И у йети бывают дети

Автор:  Marinera Лучший миди 27820слов

  • Фандом RPS (Supernatural)
  • Пейринг Джаред Падалеки / Дженсен Эклз, Миша Коллинз
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Романс, Фэнтези
  • Дополнительные жанры Мистика, мифические существа
  • ПредупрежденияAU, Ксенофилия, Нецензурная лексика
  • Год2019
  • Описание – Так вот ты какой, заколдованный лес, – пробормотал Дженсен, удобнее перехватывая топор. – И гостей ты явно не ждешь.

  • Примечания:

    Для создания необходимой атмосферы в тексте присутствуют иностранные слова и выражения, их перевод дан в сносках в конце каждой главы.
    Написано для СПН ББ-Реверса-2018 по арту Ma_rim
    http://static.diary.ru/userdir/1/8/6/5/1865506/85626157.jpg
    Работа со всеми артами и ссылками на скачивание находится здесь: http://mmarinera.diary.ru/p215712888.htm

(Сказка)


Тогда…

Бог размышлял. Планета получилась, безусловно, очень удачной: синий океан на ней окружал один огромный материк, как будто бережно обнимал его со всех сторон. Атмосфера на ней уже есть, хотя ее состав еще нестабилен. Спутник притянут к планете такой, как надо — чтобы он не нес разрушения, но и не давал океану спать. А главное: на этой планете очень много света, без которого жизнь невозможна.

Его сын, конечно, пока еще слишком молод, но с его упорством и увлеченностью у него обязательно все получится. И он сам выбрал эту планету — сердцем выбирал.

У отца много сыновей, и будет еще больше, пока не станет сто сорок четыре тысячи — по одному на каждый из миров. Его дети разные, как и не похожи миры, которые они должны будут заселить, но этот сын… он особенный, трепетный и переполненный чистой любовью к самой жизни. И даже исходящий от него свет необычный, не такой ослепительно белый, как у большинства, и не кроваво-красный, как у приверженцев темных миров. Его свет золотистый — такой же, как лучи местного солнца.

Он так волнуется, его сын, а когда он волнуется, это заметно — он тогда электризуется сильнее обычного и начинает мелко-мелко мерцать.

— Хорошо, сынок, — когда отец обратился к сыну, тот замерцал еще сильнее, поэтому отец старался говорить с ним помягче, — я тоже думаю, что это подходящая планета — местное солнце не погаснет еще долго. На планете есть горы и низины, озера и реки, и она уже почти остыла, а это значит, что скоро будут и ледники — воды я оставил на ней достаточно. Разнообразие условий и рельефов — это всегда положительный фактор. Думаю, ты сделал правильный выбор, сынок.

— Правда? — молодой бог мерцал, переливаясь белыми и золотыми бликами.

— Правда, — отец протянул ему сосуд, наполненный доверху семенами жизни, — бери и лети. Неси его осторожно — жизнь слишком ценна, чтобы расплескать ее просто так.

— А куда… куда я должен их разбросать? Ну, в центре или по краям? Или лучше пусть все начнется в океане?

Отец мысленно улыбнулся: как же он молод! И как же хочет, чтобы все удалось! Надо не спугнуть в нем эту жажду творить и беречь жизнь, ведь это его первый мир.

— Если сомневаешься, посей везде понемногу — и в воду, и на сушу. А когда суша расколется…

— Расколется? — замерцал сын особенно ослепительно.

— Да, сынок, так всегда бывает. Когда суша расколется и материки начнут отдаляться друг от друга, жизнь начнет принимать самые разные формы, и тебе будет интересно наблюдать за ее развитием.

— Как мне лучше это назвать?

— Что «это»? — улыбался отец.

— Ну… звезду, планету, ее спутник, материк, океан… Все это.

— Как захочешь. Ты можешь выбрать любые имена, а можешь никак их не называть.

— Почему?

— Потому что когда на планете появятся разумные существа, они все равно переименуют все по-своему.

— Переименуют? — заметно огорчился сын.

— Да, сынок, так всегда бывает. Они переименуют даже тебя и будут называть другим именем или даже несколькими именами. Но это случится еще не скоро.

— И тогда я должен буду выбрать себе другое имя?

— Как захочешь — ты же бог.

— А если не захочу? Если мне не понравится то, что у меня получится?

— Тогда ты сможешь все стереть и начать заново.

— Я должен буду уничтожить этот мир? — сын был огорчен, и даже его свет будто стал не таким ярким, будто подернулся ржавыми пылинками.

— В конце концов, сынок, так бывает всегда. Ты начнешь все сначала, и снова, и снова — когда тебя забудут или когда этот мир начнет стареть и угасать.

— И когда это случится? — если бы он мог, он бы сейчас заплакал, но боги не плачут.

— Не скоро, — успокаивал его отец, улыбаясь мягко.

— Когда же? — упрямился сын.

Как же он молод и горяч! Он так напоминает его самого в начале миров…

— Разве время для тебя настолько важно? — отец мысленно поглаживал сына, прикасаясь к нему самой положительной энергией из тех, что у него были.

— А оно не важно? — удивлялся сын.

— Не важно, потому что время — всего лишь река.

— А что тогда важно, отец?

— Жизнь. Важна сама жизнь, какие бы формы она ни принимала.

Сын задумался, и это хорошо — ему о многом надо будет подумать, многое понять и многому научиться. И времени у него для этого — бесконечность. Пусть пробует, ошибается и пробует снова, ведь дети вырастают и становятся самостоятельными, они должны пробовать и ошибаться, и пробовать опять — так бывает всегда. Только так становятся взрослыми.

— Когда мы встретимся снова? — переливался золотым пламенем сын.

— Я буду заглядывать к тебе иногда, — улыбнулся отец. — А теперь лети. Удачи тебе, сынок!

Отец провожал взглядом сына, который яркой кометой летел к своему новому дому. Он летел быстро, но осторожно — он справится, не расплещет сосуд зря.

Он справится. А если не справится, найдет в себе силы и мужество начать все сначала.

Отец улыбнулся.

И улетел создавать новые, молодые миры. Потому что поток жизни должен быть непрерывным — это и есть закон мироздания, который его дети еще должны будут постичь.

Все его дети.


Глава 1


— Да ну, брехня! — улыбался парень. — Это все пугалки для детей дошкольного возраста. Сказки.

Крепкие ботинки, потертые джинсы, серая толстовка с вытянутыми на локтях рукавами — если бы не явный акцент, его можно было бы принять за местного лесоруба. Впрочем, даже несмотря на акцент, говорил он бегло и улыбался уверенно:

— Вы меня разводите, славяне!

— Да нет, — спорили мужики, — верно говорим! У нас ни один местный не пойдет в старый лес. Ни за какие коврижки! Там колдун живет, ведьмак. А охраняет его медведь-оборотень.

— Так уж и медведь? Да тут медведи, небось, вымерли лет сто назад!

— Нет же, дуралей! Я сам видел медвежьи следы у переправы, — настаивал особо ярый из спорщиков.

— Когда, Сташек, в детстве? — парень прищуривал зеленый глаз.

— Нет, прошлой осенью. И Анджей вон тоже видел — спроси у него…

— Тоже мне, — улыбался парень, — вы оба как зубровки налакаетесь, так и не такое можете увидеть. Тут не только медвежьи следы, тут и баба верхом на метле привидится. А если без закуски, так и медведь на метле…

Мужики ржали. Этот приезжий обаятельный — от него будто свет исходит. И улыбается он хорошо, и работает за двоих, и не жадный — словом, хороший парень. Обычно местные более суровы к чужакам, на заработки сюда дофига народа разного едет — и с восточных границ, и с юга, и с более дальних мест. Приедут на сезон, копейку срубят и уезжают куда-нибудь еще — мало ли их тут уже было. Разных, иногда таких, что едва ноги уносили — то проворуются, то денег назанимают и не отдают, то дебоширят, то сельских девок портят. В другое время этому красавчику тоже уже давно лицо бы подрихтовали, потому что пока шел спор, он между делом уже два раза успел погладить по руке шинкарку*(1) и раз ущипнул за зад официантку, которая принесла парням закуску. Но слишком уж хорош собой, стервец! И слишком уж с ним хорошо и работать, и пить, и потрепаться, вот мужики его и не трогали… до поры до времени.

Подтянулись еще люди. Сташек продолжал настаивать, дергая приезжего за рукав:

— Нет, ты меня не путай, не надо этого! Бабу на метле не я видел, я такого не брехал. Ее мой дед видел, когда она от карателей улетала — еще во время войны. Это не простая баба была, а ведьма, она на том краю села жила, где дом теперь заброшенный. Она на метле в лес летала — на свидания к ведьмаку, а потом от него понесла. И родила мальчика…

— Брешешь, Сташек, — перебил его один из подошедших, — она не от ведьмака родила, а от лешего — от лешака. Его еще снежным человеком называют, а у вас этим… как его… йети.

— Да ну! — смеялся чужак. — Так, говоришь, у вас в лесу ведьмак живет?

— Живет, точно.

— И оборотень?

— И оборотень тоже, — серьезно поддакивал мужик.

— И ведьма? — улыбался Дженсен. — Да там у них целый дом отдыха для престарелых сказочных упырей.

— Нет, упырей у нас нет — мы тебе не Трансильвания. И ведьмы нет давно, она годах в шестидесятых еще померла…

— Не померла, а сбежала с каким-то заезжим военным. Так моя бабка говорила, — перебил другой.

— Твоя бабка сплетница, — без тени смущения осадил его Сташек. — Померла она. Когда она отошла, ее в доме оставили. Надо ж отпеть, а бабы заходить боятся — вдруг ведьма оживет! И в церкви отпевать ее наш ксендз*(2) отказывался, и на сельском кладбище хоронить не хотел. Пока судили да рядили, как с телом усопшей быть, она из дома пропала. Говорили, лешак ее украл и в лес хоронить поволок. Тогда и мальчонка из деревни исчез. Ну, сынок его, лешачонок. Но мальчика после того еще иногда в лесу видели, а ведьму больше ни разу. В ее дом тоже больше никто не заходил, пока тот не развалился совсем. Смотри и ты не ходи — мало ли что там…

— Вот ты сказочник так сказочник! Твоя девичья фамилия не Андерсен, нет? — задорно смеялся приезжий.

Мужик же юмора не воспринимал и продолжал вполне серьезно:

— Я верно тебе говорю! Мальчонка получился похожий на человека, только высокий сильно и пугливый, он с нашими мальчишками играл редко — его все время в лесу тянуло поиграть, а бабы своим детишкам в лес ходить не разрешали. Это сразу после войны было, тогда в лесу еще много мин и неразорванных снарядов было, да и лешака, папаши его, в деревне побаивались. Мальчонка тот даже в школе учился, мой батя тогда в первый класс пошел, а лешачонок был то ли в четвертом, то ли в пятом…

— То ли в двадцать пятом… — улыбался парень. — Ты правда думаешь, что если я чужестранец, то мне можно всякую фигню втирать?

— Да ты погоди хорохориться! Ты у моей бабки спроси, она его хорошо помнит…

— Ну да, — обнажал белоснежные зубы приезжий, — бабушки на скамейке — это замечательные свидетели! Самые правдивые. И непререкаемые эксперты по сельским страшилкам полувековой давности.

— Тьфу ты! — сплюнул Сташек сердито.

Барменша, или, как называли в деревне, шинкарка, глянула на разошедшегося посетителя строго:

— Еще раз плюнешь, будешь мыть полы!

— Бабы… — огрызнулся тот под улыбки остальных.

Но женщина не сдавалась:

— Или вымоешь мне полы, Сташек, или хер ты больше войдешь в шинок — мое слово верное!

Мужики заржали, а Сташек насупился молча — все знали, что он выпить келых*(3)-другой после смены не дурак, и запрет шинкарки для него будет смертным приговором. Можно еще побыковать, но молча проглотить обиду и не нарываться гораздо разумнее — шинкарка пани серьезная, может и правда взашей вытолкать. А тогда Сташеку хоть бери да уезжай из родной деревни на поиски работы и скитайся потом бесприютному, как этот белозубый, поэтому лучше просто закрыть варежку.

Приезжий парень смеялся вместе со всеми, но на него точно никто не обижался — уж слишком приятный и заразительный у него смех. Светлый.

— Ладно, мужики, — приезжий поднялся, бросив на стойку несколько мелких купюр и отодвинув недопитый келых, — с вами весело, но время уже позднее, я спать пойду, завтра на работу. А вы можете тут еще побрехать…

— И я пойду, — один из парней тоже расплатился и вышел на воздух.

***

Их встретила ночь, полная звезд и запахов леса — шинок располагался на краю деревни и не очень далеко от барака лесного хозяйства. Шли темной улицей молча.

— Ты что-то хотел мне сказать, Збигнев? — наконец прервал тишину приезжий.

— Хотел.

— Так говори — мне правда выспаться надо.

— Дженсен, мы не брешем.

— Ты про медвежий след?

— Про все. След я сам видел. Огромный. Уж не знаю, оборотень у переправы наследил или нет, но таких больших медведей в наших краях полвека не видели — батя говорил, раньше их много было, да потом сгинули все куда-то.

— А что еще он рассказывал?

— Про ведьму и ее сына. Батя тоже его помнит, у него даже фотокарточка старая есть, школьная, он мне показывал. Крупный такой мальчонка, лицо насупленное и голова косматая.

— И где он сейчас?

— Никто не знает. Говорят, до сих пор в лесу прячется…

— Ясно, — Дженсен остановился у барака и с улыбкой похлопал собеседника по плечу, — завтра про принцессу и дракона расскажешь, хорошо?

— Да ну тебя! — Збигнев обиженно сбросил тяжелую руку чужака с плеча. Зашагал дальше по улице.

— Мне действительно интересно! — прокричал ему вслед Дженсен.

Збигнев не ответил и не оглянулся, махнул в воздухе рукой неопределенно. Зашагал дальше нетвердой походкой.

Дженсен еще постоял немного, вдыхая запахи и слушая звуки ночи. Потом улыбнулся и ушел спать — рано утром ему вставать на работу. А сказки можно будет снова послушать вечером — в хорошей компании да за келыхом доброго темного пива… почему нет?

*Сноски:
• (1) Шинкарка — хозяйка шинка, от szynk — шинок, кабак (польск.);
• (2) Ксендз (польск. Ksiądz) — польский католический священник;
• (3) Келых (польск. Kielich) — бокал.



Глава 2


Ну, барак в общем-то не был бараком — это здание так по привычке называли жители деревни, потому что когда-то тут жили пленные немцы, после войны еще. А теперь это скорее напоминало неплохой хостел, куда селили сезонных рабочих. Там были и удобные постели, и чистый туалет, и просторная душевая — все, что нужно для жизни. Кроме разве что столовой — вот лесорубам и приходилось ходить в местный шинок на завтрак и ужин, а обед им привозили прямо в лес, поближе к вырубке.

Вот и сейчас привезли — еще горячий.

— Вкусно? — улыбались местные мужики.

— Еще бы не вкусно! — Дженсен с набитым ртом согласно кивал головой. — Где еще работягам на обед привозят десерт?

— И где же?

— Нигде, — Дженсен вытирал полные губы ладонью. — Налесники*(4) очень люблю, а шарлотка вообще какое-то чудо!

Лесорубы улыбались, наворачивая сытный бигос*(5).

***

А потом рабочим полагался получасовой отдых: кто-то дремал, кто-то снова травил байки — а чем еще заняться после плотного обеда?

— Да ты послушай, что тебе умные люди говорят: тот лес не горит.

— В смысле — не горит? — Дженсен скептически приподнимал бровь.

— Вообще не горит, никогда, понимаешь? Сколько наши старики себя помнят, в той части леса пожара отродясь не было. Здесь мы каждый год просеки расчищаем и убираем валежник, но все равно иногда возгорается то здесь, то там. Если бы не чистили, то полыхало бы как в старые времена — гектарами. Целые повяты иногда выгорали вместе с деревнями. А ведьмачий лес не горит, даже если специально поджечь.

— И что, пробовали поджигать?

— Пробовали. Хотели ведьмака из леса выкурить. А лес не горит. И пройти туда нельзя — не пускает.

— Кто?

— Лес и не пускает — он заговоренный. Там густо сильно, а потом звуки разные… страшно. А если упрямиться, еще и леший запутывать начинает — пугает, сбивает с пути…

— Так он же помер, — улыбался Дженсен, — вы сами вчера брехали.

— Ну так то старый помер, а лешачонок вырос и стал лешим — что тут непонятного? В тот лес не зайти — на опушке колючки сплошные, как гвозди, нормальному человеку не продраться, разве что на танке. А если все же продерешься дальше, оборотень из чащи выскакивает — волком или медведем. И сжирает человека вместе с костями! Кто туда заходил, уже не возвращался.

— Да ладно! Как это не возвращался? Я понимаю, что лес большой, но тут дороги вокруг, деревни… В болото они проваливались, что ли? — не верил Дженсен.

— Ну… болото-то там только с одного краю, а по центру чащи, говорят, поляна круглая и дом из земли растет — черный от старости. А возле дома — черепа и кости…

— Кто говорит? — снова улыбнулся Дженсен. — Оттуда же не возвращался никто! И где это волшебный лес? Вот вы все так интересно рассказываете, а где это все происходит, никто не говорит… А почему? Потому что побрехеньки*(7) это все.

— Не побрехеньки. А ты, если не веришь, сходи сам и погляди! — обиделся мужик.

— Збигнев, ты чего? — толкнул его сидящий рядом Сташек. — Ты парня на это не подбивай — сгинет же! Не бери грех на душу, помолчи.

— Ну он же смелый такой, вот пусть сходит и проверит сам! Этот лес рядом же совсем — во-о-он за той просекой начинается. Что, трусишь?

— Прямо за просекой? — Дженсен посерьезнел и приподнялся с места, вглядываясь в кроны темных деревьев. — Что, серьезно, не брешете?

Сташек снова толкнул своего соседа в бок:

— Да заткнись ты, Збигнев, не подначивай его, не вводи нас всех во грех. А ты, парень, не слушай этого придурка и не иди туда — никто не подумает, что ты трус, тут дело не в храбрости, а в разуме. Умные в тот лес не ходят.

Дженсен вздохнул, поднял с земли топор:

— Знаете, мужики, а мне надоело это все. Я, пожалуй, схожу прогуляюсь…

— Ты что! Не надо! — Сташек замахал руками испуганно.

— Да что там может быть страшного — двадцать первый век на дворе! Ориентироваться в лесу я умею, в болото не полезу…

— Лешак тебя запутает…

Поднялись остальные мужики, подтянулись ближе, глядели со смесью любопытства и страха. Нестройным табуном, вместе с Дженсеном и спорщиками, подошли к просеке. За тропку не заходили, выглядывали из-за плеч Збигнева и Сташека.

Этот лес отличался от того, в котором они только что рубили сушняк, — здесь деревья были выше и темнее, а их кроны смыкались наверху, почти не пропуская солнечного света. Много было покореженных стволов, будто нечистые силы закручивали их узлами и спиралями — один вокруг другого. И пахло даже как-то не так — от этого запаха и поднимающейся с палой листвы влаги перехватывало дыхание. А по опушке росли густые кусты — все как на подбор колючие — ежевика, терновник, шипшина*(8), а на их ветвях — ни одной ягоды или цветка, только колючки и паутина.

Мужики затихли. Только Збигнев скривился пренебрежительно:

— Да чего вы переполошились? Не пойдет он туда — кишка у него тонка!

— А если пойду? — Дженсен всматривался в темный лес перед собой.

— Тогда с меня вечером выпивка, — Збигнев пожал плечами. — Ты ж не веришь, что там что-то есть, — вот и проверишь, а нам, дуракам, потом расскажешь…

Дженсен повернулся к мужикам:

— И правда, парни, что может случиться? Я отойду всего-то на пару сотен метров и вернусь еще до того, как бригадир маты гнуть начнет…

— Дженсен, не иди, это проклятое место! — Сташек был явно напуган. — Как же тебе это доказать-то, Фома неверующий? Этот лес зачарованный, а мы… ты… вот, смотри!

Сташек достал из кармана спички, перешагнул через просеку, присел. Сгреб ладонями сухую траву, поджег. Рыжий огонек медленно пополз, пожирая и скручивая травинки. Щелкнула маленькая веточка, подхватывая пламя и постепенно чернея.

— Вот, горит. Ты туши давай, а то сейчас разойдется… — улыбнулся Дженсен.

Но даже договорить не успел — будто внезапный сквозняк подул из зачарованного леса, и огонек, не успев окрепнуть, сразу погас — только несколько черных угольков осталось, которые тут же рассыпались в прах и полетели по ветру — Сташек в испуге попятился назад, чтобы пепел не попал на его ботинки.

И звук — будто низкий-низкий звериный рев, на грани человеческого слуха, долетел из глубины леса до настороженных людей. Прошелестел верхушками деревьев. И снова стало тихо.

— Матка боска*(9)! — прошептал белыми от страха губами Сташек и торопливо перекрестился.

— Да ладно вам! — улыбнулся Дженсен, закидывая топор на плечо. — Это просто ветер. И кричал, похоже, лось — может, у лосей сейчас гон? Ждите меня через двадцать минут. А если вернусь живой… — Дженсен широко улыбнулся, — угостите вечером выпивкой. Да не пивом, а доброй зубровкой — гулять сегодня будем…

И шагнул в заросли. Ветки сомкнулись за его широкой спиной, будто его и не было.

— Пропал парень, — нахмурился Сташек и снова перекрестился.

*Сноски:
• (4) Налесник (польск. Nalesnik) — налешник, блинчик с творогом;
• (5) Бигос (польск. Bigos) — блюдо из капусты и мяса;
• (6) Повят (польск. Powiat) — административная единица в Польше;
• (7) Побрехеньки — враки, вранье;
• (8) Шипшина — шиповник;
• (9) Матка боска (польск. matka boska) — матерь божья.



Глава 3


Звуки за спиной сразу стихли, будто их кто-то отрезал. Наверняка лесорубы сейчас перешептываются, обсуждая, куда пропал Дженсен, но их было не слышно вовсе, хотя они должны быть метрах в пяти сзади него, не дальше.

Но не только это было странно. С трудом продравшись сквозь колючки, Дженсен оглянулся по сторонам: если лес за просекой был довольно светлым и деревья в нем росли не слишком близко друг к другу, то здесь все было как в дремучем лесу из старых сказок — лес был густым и мрачным. Серые старые деревья образовывали почти сплошную стену, переплетаясь не только кронами, но и ветвями и корнями — толстые узловатые корни то тут, то там торчали из мха. Пахло прелой листвой, грибами и еще чем-то, чему нет названия, но от чего волосы начали подниматься у парня на голове. Тут не хотелось шуметь, а если точнее, тут не очень хотелось вообще находиться.

— Так вот ты какой, заколдованный лес, — пробормотал Дженсен, удобнее перехватывая топор. — И гостей ты явно не ждешь. Ну ладно…

Поднял глаза, чтобы заметить направление по солнцу, которое едва пробивалось сквозь плотную темную зелень. И пошел вперед, ладонью раздвигая ветки, обросшие разноцветным лишайником.

Идти быстро и тихо не получалось — валежник путался под ногами, ветки кустарников словно специально били по лицу, а сучья цеплялись за одежду, норовя ее порвать. Сухие ветки под ногами, хотя и были влажными и скользкими, хрустели неприлично громко. Уже через сто метров Дженсен начал потеть и в кровь расцарапал руку, которой прикрывал лицо.

— Неплохо, — прошептал он тихо, вытирая окровавленную руку о джинсы и фыркая от облепившей лицо липкой паутины.

Другой бы уже давно повернул назад, но только не Дженсен — он упорно шел дальше.

Топор в такой чаще не помощник, лучше забросить его на плечо и придерживать, чтобы не упал, в такой чаще топор скорее обуза. Как и мачете, если бы оно у Дженсена было — это вам не джунгли с его тяжелыми сочными побегами, о грубые сухие ветки мачете затупится слишком быстро. Да и деревья рубить жалко — лес же не виноват, что какой-то придурок пытается пробраться туда, куда его не звали!

А лес и дальше становился все гуще, хотя, казалось бы, куда уже! Но ветви впереди сплетались и вовсе в какой-то клубок. И ни просеки нигде, ни полянки, ни малейшего просвета. Глушь и полумрак. Если бы Дженсен не вошел сюда пять минут назад, точно зная, что вообще-то снаружи стоит яркий полдень, то уже подумал бы, что скоро закат. Немудрено, что путник, попавший в такие заросли без компаса, легко может заплутать — ориентиров здесь никаких нет, все деревья кажутся одинаковыми, а солнце не может пробиться к земле. Да и привычные для туриста приметы не работают — мох здесь везде, а не только на северной стороне стволов, ветки деревьев со всех сторон кроны одинаково густые, муравейников нет, а если бы и были, то как в такой гущине разобраться, с южной стороны какого дерева они прилепились к основанию ствола, если деревья обступили его со всех сторон?

Здесь разве что можно попробовать определять направление по гниющим пням. Вот впереди что-то светится холодным голубоватым светом, мерцает в бурой мгле… Дженсен щурился в пространство, рукой отводя ветки от лица и надеясь, что какая-нибудь особо наглая из них не выбьет ему глаз, если все же вырвется. Подошел ближе — нет, это не бактерии, это блик на лишайнике от случайно пробившегося сверху солнца. Отошел чуть дальше, оглянулся и уже потерял и это светлое пятно, как будто оно ему почудилось, значит, по гниющим пням ориентироваться тоже не стоит — эта примета слишком ненадежная.

А вообще, если часто оглядываться, получалось еще хуже — то слева начинал мерещиться какой-то бледный огонек, то справа. А пойдешь на него — там ничего нет, тот же влажный полумрак, что и везде. Еще через какое-то время Дженсену начало казаться, что из темноты за ним следят чьи-то светящиеся глаза. Дженсен не пугливый, но и у него по спине пробежал неприятный холодок.

Проклятый этот лес или нет, но неуютный точно, неприветливый. Холодом от него веет, запустением и тайной. С другой стороны, мертвым этот лес не кажется — вон оранжевые грибы растут на пеньке, тесной веселой группкой, яркие и сочные. Далеко вверху целый шатер из зеленой листвы, которая шевелится на ветру. Вон улитка ползет, медленно двигая своими глазами-рожками. Птица вспорхнула, заставив Дженсена шарахнуться в сторону. Дженсен выдохнул:

— Вот дурачок!

Насколько же может напугать обыкновенная птаха! Рассмотреть ее Дженсен не успел — темная, бурая или серая вроде дрозда. Сердце колотилось в груди, отдаваясь в уши — бывает же! Дженсен улыбнулся: нет, этот лес не мертвый, здесь есть и мох, и деревья, и птицы.

И тени. Дженсену показалось, что невдалеке хрустнула ветка. Остановился, прислушался, щурясь в темноту. Вроде бы стоит кто-то за деревом — высокий, темный, косматый. Не двигается, будто тоже на Дженсена смотрит.

На всякий случай Дженсен снял топор с плеча, перехватил удобнее. Бежать в таком густом лесу бесполезно — если это хищник, он все равно будет быстрее человека. Поэтому, чтобы прогнать страх, Дженсен пошел… в сторону тени.

Шел медленно, прислушиваясь и присматриваясь, пока глаза от напряжения не начали слезиться. Вытер лицо, подошел ближе — нет никого, только покрученный временем старый ствол. Выдохнул облегченно, улыбнулся, забросил топор на плечо, развернулся, чтобы не терять направление.

И обмер, потому что теперь тень стояла там, откуда он только что пришел. И смотрела на него… или так ему показалось. Даже как будто моргнула пару раз. Или это все та же игра света и тени в густом лесу? Сердце колотилось внутри так отчаянно, что Дженсена начало подташнивать — похоже, только что съеденные налесники начали срочно проситься наружу.

— А не надо было так обжираться, — прошептал Дженсен еле слышно, одними губами.

От страха даже рот его не слушался — так бывает, если зимой сильно-сильно замерзнуть. Ну или здорово напиться. Но сейчас же лето, а он трезвый как стекло — лесорубам не запрещают хильнуть*(10) горячительного после работы, но никто не посмеет налить им чарку посреди рабочего дня.

Ну что ж, метод избавления от страха, когда идешь ему навстречу, не только во сне работает. Дженсен крепче сжал топор и сделал шаг вперед.

И тут же ахнул: тень шевельнулась и глухо зарычала.

— Bloody hell*(11)! — выругался парень, холодея от ужаса.

Но не ломиться же в панике сквозь кусты! От зверя так не убежишь, а вот заблудиться окончательно или грохнуться и получить увечье — вот это произойдет наверняка!

Но и стоять просто так и бездействовать тоже страшно — тень вроде бы больше не двигалась и не издавала звуки, а вот обеденный перерыв там, снаружи, возможно уже и подходит к концу, пока он тут сам с собой в прятки играет.

— Эй! — голос у Дженсена дрожал. — Ты кто? — тень не отвечала и не двигалась. — Я очень опасный, и у меня топор!

— Йя-а-а-а… ви-и-и… жжжу-у… — прошелестело в ответ.

А вот теперь ломануться в кусты и бежать что есть силы было бы очень кстати! Но ноги Дженсена будто внезапно налились свинцом, и он не мог сделать и шага.

Стоп! Звери же не говорят! Это или воображение играет с ним злые шутки, ведь у страха не только глаза велики, но и уши — когда человек напуган, любое дуновение ветра или шелест листвы могут показаться словами, или…

Или это мужики подшучивают над ним? Заранее наплели небылиц, а теперь тихонько прокрались следом и решили его напугать. Может, они каждого новичка так испытывают? Шутники, блядь. Кретиноиды!

Нет, Дженсен не такой, он на такую туфту не поведется!

— Слышь, ты, хватит уже! Я же реально могу обосраться! А лучше топором тебя рубану, нахуй!.. Слышь, лучше отзовись по-хорошему, я из-за какого-то дебила в буцегарню*(12) попадать не намерен!

— Уххх… хо-о… ди-и-и… проччччь… сслышшш… — снова прошелестело в ответ. А из темного пятна блеснули два злых голубых глаза.

Волосы зашевелились на голове Дженсена, он взялся за топорище двумя руками, приготовившись к схватке с неизвестно чем или кем:

— Слышь, ты, прекращай! Я и не такое видал, понял?

Видел, но не такое. И у какого это зверя глаза голубые? Желтые — ладно, оранжевые, красные или белые — тоже видели, знаем. Но голубые и настолько пронизывающие и колючие… Как льдинки с острыми краями или осколки стекла. Жуткие.

— Пррр… екррр… ащщщай… лошшара.

— Оно еще и дразнится! — Дженсен начинал злиться. — Не смешно! — крикнул громко.

— Сссмешшшш… но-о-о… — прошелестело в ответ.

И раздался хохот — нечеловеческий, от которого похолодела кровь.

Дженсен невольно сделал шаг назад, ботинком наступил то ли на камень, то ли на торчащий из мха корень, поскользнулся, взмахнул в воздухе руками, пытаясь сохранить равновесие.

И полетел на землю, спиной ломая небольшое деревце позади себя. Топор, чтобы не вонзился в ногу или в голову, пришлось швырнуть куда попало, лишь бы подальше от себя. И, конечно же, он полетел в сторону зверя… ну или что там за существо пялилось на него из тьмы.

Существо же без малейшего промедления ринулось вперед.

— Нет-нет, нет! — Дженсен попробовал подняться, но только запутался толстовкой в ветвях.

Пополз на боку в сторону топора — своего единственного шанса на спасение.

Но тут же понял, что ему никак не успеть: зверюга навалилась на него всей массой — Дженсен только успел выставить вперед руки, чтобы она тут же не вцепилась ему в горло.

— Нет, твою ж! Нет! А-а-а-а-а!

От страха забыв и свой родной язык, и польский, и вообще все языки, которые когда-либо знал, он мог только кричать и изо всех сил отодвигать от своего лица клацающую огромными зубами пасть.

Мозг лихорадочно перебирал возможные варианты спасения, но не находил ни одного — топор далеко, мужики, видимо, его криков не слышали.

Проклятье, да мозг даже не мог понять, с кем или с чем ему приходится сражаться! Гиены здесь не водятся, на рысь зверь не похож совсем, для волка крупноват и черный весь, зубы огромные, не волчьи, а для медведя слишком гибкий и шея слишком длинная.

А больше всего смущали эти светящиеся глаза — голубые, почти синие.

— Да что ж ты такое? — прохрипел Дженсен, дотягиваясь рукой до толстой палки, лежащей рядом с ним.

Изловчился, засунул зверю палку поперек пасти, двумя руками отжал его слюнявую пасть подальше от своего лица. Зверь сомкнул челюсти, хрустнул деревяшкой. И, понимая, что укусить не может, начал рвать тело жертвы когтями.

— А-а-а-а! Кто-нибудь! Help me! А-а-а…

А вот теперь по ощущениям было похоже на медведя, очень даже. По Дженсену будто небольшой танк топтался с шипованными траками. Что-то неприятно захрустело в груди, острой болью отозвавшись в голове. А еще теплое и вязкое полилось за воротник…

— Мишка, не зачепай*(13) его! — вроде бы кричал кто-то.

В голове промелькнуло: «Мишка? Значит, все-таки медведь».

Дженсен с трудом повернул лицо в сторону, надеясь увидеть подоспевших на помощь товарищей, но…

Но в его сторону бежало что-то косматое, бурое. Бежало, высоко подбрасывая длинные ноги. А вот лица было не видно из-за шерсти, только маленькие глаза вроде бы блеснули из глубоко посаженных глазниц.

Показалось, что новое существо огромное, выше самого Дженсена раза в полтора точно. Если и существует снежный человек, то выглядеть он должен именно так.

В этот момент зверюга резко отшатнулась от распростертого на земле Дженсена, его тело по инерции дернулось вперед и, потеряв опору, грохнулось назад.

И Дженсен с размаху припечатался затылком обо что-то твердое. Йети с рычанием кинулся к нему.

Все.

Темнота.

*Сноски:
• (10) Хильнуть — тяпнуть, выпить алкоголя;
• (11) Bloody hell — возглас разочарования, твою мать, черт подери (брит.);
• (12) Буцегарня — тюрьма;
• (13) Не зачепай (польск. nie zaczepiaj ) — не трогай.



Глава 4


Он вытирал грязь с лица гостя влажным полотенцем — осторожно, чтобы не занести ее в царапины и ссадины. Протер также шею и ладони, обработал заживляющей мазью ранки на лице и на руках.

Интересно, откуда он? Имя у него необычное.

Красивый. Если бы не веснушки, парень казался бы мраморной статуей — он видел такие в книжке. Греческий бог.

Или римский — у него коротко стриженые волосы, горбинка на носу и волевой подбородок.

И божественной красоты губы. На них смотреть даже стыдно, не то что трогать. И ужасно хочется. Пришлось даже оглянуться воровато, как будто кто-нибудь мог его увидеть и осудить. Нет, мишка его не осудит, мишка друг и он поймет. А никого другого тут не было уже много-много лет. Потрогал — мягкие, живые и теплые. Намочил полотенце еще раз и вытер губы парня чистым уголком — безумно красивые. Даже в книжках таких нигде не было. Идеальные.

Вздохнул: а ведь сделать это придется и тогда уже нельзя будет вот так безнаказанно часами любоваться его лицом. И трогать его без разрешения будет нельзя. Но и лежать ему вредно — не настолько парень пострадал, чтобы держать его без сознания слишком долго. Тут главное — не навредить, поэтому… его надо будить.

Надо!

Только еще парочку минут полюбоваться и все. Такой красивый. Весь. И весь в крохотных точках — солнечных. Интересно, как он улыбается? Вряд ли он будет улыбаться здесь, но все же, может, повезет? Ну, перед тем, как придется стереть ему память? Не всю, нет, это было бы слишком жестоко, а только с того момента, когда его какого-то лешего понесло в заколдованный лес… Ах да, леший — это же он.

Вздохнул еще раз, оглянулся на лежащего у порога большого черного волка:

— Мишка, тебе придется на время перевоплотиться в человека. Я знаю, что ты этого не любишь, но я не справлюсь один. Я пока приготовлю все необходимое, а ты быстренько там, ладно?

Волк поднялся, кивнул мордой и вышел за дверь.

***

Ну что ж, пора. Прикрыл наготу гостя простыней, только голову и поврежденную ногу оставил, обратился к вошедшему:

— Ты держи вот здесь, а я, — он еще раз, закрыв глаза, прощупал ногу парня от колена до самой пятки, будто прислушиваясь к ощущениям, — а я вправлю. А потом смотри, чтобы он не сорвался бежать — если надо, примени силу… только не так, как накануне в лесу.

Его помощник нахмурился, но возражать не стал.

— А-а-а-а, fucking shit! Ммм… — парень скрючился, попытался схватиться за поврежденную ногу.

Но ему не дали:

— Не двигайся! Мишка, держи его!

Тот руками придавил пациента к доскам за плечи.

— Bloody Hell! Больно же! — парень откинулся на подушку, озираясь непонимающе. — Где я, почему лежу на столе и кто вы такие?

— Ты в моем доме. Я Джаред, а это мой мишка… то есть Миша.

— Джаред? — парень переводил взгляд с одного на другого. — Миша?!

— Да, — Джаред кивнул, — я только что вправил тебе вывих, но если ты встанешь на ногу, могут порваться связки и тогда я не смогу так быстро…

— Не сможешь что?

— Ну… я немного умею лечить… разное.

— А почему твой… как его… Миша — голый?

Джаред осекся — объяснять это надо очень долго или лучше не объяснять вовсе. Кивнул мишке:

— Придержи вот здесь, пока я буду бинтовать, хорошо?

Джаред бинтовал ногу, Миша помогал, а гость подозрительно косился на обоих.

— Плохо, — произнес Миша низким голосом, — не ровно.

— Что? — Джаред оторвался от бинтов. — Говоришь, вправил криво? — приложил ладони к колену, а потом к тем участкам стопы, которые еще не были покрыты тканью. — Не знаю, вроде все нормально…

— Эй, вы, там! У меня она такая и была, если меня кто-нибудь спросит. Вот, смотрите! — пациент вытянул из-под простыни вторую ногу и положил рядом с забинтованной.

Миша кивнул:

— Równie*(14).

— Вот именно, а то начинают тут… — гость поерзал задницей по твердой доске. — Гм-м… Я… как бы… Дженсен.

— Знаю, — кивнул Джаред, начиная поверх бинтов обмазывать ногу Дженсена теплой глиной, смешанной с какой-то липкой смолой.

— Откуда знаешь? — Дженсен поднял брови.

— Так кричали те люди.

— Лесорубы?

— Да. Они тебя звали, но далеко в лес зайти побоялись. Они метров на двести всего вошли, покричали и вернулись.

— А я был дальше?

— Дальше. Ты больше километра по зарослям отмахал — так далеко сюда давно никто не заходил.

— Значит… — Дженсен нахмурил брови.

— Да, ты все еще в лесу.

— А ты… — Дженсен уже догадался, но боялся ошибиться.

Ну что ж, с такой травмой чужак пробудет здесь дольше, чем Джаред думал вначале, а это значит, что кое-что пояснять ему придется. И хорошенько его охранять, пока нога не восстановится. Оставлять травмированного человека в лесу одного негуманно. А подкинуть в деревню раненого — это спровоцировать людей продолжать совать сюда свои носы, да еще с полицией… А то еще и с факелами прибегут, типа мстить за раненого товарища… идиоты. Лучше вылечить, а когда гость будет здоров, вывести его на дорогу подальше от заколдованного леса и поближе к людям, стереть воспоминания и отпустить с миром — Джаред всегда так делал, но… но в случае с Дженсеном ему уже почему-то было грустно. Джаред вздохнул обреченно:

— Я лешак — так называют меня в деревне. Леший.

— Охуеть! Фух, — произнес Дженсен, выдувая воздух через губы, сложенные трубочкой.

Джаред отвернулся, чтобы не смотреть на эти губы, и отчего-то пролил на пол воду. Мишка… то есть Миша, поднял на Джареда вопросительный взгляд, ничего не сказал, зато на гостя теперь смотрел с любопытством, смешанным с подозрительностью, блестел в полутьме синими глазами.

Дженсен озирался по сторонам — бревенчатый дом был увешан пучками трав, корений, на полках стояли стеклянные банки с какими-то порошками и настойками, лежали причудливые стебли и корни. Еще бы хрустальный шар сюда, пару черепов и замасленную колоду карт таро, а в остальном — абсолютно типичный антураж дома колдуна.

Джаред тоже странный немного, правда, не настолько, как показалось там, в лесу. Высокий, метра два или около того ростом, волосы нестриженые, до плеч, густая темная борода и глубоко посаженные глаза… а в остальном обычный парень, просто не слишком разговорчивый и до предела серьезный, даже насупленный. Дженсен поджал губы:

— Ведьмак — тоже ты?

— Я, — кивнул Джаред хмуро. — Но это неправильное название. Я бы предпочел, чтобы меня называли «знахарь»…

Но Дженсен пропустил последнее уточнение мимо ушей, усмехнулся, указывая на Мишу:

— А этот… нудист? Он вообще разговаривает?

— Разговаривает, когда нужно.

— Глаза у него такие… знакомые, — щурился Дженсен, постепенно бледнея. — Синие и в темноте светятся. Волос черный и пахнет от него странно. Он же не… только не говори, что он…

— Да, — кивнул Джаред.

— Что «да»? — Дженсен в ужасе округлил глаза.

— Это он напал на тебя там, в лесу. Миша — оборотень.

***

— Снова гнилой развод? — Дженсен скривился. — Заливаешь, да? Брехливый вы народ, славяне! Надоело уже. И уже давно не смешно, ясно? Ладно, ручной волк, отшельничество, порошки эти странные, вонючая глина вместо гипса — это я понять могу, ты в свободной стране, можешь жить как хочешь. Даже то, что ты показался мне метра три ростом и весь в коричневой шерсти, и то объяснимо — я там башкой хорошенько приложился, а когда из глаз искры летят, и не такое привидеться может. Но голозадый чувак, который притворяется…

Миша низко зарычал, приподнимая верхнюю губу и обнажая блестящие белые зубы — совсем не человеческие, а из его пальцев полезли острые когти — они громко царапнули о крышку стола.

— Воу-воу! — Дженсен шарахнулся в сторону, чуть не слетая на пол. — Ты, зверюга, отойди от меня! Твою ж мать…

— Не бойся, Дженсен, — Джаред придержал гостя, не давая ему упасть, — он не опасен.

— Это он-то не опасен? Последний раз, когда мы встречались с ним вот так близко, он мне чуть ногу не сломал. Блин, да он меня всего чуть не сожрал!

— Нет-нет, Миша не ест людей… по крайней мере, в последнее время. А ногу ты сам подвернул, когда она попала…

— Успокоил, блядь, — Дженсен косился на Мишу подозрительно. — В последнее время, говорит… Может, он бешеный… Не подходи, говорю! — Дженсен снова отпрянул испуганно, когда Миша попытался приблизиться.

Джаред вздохнул — да, чтобы приспособиться и начать выздоравливать, гостю нужно время. И нужен покой:

— Миш, дальше я сам. Спасибо тебе за помощь, дружище, но… пока иди, ладно? Так надо.

Миша блеснул глазами, развернулся и вышел из дома, сверкая голыми ягодицами, почти лишенными черной шерсти. Дженсен проводил его ошарашенным взглядом:

— А куда хвост… Блин, — Дженсен потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть из нее наваждение, — я не хочу этого знать.

— Chuj ci w dupe*(15)! — прозвучало из-за двери.

— Мишка! — Джаред укоризненно покачал головой, протянул кружку Дженсену. — Пей!

— Что это?

— Отвар лечебных трав. Он снимет боль и поможет тебе уснуть.

Дженсен снова отодвинулся от рук Джареда, смотрел с подозрением:

— А зачем тогда будили?

— Чтобы спросить, где еще болит. Вывих я видел и… про ударенную голову уже услышал, а остальное могу пропустить, потому что…

Джаред вдруг покраснел: потому что он чувствует повреждения, только когда накладывает на травмированное место руки, на расстоянии у него не получается — он же только наполовину магическое существо, а как знахарь вообще недоучка. Конечно, можно было бы исследовать прикосновениями все тело гостя, но… это было бы очень долго и… очень стыдно. А тут нога у Дженсена уже начинала опухать, тянуть дальше было опасно, отекший сустав вправлять сложнее. Так что…

Джаред нахмурился:

— Не бойся: если бы я хотел тебя убить, уже убил бы. Пей!

— Снова успокоил, блин… А ты умеешь вселить уверенность! Тебе бы психотерапевтом… — пробурчал Дженсен, но кружку взял и послушно выпил. Вытер губы ладонью, скривился. — Горькое какое…

Джаред тем временем приготовил постель:

— Сейчас я тебя перенесу со стола — постарайся ни обо что не зацепиться.

— Я и сам… — но возразить Дженсен не успел — Джаред его подхватил как пушинку, легко крутанул его телом в воздухе и бережно опустил на широкую кровать. От неожиданности Дженсен только успел вцепиться в плечи Джареда и пробурчать: — Офигеть! Это ты на грибах и ягодах такие мускулы нарастил?

Джаред его замечание проигнорировал, достал с полки небольшую подушечку, сбрызнул какой-то настойкой из пузырька, подложил Дженсену под затылок:

— Льда у меня нет, но это поможет твоей голове. У тебя еще где-нибудь болит?

Дженсен потрогал себя за грудь, поморщился:

— Вот здесь болит. Мне твой парень, кажется, ребро сломал. Или даже два…

— Он не мой парень, — отчего-то рассердился Джаред. — Дай!

Присел возле кровати, закрыл глаза, положил большие ладони гостю на ребра, сосредоточился…

— Ни хрена себе! — выдохнул Дженсен восхищенно.

— Больше не болит? — Джаред открыл глаза и поднялся устало.

— Кажется… нет, не болит, — то ли утверждал, то ли спрашивал удивленный Дженсен, все еще продолжающий сам себя ощупывать. — Но… если уж ты такое умеешь, тогда почему ногу так же не вылечишь?

Джаред укрыл гостя большой шкурой:

— Потому что силы у меня не безграничные. А ребро не сломано — там небольшая трещина была. Укрывайся и спи — ночи у нас прохладные.

Повернулся к выходу, накидывая на себя что-то теплое и лохматое.

— Эй! — позвал Дженсен, зевая. — Куда у вас тут по-маленькому ходят, если приспичит?

Джаред глянул исподлобья и молча поставил возле кровати Дженсена небольшой глиняный кувшин.

И вышел из дома, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.

— Надо же, обидчивые все какие, — пробурчал Дженсен, плавно погружаясь в уютный сон.

*Сноски:
• (14) Równie — одинаково (польск.);
• (15) Chuj ci w dupe — иди на хуй (польск.).



Глава 5


Лес вокруг казался призрачным, ненастоящим. Пропитанный влагой, пронизанный нитями тумана — будто прошитый им насквозь.

Две сомкнувшиеся кроны огромных старых деревьев прикрывали дом сверху — слева темно-зеленая сосна, справа, кажется, древний бук. Перед домом, как и говорили, поляна, правда, не настолько широкая, как мужики рассказывали. Она представляла из себя всего лишь небольшое пространство между домом и лесом — ногами Джареда ее можно было преодолеть за несколько шагов. Но именно эта полянка не была такой мрачной и загадочной, как все остальное вокруг — возможно, из-за треугольника синего неба, что подсвечивало ее сверху.

Мишка сердито зарычал, выступая из кустов и показывая длинные клыки — темно-бурый, почти что черный, медведь, почти не отличимый от настоящего, и только ярко-голубые глаза выдавали в нем не совсем зверя.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Дженсен, — с этим глечиком*(16) на ноге я и так далеко не убегу, можешь настолько рьяно не выслуживаться перед своим хозяином. Блин, меня будто в тазике одной ногой забетонировали, чтобы утопить, а другую забетонировать забыли…

— Не… ррр… не хозззяин… — прорычал медведь обиженно.

— Не парень и не хозяин? Непонятно у вас ни хрена, — насупился Дженсен.

— Друг, — из-за дома вышел Джаред, — он мне друг, а за все эти годы, возможно, уже… брат?

— Ясно, — Дженсен кивнул, повернул голову, поднял брови: — Воу! Вот почему я принял тебя за йети!

***

Джаред осмотрел себя: и что странного? Меховая куртка, штаны тоже с длинной шерстью — в таких можно и на влажном мху сидеть, а они не промокнут, и даже в лесу переночевать, если бывает необходимость. А то, что и борода у него по цвету похожа на медвежью шерсть, и волосы на голове такие же каштановые, так это чистое совпадение.

А вот на Дженсена действительно не налюбоваться: он как-то смог на одной ноге пропрыгать на улицу и теперь щурился на поднимающееся солнце, узкими клиньями пробивающееся к порогу дома сквозь густые ветки. Завернутый в ту же простыню, на которой спал, ладонями он уперся в бревенчатую стену и стоял немножко лохматый и сонный, но такой красивый в этом импровизированном греческом хитоне. Ну чисто статуя из музея сбежала… если бы не нога в сапоге из красновато-коричневой глины.

А пока Джаред залип, открыв рот, Дженсен опустил взгляд ниже и тоже приоткрыл рот от изумления:

— Или не зря принял… Скажи, Джаред, бигфут… ну, лесной человек или как вы тут называете, тоже ты?

А вот это было неприятно: Дженсен смотрел на ноги Джареда. А ноги у него… Наверняка он не рассмотрел их вчера, зато теперь, при свете дня…

Джаред насупился:

— Ну и что?

— Да ничего, просто интересно, — пожал плечами Дженсен.

— Иди в дом! — буркнул Джаред, но потом смягчился — хамить гостю не очень хорошо. — А то застудишься.

— Да, прохладно у вас тут, — Дженсен, казалось, изменения в настроении Джареда не заметил, передернул плечами, — у тебя штаны какие-нибудь есть, которые не жалко, а то я в свои из-за этого глечика не влезаю. Задница капец как мерзнет! И куртка бы тоже не помешала, пока солнце не встанет. Где моя толстовка, кстати? И еще… эмм… Джаред, можно еще один вопрос? Хотя он и может тебе показаться наглым.

Джаред насупился еще больше:

— Говори уже.

— В этом доме… кормят вообще? Или только чай из веника три раза в день?

Черт! И правда, Джаред об этом как-то подзабыл: люди же так много едят, потому что их тела совершенно нерационально используют энергию! Сконфузился:

— Я редко ем… Надо подумать. Только зайди в дом… пожалуйста.

— Хорошо, — кивнул Дженсен. Неловко попрыгал вдоль стены, смешно взмахивая руками.

— А ты карауль, — Джаред оглянулся на мишку, который, присев на землю, молча смотрел на друга. Насупился снова: — Что?!

***

— Я не могу все время прыгать на одной ноге, да еще и в этом платье… Не бесись, сам бы попробовал! У тебя вон целых четыре! Рыкает он…

Джаред слышал это издалека. А еще грозное рычание Миши, которое не предвещало ничего хорошего. Другой бы испугался до колик, но этот чужак… он или самый смелый человек из когда-либо встреченных Джаредом, или самый большой глупец без малейшего инстинкта самосохранения.

— Тюк-тюк!

Это Джаред тоже слышал. И ему этот звук не нравился. Рубить деревья в этом месте, прямо перед его домом — да это неслыханная наглость! Он всего-то отлучился из дома на пару часов, а тут уже такой беспредел.

— Что здесь происходит? — Джаред, наконец, выбежал на поляну.

Перед ним развернулась странная картина: Дженсен с топором, стоящий на коленях, в рубахе, которую ему выделил Джаред и которая ему настолько велика, что действительно выглядела как платье, рядом — наполовину срубленное деревце и Миша в облике злого как черт волка с оскаленной пастью.

— Мне это нужно! — Дженсен говорил с Джаредом, но не спускал глаз с волка. — Всего одно дерево… максимум два…

Волк в это время сделал шаг вперед и оскалился так сильно, что его нос задрался кверху и обнажились алые десны. Дженсен перехватил топор как для защиты.

— Дженсен, нельзя! — Джаред в этот момент сам готов был загрызть этого наглеца.

— Я не просто так — мне нужны костыли, а для этого нужно хорошее дерево, не валежник. То, что уже лежало на земле, слишком хрупкое и сразу ломается, не выдерживает, я уже пробовал. Или надо брать два настолько толстых бревна, которые я уже через пару шагов поднять не смогу. Я понимаю, что это ваш дом, но… раз уж я здесь, мне нужно двигаться, а этот… а этот на меня кидается. Из-за какого-то несчастного деревца. Неадекват!

Волк сверкнул синими глазищами и пошел на Дженсена.

— Мишка! — осадил его Джаред строго. — Не зачепай его!

— Ррррр… Прррриходят, ррррубят, стрррреляют…

— Все, говорю, успокойся! Ему… и правда нужны костыли. Даже если он не спросил разрешения, это еще не означает, что…

— Воррррр… — рычал волк.

— Давай позволим ему. В виде исключения. Мишка, ради меня, я прошу те…

Звук! Звук, который сначала казался очень далеким, теперь стал навязчивым. Они не обращали на него внимания, пока ругались, но теперь он стал слишком явным. Все трое подняли головы, прислушались — звук приближался.

— Это… — Дженсен медленно отложил топор в сторону. — Это, кажется…

— Да, — Джаред быстро подошел к нему, — это вертолет и… — одно движение рукой, одно касание лба гостя, и тот, закрыв глаза, упал на бок и затих, — и он наверняка ищет тебя.

Быстрее, чем вертолет службы спасения смог подлететь ближе, Джаред подхватил на руки безвольное тело Дженсена и занес его под густую крону бука, а волк в зубах отнес в кусты топор и спрятался в тень сам.

Вертолет пролетел над пустой поляной, шелестя лопастями над самыми верхушками деревьев, а его пилоты так ничего и не заметили.

***

Получалось уже неплохо — если убрать остатки сучка здесь и надежнее закрепить там, то… в целом неплохо! Конечно, на глаз трудно подогнать по росту, но Джаред решил, что если костыли получатся слишком большими, всегда можно подрезать, поэтому делал с запасом, на вырост, так сказать. Второй он, наверное, сделает уже завтра, потому что…

— Ты ведь не отпустишь меня просто так?

Джаред вздрогнул: его пациент должен был еще крепко спать, а тут этот голос в тишине… такой красивый голос — низкий, бархатный, с глубокими нотками… Проснулся, надо же. Джаред нехотя оглянулся:

— Посмотрю на твое поведение, — буркнул, вздыхая.

— Если не отпустишь, зачем лечишь?

— Потому что я не зверь какой-нибудь. Я человек, ясно? — Джаред почему-то сердился.

Продолжать тему Дженсен не стал, спросил о другом:

— Они еще искали меня?

Какой смысл врать? Это ничего не даст. Джаред нахмурился:

— Еще раза два пролетали неподалеку. А еще я слышал лай собак. Но собаки сюда не пройдут — лес не пустит.

«Лес не пустит», — повторил Дженсен, присаживаясь на краю кровати, — странно у вас тут все. А где этот… зубастый твой?

— Мишка? В лесу где-то. Он на меня обиделся.

— За что? — Дженсен поднял брови.

Джаред отвернулся — не мог смотреть:

— За то, что я деревце срубил.

— То самое?

— То самое.

— Вижу, ты и костыль уже сделал? Дай-ка сюда!

Джаред подошел, протянул гостю почти готовый костыль:

— Завтра второй сделаю.

— Не надо, — Дженсен замотался в большую шкуру, которая служила ему одеялом, приподнялся. — У меня же не перелом? Значит, на ногу наступать можно, так?

— Наступать можно, подворачивать больше нельзя. И у тебя не гипс — аптеки тут нет, а эта смесь с глиной хрупкая, чуть сильнее нагрузишь, рассыплется, поэтому наступать все равно нежелательно, а значит…

— Нормально, — Дженсен не слишком слушал, он пытался приноровиться к костылю, — только чуть высоковато и в подмышке жмет.

— Я завтра подрежу, а сверху подушку намотаю из старого полотенца. А сейчас ложись, поздно уже.

— Належался…

— Дженсен, слышь, — Джаред покраснел, стесняясь, — я тут тебе еды нашел.

— Еды?

— Да. Ты же сам просил. Ничего особенного, просто горстка…

Дженсен неуклюже проковылял к столу, опираясь на один костыль:

— Ух ты, вкусняшки какие! Сухие ягоды, дикий лук, травы и коренья разные и… кажется, грибной суп?

И отчего Джареду так стыдно, что хочется провалиться сквозь дощатый пол?

— Мяса у меня нет, — буркнул он сердито.

— Ты когда злой, и правда на йети похож, даже без меховушки. Будь попроще, ладно?.. А вообще, спасибо. Ща я до ветру схожу и поем, — Дженсен поковылял к выходу.

— Тебе помочь?

— Сам справлюсь, — Дженсен оглянулся. — А про мясо, к слову, я и не говорил.

***

Дженсен ел, а Джаред смотрел.

— Я понимаю, что электричества у тебя нет, но хотя бы керосинку какую-нибудь держать можно? — бубнил Дженсен с полным ртом. — Вообще не вижу, чего в рот засовываю.

— Чтобы видеть в темноте, мне свет не нужен, — пожал плечами Джаред, — и мишке тоже.

Но лучину все же зажег. Он еще днем, перед тем как варить суп, произнес волшебные слова, чтобы если не в окружающем лесу, то хотя бы в доме огонь все же мог гореть — он такие перед зимой произносит, чтобы в самые студеные ночи все же распаливать потихоньку печь и греться с мишкой у огня…

— Еще бы стейк… да я шучу, шучу! — засмеялся Дженсен, видя невольное негодование Джареда.

Джаред нахмурился снова:

— Завтра пойду рыбы наловлю.

— Ты же природу тут оберегаешь, а к рыбе это не относится?

— Рыбы уже слишком много — если не уменьшить, то зимой придуха*(17) начнется…

— Что-что? — не понял Дженсен, вытирая рот ладонью.

— Придуха. Это когда запруда замерзает и рыбе подо льдом нечем дышать. Часть рыбы можно выловить, и лунки надо будет зимой во льду делать, чтобы рыба дышать могла.

— Лунки? — морщил лоб Дженсен.

— Лунки — это дырки такие во льду, чтобы рыбу ловить. И чтобы воздух поступал.

— А-а-а, ясно, — протянул Дженсен.

— А ты… ты же не местный?

— Ну… по маме я ирландец.

— А по папе?

— Думаю, мама папу о национальности забыла спросить, — улыбнулся Дженсен, блестя в полутьме белоснежными зубами.

— Сколько тебе?

— Мне тридцать — я уже старый.

— И давно ты в Польше?

— Месяцев восемь, — чуть задумавшись, ответил Дженсен. Присел устало на кровать.

— И так быстро выучил язык? — удивился Джаред.

— Я много путешествую, и языки даются мне легко. Кроме того, я как-то уже устраивался сезонным рабочим в Словении, а это почти рядом, так что…

— И что ты там делал? Тоже лес рубил?

— Нет, не лес. Разное делал — и на ферме работал, и в городе, на заводе… Хочешь, расскажу?

— Расскажешь, только завтра. Сейчас спи.

— Да что же ты меня все время…

Джаред не слушал — быстро прикоснулся ко лбу гостя и тот сразу отъехал. Долго удерживать человека в состоянии сна Джаред не умел. Да это, собственно, не сонное заклинание — это просто легкий гипноз, Джаред читал об этом в какой-то книжке. А слабенький гипноз, вопреки расхожему мнению, не держится долго и для здоровья не опасен. А вот чтобы человек спал подольше, ему уже нужно дать секретные травы.

Джаред уложил гостя удобнее и укрыл шкурой — пусть спит, набирается сил. Эта пустая болтовня неспроста, лешака не проведешь — у Дженсена нога болит, вон возле пальцев синеть начало. А во сне, да еще и с порошком лечебных трав, подсыпанных в грибной суп, боль его беспокоить не будет.

Пусть спит сладко.

*Сноски:
• (16) Глечик — кувшин;
• (17) Придуха — или дух, также замор — недостаток или порча в воде необходимого для жизни рыб воздуха. Образуется в прудах, озерах и некоторых реках во время сильных морозов, при толстом льде и глубоком снеге, от гниения органических веществ.



Глава 6


— У тебя даже книги есть!

Джаред вздрогнул. Дженсен снова проснулся, хотя не должен был открывать глаза до самого рассвета — это необычно. Разве что…

— Снова нога болит? — Джаред оглянулся на своего гостя через плечо.

…разве что его снова что-то беспокоит — вот и не может спать.

— Да не особо… — пожал плечами Дженсен, вглядываясь в стеллажи в дальнем углу.

— Ясно. Я заварю травы…

— Только не давай больше сон-траву… ну или что ты там добавляешь в свое зелье, — Дженсен присел на край кровати, поставив свой «кувшин» на пол, и завернулся в шкуру, — а то я столько сплю, что у меня уже пролежни скоро будут.

— Не будут — я тебя во сне все время переворачиваю, — насупился Джаред.

Дженсен поднял одну бровь, но комментировать последнюю фразу не стал.

Джаред поднялся, раздул огонь в печке, поставил казанок. Зажег лучину.

— А у тебя хорошая библиотека, — Дженсен доковылял до самого высокого стеллажа и щурился, рассматривая в полутьме корешки стоящих на нем книг.

— Когда поменялись времена, из школьной библиотеки много книг вынесли — то ли сжечь собирались, то ли в город отвезти как макулатуру. По большей части Маркс, Энгельс и все такое. Но попадались и хорошие. А я ночью их унес. Несколько раз за ночь ходил.

— Почти все по-польски… — Дженсен вытянул одну, раскрыл — на одной из страниц четко виднелся библиотечный штамп. Прочитал с трудом: — «Pewnego razu w dalekim królestwie»…*(18)

Джаред скривился:

— Ты же понимаешь язык.

— Понимаю, но только на слух, читаю плохо — где бы я в этой глуши читал?

— Я же читаю.

Дженсен снова промолчал.

Джаред выбрал нужные травы, противовоспалительные и обезболивающие, но и для сна добавил — чуть-чуть, гостю не обязательно все знать. Бросил их в закипающую воду и произнес заклинание на здоровье. Джаред знает много, но как раз в этом заклинании он никогда не был уверен и не знал точно, работает ли оно или травы помогали бы и так, без лишних слов, но со щепоткой магии как-то надежнее. Подождал, пока отвар потемнеет, напитается запахом, отставил.

— Я до ветру, — Дженсен взял костыль, поковылял к выходу.

— Мишка! — позвал Джаред.

На улице тут же сверкнули два синих огонька.

— Понятно, — вздохнул Дженсен, — как же без полицая.

— Рррр, — послышалось снаружи, — a u ciebie dupa goła*(19)… рррр…

Джаред улыбнулся, но Дженсен этой улыбки не видел.

***

— Пей, — Джаред протянул гостю кружку с дымящимся отваром.

— Там еще суп остался?

— Нет, но я немного налесников пожарил…

— Налесники? Здесь? Серьезно? — Дженсен даже заметно приободрился.

— Серьезно.

— С чем?

— С медом.

— Ну откуда мед я могу догадаться, — Дженсен оглянулся на раскрытую дверь, где в лунном свете расковыривал что-то в земле голубоглазый медведь. — А где муку берешь? А еще масло нужно и яйца.

— В деревне, где же еще.

— Воруешь?

Джаред вздохнул:

— Воруют воры. А я меняю на орехи и грибы у одной доброй женщины.

— Ммм, женщины? — Дженсен поднял одну бровь и многозначительно покачал головой.

— Нет, — Джаред нахмурился, — это не то, что ты подумал. Я у нее как-то корову вылечил… Пей давай!

Дженсен, кривясь, выпил. Съел теплые налесники, вытер губы полотенцем, откинулся на подушку:

— Вкусно, только скучновато у тебя. Сюда бы телевизор…

— И бар… — пробурчал Джаред, бросая Дженсену через дом книгу. — Держи!

Дженсен поймал, прочитал:

«Е-le-men-tarz»*(20). Это что, польский букварь?

— Тебе самое то, — Джаред придвинул ближе лучину, — развлекайся.

Через несколько минут Дженсен благополучно уснул. Джаред забрал книжку с его груди, укрыл шкурой, оставляя непокрытым только лицо. Красивое. Ресницы густые, а губы…

Трогать побоялся. Вздохнул и вышел из дома.

***

Джаред не волновался — мишка последит за гостем, а если прокараулит, что в принципе невозможно, тогда его остановит лес — не выпустит, заплутает, даст сигнал. Да и с такой тяжелой штукой на ноге далеко все равно не убежать.

Надо быстрее восстанавливать силы, долечить его ногу, да и избавиться от него побыстрее. Конечно, без него в доме снова станет пусто, но… какой выход?

Джаред вздохнул, поднялся: надо делом заниматься, а не бесполезные мечты мечтать, рыба сама себя не поймает. Разделся догола, вошел в воду. Ловушки у него тут давно установлены, надо их только привести в боевую готовность — он хоть и лесной человек, но на одной траве и ягодах продержать такое большое тело невозможно, все равно нужна энергия, нужен белок, хотя бы изредка.

Джаред открыл заслонки, насыпал в кормушки приманку из смеси шевелящихся личинок, льняного жмыха и нескольких капель конопляного масла. Долго плавал в отдалении, остужая сильное тело. Теперь только ждать, спешить никуда не надо.

Красивый он такой, что прямо жуть берет! И как природа такое создает? По каким лекалам? И почему не всех так справно лепит? Вон некоторые огромные, волосатые и с ногами, как снегоступы…

Вздохнул снова. Вырвал жмут травы, намотал на руку, тер этим пучком тело. Думал о том, что надо бы мыла сварить — пахучего, можно с чабрецом*(21) и мятой. Себе и гостю, да и Мишу нужно уговорить хорошенько вымыться, а то озверел совсем, клещей нахватался, чешется — скоро еще блох в дом принесет. Да, надо будет сварить, для мишки лучше с полынью, пижмой, лавандой и щелоком — на всякий случай. А для Дженсена с липовым цветом, чередой и ромашкой — у него такая нежная кожа. Светлая, с веснушками, гладкая, а на ощупь теплая и шелковистая…

Джаред нахмурился, прекратил тереть себя в районе паха, недовольно посмотрел вниз — ну вот, наливается. Как же мало ему надо, негодяю!

Впрочем, и что такого? Ну встал хер при мыслях о красивом парне! Сам встал, его не просили. Наливается себе, твердеет, а в яйцах такое знакомое чувство переполнения, требующего обязательной разрядки. И что? Таким сотворила его природа, а что естественно, то не уродливо. И вообще, Джаред здесь один и его никто не увидит.

Кроме разве что духов, но духи привычные. Духи поймут…

— Прости, мама, — Джаред вышел на берег, отвернулся от запруды.

Погладил себя по лохматой груди. Вспомнил губы Дженсена.

И взял в ладонь крупный, почти полностью уже налившийся горячей кровью член.

***

Дженсен осматривался по сторонам: поляна небольшая, одно название, — кроны деревьев над ней почти смыкаются, и если что и видно с воздуха, то только небольшое зеленое пятно травы на ее середине. Так что Джаред зря парился — скорее всего, ничего те летчики все равно бы не разглядели. Деревья по бокам дома высокие и плотные — видно, что старые, но очень крепкие. Почти разумные: Дженсен даже нахмурился — будто стоят и смотрят осуждающе, следят за ним. Сердятся. Еще чуть-чуть и на них тоже вспыхнут злые голубые глаза — по два на каждом стволе. Как у того медведя-оборотня, что вышел из кустов и теперь пожирал Дженсена тяжелым взглядом. Брр, мурашки по коже!

Дженсен оглянулся на мишку:

— Даже в тюрьме разрешено гулять по двору, — процедил он сквозь зубы.

И продолжил осмотр — надо же ему знать, что у него есть в распоряжении.

Дом тоже старый и крепкий, и похоже, что построен с минимальным количеством гвоздей или вообще без них. Бревна темные, пропитанные смолой и хорошо обработанные, гладкие, тщательно подогнанные друг к другу. Пространство между ними забито то ли сфагнумом, то ли паклей, которую хозяин время от времени обновляет — кое-где из-под мха торчали пучки свежих серых волокон. Двускатная крыша — зеленая. Не от краски, а от покрывающей ее дерновины. Дженсен такую технологию в Ирландии видел и еще разве что в Норвегии — в Польше еще не встречал. Такая крыша хорошо сохраняет тепло зимой, а летом не пускает в дом жару — вот поэтому ночью было настолько прохладно, что шкуры, которые Джаред использует вместо одеяла, оказались не лишними.

Рядом с домом — сарай, уходящий в землю. Или это кладовая — черт его знает, какие припасы может там хранить дикий человек. Тоже с травяной крышей. То есть даже когда с бука осенью облетает листва, с воздуха все равно видно ничего не будет — трава на крышах сольется с травой поляны, а сбоку подлететь, чтобы рассмотреть бревенчатые стены и окна, нереально — другие деревья все равно будут заслонять, лес вокруг очень густой, как стена. Хреново, не безнадежно — по крайней мере, у него есть небольшой кусочек неба в нескольких метрах от дома, и если с ним поработать определенным образом, то…

И еще один кусочек неба есть — оттуда на траву тоже падает солнце. Сбоку поляны. Видимо, там когда-то тоже стояло большое дерево, даже пень остался — толстенный. А рядом молодые деревца, которые наперегонки пытаются занять место своего прапрадедушки.

Дженсен доковылял к тому краю — за спиной недовольно рычал медведь, не отставая от пленника ни на шаг. Этот явно никуда его не отпустит — для того и приставлен. И сигнальный костер разжечь не даст. Зверюга!

А вот нарезать палок попытаться можно. Тупая идея, да и даже самый дикий йети в наше время тоже знает значение комбинации букв «SOS», но мало ли… Лучше делать хоть что-то, чем не делать вообще ничего. Значит, для буквы «s» надо пять брусочков, для «о» четыре и еще пять для второй «s». Всего четырнадцать. Выкладывать их быстро — прямо посреди поляны, куда падает солнце. А потом махать чем попало пролетающему вертолету — да хоть той же рубахой, которую тоже сорвать с себя недолго.

Дженсен покосился на рычащего медведя и подошел к тому месту, где росли прямые молодые деревца, тянущиеся к солнцу. К тому месту, где он вчера пытался вырезать себе деревяшку на костыль…

— Что за?..

***

— Как же это? Ничего не понимаю. Хоть бы пьяный был, так нет же. Что за чертовщина? — Дженсен стоял на краю поляны и смотрел на то место, где вчера сам рубанул деревце, чтобы смастерить из него костыль.

Деревце было. Не совсем такое, меньше и с чуть другим расположением веток, но было! Живое и зеленое.

— Я-то думал, что вчера от твоего обалденно увлекательного букваря вырубился. Ан нет, все же от травы… Мишка! — Дженсен оглянулся на своего соглядатая. — Может, ты хоть пояснишь, что здесь происходит?

Медведь сверкнул синим из маленьких недовольных глаз, обнажил клыки, погримасничал, пошевелил губами — человеческая речь в зверином обличье давалась ему с большим трудом:

— Рррр… рррруки.

— Руки. Замечательно! — Дженсен вздохнул. — «Руки» — теперь мне все стало ясно. Ты охуенно понятно объясняешь!

— Ррр… Spierdalaj, debil*(22)… — прорычал медведь тихонько.

— Я все слышал, — нахмурился Дженсен, — еще медведь меня матом не крыл…

Мишка злорадно промолчал.

***

— Сегодня рыба будет, — Джаред потряс в воздухе вязанкой из нескольких серебристых рыбинок, подошел ближе, — я и выпотрошил уже… А что ты делаешь?

Дженсен, наклонившись, прощупывал пальцами основание деревца, пытаясь найти след от топора — ведь должно же было что-то остаться! Он сам его рубил, а Джаред довершил дело. Мог бы и соврать, но костыль в руке Дженсена говорил сам за себя. Это было всего лишь вчера, а сегодня на этом месте… Дженсен выпрямился:

— Как ты это сделал?

— Смотря что ты имеешь в виду, — Джаред остановился рядом — высоченный, почти на голову выше немаленького Дженсена.

— Дерево. Я понимаю, что это оно, но… как?

— Уверен, что оно? — нахмурил брови Джаред.

— Я не… Ну ты же не мог за ночь посадить другое? Тогда почва у ствола была бы мягкая, видно было бы, что ее копали. И вот это…

Дженсен наклонился снова, пошатнулся, Джаред придержал его под локти, прижался щекой к стриженному затылку, вдохнул запах, прикрыл глаза. Дженсен же продолжал, распаляясь:

— Вот это, внизу — это как шрам на стволе. Под тем же углом, под которым я вчера рубил. Но вместо скошенного пенька… я не понимаю. Миша сказал, «руки». Ты лечишь руками не только людей и коров, но и деревья? Это вообще реально?

— Это реально, — Джаред помог Дженсену выпрямиться, сглотнул нервно, отчего-то снова рассердился. — А таким дураком быть реально? Ты когда собирался сказать, что у тебя все еще кружится голова? И болит, конечно.

— Ну… э-э-э… — Дженсен запнулся и нахмурился тоже. — Поболит и перестанет, я не маленький.

— Да, ты большой. Огромный тупорылый debil!

Мишка за их спиной довольно крякнул…

***

Ну что ж, нога не голова, нога может подождать. Знал бы Джаред правду, не тратил бы вчера силы на дерево. Почему не рассказать? Зачем люди всегда и все настолько усложняют? Да и сам Джаред виноват — прикасаться к Дженсену он, видите ли, стесняется. Если бы трогал чаще, не пропустил бы такую серьезную проблему. Повезло, что сейчас так удачно дотронулся до его затылка щекой, а то неизвестно еще, чем бы все закончилось.

— Присядь! — Джаред отобрал у Дженсена костыль, помог опуститься на траву.

— Голову опускать не надо?

— Не надо, — Джаред положил одну ладонь Дженсену на лоб, другую на шишку на затылке.

Прикрыл глаза, замер.

— Эмм… Джаред, а так и должно быть, что…

Мишка рыкнул зло:

— Zatykaj się ty już*(23)! Ррррр…

***

— Мне кажется, когда ты глечик снимешь, у меня одна нога будет вдвое толще другой… Я ж надеюсь, ты его снимешь? Или мишка меня так будет жрать, с глечиком? — запыхавшийся Дженсен с трудом тащился по еле заметной тропке среди густого подлеска.

Джаред оглянулся:

— Я же сказал тебе, он людей сейчас не ест. По крайней мере, без разрешения…

— Нахрена я спросил, — бурчал Дженсен. — Дай передохнуть, я не могу уже. Ты своими… этими… — осекся.

Волк рыкнул за спиной, а Джаред оглянулся:

— Договаривай.

— Без обид, — Дженсен поднял руки, будто сдаваясь, — но у тебя действительно большие ноги. Да и кусты перед тобой будто расступаются, а передо мной смыкаются снова. Волчара их хоть перепрыгивает, а я что с этим горшком могу? Устал — сил нет. Ты усталость руками снимать можешь?

— Я на такие глупости свою силу тратить не могу, потому что если вдруг она понадобится на что-то действительно серьезное, то ее уже не останется… Лучше на закорках давай!

— Что? — не понял Дженсен.

Джаред повернулся к Дженсену спиной, присел:

— Запрыгивай на закорки.

— Куда?

— На спину, говорю, ко мне забирайся. Держись за шею, но не пытайся задушить, только устанешь еще больше, а толку не будет. — Кивнул Мише: — Понеси, пожалуйста, пока костыль.

Дженсен неуверенно обнял Джареда за плечи, Джаред встал, подхватил свою ношу под коленки и понес легко, как будто у него за спиной были крылья, а не семидесятикилограммовый живой рюкзак.

***

Дошли до воды. Там, дальше, наверняка болото — Дженсен догадывался об этом по хилым деревцам на том берегу. Но с этой стороны на солнце поблескивало прозрачное озерцо с рогозом у берегов и сердечками кувшинок на середине.

Джаред опустил Дженсена на деревянные мостки, стоял в задумчивости.

— Что? — Дженсен оперся на костыль.

— Твою повязку мочить нельзя.

— Значит, не будем мочить, — кивнул Дженсен. — Помогай тогда.

Разделся. Джареду бы отвернуться, но надо помогать — разделся сам, взял голого Дженсена на руки, занес его в озеро и осторожно опустил в воду спиной вниз, а раненую ногу забросил на низкие мостки, чтобы она оставалась сухой. Не слишком удобно плавать с задранной ногой, но как-то помыться же ему надо.

Дженсен кряхтел и фыркал:

— Ух ты, прохладная!

— Она из торфяника течет. Ничего, привыкнешь.

— Куда ж я денусь, — Дженсен морщил нос, — отпускай, что ли, дальше я сам.

Джаред спохватился, отпустил. Дженсен, заякоренный на мостках, слегка двигая руками, мог довольно долго оставаться на плаву. Его грудь блестела на солнце от капелек воды. Расслабленный член от движений колыхался из стороны в сторону — то к правой ноге прибьется, то к левой…

— На, — Джаред отвернулся, не глядя протянул Дженсену кусок мыла, — сейчас травы на берегу нарву — мочалка будет.

— Нарви.

***

Джаред красивый. Немножко волосатый, а в остальном очень красивый: тело сильное, подтянутое, широкие мускулистые плечи, большие руки. Ягодицы — не насмотреться, так и хочется их стиснуть. Остальное не рассмотреть — Джаред все время поворачивается к Дженсену спиной, он так мило стесняется своей наготы!

Хорошо здесь. И Джаред хороший. И даже этот его «волкодведь» тоже ничего, если не нарываться — вон стоит у кромки воды, не хочет лапы мочить. Пьет воду, громко плямкая, и зыркает своими синющими беньками, морщит острый нос. Не страшный совсем. Чуть-чуть безбашенный, но не страшный. Псина псиной!

Дженсен улыбнулся, отворачиваясь от вида выходящего на берег Джареда и Миши, что лакал воду длинным розовым языком. Лежал на воде, слегка двигая руками и глядя в небо. Яркое, глубокое, с белыми помпонами облаков. В воздухе — разноцветные стрекозы. И так спокойно и умиротворяюще… Век бы здесь прожить! А дольше человеку и не отпущено…

Интересно, сколько лет Джареду? На вид не больше двадцати пяти, а когда улыбается, и вовсе похож на огромного ребенка…

Джаред вернулся, протянул ему жмут травы, от паха Дженсена упорно отворачивался. Дженсен взял «мочалку», специально на несколько секунд задержал свои пальцы на пальцах Джареда, кивнул:

— Спасибо.

— Не за что, — буркнул Джаред, нахмурившись.

Дженсен улыбался.

***

Чистый голый Дженсен лежал на расстеленной на траве рубахе, грелся на солнышке. Джаред старался на него не смотреть — рьяно натирал шерсть волка мылом, не пропуская ни одного участка. Недовольный оскал и рычание игнорировал. Запах мокрой собачатины тоже.

— А почему он сам не вымоется? — Дженсен взял в рот сухую соломинку, лениво мял ее зубами, поднял руки в примирительном жесте. — Это просто вопрос от любопытного туриста.

— Я это сделаю лучше, — нахмурился Джаред.

— Пусть превратится в человека — он же может, я видел.

— У человека не водятся блохи, мог бы и сам догадаться. Надо мыть его, когда он зверь.

— А куда они деваются, когда он превращается в человека? Переползают туда, где…

И Миша, и Джаред молча повернулись к Дженсену, волк злобно оскалился. Дженсен снова поднял руки:

— Молчу-молчу, вам виднее, — помолчал несколько минут. — Джаред, а почему ты просто баню не построишь? Нет, здесь здорово, пойми правильно. Но сюда идти далеко и водичка, прямо скажем, не парное молоко. Да и ряска к заднице прилипает.

На задницу Дженсена Джареду лучше не смотреть. И лучше вообще о ней не думать. Джаред отвернулся, повернулся к Дженсену спиной:

— Потому что баня требует много дров. И потому что от бани много дыма и пара, а я, если ты заметил, не хочу, чтобы меня здесь вычислили.

— Ладно, я понимаю, — настаивал Дженсен, — скрытность и все такое… Но где ты моешься зимой?

— Здесь же. Вырубаю ополонку*(24) и…

— Да ладно! — улыбнулся Дженсен. — Прямо в ледяной воде?

— А ты здесь где-то видишь джакузи с подогревом? — буркнул Джаред, осторожно смывая с головы волка пену, чтобы в глаза и уши не попала. — Я мороза не боюсь.

— А зачем тогда одежду носишь?

Волк захрипел:

— Хы-хы-гы… рррррасскажи!

— И расскажу! — сердился Джаред. — Ты думаешь, я ему не расскажу?

— Спорррим… — забавлялся волк, помахивая мокрым хвостом.

— Ты лучше постой вот там, в тенечке — мыло надо на шерсти немного подержать, чтобы подействовало. И не смей отряхиваться… спорщик. И в кусты не лезь!

— Я жже сказззал… хы-хы… не рррасскажешь, — смеялся волк, капая пеной на траву и все же с интересом поглядывая в густой рогоз, где квакали лягушки.

— Тьфу ты! — сердился Джаред. — И расскажу! Если я не буду носить одежду, то… то… — Джаред внезапно покраснел, стушевался, — то сильно волосы начинают расти… везде.

Боялся, что Дженсен будет смеяться, как этот дурносмех Миша, который все-таки начал красться в сторону лягушатника. Но Дженсен не смеялся, он кивнул серьезно:

— Значит, йети все-таки тоже ты.

— Наполовину, — буркнул Джаред.

— И это ты ходишь зимой по снегу босиком, простой народ своими следами озадачиваешь.

— Я, кто же еще. Я же не Миша, чтобы, если голодно, медведем обернуться и завалиться дрыхнуть до весны. Мне хотя бы иногда нужно есть, да и за лесом присматривать надо. Я стараюсь свои следы прятать, но это не всегда получается.

— А я думал, ты босиком ходишь, потому что обувь себе найти не можешь. Без обид, просто факт.

— Не могу, но мне и не надо, я с детства босой хожу, мне привычно. Нет, когда в школу пошел, мать ботинки мне купила — самые большие, какие в городе на базаре нашла. Точнее, не купила — на золотые серьги выменяла…

— Хы-гы, — ржал волк из зарослей рогоза, шурша плотными стеблями, — перррвоклашшшке, хы…

Дженсен тоже улыбался:

— Так не брехали, значит, мужики, в школу ты все-таки ходил?

— Ходил, — насупился Джаред. — Тогда, после войны, много ребятишек босиком бегало — времена были тяжелые, так что никто на меня особого внимания не обращал. Это когда тепло, бегали, а когда становилось холодно, малышню из домов почти не выпускали, чтобы не простудились — лекарств-то тоже не было. Но в школу босыми не пускали, вот маме и пришлось ехать в город, потому что в деревне на мои ноги ничего не нашлось…

Джаред недоумевал сам на себя: что-то он разоткровенничался слишком, на него это не похоже. А еще и мишка подстрекает, гаденыш хвостатый! Если бы не был другом, то получил бы по смешливой морде кулаком!

Ну и хрен с ним, можно и рассказать, все равно он ничего потом не вспомнит!

— И долго ты туда ходил? — улыбался Дженсен, вынимая соломинку изо рта.

— Пока борода расти не начала, — вздохнул Джаред обиженно.

— И когда же она начала расти?

— В четвертом классе, — насупился Джаред.

Дженсен засмеялся — не издевательски, а легко и весело.

— Kurwa*(25)! — вдруг слишком четко произнес волк. — Kur-wa-a-a!

Он, уже в виде голого темноволосого мужика, сиганул с берега в воду, остервенело тер руками лицо, тихо матерясь под нос. Видимо, едкое мыло от блох таки попало ему в глаза и теперь безбожно жгло.

— Меньше надо было ржать и по кустам шариться! — прикрикнул на него Джаред.

Дженсен смеялся. Искренне, лучисто и закинув голову назад. Хохотал, катаясь по траве. Он так хорошо смеялся, что Джаред даже не обиделся — вдруг улыбнулся тоже, показывая на обросших волосами щеках милые ямочки.

***

И помылись, и повеселились, и рыбы наловили, да еще и до грозы успели домой добежать.

— Ложись, не иди под дождь, — Джаред кинул на пол то ли старую куртку, то ли ветхое пальто, — я же тебя только отмыл!

Мишка, уже в виде черного медведя, завалился на тряпку. Затих, ожидая своей порции рыбы.

— Классно ему отмазываться! — Дженсен кивнул на оборотня.

— В смысле? — Джаред тоже посмотрел на зверя, который поводил носом, принюхиваясь, и смотрел вокруг невинными голубыми глазами.

— Ну, в смысле, ни стирать ему не надо, ни убирать, ни готовить. У меня типа лапки…

— Он мне в другом помогает, — пожал плечами Джаред, — а убрать или приготовить я и сам могу.

«Сам могу», — передразнил его Дженсен, — давай хоть рыбу почищу или эти, как их…

— Клубни сусака.

— Да, его, — кивнул Дженсен. — Нож давай!

***

Пока варилась уха, болтали.

— Фамилия у тебя польская, а имя для здешних мест необычное.

— Мама у меня нездешняя была, не полька, — рассказывал Джаред. — Она от немцев бежала, да, видно, далеко убежать не смогла. Сначала в деревне поселилась, в пустующем доме, документы где-то достала — так у нее появилась польская фамилия. А когда каратели стали по деревням сильно зверствовать, мама в лес ушла. Так с отцом и познакомилась…

— Погоди, — Дженсен даже тыкву почесал от натуги, — я понять не могу… ты все про войну говоришь. Я думал, про Балканскую…

— Мы не на Балканах. Тоже мне путешественник… — хмыкнул Джаред.

— Да я понимаю, что мы не на Балканах, но… немцы, каратели. Ты ничего не путаешь, дружище?

Джаред вздохнул: он столько всего уже рассказал, а память парню подчистить все равно придется, так что… какой смысл скрывать остальное?

— Я имею в виду войну с Гитлером. С фашистами.

— Так, подожди: что-то, кажется, у меня снова голова…

Джаред заволновался, положил ладонь Дженсену на голову, прикрыл глаза:

— В порядке твоя голова, через пару дней будет лучше прежней.

— Но… Джаред, война с фашистами закончилась… шестьдесят лет назад.

— Шестьдесят три, если точнее, — Джаред поднялся, искал что-то на стеллаже с книгами, — я родился в сорок шестом, в школу пошел в пятьдесят третьем, сейчас две тысячи восьмой. Дженсен, по людскому летоисчислению мне шестьдесят два года.

— Что-что? Но… ты выглядишь не старше двадцати пяти! А если бороду сбрить, то и вовсе на двадцать.

— Отцу было около трехсот лет, когда он умер. Если бы не тосковал настолько по маме, пожил бы дольше. Он еще Речь Посполитую помнил…

— Врешь! — Дженсен округлил глаза. — Или нет? То есть ты реально тот самый лешачон… то есть тот, о ком мужики говорили? Я был уверен, что они брешут! Подумал, может, с тех пор уже два или три поколения в этом лесу сменилось…

Джаред не сильно слушал — он подошел к стеллажам с книгами, водил пальцами по корешкам.

Наконец, нашел, что искал: старый пыльный альбом в потертом переплете. Снял его с полки, открыл, нашел нужную страницу. Дженсен смотрел с удивлением: на фото в два рядка стояла небольшая группка детишек, а под фото было написано: «4-й класс такой-то школы, 1957 год». А на обороте снимка написано чернилами от руки:

«Джаред Па-да-ле-ки», — Дженсен читал вполголоса, шевеля губами.

— Падалецкий! — исправил Джаред, скривившись. — Моя мать была Падалецкая. Но на метле она не летала. Хотя секретов знала много — она всю деревенскую живность лечила, детишек тоже, и роды у женщины принять могла. Таких обычно называют знахарка или ведунья.

— Ясно. А твоего папу она встретила в лесу, когда от фашистов пряталась, и он был… йети, — Дженсен все еще не слишком верил.

— В деревне его звали лешак или леший. А мама звала Лешик — заступник. Фашисты не только коммунистов и партизан ловили — людей с необычными способностями тоже. Вроде моей мамы. Вот она и убежала на болото. Немцы за ней до самого болота гнались, а дальше идти побоялись. Там отец ее и нашел. Когда немцев прогнали, мама не сразу в деревню вернулась, ей с отцом было хорошо. Папа для нее дом построил, даже огород возле дома раньше был… Но когда я родился, мама сказала, что ребенку надо среди людей жить и ушла…

— Значит, тебе…

— Шестьдесят два года. Неделю назад исполнилось, 19 июля.

— Ну… с прошедшим днем рождения тебя! — попытался пошутить Дженсен. Но все же округлил и без того большие глаза и выругался: — Fucking shit…

***

Губы у него мягкие и теплые — их хочется трогать, целовать, любоваться ими, пока Дженсен спит.

Ну как — спит? Это можно назвать сном. По крайней мере, для него это не вредно. Легкий гипноз прикосновением руки держится недолго, минут пять. Просто чтобы не бояться, что он внезапно проснется. Чтобы не уличили. Джаред как преступник — любуется исподтишка, трогает, когда уверен, что его не поймают за руку. Джаред сам себе это делать запретил — такую красоту трогать нельзя. Табу. На такую красоту даже смотреть просто так грешно, ее даже видеть настолько близко — больно…

Но так хочется! Джаред как ребенок — если нельзя, но очень сильно хочется и никто не увидит, то немножко можно.

Джаред смотрит долго: уже и пять минут прошло, и десять, а он все смотрит, почти не моргая. На ежик спутанных волос — мягких, как шелк. На густые ресницы, которые почему-то хочется потрогать языком. На нос — во всех деталях — на легкую горбинку на его спинке, на четко прорисованные крылья, на веснушки.

На веснушки смотрит особенно долго. Они везде: на носу, на лбу, на скулах, даже на веках.

И на губах. На губы смотреть труднее всего — они полные, зовущие, с непередаваемой красоты верхней линией и игривыми ямочками в уголках. Самые красивые губы из тех, что Джаред когда-либо видел. Да и из тех, что не видел — тоже. Наверняка.

Как же больно! Больно, что это все так близко, но не принадлежит ему и никогда принадлежать не будет. Смотреть на это лицо настолько пристально и жадно Джей и то не имеет права — не то чтобы позволить себе что-то большее.

Табу!

Нельзя.

Но рука сама тянется, потому что смотреть уже слишком мало, слишком недостаточно для того, чтобы верить, что это все не сон. Что Дженсен — не сон.

И Джаред трогает — рука дрожит. Трогает, едва прикасаясь к изогнутой линии верхней губы. Будто скульптор лепил, только не из гипса, а из нежнейшего бархата. И только позже зачем-то воткнул в усы короткие колючие волоски — чтобы не трогали разные там и всякие…

Джаред улыбается.

Дженсен пошевелился во сне, облизал розовым язычком губы. Вот глазные яблоки задвигались под тонкими веками, дрогнули ресницы…

Джаред испугался. Полсекунды — и он прижался пальцами к его лбу, чтобы поймать его сон, не дать ему растаять в предрассветной синеве. Ну и что, что он снова это сделал? Не собирался, но сделал. Получилось неосознанно, и для Дженсена это неопасно, но… но это так нечестно!

Сердце колотится — его чуть не поймали. Еще через полсекунды — и облава. Позорное разоблачение. Ужас какой!

Дженсен спит — его лицо снова расслабилось. Еще минут на десять, не больше.

Целых десять минут.

Всего десять минут… Смотреть, запоминать каждую черточку — даже эти начавшие обозначаться тонкие морщинки у глаз и оспинку на лбу. Трогать — волосы, густые ресницы, твердый кончик носа, колючую щетину на подбородке, самые нежные в мире губы.

Поцеловать? Нет, это уже слишком, это точно нельзя. Перебор.

Полное табу!

Но так хочется. Джаред хмурится, подвигается ближе. Губы Дженсена теперь блестят и манят еще сильнее.

Приближается с замирающим сердцем.

И прижимается поцелуем к его губам, в последний миг зажмуриваясь от страха, стискивая веки так, что глаза начинают слезиться. Джаред не знает, почему так, но с открытыми глазами он не может. Дженсен спит, не слышит и не чувствует, какой творится здесь произвол, не знает. Если бы знал, он бы никогда… ни при каких условиях… Но он не знает и не узнает никогда.

Можно ли назвать это насилием? Нахальством уж точно. Сверхнаглостью. Но Джаред не может себя сдержать — целует снова и снова, не получая ответа. Целует, почти чувствуя сладость этих прекрасных губ, почти утонув в этих сладких поцелуях, почти теряя сознание от наслаждения. Так долго, пока…

…пока шевельнувшийся под шкурой член Дженсена не возвратил его в этот мир.

Джареду стало стыдно — член Дженсена привстал, прочертив по бедру Джея влажный след. Конечно, это не реакция на поцелуи — это не может быть она. Это обычный для всех мужчин утренний рефлекс, но все же.

Все же…

Дженсен пошевелился снова. Теперь Джаред не стал его усыплять, убрал руки от его лица. Осторожно отодвинулся.

Сполз на пол.

Закрыл глаза.

***

Дженсен вздохнул, потянулся всем телом, разминая затекшую спину. Залез рукой под шкуру, потрогал свой стояк. Приоткрыл мутноватые спросонья глаза, навел резкость: еще не рассветало, небо за окном только-только начало синеть.

Дженсен приподнял голову, прищурился в темноту: на полу, рядом с кроватью, подложив под голову руку, мирно посапывал лохматый бигфут — спал спокойным молодецким сном.

*Сноски:
• (18) Pewnego razu w dalekim królestwie — однажды в далеком королевстве… (польск.);
• (19) a u ciebie dupa goła — а у тебя жопа голая (польск.);
• (20) Еlementarz — букварь (польск.);
• (21) Чабрец — тимьян;
• (22) Spierdalaj, debil — отъебись, идиот (польск.);
• (23) Zatykaj się ty już — заткнись ты уже (польск.);
• (24) Ополонка — прорубь;
• (25) Kurwa — сука, блядь (польск.)



Глава 7


— Я должен ходить, ясно тебе, тварь? И я буду ходить! Ты остановишь меня, только если сожрешь! — бушевал Дженсен.

Кабан клацал клыками, преграждая ему путь в лес:

— Нет, хр! Клац-клац! Хррр… Сидеть!

— Я тебе не собака, чтобы сидеть!

— Głupiec*(26), хрр-хр! Дома сидеть. Надо, — кабан даже комок земли из-под себя вывернул копытом — от ярости.

— Вот сам и сиди. Как дам по башке костылем!

— Ugrrryzę*(27)! Клац-клац!

— Да пошел ты! — Дженсен снова сделал шаг в сторону густых деревьев.

И вдруг услышал шум. Он бы и раньше обратил на него внимание, если бы не был увлечен ссорой с Мишей. Вертолет — где-то низко над лесом снова летал вертолет.

— Я здесь! Здесь! — Дженсен пытался одновременно не упасть и все же взмахивать в воздухе костылем.

Побежать бы, да с глиняной культей не слишком получится.

— Я здесь!

— В дом! Клац! Нет, в лес! — ринулся за ним кабан, злобно вращая синими глазами.

— Хер тебе! Я здесь! Я…

Еще чуть-чуть и он вырвется из-под густых крон на середину освещенной поляны. И тогда, может быть, пилот увидит его.

Дженсен отшвырнул в сторону костыль, рванул с себя через голову рубаху, чтобы махнуть ею в воздухе…

Бац! Миша, обогнув поляну по дуге, бросился ему под ноги, подбивая профессионально, как футболист — подкатом. Мягко, но действенно.

Дженсен с размаху полетел на траву:

— Ку-у-ур-ва-а-а!

Его голос эхом разнесся по лесу, переплетаясь с шумом винтов воздушной машины. И затих, только бульканье осталось — дышать Дженсен не мог, кричать тоже. Кабан привалил его своей массой, придавил к земле, распластался сверху.

— Ахх… хррр… хххх… — хрипел Дженсен.

Кричать и так бесполезно, пилот за шумом своих винтов все равно ничего не услышит — это знают даже те, кто все же продолжает отчаянно орать, надеясь на чудо. Костер бы разжечь… если бы лес в этом районе горел. Или помахать рубахой Джареда в воздухе, привлекая внимание.

Но нет: в тот момент, когда вертолет почти стриг своим винтом верхушки деревьев, Дженсен мог только сипеть и слабо дергать одной ногой, что все еще торчала из-под волосатой туши кабана.

Конечно, пилот ничего необычного не заметил и спокойно полетел дальше, не меняя курса.

Когда стрекотание стихло вдали, Дженсен со злостью толкнул зверюгу, прохрипел:

— Слезь с меня, гад!

Дернул за жесткую шерсть на холке, уперся ладонями в бок. Как же, столкнешь такую тушу! Килограммов сто пятьдесят по ощущениям. Как, откуда? В Мише, когда он человек, не больше семидесяти!

Кабан поднялся сам. Дженсен лежал, держась рукой за грудь, дышал приоткрытым ртом:

— Доволен?

Да, Миша был доволен — Дженсен никогда не видел, чтобы дикий кабан улыбался во всю пасть, обнажив розовые десны. И еще и хвостиком помахивал.

***

Над лесом собиралась гроза. Низко нависли тяжелые, переполненные влагой, черные тучи. Вдалеке гремело.

Джаред приложил руки к груди Дженсена, прислушался.

— Он мне чуть снова все ребра не переломал, тварь! — бурчал Дженсен.

Джаред бросил на пол у входа в дом старую шкуру:

— Да ладно, с тобой все нормально, пара синяков и все…

«Пара синяков», — передразнил Дженсен, кивнул на Мишу в облике волка, который тихо рычал в сторону кровати: — А этот что, здесь будет спать, с нами?

— Он друг, а друзей в такую погоду не выгоняют на двор, — прокомментировал Джаред спокойно.

— Проклятье… Пусть ко мне не приближается.

— Нужжжен ты! — рыкнул волк, широко растягивая губы и обнажая блестящие в темноте клыки. — Cap*(28)!

— Огрызается еще, — буркнул Дженсен, косясь на два голубых уголька в темноте, повернулся к Джареду. — А ты?

— Я могу, конечно, и в лесу переночевать — я привычный… — отчего-то заскромничал Джаред.

— И оставишь меня с ним одного? Ну уж нет! Я тогда тоже…

— Ладно, — перебил Джаред, бросая на пол еще несколько шкур, — места много. Только если будешь выходить на двор, не перечепись*(29).

— «Не перечепись», — снова передразнил Дженсен. — Не бойся, на хвост твоему псу не наступлю.

Волк снова недовольно зарычал, блеснув злыми синими глазами.

***

Дженсен долго не мог уснуть — гроза бушевала знатно! Ветки деревьев бились о бревенчатые стены дома, молнии громыхали совсем близко и вспыхивали так ярко, что Дженсен видел их даже сквозь сомкнутые веки. Ветер неистово рвал листву и бился в мутные окошки, будто хотел их выдавить.

Тут не то что выйти — выглядывать было страшно. Дженсен даже подумал, что как только он попробует открыть дверь на улицу, ее тут же ударит ветром, вырвет вместе с петлями, подхватит из его рук и понесет в мокрые кусты. Можно и потерпеть пару часов, если что — Польша не Техас, грозы здесь никогда не бывают слишком долгими. Уснул.

А потом… ему даже вначале показалось, что падает крыша. Все вокруг трещало и сам бревенчатый свод стонал от натуги. Дженсен не мог понять в темноте и грохоте, что произошло — видел только, как Мишка ударил грудью или головой, во тьме было не разобрать, входную дверь и вылетел наружу, растворившись в серой стене дождя. Джаред вскочил тоже и молча вылетел на улицу за волком.

Дождь в дверном проеме летел почти что параллельно земле и ветер выл нестерпимо громко.

Дженсен запахнулся в шкуру, нашел костыль, доковылял до входа, схватился одной рукой за мокрый откос:

— Джаред! Джа-а-ре-е-ед! — кричал.

Но его не слышали. Ледяные брызги попадали Дженсену в лицо, и он щурился, стараясь разглядеть хоть что-то.

— Fucking shit! — прошептал он.

И вышел под дождь. Шквал тут же подхватил его, чуть не сбив с ног. Ощущение было, будто вышел не из дома, а из самолета на полном его ходу. Дженсен сделал несколько шагов, озирался тревожно. Вода заливала глаза, хлестала по щекам.

Наконец, увидел: Джаред стоял возле одного из деревьев, что с двух сторон, словно стражи, охраняли дом. Стоял, подняв руки и приложив их к мощному стволу. И пел. А мишка, уже в образе долговязого лося, со всей силы налегал на то же дерево, пытаясь подпереть его рогами, упирался в землю копытами, напрягал мощную шею. Бук трещал, с него летели листья и довольно толстые ветки, но двое существ под ним этого не замечали. Ветер клонил дерево прямо на дом.

— Fucking shit! — громко повторил Дженсен. — Твою ж налево!

Доковылял, отбросил костыль, встал рядом с мишкой, а тот одарил его пренебрежительным взглядом синих глаз и как-то странно сгримасничал, будто все еще хотел обнажить несуществующие волчьи клыки.

— Ты что? Уйди! — Джаред перестал петь, схватил Дженсена за плечи, потянул.

Только шкуру смог сорвать.

— Я могу помочь! — кричал Дженсен сквозь завывание шквала.

— Czys ty sie z chujem na glowy pozamienial*(30)?! — кричал Джаред. — Вернись в дом! Если оно упадет…

— Если оно упадет, дому пиздец! — отмахнулся Дженсен и снова уперся в ствол руками. — Делай то, что должен! А мы с Мишей справимся.

Секунду. Джаред сомневался лишь секунду. А потом снова отступил на шаг, зажмурился и продолжил заклинание, нараспев бубня слова на неизвестном языке.

Дженсен со всей силы налегал на дерево, которое клонилось все сильнее и трещало, перекрывая вой ветра. Дождь заливал глаза, ледяными струями обжигал обнаженную спину. Ветки хлестали по лицу, норовя выбить глаза. Дженсен зажмурился, не смотрел, а от напряжения даже не слушал.

Очнулся только тогда, когда Джаред на каких-то одному ему ведомых заключительных словах притронулся ладонями к стволу дерева, попутно слегка придавливая к коре Дженсена. Налег мускулистыми буграми грудных мышц, прикоснулся к уху мокрой прядью — еще одна струйка воды с промокших насквозь волос Джареда побежала у Дженсена по плечу.

Показалось или нет? То ли дерево выпрямилось само, то ли Джаред поставил его вертикально, как и должно быть, Дженсен не понял, но бук вдруг перестал скрипеть и крениться, и даже ветер будто стал тише, его вой сместился дальше, за поляну. Дженсен с удивлением оглянулся: Джаред стоял, опустив лицо, и тяжело дышал. Его взгляд был темным, пустым.

— Jak po chuju*(31), — улыбнулся Дженсен.

А Джаред вдруг закатил глаза и начал медленно опускаться на траву.

— Воу-воу! — Дженсен попытался подхватить полуобморочного Джареда.

Не смог бы, если бы Миша не помог, — подхватишь такую тушу! Да еще и прыгая на одной ноге.

Миша, уже в облике голого мужика, повел друга под локоть к двери, у того бессильно болталась голова и заплетались ноги, оглянулся:

— Энергия. Трудно. Надо спать. Зайди.

— Ясно, — Дженсен нашел костыль, оперся на него, тоже поковылял следом, — немногословно, но предельно ясно.

Когда дошел до порога и поднялся в дом, Миша уже укладывал Джареда в постель, обтирал его тело полотенцем. Кивнул снова:

— Надо тепло. Сильно трудно.

— Да я понял. Надо так надо! А мне… на пол?

Миша скривился:

— Нет. Ты гость. Места много, ложись. А ему спать, очень устал.

— Я понял, — Дженсен осторожно переполз через длинные ноги Джареда, стараясь не шуметь и не задеть его своим «глечиком».

Мишка укрыл обоих шкурами, повернулся к выходу.

— А ты куда? — Дженсен поднял голову.

— Смотреть лес. Джей не может.

— Джей? — улыбнулся Дженсен.

— Спи тихо! — шикнул Миша сердито.

Дженсен думал, что не уснет от впечатлений до самого утра, да и ветер с дождем еще шумели довольно сильно, а кожу жгло от свежих ссадин.

Но через пару минут после того, как за оборотнем тихо закрылась входная дверь, Дженсен уже крепко спал.

***

Джаред смотрел. Он еще не совсем отошел после ночного происшествия — все тело ломило, а голова слегка кружилась. Но не смотреть не мог — как тут оторваться от такой красоты! Ему бы все же встать, выпить укрепляющего отвара и идти в лес, устранять последствия урагана. Уже и солнце встало и светило косо в залепленное оторванными листьями и поднятыми с земли хвоинками окно. Надо идти. Джаред так и сделал бы раньше, но сегодня проснулся, а рядом… Дженсен. Спит себе, прикрыв глаза пушистыми ресницами и сложив во сне губы «уточкой». Надо же, бросился ночью помогать! Какой смелый… ничего от него не зависело, конечно, тут даже Миша не справился бы без сильного заклинания и исцеляющей энергии рук Джареда, но Дженсен старался.

Так сильно старался, что у него теперь все лицо в красных полосах и плечи тоже, даже кровь кое-где запеклась. Стоял и держал дерево, пока мокрые ветки розгами хлестали его по нежной коже. Какие же люди все-таки хрупкие! И какие бесстрашные.

Джаред даже на всякий случай притронулся к плечам и к ноге Дженсена — нет, просто синяки и ссадины, ничего серьезного, все в порядке. К лицу прикасаться боялся, слишком оно красивое и даже несколько вспухших розовых полос его не портило.

Это ничего, это пройдет, а вот на лбу и на шее посерьезнее — там будто острый сук стесал кожу. Наверное, эти будут болеть. Джаред притронулся к шее, сосредоточился…

Дженсен зашевелился, открыл глаза. Смотрел спросонья затуманенно:

— Джаред?

— Я здесь, — Джаред с сожалением убрал руку подальше от Дженсена, вздохнул.

Дженсен тер глаза:

— А мишка может превратиться в меня?

— Не может, — покачал головой Джаред.

— Отчего же? Медведь, волк, кабан, теперь вот лось… И в человека может, правда, все время в одного и того же…

К чему скрывать? То, что сказано здесь, все равно останется здесь.

— Думаю… он может превращаться только в тех, кого когда-то съел…

— То есть… — Дженсен наконец-то разлепил веки и посмотрел на Джареда с опаской, — то есть он все же слопал какого-то голубоглазого проповедника?

— Почему проповедника?

— Ну, мне так почему-то кажется. Тот мужик, ну, в которого мишка иногда превращается, похож на проповедника или на католического священника. Лицо невзрачное, но умное, щуплый, руки нежные, не рабочие и глаза такие странные… Если не сказать безумные, как у религиозного фанатика…

Джаред улыбался — нынешний гость хороший такой, забавный.

И такой теплый — так и хотелось придвинуться к нему поближе. Теплый и золотой. Как солнце.

***

Дженсен любовался: а этот дикарь ничего, даже симпатичный. Постричь и бороду сбрить, так и вовсе от человека не отличить. Если, конечно, на ноги не смотреть — нормальные такие ноги размера шестидесятого.

А когда улыбается, от него и вовсе глаз не отвести. Улыбка такая искренняя и мягкая, а под бородой на щеках ямочки. Дженсен невольно и сам улыбался в ответ. Хороший он, Джаред. И такой домашний и теплый. Как солнце.

Жаль, что он улыбается редко. Вот и сейчас погрустнел снова, вздохнул:

— Прости.

— За что? — Дженсен приподнялся на локте — так было удобнее смотреть на Джареда.

Тот отвел взгляд, вздохнул снова:

— Я снова не могу тебя исцелить — сил в руках не осталось. Я должен был спасти дерево. Если бы оно упало, мог бы рухнуть дом. Но даже если бы выдержал, с воздуха виден бы стал точно, а это нельзя.

— Я понимаю, — задумчиво кивнул Дженсен, — дерево было важнее, чем моя нога.

Действительно, куда ему теперь спешить? Искать его точно уже не будут — по крайней мере, не в этом районе. Сколько еще лесов вокруг! Прочесывать и прочесывать, чего им возле одной поляны вертеться? Не нашли здесь, галочку поставили, теперь будут искать дальше. А то и прекратят уже — он же как иголка в стоге сена в этих дебрях. А дальше еще и болото… Так что теперь ему спешить некуда, да и проклятый оборотень все равно не пустит никуда, только хуже может сделать, опять что-нибудь ему сломает или прокусит. Разумнее всего сейчас долечиться как положено, а потом уже как-нибудь отвлечь этих двоих и дать деру.

Да, так он и сделает. Потом.

А сейчас нужно набираться сил и вообще приятно провести время — этого никто ему не запретит.

— У тебя совсем сил нет?

Джаред покачал головой — пряди волос качались тоже:

— Нет. Я попробовал… ну… исцелить твою рану на шее, но у меня не вышло, — отчего-то снова покраснел Джаред. — Надо восстановиться.

— Как?

— Время и лес меня восстановят. Еще травы разные. Правильная еда…

— Еще есть способы, — улыбнулся Дженсен, наклонился, — тоже очень правильные.

И нежно поцеловал Джареда в губы.

*Сноски:
• (26) Głupiec — дурак (польск.);
• (27) Ugryzę — укушу (польск.);
• (28) Cap — козел (польск.);
• (29) Не перечепись — не споткнись;
• (30) Czys ty sie z chujem na glowy pozamienial — ты охуел? (польск., не дословно);
• (31) Jak po chuju — как по хую, легко (польск.).



Глава 8


— Почему ты это сделал? — раскосые глаза Джея сейчас были круглыми от изумления.

— Я…

— Подожди! — встрепенулся Джаред. — Мне надо идти — он зовет меня.

— Кто? — не понял Дженсен.

— Миша.

— Вы что, еще и телепаты?! — теперь округлил глаза Дженсен.

— Он да, я — нет. Я его слышу, — Джаред быстро поднялся, впрыгнул в штаны.

Умчался. В оставшиеся распахнутыми двери светило яркое утреннее солнце.

***

Миша выл отчаянно — она умирала. В ней жизни осталось чуть-чуть, несколько искр, да и те уходили с каждой каплей крови.

Джаред прибежал, ломая кусты — он восстановит их потом, а сейчас она важнее. Он не спрашивал, все увидел сам, присел, дотронулся до нее.

— Ах ты ж, бедная… Как же так… — причитал растерянно.

Миша знал, что почти поздно, но не хотел в это верить. Ведь это же Джаред — его давний друг и довольно мощный потомственный целитель, ведьмак и хранитель здешнего леса. Его Джаред может все! Он поможет, спасет, исцелит!

Джаред посидел всего несколько секунд, зажмурившись и приложив ладони к ее мокрому боку. Поднялся, посмотрел на Мишу таким взглядом, от которого у того вырвался из волчьей груди человеческий стон. Поднял ее тело с земли, забросил на плечо. Ломанулся назад сквозь кусты, где прошел до этого. Словно по просеке. Шел так быстро, как только мог. Крупный волк понуро плелся за ним следом.

***

— Ни хера себе! — не смог удержаться от возгласа Дженсен. Он стоял у дома, прислушиваясь к звукам ломающегося в лесу валежника.

И как раз увидел Джареда, который выходил из леса и тяжело дышал. А на плече у него… Вот так запросто, просто на плече? Да если бы Дженсену довелось поднимать с земли такую тушку, он бы ни за что не смог! Разве что вдвоем с кем-то. Да и то умнее всего было бы просто волочь ее по мокрой от ночного дождя траве — чтобы грыжу не получить.

А Джаред — просто так, с трудом, но все же нес большого бурого медведя, перебросив его через плечо.

— Так у нас сегодня праздник? — улыбнулся Дженсен. — А то мне эта трава с рыбой уже поперек горла… Что-то не так, Джей?

Джаред глянул на него исподлобья и прошел мимо, не останавливаясь. А волк рыкнул так, что у Дженсена зашевелились волосы на голове. Он не понимал:

— Что?! Вы ужин добыли, так? Медвежатину же едят?

Миша присел, готовый к прыжку.

— Нет! — Джаред остановил его движением руки. — Успокойся, мишка, он не знает!

— Не знаю чего? — уже сердился Дженсен, на всякий случай удобнее перехватывая костыль.

— Это его подруга — Вики.

— Тоже… оборотень? — Дженсен сделал шаг в сторону, пропуская Джареда с ношей в дом.

— Нет, она обычная медведица, но они иногда с ней… ты понимаешь. У них даже медвежонок был два года назад. Под машину попал, выбежал на шоссе ночью — я не успел его спасти…

— Ясно, — кивнул Дженсен. — Твою мать!

Он поскользнулся на мокрой траве и грохнулся на задницу прямо у порога дома.

Джаред вздохнул, унес медведицу в дом. Вернулся — молча поднял Дженсена на руки, занес тоже, усадил на кровать:

— Сиди тут.

Бросился к своим полкам, гремел банками и бутылями, смешивал травы, разводил огонь в печи. Дженсен наблюдал. Миша стоял в дверях, низко опустив морду и водил за бегающим туда-сюда Джаредом слабо мерцающими глазами.

— Ее что, деревом ночью привалило?

Джаред остановился на миг, повернул лицо к Дженсену:

— В ней пуля. За что ее так, скажи?

***

Травы и мази не помогут, Джаред это знал, но не хотел сдаваться. Он должен защищать этот лес и его обитателей. Он должен спасти подругу Миши. Должен! Если бы были силы. Если бы Миша нашел ее раньше. Если бы… А теперь слишком поздно.

— За что в нее стреляли, а? Скажи мне? Медведи здесь охраняются. Да даже если бы и нет — в Польше нет голода, у местных в каждом дворе куры и свиньи, а в магазине полки ломятся от продуктов. Вики была мирной медведицей, к селу не подходила, скот и людей не трогала. За что ее убивать? Наверное, она ползла ночью сюда, под этой страшной грозой, искала помощи… Эх, ты ж…

Джаред старался, очень старался. Он мог бы вытащить пулю, если бы это имело хоть какой-то смысл. Но тело медведицы жизнь уже покидала, дополнительные страдания ей сейчас не нужны. Джаред остановился, закрыл глаза. Хотелось плакать. Сердце медведицы сделало последний слабый удар и замолчало навсегда.

— Ну что? — спрашивал Дженсен, пытаясь разглядеть, что происходит. — Помогает?

— Нет, не помогает, — Джаред не мог открыть глаза, не мог посмотреть на Мишу, что жалобно скулил у дверей. — Ты же знаешь, у меня в руках сейчас нет сил, совсем нет. Я не могу ей помочь…

— Попрррробуй еще, — тихо попросил Миша. Печально так.

— Черт, я не могу! — Джаред в сердцах швырнул мисочку с мазью — она вдребезги разбилась о бревенчатую стену. — Я умею лечить, если есть силы, но не умею вдохнуть жизнь туда, где ее уже нет! Это не дано никому…

Все молчали.

Наконец, Миша, совершенно бесшумно, словно тень, развернулся и исчез за порогом.

Джаред постоял еще немного возле тела мертвой медведицы. Повернулся к Дженсену, молча подошел, взял его за ногу, вздохнул:

— Ты чудом не подвернул ее снова. Глина же не обожженная, а ты ее ночью намочил, вот она и размякла. Сейчас вымою руки и поменяю тебе повязку…

— А она?

— Я похороню ее позже — живые важнее мертвых.

***

Джаред бинтовал ступню Дженсена. Она такая аккуратная, такая маленькая… Не то что у него самого — лапища! И пальцы у Дженсена аккуратные, и щиколотка изящная, и почти не волосатые.

Голени, конечно, кривоваты, но… какие должны быть у мужчины? Как палки, что ли? Как костыли. Нормальные у него голени, слегка изогнутые, но мускулистые и сильные.

И офигенные колени — их прямо хотелось трогать и гладить. Вот Джей добинтует ступню, пойдет выше и обязательно погладит коленку. Дженсен не заметит, решит, что так нужно. Не каждый раз же его отключать! Да и вряд ли получится — Джаред израсходовал свои силы за последние сутки полностью — до капли выжал…

Гм, а в том, что Дженсен в сознании и смотрит, даже есть что-то интересное! Волнующее. Смотрит и ни о чем не догадывается. Не догадывается, что… Джаред залипает на голые мужские ноги — черт знает что такое!..

Глина с древесной смолой уже теплая. Джаред размешал ее еще раз:

— Подвинь попу.

Дженсен послушно подвинулся на самый край кровати. Джаред обмазывал бинты смесью, придерживая Дженсена за колено — его руки слегка дрожали…

***

Грустный получился вечер, тоскливый.

Дженсен в свежей повязке на щиколотке, обмазанный глиной с домесью лечебных трав и смолы, ел кулиш — жирный и безумно вкусный.

— Это медвежатина? — спросил Дженсен в какой-то момент, подцепляя ложкой большой кусок мяса.

Джаред ответил через заметную паузу:

— Нет.

— Тогда почему не ешь? — Дженсен кивнул на пустую миску Джареда.

— Не хочу, — нахмурился Джей.

— Тогда и я не буду, — надул губы Дженсен, отодвигая свою порцию.

— Ешь, тебе восстанавливаться нужно.

— Тебе тоже, — буркнул Дженсен, косясь на дымящуюся еду.

— Я и так… — Джаред осекся, прислушиваясь. — Снова воет.

Дженсен тоже слышал протяжный вой в лесу, вздохнул:

— Тоскует. Он в курсе, чем ты меня кормишь?

Джаред вздохнул:

— Надеюсь, что нет. Но Миша хищник, он знает, что ничто в природе не должно пропадать зря. Если бы это была не Вики, а другая медведица, он бы запросто ел ее мясо. Я даже шкуру думал сначала оставить, чтобы не пропала, но потом… — Джей снова нахмурился. — А ты поменьше болтай — ешь!

Джаред отвернулся, стал одеваться.

— Ты куда? — насторожился Дженсен.

— На дворе буду спать…

— Да брось! — Дженсен скривился. — Мы прекрасно поместились сегодня ночью вдвоем. А на небе, кажется, снова тучи собираются.

— Я дождя не боюсь, — нахмурился Джаред, но все же приостановился.

— Прекращай! Нехорошо, когда хозяин дома на улице ночует, как собачонка.

— Надо могилу Вики покараулить — земля еще свежая, звери могут ночью разрыть.

— Одного Миши там мало? — пожал плечами Дженсен. — Он любого в клочья разорвет, если тот хотя бы приблизится… Ложись давай, не веди себя как капризный ребенок.

Джаред хмурился:

— Доедай.

— Завтра доем — мне это много, — Дженсен отложил ложку, вытер губы полотенцем, накрыл им же тарелку, подвинулся вглубь кровати, — ложись спать.

Джаред подумал, но все же вышел.

Гремел во дворе миской. Дженсен догадался: лесной человек мыл ноги. Почему-то это было забавно.

Потом стало тихо.

***

Джаред вернулся через несколько минут, тихо притворил за собой дверь. В полной темноте отодвинул стол, осторожно прилег с краю, укрывшись краем шкуры, грустно вздохнул:

— Я колоду на могилу положил. Самую тяжелую, какую нашел.

— Хорошо. Как он?

— Ему надо выплакаться, лучше его сейчас не трогать.

— Ну тогда… спокойной ночи, — Дженсен попытался привстать на локте, чтобы поцеловать Джареда.

Но тот молча отвернул лицо в сторону.

Долго лежал без сна, вздыхал. Слушал, как невдалеке в своем настоящем горе тоскливо воет ненастоящий волк.

***

Дождь в лесу уже не бушевал, как в прошлую ночь. Слегка освежил травы и омыл листву. Блестел росой в паутине, стеклярусом сверкал в траве в косых лучах поднимающегося солнца.

Дженсен нашел на полках кусок старой клеенки, тщательно обмотал поврежденную ногу, а вторую ногу обул в свой же ботинок и туго зашнуровал. Толстовку не нашел, снова обвязался шкурой.

А вот свой топор нашел — Джаред неудачно спрятал его под лавку. Дженсен усмехнулся: ни прятать лешак не умеет, ни врать… милота да и только!

Полный решимости, вышел, опираясь на костыль.

Шкура спасала от влаги плечи и зад, но мокрая трава все равно неприятно холодила голые колени. Ничего, когда солнце поднимется выше, все вокруг высохнет и ему еще и жарко будет.

Дженсен прошел по кустам пару сотен метров, внимательно вглядываясь в окружающий лес. Миша больше не выл, но это все равно было где-то здесь — Дженсен полночи вычислял направление, пока все-таки не уснул, уткнувшись лбом в теплое плечо Джареда.

Да, здесь — вот колода, о которой говорил Джаред. А вот и Миша, поднявшийся навстречу и показывающий зубы — не со злобой, а больше просто так, по привычке. Несчастный, измученный, мокрый, похожий не на грозного волка-оборотня, а на избитую собаку.

Дженсен лишь взглянул на зверя, подошел к колоде, легонько постучал по ней. Большая, крепкая, а главное, что без трещин. Подходящая.

Волк рычал за спиной все громче и злее.

***

— Миша?! — позвал Джаред спросонья.

Он не слышал теперь, чтобы мишка выл. Зато прекрасно слышал другие звуки.

— Рубит, подлец! Рубит! — лешак быстро натягивал свои волосатые штаны, бурчал под нос, вылетая из дома. — А где мишка был?.. Но он хоть горем убитый, понять можно, а я где был? И как он вышел, а я не проснулся? Он же так мог вообще…

Большими шагами летел сквозь кусты, сбивая с них капли.

Выскочил к тому месту и…

— Я не понял! Я…

Нет, не только гость с ума сошел, взявшись здесь, в этом лесу, за топор. А теперь рубит вместо того, чтобы попробовать сбежать.

Миша тоже свихнулся, потому что вместо того, чтобы напасть на лесоруба, выпрыгнул из кустов под ноги Джареда и оскалился, не давая ему пройти. Рычал и перекрывал своим телом тропинку.

Дженсен услышал рычание, прекратил обтесывать бревно, оглянулся. Мокрый, сердитый. Вытер лицо грязной ладонью:

— Я вообще-то на скульптора хотел учиться.

— На скульптора? — Джаред пока не понимал, переводил взгляд с ощетинившегося волка на Дженсена. — В Ирландии?

— Почему в Ирландии? В Лондоне, — Дженсен снова отвернулся, ударил по бревну топором, от того отлетела щепка.

— Не поступил?

— А откуда у меня деньги на учебу? — Дженсен передернул плечами. — Этот мир слишком стал зависеть от толстого кошелька… Ты не смотри так. Вон даже Миша понял — я ничему не наношу вред, это дерево совершенно мертвое уже больше года. Ты иди пока, ладно? Тоже займись… чем-нибудь.

И снова начал стучать топором по сухому дереву.

Да, Джареду есть чем заняться — он еще не все, что упало после той грозы, убрал. Да и еды снова надо поискать — полмиски недоеденного кулиша для рабочего человека — на один присест. Но… странно это все.

Слишком странно.

***

Джаред как раз чистил грибы.

Дженсен вошел в дом, схватил со стола большую кружку воды, выпил залпом, вытер мокрый рот:

— Еще инструменты есть?

— Откуда они у меня? — пожал плечами Джаред.

— Да ладно, — скривился Дженсен, — если твой отец строил этот дом, наверняка должны были остаться.

— Ты поешь лучше, я кулиш подогрею…

Дженсен кивнул:

— Ты поищешь? Пока я есть буду.

— Поищу, — неохотно согласился Джаред.

***

Не блеск, но лучше, чем ничего: несколько стамесок разной величины и старый точильный камень, которым можно будет их заострить, да и остальные инструменты поточить тоже не помешает. Еще пару инструментов вроде лезвия, вытащенного из рубанка и ножей, тоже можно будет приспособить. Наждачная бумага разной зернистости, почти современная — также чуть позже будет нужна. Большой деревянный молоток и напильники тоже кстати.

А особенно порадовал старинный ложкорез — такой закругленный резак, которым в старину вытачивали ложки и тарелки, выбирая из них лишнее дерево. Ручки у инструментов, правда, не очень удобные, рассчитанные на большую лапу лешака, но если Дженсен начнет переделывать ручки, работа затянется вдвое, а ему этого не хотелось. Да и какое право у него на это — он уйдет, а инструмент, слишком мелкий для джаредовых рук, останется.

Дженсен работал. Сильно мешала нога — поприседай-ка и повставай полдня на одной! В конце концов, он начал работать на коленях, но и они к вечеру уже болели. Солнце немилосердно жгло, высоко поднявшись к полудню. Даже Джаред сжалился над гостем, сам пришел с кружкой дымящегося узвара*(32) и миской грибного супа.

Дженсен кивнул на обточенную колоду:

— Как ты ее сюда тащил? Я даже сдвинуть ее не могу.

— Обычное дело, — пожал плечами Джаред. — Дженсен, ты… прости за…

— Поможешь подвинуть, раз пришел, — перебил Дженсен, хмуря брови.

— Куда? — вздохнул Джаред.

— Я покажу.

— Мишу проси помогать, если что, у него тоже сила не людская…

Дженсен отдал пустую тарелку:

— Я об этом не подумал, — еще больше нахмурился Дженсен, отставил на землю недопитый узвар и снова взялся за топор.

На том и пообщались.

***

Ладони у Дженсена широкие, рабочие. Надежные.

— Как сильно сбил-то, — бурчал Джаред.

— У тебя перчаток все равно нет.

— Забинтовать мог хотя бы. А теперь надо будет на несколько дней перерыв сделать, пока заживут. Да и тебе отдохнуть не помешало бы.

— Чепуха — завтра детали вырезать начну. А отдохну, когда ты меня отсюда выгонишь.

Отвечать Джаред не стал. Хмурясь, обрабатывал руки Дженсена — от работы у того вздулись волдыри, натерлись мозоли, а кое-где они сбились до крови. Смазывал осторожно заживляющей мазью, потом забинтовал полосками чистой ткани. Стесняясь, наклонился над ладонями, зажмурился и прошептал над бинтами заклинание, усиливающее действие лекарств. Дженсен не мешал и не комментировал. Только когда Джаред отпустил его руки, спросил тихо:

— А на мою ногу у тебя сил еще нет?

— Нет, — Джаред покачал головой, убрал волосы, упавшие на глаза, — я еще не восстановился.

— Хорошо, — кивнул Дженсен, глядя не мигая на блестящую гриву Джея, — значит, у нас есть время.

— У нас? — не понял Джаред.

Дженсен отвечать не стал, подался корпусом вперед, приблизился к лицу Джареда, поцеловал его в губы.

*Сноски:
• (32) Узвар — компот из сухих фруктов и ягод.



Глава 9


Целовались. Джареда почему-то трясло.

— Ну что ты, — мягко улыбался Дженсен, — успокойся. Я же не просто так — ты мне нравишься.

— Нравлюсь? — не верил Джаред, осторожно обнимая Дженсена за плечи.

— Очень сильно…

С глечиком на ноге не слишком-то удобно заниматься любовью, но приспособиться можно и с такой помехой, если очень хочется. А может даже, так лучше — Джаред, боясь за ногу Дженсена, просто вынужден был быть посмелее: сам его переместил выше на кровати, поправил подушки, сам обнимал, сам разделся.

Дженсен гладил ладонями сильную грудь Джареда и не переставал улыбаться — Джаред красивый, только он об этом почему-то не знает и жутко стесняется. Впрочем, последний раз говорить ему приятное могла разве что мама, но она умерла больше полувека назад. Папа-гоминид тоже не долго задержался на этом свете, и с тех пор Джаред живет в компании неразговорчивого оборотня, то есть практически один. И ни девушки, ни парня, судя по всему, за всю его жизнь у него не было. Шестидесятидвухлетний девственник — с ума можно сойти!

— Ты красивый, — шептал Дженсен, прижимаясь губами к груди Джареда, — ты очень красивый.

Немного волосато и щекотно, но в целом приятно.

— Ты тоже, — шептал Джаред в ответ, заливаясь краской. Даже кожа на его груди стала красной.

— Помоги, — Дженсен дергал из-под себя шкуру, пытаясь избавиться от нее.

Джаред приподнял Дженсена, обхватив его поперек торса — одной рукой. Выдернул шкуру из-под его зада, бросил на пол.

Миша зарычал от порога.

— Тихо, мишка, все хорошо, — оглянулся на него Джаред.

Ему действительно было хорошо. Как никогда в жизни. Только слишком уж волнительно. Дженсен такой красивый — он не может считать красивым Джареда. Да Джаред по сравнению с Дженсеном… гадкий двухметровый лягушонок с волосатыми ластами. Выродок.

— Сними, — шептал Дженсен жарко, не давая Джареду опомниться и накрутить себя. Дергал Джареда за пояс штанов.

Джаред отпустил Дженсена, тот сразу сбросил свою рубаху через голову — она полетела вслед за шкурой.

Джаред замер на секунду. Но что делать? Не валяться же рядом с абсолютно голым Дженсеном в штанах! Дженсен — совершенство! Матовая светлая кожа с россыпью веснушек, широкие плечи, узкие бедра и не слишком большой аккуратный член с пучком золотых волос в основании — чудо, а не парень! Это если не смотреть на его лицо, тут для Джареда вообще казалось все слишком печальным — его лицо прекрасно какой-то неземной красотой: большие глаза, густые ресницы, точеный подбородок с ложбинкой посередине, а губы полные и влажные, четко очерченные, с мягким изгибом. Божественное лицо! И в то же время оно очень живое — глаза сияют и жадно ощупывают тело Джареда, ноздри слегка подрагивают, а юркий розовый язык облизывает яркие губы.

Хоть и страшно, но будь что будет! Джаред наклонился, одним движением спуская штаны до самого пола. Освобожденный от плена член хлопнул по бедру, качнулся и снова бодро поднялся вверх, с интересом всматриваясь в Дженсена одним своим мокрым глазком.

— Ч-черт! — только и смог прошептать Дженсен.

Прошептал с причудливой смесью восхищения и страха в голосе.

Джаред не мог на него смотреть: опустив взгляд в пол, выбрался из штанов полностью и швырнул их на кучу из шкур и тряпок, что выросла на полу перед кроватью.

Миша хмыкнул возле порога, развернулся и вышел из дома.

Джаред вздохнул: да, у него большой член. Огромный. Он же наполовину снежный человек. Ростом он ниже папы, да и лицом посимпатичнее получился, но вот в штанах он чистый йети! Тот же большой тяжелый член, та же крупная мошонка, поросшая курчавой коричневой шерстью, те же лохматые бедра.

— Это поразительно, — прошептал Дженсен.

Джаред вскинул на него удивленные глаза. Дженсен не шутил и не издевался — он реально смотрел на хозяйство Джареда с нескрываемым восхищением, даже рот слегка приоткрыл. Соблазнительный влажный рот… И вдруг смущенно улыбнулся:

— Ты прекрасен, Джаред, но только… э-э-э… у тебя есть… ну, что-нибудь типа смазки.

— Смазка? — Джаред покраснел еще сильнее. — Да, смазка… сейчас, — он бросился к своим полкам с банками и склянками. Его большой член, колыхаясь, мчался впереди него. — Сейчас… — суетился Джаред, — вот это должно подойти.

Вернулся, протянул Дженсену пузырек с какой-то вязкой жидкостью, Дженсен встряхнул его, посмотрел на свет сквозь стекло:

— Подойдет… я думаю. В крайнем случае, маслом можно…

Джаред не ответил, сглотнул нервно.

***

Принять такой размер непросто.

Но и Дженсену не восемнадцать лет. Надо просто хорошенько расслабиться, а там тело приспособится само.

— Ты только не торопись, ладно? — Дженсен старался выгнуться в пояснице сильнее. Сам себя поглаживал по напряженному члену, чтобы не спадало возбуждение.

Джаред потел — от усердия и от волнения. Приставил головку своего члена к анусу Дженсена, осторожно надавил.

Дженсен слегка подался назад, мягко поощряя неопытного любовника. Медленно насаживался, делая паузы и восстанавливая сбивающееся дыхание. И только Джаред успел подумать, что «он» ни за что не поместится в теле Дженсена, как его член оказался внутри полностью. Джаред выдохнул от восхищения.

Дженсен выпрямился, поднимаясь на колени, завел руку за голову, нащупал мягкую шевелюру Джареда, повернулся:

— Только все равно не спеши, — прошептал в губы жарко. Поцеловал.

Джаред обхватил Дженсена сзади длинными ручищами, нежно прижался к спине. Немного вытянул член и снова толкнулся вперед.

***

Какое там «не спеши»! Если кажется, что вот-вот и взорвешься. Если даже не смел мечтать о таком, а тут вот, происходит здесь и сейчас, и Джей точно не спит, потому что в его снах Дженсен такой же красивый, но не такой горячий, в снах у него не настолько бархатная кожа, а волосы не пахнут желанием. И он не постанывает так страстно и не извивается в руках, стараясь стать еще ближе, принять еще глубже. В снах можно только любоваться, а тут, в реальности, можно все. Можно и целоваться, и обнимать Дженсена крепче, и одновременно любить его все быстрее и глубже, но… но…

— Я… я скоро… — Джаред едва мог говорить, мощным поршнем двигаясь внутри Дженсена, громко шлепаясь бедрами о белые округлые ягодицы. Он пытался не сбиться с ритма и поймать губы поцелуем и одновременно гладил лапищами грудь, живот и плечи, мял, оставляя красные пятна.

— Давай уже, — улыбнулся Дженсен.

Джаред целовал его в эту улыбку, попадая и в губы, и в подбородок, и в нос, не мог больше сдерживаться. Он такой красивый, такой жаркий, такой… такой…

— А-а-а-ммм… — Джаред выплескивался внутри Дженсена.

Кончал, зажмурившись. Прижался к Дженсену сильно-сильно, обхватив того за грудь и чувствуя, как под пальцами быстро стучит сердце. Чтобы не отпускать. Он не хотел теперь отпускать Дженсена вообще — никогда.

Хотелось расслабиться, упасть на кровать и не шевелиться. Но нельзя — так можно и любимого раздавить. Дженсен не хрупкий парень, но по сравнению с ним Джаред — огромный дубовый шкаф.

— Я тебя люблю… кажется, — прошептал Джаред, обмякая.

Дженсен улыбался:

— Кажется ему… возьми полотенце, — Дженсен уже вытер пальцы — Джаред и не заметил, как он тоже кончил себе в руку.

— Да, конечно, — Джаред почему-то снова покраснел.

Тщательно вытирал мокрый от спермы член о тряпицу, в глаза любовнику не смотрел.

Дженсен сам приблизился к нему на коленях, приподнял за бородатый подбородок:

— Ты великолепен… во всем. Ясно? И даже не думай ни в чем сомневаться, а то… а то я тебя ugryzę!

Джаред вскинул взгляд на Дженсена, тот улыбался. Джей улыбнулся в ответ, обнял Дженсена, прижал к себе, не отпускал.

***

Хочется, а страшно. Вроде и отлюбил только что, не слишком церемонясь, а теперь снова не мог дотронуться. То ли жалел, то ли все еще не мог поверить, что все происходит на самом деле — голый Дженсен, ночь любви, любовь…

Дженсен будто догадался, сам взял ладонь Джареда, положил ее к себе на расслабленный член, скользнул ладонью Джея по нежным яичкам, завел дальше, между ног:

— Мне самому неудобно так изгибаться — я не змея. Тебе растянуть меня будет проще, и если постараешься, то мы сможем повторить.

Он постарается, конечно же постарается! Джареда снова слегка потряхивало. Он прижался жадным поцелуем к губам Дженсена, а пальцем бережно погрузился в еще горячий анус.

***

Это не так уж и трудно — надо зафиксировать память человека на каком-нибудь ярком, значимом для него событии, а потом вытереть наслоения, что возникли позже этого события. Проще простого. Быть может, ему стоит попробовать…

Нет-нет, это нечестно. Неэтично. Негуманно.

Но так хочется…

Хоть немного оттянуть момент расставания.

Хоть ненадолго удержать его.

Это не опасно, Дженсен даже ничего не заметит. Обычно йети дают чужаку вспомнить момент их первой встречи, момент, с которого все началось. Но если сделать так с Дженсеном, он забудет и Джареда, и вообще все, что происходило между ними в последнее время, а Джареду этого не хотелось. Хотелось, чтобы помнил.

И вообще: если начать все сначала, не факт, что Дженсен будет вести себя так же. Не факт, что вообще обратит внимание на Джея. И уж тем более сам, первый, пойдет на сближение. Ой не факт!

Джаред подумал. Обнял Дженсена, провел пальцами по его волосам, улыбнулся:

— Дженсен, а ты помнишь, как…

***

Дженсен про себя удивлялся: Джаред же вроде бы не слишком опытный любовник, а растягивает его так уверенно, профессионально. Это немного странно.

Впрочем, почти всему в этом мире есть объяснение: возможно, Джаред все же ближе к природе, чем обычный человек. Вот природа и подсказывает ему, как надо делать. Другого объяснения у Дженсена не было.

Впрочем, разве это так важно? Дженсену хорошо здесь и сейчас — и это главное. А остальное… что было, то ушло, а что будет — никому не ведомо.

— Джаред!

— Что? — Джей останавливается, слушает.

— Дай перевернусь. Нога затекает.

— Да, конечно, — Джаред тут же вынимает пальцы из задницы Дженсена и бросается помогать.

Заботливый, предупредительный, нежный. Совсем не дикий лесной человек. Домашний, любящий. Его Джей.

Дженсен ложится на спину, удобно размещает раненую ногу, колени раздвигает в стороны. Тянется к Джареду, обнимает его за шею. Они целуются.

Оп! Пальцы Джея уже снова в анусе Дженсена — массируют, растягивают, гладят. Без труда находят бугорок простаты — Дженсен стонет в губы Джея, начинает дышать чаще, еще сильнее раздвигает колени, прикрывает глаза. Так лучше, так он меньше отвлекается, лучше чувствует — там, в анусе и внизу живота. И здесь, где жадные губы Джея целуют его, а отросшая челка щекочет кожу скулы.

А еще слушать. Как Джаред дышит. Совсем рядом — в губы и немного в щеку. Джаред большой, он заполняет собой все пространство вокруг Дженсена. И немного внутри него, пока что на длину пальцев. Дженсену хочется большего.

— Джаред! — зовет Дженсен снова и открывает глаза.

Его человеческое зрение плохо помогает ночью, он видит в темноте только угольно-черный силуэт.

— Что?

— Давай уже — сил нет, — улыбается Дженсен туда, где должны быть глаза Джея.

Джаред тут же привстает на руках, перемещается. Кровать поскрипывает, сопровождая его движения. Дженсен не видит, но слышит и чувствует — по движению воздуха, по легким касаниям.

И не слишком легким тоже, когда Джаред берет его под ягодицы, приподнимает и приставляет влажную головку к растянутому входу. Вот так вот сразу.

— Ого! — выдыхает Дженсен.

— Что? — шепчет Джаред, сразу приостанавливаясь.

— Нет-нет, ничего, все нормально, продолжай.

Послушный Джаред. Боится сделать больно, не хочет навредить. Ну какое он зло — смешно даже! Большой… нет, огромный ребенок.

Входит бережно. Уверенно, но предельно бережно, давая привыкнуть, давая перевести дыхание. Дженсен кладет ладони на его бедра — горячие и пушистые. Сильные. Мышцы напрягаются под пальцами, когда Джаред двигается, а его член проникает еще глубже.

— Можешь, да… — шепчет Дженсен.

И Джаред начинает фрикции. Сначала осторожно, потом все более мощно. Сдерживается — ему хочется, но он не уверен.

Дженсен громко стонет — не от боли, а от наслаждения, и это придает Джареду уверенности. Он наконец отпускает себя. Трахает размашисто и сильно, шлепаясь бедрами о белые ягодицы. Пот капает у него со лба на грудь Дженсена. Руки в какой-то момент проскальзывают по простыням, ныряют под спину, обхватывают надежно, поднимают в воздух — как перышко.

Дженсен оказывается сверху и в плотных объятиях, садится удобнее. Сам обхватывает Джареда за спину, дышит ему за ухо, во влажные волосы, постанывает, не имея сил сдерживаться. Большой член внутри него толкается еще несколько раз и начинает пульсировать.

— Твою мать, Джей, твою… — слова застревают на языке, а горло издает сдавленный звук.

Джаред кончает в него, прижимая его к себе, придерживая широкими ладонями за спину, насаживая плотно. Не отпускает. А Дженсен, зажмурившись, кончает Джареду на живот и на грудь, брызгаясь горячим.

Замирают, не желая друг друга отпускать. В заднице Дженсена горячо и мокро, стекающая по животу густая клякса спермы щекочет кожу. А рядом с гулко стучащим сердцем сильно бьется сердце Джареда, и Дженсен инстинктивно прижимается к этому звуку еще плотнее, размазывая сперму между телами. Размазываясь о тело Джареда сам. Обнимает нежно-нежно. Молчит. Не шевелится.

Сейчас шевелиться нельзя. Кощунственно. Нелепо.

Джаред опомнился первым, переместил ладони ниже.

Взял под ягодицы. Приподнял. Уложил.

Нашел полотенце — тщательно вытер.

В темноте что-то поправил, что-то убрал.

Накрыл шкурой. Поцеловал в губы.

Лег рядом. Обнял.

Затих.

Дженсен мягко улыбался в темноту.

***

Ласкать любимого руками в повязках не слишком удобно. Дженсен помнил, что ночью хотел сорвать их к чертовой матери! Но тогда могла пойти кровь, Джаред отвлекся бы на врачевание, а этого хотелось тогда меньше всего. Хотелось продолжать и продолжать и ни на миг не останавливаться. Джареда хотелось больше и больше. Глубже, сильнее, жарче…

Дженсен улыбнулся — вот это была ночка! С ума сойти можно. Он занимался любовью с бигфутом. Не трахался, а именно занимался любовью, потому что разница есть.

Да, безусловно, есть.

Джей еще спал. Хотелось его поцеловать, но лучше не надо — лесные люди спят чутко. Если, конечно, не истратят накануне всю свою сверхъестественную энергию. Тогда да, тогда спят как убитые.

Джаред спит умильно — выпячивает по-детски розовые губы из бороды, иногда плямкает во сне. У него смешной острый нос, который он морщит, если на лицо попадает длинная челка и начинает щекотать. Вот-вот чихнет! Дженсен улыбнулся: наклонился, осторожно снял длинный локон со щеки Джея, убрал его в сторону — пусть он поспит еще.

У этих существ много имен: реликтовый гоминид, йети, снежный человек, сасквоч, чучуна, авдошка…

А еще бигфут — большая ступня. У Джареда действительно большие ноги — больше, чем даже у самого высокого человека в мире. Но Дженсену они нравились. Дженсен тихонько присел: и вовсе у него ноги не пугающие. Ну да, большие, кожа на ступнях плотная — это потому, что Джаред ходит босиком. А сверху стопы более нежные и покрыты мягкой коричневой шерстью, как у хоббита. Дженсен улыбался: волосатый двухметровый хоббит с бородой. Сказать кому — не поверят!

Когда-нибудь, когда Джей перестанет стесняться, Дженсен их обязательно расцелует — эти огромные лапы. Когда-нибудь…

Дженсен вздохнул, всмотрелся в темноту: за приоткрытой дверью начинало светлеть небо.

А еще в полутьме, у самого порога, поблескивали два синих глаза.

Дженсен наощупь нашел костыль, тихонько поднялся:

— Идем, друг моего друга. Дай только воды попить… и найти мое платье и мой ботинок.

***

Странно это все. Дженсен точно помнил, что ночью повязки на ладонях ему мешали, хотелось их отмотать и вышвырнуть. Но он не стал этого делать, потому что ткань прилипла к растертым накануне мозолям, и если бы он повязки сорвал, наверняка пошла бы кровь. А сейчас…

Дженсен хмурил брови, заглядывая под бинт, его руки под ним были совершенно целые. Как будто ткань намотали на неповрежденную кожу. И повязка без крови, правда, немного перепачканная мазью. Может, кровь все же была, и Джей ночью, когда удовлетворенный Дженсен уснул, тихонько перевязал ему ладони свежим бинтом? А потом нашел в себе искорку своей удивительной силы, чтобы заврачевать раны?

Ладно, не важно — нафига вообще это выяснять? Работать же без мозолей лучше, ведь так? И бинт мешать не будет. Дженсен отмотал бинты, повесил ткань на ближайший куст. Оглянулся на мишку:

— Ну что, поехали?

Миша не ответил, перестал лизать яйца, уставился на Дженсена своими светящимися фарами из-под поднятой задней ноги.

— Поехали, — ответил за него Дженсен и взял в руки стамеску.

***

Мозоли. Снова. Джаред только вздыхал, доставая с полки мазь:

— Зачем так неаккуратно?

— Я хочу побыстрее закончить, — Дженсен упрямо поджимал губы.

— Куда вы, люди, все спешите?

— Потому что у нас не так много времени, как у вас… шшшш… неˊлюдей! — зашипел Дженсен, когда мазь начала жечь один из особо сильно содранных волдырей.

Джаред не обиделся. Даже Миша, сидящий у порога, не обиделся. Они не люди — это правда.

***

Точнее, не полностью люди.

Больше не люди, чем люди. Черт…

И это печально. Печально, что люди живут так мало. Дженсен когда-нибудь состарится и умрет. А Джаред в это же время будет выглядеть все еще лет на тридцать или даже моложе. Это несправедливо.

— Терпи! — нахмурился Джаред, начиная привычно бинтовать раны Дженсена.

И ему тоже надо терпеть. Одиночество. Потому что одиночество — это не так больно, как потери.

Ничего, еще две недели, Дженсен окончательно поправится, и Джаред сможет с ним проститься. Навсегда.

Он же сможет, ведь так?


Глава 10


Это еще ни на что не похоже — без электроинструментов работа двигалась не так быстро, как хотелось бы. Но это определенно будет медведица. И сделать ее надо как положено, чтобы она не выглядела умершей, а напоминала спящую. Вот как будто Вики просто прилегла отдохнуть под деревом, подложив под морду лапу. А сделать такое без хороших инструментов и эскиза трудно. Подержи-ка все в памяти и не срежь лишнее! И это не гипс, где можно все исправить, подмазать, где не хватает. Это дерево, а дерево не прощает ошибок.

Снова ручка топора испачкалась кровью — Дженсен снова содрал одну из мозолей. Перчатки бы надеть, но перчаток в доме он не нашел — зачем они снежному человеку? Ладони йети ни мороза не боятся, ни мелких повреждений. А в бинтах работать неудобно, в бинтах ручки инструментов скользят. Приходится терпеть.

Дженсен вытер ладонью потный лоб, оглянулся:

— Ты тоже устал? Я уже выбиваюсь из сил. А работы еще до хрена, согласен?

Миша не отвечал, только вздыхал черным носом куда-то себе в живот. Он тоскует по подруге, но терпит. Терпит и грусть, и постоянный стук инструментов у себя возле уха. Им всем приходится что-нибудь терпеть.

Дженсен доковылял до волка, опустился на пенек, отложив костыль на траву, потрепал мишку по пыльной спине:

— Ничего, я справлюсь, веришь? Хорошо должно получиться. Я в мастерской работал, в Баварии, мы там гробы делали… Нет, ты не смейся, мы красивые делали — мастера вырезали из дерева узоры по бокам, покрывали лаком, полировали… Еще кресты изготовляли — тоже резные. А я учился. Конечно, это не совсем скульптуры, но все же что-то близкое. А потом в мастерской пожар был, сгорело все, даже склад. Пришлось снова переезжать и искать работу. Мужики болтали, полтергейст сжег. Как считаешь, правда? Я раньше думал, что какой там, нахуй, полтергейст — проводку ночью замкнуло или кто-то из гастарбайтеров окурок бросил в ящик со стружками… А теперь не знаю. Полтергейсты тоже существуют, как ты считаешь?

Миша не ответил, только посмотрел на Дженсена, как на идиота. Дженсен продолжал:

— Как хочешь, можешь не выдавать свои тайны, но я после бигфута с оборотнем и полтергейсту уже не удивился бы… Вот я думал, что мужики в деревне брешут насчет лешака и оборотня. Оказалось, правда все. А еще они говорили, что дух ведьмы до сих пор живой. Ну, то есть, Шерон Падалецкой, мамы Джареда. Она не ведьма, конечно, это я так, к слову… Но какой-то силой она обладала точно. Говорили, что ее дух теперь в местных водах живет, не дает детишкам в реке баловаться и тонуть. Говорят, с тех пор, как она умерла, ни один человек в деревне еще не утонул. Как думаешь, это правда? Ты видишь духов, ведь так?

Миша не отвечал, только слегка приподнял верхнюю губу и зарычал. Дженсен пожал плечами:

— Что, не в свое дело лезу? А ведь Джей, мне кажется, тоже иногда дух своей матери чувствует. Если бы вы поговорили об этом, ему стало бы легче… Ладно, — Дженсен привстал, — отдохнули и хватит. Мне работать надо — Вики сама себя не выточит, — и снова погладил Мишу по черному волосатому боку.

***

Когда Джаред проснулся, ни Дженсена, ни Миши рядом не было. И может быть, впервые Джаред не испугался и не удивился. И даже знал, где их обоих искать.

***

Дженсен работал — пот заливал глаза. Стружку за стружкой — на траву. А лишнего еще так много! Плечи ноют и затекают ноги: на корточках долго не усидишь, а на коленях стоять — начинают болеть колени.

— Зараза!

Если бы не вывих, работать было бы удобнее. С другой стороны, если бы не вывих, его вообще бы здесь не было.

А еще ему не помешал бы крепкий стол и тиски. И алмазный круг, а то надфилями пока инструмент поточишь, еще семь потов сойдет. И время — времени на это тратится лишнего до хрена, а время ему особенно жалко.

Джаред подошел сзади. Дженсен его скорее почувствовал, чем услышал, — своими непомерно большими ногами и при своих габаритах йети ходят совершенно бесшумно. Да и Миша, скосив глаза и сверкнув блестящими белками, пару раз вильнул хвостом, но с места не сдвинулся — на кого еще он мог так реагировать, как не на давнего друга?

Дженсен улыбнулся, завел руку назад, обнял. Получилось, что обхватил чуть выше колен. Джаред положил ладонь ему на плечо. Смотрел.

Дженсен отложил стамеску и молоток на траву:

— Пока это еще не то, что я хотел бы, но должно получиться неплохо. Дерево хорошее, без трещин, времени у меня… у меня же еще есть время, Джей? — Дженсен задрал голову, смотрел Джареду в лицо, сощурившись от яркого света.

— Есть.

— Сколько?

— Думаю, недели две… — неуверенно ответил Джаред.

— Должно хватить… На озеро меня отнесешь?

— Пошли, — кивнул Джей.

— Не сейчас. Сейчас я еще поработаю. Вечером, ладно?

— Ладно.

— Ты хороший, — Дженсен погладил Джея по бедру, прислонился лбом, — волосатый, но хороший.

— Это штаны.

— Я знаю, — Дженсен засмеялся. — Я шучу, Джей.

***

Джаред любовался, уже почти не таясь: когда Дженсен смеется, особенно на ярком солнце, как сейчас, глаз почти не видно. Зато можно смотреть на улыбку — широкую, открытую, искрящуюся весельем. У него белые зубы, немножко острые, и добрые лучики у глаз. А еще Дженсен, когда смеется, морщит нос. Не всегда, но бывает.

Джаред не выдержал — наклонился и поцеловал Дженсена в кончик носа, а потом в смеющийся рот, улыбнулся сам.

***

Дженсен любовался тоже: Джаред выглядел счастливым. Все еще немного стесняющимся, но совершенно счастливым. Как мало надо, чтобы угрюмый дикарь стал безмятежно улыбающимся ребенком с ямочками на бородатых щеках! Только пару ложек сердечного тепла, с полстакана искренних улыбок и побольше любви и нежности — вот и весь нехитрый рецепт эликсира счастья.

— Ты голодный? — Джаред говорил Дженсену почти в губы, не желая прерывать поцелуй.

— Нет… не знаю, — Дженсен снова улыбнулся, опустил взгляд на губы Джея, — я бы еще поработал, пока есть силы и пока освещение хорошее.

— Ясно, — Джаред потупился, сглотнул нервно. У него в лохматых брюках зашевелилось.

Дженсен поцеловал Джея в губы, провел ладонью по шкуре, под которой у Джареда начал наливаться член.

Миша встал, отряхнулся, потрусил в кусты. Не оглядываясь.

***

В воду на руках занести. Опустить аккуратно, чтобы Дженсен хоть немного привык. Устроить его ногу на мостках. И быстренько сбегать на берег, чтобы сорвать «мочалку» — пока Дженсен может держаться на поверхности самостоятельно.

Вернуться. Присесть, чтобы вода была на уровне шеи и Дженсену было удобно. Устроить его голову на своем плече. Не забыть поцеловать в губы. Посмотреть, как он улыбается и как в его глазах отражается золотая гладь заводи и зеленые прибрежные тростники. С трудом отвести взгляд.

Помочь вымыться — не потому, что Дженсену трудно с его глиняным якорем, задранным вверх. Хотя и поэтому тоже. А потому, что так есть повод прикасаться к нему — везде, где только можно представить, и даже там, где представить нельзя. Конечно, Дженсен не против, чтобы Джаред ласкал его и так, без всякого повода, но с поводом как-то не настолько страшно — Джаред все еще немного стеснялся.

— Медленнее, — стонет Дженсен. — Ммм, да, так хорошо…

Он шутит, и Джаред улыбается тоже — глядя на озорные огоньки в любимых глазах, не улыбаться невозможно. Медленно трет его кожу на груди. Соски розовыми горошинами поднимаются даже сквозь мыльную пену. А следом из воды поднимается его член — не весь, только головка, потому что все время держать тело горизонтально трудно и попа Дженсена провисла ниже. Но даже без этого торчащего из воды перископа было бы заметно, что Дженсен возбужден — он закрывает глаза, дышит глубже и приоткрывает свои соблазнительные губы.

А когда открывает глаза, тут же щурится и начинает хохотать. Они вместе смеются, потому что на головке члена Дженсена примостилась стрекоза. Решила, видимо, отдохнуть и ничего не нашла для этой цели лучше.

Впрочем, Джаред ее понимает — у Дженсена даже член красивый, грех не приобщиться к такому великолепию, пролетая мимо.

И Джаред приобщается тоже, вспугивая радужное насекомое — сначала мочалкой трогает, а потом уже рукой. Намыливает по кругу, а потом вверх и вниз по стволу, а потом снова мылит пальцами уздечку — ласково и бережно. Дженсен может только ритмично дышать и тихонько постанывать. Он забрасывает руки вверх, находит волосы Джея и нежно поглаживает их, пропуская пряди между пальцами. Ему приятно. Джею приятно тоже.

Джаред смелеет: его мыло настолько густое, что оно не смоется сразу, даже если мылить под водой. И Джаред намыливает — широкие плечи, мускулистую спину и дальше — через поясницу добирается до полушарий ягодиц. Водит по ним скользкими ладонями — не столько для того, чтобы вымыть, а чтобы ласкать сколько хочется. Сам Джаред возбуждается уже настолько сильно, что его собственный член уперся Дженсену в спину под водой как твердая деревянная палка.

Но Джаред пока еще не хочет развязки — он ласкает ягодицы любимого долго-долго, поглаживая их во всех возможных направлениях. Они великолепны, как и все в Дженсене. И как природа создает такие чудеса? Какие боги могли бы сотворить это тело, это лицо, какой божественный огонь вложить в этот говорящий взгляд? Джареду это не ведомо, но то, что без вмешательства высших сил создать такую красоту невозможно, это он знал наверняка. Дженсен восхитителен — и внешне, и то, как он отдается ласке, как доверчиво открывается, как соблазнительно выгибается, чтобы дать рукам Джареда больше доступа туда, где им хочется оказаться.

И вдруг, в разгар прелюдии, затылок Дженсена соскальзывает с мокрого плеча Джареда. Джаред, увлекшийся «намыливанием» между полушариями красивейшей попы, ближе к плотно сжатому анусу, пропускает этот момент, и лицо Дженсена на миг уходит под воду.

Испуганный Джаред резко сжимает ладонями голову Дженсена, приподнимает над зеркальной поверхностью и целует в фыркающие губы. Наглотаться воды Дженсен не успел, и Джаред улыбается: Дженсен трет лицо прямо как мокрый котенок и недовольно фыркает — вода попала в нос и щекочет его изнутри. Эротические игры в воде, да еще и с ногой, которую нежелательно мочить, — не самая лучшая затея.

Быстро смыть остатки мыльной пены с плеч и волос Дженсена, взять его бережно на руки, поднять так, чтобы глиняная нога не соскользнула в воду. Вынести на берег, положить на расстеленную на траве рубаху.

И целовать, пока не собьется дыхание. Целовать всего — горячие губы, точеный подбородок с рыжей щетиной, нежную кожу на шее. Грудь с напряженными горошинками сосков. Дергающийся от возбуждения живот. Кожа Дженсена светлая, гладкая, бархатистая, лишь кое-где покрытая небольшим золотистым пушком. Да по сравнению с телом Джареда тело Дженсена вообще почти лысое! Кроме мягкого ежика на голове, отрастающей бороды и курчавого чубчика на лобке, в котором блестят хрустальные водяные капли и застряло несколько зеленых листочков ряски. Солнце любит его кожу — бликами отражается от воды и скользит по ней ломаными молниями, ласкает. Целует — каждой веснушкой, каждой золотой точечкой, каждой карамельной родинкой в каждый сантиметр тела. А у Джея от вида этих золотых молний и веснушек уже коротит в паху.

— Дже-енс… — Джаред сглатывает острым кадыком.

А Дженсен улыбается, слегка прищурив золотые глаза, раздвигает шире ноги:

— Понемногу.

— Без растяжки и смазки? — Джаред удивленно поднимает брови.

— Сейчас можно.

— Уверен?

— Абсолютно.

— Но…

— Мыло, Джей, — улыбается Дженсен.

Да, мыло.

Что «мыло»?

Ах да, кажется, оно скользкое и с небольшим расслабляющим эффектом — Джаред сам подбирал состав трав для такого мыла и сегодня воспользовался именно им.

Повторять дважды ему не надо. Джаред и раньше понял, просто боится сделать Дженсену больно. Никогда не сделает.

Входить страшновато, но хочется уже так, что темнеет в глазах. А Дженсен улыбается призывно, ласкает шершавыми ладонями волосатую грудь Джареда, подбадривает, поощряет — и улыбкой, и движениями тела, и искрящимся взглядом. Ждет.

И Джаред потихоньку продвигается. Сначала головка не без некоторого сопротивления проскальзывает внутрь. Теперь легче — постепенно, уверенно, но не торопясь. Следить, чтобы Дженсен дышал и не напрягался. Как только Дженсен задерживает дыхание — стоп, дать привыкнуть, а когда его тело снова расслабляется, можно еще немного вперед.

А потом снова, в очередной раз удивиться, когда член уже весь внутри — весь, до самого лобка. И ему там хорошо — горячо и тесно. Как будто там специально под него устроено — ни больше, ни меньше.

— Ты прекрасен, — Джаред и сам не понял, как произнес это вслух.

Он действительно прекрасен! И не только потому, что Дженсен принимает весь огромный член Джареда целиком — не только поэтому. Джаред не может отвести взгляд от лица Дженсена, от его покрасневших губ.

И Дженсен не разочаровывает, притягивает голову Джея ближе к себе, целует в губы, обнимает за плечи, и сам, первый, слегка приподняв над землей свой прекрасный зад, насаживается еще глубже.

***

Ночь падает на лес быстро — еще и небо вроде не совсем темное, и облака пылают багряным и оранжевым пламенем, а между деревьев уже ничего не видно, лишь причудливые силуэты.

Но это для человеческого глаза, не для сына йети. Джаред шел уверенно — чтобы ориентироваться в лесу, ему не нужен ни огонь, ни тропинки. Дженсен покачивался на закорках, обняв Джареда за шею и прижавшись колючей щекой к лопатке. Даже глаза закрыл: а чего пялиться во тьму, он все равно уже почти ничего не видит, кроме мелькающих между черных деревьев двух синих угольков — Миша всегда где-то рядом. Оберегает, охраняет, сопровождает. Миша — друг.

Пришли. Джаред занес Дженсена в дом, осторожно присел так, чтобы Дженсен мог слезть прямо на постель.

— Ничего не нужно? Может, хочешь пить или есть?

— Нет, мне ничего не нужно, — Дженсен улыбался.

В доме так темно, что от Джареда даже силуэта не видно — только голос. Но Дженсен был уверен, что Джаред его улыбку видит.

— Тогда… тогда я сейчас вернусь…

Джаред вышел, оставив Дженсена одного. Гремел во дворе миской: Дженсен улыбался — йети мыл ноги перед сексом. Как всегда.

Это все вообще похоже на сон — все это. Колдовской лес. Синеглазый оборотень. Волшебные травы и чудесные исцеления. В него влюбился йети, а он влюбился в него.

Это все сон, но сон хороший. Сон, когда просыпаться не хочется.

***

Когда Джаред вернулся, Дженсен улыбался, лежа в постели:

— О нас можно сказки писать.

— Сказки? — не понял Джаред.

— Ну да. Что-то вроде «Леший и лесоруб».

— Или «Йети и скульптор», — улыбнулся Джаред.

— Скульптор — скажешь тоже, — скривился Дженсен.

Но Джаред видел, что ему приятно. Разве тот художник, у кого есть диплом? Художник тот, кто любит то, что делает. И кто вкладывает всю душу в то прекрасное, что пытается создать.

Даже за пару дней то, что раньше было сухой колодой, покрытой лишайником, стало похоже на прилегшую на землю медведицу. А какая красота должна получиться в итоге!

Джаред стянул с себя лохматые штаны, бросил их на пол, прилег рядом с любимым:

— Конечно же скульптор! У тебя золотые руки…

Удержаться он не мог — целовал эти ладони с содранными до крови мозолями, нежно их поглаживал. И ссадины заживали — Дженсен не мог видеть этого в темноте, но он определенно должен был это чувствовать.

— Нихуя себя, — наконец-то прошептал Дженсен восторженно. Провел пальцем там, где только что был волдырь — омертвевшая кожа просто скатывалась от легкого нажима, не оставляя никаких ран, — я все равно не могу понять…

— А этому и нет научного объяснения. Мне нечего тебе сказать. Мои руки и губы просто способны врачевать, и все.

— И губы? — прошептал Дженсен едва слышно, одним воздухом.

— И губы, — кивнул Джаред.

Поцеловал снова ладони — левую и правую. И снова. Век бы целовал.

Дженсен вдруг зашевелился. Джаред видел, что он ерзает, перемещает ногу в другое положение, отпустил его руки, решив, что Дженсену неудобно.

Но произошло другое: Дженсен встал на четвереньки, сначала положил ладонь Джею на живот, потом сместился ниже, будто искал что-то в темноте.

А когда нашел, взялся рукой за член Джареда у самого его основания и взял в рот сочащуюся предэякулятом головку.

— Матка боска! — прошептал Джаред в восторге.

Дженсен улыбнулся, но от своего занятия отвлекаться не стал: насадился ртом глубже, нащупал языком уздечку, облизывал ее, довольно причмокивая.

***

Джей сказал, что у него золотые руки. Знал бы Джей, что не только руки. Ой не только!

Дженсен двигал корпусом вверх и вниз, помогал рукой. Ласкал член Джея внутри рта языком, облизывая чувствительную головку. Старался протолкнуть член глубже в глотку, хотя с таким большим органом этот фокус давался непросто, и тогда приходилось задерживать дыхание.

Джаред в эти секунды не дышал тоже — сидел, выгнув спину и приоткрыв рот. А когда Дженсен слегка отстранялся и втягивал в себя воздух, создавая подобие вакуума, тогда изо рта Джея вырывался жалобный стон — низкий, откуда-то из глубины мощной груди. Джаред очень восприимчивый к ласке, и Дженсена это не на шутку возбуждало. Такой непосредственный дикарь, такой нежный и трогательный. Такой влюбленный…

— В следующий раз… — Джаред едва дышал, — ммм… в следующий раз будем делать это при освещении…

Дженсен на время вытянул член Джея изо рта, облизнул губы, дышал тяжело:

— Почему?

— Чтобы ты видел, что запихиваешь в рот…

Дженсен смеялся. Джаред хороший. И не без чувства юмора.

— Мимо такого я не промахнусь, — улыбнулся Дженсен и снова насадился влажным ртом на член Джея — до самого основания, уткнувшись носом в курчавый лобок.

***

Дженсен двигал головой все быстрее. В какой-то момент Джей сам начал дергать задницей, толкаясь Дженсену в рот. Стонал пошло и что-то шептал. Или молился. Или произносил заклинания — Дженсен не мог расслышать.

Дженсен перенес свой вес на колени, освободившейся рукой взялся за яички, нежно их сжал, поглаживая большим пальцем. Джаред лег на спину, раскрывшись еще сильнее, расставив в стороны длинные ноги. Приподнял попу, чтобы Дженсену было удобнее. Его крупный член торчал на вершине лобка, будто ракета перед взлетом, а мошонка подтянулась, и яички сами ложились в ладонь — крупные, прохладные, нежные. Дженсен ласкал их, а они шевелились внутри мягкой кожаной сумки — живые.

— Дженсен, я…

— Угу, — промычал Дженсен утвердительно.

Еще несколько толчков в горло, и Дженсен почувствовал, как член Джареда пульсирует, выбрасывая из себя теплую сперму. Дженсен плотно сомкнул губы, ласково сжал яички, сопел носом, глотал.

Джаред погрузил пальцы в его короткие волосы, осторожно насадил голову Дженсена на свой член еще немножко глубже. Кончая, утробно рычал в темноту…

***

А может Джей и прав: в следующий раз они сделают это при свете дня — Джареду нравятся губы Дженсена, он от них просто оторвать взгляд не может, даже когда старается не смотреть. Пусть и посмотрит, когда Дженсен возьмет в рот его крупный член. Дженсен улыбнулся, в темноте нащупал член Джея, погладил его — член охотно шевельнулся в ответ на прикосновение.

Джаред поцеловал Дженсена в плечо, присел на постели. Шарил рукой во тьме, нащупал баночку, открыл. Смочил пальцы, прилег снова.

Проник рукой в щель между ягодицами Дженсена, нащупал анус, осторожно погрузил в него скользкий палец, а губами потянулся к губам Дженсена.

Дженсен улыбнулся:

— Давай лучше снова минет. Мне очень нравится твой член.

— Минет?

— Да, минет. А мой зад пусть еще немного отдохнет.

Джей наморщил лоб:

— Значит, мыло, даже домашнее, все же не лучшая смазка?

— Не лучшая, — улыбался Дженсен.

Джаред молча протолкнул палец с заживляющей мазью глубже, хорошо смазал Дженсену задний проход. Замер, прошептал волшебные слова — для более быстрого восстановления.

— А ногу? Ногу мою полечить еще не можешь?

— Нет. Здесь повреждения поверхностные, как и на твоих ладонях. А в ноге — связки, они внутри, там сил нужно больше, — соврал Джаред.

— Ясно, — Дженсен кивнул. — Палец можешь не убирать и продолжать то, что делаешь — мне приятно…

Джаред на миг замер — его палец действительно все еще торчал в заднице Дженсена. Щеки Джея порозовели, а к первому пальцу неожиданно добавился второй.

***

Дженсен сказал, что если поглаживать или массировать простату, то это приятно. По Дженсену и так было видно, что ему приятно, — он извивался, прикрывал глаза и почти мурчал, как большой кот.

Ласковый рыжий котяра.

Потом Дженсен решил сменить позу, крутанулся на простынях, чуть не врезав Джареду ногой по лицу. Чертыхнулся сердито:

— Долбаный глечик! Джей, мне неудобно в коленно-локтевой, давай я лучше на спину лягу, а ты встань надо мной.

Джаред послушался: перешагнул одной ногой через Дженсена, встал на четвереньки так, чтобы доставать рукой до его ануса и чтобы пах был над его лицом. Раздвинул колени шире.

Дженсен задвигался, устраиваясь удобнее, обнял Джареда за поясницу, слегка подтянулся — с джеевыми габаритами сильно напрягаться и не нужно. Втянул головку его члена во влажный рот.

***

Какой же Джаред горячий! И так быстро учится — стоит ему раз рассказать или показать, как Джей тут же на «отлично» повторяет урок. Может, потому, что он все же не совсем человек и привык в каких-то случаях обходиться без слов? Гораздо проще по реакции Дженсена понять, когда ему хорошо, а когда не очень, когда надо ускориться, а когда притормозить. Если партнера чувствовать, то и объяснять долго нет необходимости, надо только быть собой, отдаваться ощущениям полностью и не халтурить.

Дженсен сосал и постанывал, постанывал и двигал головой, подтягиваясь на руках, как обезьянка. И развел ноги настолько широко, что еще чуть-чуть, и начнет сводить мышцы. Внизу живота сладко тянуло, а от пальцев Джареда по телу пробегали приятные разряды. У него волшебные пальцы — длинные и неутомимые. А когда Джей наклонился между коленей Дженсена и в какой-то момент лизнул его каменный член, продолжая массировать простату, Дженсен даже задницу подбросил вверх и от неожиданности выплюнул член Джареда изо рта:

— Матка боска… — прохрипел Дженсен сдавленно.

Джаред засмеялся. И сам взял член Дженсена в рот…

***

Как же быстротечно время! А ведь еще немного и Дженсен навсегда уйдет из его жизни. Даже если не стирать ему память и не выгонять прочь. Ну не могут люди жить отшельниками долго! Не могут. Не в их это природе. Джаред может, но он же наполовину йети, лесной человек. Ему здесь не скучно. В лесу полно работы — в любой сезон. А когда на улице непогода, у Джея есть его книги. А еще есть верный друг. И Джареду этого достаточно.

Точнее, было достаточно, пока он не встретил Дженсена. Они вместе так недолго, а Джею уже не хочется его отпускать. А что будет дальше? Вон его отец, тоже пытался удержать в лесу человеческую женщину. Какое-то время ему это удавалось — она даже ребенка от него родила. Но человеческая природа все равно взяла свое — ее потянуло к людям. И в результате они умерли оба — мама заболела, а отца не было рядом и он не успел ее спасти. И отец не выдержал долго — его хватило на несколько лет, чтобы поднять сына, чтобы научить его выживать одному и охранять лес, научить контролировать и использовать ту силу, что скрыта была в нем от рождения. И он тоже умер — как говорили в деревне, от тоски.

И люди были правы: отец даже в свои триста еще не выглядел старым, но он просто не хотел жить дальше без своей любимой. Он просто позволил себе умереть, когда убедился, что сын справится, что сын сможет жить один и защитить себя и мишку.

И что же делать Джареду теперь? Он уже влюбился в Дженсена, а теперь будет прирастать к нему все больше и больше — каждый день. Пока процесс не станет необратимым. Лучше ему все же поступить так, как собирался вначале — долечить своего гостя, отредактировать его память и отпустить с миром где-нибудь ближе к деревне. А сердце…

Что ж, Джаред еще молод, сердце постепенно избавится от ран, тело забудет ласки, совесть успокоится, а Дженсен… сказочно прекрасный Дженсен станет лишь светлым воспоминанием — одним из многих…

Проклятье! Но как же хочется удержать этот миг! Или хотя бы продлить его насколько получится. Разве есть в мире существо, недостойное любви? Разве йети не хотят быть любимыми и счастливыми? Хотя бы на короткое время, хотя бы украв немножечко счастья. Хотя бы на день. Или на два…

Джаред вздохнул — это нечестно, но он не может себя пересилить. Будить Дженсена окончательно не обязательно, но зафиксировать его память нужно, чтобы была отправная точка, от которой отсчет начнется заново…

Джаред долго смотрел на Дженсена, любовался им. И все же решился сделать это снова. Он легонько коснулся лба Дженсена пальцами и прошептал на ушко:

— Джен-сен!

— У-у-у? — промычал тот в полусне.

— Дженсен, а помнишь, как…


Глава 11


Дженсен уже не мог посчитать, сколько он здесь находится. Две недели прошло или три. Или даже месяц? Офигеть, как быстро может лететь время! Вроде только середина лета была? А роса на траве по утрам уже холодная, как в конце сентября. И борода у него отросла — пальца на два, не меньше. Никогда так быстро не отрастала…

Да и его скульптура в некоторые ночи как будто делается сама. Вроде только лапы вырезал, а у нее уже кое-где на боках шерсть прорезана — неровными волнами. Вроде бы он вчера такого не делал…

Дженсен доковылял до березки, потрогал начинающие желтеть листья.
Джаред вздохнул за его спиной:

— Осень в этом году будет ранняя. — В глаза отчего-то не смотрел.

Дженсен догадался: наверное, оттого, что им скоро надо будет расстаться. Нога Дженсена уже почти зажила, и скульптура почти готова — причин оставаться ему здесь больше нет.

Дженсен нахмурился:

— У тебя есть морилка или лак для наружных работ? Может, можно попросить у той женщины… ну, у которой ты муку покупаешь?

— У меня деготь где-то есть. Я поищу.

— Поищи.

***

— Ну, не дергайся, — Дженсен придержал Мишу, тот недовольно клацнул клыками, — я срежу аккуратно, больно не будет. А щетина отрастет после любого из твоих следующих перевоплощений, ведь так? Будешь даже красивее, чем раньше.

Дженсен попросил Мишу стать на время кабаном — ему нужна была хорошая жесткая кисточка, чтобы закончить скульптуру, а щетина дикого вепря подходила для его целей больше всего.

Видимо, Миша тоже об этом знал, потому что он снова недовольно клацнул кабаньими клыками, и как только Дженсен снова поднес к его холке большие швейные ножницы, кабан вдруг зарычал, и прямо под пальцами Дженсена щетина вдруг втянулась, а вместо нее полезла черная медвежья шерсть. Дженсен вздохнул:

— Ну Миш, пожалуйста, не жадничай.

— Мишка, разреши ему! — к ним подходил Джаред. — Ну как, заканчиваешь?

— Не совсем еще. Покрою дегтем и посмотрю, что выйдет. Если не понравится, уварю деготь еще, чтобы он был гуще и темнее. И могут еще выявиться недостатки — после покрытия я это сразу увижу. Ну, трещинки мелкие или еще что-то. Тогда придется еще полировать. И вообще…

— Красивая, — Джаред присел возле скульптуры, погладил ее ладонью, — почти как живая. Даже шерстинки под пальцами ощущаются. Как такая красота у людей может получаться? В тебе явно есть божья искра — можешь даже не пытаться этого отрицать.

Дженсен и не пытался, сам погладил деревяшку ладонью, подул, еще раз прошелся суконкой:

— Если хорошим лаком покрыть, дольше простоит. Хоть память обо мне осталась бы… — Дженсен нахмурился, поднялся, опираясь на костыль.

Джаред не ответил.

А Миша толкнул Дженсена боком. Послушно подставил Дженсену холку с пучком длинной кабаньей щетины.

***

Дальше он уже не мог это игнорировать. Дженсен приложил ладони к животу и прислушался — это еще не биение жизни, а лишь легкое дыхание, но не обращать внимания, что в нем зародилось что-то новое, дальше нельзя. Противоестественно.

Что-то уж слишком он очеловечился — Дженсен даже улыбнулся этому факту. За живот держится и наверняка со стороны видно, как он улыбается безумно-счастливой улыбкой. Надо же!..

Нет, у Дженсена не появилась внезапно матка и рожать в муках, корчась от боли, ему не придется. Да и его будущий ребенок не похож на зародыш — он не из плоти и крови, а из слияния двух магических энергий, и руки, если уж прикладывать, то скорее к груди, а не к животу, но… осознавать и чувствовать, что он где-то там, внутри — чертовски приятно!

Так вот в чем смысл его жизни — он родился и живет ради этой жизни, какую бы форму она ни приняла. И то, что он очеловечился, не так уж и плохо — он будет любить свое дитя, как матери любят своих земных детей. Он будет беречь его, учить и баловать, ласкать и обнимать, а Джаред… перед переходом Джареду будет приятно узнать, что он тоже приложил к этой новой жизни частичку себя.

Миша внимательно следил за ним, и казалось, что своим звериным чутьем уже догадывался, что происходит что-то значительное. Не мешал.

Дженсену не надо было этого делать, не надо было обязательно касаться, как Джею. Дженсен умеет делать такое на расстоянии, но уж слишком этого хотелось: нахождение в физическом теле имеет свои бесценные преимущества, в физическом теле он может чувствовать, а это приятно. Дженсен улыбался: он присел, его взгляд излучал сияние — легкое, золотистое. С улыбкой прикоснулся к статуе медведицы, положил на нее ладони. Как Джаред это делает? Наверное, ему надо сосредоточиться, отрезать себя на время от всего — запахов, звуков, зрительных образов. Надо чувствовать только свои ладони и направить энергию сквозь них. Чтобы она свободно перетекала.

Шершаво. Дерево под пальцами теплое и слегка шершавое — прямо как шерсть животного. Живое. Оно шевельнулось под пальцами и сделало первый вдох.

***

Миша подошел на несколько шагов, не дышал. Он во многом зверь и лишь частично человек. Он лучше видит, слышит, обоняет. Он лучше чувствует — там, где человеческие чувства заканчиваются, его ощущения просто обостряются еще сильнее. А порой ему не надо даже чувствовать, иногда он просто знал, будто знания давались ему свыше. Кажется, люди называют это инстинктами или сверхчувствительностью.

Сердце колотилось. Миша втянул воздух: пахло… еще одним медведем. Из ниоткуда. И запах был до боли знакомым, он не мог ошибаться — мишино сердце заколотилось так сильно, что он слышал его в ушах и в кончиках пальцев всех четырех лап.

Дженсен уже убрал руки, а скульптура все продолжала меняться. Она слегка поменяла цвет — из почти черной стала бурой, на ее спине начала лосниться здоровая густая шерсть. От глубокого равномерного дыхания зашевелились бока, а потом задвигались уши, улавливая звуки вокруг.

На мишиных глазах статуя подняла голову, глянула подслеповато, понюхала воздух — она тоже ощущала его запах, но пока еще не понимала, что происходит. Отделилась от земли, встала на ноги, отряхнула с боков прилипшую к шерсти землю.

Миша знал, что такого никто не умеет на Земле. Знал до этих пор. Ни одно живое существо. Джаред силен, но и он не может вдохнуть жизнь в мертвое.

Дженсен поднялся, не уходил. Смотрел на свое творение, продолжая светло улыбаться.

Улыбаться светом. Золотым, солнечным.

Медведица, наконец, тоже осознала, что рядом стоит незнакомец, коротко рыкнула в сторону Миши, развернулась и косолапо заковыляла в заросли. Живая, как будто не была только что воссоздана из деревянной статуи. Как будто и не умирала. Его Вики.

Дженсен грустно улыбался:

— Ты же все это время знал, зачем я ее делаю.

— Не вссе вррремя, — прорычал медведь.

— Но почти все. Ты после той грозы начал догадываться, кто я, верно? Когда я случайно поставил дерево на место. И ты чувствовал, чем все закончится. Работать одновременно с двумя таким разными магическими творениями, как ты и Джей, и не попалиться было трудно. Спасибо, что не выдал меня, друг… Почему ты не бежишь за ней теперь, чего ждешь? — Дженсен повернул к зверю лицо, смотрел пронзительным золотым взглядом.

Говорить в теле зверя трудно. Ах, как трудно! Но Миша постарается:

— Джарррред, — прорычал он не слишком разборчиво.

Не важно, что неразборчиво — Миша точно знал, что Дженсен его понял. Тот кивнул:

— Я позабочусь о нем, его судьба уже не в твоей власти. Догоняй ее, а то она может убежать слишком далеко…

Миша побежал догонять Вики.

А Дженсен должен был остаться и сделать то, зачем пришел.

***

Дженсен вернулся к дому, вышел на середину поляны — он не хотел преждевременно тут все поджечь.

Он менялся: кожа вдруг стала золотиться, будто веснушки становились все больше и больше, постепенно сливаясь в сплошную золотую поверхность, блестящую, как расплавленный металл. Она сияла все сильнее и сильнее, впитывая в себя солнечный свет и раскаляясь. Глаза стали яркими — в них все еще пробивались зеленые искры, но золотого в них стало несравнимо больше. Волосы заколыхались подобно языкам пламени в костре.

Глиняное сооружение на ноге, которое он все это время пренебрежительно называл «глечик», само собой треснуло вдоль, раскрылось и осталось лежать на траве в виде двух створок с прилипшими к ним огрызками бинтов. Он просто вышагнул из этих створок, словно Афродита из раковины моллюска, когда впервые вступала на морской берег после своего рождения.

Внезапно на нем вспыхнула одежда, но кожу и волосы она не опалила — ткань просто рассыпалась в прах и искрами поднялась в небо. Он старался притушить себя, как только можно, сдержать до поры, чтобы не ослепить того, кто…

— Дженсен?! — Джаред стоял за его спиной, не в силах отвести взгляда от того, что видел.

Дженсен оглянулся — в его лице, все еще напоминающем человеческое, сквозила бесконечная печаль:

— Мне жаль, — произнес он мягко, — но я не тот, за кого себя выдавал. Прости…

***

Джаред щурился, прикрывая лицо руками: тот, кто еще пару минут назад был Дженсеном — его Дженсеном, теперь светился слишком ярко и постепенно разогревался, так что стоять близко становилось невыносимо. Из-за ослепительного света Джаред не мог разглядеть большую часть тела Дженсена или того, что от него осталось, но лицо и пылающие волосы видел пока еще довольно четко.

Огненные глаза с вертикальными зрачками, волосы цвета пламени и кожа с золотым блеском, на которой как по волшебству затягивались порезы и царапины, старые и новые, пока их не стало совсем, будто и не было никогда.

— Кто ты? — произнес Джаред.

Не сказал, а выдохнул — так у него получилось от страха и удивления.

— Разные народы называют нас по-разному…

— Ты ангел? — Джаред не мог ни подойти ближе, ни бежать.

— Бери выше, — вздохнул Дженсен.

— Бог?

— Ну… не настолько высоко, — улыбнулся Дженсен. — Ты же язычник, Джаред, и должен дога…

— Ты плазмоид или… или солнечник?! — выдохнул Джаред, и его голова закружилась, а к горлу подступила тошнота.

Дженсен отвел взгляд:

— Да, это пара из многих имен, которые давали нам в разные времена люди…

— Но, Дженсен… мама говорила, что вы все вымерли!

— Как видишь, нет, — вздохнул Дженсен.

— Она говорила, что вы вымерли, а те, что остались, превратились в кометы и летают от планеты к планете, ища ту, на которую еще можно забросить семена жизни. Но солнечники не могут жить в атмосфере — вы для нее слишком горячие. Как… как ты можешь выживать на земле?

— Так же, как и ты — притворяясь человеком. — Дженсен говорил предельно мягко и нежно, но от его голоса по телу Джареда бегали мурашки. — Если уж ты догадался, кто я, то и можешь догадаться, что ждет это место, раз я здесь. Что ждет тебя.

— Ты Семя жизни и Ангел Смерти, отбирающий жизнь, — шептал Джаред, будто в забытьи, происходящее не укладывалось у него в голове. — Но… твои раны и нога, и… и ирландский акцент. Ты притворялся?

Дженсен смотрел с грустью:

— Да, прости. Я не был болен, я просто дал своему телу притвориться больным. Но и ты не был безупречен, Джей. Солнечники никогда не спят, поэтому я знаю, что ты… э-э-э… продлевал мой срок пребывания здесь и делал это несколько раз. В смысле, пытался продлить…

— Знаешь? — побледнел Джаред. Холодок пробежал по его спине. — Но я… я не хотел ничего плохого. Я хотел только…

— Я догадываюсь, чего ты хотел, — улыбнулся Дженсен. — И еще: я в стране не месяцы, как говорил, а всего десять дней… не считая времени, которое пробыл здесь, с тобой, — Дженсен улыбался. — А по поводу акцента…

— Ты сейчас говоришь без него, — Джаред нахмурился, — но… как?

— Если разговаривать не ртом, а сердцем, то учить языки несложно.

Джаред не мог двигаться, даже говорил с трудом:

— Разве у солнечников есть сердце?

— Как мышечный орган — нет. А как мера сострадания — безусловно, есть. У некоторых из нас.

— А у тебя?

Дженсен вздохнул:

— Мне жаль тебя. Местные люди… считают тебя и твоего друга опасными. Они боятся за своих детей и за своих домашних животных.

— Но мы никогда не трогали ни детей, ни животных!

— Я знаю, — кивнул Дженсен печально, — но страх — плохой советчик…

До Джареда уже дошло, но он все еще не хотел верить:

— Ты пришел убить меня, так? Я просто хочу знать.

— Не только тебя, Джей. Ты, твой оборотень, дух твоей матери, охраняющий водоемы, этот дом, который полон магических книг и который пропитан древними заклинаниями и энергией твоего отца, что осталась здесь после его смерти, даже сам этот лес — все это. Я должен забрать все и потому я здесь.

— Но… ты ведь убедился, что мы не опасны, ты сам говоришь. Тогда почему ты намерен выполнять то, ради чего пришел?!

— Я не могу уйти просто так: меня наняли, Джей.

— Наняли? — не понимал Джаред. — Могущественного солнечника можно нанять, как нанимают киллера?

— Не совсем, — Дженсен все еще улыбался, и в таком контексте его улыбка выглядела ужасающе, — даже солнечники теперь умеют пользоваться интернетом. Я давно уже работаю, если можно так сказать, охотником — охотником на магию в любых ее проявлениях. Волшебство — это отголоски той самой первой жизненной энергии, что была посеяна на этой планете. Я нахожу информацию о необъяснимых случаях и странных существах и мчусь туда, где происходит что-то необычное. Я притворяюсь простым работягой и выясняю подробности. А потом принимаю меры. Чаще всего при этом я сталкиваюсь со злом, с темной энергией, способной разрушить все, что я создал. Это проделки Люцифера, одного из моих братьев, который восстал против отца и начал рассеивать по миру семена лицемерия, лжи и страха, начал взращивать болезни и зло. Однажды я совершил ошибку, я доверился ему и… Теперь я обязан собрать все зло и уничтожить, чтобы спасти этот мир. А в твоем случае меня нашли сами…

— Погоди! Но… я не идеал, конечно, но здесь нет зла, Дженсен! Ты же жил с нами, ты видел все сам. Моя мать лечила людей и животных, и даже после ее смерти ее дух добрый — Миша может подтвердить тебе это! Мой отец, хоть и был лесным человеком, ни разу даже мухи не обидел! Мишка… если у него и были грехи в прошлом, теперь он давно уже исправился. А мой лес… лес не трогает никого, лишь бы не трогали его. Дженсен, мы никому не причиняем зла, мы просто хотим жить своей жизнью и все.

— Я знаю, — Дженсен кивнул, сделал движение навстречу Джареду, будто хотел обнять, но тут же передумал — он раскалился уже настолько, что Джаред моментально сгорел бы в его объятиях. — Я знаю, — повторил Дженсен, — но это место все равно обречено. В следующем году неподалеку планируют строить большой туристический комплекс, лес вырубят, а болото осушат. Страна нуждается в деньгах, а людям нужна работа. Вот местные власти и наняли меня, чтобы приготовить место под стройку. Пойми, Джаред, ты силен, твои заклинания тоже работают как надо, и лес охраняет и любит тебя, но… это еще хуже. Для меня это означает только, что когда придут бульдозеры, противостояния не избежать, а это значит, что будут жертвы.

— Пусть не лезут ко мне, и я не трону их! — прокричал Джаред, чувствуя, что у него начинает дымиться борода. Дышать становилось все труднее.

— Они полезут. И выстоять ты не сможешь. Так уж лучше это сделаю я, чем они…

— Чем это лучше? И так, и так я умру, — Джаред уже был бы и рад убежать, но его ноги будто приросли к дымящийся траве.

— Не бойся, смерти нет, есть лишь переход энергий…

— Оставь свой бред для святош! — сердился Джаред. — Ладно, я согласен! Ты пришел убить меня, тогда не трогай лес! Не трогай мишку! Ведьмак я, тебя же наняли убить меня.

— Тебя. Но я должен забрать все. Не сопротивляйся, тогда переход будет безболезненным, — в руках Дженсена появился сосуд, из которого вырывалось пламя.

Будто небольшая колба появилась ниоткуда, и пламя переливалось через ее края как огненная река — все больше и больше. Оно захлестывало уже все вокруг и не собиралось останавливаться, будто в сосуде не было ни дна, ни стенок — ни пространства, ни времени.

— Этот лес не горит! — отчаянно прикрывал лицо Джаред.

— От этого пламени сгорит — это солнечный ветер… Закрой глаза.

— О боже, нет! Дженсен!

Пламя из сосуда выплеснулось, вихрем закручивая и Джареда, и дом, и поляну, и черного волка с медведицей, и все старые деревья в округе, и даже небольшой пруд с кувшинками в глубине леса — как море ослепительного кипящего золота.

И со страшным ревом взметнулось в почерневшее небо.

***

— Сташек, прикрой окно — дымом воняет!

— Сам прикрой! — огрызнулся Сташек недовольно. — А горит ведь именно там, где тот парень летом пропал, красавчик. Как его звали, не помнишь, Збигнев?

— Не помню, — потупился Збигнев, буравя взглядом дно своего келыха.

— Дженсен его звали. Заливай-заливай свои бесстыжие глаза, — пробурчал Сташек.

— А я при чем? Все же брехали, что этот лес не горит, а теперь вон как полыхает — выше деревьев. Еще немного и до деревни дойдет — хоть бери да сейчас беги, пока жарко не стало… — передернул плечами Збигнев.

— А я тебе не про пожар, — хмыкнул Сташек. — Я тебе про другое — сам знаешь… Не ты ли бригадиру поддакивал, что, мол, поискали тогда для виду и хватит. Мол, или сам уже выбрался куда-нибудь на трассу или сгинул все равно в болоте навеки. А теперь гляди что получилось!

Збигнев попытался спорить:

— Да ладно! Больше двух месяцев прошло…

— Это что, срок? Дженсен крепкий парень был, может, как-то выжил. А вчера попытался сигнальный костер разжечь или еще что… вот пожар и начался. Как считаешь, а? Может, мы его мало искали? Нет, ну теперь-то он точно не выживет — куда там, зарево в полнеба и дымом вся округа провоняла. А не пошел бы он туда, может, ничего бы и не было… А ты как, место на будущей стройке уже себе застолбил? Небось, в начальники метишь — не меньше?

Збигнев приятелю не ответил, кивнул шинкарке:

— Повтори!

Женщина поставила перед угрюмым парнем еще один келых:

— Бригадир ваш сказал, что огонь до нас не дойдет. Сказал, так надо. Мол, выгорит только зачарованный лес, в аккурат под стройку, а потом огонь остановится. Мол, под контролем все, работают профессионалы.

— И откуда он это знает? — Збигнев снова тревожно вглядывался в оранжевое зарево за окном.

— Знает, — шинкарка вытерла капли воды со стойки, осуждающе глянула на Збигнева. — Видно, где душу продавал, там подробности и разузнал… А ты меньше языком болтай — меньше беды будет. Тебе вообще по жизни лучше помалкивать. И расплатиться за выпивку не забудь… душегуб.


Глава 12


Сейчас…


Такая форма Дженсена нравилась Джареду больше всего. Нет, все его формы прекрасны, но в виде зеленоглазого веснушчатого ирландца он как-то… роднее, что ли. Привычнее. Любимее. Джаред улыбнулся — и в такой форме он не оставляет ожоги.

В этом теле Дженсен настолько похож на человека, что даже порой не верится, что он не человек. Вон даже волосы спутались спросонья, а на щеке примятость от подушки. Джаред улыбался, а Дженсен тер глаза:

— Где Джей?

Джаред набросил на плечи Дженсена шкуру:

— Они на рассвете с Мишей побежали к Вики — играть с медвежатами.

И хотя солнечник не может замерзнуть, Джареду нравилось заботиться о своем муже. Джаред обнял Дженсена за плечи, хорошенько укутал, прижал к себе и поцеловал выше уха. Дженсен улыбнулся:

— Ну, если ехать на спине медведя нынче называется «побежали», тогда я согласен. Все как всегда…

Джаред улыбался в ответ. Он смотрел туда же, куда и Дженсен, — на ближайшие горы, покрытые лесом. Ему здесь нравилось: леса в Канаде намного больше, чем в Польше, в них больше зверья и меньше деревень. Можно идти несколько дней и не встретить ни одной мало-мальски крупной дороги. И Мише здесь спокойнее, и Вики больше не теряет медвежат под колесами автомобилей.

Здесь нравится всем: всем, кого Дженсен перенес сюда в последние годы — и нескольким духам из Индонезии, и румынскому вампиру, который в жизни не пил человеческую кровь, и водяному из сибирского озера. Нравится и их девятилетнему сыночку — Джею, любителю оседлать Мишу и помчаться верхом на его спине куда-нибудь по своим «ковбойским» делам — посчитать яйца гусей на дальних болотах или научить мишиных медвежат каким-нибудь новым трюкам. А еще Джей любит играть с детьми из местного племени индейцев, которые очень дружественны к новым обитателям своих лесов и никому не дают их в обиду. Местные верят в магию и места здесь всем достаточно — леса здесь бескрайние, они дадут приют и Джареду, и их сыну, и Мише с семьей и еще многим-многим волшебным существам еще на много сотен лет вперед.

Ну а если потом и местные люди перестанут верить в чудеса, то Дженсен найдет им всем еще какое-нибудь тайное место на Земле, чтобы они смогли жить дальше и нести в этот мир свет.

Здесь хорошо — и вполне материальным существам, и не материальным тоже. Даже духу мамы здесь нравится — здесь миллион озер, где она может вольно плавать и размышлять о вечности, где она может быть спокойна за своего сына.

А дух старого бигфута… ему тоже должно быть здесь хорошо, потому что он дома. Джаред оглянулся на поляну позади себя: Дженсен такой молодец, что десять лет назад перенес в Канаду его дом вместе с двумя его деревьями-стражами и даже покосившийся сарай не забыл. Перенес в целости и сохранности, вместе с духом старого йети и всеми древними деревьями — до того, как сжечь то, что осталось. Сжечь, заметая за ними следы. Чтобы никто и никогда даже не подумал, что они все остались живы, что солнечник не отберет жизнь просто так, что он не сожжет живой лес, что он в любом случае спасет магических существ, если они не несут зла.

***

Дженсен отвлек Джареда от его мыслей, вздохнул, положил голову на плечо любимого:

— Я отлучусь на некоторое время, скажешь Джею, ладно?

— Скажу. Когда?

— Надо лететь сейчас.

— Куда на этот раз?

— В Пуэрто-Рико. В интернете пишут, там местный чупакабра разбушевался — людей пугает и нападает на скот. Планируют сегодня ночью провести облаву. Надо успеть остановить людей и все хорошенько проверить.

— Ясно. Ну, надо так надо, я же понимаю… Я буду скучать.

— Я тоже, — Дженсен посмотрел на Джареда своими янтарными глазами с зелеными искрами — зелеными, как бескрайний лес у их ног.

Конец

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Джаред Падалеки / Дженсен Эклз, Дженсен Эклз / Джаред Падалеки

 libela
Дженсен Эклз / Джаред Падалеки

 libela
Джаред Падалеки / Вентворт Миллер

 Nataly Morgan