Тайные признания

  • Фандом Voltron: Legendary Defender
  • Пейринг Кит / Широгане Такаши (Широ)
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Ангст, Романс
  • Дополнительные жанры Повседневность
  • ПредупрежденияAU, First time, Секс с использованием посторонних предметов
  • Год2019
  • Описание Age swap AU: Кит инструктор в Гарнизоне, а Широ – талантливый кадет, дружащий с ним. Он вечно подкладывает Киту записки со стихами и свято верит, что тот не знает, от кого они. Кит без понятия, куда прятаться от шуток коллег и надо ли вообще намекать Широ, что его чувства не безответны.

Киту всего девятнадцать, когда он знакомится с Такаши Широгане.

Он подрался с Гриффином утром, у него наспех замазанная чьей-то «контрабандной» тоналкой скула, а на губах – бальзам. Он хмурится, и ему совсем не до сборища малышни, к которой его ведут лестницами, этажами и коридорами. Внутри темноты нет – школа не бедная, светильники и большие окна, скамейки по стенам. На одной такой он сидел сегодня после драки и «последнего предупреждения» от Айверсона. Потом Гриффин подсел – Кит думал, опять провоцировать, и решил прикинуться глыбой, глухой и без чувств. У него была красная скула и лопнувшая губа, которую он постоянно трогал, у Гриффина – подбитый глаз и провал на месте переднего зуба. Он долго молчал, а потом сцепил руки в замок и выплюнул, что Кит ему нравится, и он не знает, что с этим делать. Кит не знал тоже, прикинуться глыбой не получилось. От удивления он надавил на губу сильнее – шикнул, невнятно промычал и спугнул: Джеймс спрятал взгляд и ушел.

Кит сомневался, окликать ли его, и надо ли вообще, и зачем это ему сдалось. Он сомневается в этом и сейчас, когда проходит в класс – не может, поднимаясь на кафедру, не думать о Джеймсе, и о том, давно ли вообще называет его Джеймсом. Они никогда не ладили, еще с момента поступления в Гарнизон, даже со школы, в которой тоже учились вместе – тот всегда поддевал, а Кит молча терпел и злился, но пару раз его срывало, конечно. Кит вздыхает, кладет ладони на прохладную столешницу, ища опоры, чуть скребет ее кончиками пальцев и смотрит в стену напротив – у Гриффина глаза такого же цвета. Гриффин – он красивый. Только очень уж заносчивый, фыркающий сноб, вечно ядовитый, вечно колкий, хлесткий, как выстрел, бьющий в голову, как опиум, тягучий, как мед, и, господи, кажется, Кит в него влюблен. Это шибает в голову, и Кит почти охает, ошарашенный, оглядывает класс невидяще, сглатывает. Дети молчат, он берет себя в руки – и начинает говорить.

Выделенный тренажер – самый старый и не самый простой. Кит показывает, что нажимать и как гонять на нем. Такаши Широгане подходит одним из первых. Ему недавно исполнилось четырнадцать, он отличник с хорошим – но все же не вылизанно-идеальным – поведением, он на полголовы ниже, и Кит просто кивает, оглядев мельком – мол, хорошо, проверим. Он пришел агитировать за поступление в Гарнизон, и желающих погонять на привезенном симуляторе много, а желающих поступать – не очень, но, конечно, можно поуговаривать, если результаты будут неплохими. Не то чтобы Кита отправили потому, что он был самым благонадежным. Напротив, в нем сомневаются постоянно, и говорят о том, что он на волосок от исключения перед самым выпуском – Айверсон любит поорать, – но все же лучшие результаты по стране не дают игнорировать его таланты. Лучше бы игнорировали, мрачно думает Кит. Делать ему тут нечего.

Из раздумий вырывают восторженные возгласы: Широгане гонит симулятор по четвертому уровню. Кит заинтересованно поднимается с места и подходит ближе, пытаясь высмотреть экран над разномастными макушками. Почти ничего не видно, и того, как двигаются руки мальчишки – тем более, но плечи напряжены просто в камень. На пятый уровень он так и не прорывается. Кит задумчиво водит языком по зубам, легко трогает парнишку за плечо, когда тот, счастливый, порывается уйти, и спрашивает его имя. Спрашивать, не хочет ли он подать документы в Гарнизон, не нужно – у него приоткрытый рот, сбитое дыхание и бегающий по лицу Кита взгляд: он хочет и ждет. Кит честно пытается выговорить «Такаши» – порядок слогов почему-то не дается, и из-за этого то «ш» слишком воздушная и размазанная, то она переходит в «с». Такаши не настаивает – он улыбается и говорит, что это ничего: все равно выходит лучше, чем у большинства. Кит нервно сжимает ладонь в кулак и предлагает – как насчет Широ? Такаши сияет, будто только что облитый лаком, и быстро кивает.

Для Кита он становится Широ.

Через пять с небольшим месяцев он становится Широ для всего Гарнизона. Поступает он с блеском, ему даже не пригодились рекомендации, и среди кадетов в слогах запинаются все. «Можно просто Широ», – говорит он, и его имя ученики с неловким облегчением предпочитают забыть. Кит свое обучение закончил еще весной, сдал экзамены и пропустил церемонию выпуска. Они с Джеймсом вместе пропустили: заперлись в пустом классе и впервые – неуклюже – занялись сексом. Джеймсу это не пришлось по душе – не сам секс, а пропуск официального мероприятия. Поругались тогда они тоже впервые. Кит в тот раз решил, катастрофа, что делать, а сейчас удивляется, как вообще выдержали без ругани полные два месяца. Загадка.

Вчера вечером тоже – как раз из-за подвешенного на КПП пучка зелени, обвязанного красной лентой: Кит не любит целоваться на публике. Джеймс не любит, когда его порывы не оценивают. И Кит не появлялся бы в Гарнизоне еще долго, желательно всю жизнь – до следующей недели, к сожалению, пока командирование не закончится, – а особенно в учебном корпусе, но скоро Рождество, которое они с Джеймсом вообще-то договаривались отмечать вместе, этот момент теперь нужно уточнить, и Джеймс не принимает вызовы, а он сам как раз был неподалеку – доставлял какой-то пакет, – почему бы и не сделать крюк. Всего-то полсотни миль, подумаешь. Кит трет защипавшие глаза – начальник смены сожрет его живьем, когда он вернется. Он поднимается, с раздражением расстегивает ворот – от вечной духоты пустыни нигде не спрячешься. Если он вернется до темноты, то, может, сохранят хотя бы его череп, отправить его, правда, будет некому, разве что на могилу отца.

По дороге обратно ему звонят, он едва различает писк за шумом ветра и не глядя включает аудио.

– Не мог ответить, был на собрании. Ты приезжал?

Голос у Гриффина недовольный и напряженный, ни дать ни взять одолжившаяся Снежная Королева. Кит закатил бы глаза, но ему нужно следить за дорогой, а потом он осознает и чуть слышно – почти в полный голос, но кто это услышит? – ругается, обнажив зубы: если собрание было даже в Гарнизоне, то у них в части и подавно. От него точно не останется даже черепа, будет отцовская могила без украшений. Кит напрягает горло, стараясь перекричать рев механизмов.

– Как ты узнал?

– Кадет, которому ты давал рекомендации, – говорит Джеймс все так же четко, но вдруг заминается. Динамик ловит шумный выдох, и голос из него звучит огорченно и устало. – Я, эм… Сожалею, что заставил тебя плакать.

У Кита картинка перед глазами идет плавким маревом, и он чуть не пропускает поворот.

– Что? – от удивления он орет еще громче.

– Он сказал, что ты пытался скрыть, но…

– Я думал, никто не заметил, – давит Кит сквозь зубы и вжимает голову в плечи.

Господи, только бы не засмеяться. Только бы не позволить сорваться даже выдоху, пока Джеймс напоминает, что на Рождество у них планы, и он надеется, что все в силе, и он любит Кита, и обещает больше не напирать на него прилюдно. Кит натурально жует губы, у него опасно слезятся глаза. Он немного сбавляет скорость и не знает, отчитать Широ за то, что влез, или поблагодарить. Надо же, не подошел, как делает обычно, не похвастался успехами в учебе – Кит почему-то искренне за него радовался, – а просто посмотрел издалека и побежал сочинять какую-то историю. Спас его. Кит улыбается, прощаясь с Джеймсом, и снова выжимает скорость до максимума. Широ на праздники тоже стоит что-нибудь отправить.

Для Кита он не просто становится Широ. Похоже, для Кита он почти ангел-хранитель.

***


Проходит без малого два года, и Киту предлагают место инструктора в Гарнизоне, потому что предыдущий уволился и укатил куда-то во Флориду – очевидно, здесь ему солнца было мало. Джеймс говорит, что это отличная возможность в карьере, да и они будут ближе, может, им даже выделят общую комнату. Кит, скрепя сердце, соглашается, и комнату им действительно выделяют – ничего такую: небольшую, но со своим санузлом. Работа пока только на полставки, а потом, когда опыта наберется, есть вариант перевода на полную. Вариант перевода – то есть, может, так и оставят на минималке, а может, вообще выпнут без продления контракта: в нем сомневаются, как и раньше, но он все еще лучший и талантлив настолько, что упускать его – преступление. Слышать от Айверсона подобное – все равно, что получить поцелуй от ангела. Кит был удивлен и, наверное, больше поэтому согласился, почти не задумываясь. А теперь не слишком успешно гонит мысли о том, что погорячился, и это снова не его.

Киту на новом месте странно – не то чтобы неуютно, но он как будто никак не может умоститься в пространстве. Впрочем, когда он чувствовал себя иначе? Джеймс обычно фыркает, говорит, что ныть – это непрофессионально, и целует-обнимает: он просто не умеет поддерживать иначе. Широ обычно глядит твердо, говорит, что Кит справится, что не надо сдаваться, и главное – чтобы он верил в себя: он наивно поддержит всегда. Они оба уверены, что Кит освоится – но проходит месяц, и Кит все еще не. Начальство не очень довольно его отношением к урокам, но заставить себя он не в силах. На практических занятиях он развернулся бы, но до практических ему далеко – они при хорошем раскладе только в следующем году, а может, вообще никогда – потому что для перевода только вариант. Или два – если Пидж уйдет в декрет. Кит хмыкает весело и горько одновременно: отличная шутка, надо рассказать Пидж; нет у него вариантов.

Вокруг нового тренажера – Кит на таком только в последний год обучения сидел пару раз, перед самым выпуском – уже толпа, на лицах – откровенная скука и ленивое пренебрежение. Кит заранее злится и в который раз проклинает свое согласие. Слава у него тут не очень, да еще и расстегнутый воротник, руки, спрятанные в карманы, и неуставная длина волос, небрежно перетянутых резинкой. Кадеты становятся к нему ближе, обступают дугой, за его спиной – гладкая покатая обшивка, бежать некуда. Кит сглатывает. Он ведет взглядом по толпе, скользит им к дальнему ряду, к ученикам повыше. Широ предельно серьезный с виду, а взгляд – сдержанно-восторженный. Он едва заметно кивает и улыбается всего секунду в приветствии на двоих, до официального. Кита будто накачивают горячим газом, невесомее воздуха, и тут же протыкают – становится легче. Он выдыхает, здоровается с группой и начинает занятие.

– Сэр!

Широ окликает его, когда Кит со всеми прощается. До конца занятия еще есть несколько минут, у дальнего тренажера столпились техники, почему-то бегают. Ах да, вспоминает Кит, сегодня проверка. Широ встает у него за спиной, терпеливо ждет. Кит поворачивается к нему и упирается взглядом в ключицы: привычка опускать голову ниже, чем надо, разговаривая с ним, никак, к сожалению, не уходит, и Кит, мысленно чертыхаясь, как и каждый раз, поднимает взгляд на нужную высоту. Разница в росте уже совсем небольшая. Кит выглядывает из-за его головы на уходящую группу – последние макушки скрываются. Потом смотрит в планшет – десять секунд, как время истекло.

– Не на занятии.

Широ оборачивается мельком и возвращает взгляд – сияющий, искристый, предвкушающий.

– Кит, – показательно исправляется он, приподняв брови, и тут же улыбается. Кит улыбается в ответ и чувствует, что напряжение, накопившееся за урок, как волной сметает. – Ты обещал…

– Я помню. Как насчет?.. – Кит хмурится, мысленно подсчитывая. – Я должен освободиться в шесть.

Широ неверяще приоткрывает рот.

– Что, сегодня?

Как ему не улыбаться, Кит не знает. Он приподнимает брови, чуть склонив голову вперед, и произносит вкрадчиво:

– Если у тебя нет других планов.

Проходящий мимо техник косится на них – в основном, на Кита – с неодобрительным подозрением и ускоряет шаг. Когда Кит заходит вечером, то подготовить два ховербайка просит именно его. Широ исправно ждет, от нетерпения вытянувшись струной.

– Такаши, только не опаздывай! – кричат откуда-то издалека.

Широ оборачивается и активно машет, высоко подняв руку. Кит оборачивается тоже и закатывает глаза, отводя взгляд тут же и уходя: Адам Райт. Не то чтобы он не нравится Киту: он прилежный и старательный, организованный – просто иногда слишком. Порой колет сделать что-то неожиданное: оторвать пуговицу, к примеру, или сдернуть с лица очки – Киту до лампочки, что там с этим Райтом, просто интересно узнать, как тот поступит, если его порядок нарушить. И еще он упорно, с самого дня поступления и несмотря на все разрешения, называет Широ по имени – у него получается. Тут Кит ему немного завидует.

– Все же у тебя есть другие планы, – поддевает он, когда Широ его догоняет.

– Немного, – тот пожимает плечами. – Не сейчас. У нас доклад на троих, еще Кертис с нами.

– Завтра?

– Нет, – со смешком отвечает Широ и признается, вздохнув, – иначе мне устроили бы взбучку. А не просили не опаздывать.

Ховербайк под рукой неприятно теплый – двери ангара для них открыли, и все, на что попали лучи, успело нагреться. Кертис, мельком думает Кит, надевая очки. Честно говоря, он до сих пор не знает, имя это или фамилия – к ответу, если надо, зовет именно так, никто не возражает. Кажется, добродушный малый, тоже способный. С друзьями Широ повезло. Друзей у Широ вообще весь Гарнизон. Друзьям с Широ повезло тоже. Тот со смехом вылетает из ангара, едва Кит успевает сесть. Кит с усмешкой поправляет очки и заводит мотор.

Широ весь светится, когда гонит вперед, кажется, ему в яркости уступает даже солнце, но это, конечно, просто закат: света становится меньше, небо красится в оранжевый. Выбеленно-медовые блики почти недвижимо застывают на несущемся корпусе, соскальзывая вбок на повороте – Кит замечает их краем глаза, позволяя себе держаться вровень. Триумф Широ слишком очевиден. Кит делает вид, что едва поспевает, еще пару минут и с улыбкой обгоняет, когда до оговоренной точки остается треть пути. Он больше не притворяется. Он сидит, перекинув обе ноги на одну сторону, и крутит очки в руках, когда Широ тормозит рядом, и по лицу не понять, расстроен тот или восхищен.

– Когда-нибудь я тебя обгоню.

Кит хмыкает. Самая верхушка солнца, еще не успевшая скрыться, обжигает глаза, рисуя под веками колючие сине-зеленые пятна.

– Конечно обгонишь, – Кит опускает взгляд и улыбается, скрестив руки на груди. – У тебя талант.

Широ улыбается и опускает взгляд тоже, опирается ладонями на стоящий за спиной байк, наваливаясь на него.

– Айверсон говорит, что до тебя все равно всем далеко.

– Айверсон? – брови Кита взлетают вверх, он мельком глядит на темнеющее небо и поворачивается к Широ. – Ты уверен, что все правильно понял?

Широ кивает с таким серьезным выражением лица, что хочется смеяться.

– Ты зря думаешь, что на тебя никто не надеется, – добавляет он, хотя сказать «добивает» было бы вернее.

Кит не знает, что на это ответить. Обескуражен – да, это сейчас про него. Смеяться больше не хочется. Он давит на свои ребра пальцами и надеется, что Широ этого не заметит. Они говорят еще о чем-то, небо темнеет сильнее, воздух не плавит все вокруг так сильно – пустыня чуть остывает. До отбоя остается совсем немного – Широ на это напоминание хмурится секунду, задумавшись, и пожимает плечами, бросает взгляд в ту сторону, где должен быть учебный корпус: они видели бы его, если бы не заехали так далеко. Он вроде еще не опоздал к назначенной встрече, но, кажется, не против вообще ее пропустить – потому что они оба здесь. У Кита внутри что-то тепло и мягко вспыхивает – может, рождается звезда.

– Ну что? – он садится удобнее и оттягивает крепление очков. – Еще круг?

Они заводят моторы и трогаются с места одновременно, и Широ, кажется, совсем, совсем не страшно. Кит улыбается, глянув на него, и снова не торопится обгонять. И чувствует себя на своем месте.

***


Не проходит года, как Кит получает первый удар под дых. Их всегда было достаточно и даже чересчур много, этих ударов, но каждый можно было как-то охарактеризовать – ужас, страх, обида. Этот не получается.

На полную ставку Кита все-таки одобрили, практические занятия начались, и теперь его кадеты делятся на две группы: в одной его боятся, в другой – слушают с открытым ртом. Группы эти, впрочем, не имеют четкого состава: бывают дни, когда за право погонять на тачке сразу после него спорят до хрипоты, пока он, разозлившись, не разгонит; бывает, что его опасаются сразу все. Он не орет, как это практикует Айверсон, вообще повышает голос редко, но то ли чересчур недружелюбен временами, то ли хмурится как-то по-особенному. Он не в курсе, да и не очень думает об этом. Ему, кажется, нравится на его работе, ненависти к ней нет, как не было, Айверсон доволен – а Широ все так же старается поддержать. Они уже одного роста, и Широ, наверное, не остановится на этом.

Он поздравляет Кита с днем рождения еще с утра – не кричит при всех, не подговаривает сразу всю группу, а просто тихо подходит после, как всегда со своим осторожным «сэр», обнимает и отдает подарок – плоский, четких контуров сверток, перетянутый тонким шпагатом. И смотрит бегло, сильно сжимая челюсти, больше опуская взгляд в пол, как будто виноват в чем-то. Кит неловко кладет руку ему на плечо и ободряюще улыбается: обнять его у всех на виду – не страшно, здесь все знают, что они друзья. Широ улыбается в ответ и возвращается к ждущим его Кертису и Адаму. Адам издалека смотрит на Кита долго и неприязненно, Кертис – просто долго. Кит хмыкает и думает, что развернет подарок в своей комнате, после занятий, а на деле не вспоминает и после отбоя, потому что его занимает Джеймс.

Он ждет Кита в дверях, одетый в пижамные штаны, и не дает пройти дальше. Сверток он отбирает и, лениво осмотрев, кидает куда-то за спину. Кит шипит и хмурится – тот с глухим стуком приземляется на стол. Джеймс за пояс дергает на себя, гладит кончиками пальцев кожу в расстегнутом вороте, забирается ими под ткань. Кит вылизывает его шею, влезает ладонью под резинку штанов, к ягодицам, растирает между ними – скользко. Джеймс тянет ему на ухо, что это еще не подарок, так – приятный бонус. Кит проталкивает в него пальцы и думать забывает о подарках, этом дне и своей усталости. Кровать жестко, коротко пружинит под его спиной, когда Джеймс пихает к ней и когда прыгает сверху, как безумный, позволяя вталкиваться навстречу. У Кита горит лицо и легкие, он лезет пальцами в раскрытый рот Гриффина, оглаживает язык, легко зажимает самыми кончиками и водит ими по коже. Джеймс почти забывает двигаться. Кит подхватывает его под бедра, садится рывком и ловит сдавленный стон губами.

Они делают это, наверное, сотню раз. Кит идет в душ только в середине ночи, Джеймс остается убрать бедлам, который натворили оба – мол, я могу один, у тебя же день рождения, хотя вроде как уже нет. Кит быстро целует его в ямочку на пояснице и тискает задницу, уворачивается от ленивого ворчания и носка в лицо. В ванную он заходит усмехаясь и спиной вперед, думает выкрутить вентили на такую высокую температуру, какую только вытерпит кожа, но думает, что тогда уснет прямо на голой плитке. Теплая, на грани с прохладной, вода льет по коже, в голове хорошо и пусто, глаза закрываются сами собой – завтра он наверняка будет клевать носом, но кого волнует. Кит выходит с полотенцем поверх мокрой макушки, потирает след от укуса на шее. Иногда ему кажется, что Джеймс это нарочно, чтобы он застегивал форму, как того требует порядок. У Джеймса самого цепочка малиновых следов от затылка до лопаток и синяк от пальцев на бедре – и напряженно поднятые плечи. Кит настороженно щурится.

– Эй? – обеспокоенно окликает он.

Джеймс разворачивается.

– Что это?

У него в руках – клочок бумаги, разграниченный тонкими голубыми линиями. Кит тупо смотрит на него, на слова, складывающиеся в какой-то небольшой, нелепый и корявый стишок, хвалящий его – буквы четкие и ровные, даже в полутьме разглядишь и поймешь. А Кит не понимает – что это. Он поднимает взгляд на Джеймса. У того злой прищур и напряженно выставленный подбородок.

– Я… – Кит пожимает плечами и качает головой, полотенце падает на пол. – Я без понятия. Даже не видел этого.

Видимо, Джеймса это не особенно убеждает – он напрягается только сильнее, кажется, что зубы перемелет в крошку. Сначала свои друг о друга, потом – зубы Кита, кулаками. Как бы он ни злился, когда он задает новый вопрос, тон у него до ледяного спокойный.

– Это от твоего Широ, да?

Кит сглатывает. У него нервы, как потревоженные гитарные струны, дрожат со звоном и покалыванием отдают в пальцы, и десны зудят. Он проходится по ним языком – не помогает.

– Вряд ли.

– От кого тогда?!

Джеймс, наконец, повышает голос, и Кит срывается в ответ:

– Да откуда я знаю?!

Но он знает. Почерк Широ он знает. Он лично относил его анкету на поступление, он проверял его тесты и помогал делать задания, засиживался с ним допоздна за километрами сочинений на бумажных черновиках, доставал ему тетради для них. Белые листы в плотной оранжевой обложке, разлинованные бледно-голубым. И он не говорит этого Джеймсу, он не понимает – что может сделать, как себя вести и что ему сейчас чувствовать. Джеймс зло выкидывает записку в мусор и уходит в душ, Кит не двигается, а потом, помедлив, выуживает бумагу и перечитывает еще раз – убеждается, что не ошибся. Он думает, что с Широ надо поговорить. Он боится, что это предательство – вот так плевать Широ в лицо. Кит совсем не хочет его ранить. Он поджимает губы и комкает обрывок снова, заносит руку над корзиной, но, смятенный, разглаживает и складывает дважды, прячет в форменную куртку за отворотом рукава, ближе к шву, чтобы не выпала. Он садится на кровати ждать Джеймса. Взгляда от формы Кит не отрывает. Он без понятия, зачем этот стих, но Широ не заслужил, чтобы его усилия топтали, даже если никогда не узнает об этом.

***


Киту двадцать четыре, когда у них с Джеймсом этот разговор. Скоро снова Рождество, и никто из них не хочет встречать его вместе.

– Есть планы? С кем праздновать, – уточняет Кит больше для порядка: он знает, что Джеймс уедет к родне.

– А что, – ядовито поддевает тот, – тебе не с кем?

Ревность к Широ – отдельным пунктом, можно первым. О том, что Кит получает стишки на клочках бумаги, среди преподавательского состава не шутит только ленивый, а ленивых в Гарнизоне не держат. О том, от кого, – вряд ли точно знает хоть кто-то. Записки тайком набиваются в кармане папки с учебными планами и скоро наверняка займут ее полностью. Кит не знает, зачем хранит их, но Джеймсу в любом случае не из-за чего тревожиться.

– Он мой друг. Единственный, – пробует достучаться Кит.

– Он кадет.

– И? Я же ничего не говорю, когда ты видишься с Райаном и Надей.

– Мог бы!

Еще одно – Кит не ревнует его. Ни к кому, вообще, никогда. Он не задумывался ни разу, доверяет ли Джеймсу от и до, просто не пытался присвоить его только себе. Что за дурость вообще? Они друг другу не собственность. Ревность не равно любовь.

– А ты хочешь, чтобы я тебя в клетке запер? – раздраженно шипит Кит и встает у Джеймса на пути, пока тот собирается.

– Я хочу, чтобы ты был ответственнее, – тихо отвечает Джеймс и смотрит с такой показательной жалостью, что становится тошно, а потом обходит его. – И понимал, что стоит делать, а чего – не следует.

Кит остается на месте – только разворачивается кругом, и сует руки в карманы, подпирая стену плечом. Джеймс все чаще просит это – быть ответственным, и Кит честно пытается, а потом снова – расстегнутый воротничок во время занятий, никакой выправки и нежелание иметь другую работу. Он считает, что у него уже есть нормальная должность. Джеймс считает, что должность – это у него, а у Кита, может, поначалу было так, но теперь его работа – это застой, и пора из него выбираться.

– Почему ты вечно указываешь, что мне делать?

– Стараюсь, чтобы тебе было лучше, – рявкает Джеймс.

– Мне лучше, когда мой парень не меряет на себя роль няньки!

Кит прекрасно знает, что говорит лишнее, но его несет, и остановиться он не может. Джеймс ему тоже не уступает, никогда. С его точки зрения, все просто – всего лишь соблюдай субординацию и твердо следуй правилам, без импровизаций. С точки зрения Кита, Джеймс хочет его сломать, а потом перекроить заново – и только переделанного примет. Они не слишком непохожие и не слишком упрямые – просто ценят разное и видят для себя разные пути. У них везде углы, которые не сгладить. У них не кризис. Это крах. По всему выходит, что вариантов немного.

– Мы не подходим друг другу, кажется? – тихо замечает Кит и с трудом поднимает взгляд.

Джеймс застывает у противоположной стены со сложенным свитером в руках.

– Я тебя люблю, – не оборачиваясь, бросает он и отшвыривает свитер.

Голос горький и ломкий, упрямый. Слушать неприятно, потому что больно и гадко от этого.

– И я… тебя. Но ты тоже об этом думаешь… – Кит не спрашивает.

– Я не хочу об этом думать, – Джеймс не позволяет продолжить.

Он сжимает кулаки, а потом выдыхает и медленно расслабляет пальцы, несколько раз порывается ответить – и все равно молчит. Он даже не вздрагивает, когда чемодан соскальзывает с тумбочки, – а Кит дергается. Джеймс поднимает на него усталый взгляд, упреком и обреченностью в нем можно потопить.

– Тоже.

Кит тонет. Джеймс прекращает сборы и садится на кровати, сцепив пальцы в замок. Он больше не смотрит на Кита, а тот только на него и глядит. Оба молчат. Через несколько дней Киту оформляют отдельную комнату – успевают до праздников. По закону подлости она через дверь от той, из которой он еще не успел выехать. У выхода он оглядывается.

– У меня правда ничего не было с Широ, – зачем-то говорит он.

– Я знаю, – помедлив, отвечает Джеймс, уголки губ трогает улыбка.

Кит кивает ему на прощание и заставляет себя отвернуться.

Следующим днем – последние перед Рождеством занятия, и внимания на них минимум: у недавних детей настроение праздновать, а не учиться, большинство из них мысленно уже дома, с родней. Украшения везде: в учебных классах, в столовой – периодически валятся кому-нибудь в еду, – даже под крышу ангара прилепили, что уж говорить о тренажерном зале. На голову падает виток серпантина, Кит с раздражением выпутывает его из волос, – спасибо, что хоть здесь омелу не повесили – недовольно оглядывается на техников и со вздохом становится ближе к симулятору: над ним украшений почти нет, только звезды из фольги. Они держатся на честном слове, будто их облили клеем и побросали вверх – вдруг долетят и пристанут так. Кит открывает рот, чтобы продолжить, и красная, самая мелкая звезда планирует ему на макушку. Кадеты негромко смеются. Кит в бешенстве сдувает ее и припечатывает планшет к симулятору. Мигом воцаряется тишина.

– Все свободны, – цедит он сквозь зубы, и просить дважды не нужно.

Кит заглядывает под ладонь и опустошенно выдыхает: планшету, как и уроку, пришел преждевременный конец. Гладкий корпус симулятора пересекает тонкая бледно-серая нить царапины.

– Кит! – порывисто зовет Широ, оказываясь рядом. – Сэр, – тихо исправляется он.

Поначалу только оглянувшись, теперь Кит разворачивается к нему всем телом. У Широ расширенные, испуганные глаза и частое дыхание. Разница в росте у них все еще небольшая, но уже в обратную сторону – Кит упирается взглядом ему в переносицу.

– Как ты?

Такой простой вопрос вызывает тягучее, как патока, замешательство. Кит ухмыляется и пожимает плечами, поджимает губы и прячет взгляд. Он не знает, как он. Непривычно – это чувствуется. А в общем – как обычно?

– Нормально, – отвечает Кит. – Так быстро разошлись слухи?

Широ ничего не говорит на это – глотает воздух и оглядывает его всего, с ног до головы, будто пробоину ищет. Кита вдруг затапливает нежностью – как-то бестолково и совсем без причины, хотя, может, и не совсем: Широ удивительный, как море, – утешает, даже если волнуется. Спасибо за заботу, но нет у него пробоины – только шрам где-то под левой ключицей, но он там, кажется, уже целую вечность, и от него даже не больно.

– Хочешь, – Широ глубоко вдыхает, – покатаемся сегодня, может?

Кит улыбается ему.

– Спасибо.

Адам из дверей выглядывает все так же недовольно, Кертис просто на них не смотрит.

Отбой нескоро, и Широ, кажется, не собирается успокаиваться – гоняет без устали и все грозится обогнать, но самое большее идет вровень. Он не уезжает домой на Рождество – остается ради Кита, так и говорит. Говорит, я не брошу тебя здесь. Кит должен ему возразить, думает, что надо просить его уехать, но он не хочет. Закат сказочно отражается в серой радужке. Кит с выдохом опускает голову. Мысли лезут – посторонние, некрасивые, не к месту.

– Это я виноват, – брякает Кит и хмурится: все-таки прорвало. – Я не мог дать ему то, что было нужно, вот и разладилось. Это у меня не получилось – не у него.

– Не бывает так, чтобы виноват был один, – уверенно ляпает Широ.

– Кто сказал?

– Моя бабушка.

– Ах, ну если бабушка, – ерничает Кит и прячет улыбку. – Та самая, к которой ты не поедешь на Рождество?

Широ толкает его плечом. Широ, сильный и какой-то бессмертный на вид, всегда старается его понять и ободрить. Еще бы записки свои не подкидывал – впрочем, как будто в записках дело. Кит хмыкает. «Вот, – думает, – я мразь». Широ сидит рядом и смотрит на него оленьими глазами, а он так удобно этого не замечает. Шикарно устроился, нечего сказать.

– Я, – Кит не имеет права этого говорить, он грызет себя изнутри, но молчать не может, – рад, что ты со мной.

Широ криво улыбается, озорно щурит глаза и протягивает ему раскрытую ладонь. Кит крепко цепляется за большой палец и охает от неожиданности, когда Широ тянет на себя. Сцепленные руки все так же между ними – неприятно давят. Вторую ладонь Широ пристраивает Киту между лопаток, а подбородком ложится на плечо. У Кита потеют руки, он только десяток секунд спустя решается сделать то же самое. Он не помнит, когда его в последний раз обнимали, чтобы просто успокоить, – кажется, так делал отец в далеком детстве. Сердце треплется где-то в глотке, нутро дробит на мелкие осколки. Кит смотрит на полыхающее небо, и мечтает, чтобы закат его сжег.

Широ не отпускает и говорит, что все будет хорошо. Кит закрывает глаза и верит ему.

***


Они гоняют на ховербайках почти каждый вечер, хотя занят Кит чуть ли не по горло. Чуть ли не, всего-навсего – иначе никаких поездок. Не то чтобы это было так необходимо – нет. Просто Киту это нравится. И Широ нравится. И улыбающийся Широ – это, наверное, то, ради чего стоит жить и биться с этой жизнью каждый день. Рождество они встречают вместе, забравшись вдвоем на одном байке так далеко, как только разрешено, и этой улыбки так много – а подарков у них нет.

– Извини, – говорит Широ и смотрит с сожалением.

Кит отмахивается: он тоже ничего не подготовил. Разве что умыкнул полбутылки яблочного вина и целый пирог – к еде тогда еще никто не успел притронуться. Когда они возвращаются обратно, Кит тащится так медленно, как только может, и дело не в стакане вина и не в ответственности за кадета – разомлевший от выпитого Широ прижимается к его спине, крепко обхватив поперек ребер, и этот момент хочется продлить. Когда они ставят ховербайк в пустом ангаре и разворачиваются лицом к лицу, Широ, улыбающийся, с румянцем на скулах, смотрит осоловело-восхищенно. У Кита в глотке перехватывает спазмом. Его хватает только на то, чтобы неловко улыбнуться в ответ.

Записки ему все еще приходят, Кит все еще не знает, как на них реагировать и имеет ли он право реагировать хоть как-то, но каждую из них хранит и складывает в простенькую плоскую шкатулку из светлого металла: ту, что, получив в подарок от Широ – вместе с подкинутым первым стишком, – когда-то принял за завернутую в бумагу книгу. Впрочем, книга там тоже была – внутри, совсем небольшая: детская сказка про мальчика из первобытного племени, оказавшегося в космосе. Широ говорил, что с нее началась его тяга к звездам. Кит до сих пор думает, что это сокровище, достойное отдельной полки, но полок у него нет. Зато есть пустой ящик письменного стола.

По своей неудавшейся личной жизни он не страдает – просто с трудом отвыкает от того, что свободное время можно заполнять не только собой. Но он и заполняет не один: они с Широ вместе отдыхают, задерживаются за пустяковым разговором после почти каждого занятия, все так же засиживаются за черновиками сочинений на линованной бумаге. Порой кажется, что только это и согревает – а может, ему не кажется. Он украдкой поглядывает, как Широ грызет кончик ручки – приходится одергивать, – хмурясь почти очаровательно, потягивается, когда затекает спина, или с мученическим стоном ложится грудью и щекой на стол, если мысль не идет. Кит не то что от умиленно-счастливой улыбки – от смеха иногда не может удержаться. Широ надувается, становясь еще более плюшевым, и ему почти удается притвориться обиженным, но потом он улыбается тоже и прячет порозовевшее лицо.

Звезды на потолках неожиданно заменяются сердечками – там, где их, конечно, разрешили навесить. Кит с недоумением разглядывает три таких с внутренней стороны комнаты отдыха, а потом с недоумением не меньшим – широкую, расслабленную улыбку Лэнса и нарочито невозмутимое лицо Кэти. Которая за один только звук своего имени прищурилась бы с ехидцей и напомнила, что она либо Пидж, либо «мэм, простите, можно задать вопрос». Причину их настроения Кит видит, едва открыв рот, чтобы узнать, в чем дело – дело торчит из его куртки: темно-красная, почти бордовая роза, она держится в рукаве на неизвестном миру честном слове. Кит подходит к ней медленно, будто за резкое движение она может его укусить, но на стебле нет даже шипов. Он осторожно ухватывается пальцами чуть ниже соцветия и вытягивает цветок. Записка выпадает следом.

– С днем Святого Валентина, – насмешливо тянет Лэнс у него за спиной, выходя.

Кит только закатывает глаза и читает новый стих, написанный все тем же знакомым почерком, в котором его равняют – вот удивительно – с розой. Кажется, щеки немного печет.

– Кто же тебе пишет, такой смелый? – спрашивает Пидж и кладет руку ему на локоть с улыбкой снисходительной и понимающей.

Кит пожимает плечами и молчит. Кто пишет, ему уже давно известно. Вопрос в том, откуда в пустыне роза – и только. Хотя, стишок говорит, что это как раз он, Кит, и есть. Когда Пидж выходит тоже, он прячет записку во внутреннем кармане, долго стоит, прижав ладонь к ткани на ее уровне, и слушает, как сердце отдает тугими ударами в уши. Вечером записка ложится к предыдущим, на самый верх, а через три дня начавший вянуть и срезанный под соцветием цветок занимает расчищенное место в углу шкатулки. Впрочем, подумав, Кит все же прикрывает ее обрывками листов.

Очень быстро приходит весна, она прибавляет еще три стиха. Где-то посреди нее, кажется, над Китом шутят весь день, дважды заявляют, что у него белая спина, когда это не так, один раз совсем жестоко – что он уволен, но это тоже неправда. Наконец, в тот момент, когда Широ напускает на себя скорбный вид и говорит ему, что решил бросить учебу, Кит хмыкает и понимает: наступило первое апреля.

– Раскусил, – с притворным огорчением говорит Широ и, смущенно улыбнувшись, чешет затылок.

– Если бы ты обклеил руку фольгой, имитируя протез, шансов, что я поверю, было бы больше, – снисходительно хлопнув по плечу, отвечает Кит.

Широ смеется и пожимает ему ладонь, как обычно, даже приобнимает ненадолго. Кит улыбается, уткнувшись подбородком в его плечо, и каменеет, чувствуя, как в карман проскальзывает новая записка. Он притворяется, что не заметил. Уже в комнате он читает начало – «в этот поистине великий день…» – и прыскает со смеху. Смайликов на листке без счета. Летнее солнце улыбается не так, как эти смайлы, – оно скалится, с жаром и от души. Открытое небо плавит и не дает собой надышаться. Время работает тайком и пролетает слишком быстро – Кит не успевает за ним: просто смотрит в планшет и видит даты. Он с каким-то удивлением подмечает, что вокруг места и люди вместо сплошной пелены, а он вроде целый, надо же.

Одним утром, столкнувшись с Джеймсом за завтраком нос к носу, Кит спокойно здоровается и не чувствует, что изнутри сжимает, печет или колет. Неловкости – и той нет. Он не заметил, когда стало так, может, именно в этот день и отлегло окончательно, или предыдущим вечером, – но дышится внезапно легче. При взгляде на Джеймса – ничего, с ним – ровное спокойствие. С Широ – нет. У Кита щемит под ребрами от записок, он ждет каждую, и рядом с Широ щемит тоже. У него сердце коротит и бьется о грудину, как сумасшедшее, когда Широ просто смотрит, ладони потеют, и ребра тесные – но он ничего не делает. Хватит того, что перед сном он, не сдержавшись, представляет слишком многое и каждый раз заходит в своих фантазиях чуть дальше. Хватит.

В один вечер, переходящий в ночь, его «хватит» ломается. Кадетам пробил отбой, в коридорах пусто. Кит возвращается в свою комнату, и возвращается не один – сбоку плетется Джеймс. Не напрягает, хотя Кит ждет этого, но – ничего. Просто странно как-то: равнодушно идти плечом к плечу с тем, кто не так уж давно с жаром сплетал свои пальцы с твоими и получал в ответ такой же жар, а сейчас даже от воспоминаний об этом не екает. Они тихо переговариваются ни о чем, когда планшет проходится по ладони вибрацией. Сообщение на внутренний канал, личное – но Кит знает, что скрывать ему нечего, и открывает его, не таясь. Джеймс скашивает глаза. То, что в нем, заставляет остановиться обоих.

Всего одно фото, селфи, если точнее, не очень четкое, но на нем Широ, а на Широ – ничего. Это можно закрыть и спрятать, это можно даже забыть, наверное, – но не ноги, подтянутые коленями к груди, с напряженными ступнями и вставленный вибратор. Широ, весь взмокший и встрепанный, обессиленный и с прилипшей ко лбу челкой, придерживает его кончиками пальцев, широко разведя бедра, предплечье протянутой вниз руки только наполовину скрывает стоящий член и совсем не скрывает мутные капли на животе. Кита пробирает дрожью от макушки до пят. Он не в силах напомнить себе, что замер посреди коридора.

– О, блеск, – раздается над ухом.

Кит вздрагивает, смотрит на раздраженного Джеймса непонимающе, потерянно, – и почти сразу ему в затылок, потому что тот, смерив напоследок взглядом, уходит. Шаг он чеканит просто дьявольски.

Ввалившись в свою комнату, Кит замирает и сжимает кулаки несколько раз, призывая себя успокоиться – не выходит. В голове все замыкает, в висках жжет и бьет кувалдой. Его самого будто кувалдой огрели. Кит сбрасывает форму на стул, растирает лицо ладонями – пальцы дрожат. Он плюхается на кровать и разворачивает сообщение еще раз, смотрит в совсем юное лицо, пылающее, с приоткрытым ртом, задерживается взглядом на темных, почти черных глазах – зрачки расползлись или, может, все то же дрянное освещение виновато. Кит не представляет, где он мог запереться, потому что под спиной Широ не стандартное одеяло, а сбитая комом светлая ткань.

Кит старается не соскальзывать взглядом на бедра, на руку между ними, но оно выходит само, дыхание Широ, горячее и липкое, представляется ярко и очень ощутимо. Невыносимо тянет пройтись губами по выставленным коленям, отметить их своим дыханием, и, боги, ему хочется выть на Луну – или просто на Луну. В паху тяжелеет. Кит вжимает подушку в лицо и орет, пока хватает дыхания, а потом просто лежит и глядит в темный потолок – ничерта не видно. Ни потолка, ни предметов в комнате. Ему не видно самого себя. Он закрывает глаза, тянется к члену и сжимает его полной ладонью. Под веками тьма взрывается искрами, под ребрами она, кажется, тоже есть – без искр, но умудряется жалить сама. Кит твердит себе, что ему не стыдно, и двигает рукой часто, заботясь больше о том, чтобы закончить скорее и забыть.

Пальцы кажутся прохладными на контрасте, но нагреваются быстро, горячая простынь липнет к спине. Кит охает и дышит полной грудью, широко раскрывая рот, запрокидывает голову, вжимается затылком в подушку. Живот напрягается, Кит проводит по нему второй ладонью, плотно прижимает кончики пальцев – потревоженные участки зудит и будоражит, по бедрам прошибает дрожью. Кит мычит и подтягивает их к себе, обхватывает одно ладонью и гладит широко – будто не его под пальцами, чужое, родное, то, что с фото. Когда он выплескивается на живот, заляпывая пальцы, стон все же вырывается, глухой и отчаянный, все тело звенит. Кит пытается пережить, дышит тяжело, и, кажется, мысли его идут шепотом. Вспышки проносятся перед глазами – в комнате сплошная чернота, но все равно недостаточно темно. Злостью накрывает и топит, хотя вроде ниже некуда – достал до дна. Кит рывком поднимается с постели, сбивает колено о боковину стола и включает настольную лампу наощупь. Шкатулка в ее свете сияет.

Он выбрасывает все записки. Просто сгребает в кулак и швыряет в корзину. Неровные обрывки лезут наружу и просыпаются между пальцами, падают обратно в шкатулку, на стол, на пол – Кит замечает это не сразу, но потом выбрасывает и их. Шарит руками по поверхностям, ищет еще забытые – вдруг не увидел, потом наощупь забирается пальцами в шкатулку и замирает: бумаги больше нет, есть роза. Кит вытаскивает ее бережно, сглатывает, пока баюкает в ладонях – в темноте цветок кажется почти черным, красный оттенок только угадывается. Пальцы сжимаются вокруг иссохшихся, будто пергаментных лепестков, те рассыпаются в мелкую, липкую крошку, Кит стряхивает ее с рук над раковиной, а потом долго смывает ее с кожи и отмывается сам, хотя давно ничего не осталось. Потому что в одном Джеймс был прав: любому общению есть границы, и они с Широ не должны, не могут их перейти.

Днем ему кажется, что солнце хочет его спалить – то ли в насмешку, то ли в назидание. Практическое занятие он ведет на полигоне как раз у группы Широ, какая удача. В голове беспрестанно крутятся картинки, большей частью основанные на присланной фотографии, одна другой интереснее, заслоняют собой то, что перед глазами. Работать не получается, он постоянно отвлекается и злится сам на себя, назначает дополнительные задания и придирается к каждой мелочи. Такое чувство, что от его мрачной рожи шарахаются даже растущие неподалеку кактусы, но бежать им некуда, да и никак. Вот опасающимся, замученным кадетам – есть куда, но и им никак: время еще не закончилось. Тоже, в общем, не повезло. Широ заметно нервничает – когда встречается с ним глазами, смотрит затравленно и тут же отворачивается. Адам, бросив один взгляд, придвигается к нему еще ближе и что-то говорит. Широ стискивает челюсти и кивает.

– Широгане!

Он впервые торопится сбежать после занятия одним из первых, и Кит окликает его сам. Дергаются, правда, сразу трое, оборачиваются тоже.

– Только, – выделяет Кит голосом, – Широгане. Райт и Кертис могут быть свободны.

Кертис переглядывается с Адамом – может, все же имя? – и украдкой жмет локоть Широ. Тот сглатывает и смотрит на Кита, как на электрический стул перед казнью, его скулы заливает пунцовым. У Кита внутри все рвется в лохмотья.

– Ты… – начинает он.

– Я нечаянно отправил, – тут же отзывается Широ.

Краснота с его щек медленно переползает на шею, голос ломается и взвивается вверх. Он прочищает горло и поднимает взгляд. Щенячьи глаза – это то, что Широ делает ненароком, не подозревая об эффекте. Гарнизон поистине сгорит в огне в тот день, когда кадет Такаши Широгане осознает свою суперспособность. Кит ощущает, что снова плывет, злится и мысленно считает до десяти. Думает, хорошо бы, если бы отправка правда была нечаянной. Но он в это не верит, а в Широ – да. Горячий выдох стелется по подбородку, остывая. Кит выпрямляется так резко, что поясница начинает ныть, и думает не накалять. Он подходит на шаг. Широ опускает голову.

– Посмотри на меня, – просит Кит и кладет руку ему на плечо.

Широ выдыхает и кривится. Кит перетекает ладонью ему на затылок, мягко перебирает пальцами и кладет ее на щеку, тянет вверх. Широ поджимает губы и поднимает взгляд.

– Ты мог написать об этом сразу, а не прятаться, – Кит гладит щеку пальцами. Широ прикрывает глаза и клонит голову к его ладони – он не убирает руку. – Ты можешь обсудить со мной все, и я пойму. Мы же друзья.

Тон получается вопросительным, хотя, может, и к лучшему, что получился вопрос вместо утверждения. Широ распахивает веки и кивает, улыбается ломко и горько. Кит сглатывает и не может отнять руку прежде, чем поддается желанию с нажимом пройтись большим пальцем по скуле.

– Просто будь осмотрительнее, ладно?

Смешок у него – не лучше улыбки у Широ. Руку почти сковывает, и ее приходится опустить. На следующее занятие Широ опаздывает и получает замечание. Кит винит себя даже в этом.

***


Записки больше не приходят, и коллеги замечают это быстро – шутками о том, что Кита бросили, можно бомбардировать. Лэнс даже с заговорщическим «пст» подсовывает ему журнал с девушками в бикини, а потом быстро уходит, закрывая рот ладонью. Кит с пару секунд хмуро вертит журнал в руках, пока до него доходит, а потом тот летит в мусорку.

Кит частенько бросает взгляды на опустевшую шкатулку. Выбрасывать все, по сути, было действием не слишком плодотворным: Кит помнит почти каждое неуклюжее четверостишие, частично или полностью. Но все же линованные клочки бумаги были единственным материальным, что у него оставалось от Широ. И роза. И фото он удалил, а теперь малодушно жалеет и убеждает себя, что это не так. Есть еще книга. Кит думает, что вернуть ее – идея не очень, поэтому просто прячет в шкатулку, как криптонит – в коробку из свинца. Ему так будет лучше. Ему не становится – видно, Супермен из него так себе, – но он продолжает твердить это, даже когда август подходит к середине. Широ так будет лучше – повторяет, пока роется в карманах куртки, собираясь прогуляться, может, или прокатиться, пусть и в одиночку. Широ сегодня с ним не покатит – сказал, не сможет. Правильное поведение, думает Кит и кивает сам себе. Пальцы в кармане натыкаются на что-то хрусткое. Кит медленно закрывает глаза.

Новая записка начинается не со стиха – четверостишие в ней есть, знакомым стилем и все такое же корявое, но оно с просьбой встретиться через два часа после отбоя в одном из коридоров и идет после одной крупной строчки. «Я вас люблю» – значится в самом верху, размашисто и плавно, буквы пучеглазые и напуганные. Почерк не Широ – но никто кроме него это не может быть. Кит смотрит в стену и подносит лист к губам, не целует – просто прижимает и дышит. И думает, что ему делать – что угодно, только не идти. Идти нельзя, и он не пойдет – это подставит его, это грозит проблемами им обоим. На месте он оказывается за десять минут до оговоренного времени. Он должен с ним поговорить, как до тошноты ответственный взрослый, сразу так надо было. Кит подпирает стену лопатками, стискивает локти ладонями и откровенно мается. Время, обычно бегущее, сломя голову, теперь капает по секунде, и это невыносимо.

Сначала он видит тени на полу. Их копошение бесшумное, беззвучное – шепот доходит после. Вроде, кто-то переругивается. Показывается плечо Широ и его щека, с натугой, как будто его кто-то выталкивает из-за угла – поначалу успешно, а потом его вдруг втягивают обратно и выпихивают снова, полностью, одним рывком. Широ, встрепанный и ошарашенный, взмокший и пунцовый, выглядит почти как на том фото, только одетый – даром, что удалено, все равно отпечаталось в памяти. Он идет медленно, на негнущихся ногах, блуждает взглядом по лицу Кита, когда останавливается, присматривается оценивающе.

– Ты знал, что это я, – выдыхает он.

Кит кивает и решает уточнить:

– Почему в записках ты ко мне на «вы»?

– Чтобы ты не догадался, кто тебе пишет.

В голове взрывается петарда – не иначе. Истерикой почти достает до горла, и Кит мог бы рассмеяться, не сдержавшись, но возмущение накатывает сильнее.

– О них знает весь Гарнизон, – чеканит он.

Широ на миг морщит нос и заминается.

– Ты кому-то показал?

– Нет! – рявкает Кит и, выдохнув, все же признается: – но Джеймс стоял рядом, когда ты прислал фото.

Кит ожидает, что Широ как минимум побледнеет и сдуется, смутившись, но тот его удивляет: он подбирается, задирает подбородок, воинственно выпятив его вперед, и стискивает зубы. На лице – никакого румянца.

– Джеймс. Рядом, – повторяет он, как заведенный.

– Мы возвращались после ужина.

– После ужина.

– Здесь, – смиренно уточняет Кит, догадавшись, как это звучит для Широ. – В столовой.

– А, – понимающе тянет тот и чешет щеку, отводя взгляд.

Он неловко замолкает, и ночная тишина спутывает Кита со всех сторон. В ушах набатом бьет раздувшееся сердце, вместо головы – добела нагретый котел: треснет вот-вот, лопнув по провару, и тогда, может, станет легче.

– Кит, можно я?.. – Широ сцепляет руки вместе и снова разводит по бокам, сглатывает часто, кажется, стараясь подобрать слова, которые никак не идут. – Я понимаю, что… Я только… Поцелуй меня? Один раз – и все.

К Киту слова не идут тоже. Не сказать, что он не ожидал, конечно – но надеялся, что обойдется и не рванет, а теперь осколки впиваются ему под ребра и режут горло. Он выдыхает с силой и напряженно спрашивает:

– А если захочется еще?

– Это уже мои проблемы, – скрипуче отзывается Широ и снова на него не глядит.

«А если захочется мне?» – думает Кит. «Это конец», – думает, когда подходит ближе и кладет одну ладонь на чужое плечо, а второй гладит лицо. Широ хватает его поперек ребер и загребает на себя. У него горячие виски, и затылок тоже – мягко-колючее все, пальцам приятно, – а губы и вовсе раскаленные. Он вжимает Кита в себя, сдавливает всего, лезет языком в рот, торопливо, неумело, жарко – дышать нечем, голову кружит, и Киту никак, никак его не отпустить. Он сам, как будто в первый раз, как будто дорвался, наконец, кусается и беспорядочно вылизывает, и заметить, что в порыве встал на носочки, оказывается, очень непросто. Кит отстраняется, когда судорогой остро колет в середину стопы, но не открывает глаза, не отнимает руки и обнимать не прекращает. Он говорит: «Ох, Широ», – и хочет добавить «не стоило этого делать», но замолкает, потому что это убьет Широ. Это и его самого убьет. Кит рвано дышит в чужой распахнутый рот и думает, просто скажи «на этом все». Скажи, скажи-скажи-говори. Но, кажется, умирать он не готов.

– Я ухожу, – Кит разжимает пальцы и выдирается, отступая на два шага, пока не передумал. – А ты за мной через пять минут. Где моя комната, мне думается, ты знаешь.

Широ смотрит осоловело, неверяще.

– Что, сейчас?

– Если у тебя нет других планов, – хрипло отзывается Кит, сдерживая усмешку.

Кажется, в подобной ситуации они были, разве что теперь рядом нет техников, которые могут посмотреть с подозрением – справедливым на этот раз. Рядом нет никого – только две тени по-прежнему торчат из-за угла. Кит обреченно буркает себе под нос:

– Хрен с тобой.

– Со мной! – ляпает Широ на весь коридор, расслышав, и густо краснеет.

У Кита нет сил, чтобы хотя бы фыркнуть. Он просто уходит, по пути одергивая задравшийся пояс, и надеется, что дрожь в руках не очень заметна. Ноги ватные, и при каждом шаге кажется, что они подогнутся. В комнате он врубает верхний свет и судорожно оглядывается по сторонам: бардака у него нет, или ему кажется, но в любом случае у него еще пять минут. Широ тихо скребется в дверь через две.

– Я, наверное, быстро шел, – выдает он, проглатывая окончания, а лицо накрепко перепуганное, и дыхание все такое же сбитое, как в коридоре.

Кит зачем-то оглядывает комнату еще раз, будто у него по стенам спрятаны подсказки, что ему сделать, только где они – не вспомнить, и с чего начать, он не знает. Он пожимает плечами и предлагает:

– Раздевайся.

Широ берется за ремень.

– А ты тоже?

– Хочешь, чтобы я был одет, пока мы?..

Еще секунда – краснеть будет уже некуда, и из ушей Широ с пронзительным свистом повалит пар. Кит почти смеется, представив это, и ослабляет петлю за петлей – ремня на нем уже нет.

У Широ горячая кожа. Кит прижимается к нему, и, кажется, его сейчас расплавит. Он проходится по ней ногтями, ведет ими бесконечные дорожки, невесомые, слабые. Широ тихо, коротко стонет, когда Кит касается так затылка, поясницы или между лопаток, жарко дышит ему в плечо или шею, попутно касаясь губами. Кит уплывает куда-то за Солнце и выстанывает, наверное, самую большую глупость за всю свою жизнь:

– Жаль твоего вибратора здесь нет.

Нервное, может. Широ каменеет так резко, что Кит распахивает глаза и заглядывает ему в лицо, а тот кусает губы и молча отступает на шаг, чтобы дотянуться до скинутых на стол брюк, сосредоточенно сопит, копаясь в карманах, неуклюже горбясь. Он подходит снова и вкладывает что-то в ладонь. Кит тянет руку к его губам, чтобы потрогать припухшее место, опускает лицо вниз и упирается взглядом в вибратор. Так вот, что Широ имел в виду, когда ляпнул, что хрен действительно с ним. Кит вертит его в руках – интересная имитация члена, на ощупь почти не отличить. Средний и молочно-белый, чуть изогнутый, с выпуклыми поперечинами и массивной головкой – вроде как ксено, что ли? Кит вскидывает взгляд и подмечает:

– Это не тот, что был на фото.

Широ отворачивается. Кит продолжает допытываться.

– Почему носишь с собой?

– А если в тумбочке найдут? – помявшись, отвечает Широ.

– А если у тебя найдут?

По лицу Широ пробегает дрожь – цепляет дернувшиеся брови, качнувшиеся ресницы, искривленные губы. Он переводит взгляд с рук Кита на его лицо, хмурится все больше и, кажется, готов шагнуть назад. Кит ловит его за локоть.

– Пусть полежит у меня, – говорит он и задумчиво щурится. – Остальные тоже потом принесешь.

Широ косится в сторону брюк и поджимает губы. Кит качает головой, то ли ошарашенный, то ли восхищенный чужим безрассудством, и кидает вибратор куда-то на кровать. Тот приземляется возле подушки. Пусть второй пока побудет в штанах. Если их вообще только два, а то мало ли, сколько умещается в этих бездонных карманах.

– Ты раньше это делал?

Широ кивает, а потом, подумав, качает головой.

– Так да или нет?

– Не с кем-то. Только, ну...

Он кивает на вибратор. Кит поджимает губы и вздыхает, прежде чем припечатать:

– Ладно, тогда я все выключу.

В темноте становится легче. Кит, на самом деле, проводит по выключателю не для того, чтобы пощадить чужую – сомнительную – невинность: он уверен, что Широ против света не будет и захочет оставить так. Темнота нужна ему самому. Она соскальзывает по их плечам к полу, Кит соскальзывает ладонями по груди и животу Широ, соскальзывает весь вдоль него, опускаясь на колени. Широ охает где-то у него над головой и несмело трогает скованными пальцами его голову. Член упирается Киту в щеку, и тот прижимается так, трется, как в беспамятстве, едва-едва проходится губами, обводит языком. Горячий. Хватка в его волосах крепнет.

Во рту становится солоно и чуть горько. Кит сжимает губы крепче и насаживается ими, прижимает язык, чтобы прошло глубже. Широ дышит жадно и неровно, как задыхающийся астматик, хватается за его голову обеими ладонями, путает волосы – и, кажется, очень боится двинуться лишний раз. Кит, все так же натягиваясь на член ртом и соскальзывая с него, хватает Широ за бедро и чуть дергает на себя раз, другой. Широ неуверенно подается навстречу очередному движению, потом еще и еще. Кит перетекает ладонью на его живот и не убирает ее – такое послушное рвение лучше контролировать. Широ разгоняется просто замечательно, без лишней жадности, Кит блаженно жмурится, втягивает щеки и позволяет члену скользить по языку почти на полную. Было бы совсем хорошо, если бы под прикрытыми веками не маячило откуда-то сбоку невнятное светлое пятно. Кит косится в его сторону машинально – и резко подается назад, садясь на пятки.

– Широ, – сурово тянет он, глядя в сторону, и уверенно добавляет: – Ты издеваешься.

В темноте брошенный у подушки вибратор мягко сияет нежно-бирюзовым. Кит много чего успел повидать, но это почему-то кажется самым сюрреалистичным. По крайней мере, более впечатляющая вещица вот так сразу не вспоминается.

– Остальные, надеюсь, не светятся?

Кит спорить готов, что Широ снова пытается высмотреть свои брюки.

– Нет, – сипит тот и прокашливается.

Икры немного ноют, когда Кит поднимается на ноги, мышцы назойливо покалывает. Широ хватает его неуклюже, совсем ничего не разбирая перед собой, наугад тычется губами и языком в щеку, подбородок и рот. Кит даже не успевает стереть с лица слюну – только подставляется, когда получается. Он берет Широ за руку и тянет к кровати за собой. По пути к ней не обо что запнуться, но тот запинается – может, всего лишь о свои ноги.

– Как ты что-то видишь вообще? – шепотом спрашивает Широ.

– Просто иду на свет, – хмыкает Кит и слышит за плечом неловкий смешок.

Вибратор не только светится сам, но и дает неплохой по радиусу отсвет вокруг. Не совсем уж идеальный, конечно, но больше трети подушки видно. Кит думает, ничего так ночник – еще бы подставку для него, чтобы стоял бескомпромиссно и гордо, прячет его под угол одеяла. И вздрагивает: Широ ощупью кладет руку ему на живот.

– У тебя есть?.. – он напрягает пальцы, мышцы отзываются приятной тонкой дрожью. – Я не взял смазку.

Кит нависает над ним.

– Значит, то, что найдут ее, ты не боишься, – хмыкает он, покачав головой, и все же отвечает: – Я же не насухую дрочу.

Широ молчит – только слышно, как он несколько раз замирает дыханием, будто не знает, что сказать.

– Тебе понравилось фото? – наконец спрашивает он.

– Чуть с ума не сошел, – шипит Кит в его губы и чувствует, как те растягиваются в улыбке.

Целовать Широ приятно. Кит водит ладонями по его груди и шее, задерживается во впадине между ключицами – даже не нужно нажимать сильнее, чтобы чувствовать, как пульс отбивает навстречу пальцам – и теряется в этом настолько, что чуть не забывает, зачем они здесь. И недовольно стонет в чужое плечо, когда понимает, что за смазкой все же надо вставать. Ящики стола выдвигаются шуршаще и слишком легко – Кит никогда не замечал, что усилия почти не требуется, и, хоть его режь, не помнит, в каком именно прячет необходимое. Круглый тюбик выкатывается навстречу руке сам, стоит отодвинуть какие-то то ли папки, то ли книги, хотя откуда у него книги? Одна есть, в шкатулке, сказка о космосе. Кит выдавливает немного смазки на ладонь, растирает ее в пальцах, нагревая, и думает, что это у него тут сказка, и это он тут мальчик, который замер посреди темноты – потому что в то, что происходящее реально, не верится. Он упирается ногами в край кровати и охает, падая. Широ умудряется его поймать.

– Осторожнее, – шепчет на ухо и тянет на себя.

Кит забирается, заставляет Широ снова лечь на спину и кладет тюбик где-то над его головой – а потом, подумав, достает вибратор и пристраивает его поверх одеяла, прямо между раскрытых бедер. Все же с неплохим радиусом он погорячился – света мало, слишком, невыносимо, Кит хочет видеть больше, когда почти на ощупь оглаживает мокрой рукой член Широ, ведет ниже, между ягодиц, и медленно вталкивает пальцы внутрь. Широ втягивает воздух сквозь сжатые зубы и тихо ругается, Кит наклоняется и кусает его за губу, а потом садится снова и кусает уже свою. И прислоняет вибратор к налившейся головке, переводя рычажок до тонкого щелчка. Широ охает, дернувшись, и на секунду задерживает дыхание.

Кит с удовольствием на это посмотрел бы. На распахнутый рот, дугу, сложенную из груди, ребер и живота, – но он сам захотел темноты, далась она ему. Кит хмурится и выключает вибратор, включает снова, уже сильнее, проходится им до мошонки и обратно, потом опять вниз. Широ всхлипывает и напрягает бедра, гнется весь, сползая ниже – на пальцы, до упирающихся костяшек. Кит выдыхает длинно, вдыхает судорожно и полностью вытаскивает их наружу. Обратно он вталкивается уже тремя, двигает ими размеренно, чуть сгибая кверху, и приставляет вибратор рядом, к самому входу, прижимается губами к согнутому колену. Кожа под губами горячая, под пальцами – в пятьсот раз горячее. Кит думает, выдержит Широ, если не руками? А он сам выдержит?

Широ выдерживает. Он не пытается отползти, когда пальцы заменяет вибратор, сам подсказывает, когда замереть, а когда продолжить – только просит, может, лучше сразу не им? Рычажок проходится плавно, усиливая вибрацию постепенно. Кит молча двигает его еще немного и устраивается между бедер удобнее, ближе. При каждом движении руки назад он задевает вибратор членом и дышит тяжелее. Легкие горят и сжимаются, как в дыму, особенно когда Широ долго, протяжно стонет и хватается за руку Кита своей. Кит сглатывает, с силой проталкивая накопившуюся слюну, и мысленно клянется себе подать заявку на установку умного освещения. Чтобы сказать «свет» – и сразу видно каждый изгиб, каждое движение. Пока приходится довольствоваться тем, как мышцы туго расходятся и снова плотно обхватывают светящийся девайс.

Кит двигает рычажок выше. Широ дергается и сдавленно вскрикивает.

– Кит… – голос Широ дрожит так же сильно, как его бедра и поджимающийся живот. – Кит, пожалуйста…

– «Пожалуйста» что? – спрашивает тот и не узнает себя – ни в хриплых нотках, ни в хозяйских интонациях.

Широ скулит и выгибается, приподнимается на пятках, вытягивая одеяло куда-то на себя, но так и не отвечает. Кит думает, что у него самого сейчас легкие лопнут, облепив ребра розовыми пузырями. Он выключает вибратор, медленно вытягивает его наружу, нечаянно сбросив куда-то на пол, и успокаивающе проводит ладонью по бедру, отводит со лба прилипшие волосы. Широ тычется ртом в его ладонь, стараясь поймать пальцы губами или хотя бы пройтись по ним пересохшим языком, дышит так, будто пробежал сто метров за две секунды и почти удивлен результату. «Почти» – потому что вроде как на большее сил не осталось. Хватит, думает Кит, наигрались. Он нависает на вытянутых руках, двигает бедрами, дразнясь. Широ подается навстречу, трется членом о его живот, елозит по своей же смазке, и, господи, это слишком мокро. Как выстрел в голову, считать до десяти уже не поможет.

Смазку еле удается нащупать, Кит выливает ее, наверное, всю – просто сдавливает тюбик со всей силой, занеся наугад, слышит, как Широ коротко шипит, и притыкается головкой ко входу. Внутрь идет легко, но Кит все равно часто тормозит, чтобы прочувствовать и не сорваться, пока не притыкается кожей к коже, выходит немного, вдыхает и толкается обратно, снова замирая. Он устраивается на одном локте, падает на второй, повозившись, и чувствует, как его тут же оплетают руками. Ладони как деревянные – Кит почти не чувствует пальцев, когда, подавшись на один бок, цепляет ими бедро Широ и тянет выше, так, чтобы пятка оторвалась от одеяла. Тот понятливо смыкает ноги за его спиной и наваливается икрами на поясницу. Кит охает и смеется ему в губы.

– Не падай на меня совсем, – просит он и целует, прихватывая язык. – Лучше сделай, как на фото.

Широ, помедлив, расцепляет ноги и сжимает коленями его бока.

– Нормально? – сдавленно спрашивает он.

Идеально, хочет сказать Кит. Ты идеальный, хочет сказать, но в голову бьет сильно и горячо, и язык не слушается. И он понимает, что у него не выйдет – сорвется, уже едва не срывается. Дрожит и еле держится, чтобы, выйдя почти полностью, не вогнать резко и со всей силы. Входит снова плавно и больше не останавливается: раскачивается, набирая темп. Широ гнется к нему ближе, цепляется ладонью за его колено, дернувшись, подается бедрами навстречу. Он хрипит в губы: «Сильнее», – и Кит, на пробу двинувшись пару раз, как его просят, ускоряется.

Широ низко стонет и вскрикивает, Широ почти не замолкает. В пустой, непроглядно-черной комнате звуки заполняют все пространство, хорошо, что не выходят в коридор. Кит вталкивается, как одержимый, двигается так быстро, как только может. Он задыхается, плавится весь. Пот течет по шее и вискам, выбираясь из-под кромки волос, по коже резво пересыпают колючие мурашки. Кит выпрямляется, сбиваясь, и тут же возвращается к прежнему ритму, за бедро тянет Широ на себя и шипит: короткие ногти впиваются в его колено сильнее, будто в лоскуты рвут. Ерунда, он и второе отдал бы на растерзание. Он сжимает другой ладонью член Широ, беспорядочно давит на головку пальцами, размазывая скользкие капли. Широ скулит, давясь вдохами, и зовет его через раз. Кит снова склоняется к его колену.

Оно мокрое и соленое под губами, кожу щиплет. Кит слизывает тяжелую испарину, царапает зубами, порой смыкая их с силой, и думает, что не надо было скидывать вибратор на пол. Надо было положить рядом с лицом Широ, втолкнуть ему в рот, может, чтобы видеть и кривящиеся губы, и мелькающий язык. В комнате душно и громко, простенькая вентиляция не справляется. В голове коротит и замыкает, Кит судорожно двигает ладонью по чужому члену – слишком неаккуратно, царапает, наверное, и Широ хрипло воет. Он дергается вверх всем телом и кончает тяжело, толчками, прижав подбородок к груди и чуть не двинув лбом по чужому носу, сжимается весь. Сжимает Кита в себе. Кита уносит в чернильно-звездную сказку. Ему, чтобы кончить, хватило бы чего-то меньше. Осознания того, что он только что спустил внутрь, например, – чуть не зашел на второй раз. Он обессиленно заваливается рядом, с низким рыком выдыхает в шею. Широ чуть дергает головой в сторону, уходя от щекотки, и сгребает его ближе к себе.

Над головами – только отзвуки шелестящего дыхания и теперь уже непривычная тишина. Киту очень хочется, чтобы она осталась, пока в голове не прояснится. Он думает, что свихнется раньше.

– Я думал, что свихнусь, – вдруг ляпает Широ, и Кит, удивленно распахнув глаза, хмыкает. – Пока подкидывал записки.

«Вот ты о чем», – думает Кит. Широкая улыбка сама лезет от уха до уха, в груди, выгоняя липкий жар, разливается бронзовое закатное тепло. Пусть Широ не видит его лица сейчас – Кит просто перекатывается на спину и затягивает его на себя, и ему многое хочется сказать: соврать, что стихи были чудесными, признаться, что ему нравилось такое преследование. Объяснить, что это все не подачка, и ничего серьезнее Кит в жизни не испытывал.

– Широ, – тихо зовет он. – Эй?

Кит осторожно трогает пальцами его веки – закрыты, и дыхание ровное. Немного колет под ребрами от того, что все признания приходится отложить, но это ничего, успеется. Им многое успеется – например, замерзнуть ночью от того, что они мокрые насквозь, и не получается вытянуть одеяло наверх. Широ спит, прижавшись щекой к его плечу. Кит гладит его пальцами по лицу и вдруг думает, что нет – надо все же будить, иначе на подъеме проблем не оберутся оба, а потом зевает и решает: ладно. Утром что-нибудь придумается. Он хмыкает и закрывает глаза, проваливаясь в сон: все же из него очень безответственный взрослый.

***


Свою церемонию выпуска Широ тоже пропускает, потому что занимается сексом с Китом.

Они не ныкаются по пустым классам – Широ просто прыгает на ховербайк, закидывает в него Кита, и они гонят, куда глаза глядят. Глаза останавливают их у допотопного мотеля. Завтра попадет обоим, но в основном, конечно, Киту – за то, что не остановил. В мотеле есть древний терминал электронной системы оплаты, но он сломан, а мастер обещался быть «на недельке», за стойкой – сухонький старик с подвисшим брюшком и пронзительным взглядом. Кит даже остывает немного. Они с Широ наскоро платят за номер, получают ключ и выгребают из карманов остатки с просьбой не беспокоить. Старик смотрит на кучу мятых бумажек перед собой и кричит им в спины, что для них бар открыт.

«К черту», – думает Кит, когда Широ захлопывает дверь его спиной и лезет языком в рот. Он уже выше Кита почти на полголовы, и хорошо, что больше не растет – разве что вширь: в плечах размах с вагон – спасибо тренировкам, – и, наверное, если захочет, он, не особенно напрягаясь, трахнет Кита на весу, просто держа на одной руке. Надо как-нибудь попробовать. Можно прямо сейчас. У Кита в голове гремят счастливые фейерверки.

Через щели в задернутых занавесях, длинных, до пола, пробивается солнце: еще или уже – Кит не знает, потерял счет времени, ленивому и сонному, замедлившемуся после слишком быстрого рывка. Он дышит глубоко и, не глядя, бегло целует взмокший лоб Широ, устало кладет руку ему на бедро и тянет ближе. Широ возится на простынях, подтягиваясь выше, пихает руку под щеку Кита, чтобы было удобнее, а себе под голову – подушку.

– Как думаешь, нас уже хватились? – спрашивает он, крепко обнимая.

Кит никак об этом не думает. Кит скашивает глаза на наволочку, замечает пару влажных пятен у самого угла и лениво размышляет, должны ли они теперь платить еще и за химчистку, и если должны, то как.

– Широ.

Тот легко тыкает кончиком носа, давая понять, что услышал.

– Поздравляю тебя с выпуском, – продолжает Кит, – но твой подарок остался у меня в комнате.

Широ мурчаще выдыхает, потираясь о него щекой, проталкивает бедро между его коленей и ерзает снова, притискиваясь ближе.

– Что там?

– Новый вибратор.

Широ замирает.

– С дистанционным управлением. Через приложение, – поясняет Кит и горячо выдыхает Широ в шею, нарочно широко раскрыв рот. Давление на ребра усиливается. – Представляешь, я могу тебя даже не трогать…

Кит охает, падая куда-то, картинка с секунду пляшет перед глазами, и он не сразу осознает, что оказался вжатым в кровать. За спиной раздаются глухой стук и шипение. Он поднимается на локте, оборачиваясь, и смеется. Широ от души улыбается и смущенно потирает ушибленное бедро. Кит, поднявшись, наклоняется к месту удара и с нажимом целует, перетекает губами ближе к животу. Широ вплетает пальцы в его волосы и медленно сжимает.

Пожалуй, в Гарнизоне их все же хватятся, и им непременно попадет. Пожалуй, не только Киту на это наплевать.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Лэнс / Кит, Кит | Широгане Такаши (Широ)

 <Kid>