беспечные пешеходы

Переводчики:  named_Juan ,  MsFlaffy Лучший перевод 99229слов

Ссылка на оригинал: https://archiveofourown.org/series/258901

Автор оригинала: Batman

  • Фандом Haikyuu!!
  • Беты  Victory_Day ,  Jarvie
  • Пейринг Куроо Тецуро / Цукишима Кей, Бокуто Котаро / Акааши Кейджи
  • Рейтинг NC-17
  • Жанр Романс
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияAU, Hurt/Comfort
  • Год2019
  • Описание Колледж!AU, Coffeeshop!AU, Romcom
    Персонажи Haikyuu!! и даже некоторых других тайтлов собраны автором в одном кампусе; их пути то и дело пересекаются, создавая сюжетную канву, а также поводы для смеха и слез.

  • Примечания:

    Работа публиковалась автором в виде отдельных текстов, образующих цикл под названием jaywalkers/беспечные пешеходы.

imageimage

задай тон

Все люди делятся на два типа:
1) Те, кому не следует ни при каких обстоятельствах пить ягер-бумы Бокуто Котаро. «Основной принцип, — объяснял ему прошлым вечером Бокуто, — заключается в том, чтобы поставить две стопки внутрь бокала. Потом берешь ту, что с текилой, так, и ягермайстер падает в... О, кстати, я добавил водку в ред булл».
2) ...

Вообще-то, нет никаких двух типов. Все люди в мире относятся только к одному, — тем, кому ни при каких обстоятельствах не следует пить ягер-бум в исполнении Бокуто Котаро. Именно. Вот единственный тип людей. Один-единственный.

Пытаясь рассчитать точное количество энергии, чтобы собрать воедино свои израненные после мясорубки на вечеринке у Бокуто тело и душу, Кей деликатно игнорирует тот факт, что сам захотел попробовать коктейль. Пусть только из презрения ко всем этим алкогольным цирковым трюкам. То, что это обернулось против него самого, совсем не его вина, и он не намерен брать ее на себя.

Его непонятным образом уцелевшие наручные часы сообщают, что псевдо-французская пекарня рядом с кампусом уже, вероятно, открылась. В нормальном состоянии он бы даже не подумал пойти в Le Petit Что-то-там. Но в шесть утра, с грустью осознавая, что у него нет ни еды в холодильнике, ни сил идти за покупками, Кей понимает, что выбор невелик.

И вот, с решимостью печального, утратившего вкус к жизни, похмельного главного героя Кей стаскивает свой зад с пачки Доритос, изображающей кресло-мешок, чтобы дойти до Le Petit Так-или-иначе и выпить кофе с блинчиками.

Однако он забыл, что в мире существует только один тип людей: те, кому ни при каких обстоятельствах не следует пить ягер-бум в исполнении Бокуто Котаро. Ноги его внезапно подгибаются, и он с грацией поверженного падает обратно на диван. В знак протеста Доритос издают громкий хруст.

Это будет гораздо сложнее, чем он рассчитывал.

Но поскольку наиболее ярко выраженной чертой его характера является тихая (и циничная) настойчивость в достижении цели, Кей находит в себе мужество начать сначала.

Город в будний день был бы просто невыносим, но одна из привилегий проживания в кампусе — это относительное спокойствие. Все вокруг скорбят о необходимости просыпаться в шесть утра и слишком поглощены этим процессом, чтобы шуметь, плюс у Кея есть наушники, которыми он очень дорожит. Надо бы хоть немного поспать перед тем, как перечитать лекции по бухгалтерской отчетности, а то голова раскалывается. Кто ж знал, что выходные, отведенные для повторения пройденного, начнутся вот так? (Ну, вообще-то, Ямагучи. Он предупреждал Кея, что не надо ходить на эту вечеринку. Несколько раз. Но это несущественно).

Радует, что хотя бы о внешнем виде не нужно беспокоиться. Это Кагеяма любит примерять на свою физиономию все оттенки похмелья, не Кей. И все же отчаянные времена требуют отчаянных мер. Поэтому он направляется в Le Petit Штучку в шесть ут…

Бибиканье, виляние и отскакивание в сторону следуют друг за другом с такой скоростью, что Кей даже не понимает, почему до сих пор стоит на ногах, в то время как сердце в груди совершенно утратило совокупный кардиальный контроль. В сознании все еще звенит быстро тающий отзвук «я слишком молод, чтобы умереть под колесами вишнево-красного приуса». А еще он мог лишиться своих наушников. Наушников! Хранителей его спокойствия.

Немного успокоившись, Кей задумывается. В обычный неудачный день, особенно в компании кого-то вроде Кагеямы и Хинаты, он даже не стал бы возражать против столкновения с автомобилями, двигающимися на очень высокой скорости. Можно сказать, что количество дней, в которые он не склонен к столкновению с автомобилями, двигающимися на очень высокой скорости, в среднем не превышает пяти в месяц. Но оказывается, сегодня, несмотря на похмелье, как раз один из этих пяти дней. Он не может умереть прямо перед внутрисеместровыми экзаменами. Если умрет, то не сможет получить высший балл по статистике, а если не получит высший балл по статистике… зачем вообще жить? Если он не получит высший балл по статистике из-за того, что его сбил вишнево-красный приус, то возможно, все же захочет, чтобы его сбил вишнево-красный приус. Но этот момент пока не настал. Не время.

Короче.

Такая машина, предосудительная по всем параметрам — и по размеру, и по цвету — не должна находиться в собственности студента. А после того, что упомянутый студент только что с ней вытворял, Кей считает, что вообще ничего не должно находиться в собственности упомянутого студента. Он поднимает голову, чтобы испепелить преступный объект взглядом, но тот уже практически скрылся из виду.

Засранец.

***

Le Petit Дерьмо, когда Кей наконец добирается туда, выглядит именно так, как и ожидалось — отвратительно и мило. Девушка с каре за стойкой, пара других несчастных студентов с ноутбуками и наушниками и даже пожилой господин с газетой. Но более всего — помимо модных автоматов электронного заказа, минимизирующих необходимость контакта с человеческой глупостью, — Кей признателен за сочувствие к страдающим от похмелья. Приглушенный свет и тишина — именно то, что требуется после психологической травмы, которой стала почти что смерть под колесами вишнево-красного приуса, не говоря уже о главном номере прошлого вечера «Нишиноя Юу и Танака Рюноске встречают водку со скитлз». (Кей от всей души сочувствует Асахи с третьего курса маркетинга. Кажется, вчерашние вопли довели его до предела его выносливости).

Сделав заказ, Кей на последнем издыхании добирается до кабинки. Там он сразу сворачивается калачиком на диване, как в детстве, когда Акитеру водил его в субботу вечером на хэппи мил, пусть даже после десяти вечера заряд внутренней батарейки Кея неумолимо стремился к нулю. (Тогда их с Акитеру отношения еще включали в себя хэппи мил, естественно). Здесь удивительно удобно, уж точно удобнее, чем на дурацком диване Бокуто. Дурацкий диван Бокуто… дурацкий диван… дурацкий Бокуто и его ягер-бум. Кто-то громко поет на кухне.

Следующее, что Кей чувствует, — осторожное прикосновение кончиков пальцев к вискам.

— ...выколют глаза. Зрелище, конечно, забавное, но отмывать потом кожу — геморрой, чувак.

— Гххгрзфф, — выдает Кей. — Что?

— Просыпайся, парень, твой заказ готов.

Этот голос, думает Кей, зевая и принимая сидячее положение… этот голос — как компенсация за последние двенадцать часов. Глубокий, мягкий. Лицо, которое затем появляется перед его расфокусированным взглядом, — даже больше, чем просто компенсация за последние двенадцать часов. Сильная челюсть, растрепанные черные волосы, падающие на раскосые внимательные глаза. Все же в мире есть место великодушию. Словно сами боги говорят ему: прости за вишнево-красный приус.

В этот момент Кей замечает, что видит не так хорошо, как хотелось бы, и вскидывает руки к глазам.

— Мои…

— Да, я их только что снял, вот, держи. — Молодой человек надевает очки Кею на нос. Кей секунду борется с возмущением, потом поднимает голову и прищуривается.

Вау. Гораздо лучше. Хуже. Неважно. Он еще и улыбается. Ужасно. Кей прокашливается, стягивает с шеи наушники и откладывает в сторону.

— Как ты? Не хотел, чтобы твои блинчики остыли, а я сижу тут уже… — молодой человек жестом указывает на себя — он сидит на краешке стола, — минуты две, не меньше.

— Зачем вы сняли с меня очки?

Молодой человек наклоняется к нему, широко раскрыв глаза. Кей отодвигается.

— Никому не говори, но, если честно, у меня есть фобия. Мне кажется, что если заснешь в очках, они вывернутся — типа сами по себе — линзы треснут и проткнут глаза, и ты ослепнешь, и кровь будет повсюду…

— Окей, окей… — сейчас это Кею точно ни к чему.

— И это, конечно, было бы круто, но меня убьют, если еще и весь диван будет уляпан, потому что я и так уже сегодня опоздал. Вот и решил, что лучше их снять.

— Спасибо. Наверное.

— Всегда рад помочь, малец, — говорит молодой человек. — Итак. Блинчики с медом и шоколадным сиропом, черничный маффин и американо?

И в этот момент Кей чувствует, как его — совершенно ледяное — сердце разбивается. Черничный маффин.

— Я заказывал малиновый.

Молодой человек хмурится.

— Уверен?

— Да, абсолютно уверен, — и вдруг Кей с тревогой осознает, что если его продолжат расспрашивать на эту тему, он может заплакать. — Я ненавижу чернику. Я ее не выношу. Я заказал малиновый маффин, а если даже и нет, то черничный я совершенно точно не заказывал. Я просто не мог!

— Полегче с курсивом, — смеется молодой человек. — Извини за путаницу, сейчас принесу тебе твой малиновый маффин…

— Неважно, — перебивает Кей. И вдруг, к еще большему своему беспокойству, добавляет: — Все равно жизнь не имеет смысла.

В ответ молодой человек перестает смеяться и улыбается, глядя со своего места на столе так, что Кею очень хочется спрятать лицо в ладонях.

— А, то самое утро.

Вот именно, то самое. Кей жалеет, что не может просто отослать этого парня с его ухмылкой, и голосом, и волосами. На самом деле, Кей жалеет, что не может этого даже захотеть. Вместо этого он кивает, устраивается удобнее, откидываясь на спинку, и закрывает глаза.

— Долгая ночь.

— Могу себе представить. — Кей молча ждет продолжения. — А знаешь, что решает любые проблемы?

— Что?

Красивый рассвет. Долгие объятия (дыааа). Истинная любовь. Лазанья Шимизу. Смерть под колесами вишнево-красного приуса.

— Годное исполнение Богемской Рапсодии.

Кей очень надеется, что это шутка.

— Я очень надеюсь, что вы…

IS THIS THE REAL LIFE?

— Вы же не серьезно!

IS THIS JUST FANTASY?

— У меня мигрень, похмелье, это кондитерская, сейчас полседьмого…

CAUGHT IN A LANDSLIDE, — торжественно завывает молодой человек, прижав одну ладонь к обтянутой пастельно-розовым фартуком груди, а другую простирая в зал. И ведь все остальные клиенты сидят совершенно спокойно, словно это происходит ежедневно, и — что более важно — словно этот человек умеет петь. — NO ESCAPE FROM REALITY.

— СПАСИБО, Я ЛУЧШЕ ПОЙДУ, МНЕ ПОРА В КАМПУС, — говорит Кей и так спешит выбраться из своей кабинки, что стукается коленом о столешницу. — У МЕНЯ КУЧА ДЕЛ.

I NEED NO SYMPA… А, так ты живешь в кампусе? Я тебя подброшу!

— НЕТ НИКАКОЙ НЕОБХОДИМОСТИ УТРУЖДАТЬСЯ.

— Ну же, не будь таким букой, — говорит молодой человек, и брови его принимают крайне раздражающий изгиб. — Я тебя не убью. И вообще, ешь свои блинчики, я больше не буду петь.

— У вас же смена, — доблестно сражается Кей, но молодой человек действительно перестал «петь», а поездка домой на машине звучит ужасно соблазнительно. Хорошо, после блинчиков.

— Не проблема. Ешь спокойно, пока я закончу кое-какие дела, и дай знать, как будешь готов.

В другое время Кей ни за что не согласился бы сесть в машину с незнакомцем, особенно учитывая происшедшее ранее, но сегодня он сделает исключение. Сомнительно, чтобы день, начавшийся с последствий вечеринки, убийственных красных машин и японского Фредди Меркьюри, мог стать еще хуже. Дальше все будет только лучше, правда ведь? Ну и японский Фредди Меркьюри, хотя и довольно доставучий, все же не режет глаз.

Утешаясь такими банальными оправданиями, Кей приканчивает блинчики и берет стаканчик с кофе. Примерно в то же время Фредди сворачивает свой фартук, бросая по дороге «буду минут через пятнадцать» — Кей считает, что это он явно погорячился, — и нагоняет Кея у двери.

— Постой здесь, — говорит он. — Я подгоню машину.

Дожидаясь его, Кей думает о целой куче дел, что ждут дома. Надо расшифровать свои стенограммы и превратить их в удобочитаемые записи, пролистать тетради, позаимствованные у Киндаичи, отклонить очередное ожидаемо отчаянное сообщение от Бокуто о какой-то фотосессии, которую он хочет устроить на следующей неделе — Кей не участвует в фотосессиях, ни-ког-да, — и самое ужасное: стирка. Радует, что этот день, кажется, все-таки становится чуточку…

И тут выясняется, что когда он подумал, будто лицо Фредди было извинением богов за вишнево-красный приус, то очень, очень глубоко заблуждался. Просто до какой-то шекспировской степени. Боги не говорили: прости за вишнево-красный приус.

Боги говорили: прости, а вот и вишнево-красный приус.



***


Как Томми Верчетти сумел уговорить Кея ступить на борт своего богомерзкого транспортного средства, остается за гранью его понимания. Но вот Кей сидит на пассажирском месте, а этот козел ржет. Очень громко.

— Так это был ты!

— Не смешно, — шипит Кей. — Вы меня чуть не сбили.

— Извини, парень, — все еще смеясь, говорит Верчетти и вставляет ключ в зажигание. — Говорю же, я опаздывал.

— Мне не следует сейчас здесь находиться. Лучше бы я пошел пешком. Ненавижу свою жизнь.

— Эй, ну ты чего? — Кей поворачивается, чтобы посмотреть на него, потому что прозвучало это вполне серьезно. — Жизнь не такая уж плохая штука, правда.

— Ну для вас-то конечно. У вас есть огромная тачка, зато явно отсутствует совесть, так что вы можете смело рассекать на этой тачке, сбивая…

— Окей, назови мне три положительные стороны жизни. Не задумываясь, быстро — первое, что придет в голову.

Swedish House Mafia, яйца и неизбежность смерти, — быстро отвечает Кей.

Верчетти опять хохочет.

— Ты просто нечто, — говорит он, качая головой, и Кей снова хочет спрятать лицо в ладонях. — Хотя с последним можно было бы поспорить.

— Вы шутите? — Машина с урчанием заводится. — Единственное, что действительно радует, это что однажды я умру. В смысле, смерть приходит к каждому из нас. Это успокаивает.

— Неужели все так плохо? Мне показалось, у тебя все под контролем.

— Сейчас семь утра, у меня похмелье, я сижу в машине незнакомца — той самой, что едва не сбила меня по дороге в кондитерскую, где мне так и не принесли заказанный маффин. Это, по-вашему, называется «все под контролем»?

Словно бы в ответ, его телефон начинает жужжать, и Кей знает, кто это.

Бокуто [06:56]
ДОБРОЕ УТРО СОЛНЫШКО

Я [06:56]
Нет.

Бокуто [06:56]
В ТЕБЕ ВСЕ ЕЩЕ ГОВОРИТ ЯГЕРБУМ

Пока Кей печатает, Верчетти переключает скорость и немедленно доказывает, что новое прозвище подходит ему идеально. Для того, кто с благодарностью воспринимает концепцию смерти, Кей издает весьма унизительный звук и вцепляется в ремень безопасности, когда Верчетти рывком сдает назад, потом бросает машину вперед и резко поворачивает налево, на главную дорогу. Теперь Кей понимает, почему тот сказал «буду минут через пятнадцать»: этих пятнадцати минут как раз хватит, чтобы Кей умер от сердечного приступа, а Верчетти выбросил его бездыханное тело в какой-нибудь мусорный бак и вернулся на рабочее место.

— НЕ ХОТИТЕ ЛИ СБАВИТЬ СКОРОСТЬ?!

— И какая в этом радость? — говорит Верчетти. — Так вот, возвращаясь к каверу Богемской Рапсодии...

В общем, Кею приходилось сталкиваться с разным, но после ягер-бума в исполнении Бокуто стать свидетелем того, как в семь утра реальное воплощение главного героя GTA завывает величайший хит Queen и при этом ведет машину на убийственной скорости… к такому жизнь его не готовила.

Бокуто [7:01]
ты придешь на съемку

Я [7:02]
Нет

Бокуто [7:02]
Пжлст

Я [7:04]
Нет

Бокуто [7:04]
я люблю тебя кей

Я [7:04]
Всего хорошего.

— Так какой район, говоришь?

— С, — хрипит Кей. — ВЫ КТО, ДЬЯВОЛ?

— Вот мы и на месте! О, у меня тут приятель. А я живу аж в G.

Бокуто [07:06]
это будет реально крутая штука


Бокуто [07:06]
кей пжлст

Бокуто [07:06]
вы будете так круто смотреться с тем пацаном

Бокуто [07:06]
кей пжлст я на все согласен

Я [7:07]
Черта с два.

— Спасибо. Наверное, — говорит Кей, отстегивая ремень. — За то, что не убили меня. Дважды.

— Всегда рад помочь, малец, — повторяет Верчетти. — Как-нибудь еще зайдешь в кондитерскую?

И несмотря на эту сумасшедшую поездку, и ужасное утро, и похмелье, после такого искреннего вопроса и мягкой улыбки Кей вдруг откашливается, пожимает плечами и в третий раз за сегодня хочет спрятать лицо в ладонях.

— Если в следующий раз получу свой малиновый маффин.

— Договорились, — широко улыбается Верчетти. Кей вылезает из машины и закрывает дверь. — Кстати, меня зовут Куроо. Приятно познакомиться.

— Цукишима.

Куроо.

— Окей, Цукишима, — Куроо заводит машину, и на губах его снова появляется улыбка. — Ты, кажется, очень любишь свои Биты?

Кей машинально улыбается в ответ.

— Ага.

— Жаль, — говорит Куроо и к вящему ужасу Кея, улыбаясь еще шире, берет в руки его наушники, которые все это время, оказывается, лежали рядом с ним. — Ты забыл их в кондитерской. Au revoir.

— ОТДАЙТЕ…

— Когда придешь в следующий раз! — После этого Куроо подмигивает, трогается с места и уезжает, оставляя Кея, несчастного и потрясенного, буквально глотать пыль.

Еще никогда в жизни никто не вызывал у Кея такой ненависти за такое короткое время. Исключительный случай.

Бокуто [07:10]
хей

Бокуто [07:10]
цукишима

Я [7:10]
Я НЕ ПРИДУ НА ВАШУ СЪЕМКУ, И НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ СЕЙЧАС, КАКОЙ-ТО ГАД СПЕР МОИ НАУШНИКИ

Бокуто [07:10]
знаю что не придешь

Бокуто [07:10]
просто хотел сказать

Бокуто [07:10]
вчера вечером ты 3 мин 47 сек пел припев bubble butt

Бокуто [07:10]
вот будет отстой если запись опубликуют

Я [7:15]
что вы хотите

Бокуто [07:15]
тебя на фотосессии

Я [7:15]
Вы будете гореть в аду со своими ягер-бумами и тем засранцем, что стащил мои наушники.

«Beelzebub has a devil put aside for me, — думает Кей, — for me, for me», закатывает глаза и начинает подниматься по ступенькам.

____________________________________________

Название главы взято из песни Эда Ширана «Sing»

метр восемьдесят два и джинсы в обтяжку


— БУКВАЛЬНО…

— Наверное, все-таки не буквально, — встревает Ушиджима.

— НАВЕРНОЕ, ВСЕ-ТАКИ НЕ БУКВАЛЬНО ЕДИНСТВЕННОЕ СТРОЖАЙШЕЕ ПРАВИЛО ЛЮБОГО ФОТОГРАФА, — кипятится Котаро, будто у него кризис всей жизни. Или, как сказал бы Савамура, текущей недели. Капли соуса со спагетти, накрученных на вилку, которой Котаро яростно размахивает, попадают Ушиджиме на лоб, и он с отвращением их стирает. — НЕ ТЕРЯТЬ СВОЮ ГРЕБАНУЮ КАМЕРУ.

— Слушай, я уверен, кто-нибудь ее уже нашел. Ты же обновил свой статус? Ну вот, кто бы это ни был, он обязательно ее вернет, — Ушиджима откладывает салфетку. — Не психуй так, Бокуто, ты теряешь минимум по три вещи в месяц.

— Нет, я понимаю, ты наивно считаешь, что мир полон ангелов и лунных человечков, но эта хрень стоила мне кучу денег, и нашедший наверняка уже перепродал ее.

— Люди не настолько злые, Бокуто.

Котаро опускает вилку и смотрит на Ушиджиму. Вот почему им с Савамурой нельзя оставлять Ушиджиму одного, вообще. Ушиджима буквально — наверное, все-таки не буквально — не имеет ни малейшего представления о том, как устроен этот большой плохой мир. Ушиджима готов жениться на любом, кто строит ему глазки. (Нет, Котаро и Савамура правда попробовали при первой встрече. Эта история будет стоить миллионы, когда Ушиджима прославится своими книгами).

— Никто не злой, Вакатоши, — грустно говорит Котаро и тянется через стол, чтобы похлопать Ушиджиму по руке. — Но мы — студенты колледжа. Мы хотим денег. Много денег, постоянно. Чем больше, тем лучше.

— Но…

— Чшш, — градус отчаяния повышается, когда в голове начинают крутиться варианты постигшей его камеру участи в стиле «Игры престолов». Ее могли перепродать. Могли разобрать и продать на запчасти. Могли… Котаро потрясенно вдыхает.

Ушиджима поднимает бровь.

— Что?

— А вдруг, — говорит Котаро, уставившись на спагетти. Макаронины расползлись по всей тарелке и напоминают то, что сейчас творится у него в голове. Это он тут поэт, не Ушиджима. Короче, макаронины все такие грустные и в раздрае, прямо как сам Котаро. — Вдруг ее кто-то включил?

Это понимает даже Ушиджима: давится соком, кашляет и снова тянется за салфеткой, замечает, что та вся в соусе, откладывает и берет чистую.

— О боже. Если они ее включат…

— То увидят…

— Примерно три миллиона…

— Наглое преувеличение, но да…

— Фотографий…

— На которых запечатлен…

— Акааши Кейджи, — говорит Ивайзуми Злобный Обзорщик, усаживаясь рядом с Ушиджимой, — нашел твою камеру, Бокуто. Парень с исполнительских искусств на другом конце кампуса, помнишь его? Просил тебе передать.

Котаро роняет вилку.


***
— А я думаю, это мило, — говорит Коуши в третий раз за последние десять минут. — И ты же в курсе, что Бокуто Котаро все любят? Девочки всегда просят его сфотографировать их. Говорят, на его фотографиях просто невозможно плохо получиться.
— Все это прекрасно, — Акааши трет переносицу, — но неужели ему действительно понадобилось сделать одну тысячу триста семнадцать снимков, чтобы понять, что я получился хорошо?

Коуши прячет смешок в ладони. Сложно отрицать, что опасения Акааши и правда подтверждаются одной тысячей тремястами семнадцатью снимками на карте памяти в камере Бокуто. Но надо также отдать должное красоте Акааши. Даже сейчас, буквально в шаге от подачи ходатайства об ордере на арест Бокуто, тот мило краснеет. Коуши никогда не понимал, почему его самого считают красивым, ведь Акааши просто ангел. Сложно винить Бокуто за пару десятков снимков. Или пару тысяч.

Чего Бокуто не знает, так это что за внешностью симпатяги скрывается чистое зло. Учитывая репутацию, достойную самого Ивайзуми Злобного Обзорщика — которого они как раз отправили известить Бокуто о том, в чьих руках так неудачно оказалась его камера, — Акааши может быть довольно устрашающим. Особенно когда удивлен, слегка напуган и очень смущен.

— Ты его даже не видел, — Коуши делает еще один заход. — Дай ему шанс. Он правда славный.

— Да, вот и пусть его адвокат скажет это моему, — фыркает Акааши, в пятнадцатый раз за утро поднимая крышку ноутбука, чтобы снова пролистать снимки.

Вообще-то, они и правда хорошие. Невероятно. Все — со вчерашней вечеринки в Вертиго. Акааши потрясающе выглядит в размытом свете. Хотя преимущество работы диджея в том, что они почти всегда выглядят круто. Акааши просто рулит этими штуками… вертушками… что там у диджеев, со своей подводкой на глазах, тем, что Коуши называет секс-бардаком, а Шимизу — крысиным гнездом на голове, и суровым экшеном с участием бровей.

— Наверное, — говорит через некоторое время Акааши голосом, который слишком хорошо знаком Коуши, — я против не в принципе, а… ну… мне не нравится, что я об этом не знал. Они же… неплохие. Он мог бы просто мне сказать.

Коуши вообще-то все считают хорошим человеком. Мягким, деликатным. И во имя сохранения этого светлого образа он прячет еще один смешок и спрашивает:

— Ты бы попозировал, Акааши?

— К-конечно, нет! — румянец расходится со щек на шею. — Я… Я имел в виду…

— Шучу, — смеется Коуши. — Что планируешь ему сказать?

— Я… не знаю. Буду импровизировать.

Возможно, Бокуто Котаро не стоит сильно волноваться из-за Акааши. Если верить все усиливающемуся румянцу.


***
— Он их видел. Точно видел. Мне еще есть куда падать. Он видел их все, — Котаро замирает и кидает еще один взгляд на друзей. — Я УМРУ, УШИДЖИМА. ОН МЕНЯ ВЫПОТРОШИТ МЕЧОМ.

— Акааши Кейджи, — отвечает Ушиджима, — отличается спокойствием. Я его видел. Не переживай, он не станет тебя потрошить мечом.

— Правда? — Обычно Котаро старается не слушать убеждения Ушиджимы про лунных человечков, но иногда (например, когда ему очень-очень хотелось верить, что та горячая цыпочка из потока Куроо, Танака, в него влюблена… вот это было пальцем в небо) он делает исключения. Как сейчас, например. — Я в безопасности?

— О нет, нет, — поправляет дражайший друг. — Я просто сказал, что он отличается спокойствием. Он скорее тебя отравит или столкнет с обрыва. Твоя смерть неминуема.

— Ясно.

Ну что ж, не то чтобы его жизнь не удалась или как там обычно пишет Ушиджима. Вчера, например, вечеринка была просто улетная, не только в Вертиго, но и после. А еще у него есть видео Цукки, повторяющего bubble butt, bubble bubble bubble butt три минуты и сорок три секунды, — самое лучшее, что может оказаться в телефоне, когда полиция найдет его тело, потому что снимет часть подозрений с Акааши. Он знал, что подбить Цукки на ягер-бумы было отличной идеей. И потом, Котаро боготворит лицо Акааши и тот растянутый пуловер, который был на нем вчера, так что умереть от его рук будет не так уж плохо.

К слову о Цукки, который так ничего и не ответил — помимо раздраженной ругани утром, когда Котаро шантажом заставил его согласиться на съемки. Котаро надеется, тот не убился из-за потерянных наушников. Вот это был бы отстой. Цукки ему очень нужен для съемок. Но еще больше нужна чертова камера.

— Что-то мне подсказывает, никто из вас не захочет сопровождать к месту последней битвы идущего на смерть воина? — спрашивает Котаро у Ивайзуми и Ушиджимы.

— Нисколько, — отвечает Ивайзуми.

— Мне нужно зайти в Le Petit Шмеля за круассанами, — говорит Ушиджима.

— Никогда не видел двух более никчемных червей…

— Ты же в курсе, какой у Савамуры жуткий бойфренд? Так вот он там будет, поддержит Акааши.

— Сугавара не его бойфренд, — автоматически говорит Котаро — как и сам Савамура. Только тупым румянцем не заливается. — Короче, я отказываюсь бояться парня с родинкой.

— Говорят, это источник его силы, — мрачно отвечает Ивайзуми. — Геккон Тоору…

— Черт, я же мог попросить помощи у Геккона Тоору! У него тоже выходные?

— У Геккона Тоору выходных не бывает, а ты хоть раз сделай что-нибудь сам.

Мысль проконсультироваться у Геккона Тоору — очень заманчивая, но возможно, Ивайзуми прав. С некоторыми вещами мужчина должен встречаться один на один, с другими — нет. Вроде гнева Танаки Саеко. Для такого лучше собираться где-то впятнадцатером. С бульдозером в придачу.

— Ну я пошел тогда, — Котаро вскидывает руку в прощальном жесте. — Если не вернусь к этому времени завтра…

— Я получу твою коллекцию фильмов.

— Carry on, — вздыхает Котаро. — Carry on.

И что ж, если правда ничто не имеет значения, бог диджейства Акааши Кейджи не может быть слишком уж зол.


***
Дайчи, как и Коуши, считает ситуацию уморительной, только свое веселье выражает гораздо громче.

— Нет, Бокуто, конечно, всегда был растяпой, — говорит он, пока Акааши продолжает сверлить экран взглядом. — Но тут ему конкретно не повезло. Кошмар какой.

— Думаю, Савамура-сан не веселился бы так, будь он на моем месте, — бормочет Акааши. — Или на месте Бокуто-сана.

— На твоем месте я бы потребовал выкуп.

— Не подсказывай, Дайчи.

— Прости, прости.

Коуши вздыхает и смотрит на свой телефон. Бокуто написал около получаса назад, спрашивая, с ним ли Акааши и насколько тот зол. Коуши находит его пессимистичную уверенность в том, что Акааши видел снимки, довольно милой. Вообще-то он всю ситуацию находит милой: и выстукивающие нервный ритм пальцы Акааши, и избыточный страх Бокуто, и громкий смех Дайчи в ответ на все происходящее.

Я (18:13)
не переживай, он не бесится. все будет нормально

Бокуто (18:14)
уверен??? я могу зайти в другой день, это же просто камера

Я (18:14)
у тебя вроде съемка была запланирована

Бокуто (18:17)
да я могу на телефон поснимать лол

Я (18:17)
бокуто, ты учишься на фотографа

Бокуто (18:18)
он правда не злится? это подстава? вы меня убьете?

Я (сохранено как черновик)
конечно нет, ты же друг Дайчи

Я (18:19)
не убьем! приходи.

Коуши интересно, чем все закончится. С одной стороны, Бокуто тусуется у них каждую неделю, и этого достаточно, чтобы увериться в правдивости большей части баек и печальных воспоминаний Дайчи о прошлых вечеринках. С Бокуто станется просто ворваться и потребовать камеру, и это точно не понравится Акааши, а недовольный Акааши — очень плохая идея. С другой стороны, его очевидный — и вполне обоснованный — ужас перед встречей исключает такой вариант.

Тем не менее, образ смиренного Бокуто не укладывается в голове. Коуши сдается, поворачивается к Дайчи и приподнимает бровь.

— Думаешь, он хоть куда-нибудь приходит вовремя? — спрашивает тот.

Коуши согласно вздыхает, но в этот момент в дверь звонят.


***
Изюминка (18:19)не убьем! приходи

Хотя от одного вида Акааши и правда можно умереть. Котаро думает, что это новое заболевание — неспособность оторвать взгляд. Вертиго — клуб не маленький, и да, диджейская платформа с огнями и прочей лабудой высоко. Но то, что Котаро не танцует с другими из-за потребности фотографировать одного-единственного пацана — проблема. Да и наниматели из Вертиго будут недовольны, если он забудет, что должен снимать всех посетителей.

Короче. Становится ясно, что сосредоточенность на одном только Акааши Кейджи распространяется и на повседневную жизнь. Потому что когда Савамура открывает дверь, у Котаро есть буквально полсекунды на его наглую ухмылку. Потом он замечает сидящего за кофейным столиком Акааши и, кажется, понимает, что чувствуют тренеры покемонов, напоровшиеся на протагониста в нинтендовском лесу. У него над головой тоже появляется восклицательный знак.

Синие джинсы, черный пуловер — серьезно, с ними Акааши надо завязывать, и если у него в волосах чертов обруч, Котаро просто развернется и уйдет. Но Савамура все же затаскивает его внутрь и захлопывает дверь.

— Ну, приятель, — нараспев говорит он. — Что тебя привело сюда в этот прекрасный день?

Котаро все же умудряется отвести глаза от Акааши, который неотрывно смотрит в ноутбук, и лицо у него такое красное, что он наверняка замышляет убийство.

— Я, э, за камерой пришел.

Взгляд Савамуры — точь-в-точь как у той мегазлодейской птицы с самым жутким смехом, который Бокуто когда-либо слышал. Вот такой взгляд. Как будто Савамура не верит ни в бога, ни в Геккона Тоору и мечтает превратить всех окружающих в атеистов вроде Куроо, воздействуя на них засранством своего образа мыслей.

— За той, которую нашел Акааши?

Котаро прожигает Савамуру взглядом.

— Той самой.

Он поворачивается к кофейному столику и только сейчас понимает, что за спиной у Акааши стоит Сугавара, улыбаясь… ну, как если бы все та же зловещая птица умела улыбаться. Они с Савамурой прямо пара жутких родителей, которые присматривают за Акааши, — только по тому не скажешь, чтобы он нуждался в присмотре. Котаро кивает Сугаваре и смотрит на Акааши.

Черт, но какой же он красивый. Даже сейчас, с растрепанными волосами и румянцем на щеках, с нахмуренными бровями, совершенно не похожий на секс-машину, на съемки которой Котаро убил весь вечер. А потом, потом Акааши, черт его подери, встает и поднимает глаза — и все. Отныне называйте его К.О.Таро.

С самого начала месяца, когда Акааши пришел работать в Вертиго, Котаро ни разу не смог с ним заговорить. Нет, забудьте — он даже в глаза ему ни разу не смотрел. Котаро хотелось бы, чтобы впервые это произошло не перед их паршивцами-друзьями, но уж ладно, он согласен и на такое. Такое — просто невероятное. Темные глаза, темные брови, губы плотно сжаты, но Акааши бы мог хоть язык показывать, Котаро без разницы, потому что — эти глаза. Это лицо. Этот парень.

— Э, — говорит Котаро.

И он никогда не слышал голоса Акааши, кроме редких «а эта — для Сацуки, Аомине с ребятами поздравляют с днем рождения», которых все равно не разобрать из-за музыки. Он надеется прожить под этим взглядом достаточно, чтобы услышать, как Акааши его проклинает. После этого Котаро умрет счастливым.

— Здрасьте, — выдает он. Только не ляпни что-нибудь тупое. Не говори ничего длиннее двух слогов. — Привет.

— Значит, вы — Бокуто-сан. Вы работаете в Вертиго, верно?

— Да, это он. Я.

Повисает долгое молчание. Очень долгое. Котаро стоит как идиот, Савамура стоит как паршивец, Сугавара — как еще один паршивец, а Акааши — как живое воплощение песни Black keys.

Потом Акааши снова берет слово.

— Бокуто-сан, на вашей карте памяти — тысяча триста семнадцать моих фотографий.

— Да. Есть такое, да, — ну вот оно.

— Во-первых, прошу прощения, что вторгся в вашу личную жизнь.

Погодите. Что?

— Что?

— Я знал, что камера ваша, и только из любопытства…

— Ты на меня не злишься? — НЕ ПЕРЕБИВАЙ.

Акааши краснеет еще сильнее.

— Сначала немного злился.

— Но сейчас уже нет?

Да это просто сказка.

— Нет… Не совсем. Мне просто интересно… почему.

Котаро сомневается, что «а ты себя в зеркале видел?» сойдет за ответ, поэтому откашливается и тянет — «нууу…», пока Акааши не сжаливается и не качает головой.

— Мы вообще-то собирались в Le Petit Комбинезончик, — говорит он. — Сегодня Гранродео играют.

Котаро хмурится.

— Ладно, не буду вам мешать, только заберу кам…

— Нет, — останавливает его Акааши, а потом, блин, улыбается. — Я хотел сказать, возможно, вам будет проще объяснить там. За чашечкой кофе.


***
У Дайчи, внимательно и злорадно следящего за этим разговором, вырывается лающий смех. Коуши косится на него и поворачивается в сторону Бокуто.
— Чашечкой кофе? — тупо повторяет тот. — Кофе? Напитка?

Жаль, что уже слишком поздно менять угол обзора, и Коуши видит только затылок Акааши — наверняка выражение его лица, сопровождающее следующие слова, бесценно:

— Да, напитка, кофе.

— Вместе? То есть, ты там будешь, и я тоже? Одновременно?

— Да, вместе. Хотя если вы предпочитаете не…

— О, Я ПРЕДПОЧИТАЮ! — забывшись от радости, Котаро едва не делает шаг вперед, и Коуши даже удивлен, что до сих пор не заметил, к чему все шло. Может, если бы на вечеринках он уделял внимание не только танцполу и инфернальным напиткам Нишинои… — ВЫПИТЬ. Кофе. Вместе. И объяснить.

Шея Акааши будто обгорела на солнце. Коуши раньше не замечал у него такого.

— Это… хорошо, прекрасно. Я только возьму вещи, и пойдем.

Коуши мысленно исключает их с Дайчи — им бы все равно осталось только сесть за соседний столик, посматривать и смеяться. Акааши прекрасно знает, на что идет; дальше все может стать только лучше.

Так что он наблюдает, как Акааши убирает ноутбук в сумку, а до Бокуто доходит реальность происходящего. Как Акааши завязывает шнурки ботинок, а Бокуто выглядит так, будто кто-то рядом сказал слово «пицца». Как они вместе подходят к двери и оборачиваются, чтобы вопросительно посмотреть на них с Дайчи.

— Мы скоро подойдем, — отвечает тот.

Коуши смотрит, как Бокуто открывает для Акааши дверь и выскальзывает следом, возведя еще один неверящий взгляд к небесам. Как дверь закрывается за ними. Переключается на Дайчи и его радость. Потом взгляд Дайчи фокусируется на чем-то у Коуши за спиной, и радость превращается в совершеннейший восторг. Коуши поворачивается и изумленно смотрит туда же, куда и Дайчи, пока тот задыхается от хохота.

Камера лежит на столе, нетронутая, позабытая.


***
Я (18:40)тебе повезло я потерял камеру но уже нашел так что съемки в силе

Кукусик-Бубусик (18:42)
И где тут везение? Не хочу я ваших дурацких съемок.

Я (18:42)
bubble butt

Я (18:42)
bubble bubble bubble butt

Кукусик-Бубусик (18:42)
Я не сказал, что отказываюсь, незамутненная вы мерзость.

Я (18:42)
тож тя лю кей

Кексик (19:00)
Дайчи рассказал много интересного

Кексик (19:00)
Заходи, поговорим.

Я (19:01)
подхожу но поговорить не получится я не один

Кексик (19:01)
Да, знаю. Угощу вас мороженым за счет заведения

Я (19:02)
ЛЮБЛЮ ТЕБЯ
Я (19:02)
кстт я уговорил второго парня на съемки

Я (19:03)
думаю он тебе понра будете круто смтр вместе

Кексик (19:04)
Предвкушаю. Я сегодня утром тоже встретил милашку, он живет в твоем доме

Я (19:04)
да ну???

Кексик (19:05)
Да, он был очень славный. Правда, я у него наушники свистнул

Я (19:08)
Куроо

Я (19:08)
ШТА

Кексик (19:09)
Да, чувак, умора, ты бы видел его лицо

Котаро пропускает Акааши в кафе, все еще глядя в телефон. Когда до него доносится одна из песен Гранродео, он понимает, что бывает дерьмо, бывает куча дерьма, а еще бывает категория, определить которую ему придется здесь и сейчас.

А потом Акааши оборачивается, приподнимает брови, слегка улыбается, и Котаро выбрасывает из головы все остальное, улыбается в ответ, а голова у него кружится от запаха лета и того, как ему невероятно везет.

Он заходит следом.

_________________________________________________________

Название главы взято из песни One Direction «Midnight Memories»

Видео с мегазлодейской птицей

Японская Богемная рапсодия по просьбе беты

Песня, из текста которой взяты имена контактов в телефоне Бокуто

бизнес и удовольствие



ПРИЧИНА, ПО КОТОРОЙ ЕДИНСТВЕННОЕ КУЛИНАРНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ, КОТОРОЕ Я ПРЕДПОЧИТАЮ ПОСЕЩАТЬ, ЭТО LE PETIT ПЕПЕ. ЧИТАЙТЕ В ЭТУ СУББОТУ: В МОЕМ ДЕСЕРТЕ НЕ ХВАТАЕТ ВЗБИТЫХ СЛИВОК, И ЭТО ИСТИННАЯ ТРАГЕДИЯ



автор: Ивайзуми Хаджиме
НЕ ПОЙМИТЕ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО. Я ЗНАЮ, ЧТО ЕСТЬ ХОРОШИЕ РЕСТОРАНЫ. Я ЗНАЮ, ЧТО ЕСТЬ ХОРОШИЕ КОНДИТЕРСКИЕ. Я ЗНАЮ, ЧТО ЕСТЬ ХОРОШИЕ КОФЕЙНИ. Я ЗНАЮ, ЧТО ВСЕ ЭТО СУЩЕСТВУЕТ И НЕ ВСЕ ЭТО — LE PETIT ПЕПЕ, ЯВЛЯЮЩЕЕ СОБОЙ СМЕШЕНИЕ ВСЕГО ЗАОБЛАЧНО ПРЕКРАСНОГО, ЧТО МОЖНО ПОЛОЖИТЬ СЕБЕ В РОТ — ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ВОЛШЕБНОГО (прим. ред.: вычеркнуто. Нет, просто нет) КУРОО ТЕЦУРО, ЧТО, ВПРОЧЕМ, МОЖНО УЛАДИТЬ. Я ТАКЖЕ ЗНАЮ, ЧТО ГРАНРОДЕО ИГРАЕТ И В ДРУГИХ МЕСТАХ. ДА, Я ПРЕКРАСНО ОСВЕДОМЛЕН ОБО ВСЕМ ЭТОМ.
ОДНАКО НИЧТО ИЗ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОГО НЕ УМАЛЯЕТ ТОГО ФАКТА, ЧТО СТОИЛО МНЕ ВЫБРАТЬ СВОЙ ОБЫЧНЫЙ МАРШРУТ, ВЕДУЩИЙ ПО ДОРОЖКЕ ИЗ ЗОЛОТОГО КИРПИЧА В LE PETIT ПЕПЕ, И Я БЫ СЕЙЧАС НЕ СИДЕЛ ЗДЕСЬ С ЖАЛКИМ ПОДОБИЕМ МОРОЖЕНОГО В РУКАХ. ВЕДЬ ЭТО МАКФЛУРРИ ПРОСТО РЕАЛЬНОЕ ГОВНО. И ГОВОРЯ ГОВНО, Я ПОДРАЗУМЕВАЮ МЕСТО, ИЗ КОТОРОГО ОНО ПОЯВЛЯЕТСЯ.

ВО-ПЕРВЫХ, Я ВЕРЮ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ. ПОЭТОМУ ЗАЯВЛЯЮ, ЧТО ВИНА ЛОЖИТСЯ НЕ НА УСТАЛЫЕ ПЛЕЧИ КОЛЛЕКТИВА, РАБОТАЮЩЕГО В МАКДОНАЛЬДС, А НА ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО ЕГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ, ОЙКАВУ ТООРУ. И МАШИНА, ПРОИЗВОДЯЩАЯ МАКФЛУРРИ, ПОГИБЛА НЕ ОТ РУК РАБОТНИКОВ МАКДОНАЛЬДС, А ОТ РУК ОЙКАВЫ ТООРУ.

ПОРОЙ Я ЗАДУМЫВАЮСЬ О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ БОГА И ЧЕЛОВЕКА. МНЕ КАЖЕТСЯ, ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК СЛИШКОМ КИЧИТСЯ ВЛАСТЬЮ, БОГ УКАЗЫВАЕТ ЕМУ НАДЛЕЖАЩЕЕ МЕСТО. В ДАННОМ СЛУЧАЕ Я ИМЕЮ В ВИДУ Геккона Тоору, КОТОРЫЙ ЧУВСТВУЕТ, КОГДА ВВЕРЕННЫЙ ЕМУ ХОМО САПИЕНС ОТБИВАЕТСЯ ОТ РУК (ЧТО ПРОИСХОДИТ ПОЧТИ ПОСТОЯННО), И ПРОБУЖДАЕТСЯ ОТ СВОЕГО СВЯЩЕННОГО СНА, ДАБЫ ВЪЕБАТЬ ПО ПОЛНОЙ.

Я, ИЗБРАННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ СЕГОДНЯШНЕГО СВЯЩЕННОДЕЙСТВИЯ, ВСПОМИНАЯ ЭТУ СЦЕНУ, ПРЕБЫВАЮ В ПОЛНОМ БЛАГОГОВЕНИИ. СЛАДКОЗВУЧНЫЙ ПОЛУДЕННЫЙ ПЕРЕСТУК КУХОННЫХ ИНСТРУМЕНТОВ В СОПРОВОЖДЕНИИ МЯГКОГО ШИПЕНИЯ И ГУДЕНИЯ АППАРАТОВ ДЛЯ НАПИТКОВ И ТОГО ЖЕ ДОСТОСЛАВНОГО МАКФЛУРРИ, ЕДИНСТВЕННОГО ДЕСЕРТА, КОТОРЫЙ НЕ ДЕЛАЮТ В LE PETIT ПЕПЕ ИЗ-ЗА НЕЖЕЛАНИЯ ВОСПРОИЗВОДИТЬ ВКУС РАЗВИТОГО КАПИТАЛИЗМА. ЗАПАХ ХОРОШО ПРОЖАРЕННОЙ ЕДЫ И ТОГО ДЕЗОДОРАНТА, ЧТО ПОЯВИЛСЯ В ПРОДАЖЕ В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ.

ВАШ ПОКОРНЫЙ СЛУГА ХАДЖИМЕ, СТРАДАЮЩИЙ ОТ НЕДОСТАТКА САХАРА В КРОВИ, СТОЯЛ У СТОЙКИ ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ТИРАНОМ.

— МАКФЛУРРИ ОРЕО, ПОЖАЛУЙСТА.

— ❀Что-нибудь еще закажете?❀ (прим. ред.: о, а ведь Ойкава именно так и говорит.)

— НЕТ.

— ❀Все будет сделано!❀

РАСТЕРЯННО.

— А КАК ЖЕ ДЕНЬГИ?

— ❀Для тебя, красавчик, за счет заведения.❀

ТАК ВОТ, МНЕ БЫЛИ ХОРОШО ЗНАКОМЫ РОМАНТИЧЕСКИЕ ПОПОЛЗНОВЕНИЯ ОЙКАВЫ ТООРУ, А ТАКЖЕ ТО, ЧТО Геккон Тоору ПОРОЙ ВЫХОДИЛ НА АВАНСЦЕНУ, ЧТОБЫ ПРЕПОДАТЬ ЕМУ УРОК. УЖЕ СОЖАЛЕЯ О ВЫБОРЕ РЕСТОРАНА, Я ВВЕРИЛ СВОЮ СУДЬБУ БОЖЕСТВЕННОМУ ЯЩЕРУ, И ТОТ НЕ ЗАМЕДЛИЛ ЯВИТЬСЯ.

ЕДВА ПРЕЗРЕННЫЙ ОЙКАВА НАСАДИЛ ЛОЖКУ ДЛЯ РАЗМЕШИВАНИЯ НА РОТОР АППАРАТА (ЗАБАВНО, ЧТО В КАЖДЫЙ СВОЙ ВИЗИТ В МАКДОНАЛЬДС Я ЗАМЕЧАЮ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОДНОГО УМНИКА, КОТОРЫЙ, СЧИТАЯ, ЧТО ЛОЖКА — ЭТО СОЛОМИНКА, ПЫТАЕТСЯ ВЫСОСАТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ МОРОЖЕНОЕ И ВЫГЛЯДИТ УМОРИТЕЛЬНО) НАШ ГОСПОДЬ И СПАСИТЕЛЬ Геккон Тоору, ЧЬЕ ПРИСУТСТВИЕ В РАБОЧЕМ ПРОСТРАНСТВЕ, КАК Я ПОНИМАЮ, ЗАПРЕЩЕНО, ВЫБРАЛСЯ ИЗ КАРМАНА ФАРТУКА И ВПРИПРЫЖКУ НАПРАВИЛСЯ К СТОЯЩЕМУ РЯДОМ АППАРАТУ ДЛЯ НАПИТКОВ. СОВСЕМ КАК КОТЕНОК, ИЗЯЩНО ИГРАЮЩИЙ НА ПИАНИНО НА ГИФКАХ В ТУМБЛРЕ, ХАМЕЛЕОН ПРОНЕССЯ ПО ВСЕМ КНОПКАМ МАШИНЫ И С НЕОЖИДАННОЙ СИЛОЙ ОПУСТИЛ СВОЙ ЧЕШУЙЧАТЫЙ ЗАД НА КРАН КОКА-КОЛЫ.

ЧТО ПРОИЗОШЛО ДАЛЬШЕ, НЕТРУДНО ДОГАДАТЬСЯ. ОЙКАВА СДЕЛАЛ ШАГ В СТОРОНУ, ЧТОБЫ ПОЙМАТЬ ВЕЛИКОГО ЯЩЕРА, И ПОСКОЛЬЗНУЛСЯ НА КОКА-КОЛЕ, ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ ВЫПУСКАЯ ИЗ РУК ЛОЖКУ, ВСЕ ЕЩЕ НАСАЖЕННУЮ НА РОТОР. С НЕВЕРОЯТНЫМ ШУМОМ ПОСЛЕДНИЙ ВЫЛЕТЕЛ ИЗ ГНЕЗДА, И ВОТ ТЕПЕРЬ Я СИЖУ ЗДЕСЬ КАК ДУРАК С НЕВЗБИТЫМ МАКФЛУРРИ В РУКАХ. МНЕ ПРИХОДИЛОСЬ СЛЫШАТЬ РАССКАЗЫ, ЧТО В НЕКОТОРЫХ НЕСЧАСТНЫХ СТРАНАХ НЕТ МАШИН ДЛЯ ВЗБИВАНИЯ МОРОЖЕНОГО, НО НИКОГДА Я НЕ МОГ ДАЖЕ ВООБРАЗИТЬ, ЧТО САМ ОДНАЖДЫ БУДУ СИДЕТЬ ВОТ ТАК, С ДУРАЦКИМ НЕВЗБИТЫМ ДЕСЕРТОМ.

— ❀Господи блядь боже!❀ — СКАЗАЛ ЭТОТ ТИП. — ❀Это же больше, чем моя зарплата.❀

— ВОЗМОЖНО, ТЕПЕРЬ ТЫ БУДЕШЬ МЕНЬШЕ КО МНЕ ПРИСТАВАТЬ.



***


В обычный… Хотя нет, во всем этом нет ничего обычного. Во всей истории нет ничего, что Кей мог бы счесть обычным, поэтому он даже не хочет упоминать, что бы сделал в обычный день.

Прежде всего, несмотря на свое довольно расслабленное расписание в последнее время, Кей все равно предпочитает вставать пораньше, чтобы все успеть. Однако у него есть определенные рамки, и пять утра явно за них выходят. Кроме того, у него есть ограничения относительно количества бреда, исходящего от Бокуто Котаро, которые совпадают с пределом, установленным на шесть утра. То есть с самым ранним часом, когда Кей готов проснуться самостоятельно. Пять утра и Бокуто со своей фотосессией — это факторы, причиняющие Кею крайний дискомфорт. Во всяком случае, причинявшие — в то счастливое время час назад, когда легкая головная боль еще считалась огромной неприятностью.

А теперь, глядя на разверзшийся апокалипсис, он понимает, как был наивен час назад, считая ее единственной проблемой. Здесь, в гостиной Бокуто, покоятся бренные останки терпения Кея, его счастья и жизни вообще.

— Это полная ерунда, — в голосе Куроо нет и намека на должное раздражение из-за полной ерунды. Собственно, он даже ухмыляется — правда, не так, как неделю назад, когда стащил наушники прямо из-под носа Кея, а предварительно изранил его нежный слух кавером Богемской рапсодии, после того как переврал заказ на малиновый маффин, а перед тем едва не сбил на вишнево-красном приусе. Есть предел несправедливости; далее следует нечто, не поддающееся называнию.

— Я хочу сказать, — кричит Бокуто с кухни, где притворяется, будто варит кофе, а на самом деле скрывается от гнева Кея, как тому прекрасно известно, — что с точки зрения банальной логики, когда я любезно пригласил вас двоих принять участие в работе над моим проектом, то и предположить не мог, что вы станете врагами.

— Он мне не враг, — возражает Куроо.

— Мне нет до него дела настолько, чтобы классифицировать его как заклятого врага, — врет Кей. Врет ли он при этом, что ему нет дела до Куроо или же что не классифицирует его как заклятого врага, или про то и другое сразу, Кей и сам не знает. — Однако, если вспомнишь, я изначально не хотел участвовать в твоей дурацкой фотосессии, а теперь ты еще и навязал мне в партнеры этого типа. Он стащил мои наушники, Бокуто!

— Я…

— Прямо в машине, — Кей старается, чтобы голос звучал твердо; он не уступит Куроо. — В машине. Которой он пытался меня убить. В вишнево-красном приусе, Бокуто.

— В свое оправдание…

— Никаких оправданий, — снова перебивает Кей. — Тому, что вы сделали, нет оправданий. Было шесть утра, я устал, у меня было похмелье, а вы чуть не размазали меня по дороге. А потом еще и не тот маффин приготовили. А потом пели Богемскую рапсодию…

— Эй, между прочим, он не для всех поет…

— И я очень рад, что это так. Это в интересах окружающих.

— Что? — Тут Бокуто даже из кухни выходит. Выглядит он искренне изумленным. — Ты что, считаешь, он плохо поет?

После этого Кей становится свидетелем любопытной сцены между двумя друзьями. Лучшими друзьями, как он с запозданием — и полным недоумением, почему ничего не слышал о Куроо раньше, — понимает. Куроо откашливается, и Бокуто оборачивается к нему, высоко вскинув брови. Куроо делает непонятный жест рукой в сторону Кея и пожимает плечами, а Бокуто опускает одну бровь. Куроо снова пожимает плечами, потом корчит унылую рожу, и тогда у Бокуто на лице появляется выражение крайнего восторга, наводящее на Кея ужас.

— Понятно. Да, печально, — Бокуто снова поворачивается к Кею. — У него ужасный голос.

— Я… да, — мямлит Кей. — То есть… а потом он стащил мои наушники.

— Но я подбросил тебя домой.

— Мне что, надо еще раз перечислить…

— Ладно, так можно продолжать до бесконечности, — Бокуто садится на диван и поднимает руки. — Это не ситком. Сидите тихо, если не можете сказать ничего хорошего, потому что я присматриваю за котом Кенмы и не хочу, чтобы эта адская тварь проснулась и впилась когтями мне в зад.

— Давай я вопьюсь когтями в твой зад? — бормочет Куроо, и это звучит совсем не как угроза. — Почему это Кенма оставил Графа Дракулу не мне? Он же мой сосед.

— Он знает, кто из нас более ответственный.

— Шутишь? Ты же как-то выкурил его корм, Котаро.

— Это к делу не относится!!!

Кей переводит взгляд на пол. Под кофейным столиком лежит кипа фотографий — предположительно того самого ди-джея, которым вечно бредит Бокуто. На столике — пресловутые останки вчерашней пиццы, ноутбук, на десктопе которого предположительно все тот же ди-джей, и коробка кошачьего корма, от курения которого Бокуто лучше бы воздержаться.

При всей зависимости от вечеринок и катастроф, у Бокуто довольно опрятная квартира. И Кею это даже не кажется удивительным: тот ведет себя совсем не как грязнуля. Духовное родство с апокалипсисом не означает, что его диван не может быть идеально чист. Хотя, кажется, в последний раз ответственность за ущерб взял на себя Хината — Кей отчетливо помнит зоны поражения неконтролируемой рвотой.

— Цукишима? Цукки?

— Простите? — Он уже снова почти заснул.

— Кофе.

— В кафе я бы приготовил гораздо лучше, — говорит Куроо. — Это какая-то растворимая бурда.

— Слушай, лорд Тамаки, — огрызается Бокуто, — если бы ты знал, через какой ад мне пришлось пройти за последние дни…

— И в этом виноват исключительно ты сам…

— Не суди так строго мои способности бариста. Мне еще надо снять с вас мерки, а Саеко все нет и нет.

— Кстати, — Кей приканчивает свой эспрессо. — О чем все-таки фотосессия? И — что важнее — долго ли мне все это терпеть? Мне придется надеть трико?

— Ого, я б посмотрел, — замечает Куроо. Кей сердито хмурится на него. Куроо широко улыбается в ответ. Кей смотрит еще суровее и ведет внутреннее сражение с желанием снова закрыть лицо руками. Оно возникает слишком часто, учитывая, что это лишь вторая встреча с Куроо; факт не укрылся от внимания Кея, но пока он не знает, как быть. Пока. Наверное. — Что? Я серьезно. У тебя длинные ноги.

— У вас тоже, — рычит Кей, поняв, что больше парировать нечем . — И очень мускулистые. Неважно.

Вообще-то, так и есть. На Куроо сейчас надеты джинсы, которые следует продавать со специальной этикеткой «Не для Куроо, потому что слишком хорошо на нем сидят», и то, что они слишком хорошо на нем сидят — это крайнее преуменьшение степени несправедливости, которую Кей отказывается выносить. Да, ноги Куроо выглядят ошеломительно. Да, он в курсе, что не должен обращать на это внимания.

Не говоря уже о пуловере. Очевидно, Куроо из тех чрезвычайно опасных типов, что любят закатывать рукава своих ви-неков по локоть, демонстрируя великолепие загорелых рук. Вот честно, он будто специально сидит тут, на диване, чтобы выводить Кея из душевного равновесия своей прической и улыбкой, постоянно напоминающей о первых тридцати секундах в кафе, когда Кей считал Куроо симпатичным.

— Никакого трико? — поворачивается он к Бокуто, и тот мотает головой.

— Никакого трико. Это съемка по мотивам Лейендекера…

— А это кто?

— Один из любимых художников Бокуто, — объясняет Куроо. — Много мужчин, много костюмов.

— Мне хочется воссоздать две его работы, — Бокуто подтягивает к себе ноутбук. — Одна, на которой вы оба одеты в почти одинаковые фраки, и вторая, где на Куроо что-то вроде костюма той эпохи.

— У меня будет трость?

— У тебя будет трость.

Куроо торжествующе смеется, а Кей откашливается и наклоняется к ноутбуку, чтобы рассмотреть картины, которые показывает Бокуто. На первой двое мужчин в нарядных черных фраках беседуют. На второй — оба сидят на диване, но одеты по-разному. Кей с первого взгляда догадывается, чью роль ему предстоит играть; вероятно, кандидатура Кея первой пришла Бокуто в голову, потому что его осветленные волосы идеально совпадают с оттенком волос блондина на картине. Только Кею прекрасно известно: планы Бокуто идут куда дальше очевидного.

При мысли, что тот решил сделать их с Куроо партнерами на этой фотосессии, хочется улыбнуться. Почти. Да, он бы даже улыбнулся, если бы не воспоминание о поруганных наушниках, украденных, попранных и, возможно, испачканных в муке!

— Неплохо, — заявляет Кей, — но я не буду ничего делать, пока Куроо не вернет мои наушники.

— Неа, — напевно отзывается Куроо, ни секунды не задумавшись, — ты их не получишь, пока не придешь в кафе.

— Но мне надо рабо!..

— Что за шум, а драки нет?!



***


Куроо Тецуро это… нечто. Определенно нечто.

Совершенно невероятно — хотя бы потому, что даже Кей готов это признать, — но они не только умудряются выполнить то, ради чего его грубо подняли в пять утра (Саеко молниеносно сняла мерки и пообещала доставить «костюмы, которые будут сидеть, будто сшиты именно для вас, потому что буквально так и есть» на следующей неделе), но Кей даже не жалеет о пробуждении в час, когда большинство его сверстников обычно пребывают в бессознательном состоянии под одеялом или вообще не ложились.

Тем не менее, это еще не самое невероятное. Нет. Теперь Кей понял, что его ждет не обычный месяц, наполненный покоем, процветанием и третьим компонентом на букву «п», который он сейчас не способен извлечь из своего измочаленного мозга. А извлечь это слово на букву «п» из своего измочаленного мозга он не способен потому, что в семь утра снова сидит за барной стойкой в Le Petit Попке, а напротив стоит Куроо Тецуро. Имя этого типа он узнал потому, что доведенный до белого каления Бокуто выдохнул его, когда Куроо не мог перестать смеяться над тем, что Кей не в курсе истории отношений Бокуто и Саеко.

— Дитя, зайди ко мне как-нибудь, — рассмеялся Куроо именно так, как Кею не нравится. — Я многое мог бы тебе порассказать.

В общем, рассказывание этого многого и происходит в данный момент, а Кей никак не может начать врубаться хоть во что-то, не говоря уже об обдумывании колоссальных возможностей для шантажа, которые Куроо вкладывает ему в руки вместе с малиновым, на сей раз, маффином. Кей все еще пытается понять, как вообще здесь оказался, но ничего, кроме участия Танаки Саеко и Бокуто Котаро, вспомнить не в состоянии. Бокуто еще вроде упоминал, что готов принести в жертву тайны своей жизни и отдаться гневу Графа Дракулы, лишь бы Кей смог получить обратно наушники. Кей признателен. Наверное.

— С какого-то момента, — продолжает Куроо, пока Кей переводит взгляд с него на маффин и обратно, — мы на все вопросы начали отвечать «Понты». Почему? Понты. И это зашло так далеко, что пришлось заключить пакт о неиспользовании.

— Сработало? — слабо спрашивает Кей.

— Сработало, — торжественно заявляет Куроо.

— Поздравляю. Наверное. — Кей откусывает маффин и понимает, что это очень хороший маффин. И ему совершенно незачем знать, испек ли его лично Куроо, потому что на сегодня уже хватит душевных травм, нанесенных им. Кей искренне надеется, что это не станет обычным делом: если придется постоянно встречаться с этим типом и без предупреждения подвергаться воздействию его термоядерной харизмы, пусть лучше это происходит в то время суток, когда Кей способен выдержать подобный стресс, а не когда утро его еще не догнало. — Итак, я здесь…

— По целому ряду причин, — Куроо выпрямляется и кладет руки на пояс. — Первая: тебе нет никакого дела до моей компании, и ты просто хочешь забрать наушники. Вторая: Бокуто считает, что, заставив меня пройти через то же смущательно-взволнованное дерьмо, через которое сам прошел с Акааши, будет крепче спать. Третья: Саеко практически вытолкала тебя из квартиры и заставила прийти сюда.

— И Граф Дракула, — напоминает Кей. — Граф Дракула проснулся. Думаю, это послужило главной причиной.

Кей не раз слышал о кошачьих с весьма драматическими кличками, но еще никогда не сталкивался с тем, кто бы настолько заслуживал свое имя. Граф Дракула, разбуженный несдержанными замечаниями Саеко по поводу позы Кея, прокрался из кухни и ударился в экспрессию из-за присутствия Кея в своем временном обиталище. Последовали обнажение клыков и яростное шипение, а затем тварь стремительно бросилась Кею в лицо с единственным намерением растерзать его.
Оглядываясь назад, стоит признать: заслонив Кея и приняв на себя основную атаку, Куроо совершил своего рода отважный поступок, акт героизма, порожденный склонностью к самопожертвованию. Кей полагает, это стоит благодарности. Наверное. Кроме того, это было по-своему мило со стороны Куроо. Вообще-то, очень мило. И в сочетании с его лицом (пусть и носящим следы двух когтей, а может, именно благодаря им) уже на шестьдесят процентов подтолкнуло Кея к тому, чтобы снять претензии по поводу Околосмертельного Вишнево-Красного Приуса и украденных наушников.

Возможно, началось все с появления Саеко, при котором Куроо и Бокуто мгновенно застыли с выражением испуга на лицах, сообщившим Кею о присутствии весьма устрашающей личности.

— С-саеко! Как мило с твоей стороны посетить в такое неудобное время м… мое скромное жилище и та-так быстро, я должен…

— Ты неделю просил Рюноске уговорить меня помочь. — Обернувшись, Кей сразу же узнает эксцентричное лицо Танаки, зубастую улыбку и высокие проколотые брови. — И это именно я велела тебе взять себя за жопу к шести, потому что меня ждет работа.

— Конечно! — скрипит Бокуто. — Конечно, ты права, я… а вот познакомьтесь, мой сосед, Цукишима…

— Рада знакомству, симпатяжка! Прости, что эти два оболтуса развели тебя на это в такую рань.

— Раньше начнем — раньше закончим. — Кей решает не упоминать тот факт, что подвергается шантажу с обеих сторон, чтобы участвовать в съемке. — Просто рад, что не надо надевать трико.

— А мне вот жаль, что ты не в трико, — замечает Куроо, но не получает никакой ответной реакции от Кея. Он не удостоит его, ни за что. Несмотря на то, что лицо начинает гореть. Кей не будет его закрывать. Просто нет. Он не сделал этого раньше, и нет никаких причин сдаваться теперь, да еще и в присутствии двух свидетелей.

— И все же! — Кей всегда считал, что мгновенно довести Бокуто от его привычной гипертрофированной меланхолии до полномасштабной паники способен только тот ди-джей. С которым, кстати, надо познакомиться и поздравить с потрясным выражением, застывшим на лице Бокуто в последние два дня. Но очевидно, Танака Саеко относится к совершенно особому типу людей, вне любых человеческих хитросплетений и сложностей. Таких очень полезно иметь в друзьях. — М-м-могли бы мы… Эй. Размеры.

— Печально, — вздыхает Саеко. — Я помню времена, когда ты был более красноречив. Я разочарована.

— Был, — соглашается Куроо. — До того, как ты опрокинула ему на голову ведерко со льдом и выставила из Вертиго.



***


— Всегда пожалуйста, кстати, — говорит он сейчас, указывая на царапины на щеке. Кей ужасно сожалеет, что они выглядят так привлекательно.

— А, да, — бормочет он. — Спасибо. Я не слишком люблю животных.

— Граф Дракула тоже не слишком любит людей. За исключением Кенмы и Льва.

Кей никогда не слышал этих имен, но предпочитает не зацикливаться, а снова откусывает свой совсем-не-вкусный маффин. Воспоминание о предыдущем, черничном, автоматически вызывает мысли об Акитеру, поэтому он прокашливается и отмахивается от них.

— Так что вы изучаете?

— Менеджмент, — отвечает Куроо. — А твоя вечно недовольная физиономия говорит о том, что ты на экономическом.

— Так и есть, — мрачно соглашается Кей. — Так что можете представить, почему в то утро я был не в лучшем расположении духа. Когда вы чуть не сбили меня.

— На моем вишнево-красном приусе, да, я помню урок. — Куроо тянется в дальний конец стойки за пакетиком сахара и высыпает его в латте Кея. — Но почему ты решил, что это было нарочно?

— Я этого не говорил!

— Ого! — Куроо перестает помешивать кофе и вскидывает бровь. — Тогда почему ты решил, что это было не нарочно?

Кей открывает рот, потом закрывает, опять открывает и на этот раз так и оставляет. На лице Куроо снова медленно проступает тупая ухмылка, и Кей стремительно теряет зачатки своего хорошего расположения.

— Я… ну, то есть…

— Может, я заметил, какой ты симпатяга, захотел узнать твой номер, и все это — тщательно продуманный хитрый план, — заявляет этот ужас. Он выглядит настолько возмутительно в розовой футболке, что Кей впервые не может решить, чего хочет сильнее: закрыть руками свое лицо или запустить горячим латте в лицо Куроо. — Ну типа гарантированный пик-ап. Сначала едва не убить, потом переврать заказ, потом оглушить пением и наконец стащить наушники. Теперь ты понимаешь, почему весь мир выстраивается в очередь ко мне на свидание.

И правильно делает.

Эта последняя мысль пугает Кея до такой степени, что он выхватывает полуразмешанный кофе из рук Куроо и одним глотком выпивает половину, стараясь держать лицо, несмотря на обожженный язык.

— Хм. Итак, наушники.

— Все еще в машине, — говорит Куроо. — Верну, когда отвезу тебя домой.

— Так мы точно не договаривались! — выпаливает Кей — Я отказываюсь снова садиться туда!

— Даже если я пообещаю ехать медленно?

— Даже тогда!

— Даже если пообещаю выехать на автостраду и включить Swedish House Mafia?

— ...д-даже тогда!

— Даже если там дождь?

Кей резко оборачивается к окну и действительно: небо обложено тучами, а он и не заметил по дороге сюда. Трудно удержаться, по губам скользит улыбка, и, повернувшись к Куроо, Кей видит ее отражение на его лице.

— Так и знал, что ты из тех, кто любит дождь, — говорит Куроо, и Кей опускает взгляд на латте. — Ну, что скажешь?

— Если у вас есть шнур для плеера, — после паузы отвечает он, и когда решается поднять глаза, улыбка Куроо — это самое волнующее и триумфальное зрелище в его жизни.



***


Бокуто [07:01]
КАК ОНО СОЛНЫШКО

Я [07:01]
Нет.

Бокуто [07:02]
ГРАФ ДРАКУЛА СНОВА УСНУЛ, ЗАЙДЕШЬ?

Я [07:04]
Эмм, я немного занят. Может, позже?

Бокуто [07:05]
стоп
Бокуто [07:05]
пришли селфи

Я [07:06]
Что? Нет. Зачем это?

Бокуто [07:06]
Просто пришли.

Я [07:06]
Нет.

Бокуто [07:07]
Ты в автомобиле производства Тойота цвета дикой вишни, принадлежащем Куроо Тецуро, не так ли, Цукишима?

Я [07:08]
Вы что, в вики это списали? И нет. Не так.

Бокуто [07:08]
ты КАТАЕШЬСЯ с Куроо в его грЕБАной ТАЧКЕ ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ



***


Кей любит дождь. Сумрачное небо милосердно к его мигреням, запах влажной земли уносит мысли прочь из города. А еще родители погибли в солнечный день. Не то чтобы он до смерти боялся ездить на машинах, но порой эти яростные солнечные блики на ветровом стекле пугают. А когда льет дождь, можно обойти вниманием скользкую дорогу, лишь бы не задумываться о том, как ослепительно отражается в стеклах солнце, потому что во время дождя солнца не бывает.

Снова сидя на пассажирском месте в вишнево-красном приусе, Кей понимает то, что не дошло до него раньше: независимо от отношения к путешествиям, он без колебаний сел в машину к незнакомцу в прошлый раз и сейчас, садясь в машину к не-совсем-незнакомцу, тоже их не чувствовал. Растерянность от осознания растворяется в ощущении ненавязчивого комфорта, которое он испытывает, застегивая ремень, и потому Кей решает не зацикливаться. Для него это почти подвиг.

— Так что, мне придется терпеть три разных ремикса Save The World или?..

Кей смотрит, как пальцы Куроо ложатся на руль, как он вытягивает ноги, устраивая их на педалях. Его внешность и сложение идеально подходят для такой броской машины, и Кей, кажется, готов поставить три разных микса Save The World подряд, только чтобы увидеть, как он смеется.

Четвертый час знакомства с Куроо — явно не время, чтобы так серьезно западать на его способы выражения веселья, но возможно, сейчас как раз тот случай, когда надо Учиться Отпускать. Он постоянно слышит это в голосе Ямагучи и, если честно, ждет-не дождется, когда тот вернется из дома, и Кей под водку и печенье сможет от всего сердца поныть ему обо всех катастрофах. Поэтому он качает головой и спрашивает:

— А что, если я так и не поставлю Swedish House Mafia, и вместо них мы будем слушать Джастина Бибера?

— Тогда я выхожу из машины прямо сейчас.

— Элвиса Пресли?

— С этим можно жить.

— Miyavi?

— Более-менее.

— Queen?

— БЛЕСТЯЩЕ. — Куроо сияет.

— А мои наушники?

— В бардачке.

— А если я заберу их и уйду?

— Пропустишь классную поездку, но выбор за тобой.

Кей смотрит на бардачок и улыбается, потом берет шнур.

— Имейте в виду, я включу We are the Champions, но только один раз.

Дождь уже начинает мягко настукивать по стеклу, Куроо упорно смотрит вперед, на парковку с разбросанными по ней машинами, но Кей видит, как он улыбается. Одной стороной рта, приоткрывая зубы, и его хватка на руле неуловимо меняется.

— Посмотрим.



***


Бокуто [07:36]
ты все еще с ним да?
Бокуто [07:36]
поганец

Я [07:38]
У меня приличное утро и вовсе не благодаря вам или тому богомерзкому коту. А он оказывается умеет водить

Бокуто [07:39]
НЕ ПОМИНАЙ ГРАФА ДРАКУЛУ ВСУЕ ОН СЛЫШИТ ТЕБЯ И ВО СНЕ

Я [07:41]
Позвольте мне спокойно искать повод хорошо относиться к вашему лучшему другу, Бокуто-сан.



***


Не то чтобы он нужен. Повод. Это неправильное слово, потому что, вот честно, о том, как Куроо напевает одними губами любую песню, которую ставит Кей, и как лениво и уверенно держит руль, и как разговаривает, Кей мог бы написать целый доклад, а не просто разрешение на некоторую ошибочность второго впечатления о Куроо. Речь не о том, что у Куроо нет этой склонности выводить из себя или что он станет воздерживаться от раздраконивания Кея в будущем… но о том, что, возможно, все это в сочетании не так уж плохо.

А еще о том, что Кей прямо противоречит своему решению (и голосу Ямагучи в его мысленной коллекции винилов, на которых знакомые говорят свои коронные фразы, вместе с Бокутовским «АГА МУЖИК ТОЧНО» и «все что хочешь» Акитеру) Учиться Отпускать. Через пятнадцать минут он все так же сидит, слушая, как Куроо рассказывает о последнем шедевре Ивайзуми Злобного Обзорщика, посвященном Макфлурри, и какая-то часть его мозга думает, как абсурдно все это выглядит, и как абсурдно, что он ничего не имеет против этой абсурдности.

Может, уже пора перестать иметь что-то против того, что он ничего не имеет против, и просто прекратить смотреть на Куроо. А, например, отвернуться к окну, глядеть на дорогу и наслаждаться своим любимым природным явлением вместе с играющей любимой музыкой и лишь надеяться, что Куроо из тех, кто ничего не имеет против бесконечных поворотов и езды по кругу, чтобы сделать поездку длиннее. Может, ему и правда стоит Научиться Отпускать.

— Земля вызывает Цукишиму, — говорит Куроо. — Ты и правда совсем не жаворонок, да?

— Вы сами испекли тот малиновый маффин?

Куроо моргает, потом кивает.

— Да.

На этом Кей наконец отворачивается и погружается в приятное ощущение от взгляда Куроо, когда прислоняется головой к стеклу.

— Было вкусно, — говорит он.
на волоске


— НУ БЛИН, — говорит Котаро, уже в семьдесят пятый раз вцепляясь себе в волосы. — Я РЕАЛЬНО НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО ОНА ЗАХОЧЕТ ОСТАТЬСЯ НА САМУ СЪЕМКУ.

— Не знаю, почему, — отвечает потрескивающий в трубке голос. — Она работала над костюмами. А ты рассчитывал, что примерку проведет Граф Дракула?

— Не поминай его всуе, — мрачнеет Котаро. — Это кошачье отродье портит мне жизнь по три раза на неделе.

— Потрясающе. В общем, рад был поболтать, но пришло время завершить разговор. Меня ждет учеба.

— И что же ты собираешься учить, стишки? Статистику? На какой ты там кафедре?..

— Английской литературы, — холодно отвечает Ушиджима. — Если позволишь.

Котаро слышит весьма категоричный сигнал отбоя и, опустив телефон, смотрит на него печально. Разговор с Умебосик: 01:56 минут. Он уже заметил, что так называемые друзья обычно покидают его в минуты величайших бедствий. Конечно, они рядом, когда он бегает с камерой, рядом, когда надо протащить их пьяные задницы в Вертиго, но как только доходит до одной из легендарных Вещей, от которых Котаро становится сам не свой (включая, но не ограничиваясь богом ди-джеев Акааши Кейджи, гневом Танаки Саеко, которому должны противостоять пятнадцать мужчин и бульдозер, Графом Дракулой, а также всеми случаями, когда Куроо теряет остатки своей и без того незавидной адекватности, печет полторы сотни круассанов и раздает направо и налево), у всех сразу находятся дела поважнее. Категорически нечестно. Котаро хотел бы много чего сделать с этими неприятными происшествиями, когда они неприятно происходят, но сейчас его куда больше волнует самое неприятное происшествие в жизни на текущий момент, а именно тот факт, что Танака Саеко желает остаться и наблюдать за ходом затеянной им съемки по мотивам Лейендекера.

Я (10:34)
Я ПРОСТО СОВСЕМОЧКИ НЕ УВЕРЕН, СТОИТ ЛИ ЕЙ НАХОДИТЬСЯ В ОДНОЙ КОМНАТЕ С ЦУККИ? И КУРОО.

Умебосик (10:35)
Послушай, Бокуто. Она предоставляет костюмы для твоей съемки, как я уже объяснил ранее, когда ты столь же утомительно нудел по телефону. У нее есть полное право остаться и проследить за процессом.

Я (10:35)
НО ОНА И ЦУККИ В ОДНОЙ КОМНАТЕ. И КУРОО.

Умебосик (10:37)
Я пошел заниматься. Храни тебя бог.

При всем должном уважении к богу, Котаро не уверен, что старикан в состоянии справиться с той категорией дерьма, которая включает в себя пребывание в общем замкнутом пространстве одновременно Танаки Саеко, Куроо Тецуро и Цукишимы Кея, у каждого из которых есть причина злиться на Котаро. И все же он считает себя человеком веры и оптимизма, а также героем, несущим свет в самую непроглядную тьму, потому что на его крутом телефоне есть приложение, которое превращает вспышку в фонарик, и все такое. Он справится. Он несомненно справится.

— ОТКРЫВАЙ, УРОД, ЛЬЕТ ЖЕ!!!

— Мне крышка, — сообщает Котаро богу.


***
С самого момента рождения Козуме Кенме приходилось мириться с невероятными глупостями, на которые способны люди. Не то чтобы он считал глупость неотъемлемой чертой любого человека. Вот в Акааши Кейджи, ди-джее Вертиго, ее нет совсем… как и в том парне, который пишет гневные обзоры о всякостях. Скорее, у него самого есть какой-то скрытый талант привлекать именно ту часть населения, в которой этой глупости хватает, причем обычно с избытком.

Взять, например, Бокуто Котаро. В нем все, от волос (выбеленных и прокрашенных серебристыми прядями) и глаз (светлых, как у самого Кенмы, но вдобавок почти светящихся, что пугает) до улыбки (такой широкой, будто он готов слопать целую страну) и общей манеры двигаться, говорит о поистине невероятном количестве глупости, заключенном в одно даже не двухметровое тело. Мало того, Бокуто еще наслаждается распространением этой глупости на окружающих посредством своего голоса, громкого и эмоционального в таких случаях… Вот прямо как сейчас.

— НУ ПРАВДА, — он в очередной раз едва не наступает на хвост Графа Дракулы. А еще удивляется, почему зверюга так его ненавидит. — ТАКИХ УЖАСНЫХ СВИДАНИЙ В МОЕЙ ЖИЗНИ ЕЩЕ НЕ БЫЛО. Я ДАЖЕ ПОСМЕЯТЬСЯ НАД ЭТИМ УЖАСОМ НЕ СМОГ. Я, САМЫЙ ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩИЙ…

Я (11:16)
знаешь, как-то раз бокуто ударился мизинцем о тумбочку куроо

Шое (11:16)
ИИИ???!

Я (11:17)
он плакал 10 минут

— САМЫЙ ЖИЗНЕУТВЕРЖДАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК В ЭТОМ КАМПУСЕ, — говорит Бокуто, — НЕ СМОГ ЭТО ОБОРЖАТЬ. ВОТ НАСКОЛЬКО БЫЛО ПЛОХО, КЕНМА.

— Уверен, не настолько, — отвечает Кенма. — Просто у тебя потрясающая склонность к преувеличениям.

— Я не преувеличиваю!

Шое (11:18)
О НЕТ ИИИИ??!

Я (11:19)
куроо тоже заплакал. только от смеха.

Голос Бокуто становится тише, и Кенма понимает, что приближается спад.

— А потом, — Бокуто сидит на полу, скрестив ноги, прямо рядом с Графом Дракулой, — он спросил, какая музыка мне нравится.

С первого взгляда сложно понять, в чем тут проблема. Вопрос для ди-джея вполне естественный, особенно если тот хочет разрушить трехкилометровую стену льда, которую Бокуто несомненно воздвиг между ними в первую встречу, а музыкальный вкус самого Бокуто — возможно, одна из немногих вещей в нем, не затронутых глупостью. Однако, обдумав все еще раз, Кенма начинает понимать, сколько проблем способна была породить эта тема.

— Пожалуйста, скажи мне, что не сморозил какую-нибудь глупость, — просит он, а сам уже тянется к блокноту, который, к сожалению, вынужден держать в пределах досягаемости из-за постоянного общения с типами вроде Бокуто и Куроо.

— Я сказал, — отвечает Бокуто свистящим шепотом, почти не отличимым от шипения Графа Дракулы, которым тот выражает отношение к лежащей между его ушами руке, — сказал про русскую страницу ошибки, Кенма.

Как правило, Кенма не демонстрирует свое отношение открыто. К счастью, ему в этом плане даже стараться не приходится. Так что он пользуется врожденным талантом и просто хмыкает, добавляя еще один штрих под заголовком «Бокуто Котаро как музейный экспонат».

— Пойдем уже на твою съемку, — говорит он, закрывая блокнот (один из многих).

Еще только утро, и мне предстоит прожить этот день, — цитирует Бокуто, тем самым демонстрируя знание музыки помимо пресловутой русской страницы ошибки. Шипение Графа Дракулы достигает крещендо, и он кидается Бокуто в лицо.

— Да, — соглашается Кенма. — Именно.


***
— К твоему сведению, — заявляет Цукки, стоит Котаро войти в студию, — он так и не вернул мои наушники.
— Тецу, — вздыхает Котаро. — Не будь мегазлодейской птицей. Отдай ему наушники.

— Он забыл попросить, — Куроо поднимает брови и лыбится. — А теперь решил об этом умолчать. И что за хрень приключилась с твоим лицом?

— Было раннее утро, — шипит Цукки. — Я устал. А знаете, кто меня вымотал? Вы.

— Ты же понимаешь, как это прозвучало, да?

— Так-так, — слышит Котаро из-за спины и тут же затухает. — Мальчики поссорились, пока мамы не было?

— Он так и не вернул мои наушники, — говорит Цукки тем же тоном и с той же интонацией, как будто повторяя в долбаный стопятьсотый раз. — Обещал и не вернул.

— А он забыл попросить.


— А он меня вымотал.

— Это все еще звучит неправильно.

— ПРИВЕТ, — здоровается Котаро, когда Саеко подходит. — АГА. ТЫ СНОВА ТУТ. КОСТЮМЫ.

— Однозначно костюмы, — она поднимает две сумки. — Я решила оставить более понтовые в машине, потому что кто знает, сколько вы с этими провозитесь.

Котаро уже собирается сказать «спасибо за твою сияющую уверенность», но это ведь Саеко, и сияющая уверенность в любой момент может превратиться в сияющее что-нибудь еще, вроде стоящих неподалеку ведерок для льда, так что он решает оставить шутку при себе и смеется, напоминая не то испуганного пса, не то чайник.

— Молоток! — говорит он. — Тогда. Значит, черные. Да.

— А когда визажист подойдет? — Саеко ставит сумки на стол и расстегивает одну. — Я могу за ней заехать, если хочешь.

Котаро уже собирается сказать «не уверен, что ее слабое сердечко выдержит тебя за рулем», но это ведь Саеко, и очень может быть, что его слабое сердечко не выдержит ответа, так что он решает осторожно промолчать и улыбается, хочется надеяться, мягко, но без воодушевления.

В этот момент осторожное молчание сменяется дребезжащей музыкой из любимой игры Кенмы, и сам Кенма появляется следом. Он, конечно, не поднимает головы от экрана и только мычит в ответ на приветствие Куроо. Котаро откашливается и отворачивается — с Кенмой он не разговаривает, потому что его гребаное кошачье отродье решило, что лицо Котаро идеально подойдет для заточки когтей, а Кенма виноват, потому что нечего вообще было это отродье заводить — как раз вовремя, чтобы услышать от Цукки очередное «Он так и не вернул мои наушники».

Котаро не знает, при каких обстоятельствах студенты антропологического и экономического могли встретиться за пределами Вертиго, и решает, что это случилось именно в Вертиго. В любом случае, его жизни можно сделать ручкой, если Цукки с Кенмой общаются на уровне «он так и не вернул мои наушники». Его жизни можно сделать ручкой просто потому, что Саеко, Куроо, Цукки и Кенма находятся в одной комнате. Именно такие ситуации, подпадающие под новую категорию глубочайшего дерьма, бог — этот вредный старикашка — любит вбрасывать время от времени на потеху засранцам, которые присматривают за Котаро (скорее всего, Савамуре и Сугаваре, этим засранцам). Вроде того, что его камеру нашел не кто иной, как Акааши. Или того, что неофициальный, но уже пожизненный партнер, кто бы мог подумать, Савамуры дружит с Акааши. Ну и всякого в том же духе.

Сегодня бог заявляет о себе, устраивая дуэт диких воплей под дверью студии.

— САЕКО, — орет кто бы там ни был, — МЫ ПРИШЛИ!

Котаро узнает голос моментом позже и просто хочет засунуть штатив себе в глотку, чтобы покончить со всем раз и навсегда. Ведь это, похоже…

— Рю! Юу! — зовет Саеко. — Заходите!

— Мне крышка, — сообщает Котаро богу.


***
— Он так и не вернул мои наушники, — заявляет Цукки, стоит Кенме войти в студию. Кенма вздыхает, хмурится и смотрит на Куроо.
— Куро, — говорит он. — Не будь голодным Графом Дракулой. Отдай ему наушники.

— Так, — Куроо встает, и судя по лицу, ему немножко хочется кого-нибудь убить, — почему все игнорируют тот факт, что он забыл попросить?!

В свою защиту Кенма должен сказать, что попросту об этом не знал, но будучи хорошим другом и предпочитая не вдаваться в детали, мысленно отмахивается и сосредотачивается на том факте, что Цукишима забыл о наушниках. Со слов Хинаты Кенма знает, насколько те для него важны и насколько не в его характере было бы забыть о чем-то с ними связанном. И единственное объяснение…

— САЕКО! — орет кто-то очень громко, и Кенма подпрыгивает. — МЫ ПРИШЛИ!

— Рю! Юу! — только сейчас он обращает внимание на девушку у стоящего вдоль стены стола. Судя по всему, это Саеко — маленькая, с коротким каре, высветленным сильнее, чем у Цукишимы, но не до безумия Бокуто, уши все в пирсинге, одета в черное и красное. От нее исходит довольно пугающая аура. — Заходите!

Кенма медленно оборачивается, чтобы посмотреть на вновь прибывших, и тут же жалеет, потому что про эту парочку он наслышан. Тот, что покороче, ростом примерно с них с Шое, его прическу можно сравнить разве что с теми шоколадными бриошами, которые Куроо так ненавидит делать, а лицо утыкано таким же черным пирсингом, как у Саеко. Кенма позволяет себе поужасаться секундочку, переводит взгляд на того, что повыше, и снова жалеет. Этот парень еще жутче, с небольшим ирокезом на макушке и беспричинно угрожающим выражением лица.

— ТОЛЬКО НЕ ЭТИ, — Кенма поворачивается и видит, что глаза у Бокуто распахнуты шире обычного. — КТО ВАС ПРИГЛАСИЛ.

— Мы сами, — отвечает высокий, вплывая в студию, — себя пригласили. Я хотел посмотреть, что Саеко задумала.

Бокуто в отчаянии поворачивается к Саеко, и определенную нерешительность говорит о том, что Саеко вполне может входить в «Список вещей, от которых Бокуто становится сам не свой» (пока в нем три пункта: диджей Вертиго Акааши Кейджи, Граф Дракула и страдающий Куроо). Кенма делает заметку в телефоне, чтобы потом записать в блокнот; скорее всего, это проявилось за лето. Как бы то ни было, Бокуто не протестует, вместо этого прожигая незваных гостей взглядом.

— У тебя братские права, — признает он, — но попробуй только хоть что-нибудь сделать. Хоть что-нибудь, Танака.

Высокий — Танака — с притворной невинностью вскидывает руки.

— Кто, мы? Мы просто посмотреть. Клянусь.

— Тебя тоже касается, Нишиноя.

— Клянусь!

Кенме это не кажется очень уж искренним, но он уже высматривает самый уютный уголок. Заметив розетку под столом, он ныряет туда и тут же слышит стук в дверь, совсем не похожий на тот, которым оповестили о своем прибытии Танака с приятелем.

— Надеюсь, я не опоздала!


Если я не обернусь, мне не придется узнавать, чей это голос. Я буду просто сидеть под столом. Мне бы надо просто сидеть под столом и переписываться с Шое.


— А это кто? — вопрошает друг Танаки тоном, от которого Кенму продирает до костей.

Мне правда надо просто сидеть под столом. И писать Шое.

— Ячи, — признавая полное поражение, говорит Бокуто. — Привет.


***
Однажды Котаро и Куроо решили устроить марафон «Пунктов назначения». Где-то в районе сцены с пневмомолотком в третьем фильме Куроо поставил на паузу особо кровавый момент, повернулся к Котаро и не своим голосом сообщил, что им, возможно, пора завязать с просмотром «Пунктов назначения».

В некоторые дни — в основном на неделе — Котаро жалеет, что не послушался Куроо. Большая часть последствий выветрилась, но иногда звук лопнувшего в микроволновке зерна попкорна пугает его до усрачки.

В другие — очень, очень редкие — дни Котаро думает, что возможно, им нужно было посмотреть всю франшизу, чтобы лучше понять, как устроена жизнь. Чтобы не только оценить свежим взглядом намеки в пророческих песнях Би Джиз (потому что еще несколько месяцев Куроо наклонялся к нему и напевно шептал «за тобой кто-то идет», к полнейшему ужасу Котаро), но и научиться определять, насколько испуганы окружающие в тот или иной момент времени. Составить шкалу измерения.

Прямо сейчас Котаро, глядя на Ячи Хитоку, может с уверенностью сказать, что она не только пробила эту шкалу, но прыгает на обломках и орет что есть мочи. Мысленно, разумеется. Винить ее трудно; если бы он одним прекрасным дождливым утром напоролся на Танаку, Нишиною, Саеко, Куроо, Цукки, Кенму и самого себя, его сердце бы тоже съебалось в пятки. Добавьте тот факт, что это ведь Ячи, и останется только молиться за ее эмоциональное благополучие.

— Прости, — добавляет он после приветствия. Ужас с лица Ячи не исчезает. — Заходи, пожалуйста.

— Это визажист? — уточняет Саеко. Ячи кидает на нее быстрый взгляд и тут же опускает глаза, кивая. Котаро не знает, что делать со своей жизнью. Все как будто встало на паузу или двигается покадрово. Он замечает детали. Черное колечко на нижней губе Нишинои. То, как Танака восхищен Ячи. Цукки скрестил руки на груди и пялится на туфли Куроо, Куроо скрестил руки на груди и пялится на Кенму, Кенма не отрывает взгляда от розетки… Но Котаро не хочет иметь с ними ничего общего. Вообще не хочет разбираться со сложившейся ситуацией. Может, стоит собрать вещички и свалить в горы.

— Такая милая, — одновременно выдыхают оба Танаки, а потом поворачиваются друг к другу, и их глаза горят жаждой убивать.

Глаза Нишинои говорят: погодите, а как же я? Глаза Цукки говорят: он так и не вернул мои наушники. Глаза Куроо говорят: меня не должен так выбешивать какой-то первокурсник. Глаза Кенмы говорят: я буду сидеть под столом. Глаза Ячи говорят: я хочу сидеть под столом.

— Ячи, — зовет Цукки. — Ты же работаешь с этим типом, да? Ты не видела пару…

— Давайте займемся гримом, — вздыхает Куроо.

— Мне крышка, — сообщает Котаро богу.


***
Оказывается, место под столом просто идеально для наблюдения за разворачивающимся хаосом. Кенма успешно добирается туда под взглядами Танаки и Нишинои, прошмыгивает за обтянутыми джинсой ногами Саеко и вжимается в стену. Отсюда ему все видно и можно оставаться в стороне от движухи. Идеально.

Я (12:19)
я на съемках. сущий кошмар.

Шое (12:19)
НАЙДИ УБЕЖИЩЕ!!!

Я (12:20)
я под столом. ячи тоже пришла.

Шое (12:20)
D: !!!

К счастью, зеркало стоит как раз напротив. Со спины невообразимые волосы Куроо выглядят еще невообразимее. Ячи, которая дрожащими руками выкладывает сотни принадлежностей для макияжа, смотрится до смешного крохотной рядом с ним, особенно когда Цукишима стоит тут же и смотрит ей через плечо совершенно, как он считает, не пугающим взглядом.

— У тебя так много кисточек, — говорит он, и Ячи чуть с душой не прощается.

— Д-д-да, — смеется она. — Они для разного.

Прямо перед Кенмой Бокуто и Саеко обсуждают детали костюмов. Вернее, Саеко оживленно объясняет детали костюмов, а Бокуто оживленно старается не использовать слов длиннее одного слога. Хотя судя по тому, как притопывает левой ногой, не так уж и расстроен.

Я (12:59)
она отвечает за грим. только что закончила с куроо

Шое (13:00)
как он смотрится????? пришли фотку

Я (13:02)
непривычно

Я (13:02)
погоди

Я (13:02)
кажется у цукишимы сердечный приступ

Шое (13:03)
!!!!!!!!!!!!????????????

Кенму удивить непросто. Возможно, из-за этого он упускает тонны веселья, но не переживает, потому что не считает удовольствие забавой. Однако периодически жизнь подкидывает нечто, вызывающее улыбку, а порой и смех. И это как раз тот случай, ведь Кенма никогда не видел человека настолько задетого, как Цукишима при виде Куроо, выходящего из примерочной в костюме, сшитом для него Саеко.

В защиту Цукишимы, готового перейти в нападение, Кенма может сказать, что Куроо и правда выглядит красивее обычного. Его шухер на голове расчесали и уложили (спасибо девушкам, которые это провернули, и Танаке, который предоставил гель), а костюм выглядит роскошно. Цветок в петлице до неприличия хорош. И если от этого неуютно даже Кенме, легко представить, почему Цукишима выглядит так, будто ему на ногу кто-то очень упорно наступает. Шпилькой.

— Чувак, — со священным трепетом говорит Бокуто. — Бро. Куроо.

Куроо усмехается и раскидывает руки, медленно поворачиваясь.

— Скажи?

— Вообще-то, — говорит красный как помидор Цукишима. — Я только что вспом…

— О нет-нет-нет, — перебивает Саеко, хватает его за шею и укладывает в кресло, которое до того занимал Куроо, игнорируя возмущение и протесты. — Ты отсюда не выберешься, пока не будешь выглядеть как тот парень на этой хрени.

Тот парень на этой хрени, по мнению Кенмы, должен означать второго мужчину на картине Лейендекера, которую собирается воссоздать Бокуто. Кенма не помнит ее в подробностях, но суть ясна: мужчины в костюмах и с зализанными гелем волосами. Попытки заставить Цукишиму сидеть смирно достаточно долго, чтобы это провернуть, могут показаться непростым делом, но Саеко вроде справляется, удерживая его на месте, пока Ячи протирает ему лицо, а Нишиноя громко ржет. Кенма бы сфотографировал, но как раз добрался до важного момента в игре, и пальцы поймали нужный ритм. Он не станет рисковать победой даже ради спасения мира. Не говоря уже о запечатлении того, как Танака перебирает кудри Цукишимы и гогочет, как бы увлекательно это ни было.

Я (13:42)
прости. с цукишимой тоже разобрались

Шое (13:42)
оооо!!!!! он хорошо выглядит??

Я (13:43)
ну… мне надо пофоткать, потом напишу

Шое (13:43)
ок!!!! жду

Вещи, ради которых Кенма готов отложить сражение с боссом, можно пересчитать по пальцам. Закрывая игру, он решает, что искорка, только что проскочившая между Куроо Тецуро и Цукишимой Кеем, определенно входит в этот список.


***
Котаро требуется целая минута, чтобы переварить Куроо и Цукки, разодетых для сессии, которую он задумал, визуализировал неделями и шантажом добивался участия. Как будто он сам — просто зритель, а вовсе не тот чувак, который все придумал и затеял, вот как его шарахает.

Они одеты в похожие костюмы, отличающиеся только деталями, с одинаковыми зализанными прическами — темный и светлый, и это все, о чем Котаро мечтал. Неважно, как пришлось нагибать Цукки, все сложности записи трех минут сорока семи секунд bubble butt того стоили. Просто чтобы увидеть, как царственно он выглядит, когда прожигает взглядом столь же царственно прекрасного Куроо.

— Вы, парни, — шепчет Котаро, чувствуя, как жжется в глазах. — Вы, парни… Это так красиво.

— Давайте уже начинать, — перебивает Цукки. — Кто где сидит, что с освещением, где…

— Мог бы дать мне насладиться моментом еще десять секундочек, — отвечает Котаро. — Всего десять, Цукки. Это же мой финальный проект.

— В который вы меня заманили шантажом.

— Детали. Садись в левое кресло.

Изначально Котаро планировал ставить свет сам (обычно ему помогает Куроо), но раз уж Танака и Нишиноя столь любезно решили покрутиться рядом и добавить адовости и без того адовому повседневному существованию, он в своем праве их припахать. Как ни удивительно, толк от этого есть, потому что они как дети — тут же затыкаются, почувствовав серьезность ситуации. Даже Саеко сидит на столе и болтает ногами, едва не заезжая Кенме по лбу своими устрашающими шпильками.

— Перчатки в правую руку, Куроо, — говорит Котаро. — Ты вообще на картину смотришь?

— Приношу извинения, ваше высочество, — огрызается Куроо. — Ваш гребаный ноут в паре метров от меня…

— Ну так где твой острый юношеский взор, какого хрена…

— Я… я могу подвинуть поближе, — выдает Ячи и, судя по виду, тут же жалеет, что вмешалась. Она из тех людей, которые не выносят всеобщего внимания и с трудом справляются даже с парой взглядов, не говоря уже о полной комнате животных и Кенме в придачу. Ну, Кенма как раз смотрит в телефон, скорее всего. Хотя ему это не мешает видеть все. Буквально все. — П-простите, я т-только…

— Ближе его уже не подвинуть, — мягко говорит Цукки. — Иначе он попадет в кадр.

Котаро в шоке моргает: оказывается Цукки способен не выплескивать раздражение, значит, в мире есть люди, которые его не бесят. Переварив этот факт, он оборачивается к Куроо, разобравшемуся наконец с чертовыми перчатками.

— Так, позы, — Котаро подходит к камере. — Цукки, левый локоть на подлокотник.

— Он соскальзывает…

— Ну так не опирайся на него.

— Но я должен, он же опирается!


— Сделай вид.


— Как>можно сделать вид, что…

— ВОТ ТАК, — Нишиноя устраивает локоть на плече ничего не подозревающей (как обычно) Ячи и, ну, делает вид, что опирается на него. Ячи, судя по виду, в шаге от самой истеричной истерики всей жизни. — Просто, типа… чуть наклонись вперед. И держись, пока рука не заболит.

— Можно твоя заболит прямо сейчас? — предлагает Саеко. — Малышка вот-вот в обморок грохнется.

Котаро глубоко вздыхает и поворачивается к камере.

— Понял?

— Но это и правда больно. Вы переоцениваете мою заинтересованность во всем этом.

— А ты недооцениваешь видео на моем…

— НАКЛОНИТЬСЯ ВПЕРЕД, — говорит Цукки. — ЯСНО. ПОКА НЕ ЗАБОЛИТ.

А потом — наконец-то, наконец! — в один момент все кусочки вроде бы встают на место. Поза Куроо идеальна, Цукки, черт его дери, наклоняется вперед, свет ложится на перчатки как нужно, и длиннющие пальцы смотрятся так изящно, как Котаро от них и ожидал. Даже убийственные взгляды смягчаются, и Котаро благодарит наблюдающего за ними старикана за этот момент. Вот теперь бы еще волшебным образом заставить Акааши забыть про русскую стр…

Куроо начинает ржать.

— Ему крышка, — сообщает Котаро богу.


***
Я (14:28)
жалко, ты не в городе

Я (14:28)
это было изумительно

Шое (14:28)
они друг друга поубивали??? их убил бокуто-сан???

Я (14:29)
это ужасно. мы все умрем. бокуто был прав.

Шое (14:29)
?????? обнимашки??

Шое (14:29)
знаешь, у меня почему-то все просят обнимашек. сам не знаю, с чего это началось. но я только за!!! люблю обнимать людей

Я (14:31)
ты маленький и милый, так что. можем обняться на следующей неделе. может быть

Шое (14:31)
(´ ∀` ) ♡

Я (14:33)
( ・ ̫ ・ )

Я (14:35)
Шое пжта возвращайся скорее это невероятно

— Не могу дышать, — скрипит Танака. — Только посмотрите на его лицо…

— Мы все, — Бокуто трет переносицу, — смотрим на его лицо, Танака. В этом суть мероприятия. Смотреть на его гребаное лицо и фотографировать его. Желательно в этом году.

Цукишиму совершенно не устраивает, что все смотрят на его лицо. Особенно когда он покраснел до кончиков ушей, поджал губы и смотрит на Куроо так, будто собирается вымочить его в рыбьем жире и отправить Графу Дракуле.

— Хватит ржать, — сквозь зубы цедит он. — Десять минут прошло.

— Ты хочешь сказать, десять минут с последнего приступа, — уточняет Саеко, которая села по-турецки, избавив Кенму от созерцания острых каблуков. — Надо отдать ему должное, он терпел дольше обычного.

— Но я не могууу, — выдыхает Куроо между взрывами хохота. — Посмотрите на его рожу.


Я (сохранено как черновик)
погоди-ка он обычно так не делает



Бокуто, кажется, готов сорваться. И Кенма не удивлен: к этому шло с самого утра. Он обычно восхищается способностью Бокуто держаться, но понимает, что неизбежно наступает момент, когда запас прочности иссякает, пусть и временно, приводя того в состояние, которое можно назвать только «Апокалипсис грядет, а никто, кроме Бокуто, не в курсе». И этот момент как раз наступил: Бокуто топает ногой, отходит от штатива с камерой и плюхается на пол.

— Все к черту, — заявляет он. — Отменяется. Я все равно завалю проект. Даже нормальное фото не могу сделать.

Это было ожидаемо, и Кенма ставит мысленный таймер минут на десять, по истечении которых Бокуто встанет, наорет на кого-нибудь и вернется к работе. Удивляет его лицо Цукишимы. Оно переходит из состояния переспелой помидорки к выражению такой искренней, зловещей безмятежности, что Кенма чувствует холодок, расходящийся по комнате.

— Встаньте, пожалуйста, — говорит Цукишима Бокуто, потом поворачивается к Куроо. — Перестаньте смеяться, пожалуйста.

Ячи, которая все это время бочком подползала к столу, наконец заныривает и присоединяется к Кенме, который приветственно машет рукой.

— Мы сейчас все сделаем, — тем же вежливым тоном продолжает Цукишима. — Хорошо?

Я (16:12)
почти закончили. Цукишима пугает.

Шое (16:12)
ты даже не представляешь.


Я (сохранено как черновик)
погоди, что-то странное только что

Я (сохранено как черновик)
о


— Ты видел? — шепчет Ячи.

— Видел, — отвечает Кенма.

Я (16:14)
приедешь ко мне с ночевкой, когда вернешься. надо кое-что тебе рассказать.


***
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, — говорит Котаро. — ПОЧЕМУ ОН ЗДЕСЬ?
Бокуто каждый раз проникается громкостью и качеством смеха Савамуры. Первая невероятно высока, а второе безобразно низко. Савамура, когда смеется, всегда похож на безжалостную ледяную тварь, которой плевать на невинных смертных и которая пойдет буквально на все ради последней печеньки из очередной испеченной Куроо партии. Или, как часто говаривает Котаро, Савамура вполне мог бы быть той мегазлодейской птицей и сейчас смеется ее смехом.

— Он же друг Суги. Почему бы ему здесь не быть?

— НО ПОЧЕМУ СЕГОДНЯ? ЭТИМ ВЕЧЕРОМ? ПРЯМО СЕЙЧАС?!

— Потому что сегодня не твой день, приятель, — Савамура поливает оставшиеся жутковатые растеньица Сугавары и убирает лейку. — То есть, он всегда не твой. Но сегодня особенно.

— Сегодня и правда особенно, просто невероятно не мой день.

Так и есть, причем по причинам, которые Котаро никак не может перечислить, потому что впадает в неадекват на балконе Савамуры, а Акааши Кейджи в этот самый момент сидит в гостиной и пьет с Сугаварой чай. Чай .

— КТО ВООБЩЕ ПЬЕТ ЧАЙ.

— То, что твое потребление жидкостей сводится к банановому молоку и текиле…

— У МЕНЯ ВСЕ ЛИЦО РАСЦАРАПАНО.

— Выглядит даже круто, чувак. Не знаю.

— ТО ЕСТЬ… погоди, что? Круто? — Котаро поворачивается к Савамуре и поправляет воротник поло. — Точно? Уверен?

Савамура поднимает большие пальцы.

— Иди и покажи ему фотки.

Котаро сглатывает, хмурится, снова сглатывает и кивает.

— Да. Знаешь что? Так и сделаю. Просто зайду, скажу: привет, и спрошу, не хочет ли он посмотреть снимки.

— Хорошо. Следи только… следи… ладно, неважно.


***


Список вещей, от которых Бокуто становится сам не свой:



1. Акааши Кейджи, ди-джей Вертиго
2. Граф Дракула
3. Расстроенный Куроо
4. Танака Саеко






Труднообъяснимые вещи, которые делает/делал Куроо:




— когда он расстроен, то иногда печет простые круассаны, а иногда шоколадные
— он на самом деле хороший, но потом пытается таким не быть, а потом пытается сделать вид, что на самом деле хороший, и у меня от этого голова пухнет
— если Бокуто собирается сделать глупость, он знает, что это глупость, но все равно присоединяется
— однажды он на спор с Бокуто выпил воду, в которой Аоне отмывал кисти
— а еще он сегодня на съемках по Лейендекеру сделал что-то
— и что это было?..


***
— Прелестно, — заключает Акааши, а Котаро с трудом удерживается, чтобы не ляпнуть что-то вроде «это ТЫ прелестен» или еще какую херню, и дышит. — Правда, Бокуто-сан.
— Это, — говорит Котаро. — Да. Спасибо.

Грустно, конечно, но только сейчас, сидя на диване в пристойном метре от Акааши, пока Савамура и Сугавара в спальне умирают от хохота или лижутся, или что там еще, он понимает, что после той катастрофы, в которую превратилась их первая встреча и поход в Le Petit Тупня, он не должен бы так нервничать в присутствии Акааши. Но Котаро знает себя гораздо лучше, чем окружающие (кроме, пожалуй, Куроо и Геккона Тоору) и знает, что в его мире нет понятия «худшее позади». Ему вообще надо носить футболку «КСТАТИ, ХУДШЕЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ, НО Я НЕ В КУРСЕ, КОГДА ИМЕННО, ТАК ЧТО НЕ СПРАШИВАЙТЕ, А В ВЕРТИГО СЧАСТЛИВЫЙ ЧАС С 9 ДО 10». Так что бытие Бокуто Котаро полностью оправдывает его нервозность рядом с Акааши.

— Все завертелось, когда Цукки разозлился, — он смеется и чешет затылок. — До этого были только проходные кадры.

— Проходные? — Акааши поднимает брови. — Они ведь бывают забавными. Покажете?

Акааши Кейджи хочет посмотреть на то, что он снял. Акааши Кейджи хочет посмотреть на то, что он снял. Акааши Кейджи…

— Конечно! Сейчас! Минутку.

В папке, которую Котаро открывает, сложены фото, не относящиеся к самой сессии. Искать в ворохе снимков нужные всегда ужасно утомительно, но да, бытовые кадры и правда бывают забавными. За годы у него скопилась приличная подборка, в которой есть все, от Куроо и друзей детства до лазаньи Шимизу, которая сама по себе сущность. Котаро щелкает на первом файле и тут же смеется, потому что на фото — Ячи, занимающаяся волосами Цукки. Попытка Цукки не выглядеть пугающим очевидна, как и ее безуспешность.

Он быстро пролистывает остальные; в основном на них Саеко, Ячи и ребята. Из относящихся к проекту здесь только несколько испорченных кадров, на которых Куроо загибается от хохота, а Цукки бесится, и еще один смазанный, когда они посерьезнели наконец.

— Подождите, — говорит Акааши, когда Котаро почти добрался до конца. — Можете вернуться назад? Так… да, вот этот.

Котаро хмурится. На снимке Куроо и Цукки сидят на диване, возможно, после того, как Цукки велел им взять себя в руки, потому что Куроо не смеется, а Цукки не выглядит так, будто замышляет тройное убийство. Его рука — в волосах Куроо, и Котаро смутно припоминает этот момент: кажется, одна из прядок выбилась из укладки, и Цукки ее поправил.

— И что с ним?

— Вперед. Не спешите.

Котаро пролистывает следующие кадры и хмурится еще сильнее. Рука Цукки опускается, кисть сжата в кулак. Куроо выглядит… как-то…

— Дальше.

Куроо поднимает согнутую в локте руку. И выглядит…

— А дальше?

Рука Куроо там, где за несколько кадров до этого была рука Цукки. И Куроо все еще выглядит…

— Бокуто-сан…

Дальше. Все то же выражение, рука все там же. Дальше, дальше, дальше.

— Может быть, именно это стоит сделать финальным проектом, — и Котаро наконец переводит взгляд с ошеломленного Куроо на улыбающегося Акааши. — Как считаете?

— Всем крышка, — сообщает Котаро Акааши.

_______________________________________________


Русская (не совсем) страница ошибки

Песня, которую цитирует Бокуто

Песня, которой Куроо пугал Бокуто после незадавшегося марафона

Картины, которые воссоздает Бокуто: раз и два.

так близко, что можно потерять


Время от времени Кей совершает — иногда намеренно, иногда нет — поступки, которые трудно назвать разумными, несмотря на то, что он очень старается вести себя разумно. Например, был один запоминающийся момент, когда он отмочил нечто совершенно неразумное. Для того, чтобы оценить юмор ситуации, надо рассказать предысторию.

Кей любит красные плоды, особенно клубнику и малину, и, минуя воспоминание о малиновом маффине, приготовленном неким Куроо Тецуро, концепция выглядит так: почти все, принадлежащее Кею, имеет аромат красных плодов. Клубничный шампунь, малиновый освежитель воздуха, все такое. Помимо бытовой химии, у него имеется также большое количество пищевых продуктов, обладающих ароматом, запахом или цветом его любимых красных плодов. Клубничный сироп, малиновое мороженое и прочие тридцать три удовольствия.

Короче, суть истории в том, что как-то раз в начале семестра Кей перепутал средство для мытья посуды (клубничное) с сиропом (клубничным же) и сделал не один, не два, а целых три глотка этой пенистой гадости, образовавшейся при смешивании с водой. Кей не склонен впадать в панику, но вкус этой штуки, текущей в горло, заставил его на миг задуматься о жизни, смерти и великом ничто за их пределами.

В тот раз на помощь ему пришел Ямагучи. Хоть и покатывался со смеху так, что слезы выступили, но все же забрал стакан у остолбеневшего Кея, вылил вредоносный коктейль, принес Кею стакан молока, а потом принялся писать об этом сообщения всем друзьям. И пусть сообщения и смех Кея не слишком обрадовали, в общем, он был признателен Ямагучи за существование и вмешательство.

Сейчас, когда Кей стоит на платформе, дожидаясь, пока поезд остановится, это чувство возвращается с десятикратной силой (впрочем, Кей признает, оно всегда подспудно тлеет где-то в глубине: друзьям детства, а также лучшим друзьям свойственно вызывать такие эмоции). Кей, кажется, прослезится, когда увидит Ямагучи. За время его отсутствия произошло столько всего!

— Столько, — говорит он, как только Ямагучи выходит из поезда и широко улыбается. — Столько всего, Тадаши.

— Наслышан, — хмыкает Ямагучи. — Не вредничай, возьми сумку.

— Не такая уж она и тяжелая, — замечает Кей, но все равно берет, потому что Ямагучи наконец здесь, а значит, будут и водка, и печенье, и нытье. — Как прошло?

— Ты и так знаешь: я все время спал. Мама снова прислала свитера…

— Осень только наступила…

— ...а твоя бабушка просила следить, чтобы ты ел хоть что-то кроме лапши быстрого приготовления.

— Точно.

— Акитеру, кстати, в порядке, — Ямагучи говорит это так беззаботно, словно сейчас не семь утра (вот правда, Кею вообще удастся хоть раз отоспаться за эти каникулы?) и он совершенно не устал.

Кей крепче сжимает ручку сумки и оглядывается. Кажется, уже появился небольшой туман, так что свитер вряд ли долго пролежит в шкафу свернутым.

— Как думаешь, в этом году будет снег?

— Позвони ему.

— Правда, я не очень люблю снег. Ну да ладно, хочешь послушать про ту говносъемку или нет? Радуйся, что я вообще жив остался.

Ямагучи смеется и, качнувшись, толкает Кея плечом.

— Я всегда рад, что ты жив.

— Хорошо. — Кей вынимает из кармана свободную руку и забирает вторую сумку Ямагучи. В конце концов, сейчас семь утра, и он устал. — Хорошо.

***


Путь от станции занимает больше времени, чем обычно, потому что Кей полон решимости хотя бы коротко ввести Ямагучи в курс дела, чтобы после спокойно рассказать подробности. Перечислить все травмирующие последствия прошедших каникул довольно сложно, но блестящий сарказм и стоическое отношение к жизненным невзгодам позволяют ему охватить катастрофическую вечеринку у Бокуто, нелюбовь Ивайзуми Злобного Обзорщика к Макфлурри и все то, что появилось (или было утрачено) в его жизни по вине Куроо Тецуро.

— Так, давай разберемся, — подводит итог Ямагучи. — За этот месяц — точнее, двадцать дней, — что меня не было, ты умудрился предоставить Бокуто три минуты сорок секунд записи, где повторяешь припев Bubble Butt…

— Да…

— ...у тебя украл наушники парень из Le Petit Ячи

— Да…

— ...тебя шантажировали тремя минутами сорока секундами записи, где ты повторяешь припев Bubble Butt, чтобы заставить позировать для фото вместе с парнем из Le Petit Ячи, который украл твои наушники…

— Да…

— ...и потом вы отсняли эти фото.

— Да, — подтверждает Кей. — Вот видишь, я же просил тебя не уезжать.

— Я и правда очень рад, что ты жив, — говорит Ямагучи. — Не совсем понимаю, каким образом, но рад, что это так.

— И еще на меня набросился кот Кенмы.

Ямагучи останавливается, и Кей натыкается на него сзади.

— Есть что-то еще, что мне следует знать, Цукки?

— Ну, — Кей перехватывает сумки и откашливается, — дай подумать.

Вообще-то, есть пара вопросов, даже, пожалуй, более насущных, чем его неспособность вспомнить, куда же запропастились конспекты, одолженные у Киндаичи. В порядке приоритетности это: полная незаинтересованность Куроо Тецуро в том, чтобы вернуть Кею наушники, и какая-то странная идея, пришедшая в глупую голову Бокуто и заставляющая его то и дело появляться поблизости от Кея в самое неожиданное время, в самой неожиданной манере и с самым неожиданным выражением лица. Второе вполне может стать первым, если Бокуто продолжит в том же духе, потому что Кей еще никогда в жизни не был настолько озадачен происходящим, за исключением трех секунд когнитивного диссонанса, пережитых при глотании жидкости для мытья посуды.

— Так… Бокуто за тобой следит, — медленно проговаривает Ямагучи, когда Кей отвлекается от воспоминаний. — Бокуто. Следит за тобой.

— Ну, не совсем, — хмурится Кей. — Это больше похоже… Ну вот, знаешь, как если на ночь не зашторить окно, кажется, будто все птицы в городе смотрят на тебя, пока ты спишь?

— Нет.

— Ну, похожее ощущение. В своем роде.

— Как если на ночь не зашторить окно, кажется, будто все птицы в городе смотрят на тебя, пока ты спишь.

— Да, — говорит Кей.

— Понятно, — говорит Ямагучи.

— А Куроо все еще не вернул мои наушники, — говорит Кей.

— Знаю, — говорит Ямагучи.

— Меня это беспокоит.

— Представляю. Хочешь, сходим за продуктами или еще что? Можем приготовить карри.

— Я не хочу карри, Ямагучи, я хочу свои наушники.

— Можно купить морковку, яйца и мороженый горошек.

— Я не покупаю унылоту типа мороженого горошка.

— Можем купить мороженого.

— ...идет. Мороженое подойдет.

— Или мы могли бы просто взять пирожных и еще чего-нибудь, если хочешь.

— Могли бы.

— Нет, Цукки. — Ямагучи улыбается, и Кей не понимает, почему, пока не поднимает взгляд и не осознает, перед какой дверью они остановились. — Я имею в виду, просто взять пирожных.

Возможно, в какой-нибудь параллельной реальности это смешно — то, что он привел Ямагучи прямо к тому самому кафе, на которое жаловался от всего сердца. Может, в этой параллельной реальности у него есть и роскошная тачка, на которой он мог бы свалить отсюда. Навсегда.

— Молчи. Просто молчи. — Впрочем, Кей уже успел смириться с тем, что этот месяц откроет ему немало жизненных тайн, поэтому глубоко вздыхает и ждет, когда ухмыляющийся Ямагучи откроет дверь Le Petit Зубочистки, чтобы он мог войти.



***


За последние двадцать дней Кею не раз приходило в голову, что если вслушаться, как Бокуто и Куроо смеются вместе, можно услышать трубы, возвещающие апокалипсис. При этом он не рассматривал возможность, что и смех Ямагучи за компанию с Куроо будет звучать как приближающийся и все более желанный конец света. Теперь он сожалеет, что не подумал об этом раньше, потому что тогда принял бы меры для защиты своих ушей… и тут в очередной раз осознает, что Куроо так и не вернул ему наушники.

Кей сверлит взглядом кофе, который Куроо толкнул ему через стойку, одновременно обмениваясь самыми радостными приветствиями при знакомстве с Ямагучи, и думает, что одного этого кофе будет мало. Нет, ему понадобится много, очень много кофе. Огромное количество…

— И тогда, — хихикает (хихикает!!!) Ямагучи, — в два ночи мы садимся слушать все тридцать пять испанских хитов две тысячи восьмого, чтобы найти тот единственный, что звучал вечером в машине.

Восторг на лице Куроо — это какой-то кошмар. Кей не понимает, зачем Ямагучи понадобилось рассказывать этому нечестивцу хоть что-то, а тем более — раскрывать интимные подробности их придурковатого отрочества, но, видимо, лучше принять все удары судьбы разом, чтобы остаток года прошел в мире и спокойствии. Впереди еще один семестр, и лучше смириться с тем, как быстро лучший друг нашел общий язык с тем-кто-не-заслуживает-звания-врага. Кажется даже, что Ямагучи вовсю наслаждается попытками Кея держаться как можно дальше от Куроо. Конечно, это бесит просто невыносимо, однако не хочется испытывать свою дерьмовенькую удачу больше, чем уже сделал за него бог знает кто. Так что Кей продолжает сверлить взглядом кофе, что за последний месяц уже стало для него в этом кафе почти традицией. Он не знает, как дошел до жизни такой. Все, чего он хочет: заснуть, проснуться с уже выполненными заданиями, тремя контейнерами присланного Акитеру клубничного торта в холодильнике и вернуться к учебе. И желательно, чтобы август был начисто стерт из памяти.

Но непохоже, чтобы хоть один из этих двоих за стойкой — по разные стороны от нее — позволил его мечтам осуществиться. Наоборот, когда Кей на время прекращает сверлить взглядом кофе и поднимает голову, оба пристально смотрят на него с похожими улыбками, и Кей не понимает, в чем дело, пока Куроо не открывает свой лукавый рот.

— Динозавры, да?

Кей моргает, потом переводит взгляд на Ямагучи. Впервые — по крайней мере, в этом году — он не может подобрать слов, чтобы сказать то, что хочет.

Ямагучи же, как всегда, подхватывает:

— У меня в сумке есть торт.

— Вы будете гореть в аду, оба, — говорит Кей.



***


Вообще, это знакомство могло обернуться еще хуже, думает Кей и не слишком мягко выпроваживает Ямагучи из проклятого кафе, сознательно игнорируя радостно машушего на прощание Куроо. Если о ночном бдении с испанскими хитами и динозаврах будет осведомлен только Куроо, Кей вполне сможет жить в мире и покое. По крайней мере, Ямагучи не рассказал ничего действительно важного, и Кей знает, что никогда не расскажет. Кроме радостно машущего им Куроо, Кей также намеренно игнорирует осознание, что на самом деле не против, если бы тот узнал, что он машинально говорит спасибо всякий раз, как часы в его ноутбуке объявляют время.

Воздух уже немного прогрелся, пока они сидели в кафе, хотя небо не изменилось. Кей задумывается, как бы выглядел Куроо под снегом или дождем, потом — какой была бы его жизнь, если бы подобные праздные мысли не засоряли сознание. Может, тогда он вспомнил бы, куда затолкал конспекты Киндаичи.

И тут Куроо решает — как и всегда за время их знакомства — что Кей еще недостаточно несчастен, и чересчур радостно кричит ему вслед:

— Пока, Цукки!

Цукки. Кей замирает, положив ладонь на дверь, и смотрит сквозь стекло на высокое дерево вдалеке, на которое хотел бы влезть и остаться там жить. Пока, Цукки.

— Он только что назвал меня Цукки? Он только что назвал меня Цукки, — говорит он, и вот теперь Ямагучи выглядит так, словно начинает беспокоиться за его благополучие. — Он назвал меня Цукки.

— Мороженого? — робко предлагает Ямагучи. — Можем взять клубничную лакомку.

— В чем дело, Цукки? — щебечет Куроо. — Даже не попрощаешься?

Кей чувствует, как углы рта растягиваются в улыбке, и обычно это означает: он разозлился настолько, что и сам не рад. Но это только полбеды, вот в чем ужас. Вторая половина… просто… просто вот. Улыбка. Жуткая, не обещающая ничего хорошего, зловещая улыбка, которая появляется, когда он и хотел бы продолжать злиться на Хинату или Кагеяму за поступки, которых не одобрила бы даже младшая сестренка Хинаты, но все равно начинает хохотать. Та самая.

Ямагучи узнает эту улыбку мгновенно.

— Цукки…

— Заткнись, это ты во всем виноват.

И только отойдя на добрых пятьдесят шагов от Le Petit Батута, он понимает, какой удар приберегла для него судьба, чтобы добить окончательно.

— Я.

— Ах да, — говорит Ямагучи. — Наушники.



***


Когда он врывается обратно в кафе, на котором к этому моменту пора бы повесить неоновую надпись, гласящую: «В недалеком будущем здесь будет покоиться тело Цукишимы Кея или Куроо Тецуро; чье именно, мы не знаем, так что оставайтесь с нами», то с облегчением замечает, что посетителей в зале все еще нет. Слишком рано, и никто не хочет вставать в такой час в последний день каникул перед тем, как преисподняя возобновит учебное расписание. Направляясь к стойке, Кей чувствует признательность за это.

Imagine all the people**...

Стоп.

— ...living life in peace.

Знакомое «йу-ху-у-у-у» перед припевом в исполнении кого-то, кроме самого Леннона, пожалуй, никогда не звучало лучше, — отстраненно думает Кей, пока пытается осмыслить мелодичный голос, поющий одну из его любимых песен. Может, потому что в кафе никого нет, или потому что логика в последний месяц постоянно подводит, или в этом виноват сам голос — мягкий, спокойный, — но Кей вдруг делает шаг от стойки и идет прямо через открытую дверь на кухню. Может, это просто голос. Просто голос, поющий you may say I'm a dreamer, but I'm not the only one.

Обнаружив на кухне всего одного человека, который ставит в духовку противень с булочками, Кей понимает, что вот это, а не факт, что он снова забыл спросить про наушники, и есть решающий удар судьбы на сегодня. Или на неделю, возможно, даже на месяц. Упреждающий удар на всю осень разом.

Куроо Тецуро, в розовом фартуке и белой рубашке, с растрепанными темными волосами и закатанными по локоть рукавами, оборачивается, напевая imagine no, и замолкает на possessions.

За те несколько минут, что Кея не было, что-то в нем изменилось. Его лицо, даже такое удивленное… Кею придется объяснить свое появление, сейчас, еще минуточку... Лицо Куроо, даже настолько удивленное, кажется более серьезным (если это верное слово), чем когда-либо. Ни следа усмешки, никакой пронзительности во взгляде. И Кей почему-то благодарен — наверное, за след от муки на его щеке, больше не за что, — просто стоя перед Куроо с еще свежими отголосками пения, звучащими в ушах, и полусжатыми кулаками…

Imagine no possessions...I wonder if you can.

— Конечно, не могу, — ляпает Кей. И вот правда, лучше бы он ушел с кухни и из кафе и попробовал спрятаться в одной из сумок Ямагучи, если влезет.

— Что?

— Моя самая… важная собственность, — говорит он и машет рукой, обозначая наушники, которые вдруг совсем не желает забирать. Можно просто… можно просто купить себе новые… они ему и не нужны вовсе. Правда. — Я. Вернулся за ними.

— Ах да, — Куроо все еще слишком растерян, чтобы засмеяться. — Я… они у меня не здесь, я только…

— Ничего страшного! — Слишком быстро. Это было определенно слишком быстро, но все же лучше, чем выпалить: спойте еще, я, кажется, никогда не слышал такого голоса. Да, гораздо лучше. Чем сказать:: я еще никогда в жизни не слышал такого голоса.

— Но, — все же вырывается у него, а надо было просто молча покинул кухню, — в тот день. Когда вы. Фредди Меркьюри.

— Ах да, — говорит Куроо. А потом улыбка вдруг возвращается, и он пожимает плечами. — Не знаю. Просто хотелось подразнить тебя, наверное?

— Просто хотелось… Я ухожу.

— Окей, подожди, я только…

— Нет, — перебивает Кей. — То есть. Я. Мне правда надо идти. Ямагучи ждет.

— А. Верно.

— Ну я пошел.

— Точно. Увидимся как-нибудь.



***


Иногда мы совершаем ошибки. Иногда мы совершаем несколько ошибок в день. И иногда — в очень редких случаях, как сегодня, — мы совершаем несколько ошибок в день по разным поводам. Например, Кей несколько раз ошибался не только в своем восприятии Куроо Тецуро из Le Petit Провала, но также в том, какой из множества ударов судьбы станет для него последним.

Последним, хотя еще только восемь утра, должно стать решение, которое он принял, стоя снаружи, и вот теперь приводит в исполнение. Он снова входит в долбанное кафе, минует стойку, следует в кухню, сердито, но неуверенно смотрит в озадаченное лицо Куроо и бубнит самым грубым тоном, на какой способен:

— Это одна из моих любимых песен.

Imagine?

— Я… мне обычно не нравятся ее перепевки.

— Извини…

— Я сказал — обычно.

Вот теперь, думает он, отворачивается и, стараясь не замечать, как горят щеки, снова вываливается из кухни. Вот это был решающий удар.

_________________________________________

Название главы взято из песни The Tiny «Closer»

чашу в руки, пей до дна, составь сраженья


— Бокуто-сан, должен признаться, что не так представлял себе наше второе свидание.

У Графа Дракулы есть любимый прием, чтобы показать себя еще большим засранцем, чем обычно. Задача вроде невыполнимая, но Котаро уже смирился, что Граф Дракула очень редко подчиняется законам, обязательным для простых смертных. Так вот, про любимый прием, чтобы показать себя еще большим засранцем, чем обычно. Иногда Кенме приходится его мыть, потому что самостоятельно мелкое уебище не справляется — и разумеется, процедура восторга не вызывает. Ни у него, ни у, честно сказать, Кенмы.

Короче, в длинном, нескончаемом списке вещей, которые выбешивают Графа Дракулу, мытье занимает, пожалуй, почетное первое место. Если Куроо и Кенма выдерживают часовую сессию истерического шипения Графа по случаю осознания неизбежности встречи с жидкостью, отличной от собственной слюны, они прекрасно знают, чем процедура закончится. Кошак непременно выйдет из ванной, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень недовольства, мокрый и злой сверх всякой меры, и с совершенно намеренной и мстительной точностью насрет Кенме на ковер.

Что само по себе было бы не так плохо, вот только Граф Дракула предваряет это особым пустым взглядом прямо Кенме в глаза. Он смотрит на Кенму до, в процессе и после своей вендетты. И от этого просто мороз по коже.

Воспоминание об этом взгляде вне контекста буквально пробирает до костей. Иногда будит Котаро по ночам. Но в данный момент он думает, что, возможно, перестанет ассоциировать его исключительно с кошачьей мордой, потому что подвергается ровно такому же взгляду в исполнении отнюдь не Графа Дракулы (хотя можно было бы поспорить об исключительной схожести этого человека с кошачьими).

А именно: его лучший друг, Куроо Тецуро, вот прямо сейчас смотрит на него тем же самым я-собираюсь-насрать-на-твой-ковер взглядом.

Он все знает про Котаро. Он смотрит на Котаро вот уже пять минут. Он знает.

— Он знает, — шепчет Котаро. — Точно знает.

Акааши вздыхает и опускает меню.

— Возможно, Куроо-сан с меньшей вероятностью заподозрил бы вас в беспардонной слежке, если бы вы перестали пялиться в ответ.

Котаро это обдумывает — по-прежнему не отводя взгляда от Куроо, который теперь щурится, — и понимает, что Акааши прав, разрывает зрительный контакт, чтобы повернуться к нему, и незамедлительно жалеет. За несколько минут рубилова в Контру на взглядах он успел забыть, что на Акааши надето.

Во-первых, никто не просил Акааши одеваться в кожу, буквально никто. Сам Котаро не может вспомнить ни одного человека, который бы сказал: ну, Акааши стопудово пойдет кожа, будет круто, мужик. Потому что это не так. Совершенно не круто. В его расстегнутой кожаной куртке нет ни стежочка крутизны, как и в белой футболке с воротом настолько растянутым, что в нем видна душа Акааши, когда тот наклоняется. Котаро ничего такого не хотел в своей жизни и честно не понимает, почему должен мириться со всей этой хренью. Но вот пожалуйста, во всей красе: подпункт пункта «Бог ди-джейства Акааши Кейджи» в «Списке вещей, от которых я становлюсь сам не свой».

А потом Акааши улыбается, и у Котаро сразу появляется тысяча причин с этой хренью мириться. От улыбки один глаз Акааши прищуривается чуть сильнее другого. Тысяча и три причины.

— Как я уже говорил, — продолжает Акааши, и Котаро понятия не имеет, о чем, но даже будь это происхождение тоника, он бы все равно считал, что именно Акааши каждую ночь полирует луну до блеска. — Наше второе свидание представлялось мне несколько иным.

— О. Это. Верно. Я.

Не то чтобы Котаро не знал, что это свидание. Знал. Но и не то чтобы поработал над своим поведением перед лицом самого прекрасного существа во вселенной. Не поработал. И все же, почему-то — например, потому, что они сидят в Le Petit Спагетти, то есть практически в аэропорту приписки номер два — он уже не до обморока боится Акааши, в отличие от предыдущей недели. И это кое-что значит, потому что на прошлой неделе Котаро споткнулся и прилетел носом в пол, прямо под ноги Акааши, переходя с балкона Савамуры в его же гостиную.

А возможно, потому, что в обозримом, но неопределенном будущем в голове собираются кипеть и бурлить те кадры, которые заметил Акааши, тоже на прошлой неделе. Эта неведомая херня между Куроо и Цукки может стать вторым по невероятности событием года. После лица Акааши, разумеется. И, возможно, эта невероятность как раз и отвлекает настолько, что приходится сосредоточиться, только бы не ляпнуть какой-нибудь бред. Котаро не уверен, хорошо это или плохо.

— Есть предложение, — продолжает Акааши, а Котаро моргает, откашливается и приподнимает брови. — Как насчет допить кофе и пойти прогуляться?

— Прогуляться? — хмурится Котаро. — Конечно, давай…

Тогда Акааши улыбается, но на сей раз Котаро достаточно настроен на разговор, чтобы не впасть в неадекват по новой.

— Не то чтобы мне не нравился Куроо-сан, но вы меня немного избаловали.

Котаро вообще не врубается, о чем он. Ни на вот столечко. Но на губах Акааши все еще играет слабая улыбка, и Котаро готов содрать с себя одежду и кинуться в реку, распевая во все горло воодушевляющие анимешные опенинги, если это поможет удержать ее хоть ненадолго. Его глаза… а губы такие… Котаро втюрился по уши. По самые кончики ушей.

— Да, — кивает он. — Так. Да, — и мы снова вернулись к односложным словам, молодчина, блестяще. — Погулять. Это, да. Звучит здорово.

— И кроме того, — замечает Акааши, — не лучше ли будет пригласить их в Вертиго?

Но если Акааши этим предложением хотел стимулировать умственную деятельность Котаро, то прилично промахнулся, потому что мозг Котаро мгновенно возвращается к образу Акааши на ди-джейском подиуме — с подводкой для глаз, прической, тем, как он держит наушники у одного уха — и зависает.

Котаро делает особенно большой глоток кофе и едва не сжигает себе язык.


***
Волосы у юноши завязаны в хвостик. Хитока не уверена, что именно на это должна обращать внимание в первую очередь, зато уверена, что не должна бы делать никаких замечаний относительно внешности посетителей Le Petit Щеночка. Но ей очень сложно игнорировать тот факт, что у юноши и правда хвостик, а еще веснушки, да и вообще он очень милый…
— Я-Ячи, верно?

Хитока кашляет, кивает, удивляется, откуда он знает, вспоминает, что у нее есть бейджик, снова кивает и улыбается юноше. Тот и сам, кажется, немного нервничает — по неизвестной причине. Хитоке не хочется, чтобы хоть кто-то чувствовал себя неуютно в самом приятном месте из тех, где ей довелось работать, так что на сей раз она улыбается шире.

— Что я могу вам предложить?

— Просто ванильный латте, спасибо. — Хитока снова кивает и отворачивается. Оправданием так бросившемуся в глаза хвостику может служить не только то, что несколько прядей выбились и обрамляют лицо, добавляя ему резкости, но и то, что она никогда раньше не встречала его обладателя. Большинство студентов второго и третьего курсов захаживают сюда довольно часто, так что, возможно, он на первом, а там Хитока еще не всех знает, потому что большую часть первого семестра провела с Хинатой и Кагеямой. — Дн… в дневную смену, должно быть, скучно, да?

— Н-не то чтобы! — Хитока крутит в руках чашку, потом ставит на стол. — Тут… довольно людно в это время. Но сейчас каникулы заканчиваются, т-так что…

— Ах да, — говорит юноша. — Блин, у меня тоже занятия в понедельник.

— А вы, ммм…

— На первом курсе, — отвечает он, когда Хитока поворачивается. — Поведенческие науки. А вы?

— Д-дизайн.

— О, круто!

Хитока слабо улыбается и наливает в чашку молоко. Слышно, как Куроо-сан поет на кухне — в последнее время немного чаще обычного, а она совершенно не возражает, потому что у него чудесный голос. Только вот от третьекурсника не ожидаешь такого приподнятого настроения за день до окончания каникул; хотя с другой стороны, Куроо-сан всегда доволен по субботам, потому что вечером играют Гранродео, а поскольку Хитока не ищет ничего более мрачного и громкого, то и сама предвкушает их выступление и понимает, почему Куроо-сан с таким энтузиазмом поет то, что поет.

Юноша, видимо, тоже замечает, потому что улыбается и смотрит поверх ее плеча.

— Это Куроо-сан?

— Да, — Хитока моргает. — В-вы знакомы?

Юноша фыркает.

— Да, недавно познакомились. Я… я уже был здесь, несколько раз.

— О! Я… Мне кажется, я вас не…

Он снова улыбается столешнице.

— Да, тут обычно больше народа, так что…

— Точно!

Пока их разговор, кажется, укладывается в рамки стандартного для бариста и посетителя, но Хитока почему-то не хочет, чтобы он пил кофе в одиночестве, и начинает переставлять баночки с топпингами. Можно поспорить с их статусом самых милых украшений стойки, хотя она сама выбирала невысокие стеклянные контейнеры с цветочными крышками, но так можно не смотреть на юношу. Вместо этого она думает о задании, которое нужно было сделать на каникулах, потом о совершенно провальной фотосъемке на прошлой неделе, вспоминает, что Бокуто-сан обещал показать ей снимки, что после смены нужно встретиться с Кагеямой и Хинатой и удостовериться, что они готовы к новому семестру и что…

— Ээ, мне кажется, вы знакомы с моим другом, Цукишимой. Мрачным блондином в очках?

— О, Цукишима-кун! — Хитока поднимает взгляд от баночек и улыбается. — Да, он иногда сюда заходит. И я видела его с Хинатой и Кагеямой…

— Я тоже с ними, — слабо улыбаясь, говорит юноша, и Хитоке тут же хочется провалиться в тайный подвал, заваленный мягкими подушками, и там раствориться и перестать существовать, потому что не может быть, чтобы она его не заметила, это так неловко, просто не верится… — Нет-нет, не страшно! Я не такой громкий, как те трое, так что…

— Аг-га.

Они замолкают, и Хитока вроде как благодарна за это, хотя была бы не против поболтать еще, но юноше надо допить кофе, что он и делает, а пару минут спустя откашливается, слезает с барного стула и отсчитывает банкноты; Хитока ждет, потому что не хочет выхватывать чашку из-под носа. Это выглядело бы невежливо, учитывая, что других посетителей нет. Когда он наконец поднимает взгляд и коротко взмахивает рукой на прощание, она улыбается куда-то в сторону его шарфа и тянется к чашке, а он идет к выходу.

Юноша понимает, что забыл телефон, а она — что не знает его имени; отчаянно краснея, он спешит обратно к стойке.

— Простите, — он хватает телефон, убирает в карман, поднимает взгляд на Хитоку, откашливается, опускает взгляд, снова поднимает, смотрит на дверь, и когда Хитока уже начинает опасаться за свою жизнь, говорит чуть громче, чем следует: — Ям-Ямагучи. Хорошего дня.

И вот его уже нет, а она все еще держит одну из баночек. Обсыпка в ней ярко-розовая. Очень ярко-розовая. Такая ярко-розовая. Если бы солнце было розовым, то таким вот ярким. Да.

А потом, не успевает Хитока понять, почему лицо горит сильнее обычного, дверь снова открывается, и ее несчастье отступает перед тем, которое явственно написано на лице Бокуто-сана. Следом заходит тот красивый человек, которого Хитока видит по субботам, но никак не может запомнить имени, и она, отставив наконец баночку, раздумывает, какими еще способами Бокуто-сан выставит себя дураком сегодня.


***
В общем, Куроо делает много странно милых вещей, Котаро за столько лет целый список составил. С другой стороны, некоторые из них конкретно странные, даже бесячие. Например, когда Куроо начинает петь очень-очень тихо, себе под нос. И хотя этой абсурдной гребаной дружбе, как определяет ее Савамура, уже почти десяток лет, Котаро все равно каждый раз думает, что Куроо хочет что-то ему шепнуть.
И каждый раз, как он наклоняется ближе, Куроо, совершенно потерянный в собственном мире, начинает орать какой-то ебучий припев какой-то ебучей песни, которой Котаро в жизни не слышал, хоть и считается лучшим другом Куроо. Вот такие вот вещи. К ебучим припевам он вроде почти привык, а может, даже и к самой дурацкой манере.

Так что на этот раз, когда Котаро для разнообразия узнает песню, то только прищуривается сильнее, и когда Куроо заметит, начнется очередной раунд битвы я-собираюсь-насрать-на-твой-ковер, но тут уж ничего не поделаешь; он и подумать не мог, что когда-нибудь услышит эту конкретную песню из уст Куроо.

— Это что, — говорит Котаро, потом откашливается, — Swedish House Mafia, Тецу.

Куроо прерывается на середине вдохновенного завывания Don`t You Worry Child и поднимает взгляд в полном офигении. Акааши, будь он здесь, охарактеризовал бы этот взгляд совершенно иначе, но Котаро и сам неплохо справляется, когда дело касается Куроо. Просто наверняка не знает чего-то, что знал бы Акааши, ведь тот знает все. Вот только им пришлось закруглиться со свиданием, потому что Акааши позвонил однокурсник и попросил помощи с заданием, с которым сам справиться не смог, дебил. Котаро это расстроило, конечно, но он еще увидит Акааши попозже.

— Слушай, — говорит Куроо после долгой паузы.

— Слушаю, — отвечает Котаро. — Очень внимательно.

— Ладно, — говорит Куроо. — В общем, такое дело.

— Да-а.

— Короче, иди помоги Химуро с ребятами.

— А мы готовы! — откликается Химуро, и Котаро оборачивается, зная, что с высокой долей вероятности увидит хитрую ухмылочку а-я-подслушивал. — И кстати, Бокуто, это однозначно Swedish House Mafia.

Котаро поворачивается обратно к Куроо.

— Объясни.

Куроо его игнорирует, прожигая взглядом Химуро.

— Ну так чего не разогреваетесь?

— Я разогрею тв…

— То есть, сегодня шведская домашняя мафия, — размышляет Котаро. — Завтра что, финская садовая секта?

Изуки чуть не роняет гитару, взвизгивая от хохота. Котаро это понимает только по тому, что Химуро шипит: «Шун!» тоном, который, к счастью, не использует, когда поет. Он бы и сам посмеялся, потому что отлично получилось, кто бы что ни говорил, но у него есть Миссия. Очень важная. Под кодовым названием «Так, какого хрена происходит с Куроо?».

Котаро глубоко вдыхает и готовится толкнуть речь на эту тему, когда Химуро и Изуки наконец перестают валять дурака. Он слышит вступление песни, которая нравится им с Куроо. Ну, если честно, песен, которые они оба одобряют, гораздо больше, чем тех, по поводу которых они не сошлись во мнении. Что неизбежно приводит к большому количеству «бро, это же наша тема» моментов, которые либо бесят, либо забавляют невольных свидетелей, в зависимости от того, выступают ли свидетелями Савамура или Сугавара (нет, но эти засранцы!). Но иногда, вот прямо как сейчас, у них с Куроо получается просто расслабиться и шуршать под приятную, медленную музыку, перебирая самые разные темы для болтовни, от заданий до покупки обуви.

— Я, кстати, все про тебя знаю, — шепчет Куроо, взяв Котаро за руку и притянув к себе. — Даже не сомневайся.
<
— Ты шутишь? — отвечает Котаро. — Это я про тебя знаю. Конкретно так. — Вообще не так. Он врет и не краснеет; знает только, что у Куроо было выражение лица в духе «я хочу постоять под душем и поразмышлять о межзвездных путешествиях и жизни», когда Цукки поправил ему волосы. Но это могло означать что угодно, от выпадения из реальности и реально обдумывания межзвездных путешествий до легкого удара статическим электричеством с дополнительной опцией удивления, что Цукки не собирался его убивать.

— Нет.

— Дат.

— Нет.

Котаро оттаскивает Куроо от стойки, потому что не хочет своротить стоящие на ней дурные розово-сверкучие безделушки, призванные соблазнять маленьких клубничных задротов типа Цукки и впаривать им чизкейки. Он и сам приложил руку к промо-фоткам для Le Petit Трусиков, но каждый раз умиляется, как легко их заманить. Куроо, конечно, печет отпадное… все, так что не то чтобы это…

Клубничные задроты. Норвежская гаражная организация. Чизкейки.

— ПОГОДИ, — говорит Котаро. — ПОГОДИ-КА.

Цукишима Кей.

— Нет, — отпирается Куроо. — МНЕ НАДО ИДТИ. ВЫМЕТАЙСЯ ИЗ МОЕГО КАФЕ.

— Я ВСЕ ПРО ТЕБЯ ЗНАЮ.

Куроо выпрямляется в полный рост, что пугало бы, не будь Котаро сам примерно таким же. Так что он тоже выпрямляется в полный рост, и с минуту они просто стоят так — рука Куроо у Котаро на плече, рука Котаро у Куроо на талии, вторые руки соединены — и смотрят друг на друга.

— Увидимся у Ойкавы, — холодно бросает Куроо. — Хорошего дня, Котаро.

— Взаимно, — ощеривается Котаро. — И молись, чтобы у небес и правда были планы на твою задницу.


***
Хитока выяснила, кто такой Геккон Тоору, в свой первый семестр, перед началом текущих каникул, потому что в университетской столовой с ней загадочным образом умудрились подружиться Кагеяма и Хината — если можно считать, что Хината подружился, плюхнув рядом с ней коробку с печеньем и перемахнув через стол со словами: «Привет, ты ведь тоже на первом курсе?», а она считает, что можно, потому что с тех пор они постоянно зависают вместе. А к концу той же недели в результате странной череды событий Хитока оказалась у двери в комнату Кагеямы с двумя чистыми блокнотами и упаковкой заколок для волос в руках помимо прочего.
Потом она заметила соседнюю с Кагеямой дверь — и по сей день не понимает, почему та не бросилась в глаза сразу же — и совершенно забыла постучать. На двери висел огромный портрет какой-то гигантской самодовольной рептилии. Тогда она еще не знала, что Геккон Тоору на самом деле хамелеон, и в первую очередь подумала о куда более зловещих вещах вроде игуан или даже вымышленных драконов, как в играх, в которые все время играли ребята в старшей школе. Черно-белый портрет, от композиции и контрастности которого ее мама залилась бы слезами счастья, занимал почти всю дверь, заканчиваясь как раз напротив ног Хитоки. Она подвисала на сочетании бледно-розовых туфель и изображения гигантской ящерицы добрую минуту, пока Кагеяма не открыл дверь.

И только когда спросила про портрет, Кагеяма просветил ее насчет Геккона Тоору, искренне полагая, что тот, кто провел две недели в кампусе, был знаком с божеством. Хината, например, бросил один взгляд на дверь и заорал что-то в духе «Ты живешь рядом с Гекконом Тоору, ох, ну!», потому что слышал о нем от второкурсников. Хитока, державшаяся особняком эти первые две недели, пока Хината не решил, что так не пойдет, была совершенно не в курсе.

— Геккон Тоору, — объяснил Кагеяма, — пребывает под опекой Ойкавы-сана, своего тезки.

Так, еще до встречи с обоими Тоору, Хитока узнала, что ставить под сомнение мысль о главенстве ящерицы в противовес человеку, держащему эту ящерицу в своей комнате, отдает неуважением.

— Есть три основных правила…

1. Геккон Тоору знает все.

2. Слово Геккона Тоору — закон, ибо слово Геккона Тоору спасет мир.

3. У Геккона Тоору не бывает выходных, ибо его дело благородное: спасение мира и наведение порядка в жизнях тех, кому нужен его совет.

Когда Хитока осмыслила и запомнила эти три правила, Кагеяма продолжил вдохновенно жаловаться на самого Ойкаву-сана. Судя по всему, священная ящерица была единственным преимуществом соседства с Ойкавой Тоору; обо всем остальном Кагеяма от души сожалел. Сожалеет по сей день, хотя Хитоке кажется, что они с Ойкавой-саном потихоньку начинают уживаться — сейчас Кагеяма хотя бы не появляется в столовой со следами все новых душевных травм на лице. Скорее у него установился некий порядок смены пяти уже имеющихся, включая, но не ограничиваясь «вчера Ойкава-сан три часа подряд крутил одну и ту же попсу 90х», «сегодня я видел, как из комнаты Ойкавы-сана выходил кто-то, кого там не должно было быть» и «к Ойкаве-сану вечером придут друзья».

Выражение его лица в данный момент говорит Хитоке о том, что сегодняшняя проблема как раз касается визита друзей, чему она всегда готова посочувствовать; пожалуй, после Сугавары-сана Куроо-сан — самый разумный из той компании третьекурсников. То есть, работать в Le Petit Радуге оказалось не так страшно за исключением контактов с вышеупомянутой компанией третьекурсников. Но еще хуже встреч в полном составе — попытки устроить в кафе свидание. Ведь тогда Хитоке приходится испытывать не только ужас от общения с людьми на добрых четверть метра выше нее, но и беспомощно наблюдать, как один из этих людей горит и дымится в попытках произвести впечатление на другого.

Один из плюсов ее ситуации в том, что даже эти третьекурсники стараются вести себя прилично в тихих заведениях вроде кафе, поэтому ей всегда очень жаль Кагеяму с выражением лица «к Ойкаве-сану вечером придут друзья». Она не представляет, каковы они вне ограничений и норм общественных мест.

— Может, они будут работать над общим проектом? — предполагает Хитока, но Кагеяма мотает головой.

— Он постучал ко мне и заявил, что сегодня наконец завоюет Ивайзуми-сана…

— Может, он имел в виду…

— …танцем у шеста в Вертиго.

— А, — Хитока похлопывает Кагеяму по коленке, а снаружи уже доносится фирменный вопль Бокуто-сана, издаваемый, когда кто-то слишком долго не открывает дверь. — Сочувствую.


***
— Поверить не могу, — говорит Савамура. — Я ее не покупал , кучка тупней.
Котаро оборачивается и смотрит с таким сочувствием, что хватило бы на пару грузовиков. Что еще чуть-чуть — и оно нашло бы выход в слезах, если бы Котаро было хоть какое-то дело, верят Савамуре или нет. Для протокола: лично он не верит ни на грош. И не только потому, что Савамуре и его манере мегазлодейской птицы нельзя верить никогда и ни за что, но и потому, что ну правда, не могло такого быть, чтобы Савамура ее не купил, ведь это бы значило, что ее купил Сугавара, а это уж вообще. Ни в какие ворота.

— Да я же говорю, — Савамура выглядит так, будто его давление сейчас скакнет до небес, — ее купил Суга.

— Это фигурка Саске, — замечает Куроо. — Уж прости, Савамура, но лично я отказываюсь верить, что Сугавара способен на такие покупки.

— У Сугавары есть вкус, — подтверждает Ойкава из кухни. — Так что нет, он эту штуку не покупал.

Котаро отвлекается на мгновение, чтобы кинуть фотку разъяренного лица Савамуры в снапчат, а потом поворачивается к Куроо, на которого смотрел до того, как обернуться к Савамуре и выдать ему обремененный грузовиком сочувствия взгляд. Куроо грузовика сочувствия не получит, потому что Котаро к нему грузовика сочувствия не испытывает. И вообще нисколько не испытывает, потому что Куроо так и не прояснил несколько скользких моментов, которые следовало бы прояснить, ведь кто кроме Котаро поможет ему со всей этой херней?

Ну, кроме Котаро и Кенмы. И Геккона Тоору, но Куроо изумителен хотя бы потому, что еще ни разу с тем не советовался. Большое достижение. Котаро, например, очень часто сидит по-турецки рядом с фантастически закрученным хвостом нежного создания — если, конечно, не присаживается на не столь фантастический и не столь закрученный хвост Графа Дракулы. Короче, Котаро хочет сказать, что пока Куроо не расколется и не объяснит, какого хрена творится (Котаро, конечно, догадывается, он же не совсем тупой, по проходным кадрам со съемок вычислил, что дело нечисто, и почти уверен, что все знает, просто… просто, возможно, это и правда первый раз, когда в такой ситуации оказался Куроо, а не он сам), они не смогут сесть и со всем разобраться.

Не то чтобы было с чем разбираться. Не то чтобы было не с чем. Святый боже, им бы добраться до Вертиго; Котаро гораздо лучше думается, когда в руках камера, в ушах музыка, а в горле — водка.

В этот момент дверь открывается, заходит Сугавара, машет рукой и стаскивает свитер. Заметив, что на него все смотрят — еще пристальнее, чем обычно, когда вся комната делает вид, что не влюблена по уши в его щеки, или зубы, или еще что, вот настолько он охренителен (Котаро так и не оправился после его решения покраситься в серебристый), — поднимает брови.

— У меня что-то на лице, ребят?

Ивайзуми кивает в сторону фигурки Саске.

— Савамура заливает, что это ты купил.

Секунду Сугавара, как и Котаро, рассматривает фигурку. Она, конечно, не совсем трэшак и, говорят, способна служить подставкой для чего угодно, и нет сомнений, что этот факт подвергнется проверке до того, как они выдвинутся в клуб. Просто если именно это было причиной покупки, значит, Сугавара тут точно ни при чем. Ну правда, у него же есть вкус. И жутковатые крохотные растеньица. И мегазлодейскоптицевый почти-бойфренд. Хотя это как раз не подтверждает теорию о наличии вкуса.

Потом Сугавара улыбается.

— Хочется надеяться, вы ему не верите. У меня, знаете ли, есть вкус.

— Суга.

Котаро снова уделяет мгновение процессу загрузки еще более разъяренного лица Савамуры в снапчат и снова поворачивается к Куроо. Который уставился в пол, кусает губу и выглядит примерно так, как Котаро еще никогда не видел. И да, звучит криво, но иначе выражение его лица никак не описать. Примерно на две части так он выглядит, когда Граф Дракула не чаще раза в месяц удостаивает его колени своим полежанием и здоровым сном. Еще на часть это «мне безумно хочется сейчас сесть в машину и ехать куда глаза глядят». И еще на часть — обдумывание рецепта или задания.

Четыре из пяти, а пятая составляющая категорически не поддается определению. Можете считать Котаро мелодраматичным, сентиментальным, но правда в том, что настолько умиротворенным он видит Куроо раз в пятилетку.

Дверь снова открывается, впуская Кенму, кто-то орет что-то про полевые испытания фигурки Саске с участием Графа Дракулы, и Котаро отворачивается от своего рассеянно улыбающегося друга, чтобы сосредоточиться на более (на самом деле, менее) важных вещах, пока все не соберутся наконец в Вертиго.


***
Глядя на Хинату, расправляющегося с предлогами, высунув язык, как мультяшка, Хитока думает про два свидания Бокуто-сана с красивым черноволосым человеком, за которыми наблюдала потому, что Бокуто-сан попросту не способен оказаться поблизости и не привлечь к себе внимания. Как минимум, сочетания воплей и ударов в дверь Ойкавы-сана хватило. И вот теперь она вполуха слушает приглушенные разговоры и смех из-за стенки, в десятый раз изумляясь тому, как Кагема вообще умудряется что-то делать, если такое творится через неделю (ну, не то чтобы Кагеяма много делал; глядя на их с Хинатой оценки, Хитока в полной мере осознает суть спортивной стипендии). А еще вспоминает, каким тихим и насупленным Бокуто-сан был утром, что для него совсем не характерно, ведь даже после невероятно… глупо… прошедших двух свиданий с очень красивым человеком он широко улыбался. Так что видеть, как он хмурится на Куроо-сана, который хмурится в ответ, было очень непривычно. Не то чтобы Хитока собиралась их об этом спрашивать. И не только потому, что лезть к двум хмурым почти двухметровым парням с вопросами о причине хмурости не кажется разумным, но и потому, что это не ее дело, так-то.
В любом случае, на сегодняшнем свидании Бокуто-сан, кажется, нервничал меньше, чем на предыдущем, которое Хитока считает первым, потому что впервые видела их с красивым человеком вместе. К тому же, это самое логичное объяснение всему случившемуся тогда, начиная с того, как Бокуто-сан пролил на себя кофе и делал вид, что не обжегся, несмотря на красные пятна на руках, и заканчивая тем, как красивый человек поджимал губы, словно стараясь не смеяться, а Куроо-сан неверяще выдыхал. Сегодня она, конечно, не подслушивала, даже не думала, но и со своего места поняла, что красивому человеку пришлось почему-то уйти раньше, и расстроилась. Бокуто-сан проводил его до двери, а тут как раз Химуро-сан и Изуки-сан подъехали, и Хитока сразу скрылась на кухне, потому что Изуки-сан продолжает пребывать в уверенности, что самый верный способ заманить ее в кино — это рассказать порядка шестидесяти шуток за день, хотя реальность такова, что даже если штук семь из них действительно смешные, субботним вечером она предпочитает не иметь дела с попытками Куроо-сана перекаламбурить Изуки-сана.

— Ну вот опять, — мрачно бормочет Кагеяма в ответ на громкий смех из соседней студии. — Хината, иди скажи им не шуметь.

— А чего я? — Хината не поднимает головы от страницы, на которую пялится уже десять минут. — Ты выше.

— При чем тут рост?

— Ты вообще видел эту толпу? Бокуто-сан меня шлепанцем раздавит и не заметит.

Хитока начинает думать о юноше с хвостиком, потом вспоминает, что его зовут Ямагучи, потом вспоминает, что не должна бы его вспоминать и отворачивается, чтобы мальчики не заметили выражения ее лица. По сравнению с жалким существованием Бокуто-сана ее вечерний латте не кажется таким уж ужасным. Она даже улыбается при мысли о том, как он метнулся за телефоном.

— Бокуто-сан славный. Просто не столкнись с Ойкавой-саном.

— Это его комната.

Ей нужно сдать мини-портфолио… и она забыла попросить у Бокуто-сана файлы со съемки. Юноша — Ямагучи — сказал, что дружит с Цукишимой-куном, может, он в курсе про съемку. А вообще, раз Цукишима-кун учился в старшей школе вместе с Кагеямой и Хинатой, может быть, и юн… Ямагучи тоже. Она до сих пор не может поверить, что они раньше не разговаривали… ну, может, потому что сама заговаривает с людьми только один раз из десяти, но это все равно удивляет и доводит объем размышлений над одной чашкой кофе до неприличия.

— Ты маленький. Они тебя не заметят.

— А как я тогда велю им не шуметь?

И в этот самый момент несколько событий происходят практически одновременно. Из-за стены доносится совершенно адское шипение, потом настолько же адский нечеловеческий визг, за ним долгий тонкий вопль, а следом взрыв истерического хохота апокалиптических масштабов. Несколько секунд спустя, когда все трое еще очухиваются от нервного подпрыгивания, в дверь Кагеямы стучат, и на пороге появляется Цукишима.

— Очень надеюсь, что это сборище извращенцев не идет сегодня в Вертиго, — кисло говорит он. — Я надеялся приятно провести вечер.

Ответ Хинаты тонет в белом шуме в ушах Хитоки, когда она видит, как следом за Цукишимой заходит Ямагучи, разувается и разматывает шарф.

Приятно провести вечер. Ну да.


***
Десять минут уходит на то, чтобы Граф Дракула успокоился, и еще пять — на исправление ситуации с лицом Ойкавы. Ущерб скорее психологический, хотя Котаро так говорит только потому, что ему два раза плевать на состояние лица Ойкавы. Чувак может надеть мешок из-под картошки и прицепить к нему рога, Котаро не собирается убиваться из-за пары царапин, особенно учитывая, что они с Куроо тоже носят на себе соответствующие отметины. И еще: не то чтобы он жаловался, но даже номеру, который отколол Ойкава, не сравниться с историей Котаро о Ранах, Нанесенных Графом Дракулой. Хотя не станет же он всем рассказывать, что сам доводил кота, пока тот не сорвался. Куроо хоть может показать свои царапины и сказать, что пострадал за Цукки.
Цукки. Чизкейк. Электронная танцевальная музыка. Вертиго.

— Сойдет, — говорит Ивайзуми, игнорируя воздушный поцелуй Ойкавы и отступая на шаг от своей работы — двух полосок рилаккумовского пластыря на скуле Ойкавы, которые смотрятся, конечно, совершенно по-идиотски. Котаро делает снимок для снапчата, добавляет цветочков вокруг фирменной виктории, которую показал Ойкава, убирает телефон и начинает прожигать взглядом всех присутствующих.

— Смеркается, — говорит он. — И в отличие от вас, там платят мне, а не я.

— Ооо, Бокуто у нас большой мальчик, — тянет Савамура. — У Бокуто есть работка. Бокуто делает одну тысячу триста…

— Ты идешь пешком, поганка, в моей машине для тебя места нет.

— У тебя нет машины, — подсказывает Ушиджима.

— В машине Тецу.

— Савамура, можешь ехать на переднем сидении.

Котаро разворачивается к Куроо, чтобы сделать оскорбленное лицо, но через три секунды забивает на все и топает к двери. Он выйдет в большой мир, чтобы честным трудом зарабатывать себе на жизнь, и если этой банде мерзавцев не нужно его хорошее настроение в процессе, что ж, его это не остановит.

В защиту презренного ночного клуба надо сказать, что хорошее настроение возвращается к Котаро, как только его приветствует вышибала. Бармены все прикольные и расслабленные, цены оправдывают ожидания от студенческого зависона и музыка — шик, как всегда. Шикарнее только парень, который ее ставит. Савамура может ржать сколько влезет, но если бы Котаро пришлось сделать еще одну тысячу триста семнадцать снимков Бога ди-джейства Акааши Кейджи, чтобы задокументировать его невероятность, он бы даже не задумался. Вне клуба, в клубе, с руками на вертушках или кофейных чашках; есть в этом парне что-то, толкающее Котаро на безумства.

— Хоть притворись, что с нами, — тихо смеется ему на ухо Сугавара, и Котаро фыркает, с трудом отводя взгляд от искаженного световыми лучами силуэта Акааши.

Но через несколько минут, когда пялится в свой коктейль, а остальные уже рассредоточились по танцполу — все-таки в понедельник начинается учебный ад — чувствует чье-то прикосновение к плечу, оборачивается и оказывается нос к носу с Акааши. На висках у того блестит испарина, подводка уже размазалась, а может, так и было задумано, и Котаро чувствует, как между грудью и горлом что-то сжимается, прямо там, куда попадает вода, когда глотаешь слишком быстро. Святые угодники, как же от этого больно… как, впрочем, и от приподнятой брови Акааши.

— Ваш очкастый объект номер два тоже появится?

Котаро тупо кивает в ответ.

— Ага. Типа, вроде. Я слышал.

— Ну тогда на сей раз вам придется держать в объективе не меня, Бокуто-сан.

Котаро уже собирается посмеяться, когда до него доходят слова. «На сей раз вам придется держать в объективе не меня». Акааши просто… черт…

— Я, — говорит Котаро.

А потом — потом Акааши. Акааши поднимает руку ко рту и смеется, коротко и негромко, заглядывая Бокуто прямо в душу своими дьявольскими темными глазищами.

— Но только пока. Если аккумулятор не сядет, всегда можно будет продолжить.

Всегда можно будет продолжить.

Из всех гребаных случаев, когда Куроо терял нюх и не глядя влетал во что-то, он выбирает именно этот момент, чтобы подвалить к Котаро — рукава закатаны, по шее стекает пот, — взять его за руку и, задыхаясь, чувственно прошептать: пошли, ну давай. Акааши в этот момент еще смотрит на Котаро, но поднимает руку и отворачивается, а тот будто приклеивается к месту.

Потом Акааши глядит через плечо и впервые за все время улыбается, приоткрывая зубы. Как будто это должна была быть усмешка, но вырвалась на волю, и нет характеристики лучше для того, как сам Котаро теряет контроль.

Он рычит и сдается, позволяет Куроо утянуть себя в толпу, под бьющиеся лучи, блестящую музыку и опасный аромат Акааши.

________________________________________________

Название главы взято из песни The Solids «Hey Beautiful»

Песня, из которой взято название

Песня, которую поет Куроо

Рилаккума — японский «расслабонный медвежонок», изначально персонаж книг, затем брэнд сродни Хелло-Китти

Гранродео — популярная рок-группа, в составе которой — KISHOW (Танияма Кишо, сэйю и вокалист) и e-ZUKA (Иизука Масааки, гитара). Наверное, из-за того, что Танияма начинал как сэйю, часто пишут ОСТы к аниме. Лайк, ОЧЕНЬ часто. Гранродео, которые играют в Le petit штототам — это персонажи аниме Kuroko no basuke Химуро Тацуя (которого озвучивал Танияма) и Изуки Шун (Сюн..?)) (наверное, просто из-за созвучия имен). Так что у посетителей Le petit пампушки есть возможность наслаждаться оригинальным вокалом, чего и вам искренне желаю. Да, вы читаете фаната Гранродео и Таниямы. По сему поводу – мини-плейлист с любимыми треками переводчика и немного фоток

не все сразу



РИЛАККУМОВСКИЕ ПЛАСТЫРИ — НЕПОДХОДЯЩИЙ НАРЯД ДЛЯ НОЧНОГО КЛУБА: ОБЪЯСНЕНИЕ ПАРАДОКСА КОШКИ С МАСЛОМ И ПРИЧИН, ПО КОТОРЫМ ДВАДЦАТИДВУХЛЕТНИМ НЕ СТОИТ ПРИОБРЕТАТЬ АНИМЕШНЫЕ ФИГУРКИ



автор: Ивайзуми Хаджиме

ПОЗВОЛЬТЕ НАЧАТЬ С ТОГО, ЧТО ВЧЕРА ПРОИЗОШЛИ ВЕЩИ И ПОХУЖЕ. НО ОНИ БЫЛИ НАСТОЛЬКО УЖАСНЫ, ЧТО Я ЛУЧШЕ СОСРЕДОТОЧУСЬ НА ДРУГОМ. ЕСЛИ ВКРАТЦЕ: ЧАСТЬЮ СОБЫТИЙ БЫЛИ ТАНЦЫ У ШЕСТА, ПРИТОМ КОШМАРНЫЕ, В ИСПОЛНЕНИИ ОЙКАВЫ ТООРУ. И ЗНАЕТЕ ЧТО: МНЕ ПРОСТО НЕ НРАВИТСЯ ОЙКАВА. НЕ НРАВИТСЯ, И ВСЕ ТУТ. НЕ НРАВИТСЯ ТО, ЧТО ОН ДЕЛАЕТ И КАК СЕБЯ ДЕРЖИТ. И КСТАТИ, СЛЫШАЛИ ЛИ ВЫ О ШИМИЗУ.
ВООБЩЕ-ТО ПРЯМО СЕЙЧАС, КОГДА Я СИЖУ И ПЕЧАТАЮ, НА МЕНЯ НИСХОДИТ ОЗАРЕНИЕ, ЧТО Я БЛАГОСЛОВЛЕН Гекконом Тоору, И КАТАСТРОФИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ, ПРОИСХОДЯЩИЕ ВОКРУГ, НЕ ЗАДЕВАЮТ МЕНЯ ФИЗИЧЕСКИ. ДА, ТОТ СЛУЧАЙ С НЕСЧАСТНЫМ МАКФЛУРРИ ВСЕ ЕЩЕ СВЕЖ В ПАМЯТИ, ТАК ЧТО Я НЕ ЗАБЫЛ И НЕ ПРОСТИЛ, НО ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ МНЕ УДАЕТСЯ ОБХОДИТЬСЯ БЕЗ ПОТЕРЬ. ОБ ОСТАЛЬНЫХ ТАКОГО СКАЗАТЬ НЕЛЬЗЯ, ОСОБЕННО ОБ ОЙКАВЕ ТООРУ.

ИСТОРИЯ, ОДНАКО, НАЧИНАЕТСЯ НЕ С ЭТОГО ЖУТКОГО ПРИНЦА ПРЕИСПОДНЕЙ, НО С ДРУГОГО ЖУТКОГО ПРИНЦА ПРЕИСПОДНЕЙ. ИЛИ РЫЦАРЯ. ИЛИ, МОЖЕТ, НИЗКОПРОБНОГО РПГШНОГО ТОРГОВЦА. РЕЧЬ О САВАМУРЕ ДАЙЧИ. НИЧЕГО БЫ НЕ СЛУЧИЛОСЬ, НЕ РЕШИ САВАМУРА ДАЙЧИ ОДНИМ ПРЕКРАСНЫМ УТРОМ ПОРЫТЬСЯ В ГЛУБИНАХ ИНТЕРНЕТА, ГДЕ НАШЕЛ И ЗАКАЗАЛ ФИГУРКУ САСКЕ УЧИХИ.

САМО ПО СЕБЕ ЭТО БЫЛО БЫ СМЕШНО ДО СЛЕЗ, ЕСЛИ БЫ НЕ ОДНА ОСОБЕННОСТЬ ПРИОБРЕТЕННОЙ ВЕЩИ. ЕСТЬ МНЕНИЕ, ЧТО ВЫШЕУПОМЯНУТАЯ ФИГУРКА МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ПОДСТАВКОЙ ЧЕМУ УГОДНО. И САВАМУРА, ЧЕЙ НЕЗРЕЛЫЙ УМ ЗАХВАТИЛА ЭТА ИДЕЯ, РЕШИЛ ОБМЕНЯТЬ ТВЕРДУЮ ВАЛЮТУ НА ВОЗМОЖНОСТЬ ПОЭКСПЕРИМЕНТИРОВАТЬ.

Я УВЕРЕН, ЧТО СУГАВАРА ПЫТАЛСЯ ЕГО ОСТАНОВИТЬ. ВСЕМ НАМ ИЗВЕСТНА МЯГКОСТЬ СУГАВАРЫ, А ТАКЖЕ РОДИНКА ПОД ГЛАЗОМ, КОТОРАЯ [от редактора: мы, кажется, уже давно установили, что половина третьекурсников одержима Сугаварой Коуши. Едем дальше].

ЧТО МЫ УСТАНОВИЛИ, ТАК ЭТО ФАКТ ПОКУПКИ САВАМУРОЙ ФИГУРКИ САСКЕ, КОТОРАЯ ТЕОРЕТИЧЕСКИ СПОСОБНА ЗАМЕНИТЬ АТЛАНТА. И СЛЕДУЮЩИМ В НАШЕЙ ИСТОРИИ ПОЯВЛЯЕТСЯ Граф Дракула. Граф Дракула, ТАКЖЕ ИЗВЕСТНЫЙ КАК КОШАЧЬЕ БОЖЕСТВО СРОДНИ Геккону Тоору, ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ ЗАНИМАЕМОГО МЕСТА В ИЕРАРХИИ БЕССМЕРТНЫХ, ПРИСУТСТВОВАЛ СРЕДИ НАС В ТОТ СУДЬБОНОСНЫЙ ВЕЧЕР. К СОЖАЛЕНИЮ, БЕЗ ВЛАДЕЛЬЦА. БОКУТО, КОТОРЫЙ ОДНАЖДЫ СЛУЧАЙНО СКУРИЛ КОРМ Графа Дракулы, ВРЕМЕННО РАБОТАЛ КОШАЧЬЕЙ НЯНЕЙ.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, У НАС ЕСТЬ ТРОЕ ГЛАВНЫХ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ, ВКЛЮЧАЯ Геккона Тоору. ОСТАЛЬНЫЕ БЫЛИ ЛИШЬ КАТАЛИЗАТОРАМИ.

А ТЕПЕРЬ К СОБЫТИЯМ. РЕШИВ ОТПРАЗДНОВАТЬ ПОСЛЕДНИЕ ВЫХОДНЫЕ НА СВОБОДЕ, МЫ, УСТАЛЫЕ ТРЕТЬЕКУРСНИКИ, СОБРАЛИСЬ В ОБИТЕЛИ ОЙКАВЫ, ДАБЫ ОТУЖИНАТЬ, А ЗАТЕМ ОТПРАВИТЬСЯ В ВЕРТИГО И ЛИЦЕЗРЕТЬ, КАК БОКУТО СТАНОВИТСЯ СОВЕРШЕННО БЕСПОМОЩНЫМ РЯДОМ СО СВОИМ ДИ-ДЖЕЕМ. САВАМУРА ПО КАКИМ-ТО НЕ ПОДДАЮЩИМСЯ ПОНИМАНИЮ ПРИЧИНАМ РЕШИЛ ЗАХВАТИТЬ С СОБОЙ УЕБИЩНУЮ ФИГУРКУ САСКЕ. НУ ПРАВДА, КАКОГО ХРЕНА, САВАМУРА. ЭТА ДРЯНЬ В ПОЛНЫЙ РОСТ ДАЖЕ БЛИЗКО НЕ СРАВНИТСЯ С МОИМ ГИГАНТСКИМ [от редактора: Студенты дизайнерского факультета предлагают распродажную выпечку, чтобы спонсировать нового единорога, кажется. Приходите и закупайтесь тортиками!]. А ТЫ НА НЕЕ СТОЛЬКО ДЕНЕГ ПОТРАТИЛ. КОРОЧЕ.

ПОКА ВСЕ ВЫСМЕИВАЛИ ЖАЛКИЕ ПОПЫТКИ САВАМУРЫ УБЕДИТЬ ПРИСУТСТВУЮЩИХ, ЧТО КУПИЛ ЕЕ НА САМОМ ДЕЛЕ СУГАВАРА [от редактора: Да ладно. Савамура. У Сугавары есть вкус.] — ХОТЯ СЕРЬЕЗНО, САВАМУРА, КАКОГО ХРЕНА, У СУГАВАРЫ ЕСТЬ ВКУС — ОЙКАВЕ ПРИШЛО В ГОЛОВУ ПОСАДИТЬ НА ФИГУРКУ Графа Дракулу.

— ♫ Ойкава, нет. Мне это не кажется хорошей идеей. ♫

ВИДИТЕ ЛИ, К МНЕНИЮ СУГАВАРЫ СТОИТ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ. ЧЕГО ОЙКАВА, ШЕСТЬ ДНЕЙ ИЗ СЕМИ НАРЫВАЮЩИЙСЯ НА НЕПРИЯТНОСТИ, НЕ СДЕЛАЛ. ПОДХВАТИВ ГРАФА ДРАКУЛУ СВОИМИ ЗАГРЕБУЩИМИ РУЧОНКАМИ, ОН ПОМЕСТИЛ ЕГО НА УЧЕБНИК, УЖЕ УСТАНОВЛЕННЫЙ САВАМУРОЙ НА НОГИ ПЕРЕВЕРНУТОГО САСКЕ.

— Так, я пошел отсюда, — СКАЗАЛ КУРОО, НЕНАДОЛГО ВЕРНУВШИСЬ В МИР ЖИВЫХ. — Это самая ужасная идея… Ойкава, нет.

НО БЫЛО СЛИШКОМ ПОЗДНО. ОЙКАВА УЖЕ ПОСАДИЛ Геккона Тоору НА Графа Дракулу.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ ЛЕГКО ПРЕДУГАДАТЬ. Граф Дракула, И БЕЗ ТОГО СКЛОННЫЙ К ПУБЛИЧНОМУ ВЫРАЖЕНИЮ НЕДОВОЛЬСТВА, ОКОНЧАТЕЛЬНО ВЫШЕЛ ИЗ СЕБЯ И, РАСТОПЫРИВ ЛАПЫ, КИНУЛСЯ ОЙКАВЕ В ЛИЦО, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО С ЦЕЛЬЮ ВЫЦАРАПАТЬ ГЛАЗА. Я БЫЛ ТАК УВЛЕЧЕН И ПОТРЯСЕН ГАРМОНИЕЙ КОШАЧЬЕГО ШИПЕНИЯ И ПРОНЗИТЕЛЬНОГО ВОПЛЯ ОЙКАВЫ, ЧТО, ВЕРОЯТНО, ПОСЛЕДНИМ ЗАМЕТИЛ Геккона Тоору, НЕВОЗМУТИМО СМЕНИВШЕГО ДИСЛОКАЦИЮ И УСТРОИВШЕГОСЯ НА УЧЕБНИКЕ, ВСЕ ЕЩЕ УДЕРЖИВАЕМОМ ФИГУРКОЙ.

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ФИГУРКА САСКЕ, ПОКАЗАВШАЯ СЕБЯ ДОСТОЙНОЙ ДЕРЖАТЬ КАК Графа Дракулу, ТАК И Геккона Тоору, НА 10 ИЗ 10 РЕКОМЕНДОВАНА К ПОКУПКЕ.

(ИЗ ВСЕХ СОБЫТИЙ ВЕЧЕРА НА ЧЕТВЕРТОМ МЕСТЕ ПО ВОЗМУТИТЕЛЬНОСТИ, ПОЖАЛУЙ, НАХОДИТСЯ ТОТ ФАКТ, ЧТО ОЙКАВА ОТКАЗАЛСЯ САМ ЗАКЛЕИВАТЬ ЦАРАПИНЫ ПЛАСТЫРЕМ, ПОТРЕБОВАВ, ЧТОБЫ ЭТО СДЕЛАЛ Я. НА ТРЕТЬЕМ — ТО, ЧТО ПЛАСТЫРИ ОКАЗАЛИСЬ РИЛАККУМОВСКИМИ. НА ВТОРОМ — ВОЗДУШНЫЙ ПОЦЕЛУЙ, КОТОРЫЙ Я ПОЛУЧИЛ В БЛАГОДАРНОСТЬ.

А ПОЧЕТНОЕ ПЕРВОЕ МЕСТО ЗАНИМАЕТ ТО, О ЧЕМ Я НЕ ЖЕЛАЮ ГОВОРИТЬ, ПОКА НЕ ОТОЙДУ ОТ ШОКА. КАК Я УЖЕ УПОМИНАЛ ВЫШЕ, ЭТО СВЯЗАНО С ТАНЦАМИ У ШЕСТА).


***
В первую очередь стоит отметить, что Цукишима Кей не танцует. И не в кокетливом духе «позволить друзьям вытащить себя на танцпол, попереминаться с ноги на ногу и поймать взгляд прекрасного незнакомца», а в суровом и непреклонном «если вы попытаетесь меня заставить, я уйду». Никакого трагического подтекста у этой жизненной позиции нет. Просто факт, невыносимо прекрасный в своей простоте: он. не. танцует. Ни после одного бокала, ни после пяти.
Что, впрочем, никогда не мешало друзьям пытаться это изменить. Каждый раз, как они куда-то выбираются, Хината, который никогда не пробовал алкоголя — и не попробует, если мнение Кея, Ямагучи и Кагеямы что-то значит, — прикладывает впечатляющие усилия, чтобы буквально втащить его за руку в ближайшую толпу. Смотрится это уморительно. Хината, едва не ложась на пол, безрезультатно тянет Кея за собой, а тот прирастает к месту. Конечно, справедливости ради стоит отметить, что Хината примерно вполовину ниже Кея. Или достает ему приблизительно до колен. Кей не потрудился проверить.

Вот и сейчас Хината вцепился в запястья Кея, который, стиснув кулаки в карманах, стоически игнорирует происходящее. У гремлина и правда нечеловеческий запас энергии, но Кей — как то дерево с сильными корнями: крепко стоит на довольно чистом, как ни странно, полу бара Вертиго, встречая рыжий шторм лицом к лицу, и т.д. и т.п. Счастливый час закончился несколько минут назад, и привлекательный ди-джей заступил на вахту.

Ямагучи подталкивает руку Кея бокалом с текилой санрайз.

— Угощаю.

Кей кивает и ждет, когда Хината сдастся. Долго мучиться не приходится: только заслышав любимую песню, тот снимается с места и несется на танцпол, чтобы отрываться в компании таких же гремлиноподобных друзей — не по размеру, так по сути. Приветственный вопль Гошики слышно даже поверх первых бессмысленных строк; Кей вздыхает, поворачивается к бару и берет свой коктейль. Наконец-то.

Он рассчитывал отдохнуть и расслабиться на каникулах, но раз уж эти планы полетели под колеса вишнево-красного Приуса, придется искать утешения в алкогольном апельсиновом соке. Кей делает глоток и закрывает глаза, позволяя ритму отдаваться в груди. Песня о танцах и шманцах влетает в одно ухо и тут же вылетает из другого. Все хорошо. В понедельник начинаются занятия, он снова войдет в колею, поговорит с профессором о…

— Цукки.

Хотя, конечно, остается вопрос наушников. У него, само собой, есть запасные, но это ведь совсем не то, и…

— Цукки.

Теперь его тянут за локоть очень настойчиво.

— Что.

Ямагучи показывает подбородком, и Кей едва не роняет на довольно чистый, как ни странно, пол бара Вертиго свою челюсть, бокал и желание жить. Студенты на танцполе расступились, будто повинуясь желанию мироздания показать ему вселенскую фигу, и тот, в ком он совершенно не хочет признавать…

— Это случайно не Бокуто и?..

— Нет, — отрицает Кей. — Нет, это не они.


***
Легкость, с которой Ойкава оправился от нападения Графа Дракулы, Коуши не удивляет. Он видел, как тот выходил и из худших переделок, включая каждый раз, когда Ивайзуми обрушивал на него гнев своих обзоров и кулаков. Стойкость Ойкавы можно назвать упрямством, но Коуши считает это совершенно потрясающим качеством.
А вот вид Ойкавы, зажигающего у одного из шестов Вертиго, слегка деморализует. Коуши бы так не смог, хотя он вообще-то на хореографическом, а что изучает Ойкава, неизвестно никому. Во всяком случае, такую бесстыжую морду Коуши никогда не состроить. На Ойкаву — пьяного или трезвого — всегда стоит посмотреть, хотя бы ради реакции Ивайзуми. Вышеупомянутый злобный обзорщик, как и ожидалось, возмущен и шокирован, так что Коуши предвкушает появление через пару дней едкого монолога о правилах поведения в клубах.

Одно из любимых занятий Коуши — наблюдать, двигаясь вместе с потоком, оставаясь почти незаметным для окружающих и все же ощущая себя частью происходящего. В такие моменты Дайчи — его якорь, и каждый раз он безошибочно находит того в толпе.

Сейчас, ожидая возвращения Дайчи с выпивкой, Коуши смеется разворачивающейся перед ним сценке. Куроо точно так же ждет Бокуто, танцующего в свое удовольствие в компании двух бутылок чего-то, что Коуши вряд ли понравилось бы. С другой стороны, Бокуто способен поглощать алкоголь с легкостью, которая не должна быть присуща обычным людям. В конце концов, именно из-за этого он и влипает во все свои истории.

Куроо тянет к себе Бокуто, который поддается и, смеясь, закидывает руки Куроо на шею. Коуши качает головой, оборачивается к шесту и бросает мимолетный взгляд на Акааши; тот пялится на Бокуто, и Коуши снова становится смешно. Он слишком далеко, чтобы рассмотреть выражение лица, но что-то подсказывает: Бокуто сегодня суждено пасть жертвой неких любопытных событий.

— Выпивка, — слышит он из-за спины и, развернувшись, ослепительно улыбается Дайчи. Тот сегодня непринужденно красив — впрочем, как всегда: расстегнутая клетчатая рубашка, любимые джинсы, темные ботинки, уже растрепавшиеся короткие волосы. От ответной улыбки в груди становится тепло, и Коуши принимает бокал, благодарно кивнув. — Ты Шимизу не видел?

— Нет, — хмурится Коуши. — А что?

Дайчи собирается ответить, но в этот момент прискакавший Бокуто напрыгивает на него и орет что-то про последнюю ночь, когда им удастся как следует потанцевать, так не пора ли этим и заняться. Исчезает он так же быстро, как появился: Куроо молча утягивает его с собой, как всегда, когда они куда-то выходят, — и не только; Дайчи приподнимает бровь и усмехается.

— Ну пойдем, что ли? — спрашивает он, а Коуши поднимает палец и присасывается к бокалу, пьет до дна. Приторная сладость заставляет поморщиться, но смех Дайчи этого стоит. Коуши сжимает бокал крепче, придвигается к Дайчи, кладет руки ему на плечи и улыбается, чувствуя расходящееся по телу тепло.

— Пойдем.


***
Кей не склонен делать из мухи слона. Например, когда он напился жидкости для мытья посуды, его реакция не вполне соответствовала уровню угрозы для жизни. С другой стороны, некоторые вещи иначе как катастрофой и не назовешь. Просто хотелось бы, чтобы большая часть таких вещей, упорно происходящих в последнее время, не была связана с одним конкретным человеком.
Месяц. Они с Куроо Тецуро знакомы месяц, и за это время тот чуть его не задавил, украл наушники, до бесячки хорошо выглядел в костюмах, заставил переслушать песню Леннона двадцать раз подряд, а теперь еще и вот это. И, заметьте, без единой причины ломать Кею жизнь с таким рвением. А под «вот этим» он понимает Куроо и Бокуто, танцующих в центре круга их демонических однокурсников, которых Кей мысленно умолял держаться подальше от Вертиго хотя бы сегодня.

Если это, конечно, танец. Формально дикое дрыгание, прыгание и ор в исполнении Хинаты тоже можно считать танцем, как и потрясающие пируэты Ойкавы вокруг шеста, как и… это что, Шимизу?.. как и отточенное движение плеч Сугавары. Но Кей видит только Бокуто и Куроо, а все остальные расплываются неопределенными силуэтами, мелькающими в лучах света где-то на периферии.

Они в своем мире и не обращают внимания на смеющихся над ними приятелей. Куроо иногда прикрывает глаза, а у Бокуто на лице самая благодушная улыбка, которую Кей когда-либо видел. Он не знает, куда смотреть, стараясь охватить все: четкие профили, руки Бокуто на талии Куроо, руки Куроо на плечах Бокуто, безупречные даже с его точки зрения движения ног; снова возвращается к лицам, ловя, как они вскидывают брови, как качают головами, как поют друг другу. Вниз — к рукам Куроо, скользящим по груди Бокуто, вверх — за руками Бокуто к губам Куроо, который смеется, когда тот наклоняется и шепчет на ухо что-то дьявольское.

Кей тяжело опускается на стул и даже не пытается поднять челюсть с пола.

Он решает, что проблема в полном отсутствии логики. В том, как выглядит Куроо, нет никакого смысла. Черная рубашка, закатанные рукава открывают руки, которые могли бы крошить кирпичи так же легко, как выпекают сладости; те же джинсы, что выбесили Кея еще в прошлом веке; безумные, торчащие во все стороны волосы; само воплощение концепта «шутя поломает тебе жизнь»… Да еще и так танцует. Как он покачивает бедрами, как откидывает голову, чтобы сказать что-то Бокуто — Кей и не заметил, когда он повернулся к тому спиной, — все это идет вразрез с любыми известными Кею принципами логики. Кондитер, студент менеджмента, с голосом заманчивым, как у сирены, и по совместительству танцор, искусно ломающий чужие жизни… Где-то должен быть подвох.

Куроо кивает словам Бокуто, и тот склоняется ближе, чтобы коротко прижаться губами к его челюсти.

Мозг зависает, едва регистрируя, что Бокуто уже унесся туда, где ди-джей невозмутимо создает саундтрек полному краху Кея.

— Хм, — говорит Ямагучи.

Кей не отвечает. Ему вдруг начинает категорически не хватать градусов в выпивке, и он пытается понять, как Ямагучи справляется с подобным без помощи алкоголя, но того, вроде, устраивает кола. Кей с несчастным видом грызет соломинку и старается пялиться на Куроо так, чтобы тот не заметил.

Впервые за последний месяц мироздание, кажется, хочет вернуть его на путь истинный. Кто-то появляется в его личном пространстве, мешая пожирать глазами Куроо, с хохотом кружащего Сугавару по танцполу.

Но спросить, почему привлекательный ди-джей из ада стоит так близко, Кей не успевает; вышеупомянутый привлекательный ди-джей из ада подталкивает к нему еще одну текилу санрайз:

— Когда разберешься с предыдущей, — и подбородком указывает на спасательный круг, зажатый в руке Кея.

Ямагучи замирает, но Кей еще не пришел в себя после предыдущего насилия над сознанием и просто не способен удивляться. Он бормочет «спасибо», откашливается и закусывает губу. Конечно, его иногда угощали выпивкой, но понятно же, что привлекательный ди-джей отнюдь не собирается тащить его в постель. Вообще-то Кей почти уверен, что в постель рано или поздно потащат Бокуто, ну, каждому свое. Пусть его подобная идея ужасает, другие могут считать иначе, и он знает, что Бокуто довольно популярен.

— Последний глоток свободы перед занятиями?

Кей кивает.

— Простите, но…

— Акааши, — представляется тот. — А это Энношита.

Только тогда Кей замечает парня, стоящего позади Акааши, и уже решил бы, что его берут в коробочку, если бы Энношита не выглядел настолько утомленным жизнью. Кей тут же проникается сочувствием к бедолаге, в глазах которого — хорошо знакомая покорность судьбе. Кей ощущал такую же, когда Ямагучи рассказал Куроо про динозавров. Ее можно выразить как «я сожалею, что это мой лучший друг, но так уж легли карты».

— Цукишима, — отвечает он. — И Ямагучи.

То, как Акааши сходу заводит разговор ни о чем, еще более удивительно, чем остаточные мыслеобразы Бокуто и Куроо, а среди комментариев об атмосфере и прочем Кею удается уловить, что Акааши ошибочно считает их с Бокуто друзьями.

— Я видел снимки с вашей сессии и просто хотел сказать, что они великолепны.

— О, — Кей делает большой глоток, когда его обуревают травмирующие воспоминания о наклонах вперед. — Спасибо. Бокуто умеет обращаться с камерой.

— И не только, я уверен, — улыбается Акааши. Кей фыркает, согласно кивает и берет второй бокал.

— Чем обязан?

Акааши улыбается шире.

— Тебе, похоже, нужен был допинг.

— Поверьте, мне всегда нужен допинг, — бесстрастно сообщает Кей, не в силах удержаться.

Ямагучи смеется, и когда Акааши присаживается на соседний стул и заказывает выпивку, Кей думает, что Ямагучи сегодня повеселится на славу.


***
Хотя Коуши нравится приятный шум в голове после одного-двух бокалов, напиваться он не любит и избегает всего, что может к этому привести. Его воздержание вкупе со способностью Шимизу перепить кого угодно обычно означают, что им достается почетная обязанность доставки остальных великовозрастных детишек домой в целости и сохранности. Он не против, потому что возможность наблюдать за их выходками того стоит. Неважно даже, что Шимизу куда-то таинственно исчезла, потому что Бокуто тоже. Коуши не нужно стараться, чтобы понять причину; завтра придется вызванивать Акааши. И требовать подробностей.
— Сугаааа, — Дайчи повис на нем сзади и бубнит в плечо, пока Коуши буксирует его за руки к оставленной чересчур далеко машине Куроо. — Не хчу на знятия.

— Хочешь, — говорит Коуши. — Тебе просто лень рано вставать.

— Однфигня. Все вскрсень прсплю.

— Еще чего. Ты обещал, что мы завтра поедем за новыми цветочными горшками.

Назвать Дайчи и Коуши друзьями детства было бы преуменьшением. Их матери были знакомы задолго до их рождения, устроили их в один садик, и это оказалось удачным решением. Коуши видел, хоть и не помнит этого, беззубого Дайчи, потом с мелкими молочными зубами, потом щербатого, когда те начали выпадать, потом слышал, как ломался его голос. Первый раз, когда он осознал зародившуюся робкую надежду, — их шестнадцатое лето, сильное тело Дайчи, ныряющее в волны, и голос, зовущий — «иди сюда, Суга, вода супер!» — открыл новую главу в его восприятии, пусть даже ничего не изменилось, потому что и не должно было.

Спустя чуть больше года те же сильные руки таскали коробки с утварью вверх по лестнице в их новый общий дом. Как и для их матерей, для Дайчи и Коуши это тоже стало удачным решением.

Коуши чуть крепче сжимает руки Дайчи, поднимает и помахивает ими.

— Ты мне однажды хребет сломаешь.

— Устал? — Дайчи останавливается и тянет Коуши назад. — Двай пнесу. Хочшь пнесу?

— Понеси, — говорит Ойкава, а Куроо только смеется и качает головой. Четвертый час ночи, Коуши умиротворен и спокоен, глаза закрыты, и смех рвется наружу, когда Дайчи пытается его поднять, а Ивайзуми с проклятиями подхватывает после неудавшейся попытки. Коуши подмигивает Дайчи поверх плеча Ивайзуми и благодарит небо, что тот достаточно трезв и способен нести его на руках.

— Надеюсь, Куроо справится с теми двумя, — хмыкает Ивайзуми. — Нам, трезвенникам, тоже нужен отдых. После всего, что я сегодня видел, особенно с Шимизу.

— Дайчи однажды подсыпет соли тебе в кофе, знаешь ли.

— О, я знаю.

Коуши смеется и откидывается назад в надежных руках своего друга, чтобы посмотреть вверх, в усыпанное звездами небо. Четвертый час ночи, Дайчи обещал, что завтра они поедут за новыми цветочными горшками, и Коуши совершенно не о чем беспокоиться.


***
К счастью, они уходят раньше старших. Ячи взяла со всех обещание вернуться домой до полуночи, чтобы перестроиться на новый режим, и хотя они не всегда слушаются ее советов, в этот раз Ямагучи настаивает. Не то чтобы Кей был против. Вообще-то, он сам выдвигает эту идею после того, как видит — в ужасающих подробностях — как Шимизу прижимает кого-то высокого к стене и крепко целует. Есть вещи, которых человечеству лучше не видеть.
— Тадаши, — слабо говорит Кей, выпуская соломинку изо рта. — Хочу домой.

— Отличная идея, — Ямагучи слезает со стула. — Пойду соберу детишек.

Хината, как обычно, закатывает масштабную истерику, но Кагеяме и Ямагучи удается вытащить его с танцпола, купив в утешение виноградный лимонад, хотя сочетание Хинаты и сахара приносило одни разочарования все четыре года, что Кей с ним знаком.

Они прощаются с персоналом — Кей даже умудряется махнуть Акааши — и уходят, глубоко вдыхая прохладу ночи. Лично Кей рад наконец оказаться вне этого ужасного здания, где видел столько ужасных вещей за одну ночь — рад даже больше, чем готов признать.

Пока они медленно бредут к кампусу (вернее, он и Ямагучи. Кагеяма тоже пытается, но Хината трюхает перед ним спиной вперед и орет про какой-то новый прием, о котором вычитал на днях. Кей восхищается как пылом Хинаты, так и полным его отсутствием у Кагеямы), Кей в последний раз силится выкинуть из головы образ Куроо среди дымных лучей, с синими отсветами и глубокими тенями на коже, вздымающейся от тяжелого дыхания грудью и ходящим вверх-вниз кадыком, когда он отпивает из бутылки, которую держит за горлышко.

Это просто нечестно, думает Кей. Правда нечестно, что такой человек вообще существует, не то что рядом с Кеем. Он здесь, в университете, чтобы учиться, не лезть не в свое дело и глумиться над восьмьюдесятью тремя процентами населения кампуса, а не для… этого. Все идет не по плану. И это еще мягко сказано. Если бы он решил представить вещи, идущие по плану, в виде медленно растущего розового куста или чего-то подобного, Куроо Тецуро был бы пироманьяком, швыряющим в этот куст коктейль Молотова. Розы Кея в огне.

— Мои розы в огне, — сообщает он Ямагучи.

— Понятно, — отвечает тот. — Напомни, сколько ты выпил?

— А еще я видел, как Шимизу кого-то целовала, — продолжает Кей не без дрожи в голосе. — И это... какого хрена.

— О, ты тоже? — отзывается Кагеяма откуда-то из-за спины. Дыхание у него сбито, и Кей, обернувшись, видит побежденного и перекинутого через плечо Хинату. — А то я уж думал, что перебрал. То есть, я еще, кажется, видел Ойкаву-сана у шеста.

— Да нет, — говорит Ямагучи. — Правда видел. И я думаю, он бы оскорбился, если бы тебя услышал. Было круто.

Кей останавливается как вкопанный, Кагеяма тоже, и оба хлопают глазами на Ямагучи. Честно говоря, в мареве возмутительного шоу Бокуто и Куроо Ойкава у шеста как-то подзабылся. И теперь, когда подтвержденные воспоминания несутся на Кея с неотвратимостью товарняка, ему неодолимо хочется сесть на землю и просто ждать утра.

Хината, щурясь из-за плеча Кагеямы, смеряет его взглядом.

— Цукишима, — начинает он. — Обнимашки?

— Нет, Хината, — отвечает Кей. — Я не хочу обниматься.

— Кенма говорит, у меня хорошо получается.

— Тогда, пожалуйста, обнимайся с Кенмой.

— Но тебе, по виду, нужны обнимашки.

Ямагучи, отсмеявшись в семнадцатый раз за ночь, мягко похлопывает Хинату по ноге.

— Я бы не отказался от объятий.

— Тобио, поставь меня.

— Ни хрена.

— Тобио. Поставь. Меня.

Кей отключается и смотрит вперед, на привычные силуэты общежитий на фоне почти черного неба. Постель, торт Акитеру и какой-нибудь способ стереть память.

Он и подумать не мог, что будет с нетерпением ждать лекции по макроэкономике, начинающейся в восемь утра в понедельник, но все когда-нибудь бывает в первый раз. Например, танцующие у шеста телохранители божественных рептилий, Шимизу, позволяющая смертным целовать себя, покупающие ему текилу санрайз привлекательные ди-джеи и легкий щекотный гул где-то внутри, когда Кей впервые увидел, как Куроо танцует.


***
Последний обзор Ивайзуми, может, и стал самым популярным за полтора года его карьеры, но Дайчи совершенно не в восторге от поэтичного описания одной конкретной родинки у Коуши на лице.
— Что бы ему не сосредоточиться на своем хорошеньком мальчике, — бормочет он, и Коуши смеется в чашку. — Не то чтобы ты был чьим-нибудь хорошеньким мальчиком, ничего такого. То есть. Я хочу сказать. Ну ты понял.

— Я польщен, что ты не заглядываешь дальше моей внешности, — смеется Коуши, утанцовывая от раздраженного взмаха кухонным полотенцем. — У нас выступление на следующей неделе, придешь?

— Конечно. С Шимизу? Ты про нее слышал?

— Нет, но слухи доходили.

— Ну, похоже, почти все видели…

За два года совместной жизни и куда больше совместных завтраков Коуши так и не научился справляться с припадком хохота, который всегда вызывает вопль Дайчи в ответ на звонок тостера. Они оба преданы брендам, этот тостер у них уже вечность, и все же каждый раз, как из него вылетают тосты, Дайчи издает звук полнейшего ужаса.

И Коуши каждый раз ломается.

— Однажды, — мрачно говорит Дайчи, — когда я умру, ты поймешь. Будешь скучать по мне. И кто будет разбираться с пауками?

— Дайчи, — отвечает Коуши, переведя дыхание. — Я разбираюсь с пауками. Ты стараешься слиться из комнаты и изобразить, что ничего не видел.

На репетицию приходят Акааши и Энношита, камера Энношиты уже наготове. Коуши улыбается, показывает викторию в объектив, машет Акааши и проскальзывает в раздевалку. Завязывая волосы в хвостик и умываясь, он вдруг вспоминает о необходимости обсудить нечто очень важное с Акааши прежде, чем занятия на инженерном снова наберут обороты, лишая того возможности слоняться по кампусу.

В субботу, хотя миновала всего пара недель, все снова оказываются в их квартире, чтобы отпраздновать день рождения Бокуто. Коуши вскользь замечает, что Шимизу опаздывает, и с удивлением смотрит, как все тут же подбираются.

— Я что-то пропустил?

— Ты слышал о Шимизу?

— Итак, — он упирает руки в бока, — хоть кто-нибудь объяснит мне, что там произошло? Две недели все только об этом и говорят.

— Ну, — начинает Бокуто театральным шепотом, подаваясь вперед, — в прошлый раз в Вертиго мы вроде как…

— Все вроде как…

— Видели…

— Как она с кем-то целовалась, — с чувством завершает Ойкава. — Вообрази. Шимизу. Целовалась с кем-то. В Вертиго.

Сугавара моргает.

— А, так Мичимия вернулась? Целый месяц ее не видел!

Проходят семь секунд тишины. На восьмой комната погружается в хаос.


***
Утро понедельника яркое для осени, но солнечный свет теряется в тумане, так что маленькой кухоньке Кея, пока он готовит завтрак, достается лишь половина. Попытки вернуть координацию после бурной ночи всегда сложнее, чем он готов признать, и неважно, что Ямагучи все равно каждый раз замечает. Все же Кей умудряется не пролить молоко, хоть и проснулся всего четверть часа назад.
После того, как число жильцов в их доме в Мияги сократилось с четырех до двух, Кей годами спал в комнате брата. Иногда на придвинутой кровати, на боку, чтобы видеть расплывчатое пятно логотипа на худи Акитеру, иногда под тем же одеялом. Кей пихал Акитеру в плечо, и тот молча подвигался, откидывал одеяло и раскрывал объятия. Даже летними ночами было совсем не жарко, и тогда, как ни странно, он не видел ни одного кошмара — первый пришел позже, когда Кею было тринадцать и он понял, что Акитеру сомневается, поступать ли в университет, пусть и с опозданием на два года.

— Я не ребенок, — заявил он так холодно, как только мог, и Акитеру обещал приезжать каждые выходные, и уверял, что семья Ямагучи совсем рядом, и что бабушка его любит. Он до сих пор думает, не был ли переезд обратно в свою комнату еще одной медвежьей услугой, оказанной брату.

Кей моргает, отгоняя воспоминания о глазах Акитеру, такого же цвета, как у отца, и убирает молоко. Лениво отмечает, что в этой упаковке хлопьев с красными ягодами красных ягод больше, и что рукава худи немного лохматятся. И вообще, возможно, самое жалкое во всем этом — что Кей так и не научился плакать.

Круговерть лекций сразу затягивает в привычный ритм, когда приветственный взмах рукой и вопрос от Киндаичи — скажи, что тоже сделал вчера все задания? — не сделал — заставляют закатить глаза, но улыбнуться. Одному Богу известно, как Хинату с Кагеямой угораздило поступить в тот же университет, куда собрались Цукишима с Ямагучи; этих клоунов тошнит от одного вида учебников, а вот Кей получает удовольствие от учебы, уделяя ей пристальное внимание, какого удостаивается мало что еще. Конспекты, задания, прилив адреналина, когда идешь на экзамен хорошо подготовленным, смехуечки с сокурсниками по поводу нестандартных примеров — весь этот ураганный вихрь напоминает, почему он любит университет.

На следующей неделе выходит очередной злобный обзор Ивайзуми, и Фурихата с микроэкономики ржет до слез и интересуется, правда ли Кей видел пляски у шеста, которые так завели автора. В порыве вдохновения Кей, сохраняя каменную рожу, изображает происходившее, доведя всех за столом до истерики. Ямагучи качает головой, улыбаясь одной из своих улыбок, и Кей опускает ногу, пожимает плечами, снова берется за палочки и тщательно обходит все вопросы о том, с кем же была Шимизу. Тщательно запрещает себе вспоминать самое важное событие того вечера двухнедельной давности.

Он не станет отрицать, что рад вернуться к учебе, и начавшийся семестр пока выглядит заманчиво. Кей даже умудряется неловко улыбнуться Бокуто, когда они сталкиваются в общем коридоре перед своими квартирками, и разок-другой — Акааши. Даже умудряется ни разу не спросить о Куроо, правда, за это стоит благодарить скорее его гордость, а не сдержанность — и судя по всему, летние воспоминания выцветают, будто принадлежали только лету. День рождения Бокуто немногим раньше его собственного, и хотя приглашение на ужин приходится отклонить, Кей не может не думать, пойдут ли они снова в Вертиго, будет ли там Куроо.

Чем ближе ко дню рождения, тем настойчивее друзья требуют хлеба и зрелищ и интересуются его любимым цветом. И пусть он слегка зол на школьных приятелей за болтливость, чужое внимание и забота приятно удивляют, вплоть до желания отвернуться и спрятаться от каждого следующего вопроса. Даже Ячи спрашивает, какой размер он носит.

Кей отмахивается, предлагает сосредоточиться на занятиях и делает мысленную заметку угостить их всех мороженым. Возможно, в Le Petit Дискошаре.

Черт.


***
Второй семестр набирает обороты куда быстрее первого, без путаниц в расписании и неразберихи в группах. Легко понять, почему Дайчи и ребятам так не хочется учиться — когда в программе столько лекций, после перерыва на них трудно сосредоточиться. Коуши рад, что его занятия легко вписываются в распорядок дня: тренировки и немного теории по утрам и днем, час в спортзале вечером. Ему всегда нравился рутинный ритм.
Ближе к концу сентября осень разворачивается на полную, и даже самые бодрые неохотно меняют короткие рукава на длинные, рубашки — на кардиганы. За исключением Бокуто, одного из этих ужасно нервирующих вечных футболочников. Дайчи появляется у подножия университетских ступеней в толстых шарфах, но именно стакан дымящегося чая в руках неизменно вызывает у Коуши улыбку.

— Холодает, — замечает Дайчи, и Коуши согласно мычит, опустив взгляд. — Не могу поверить, что Бокуто до сих пор не вылез из футболок, великолепный засранец.

— Ивайзуми тоже. Иногда.

— Хмм. Я рад, что у нас здравого смысла побольше.

— Ой, я бы не сказал, что у вас здравого смысла завались, Савамура-кун.

Он ожидает раздраженного фыркания, но Дайчи только смеется и пожимает плечами.

— Может, и так. Иначе не согласился бы жить с т…

— Ах ты!..

Коуши не может погнаться за ним, боясь расплескать чай, так что просто идет дальше и ждет, когда Дайчи остановится и вернется.

Он всегда так делает.


***
Бокуто (23:58)
ВЕЧЕР ДОБРЫЙ ЛУННЫЙ ЛУЧИК куроо говорит выходи

Я (23:58)
Что? Вы, наверное, номером ошиблись.

Бокуто (23:58)
неа он сказал сказать цукки выходить

Я (23:59)
Зачем? Вы что, сказали ему про мой день рождения? Никуда я не пойду.

Бокуто (23:59)
сказал ага он ждет ну выйди цукки

Я (23:59)
Не выйду.

Бокуто (00:00)
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ПРЕЛЕСТЬ МОЯ!!! еще он говорит «Скажи чтоб вышел иначе помоги мне бог я начну сигналить и поставлю на уши весь район»

Я (00:00)
Блин, Бокуто.

Я (00:00)
И спасибо.

Кей берет паузу, чтобы мысленно порычать на свое сердце за то, что оно вытворяет, ибо верит: Бокуто и Куроо способны залепить ему тортом в лицо и добавить еще материала для шантажа к уже имеющимся трем минутам сорока семи секундам в телефоне Бокуто. Он категорически не понимает, почему так трудно дышать, но надевает ботинки медленнее, чем обычно, чтобы управиться со своим непослушным телом.

Ночная прохлада прихватывает сразу же. Кей натягивает рукава и подходит к перилам, чтобы посмотреть на парковку внизу. Там, конечно, стоит вишнево-красный Приус, хотя луна чуть искажает его цвет, и Кей не знает, чего ожидал, но почему-то от этого вида в горле встает ком.

Боже правый, он не знает, кто из них больший идиот — Куроо, что приехал, или он сам, что спускается.

Куроо подпевает чему-то, но замолкает, когда Кей стучит в окно. Не опуская стекла, Куроо ухмыляется — так, вот этот трепет в груди совершенно не запланирован и не приветствуется — и наклоняется открыть вторую дверь.

— Садись, — приглашает он. — Там холодно.

— Не то чтобы, — бормочет Кей, но все же садится. Дверь со зловещим звуком закрывается, и он снова подумывает сбежать.

Но Куроо уже протягивает руку и улыбается, когда Кей поднимает взгляд.

— С днем рождения. Сколько стукнуло? Сорок? Пятьдесят?

Кей пожимает руку и смотрит сердито.

— Восемнадцать, — холодно отвечает он, и Куроо присвистывает.

— Ну и ну. Такой юный. Потянуть тебя за уш…

— Даже не думайте, пожалуйста. Чем я заслужил это неслыханное удовольствие?

Куроо усмехается и убирает руку. В лунном свете и чехарде чистых цветов от приборной панели он выглядит совсем иначе, чем в последний раз, когда Кей его видел. Образ снова возвращается со всей ясностью, и он сглатывает. Куроо его не заметил тем вечером — это хорошо, потому что Кей сильно сомневается, что повел бы себя достойно, если бы их глаза встретились, — а сейчас смотрит открыто, все еще с усмешкой.

— У меня есть кое-что для тебя, — посерьезнев, говорит он, и сердце Кея ухает куда-то в район желудка. — Раз уж сегодня такой знаменательный день, я решил, что пора бы вернуть наушники.

Он не расстроен. Не расстроен, совершенно. Ни капельки. Конечно, он рад получить обратно свои наушники, запасные тоже хороши, но не настолько. Сейчас вполне подходящий момент забрать их и перестать пилить Куроо на предмет воровства чужой собственности… imagine no possessions…

Потом Куроо смеется — громко, противно.

— Шучу. Представил?

Кей возмущенно хватает воздух. Он и правда собирается высказать этому дебилу все, что думает о стремлении быть занозой в заднице все сознательное время — и в бессознанке, скорее всего, тоже: Куроо наверняка из тех идиотов, которые пинаются во сне и болтают о пирогах, и Маслоу, и всякой прочей ерунде,— но тот как раз перегибается на заднее сиденье, вытаскивает пару свертков, и Кей захлопывает рот. Как-то внезапно он осознает, что Куроо здесь, в своем вишнево-красном Приусе, в полночь дня рождения Кея, а знакомы они всего-то месяц.

— Но кое-что я все же приготовил, — и Кей отказывается реагировать на слова Куроо, потому что это, скорее всего, какой-нибудь прикол. Резиновые перчатки или еще что, ему плевать, он просто хочет вернуться к себе и мирно зарыться в подушку. Куроо, опустивший взгляд на свертки, слишком красив для происходящего — и все же, когда протягивает первый пакет, плоский, завернутый в темную бумагу, Кей принимает с почти беззвучным «спасибо». Но открывает осторожно.

Он чувствует шелковистый материал прежде, чем видит, и только когда Куроо включает верхний свет, понимает, что это рубашка. В мягком золотистом сиянии она выглядит такой же нежной, какой и ощущается: белая в тонкую черную полоску, очень, очень знакомая. Как та, которая была на нем во второй части фотосессии Бокуто, вот только ткань до ужаса похожа на натуральный шелк.

— Это не трико, конечно, — говорит Куроо. — Но тебе очень шло.

Кей отмахивается от примерно пятидесяти семи инстинктов, орущих, что надо спрятать в нее лицо на ближайшую четверть часа, поворачивается к Куроо и откашливается.

— Сп-пасибо… — говорит он и тут же мысленно пинает себя. Одно слово. Он умудрился заикнуться на одном слове, хотя не заикается в принципе. — Это…

Куроо склоняет голову и улыбается, весь довольство и блеск в глазах. Кей подумывает с достоинством свалить, но Куроо протягивает второй подарок — кремовую коробку с логотипом Le Petit Ежика на крышке. Эту Кей открывает с энтузиазмом, потому что не рассчитывал получить что-нибудь вкусненькое.

В центре лежит одинокий маффин, выступающие малинки обсыпаны белым шоколадом, и Кей не может сдержать смеха. Ну конечно, с него сталось бы. Кей даже не сомневался, что тема не закрыта, и на секунду идея о продолжении в будущем, о наличии этого будущего, заставляет снова улыбнуться и фыркнуть. Он качает головой.

— Считай это личным подарком, — говорит Куроо и хмурится, когда хмурится Кей. — Что? Ах да. Мой отец — владелец.

Кей хмыкает, кивает.

— Спасибо, — повторяет он. — Правда.

— Мой номер на донышке, — пропевает Куроо, испортив момент. Кей вздыхает, закатывает глаза, но не комментирует, только устало слушает, что больше им не придется общаться через Бокуто.

— Не знаю, откуда взялась мысль о моем желании общаться, через Бокуто или напрямую, но ваши способности к самовнушению впечатляют.

— Ну, ну, Цукки, — смеется Куроо. — Зачем отрицать очевидное, если мы оба знаем, что ты сохранишь мой номер и добавишь к нему сердечко?

— И снова: вера в то, что он не отправится прямиком в черный список, восхищает, но за позитивное мышление плюсик вам в карму.

— Как раз такое поощрение и придает мне сил в битве с жизнью. И на этой ноте я вынужден тебя покинуть, мой сладкий. У меня завтра пара в восемь.

«Мой сладкий» доходит до Кея только когда он поднимает руку, чтобы махнуть на прощание. Осознание заставляет простоять на пустой парковке еще пару минут, с коробкой в одной руке и шелковой рубашкой в другой, в спортивных штанах и не завязанных кроссовках. Если бы его жизнь была мультиком, каждая серия заканчивалась бы тем, как он тупо стоит в клубах пыли, поднятой вишнево-красным Приусом. А рядом полыхает розовый куст.

Он говорит себе, что сядет заниматься, как только окажется в комнате. Вернется к учебе, потому что это всего лишь рубашка, и он не собирается ее примерять прямо сейчас, за полночь. И Куроо вовсе не назвал его «сладким», в продолжение темы. Не то чтобы продолжение было. Не то чтобы была тема.

Пять минут спустя он признает отдаленную вероятность того, что тема все-таки есть. В основном потому, что, ссутулившись, смотрит на себя в зеркало.

Рубашка сидит идеально.

Бокуто (00:44)
Пришли селфи, Цукишима.

Я (00:44)
Нет

Бокуто (00:45)
Ладно, тогда я сейчас приду.

Я (00:45)
НЕТ. БОКУТО

Он все равно решает сохранить номер Куроо, просто чтобы знать, на чьи звонки не отвечать в будущем. И когда, дописав имя, машинально вызывает символьное меню, его яростный рык совпадает со стуком Бокуто в дверь.

Розы счастливо полыхают.

_________________________________________

Песня, под которую, по мнению автора, зажигают Куроо и Бокуто

Песня, под которую, по мнению переводчика, зажигают Куроо и Бокуто

Фигурка Саске, достойная держать Графа Дракулу и Геккона Тоору

рвануть на красный


Котаро, сколько себя помнит, всегда немного влюблялся во всех, с кем сводила его жизнь. О, никаких трагедий. Он это обожает. Обожает быть влюбленным. Он пользуется этим, наслаждается ужасающим раскаянием каждый раз, как выставляет себя перед кем-то дураком. Это же так волнительно!

Он обожает ароматы некоторых парфюмов, шлейфы запахов, остающиеся после людей в лифтах. Сразу вспоминается, как они с друзьями собираются куда-нибудь выйти вечером: толпятся у зеркала, отпихивают друг друга, смеются над тем, что Ойкава считает модным, и плачут над выбором Куроо. Ему нравится, что запах одеколона Куроо легко уловить, даже не утыкаясь в него носом.

Прижимаясь губами к ключице Акааши, он вдыхает аромат, более подходящий кому-то старше восемнадцати. И это его совершенно не смущает, как раз наоборот. Наверное, когда он впервые увидел Акааши, то решил… Ну, если честно, Котаро тогда много чего решил, и в том числе — что внешность идеально соответствовала тому, как бы он звучал, как ощущался бы под руками, каким был бы на вкус и как пах. Затягивающе, но слишком тонко для понимания. И сейчас, когда эта смехотворно расплывчатая идея получила наконец подтверждение, можно подтвердить и более прозаические моменты. Чем бы Акааши ни пользовался, это напоминает Котаро выпивку, которую они с Куроо заказывают в особых случаях. Что-то пронизывающее, что ударяет в голову и не отпускает потом всю ночь.

Вкус, которым Котаро не может насытиться. Он прихватывает зубами кожу Акааши и сам себе завидует — а может, это просто отголоски прошедшего дня. В любом случае, он никогда не был так уверен, что нашел нечто незабываемое. Да и мозаика складывается идеально: вкус Акааши похож на запах, на то, как он должен выглядеть и звучать, как ощущается под пальцами: насыщенно, роскошно, шелковисто. Как нечто украденное, потому что было жизненно необходимо. Одну руку Котаро положил Акааши на поясницу: под мизинцем — жесткая джинса, большой палец поглаживает вертикальный желоб позвоночника. Другой же ухватился за плечо так крепко, будто приходится сдерживать Акааши, хотя на самом деле тот только цепляется изо всех сил, потому что сдерживать надо как раз Котаро.

Все сходится: Акааши на ощупь такой же, каким был на вкус, как пах, как должен выглядеть, как звучит его голос — темный, тонкий, как бумага. Котаро еще предстоит ухватить это идеально выверенным щелчком фотозатвора. С чуть приоткрытых губ то и дело срываются короткие звуки, и каждый — как удар под дых. А Котаро, который всегда гнался за желаемым с завидной уверенностью, превосходит сам себя в стремлении добиться как можно больше этих звуков.

И наконец все сходится: Акааши звучит так же, как ощущался, каким был на вкус, как пах и как выглядит в момент, когда Котаро наконец отрывается от него. В художественном беспорядке и прекрасно знающий об этом, глаза прищурены почти угрожающе, на голове ахтунг, футболка сбилась, открывая красноватые росчерки на коже — везде, куда Котаро смог дотянуться. Не так чтобы далеко, но все же.

Его фигура проступает на фоне светлой стены, но совсем не так, как за пределами подсобки, в самой гуще Вертиго. Там он — фокальная точка в толпе, на которой Котаро снова и снова фокусирует взгляд; здесь — субъект, который заслоняет все остальное.

Как бы то ни было, Котаро всегда немного влюблялся во всех, с кем сводила его жизнь. И никакой трагедии в этом нет, думает он, наклоняясь к губам Акааши, слушая и чувствуя, пробуя и вдыхая его целиком, снова и снова, как нечто ударяющее в голову. Акааши целуется гораздо спокойнее, чем восемнадцатилетний, спокойнее, чем Котаро в свои вот-вот двадцать. Но пальцам, которые он вплетает в волосы Котаро, очень даже восемнадцать — они сильные, жадные, быстрые.


***
Удивительно, но именно в те две недели, когда Куроо идет вразнос, Котаро наконец начинает приводить свою дурацкую жизнь в порядок.


***
Определенно стоит сказать пару слов о том, как смотришь на человека, уже зная, каково целоваться с ним.
Семестр начинается гораздо тише, чем закончилась последняя полная рабочая смена в Вертиго. Или громче — как посмотреть. Нужно сдать несколько проектов, небольших по сравнению с черно-белой фигней, постепенно обретающей очертания, хотя и несколько размытые местами, мягко говоря. Одного за другим Котаро втягивает в осуществление своих планов все больше людей; режиссирует процесс, возможно, Акааши, но Сугавара с первого взгляда видит суть, а Котаро в конце концов окажется на полу в комнате Ойкавы, будет пялиться в потолок и умолять об озарении. Впереди ждут скучные занятия и еще более скучные занятия, и еще — может, не такие скучные. Котаро, снова забывшему, как и каждое долбаное лето, каково обходиться без Куроо или не проводить все время на улице, стулья и столы вдруг начинают казаться совсем крохотными, словно из кукольного домика.

Определенно стоит сказать пару слов о том, как смотришь на человека, уже зная, каково целоваться с ним.

Акааши сейчас сидит на одном из таких кукольных стульев через кукольный стол от Котаро; справа высится стопка учебников, слева дымится смертельно пахнущий кофе. Котаро будто только вчера был здесь, загонялся из-за потерянной камерой. По какой-то причине — от напряжения из-за возврата к учебе или побочного эффекта оцепенения в присутствии Акааши — он не может разобрать названия книг.

— Оценка несущей способности конструкций, — говорит Акааши, не отрываясь от ноутбука. — Если хотите, могу как-нибудь показать вам программы.

В последнюю полную смену в Вертиго Котаро не смог набрать нужное количество фотографий Куроо или Цукки. Главным образом потому, что не сумел отловить их на достаточно долгий срок, чтобы получить хоть какое-то согласие. Ладно, он вообще не знает, как бы это сделал. Нельзя же просто подойти к человеку и сказать: «Привет, можно тайком поснимать тебя в течение неопределенного времени, пока ты тут типа стряпаешь сюжет дебильной романтической комедии?» Зато он сохранил заряд аккумулятора и место на карте памяти, чтобы отснять десятки фото Акааши. Что и сделал. И когда в три ночи наконец опустил камеру, Акааши остался стоять, прислонившись к стене и открыто глядя на него.

Не касаясь — пока это было возможно, прикосновениями — пока и их не стало слишком мало. У Котаро, кажется, никогда еще не было такого первого поцелуя, а у него их было немало. Все изменилось, и те же черты Акааши теперь выглядят для Котаро иначе, а первое прикосновение к коже под футболкой ощущалось как самое первое в жизни.

Он чувствует… спокойствие. Знает, что оно скоро рассеется, знает себя лучше, чем думают другие. Но Акааши сегодня в белом, волосы торчат привычными вихрами и, серьезно, ему больше ничего не нужно делать — лишь сидеть вот так, на кукольном стуле за кукольным столом. Все равно он выглядит как самое невероятное из всего, что когда-либо видел Котаро.

Автокад, — говорит Акааши. — Мне приходится сражаться со своим ноутбуком не меньше, чем вам, Бокуто-сан.


***
Ближе ко дню рождения, когда после Вертиго проходит две недели, звуки начинают возвращаться в окружающую среду. Раньше все было словно скрыто за пеленой, и самое удивительное, что Котаро это не мешало. Сейчас, когда та спадает, он наслаждается возможностью снова видеть небо.
Несмотря на пройденный ими путь, официально Акааши знакомится с Куроо лишь на дне рождения Котаро, когда все набиваются в комнату Савамуры и Сугавары, будто она им принадлежит — а в некотором роде так и есть. Точнее, это происходит, когда Куроо вваливается в дверь с таким видом, словно его бесит абсолютно все. Они с Химуро спорят о чем-то слишком специфичном, на что Котаро становится наплевать сразу, как выясняется, что Куроо расстроен не всерьез. Посреди своей тирады тот замечает Акааши и подбирается, и вот тогда Котаро позволяет вещам идти своим чередом. Он знает, когда нет необходимости вмешиваться, а смех остальных звучит так заразительно, что он тоже присоединяется.

Все происходит так, как он и представлял — довольно спокойно: обмен кивками, пара улыбок и оценивающие взгляды; они изучают друг друга, не двигая головой или даже глазами. А через несколько минут обсуждения факультетов и сегодняшней обстановки на дорогах Акааши придвигается ближе к Куроо, и Котаро, ликуя, как чертов король, усаживается рядом с Ушиджимой и выдергивает у него из рук книгу. Ойкава и Ивайзуми шумно объявляют о своем появлении, а Сугавара жалуется, что Шимизу опаздывает.

Котаро немедленно выпрямляется, и Сугавара хмурится:

— Я что-то пропустил?

— Ты слышал о Шимизу?

Котаро не уверен, что в кампусе найдется хоть кто-то, кто не слышал. Конечно, ночь для него была весьма насыщенной, но даже он в курсе.

— Итак, — говорит Сугавара, — хоть кто-нибудь объяснит мне, что там произошло? Две недели все только об этом и говорят.

— Ну, — торжественно начинает Котаро, — в прошлый раз в Вертиго мы вроде как…

— Все вроде как…

— Видели…

— Как она с кем-то целовалась, — с чувством завершает Ойкава. — Вообрази. Шимизу. Целовалась с кем-то. В Вертиго.

Сугавара моргает.

— А, так Мичимия вернулась? Целый месяц ее не видел!


***
К тому моменту, как все очухиваются от этой новости, пора выдвигаться на обед. Погода просто великолепна. Небо такое синее, что больно смотреть. В воздухе приятная прохлада, так что никому, кроме Котаро, не требуются куртки или что-то еще. Себя он исключает, потому что вообще никогда не нуждается в куртках, чем регулярно приводит в ужас Сугавару. Дует легкий ветерок, и Котаро жалеет, что не смог убедить парочку крашеных блондинов-первокурсников присоединиться к ним, но надеется, что тем тоже весело — ну, насколько Цукки и Ячи может быть весело вместе. Вот уж действительно, молодость.
Асахи появляется в ресторане вместе с Шимизу и — о чудо! — откровение про Мичимию напрочь забыто, потому что он сходил и выкрасил прядь волос в — кто бы мог подумать! — бирюзовый. Акааши, до того ни разу не встречавший Асахи, весь вечер отмечает на салфетке, сколько раз тот повторит «Это временно!», а Котаро то и дело подглядывает туда смеха ради. И о чем еще можно мечтать: все за одним столом, звенят кухонные приборы, а когда обед заканчивается, кто-то, словно прочтя его мысли, говорит, что пора взять гитары и расположиться на траве.

В отличие от Химуро, Куроо никогда толком не учился, но Котаро необъективен и потому больше наблюдает именно за его пальцами. Оба играют по-своему восхитительно, хотя аккорды Химуро звучат идеально, а Куроо порой сбивается и потом с едва заметной улыбкой подхватывает снова. Котаро это просто обожает, обожает, когда они поют, не поднимая глаз, не задумываясь о том, как и что именно; обожает, когда Сугавару кто-то обязательно вытаскивает танцевать. Они не показушничают, хотя Котаро ничего не имеет против. Просто каждый занимается своим делом под сентябрьским небом, а Ойкава забирает камеру Котаро, чтобы все это заснять, потому что он самый, мать его растак, сентиментальный товарищ, хотя и притворяется, что «нитакой».

Акааши сидит рядом; на таком расстоянии на скулах виден легкий румянец, который становится более заметным на шее, и Котаро просто вне себя.

— А что, наш именинник не собирается танцевать? — вопрошает Савамура, и Котаро громко смеется, матерится на него, но все равно позволяет вздернуть себя на ноги и закружить. Сугавара всегда подскажет, что делать — руки на талию, следи за моими ногами, так, теперь быстрее, — и поднять его в танце так легко, и улыбка Акааши так воздушна, и даже Шимизу сняла пальто, чтобы присесть на траву рядом с ним.

Некоторые вещи в жизни Котаро неизменны — например, ангельский голос Куроо. Да и в любом случае, он всегда немного влюблялся во всех, с кем пересекался в этом гребаном мире.


***
Кексик [23:56]
Попроси его выйти на улицу. Я в машине

Я [23:57]
и кого же это ЕГО, позвольте спросить, куроо-сан

Кексик [23:57]
Бокуто не будь жопой. Я сорок минут заворачивал эту треклятую рубашку

Я [23:59]
говорит нет

Кексик [23:59]
Скажи чтоб вышел иначе помоги мне бог я начну сигналить и поставлю на уши весь район

Я [00:00]
ВАС ПОНЯЛ

Я [00:44]
????????????????????????????????????????????

Кексик [00:51]
Сам не знаю, отстань. Скажи только, как он выглядит.

Я [00:59]
IMG_547.PNG

Кексик [01:02]
У меня пара в 8. Скажи, чтоб в следующий раз надел штаны поприличней.

Я [01:03]
сам скажи, дебил


***
Фотографию он сбрасывает в папку с проектом и никак не может перестать смеяться. Черно-белый Цукки, увековеченный в шелковой рубашке и пижамных штанах, с этим убийственным взглядом — просто сокровище, независимо от того, сгодится фото для проекта или нет.
Закрывая крышку ноутбука, Котаро думает, что вполне. Утром он покажет фото Акааши. Утром он увидится с Акааши. Никаких трагедий.

________________________________________

Название главы взято из песни Tiësto «Red Lights»

Не хотите ли поговорить о Господе нашем Бокуто Котаро aka про?
Просто чтоб людям, крайне далеким от искусства фотографии (таким, как переводчик), было понятно, о чем речь.
Во-первых, фокусная точка — часть изображения, которая привлекает глаз зрителя к наиболее важным деталям или области, которую нужно выделить. Если нет центральной точки, на которой можно сфокусировать внимание, глаз зрителя «соскальзывает».
И во-вторых, «Я лично различаю два состояния. Когда съемки обо мне и когда съемки о другом человеке.
Когда я снимаю о себе, я сама придумываю образ или ищу человека который подходит под мое настроение и состояние, тогда я сосредотачиваюсь на том что сама чувствую, на эмоции которую я хочу передать и показать в фотографии. Когда я хочу снять о другом, я убираю свои желания по максимуму и слушаю человека, не в смысле что он говорит, а в смысле что экранирует его язык тела, улыбка, тембр голоса. И из этого составляю картинку, как я вижу этого человека.
Мне кажется, что самое главное в фотографии о «другом человеке», это убрать разделение понятие «субъект» — «объект», или на «фотограф» — «модель». Тогда реакции фотографируемого человека становятся очень выпуклыми, потому что я переживаю его реакции, как если бы они были моими. И наблюдая за этим, я точно знаю, в какую секунду нажать на кнопку, чтобы запечатлеть нужную эмоцию или реакцию». (из блога Джимми Грасс, посвященного фотографии).

соединяя точки


Двое с Фотосессии снова здесь. Под «снова» Хитока не имеет в виду, что они уже бывали в Le Petit Персике, по крайней мере, не при ней, потому что если бы они зашли в ее смену, она бы уж точно запомнила. То есть она, ну, видит их — снова. Во второй раз в жизни, и этот второй, уж простите за грубость, — на один раз больше, чем нужно для ее крайне хрупкого душевного равновесия. И выбрали они именно то время, когда высоких и невозмутимых Куроо-сана и Химуро-сана нет на месте, чтобы заслонить маленькую и крайне обеспокоенную ее. А еще вот бы Бокуто-сан был здесь вместе с Субботним Красивым Человеком, но день рождения Бокуто-сана и есть причина, по которой Куроо-сана и Химуро-сана сейчас нет. И ведь ее тоже приглашали, но пришлось отказаться, потому что там будут не просто высокие мальчики, но высокие двадцатилетние мальчики, а еще две красивые девушки с хореографического факультета, чьих лиц она даже не помнит, потому что никогда не решается поднять глаза выше их туфель.

Оставить Хитоку наедине с Этими Двумя с Фотосессии было не очень вежливо, но никто ведь не знал, плюс у нее всегда есть очень, очень надежный путь для отступления: тесто, которое сейчас замешивается на кухне. Она даже предполагает, что если кто и сможет справиться с Этими Двумя, так это Яку-сан с его привычкой размахивать скалкой, а в более опасных случаях — кулинарной горелкой, такое уже бывало. Сама она, правда, не видела и слава богу, ибо не уверена, что способна вынести, как уравновешенный Яку-сан, от души матерясь, машет бутановым пистолетом. Очевидно, именно так он напрочь спалил брови Бокуто-сана. Хитока ничего не хочет об этом знать.

— Д-д-добрый день, — говорит она с самой приятной улыбкой. — Чем могу вам помочь?

Их Двое, как она уже упоминала. Тот, что Еще-Ниже-Нее-сан (и это о чем-то да говорит; она считала, что Хината — единственный человек в кампусе ниже нее ростом, но рядом с этим парнем Хинате беспокоиться не о чем) делает шаг вперед и улыбается так широко, что остается только удивляться, как челюсть еще не отвалилась. Эту очень, очень широкую улыбку Хитока даже помнит по прошлой встрече. Шесть тысяч пирсингов у него на лице тоже трудно забыть, ну и сейчас ей снова напомнили. Она не имеет ничего против — ну, может, номер четыреста тридцать второй мог бы быть серебряным кольцом, а не черным, — но они, безусловно, заостряют внимание на этой улыбке.

— Как насчет чего-нибудь на палочке? — интересуется Еще-Ниже-Нее-сан. Звук его голоса немедленно пробуждает к жизни и без того очень живучее воспоминание о том, как во время фотосессии он оперся локтем на плечо Хитоки и наклонился вперед. — Ну типа фруктового льда. Знаешь, такой на палочке?

— На палочке, — повторяет Хитока. — Простите, но у н-н-нас нет, эмм, палочек.
Парень выглядит искренне расстроенным, и Хитоке очень, очень жаль.

— Ну блин! У вас че, и аппарата для слашей нет? Ну такого, с колотым льдом.

— Н-н-но ведь лето уже кончилось…

— Я ж тебе говорил, Юу. — Хитока приходит в себя и видит, что Ирокез-сан наконец оторвался от своего телефона. Его прическа — одновременно самая пугающая и самая симпатичная, что ей доводилось видеть. После Хвостика, хотя это совершенно не означает, что Хвостик пугает, и она вовсе не имеет в виду, что считает его симпатичным, но тогда сравнение совсем уж какое-то беспомощное. Ну да ладно, просто ирокез — это очень пугающе, но и очень симпатично, как и сам Ирокез-сан вообще-то. — Я тут сто раз бывал, нет у них ничего.

— Знаю, — огрызается Еще-Ниже-Нее-сан. — Я тут вообще-то с тобой был. Просто подумал, у них могло что-то новенькое в меню появиться.

— Эм, у… у нас есть новые смузи…

— К черту смузи, — говорит Ирокез-сан, но тут же, вытаращив глаза, прижимает руку ко рту. — Ёбт, извините, не хотел выражаться. Черт.

— Кто это там выражается в присутствии ребенка, мать вашу?

Лица Этих Двоих мрачнеют, а в сердце Хитоки вспыхивает надежда.

— Яку-сан, — бормочут они в унисон. У Хитоки есть несколько вопросов по поводу интонации, но она их не задает. Вместо этого Хитока оборачивается, встречаясь лицом к лицу с упомянутым героем, Яку-саном; он в ярости и розовом фартуке, который в сочетании с цветом волос Яку-сана выглядит настолько безобразно, что Хитока порой не может смотреть на него дольше пяти секунд (впрочем, это относится к большинству людей).

— Я надеялся приобрести мороженое на палочке, — наконец выговаривает Еще-Ниже-Нее-сан, прочистив горло. — Но до моего сведения было доведено, что этот пункт отсутствует в вашем меню.

— Точно, — подтверждает Яку-сан. — Приношу за это извинения от имени Куроо, но, может, мы можем предложить что-нибудь еще?

— Ну, — Еще-Ниже-Нее-сан со слегка пугающим блеском в глазах подается вперед, — тут такое дело. Сегодня вроде как очень жарко, да? И я весь день просто умираю как хочу слаш. Типа такой самый холодный, самый кислый слаш, который вы можете сделать. С лаймом и, пофиг, хоть с кайенским перцем или васаби или чем еще, но чтоб аж звенело! Ну и с клубничным сиропом или как-то так. Я хочу сказать, да, я понимаю, что это необычно, но вы тут ближе всех.

— Она ж сказала, у них нет машины для слашей, Юу, — напоминает Ирокез-сан.

— Знаю, но, может, они раскатают лед скалкой, а?

Хитоке очень хорошо платят за ее рабочие часы в кафе, и она понимает, что это, возможно, даже больше, чем получали бы другие. Куроо-сан — великолепный менеджер-он-же-сын-владельца и не менее великолепный кондитер, не говоря уже о том, что просто великолепный человек; и Изуки-сан, когда не пытается вытащить ее в кино при помощи своего сборника шуток, вообще-то тоже один из самых приятных людей. Ей хорошо работать в таком милом кафе — с чистенькой кухней и украшениями, которые она сама может выбрать, с гибким графиком и симпатичными посетителями, и компания некоторых ей даже нравится. Однако в редких случаях она всерьез задумывается над своими решениями, которые привели к работе в Le Petit Помпоне, и искренне сожалеет о них. Сегодня как раз такой случай.

Яку-сан, опершись на стойку, уже целую минуту в полной тишине таращится на Еще-Ниже-Нее-сана. Потом наконец выпрямляется.

Вам нужно гораздо больше Бога, чем у нас есть, — отрезает он.


***

Сегодня вечером Цукишима-кун и Ямагучи придут заниматься, поскольку Цукишима-кун, как и сама Хитока, решил, что для начала семестра безопаснее пропустить праздник у Бокуто-сана. Когда присоединяются эти двое, с Хинатой и Кагеямой управиться гораздо проще, хотя возникают другие проблемы. Главным образом та, что даже четыре года товарищества не научили Цукишиму-куна проявлять сочувствие к неспособности Хинаты понять английские омофоны. Именно по этим причинам она с нетерпением ждет вечера. Кроме того, Ямагучи неплохо удается поддерживать тишину и спокойствие, хотя Хитока не понимает, как он это делает. И пусть ей всегда было достаточно комфортно с Хинатой и Кагеямой, присутствие Ямагучи таинственным образом еще больше умиротворяет, хотя и смущает, но этот эффект она приписывает Хвостику. А впрочем, какая разница - они ведь собираются вместе, чтобы учиться, и готовить, и есть в неположенное время.

Пока Хината рассказывает, что придумал себе работу, как-то связанную с обнимашками, Хитока вспоминает о приближении дня рождения Цукишимы-куна, так что надо бы узнать его размер. Хотя это, наверное, будет слишком очевидно. Ему почти наверняка нет дела до дней рождения или чего-то подобного, но ей все равно хочется подарить что-нибудь или хотя бы приготовить. Конечно, Хитока не так уж много общается с Цукишимой-куном, но все же считает его другом, и очень добрым человеком, даже если половину времени тот скалится на Кагеяму, а вторую половину выглядит снисходительно расстроенным интеллектуальными способностями окружающих. Это один из тех моментов, о которых она не задумывается, как и о том, почему одна лишь мысль о том, как Ямагучи входит в дверь и полуденное солнце светит ему в спину, делает ее улыбку шире, чем обычно.

— Ты какая-то рассеянная сегодня, — замечает Хината и машет рукой у нее перед глазами. Хитока подпрыгивает и откашливается. — Что-то на работе?

— Не знаю, знаешь ли ты, эм, может, знаешь… — она никак не может вспомнить хоть что-то конкретное о Тех Двоих с Фотосессии и вряд ли «Юу» чем-то поможет. — Цукишима-кун, наверное знает! Двое ребят заходили сегодня, чтобы купить, э, палочковое мороженое. Мороженое на палочке.

— Осенью? — фыркает Кагеяма, доставая тетради. — Ничего себе.

— Один из них был ниже тебя, Хината.

— ДА ЛАДНО, — Хината совершенно не задет ее словами — это хорошо, потому что она и не хотела, — но заинтригован. — С ПИРСИНГОМ?

— С целой кучей!

— ЭТО НОЯ-САН. НОЯ-САН ХОТЕЛ ПАЛОЧКОВОЕ МОРОЖЕНОЕ?

— На палочке, — мягко поправляет Хитока. — И, это, он…

— ...серьезно, это просто наглость с его стороны, Тадаши, — слышит она раздраженный голос Цукишимы-куна. — Ты же знаешь, я никогда не теряю свои чертовы графики.

Тадаши.

Уже приоткрытая дверь распахивается и, как всегда, первым входит Цукишима-кун. И к этому моменту Хитока уже должна бы привыкнуть к дежа вю, возникающему всякий раз, когда Ямагучи появляется следом (главным образом, к тому, как начинает шуметь в ушах), но, честно говоря, никак не привыкнет.

Она лишь надеется, что не забудет узнать у Цукишимы-куна его размер.


***

У Ямагучи Тадаши проблема с постоянно лезущими в глаза волосами. Честно говоря, Хитока тоже проходила через это ужасное состояние, когда волосы слишком короткие, чтобы их можно было подвязать, и слишком длинные, чтобы не лезть везде и всюду. Опыт постоянно чешущегося лба и скошенных глаз научил ее держать под рукой заколки. И серьезно, только поэтому она так сочувствует Ямагучи Тадаши — это связано лишь с воспоминаниями о том периоде и не имеет никакого отношения к тому, как он то и дело хмурится и прикусывает нижнюю губу, снова и снова убирая волосы с лица.

Справа от нее Хината читает что-то из обязательной программы по истории, издавая громкий стон всякий раз, как в тексте попадается особенно неудобочитаемое имя военачальника (изобилие розового маркера на страницах говорит само за себя). Слева Цукишима-кун прислонился к стене, подтянув колени к груди и удерживая на этих самых коленях книгу, слишком толстую для того, чтобы там удержаться. С пугающей красной обложкой Ячи не хочет иметь ничего общего, потому что сама учится на дизайнера и больше любит программы и цвета, чем толстенные фолианты слов, если только это не связано с обработкой текста. Рядом с Хинатой Кагеяма внимательно читает собственный учебник истории, но никаких пометок не делает, так что это, возможно, даже более тревожный признак, чем розовая мешанина у Хинаты.

Напротив Хитоки — Ямагучи Тадаши, склонившись над учебником еще страшнее, чем у Цукишимы-куна, страдает, пытаясь убрать волосы с глаз. Хитока в кои-то веки не дает мыслям разбредаться и переходит к сути: невыносимо, когда кто-то так хочет учиться, но не имеет возможности это делать.

Это больше рефлекс, чем сознательно принятое и воплощенное в жизнь решение: она, не задумываясь, сует руку в сумку, вынимает, кладет найденное на глянцевые страницы учебника и убирает руку. И все это — до того, как успевает осознать сделанное.

И только потом с досадой замечает, что вытащила заколку с максимальным количеством цветочков, которое способно там поместиться. Но поздно: Ямагучи краснеет и берет невидимку самыми кончиками пальцев, словно это… стрекоза или что-то похожее. За грохотом собственного сердца Хитока почти ничего не слышит.

Ямагучи тихонько откашливается, но Хитока не желает отрываться от ноутбука, потому что знает, что Ямагучи тоже не поднимает голову от книги, и ее это полностью устраивает, ведь она лишь хотела, чтобы он убрал волосы с лица и снова вернулся к учебе, так что даже рада его молчанию. Когда она все же решается бросить на него короткий взгляд, то видит, что крошечные розово-сиреневые цветочки пришпилены почти на макушке, а пряди волос торчат вверх неумелым кустиком.

Потрясающе.

Единственный звук, нарушающий тишину в следующие несколько секунд, — это перестук клавиш под ее порхающими пальцами, но потом его прерывает громкий хрюк.
Хитока замирает и скашивает глаза влево. Это совсем не в его духе и, наверное, Цукишима-кун сам уже понял, потому что тоже не отрывается от своего учебника, но по выражению лица очевидно, что ему очень, очень весело.


***

Ямагучи не снимает заколку ни во время ужина, ни после, когда солнце уже давно село и пришла пора расходиться. У Хитоки на воскресенье большие планы: она обедает с одногруппниками, потом рисует кое-какие логотипы и собирается пораньше лечь спать — в понедельник пары начинаются в восемь.

В дверях, пока Цукишима-кун нехотя говорит ей свой размер, — она все же не забыла спросить, так что как раз сможет купить все, что нужно, когда будет время, — Хитока наблюдает, как свет от фонаря падает на черный металл заколки под пластиковыми цветами. На подбородке у Ямагучи чернильное пятно, и еще несколько, она уверена, на ладонях.

— Ну я пошел, — прощается Цукишима-кун и, кажется, все еще чуть-чуть улыбается. Хотя, возможно, просто так падает свет фонаря.

Ямагучи останавливается у подножия лестницы, оборачивается и машет рукой, а Хитока вдруг осознает, какой он высокий. Наверное, со стороны он должен выглядеть забавно — высокий, с глупо торчащими волосами, — но ей так совсем не кажется. Один взгляд на него вызывает чувство тихого восторга, такое же, как рядом с Кагеямой и Хинатой, и он, наверное, тоже может принять участие в той обнимательной авантюре, про которую рассказывал Хината. Хитока слишком маленькая для объятий, но его улыбка — это почти то же самое. Ведь людей, слишком маленьких для улыбок, дружбы, слашей с васаби, собеседований на связанную с объятиями должность или заколок с сиреневыми цветочками, не бывает.

День был замечательный, и Яку-сан даже ни разу не достал свою скалку.

— Можно я ее заберу? — спрашивает Ямагучи, и она кивает еще до того, как он заканчивает вопрос. — С-спасибо.

— Я… я могу… если вы… у меня еще есть с бабочками. — Кажется, слышно, как где-то смеется Цукишима-кун. Нет, правда, кажется, даже слышно, как где-то смеется Ирокез-сан.

Ямагучи наклоняет голову, а горло щекочет смех, такой легкомысленный, какого она еще никогда раньше не чувствовала. Так что Хитока выпускает его. Это просто короткий смешок, но он становится громче, стоит Ямагучи улыбнуться шире, и Хитока сразу прикрывает рот рукой и утыкается взглядом в землю, чтобы смотреть хоть куда-то.

— Только если позволите проводить вас домой, — и Хитока постепенно перестает смеяться, опускает руку и убирает прядь волос за ухо. Ямагучи ждет. — М-можно? То есть…

— Хорошо, — говорит она. — Я… я согласна.

______________________________________________

Название главы взято из песни One Direction Little things

учимся разговаривать


«Привет. Это я.»

В его кофе не хватает кофе. А ведь мог бы уже научиться отмерять пропорции после всех ночных бдений, счет которым был открыт еще до начала семестра. Бессонницы не учитываются, в некотором роде он уже с ними свыкся. Пора бы научиться варить себе чертов кофе.

«Подумал, что звонить не стоит, лучше оставить голосовое сообщение. Знаю, что ты по уши в учебе.»

Не то чтобы ему не нравились холода. Вообще-то, чем ближе к зиме, тем более терпимым он становится к ереси, которой его так любят терзать окружающие. Возможно, дело в том, что степень его ересевосприимчивости обратно пропорциональна силе и яркости солнечного света. А может, в том, что зимой люди больше сосредоточены на себе, чем летом. А впрочем, эти теории слишком сложны для девяти утра.

«В общем… с днем рождения, Кей! Теперь ты считаешься взрослым в гораздо большем количестве стран. Я перевел тебе подарочные деньги, так что давай, оторвись по полной, ты знаешь, я только «за».

Он убирает конспекты Киндаичи в одну из папок, которые получил от него в подарок. Кто бы сомневался, что единственный парень в кампусе, настолько же преданный Шумпетеру, как и сам Кей, вручит ему на день рождения органайзеры и ультратонкие ручки. Кей не знает, смеяться или смириться с тем, что после первого же семестра угодил в клуб Одна-Учеба-На-Уме (плюс периодические сетования на существование Бокуто Котаро).

«...Та-Тадаши говорит, у вас холодает, смотри, одевайся как следует! И не забудь купить зимние ботинки. Сходите вместе с Тадаши, знаю, что ты терпеть не можешь шоппинг. Ах да, бабушка велела чаще есть суп.»

Похоже, будет дождь. Скорей бы уже пошел снег, хотя добираться до университета станет, наверное, гораздо сложнее. Не то чтобы сейчас дорога сильно вдохновляла, с учетом зарослей колючек на обочинах и вечно сбрасывающих листья деревьев, которым как будто не объяснили, что такое весна. Впрочем, о Кее можно сказать то же самое, так что он предпочитает держать свое недовольство погодой при себе. Солнце тоже каждое утро умудряется светить под самым неправильным углом. Но на снег хотя бы будет приятно посмотреть. До тех пор, пока все не развезет.

«Пожалуй, на этом все. Не хочу тебя задерживать.»

Один из самых неприятных моментов в осенней погоде: заходя в здание, никогда не можешь правильно рассчитать время, чтобы снять пальто. Опоздаешь на минуту, и сразу станет невыносимо душно. С большим достоинством (которое иные считают спесью) Кей утверждает, что нетерпим к великому множеству вещей (например, к подтаявшему мороженому, шмелям и похитителям наушников), но, пожалуй, самое мучительное — когда становится слишком жарко. Ненавистное ощущение.

«Хорошего дня, Кей! Напиши, если будет время.»

Кей снимает пальто и делает шаг в беззаботную болтовню вестибюля. А потом без всякого повода расправляет плечи.


***
Ну хорошо, хорошо, он готов пойти на уступки. Кей считает себя вправе утверждать, что чаще всего вселенная цепляется к нему и только к нему. Судите сами: его ближайший сосед в общежитии — Бокуто Котаро, расти ему пришлось с такими типами, как Кагеяма и Хината, а профессор, преподающий статистику в восемь утра по средам, обожает отменять занятия и забывает предупредить студентов. И нет, Кей вовсе не язвит. Но в особых случаях, в очень-очень, совершенно особых случаях готов признать, что на планете — и даже в этой стране — есть другие индивидуумы, которым порой не везет так же, как и ему, когда речь заходит о благосклонности вселенной. Тем более, такого явления как «благосклонность» вселенной вообще не существует. Это фикция. Гипотетическая морковка, подвешенная на конце пресловутой палки (если представить в виде палки все беды, происходящие с этими несчастными), заставляющая человека двигаться вперед.

Ячи Хитока как раз из таких людей. Кей мог бы затаить обиду, что приходится с кем-то делить звание самого ненавидимого вселенной человека, если бы малышка не была такой, эмм, маленькой. Теоретически ему известно, что она большая умница и, возможно, даст ему фору в пятидесяти семи различных жизненных ситуациях. Практически она, как минимум, весьма умелый кондитер тире дизайнер. Возможно, ее вообще не стоит называть малышкой, но она и правда очень маленькая. Сейчас, когда они стоят рядом у автомата с напитками, Ячи едва достает ему до локтя (хотел бы Кей сказать, что это шутка, но не умеет шутить). Светлые волосы на макушке взлохмачены, и их удерживает ярко-голубой карандаш. Кей никогда не понимал, как людям удается провернуть этот трюк, возможно, потому, что сам ни разу не позволил волосам отрасти больше, чем на четыре сантиметра. Это по части Тадаши.

Так вот, к слову о волосах, Тадаши и Ячи Хитоке. Рядом с карандашом видны несколько, эмм, заколок, похожих на ту, что Ячи одолжила Тадаши.

— Доброе утро, Цукишима-кун! — лучезарно улыбается она. Кею немного стыдно за то, что он собирается сделать, но не слишком, потому что в принципе почти никогда не бывает стыдно.

— Доброе утро, — отвечает он и продолжает пристально разглядывать заколки. — Вижу, твои запасы не пострадали.

— Мои запа… — На лице Ячи появляется осознание, а следом — этакое особенное выражение, которое Кей уже не раз видел у других. Про себя он называет его «Цукишима Кей За Пятнадцать Секунд Умудрился Втоптать В Грязь Всю Мою Жизнь. Нифига Он Мастер». — Я…

— Шучу, — говорит он, потому что это все-таки Ячи. Даже Кею не настолько интересно, что ему уготовано в аду после всего, через что приходится пройти при жизни. Как бы в подтверждение своих слов он поправляет карандаш, а потом, прежде чем она успевает хоть что-то сказать, уходит.

К тому времени как он добирается до аудитории, настроение улетучивается. Остатки уходят на то, чтобы придать лицу приемлемо скучающее выражение, пока он ищет стол ближе к центру и занимает места для Киндаичи и Куними. Ритуал подготовки к уроку включает раскладывание на парте всего содержимого рюкзака, особенно если это одна из тех трехчасовых лекций, которые они прозвали Битвами с Боссом. Ему приходится выложить все свои доклады, конспекты, ноутбук и кофе — именно в таком порядке — потом подключить телефон, чтобы синхронизировать записи. Беспроигрышный метод.

«Привет. Это я. Подумал, что звонить не стоит, лучше отправить голосовую почту.»

Кей блокирует телефон.


***
Октябрь незаметно переходит в ноябрь. В Хэллоуин Хинате с Кагеямой удается затащить его на какой-то идиотский шабаш с разжиганием костров, который первокурсники устраивают, естественно, в лесу. И хотя Кей даже в лучшие дни не особенно рад оказаться среди орущих подростков, одетых в самые нелепые костюмы и поглощающих килограмм сладостей в минуту, он также, находясь в здравом уме, ни за что не упустит возможности снять изобличительное видео про однокашников. Откровенно говоря, в этом смысле он прекрасно понимает Бокуто. Просто ему не нравится быть объектом съемки, когда Бокуто приходит в голову аналогичная мысль о компромате.

Становится совсем холодно, так что мысль, какой же будет зима, немного пугает. Здесь все иначе, жестче, чем в его родном городе, и если даже от ноябрьского ветра так болят уши и голова, то, может, он вообще не создан для холодного зимнего города?

В середине ноября, в непривычно солнечный день после обеда его телефон как бы невзначай начинает сходить с ума.

Бокуто [11:30]
ты идешь

Бокуто [11:30]
скажи что идешь

Бокуто [11:30]
должен пойти

Я [11:38]
Иду КУДА.

Бокуто [11:39]
он тебя позовет

Бокуто [11:39]
куроо

Бокуто [11:39]
др

Стоит признать, что в необходимости переписываться с Бокуто есть масса весьма раздражающих моментов. Прежде всего, тот ухитряется отправлять сообщения параллельно с тем, как слова формируются в сознании. А иногда шлет одну половину сообщения утром, другую — вечером, словно между ними не было пауз. Если бы Кей захотел дать знать, что вообще обращает внимание на его смс, то сказал бы, насколько ужасна эта манера. А сейчас остается только удивляться: новая серия сообщений раздражает даже больше, чем обычно, и в кои-то веки это не имеет отношения к Бокуто. Вот радость.

Самая невероятно раздражающая штука в этой серии сообщений: от одного вида имени Куроо Тецуро горло сжало так, что ни капельки не смешно. Скорее даже тревожно. Вот это и раздражает. Кроме того, Кей до сих пор понятия не имеет, о чем толкует Бокуто.

Я [11:49]
Ну, он меня точно не приглашал. А пока не пригласит, мне нечего вам ответить.

Я [11:49]
ЕСЛИ. ЕСЛИ пригласит.

Бокуто [11:50]
поэтому я и сказал что ПРИГЛАСИТ, умник

Бокуто [11:51]
но ты все равно уже можешь ответить

Я [11:55]
Точно не могу.

Бокуто [11:55]
еще как можешь

Бокуто [11:57]
тебе просто надо сказать «да дядюшка бокуто я пойду»

Я [12:01]
Точно.

Бокуто [12:02]
слушай я знаю что мой вы пропустили потому что вы все маленькие сраные заучки

Бокуто [12:02]
но от этого ты не отвертишься

Непонятно, чего еще он ожидал, но вскоре со стороны двери раздается тот самый жуткий апокалиптический звук, который ни с чем не спутаешь. Есть ощущение, что в последнее время большинство монологов о всяких тревожных событиях в жизни Кея начинаются со слов «непонятно, чего еще он ожидал». Но об этом можно подумать, когда вселенная перестанет то и дело ставить ему подножки.

У факта, что Бокуто Котаро — его ближайший сосед, есть ряд преимуществ, Кей не отрицает. Преимущества таковы:

1) Этот известный любитель поесть обладает запасом продуктов для ночных перекусов, который явно превосходит фонды Кея: от шоколада до рома и от готовой пасты до травяного чая. У самого Кея есть то, что он называет набором продуктов минималиста; бабушка разрыдалась бы, если бы увидела. Состоит он в основном из сладостей, молочного хлеба и фруктов. Иногда там попадаются унылые ингредиенты, необходимые для приготовления и поглощения «нормальной еды».

2)

Вообще-то, преимущество только одно. Еда, пожалуй, — единственное преимущество соседства с Бокуто Котаро. А вот количество душевных травм, полученных Кеем в результате того, что у них с Бокуто общая стена, неисчислимо. И кое-что можно компенсировать только клубничным тортом.

Видите ли, Бокуто очень открыто и без тени смущения проявляет себя как представитель части человечества, напрочь лишенной терпения. Демонстрирует он это самыми разными способами, и наиболее злободневный из них следующий: если Бокуто хочет войти, он стучит трижды; если за это время дверь не открыли, он начинает либо ухать, либо выть, либо петь самую приставучую песенку из недельного чарта.

Кей никогда в жизни не сталкивался с подобными индивидуумами. Это просто невероятно! Ему же — вот только что — исполнилось двадцать!

В данный момент этот новоиспеченный двадцатилетка избрал путь уханья, но Кей не позволяет ему зайти дальше трех раз, рывком распахивает дверь и встречает его самым убийственным взглядом.

— ЧТО.

— Вечеринка, — сразу отвечает Бокуто. — Куроо.

— НЕТ.


***
Уже во второй раз за последние два месяца Кей стоит перед зеркалом, и сердце его переполнено… чем-то. Семнадцатое ноября, день, когда он предает все свои принципы и еще несколько, о существовании которых даже не подозревал.

Акитеру, возможно, совершенно ничего не знает о Кее, но кое в чем он абсолютно прав: Кей ненавидит шоппинг. Он испытывает отвращение ко всему, что требует хоть каких-то усилий для поддержания приличного внешнего вида. Если волосы не слишком длинные и нет необходимости носить жуткие поло в холод и дождь (как некоторые, не будем показывать пальцем), то его все в себе устраивает. Если угодно, он склонен видеть в одежде визуализацию своей апатичности: все, что ему действительно необходимо, — это поношенное серое джек энд джонсовское худи. Куда бы Кей ни отправлялся, оно упаковывается последним и распаковывается первым.

Итак, Кей стоит перед зеркалом, смотрит на себя и сознательно пытается выбрать прикид — факт настолько вопиющий, что заставляет замирать в ожидании молнии, которая должна поразить его прямо сейчас. Хорошо хоть все его джинсы выглядят одинаково.

Еще хуже причина такого внезапного интереса к содержимому собственного шкафа. Ему ведь не надо идти на какое-то важное интервью, к примеру: это еще не скоро. И на свадьбу тоже не нужно — там все просто: достаточно надеть костюм, это нечто понятное и единое, ну во всяком случае, концепция понятна. Да и на похороны — если речь не о его безвременно усопшем самоуважении.

Нет, событие, для которого он тут наряжается, всего несколько дней назад Кей очень решительно собирался проигнорировать. И до сих пор сомневается, надо ли туда идти — главным образом из-за выражения, которое появится на лице Бокуто, стоит Кею переступить порог. Событие, на которое его вообще не должны были пригласить, а раз уж пригласили, то отказаться следовало незамедлительно.

Речь о собрании приспешников Сатаны у Куроо Тецуро, дабы отметить двадцатилетие со дня его рождения. И Кей не только собирается пойти туда, но и наряжается для этого. Ну если это можно назвать «наряжается». Кей не разбирается в терминологии, но в любом случае пятнадцатиминутное стояние перед зеркалом и беспомощное прожигание взглядом собственного отражения вряд ли считается «наряжательством».

По крайней мере, как он уже заметил, все его джинсы выглядят одинаково. И не придется на голубом глазу сообщать: да, я обдумал, какую пару джинсов надеть. Не то чтобы такая ситуация вообще могла сложиться, но кто знает. Когда Сугавара и Акааши оказываются в одной комнате, любая попытка что-то скрыть приравнивается к мигающей красной лампочке над головой. И включенной сирене.

К сожалению, аналогичная изворотливость не распространяется на его рубашки и футболки, потому что те все же отличаются друг от друга. Все футболки с принтами немедленно отклоняются, и в первую очередь особенно очаровательная, с почти геральдической надписью поперек груди BORN TO BE WILD IN URBAN JUNGLE. Так вот, Кей не отрицает, что РОЖДЕН СВОБОДНЫМ В ГОРОДСКИХ ДЖУНГЛЯХ, но Куроо об этом лучше не знать. Кей даже не помнит, откуда взялась футболка.

Он мысленно пролистывает свой скудный каталог одежды, подходящей для приличного вечера, и останавливается на Рубашке. Вообще, в мире полным-полно рубашек, так что Рубашка несколько отличается от остальных. Прежде всего тем, что купил ее не Кей (правда, он сомневается, что и футболку РОЖДЕН СВОБОДНЫМ В ГОРОДСКИХ ДЖУНГЛЯХ купил сам). Эта Рубашка была подарена ему в день рождения. Шелковый в полоску экземпляр, сильно напоминающий тот, в который Кей был облачен на ужасной, никуда не годной, никакущей фотосессии Бокуто Котаро.

Он целых десять секунд обдумывает это, а потом в прямом смысле отскакивает от зеркала, испуганный настолько, что и описать невозможно. Итак, он не только собирается пойти на сатанинский ритуал в честь Куроо Тецуро, но и наряжается и в процессе обдумывает, не надеть ли Рубашку, которую подарил ему вышеупомянутый Куроо Тецуро. Кроме шуток.

Если для Кея еще и оставалась хоть какая-то надежда, то сейчас она стремительно сливается в унитаз.


***
Открыв тяжелую стеклянную дверь, первым делом Кей обращает внимание, что здесь намного, намного тише и даже как-то безопаснее, чем представлялось. Конечно, он не врал Бокуто, почему пропустил его день рождения: тогда ему действительно нужно было остаться в стороне и заниматься, чтобы войти в колею, но глупо отрицать, что вечер в Le Petit Липкой Ленте вызывал у него опасения.

А оказывается, особого повода для беспокойства и не было. Он знает большинство присутствующих, из которых мало кто его вообще заметил, и это не может не радовать. Плюс, всегда есть Ячи — все еще в фартуке за стойкой, но с широкой, немного смущенной улыбкой. Приятный побочный эффект приближения зимы — солнце садится все раньше: еще только шесть вечера, а небо уже темнеет, и мир выглядит более приемлемым, даже если приглушенный свет просто немного смягчает реальность.

А нарастающий итог таков, что кафе залито золотистым сиянием с розовыми тенями и очень напоминает то, каким Кей увидел его впервые — тихим, со сглаженным переходом от рассвета к сумеркам. Кей и не догадывался, насколько комфортно чувствует себя здесь.

Потом, естественно, его замечает Бокуто; эту ехидную физиономию стоило бы сфотографировать, но Кею удается сохранить нейтральное выражение, когда тот подскакивает ближе.

— НУ, — говорит Бокуто. — НУ И НУ.

— Перестаньте, пожалуйста, — вздыхает Кей, но потом видит Акааши, который машет ему от одной из стоек, невольно улыбается и машет в ответ. Конечно, после знакомства они виделись всего пару раз, но Кей не настолько туп, чтобы не понимать, когда его тянет к кому-то.

В конце концов, иначе его бы здесь не было.

Словно по команде, с кухни за спиной Ячи раздается громкое «Цукки! Ты пришел!». Кей выпрямляется, чтобы заглянуть Бокуто через плечо, и видит его. Он так незатейливо красив, что Кей в первый момент даже забывает выразить недовольство «Цукки», а потом пауза затягивается, и уже нет смысла строить раздраженную мину. Ну хотя бы можно удержаться от выражения чего-то еще или от попытки спрятать это что-то, как ему всегда хочется, поэтому он просто стоит и решительно смотрит в пол, пока Куроо перепрыгивает через стойку, едва избежав столкновения с одним из стульев, и подходит ближе.

На нем темные, очень темные, почти черные джинсы в обтяжку — точно не те самые, что привели Кея в замешательство, кажется, миллион лет назад. Потому что эти выводят ноги Куроо на какой-то совершенно иной уровень, и конечно, Кею не стоит сейчас торчать посреди кафе и думать о ногах Куроо Тецуро. О любых ногах, раз уж на то пошло, но о ногах Куроо Тецуро — особенно. Хотя даже если смотреть по сторонам, это все равно не поможет. Да, Куроо сегодня именинник и все такое, но Кей считает глубокий вырез его белой футболки малость возмутительным, не говоря уже о расстегнутом пиджаке с закатанными по локоть рукавами, открывающими браслет, который Куроо никогда не снимает (лучше бы Кей этого не замечал), и часы с большим поблескивающим циферблатом на другом запястье.

Кею даже не хочется смотреть Куроо в лицо. Он знает, что его ждет. Нечестно, снова думает Кей и невольно вспоминает день фотосъемки: сущая несправедливость, что Куроо может быть таким красивым такими разными способами и при этом оставаться невыносимым во всех смыслах.

Кею хочется переиграть весь этот день, а ведь он не пробыл здесь и пяти минут.


***
Да, Кей пришел к Куроо на день рождения, но именинника почти не знает. Невозможно отмахнуться от навязчивого ощущения, что все попытки Куроо завязать беседу имеют целью именно стремление поговорить и узнать Кея получше, но и принимать его всерьез тоже не получается. Кей рос среди друзей, которые потом оказались с ним в одном университете, и потому не понимает, как люди переходят от знакомства к дружбе, как это работает. Бокуто не в счет. Дружба, которая начинается с подсунутого под дверь листка с надписью «ЭТА КОМНАТА ПРОКЛЯТА УДАЧИ», — не дружба. Что касается одногруппников, то сплочение под эгидой науки — это чистейшая форма привязанности, по мнению Кея. Непонимание процесса перехода от знакомства к дружбе означает, что Кея удивляет и фамильярность Куроо, и когда тот общается с другими гораздо больше, чем с ним.

Это сложно. Вкратце: даже находясь на вечеринке Куроо и очень остро ощущая присутствие в своем кармане подарка, который сам не верит, что пошел и купил, Кей не знает именинника настолько же хорошо, как остальные. Но все равно понимает, что Куроо сам испек все угощения для праздника. Кей уверен, что Ячи было позволено разве что украсить их, и то, наверное, пришлось мягко, в ее стиле, надавить на Куроо. Точно так же мило, но решительно она выведала у Кея его размер (кстати, рубашка, подаренная Ячи, очень симпатичная, можно было бы надеть ее).

Кей готов засмеяться, потому что знает: капкейк, который пробует, испек именно Куроо, ведь он такой же вкусный, как и все остальное в Le Petit Фонаре. Иначе и быть не может.

Напротив Асахи с третьего курса маркетинга подвергается нападкам со стороны Шимизу и еще одной высокой девушки с короткими волосами. Под нападками Кей подразумевает, что они пытаются сотворить… нечто с его волосами, в которых откуда-то взялась бирюзовая прядь, и Кею очень, очень любопытно, откуда. Впрочем, глядя на измученное лицо Асахи, Кей решает от вопросов воздержаться. Или хотя бы подождать, когда дамы закончат упаковывать его волосы в пучки, напоминающие уши Минни Маус.

— Ну и толпа, верно?

В груди Кея что-то на миг сжимается, а сердце начинает отчаянно трепыхаться в горле, и он теряет всякий интерес к капкейку.

— Так и есть, — отвечает он капкейку, который потерял для него интерес. — Но они же друзья.

— Так и есть. — Куроо облокачивается на стойку и поворачивается к Кею. — Надеюсь, тебе здесь нравится. А то от Суги ты практически сбежал. Хотя он не в обиде.

Кей откашливается и, кивнув, улыбается, надеясь, что это сойдет за извинение.

— Я, эм…

Куроо ждет некоторое время, потом тоже улыбается и склоняет голову набок.

— Лишь бы тебе здесь было хорошо, Цукки.

Ну вот опять. Цукки. Он и хотел бы, но не может всерьез рассердиться, и слишком горд, чтобы признаться кому-либо, включая себя, что проблема все в той же растерянности: они ведь не друзья, а Куроо зовет его Цукки. Кей не знает любимого цвета Куроо, а Куроо зовет его Цукки. И Кей не против. Вот в чем дело. Кей не…

— А ЦУККИ… — Кей поднимает взгляд на Бокуто и не может сдержать изумления, как это тот решился влезть в разговор. Не то чтобы было куда влезать, однако каждый раз, как Кей и Куроо оказываются в одной комнате, Бокуто, явно считающий себя мастером конспирации, смотрит так, что сейчас должен бы быть от них подальше. Но фиг. — А ЦУККИ УЖЕ РАССКАЗАЛ ТЕБЕ ПРО ТО, КАК В ИЮЛЕ…

— НЕТ, — немедленно отзывается Кей. Неизвестно, что собирается поведать Бокуто, но лучше бы не собирался. Особенно в присутствии Куроо. Почему ему вообще есть до этого дело, непонятно, но Кей списывает это на обычный инстинкт самосохранения. Как бы там ни было, сейчас он открыто прожигает Бокуто взглядом, изо всех сил стараясь безмолвно запугать.

— Окей, щас расскажу, — не смущается Бокуто, отставляя пиво. — Так вот, однажды я услышал…

И, к ужасу Кея, в мучительных подробностях принимается пересказывать Куроо не одну, не две, а целый ряд историй, происшедших в начале лета. Слушая их, будто громом пораженный, Кей понимает, сколько раз умудрился опростоволоситься перед Бокуто Котаро лишь потому, что они соседи. Оглядываясь назад, то тупое видео с Bubble Butt можно считать наименьшей из проблем, поскольку Бокуто решил поведать Куроо практически обо всех проколах Кея, а хуже ничего и быть не может, честно.

Если бы Кей злился, ушел бы ровно в тот момент, как Бокуто начал повествование, но он не злится, и уже после парочки жутких баек понимает — ну или думает, что понимает, — почему. Причина все та же: Кей не может знать Куроо так, как ему хотелось бы — а ему очень, очень хочется, — но Бокуто знает и, что бы ни затевал, хотя бы отчасти оно работает. Кей видит это в выражении лица Куроо: тихая, вежливая улыбка сменяется сосредоточенным вниманием, а потом — искренним весельем.

Бокуто одновременно восхищает и пугает. По мере того, как он рассказывает очередной анекдот про Кея, Куроо сдается и наконец разражается хохотом.

Кей практически отключается.

А когда снова возвращается к реальности, Куроо лежит на стойке и ухахатывается до полусмерти. Каждый раз, как Кей думает, что все закончилось, Куроо поднимает взгляд, натыкается на Кея, качает головой и снова начинает ржать. Возможно, если бы Кей не был так некстати увлечен созерцанием румянца на его щеках, то нашел бы в себе силы обидеться.

Но как бы ни хотел, не может. Поэтому он вздыхает, закатывает глаза и смотрит, как Куроо хохочет, хохочет и хохочет.


***
Народ начинает расходиться только к полуночи. Шимизу и Мичимия — теперь Кей знает ее фамилию — прощаются первыми, объясняя это ранней утренней репетицией, так что Сугавара, устыдившись, уходит с ними. Обычно самым первым удаляется Кей — и дело не в компании, какой бы утомительной она ни была иной раз; просто через несколько часов он совсем не против пойти домой. Но сейчас целый ряд факторов удерживает его здесь. Атмосфера — наименее значимый из них, Куроо — наиболее.

Так что он остается сидеть на одном из барных стульев, машет на прощание Ячи и делает еще глоток колы, пока кафе постепенно пустеет. Наконец остаются лишь Куроо, прощающийся в дверях с Асахи, да Бокуто с Акааши, шепчущиеся в одной из кабинок. И когда они встают, предположительно собираясь уходить, Кей понимает, что ему тоже пора.

Непонятно, почему так странно кажется уже уходить — да, он еще должен отдать Куроо подарок, и знает себя достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: пока не окажется в дверях, не решится. Но важнее другое: откуда взялось это «уже»? Почти полночь. И у него, в конце концов, завтра лекции.

— Я его провожу, — говорит Бокуто, и Кей успевает заметить, как он обнимает Акааши за талию. — Через час вернусь, не спалите дом.

— Вот-вот, — смеется Куроо. — Это вы не спалите город.

— Ты ж меня знаешь, красавчик.

Кей, зная, что ему пора, заставляет себя встать. Куроо оглядывается, и выражение лица у него очень… осторожное, поэтому Кей тоже осторожно выбирает слова. Говорит что-то о лекциях и расписании, и какие вкусные были капкейки. Куроо улыбается, кивает в ответ, и Кею хочется сказать что-нибудь еще. Все равно что.

Слова ему никогда не давались, поэтому он старательно улыбается и, наскоро помахав рукой, выходит за дверь следом за Бокуто и Акааши.

Они уже на середине парковки, когда Кей вспоминает об упаковке в кармане. Ругнувшись под нос, он разворачивается, секунду-другую хмурится, что Бокуто даже не спросил, почему, и торопливо возвращается в кафе.

Его настигает очень странное дежавю, потому что в прошлый раз, когда он забыл кое-что и вернулся сюда, Куроо Тецуро собирался совершить нечто Чрезвычайно Опасное. И, естественно, сейчас не отстает.

Мелодия уже сменилась чем-то более степенным и медленным, чем-то более подходящим позднему часу. Пиджак лежит на стойке, и Куроо, потягиваясь, смотрит на ловящие отсветы часы. В голове Кея проносятся мысли, в которых на первом месте — руки Куроо. Сильные, как и следовало ожидать, но суше, чем у Бокуто. На фоне насыщенного золотистого загара меркнут яркий циферблат и серебряные блики браслета. Кей, вероятно, впервые так усердно таращится на край рукава.

— Ээ, — начинает он и тут же морщится от собственного голоса. — Извините, мм.

Куроо выпрямляется и резко оборачивается к нему.

— Хей. Привет.

У него такое лицо, что Кею хочется все же развернуться и выйти — хотя бы чтоб взять себя в руки. Из-за короткой пробежки на холодном воздухе дыхание сбилось — по крайней мере, он надеется, что из-за пробежки. Кей откашливается, опускает руку в карман, нащупывает неловко завернутый подарок и дает себе последний шанс передумать.

— У меня кое-что есть для вас, — продолжает он, прежде чем решение оформится. — Я… я забыл отдать.

— Ты не обязан, — мягко возражает Куроо. Именно это он и имеет в виду, Кей знает и почему-то чувствует легкую вспышку раздражения.


Но почему?

— И все же. Это… это просто безделушка.

Куроо ждет, музыка перетекает от одной медленной мелодии к другой, и Кей наконец вынимает руку. Завернутый в черную бумагу и обвязанный голубой лентой, подарок выглядит еще более безрассудно, чем когда Кей покупал его. Порой Кей сам, ошибочно пытаясь отплатить вселенной за то, что она подбрасывает, серьезно портит себе жизнь. Но даже если это была одна из таких попыток, Куроо уже протягивает руку, берет сверток и рассматривает с неуверенной улыбкой.

Потянув за ленточку, он роняет ее на стойку и разворачивает бумагу так же медленно и осторожно, как делал бы сам Кей. Правда, сейчас это лишь усугубляет нетерпение Кея, но он сцепляет пальцы и не показывает его.

А потом слышит смех — короткий, мягкий — поднимает глаза, и от улыбки Куроо в груди разливается невероятное тепло. Куроо вертит брелок прямо перед глазами, поворачивает так и эдак, качает головой.

— Динозавры, да?
Кей пожимает плечами.

— Динозавры, — отвечает он. — Ну, один. То есть. Может, в вашей адской машине он будет напоминать о том, как вы меня чуть не убили.

— О, я и так думаю об этом каждый день, — Куроо улыбается увереннее и лезет в карман отложенного пиджака, доставая ключи. — Вообще-то я не из тех, кто носит брелоки.

— Серьезно? А я-то думал, вам приходится носить армейский жетон с медицинскими данными Бокуто. Один бог знает, что ему может прийти в голову.

— Сурово. — И тут Куроо делает шаг навстречу, будто чтобы обнять Кея, а потом останавливается, словно вдруг осознав, что делает. — Во сколько у тебя завтра начинаются лекции?

— Днем, а что?

Он пытается избавиться от Кея?

— И сколько ты спишь, могу я спросить?

— Часов семь. А что?

Куроо ухмыляется.

— Отлично. Тогда время есть. Потанцуй со мной.

Что?

— Что?

Куроо ухмыляется шире, если это возможно, и показывает куда-то, где должны быть динамики. Кей чувствует, как музыка прокатывается по телу, и хмурится.

— Потанцуй со мной, — повторяет Куроо. — Чуть-чуть.

— Куроо, — в кои-то веки трепет, который вызывает это имя, проигрывает вспыхнувшему внутри огню. Нет, не огню, нервам. Досаде. Это просто нервы. — Я не танцую.

— Конечно, танцуешь, — жизнерадостно сообщает Куроо. — Давай, это просто, надо лишь повторять за мной.

— Кажется, вы не понимаете, — говорит Кей, но голос уже звучит неуверенно. — Я правда не танцую.

— И что, будем, как в «Классном Мюзикле», препираться, пока не надоест? — Куроо снова делает шаг вперед, протягивая ладонь, но останавливается, не подходя вплотную, и за одно это Кей чувствует, что должен принять его руку. — Потому что я могу продолжать всю ночь.

— Я бы столько не выдержал. — Приятно, что это удалось произнести с такой долей сарказма. Ужасно, что он все равно сдается. — Нет, правда, Куроо. Я… я. Правда.

— Я не буду тебя принуждать. — Рука Куроо все еще здесь — не слишком близко, но и не далеко. Куроо ждет, как столько раз за вечер ждал самых странных вещей: пока Кей закончит пить колу, пока Кей закончит предложение, пока Кей закончит. — Но я неплохо танцую. Просто предупреждаю, не заставляй именинника прибегать к эмоциональному шантажу.

— Я поражен, если вы считаете, что можете чего-то добиться от меня эмоциональным шантажом, — говорит Кей. — Если честно, я поражен, что вы думаете, я бы вообще стал танцевать с вами — при каких бы то ни было условиях.

Куроо лишь широко улыбается и склоняет голову к плечу, почти счастливо глядя Кею в глаза. В его взгляде — ни сомнений, ни разочарования.

Позже Кей сочтет это очередной ошибочной попыткой восстать против вселенной, которая ужасно, ужасно, ужасно срикошетила в ответ и привела к последствиям еще более печальным, чем обычно. Но это позже. А сейчас он протягивает руку и берет — впервые — пальцы Куроо в ладонь.

Они прохладные, их хватка нежная и уверенная, и прежде чем Кей успевает заметить что-то еще, Куроо тянет его к себе. Кей спотыкается на последнем из двух с половиной шагов и хватается за футболку Куроо, удерживая равновесие и в полном неверии таращась на собственную руку.

От Куроо пахнет чем-то сладким и резким. На таком расстоянии Кею видно, что ворот его футболки чуть сбился на сторону. На таком расстоянии Кей может детально рассмотреть его часы и замечает слегка потертые края кожаной части браслета. Другой рукой Куроо берет запястье Кея и укладывает себе на плечо. Потом проводит ладонью по боку Кея — почти не касаясь, но с тем же успехом мог бы вести по нему кусочком льда, даже на таком почтительном расстоянии — и опускает на поясницу.

— Следи за моими ногами, — бормочет он, и сердце Кея делает кульбит. — Я буду считать, а ты следи.

Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Кей не узнает песню, да и зачем ему это? Раз, два, три, четыре. Может, это его воображение, но кажется, будто свет в кафе капельку приглушили — ровно настолько, чтобы все казалось погруженным в полумрак и позолоту, ровно настолько, чтобы музыка казалась намного громче, чем на самом деле. Раз, два, три, четыре. Кей так далек от романтики, насколько это вообще возможно, а потому знает, что его ноги не могут двигаться как надо. И все же умудряется поспевать за Куроо. Медленно, неуклюже, не всегда в такт с ударными. Но Куроо терпелив, смешлив и тих так, как Кей и не думал, что люди умеют. (А Кей знает очень много способов, как люди могут вести себя тихо, но с таким не знаком — чтобы человек был тихим и одновременно настолько громким). Раз, два, три, четыре.

Его сбитое дыхание в конце концов выравнивается, заставляя сердце биться чуть быстрее, чем обычно. А когда возникает порыв шагнуть ближе и крепче обхватить руками Куроо, Кей не удивлен (хотя и не отследил, когда это произошло). Раз, два, три, четыре. Потому ли, что уже перевалило за полночь, или от усталости, а может, потому что часть его мыслей все еще занята завтрашней лекцией, бирюзовой прядью Асахи и естественной, уверенной улыбкой Бокуто, но сочетание всего происходящего сумело заткнуть ту часть его сознания, которая могла бы выразить протест. И нельзя сказать, что Кей скучает по этой части.

— Видишь? — подбадривает Куроо. — А теперь я перестану считать.

— Когда я был маленьким, — говорит Кей, — у моего первого велосипеда на заднем колесе были еще приставные. — Раз, два, три, четыре. — Думал, никогда не смогу без них кататься, но брат однажды открутил их и сказал, что будет придерживать меня сзади.

Раз, два, три, четыре. Куроо согласно вздыхает и оглаживает большим пальцем рельеф нижних ребер Кея.

У Кея вдруг пропадает всякое желание продолжать рассказ. Куроо все равно уже догадался, какой там конец. Но даже если этого недостаточно, странное удовлетворение от простого факта, что он все же заговорил, Кея полностью устраивает. Раз, два, три, четыре. Акитеру так и не сказал, когда отпустит.

— Мне нравится эта песня, — замечает Куроо. — Из-за этого Котаро вечно обзывает меня слюнтяем.

— Не могу винить его за это.

— Конечно, нет, мистер Финская Садовая Секта.

Кей моргает.

— Финская Садовая что?

И тут Куроо тоже моргает, и снова принимается хохотать, а Кей забывает считать, но ноги продолжают двигаться сами по себе, как велосипед много лет назад.

— О черт, сейчас я тебе расскажу…


***
Бокуто так и не возвращается. Кей понятия не имеет — то ли Куроо написал ему, то ли тот сам пронзил ситуацию, но они по-прежнему вдвоем. Однако когда время переваливает за час ночи, Кею и правда пора уходить. Он не столько отступает от Куроо, сколько постепенно замирает на месте, бессовестно держа его за руку до последней возможности и лишь потом позволяя кончикам пальцев соскользнуть с пальцев Куроо.

— Подожди, — просит Куроо, и Кей ждет. Тот берет ключи с новым брелоком и снова улыбается. — Давай, отвезу тебя домой.

На секунду Кей вспоминает, с каким страхом ждал этого вечера. В своей первой безошибочной попытке воздать вселенной за ее дары он приходит к решению перестать бояться.

— Окей, — говорит он. — Поехали, Верчетти.

___________________________________________

Название главы взято из песни Эда Ширана «Fall»

искры и канкан



АД ПУСТ, ВСЕ БЕСЫ ЗДЕСЬ: КОРОТКАЯ БЕСЕДА НА ТЕМУ ЭТИЧЕСКИХ ПОСЛЕДСТВИЙ РАЗВЕШИВАНИЯ НА ПОТОЛКЕ ПОСТОРОННИХ ПРЕДМЕТОВ
автор: Ивайзуми Хаджиме

ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ МОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ТО, ЧТО АПОКАЛИПСИС ВСЕГДА ОБХОДИЛ МЕНЯ СТОРОНОЙ? ТАК ВОТ, ПОСКОЛЬКУ Я НАБИРАЮ ЭТО В ТЕЛЕФОНЕ [От редактора: уже исправлено], СИДЯ НА ФУТОНЕ У СТЕНЫ И ИСПЫТЫВАЯ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ТРУДНОСТИ С ДЫХАНИЕМ И ПРИЛИВ КРОВИ К ЛИЦУ, БЛАГОДАРНОСТЬ ОТОЗВАНА. КОНЕЧНО, ПУТИ Геккона Тоору НЕИСПОВЕДИМЫ, И КТО Я ТАКОЙ, ЧТОБЫ СТАВИТЬ ПОД СОМНЕНИЕ ЕГО ЗАМЫСЛЫ. НО ВСЕ ЖЕ МЕНЯ НЕСКОЛЬКО ЗАДЕВАЕТ, ЧТО ОН ПОЗВОЛИЛ ПОДОБНЫМ ВЕЩАМ СЛУЧИТЬСЯ СО МНОЙ ПРЯМО ЗДЕСЬ, В ЕГО СВЯЩЕННОЙ ОБИТЕЛИ. А ИМЕННО, В КВАРТИРЕ ОЙКАВЫ ТООРУ.

ПОВЕРЬТЕ, Я БЫ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТУПИЛ ПОРОГ ЭТОГО ГОСПОДИНА (НЕЗАВИСИМО ОТ ПОЧТЕНИЯ К Геккону Тоору) ПО ДОБРОЙ ВОЛЕ ИЛИ ПО ПРИНУЖДЕНИЮ. И НЕТ, Я НЕ СЧИТАЮ СЕБЯ ВАМПИРОМ. ХОТЯ ЛАДНО, СЧИТАЮ. НО ТОЛЬКО КОГДА ДЕЛО КАСАЕТСЯ ОЙКАВЫ. [От редактора: далее следовало два параграфа обоснуя, зашедшего в очень странные дебри. Скажем так, статья публикуется в несколько сокращенном виде.]

ПРОБЛЕМА В СЛЕДУЮЩЕМ: В ОБЩАГАХ ПРОВОДИТСЯ САНИТАРНАЯ ОБРАБОТКА ОТ ПАРАЗИТОВ, И ОТ ЗАПАХА МНЕ ХОЧЕТСЯ ЛЕЗТЬ НА СТЕНЫ. ПОЭТОМУ ОБЫЧНО Я НОЧУЮ У ПРИЯТЕЛЯ. НА ЭТОТ РАЗ, ОДНАКО, МОЙ СОСЕД УШИДЖИМА ВАКАТОШИ СЪЕБАЛСЯ.

— НО ПОЧЕМУ, — ВОПРОСИЛ Я И УЗНАЛ О НЕОБХОДИМОСТИ НАТАСКИВАТЬ КАКИХ-ТО ВТОРОКУРСНИКОВ ПО АНГЛИЙСКОМУ.

— КАКИХ ЕЩЕ ВТОРОКУРСНИКОВ, — ВОПРОСИЛ Я ВНОВЬ, И ОТВЕТ ПОТРЯС МЕНЯ ДО ГЛУБИНЫ ДУШИ: ТАНАКУ РЮНОСКЕ И НИШИНОЮ ЮУ. ПРИВОЖУ ЦИТАТУ САМОГО УШИДЖИМЫ О НИШИНОЕ:

— Для него нет ничего святого, — ГОВОРИТ УШИДЖИМА. — Он кусает мороженое зубами, потому что не способен чувствовать, и сердце его — уголь. Ему важны лишь водка, Скиттлз, и водка со Скиттлз.

[От редактора: короче]

ПЕРВЫМ, ПОМИМО ЧИСТОТЫ В КВАРТИРЕ ОЙКАВЫ (ВПРОЧЕМ, ПРИВЫЧНОЙ. НУ ДА, Я ЗДЕСЬ УЖЕ БЫВАЛ), МНЕ БРОСИЛОСЬ В ГЛАЗА ЕГО ОБЛАЧЕНИЕ. НЕ ПОЙМИТЕ МЕНЯ НЕПРАВИЛЬНО, МНЕ НЕ СДАЛСЯ ЕГО ВЫБОР ОДЕЖДЫ, НО СЕГОДНЯ ЭТО БЫЛО ЕДИНОРОЖЬЕ КИГУРУМИ. В 9 ВЕЧЕРА.

— ЧТО НА ТЕБЕ НАДЕТО.

— ❀Пижамка. ❀

— СЕЙЧАС 9 ВЕЧЕРА.

— ❀Знаю. ❀

Я УСТРЕМИЛ МОЛЯЩИЙ ВЗОР К СТЕКЛЯННОМУ СВЯТИЛИЩУ Геккона Тоору. БЛАГОРОДНОЕ СОЗДАНИЕ СПОКОЙНО ПОЧИВАЛО, ЯВНО НЕ ПРИДАВАЯ ОСОБОГО РЕПТИЛЬЕГО ЗНАЧЕНИЯ ТОМУ ВЕСЬМА ЗНАЧИТЕЛЬНОМУ ФАКТУ, ЧТО ОЙКАВА ТООРУ ВООБЩЕ-ТО СМОТРЕЛСЯ В КИГУРУМИ ДОВОЛЬНО МИЛО. ПОТОМ Я ПОНЯЛ, ЧТО Геккон Тоору ПОПРОСТУ ПРИВЫЧЕН К ЭТОМУ ЗРЕЛИЩУ, И НЕНАДОЛГО ЗАДУМАЛСЯ, КАКОВО ЖИТЬ, НЕ ИЗУМЛЯЯСЬ ОЙКАВЕ ТООРУ, А ЗАТЕМ ПОВЕРНУЛСЯ ОБРАТНО К ОДЕТОМУ В КИГУРУМИ КОШМАРУ.

— ❀Я разложу футон, а ты ложись на кровать, красавчик. ❀

— НЕ СТОИТ. У ТЕБЯ ЖЕ СПИНА БОЛИТ, — СКАЗАЛ Я ПО ДОБРОТЕ ДУШЕВНОЙ, ЕЩЕ НЕ ЗНАЯ, СКОЛЬКО ГОРЯ МНЕ ЭТО ПРИНЕСЕТ.

А ТЕПЕРЬ ВОТ ВАМ ПРЕДЫСТОРИЯ. ВЕРНЕЕ, ИЛЛЮСТРАЦИЯ ТОГО, КАК МАЛО Я ЗНАЮ ОБ ОЙКАВЕ ТООРУ, НЕСМОТРЯ НА ВОТ УЖЕ ТРЕТИЙ ГОД В ЕГО НЕВЫНОСИМОЙ КОМПАНИИ. Я НЕ ЗНАЮ ДАЖЕ, НА КАКОМ ОН ФАКУЛЬТЕТЕ, ПОНИМАЕТЕ. И НИКТО НЕ ЗНАЕТ, БУКВАЛЬНО НИКТО. [От редактора: а ведь верно.] ЗНАЮ ЛИШЬ, ЧТО ОН НЕНАВИДИТ МИНДАЛЬ, ПЛАЧЕТ ПРИ ВИДЕ ОДИНОКИХ СТАРИКОВ В РЕСТОРАНАХ И У НЕГО БОЛИТ СПИНА. В ОБЩЕМ, ЭТО, КОНЕЧНО, НИЧТОЖНО МАЛО, НО ДАЖЕ МНЕ ИЗВЕСТЕН МАСШТАБ ЕГО СТОЯКА НА ИНОПЛАНЕТЯН.

И ВСЕ ЖЕ. ВСЕ ЖЕ, Я ОКАЗАЛСЯ НЕ ГОТОВ К ТОМУ, ЧТО ЖДАЛО МЕНЯ, КОГДА Я ПЕРЕВЕРНУЛСЯ НА СПИНУ ПОСЛЕ КРАТКОГО ОБСУЖДЕНИЯ КАНДИДАТОВ НА ЗВАНИЕ САМОЙ СИМПАТИЧНОЙ ПАСТЫ (ВЕРДИКТ: ТАЛЬЯТЕЛЛЕ). В НЕПРОГЛЯДНОЙ ЧЕРНОТЕ ГЛУБОКОЙ НОЧИ, В КРОМЕШНОЙ ТЬМЕ СИЯЛА ЭТА ЗЛОВЕЩАЯ, ЭТА ЗЕЛЕНАЯ ХЕРНЯ.

Я НИКОГДА НЕ ОРАЛ НАСТОЛЬКО ГРОМКО И ПРОНЗИТЕЛЬНО. СРАЗУ ВСПОМНИЛОСЬ ПОКУШЕНИЕ Графа Дракулы НА ЛИЦО ОЙКАВЫ. БОЛЬШЕ ТОГО, Я ПОДСКОЧИЛ И ДОЛБАНУЛСЯ ГОЛОВОЙ ОБ УГОЛ ТУМБОЧКИ ТАК СИЛЬНО, ЧТО ВОКРУГ ЗЕЛЕНОЙ ХЕРНИ, В КОТОРОЙ Я УЖЕ ОПОЗНАЛ ГОЛОВУ ИНОПЛАНЕТЯНИНА, ЗАКРУЖИЛИСЬ ЗВЕЗДОЧКИ.

— ❀Ива-чан, какого хрена! ❀

— КАКОГО ХРЕНА, — СКАЗАЛ Я. — ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ?!

— ❀А, это… Ну, это голова инопланетянина. ❀

— ЭТО Я ВИЖУ. КАКОГО ДЬЯВОЛА ОНА ЗАБЫЛА НА ПОТОЛКЕ.

— ❀А куда еще, по-твоему, лепят светящиеся в темноте штуки? ❀

НА ЭТО МНЕ, ВОЗМОЖНО, И НЕЧЕГО ОТВЕТИТЬ, НО ЗНАЙТЕ: ПОКА Я ПЕЧАТАЮ И ЖДУ ПАКЕТА СО ЛЬДОМ, ЧТОБЫ УНЯТЬ ЖАР НЕ ТОЛЬКО НА МАКУШКЕ, НО И В МОЗГУ, МНЕ ХОЧЕТСЯ ЯРОСТНО ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ ПРИСОБАЧИВАНИЯ ВСЯКОЙ СВЕТЯЩЕЙСЯ ФИГНИ НА ПОТОЛОК. САМА ПРИРОДА ЭТИХ ВЕЩЕЙ — ОСОБЕННО В ФОРМЕ ГОЛОВ ИНОПЛАНЕТЯН! — УЖЕ ДОСТАТОЧНО ПОДОЗРИТЕЛЬНА, И НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТОБЫ Геккон Тоору ИМЕЛ В ВИДУ ИХ, КОГДА ИЗРЕК «Да будет свет». ЧТО УГОДНО, ТОЛЬКО НЕ ИХ.

И РАЗ УЖ ЗАШЛА РЕЧЬ, НЕ ПОМНЮ, УПОМИНАЛ ЛИ Я О ЕДИНОРОЖЬЕМ КИГУРУМИ ОЙКАВЫ. ЯРКО-РОЗОВОМ, С БОЛТАЮЩИМСЯ [От редактора: вырезано цензурой. Как нам кажется, Ивайзуми пострадал от легкого сотрясения мозга.]. И СПРАВЕДЛИВО ЛИ, КОГДА ТОТ, КТО СПОСОБЕН ВЫГЛЯДЕТЬ ТАКИМ МИЛЫМ И НЕВИННЫМ В КОСТЮМЕ ЕДИНОРОГА, ОДНОВРЕМЕННО ДОСТАТОЧНО КОВАРЕН, ЧТОБЫ ЛЕПИТЬ НА ПОТОЛКИ СВЕТЯЩИЕСЯ ГОЛОВЫ ИНОПЛАНЕТЯН И ПУГАТЬ ДО УСРАЧКИ НИЧЕГО НЕ ПОДОЗРЕВАЮЩИХ ПОСТОЯЛЬЦЕВ.

ПАКЕТ СО ЛЬДОМ ПРИБЫЛ. Я ПОСВЯЩУ ЕМУ СЛЕДУЮЩИЙ ОБЗОР.


***
Котаро, в отличие от большинства, способен на многое. Есть у него фишка: он дофига переживает буквально за все, начиная с вымирающих видов и идеального количества лука в омлетах и заканчивая тем, запустил ли уже маленький рыжик Хината свою карьеру профессионального обнимателя. Но порой весь этот нервяк просто перегорает, перевоплощается в безразличие и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, дает ему под зад. Вообще Котаро было бы глубоко безразлично безразличие, приди оно и пни его под зад — что, в общем-то, и происходит. Ничего нового, уж сколько ему в жизни пинков доставалось, почему бы и не от безразличия, в конце концов. Но для этого тому пришлось бы перестать быть отвлеченным понятием и воплотиться в физическом теле, а Котаро сейчас совершенно не до мыслей о подобной фигне. И будь его безразличие физическим телом, давно бы драпало из этого ресторана со всех ног. Ему попросту не нашлось бы места рядом с тем, как выглядит сейчас Акааши.
Котаро уже и сам понимает, что повторяется. Не в том, конечно, как выглядит Акааши, о нет, от этого он никогда не устанет. Скорее в том, что каждый раз у него перехватывает дыхание. Сказать тут больше нечего, остается только напомнить: познакомились они благодаря одной тысяче тремстам семнадцати снимкам, сделанным Котаро. Который, конечно, натура увлекающаяся, но все же не тратит аккумулятор на портреты первого встречного.

А сейчас, сидя напротив Акааши, который в сине-зеленом освещении ресторана кажется неземным созданием, думает: вот это портрет. Опущенный на меню взгляд, завитки черных волос на шее, то, как он неосознанно прикусывает нижнюю губу — отменная ловушка, но Котаро ее прекрасно видит и держит камеру наготове.

Девятнадцать. Котаро пользуется любой возможностью поныть о том, как хреново родиться в сентябре (а Куроо каждый раз велит ему заткнуться), но в декабре, особенно так близко к Рождеству, должно быть еще хуже. А что, двадцать дней — почти рядом. И если бы Котаро не втюрился в Акааши по уши, точно попробовал бы отделаться одним подарком. Так вот, с каким бы ужасом люди ни смотрели на его легкие куртки в начале зимы — а прогноз уже обещает снег на следующей неделе, пусть тот и растает максимум через полминуты — Акааши одет немногим лучше. Народ уже в пуховики влез, а на нем — самый легкий тренч, который Котаро когда-либо видел. И если бы этот тренч не делал его а) уютным и б) богоподобным, Котаро бы забеспокоился. Хотя если он и узнал что-то за два месяца свиданий, так это что об Акааши Кейджи беспокоиться не надо.

— Я немного обеспокоен, — говорит Акааши, и Котаро вздрагивает. — Они, кажется, убрали из меню мой любимый десерт.

— Они за это ответят! — тут же заявляет Котаро, а Акааши фыркает и качает головой.

— У них есть и другие вкусные вещи, Бокуто-сан. Пожалуйста, не деритесь с моим любимым рестораном в мой день рождения.

— Я буду драться с кем захочу и когда захочу!

— Несомненно.

Котаро смеется, откидывается на спинку стула и подносит бокал к губам. В нем больше джина и льда, чем тоника, но иногда ему именно так и нравится. Хотя он в принципе пьет джин с тоником только из-за Акааши и его странной любви к этому конкретному напитку. Но ему это нравится, нравится, как все складывается в цельную картину: подсветка в ресторане, одежда Акааши, цвета их тарелок и напитков. Он мог бы нащелкать еще тысячу снимков, но вместо этого делает глоток и смотрит, как Акааши хмурится на список десертов.

— Не могу поверить, что ты выбираешь десерт после того диабета на тарелке, который Сугавара выложил в инстаграме. Или ты его только попробовал?

Уголок рта Акааши приподнимается.

— Мы поделились. Я съел три куска, но большая часть, кажется, досталась Каори. Надеюсь, она жива.

— Я видел, как Каори ест, — мрачно произносит Котаро. Каори — самый жуткий друг Акааши, с ее отношением «прибью любого, кто не так посмотрит» не сравнится даже Энношита. Естественно, ее удаль распространяется и на поглощение дикого количества жратвы. Если подумать, она могла бы быть младшей Саеко. — Надеюсь, остальные выжили.

В конце концов они съедают мороженое на двоих и выглядят при этом так, что Савамура бы оборжался. Когда и от коктейля почти ничего не остается, Котаро все еще улыбается — реально, просто не может остановиться. Вечер был долгим, но в самом хорошем смысле. Котаро уже предвкушает, как они будут гулять под деревьями, смеяться, как он прижмет Акааши к двери и поцелует на прощание… Ну ладно, может, эта часть вызывает наибольший энтузиазм. Он живой человек, в конце концов.

— Слушай, — говорит Акааши в этот момент, ритмично постукивая ложечкой о бокал, явно что-то обдумывая. — Котаро.

Последний глоток джина выжигает полосу в горле. Котаро.

— Да?

— Зайдешь? Я хочу сыграть только для тебя.


***
— Ладно, не буду врать, — признается Энношита, — я и правда люблю энергетические напитки. Они как карамельки. Только злые.
— Злые карамельки, — повторяет Акааши голосом настолько мертвым, что Коуши его почти жалеет. Потом, правда, вспоминает, что Акааши сам выбрал Энношиту в друзья, и возвращается к своему омлету, который определенно стоит того, чтобы заспамить инстаграм. Весь обед этого стоит, вообще-то. Не то чтобы Коуши не нравилось готовить дома; он это обожает, а еще лучше, когда готовит Дайчи, потому что его карри просто божественно, как и вопль по вине тостера; но как же хорошо иногда забывать, что они — бедные студенты. — Злые карамельки, Чикара?

— Слушай, — говорит Энношита, — радуйся, что я не протащил упаковку на твой понтовый шведский завтрак.

— Бранч, — поправляет Акааши, и Энношита вскидывает руки, словно говоря «что и требовалось доказать». Коуши смеется и, качая головой, отрезает кусочек ролла.

— Стой, не двигайся, — Каори поднимает телефон. — Да, так. Кейджи, опусти это чертово меню.

Акааши и Энношита встретились, слоняясь по факультету исполнительских искусств вместо того, чтобы заниматься другими делами. С тех пор их компания вошла в историю: костяк студентов хореографического и их преданные поклонники. Коуши, конечно, не жалеет. Они — лучшие друзья, да еще и способные не вгонять его в краску ежедневно.

Это требует отдельного упоминания, потому что пока Каори радостно снимает оправданно раздраженные физиономии Акааши и Энношиты, Мичимия на полном серьезе пытается убедить Шимизу приговорить безалкогольный лонг-айленд — чей смысл существования категорически ускользает от Коуши — одним глотком. Коуши не уверен, что хочет это видеть, и тихо надеется, что Шимизу не станет выходить из образа.

— Хочу это, — Акааши наконец тычет в меню. — Понятия не имею, как оно читается, и потому хочу.

— Классика, — тянет Энношита, когда Акааши протягивает Коуши меню. Коуши тоже понятия не имеет, как это читать, и показывает меню Шимизу. — Нет, серьезно. Можно было взять мороженое, но нееееет.

— Мой день рождения, — отвечает Акааши. — Никакого мороженого.

— А с Кодак-саном так ты не будешь возражать.

— Что за бренд ты выбрал, — возмущается Каори. — Наши — Кэнон и Никон, но нет, надо было сказать — Кодак.

— С Бокуто-саном я тоже не буду мороженое, — Акааши поднимает брови в ответ на взгляд Коуши. — Что, думаете, я пойду есть мороженое с Бокуто-саном?

— Однозначно. Бокуто-сан обожает мороженое.

— Суга-сан, а я вам доверял.

Коуши улыбается до ушей. Он знает, что несмотря на общую адекватность и нежелание связываться с эмоциями у Акааши есть слабость — его улыбка. И еще танцы… их всех: Коуши, Шимизу, Мичимии.

— Придешь завтра на выступление? — спрашивает он. — Последнее перед рождественскими.

— Конечно, — отвечает Акааши. — Ни за что не пропущу.

— Отлично. И знаешь, Дайчи вроде собирался захватить Бокуто-сана.

Конечно, на исполнительских есть свои фотографы, но Дайчи неизменно старается привести Бокуто, который и сам всегда рад. Новостной бюллетень тоже часто публикует его фото. Да и вообще Бокуто — почти легенда, и в их с Акааши первом обсуждении не было ни слова вранья. Коуши не встречал никого, кто снимал бы с такой же любовью, делая каждый субъект прекрасным.

— Я приду и без него, вы же знаете.

— Знаю, — Коуши улыбается и доедает последний кусочек. — Так десерт?

— Десерт.

— Я надеюсь, вы в курсе, сколько в этом сахара, — Шимизу постукивает по меню длинным лиловым ногтем. — Сегодня на разогреве сделаешь дополнительные кранчи.

— Отлично, накачаю пресс как у Бокуто-сана.

Акааши, судя по виду, собирается спросить про пресс Бокуто-сана, но передумывает. Коуши смеется, отбирает у Шимизу меню и оглядывается в поисках официанта. За десерты сегодня отвечает он.


***
Квартира Акааши именно такая, какой Котаро ее представлял. Совсем не студенческая, несмотря на скромные размеры и почти полное отсутствие мебели. Дело скорее в том, что Акааши не только знает, где должны лежать вещи, но и правда кладет их на место. Книги на полки, тарелки в раковину; на диване — ничего, кроме подушек. У себя Котаро поддерживает чистоту, но не идеальный порядок. Хотя от Акааши он как раз такого и ожидал, поэтому только улыбается, стаскивая ботинки.
— Нечестно, что я только сейчас увидел твою квартиру, — замечает он, пока Акааши вешает пальто. Боги, эти плечи. — Ты у меня уже раз пятьсот был.

— Твоя ближе к кампусу.

— Точно, и мы все знаем, как ты ненавидишь ходить пешком.

Акааши качает головой и берет Котаро за запястье ледяными пальцами. На улице холодно, а сам Котаро — как печка, но он не убирает руку, позволяя подвести себя к темному дивану.

— Садись, — Акааши легонько давит ему на плечи обеими руками и улыбается. С этого ракурса он выглядит подавляюще, как и предупреждали все профессора. Котаро сглатывает. — Не фотографируй, хорошо?

— Хорошо, — говорит Котаро, хотя в горле все еще жжется, и откладывает сумку. — Начинай.

Улыбка Акааши становится более хищной. Сегодня он кажется выразительнее, чем раньше, но возможно, это просто вечер такой. Его день рождения, в конце концов, — Котаро до сих пор помнит собственный, утопающий в солнечном гуле. Он знает, что для Акааши день прошел хорошо: никаких занятий, бранч с друзьями, ужин с ним и теперь вот это. Чем бы оно ни было. Котаро, может, и не все на лету схватывает, но знает то, что должен знать: это нечто большее, чем сет для одного — хотя и после такого можно было бы умереть счастливым. Вот только оказывается не готов к тому, как сильно забьется сердце от осознания.

Пульт стоит у стены, в нескольких шагах от дивана. Конечно, не такой крутой, как в Вертиго, но Котаро нравится. Нравится, что Акааши легко справляется с учебой и точно знает, чем хочет заниматься помимо. Что он решил пойти в Вертиго, оказался достаточно хорош, чтобы получить место, чтобы стать всеобщим любимцем. Возможно, в свой день рождения он выглядит чуть более божественно, чем обычно; Котаро смотрит, как он прижимает наушник к уху, и может поклясться, что никогда еще не был так влюблен.

Когда Акааши начинает играть, Котаро хочет сделать то, о чем и подумать не мог: закрыть глаза, чтобы почувствовать ритм каждой клеточкой тела. Он вспоминает слова, сказанные Саеко давным-давно, еще на первом курсе. Они тогда сидели у стойки какого-то бара, кивая в такт гремящей из колонок музыке, а Саеко перемигивалась с ди-джеем.

— Делать миксы способен любой, — сказала она, постукивая светящейся палочкой по носу. — Можно разодрать две песни, перемешать, и будет микс. Вот быть ди-джеем может не каждый.

— Объясни.

— Ди-джей знает толпу. Нет, не так… понимает. Чувствует толпу. Ди-джей чувствует, сколько ты выпил, что творится у тебя в голове, знает, что ты курил.

— И?

— Настоящий ди-джей — да что там, настоящий музыкант, — она наклонилась вперед со знающей усмешкой, — подстраивает ритм музыки под твой пульс. Если ты пьян — он опьянит еще сильнее; если у тебя приход, он покажет тебе звезды. Настоящий музыкант: опьянит пьяного.

Котаро не пьян.

Котаро не пьян, но его дыхание синхронизируется с льющейся музыкой, и каждый следующий вдох становится все глубже, пока не начинает застревать в горле. Акааши склонил голову, придерживая наушники плечом, и так поглощен процессом, что, кажется, забыл про Котаро. И это Котаро тоже чертовски нравится.

Так что он закрывает глаза и прислушивается к тому, как меняется воздух вокруг. Его руки лежат на едва заметно подрагивающих коленях, в голове вместо обычных беспокойных мыслей — приятная певучая тьма. Каждый раз, когда кто-то умудряется довести Котаро до такого состояния, он отдается ему целиком и впитывает, впитывает как можно больше, пока хватает сил. А когда больше не может, открывает глаза и встречается со взглядом Акааши. Таким же пристальным, какой доставался вертушкам.

Возможно, музыка заставляет его подняться; но даже если и нет, Котаро встает и подходит к пульту. Ритмичный звук течет, пульсирует, как кровь в венах. Мягко, нежно забрав наушники, Котаро осторожно откладывает их в сторону, берет Акааши за руку, тянет, безмолвно прося выйти из-за пульта, подойти ближе.

И целует, когда тот оказывается в его объятиях. Акааши упирается руками ему в грудь, и зажатые между телами локти слегка давят Котаро на ребра. Котаро притягивает его еще ближе, обнимает еще крепче, прикусывает нижнюю губу, и Акааши целует в ответ — жадно, властно.

На вкус он как сироп из пошлого мороженого, только с нотками джина. Сердце стучит в одном ритме с басами, и Котаро не может понять, в чьей груди. Знает только, что как бы крепко ни обнимал, этого мало. Как бы крепко ни целовал, этого мало. Он проводит по тонкой рубашке Акааши, на мгновение сжимает плечи, потом кладет ладони на шею; большие пальцы оказываются как раз на тех точках за ушами, где можно почувствовать, что и у Акааши в крови бьется тот же чертов звук. И Котаро не отпускает, вплетает пальцы в волосы, целует снова и снова, а когда перестает хватать дыхания, проводит пальцами по скулам Акааши, под глазами. Достаточно легкого нажатия, чтобы за ними потянулись темные штрихи подводки, рисуя на тонкой коже новый контур.

На кончиках пальцев тоже остаются следы, и от этого внутри все сжимается.

Котаро так переживает за все, что почти пропитан безразличием. Котаро так сильно любит все, что не любит почти ничего. Но Акааши чертов Кейджи творит такое с пластинками и иглами, что трудно дышать, и остается при этом совершенно спокойным. Да, вот он — голодный, но спокойный. И помоги Котаро господь, если он не жаждет узнать, что еще это спокойствие способно выдержать.

— Что мы делаем, — шепчет он, когда они отрываются друг от друга. — Ммм?

— Сегодня мой день рождения, — отвечает Акааши, и Котаро смеется немного хрипло. — Поэтому — все, что я захочу.

— И чего же ты хочешь?

Музыка все еще играет, Котаро все еще сходит с ума, его руки, касаясь лица Акааши, все еще дрожат — сильнее, чем он мог бы ожидать. Акааши накрывает их своими, поворачивает, чтобы поцеловать ладонь, слегка прихватывает зубами большой палец. Котаро выдыхает, пытается держать глаза открытыми — и получает вознаграждение: Акааши улыбается, не отрывая губ от его руки, и смотрит в упор.

— Тебя, конечно, — говорит он. — Не отставай, Бокуто-сан.


***
В их группе все идет по накатанной. Кисе Рета, четвертый ее участник, каждый раз появляется в самое странное время дня в сопровождении категорически неуместного напитка (например, тройного эспрессо в одиннадцать вечера или бутылки водки в восемь утра, дополненной булочками) и заявляет об очередной совершенно дикой идее. И каждый раз превосходит себя по степени ее дикости. После этого Коуши и Шимизу переглядываются, вздыхают и усаживают Кисе за стол, требуя более подробного описания и пытаясь оценить реальность воплощения — а воплотить хочется каждый раз, и пока что каждый раз удавалось. А потом Мичимия строит щенячьи глазки и в одиночку уговаривает тренеров и спонсоров, что идея вовсе не дикая и ее стоит принять.
Потом они танцуют.

Пару месяцев назад, когда для столь огромного и горячего кофе было слишком жарко, Кисе ввалился в студию ближе к полуночи и, широко улыбаясь, выудил из кармана телефон.

— Так, смотрите сюда. Вот это мы делаем. Просто посмотрите. Однозначно делаем.

— Это видео котика, который ест банан, — заметила Шимизу.

— Черт. Блин. Нет, погодите, не это. Это мы не будем. Вот это.

«Это» было зацикленным, отзеркаленным танцем, который явно смонтировали для нужного эффекта. Коуши тут же попытался со всей возможной деликатностью разубедить Кисе — это всегда шло первым пунктом обязательной программы. В тот момент казалось невозможным повторить такое в реальном времени, особенно с учетом проблем, возникавших у младших с точностью и синхронизацией движений.

Потом Шимизу вытащила из волос карандаш, раскрыла блокнот, а Кисе подтянул стул поближе, и Коуши замолчал.

Сейчас они одеты в довольно облегающие костюмы, и хорошо, что в зале достаточно тепло. Совершенно не хочется дрожать на сцене, особенно в моменты, когда требуется полная неподвижность.

Коуши изучает себя в зеркале. Сочетание этой рубашки с его волосами все еще немного смущает, хотя Кисе, подрабатывающий моделью, мягко попросил даже не думать, что на нем что-то может смотреться не феерично. А Коуши отвесил ему подзатыльник. Ну ладно, если бы он смотрелся ужасно, его бы просто не выпустили на сцену. Он, может, и неплохо танцует, но не настолько.

В дверь гримерки стучат, и Коуши подает голос. Дверь открывается, впуская Дайчи, который улыбается и машет.

— Привет. Принес тебе тофу.

Одна из наиболее удивительных традиций, которых Коуши и Дайчи придерживаются с детства — привычка Коуши перед выступлением перехватывать кусочек любимого тофу. Его партнеры даже не пытаются делать вид, что понимают, и иначе как суеверием этот кусочек назвать нельзя. Но Дайчи неизменно его доставляет. Если честно, Коуши не может вспомнить ни одного выступления без обожаемого тофу.

— Остыло, наверное, — говорит Дайчи, пока Коуши ныряет в пакет, держа принесенные вместе с едой палочки наготове. — На улице мороз, удачи с этой рубашкой.

— Все будет нормально, — отвечает Коуши, прожевав. Вкуснятина, пусть и подостыло. — Народ собрался?

— Почти. Не знаю, как вы умудритесь впихнуть всех желающих на Рождество.

— До этого же умудрялись, нет?

— Верно. Осторожно, лук.

Коуши едва успевает спасти воротник от угрозы и корчит ржущему Дайчи рожу. Только этих проблем ему не хватало. И ничего смешного.

— Ну ладно, выметайся.

— Фу как грубо, Суга, — Дайчи прижимает руку к сердцу и опускает глаза, а потом снова расплывается в улыбке. — После всего тофу, что я покупал…

— Без этого никак не обойтись? Каждый месяц…

— Никак, — улыбка становится шире. — Ты будешь пыхтеть и возмущаться, я уйду, ты будешь восхитителен, я буду восхищен, а потом проведу остаток вечера, рассказывая всем, что научил тебя танцевать.

Коуши закатывает глаза и прижимает к груди Дайчи пакет.

— Иди уже.

— Иду.

Когда дверь закрывается, Коуши снова поворачивается к зеркалу, приглаживает волосы и проверяет глиттер на щеках.

Потом улыбается, потягивается и наклоняется, чтобы завязать шнурки.


***
Вот уже несколько минут Котаро пытается восстановить дыхание, но пока безуспешно. Но хотя бы, если судить по тому, как вздымается и опадает грудь Акааши, не у него одного такая проблема. А если учесть, что точно так же вздымается и опадает его собственная рука, лежащая поперек груди Акааши, жаловаться совершенно не на что.
Глядя поверх его плеча, Котаро снова замечает, как четко жалюзи нарезают свет с улицы на тонкие ровные полоски, которые ложатся на смятые простыни поверх сплетенных ног. Он опускает веки; перед глазами все еще стоит образ, который одновременно и хочется запечатлеть на снимке, и нет: Акааши, голова повернута набок, черные кудри рассыпались по подушке, и тот же самый свет заливает шею и плечи. Акааши, глаза закрыты, рот приоткрыт, единственное серебряное колечко в ухе ловит неземные отсветы в такт движениям.

Котаро целует Акааши в плечо в качестве извинения за то, что убирает руку, и поднимает ее к свету. Черное пятнышко на кончике пальца все еще не стерлось, и он поворачивает руку так и сяк, рассматривая его. Глаз не оторвать — так же, как от Акааши.

— Я могу писать на тебе, если тебя это заводит, — говорит тот, и Котаро ворчит, шутливо пихая его кулаком. — У всех свои предпочтения.

— И твои я уже видел, правда? — Котаро ведет пальцем вдоль позвоночника Акааши, давит на загривок, чтобы Акааши наклонил голову. Тот не издает ни звука, но напрягается так, что никакие слова не нужны.

По правде говоря, Котаро не рассчитывал, что ему позволят обнимашки, и это становится приятным сюрпризом. Он бы не возражал и в противном случае, конечно, нет. Но Котаро живет прикосновениями, так что сейчас как будто пробуждается к жизни, острее чувствует окружающую комнату и самого Акааши с каждым мазком кончиков пальцев по его телу. Вот только почему при этом все больше теряется, и сам не понимает. Но, как он уже говорил, ему удается многое из того, на что другие не способны. Сейчас Котаро четко ощущает каждую линию композиции, — особенно созданные тем, кто лежит в его руках, — при этом находится в одном вздохе от рая — и все никак не может вздохнуть.

— Так вот, Кейджи, — начинает он, и Акааши тут же фыркает. — Что?

— Только не говори мне, что это было разрешением на обращение по имени.

— Ну я немного материалист, и? — возмущается Котаро. — Ты же знаешь, у меня всегда были проблемы с постоянством вещей.

— Да неужели, — Акааши поворачивается и обнимает Котаро за шею, серьезно смотрит в глаза. — Это так ты оправдываешь измены? «Я забыл, у меня есть парень».

— Вообще-то нет. Я предпочитаю «ди-джей заставил нас…»

— О боже, нет, не нарушай мир и спокойствие.

— А, точно, ты же тут мир и спокойствие поддерживаешь.

— Так ты говорил…

— Хмм? — Котаро касается губами острого плеча, закрывает глаза, целует. Он не знает, какой на дворе год. — Что я говорил?

— Так вот, Кейджи. Так вот, Кейджи — что?

«Так вот, Кейджи, ты, пожалуй, лучшее, что у меня было по другую сторону объектива. Так вот, Кейджи, святый боже».

— Так вот, Кейджи, — выбирает он, — у меня для тебя кое-что есть.

— Да неужели, — Акааши сегодня совсем не такой, как обычно. Игривый, выразительный, смешливый. Противные нотки в его голосе заставляют Котаро беспричинно смеяться вместе с ним. — И что же это?

— Пластинка. Она там, на диване. Чуть не раздавил, когда ты меня усадил.

— И хорошо, что не раздавил. Что же на ней?

— Любопытно, да?

Акааши фыркает, легко толкает Котаро в грудь.

— Надеюсь, она заставит меня изменить мнение о твоих музыкальных вкусах.

Котаро вздыхает и качает головой.

— И как ты догадался. Это просто зацикленная тема с русской страницы ошибки.

Проходит пять, десять, пятнадцать секунд, и Котаро начинает подозревать, что Акааши ему поверил. Он открывает рот, чтобы объяснить…

Акааши взрывается хохотом. Он не начинает смеяться, не делает это тихо, не разгоняется — нет, он взрывается хохотом, чистым, звонким, и это самое лучшее, что Котаро слышал в жизни. Щеки Акааши, наверное, розовеют, и Котаро хотел бы это видеть, но его устраивают и трясущиеся плечи, закрытые глаза и то, как Акааши откидывается на подушки и качает головой, смеясь и смеясь.

— Это, — начинает тот, снова качает головой, досмеивается, — я же говорил, она… она даже не русская! Она украинская.

Котаро моргает, вспоминает — и правда, и тоже начинает смеяться. Тише, чем Акааши, и это перевернуло бы его мир, если бы имело хоть какое-то значение. Он перекатывается, утыкается Акааши в плечо, задыхается.

— Откуда ты вообще это знаешь? — Но Акааши только хохочет. — Откуда ты знаешь все эти вещи? Блин, Акааши…

— Кейджи, — поправляет тот, не переставая смеяться.

— Кейджи, — подхватывает Котаро, а смех все рвется наружу, как будто они легкомысленные детишки. Он обнимает Акааши, тот гладит его по спине, и они ждут, пока веселье уляжется, чтобы придвинуться ближе для поцелуя. И все равно похихикивают, никак не могут подстроиться, и сердце Котаро рвется из груди.


***
Все проходит великолепно.
Танец — не важная часть жизни Коуши, а ее основа. Неотделимая настолько, что он даже не замечает, не думает говорить о себе «Я Сугавара Коуши и я люблю танцевать», вообще забывает упоминать и только иногда задумывается, в курсе ли некоторые знакомые, что он танцует.

Хотя об этом обычно заботятся выступления — на них ведь может прийти каждый. И когда они удаются, Коуши чувствует, как его распирают даже не сложные эмоции, а нечто еще более яркое и прочное. Какое-то счастье, от которого перехватывает дыхание сильнее, чем от самого танца. Жар в теле, ледяная боль в груди, когда вбираешь слишком много воздуха, разные выражения разных лиц, смотрящих из зала — когда они выступают перед зрителями. Щелчок чьей-то камеры, чьи-то аплодисменты. Дайчи, всегда привычно гордый и в то же время потрясенный.

— Это было блестяще, — восторгается инструктор, когда они уходят за кулисы. — Не знаю, ребята, как вам удается, но было супер. Мне придется постараться, чтобы сделать из рождественских выступлений нечто покруче.

Кисе театрально расшаркивается, а Коуши смеется, благодарит инструктора. Они и правда вложили слишком много усилий в разовую постановку, но удовлетворение от хорошо выполненной работы останется с ними до конца семестра. Он знает, как устроена его команда.

Они переодеваются и выходят; Дайчи ждет, как обычно. Через руку перекинуто пальто Коуши из тех, что потеплее, и Коуши благодарно треплет его по щеке. На улице сильно похолодало, свет фонарей тонет в легком тумане.

— Ну как?

Дайчи пожимает плечами:

— Почти все проспал, но Юи отлично смотрелась.

— Ты сущее наказание.

— Я — твое…

— ЭТО, — встревает Бокуто, закидывая руку на плечи Коуши и притягивая к себе, — БЫЛО НЕВЕРОЯТНО. Ивайзуми, кажется, плакал.

— Я не плакал, урод.

Бокуто придвигается ближе, распахивает глаза и громко шепчет:

— Кажется, он до сих пор не в себе.

Коуши смеется, легонько отталкивает его, слушая ответный смех, а когда снова поворачивается к Дайчи, тот уткнулся в телефон.

— Время селфи, — говорит Дайчи. — У тебя блестюшки на лице остались.

— У меня, конечно, есть зеркалка, — замечает Бокуто. — Но вперед, юзайте свою херовую фронтальную камеру.

Коуши вдруг вспоминает, как Энношита обронил «Кодак-сан», и смех сам рвется из груди. Он прячется на плече у Дайчи как раз в тот момент, когда тот нажимает кнопку, а потом разочарованно стонет и просит переснять.

— Никаких переснять, — Дайчи изображает смертельную обиду. — Я занятой человек, знаешь ли.

— Ага, — Коуши выхватывает телефон и смотрит, что получилось. Вообще, не так уж плохо. Усмешка Дайчи красива, как всегда, а Коуши — просто гнездо серебристых локонов у него на плече. Ну что ж, сойдет.

Он ставит фото на заставку и возвращает телефон.

— Пошли поужинаем, я умираю от голода.

— Могу представить, — Дайчи проводит костяшками пальцев по скуле Коуши и разглядывает их в смягченном туманом свете. — Да, пошли.

Щеки Коуши горят.


***
Я (13:37)
так вот душ акааши прсто агонь

Кексик (13:37)
Бокуто нет

Я (13:37)
нет серьезно у него такой типа отельный душ нового поколения я не гоню

Кексик (13:39)
Хочу Ли Я Знать

Я (13:40)
знаешь как когда вода по тебе БЬЕТ

Кексик (13:40)
Да

Я (13:40)
не так.

Я (13:40)
тут так…

Я (13:40)
так… мягко…

Я (13:45)
как будто тебя кто-то нежно поливает

Кексик (13:45)
ЭТА ПАУЗА

Я (13:51)
захлопнись у меня приход

У Котаро вообще-то приход за приходом. И, как это бывает с самыми важными мгновениями в жизни, ни один из них не остается в его камере. Но это не значит, что он не хранит их бережно. Совсем не значит.

___________________________________________

Песня, из которой взято название в оригинале; мирный советский трактор в лице впс поддержал идею ответить альбомом, из которого взято название в переводе. И нет, впс не слушает ни того, ни другого. И нет, они никак не связаны. Просто прикольно.

Переводчик категорически не поддерживает распитие алкогольных напитков, но свято уверен, что Ноя оценил бы рецепт.

А вот что на самом деле хотел показать Кисе.

Песня про коварного ди-джея.

полный провал


Середина декабря, а значит, Котаро пора брать себя за задницу. И нет более изящного способа выразить эту мысль. А даже если бы и был, Котаро ни за что на свете не стал бы его использовать. Середина декабря — не время для изящных фраз. Конечно, всего через неделю начнутся зимние каникулы, но это ведь значит, что зимние каникулы начнутся уже через неделю. То есть преподаватели разом выйдут из полусонного состояния, в котором пребывали весь год, начнут лупить кулаками по столу и орать: СДАВАЙТЕ ЗАДАНИЯ.

Все это здорово, конечно, но Котаро — самый обычный студент. А следовательно, вовремя сделана едва половина заданий и сейчас нужно из ниоткуда достать вторую половину. Ну, не совсем из ниоткуда. На третьем курсе любой понимает, как справляться с требованиями преподов. Все это тоже круто, но Котаро — на кафедре фотографии. С какого-то момента им перестали давать письменные задания. На первом курсе, естественно, пришлось походить на жуткие лекции по истории искусства, но самое лучшее в том, что базовые предметы закончились — это что базовые предметы закончились. И больше не надо притворяться, что тебе есть дело до Моне.

И все было бы просто зашибись, но суть в том, что недоделанные задания подразумевают конкретные фотоснимки. Теоретически Котаро не против — он же выбрал кафедру не по жребию, — но когда остается неделя, а проекты включают все, от студийной съемки до аналоговой фотографии, у тебя, черт возьми, небольшая проблемка.

Эта чертова проблемка заставляет его обратиться к той части жизни, которая не есть Акааши Кейджи. И когда он говорит, что всем сердцем сожалеет об этой необходимости, речь вовсе не о его Небольшом Кинке на Акааши. Речь о том, что не только Куроо — самая несговорчивая фотомодель в мире, когда знает, что его снимают, но и другие — того же поля ягоды, а отчаянные времена требуют отчаянных мер: например, обратиться за помощью к одногруппникам. В общем, нынешняя модель Котаро — следствие всего вышеизложенного. Как и было сказано, Куроо — та еще говномодель, но и Коноха — ни разу не мечта фотографа.

— НЕУЖЕЛИ ТАК ТРУДНО ЗАМЕРЕТЬ И НЕ ДВИГАТЬСЯ? — бесится Котаро. — ТЫ ЖЕ ДАЖЕ НЕ СТОИШЬ. ТЫ СИДИШЬ. СИДИШЬ НА ДИВАНЕ.

— Это твой диван, — лениво сообщает Коноха. — Кто знает, сколько раз ты на нем трахался.

— Я не совокупляюсь на диванах, — шипит Котаро, что наполовину правда. Он бы точно не стал совокупляться на диване, если бы, ну, если бы Акааши не присоединился. Чего не произойдет. То есть Котаро не знает наверняка, потому что спал с Акааши всего-то один раз. Пока. Вот. — Не на этом диване уж точно. А теперь замри уже.

— Ну хорошо. Ты обещаешь уговорить Сугавару позировать мне?

— Уже, — говорит Котаро. — Я человек слова. Замри, всего через полчаса скроется солнце, а мне надо, чтобы свет отражался от твоего хаера. Последнее фото, блин, Коноха.

Из-за стены доносится громкий взволнованный возглас, который ни в коем случае не может принадлежать Цукки. Вероятно, у него гости. Котаро снова оборачивается к Конохе, который теперь изучает свои ногти.

— В жопу все, — и Котаро начинает снимать. С первым же щелчком камеры Коноха возвращается в заданную позицию, как Котаро и предполагал. Временами все могут вести себя как засранцы, но они учатся в одной группе, а для обсуждения преподавателя подхватили формулировки Савамуры, описывающего своего.

(— Вы не понимаете, — говорил Савамура. — Дело не в том, что курсовая дает сразу шестьдесят процентов, а в том, кому ее нужно сдавать. Некомате.

— И что не так с Некоматой?

— Дьявол, апокалипсис и так далее.)

А раз приходится иметь дело с дьяволом, апокалипсисом и так далее в одном флаконе, нужно сотрудничать, и Котаро рад, что наконец-то смог добиться этого от Конохи. Во-первых и в-главных: солнечный свет просто нереально играет на его волосах, если правильно выбрать угол. Во-вторых, чем быстрее Котаро закончит, тем скорее рванет на вечеринку. Причина полуторная в том, что Акааши скоро разделается со своими распечатками, и Котаро не хочет опоздать на поздний апокалиптический ланч, отмечающий середину декабря.

— Готово, — ликующе заявляет он. — Я же говорил, это последняя.

— А еще продержал меня здесь полдня. Почему я должен тебе верить?

— Потому что я надыбал тебе самое прекрасное существо в кампусе в качестве модели?

— А я-то думал, ты считаешь, это твой парень — самое прекрасное существо в кампусе.

Котаро прочищает горло, едва не выронив UV-фильтр. «Твой парень». Ну, он не будет врать. Прошла неделя, и всякий раз, закрывая глаза, Котаро все еще представляет голые плечи и открытую шею Акааши в полосах света. Но чем больше об этом думает, тем сильнее боится, что картинка вырвется наружу, чтобы явить себя миру, а этого допустить нельзя. Поэтому он снова откашливается, пожимает плечами и снимает объектив.

Телефон начинает жужжать, когда Коноха встает и потягивается.

— Ладно-ладно, больше не задерживаем друг друга. Мне тоже надо пойти отснять долбанные мосты и все такое. Завтра увидимся?

— В Вертиго? Однозначно. Только переобуться не забудь. — Котаро задирает брови как можно выше, глядя на прискорбные кроксы Конохи.

— Кто бы говорил, поло-маньяк. Черт, декабрь же!

— Вали уже.

Через десять минут, отправив Акааши в ответ «уже бегу», он тоже уходит. Но стоит окунуться в гаснущий солнечный свет, как в него влетает что-то очень маленькое и очень юркое.

— Эй-эй, — он приподнимает мальца за плечи и узнает Хинату. — Смотри, куда несешься, малой.

— Бокуто-сан! — расцветает Хината. У Котаро тоже довольно широкая улыбка, и ослепительные ухмылки Куроо и Савамуры ему не в новинку, но Хината — нечто особенное. — Помните, вы говорили, мне нужно почаще всех обнимать?

— Еще бы!

— Ну, — Хината делает шаг назад, показывая свою футболку, и Котаро замечает огромную надпись «ОБНИМАШКИ ДАРОМ». Футболка великовата для Хинаты и висит на плечах, но это самое восхитительное, что доводилось видеть Котаро. — Поприветствуйте Хинату-Обнимателя!

— О, уже и фирменный стиль? — Котаро распахивает объятия, и Хината запрыгивает прямо к нему на руки. Какой же он чертовски маленький. От этого так хорошо на душе.

— Я буду ездить по кампусу на самокате, и это совершенно бесплатно. Хотя, может, я буду фотографироваться с ними на полароид, если не будут против, — щебечет Хината ему в ухо. В этот момент из комнаты Цукки появляется другой, уже совсем не маленький объект. А именно, сам Цукки.

— Великолепно, — сообщает он голосом, по которому понятно, что ничего подобного не имеет в виду. Котаро широко улыбается в ответ, опускает Хинату на пол и машет на прощанье.

Внизу уже ждет Акааши с охапкой бумажных рулонов в руках: безупречный, как всегда, на шее — толстый шарф, нос и щеки слегка покраснели от холода, и поэтому Котаро немножечко стыдно.

— Привет, — он забирает несколько рулонов себе. — Долго торчал в типографии?

— Пришлось подождать, — уже на ходу отвечает Акааши. — Зато я встретил Ячи-сан.

— Славно. Куда пойдем?

— Если честно, все равно. — Акааши тихонько вздыхает и берет его под руку. Котаро уверен, что сердце еще никогда так чертовски стремительно не подкатывало к горлу, но лишь откашливается и идет дальше. Наверное, середина декабря и на Акааши влияет. — Я ужасно голоден.

— Значит, все равно, — говорит Котаро. Акааши на секунду склоняет голову ему на плечо, и Котаро снова откашливается. Неважно, что это выдает его с головой; для Акааши он все равно открытая книга, даже если вообще ничего не делает. Пожалуй, так было всегда. Пожалуй, Акааши тоже всегда был открытой книгой.

Я [16:32]
ты никогда не думал что жизнь просто сказка?

Умебосик [16:35]
Нет. Я на кафедре английской литературы. Нас в первом же семестре заставили читать «Грозовой перевал».


***

Есть одна причина, по которой Хитока любит декабрь. Ну вообще, причин любить декабрь у нее хватает; например, ей нравится, когда идет снег, — пусть Хитока становится старше, снежная романтика не тускнеет, ею невозможно насытиться. А еще невозможно насмотреться, как меняются цвета: просто удивительно, что те же деревья и здания, бывшие ярко-зелеными и насыщенно коричневыми, вдруг закутываются в серый и затихают. Но если не вспоминать об этом, то остается только одна причина любить декабрь: горячий шоколад. Можно считать Хитоку предвзятой, но правда в том, что горячий шоколад, который она готовит в Le Petit Птичке, — самый вкусный в ее жизни. А впрочем, возможно, так только кажется, потому что она уже битый час стоит в очереди, и горячий шоколад — ее единственная пища.

Хината [15:18]
Я ПОКАЗАЛ ФУТБОЛКУ ЦУККИ

Я [15:18]
Правда? Ему понравилось? (・▽・)

Хината [15:19]
сказал чем бы дитя ни тешилось но я его обнял и он стопудово покраснел!!! ты все еще ждешь???

Я [15:20]
Да! ( •́ ∧ •̀ ) Но надеюсь, скоро освобожусь. А потом будут щеночки!

Хината [15:20]
o(≧∇≦o) ЩЕНОЧКИ

Хитока поднимает глаза и вздыхает. Есть причины и не любить декабрь. Например, становится просто ужасно холодно и приходится все время носить шапочку, потому что от ветра невыносимо зябнут уши. Но недавно она узнала еще кое-что: в декабре для всего кампуса наступает конец света. Оно и понятно: полиграфический салон, где было довольно спокойно в течение семестра, сейчас до отказа набит студентами всевозможных факультетов, которым приспичило срочно распечатать что-то для семестровых работ. То же самое творилось и в прошлом семестре, так что все ожидаемо, но из-за радостного предвкушения Рождества она забыла, сколько всего приходится сдавать перед каникулами.

В этот момент она замечает Красивого Субботнего Человека. Он как всегда прекрасен, в руке у него стаканчик с дымящимся кофе, а на шее такой шарф, что Хитока не может решить — то ли похвалить, то ли украсть его. Но раз даже самые красивые люди, подобно другим смертным, вынуждены стоять в очереди в полиграфическом салоне, это успокаивает. В конце концов, можно и подождать немного. Хитока отпивает немного шоколада и улыбается самой себе.

Я [15:56]
Если хочешь, я нарисую принт для твоей футболки после Рождества!

Хината [15:56]
Да.

Наконец ее заказ почти готов — идеально, учитывая, что через десять минут ей надо быть в приюте для собак неподалеку. Честно говоря, просто счастье, что обе точки находятся поблизости, иначе пришлось бы нестись через весь кампус с огромными рулонами, стараясь не уронить их в лужу. И поскольку это почти наверняка случилось бы, а Хитока в последнее время не очень-то высыпается, то скорее всего, просто села бы на дороге и принялась плакать. Не хочется, чтобы это случилось, потому что только представьте жизнерадостного пешехода, погруженного в радостную предрождественскую суету, с кофе и подарками в руках, который идет себе и вдруг видит маленькую блондинку, сидящую на земле среди рассыпанных и полуразвернутых рулонов, основы ее будущей карьеры.

Я [16:00]
Все! Буду через пять минут! *(*´∀`*)☆

Отправив сообщение, она аккуратно берет подмышку распечатки и снова улыбается: ничего страшного. Да и Красивый Субботний Человек вот-вот получит свой заказ. Хитока даже умудряется помахать ему пустым стаканчиком из-под шоколада, а он улыбается и машет в ответ, из-за чего ее улыбка становится еще шире. Хитока выходит из салона на холод и даже позволяет себе мысль о том, как удачно все складывается порой.


***

Ладно, Котаро, может, и романтик, но даже он с уверенностью может сказать, что Цукки — не такая приятная компания для прогулок, как Акааши. Или примерно половина населения страны.

— Просто не вижу смысла бросаться на других людей, — тот подтягивает рюкзак повыше. — Особенно если ты такой маленький, что почти невидим.

Две трети населения.

— А мне кажется, это ужасно мило, — твердо заявляет Котаро. — И не надо рушить ему мечты только потому, что ты заноза в заднице.

— Я не заноза, — говорит Цукки. — И хочу довести до вашего сведения, что не убил его, когда он меня обнял.

— О-о, Цукки! Как трогательно.

На самом деле, Котаро уже достаточно хорошо знает Цукки, чтобы понять, что тот просто нервничает. Хотя и не представляет, почему знакомство с ребятами заставляет Цукки нервничать. Или, ну, не может представить и при этом не похихикивать про себя, но об этом известно только им с камерой. А в остальном совершенно непонятно, что может пойти не так, ну вот что? Это же просто квартира Савамуры и Сугавары (как будто могло быть иначе)! Цукки знает Сугавару. Если на то пошло, Цукки вообще всех знает. Он, конечно, присутствовал примерно на двух с половиной соберушках у Котаро, но успел увидеться со всеми без исключения. Так что нет никаких причин постоянно поправлять очки. Ну только если они и правда не съезжают с носа. А они не съезжают.

У Цукки симпатичный нос.

Котаро глубоко-глубоко вдыхает и переводит взгляд на дорогу. Время уже к ужину, совершенно стемнело, и дорожка освещена только фонарями. По сравнению с ланчем сильно похолодало — настолько, что даже Котаро вынужден был надеть куртку. Цукки, похоже, тоже не жарко, потому что на нем что-то вроде худи, да еще пальто, не говоря уже о шапке. Он и правда похож на маленького мальчика, и Котаро недоумевает: неужели все первокурсники выглядят такими юными.

— Как декабрь? Тебе наверняка надо сдать туеву хучу всего.

Цукки некоторое время молчит, и Котаро уже подумывает, что тот загоняется по поводу всякой учебной фигни, как все первокурсники (пока не поймут, что все на свете суета сует и единственная реальность — это дабстеп).

— Государственное финансирование немного сложное, — вдруг тихо говорит Цукки.

— Хей, — сразу отзывается Котаро. — Да не парься. Все будет нормально, ты же вкалываешь почти как Тецу.

— Надеюсь. — Котаро ожидал чего-то вроде «Да знаю я» и рассчитывает, что его вдохновляющие речи окажутся правдой.

— И это, Асахи же тоже в этом разбирается. Ты всегда можешь спросить у него.

— Что? Этот лоточник? — По лицу Цукки сразу видно, что он не собирался этого говорить, поэтому Котаро делает вежливую паузу, а потом взрывается хохотом. — То есть…

— Ох, Цукки, — вздыхает он, стирая якобы набежавшую слезу и поворачивая за угол дома Савамуры. — Никогда не меняйся.


***

Когда Хитока добирается до места, Мацуока уже ждет под фонарем рядом с приютом для собак. Обычно аккуратные локоны собраны на макушке в каштаново-красный пучок, такой огромный, что Хитока немного переживает, выдержит ли шея Мацуоки. Впрочем, она видела немало причесок — результатов дедлайнового кризиса, включая шевелюру собственной матери. Мысленно она делает пометку напомнить маме про билеты на выходные, машет Мацуоке и окидывает взглядом ее одежду. Эти обрезанные шорты явно не предназначены для холодной погоды, но по крайней мере свитер кажется теплым. Хитока разматывает собственный шарф и, половчее зажав рулоны с распечатками, торопливо надевает его на Мацуоку.

— У тебя шея совсем голая.
Мацуока смеется.

— И я рада тебя видеть, — мелодично откликается она. Хитока улыбается. — Мы все равно уже заходим.

Несмотря на общеизвестность факта, что щенки — самые сокрушительно милые и любящие создания, и Хитока обожает их — и еще, конечно, котят, — она никогда раньше не бывала в этом приюте. Она частенько забегает в полиграфический салон и помнит, что где-то тут поблизости есть приют, но всегда откладывала изучение некоторых частей кампуса на потом. Но теперь она здесь, ее будут какое-то время окружать щеночки и, может, даже не написают ей на распечатки, потому что иначе останется только сесть, скрестив ноги, на пол и заплакать.

На самом деле, это Мацуока хочет взять щеночка. Она не упрямилась, когда встал вопрос о переезде в квартиру брата хотя бы на первый год обучения, но оказалась достаточно упертой, чтобы в процессе переговоров выторговать разрешение завести питомца. Хитока в полном восхищении: упомянутого старшего брата она как-то видела — ужас ужасный. Вообще-то, ничего особенного, поскольку Хитока готова прийти в ужас от любого, чьи плечи находятся выше ее головы, — а это значительная часть кампуса, — но все-таки. Где-то в октябре Мацуока решила, что завести щеночка — отличный способ справить Рождество, и Хитока с энтузиазмом предложила помочь выбрать.

И хотя дома ждет куча дел, ни капельки не жалеет, потому что читала, как в американских университетах щенков и собак даже приводят на экзамены, дабы подбодрить студентов, и знает: щенки несут в жизнь добро, свет и благополучие.

Пройдя через ресепшн в холл, она сразу понимает, как была права и как ошиблась. Права в том, что тут действительно повсюду щенки, и никогда в жизни ее так стремительно не сражали милотой. А ошибалась в том, что тут действительно повсюду щенки, и никогда в жизни ее так беспощадно не ранили милотой.

— О нет, — шепчет Мацуока. — Ячи, как же я выберу?

— Меня не спрашивай, — слабо отвечает Хитока. — Они же сказали, что сейчас кто-нибудь придет, да?

— Да, волонтер. Ячи. Щеночки!

Хитока изо всех сил старается не смотреть по сторонам: это выше ее сил. Сначала она боялась, что клетки будут слишком маленькими и неудобными, и тогда останется только сесть на пол и заплакать по причинам, не имеющим отношения к испорченным распечаткам. Но, как оказалось, клетки вполне просторные. Другая проблема гораздо серьезнее: щеночки. Их так много — всевозможных форм, размеров и цветов — и все радостно тявкают при виде гостей. Хитока чувствует, что вот-вот заплачет, когда один особенно крошечный белый малыш, кажется, лабрадора спотыкается и падает, пытаясь подойти ближе.

— Это была очень плохая идея, — говорит она, а Мацуока, всхлипывая, кивает. Но нужно довести дело до конца. В этот момент черная дверь открывается, и Хитока поднимает взгляд, благодарная за возможность отвлечься хоть на что-то...

...кроме этого.

Сошло бы что угодно, кроме этого. Она предпочла бы отвлекаться не на шесть футов роста с веснушками, не на хвостик, не на клетчатые манжеты и воротник, выглядывающие из-под свитера с логотипом приюта. Она предпочитает другие отвлечения.

— Ой, — говорит Ямагучи. — Привет.

Ячи снова переводит взгляд на лабрадора.


***

Так замечательно Котаро давно себя не чувствовал. И это кое-что значит, ведь прошедший год вознес его на новые высоты состояния «черт возьми, я знал, что жить офигеть как здорово, я знал». Но сегодняшний вечер — нечто необыкновенное. На улице так холодно, что стеклянная дверь, ведущая на балкон Сугавары, запотела, и половина ребят с привычных напитков со льдом переходит на подогретый сидр, а Ойкава шипит всякий раз, как кто-то удаляется на балкон, чтобы позвонить. Это потрясающе. Это так невпечатно потрясающе: они все говорят одновременно, пытаясь наверстать упущенное, Ушиджима не вылезает из своей электронной читалки, Куроо расположился на подлокотнике кресла Цукки и, как обычно, яростно спорит с Химуро.

Никто до сих пор, даже по секрету, не спрашивал о Цукки, и это, считает Котаро, просто ужасно любезно, учитывая, что тот и правда впервые принимает участие в их посиделках. С Акааши ему явно комфортнее всего, и Котаро ничуть не удивлен. Он бы очень хотел послушать, о чем они говорят, но после трудового дня пребывает в благословенной отключке, с кухни доносятся умопомрачительные запахи — что бы там ни готовила парочка злодейских птиц, — и думать ни о чем совершенно не хочется.

Когда Савамура и Сугавара наконец-то выходят с кухни, опираются на спинку дивана и здороваются, Куроо вдруг выпрямляется, оглядывается и искоса кивает на Цукки, словно хочет сказать в пятьсот раз больше.

— Вы же знакомы с Цукишимой. Цукки, это ребята. Ребята, это Цукки.

— Он вообще-то сам представился еще до твоего прихода, искрометный ты наш, — говорит Ойкава. — Твои навыки общения без надобности.

— И это после всего, чему я тебя научил, — притворно обижается Куроо. — Но серьезно, вы свои-то имена ему назвали?

Об этом они не подумали, и Ойкава вынужден признать поражение, что и делает, наливая Цукки первую на сегодня выпивку. Цукки со смущенным кивком принимает стакан, и они чокаются. Сугавара сияет, озаряя все вокруг.

Это потрясающе. Это так невпечатно потрясающе; Котаро на чертовом седьмом небе от счастья. Савамура замечательно готовит, когда захочет, солнце село, и Котаро уверен, Коноха успел сделать все нужные ему фото мостов. Акааши вот уже несколько минут неосознанно прижимается к Котаро, а может, и сознательно. Котаро отставляет стакан на кофейный столик, поворачивается к Акааши и улыбается сверху вниз.

— Хей.

— Хей, — откликается тот.

Котаро уже не впервые задумывается, сможет ли когда-нибудь успокоиться и привыкнуть к Акааши. Следующая мысль: удастся ли им урвать минутку до того, как ужин будет готов, но едва они делают попытку улизнуть, Сугавара бросается в погоню (ну, не совсем в погоню, квартира не так уж велика).

— Я, конечно, горжусь своей ролью в вашем знакомстве,— любезно сообщает он, как только застигнутые врасплох заканчивают приводить себя в порядок. — Но, пожалуйста, не надо обжиматься в моей опочивальне.

— Ага, вы же так активно ей пользуетесь, — огрызается Котаро. — Да она больше на гостевую комнату похожа, мистер Все-Для-Сава…

— Что я делаю и чего не делаю с Дайчи, — перебивает Сугавара, — не только не в твоей компетенции, но и не имеет отношения к делу. Выметайся, мне нужно сменить рубашку.

Только тут Котаро замечает на рубашке Сугавары пятно: выглядит смертельно, и он даже проникается сочувствием. Савамура, конечно, замечательно готовит, когда захочет, но Сугаваре приходится мириться с брызгами и пролитым соусом. Котаро чувствует какой-то подвох, но не понимает, в чем.

— Все равно она уродская, — наугад ляпает он и искренне не понимает, почему и Сугавара, и Акааши смотрят на него так гневно. — Все, меня нет.

Котаро идет на кухню к Савамуре, отрывает пару бумажных полотенец, собираясь помочь, а теперь уже более вменяемый Акааши располагается рядом с Ушиджимой и вежливо интересуется, что тот читает. Не проходит и минуты, как край одного полотенца оказывается в соусе, потому что Котаро засмотрелся на профиль Акааши.

— Помогай или найди себе более удобную точку обзора, — резко говорит Савамура. — Мне надо закончить с этим до возвращения Суги.

Котаро рассеянно показывает ему средний палец.

Когда ужин наконец накрыт, все уже, кажется, готовы сожрать растения Сугавары. Эти амбициозные придурки приготовили пиццу и умудрились превзойти самих себя. Котаро, живший на одном рисе в разных вариациях с тех пор, как пришла пора сдавать семестровые работы, готов разрыдаться от радости. Он как ребенок впивается зубами в свой кусок и просто отключается от всех разговоров, пока не проглатывает еще три. Даже Асахи все умял; декабрь ни для кого не проходит даром.

— Куроо, а что малыш изучает? — спрашивает Ойкава. — Что-то такое, чем можно, как и тебе, безнаказанно оправдывать бессонные ночи?

— Экономику, — и Котаро аж зажмуривается на секунду: отвечать, когда не спрашивают, Цукки совершенно не свойственно. Но потом оборачивается и замечает его покрасневшие скулы. — Я на экономическом. И да, периодически засиживаюсь до утра.

Не может быть. Не может он уже быть под мухой. Они ведь даже никуда не собирались сегодня.

— Впечатляет, — говорит Ойкава, и это весьма серьезное заявление от человека, чья специализация — долбаная тайна для всех в кампусе. — Но ты не похож на будущего педагога.

Цукки облокачивается на стол, а Котаро откидывается на спинку дивана и поднимает бокал.

— Мы ведь не только преподавать можем.

— Да ну? — Ойкава отставляет стакан, и краем глаза Котаро замечает, как ощетинивается Куроо. — Но и на инвестиционного аналитика ты вроде не тянешь.

Рядом Акааши тоже слегка подается вперед. Котаро в отличие от Куроо не беспокоится, потому что все-таки знает Цукки лучше, а еще помнит, что Ойкава ничего плохого не замышляет. Но очевидно, если ужин и мог превратиться в войну, то они подошли к этому вплотную, и Котаро ужасно любопытно, чем все закончится.

— Да, вряд ли, — соглашается Цукки. — Я собираюсь заниматься актуарным управлением.

— А, ну да, огромная разница, — тянет Ойкава. Котаро даже интересно, сколько сердечных приступов уже успел схватить Асахи: тот не выносит полемики, даже короткой. — Зарплата, что ли, выше? В чем фишка-то?

— На самом деле, — усмехается Цукки и, наклонившись еще, продолжает шепотом; тут Котаро понимает: парню больше не наливать, — строго между нами: фишка исключительно в упоении властью.

Повисает пауза, во время которой Куроо умудряется выглядеть одновременно как гордый папаша и обеспокоенная нянька, а потом Ивайзуми начинает гоготать.

— Уел, — говорит он Ойкаве. — Возвращайся к своей пицце.

Это провоцирует гораздо более горячие разборки, но интерес к дискуссии уже утрачен, а «возвращайся к своей пицце» похоже на распоряжение самой вселенной. В их ряды давно не вступали настолько зеленые новички, и теперь, когда Цукки получил такое очевидное одобрение, Котаро понимает, что и сам слегка волновался. Хотя было бы с чего. Цукки же свой. Иначе, чем Акааши, но свой. И пусть Котаро не может сказать, чем конкретно, не все ли равно, раз и тот с улыбкой возвращается к своей пицце. Боже, он надеется, эти двое, Цукки и Акааши, всегда найдут общий язык.

Тогда-то это и случается. В кульминационный момент спора, происходящего между Ойкавой и Ивайзуми, Ойкава отворачивается, глубоко и шумно вздыхает и заявляет:

— Не представляю, почему ты так себя ведешь. А еще друг называется.

— Исчезни, — отмахивается Ивайзуми.

Так вот, когда Ивайзуми велит Ойкаве исчезнуть или что-то такое — это совершенно обычная история, происходящая всякий раз, как они собираются вместе, так что никто особо не беспокоится. Вообще никто из присутствующих ни о чем особо не беспокоится — за исключением Асахи, который вечно беспокоится обо всем на свете.

Удивляет всех то, что Цукки… Цукки смеется. И это не его обычное ироничное фырканье, а самый настоящий смешок, переходящий в хохот. Сколько Котаро его знает, ни разу не слышал, чтобы Цукки смеялся, а звук, вот честно, совершенно потрясающий. Он и не предполагал, что пацан так умеет, а ведь за последние две недели в его присутствии не раз звучал удивительный смех.

Выясняется, впрочем, что смех хорош настолько, что привлекает всеобщее внимание. Разговоры и споры постепенно затихают, и каждый за столом смотрит на Цукки как-то плотоядно, а тот, ни о чем не подозревая, продолжает пялиться в свою тарелку. Даже Савамура вышел из привычного образа злодейской птицы — взгляд у него почти ястребиный.

Лицо же Куроо, напротив, отчаянно выражает одну мысль: «я хочу, чтобы все немедленно покинули комнату и никогда больше не имели возможности слышать этот смех». Котаро в полном восторге: такое собственничество — невероятно приятный сюрприз.

И все равно Цукки он больше не наливает.


***

Обычно первое, что замечает Хитока в человеке, — из каких цветов он состоит в определенный день. Шевелюра Мацуоки, даже в таком беспорядке, прекрасно сочетается с голубино-серым свитером, а вот к волосам Яку-сана и в лучшие дни никак не подходит фартук Le Petit Розмарина. Может, это чутье, перешедшее к Хитоке от матери, или склонность к дизайну (также доставшаяся от матери), но факт остается фактом: она оценивает людей в цветах.

И все же у нее уходит пять минут, чтобы отойти от общего вида Ямагучи и заметить нежный, очень нежный желтый цвет его свитера. Может, она все еще под воздействием горячего шоколада и слишком переполнена чувствами от изобилия крошечных собак вокруг, но если бы можно было вплести в ткань настоящий солнечный свет, получился бы именно такой свитер. Существует также возможность, что вид свитера зависит от личности человека, на котором он надет, и, кажется, эту возможность стоило принять во внимание пораньше.

— Это Момо, — Ямагучи перебирает лапки маленького коричневого щенка с невероятно длинными болтающимися ушами. — Ему четыре месяца, и его лучший друг… — он берет Момо за лапу. Та кажется крохотной на фоне длинных пальцев Ямагучи, и Хитока вспыхивает. Если здесь есть волонтер — боже, он работает волонтером в приюте для собак! — Мацуоке не потребуется ее помощь, чтобы выбрать одного из этих невыносимых комочков милоты. Так что можно исчезнуть и продолжить работу над логотипом марки травяного чая, который она прямо сейчас должна рисовать. Ямагучи берет Момо за лапу и машет ей в сторону одной из клеток справа: — Его лучший друг — вон тот померанцевый шпиц, Почи. Они всегда играют вместе.

— Почи, — слабо повторяет Мацуока. Хитока уже подумывает, что стоило взять с собой кого-то вроде Цукишимы-куна: ей и правда нравится Цукишима-кун, а еще он не из тех, кто теряет волю при виде щеночков, и мог бы помочь с выбором. — Это гораздо труднее, чем я думала.

— Не хочу показаться слишком занудным, — очень серьезно говорит Ямагучи, и это звучит тем удивительнее, что Момо лезет ему на грудь и запрыгивает на сгиб локтя, — но, надеюсь, вы знаете, что щенок — это огромная ответственность. Если ваше расписание не позволит уделять…

Пока Ямагучи с Мацуокой подробно обсуждают собаку, которая живет в доме ее родителей, Хитока оглядывается и снова находит белого лабрадора. Прижавшись к дверце клетки, он смотрит на них немного тоскливо. Не совсем осознавая, что делает, Хитока встает и, подойдя ближе, присаживается на корточки.

— Привет, — шепчет она. — Как тебя зовут?

На ошейнике нет бирки с именем, Хитока хмурится, но, вероятно, малыш лишь недавно оказался в питомнике. Он такой кроха, что мог бы поместиться в ее ладонях, а ладошки у Хитоки, в отличие от Ямагучи, совсем маленькие. Она просовывает палец сквозь тонкие прутья клетки и осторожно почесывает щенку шею. Сердце тает с такой скоростью, что можно потерять сознание прямо здесь и сейчас и очнуться в январе. Такой кроха.

— Мы приняли его неделю назад, — говорит за спиной Ямагучи. Хитока подпрыгивает. — Хозяева посчитали, что от него слишком много грязи, и отдали его.

— У него еще нет имени?

— Еще нет.

— Ясно, — Хитока поглаживает пальцем ухо малыша. — Он замечательный.

— Только он?

Хитока наконец оборачивается, вынимает руку из клетки и смотрит снизу вверх на Ямагучи. За его спиной Мацуока разговаривает по телефону, и по лицу понятно, что, спорит с братом. Ямагучи все еще держит на руках Момо, Хитока протягивает руку, чтобы почесать щенку голову, хихикает и убирает ладонь, когда тот лижет ее.

— Конечно, они все.


***

Кончается тем, что Куроо предлагает отвезти их домой. В нормальном состоянии они бы и сами дошли. В нормальном, подчеркивает Котаро, потому что Цукки совсем не понравился тот факт, что ему больше не наливают. Он принялся цитировать какое-то жуткое семестровое задание и одногруппника по имени Фува-фувару, которому нужна была помощь в чем-то, чего сам Цукки, очевидно, не понимал. Короче, даже после переломного момента с тем противозаконным приступом смеха, который приключился у Цукки по вине Ойкавы, алкоголь продолжал поглощаться. И пусть набрался Цукки не до состояния bubble butt, но тащить его пьяную задницу домой было бы тем еще приключением.

Котаро вскидывает на Куроо бровь, словно говоря «ты правда хочешь, чтобы я присоединился?», Куроо в ответ закатывает глаза и кивает на Акааши. Котаро тоже закатывает глаза, сдается и идет пожелать спокойной ночи Акааши, которому, кажется, вообще не требуется ничего объяснять.

— Надеюсь, у него не бывает похмелья, — тот озабоченно хмурится на Цукки. — Может, тебе уложить его у себя на диване?

Котаро оборачивается к Цукки: не то чтобы тот качался или нетвердо стоял на ногах, просто он… трудный. Ничего особо серьезного, просто… трудный. Тот случай, когда нельзя быть уверенным, что его внезапно не понесет в полночь в МакДональдс — из вредности, и потому Котаро совсем не хочется вести его домой пешком. Вряд ли у Цукки будет похмелье, но вырвать его может. На диван Котаро.

— Если я это сделаю, Коноха больше никогда не согласится помочь с семестровыми, — говорит он. Акааши смотрит непонимающе. До Котаро слишком поздно доходит, что тот просто не может знать, о чем речь, но Куроо уже подводит Цукки к машине, поэтому остается лишь пожать плечами и напоследок еще раз поцеловать Акааши.

Куроо закрывает дверь, Котаро подскакивает к машине, залезает на заднее сидение и со вздохом вытягивается. Иногда они так и делают: хотя Котаро любит носиться повсюду и отчебучивать что-нибудь, но порой хочется просто лежать и слушать хорошую музыку, пока Куроо ведет машину. О хорошей музыке, скорее всего, и речи быть не может — по крайней мере, о той, что предпочитает Котаро — Цукки, насколько он уже успел понять, она не нравится, но та шняга, которую слушает Куроо, тоже сойдет.

Конечно же, тот включает Take Five, и если Котаро привычен к той случайной фигне, что порой оказывается на диске Куроо, Цукки явно нет. Он фыркает и всем телом разворачивается к Куроо. Котаро закидывает руку за голову и наблюдает.

— Джаз? — спрашивает Цукки. — Джаз? Куроо, джаз?

Жизнь великолепна.

— Да, у меня встречается всякая всячина, — спокойно отвечает Куроо, подъезжая к перекрестку. Котаро смотрит, как желтые огни и тени перемещаются по потолку кабины, улыбается и думает, не сделать ли фото, а потом снова переключает внимание на передние сидения. — Надеюсь, ты помнишь весь французский хаус, который мне пришлось слушать из-за тебя.

— Ну так то был хаус! А это джаз. Куроо, это так банально.

— Я люблю французский хаус, — вставляет Котаро, поняв, что разговор зашел в тупик: Куроо хочет спать. — Французский хаус это круто.

— Вы, — Цукки снова разворачивается всем телом, но теперь к заднему сидению. — Смотрю я на вас и порой мне кажется, что вы из тех, кто, проснувшись, сразу же включает в душевой тему Крейзи Фрог.

Это вызывает у Куроо смех, который Котаро с любовью называет смехом сломанного тостера: он напрочь избавляет его от малейшего налета изысканности, который вообще способен иметь человек. Звук заставляет Цукки с выражением полного изумления на лице снова повернуться к Куроо. Котаро решает промолчать и пытается воспроизвести в голове мелодию Крейзи Фрог. Не слишком удачно, но тема точно не даст ему покоя все утро.

К тому времени, как они добираются до нужного квартала, Цукки оживленно рассказывает Куроо… какой-то статистический бред, который Котаро не только непонятен, но и вообще безразличен. Куроо не сводит глаз с дороги, но почему-то слушает. Даже заглушив машину, он ждет, когда Цукки закончит. Котаро думает, что мог бы уже и пойти отсюда, но Куроо его прикончит.

Поэтому он приподнимается на сидении и ждет, пока Цукки заметит здание и закруглится.

— Окей, это было быстро, Куроо, — говорит тот наконец. — Но мне почему-то кажется, что я уже целую вечность провел в этой машине.

— Как поэтично, — Куроо улыбается, наклоняясь, чтобы отстегнуть ремень, с которым сражается Цукки. — Но теперь-то ты дома.

— Да, пожалуй. — Тот вздыхает, в самом деле — вздыхает, дергает за ручку и приоткрывает дверь, но вдруг останавливается. Котаро очень надеется, что он не собирается блевануть прямо сейчас.

И тут одним стремительным движением Цукки снова оборачивается, почти падает вперед и целует Куроо в щеку. Это самое молниеносное действие на памяти Котаро: истинное «мам, смотри, я без рук!», потому что Цукки отстраняется едва ли не раньше, чем касается Куроо.

— Спасибо, — он не добавляет «Куроо». — Что подвезли.

Куроо кажется снова восемнадцатилетним.

Прежде чем тот успевает сказать что-нибудь — если вообще собирался — Цукки уже вываливается из машины и захлопывает дверцу. Котаро, глядя, как тот взбегает по лестнице, садится прямо.

Куроо даже не смотрит на крыльцо, он глядит перед собой, и через секунду поднимает руку к щеке.

На некоторое время повисает полная тишина. Куроо сидит с прижатой к щеке ладонью, совершенно ошеломленный. Потом Котаро начинает смеяться — и это самый беспардонный смех за всю его короткую жизнь.

Он ожидает, что Куроо присоединится или хотя бы как-то изменит выражение лица, но когда ничего не происходит, смех Котаро тоже сходит на нет. Он слегка подается вперед и ждет.

— Что я делаю? — шепчет Куроо. Даже в тишине салона, Котаро едва способен различить слова. Но этого достаточно, чтобы внутри все стянуло узлом.

Он наклоняется чуть дальше, вплетает пальцы в шевелюру Куроо, ероша волосы еще сильнее, чем раньше. Он треплет их, пока Куроо не выходит из прострации и с фырканьем не уклоняется, чтобы тут же вернуться обратно.

— Все ты делаешь правильно, — говорит Котаро. — Все правильно.

— Рад, что хоть кто-то так думает, — смеется Куроо.

___________________________________________

Оригинальное название главы — right through the cracks — взято из песни Джейсона Мраза I'm Yours

задолго до рок-н-ролла


Котаро всегда, сколько себя помнил, был немного влюблен в Куроо Тецуро. О, это не так уж трагично.


***
Куроо ничего не боится. Вернее, почти ничего. Он так идеально собран, что порой кажется, природа такого создать не могла. В четырнадцать лет Котаро осознал, что больше всего на свете любит смотреть в объектив и знать, когда и как показать людей в самом выгодном свете, и первым, кого запечатлел, был Куроо. Все свои небогатые на тот момент знания о композиции и цвете Котаро употребил на то, чтобы понять: Куроо никогда не принадлежал этому миру целиком. Всегда немного не здесь, немного не там.
Куроо почти ничего не боится, но вздрагивает от неожиданных громких звуков, тикания часов, грохота дверей. Сперва это было видно, потом он научился удерживать реакцию во все более тесных рамках, пока она не стала лишь едва заметным напряжением в глазах. Сейчас и этого почти не осталось, но каждый раз Котаро видит призрак его прежнего, кидающегося вперед в нескончаемом стоп-кадре, мерцающего, как наложившиеся фрагменты пленки. Как два изображения, одно поверх другого. У Куроо нет доспехов. Он сам — доспех, жесткий, несгибаемый, а в пустоте внутри воет ветер.

Куроо почти ничего не боится, но вздрагивает от неожиданных громких звуков, тикания часов, грохота дверей. И все же Котаро вздрагивает сильнее.

В восемнадцать лет он узнал, каково это — вновь спрятать не распакованную до конца мечту.


***
Понимаете, у Котаро есть коробка. Он знает, что внутри мечта, но не знает, какая именно. Потому что никогда эту коробку не открывал. Да, он знает, что это его коробка. Но знает также, что открывать ее нельзя.


***
Прекрасным солнечным днем они переезжают в новые квартиры в нескольких кварталах друг от друга. Это гораздо ближе, чем сразу после знакомства. Котаро хорошо помнит, как в десять, одиннадцать, двенадцать лет канючил, чтобы его отпустили поиграть с Куроо. Родители каждый раз соглашались, обменивались натянутыми приветствиями с родителями Куроо, а потом установили новое правило: Куроо будет приходить почаще, Котаро не будет ходить к нему в гости вообще.
И вот он в нескольких кварталах от Куроо, и у него просто гора с плеч. За то, что оба подали документы в один университет, надо благодарить случай, за то, что поступили — их ум; экзамены Куроо, портфолио Котаро и общая решимость сделать что-то для этого мира. Котаро никогда никому не принадлежал, несмотря на все свои увлечения; возможно, будучи чьим-то, жить гораздо проще, но он попросту не знал, что значит не быть самому по себе. Любовь к Куроо порой — всплеск страха. Раньше он не думал, что сможет отдать себя кому-то, жить чужой жизнью как своей. Хотя вообще не знает, что такое «раньше», потому что никакого «раньше» не было — только Куроо, прикрывающий глаза от солнца и пытающийся понять, как затащить вверх по ступеням особенно большую коробку.

— Я помогу, — говорит Котаро, кивая на нее. Наверное, там тетради, а может, и нет. Надписи «хрупкое» не видно.

— Я знаю, — отвечает Куроо. — Просто не уверен, что вообще надо было ее брать. Это посуда. Будет ли у меня возможность готовить?

— Начинай уже подписывать, Тецу. А если бы я неаккуратно?

— Так а я о чем? Валяй, разбивай, столько посуды мне вряд ли пригодится.

— Ты, красавчик, на быстросупчиках не проживешь. Даже не думай.

— Буду есть в кафе. Пусть вычитают из зарплаты.

— Не будешь ты есть в этом проклятом кафе, — Котаро ненавидит, что оно такое хорошее и что открылось в кампусе. По идее, Куроо могли бы бесплатно кормить в заведении его отца, но нет — за неделю до начала занятий Куроо удалось устроиться туда баристой. Он был в восторге.

— Я буду делать самый лучший кофе, — и улыбался широко, ликующе. — Надеру всем задницы, и отец повысит меня до менеджера.

— Не будешь ты есть в этом чертовом кафе, — повторяет Котаро, уставившись на коробку. — Поможешь с этой чертовой коробищей или да?

Это происходит, когда Куроо радостно болтает о котенке, которого притащил Кенма. Посреди тирады о том, какой тот маленький и пушистенький и как несправедливо Кенма зовет его ни больше ни меньше Графом Дракулой, Куроо замолкает. Котаро, оставив попытки закрыть багажник машины, которую ему не следовало бы водить в его семнадцать, поднимает взгляд. За семь лет можно научиться понимать молчание друга, но за все эти семь лет такое выражение на лице Куроо появлялось всего несколько раз.

Котаро следует за взглядом к припаркованной через дорогу машине. Девчонка примерно их возраста сидит на капоте, а парень треплет ее по щеке. Они смеются, болтают, но о чем — Котаро абсолютно наплевать; гораздо важнее понять, что не так.

Парень подается вперед, прижимается лбом ко лбу девушки, и Котаро думает — Куроо именно это напрягло. Он готов фыркнуть и сказать: ну и что, мы тоже так делаем, но в следующее мгновение понимает сразу две вещи. Первая — что это совсем не то же самое; а вторую он категорически не готов принять. Хотя всегда знал, не нуждался в напоминании, и все же. Все же.

Котаро ничего не боится. Хочет, но из принципа не дает себе вздрагивать, когда что-то пугает Куроо. А кроме этого — почти ничего. Но вот сейчас оборачивается, чтобы взглянуть одному из своих страхов в лицо, и тут же жалеет об этом.

Дело вовсе не в том, какая жажда написана на лице Куроо — дело в том, каких усилий стоит ее не показывать, а еще в том, насколько она очевидна для Котаро, не видящего и половины. Дело не в том, какая жажда написана на лице Куроо, а в том, что они оба считают: ее не должно быть, только по совершенно разным причинам.

Котаро ловит Куроо за запястье, и, как он и хотел, Куроо оборачивается. Вот только подаваться вперед так сильно Котаро не собирался, не планировал так открывать карты.

И он останавливается на полпути, не позволяя себе притянуть Куроо ближе и поцеловать. Останавливается, потому что если это когда-нибудь случится, то по-другому.

Но и не скрывается, потому что боится пары вещей, но Куроо в их число не входит. Его сила — да. Его мысли — да. Но не сердце, нет. Не все вместе.

Куроо изумленно смотрит на него, приоткрыв рот. Не двигается. А Котаро чувствует, как утекает сквозь пальцы смелость, которой сам не заметил как набрался.

— Посуда.

Куроо опускает взгляд на их руки, на коробку, потом кивает. Он выглядит уставшим.

Март подходит к концу, солнце жарит, а Котаро думает, что же имел в виду. Ведь что бы это ни значило, результат один: Куроо выглядит уставшим, Котаро злится, и ничего нового в этом нет.


***
С детства Куроо приучали к тому, что его никто никогда не полюбит. Котаро не знает, чего хочет больше — составить список людей, готовых доказать обратное, или доказать обратное в одиночку.


***
Куроо не любит смотреться в зеркало, зато способен преобразить комнату одним своим присутствием. Котаро вряд ли выдержал бы другого такого человека, который знает, где нужно встать, чтобы голос отражался от всех стен. У Куроо, сколько Котаро помнит, всегда был ангельский голос, и он обожает им пользоваться. Когда он поет, когда играет на своей потрепанной гитаре, то почти исчезает из этого мира, одновременно делая его более реальным для всех остальных. Котаро видит это в его глазах; понимает, что Куроо не здесь, по счастливому выражению его лица.
И от этого хочется рыдать, блевать или то и другое вместе.

Кафе, в котором Куроо не следовало бы работать, стало гораздо более жизнерадостным благодаря его присутствию. Котаро знает, хоть и никогда не бывал здесь раньше. Просто так уж Куроо устроен: он заходит в комнату, смотрит на занавески, склоняет голову набок и задумывается, что можно сделать. А потом делает.

В любом доме, кроме своего.

Поздними ночами, ближе к окончанию смены Куроо, в кафе заходит один парень. Котаро слышит, как тот представляется: Ойкава; длинные каштановые волосы, большие карие глаза, легкая улыбка. Он заказывает кофе, который легко можно сделать и дома — двойной эспрессо — а потом пьет его, не торопясь, как будто все в курсе, зачем он пришел.

Через пару недель после начала первого семестра Котаро наконец заставляет себя включиться в общественную жизнь и машет Ойкаве рукой. Тот мгновенно перебирается поближе, не забыв прихватить свой до смешного крошечный кофе и без умолку жалуясь на профессора, который устроил ему взбучку утром.

— А ты? — он приподнимает брови. — Что изучаешь, Бокуто?

— Фотографию, — отвечает Котаро, глядя, как пальцы Ойкавы едва заметно подрагивают, когда он мешает кофе маленькой ложечкой в попытке остудить.

— А он? — Ойкава кивает в сторону кухни. — Певун?

— Менеджмент, — Котаро задумывается, насколько странной посторонние считают привычку Куроо петь. Он знает, что Кенме глубоко пофиг, точно знает мнение родителей Куроо, и объективно оно плохо соотносится с умением их сына молчать в любых других ситуациях. Певун. Возможно, это своеобразный бунт, но Котаро предпочитает не углубляться, потому что все еще боится пары вещей.

— Друзья детства?

Котаро поднимает глаза, видит усмешку Ойкавы, улыбается в ответ и кивает.


***
Куроо исполняется восемнадцать почти на два месяца позже, чем Котаро; по этому поводу они напиваются гораздо сильнее, чем следовало бы. И это тоже не новость, вот только на сей раз Куроо ждет на парковке машина. Отполированная, белая, блестящая — точно такая же, как в полдень, когда он ее пригнал. А он в зюзю, на той стадии, когда наваждения уже сменяются ясностью.
— Чумовая тачка, — говорит Савамура. — Вылизывать, правда, придется.

Он совершенно искренен, хотя все знают, что никому больше тачку на восемнадцатилетие не дарили. Савамура — сокурсник с менеджмента, о дружбе с которым Куроо рассказывал с искренним, вынимающим душу удивлением: «Со мной на менеджмент ходит один парень, очень классный. Попросил у меня зарядку. Да, классный».

Машина отполированная, белая, блестящая. Не самая крутая в городе, не самая крутая в кампусе. Зато у нее правильные, весьма выразительные габариты, силуэт и откидная крыша, которые говорят сами за себя. Уж в этом Котаро знает толк.

— Шутишь? — ухмыляется Куроо. — Как только подкоплю, перекрашу в красный.

На секунду у Котаро в груди что-то замирает.


«А он? Певун?»


— Куро, — говорит Кенма, тут же завладевая всеобщим вниманием. Забавная иерархия: слушаться самого мелкого, потому что он единственный не в дымину. — Никаких перекрасок.

Это не приказ, а скорее предположение. Котаро и Кенма оба представили последствия, но Кенме пофиг, поэтому он говорит об этом вслух. Котаро, можно сказать, морально готовится.

Они недостаточно пьяны, чтобы сказать «злой», или «в бешенстве», или «багровый». Ведь Котаро и Кенма оба видели надписи на полях тетрадей Куроо. «Никто не будет на меня орать, никто не будет на меня орать» — от слов, прочитанных так много раз, хочется именно орать, и это вторая вещь, которая пугает.

Куроо улыбается, весь — доспехи и ветер.

— Перекрашу, не сомневайся.


***
Потом они затаскивают друг друга в квартиру Куроо. Там, конечно, неописуемый бардак, и его бы надо прибрать хоть немного, прежде чем избавляться от выпивки более подходящими способами. Четвертый час ночи, дубак, несмотря на уже неизмеримое количество алкоголя в крови, и Котаро жмется к обогревателю, не в силах ждать, пока тот разогреется.
Они вытягиваются на противоположных концах дивана с бутылками в руках. Котаро кладет голову на подлокотник и смотрит на Куроо, а тот — на противоположную стену, и лицо у него на удивление умиротворенное.

Впрочем, умиротворение, чем-то похожее на счастье, Куроо вряд ли известно; ему знаком только компромисс. Скорее, он просто плавно погружается в себя, расслабляется после тяжелого дня, возвращаясь в придуманную среди ночи реальность.

Котаро ставит бутылку на пол, садится прямее, смотрит внимательно.

— Было хорошо, — тихо говорит Куроо. Одна рука лежит на животе, другой он держит бутылку у самых губ, словно забыл о ней. — Хороший вечер.

— Да, — в голосе Котаро — надежда, как отчаянная молитва любому, кто готов услышать. Совершенно безнадежная. — Да.

— Я просто… — разбегаются трещины, — даже не думал, что стольким людям будет приятно оставаться со мной так долго.

Она разлетается вдребезги. Не громко, но и не беззвучно. Надежда разбивается, сорвавшись, как срывается голос.

— Пожалуйста, перестань, — говорит Котаро; голос срывается. — Прошу.

Куроо щурится, и у Котаро перехватывает дыхание от страха, который мог бы сравниться со страхом Куроо. Он отшатывается, выдыхает и делает вторую попытку.

— Черт, Тецу. Если бы ты только позволил кому-нибудь показать тебе…

— Ты бы показал?

Котаро зависает, моргает. Куроо еще пару секунд пялится в пространство, но потом поворачивается и смотрит в упор. В его глазах нет ничего. Ни нерешительности, ни боязни услышать ответ. Котаро знает: тот, кто всегда ожидает отказа, не боится спрашивать.

Но Куроо не дает ему шанса исправить это заблуждение. Он отворачивается, резко выдыхает, и уголки его губ почти поднимаются, как будто говоря: «так я и думал».

В ту ночь Котаро засыпает в своей постели, битый час разглядывая потолок и повторяя про себя: «хотел бы я, чтобы ты так не думал».


***
У Куроо нет доспехов. Он сам — доспех. У него сильное тело, а улыбка еще сильнее, потому что он следует своим убеждениям с беззаботной упертостью, почти непринужденностью, как будто это облегчение — считать, что его нельзя любить.
Котаро ничего не боится. Ну, возможно, пары вещей. Вроде своей чуть ли не ненависти к силе и логике Куроо. Вроде своей любви к Куроо, слишком необъятной для этого мира.


***
Когда Котаро просыпается, мечта наполовину показалась из коробки. Нет, даже не так: она все еще внутри. Всегда была, но он никогда не присматривался, просто знал, что она там есть. Никогда не открывал коробку. И решает, что в этом разница. Он просыпается не с мечтой, наполовину показавшейся из коробки, а с открытой коробкой. Внутри которой — осколки посуды. Пара браслетов из кожи и стали.
У Котаро ни разу в жизни не было похмелья, и мироздание обязательно за это отыграется, когда больше будет не за что. Еще не вечер, но солнце уже село; на холод, впрочем, наплевать. Он только крепче прижимает к груди пакет с едой на вынос, жалея, что не во что замотать. Остынет ведь.

Хотя и так бы остыло. У него с собой всего одна сумка с тем, что может понадобиться для ночевки.

Входная дверь Куроо по обыкновению не заперта, дверь в спальню тоже. Сам он, как и подозревал Котаро, валяется в кровати в одних боксерах, с совершенно несчастным выражением лица, безошибочно указывающим на похмелье. Хотя, возможно, не все так плохо: в свете лампы Куроо выглядит довольно свежо, мокрые волосы разметались по подушке, и он даже лениво приподнимает руку, чтобы поприветствовать Котаро.

— Я принес еду, — Котаро демонстрирует пакет, и Куроо благодарно стонет.

— Я тебя люблю.

Котаро смеется, качает головой. Оставив пакет на столе, подходит к кровати и пихает Куроо коленом в бок, чтобы тот подвинулся. Когда он садится, Куроо поворачивается на бок, и какое-то время они молча смотрят друг на друга.

Куроо выглядит уставшим, но не измученным. Тени под глазами — привычная картина, как и шухер на голове. Котаро хочет зарыться в него пальцами, но в последнее время и так буквально набит странными беспричинными желаниями. Какой смысл хотеть то, что у тебя всегда было? Нет, он не понимает причин. Не желает понимать.

— Привет, — говорит Куроо.

— Я покажу.

— Что?

— Я, — раздельно, отчетливо повторяет Котаро, — покажу.

Куроо молчит, и Котаро ждет, пока тот осознает. Видит, как с пониманием меняются прищур глаз и линия рта, слышит единственный дрожащий выдох, который не удается удержать. Куроо идеально собран: так безупречно мог подогнать доспех только тот, кто не испытывает к нему любви. И этот единственный дрожащий выдох действует на Котаро сильнее тысячи песен.

Он наклоняется достаточно медленно, чтобы Куроо успел понять намерения, от которых он не отступит.

Котаро никогда не целовался с парнями. Во втором классе старшей школы, когда Куроо, не осознавая, отвергал интересные предложения со всех сторон, Котаро и Юкие провели веселую ночь в ее спальне, пока родители были в отъезде. Потом, конечно, все закончилось, но они этого ожидали и нельзя сказать, что очень расстроились. Юкие, в конце концов, лучше других видела, что центром вселенной Котаро был Куроо.

Котаро никогда не целовался с парнями. Куроо никогда не целовался, точка. Котаро об этом знает и не спешит, не давит. С момента, как их губы соприкоснулись, по рукам расходится странное ощущение, похожее на боль, — поднимается от кончиков пальцев, ползет невыносимо медленно, обвиваясь вокруг суставов. Котаро сжимает и разжимает кулаки, чтобы его сбросить, поднимает руки, касаясь лица Куроо. Его глаза закрыты, и он истово надеется, что у Куроо тоже.

Когда он находит в себе силы отстраниться, то видит, как подрагивают длинные ресницы; Котаро готов отдать что угодно, только бы исчезла вечная синева на нижних веках. Куроо выдыхает медленно, почти болезненно, открывает глаза и смотрит вроде бы на Котаро, но не совсем.

— Не нужно, — шепчет он.

— Тецуро, — зовет Котаро. — Эй. Я ошибся? Ты не об этом говорил вчера?

Куроо прикусывает нижнюю губу, раздумывая, потом смотрит на Котаро и кивает. Он кажется таким юным, что больно смотреть. Больно понимать, как юны они оба.

— Ты этого хочешь? Словами, пожалуйста, Тецуро.

Эта пауза дольше, и сказанное наконец «да, хочу» — почти молчание, но Котаро кивает.

— Думаешь, лучше бы это был кто-то другой? — спрашивает он еще мягче; если Куроо хочет этого, но не с ним — что ж, еда еще не остыла, и фильмы он тоже захватил.

Но Куроо тут же качает головой, говорит «Я только тебе…» и берет Котаро за запястье. Я только тебе доверяю. Котаро знает Куроо как свои пять пальцев. И как же от этого больно.

— Но тебе не нужно, — тихо говорит Куроо. — Я… Не нужно, правда, не ради меня.

Котаро не знает, что ответить. Не знает, должен ли вообще отвечать, или Куроо просто нужно озвучить эти слова, чтобы они стали напоминанием, пластиной на доспехах. «Тебе не нужно». Котаро не знает, как ответить, потому что в груди пылает так, что только Куроо способен не заметить. «Нужно. Я хочу, неужели ты не видишь?»

Но если бы Куроо видел, ничего этого бы в принципе не происходило. Так что Котаро сглатывает поднимающуюся горечь и улыбается, надеясь скрыть свои чувства за этой жалкой гримасой.

— Знаю, — и он закрывает глаза, когда ладони Куроо скользят по его ребрам, по спине. Снова наклоняется, снова целует, только на этот раз более уверенно, целеустремленно. И на этот раз Куроо отвечает. Котаро бы пошутил, что у него талант, если бы боль не вернулась, настойчиво скапливаясь в ладонях. Он не обращает внимания, увлекшись погоней за ощущениями; как раскрываются губы Куроо, как он убирает руки, чтобы приподняться на локтях, как отчаянно цепляется за Котаро — больше объятие, чем поцелуй. Неужели Котаро ожидал чего-то иного?

Когда они снова прерываются, Котаро вплетает пальцы в волосы Куроо, заглядывает в глаза, легко улыбается. И Куроо улыбается в ответ, пусть робко, но для Котаро это как солнце из-за туч.

— Это же просто я, — шепчет Котаро, и Куроо тут же кивает. — Я все-все буду проговаривать, хорошо? Обещаю, что всегда спрошу, прежде чем сделать.


«И обещаю, что сделаю все, о чем ты попросишь».


— Вот бы так, когда я тебя отговаривал красить волосы, — улыбка становится шире, и Котаро смеется. — Хорошо. Договорились.

— Хорошо, — повторяет Котаро, кивая. — Хорошо. Сперва я положу руки тебе на талию.

— Ладно.

Он думал, может быть, Куроо фыркнет, закатит глаза, скажет: я тебя умоляю, Бокуто, как будто они там впервые. Но нет, ничего такого не происходит, и тогда Котаро накрывает значимостью всего происходящего. Он подвисает на мгновение, а потом, глубоко вдохнув, заставляет себя продолжать: подается вперед, целуя Куроо в третий раз, кладет руки ему на бедра, и большие пальцы идеально ложатся на выпирающие косточки. Он знает кожу Куроо наощупь, знает ее тепло. Но невероятное сочетание их привычной близости и ужаса почти до дрожи, с которым реагирует Куроо, цепляет за сердце.

Котаро проговаривает каждое действие: уложить Куроо обратно на постель, откинуть одеяло, снять пиджак, сбросить на пол и вернуться. Он просит разрешения поцеловать Куроо в плечо, в теплую ямочку у горла, проследить душераздирающе прекрасную линию ключиц. Господи, будь у него сейчас камера, объектив бы разбился от такого. Будь у него сейчас камера, он бы к ней не прикоснулся. Он себе-то не верит, что сможет сохранить эти образы в сердце так надежно и бережно, как они того заслуживают.

Поэтому, когда Куроо вздыхает и откидывает голову, открывая шею, Котаро целует напряженные линии и думает: проблема всех неповторимых событий именно в том, что они неповторимы. Один щелчок затвора; поймать свет, поймать ветер, поймать губами биение сердца Куроо. Поймать сбившееся дыхание и суть всего происходящего: неповторимость. Поймать и спрятать в коробку.

А когда Котаро тянет вниз резинку боксеров Куроо — по бедрам и коленям, со щиколоток — и впервые берет его в рот, замирают они оба. И Котаро не считает, сколько ждет, чтобы Куроо наконец коснулся трясущейся рукой его волос — мягко, почти неощутимо. Держит вторую руку: потяни, если не хватит сил сказать. Не сразу поднимается, чтобы поцеловать живот, прижаться лбом, восстановить дыхание, закрыв глаза.

— И что делают дальше? — слышит он шепот и открывает глаза; Куроо, не отпуская руку, приподнялся, чтобы посмотреть на него.

— Мы, — подчеркивает Котаро, — сделаем все, что захочешь ты.

Удивительно, но Куроо фыркает, усмехается и снова падает на подушки, а сердце Котаро пропускает удар.

— Хочу все, — говорит Куроо в потолок, и Котаро смеется, выпрямляется, ведет рукой вдоль его бока.

— Значит, так и будет.

Куроо закрывает глаза, не смотрит, как Котаро раздевается. Неужели Котаро ожидал чего-то иного?

Он снова проговаривает свои действия, совершенно не стесняясь слов, — в конце концов, причина его замешательства все та же: это ведь Куроо. Это они. Первый палец, второй, третий — когда Куроо начинает подбрасывать бедра все выше. В ответ на лихорадочные поиски резинки в карманах он получает приподнятую бровь и смех; делает вид, что сердится, но на самом деле становится легче, пускай всего на секунду.

Слова заканчиваются, когда он входит в Куроо, и весь воздух из легких вышибает так мучительно, что слово, пожалуй, неправильное: Котаро чувствует, как воздух медленно сочится из легких, закупоривая их за собой, оставляя только жжение в груди и жуткую, невозможную боль, с которой он не в силах справиться, способен только выдавить:

— Можно двигаться? — но теряет и это с кивком Куроо.

А чего он еще ожидал? Идеального варианта — при свечах или в комнате побольше — заготовлено не было. Он никогда не доставал эту мечту. Никогда — до этого момента.

Какой-то частью сознания Котаро видит комнату. Темное небо за окном, теплый свет от настольной лампы, одеяло, черные простыни. Луну, где бы она ни была. Куроо в его руках, под ним, прижатого крепко — грудью к груди, губами к коже — и настойчивую пелену слез, которую он, стиснув зубы, пытается сморгнуть снова, и снова, и снова.

Но что он может сказать? О чем попросить? «Ты останешься, если я буду выть и умолять? Возьмешь меня себе, если буду плакать? Можно оставить мою коробку, ведь я так этого хочу?»

Но коробка всегда принадлежала ему. Зачем желать чего-то, что всегда у него было? Он понятия не имеет, почему желание не утихает. Не знает, почему упирается лбом Куроо в плечо, стискивает зубы и зажмуривается, глотая слезы, почему один задушенный всхлип все-таки вырывается, когда Куроо резко вдыхает и говорит: — Котаро…

Его имя, сказанное этим голосом, режет без ножа, и приходится собрать всю свою смелость, чтобы сдержаться, когда Куроо тихо стонет, приподнимает бедра и кончает. Котаро продолжает двигаться, впитывая каждый звук, каждое биение пульса, вкус кожи. Он крепко держит Куроо, оберегая — просто и понятно, как умеет; сейчас тот задыхается, уткнувшись ему в шею, потерянный и ошеломленный, пока Котаро гладит его по волосам, по щеке. И складывает все в коробку, одно за другим.

Он кончает, касаясь губами виска Куроо, прижавшись крепко, словно так будет всегда. Тот снова ахает, когда Котаро сбивается с ритма; немного придя в себя, он целует Куроо в лоб и успокаивает тихим, дрожащим голосом.

И это тоже прячет в коробку.

Не слушая возражений, он вытирает Куроо, и с каждым движением влажного полотенца по животу и ребрам жар спадает. Куроо так красив в своем молчаливом полузабытьи, что у Котаро в голове не укладывается. Под утомленным взглядом он натягивает боксеры на Куроо, одевается сам. Выражения в глазах он не понимает, но за столько лет рядом с Куроо и его молчанием может предположить.

— Эй, Тецуро, — зовет он. — Только не переживай еще и из-за этого.

Уголок рта едва заметно приподнимается; Куроо поворачивается на бок и улыбается знакомо, как в детстве. Котаро тоже ложится, принимая неизлечимость той раны, которую оставил Куроо, выдохнув — «Котаро»… Бесповоротно осознавая, что на этом все закончится. Не будет того, чего он, казалось, хотел. Не будет того, о чем и не знал, что хотел. Никаких мимолетных желаний, рождавшихся и умиравших в считанные часы под их руками и губами. Он снова чувствует, как накатывает ледяная боль, и комкает простыню.

— Ты — единственное, — тихо отвечает Куроо, — о чем я не переживаю.

Но Куроо можно было бы не отпускать. И даже если сейчас из-за этого не хватает дыхания, Куроо можно было бы не отпускать.

Котаро широко, искренне ухмыляется сквозь боль, стараясь, чтобы вышло убедительно.

— Ну что ж, этого у нас не отнять.

А больше не будет ничего.

Куроо улыбается в ответ.

— Точно. Этого не отнять.


***
День занимается с трудом. Одеяло сползло с плеча, и Котаро мерзнет, весь в мурашках. За окном светает, но так медленно и неохотно, что в комнате это почти не заметно.
Куроо похож на ангела. Обрисован мягкими, простыми штрихами, теряясь в синеватых сумерках. Он укрыт одеялом и дышит спокойно, хотя сна без страхов у него не бывает. Котаро отчаянно хочется обнять его и не отпускать никогда, никогда… он уже делал так когда-то, может сделать и теперь, только…

В своем воображении он протягивает руку и убирает со лба непослушную прядь; в воображении Куроо спит крепко и спокойно. И рука сама поднимается, а потом замирает на полпути.

Котаро отстраняется, встает, натягивает футболку. Должно быть, времени много — зима ведь, а уже рассвело. Какая, впрочем, разница. Важно только то, что Куроо спокойно спит, еду из ресторана можно разогреть, а коробка вернулась в свой угол.

В гостиной чуть повеселее; слабый свет сочится с балкона через стеклянную дверь. По дороге на кухню Котаро останавливается, чтобы нахмуриться и посмеяться футляру с гитарой, о котором они, должно быть, забыли в тот вечер.

Футляр смотрится на удивление маленьким, будто кукольным.

Котаро на мгновение прижимает его к груди в глупом, ребяческом порыве, убирает на место и возвращается на кухню. Куроо так и не научился набивать холодильник, но у него всегда есть что попить. И точно: нераспечатанный пакет апельсинового сока, идеальный завтрак. Ну, когда ничего другого нет.

А еду можно разогреть.

Котаро это обдумывает, а потом решает проверить, холодно ли на улице. И почти сразу жалеет, когда его обдает морозом из приоткрытой двери. Хотя вроде не так уж страшно — чего ему бояться — решает он, выходит, захватив сок, и прикрывает дверь. Балкон, как и квартира, невелик. И мир слишком мал, так что Куроо спит в кукольном домике, собрав складки простыни в кулак.

Все тихо. Солнце где-то встает, но пока его не видно, и небо кажется покинутым. Его утомленная блеклость очень подходит Котаро. Под таким небом гораздо проще быть храбрым, решительным и громким, чем под яркой лазурью. А Котаро, с его глупой любовью к миру и Куроо Тецуро, нравится быть храбрым, решительным и громким.

Он подмигивает неизвестно кому, открывает пакет, подносит ко рту и запоздало понимает, что забыл встряхнуть. Но все равно делает глоток, такой большой, что чуть не давится.

Мир на несколько размеров меньше, чем нужно, а его руки слишком велики, налиты болезненной тяжестью. Сок, который он все еще глотает, вдруг напоминает, что он жив. И этот вкус, такой свежий и здоровый, нужен, чтобы выжить. Ему ведь не впервой, а чертов пакет, пусть и кукольный, раздирает ему грудь.

И вот какая штука, думает Котаро, упираясь лбом в мокрый от росы, ледяной поручень: у него ведь никто ничего не отбирает. Это все останется с ним. И не нужно ему так плакать. Не нужно держаться за пакет с соком, за поручень и плакать, будто коробка исчезла из своего угла. Она все еще там, она остается с ним. Так зачем же он задыхается под этим блеклым небом и рыдает, словно у него вырвали сердце.

Он знает, что должен перестать, что способен, только…

Только не сегодня. Завтра, может быть.


***
Их первое лето заканчивается. Котаро устраивается в Вертиго, ближайший к кампусу ночной клуб. В течение учебного года он появлялся там нечасто, но успел понять, что ему нравится, как все организовано, как безопасно. И, едва узнав, что клубу требуются фотографы, прибежал с камерой наперевес, тремя картами памяти в запасе и широчайшей улыбкой, которой невозможно было отказать.
— Ладно, но сперва о главном, — говорит Савамура. — Бесплатная выпивка нам светит?

— Не знаю, тебя Тецу угощает бесплатным кофе? — Котаро радостно уклоняется от тычка под ребра. — Слушай, я не знаю, правда. Но твоему парню достаточно улыбнуться бармену, и ему принесут Римскую империю на блюдечке.

— Суга не мой парень, — машинально отпирается Савамура, заливаясь нежнейшим румянцем.

— Ага. Только попробуй упомянуть мое имя, я тебя на атомы распылю. Тебе вообще пить по возрасту не положено.

— А сам-то.

Впервые Котаро выходит на работу через неделю после начала каникул. Старается изо всех сил, чтобы не к чему было придраться, хотя о каких придирках может идти речь, он фотографирует пьяных студентов архитектурного. Его рабочее время — со счастливого часа до полуночи, лучшая из двух обычных смен. По-быстрому закинувшись водкой, он вооружается картами памяти и расчехляет объектив, взяв своих друзей на прицел.

Савамура и Сугавара существуют в собственном мире. Ивайзуми с журналистики — похоже, «друг» Ойкавы. Вот Азумане с маркетинга и его засранец-сокурсник Ханамаки. Вот засранцы-сокурсники Котаро, Коноха и Сарукуи: волочатся за девушками с ошеломительным успехом.

А вот и Куроо: прислонился к барной стойке, держит бокал и наблюдает за всеми с улыбкой. Он любит танцевать ничуть не меньше, чем петь, и в последнее время делает это все чаще. Вытащить его из угла по-прежнему удается только Котаро, но иногда Куроо протанцовывает что-нибудь с Сугаварой, дурачится и корчит рожи с Ханамаки. А иногда улыбается незнакомцам как будто бы заинтересованно, и сердце Котаро полнится яростной надеждой.

— Эй, — слышит он и, повернувшись, видит Ойкаву.

— Привет. Дай угадаю, хочешь еще одну фотку с…

— На какой ты кафедре, Бокуто?

Котаро приподнимает бровь. Ойкава смотрит серьезно, будто не знает ответа. Тогда Котаро прислоняется к стене, вешает камеру на шею и показывает на нее.

— Фотографии? — с вопросительной интонацией отвечает он.

Ойкава все так же серьезно кивает.

— Я могу и ошибаться, но разве вас, засранцев от искусства, не учат, что все прекрасно, все — субъект, бла-бла?

— Не учат, — даже не задумывается Котаро. — Я выбрал кафедру потому, что и так это знал.

— Точно, — тянет Ойкава. — Все верно.

Повисает пауза — только между ними, конечно, потому что клуб по-прежнему бурлит, упоенно сбрасывая стресс. Люди орут ди-джею, чтобы поставил ту или иную песню, Савамура спорит с Ивайзуми, Азумане тщетно пытается их примирить. Котаро живет ради этой движухи, ради возможности видеть, чем заняты люди вокруг. Вот почему он это выбрал. Бармен, наливая группе будущих инженеров, улучает стаканчик себе; обычно невозмутимый вышибала дружелюбно приветствует постоянных посетителей; Сугавара подходит к Куроо и, возможно — хорошо бы! — приглашает потанцевать.

Куроо кивает, отмахивается, и Котаро улыбается.

— Мир такой большой, — произносит Ойкава. — Сам подумай.

Котаро не отводит глаз от Куроо, и тот наконец чувствует, оборачивается. Их взгляды встречаются, а потом Куроо усмехается и вопросительно склоняет голову.

— Большой, огромный мир, — повторяет Ойкава.

Котаро ухмыляется в ответ, и его сердце готово разорваться от любви — старой, хорошо знакомой, и еще более старой и гораздо лучше знакомой. Он поворачивается к Ойкаве с улыбкой, потому что знает — мир огромен, и он любит в нем всех и каждого, а лето только началось; и пусть тучи иногда сгущаются, чудеса никогда не переведутся.

— Да, — говорит он. Все вовсе не должно быть трагично.

___________________________________________

Песня, из которой взято название.

в заветном месте


Куроо [03:04]
Напиток

Я [03:05]
Смузи. В четвертый раз говорю: мы ведь рядом сидим. МакДональдс?

Хотя самый серьезный переплет его юности является затяжным последствием воздействия алкоголя, Кей не так уж часто напивается. Может, он позволял бы себе больше, если бы относился к классу аналогичных Бокуто тараканов. И, говоря «тараканов», он подразумевает их способность, даже оставшись без головы, прожить еще пять дней, а не отталкивающую внешность. Бокуто, конечно, здорово раздражает, но он гораздо привлекательнее тараканов.

Короче, он бы позволял себе больше, если бы был как Бокуто, которому недоступны тонкости похмелья. А может, и нет. Кей напивается сознательно, под настроение, преследуя конкретную цель, а это случается нечасто.

Что и объясняет тот факт, что Кей не в состоянии объяснить, зачем нужно было столько пить прошлым вечером у Сугавары. Да, он почти закончил с семестровыми работами и хотел расслабиться, но раньше для этого не требовалось количество сидра, способное потопить кампус, ну разве что в самом крайнем случае. Так что собственное поведение вызывает удивление. Понятно, что дальнейшему удивляться уже не приходится, но что по этому поводу чувствовать — непонятно. Особенно учитывая, к чему это привело.

Куроо [03:06]
KFC

Конечно, забавно рассуждать о том, как его утомляют возможные картины происходящего в голове Кагеямы или Хинаты в любой момент времени. Или образ Ямагучи, окруженного пищащими щенками и коллегами по приюту, а еще детьми, приходящими в приют, чтобы пищать при виде вышеупомянутых пищащих щенков. Но, если честно, общение не всегда истощает моральные силы. Порой в компании становится труднее дышать и приходится концентрироваться на этом обычно непроизвольном действии. Тогда и вспоминаешь, как здорово, что дыхание — это рефлекс. По-другому не объяснишь.

Сугавара и остальные вели себя исключительно дружелюбно, и даже небольшая стычка с Ойкавой ощущалась как переход на новую ступень. Кей узнал, что есть люди, спор с которыми доставляет удовольствие. Это было забавно, но не так, как в своем кругу. А возможно, казалось забавным, потому что напоминало, сколько еще новых друзей предстоит встретить.

И ему это нравилось, честно. Вопреки расхожему мнению или тому, что сказал бы Бокуто (а это, к сожалению, одно и то же, учитывая, насколько его обожают в этом адском кампусе), Кей не ищет неприятностей на свою голову, но, может, виноват был оставшийся от экзаменов шум в голове, или сидр, или просто все эти люди вокруг — захлестывающий, неотступный, требовательный факт их присутствия.

— Цукки? Как ты там?

Сказать, что это вообще впервые, значит, солгать, но впервые кто-то решил проверить, как он. Не то чтобы никому не было дела — просто никто не решался. Раньше.

— Не называйте меня так. — Точно сидр.

— Ладно, но ты в порядке? Можно войти?

Кей предпочел бы укрыться на балконе, но там по-прежнему оставался бы у всех на виду, а в этом и была суть проблемы. Подумать только, теперь он отчасти готов понять Ячи. Большую часть времени ему неплохо удается не привлекать к себе внимания, а иногда он даже не против побыть на виду; но порой — совершенно непонятно, почему, — лишняя минута чужого интереса вызывает приступ удушья.

Ванная — запасной вариант. Не очень-то хотелось, чтобы Куроо застал его сидящим на крышке унитаза, но лучше так, чем предстать перед ним задыхающимся над раковиной. А потом переживать из-за подколок. То еще развлечение.

— Она… она не заперта. — За десять проведенных здесь минут он ни разу об этом не вспомнил.

Куроо вошел так же тихо, как до этого разговаривал, с едва слышным щелчком закрыл дверь и присел на край ванны. В свете ярких ламп над зеркалом он казался бледным и немного нереальным. Впрочем, возможно, дело было в выражении лица — таким спокойным Кей видел его лишь дважды: на дне рождения и еще раньше, когда застал поющим на кухне.

— Все в порядке? — в третий раз спросил Куроо. — Ты немного захмелел.

— Я в курсе, — сказал Кей. — Просто хотел сбежать ненадолго из этого докучного театра.

Куроо фыркнул и покачал головой.

— Докучный театр! Вечно скажешь что-нибудь этакое.

— Что поделать, они вызывают прилив вдохновения.

— Они, между прочим, очень стараются. Суга меня раз пятьдесят спросил, точно ли тебе понравилась пицца.

— Знаю, — отозвался Кей после паузы. — Извините.

— Не за что. То есть я все равно сказал, что да. А ведь даже не знаю, как на самом деле.

— Я люблю пиццу.

— Да? А пасту?

— Зависит от пасты. А вы?

— Лучше паста, чем пицца. Всегда.

— Да не может быть. — Кей коротко засмеялся. — Я, наверное, ослышался.

— То есть я люблю и то, и другое, но паста все же на ступеньку выше. А какие соусы к пас…

— Нет, нет, отмотайте обратно. Вы не можете любить пасту больше пиццы. Вы учитесь в университете. Это просто невозможно.

— Конечно, возможно. Только потому, что одно рекламируется больше и лучше…

— Вы что, хипстер от питания? Серьезно, откуда столько пафоса в разговоре о пасте?!

— Что поделать, — ухмыльнулся Куроо. — Ты меня вдохновляешь.

Кей поморгал пару секунд, глядя на него, потом покачал головой, потом пожалел об этом.

— Паста тоже сойдет.

— Паста — это отлично. Чай?

— Кофе. Вы и так это знаете. А вы?

— Кофе. То есть чай тоже сойдет. А ты совсем не любишь чай?

— Да нет, — сказал Кей, проглотив горчащее воспоминание о бабушкином любимом чае. — Но лучше кофе. Ойкава ведь прав, я действительно люблю засиживаться по ночам.

— Заходи как-нибудь в гости, — сказал Куроо. — То есть в кафе. Если будет одиноко.

— Вы работаете круглосуточно?

— Ну вообще-то кафе закрывается в полночь. — И вдруг Куроо наклонился вперед и театрально подмигнул. — А меня хватает на всю ночь.

— Отвратительно. Надеюсь, вы не станете мешать мне заниматься.

— Безусловно, Цукки. Твоя учеба превыше всего.

— И все равно летит под колеса вашей машины. — Глядя на Куроо, Кей приподнял бровь, или обе, или еще что.

— Моя машина, — горделиво заявил тот, выпрямляясь, — не от мира сего, мой сладкий. Так что это не считается.

Кей, может, мало что помнит из того вечера — не из-за перепоя, а от усталости, — даже из тех нескольких минут в ярко освещенной ванной с чистым зеркалом и Куроо, по-товарищески сидящим на бортике, — но не забыл, как при слове «сладкий» поджал пальцы, и как закоротило все чувства коротким замыканием, а потом они снова включились.

— На этой высокой ноте, думаю, нам пора возвращаться, — невозмутимо предложил он, состряпав подобие усмешки. — Не хочу, чтобы подумали, будто я вожу дружбу с воришками.

— О, слышу сидр, — засмеялся Куроо — правда, засмеялся, — а потом вздохнул глубоко и резко. Кей смотрел на него, опустив голову на колени. Даже под углом в сорок пять градусов тот по-прежнему выглядел единственной причиной, по которой он согласился прийти сюда. Сидел, наклонившись вперед, в темных-темных джинсах и пуловере с закатанными рукавами, и смотрел так пристально, что Кей не знал, как быть.

— Так много нужно всем доказать, — сказал Куроо. — И что же первое в списке?

«Всё. — Эту мысль Кей помнит отчетливее всего за вечер, не считая того, как тревожно пекло губы от прикосновения к щеке Куроо. — Всем и каждому».

Я [03:09]
Мне нравится у них рыба.

Куроо [03:11]
Люди приходят в куриный ресторан чтобы есть курицу Цукки

Обмен сообщениями начался прямо на следующий день: около шести вечера, одинокое «Зеленый чай?», на которое Кей хмурился не меньше десяти минут, прежде чем ответить: «Ямагучи иногда делает. Чай со льдом?». Еще он помнит точное время, когда началась вся эта история с посиделками в Le Petit Мусорке, но иногда, когда дело доходит до некоторых его Больших Ошибок, не настолько строг к себе, как следовало бы. Порой — и это как раз тот самый случай — он Закрывает на них Глаза. И по этой весьма уважительной причине не считает нужным обращать внимание, что впервые переступил порог Le Petit Да Пошло Оно Все с полным рюкзаком учебников и других принадлежностей в десять минут первого ночи тринадцатого декабря.

Его список вещей, на которые можно Закрыть Глаза, крайне невелик:

1. Периодические закидоны преподавателей, которые отказываются прислушиваться к аргументам или оценивать задания так, как надо, и с пугающей целеустремленностью пытаются разрушить карьеру Кея еще до ее начала.

2. Случаи, когда в супермаркете заканчивается любимый сорт лапши быстрого приготовления.

3. Почти каждый шаг, имеющий отношение к взаимодействию с Куроо Тецуро.

Почти — потому что сейчас три часа, они переписываются, вот уже шестую ночь подряд сидя в Le Petit Шариковой Ручке, и Закрыть на это Глаза просто невозможно.

Дело не только в нем; дело в том, что здесь Кей может по-настоящему погрузиться в учебу. При всей предрасположенности Куроо до чертиков выбешивать Кея, тот в конце концов сам с головой уходит в работу, будь то уборка кухни, утренняя выпечка или та же учеба. Фактически Кей отвлекается от своих записей только когда включает мозг, вычисляя, как притвориться, что не подглядывает краем глаза за Куроо.

Все-таки, даже если забыть о том, что проводить столько времени в задушевной компании человека, который является в той или иной степени сущим наказанием для Кея по будним дням и Сущим Наказанием в выходные — в корне ошибочная идея, остается тот маленький инцидент недельной давности, когда Кей поцеловал упомянутого человека в щеку. Все это никак между собой не стыкуется. Что-то где-то дало сбой, не складывается, и Закрыть на это Глаза не получается. И это проблема.

Проблема в том… проблема вот в чем: он сидит по-турецки на ковре, его вещи разложены на низком кофейном столике рядом, Куроо расположился на диване с толстой книгой, в которую Кею хочется заглянуть, оба молчат, и единственный источник света — лампа возле тетрадей. Еще проблема в телефонах, которые они держат в руках, даже сидя друг напротив друга. Проблема просто во всем, а в его списке вещей, на которые можно Закрыть Глаза, так мало пунктов, что вот это вот все никак туда не поместится.

Я [03:16]
Карандаши или ручки?

Куроо [03:16]
Ручки. С самым тонким наконечником/p>

Я [03:17]
Можно посмотреть ваши записи?

Я [03:19]
...просто сердце радуется, что вы надеетесь исправить этот почерк тонкой ручкой.

Куроо [03:19]
Грубиян! К твоему сведению, я неплохо стенографирую

Я [03:20]
Это не стенограмма. Это сейсмограмма.

Куроо [03:22]
Я отказываюсь на это отвечать


***

Самая большая трагедия, с которой Кею пришлось столкнуться в университете, в том, что каникулы никогда не начинаются в день их официального объявления. И никогда не начинаются и не заканчиваются вчистую. Конечно, на основании собственного опыта он мог бы провести уже целую серию семинаров о том, как не надо начинать и заканчивать каникулы, однако вряд ли в его деканате примут этот меморандум к сведению. Когда они говорят, что каникулы начинаются на второй неделе декабря, имеется в виду прекращение лекций и уроков, чтобы студенты могли тратить больше времени на забеги с семестровыми заданиями, словно их преследуют свирепые псы, невидимые остальным. Что-то вроде адских гончих.

Для самого Кея это означает, что хотя большинство семестровых он сдал вовремя, его все еще приглашают на консультации по поводу этих заданий или же в панике разыскивают одногруппники, к сожалению, не проявлявшие ранее ни благоразумия, ни желания сдать собственные задания вовремя. А значит, первые два-три дня потом и кровью заслуженных каникул Кей в одиночестве бродит по кампусу с выражением лица, способным составить конкуренцию самому мрачному виду Кагеямы. И еще, остается вопрос, чем заниматься, когда начнутся настоящие каникулы. Ямагучи, конечно, закидывал удочку направо, налево и даже прямо на тему покупки билетов и бронирования удобных мест, но до тех пор, пока он не скажет вслух, что Рождество — это семейное дело, Кей может его спокойно игнорировать. Чего он игнорировать никак не может, так это лезущие в глаза пустоты в расписании, где нет ни уроков, ни вечеринок, ни друзей.

— Земля вызывает Цукки, — слышит он и смаргивает утреннюю дремоту, оборачиваясь к говорящему. — Кофе не работает?

В кои-то веки Кей чувствует себя слишком изможденным, чтобы хмуриться на Бокуто. И это о многом говорит, потому что даже стоя на коленях в эпицентре рушащегося мира, он способен найти в самом глухом уголке души силы, чтобы оставаться засранцем. Особенно по отношению к Бокуто, который по причине того, что он Бокуто, требует и заслуживает по меньшей мере шестьдесят процентов недовольства Кея. Как Акааши в его присутствии умудряется довести до ума хоть что-то — за гранью понимания.

— Не могу поверить, что мой пересказ городской страшилки тебя не восхитил, — говорит тот, и Кей фокусирует на нем мутный взор.

— Это я не могу поверить, что в семь утра вы рассказываете мне городские страшилки, — отвечает он. — Неужели вам не хочется спать? Да что вы за человек такой?

— Человек, который просыпается и сразу включает в душевой Crazy Frog, — кричит с кухни Куроо.

— Я вообще не человек! — веселится Бокуто. — Я энергетический напиток.

Кей размышляет над этим, сдается и тяжело вздыхает.

— Как бы то ни было, мне надо еще несколько минут, чтобы кофе подействовал.

Дело не только в том, что Бокуто рассказывает ему городские страшилки, и даже не в том, что он это делает в семь утра. Дело в легкой (читай: крайней) дезориентации, возникающей от противоречия этих рассказов наполненному сладкими ароматами кафе, с постоянным посещением которого Кей все еще пытается свыкнуться. Le Petit Парк и так является средоточием всего, что пугает Кея, и не подходит для рассказов о часе ведьмовства, наступающем между двумя и тремя ночи.

— То есть нам было где-то по тринадцать, — продолжает Бокуто, словно Кей не сообщил, что уровень восприимчивости у него сейчас ниже нуля. — И эта фаза ужастиков тянулась у нас с Куроо уже лет шесть. Причем не потому, что нас ничто не могло напугать, наоборот, мы боялись до усрачки, чувак.

— Точно, — Кей снова подносит чашку к губам и пристально глядит на другую, одиноко дымящуюся на барной стойке. Куроо что-то тихо напевает в кухне, и Кей не знает, когда сможет привыкнуть хотя бы к этому. Он не поклонник сценических эффектов, но что-то в происходящем — они здесь втроем в семь утра, и ему еще хватает мозгов думать, что сегодня последний рабочий день в кампусе, — напоминает фрагменты, которые на мгновение собираются воедино, а затем снова разъезжаются и распадаются.

Ему однозначно требуется больше кофе.

— В общем, еще полгода после того, как мы узнали про час ведьмовства, если Куроо нужно было сходить за чем-нибудь на кухню после двух ночи, он брал с собой Кенму. Что, конечно, странно — что бы он сделал? Принес Кенму в жертву какому-нибудь демоническому говнюку, вздумай тот появиться?

Кей вспоминает дикую тварь из дикого леса, принадлежащую Кенме: сколько та уже живет у него? Возможно, таскать с собой этот ужас было бы полезнее, поскольку он точно страшнее всех городских легенд вместе взятых. Но если уж Бокуто и Куроо принадлежат к типу людей, способных испугаться «Пункта Назначения», что можно сказать об их логическом мышлении?

— Ты снова пропадаешь, — замечает Бокуто. — Знаешь, тебе надо как-нибудь попробовать кофе Куроо. Твой детский компотик и рядом не стоял…

Кей медленно, очень медленно ставит чашку своего суперкрепкого кофе на стойку и с крайне вежливой улыбкой разворачивается на стуле лицом к Бокуто.

— Вы назвали мой кофе детским компотиком?

— Я хочу сказать…

— Нет, — обрывает Кей. — Во-первых, вы приходите сюда, когда мне хочется просто выпить чашку кофе в тишине, прежде чем приступить к своим учебным обязанностям. Потом вы считаете необходимым известить меня о демоноотталкивающих свойствах Кенмы. И наконец не можете даже подобрать достойного оскорбления для моего кофе, который, между прочим, крепче любого напитка, который способны употребить вы, за исключением алкогольных коктейлей, годных для поджога целого здания?

— Вот, совсем другое дело! — Бокуто сияет улыбкой, явно ни капельки не задетый. — Наконец ты проснулся! И тебе точно не нужен недетский кофе Куроо.

Теперь у Кея определенно появились силы, чтобы прожечь Бокуто взглядом, и он эти силы использует. Удовлетворившись, он опускает взгляд той же мощности на несчастную, забытую всеми вторую кружку. Кофе в ней не кажется темнее, чем его собственный, а Кей твердо убежден, что эспрессо и американо — примерно одно и то же. То, что он предпочитает немного разводить свой эспрессо водой, вовсе не означает, что он детский. Это все еще эспрессо. А он может выпить любой чертов эспрессо в мире.

— Сынок, — мягко начинает Бокуто.

Кей не дает ему продолжить: он уже берет кружку Куроо и подносит ее к губам. За секунду до того, как сделать, пожалуй, немного самонадеянный глоток, он успевает подумать, что кофе довольно горячий. «Немного», потому что не успевает оценить свою самонадеянность в полной мере, будучи сражен самым невероятным, оглушительным вкусом, который его язык имел несчастье ощущать.

Следует признать, что вкус этот наполняет его почти лироэпическим восхищением по отношению к Куроо. Естественно, мир становится светлее оттого, что Куроо частично уменьшает количество тьмы в нем, добровольно поглощая ее. Естественно, по этой причине наступает утро. Потому что каждый день в семь утра Куроо Тецуро употребляет ночь в растворенной форме.

Чтобы не выплюнуть эту гадость, Кею приходится призвать всю силу воли и эго, которого едва хватает. Глотая, он с горьким отчаянием вспоминает ягер-бумы, втравившие его когда-то во все это. Ему удается с достоинством поставить чашку на стол, хотя лицо Бокуто все равно практически светится восторгом.

— Я же говорил. Куроо делает себе такой крепкий кофе, что, наверное, чувствует его запах, когда…

— Когда я что, ты, маленький неотесанный говноед?

Куроо, кажется, материализовался в дверях кухни из ниоткуда и теперь, вытирая руки о ярко-розовый фартук, гневно смотрит на Бокуто. Если вспомнить, Куроо более-менее материализовался из ниоткуда в жизни Кея вообще.

— Зачем, — начинает Кей, но вынужден сделать вдох, услышав, как дрогнул голос, — вы добровольно пьете вот это?

Куроо, строгий и совершенно серьезный, вскидывает бровь.

— Чтобы проснуться.

— Кстати, Тецу, — встревает Бокуто, — ты из нее уже пил?

— Нет, а что?

— Блин. Ну, ты же в курсе, непрямой…

Кей чуть не падает, пытаясь поскорее слезть со стула. Держась за стойку, чтобы восстановить равновесие, он одаривает Бокуто самым злобным взглядом за все утро.

— Это вас следовало принести в жертву демону на кухне, — говорит он ледяным тоном. — Не Кенму.


***

Куроо [14:14]
Родной город

Я [14:18]
Пас. Любимый цвет?

Куроо [14:20]
Прости. Синий


***


— Цукки, — зовет Ямагучи.

Когда Кею исполнилось тринадцать, самым большим неудобством для него — напуганного и достаточно умного, чтобы убедить Акитеру поступить в университет — было даже не то, что пришлось все делать самому. Неловко сказать, но он поддался слабости и не спал двое суток. Сейчас уже не вспомнить, намеренно или потому, что просто не мог; в долгосрочной перспективе это все равно не имеет значения, у него всегда были сложные взаимоотношения с памятью. Но он помнит, как на третий день Ямагучи застал его сидящим у окна и уставившимся куда-то в одну точку.

Минус Ямагучи как соседа и близкого друга состоял в том, что парень никогда не умел останавливаться. И сейчас, когда их разделяют несколько кварталов вместо одной изгороди, не научился. Кей помнит, что увидел Ямагучи через окно своей спальни, а через пять минут тот уже звонил в дверь.

— Цукки, ты меня слушаешь?

Когда Кей открыл дверь, Ямагучи проскользнул мимо, взлетел по ступенькам наверх и запрыгнул на слегка спружинившую кровать. Он уцепился за Кея, подтягиваясь и устраиваясь поудобнее, чтобы их головы помещались на подушке, словно собирался это сделать с самого утра. Тогда Ямагучи был намного ниже, и ему нужно было вскарабкаться повыше, чтобы уложить подбородок Кею на плечо. Но маленькие руки, по-детски обнимавшие за живот, были теплыми и крепкими.

У Кея всегда были сложные взаимоотношения с памятью. Он в общих чертах помнит, как Ямагучи без умолку болтал о чем-то, пока Кей не провалился в сон, но не помнит, о чем. Собственно, он не помнит больше ни одного случая, чтобы Ямагучи поступал так же. Он помнит тепло, и как с возрастом Ямагучи больше не нужно было карабкаться выше, чтобы прижаться грудью к спине Кея, но не помнит ничего из того, что Ямагучи рассказывал. И пусть — у него никогда не получалось оставаться достаточно отстраненным, чтобы не понимать, для чего это делалось.

На третьем году старшей школы Ямагучи решил отрастить волосы, и они так быстро достигли плеч, что уже через полгода их пришлось подравнивать. Хвостик, в который Ямагучи теперь собирает их, вызывает у Кея восхищение, и он никогда не упускает возможности подергать за него. И конечно, заколки — всегдашний повод для смеха. Идеально-прекрасная схема симбиоза: Кей развлекается, а волосы Ямагучи больше не мешают тому учиться.

— Цукки, — говорит Ямагучи, и Кей нехотя фокусируется. — Тебе восемнадцать. Веди себя соответственно.

— Какой из аспектов моего взросления не соответствует твоим стандартам, Тадаши?

Но сегодня Ямагучи, очевидно, не настроен все это выслушивать, потому что изумленно приоткрывает рот и смотрит на него с какой-то горечью. Ему не идет.

— Он совсем один, — говорит он. — Он живет в том доме совершенно один. Цукки, он же твой брат.


***

Куроо [14:14]
Любимое блюдо

Я [14:18]
Десерт. Старшая школа?

Куроо [14:20]
Пас


***

Если даже на первом курсе приходится так вкалывать, нет ничего удивительного в том, что работники кафе, в основном третьекурсники, не успевают толком подготовиться к Рождеству, только вешают венок на дверь и добавляют пару зимних новинок в меню. Кею, которому вообще-то насрать на все и всяческие праздники и который предпочел бы просто поесть торт, чтобы отметить новый год, нет никакого дела, что кафе за пять дней до Рождества выглядит как обычно.

Яку Мориске, однако, есть.

Кей видел его несколько раз и гордится тем, что только в первый посмеялся над ростом. Остальные разы были посвящены волосам. Кей и сам блондин, но ему всегда хватало самоиронии, чтобы в отличие от Яку, Хинаты или Бокуто не впадать в крайности. Просто невероятно, что он уже восемь месяцев знаком с Бокуто, а до сих пор не спросил, что за хрень у того на голове. А теперь вдруг понимает, что со всех сторон окружен персонажами с очень проблемными прическами — начиная с Ямагучи, продолжая Хинатой и заканчивая самим Куроо, чей объект современного искусства торчит в восемнадцати с половиной различных направлениях. Даже Асахи заслуживает почетного упоминания.

Суть в том, что Кей уже встречался с Яку Мориске и слышал истории о его поведении на кухне, но пока не сталкивался с его гневом лично. Прошедшее время здесь вполне уместно, поскольку в данный момент Яку размахивает испачканной в муке рукой, информируя Бокуто и Савамуру, что конкретно думает об их тайм-менеджменте и настрое по отношению к святому празднику Рождества.

— В ЖИЗНИ НЕ РАБОТАЛ С КУЧЕЙ ТАКИХ БЕСПОЛЕЗНЫХ ШЛЕПАНЦЕВ ПРОМЫШЛЕННОГО РАЗМЕРА, — вещает Яку, и Кей украдкой отползает от стойки в безопасную зону кабинок. — ВАМ БУДТО ВООБЩЕ ВСЕ РАВНО.

— Так я тут и не работаю, — отвечает Савамура. — И мне правда все равно.

— ЭТО КАФЕ — НАШ ДОМ, — сообщает Яку. — НАША ОБЯЗАННОСТЬ — СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТОБЫ ЗДЕСЬ ТОЖЕ БЫЛО РОЖДЕСТВО. ЭТО ЖЕ НЕ ПЕРЕЖИТОК ТЕМНЫХ ВРЕМЕН, КОГДА РОЖДЕСТВА ЕЩЕ НЕ БЫЛО.

Кей чувствует себя так, будто пришел к другу на ночевку, а родители принялись на него орать.

Бокуто, вертящий в руках камеру, на миг вскидывает голову.

— Почему каждый год у нас одно и то же? — спрашивает он. — Ты попытаешься протащить в кафе ёлку, Куроо наложит на нее вето, ты наложишь вето на его вето, и в итоге мы все завесим гирляндами…

— У НАС КАЖДЫЙ ГОД ОДНО И ТО ЖЕ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ… — Кей вместе с остальными оборачивается к двери, в которую входит Куроо: на нем намотано метров триста рождественских лампочек. Яку фыркает, но его убийственный взгляд смягчается до простой нахмуренности. Как и голос: — Слушайте, раз уж мы единственные будем работать в Рождество, давайте выглядеть соответственно.

— Он снова хочет сделать из моего кафе снежный шар? — спрашивает Куроо Кея. Тот моргает, выпрямляется и открывает рот, чтобы ответить, но Куроо уже проходит мимо.

На самом деле, сегодня Кей здесь не совсем по собственной инициативе. Для разнообразия. Это немного утешает, потому что иначе это был бы уже седьмой раз подряд, и Кей только рад нарушить последовательность «И Ныне Я По Доброй Воле Ступаю В Пасть Зверя». Но сегодня его однокурсники решили встретиться в кафе после сдачи последних семестровых, чтобы скопом отправиться за подарками. Словно кто-то наконец заметил, что уже двадцатое число и все — даже самые упоротые (к которым Кей гордо причисляет и себя) — покончили с учебниками и заданиями. Сам Кей не горит желанием поучаствовать в рождественском шопинге, но с нетерпением ждет возможности попробовать сезонные десерты, которыми сейчас, должно быть, переполнены все магазины, куда он пока не успел наведаться. В конце концов, это для него новый город: новый, большой и — что важнее — непохожий на другие.

Только вот Киндаичи, все это организовавший, до сих пор не появился. Но это не проблема по двум причинам: во-первых, Кей сам решил прийти сюда за полчаса до назначенного времени, во-вторых, вчера вечером Куроо упомянул, что пора уже заняться украшениями.

Если подумать, проблема вовсе не в том, что Киндаичи опаздывает. Это наименьшая из проблем Кея в такой погожий декабрьский денек. Наибольшая из них…

— Эй, — окликает его Яку, и Кей подрывается почти сразу. Все же есть в Яку что-то помимо ужасной прически. — Ты, высокий. Иди сюда и помоги.

Кей обычно не склонен слушать указания, особенно от тех, кто даже на цыпочках не достает ему до подбородка. Тем не менее, как уже упоминалось, есть в Яку что-то (помимо ужасной прически), вынуждающее всех и каждого выполнять его распоряжения. И это что-то вынуждает Кея подойти к стойке.

— Я не очень-то хорошо умею… — Он делает неопределенный жест в сторону, где Савамура помогает Куроо выпутаться из лампочек.

— Ты отлично умеешь быть высоким, — говорит Яку. — Будь высоким. Помоги повесить гирлянды, как только эти два олуха их распутают.

— Хорошо, — соглашается Кей, чувствуя, что Бокуто наводит на него камеру. На данном этапе способность вскинуть средний палец одновременно со щелчком камеры похожа на хорошо заученный танец, в своем роде произведение искусства. Бокуто неутомим, как и суставы Кея. После всех этих щелчков у того должен скопиться отличный альбом. И пусть только попробует не показать его Кею.

К тому времени, как наконец появляются Киндаичи и Фурихата — с опозданием на десять минут, что Кей не преминет высказать им самым ледяным тоном, как только спустится со стула, — Савамуре удалось распутать все гирлянды, не придушив при этом Куроо, а Кею, как человеку, который может дотянуться до потолка, не свалившись и не переломав все кости, было велено влезть на пресловутый деревянный стул и помочь повесить лампочки.

Он все еще не совсем понимает, как его угораздило. Прежде всего, он не собирался приходить сюда помогать украшать кафе, и даже если его привлекли к этой затее, не ожидал, что все время будет находиться бок о бок с Куроо. Кею нет дела до таких вещей и, честно говоря, его инстинкту самосохранения пора бы уже проявиться: желание развешивать рождественские огоньки с парнем, которого он на прошлой неделе поцеловал в щеку — это как-то неправильно. Жизнь его к этому не готовила, и вообще, единственное, что должно гореть в Рождество, — это дрова в камине, а не чертов розовый куст Кея.

— Цукки? — доносится снизу, и Кей аккуратно поворачивается, чтобы помахать Фурихате. Вот, кстати, невысокий человек, который не вызывает у Кея возражений. Да, подразумевается, что Кей возражает против большинства невысоких людей, а следовательно, против большинства населения кампуса, поскольку большинство кампуса ниже самого Кея. Фурихата моргает, стоя в дверях, все еще в шапке и шарфе. — Что ты там делаешь?

— Я помогал, — Кей делает паузу, чтобы слезть со стула, и кланяется Савамуре, — развешивать гирлянды. Но уже закончил.

Их вторжение словно бы разбило какое-то заклинание. Все то же чувство, что разномастные кусочки складываются вместе, соприкасаясь тут и там ровно настолько, чтобы Кей успел заметить и удивиться, насколько все кажется правильным. А потом распадаются — снова и снова. Может, это просто каникулы. Тот же странный гул в голове после не до конца отпустившего напряжения, сопровождавший его, когда он вместе с Бокуто впервые вошел в квартиру Сугавары: ощущение, будто настал срок и ожидавшее его начинает происходить. Нетерпение. Савамура подавал ему гирлянды, Кей всего лишь брал и приклеивал их скотчем на стыке стены и потолка, но при этом трижды ловил себя на том, что улыбается.

У Кея сложные отношения с чувством удовлетворения. Раньше ему никогда не хватало на него времени.

— Иди, отметься у Яккуна, — велит Бокуто. — Иначе он тебя сожрет.

Кей закатывает глаза, но кивает Фурихате и быстро проходит на кухню. Он стучит, не желая вторгаться без предупреждения с риском наткнуться на то, что было в прошлый раз, но его встречает тишина.

Яку куда-то вышел: здесь только Куроо — размешивает венчиком некую темную массу в миске, время от времени прерываясь, чтобы убрать с глаз челку. У Кея в голове мелькает его образ с цветочными заколками, но он спешит избавиться от картинки. Не до того.

— О, привет, — Куроо наконец замечает Кея. — Уже уходишь?

— Не совсем. — Смешно, ведь за последнюю неделю они по разным причинам часами оставались наедине — Кей это прекрасно помнит, — но осознание того, что там, за дверью, толпится народ, почему-то затрудняет и без того сбитое дыхание. И только пуще раздражает, потому что раз это не нервы — а это не они, ведь Кей уже привык, — значит, нечто иное... почти нежность. — Мои однокурсники еще подтягиваются.

— А, точно. Что ж, приятно провести время.

— Да, — Кею уже пора, он это прекрасно понимает. Но что удерживает его здесь, словно приклеенного, понять не может. — Тогда ладно.

Тут Куроо поднимает взгляд и смотрит на него в упор. Кей смотрит в ответ. Чувство такое, что с ночи их танца что-то внутри Кея затаилось в тишине: разница невелика, но теперь он лучше слышит Куроо. Замечает его тихие улыбки так же, как яркие ухмылки, движения его рук и другие детали. Сейчас Куроо усмехается одними глазами, будто точно знает, что происходит у Кея в голове, и вызывающе любуется. А Кей ничего не может поделать — лишь тихо клокотать: когда прислушиваешься к Куроо, понимаешь, как часто он без всякого зазрения совести смеется над тобой.

— Вот, попробуй-ка. — Куроо поднимает венчик: темно-коричневый крем выглядит вполне аппетитно. Возможно, одно из рождественских угощений, которые Кею еще предстоит попробовать. — Новая глазурь.

Кей подходит и подцепляет немного на кончик пальца.

Единственное, что может превзойти его сожаление после пробы глазури, — это горечь самой глазури. Кей совершенно уверен, что только что стал членом команды «Сделаем этот мир светлее», попробовав немного тьмы. Он также совершенно уверен, что делает это в последний раз, как и вообще все в этой жизни, потому что в данный момент уже пересекает Великий Рубеж. То есть разделяет участь всех смертных. Умирает, другими словами.

Даже если бы Кей мог сейчас говорить, вряд ли стоит поднимать на Куроо взгляд и сообщать «горько» или, более выразительно, «эта гадость, которую вы заставили меня попробовать, ужасно горькая». Главным образом потому, что Куроо уже смеется — так громко, как Кей еще никогда не слышал, совершенно безобразным, повизгивающим смехом, похожим на смех кого-то лет на десять младше.

— Это лицо, — задыхается он. — Это чертово лицо.

— Если ваши детские фантазии удовлетворены, — холодно говорит Кей, — я удаляюсь.

Он приходит к окончательному решению не прикасаться ни к чему из рождественского меню в кафе.


***

Куроо [23:48]
Самый нелюбимый предмет в школе

Я [23:51]
Искусство.


***

Хината Шое приобрел самокат.

Кею хватает навыков саморефлексии, чтобы знать о своей любви выражать мысли максимально претенциозной лексикой. Но некоторые вещи не нуждаются в такой мелочной ерунде. Хината Шое приобрел самокат. И выразить это другим способом — значит принизить масштабность события.

Теоретически, если рвануть с места прямо сейчас, то можно оказаться на безопасном расстоянии раньше, чем Хината с его короткими ножками наберет скорость. Но Кей не знаком с понятием «замереть от ужаса», а ведь именно это и происходит с ним в данный момент. Он замирает от ужаса. Картина определенно располагающая: огненные волосы Хинаты полощутся на ветру, едва прижатые дурацкими, цыплячьего цвета наушниками, которые подарил Кагеяма на прошлое Рождество; столь же дурацкая футболка «ОБНИМАШКИ ДАРОМ» на пару десятков размеров больше висит на крошечной фигурке… И как венец всего — самокат. Сияющая серебром поверхность и ножка Хинаты, отталкивающаяся от земли, пока колеса с жутким скрежещущим звуком несутся вперед по гравию дорожки. Вот городская страшилка, о которой Бокуто следовало предупредить Кея в семь утра.

— ЦУКИШИМА! — верещит Хината. — СМОТРИ, У МЕНЯ САМОКАТ!

— НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ, — говорит Кей. — НЕТ… ХИНАТА… ХИНАТА, НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ…

Кей видел смешной ролик, который все еще ходит по интернету: если смотришь видео со стремительно приближающимся поездом и в нужный момент закрываешь глаза, мозг убедит тебя, что столкновение произошло. Это фальшивка, потому и смешно. Но прямо сейчас Кей готов молиться всем божествам во вселенной, чтобы эта психологическая ловушка не сработала на нем. Он совершенно уверен, что самокат налетит прямо на него, и зажмуривается.

Но вместо нежных объятий пустоты следует звук остановившегося самоката и шум, говорящий о том, что его прислонили к стене. Осторожно приоткрыв глаза, Кей видит перед собой Хинату в расстегнутой куртке поверх футболки с дармовыми обнимашками, наушниках и с сияющей улыбкой на лице.

— Что, — говорит Кей.

— Обнимашки, — говорит Хината.

— Нет, — говорит Кей.

К несчастью для такого высокого и устрашающего человека как Кей, он пока не встретил никого, кто бы его испугался. Вернее, окружающие вроде бы и понимают, что он выглядит устрашающе, но просто предпочитают игнорировать это. Хината как раз из таких. Даже после стольких лет и попыток доказать, что Кей на целое здание выше и вообще с ним лучше не шутить, тот все еще непоколебим, не сдает позиций и улыбается.

Как раз сейчас он растопыривает руки. Футболка приподнимается к бедрам, открывая колени.

— Обнимашки, — говорит Хината.

Кей с полминуты таращится на него, потом со вздохом поправляет рюкзак и делает шаг навстречу.

Для человека размером чуть больше магнита на холодильник Хината удивительно силен. Мощь его объятий отбрасывает Кея назад, и он вынужден исполнить придурочный танец, прыгая на одной ноге и пытаясь удержать равновесие, когда Хината обхватывает его ногами за талию.

Кею хватает самолюбия не обнимать Хинату в ответ. Ну, может, одной рукой — просто чтобы не свалиться: у Кея в рюкзаке лежит ноутбук. Только ради сохранности ноутбука он обхватывает Хинату одной рукой и ждет, когда тот уже наконец сочтет свою миссию выполненной.

— Поехали с нами домой на Рождество?

Рука Кея бессильно падает.


***

Я [23:55]
Кенма?

Куроо [23:57]
Супервайзер. Ямагучи?

Я [23:59]
Лето, дружба. Скитлз. Все такое.


***

Теперь, когда все рождественские украшения на месте, Куроо ликует и упорно оставляет все включенным даже после закрытия. Кей понимает, почему не гасят уличные гирлянды, но ведь частное заведение не обязано поддерживать освещение в районе. И он бы обязательно сказал об этом, если бы сам не был слишком увлечен тем, как в этом освещении выглядит Куроо.

Это проблема.

Проблема в том, что Куроо спит, растянувшись на диванчике, который они условно считают своим: теперь, когда рождественские украшения на месте, у Куроо, очевидно, появилось время для усталости. Проблема еще и в Кее с его тетрадями, разбросанными по столу, и в том, что Куроо во сне иногда подталкивает его коленом в шею. Вообще, если подумать — хотя, пожалуй, думать об этом не стоит, — проблема в том, что технически он давно мог бы отодвинуться. Мог бы. Но откровенно говоря, ему слишком лень и слишком холодно, и вообще, если никто никому не мешает, тут и думать не о чем. А еще эти огоньки — слишком далеко, чтобы складываться в узоры на спящем Куроо, но достаточно близко, чтобы их золотистые искры заставляли цвета оживать на миг, на удар сердца.

Проблема еще вот в чем: Куроо в огнях Вертиго, в подсветке своей машины, в бликах кафе.

Короче, Кей приходит сюда, чтобы не терять контакта с учебными предметами, а не вступать в контакт со своей проблемой.

Особенно на него подействовало то, как Куроо просто лег на диванчик и, ни слова не говоря, закрыл глаза. Хотя Кей до сих пор не нашел ничего странного в том, что они проводят все время вместе, вопреки… ну всему... это все еще ощущается непривычно… чужеродно даже: сидеть здесь в качестве то ли гостя, то ли друга и видеть, как Куроо просто засыпает рядом, — словно они делают так уже много лет, а не несколько дней. Он не знает, что чувствовать: смущение, неловкость или просто благодарность. На самом деле просто не представляет, и попеременно то пишет в тетради, то оглядывается, проверяя, спит ли Куроо.

Ведь правда холодно. Может, не так, как там, откуда он приехал, но Кею всегда казалось, что есть какой-то предел, после которого зимняя стужа ощущается одинаково при любых обстоятельствах, и вопрос лишь в том, какую температуру способна выдержать твоя куртка. Вот внутри благодаря обогревателям разница почти не ощущается. В зале достаточно тепло, чтобы над кружкой горячего шоколада все еще поднимался пар и чтобы Куроо оставался в одной рубашке с закатанными рукавами. Хорошо, когда мороз на улице виден даже из окна, а ты при этом сидишь в тепле. Огромные окна кафе изысканно развешивают рождественские фонарики прямо на небе — сверхъестественно глубокого синего цвета, который никогда не сгущается в черный. Голые деревья, ярко освещенная фонарями дорога, туман вдалеке: все это подчеркивает кружку с шоколадом, ковер, фигуру Куроо.

Кей откидывает голову назад, задевая макушкой колени Куроо, потом вздыхает и снова выпрямляется, подтягивая поближе ноутбук.

Через какое-то время Куроо просыпается. Его ровное дыхание прерывает неестественный всхлип, и Кей по одному этому звуку понимает, что произошло. Будто спускаешься по лестнице и вдруг пропускаешь ступеньку — секундное движение, к которому не готов, незапланированный рывок в сердцебиении, момент паники. Кей знает, что Куроо проснулся, потому что после такого невозможно спать.

— Все в порядке? — спрашивает он, не оборачиваясь, — самое малое, что он может сделать для Куроо. Если бы у кого-нибудь хватило духу повернуться к Кею, чтобы задать тот же вопрос, он бы немедленно вышиб дух из смельчака.

Они, может, и не лучшие друзья, но сейчас Кей уже понимает, что Куроо всегда в порядке. Не то чтобы Кей сам видел, но тому, кажется, не требуется восстановительный период, момент, чтобы прийти в себя. Это Кею нужно целое утро, чтобы вернуться в колею после того, как подсознание показывает ему во сне лицо Ямагучи или Кагеямы, залитое светом фар, светофора, слепящих солнечных лучей. Ямагучи, Кагеямы, любого из друзей.

Хотя чаще всего это Акитеру — светлые волосы и бледная кожа выцветают в белизну под солнцем.

— Куроо? — уже в третий или четвертый раз, но Кей так и не обернулся, уже скорее ради собственного спокойствия. Он все еще слышит медленное, нарочито глубокое дыхание, снова и снова. Пар над горячим шоколадом больше не поднимается, но Кей надеется, что кружка еще теплая.

Решившись наконец обернуться, он видит именно то, что ожидал, и все равно чувствует, как сдавило грудь. Куроо смотрит в потолок, чуть приоткрыв рот, словно никак не может собрать воедино куски комнаты, чтобы она снова стала комнатой. Кею это знакомо.

Поэтому он не раздумывая берет Куроо за запястье — в кольцо между большим и указательным пальцами — и похлопывает по руке.

— Тецуро, — зовет он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, так что сам почти не замечает трепета, возникающего от имени. Те-цу-ро. — Сегодня двадцать первое декабря, две тысячи пятнадцатый год, четвертый час ночи. Привет.

Рука у Куроо теплая. Наконец он расслабляется и сонно улыбается Кею, потом приподнимается на локте и заглядывает в ноутбук.

— Графики?

— Если бы. Модели.

— Но ведь модели лучше, чем графики.

— А, ну конечно, Куроо, твой отвратительный вкус гораздо важнее.

— Какое отношение вкус имеет к учебе?!

— Имеет, и у тебя он отвратительный, — говорит Кей. — Спи дальше.

— Я приглашаю тебя в свое обиталище, угощаю горьким шоколадом…

— Ты крадешь мои наушники, убиваешь вкусовые рецепторы и мозговые клетки…

— Шелковая рубашка.

— Богемская рапсодия.

— Малиновые маффины.

— Сдаюсь.

— Ну же, Цукки, давай, — дразнит Куроо. — Я думал, ты боец.

— Хотелось бы сохранить силы для чего-то менее безнадежного, спасибо, — огрызается Кей. — Такие, как вы с Бокуто, неисправимы. Не понимаю, как Кенма с вами уживается.

— Кенма — это человеческий эквивалент ванильного сухарика, — говорит Куроо. — Он не способен думать ни о чем, кроме кота и антропологии.

— Всегда знал, что ты ужасный человек, и то не верил, что ты способен на такое варварство.

— Что поделать, ты меня вдохновляешь.

Кей делает очень, очень глубокий вдох, сжимает переносицу и зажмуривается. Уже и правда четвертый час, совсем не подходящее время, чтобы иметь дело с Куроо Тецуро. Вообще-то, чтобы иметь дело с Куроо Тецуро, нет подходящего времени, и Кей намерен сообщить ему об этом.

— Мне, — спокойно говорит он, — нужно работать.

— Не знал, что ты левша, — замечает Куроо. Кей секунду хмурится в полном недоумении, потом следует за потрясающе счастливым взглядом к собственной правой руке, которой все еще держит запястье Куроо.

Тот ухмыляется и вскидывает брови, а Кею даже негде спрятать лицо, когда он, словно обжегшись, отдергивает руку. У него совершенно нет слов, так что он поджимает губы, зло поправляет очки и мстительно отворачивается к ноутбуку.

Проблема в том, что доходит до него примерно через пять минут. Что ж, он готов записать пол-очка на счет Вселенной за этот отложенный прилив отчаяния. Он, может, пока ничего и не выиграл, но уже не проигрывает.

И как бы то ни было, пока его шоколад не остыл, не признает поражения.


***

Я [04:41]
Что у тебя с волосами?

Куроо [04:41]
ПАС. ВСЕ ЖЕ БЫЛО ТАК ХОРОШО.


***

Когда он возвращается, все еще темно. Первая смена в шесть утра у Ячи, и слава богу: это самая безопасная кандидатура из возможных, чтобы застать его в это время в кафе, с учебниками, одетым в худи. И все же он мысленно делает пометку временно прекратить напоминать ей про заколки и щенков белых лабрадоров, хотя бы на пару недель, а то она так загадочно улыбалась, глядя на него. Не хватало еще, чтобы решила в присутствии общих друзей спросить, почему застала его с сонным отпечатком диванной обивки на щеке.

Когда он возвращается, все еще темно, но уже не слишком рано. Определенно. Даже, возможно, уже немного поздно. Собственно, если так и пялиться на экран телефона, к тому времени, как он наберет номер, взойдет солнце.

— Алло?

Кей пристально смотрит на руку, сгибает пальцы, разглядывает ногти. Он старается не считать секунды, но все равно считает: молчание длится целых четырнадцать.

— Кей?

— Привет. — Он сглатывает. Еще раз. И еще. У Кея сложные взаимоотношения с памятью, и неважно, идет ли речь о том, что произошло пять лет назад, или чье лицо он видел во сне на прошлой неделе. — Я… хотел спросить. Что ты делаешь. На Рождество.

Пять, шесть, семь, восемь

— Ничего особенного, — наконец говорит Акитеру. Тихо и уверенно.

быть или не быть... в струе




ТРАГЕДИЯ БОЛЬНОГО ГОРЛА В ПРАЗДНИЧНЫЙ СЕЗОН: НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОБ АПОЛОГЕТАХ ЧАЯ С БАББЛАМИ



Автор: Ивайзуми Хаджиме

ПОМНИТЕ, КАК В НАЧАЛЕ СЕМЕСТРА Я СКАЗАЛ, ЧТО НЕ ПРОСТО ТАК ХОЖУ ТОЛЬКО В LE PETIT ПАСТИЛКУ? ТАК ВОТ, УЧИТЫВАЯ СЕГОДНЯШНИЕ СОБЫТИЯ, Я МОГУ С ПОЛНЫМ ПРАВОМ ОЗВУЧИТЬ ЦЕЛЫЙ РЯД ПРИЧИН; НО ОПЯТЬ ЖЕ, УЧИТЫВАЯ СЕГОДНЯШНИЕ СОБЫТИЯ, В ОСНОВНОМ СВЯЗАННЫЕ С ВОПИЮЩЕЙ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬЮ ПРОЧИХ ПОСТАВЩИКОВ КУЛИНАРНЫХ УСЛУГ В КАМПУСЕ, ИХ ВСЕ РАВНО МОЖНО СЧИТАТЬ ОДНОЙ ГЛОБАЛЬНОЙ ПРИЧИНОЙ. А ИМЕННО — ПОСРЕДСТВЕННОСТЬЮ В ОБЛАСТИ КУЛИНАРИИ. БУКВАЛЬНО БОЛЬШЕ НИКТО НЕ УМЕЕТ ГОТОВИТЬ. КРОМЕ САВАМУРЫ.
НО ВЕРНЕМСЯ НЕМНОГО НАЗАД. ЧТО Я ДЕЛАЛ В БАББЛ-ЧАЙНОЙ? И ЕСЛИ УЖ МНЕ ЗАХОТЕЛОСЬ ИСПИТЬ БАББЛ-ЧАЯ, ПОЧЕМУ Я НЕ СДЕЛАЛ ЭТОГО В ГРЕБАНОМ КАФЕ КУРОО? И НАКОНЕЦ — С ЧЕГО МНЕ ВООБЩЕ ЗАХОТЕЛОСЬ ИСПИТЬ БАББЛ-ЧАЯ? ОТВЕТ НА ВСЕ ЭТИ ВОПРОСЫ ОДИН: ОЙКАВА ТООРУ. МНЕ КАЖЕТСЯ ВЕСЬМА УМЕСТНЫМ, ЧТО У Геккона Тоору ЕСТЬ ОТВЕТ НА ВСЕ, А ОЙКАВА ТООРУ И ЕСТЬ ОТВЕТ НА ВСЕ. СЛОВНО Геккон Тоору УКАЗЫВАЕТ НА ОЙКАВУ ТООРУ И ГОВОРИТ МИРУ: «СЕ, ОН СОЗДАСТ ДЛЯ ВАС ЛЮБУЮ ПРОБЛЕМУ». А ПОСКОЛЬКУ ПРОБЛЕМ В МОЕЙ ЖИЗНИ ХВАТАЕТ, ДУМАЮ, МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧТО ОЙКАВА ТООРУ — ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЕЕ ЧАСТЬ. НО ОЧЕНЬ ПРОБЛЕМНАЯ. [От редактора: далее следовали два параграфа обоснуя, зашедшего в очень странные дебри. Скажем так, статья публикуется в несколько сокращенном виде.]

ИТАК, РОЖДЕСТВО ТОЛЬКО ЧТО ПРОШЛО. Я ПИШУ ИЗ ПОСТЕЛИ. МОЕ ТЕЛО ВСЕ ЕЩЕ ХРАНИТ ПАМЯТЬ ОБ УЖАСНОЙ ОШИБКЕ, КАК И БЕЛАЯ РУБАШКА ОЙКАВЫ ТООРУ, УТРАТИВШАЯ БЕЛИЗНУ. ПО МНОГИМ ПРИЧИНАМ, НО В ОСНОВНОМ ПОТОМУ, ЧТО Я ЕЕ ЗАПЛЕВАЛ.

ТАК ВОТ, ВОЗВРАЩАЯСЬ НЕМНОГО НАЗАД: ПЕРЕД САМЫМ РОЖДЕСТВОМ Я ПОЛУЧИЛ СООБЩЕНИЕ ОТ ОЙКАВЫ ТООРУ.

Ойкава Тоору (03:09)
В КАМПУСЕ ОТКРЫЛАСЬ НОВАЯ БАББЛЧАЙНАЯ ИВА-ЧАН НАДО ИДТИ

Я (03:11)
какого хрена ты мне В ТАКОЕ ВРЕМЯ пишешь

Я (03:14)
что такое бабблчайная

И ЭТО, ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ, ОЧЕВИДНО БЫЛО МОЕЙ ПЕРВОЙ ОШИБКОЙ. Я ИСКРЕННЕ ВЕРЮ — И СЧИТАЮ, ОСТАЛЬНЫЕ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ ВЕРИТЬ, — ЧТО ЧЕМ МЕНЬШЕ ЗНАЕШЬ, ТЕМ КРЕПЧЕ СПИШЬ. ПОСУДИТЕ САМИ: ЕСЛИ ВЫ ЧЕГО-ТО НЕ ЗНАЕТЕ И В ЖИЗНИ У ВАС ВСЕ ПУЧКОМ, СТОИТ ЛИ ЭТО УЗНАВАТЬ? ГОТОВЫ ЛИ ВЫ ОБРЕСТИ НОВУЮ ИНФОРМАЦИЮ ЦЕНОЙ ПОВОРОТА К ХУДШЕМУ? КРУГОВОРОТ ЗНАНИЙ В ОБЩЕСТВЕ — НЕПРОСТОЙ, ДЕЛИКАТНЫЙ ПРОЦЕСС, И НИКОГДА НЕ ЗНАЕШЬ, КОГДА ТЕБЕ ПРИЛЕТИТ ПОСЛЕДСТВИЯМИ. ТОЛЬКО Я-ТО ЗНАЛ. Я СОВЕРШЕННО ТОЧНО ЗНАЛ, КОГДА МНЕ ПРИЛЕТИТ.

Ойкава Тоору (03:20)
КОРОЧЕ. Завтра в четыре, СВИДАНИЕ!

НО ЭТО БЫЛО НЕ ОНО. ПОЗВОЛЬТЕ СКАЗАТЬ, ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ: ЭТО СОВЕРШЕННО ОПРЕДЕЛЕННО БЫЛО НЕ СВИДАНИЕ. Я ЧЕЛОВЕК ПОЗИТИВНЫЙ, Я ЦЕНЮ БЛАГА ВРОДЕ ПРОТИВОПОСТАВЛЕННЫХ БОЛЬШИХ ПАЛЬЦЕВ И СУГАВАРЫ КОУШИ. Я ОЖИДАЮ ЧЕГО-ТО ХОРОШЕГО ОТ СВИДАНИЙ. И ЗАПЛЕВЫВАНИЕ РУБАШКИ СПУТНИКА СВИДАНИЕМ НЕ СЧИТАЮ. А ИМЕННО ЭТО И ПРОИЗОШЛО.

ПОЧЕМУ Я ЗАПЛЕВАЛ РУБАШКУ СВОЕГО СПУТНИКА? ОТВЕТ НА ЭТО, КАК И НА МНОЖЕСТВО ДРУГИХ ВЕЩЕЙ — ОЙКАВА ТООРУ. НАПРИМЕР, ОТВЕТОМ НА ВОПРОС «С КЕМ Я ПОШЕЛ НА СВИДАНИЕ?» ТАКЖЕ БУДЕТ ОЙКАВА ТООРУ. ОТВЕТ НА ВОПРОС «КТО У НАС АНТИХРИСТ?» — СНОВА ОЙКАВА ТООРУ.

А ДЕЛО В ТОМ, ЧТО Я, НЕ ПОДОЗРЕВАЯ О СУЩЕСТВОВАНИИ ШАРИКОВ ТАПИОКИ, НИКОГДА ИХ НЕ ПРОБОВАЛ. И УПРУГАЯ СУЩНОСТЬ ЭТИХ КРОШЕК ОТБИЛА У МЕНЯ ВСЯКОЕ ЖЕЛАНИЕ ТЯНУТЬ ИХ В РОТ. ВПРОЧЕМ, ОЙКАВЕ ТООРУ НЕ БЫЛО ДО ЭТОГО НИКАКОГО ДЕЛА, И ОН НАСТОЙЧИВО ПРЕДЛАГАЛ МНЕ ПОПРОБОВАТЬ БАББЛ-ЧАЙ, ПОТОМУ ЧТО, ЦИТИРУЮ:

— ❀Это офигенно, просто до слез! ❀

— НЕ ХОЧУ Я ИХ ПРОБОВАТЬ.

— ❀Ты просто обязан! Один глоточек! Это как… желейный горошек! ❀

— НЕ ХОЧУ Я ИХ ПРОБОВАТЬ.

— ❀Возражения не принимаются. ❀

ПОСЛЕ ЧЕГО — Я НЕ ЗАЛИВАЮ, ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ — ОН ПРОСТО СУНУЛ НАПИТОК МНЕ ПОД НОС. ГИГАНТСКАЯ СОЛОМИНКА, МЕЧТА ЛЮБОГО ФРЕЙДИСТА, ОКАЗАЛАСЬ У МЕНЯ ВО РТУ, И ИЗМУЧЕННЫЙ ХАДЖИМЕ СДЕЛАЛ ОДИН ГЛОТОК, СОСТОЯВШИЙ ИЗ ВОЗДУХА, ПЕРСИКОВОГО ЧАЯ, ТАПИОКИ И СОЖАЛЕНИЙ. ПРЕОБЛАДАЛИ ТАПИОКА И СОЖАЛЕНИЯ. И ОНАЯ ТАПИОКА, РИНУВШАЯСЯ МНЕ В ГЛОТКУ СО СКОРОСТЬЮ СВЕТА, ЗАСТРЯЛА В ГОРЛЕ, А СОЖАЛЕНИЯ ОТДАЛИ ПОД РЕБРА.

ТАК МОЖНО ЛИ ВИНИТЬ МЕНЯ В ТОМ, ЧТО Я ВЫПЛЮНУЛ ЭТОТ ГЛОТОК ЯДОВИТО-ПЕРСИКОВОГО ЧАЯ ПРЯМО НА НЕКОГДА БЕЛОСНЕЖНУЮ РУБАШКУ ОЙКАВЫ? НЕ ДУМАЮ. МОЖНО ЛИ ВИНИТЬ МЕНЯ ТАКЖЕ В БЕЗНАДЕЖНО ИСПОРЧЕННОМ ЯКОБЫ «БАББЛ-ЧАЙНОМ СВИДАНИИ»? НЕ ДУМАЮ.

С ДРУГОЙ СТОРОНЫ, ПЕРСИКОВЫЙ ЧАЙ БЫЛ НЕПЛОХ. ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, Я УЖЕ НЕ УВЕРЕН, ЧТО УЖАСАЕТ БОЛЬШЕ: ВОСПОМИНАНИЕ О ТАПИОКЕ ИЛИ МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО У ОЙКАВЫ ТООРУ ЕСТЬ ВКУС [От редактора: это долбаный персиковый чай, а не революция в сфере напитков. Также примите наши извинения за то, что эта статья — не столько обзор, сколько прелюдия к нему. Эмм, с Рождеством?]


***
Кей не любит чернику и все черничное. Искренне ненавидит вид, запах и, с особенным усердием, неизменно приводящим к рвотному рефлексу — вкус. Ненавидит сами ягоды по отдельности, россыпью, в маффинах, молочных коктейлях или мороженом. Ненавидит невыносимое послевкусие и темный цвет, от которого на всем остаются пятна.
Дом, в котором он вырос, всегда был слишком велик для них с Акитеру, но они справлялись. Найденное решение настолько похоже на сделку с собой, что Кею не хотелось бы объяснять это никому, в том числе и себе. Его суть — в каждой лишней постиранной паре наволочек, в том, чтобы проветривать и прибираться во всех комнатах, как будто те в любой момент могут кому-то понадобиться.

— Суровые преподы? — спрашивает Акитеру.

Подняв взгляд от лука, который режет, Кей вперяется в неопределенную точку на стене на несколько сантиметров левее головы Акитеру.

— Да, есть, — отвечает он. Залить кровью разделочную доску совершенно не хочется, но еще меньше хочется смотреть на Акитеру. Рука сама начинает двигаться снова, пусть и медленнее.

— Смотри на нож, Кей, пожалуйста.

Бывают моменты, когда Кей хочет сказать… Нет, не так. Желание сказать что-нибудь — хоть что-то — порой подступает к горлу одновременно с судорожным вдохом, призванным это желание утихомирить. От этого столкновения каждый раз больно в груди, но единственное, что Кей научился делать в присутствии Акитеру — держать лицо.

И все же ему до смешного хочется стукнуть ножом погромче, так, чтобы напугать брата. Тадаши был прав: пора начинать вести себя на свои восемнадцать.

— А работа? — спрашивает он и хочет уточнить, но для конкретики недостаточно информации. — Эээ, как работа?

— Хорошо.

— Ладно.

Ладно. Работа хорошо.


***
Всем известно, что если повысить голос рядом с Азумане Асахи, он начнет заикаться и плакать. То же касается и Ячи Хитоки: Кенма знает, потому что лично наблюдал это правило в действии, и его до сих пор преследуют смутно неприятные воспоминания.
Поэтому Кенму несказанно удивляет легкое противоречие в происходящем прямо у него на глазах. Если все и правда знают, что вопли равны плачущему Асахи, трудно понять, почему Танака Рюноске не в курсе. Сложно поверить, что вышеозначенный второкурсник не входит в понятие «всех», кому эта истина известна. Это может означать либо категорическую толстокожесть, либо…

— Так, кто его подпустил к водке? — кричит Сугавара через плечо.

Хотя по сути Кенма — великолепный наблюдатель и ничем другим особо не интересуется, сейчас создается впечатление, что он упустил переход между происходившим на новогодней вечеринке пять минут назад и происходящим сейчас. Особенно странно, если учесть, что все собрались у Сугавары и Савамуры, где такие вещи обычно не случаются.

Я (21:31)
вы же с танакой рюноске вместе в волейбол играете, да

Я (21:31)
и нишиноей юу

Шое (21:31)
да!!!! они тоже на вечеринке??

Я (21:33)
VID_202.MP4

Я (21:34)
пожалуй, можно и так сказать

Шое (21:40)
охренеть



Кенма вообще-то не любитель вечеринок. Не то чтобы он их категорически не выносит, но обычно упускает значительную часть ключевых моментов, когда частные контакты и события меняют общую атмосферу, превращая спокойный обед в бардак и хаос, которые способна учинить только немаленькая компания двадцатилетних лбов, вылакавших внушительное количество алкоголя. В год Кенма выбирает в среднем пять вечеринок и из них ходит только на те, где может сидеть в сторонке на диване и наблюдать за всеми. И где вкусно кормят. Это определенно очень важный пункт.

Именно поэтому он и принял приглашение Сугавары отпраздновать Новый год у них с Савамурой. Кенме нравится Сугавара, как и любой, кто, по словам Куроо, до него не доебывается. Еще больше ему нравится, когда все делают непринужденно, не ходят на цыпочках, а Сугавара как раз из таких людей. Пока что он подходил раза два или три, только чтобы долить Кенме сока и спросить, не хочет ли он еще чего-нибудь съесть. Лучше и быть не может.

Ну, или не могло, минут пять назад. Теперь же Кенма видит, что вечеринка прилично не дотягивает до совершенства в некоторых аспектах, ни один из которых не связан с тем, как управляется со всем Сугавара. Скорее наоборот, ситуация как раз из тех, что могли возникнуть, когда кто-то где-то в управленческой цепочке не послушал Сугавару. Кенме это чувство знакомо; вырастешь с Куроо и Бокуто — чего только не узнаешь.

— Это ты? Ойкава, ты? — недовольно бросает Сугавара, и Кенма тут же поворачивается, чтобы поймать промелькнувшее на лице Ойкавы раскаяние. — У тебя была одна задача. Одна.

— Да, но ты видел его бицухи? — Ойкава широким жестом обводит, ну, бицухи Танаки, которые сейчас особенно хороши, потому что он пытается вырваться из рук Савамуры и Сугавары. — Думаешь, я жажду умереть во цвете лет? Он попросил трижды, и я сдался.

— НЕТ, НЕТ, ДРУГ, — вопит Танака. Он снова кидается вперед: бешеный взгляд, растрепанный ирокез — воплощение самой изумительной пьяной эскапады с того раза, когда Бокуто опрокинул пять шотов за сорок секунд и остаток вечера провел в убеждении, что ему приглючился весь «Наруто Шиппуден». — СЛУШАЙ СЮДА, ДРУГ. — Он тычет пальцем в Асахи — воплощение самого изумительного трезвого ужаса с того момента, когда Куроо убедил Бокуто, что «Наруто» таки вполне реальный культурный феномен.

— Он слушает, — говорит Савамура.

— ТРОНЕШЬ МОЕ, — скрипит Танака, коротко тыкая в грудь себя, потом Нишиною, потом Асахи, — И Я ТРОНУ ТВОЮ ПОЧКУ.

В плане угроз Кенма слыхал и похуже, и получше. Хотя по выражению лица Асахи, которое можно считать запоздалым сожалением о том, что он в принципе заговорил с Нишиноей, можно предположить: ему никогда в жизни не угрожали.

— Рю, перестань, — Нишиноя явно не в курсе, что стоящий рядом великан вот-вот грохнется в обморок. Кенму посещает чувство дежа вю, пока он не вспоминает, как Нишиноя проделал практически то же самое с Ячи. — Это я его пригласил потанцевать.

— НО ОН ЖЕ СОГЛАСИЛСЯ.

— Потому что я попросил.

Я (21:45)
может еще не слишком поздно приехать к тебе

Шое (21:47)
прости кенма но никуда не деться, придется тебе все для нас снимать. тобио буквально рыдает, что пропускает такое

Шое (21:48)
он конечно в хлам но ты понимаешь

Я (21:48)
(๑•﹏•)


***
С другой стороны, малину и клубнику Кей одобряет. Даже восхищается ими. За то, что от них не приходится ожидать сладости — приторной, во всяком случае — и то, какие они беспардонно алые, яркие и ребяческие.

Тадаши (23:21)
не поверишь что тут творится

Я (23:22)
Видео. Видео не забудь.

Тадаши (23:26)
VID_075.MP4

Я (23:28)
Святый боже. Почему вы с Кагеямой без меня ни на что не способны?



Когда Кею было десять, его — их с Акитеру — родители поехали покататься. Нельзя сказать, что они не вернулись, скорее — вернулись, но не так, как должны были. Машина тоже, если уж на то пошло.

И вот еще: Кей никогда не винил Акитеру в своей ненависти к чернике. Вообще никогда не винил Акитеру ни в чем, и это, возможно, единственная касающаяся Акитеру вещь, которую он сделал правильно. Ну и еще то, что отправил его в университет и свел общение к разу в месяц. Зато ненависть Кея к чернике неизменно напоминает о том, что ее ничем было не облегчить. Ее, уныло-посредственную, статичную, тихую — вину сильнее всего сущего. Ему восемнадцать, и пора начинать вести себя соответственно — сложно признавать свои ошибки, но теперь он как никогда хорошо понимает, что попытка лишить себя детства, чтобы возместить детство Акитеру, ничего не дала им обоим. Стыд какой.

— Давно ты ешь перец?

Кей поднимает взгляд, и выбранный кусочек соскальзывает с палочек. Акитеру изумленно кривит губы, хмурится, глядя в его тарелку. И правда: перец, который обычно вытаскивается и раскладывается по краю, никуда не делся, и Кей его ест.

— Может, ты наконец научился его готовить, — вырывается у Кея, и он тут же снова утыкается в телефон, потому что не помнит ни единого случая, когда удалось бы вовремя остановиться, если дело касается Акитеру.

Молчание длится столько, что Кей успевает трижды собраться уйти из дома, но потом Акитеру смеется; нельзя сказать, что оно того стоило, и все же смех — это больше, чем у них было за все последние годы.


***
На то, чтобы Асахи и все присутствующие, кому не чужды простые человеческие чувства вроде сострадания — что автоматически исключает Ойкаву, Савамуру, Графа Дракулу, который по сути не человек, и самого Танаку, — отошли от бессмысленной попытки Танаки защитить Нишиною, уходит прилично времени. Зато Кенма гораздо лучше понимает, почему Танака был не в курсе, что на Асахи нельзя орать: только тот, кто совершенно не знает Асахи, способен заподозрить его в нечистых помыслах по отношению к Нишиное. Наверное, это оправдывает Танаку процентов на пять.
Мир на вечеринке восстановлен — насколько может быть мирной подобная вечеринка, учитывая, что это еще и день рождения Савамуры. Свет приглушен, диваны и кресла сдвинуты к стенам, чтобы превратить маленькую гостиную в чуть больший танцпол. Не без помощи единственной вещи Бокуто, помимо камеры, которую можно считать полезной,— крутых колонок, которые даже Кенма иначе как нечестивыми назвать не может. И пусть ему не нравится льющаяся из них музыка, зато видеть радость друзей всегда приятно.

Кенма не чувствует себя лишним, иначе его бы здесь не было. Он хорошо знает большинство присутствующих, настолько, чтобы предпочесть встречу Нового года в их компании простому обмену сообщениями в полночь. Возможно, дело в том, что в последние месяцы он проводил больше времени с первокурсниками и упустил какие-то моменты, важные для понимания происходящего с его старшими друзьями. Ничего страшного, за несколько часов он снова поймает ритм. Зато взамен лишится этого чувства изумления. Например, сейчас он так увлеченно пытается понять, почему двое якобы взрослых парней обсуждают методы сушки волос, что оценить юмор ситуации уже не удается.

— Нет, я серьезно, — говорит Сугавара. — Я услышал этот адский гул из коридора и сказал себе: не может быть. Но он и правда был там, в час ночи…

— Да у Савамуры длина волос, как у ковролина, — отвечает Бокуто. — На кой ему фен?

— И все же.

Кенма закатывает глаза и возвращается к телефону. На заставке у него селфи, которое Шое сделал в первый день, когда получил футболку «ОБНИМАШКИ ДАРОМ». Он ухмыляется, как всегда, ярко, бесподобно, щеки румянятся от мороза. Кенма может пересчитать по пальцам случаи, когда его что-то искренне удивляло, но в этот список точно войдет момент, когда он впервые коснулся щек Хинаты — по ярому настоянию последнего. Они были… мягкими. Такими мягкими, что Кенма на полном серьезе спросил, чем он питается, чтобы этого добиться. Цукишима чуть не подавился кофе, а откашлявшись, выдал такой смех, что Кенма до сих пор опасается за крайне хрупкое душевное равновесие Куроо.

Кстати о Куроо. Следующий разговор, к которому прислушивается Кенма, происходит у того с Савамурой и Ушиджимой — само по себе жутковатое сочетание. Кенма ценит теплую дружбу, связывающую третьекурсников (опять-таки, иначе его бы здесь не было), но у него есть сомнения относительно конкретных представителей и их бесед в определенные периоды и после поглощения определенного количества алкоголя. Куроо пускается во все тяжкие дважды в год — в конце семестра и в канун Нового года (есть, конечно, незапланированные случаи, но они входят в списки «Вещей, от которых Бокуто становится сам не свой» и «Вещей, о которых Кенма никогда не говорит»). А пустившийся во все тяжкие Куроо означает гораздо более медленный смех, гораздо более медленное все, а также множество дискуссий, начинающихся со слова «гипотетически».

Есть подозрения, что такая дискуссия как раз начинается, потому что Ушиджима смотрит мудро. Не то чтобы Ушиджима обычно смотрел иначе, но после одного бокала вина эта мудроватость достигает новых высот. Больше одного бокала вина он никогда не выпивает, потому что, мягко скажем, слабоват.

— Не хочется ударяться в байронизм, — мудро говорит Ушиджима, — но некоторые люди — как вихри.

— Только огненные, — уточняет Савамура с еще более мудрым кивком. — Что? Вы когда-нибудь видели Сугу на кухне?

Кенма чувствует то же самое, что выражает лицо Куроо: желание закруглить беседу максимально быстро и безболезненно. И поскольку у него, в отличие от Куроо, есть возможность сбежать, именно это он и делает.

Я (23:14)
кагеяма наплакался?

Шое (23:19)
лдьтпждцлоьпждц

Шое (23:24)
привет кенма! это ямагучи ^^
прости, хината слегка недоступен
он, эммм. хряпнул шот

Я (23:25)
один?

Шое (23:26)
скорее три. это было ошибкой
у нас тут встреча выпускников, ты же знаешь, как бывает…

Я (23:27)
удачи.

Шое (23:28)
да уж



Наверное, пора признать, что в этот канун Нового года чувство момента подводит Кенму. Обмениваясь сообщениями с Ямагучи в погоне за разведданными, он пропустил завязку текущих событий.

Сугавара… хохочет. Кенма несколько раз видел его смеющимся, но обычно это спрятанный за ладонью смешок или кривая усмешка по поводу того, что неизбежно произойдет, если кто-то в управленческой цепочке его ослушается. Но такого на памяти Кенмы еще никогда не было: Сугавара запрокинул голову, закрыл глаза и хохочет взахлеб.

— Прости, — выдыхает он, пока на заднем плане бушует музыка, а добрая половина присутствующих изумленно пялится на него. — Я думал…

— Ты думал, тебе это сойдет с рук, вот что, — мрачно говорит Савамура. — Теперь вы мне верите? Он всегда швыряет меня под поезд, а вы, паршивцы...

— Захлопнись, — взгляд у Ивайзуми слегка расфокусированный. — Ты что, не слушаешь.

Кенме хочется верить, что будь все присутствующие процентов на двадцать трезвее, ничего этого не происходило бы. Ключевое слово — бы. Ему прекрасно известно, что это неправда.

Он также хотел бы верить, что будь Савамура процентов на двадцать трезвее, не смотрел бы на Сугавару с такой неприкрытой досадой. Беда в том, что Савамура трезв как стеклышко. Он даже не пригубил, и все равно сквозь досаду позволяет увидеть такую нежность, словно они с Сугаварой всю жизнь знакомы. А ведь и правда знакомы, вспоминает Кенма, и у него теплеет в груди. История Савамуры и Сугавары сильно отличается от них с Куроо и Бокуто, но их связь так же сильна.

Возможно, поэтому Кенма — единственный, кто замечает (хотя и не единственный, кто понимает), когда этот не слишком суровый взгляд меняется за долю секунды. Савамура моргает, усмехается ярко и до невозможности красиво, качает головой и притягивает Сугавару к себе. Под аккомпанемент орущей музыки Кенма смотрит, как он кладет голову Сугаваре на плечо и улыбается ему в шею. Они отлично смотрятся, когда вот так склоняются друг к другу, хотя Сугавара, задыхаясь от смеха, этого почти не осознает. Его глаза блестят, щеки раскраснелись так, что видно даже в приглушенном свете.

Кенма, пожалуй, никогда не слышал более громкого признания — во всяком случае, взаимного.


***
Акитеру молча протягивает тарелку. Кей смотрит на лежащий на ней кусочек: белый крем, нарезанные на четвертинки клубничины сложены с краю. Маленькая вилочка едва слышно звякает о край тарелки в такт с подрагиванием руки.
Кей смотрит — и смотрел бы еще дольше — но, кажется, так и не научился быть по-настоящему жестоким. Так что он принимает тарелку и бормочет себе под нос слова благодарности.

— Пять минут осталось, — говорит Акитеру. — Хочешь, выйдем на улицу?

Кей так и не отводит взгляда от тарелки. На улице холодно, но там запустят фейерверки. Которые будут прекрасно видны из окна.

Он жмется к подлокотнику, подтаскивает подушку и напоминает себе, что если так и не научился быть по-настоящему жестоким, то Акитеру не умеет быть жестоким в принципе и заставляет ждать так долго не из вредности, а потому что заботится. И в этом их главная проблема.

Он отправляет в рот первую ложку, только когда Акитеру садится рядом. Жует и чувствует те же загадочные ощущения в груди, в горле и глазах, что и обычно, но все равно глотает. У Кея странные отношения с эмоциями: он оценивает их масштаб и боится сильнее всего не свете.

— Вкусно, — говорит он.

— Да, — отвечает Акитеру. — Три минуты.


***
— Куро, ты меня раздавишь.
— А вот надо было меня слушаться в пятом классе, — мрачно говорит Куроо. — Когда я убеждал есть эти чертовы овощи.

Кенма вздыхает и отползает в угол дивана, но Куроо только наваливается сильнее. С одной стороны, как Кенма уже упоминал, это всего лишь один из двух запланированных случаев, когда Куроо напивается так, что даже не может удержаться на подлокотнике дивана; с другой, Кенма обычно успевает свалить прежде, чем Куроо растекается по ближайшему предмету мебели. Но к сожалению, опять-таки как Кенма уже упоминал, сегодня его чутье сбоит. И вот он свернулся калачиком в углу маленького дивана, пока Куроо сползает с подлокотника все ниже, утягивая за собой Бокуто, которому намертво вцепился в запястье.

— Бро, хвать меня тянуть, — бубнит тот, сосредоточенно пялясь в телефон, который держит вверх ногами. — Надо напсать кааши. Надо. Кейджи.

— Еще же не, — Куроо делает паузу. Кенма ненадолго отрывается от собственного телефона, чтобы убедиться, что это просто свойственная Пьяному Куроо случайная пауза между предложениями, а вовсе не та, что, по его мнению, добавляет драматизма (это она, и — только по его мнению). — Даже не полночь, Котаро. Ну ты и… тупень.

— Да уж не тупее тебя, дорогуша, — огрызается Бокуто. — Гребаная пустая голова. С волосами.

— С волосами, — тянет Куроо с надменным изумлением. — Это… И это все? Волосы.

— Это у тебя — все, — говорит Бокуто. — Только волосы.

— У меня еще Кенма.

— И я! — встревает Ойкава, и Кенма вздрагивает. Что за вечер такой, если он умудрился не заметить Ойкаву. — У Куроо Тецуро есть и всегда будет Геккон Тоору.

— Спасибо, конечно, но я атеист, — возражает Куроо. — Это мы уже проходили.

Кенма вздыхает и поворачивается к Ойкаве, на лице у которого медленно проявляется абсолютно убийственное выражение, которое, впрочем, быстро сменяет яркая улыбка; он наклоняется к Куроо и морщит нос.

— Тебе повезло, что его здесь нет. Ты же не хочешь начать с этого новый год?

— А знаете, как я не хочу начать новый год? — Кенме стоит определенных усилий развернуться, и он не уверен, что жажда убийства пополам с любезностью на лице Савамуры того стоили. — Я не хочу начать новый год под ваш комариный писк. Так что заткнулись все.

— Ты злишься, потому что твой день рождения прошел.

— И что? Нас ждет день рождения Асахи!

— Ты же понимаешь, — медленно говорит Куроо, — что это совсем не то же самое.

— А ты понимаешь, — еще медленнее отвечает Савамура, — что вовсе не обязательно говорить так все время.

По здравом размышлении Кенма искренне начинает считать, что лучше пьяный Хината, чем вот это. Потому что оскорбленный до глубины души Куроо закидывает руку ему на шею и сыплет настолько отвратительными псевдоинтеллектуальными доводами, что Кенма не знает, куда деваться от стыда за него. А еще ощущает себя немного котиком из Vine, который, пока его хозяин орет, пытается от него сбежать, делая очень странные движения головой. Шакалаку, практически.

— А, точно, — Савамуру плохо слышно, потому что уши Кенмы закрыты рукой Куроо в свитере. — Точно! Твою курсовую одобрили, и теперь ты думаешь…

— Речь вообще не о курсовой, Савамура. Совершенно.

— А о чем тогда? О жизни? Любви? Вселенной?

Куроо смеется, качает головой, и Кенма легко представляет его крайне снисходительную улыбку.

— Нет, Савамура. Речь об экзаменах. Которые ты чуть…

— Итак! — голос Сугавары похож на музыку ветра, и это, как прекрасно известно Кенме, вторая по опасности вещь в мире после Графа Дракулы. — Осталась всего минута, так что давайте-ка все быстренько помиримся?

Кенма с трудом вышакалакивается из мертвой хватки Куроо и устраивается на дальнем подлокотнике, пусть даже это слишком близко к слишком хорошо пахнущему Ойкаве. Тот, впрочем, еще и слишком пьян, так что просто улыбается Кенме, треплет его по щеке и продолжает игнорировать. Что Кенму полностью устраивает.

С этой точки ему видны все. В кампусе вряд ли будут салюты, но Ивайзуми с Ушиджимой все равно торчат на балконе и всматриваются в небо. Справа Ойкава, закинув руку на спинку кресла, тянется, чтобы выглянуть в окно. Слева Бокуто обнял Куроо и прижался щекой к его макушке. Савамура и Сугавара стоят у балконной двери как истинные надежда и опора. Асахи, кажется, помирился с Танакой и Нишиноей. Шимизу и Мичимия держатся за руки. Химуро и Изуки однозначно не держатся за руки.

И да, думает Кенма, когда все начинают обратный отсчет, возможно, вечер не слишком удался, и он заметил гораздо меньше, чем мог бы, но зато теперь видит, к чему все шло. Ночь стремительно обретает ясность, разгорается, грохочет, как будто он вдруг осознал, что его окружают друзья, приятели и нетерпеливое будущее. И Кенма, вцепившись в телефон, искренне надеется, что каждый, кто ждет сейчас фейерверков на балконах, их увидит.

— Ноль, — шепчет он, и небо расцветает огнями.

___________________________________________

Альтернативное название главы от переводчика — Клуб (не)одиноких сердец, потому что оригинальное взято отсюда.

Шакалака.

Ремикс шакалаки.

И еще любимая шакалака переводчика.

падение


— ЧТО, — говорит Котаро, тыкая шариковой ручкой в лежащую рядом подушку-НЛО, — НЕ ТАК С «Без слов»?

Падает снег. В начале января так же промозгло, как — блин! — как было в декабре, но с бонусом в виде чертовски холодного ветра и снега. Котаро от этого буквально на стенку готов лезть, потому что вот сейчас он сидит на белой простыне Ойкавы, и размытое пятно солнечного света согревает ему колени даже сквозь джинсы, но как только нужно будет выходить, придется утепляться. И это просто глупо: носить одновременно темные очки и куртку, вот и все. Они же не в горах. Они в квартире Ойкавы. И тому есть причина.

Верный своему слову — как и во всех остальных случаях, начиная с «Я точно завалю этот предмет» и заканчивая «Я съем эту пиццу целиком за пятнадцать минут» — Котаро пришел на порог Геккона Тоору, дабы искать божественного провидения в выборе темы для своего проекта. Ну, насколько поиск божественного провидения вообще похож на самый ужасный в его жизни («На этой неделе», — вклинивается Савамура) нервный срыв, а рептилия между тем спокойно отдыхает в своем аквариуме.

— Говорю в последний раз, — вещает Ойкава, втапливая кнопку пробела на клавиатуре. Ойкава из тех конченных придурков, которые лепят картинки на свои клавиатуры. Котаро не знает, как объяснить, ну такие стикеры, которые клеятся на клавиши, и прочая фигня. Ойкава, как и положено выпендрежнику, чью специализацию никто не знает, налепил «Звездную Ночь» Ван Гога — именно то, что должно быть на клавиатуре у каждого мажора и выпендрежника. — «Без слов»? Да это как футболка от эйч-энд-эм.

Котаро запускает в Ойкаву бумажным шариком; тот с рефлексами собаки, каждый день гоняющейся за фрисби, без труда ловит и бросает обратно в Котаро. Котаро ловит не то чтобы без труда, но определенно ловит. Глазом.

— Что не так с «Без слов»? — повторяет он. — Оно же реально без слов. То есть настолько без слов, насколько умеют Тецу и Цукки.

— Хорошо, но я вот о чем, — говорит с пола Савамура и поднимает руку. Он лежит на спине, спрятав лицо под раскрытым учебником. Кое-кто мог бы сравнить его с пресловутой губкой, впитывающей знания прямо в мозг, но Котаро почти уверен: если приложить к лицу две страницы теории мальтузианства и надеяться, что оно само впитается, учебе это никак не поможет. — Это же наш кампус, а не какой-то другой, правильно?

— Вот именно это я и хочу сказать, — поддакивает Ойкава и снова лупит по пробелу. Котаро искренне считает, что люди, которые так печатают — без всякого уважения к техническому прогрессу и тем, кто изобрел клавиатуру и прочий хлам, чтобы подобные Ойкаве могли постить в интернет всякую фигню о том, как они любят, ну скажем, вафли… так вот, Котаро считает, что таким людям необходимы ноутбуки с усиленной кнопкой пробела. Кстати, возможно, кнопки пробела и так специально усиливаются. Нужно спросить Акааши, он наверняка знает. — Слушай, я понимаю, ты хочешь, чтобы оно было все такое в тонах сепии, романтичное и так далее, но Куроо заслонил этого дрища от кошачьих когтей собственным лицом! Мне кажется, даже Ушиджима на такое не способен.

Ладно, возможно, Котаро выбрал не самый простой и традиционный семестровый проект. С другой стороны, Котаро вообще нечасто выбирает простые и традиционные способы — жить, заводить бойфрендов-инженеров, есть пиццу. Принимая все это во внимание, текущую ситуацию можно рассматривать как очередной трюк дрессировщика.

В итоге идея, которую придумали они с Акааши при периодическом участии вскинутых бровей Сугавары, состоит в следующем: все фотографии, которые он отснял, нужно расположить в хронологическом порядке и представить без комментариев в духе той запредельной фигни, которую вечно выдает какой-нибудь засранец в их группе и от которой у препода загораются глаза. Котаро таким засранцем еще ни разу не был, а ведь он уже на третьем курсе. Так что сейчас или никогда. И еще Котаро очень хочется отправить в снапчат завистливую физиономию Конохи.

Одна маленькая проблемка заключается в том, что, хотя Котаро способен заметить гораздо больше, чем фотоаппарат, основную мысль необходимо выразить именно с помощью фотоаппарата. А лишь немногие фотографии, которые удается сделать Котаро, говорят сами за себя; неважно, виновата ли пугающая способность Куроо сохранять бесстрастное лицо или не менее потрясающее умение Цукки без всякого предупреждения показать фак. Ему нужно что-то еще. Например, название, чтобы свести все воедино, или тема, которая объяснила бы, почему эти фотографии совсем ничего не объясняют.

И вот, когда он впервые в своей горемычной жизни действительно позарез нуждается в совете Геккона Тоору, ничего не происходит.

— Слушай, — говорит Савамура, — не то чтобы я разбирался в фотографии или романтике…

— Или менеджменте…

— Захлопнись. Я лишь хочу сказать, что они — твои друзья. Ты не должен выставлять их на всеобщее обозрение.

И это возвращает Котаро на землю. Он прищуривается и кивает бледно-желтому пятну света на простыне. Это правда. Но до середины марта, срока сдачи работы, осталось всего два месяца, и Котаро начинает серьезно паниковать. А еще он принял решение — всего пару недель назад, на той ужасной вечеринке у Савамуры — сказал себе, что в этом году возьмет себя за жопу. И взял, но все равно постоянно слетает с катушек.

Ну да ладно. Если один аэропорт не принимает, надо запросить посадку в другом.

— В Le Petit Косяк? — спрашивает он. Савамура согласно стонет и снимает двумя пальцами — будто тот заразный — учебник с лица, а Ойкава снова лупит по пробелу. — Пошли в Le Petit Косяк.

***


Хитока поправляет шапочку, натягивая ее поглубже на уши, и поворачивается к духовке. Вообще-то она не любит плохо отзываться о чем-либо, даже если это мелочь и она не то чтобы плохо отзывается, просто недостаточно хорошо. Но если честно, Хитока не очень любит январь — по сравнению с декабрем, во всяком случае. Если подумать, январь должен быть более жизнерадостным, чем декабрь, потому что новый год и новое начало, и у нее всегда заготовлен красивый календарь с отмеченными важными датами и новые рецепты на каждую неделю. Но несмотря на то, что январь всегда приносит с собой новую надежду, в декабре есть какой-то особый уют — словно ты жил в старом году так долго, что теперь знаешь его вдоль и поперек и готов с улыбкой сказать «до свидания». С этой точки зрения та же самая зима, которая была комфортной и вызывала смех в декабре, в январе кажется менее дружелюбной. И еще в декабре Хитока не стала бы вздыхать из-за того, что приходится надевать шапку даже в помещении, а сейчас вздыхает — потому что январь. Еще и волосы отросли ниже плеч, а она не любит убирать их под шапочку, и они так и лезут в лицо, и вообще пора бы прокрасить корни.

Мацуока [16:19]
первое свидание: le petit дельфин! ˃◡ ˂◞♡

Я [16:21]
(●´□`)♡ Конечно приходи! Хочу посмотреть на него!

После двух фальстартов из-за праздников учеба начинает раскачиваться. Хитока очень скучает по маме — больше, чем ожидала; она вроде бы и привыкла, что большую часть времени ее нет рядом, но почему-то в университете это ощущается иначе, особенно после праздников. Возможно, это одна из причин, почему Хитока не в восторге от января, но ей все же восемнадцать, она живет сама по себе и понимает, что все меняется. Опять же тогда, в старшей школе, она не была занята на работе, а теперь вот надевает варежки-прихватки и достает противни с гигантским печеньем, размышляя обо всем на свете — от температуры за окном до маленьких белых лабрадоров. Но ни в коем случае не о каком-то конкретном маленьком белом лабрадоре, потому что это было бы несправедливо по отношению к другим маленьким белым лабрадорам. У Хитоки нет причин думать о конкретных белых маленьких лабрадорах или о волонтерах в желтых свитерах, которые этих лабрадоров кормят.

Учеба. Ее много, и работы много, и волосы отросли, и печенье пригорает. Ну хотя бы все проекты делаются вовремя, и обнимательная карьера Хинаты набирает обороты: коллекция полароидных снимков на его стене растет день ото дня. Не то чтобы Хитока плохо думала о Хинате — особенно о Хинате! — но глядя на эту стену, сразу становится понятно, что он — один из самых низкорослых ребят в…

Печенье пригорает! Хитока взвизгивает и подскакивает к духовке, кривясь при виде темно-коричневых вкраплений того, что должно быть кусочками белого шоколада.

Снаружи доносятся громкие голоса: кажется, Химуро-сан спорит о чем-то с Изуки-саном, и от этого чувствуешь себя почти как дома. «Гранродео» выставляет аппаратуру для вечера, и если Хитока поторопится и отправит новую порцию печенья в духовку вовремя, то как раз успеет застать их вступление, а это обязательно поднимет ей настроение. Не то чтобы оно было не на высоте, но поднять еще никогда не мешает.

Ямагучи [16:34]
добрый день… у тебя смена?

Поднять настроение никогда и никому не мешает, потому что никто не может постоянно поддерживать его на высшей отметке, кроме разве что Бокуто-сана или Хинаты. Да и они, скорее всего, не умеют. Так просто не бывает. Это одна из вещей, свойственных любому нормальному человеку, работает он или делает что-то — неважно, печенье или карьеру. К концу дня — или обеденного времени — Хитока приходит к выводу, что самый простой и безопасный способ поднять себе настроение — это оставаться здесь, в «Le Petit Хвостике».

Я [16:39]
Добрый день! Да! ✿

Ямагучи [16:40]
о, хорошо. тогда скоро увидимся

Ямагучи [16:42]


В конце концов она все же пропускает вступление «Гранродео», но бас отчетливо слышно даже на кухне, так что это не так уж важно. И когда она наконец выходит в зал, вытирая руки полотенцем, то оборачивается к двери, возможно, ожидая увидеть кое-кого, но тут же забывает об этом, потому что вместо этого кое-кого в дверях появляются красные косы Мацуоки и новый свитер, купленный ею на Рождество. Хитока, может, и хотела бы сказать, что отвлеклась на появление подруги, но вообще-то просто застыла, разглядывая ее парня.

В его защиту можно сказать, что Ирокез-сан в своем блейзере выглядит великолепно. И Хитока сама виновата, что выронила полотенце. И определенно виновата, что оно так и лежит у ее ног до тех пор, пока следом в дверях не появляется Ямагучи.

***


Падает снег.

Об аэродромах приписки можно сказать одно: это аэродромы приписки. Котаро всегда чувствует себя гораздо свободнее, переступая порог оного, хотя порой ощущение недолговечно. И, честно говоря, один из способов Котаро справляться с превратностями судьбы — уцепиться за первые пять секунд полной гармонии и согласия с собой, а потом начать сначала. Если уж сумел урвать для себя эти пять секунд, значит, сможешь снова.

Химуро приветствует их появление обеими руками — ладони затянуты в перчатки с обрезанными пальцами — и поет что-то незнакомое; название Котаро спросит у него позже. Акааши уже у стойки, на экране лэптопа — сегодняшняя программа, шарф все еще обмотан вокруг шеи, волосы слегка растрепаны: один из тридцати шести тысяч его образов, которые так любит Котаро. Напротив Куроо распаковывает коробки с кондитерской обсыпкой и сурово оглядывает содержимое.

Зал еще не заполнен, но народу ровно столько, чтобы вызвать у Котаро улыбку. Иногда среди шума и гама удивительно хорошо работается. Хотя ему как-то поставили на вид, что по вопросу создания подходящей рабочей атмосферы следует помолчать, раз он слушает американский духовой хаус, пока готовится к семестровым. Потому что американский духовой хаус — это вообще несуществующий жанр.

Зимой Le Petit Рок снаружи всегда выглядит немного размыто, словно в дымке. Котаро наблюдает это уже третий год подряд и привык; туман будто обтекает кафе со всех сторон так, что пробивающийся сквозь него желтый свет в окнах кажется мутным и рассеянным. Но этот теплый свет разгоняет холод и оживляет место, делая его похожим на маленький сундучок домашнего уюта в приглушенном океане января. Даже если дымка просачивается в двери, все остальное отсекается, оставаясь снаружи. Уличные фонари кажутся далекими, хотя до них всего пара шагов, машина Куроо выглядит так, словно не покидала парковку несколько лет.

Солнце начинает садиться. Не то чтобы это когда-нибудь беспокоило Котаро. Косые лучи подчеркивают цвет глаз Акааши, и, находясь так близко, Бокуто может лишь смотреть, не отрываясь.

— Серьезно, — говорит Ойкава, пока они устраиваются на своих обычных местах за стойкой возле Акааши, и тот коротко склоняет голову, чтобы Котаро мог оставить неловкий поцелуй на его скуле. Что уж там, Котаро незаслуженно мягко относится к барным стульям, и это смешно, потому что они не отвечают взаимностью. Они — не мягкие, вот. Он уже третий год перманентно спорит об этом с Куроо, но тот наотрез отказывается заменить их на что-то более приятное, хотя эти стильные белые плоскости, вероятно, уже нанесли такой непоправимый ущерб копчику Котаро, что можно было бы подать в суд. Но лояльность есть лояльность, и самое классное в Le Petit Скейтборде — что заведение работает до последнего клиента и в нем есть все, от эспрессо до водки; а пить водку на улице — совсем не то же самое. Да и эспрессо тоже, потому что тогда нельзя заглянуть на кухню и поругаться с Яку. — Савамура, я знаю, тебе нравится, что на фоне неудачника Бокуто твоя провальная жизнь кажется весьма успешной, но ты же в курсе, что ты подкаблучник?

Даже Акааши улыбается.

Из кухни появляется Ячи, и Котаро встречает ее улыбкой, но она не замечает, глядя на входную дверь так, словно та должна наброситься на нее с топором. Поэтому Котаро прослеживает ее взгляд и фыркает.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — холодно замечает Савамура. — Это мне следовало бы поставить под вопрос твои интеллектуальные способности после того, как ты не поверил мне про фигурку Саске.

— Определенно следовало бы, — говорит Ойкава замогильным голосом. — Это вообще-то была последняя капля. Я больше не могу считать вкус Сугавары безупречным. Твоя футболка тому подтверждение.

— Кстати, да, — Куроо закончил ежедневное сражение с дурацкой кондитерской посыпкой. — Когда я все это увидел на вечеринке, то был готов поверить, будто Сугавара действительно купил ту фигурку.

— И возвращаясь к вечеринке, — Котаро показывает на двери. Танака с третьей попытки сумел разместить на вешалке пальто своей рыжеволосой девушки, а за его спиной, дожидаясь очереди, стоит веснушчатый плюшевый мишка Цукки. Кажется, его зовут Ямагучи. — Жаль, здесь нет Асахи, Савамура. Он мог бы прикрыть тебя, хотя вот он-то как раз знает наверняка, когда…

— Слушай, — шипит Савамура, — я терплю тебя только из-за твоих связей. Дождетесь, я вас прикончу.

— Ой, он нас прикончит. Он прикончит нас фигуркой Саске, которую его бойфренд…

— Итак, — вдруг перебивает Химуро, и Котаро аж подпрыгивает, потому что это было сказано в микрофон, — я бы хотел пригласить сюда особого гостя.

Котаро вопросительно вскидывает бровь на Куроо, но тот лишь выпячивает нижнюю губу и пожимает плечами, оборачиваясь к Химуро. А тот, оказывается, смотрит с широкой улыбкой на Куроо, и тогда Котаро складывает два и два — и вот это просто обидно, потому что он на целых две секунды опаздывает со своим ликующим гиканьем.

— О, нет-нет, — говорит Куроо, хотя Ойкава уже соскочил со стула и выталкивает его из-за прилавка. — Слушай, Химуро…

— Не знаю, все ли здесь в курсе, — продолжает Химуро, пока Котаро суетливо пытается достать камеру, а посетители в кафе что-то бормочут и хихикают, — но ваш драгоценный управляющий поет лучше, чем я когда-нибудь научусь. Вы же хотите послушать?

— КОНЕЧНО! — хором орут Котаро и Савамура, немедленно забыв о своей перепалке ради редкой возможности хотя бы раз в год поглумиться над Куроо. Котаро уже хохочет, наклонившись вперед и стараясь не выронить камеру. Конечно, он подразумевал не совсем это, когда шел сюда, чтобы все обдумать, но дуракам везет.

Куроо затевает символическую схватку с Ойкавой, но вскоре, когда зал громко соглашается с Химуро, сдается. Качая головой, он делает широкий шаг к сцене, стягивает через голову белый фартук и бросает его за динамиком. К концу рабочего дня Куроо обычно обляпывается с ног до головы, и сейчас Котаро благодарит судьбу, что футболка под красной фланелевой рубашкой не замызгана пятнами; у него бы не хватило духу это редактировать, а пятна на видео смотрятся не очень эстетично. Дуракам везет.

— Хорошо, хорошо, — Куроо жмурится, когда Химуро отступает от стойки, подходит ближе, обхватывает микрофон ладонью и улыбается залу. — Во-первых, спасибо тебе, Химуро, что толкнул под автобус.

Дуракам везет. Когда-то, несколько лет назад, когда кафе только строилось, какой-то засранец-архитектор, которому Котаро сейчас хочет послать букет цветов, решил, что вход не будет видно от сцены, а вот наоборот — очень даже. Котаро никогда раньше не обращал внимания на эту мелочь — до сегодняшнего вечера, но, возможно, именно за этим он здесь. Фишка аэропорта приписки в том, что ты не замечаешь каких-то вещей до одного прекрасного момента, а потом уже просто не можешь их развидеть.

Фишка в том, что в мире действительно есть какие-то силы, которым Котаро сейчас очень хочет послать букет цветов.

Потому что когда Куроо отворачивается к Химуро, чтобы сказать, что он сейчас будет исполнять, дверь открывается, а Куроо не видит этого и не слышит.

И когда Куроо набирает в грудь воздуха и говорит:

— Итак, это для одного парня, которого, к моей огромной радости, сейчас здесь нет, — Котаро очень-очень хочет послать этим силам букет цветов, потому что дуракам везет.

Цукки, снимая куртку, замирает на полпути; он смотрит на Куроо и он сейчас очень даже здесь.

***


— Итак, это для одного парня, — говорит Куроо-сан, а Хитока уже улыбается, — которого, к моей огромной радости, сейчас здесь нет.

За несколько месяцев работы в Le Petit Звездочке у нее было достаточно времени, чтобы привыкнуть к любви Куроо-сана петь. Но даже после нескольких месяцев Хитока не может привыкнуть к тому, как удивительно звучит его голос. Не то чтобы голос Химуро-сана звучал хуже или менее чудесно, просто это совсем разные «чудесно». Пение Куроо-сана самую капельку шероховато: иногда голос срывается или, наоборот, становится совсем тихим, если он вдруг слишком сильно фокусируется на чем-то, — и это еще более удивительно, потому что Куроо-сан поет почти все время, когда она видит его за работой. Но она определенно никогда раньше не видела его выступления на сцене, так что даже позволяет себе такую грубость, как остановиться на полуслове, разговаривая с Ямагучи, чтобы обернуться и поглядеть на Куроо-сана.

Но потом вдруг слышит, как Ямагучи бормочет «Черт», и оглядывается. Тот смотрит на вход в кафе, и когда Хитока прослеживает его взгляд, понимает, почему.

Цукишима-кун застыл в проходе, хотя дверь еще не захлопнулась. Он уже стянул куртку с одного плеча, и ткань собралась на другой руке. Хитока совершенно непроизвольно подмечает детали: кончики золотистых прядей, потемневшие от влажного воздуха на улице, порозовевшие нос и щеки, глаза, неотрывно смотрящие на Куроо-сана, и слегка приоткрытый рот. Хитока не знает, какой из сегодняшних фактов яснее показывает, как она изменилась: что парнем Мацуоки оказался Ирокез-сан, а она изумлялась этому не дольше минуты, что совсем недолго мялась перед тем, как заговорить с Ямагучи, или как на нее мгновенно нисходит понимание: как здорово, что Цукишима-кун здесь. И это заставляет задуматься, сколько всего она уже успела принять, сама того не заметив; сколько всего происходило вокруг настолько неявно, что она даже не отдавала себе в этом отчета! И нервный ритм пальцев Ямагучи на стойке рядом с чашкой латте, и золотые сережки Мацуоки, которые та надевает только в особых случаях — когда хочет выглядеть особенно хорошо, или даже то, сколько раз Хитока видела Куроо-сана именно в этой одежде: в красной рубашке с закатанными рукавами и белой футболке с растянутым воротом, в мокасинах и темно-синих джинсах.

А затем, прежде чем она успевает осознать все это так, чтобы потом можно было в любой момент вспомнить, Куроо-сан склоняется к микрофону, придерживая стойку, шепчет «раз, два, три, четыре», а свет бликует на его браслете там, где запястье изогнуто.

И вот вступает ритм, низкий и приглушенный, как может звучать в ее представлении сердце, если приложить ухо к груди, и краем глаза Хитока видит, как Бокуто-сан поднимает камеру. Она очень рада этому, правда-правда, потому что не знает, куда сейчас смотреть, глядя на кого — улыбаться, над кем смеяться, а может быть, просто затаиться и постараться впитать в себя как можно больше — столько, сколько возможно для стороннего наблюдателя. Огни, людей, черную куртку Цукишимы-куна. Голос Куроо-сана, когда тот начинает петь.

Settle down with me.

Хитока чувствует острую боль в горле, начинающуюся где-то в плечах и ползущую вверх по шее. У Куроо-сана мягкий акцент, нежно обволакивающий каждое слово, усиленный микрофоном так, что Хитока подмечает все оттенки, хотя раньше слышала самые разные песни в его исполнении. Микрофон позволяет улавливать малейшие неровности в его голосе, царапины тут и там, хрипотцу в конце каждой строчки. «Settle down with me», и кажется, он почти мурлычет это вместо того, чтобы петь.

Сегодня Хитока улавливает даже больше, чем обычно. Момент, когда Бокуто-сан опускает камеру и перестает смотреть в видоискатель, и, хотя сидит спиной и Хитока не видит лица, все равно легко может представить его. Каждый раз, как Ямагучи поворачивает голову и смотрит то на Куроо-сана, то на Цукишиму-куна — удостовериться, что тот ничего не пропустил, и сам не замечает этого до тех пор, пока не встречается глазами с ней, и Хитока в ту же секунду конфузится.

«Безнадежны», — беззвучно артикулирует для нее Ямагучи в тот момент, когда Куроо-сан заканчивает куплет.

I'm in love now.

Припев, как Хитока и ожидала, кажется, производит на Цукишиму-куна эффект разорвавшейся бомбы: когда слова достигают дальнего конца зала, он отшатывается назад. Хитока и это замечает: полшага, руку, взметнувшуюся на несколько сантиметров, чтобы ухватиться за что-нибудь, прежде чем гордость останавливает этот жест. Теперь она уже достаточно знает Цукишиму-куна. Безнадежен.

Хитока просто смотрит на Ямагучи и вряд ли сможет хоть как-то дать ему понять: да, так и есть, я согласна. Это и не нужно. Она — сторонний наблюдатель, а Ямагучи — лучший друг Цукишимы-куна, и такие вот мелочи — никакие не мелочи, на самом деле, — иногда затрагивают и Хитоку: когда становишься неотъемлемой частью истории, вроде бы чужой, но близкой настолько, что невозможно остаться в стороне. Сейчас в горле встает комок, потому что она провела здесь бесчисленное множество утр, забывая про печенье в духовке или раскладывая ложки, спотыкаясь на каждом заказе в плохие дни и умудряясь улыбаться и желать каждому посетителю приятных выходных в хорошие. А еще потому, что неподъемная тяжесть монументальных трудов по экономике знакома ей только понаслышке. Потому, что люди вроде нее плохо понимают концепцию сплоченности, пока не начинают понимать хорошо, когда Хината вприпрыжку подлетает на первом же в учебном году обеде, решив, что дружба — это так же просто, как сказать «привет». И потому, что Кагеяма никогда не подчеркивает важные мысли в своих записях.

Ямагучи знает Цукишиму-куна целую вечность. Как сейчас, наверное, здорово быть Ямагучи.

Дружба, думает Хитока, это такая штука, когда становишься неотъемлемой частью истории, которая тебе не принадлежит, но могла бы быть и твоей. Песня звучит так мягко и так болезненно нежно, что остается лишь удивляться способности Куроо-сана так петь перед залом, наполовину заполненным незнакомыми людьми. Но когда он мурлычет мелодию в конце второго припева, ожидая вступления гитары, совершенно отрешенное выражение лица Химуро-сана, вышедшего вперед, говорит само за себя. Он смотрит на пятно на полу и слишком сосредоточен на том, чтобы сыграть правильно, изо всех сил стараясь дать понять, что этот момент принадлежит только Куроо-сану, которого сам пригласил на сцену. Хитока знает, что Химуро-сан играет здесь с первого курса, так что понимает все лучше многих.

Ямагучи рядом задерживает дыхание, и она автоматически поворачивается к двери. На миг ее охватывает паника: Цукишима-кун выходит наружу, и это очень красноречиво, но он так и не надел обратно куртку. Хитока успевает увидеть крупные хлопья, кружащие в вечернем воздухе перед тем, как осесть на землю, и думает, последует ли за ним Ямагучи.

Но тут замечает движение слева и молча наблюдает, как Бокуто-сан покидает свое место и пробирается к выходу.

***


Падает снег.

Акааши застыл у самой двери — сразу за ней, и Котаро знает: там он и останется. Цукки отошел чуть дальше и теперь стоит спиной к кафе; свет из окон раскрашивает его в оранжево-золотой, а уличные фонари поодаль покрывают мягкими бело-голубыми оттенками зимнего вечера. Он чуть сгорбился, держа руки в карманах, и снег уже начинает собираться на волосах.

Он выглядит так, будто не знает, что делать, и в кои-то веки Котаро понимает его.

Фишка в том, что вырасти рядом с кем-то, у кого ангельский голос, — это одно, а понять, как далеко они продвинулись, — совсем другое. Когда Куроо шагнул к микрофону, Котаро и за миллион лет бы не догадался, что тот собирается спеть. А если даже он не мог, что говорить о Цукки? Все они достаточно умны, чтобы понимать: падает снег, мерцают уличные фонари, Куроо поет для Цукки, и жизнь меняется.

Котаро все еще слышит мягкие аккорды гитары Химуро. Именно такие звуки притягивают в кафе людей с улицы: манящие, теплые, такие легкие для тех, кто не является частью истории.

Котаро — часть истории. Акааши тоже. Потрясенный профиль Цукки — сама история.

Он знает, что Котаро здесь. Котаро это знает. Они достаточно умны; он всегда знал, что Цукки искренне любит свое уединение. Его молчание — самый явный знак, о котором мог бы просить Котаро, и это заставляет его медлить. Он видит цвета и слышит звуки, и понимает, что заставило Цукки уйти: Куроо, снова и снова повторяющий эту чертову строчку:


kiss me like you wanna be loved, wanna be loved, wanna be loved.


Всегда готовая восхищаться всем миром часть Котаро сейчас влюблена в Цукки: за его испуг, что кто-то смог сотворить с ним такое. Котаро всем своим существом влюблен в этот мир. Снег начинает постепенно собираться на волосах Цукки, а изнутри снова доносится голос Куроо. Им нечего сказать, но Котаро хочет просто постоять в тишине. Кажется, он, как и Цукки, не сможет вынести продолжения этой мелодии.

Он знает, как хотел бы назвать свой проект. Знает настолько четко и ясно, с такой уверенностью в своей правоте, что не собирается и словом никому об этом обмолвиться — хоть Акааши, хоть тому же Ойкаве. Котаро — часть истории, и эта часть принадлежит ему. Когда части соберутся воедино, все поймут.

На несколько секунд, пока Акааши открывает дверь и проскальзывает внутрь, гитара начинает звучать громче. Это возвращает Котаро к линейному течению времени; он перестает наворачивать круги в своей голове и поднимает взгляд на Цукки.

— Пойдем, — говорит он. — Возвращаемся.

Может, ему здесь не место, но Котаро всегда был засранцем. Ему все равно, заметит ли на этот раз Куроо, как входит Цукки, все равно, даже если это заставит того прерваться, пропустить несколько тактов и начать сначала, все равно, даже если он больше не начнет. Ему до такой степени не все равно, что он чувствует каждый вздох Куроо перед каждой строчкой и сжатые кулаки в карманах Цукки, так что единственный способ сохранить рассудок — не обращать на это внимания. Позволить жизни течь дальше. Не было ни дня, когда бы его не было рядом, чтобы подхватить Куроо.

Он этого не делает. В смысле — не замечает, когда они входят обратно. Не замечает, потому что его глаза закрыты, ладони обнимают микрофон, и то, как он тихонько покачивается в такт музыке вместе со стойкой, означает, что это совершенно неосознанно.

Боже, он такой красивый. Но Котаро оборачивается, чтобы посмотреть на Цукки, на то, как тот не сводит с Куроо глаз, и вдруг не может вспомнить, почему раньше, до всего этого, с таким нетерпением хотел, чтобы Куроо нашел себе кого-нибудь.

Химуро вступает на последнем припеве — просто отрешенно подыгрывает более сильно звучащему голосу Куроо. Только тогда Котаро позволяет, чтобы его поразило прямо в сердце. И боже, как же это потрясающе. Порой он спрашивает себя, не слишком ли они молоды, чтобы испытывать подобное, но мысли эти уходят так же быстро, как и пришли: он видел и больше. Не хуже или лучше, но определенно — больше.

Однако это не означает, что и другие тоже. К тому времени, как песня заканчивается и Куроо расслабленно опирается на стойку микрофона, снова прикрыв напоследок глаза, Цукки уже снова выскакивает за дверь. И на этот раз Котаро тоже не винит его, но и не идет следом.

Куроо открывает глаза и улыбается. Он выглядит удовлетворенным. Принимая все во внимание, Котаро надеется, что Цукки не забудет прикрыть голову.

***


Падает снег.

Кей смутно помнит, что утром читал прогноз погоды и улыбался. Кей вообще очень смутно помнит утро. Он держит руки в карманах, а дверь в кафе за его спиной все еще слегка приоткрыта. В этом кафе хранится пара украденных у Кея наушников. В этом кафе хранится бесчисленное множество всего, украденного у Кея. Колпачки от ручек, спокойствие, танец и брелок.

К Кею приходит осознание.

Падает снег. Голос Куроо остается с ним даже здесь, за дверью кафе — прямо в груди. This feels like falling in love, falling in love, falling in love.

балкон в небо


Суть в том, что… вот именно, суть, истинная чертова суть такова, что ни один человек из того множества, с которым Кей сталкивался за свои восемнадцать лет на этой планете, никто не сказал Кею, что влюбленность — настолько времязатратная штука.

Понятно, что, немного освоив это искусство, — угу, смешно, он и искусство, — Кей сможет осознанно распределять время. С 8 до 12 лекции, с 12 до 13 обед, с 13 и далее — пребывание влюбленным в Куроо Тецуро.

Но все это потом, когда Кей освоится. Прямо сейчас он совершенно, ну просто абсолютно ничего не может с этим поделать. И нет таких жестов, таких вскинутых бровей и таких сардонических усмешек, которые могли бы отразить, насколько его сознание оглушено собственной беспомощностью. Он оскорблен до глубины души. Так не должно быть. Не с его мозгом.

Ладно. Он спокоен.

По правде говоря, Кей не настолько глуп, чтобы воображать, будто был некий переломный момент, после которого он проникся чувством. Оно не явилось из ниоткуда, и это беспокоит больше всего: пять дней назад все было нормально. Ну, немного отрицания вприкуску к утреннему кофе, но никаких крайностей. Учеба как учеба, друзья как друзья, жизнь как жизнь. Нет, если переломный момент и был, это невероятно очевидно, чересчур просто, слишком элементарно для его чувства собственного достоинства. Песня, дурацкая песня — в тот переломный момент мысль обрела форму. Получила имя.

Пять дней назад с ним все было нормально не потому, что он ничего не чувствовал. Все было нормально, потому что он еще не знал, что это такое.

И Кей не понимает, утешает его или оскорбляет, что с того вечера в кафе ничего особо не изменилось. Учеба как учеба. Друзья как друзья. Жизнь как жизнь. Ничего не изменилось: от общественных финансов в понедельник утром до международной торговли в четверг вечером, от звука самоката Хинаты на пешеходной дорожке до январского холода, от плачевного вкуса зеленого чая, приготовленного Ямагучи, и до обеда.

Нет, совсем ничего не изменилось. Даже он сам. Единственное, что претерпело изменения, — время. Оно течет… иначе.

Видите ли, у Кея всегда было хорошее чувство времени. Он не опаздывает на занятия — за редким исключением, например, из-за ночных кошмаров. Если получается прийти заранее, он приходит заранее. Если он говорит, что сделает что-то за сорок пять минут, то, черт возьми, сделает это за сорок пять минут.

Обычно.

Вообще-то да, это обидно. Он обижен. Время изменилось, а он об этом не просил, как и о добром десятке других вещей за последние полгода. И не знает теперь, что с ними делать. Как быть с тем фактом, что получасовой обед превратился в десять минут лихорадочного заталкивания в себя еды, потому что двадцать минут ушло на разглядывание щербины на столе в кафетерии факультета коммерции? Или с тем, что пятнадцатиминутная дорога от и до центра кампуса, во время которой он обычно слушает подкаст, чтобы шестеренки в мозгу заработали, теперь смялась и вывернулась так, что в классе он оказывается, не успевая ничего понять, или плутает в тумане и попадает домой на полчаса позже запланированного?

И это обидно. У Кея есть дела. С момента пробуждения до момента отхода ко сну все его время расписано по минутам. Если он валяется на диване, ничего не делая, значит, планировал лежать на диване и ничего не делать. Но вот это все он не планировал. Это не входит в расписание и настолько стихийно, что невозможно никуда впихнуть. Пока, по крайней мере, поскольку он еще не освоился.

Еще один обидный момент. Теперь, когда у этого есть название, оно превратилось в самостоятельную величину. Некую университетскую дисциплину, в которой надо преуспеть, и он преуспеет, потому что время идет, а этот предмет никуда из его программы не денется.

Он вроде бы и факультативный, а вроде и нет. Это, считает Кей, и есть самое обидное.

***


— В общем, Аомине вчера вечером сломал телефон, — рассказывает Кисе Шимизу и Мичимии, когда Коуши открывает им дверь, — и вы не представляете, какой это был геморрой.

— Рассказывай.

Коуши делает шаг в сторону, пропуская их, а потом выглядывает наружу и хмурится. Их с Дайчи дверь выходит в открытый холл, откуда хорошо просматривается баскетбольная площадка. Обычно долетающий оттуда шум создает приятный рабочий фон учебным занятиям. Но сейчас Коуши хмурится не поэтому. Небо жутко потемнело, и произошло это слишком рано — даже для вечера середины зимы уже чересчур темно. Обычно Коуши ничего не имеет против дождя, если сам при этом не оказался на улице без зонта, но, учитывая, что еще должны подтянуться Ивайзуми с Ойкавой, есть опасения, что к моменту прибытия они будут насквозь мокрыми. За Ивайзуми можно особо не беспокоиться, у него просто зверский иммунитет. Но вот Ойкава обязательно устроит сцену из-за своей прически и одежды и только через полчаса заметит, что простыл. Ни то, ни другое энтузиазма у Коуши не вызывает; он нежно любит Ойкаву, но капризы есть капризы, а Ойкава… немного капризен.

— Так что единственная рабочая кнопка — отбой. И та лишь откладывает будильник.

— И?

— Короче, все утро я лежал и слушал, как у него каждые десять минут срабатывает будильник, и ждал, когда же этот чертов телефон сдохнет, — сквозь зубы сообщает Кисе. Коуши поскорее закрывает дверь и ждет, пока тот разуется. Дайчи стоит, прислонившись к косяку, и с неприкрытым весельем наблюдает, как Кисе разматывает шарф. — Что, может, было бы и не так ужасно, если бы это не была чертова тема Джона Сины.

Расстегнув сапог до середины, Мичимия начинает хохотать и садится на ступеньку, а Шимизу закатывает глаза.

— Боже, — сочувственно произносит она. — И что ты сделал?

— Отнес его в сумку-холодильник на балконе, — мрачно говорит Кисе. — Пусть орет себе, пока не сядет.

— Вот поэтому я не вступаю в отношения, — заявляет Дайчи, поднимая брови и указывая на Кисе. — Я бы ему навалял, он бы и пикнуть не успел…

— Даже не пытайся, — возражает Кисе. — Как будто у Коуши нет какого-нибудь этюда с арфой для пилатеса в шесть утра.

— В жизни не занимался пилатесом, — говорит Коуши. — Поставь, пожалуйста, сумку и проходи.

Выходные. Коуши иногда кажется, он так привык сводить концы с концами и разглаживать складки, заставляя все нормально работать, что утомление настигает его только к выходным. Да, он просыпается именно во столько, во сколько сказал, но в выходные отводит один-два часа на посиделки в углу дивана с ногами под подушкой и кружкой чая в руках. Он любит смотреть на утренний туман и еще больше — на то, как солнечный свет рассеивает его клочок за клочком, запуская ходовой механизм дня. Это происходит тихо и постепенно, именно так, как нравится Коуши.

Но, возможно, еще больше ему нравится вероятность общего послеобеденного сбора. То, что их с Дайчи квартира — самая просторная в компании, не имеет недостатков, ну, если не считать памятного случая с неконтролируемой рвотой, последствием инцидента «Нишиноя Юу и Танака Рюноске встречают водку со скитлз». Коуши ничего не имеет против посиделок: ему нравится принимать гостей, следить, чтобы всем было хорошо, чтобы еда была горячей, а напитки холодными — или теплыми, учитывая зиму на дворе. И разговаривать нравится не меньше, чем слушать, и видеть в каждом члена семьи.

Асахи с Ушиджимой лишь ненадолго отрываются от своих книг; выходные — возможность не только справиться с накопившимся утомлением, но и встретиться со всеми. Это Коуши особенно нравится: наблюдать, как быстро и естественно каждый находит свое излюбленное место — Шимизу всегда садится в отдельное кресло, а Мичимия устраивается на подлокотнике рядом, Кисе растекается в кресле напротив и сразу начинает скроллить в телефоне, Ивайзуми, когда появляется, падает на пол, прислонившись спиной к дивану и подтянув ногу к груди, Ойкава позади него. С одной стороны, все это постоянно меняется, а с другой кажется, что они сидят на том же месте с тех пор, как им исполнилось восемнадцать.

— Суга, не хочу сказать ничего такого, — говорит Дайчи, и Коуши, моргнув, оборачивается, — но ты сейчас выглядишь совсем как гордый папаша.

— Именно «такое» ты и говоришь.

— Именно так ты и выглядишь. Не подозревал, что дисфункциональная связь Аомине и Кисе настолько тебя волнует.

Коуши закатывает глаза и дает Дайчи подзатыльник одновременно с первым раскатом грома.

— Глупость какая. Меня волнует не их связь, а вкус Аомине в выборе будильника.

— Конечно, арфа-сан.

— Я ЗНАЛ, — вопит Кисе, пока Коуши гордо шествует мимо, чтобы закрыть балкон. На миг ему кажется, Кисе сейчас продолжит «Я знал, что вы вместе», чего нет и в помине, но тот договаривает: — Я знал, что это чертова арфа.

Арфа, конечно. Коуши поворачивает ручку и улыбается в небо. Совершенно точно, арфа.

***


Заходя в Le Petit Облако, Кей сразу чувствует тепло, и сперва это даже сбивает с толку: слишком резкий контраст между серым небом в огромных окнах, где плывут и собираются, обещая ливень, темные тучи, и уютом внутри, где можно снять лишние два слоя одежды и все равно чувствовать себя комфортно. Считайте это глупостью, но именно стекло почему-то заставляет верить, что холод с улицы сюда ни за что не проникнет.

— Как раз вовремя, — говорит за спиной Куроо, и, ладно, Кей слегка подскакивает. Не так, чтобы Куроо заметил — Кей бы такого не пережил, — но достаточно: пальцы дергаются и сжимаются в кулаки. — Кажется, будет гроза.

— Ты же в курсе, я не против небольшого дождика.

— Это не небольшой дождик, сладкий. — О боги, «сладкий». — Даже я не рискнул бы вывести свою машину в такое дерьмо.

Честно говоря, ничто в мире — тайфуны, преподаватели математики, все равно — не может лишить Кея способности отпускать едкие комментарии, если представляется возможность (раннее утро — исключение, ибо оно Враг Номер Один и не должно учитываться в статистической отчетности). Поэтому независимо от того, что он сейчас весьма времязатратно влюблен в Куроо Тецуро, Кей разворачивается к нему, равнодушно вскинув бровь.

— А я бы не удивился, Верчетти, — замечает он. — Учитывая все обстоятельства.

— Ты когда-нибудь перестанешь об этом вспоминать? — вздыхает Куроо. Он снова в фартуке, хотя сегодня санитарный день. И этому Кей тоже не удивляется, учитывая обстоятельства. Санитарный день для Куроо не отличается от других: Кей видел, как он облачался в фартук и вкалывал в любые банковские выходные и даже в последний день перед тем, как Кей уехал на Рождество.

Работа — их кредо, у каждого свое. Кею нравится ритмичность и монотонность занятий, нравится педантичность в записях и построении диаграмм, успокаивающий фон сосредоточенности в течение нескольких часов. Куроо, как он заметил, работает на результат и любит делать несколько вещей одновременно, словно боится, что одна из них вдруг перестанет его отвлекать.

— Никогда, — отвечает Кей. — Тебя бы чуть не перее…

— Прошло шесть месяцев, Цукки! — говорит Куроо. — Я столько раз провинился перед тобой за эти полгода, а ты все еще припоминаешь мне единственный проступок, совершенный ненарочно?

— Может, это доказывает, что ты был послан в мою жизнь со спецмиссией испортить ее?

— Хорошо, с этим не поспоришь.

Когда Куроо приглашающе указывает на диван, Кей замечает на его руке пару квадратных пластырей, белых и аккуратных. И, возможно, с некоторых пор он замечает больше, но словно бы каждая деталь рассказывает ему что-то новое о Куроо, а между тем любопытство никогда раньше не было проблемой. Ему хватало темпа, в котором постепенно открывались подробности. Все было нор-маль-но. А теперь хочется знать все, прямо сейчас, и одновременно не хочется знать совершенно ничего, или даже забыть то, что он уже знает. Начать сначала, по-нормальному, без вишнево-красного Приуса.

Но тогда все было бы иначе. И его бы здесь сейчас не было.

Так, это выкинем.

Пластыри не вызывают беспокойства. Для того, кто двигается с грацией кошачьих, одаренных природой несколько больше, чем принадлежащая Кенме… тварь, Куроо как-то не особенно везет с прибором, используемым для выражения любви к людям. Кей потерял счет случаям, когда, сидя за барной стойкой над открытой книгой, слышал с кухни приглушенные ругательства, потому что Куроо — снова — чем-то приложился к краю раскаленной духовки. И… короче. Кею бы не хотелось говорить об этом. Очень не хотелось. Ощущение при виде пластырей сродни глупому теплому чувству, возникающему от неразборчивого почерка Куроо или от его вздорности рядом с Кенмой. Напоминание, что Куроо вообще-то не совершенен и… ну, не совершенен.

А поскольку память о поющем Куроо еще даже не начала остывать, не то что кристаллизоваться, это приятное напоминание.

Как бы то ни было, пластыри не вызывают беспокойства. Что раздражает — ладно, может, даже немного беспокоит — Кей начал замечать их лишь недавно, хотя знает все варианты «ауч» и «матьтвою», которые время от времени шипит Куроо. Кей от такого просто на стенку лезет: он уже сидел по уши в этом кошмаре, но пребывал в полном согласии с собой, ибо не знал, что происходит.

Ладно, он спокоен. Забеги по кругу — не его стиль.

— Эмм, Цукки, — зовет Куроо, когда Кей отрывает взгляд от пластырей в частности и Куроо в целом. — Диванчик. Присядешь?

— Да, — говорит Кей. — Извини, просто…

Напугать Кея нелегко. Не потому, что он самый крутой мэн на планете или типа того, просто его нелегко поразить. Он не подпрыгивает. Но существуют силы, не подконтрольные ничему в мире и не укладывающиеся в привычные рамки: Хината на самокате, Бокуто в принципе и вот этот чертовски громкий раскат грома, только что прервавший его.

Кей подскакивает. На этот раз очевидно, но пофигу, потому что Куроо тоже заметно вздернул плечи.

Короче, они оба подскочили. Кей бы посмеялся, если бы не подскочил сам. Куроо, кажется, руководствуется похожей логикой, потому что безучастно глядит на Кея — точно так же, как и Кей — на него, и лучше бы им обоим отвернуться, иначе их разорвет от хохота.

— Говорил же, будет гроза, — улыбка Куроо все-таки прорывается в голос. — Располагайся.

***


К тому времени, как дождь расходится в полную силу, все уже собрались в безопасности под крышей. Ивайзуми и Ойкава чудом успевают в последнюю минуту: это спасает остальных от приступов чихания, но избежать пятиминутной траурной речи в честь безвременно почившей прически не удается. Как и искреннего предложения Ушиджимы написать эту самую речь.

— Все в порядке, Ушиджима, — хлюпает Ойкава носом. — Ты мой единственный друг.

— Ага, — говорит Ивайзуми. — А я всего лишь телохранитель, таскающий за тобой зонтик, так что ли?

— Ива-чан, определись уже. Ты не можешь встречаться со мной, быть моим другом и телохранителем одновременно. Выбирай любые два варианта.

— Заткнись, придурок. Я с тобой не встречаюсь.

— Естественно.

Коуши облокачивается на стойку и с отсутствующим видом изучает ногти, дожидаясь, пока закипит чайник. Дождь подразумевает чай, хотя Дайчи сказал бы, что послушать Коуши — так абсолютно все подразумевает чай, и был бы прав. Разнообразные упаковки чая занимают почти половину их буфетной, и Коуши не видит смысла отрицать свои предпочтения. Учитывая все вышеизложенное, дождь действительно подразумевает чай, особенно такой дождь, слышный даже на кухне. Здесь нет никого, кроме Коуши, и звук кажется громче, чем в гостиной, у балкона, капли стучат сильнее и монотоннее. Такой дождь хорошо слушать в уютной безопасности дома.

Дайчи в комнате громко, раскатисто смеется над чем-то. Коуши тоже улыбается. Чайник начинает свистеть, и он отсчитывает эрл грей и дарджилинг — четыре на четыре, кружки уже выстроились в ряд на подносе. Ручка чайника греет даже сквозь полотенце, и это тоже одно из любимых ощущений: как термос сохраняет тепло, пробуждение посреди ночи под теплым одеялом и острота любимого тофу перед самым выступлением.

В этот момент раздается долгий раскат грома — дольше, чем предыдущие, и определенно более жуткий. Но Коуши лишь смеется, потому что следом из гостиной доносятся аплодисменты и одобрительные возгласы. Мысль приходит ему в голову не в первый и точно не в последний раз, но Коуши, наверное, один из самых счастливых людей в мире — он никогда не покидал свой дом. Потому что эта квартира для него — дом в той же мере, что и тот, куда он возвращается каждое лето, где его ждут семья, старая детская спальня и морковь, которую он сажает в огороде.

Когда он заходит с подносом в гостиную, всеобщее внимание приковано к очередному спору между Кисе и Ойкавой. Тема месяца: уродливые свитера выглядят мило или просто уродливо? (Ну, почти всеобщее. Ушиджима, листая книгу, проявляет полную незаинтересованность, словно не слышит ни хохота, ни грома. Коуши в восхищении). Ойкава, непримиримый сторонник мнения «сожгите и развейте пепел», все никак не угомонится, хотя с Рождества прошел почти месяц. Оглядываясь в поисках свободного места, Коуши задумывается, что же они будут делать, когда зима кончится.

Все диваны и кресла заняты, Ивайзуми по-прежнему на полу. Поэтому Коуши ждет, чтобы все взяли себе по кружке, забирает собственную и усаживается к Дайчи на колени. Наклоняется вперед, прислушиваясь к распаленным репликам спорщиков, потому что если потребуется их разнимать, то вмешаться придется ему. Это, в конце концов, его дело: разглаживать складки, чтобы все работало.

Кажется, дождь прекращаться не собирается, но это и не страшно

***


Рокот, невероятно громкий.

— Семь.

— Шутишь? Не меньше восьми с половиной.

— Мне приходилось слышать и громче.

— Где? В чертогах громовых богов?..

Снова. Очень, очень, очень громкий.

— Нифига себе, — отрешенно сообщает Кей.

— Окей, — говорит Куроо с идеальной смесью веселья и испуга в голосе. — Хорошо, вот сейчас было на восемь с половиной.

— Куроо, или ты живешь на вершине горы, или слишком часто пользуешься моими наушниками. Одиннадцать как минимум.

— Эти диванные царапки — одиннадцать? Нам с Котаро надо как-нибудь вытащить тебя в поход.

— Нет, спасибо. Терпеть не могу походы.

— Да ладно тебе. Ну хорошо, можем поехать на машине.

— Торг уместен.

Еще один, какой-то, правда, неуверенный.

— Четыре, — говорят они одновременно и фыркают.

Кей вообще-то не врал: мало что способно помешать ему смотреть на банальности (или не-банальности, как он сейчас мастерски демонстрирует) снисходительно. И ладно, пусть теперь у него есть весьма печальное объяснение странным штукам, происходящим в груди каждый раз, как Куроо склоняется к ноутбуку и его профиль застывает и заостряется; от этого Кей не перестанет с ним спорить. Просто любой обмен репликами теперь приобрел особую остроту. Впрочем, приятную.

Хотя он понятия не имеет, что это значит.

Неважно. Поскольку в мире мало что может лишить Кея способности быть засранцем, следовательно, мало что в мире может отвлечь от работы. И неважно, насколько времязатратно быть влюбленным, нужно просто лучше сосредоточиться на учебном аспекте своего расписания. Поэтому ничто на свете не заставит его отказаться от посещений Le Petit Конверсов из-за того, что он влюблен в владельца. Ему нравится место на полу у кофейного столика, и Кей намерен сохранить его за собой вместе с бесплатным горячим шоколадом и бессмысленными постебушками типа…

— Святые семнадцать, — говорит Куроо. — Это даже не хлопок, а прямо аплодисменты.

Типа оценки ударов грома по шкале от одного до десяти, где один «не напугает и бабочку», а десять значит «Геккон Тоору гневается». Потому что именно этим надо заниматься в ситуации, когда застрял из-за дождя в лучшем кафе в кампусе с худшим в кампусе парнем без всякой надежды выбраться в ближайшее время. И именно этим надо заниматься, когда даже не надеешься выбраться. То есть, если нет ровным счетом никакого желания выбираться.

— Аплодисменты, — повторяет Кей и закрывает глаза для пущего эффекта. — Куроо, лучше помолчи и займись делом.

— Ты первый начал.

— Неправда. Ты мне сообщение отправил.

— А ты его открыл.

— А ты его отправил.

— Да, но ты же открыл. — Улыбка у Куроо совершенно бесстыжая и красивая. Бесстыже красивая. Не то чтобы ему было чего стыдиться, по крайней мере в том, что касается красоты. И Куроо настолько несносен, что даже зная, насколько красив — а Кей считает, что не знает, вопреки всему, — все равно не раскаялся бы. Да и не должен. Потому что правда красивый. — Забей, Цукки. Ты уже закончил свои две главы на сегодня.

— Всегда можно сделать чуть больше.

— Конечно, — говорит Куроо. — Но не сегодня. Нельзя пропускать такую погоду.

— Так, успокой меня, ты же не собираешься выскочить сейчас за дверь и побегать по улицам, а?

— Шутишь? Думаешь, мне хочется, чтобы волосы возненавидели меня еще больше?

Кей позволяет себе рассмеяться, потому что слишком смешно представлять, как глупо будут топорщиться после дождя волосы Куроо. Но раньше с этим не было проблем. А теперь приходится иметь дело с невольно возникшим в голове образом Куроо, стоящего под дождем: рубашка прилипла к смуглой коже, волосы намокли и больше не торчат, а капли дождя сбегают по скулам на подбородок, и Куроо широко улыбается Кею. И вот это вот все, понимаете, это вот…

Кей знает, что раздражает его больше всего. Не времязатратность. Не то, что приходится идти с обеда в аудиторию, все еще дожевывая остатки салата. И не то, что он понятия не имеет, на какой части той треклятой космической пьесы остановился.

Это факт, что все началось с Куроо, сообщившего полному людей залу — но не Кею, — что он влюблен в Кея.

Оценка раскатов грома по шкале от одного до десяти с парнем, в которого ты влюблен, это одно. Совсем другое, когда делаешь это с парнем, который влюблен в тебя, а ты месяцами не сводил с него глаз, так что нет никакой необходимости задействовать воображение. Кей не должен знать, как выглядит лицо Куроо под дождем, но знает, потому что уже видел.

— Тогда чем займемся? — приходится откашляться посреди фразы, потому что голос подводит.

Улыбка Куроо, который не под дождем, но вполне мог бы там быть, становится шире.

— Как насчет еще одного исполнения Богемской Рапсодии?

***


— Фигня, — говорит Дайчи и, наклоняясь вперед, крепче сжимает руку, лежащую на талии Коуши. — Есть только два варианта: или ты любишь мороженое, или ты мертв внутри.

— Ну тогда просто чудо, что вы можете разговаривать, — сухо замечает Ойкава. — Я не понимаю, Савамура. Почему человек не может спокойно не любить мороженое?

Коуши ждет, что Ивайзуми сейчас вспомнит о пристрастии Ойкавы к бабл-чаю, но очевидно, обращение Ушиджимы в любители мороженого — цель достаточно благородная, чтобы ради нее забыть о старой конфронтации. Ивайзуми оборачивается к Ушиджиме и смотрит так яростно, как, Коуши считал, способен смотреть только на Ойкаву.

— Боже, Ушиджима. Ты должен попробовать кофейное. Ты когда-нибудь пробовал кофейное?

— Не понимаю, как это поможет, — отвечает Ушиджима. Асахи рядом совершенно забыл о своем учебнике по маркетингу и жадно внимает разговору. — Мне не нравится само ощущение от продукта, так что изменение вкуса никак не повлияет на мое мнение о нем.

— А ведь он прав, — встревает Кисе, показывая пальцем за спину и по-прежнему не вылезая из телефона. — Роза — это роза и все такое.

— Нет, — говорит Ивайзуми. — Ладно, я понимаю. Но, чувак. Кофейное мороженое.

Дайчи откидывается на диванные подушки, утягивая Коуши за собой. Тот как раз успевает отставить пустую кружку и поддается, улыбаясь тому, как Дайчи бессознательно барабанит пальцами по бедру. Холодает, и надо будет включить отопление, но еще несколько минут можно не беспокоиться. Чай пока согревает изнутри и, кажется, всем вполне уютно. «Дом» давно перестал быть местом, превратившись в понятие.

— Окей, мы зашли в тупик, — говорит Дайчи. — Давай так, Вакатоши. Тебе нравятся молочные коктейли?

— Да, мне нравятся молочные коктейли.

— Так представь, что мороженое — это твердый коктейль, и…

— Д-дайчи, извини, но… ведь он же не заставляет тебя отказываться от мороженого, так что…

— Шах и мат, — сообщает Мичимия. — Ты заставил Асахи заговорить. Дисквалификация.

— Суга, — стонет Дайчи. — Наложи вето.

Коуши делает вид, что задумывается, но в конце концов дом — это еще и набор привычных вещей, от которых не хочется отказываться. И если чай — одна из них, доставучий Дайчи — другая.

— Ни за что, — резюмирует он. — Дисквалифицирован.

Он никогда не уезжал из дома. Дом, считает Коуши, он захватил с собой.

***


— А эта, — Куроо меняет положение пальцев на грифе, — называется «терпеть не могу, когда съедают сначала глазурь, а потом остальное, потому что я полжизни провел, пытаясь достичь идеального сочетания».

— Мой бог, — выдавливает Кей, сперва убедившись, что от смеха не расплещет шоколад. — Ладно, я и не подозревал, что это важно.

— И даже очень, — шепчет Куроо, нагибаясь вперед и тараща глаза. Он так переигрывает, что тянет щелкнуть его по лбу, но Кей сдерживается. — Я часами перебирал варианты, пока вообще не переставал чувствовать разницу, а какой-то баран приходит и просто собирает всю глазурь ложкой. Это больно, Цукки.

— Хорошо, что я не люблю глазурь, а то сделал бы это нарочно.

— Угу. И это я — паршивец.

— Ну-ка, скажи, сколько вещей я у тебя украл за последние полгода?

— Только одну, — подмигивает Куроо. И суть в том, что Кей готов признать: даже когда все было нормально, этот жест был способен навеки разрушить частичку его души — хотя бы дерзостью, если не намеком. Но сейчас это ужасно смешно. Потому что, ну конечно, Куроо, маленький нахал, подмигивает, а ведь понятия не имеет, что Кей слышал его в тот вечер. Что Кей знает правду, которую он пытается спрятать на виду у всех.

Хотя они так давно знакомы, Кей впервые видит Куроо с гитарой в руках. Можно было бы, наверное, обидеться, ведь Бокуто заявляет, что гитара — это почти часть Куроо. Но теперь уже неважно. Пока он просто брал разрозненные аккорды или наигрывал темы из фильмов, болтая, насколько лучше то же самое делает Химуро. Но и это неважно, потому что Кей не может отвести глаз от того, как Куроо проводит большим пальцем по струнам и концентрируется, настраивая инструмент.

Это слишком. Понимать настолько больше. Не только о том, что делал сам, но и о Куроо. Как и пластыри на руках, сейчас в поле зрения попадает множество других деталей. Воспоминание о лице спящего Куроо стало пронзительнее, а смех над его глупыми шутками — громче. И что-то то и дело цепляет и тянет под ребрами, когда Кей вспоминает, как Куроо вдруг замолкал — от усталости или сосредоточенности — и не подозревал, что Кей наблюдает за ним.

Такие вещи невозможно просто перевернуть и забыть. Невозможно смотреть на Куроо, не вспоминая выражения его лица в тот вечер. Невозможно слышать его голос, не вспоминая, как он произносил те слова. Все, что могло измениться, — за исключением того, что постоянно происходило и происходит между ними, — изменилось. И это… да, это правда. Ничего не изменилось, потому что изменилось все. Время изменилось, мир сместился на пару сантиметров вправо, и вселенная повысила ставки от привычного «да пошел ты» до «нет, серьезно, иди ты к черту».

— Эй, — Кею кажется, сознание раздвоилось и он слышит себя будто со стороны. — А я ведь думал, ты у нас этакий мачо, суперзвезда и все такое.

— И ты совершенно прав, — отвечает Куроо, откидываясь назад и принимая самую дурацкую позу со своей дурацкой гитарой. — От меня даже фотовспышки слепнут.

Раскат громоаплодисментов за окном. Кружка с шоколадом предусмотрительно отставлена на столик.

— Тогда ты должен спеть мне песню, да? Правильную песню.


Le Petit Прости-Прощай.


Куроо секунду медлит с ответом, и то же самое делает сердце Кея, когда тот говорит:

— Песню.

— Верно, — произносит Кей, не меняя интонации. — Или ты можешь петь только для других, а для меня — нет?

Что ж, принимая все во внимание. Принимая все во внимание, Кей неплохо научился платить вселенной той же монетой. Ощущение себя хозяином положения еще не вошло в привычку, но даже простая возможность видеть, как осознание медленно проявляется на лице Куроо, стоит еще шести недель щелчков по носу.

— А, — говорит Куроо и сглатывает. — Ну да. Конечно.

Ощущение себя хозяином положения вызывает желание быть щедрым. Кей проглатывает с десяток подколов, вертящихся на языке, и просто приподнимает брови, глядя на Куроо. И не потому, что сердце застряло в горле и невозможно было бы протолкнуть ни слова. Такие мелочи не мешают Кею. Даже сейчас, когда все окончательно не нормально.

Потом Куроо глубоко вздыхает и улыбается. Иначе. Немного смущенно, и взгляд его словно опрокинут внутрь. Его руки неподвижно застыли на гитаре, ноги неподвижны рядом с ногами Кея.

Кей ждет.

— Что ж, — наконец тихо продолжает Куроо. Он выпрямляется, не глядя на Кея, и поправляет гитару. Потом опускает глаза на струны, широко, как всегда, улыбается и вскидывает брови. И, серьезно, у Кея никогда не было ни шанса против всего этого. — Хорошо, поехали.

Кей облокачивается на стол. Куроо прикрывает глаза и набирает в грудь воздуха.

_______________________________________

Куроо прикрывает глаза и набирает в грудь воздуха
(На самом деле, нет прим. от пер.).

нас не догонят


Хината (11:11)
ТЫ ШУТИШЬ!!!!!! ШУТИШЬ
Хината (11:14)
ТЫ ШУТИИИИШЬ!!!!!!!!!!!!!!!!!


***
— Простите, что надоедаю, — говорит Хитока в девятый, кажется, раз. Наверное, и правда в девятый, потому что когда она нервничает, частенько повторяет одно и то же. Хотя нет, нервничает она почти всегда; дело скорее в том, что нервничать можно по-разному. Например, «этот посетитель, кажется, не в духе», или «этот посетитель, кажется, пьян». А то еще раз в два месяца бывают нервы из-за сдачи скетчбука… Короче, она не нервничает постоянно и из-за всего сразу. В основном. Бывает, конечно, что именно постоянно и из-за всего, например, что ляпнула какую-то глупость полгода назад, и еще наляпает завтра за завтраком. Так вот, когда она переспрашивает, чтобы удостовериться — это, ну, удостоверительные нервы. Убедиться, что в четверг у нее выходной или что профессор действительно хочет двенадцатый шрифт, а не десятый, как обычно. — Но вы уверены?
— Ячи-сан, — комендант мягко улыбается и качает головой. — Такое чувство, что щенка завожу я.

Хитока смеется, наклоняет голову и сильнее натягивает шапочку на уши. Дело к полудню, и солнце не просто делает вид, что светит — оно становится ярче день ото дня, потому что январь подползает к середине, и зима потихоньку начинает собирать вещи. В маленьком кабинете коменданта так же уютно, как у нее в комнате, и Хитока знает, что больше никакие подтверждения не требуются, но это же такое серьезное решение.

— Извините, — говорит она. — Просто хотела убедиться, что правила этого не запрещают.

— Правила однозначно на вашей стороне, — отвечает комендант. — Если он не будет никого беспокоить — никаких проблем.

Хитока быстро кивает. Конечно, она не собирается мешать соседям; они все очень милые люди, подсовывают ей под дверь славные записочки и приглашают пообедать с ними. Рико-сан, может, и не лучший повар на свете, но важно ведь внимание, да и нет ничего такого, что не исправил бы стакан грейпфрутового сока. Даже невероятно пересоленный рамен. А еще дальше по коридору живут мальчик с голубоглазой собакой, чье имя она никак не может запомнить (мальчика, не собаки, хотя собаки тоже, что-то вроде номера второго или третьего), и раз уж они такие тихие, что она их почти не помнит, то Хитока постарается, чтобы ее новый жилец тоже не шумел. Ей совершенно не хочется никого беспокоить.

— Ячи-сан?

— П-простите! — подскакивает она. — Я слушаю!

— Подпишите здесь.

Стоит выйти на улицу, и закат января можно почувствовать кожей. Раньше было так холодно, что солнечный свет казался просто бледным фильтром, которого хватало разве что на слабое освещение. Теперь она ощущает тепло, пусть и робкое; как слой акварели, настолько тонкий, что его можно отличить от бумаги только по текстуре. А через пару недель, когда потеплеет и можно будет снять перчатки, возможно, станет заметна разница между солнечными участками и тенью.

Да, январь клонится к закату. Новый год начался довольно давно, и Хитока, которой нравится видеть перемены, пусть самые незначительные, думает: пора бы изменить что-то и в своей жизни. «Маленький» и «новый» — ключевые слова. Она улыбается, поправляя сумку, и идет в сторону приюта. Улыбка тоже маленькая и новая.

Я (12:29)
Я совершенно серьезно!

Хината (12:29)
!!!!!!!!!!!!!!! КОГДА???? СЕЙЧАС????

Я (12:32)
Да! Я уже почти там!

Хината (12:32)
АААААААААААААААААААА
АААААААААААА
АА
АААА

Дверь приюта все еще украшена снежинками, вдоль косяка тянется гирлянда, а к ручке привязаны маленькие серебряные колокольчики. Хитока уже ориентируется здесь с закрытыми глазами, хотя смешит ее совсем другое, а именно — что она помнит даже украшения. Невысокая елочка в углу приемной, фигурка Санты на стойке, постеры со щенками в белых и красных шапках. А еще, что развешиванием доброй половины этих украшений руководила она сама, уперев руки в бока и на пару часов избавившись от нерешительности и сомнений.

Колокольчики тренькают едва слышно, когда она открывает дверь. А когда заглядывает в приемную и видит там знакомый солнечный свитер Ямагучи, улыбается и машет без колебаний.


***
Прошел всего месяц, но как же быстро растут щенки! И Хитока не может не удивляться, хотя после первого визита с Мацуокой приходит сюда минимум дважды в неделю; она видела, как белая кроха становится белой не-такой-уж-крохой, а потом — несколькими кило пуха и энтузиазма, с которыми как раз приходится сражаться. Может, это просто бросилось в глаза потому, что сегодня она заберет эти несколько кило с собой.
Имя еще не придумали; Хитока ни за что не признается, что про себя называет его фуфиком. Интересно, как сегодня фуф поживает, и все такое. Но это сложно, потому что все щенки в приюте — безоговорочно фуфики, но именно этот немного… Короче, имя ему не придумали, и говорят просто — он.

— Готовы отправиться домой? — спрашивает Ямагучи, и Хитока улыбается щенку, а вовсе не ему. Фуф и правда сильно потяжелел со дня их знакомства, но энтузиазма в нем не убавилось. К тому же, он ее уже запомнил, и сегодня, стоило войти в комнату, затявкал, вертясь волчком, чтобы его выпустили из клетки. Интересно, представляет ли он, что теперь будет жить в новом месте. Интересно, понравится ли ему. Интересно…

— Вполне, — она поднимает взгляд на Ямагучи. Он пролил на свитер что-то вроде шоколада; попытки оттереть пятно очень заметны и бесконечно милы, а само пятно на желтом — еще милее. Словно Ямагучи — воплощение изменчивого зимнего солнца. Теплый, желтый, напоминающий о том, как на самом деле дружелюбен мир. И когда он улыбается в ответ, его глаза чуть щурятся, а нос и щеки, как всегда, усыпаны веснушками. И хвостик сегодня завязан немножко криво.

Иногда Хитоке ужасно хочется уметь говорить. Просто хочется, без грусти или отчаяния.

Нельзя сказать, что завести щенка было спонтанным решением; обычно она взвешивает каждый шаг, особенно такой серьезный. Но если подумать и вспомнить, что она впервые пришла в приют всего месяц назад, создается впечатление, будто она проснулась на прошлой неделе и захотела, чтобы фуф жил с ней, хотя на самом деле мысль закралась, как только она его увидела. Но Ямагучи она и правда сказала только на прошлой неделе, когда готовила обед, пока остальные ребята спорили, какую документалку смотреть дальше. На вариант Цукишимы-куна, который в третий раз требовал чего-то про меловой период, наложили единогласное вето.

— Правда? — сказал Ямагучи, выронив лук. — Вы серьезно?

— Совершенно.

Удивление на его лице быстро сменилось восторгом, и дальнейшая готовка превратилась в односторонний ураганный обстрел полезными сведениями об уходе, дрессировке (да, я мог бы заходить — да, ну…), игрушках и диете, а она слушала и старательно кромсала овощи.

И действительно не шутила; с пушистым комочком в ее руках у них все серьезно. Они сидят на полу, Ямагучи готов подхватить щенка, когда тому надоест у Хитоки на руках, а в высокие окна льется все тот же солнечный свет. В кои-то веки внимание Хитоки приковано только к одному щеночку из всех находящихся в комнате (ну ладно, может, к двум), и она как будто ждет, что ее вот-вот накроет осознанием. Мама уже согласилась, комендант согласился; но с сегодняшнего дня она будет возвращаться домой вот к этому. Для других, может, и пустяк, но Хитоке восемнадцать, и еще года не прошло, как она уехала из дома.

Именно этого ей хочется, и здорово, что способ наконец нашелся.

— Как мы его назовем? — спрашивает она, и тут же в ней начинают бурлить оправдания сказанному. Хотя правда в том, что если дружба — это групповой проект, и счастьем надо делиться, то вопрос может звучать только так, и никак иначе. А если Ямагучи это покажется странным — что ж, вот тогда она об этом и подумает. Да, порой Хитока нервничает постоянно и из-за всего сразу, а порой не нервничает вообще.

Но Ямагучи только откашливается, его улыбка становится мягче, и он тянется, чтобы почесать щенка за ухом. Хмурится на довольное повизгивание, раздумывая, а Хитока ждет.

— Есть идея, — наконец говорит он.


***
Хината (15:09)Бобби Пин .
Я (15:13)
Бобби Пин.

Хината (15:13)
Бобби Пин.

Я (15:14)
Сокращенно Бобби! Или Пин! (≡^∇^≡)

Хината (15:15)
когда можно познакомиться

Я (15:17)
Ямагучи зайдет после смены, приходите вместе!

Решение не было спонтанным, потому что Хитока так не делает. Оно определенно не было спонтанным, но из-за того, что час назад ее комната принадлежала только ей, а теперь Пин облюбовал гору подушек в углу кровати, кажется, будто она проснулась однажды утром и решила изменить свою жизнь. Но думается, в долгосрочной перспективе уже не будет иметь значения, было это спонтанное решение, которое таковым не казалось, или взвешенное, но казавшееся спонтанным. Перемены есть перемены, и если уж январь способен перейти от стужи, в которой думаешь, что тепла больше не будет никогда, к яркому свету февраля, значит, перемены всегда — движение вперед.

Хитока щелкает полароидом, запечатлев белое на насыщенно-розовом фоне подушек, и подумывает, не подсунуть ли снимок, когда тот проявится, соседям под дверь.

___________________________________________

Оригинальное название взято отсюда и означает безграничные возможности, что переводчик снова интерпретировал по-своему.

Для тех, кто не вполне понимает, что получила Хитока.

выше спутников


Коуши понимает еще до приземления.

То, что оно не удастся, порой становится ясно в воздухе, во время прыжка или поддержки. Иногда дело в направлении, иногда во времени. Но чаще — вот как сейчас — просто осознаешь: нога подвернется в лодыжке и не выдержит веса. Обычно Коуши удается отделаться испугом, но приятного все равно мало. И хуже всего — ужасающее мгновение уверенности в том, что падение неизбежно. Лишь доля секунды, но всплеск страха заставляет волноваться перед прыжками следующие два-три дня.

И нельзя забывать про Дайчи, который принимает все так близко к сердцу, будто мог спасти Коуши от неминуемого.

Коуши, как это иногда бывает, чувствует. Прыжок относительно простой: прогнуться в спине, раскинуть руки, сведя пальцы вместе, смотреть на гигантские лампы на потолке. Простой прыжок, простая тренировка — Дайчи любит на таких сидеть и читать заданное на неделю. Кисе неизменно есть что сказать по этому поводу, но Коуши все безмятежно игнорирует.

Простой прыжок. Он смотрит на гигантские лампы на потолке, а потом чувствует. Его дергает, как иногда во сне — только там обычно получается проснуться за секунду до падения, а здесь выбора нет. И когда Коуши переводит взгляд с ламп на пыльный пол сцены, то попутно замечает распахнутые от ужаса глаза Дайчи.

Падать или даже предчувствовать падение неприятно, но с Дайчи совсем другая история. Порой он лучше самого Коуши знает о неизбежности плохого приземления и в своем стремлении защитить реагирует прежде, чем тот успевает выставить руки. С Дайчи всегда так: он протягивает молоко, не дожидаясь просьбы; заканчивает за Коуши предложения, пока мысль еще даже не оформилась.

— Суга!

И в момент, когда ступня выворачивается, а следом резко подгибается колено, растягивая мышцы бедра, он краем глаза видит, как Дайчи вылетает из кресла.

Коуши успевает подставить руку, но больно ударяется коленом о край сцены. Хорошо еще, что не свалился, а то бонусом заработал бы синяки, ссадины и выволочку от Дайчи с Мичимией. Пару мгновений он не двигается, закрыв глаза и восстанавливая дыхание. Потом поднимает руку — все в порядке, — а то еще подумают, что потерял сознание.

Шимизу облегченно вздыхает и, стуча каблуками, уходит за кулисы, чтобы принести воды и льда, но Дайчи так просто не успокоить. Если подумать, как-то странно долго он добирался до сцены.

— Суга, — выдыхает он и с суровой нежностью поглаживает по щеке, убирая за ухо упавшие на лицо прядки. — Эй. Придурок.

— Повежливее. — Коуши не открывает глаз, чтобы лучше чувствовать пальцы Дайчи на виске. — Я в порядке.

— Выглядело паршиво.

— Так и было. Но я все равно в порядке.

Дайчи всегда волнуется, хотя уж сколько раз видел, как Коуши падает в танце, падает на лестнице, падает. Будь Коуши на его месте, пожалуй, привык бы, но если учесть, как сам поджимает губы, стоит Дайчи поморщиться от пореза бумагой, — кто бы говорил.

Возможно, совместное взросление задает определенный ритм, а вместе с ним и обычай ничему не удивляться — от манеры принимать душ до привычных синяков и шишек. (Можно быть уверенным: никто в кампусе не набивает шишки на лбу с такой периодичностью, как Дайчи). Но даже если это правда, для каждого идея находит свое особое выражение. Непрошибаемое терпение, с которым Кенма реагирует на выходки Куроо, — это смешно, но сам Коуши так не умеет. Не близка ему и фирменная манера Бокуто отмахиваться и смеяться, когда Куроо снова проводит ночь без сна, — наполовину с нежностью, наполовину раздраженно, всегда вымученно.

Коуши, пожалуй, где-то посередине. Уморительно, когда Дайчи пугается тостера. Уморительно, когда завязывает шнурки слишком туго, потом не может развязать и каждый раз думает, что придется резать, пока на помощь не приходит Коуши с зубочисткой наперевес. Это все происходит ежедневно, год за годом.

Но совершенно не смешно, когда Дайчи добрых три часа щурится на конспекты, потому что забыл включить лампу в сумерках. Не смешно — пусть иначе, — когда оттаскивает Коуши от раковины с посудой и кружит его по кухне в хлопьях пены.

Так что, пожалуй, понятно, почему Дайчи не смешно видеть его свернувшимся на краю сцены. Хватит разлеживаться; Коуши поднимается, одной рукой поправляет волосы, другой упирается в колено и улыбается, морщась.

— Лед, — Шимизу появляется неожиданно, и оба поворачиваются к ней. — Передохни и иди домой, Сугавара.


***
Возвращаются они в темноте. Дайчи трижды предложил «угнать машину Куроо, он все равно не заметит», но Коуши уверил, что да, колено в порядке, и нет, ему не тяжело идти, и нет, он не врет, только чтобы от него отвязались. На Коуши — пальто и шарф; жаль, шапки нет, потому что на улице довольно морозно.
— В эти выходные заканчивается поэтический фестиваль, о котором грезит Ушиджима, — Коуши улыбается вырывающимся изо рта серебристым облачкам пара. — Надо завтра пойти, ему будет приятно.

Дайчи неопределенно хмыкает, уставившись на тротуар.

— И еще я хотел купить пару новых растений. На обеденный стол, а может, и на кофейный.

Дайчи опять хмыкает, с отстраненной сосредоточенностью изучая стыки плит. Коуши внимательно смотрит на него; это легко, и не потому, что взгляд останется незамеченным, а потому, что им можно. Они всегда смотрят друг на друга — долго, пристально, чтобы оценить все, от оправданий и выражения чувств до того, что на самом деле творится в голове; Дайчи сейчас вновь и вновь бездумно прокручивает момент, когда лодыжка Коуши подвернулась.

Поэтому Коуши предоставляет его самому себе, смотрит на укрытые росой деревья, на то, как в каплях играет свет фонарей, которые своей почти-белизной пытаются заменить луну, спрятавшуюся за облаками. Смотрит, как разгорается кампус, готовясь к ночи; кто-то хочет танцевать, кто-то — читать, а с кого-то на сегодня хватит, и пора ложиться спать.

Дайчи красив. Одинаково хорош и днем, и ночью, вбирая в себя свет и находясь в гармонии с окружающим. Коуши знает, как тот выглядит в любое время суток и года, и это такой же факт, как и то, что он еще ни разу не провел июль в этом городе. Поэтому «благословенная» — слишком хрупкое слово для той спокойной уверенности, которую дает их дружба.

— А ты не забыл… — начинает он, и Дайчи встает как вкопанный.

Не то чтобы Коуши нужно было предупреждать. Дайчи не спешит: сначала обнимает за плечи, сжимает легко, потом сильнее. Это дает время увидеть, как меняется выражение его лица, как сходятся брови и губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем он делает шаг и притягивает Коуши к себе. Объятия теплые, крепкие, совершенно ожидаемые.

Странно, что Дайчи обхватывает его плечи как никогда раньше: прижавшись щекой к плечу Коуши, губами — к воротнику. Странно, что Коуши чувствует напряжение, но не удар током; весомую серьезность глубокого дыхания Дайчи, когда тот запускает руку под куртку и гладит по спине.

Коуши позволяет обнимать себя посреди улицы, улыбается в плечо, уткнувшись носом в холодную ткань. На морозе колено болит сильнее, чем он готов признать, но потом станет легче. Коуши знает особенности своего организма почти так же хорошо, как их знает Дайчи.

— Ты не забыл отправить Мацукаве конспекты?

Дайчи замирает, потом стонет.

— Вот черт. Он меня уроет.


***
Можно сказать, Коуши чувствует это, едва закрывает глаза.
Он на диване. Тонкие занавески скрывают дверь на балкон, их белоснежное кружево кажется желтоватым в свете ламп, которые включил Дайчи, устроив Коуши на подушках с коротким «Сиди тут». Горит напольный торшер с бумажным абажуром; горит гирлянда, которую принес однокурсник Бокуто в благодарность за то, что Коуши снимался для его проекта. Горят все остальные светильники — цилиндры матового стекла. Дело в мелочах: свет теплый, а руки все равно стынут от того, как холодно было на улице.

В жизни бывают вспышки счастья гораздо ярче повседневности, проблески красоты, когда видимая часть мира достигает гармонии. Фонарь подсвечивает струи дождя, бьющие по листьям, и в голове начинает звучать песня. Вдоль стены поблескивают проволочки, на которых развешены квадраты полароидных снимков. Слаженная, спокойная красота, обычно недоступная людям его возраста — а он сам ее создал. Они ее создали.

Коуши сидит на диване, закрыв глаза, и чувствует это.

Дайчи устроился по-турецки на ковре у его ног; угол кофейного столика наверняка впивается ему в спину. Еще одна из не-очень-смешных привычек, не меняющихся с годами: что бы Коуши ни ушиб — плечо, палец или кончик носа, — реакция всегда одинакова. И только понимание, что все эти хлопоты и переживания скорее успокаивают Дайчи, чем по-настоящему помогают, позволяет терпеть их молча.

Коуши смотрит на него. Волосы отросли, темные пряди торчат во все стороны, некоторые падают на лоб. Четкая линия челюсти, прямой нос, сжатые губы — Дайчи сосредоточенно закатывает штанину Коуши. Вечная клетчатая рубашка — поставь их рядом с Куроо, и станет очевидно, что они братья по духу, — джинсы, обувь. Коуши оглядывает его целиком, как обычно, и не чувствует ничего нового. Дайчи осторожно поддерживает его ступню, проводит пальцем по светло-лиловому пятну на коже. Потом прижимает лед к колену — Коуши вздрагивает от холода, — замирает на секунду и откладывает лед в сторону.

Коуши тоже замирает и, закрывая глаза, чувствует. То, как губы касаются места, где секунду назад был лед: неспешно, нежно, мягко — естественно, словно падение, которое уже давно должно было случиться. Коуши зажмуривается и сжимает кулаки: никакое предчувствие не помогает взять себя в руки.

Глаза закрыты, но теплый свет ламп рассеивает тьму под веками. Дайчи осторожно переставляет ногу на мягкий ковер — штанина раскатывается, — поднимается с пола, садится рядом на диван. Но раз свет виден даже под опущенными веками, а Коуши столько летних вечеров провел, представляя происходящее, не нужно открывать глаза, чтобы знать, как выглядит Дайчи, когда берет его за руку.

Дайчи берет его за руку. Мягко разжимает кулак — Коуши ведь не железный — и целует тыльную сторону ладони. А Коуши улыбается. Может, не стоит; может, это самонадеянно и нагло, может, в конце концов он ошибся в том, что столько лет считал верным. Но хотя нога его сегодня подвела, обычно погода, музыка и все друзья на его стороне. Так что он улыбается — без всякого страха, не открывая глаз.

Потом Дайчи подается вперед и через мягкую, тонкую ткань футболки целует его в плечо. Поцелуй долгий, целомудренный — как и все предыдущие, но то, как по шее проходят костяшки пальцев, заставляет резко вздохнуть от неожиданности. Искры не сыплются — у них двоих никогда не будут, да это и не нужно, — но прикосновение невыразимо интимное, и Коуши не хочет видеть лицо Дайчи, потому что когда прожил целую жизнь, зная все о ком-то, терпению учиться не приходится. А он ждал и ждал, пока Дайчи устанет убегать и вернется.

Коуши слышит вдох, когда губы касаются скулы, представляет, как закрываются глаза, — знает, что до этого они были открыты. Дайчи совсем рядом, как был всегда, но сейчас, задержав дыхание будто в попытке сосредоточиться, запомнить что-то новое, небывалое, кажется еще ближе. И когда замирает, уткнувшись лбом Коуши в висок, так и не убрав руку с плеча, Коуши ощущает… ощущает, как его заполняет низкий звук, который, бывает, слышишь не как отдельную ноту или раскатистое крещендо, а как успокаивающий гул. Несоизмеримая идеальность момента, в который листья, фонарь и дождь складываются в картинку под аккомпанемент звучащей в ушах песни о тебе.

Коуши поворачивается, берет лицо Дайчи в ладони. Смотрит прямо в теплые шоколадные глаза, полнящиеся любовью. Целует переносицу, потом кончик носа и, наконец, губы.

Они удивлены — и в то же время нет. Слишком уж давно все назревало, и, не случись сегодня, могло случиться вчера, пока Коуши ждал испуганного вопля из-за тостера, или завтра после ужина. С Дайчи все окрашено первыми цветами детства; даже новое укрыто, смягчено ими. Дайчи, который целует его сейчас, и тот, который переводил его за руку через дорогу в двенадцать лет, и который звал — «Иди сюда, Суга, вода супер!» — в шестнадцать, когда Коуши впервые узнал, что значит любить, — один и тот же.

Коуши это понимает, потому что, хотя Дайчи усаживает его к себе на колени совершенно по-новому, смеется он при этом как обычно. Коуши вдыхает этот смех, выдыхает свой, а потом руки Дайчи перебирают его волосы, и становится невозможно удержаться; остается только смеяться и целовать крепче: не для того, чтобы наверстать упущенное, а чтобы заполнить пустоты — неспешно, тщательно.

— Ты так… — Коуши прерывается, чтобы поцеловать губы Дайчи, положить руку на затылок и притянуть еще ближе, — так долго…

— Нет, — отвечает Дайчи. — Молчи.


***
Дайчи относит его на кровать. Опять-таки не в первый раз, далеко не в первый. Как из кухни в гостиную, со сцены в гримерку. И на кровать — когда Коуши настолько устал и хочет спать, что вырубается, даже не глотнув воды. Поэтому ни в самом действии, ни в нескрываемом желании защитить, написанном на лице Дайчи, нет ничего нового. Еще одна причина, по которой ожидание не напрягало: Коуши не понимал, что изменят романтические отношения с Дайчи, когда они и так были друг для друга всем, чем только могли быть.
Но когда Дайчи смотрит на него, уложив на кровать, приходится признать: это было несколько наивно. Коуши совершенно забыл про поцелуи. Определенно нечто новое — и очень, очень приятное. К такому легко будет привыкнуть.

Дайчи смотрит почти со страхом, это видно по глазам, по тому, как он — почти — хмурится, почти — с болью. Как взгляд, блуждающий по всему телу вместе с теплом от выдохов и возвращающийся к лицу Коуши. Почти со страхом.

— Так, — Дайчи нервно смеется. — Надо было сделать это раньше.

Коуши закрывает глаза, потому что знает. И только мычит в ответ — не из боязни, что голос сорвется, просто ему нечего сказать. Он не уверен, согласен ли с Дайчи, зато точно хочет его еще ближе, поднимает руки, приглашая, — и Дайчи, кажется, тоже больше не может держать дистанцию. Коуши не уверен, согласен ли, но точно знает, что хочет сказать.

— Мы делаем это сейчас, — шепчет он, обнимая Дайчи. — Остальное неважно.

Нельзя сказать, что Коуши захлестывает с головой, — Дайчи слишком бережен. Ощущения похожие, но не вполне: звук заполняет его целиком, будто слезы, что подступают к глазам, проливаются и катятся по щекам, или волна, накатывающая медленно и неотвратимо. «Вода супер».

И словно вода, которая легко расступается и крепко держит, дыхание Дайчи увлекает за собой — выше, глубже, пока губы не встречаются вновь, знакомо, словно времени в воздухе перед падением хватило, чтобы понять, как именно они упадут. Губы встречаются вновь, как и руки; Дайчи заводит их Коуши за голову, вжимает запястья в подушку, стискивает пальцы своими, сильными, теплыми.

Потом отстраняется — медленно, медленно; целует скулы Коуши, челюсть, шею — а Коуши и не знал, что умеет издавать такие звуки, — обнимает крепче. Упираясь локтями в матрас, целует живот; слегка задыхаясь — а Коуши дышит спокойно, — на минуту кладет голову ему на грудь и закрывает глаза.

— Я потороплюсь… — Дайчи не договаривает, надеясь, что Коуши поймет и избавит его от необходимости озвучивать всякие смущающие вещи. Коуши все прекрасно знает, а еще умеет раздражать Дайчи, выталкивать в круг, внушить остальным, что именно он купил фигурку. Поэтому молчит и улыбается, пока Дайчи ищет нужные слова, краснеет, смеется. — Если скажу?

Коуши раздумывает.

— Ты, кажется, оставил лед на ковре, — говорит он. «Ты, кажется, говорил об этом годами».

На это Дайчи не смеется. Он снова закрывает глаза и сглатывает.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Люблю, черт, люблю.

— Знаю, — смеется Коуши. — Знаю.

Минуту или две они молчат, пока Коуши гладит Дайчи по волосам. А потом Дайчи тоже смеется с облегчением и щекочет Коуши, как будто ничего не случилось.

Как будто ничего не изменилось.

___________________________________________

Песня, из которой взято название — тоже очень и безоговорочно ПРАЛЮБОФ)
...и только ты можешь зажечь огонь в моем сердце, лалалааа....

поэтому — танцуем!


— Дело не в этом, — говорит Куроо, пока Кей наклоняется, чтобы перевязать шнурки. К толстой ткани рукава цепляется сухой лист, и Кей, недовольно поджав губы, сначала стряхивает его. — Дело в том, что я купил ему эту штуку, чтобы использовать против Графа Дракулы. Не против меня.

— Дело как раз в этом, — вздыхает Кей, подтягивая провод ближе к лицу, чтобы говорить в микрофон. — Если уж в три ночи ты сидишь у него на кровати, разглагольствуя о теории равновесия, то заслуживаешь, чтобы на тебя попшикали.

— Цукки, ты же знаешь, что даже капля жидкости способна сотворить с моими волосами.

— Знаю. Именно поэтому на тебя иногда надо пшикать.

Голос Куроо отдаляется, Кей озадаченно хмурится и вдруг подскакивает от отвратительно звонкого резонанса в трубке. Затем прорывается громкое «матьтвою», произнесенное голосом «это тянет на личное оскорбление». Кей забеспокоился бы, если бы раз двадцать за неделю не велел Куроо пользоваться наушниками для разговоров по телефону во время готовки, так что не испытывает особого сочувствия. Он, может, и не знаток кондитерского искусства, но уверен: придерживать плечом телефон и одновременно взбивать белки не очень удобно.

— Опять уронил? — спрашивает Кей, когда шнурок наконец завязан, а Куроо вернулся к разговору. — Однажды ты утопишь его в тесте.

— Думаешь, я никогда так не делал? Даже обидно, — парирует Куроо. — Слушай, провода меня раздражают, понятно? И я терпеть не могу, когда что-то висит на ушах.

— О, неслабо, учитывая, что ты стащ…

— Даже не пытайся. Итак, я говорил, что Кенма — засранец.

— А я говорил, что он по-своему прав. — Кей выпрямляется и сурово смотрит на попавшееся на глаза дерево, словно это аватара Куроо. Январь почти подошел к концу, но хотя потеплело и под худи достаточно надеть лишь термофутболку, деревья все еще голые. Впрочем, неважно; даже ситуация, в которой оказался Кей, не сделала из него большого любителя природы (не то чтобы он где-то вычитал о таком эффекте; у Кея нет времени на чтение про любовь). — Что ты там вообще делал?

— Пользовался последними часами свободы, — шмыгает носом Куроо. — Ты же знаешь, в ближайшее время я буду по уши занят кейтерингом, свадьба через два дня.

— О да, я в курсе. Та жуткая открытка с приглашением незабываема.

Кей считает, кое-что должно его хотя бы немного удивлять. Не то, что время между лекциями, пока перебираешься из класса в класс, теперь уходит на смехотворно короткие (а также нелепые и поверхностные) созвоны с Куроо, дабы убедиться, что тот все еще держится на ногах. Ничего удивительного, обычный здравый смысл. Удивляться нужно другому (хотя все равно никак себя не заставить): даже не видя Куроо, по одному его голосу и дыханию догадываешься, чем тот занят в конкретный момент времени. Прямо сейчас он что-то стряхивает с венчика — до Кея долетает неровное постукивание по краю миски.

В поле зрения появляется внушительное здание факультета; красный кирпич резко контрастирует с серым зимним небом и скрадывает темно-коричневую крону обступающих его деревьев. Впереди Кея ждет долгий день: три часа с преподавателем, который, слишком увлекшись показом слайдов, вечно сдвигает очки на макушку, да так и забывает там до конца лекции, и час в библиотеке, где они с одногруппниками планируют разбирать ситуационное задание на неделю.

Собственно, хоть день и обещает быть долгим, ничего страшного в этом нет. Кею искренне нравится учиться, несмотря на время от времени возникающие разногласия — от дизайна обложки курсовой до вопроса, является ли свежая татуировка ассистента кафедры отсылкой к современной поп-культуре. Но даже если в университете выдается долгий день, Кея вполне хватает, чтобы продолжить учиться ночью. Ойкава ведь был прав в их первую встречу: Кей, может, и не станет всю ночь бодрствовать над учебниками лишь потому, что ему так нравится, но время от времени все равно засиживается до утра.

С другой стороны, есть Куроо.

— Мне пора, — сообщает Кей, взбираясь на первые ступеньки. — Надеюсь, не нужно говорить, что если не отдохнешь, в следующий раз сам свалишься в тесто.

— Очень смешно, Цукки. Напомни Такеде-сенсею, чтобы оставил свои очки в покое.


***


Когда Кей заканчивает с семнадцатой главой и идет на кухню, чтобы немного размять ноги, уже переваливает за полночь. Справедливости ради, он только в десять поужинал, и два часа — нормально для хорошего конспекта, особенно когда восполняешь пропущенные зимние вечера. Во рту немного печет от горячего шоколада, потому что Кей ошибся в пропорциях, пальцы слегка сводит судорогой после всех этих графиков. Перерыв необходим — хотя бы для того, чтобы посмеяться над Куроо, опять заляпавшим тестом всю кухню.

— Семь коржей, — (снова) сообщает Куроо, едва видит Кея, а потом (снова) идет на попятный. — Ладно, знаю, знаю. Я сам взялся за эту работу.

— Я и слова не сказал. — Кей приподнимает брови.

— Ага, но подумал.

— Я говорю, что думаю.

— Нет, не говоришь. Подай мне вишню.

— Ты назвал меня лжецом?

— Я этого не говорил, не так ли? Вишню, Цукки.

Le Petit Паспорт принадлежит отцу Куроо. Кей узнал об этом еще в свой день рождения, когда Куроо подарил ему тот несуразный маффин. Ему также известно о спецзаказах, которые иногда берет кафе, частных вечеринках, всяких особых случаях. Чего он раньше не замечал, так это насколько дотошным может быть Куроо. Теперь Кей немного лучше понимает досаду Бокуто по поводу доброй половины вещей, которые тот творит. Не то чтобы он не разделял это чувство, еще как! Только его досада немного иного рода: чем больше он узнает о Куроо, тем более его сердце склонно вытворять всякие прикольные штуки. Совсем неприкольно.

С одной стороны, Кей, пожалуй, жалеет, что не отслеживал накопленную информацию с самого начала. А с другой, его сознание и так напоминает опись имущества. Надо лишь покопаться в кладовке среди папок из прозрачного пластика и найти ту, на которой написано: «Куроо, до всего». До чего конкретно, он, впрочем, не знает. Не до переломного момента в тот вечер, точно нет. Эта папка куда старше. Может, искомой границей между эпохами стал момент, когда Куроо впервые прицокнул языком, увидев неверные расчеты Кея, и подвинул его записи, чтобы внести исправления. А может, вечер в честь дня рождения Куроо, а может, четвертая, пятая, шестая поездка в вишнево-красном приусе.

Может, никакой границы и вовсе нет, и «до всего» — это просто самые ранние воспоминания о Куроо: пижонистом и громком и… и… бесячем. Головокружительном. Головокружительно раздражающем, каким тот и остается. Это можно объяснить, только сравнив с ощущением, когда Куроо доводит Кея до состояния, в котором тот перестает иронизировать и начинает повышать голос. Его словно перезаряжают. «До всего», вероятно, — время, когда Кей еще не получал удовольствия от того, что его раздраконили, когда…

— Блядь, — громко шипит Куроо, и Кей вскидывает голову. Тот морщится от боли, глядя на духовку, и дует на запястье, а у Кея что-то на миг застревает в горле, потому что в его описи присутствуют пластыри, но он никогда не был свидетелем причины их появления.

«До всего» — это еще и время, когда Кею не приходило в голову незамедлительно прижаться к ожогу губами.

— Лед, — бесцветно сообщает он запястью Куроо, потом смаргивает и вскидывает взгляд. — Лед, умник.

— Сзади тебя, умник.

Ну и ладно. Кей понял еще кое-что: в лучшие дни он становится таким же дотошным, как Куроо — в худшие, но сейчас это помогает скрыть мгновенный приступ паники, накативший от выражения боли на лице Куроо. Ничего же не произошло — ничего страшного, чтобы так реагировать, но, видимо, это цена, которую приходится платить и которую он уже платит с тех пор, как впервые вернул Куроо из сна к реальности на том диванчике в зале, перед самым Рождеством.

Непонятно, как с этим быть.


***


Я [04:10]
Поставил кружки рядом с посудомойкой.

Я [сохранено как черновик]
Ты не заметил, как я ушел.


***


Ямагучи, хрестоматийный пример изящества и грации, умудрился пролить горячий шоколад на свой кричаще-желтый свитер, который носит в приюте. Кей узнает об этом не благодаря собственной наблюдательности или любопытству, а потому что Ямагучи сам поделился информацией — выложил, пока рассказывал о том, что действительно привлекло внимание Кея и заставило мозг работать, пусть и не сразу. Это происходит постоянно, и оба знают, что Кей слушает лишь в пол-уха. И болтает Ямагучи именно в интересах Кея, чтобы тот мог слушать в пол-уха, не обращая внимания на собственные мысли.

Обычно это работает.

На улице заметно потеплело по сравнению с прошлой неделей, а у Кея и его группы уже новая ситуационная задача, но он как будто не может вспомнить события нескольких последних дней. Ему не привыкать тратить впустую целые часы по утрам после кошмарных ночей, и он уже почти привык терять минуты на гораздо более приятные вещи. Но вот это ощущение ему в новинку, чем бы оно ни было.

Видите ли, недостаток энтузиазма по поводу происходящего в жизни вообще, который кое-кому может показаться тревожным, это одно. Беспокойство — совсем другое.

— Я на месте, — говорит Ямагучи, и только тут Кей понимает, что они уже дошли до приюта. Рождественские украшения так и не убрали: гирлянды, колокольчики и прочая чепуха отражают солнечный свет и заставляют щуриться. — Хочешь чего-нибудь поесть?

— Я ел.

— Что ты ел?

— Ээ, яйца. И сок. Взбитые.

Ямагучи долго смотрит на него и вздыхает. Похоже, его терпение подошло к концу.

— Поешь, — повторяет он, а потом машет на прощание рукой и толкает дверь.

Кей, может, и не готов принять всю правду о том, почему постоянные мысли о другом человеке приводят его в замешательство — хотя это необязательно плохо, — но, по крайней мере, признавая это, он не врет себе. А вот отсутствие свободного пространства в голове немного мешает: Кей никогда не мучился опасениями, никогда не раздумывал так подолгу и так обстоятельно над горсткой непрочитанных, — а может, прочитанных, но проигнорированных, нельзя исключать и такую возможность — текстовых сообщений. И есть еще одна мрачная мыслишка: не так ли чувствовал и до сих пор иногда чувствует себя Акитеру? Однако, Кей не готов сейчас иметь дело с пулеметной очередью мыслей, спровоцированных этой.

Кей, если честно, вообще ни с чем не готов сейчас иметь дело. На этой неделе его группа получила новое задание, да и годовые экзамены не за горами. Когда не уверен, подкинет ли преподаватель вопрос, который не испортит среднюю оценку, в ход идет любая возможность набрать очки заранее. В факультетской библиотеке сегодня сокращенный день, и надо успеть сделать как можно больше. Потом отправиться домой и рухнуть спать. Или таращиться в потолок и злиться. Или злиться, а потом все же заснуть. Или ни то, ни другое. Можно пойти в библиотеку на другом конце кампуса и читать там всю ночь. Звучит тоже неплохо. Совсем неплохо.

Входя в кабинет, который группа зарезервировала для занятий, — ярко освещенный, прогретый, этакий аквариум трудолюбия посреди приглушенного коврами мрака библиотеки — Кей не может сдержать смешок при виде Киндаичи: тот растянулся поперек стола, обняв разбросанные листки с данными, кажется, за целый год: тут и круговые диаграммы, и какие-то сводные ведомости, и, похоже, пробник парфюма из журнала. Кей искренне надеется, что у него нет аллергии на этот запах: мигрень — последнее, что сейчас нужно.

Обычно именно его появление запускает рабочий механизм: Кей и сам не против здоровой прокрастинации, но в большинстве случаев при виде того, как он спокойно раскладывает вещи и погружается в записи, все делают то же самое, ему и напрягаться не приходится. Вот и сегодня затишье туманного зимнего дня слегка тормозит их, но в конце концов ритм найден, и листы бумаги начинают собираться в ровные стопки, а не разлетаться повсюду от взрывов раздражения. По крайней мере, Кей никогда не блефовал, говоря, что любит учиться.

Поэтому сам себе не верит, открывая телефон, едва все уходят за кофе. Рабочий экран, аккуратно выложенный плиткой иконок, смотрит в ответ так же безэмоционально, как и Кей — на него. Он выключает телефон, вздыхает и включает снова.

Кею не нравится, когда сердце начинает биться чаще без соответствующего повода, поскольку обычно без соответствующего повода оно совершенно спокойно. Это внезапное — очень не хочется говорить «расшатывание», но по-другому никак — застает его врасплох. Кей пытается убедить себя, что дело в ситуации, а не в человеке. Если бы Ямагучи не отвечал в течение четырех дней, Кей был бы раздосадован не меньше. Он знает, что был бы, это не самообман. Но дело не в досаде, и если у Кея есть опись, касающаяся Куроо, то только он сам виноват в том, что у Куроо нет аналогичной, касающейся Кея. Если, в отличие от Ямагучи, Куроо не в курсе, что Кей начинает волноваться — на полном серьезе, — когда кто-то хотя бы на пятнадцать минут опаздывает к обеду, это потому, что вместо правды Кей говорит: «Лед, умник».

Кей снова открывает телефон, пролистывает избранное и тыкает в имя; его мгновенно накрывает решением совершенно бестолковым, замешанным на гордости и тревоге: всего полгудка — Куроо увидит и перезвонит, или Куроо увидит и проигнорирует, или Куроо может совсем не увидеть сигнала, потому что так и происходит, когда люди... ну, люди так иногда и поступают. Иногда телефоны разряжаются.

Но ведь полгудка можно и не услышать, и Кей целый миг, целый обжигающий миг ненавидит все вокруг. Снова берет телефон, перенабирает, держит подальше от уха, чтобы не слышать гудков. Он поднесет его ближе, если Куроо ответит.

Тот не отвечает. Телефон продолжает звонить, тихие, равномерные гудки разносятся по комнате, и после шестого Кей нажимает отбой и кладет телефон на стол экраном вниз.


***

— Кажется, я рискую вызвать огонь на себя, — говорит Куними, пока Кей застегивает рюкзак. Он поднимает взгляд и вскидывает бровь — Куними делает то же самое. — Но тебе надо развеяться: послать к черту что там тебя гложет и пойти с нами.

— Куда? — Молния зажевывает выбившуюся нитку, Кей поджимает губы и дергает за нее. — И что я должен послать к черту? Разве не вы вечно ноете, что я недостаточно вовлечен?

— Не умничай. Мы идем в Вертиго.

— Ну, надеюсь, Фурихата не опозорится, как в прошлый раз.

— Пошли с нами.

То, что Ямагучи понимает Кея, не значит, будто остальная часть кампуса — какие-то отморозки. Если уж на то пошло, за прошедший год Кей осознал, что все принимают его по-своему, сколько людей — столько способов. Раньше это вызывало лишь понятное удивление, но в последнее время еще и благодарность. Друзья детства остаются друзьями детства: никто не знает о нем столько, сколько Хината или Кагеяма. Но осознание, что люди быстро учатся пониманию — и сам он тоже, причем в основном охотно, — странным образом ставит на место. Когда одногруппники зовут Кея пойти куда-нибудь, он отклоняет три предложения из пяти, а они продолжают приглашать, потому что знают: он не всегда говорит «нет». Они готовы трижды смириться с отказом ради того, чтобы в двух случаях из пяти он все же согласился; Кей долго был уверен, что не заслуживает такого отношения.

И если не поэтому, то по причине, эквивалент которой звучит как «а знаешь, пошло оно все», Кей пожимает плечами и отвечает Куними:

— Сначала надо где-нибудь перекусить.

Нет никакого явного перехода между обсуждением в библиотеке утечки с «Глубоководного горизонта» и тем, как группа пялится на скандально известную «я тебя клею, потому что могу» улыбку Ойкавы Тоору в МакДональдс. Ученые разговоры перетекают в сплетни, как и сплетни — обратно в статистику. Без срочности и обязательности, присущей дедлайнам, все это куда приятнее. Или было бы приятнее, не будь Кей так занят попытками избавиться от дурного предчувствия, скрутившего внутренности. Сегодня тот редкий случай, когда он согласился пойти, изначально не собираясь, и вот теперь съеденное застряло где-то в организме, а все мысли лишь о том, можно ли еще сбежать, получится ли.

Но раз уж не удается выдумать предлог, придется потерпеть. Ужин заканчивается со скоростью, на которую способна только стая голодных студентов. Ойкава снимает фартук и подмигивает, когда они переступают порог и выходят на улицу. Кей на миг окунается в вечерний холод, потом застегивает куртку и вздыхает: в воздухе рассеивается белое облачко. До весны, кажется, дальше, чем до конца зимы.

Еще так рано, что вышибала в Вертиго впускает их компанию почти не глядя. Кей вешает куртку и торопливо устремляется к бару: раз уж он здесь, стоит воспользоваться возможностью — после трех бокалов будет уже на все наплевать.

Когда он оказывается в непосредственной близости от танцпола, половина его волнений тонет в звуках музыки. Смена Акааши пока не началась — для него или Бокуто еще слишком рано, и Кей, кажется, рад этому. Диджей, работающая в счастливый час, играет особую подборку мейнстрима, которую Кей прочно ассоциирует именно с ней. Огни горят чуть ярче, чем будут через час: посетители еще не настолько пьяны, чтобы не нуждаться в свете.

— Текила санрайз, — говорит он бармену. Фурихата рядом все пытается повесить свой толстенный шарф на какой-то гвоздь прямо под стойкой. — Хотя, пусть будет просто текила.

— Дитя, еще только девять, — напоминает Фурихата, и Кей закатывает глаза, хотя тот вообще-то прав. Но у Кея свои причины: в девять вечера в бар приходят либо те, кому вообще не о чем беспокоиться, либо — у кого поводов для беспокойства слишком много, так что отвлечься не помешает никому. — Хотя пофигу, я с тобой. Выходные же!

— Вот это крепость духа! — поддерживает Киндаичи. — Усекли? Крепость!

— О боже, — стонет Фурихата, но уголки губ Кея вздрагивают. В последнее время отслеживать свои мотивы стало проще: может, он и не собирался уходить в отрыв, но немного оторваться было бы неплохо, потому что, окей, его слегка кроет. Но это вовсе не значит, что его хромая интуиция права. Если он чему-то и научился, кроме распознавания собственных мотивов и того, как хорошо иметь друзей, так это — если за пару часов что-то может пойти под откос, то за те же пару часов что-то может встать на рельсы.

И все же Кею не стоило забывать о своем недоверии к вселенной: если бы он испытывал хоть каплю жалости к себе, назвал бы это иронией. Стыдоба.

Но правда стыдно: единственный раз в жизни решив поиграть в оптимиста, потерпеть фиаско еще более впечатляющее, чем Фурихата в прошлый визит в Вертиго.

Он замечает электрик рубашки Куроо раньше, чем все остальное: рукава, как обычно, закатаны, руки, не как обычно, в пластырях — и ярко-белое пятно футболки под рубашкой. Кей посмеялся бы над тем, что Куроо не признает неряшливости в одежде, хотя сам выглядит так, словно не спал все четыре дня, пока пропадал где-то, но Кею совсем не смешно.

Обида накатывает с невероятной скоростью. Вот он смотрит на фирменную ухмылку Куроо, а вот разворачивается и опрокидывает шот Фурихаты следом за своим. Он даже не чувствует вкуса, пока текила не проваливается в желудок, возможно, потому, что горечь подкатывает так же быстро, как обида.

Взрывы хохота Бокуто, рассыпающиеся по залу, он узнает мгновенно, сжимает кулаки на стойке и только кивает в ответ на вопрос, надо ли повторить. Что ж, по крайней мере, Куроо хоть с кем-то поддерживал контакт.

О нет, Кей не ревнует, господи боже, — это дно даже он сегодня не готов пробить. Нет, он тупо, старомодно злится. И вовсе не на то, что Куроо его не замечает, хотя, надо признать, это предсказуемо больно. Гораздо сильнее злит собственное доверие к внутреннему расписанию, согласно которому Куроо должен на этой неделе вовсю выполнять очередной большой заказ; а он пришел сюда, хотя, наверное, вообще еле ходит.

А потом Куроо останавливается рядом, не глядя на Кея, не понимая, что это он, и Кей открыто всматривается в его изможденное лицо. На миг глаза застилает красная пелена.

Это, осознает он сквозь внезапно нахлынувшую слабость и стыд, и есть источник дерганого, яростного напряжения, от которого зудит лицо и сводит зубы. Беспокойство, даже более старомодное, чем злость, и настолько унизительное, как и должно быть, раз Куроо не принимает его во внимание. И вдруг Кей задумывается: а каково Бокуто? Или Кенме, который просто берет и спокойно использует кошачью брызгалку? Вот сейчас он был бы даже рад почувствовать ревность — если бы Куроо хоть на толику больше прислушивался к ним, чем к Кею, если бы Куроо подчинился Бокуто и выспался или просто немного поспал, если бы Сугавара или Ойкава, пользуясь авторитетом старых друзей, забрали у него кондитерский шпатель. Но, к сожалению, ему не дают такой возможности.

Вместо этого Куроо только минуты через три замечает присутствие тихо вскипающего Кея: ему хватает порядочности выглядеть смущенным, но не извиниться.

— Телефон сломался? — мягко спрашивает Кей, и лицо Куроо становится напряженным, но он улыбается.

— Извини. Немного увлекся работой.

— А теперь немного увлекся празднованием?

— Ты же знаешь, как я люблю: сделал дело — гуляй смело.

— Сделал дело — гуляй смело, — повторяет Кей, даже не пытаясь скрыть, что вежливость в голосе — насквозь фальшивая. — Точно. Так какие планы на вечер, Верчетти?

Услышав прозвище, Куроо сразу расслабляется, и Кей недоволен: он все еще зол. Злость даже не пытается рассеяться, и это становится очевидно, когда Куроо отвечает:

— Я здесь всего на пару часов, а потом снова к мискам и венчику. Всего несколько…

Всего несколько. Всего несколько коржей, тортов, заказов, ночей. Сближение с человеком — это не сад чудес, как говорит полсвета, и не крушение иллюзий, как заявляет другая половина. Скорее, это почти всепоглощающий голод: удовлетворение от знания того, что уже знаешь, и жажда узнать больше. По крайне мере, Куроо рассказал, что много работает, хотя его нежелание принимать во внимание беспокойство Кея не притупляет боль. Это похоже… похоже на…

— Всего несколько, — говорит Кей. — Точно.

Куроо подмигивает и отворачивается, чтобы заказать «отвертку»; голос светский и чарующий. Это похоже на «Куроо, а что малыш изучает?»

Кей настолько выбит из колеи, что даже заказ сделать не в состоянии. Его друзья рядом, но он не замечает их присутствия. Это похоже на «Куроо, а что малыш изучает?»

«Что-то такое, чем можно, как и тебе, безнаказанно оправдывать бессонные ночи?»

Похоже, Куроо это нравится не меньше, чем Кею — возможность выигрывать словесные баталии одной ледяной репликой. Нравится танцевать перед публикой на самом краю — смотрите, как я умею, упс, чуть не упал, — нравится смех, который вызывают его выходки, но не нравится, когда его просят прекратить. Потому что отвратно-крепкий кофе для Куроо — такой же стиль жизни, как для Кея — клубничный торт. Разница лишь в том, что Кей прячется за своими стенами, а Куроо действует по принципу «смотри, но не трогай».

«До всего» — это папка внутри другой папки, дня, когда Кей встретил Куроо.

«НЕ ХОТИТЕ ЛИ СБАВИТЬ СКОРОСТЬ?!»

«И какая в этом радость?»

— Я ухожу, — коротко бросает Кей Фурихате и уже тянется к куртке, когда Куроо оглядывается, хмурясь. Кей не смотрит ему в лицо, оставляет несколько купюр на стойке и разворачивается к дверям. Голова идет кругом.


***


С январем почти покончено. Дыхание еще повисает облачком в воздухе, а деревья пока совсем голые, но завтра будет ярко светить солнце, и проснется Кей таким же злым, каким ложился спать.

Когда он выходит наружу, его, естественно, окружает тишина. Гораздо более удивительно, как быстро он может себя заткнуть, хотя сознание еще штормит от контраста между громкой музыкой внутри и безмолвием снаружи.

Кей резко останавливается чуть в стороне от входа, пихает руки в карманы и хрипло выдыхает. Земля бурая и голая, его тускло-красные кроссовки почти сливаются с ней. Нужно отсечь все мысли и просто постоять: если пойти домой в таком состоянии, кончится тем, что он будет нарезать круги под каким-нибудь фонарем, бессмысленно негодуя. Самое меньшее, что нужно для себя сделать, — успокоиться и перенаправить злость на учебу, как он всегда поступает.

Но тут за спиной хлопает тяжелая входная дверь, и хотя Кей точно знает, кто это, не может удержаться от мысли: черт, нет.

Надо отдать Куроо должное, некоторое время он молчит. Лишь скрещивает руки на груди и, прислонившись к стене рядом с Кеем, рассматривает обувь. Краем глаза Кей видит его дебильную синюю рубашку и просто офигевает: очевидно, Куроо даже не требуется утепляться, когда на улице чуть выше нуля. Кто бы сомневался!

Кей вскипает.

— Пойми, я не хотел, — наконец говорит Куроо — тише, чем за все последние дни. — Просто отвлекся.

— Точно, отвлекся. Идеально.

— Да ну тебя. Ты же знаешь, мне нужно…

— Нужен результат, я в курсе. — Кей пинает землю и, больно ударившись пальцем, отворачивается, чтобы скрыть гримасу. Делает пару шагов в сторону от Куроо и поднимает яростный взгляд на фонарь, надеясь остыть. — Просто мне не слишком нравится то, как ты его добиваешься.

— Лишь бы сработало, Цукки…

— Не… — Кей круто разворачивается и вытаскивает руки из карманов. — Лишь бы сработало? Тебе кажется, это работает?

— Фактически, я работаю, — пытается возразить Куроо, но его ухмылка совершенно безжизненная, словно он уже знает, что все бесполезно. А он знает. — Слушай. Я знаю, это немного…

— О, я знаю, что ты знаешь. — Кей делает шаг к Куроо, и нервное напряжение, копившееся весь вечер, наконец прорывается наружу: руки дрожат, но ему совершенно нет дела — от адреналина или от страха, тем более, что это, вероятно, одно и то же. Кей никогда не спорит. Кей отметает любые возражения еще до того, как они придут оппоненту в голову. Кей смотрит на людей с той долей пренебрежения, которая заставляет их отступить не столько из малодушия, сколько назло. Кей никогда так не делает; дрожащее дыхание, спотыкание на словах, сжатые кулаки — этот недоразвитый эквивалент двусторонней дискуссии не для него. И он уже даже не понимает: злится больше на то, что Куроо делает с собой или что делает с ним. — Ты все прекрасно знаешь, но не остановишься.

Куроо ненадолго закрывает глаза и тоже сжимает кулаки. Кей отстраненно думает, как там его запястье, и это лишь подстегивает злость. Но нужно, чтобы Куроо сказал хоть что-нибудь — тогда он сможет нанести ответный удар. Кей слишком потерян, чтобы придумать что-то свое, и это дно он точно не планировал сегодня пробивать.

А то, с чем он никак не может справиться, становится очевидно в момент, когда Куроо открывает глаза и смотрит на него. Вот оно, то, что Кей испытывает каждый раз, встречая его взгляд. Это любовь. Это любовь, но Кей очень зол. И вообще, не «но», а «поэтому».

— Скажи мне, — неожиданно для самого себя говорит он, немного спокойнее, если не увереннее. — Дело не во мне. Дело… я хочу знать. Почему ты не…

Кей уже неплохо знает Бокуто, и Кенму, и Савамуру, и Ойкаву. Куроо, конечно, знает их лучше, но Кей не сомневается, что они, не колеблясь, вызвали бы огонь на себя и высказали все с риском поссориться. Но раз до сих пор ничего не изменилось, то проблема не в том, что они не хотят этого делать. Это потому что… Куроо…

Когда Кей был младше — много лет назад и не так много, — случались ночи, когда он не мог уснуть. Ямагучи обнимал его и болтал до тех пор, пока Кей не закрывал глаза. И даже после. Пару месяцев назад, не так уж давно, Хината обнял его и не желал отпускать, пока Кей не обнял в ответ. Несколько часов назад Куними сказал: «Кажется, я рискую вызвать огонь на себя», — и так и сделал.

Но Куроо — Куроо — пришедший за ним в ванную Сугавары, ждавший на парковке в полночь, чтобы сказать «с днем рождения», Куроо, учивший его медленному танцу, когда… когда не то чтобы никому не было дела — просто до него никто не решался…

— Почему ты никого не подпускаешь? — Голос Кея так некстати слаб, едва слышен. — Почему не позволяешь никому сказать…

Куроо перебивает его, но настолько тихо, что Кей застывает на месте, прислушиваясь.

— Я не ребенок, Цукишима. Я могу сам о себе позаботиться.

— Да неужели? — Ладно, ладно, Кей никогда не считал себя крутым манипулятором и никогда не вступал в открытый спор, где на кону стоит нечто важное. Холодный зимний воздух между ними не похож на лакированный пол подиума для дебатов, а напряжение в усталых, таких усталых руках Куроо — ситуационная задача, с которой Кею не справиться. Он привык осаживать оппонентов. Ему не знакома пагубная нужда вывести кого-то из себя, достать, задеть за живое — любым способом. И точно не Куроо, особенно не Куроо, который вечно ходит по лезвию, когда это касается только его. Не Куроо, который ни разу не позволил себе грубо вторгнуться за стены Кея, ни разу не сделал того, что готов сейчас сделать Кей. Кей знает это, знает по тому, как тревога перехватывает горло, как что-то велит ему остановиться, остановиться, сделать вдох, остановиться, прежде чем…

— Поэтому ты всегда выглядишь таким одиноким? Потому что сам заботишься о себе?

Кею нравится выигрывать в словесных баталиях одной ледяной репликой так же, как Куроо — демонстрировать всем свой сомнительный образ жизни, не позволяя ничего в нем менять. И потому Кей с некоторым удивлением осознает, что, задав вопрос, чувствует лишь безумный страх.

Полное отсутствие выражения на лице Куроо говорит больше, чем любое из его выражений.

На секунду Кею кажется, его вот-вот вырвет всем, чего он не ел с самого утра. Слова не повисают между ними, а замерзают, острые и напряженные, топорщась иглами в ночном воздухе. С каждой уходящей секундой Кей вынужден смотреть на них под новым углом, с новым пониманием того, что он, черт бы его побрал, наделал.

Но он не может. Не может признать, что эти слова слетели с его губ. Не сейчас, пока в памяти снова и снова мелькают бесчисленные моменты, когда улыбка Куроо становилась мягче. После того, как смотрел на Куроо при свете огоньков в кафе, которое тот сделал для него домом, и видел лишь одиночество. Когда в голове все еще звучит голос, поющий песню о желании быть любимым.

Поэтому Кей отворачивается. Хочется закрыться руками, но совершенно нет сил поднять их. Он моргает, слепо глядя на ладони — бледная кожа порозовела от холода, — и ему с каждой секундой становится хуже.

Пустая дорога кажется безжалостной. Жуткая тяжесть в груди нарастает, достигая критической точки, и он снова оборачивается…

Но Куроо уже исчез.

___________________________________________

Оригинальное название «so we sing, so we dance» взято из песни Stromae Alors On Danse

палками и камнями


В какой-то точке своего взросления — или последовательности точек, соединяющей детство, юность и постоянно дергающее болью сознание в ровные линии, какие ему так нравится рисовать в конспектах, — Кей узнал, что повысив степень виновности вселенной с сорока до восьмидесяти процентов, можно сделать жизнь (в основе которой не то утраченные фрагменты, не то единственный сохранившийся) гораздо проще. Проще и даже, пожалуй, забавнее — по крайней мере, для друзей, давно считающих тебя ходячим несчастьем. Да и для самого себя, когда вспоминаешь прошедший день. Вселенная против тебя: вселенная то, вселенная се, космические баталии перед кофеваркой, и любая маленькая победа — как месть за то, чего чертова вселенная тебя лишила. Любая будничная победа — как покаяние за ту боль, которую причинял себе сам.

На этот раз вселенная ни при чем. Никто другой ни при чем, и не получится свалить вину на жизнь, обстоятельства или тот факт, что он был измучен, зол, что ему тоже было больно. Нет, Цукишима Кей сам решил уничтожить не просто единственное хорошее, что подарила ему вселенная, но единственное, к чему потянулся сам, вместо того, чтобы нехотя принять подачку. Единственный человек, которого подпустил ближе, перед которым раскрылся — и вот пожалуйста. Его собственные руки — и это не дает ему покоя — дрожат, больше не находя себе применения, сжимаются в кулаки, чтобы успокоиться. Его собственное сознание породило те слова, собственные губы произнесли их, и теперешняя неприкаянность — ощущение совершенно незнакомое. В конце концов, Кею уже случалось обижать кого-то, но никогда — настолько эффективно, ужасно и с такой безобразной потребностью в ответной реакции.

Бокуто не разговаривает с ним уже неделю. К счастью, его великодушная натура не позволяет демонстративно игнорировать Кея: он просто избегает взгляда еще упорнее, чем сам Кей, и проходит мимо, уставившись в пол. Да они и не виделись толком с той последней встречи в Вертиго; близится сессия, все устали и, возможно, Бокуто собрался и уехал к…

Он… Кей. Кей на занятиях. Кей на занятиях, сейчас почти десять утра. И он вроде бы спал, но не отдохнул, и теперь обиженно причитает о том, насколько жалка и убога его жизнь. Стыд и срам.

Самое смешное… Нет. Это не смешно. Да, блядь, Кей просто устал язвить по любому поводу. Устал язвить, а мозг будто только и ждал повода, чтобы сбавить обороты. Не смешно, но забавно: в тот день, когда он вернулся из Вертиго в полном отупении, кое-как открыл дверь и, зайдя в квартиру, снова закрыл изнутри, а потом прижался лбом к дереву и невидящим взглядом смотрел на ключи в руке — пять, десять минут; когда, не разуваясь, отошел от двери и сел на кровать — пятнадцать, двадцать минут; когда сидел на краю кровати и смотрел в пол.

Так, о чем это он. Вернувшись из Вертиго, он сидел на кровати. Раздался короткий, резкий звонок, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. Собравшись с духом, он распахнул дверь и увидел Ямагучи — все еще в запачканном свитере, с улыбкой на лице и таким счастливым видом, что в голове не укладывалось.

Впрочем, едва Ямагучи разглядел лицо Кея, улыбка исчезла. Кей посторонился, пропуская его в квартиру и впервые в жизни не находя слов.

Не смешно. На следующий день он узнал от Хинаты, что Ячи взяла щенка из приюта, и даже немного посмеялся: хоть у кого-то жизнь налаживается, и Ямагучи улыбался до того, как Кей открыл дверь.

Кей на занятиях. Половина одиннадцатого утра.


***
Бокуто не разговаривает с ним уже десять дней.
Десять дней проходит, прежде чем Кей снова появляется в Вертиго. С еще меньшим энтузиазмом, чем в прошлый раз, но сейчас ему уже все равно. Музыка сливается со смехом, который сливается с грохотом в груди, который совершенно не радует. Кей, облокотившись на стойку, разглядывает зеленую бутылку какого-то пойла на полке. Он знает, что с таким видом непременно заработает от барменов что-нибудь за счет заведения, и слишком устал, чтобы сделать лицо попроще; слишком устал, чтобы отказываться от выпивки. В голове уже слегка плывет. Становится немного лучше, а может, хуже.

Кей бы отмазался, но его как одного из лучших в группе притащили сюда прямо с последнего экзамена по микроэкономике, он и пикнуть не успел. В общем, все не так уж плохо, если не сосредотачиваться на беспокойстве, которое непрестанно гложет вот уже больше недели. Кей даже не понимал, насколько был умиротворен, пусть и не безумно счастлив, пока сам все не разрушил. Одна из вещей, которых не замечаешь, пока они не становятся разрывом в ткани, трещиной в стене. Переломный момент, ускользавший от внимания, пока они были слишком заняты тем, что отлично справлялись с тем, что отлично справлялись с тем, что отлично справлялись.

— Да, я им сказал не…

Кей отвлекается от бутылки и тут же жалеет об этом. Бокуто тупо моргает на него, потом крепче сжимает телефон в руке, будто от изумления даже не смог скрыть пробежавшую по лицу тень. И это больнее всего. Хуже, чем если бы Бокуто оскалился и сказал: «Ты? Здесь?» Если бы Бокуто уставился, или отвернулся, или… да что угодно. Едва ли не больше, чем сам факт содеянного, Кея убивает собственная беспечность. Он даже не подумал, что они существуют не в вакууме, что обо всем узнает Бокуто, а может, и Акааши, и Кенма… Ямагучи и Фурихата, который видел, как поспешно он уходил. Что, причиняя кому-то — и себе — боль, ранишь друзей. Что последствия расходятся, как круги по воде, а не застывают в вакууме.

А ведь Кей только начал находить свое место.

Он встает и, оставив на стуле куртку, чтобы можно было вернуться и еще поглазеть на бутылки, идет в туалет.

— Эй, — зовет Бокуто, и Кей останавливается, но не оборачивается.

Мгновение тишины; ну, такой, какая может быть в клубе, когда музыка сливается со смехом, который сливается с грохотом в груди, который совершенно не радует.

Бокуто говорит негромко:

— Если ломаешь что-то, доводи до конца. И не ломай то, что не планируешь чинить.

«Не разбирай то, что не сможешь собрать обратно», — звучит в голове голосом безымянного профессора, очень похоже на прописные истины с семинаров. Он бы рассмеялся, но из-за комка в горле не может. Так что медлит еще секунду, показывая, что услышал, и идет дальше.


***
В туалете его находит Акааши.
Кей прислонился к столешнице, скрестил руки на груди и изучает пол, удивительно чистый для десяти вечера. Свет слишком яркий, особенно по сравнению с расчерченной неоном темнотой снаружи, но он не смотрит ни на что конкретное. Не делает ничего конкретного, просто позволяет глухим басам окатывать волной каждый раз, как кто-то заходит или выходит, иногда удостаивая его случайным взглядом и, возможно, думая, что он пьян. Не пьян, к сожалению. Разве что чуть-чуть.

Смена Акааши, скорее всего, еще не началась. На самом деле, Кей неплохо помнит его расписание: любимец публики — и не только благодаря своим миксам — заступает на вахту в полночь. Иногда ставит в очередь несколько треков, чтобы спуститься вниз, пропустить стаканчик, потанцевать с Бокуто, если их перерывы совпадут. А они совпадают: Бокуто влюблен, и несколько дней назад Кей бы обфыркал его за это. Несколько дней назад он бы обфыркал многое из того, что сейчас совершенно не кажется смешным.

Смена Акааши, скорее всего, еще не началась, а значит, он зашел умыться и поправить прическу. Что и делает, но только после того, как бросает взгляд на Кея. Тот замечает, но не утруждает себя объяснениями. Из них четверых Акааши, пожалуй, наиболее восприимчив и внимателен. Хотя не Кею судить. Короче, он не утруждает себя объяснениями и, глянув на Акааши в ответ, снова возвращается к изучению своих ботинок.

Это вроде бы работает. Во всяком случае, когда Акааши заканчивает размазывать сурьму подолом белой футболки, то еще долго молчит. Он смотрит на Кея, но не так тяжело и эмоционально, как Бокуто. Просто смотрит, терпеливо ждет, будто Кей все же найдет, что сказать, хотя оба знают: не найдет. А у Кея, который не ожидал незаслуженного, как он считает, сочувствия, снова перехватывает горло.

Потом Акааши снова отворачивается к зеркалу и говорит своему отражению:

— Хочешь, покажу тебе, как работает секвенсор. Поставишь пару песен, — и добавляет после паузы: — Я не скажу Куроо-сану, какие выберешь.

И от имени, произнесенного так буднично, так естественно, словно… словно Кей не сделал ничего плохого, словно ничего не кончено, бесповоротно и безнадежно, что-то нарастает внутри. Кей, не ожидавший незаслуженного, как он считает, доверия, поднимает взгляд. Улыбается.

— Я могу сломать.

Акааши молчит так долго, что Кею кажется: вот опять он это сделал. Потом:

— Кей.

У него вырывается жалкий, задушенный всхлип, который он успевает подавить, но недостаточно быстро; комнатка, созданная для эха, подхватывает его, хотя снаружи это неприкрытое отчаяние растворилось бы в тысяче других звуков. Здесь оно отражается от стен, а Кей прячет лицо в ладонях и пытается не издать больше ни звука.

Тогда проливаются слезы — яростные, горячие. И Кей удивлен, что совсем не удивлен; в конце концов, если с Куроо все непривычно, все в новинку, — наверное, и это закономерно. Хотя он все равно не представляет, что делать; ему немного страшно, очень грустно, но больше всего хочется свернуться клубком в постели и перестать чувствовать себя одиноким в толпе. Он не сообразил снять очки прежде, чем закрывать лицо руками, и теперь они впиваются в переносицу, а стекла наверняка запачкаются, но Кею… Кею просто хочется плакать.

В голове нет ни единой мысли, когда Акааши кладет руку ему на макушку, перебирает растрепанные высветленные пряди. Причина слез настолько очевидна, что он сам не знает, почему плачет. Его просто захлестывает волна за волной; только кажется, что вот сейчас он перестанет, как все начинается сначала, и рыдания все настойчивее рвутся из горла, хотя пока удается их сдерживать. Кей не знает, что думать, с кем поговорить, где искать прощения. Не знает, где искать прощения.

Не знает, у кого просить прощения, — пока не понимает.

И в тот же момент всем телом ощущает первое дуновение спокойствия, которое помогает высушить слезы, облегчает дыхание, и вот он уже способен выпрямиться, взять у Акааши бумажное полотенце и вытереть глаза.

— Спасибо, — тихо говорит он и откашливается, потому что это звучит не так ровно, как ему хотелось бы. — Я, пожалуй… пойду домой.

Акааши оглядывает его внимательно, пристально.

— Хочешь, провожу?

Кей улыбается — очень-очень слабо, еще незаметнее, чем обычно. Но эта улыбка хотя бы не ранит, как шипы.

— Не надо. Я кое-кому позвоню.


***
И только когда Акитеру отвечает после третьего звонка хриплым — «Кей?», он задумывается о том, что делает. Раньше, пока он шел домой, снимал обувь и устраивался на кровати — спиной к стене, с телефоном в руках, — было не до того.
— Кей? Все нормально?

— Прости, — в панике говорит он. — Я…

И каким-то образом на него обрушиваются все причины, которых он не мог осознать в туалете Вертиго. Он понимает, что никогда не имеет в виду ничего плохого — по крайней мере, так ему кажется, — но за время, когда эмоции добираются из груди до горла, язвительный ум успевает все перекорежить так, что слова колются и царапаются. Как же долго он к этому шел. Он не может… когда он… когда он понял, что искал прощения… просто не верится, что ему хватило наглости позвонить Акитеру в десять вечера — Акитеру, который любит его больше всех на свете. Не верится, что хватает наглости любить Куроо Тецуро после того, что сделал с ним. Уму непостижимо.

— Прости, прости. Спи, я ошибся номером.

— Я сейчас приеду.

Кей хмурится, пытаясь привести в порядок спутанные мысли. Откашливается.

— Что? Аки, одиннадцатый час…

— Заткнись, — говорит Акитеру. Кей моргает, убирает телефон от уха и снова моргает на экран. Это… За все годы… Он поспешно возвращает телефон к уху. — Поешь бананов или еще чего. Скоро увидимся, а пока буду писать.

И, не успевает Кей вставить и слова, разговор заканчивается, а он сидит на кровати и по-прежнему держит телефон возле уха. Больше всего ситуация напоминает то, как Бокуто, не получив ответа на сообщения, приходил стучать в дверь — еще в начале года, кажется, так давно, когда еще было жарко, а Кей слушал совершенно другую музыку, такую же, как много лет до этого. Сравнение с Бокуто даже вызывает смех, несмотря на боль в груди; они ведь совершенно не похожи, Бокуто и Акитеру. Кей смеется, пока не вспоминает, что они совершенно не похожи и что Бокуто давно уже с ним не разговаривает, а сам он ничего не может сделать нормально. Ничего не может сделать нормально. Ни одной гребаной вещи.

И снова подступают слезы, как в Вертиго, и Кей стискивает зубы. Поднимается, приглаживает волосы и идет добывать себе банан.


***
По крайней мере, не он один в этой студенческой квартире чувствует себя категорически не в своей тарелке и аж на двенадцать лет. Кей ведь знает брата как облупленного. Так долго его любил. Знает, что решение приехать было очень спонтанным, и за три с половиной часа, проведенных за рулем, Акитеру раз пятьдесят успел пожалеть о нем и подумать, что его дернуло так сказать.
И даже если бы Кей сам не догадался, это видно по неловкой позе, в которой Акитеру примостился на краешке кровати — точно так же, как несколько дней назад сам Кей. Было бы смешно, не будь Кей так поглощен мыслью, о чем вообще думал Акитеру, когда сказал, что сейчас приедет.

К тому же тот ни разу не видел квартиру Кея. Хотя отговорка «Тадаши поможет с переездом» была наготове, Акитеру даже не предложил — и это было больно, но, наверное, заслуженно. Короче, сейчас Акитеру примостился на краешке кровати в своем «пилоте» и джинсах и постукивает ногой по полу, стараясь не озираться слишком уж откровенно.

А Кей для разнообразия не пытается скрыть, что изучает брата. Тот ведь уже спал, потом всю дорогу ерошил волосы, и они теперь в полном беспорядке; карие глаза смотрят мягко, лицо усталое, но не измученное. Кей откидывается на спинку стула, размышляет, что брата дернуло приехать, и с каждой секундой все лучше понимает: он, кажется, знает, что. Надо было только увидеть. Надо было только попросить.

Наконец Акитеру тоже смотрит в ответ, более открыто, чем все пять лет до этого. Тепло и ясно, будто сам не знал, о чем думал, решив приехать, но теперь нисколько не жалеет.

— Рассказывай, — говорит Акитеру, и Кей… Кей слушается.

Он рассказывает все. Начинает не с вишнево-красного Приуса, а с того, как «в первый день у нас была вводная, а я пришел на двадцать минут раньше, так что здание еще не открыли». Начинает с «я правда не мог придумать, что каждый день готовить на обед, казалось, никаких рецептов не хватит и все сведется к лапше и рису». Начинает с «сосед подсунул мне записку, что в этой квартире водятся привидения».

Он рассказывает про Ячи, щенка и то, как Ямагучи любит свою специальность, словно нашел призвание. Про Фурихату, Киндаичи и Куними, и как весь кампус поклоняется Геккону Тоору. Про гребаного кошака Кенмы, фотосессию с шелковыми костюмами и тростями, и как Нишиноя велел ему сделать вид, что подался вперед, и как это чертовски трудно — делать вид, что подаешься вперед.

Потом он говорит о Куроо. Возвращается к концу июля и признается, что иногда выпивает, что порой к утру он в одном стакане от телефонного звонка. Возвращается к концу июля и катастрофическим ягербумам Бокуто и рассказывает Акитеру, что, если отвлекается, ноги неизменно приводят его ко входу в одно маленькое кафе, кондитерскую, кофейню.

Говорит о вишнево-красном Приусе. Возвращается к концу июля и началу августа, к черничному маффину, который не заказывал, в отличие от малинового. Теперь он ходит взад-вперед по комнате, ведь знакомая досада на Куроо совершенно неистребима, никуда не делась и заставляет повышать голос, так что приходится одергивать себя и говорить тише. Он проходит от стола до кровати, берет подушку, кладет обратно, едва не запинается о вытянутые ноги Акитеру, возвращается к столу, находит ручку и царапает что-то на листке.

Кей не говорит, что влюбился. Вместо этого рассказывает про корявый почерк Куроо и жуткую прическу, адский кофе, который он добровольно вливает в себя по утрам, про то, как они вешали гирлянды в Le Petit Мечте и что «он спел для меня песню, думая, что меня там не было».

Говорит про пластырь и лед, не врет и не скрывает своих слов, сказанных десять дней назад. Говорит «я облажался», и не раз, потому что ему нравится, как это звучит. Повторяет снова и снова: «Я облажался. Я облажался».

И на этом останавливается, потому что не хватает дыхания. Он никогда ни о чем не говорил так откровенно, так по-детски, капризно и громко. Ему этого не хватало — открытости перед кем-то, перед Акитеру, ведь Кей, несмотря ни на что, всегда верил: Акитеру поддержит.

Надо было только увидеть, попросить. Сейчас, когда времени уже за полночь, из него не выветрился алкоголь, а на кровати сидит, положив подушку на колени, Акитеру, становится проще принять факт: именно это было причиной его чувства вины. И да, Кею жаль. Кею так чертовски жаль.

Акитеру улыбается.

— Выдохся?

— Вроде того, — отвечает Кей.

— Ладно.

И хотя Кею ужасно не хватало этой улыбки, как части себя, он не уверен, уместна ли она здесь и сейчас. Да, пусть он потратил — он сверяется с часами — двадцать минут на пересказ своего учебного года, но также закончил тройным «Я облажался». И плюс ко всему его пугает, что он, возможно, не наплакался, и это было бы просто нечто.

— Я рад, что вы поругались, — говорит Акитеру, и Кей давится слюной. — Серьезно. Так рад, что вы поругались с этим парнем.

— Тецуро.

— Тецуро. Точно. Очень хорошо, что вы так некрасиво поссорились с Тецуро.

— Почему, — тупо спрашивает Кей. Он все еще стоит у стола, и край впивается ему в ладонь. — Что. Почему.

— Почему? — Акитеру склоняет голову набок, и Кей думает — может, так выглядел бы их отец, сумей Кей пересказать ему то же самое. — Потому что этот твой мальчик ни перед кем не открывает ворота. Ворот вообще нет. Придется ломать забор.

От этих слов Кей весь напрягается. Да, это как раз Куроо: человек, чьих границ не видишь, пока не нарушишь. Человек, которого, кажется, нельзя сломать, пока… «Не ломай то, что не планируешь чинить».

— Я…

— Или, — прерывает Акитеру, по-прежнему с улыбкой, — через забор можно перелезть. И все будет цело.

Кей тупо смотрит на него.

Добрую минуту. Или больше. И Акитеру не возражает.

— Я рад, что вы поругались, малыш, — повторяет он, оставляя недосказанным, но услышанным — «как и нам следовало» . — Потому что теперь можете поговорить.


***
Много позже, в ту несусветную рань, когда можно смеяться над чьими-то воплями и улюлюканьем на парковке, Акитеру поворачивается к Кею с очень, очень серьезным выражением лица, от которого перехватывает дыхание.
— Что? — Кей успевает засомневаться во всем.

— У тебя, — безмятежно спрашивает Акитеру, — все-таки есть бананы? Ужасно есть охота.


***
И все же поговорить оказывается не так просто.
Во-первых, два дня после отъезда Акитеру Кей собирается с духом, чтобы появиться в Le Petit Осложнении, а когда наконец преуспевает, времени третий час ночи, на улице мороз, и Кей очень долго стоит у черного входа. Потом соображает, что не сможет войти ни здесь, ни через зал — кафе уже закрыто, — если не напишет Куроо, и снова погружается в пучину отверженности.

Хотя на этот раз ему немного легче: всего один день в компании Акитеру сотворил чудо, на которое уже не приходилось рассчитывать. Немного легче, да, но его пессимизм не позволяет думать, что вот он посмеялся, как не смеялся уже давно, — и все тут же станет хорошо. С другой стороны, если что-то может пойти под откос, что-то может и встать на рельсы. Если что-то может пойти под откос, что-то может встать на рельсы.

Короче, все эти измышления приводят к тому, что Кей тупо стоит перед дверью, а потом решает сесть на поребрик неподалеку, прямо за чертовой машиной Куроо, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Следующим логичным шагом кажется уткнуться в колени лбом и закрыть глаза. Куроо, наверное, закончил с уборкой, а даже если и нет, выйдет ведь он когда-нибудь. Не так уж и холодно, занятий завтра нет, а Кей в кои-то веки делает что-то очень глупое и спонтанное, и это правда глупо и спонтанно, а он ужасно скучал по этому чертовому кафе.

Потом он чувствует осторожное прикосновение пальцев к вискам.

Медленно открывает глаза, сперва ничего не видит, смаргивает и фокусирует взгляд.

В свете луны и вывесок лицо Куроо, пусть даже озабоченное и нечеткое, выглядит таким усталым и прекрасным, что Кей не находит слов, просто смотрит. Куроо тоже молчит, только хмурится как-то незнакомо, болезненно — а потом прикасается к щеке Кея, и его ладонь такая теплая. Такая теплая.

Потом Куроо выпрямляется, тянет Кея за собой и быстро открывает дверь черного входа. Заводит внутрь — резче, чем можно было ожидать, но чему тут удивляться: он, должно быть, перепугался. Так что Кей позволяет усадить себя на диван, вдыхает запах кофе и шоколада, которым пропитались подушки.

Куроо молча отворачивается и уходит на кухню. Кей размышляет, почему его это не пугает, почему он спокойно снимает обувь и сворачивается клубком — а понимает, только когда уже лежит, уютно закутавшись в свою, нет, тысячу лет назад украденную у Акитеру, худи.

Это его убежище. Этот диван — его убежище, а он и не знал.

Так что Кей не волнуется, что Куроо скрылся в кухне; он закрывает глаза и засыпает.


***
А когда просыпается, Куроо сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, и читает в слабом свете лампы-прищепки. Кей подумывает не трогать его, но… он ведь пришел поговорить, а не получить прощение только потому, что решился снова подойти. Это не то «доведение до конца», о котором говорил Бокуто, и не прыжок через забор по совету Акитеру. И если Кей ожидает, что Куроо сделает вид, будто все в порядке, значит, совсем не изменился с того момента, когда сказал ему гадость.
Нет, Кей пришел поговорить — и только укрепляется в этом решении, когда видит, что рядом с его сложенными очками стоит прикрытая подставкой кружка горячего шоколада, словно именно за ней Куроо уходил на кухню. А Кей знает, что так и есть.

И вместо того, чтобы оставить Куроо спокойно читать его книгу — а он, конечно, все еще читает, все еще учится, работает, — Кей медленно садится, давая тому время закрыть и отложить учебник.

На этот раз взгляд у Куроо не обеспокоенный или озадаченный, просто… взгляд, открытый, как обычно — хоть и без улыбки, — без озорства или вопросов. А может, с вопросами, только очень хорошо спрятанными.

А Кей открывает свой гребаный рот и говорит:

— Можно мне малиновый маффин?

Он не собирался это говорить, но теперь ожидает, что Куроо засмеется. А тот не смеется, отнюдь, только прикрывает глаза на мгновение и улыбается.

Он улыбается, а сердце Кея тихо, очень тихо высвобождается из сотен и тысяч стягивавших его веревок. Путы спадают, и Кей больше не может выносить одиночества.

Так что когда Куроо молча встает и идет на кухню, Кей тащится следом. Тонкие носки не защищают от холодного кафеля, но ему все равно. На голове бардак, но ему все равно. Очки… так, вот это не пойдет, и он возвращается за ними, посмеиваясь над собой.

Куроо всегда работает максимально эффективно, но скорость, с которой сейчас собирает ингредиенты, достает замороженную малину, муку, ваниль и сахар, доходит до абсурда. Он надевает фартук, убирает телефон. Будто просьба Кея была заказом, и это могло бы ранить, если бы Кей не знал, как важны для Куроо заказы.

Так что он решает воспользоваться возможностью и делает вдох.

— Знаешь, — опережает его Куроо, — это как… Вот у меня есть дом, да?

— Дом, — повторяет Кей. — Ага.

— И в нем есть занавески, и ковер, и всякие там… лампочки и прочая фигня. Оно… То есть, все работает. Все очень функциональное. А мне не хочется утруждаться, потому что когда я это обставлял, кто-то постоянно твердил, что красиво все равно не будет.

Куроо закатывает рукава; Кей подает ему венчик, замирает, когда их руки соприкасаются, и снова закукливается в себя.

— В общем, гости приходят… Никто особо не присматривается, но гостиная всем нравится, и они такие: «О, здорово, классный у тебя дом». Обсуждать в нем особо нечего, но если спросить — д