

Снова и снова пути сводились к нему. Не человек, а Рим какой-то.

— Сама в Колпино осталась, у меня там квартира,и бизнес. Куда бы я поехала? Когда Яков Давыдович тобой заинтересовался, думала, ну наконец, мы сможем жить вместе. Но ты уже не хотел.

Не хотел, точно. Юра открыл рот, чтобы ответить, и снова промолчал. Он как увидел, что мать якшается с каким-то мужиком, на глаза красная пелена опустилась. Пока они с дедом точили коньки, лечили растяжения, ушибы, порезы, учили уроки, рисовали снеговиков, его мать устраивала личную жизнь.

— Вот я поплакала-то тогда, — она быстро и невесело улыбнулась и тут же продолжила, будто стесняясь своей слабости или того, что эта слабость безразлична Юре. — Пришлось со спортивным интернатом договариваться. Лёд всё-таки, и расписание подходящее.

Подходящее, точно. А ещё полсотни хоккеистов, которые частенько к нему подходили.

— На летние каникулы, квартиру снимала. Ту, где ты сейчас живёшь. Там хозяйка каждый год уезжала на море к родственникам, а мы, наоборот, к ней. Сколько — года четыре назад? — она совсем переехала, и мы квартиру выкупили.

— Пять с половиной, — от долгого молчания в горле пересохло, и Юра закашлялся. — Я думал, ты мне её на шестнадцать лет подарила.

— На шестнадцать? — удивилась мама. — Нет, нет… Она же на твои призовые куплена, ну и я там немного добавила, но всё равно. Как я могла её подарить?

Она замолчала.

— Мам…

— Мм?

— Ты это, приходи, когда захочешь. Ну, то есть лучше, конечно, заранее позвонить, но когда захочешь.

— Ладно, я поняла, — мама засмеялась и потрепала его по макушке. — Буду приходить, но прежде звонить. Спасибо.

Юра растерялся от этого спасибо и только неловко дёрнул плечом.


41


Сначала было странно. Отабек вставал, включал музыку, чайник, воду в кране. Делал взмахи, разминал шею, плечи, стопы. Собирался на пробежку.

И вдруг понимал, что ему больше не надо.

Не нужно вставать, греть, бежать.

Не нужно не-есть. И есть — тоже не нужно.

Растягиваться, подниматься, толкать себя выше, дальше, снова, снова, снова.

И боли больше нет — это ведь ожидалось. Но как получается, что именно боль и осталась? В суставах, в лодыжке, в тех же плечах, в костях на стопе, где она давно должна пройти без коньков.

Возвращались фиксаторы, силиконовые прокладки, мази, таблетки, уколы, обследования, назначения, мрт, денсиометрия, травматолог, невролог, ортопед, невролог, массажист, хирург («Я нашла хорошего врача» — «Мам, спасибо, но…» — «Ты же ночами не спишь, я же вижу!» — «Ладно, я попробую, ладно»). И заветное:

— Отабек, подожди. У футбольной команды новый терапевт появился, ты бы зашёл к нему. Я договорюсь.

Снова врач, снова спасибо, но теперь, вдруг — правильные, необходимые руки, слова, два листа со стрелками: «Месяц дней пьёшь, десять дней перерыв, следующее».

И тренировок нет, а дыра — есть. Днём зарастала тонким слоем льда, вечером, ночью крошилась от прикосновений памяти. Юры. Утром плавали ошметки на выстуженной мерзлой воде.

Иногда забывался. «Ты бы это слышал, Юр!..» Клал телефон экраном вниз.

Номер, что ли, стереть. Из памяти.

Своей.

Вайбер — не в сети.

Ватсап, вконтакт — не в сети.

Не выдержал, позвонил и упал как с квада на полном ходу в «абонент не отвечает или временно не доступен».

Через две недели он выучил все интонации механического собеседника. Набирал, сбрасывал, ходил кругами — и правую ногу крепко держала жесткая повязка.

— Да, — отрывисто бросили в трубку.

— Здравствуйте, Яков Давидович.

— Узнал. Как дела? Отдыхаешь?

— Нет, я… я хотел узнать, как Юра. У него что-то с телефоном или…

— Юра, — Яков усмехнулся глухо и недобро. — Ну приезжай, посмотри, как твой Юра.

Отабек прижал тёплый, словно радиоактивный телефон к ноющему нутру, пытаясь успокоиться. Не простил. Ни Яков, ни Юра.

Ничего, уговаривал себя Отабек, скоро летние шоу, потом гран-при, чемпионат России, Европы, Четырех континентов, Мира. Он сможет смотреть на Юру по телевизору.

Сможет ведь?

Отабек так сильно скучал.

Федерация предложила административную работу — с бумагами, чиновниками, скудным финансированием, невнятными проектами и большими надеждами на спонсорство.

— Я хочу тренировать.

В Минкультуры и спорта долго перекладывали его заявление.

— Вы же понимаете, что нам нечего предложить. Лёд в Медеу расписан в аренду. Каток Димаш? Алматы Арена? Если бы вы взялись за поиск спонсоров или шоу...

— Меня устроит любой спорткомплекс.

Над Отабеком сжалились, предоставив группу малышни во Дворце Балуана Шолака. Тётка от федерации, радостно улыбавшаяся на Олимпиаде, презрительно подтолкнула приказ о назначении тренером. Отабеку хотелось на лёд, работать, дышать воздухом катка, и он старался жалеть лишь о том, что не может посоветоваться с Яковом.

***

Юра зажал ложку зубами, удерживая пальцами обеих рук пластиковую коробку с обжигающе-холодным мороженым за крышку. Задвинул коленом ящик морозилки, хлопнул дверцей. За стенкой первый канал трещал мешаниной из голосов ведущих, музыки и рекламы. Первая десятка только раскатывалась, и, конечно, хорошо бы посмотреть, кто там и как, но ничего, переживут.

Юра поставил мороженое на стол, достал кухонное полотенце, перелил кофе из кувшина в кружку. Приноровил все к себе и, ойкая от влажной прохлады у правого бока, потащил в комнату.

Забрался с ногами в кресло, положил на согнутую ногу полотенце, сверху — мороженое. С треском открыл крышку и воткнул ложку в морозные, стылые гребни из клубники, шоколада и банана.

На льду уже первый пошёл. Под томно-лиричное, густое полутанго выкатывается ученик тренера Джакометти, с такими же замашками на сексуальность и соблазн.

И ушёл с первого же тулупа так, что Юра поморщится. Комментаторы, спасибо, промолчали. Со второго квада юное дарование полетело туда же. Юра был уверен, что там до кучи найдут недокрут, выдадут утешительный приз в виде забытой галочки и отправят обратно.

Он покатал мороженое во рту, согрел языком и мелко сглотнул. Пётя запрыгнула на подлокотник, поставила лапу на колено и убрала, осуждающе разглядывая натюрморт девы в печали. Потёрлась мохнатой головой о плечо, и Юра поднял локоть, чтобы шерсть не попала в контейнер.

Юра пошарил рукой по креслу рядом с собой, втиснул пальцы в щель между сиденьем и подлокотником. Поднял недовольную Пётю, меховой шапкой пригревшуюся рядом.

И вспомнил, что писать некому.

Пётя уложилась обратно, замурлыкала, стискивая когтями мягкий велюр.

Третий, четвёртый. Тяжелые триксели, будто у них мешки с картошкой за спиной.

Пятым катался Гуанхун, и Юра с интересом следил, как тот вырос. Китай штампует фигуристов, как промышленность, олимпийскими темпами пятилетку в три года, фигуриста в полтора. Гуанхун печатал квады и каскады один за другим. Четыре, Юра насчитал четыре, если зачтут косой риттбергер, который больше похож на вызов дьявола.

Первое место Неколы уплыло в Китай, но какие его годы. Лёд скользкий, произвольная ещё впереди.

Следующим с уверенным наклоном вперёд, словно на шорт-трек, выкатился Леруа. Подбоченился римским императором и рванул с места в разбег и квады. Юра наклонился к экрану, ловя детали. Можно, конечно, найти заявленную программу, но лень, да и зачем, так посмотрит.

Леруа шлёпнулся на флипе, неудачник. Криво выехал, прострадал дорожку шагов и зачем-то по-дурацки вытянул ногу вперёд в радикулитную либелу.

Жан-Жака грибовали так, что Юра охренел. Судьи не моргали, они закрывали глаза, чтобы не видеть этого ужаса, с техническими специалистами заодно. Первое место по баллам за короткую программу и безумные компоненты.

— Да-а… — протянул комментатор задумчиво.

— Да, — энергично ответила ему другая. — А всё почему, а всё потому, что в этом году наша сборная в неуверенной позиции.

— Почему в неуверенной? Только неделю назад мы видели, как выступал Юрий Плисецкий…

— Вот именно, что видели.

— И мы не теряем надежды… Юра талант, можно без преувеличения сказать, великий фигурист… Не теряем надежды на его возвращение.

— Нет, — вклинилась в разговор баба из подтанцовки для парников, которую вообще никто не звал. — В спорт не возвращаются. Либо ты каждый день выкладываешься на льду до седьмого пота, либо вываливаешься из обоймы. Никаких «передохнуть год-другой» не бывает.

— А как же Виктор Ник…

— И исключения лишь подтверждают правила.

Заткнись, курица, хотелось закричать Юре. Сколько раз он сам говорил, что стоит ему пожелать, и он снова заберется на чемпионский пьедестал.

Голоса комментаторов переплелись в непонятную муть. Юра различал отдельные слова, не улавливая смысл. Баба-парница повизгивала, рассуждая об одиночниках, в которых ничего не смыслила. Раздражала. Юра убрал звук. На экране молча скользил Пхичит, воздевая руки к небу. Голубые полотна рукавов развевались, как пиратские флаги в Сиамском заливе.


42


Юре казалось, это просто, стоит только захотеть. Снова впахивать по пятнадцать часов в сутки, мотать километры, срезать лезвиями крошку льда. Сколько раз он уже начинал? После болезней, перелома, операции.

Тело с трудом позволяло неполную нагрузку, сопротивлялось.

— Соберись! Плисецкий, ещё раз.

Юра заставлял себя снова заходить на прыжок, держать руки, ноги, корпус.

— Ещё раз! О чём ты думаешь с такими провалами? О второй десятке в национальных?

Юра злился на Якова, на его диктаторские замашки, тон, отношение к нему, чемпиону.

— Слушай, я не из тех, кто считает, что лучше уйти в закат с сияющего первого места, сам понимаешь, — Машка развязала шнурки, стянула коньки и покрутила ступнями, разминая ноги. — Но если ты ничего не хочешь, то какой смысл тянуть дальше? Так и убиться можно.

— Почему не хочу? — удивился Юра. Машка пожала плечами.

Юра вытер лезвия, натянул «сушки». Уйти из спорта казалось лёгким, простым, словно шаг на запасной аэродром. Но именно поэтому он думал о нём как об угрозе, попытке шантажа Якова, Лизавет Палны, Лилии и никогда не мечтал закончить всерьёз.

Он обулся в кроссовки, закинул сумку на плечо, пообещал себе с завтрашнего дня обязательно начать заниматься и подспудно знал, что вряд ли это обещание сдержит.

Дома Юра нехотя заставил себя дойти до ванны, выполз, распаренный, размягший, съехал вниз по дивану, закрыв глаза, бросил рядом полотенце.

Когда он успел растерять? Когда ему стало всё безразлично? То, чем он жил, любил. Вместе с уходом Отабека?

Юра покатал затылком по спинке дивана.

Но Отабек не ушёл, он… Что?

Отабек не мог больше прыгать, не захотел рисковать, и Юра пустил под откос свою карьеру, свою жизнь в отместку, назло.

Предал мечту.

За кубками и медалями стояло письмо Виктора из Японии. Юра сохранил даже конверт с марками — чёрные иероглифы на красном фоне. Виктор любил театральные жесты, но здесь он был прав.

Юра тяжело поднялся, отыскал открытку с видом замка на горячих источниках, перевернул надписью вверх.

«Не забывай, чего ты хочешь. Самое время для достижения целей. Исполни свою мечту. Только ты можешь воплотить ее в жизнь. Живи своей жизнью. Танцуй свою мечту, пой, пой свою песню».

***

Отабек налил воду в чайник, щёлкнул кнопкой, помыл заварочник, нашёл ложку, насыпал тёмно-зелёных скрученных листьев, подождал.

Последний сезон Юра срывал выступление за выступлением. Падение, ещё, вывих, грипп. Отабек не понимал, что происходит. Не хотел верить.

Не хотел думать, что Юра мог — так.

Назло ему? Как тогда, восемь лет назад, когда он только приехал тренироваться к Якову. Но Отабек не чувствовал себя виноватым.

Не виноватым — злым, раздосадованным.

Отабек хотел дождаться записи, чтобы не смотреть всё подряд. Чтобы включить только Юру и закрыть, если снова увидит те же опущенные руки, вялые прыжки. Чтобы не слышать комментаторов, сожалеющих о потере.

Он смог бы выключить? Или опять врал бы себе, обещая ещё немного, надеясь на чудо, когда внутри всё рвётся от злости, тоски, непонимания, и он долго неприкаянно бродит больным, и в груди, между ребер ноет и ноет.

Я только начну, подумал Отабек. На экране раскатка первой группы. Юры нет.

Первый, второй, третий номер, прыжки, компоненты, баллы. Пхичит сражался с акселем и почти выиграл, касаясь рукой на выезде. У Сынгиля проблемы с реберностью. В программе не видно, но на медленном повторе Отабек заметил что ему надо над ней работать, хотя сколько лет уже. Выходят совсем молодые, и кто-то даже интересный, но не настолько.

Не так, как сверкал Юра в свои пятнадцать. Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, и ещё три года, пока не решил втоптать в лёд свои медали и будущее.

Чай расплескался, Отабек чертыхнулся, поискал, чем вытереть. И замер от дёрнувшегося в груди сердца. Он его почувствовал раньше, чем увидел и чем понял, что это Юра.

Зазвонил телефон, Отабек, не глядя на экран, выключил.

И подумал, что себе-то не надо врать. Не будет никаких «начну». Он будет сидеть вот так, впитывая каждое Юрино движение, каждый жест и взмах. И потом ещё десятки раз на записи.

На групповой раскатке Юра в непривычном чёрно-белом комбинезоне расслабленно проехал круг, вышел в медленное вращение, мелькнул вырез на беззащитной голой спине. Отабек понимал, что там ткань телесного цвета, но отсюда казалось, что — кожа. И трогательные лопатки.

Отабека коротило на них, как раньше. Юра выглядел совсем худым, или он просто забыл, как тот меняется на экране.

Одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый.

Четырнадцатый. «Российская Федерация, Юрий Плисецкий». Зал по-привычке встретил рёвом и аплодисментами.

Юра скользнул на середину, застыл, прямой и спокойный. Как он близко, как близко. Неужели опять? Тишина такая густая и непрозрачная, что можно влипнуть в неё, как муха в паутину. В груди оборвалось на тонкой, длинной ноте.

И Юра взорвал зал с первой же секунды. Врезался бешеным скольжением, четверными прыжками, дорожкой, взмахами, каскадом из трикселя и тройного тулупа с выездом в кораблик.

Это его, его программа, и Отабек смеялся и плакал от того, насколько Юра катал ее ярко, откровенно и прозрачно. «Он словно капитан на пиратском корабле», — сказал комментатор, и Отабеку хотелось смеяться снова, потому что только слепой не увидит, сколько в Юрином выступлении его самого, резкого, отдающегося целиком, полностью, и забирающего столько же. Это перекрученные простыни в гостиничных номерах, беззастенчиво сброшенная одежда, перемешанные запахи, стекающие капли пота, сбитое дыхание, размытая улыбка, протяжный стон.

Юра раскрыл залу свои объятия — поздравляйте. И зал взбесился от восторга, забрасывая лёд игрушками.

Камера поймала улыбающегося в кике уже не его Юру.


43


Пора начинать. Юра набрал номер, сбросил, постучал телефоном по раскрытой ладони другой руки. Такое нужно делать лично, самому, чтобы не было возможности отложить и отказаться.

Лилия открыла дверь, оглядела его с ног до головы, спокойная, худая, строгая. Кивнула в сторону коридора:

— Переодевайся, вставай к станку, начинай разогреваться с плие. Я уже представляю, как много с тобой работы, а пока только посмотрю, насколько всё плохо.

Юра низко наклонил голову, пряча улыбку в вороте кофты.

И он летел, летел через тренировки, через снова открытые двери хореографического зала, через усталость, через немогу. Потому что только так ощущал себя живым.


— Это плохой выбор, — настойчиво повторил Яков. Юра, тяжело дыша, упёрся ладонями в колени.

— Значит, программа Виктора была нормальной, а короткая Отабека вам не нравится?

Юра распрямился, медленно сделал круг, восстанавливая сбитое дыхание.

— Кто меняет хореографию посреди сезона? И дело не в элементах, сам знаешь.

— Да, — Юра остановился посреди арены, упрямо глянул исподлобья. — Дело не в элементах.

— Пусть катает её, — вдруг веско сказала Лилия. Юра послал ей воздушный поцелуй.


«Живи своей жизнью».

Гран-при в Японии, четверной лутц на втором аккорде — привет тебе, Бека. Руки — изломанные ветви, поникший лебедь «волчка» и дорожка шагов в короткой на слом ноги.

«Танцуй свою мечту».

Чемпионат России. Квад и триксель перед последней точкой в произвольной — умри все живое и Юра вместе с ним, инна бауэр с распахнутой грудью навстречу камерам.

Джей-Джей там не сдох от зависти к его пафосу?

«Пой свою песню».

Чемпионат Европы — сколько ещё?

На два дня Юра был в Москве, с дедой и Пётей. Они смотрели его произвольную, такой женский бильман и ТАТ за кадром охала от его гибкости и говорила, что он стабилен, как никогда. А Юра не знал, куда больше рвался, на Чемпионат Мира или чтобы его выступление увидел Отабек.

Спина мстила ноющей поясницей за бильман и пистолетик в одном флаконе. Юре хотелось позвонить, торопливо рассказать, что, Отабек, учти на будущее, если…

А, к черту.

«Воины Казахстана» взбивали степную пыль льда лезвиями коньков, когда Отабек резко и уверенно прорубал себе дорогу, будто вокруг никого нет. А Юра играл на публику, удивляя, как завещал Витя, рвал их взмахами рук и русской метелью. Он не помнил, успел ли сказать, что для него второе место было как награда, когда Отабек стоял на ступень выше.

Сегодня Юра почти искренне обнимал Минами, — кто бы мог подумать — научившегося в квады и компоненты. Он не бил Юриных рекордов, зато совал золотую медаль в нос каждому желающему.

***

Отабеку почти удалось то, о чём мечтал — его школа фигурного катания в Алмате набирала обороты. Он сам тренировал, ставил программы, искал помощников, хореографов, врачей. Осторожно продумывал собственное шоу, где музыка, движение, костюмы оттеняли бы друг друга, складываясь в праздничный калейдоскоп.

И глухо скучал по Юре.

Отабек ждал и откладывал поездку в Питер, в Клуб. Нужно было решать с учебой, закрывать академ, брать новый или возвращаться, и он не хотел себе признаваться, от чего зависит его решение. Отабек непростительно слепо полагался на судьбу.

Он надеялся, что увидит Юру и боялся — их встречи, его реакции. Того, что уже безразличен Юре, и его обиды.

Клуб встретил привычной серой сталью стен, нарисованными кубами льда и танцующих пар. Вдоль стены висели фотографии учеников — и его собственная, надо же! — объявления, расписания, поздравления. Отабек поздоровался со Степаном Петровичем, заглянул в раздевалку, не узнавая переодевавшихся там юниоров.

В груди радостно-тревожно ворочалось ожидание.

— Отабек! — он обернулся и не сразу вспомнил мальчика-морковку. Тот вприпрыжку бежал по коридору с сумкой наперевес.

— Здравствуй, чемпион, — Отабек важно пожал ему руку. — Как успехи?

— Пятое место на Первенстве России, — похвастался морковка. — Вы к нам вернулись? Насовсем?

— Это вряд ли, — обтекаемо ответил Отабек. — Но ты делаешь успехи, молодец!

— Жаль, мне с вами нравилось.

На душе потеплело. Отабек прошёл на арену, протиснулся между зрительскими рядами и облокотился на борт, понаблюдать за тренировкой Якова. Он словно видел себя с двух сторон: на месте спортсмена и тренера.

И пропустил момент, когда Юра подошёл сзади.

— Привет.

— Привет.

Отабек пытался отвести взгляд и не мог. Юра, всё такой же и повзрослевший, в чёрной футболке, штанах, с завязанными в хвост светлыми волосами, выбившейся прядью на лбу.

У Юры мужской баритон с легкой хрипотцой. Он покачал бутылкой с витаминной болтанкой. Отпил.

И красивый, невозможно красивый.

Отличное выступление.

Я рад, что ты вернулся на лед.

Я так хотел тебя увидеть.

И вместо этого выдавил дежурное:

— Ты поменял музыку в «Воинах Казахстана»? Хорошо получилось.

— Спасибо, — хмыкнул Юра, и Отабек растерялся. Мысли лихорадочно скакали, путались, перемешиваясь в клубок. Он не знал, как общаться с этим новым Юрой. Они больше не друзья? Отабек не просил, не смел просить большего, но столько лет в одной команде, все прошло?

Юра опёрся спиной, локтями о борт, покрутил головой, рассматривая трибуны. Во рту вязла каша с привкусом горечи. Отабек прочистил горло, спросил:

— Что дальше, Чемпионат мира?

— Сначала Российский же, — удивлённо ответил Юра, оборачиваясь к нему.

— Да, конечно, конечно, точно. Я не забыл.

Коқыс, вот тупень. Отабек мучился от того, какую чушь он несёт, каким неловким выходил их разговор.

— Потом да, поеду на Мир, если отберусь, — Юра развернулся на одной ноге, встал лицом к катку, согнулся в пояснице над бортом. Кисти в чёрных перчатках.

— Ты сможешь, — дежурно ободрил его Отабек.

Юра снова усмехнулся. Отабеку хотелось уйти, не продолжать пустой, никому не нужный разговор. И остаться, чтобы побыть вместе ещё немного, лишь постоять рядом, фантомно ощущая Юрино тепло.

— Яков сегодня бушует, — вполголоса сказал Юра и, не глядя на него, продолжил: — Ты знаешь, я потом долго думал над твоими словами, ну, о том, что в большинстве случаев нет абсолютно чёрного и белого, чистого добра и зла. Не сразу, конечно. Сначала мне не до философских выкладок было, я себя не знал как собрать.

Отабек почувствовал свою вину за то, что его не было рядом, за Юрины сомнения и провалы.

— А потом до меня дошло, что это как в той притче про лошадь, сломанную ногу и войну. Я ненавидел тебя за то, что ты забрал Якова, но именно ты стал моим, наверное, первым и единственным другом. Любовником, возлюбленным.

Грудь сжало болью и ноющей тоской.

— Ты ушёл от Якова, от меня… Не надо, тогда я считал именно так!.. слишком неожиданно. Я не успел ни осознать, ни привыкнуть. Не было, там, финального гала, роз, слёз, которые зрители вытирали бы мягкими игрушками и бросались на лёд делать харакири коньками.

Отабек против воли улыбнулся.

— Но тогда бы ты не создал свою школу, не дал возможность кататься десяткам других талантливых детей и окончательно загубил ноги — я гуглил твой перелом, шансов там и правда не было. И, кстати, следил за тобой. Ты теперь известный тренер, знал об этом? Конечно, откуда в ваших степях интернеты.

Юра засмеялся, уходя от тычка. Посмотрел наконец на Отабека прямо и открыто:

— Будешь моим другом?

— Всегда был.

Отабек с готовностью пожал протянутую руку, и ему казалось, что только она и держит на земле, как тонкая нить воздушный шарик. И в нём столько счастья, что хватило бы на весь каток и дальше.

Юра сверкнул глазами, задорно, по-мальчишески, и вдруг добавил:

— Но это не всё. К разговору о конях, ногах, войне и твоей школе. Отабек Алтын, ты станешь моим тренером на этой Олимпиаде?

Отабек ошарашенно моргнул. Юра, заговорщик и провокатор, не дожидаясь его ответа, отвернулся ко льду, что-то крикнул Якову. Под футболкой перекатывались твердые жгуты мышц — Отабек помнил, как они двигаются, как бронзово блестит от приглушенного света ночника его кожа. И Юра, довольно улыбаясь и всё-всё понимая, смотрел вполоборота.

Отзывы

  • Лис 2019-06-30

    Ах, какой Юра.

  • Nicht Schuldig 2019-07-03

    Изумительная работа!!! Сильная, глубокая, наполненная мыслями и переживаниями героев. Захватывает с первых строчек и не отпускает до самого финала! Спасибо большое за такой труд!

    • Ох, Вам спасибо большое за такие слова! Мне очень приятно!

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Отабек Алтын / Юрий Плисецкий

 Yokai
Жан-Жак Леруа / Юрий Плисецкий

 parenthetical ,  our love to admire
Виктор Никифоров / Юрий Плисецкий

 Kernel_Panic