Ховербайк и дорога, звездолет и космос

  • Фандом Voltron: Legendary Defender
  • Пейринг Широгане Такаши (Широ) / Кит
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Ангст, Романс
  • Дополнительные жанры Повседневность
  • ПредупрежденияAU, Hurt/Comfort, Пост-канон
  • Год2019
  • Описание Все начинается со свадьбы, на которой никто даже не пытается утешать Широ (кто бы знал, что надо), но все зачем-то утешают Кита, хотя ему это совсем ни к чему. Или только он так думает.

  • Примечания:

    Нехронологическое повествование

– Не могу дышать, – Широ глядит в его лицо, непривычно широко распахнув глаза. – Все слишком быстро происходит.

– Все в порядке, – Кит, хмурясь, на секунду склоняется ближе и сдувает с белой ткани соринку, которая ему, вполне возможно, всего лишь показалась – его тоже немного колотит. – Ты просто переволновался.

Он смотрит снисходительно, тянется к бабочке Широ, чуть ослабляет ее – Широ прикрывает глаза и тут же с облегчением склоняет голову к плечу, разминая шею, – и цепляется за отвороты смокинга – белого. Белый, на его взгляд, слишком разросся по округе: расползся на стены, пропитал собой половину лент, накрыл костюмы друзей – непрактично, но таково желание жениха. Которого из – черт его знает. Широ просто сказал: «Мы решили…» – и все смирились. Кит поддевает отвороты пальцами, проскальзывает под каждый двумя, ведет коротко вверх и длинно вниз. Широ ловит его ладонь, легко и почти не смыкая на ней пальцы, задерживает, прижав к груди. Кит чувствует бешеное биение сердца, и улыбаться его больше не тянет.

– Что, если мы делаем это зря?

Голос Широ почти не расслышать – то, что он говорит, доверено только Киту. И немного Пидж, но ей просто повезло – или нет? – стоять совсем рядом.

– Ты счастлив? – так же тихо спрашивает Кит и не смотрит в лицо.

Такое чувство, что ему не надо этого знать. Такое чувство, что ответ его испугает. Большой палец свободной руки продолжает свой путь по глянцевой белой ткани, провожая сквозь нее указательный и средний. Широ порывисто хватает его и за вторую ладонь, а потом частит:

– Да, да, конечно.

И кивает мелко. Челка – никто ее так и не уложил, хотя Ромель честно пыталась, но Широ уворачивался лучше – болтается в воздухе. Кит, расслабившись, скашивает на нее глаза, а потом, прищурившись, глядит в лицо, когда Широ, помедлив, скрипуче добавляет:

– Наверное.

– Широ, – укоризненно одергивает Кит.

– Я просто…

В комнате повисает тишина, только из-за двери едва слышно доносятся голоса приглашенных гостей и суетливое мельтешение персонала. Даже Лэнс, развалившись на диванчике, прекращает отбивать по подлокотнику нетерпеливую дробь и смотрит на них обоих так серьезно, как будто никогда в жизни не улыбался. Широ бегает ошарашенным взглядом по плечам Кита, по его губам, зачесанным волосам – с затылка пришлось убрать приличную часть, чтобы не мешалось – и открытому лбу.

– Ты просто расчувствовался, – медленно продолжает Кит вместо него и аккуратно выпутывает свои ладони из других, холодных и скованных. – И потому в голову лезут не самые приятные мысли. Но это нормально. Это особенный день. Для тебя, для вас с Кертисом.

Широ хмурится, опускает взгляд в пол и поднимает опять – твердый, упрямый. Пидж за его спиной закатывает глаза. Сегодня она, как и всегда, предпочла костюм-тройку платью, только бабочка, кажется, перебор: может, потому, что она чуть ли не больше самой Пидж, а может, во всем виноват слишком высокий ворот, на котором бабочка закрепилась, умостившись почти под самым подбородком. Кит незаметно, всего на миг подносит палец к губам в просьбе молчать, а потом мягко ловит лицо Широ в ладони. Тот вдыхает быстро и рвано.

– Ответь мне, – просит Кит, заглядывая в глаза. – Тебе важно быть с ним?

Широ смотрит внимательно и почти испуганно, его зрачки растут все больше и больше, понемногу скрывая радужку. Он сдавленно выдыхает:

– Да.

– Значит, будешь! – Кит заговорщически подмигивает, проскальзывая ладонями к затылку и обратно – к лицу, плечам, ладоням, обещает проникновенно: – До конца дней твоих.

По лицу Широ пробегает дрожь. Он не отпускает пальцы Кита, наоборот – стискивает еще сильнее, держится, будто за руку матери. Будто боится отпустить. Кит тихо прочищает горло и сглатывает.

– Готов?

– Не очень, – отвечает Широ, мотнув головой, и нервно усмехается.

– Отлично, пошли.

Кит с улыбкой подхватывает его под локоть, на всякий случай подталкивает в поясницу и тянет наружу. Лэнс и Пидж кряхтят «ну наконец-то» почти хором.

Свадьбы на открытом воздухе – это, конечно, красиво, если погода не успевает испортиться, и сегодня она благоволит. Солнце теплое, но не пытается зажарить всех в кляре из смокингов и коктейльных платьев, а ветерок легкий и ненавязчивый настолько, что даже лепестки, которые рассыпают в воздух над головами счастливых влюбленных, опадают так же медленно, будто их сорвала с веток одна только сила тяжести, и не пытаются забиться в складки чьей-нибудь одежды, прически или еще куда-нибудь. Широ, стоящий под аркой, весь в белом, выглядит как снежный принц. Руки Кертиса в его руках выделяются контрастом, а улыбки у обоих подрагивают. Кит думает, ну еще бы – Кертис тоже переживает бурю. Ханк уже успел обмолвиться, что тот, решив заесть нервы какими-то закусками, заляпался дважды и от отчаяния чуть не впал в ступор. В первый раз пятно удалось оттереть, во второй – пришлось искать сменный пиджак.

Кит честно пытается прикинуть, кто из гостей достаточно высок и плечист, чтобы хотя бы примерно подошел размер одежды, и на ум приходит только Широ; украдкой высматривает, кто остался без пиджака, а после чертыхается – не тем занят, совсем не тем. Он спешно возвращается взглядом к арке, мыслями – к церемонии, и от неожиданности беззвучно охает: Широ стоит, почему-то чуть повернувшись к нему. Кит неуверенно показывает ему большой палец. Широ, тяжело двинув челюстью, переводит взгляд на Кертиса. Он медлит всего секунду, а потом, глубоко вздохнув, – смокинг на груди вздымается и опадает, плечи приподнимаются – улыбается и говорит: «Да». У Кита внутри от счастья все обрывается и зудит наплывами, улыбка сама лезет на лицо, тянет мышцы в стороны. Он складывает руки на груди и незаметно обхватывает себя пальцами за ребра – держит, чтобы не рассмеяться.

– Кит, съешь еще вот это! – кричит Пидж на банкете, наваливаясь на него справа с тарелкой тарталеток. – Вкуснятина! Грусть как рукой снимет!

«Напилась», – думает Кит, а вслух говорит, что ему не грустно, спасибо. И что не нужно так орать – музыка не настолько громкая. Пидж смеется, скукожившись, прикрыв рот ладошкой, и опрокидывает тарелку на стол. Половина тарталеток рассыпается по скатерти. Кит на всякий случай отодвигается чуть дальше вместе со стулом – наверное, поэтому и не успевает спасти Пидж: ее практически силой уволакивает танцевать отец Кертиса. Отделывается она довольно быстро – ну еще бы, у нее мощный опыт противодействия врагу, – но за столик уже не возвращается: может, боится, что на старом месте ее снова сцапают, а может, переживает полученную травму в компании новых коктейлей и закусок. Ханк с ними на славу постарался. Наверное, это к лучшему – она битый час зачем-то пыталась утешать Кита. У него уже желудок полный.

Она такая, к сожалению, не одна: Мэтт то ли по-родственному принимает эстафету, то ли всего лишь слишком пьян, как и его сестра. Он танцует танго с бабушкой Кертиса, отцом Кертиса, своей матерью и банкетным стулом – с ним дважды, периодически отпуская комплименты о том, как ему умопомрачительно идет его шикарный голубой бант. Он, даже не выпуская стул из рук, пытается пригласить Кита станцевать втроем, но тот отмахивается, давясь смехом. Мэтт сразу становится в разы серьезнее, хоть и продолжает чуть косить левым глазом, бросает: «Крепись», – негромко, с сожалением, чуть задержавшись на «п», превращая ее в размазанную и почти не существующую, а потом ставит стул рядом и шатко бросается в толпу – за новой жертвой, наверное, или просто спешит ретироваться. Мало ли, что там у пьяного Мэтта в голове. Кит его и трезвого не всегда понимает.

Счастливые новобрачные, похоже, уже где-то уединились – хотя вроде бы негде, – потому что Кит потерял их из виду, зато примерно после третьего бокала всего подряд – он даже не понимает, что пьет, разницы, в общем-то, нет, как потом не будет похмелья, спасибо маминым генам – замечает, что танцпол пустеет на треть, если не наполовину: отец Кертиса куролесит не на шутку, и гости предпочитают либо уворачиваться, отходя подальше, либо вовсе разойтись по столикам. Кит озадаченно хмыкает – он всегда считал, что с комплекцией кузнечика выделывать подобные кульбиты как минимум трудно. Мать Кертиса, Мариса – как выразилась Ромель, с придыханием и влюбленно сверкая глазами, элегантная брюнетка благородных черт, – на веселье своего бывшего мужа с самого начала смотрит со снисходительным презрением. Они в разводе уже несколько лет, но, кажется, все еще с трудом терпят общество друг друга. Кит всерьез думает, что, если начнется драка, то вопрос с инициаторами даже не будет стоять, поэтому, когда Мариса вдруг подсаживается к нему и неловко заминается, скребя по скатерти яркими ногтями, он невольно жалеет, что при нем нет клинка. Совсем чуть-чуть.

– Я знаю, Широ много значит для тебя, – наконец, ровно произносит она.

Кит на всякий случай кивает, хотя подтверждения от него никто не требует – и никогда не требовали раньше. Все это просто знали и знают. Мариса поджимает губы и глядит с сожалением и неожиданной теплотой.

– Ты, кажется, хороший человек. Я уверена, ты еще найдешь свое счастье.

Кит настороженно хмурится.

– Спасибо, мэм, – бесцветно выдыхает он. – Вы ко мне очень добры.

Об отсутствии клинка Кит больше не жалеет, а вот о том, что при нем нет зеркала – очень: что-то же не так с его лицом, если добрая половина гостей посматривает на него с неприкрытым сочувствием, а друзья, его и чужие, то и дело пытаются ободрить. Кит в ступоре и задумчивости смотрит Марисе вслед. По пути она подмигивает Лэнсу: судя по нему, отцу Кертиса и парочке официантов, именно смуглые, темноволосые и узколицые нравятся ей больше всего – кажется, шансов у Ромель примерно ноль. Лэнс хмыкает, прячет взгляд и мотает головой, а потом видит Кита и резко сворачивает на сорок пять градусов, нарочито небрежно шагая к нему. «Только не опять», – думает Кит и мысленно стонет. Необходимость раздобыть зеркало растет до отметки «смертельная».

Лэнс разваливается по соседству так непринужденно, будто ему просто нужно было где-то упасть, и тут – о чудо – совершенно случайно подвернулся один из стульев именно за этим столом. Кит делает вид, что Лэнса здесь не существует. Лэнс делает такой же вид и бьет кончиком ногтя по принесенному с собой бокалу шампанского – пара оставшихся в живых пузырьков отлипает от стенок и рвется вверх, спасаясь от ударов.

– Этот Кертис, – наконец, будто нехотя, выдает Лэнс, – такое себе.

На Кита он по-прежнему не глядит, зато Кит только на него и смотрит.

– Нормальный, – пожимает он плечами, недоуменно сдвинув брови к переносице – честное слово, он сегодня делает это так часто, что скоро заболит голова. – Даже симпатичный.

– Да ну, – тут же с сомнением кривится Лэнс и, снова побренчав ногтями по фужеру, все же поворачивается к Киту. – Держись, чувак.

– Да что со всеми вами? – вспыхивает Кит, зло фыркая. – При чем тут вообще я? Это у Широ важный день. Поддержка нужна ему, а не мне.

– Восхищаюсь твоей стойкостью, – кривляется Лэнс, изображая торжественную гордость, и дурашливо салютует бокалом.

В глаза бликует хрустальным отсветом, и Кит чуть сдувается: он знает, что это все тот же бокал, что был полчаса назад, и час, и два. И шампанского в нем не убавилось ни на грамм, да и само оно по виду уже не походит даже на слабую газировку – скорее на яблочный сок, и это то ли раздражает, то ли вызывает сочувствие. Так сразу не понять, тем более под градусом, но уж точно заставляет остыть. Кит молча тянется к Лэнсу, отбирает у него выпивку и впихивает в ладонь свой стакан с бурбоном – почти пустой.

– Не пались, – бросает он и выхлебывает шампанское залпом, морщась от омерзения: мало того, без пузырьков, так еще и теплое.

Лэнс усмехается устало и грустно, опустив взгляд в стакан, лениво болтает им по кругу – темная жидкость облизывает стенки, тут же бесцветно стекая к донышку.

– Спасибо, – негромко произносит Лэнс.

Он опирается ладонью о столешницу, напрягает руку для опоры, пытаясь встать, но снова расслабляет ее. Медлит почему-то, смотрит в лицо, нервно пробегаясь по нему взглядом, и вдруг говорит:

– Кит, я… Мне правда жаль.

«Чего там тебе жаль?!» – чуть не рявкает Кит, но вовремя спохватывается. Терпение не держится уже даже на волоске, и Лэнс, конечно, первый, на кого он может злиться, но последний – на кого должен. Тут даже вариант с проявлением не как можно большего такта, а, скорее, меньшего свинства. Потому что, если бы у него умерла любовь всей его жизни, он бы не только траурно заперся где-нибудь на ферме, чтобы культивировать алтеанские цветы и доить Калтенекер, а потом притворялся, что веселится и не просыхает от выпивки на свадьбе друга. Он делал бы что-нибудь куда ненормальнее – поэтому на неуместную жалость только поджимает губы, но потом, подумав, все же спрашивает:

– У тебя случайно нет зеркала?

Лэнс, поднимаясь, улыбается и качает головой, а потом медленно уходит, прижав стакан к животу одной рукой, ссутулив плечи. Кита тревожит его печаль, хоть хорошей дружбы у них так и не получилось. Он думает, что зря вообще полез со своим «не пались» – может, никто больше не заметил бы, а если бы и заметил, то что такого? – и подзывает официанта с какими-то прозрачными сероватыми коктейлями с дольками ананасов, чтобы взять себе один. На вкус слишком сладко, по ощущениям – обманчиво легко: после него в голове ширится на порядок сильнее, мысли расталкивают друг друга. Кит ведет взглядом по всему, на что хватает обзора, и натыкается на покачивающихся в медленном танце молодоженов – белые на фоне белой же колонны, потому Кит и не заметил их сразу. Сознание мутное от выпитого, кажется, что они сливаются в один белый вихрь, жуткий, беспощадный – и этот вихрь похоронит его здесь. На миг Киту становится страшно – всего на миг, а потом он видит улыбку Широ, то, как светятся его глаза, когда он смотрит на своего мужа, и улыбается тоже.

***


Проходит не больше года. Широ заводит кошку и начинает врать Киту.

Может, это происходит раньше, просто Кит не заметил сразу. Поначалу он думает, что ему, наверное, показалось. Они часто созваниваются, болтают обо всем на свете – мало ли, что может промелькнуть в словесном соре. Широ – первый, о ком Кит думает, срываясь на миссию, и первый, о ком вспоминает, вернувшись. И после одного такого возвращения Кит предлагает встретиться – как обычно: добираться полтора часа от силы. Широ сразу тускнеет, заминается и говорит, что никак. Что Флаффи – и этот человек еще смеялся над кличкой «Космо» – нужно вести к ветеринару, запись нельзя пропускать, потому что потом черт попадешь, а к другому специалисту они с Кертисом вести свою пушистую красавицу не хотят. У Кита неприятно зудит между лопатками. Он поводит ими – ткань кофты едва задевает кожу – и думает, ерунда: он ведь мог запомнить кличку неправильно – один раз слышал, и было это давно. К этому времени число отказов уже переваливает за десяток. Это, конечно, грустно. Кит прощается смазанно и нелепо. Широ растягивает по лицу неживую улыбку.

«У Кертиса повышение, мы отмечаем, извини».

«На этих выходных мы едем к матери Кертиса, так что никак».

«На этих выходных к нам приезжает отец Кертиса, так что тем более».

Кит молчит и злится: неприятное чувство – осознание того, что тебя держат за дурака. Он просто ждет, когда это кончится – само. На сообщении о том, что у Кертиса день рождения, он не выдерживает и спрашивает:

– Четвертый раз за год?

Широ замолкает и застывает с искаженным лицом. Во всей квартире становится слишком тихо, только в кухне шуршит пакетами Кролия – прилетела проведать. Кит поселил бы ее у себя насовсем – как раз есть свободная комната, но мать всегда отмахивается, говорит, что он уже взрослый, и жизнь у него тоже взрослая, в том числе и личная, а она не хочет мешаться. Кит огорчается и не спорит – он вообще подозревает, что на самом деле личную жизнь понемногу устраивает сама Кролия, а у Кита на свою ни времени, ни желания. Единственный, на кого он всегда безоговорочно найдет минуту – Широ, но это, кажется, не взаимно. Под грудиной от обиды будто окатывает лавой, она стекает по ребрам, оплавляя их, и печет все, чего касается. Кит шумно втягивает воздух носом и продолжает:

– Как там Флаффи? Или она Дебс? У твоей кошки все время разные клички, я не успеваю запоминать.

Широ все еще молчит. Он едва заметно сглатывает и не сводит взгляда с лица Кита – не отворачивается, не пытается улыбнуться, не двигается. Дрогнув, чуть ползут вверх брови, а уголки губ – вниз, и этого хватает, чтобы Кит почувствовал себя свиньей. Он прикрывает глаза и сжимает зубы, мотает головой из стороны в сторону, будто разговаривает с нашкодившим без пригляда ребенком. У них такого никогда не выходило. Даже в Гарнизоне, когда Кит портачил, Широ говорил с ним как с равным. Кит спрашивает устало:

– Широ, у вас вообще есть кошка?

Широ, кажется, выдыхает только сейчас. Кит раздраженно кусает губу. Тянет махнуть рукой посильнее, чтобы планшет отлетел в стену, чтобы разлетелся на обломки. Чтобы уже не собрать – его, статуэтку глиняного льва, кружку, стоящую перед ним на столике, сам столик. Расколотить всю комнату, потому что это какая-то срань, и Кита она так замотала, что, может, будет проще расколоть и себя, а потом среди всех обломков собрать что-то новое – получше, поудачливее. Вместо этого он стискивает пальцы на рамке с такой силой, что она начинает трещать, а изображение перечеркивается помехами.

– Я понимаю, – осторожно начинает Кит и, как может, подбирает слова, – обстоятельства всегда будут. Но не ври мне о них.

– Прости… – говорит Широ скрипуче и взвинченно.

– Так и говори, что не хочешь, – перебивает Кит, наверное, немного резче, чем собирался. – Я не спрошу о причинах, я тебе верю.

– Все еще?

Широ усмехается ломко и устало. Кит отводит взгляд на секунду, злится сам на себя и запрещает себе думать, стоит ли верить. Широ верил в него всегда и научил тому же – к кому бы то ни было. И уж его Кит не предаст – ни как учителя, ни как друга. Он кусает щеку изнутри и ждет. Широ прочищает горло и смотрит вбок – кажется, там окно: с той стороны в его глазах бликует расчерченными прямоугольниками.

– Я хочу видеться, просто…

Он снова замолкает – трет шею ладонью и все еще избегает смотреть в лицо.

– Тогда говори, что не можешь, – Кит, поерзав, садится удобнее и приближает планшет к себе. Стрелка на старых, принесенных матерью часах тихими щелчками отмеряет десять секунд. – Ты можешь?

– Не могу, – помедлив, выдыхает Широ.

У него бесцветный голос и бесцветный взгляд – мертвый, пустой, и почему так – черт его знает. Черт его знает, что приносит ему столько боли, но он об этом не говорит. Он как будто выгорает сам и позволяет выгорать их дружбе. Может, Киту так только кажется. Хорошо, если так. Кит с силой смыкает веки и яростно сдувает со лба лезущую в глаза прядь.

– Я понял, – чеканит он – тон исправить не выходит: в груди все еще фыркает и клокочет остывающая лава. – И ты не должен объяснять, почему.

– Спасибо.

У Широ тихий голос, а улыбка слабая, но вместе с ней улыбается все лицо: чуть прыгают вверх скулы, у сощурившихся глаз собираются морщинки – только взгляд из виноватого быстро становится усталым и просто грустным. Они больше не говорят ни о чем – молчат и смотрят друг на друга, а когда Широ окликает откуда-то из глубины дома Кертис, Кит просит передать привет, говорит, что позвонит еще, и прощается. Широ в ответ успевает только потерянно пробежаться взглядом по его лицу, приоткрыть рот и вдохнуть, чтобы что-то сказать.

Кролия выходит из кухни – по пустому коридору разносится звук шагов – и заглядывает в гостиную, держит в руках пакет с полюбившимся зефиром. Кит все еще сжимает в своих планшет и обвиняюще пялится в выключенный экран, как будто тот виноват. Кролия замечает неладное – осматривает с ног до головы, задерживается взглядом на напряженных скулах, опускает его к побелевшим костяшкам – и останавливается, сделав шаг через порог комнаты. Она спрашивает:

– Ты в порядке?

– Да, – ровно отвечает Кит – но он не в порядке, конечно.

Между ним и Широ что-то происходит, что-то безнадежно ломается и иссыхает до пустынной горечи. Он не знает, как это остановить, и от бессилия впервые не хочется даже орать.

***


Они почти прекращают созваниваться.

Кит не настаивает, он понимает, что Широ трудно, правда, не понимает, почему – объяснений так и не дождался, и с этим он не настаивает тоже. Широ нужно время, на что бы там ни было, и это он молча принимает. Контактов остается всего ничего: их дни рождения, общие праздники, может, еще два звонка в год – список не очень длинный. Их разговоры всегда долгие и оживленные, полные эмоций, Широ улыбается от души и радуется, однажды так взмахивает руками в попытке что-то показать, что опрокидывает столик, и, судя по треску, тот разваливается. У Широ перекашивает лицо, где-то на заднем плане начинает причитать Кертис, и это становится последней каплей: Кит больше не может держаться и начинает хохотать в голос, отчего причитаний прибавляется. Кит кричит: «Прости, Кертис», – и с трудом замолкает, но не перестает улыбаться. Широ вдруг глядит на него грустно-ласково и прощается – говорит, надо помочь, а потом извиняться: столик был подарен на свадьбу. Кит соглашается, что свадьба – это очень серьезно, и говорит: «До следующего раза». В душе приятно и тепло, но грустно – когда он будет, этот следующий раз?

Встреча у них остается всего одна – у памятника Аллуры. Кит учится мириться с этим. У него не всегда получается. Иногда муторно так, что он ходит по безмолвным комнатам своей квартиры или отсекам корабля, бесцельно и совсем не зная, куда себя приткнуть. Иногда муторно и хочется выть, вложив такую силу, чтобы полопалась посуда и принесенные-подаренные другими безделушки – но под руку подлезает Космо, ерзает, давит лбом вверх. Кит улыбается против воли, зарывается пальцами в густую шерсть, с удовольствием мнет уши и даже не вздрагивает, если пес вдруг куда-нибудь его переносит. Только однажды очень удивляется – когда чувствует на щеке холодные капли и кусачий ветер. Капли оказываются тающими на коже снежинками. Побегать по уши в снегу здорово, конечно, но Кита хватает минут на десять или, может, на час – черт его поймет в этом холоде. Зато на время отпускает.

Совсем скоро снег появляется и у его окна. Точнее, Кит возвращается с миссии, а тот уже на улице, на карнизе, кругом, и праздники наступают на пятки, окружая, как снег. Космо недовольно взрыкивает на укрытый белым куст и низко ворчит всю дорогу, иногда ловя самые наглые снежинки зубами – наверное, такого предательства от природы он не ожидал. У самого дома Кит запускает в его кислую морду кое-как слепленным снежком, но тот ловит схлопнувшаяся пустота, а мгновение спустя он сам летит в сугроб. Космо победно садится сверху, обворачивая лапы хвостом, Кит сдавленно охает от его веса и повержено поднимает руки, а потом треплет за широким ухом. Космо слезает, будто нехотя.

На свой этаж подниматься пешком Кит не рискует, и волка он не просит тоже. Двери в широком коридоре украшены аппликациями и венками, Кит отпирает свою, думает, что, наверное, надо сделать так же. Он скидывает ботинки, не глядя, трет шею, поворачивая в комнату по памяти, раздевается на ходу и впечатывается локтем в косяк, а потом шипит и хмурится, раздумывая. По всему выходит, что на дверь ему повесить особо нечего. Стоящее украшение у Кита только одно – фотография со второй годовщины. Кит там застыл с нелепо искаженным лицом – Лэнс наверняка нарочно поймал момент, когда он хотел что-то сказать, – а Широ уже в очках, и обнимает его за плечи. Кит хмыкает: он не успел заметить, когда Широ начал их носить – просто увиделись, оправа на переносице, и не заметно, чтобы с ней было некомфортно или непривычно. Кит тогда улыбнулся и сказал: «Тебе не очень, честно говоря». Широ улыбнулся тоже, зачесал волосы назад и спросил: «А так?» Идущий к ним Ханк сделал круглые глаза, поджал губы и почему-то быстро пошагал обратно.

Кит бездумно тыкает уголком снимка в ладонь, рассматривает яркое закатное небо – совсем чуть-чуть – и гордо-радостную улыбку Широ – так долго, что глаза начинают слезиться. Он аккуратно крепит фото на стену, чуть ниже полукругом застывшей гирлянды. Огоньки в ней редкие и полудохлые – кажется, Киту предложили ее на сдачу в прошлое Рождество, и он согласился. Хорошо, что Кролия на базе Клинков – иначе каждый угол в его квартире был бы осыпан конфетти и оклеен звездами, о елке и говорить нечего – она точно была бы такой высокой, что проломила бы потолок, заглянув к соседям этажа на два. Кит хмыкает, впрочем, без издевки: почти вся жизнь его матери состояла из долга, и даже его с отцом ей пришлось оставить. Она заслужила праздновать с размахом, так, как ей всегда мечталось. Кит все так же смотрит на снимок, на ощупь вытягивает комм из кармана и выбирает номер.

Широ не просто не отвечает – он сбрасывает вызов и не перезванивает ни через час, ни через два. В небе гремят фейерверки, Кит глотает наспех сваренный глинтвейн, двумя пальцами выуживает распаренную апельсиновую дольку и жует ее. И все так же ждет хотя бы сообщения – мол, прости, был занят: ездил к теще, праздновал повышение, возил Дебс к ветеринару, стонал под Кертисом. Кит давится. Мысль о последнем вообще не понять, откуда, она обжигает щеки и облипает легкие, сковывая их. Кит стискивает челюсти и трет напрягшийся живот, гонит от себя ниоткуда наползший жар. Плечи бессильно опускаются. Обида назойливая, совсем детская – сам же говорил, что обстоятельства бывают разные, но себя уговорить не получается. Обида совсем детская, но давит весом взрослого слона. Перед отправкой на новую миссию Кит хочет ему позвонить, но не делает этого – он не знает, что с ним будет, если Широ снова сбросит. Если в голову опять полезут эти мысли. Он сжимает в руке комм, поминутно бросая сборы и застывая на месте, а потом просто отправляет сообщение о том, что улетает вечером и опять не знает, когда вернется. Широ желает ему удачи, следом приходит «только обязательно вернись». Сердце мигом разгоняется до третьей космической. Кит обещает, что будет как раз к годовщине.

Выходит слишком буквально: он приземляется у памятника, когда все уже готовятся рассаживаться за столом, мокрый с головы до ног от росы, привезенной с другого конца галактики, и уставший настолько, что сон на ходу не кажется ему чем-то невозможным. Широ встает ему навстречу и делает шаг, обнимает, с заметной – только ему? остальным тоже? – задержкой выпускает его из своих рук, перед этим горячо выдохнув в плечо, как будто ждал его и дождаться не мог. Он оглядывает с ног до головы, отстранив от себя на вытянутые руки, и говорит, что в самом Ките что-то изменилось. Кит ухмыляется: пара шрамов добавилась, тонких, как нить, и блеклых, потерявших цвет почти сразу, как сошла корка – один на шее, другой у виска. И волосы отросли обратно – вся снятая перед свадьбой Широ длина плюс еще столько же. Киту зачастую лень собирать их, и он просто свешивает их коротким жгутом через плечо, но иногда все же пару раз перекидывает пряди друг через друга, плетя небрежную и слишком короткую косу. Он о каждой из этих мелочей говорит обыденно, мельком и улыбаясь, шрамы так вообще пустяк: не убить же его пытались – так, корабль побарахлил. Ему все равно. Широ белеет.

Когда ближе подходит Лэнс, Широ убирает руки – как-то вдруг, будто из омута вынырнул – и отступает, пятясь поначалу. Кит смотрит в его лицо, хмурится в спину и руку Лэнсу подает машинально. Лэнс сжимает ее одной ладонью и прихлопывает другой.

– Прости, надо было оставить вас наедине, – говорит он, заглядывая в лицо, и досадливо поджимает губы. – Не подумал сразу.

– Да нет, – Кит хмурится сильнее, – все в порядке.

Лэнс застывает всего на миг, потом засовывает ладони в карманы и качает головой.

– Не представляю, как ты держишься, – тихо произносит он и больше не смотрит в глаза.

Кит не понимает его. Кит давно перестал понимать всех их. Это уже шестая годовщина со дня смерти Аллуры, не так давно была четвертая – брака Широ. И каждый год хоть кто-то – обычно все – украдкой поинтересуется, мол, как ты, Кит? А Кит нормально, и было бы еще лучше, если бы он виделся с Широ почаще. Кит всегда хочет узнать у него, хочет понять, что, черт возьми, случилось между ними, что он сделал не так и в чем виноват – но молчит.

– Сам как? – спрашивает Кит и делает шаг в сторону остальных.

Там Пидж, обеими руками опирающаяся на столешницу, безуспешно пытается сдуть упавшую на лоб челку. Там радостный Ханк и Коран. Лэнс разворачивается и подстраивается под его шаг, идет вровень.

– Да вот думаю поставку цветов наладить, – вальяжно бросает он.

– Прижились, наконец?

– Прижились.

Лэнс улыбается, и метки у него на скулах кажутся уместно яркими. Кит по-честному за него рад.

Небо багровыми бликами опускается на их головы и плечи, падает на стол, купается в домашнем лимонаде. Кит сейчас тоже искупался бы, только сперва обсох. Пахнет волшебно, а на вкус все наверняка и вовсе божественно – как будто это может быть иначе, когда готовит Ханк, – но мысли о еде ни одной. Он сидит с почти полной тарелкой, едва держится, чтобы не уснуть, и это отнимает почти все его силы. Он так занят этим, что забывает хотя бы краем уха слушать, о чем все говорят. В результате о новой установке, которой хвастается Пидж, он переспрашивает трижды, и только после того, как его вежливо поддергивает под локоть Коран. Голова у Корана сплошь испещрена сединой, рыжие пряди, когда-то ядовито-яркие, теперь тускло мелькают среди нее, задавленные временем и горем, ударившим слишком сильно. «Совсем сдает», – думает Кит, и его злит, что ему никак этого не исправить, хотя что он мог бы. Кусок мяса – это было мясо? – во рту становится пресным и резиновым.

Кит снова находит взглядом другую белую макушку, спускается вниз по непривычно открытому лбу, по бликам на очках и сощуренным под ними глазам, улыбке, больше похожей на гримасу боли. Свитер толстой вязки обвисает на широких плечах, свободно обнимает грудь, прижимаясь всего в паре точек, и совсем скрывает живот. Раньше Широ подобного не носил и так не выглядел. Раньше Широ, бывало, умалчивал – но не пытался им врать. Слишком много в нем непривычного, и то, что улыбка фальшивая, а радость напускная – в том числе. У Кита зудят кончики пальцев, у него беспокойно сдвинуты брови, и от этого лоб сводит болью. Остальные, кажется, не замечают ничего – даже скованную речь, как будто Широ им вовсе не интересен. Зато им интересен Кит: он начинает есть, только чтобы не отвечать на расспросы о себе и бесконечное беспокойство о том, в порядке ли он. Тарелка пустеет быстро, вторая тоже.

Солнце успевает скрыться за низкими холмами, его последние лучи тускнеют и тоже прячутся, когда Кит неловко подходит к стоящему поодаль Широ и на секунду прижимается ладонью к плечу. Тот вздрагивает и разворачивается, тут же растягивая губы в улыбке. Кит хмурится и качает головой.

– Что случилось? – спрашивает он и не знает, куда деть руки, поэтому просто складывает их на груди.

Правой он обнимает себя, положив ее на ребра. Широ хмурится и вглядывается в его лицо, чуть дернув головой вбок, открывает рот. Кит нутром чует предстоящий поток новой лжи и предупреждает тут же:

– Я серьезно.

Широ снова пытается улыбнуться – уголки губ дрожат и разъезжаются в стороны, сразу возвращаясь обратно. Живут своей жизнью, никак не могут решить, куда им, и борьбы не выдерживают – опускаются вниз, едва-едва. Широ выдыхает и смотрит себе под ноги.

– Мы с Кертисом, – произносит он напряженно, – взяли перерыв. Решили пока пожить раздельно, привести мысли в порядок.

Воздух застревает в глотке, вместо легких проскальзывая в желудок, и теперь у Кита выходит его только глотать. «Вы же были счастливы», – беспомощно думает он и глупо моргает. Вспоминает свадьбу, то, как волновался Широ, как волновался Кертис, лепестки, мелодии, их улыбки и медленное покачивание вместо танца – как будто никого вокруг нет. Щеки стягивает, веки начинает печь. Это невозможно. Так не должно быть. Кит расцепляет руки и тянется вперед – хочет обнять, но притормаживает почему-то, остается с неловко поднятыми ладонями и медленно сжимает их в кулаки. Широ трет шею, смотрит вдаль и вбок, выдыхает тихо:

– В мотеле не так плохо.

От шока белеет перед глазами.

– В мотеле? – громко переспрашивает Кит, но спохватывается и, бросив взгляд через плечо, понижает голос до громкого шепота – если Широ хочет это скрывать, то и он будет. – Почему ты не позвонил? У меня есть свободная комната.

– Я нормально устроился, – перебивает Широ, подняв ладонь перед собой, и снова пытается улыбнуться той неживой улыбкой. – Не волнуйся.

Кит поджимает губы. Конечно, ожидать иного не стоило, но он же не раздумывал и не прикидывал ничего. Просто его лучшему другу нужна помощь, иначе тот не улыбался бы так кисло. Просто так не должно быть, и Кит пытается сделать все, что может придумать.

– Широ, – пробует он еще раз.

– Я не могу, – выдыхает тот и склоняет голову вперед.

Воздух разом вырывает из легких: был – и уже нет. Кит помнит об их уговоре – и соблюдать его не хочется, почти смертельно, но куда он денется, если это нужно Широ. Кит сглатывает и кивает, попытавшись улыбнуться напоследок. Получается немного вяло и коротко, неловко. Широ проседает и делает шаг в сторону, собираясь уйти. Кит бросает в чересчур прямую спину совсем негромкое «эй». В груди вспыхивает колко и горячо, очагами, опутывая точечной сеткой ребра. Он выдыхает, кладет руку на чужой локоть и чуть сжимает пальцы. Широ медлит и смотрит ему в лицо болезненно, выжидающе.

– Я всегда тебя поддержу, – Кит сглатывает, горло продирает как наждаком. – Просто помни об этом, ладно?

Широ забирает его руку в обе ладони, водит пальцами по напрягшимся костяшкам. Кит с трудом подавляет дрожь – почти забытое ощущение. Очень теплое. Самое близкое. Так Широ уже слишком давно не делал.

– Это так смешно, – Широ ласково смотрит на него и все гладит кожу – Кит от удовольствия едва не закрывает глаза. – Я столько времени далеко от тебя, но вот мне нужна помощь – и ты рядом. Такое чувство, что могу горы свернуть.

«Это совсем не смешно», – думает Кит и переводит взгляд на свои – их – руки, боясь шевельнуться.

– Мне этого не хватало, – едва слышно хмыкает Широ.

– Мне не хватало тебя, – вырывается у Кита.

Не обвиняюще или зло, но немного горько: он просто не может сдержаться и говорит это. Широ меняется в лице тут же – смотрит беспомощно и просяще, улыбка медленно вянет, ломкая и искаженная. Он кивает пару раз, качает ладонь Кита в своих и, отпустив, уходит к остальным. Кит не смотрит ему вслед. Ему снова кажется, что он сам все безнадежно сломал. И кажется, что на этот раз вовсе не кажется.

***


– Здесь пока брось, – Кит с пыхтением ставит кадку со здоровенным растением на пол и разгибается. – Пообедаем и разберем.

– Да я сам, – отмахивается Широ и бросает рядом две под завязку набитые сумки.

Еще одну, болтающуюся на плече и совсем небольшую, он вешает на крючок для одежды. Кит снимает ее, тут же аккуратно пристраивая на столике, поочередно наступает на пятки, сбрасывая ботинки, и оглядывает светлые стены собственной квартиры так, словно видит их впервые. Широ переминается с ноги на ногу, так и не закрыв дверь за собой – сбежать, что ли, думает?

– Не волнуйся, – Кит улыбается и передергивает плечами, пытаясь разрядить обстановку, – меня общим счетом месяцев по семь в году не бывает дома, так что уеду на миссию – и никакой неловкости. Делай что хочешь, хоть голым пляши, – он разводит руками. – Камер нет.

– И скоро уедешь? – глухо спрашивает Широ.

Его брови, еще минуту назад прямые, теперь беспокойно вздергиваются вверх, а рот немного округляется. Он даже нажимает на дверную ручку, за которую спасительно цепляется вот уже несколько минут. Протез, подавшись вниз, скрежещет по внутренней обшивке. Кит неловко чешет щеку.

– Да нет, я в принципе говорю, – заминается он и почти вопросом произносит: – В общем, чувствуй себя как дома.

– Но не забывай, что… – пробует пошутить Широ.

Кит прерывает его, легонько пихнув в плечо, и негромко смеется.

– Просто чувствуй, без всяких присказок и продолжений, – он тыкает пальцем в сторону одной из темных арок. – Кухня. Проходи.

Широ кивает. Но проходят они еще минут через десять, когда освобождают механические пальцы – слишком крупные, что поделать – из плена узкого пространства между дверью и ручкой. Как вообще умудрился их туда втиснуть. Полуобиженный – оставленный в одиночестве – Космо нетерпеливо высунул нос из спальни в тот момент, когда руку удалось выдернуть, и тут же радостно подмел пол хвостом.

Обедают они наскоро и почти пресно. В том смысле, что Кит так готовит – лишь бы не противно и желудок набить, а в общем не особенно вкусно. Скорее, неинтересно. До Ханка ему, конечно, как до Алтеи пешком, и душу он вкладывать в плиту не умеет, и после позавчерашней встречи вообще стыдно. Настроение могло бы испортиться, если бы не было таким заторможенным и вязким. Если было бы вообще. Кит перед каждым куском бросает в Широ извиняющиеся взгляды, а тот, кажется, не замечает ничего – сметает все, не глядя. Хотя тут Кит его понимает – это тебе не пироги Ханка, и не его спагетти с фрикадельками, когда каждый кусочек хочется смаковать, растягивая удовольствие, и остается только жалеть о том, что желудок не бездонный. Кит ради его стряпни убивать готов – Широ наверняка тоже, как иначе, – но подобного никогда не говорил. Вот Коран – почти: его витиеватые комплименты хоть в книгу записывай. У Лэнса своеобразная, но очень понятная благодарность: он, кажется, улыбается во всю ширь, совсем как раньше, только когда ест специально для него приготовленную кесадилью – впрочем, Кит не особенно в курсе, как и когда Лэнс улыбается. Пидж восхваляет однозначно – проглатывая все в пределах видимости, и как в нее столько помещается – загадка. Правда, позавчера она довольно равнодушно расковыряла суфле и сказала: «Итак».

– Итак, – сказала она, не глядя размазывая маленькие кусочки по тарелке, и бросила мимолетный взгляд в сторону Кита – Кит свой поднял к облакам. – Как у вас с Кертисом? Вы помирились?

Кит в шутку подумал, как бы Ханку не понадобилась первая помощь, но тому вроде бы не было дела – или почти. А еще подумал, ого. Широ, кажется, практически не пишет не только ему. С их общей встречи в прошлом году немногое изменилось. Кит, например, снова обрезал волосы – не сильно, всего на ширину ладони, – но те успели отрасти обратно. Длина уже немного надоела – наверное, когда-нибудь он попробует что-то радикальнее. Может, даже как у Лэнса. Или как у Широ. Кит вспомнил свое отражение в зеркале по утрам, когда он – ни в жизни никому не признается – надевает ободок, чтобы волосы не мешались, и внутренне передернулся. Нет, свой лоб он вряд ли хотел бы открывать. А лоб Широ идет морщинами, и Кит мгновенно переключается, снова хмурясь.

– Почти сразу, – Широ улыбнулся, отвечая, а потом опустил взгляд на руки – те лежали на столе перед ним, то и дело беспорядочно сцепляясь пальцами. Пидж своими беззвучно похлопала друг о друга, пресно растянув губы. – Правда, опять думаем устроить перерыв.

Лэнс выплюнул кесадилью и закашлялся, Ханк, не глядя, подал ему воды, чуть не опрокинув привезенное вино и две соусницы. Больше за столом не раздалось ни звука. У Кита в голове был один ровный шум – несмолкаемый шелест листьев, сухое потрескивание помех в эфире. Его самого будто протащили через этот шум, оставив навсегда глухим, забитым им. Он с силой зажал кожу на запястье, у самой косточки, и яростно крутанул. Боль обожгла.

– Нет, все нормально, правда, – Широ с усмешкой покачал головой и снова улыбнулся жутко и пластилиново, заглянув в лицо каждому – и пропустив Кита. – Это помогает. Иногда нужно друг от друга отдыхать.

Кит покусал язык – во рту тут же скопилась слюна, – сглотнул и судорожно выдохнул.

– Ты едешь ко мне, – произнес он, и в сумерках на него вытаращились все. – Никаких мотелей. И никаких возражений.

Лэнс покашлял снова, но больше остаточно, и на этот раз зажал рот рукой.

– Ну, – протянул Ханк, прочистив горло. – Почему бы и нет? Вы всегда отлично ладили.

И подмигнул Киту. Кит не понял, к чему это было, и раздраженно отмахнулся – правда, про себя, – а после снова уставился на Широ. Тот опять попытался заладить свое «не могу» – у меня куча дел, у меня куча вещей, я буду тебе мешать, и вообще вот, – но Кит оборвал жестко и уверенно: нет, ты можешь, и ты поедешь. Ему было почти плевать, что Широ себе напридумывал, но он все еще был его другом, его братом. Он больше не мог позволить ему оставаться в одиночестве и мучиться одному не мог позволить тоже. Почти три часа назад он встретил Широ на площади неподалеку, потому что как добираться дальше тот не знал – от Космо и его перемещений прямо за дверь удалось отвязаться раза с десятого, если не больше, – обозрел сумки, которых предполагалась куча – одна была забита книгами – и, быстро оглядев, крепко обнял. В груди больно щемило. Широ обнял тоже и очень долго не отпускал, и Киту это даже нравилось, и он думал, пусть. Пусть прохожие смотрят, пусть Широ горячо дышит в плечо – ему, наверное, нужно. До дома добрались кое-как, взмокшие и вытрепанные. Усталость Кит осознал только на пороге квартиры, когда опускал цветок на пол. О том, что делать дальше, он не подумал.

Кит стоит посреди своей комнаты и, больше заторможенно пялясь, решает, как бы поудобнее распихать по свободным полкам – а половину и вовсе надо бы на свалку – хлам, вынесенный из комнаты Широ, когда по косяку мягко тарабанят. Кит оборачивается, машинально прикрывает расползшийся по запястью синяк и смотрит вопросительно. Широ цепляется за темное дерево и кусает губу.

– Можно я поставлю спатифиллум в твою комнату? – скованно спрашивает он. – В других слишком светло, ему бы не так много солнца…

– Конечно, – Кит приглашающе взмахивает рукой и, когда Широ переносит кадку через порог, спрашивает в шутку: – У него есть имя?

Широ замирает на секунду и краснеет затылком, а потом склоняет голову так низко, что, кажется, сейчас нырнет носом в землю.

– У нее. Дебс.

Кит вздергивает бровь и не знает, смеяться ему или закатывать глаза, но на всякий случай качает головой и – да, смеется.

День осторожно, на пробу будто, сменяется следующим, тот идет уже смелее и быстрее, но, как ни крути, ощущение того, что все как обычно и в привычной колее, нет и, наверное, быть не может. На самом деле Киту сложно – Широ для него роднее всех живущих, но он не представляет, где теперь их границы и много ли ему позволено. Широ в этом не помогает: на диван садится сразу подальше, а если вдруг слишком близко – как ему, видимо, кажется, – то сидит, будто окаменел, и почти не двигается, встает раньше, после себя оставляя Киту встречать в ванной горячий пар, а завтракает позже, неловко благодаря за приготовленную для него порцию. Кажется, об их границах он тоже не имеет ни малейшего понятия.

Все сглаживается как-то вдруг и именно в ванной. Кит как раз идет туда и не сразу замечает, что тихого пения Широ – больше мелодичного бормотания какой-нибудь попсы, но Кит слушал бы вечно – не слышно, а в ванной горит свет. В глазах еще мутно. Кит, сонно поглядев на рассеянную по контуру полоску пробивающегося света, трет веки и осторожно толкает дверь, а потом горло перехватывает спазмом. Пока дверь распахивается, он наверняка успевает заработать как минимум два сердечных приступа и с десяток внутренних пожаров от мысли, что Широ может быть не одет, но тот оказывается в майке и мягких домашних штанах. Кит смотрит ниже, туда, где в отражении видно чужие руки, и его хватает третий приступ: Широ осторожно вертит в руках тонкий черный ободок с треугольниками ушек. Он недоверчиво осматривает его со всех сторон, а потом поднимает взгляд на зеркало – прямо на отражение Кита.

– Это, – он заминается, будто не может подобрать подходящее слово, – твое?

Кит с силой выдыхает, горячий воздух задевает губы и стелется по подбородку, остывая.

– Моей девушки, – неуклюжей шуткой отмахивается он.

Кажется, есть вещи, удивляющие Широ еще больше.

– У тебя есть?..

– Да нет у меня никакой девушки, господи, – Кит подходит и ловко отбирает ободок, снова бросая его на полку. – Челка умываться мешает, вот и…

Широ стоит и смотрит на него так, будто ожидает продолжения, хотя Кит не знает, что тут можно продолжить, если и так все ясно – не вслух же ему сказать «надеваю. ободок. на себя». Он глядит на закаменевшие скулы, сползает взглядом на настороженно поджатые губы и опирается руками на раковину.

– У меня и заколки «Hello Kitty» есть, розовые и белые, – бросает он с ленивым вызовом. – Хочешь, покажу?

Широ смеется в голос, пригибаясь и держась за живот одной рукой, Кит вторит ему до слез. Через полчаса у Широ в заколках вся голова, он ходит в них целый день – Кит прячет вспыхивающую улыбку, едва глянув на него – и забывает снять их на ночь, а утром просыпается лицом в половине из них. На лбу красуется пара вдавленных побагровевших следов. День спустя, видя, как Кит мучается с косой, он подходит – Кит, вздрогнув, тихо охает, когда чужие пальцы, вплетаясь в его волосы, касаются затылка – и предлагает: «Давай я». Кит сначала нервничает, его передергивает от дрожи, и он хочет отказаться, но потом думает, что Широ уже видел его в ушках, вот прямо с утра, и неловко соглашается. Коса получается кривоватой и чуть разнобокой – Широ извиняется, говорит, не поровну разделил пряди, – но она все равно на порядок лучше, чем получается у самого Кита. Да и длиннее: обычно он бросал самое большее на середине и не закреплял, а потом по сотне раз на дню ругался, переплетая заново. Перед сном Широ усаживает Кита на подушки перед собой и расплетает его. Киту немного жаль косу и не хочется уходить спать. И он впервые в жизни думает сохранить длину потому, что ему нравится, а не потому, что черт с ней и некогда.

– Я слышал, как он говорил с матерью, – Кит стоит перед зеркалом в ванной, пока Широ за его спиной снова возится с его волосами, и даже не сразу понимает, о чем речь. – Спрашивал, как она пережила развод. Давно уже.

Коса – даже в отражении видно – выбивается прядями и никак не получается, выскальзывает из чужих, слишком напряженных рук. «Она еще не пережила», – думает Кит, вспоминая Марису, и не двигается лишний раз, боясь помешать, а потом до него доходит. Его дергает так сильно, отвратительно, что крик, кажется, меньшее, на что он способен. Он резко оборачивается. Пряди сбегают сквозь пальцы Широ.

– Так вы что, разводитесь?! – шипит он, пригибаясь и заглядывая в глаза.

– Нет, я не хочу этого, – Широ с сомнением качает головой. – Он вроде тоже. Должно быть, потому и спрашивал.

В один висок входит фантомная игла и выходит из другого – в голове горячо вспыхивает, заливая скулы огнем. У Кита под ребрами колет, и хрипит, и перемалывается в крошку. Дыхание, замирающее и копящееся, вырывается резкими, огромными толчками, перед глазами будто резко опускаются сумерки, а потом все темнеет пятнами. Он думает, что не вынесет этого. Он думает, как Широ выносит. Ему хочется разораться и разрыдаться, как обиженному ребенку, у которого любой чих не по его воле заведомо несправедлив, но он делает шаг ближе, почти ныряет Широ под подбородок, опуская голову, и стискивает его локти ладонями. Волосы тяжело рассыпаются по плечам и почти закрывают свет.

– Все наладится, – упрямо говорит Кит.

Он не представляет, как налаживать, зачем и что, и не представляет, как до этого дошло, но он костьми лег бы, лишь бы Широ снова улыбался, поэтому в ушках ходит весь день напролет. Широ улыбается, но едва-едва и замерев перед этим – Кит скорее сказал бы, любуется, но от этой мысли жарко, и стыдно, и хочется спрятаться. И еще раз поймать на себе этот взгляд. Кита это смущает не на шутку, и ободок он клянется больше не надевать, но он человек, и он слаб, даром что галра наполовину. Надевает еще пару раз, конечно, а потом покупает один для Широ, громоздкий, с огромными толстыми ушами, и провозглашает «кошачий день», и вот тогда Широ улыбается, а утром дважды роняет его в раковину – искусственный мех слипается от воды – и признает, что подбирать волосы им не стоит. Зато он улыбается каждое утро, видя с ушками Кита, искренне и светло, почти смеясь. Киту немного жаль, что он лишился «тех самых» взглядов, но теперь подвисает сам, любуясь чужой улыбкой. Паста, взбитая в пену, частенько вытекает изо рта и капает на грудь или футболку, если он додумался надеть ее перед тем, как встать.

На покусывание губы и чересчур серьезное лицо Широ, пока тот читает книгу, он глядит упоенно и околдованно, тепло, клубком свернувшееся в груди, совсем не хочется прогонять – нет сил или, может, есть, но Кит их сознательно не прикладывает. Какая, в бездну, разница, они слишком давно не проводили столько времени вместе. Кита, кажется, бьет эйфорией, как от переизбытка кислорода, он завороженно улыбается даже на тихое, под нос произнесенное «ну не сделает же он этого» и разраженное «о, да ладно!», когда книжный герой творит какую-нибудь глупость из разряда тех, в которые, как бы они ни были предсказуемы и избиты, не веришь до последнего. Кит смеется, на миг сощурившись так, что глаза полностью закрываются. Широ поднимает на него расфокусированный – потерявшийся в других мирах – взгляд и добро ухмыляется. Кит чувствует себя как раньше – кадетом Гарнизона, и рядом с ним тот, кто верит в него внезапно и непонятно. А потом Широ меняется в лице, глянув на время, гасит торшер и встает, и Кит, охнув, не просто чувствует – он будто снова в шкуре себя мелкого и слишком ершистого, слишком непонятливого: то, что он ощущал тогда, знакомое и незамеченное – оно прогрызает сердце изнутри и выплывает наружу, заливая виски и ладони пожаром. Все потому, что в волосах Широ, вплыв в оконный проем, запуталась луна.

– У тебя волосы как нимб, – тихо говорит Кит, сцепив ладони вместе и – он замечает не сразу – беспомощно подняв плечи.

Широ смотрит удивленно, неуверенно улыбается и, потерев затылок, уходит спать. По пути он отнимает одну руку Кита из плена второй, жмет легонько и проскальзывает пальцами по запястью, отпуская. И вряд ли успевает заметить в темноте, едва разгоняемой светом из коридора, как у Кита кривится лицо. Сердце сбоит, замирая, а потом разгоняется, первым толчком больно ударяясь в грудину, и вторит чужим шагам. Кит знает, что кожа на тыльной стороне запястья очень чувствительная, но ему до злости больно и обидно позволять себе думать, что причина в этом – потому что в чем причина, он знает. Он выходит в коридор медленно, стараясь не шуметь, смотрит в дверь гостевой комнаты и думает – так, значит? Вот, что это было? Все это время. Думает, как не заметил? За столько лет.

В эту ночь он спит плохо, в следующие немногим лучше, да и то больше потому, что его просто вырубает от усталости. Сон вообще приходит к нему с переменным успехом. Он подолгу валяется в кровати, слушает темноту и свое дыхание, то, как тихо бьет в ухе, вжатом в подушку, и беспокойное шуршание воспоминаний. А когда удается уснуть, ему снится, что Широ его целует – легко целует, мимолетно, не заморачиваясь и не любя. «Ты мой брат», – говорит он, едва коснувшись губами, и улыбается так запросто. И Кит снова просыпается с бешено стучащим сердцем и кривящимся от боли лицом, а потом не может уснуть до утра. Он ждет, чтобы это разрешилось хоть как-нибудь, но конечно хочет, чтобы в его пользу. Каким-нибудь неведомым путем. Когда Широ плетет ему косы и когда расплетает тоже, он ненароком льнет к его рукам и надеется, что это остается незамеченным. По крайней мере, Широ позволяет ему это. По крайней мере, Кит сгорает от стыда, а не от самоненависти.

Когда походит месяц их жизни под одной крышей или, может, чуть больше, Кертис наконец звонит. Кит слышит резкий перезвон, поставленный на повтор – долгий, хотя Широ сидит на краю кровати боком, свесив одну ногу вниз – Кит видит в приоткрытую дверь, – а комм валяется на заставленном прикроватном столике, угрожая свалиться с угла. Кит жмурится, ему ужасно, невыносимо от самого себя, но он малодушно надеется, что Широ не примет. Раздается короткий звук соединения, и Широ тихо произносит: «Привет». Кит распахивает глаза и выдыхает, думает, вот и все. Это конец, опять, всему, только теперь масштабнее, куда обвальнее для него. Широ уедет и заберет с собой все, даже Дебс – Кит, шутка ли, привязался к цветку, – даже его покой, потому что они с Кертисом остыли, разложили все по полкам и стеллажам в своих головах. Кит тоже разложил и лучше бы не делал этого.

Он прислушивается. Широ говорит еще тише, чем поздоровался, Кертис и вовсе отвечает едва слышно. С той стороны Кит хорошо различает интонации и плохо – слова.

– Нет, – вдруг произносит Широ и мотает головой. – Нет, я так не думаю.

Кит хмурится и почти вплотную подходит к узкому проему. В животе горячо печет, перекручивается в узел и давит вверх, на легкие – там начинает тянуть и противно ныть. Лучше уйти, думает Кит. Уйти и пробежаться по кварталу, например, залить спатифиллум, чтобы, может, хоть его оставили здесь с ним. Вцепиться в загривок Космо и попросить – давай в Сибирь, мальчик, сможешь? Не надо ему быть здесь, не стоит слушать, боком выйдет. Кит прижимает ладонь к свету, прямоугольником улегшемуся на стену. Покрытие под кожей тепло царапает.

– И что ты предлагаешь? Каждый год вот так разбегаться? Я думал, – Широ тяжело выдыхает – Кит выдыхает с ним – и мотает головой, а после с надрывом исправляется: – Верил, что все будет нормально. Но у нас не выходит, Кертис. Ладно, хорошо, – он поднимает ладонь в воздух, прерывая чужую речь, – у меня не выходит.

Кертиса это не успокаивает. Кит все так же слышит слова по отдельности, иногда даже целые фразы, но не может уловить смысл – они просто не задерживаются. Кертис ими слишком частит, перетекает тонами, как волны в шторм – высотой. На одной волне, самой высокой и мощной, Широ вдыхает и будто забывает выдохнуть, каменеет весь, низко опустив голову. Кажется, тонкий комм вот-вот треснет, намертво сжатый в побелевших пальцах, мелкими осколками осыплет пол и чужие и без того израненные пальцы. Кит машинально вспоминает, где у него аптечка. Кажется, в кухонном шкафчике, если Кролия не успела переложить «в более подходящее место».

– Нет, – отрывисто отвечает Широ, и голос у него такой же каменный, как он сам. – Он – нет.

С той стороны что-то кричат и плюют, Кит различает только "сча'стливо", а потом Кертис называет Широ свиньей и лжецом. Вроде даже сраным, но в этом Кит уже не уверен – может, ему просто подспудно хочется очернить, а Кертис все шипит, все екает и потрескивает.

– Прекрати, – ломко просит Широ, но вызов завершается раньше, чем он успевает договорить.

Он, не глядя, откладывает комм в сторону и растирает лицо ладонью, бледный и сгорбленный. Кит, помедлив, открывает дверь полностью и стоит на пороге, не решаясь войти, не произносит ни слова. Он подается вперед, качнувшись, но снова останавливает себя. Ладонь с шорохом соскальзывает с дверной коробки. Широ дергается в его сторону и смотрит через плечо – устало и опустошенно, разбито и чуть затравленно.

– Кажется, я все-таки развожусь, – говорит он ровно и горбится сильнее, отворачиваясь.

Кит замечает, что руки у Широ дрожат. У него дрожат тоже, когда он пересекает комнату и кладет ладонь Широ на плечо, перетекает ею на голову и утыкает виском себе под ребра. Широ обнимает его одной рукой и разворачивается к нему, собирая складки на ткани лицом, вжимается лбом в живот. Киту, наверное, самое время радоваться, но он совсем не рад. Он давит злые, обидные слезы, не позволяя ни одной выступить и сорваться. За Широ ему всегда больно.

***


Единственный серьезный минус, который Кит признает в своей матери, – это то, что она приходит, когда ей захочется, без всякого предупреждения и даже повода. Она может проснуться утром и решить – почему бы и не проведать, может оказаться поблизости и заскочить, а может сделать крюк через полконтинента. Просто вдруг взбрело. Поэтому, когда Кит слышит, как в замке поворачивается ключ, он просто делает шаг назад, так и не дойдя до гостиной, и ждет, пока дверь откроется. Кролия входит решительно и бодро, с идеальной, как всегда, выправкой, рюкзаком за спиной и таким же в руках – в этот раз готовилась, значит, – и останавливается резко, будто перед ней оказалась преграда. Она не смотрит в лицо – она смотрит на две кружки в руках, на вторую пару ботинок у двери, а потом хищно переводит взгляд на вышедшего Широ – помятого, сонного, в майке, накинутой сверху рубашке и шортах – и, вздернув брови, лениво бросает:

– О.

В этом «О» сказано слишком много, аж уши режет. Широ с напускной бодростью желает доброго утра. Кит чувствует себя так, будто нашкодил. Он с трудом подавляет желание втянуть голову в плечи – при матери до сих пор иногда берет оторопь – и яростно качает головой.

– Нет, ты не то подумала, – потревоженный кофе коротко выглядывает из-за края и стекает ему на пальцы. Он с досадой морщится, посмотрев на светло-коричневую жижу, размазанную по коже. – Широ живет у меня, пока подыскивает себе квартиру.

«И хоть бы искал не так резво», – думает он вдогонку. Кролия скидывает оба рюкзака на пол и улыбается одними уголками губ.

– Конечно.

Когда она проходит в комнату, Широ даже голову вытягивает вслед, а потом отступает на шаг, чтобы его не было видно и с силой выдыхает, распахнув рот.

– Боже, – с суеверным ужасом шепчет он, наклонившись ближе к Киту, – хорошо, что я не ходил голым.

И ошарашенно замирает, приоткрыв рот. Кит в ответ смотрит, наверное, так же оторопело, а потом со смеху прыскают оба. Широ молча забирает свой кофе у Кита и несет его Кролии. Кит облизывает губу, дерет ее зубами и проходит следом. Конечно, на голого Широ он посмотрел бы. Хотя, скорее, честно отвернулся бы.

– Итак, – произносит Кролия, обхватывая раскаленную кружку ладонью, и Кит, усевшись напротив, морщится: последнее «итак» с подобной интонацией поселило Широ в его квартире, а в нем – полный раздрай. – Как ты?

«Да вот, промучился курсом бессонницы, а еще внезапно понял, что по мужчине, с которым я живу почти три месяца, я сохну уже больше десяти лет. И теперь сплю еще хуже», – думает Кит, кривясь, и делает вид, что это от кофе.

– Нормально, – отвечает он, показательно заев печеньем.

Кролию, очевидно, не пронимает – то ли потому, что она потрясающе проницательна, то ли от того, что медовое печенье, которое она захватила в поход – хотела утянуть сына с собой, собрав рюкзак и ему, – Кит всегда до дрожи терпеть не мог. Она, может, сказала бы что-нибудь еще. Кит прямо с ужасом ждет этого, когда видит задумчиво приоткрывающийся рот, но тут на него налетает Широ, и Кит понимает, что кофе на пальцах – это ерунда. Гораздо неприятнее, когда горячий напиток расплескивается по груди и животу. Мужественно сжатые челюсти помогают не заорать, конечно, но вот из ушей от натуги точно вот-вот повалит пар.

Широ сдирает с себя рубашку и прижимает ее к пятнам, требует от Кита раздеться, и тот с трудом отвоевывает право остаться в грязном. Они вытирают пятна в четыре руки, переговариваясь и шипя, сталкиваясь пальцами и больше мешая, и Кит почти не нарочно, а Широ иногда замирает, и лицо у него обеспокоенно-взбудораженное, и на скулах едва заметный румянец. Обойти друг друга, чтобы переодеться и захватить пятновыводитель для дивана, им удается не с первого раза: они шагают из стороны в сторону, перегораживая друг другу дорогу, улыбаются и отводят взгляд. В конце концов, Кит просто остается на месте, когда Широ ступает влево, и недоуменно смотрит на Кролию и ее снисходительную ухмылку.

– Что-то не так? – уточняет он, а у самого во рту сухо, как в пустыне.

– Нет, – Кролия отпивает из кружки, яркие глаза хитро бликуют над кромкой. – Все в порядке.

Вывести пятно до конца не получается – в гостиной стойко поселяется едкий запах ароматизаторов. Кит надеется на химчистку, Широ пристыженно предлагает купить чехлы – или заказать, за его счет конечно, на что Кит недовольно фыркает, Кролия сразу советует новый диван, удобнее и шире, и чтобы чистился легко буквально от всего. Перед уходом она много шутит, с легкостью вскидывает рюкзаки на одно плечо и вдруг разворачивается к Широ.

– Да, и не смей, – холодно щурится она, глядя так, будто никогда не бывала дружелюбна, – поднимать руку на моего мальчика.

У Кита, кажется, волосы на затылке пытаются встать дыбом, и, если бы не длина, им удалось бы.

– Эй, – возмущенно сипит он.

Кролия переводит на него взгляд.

– Если захочешь, чтобы тебя отшлепали, просто разбей мою любимую вазу. Я по крайней мере сделаю это нежно.

– Ну хватит, перестань!

То, что Широ неловко прячет взгляд, он замечает только когда закрывает дверь.

– Честное слово, ни одного шлепка, Кит, клянусь! – ерничает тот, и Кит со смешливым фырканьем пихает его в бок.

Он рад: Широ уже почти не пытается запереться в комнате, в том числе в его – поговорить с Дебс, реже буксует на середине страницы и улыбается все еще немного грустно, но часто и не скрываясь. Иногда ему приходится мотаться к адвокату, но, возвращаясь, его ноги попадают в специально купленные тапочки, а ладони – в ладони Кита. Он говорит, что после такой встречи точно ни на что не способен злиться, но все же сидит полдня с книгой, впрочем, с легкостью от нее отвлекаясь, если Кит пытается обратить внимание на себя. Когда все идет хорошо, значит, на горизонте буря – давно выученный урок, но Кит знает, что это – накручивание, и он ему не поддается. А потом они ругаются, нелепо, и некрасиво, и как-то глупо – и когда они вообще ругались? Это не про них. Это никогда не было про них.

Они смотрят какую-то драматическую муть, привалившись друг к другу, и Кит думает, как непривычно, что у Широ палец без кольца, новое ему подарить, что ли, и берет за руку. Гладит по всем линиям, природным и от оружия, чертыхается про себя – размера-то не знает – и говорит: я хочу спросить. И замолкает, прикипев взглядом к крошечной рыжей родинке. Широ гулко сглатывает у него над ухом и говорит, да. Да, я тебя люблю. Кит вздергивается так резко, что едва не стесывает Широ подбородок и чуть не отрывает вторую руку, а потом они даже не кричат – просто впервые беспокойно, обвиняюще шипят друг на друга, пока не выдыхаются. У Кита сводит горло, режет щеки и глаза, добавляя шрамы изнутри. У Широ стеклянный взгляд и намертво сжатые челюсти.

– Все утешали тебя, – говорит он хрипло и виновато. – О том, что утешение нужно мне, никто не подумал.

– Утешение? – Кит щурит глаза и поджимает губы. – Ты женился. Ты был счастлив с ним!

– Я за ним спрятался, – обрывает Широ.

Кит замолкает и сбивается с дыхания, будто свалился на льду. Он глотает воздух, щипает себя за локоть и больше ничего не говорит.

– Я так хотел свое завтра, стабильное и спокойное, – Широ тихо прочищает горло и сцепляет руки вместе, дерет ногтями костяшки. У Кита колотит в висках от одного вида. – Кертис давал мне надежду, что все будет как у всех, без призраков войны за спиной. У меня получалось.

– Тогда почему ты не дал вам обоим еще шанс?

– Потому что перестало получаться, – Широ поднимает на него больной взгляд. – Я знал, что если дам себе волю и буду видеться с тобой чаще, то к чертям все – и спокойствие, и стабильность. Но я так этого хотел.

– Хотел чего? – спрашивает Кит. У него на всю грудную клетку прострел насквозь, и может, поэтому говорить трудно. – Ты давал шанс кому угодно, но не мне.

– Ты позволил бы мне пять лет назад? – спрашивает Широ, снова приваливаясь к нему плечом.

Кит не отстраняется. Он прикрывает глаза, прислушивается к себе и думает, что боится сказать правду, поэтому скупо отвечает:

– Не знаю.

– Ты позволишь мне сейчас?

Взгляд Широ светлый и виноватый, чуть пьяный будто: глаза блестят и щеголяют бездной зрачков. Кит как под гипнозом, и ему снова страшно сказать правду, ту, что который месяц просится с языка каждую минуту, всякий раз застревая упругим узлом, и колко-больно ворошит между ребер раскаленной кочергой. И Кит просто не может ничего сказать, но, когда Широ касается своими сухими губами его губ, не отталкивает, тянется ближе и податливо выгибается, чувствуя руки, стиснувшие его поперек ребер. Так дышать тоже тяжело, но это другое «тяжело» – то, которое никак не променять на что-то проще и легче. Широ жарко вжимается ртом в кожу на его подбородке, прихватывает ее губами и облизывает шею. Кит широко открывает рот, цепляется за Широ и вдыхает полной грудью: если это и есть та буря, то пусть она поглотит его целиком.

Свою футболку он сдирает кое-как, запутавшись дважды, Широ ему не помогает – мешает даже, покрывает поцелуями каждый участок, едва он открывается, гладит руками широко и слепо. Футболка летит к раскрытое окно, и Киту не жаль. Он дышит, как астматик, целует беспорядочно и жадно везде, где может дотянуться, и оплетает ногами, заставляя упасть сверху, но Широ останавливает его, опираясь рукой на подлокотник.

– Смазка, – коротко поясняет он.

– У меня нет.

– В моей комнате есть.

Широ коротко облизывает губы и все же прижимается ближе и теснее, целуя. Кит выворачивается из-под него, чуть не встретившись с полом всеми боками, и идет в коридор.

– Куда ты? – беспомощно несется в спину.

– Догоняй, – коротко бросает он, скидывает штаны на ходу и проскальзывает в нужную дверь.

В коридоре слышны частые шаги, перешедшие в быстрый слоновий топот – кажется, Широ запинается о скинутые брюки или, может, перед ними, увидев. У Кита сердце бьется так сильно, что наверняка слышно всем вокруг – его самого оглушает и ломает этим звуком, а потом дорывает дыханием. Он сидит на кровати, поджав ноги, и, когда Широ встает на покрывало коленями, затаскивает его на себя.

– Не нашел? – выдыхает Широ ему в губы и целует так, что голову кружит и перетряхивает все нутро, так и не возвращая все по местам.

Кит думает, что ему надо было найти, если уже все здесь, с ним, но на самом деле просто не искал. Он ощупью шарит в ящике, прикусывая кончик чужого языка. Пальцы натыкаются на острый край и выуживают спайку презервативов.

– А где?..

– Под подушкой.

Кит заводит руку назад, достает смазку и притворно хмурится.

– Ты чем занимался в моем доме?

Широ улыбается и утыкается лбом в его плечо. В груди щекотно, и Кит не может удержаться от ответного смешка.

– Раздевайся, – шепчет он и давит большим пальцем на выемку в крышке флакона.

Тот открывается с предательским щелчком.

Руки все еще трясутся, он проливает слишком много, вздрагивая от прохлады, пачкается весь, зато пальцы входят свободно и гладко, почти не встречая сопротивления. Кит ни разу никого не тянул и не делал этого с собой – как-то так выходило, что его любовники в любом случае брали подготовку на себя, он только чувствовал или смотрел. А теперь на него смотрит Широ – жадный и встрепанный, с нервно вздымающимися ключицами, и руки приложить то ли хочет, то ли боится. Кит, зацепив свободной рукой, кидает ему презервативы и думает, что Космо им лучше бы не тревожить, а то переместится к ним в не самый подходящий момент и, ну, в общем, незачем. Соседей тревожить тоже неловко – слышимость в доме все же жуткая.

Волосы Широ на фоне белой же простыни почти не заметны, или это перед глазами так плывет. Кит кусает губу и опускается на его член медленно, замирает то и дело и судорожно сжимает его ладонь в своих. Широ тянется ею к шее, не выдираясь из цепких пальцев, ведет по груди, останавливает на животе и почти убирает – оставляет только едва ощутимые, щекотные касания. Кит вздрагивает, сводит плечи и охает, запрокинув голову. И думает, что, если сдавит руку Широ еще сильнее, то наверняка переломает пальцы. Этого он боится сильнее, чем задохнуться, и потому отпускает. Широ не отпускает его – он гладит его ноги, насколько дотягивается, сжимает бедра и не отводит взгляд. Кит смотрит на него тоже, приподнимается и опускается снова, и это стоит сделать еще хотя бы ради чужого приоткрывшегося рта и мелькнувшего между губ языка – и Кит делает, набирая темп. Он хватается за руки Широ, ища опоры, переплетает их пальцы наскоро, будто отпусти они друг друга – и разнесет по краям Вселенной, никогда не найти. Киту не нужно искать. Его самого уже нашли.

Все заканчивается слишком быстро. В смысле, Кит просто не против еще, он никого не упрекает и не клеймит скорострелом. Просто он жадный и дорвался, и секс, обычно выматывающий, на этот раз, кажется, влил в него прорву энергии. Он беспокойно водит глазами по потолку, умостив голову на механическом плече, пока кожа остывает, – затылку мигом становится жестко, но терпеть это легко. Широ вроде тоже не собирается спать, то и дело гладит пальцами по щеке и – щекотно – губам: проверяет будто, не сбежал ли. Из открытого окна пахнет морем и нагретой листвой – у кого-то из соседей дома очень хорошая арома-установка. Кит вдыхает глубоко и скашивает глаза.

– Еще один неучтенный момент, – скрипуче произносит он и морщится – голос ни к черту.

Горло он все же содрал до того, что осип, и Космо к ним переместился, но, озадаченно заворчав, почти тут же исчез. Широ хмурится, зарываясь пальцами в его волосы и тянет на себя, ближе. Кит ложится на бок и улыбается.

– Мне понравилось бы, если бы ты меня отшлепал.

– Ты только Кролии этого не говори.

Они обещают друг другу как-нибудь попробовать, можно прямо сегодня, можно прямо сейчас и в результате распаляются вмиг, а о шлепках забывают вовсе.

– Скажи это, – просит Широ, нависая над ним, и отводит со лба налипшие темные пряди.

Кит думает, что никогда не пострижется.

– Что? – спрашивает он.

Широ не отвечает. Он закидывает его ноги себе на плечи, вталкивается медленно и сразу на всю длину. У Кита в голове коротит, и перед глазами искры. Кажется, одна из них – а может, сотня сразу – обжигает остро, и его озаряет. Кит на ощупь находит чужое колено под боком и жадно вжимает в него ладонь.

– Я тебя люблю, – хрипит он.

Широ рвано выдыхает, подается назад и входит снова. Кит стонет, зажмурившись, впечатывается затылком в подушку и больше ни о чем не думает.

***


Курьер, как договаривались, ждет его у стелы в память погибшим, начисто игнорируя спасительную тень – и если самого парнишку Киту не особенно жалко, то за порчу заказа он почти готов убить. Кит забирает охапку алтеанских цветов, расплатившись наскоро, гонит до супермаркета и с ними же заходит внутрь, в освежающую прохладу. И видит Кертиса. Это шутка какая-то, должно быть: из всего изобилия магазинов между их городами и этажей конкретно в этом они пересекаются именно здесь, у прилавка с томатами. Кит не смотрит намеренно, слишком нарочно, но краем глаза цепляет нервные движения и хмурый острый профиль. Наверное, стоит поздороваться, или, может, наоборот – не стоит, к чему бередить, а вот сэндвичи без томатов точно не проживут, да и за майонезом в соседний отдел нужно.

– Я думал, что это ты влюблен в Широ.

Кит поднимает голову и пару секунд пялится совершенно бездумно. Кертис смотрит на него делано равнодушно, будто у них простая беседа, самая светская, и он не с легкостью выдал то, с чем Кит не так давно не мог смириться, а погоду спросил. На улице солнечно, на улице просто пекло – а у Кертиса ливень, наверное, или вовсе вьюги метут. Кит сглатывает.

– Я думал, что нет, – сипло отвечает он и чувствует, как скулы начинает припекать.

Он прокашливается и вынимает из лотка один томат, придирчиво осматривая пару темных точек на оранжево-бордовом боку, кладет его на место и снова поднимает взгляд на Кертиса. Тот продолжает смотреть, бегая взглядом по его лицу, хмыкает и отворачивается. Кит мельком смотрит на его руки – неподвижные, стиснувшие тележку, – отворачивается тоже и, потупив над прилавком еще пару секунд, все же уходит. Проживут сэндвичи без помидоров. Все же ему нечего сказать Кертису. Кит виноват перед ним не больше, чем перед собой, и куда меньше, чем перед Широ.

На стоянке его ждет ховербайк, успевший нагреться от заходящего солнца и насквозь прожаренного воздуха. Кит закрепляет корзину с продуктами и цветами позади себя, легко улыбается, осторожно тронув один лепесток, прежде чем прикрыть букет, и садится сам. Мотор ласково рычит. Осталось заехать домой за пледом и в Гарнизон за Широ. Ночью их ждет местечко где-нибудь в пустыне, наверное – черт его знает, где именно, – и звездное небо. Широ понравится.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Кит / Широгане Такаши (Широ)

 ПрЫнцессочка
Лэнс / Кит, Кит | Широгане Такаши (Широ)

 <Kid>