Когда нас не стало

Автор:  Sandra Hunta Лучший миди 24504слов

  • Фандом RPS (Русский Рэп)
  • Пейринг Геннадий Фарафонов (Rickey F) / Слава КПСС (Вячеслав Машнов)
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Ангст, Драма
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияAbuse, Adulter, Dub-con, Hurt/Comfort, Self-harm, Sexual harassment, UST, Вынужденный оргазм, Секс в измененном состоянии сознания, Упоминание употребления наркотиков
  • Год2019
  • Описание Дэнчик смотрит на тебя, как будто ты похоронил его мечту, и, значит, ты почти победил. Ему нечего сказать, хотя он явно ищет слова, а потом он срывается за дверь, и это, ей-богу, смешная хуйня. Ты ржешь, потом глотаешь чай с кетановом из термоса, потом обшариваешь гримерку и находишь бутылку, и день, в общем-то, задался, даже при том, что кажется: это был последний день на земле и новый рассвет не придет никогда.

  • Примечания:

    В пейрингах на первом месте должно стоять Геннадий Фарафонов (Rickey F)/Слава КПСС (Вячеслав Машнов), но по какой-то причине Rickey F отсутствует в списке персоналий.
    Что касается текста: этого никогда не было и мне очень стыдно.

Intro. Затопчут Симбу
1 ноября 2016

А из двора, от первых прохожих – какая хуйня, кто тебе поможет, мамаша с коляской и древний старик, - позвонил Дэну:
- У меня замок вскрыт.
И чуть не заплакал, когда он сказал:
- Уходи оттуда, сейчас же.
Можно? Точно?
Через сорок минут у него на кухне облился, когда хотел выпить из горлышка, он забрал бутылку, налил в стакан, и сам поил, пока ты глотал, потом спросил:
- Еще?
Ты кивнул.
- Дэн.
Ты обо мне не станешь думать хуже, если мне страшно умирать?
- Думаешь, они?
- Я не знаю.
- Ну все-таки?
- Не знаю, блядь – я ключ хотел вставить, замок вывалился… слушай, у тебя осталось? Ну что-нибудь хотя бы?
- Вот я как раз об этом спросить хотел.
- Блядь, чо, похоже, что я обгашенный?
- Слав, чуть потише сейчас.
- Нахуй, сам ходи потише, когда к тебе влетят -
- Ты не добавляешь убедительности сейчас, прямо скажем.
- Ты – в смысле, серьезно, бля?
- В смысле, я к тебе приезжал, когда у тебя в шкафу тело было. Которого не было. А еще ты мне с того света звонил.
- Они – ты просто, нахуй, не читал. Меня – ты понимаешь вообще, что меня убить хотят? И нихуя. Замай звонил ментам и… и техподдержка ебаная – а –
Заслонило грудь, горло свело.
- Так, ну-ка, ну-ка, ну-ка.
Дэн сзади перехватил, развернул плечи. У него живот был теплый. Прижал крепко.
- Ну-ка, все, нормально, спокойно, ну-ка выдохни сейчас, Слав – выдохни сейчас, и потом вдохни, вот так, ты все, ты тут, ты у меня, все сделаем сейчас. Вот, Димон звонит –
Но звонил не Дима.
- Ты ебанулась, что ли?
Пошел в другую комнату.
- Юль, живо от- возьми такси. Заткнись сейчас и делай, как я сказал. И каждые пять минут чтоб мне звонила!
Она отзвонилась один раз – что в машине и едет, и чтоб он не надрывался. Дэн налил себе, хлопнул залпом. Телефон не выпускал. Чтоб отвлечься, через твою голову читал сообщения в группе, с ноута. «Крепость Грозная», ебать-ебать.
- Они серьезно собрались Семнашку рейдить?
- А я как сказал?
- Это ж уголовка?
- А я как сказал?!
- Йогурт допей, бульбик новый сделаешь, твой я выкинул. Только в ноль не вылетай, я прошу тебя.
Уронил стул, когда побежал дверь открывать.
- Ты соображаешь вообще?
Юлька сняла рюкзак. И Коха юркнула к тебе.
- Блядь, у тебя чо в голове, я понять не могу? Ты что происходит – как, осознаешь вообще?
- Да что б со мной сделали, чего ты завелся так –
- Тебе на пальцах объяснить?
- Ну сказала бы, что соседка.
- Соседка. Охуеть. Они там образованные, Юль, они теперь там баттлы смотрят!
- Ты чего кричишь на меня?
- Потому что не смей так делать никогда! Кричу я…
Коха. Руку лижет. Подруженька. Бросил. Хуйло ссыкливое. Бросил Кохоньку, глазом не моргнул. Девчонка в квартиру зайти не струсила. А ты струсил. Лапки наши, ушки. Чуть прям там в подъезде в обморок не хлопнулся, как гимназистка, да, Славочка?
А раньше он так орал на тебя только. Прикольно. Это потому что раньше он любил – тебя только, а теперь – постольку-поскольку.
- Слав, в общем – прости, что шарилась по вещам твоим. Вот деньги. Вот это твое тоже.
Это четыре грамма порошка, Юлечка, девочка, спасибо, хорошая – Дэн, вернул, нахуй, жестянку, серьезно сейчас.
Откуда она знает про твою квартиру, вот что? Откуда она знает, что тебя пора спасать?
- Комп я отключила и под кровать убрала, дверь пока на жвачку залепила – но это до первого ветерка все. Паспорт не нашла.
- Он у меня. Дэн -
- Не видела никого там?
- Нет. Но вообще ничего не взяли, Слав. И не искали.
- Дэнчик…
- В прихожей грязно – я не знаю, так было или -
- Дэн, блядь!
- Туда поехать кому-то надо. Ну хотя бы замок новый поставить…
- Отдай сюда.
- Ты не успокоишься с этого дерьма.
- Я лучше знаю, блядь, с чего я успокоюсь! Ты мне отец, блядь, раз такая вот хуйня? Я типа проебался, что ли, или как? Я если б не долбил, ко мне бы не ворвались нихуя?
- Слав, ну не в этом дело совсем же -
Юлечка, заткнулась бы ты нахуй.
Ее слова упали в зябкую тишину. Дэн виски растер.
- Позвоню-ка я на работу, скажу, что меня камаз сбил.
Тронул его за руку, но он не простил. Кинул жестянку перед тобой на стол. Дэн, смотри сюда, ну отодвинул же, Дэн, я буду хорошо себя вести.
Не оценил.
Из трубки ему ебали мозги.
Юля погладила по локтю – совсем как ты.
Убрал ее руки – совсем как твои.
От второго стакана живот скрутило.
- У тебя есть пожрать чего-нибудь?
Не обернулся даже.
- Давай я тебе яичницу сделаю…
Дэн закрыл за собой дверь.
- Марин, ну хорошо – а если у меня обстоятельства? Семейные. Не, я понимаю, что не в школе… слушай, ну так тоже нельзя. Хорошо, и ты что предлагаешь? Ты сейчас, что я вру, заявила? Блядь – знаешь что? Да бога ради.
Вернулся за стол не сразу – ходил умыться. Потом сказал – Юле, не тебе, все и так было из-за тебя, хули с тобой, мудаком, разговаривать.
- По ходу я уволился.
- Ну подожди, еще успокоятся все –
Как трудно было поймать его взгляд.
- Прости.
Только головой покачал. И вот эта улыбка. Ну въеби мне, тупорылому.
- Они мне голову хотят отрезать.
- По-моему, это все-таки тролль написал.
- Подождем-проверим?
Он заржал. Ты заржал тоже. В глазах стало мокро. Телефон звонил – и снова не Дима. А ты жил здесь, почти год. Слушал, как он дышит во сне. Подглядывал в его черновики. Когда шел с работы, смотрел, не горят ли уже ваши окна.
- Да, реально. Ну пока – в порядке. Минуту –
И Дэн протянул тебе трубку.
- Это Гена Rickey F.
А ты взял, но все равно никак не ждал услышать Генин голос.
- Что для тебя можно сделать сейчас?

Мышеловка
2015

- Дэн! Накинь чирик, на молоко не хватит.
- Возьми в куртке!
Каждый звук – как волна в борт ветхой лодочки. Слава звенит мелочью, ругается – шнурки не высохли с вечера. Щелкает замок. Минут через пятнадцать он вернется. Вставать придется. Вставать не хочется. Во рту – помойка. Каждое «да по чуть-чуть, ну чо ты как» крадет у тебя не только свободный вечер, весь следующий день – ты мертвый, а этот носится, надо покормить кошку, надо убрать хату, надо дочитать Сарнова. Нахуй, ладно, через воронку в тебя водку никто не заливал, за второй бежать не заставлял, пустые вечера проходят теплее, когда горит на кухне лампочка, любая еда после третьей рюмки превращается в закуску, любой хуйней, которая жала на грудь и заглушала полезные мысли, становится не стыдно поделиться, пусть голос больше не течет на лист, ты нем – но ты не один, а он ошеломляюще плодовит, но это плоды, которые сыплются с тяжелых веток по осени, на брошенной даче, и хозяин не подберет их с земли.
Гниют в траве яблоки.
Перегар в комнате.
Сказал ему, что рос в закрытом городе.
Он нарисовал себе изумрудный город Гудвина, солнце плавало в зеленом стекле. Пришлось сознаваться, что это ебаный Снежинск. И – если уж на то пошло – он давно открыт. И – если уж на то пошло – Челябинск на его фоне четвертый Рим. Слава спросил:
- Нахуя ж ты так стараешься быть скучнее? Блядь – не дай бог кто поверит, что я особенный, ебать - ща обосрусь под грузом ожиданий...
- Я не особенный.
- Да в пизду. Ты чего улыбаешься? Я чо, дохуя смешной типа?
- А ты чего доебался до меня?
- Ваня в понедельник микрофон отдаст. Запишем твой новый или чо там?
- Он не готов пока.
- Да он не будет готов никогда потому что.
- Ну – спасибо за поддержку, чо я могу сказать.
- Ты обиделся, что ли?
После четвертой – ни заглушек в горле, ни педали тормоза, и вроде как нигде не больно, до доброго утра.
- Дэн, не обижайся на меня, пожалуйста.
Когда Слава серьезный – похож на школьника. Запыхавшийся мальчишка, с охуевшими глазами, сам в себе не помещается, внутри в десять раз больше мечтаний и страхов, порывов и переживаний, чем можно выразить словами – тем более, что на каждое из этих слов наложено табу, это тебе не вербально хуем тыкать в пизду, у него от водки раскраснелись щеки, его искренность обескураживала, и у тебя тоже не нашлось слов, чтобы на нее ответить, поэтому ты разлил еще по одной, и разве его вина, что теперь у тебя болит голова?
Но он знает – он знает, откуда приходит пустота. Если бы не знал, не приперся бы жить к тебе месяц назад (не сбежал бы от Вани, давайте называть вещи своими именами). Водка и прочие радости снимают страх, по-хорошему – они должны раскрывать двери, возвращать потерянным мальчикам потерянные слова, но к тому моменту, как уходит страх, внутри мальчиков рушатся изумрудные города, и как-то невзначай оказывается, что вам больше не о чем рассказать.
Слава летает по кухне, яишенка с сосисками, жареный чеснок, бутылку «Туборга» ставит на стол раньше, чем успеваешь сесть, низ в снегу – выставлял ее на балкон. Коха лопает в своем углу, это самая дисциплинированная кошка в мире, ни разу не полезла к тебе в дверь, ни разу не сунулась под руку, чтобы погладил: ты не любишь кошек, Слава говорит, что таких людей не бывает, «только пидорасы, блядь, не любят котиков», но эта все понимает. Лучше бы тебе иметь побольше поводов, чтобы ждать, когда Слава съедет. Съедет? Обязательно. Пиздеж самому себе – как гражданская война, с каждым успехом – ты все больше в минусе. И тут дело не в синьке (как будто тебе меньше надо), не в воднике (в последний раз зашло, как по маслу, зря отказывался), не в том, что у Славы нет будущего (якобы) и поэтому никогда нет дальних планов (какие у тебя? Диплом историка – золотой билет в продавцы М.Видео), дело даже не в том, что невозможно двум мужикам вечно жить в однушке (сняли бы побольше, однажды).
В чем дело? Давай. Только честно.
Кушать подано.
- А хлеб есть?
- В пакете возьмешь там?
Слава не ест – Слава открыл ноут, оттуда под пердящий бит - Тот Самый Коля.
- Славик, пощади, ну я тебя прошу, ну.
Тушит звук, но не выключает.
- У курочки моей новый сайфер вышел, погоди-ка.
Слава смотрит в экран, уложив подбородок в ладошки: ждала девица милого у окошка. Это только наполовину – самостеб. На вторую половину это, видимо, любовь: причем такая, что он четыре раза предлагал послушать чужой беспонтовый парт – и обязательно предложит в пятый.
А сначала казалось, что все это и вовсе спектакль: лично для тебя, чтобы подтолкнуть, спровоцировать, чтобы тебя наказать. Не верится: прошло полгода. Ты вроде бы даже привык, почти. А что тебе оставалось – кроме как привыкнуть?
Его целовал мужчина.
Вы были на Думской, трещали, бухали, вроде как – ждали, когда девчонки в баре накидаются толком, и можно будет без разговоров и долгих плясок брать любую оставшуюся, такая стратегия угнетала, было не по себе, тоскливо и гадко, и ты старался напиться быстрее, чтобы вроде как отвязаться, я в домике, плевать, что я месяц, как ною об одиночестве, о горькой участи без бабы рядом, я хочу любить, а не ебаться. К вам подсел парень. Вроде как канадец. О чем-то спрашивал. Ты плохо слышал. Слава не говорит по-английски, Слава качал головой и пожимал плечами, чувак наливал, ты переводил - что мог перевести, Слава просил отдать бармену деньги после каждого круга, чувак улыбался, платил и платил, потом он слился, заиграла попсятина какая-то жуткая, Слава распрыгался, танцевал с девушкой, ты позавидовал – не тому, что она выбрала Славу, а тому, что он мог вот так с ней танцевать, в радость, не пытаясь ей понравиться, не надеясь с ней выспаться. Потом Слава о чем-то с ней шептался – орал ей в ухо, на самом деле, но выглядело со стороны так, будто они шепчутся, - он смеялся, смотрел на тебя, она подошла, но ты вообще ничего стоящего не мог ей сказать, ты спросил:
- Будешь пить?
- У меня есть.
- Ты с подружками здесь?
- Одна.
- Тебе нравится?
- Так себе.
«Уйди, пожалуйста, что-то внутри меня умирает нахуй с каждым словом, которое приходится из себя выдаивать», - но этого, конечно, ты ей не сказал.
Пивко просилось наружу, сортир был занят, за дверью было бормотанье, и стоны, и пот, жадность, и женский голос, и ты вышел на улицу без куртки (забыл про нее). Нестерпимо хотелось поссать – во-первых, во-вторых – ты чувствовал себя чужим, неполноценным, ты твердо выучил – за эту дверь стремятся попасть все, и совершенно непонятно было, почему она так пугает тебя, почему тебе так мутно и скорбно, от стонов и шепотов, от запаха тела и влажного блеска зубов за накрашенными губами.
Ты свернул во двор, прошел арку. Огляделся, куда бы встать, чтоб тихонько отлить. Завернул за трансформаторную будку. И там были они.
Их тела были наполнены неостановимым, библейским движением, так первый мужчина брал первую женщину на холодной земле, так кровь бежит по венам, и волны бегут на берег, и круг за кругом обрушиваются удары на тонкую дверь в сортире Белграда (не для тебя).
Но здесь было что-то не так. Зубастые твари, острые камни прятались в волнах. Угроза, жестокость была – в библейском движении.
Славино тело текло под чужими руками – так, слово от каждого прикосновения он стремился уйти, но не мог, они встречали его раз за разом, нетерпеливые упрямые руки, мужские руки, с покрасневшими от холода костяшками, с широкими ладонями, они забирали, и забирали, и забирали его, у него самого, безжалостно. «Ему больно» - ты вспоминал ту ночь, вспоминал гораздо чаще, чем хотел бы, и убеждался, снова и снова: эта мысль пришла из ниоткуда. Не было ни сопротивления, ни просьб, ни борьбы, ни ссоры, ни гримасы на Славином лице, но каждая секунда была полна агонии, ты чувствовал ее – на себе, внутри себя, Слава, Слава, - ты бежал так быстро, что чуть не навернулся на замерзшей луже, ты оторвал его от Славы так резко, что куртка треснула. Ты бы разбил ему ебало – сто процентов. Ты готов был его убить. Ни на следующий день, ни через месяц ты не нашел, как объяснить, с чего бы. Слава тут же бросился вас разнимать, и когда его ладонь уперлась тебе в грудь:
- Тих-тих, спокойно, ну чего ты -
Ты почувствовал надрывное, истерическое чувство облегчения: Слава цел, вот он, как будто он вернулся из окопа, как будто был в беде.
Как будто этот парень не целовался с ним, а резал его ножом.
- Чувак подумает сейчас, что мы ебемся, успокойся, чо ты -
Смех в его голосе был – наверняка – от неловкости. Или потому, что это правда было смешно: ты влетел спасать его честь, с хуем наперевес, опороченная девица – двухметровый балбес, за двадцать лет. И бедный парень из Канады что-то быстро и прочувствованно объяснял тебе. И все, что ты услышал, это –
Слава смеется над тобой.
Твой мир рушится. А он смеется над тобой.
Нелепый клоун с распахнутым сердцем. Ничего нет страшнее, чем стоять у этого позорного столба, стоять в одиночку.
- Да пошел ты на хуй.
Но пошел ты, и чудо, что снова не побежал. Подальше оттуда, не было, не знаю, не говорил, не делал, не кипят мозги, не щемит в груди, Дэну Чейни двадцать один, Дэн ведет себя, как всратая пидовка. Пускай. Если сильно постараться, все забудется – еще одна пьяная ночь, холостые выстрелы, выброшенные черновики, не считается, не про вас, выкинь из головы, иначе это убьет тебя.
Он смеялся над тобой. Он смеялся над тобой.
- Дэн. Дэн! Дэн!
И когда ты поймал надрыв в Славином голосе – созвучный с твоим, один в один, ты почувствовал мрачное, злое удовлетворение. Из арсенала всратой пидовки: если он не рванул за тобой сразу – с хуя ли тебе останавливаться? Он догнал тебя. Схватил за плечи, чтоб притормозить. Скинул его руки.
Слава обогнал тебя и пошел перед тобой, спиной вперед.
- Дэн… Дэнчик, стой, пожалуйста – я щас сдохну с тобой бегать, легкие пиздец горят -
Он споткнулся, заржал, но тебе было не смешно, совсем, никак, и он вроде бы наконец это понял, догнал тебя снова – а потом он снял куртку и набросил на тебя: одним движением, как будто поймал птицу в тряпицу. Ты понял, что вы давно прошли «Белград».
- Прости меня.
Еще в начале сезона, он сидел у тебя на диване, обстоятельно резал бутылку из-под спрайта, и он говорил:
- Бэд-трип – это лучшее, что может тебе подарить трава.
Ты смотрел на его руки, на свои канцелярские ножницы с желтыми ручками, и, конечно, ты не признался, что это твой первый раз.
- Вот ты сидишь такой пиздатый, да? Для всех припасено хуев, ты типа понял жизнь со всех сторон. А там – ты блядь пиздец напуганный ребенок, и все, и без добрых взрослых рядом тебе пизда. А ты потом родная мама еще кому-то – потому что если ты не мудак, типа, да? – ты помнишь, как было там.
На Думской, в минус два, в его куртке, ты стоял и злился на него, как сука, потому что вырвать его из себя было невозможно, никак, и –
Да. Ты был напуганный ребенок. Тебе нужна была помощь. А он внимательно всматривался в твое лицо – добрый взрослый – и он понял тебя, и хотел спросить «где болит?», но спросил:
- Надо было сказать, да?
И ты уже не мог спросить: «чего ж ты так нажрался?», не мог сделать вид, что это водка, баловство, случайный поворот не туда, и ты быстро кивнул, хотя это была ложь – ты бы хотел не узнать никогда.
- Уйти мне?
- Нет.
Только когда вспыхнула эта его беззащитная, бесхитростная улыбка, ты увидел, насколько ему самому было страшно. Спасибо. Вдвоем у позорного столба стоять проще. Он обнял тебя, и в этот раз ты не отодвинулся, уродующая, коверкающая, калечащая тоска накрыла тебя с головой.
Вернулись в бар. Еще три часа до открытия метро слили в унитаз. Ты долго блевал. Он повез тебя домой. Утром ты положил руку ему на плечо – не для себя, для него.
- Я не прав.
И больше вы об этом не говорили – впрямую, но не замолкали ни на день. С чего бы еще ему рассказывать тебе в четыре утра, когда все посрубались, что в пятнадцать, в Хабаровске, на автовокзале, он встречал другана, рейс опаздывал, он ждал час и ждал два, ошивался от стенки к стенке, и когда Слава уронил мобильник, его поднял офицер в форме, Слава не умел читать по погонам, на вокзале почти не было народа, мама волновалась и ждала домой, его рука была сухой и теплой, и когда он пошел на выход, Слава пошел за ним. Но это вообще не смешная хуйня, - так он говорил, нарезая карманным ножом дешевый сыр, - смешная хуйня в том, что через год Слава там встретил другого чувака, и он был нихуя не в форме:
- Ему типа было за сорок, но он не поэтому был не в форме – бля, я по ходу порезался, да? – он был в костюме, короче. Пиздец. В вокзальном толкане. И вот прикол в том – сука, какой кусок я кровью испачкал? Бля, я это короче все буду сам теперь есть, да? Ты ж наверное боишься, что она у меня спидозная дохуя…
Он остановил тебя, чтобы потом раз за разом пытаться заставить тебя сбежать. Ты сбежал – чтобы потом, несмотря ни на что, твердо стоять, ни шагу назад, не дождешься, мудак.
- …и вот короче я потом поступаю, бля, в институт… чо я рассказывал? А. А! Вспомнил. Вот. И этот чувак – на втором курсе уже, вся хуйня, - он короче выходит и такой «Я теперь у вас преподаю матан». Пидорас. Типа – неловкая ситуация, даже и непонятно, как в ней достойным образом повести себя, чтобы в грязь лицом, так сказать, не ударить, - но вообще я очень хотел его предостеречь, что я после него гонорею лечил, и ок, я повелся на чистый костюм, мне было шестнадцать лет, но на что он повелся, когда просил без резинки, ну серьезный же человек, да?
Ты взял кусок сыра, попробовал его кровь на вкус, прежде чем вынул платок и заставил его вытереть руку (и вытереть стол, это тебе сейчас все равно, а мне тут завтракать утром). Ты не спрашивал, сколько мужчин, сколько не рассказанных историй, было между этими двумя. Ты держал в голове, что все это может быть разводка, и напоминал себе, что – точно так же – это может быть чистая правда. Он ходил с шеей в засосах (их не было раньше), он наклонялся задуть тебе паровоз, и ты не отодвигался, он заперся в твоей ванной с одногруппником Букера, а ты отчаянно шутил гейские шутки, чтобы показать, что ты бесстрашен. Ты хранил его секрет надежно. Ты хранил его на общих пьянках - когда он сам готов был поделиться со всем светом, ты хранил его на финале, ты укладывал его спать, мокрого, пьяного, пропахшего морем, на Словофесте. Когда он позвонил тебе и спросил –
- Можно у тебя переночевать?
Потом:
- Пару раз.
Потом:
- Месяца полтора. Ну совсем максимум, я как бы не хочу охуевать.
Ты ответил:
- Приезжай.
И расчистил кухонный стол, чтобы ему было, где сидеть с компом.
Его голая коленка из-под шерстяного одеяла: просыпаясь среди ночи, ты вел по ней взглядом, он спал с открытым ртом и тяжело дышал, вы сталкивались в ванной по утрам, он чистил зубы на кухне, если тебе надо было быстро убегать, вы одевались по очереди, но он не закрывал дверь в комнату, и когда он искал свои вещи по полу, ты смотрел на его длинную голую спину, и ты никогда не хотел спать с мужчиной, но мысли о сексе, как пушинки одуванчиков в теплую землю, летний ветер уже занес в твою голову, они проросли, от них было не избавиться, ты не хотел его (господи, а что, если да?), но стоило взглянуть на него – и ты представлял, как пятнадцатилетнего мальчика душной ночью в Хабаровске, в заросшем сквере за вокзалом прижимает к дереву взрослый мужик, и у мальчика открыт влажный яркий рот, и он никак не может отдышаться.
А Слава всегда так точно, так беспощадно чувствовал чужие слабости, и бил тоже беспощадно, без конца, он сам не знал, чего ради, но не мог удержаться, и вот, за всеми остальными разговорами, за мелкими тычками, за детскими подножками и крупными ударами, пришел московский школьник с мягкой челкой на глаза, с голосом где-то около крутого чувака – и слухом челябинское караоке-стайл, и вот это его четвертый сайфер, декабрь, Слава сидит у тебя на кухне, ты заглядываешь ему через плечо, школьник выходит к камере, нервно подергивается, Слава улыбается:
- Кто? Кто тут у нас? Бля, ты моя сладкая.
- Пиздец у него после записи, наверное, горло дерет.
Слава смотрит на тебя – возмущенно, ты не сразу понимаешь, что это игра:
- Ты о чем? Моя девочка, Денис, ничего не берет в горлышко, моя девочка учится в МФТИ и очень хорошо ведет себя.
- Я про читку про его. Ну ты посмотри, как парню тяжело голос занижать. Он так хмурится, как будто срать хочет.
Слава смеется, но потом сам на себя шикает, прижимает палец к губам.
- Не обижай его, он маленький еще.
На самом деле, ему восемнадцать или девятнадцать, а Слава знает его года полтора, бурный роман по переписке.
- У тебя нет ощущения, что как-то не хорошо врать телкам про их талант, чтобы дали?
- А как я их буду ебать тогда? Не, подожди – здорово как! Телкам-телкам я еще могу сказать: так и так, ты прекрасна, блядь, как заря, вся хуйня… а с мужиками это не канает нихуя.
- Ну потрясающе. А теперь плешивый уебан читает про то, кого он там выебал. Кого он выебать мог вообще, кому он врет? Ну ты посмотри на него.
- Ой, мама!
Слава резко подбирает ноги под себя, как будто по полу пробежала мышь, он зажимает руками рот, но дело не в том, что он повнимательней разглядел нового уебана с экрана, а в том, что:
- Денчик! Денчик, взгляни на канал, пожалуйста. Там что за буковки написаны, меня обманывают, блядь, глаза мои…
- UnderWHAT там написано.
Московского школьника с плешивым уебком и Тем Самым Колей СД подписал к себе на лейбл, выходит. А ты садишься на стул, и допиваешь пиво, и Слава даже закрывает ноут. Он говорит, несмело, вполголоса:
- А мы зато отличные с тобой.
- Да в пизду, блядь.
Слава хлопает тебя по руке и выходит в коридор, чтобы позвонить.
- Ээээй. Разбудил? Поздравляшки принимай тогда. Рикитики – зло, ничего мне не написал совсем. Чо-как СД там?
Он закрывается в ванной, включает воду. Ты открываешь его комп, сматываешь сайфер до второго выхода московского школьника. Девятнадцать лет. Женские нежные щеки, ни одного волоска. Текст – подростковые выебоны из тетрадки в клетку, читка мимо бита, раз за разом пытается влезть на него и сваливается, как куль с говном, но внизу написано – по-прежнему – UnderWHAT, и это так себе достижение, пока это не достижение кого-то совсем рядом с тобой, и твоя тетрадка в клетку лежит у тебя в рюкзаке, «Текст не закончен» - «Он никогда не будет закончен». Пустые вечера идут один за другим, под водку и гаш, ты сдаешь сессию, ебешься с отбором второго сезона, площадка, камеры, спецы, звукореж, оплата дороги, Краснодар отвечает – нет фондов, батл с Варабом, на отборе девчонка, в заявке сказала - у нее стальные яйца, в заявке подбуханная, видно, как ей страшно, флоу так себе, однообразная интонация, но вспоминаешь свою заявку - не рука не поднимается доебаться, пропускаешь дальше. Слава, посмотришь?
- Бля, ну нечего будет смотреть, чувак. Ну давай честно, бля.
Слава тоже видит, как ей страшно. Не видит - в отличие от тебя - сколько смелости надо, чтобы ворваться: когда так страшно, а твоя клетчатая тетрадка по-прежнему лежит в рюкзаке, но эта девушка выходит в круг, нелепая, толстая, пушатся волосы, от нервяка ушел голос, и ты боишься, в общем-то, что она разревется, но она смеется (вместе с тобой), над панчами про Тарзана, который живет в ее вагине, потом она читает раунд, и ты шумишь на каждой строчке, она об этом никогда не узнает, но ее мужество зачаровывает, она третьесортный рэпер, но на отборе таких - каждый третий, и Слава отправляет тебе записку ("я говорил"), но ты уже знаешь, что пропустишь ее дальше, ты обнимаешь ее за плечи у бара, а она смотрит твой баттл из третьего ряда, чтобы не лезть в кадр. Не спишь ночью. Под утро - больные сны. Больные сны приходят часто. Слава будит тебя. Испуганные глаза.
- Тебя трясло во сне.
На Новый Год надо ехать домой, ты берешь Славу с собой (это он говорит, что поедет, его обожает мама, он в прошлом году полтора часа говорил с ней про Пастернака, тебе так ебано, что он решает: тебя надо держать за руку, а то разрыдаешься), Слава спрашивает утром в гостиной, елка в «дожде», пол в конфетти, ты в прострации, он пальцами вытаскивает куски ананаса в майонезе из салата на столе:
- Можно Гена приедет пятнадцатого? Я, как бы, очень хотел квартиру пораньше найти, но нихуя не найти, блядь, с праздниками.
Ты киваешь – слабо, в общем-то, понимая, о чем он спрашивает. Ты даже не отмечаешь - мол, Слава ищет хату, Слава от тебя уйдет, уже, считай, ушел. Ты все еще в моменте, когда отец встретил вас в аэропорту, «ну как успехи?» - повезло, что для него рэп «хобби», он даже не смотрел Слово, а твои поражения для него фантомны, его интересуют результаты экзаменов, и то смутно, ты говоришь, что трудно выбрать тему для диплома, и он полтора часа рассказывает про свой, а дома раз за разом мама спрашивает – «есть девочка?», и поскольку ты не отвечаешь, она допрашивает Славу, доверительно, но строго, со значением, он с ней на кухне раскатывает тесто под пирог, и ты слышишь, как он на серьезных щах выдает:
- Дэн очень подходит к этому тщательно, ему не нужна – ну, просто девушка, чтобы - вы меня извините пожалуйста –
- Так, да.
- Ну и такую встречу не запланируешь же.
- Но у вас же там есть девочки? Девочки любят ребят, которые на сцене… у вас сколько просмотров там, я видела. Публика стоит. Такая красивая фигура была – у одной, с балкона, во время как раз последнего вашего…
На самом деле, «девочки» из зала, которым вы нравитесь, это скорее Дима Берсерк, и то он Славин фанат, не твой, и все равно спасибо тебе за него, господи. Еще спасибо, что мама ничего не спрашивает про Славину девочку, а то он мог бы рассказать, тебя вот он доебывает две недели подряд. «Как ты думаешь, мне постричься надо?», «Хуй поймешь, у меня не пахнет изо рта?», «Бля, я на свидание последний раз ходил в десятом классе», «Но вот вопрос другой, вопрос века – как бы так целочку развести на секс, чтоб не сбежала в ночь? Бухло или мет?», но это белый шум, ты привык отмахиваться, ты кисло улыбаешься, ничего не отвечаешь, Харрисон бегает по встречам, отбирает технику, клянчит бабки на авансы, с матом выкладывает свои, Анзор с семьей до двадцатого, Слава забирает твой ак, на твоей кухне Дэн Чейни един в трех лицах (он, Дима и ты), пишет сообщения, письма, смски с подтверждениями, звонит по телефону и проставляет даты на Топ-16, то, что вы стартовали, ничего не значит, вопрос в том, как продолжить, как удержаться - наплаву, до конца, Ваня приносит полграмма белого, выкладывает дорожку, Дима отказывается – за себя и за тебя, заботлив, как хорошая жена, вы срубаетесь к пяти утра, а Слава с Ваней не идут спать до пяти вечера, но вавилонская башня второго сезона строится, не заваливается, и даже когда вы не вяжете лыка, вы – пока еще – говорите на одном языке. А пятнадцатого числа ты возвращаешься с пары, и дверь в комнату закрыта, чем-то подперта, на полу записка: «Занято до семи, СПАСИБО», ты идешь на кухню, ставишь чайник, силишься вспомнить, о чем это и как это, а потом из комнаты слышно стон (Славин, даже когда московский школьник не старается, голос у него вдвое ниже), и ты будто опять стоишь у входа в сортир «Белграда», но бежать некуда, ты у себя дома, ты берешь наушники, но стон повторяется снова, и ты надеваешь их, но не включаешь музыку. Ты два часа сидишь, пялясь в экран, запустив дотку со Славиного ака, в основном проебываешь, и слушаешь бесперебойную очередь слезных, влажных звуков, которые тянутся из Славиного горла, тихая мольба, сладкая дрожь, мучительная беспомощность, хорошо только то, что у тебя не встает, и это должно что-то значить, но ты не чувствуешь себя так, словно прошел проверку, ты чувствуешь, что дверь для тебя по-прежнему закрыта, закрыта навсегда.
Московский школьник идет в твою ванную и долго полощет рот, шумит вода, потом он выходит, жадно пьет из чайника, видит тебя. Ситуация – охуительней некуда. У него волосы мокрые, начисто, непонятно – от пота или из-под душа. Опух мягкий рот. Над отдать ему должное, он неплохо держится. Протягивает руку.
- Гена.
Тут же добавляет:
- Я уезжаю уже.
И он надевает ботинки (быстрей солдата по свистку), когда говорит тебе:
- Батл с 13/47 просто огонь был.
А тебе можно не представляться, он успешно делает вид, что ты для этого слишком крут. Хлопает дверь. Еще через час, Слава на негнущихся ногах входит на кухню, у него глаза заплаканные, ресницы слиплись, он ничего вокруг себя толком не видит, двигается так осторожно, как будто любое случайное прикосновение обожжет, он садится за стол, раскуривает плюшку, и он начинает рыдать – буквально за секунду до того, как ты успеваешь сказать:
- Съезжай.
Но ты говоришь, все равно, и он тупо кивает, ему наплевать, тебя коробит, но жри, что хотел, его трясет, никак не выходит унять поток – он старается, это видно, из комнаты тянет холодом, он окно открыл, от него пахнет кем-то чужим (кем бы это?), и очень долго не подходишь обнять его, но запоминаешь все, до мелочей.

Насквозь фальшивым
2014

Бессонные ночи, оффлайн-баттлы, твои треки записаны на хуй, его – идут нахуй, он слетает с третьего раунда там, где ты доползаешь до пятого, каждый второй в стране – рэпер, заводы стоят, ни дымка из трубы, весь ушел в твой косяк, каждый второй в стране – рэпер, но так тесно в песочнице, где-то в мае тринадцатого натыкаешься на его ник в четвертый раз, сладкие выходные, загораешь в кресле на кухне, ты еще в Хабаре, он уже в Москве, жив хип-хоп.ру, русский рэп – в гробу, у него на странице – школьные фотки (потом их не станет), его кошка – еще котенок, он только-только съехал на съемную хату из интерната, тебя Ваня зовет в Питер, и не верится, что подтянешься. Он худой еще, носит шарфы, много смеется, под его записями одиноко, ты ставишь лайк и листаешь вниз, шлепаешь сердечки под каждым треком, потому что как же так, его жалко – почти как себя, он пишет в личку «Это шутка такая?», ты отвечаешь – «нет», а потом приходится слушать, что ты там налайкал, чтоб похвалить убедительно, не было печали, ноет хуже бабы, но тебя на самом деле не раздражает, его голос в ушах оседает, посылаешь Ване, Ваня пишет – «хуйня какая-то», ты не прав, Ваня, отрубаешься засветло, крупный теплый песок в твоем сне похож на черную икру, плещется вокруг тебя, будто черное море, шуршит помехами по коже, и все это тоже – его голос, его голос повсюду, и ты плывешь в нем.
ПВБ, СС3, Теплотрасса, он шлет свои тексты, ты куришь в окошко, лето растет от горизонта и катит на тебя, розовое небо в пепле, пивко из горлышка, долгие шатания, время фристайла, он упражняется – ну нихуя себе – спрашивает, как у тебя получается, ты отвечаешь, что со второй баклашки – только в путь, но ему не помогает, ты проговариваешься (язык твой поганый), что для нормального фристайла нужны нормальные друзья, при которых не зазорно обосраться, он отвечает, что с друзьями все в порядке, и совершенно тогда непонятно, что он делает с тобой в сетке, в три часа ночи и в два часа дня, вчера, сегодня, завтра. Теплая вода, быстрая река, переполненный пляж, жестко лежать, идут паромы из Китая, мусор качается вокруг тебя, сгораешь на солнце, в июле срываешься в Питер, Ваня, больше не могу, поднимаете водник, вдвоем строчите твое резюме, а прежде чем срубиться – отправляешь ему. Геночка серьезно пишет, что вот тут опечатка и тут, еще Геночка спрашивает, что ты можешь вписать в опыт работы (кроме того, что вписал), и советует врать безбожно (больше, чем ты уже врал), никто не проверит, кем ты был в ебучем Хабаровске, и это лучшая причина переезжать. Ты рассказываешь в красках, как пидорил до Питера автостопом. О мареве над асфальтом и залитых солнцем заправках. О долгом ночном пиздеже с дальнобойщиками, о переговорах на их частоте. Ты дословно записывал дикие истории, которыми в пути меряются, будто рыбаки – уловом. Ты ночевал в грузовых газельках на полу, в фурах с помидорами и стиралками, на стоянках и в придорожных рыгаловках, в палаточных лагерях и в поле, в одинаре и вповалку, пока в полуметре от тебя ебли блядей с трассы, ты рассказываешь – а он признается, что смертельно завидует и что ему на это не хватит смелости (отбитости не хватит). Ты не говоришь, что за сутки до Питера сел в машину к дяденьке, и когда он притормозил, ты уже понял, чем все кончится, в первый раз его видел – но узнал, как родного, и даже деньги были, ты бы доехал, запросто, без него, но ты захлопнул дверцу и пристегнулся, и, конечно, не удивлялся, когда он съехал в пролесок и выключил двигатель. Ты не говоришь об этом Геночке, и чувствуешь себя лучше, глупый маленький Геночка, как легко, как здорово ты наебал его.
К сентябрю, он знает все о твоем переезде, об отвальной в Хабаре, о том, как тебя с себя тошнило, когда зазывал корешей и знакомцев, о том, как страшно было, что никто вообще не придет.
«Знаешь, короче, это такое чувство, когда ты маленький и жалкий, нелепый уебок, дать бы себе по рукам, как следует, но хуй там».
Он пишет – знаю. Пишет – «Крутые ребята не боятся остаться одни, но если ты перестанешь стараться – останешься».
«Иногда кажется, что вообще все крутые – кроме тебя.
Их будут любить, что бы ни случилось. Тебя не будут, что бы ты ни делал».
И дальше:
«Я пришел бы, если бы ты уезжал.
И нахуй бы постной рожей обгадил праздник».
Он говорит иногда живительные вещи, глупый наивный Геночка. Еще он пишет в контакте большие буквы и ставит пробелы, Геночка сокровище, если так уж вдуматься.
После вписки, на Ваське, строчишь ему: встретил пиздатого чувака.
«Он пиздец объебос на приглосе, но сам норм.
До пяти утра пиздели.
Во, зацени еблана в шапке.
Думал, мобилку отожмет.
Он Мандельштама любит.
Сука
Спор у меня выиграл
Это не честно блядь с такой шапкой»
Приглос – на Золотой Микрофон, ты идешь в турнирку, уебок в шапке – Дэн, и больше он ее не носит после твоих подъебок, вообще. Он на чужом балконе, занесенном снегом, поджигает ее – при тебе, вы пьяные в жопу, но в эту секунду в голове так ясно, на душе так чисто, кто-то орет – «вы там ошизели?» и «чо горит, блядь?», ты просишь поднести поближе, чтоб прикурить, ему обжигает пальцы, но он держит, дешевые понты бесценны, когда их есть, с кем разделить. В ночь баттла на Лиговке метель, в Цоколе жара, ты никак не привыкнешь: когда он снимает куртку, становится в полтора раза меньше. Весь баттл – шестнадцать участников, по минуте на раунд, - проходит за раз, с полуночи до четырех, он заебался насмерть, глаза слипаются, сидит на колонке, но двое ребят нахуярились в хлам, махач вспыхивает посреди тихой вялой бычки, они сносят стол, побились стаканы, и ты отскакиваешь, чтоб не задели, а он влетает между ними, чувак покрупнее лениво и борзо толкает его в плечо, мол, съебись, и Дэн всаживает ему в челюсть. Хуй когда он об этом узнает, но у тебя во рту пересыхает, у тебя вспорот этим зрелищем живот, ты стоишь, немой и побежденный, мягкий и тупорылый, и не сводишь с него глаз. Ваню клеит телочка, Ваня тоскует, как Блок, Ваня слетает, а ты остаешься, он милостиво позволяет увести себя в чужую койку, Слава, напиши, как доберешься, Слава, не запирай на цепочку. Ты охуевший, раскаленный, на языке от водки сладко – верный признак, что тебе хватит, но ты хлещешь, как воду, и готов хлестать дальше, ты берешь первое место, до пяти собираешь технику, подметаешь блядский бар, пока он общается с менеджером, сколько незнакомых ебл к тебе подошло с респектом, сколько ты промаялся, прежде чем он взял куртку. Бар закрывается, вывалились из регламента, ты зовешь пробухать твои призовые на Думскую, по пути допиваешь вискарь: он увел бутылку. Ты блюешь на Невском в урну, возле Маяковской. Ты едва не падаешь. Он держит тебя за пояс. Он тебя умывает снегом. Он убеждает подошедшего мента, что все в порядке. Ты первый раз ночуешь в его квартире. Утром смотришь, как он переодевает футболку.
- Пиздобл, блядь. Нет у него похмелья.
Но это не похмелье – это тебя сбил камаз.
Ты протираешь его сбитые костяшки водкой. Ему больно. Хватается за твое колено. Наклонись поближе – и больше никогда вы не заговорите с ним о Мандельштаме.
Вани нет дома, когда возвращаешься.
«А я выиграл баттл по фристику»
И это все, что ты Геночке пишешь, больше ничего писать нельзя.
Незачем Геночке знать, как ты шел домой – оглушенный, приговоренный. Незачем ему знать, с кем ты будешь ночевать. И как ты полируешь шишку на его фотки, ему тоже знать не надо, правда, это почему-то душу травит меньше, это вроде даже тебе в плюс: худо-бедно объясняет, например, почему-то пишешь для него тексточки, когда он занят на учебе и не успевает. Объясняет, почему ты слышишь шнягу вроде «Рики Ф, забияка, мастер злодеяний» и не удаляешь его из друзей нахуй. Ты хвалишь его и подбадриваешь, как родная мама. Ваня заглядывает через плечо, он знает, что ты пиздец ненавидишь такое дерьмо, а ты знаешь, что он объебан и с него взятки гладки, еще ты знаешь, что поздно воспаляться: он уже прочел, ты уже зашкварен. Ты оправдываешься:
- Ой, рот ебал, блядь - у всех своя френдзона как бы.
И это проще всякой правды, и Ваню вполне устраивает. Что главное – устраивает тебя. Твоя курочка треки пишет, как мило. Твоя курочка репчик хочет читать. Когда ты на грани выживания, любая защита, любое оружие – безусловное благо. Свинство делает тебя неуязвимым. Похоть делает тебя прагматиком. Милый глупый Геночка. Верит, солнышко, что тебе не похуй. Год прошел, а у него на странице под треками все так же по одному – твоему – лайку.
Что может быть позорнее: тебя не берет плюшка, пока он не отпишется после занятий.
Первый сезон Слова. Дэн подает заявку. Ты уговариваешь его двое суток. Потом подаешь свою. Не показываешь Гене текст на отбор, а то вдруг из друзей удалится он. Не показываешь текст Ване, потому что Ване типа кругом похуй и типа это вообще не его (то есть Ваня ревнючит и Ване обидно, что ты не взял второй водный, а ушел к себе писать). Дэну тоже не показываешь, нахуй пошел. Ты психуешь так, что садится голос, успокаиваешься только, когда Рассел бомбит, что у оператора руки из жопы, на видео – сказали – брак, и отборы могут не выложить. На баттле Хайд, и ты не знаешь, взять автограф или сразу отсосать, ты так ему и говоришь, когда он выходит покурить, ты в подворотне у клуба убиваешь плюху, он спрашивает вместо ответа:
- Не поделишься?
И ты делишься, конечно, твой отбор последний, после баттла Хайд жмет тебе руку нехотя, ладонь теплая, глаза мутные, слава богу – он никогда не поверит, что твое предложение – всерьез.
Никто из них не поверит. Это все, что спасает тебя: от тебя самого.
Ты уверен, что в вашей паре с Букером не пройдут оба (Дэн уверен тоже), но ты проходишь, ты не скидываешь Гене видосов, он смотрит сам, и когда он пишет:
«Думаешь, мне стоит пробовать на СловоМосква?»
У тебя даже чуток привстает – от того, что решать – тебе.
На Словофесте ты бухаешь, как мразь, а Дэн спрашивает:
- Куда ж ты столько в себя влил опять?
Дэн ныкает для тебя еду и приносит тебе пивко в комнату, еще Дэн много купается, у него кожа белая, на ней вода не успевает высохнуть, потом он сгорает и ты мажешь ему плечи холодной сметаной, и что, он хочет, чтоб ты это трезвым делал? А больше ничего не хочет? Ты пьешь молдаванку и долбишь с побудки до отбоя. Не выпуская бутылку, ночью, на пляже, уходишь в море. Волна уносит шлепки.
- Слав, ты топиться собрался? Славка! Эй!
Плеск за спиной. Смех с берега. Чужие голоса. Дэн запинается о камень в воде, ругается. А когда добирается до тебя – ловит двумя руками, крепко, и ты откидываешься ему на грудь, и что с тебя взять, ты бухой в дрова, что с тебя взять, у него губы черные от молдаванки и кислые на вкус.
- Вячеслав, блядь!
И он плещет тебе водой в лицо, но не бьет – и не уходит, и нет ничего более жалкого, чем тихие надежды и робкие догадки.
Дома вроде как получается, что никакого дома больше нету. Ваня объясняет – застенчиво – что, вроде как, загнал холодильник, вроде как, холодильник хозяйский, вроде как, он сделал вид, что вас ограбили, и даже написал заяву, но вроде как с квартиры вас все равно попросили уебывать, и – ты прости, Слав, - от купленного веса почти ничего не осталось, но твои вещи Ваня собрал.
Съезжать, кстати, надо сейчас. Позавчера, то есть, - но сейчас точно пора. Могут ментов позвать.
С Вани взятки гладки, злиться на Ваню – гадость, ты сидишь на ступеньках, ему очень жалко, у него есть вписка, а у тебя – нет, бывает, ты звонишь Дэну последним, но он единственный, чье «нет» тебя пугает, он говорит тебе:
- Приезжай.
И ты Ваню готов расцеловать, но как же тебе страшно, как же тебе страшно. Дэн живет наяву, ты – одной ногой в липких сумерках, в вонючем подвальном пару, шныряешь и прячешься. Сколько не полощи в луже ладошки, руки грязные, не надо его трогать, но как тоскливо, как несправедливо будет сдохнуть одному, в подвальном пару. Все уходят однажды. Геночка пропал совсем. В сети тишина и редкие «чо там как?» звучат, как помехи. Догадался? Все уходят однажды – это он так сказал. От тебя бегут – если не въебут и не выебут – когда тянешься к ним, чумной и чумазый. Дэн не ушел. Он знает, он видел, ты рассказал ему больше, чем сам хотел помнить, больше, чем Ване, и он по-прежнему тут.
Хорошо бы знать меру, Славочка, хорошо бы нахуй посылать себя вовремя, сопли ебаные, слезки сладкие, нет ничего более жалкого, чем надежды и догадки тошнотного уебка, и не знает Дэнчик главного, не заметил грешным делом, что – в отличие от Вани – к нему ты ручки тянешь, подожди немножко, он поймет, он умный парень –
Но ты полез к нему сосаться, и он не делся никуда. Ведь не делся же.
Говоришь себе – стоп, говоришь – ничем хорошим это не кончится, но ты с собой живешь не первый годик, в этом и соль – чтоб не кончилось хорошо, все плотней кокон, все трудней выходить за порог, все крепче голосок, в твоей разоренной пустой голове. Его обветренные губы и попизделки по кругу, ваш тихий дом, запах его мыла и его пота, вечер с пятницы на субботу, он двенадцать часов отпахал, подрубается на раз, у него к вечеру щетина, он кашляет от дыма, он смеется, чтобы скрыть неловкость, ему стыдно, что он быстро улетает, что нахуяривается в раз – тоже стыдно, медленно моргает, двоится в глазах, пуховое одеяло кумара ложится на вас, вы счастливые, как дети, Ванина спайсуха пошла на ура, все легко и просто, и почему бы нет, почему не сейчас, он в нули, отвалился на спинку стула, запрокинулась голова, ты кладешь ладонь на бедро – и он не двигается, чтоб твою руку убрать, но по-прежнему открыты глаза, он по-прежнему здесь, ты встаешь на колени у его ног, когда расстегиваешь ему ширинку, сводит пальцы, когда берешь в рот, у него долго не встает, ты стараешься, смачиваешь губы, пьешь из чайика, чтобы сбить сушняк, спешить некуда, он горячий, соленый, густая смазка, Дэн трогает тебя за плечо, едва-едва касается, но соскальзывает рука, рваный выдох, тихий хрип, сильней сжимаешь его ляжки, он что-то бормочет, не разобрать, ты не останавливаешься, пока не кончит, но когда встаешь к нему – разве ты не молодец? Ну разве не молодец? – он белее стенки, весь в нервной испарине, и у него не просто паника, у него слезы на глазах, по телу рвотный спазм, но он и тут не двигается, не может, сгибаешь его пополам, чтоб не захлебнулся, его выворачивает вам на ноги, у тебя носки в блевотине, мучительный, долгий стон, а потом ты смотришь, как у него спина подрагивает, и слезы по полу, ты с трудом сам держишься, озноб, измена, нервяк, тебя колотит, но бежишь в ванную (сбегаешь, сучонок), сам себе вызываешь рвоту, чтобы протрезветь, потом в ведро наливаешь воду, убираешь срач, срач убрать проще, чем этот пиздец исправить, носки – его, свои – в стирку, штаны тоже, натягиваешь на него трусы – аккуратненько, стыдливо, так и было, - он вздрагивает, когда его трогаешь, трясучка не проходит, он раз за разом втягивает воздух, резко, глубоко, не может остановиться, продышаться тоже не может, он легче тебя, тащишь его в спальню, укладываешь без подушки на диван, у него сердце колотится так, будто вот-вот инфаркт, подставляешь таз, хочешь успокоить, хочешь, чтоб простил тебя, урода, на дрожь больше не похоже, похоже на эпилептический припадок, но ты не вызываешь скорую, ты уебок и крыса, а у вас у обоих зрачки, как блюдца, и вещества в крови, ты не можешь вспомнить толком, где твоя чайная коробочка, ты не знаешь, где ты, как тебя зовут и что вокруг, зато отлично знаешь вот что –
Дэн сейчас умрет – и это все ты. Это все ты.
У тебя во рту по-прежнему вкус его спермы.
У тебя утром на руке кровоподтек, ты пытался прижать его к матрасу, остановить приступ, он стиснул твое предплечье и потом не мог выпустить, хотя было больно и ты просил.
Его измученные глаза.
- Слава.
Не говори. Ну пожалуйста.
Пожалуйста.
Мне жаль очень. Мне очень, очень жаль, я все поправлю.
Господи. Да ничего не поправлю, конечно.
- Сла-Слава – открой – открой!
Язык хуево слушается, даже губы онемели, как же его протащило (а что, ты полез бы к нему, если б он не был объебанный? Мразь трусливая?)
Позвонить Ване?
Даже с пола не встать, не то, что найти мобильник.
- Потерпи, ладно? Потерпи немножко?
Господи, я буду очень хорошо себя вести, только попусти, ну прошу тебя, попусти. Хотя бы одного, второй придумает, что делать.
Гладил Дена по спине –
- Нет… нет –
Он не заснул, он отключился. Ты на полу свернулся, думал, не кончится это никогда, а открыл глаза утром, проснулся раньше него на два часа, на кухне кавардак, в голове – студень, никаких больше тихих вечеров, никаких посиделок на кухне.
Дэн плакал. Какие, нахуй, посиделки. Он плакал, мразь.
Чердак был закрыт, а сделать себе больно ты так и не смог – малодушная лживая сука – кухонный нож был тупой и резал плохо, так что ничего не вышло, ты поставил чайник, а потом услышал шаги в коридоре, Дэн зашел на кухню, и самое время было на колени падать второй раз, но он спросил:
- Слушай, а я как вчера в койку попал? Чо, типа, на себе переть пришлось что ли?
И ты говоришь осторожно:
- Я не помню.
На самом деле – не помнит он, и ты молишься, блядь, день за днем, чтоб не вспомнил уже никогда.
Лето на излете. Теплая пыль в Питере. Небо опухшее, в воздухе слезы, тоска сердце стискивает, за окном гроза, и Гена пишет – наконец-то, вспомнил:
«С отцом поругались в хлам»
Приезжал домой, в машине слушали Особое Мнение, был Красовский, разговор пошел про судьбы геев не Руси.
«Это ж надо, блядь, год переждать и все равно залететь на срач».
Год - с закона о пропаганде, целый год истерических политиканских воплей, кухонных срачей и партизанского молчанья при знакомых и родных.
«Сильно прям?».
«Ну он сам с собой поговорил по итогу».
О том, что пидоров жечь надо? О том, что их пора лечить? Генин отец - человек солидный, человек верующий, кто знает, какие у него воззрения.
Раньше, чем успеваешь спросить, Гена пишет:
«Я заткнулся вовремя.
Так вообще не понятно, что было бы».
Ты помалкиваешь. А он помалкивать устал, не передать словами, как, и щелкает оповещалка:
«Я не работаю сейчас
Не работал ни разу нихуя честно говоря
Вообще не понятно, откуда бабки брать.
Договор на хату не со мной в Москве
Даже Багира не моя по факту.
Они пиздец взъебутся, если сказать им. Но невозможно же так.
Блядь
Нахуй, я не поеду назад
Самое смешное знаешь что?
Пиздец меня спросили – а как твоя девочка относится, что ты вот это пишешь все.
Про тексты про мои.
Мы не встречаемся второй год
И блядь и не встречались толком
Да нахуй просто из друзей удали меня
Это пиздец не то, что ты хотел услышать, да?»
За тобой идет чума, тебе нужен колокольчик на шею. Сажа с пепелища, необратим процесс тления, все, что ты получил, превратил в грязь и гниль, гаденький мирок, желудочный сок, плавится плоть –
Никак нельзя бросать его, нельзя, чтоб он тоже вот с этим ходил, чтобы был один, он не заслужил.
Ты звонишь ему и звонишь еще раз, дозваниваешься, уже выходя с работы. Дождь кончился, прояснилось, Питер летом кажется переполненным, солнечно, сплошной оптимизм и жажда деятельности, словно сам себе только что обещал завязать бухать с понедельника. Хочешь рассказать Гене про маму и про то, как самоотверженно она ничего не замечала, даже если по трое суток тебя не было дома или в твоей комнате, на твоей постели, оставались ночевать ребята (большой частью те, которых подозревать было не в чем, это чистая правда, но она не различала). Хочешь рассказать про маму – про Дэна не хочешь совсем. Мозг орет на тебя, воспоминания не складываются в одну картинку, каждый вечер ты ждешь, что сложатся у него – и тебя выкинут нахуй, и хорошо, если выкинут, будь у тебя яйца, будь у тебя немножко честности, съебался бы сам – но как отказаться от него? И как признаться ему? Пока он еще верит в тебя?
Говоришь:
- Я не денусь никуда.
Но даже на твой слух звучит, как пиздеж, а не пиздеж вот что:
- Я никому не рассказывал вообще. Ни разу. Те, кто знает, сами спалили – даже, как бы, пиздец близкие друзья. И таких, чтоб я потом им что-то сам спиздел, - двое как бы за всю жизнь, да? Так что во-первых – вроде как спасибо. А во-вторых, ты, по ходу, дохуя храбрый чувак. Точно храбрее меня.
Гена молчит. Потом он улыбается. Гена себе – между своим сообщением и твоим звонком – успел рассказать, что ты его выкинешь нахуй, и что пора самому съебать, и что сам съебать он не в силах. Ты не знаешь, кому и как бить вот за это ебало. Он так счастлив, что ты не злишься. Ты счастлив, что ему внезапно не похую. Что он дорожит тобой – как будто есть, что беречь.
Потом он говорит:
- Ты хорошо шифруешься.
- Ты тоже.

Петля инструментала
2 ноября 2016

У Геночки на хате тот же запах, что год назад, теплый воздух лицо накрывает, ты его не забывал, оказывается, ты размяк, как земля по весне, Багира на встречу выходит:
- Ну, красавица, кто здесь красавица, королева, сладкая, кто у нас тут ласковый –
Нюхает кончики пальцев, носик влажный, давай поцелуемся, милая, никто кроме нее тебя видеть не рад, разложен диван, бегом-бегом Геночка уезжал, вещи из шкафа на полу валяются, Геночка, твои тоже валяются где-то, Дэнчик сказал:
- Короче так. Звони хозяйке квартирной сейчас, мол, ты на работе, никак не съебать, но соседка видела, вроде дверь взломали. Хозяйка пусть вызывает ментов и решает. Дальше.
Ja wohl, мой генерал.
- Здравая идея внезапно, будет от Рики Эфа польза кроме вреда. В кой то веки. Вы договорились с ним?
- Ну он сказал типа, ключ от хаты могу забрать. Сам он в туре как бы.
- Ну и замечательно.
Нет.
- Дэн –
- Дим, я беру вам билеты – прилетел с ним, поселил на адрес. Это важно.
- Дэнчик –
- Не вопрос. Я тогда третьего с утра пригоню обратно. У меня в Москве просто варик есть, раз уж такая хуйня.
- Ну я естественно с тобой не буду спорить – да?
- Денисочка!
- …но ты там не особенно трэшач тогда, потому что мне с одиннадцати утра в Моде пидораситься, и помощь-то не помешала бы.
- Заметано.
- …вообще-то - как бы - вроде - тоже бы попидораситься хотелось. Ну так, чуточек.
Если бы знала Багирочка, как он посмотрел на тебя. Заткнуть еблишко надо было Славочке, Славочеке вообще это часто не лишнее, но куда там, Славочка ж если увидел яму с говном – Славочку ж рыбкой в него прыгнуть тянет.
- Не, как бы, я ничо не хочу сказать, да? Но я тоже немножко в переговорочке сидел, с дядями взрослыми пиздел, тексточек накидал вот –
- Слава –
- Завали-ка нахуй, Димочка, мы общаемся.
- Общаемся, да?
- Дэнчик злой какой-то, вот с хуя ли Дэнчик злой, если не он мимо съемочки пролетает?
Пилот для ТНТ, Багирочка, и маме показать не стыдно, и на кармашке больше не будет пусто. Жирные, Багира, сливочки, вместо рыбьих голов. И все в чужой рот.
- Охуительная тема, дай-ка уточню. Ты сюда прискакал в соплях, мол, Дэнчик-Дэнчик, меня убьют сейчас. Мы тут все сидим, думаем, как бы это разрулить для тебя. И ты мне между делом заявляешь, что я тебя коварно сливаю и ты в претензии, правильно, да?
- Ну звучит, как хуета последняя, но на съемки я не попадаю, как я понял…
- У тебя секунд пять, чтоб сказать, что это не ты спизданул, а Сонечка Мармеладова. Серьезно, Слав, мне этого говна хватает за глаза и за уши как бы. Остаешься? Оставайся. Бегают чеченцы за тобой с томагавками? Бегай от них сам. Или не бегай. Или какой-нибудь другой план предложи, пиздатый, раз этот не катит. Или не предлагай. Знаешь – ну его нахуй все.
- Это был не я?..
- Охуительно.
- Не сердись на меня, пожалуйста.
- Ебанат тупой.
- Просто ебать обидно как бы. С тринадцатого года – сука – на брюшке заползать и вот так спрыгнуть тупо.
- Не спрыгнешь. По-любому.
- Ага.
- Я тебе обещаю.
И ты очень хотел поверить ему, но как-то не вышло. У Дэнчика плечи совсем опустились, и глаза стали грустные-грустные. Двадцать три года, скоро выглядеть будет на сорок. Юля хотела руку на плечо ему положить, ладошка застыла в воздухе. А все, что ты, Славочка, трогаешь, гниет и рушится. Забрал бутылку, пошел спать в ванну. Отвернуть бы кран и утопиться нахуй. Писали хачики: «Если ты извинишься нормально…» - а если ты мне очко нормально полижешь, вообще будешь в шоколаде, гарантирую лично.
Спиздел, мол, обязательно.
Только из города съебусь, а там как скоро, так сразу.
Писали на мобильник, в вотсап. Хули – достали адрес, телефон достать не проблема.
Геночка спрашивал –
- Ты цел? Ты как? Они тебе не сделали ничего?
Геночка.
- Пиздец, ну можно же это пресечь как-то…
Общественный резонанс, реакция в СМИ, заявление в полицию, - ты думал, он как подрос, и слова-то эти забыл все, смешная хуйня, глупый, глупый, глупый Геночка, а потом:
- Хочешь, живи у меня? Ну – в смысле, если как-то выкупили адрес, завтра они так Ване или Чейни дверь сломают, они же ебнутые наглухо… беспредел ебаный… какая сука слить могла?
Любая, более ли менее. От случайных вписочников до Андрюши Прайма. Не думать, не надо.
- Никто же не знает, что ты у меня зависнуть можешь. Даже из твоих.
Конечно, никто. Как-никак, а год напролет ты его зря что ли в каждые уши хуями крыл?
Все, что ты трогаешь, гниет и рушится. Одинаково смотрят все, все они, прежде, чем уйти. Кто бы знал, что и с Дэнчиком выйдет – вот так. Кто бы знал, что однажды выйдет с Геной.
Ты знал.
Конечно, знал.
В свой первый приезд, в Питере. В большой комнате, где вы с Дэном спали. Гена снял с тебя футболку. Золото текло по дешевым шторам, и у тебя под кожей, и внутри вас обоих, неостановимым потоком, и трех часов не прошло, как он уехал от тебя. А ты писал стишки и ночевал в вк. Пил водку и заливал остывшим чаем, чтобы не скучно было ждать. Еще помаленьку сидел на дваче и в меру срался. Ночь как ночь, каждая – как одна. К двум часам собрался ему написать. Где-то ехал поезд – может, уже пересек Бологое.
«Прости, что на вокзал не проводил»
А Геночка прочел через секунду. Качало вагон. Колеса стучали. Он лежал в темноте, на шершавой простыне, на узкой полке, вокруг спали люди, и он ответил тебе:
«Я будить не хотел. Ты как?»
Отошел там? – вот что он спрашивал. Его губы, его руки. Свежий ясный день – и его влажная челка качалась прямо у твоего лица. Ночью, опухшие губы саднили. А когда ты ерзал на стуле, чувствовал его у себя внутри.
«Не сплю»
«Я тоже»
Когда он оставил тебя – схлынуло тепло с покинутого тела, тихая легкость, мертвый эфир в твоей голове. Ты сделал вид, что срубился, чтоб ничего не объяснять, не говорить, чтоб лишний раз не смотреть на него, не провожать в Москву, не надеяться, что вернется. Когда сжимал коленями его бока, было страшно, и остро, и весело, как на американских горках. Твое тело проснулось, под его рукой, под летним сиянием его влажной кожи. Проснулось от мозоли на большом пальце правой ноги до корешков волос на затылке. Как будто до этого дня ты не подозревал, не чувствовал – что вот оно есть у тебя. Что это и есть – ты. Жил внутри, брезгливо не касаясь стенок. Таскал тело с собой, сквозь застарелую боль, сквозь пасмурную дрему. Онемение в мышцах. Неподвижный вялый язык во рту. Ты тянул и тянул вперед мертвый груз, мерзлый труп. Он пришел и вынул из-под корки – невнятное, живое, скользкое, ручейки побежали под лед с песком, и как было в этом признаться ему, когда даже тень его дыхания нарушала, царапала новую мокрую кожу. Как было показать ему - воспаленное, розовое. Ты не открывал глаз, пока входная дверь не захлопнулась.
«Мужик в купе храпит просто как сука»
«Я напиваюсь обычно как сука когда в поезде еду»
«Меня укачивает и тошнит потом»
«Наушники надень и тяжеляк включи тогда»
«?»
«Что ты мне вопросы шлешь, Гена, у меня ни один мужик не храпит тут.
Я так из Питера в Москву в плацкарте ездил.
Нормально все.
Как младенец Иисус я спал.
Больше никто не спал»
«Я тебе наушники, из которых не слышно, подарю»
«Какой ты милый, между прочим, какой ты славный»
«Ты же русский рэп слушаешь. Так и отпиздить на улице могут»
«Глупости говоришь, какой такой русский реп, Гена?
Ничего не знаю»
«Ментам в метро расскажешь»
«Я так и рассказываю»
«Я мужика разбудил»
«Я тебя снова увидеть хочу»
Пять минут. Десять. Успел поссать и накатить. Пора в кровать. Посмотрел на часы – давно понедельник.
«Приезжай в Москву?»
«Я работаю пока»
«На выходные?»
«В конце месяца бабки будут тогда, жди меня»
«А на эти?»
И сразу:
«Я за билет заплачу»
Так долго спорил, что сам себя заебал. Коха в темноте пришла на пустой стул. Смотрела на тебя, блестели глаза. Шерсть под рукой была прохладная, пол под ногами – шершавый, ты давно не мыл, грязь нанес с кроссовок, Дэн ел чипсы, насыпал крошек.
Затекла жопа. У тебя на бедре, в двух поцелуях от мошонки, тлел короткий росчерк его нижних резцов, и ты написал:
«Ладненько»
Дэн в комнате спал, спиной к тебе, футболка задралась до лопаток, он не шевельнулся, когда ты поправил, ты сам повернулся к стене и дважды глянул из-за плеча – что он не смотрит и спит, и ты кончил быстро, задержал дыхание, чтоб он не слышал, как ты сопишь, кусал край одеяла, не проснулся на будильник, Дэн растолкал тебя, уже в куртке, спешащий, нервный, а в метро ты прочел с мобильника –
«Тут полное купе, а я пиздец, как хочу тебя»
Геночка. Каждый день – оттуда – по-прежнему реальнее четче, чем твой сегодняшний, чем твой вчерашний.
Какие маленькие проблемы были в ту зиму. Блогер Хованский сказал, что Гена не умеет шутить и вообще жирный (обоссанный пидор). Тот Самый Коля прошел в отбор Фрешблада, и они с Оксидом давали интервью в ночном выпуске на интернет-портале Блядкино-Хуйкино, а его не позвали (обоссанные пидоры два раза). Рома Сван, оказалось, тебя за противника не считает и меньше, чем за зеленый косарь, на мейн не выйдет. Горькое горе. Гена встретил тебя на вокзале, снег летел, Москва сияла:
- Водки надо купить и вафелек.
Бесконечно целовал холодные губы, а потом трогал влажный нежный рот, нажав в лифте на «стоп», висели между этажами, его прохладные щеки – в прозрачном леденцовом румянце, он с порога двинул в душ, позвал из-за открытой двери:
- Идешь?
Мыльная пена на распаренной коже, у тебя плыло перед глазами, он вымыл тебе голову, его пальцы за ушами, обнимались под струей, вода текла, грудь по груди скользила с каждым вдохом, и никто никогда не ласкал тебя так, не было в русском языке такого слова, был полый мусор из любовных романчиков, эвфемизм под еблю, отечественный аналог под петтинг, а Гена взял и подарил тебе это слово, Гена любил тебя каждым движением своим, всего, везде, жаль, сердечком пустым не любил –
Нет, конечно, любил, конечно, продержался почти год, прежде чем сердечко вычерпали.
Ты стоял на коленях в мокром и теплом, обнимал его бедра, обсасывал пунцовую крупную головку, так хотелось тоже сделать приятное, синяки от пальцев у тебя на шее, вытирались потом одним полотенцем – вот этим, Геночка, господи, с ног до головы по нему прошлось, все полно его запахом. Ну вот ты стоишь здесь, хорошо. Ключ забрал у Вовы Оксида, под конвоем дошел до квартиры. Геночкина футболка на полу, красная. Геночкин носок под диваном, белый, когда он еще пил – в май месяц, ты его разувал, он лежал на спине, плотная лодыжка у тебя в руках, целовал коленку, сжимал покрепче, «Слава» -
Геночка забыл от мобильника зарядку, покупать будет в туре, каждый раз одно и то же, а ты уже год, как прожил без глухой паники, без трагедий выключенного телефона. Все иначе должно было быть, между прочим. У тебя с ним баттл через неделю (в силе же? Точно?). У тебя текст готов. На часах – без пяти минут, как время хоронить членососа.
«Хочешь, живи у меня?». Геночкин волос на наволочке. А ты все еще помнишь, где у него лежит корм кошачий. Такая это детская хуйня. Глупый, глупый, глупый, глупый Славик. Ну хорошо, а чего они еще хотят от тебя?
В твой приезд первый, вот обратите внимание. Он сбегал в магазин, ты приготовил ужин. Поворачивался от плиты, чтобы поцеловать его. Ты пил пиво, он глотнул из твоей бутылки, ему не понравилось. Его руки у тебя на бедрах и задернутые шторы. Багира терлась о твои ноги, ты угощал ее со сковородки.
- Слав – ну Слав, ну она ж потом корм есть не будет.
- Все она будет. И корм будет, и вкусняшки, такая Багира царевна, такая охотница. Хочешь курочки? Ну что – ну она сама просит!
- Между прочим, она так вообще больше не лезет ни к кому.
- Она толк знает потому что, она мудрая у нас премудрая…
Генина кошка за штуку баксов.
- Отец купил, за академические успехи.
Он раньше жил в квартире, где кошку было нельзя. В новой было можно, но не разрешали родители: ты не платишь за хату – за ремонт после кошки не платишь – значит, не тебе решать.
- После выпуска трудно было. Мы в интернате комнату делили с одним чуваком. Там, хороший он был, хуевый – не важно. Он всегда был.
Здесь не было никого. На съемной хате, в шестнадцать, один, совсем, он в три часа ночи почувствовал, что задыхается, вдохнуть не получалось, разодрал на горле кожу, летняя духота, комариный писк, очень страшно было умирать, некому было позвонить, непонятно было, к какому врачу бежать.
- Самое смешное, что я же поступил. Ну, то есть, я сделал вообще все, чего от меня хотели. Я прошел в МФТИ, с хорошим баллом – между прочим – я не вернулся домой, очень боялся на вступительных, что вернусь ни с чем в итоге. Все, я победил, дальше все по плану. В ресторане посидели, даже слова сказали. Напутственные. Я в Москву вернулся. И вот не передать словами, как мне стало ебано.
Терапевт сказал, что на приступ астмы не тянет, направил к психиатру. Гена позвонил маме. Гена позвонил маме зря, но Гена был несовершеннолетний, и это вроде как было важно, и, конечно, по такой хуйне никто из Ебурга не приехал, но речь была о другом, речь была о том, что психиатр ни к чему, во-первых – не отмоешься, во-вторых – позор позорович, и что, Они хотят сказать, что у таких родителей сын шизофреник? Да он в МФТИ прошел, между прочим, да он с шести лет в математическом лицее, да он олимпиаду выиграл городскую и в Москве числился в интернате при МГУ – так уж, между прочим. А как это отразится, интересно, на его работе дальнейшей? А на учебе? Даже думать не смей, Гена. Между прочим, мог бы для начала посетить церковь, до всяких психиатров и прочей американщины новомодной как-то справлялись люди с душевным тяготами, целая книга на этот случай написана. В общем, дома был скандал. В общем, когда ты в сотнях и сотнях километров от дома, бонус в том, что ты можешь просто выключить звук у скайпа. Мама сказала: можешь вернуться (если совсем плохо). Нет, спасибо. Папа сказал: если хочешь кота, покажи, что на самом деле хочешь, и так и говори прямо, без всей этой галиматьи и вранья безобразного непонятно про что, посмотри, ты до слез мать довел, хоть какая-то совесть должна же быть.
После первого курса сказали – допустим. Сказали – выбирай любого.
- Пиздец ты рублем наказал. Твоя кошка стоит, как Сван. Только Багира лучше, чем Сван. Да, красавица? Да, царевна?
Она спала у тебя на груди по ночам, если ты не прижимался к Гене. В темноте, на одной подушке, обнимая его поперек груди, ты рассказывал ему, как:
- Папа умер зимой. Ни за что не решился б уехать при нем. Не знаю, как объяснить словами.
Как будто вся твоя жизнь, от колыбели до могилы, принадлежит кому-то другому, и ты вор, и крадешь по часу у каждого чужого дня, дни у каждого года, когда делаешь по-своему, и вот тебе надо пойти и сознаться, и хуже того, гордо сказать, что дальше намерен красть, что заберешь все, целиком, и ни единого семени, что они сажали, не прорастет, и все их надежды разлетятся пеплом, и ты швырнешь им в лицо каждый день – когда они жили не так, как хотели, не так, как мечтали, а так, чтобы позаботиться о тебе (уебке). Ты рассказал об этом Гене, а больше никому, потому что один на всем свете Гена мог подсказать слова, которых тебе не хватало, Гена знал, что ты скажешь, еще до того, как тебе пришлось сражаться с неповоротливым языком и нестройными мыслями.
- Тебе не казалось тогда… что проще закончить просто? И точно никому не будешь должен.
Когда он в первый раз сказал об этом, ты только кивнул и поудобней сложил руки у него на сердце, и кто мог знать тогда, насколько он серьезно, кто мог знать, насколько он храбрей, чем ты.
Бедный, нахуй, Геночка, с кошкой за штуку баксов.
Как же ты за него боялся. Весь год, когда перестал звонить – потому, что он не брал трубку.
Он делал зарядку, прежде чем разбудить тебя. Ты подглядывал – и притворялся, что спишь. Футболка застиранная, велосипедки в обтяжку, Генина попа мягкая, искусал бы всю, сколько есть, молочный поросеночек, круглый животик под майкой, Геночка из сахара, не выпускал бы из рук – но как быстро он уворачивался.
- Слав, мне не нравится.
Это в смысле «Нечего меня за жопу щипать, Вячеслав, где манеры Ваши?». Было в конце января, он купил тебе второй билет и третий. Ты ездил сидячкой и автобусом, но даже на них не хватало, жрал дошик и с жопой в мыле носился по Питеру, переезжал, между прочим, Дэнчик сказал – катись, Славушка, нахуй с хаты, а Ваня звал к себе опять, дружочек-Ваня, но ты искал двушку, искал надолго и чтобы пока снимать одному, Ваня смотрел на тебя круглыми глазами, а дело все было в том, что пидорок Славочка тихо надеялся: однажды – скоро совсем – к нему, может быть, переедет его ебарь Геночка. Надеялся, пока Геночка мудохался с ВУЗом, и не спал ночами, и писал, что вылетит. Кто здесь червь-пидор? Славочка, толку отрицать, вы без толпы, и не смотрит пока товарищ Ресторатор. Но он был несчастлив очень, вот в чем дело, - так бы ты сказал, если б Сашок Ресторатор смотрел, - он был несчастлив очень, и в мыле бегал похлеще тебя, и все это ради хуйни, которой он никогда не хотел. В трудовые будни толком времени не было, пары кончались в восемь, да текста, да Слово, да драмкружок, кружок по фото, да ебаный Тот Самый Коля. С утра субботы по ночь воскресенья – он с тобой был, но времени все равно не хватало, и вечером он вжаривал тебя в диван, он покупал тебе вискарик и ждал, когда заснешь, а потом сидел по ночам, и как-то раз толкнул тебя в плечо.
- Слав.
Вот он стоял над тобой, вот тут, а ты срубился, не натянув штаны, после того, как вы ебались, и сперма сохла у тебя на животе, замызгала рубашку.
- Какая дозировка у мета на первый прием? Не знаешь?
Нет.
Не знал.
Знал Ваня. Ты брал дорожку от силы два раза. Толку было мало. И – об этом ты особо не пиздел – тебя эта хуйня пугала. Трава – не наркотик, трава – добрый друг и надежный локоть, не еблань особо, и там, за сизым горизонтом, никто не причинит тебе вреда. Ну кто к траве относится серьезно? Бля, бога ради. Она нужна – чтоб ни к чему и никогда серьезно ты не относился. Тут было другое.
- Ген…
Зип на кухонном столе, кругом крошки от печенья.
- Тебе не надо, может быть?
- Может быть, ты мне не мама? Ну, так, по зрелым размышленьям?
Он нервничал. И он устал. И он сказал тебе:
- Мне въебывать всю ночь сейчас, потом с тобой валандаться до поезда, и еще ночь хуячить, чтобы успеть хоть что-то, так что заткни ебало – будь так добр – если не знаешь, сколько брать. Моралист-трезвенник, блядь.
У моралиста-трезвенника очко взбомбило, тут нечего скрывать, и Геночка в ответ получил более ли менее вот что:
- Конечно, я не твоя мама. Ей на тебя насрать, а я еще переживаю.
Генино дыхание сбившееся, его взгляд охуевший, тебя эйфорией окатило, как на баттле, он шагнул вперед:
- Повтори?
Тихо-тихо у него это получилось, защимило Геночке голос.
- Бля, а ты чо, что-то не расслышал в первый раз? Ебать ты грозный дохуя…
И он ударил тебя. Удар, кстати, у Геночки был хуевый, кулачки мягонькие, он об тебя ушибся.
- Хочешь, подую?
- Уйди сейчас отсюда.
- Тю. Обидели мышку.
Его влажные глаза. Ты молча кивнул и молча пошел смыть кровищу из носа и кончу с пуза, оделся, даже шнурки завязал –
- Гена –
Ножницы взял кухонные. Язык между ними зажал – вытянул, насколько смог. Он посмотрел на тебя и не поверил, конечно, что ты серьезно, но стоило нажать на кольца, и он рванул к тебе, ты все-таки порезался немножко, а у него руки тряслись, когда ножницы забирал.
- Не обижаешься на меня больше?
- Ебанат, блядь –
- Скажи, что не обижаешься, а то не верю.
Целовал его веки.
Геночка звонит полседьмого, ты в говнину оббуханный, он тебе по старой памяти «конины» оставил, две бутылки вместо одной, личная Славочкина алкоголическая инфляция:
- Как добрался?
- Вообще как царь. С этим – бля – истребителем сопровождения, вся хуйня.
Его лицо в скайпе. Щеки нежные и седая прядка.
- Гена.
Чтобы он с тобой заговорил опять, пришлось вызвать на баттл, и тоже не как-нибудь: в первый раз не вышел, со Слова-Версус слился, кому ты нужен, Славочка, без хайпа в парусах. А он слезы тебе вытирал, когда ты кончал под ним, и у него со стола ты взял свой лучший первый, нихуя себе поставка у математиков в столице. Ты говорил ему, пошмыгав носом:
- Мы ж вроде по одной специальности. Ну так, примерно. Давай сюда свои задачки.
Тогда так нарешал, что больше он тебя не подпускал, вообще, зато к концу месяца ты вырубил контакт его диллера, а к концу марта Ванечка рассказал тебе, что винт дешевле, и эффект – богаче, и вы зажили счастливо, как никогда прежде, жаль контакты московские теперь проебаны, и нечем у Геночки поставиться.
- У нас концерт сегодня.
- Заебись.
- Ты после него спать уже будешь ведь?
- Хуй знает.
- Покормишь Багиру?
- Покормил уже. Вон валяется, короче, мурчит себе.
И Гена-сегондяшний, может, что-то хочет сказать еще, а может и нет, ты устал ждать, пока он протупит, и звонок скидываешь, лежишь в его постели, давишься его запахом, думал, никогда больше здесь не окажешься, ты не мягкотелый, но нахуй звать – если больше никогда не позовешь, блядь, лучше б он тебя живьем зажарил и схавал.
В конфе сорок семь новых сообщений. И видос от Дэна.
- Ребят – нормально, нормально, нормально все. Завтра все, как планировали, ничего не откладывается, ничего не меняется. Вот он я, не хуевей, чем обычно, выгляжу, да? Все пишем, замена не нужна завтра вести, спасибо.
Потом он изо рта кровь сплевывает, и Умнов сует ему стакан со льдом, и он прижимает куда-то к животу, куртка расстегнута, от боли морщится, улыбаться старается, стоп мотор. Они возле Семнашки, рядом Ресторатор, какие-то ребята, и пятнадцать минут назад веселые хачики, которые тебе писали – может, извинишься по-нормальному, как пацан? – Дэна валяли ногами.

В корзину, но мимо
2015, январь

Когда приехал к Геночке под конец января, были морозы без солнышка, мокрый снег под ногами и вода в волосах, сушил кроссы под батареей, напихав сортирки: у Гены не было газет.
- У тебя губы синие.
- Зябну так, что прозябаю.
Зубы стучали, грелся водочкой, заваривал чай, Гена позвал с утра пожрать в тцшку, но у эскалатора потянул за рукав, не пошли в фудкорт:
- Это куда это мы направляемся, например?
- Например, подожди.
- Например, таинственное что-то творится тут, меня мама учила –
- Ну сюрприз будет, чего ты.
- …что вот так вот идешь с дяденькой за сюрпризами, а потом это очень скверно кончается все.
Геночка тебя не просто одел и обул, Геночка, когда ты мерил новые ботинки, присел на корточки перед тобой, чтобы выправить язычки, и помог дошнуровать, а его теплые ладони лежали у тебя на предплечьях, когда ты смотрел на себя в зеркало, и он выкинул чек от парки, раньше, чем ты рассмотрел ценник. Игра в догонялки у дверей магаза. Вроде как по приколу, вроде как баловались, но ты жалел потом, что не влез за чеком в ведро. Он тратил бабки легко и потом не спросил с тебя ни словом, но насколько было бы проще, если бы ты по крайней мере знал, сколько ему должен и чем вернуть. Когда сели хавать, тебе своих денег впритык хватило на ебаный бургер. Он спросил:
- Добавить?
Расхотелось есть, была странная смесь унижения с бабьим всратым тщеславием, не знал, хорошо или плохо то, что у вас происходит, не знал, беречь или прибить в зародыше это чувство робкой гордости, оптимизма, прости господи, узнавания, как будто началось что-то, чего ждал давно, как будто дело пошло наконец, как положено. Мысль только-только наклевывалась, сформировалась она потом, после этой поездки, после того, как успел обосрать с испугу вообще все, на год вперед, если вдуматься. И между тем эта мысль была совсем проста: ты в то утро почувствовал, каково будет стать Гениной телкой – в тупую, по всем статьям и со всеми зашкварами, чтобы все хуевые шутки про сосок и пидоров разом стали про тебя, - и тебе подошла эта роль, как новые боты, тебе в ней понравилось, уютно было и тепло, и ты боялся, что он заметил, а еще боялся, что эта твоя часть окажется сильнее тебя остального, и для того, чтоб себя уважать, не останется даже смутных, даже шуточных поводов.
К трем часам дня был уже в жопу. Гена кодил. Ты валялся на разложенном диване голый. Багира пришла, устроилась под рукой. Ты смотрел в потолок, перед глазами плыло. Тело было вареное и пустое, но ему всему было так хорошо, бездумно, беспредельно. Ты проснулся, когда Гена закончил и сел рядом с тобой, он убрал у тебя со лба челку, а ты поцеловал его пальцы, и он наклонился медленно, время растягивалось, пока целовались. В последние секунды сна перед глазами пролетают сюжеты длинной с полнометражное кино. В ту зиму фаза быстрого сна длилась, не прерываясь, и так быстро так много так безвозвратно пролетело мимо тебя, но тем днем едва ползло за горизонт желтое солнце, золотой мед тянулся сплошной нитью, целовались с Геной, пока медленно-медленно опускался за окном снег, и ты кончиками пальцев вел по влажной коже у него на шее, возле ворота футболки, и не мог поверить, что тебя не прервут и не разбудят, что он не оставит тебя, растрогался, тоже совсем, как телка, обнял его ногами и гладил по волосам, он все не хотел снимать футболку, а когда ты его переупрямил, закрыл глаза, и не открывал, пока ты целовал его мягкий живот и розовые маленькие соски, гладил Геночку по бокам, и текла под ладонями молочная река, и ты пропал в ней.
А потом тебя выдернули на поверхность, Геночка уже переоделся, сказал, чтобы ты поднимался, из теплой постели вставать не хотелось, он вызвал такси, и ты заснул по пути, приперлись на концерт Алфавита, оказывается, и это был обоссанный клуб на сто человек, но Гена был такой серьезный и загнавшийся, как будто его пригласили на гик в Олимпийский крутые ребята, у служебки даже взял тебя за руки.
- Слав. Мне это очень важно.
- А?
- Ты…ну. Если чувствуешь, что невнятно говорить начинаешь. Тебе, может, не начинать?
И это был Геночка, в его пухлые щечки хотелось впиться зубами, он весь был как булка со сливками, и снежинки падали ему на ресницы, и ты улыбался, как дегрод, и кивал, и он не то, чтоб поверил тебе, но повел тебя внутрь, и с этого момента ни разу за вечер не заговаривал с тобой и не смотрел на тебя.
- Чо-кого, салют, нигаз!
Ты старался, правда. Очень важно Геночке, ладно. Даже на эту хуету ничего не сказал тупому казаху. Пухлое кресло в тесной гремерке пернуло пыльным воздухом, когда упал в него. Там стоял вискарь, и раз больше никто за бутылку не брался, ты решил, что для тебя. Они пиздели, ты слушал в пол-уха. Приехал Джубили, увидел тебя, и у него нервно рот задергался. Ты заржал, а Гена так тщательно на тебя не смотрел и даже не поворачивался к тебе, хотя повернулись все остальные, что намек, в общем, не понять было сложно, и ты встал на ноги, оперся Юбилею на плечо, когда проходил мимо, он поджал очко и помалкивал, пока ты не вышел, а потом дверь захлопнулась, и до тебя донеслось: «Этот уебок маргинальный вообще откуда здесь?»
Ты спустился в зал, на баре спиздил чужой стакан. Разъебывался и плясал в первом ряду, как в последний раз. Шевелил губами на угад, как ебучий Вараб, делая вид, что знаешь текста. Пару раз разглядел Гену у входа на сцену. Хима вышла на подпевки, жалел, что свалил раньше ее прихода в гримерку и не успел познакомиться. Тянул к ней руки, упал на школьника. Она тоже старалась не смотреть в твою сторону, ходила с микрофоном очень аккуратно мимо того края сцены, возле которого ты тусовался. Ты прыгал и выбрасывал в потолок руки под «Никто нас не знает». Потом Гена спустился, ты поймал его у толчка, затолкал в кабинку. Его лицо плыло перед глазами, сжимал его плечи так, чтоб он не вырвался.
- Я молодец? Да? Хорошо себя вел?
- Слава…
Впечатал его в стену, был жуткий грохот, кабинку тряхнуло. Перегнул немного.
- А поцелуй меня.
- Ты очень сильно выпил.
- Я люблю тебя.
- Посиди тут пока, ладно? Пока с ребятами попрощаюсь.
- Геночка меня стесняяяяется…
- Я заберу тебя.
И ты хотел сказать ему еще что-то, но его уже не было, а из зала шла музыка, Алфовитова уебищная читочка, и какое «попрощаюсь», Геночка, концерт же еще не закончился, ты никуда не уедешь. Со второй попытки опустил седушку на толчке, сел и пьяно плакал с открытой дверью, слизнул слезы языком, подумал, что они на вкус должны быть, как спиртяга, но были обычные, соленые, поржал с себя, потом поржал с мемасов на мобильнике, утерся рукавом, отряхнул жопу, помыл руки, пошел в бар, там тихо ждал Гену, послушно, еще час, гиг закончился, народ разошелся, перед глазами мелькали цветные пятна, Генина футболка в темноте, голоса, Алфавитова джихадистская борода, мудовый гогот, не повернулся язык позвать Гену, когда он серьезно пошел искать тебя в толкан.
На обратном пути в такси ты уже не спал, только смотрел в стекло, лицо онемело, но приятно было, что он поехал с тобой, а не сунул тебе ключи и не съебался на афтепати. У водителя по радио ебашила Комбинация.
- Я играю на балалайке, это самый русский инструмент…
Ты заржал. Гена сказал, вроде как задумчиво:
- Знаешь. Там не самые последние ребята были. Ну и, как бы. Тебе никогда не хочется? Познакомиться с кем-то полезным?
С кем-то, кто попиздаче тебя, Славик. А то такое говно только в толкане оставить и смыть, чтоб наверняка.
- Бля, соска тупая, ты чо несешь вообще? Не говори такие слова даже, вообще никогда.
Ты улыбался, и поначалу Гена улыбался тебе в ответ, неуверенно и невесело, но стабильно, когда ты нес такую хуйню, не знал, чем еще тебе ответить.
Он расплатился, ты до подъезда от такси прыгал подскоками и орал «Американ Бой». На лестнице по пути наверх вис на нем, оттягивал ворот его куртки, губами мазал по его губам.
- Уеду с тобой, уеду с тобой, Москва, прощаааай…
Так развеселился, что под хихиканье осел на площадку, пока он доставал ключи.
- Слав, соседи услышат.
- Американ боооой, ой-ой…
У него были сильные руки, вздернул тебя вверх так, что твоя новая парка затрещала нахуй.
- Иди спать.
- С тобой.
Обнял его за шею, навалился всей тушей. Терся лбом о его капюшон, тот шуршал. Гена втянул тебя в квартиру. Багира вышла встречать, мяукала, лезла под ноги. Ты уронил его вещи с вешалки, когда раздевался, кое-как скинул боты посреди коридора. Гена сказал сам себе, у тебя за спиной:
- Ладно, похуй.
Так, как будто изо всех сил пытался себя успокоить, уболтать. Ты заглянул в сортир, чтобы выблевать излишки. Гена пошел кормить кошку, потом молча разделся и погасил свет. Ты прополоскал рот, более ли менее пришел в кондицию. Хотелось ебаться, шуметь и въебать говна как следует, еще хотелось медальку и вкусняшку: ты же так хорошо себя вел, так здорово постарался, не видно тебя было, не слышно, и разве Геночка не задолжал тебе за этот вечер, разве Геночка не должен был как-то отблагодарить тебя, за понимание и поддержку? Ты выглянул в комнату, он лежал на животе, нога с крупной, крепкой ляжкой торчала из-под одеяла. Ты смотрел на плавную, волшебную линию его жопы. Намылил гелем ладонь в ванной, полез на диван.
- Слава –
Он так здорово пах, был теплый и сладкий, Геночка твой, твой, разве он не позвал тебя сюда, разве вы тут не целовались утром, ты же сделал ему хорошо, теперь была твоя очередь, ты бы ему показал, насколько ты полезный, какой ты отличный, как здорово мужиком тоже можешь быть, дай бог, что лишних тридцати штук на карточке не завалялось, Геночка, и кабаки Московские пока не собираешь, ну извини, ну что теперь, но хуй-то у тебя ничем не хуже, чем у Алфавита ебучего, сейчас увидишь, Геночка, лежи смирно только…
- Слава!
Прижал его к дивану, схвтил руки, когда он хотел обернуться, мыло размазалось, жалко как, терся об него, вдавливал сильнее, лапал его всего, круглого, славного, Геночка, не перетрогать, мягкая попа, нежные бока, прохладный живот его.
- Сисечки второй размер у Геночки…
- Пусти! Слав, пусти! Слав, больно! Слав!
Горячий внутри, хороший, тесновато, но покатит, чуть-чуть нажать – и целочкам запихивали, а Геночка ж не целочка у нас, Геночка вон сколько всего умеет, Геночка специально под твой хуй сделан был. Сука тупая жирная. А поросеночек визжит? А если волчок покусает? Ты чуть не кончил, когда ему вставил. Он заорал – ну что такое, ну чего, ну потерпи, все терпят, разъебут, полегче станет, чо, как в первый раз, - дернулся под тобой, но ты не пускал, вот теперь он поймет, теперь он почувствует, что ты тоже можешь, что ты мужик, что ты здесь не просто так, тебе есть, что дать – чо так плохо принимаем, Геночка, расслабься, иди сюда, в эту жопу влезет три таких хуя. Шмотки он тебе купил, надо же. Призовая кошка, отдельная хата, Слава, мы тут с полезными людьми знакомимся. Ничего, он почувствует, ты докажешь ему, ты по праву здесь, ты можешь, ты его так отжаришь, что он, нахуй, не встанет…
- Слава, нет, прекрати, пре –
Со второго раза отпихнул тебя, ты ударился о стенку головой, Гена придавил своим весом, ударил в лицо с кулака, перед глазами стало совсем темно на секунду, потом понял, что кровь пошла, в грудь прилетело, не мог вдохнуть, в солнышко еще раз, пытался закрыться, глухой удар по спине, ты закрыл голову и сгруппировался, как будто тебя на улице толпой пиздили, но больше ничего не было, за адреналином навалилась боль, а потом ты услышал, как всхлипнул, растеряно, так несчастно, так плохо. Ты убрал руки от головы, сел аккуратно. Гена сидел, раздвинув колени, в полуспущенных трусах.
- У меня кровь идет.
Он смотрел на тебя ошеломленными, неверящими глазами, а потом повторил:
- У меня кровь идет, свинья ебаная.
От злости в его голосе стало как-то попроще. Ты утер свой разбитый нос.
- Гена –
- Не трогай меня, не смей даже.
- Геночка… я – в аптеку, может? Я не знаю…
- Уебывай нахуй отсюда.
- Гена…
- Уебывай, я сказал!
Он дрожал, рука тряслась, когда он вытирал ее о простыню. Хотел встать, закричал от боли. Свернулся на матрасе, на боку.
- Гена.
- За что ты так со мной?
- Просто, пожалуйста. Прости меня. Давай к врачу или что? Или я лидокаин сбегаю куплю? Сейчас нагуглю где, подожди. Я – я уйду, я сейчас, принесу и уйду, если хочешь, я не – я –
- Хули тогда нажрался так?
- Я – да. Я в жопу, ну извини меня… очень больно? Извини, я нечаянно, я не со зла –
Но это все был пиздеж, и оставалось только надеяться, что он не сообразит, а он лежал, сжимая простыню за край, у него лицо кривилось, ты бы его губы целовал, от одного угла рта до другого, лишь бы они разгладились снова, ты бы на колени встал для него, но толку-то. Заказали лекарства с доставкой. Ты заваривал чай, он с тобой не разговаривал.
- Хочешь, я на Ленинградском посплю?
- Сиди уже.
- Ген, я люблю тебя. Правда, очень люблю тебя.
Он смотрел на тебя снизу вверх и ты не знал, как ему на этот взгляд ответить, не знал, как себя – как его – за этот взгляд простить. Всю ночь не спал. Благодарил непонятно кого, что Гена с тобой решился остаться в одной квартире. Тронул его за плечо с утра.
- Встанешь? Или мне ну типа просто дверь прикрыть?
Он хмурился со сна, медленно моргнул. Ты убрал руку, которой его трогал.
- Мне стыдно очень, извини пожалуйста, ну честно.
Он очень веско промолчал, а ты поперся на метро. Там была толпа, ты никак не мог справиться с зудящим ненужным возбуждением, чувствовал себя последним хуесосом за это, вспоминал его широкие бедра и мягкую кожу, хотел ебаться с ним вдвое сильней, чем раньше, потому, что наконец-то заляпал его, изгадил, оставил на нем свои следы – когда он не хотел, когда не разрешил, - внутри вроде бы тихо, но совсем без стыда радовался и праздновал грязный, зубастый, мразотный паразит, который набежал и урвал свое, пережевывал выдранный с мясом кусок, лыбился тебе, как родному, и так легко, так привычно было бы затусить с ним на двоих в чертогах твоего скудного разума, хихикать и торжествовать, вдвоем весело отплясывать, как просто и безопасно было на роли уебка, нечего было терять, незачем подставляться мягким пузиком, не перед кем унижаться.
Сука, блядь. У Гены же правда кровь пошла. Ты же – ты его порвал, ты, пьяная тварь, что с ним сделать хотел? Хотел, очень, больше всего на свете хотел, один раз взять его целиком, проглотить и выблевать, и дальше пусть все горит огнем, пусть дверь навсегда захлопнет перед тобой, пусть больше никогда не тебя не посмотрит, главное - что не посмотрит.
А если бы ему сил не хватило? А если бы все не кончилось вовремя?
Что там кончилось вовремя?
Что там кончилось?
Он тебя просил, ну господи, ну Геночка, его глаза зажмуренные, у него плечи тряслись, и как же так с ним?
А если бы он себя от тебя защитить не умел?
Ты б продолжил, конечно?
Конечно.
Геночка. Всю неделю до него дозванивался, он один раз отписал – порядок, забыли, - но это ж нихуя не порядок был, ежу понятно, когда порядок - так не отвечают. А потом, перед баттлом со Сваном, Алфавит распиздел, что Геночка в больнице и тебе к нему нельзя: но ты приезжай, как можно будет, он о тебе вспоминает.
Геночка в больнице.
Из-за тебя.
Больше не из-за чего.
Из-за тебя.
И больше ничего уже не будет по-прежнему.

И уснуть на коленях

Было холодно с утра до ночи, учил текст в метро, затекали плечи под рюкзаком, через стекло в аквапарке Питерленда смотрел, как с горок съезжают и падают в бассейн дети, сверкали брызги, а улица снаружи была схвачена льдом, и под толстой черной коркой остановился кровоток, ты по сорок раз за день звонил Гене, но без толку, а Чейни перестал к тому времени даже слать ебучие смайлики в ответ на мемасы, но ты ни о чем не спрашивал, не было сил, чтобы что-то менять и за что-то бороться, добившись ответа.
Тоска по лету заполняла тебя, и мучительно хотелось отмотать время, а в августе разбить хроноворот, и больше не покидать солнечных дней. Летом все было впереди. Все должно было впереди остаться. Тебе тогда было не дотянуться, ни до Геночки, ни до Свана, ни до Чейни даже, по-настоящему, и твои отложенные мечты надежно спрятаны были под стеклом, как потом зимний Питер – подо льдом.
Это уже было вранье.
Нигде не было хорошо, никогда.
Некуда было возвращаться.
Тем летом на Словофесте Рома Сван с тобой не заговаривал и не пришел посмотреть твое выступление. Свои предъявы за отказ от баттла ты кинул в камеру, но он их не услышал, тебя вообще было трудно заметить: под тем хуем, который он на тебя положил, и ты радовался, что почти не пересекались потом, много бухал и спал до обеда, потом вставал и солнце резало глаза, шумело море, терпеливо, утешительно, и ты учился не думать лишнего, а потом научился не думать вовсе. В последний день гуляли босяком по берегу, пили холодное пиво и теплую Изабеллу, припекало солнышко, тянула гашем от бунгало оргов, ты написал на салфетке в самолете хуевенькие стишки про лето, которое больше на забыть, и почему-то верилось, что все будет хорошо, потом положил эту сраку на биток, у Дэнчика на хате, все были друзья, обмывали его помазанье на царствование, и Хайд звонил, чтобы сказать, какой он распиздатый. А зимой Крас не дал бабок на запись 1/8, как не дал на отборы, не набиралось пятьдесят человек в зале, и больше половины были плюсы, Дэнчик психовал, шумно срались с чуваком из Блэкшарка. Дима Умнов тогда еще был второй оператор, уговорил на неделю рассрочить оплату. Дэнчик съебался в толкан и маленько отъезжал, крепко держась за раковину, не вытер лицо, капли медленно падали у него с подбородка и с кончика носа. И как он шарахнулся, когда ты взял его за плечо. Это ж было самое начало, господи, и уже тогда все пиздой пошло, не было никакого счастливого прошлого, тени лезли со всех сторон, вы давились молчанкой, и были друг другу чужими еще до того, как начали пиздеть про семью. Сам себе пиздел, не видя берегов, и засовывал в текст на Свана строчки о том, как Питер выебал Краснодар, и такая детская стремненькая хуйня, но и тогда, и после, всю дорогу вообще надеялся, что, если сделаешь, как надо, Дэнчик на тебя снова посмотрит снизу вверх. Сощурится. Как будто ему слепит глаза. Как будто ты сияешь изнутри.
Гена попал в больнушку и не сказал тебе ни слова.
Первое февраля, двенадцать часов на смене, водочка в рюмочной на Ваське с Берсерком, подтянулись все, от Прайма до Харрисона, только Чейни не пришел к тебе, и тогда еще никто не искал в этом тайных посланий, но ты уже чувствовал, что вам пиздец. Ебашили до трех, потом тебя отправили домой. Пьяное мацанье, да ты разъебешь, чувак, да кто, если не ты. Всем миром скидывались на такси: тебе до дома – и потом от тебя до Пулково. По трезвяку логичней было бы домой не заворачивать вообще, но трезвых среди вас там не было. Утром был самолет (утром – чтоб тебе не оплачивать ночевку, мерси, PLC). Стылый пол дома, запах гнили из помойного ведра, подруженька Коха, кто тут славный, кто ласковый, кто любит Славочку, помурчи, родная, ты мне рада? Ты ждала?
Звонок с незнакомого номера. Ты не успел снять обувь. И в щи бухой Никита Алфавит сказал тебе:
- Бля, ну типа. Я короче… ну проебался чутка. Короче можешь заскочить там типа… Багиру завтра покормить? А то по ходу я за себя не отвечаю нихуя. Вообще хуй знает, как завтра буду вывозить… и это… я в Сызрани, по ходу.
- Охуенно. А я в Питере.
- В натуре?
- Гена свою кошку ебучую сам покормить не может? Или чо, он корм сожрал со всей Москвы и надо прод-разверстку замутить?
- Гена. Ну, типа. Ну, его ж как бы не выпишут. А до двадцатого она чо – с голоду сдохнет же?
- Ты поселиться в Сызрани решил?
А потом до тебя дошло.
Так не хотелось ему признаваться, что ты не в курсах. Так медленно работала башка у Алфавита после пьяночки. Так плохо работала твоя. А Геночка лежал в больнушке, один совсем, а ты про то, сколько он кушает, пошутил, ебанат тупой, охуеть, как смешно, пять баллов, нахуй, такой ты отличный, такой чудесный, только тебе про пиздец и рассказывать, кому, кроме тебя.
У Чейни на пороге ты образовался через полтора часа.
- У тебя есть занять до седьмого?
- Опять?
Чейни сделал такое ебало, что захотелось развернуться и съебать, но в пустом кармане гордости не водится, и ты стоял перед ним, как говном облитый, а он держался за дверь двумя руками, и клевал носом, стараясь не уснуть на ногах.
- Просто ответь, блядь, поебушка дешевая.
- У тебя руки что ли дрожат?
- Да пошел ты нахуй.
- У тебя самолет через час, ты не успеешь отсюда в Пулково.
- В чем и речь.
Дэнчик пустил на кухню. Ты ебнул теплой водки, со стола, из горла. Не помогло. Водка просилась наружу.
- Я лечу через Москву. И оттуда в Крас, я нашел билет. Мне очень надо, серьезно, пожалуйста.
Не дал договорить, потрепал по спине, кивнул, но, когда ты его обнял, напрягся и ждал, пока отпустишь. Настороженная, опасливая брезгливость в его лице.
- Думаешь, ты лучше меня, да?
Этот вопрос задавал ему дальше весь год напролет. Он любил тебя достаточно, чтоб ни разу не ответить. Жаль, что больше этой любви нихуя ни на что не хватило.
- Типа блядь такой чистенький, и чо те, правильно, до наших пидорских разборок. Пока дрочишь на зеркало, волноваться-то не о ком.
- Слав.
Его предостерегающий голос. Ох ебать мы строгие.
- Ну что Слав? Ну выкинь меня нахуй отсюда тогда, чо.
- Тебя куда несет?
- Дашь денег?
- Я пустой.
- Ну конечно, блядь.
Ты даже встал, даже почти съебался в коридор.
- Подожди.
Его усталый голос, вялые телодвижения, он долго копался, искал телефон, который был у него под носом.
- ПЛС позвоню. Им же дешевле тебе снова билет купить, чем мейн срывать, да ведь?
У тебя не попадал зуб на зуб, к Чейни ты припидорил в пешую. Не был бы без бабок, поспрашивал бы, у кого можно взять чего-нибудь потяжелее. Холод въелся в кости, невозможно было соображать, не смог бы уснуть, если бы лег. Вова Оксид по телефону сказал, что ты хуй и что за Багирой он посмотрит, пока Гены нет. А как Гену увидеть? А что привезти? Он что-нибудь сказал? Он как вообще? А его родители знают? А кто с ним там был? Кто-нибудь был? А кто помог ему, раз это был не ты? С Оксидом было как-то попроще, чем с Алфавитом. И все равно чувствовал себя таким униженным, как будто клянчил милостыньку. Хуже, чем у Чейни на кухне.
- Что случилось-то?
Что случилось?
- Дэнчик, иди нахуй, пожалуйста.
Но Дэнчик пошел пидорасить ванну щеткой, потом набирать, потом поволок туда тебя, ты сдал ему на руки шмотки, стало теплей, как только почувствовал оседающий на коже пар. Он отвернулся, пока ты раздевался, смотрел себе за плечо, и только тогда ты вспомнил о бесплотной связи, что между вами теплилась, совсем недавно, о том, сколько переживаний и слов, сколько помыслов и желаний окружало его раньше, о том, каково было бы перед ним раздеться – и встретить его взгляд. Он закрыл за собой дверь, ты полез в воду. Стало чуть теплее, ты срубился, он постучал, и ты вздрогнул, вода выплеснулась на кафель.
- Летишь отсюда в восемь и из Москвы в три. Позже никак, ты в семь должен быть в клубе. Я ложусь, тебе вытащил раскладушку: поспи на кухне, я охуею, если ты меня поднимешь. Дверь захлопнешь.
Ты долго не вылезал, потом долго ворочался. Слушал его простуженное дыхание. Потом пришел в комнату, сел к нему на кровать.
- Дэнчик. Дэн. Ну Дэнчик.
- Слава, блядь.
Он закрыл подушкой голову. Ты перестал тормошить его. Он зябко повел голыми плечами.
- Дэнчик.
- Ау.
- Слушай, а как думаешь. Из-за меня человек умереть мог бы? Ну, из-за того что… я такой?
Он медленно повернулся в койке. Заложил руку за голову, внимательно смотрел на тебя. И ты рассказал ему все, кроме правды, все о том, что случилось с Геной, и куда он попал, и как ты боишься, все, но ни слова о вечере после концерта Алфавита, о крови у Гены на пальцах и о том, как у него дернулся рот, когда он спрашивал, за что ты так с ним. И Дэнчик обнял тебя, робко и осторожно, как будто мог обжечься, позволил лечь рядом, и когда ты разнылся, гладил тебя по голове, как родная мама.
- Я ж блядь старался. Хули все так-то?
- Слав.
- Ну ок, я проебся типа. Но почему его…
- Не дури давай.
- …почему его вообще может не быть, из-за того, что я вот такая хуйня?
- Ты ни в чем не виноват.
Его запах родной, пот, табак и жвачка.
Твой будильник поднял вас обоих.
К Гене ты не попал.
Не уболтал регистратуру, не успевал дождаться часов посещений, не прошел дальше входа. Писал Гене записку минут сорок. Руки тряслись. Он ее никогда не получил – ну или просто так сказал тебе. И чтобы заглянуть к Багире, у тебя не было ключа.
Зато ты успел взять две дороги в долг, для бодрости, и увез с собой грамулю в книжном переплете, а в Красе был Андрюха, которого ты полгода уламывал приехать и посмотреть, как ты баттлишь, он увидел, что у тебя трясучка на бодряке, и купил тебе в баре рюмку коньяка, ты держал пузатый красивый стакан, царский, как положено, и Андрюха держал тебя за локоть, и вообще не знал, ничего, не только того, о чем ты решил умолчать, и не было человека лучше, и он улыбался, потому что вот вы встретились и стоите рядышком, и вы съебались печатать твой текст на почту во дворы, два рубля за лист, потому что ты боялся, что не затащишь (но ему не стремно было признаться). На какой-то хуй приперся Букер. Ты занял у него бабок, чтоб точно не отдавать. Запалировал рюмку косяком. А у Андрея глаза были красивые, как небо зимнее. А он пока еще на тебя смотрел, как будто ты не полный хуесос. Они так все смотрят, в начале. А Рома Сван на тебя не смотрел вообще и на баре повернулся спиной. Кисленькая улыбочка мц плц:
- Чо там, я слышал, ты между Питером с Москвой заблудился?
- Сами мы не местные, дяденька, приехали с села, а там что Питер, что Москва – одна хуйня, и тут хуйня такая, что Бологое –
- Ладно, давай заваливай.
- Чо там, сильно потратились?
- Больше, чем стоило.
Через пять минут подошел к тебе снова:
- Слушай, ты ж вроде сисадмин, Вась?
- «Слав».
- Ага, да, красавчик. У нас чо-то флэшку не читает экран, можешь там пошуровать?
Полчаса ебались, чтобы вывести картинку «Слова» на понтовый и мудовый экран перед сценой. А когда она зажглась, у тебя завибрировал мобильник, и оказалось, что это Геночка. Голоса с четырех сторон.
- Чо там, как, начинаем?
- Мне Вова звонил.
- Слав, на сцену пора.
- Он чо, зассал уже?
- Ты поправляешься же?
- Да. Ну, в общем, да, Слав.
- Это из-за меня все?
- Под футболку продень петлю.
- Гнойный?
- Мне тут пора типа Свана ебать.
Даже когда после второго слова ты прыгал перед Сваном и крутил ему факи, с песнями и плясками, ты думал о том, что Гена не ответил.
А еще ты читал с листа.
И они почти не шумели.
И это был первый твой баттл, который видел Замай.
И какое, блядь, у Дениса было лицо, когда он открыл дверь.
И Свана ты не выебал.
Стремный угар в Красе. Ты, по ходу, клеил звукаря, который снимал с тебя петличку, потом задувал паровоз Букеру в толкане. Не позвали на афтепати: ПЛС уехал раньше, чем ты успел доебаться. Темнота на улице, фонари вдалеке, блеск на влажном асфальте. Выебывался на хачей у магаза. Проебали Букера, когда убегали от махача. Хотел нырять в Кубань, Андрюха спрашивал, когда у тебя самолет, и ты не мог вспомнить, проебал рейс, ночевал на вписке, которую он нашел. Спал как младенец на полу под батареей, на одеялке, пускал слюни в край, на утро голова была, как колокол, расколотый революцией. Сушняк, стыд, ахуй, пульсирующая боль, звонил Чейни:
- Как прошло?
- Да похуй, блядь.
Лыба Свана на баттле. «Пиздец ты стараешься». «Пиздец ты смешной». Жаль, что ты давно не смешной, Рома.
Ты этого ждал год и за один день выкинул в окно. А может, все не так хуево получилось в итоге? Андрей сломал на кухне дошик надвое, жрали сухой.
- А чей он?
- Без понятия.
Потом позвонил 1347 и поехали к нему на хату добивать грамм и ебать вола, запой протянулся на неделю, ты не отчитался на работе, Андрюха спрашивал:
- А как тебе Грамши-то, кстати?
У тебя с трудом фурычила башка, но ты быстро заметил, что Цифры не понимают ни слова в вашем разговоре, и стал давить на умняки, хотя Грамши тогда еще не осилил вообще, и знал его только по Андрюхиным советом, полчаса ебали мозги, Андрюха быстро врубился и накидывал хуйни, хач тупой психовал, пытался въехать и скурил больше вас двоих на измене, потом признавался, что вообще думал, пиздец: перестал понимать человеческую речь и подогнался на измену с него ростом. Обнимал Андрюху и не хотел отпускать, когда провожал на рейс в Биш. Если бы мог сжаться до своих реальных размеров, влез бы к нему в карман, там бы жил, так бы и поехал с ним.
Еще сутки заебывал Цифры, он тебя терпел: в основном, из желанья угодить Денису. У них был короткий медовый месяц, в одни ворота. Ты слушал, как он расспрашивает о проекте, о Чейни, о вашем знакомстве, хуел потихоньку и не мог понять, почему когда Чейни ни в хуй не ставит людей, они пляшут вокруг него гопака, а когда ты плюешь им в ебало, фокус не прокатывает и они норовят плюнуть в ответ. Чейни звонил пару раз. Ты притворился, что не слышал.
Чтобы вытащить тебя из самолета, пришлось сажать в инвалидное кресло. На работе спросили, где ты, мразь тупая бесправная, шлялся. Они были со всех сторон хуесосы-эксплуататоры, но неделю ты, как ни крути, проебал, и отпизделка требовалась мощная. Пожаловался Ваньке:
- Все теперь, короче. Теперь буду трутнем-побирушкой, пора петь Летова в метро.
- Думаешь, заплатят, чтобы замолчал?
Ванька подсуетился, Ваньку тоже любили люди, которых он ни в хуй не ставил, он им мяукал раз в полгода, они были рады и чесали за ушком, с мужиками, правда, не прокатывало, зато бабоньки строились в очередь, Ванька нашел врачиху, которая шлепала ему в ВУЗ справочки по болезни, задним числом оформили срочную госпитализацию, с полным фаршем, отметили это дело двумя дорогами в одну ноздрю, бабки кончились снова. Как-то мимоходом выяснилось, что Гена передумал подыхать и выписался, ты занял у него, он сказал:
- Конечно, сколько нужно?
Ты двинул к нему на выходные, за его счет, как ни в чем не бывало.
Геночка был румяный, здоровый и бодрый. Когда впустил тебя, не знал, обнимать или будет лишнее. Смотрел на тебя так, как будто сам был в чем-то виноват. Его грустные глаза были сильно умнее его самого, а ты растрогался, помялся на коврике, не снимая куртку, потом поцеловал его в щеку. Он опустил веки, его теплые ладони под курткой легли тебе на бока. Он ничего не говорил и не отодвигался, а потом поцеловал твои губы, и вы стояли в прихожей, чистые и безупречные, и целовались, как на первом свидании, как у алтаря, как будто ничего не было еще потеряно и смято. Ты его притянул поближе, сжал сильнее, а он зашипел, как от боли (без «как»), оттолкнул тебя, не зло, но тут же, обнял себя за локти, прикрывая живот.
- Не то что-то сделал я, да?
- Слав.
Он быстро глянул на тебя, у него дергалось веко от нервяка.
- Ты меня – ты, ну что, что ли, боишься теперь или в чем?.. Я – Гена, я честно…
Ты потянулся к нему и он снова оттолкнул твои руки. Ты стоял в луже, стаявшей с ботинок. Которые он купил. В куртке было жарко. Мучительно не хотелось валить на улицу. Потом Гена осторожно поднял край футболки.
Вы на самом старте разъебали насмерть Икеевский столик, когда Геночка тебя трахал, задрав к себе на плечи твои бледные ноги, и потом еще долго вы жрали в постели, ты рассказывал ему сказку про носорожика, стряхивая с простыни крошки:
- Он ворочался-ворочался, ворочался-ворочался всю ночь – и все, и так и остался в складках, Гена, по всей своей туше.
Ночью ты проснулся от того, что шумела вода, и из ванной в студию просачивалась тонкая полоска света. Ты подождал, пока Гена вернется в постель, но он не шел, десять минут, двадцать. Нелепо как-то было бы к нему стучать на тему: если ты там срешь, то сри быстрее, я тут растревожился, Геннадий. Через полчаса ты все-таки поднялся. Дверь была не заперта. Но ручку Гена на себя дернул, как только она открылась.
- Извини пожалуйста.
Молчание.
- Норм все?
- Да, ложись, я сейчас.
Когда ты потянул за ручку снова, Гена с той стороны дернул ее так, что вырвал у тебя из рук. И на следующий день, когда вы делали любовь, он не раздевался и не дал тебе его раздеть, но ты быстро отвлекся, и не думал об этом с тех пор.
Когда тебе сказали, что Геночка заехал на дурдом, «порезался, что ли, или такое что-то», ты себе представлял немножко другую картину. Ты думал, что Геночка в беде. Что ты за месяц его туда, в беду, вогнал. Что это конец мог быть. Ты Геночку плохо знал. Он без истерики и поэзии тщательно продезинфецировал лезвие, потом так же тщательно и обстоятельно нарезал себе пузо на оборочки, потом позвонил в клинику, и его нежно приняли. Потому что пора бы уже было. А попыток убить себя у Геночки к тому моменту было две, обе неудачные, и потом, уже при тебе, была еще одна, но ее вы не обсуждали.
- Ну ты же – ну как бы – ну ты не хочешь же явно, ты не хочешь умирать… я не типа как бы – не на слабо тебя беру, я не хочу, чтоб ты хотел, но лучше б не рисковать тогда, нет? Обратно не пустят –
- Я как бы не оправдываюсь. Но не важно, чего ты там хочешь: оно не хочет.
Гена обвел руками в воздухе свой силуэт. Сидели на диване, он прибавил себе по полметра с каждого бока.
- А чтобы ебнуть вот это вот, надо очень постараться.
Ты вспоминал его слова год спустя, когда в окно больнички уже на тебя светило солнышко, лизало твою щеку, окно было открыто на проветривание, и ты смотрел, как ветер едва-едва поднимает полоску жалюзей, а больше ни на что не было сил. Геночка. Тогда все было в первый раз, тогда дергались, как взаправду, всерьез пугало и ранило то, что потом превратилось в рутину. Больнушки, рехабы, жилые массивы. Превратились в руины.
Тогда, у Гены в прихожей, тебя замутило, ладони стали липкими.
- Ты зачем?
Он тяжело дышал, ему было плохо, больно, стыдно, и ты бы что угодно сделал, чтобы забрать это у него и выбросить подальше. Сел на пол у его ног, прямо в лужу, и поцеловал его колено, потом уткнулся лбом.
- Слав.
А в его растерянном голосе была улыбка, и лучше было не придумать.

И было не жалко

Тогда казалось, что, если очень сильно стараться, что-то сможешь поправить: обязан поправить, незаменимое не выкидывают из-за трещинки и не бычат, чтоб тебе другое счастье выдали по гарантии. Читал сопливые паблики, искал статьи в интернетах, улетал в Москву вечером пятницы, возвращался утром понедельника. Начал смотреть Клан Сопрано, потому что гуглил фильмы о депрессии. Распечатал таблицу калорий, повесил на стену, и по рецептам из паблика 40 кг через ПП учился готовить заново. Звонил на горячие линии, представляясь его именем, пытался выучить, как правильно говорить с ним, все в пустую, учеба не впрок, не в коня корм, как бы тихо не крался, боясь потревожить его.
Мама в детстве говорила, все пройдет, если поцеловать, где болит, зацеловал бы Геночку с ног до головы, забрал бы грусть-печаль и тухлую тоску: а то, что в основном это все кончалось его членом у тебя во рту – так тебе не жалко, лишь бы он был в порядке. Утешал его без конца, упорно и щедро. Когда спал в своей холодной постели, мозг включал для тебя его запах, ощущение его кожи – его круглого плеча – возле твоего, и ты вспоминал, как его обнимал, и глаза были красными по утрам, от слез во сне (ебать спектакль) и от напасов, которыми пытался поднять себя из кровати.
Ты твердо и с первого раза усвоил, что ты свинья, и тебе давать воли нельзя, стоит только начать – и ты разрушишь его до основания, разлагается все, к чему прикасаешься, и это не твой истинный облик, на самом деле бинты скрывают язвы проказы, бинты нельзя срывать, нельзя открыть глазу то, чем ты стал (был, всегда), он сбежит от тебя еще раньше, чем ты его испачкаешь, заразишь собой, не было сил от него отказаться, во спасение, в тебе не было готовности к подвигу, не было гордости, ты цеплялся за его ноги, пока мог, рассудил, что гордым успеешь побыть в одиночестве.
Ели одной вилкой. Он улыбался с полным ртом, потом оттирал на твоей футболке пятно. Когда солнце лизало щеку утром, ты просыпался разбитым, просыпался напуганным, казалось, что вот-вот прозвенит будильник и пора будет в аэропорт, а потом ты вспоминал, что это утро субботы, укрывал лицо в его подушке, Чейни как-то раз сказал, когда вы спорили под водку:
- Лучше быть жалким обсосом, чем ни разу пожить.
Чейни не скажет хуйни. Ничего нет унизительней и чище безоглядной любви. Потерял себя совсем, когда раздвигал ноги, чувство было, будто ты для этого рожден, ты уже пришел, ты уже на месте, наконец-то, твой замысловатый путь без карты, под ветрами и штормами, был ошибкой, был сном, ты теперь согреешься в его руках, и дальше не отправишься к созвездьям и глубинам, ты гораздо меньше и примитивней, чем хотел о себе думать, и эта мысль освободительна, доверься ей. Мыл ему голову. Касался, избегая привлекать вниманья, его шрамов. Он для тебя зажег фонарь и отпер дверь, долго гуляли по руинам его детства, под одеялом, в плотном важном тепле, сплетались ногами. Геночка. Геночка. Не написал ни строчки за тот месяц.
По накурке смотрели Энтерпрайз, когда дошли до Светлячка, Гена курить перестал. Ты почувствовал себя брошенным, до смешного проще было врать себе, что вы равны, пока вас обоих обнимал мягкий сладкий дым. Геночка пил таблеточки. Ты тоже пил, неоткуда больше было набраться сил. Когда расцветали все цветы и шум в трубах хруща превращался в голос горна, небо рвалось в окно, и вы наполнены были космосом, не спали оба, шептал ему в темноте:
- Какой же ты красивый.
А он тебя отодвинул и сел в кровати, чтобы до тебя дошла вся серьезность его намерений. Ты лез целоваться. Гена тебя отпихнул, как шавку.
- Слав. Слав, ну я ж знаю, что это вранье.
- Не правда.
- Ну я прошу тебя.
- У тебя вранье все. Геночка самый красивый, Геночка алмазный свет планет далеких…
- Слава.
- Геночка ходит по звездам легко, как песня.
- Слав, я не хочу – не надо больше, хорошо? Я знаю, как я выгляжу, давай мы просто… ты не будешь больше заговаривать о том – о моей внешности, ладно?
- Ты пизданулся что ли с ебаным психоанализом своим?
Отвернулся. Ты потянулся к его руке. Боялся до смерти, что он опять прогонит. Раскрытыми губами водил по его костяшкам, целовал его запястье, потом целовал у локтя. А потом Геночка оттаял и, конечно, тебя трахнул, чтобы дальше ничего не объяснять, и ты опять забыл, о чем ты, его горячие ладони на внутренней стороне твоих бедер, его воля и покой, и как он точно, сразу же, касался тебя там, где ты бы не додумался просить, знал тебя лучше тебя самого, с первой встречи, ты задыхался и хватался за него, острый восторг и паника, абсолютное уничтожение всего тебя, до малой части, которая этими минутами жила. О чем еще было говорить (с тобой), к чему было объясняться, ни осталось ни мыслей, ни проблесков, ни единого внятного слога на твоих зацелованных губах, и ты послушно умолк, и так было легко – по-прежнему – и так избавительно было стать ничем.
Двадцать третьего был день рожденья у Дэнчика, в блядскую субботу, ты измаялся, обещал по телефону – как оправдывался:
- Я в воскресенье приеду тогда. И до понедельника. Да ведь?
- Но тебе точно стоит?
- Ты меня видеть не хочешь, что ли?
- Нет, просто неудобно, думаю –
- Ебало завали, пожалуйста, тогда, если про удобно…
- Просто ты и так каждые выходные и…
- И что? Добрый гость, подзаебал ты, нахуй бы пошел?
- Я ничего подобного не говорил.
- Я приеду, значит?
- Приезжай, конечно.
- В воскресенья к Геночке. Встречать меня будешь.
- Привяжи лучше просто мою карточку к такси?
Да сдох бы ты уже нахуй, господи.
Пек песочный тортик, они там ебаные извращенцы в своем Челябинске, за двадцать пять лет ни в Питере, ни в Хабаровске ничего подобного не жрал – и Дэнчик с тех пор, как переехал в Питер, тоже не жрал, и в этом как раз был весь замысел. Не было бабла на подарок, до сих пор не отдал долги. Он не хотел отмечать, вы с Харрисоном подговорили Берсерка, он сгоношил остальных, договорились, что все соберетесь по-тихому, потом Димон откроет вам дверь. Долго решали, нужны ли свечки, пытался представить, что он скажет, вспоминал, говорил ли раньше, вспомнил с таким трудом, как будто его прошлый день рожденья был совсем в другой жизни:
- Не люблю.
Сигарета у Дэнчика в пальцах, и как кривились его яркие, влажные губы.
- Не нравится. Это как за упокой, за каждый год, который ты проебал ни на что.
Ебать ты глубокомысленный, Дэночка.
С утра подкурил косой и взялся за работу, вышел в магаз прямо в тапочках, пока сосредоточенно выбирал продукты, прошло полтора часа, тупил в полку с приправами, ванилин в розовом пакетике, Дэнчик, любили друг друга так безоговорочно и беспечно, как вышло, что разом все сошло на нет.
Взбивал вилкой маслянный крем, проще было б отдрочить Чейни двадцать раз подряд. Искал, во что упрятать тортик. Продул старую обувную коробку, сверху вытер от пыли, уложил тортик на салфеточки, бережно, как новорожденного младенчика. А когда вы все вместе шкерились в коридоре, шикал на Харрисона и Аббалбиска. Пнул дверь, потому что заняты были руки. А Дэнчик обернулся резко и чуть не выронил трубку, пиздел с кем-то. Дэнчик вздрогнул и на тебя смотрел так, как будто ты его в лицо ударил. Его воспаленные тревожные глаза. Хотел к нему потянуться, повиниться, успокоить. Еще хотел его ебалом притопить в коржах.
- С днем рожденья тебя! С днем рожденья тебя! С днем рожденья тебя, Чейни, с днем рожденья тебя!
Подпалили заново одинокую спичку на торте.
- Желание загадывай, ебланище, ну чо ты.
Дима трепал его по спине. Улыбались девушки. У Чейни часто и резко поднималась грудь, он был как загнанный в ловушку. Догорал огонек. Встретились взглядом с ним, и показалось, что он сейчас вас вытолкает, тебя первого.
- Задувай! Ты заебал – она сгорит вся!
Дима толкнул его вперед, ты подставил торт, и он задул. Смеялись, хлопали. Дэнчик огляделся, как будто только-только подрубился и увидел вас.
- А есть водки выпить?
Прошелся ладонью по волосам, нервно. А ты пытался – и не мог – вспомнить, какие они на ощупь. Полная хата народа, распахнутый балкон, снегопад на улице. Димон Берсерк убалтывал соседа, чтоб не кипишил, заставил выпить мировую. Мужик смущался: его жена послала вас угомонить, в итоге вы его нехуйно подпоили. Ебашил Ghetts из дешевых колонок. Собирали бойца за догоном. Считали бабки на пиццу.
Под утро Дэн вышел на лестницу отдохнуть от шума. Ты вышел за ним и вынес баклашку. Смотрели друг на друга настороженно, заворожено, так жадно, как будто вот-вот снова должны были расстаться. Потом он сел на ступеньку. Даже спиной к тебе повернуться рискнул, надо же. Ты сел рядом. Столкнулись руками на пузыре. Когда он вернул бутылку тебе, горлышко было мокрым и теплым.
- Я соскучился, что пиздец.
Хотел положить голову ему на плечо, но ухнул в воздушную яму. Ему мало было отодвинуться, он поднялся на ноги, бесцельно мерил шагами площадку.
- Ну что? Ну не будь говном таким, ты куда поперся-то? Чейни, ебана рот, хули ты такой сложный, давай еще в пролет пизданись –
Когда он обернулся, ты умолк в момент.
- Слав. Можем договориться – только серьезно – что это между нами останется? Не Ване, там, никому. Не Димону, опять же.
- Рожай уже.
- Это я виноват. У тебя как бы есть право злиться на меня, да? И я тоже – я реально скучаю, серьезно.
- И хули?
- И… блядь, я не знаю, как. Ну если я – хорошо – а если я – мне снятся сны… хуевые. Я этого не хотел как бы, вообще. Ну если я – ну ладно – а если я… тоже? Мне… знаешь, может, ты забыл уже, наверняка, в тот раз, когда траву курили у меня… мне начало… у меня вот с того момента как-то черти что в голове, все время, я не знаю, как это прогнать… этот сон ебаный…
- Это не сон.
- …ну как будто ты…
- Это не сон все.
Давай уже. Резко втопишь – и дальше не больно. Давай, раз начали.
- Мы на твоей кухне долбим, потом я у тебя хуй сосу на корточках, а ты блюешь под ноги и тебя потом пидорасит, как с передозняка, да?
У него дрожали руки, мелко и неостановимо, от плеч до кончиков пальцев.
- Ну чо ты смотришь на меня, как корова не доенная, ну? Ты ж все знаешь сам, не распизделся иначе бы.
Бледные щеки. Побелевшие губы. И как тяжело ему было дышать. Повело даже: или тебе показалось.
- Зачем рассказал?
- Что зачем? Ну что? Ну ебана. А то ты не хотел сам, просто так начал, да?
Его севший голос. Не мог толком глотнуть воздуха.
- За что?
- Да пошел ты нахуй, страдалец хуев, ты там обкончался только так…
Он тебе врезал – болеть стало потом, сильно потом, тогда был только шок, вспышка, и ты шарахнулся назад, а он суматошно, неуклюже поймал тебя за ворот, когда ты чуть не полетел в пролет. Вытащил тебя. Ты оперся на него, чтоб встать нормально.
- Дэнчик.
Его ошарашенное лицо, в мелких капельках пота. А потом он, не оглядываясь, не соображая, скатился вниз и хлопнула дверь подъезда. Он был в футболке. Ты не знал, что для него вообще можно сделать, кроме как исчезнуть. Из недопитой бутылки на пол пролилась водка и пахло спиртом.
Вернулся в хату, набрал его. Он не отвечал, в квартире телефон не звенел, значит, с собой забрал. Написал ему:
«У меня сейчас никого, и меня тоже. Ключи тебе оставил под подушкой, в почтовый ящик заряди потом».
Ваня клеил телочку, ты ему устроил обломчик.
- Иван, прошествуем отсюда, срочные дела зовут.
- Ты чо, какие дела, Слав?
- Во славу родины, пошли, блядь, у меня пятера на кармане, корешу своему позвонишь.
На самом деле, пятеры у тебя, конечно, не было. Но ты решил проблему элегантно и без лишних колебаний: с Гениной карточки на телефон, с телефона на Киви, с Киви всем, у кого позанимал наликом, дела было минут на пятнадцать, Ваня ворчал, больше чтоб поворчать, ты толкал его свободной рукой, он толкался в ответ, спели песню про Снейпа, поржали, он на руке у телочки записал свой номер, просил, чтоб к вечеру завтра подъезжала.
В твоем хитром плане, правда, был один дефект: на первом шаге всплыл ебаный код подтверждения. Но Геночка переслал тебе его смской, ни о чем не спрашивая и не перезванивая.
Ну и хули там.
Вывалились на улицу, ты хорошо разглядел Чейни за стеклянными дверями круглосуточного, он сидел на полу, обхватив руками голову, за банкоматом, чтоб охранник не доебывал. И вы прошли мимо, чтобы не делать хуже.
- Меня моя курочка, короче, благословила в поход.
- Что брать с собой наказала?
- Надо было брать десятку, еба. Давай «дядю Витю».
Ваня паузнулся, но совсем на чуть-чуть.
- Чо, ссышься?
- Ты уверен, Слав?
- Нет, блядь, все это ужасная ошибка. Ты со мной вообще?
- Без базара.
Облегчение в Ванькином голосе. Ему бы за себя ответить, за тебя еще не хватало.
Ставились у него в комнате. Сначала все шло по-царски, за одну ночь епишку наебашили, запускали в тазу кораблики, на улице играли в снежки, ты языком слизывал снег по верху, выпал свежий, он таял во рту, вода текла по подбородку, катались по проплешинам льда, потом Ваня сказал:
- Как ебаться-то хочется.
Он, в общем, предложил телочку на двоих – или позвать подругу к той девчонке, но тебе даже объбанному было как-то не очень, хлопнул его по плечу, расстались товарищами, ты забрал остатки, не предупреждая, второй раз поставился в лифте, охуенная ошибка, для уважаемого человека, но тогда казалось, все продумал пиздато. Сидел счастливый и смотрел на желтую лампочку, глаза жгло, и ты представлял, что шаттл движется, огибая солнца, и ты на сверх-звуковых скоростях, и в тысячах световых лет от тебя осталась Земля, и никогда не было наполненней и привольней, и тебя застукала со шприцом женщина с ребенком, когда вызвала лифт со стопа, шарахнулась от тебя – все правильно, совсем, как Дэнчик, это нормально, - ты протянул к диточке руку и лыбился, все хорошо, солдат ребенка не обидит, она кого-то стала звать, ты пытался подняться и падал обратно на жопу, исколол пальцы, пока ловил и прятал шприц, никто не выходил, она растерялась, всерьез думала, что ли, что кому-то не похуй, ебать потеха, ты смеялся, она подхватила ребенка на руки и побежала наверх, ты вывалился из подъезда. Прошел Питер насквозь, от Стачек до Васьки, вперся на студию на девятой линии, не нашел никого из знакомых, но звукарь хотел ебнуть и не хотел пить один, поправились водочкой, он прозвонил корешей, двинули на вписку, отплясывал, как мразь, стены ходили ходуном, ты запыхался, и черные пятна вспыхивали и сморщивались перед глазами, но до конца не исчезали, морозный воздух на балконе, низкий бортик, тебе чуть ниже пояса, огромное пустое брюхо темного двора, нырнуть бы, но не хватило духу. Конечно, к Геночке на выходные не попал. Телефон звонил, потом перестал.
Геночка, как тебе такая кулстори для доброго доктора (только чо-то ты не выебываешься и по докторам не ходишь, блядь): когда-то и тебе было пятнадцать, у тебя были свои подростковые заебы и телодвижения, панк-тусовочка, гульки до полуночи, дома нервничала мамка, отец ей говорил – спокойней, парень растет, она не шла спать и к тебе не поворачивалась, когда хлопала входная дверь, смотрела в телевизор, только ее спина чуть расслаблялась, как-то раз, когда пропал в ночь, она тебя отпиздила мокрым полотенцем кухонным, готовила завтрак, Даша тебе сказала, что ты мудак, ты пьяно ржал и повторял «я устал, я пойду спать», потому что так научили, как волшебному заклятью, но заклятье не работало. Вот бы щас по роже выхватить и по плечам, и потом чтоб все забыли все. А у Пашки Брагина были красивые глаза, тени от ресниц в полщеки, когда курили в падике, ты даже как-то пьяный притащил – наследил по всей кватрире, правда, как мудак, - ему альбом из маминой библиотеки, итальянские художники, соцветье ангелов в русых кудрях, братья Медичи, тыкал сальным пальцем в страницу и онемевшими губами все твердил «смори, серьезно». Три месяца дрочки в кулак и хуевых стихов в тетрадках в клеточку, под примерами по алгебре, под сочинениями по Онегину, а к зиме, когда вдвоем шли на концик КиШа, занимать очередь, ты прижал его к стене и поцеловал, потому что водка с колой – та еще ебота, и потому, что больше терпеть не мог, а другого шанса, казалось, не будет. Сердце колотилось, как будто – не как будто – в первый и последний раз все-таки набрался храбрости шагнуть с этажа. Он тронул свои губы, и ты потянулся тоже, задел его пальцы, и гадал: он тебе въебет, съебет или опять, может быть, поцелует, сам? Он молча повернулся и пошел, ты шел рядом, добрались до ДК, стояли, подгребли ребята, шутили с пацанами, хотелось ржать и плакать, пронесло, но как же тяжко было свыкнуться с тем, что это все, совсем, больше не сдвинуть ни на сантиметр вековой стены между вами. А еще через месяц двинули на дачу к родителям кореша, и пока бухали пивас да топили печку, Пашка рассказал эту байку трем вашим друзьям, и того, что было дальше, просто не было. Когда рассказывал Дашке, собирая вещички, перед самым Питером, тебе там отбили кишки. Когда рассказывал Дэнчику через десять лет, тебя там втроем смеху ради на синей волне выебли. Думал, он пожалеет, но он слушал молча, не сводя с тебя глаз, и так никогда ничего и не сказал. Если он не удивился, это же в порядке вещей было? Было бы? Похуй. Если ты не выдаешь ничего кроме пиздежа, как за твоим пиздежом тебя достать. Кровавые плевки на досках, тени от ресниц не щеках. Немножко новая компания, немножко новые дела, рэпчик вместо панка, еще больше пиздежа, фристик про потекшую тушь на твоем ебальнике, Орехов Леша берет тебя за руку, когда домой возвращаетесь с мертвых фонтанов, а ты отвечаешь: «Ты чо, поехавший, блядь?», и он не сразу разжимает пальцы. Прелая листва, пиздюки на площадке, его очки, а батя зашел к тебе, пока мамка на сдаче номера задерживалась, и спросил на чистоту. Делал честное лицо и не палился, пырил в комп, а он так сжал за запястье так, что пальцы свело, «Хорошо. А то если я узнаю что-то такое. Я тебе клянусь, прибью, ты не проверяй». Как можно, бать, ну ты чего, бать. Думал рассказать ему, как летом на речке его однополчанину хуй отдрачивал в толкане кафешки. Еще думал, что охуенно было бы заснуть и так и сдохнуть, чтобы не больно и для себя незаметно. Батя потрепал по волосам и стукнулись лбом в лоб, улыбался ему, когда улыбался он, Дашино скривившеся лицо на кухне, потом, сильно после похорон, «Да ты что, всерьез веришь что ли, что он правда тебя тронул бы? Ты серьезно, нет?», нет, да, нет, покажи героя, который станет проверять. Ни в одном кине про борьбу за гомогейские права нет сцены, когда герой с трещиной в анале пытается посрать и кусает втулку от бумажки, чтобы не орать на всю хату. Вкус чужого хуя всегда плюс-минус одинаковый, пока в рот не кончают. А Леша повесился, за год до твоего отъезда. И что ты должен бы делать, хорошо, чтобы ни для кого из них одновременно не быть виноватым?
Двинул в центр, асфальт плавился под ногами. Свои ебла возле Альфы, короткий порыв – со всем разобраться, найти Чейни, сказать ему, что он охуел, потом сказать ему, как тебе жаль, «Прости меня, пожалуйста, и в рот ебись с твоими заебами, если кто-то мог быть с тобой, почему не я?» Разве можно предъявлять за то, что ты попробовал, он же не с той стороны, он тебе не враг, он так говорил, почему они смотрят тогда все одинаково, и что ты сказал ему, что именно сказал ему, может, не поздно все отрулить, сказать, что и это пиздеж был, не в первый раз, он не видит разницы…
Чейни не было в Альфе.
Чувак из Голландии в Дюне. Его комната в хостеле. Когда увидел твои руки, нахмурился. «Комарики ужалили». Ебались до следующей ночи. Доставка суши до комнаты, жрал руками ролл с угрем, поцелуи соевые, ничего так и не смог вычитать в людях, которых любил (да в пизду), но безошибочно сечешь, кто из левых чуваков пойдет с тобой. Сперма на простыне.
Звонил в дверь своей квартиры, но там было пусто, ключ забрал из ящика, поставил мобилу на зарядку и пошел искать по доскам, кто выебет тебя по-настоящему, а то этот ебанат с загнивающего запада извинялся каждый раз, когда спускал тебе на ебальник. Двадцать один пропущенный вызов от Геночки. Он поднял трубку с первого гудка.
- Слава?
- Нет, блядь, Портос, Арамис, fuck the police…
- Ты в порядке? Случилось что-то?
- Нет.
- Нет?
- Нет. А чо, лучше, чтоб случилось?
- Ты приехать хотел.
- Я, знаешь… ну типа… подзаебался чо-то я в Москву кататься. Как бы если тебе нахуй не надо – я и в Питере время проведу распрекрасненько…
NEW: Мне 28 места нет опыта мало хочу большой в попу -- vasa – 2 марта 22:50
NEW: снежок скоро -- алекс – 2 марта 22:49
NEW: Кто подставится под игрухи? -- Джон -- 2 марта 22:48
NEW: центр спорт пас. готов сейчас?выеби жестко -- Саша – 2 марта 22:47
NEW: приглашу акта -- qwerty – 2 марта 22:46
NEW: Хочешь отсосать 18*5? -- lll – 2 марта 22:46
NEW: Атсасу утебя в машине литейный проспект -- Азиз – 2 марта 22:45
NEW: перед сном заеду на отсос моего болта или взаимно мобилен -- парень – 2 марта 22:45
NEW: Сделаю минет, молодой студент мне 21 *ПУСТО* -- toxa – 2 марта 22:44
NEW: Молодой парень, хочу научиться хорошо сосать -- k – 2 марта 22:43
NEW: Есть активы в рыбацком? -- serega – 2 марта 22:44
Гена приехал на следующие выходные, ты не прекращал марафон, продал старый мобильник, разжился у Вани снежком, даже худо-бедно ходил на работку, перегорела лампочка в коридоре, Гена не стал снимать обувь, сразу сказал, в темноте, совсем близко к тебе:
- Прости, если я тебя обидел как-то.
Был растерянный и печальный, потом крепко обнимались, шуршал его пуховик от Лисы (а летом он носил ветровку от Armani), нежные поцелуи под крепкий чай, твоя скрипучая кровать, лепил в воздухе его лицо по контуру:
- Ты что делаешь? Слав?
Тикали часы, капала вода, любовью к нему не мог надышаться, расчесывал Геночке волосы пальцами.
- Смотри на меня.
- Смотрю. Что? Что будет тогда?
- Не любопытствуй особо, Геночка. Все будет, только волю дай.
Мороженка в МакДаке, Питер под ногами, замерший прут в Таврике, три часа слепящего солнца до вялых скорбных сумерек. Под солнцем Геночка, уже опять на твоей кухне, у тебя на шее нашел засос, скривился, как от боли. А ты, конечно, все понял, но если спалился, стой до последнего, и ты спросил:
- Что?
Он не придумал ответа, хватал воздух ртом, а у тебя были отхода и даже звук его голоса бесил, так что ты его передразнивал:
- Рыбка-гуппи, блядь. Чо? Меня за шею покусал другой мужик, давай соображай уже, если присралось высказаться.
Геночкино исковерканное, изуродованное лицо, как будто все, что ты слепил, потом как следует сжали в ком.
Веселый калейдоскоп: ивент, и Чейни, увидев тебя, выталкивает тебя на улицу, ебашит кулаками, как боксерскую грушу, но почти без замаха. Сквозь зубы:
- Ебанат тупой!
Падаешь в снег, ржешь, сам не встаешь, он слегка попускается, подает руку. Когда берешься, задирается рукав, и дальше он тебе задирает рукава сам, повыше:
- Да еб твою мать, Вячеслав! Андрей – Андрей, посмотри за ним, я как человека прошу, чтобы до конца мероприятия никуда не ушел.
И ты послушно ждешь, нахуяриваешься для анестезии, стоишь не в кадре, потому что распух рот, Дэнчик заталкивает тебя в тачку, падает снег, темно, он хотя бы снова говорит с тобой, а ты опять в его квартире (ты дома), набираешь сообщение, он выдергивает мобильник:
- Я про Коху Ване написать, ну чо ты.
Он сам дописывает сообщение и отправляет, не давая прочитать.
- Раздевайся.
- А чо, потом нагнуться сразу, да?
- Завали ебало.
Ты снимаешь куртку, потом рубашку. Он смотрит на отметины у тебя на руках, не сразу нашлась вена в последний раз, а когда-то ты пиздец гордился, как положено психонавту, что знаешь берега и вены не дырявишь, но так легко и незаметно была перейдена последняя черта, и какая, нахуй, черта может быть, когда ты уже мертв, и уже сгнил.
- Давно?
Молчишь, качаешься с носка на пятку.
- Давно, я спрашиваю?
- А то тебе не похую?
- У тебя совесть есть? Какая-то?
- Да поебать мне.
Он трет виски, потом он ставит чайник.
- Сэкономь мне время: ты уже прогуглил наверняка, как снимать отходняк и слезать, ты же как-то живешь. Более ли менее.
- Дэнчик.
- Если надо что-то купить – я попрошу Диму привезти. Если у тебя что-то с собой – лучше сразу отдай.
- Чейни.
- Ну?
- А въеби мне еще, пожалуйста.
С хаты съебываешь, как только он засыпает.
Геночкин подъезд, он не открывает, поэтому ты греешься внутри, потом ждешь на детской площадке, четыре часа. Проебываешь его, когда он выходит, ловишь, когда он возвращается с кефиром и с булкой (худеет он, нихуя себе).
- Ген, извини пожалуйста? Ну бля – ну это был не я вообще, я въебал говна – ну ты не веришь мне что ли? Я тебя люблю так, что готов на весь мир орать и про тебя текста хуярить, ну правда, ну глянь на меня? Ну бля? Ну прости меня, еще раз, все, это последний раз, я обещаю как бы?
СловоМск, затхлый подвал посреди понтовой Стрелки, дно дна, ты приплясываешь на месте и поешь Варабу песню о том, как «А Чейни вас в очко отъебал, и я бы вас в очко отъебал, Хабаровск вас в очко отъебал, и Краснодар в очко отъебал». Гена хмурится:
- Он шутит так.
Алфавит натянуто лыбится. Ты хочешь поддержать Геночку перед выходом, он пытается медитировать, но не может сложить толстые ножки правильно, подошвами в слякоти пачкает портки, ты прыскаешь со смеху, он просит:
- Сейчас только уйди, пожалуйста – ой, блядь…
Приносишь бутылку с водой, чтоб замыть пятна, и теперь портки выглядят так, как будто он обоссался. Все еще ржешь, Геночка паникует, яростно пидорасит мокрое пятно, стисвнув челюсти, и ты предлагаешь:
- Махнемся, не глядя?
Твои джинсы едва-едва налезают, и пуговица не застегивается, как Гена ни старается, ты все еще ржешь, прикрываешь ладонями рот, он краснеет от стыда и одергивает длинную футболку, закрывает глаза, и тебе безумно жаль, но потом смотришь, как он подворачивает джинсы, и ржешь снова, а тебе коротки его спортивки, но более ли менее похуй, он выходит на сцену и сбивается на первом же предложении, потом наверстывает, Алфавит стоит у него за спиной и орет громче всех, и ты сжимаешь бутылку с водой так, что она трескается, когда он хлопает Геночку по плечу, и по дороге в кабак Алфавит говорит:
- Ну охуенно было!
А ты точно знаешь, что охуенно не было, но не знаешь, что будет хуже: сказать ему об этом или отмолчаться.
- Только я бы, типа, добавил ванлайнеров, и чтоб народу было, над чем поржать…
- Да ебана.
И они оба оборачиваются к тебе, ты делаешь вид, что ты не при делах, и в Генином голосе столько едкой, ничем не сдобренной ненависти, когда он спрашивает:
- Что?
- Не, ничо.
- Ну вот именно.
- Чо тут скажешь.
- Можешь ничего не говорить? Для разнообразия?
- Критика, Геночка, двигатель прогресса, в кругу и не такое скажут, очень ты нежненький.
- Алфа Свану пока не проебывал, давай я от него послушаю критику?
- Весело пошутил.
Он встает на месте.
- Ну давай уже, блядь.
- Ну это все хуета ебаная, ну Ген, ну бля, ну какие ванлайнеры. Во чо тебе точно больше нахуй не надо.
- Ты что сказать хочешь?
- Что сказал. Тебя там чо, шум оглушил на сцене? Которого чо-то не было?
- Ребят, немножко остудитесь.
- Алфи взял Фрэшблад, вообще-то.
- Да рот ебал.
- Ага, Слав. Обязательно.
- Чо ж ты не на Фрэшбладе, а на обоссанном СловоМосква? Ну чо. Ну не всем надо баттлить, Ген.
Зато когда он вколачивает тебя в матрас, ты не мешаешь, и тебе нравится все, что он делает, и ты повторяешь его имя, даже когда он топит твою голову в подушке, и Гена задыхается, шепчет:
- Тупая сука…
А ты целуешь его ладонь, и он кончает в гондон, потому что без резины с тобой больше ебаться не решается. Твой голос в темноте:
- Я проебал Свану, потому ездил тебе сопли вытирать, истеричка ебаная.
Он не поворачивается к тебе и не встает на следующий день, не встает вечером и ночью, ты себе говоришь, что так не бывает, но ты на такой измене к рассвету, что считаешь ему пульс и сам, пальцами, открываешь ему веки, и он просыпается наконец, дергается, моргает, трет глаза, и ты целуешь его лицо.
- Геночка. Ген. Геночка. Вставай, пожалуйста. Ну я прошу тебя.
Он удивленно на тебя смотрит, толком еще не пришел в себя, потом отодвигает тебя и шаркает в ванную, двигается тоже, как во сне, щупает зеркало, заляпанное пастой, долго умывается, и ты снимаешь капли у него с кожи губами, гладишь его по голове и не отпускаешь его, пока он шумно, длинно не выдыхает тебе в плечо, и ты просишь:
- Не бросай меня так больше, ладно, договорились мы?
На следующие выхи печешь пирог с яблоками, потому что Гена рассказывал, как пирог дома, в Ебурге, пекла мама, спорите про Ебург («Екб, отъебись»), он кидает в тебя прихваткой, ты щекочешь его, в Гену летит мука, когда он отскакивает, но запах яблок такой острый, слюна на языке такая сладкая, и так свежи воспоминания о яблочном привкусе винта, что к вечеру не выдерживаешь, а тебе стыдно, страшно, и стыдно за то, что страшно, и в итоге вызваниваешь чувака, который приедет за наценку на дом, берешь бабки, не спрашивая, у Гены из кошелька, и открываешь дверь по звонку, ставишься у Гена на глазах, на его диване, откидываешься назад, подушкой перекрыв его обеспокоенный взгляд, а подушка полна его запахом, и накрывает волна, ты смеешься от счастья и болтаешь ногами, у тебя полноценный, окрыляющий приход, а потом, когда ты просишь:
- А выеби меня?
Лицо плохо слушается, плохо слушаются руки, океан шумит в ушах, ебаться хочется до судорог, ловишь Геночку за пояс и не отпускаешь, трешься носом о его живот и массируешь ему член через домашние шорты, и потом он разрешает раздеть себя, и у тебя даже не стоит, когда опускаешься на его хуй, и это, в общем, закономерно и правильно, потому что в тебе давно уже не осталось ничего от мужика со всей этой поеботой, от сучих пирогов до подобострастного бормотания, но ты так, если по-чесноку, готов прожить остаток жизни, и когда устаешь прыгать у него на хую, Геночка раскатывает тебя по матрасу, и ты стонешь так, чтоб соседи слышали, подмахиваешь и поднимаешь жопу повыше, и как всегда, Геночка вынимает из тебя душу и делает так, что ты забываешь свое имя, он не кончает, пока ты не начинаешь всхлипывать, как телка, и тебе так хорошо, что ты готов ему молиться, а может, молишься, ты не помнишь, что несешь, пока он внутри тебя, и что с тебя взять, если ты просто дырка в мясе.
Лежишь на разложенном диване, одеяло в ногах, ты голый, воздух холодит слегка, дрочишь медленно, то и дело выпадая в ноль, потому что наконец-то появился стояк, попускаешься косяком, и у Геночки звонит телефон, уши режет дико, щелчок по студню, который у тебя вместо мозга, острая боль:
- Гена, блядь –
Он затыкает тебе рот, в ту же секунду, и жмет так сильно, что на языке потом – вкус крови. А через минуту он вешает трубку и суматошно подбирает твои вещи с пола.
- Слава!
Шмотки летят тебе на грудь. Гена перед носом щелкает пальцами.
- Слава, блядь, раздупляйся, на выход.
Он выдергивает косяк у тебя из рук, тушит в раковине, потом распахивает окно. Тебе холодно.
- Слав, у меня отец через Москву летит, ему стыковку отменили, он через полчаса из Шарика приедет.
- И чо?
- Я как по-твоему с ним буду объясниться? «Чо»? У меня на матрасе – шлюха мертвая в нули, вот так вот это выглядит, блядь, «чо»!
- Я мертвая шлюха… Сонечка Мармеладова.
- Ты свинья тупая, одевайся, блядь – мне тебя одевать?
- Геночка… а он знает, что тебе мальчики нравятся? И в жопу пекаться еще?
- Это, блядь, худший возможный день, чтоб ему рассказать.
Ты поднимаешь футболку двумя пальцами, потом роняешь на себя.
- Да сука блядь!
Гена сминает ее и чуть не запихивает тебе в рот, ты смеешься, он перестает душить тебя футболкой, садится на диван, закрыв руками голову. Гладишь его по локтю.
- Геночке стыдно. Про меня рассказывать. Геночке стремненько.
Гена глухо отвечает, себе в ладони:
- Я сам с собой не знаю, как о тебе говорить.
Потом встает и уходит в ванную, и вода не выключается, пока не хлопаешь дверью.
Мужик, с которым ты ебешься этой ночью, носит костюм и живет в мини-отеле на Новослободской, он здесь проездом из Самары, и ты подписываешься на этот блядский цирк, потому что по возрасту он где-то рядом должен быть с Гениным батей, у него поменьше хуй, чем у Геночки, но выебывается он побольше, понтуется тем, что может заказать бутылку из обслуживания номеров, и когда раздвигает тебе ягодицы, бормочет:
- Уже разъебанная сосочка, вскрытая.
А ты думаешь о том, что любая срань звучит грязнее, если подставить сюсюкающий уменьшительно-ласкательный суффикс, но в остальном приличные бизнесмены в костюмах от наркорэперков отличаются мало, и если нет разницы, то почему бы тебе не уйти с его бумажником. Гена ночью психует и много звонит тебе. Ты утром спрашиваешь:
- Чо как? Конец военной тревоги?
Он так рад, что ты никуда не делся, и просит:
- Возвращайся, пожалуйста.
И ты настаиваешь, что завтрак с тебя, а у него зажор на нервах, и он заказывает здоровенный суши-сэт, съедает половину, ты на отходах не можешь есть вообще, он улыбается тебе и улыбается, транжирит доброту, как ты чужие бабки, и вы не успеваете досмотреть серию Южного Парка, как он срывается блевать, ты наливаешь ему воды, идешь за ним, гладишь его по спине, помогаешь встать, он полощет рот, ты поишь его с рук, и когда он кладет тебе на плечо голову, приговариваешь:
- Ну. Полкило роллов в одно ебало. Косарь в унитаз. Геночка. Ну и кто тут свинья? Зажравшаяся, жирная, сальная свинота. В грязище и блевоте. Радость моя. На убой откармливаешься.
На следующий день ты будешь в Питере, а он въебет полторы пачки снотворного и отъедет в реанимацию. Еще через полгода вы расстанетесь, но ты об этом узнаешь не сразу, он просто выйдет за дверь, не забирая редких вещей, разбросанных по твоей хате, а потом до тебя помаленьку дойдет, когда он так и не начнет перезванивать.
А теперь ты важный и хайповый. Теперь тебя Оксимирон вызвал и Гена с тобой встретится. Должен был - встретиться. Теперь у вас пилот для ТНТ снимается, между прочим. И все стали умней и взрослей, на целый год. Теперь ты вроде как тот чувак, с которым не зашкварно постоять рядом, и вспомнить, что вы раньше были знакомы, и ты вряд ли простишь ему когда-нибудь, что в свое время, за полтора года, Геночка так и не отсыпал тебе фита с барского плеча, потому что ты был плохим вложением, потому, что выйди за дверь, Слава, и не маячь ебальником, пока тут приличные люди и серьезные дела.
- Гордо, признаю себя человеком второго сорта...
Выбора не дохуя, когда вторым сортом другие тебя признали задолго до тебя, но ты вылезешь из ямы, хотя бы чтоб запачкать им порог к хуям.
Кормишь и чешешь Багиру утречком, садишься на сапсан. Топаешь к Моду, отвлекаешь своей хуйней техническую группу. Ты даже раньше Берсерка приходишь. Трезвым мешать людям скучно, выпиваешь пивка на баре, потом выпиваешь ерша. Повторяешь тексток, на всякий случай. Дэнчик носится дохуя деловитый и делает вид, что тебя не видит. Пропущенные звонки от Андрюхи, смска: «На съемки ехать или чо там?», пишешь в ответ «Отбой пока», лучше Замая человека нет, кто, кроме Замая, сам выяснит, куда Славочка съебал, не заговнится и сам догадается, когда и с чего ты обратно вернешься. Присматриваешься к Чейни, к каждому его движению, как будто поддерживаешь на каждом шагу за локоток, стараешься уловить, где ему больно, как больно, куда его били, суки, как так-то, потом видишь отметины на кистях и понимаешь, что прикрывал лицо. Клеят разметку. Ругаются про свет. Не привезли пока флоху. Верхний заклеен на соплях, хотя уже договаривались не делать так. Выдав всем угля, Денис подходит, жестом зовет Умнова, и первым заговаривает Димон, а Дэнчик кладет руку поперек живота, и ты бы забрал себе каждый удар, если б мог.
- Ну чо, запишем извинения твои? Чтоб не откладывать уже в долгий ящик?
- Дэн…
- Я так и знал, что ты не усидишь на месте, короче.
- Это пиздец последний.
- Невозможно с тобой все равно договариваться ни о чем.
- Я запись посмотрел.
- Все посмотрели уже.
- Ты – ну, не ты же как бы, - ты здесь причем, что они мудаки пизданутые? Еще б из калаша, блядь, постреляли.
- Хорошо, что не постреляли.
- Ну так чо? Пишем?
- Слав?
- Давай, ладно. Когда выйдет? Завтра?
- Наверное. Да, скорей всего.
- Сегодня лучше бы.
Игнорируешь Чейни, потому что тебе его очень жалко, но мандеть бы мог бы поменьше, ей богу.
- Завтра день народного единства. Ну поехали, еба.
Тебе вешают петличку, вы делаете три дубля, до полного совершенства, и Чейни смотрит на Умнова, а тот отсматривает с камеры материал и показывает большой палец, после чего Дэнчик твой говорит:
- Ты не снимаешься сегодня.
- Чо? Чо, еще раз, я туговат на ухо стал, ты мне перепонку повредил, пока мозга ебал про вечную дружбу? Дэнчик? Генерал?
Идешь за ним, не отставая, и он, не оглядываясь, делает тебе знак, мол, продолжай, а потом неожиданно останавливается и втаскивает тебя в подсобку со швабрами. Ты не сдаешься:
- Какого хуя, блядь?
- Ты мне скажи, мученик науки.
Он нервничает, и поэтому все его движения – не точные и неловкие, вынимает мобильник, долго открывает страницу.
- Да ладно, ебта, я же извинилися уже, уже все?
- Медаль тебе дать за это?
И у тебя перед глазами – здоровенная статья о том, что за тобой охотятся чеченцы, а твоей жизни угрожает опасность, с комментариями от Рики до Шокка, и ты даже не сомневаешься в том, кто поднял шум, а у Чейни кровь от ногтей отлила, так крепко он держит телефон.
- Мне с канала обзвонились с утра.
- Это типа твое обещание, что все нормально будет, в хуй влетело, да?
- Давай-ка претензии все в ту сторону, где кто-то решил собрать народное движенье в твою защиту, ладно?
- Он для меня хоть что-то сделал, так-то.
- Ебало свое заткни сейчас и больше не открывай. Делают для него мало. Ты в своей жизни уебищной хоть что-то сделал для кого-то, блядь, кроме себя?
- Воу-воу, как понесло-то.
- Им не нужен политический скандал. А мне нужен этот проект. Мне деньги людям платить, в конце концов. Тебе в том числе.
- Чо-то как-то мне не предвидится, как я понял.
- Ты очень старался. Как я понял.
На этом, в принципе, разговор окончен и ты можешь идти, но ты не уходишь, пусть не надеется, виснешь на баре, пиздишь с чуваками, ебаный Букер в пилоте будет, потому что ты очень просил, а ты, Слава, нет. Потом подваливает Юлька. У нее с собой термос, и она не угощает тебя чайком.
- Это для Чейни, там шесть таблеток кетанова.
И слово за слова ты понимаешь, что она тоже в кадр не попадет.
- На ТНТ решили, что телка в кадре портит формат. Да и в рот их ебать.
Подумываешь сказать ей, что в рот ебал милого Дэнчика, с которым она носится, и похуй, что все было малость наоборот. Еще подумываешь о том, что ты почти такой же жалкий и смешной, как она, и ничего обсосней нет, чем хватать чувака за ноги, пока он их об тебя вытирает, и тебе тошно за вас обоих, но больше все-таки за то, что разницы между вами не видно, а разве ты три года не рвал жопу, чтобы разница стала неопровержимой, разве так можно с тобой до сих пор?
А почему нет?
Она прогоняет текст с Федосом, ты ждешь, когда объявится кто-нибудь с травой или с чем потяжелее, ебаный Сеймур репетирует в толкане, ты стоишь за ним, а он – перед зеркалом, и ты пародируешь его сложное ебло, но он вообще не реагирует, и тебе быстро наскучивает, потом приезжает дружочек Старуха, и вы с Костенькой убираете четыре дороги с бачка, обнимаетесь, наполняясь христовой любовью, и ты орешь за десятерых, пока идет съемочка, еще раз все, к чему ты шел – а потом полз – проплывает мимо тебя, хули горевать, танцуем гопака, какая дружба, какая семья, когда время считать навар, Гена, жирная тупая мразь, нахуй тебе, блядь, взбрело поднимать свою сраку и устраивать разъеб, жажда деятельности после быстрых такая, что из салфеток с бара перед собой ты накрошил целый сугроб. Чейни морщится в кадре и перезаписывает дубль. Юля напрягается и дергает тебя за рукав. Он баюкает свои отбитые потроха. Когда наконец заканчивают, она идет за ним в гримерку, а ты тащишься следом, потому что с двенадцати утра охуительно устал затыкать себя, и хуже уже не будет, это ты точно знаешь.
- Дэн –
- Щас, секунду, дайте отойти пока.
- Она ж заботится, чо ты. Кто там ныл, чтоб для него что-то сделали, не?
- Слава.
- Чаю попей? Ты у врача как, был вообще?
- Юлечка для тебя старается, Юлечке не похуй. Что не помешало тоже через хуй кинуть Юлечку, да? Чо там, наикрутейшая телка на баттлах, лесом пошла, потому что канальчик сказал?
- Слав, выйди.
- У нас тут бабками запахло, нихуя себе. И похуй, что она втрескалась в тебя, ебать как. И похуй даже, что у тебя на нее стояк. Да? Нет? Чо? Вот она, такой шанс, чо, ничо не скажешь, нет, хуйня-война?
Юля переводит взгляд с него на тебя, беспомощно шлепает губами, потом вымучено, сломано тебе улыбается:
- Слав. Ну что ты несешь-то.
Чейни протягивает к ней руку, но не решается коснуться.
- Юль –
- Я – нормально. Нормально. Сразу ж понятно, что это хуйня, это – не рядом даже. Я… хорошего афтача.
Она выходит, стараясь не мельтешить, а Дэнчик смотрит на тебя, как будто ты похоронил его мечту, и значит, ты почти победил, ему нечего сказать, хотя он явно ищет слова, а потом он срывается за дверь, и это ей-богу, смешная хуйня, ты ржешь, потом глотаешь чай с кетановом из термоса, потом обшариваешь гримерку и находишь бутылку, и день, в общем-то, задался, даже при том, что кажется: это был последний день на земле и новый рассвет не придет никогда.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Oxxxymiron ( Мирон Фёдоров) | Слава КПСС (Вячеслав Машнов)

 Lulu Dallas ,  Riverwind
Слава КПСС (Вячеслав Машнов) / Oxxxymiron ( Мирон Фёдоров), Охра (Иван Евстигнеев)

 Marinera
Слава КПСС (Вячеслав Машнов) / Oxxxymiron ( Мирон Фёдоров)

 Marinera