• Фандом Original
  • Беты  Danya-K ,  Твоя_дивизия
  • Пейринг ОМП / ОМП
  • Рейтинг PG-13
  • Жанр Романс
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияНецензурная лексика
  • Год2019
  • Описание Переезд в другой город, перевод в другой вуз, бесплатная квартира... Новая жизнь.
    Уход из спорта, работа, поиск себя... Новая жизнь.
    Какая же она новая, если тащишь в неё старые проблемы и детские комплексы. Даётся ли что-то в жизни даром?
    Всё ли так просто? Или не надо усложнять? Одни вопросы.

Не начало

Олег пил вторую кружку чая и смотрел на сложенные пополам две бирюзовые купюры, лежавшие на столе около сахарницы. Он изучал их уже долгое время. «Люська точно завтра что-нибудь учудит. Ведь просил же её...» Олег с досадой потёр лоб и расстегнул молнию мастерки. От долго кипевшего чайника в кухне стало тепло, чего не скажешь про остальные комнаты – ледник. Даже ему, привычному к холоду, было некомфортно. В соседних домах давно затопили, «у нас же, как всегда, что-то где-то лопнуло», – доложила вчера соседка. Получается, мёрзнуть ещё неделю. Это в лучшем случае. Олег взял в руки деньги, развернул, опять сложил. Из-за дня рождения настроение хуже некуда. Уже завтра.

Он терпеть не мог дни рождения – ни свои, ни чужие. И в том, и в другом случае именинник получал тупые презенты – ненужные или странные, – а на следующее утро, вдогонку, больную голову, потому что отказать и не выпить за своё здоровье – миссия провальная с самого начала. Выпить один раз, второй, пятый… По-другому отмечать этот чёртов праздник Олегу удавалось редко. Если только в детстве. Ни выпивки, ни ненужного хлама, именуемого подарками. Игрушки хламом не считались, особенно конструкторы, с ними он возился часами. А потом появился спорт, и сразу забылись подъёмные краны, разборные машинки и дома из лего. Спорт, спорт и ничего кроме. Вот было время!

«И почему Люська? – Олег раздражённо отмахнулся от не желавшей впадать в спячку мухи. – Что за имя дурацкое. И приклеилось ведь намертво: как Аркадьич окрестил, так и пошло́». Упрощённо, словно деревенскую девку, её звали все, кроме Олега. До поры.

Степан Аркадьевич, тренер, которого за спиной все называли Аркадьич, и правда не слишком жаловал девушку. Олег это замечал, но причины не понимал. Впрочем, не интересовался. С Людмилой, Милой на ту пору, он познакомился за два года до ухода из спорта.

Спорт. Вольная борьба. Единственная дорога на долгие годы. Тогда Олег думал, что на всю жизнь. Именно из-за спорта ему иногда хотелось вновь стать ребёнком, чтобы ощутить горячечный азарт от первого правильно выполненного броска, чтобы ещё раз почувствовать вкус первой победы и вспомнить, как непривычно, но солидно, по-взрослому гудели мышцы после особенно тяжёлой тренировки. И всё же Олег не жалел, что ушёл. Решение он принял быстро. Просто понял: всё закончилось.

Его и раньше выручало инстинктивное умение мгновенно, в секунду понять, что пришло время действовать, что-то менять. Даже в мелочах. Например, надеть в школу не пуховик, а осеннюю куртку, вопреки родительскому «ещё холодно» и нерастаявшему снегу. Олег, будто дикий зверь, чуял, что теперь не заболеет, чтобы, не дай бог, пропустить тренировку. Он всегда полагался на своё чутьё: даже на ковре в последний момент менял тактику, понимая, что бросок наклоном сейчас самое то, а мельница* не годится. За что регулярно получал нагоняй от Аркадьича, который ставил объективную, а не интуитивную оценку возможностей противника на первое место. Но это всё работало, когда касалось самого Олега. Или во время боя. Вне ковра считывать людей он не умел.

А когда у Олега поплыл вес*, стало совсем невмоготу. Жидкость – на контроле, еда – порционно и по особым рецептам. Не думать, что чувствуешь себя киборгом, питающимся выхолощенным синтетическим топливом без вкуса и запаха. Запрятать поглубже и опять не думать. Только о победе, только вперёд.

Вода… Семь литров каждый день за неделю до взвешивания – перед соревнованиями завести, разогнать на максимум работу почек, чтобы молотили, выгоняя жидкость. За три дня – резко уменьшить объём, обмануть организм, чтобы он с той же скоростью продолжал избавляться от воды. А накануне и вовсе не пить. Всё ещё не попал в свою весовую?* Значит, бег в одежде, слабительное. Бритву в руки, чтобы на теле – ни волоска. Ещё минус грамм, и вперёд без единой тряпки – на весы. Это самое взвешивание* с каждым следующим разом пробуждало в груди что-то тяжёлое и жгучее. Оно ворочалось, давило, тошнотой поднималось вверх. Стыд? Олег не знал, забыл, что это значит. В спорте, где все и всё на виду, где секреты скорее от самых близких, нежели от тренеров или сокомандников, стыд был лишним, а потому вредным для достижений. Олег смирился. «Надо переждать, отпустит», – говорил себе, вставая на весы. Отпускало. До следующего раза.

«Меньше веса – ближе к победе. Два периода – моя цель, третий – для неудачников и лентяев*. Всё просто». Это – больше чем девиз, это – сам Олег. Он понимал и принимал правила игры: спортсмены – детали в огромном спортивном механизме, забывшие о своих желаниях, чувствах. Лишь дрессировка организма, чтобы, получив временную передышку после победы, снова желать, становиться... Быть. Чтобы стать первым.

Этот день Олег, наверное, запомнил навсегда. Он решил выпить текилы – полупустая бутылка нашлась за холодильником. Ребята из команды подарили на день рождения. Тогда он почти не пил – не хотелось. Олег вообще пил редко. И дело было не в пресловутом спортивном режиме. Ему не нравилось, когда вдруг в давно знакомой компании после принятия на грудь менялось всё: разговоры, поведение, отношение друг к другу. Вылезали непонятные обиды, не стоившие выеденного яйца обвинения. Алкоголь словно срывал маски. Или надевал? Олег не мог разобрать. Да и какое ему дело до других – Олег менялся сам: вместе с градусом в нём росло странное, иррациональное желание что-то узнать, додумать, на что в обычном состоянии не хватало ни времени, ни ума. Всякие размышления, копания в себе он не понимал, не получалось у него, а алкоголь рождал эту способность. Но полученные в итоге интеллектуальные построения пугали Олега, ещё больше запутывали. Поэтому проще – не пить совсем.

В чисто текиловом, без примесей, мареве – «Соль и лимон – для позёров» – Олег, забывшись, отпустил себя. И… он опять пробовал на вкус: «Устал», «Не хочу». Нет, ему нравились и Аркадьич, и ребята в команде, суматошные сборы, работа до изнеможения в тренажёрке. Но подготовка к соревнованиям… Олег не любил всего, что требовало специальных приготовлений, расчёта, это казалось ему ненастоящим, а потому лживым. Позже, уйдя из спорта в торговлю, Олег чётко ощущал разницу между разработкой схемы продаж для получения бо́льшей прибыли и натаскиванием в спорте. И если бы он не напился тогда, то не признался бы себе, что устал от издевательств над собственным телом.

За бегущими по полю футболистами, натужным подрывом штанги, за тонкой взвесью магнезии на гимнастических матах Олег видел годы каторжного труда, боли и лжи: человеческий организм не может безнаказанного существовать в таких условиях. Но что спорт без этого.

Напившись, но так и не разобрав, в чём прелесть кактусовой водки перед обычной, Олег, наверное, впервые за долгое время спал спокойно и глубоко. Можно было забыть о регулярном программировании себя на завтра и дальше, дальше, ещё на годы вперёд, когда замаячат на горизонте очередные первенства, чемпионаты, поединки на звание чемпиона города, области.

Наутро, сразу после душа, не откладывая, Олег поехал к Аркадьичу – выложил ему всё: про трудности с весом, про боли в шее, в травмированном колене и скручивающую кишки тошноту, что накатывала аккурат перед взвешиванием. Сказал, что устал. Несколько утешительных поединков в последнее время – битва проигравших за бронзу* – выматывали нервы, заставляя снова и снова сомневаться в своей форме, способностях.

– Всё, край! – закончил Олег необычно долгую для себя речь.

Степан Аркадьевич, растерявшись, даже перестал вертеть на пальце свой ключ – один из его лучших спортсменов уходит. Олег не стал ждать, когда тренера отпустит столбняк, и вышел, прикрыв за собой дверь. Больше говорить было не о чем.

Аркадьич потом неоднократно приезжал: убеждал, уговаривал, упрашивал, наконец, но Олег, каждый раз впускавший его и молча выслушивающий, качал головой – решение было принято. И менеджерский диплом, полученный давным-давно и выуженный из коробки с документами, дожидался своего часа на подоконнике.

Ещё несколько месяцев его ломало. Совесть не мучила – Олег чувствовал, что поступил правильно, а вот тело взбунтовалось тянущей болью в суставах, мышцах и требовало привычной ежедневной нагрузки. Он продолжал бегать в парке возле стадиона, но этого было мало – боль, правда, уже другая, едва слышная, словно заваленная тяжёлыми спортивными матами, не оставляла. Олег купил абонемент в фитнес-клуб, давал мышцам родную гудящую боль «на железе», мучил грушу. После, спустившись в бассейн, плавал до изнеможения. Со временем приспособился, привык, даже начал курить. Чувствовал себя дембелем. Но не растерявшимся, отвыкшим от жизни на гражданке, а вполне состоявшимся человеком, всё понявшим про себя, а потому спокойным. Оставалось найти работу.


Олег снял мастерку – в кухне стало совсем душно. «И вот как ей втолкуешь, что не люблю я это всё отмечание!» Он представил, как Людмила расстроится, начнёт упрашивать его, спорить и как он сам, не выдержав, вспылит, но, в конце концов, сдастся. Однако Людмила всё равно обидится, и Олегу придётся искупать свою несдержанность в постели, дождавшись, когда с ним захотят хотя бы разговаривать. Иногда ему казалось, что она специально искала причины, чтобы обидеться – слишком любила извинительный секс: яркий, шумный, с раздражающим Олега астматическим дыханием. Оргазм прокатывался по её телу, выдавливая все силы, будто тяжёлая артиллерийская установка после залпа. Прощать Людмиле, несомненно, нравилось больше, чем любить.

«Люська... Что за имя! И этот тоже – Ни-ик...» Раздражение не уходило. Переждать завтрашний день. Перетерпеть. Олег отшвырнул деньги к сахарнице. На пороге бесшумно появился Ник и, отступив назад, остановился.

– Ты, – сказал Олег, констатируя чужое присутствие. Он так и не смог заставить себя произносить это заморско-слюнявое «Ни-и-ик».

– Я потом, позже. – Ник моргнул и, развернувшись, двинулся в коридор.
– Вернись.

– Я подумал, что... – Растерянный, он опять возник у кухонной двери.

– Твоё? – Олег показал на свёрнутые им самим в трубочку купюры. Дождался кивка и катнул их по столу от себя. – Убери.

Поставив кружку в раковину, обошёл застывшего столбом парня и скрылся в своей комнате.


«Он не страшный» и «Всё нормально» – только вчера Ник твердил себе перед сном. И вроде даже поверил. А сегодня увидел его, злого, и снова: «Хочу жить один!»

В будни заведённый порядок не менялся никогда, но сегодня Цыган почему-то задержался, и Ник, закрывшись в комнате, ждал, когда тот уйдёт, чтобы спокойно позавтракать и принять душ.

Наконец хлопнула входная дверь. Плечи Ника расслабились: следующий день начался. Если бы он мог предположить, что тётка...


Примечание к главе:
Для любопытствующих:
– борцы подразделяются на разные весовые категории: полулёгкий – вес пера, лёгкий, средний, тяжёлый и др. Каждый борется с противником из своей весовой категории;

– «попасть» в свой вес очень важно, иначе спортсмена не допустят до поединка. Поэтому сгонка веса – это серьёзно: особый питьевой режим, приём натрия, сауна. За несколько часов до взвешивания, если не попал в свой вес, принимают слабительное, бегают в тёплой одежде, чтобы с потом потерять ещё сколько-нибудь. В критических случаях сбривают волосы на теле. Случается, что потеря веса за счёт вымываемой жидкости может быть настолько критична, что сразу после взвешивания спортсмен для восстановления сил принимает ванну с раствором соли (конечно, не с ароматической);

– приёмы в борьбе: вертушка, мельница, рычаг, бросок накатом и др.;

– номинальное количество периодов в схватке – три. В конце каждого объявляется победитель. Если один и тот же борец победил подряд в первом и втором периоде (что, безусловно, говорит о его способностях и подготовке или, бывает, о везении), то третий период отменяют;

– битва проигравших за бронзу – это т.н. утешительные схватки. Их ведут борцы, проигравшие тем, кто в итоге вышел в финал. И два победителя двух последних утешительных схваток получают по бронзовой медали. Если перенести сказанное на ситуацию с Олегом, то он никогда до последних событий не принимал участие в утешительных схватках, так как всегда занимал в соревнованиях то первое место, то второе.



Вторжение

Если бы месяц назад Ник мог предположить, что тётка всерьёз рассорится с его родителями, то, может, и успел бы что-то придумать. Только как такое просчитаешь? Хотя вероятность всё же существовала: Ник нередко слышал, как отец, рассказывая матери про сестру, живущую в Питере, награждал её красочными эпитетами, что «используются лишь маргинальной средой, мой мальчик». Подобные выражения семья докторов наук позволяла себе лишь тогда, когда считалось, что Ник не слышит.

– ...Татьяна вполне сможет приютить тебя: квартира стоит пустой уже целый год, её дочь переехала к мужу.

– Сколько она хочет за съём?

– С родных денег брать не принято, сын. Мы с папой неоднократно говорили тебе о сути родственных отношений и их ценности для каждого человека, но, видимо, безрезультатно. – Мать покачала головой.

Так было всегда, Ник привык, хотя все равно невероятно давило, что родители слишком умны для него, простого и приземлённого. Слишком заурядного, всегда среднего во всём – и на детской площадке, и в школе. Ник нередко думал, что они в общем-то правы: способности – не бог весть какие, талантов – ноль, внешность – так себе. И то, что родители не слишком много зарабатывали на научной ниве, ничего не меняло. Переезд в Питер казался выходом – постоянно чувствовать себя в семье человеком если не второго сорта, то уж точно «незрелой, социально неадаптированной личностью, склонной к интровертивному мировосприятию» надоело окончательно. Про «интровертивное мировосприятие» Ник узнал из словаря и согласился. Он неоднократно слышал, как мать в телефонном разговоре с неведомым собеседником говорит о нём именно так: умно, из словаря.

Перевод из столичного вуза в питерский после закрытия зимней сессии родители устроили в два счёта и без надоедливых рассуждений о смысле жизни. Без стандартной наставительной беседы на старом полосатом диване на гнутых ножках: все серьёзные разговоры в их семье, сколько Ник себя помнил, проходили на нём, невероятно жёстком и неудобном.

Он уехал. За спиной осталось полгода учёбы. Ник привык к одногруппникам, вник в вузовскую иерархию, перестроился под местный, отстранённый стиль преподавания, притерпелся к стылому городу и чужой каменно-холодной квартире. Он словно вымерз изнутри. «Миром правит разум, а чувства ввергают нас в хаос!» – любил повторять отец.

И если бы не впитанная с молоком матери способность... Впрочем, какое молоко? Защита кандидатской тогда стояла на первом месте, поэтому в младенчестве Нику пришлось довольствоваться искусственной смесью. Он неоднократно слышал историю про душевные метания матери, в итоге, конечно же, сделавшей правильный выбор между самореализацией и «обывательским инстинктом самки» – кормлении грудью. Рассказ о нелёгком выборе обычно преподносился гостям, когда хозяйке дома приходило в голову показать свою страсть к науке. Нику были противны эти рассказы, и он заставлял себя не обращать внимания, думая о другом.

И если бы не впитанная с молоком матери способность «не чувствовать», то Ник бы заплакал, прижавшись лбом к стеклу парадного. Перед глазами всё ещё стояла сцена, ошеломившая, смявшая своей отвратительной реальностью.

Замок Ник открыл и за ручку потянул, да только дверь почему-то так и осталась закрытой. Он топтался в растерянности на коврике, не зная, что предпринять.

– Ты... Как там тебя... Николенька, что ли? – Дверь распахнулась, полуодетая или, скорее, не до конца раздетая девица, не совсем трезвая, стояла на пороге его квартиры. Сзади маячил такой же нетрезвый субъект в семейных трусах.

– Вы кто? – выдавил из себя Ник.

– Я Света. И я, между прочим, у с-себя дома! А ты в гостях! И сейчас тебе пора к себе домой. К се-э-эбе-э! – Всклокоченная, в длиной блестящей майке, она с вызовом шагнула вперёд и ткнула острым ногтем Нику в грудь.

«Светка моя непутёвая сейчас остепенилась... Скоро родит... Неужто я дождалась? Если бы ты знал, как с ней раньше было трудно». Тётка в первую и единственную встречу произвела на Ника совершенно иное впечатление, нежели от рассказов отца: шумная, суетливая и только. Ничего ужасного, если не считать помешанность на своей дочери. Но, всё ещё чувствуя в своей груди невидимый гвоздь, что вбила ему наманикюренным ногтем Света, Ник начал сомневаться в правильности своих выводов.

Вздрогнув от грохота захлопнувшейся двери, Ник на автомате начал спускаться – надо идти к себе домой, – но на первом этаже очнулся. Постояв в нерешительности у парадной двери, поднялся на этаж: все его вещи остались в квартире. Ник нажал на звонок.

– Ну что тебе! Что непонятно? Уматывай! – Света так шарахнула дверью, что вздрогнули стены дома.

Ник попятился и, вжавшись в подоконник поясницей, замер. Дверь снова открылась, и на лестницу выполз тот самый парень в безразмерных трусах. Он застенчиво улыбался, что совершенно не вязалось с проглядывающим через ткань стояком. «Какой у него дрын огромный!» – Ник не знал, куда деть взгляд.

– Слышь, чувачок, мы теперь со Светкой тут будем. – Он махнул рукой себе за спину, почесал голый живот, скользнул рукой ниже, но тут же притормозил. Покачнулся и, восстановив равновесие, подошёл вплотную к Нику, положил ему руку на плечо.

– Слышь, ты не тушуйся, нормально всё будет! Ща Светка отвалится, а то разошлась больно, что маман квартирку тебе отдала, я те твои вещички и вынесу. Жди. – И он ушаркал в квартиру. Дверь уже привычно громыхнула.

Ник всё это время пытался не дышать: запах перегара, дрянной закуски вкупе с нездоровыми зубами... Но чужая горячая рука на плече, как ни странно, привела его в чувство. «У меня теперь нет квартиры. И что делать? Звонить тётке? Отцу?»

Сумка сползла с плеча и бухнулась на пол. Ник запустил руки в волосы и помассировал кожу головы. Он привык к головной боли. Здесь, в холодном сыром климате Питера, она мучила его чаще, чем дома, но такой сильной и пугающе пульсирующей он припомнить не мог. Выручали спазмалгон с половинкой но-шпы, но те, что валялись в сумке, он допил ещё вчера, новые упаковки – в квартире, а потому придётся терпеть. Ник опять помассировал голову – никакой разницы. Подхватив сумку, спустился на этаж ниже – находиться рядом со своей теперь уже бывшей квартирой было тяжко.

Седьмой этаж выглядел гораздо чище восьмого, а подоконник вообще сиял подозрительной белизной. Проверив рукой – не покрасили? – Ник забросил на него сумку и вспрыгнул сам. Идеально, лишь банка из-под кофе с плавающими окурками всё портила. На его этаже жильцы, наверное, не курили или делали это в квартирах. Ник взял банку в руки: несколько размокших коричневых бычков, вода не воняет, значит, кто-то следил за импровизированной пепельницей. Отчего-то эта мысль успокаивала – хотелось знать, что хоть кто-то умеет заботиться, есть те, которым не всё равно. Ник задвинул жестянку подальше и уставился в окно. Остаться без квартиры – хуже нет. Место в общежитии не дадут, не стоит и пытаться. Но больше, чем потеря квартиры, беспокоило, что и сама учёба в Питере теперь под вопросом.

Угол… Высоченные потолки, которые не давили, – это всё, что ему нравилось в квартире. Ну, может, ещё свежий ремонт. До пола вот только дело не дошло. Мебели было мало: кухонный гарнитур с маленьким телевизором под потолком, почти офисная стойка для одежды в коридоре, а в обжитой им комнате – шкаф, диван и журнальный столик с двумя стульями. И вот теперь – окно в парадном.

Только сейчас Ник понял, о чём вчера говорил отец по телефону, когда ни с того ни с сего начал рассказывать про патологическую обидчивость своей сестры.

«Выходит, они поругались, а я остался без квартиры? Тётя Таня не могла так поступить!»

Стена холодила голову, и боль немного притупилась. Ник вынул из кармана телефон, набрал знакомый номер.

– Тёть Тань, понимаете, я пришёл... Что? Если что?.. А я?.. Что?.. Сказал, но я думал... Хорошо. Нет, я сам.

Боль запульсировала снова: «Получается, могла».

Хлопнула дверь. Ник спрыгнул с подоконника, но тотчас остановился – из квартиры, находящейся аккурат под его, вышел квадратный мужик в красной борцовке. Ник не сводил с него глаз – мужик шёл чётко к нему. Смуглый, темноволосый, с густо заросшими широченными плечами и грудью. «Чёрный весь… Цыган, что ли?»

Не обращая внимания на переминающегося с ноги на ногу Ника, Цыган подошёл к подоконнику, придвинул к себе банку из-под кофе и достал из кармана сигареты. Прикурил, выпустил длинную струйку дыма и уставился в окно. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, но Цыган никак не реагировал на присутствие Ника, будто тот неожиданно стал привидением.

Убедившись, что Цыган и правда ведёт себя, словно он один на этаже, Ник расслабился и уселся на подоконник. Цыган не столько курил, сколько стоял, обхватив себя руками. Коричневая сигарета большую часть времени просто тлела у него между пальцами. Сильный табачный запах раздражал – Ник не курил и оттого тяготился неожиданным соседством ещё больше. Наконец Цыган, взглянув на то, что осталось от сигареты, кинул окурок в банку и ушёл.

Ник достал телефон: от звонка тётке прошло полчаса. Он устал ждать. Можно позвонить Сычёву, но он вернётся от родителей не раньше воскресенья. Ник не знал, кого ещё «обрадовать» своим приходом в одиннадцать вечера, а получить свои вещи раньше десяти он не надеялся. Денег, кроме мелочи на проезд, у него не было, на ночь в гостинице не устроишься. На крайний случай оставался вокзал, и вещи есть где оставить. Сычёв, единственный близкий друг, делился опытом, что раз-другой тема с вокзалом прокатит.

Лифт исправно ездил вверх-вниз, развозя возвращавшихся с работы жильцов. Ник ногтями поскрёб голову, отвлекая себя от боли, достал телефон и открыл папку с фотографиями – давно собирался почистить память. Хлопнула дверь. Ник вскинул голову – опять Цыган. Без лишних движений он прошёл к окну, прикурил. Сигарета истлела сама по себе, почти без затяжек. И Ник снова остался один на площадке.

Улицу разглядывать надоело. Ник достал телефон и провёл пальцем по экрану, спрыгнул с подоконника. Получилось звонко, на всю парадную. От удара о плитку в пятках сразу закололо. Потоптавшись, Ник поднялся на свой этаж и подошёл к знакомой двери. Постоял. Ночевать на подоконнике не хотелось. Прижался ухом к замочной скважине.

Тётка, когда делала ремонт в квартире, не стала убирать вторую дверь. Вообще, двери в доме удивили Ника изначально: высокие, под стать потолкам, двойные. Каждая в свою очередь раскрывалась на две половины – одна створка гораздо шире другой. Что ещё поражало – открывалась та, что ýже. Соседи слева поставили себе высоченную металлическую дверь, и их квартира сразу стала похожа на Форт-Нокс. Ник толком не знал, что такое Форт-Нокс, но представлял, что двери там именно такие – тяжёлые, гулко ухающие, почти в два раза выше человеческого роста. Ему нравилось открывать в свою квартиру небольшую деревянную створку: дверь не громыхала, не лязгала, её не приходилось толкать всем телом. И вот сейчас, уловив из-за двери приглушённые женские вскрики – вторую дверь они забыли закрыть, – Ник выпрямился и поплёлся вниз.

– Силё-о-он… – удивлялся про себя Ник. Как парень, еле держащийся на ногах от выпивки, ещё не выдохся?

Вернувшись на свой подоконник, Ник задремал, прижавшись затылком к стене. Хлопнула дверь. Вышел Цыган. Ник, не до конца проснувшийся, еле слышно простонал: «Опя-а-ать!»

Весь ритуал повторился: дым, окно, сама по себе тлеющая коричневая сигарета в руке и полное игнорирование его, Ника. Болела голова, всё больше чувствовалась усталость. Он злился на своё малодушие, злился на отца, тётку, на этого – с гигантским членом в дебильных семейниках, на мужика в красной майке, курящего по расписанию. «Точно цыган, – Ник разглядывал его в упор, – смуглый, кудрявый, абсолютно чёрные глаза под густыми бровями. Квадратный, бугристый какой-то, не человек, а гора мускулов... Наверное, живёт в качалке».


Олег действительно часто ходил в тренажёрку. От природы невысокий, после стольких лет, проведённых на борцовском ковре, он ещё больше походил на шкаф: квадратные плечи, широкий торс, крепкие ноги. Темноглазый, неулыбчивый, с когда-то тонкой, теперь же перебитой спинкой носа, Олег не догадывался, как устрашающе выглядит, когда встает в стойку. А уж если при этом он ещё и злился... Немногословность тоже не добавляла ему славы добряка.

Аркадьич, сменивший на своём посту предыдущего тренера, сначала называл Олега Будулаем. Позже нашёл другой позывной – Джованни, решив, что итальянское имя лучше отражает цыганистую внешность Олега. Но и с этим именем постоянно случались метаморфозы. Джо, Вано, Жора – Аркадьич всё не мог найти нужное. Олег не обижался, он вообще мало обращал внимание, как к нему обращались. Особенно, когда тренер, потеряв голос, хрипя, крыл за срыв очередного захвата или нулевое по очкам маневрирование в стойке. Из матерной тирады, выдаваемой Аркадьичем, сама собой отфильтровывалась нужная информация: характеристики атак, бросков, советы в движении.

Конечно, Олег сразу узнал парня из квартиры Татьяны Герасимовны – она предупредила, что пустит пожить племянника. Но он слишком устал от этой семейки и не хотел ничего знать и тем более разгребать чужие проблемы.


«И чего этой тумбочке не курится дома?» Раздражение у Ника не проходило. Его без объяснений и вещей выставили из квартиры, а отец позвонил лишь для того, чтобы пожаловаться на сестру. Ему так хотелось быть правым в их ссоре, что про сына он напрочь забыл. «Наплевали на меня. Сиди здесь, жди. Цыган ещё этот... Он вообще меня видит? Меня что, нет?»

Ник подпрыгнул и с силой плюхнулся на подоконник.

– И что ты здесь?

Ник вздрогнул. Но Цыган по-прежнему смотрел перед собой.

– Что?.. Вы мне? – на всякий случай уточнил Ник.

Цыган не ответил. Он постоял, бросил окурок в банку, развернулся и ушёл.

Телефон сообщал – десять пятьдесят шесть. Ник жалел, что не сказал сразу, чтобы ему отдали вещи. Как он будет жалок сейчас, если начнёт звонить в квартиру и просить, требовать... Куда пойти без денег и документов, он придумать не мог. В кармане, кроме проездного, нашлось – Ник пересчитал – сто восемьдесят шесть рублей.

Подтянув колени к себе, он положил на них голову. Опять захотелось плакать. Но не здесь же!

– ...шли.

– Что? – Ник вскинул голову. Цыган стоял рядом и смотрел, как обычно, прямо перед собой. Дымилась сигарета. Ник потёр глаза.

– Раскладушка, говорю, есть.

Ник молчал, пытаясь сосредоточиться и не обращать внимания на пульсацию в затылке. Он мало спал последние дни и как раз завтра собирался встать не раньше двенадцати дня.

Цыган ушёл. Ник достал из кармана телефон: почти половина первого. И куда сейчас – на вокзал?

– Спать пора. Пошли. – Цыган стоял на пороге квартиры в странном халате, делающим его фигуру ещё квадратнее и ниже. Не ожидая ответа, он скрылся в прихожей.

Сон как ветром сдуло. Ник стащил сумку с подоконника и поволок её за собой к двери.

На тумбочке у двери сидел Цыган. «Тумбочка на тумбочке», – беззлобно подумал Ник.

– Там ляжешь. – Цыган показал пальцем на дверь комнаты. – До восьми чтобы убрался. Не люблю посторонних в квартире.

– Зачем тогда... – начал Ник, успевший обидеться.

– До восьми. И вещи свои занеси в квартиру, чтобы не украли. – Цыган не разговаривал, а отдавал распоряжения.

– Но мне их ещё не...

Цыган уже исчез в ванной.

У Ника болела голова, веки опускались сами собой. Усталость, как свинцовый пиджак, давила на плечи. Сделав усилие, Ник потащился в точную копию своей собственной комнаты. «Теперь уже не моей», – поправился он. В комнате недавно закончился ремонт: витал запах побелки и ещё чего-то свежего и нового. Мебель отсутствовала. Прислонённая к стене потрёпанная раскладушка да стул – не в счёт.

Сумку Ник кинул на стул, куртку – на подоконник. Дальше раздеваться не осмелился: было ощутимо прохладно, а одеяла он не увидел. Какое-то время Ник потратил на конструирование своего спального места. Занятно. Ещё никогда ему не приходилось встречаться с раскладушкой. Справился, даже нашёл, как приподнимается изголовье. Последнее, что он запомнил, – противный скрип пружин.

Среди ночи Ник неожиданно проснулся и, хлопая слепыми от темноты глазами, попытался понять, что его разбудило. Голова не болела, вокруг – тишина. Ник пошевелился, разгоняя кровь в спине, закостеневшей от жёсткого брезента. Плед! На нём лежал тяжёлым колючим комом плед. Ник рывком сел, провалившись чуть не до пола. Тут же скривился от взревевших пружин. Упершись ногами, напрягся и встал – раскладушка оказалась слишком низкой, – разделся. Тело приятно откликнулось на свободу от ремня и джинсов. Под ногами на полу что-то лежало. Ник нагнулся, протянул руку, которая уперлась в мягкое. Подушка. В уши вновь ввинтился ржавый скрежет. Устроившись с бо́льшим комфортом, чем раньше, Ник сразу заснул, поставив будильник на телефоне на семь сорок пять.

Проснулся он раньше сигнала. Осоловелым взглядом прошёлся по комнате: «Цыган. Вещи. Отец». Собрал раскладушку, плед и подушку положил на подоконник. Надел куртку и, подхватив сумку, вышел из комнаты. В квартире тишина. У двери, на тумбочке, где вчера сидел Цыган, стояла родная зелёная сумка, на полу – чемодан на колёсиках. Ник подошёл ближе и погладил сумку по вспухшему боку. Открыл боковую молнию: паспорт, медицинский полис и бумажки, снятые из-под магнитов на холодильнике.


По тому, что входная дверь не щёлкнула язычком замка, Олег понял, что парень не пошёл ни за какими вещами. Получается, Светка с мужем так торопились выставить его на улицу, что даже вещи не отдали.

Олег не любил Светку и её свалившегося с неба придурковатого мужа – Иннокентия, который едва и на Кешку-то тянул. И до его появления Олегу приходилось частенько выпроваживать из той квартиры нетрезвых типов, что тащила домой с улицы тогда ещё шестнадцатилетняя оторва. Татьяна Герасимовна, плакала и благодарила за помощь. Олег и новоявленного мужа, бывало, приводил в чувства. Но постепенно всё более-менее наладилось: Кешку вроде приняли в семью, а после «молодые жёны» и вовсе съехали.

Выйдя из ванной и убедившись, что вещей и правда не прибавилось, Олег, выматерившись про себя, поднялся на восьмой этаж. Позвонил. Ему никто не открыл. Он позвонил ещё и ещё, потом и вовсе перестал отпускать кнопку. Открыл Кешка. Сонный, замотанный в одеяло.

– Насовсем, я смотрю?

– А-а-а... Думал залили кого, – прогундел тот, узнавая соседа снизу. – Там ма-а-ать... – зевок перекосил рот, – не особо-то с ней...

– Вещи парня давай.

Кешка кивнул и уплыл в своём белом одеянии вглубь квартиры. Олег пошёл следом, наступая на одежду, явно скинутую впопыхах. Поморщился и остановился – кролики озабоченные.

Он ещё помнил прошлогодние ахи Людмилы: «Умеют же люди!» Когда соседи сверху занимались сексом, у Олега в комнате чуть не люстра шаталась, а Людмила мечтательно закатывала глаза к потолку. Она успокоилась, лишь когда Светка с мужем наконец съехали.

– Хоть бы раз меня так... – Зажмурившись, Людмила тянулась в истоме.

Как же Олег бесился из-за этого: приглушённые вскрики, нёсшиеся сверху, ритмичные стуки – что-то ударялось то ли о стену, то ли о пол, но добивал взгляд Людмилы, намекавший на... На что? На его несостоятельность? Никто не жаловался. Сама Людмила его после секса иначе чем «ты моя пантера» не называла. Она ластилась к нему, как кошка, льнула, греясь от чужого тепла. Может, ей хотелось чего новенького?

Олег в омерзении качнул головой. Никаких выкрутасов в постели ни сейчас, ни в юности, когда гормоны, бурля, рвали в клочья мозг, он не любил. Да? Да. Нет? Нет. Подростками на выездных, запершись ночью в номере, для разрядки они, бывало, «гоняли лысого»: в одиночку, затаившись каждый под своим одеялом, или дуэтом, исподволь настраиваясь на звуки, издаваемые соседом или его кроватью. Даже изредка случавшаяся взаимная дрочка происходила по-деловому: просто чужая рука отзеркаливает твои собственные движения. Всё без условностей и обязательств. Главное – разрядка.

Кешки долго не было, и Олег в ожидании присел на корточки, разглядывая узор на дешёвом синтетическом паласе. Поддел пальцем угол. Оказалось, тонюсенький палас лежал сразу на бетоне, пол сняли до плиты. В комнатах наверняка так же. Вот почему ему слышно всё, что здесь происходит. И раз соседи вернулись… Олег ощутил горячее желание прямо сейчас попробовать на крепость ближайший шкаф. Правой. Боковым. Но тогда про спокойствие придётся сразу забыть.

Наконец, держась за выдвижную ручку, Кешка подкатил к Олегу чемодан, рядом поставил сумку.

– А ты что это?.. – начал он.

– Захлопнись. Здесь всё? – Олег поднялся на ноги и кивнул на вещи.

– Кажись, всё собрал, – пожал голыми плечами Кешка.

– Какого хуя вы за здорово живёшь вышвырнули парня на лестницу?

– Светка сказала, что... Ну, мать ей говорила... Ник, он же на халяву тут жил, ну и... – Кешка соблюдал осторожную вежливость. – А чего ты? – Кешка встрепенулся и вдруг зачастил, вспомнив про свои права: – Это вообще-то наша квартира!

Олег шагнул ближе и сгрёб его за одеяло на груди:

– Лучше заткнись! – Он впечатал Кешку в шкаф, подхватил сумку, чемодан и шагнул за порог.

Вернувшись к себе, Олег решил занести вещи в комнату – парню, скорее всего, понадобится одежда, но, толкнув дверь, на мгновение остановился на пороге. Забив на этикет, двинулся дальше – он у себя дома, не обязан стучаться. Освещённый светом из коридора, на голом брезенте раскладушки, съёжившись и обхватив себя руками, парень спал, открыв рот.
– Вот тетёха!

Когда через минуту Олег сгрузил на него сложенный плед и подушку, от жалости не осталось и следа – не ребёнок, мамок здесь нет!


На часах – почти десять. Серое осеннее утро. Нерешённый вопрос с отпуском делал всё вокруг ещё мрачнее. Отгулять оставшиеся две недели Олегу полагалось в сентябре, и Людмила удвоила старания: уговаривала его съездить в Эмираты. Зачем он про это вспомнил? Вставать сразу расхотелось. Олег потянулся до хруста и зевнул. Несмотря на устоявшуюся спокойную жизнь, он никак не мог насытиться сном: если в выходные поднимался рано, чувствовал себя усталым всю неделю.

В коридоре вещей уже не было. Впереди Олега ждал очень долгий выходной: Людмила хотела поехать на природу, на пикник к друзьям, словить последние тёплые деньки. Олег вздохнул и пошёл чистить зубы.



Друг

Ник провёл на вокзале две ночи. Хорошо, что в университет не надо было ездить: не хватало ещё заявиться туда немытым и помятым. С другой стороны, именно «благодаря» выходным он с большим трудом нашёл два свободных сдвоенных кресла. Расположившись, Ник стал прикидывать свои шансы остаться в Питере. Ничего хорошего не вырисовывалось. Денег – он выскреб все из карманов, сумки – хватит только на еду. Просить у отца сверх оговорённой суммы, чтобы снять хотя бы комнату, было страшно – родители, разобравшись в ситуации, могли заставить вернуться домой. Тем более что они с самого начала не собирались оплачивать съёмную квартиру. Ник пробовал найти работу, но все мало-мальски приемлемые по деньгам варианты не подходили: не получалось бы совмещать с учебой. Оставалась одна надежда – Сычёв.

Сидеть Нику было вполне удобно, но вот лежать, ощущая, как впиваются в бока пластиковые края кресел, – нет. Не спасал даже толстый свитер. К тому же за несколько часов мутного сна тело закостенело, застыло в скрюченной позе – Ник еле разогнулся. Помассировав шею, плечи, поприседав, он снова лёг, но уже на другой бок. На следующий день отчаянно захотелось помыться и лечь нормально, вытянувшись в полный рост. Но больше убивали вокзальные запахи: пота – от развалившегося рядом мужика, еды – из работающих круглосуточно закусочных, парфюма – из закрытого на ночь павильона с нарисованными разноцветными флаконами на стеклянных стенах. Из окна долетал кислый масленый дух разгорячённых поездов.

Вторую ночь Ник не спал, а считал часы до рассвета. Днём болтался по городу. К вечеру воскресенья усталый от недосыпа и отчего-то замёрзший, несмотря на тёплые для Питера дни, он поехал к Сычёву.

Прождал больше часа на лавочке у парадного, когда в конце улицы показался Дэн с двумя большими корзинами, похожими на сдувшиеся дирижабли. Ник не удержался от смеха. Обмотать корзины белыми тряпками – такое он видел только в фильмах про войну.

– Салют! Давно сидишь? – Дэн, улыбнувшись, остановился рядом.

– Ты нагрузи-и-ился. Родня всем колхозом собирала суровую зиму пережить на чужбине? – Ник тронул тряпку, пытаясь заглянуть внутрь.

– Лапы убрал! Сам же жрать будешь.

Отобрав у Дэна одну из корзин и перекосившись от тяжести на бок, Ник первым пошёл в парадное. В квартире поставил корзину на пол и, дотащившись до кухни, упал на табурет.

– Как ты с ними пёрся? Подохнуть можно.

– Норма-ально. – Дэн сел на соседний табурет. – Ты чего такой убитый?

– Я поживу у тебя? Недолго.

– Не свисти, Смирнов. Судя по твоей кислой роже, твоё «недолго» будет о-о-очень долгим.

– Не езди по ушам, да или нет?

– Живи. Но имей в виду, что на следующей неделе приедет Ларка. Маман чем-то там обязана её отцу – документы он им, что ли, помогал на магазин оформлять. Вот и либезит, отрабатывает: велела поселить и всячески угождать. Пока девчонка будет здесь, тебе придётся спать на полу. Надувной матрас где-то был.

– Пофиг, могу и на матрасе. У твоих магазин?

– Думаешь, на какие шиши мне хату сняли?

– Ничего я не думаю. Я помыться хочу. Мне ещё за вещами ехать.

– А зря. Думать иногда полезно. Умные люди…

– Сычёв, отвали, я в ванную, – вяло отмахнулся Ник и двинулся в коридор.

– Стой, Ник! У тебя ж было всё схвачено!

– Жил у тётки, она выгнала. Всё.

– Охуеть... Что так?

– Отвали, просил же.

– Чудик ты неприспособленный, где жить-то собираешься? Шмотьё своё можешь у меня припарковать, но осесть здесь не рассчитывай. За Ларкой следом приедет сеструха с детьми и мужем-уродом. В отпуск вроде. Ты же знаешь, мне башку оторвут, если увидят, что в квартире кто-то живёт. И не только башку.

– К тому времени что-нибудь придумаю.

Ник закрылся в ванной. Он хотел скорее смыть все запахи и лечь в нормальную постель. Приезд же каких-то «родственников-уродов» – он пропустил мимо ушей, каких именно, – казался таким далёким, что можно было и не думать о них вовсе.

Когда требовали обстоятельства и плата оказывалась не слишком высока, Денис Сычёв считался неплохим другом. Но ещё лучшим он был сыном – послушным. На его проводах на учёбу во время обильного застолья, подняв рюмку, мать встала и вместо тоста толкнула целую речь. Денис не знал, куда деваться от стыда: он смотрел в свою тарелку и кивал каждой фразе.

– Мы с отцом решили, – она оперлась на плечо мужа, – что общежитие, рассадник порока, не для тебя, потому сняли жильё. Но у нас есть условие. Ты собираешься жить в большом городе – соблазнов вокруг много. Не забывай, сынок, что ты должен в первую голову учиться и хорошо учиться. Каникулы будешь проводить дома: от семьи не след отрываться. В квартире никаких друзей-подружек быть не должно – ты не затем едешь, чтобы безобразить. Вера будет приезжать, я тоже стану наведываться: тебе присмотр нужен. Не вздумай хитрить, отца ты знаешь – глазом не успеешь моргнуть, как окажешься дома. И не кривись, не кривись, здесь тоже люди живут. До Казани от нас рукой подать, сможешь и там учиться, не убудет. Не опозорь нас, сынок. И храни тебя Бог.

Оценив своё новое положение и прикинув риски, Дэн всё равно пускал перекантоваться, да и себе не отказывал в удовольствии покувыркаться то с одной девчонкой, то с другой. Но всегда держал ухо востро, чтобы никто не задерживался надолго – возвращаться в маленький городок Дэну не улыбалось. Ему светило четыре беззаботных года, и он мечтал провести их подальше от родителей. Поэтому на первом месте у Дэна стояла учёба – за отличные результаты ему ещё и деньжат подкидывали. А каникулы с родителями – ничего, перетерпит.

«Ларка – свой человек, – размышлял Дэн, стоя в коридоре и прислушиваясь к шуму воды в ванной. – Тем более что на Ника она явно запала: всё время пялилась на его фотку в моём телефоне. Она будет молчать. А сеструха сразу сдаст матери или того хуже – отцу. Ну или муженёк её постарается». О том, что последует дальше, Дэн и думать не хотел. Но друга было жаль.
– Ни кипишуйся, говно-вопрос, найдём тебе жильё! – весело проорал Дэн в закрытую дверь и, словно ставя точку, грохнул по ней кулаком.


Неделя пролетела как один день. Приехала Ларка: рослая и фигуристая, с цепким женским взглядом, но с совершенно пустой головой в свои восемнадцать. По вечерам в кухне, когда Ларка возвращалась, нагулявшись по городу, они вдвоём с Ником долго пили чай. Она разрешала брать себя за руку, но дальше дело не шло.

– Мать убьёт, – сказала Ларка, когда Ник потянул её ближе, пытаясь добраться другой рукой до пуговиц на блузке, – не смей.

И Ник не смел. Он вообще был не слишком смел с девушками. А точнее, сумел лишь два раза – в девятом и выпускном, за месяц до последнего звонка.

Свой первый раз он помнил во всех подробностях: беленькая, остроносенькая одноклассница Даша с по-мужски тяжёлым подбородком. Она отдалась ему в подвале, среди рассыпанных то тут, то там бумажных мишеней. Каждая была испещрена съёжившимися прорывами от маленьких пулек. Ник стрелял похожими на занятиях по ОБЖ, куда, к счастью, врачи ему ходить не запретили, в отличие от физры. Они с Дашей нашли целую стопку чёрно-белых перекрестьев в большой картонной коробке и, смеясь, разбросали их. Побегали по полутёмным отсекам подвала среди пыльных стендов, покрывшихся от времени жёлтыми пятнами, попинали когда-то аккуратно сложенные к стене развалы папок. Попрыгали на собранных, наверное, ещё в прошлом веке спрессованных макулатурных блинах. Принялись сбивать сломанные стулья, чудом державшиеся в вертикальном положении. Ещё не затих грохот от последнего упавшего стула, а Ник уже повалил раскрасневшуюся от бега девочку на кучу тряпья, сваленного в углу, собираясь защекотать, а потом, если получится... Но Даша, будто прочитав мысли Ника, не стала терять время: взяла его за руки и положила себе на грудь. Ник знал, ходившие по школе слухи: «Дашка – молоток на передок», «Дашка – мастер спорта по прыжкам на член». Теперь, чувствуя под пальцами мягкую девичью грудь, он понял смысл свиста, что раздался в классе, когда Елизавета Максимовна сказала: «Смирнов, возьми Минькову, спуститесь в подвал за материалами к постановке, она знает, где что лежит». И, словно в подтверждение его догадки, Даша поощрительно улыбнулась. Ник навалился сильнее, но она скривилась и, оттолкнув его, приподнялась. Через мгновение вытянула из-под спины перчатку-лису для кукольного театра с непропорционально большой головой. Под старой занавеской, на которой они лежали, был погребён весь штат истёртых временем кукольных актёров. Ник с Дашей, испытывая твёрдость лисьей головы, постучали ею о пол и о свои лбы – звук был отменно громкий, только головам больно.

Лиса быстро наскучила, и Даша без всякого перехода вдруг принялась расстёгивать Нику брюки. И если до возни с лисой он скорее по инерции, нежели от настоящего желания, сжимал подставленную под его руки грудь, то от лихорадочной возни со своим ремнём, который оказался в итоге выдран из шлёвок, Ник по-настоящему возбудился.

– Давай быстрее, вдруг Лиза отправит кого-нибудь за нами. – Даша проворно стащила с себя трусики. – Ты ведь ещё ни с кем не трахался? – Ник закусил губу, боясь своим ответом всё испортить. – Я так и знала. Значит, будем без презика. Ты не бои́сь, проскочим, у меня ещё нет ничего. Здорово, правда?

– Да, – согласился Ник на всякий случай, толком не поняв, куда они должны «проскакивать» и чего нет у Даши.

Зато обрадовался, что резинка не нужна – у него их отродясь не водилось. С остальным проблем не предвиделось: что такое секс, Ник узнал ещё в пятом классе.

Но всё оказалось сложнее, чем представлялось: от волнения тряслись руки, возбуждение почти спало, и он смог попасть туда, куда нужно, исключительно благодаря Даше. Начав двигаться, он тут же устал, но не сдавался. И хотя на самом деле его первый раз получился слишком коротким и скомканным, к концу Ник совершенно выдохся. Ему чудилось, что прошла целая вечность, как они спустились в подвал.

– Ла-а-адно... – протянула на одной ноте Даша, когда всё закончилось. – Пошли, я вспомнила, где реквизит складывали в прошлый раз.

Взявшись за гофрированные борта коробки с театральными костюмами, они потащили её по полу к выходу. Потом Ник долго приводил себя в порядок у старенькой раковины, притулившейся при входе в подвал. Он приглаживал взлохмаченные волосы, умывался, стряхивал ошмётки пыли, прилипшие к свитеру и брюкам. По лестнице он поднимался другим человеком. Но, войдя в класс и услышав сдавленные смешки, сопровождаемые недвусмысленными стонами, Ник склонился над своим рюкзаком, сделав вид, что не всё достал к уроку. Он копался там до тех пор, пока щёки не перестало печь жаром.

Ник так и не узнал, что по чистой случайности не попал в разряд тех, кого Даша Минькова после близкого общения, кстати, не всегда заканчивающегося сексом, зачисляла в «нецелованные телки́». Это зачисление происходило прилюдно и громогласно – на всю школу. Получить высокую оценку у Даши означало получить пропуск чуть ли не во взрослый мир. И только то, что на следующий день девочка заболела и не пришла в школу, а выздоровев, начала активно строить глазки хмурому амбалу из одиннадцатого, забыв про подвальное приключение, не дало Нику ощутить, что значит иметь клеймо «телка́». Он, не особо интересовавшийся особенностями выстраивания подростковой иерархии в школе, чудом избежал обидных подколок и смеха за спиной. Зациклившись на своём новом статусе: «Я теперь мужчина!», Ник через неделю почти не вспоминал про Дашу.

Второй раз Ника случился через несколько лет. С двадцативосьмилетней тёткой, племянницей матери, которая пережидала у них пару дней между самолётами с курорта на курорт. Во вторую ночь, когда в квартире все заснули, она пришла к нему в комнату и без лишних разговоров отдёрнула одеяло. Ник уже спал и не сразу сообразил, что происходит и кто это. От такого напора он в первое мгновение испугался – ночь, чужие руки, шарящие по телу, и свистящий шёпот:

– Ты же хочешь, давай!

Когда Ник узнал тёти-Наташин голос, его страх тотчас улетучился. Она ещё за ужином постоянно бросала на него задумчивые взгляды и дёргала просьбами. Ник же весь вечер представлял её в купальнике, а то и вовсе голой, когда она, смеясь, рассказывала, сколько раз ей пришлось упасть с банана в море и как трудно было залезать назад.

И теперь, без лишних слов придавив Ника к кровати, захватывая пальцами кожу на боках, она мяла и тискала его. Запустила руку в трусы… От слюнявого поцелуя стало неприятно сладко во рту: перед ночным вторжением тётка щедро намазала губы помадой.

Сбитое дыхание, потное тело… Ник знал, что не должен находиться внизу, и, вывернувшись из-под тёти Наташи, тяжёлой и жаркой, он опять прилип к ней, но уже сверху. Мягкие плечи, пухлые груди, колкие волоски внизу живота, горячую влажность между ног – всё хотелось рассмотреть и потрогать. Надеть презерватив у Ника не получилось, и тётя Наташа, приговаривая «ничего, ничего», ловко натянула резинку сама, напоследок чувствительно щёлкнув колечком. Это помогло Нику тут же не кончить – от возни с презервативом он едва сдерживался. Подсунув себе под бёдра подушку, тётя Наташа развела колени и притянула к себе Ника. Протяжно застонала, принимая его.

Двигаясь, Ник шумно выдыхал ей прямо в лицо, пытаясь из последних сил удержаться на дрожащих руках и не свалиться на неё. Пот щипал глаза, даже на носу висела капля. Стиснутый чужим телом, Ник устал до белых всполохов под веками и ждал конца, как избавления, но не отступал – он должен выдержать, должен продержаться. И Ник выдержал, но заснул сразу же – настолько вымотался. После он пытался найти причину такого сильного возбуждения, потому что обычно по вечерам в кровати, когда накрывался с головой, подобного с ним не случалось. Тёплое тело рядом? Чужая инициатива?

Он не догадывался, что этот опять-таки стихийный второй раз не случился бы, если бы не разговор, состоявшийся между матерью Ника и тёткой.

– Мы с Вадимом… До чего дошло, боимся оставить одного в квартире – приведёт ещё кого.

– Пусть приводит, я не понимаю! Восемнадцать лет, пора.

– Что ты не понимаешь! «Пусть приводит». А если он приведёт парня?

– Ка...кого парня?

– Обыкновенного! Я боюсь, Наташ, ночи не сплю – вдруг он этот... Он всё время дома, ни с кем не встречается. По-моему, ему и не звонит никто. Я всегда знала, что эти его головные боли до добра не доведут. С самого детского сада от врачей не вылезали. Аукнулось!

Наталья приглядывалась к Нику весь ужин. Ей не верилось, что родной племянник, совершенно нормальный с виду – ну да, стеснительный немного, – мог быть геем. Она улыбалась ему, просила передать ей салфетки, соль, поправляла воротник его рубашки. Ник не реагировал. «Раз не понял, – успокаивала она себя, заходя к нему ночью в комнату, – надо в лоб».

С тех самых пор с сексом у Ника было не очень – помня, насколько всё это тяжело в процессе и смазанно по ощущениям в конце, сам он инициативы не проявлял. Ларка – первая девчонка, которая обратила на него внимание за долгое время, но, несмотря на взаимный интерес, дальше платонических кухонных посиделок зайти не удалось. Ник чувствовал, что делает что-то не то.


Дни проходили один за другим. Вроде бы лишь вчера Ларка, приехав с вокзала, втаскивала свой неподъёмный чемодан в квартиру, а сегодня утром Дэн, отводя взгляд, намекнул, что пора освобождать помещение – в выходные приезжает сестра с семьёй. Выспавшийся, отдохнувший – благо сегодня нужно было ко второй паре, – Ник пообещал себе начать думать по поводу жилья по дороге в универ. Но мысли о предстоящих практических по лексикологии и грамматике мешали сосредоточиться. Контрольные следовали по расписанию одна за другой, и ни к одной из них Ник не подготовился как положено – всё свободное время ошивался около Ларки. Девушка хоть и не подпускала его к себе, но и не отпускала: строила глазки, сюсюкала и норовила всякий раз провести рукой по его щеке, словно копируя чей-то красивый жест.

Ещё в школе Ник слышал рассказы про «динамо», но с ним самим этого не случалось никогда. Должно быть сказывался небольшой опыт в отношениях. «А вот сейчас... – он скривился в усмешке, – ешь это самое «динамо» — не хочу. И почему, например, не Спартак какой-нибудь?» К спорту он был равнодушен. «Что не так? – думал Ник. – Я же всё правильно делаю: не напираю, вежливо». А теперь, когда со дня на день предстояло съехать, ему точно ничего не светило.

Автобус встал на перекрёстке – сейчас под светофор налево и через одну выходить. От работающего в салоне отопления клонило в сон. Что делать с жильём? Почему Ларка так себя ведёт? Какую оценку поставят за работы? Дэн злил: «Ты извини, но портить отношения с родителями я не хочу. Вещи можешь здесь оставить, я же понимаю».

Чтобы и правда не заснуть, Ник стал смотреть по сторонам. Справа от автобуса тоже на светофоре стояла чёрная дэу. Перед ней на дорогу с газона спрыгнула ворона. Постояла, потом неуверенными скачками приблизилась и остановилась напротив машины. Ник от нечего делать стал разглядывать её: взъерошенная, грязная. Из какой-то передачи, виденной в детстве, он знал, что вороны не слишком приятные птицы: воруют чужих птенцов, разоряют гнёзда, не откажутся и от валяющейся на шоссе мёртвой собаки, в помойках шарятся. Но в той же передаче говорилось и об их исключительном уме. «Зачем она тогда выперлась на дорогу, раз такая умная?» – думал Ник, успевая следить и за вороной, и за стрелкой, что никак не загоралась на светофоре.

Наконец красный смигнул, и поехали те, кому прямо: дэу, тронувшись с места, сразу остановилась, видимо ожидая, чтобы птица освободила ей путь. Ник вспомнил, как весной ещё в Москве, почти на таком же перекрёстке, несмотря на горящий зелёный, все машины стояли, ожидая, пока по зебре, шлёпая вразвалочку, перейдёт дорогу утка с пятью утятами. Когда всё семейство оказалось на другой стороне дороги, Ник невольно улыбнулся и выдохнул, а сухенькая старушка, сидевшая рядом, прокряхтела:

– Ишь... На пруд, должно быть, повела, туточки он, рядышком совсем.

Ник как сейчас видел: у последнего птенца тогда не получалось вскарабкаться на высокий бордюр, но мама-утка крякнула, и малыш, поднажав, тут же оказался наверху.

Дэу, проехав вперёд, загородила собой птицу, и Ник безуспешно тянул голову, пытаясь разглядеть, как именно ворона собирается уступать дорогу: делая одолжение, нехотя вернётся на газон или, торопясь убраться, просто улетит. Машина через мгновение уехала, а Ник принялся выглядывать на траве птицу. Но газон оказался пуст. Может, на дереве? Теперь и не увидеть. Он разочаровано откинулся на спинку сиденья. Автобус тоже пришёл в движение – загорелась стрелка. Поравнявшись с тем самым местом, где ворона спрыгнула на проезжую часть, Ник неверяще распахнул глаза... На шоссе дэу оставила после себя раскатанное серо-чёрное нечто. Мёртвое.

Автобус давно свернул с шоссе на тихую улочку, а Ник сидел, по привычке зажав ладони между ног, – перед ним всё стояла картинка мягкой заплатки на асфальте. То, что секунду назад двигалось, дышало… Она же живая… была. Зачем?!

Контрольные Ник писал «на автомате»: вопрос – выбор правильного варианта, вопрос – найти ответ, вопрос... Есть ли ответ? Будто и не он вовсе заполняет пропущенные места в бланках – он остался там, на дороге, распластанный и распотрошённый. Сдав работу по лексикологии, Ник, как и вся группа, уже стоящая на низком старте, выслушал раздражённую речь профессора. Тот успел проверить первые несколько работ, и был жутко зол. В итоге сжалился и разрешил на следующей неделе пересдать тест. Жаль, что грамматику переписать не разрешили.

Две оставшиеся пары Ник прилежно писал за преподавателем, зажав другую руку между коленей, но мысли блуждали далеко: сначала он всё думал про ворону, потом про квартиру, опять про ворону. Птица и квартира в его голове соединились в единое целое. Как можно выгнать на улицу человека, которому негде жить: выставить, даже не попытавшись хоть как-то объясниться с роднёй и отстоять друга? И как можно просто взять и убить птицу? Вот она, стоит перед тобой, ветер раздувает её перья. Она, наверное, смотрит на тебя, видит через стекло, а ты, нажав на педаль, берёшь и переезжаешь чужую жизнь. Навсегда.

Вечером Ник не нашёл тетрадь по стилистике. Перебрав всё на столе, подоконнике, перерыв сумку с вещами, даже заглянув под кровать Ларки, на которой раньше спал, Ник не мог поверить в очевидное: тетрадь осталась на квартире у тёти Тани. Он мысленно прошёл по комнатам, пытаясь припомнить, где именно она лежит, потому что иллюзий, что дадут самому поискать, Ник не питал.

Когда Ларка вечером, как обычно, налила себе чай и выставила на стол варенье с баранками, то обнаружила, что её ухажёр отсутствует. Впервые с тех пор, как она приехала, Ник не сидел рядом. Поджав губы, Ларка раздумывала: позвать скромнягу-тугодума или уже спокойно допить чай и не заморачиваться? Когда в Усадах она слушала рассказы Дениса о его жизни в Питере, то всё, что было связано с огромным городом, казалось ей сказочным и желанным. Но теперь город утратил волшебный ореол, и Ник тоже упал в её глазах: невысокий, совсем без мускулов, мямля бесхребетная. Не то что тот красавчик, с которым Ларка несколько раз в одном лифте ехала. «Ник, Ник, Ни-ик… Если только на личико симпотный, а сам точь-в-точь родной Усадский тихушник-ботан. Да и вообще… – Ларка хрумко разгрызла баранку, отправила в рот ложку с вареньем и, зажмурившись от сладости, снова вспомнила незнакомца в лифте. – Надо у Дэна поспрашивать, он должен знать, в какой квартире тот живёт. Тем более скоро тётя Вера приедет, и Нику придётся свалить. – Допив чай и облизав блюдечко из-под варенья, Ларка успокоено выдохнула: – И хрен с ним, я настоящего мужика найду!»


На следующий день, как мог пораньше, чтобы не застать Свету или того, в семейниках, Ник вновь приехал по знакомому адресу. Поднимаясь по лестнице, он прикидывал, чем окончится встреча с новыми хозяевами квартиры, если они будут дома. Когда увидел, что стоит перед дверью Цыгана вместо бывшей своей, понял, что уж слишком задумался. Идти не хотелось, но и конспекты Ник терять тоже не собирался, и, преодолев ещё два пролёта, он на всякий случай надавил кнопку звонка. Потом ещё раз. Достал ключ, но воспользоваться им не вышло – хищными, ещё не стёртыми от времени зубчиками сияла новая личинка замка. Это конец. Засунув в карман бесполезный теперь ключ, Ник начал медленно спускаться вниз. В Москве стилистику читал отличный преподаватель и так подробно за ним писал только он, Ник. А значит, восстановить материал не получится, даже если волшебным образом Лиза или Игорь, бывшие одногруппники, решат заморочиться и выслать конспекты.

На седьмом у окна, стоя спиной к лестнице, курил Цыган. Ник остановился, воткнувшись взглядом в бугристую спину в красной борцовке. Он ничего не ждал – завис на знакомой фигуре, единственном человеке, которого он, получается, знал в доме. Цыган не изменил своим привычкам: не курил, а обхватив себя руками, держал сигарету. На шаги за спиной оглянулся:

– И?

Пожав плечами на непонятное «и», Ник принялся изучать свои кроссовки. Цыган тем временем избавился от дотлевшей сигареты и повернулся. Ник ругая себя, что остановился, продолжил спускаться.

– Что там, – догнал его громкий голос, – Светка докопалась?

Обидные, но такие нужные сейчас Нику слова ударились в спину, будто снежком кто бросил. Он остановился – теперь невежливо будет молча уйти.

– Нет. Их дома нет.

– Приходил зачем? – Цыган подошёл к перилам и смотрел вниз, ожидая ответа.

– Тетрадь оставил.

– Купи другую, нашёл из-за чего!.. А-а, по учёбе, – догадался Цыган.

– Я пойду.

– Завтра приходи вечером, после девяти, будет тебе тетрадь.

– Она чёрная. – Ник не верил своей удаче. Попросить Цыгана он бы не догадался.


Назавтра Ник сидел на подоконнике около своей сумки и ждал, когда Цыган выйдет курить. Съехав от Дэна, он взял с собой самые необходимые вещи. В кармане джинсов лежали два адреса пресловутых «гостиниц на час». Ник не знал, останавливаются ли в таких на целый день или сразу на неделю, но его денег хватало лишь на такое пристанище. Рассудив, что отец наверняка чувствует хоть каплю вины за то, что оставил сына без жилья, Ник запланировал разговор с ним на завтра. Тогда можно будет поискать сговорчивую бабульку за городом, пусть даже в Шушарах – получить от родителей сумму, годящуюся на съём комнаты в городе, он и не мечтал. А потом уже поспрашивать на кафедре, может, кто из преподов посоветует что-то с нормальной подработкой. Ник втайне рассчитывал на помощь Сухарниковой. Вера Савельевна, преподаватель по речевому, явно благоволила ему. Со временем, если выгорит с работой, Ник сможет опять жить в городе.

– Пришёл? – Цыган вышел на лестницу с сигаретой в руках. Снова скрылся в квартире, чтобы через секунду появиться, но уже со стопкой тетрадей.

– Ой, – не сдержался Ник, – я столько забыл?

– Может, ещё что? – Цыган листанул тетради, задержавшись на одной из страниц: – Ник, что ли? Ну бери своё добро.

– Да. Нет, ничего. Спасибо вам. – Ник, улыбаясь, взял тетради и перебрал по одной: основы теории французского, драгоценная стилистика, история языка и две новые, без единой записи.

Цыган прикурил, не отходя от двери, затянулся, выпустил дым в сторону:

– С вещами?

Ник с тотчас потухшим лицом отступил назад. Радостное настроение, как мыльный пузырь лопнуло и осело грязными хлопьями: сейчас ему придётся тащиться через весь город, чтобы, прибыв на место, гарантировано потащиться в другой конец. Дозвониться в гостиницы не получилось: в одной было всё время занято, в другой не брали трубку. Сайтов такие «дыры» не имели. Ник подозревал, что его затея провальная с самого начала.

Подойдя к окну, он стал засовывать тетради в и без того битком набитую сумку. Получалось плохо. Надо было уложить их по одной, но Ник нервничал под тяжёлым взглядом Цыгана и потому бестолково толкал и толкал стопку целиком.

Цыган подошёл ближе и, кинув в банку сигарету, забрал тетради и ловко рассовал их по сумке. Застегнул молнию и, стащив с подоконника, протянул Нику. Тот послушно взялся за ручки, но, забыв насколько та тяжёлая, едва удержал её, сильно качнувшись по инерции вперёд.

– Совсем плохо? – Цыган опять подхватил сумку, слегка дёрнул к себе – Ник автоматически разжал руку – и закинул обратно на подоконник.

Вытянул из кармана пачку сигарет, Цыган выбил одну, прикурил.

– Жить, выходит, негде, – прозвучало утверждающе, а потому оскорбительно.

– Есть, почему? – Нику из упрямства хотелось спорить и доказывать обратное. Хотя то, что ему некуда податься, являлось аксиомой даже для этого качка, вряд ли близко знакомого с математикой. Ник любил точные науки: цифры, логика и ноль эмоций. Удобно и, главное, привычно. Но пошёл на лингвиста, чтобы доказать, что сможет учиться не там, куда настойчиво тянули и убеждали поступать родители. Получилось. Втянулся. Даже понравилось.

– Я вижу. И куда двигаешь?

На этот вопрос у Ника нормального ответа не было. Но, чтобы Цыган поверил, перестал буравить глазами и отпустил, нужен чёткий ответ. Сам же Ник не мог уйти, ему словно требовалось разрешение – он точно приклеился к подоконнику. Заболела голова.

Куда «двигаю»? В гостиницу, которая – «на час», а потом, когда не выгорит, на вокзал ожидать, чтобы капнуло на карточку. Так и сказать? Глупее и придумать нельзя! И Ник продолжал молчать. Мифический друг тоже не прокатит. Иначе бы он не торчал здесь. И врать теперь поздно. Отшутиться? С этим?

– Пошли. – Дотлевшая до половины сигарета полетела в банку. – Пока у меня поживёшь. – Цыган взял сумку и направился в квартиру. Нику ничего не оставалось, как последовать за своим имуществом. И не мешало бы выпить спазмалгона с но-шпой.



Соседи

Ему нравилось жить у Цыгана. Тот не лез с вопросами, не учил жизни на правах старшего, не требовал соблюдения приличий: совместных трапез по-соседски и положенных светских бесед. Спокойно реагировал – никак – на то, что, придя с улицы, Ник сразу скрывался в своей комнате. Но больше всего Ник оценил тишину. Иногда, впрочем, он слышал телефонные разговоры Цыгана с какой-то Милой, но ни разу её не видел. На квадратных метрах Дэна жизнь протекала слишком бурно: очередной «послушай только, зацени» диск через пару дней заменялся другим, с названием «этот ещё круче», подолгу шумел фен Ларки, из ванной доносились вопли Дэна, считавшиеся пением. На кухне в режиме нон-стоп взрывался закадровым смехом комедийный канал, который никто толком не смотрел. Сигналы входящих смсок, уведомлений и оповещений, казалось, не смолкали круглые сутки.

У Дэна было шумно, бестолково, но там, как ни странно, Ник чувствовал себя спокойно, как дома. Как в ту далёкую пору, когда он был ещё настолько маленьким, что ему полагалась сказка на ночь: мама плотно обжимала вокруг сына одеяло и пусть торопясь, но прочитывала несколько страниц. Потом её ждал либо телефон, либо научный диспут с мужем, а Ник после её ухода ещё долго лежал, не шевелясь, чувствуя себя уютно в домике-коконе. Он был счастлив.

Ему нравилось жить у Цыгана, но когда тот возвращался с работы… С приходом хозяина в квартире делалось не намного шумнее, нежели без него: ни суеты, ни музыки, ни говорящего телевизора, ни тем более пения в ванной. Но когда Ник слышал его шаги рядом со своей комнатой, буквально становилось тяжелее дышать. Он неосознанно затаивал дыхание. Ему требовалось время, чтобы унять тревогу, граничащую со страхом.

На четвёртый день Ник набрался смелости и сунул нос в хозяйскую комнату – чисто и пустынно. Небольшой шкаф, двуспальная кровать с маленькими тумбочками у изголовья, стул. Ничего лишнего. Ни тяжёлых гардин на окнах, ни ковров, ни картин. Книжные полки не нависали над головой, нигде не валялись носки, на спинке стула не копились рубашки. Даже подоконник пустовал – ни одного цветочного горшка.

У Дэна в квартире, что в комнатах, что на кухне, был вечный бедлам, который, как и шум, раздражал. К полу постоянно липли тапки – звук отклеивающихся подошв от сладкой лужицы сока или пива действовал на нервы, босиком Ник ходить не рисковал. Убирались несколько раз в год, к приезду родителей. Цыган же, не гнушаясь явно женским занятием, раз в неделю драил по-палубному пол, наверное, оттого, что постоянно ходил босой. Ник, однажды застав этот процесс, долго находился под впечатлением.

На кухне царил почти армейский порядок: в белоснежной эмалированной раковине никогда не лежала посуда, немногочисленные кастрюли, столовые приборы, крупы, заварка, кофе аккуратно были распределены по ящикам и полкам. В доме всё занимало своё место. В ванной комнате не громоздились рядами баночки и флаконы, когда как у Дэна всё это великолепие, оглушительно громыхая, регулярно слетало на пол, стоило зазеваться и задеть полочку.

Про оплату комнаты разговора не было ни сразу, ни потом, что радовало – присылаемых из дома денег Нику, как и прежде, хватало только на еду и дорогу. Рассказ о ситуации с жильём не произвёл должного впечатления: «Сын, ты взрослый уже. Уехал – решай такие вопросы самостоятельно. Если в общежитии нет мест, возвращайся домой, но звонить Татьяне я не буду. Она должна извиняться – не я».

Домой Нику не хотелось. Но и здесь, среди идеального порядка, он так же чувствовал себя лишним – привыкнуть к чужой квартире, к её немногословному хозяину не получалось, да и зачем? Ник вообще старался реже попадаться Цыгану на глаза: выходил из комнаты, когда был уверен, что не встретит его, вещи исхитрялся стирать так, чтобы они не успевали намозолить глаза в ванной, пока сохли. Приспособился вместо стола обходиться подоконником – ширина позволяла. Главное – крыша над головой.

Вскоре жизнь захребетника начала Ника беспокоить. Поэтому откладывать разговор с Сухарниковой он дальше не стал.

Вера Савельевна не подвела, и через несколько дней, съездив по адресу, полученному из унизанных многочисленными кольцами сухеньких пальцев, он договорился о работе – техническом переводе. Но то ли заказчик попался себе на уме, то ли Ник вёл себя неверно – не демонстрировал коммерческой нахрапистости, разговаривали с ним прохладно. И обещанный гонорар изменить его финансовое положение в принципе не мог. Чувствуя себя обязанным, Ник вымыл плитку в ванной и на кухне. Заметил Цыган или нет, никакой реакции не последовало.

Что Цыгана зовут Олег, Ник узнал случайно: зацепил взглядом платёжки, воткнутые за рамку зеркала в коридоре. Подошёл ближе узнать, сколько хозяин платит за квартиру. Варчук Олег Андреевич. Перед сном, орудуя во рту зубной щёткой, Ник вдруг понял, что они с самого начала не представились друг другу. Если подумать, оно было и не нужно. Живя вместе, они почти не разговаривали и ели отдельно, каждый готовил себе сам. Но, когда готовил Цыган, Нику хотелось прийти на кухню и немедленно спустить в унитаз содержимое кастрюли или сковороды. Зачем было сыпать столько приправы с глутаматом, Ник не понимал. Даже открытое настежь окно в комнате помогало мало: химический запах пищи ещё долго витал по квартире.

В общем всё было нормально, если бы не страх. Ник боялся Цыгана. Не так, как шарахаются от оскалившейся псины или отморозка в тёмном переулке, а на каком-то животном, потустороннем уровне. Молчаливость Цыгана, его угрюмость, то, как он смотрел своими чёрными глазами, будто знал о тебе что-то такое, в чём ты сам себе не мог признаться… Ник всё время был настороже, опасаясь чего-то неосязаемого и, может, даже несуществующего, но точно – возможного. Это напрягало и заставляло вновь и вновь засиживаться до поздней ночи за переводами, чтобы заработать денег и съехать. Но не получалось: отец ясно дал понять, что денег на отдельное жильё не даст, с подработкой ситуация не менялась, а потому приходилось начинать и заканчивать каждый день набившей оскомину мантрой: «Он не страшный». Регулярно болела голова. Ник грешил на ужасные запахи, разносящиеся вечерами по квартире, и своё постоянно напряжённое состояние.


***
День рождения… Не иначе как угадав, что в этот день Олег хотел одного, то есть, по сути, ничего, Людмила не стала настаивать на поездке на дачу к кому-то из своих многочисленных знакомых.

– Хочешь, соберёмся как раньше? Аркадьича твоего любимого позовём, ребят, закажем зал в кафешке или ресторане, выбирай. Или пойдём в тихое местечко и посидим вдвоём.

– Серьёзно? – Олегу не верилось, что так легко отменилась пытка его собственным днём рождения.

– Тридцать лет – не шутка. Тебе самому как хочется?

В такие моменты он вспоминал, почему стал встречаться с Людмилой: если хотела, она неплохо его понимала.

Обошлось модной едальней и кругленьким счётом, который предусмотрительно принесли сразу после заказа Людмилой устриц и самого дорого шампанского, что нашлось в карте. И это не считая горячего и заковыристого – и по названию, и по виду – десерта. Олег готов был оплатить ещё больший счёт – его спокойствие стоило дороже.

– Удивительно, что ты ни Аркадьичу не позвонил, ни кому-то ещё из сборной. – Людмила, сделав глоток шампанского и отставив бокал, смело взяла со льда половинку раковины и шумно всосала содержимое.

– Мил, ты же знаешь…

– Да знаю я, знаю, что тебе не нравятся компании, – перебила Людмила, выдавив дольку лимона в следующую створку, – но всё-таки… Ты всё забыл? Неужели не хочется встретиться?

– Много времени прошло. Каждый сам по себе. – Олег с удивлением наблюдал, как Людмила ловко управлялась с устрицами.

– И твой Аркадьич сам по себе?

Олег залпом осушил бокал:

– Аркадьич – другое дело. И я всё хорошо помню.

– Как он вас гонял, словно каторжных, как орал и матерился?

– Не без этого. Ещё помню, что возился чуть не до ночи, объясняя нам, тупоголовым, наши промахи, оттачивал технику падения, каждую мелочь растолковывал. Помню, как разобрался с отчимом Пашки Терёхина, когда Пашка стал приходить на тренировки избитый. И как того же Пашку, а после и Сковороду, когда у него мать стала пить по-чёрному, Аркадьич оставлял у себя ночевать, хотя с женой в однушке жил, тоже помню.

– Олежек, ты так говоришь… – Людмила поправила волосы и медленно обвела край бокала пальцем. – Можно подумать, что ты одобряешь подобную жизнь: нянчиться с мелюзгой, слушать нытьё и решать их проблемы. А Сковорода – это Скворцов, что ли, тот, что себе молнии вечно выбривал на висках? Отвратный тип.

– Никакой он не тип, нормальный, как все. Мил, херово, когда идти некуда, когда никому не нужен.

– Ты всерьёз или на тебя шампанское действует? – Людмила достала зеркальце из сумки и, подкрасив губы, кивнула на свой бокал: – Налей мне.

Олег и сам не понял, что на него нашло. Смог бы он, как Аркадьич, всё своё время и силы отдавать малолеткам? Сначала неуклюжим, боящихся всего и всех, потом подросшим и нагло отпускающим беззвучный матерок в ответ на окрики тренера. А после, одержав первую победу, и вовсе мнящим себя великими спортсменами. Наверное, видя, как с твоей помощью из маленького зверька вырастает настоящий борец и стоящий человек, ты понимаешь что-то. Узнаёшь себе цену. Что заставляло Аркадьича брать задиру Скворцова в свою крохотную квартиру? Он успевал в зале довести тренера до белого каления, не зря Аркадьич звал его Сковородой, пропесочивая по полной. Но после, на выходе из зала, тренер всё равно спрашивал: «Дома нормально?» Как относилась жена Аркадьича к присутствию в их доме постороннего пацана? Тем более своих детей у них не было. Олег качнул головой – сложно.

– Ко мне? – мурлыкнула Людмила, отложив десертную ложку и пересев на диванчик к Олегу. Она тянула слова, сыто жмурилась и льнула всем телом.

– К тебе ближе, – улыбнулся в ответ Олег.

За спокойный день рождения, за внимание к своим желаниям он совершенно искренне отблагодарил Людмилу ожидаемым ею способом: неутомимо вбиваясь в податливое тело, меняя позы, чередуя подходы и под утро оставив под кроватью три использованных презерватива.

– Там в кармане плаща коробочка, – девушка сонно проговорила в спину одевшемуся Олегу, – возьми. Забыла в ресторане отдать. Поздравляю.

Как бы ни было поздно, Олег всегда уезжал к себе. И Людмила не любила просыпаться с кем-то в одной кровати. Олегу нравилось, что они совпали в этой житейской привычке. Разговор о свадьбе, как и о том, чтобы начать жить вместе, за все три года, что они были знакомы, не поднимался. Получалось, что встречи пару раз в неделю, совместные отпуска и праздники, ощущение свободы были важны им обоим.

Было далеко за полночь, когда Олег вошёл в квартиру. Выкладывая на тумбочку в коридоре подарок Людмилы – запонки, – он услышал, как в маленькой комнате разом взревели пружины и что-то тяжёлое глухо ударилось об пол. Решив, что Ник просто-напросто свалился во сне, Олег ушёл в душ.

Квартирант Олега не напрягал. Уходя утром и возвращаясь поздно вечером, он не видел Ника по несколько дней кряду. Лишь по скрипу раскладушки и мокрому полотенцу в ванной догадывался, что тот ещё здесь. Искал тот жильё или нет было неясно: живёт себе и живёт. Вреда от него никакого. Счета за коммуналку стали больше, но не настолько, чтобы об этом стоило заводить разговор. Ник готовил себе сам, сам покупал продукты, посуду мыл, гостей не приводил. Безобидный, пусть.


Ник, с трудом выбравшись из огромной дыры аккурат посередине раскладушки и включив верхний свет, обозрел масштабы катастрофы. Совсем древний брезент протёрся от времени и банально разъехался под ним. Ник перенёс постельное бельё на подоконник и отыскал в сумке допотопную деревянную катушку с нитками и иглой, которую прихватил у Дэна, когда в единственных кедах оторвался язык и пришлось его пришивать самому. Сложив нить в несколько раз, Ник стянул края прорехи множеством стежков. Боясь вновь оказаться на полу, с большой осторожностью лёг и не двигался до утра. Ник то засыпал, то просыпался, прислушиваясь к ощущениям – не расползлись ли нитки. К утру он был совершенно измучен. Яснее ясного, что вторую ночь его штопка не переживёт, поэтому Ник утром пошёл на кухню «сдаваться». Заставляя себя смотреть Цыгану в лицо, сообщил об умершей ночью раскладушке.

– Я понял, решу вопрос. А что с квартирой, варианты есть?

– Варианты? Да, но пока… – Ник знал с самого начала, что этим кончится. Ни квартиру, ни комнату он не искал – всё равно денег не было.

– Понял-понял. – Цыган не стал слушать и махнул рукой. – Будет мебель, давно пора купить. Пока со мной поспишь, не проблема. Всё равно больше не на чем.

Выслушав решение Цыгана, Ник кивнул головой и вернулся в свою разорённую комнату. Он понимал, что никто не обязан с ним нянчиться, но с другой стороны… спать вместе?! «Не проблема! – возмущался про себя Ник. – Для тебя, может, и не проблема». Однако, придя домой вечером позже обычного, он думал уже иначе: после занятий Ник провёл два часа в читальном зале, и теперь глаза слипались. Зайдя в квартиру и поняв по отсутствию ботинок Цыгана, что того нет дома, Ник не стал есть, а сразу пошёл в ванную. Голод был усмирён двумя сэндвичами из автомата: Ник заглотил их в библиотеке, прячась за монитор, чтобы не выгнали с едой. Не думая ни о чём, кроме сна, Ник разобрал с одного бока двуспальную кровать Цыгана и, завернувшись с головой в одеяло, принесённое из своей комнаты, сразу уснул.

Утром, едва дождавшись, когда Цыган уйдёт, Ник метнулся в маленькую комнату, надеясь обнаружить если не купленную мебель, то хотя бы новую раскладушку. Ничего. Старая, прислонённая к стене, укоризненно глядела на Ника кривым швом.

За первой ночью наступила вторая, но вопрос и не думал решаться. И следующим вечером Ник, подгоняя себя и прислушиваясь к каждому шороху, со спринтерской скоростью поужинал сырковой массой, намазанной на кусок белого хлеба. Купил по акции в магазине – дёшево и сытно. Дожёвывая, принимал душ, чтобы улечься до скрежета ключа в замке.

На четвёртый день, придя из университета пораньше, Ник сварил два яйца, заел их куском сыра, выпил сладкий чай и сразу засел за учебники – успеть всё сделать и привычно лечь, пока один в квартире. Но программа максимум осталась невыполненной: до брошюры по французским холодильным установкам Ник так и не добрался. Он получил заказ на новый перевод и срок сдачи заказчику поджимал. Согреваясь на своей половине кровати, Ник дал себе слово завтра подольше посидеть в библиотеке.

Утром завести разговор о раскладушке Ник не отважился. К Дэну тоже нельзя было переехать – сестра всё ещё жила у него. И Ник решил терпеть столько, сколько сможет.

На следующую ночь быстро заснуть у Ника не получилось. Цыган давно вернулся, поужинал чем-то резко пахнущим, принял душ и лёг, а Ник всё таращился в ночь. Бессонница, темнота и сосед – всё напрягало. Вспомнил, как сегодня утром тот не взял его несчастные две тысячи, вспомнил облегчение, которое испытал. Какое лицо при этом было у Цыгана, Ник предпочитал не думать. Деньги. Они были совсем не лишние – можно не торопиться с переводом, который продолжал висеть на шее тяжким грузом. Сухарникова не ошиблась – к техническим текстам он не был готов. Впрочем, две тысячи слишком мало, на отдельное жильё всё равно не хватит.

Дождавшись, когда дыхание Цыгана станет глубоким и шумным, Ник переменил позу и покосился на Цыгана. Как научиться спокойно спать с совершенно посторонним человеком в одной кровати? Ник уже в который раз задавал себе этот вопрос и не находил ответ.

Сна не было ни в одном глазу. Может, виноваты злосчастные французские холодильники? Мысли сами собой переползли на учёбу. Ник перебрал в уме будущие зачёты и возможные «автоматы» за семестр. Сухарникова «автоматом» легко поставила бы ему зачёт, но в эту сессию по её предмету был экзамен, а на экзаменах она спрашивала всех без исключения. Увлёкшись, Ник пересчитал все предметы в универе за семестр, потом за год. Быстро справившись, выстроил их в алфавитном порядке, пробежался по названиям в обратную сторону. Один раз ошибся и вдруг зевнул. Обрадовавшись зевоте, принялся делить предметы по родам: женские – налево, мужские – направо. Большинство оказались женского рода. Завис над Древними языками и культурами. Но зевать почему-то больше не тянуло.

Дальше пошло веселее – придумать преподам прозвища. Сразу на двух языках: Риторика – Руины – ruines romaines*. Риторику вёл неряшливый пожилой профессор, но обижать хорошего, в общем-то, дядьку не хотелось, поэтому в выборе прозвища Ник был снисходителен. Философия – Фифа – la fifa. История языка – Индейка – dinde. Ник настолько вошёл во вкус, что ему пришлось зажимать себе рот, чтобы смехом не разбудить Цыгана.

Окончательно разогнав все маломальские ростки дремоты, Ник завозился, чтобы лечь по-другому, и в ту же секунду подскочил от громкого:

– И долго ещё?

– Нет… То есть да, – прошелестел Ник, ругая себя, что разбудил Цыгана. Всё-таки он страшный, и как ни старайся не обращать на это внимания, как ни борись с собой, но холодок по спине пробегал всякий раз от его тяжёлого взгляда или слишком серьёзного голоса.

– Ты спать собираешься?

– Я буду тихо, – пообещал ему Ник и отполз на самый краешек своей половины кровати. Там с ещё бо́льшим рвением принялся усыплять себя, но спасительные снотворные мысли не приходили, наоборот, резво заскакали с порванной раскладушки на Дэна, потом на Ларку, так и не позволившую себя поцеловать, на Цыгана, вечно хмурого, строгого. Со всеми предосторожностями Ник медленно лёг на спину. Раз Цыган не покупает мебель, тогда завтра он сам купит себе раскладушку. Теперь, когда у него есть две тысячи, он может себе это позволить. И уже не заботясь о производимом шуме, Ник снова отвернулся к окну. Глаза закрылись сами собой.


Олег в последние дни с трудом засыпал – слишком уставал за день, шея ныла сильнее обычного. Стоило неловко повернуться, и травмированное плечо тоже давало о себе знать. А как только Ник начал оставаться на ночь в его комнате, стало ещё хуже: еле-еле задремав, всё равно в итоге просыпался – слишком уж тот беспокойно спал. Олег не понимал, почему зелёный пацан, который должен вырубаться мгновенно – он помнил себя в его возрасте, – крутится и вздыхает, а заснув, всё равно продолжает ворочаться.

Заходя в комнату после вечернего душа, Олег сразу же раздражался, понимая, что в очередной раз совершенно забыл про сломанную раскладушку. По утрам он давал себе обещание после работы проехать на две остановки дальше, чтобы зайти в магазин и купить хотя бы диван, потому что ни сил, ни желания выбирать всю обстановку не было. Но вспоминал об этом лишь вечером, когда видел на своей кровати Ника. И нет, чтобы напомнить! С первого дня Олег заметил, что жилец шарахается от него. Поначалу хотел поговорить по-нормальному, но каждый раз что-то мешало, а потом и вовсе передумал – ни к чему, не маленький. Где питаться, мыться-стираться, сам разберётся, а то, что не лезет с разговорами, так Олег сам не любил пустой болтовни.


Примечание к главе:
* Ruines romaines – римские руины



Помощник

Закончилась пятая пара, и, выйдя на улицу, Ник не стал дожидаться автобуса, чтобы добраться до метро. Он отправился в мебельный, вывеску которого видел всякий раз, проезжая мимо. Раскладушек там не оказалось. В следующем магазине тоже. Поискав в сети, Ник нашёл адрес другого мебельного, побольше, и поехал туда уже из упрямства.

В автобусе, вжатый толпой в чей-то пухлый бок, он напряжённо вслушивался в названия остановок, боясь проехать. Его страдания были вознаграждены: голубая раскладушка с ромашками по брезентовому полю сиротливо стояла в самом углу зала. Однако найдя продавца, Ник узнал, что в продаже есть только раскладушки с ламелями и двуспальные, а ту, что он видел, вернули из-за брака. Выслушав рассказ о преимуществах деревянных реек и убедившись на практике, что лежать на матрасе гораздо удобнее, нежели на натянутой и к тому же порванной ткани, Ник достал деньги. Но через мгновение, услышав цену, убрал купюры обратно. Пусть ламели лучше скрипучих пружин, а двуспальная раскладушка выглядела и вовсе царским ложем, но и та, и другая оказались ему не по карману.

Шла пятая ночь, которую Ник проводил в чужой кровати. Что бы теперь посчитать: дни до конца универа? Ник пытался подмять ногами одеяло, чтобы закрыть невидимую щёлочку, через которую до него добирался прохладный воздух из комнаты – сегодня Цыган приоткрыл форточку. Холодом мазнуло бок, и Ник снова завозился, ища новое место утечки тепла.

– Чего не спишь? – внезапно раздалось над ним. Ник заставлял себя лежать с закрытыми глазами, приманивая сон, а когда Цыган заговорил с ним, ещё сильнее смежил веки.

– С-сейчас буду. – Ник просчитался, решив, что Цыган заснул. И мгновенно пообещал себе завтра же занять денег у Дэна и купить чёртову раскладушку, сколько бы она ни стоила, хотя бы и двуспальную. С доставкой, лишь бы быть подальше от Цыгана!

– Случилось что?

– Ничего.

– Спи давай, потом всё порешаешь.

Захотелось отодвинуться ещё дальше, но Ник и так лежал на самом краю. Одно движение – и слетишь на пол.

– Может, в ванную сходишь?

Ник не понял вопроса, но на всякий случай ответил, что сегодня мылся.

– Не мыться, подрочить.

Ник распахнул глаза.

– Что?

– Помогает, говорят.

Страх! Никогда от него не избавиться. Хорошо, что в комнате кровать большая и у каждого своё одеяло, хорошо, что до утра ещё достаточно времени, чтобы всё-таки поспать. Всё было хорошо, кроме того, что сейчас предложил Цыган совершенно серьёзным голосом. И Ник, уже не заботясь о том, что опять шумит, натянул одеяло до самой шеи.

– Будешь до утра вздыхать и ёрзать?

– Нет, я сейчас… сейчас засну. – Что ответить, когда тебе только что посоветовали сходить подрочить? Поблагодарить? Ник на пробу усмехнулся, дёрнув углом рта.

Судя по колыхнувшемуся матрасу, Цыган перестал нависать над ним и лёг. Ник снова зажмурился: может, действительно попробовать? Не очень-то ему удавалось это дело. До разрядки доходило, конечно, но она была настолько невразумительной, что иногда лишь по вязкой влажности на ладони и приятному ёканью внизу живота Ник понимал, что кончил. Но к этому ещё надо было себя подвести: долгие, однообразные движения удовольствия не приносили и потому быстро надоедали. Наверняка он делал что-то не так, что было обидно – Ник нередко слышал от Дэна: «Своя правая – лучшая давалка».

Ник осторожно вытащил руку из-под одеяла и помассировал переносицу. Он очень хотел уснуть, но ничего не выходило – счёт и всякие лексические упражнения были испробованы вчера, оставалось и впрямь последнее средство. Однако идти в ванную после того, как ему прямо на это указали… Может, прямо здесь? Всего-навсего дождаться, чтобы Цыган заснул. Ник выдохнул и благодарно погладил своё тяжёлое одеяло – под ним ничего не будет заметно, если что.

Прислушиваясь к звукам за спиной, Ник с большими предосторожностями повернулся. Цыган лежал на спине, закинув руки за голову. По дыханию казалось, что он заснул. Ник замер в неудобной позе, продолжая слепо вглядываться в светящуюся белым чужую подушку, а после залез под одеяло целиком и, оставив себе небольшое окошко для воздуха, опустил правую руку на пах. Желания не наблюдалось, и предстоящая бесконечная монотонность не радовала. Ник выдохнул и решительно спустил трусы.


Олег тоже старался заснуть, но всё безрезультатно. Недавний заключённый им договор, суливший неплохие комиссионные, Людмила, с хлюпаньем втягивающая в себя моллюска, Аркадьич с его вечным ключом от тренерской на пальце, последняя победа на ковре с решающим перевесом в двенадцать очков – перед мысленным взором Олега переворачивались картинки. Каково это – работать с молодняком, получилось бы у него, если бы он решился на тренерство? Почему вообще он выбрал себе такую жизнь после спорта, а не другую? И квартирант этот странный. Олег, бывало, думал: зачем он позвал незнакомого парня к себе? Вроде и живёт рядом, а будто в шапке-невидимке – Олегу иной раз хотелось зайти в маленькую комнату и проверить, что Ник на самом деле существует. Недотёпа отважился выползти из своей норы, лишь когда развалилась раскладушка. «Что за имя у него – Ни-и-ик... – Олега снова потянуло на любимую тему, – так и тянет с языка сплюнуть. Вик, Дэн, Джон… Чем плох Женя, например? Надо обязательно – Джон, что за мода?!»

Олег настолько сильно хотел спать, что этикетом не заморачивался и потому предложил парню первое, что пришло на ум: «Подрочил, всяко отпустило бы. Из-за этой бледной немочи усну к утру». Бледной немочью Олега называла мать, когда он в детстве капризничал над тарелкой с супом. Иногда по утрам, вынимая полный мусорный пакет из ведра под мойкой, Олег видел упаковки из-под спазмалгона. Он и сам его принимал от головной боли, но чтобы в таких количествах… Точно немочь!

Тем временем Ник зашевелился, затих, опять завозился. Было понятно, чем он занят – одеяло заглушало звуки, но вот матрас выдавал своими колебаниями чужие старания. Олег, стараясь не взорваться, успокаивал себя из последних сил, но возня не прекращалась. И хоть обычно терпения Олегу было не занимать, сейчас он не выдержал и взревел:

– Что ж ты такой безрукий! Не умеешь?!

– Ч-что? – пискнули в ответ из-под одеяла.

– Лысого гонять! Как дожил-то до своих?..

Проведя бурлящую гормонами юность на сборах, живя на спортивных базах, в дешёвых гостиницах, а иногда и в домиках летних лагерных комплексов, пустующих в не сезон, Олег знал, как надо снимать напряжение после ковра. Тренеры не поощряли постельные контакты мальчишеских сборных с девичьими. Ничем хорошим это, как правило, не заканчивалось. Нарушение режима, вспыхивающие дурным огнём любовные треугольники, а иной раз и драки – всё это ставило под вопрос не только исход соревнований в целом, но и элементарное участие в боях. Вот и получалось, что особо страждущие «школьники» и «кадеты»* считали вечернее дрочилово в кроватях или в душевых кабинках более безопасным, нежели восстановительный перепих с соседкой по корпусу. Полномасштабный вынос мозга наутро в наказание – то ещё удовольствие. А зная крутой нрав Аркадьича, рисковать отваживались либо тупоголовые смертники, либо немногочисленные пофигисты, которые со временем сами исчезали из команды.

Иногда, заходя в душевую, Олег натыкался на своих соседей Куркина и Стасько, похожих как братья. Их троих часто селили вместе. Эта парочка отличалась от остальных в команде – если большинство предпочитало самоудовлетворение под одеялом или в душе, то лишь эти уединялись только вдвоём. Олег привык считать нормальной подобную помощь друг другу.

Однажды после отбоя Олег вместе с соседями по комнате, выпив какой-то бурды и разойдясь по кроватям, втроём двигали шкурку на «кто быстрее». Куркин, придя к финишу первым, предложил Олегу свою помощь и, не дождавшись ответа, пошёл оказывать её Игорю Стасько, перебравшись к тому на кровать. Но такое случилось лишь однажды. Каких-то особых отношений между Владом Куркиным и Игорем Стасько Олег, будучи не слишком наблюдательным за пределами борцовского ковра, не замечал. Он и вовсе ничем таким не интересовался – настолько был зациклен на спорте: на гудевшем от нагрузки теле, на неудачных тренировочных боях, гонял в голове очередной разбор Аркадьичем своего нулевого броска, разогревал, прорабатывал в тренажёрке мышцы. Чужие отношения – мелочи. Взгляды, ободряющие улыбки, молчаливое участие, замершее дыхание одного, когда другой вот-вот коснётся лопатками ковра, – ты не видишь всего этого, когда не хочешь видеть.

Воспоминания промелькнули в голове за секунду. И теперь Олег смотрел на застывшую под одеялом фигуру: он привык к темноте и хорошо различал очертание головы и разведённые в стороны ноги. Откинув одеяло, он сразу наткнулся на едва живое чужое достоинство и бессильно лежащую рядом руку.

– Давай сюда, сейчас оформим! – В этот момент Олег думал, что от сна его отделяют какие-то минуты, и оттого свои действия воспринимал исключительно как акт доброй воли, как помощь. И хотя Ник по-прежнему был ему совершенно чужим человеком, до сих пор шарахался от него и сейчас вполне мог испугаться, Олегу было плевать. Он смутно разбирался, что такое «личное пространство», «такт», он всего лишь хотел заснуть.

Голова Ника, оставшаяся под одеялом, качнувшиеся навстречу друг другу острые колени, классическое «вверх-вниз» горячей ладонью…

– Вот и молодец, – не встретив сопротивления и чувствуя ответную реакцию, удовлетворённо кивнул Олег. И сразу увидел неверное движение чужой руки. Помня, как неумело Ник пытался что-то сделать сам, одной рукой сжал его ладони и придавил к животу за запястья. – Лежи, не дёргайся.

В то же мгновение из-под одеяла раздался всхлип, и, тело Ника, выгнувшись дугой, с силой опустилось на матрас. Олег ощутил под рукой тягучую влагу.

– Ты старался. – Олег видел только судорожно поднимающийся и опускающийся живот, дрожащие колени. Всё остальное было по-прежнему скрыто одеялом. Олег выпустил чужие руки, и они тотчас съехали на матрац. Обтерев ладонь своей футболкой, он посмотрел на Ника и укрыл его целиком. Теперь можно и самому поспать.


В автобусе, прижавшись лбом к стеклу и охлаждая голову, Ник ехал в университет. Учёба, Питер, квартира, деньги, холодильники, Цыган с его «не дёргайся»… Ник добросовестно хотел всё обдумать и во всём разобраться. Именно сегодня и именно сейчас разобраться и что-то решить. Но вся муть размышлений мешалась с отголосками яркого ночного удовольствия. Даже сейчас просто от воспоминания у Ника уже сладкой судорогой свело живот. Почему вчера так мощно накатило, откуда что взялось?

Цыган. Впервые разговаривающий с ним, впервые совершенно не похожий на себя обычного – замкнутого и отрешённого. Его руки, которые лучше Ника знали его тело. Похоже, Цыган и вправду гей – лишь они хорошо во всём этом разбираются. А Людмила, та, с которой он разговаривает по телефону, получается, его сестра или хорошая знакомая. Выходит, Ник живёт с гомиком. И спит с ним в одной кровати. Сейчас картина вырисовывалась чётко. Но вчера…

Как только чужая рука коснулась его, Ник закаменел: мозг воспринимал всё с большой задержкой, даже страх перед Цыганом отступил. Сердце и лёгкие – единственные органы, продолжавшие работать как ни в чём не бывало. В секунду под одеялом стало нечем дышать. Чужая огненная ладонь, чёткий ритм… Ник хотел было отлепить от себя бесцеремонные пальцы и даже коснулся их. Но его руку легко откинули в сторону. Мешал шум крови в голове, мешала собственная рука: она словно обкрадывала, лишая части удовольствия, всё портила, убивая своей неприкаянностью. Ник всего лишь хотел... он и сам не знал, что хотел сделать. Но тут жар покатился к коленям, другая волна пошла к груди, лицу, закололо губы. Терпко и сладко взорвалось в животе, судорогой свело мышцы на ногах, казалось, свет вспыхнул под веками. От состояния блаженного покоя, разлившегося по телу, Ник чувствовал себя счастливым. Он так и заснул, наполовину замотанный в одеяло.

Проснувшись утром, нагло раскинувшись на кровати, он расслабленно качался в своём ночном сумасшедшем осадке. «Я всего лишь кончил», – одёрнул себя Ник. Голова не болела. Совсем. Наверное, в первый раз после того, как переехал в Питер. Ник привык, что если с самого утра головная боль не тревожила, то к обеду словно острой леской перехватывало лоб или пульсировала алая точка ровно в центре переносицы, а к вечеру давило в висках. Но сегодня голова составляла с телом единое целое, а не жила своей собственной жизнью.

И сидя в автобусе Ник, опасаясь разрушить хрупкое перемирие с организмом, стал думать о безопасном: о семинаре по речевому, о том, что стоит вызваться отвечать – это по любому проще, чем холодильники описывать. И тут же в голову лезло радостное – утром он не видел Цыгана, не пришлось смотреть в его чёрные немые глаза, одно воспоминание о которых теперь пугало Ника ещё больше.

Выдохнув, он поёрзал на сиденье и сдвинул лоб на другое место, где стекло ещё было холодным. Наверное, придётся вечером поговорить с Цыганом. Если рассудить, то, может, не стоит возвращаться туда, где с ним поступили, как… Словно он предмет мебели, который хозяева по настроению ставят то в одну комнату, то в другую. Но идти-то было некуда. И вообще, это нормально, когда незнакомец тебе вроде по-дружески подрочил?

– Молодой человек, уступите нам место, пожалуйста.

Ник с сожалением оторвался от стекла и поднял голову. Рядом стояла молодая женщина, держа маленькую девочку за руку.

Сообразив, о чём его просят, Ник встал. Мысли сбились, поменяли направление, и мелькавший за окном город вдруг стал необычайно интересен.


Олег пытался найти ошибку в базе данных. Сводка должна была быть на сервере с утра, а поиск всё сбоил. Но торопливость – и в жизни, и в делах – это было не его. «Поспешать надо при ловле блох, да и то в ночное время», – говорила когда-то в школе учительница математики. Её слова тогда удивили Олега отсутствием смысла. Он учился в пятом классе и не знал, что такое блохи; представлял себе нечто крошечное и не понимал, зачем их надо ловить и тем более ночью. Но, когда подрос, оценил юмор, и в дальнейшем вышло, что неторопливый стиль жизни пришёлся ему по душе.

Он пробовал и ключи в программе поставить по-другому, но поиск всё равно не выдавал всех полей. Олег перепроверил таблицы заново. Ничего. Каждая буква пересмотрена уже несколько раз. От бесполезной работы внимание рассеивалось. Дважды заглядывал Дурсун, руководитель отдела, и, стоя в дверях, стучал указательным пальцем по наручным часам. Скорее всего, уже внёс Олега в свой ежедневник.

Регулярное озвучивание фамилии претендента на увольнение во время еженедельной планёрки – коронная фишка Дурсуна. Конечно, это не означало немедленного увольнения, но те, кто трижды попадал в «расстрельный список», работали в фирме недолго. Но Олега больше волновала полуживая база данных, чем какой-то список. Он вообще не волновался. Даже на соревнованиях, стоя на ковре перед противником. После отчисления из спортивной секции в далёком детстве другие проблемы, возникающие в его жизни, не особенно трогали – так или иначе, но всё было решаемо.

Маленький Олег до вольной борьбы какое-то время занимался спортивной гимнастикой. Его по ошибке приняла в группу неопытная помощница тренера. Олег уже успел привыкнуть, войти во вкус, когда, выписавшись из больницы, вышла на работу тренер. Она оценила коренастую фигуру отца мальчика и, отругав безголовую помощницу, отчислила ребёнка.

Олегу, первокласснику, казалось, что рухнул мир. Наверное, те слёзы были первыми и последними в его жизни. Забравшись под одеяло с головой, Олег захлёбывался соплями, слезами и немыми злыми вскриками – он больше никогда он не будет заниматься гимнастикой. Его горе было таким огромным, что, наплакавшись, Олег на полном серьёзе ждал смерти. Проснувшись утром, искренне удивился, что жив. За завтраком из-за опухшего лица мать едва узнала сына. И, испугавшись, на следующий день записала его в другую спортивную секцию. И там Олег собрал свой мир заново.

Олег тогда ничего не понял в «особенностях телосложения и строения скелета», о которых говорила маме тренер по гимнастике, но уяснил, что в мире есть вещи, которые получить не удастся ни за что: не помогут ни упрашивания, ни усиленные тренировки, ни сумасшедшее желание. Поэтому увольнение его не пугало. Найдёт другую работу. И пусть Олег не успел с базой данных к сроку, но ошибку выловит всё равно. Упорство. Чему-чему, а этому спорт учит быстро.

В итоге разобраться помогли в информационном отделе, в том самом, где ждали файл с самого утра. С чего Олег взял, что те два чудика, сидящие в сизой от табачного дыма комнатушке, разбираются только в железе и куреве?


После пар Ник спустился в библиотеку, планируя закончить перевод. Около пяти в читальный зал вошёл Дэн, сел рядом и принялся рассказывать в подробностях, как сестра с семьёй оккупировали квартиру. Отпускал едкие ругательства в адрес её мужа. Потом достал телефон с фотками очередных мотоциклов. Ник честно пытался слушать, но Дэновых родственников он никогда не видел, Ларка, ни разу не ответившая на его звонки, стала постепенно забываться, а характеристики чоперов не интересовали в принципе.

Дэн, разойдясь, заговорил во весь голос – на них зашикали. В конце концов библиотекарь пригрозила выставить их из читального зала, но у Дэна к тому времени уже закончились фотки и он слинял сам. А Ник всё сидел, рассеяно перебегая с буквы на букву на открытой наугад странице в словаре. Pourquoi pas...** Ответы – это то, чего Ник не мог себе позволить. Или они просто не давались ему. «Значит, вопросы я задаю себе не те», – эта мысль понравилась своей глубиной, и, мусоля её то так то эдак, Ник положил голову на стол и закрыл глаза. Но ничего такого же глубокого на ум больше не пришло. И он снова взялся за французскую брошюру – перевод двигался вяло.

Придя в библиотеку, Ник честно набрал словарей – все компьютеры оказались заняты. Он собирался дойти до конца холодильной инструкции, но теперь сидел и ничего не делал. Надо было возвращаться к Цыгану домой.

Ближе к закрытию Ник собрал все книги в стопку и отнёс на стойку. Библиотекарь копалась в подсобке. Кто-то, видно, не дождался её и ушёл, бросив на стойке свои книги. Вдавленные в обложку красные буквы: «Much Ado About Nothing»***. Ник хмыкнул и тоже ушёл – и без него всё отметят в формуляре.

В квартире было тихо. Ботинок Цыгана на коврике под одёжной вешалкой не наблюдалось. Ник разделся и, взяв полотенце с шортами, прошёл в ванную: смыть с себя мысли, что весь день не давали покоя.

Выйдя, он наскоро перекусил бутербродами и выпил кружку чая. Раздевшись до трусов, затормозил перед кроватью. Вчера Ник рухнул спать с пустой головой, но сегодня было странно ложиться туда, где совсем недавно Цыган по-хозяйски дрочил ему. Забравшись целиком под одеяло и, надышав себе собственный микроклимат, Ник заснул.


Олег начал целовать Людмилу у двери, пытаясь нащупать на стене выключатель, он как назло не попадал под руку.

– Ну и долго? – Девушка отстранилась и, внезапно взвизгнув, подпрыгнула и повисла на Олеге, обхватив его за шею. – Пантера моя.

Она, дурачась, поболтала ногами в воздухе и подула Олегу в нос.

– Прекрати. – Тот замотал головой.

Людмила, смеясь, опустилась на пол и, сбросив с плеча крошечную сумочку, потянула Олега за собой:

– Пошли-и-и, пошли-и-и. Хочу тебя. – Свет они так и не включили – того, что попадал в квартиру с улицы, хватало. – Ну! Чего молчишь?

– Я не молчу. – Олег вспоминал, переложил ли он в карман джинсов презервативы или оставил в куртке на вешалке.

– Значит, радуйся активнее, что ты как неживой. – Людмила остановилась и, играя голосом, протянула: – Деревя-а-ашка.

– Хорошо.

– Ну вот, опя-я-ать – «хорошо-о-о-о», дикий ты какой-то! – Людмила, двигаясь вперёд спиной, первая добралась до двери в спальню и сильно толкнула её бедром. Дверь, распахнувшись, с грохотом врезалась ручкой в стену. – Ой, – Людмила прыснула, – теперь наша очередь будить твоих соседей. Покажем им? – Продолжая пятиться, Людмила задела выключатель, и комната озарилась ярким светом люстры, заставив их зажмуриться.

– Кто здесь? – Ник приподнялся на локте, закрывшись ладонью от слепящих лампочек ладонью.

– Блядь, – Олег рванул девушку из комнаты, – парня разбудили. Совсем из головы вон. – Людмила неловко семенила за любовником, дёргающим её за руку.

– Олег, подожди, куда ты. – Она пробовала притормозить, но её рывком потащили дальше. – Ты рехнулся со своим пацаном! Он долго здесь жить собирается? Ты же говорил, что неделю всего!

– Пошли в другую комнату, там диван. – Олег уже взялся за ручку, но, сказав: «Диван», остановился. Он воочию увидел эти сиротские двенадцать квадратов: стул, сломанную раскладушку, которую так и не выбросил, и никакого дивана. В комнате не было ничего, что могло бы хоть на время сойти за кровать.

– Что? Ты совсем?! Этот недоделанный будет спать на кровати, а меня ты будешь трахать на диване? – Её голос прерывался от ярости.

– Люсь, не кричи. – Олег поморщился.

– Не кричи? Охуел?! Только такой идиот, как ты, уступит свою кровать неизвестно кому!

– У него голова часто болит, вот он и упал, где было разобрано. – Олег с одной стороны вроде бы говорил правду, но с другой стороны... Как объяснить своей девушке, что они уже которую ночь спят вместе, и всё потому, что ему недосуг зайти в мебельный.

– Он не у себя дома, чтобы ложиться, где вздумается! – Людмилу было невозможно запутать. – Думаешь, если я блондинка, значит, дура! – кричала она. – Признайся, ты просто хочешь сопельки утирать шпане отмороженной! Хочешь, как твой Аркадьич, жизнь положить на них?!

– Люсь, хватит. Прекрати орать. – Олегу казалось, ещё мгновение – и она перейдёт на ультразвук. – И почему шпане?

– А кто, думаешь, идёт в этот ваш спорт уродский? – Людмила понизила голос до яростного шёпота. – Шпана уличная, отморозки, которым бешенство своё девать некуда. Ну или как квартирант твой... Он же тёпленький, ты что, сам не видишь? Явно со сдвигом!

– Я тоже отморозок? Или, может, ненормальный? – Желваки заиграли на скулах. Олег провёл по лицу рукой. Отчего-то припомнилось взвешивание перед соревнованиями: фантомно затянуло под ложечкой.

Они стояли напротив друг друга в тёмном коридоре, буравя сумрак глазами, и придушенно шипели.

– Да если бы не я...

– Прекрати!..

Незаметно и Олег, и Людмила опять перешли на повышенный тон.

– А когда мы с тобой поженимся, ты тоже будешь таскать в дом всяких бродяг?

– Почему бродяг? Люсь, подожди! – Но Людмила, не слушая, быстрым шагом пошла к входной двери.

– Пошёл ты вместе со своим убогим!


Когда парочка оставила его одного, Ник сначала спустил ноги с кровати, намереваясь встать и одеться, но потом передумал, прислушиваясь к разгорающемуся за дверью скандалу. В семье докторов наук было не принято повышать голос, поэтому Ник терялся в таких ситуациях. Такие разборки были ему в новинку.

Посидев, снова лёг и укрылся с головой. «Получается, он не гей, а просто так… Вон и девушка есть. А «недоделанный» – это я?» От резкого пробуждения, от обиды Ника зазнобило. Сейчас можно уйти, уйти, и всё само собой разрешится. И повод есть – ничего объяснять не придётся. Но идти было некуда, и это единственное его удерживало.

Через какое-то время Ник стащил с головы одеяло: воздуха почти не осталось, и, напряжённо вслушиваясь в воцарившуюся тишину, задремал. Проснулся от вздрогнувшего под ним матраса – рядом укладывался Цыган.

– Я мешаю? Я могу... – вспомнил Ник спросонья свою подготовленную фразу. – Я правда могу уйти, вы только...

– Уйдёт он. Спи.


Примечание к главе:
*В борьбе приняты деления на следующие возрастные категории: школьники 14-15 лет, кадеты 16-17 лет, юниоры 18-20 лет, сеньоры 20 лет и старше.
**Pourquoi pas – почему нет.
***Much Ado About Nothing – «Много шума из ничего», комедийная пьеса Уильяма Шекспира.



Завтраки

Олег варил Нику кофе. Не то чтобы чувствовал себя виноватым после вчерашнего – он понятия не имел, как это, – но порыв возник, так почему бы и не сварить. Где-то в глубине спящих мёртвым сном его кулинарных способностей это называлось «готовить». «Перекусить» – когда всё готовое, когда пельмени, макароны, котлеты из коробки, голубцы из кулинарии, чай-утопленник.

Достав пакетик с молотым кофе, когда-то принесённый Людмилой, и засунув в него ложку, Олег задумался: одну или две? В итоге в турку с водой было высыпано четыре ложки. С сахарным песком тоже вышла задержка: Олег понятия не имел, пьёт ли Ник сладкий кофе. Помедитировав с секунду над сахарницей, вдруг понял, что почти ничего не знает о своём квартиранте, и уж тем более понятия не имеет, пьёт ли тот в принципе кофе – они ни разу не ели вместе.

Олег настолько тяготился непривычными для себя мутными ощущениями: то ли неловкости за выкрики Людмилы, которые Ник наверняка слышал, то ли раздражения на себя самого за так и не купленный диван, – что у него напрочь вылетело из головы, что он сам не пьёт кофе. Да и поведение Людмилы не давало покоя: разъярённая, матерящаяся... Совсем не похоже на неё. Олег помнил, как давно, еще в начале знакомства, она провожала его на соревнования, писала длинные эсэмэски, восхищалась наградами, мило улыбалась Аркадьичу, смеялась над шутками Скворцова, как недавно выяснилось, «отвратного типа». Притворялась? И пацан… Чем он не угодил? Над туркой тем временем вспухла густая коричневая шапка.

Рассудив, что Ник уже должен был проснуться, Олег открыл дверь в свою комнату и позвал:

– Иди сюда.


Ник и правда не спал. Он поднялся, оделся и, еле передвигая ноги, обречённо двинулся на кухню.

– Завтрак. – Цыган стоял у плиты и, демонстрируя содержимое турки, мотнул ею в воздухе, расплескав часть на пол.

– Завтрак? – переспросил Ник. Значит, серьёзных разговоров не будет. – Вы разве пьёте кофе? – Среди всех запахов, что царили в квартире, пока хозяин жилплощади ел-пил, кофейный не чувствовался ни разу.

– Могу.

Ник кивнул и, подойдя ближе, заглянул в джезву.

– Я тоже могу, но… – Забрал её, поднёс к носу и покачал, втягивая ноздрями запах. – Если хотите, я сварю хороший. А то как-то... И на двоих уже не хватит.

Ник взял со стола салфетки и принялся вытирать коричневые плевки-лужицы на полу.

– Вари, – разрешил Цыган и вышел из кухни.

Разлив свежий кофе по найденным в кухонном шкафу кофейным чашкам, Ник крикнул в сторону прихожей:

– Готово.

Они впервые сидели вместе за столом. Оба понимали, что назвать кофе завтраком можно с большой натяжкой, но послушно цедили его крошечными глотками.

– Его обязательно так долго варить?

– Ну да. Это ж натуральный кофе. – Ник предпочёл бы выпить большую кружку чёрного сладкого чая с двумя, а лучше тремя бутербродами с сыром.

– Где научился? – Цыган после каждого глотка глядел в чашку, будто поверял, много ли ещё осталось.

– Родители пьют. Как воду. Вот и... Спасибо. – Ник начал вставать. И хоть страха, такого, как раньше, он уже не чувствовал, но сидеть рядом с Цыганом было тягостно.

– К чертям это кофе! – Чашка Цыгана жалобно тренькнула о блюдце. – Давай нормально поедим.

Цыган встал и, тяжело надавив на плечо Ника, заставил сесть обратно. Сам унёс со стола чашки и, щёлкнув электрическим чайником, открыл холодильник.

Теперь перед каждым стояла кружка с чаем, на тарелке лежали бутерброды с колбасой и сыром.

– С сахаром? Клади, не сиди. – Цыган придвинул к Нику сахарницу. – Завтра я куплю диван. И шкаф тоже.

– Давайте я съеду, – Ник грелся о кружку с кипятком, – вам будет проще.

Сестра Дэна, кажется, через неделю собиралась домой. Можно было снова напроситься к другу.

– Ты себя в зеркале видел? – Цыган хмыкнул и насыпал себе в чай три ложки сахара.

Ник не понял, при чём тут зеркало, но, осмелев от обиды, наконец отлип от кружки и взял с тарелки верхний бутерброд, к несчастью оказавшийся с колбасой. Поменять на другой под внимательным взглядом запала уже не хватило. Ник откусил и вяло пожевал.

– Тебе сколько лет-то? – Цыган вынул из чужих рук надкусанный бутерброд и вложил другой, с сыром.

Ник, занятый происходящими перед его носом манипуляциями, не уловил снисходительной насмешки в вопросе и послушно назвал свой возраст.

– А-а-а, – усмехнулся Цыган, – спасибо, что просветил. Ешь давай, горе.

Теперь иронию было сложно не услышать. Но сыр был свежим и вкусным, и Ник глотал обиду вместе с бутербродом.

Уйдя к себе после завтрака, Ник стал собирать сумку в универ. Распахнулась дверь, и на пороге возник Цыган.

– Не вздумай никуда уходить, – отрывисто приказал он. – Будет комната как положено.

Вот и всё: не надо ни о чём просить Дэна, завтра у Ника будет своя комната. Как мало надо, чтобы ощутить себя счастливым. «Нормальный мужик. Всё понимает, – успокоенно думал Ник. – Дотянуть до лета, а там...»


Ник, как обычно, закрутился в одеяло, привычно надышав тёплого воздуха в свою норку, чтобы успеть заснуть до Цыгана. Несколько часов, проведённых над переводом: сначала придвинувшись на стуле к подоконнику, а потом лёжа на полу. И опять заболела голова. Но главное, с холодильниками покончено.

– Спишь? – Ник едва не подскочил на кровати. Оказывается, он успел отключиться. – Завтра привезут мебель. – Цыган почти упал рядом. В матрасе под ними что-то негромко хрустнуло. Ник машинально уплотнил вокруг себя одеяло, словно оно могло спасти. То ли из-за новости о покупке дивана, то ли из-за открытой Цыганом форточки, прицельно выхолаживающей Никову половину кровати, но сон пропал. Высунув голову из-под одеяла, Ник посмотрел на окно... Как нарочно, на улице было холодно прямо по-зимнему.

– У тебя какие-то проблемы со сном? – раздалось из-за спины.

Ник затаил дыхание: именно в этот момент он перекладывал удобнее ногу и теперь, не рискнув закончить движение, замер. Сил хватило ненадолго и пришлось всё-таки зашевелиться, чтобы улечься нормально.

– Парень, может, тебе подрочить?

– Нет! – Ник по-детски взвизгнул, не успев отрегулировать голос.

– Ну ты даёшь! – Цыган громко рассмеялся. – Значит, не пойдёшь дрочить? Ну не хочешь, так не хочешь.

Больше Ник не двигался и дышать старался пореже. Через некоторое время, услышав приглушённый храп, он расправил затёкшие от напряжения руки и ноги и успокоил себя, что завтра уже будет спать отдельно.

На следующий день, вернувшись от заказчика с вполне себе нормальной суммой в кармане и войдя в квартиру, Ник почувствовал запах новой мебели. Не снимая обуви, он рванул в комнату и, открыв дверь, разочарованно выдохнул: шкаф, тумбочка, письменный стол, давно знакомый ему стул, и всё. Ник ещё раз оглядел комнату. Да, она стала больше похожа на жилище, теперь вещи можно сложить в шкаф, а не хранить на стуле и подоконнике, заниматься, сидя за столом, а не примащивать книги к окну, но где он будет спать? Почему Цыган не купил диван? Ник медленно прошёл внутрь и сел на стол.

– Ну как? – в комнату заглянул Цыган.

– Да, – невпопад ответил Ник, поднимая голову от словаря. Второй час он вымучивал поэтический перевод – препод, видно, решил провести эксперимент на несчастных студентах, пытая их лирикой Рембо.

– Завтра диван будет, что-то там у них с доставкой. – Цыган выглядел серьёзно. – До завтра терпит?

«Почему у него такие чёрные глаза?» – в сотый раз подумал Ник.

– Да. – Сегодня на длинные слова он был не способен.

Ник тяготился вынужденным ночным соседством, но стеснялся не только прямо сказать об этом, но и показать своё недовольство.

В комнату к Цыгану он пришёл далеко за полночь – сонный и отчего-то замёрзший, – разделся, тщательно укрылся и почти сразу заснул.


В университете первым делом Ник нашёл Дэна. Тот забрался под самый потолок аудитории и, развалившись, взирал на поднимавшегося к нему друга.

– Здоров.

– И тебе. – Дэн был какой-то сонный, непривычно медлительный.

– Твои отчалили?

– Сеструха, что ли? Ага-а. – Дэн расплылся в улыбке.

– Ты чего такой довольный?

– Так. Есть причина. А ты, смотрю, замученный? – Дэн дёрнул его за болтавшуюся на плече сумку.

– Дэн, раз сестра...

– Э-э-э, нет, брат. С жильём – мимо. У меня тут вариант наклёвывается, – он рывком усадил Ника рядом, дёрнув за сумку ещё раз, – охуенный, я тебе скажу. Помнишь ту, в очочках, с третьего курса? Ну ту, что документы принимала? Ну! Вспоминай-вспоминай, в приёмной только одна красотка сидела, ты должен был её запомнить!

– Какие документы?

Ник не хотел слушать ни про какую «в очочках» – он хотел скорее сменить жильё, потому что уже не верил, что диван когда-нибудь появится. Но больше, чем общая с Цыганом кровать, Ника напрягало, что после первого совместного завтрака тот каждое утро будил его, ожидая на кухне с бутербродами и двумя кружками чая. Мало того, Цыган начал разговаривать – задавал вопросы про учёбу, про Москву, друзей – и смотрел на него своими чернильно-чёрными глазами, ожидая ответа. Его взгляд примораживал, лишал воли, заставлял Ника не отводить глаз. А когда удавалось расцепить это намагниченное взглядами поле, Ника каждый раз встряхивало. Он ясно чувствовал, как что-то щёлкает внутри, словно небольшой магнит отлепился от другого такого же. Как Цыган такое проворачивал, что помедлишь ещё чуть-чуть – и отлепиться будет невозможно?

– Мимо, говоришь? – Ник очнулся. Не к месту вспомнилась та ворона на дороге. – А я ведь к вам переводился и никакую приёмную комиссию не видел. Ты забыл. – Он встал и забросил сумку на плечо. – Удачи тебе с «очочками». – И с прямой спиной двинулся вниз по ступенькам.

Аспирант, замещающий профессора на сегодняшней лекции, занял место на трибуне и демонстративно ждал, пока Ник сядет.


Покупая мебель, Олег остановился на самом необходимом. На полноценную и тщательно продуманную обстановку, такую, как на баннере в витрине, у него не хватало фантазии. Он думал взять с собой Людмилу, чтобы помогла с выбором, но, сообразив, как это будет смотреться со стороны – ни дать ни взять семейная пара, – делать этого не стал. Найдя продавца, Олег перечислил, что хочет купить, назвал метраж комнаты. Помедитировав над наскоро состряпанным чертежом, тот проводил Олега на второй этаж. За чередой многоэтажных компьютерных столов стояла тумбочка и шкаф.

– Остатки от модульного гарнитура. По максимуму в вашу кубатуру. Брать будете?

– А диван?

– Диваны на первом. Есть один: обивка попадает в цвет шкафа, но подлокотники будут отличаться – он не из этого комплекта. По габаритам зато – тик-в-тик. Посмотрите? Да, стол ещё. Вот этот подойдёт? – Продавец показал на чёрный, судя по панелям, дээспэшный письменный стол с парой надстроенных полок сверху. – Этот самый маленький. Выглядит не особо, но других под ваш метраж вы не найдёте.

Разбираться в ассортименте самому, бродя по магазину, или ехать в другое место, более пафосное и, значит, дорогое – только не это. И Ника было жаль, Олег ему обещал. Даже при всей своей ненаблюдательности Олег видел, что тот как-то ненормально на него реагирует. «Боится. Уже и подрочил ему. Что не так?»

То недолгое время, что Олег успел прозаниматься в секции спортивной гимнастики, осталось в памяти не только первым опытом разочарования. Было и другое. Впервые испытанное им единение с собственным телом. Он будто заряжался, казалось, что у него крылья и можно управлять каждым пёрышком в них, точно закрылками, как в подаренном на Новый год самолёте. И если захотеть, захотеть по-настоящему, если рискнуть, то полетишь. Это чувство было настолько реальным, что его потеря – исключение из секции – оказала на Олега ошеломляющее воздействие. А ведь ему так нравилось туда ходить. Олегу пришлось по душе всё: и растяжка, и упражнения, и гул в уставших мышцах после. И совсем не пугало, когда во время занятий тренера гнули мальчишек и девчонок, добиваясь идеального прогиба. Со стороны человеку непосвящённому это виделось форменным издевательством. Девчонки сначала закусывали губы, жмурились, ныли. В итоге не выдерживали и плакали. Мальчишки натужно сопели, стискивали зубы. Кто-то, глядя на других и дожидаясь своей очереди, сначала бахвалился, но после недоуменно распахивал глаза, не ожидая боли. Были те, кто, не вытерпев, плакали вслед за девчонками. Сдалась и вскоре бросила занятия одна, самая маленькая, на удивление ни разу не проронившая и слезинки. Когда дошла очередь до Олега, то он, к своему удивлению, ощутил не только боль, но и непонятное спокойствие – именно теперь всё было безошибочно: положение ног, выверт стопы. И всего-то требовалось довериться чужим рукам. Как просто – передать своё неумение, свой страх другому человеку, который поможет, научит. Помощь не может быть неправильной. А боль – всего лишь плата. Олег и не чувствовал её почти, потому что в эти минуты не только его тело, но и боль принадлежали тренеру.


Доставку оформила молодая девушка прямо на кассе. Когда на следующий день привезли всё, кроме дивана – он не влез в Газель из-за перегруза, – Олег не слишком расстроился, тем более что грузчики заверили: «Завтра всё будет в лучшем виде – к вам первому пойдёт машина». И потом пора было возвращаться на работу – отпросился ненадолго, мебель принять.

Придя домой вечером, Олег, увидев расстроенное лицо Ника, подумал, что у того нелады с учёбой. Мелочь какая-нибудь студенческая, не иначе. Но на следующую ночь, проснувшись от сдавленных всхлипов рядом с собой, понял, что не такая, видимо, мелочь. Сначала Олег решил, что он толком не проснулся. Пошевелив больным плечом и убедившись, что всё реально, прислушался: Ник, как всегда завернувшись с головой в одеяло, действительно плакал. Глухо, еле слышно. Даже матрас покачивался от вздрагивающего тела.

Олег не знал, стоило ли что-то сделать или сказать. Если бы он сам вздумал лить слёзы, чего быть не могло по определению, то предпочёл бы, чтобы окружающие делали вид, что не замечают. И поэтому он продолжал лежать, надеясь, что когда-нибудь истерика закончатся. В конце концов не выдержал:

– Что-то случилось? – Всхлипы прекратились, но и ответа не было. – Эй, случилось, говорю, что?

– Ничего не случилось. – Голос Ника прозвучал натужно, неузнаваемо.

– Всё наладится. – Олег не слушал. – В этом деле как: главное, перетерпеть, потом лучше будет. – Он коснулся спины Ника и, нащупав плечо, неловко похлопал по нему через одеяло.

– Да. – Спина напряглась.

– С девушкой поссорился? Легчает, когда есть кому слить. Можешь мне.

Ник молчал, и от этого Олег ощутил себя пнём – его немногословность впервые была в тягость. Он опять положил руку на спину Ника:

– Забудь. Нормально ж всё.

Через мгновение Олег ощутил, как спина упёрлась в его ладонь сильнее. Он убрал руку и лёг на спину: значит, сам разберётся, не маленький уже. Но сразу ощутил движение рядом с собой, Ник осторожно придвинулся к его боку. «Разобрался…» – беззвучно ухмыльнулся Олег.

Скоро Ник спал, полностью прижавшись к Олегу спиной. Иногда всхлипывал, вздрагивая от недавнего плача, но постепенно дыхание выровнялось, и у Олега, слушавшего чужие вдохи-выдохи, стали слипаться глаза.


– Поднимайся, пора. – Олег дёрнул за край одеяла и, чтобы наверняка, толкнул Ника в плечо.

– А? – Тот заполошно вскочил и сел на кровати.

– Давай-ка завтракать, поднимайся. Идёшь на учёбу?

– Сколько сейчас? – Сигнала будильника Ник не слышал.

– Успеешь поесть.

За завтраком Ник, не поднимая глаз, неловко кромсал вилкой омлет.

– Нормально всё. Бывает. Забудь. – Олег смотрел, как Ник возил кусочки омлета по тарелке. – Ешь, ты что как неживой? Не любишь жареные яйца? Или приправы мало? – Так ничего и не съев, Ник положил вилку и поднял голову:

– Спасибо вам за завтрак, но мне пора уже.

– Давай-ка говори мне «ты».

Ник кивнул, продолжая сидеть.

– Ты боишься меня, что ли?

– Нет, почему вы думаете?.. – Ник осёкся и опустил глаза.

– Ты странный какой-то: что ни спрошу – статуей становишься, ближе подойду – мандраж тебя бьёт. Я такой страшный?

– Нет, не страшный. Показалось вам. – Ник встал. – Мне сегодня надо ещё успеть забежать...

– Сядь, потом забежишь. Доешь спокойно.

Ник, поколебавшись, сел, снова взял вилку. Всё доев, потянулся к бутербродам и, взяв ближайший, замер.

– Чего застыл? Если это проблема для тебя, купишь сыр вечером, а сейчас – жуй. – Олег встал и долил кипятка к заварке.

Ник схватил чашку со стола, сделал большой глоток и, обжёгшись, тут же окатил Цыгана веером брызг. Прижав руку ко рту, вскочил и выбежал из кухни.

– Да-а... – Олег вытер рукой лицо и, взяв брошенный на стол бутерброд с сыром, сжевал его всухомятку.


Интуиция не подвела – дивана в комнате не наблюдалось, как и Цыгана в квартире. Да если бы и был, Ник всё равно постеснялся бы спросить про очередные сложности с доставкой. Он подошёл к окну и уткнулся по привычке лбом в стекло. Было бы лучше виском, в котором словно кто-то долбил молотками через равные промежутки.

Сегодня за завтраком, когда Цыган не разрешил ему уйти и Ник глотал через силу омлет, засыпанный приправой чуть не с верхом, в животе будто что-то разжималось. Взяв бутерброд, Ник вдруг понял, что сыр Цыгана – себе он забыл купить. Хотел было положить бутерброд назад, но он так приятно пах.

«Выплюнул на него чай…» – Ник закрыл глаза, окунувшись в утренний стыд, и вдруг улыбнулся. Он был благодарен Цыгану, что удержал его за столом – в первый раз за долгое время у Ника не сводило живот от голода сразу после первой пары.

Ник переодел джинсы и прошёл на кухню, прикидывая по пути, что сварить: рис или макароны. Когда он остановился на макаронах, зазвонил мобильный.

– Да, мам. Да. Ничего. Устроился. Да, устроился. С деньгами было бы веселее. Когда? Хорошо. Не понял, почему я-то виноват? Да, мам, я и забыл, что мой интеллект… Я не хамлю, просто устал. Я тебе позже позвоню. Спасибо за деньги.

Положив телефон в карман, Ник помял в руке упаковку с рожками. Ворона на дороге... К кому она попёрлась за помощью, тупая птица?!

Сыр он не купил, но брать у Цыгана не стал и сделал бутерброд с маслом. Ник с детства ненавидел такие, но сейчас продолжал усиленно жевать, запивая сладким чаем. Сахара, насыпанного на макароны, не хватило, хотелось ещё.

До десяти Ник просидел за ноутом, разбираясь с курсовой по культуре общения. Времени готовиться к семинару уже не осталось. Полдевятого пришёл Цыган, судя по звукам и запаху, поел, помылся в душе и ушёл.

Ник вымотался – недавний разговор с Дэном, звонок матери, призрачный диван, курсовая… Поэтому, когда забрался в холодную постель, понял, что не уснёт. Опять под черепом пульсировала красная точка.

Ник попробовал следить за дыханием: раз – вдох, два – выдох. По-видимому, у него начинался насморк – нос еле слышно, глухо свистел. Раз, два, раз… Ник начал играть: выдувал воздух то сильнее, то тише или, делая перерыв, плавно наращивал напор – получалась своя собственная вьюга. Она то спокойно мела позёмкой по насту, то, будто из-за усилившегося ветра, свистела нестройными рывками, застревая между деревьев. Когда вьюга дошла до состояния бурана, хлопнула входная дверь – вернулся домой Цыган.

Ник отодвинулся от своего края кровати к середине – придёт Цыган и станет теплее. Натянул одеяло повыше. Когда он вчера так позорно раскис и Цыган, не рассчитав силу, уронил руку ему на спину – тычками изобразил жалость, а после убрал ладонь, – то тёплый след от чужой пятерни ещё какое-то время ощущался даже через толстое одеяло. Но главное, Нику ни разу не предлагали поделиться, рассказать про проблемы – ни родители, ни друзья. Нику стоило большого труда не заплакать снова: один в чужом городе, никому не нужен. Какая девушка?! Ник с силой закусил губу, а потом безотчётно подвинулся назад, улавливая чужое участие как тепло. Совсем немного. Погреться.

Ник услышал, как Цыган вошёл в комнату, разделся и лёг рядом. Предусмотрительно сдвинутое в сторону одеяло... И сразу начал оттаивать бок, а за ним и сам Ник. Хорошо, когда тепло.


Вечером, разогревая в микроволновке долму из супермаркета, Олег пытался определить, дома ли Ник: как бы ни вздумал уйти куда-нибудь. Ещё и эти ночные слёзы... Наконец еле слышно щёлкнула дверь в туалете. Олег размял рукой сначала одно плечо, затем другое. «Вот и хорошо. А то свинтит ещё на ночь глядя. И что я из-за пацана так... – И сам же додумал с раздражённой горячностью: – Пропадёт один. Даже постоять за себя не сможет. Вытаращит свои глазищи, рот откроет, кукла неживая, и будет смотреть, как его обчищают где-нибудь ночью в подворотне! А с доставкой надо разбираться. Работнички…»

Перед сном Олег решил пройтись. Пора уже было звонить Людмиле – та по обыкновению дулась и ждала его с извинениями. Надо было решить, что делать, – ехать к ней мириться не хотелось ни в какую.

– Никита, блядь! И имя дурацкое, слащавое, и сам не лучше, под стать. – Олег наматывал круги по кварталу. Крошка табака с первой затяжки всё ещё мешалась во рту. Зашвырнув на газон третий окурок и сплюнув, Олег повернул к дому.

Когда он зашёл в квартиру, свет уже везде был погашен. Глянув на силуэт под одеялом, Олег напомнил себе завтра точно не забыть про диван.



По-другому

– Ник, тема есть. Давай с нами. – Дэн, слишком весёлый даже для себя обычного, неожиданно вынырнул сбоку.

– Что за тема? – Ник кинул деньги в кофейный автомат и раздумывал, куда нажать. Он не горел желанием видеть Дэна, разговаривать с ним, но трудно игнорировать того, кто смотрит в упор, да ещё с таким счастливым лицом.

– Алия приглашает к себе, хата свободна. После пар не уходи, сразу двинем. Несколько наших будет – по-скромному.

– С чего это она меня приглашает? – Ник догадался, что Алия – та самая девушка в очочках из приёмной комиссии.

– Это не она, я тебя приглашаю – вроде грешок за мной. Должок, как грится, замаливаю, что вытурил тебя. Ник, ну не могу я её спугнуть, пойми! У неё там устои... А, хрень всякая! – Дэн махнул рукой. – Родаки отформатировали по полной, теперь мне мозг ебёт. Пиво капельно, прикинь? Ибо грех. Но это мелочи. Как я её, по-твоему, завалю, если ты в моей квартире ошиваешься постоянно? Надо же всё кошерно обстряпать.

– Должок, грешок... – Дэн раздражал. Бульканье и шумы в автомате закончились, и Ник достал из окошечка готовый напиток. – Сычёв, ты хоть знаешь, что такое «кошерно»?

– Однохуйственно! Пошли, я тебя с Алией познакомлю. Как можно забыть такую тёлочку, я тебе удивляюсь! – Дэн то ли не слышал, то ли забыл слова Ника о переводе из другого вуза.

– У нас сегодня пять пар. – Нику не хотелось никуда идти, и он цеплялся за любой предлог.

– Четыре, пять – не всё ли равно? Всё, идёшь. – Дэн так сильно хлопнул его по плечу, что стаканчик оказался на полу, а какао – на кроссовках

– Сука!

– На, не ной. – Дэн протянул пятидесятирублёвку.

– Пошёл ты! – Ник вырвал купюру из его пальцев и шагнул к автомату.


Что такие квартиры существуют, Ник догадывался, но ни разу не видел в реале: высоченные потолки, много комнат, много стекла и простора, невероятных размеров плазма на стене. А предложенный выбор спиртного по количеству и разнообразию превосходил все мыслимые представления о стандартной вписке.

– Она дочь президента? – Ник, уже порядком выпивший, стоял с Дэном на балконе.

– Лучше, старик, лучше: они сейчас там, в президенции своей, а мы здесь. Везунчики остаются до утра. – Дэн засмеялся и, швырнув окурок вниз, навалился всем весом на Ника.

– Полегче, – поморщился тот и дёрнул плечом. Дэн ржал как конь и упирался. Впрочем, тяжеленный он тоже был как конь. – А выпивки не много для твоей принцессы? – Ник наконец оттолкнул его.

– Моя девуля знает, когда время отдыхать, а когда – гайки закручивать. Совмещает кнут и пряник. Умник, ты врубился про «до утра»? Кончай трепаться, глаза разуй и двигай. – Они вернулись в комнату, и Дэн, одной рукой обняв за плечи Ника, другой повёл по сторонам: – Как, ничего перспективка? Сколько возможностей у тебя сегодня: тёлочки на любой вкус! И почему в нашей группе таких нет?

Алия, восточная красотка с глянцевой открытки, оказалась девушкой гостеприимной, и если утром Дэн говорил про несколько человек, то, сколько сейчас всего приглашённых с бокалами и бутылками бродило, танцевало и целовалось по углам, сосчитать было непросто. Но девушки, несомненно, брали количеством, и ни одну из них Ник не знал.

– Топай во-он на тот диванчик, я тебе сейчас компанию организую. Ты как к брюнеткам относишься?

– К брюнеткам? Не знаю. Нормально, наверное. – Голова кружилась – виски с колой делали своё дело. Ник выловил подтаявший кубик льда и разгрыз его, достал ещё один. – Ты мне девчонку подгонишь, что ли?

– Притормозил бы. Это третий стакан или четвёртый?

– Отвали, а, бухгалтер. – Ник разгрызал следующую ледышку. – Завидуешь?

– Пошёл ты! Будешь продолжать в таком духе – девчонку заблюёшь, а не затрахаешь.

– А может, ей понравится?

– Не вздумай так же хохмить, похеришь все мои труды. Харе пить! Вдуй сегодня как следует, постарайся и за меня. Мне-то не обломится.

– Прям так и не обломится? – не поверил Ник.

– Мой дядя самых честных правил… – грустно продекламировал Дэн. – А что делать, блюду семейные традиции. Но, – он поднял вверх палец, – я не я буду, если не трахну её! Но не сегодня. Ничего, она сама мне дань принесёт, на блюдечке.

Когда Ник вернулся из туалета, незнакомая короткостриженая брюнетка уже сидела на небольшом кожаном диванчике в углу, около аквариума. Она крутила головой во все стороны, всячески демонстрируя готовность лицезреть как минимум принца. Дэн, тот ещё пикапер, наверняка наплёл ей невесть что, – он любил напустить тумана и приукрасить. Предвкушая победу, Ник с очередным коктейлем, улыбаясь, двинулся к дивану.

– Привет, ты кто? – Сделав большой глоток, Ник сел рядом.

– Кто я? – Радостное ожидание на лице девицы погасло. – А ты кто? – Она смерила Ника недовольным взглядом.

– Ник, друг Дэна. Мы с ним, – для наглядности он указал стаканом на Дэна, стоящего у окна с Алиёй, – учимся вместе, в одной группе. – Стакан качнулся, и коктейль чуть выплеснулся на ноги брюнетке.

– Я уже поняла. А напиваться в группе всех учат или только тебя? – Она смахнула не успевшие впитаться капли и поднялась с места. – Алкаш!

– Почему алкаш-то? – Ник не понял: ну пролил немного, и что? Он посмотрел взбешённой девушке вслед и огляделся. По сравнению с остальными Ник выглядел трезвее всех в комнате. Но именно с ним почему-то вечно было что-то не так.

Ник поговорил с рыбками, выделив одну, прозрачную, особенно грустно скользящую по дну. Налив новый стакан, присоединился к танцующим, пытаясь малопослушным телом что-то изобразить среди таких же тел. В итоге облив и себя, и других, решил, что сегодня он развлёкся достаточно. Махнув рукой Дэну, удивлённо поднявшему бровь, Ник кое-как нацепил куртку и захлопнул за собой дверь.


Ночной воздух освежил, и до квартиры Цыгана Ник добрался, бодро сохраняя вертикаль. Раздевшись в своей комнате, даже не сразу сообразил оглядеться: приехал ли диван на этот раз?

– Не прие-е-ехал, – пропел Ник, улёгшись спиной на стол. Он поболтал ногами, прослеживая взглядом шов между плитами на потолке: от стены до стены, от стены… люстра. Скучно. Помогая себе руками, поднялся, ойкнул, схватился за полку и, остановив вращение комнаты перед глазами, побрёл в ванную.

На обратном пути, в коридоре, споткнулся о свои кроссовки. Один с грохотом улетел прямо в кухню. На ощупь дойдя до тумбочки, задел рукой бра – металлический завиток над плафоном прогудел на всю квартиру, точно старинные часы. Ник, прислушавшись, остановился. Подавив желание повторить звук, почесал живот и подтянул сползшие трусы. Задев резинку, несколько раз задумчиво оттянул её с щелчком – старая, трусам пора в помойку. Или лучше постирать. Ник решил подумать об этом завтра. Он открыл дверь в комнату Цыгана и пошёл к кровати, стараясь ступать по прямой, что далось нелегко.

Забравшись под одеяло и пролежав какое-то время, Ник встал и открыл окно. И всё равно даже без одеяла было жарко. Сбив его ногами в сторону, Ник потянулся, зевая и почёсываясь.

– Приятель, я спать хочу, – неожиданно подал голос Цыган.

– И я хочу. – Нику вдруг стало смешно, и он, не сдержавшись, хихикнул.

– Шкет, что ж ты так набрался. Поили-то бесплатно?

– Ага. – Ник ещё больше развеселился – они лежат и разговаривают, как обычные люди, разве не смешно?

– Спать не собираешься?

– Собираюсь. А толку?

Несмотря на своё состояние, Ник отдавал себе отчёт, что неожиданно смело разговаривает с Цыганом. Да что уж – разговаривает, он впервые не боялся его. Совсем.

– Посчитай овец.

– Не-а, не вы-ыйдет. – Ник поднял руки и покрутил кистями, разминая запястья, словно музыкант. – Слишком мало у меня было овец, чтобы уснуть. – И он снова хихикнул, теперь уж над своей шуткой. – Не получится.

– А что получится?

– Ничего-о-о, – протянул Ник, выписывая руками в воздухе призрачные фигуры на фоне белеющего в ночи потолка.

– Ничего? Я вот помню, что тебе дрочка нормально помогла, – буднично заметил Цыган. – Так что, может, займёшься?

– Не-а. – Теперь Ник был занят тем, что, стряхнув с пальцев невидимые капли, с размаха кидал руки на кровать, снова поднимал вверх и опять стряхивал что-то в темноту. С каждым разом удары рук о матрас становились всё сильнее.

– Чего так?

– Не могу.

– Чего не можешь?

– Как ты – не могу. Не уме-ею, – почти пропел Ник и принялся дирижировать в такт своим ответам.

Цыган просил не выкать, и, если Ник раньше не выговаривал это «ты», сейчас оно вылетело само собой.

– Дрочить не умеешь? – Олег рассмеялся. – Ну ты даёшь!

– Вот это да. – Ник неловко повернулся лицом к Цыгану и лёг на бок, подперев рукой голову. – Ты умеешь смеяться?

Олег расхохотался:

– Идиота кусок, что ж ты так напился? Тебе ж наверняка нельзя!

– Не знаю, может, и нельзя. – Нику нравилось это ощущение: спокойствие, лёгкость и обыкновенный, не обязывающий ни к чему трёп. Удивительно, но сегодня голова не болела, лишь лоб отяжелел. Это единственное, что мешало. Хорошо, когда ничего не болит, хорошо, когда ничего не нужно. – А ты можешь мне... ну... как тогда?

Цыган приподнялся на локте:

– Берега не попутал?

– Кто бы говорил. – Рука под головой подломилась, но Ник удержался. Для устойчивости выдвинул вперёд колено и случайно толкнул чужую ногу. – Мне до тебя... ого-го! Особенно, в этом.

И Ник уже нарочно задел коленом Цыгана.

– Ты мне не дашь спать?

– Не дам, – легко согласился Ник. – А ты мне помоги. – Он хотел поудобнее подставить ладонь, но манёвр не удался, и голова, всё-таки соскочив с руки, упала на подушку. – Зассал? – Ника несло. Даже выпив на пару с Дэном, не мог полностью расслабиться, а тут... А ещё Нику хотелось разрядки. И он не просит – он играет, потому что всё равно ничего не будет.

– Заиграешься. – Цыган угадал его настроение.

– Кишка тонка, – не остался в долгу Ник.

– Труселя скинул, смельчак, – хмыкнул Цыган и, склонившись над Ником, вгляделся тому в лицо.

Ник завозился и отбросил снятое бельё в сторону:

– Доволен? – И неосознанно одёрнул свою футболку. Он будет играть до конца, пусть Цыган не думает, что Ник сдастся первым. И, вообще, Цыган не сможет, не посмеет.

– Скромник, как я посмотрю. – Цыган, подцепив край футболки, стал наматывать её на кулак, постепенно подтягивая Ника ближе.

Тот дёрнулся, приходя в себя, но было поздно: футболка задралась почти до подмышек, а сам он оказался чуть не вплотную прижат к Цыгану. Пьяная удаль тотчас спала, и Ник зло прошипел:

– Отвали, шуток не понимаешь.

– Не так быстро. – Цыган даже ухом не повёл. – Сдулся?

Ник был готов расписаться в собственной трусости, но ему не дали – чужая рука лишила воли, пустив по телу сладкий парализующий ток. Преодолевая тягучую истому в животе, упрямо стараясь уйти от прикосновений, Ник начал отцеплять от себя чужие пальцы – они были везде. Но вскоре не смог шевелить руками. Сразу стало легче, и будоражащий ток беспрепятственно потёк по венам, удобно спалив все мысли в голове. Наслаждение вместе с прижатыми к подушке руками придавило, смяло. Рот открывался в беззвучном то ли крике, то ли стоне. Губы обметало сухостью. И Ник, зажмурившись до влаги в уголках глаз, нетерпеливо, неловко подавался вперёд. Иногда казалось, что он чувствует дыхание Цыгана у себя на шее, и тогда Ник машинально трогал языком губы. Тело плавилось от жара, рвалось, томилось, но разрядки не получало. И Ник подкидывал бёдра всё резче…

– Ну! – услышал он строгий голос над собой. – Пьянка и секс – про разное. Давай кончай.

Влага коснулась сухих губ. Стало так тяжело, что не шевельнуться, тесно и жарко... И Ника с криком выгнуло на кровати.

– Кру-у-уто! – выдохнул он, когда получилось выровнять дыхание и разлепить веки. В животе всё реже вздрагивало, мышцы растеклись киселём, становясь всё легче и невесомее, но мешала голова. Что-то назойливо пыталось пробиться на поверхность, но волны удовольствия ещё лениво перекатывались по телу. Думать и вытаскивать из глубины это «что-то» не было сил – мысли путались, заплетались в туманные орнаменты, мельчали. Оставалось подтянуть колени к груди, укрыться одеялом и спать.


В ванной, сосредоточено смотря на себя в зеркало, Олег спустил в кулак. Затем открыл кран, наблюдая, как вода смывает мутные разводы в сток, и сделал напор сильнее. Намочил руки и обтёр влажными ладонями лицо. Сунул руки под воду и опять провёл по лицу. «Этот шкет вштыривает почище алкоголя!» Мысли. Где важные, где шелуха. Непонятно.

В жизни Олега подобных историй не случалось, не считая почти забытого случая. Их сборная приехала на юношеский турнир в Токсово, и Олег, выбившись из установленного Аркадьичем графика, оказался в душевой ближе к ночи. Но нарушал не только он. Парень в полулёгком из «Буревестника» – Олег не помнил его имени, – показавший на сегодняшней тренировке неплохие результаты, тоже проигнорировал отбой. Переходя из кабинки в кабинку и выбирая лейку душа, не слишком забитую известью, Олег видел, как за ним тяжёлым взглядом следил тот, в весе пера. Это напрягало. Раньше никаких конфликтов с ребятами из «Буревестника» не было, но Олег всё равно был готов к любой заварухе, поэтому в выбранной кабинке встал к парню лицом и достал бутыль с жидким мылом. Но парень, моргнув, расслабился и шагнул вперёд, потом ещё… Теперь он смотрел иначе.

Мыло уже стекло с пальцев, когда Олег нагнул его. Двигаться было неудобно, ноги скользили по мокрому полу, пока парень не прижался к стене, вцепившись рукой в краны. Поскуливая и сжимая в себе Олега, он быстро забрызгал кафельную стену. Белые потёки на голубой плитке, чужой стон… Олега тряхнуло, вздёрнуло по нервам – неожиданно ярко, горячо. Он ни разу до этого не пробовал с парнями, не умел, не знал, а тут накрыло: железной хваткой вцепился в чужое жилистое тело, рванул к себе и стал вколачиваться со всего маху, забив на то, что парень кончил и недвусмысленно показывал, что хотел бы слинять.

Вернувшись обратно в свою кабинку, Олег принялся смывать с себя случайный секс, как случку. Острую, бешеную, наверное, необходимую не только парню из «Буревестника», но и ему самому. Перед предстоящим боем требовалось снять напряжение.

Подставив лицо под воду, колко бьющую сверху, расслабленный и спокойный, Олег уверился на все сто – он победит. Ловя ртом воду, с усилием провёл по груди, смакуя ощущения. С девчонками не так. С ними будто играешь в игры – обременительно и фальшиво: приходилось разрабатывать не менее чёткую стратегию, чем во время боя. Несколько льстивых слов о лице, фигуре, сказанные в правильное время, купленная шоколадка или пакет запретных чипсов, смех над тупой шуткой. Лишь тогда можно рассчитывать на секс, который всё равно никогда не приводит к такому пронизывающему концентрированному удовольствию, как произошло только что. С девчонками – словно разбавил кто, воды плеснул: без насыщения, без едкого, продирающего по хребту удовлетворения в конце.

Олег вынырнул из воспоминаний. Сегодня ночью он был готов, готов был взять Ника. Не сразу, позже, когда смотрел на острый треугольник задранного вверх подбородка. Но руки, которые он держал, вдруг дёрнулись, рванулись и тут же расслабились в его ладони. И Олег сразу передумал, сдвинулся в сторону и лёг рядом. Следил за ходящим вверх-вниз животом, слушал чужое сорванное дыхание. Ещё полчаса назад он не собирался касаться Ника, но тот устроил целое представление. Обнаглевший от алкоголя и дурной отваги, открытый, живой, впервые настоящий, он вызвал у Олега интерес. В желании поддразнить он включился в игру, чтобы посмотреть, как далеко Ник может зайти. Но потом утратил контроль. И целомудренные попытки Ника прикрыться после того, как он сам швырнул на пол трусы, ничего не изменили. Сведённый от желания живот, тянущая книзу боль… Это не Ник, а Олег хотел разрядки, но стеснялся сказать об этом прямо. Придавив Ника к матрацу, легко поймал его руку, завёл наверх и прижал вместе с другой рукой к подушке. Забывшись, навалился сильнее: «Давай, малыш, кончай скорее».

Олег завернул кран и вышел из ванной.


– Никит, ты как?

– Что? – Хмель от пережитого оргазма тут же испарился. Пока не было Цыгана, он нащупал всё-таки, что его тревожило, и вяло перекатывал на языке: «Это просто дрочка, это просто так. Я всего лишь спустил, и потому мне сейчас так...» Дрёма опутывала всё больше, и тут как обухом по голове.

– Теперь, говорю, дашь мне заснуть? – Цыган потрепал Ника по волосам.

Ника обдало холодом, захотелось не просто укрыться, а спрятаться. И он рванулся всем телом в сторону и плотнее натянул одеяло – ладонь сразу исчезла с головы.

– Я спать. Чего и вам советую. – «Вы» проклюнулось и щипало язык.

– Что теперь? Голова опять? – Шевеление за спиной, и Ник сжался, ожидая прикосновения, но ничего не последовало.


– Я спать, – повторил Ник и с силой сжал веки.

В зал Олег пошёл прямо с утра. Впервые без предварительной пробежки по парку. Встал на беговую дорожку, выбрал средний режим и, следя за красными цифрами на электронном табло, подгонял резиновое полотно под ногами: быстрее, быстрее… Кто-то открыл фрамугу в кардиозоне – бежалось свежо и приятно. Плазму над потолком ещё не включили, и Олег смотрел на улицу через панорамные окна: серые фасады, перекрёсток со множеством светофоров, машины, люди, люди… Он выучил, что после пешеходного зелёного слева, сразу загорается зелёный справа, перекрывая движение на маленькую улочку между афишной тумбой на углу и фасадом с разбитой вывеской «Барклаевская улица». Пешеходы в ожидании уже собрались у перехода. Олег с силой повёл плечами – мышцы туго откликнулись, приятно отозвавшись в спине. Сойдя с дорожки, он пошёл к весам. Заныл желудок, словно от просроченных пельменей. «Какого хера я полез к нему? Ещё и обиделся на меня потом. За этот ёбаный поцелуй, что ли?»

Утренняя радиостанция неестественно жизнерадостными голосами ведущих призывала начать новый день с улыбки.



Домой

В одно не то чтобы прекрасное утро Ника разбудил звонок в дверь. Вчера, перед тем как ложиться, он выпил сразу две бутылки «девятки», чтобы вернее заснуть. И действительно отрубился раньше, чем стихла вода, пущенная Цыганом в ванной.

А сейчас никак не мог разлепить веки, несмотря на раздражающий, повторяющийся звук. В конце концов собравшись, Ник встал, натянул джинсы и подошёл к входной двери. Близко и выпукло, а оттого непохоже, перед ним в глазке маячило лицо дочери тёти Тани. Над головой опять заквакала сиплая лягушка звонка. Он крутанул замок.

– Оле… А где Олег? – Девушка дёргала себя за цепочку на шее, кусала губы.

– Его нет. Наверное.

– А ты?.. – Ник не отвечал, ждал, что она узнает его, а ещё лучше поймёт, что он её брат, которого она совсем недавно выставила из квартиры. – Ты можешь передать, чтобы он… – Светлана замолчала, натянула на шее цепочку – влево, вправо, словно хотела перетереть ею шею. – Ладно, ничего.

Ник смотрел, как она, выпрямив спину и шаркая домашними тапками, медленно уходила вверх по лестнице. Выходной, Цыгана нет, значит, можно ещё поспать.


– Тебе тут нравится, – спросил Цыган, – в нашем городе?

Он стоял у окна и ел яблоко. Ник пришёл на кухню налить себе чаю и остался – показалось неудобным ответить на вопрос и уйти. Потом был второй вопрос, о Москве: Цыган там не был.

– Шутишь? Не был в Москве? – не поверил Ник.

– Не рвался никогда особо. Но когда-то был совсем близко, в отборочных участвовал. Писатель какой-то. У нас – Пушкин, у вас… забыл. – Цыган провёл пятерней по волосам. – После планировалась встреча в Москве, но я свалился с гриппом и меня заменили.

– Хорошая замена?

– Фу-у-ух, – выдохнул с нажимом Цыган, – ну и спросил. – Он коротко хохотнул, взял второе яблоко, покрутил в руке и положил обратно в пакет.

– Извини, тупой вопрос. – Ник переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть.

– Не мельтиши, – Цыган толкнул в его сторону табурет. – Нормальный вопрос.

Ник сел, но сразу же поднялся, подошёл к мойке, помыл свою кружку, поставил в сушку и только после, вздёрнув подбородок, посмотрел Цыгану в лицо.

– Ты прям как… Ладно, – рассмеялся Олег, – забей. Тот бой… Аркадьич, тренер, весь мозг вынес: говорит, ты своими соплями перспективы проебал. Мне же было так херово, что в больничку в итоге закатали. – Олег ухмыльнулся. – Все решили, что я напалмом блевал из зависти к Ермаку, что вместо меня поехал. Ну да, правы, блевал. Знатно так. Но от температуры. Я лежал с гудящим жбаном вместо головы и думал не о том, что я здесь, а как он там бьётся. – Олег обхватил себя ладонями за шею и свёл локти. – Ты как надо спросил.

– Сейчас придумал? – Ник не мог простить Цыгану его обидный смех. И смелым ему было проще удерживаться на расстоянии от магнитного чёрного взгляда.

Сузив глаза, Цыган убрал руки. Продолжая смотреть на Ника, подошёл к столу и, отодвинув табурет, сел. Дёрнул углом рта и неожиданно сказал:

– Жрать хочу, сил нет. Но, – он положил ладони на стол, – ты почти угадал, шкет. Почти. Сначала страшно жалел, что не еду, аж глотку сводило. А потом, как отрезало: он уехал, я остался, дело сделано, чего зря желчью исходить. И дальше только о Ермаке, Димке Ермаченкове, думал – как он покажет себя.

Как-то незаметно получилось, что они вместе с Цыганом опять сидели за столом и разговаривали. Больше о Питере. Но теперь Ник не выжимал из себя книжное о разводных чудо-мостах, белых ночах и архитектуре, он рассказал о безымянных горбатых мостиках, на которых ему нравилось стоять, опершись на перила. Рассказал, как хорошо жить без родителей, как бесит Питер своим холодом, высокомерной серостью домов, ввинчивающимися в уши словечками – местный колорит! Цыган не перебивал, не спорил, не пытался, как Дэн, ёрничать – в вашей Москве не лучше. В какой-то момент встал и вышел из кухни. Вернувшись, кинул на стол коробку шоколадных конфет.

– Налетай, компьютерщики от хлама избавлялись. Им за услуги перепало. Видать, даритель не знал, что ребята лишь никотин уважают.

– Хорошенький хлам, – присвистнул Ник, видевший совсем недавно такую же у Алии дома. – Это дорогие конфеты.

– Любишь сладкое?

– Не особо.

– И я. Это девчонки по всякому такому умирают. А когда нельзя – режим, питание, так душу готовы продать за шоколадку.

– Та девушка, Света…

– Светка? – Олег сел и рванул шелестящую упаковку с конфет. – Теперь что?

Ёжась от тяжёлого взгляда и сразу начав путаться в словах, Ник рассказал про вчерашний приход соседки сверху, жалея, что не сделал этого раньше. Глядя на серьёзное, даже злое лицо, старался закончить быстрее. Цыган выслушал, крепко выругался и сразу ушёл. Ник, открыв коробку, потрогал красивые шоколадные конусы.

Когда от монитора начали уставать глаза, Ник понял, что прошло много времени. Нажав «сохранить», он подошёл к окну и прижался лбом к стеклу: невидное в подсвеченной фонарями кромешной тьме небо, обнесённый стенами домов двор, ветки деревьев с кое-где оставшимися листьями, неуклюже парковавшийся слева от арки белый автомобиль. Ник зябко повёл плечами – холод и темень. Если бы можно было совсем не выходить… Несколько конфет давно переварились, и желудок заныл, прося чего-нибудь посущественнее. Ник отлип от стекла и пошёл на кухню.

Положив пластину сыра на хлеб и заглотив всё, практически не жуя, Ник сделал второй бутерброд, но больше, с помидором и ветчиной. То, что мясо он тоже забыл купить, понял, когда откусил. Подумав, что ущерб холодильнику будет меньше заметен, начал делать такой же бутерброд Цыгану. Отрезал наискосок кусок хлеба, положил тонкие куски ветчины, кругляши огурца, помидор. Толстенный шмат сыра Ник придавил вторым куском хлеба, открыл микроволновку и притормозил: запихнуть такое здоровенное сооружение в рот и не вывихнуть при этом челюсть было нереально. Но решив, что Цыган справится, не маленький, Ник выставил таймер на полторы минуты и со спокойной совестью доел свой бутерброд.

Микроволновка давно мигала зелёным нулём и уже несколько раз сигналила напоминалкой, когда открылась входная дверь, впуская Цыган. Войдя на кухню, он сел за стол, огляделся, похлопал себя по карманам и скривился.

– Жрать хочется. – Цыган опять потянулся к карману, выругался и, облокотившись на стол, замер.

Ник вынул из микроволновки тарелку с бутербродом и поставил перед Цыганом.

– Мне?

– Я свой уже съел.

Цыган принялся за еду. Странным образом челюсть у него не вывихнулась. Когда от бутерброда ничего не осталось, он сказал:

– Светка хотела… Помог её муженьку съехать.

– Он так долго вещи собирал?

Цыган оттолкнул пустую тарелку от себя.

– Сначала ждал, когда этот уёбок придёт, потом выставил его из квартиры. – Цыган с силой сдавил правую руку. – Она из-за него в больницу попала.

Ник вспомнил ускользающий взгляд Светы и её тяжёлые шаркающие шаги по лестнице.

– Бил? – переспросил он, прекрасно видя, что костяшки на правой руке Цыгана краснее, чем на левой.

– Не понял: то ли толкнул, то ли ударил. Теперь нет ребёнка. Это ты сделал или купленное? – без перехода спросил Цыган и постучал пальцем по пустой тарелке.

– Не понравилось? – Ник не стал уточнять, что только что спросил не про парня в семейниках, а про самого Цыгана.

– Вкусно. – Цыган встал из-за стола и вышел в коридор. Почти сразу вернулся, держа в руках пачку сигарет. – Умеешь готовить?

– Не особенно. Это просто бутерброд, – сказал Ник и, глядя Цыгану в переносицу, добавил: – Меня Колей, кстати, зовут. Это я так, на всякий случай, для памяти.

Цыган, уже зажавший губами сигарету, вынул её изо рта и пожал плечами. Не спуская глаз с Ника, покрутил сигарету в руках, кивнул и ушёл. Ник стоял и улыбался пустому проёму кухонной двери.

Пока Цыган курил на лестнице, Ник поставил на стол две кружки, щёлкнул чайником и достал упаковку с кофе. Подумал, убрал её на место и вынул из жёлтой пачки два чайных пакетика.


– Я не понял, – подошедший сзади Дэн по обыкновению навалился всем телом, забросив руку на плечи, – ты чего свалил-то? Динарка теперь нос от меня воротит. Ты что ей наплёл?

«Автомат» вместо тягомотного зачёта по логике хотели многие, потому сегодня к началу первой пары собралась вся группа. Лекционный зал постепенно заполнялся: ленивые разговоры, кофе из бумажных стаканчиков, телефоны в руках. Пришедшие позже всех выглядывали из оставшихся свободных мест самые удобные – ближе к проходу. Потому что выбор места на логике имел стратегическое значение. Преподаватель хоть и ставил «автоматы», но и спрашивать любил без предупреждений. Худой и длинный, как жердь, он неожиданно взлетал по ступенькам, подбегал к выбранному ряду и, показывая пальцем на жертву, кидал вопрос. В жертву выбирался тот несчастный, кто забирался в самую середину. Студенты быстро раскусили систему, и аудитория стала представлять собой интересную картину: пустая, будто обнесённая невидимой стеной середина зала и переполненные, забитые до отказа крайние столы. Но жертвы находились всегда: опоздавшие, забившие на учёбу или, наоборот, зубрилы, которым не страшен любой вопрос. Сегодня Нику посчастливилось занять последнее из верных мест. Едва он застолбил его сумкой, как нарисовался Дэн.

– Сдриснись. – Ник сбросил руку. – Динара? Это ещё кто?

Дэн швырнул свою сумку рядом с Никовой, пнув чей-то яркий пакет дальше по сиденью, и обречённо выдал:

– Как выяснилось, эта сука – главная подруженция Алии. Она и так меня невзлюбила с самого начала, а после всего… Какого хрена ты тогда свалил, Ник?

– Вспо-омнил... Сто лет прошло. Сам где шлялся целую неделю? Телефон не берёшь, в универ не ходишь.

– Если бы не Динарка… – Дэн осклабился и цыкнул. – Ты не поверишь, старик!..

– Денис! Сычёв! – раздалось от входной двери.

Дэн резко, будто получив удар по голове, присел на корточки и прошипел:

– Ти-и-ихо. – Можно подумать в таком гвалте его мог кто-то услышать.

Двигаясь по-утиному, он начал проталкиваться между ножками стола, чтобы втиснуться под столешницу.

Ник обернулся. К ним, лавируя между студентами, всё ещё стоящими на ступеньках и прикидывающим, куда можно приземлиться с минимальным риском, быстрыми шагами поднималась сердитая женщина в синем костюме.

– Сычёв, тебе не надоело? Я что, буду с тобой в прятки играть? – Бросив строгий взгляд на Ника, она подошла к столу и стукнула по нему кулаком. – Вылезай немедленно!

– Ну, Екатерина Михайловна, ну заче-е-ем? – Дэн, кряхтя, полез обратно. – Я бы к вам пришёл.

– Пришёл?! Сколько тебя ждать прикажешь, Сычёв? Если обещаешь сделать, надо делать! Взрослый парень, а ведёшь себя…

В конце концов, Дэн, бормоча что-то извинительно-жалкое, ушёл, подгоняемый тычками в спину. Ник постоял, глядя им вслед, и сел.

– Чего это Катька к нему лезет? – Одногруппница Татьяна, сидевшая сзади, положила ему руку на спину.

– Катька? – обернулся Ник.

– Ну, как там её… методистка наша. Вечно ей что-то надо!

Ник дёрнул плечами и отвернулся. Но Татьяна опять коснулась его спины.

– Ну что ещё? – Ник недовольно обернулся.

– Спросить нельзя? – обиделась она.

– Ну не знаю я, чего она припёрлась. И бабу эту вообще впервые вижу. Чего пристала? Запала на Дэна? Только тебя у него в койке для полного комплекта недоставало.

– Придурок! – раздалось сзади.

Ник кивнул, приветствуя появление головной боли, и достал тетрадь. Нашаривать ручку по сумке не пришлось: между листами лежал карандаш.


После пары, на которую Дэн так и не вернулся, Ник спустился на первый этаж: надо было в библиотеке разобраться с практикумом, что шёл комплектом к учебнику французского. Нику и ещё нескольким счастливчикам брошюры не хватило.

– Где моя сумка? – У самой лестницы, прижавшись спиной к застеклённой двери, стоял Дэн.

– Сумка? – Ник растерялся – она осталась валяться на полу в аудитории. Хозяйка цветного пакета столкнула её с сиденья, когда, придя с подружкой к самому звонку, увидела чужое имущество на своём месте.

– Чувак, я не взял. Сорян.

– Бля-я-а, какого хрена, Ник?! – И Дэн, зло топая, начал подниматься по лестнице.

Очередь в библиотеку заканчивалась в коридоре. И, как назло, впереди стояла Алия с той самой девчонкой с дивана, Динарой, наверное, что окрысилась на Ника из-за коктейля. Девушки синхронно смерили Ника презрительными взглядами и отвернулись.

Получив брошюру по практикуму только вместе со звонком, Ник пошёл не на пару, а к кофейному автомату – надо было чем-то запить таблетки. Головная боль пульсировала во лбу, казалось, что переносица давила на мозг. Выбросив стаканчик в урну, потащился в библиотеку.

Библиотекаря не было на месте, две студентки, помогающие ей, пили чай в дальнем закутке и, громко смеясь, перемывали косточки какой-то Ленке. Воспользовавшись тем, что в читальном зале он был один, Ник безнаказанно забрёл к стеллажам с учебниками. Кажется, в последний раз их клали на эту полку. «Lecture analytique en français»* и «La grammaire française d’aujourd’hui»*, пока хватит. И то, если голова пройдёт. На занятиях Ник в любом случае не высидит – в библиотеке спокойнее.


– Эй! – Кто-то тряс его за плечо. Ник потянул одеяло с лица и тут же снова укрылся с головой – в глаза бил яркий свет от люстры. – Жив?

– Что? – Ник узнал голос Цыгана и всё-таки выполз из-под одеяла, приподнялся на локте, щурясь от яркого света. – Что?

– У врача был? – Цыган в одних трусах стоял рядом. У него и правда было какое-то квадратное тело, смуглое, поросшее густыми чёрными волосками. Бугры мышц, словно булыжники, уродовали торс.

– Врача? – Ник разглядывал плечи Цыгана, его грудь, пытаясь вспомнить, чувствовал ли он ночью всю эту выпуклую каменность.

– Тебе сильно досталось?

– Мне? – Ник потёр глаза и сфокусировался на лице Цыгана.

– Тебе, дурилка, кому же ещё! Подушка в крови, в ванной на полу тоже кровь.

– А-а-а, – Ник провёл рукой под носом, посмотрел на пальцы и лёг, – никто меня не бил. Кровь носом пошла в универе, вот и всё. Библиотеку всю уделал. Вечером опять полила, наверное, от горячей воды. Можно погасить свет?

Цыган чертыхнулся, обогнул кровать, ударил по клавише выключателя и лёг рядом.

– Вы… – начал было Ник.

– Всё. Спи.

Скоро до Ника долетело глубокое и размеренное дыхание. Сам же он ещё долго видел пять ярких пятен под веками – по количеству лампочек в люстре. Они, кажется, навсегда отпечатались на сетчатке. Ник разглядывал пятна, смаргивал, снова пересчитывал их. Они бледнели, постепенно превращаясь в едва различимые белёсые точки.


– Я приду поздно. – Ник, в ботинках и куртке, стоял на пороге ванной и смотрел в сторону. – Или завтра.

– Да без вопросов. – Олег вынимал чистое бельё из стиральной машины. Но, всё ещё чувствуя на себя взгляд, поднял голову: – Ключ потерял?

– Нет.

Олег распрямился. Ник всё ещё смотрел в сторону.

– Проблемы?

– Я… кофе сварил. – Ник сглотнул.

– Кофе?

– Захотелось. – Теперь он разглядывал потолок.

– Ладно.

Закончив развешивать в ванной бельё, Олег нашёл свой телефон на кухне и набрал номер Людмилы.

– Люсь, ты всё ещё злишься? Да. Решил дать тебе время остыть. Люсь, если ты приедешь... Конечно… Нет. Хорошо. – Высыпав заправку для супа в давно кипящую воду, Олег щедро добавил приправ. Убрав баночку на полку, он поднёс телефон к глазам, посмотрел на появившуюся на экране фотку Людмилы и, выдохнув, закончил: – В семь, так в семь. Жду.


С силой хлопнув дверью подъезда и засунув поглубже руки в карманы, Ник быстрым шагом двинулся по улице. Зачем он отпрашивался у Цыгана?

Не пройдя и пары домов, Ник так замёрз, что думал только о том, что зря надел под куртку лишь тоненький свитер – дул резкий холодный ветер, а до Дэна предстояло идти ещё целый квартал. Тот отмечал сегодня день рождения. Официально он был в прошлую субботу, но к Дэну приезжала семья: родители приурочили очередную проверку сына к радостному событию. Успокоив родственников пустой и чистой, отдраенной на совесть квартирой, Дэн чуть не на следующий день объявил в универе, что в выходные ждёт всех к себе на днюху.

Если у Алии собралась более-менее избранная публика, понимающая толк в солидных вечеринках, то у Дэна гвалт стоял такой, что тот несколько раз просил всех угомонится и не вынуждать соседей вызывать полицию или родителей. Насчёт последних он привирал. Мать для установления дополнительного контроля делала попытки познакомиться с жильцами из квартиры напротив, но каждый раз приезжала в Питер неудачно и их не заставала. Дэн и сам редко сталкивался со своими соседями: неопрятным бородатым мужчиной и маленькой женщиной с взъерошенными волосами. Решив про себя, что они какие-нибудь геологи или художники – и то, и другое было на руку, – он тут же выкинул чудну́ю парочку из головы. Но как бы то ни было, разбираться с полицией, вызванной соседями снизу, уставшими от шума, а главным образом от демонстрации приёмов самбо над своей головой, не хотелось. Юрка и Сёмыч, вечные соперники, никак не могли определить, кто из них лучше владеет приёмами защиты, а кто – нападения. Дэна вроде бы слушали, но его увещеваний хватало ненадолго – всеобщее громовое ржание и грохот ударяющихся о пол тел быстро возобновлялись.

В конце концов все выдохлись и собрались в большой комнате. Оккупировали диван, кресла, уселись на подоконник, даже принесли табуретки из кухни. Ник сразу расположился на полу – мягкий палас с прожжённой и искусно замаскированной дырой был сегодня необычайно чист.

Анекдоты, байки, обсуждение наперебой вышедших фильмов… Разгорелся спор об исполнителе саундтрека к новому блокбастеру. Его видели все. Ник попытался вставить свои пять копеек, но, поняв, что перепутал фильмы, замолчал.

– Алия нашего Дэна крепко держит за задницу. – Рядом с Ником, кинув на пол подушку, плюхнулась Татьяна.

– Расслабься, трахнет да забудет. Как всегда.

– Не-е-е, попа-а-ал! – Словно не слыша его, Татьяна махнула рукой. – Так ему и надо.

– А может, она ему нравится? – Ник потянулся к столику за пультом и на правах бывшего жильца включил плазму, предусмотрительно убрав звук.

– Вот именно поэтому. – Татьяна толкнула Ника плечом и заглянула в лицо. – Смирнов, ты в последнее время долго соображаешь или по жизни тугодум? Ходишь с табличкой: «Транслейт мне, пожалуйста»?

– Слушай, что тебе надо? Запала на Дэна, а я тут причём? Вот он, пользуйся, ведь в универе его редко теперь встретишь, занят сильно. Только смотри, чтобы Алия тебе голову не отгрызла.

Татьяна, надувшись, замолчала. Ник с мстительным удовлетворением смотрел в телевизор и слушал, о чём разговаривали за спиной. Саундтрек был забыт: теперь всем было интересно из-за чего Скворцова, препод по английскому, всех валит на экзаменах.

– Дурак ты, Ник… – начала Татьяна, закончив обижаться, и вдруг рывком обернулась к спорящим: – Я знаю, почему она такая зараза. У неё сын летом умер, вот она теперь и отрывается на всех.

Все, кто был в комнате, на миг замолчали, оторопев.

– Умер? У неё был сын? – Дэн первым открыл рот.

– А почему в универе об этом тишина? Жалко её.

– Кто тебе скажет, идиоту! И зачем? Ты только сейчас такой добренький, а как сессия, так права качаешь! Тань, а тебе кто сказал? – Ксюша, заткнув Бориса, главного борца в группе за справедливость, повернулась к Татьяне.

– Методистка проговорилась. Просила не говорить никому.

– Скворцова – это маленькая, кудрявая, в потрёпанных брюках? – Алия растолкала сидящих и встала с дивана. – У нас английский другая ведёт. Повезло.

– Повезло. А ты – трепло! – Борис кинул в сторону Татьяны крышку от пива, откинулся на спинку диван и заорал дурным голосом: – Эй, ямщик, поворачивай к чёрту, новой дорогой поедем домой!..

Его поддержали, подхватив песню. Оказалось, что даже Алия знает слова. Допев, затянули Аргентину-Ямайку. Ник петь не умел и снова уставился в телевизор.

– Прикинь, сначала сын умер, потом ногу сломала. – Татьяна тоже не пела. – Два месяца дома отсидела и ни одна скотина не проведала!

– А ты была? – Ник усмехнулся, зная ответ.

– Нет и что? Думаешь, у меня дел других нет?! Думаешь ты один такой весь занятой?

– Кто-то ещё убился на галерах, что ли?

– Дэн. Но его так просто не убьёшь! К юбилею универа программу готовит.

– Он что?! – Ник как никто другой знал, как Дэн умеет мастерски уходить от любых поручений и общественных заманух.

– Пришлось. Сдуру ляпнул Катьке, что в школе всегда концертами занимался, хвалился, что профи, вот и запрягли. Теперь ещё и номера репетирует со всеми. Не знал?

– Катька — это та баба, от которой он прятался перед парой? Методистка? – Ник вдруг понял, что уже давно не в курсе дел Дэна. – Почему не откосил как обычно?

– Она. – Татьяна засмеялась. – Поздняк метаться, раньше надо было думать, перед кем пальцы гнуть. Подписали. Декан лично разговаривал.

– У нас будет концерт? Почему я не знаю?

– Ну ясное дело. – Татьяна положила подбородок на плечо Нику. – И где Дэн обитается последнее время тоже не знал, м-м?

– Нет. – Он видел близко лицо девушки: чёрная точка в углу глаза, пятно родинки на кончике носа, жирно блестевшие от помады губы.

– Ты хоть что-то дальше своего носа видишь?

– У тебя краска размазалась под глазом.

Он встал, кинув пульт на ковёр. Захотелось выпить что-то покрепче «Балтики-восьмёрки». На кухне, открыв окно, Ник мгновенно закрыл его – казалось, за несколько часов, что он здесь, на улице наступила настоящая зима.

В холодильнике ничего алкогольного не нашлось, Ник был согласен уже и на «Балтику», но ящик с пивом унесли в комнату. На подоконнике стояла открытая банка с маслинами – Ник по одной закидал их себе в рот и отхлебнул коричневого рассола. Мерзость. Вылил остатки в раковину и заглянул в шкаф под ней. К счастью, давнишняя бутылка водки – Ларкина первая покупка алкоголя по паспорту – никуда не делась. Но тогда больше глотка Ларка не осилила и со злости засунула бутылку в мусорное ведро. Ник удачно её тогда вынул из помойки и заначил в дальний угол. Он отвинтил крышку и приложился к горлышку.

– Картина маслом! Теперь что скажешь?

С торжествующим лицом в дверях стояла Алия, рядом Дэн, переводивший злой взгляд с водки на Ника и обратно.

– Смотри, что завалялось, можно в бутылочку сыграть! Помнишь, ты рассказывал, как вы на первом курсе… – Ник поболтал бутылкой в воздухе.

– Какого хуя... – Дэн выдохнул и как-то резко опустил плечи. – Ник, какого хуя ты творишь?

Алия подошла ближе, забрала у Ника бутылку и вылила содержимое в раковину. Разжала пальцы, и бутылка зазвенела осколками по эмали. Повернулась к Дэну и отчеканила:

– Я не хочу слышать, как ты ругаешься! И вообще, выбирай. Дружки твои алкаши, шалавы, пошлые игры в бутылочку или я. И быстрее выбирай, я себе знаю цену.

– Ник, старик…

Ник не стал слушать и, показав средний палец, прошёл мимо в коридор. День рождения закончился.


Олег не успел ничего сделать, ему даже говорить не пришлось – Людмила, зайдя в квартиру, тотчас запрыгнула на него: обхватила ногами, обняла за шею и впилась в губы.

– Пряжка давит, – единственное, что она сказала, когда Олег, не рассчитав силу, прижал её к себе.

Если Олег знал противника – его сильные и слабые места, любимые приёмы – и сам во время боя ощущал подъём, то мог угадать, на какой минуте раздастся свисток арбитра. Свисток, означающий его победу. С Людмилой Олег тоже знал, когда надо отпустить себя и ускориться, что означает её «ха-а» и когда прозвучит тягучее «м-м-мх». Но сбился, когда в коридоре тихонько клацнул язычок дверного замка. Он оглушил, и Олег словно очнулся.

– Ну же, ну! Чего остановился?!

Олег смотрел на жемчужину в ямке между ключицами. Он оглох, он не слышал ничего, кроме давно затихшего щелчка замка в прихожей. Снова и снова этот тихий звук. Захлопнувшаяся дверь как свисток судьи. Всё. Только не выигрыш, а красная карточка и удаление. Ведь совсем недавно всё было по-другому: задранный в потолок подбородок и судорожно дёрнувшийся от глотка кадык… Да! Олег не успел, всхрапнул на вздохе, но тут же подхватился и всё равно довёл последний период до свистка: нельзя уйти с поля побеждённым.

В правом ухе звенело от недавнего крика – он был прощён. Людмила, положив голову ему на плечо, тяжело дышала рядом. Олег закрыл глаза.

– Я люблю твою кровать, – вдруг сказала Людмила.

– Кровать? – Олег вздрогнул, вынырнув из дремоты, и принялся стягивать презерватив.

– Да. – Людмила медленно провела рукой по жёстким чёрным волоскам на его груди. – И причём гораздо больше, чем свою.

– Люсь, ты… в душ пойдёшь? – Голос сел, будто не Людмила сейчас кричала, а он.

– Зачем? – Людмила, протянув руку, включила настенное бра.

– Выключи, – поморщился Олег, – терпеть его не могу.

– Раньше тебе нравилось.

Олег сосредоточенно завязывал презерватив.

– Ты сейчас домой поедешь или позже? – Олег сел и заслонил лампу рукой. Ослеплённый, он пробовал сосредоточиться на чужом лице. Мешалась скользкая резинка в руке.

– Думаю, лучше сейчас. – Людмила, рассеянно глядя в окно, поднялась с кровати.

Погасло бра, и бело-голубой свет перестал настырно лезть под веки, зажглась люстра. Стоя к Олегу спиной, Людмила торопливо одевалась.

– Теперь-то что не так? – Он следил за её резкими движениями.

– Ничего. – Людмила вдруг сверкнула зубами в улыбке. – Я позвоню тебе завтра. Или послезавтра. Обязательно.

Олег, натягивая и отпуская резиновое колечко презерватива, пощёлкал им по руке.

– Машину заказать?

– Я на проспекте поймаю, Олежек.

Сразу после ухода Людмилы Олег пошёл на кухню и выкинул резинку в мусорку. В спальне, выудив телефон из кармана джинсов, Олег нашёл нужный номер в списке контактов.

– Ты где? Две минуты тебе на сборы… Что? Всё потом. Рот закрой и двигай домой, не то я приеду и погоню пинками. – Олег отключился, столкнул с подоконника сумку Ника и, подойдя к шкафу, потянул на себя стопку постельного белья.


На вокзале воняло. Ник купил кофе, ореховый коржик и отошёл к самому дальнему столику. Обожжённая горячим стаканом ладонь, засыпанный орехами шарф, свежее пятно на локте от совсем недавно съеденного кем-то мороженного за этим столиком. Как ни крути, день со всех сторон «сложился». В кармане дёрнулся от пришедшей эсэмэски телефон. Ник раздражённо схватился за трубку: «Смирнов1какоо хуя тв свалил ты…» Он не стал дочитывать и погасил экран. И вот тогда позвонил Цыган.

После разговора нажав отбой, Ник, улыбаясь, с удовольствием дожевал коржик. Он вспомнил, как давным-давно мама похоже звала его с улицы домой: так же жёстко и не слушая никаких отговорок. А потом… Потом у неё стало больше работы и всё закончилось. Реже и реже мама готовила по выходным пироги, ругала за тройки – она вообще перестала обращать пристальное внимание на оценки, но всё равно вечером приходила плотнее подоткнуть одеяло. Зато у мамы стали появляться разные красивые звания: «ассистент», «доцент», «профессор»... – Ник путался в регалиях и их важности. Каждый временной отрезок от одного звания до другого, как очередная дверь, захлопнувшаяся перед его носом – каждая последующая крепче и выше предыдущей. Форт-Нокс. Ник тосковал по маме, которая гладит по голове, жалеет и прощает. Но у неё подготовка доклада, публикации, телефонные беседы. Она пыталась поддерживать с Ником разговор, но путала имена друзей, задавала вопросы, на которые давно знала ответы, должна была знать – Ник рассказывал. Из-за этого начинала злиться, в итоге срывалась и выговаривала ему на тему «правильно-неправильно». Ник мрачнел, замолкал и сразу уходил к себе в комнату. Падал на кровать и разглаживал загнутый угол карты мира, прикреплённой на стену вместо старого детского коврика с колобком.

– Иди спать! – Олег встретил его на пороге, когда Ник отгремел положенное ключами в замочной скважине.

– Может...

– Я перестелил. Без разговоров.

Ник не переставал улыбаться всё время: пока допивал кофе на вокзале, ехал в метро, пока был в ванной. Он вернулся домой. Привычный запах пряностей, немного разбавленный воздухом из открытой форточки – на ужин у Цыгана были глутаматовые пельмени.

Не спалось. От желания, словно от зубной заморозки, неведомым образом распространившейся по телу, немел живот. Ник провёл по нему рукой и закусил губу – лучше бы не двигался. Заморозка мгновенно отпустила, и низ живота скрутило так сильно, что пришлось сцепить зубы. Можно было бы пойти в свою комнату – вполне сгодится, но хотелось совсем другого. Ник вгляделся в лежащего на спине Цыгана. Резко контрастируя с подушкой, вырисовывался профиль: спинка носа, лоб, губы. Внезапно Цыган схватил занесённую над своим лицом руку и дёрнул Ника к себе.

…Знакомый голос ему шептал что-то про бессонницу, про то, «чтобы больше не думал». Чужие слова попадали в щёки, в губы, в шею. Ник вытягивался в струну, стонал и подавался ближе. Приятно тянули в запястьях придавленные над головой руки. Потом шёпот стал беззвучным: прохладный язык, жёсткие губы. Ник тоже умел так разговаривать. Главное, чтобы слова забирали сразу с языка, ненасытно близко, без мыслей и воздуха. Хотелось пошевелиться, чтобы убедиться – не вырваться, не шелохнуться – ни миллиметра свободы. Он будто впечатан, врос в огненное тело Цыгана. Накатившая горячая волна ударила, утянула за собой… Ник упал на кровать, завозился и, подтянув к себе колени, воткнулся лицом в тёплый бок, задышал, задевая ресницами чужую кожу. Ни одной мысли, ничего, кроме тягучей истомы и сладкой лени в теле. Откуда-то сверху опустилось одеяло, укрыв Ника с головой.


Примечание к главе:
*Lecture analytique en français и La grammaire française d’aujourd’hui – учебные пособия по французскому языку.



Выбор

Людмила позвонила ему днём и незнакомым ломким звенящим голосом попросила приехать.

– Мил, это срочно? Мы договаривались, не помню? – Олег собирался в магазин, чтобы разобраться с диваном, как выяснилось по телефону в разговоре с менеджером, потерянным грузчиками.

– У нас с тобой всё не срочно, Олег. Всё само собой, а значит, никак. – Людмила помолчала и вдруг попросила: – Ты выдели мне один вечер, это не много.

Олег напрягся – извинительный секс сейчас особенно был ему поперёк. И вины за ним никакой не было. В их последнюю встречу Людмила вряд ли слышала, как Ник аккуратно захлопнул за собой дверь, поняв, что пришёл не вовремя. Ещё бы! Ходящая ходуном кровать и полувсхлипы Людмилы в такт. Замазанный очередным приторным женским стоном щелчок замка сразу потух, Олег же подстроился толчками, дыханием под его повторяющийся фантомный звук. Даже губы, вспомнив, шевелились «давай». И пускай разрядка смела Олега неожиданно, не вовремя, Людмила ничего не поняла, не догадалась, он уж постарался, после.

– Во сколько?

– Я сегодня дома, отпросилась. Как освободишься, приезжай. И купи коньяк, нам есть что отметить.

Олег взял бутылку «Пьера Феррана», сыр одного из тех сортов, что хвалила Людмила, и кусок хамона. Подумав, добавил к покупкам коробку конфет. Звоня в её дверь, вдруг ощутил, как сильно врезаются в пальцы ручки пакета.

Людмила, в старом халате, забрала пакет и, привстав на цыпочки, коснулась своей щекой его. Влажные после душа волосы, терпкий запах сладких духов.

– Тебе не тяжело? – Олег огладил её плечи, провёл по рукам вниз и попробовал отобрать пакет. – Люсь?..

– Иди в комнату, я сейчас.

Маленький кофейный столик, пузатые бокалы, два кресла. Олег опустился в ближайшее, вытянул вперёд ноги, прочертив пятками тёмные полосы в высоком ворсе ковра. Вошла Людмила, неся перед собой тарелку с куском мяса. Бутылку с коньяком по-свойски зажала подмышкой.

– Халат?

– Не нравлюсь? – Бутылка звякнула о стеклянный столик. – Открывай. Нет, подожди, лимон забыла.

Олег разлил коньяк и огляделся. В вазе на полу, почти сразу у двери, стояли свежие цветы – крупные розовые бутоны на длинных стеблях. Никакого запаха Олег не чувствовал, наверное, пластиковые. На диване, свесившись рукавом до пола, валялся пиджак, юбка топорщилась мятой подкладкой. Рядом лежала вешалка и пустой скомканный пакет. Прислонившись к подлокотнику, стояла швабра. Казалось, что хозяйку квартиры прервали во время уборки.

– У тебя праздник? – Олег кивнул на розы, когда Людмила вернулась.

– Сегодня – да. – Она сделала глоток и закинула в рот дольку лимона. – Хороший коньяк, молодец, Олежек, не пожадничал. – Людмила подалась вперёд и, проведя ногтем ему по колену, спросила: – А почему ты не делаешь мне предложение?

– А ты разве хочешь?

– Что меня всегда раздражало, – она откинулась на спинку кресла, – твоя манера так извернуть разговор, что уже ничего не хочешь: ни получить ответ, ни разговаривать дальше.

– Меня всё устраивает.

– Во-о-от. – Людмила залпом допила коньяк и налила ещё. – Я хочу напиться, не возражаешь? Это тоже всегда бесило: ты всегда говоришь, что думаешь, ни капли не заботясь о других. Если задуматься, – Людмила взяла нож и начала кромсать окорок неровными кусками, – ты жестокий человек.

Олег смотрел, как толстые тёмно-розовые ломти мяса падают на тарелку.

– Мил…

– А чего не Люся? – Сделав большой глоток и закашлявшись, Людмила просипела: – Почему за эти годы, что мы знакомы… Ты, кстати, помнишь, сколько прошло? – Она помотала головой. – Не надо, не напрягайся, я просто так спросила – знаю, что ты ни хе-ра не помнишь. Какие же вы мужики примитивные!

Олег словно впервые видел свою девушку: где манеры, красивые позы, элегантные мелкие глотки? Людмила, в застиранном халате, развалившись в кресле, держала бокал с коньяком в испачканных жиром пальцах. Нож валялся прямо на столике, и то, что она говорила… Если хотела выяснить отношения, зная, что он терпеть не может такие разговоры, значит, что-то действительно случилось. Людмила поставила пустой бокал и щёлкнула по краю ногтем.

– Почему же за всё время ты ни разу не позвал меня замуж? Даже в шутку. Ну, лей, чего ждёшь!

– Наверное, я не хотел жениться. Не хочу, – поправился Олег.

– Ты даже соврать не можешь. – Людмила вдруг заплакала. – Чурбан! Сволочь ты, самая настоящая! Признайся, ты-ы… даже мой подарок не вынул из упаковки-икх.

Запонки действительно всё ещё лежали в коробочке в прихожей. Ерунда какая-то, а не подарок – застёгивать рубашку на такую фигню вместо пуговиц. И причём здесь вообще запонки, где связь: жениться и железки для одежды?

– Тебе нельзя столько пить.

– Мне нельзя столько быть с тобой! – Голос сорвался, и Людмила зарыдала.

Олег сжал губы. Тикали стенные часы, за окном шумел загруженный машинами проспект. Людмила понемногу перестала плакать, вытерла салфеткой лицо и, глядя в окно, тихо сказала:

– Я бросаю тебя. Ничего не скажешь?

– Надо что-то сказать?

– Обычно люди после такого спрашивают почему, просят не уходить, просят простить.

– Мне не за что извиняться.

– Издеваешься?

– Хорошо, ну я же не могу тебя заставить быть со мной?

– Хорошо?! Это всё, что ли? – Людмила, замахнувшись, сбила со столика пустой бокал. – Уж лучше бы молчал! Как обычно. Ты замечал, что ты или молчишь, или про свой спорт дурацкий говоришь? Один спорт! Про то, как там было раньше и как стало сейчас. Ты помешался на нём! Всех достать успел.

Олег смотрел на капли коньяка на ковре и вспоминал их последний выезд на дачу. Разговор и правда шёл о борьбе, точнее, завязался спор о спортивных секциях: со скольких лет правильно отдать туда ребёнка, что лучше – самбо или борьба? Тему выбрала подруга Людмилы, а он лишь рассказал, что знал.

– Мне всё осточертело! Я таскаю тебя везде и всюду, уговариваю, подталкиваю, принимаю решения, куда нам идти вечером, куда ехать отдыхать, как провести выходные. Я хочу цветов, хочу кольцо, свадьбу, общий дом, а ты… Ты здорово трахаешься. – Людмила заговорила спокойнее. – А больше ты ничего не можешь мне дать. Или не хочешь, а, Олежек? Ты хоть любишь меня? Забудь. – Она отвернулась к окну.

– У тебя проблемы на работе?

– Что у меня? Проблемы на работе? – Людмила усмехнулась. – Пусть будет на работе. Что с тем пацаном?

– Пацаном?

– Не надо, Олег, вранья только не хватало. Я знаю, что он до сих пор живёт у тебя, я видела его сумку на окне в спальне. Он такой несчастненький? Не удивлюсь, если ты и кровать ему свою уступил, что квартира-то, пустяки. Да без разницы. – Людмила поднялась и поправила халат на груди. – О нём ты заботишься, он живёт с тобой. Он, а не я. И знаешь почему? Потому что из нас двоих мужик я. А мужикам не нужна забота. Правильно? – Она придавила ногой всё ещё лежавший на полу бокал и толкнула. Он покатился вбок и, ударившись о ножку дивана, остановился. – И ведь даже сейчас, пока я не скажу тебе уйти, ты так и будешь сидеть здесь, хотя всё давно ясно.

Олег одним глотком допил коньяк и встал.

– Уходишь? Молча?

Он пожал плечами и выдохнул длинно, долго.

– Всё? – Людмила смотрела настороженно и жалко. Жениться Олег не хотел, а вот с диваном вопрос надо было решать.


Менеджера не было на месте. Как Олегу объяснили, он помогал продавцам в зале: слишком много покупателей.

– И о чём ты думала?

– А о чём надо? Цвет красивый. Ну скажи, красивый!

Олег, опершись на шкаф у кабинета менеджера, ждал его возвращения. Услышав голоса, он заглянул в отгороженный фанерными щитами отсек с мебелью для прихожей, как гласила табличка, свисавшая с потолка. Спиной к нему стоял мужчина в ярком пуховике с олимпийской символикой на спине, чуть поодаль, на красном пуфике, нога на ногу сидела девушка. Она жевала жвачку и подёргивала мыском остроносого ботинка.

– Цвет? Малыш, какой цвет?

– Ну красный, красный! – Она закатила глаза и выдула пузырь.

– Дело не в цвете, Малыш, он просто не поместится в наш коридор, – на удивление спокойно проговорил мужчина и подошёл к девушке ближе.

– Не поместится? – У неё открылся рот.

Мужчина присел на корточки, словно говорил с маленьким ребёнком, и ласково погладил девушку по щеке:

– Ты откажешься от заказа, или мне сходить? – Девушка вместо ответа уткнулась лбом в чужое плечо, зашмыгала носом. – Малы-ы-ыш, перестань, всё такая ерунда – ну забыла померить и забыла. Бывает.

Вернувшийся менеджер, проникновенно смотря в глаза, долго извинялся перед Олегом. Показывал целую стопку каких-то бумаг, по его словам, накладных на доставку, говорил о трудностях с персоналом, проблемах с транспортом. Предлагал самолично подобрать новый диван, взамен потерянного. Олег никак не мог взять в толк, как можно потерять огромный предмет мебели, но выяснять подробности не стал.

– Вы деньги вернёте или надо в суд идти?

– Что вы, зачем в суд? Пройдёмте в кассу. Паспорт и чек с собой?

Олег вышел на улицу и поднял голову. Ветер стих, крупные снежинки, залетая в круг света фонаря, падали медленно и редко. Внезапно раздался щелчок и лампа погасла. Вместе с ней пропали, выключились снежинки. Олег прошёл до следующего фонаря и снова поднял голову – снег падал по-прежнему. Перед глазами стояла сцена в мебельном: плачущая девушка и на удивление спокойный мужик. Ухмыльнувшись и натянув сползший с головы капюшон, Олег ощутил желание разбежаться и, как в детстве, прокатиться по накатанной на тротуаре ледовой дорожке. Жаль, что льда ещё не намёрзло.

Олег давно не ступал на жёлтый круг* – нет под ногами борцовского ковра, но и на красной полосе он потоптался достаточно, все сроки вышли. Только готов ли тот, другой, кто напротив?


Утром Ник проснулся до будильника и лежал, прислушиваясь к звукам в квартире. Наконец не выдержал, встал. Из ванной забрёл на кухню. Цыган что-то жарил, судя по запаху, яичницу, бутерброды уже лежали на тарелке, чайные пакетики в кружках закрашивали кипяток в коричневый цвет. Ник постоял, машинально отметив, что количество бутербродов с колбасой и сыром одинаково, и сел, чтобы не отсвечивать.

В молчании выпил половину своей кружки, когда перед ним появилась тарелка: два выпуклых желтка с рваными, кое-где подгоревшими краями белка. Рядом звякнула вилка.

Умяв почти всю яичницу, Ник понял, что ест только он. Перестав жевать, поднял голову. Цыган, сидя напротив и смотрел на него. Смотрел тяжело, пристально. Ник медленно сглотнул и облизал губы. «Молодец. Давай малыш, сейчас!» Ночью, когда он вынырнул в реальность и хватал воздух онемевшими от только что схлынувшего удовольствия губами, было легче, потому что не видел лица Цыгана. Зато сейчас, под пробирающим до костей взглядом, тотчас заныло, запульсировало внизу живота.

– Чего? – просипел Ник. Цыган его пугал. – Чего? – Удушливый жар подступил к лицу, захватил щёки, казалось, даже лоб полыхал огнём.

Цыган не отвечал.

– Мне пора, – откашлялся Ник, – сегодня Сухарникова к нулевой сказала быть, а я тут…

В прихожей, быстро одевшись, Ник присел на корточки и начал заталкивать концы шнурков в кроссовки. Главное – оторваться от чёрных глаз и уйти, тогда всё успокоится, станет как раньше. Ник чертыхнулся и начал заново шнуровать кроссовки. Закончив, подхватил сумку с пола, разогнулся и увидел Цыгана. Тот стоял в дверях кухни и всё так же гипнотизировал взглядом. Нет, Ник ошибся, ничего как раньше не будет. А потом Цыган подошёл слишком близко.

Через полчаса Ник, взъерошенный и запыхавшийся, вывалился из подъезда. На плече болталась сумка, покрытая пыльными отпечатками его подошв.


– Ерохина, дай поговорить, а? – Дэн опёрся кулаками на парту и навис над Татьяной, сидевшей рядом с Ником.

– Перебьёшься. – Она окинула Дэна насмешливым взглядом.

– Тань, как человека прошу, сходи погуляй. Перетрём, я уйду.

– Ну как оно, ничего? – Дэн наконец упал на освободившийся стул и подтянул к себе тетрадь Ника.

– Оно ничего. – Ник смотрел, как нарочито медленно Дэн листает одну страницу за другой.

– Заливаешь?

– Что тебе надо? – Ник выдернул тетрадь из чужих рук.

– Что за херня с тобой творится?

– Не поверишь, я о том же хотел тебя спросить! – Ник отзеркалил позу: облокотился на спинку стула и вытянул вперёд ноги.

– Хорошо, сначала. Что происходит?

– А что происходит? – Ник, ухмыляясь, смотрел на доску, на белые разводы мела.

– Знать бы. Ты, как съехал от меня, так неродной стал: молчишь, обижаешься, водку из горла хлещешь. До кучи Ерохину динамишь, как последний задрот. В шутеры по сетке играть начал и мозги расплавились?

– Тебе что-то не нравится? – Ник стиснул челюсти.

– Нравится, не нравится…

По времени пара уже началась, но препода всё не было.

– Пошли нормально поговорим. – Дэн сгрёб со стола пожитки Ника и встал. – Давай, давай, шевели батонами, прогуляешь разок, не помрёшь.

– Ник, ты ку?.. – Голос Татьяны оборвала закрывшаяся за ними дверь.

– Как её плющит-то! – Дэн засмеялся и, дёрнув Ника за рукав, рванул в сторону лестницы: – Втопили, а то ща логик нас срисует. Похаваем?

Пока они дошли до «Макдональдса», Ник узнал, что Ларку увезли домой в Усады. Приехавшая не вовремя родительница, выйдя из лифта, сразу наткнулась на свою дочь, нетрезвую, виснувшую на незнакомом парне.

– Прикинь? Тимур чуть не обосрался, когда Ларкина мать на него налетела. Она так визжала, что соседи выкатились на площадку. В кои-то веки дома оказались! Закажи мне колу и бургер с картошкой, пойду столик займу, а то ща офисные набегут.

– Ну, – Дэн закидывал картошку себе в рот целыми пригоршнями, – и где ты живёшь?

– Нормально всё. – Ник откусил от чизбургера.

– Я спросил где, а не как. В общаге тебя нет, узнавал, можешь не сочинять.

– Узнавал? – Ник перестал сыпать сахар себе в чай. – У знакомых.

– Знакомых? Я их знаю? Пароли, явки… Ху из? – Дэн вытряс остатки картошки в рот.

– Дэн, отвали.

– Хочу понять, что происходит.

– А что происходит? – Покопавшись в салфетках, Ник взялся за второй пакетик с сахаром.

– Не надоело? Ладно, как хочешь. Вот козлы! – Дэн разворошил всё, что было на подносе. – Каждый раз какая-то херня: то соломинки нет, то вместо чёрного чая зелёный, то соус зажмут!

Закончив с едой и выпив колу безо всяких соломинок, они развалились на мягких сиденьях.

– Ща пойдём. Пять сек. – Дэн поковырял пальцем во рту. – Подкати к Таньке, девка уже из трусов выпрыгивает.

– Твоя Ерохина не знает, как к тебе в кровать залезть. – Сыто рыгнув, Ник откинул голову на спинку и закрыл глаза. – Думает, коза, я ей помогу.

– Чё-о?! – Дэн рассмеялся. – Ну ты и тугой, бро! Пошли покурим, и я тебе доступно, на пальцах всё расскажу.


– Подыхаю от голода. Хочешь, я сделаю... – Ник войдя на кухню, осёкся и замолчал.

– Я тоже думаю, что не мешало бы перекусить. А то всё разговоры разговариваем… Вернее, я разговариваю, а ты молчишь. Да, Олежек? – Подперев рукой голову, за столом сидела девушка. Блондинка с ярко-розовыми накрашенными губами. Красивая. – Олежек, представь нас. Ну, если, конечно, у мальчика не болит голова и поэтому мне не надо срочно уходить. Садись-садись, не бойся, не съем. – Она наконец перестала сверлить взглядом Цыгана.

Ник ухмыльнулся, поджал губы и сел за стол.

– В прошлый раз мы не познакомились, но можно и сейчас. Ты, Олежек, не против?

– Люсь, кончай.

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Ник его зовут. Для чего этот театр, Люсь?

– Я тут до тебя, Ник, как раз говорила, что женщины такие непостоянные: сегодня одно, завтра другое, послезавтра ещё что-нибудь. Погорячишься, а потом жалеешь. Да, Олежек? Ты же в женщинах отлично разбираешься. – Цыган молчал. – И как у тебя дела, Ник? – Людмила вновь обратила внимание на Ника. – Учишься, работаешь, так болтаешься? Чего хочешь от жизни, какие планы? Если у тебя проблемы, то ты скажи, мы с Олежкой поможем.

Ник посмотрел на Цыгана и пожал плечами.

– Ты нас покормишь, Олежек?

– Кофе будешь?

– Свари. И что там ещё у тебя? Только не пельмени с котлетами. Сыр есть? Хлебцы не кончились? А ты рассказывай, Ник, не молчи.

– Учусь, работаю. Всё. – И он снова посмотрел на Цыгана.

– И надолго ты здесь? – Людмила не отставала. – Знаешь ли, – она накрутила прядь на палец, – мы собираемся пожениться, и посторонние в квартире…

– Ешь. – Цыган поставил перед Ником тарелку бутербродов с сыром. Зажёг на плите конфорку.

– Интересно. – Людмила придвинула к себе тарелку, повозила её по столу, словно игрушечную машинку, и остановила перед Ником. – Кушай, детка, не смотри на тётю. Тебе надо сил набираться.

Сама «тётя» тоже смотрела сквозь него и кусала розовые губы.

– Козёл ты, Олежек, – наконец припечатала она. – Как подумаю, сколько времени с тобой потеряла…

Людмила встала, залепила Цыгану пощёчину и вышла. Тот последовал за ней в коридор.

– Ушла? – поинтересовался Ник, с аппетитом уплетая бутерброд. Он слышал шаги Цыгана и знал, что тот, вернувшись на кухню, встал у него за спиной. Но, даже если бы не слышал, всё равно догадался по исходящему от его тела теплу.

– Да.

– Совсем?

Цыган обошёл стол, сел напротив и махнул головой, будто отпустил кого-то невидимого. Ник взялся за следующий бутерброд.

– Надо решить.

– Что решить? С чем? – Ник перестал жевать.

– С диваном, ёпта! – Цыган неожиданно засмеялся, взъерошил волосы и спросил: – У тебя бывает, когда – бац! – и всё понятно? Как операцию на глаза сделали.

Ник доел бутерброд, отряхнул руки от крошек и, чётко глядя Цыгану в переносицу, как тогда, когда впервые назвал своё имя, спросил:

– А она? – Теперь Ник вёл игру на трезвую голову. Игру под названием «если бы это было правдой».

– Я был в магазине, забрал деньги. Мне предложили выбрать другой диван, но я решил, что незачем. В той комнате сможешь заниматься.

Ник взял пустую тарелку и направился к раковине.

– Что скажешь? – Цыган не понял игры.

Ник кивнул и продолжил возить губкой по тарелке. Олег подошёл сзади и обхватил Ника за шею, провёл пальцами, словно делая массаж.

– Не передумаешь?

– Нет.

Проще, когда не видишь лица.

Густой запах специй в квартире. Ник захлопнул дверь, сбросил сумку с плеча, скинул на пол шарф, куртку и сразу прошёл на кухню. Олег в борцовке и шортах стоял у плиты, держа в одной руке коробку пельменей, в другой – ложку. Ник засунул ледяные ладони Олегу под мышки и прислонился лбом к тёплой спине.

– Замёрз?

– У-у, – промычал Ник – руки взорвались болью от мгновенно вскипевшей от жара крови.

– На тебя варить? – Не отвечая, вытянув губы трубочкой, Ник медленно выдувал тёплый воздух Олегу в спину. – Как ты здесь жил один?

Ник пошевелил постепенно согревающимися пальцами.

– Сильно замёрз?

Пельмени с шорохом съехали в воду.

– Есть хочу. – Ник попытался заглянуть в кастрюлю. – Давно приехал?

– Только что.

Ник лизнул кожу на спине и хотел освободить ладони, но Олег, прижав локти к телу, не дал.

– Когда опять поедешь? – Ник боднул его в лопатку.

Он так и не полюбил этот промозглый город. Ему всегда было холодно. Каждой осенью после сдержанного, как и сами петербуржцы, лета для Ника сразу наступала зима. Даже купленная Олегом нелепая вязаная шапка, так похожая на детскую, тёплая куртка и большой толстый шарф, два раза обмотанный вокруг шеи, не помогали. Хотя и бюро переводов, и их квартира находились в пяти минутах от метро. Ник так заледеневал, что, заходя домой, приваливался к закрытой двери и долго стоял, впитывая тепло. Дополнительные обогреватели, установленные Олегом, работали безотказно. Когда тот уезжал с командой на сборы, Ник держал их включёнными круглосуточно, доводя температуру в квартире до аномальной.

Два ключа на кольце, холодная плашка замка… Ник всегда открывал дверь сам и, найдя Олега на кухне за готовкой, сразу засовывал ледяные руки ему под футболку. Олег привычно приподнимал локти, давая доступ. Ник блаженно закрывал глаза и расслаблялся.

Они не проводили вечера в душевных разговорах, не обжимались на последних рядах кинотеатров, сгорая от страсти, не срывали друг с друга одежду в лифте. Ни одного слова о любви. Одному это было не нужно, второй не понимал зачем. Для них всё было просто.


Примечание к главе:

*Поединок в вольной борьбе проводится в так называемой «зоне состязаний» – это девятиметровый жёлтый круг в центре борцовского ковра. За пределами жёлтого круга проходит красная полоса шириной в метр – «зона пассивности». Если кто-то из борцов заступает в запретную зону, схватка останавливается и затем возобновляется в центре ковра – в жёлтом круге. Захват и контратака, начавшиеся в центре ковра, считаются действительными, где бы они ни были закончены.

Отзывы

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
ОМП / ОМП

 Gierre
ОМП / ОМП

 <Kid>
ОМП / ОМП

 <Kid>