Чёт и нечёт

Автор:  Laora Лучший мини 3784слов

  • Фандом Gintama
  • Пейринг Шинске Такасуги / Гинтоки Саката, Котаро Кацура / Гинтоки Саката
  • Рейтинг R
  • Жанр Драма
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияBlood play, Dark, Dub-con, First time, NSFW, OOC, Psychedelic, UST, Безумие, Жестокость, Насилие, Сомнительное согласие
  • Год2019
  • Описание Такасуги засмеялся, — потом он будет смеяться всё чаще, чёрная пелена накроет его крыльями множества невидимых птиц, — и тогда Гинтоки помог ему.

  • Примечания:

    Текст вычитан jihiri_kuro.

1. Чёт.

В детстве Гинтоки снились кошмары.

Не то чтобы он не мог из-за них спать. Он даже не кричал во сне — только начинал ворочаться и дышал быстро-быстро, будто должен был пройти очередное испытание, не проронив ни звука. Будто его рвали на части, а он должен был молчать.

Кацуре становилось не по себе от таких сравнений. После того, как он пару раз увидел настоящий, глубокий сон Гинтоки, чувство «не по себе» перешло в другое, которым Кацура руководствовался сколько себя помнил — «это неправильно, значит, с этим нужно что-то сделать».

Не сказать, чтобы Кацура питал к Гинтоки особые чувства, — он постарался бы помочь любому. Просто Гинтоки хотелось поддержать: нищий сирота. Такой же, как сам Кацура. На первый взгляд — куда ему до выпестованного яростного, до закушенных кровоточащих губ, упрямства Такасуги: вот человек, который чего-то страстно хочет. Можно восхищаться, можно не одобрять.
Гинтоки не был страстным и ничего такого не хотел, он просто жил.

А ещё ему снились кошмары.

Нет, он мог бы перевернуть планету, если бы пожелал — в этом Кацура не сомневался. В отличие от золота, которое — молчание, серебро — слово, то самое, которым творится мир: Гинтоки не зря носил своё имя. Просто всё важное для него было спрятано слишком глубоко, так, что большую часть времени не проявлялось вовсе. Будто его устремления выцвели, поседели вместе с волосами: он был таким с детства.
Но, как догадывался Кацура, не с рождения.

Он не представлял, что пришлось пережить Гинтоки, и не пытался. Гинтоки было непросто понять, по сравнению с ним тот же Такасуги казался простым и прямым, человек-отрезок. Гинтоки был — человек-спираль. Вроде бы всё на поверхности, на деле — попробуй докопайся до сути, змея, кусающая себя за хвост, и основа «спирали» — принципы.
Учитель, наверное, понимал. Ведь не просто так он взял Гинтоки к себе.

Кошмары Гинтоки едва ли заботили учителя. Защищать свои принципы — это бесконечная война, неважно, с окружающим миром или с самим собой. Не победишь себя — всё зря.
В любой войне, считал Кацура, необходимы союзники.

Это была солнечная поляна. Гинтоки спал на траве — в очередной раз прогулял занятия, и ему снова снилось что-то нехорошее.
Кацура вздохнул. Такасуги — тот бы немедленно пнул Гинтоки в бок, или, может, задержавшись ненадолго, прошёл бы мимо. Такасуги не стремился исправить то, что считал неправильным, он руководствовался только собственными отчаянными желаниями... в которых никогда не был искренен до конца.
Кацура отсутствием искренности не страдал.

Поэтому он подошёл к Гинтоки ближе, наклонился над ним — никакой реакции, то ли Гинтоки не воспринял его как угрозу, то ли угроза, надвигавшаяся во сне, была страшнее, — а потом неторопливо опустился на траву рядом.

Кацура проснулся только под вечер. Трава повлажнела, наверняка на заштопанной одежде остались зеленоватые следы. Если они заметны, нужно будет выстирать…

Вечернее солнце окрашивало небо в закатные цвета: тёплая рука Гинтоки лежала у Кацуры на груди, раскрытой ладонью вверх. Он расшвырял во сне руки в стороны и ровно дышал, чуть приоткрыв рот.

Кацура поймал себя на том, что улыбается.

***


— Знаешь, — заговорщицки прошептал Кацура, — привидения и правда существуют.
Гинтоки отреагировал не так, как он ожидал. Вместо того, чтобы заинтересоваться, или, в крайнем случае, отмахнуться, — вместо этого Гинтоки вцепился в рукав Кацуры, глядя огромными, округлившимися глазами.
Затрещала ткань.
— Гинтоки, — осторожно сказал Кацура. Накрыл его ладонь своей — но тот, похоже, не слышал.
— Ты тоже их видел? — спросил Гинтоки сдавленно. Кацура кивнул — он с раннего детства видел чуть больше остальных. Потому его называли гением — впрочем, реже, чем дураком или сумасшедшим.
— Они появляются... ночью. — Гинтоки тяжело сглотнул. — Я пытаюсь спрятаться, но они легко меня находят. И меч... бесполезен. Проходит... насквозь.
Значит, вот какие у него были кошмары.
— Ты просто неправильно прячешься. — Кацура покачал головой. — Если хочешь, покажу, как нужно. Здесь по соседству живёт одна вдова... У неё можно взять всё необходимое.
Часом позже Гинтоки, честя Кацуру на чём свет стоит, пытался разглядеть себя в чужое зеркало.
— Помаду придумали ещё в Месопотамии, — наставительно повторял Кацура — ему рассказала та самая вдова. — А тени... Да не вертись ты! Хоть минуту посиди спокойно.
— Я тебе сейчас посижу, — сказал Гинтоки обманчиво ровным голосом. Он неминуемо должен был треснуть Кацуру по голове ребром ладони, но тут из-за кустов показался Такасуги.

Секунду все трое молчали.

— Что вы здесь делаете? — наконец поинтересовался Такасуги. — И почему...
Он застыл, уставившись на Гинтоки как баран на новые ворота. Кацура посмотрел тоже — с несомненной гордостью от проделанной работы.
Вдова была невысокой, с идеальной для кимоно фигурой — её одежда легла на Гинтоки как влитая. Косметика тоже неожиданно пришлась впору. Картину завершила девчачья заколка с клубничкой, принадлежавшая, скорее всего, не вдове, а какой-нибудь младшей родственнице.
Кацура чинно приподнялся, оправил собственное кимоно.

— Это называется «альтернативное мышление».
— Альтернативнее некуда, — поддакнул Такасуги офигело.
— Сам подумай. В таком виде мы с Гинтоки сможем проникнуть в дом любой замужней женщины, и никто не заподозрит...
— Замужней? Давно подозревал, что ты, Зура, по этой части. Но на тебя бы никогда не подумал.
Такасуги обжёг Гинтоки уничижительным взглядом и величественно удалился.

— Он просто завидует, — пробормотал Кацура.
— Завидует, — повторил Гинтоки, — ага, как же.
У Кацуры появилось устойчивое чувство: он чего-то не знает.
Потом Гинтоки посмотрел на него:
— Спасибо.
За то, что помог «спрятаться», переодевшись в женскую одежду?
За то, что не сказал Такасуги?

Кацура решил: ему это не интересно.

***


— Нам нужен провиант, — сказал Кацура.
Они только вернулись из боя: у Гинтоки из плеча торчала стрела, а Такасуги смотрел абсолютно спокойно — часть привычного пейзажа.
Кацура подозревал: это спокойствие даётся ему нелегко. В конце концов, он всегда понимал Такасуги чуть лучше, чем хотелось бы.
— Отсюда, — Кацура положил камешек на карту, расстеленную поверх походного стола, — сюда. — Ещё один камешек. — К нам. Справитесь?
Такасуги фыркнул. Гинтоки сосредоточенно поковырялся в носу и изучил извлечённое оттуда с не меньшим интересом, чем изучал бы содержимое императорской сокровищницы.
— Только в лазарет сначала зайдите.
Гинтоки скорчил рожицу:
— В этой дурацкой походной палатке, которую ты называешь «лазаретом», даже медсестры ни одной нет.
— Могу её заменить, — оскалился Такасуги. — Или прикончить тебя, когда наконечник загниёт, и ты будешь медленно умирать в страшных мучениях.
— Сначала попади по мне. Слыхал я, у тебя прицел сбит, Такасуги-кун.
— Провиант, — терпеливо напомнил Кацура.

Со временем соперничество Гинтоки и Такасуги дошло до абсурда. Они собачились всякий раз, когда оказывались в пределах досягаемости друг друга, расходились, могли не общаться неделями, но всегда сходились снова — Кацура смирился с этим, как с приливами и отливами.

К итогам вылазки за провиантом он оказался не готов.

Потом Гинтоки объяснил — это была засада. Он объяснял лёжа, пока Кацура бинтовал его раны. В лазарете и без меня работы хватает, сказал Гинтоки.
Кацура подозревал: он не пошёл в лазарет по другой причине.
На теле Гинтоки не было ни единого живого места. Воспалённые раны чередовались со следами человеческих зубов, длинными царапинами и синяками неопределённого происхождения; вполне определённого, мысленно поправил себя Кацура. Однажды он видел такой на собственной шее — подарок очаровательной женщины из селения неподалёку.
Такасуги, вернувшийся из засады вместе с Гинтоки, не сказал ни слова. Похоже, он не был ранен, зато Кихейтай понёс приличные потери. Видимо, Такасуги думал только о том, как их восполнить.
Кацуре не понравился ни его взгляд, ни мешки под глазами.

Этой ночью Гинтоки снова снились кошмары.

Кацура узнал случайно — в конце концов, Гинтоки был серьёзно ранен, за ним требовался уход, почему бы не зайти в его палатку, раз уж всё равно плохо спится? Почему бы не проверить?
— Эй. — Он осторожно вытянул руку, потряс Гинтоки за плечо. Посидел рядом, пока не убедился, что дыхание спящего выровнялось, и вышел из палатки.
С тех пор Гинтоки бывал ранен не раз и не два: иногда это были лёгкие раны. Чаще — тяжёлые, и он не приходил с ними в лазарет.
Не хотел, чтобы другие видели.

Однажды Гинтоки притащил в лазарет Такасуги — тот едва дышал. Оставив товарища под присмотром, Гинтоки скрылся в своей палатке. Кацура заглянул к нему часом позже: Гинтоки полусидел, закутавшись в кучу тряпок, и мелко дрожал. Можно было подумать, что он простудился: бытовых слабостей у Гинтоки хватало. В отличие от Кацуры, он не умел противостоять насморку, а ещё совершенно не держался на воде.
Нет, простуда была ни при чём. Кацура понял это, едва заглянув Гинтоки в лицо: тот спал. Отрывистым, неглубоким сном, в котором к нему приходили призраки... или кого он там боялся.
Кацура недолго думал — принёс из своей палатки одеяло, устроился рядом с Гинтоки. Это сработало в детстве, должно было помочь и сейчас.
Вскоре Гинтоки успокоился. Он был очень тёплым, так что Кацура, как и годы назад, не заметил, как его сморил сон.

Кацура проснулся от явственного чувства опасности. Потянулся за мечом, открыл глаза.
Кроме них с Гинтоки, в палатке был Такасуги. Стоял рядом, опираясь на меч в ножнах, как на костыль.
— Тебе уже лучше? — обрадовался было Кацура.
Такасуги посмотрел на Гинтоки, после на него — так, что Кацура почувствовал себя третьим лишним.
Они всегда слишком хорошо понимали друг друга.

***


А потом Гинтоки пропал. Потерялся во время вылазки, и Такасуги как безумный сорвался его искать.

Последнее время между ними что-то происходило. Война — не лучшее место, чтобы сохранить рассудок, неудивительно, что кошмары Гинтоки вернулись, а Такасуги всё чаще смотрел так, будто тоже научился видеть призраков.
Вне поля боя Гинтоки и Такасуги отдалились. Знай Кацура их чуть хуже, решил бы — рассорились. Но он и раньше не раз становился свидетелем того, как товарищи бурно выясняли отношения, а потом дулись друг на друга. Теперь всё было иначе. Расстояние между Гинтоки и Такасуги походило не на результат ссоры, а на молчаливую договорённость. Будто оба решили — так будет лучше.

Однажды Кацура увидел, как Гинтоки слизывает со щеки Такасуги приставшие рисинки.
Разумеется, он сделал вид, что ничего не заметил. Ничего не изменилось.
Такасуги, конечно, нашёл Гинтоки, когда тот пропал. Они вернулись вместе, и в глазах обоих был свет, который Кацура уже не надеялся увидеть.

Совсем скоро после этого Гинтоки сказал Кацуре — «живи», а ещё чуть позже — убил учителя.

Они стояли рядом с отрубленной головой, оставленной будто в насмешку, Кацура и Гинтоки — во весь рост, Такасуги — на коленях.
По лицу Гинтоки текли слёзы. Кацура никогда раньше не видел, как он плачет.
Он мог только смотреть. В голове билась одна-единственная мысль: я не сумел его защитить. Его худший кошмар стал явью.
— Зура.
Гинтоки мог бы не продолжать.
— Если не хочешь отплатить мне — уходи.
За что отплатить, хотел спросить Кацура, но бросил взгляд на Такасуги и промолчал.

«Это не должно было случиться».

Не должно было — как отметины на теле Гинтоки, когда они с Такасуги отправились за провиантом. Как кошмары, которые Гинтоки видел из ночи в ночь. Как отчаянная ярость Такасуги, всё меньше напоминавшего себя прежнего.
Им следовало держаться друг от друга подальше, и они пытались, правда.
Но есть вещи, предотвратить которые невозможно.

Или?

Если бы Кацура дождался, когда Гинтоки проснётся, тогда, в детстве. Если бы одёрнул Такасуги, обрядив Гинтоки в женское кимоно; если бы остался в палатке раненого Гинтоки на ночь. Если бы не ушёл из этой палатки, когда туда заявился раненый Такасуги.

На мгновение Кацура увидел, как всё могло бы быть: когти и лапки, шампунь от Гинтоки на день рождения, бесконечные игры в уно, непременно на желание, Гинтоки в платье — занимающий активную роль, Гинтоки без одежды, в пассивной роли, с блаженным выражением лица; собственная ладонь у Гинтоки на щеке, и ладонь Гинтоки, зеркально отобразившая прикосновение; царапины на руках Гинтоки, которые так приятно зализывать, волнующий запах его пота, пятки, которые можно безнаказанно щекотать; Гинтоки на футоне рядом, или на походной лежанке, или на голой земле — без разницы, Гинтоки, спящий без кошмаров, а может, не спящий, смотрящий с хитринкой, приспускающий штаны — «ничего не делай, Зура, просто смотри»; Гинтоки, которому плевать, что Кацура не умеет готовить, которого Кацура готов нести на руках от рассвета до заката, хоть и не может сказать, будто питает к нему какие-то особые чувства, не имеет права; Гинтоки, который велел Кацуре жить, которого можно бить, когда в очередной раз перевирает фамилию, который никогда не закроет перед Кацурой дверь своего дома, если у него, конечно, будет дом, а попытается закрыть — у него не получится; Гинтоки, которого Кацура оплакивал бы горше, чем учителя, с которым спал бы в одной палатке, чьи раны берёг по ночам, даже вздумай Гинтоки возражать; Гинтоки, готовый без колебания пройтись под руку с Кацурой, нацепившим женское кимоно «для маскировки», или даже наряд горничной — как знать; Гинтоки, вместе с которым можно защищать общее жильё от вторжений непрошеных «сантехников», собравшихся упрятать в трубы запрещённую наркоту.

Да, всё вполне могло сложиться и так.

Паршивый из него был бы тогда друг, подумал Кацура — и ушёл, а несколькими часами позже Гинтоки отыскал его сам. Он был бледнее любого привидения.
— Что теперь? — спросил у него Кацура. Гинтоки ответил:
— Я должен уйти.
— Если хочешь, я пойду с тобой, — вызвался Кацура. Гинтоки смотрел с недоверием. — Знаешь... тебе всё ещё снятся кошмары. Я бы мог спать рядом и...
Гинтоки невесело усмехнулся.
— Не порть свою карму.
— Чем это я её порчу? — возмутился Кацура.
— Не говори, что не заметил. — Похоже, ему было трудно говорить. — Его свет, моя... тень. И вот что получилось. Больше никакого света. Он не…
Гинтоки замолчал.

— Ты неправ, — строго сказал ему Кацура. — Свет — это про тебя. Очень яркий, Гинтоки. Просто не всегда. А карма... карму можно изменить, какой бы кровавой она ни была. Это — то, что сказал бы учитель.
Лицо Гинтоки потемнело. Едва ли он услышал из слов Кацуры что-то, кроме «учитель».

Часом позже, похоронив голову Шоё, они разошлись в разные стороны.
Кацура не оглядывался вслед Гинтоки.
В сознании билась одна-единственная мысль.

«Кто теперь прогонит его кошмары?»

2. Нечёт.

Первым делом Такасуги завязывает ему глаза.
Гинтоки позволяет. Он и раньше позволял чересчур многое — с первого раза. Его тогда сильно ранили, Гинтоки, Такасуги видел.
Какое-то время после он не видел ничего. Мир окрасился в красный, а может, и не мир вовсе: было приятно заносить меч. Было приятно рубить.

Было.

Потом Такасуги обернулся: Гинтоки стоял у него за спиной, и в его глазах отражалось чужое безумие.
Гинтоки стоял прямо, будто не был ранен. Такасуги набросился на него, сбил с ног. Хорошо, что он успел выронить меч: Гинтоки не бил в ответ, только заслонялся изрезанными руками, и Такасуги казалось, будто ногти на них содраны с мясом.
Он не понял, в какой момент остановился, стиснул эти руки в своих — чтобы отвести, чтобы вжаться губами в окровавленные губы, чтобы почувствовать.
Это было важно — чувствовать Гинтоки, знать, что он жив, ощущать биение собственной жизни, а вокруг никого не осталось, только трупы, и Гинтоки позволил.

Учитель Шоё рассказывал — он встретил Гинтоки на таком же поле боя. Что Гинтоки там делал? Обирал мертвецов? Убивал? Поедал тела? Может, ничего и не было в его жизни, кроме этих бессмысленных смертей, может, потому он всегда сражался до последнего?
Может, потому он позволил. Для него это было естественно.

Для Такасуги — нет. Сознание накрыла чёрная пелена, он слизывал с Гинтоки кровь, его и чужую, прикусывал кожу, и Гинтоки не возражал, даже когда Такасуги начал стаскивать с него одежду.
Он не знал, как это. Не с Гинтоки, не с мужчиной. Он не собирался, но на бедре у Гинтоки тоже была рана, и Такасуги припал к ней губами, пачкаясь в горячей крови.
Сквозь марево перед глазами Такасуги казалось, будто он видит: Гинтоки, ещё ребёнок, держит отрубленную голову на коленях. Если присмотреться к этой голове... выпученные глаза, лицо, которое посчитала симпатичным девушка в борделе, синие губы.
Такасуги засмеялся, — потом он будет смеяться всё чаще, чёрная пелена накроет его крыльями множества невидимых птиц, — и тогда Гинтоки помог ему.
Он, наверное, тоже не знал, как, но чувствовал. А может, знал. На полях, где лежат трупы, случается всякое, вряд ли Гинтоки всегда побеждал.
Но он был жив: израненные руки коснулись мимолётным ласкающим движением, огладили, направили.
Гинтоки молчал, пока Такасуги сходил с ума, только сдавленно шипел, когда тот пускал в ход зубы или впивался ногтями в рану на бедре.
Закончив, Такасуги повалился на Гинтоки, и тот по-прежнему молча гладил его по лицу, по спине, по волосам, а когда Такасуги понял, что вот-вот заплачет — поцеловал его.
Поцелуй не был страстным или нежным, не был он и безликим — будто прикосновение тёплой руки к плечу, и Такасуги, наконец, очнулся.
Кровь Гинтоки горчила во рту, стала частью его собственной плоти и крови: Такасуги снова был собой.
Не для Гинтоки. Для того он, наверное, остался ожившим кошмаром, воплощением собственной тёмной стороны.

Такасуги хотел бы, чтобы Гинтоки не рисковал попусту, но не мог просить об этом. В конце концов, он рисковал сам, и однажды, очнувшись, почувствовал тепло знакомого тела: Гинтоки и правда держал его голову на коленях, повсюду лежали безжизненные тела, а в руках Гинтоки был меч. До времени — в ножнах.
— Ты кое-что забыл, — сказал ему Такасуги тогда. Он хотел добавить — «забыл её отрезать», про голову, и тут Гинтоки посмотрел на него. В его глазах не было хорошо знакомой пелены. Только беспокойство.
— Ты жив, — сказал Гинтоки. Он был весь чёрный. В таких случаях говорят — «на лицо набежала тень». Гинтоки она накрыла целиком.
Наверняка он бывал одинаково яростен в сексе и в сражении — но с Такасуги не переходил определённую грань. Происходившее между ними никто не назвал бы сексом.

Это было безумие.

Гинтоки позволял причинять ему боль, запускать пальцы в свежие раны в попытке их расширить; позволял эти раны зализывать. Гинтоки не тревожила страсть Такасуги к его крови, он безропотно уступал ведущую роль и ни разу не пытался начать первым. Спорить, настаивать, соревноваться — он мог делать это в том, что было «естественно», во всяком случае, для Такасуги. Не когда открывалась дверь в абсолютную черноту, где был как дома сам Гинтоки, а Такасуги задыхался и цеплялся за него, будто за последнюю надежду.

Гинтоки позволял причинять ему боль, но ни разу не причинил её сам.

Иногда Такасуги думал, что в такие моменты мог отрезать ему пальцы по одному — и Гинтоки не возражал бы.

Сумасшествие и чёрная пелена сблизили их больше, чем следует. Такасуги пытался держаться от Гинтоки подальше, а потом как-то на привале понял, что сидит с ним рядом. Это был солнечный день, никакой черноты, никаких трупов. Гинтоки перепачкался — не в крови, когда ел онигири, и Такасуги.
Протянул руку, чтобы убрать рисинки с его лица.
Мгновение Гинтоки смотрел на него. Он хотел отодвинуться, встать и уйти, Такасуги видел, но вместо этого подсел ближе, наклонился, скользнул языком по щеке — Такасуги ел онигири сам и вряд ли был особенно аккуратен.
Рис стал бы лучшим вариантом, но из их рациона не уходила кровь, на завтрак, обед и ужин, посреди ночи, когда есть вредно — можно отравиться и умереть.

Такасуги помнил множество раз, когда срывался сам. Гинтоки на его памяти сорвался лишь однажды. Он пропал во время очередной вылазки. Его искали, и первым нашёл оторвавшийся от своего отряда Такасуги. Он всегда чувствовал Гинтоки лучше остальных: теперь для этого была объяснимая причина.
Такасуги позвал его по имени, но тот обернулся не сразу, а когда всё же посмотрел — в глазах Гинтоки была необъятная пустота. Она не шла ни в какое сравнение с чёрной пеленой Такасуги, и, в отличие от Такасуги, Гинтоки раньше никому её не показывал. Давил в себе, как неразделённую любовь.
Такасуги подошёл ближе. Гинтоки смотрел на него, не узнавая, смотрел сквозь него.

Гинтоки сорвался.

Он и тогда не направил оружие на Такасуги. Просто стоял, больше не принадлежавший миру живых, пока Такасуги не обнял его, чуть не сбив с ног.
Гинтоки медленно выдохнул Такасуги в губы, а потом в рот хлынула кровь. Может, это была кровь Гинтоки: его с ног до головы покрывало алое, белый демон стал красным.
Может, кровь кого-то из врагов. Он и правда мог рвать зубами, мёртвых и живых, прогрызать себе путь.
По сравнению с этим собственное безумие казалось смешным.

А после случилось непоправимое, и Такасуги кричал:
— Остановись, Гинтоки! Молю! Пожалуйста, остановись!
Голос гнулся и ломался, будто паршивая сталь.
Гинтоки не остановился. Один точный удар — всё было кончено. Мгновением позже у Такасуги стало на один глаз меньше.
Тогда он впервые понял: его чернота — это птичьи крылья, а Гинтоки.

Гинтоки — похититель сердец.
Вырвал и унёс, и не узнать, что там, в его пустоте.

Такасуги стоял на коленях. Гинтоки смотрел вдаль — его лицо, которое Такасуги ещё успел увидеть левым глазом, не было пустым.
Зура смотрел на Гинтоки.
Смотрел и смотрел, пока Гинтоки что-то ему не сказал. Тогда Зура ушёл, а на плечи легли тёплые руки.
Такасуги хотел отстраниться, но понял: не получится. Тело казалось неподъёмным, он тяжело дышал. Он был ранен, и Гинтоки.
Поцеловал его — в первый раз без привкуса крови.
Нет, она должна была быть, кровь. Она стекала по лицу, у Гинтоки тоже, просто Такасуги больше её не чувствовал.
— Перестань, — слабо сказал Такасуги. — Учитель...
Гинтоки поцеловал его снова, и отрубленная голова у него на коленях — это ведь была голова учителя. Гинтоки забрал не жизнь Такасуги, просто самое ценное из того, чем Такасуги обладал — или думал, что обладает.

Гинтоки был — похититель сердец.

Он явно не собирался ограничиваться поцелуем. Раньше он ни разу не начинал первым, но тогда у Такасуги был смысл. Гинтоки не хотел ломать его преждевременно.
Такасуги засмеялся. Он пытался бороться — тщетно, Гинтоки был сильнее, очень силён. Он мог спасти учителя, выбрать его, но нет. Так похитители сердец не поступают.
Такасуги смеялся и смеялся, пока Гинтоки не закатил ему пощёчину. Он выглядел как папаша, вразумляющий нерадивого сына — образ из прошлого, и Такасуги вздёрнул подбородок.
— Ну давай! — велел он. — Давай, трахни меня. Ты же этого всегда хотел.
В глазах Гинтоки была пустота.
Этого, Такасуги знал. Не умей Гинтоки отрешаться — он начал бы их безумные отношения первым. Он, не Такасуги; и насилия в первый раз было бы куда больше, потому что Такасуги, в отличие от Гинтоки, не уступил бы чужим желаниям так просто. Особенно если это были желания Гинтоки.
Особенно если они совпадали с его собственными желаниями.
— Не здесь, — сказал Гинтоки.

Такасуги не хотел, чтобы Гинтоки его касался, но в нём осталось слишком мало силы, его стремление жить было вычерпано до дна, поэтому, когда Гинтоки заставил опереться на себя и повёл в сторону, прочь от учителя, Такасуги пошёл. Он едва переставлял ноги, но они покинули поле боя, и вот: тихая поляна. Ручей. Никаких мёртвых тел.
Ничего «неестественного».
Такасуги засмеялся опять, и Гинтоки спросил:
— Что мне сделать?
Нужно было ответить — «умри», но Такасуги не смог. Он сказал:
— Не хочу, чтобы ты видел.

Поэтому теперь — Такасуги завязывает ему глаза.
Гинтоки позволяет.

У Такасуги остался только один глаз, но Гинтоки видит даже меньше. Он по-прежнему не причиняет боли — он причинил её столько, сколько Такасуги никогда не удастся. Он молчит, пока Такасуги душит его, и потом, когда, сдавшись, языком собирает с его лица засохшую кровь, смывает следы слёз. Молча слушает стоны Такасуги, придерживая его за бёдра: это должно быть больно, Такасуги знает, наверное, и Гинтоки тоже было.
Такасуги не чувствует боли, а Гинтоки молчит. Только дышит чуть чаще.
Он спокоен, когда Такасуги, задыхаясь, зовёт его по имени, дрожит и стонет. Красный мир рассыпается на части, Такасуги впивается в шею Гинтоки зубами — но тому, как и раньше, всё равно.
Где-то далеко остался первый дом Гинтоки — если у него был дом. Если он не появился сразу на поле боя, воплотившись из предсмертных страданий.
Где-то…

Я отдалюсь от него, обещает себе Такасуги. Чего бы мне это ни стоило, чтобы ему было легче смириться: однажды меня не станет.
Чтобы было легче мне.

Такасуги не может быть честен. Ни с Гинтоки, ни с собой.

— Ночь темнее всего перед рассветом, — говорит Гинтоки — и обнимает крепко, будто друг. — Не отводи взгляд.

Такасуги хочет.
Его.
Убить.

***


Такасуги просыпается.
Левая половина футона, на которую он никогда не перекатывается во сне, — пуста.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Тоширо Хиджиката / Шинске Такасуги

 Akito
Гинтоки Саката / Шинске Такасуги

 Laora