Меховые попки

Автор:  Yokai Лучший миди 10383слов

  • Фандом Yuri!!! on Ice
  • Пейринг Отабек Алтын / Юрий Плисецкий
  • Рейтинг NC-17
  • Жанр Фэнтези
  • Дополнительные жанры Романтика, AU, Первый раз, Дружба
  • ПредупрежденияAU, NSFW, Альтернативная анатомия, Ксенофилия
  • Год2019
  • Описание С древних времен три народа – кентавры, котавры и сохатые – жили в мире, деля между собой степи, леса и скалы. Каждую весну племена собирались вместе, отметить пробуждение природы, и устраивали турнир, победитель которого получал цветущую ветвь и мог пригласить в пару кого угодно.

  • Примечания:

    Работа написана для фестиваля "Ледовое сражение", помощь с вычиткой: команда АУтентичный Кумыс. Работа доработана и повторно опубликована в обновленном виде в декабре 2017, последняя часть добавлена 24-25.06.19. Автор артов: https://vk.com/navvart
    разрешение на использование артов и участие в РСИЯ получено.

Отабек ловко перешагнул по краю насыпи, огибая россыпь острых камней на побережье, и, тяжело вздохнув, ступил на тонкий пласт льда. Лед ожидаемо треснул, и копыто ушло в воду. Сдерживая порыв немедленно выбраться, он стиснул зубы и пошел вперед, пробивая ногами полынью. Ходить в весну по тонкому льду — проблем, конечно, не оберешься, да еще и в нейтральных землях, да в одиночку, но какой у него был выбор?

Среди младших разгулялась эпидемия простуд. Уж на что внимательно племя следило за жеребятами, но стоит только первым, обманчиво теплым солнечным лучам пригреть поля, как дети поспешили скинуть с себя теплые стеганые попоны. А где один простуженный жеребенок — там и все, и не было сейчас ни одной семьи, где бы не болели малыши. Даже племянницы Отабека, бойкие и задорные девчушки, отлеживались у теплых боков матери, лишний раз не высовываясь дальше семейных юрт.

Ранняя весна для кентавров всегда была тяжелым временем: еды становилось меньше, охота не приносила достаточно дичи, а болезни обострялись. Лекари, что выручают обычно, еще не вернулись из длительного похода, а запасы сушеных ягод и молодой коры подходили к концу.

Племя Отабека, как и все кентавры, вело кочевую жизнь. Они владели огромными степными территориями, предпочитая высокий звездный купол неба и простор влажным лесным трущобам или заболоченным ущельям среди скал, поэтому за зимний сезон успевали пройти всю степь насквозь и вернуться к концу весны на стоянку. Летом лагерь вставал неподалеку от общего озера, созданного руслами трех рек, огибающих небольшой островок, на котором три племени с древних времен собирались для решения общих вопросов, отмечали важные события, гуляли по случаю крупных праздников, будь то летнее солнцестояние или праздник урожая.
Вот к этому острову сейчас и направлялся Отабек: каждый год, после боя за яблоневую ветвь и ряда других конкурсов, молодежь, выбравшая себе пару, сажала по саженцу дерева на острове, поддерживая таким образом и символичность жизненного цикла, и состояние самого острова, где ежегодно вырубают старые деревья для гуляний по случаю конца весны.

И хотя остров считался мирной и нейтральной территорией, бродить по нему без лекарей или вождей было все же не принято, но молодую хвою, ивовую кору и прятавшиеся под снегом ягоды брусники можно было найти только тут. А Отабек и без того нарушил уже много правил, чтобы останавливаться на половине пути: начать хотя бы с тех, где он, среди прочих оставшийся за старшего наряду с другими молодыми воинами племени, не должен был самовольно сбегать в ночи и несколько суток кряду нестись до острова.

К счастью, остров молчал. Следов на снегу Отабек тоже не заметил, но и сам постарался не следить: отряхнул копыта от наледи на побережье, поежился, надеясь, что успеет вернуться до того, как свалится с простудой рядом с жеребятами, окончательно опозорив себя в глазах отца как недостойный доверия сын.

Остров спал, непривычный и тихий. Лишь иногда можно было расслышать далекие крики: протяжные горловые напевы рогатых, долетавшие с болотистых берегов, племя которых шумно вступило в период гона по весне, устраивая сражения еще до первой капели.

Отабек покачал головой. Тупое занятие же — сражаться за право пойти на турнир, победитель которого сможет взять в пару кого угодно, да еще и без возможности отказаться. В его племени давно уже не практиковался ни отборочный тур, ни обязательное создание семьи, и цветущая ветка яблони, которую старались выиграть и подарить возлюбленной в знак своих чувств, стала скорее символом крепкой любви. У Отабека такой возлюбленной пока не было, но он и не спешил: отец тоже говорил, что не сразу встретился с его матерью, а за ветвью ходил ради возможности подраться с рогатыми и котаврами и частенько выходил победителем по молодости, несмотря на то, что у кентавров было меньше всего преимуществ в таких поединках. Отабек просто знал, что однажды придет его время, и он вступит в бой, но не потому, что очень уж захочет кого-то привязать к себе — нет, он не терпел навязанные браки (и поэтому не одобрял племена котавров, так и живущие этой странной традицией), а потому, что был уверен, что будет влюблен так сильно, что не то, что ветвь — весь мир положит к копытам своей пары.

Что-то хрустнуло в глубине леса, и Отабек замер, медленно выпрямившись. Он уже успел набить сумку ягодами и корой, но до сих пор не нашел ни одного достаточно молодого деревца, чтобы наломать хвойных веток, и не хотел бы уходить без добычи.

Хруст стих.

Отабек прикрыл глаза, внимательно вслушиваясь: если птица, то услышал бы крик, если животное — то шум бы продолжился. Но лес молчал.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, напрягая слух, и не ошибся: кроны шевелились. Сначала в отдалении, но звук приближался. Отабек резко развернулся и вскинул ладонь, потому что начни он драку — а в том, что у стремительно приближающегося к нему будут дружеские намерения, Отабек сильно сомневался — за эту же самую драку его потом первым отец и казнит, чтобы не раздувать вражду племен посреди и без того хрупкого перемирия.

Снег перед ним взлетел в воздух, оседая колючей пылью поверх одежд, и, как только небольшая импровизированная буря улеглась, перед Отабеком предстал котавр. Невысокий, чуть меньше него, он смешно стучал полосатым хвостом по бокам и злобно сверкал глазами.

— Нарушаешь? — зашипел этот котавр, ткнув в него пальцем.

Отабек молча приподнял бровь: в данный момент нарушали они оба.

Котавр намек не понял и шагнул ближе, поджимая губы.

— Хуль ты вылупился, копытное?!

Отабек вдруг фыркнул — не то от недоумения, не то от неожиданности. С виду котавр был таким изящным и аккуратным, белоснежным и хрупким — под стать окружению, а разговаривал так, словно его дикари вырастили. И, не дав ему сбить себя с толку, Отабек похлопал по седельной сумке, постаравшись дружелюбно улыбнуться:

— Ищу молодую хвою. Не видел?

Котавр смешно мазнул хвостом воздух, принюхался к чему-то, оценил набитую ягодами сумку и с пониманием протянул:

— Простуда, да?

Отабек молча кивнул.

— Я поделюсь в обмен на половину ягод, — выдал котавр. Глаза его жадно блеснули, но, спохватившись, он тут же напустил на себя невозмутимый вид.
Отабек улыбнулся едва заметно — только уголки губ дрогнули — и кивнул на тугую вязанку еловых ветвей, которую не сразу заметил в снегу за пушистыми лапами:

— Половина на половину.

— Грабеж!

— Сделка.

Котавр смешно зафыркал — его острый точеный нос морщился каждый раз, когда он недовольно хлестал хвостом, но, потоптавшись на месте, он все же бросил недовольное: «Черт с тобой, хапуга!» и опустился на землю перед своей вязанкой.
Отабек тем временем отстегнул от пояса одну из седельных сумок, набитую ягодами. Сумка была красивая, гербовая, с вышивкой, и он немного жалел, что придется с ней расстаться, но котавр явно не принес с собой никакой другой сумки, даже хворост тащил в грубой вязанке на спине: Отабек заметил, как примялась светлая шесть и мелькали капли крови там, где он протер кожу колючими ветвями.

Он покопался во второй сумке, набитой остатками ягод и коры, и достал оттуда мешочек с запасом мази, которую брал в походы — от ран и мозолей. Больше вылазок Отабек не планировал, так что новую мазь выпросит у лекарей с их возвращением из северных земель, а смотреть на красивую шерсть, измазанную бурыми пятнами сукровицы, ему было жалко.

— Намажь потом. Помогает. Я раны лечил, — Отабек протянул баночку с мазью котавру, полюбовался растерянностью на его светлом и узком лице, осознав вдруг, что котавр-то младше будет, и скупо улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд.

— Я бы до ночи искал ели и обрывал ветви. Выручил. Это в благодарность.

Котавр воровато прижал к себе и сумку, и баночку с мазью, подтолкнул Отабеку его половину вязанки и шумно засопел — словно не знал, какое решение стоит принять.
Отабек успел пристегнуть вязанку к свободному боку и собирался попрощаться, когда котавр вдруг взял его за руку и коротко улыбнулся, заглядывая в глаза:

— Юр Йи. Меня зовут так.

Он сжал его руку в кулак, хлопнул поверх ладонью и развернулся, бодро ускакав в чащу, из которой пришел — только снег в воздух взметнул повторно.

Когда Отабек проморгался, то обнаружил, что все еще сжимает в руке маленький мешочек с вяленым мясом и сушеными травами.

Он покачал головой, доставая один кусок на пробу, и убрал неожиданный подарок в карман жилета.

Возвращаясь по своим следам к броду, Отабек вспоминал эту встречу, сравнивая Юру со всеми котаврами, что он видел раньше (а это не так уж много, надо признать), и подумал, что в этом году не откажется от похода на весенний праздник, если сможет поговорить с ним еще раз.

Да и поблагодарить стоило — мясо оказалось даже вкуснее того, что на зиму заготавливали лучшие повара в их племени.

***

Отабека давно так не наказывали — за детскую выходку ему поручили выполнять всю ту работу, которую обычно оставляют для жеребят. Он не спорил, все же правила есть правила, но здорово выматывался от обилия этих незначительных обязанностей: подметал в общих юртах, бегал по поручениям старейшин, следил за запасами и ходил за хворостом. Последнее, впрочем, даже нравилось — в лесу можно было расслабиться, сорваться с чинного шага на галоп и перескакивать через кусты, пока никто не видит. Знатное ребячество и та еще глупость — вот подвернется под ногу кривой сук или скользкий пень, так и ноги переломать недолго, но отказать себе в маленькой слабости не мог.

Он и сегодня носился по лесу, как ужаленный, больше круша кусты, чем занимаясь делом, потому что никак не мог дождаться гонцов.

Возвращались лекари, воины и гонцы от других племен, возможно, привели с собой гостей — и Отабек, освободившийся от последнего задания по наказанию, отправился навстречу.

Он остановился у ветвей раскидистого орешника, восстанавливая сбитое дыхание, и прислушался: вдалеке трещали ветви, кто-то пел незнакомым голосом.

Отабек нахмурился, прислушиваясь: если это чужаки — то нехорошо так себя вести в чужом доме, а если свои — то почему не узнает голос?

Чужак, напевавший веселую шутиху про грохот копыт, явно оторвался от остальных: песня зазвучала ближе, и Отабек услышал предостерегающий оклик от одного из послов племени. Значит, гости шли со своими.

Он выдохнул, расслабляясь, и опустил палку — не осознал даже, когда успел сломать? И тут же выронил ее, когда на поляну вылетел старый знакомый, лихо перескочив через орешник.

Растрепанные волосы и шерсть, клоками свисающая вдоль поясницы, говорили о старте сезонной линьки и хорошей драке, и поэтому Отабек не сразу узнал его голос, сорванный песнями, но теперь, глядя на раскидистые рога, не мог не улыбнуться. Жан-Жак отставил в сторону копыто, рисуясь, и самодовольно улыбнулся.

— Отабек! А я к тебе с визитом вот, — он обернулся и издал какой-то крик: низкий, словно ухнул. Предупредил, видимо, своих. Издали тут же отозвались, и, удовлетворенно кивнув, Жан-Жак протянул руку.

Отабек хмыкнул, дернув его за ладонь к себе, хлопнул по плечу.

— Рассказывай.

Жан-Жак никогда не отличался спокойствием. Ему даже имя дали двойное, говорят, в детстве он успевал набедокурить за двоих, и родители не раз жаловались, что не успевают за его выходками. А ведь Жан — наследник вождя, ему по статусу положено быть мудрым, примерным и благовоспитанным мальчиком. Жан же на эти условности положил еще в детстве и всячески отрывался: участвовал в турнирах, дрался, сбегал к соседям. Примерно так они и познакомились: Отабек, отправившийся с отцом и другими послами к соседним племенам с гостинцами и приветствиями, отошел от лагеря и искал, под каким бы кустом уединиться для личных нужд, и Жан-Жак, под одним из этих самых кустов храпящий, весь в репьях и иголках.

Отабеку тогда влетело за невнимательность, Жану — еще и за непослушание, как только их привели гонцы в лагерь. Стоило бы уже тогда задуматься, но они почти месяц жили среди рогатых, где других детей его возраста, так охотно идущих на контакт, не наблюдалось, и Отабек соглашался на любую идею, выданную Жаном, даже если она звучала как «давай напугаем волка» или, что хуже, «пошли, я покажу медвежью берлогу», например.

С тех пор и дружили — сложной, странной дружбой, где один появлялся в гостях у другого по паре раз в сезон, и если Отабек приходил за новостями, то Жан-Жак чаще прибегал похвастаться или, как сегодня вот, пожаловаться.

Сейчас Жан шел рядом, изредка досадливо пинал попадающиеся под копыто камни и ворчал: его отец не так давно гостил у котавров и, видимо, присмотрел ему там пару: слишком уж долго распинался о том, какие красивые бывают котята и молодые кошки. О том, что Жан уже второй год как носится по всем скалам за неприступной Белль, дочкой одного из старейшин, он, видимо, и не знал, а то и не слушал.

Отабек кивнул, скорее, по инерции: вспомнилась встреча с Юр Йи на мирном острове, его светлая шуба, припорошенная снегом, и яркие, по-весеннему зеленые глаза.

— Ты меня не слушаешь! — Жан, успев пройти вперед, остановился и выгнул одну бровь. — У меня тут, может, драма всей жизни происходит, а ты идешь рядом и сопишь! Давай, помоги мне! — Жан потряс его за плечо. — Я бедный сын вождя, у меня ничего нет…

— Кроме десятков восхищенных поклонниц, знатного имени, и, о, конечно, ветвистых рогов, которыми ты мне хвастаешься уже… — Отабек запрокинул голову, словно припоминая, и Жан смешно разворчался, попытавшись пнуть его в бочину. — Да выиграй ветвь и вручи своей Белле. Никто же не отменил это правило про брак с избранным.

Жан помрачнел, сцепив руки в замок.

— Не отменил. Только вот ветвь в этом году передают котавры, и правила… — он замялся. — Усложнили. Помнишь скандал с принцем, сбежавшим к одному из наших, который без рода и племени обычный олененок?

Отабек кивнул. Тогда все почему-то переполошились жутко, хотя он так и не понял, в чем проблема: ну сбежал будущий король, ну счастлив он со своим олененком, голову от любви потерял — так с кем не бывает?

— У них же вроде не один наследник?

— И правило не одно. Они же жуть какие старомодные, эти кошаки! Оказывается, принц должен был какой-то политический брак заключать, отец у них всю осень торчал с извинениями и рассусоливаниями, и зимой к ним мотался раз в месяц стабильно, увещевал, что в этом уж году точно брак будет как надо, с достойным сыном или с моей Белль, в знак дружбы, так сказать, наших племен. И выбора у меня теперь особого нет — участвовать придется. И ветвь выиграть хочу, но если выиграю — свадьба с котаврами, а если нарочно проиграю — это же целый год вдали от Белль, среди кошек, и хорошо, если один. Или она с котавром, но об этом я даже думать не хочу.

Отабек погладил его по плечу: правила он изменить был не в силах, мог разве что попросить отца поговорить с вождем рогатых, применить все свои навыки дипломатии и привычку обсуждать поведение бестолковых жеребят при каждой семейной попойке, но вряд ли тот станет лезть в дела чужих племен. Одно дело — с другом по стакану настойки пропустить за неофициальным трепом, а другое — брачные договоренности и политика.

Политику Отабек и сам не особо любил, его душа лежала к путешествиям, к заботе о близких, но никак не к интригам и переворотам.

Это Жан-Жак с удовольствием вертелся в государственных делах, ездил вот с посольствами по племенам, даже какие-то мелкие ковровые интрижки плел, и бахвалился потом победами и униженными соперниками. Но против старейшин даже он, изворотливый, словно уж, был бессилен. Жан еще немного посопел — выразительно, с нажимом так, и Отабек, вздохнув, сдался.

— И что ты от меня хочешь?

Ожидать, что его друг примет условия отца и пойдет на поводу, не стоило. Жан же не просто так сюда притащился, и Отабек чувствовал, что ничего хорошего его не ждет.

— Я хочу, чтобы ты пошел на турнир и выиграл ветвь, — выпалил Жан-Жак на одном дыхании.

Отабек закрыл глаза и тяжело выдохнул.

Предчувствие не подвело.

***

Отабек копил злость на Жана всю неделю, что посольство рогатых гостило в таборе. Не важно, насколько хорошими друзьями они были — копыто к копыту, рука к руке, но просить Отабека не просто поучаствовать, а победить и думать потом, кому бы отдать эту несчастную веточку, было вопиющей наглостью.

Жан-Жак же находил свою просьбу логичной. Да, по меркам других племен кентавры считались отнюдь не самыми сильными: любой из табуна сохатых умел не только шустро передвигаться, но и атаковать рогами, а точеные копытца били по ногам не хуже копий. И каждая кошка или котавр стаи, урожденные воины, с детства обучены бою, могли на раз кентавра завалить и задрать когтями. Но Жан бегал вокруг, размахивая руками, и очень убедительно доказывал, что Отабек просто недостаточно хорошего мнения о себе: да, он меньше некоторых своих собратьев, и не такой быстрый, но его грузный вес и мощный круп, широкие копыта — это все станет основным преимуществом в бою. Ему ведь не убить надо, только продержаться — победит тот, кто уронит противника на землю и придавит его шею посохом — а по уверениям Жана, первым упадет любой противник Отабека, потому что такую тушу так просто не сбить.

Жан после таких слов неизменно получал по рогам, отступал на некоторое время, но, поостыв, всегда возвращался с новыми доказательствами. К концу недели, перед самым отъездом посольства сохатых, Отабек все же сдался и демонстративно занес себя в списки участников будущего турнира. Жан, просияв, едва не расцеловал его.
Отабек утешал себя возможностью вновь встретиться с Юр Йи и пообщаться теперь уже на законных основаниях.

Чем острее чувствовался приход весны в их краях, тем сильнее Отабек нервничал. С тех пор, как он согласился на турнир, каждый его день свелся к строгому расписанию тренировок и подготовки. В таборе, в отличие от табуна сохатых, не было принято проводить предварительные бои, отбирая таким образом лучших юношей, достойных представлять рогатое племя на турнире, и все боевые навыки Отабека были направлены скорее на защиту и выживание, чем на серию атак.

Турнир за ветвь представлял собой систему поединков: противников вооружали резными посохами, запускали в круг и не вмешивались в бой до тех пор, пока не определится победитель или же одному из бойцов не нанесут чересчур серьезных ран. Все, что требовалось от участников — свалить противника на землю, прижать посохом человеческую половину его тела и удержать на какое-то время. Казалось бы, ничего сложного.

Отабек точно мог свалить любого, а вот с посохом практики ему недоставало. Но когда другие жители узнали, что в этом году он пойдет на турнир, многие вызвались помочь, и вскоре вокруг Отабека собрался некий клуб будущих участников, помогающих друг другу с тренировками.

Сегодня он сражался против Эмиля, а Сара и Микеле наблюдали со стороны, выступая как судьи.

Эмиль Отабеку нравился — хороший и позитивный, он был его противоположностью: длинные и стройные ноги, аккуратный круп, изящная мускулатура. Эмиль ловко обращался с посохом, но плохо держал равновесие, в то время как Отабек то и дело терялся, когда требовалось следить за силой своих атак и тем, как он будет отбиваться, чтобы случайно не навредить.

Микеле болел за Отабека, Сара, посмеиваясь, ободряла Эмиля, и Микеле приходил в большее бешенство — он уже бывал на турнирах, но редко выходил вперед, а Эмиль, впервые поучаствовавший там не так давно, не только обошел его с легкостью, но и прошел едва ли не до последних матчей, проиграв старшему принцу котавров, тому самому, что позже сбежал жить в табун к сохатым.

Отабек уже порядком подустал, если быть честным: Эмиль очень выносливый, и по площадке они кружили не меньше часа, с попеременным успехом роняя друг друга на колени, но ни один не собирался сдаваться. Он переступил копытами и замер, выжидая: оставался один козырь в рукаве, которому его еще в детстве научил все тот же несносный Жан, когда в шутку вызывал на поединки и раз за разом ронял в грязь. И хотя Отабек берег его до настоящих боев, попробовать стоило: едва Эмиль оказался напротив, развернувшись для очередного нападения, Отабек сорвался с места, закладывая вираж, обошел Эмиля, не споткнулся о выставленный посох и, подцепив его под круп, напрягся, резко отталкиваясь от земли всем телом.

Эмиль высоко вскрикнул, заваливаясь на бок, и рухнул в пыль. Он счастливо смеялся, когда Отабек — больше для вида — приставил к нему посох и промямлил положенные слова про чистую и честную победу.

— Силен! Сдаюсь, сдаюсь. Микеле, танцуй, твоя ставка победила! — крикнул он за спину Отабеку и, кряхтя, попытался встать, отмахнувшись от протянутой руки, — С таким трюком ты многим и шанса не оставишь. Я надеюсь, мы с тобой в турнире не пересечемся. Ох, больно-то как, а… Лучше б пнул. Микеле, хватит гиенить, я все слышу, в конце-то концов!

Отабек улыбнулся, не вмешиваясь в ставшую уже привычной свару этой шумной троицы. В глубине души он был рад, что помощь не понадобилась: самого ноги не до конца слушались. Трюк этот был хорош, строился на мощности его тяжелого тела, силе ног и рук, но требовал небольшой подготовки и здорово выматывал. Жан научил его только основному: рассказал, как в бою можно поднять противника на рога, и посетовал, что у Отабека таких нет, но зато ударом копыт он может любого на несколько метров от себя откинуть. Отабек после этих слов долго тренировался в одиночестве, а позже с отцом, но новый трюк отточил и приберегал в запасе до особого случая.

Кто же знал, что «особым случаем» станет не зарвавшийся Жан-Жак, а будущие бои на турнире за ветвь?

Турнир в этом году длился дольше обычного: год назад на все бои потратили один день, а в этот раз день понадобился лишь для того, чтобы отсеять хотя бы половину участников. Отабек каким-то чудом прошел все бои первого дня: вытащил Микеле по жребию на первом этапе, и за полуфинал сражался с Пхичитом. Улыбчивого паренька из рогатых Отабек знал: Пхичит нередко болтался с посольством и очень любил рисовать в свободное время. Из-за легкого нрава и не самых крупных на вид рогов многие считали Пхичита слабым противником, но он прекрасно владел своим телом, и победу Отабек буквально вырвал — когда оба уже едва стояли на ногах, Отабек умудрился отобрать у него посох, и Пхичит предпочел сдаться без буквального и крайне важного для церемонии падения в грязь.

За Отабека горячо болели Сара, Микеле и Эмиль, со стороны Пхичита же толпу подзуживал бывший первый наследник котавров — Викторр, буквально повиснув на олененке, ради которого смылся из родной стаи. А вот Юра, его нового знакомого, так ни разу и не удалось увидеть за весь день. Зато ходили слухи, что у котавров определился финалист, пока Микеле валял Отабека по лужам и пыли.

Второй день принес куда больше головной боли, чем первый. Если накануне Отабек даже понервничать толком не успевал, бегая между друзьями, шатром, где разместились все представители табора, и матчами сохатых, чтобы поддержать Жана, то уже сегодня он оказался полностью свободен и маялся без дела, ожидая начала жеребьевки.

Со скуки Отабек пошел прогуляться по палаткам торговцев, поискать среди разложенных товаров подарки для младших, но наткнулся на Сару, восторженно нарезающую круги вокруг девушки-котавра. Высокая, огненно-рыжая кошка мягко улыбалась, наблюдая, как Сара перебирает разложенные на прилавке заколки для волос и деревянные серьги. Увидев Отабека, она сперва словно смутилась, но тут же взяла себя в руки и широко улыбнулась, демонстрируя острые клыки. Отабек ответил куда более сдержанной улыбкой — он успел оценить и мускулистые лапы девушки, и защитный кожух, замаскированный легкой вуалью, и вырванные волосы над ухом. Так выглядели только воины стаи, и кроме силы физической почти все котавры-воины славились горячим нравом и дерзостью, поэтому в их присутствии Отабек старательно следил за всем, что говорит или делает, чтобы не спровоцировать ненужный бой.

— Отабек, сын первого посла табора? — окликнула его девушка. Отабек подошел ближе, склонил голову, как учил отец («чуть вперед, но не отводя взгляда, ты им ровня, а не добыча!»), и приподнял брови в немом вопросе.

— Мирра. Или Мила, как удобнее. Мы с тобой близко не знакомы, но встречались много лун тому назад, когда оба были лопоухими котятами, — подсказала она. Сара рядом тихо фыркнула — Отабек, действительно, был до ужаса лопоухим в детстве. Он смущенно кашлянул, постарался незаметно пнуть Сару по копыту, но промахнулся и едва не снес прилавок, поймав все в последний момент.

Сара рядом фыркнула еще громче, давясь смехом, и Отабек отступил на шаг назад, заложив руки за спину.

— Чем обязан?

Мила очаровательно улыбалась, наблюдая за его неловкостью.

— Я поставила все свои украшения на тебя, знаешь ли, — вкрадчиво начала она, и Отабек закатил глаза. Все котавры до ужаса азартны и на время турнира устраивают целый тотализатор. Мила перегнулась через прилавок, продолжив: — Много украшений. И, раз уж я больше не прямая наследница племени, а простой воин, я очень надеюсь, что ты выиграешь, и мне не придется надирать задницу моему же младшему брату, чтобы вернуть их себе в случае твоего провала.

Она клацнула зубами, и Отабек резко прянул назад, перебирая копытами. Все кошки племени котавров были немного сумасшедшими, оставаясь при этом лучшими воинами, но раньше он так близко с наследниками стаи не пересекался.

Мила рассмеялась — звонко и легко, словно колокольчик, и сгребла со стола плетеный травяной браслет, бросая его Отабеку.

— Если бы я не стала воином, я была бы той, кого в конце ждет свадьба. Кто же знал, что тут будут такие парни, как ты? Я, может, и от титула тогда не стала бы отказываться, — она насмешливо фыркнула, кивая на браслет, — на удачу. Дарю.

Отабек, опустив глаза, смотрел на безделушку в руках, сведя брови. Он не особо верил в различные приметы, но в этот раз словно бы почувствовал, что отказываться будет глупо, и послушно намотал плетенку на правое запястье.

Вдали запел рог, призывая участников собраться на поляне, и Отабек поспешил вернуться, по пути обдумывая слова Милы.

Котавры следовали традициям неуклонно. Если вожак приказывал им броситься в бой, никто не смел ослушаться, не оспаривал выбор партнера или свои обязанности в стае. Сохатые, посмеиваясь, называли котавров ретроградами, кентавры находили их упертость милой, но устаревшей модой, считая, что некоторые перемены все же пойдут им на пользу.

Но раз Жана обещали обручить, а принцесса буквально сбежала от своей свадьбы, уйдя в воины, оставался только один вариант — самый младший из наследников вождя, тоже прошедший в финал, судя по последним сплетням. И если Отабек не придумает, как поступить с ветвью, свадьба между Жан-Жаком и этим принцем состоится независимо от его победы.

Рог вновь запел, и Отабек, деликатно пробираясь через толпу любопытствующих, пробился к центру, приветливо кивнул судьям финальных боев, представителям племени котавров — Якову и Лилии. Слева от них уже стоял Жан-Жак, вчера также прошедший отбор и, судя по всему, последний финалист, определившийся еще утром — младший наследник.

Котавр обернулся, и Отабек буквально почувствовал, как сердце пропустило удар. Из-под растрепанной челки на него знакомо и зло смотрел Юр Йи.

***

Юр Йи окинул его недовольным взглядом, шикнул что-то неразборчиво, за что немедленно получил щелчок по лбу от Якова, и громко засопел. Отабек хмыкнул, отвешивая церемониальные поклоны Лилии, не забывая переставлять копыта и держать спину прямо, потому что легенды о ней ходили самые разные, вплоть до историй о том, как она яка одним ударом лапы насмерть поражает. Отабек же смотрел на эту сухенькую и стройную женщину, гадая, какой она была в молодости, что сумела внушить окружающим подобный страх.

Лилия тем временем одернула Юр Йи, указав ему кивком головы за круг, и протянула Отабеку посох.

— Бой первый, — скрипнул Яков, взбираясь на выступ для обзора, — Отабек против будущего короля табуна, Жан-Жака.

Жан улыбнулся со своей половины — нагло, вызывающе, и Отабек, до этого даже не думавший, сможет ли выйти против друга, вдруг осознал: сможет. И даже надерет его короткохвостую задницу, с лихвой отплатив за все годы и последние несколько недель своей жизни, превратившиеся в кашу по его вине.

Яков зычно свистнул, и Жан, ухватив посох, сорвался с места, азартно улыбаясь.
Отабек нахмурился, отступая в сторону, наклонился, приготовившись к обороне: сохатому опыта в боях не занимать, пусть попрыгает вокруг, пока не выдохнется.
Жан маневр не оценил: замахнулся посохом, пытаясь спугнуть, но Отабек только брови приподнял вопросительно и мазнул по земле копытом, громко топнул.

— Я тут не в игры с тобой играть пришел, — сухо заметил он. — Шевелись, Жан, не ты ли вечно соловьем распевался о своих победах?

Жан-Жак по ту сторону коротко выругался, переступил, обходя Отабека по кругу — выискивал слабые места.

Отабек хмыкнул насмешливо и громко, чтобы Жан точно услышал его, погруженный в свои мысли:

— Врал мне все это время, значит? — и сам сорвался с места, решаясь на первую атаку.

Они кружили друг за другом, сталкивались телами и посохами, каждый норовил ударить побольнее. Жан, увлеченный, разгоряченный и захваченный боем, еще вчера предупредил его, что не будет поддаваться и потеряет голову, стоит только выйти в круг. Он не сдавался и не ослаблял напора, словно не знал усталости, нападая на Отабека раз за разом или успешно уворачиваясь от его атак. На крупе Жана красовались несколько прорех в меховой шубе — рукой схватили, а по бедру Отабека тонкой струей текла кровь — копытом пропороли, пока гоняли друг друга, вставая на дыбы.

Отабек слышал, как Белль заводит толпу, предлагая болеть за Жана, и стискивал зубы, стараясь не сдаваться раньше времени: если кто и кричал его имя, оно быстро потонуло в жужжащем гудении чужих поклонников.

Бой казался бесконечным: Отабек не успевал даже упасть или преклонить копыта, чтобы увернуться от верхних атак, как Жан нападал вновь, пытаясь поддеть его посохом по низу. Он испробовал все варианты, оставляя про запас свой секретный прием, надеясь сберечь его до финала и обойти Жана если не собственными силами, то хотя бы удачей, привлеченной браслетом Милы, когда споткнулся и повалился на четвереньки, едва ли не растягиваясь на сбитой в комья земле.

Жан рассмеялся — торжествующе, самодовольно — и занес посох для решающего удара. Отабек вдруг понял, о чем говорится в рассказах воинов — про растягивающиеся секунды, про то, как быстро начинаешь соображать, стоит ощутить себя в реальной опасности — и, взвесив все шансы, вскинул посох, готовый использовать свой новый прием на друге.

Он дернулся вперед, с силой упираясь в землю копытами, пригнулся и воткнул посох прямо под колени Жану. Напрягся, медленно разигбаясь, и со всей силы потащил посох вверх, вскидывая и переворачивая сохатого на спину.

Жан завертелся по земле, словно жук. Он широко смотрел на Отабека, будто не верил и видел его впервые, а Отабек смотрел в ответ, не менее удивленный, что получилось даже лучше, чем планировал.

За гулом и криками толпы вдруг прорезался пронзительный мужской голос, крикнувший ему: «Давай, Отабек!», и он очнулся, поспешно прижал Жана посохом.

В повисшей тишине Лилия громко отсчитала время и кивнула, удовлетворенно улыбнувшись окружающим:

— Победа за Отабеком, сыном посла табора.

— Моим же приемом! Мерзавец, ну ты и мерзавец! — Жан вертелся вокруг, подавал то воду, то полотенца, восхищался его последним ударом и всячески радовался жизни. Проигрыш, похоже, никак не сказался на его настроении.

Отабек, отфыркиваясь, поливал себя из принесенных кувшинов с теплой водой, смывая пыль и присохшую кровь. Сара, Эмиль и Микеле нарисовались сразу же после боя, притащили с собой еще одного знакомого, и теперь поддакивали Жану на разные голоса, дружно мешая Отабеку отдыхать перед боем.

К кругу он сбежал, словно бы за ним гнались монстры, а не заботливые друзья, желающие помочь любым способом.

Отабек всё равно подозревал, что ему поможет только чудо — после того, как он слил все свои секреты, сражаясь против Жана, но не учел, что чудеса посыпятся одно за другим, пусть и не такие, как он ожидал в начале боя. Так, Юр Йи споткнулся о его посох и едва не попал лапой под копыто. Отабек ту же извинился — по привычке, но такую травму котавры опасной не считали, и они продолжили, не дожидаясь решения Якова или Лилии. Вторым чудом стал браслет Милы: Юр Йи вновь лидировал, выбил у Отабека посох и теперь наступал, бросившись вперед с высоко задранными лапами, готовый исполосовать ему грудь, но Отабек успел вскинуть руки, и тяжелые когти пронеслись мимо, полоснули по рукам, сорвав за собой и подарочный браслет.
В остальном же Юр Йи весь бой находился на расстоянии. В отличие от Жана, приближаться и лезть на рожон он не спешил, вертелся поодаль, покусывал поминутно губы, и явно что-то замышлял. Отабек же смотрел на его шерсть, пожелтевшую к лету, на блестящий юркий язык, мелькающий за рядом зубов, и забывал все свои планы, увлеченный его внешностью.

Юр Йи вдруг замер. Выпрямился, едва не опустив руки по швам, широко облизал ладони и зачесал волосы назад, открывая всем свое лицо — милое, все еще сохранившее очаровательную пухлость, свойственную детям и подросткам — и широко оскалился, шипя ругательства в сторону копыт его предков.

«Провоцировал», — мысленно улыбнулся Отабек, отходя назад для разгона.

«Дурак», — добавил он про себя двумя минутами позже, в прыжке ударив копытами, и отправил Юру если не за пределы круга, то в нокаут как минимум. Юр Йи пошатнулся — посох в качестве блока он перед собой выставил, хотя и особо оно ему помогло, Отабек все равно успел попасть по груди. Потряс головой, отошел назад — шаг, второй, третий — и выпал из круга, все еще не полностью владея своим телом, оглушенный ударом. Лилия остановила бой.

К Юре можно было и не подходить — со всех сторон его обступили Яков, Мила, Лилия и другие кошки. Даже кто-то из кентавров и оленей бросился посмотреть, не убило ли принца метким пинком.

Вокруг Отабека собиралась не меньшая толпа: кричали и поздравляли, кто-то тянулся пожать ему руку, похлопал по плечу и спине, и он даже получил поцелуй в щеку от Криса, посла котавров на землях табора, с которым был хорошо знаком.

— Красиво получилось. Почти как горный кот прыгнул, — мурлыкнул Крис, и Отабек неосознанно приосанился — такие комплименты от кошек были великой честью.

Не подошел только Жан. Его, как и Белль, не было видно. Зато отлично слышно: крики разносились над всей поляной, набирая высоту и тон. Отабек встал на задних, поднимаясь над толпой, высматривая если уж не самого Жана, то его рога, перевязанные красными ленточками — на удачу, как утверждала Белль — и увидел его в компании вождя сохатых, нескольких пожилых котавров и Викторра, старшего из принцев. Жан в отчаянии выкрикнул что-то про свой проигрыш, развернулся, закрывая собой Белль, и пригнул голову. Плохой знак, очень плохой знак, даже если неосознанно и в попытке защититься, но Отабек, выросший в семье посла, прекрасно знал, что трактуется этот жест вполне однозначно — вызов. Он поспешил на выручку, на ходу обдумывая план действий — нужно было правильно распорядиться ветвью. Следом за Отабеком через толпу проталкивался Крис, сетуя на устаревшие обычаи стаи и упертый нрав вождя. Буркнув, что хуже него лишь Лилия в периоды гона, Крис оступился и едва не упал под копыта, но Отабек заметил краем глаза, как его подхватил кто-то из спутников Сары, старший кентавр, с которым они были мало знакомы: тот чаще пропадал за пределами табора, будучи одним из лекарей в их деревне, и уходил с посольством или гонцами. Отабек не расслышал, что он сказал, но Крис вдруг широко улыбнулся и громко рассмеялся, явно рассыпаясь в благодарностях.

К Жан-Жаку пришлось влезть, нагло подпихнув Викторра со своего пути. Хотя тот, кажется, не обиделся — только палец к губам приложил, наблюдая, как Отабек замахнулся и резко опустил руку — словно воздух рубанул — прямо на задницу Жана. И тут же зажмурился, пережидая волну отборных ругательств, цветистых и щедрых, как и вся речь у сохатых.

— … Думать надо! Идиот! — закончил Жан на выдохе, отклоняясь назад в попытке дотянуться и хотя бы пригладить ушибленное место.

Отабек невозмутимо пожал плечами — не зря тренировался, значит, и пошатнулся, когда под его локтем ужом просочился Юр Йи, вылезая прямо в центр свары, к вождю.

— И вот за этого ты меня хочешь сдать?! Он в первое посольство меня за бабу принял, я вот где на кошку-то похож, а?! — Юр Йи громко сопел, наступая на одного из пожилых котавров, но, кажется, его это совершенно не пугало. Мужчина погладил седую бороду и скрестил руки перед собой, нахмурившись.

Жан пробубнил, что не виноват, что Юр бегал с цветами в руках, белоснежный в своей зимней шубке — любой бы ошибся на его месте, но Отабек вспоминал свою первую встречу с Юр Йи в лесу и понимал, что-либо он далеко не «любой», либо Жан был «слегка» слеп от радости, когда его впервые впустили в поселение стаи с другими представителями сохатых.

Спутать Юру, пусть невысокого, но столь очевидно воинственного и мужественного, с женщиной — это надо постараться. Наверное, примерно в те же минуты про брак между табуном и стаей и заговорили впервые, но Викторр быстро понял, куда ветер дует, и смылся, защищая свои интересы.

А теперь вот Отабек собирался защитить интересы всех племен разом: когда ссора достигла предела и в ход пошли оскорбления по внешности и личности, он глубоко вдохнул, встал на дыбы и заорал, перекрывая гомон боевым кличем кентавров.
Толпа стихла. Юр Йи покосился на него с уважением, но, не удержавшись, все же прошипел Жану что-то в духе: «Енотья писька ты, а не олень», и отскочил, чтобы не получить точеным копытом по боку.

— Я смотрю, как вы пытаетесь решить дело миром, и вместе с тем оба нарушаете договор, — Отабек насупился, сдвигая брови. Отец всегда выглядел внушительно, когда так делал, а ему нужно было быть убедительным, как никогда, — У котавров уже есть брак с племенем сохатых, и, заключив еще один, вы позволите себе задвинуть дружбу между нашими племенами в дальний угол? Это так вы нас цените? — он развернулся к вождю котавров, скрестил руки на груди, отзеркалив позу и выпрямляя спину. «Посол должен стоять прямо и уверенно, сын, а не горбатиться. Как тебя уважать другим, если ты сам себя не уважаешь?»

Вождь котавров растерянно оглянулся, наткнулся взглядом на Викторра и вздохнул, опуская голову, тяжело проговорил:

— Это неправильный брак. Мы не о таком договаривались. Он должен был отдать ветвь не безродному мальчишке.

— Но в этом году ветвь моя, — Викторровское возмущенное «Эй, нормальный у меня мальчишка!» оба предпочли проигнорировать. Отабек обернулся, разыскав в толпе Криса и Лилию, забрал у них цветущую ветвь и продемонстрировал ее вождю котавров. — Честно заработанная. А значит, в этом году я решаю, кому быть со мной в браке.

Пожилой котавр пожал плечами — твое, мол, дело, мальчишка, и добавил:

— Забирай себе хоть сохатого, хоть его подружку. С тем, кто останется, Юр Йи заключит брак. Таковы наши традиции.

Отабек медленно перевел взгляд с Жана на Белль: на их лицах читалось одинаковое отчаяние и решимость защитить друг друга любой ценой. А зная горячий нрав Жана, Отабек подозревал, что цена эта может быть крайне высокой для обоих племен. И дались же котаврам эти традиции!

Он покосился на Юра, злого, недовольного происходящим, но молча принимающего эти древние и бесполезные правила, на его колкие взгляды, бросаемые в сторону сохатых, и решился.

Сын посла он или кто, в конце-то концов? Ради мира даже самую упрямую меховую задницу поцелуешь, как говорят в таборе.

— Ни Белль, ни этот бестолочный сумасброд мне не нужны, — Отабек улыбнулся, оттеснив крупом Жана, кажется, оскорбленного его ответом, и наклонился к сидевшему прямо на земле Юр Йи, протянул ему ветвь.

— Я свой выбор сделал.

Юр Йи присвистнул, протяжно и весело даже, но ветвь принял. Еще и вождю демонстративно язык показал, вставая рядом с Отабеком.

Сзади одобрительно заурчал Викторр, ему вторили Крис и Мила. Где-то в толпе вдруг рассмеялась Сара, Эмиль закричал: «Ну ты мужик!» и не менее лихо свистнул.
Вождь котавров улыбнулся — больше самому себе, словно что-то решил, и кивнул, принимая выбор.

Отабек протяжно выдохнул. Увернулся от Жана, полезшего с поцелуями благодарности, и фыркнул, когда Юр Йи оттеснил сохатого, с намеком показав ему когтистую лапу, поднял в воздух руку Юра с зажатой ветвью.

Лилия объявила турнир оконченным и, перекрикивая толпу, громко поздравила пару.

***

Чтобы избежать конфликта с котаврами, Отабек забрал Юра к себе в табор.

Непривычный к шатрам, первое время котавр настороженно бродил по поселению, с трудом запоминал множество родственников Отабека и тушевался в присутствии его отца, рослого и широкоплечего, на две головы выше самого Отабека и на полкрупа шире. Он долго восхищался семейным укладом жизни у кентавров, рассказывал, что в стае не принято жить семьями, что сходятся все в основном для потомства, а после растят детей в одиночку, и что жить предпочитают по отдельности, и никто не набивается большой толпой у костра безо всякого повода.

Отабек молчал, слушал внимательно и водил Юр Йи по землям кентавров: показывал редкие цветы, учил пасти яков, вечерами таскал к костру, где жеребята учились у старших играть на инструментах, ставили представление или слушали рассказы. Юр жался к его боку, смотрел, как Сара плетет девочкам и мальчикам хвосты в тугие косы, и задумчиво кусал губы.

А однажды Отабек, ушедший утром навстречу гонцам, не увидел Юра в шатре и, хотя знал, что Юр Йи не из тех, кто нарушает слово, не мог успокоиться, пока не нашел его у реки, в компании Эмиля, Микеле и удочек с наживками. Волосы Юра были заплетены в красивую косу, и Отабек невольно залюбовался. Думать о том, что будет следующей весной, когда благодарность Юра за спасение от вынужденной связи с сохатыми сойдет на нет вместе с договорным браком, не хотелось.

Юр Йи был интересным: целеустремленный, подвижный, он завораживал всем, что делал или говорил, даже если это были сплошные ругательства. Ругался он, по мнению Отабека, смешно и мило. Юр уверял, что должно быть грозно, но когда Отабек утром случайно наваливался на него во сне и получал в бок порцию пинков мягкими лапами под ворчливое «вот ячья жопа, а ну двинул копыта!», он отодвигался буквально на минуту, чтобы вскоре навалиться вновь, словно бы случайно обнять, а то и вовсе затащить его на свой бок.

С приходом осени Юр Йи загрустил: в первые холода, когда табор снялся со стоянки летнего лагеря, Отабек переживал, что Юр будет сильно скучать по возможности навестить деда, но тот отмахивался и упорно молчал, а на просьбы поделиться печалью качал головой. Только Отабек все чаще ловил на себе его задумчивый взгляд, и, отчаявшись, обратился к Крису, когда котавры пришли к ним с посольством. Крис долго смотрел на Отабека, как на дурного, переспрашивал, не отупел ли он, хорошо ли он в юности учил про соседние племена, и громко фыркал, когда Отабек растерянно тарабанил историю племен и основы укладов. Обозвав Отабека тупым клыком, Крис закатил глаза и ткнул пальцем в сторону резвившихся подростков, катавших на себе малышей-жеребят, перекинув их через круп.

— У молодежи учись, если сам не сообразишь, что к чему, — и ушел, увязавшись за все тем же лекарем, с которым явно сдружился после турнира.

Растерянный и запутавшийся едва ли не больше, чем за все дни до этого, Отабек вернулся в шатер. Хотя табор и жил дружными семьями, выставляя большие общие шатры, ради непривычного к такому укладу Юра возвели отдельный и даже украсили его изнутри всеми теми вещами, что могли бы порадовать котавра: начиная плетеным травяным узором на подушках и одеялах, заканчивая специально принесенным из леса бревном, о которое Юр Йи повадился точить когти.

Юр поднял голову, отложив в сторону свитки. Если раньше он не обращал на Отабека внимания, продолжая заниматься своими делами, то теперь частенько наблюдал за ним, а то и крутился рядом, подолгу рассматривая то его руки, то лицо, словно бы выискивал что-то, понятное только кошкам.

Во всяком случае, Отабек не понимал, глядя на свое отражение в зеркалах.

— Юр? — Отабек улыбнулся. Мягко, вопросительно.

Юр Йи прянул воздух ушами, отвел взгляд, занавешиваясь челкой. Отабек нахмурился, протянул руку — ну не могло же ему показаться?

Юр действительно смутился. По белой коже словно ягодным соком мазнули, и с каждой секундой, что Отабек касался его лица, щеки все больше наливались красным. Отабек словно завис — смотрел, как медленно тот закрывает глаза, как тянется вперед всем телом и льнет щекой к руке, трется, покусывая губы. Отводит назад уши — мягкие, Отабек ночью едва касался их, боясь разбудить, но ничего не мог поделать со жгучим любопытством, тревожащим душу, и все это время украдкой искал повод прикоснуться или погладить Юра. Даже на спине его катал, хотя Юр Йи сперва и возмущался, что лежать так, прижимаясь животом по всему крупу — перебор, но охотно залезал и лежал на нем теперь при любой удобной возможности.

— Ота… — Юр мотнул головой. Голос у него дрогнул, сорвался на хрип, и он кашлянул, решительно продолжив: — Бека… Мы же пара?

Отабек кивнул. «Бека» — это с тех пор, как на спине катал. Как сказал Юр Йи, «для своих только», и никому больше не позволял его так звать. Присвоил, мол, на правах пары.

— Пара, — Отабек улыбнулся, продолжая водить пальцами по пунцовой щеке.

— Тогда почему ты меня не… Ну… — Юр замялся, покусал губу, дергаясь вперед, лицом к лицу, весь красный, но отчаянный и решительный. — Не хочешь? Совсем вот?

Отабек медленно моргнул, второй раз за вечер теряя дар речи. О том, что и у кошек случается гон, он успел позабыть, но о том, что у Юры гон случится именно на него, Отабек и не думал даже ни разу за все время, что они жили вместе, искренне считая всю эту затею с браком просто удобной ситуацией для всех племен разом.

Юр тем временем скользнул ближе — переступил на подобранных под себя лапах, сразу весь оказываясь рядом, стряхнул с плеч накидку, и прижался к нему телом, горячий, шумный — он дышал мелко и загнанно, облизывал губы и смотрел. Зрачки расползлись по всему глазу, Юр Йи рыкнул: «А, была не была!» и вплел пальцы в волосы Отабека, дернул его на себя, прижимаясь губами к губам. Царапнул клыками нижнюю губу, жадно вдавил языком, слизывая солоноватый привкус, и потянулся к шее, утробно рыча. Отабек сглотнул, выпрямился, поспешно подбирая под себя копыта, и повалил Юра на одеяла, перехватывая его язык. Словно в голове что-то помутилось, но, судя по ощущениям — помутилось очень правильно и ровно.

С тех пор целовались они едва ли не при каждом удобном случае, но вот дальше поцелуев смогли зайти лишь после того, как Отабек лично съездил в гости к Викторру и, крайне смущенный, просил совета у него и его пары.

Юр Йи даже подтрунивал сперва, но смолк, когда Отабек хмыкнул и потянул его руку к себе под живот, предлагая лично убедиться, что не зря он беспокоится, и не для себя одного старается.

И все же, когда второй месяц осени пошел на убыль, Отабек решился.

Юр Йи, казалось, только этого и ждал: разворошил сумку (ту самую, что Отабек подарил ему в первую встречу) и вывалил на пол разные флаконы. А затем попросил подождать его — только никуда не уходить! — и убежал из шатра.

Вернулся скоро, взъерошенный, с толстым одеялом в руках, которое хранилось в тюках до первых холодов, бросил его на бревно и залез сверху, прогибаясь в спине.

— Вот, теперь ровненько будет, — Юр хмыкнул, оборачиваясь через плечо, покачал хвостом и улыбнулся хитро-хитро, поясняя. — Давно планировал.

Отабек покачал головой, придвигаясь ближе, обнял, прижимая к себе, зарываясь носом в светлую макушку.

Казалось, на турнире выиграл он, но как-то так получалось, что в жизненных ситуациях на обе лопатки клал его Юр, неизменно удивляя с каждым разом.

Юр Йи под ним завозился, проехал копчиком по животу, упираясь меховым бедром в член, поерзал. Отабек протяжно выдохнул — просил же не провоцировать, но с каких пор Юр слушает просьбы? И вплел пальцы в светлые волосы, намотал пряди на пальцы, собирая их в пучок у затылка, потянул его голову на себя, и Юр сдался, гортанно заурчал, выгибая спину.

Отабек переступил копытами, шумно выдохнул ему на ухо, поцеловал в висок, и выпустил волосы. Огладил плечи, провел по бокам, с силой прихватывая кожу, как Юре нравится, обнял его поперек талии и укусил в шею, под линию челюсти, притираясь вставшим членом между бедер.

— Не передумал? — все же спросил он, хотя и осознавал по плывущему взгляду, что Юр скорее руку ему откусит, чем передумает, но не мог не уточнить: это рост у Отабека не самый большой был, а вот за остальные части тела он не брался сравнивать.

— Ты вот дурной, да?! — Юр рассмеялся надсадно, качнулся под ним, едва ли не до хруста прогибаясь. — Убью ведь. Двигайся давай, жопа конячья!

И Отабек двинулся. Сперва медленно, погружаясь в тесноту плавно, внимательно прислушиваясь ко всем реакциям Юры: не порвал? Терпимо ли?

Но Юр Йи, кажется, привык, или же ловил какое-то собственное, особое удовольствие от процесса: он утробно рычал, едва ли не вибрируя, и выпустил когти, вцепившись лапами в одеяло. Его руки держали Отабека за запястья, ритмично сжимая-разжимая пальцы, и отпустили, лишь когда Отабек вошел до конца.

В глазах пекло, под животом все горело — Отабек зажмурился, мотнул лбом, сгоняя набежавшие капли пота, и на пробу качнулся внутри. Юру качнуло вместе с ним — всего, целиком, и он сдавленно выругался, крепче цепляясь за одеяло. На втором толчке он, наконец, расслабился и коротко застонал, а когда Отабек почти вышел из него, изогнулся, обернувшись посмотреть, протянул восхищенное: «Ого», и подался назад сам, едва слышно выдохнув: «Бека».

Отабек двигался тяжело, входил до упора, буквально подтягивая Юру на себя за мягкие пушистые бедра, целовал светлую шею и сжимал в объятиях до последнего, до рассыпающихся перед глазами звезд на самом пике движений и мягкой неги сразу после него, пока не получил по лбу. Юр завозился под ним, с трудом сползая с одеяла: лапы его не держали, шерсть на бедрах свалялась и слиплась клоками, мокрая и торчащая в разные стороны. Отабек смутился, помогая ему улечься, сбегал за водой и полотенцами, долго оттирал и целовал лапы, давил на розовые подушечки под тихий смех Юра и не представлял, как же он раньше обходился без всего вот этого — ласковых взглядов, колких шуток про его неуклюжесть, поцелуев и мягкой светлой шерсти под рукой?

Закончив с мытьем, он улыбался Юру — разнеженному, сыто урчащему, и представлял, как зимой будет водить его ночами по заснеженной равнине, когда купол неба низкий и все звезды видны так отчетливо, что, кажется, дотянись — и рукой достанешь любую. Представлял, как бабушка вяжет для Юр Йи пинетки, чтобы сберечь лапы от холода и самого Юру от коварных простуд. Как Отабек катает его на спине, и как потом оба сидят в этом шатре, укрывшись от метели, целуются под треск сухих веток в костре. И каждый раз, когда кажется, что любить Юра сильнее уже нельзя — а Отабек не сомневается, что именно это с ним сейчас и происходит — Юр Йи будет выдыхать свое короткое, мурлыкающее «Бека», и его будет разрывать от счастья с новой силой.

Юр Йи потянулся, лениво зевнул, демонстрируя в полутьме шатра острые зубы, и перевернулся на спину, вытягиваясь поперек Отабека, горячий и мягкий. Хитро улыбнулся, стрельнув глазами, и погладил его ладонь:

— Только ты вот даже не надейся, что весной от меня избавишься. Я эту ветку зубами в следующем году вырву, но тебе вручу. И придется тебе снова меня весь год терпеть и по равнинам таскать, Бек.

— Да хоть всю жизнь. И даже без этих веток.



Дополнительная глава.

Зима в этот год пришла лютая.

Отабек был привычен к пронизывающим ветрам и сырости, но даже он сейчас накинул подбитый мехом плащ на круп, и высоко застегнул ворот зимней куртки перед выходом.

Он бы не ходил никуда — знал, что Юр не будет рад и просил остаться дома, дождаться в юрте, но слишком уж соскучился и не мог больше терпеть.

Отабек даже посмеялся мысленно — за какие-то полгода Юр Йи для него стал ближе и роднее, чем чуть ли не весь табор, и от любви к этому вздорному котавру сердце каждый раз щемило с неимоверной силой. Пожалуй, это и было то самое, что Отабек с детства наблюдал у родителей и мечтал заполучить однажды, и над чем Жан-Жак подтрунивал при каждом визите.

Кто же знал, что благодаря Жану всё и случится?

Отабек даже расстарался и, когда у Жана и Белль случилась по осени долгожданная свадьба, притащил им самый лучший подарок, что смог придумать — именные зачарованные браслеты. Сам резал и выжигал защитные руны по обратной стороне бус, а Юр плел кожаные шнуры в специальную вязь из узлов, как принято в традициях котавров.

Они провели месяц в гостях у табуна: сперва поздравляли молодых и неделю кутили, уничтожая запасы настоек и охотничьи запасы Жана, потом — жили у Викторра и его избранника. Викторр пытался подтрунивать над Юром, тянул ехидное:

— Раз у меня есть мой Юри, я буду звать тебя Юрр-О, чтобы не так созвучно! — и демонстративно ныл, когда Юр ожидаемо злился и шипел, топорща хвост.

Первые два раза Отабек не вмешивался — сначала попросту не услышал, во второй раз вмешался сам Юри, предложил оставить в покое Юра, а к нему обращаться по прозвищу: Кацу. Как звук, который издавали его маленькие копытца при ходьбе: кац, кац, кац.

Викторр тогда скуксился и тему замяли.

Третью попытку Отабек оборвал сразу же, выставил вперед копыто, закрывая им Юра, и весомо заметил:

— Юр Йи. Не путайте, пожалуйста. Это очень важно.

Виктор протянул свое извечное: «О», прикладывая палец к губам, но спорить не стал. Только улыбался загадочно оставшийся вечер и стрелял лукаво глазками из-под серебристой челки, да жался к своему олененку. Юр, тоже до удивления притихший, остаток дня едва не на спину Отабеку лез, а ночью, когда их проводили в комнату для гостей, шикнул на него злобно: «Вот чтоб ни звука!», и юркнул под круп.

Вслух Бека ничего по этому поводу не говорил, но в мыслях (да и в воспоминаниях о той ночи) ему до сих пор хотелось грязно и восторженно ругаться, упоминая всё, вплоть до небес, которые топчут копыта предков: шершавый и, словно бы бесконечный, язык Юра и его горячий рот пусть не могли вместить в себя член целиком, но всё равно довели его до разрядки очень и очень быстро.

После вылазки к табуну Юр Йи и Отабек разделились: Беке предстояло вернуться домой, его официальное посольство закончилось и отец ожидал отчета, а Юр, свободный от забот и политического бремени, решил присоединиться к Викторру и Юри, идущим с визитом к котаврам. Юр хотел навестить деда и забрать кое-что из зимних вещей и старых игрушек, чтобы раздать местной детворе.

Отабек в нетерпении отсчитывал дни до встречи, подвязываясь к любому делу, лишь бы время шло быстрее, даже взялся за обучение жеребят охоте и подменял пастухов. Ночевал он с матерью и младшими жеребятами в большом шатре — в собственной юрте в такой холод было если не грустно, то, как минимум, глупо оставаться одному. Поэтому Отабек лишь приходил туда раз в пару дней, чтобы прогревать очаг и поддерживать порядок, пока Юр не вернется.


И вот, этот день наконец-то настал. Отабек вновь поправил все застежки на куртке и бодро порысил в сторону границ с племенем котавров. Идти предстояло долго: зимой табор уходил глубже в степь, к озерам, как можно дальше от бурной реки, не замерзающей в движении, но затягивающей в лед всё побережье, и послы реже выбирались друг к другу не в последнюю очередь из-за расстояний, которые приходилось преодолевать теперь уже за несколько суток. Отабек насвистывал себе под нос одну из песенок-считалок про встречу паука и единорога, которую подцепил у жеребят, когда, заслышав вдалеке пение рога. Он прибавил шаг, почти переходя на бег.

Сердце восторженно колотилось в груди, и Отабек протяжно закричал, отзываясь на гулкое эхо, разносившееся над степью: зимой возвращающиеся посольства редко встречали далеко от деревни, и получить стрелу в копыто от усталых кентавров не хотелось бы.

Светлую шубку Отабек не заметил бы, если бы не накинутая на Юра попона и массивный круп отца: Юр подрос за эти полгода, но всё ещё был самым низким среди кентавров, а на фоне первого посла табора еще и самым худосочным.

Отец придерживал Юра под плечо, помогая тому идти, и недовольно хмурился.

Отабек бежал к ним, взволнованный, отмечая на ходу маленькие детали, и боялся всего и сразу, что только могло прийти в голову: от тяжелой болезни до нападения на посольство, и, забывшись, едва успел затормозить перед ними, взметая в воздух пушистый снег.

— Тпру!!! — Отец выпустил Юра и привстал на дыбы, чуть отгоняя Отабека от них, — куда копыта ставишь, дурная голова?! Живы, живы. Что за наказание, вот ведь пара подков — лошадь, а! Женихи на мою голову!

Отабек шагнул назад и моргнул, присел в легком недоумении. Отец ворчал редко, он был незлобный по натуре и легко отходил, а родного сына не видел уже две недели кряду, но ругал так, будто Отабек всё это время был возле него и портил весь поход.

Он наклонился, поглядывая на Юра: котавр стоял, занавесивший лицо отросшей челкой, но между прядей можно было рассмотреть, как покраснели (и совсем не от мороза) щеки.

— Гордые, как две палки! Так уж переломишься, если на спине бы нес! — отец развернулся к Юру, и Отабек поспешил вмешаться, втиснулся между ними, защищая свою пару. Он сделал это на инстинктах: в голосе отца уже не было гнева, скорее, тревога, смешанная с усталостью, и когда Отабек шепнул, что дальше разберется сам, отец только взмахнул руками и демонстративно метнул хвостом снежную крошку в их сторону, но отошел без споров. Еще и мешок Юра — с узорами кошачьей лапы — взвалил на себя и понес.

Юр Йи дернулся, вытянул руку, собираясь наверняка сказать что-то вроде: «Я сам!», но стушевался, когда Отабек потопал копытом.

И вновь завесился густой челкой.

Отабек вздохнул. Юр мог быть упрямым, он — котавр и это часть его природы, но иногда Юр бывал попросту глупым и не думал, что с другими свои поступки надо объяснять и проговаривать словами через рот, а не дерзкими взглядами и намеками. Подцепив Юра за подбородок, он приподнял лицо и улыбнулся мягко:

— Расскажешь, что случилось?

Юр Йи засопел, переступил лапами и зашипел, скривившись от боли.

— Лапы потрескались. Я митенки на переходе порвал, — пробормотал котавр, упрямо поджимая губы.

Отабек покачал головой, отстегивая плащ со спины, и присел, опускаясь в снег, чтобы Юр мог забраться ему на спину.

— Отец же помочь хотел, — заметил он.

Юр влез ему на спину и засопел слишком громко для того, кто делал вид, что не слышит намека.

Отабек тихо охнул, вставая под неожиданно тяжелым Юром — поправился он там у дедушки в гостях? Накидывая плащ теперь уже на них обоих, Отабек поправил меховую опушку, чтобы прикрыть нежные уши Юра, и на пробу прошел вперед, ступая за остальными. Низ живота неприятно холодило мокрым снегом, так что он прибавил шаг и вскоре догнал отца с мешками. Теперь в Отабека сопели с двух сторон: Юр Йи из-за спины и отец, идущий на шаг впереди. Остальные послы благоразумно отстали и негромко обсуждали свои дела, старательно игнорируя их троицу.

Бека закатил глаза и, словно бы сам для себя, заговорил:

— У кентавров круп вот не очень чувствительный. Мы можем и груз на себе таскать, и жеребят катаем, и почесаться чтобы — приходится дерево покрепче искать. А вот у котавров наоборот, спина гибкая, живот нежнейший. В книгах об обычаях этого нет, но я заметил, что вы лишний раз друг друга без повода и не трогаете. Ну, кроме Викторра, — чуть вопросительно протянул Отабек.

Молчание за спиной перешло в неразборчивый бубнеж:

— Дурак он, Викторр, потому что, — и в шею, под собранные в хвост волосы, ткнулся холодный кончик носа.

— И посольство наше, куда бы не ходили — к сохатым или к котаврам — никого никогда без повода не трогают и на себе не катают, особенно первый посол. Он на этих обычаях подкову отбил, любую знает, даже негласную, все до одной соблюдает как положено. Только вот я тоже с ним с детства много где ходил и знаю, что на себе он свою семью, если надо — да и не надо тоже — всегда вытащит, хоть из огня, хоть из реки, хоть из леса. Даже если там вместо копыт лапы. Семья же, тут обо всем забудешь, лишь бы помочь, — Отабек выдохнул в небо облачко пара и улыбнулся, наблюдая, как закручивается оно в воздухе, прежде чем рассеяться.

Отец впереди сбился с шага и поднял руку — смущенно почесал себя за ухом, выбивая из тугой косы пряди. И впрямь забылся ведь.

Бека рассмеялся: кто тут еще пара подков — лошадь из них троих, ага.

Юр Йи беззвучно заурчал гортанью — по спине Отабека прокатилась ровная вибрация, и, вместе с тем, издал какой-то странный звук, похожий на тихий писк.

Отабек обернулся, но Юр засуетился на его спине и прижался всем телом, выпустил когти, прихватывая осторожно за попону:

— А ты в нашей юрте огонь разведешь? А одеяла разберешь? А поесть там будет?

И Отабек принялся перечислять, как с утра тщательно перетряс все ковры и перестелил дополнительный слой шкур по крыше пару дней назад, чтобы ни один мороз не добрался до них. И как приготовил мазь — будто знал, что лапы потрескаются, хотя на самом деле успел за пару недель обновить и увеличить запасы всех вещей в их юрте — от свежих мехов до охотничьих стрел и луков.


У входа в поселение отец с ними распрощался — спешил отчитаться совету. Тут жгли костры, прогревая землю и стоянку для маленьких жеребят, и Юр мог ходить сам: даже запросился, сползая со спины Отабека и помогая пристроить туда свои сумки. С отцом он разошелся уже почти как родной сын, без обид, с благодарностью и объятиями и, всё еще смущенный этим открытием, теребил теперь лямку на плаще, прихрамывая возле Отабека до самой юрты.

В юрте уже горел огонь: трещали дрова, дымок плавно уходил к небу, и внутри было тепло. Отабек вздрогнул, не без удовольствия снимая с себя тяжелую куртку и отстегивая попону, с благодарностью подумал о маме и младших — наверняка же кто-то из них решил помочь.

Юр замер у порога, никак не решаясь пересечь полог. Будто впервые видел их шатер изнутри, хотя сам украшал его еще до отъезда, и Отабек старался ничего не менять каждый раз, когда убирался.

— Юр? Ты чего? — он развернулся, подставляя сырой бок к огню, махнул хвостом, закидывая его на спину, чтобы случайно не спалить.

Котавр, прикусив губу, медленно стащил с себя сперва Отабеков плащ, а потом и собственную накидку.

Заинтригованный, Отабек внимательно наблюдал, как Юр Йи бережно снимает с себя увесистую небольшую корзину, которую скрывал до того под слоями плащей, и, вздохнув, ставит ее на пол, открывая крышку.

— Вот. Я знаю, ты с жеребятами любишь возиться, да и с котятами нашими не раз играл, я видел, но я не кошка. Я тебе ничего такого предложить не смогу, так что... — Отабек округлил глаза, едва не присев в огонь — в последний момент вспомнил, что стоит у костра, и язычки пламени лишь лизнули по бедру в намеке на касание. Он шагнул поближе, заглядывая в корзину и моля всех предков, какие только есть, чтобы деятельный Юр не додумался выкрасть чужого жеребенка и притащить ему.

Но нет, из корзины в ответ настороженно смотрели два желто-зеленых глаза с вертикальным зрачком. Вопросительно мурлыкнув, на свет показалась упитанная и пушистая лесная кошка, кремовой расцветки, с темными подпалинами. Отабек наклонился, протягивая ей руку, чтобы познакомиться и погладить.

Юр приосанился, важно продолжив:

— Так что вот тебе кошка. Потя. Знакомься, Потя, это Бека, мы теперь его любим, хоть он и тот еще тупой клык. Бека, это Потя, она самая лучшая лесная кошка в мире, мы ее любим и это наш с тобой котенок.

Отабек прикусил губу, с трудом сдерживая растущее в нем умиление и смех. Но помогло ненадолго: невысказанные слова защекотали в горле, и Отабек звонко чихнул, отпугивая Потю: кошка нырнула в корзину, грозно зашипев оттуда. Отабек попятился, отфыркиваясь, пока Юр склонился над корзиной, успокаивающе урча и уговаривая их новоявленного «котенка» вылезти и познакомиться с домом.

— Бека! Ячья ты задница! — недовольно начал он и вдруг оборвал сам себя, сорвался на испуганный шепот: — Погоди... Только не говори мне, что у тебя... У тебя аллергия на кошачью шерсть? Мы не выгоним Потю. Я ее обратно к Лиле не понесу, она мне хвост откусит! — испуганно зачастил Юр.

Отабек не выдержал: засмеялся в голос, едва не сгибаясь пополам, вытер мокрые глаза, устраиваясь у огня и хлопая по толстому ковру возле себя.

Юр плюхнулся, крепко прижимая Потю к груди и преданно заглядывая в глаза.

— Ты же нас не выгонишь?

Отабек наклонился, звонко целуя Юра в подставленный нос и покачал головой.

— Только через мой круп, дурная голова. И, если ты не заметил, мы живем в шатре с мехами. Юр, ты из меха, — многозначительно произнес он и погладил Юру по пояснице, там, где кожа плавно переходила сперва в подшерсток, а затем в густую светлую шерсть, — и если Потя — твоя любимая кошка, то теперь это и моя любимая кошка тоже. Только с официальными представлениями моей семье давай отложим до завтра?
Потя звонко мяукнула, сползая с рук Юра и укладываясь у Отабека на крупе: он был куда горячее тела котавра и впервые этот факт его порадовал, а не раздражал.

Юр Йи тоже завозился, подбираясь под самый бок, в объятия, уступил свои лапы, позволяя смазать и обмотать в ткань треснувшие подушечки.

— Сходим к твоей бабушке первой, — зевая, попросил Юр. — Я все ее митенки порвал, пусть сразу меня за ухо оттаскает, зато новые закажу, — усмехнулся он. И, почти уже проваливаясь в сон, добавил:

— Хорошо наконец-то вернуться домой.


Отабек шумно вздохнул, утыкаясь носом в макушку Юра и вдыхая родной запах.

В голове у него мелькали образы-планы: сходить к бабушке за новой обувкой, поужинать с семьей, найти для Поти корзину побольше и обшить ее мехом...

Огонь мерно трещал, согревая юрту и наполняя ее запахом костра, еловых ветвей и звуком закипающей воды — для чая на разнотравье.

Отабек чувствовал, как его заполняет — от макушки до самых кончиков копыт — щемящей нежностью и любовью ко всему, что происходит с ним и вокруг него с появлением котавра в таборе.


Он крепко обнял дремлющего Юра, прижимая его к себе, и прошептал между поцелуями в светлые волосы:

— Добро пожаловать, Юр Йи.

image
image
image

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Отабек Алтын / Юрий Плисецкий

 Таня_Кряжевских
Жан-Жак Леруа / Юрий Плисецкий

 parenthetical ,  our love to admire
Виктор Никифоров / Юрий Плисецкий

 Kernel_Panic