Ступени в ад

Автор:  Regina74 Лучший макси 40232слов

  • Фандом Original
  • Пейринг ОМП / ОМП, ОМП / ОМП
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Ангст, Драма
  • Дополнительные жанры
  • ПредупрежденияFirst time, Изнасилование, Нецензурная лексика, Смерть второстепенного персонажа
  • Год2019
  • Описание Очень хочется разобраться: почему же вышло, что вместо восхождения по лестнице Яакова мой жизненный путь превратился в спуск к воротам преисподней? Была ли то шутка богов? Или я лично несу ответственность за вывернутую лентой Мёбиуса судьбу? В какой именно момент простая, как евклидова геометрия, биография стала идеальной иллюстрацией имп-арта, достойной гравюры Эшера? Можно ли было этого избежать и где точка невозврата? Вопросы, вопросы, вопросы…

  • Примечания:

    https://ficbook.net/readfic/4917951

Пролог

Буквы и цифры прыгают перед глазами. Они то сливаются в гомогенное облако удушающего газа, и тогда сердце застревает в горле, мешая сделать вдох. То рассыпаются чуть ли не на пиксели, разбрызгиваясь вездесущей картечью, опаляющей нервные окончания и вызывающей всепроникающую боль.

Наверняка в эту самую, отдельно взятую минуту временного континуума, сотни глаз сотен людей в мире смотрят на аналогичные «чёрные метки». Многие из них сейчас задают небесам сакраментальный вопрос: «За что? Почему я?». Многие, но не все. Уверен — хватает собратий по несчастью, которые, как и я, хорошо знают ответ на этот вопрос. Которые сейчас приваливаются так же обессилено к стене и обречённо шепчут: «Карма — сука. Бог не фраер».

И можно было бы на этом поставить точку. И, доверив себя рукам Божьим, продолжить жить, принявшись «отрабатывать» грехи и уповая на милость Господа. Только вот этот безжалостный вердикт, разбивший мою жизнь, как бывало уже не однажды, на «до» и «после», — это, конечно, горе. Большое такое моё личное горе. А беда-то аккурат в том, что он же является заодно приговором другому, ни в чём не повинному человеку. Моему любимому человеку. Единственному и неповторимому. Слабое, но всё же утешение — нет моей в том вины! Я лишь Индикатор, меня стукнуло, и я стал фиолетовый в крапинку. Или есть? Перефразируя известные стихи:

И каждый час, и каждый миг
Неумолкающим набатом
Ты должен слышать этот крик:
«Прости, что был тогда не рядом!»¹.


Очень хочется разобраться: почему же вышло, что вместо восхождения по лестнице Яакова² мой жизненный путь превратился в спуск к воротам преисподней? Была ли то шутка богов? Или я лично несу ответственность за вывернутую лентой Мёбиуса³ судьбу? В какой именно момент простая, как евклидова геометрия, биография стала идеальной иллюстрацией имп-арта⁴, достойной гравюры Эшера⁵? Можно ли было этого избежать и где точка невозврата? Вопросы, вопросы, вопросы… Как тут «вернуться к ответу»⁶?

Знаю — вы ничего не понимаете. Сейчас. Соберусь малёхо с мыслями и всё объясню. Ну, если вам интересно, конечно. Тут ведь что сейчас «вопрос вопросов»? Говорить или не говорить Эльке об этом сегодня? Может, подарить ему ещё пару месяцев безмятежности? Пару месяцев счастливого неведенья, пока лавина истины не накроет и его с головой? Или этот подарочек может стать троянским конём? Бойся данайцев, дары приносящих! Особенно когда движет этим данайцем тупое нежелание стать гонцом, сообщившим дурную весть.

Рега, шния⁷, just a moment! Ещё пять капель для храбрости — и начнём. Да где ж официант, будь он неладен? И не смотрите вы так! Я не собираюсь складывать лапки и подыхать прямо здесь и сейчас! Мы ещё повоюем, хоть вы, я гляжу, уже мысленно снимаете с меня мерки. И в этом последнем бою чувство юмора не лишнее, уж поверьте! Тем более это ещё бабка надвое сказала, кто из нас склеит ласты первым. Вон вы явно злоупотребляете горячительными напитками. Печень вам за это спасибо не скажет.

Да что же тут непонятного? Мы должны выглядеть тем беспечней, чем ближе подступающая истерика и чем сильнее хочется выть от боли. Кип смаил, господа! Кажется, нас фотографируют…
-----------------------------------------------------------------------------------------------
¹ Практически цитата из стихотворения Л. Щипахиной «Когда спасенья ты искал...».
² Лестница Яакова — лестница из сна праотца Яакова, соединяющая Землю и Небо.
³ Лента Мёбиуса — топологический объект, простейшая неориентируемая поверхность с краем, односторонняя в обычном трёхмерном евклидовом пространстве.
⁴ Имп-арт — (англ. imp-art от impossible — невозможный и art — искусство) — самостоятельное направление искусства, нацеленное на изображение невозможных фигур.
⁵ Эшер — нидерландский художник-график, самый яркий представитель имп-арта.
⁶ Вернуться к ответу — ляхзор ле тшува — вернуться в лоно религии, обратиться к вере.
⁷ Рега, шния — специфические израильские меры времени. Дословно — мгновение, секунда, на деле легко трансформируются в полчаса и больше. Применяются для передачи фразы: «Подождите!», точнее: «Ждите, ждите, ждите...».

-------------------------------------------------------------------------------------------
Глава 1. Русалы — дети моря
Вот любят у нас в Израиле шутку о том, что в субботу Иерусалим молится, Тель-Авив гуляет, а Хайфа работает. Кстати, это правда — в этом городе, единственном в стране, в субботу даже автобусы ездят. Но почему-то никто не вспоминает о других — мелких городишках, разбросанных по просторам наших палестин. Взять хотя бы «славный» городок Бат-Ям! Название — просто суперромантик: русалочка, дочь моря. А на деле? Притча во языцех, отстойник для аутсайдеров. Русское гетто. Да нет, в соседних Ришон-ле-Ционе или Холоне тоже хватает русскоязычной публики, но, как говорится, почувствуйте разницу! Не селятся в нашем городке крутые менагеры, дезигнеры или айтишники. Не выбрали его своим оплотом адвокаты и частные доктора. Про финансистов и биржевых акул и вспоминать не будем. Зато пальму первенства среди городов Гуш-Дана¹ по количеству социальных случаев он уступит только нищему Бней-Браку². До приезда большой алии³ это был город громкоголосых марокканцев и курдов, выполняющих в местном фольклоре роль чукчей. Забавный анекдот про Хаима из Бат-Яма⁴ передаёт весь спектр отношения израильтян к этому городишку. Но! Море! Прямо здесь, в двух шагах, почти в центре города. И цены на жилплощадь явно выигрывали в глазах полунищих иммигрантов рядом с заоблачными цифрами стоимости квартир соседнего Тель-Авива! Вот и селились в этом городе-русалке все те, к кому судьба повернулась волосатой, как у здешних аборигенов, задницей. Те, кто и в прежней-то жизни не держал Бога за бороду, кто море видел лишь в Клубе кинопутешественников, а нынче мог в конце получасового неторопливого променада наконец послушать шелест волн и на протяжении девяти месяцев израильского лета окунуть свои бренные тела в средиземноморские воды. Ну или те, кто, наоборот, привыкнув к обитанию на чесночной Молдованке и пахнущем пляжем Ланжероне, уже не мыслили жизни без звука прибоя и чуть тухловатого рыбьего аромата причалов. Так или иначе, а Бат-Ям стал родным домом тысячам русскоговорящих неудачников с просторов всей доисторической родины.

И тихон⁵ наш с громким «медицинским» уклоном был бы где-то в Рамат-Авиве⁶ теплицей будущих светил медицины. Тех, чьи предки в состоянии выложить нехилые бабки за долгое, ебать какое долгое⁷, обучение на медицинском факультете одного из пяти ведущих универов страны. Но не по Сеньке шапка. Не по карману предкам моих однокашников такой финансовый марафон. Так что восемьдесят процентов нашего выпуска остановятся на профессии парамедика, по которой отучатся два года почти бесплатной технологической Атуды⁸ и проработают три года в армии, набрав необходимый стаж. А парамедик — это вам не врач! Это как плотник супротив столяра. Ещё пять процентов обладателей суперспособностей и сверхустремленности продадут себя в рабство армии лет так на десять за право получить специальность врача на её бабло. А остальные пятнадцать выберут фармацевтическое поприще, на коем и будут подвизаться провизорами — да простится мне эта игра слов — в частных аптеках, имея в качестве далёкой путеводной звезды место в фармакологическом концерне TEVA, но для большинства оно будет недостижимо, как та звезда.

И главная засада: я вовсе не планировал при репатриации грустной судьбы «ниже среднего класса». Там, в родном Киеве, я был ребёнком мамани-стоматолога и папани-хирурга, специализировавшегося на челюстно-лицевой пластике. Да вот только судьба людей швыряет как котят. И планов громадьё на открытие частной клиники разбилось о рифы папиной филологической бездарности и маминого желания «срубить деньжат по-лёгкому». И если в первой части я был всецело на стороне возмущённого папани: ну какая, блядь, разница, что хирург не владеет языком, руки-то у него золотые, то во второй — даже не в курсе, в чём именно «Акела промахнулся». Помню только липкий ужас, плескавшийся в маминых глазах, и откровенную злость отца, все сбережения которого ушли на адвокатов. Итогом для мамы были запрет на врачебную деятельность и жалкое место ассистента в чужой стоматологической клинике. Ну и папино «ариведерчи», с которым он бросил нас в этой текущей молоком и мёдом стране и вернулся в Украину — делать силиконовые губы расплодившимся за эти годы там «куклам Барби».

Мы не бедствовали, не голодали, не ходили в обносках. Просто перспективы нашего мира сузились и оставили за бортом как приличные города, так и элитные школы. Наверное, надо было проявить гибкость и подумать о другом трудовом поприще. Но я ж упертый баран, с младых ногтей видевший себя медиком, продолжателем традиций — запишите в актив бабулю-педиатра и дедулю-травматолога. За неимением гербовой пишем на простой. За недостижимостью профессии врача довольствуемся ролью парамедика. Всё равно я буду спасать жизни, а в стране, сотрясаемой терактами и находящейся в состоянии войны, эта специальность всегда востребована.

Эличка появился в нашей школе в одиннадцатом, то есть на год позже, чем все мы. Этим сразу была заявлена специализация: пропуск даже одного года обучения для парамедика чреват, а вот будущему фармацевту — похуй. Химию мы начинали копать углубленно именно с одиннадцатого. Сказать, что он отличался от нас, — это не сказать ничего. Он был тотально другим. Он даже в класс попал не как все. В середине урока его завела библиотекарша. Представила и, уходя, послала воздушный поцелуй: «Ну, бывай, Кожемяка!». Те, кто помнят русские народные сказки, при этом слове нарисовали картинку былинного богатыря и представили шкаф под потолок ростом, с руками толщиной в мою ногу. Как бы не так! Илья, Элиягу, Эли по-здешнему, был субтилен и тонкокостен. Зато в кастинге на роль молодого Северуса Снейпа он обошёл бы всех претендентов, только подняв бровь. Бледное лицо, занавешенное смоляными космами волос. Маленькие, но жгуче-чёрные глаза в глубоких провалах глазниц. Скулы, о которые можно порезаться, тонкие, искривлённые презрительной ухмылкой губы. И всё его лицо было асимметрично и лишено какой-либо приветливости и харизмы. Он был просто некрасив. Той особенной некрасивостью, что притягивает взгляды и не даёт оторвать глаз. Длинные, похожие на копошащихся червей, белые пальцы, нереально тонкие запястья, широкие, но уныло свёрнутые плечи, тонкая, как у супермодели, талия и полное отсутствие задницы. Ну, какие ещё гадости вам рассказать об этом заморыше, чтоб вы поняли, почему я изо дня в день всё свободное время посвящал изучению длинноносого — забыл упомянуть? — профиля, почему собирал сведения и изучал подноготную с целью найти брешь в этой глыбе спокойствия и отмороженности? Он производил на меня абсолютно гипнотический эффект. Стоило нашим взглядам случайно встретиться, и я забывал как дышать, жадно впериваясь в его лицо, моля про себя всех существующих богов: «Только не отведи глаз!». Когда же в толпе, спешащей в класс, он оказывался на расстоянии вдоха от меня, я, наоборот, весь превращался в нос, хищно вынюхивая и запоминая его особый аромат. Кожа, полироль для дерева, куча химических составляющих и ладан. Не знаю почему, но он всегда для меня пах ладаном. И с некоторых пор это был мой любимый аромат. Кстати, я обнаружил, что парфюмы, включающие этот компонент, — не из дешёвых и распространённых.

Определить достаток его семьи по внешнему виду было невозможно. Обычно лучший индикатор — школьная сумка. У одних — это бренды уровня Nike, у других — более или менее приблизительные аналоги и подделки. У Элички это был странный холщёво-кожаный баул, украшенный массой шнуров. Поверх форменной школьной тишотки на нём был самопальный, плетёный всё из тех же кожаных обрезков жилет. Купить такое чудо хендмейда — нужны нехилые бабки, но это было явно творенье рук хозяина.

Тайна клички «Кожемяка» разъяснилась довольно быстро. Поприглядывавшись пару дней к этому недоразумению, не сумев пробить броню отчуждённости, ребята решили проверить его на вшивость. На очередной перемене в школьном дворе одноклассники попытались попинать «писаную торбу» нового ученика, не выглядевшего способным к сопротивлению и склонным ябедничать учителям. Развлекуха прервалась не начавшись. Пока мы окружали новичка и пытались вырвать из его рук сумку не прибегая к силовому воздействию, от стайки старшеклассников из выпускного отделилась парочка амбалов, известных тем, что участвовали в толкиенистских ролевухах в амплуа орков без грима. Они лениво подгребли к нашей компашке, раздвинули толпу лёгким движением плеч и уважительно протянули пятерни Эличке:

— Не врали-то ребята! Какие лица! Сам Эли-Кожемяка будет учиться в нашей богадельне! Заебись! Мы теперь этих ушастых порвём на британский флаг! Привет, Мастер, и добро пожаловать! А ежли эти сявки будут тебе досаждать — только свистни, мы им глаз-то на жопу натянем и скажем, что так и было, — держащий речь представитель орочьего племени недобро захохотал и обвёл нас тяжелым взглядом из-под нависших надбровных дуг. — Все всё поняли, школота? Сидеть на жопе ровно, не мявчить и гордиться, суки, что в вашем классе учится такой спец! Его луки проигрывают только его же доспехам! Так что разговор закрыт? Понимэ?

Вот если б нам без объяснений запретили доставать новенького, класс перешел бы к партизанским действиям: нагадить по-тихому, чтоб виновника не поймали. Но аргумент в виде особого таланта наш народ понимает и уважает. Тем более такого странного. Это переводило пацана из разряда блаженных чудиков в уважаемую когорту социально востребованных стрейнджеров. А это две большие разницы!

Впрочем, первая же лаба по химии подтвердила его неприкосновенный статус, ещё более усилив «Снейповские» ассоциации. Парень ворожил над пробирками и ретортами, словно и впрямь пытался заварить славу и закупорить смерть. Он околдовывал нас точными, на грани эквилибристики, движениями, ошеломлял уверенностью и обжигал взглядом засверкавших вдруг глаз. Он занимался алхимией. Крал наши восхищённые души. По ходу рассыпая скупые, но такие нужные советы и ремарки для других, менее продвинутых в искусстве «зельеварения». И мы понимали, что простим ему всё: странный вид, обычную угрюмость, нежелание идти на контакт. Гениев уважают.

Через месяц мы готовы были сами надрать хвост любому, поднявшему его на нашего Кожемяку. Он не стал приветливей, не влился в жизнь класса, всё свободное время посвящая своему странному хобби. Но мы ценили его щедрую помощь по химии, знали теперь, что те очешуительные доспехи, которыми нас так потрясали школьные ролевики на пуримовских карнавалах — в основном его рук дело, и гордились близостью к Мастеру. Именно так. С большой буквы и с придыханием.

Ну, а я нашел пропуск во вселенную своего кумира. Стоило только объявить о намерении пойти к нему в подмастерья да выдержать пару недель недоверчивого игнора. Разговор был странным и коротким. Задержав его после арабского, я, преданно заглядывая в глаза, проблеял:

— Слушь, Мастер, ты учеников берёшь?

— Интересное предложение. Помирать пока не собирался. Так что с передачей мастерства могу не торопиться. А что это тебя на ученичество пробило? Имечко взыграло?

В первый момент я не допер, имя у меня было типично русское, без вариантов — Никита, я его даже до Ника сокращать не стал. А потом всплыло: это ж он на былинного Никиту-Кожемяку намекает! Тут же радостно закивал головой, уцепившись за подброшенную причину:

— А то! Я тебе и кожу мять буду, и табак тереть, только возьми в подмастерья.

Мимолётная полуулыбка скользнула по тонким губам, сделав его лицо на миг почти симпатичным:

— Ну так уж и кожу! Ладно, главное, чтоб бока не намял, сила-то дурная, немереная. Я подумаю.

Было ощущение, что я не до конца понимаю, о чём он. Но значение имело только это «ладно», дальше я уже не вникал. Ответ я получил дней через пятнадцать, когда уж было совсем отчаялся. Договорились встретиться на следующий день после школы.

— Только захвати старую рубаху с рукавами, из тех, что не жалко. Будет спецовка, а то работёнка у нас не всегда чистая, да и пропахнешь ты не табаком.

Жил Эличка в частном секторе. Этакие типа виллочки на четырёх хозяев в два этажа и с чердаком. Во дворе радостным лаем, а потом и напряжённым рычаньем нас встретила лохматая собака ростом с небольшого телёнка, явно страдающая от своей шубы в нашем тропическом климате.

— Дик, свои! И ты не бойся, он не так страшен, как хочет казаться. Мама — лайка-самоед, папа не известен, взят из приюта и дрессировке почти не поддаётся. Зато падок на любовь и ласку. Так что отомри, и пошли, покажу тебе мастерскую.

Дома кроме нас были сухая старуха с осанкой графини и вертлявая пигалица лет десяти. Эличка клюнул старуху в морщинистую щёку, отвесил шутливого леща сестрёнке и представил меня:

— Это Никита, будущий кожемяка и настоящий одноклассник. Любить не обязательно, а вот покормить стоит. Такая гора биомассы явно нуждается в регулярной подпитке.

Я глупо топтался на одном месте, боясь поднять глаза или сделать что-то не в тему, лишь изредка бросая затравленные взгляды на хозяина. Наконец он, очевидно прочитав «sos» на моём растерянном лице, схватил меня за руку и потащил наверх по лестнице, бросив через плечо:

— Лиль, свистнешь, когда будет пора жратеньки?

Мастерская заполонила весь чердак и была разделена на зоны. Часть её занимала туева хуча каких-то подвешенных к потолку палок. Часть — странная жестяная то ли печка, то ли корыто для стирки. Прямо у двери стоял большой стол, заваленный непонятными инструментами и обрезками кожаного лоскута. И стеллажи, забитые предметами неизвестного мне назначения. В дальнем углу приютился маленький шлифовальный станочек. И всё это орало громким голосом: «Что ты здесь забыл, Олух царя небесного?».

Так началось мое ученичество.

Каждая встреча открывала передо мной всё новые и новые тайны и аспекты изготовления косплейной и ролевой снаряги. Кстати, оказалось, что этот труд не так плохо оплачивается. У Элички были клиенты не только среди сверстников и не только в нашей стране. Первую неделю мы ничего не делали. То есть абсолютно. Я лишь слушал увлекательные лекции по истории вопроса и рассказы о применяемых материалах и методиках. Вот изготовители луков в северных странах знают, что лучшее время заготовки будущих «плеч» — это зима, мороз в районе минус десять. В это время растение спит, количество живицы или сока в древесине минимальное. Но и то на дальнейшую естественную досушку потом уходит месяцев пять. А что делать израильтянам, если пресловутые минус десять они могут найти только в морозилке? Вот и приходится срезанное сырьё вымачивать да вываривать в специальных растворах. Зато потом его можно зафиксировать струбцинами на форме без дополнительной парообработки.

А знаете ли вы, сколько видов и сортов кож используется скорняками и шорниками? Что кожа жеребят или телят, находившихся на молочном вскармливании коренным образом отличается от кожи тех же зверушек, перешедших на растительную пищу? Какие виды кож пригодны для изготовления на́ручей, а какие идут на пошив одежды? Разницу между хромовым и жировым дублением? Что для тиснения пригодны лишь отдельные виды бычины⁹? Что процесс патинизации¹⁰ идёт по-разному на разном сырье, а нубуковые изделия чрезвычайно уязвимы в первые месяцы эксплуатации, зато потом словно «закаляются» и становятся вполне надёжны? Я погружался в этот сказочный, такой далёкий от современных технологий мир, в котором оживали легенды, и наслаждался тем, что мог разделить страсть своего героя. Я без устали любовался отточенностью его движений, когда он, орудуя стилосом или кожевенным скальпелем, создавал чудеса 3D тиснения. Более грубая, требующая усилий работа с клише стала практически моей прерогативой. Ну а чо? Статью меня Бог не обидел. Бицепсами тоже. И хотя спортивные секции остались за гранью маминого кошелька, но какой тренажёр будет лучше морской волны? Мы, русалы, дети моря, были, кому не лень, пловцами, серфингистами и гребцами на арабских лодочках, ни свет ни заря отчаливающих за уловом свежих крабов или, по сезону, креветок. Рыболовы покруче пользовались моторками, уплывая подальше. Но хватало и голытьбы, всё ещё по-старинке промышляющей на гребных или парусных шлюпках. Так что такая экзотическая подработка наливала свинцом плечи и дельты охочих до нее пацанов. Вы видели когда-нибудь торс гребца? Так что пощеголять в майке-алкоголичке — эт завсегда! Тут мне было чем гордиться! Да и рост почти баскетбольный. Короче, с места происшествия пострадавшего я вытащу на чик! Нам, парамедикам, это не лишнее. Не смейтесь. Я смирился. Не скажу, что сразу. Года три я чувствовал себя преданным и обманутым, а потом понял: неблагодарное это дело — упиваться обидами. Лучше искать плюсы в новом амплуа. Вот не надо гробить десяток лет на глодание гранита науки. Уже к концу армейской службы я смогу искать работу по специальности, если, конечно, не решу посвятить жизнь родной израильской военщине. Парень я неглупый. Аттестат будет — дай бог каждому. Психометрию я сдал тоже удачно. Так что любые армейские курсы оторвут меня с руками — было бы желание. А пока я поигрывал мышцой, пытаясь произвести впечатление на одноклассника. Чем вызывал у него лишь снисходительную усмешку. Хотя иногда она казалась мне довольной. Почему? А хрен его знает. Кто постигнет загадочную Эличкину душу? Даже девушки с их гормональной зависимостью, пээмэсом и розовой чушью в голове были проще для понимания. Хотя, не могу сказать, что там всё было гладко. Ну, трахаться-то всегда было с кем, а вот чтоб зацепила… Да блин, хоть мозги чтоб не выносила, ревнуя меня к любимому Мастеру!

Не диво, что самых понимающих и клёвых девчонок я встретил в секции «амазонок», познакомились мы с ними, естественно, через Эличку. И виной тому были луки. Те самые, эльфийские. Вот там-то при формовке и струбцинировании и пригодилась силушка. Вскоре практически вся грубая работа по их изготовлению легла на мои плечи. Учитель мой лишь играл роль эксперта, определяя степень вымоченности древесины: на ощупь, на нюх, чуть ли не на вкус. Вестимо, тетиву и кибить¹¹ колдовал тоже он. А вот стрелок из меня не вышел. Ну, не давалось мне это искусство. Так я и столкнулся с «лесными сестрами». Та же увлеченность и горящие глаза, как и у Элички. Хотя, как обычно бывает в жизни, самые лучшие оказались «заняты». Но даже просто за дружбу с Большой Бертой¹², русокосой валькирией с меня ростом, я был благодарен судьбе по полной. Почему такое прозвище? Ну, во-первых, её действительно звали Берта. А во-вторых, будь она пониже — ходить бы ей в Толстушках Бертах, а так — уважительное погоняло отражало как стать, так и убойную силу её стрельбы. В этом она была профессионалом. К своим двадцати — занималась стрельбой из лука уже лет шесть и даже имела в арсенале кой-какие награды с не самых левых соревнований. Именно это неугомонное существо надолго стало моей совестью и путеводной звездой. Мы вынесли наше общение за границы деловых отношений, и в те времена каждое утро я с удовольствием видел в почте её задорные записки. К ней можно было обратиться с любыми проблемами: от ерунды до сложных философских вопросов. И она невероятным образом умела находить слова, после которых проблема переставала казаться фатальной, а жизнь — отстоем. Кроме всего прочего, она любила организовывать дружеские посиделки по окончании полевых испытаний да и по любому другому поводу.

Там мне открылась новая грань моего кумира. Он оказался потрясающим рассказчиком. Неожиданно в мою жизнь входила альтернативная история «Черной Арды»¹³. Грустные, полные безысходности легенды от лица отрицательных персонажей трогали душу сильнее, чем канонический оптимизм дедушки Толкиена. Отблески свечей на тонком профиле аэда и бокалах с густым темным вином лишь добавляли трагичности повествованию. А ещё он пел под собственный незамысловатый аккомпанемент на старенькой шестиструнке. И вскоре образ «Чёрного менестреля» в моей голове неразделимо сплёлся с личностью исполнителя. Он стал самым удивительным событием в моей жизни. Некрасивый, слабый, безмерно увлечённый и талантливый. Самый противоречивый. Самый главный персонаж моей пока ещё тоненькой Книги Жизни.
-----------------------------------------------------------------------
¹ Гуш-Дан — агломерация, включающая Тель-Авивский и Центральный округ.
² Бней-Брак — город в Тель-Авивском округе. Большая часть жителей — религиозные евреи, многодетные и зачастую крайне бедные.
³ Большая алия — массовая репатриация евреев из СССР (1989-1999).
⁴ В лондонском пабе выпивают три туриста и, хорошенько нагрузившись, начинают хвастать:
— Я Пьер, живу в Париже и держу публичный дом с сотней девочек.
— Я Билл, живу в Детройте и имею автомобильный завод.
— Я Хаим, живу в Холоне и у меня член 30 см.
Наутро, проспавшись, опять встречаются и начинают каяться:
— Ну нет у меня публичного дома, просто я сутенёр двух шлюшек.
— А у меня всего лишь небольшой гараж.
— А я, ребята, живу не в Холоне, а в Бат-Яме.
⁵ Тихон — старшая (10-12 классы) школа в Израиле.
⁶ Рамат-Авив — богатый и престижный район Тель-Авива.
⁷ Долгое — 7 лет обучения и от 4 до 7 ординатуры.
⁸ Отсрочка от армии для завершения профессионального образования в 13-14 классе.
⁹ Бычина — сорт кожи, выделанной из шкуры быка, вола старше двух лет.
¹⁰ Патинизация — химический процесс, связанный с образованием оксидной пленки (патины).
¹¹ Кибить — рабочая часть лука, предназначенная для натягивания тетивы.
¹² Большая Берта, Толстушка Берта (нем. Dicke Bertha) — немецкая 420-мм мортира, разработана на заводах Круппа.
¹³ Чёрная книга Арды (ЧКА) — один из самых известных фанфиков о Средиземье толкиновского фэндома России. Книга описывает события истории мира Толкина с точки зрения Тёмных сил.

----------------------------------------------------------------------------------------
Глава 2. Огненное причастие
Лето после одиннадцатого я впервые проводил не бегая высунув язык в поисках подработок. Ариведерчи, стопки рекламных буклетов! Саё нара, двоюродные рыбаки¹! Засуньте себе в жопу свои жалкие типы², громогласные мамаши невоспитанных засранцев в «Йотвате»³!

Мы с Эличкой работали. Нет, не так! Пахали, вкалывали, пиздосрачили! Но надо отдать должное — делали мы это за очень приличное бабло. Наш Кожемяка отхватил у какой-то шмериканской просионистской организации огромный заказ на изготовление дорогущей «hande made» кожаной иудаики. Типа футляры для молитвенников с тиснением в виде цитат из Торы, очёчники и ключницы с Менорами и Маген-Давидами и прочая хня, за исключением коробочек филактерий⁴. Там нам катастрофически не хватало кошерности. И эта весьма экономически выгодная часть «пакета» ушла к радостным братьям нашим пейсатым из какой-то Хабадской шараги⁵. Впрочем, на время выполнения данного заказа и нам пришлось слегка приобщиться к религиозным истокам. Раз в неделю, нацепив кипы и облачившись в талит-катан⁶, мы ходили, потряхивая цицит на «собеседование» к раву, прикреплённому к нам для надзора за нашей нравственностью. И если что, то цицит — это вам нигде не цици, а вовсе наоборот — принадлежность сугубо мужского гардероба. Кавайные такие шерстяные кисточки на восемь нитей с пятью узелками, прикрепляемые к уголкам исподнего, всё того же талит-катана, и гордо вывешенные на всеобщее обозрение. Вот дедушка Фрейд поди веселился, подыскивая объяснение этому эксгибиционизму! Ну да мы не шибко-то горевали из-за отсутствия среди наших изделий тфилина, деньги оно, конечно, деньгами, но и жить когда-то надо. Как говорится, Машенька — это Машенька, но два раза — это два раза…

Пока же мы с трудом выкраивали время на досуг. Ни о какой новой снаряге к близящейся ролёвке гундоса не шло, что было воспринято фанами с грустью, но и пониманием. «Художник должен быть голодный» — это не наш лозунг. И то, что Эли-Кожемяка просто приедет на игру в роли младшего помощника старшего модератора сего непотребства, уже было встречено на ура. Ну и я в качестве верного Санчи не вызывал нареканий у десятков поклонников. А вот они у меня вызывали!

Вот объясните мне, сирому, хули они все жались к Мастеру? Ладошку его в своих граблях держали, будто пытались слепок для музея Мадам Тюссо сделать? Норовили по плечику похлопать, пообниматься? В глазки, сука, моему Эличке заглядывали? Я ведь так и подумал тогда — моему. И сразу же — стоп! Моему? Это что ж, я подобно наседке зорко следил, как там мой любимый цыпа, и так же то раздувался от гордости за его успехи, то тревожно квохтал, если видел опасность? Пипец, приплыли! Мамо, дэ я?

Принять подобное открытие оказалось сложновато — попытался напиться. Только пьяные мысли вообще подобны даже не скакунам — диким мустангам: унесли меня вовсе не в ту степь. И в этой прерии я с криками то ли «Сарынь на кичку!», то ли «Барук Кхазад!»⁷ сражался с полчищами орков, чтоб не сказать урук-хаев⁸, спасая Мастера. А потом, перекинув через седло драгоценную ношу, волок его в родной Кхазад-Дум⁹. М-да, гном-кавалерист — тот ещё сюр!

А Элберет Гилтониэль! Силиврен пенна мириэль…¹⁰ Пока я сам от себя охреневал, над головою кружили вертолёты...

Говорят, мысль материальна. Бойтесь своих желаний — они сбываются. Когда я, пьянь неприличная, развалившись у вечернего костра, мечтал об дать кому-нибудь в морду и спасти от опасности своего героя, думал ли я, что в морду давать придётся именно ему?

Ночная посиделка после игры набирала обороты. Треск сучьев в огне, далёкое тявканье лис и шакалов, сухой, не обретший прохлады даже к ночи, шарав — ветер со стороны синайской пустыни, бренчанье гитары, дешёвое вино в чашах по кругу, хриплый голос Эльфиягу, местного барда-менестреля. Теплая спина Элички под моей рукой, его голова на моём плече, родной запах кожи и ладана. Счастье. Странное, не вписывающееся в каноны, необъяснимое, но такое осязаемое…

Всё изменилось почти мгновенно. Извивавшаяся у огня в псевдоэльфийском танце девчушка в роскошном парике-блонде, за медную полушку купленном на пуримовском базаре, вдруг превратилась в пылающий факел — вспыхнула синтетическая шевелюра, неосторожно распущенная возле костра. На этот «огонёк» стрелой бросился Гера, один из игротехников Полигонной команды. Его действия пиздец как грамотны и молниеносны: паричок сорван и брошен в костёр, чей-то шерстяной плед накинут на сбитую с ног девицу, она прокатывается по песку вокруг кострища, и вот спустя полминуты, до того, как основная масса зрителей успела испугаться и натворить бед, лишь гарь вперемешку со слезами на лице потерпевшей, да Лекарь из санитарной поддержки, утаскивающий её к медпункту, напоминали о произошедшем. И в это время на Гере вспыхнула Мастерская Мантия — такая же голимая синтетика, как и волосы спонтом-блондинки. А вот тут я узнал, насколько сильным может быть мой «воробышек», когда он раненой птицей бился в моих руках, пытаясь прорваться к пострадавшему другу, забыв, что его собственная одежонка из «того же материала». Тут уж не до сантиментов. Успокоить болезного пришлось хорошим апперкотом, после чего уже можно и на помощь кинуться. Во-первых, я ближе всех, во-вторых, я весь в хлопке, чего не могу сказать о большинстве присутствующих, в-третьих, я как будущий парамедик кой-чего представляю в тактике и стратегии этой помощи. И, наконец, главное — я надеялся, что Илюха достаточно доверяет мне, дабы, придя в себя, положиться на мои знания и умения, а не суетиться под ногами.

Впрочем, Гера и сам отлично справился, повторив маневры, произведённые с предыдущей жертвой. Молодец, мужик! Молоток! Ну да, этот парень, лет под тридцать, рядом с нами, салабонами, — вполне себе мужик. Он был обожжён, изгваздан с ног до головы, но на лице его сияла победная улыбка, и единственной ремаркой к произошедшему было строгое:

— Да, пора, видно, усилить противопожарную безопасность и пересмотреть подход к костюмам. Ладно, братва, вы тут поосторожней, а мне надо в «Сороку»¹¹. Кто подбросит?

Таким его и запомнит большинство.

Мы к большинству не принадлежали. Ещё тогда, сжимая в медвежьем хвате своё бьющееся в истерике сокровище, я понял, что нам — в Беер-Шеву. Найти трезвого водителя было сложнее, чем заручиться его согласием подкинуть нас в тамошнюю больницу. Геру и Лийку, так звали пострадавшую, медики уже увезли. Мне понадобилось еще минут двадцать на поиски тремпа. Я уже, блядь, знаю, на что потрачу летний заработок — права и ещё раз права. А ежели что останется — буду копить на колёса.

Спустя час мы уже сидели в травме. В палату нас ожидаемо не пустили. Не родичи, да и не особо в ожоговое пускают даже родителей. Так что через стеклянную дверь полюбовались на отъехавшего, распятого диковинной птицей под простыней погорельца и пошли искать автомат с кофе. Эли был похож на тень отца Гамлета. Бесплотен, бесцветен и отморожен. Глаза смотрят внутрь, и туда же стекают стоящие в них слёзы.

Вскоре подтянулись Геркины родаки. Странно было видеть людей почти пенсионного возраста в роли мамы-папы. Ярко выраженный семит со следами былой красоты, вальяжный и солидный, сразу втёрся в доверие к дежурному врачу и уединился с ним в ординаторской. Похожая на сухую воблу литовка без возраста, но явно не первой свежести, сидела, словно проглотив аршин, вперившись огромными светло-голубыми глазищами в плакат на противоположной стене, как будто там был написан рецепт исцеления её сына. Бесстрастные черты лица дрогнули лишь однажды — когда она, здороваясь, обняла Эличку. Они явно были знакомы, и давно. Покер-маска на мгновение смягчилась, потекла, нос шмыгнул, руки судорожно прижали к груди хрупкое тело моего друга, ставшего вдруг совсем ребёнком в объятьях этой строгой рослой валькирии. И вновь — молчание и игнор. Так они и сидели. Закрывшаяся в своей тревоге мать и потерявшийся, превратившийся в безвольную куклу мальчик. Такие разные внешне и такие похожие в своем отторжении внешнего мира. Вернувшийся папаша был настроен оптимистично, заявив, что ожоги обширные, но не глубокие, опасности для жизни практически нет, но, безусловно, всё это очень печально. С тем же оптимизмом он смотался за швармой в круглосуточный ларёк и, чуть не насильно накормив всю толпу, стал организовывать разъезд по домам. Привезший нас парень вернулся на игру, а нас, по умолчанию, отвезли домой к Эли. Где мы и свалились на его постель, практически двуспальную, обессиленные физически и опустошённые морально.

Проспали мы почти до вечера и, вероятно, спали бы и дальше, если бы не телефонный звонок, перевернувший наш мир. Звонила мать Геры. Сообщить, что час назад он умер. Шок и отравление токсинами — продуктами распада обожженных тканей. Организм не выдержал. У этого, с виду здорового, парня оказалась почечная недостаточность, и врачи просто не справились со столь стремительным развитием событий. Случайность. Обычно люди выживают с гораздо большими ожогами. А вот ему не повезло.

Едва узнав новость, я приготовился к истерике. Ну, это я думал, что приготовился. К тому, что последовало, быть готовым невозможно. Невозможно принять, как на твоих глазах безумно дорогое тебе существо теряет человеческое обличье, превращаясь в воющего зверя, катающегося по полу, царапающего своё лицо и выплевывающего какие-то непонятные слова о любви, боли и отчаянии. Как он пытается заклинать высшие силы, торгуясь, прося, чтоб это было лишь сном, и обещая какие-то непонятные мне жертвы.

Постепенно из его завываний я сумел вычленить смысл и теперь был готов кататься рядом, моля о том же: проснуться! Так не должно, так не может быть! Самый важный, бесконечно обожаемый главный персонаж моей жизни оказался банальным пидором, выхаркивающим сейчас подробности своей противоестественной страсти. Мама, роди меня обратно! Я не хочу так!

Очевидно, когда на небесах раздавали добродетели типа сочувствия, я стоял в очереди за эгоизмом. Чем иначе объяснить то, что даже известие о смерти оказалось перекрыто шоком от открывшейся ориентации моего кумира? Вот не похуй мне, с кем он предпочитает трахаться? Получается — нет. Совсем не похуй, от слова абсолютно! И вместо того, чтоб утешать и успокаивать, я схватил его в охапку и стал трясти, пытаясь узнать подробности:

— Он что, был твоим любовником?

Глаза от неожиданности сфокусировались, истерика почти прекратилась, видимо, прагматичность моего подхода выбила клин клином. Эли смотрел вполне осознанно и отвечал, хоть и глухо, но адекватно и даже с неким вызовом:

— Какое, нахер, любовником? Натурал он. Всего раз по пьяни и было. И то, я не уверен, что он понимал происходящее, ибо был в мясо. Это я, понимаешь, я, любил его с тринадцати, с того момента, как осознал свои предпочтения. Это ради него я стал лучшим мастером снаряги, это я напоил его и совратил прошлым летом! Потому что больше не в силах был терпеть! Можешь уже начинать презирать, или в морду там. Только это ничего не изменит. Я не стану натуральнее, и Герку мы не поднимем. Почему за мой грех платить пришлось ему? И хули ты тогда не дал мне к нему добраться? У меня была последняя возможность дотронуться до любимого. И похуй цена! А ты, весь из себя правильный, пересрал мне всё! Ненавижу!

Не удержался — залепил оплеуху, а потом тут же сгрёб в объятья. Пидор или чего он там, но он всё еще мой Элька: хрупкий, ранимый, сильный и гордый. И, баюкая его в кольце своих рук, теперь уже я нес несусветную чушь:

— Все будет хорошо. Это пройдёт. Герку не вернёшь, и ты ни в чём не виноват. Это было, и больше этого не будет. Ты нормальный, классный пацан. Всё у тебя наладится. Мы тебе такую хатиху¹² отхватим — обзавидуются все школьные ловеласы…

Сейчас вспоминаю своё бормотание со стыдом и отчаянной болью. Почему я был так слеп? Почему из-за своей зашоренности дал войти в его жизнь злу даже большему, чем потеря любимого?

Но тогда, тогда я ощущал себя чуть не психотерапевтом, гордился своей толерантностью — ещё бы! Обнимаю гея! Готов простить ему неортодоксальность прошлого и помочь вернуться на пути своя. Вот же уёбище! Ну, с каких херов я решил, что он нуждается в моём «прощении», а мне есть что поставить ему в вину? Это я уже молчу про свои иллюзии по переплавке гея в добропорядочного стрейта. От моих взглядов за версту несло фашизмом, только я этого умудрялся не замечать. Как, впрочем, и многого другого.

Правда, позже Бог смилостивился надо мной и послал в мою дурную башку замечательную мысль. Я снял со стены гитару и спросил:

— Ты для него играл?

— Аскс! Я для него песни писал. Только не успел сказать, что для него…

— Ну так сейчас сядешь, сыграешь и споёшь всё, что хотел, да не посмел. А мы послушаем. Ты ж в курсе, что тридцать¹³ дней душа его ещё здесь? Вот и пришла твоя пора: рассказать, объясниться, покаяться. Давай, Маэстро!

И он дал! Кожемяка никогда не претендовал на лавры Дидюли, но тут его гитара рыдала не хуже скрипки на похоронах рабби Шнеерсона — последнего любавичского рэбе. И душа сворачивалась бездомным котёнком и разворачивалась бескрайним морским простором. Я плакал. Он — нет, лишь выводил своим не сильным, но чистым голосом проникновенные слова, иногда переходя в вибрато, и тогда шлюзы души открывались настежь, и я тонул в его тоске и боли.

Лишь когда ночные тени сменились первыми прорвавшимися из-за горизонта лучами ещё красного солнца, а бег пальцев по струнам перешёл в утомлённое бренчание, мы наконец смогли заснуть. Оставив все беды и проблемы за чертой усталости. «Мы подумаем об этом завтра». Хвала тебе, великая прагматистка всех времён и народов! Твой рецепт всё ещё действует.

Евреев в Израиле хоронят в день смерти и занимается этим «Хеврат Кадиша», некоммерческая служба ритуальных услуг, выполняемых согласно еврейской традиции. Но Гера для местных раввинов евреем не был. Жидопапные — не счетово. Вынь да положь маму-еврейку. А ежели ты, имея нос горбинкой, фамилию Рабинович и отчество Абрамович в комплекте с мамой-гойкой, хочешь ощутить себя евреем, то тебе не сюда. Просторы бывшего Союза с радостью примут тебя в свои железные антисемитские объятья. А в Земле Обетованной, извини-подвинься, ты — никто, и звать тебя никак, а вовсе не еврей. Так что похороны состоялись по христианскому обычаю на третий день на «Гиват Бренер» — многоцелевом кладбище под Нетанией, месте последнего упокоения людей разных конфессий.

Народу пришло дофигища! Друзья, однокурсники, бывшие сослуживцы. Ну и ролевиков нехилая такая компания. Родители спасённой Лийки рыдали, словно хоронили собственного сына. У всех были опухшие глаза, уныло опущенные плечи, руки, теребящие дурацкие цветочки. И немой вопрос: «Как же так? Почему?» — витал в воздухе вместе с табачным дымом.

Пипл кучковался в стайки. Так легче, словно делишь навалившееся на всех. И знаете? Я ощущал, будто на губах у присутствующих горчит привкус вины. Вины за то, что живы-здоровы… Всегда подозревал: бремя белого человека — это вовсе не прогрессорство, а рефлексия.

Но тогда меня ебало не это. Мне глубоко пох на всеобщие диагнозы. Меня волновал один-единственный представитель рода человеческого, и чтоб он, обуреваемый чувством вины, не накосячил чего. Вот и стоял я, вцепившись в рукав, другой рукой подгребая Эличку к себе за талию, фиксируя мягко, но жёстко, простите за оксюморон. Этакие подбитые бархатом оковы. Со стороны так невинно — друг поддерживает друга в трудный час.

И только сам опекаемый знал, сколь иллюзорна его свобода. Для верности шепнул в нежно розовеющее ухо:

— Попробуй только дёрнуться — уебу без предупредительного в воздух. Пусть лучше вся эта толпа держит меня за мудака, свихнувшегося от потрясения, чем ты начнёшь тут выворачивать своё лазурное бельишко. Потом расскажешь всё, что ты обо мне думаешь. Но здесь и сейчас ты и пёрнуть без моего одобрения не смеешь. Усёк? Нэ? Этим людям — кивок на почерневших предков Геры — только твоих откровений не хватает.

Выражение резко вскинутого лица нечитаемо. По крайней мере, мной. Но на нём проступало явно больше, чем обречённая покорность. Что-то от… восхищения? Благодарности? Ну, не душевед я, нигде ни разу… Как не вспомнить Филатовского Стрельца? Мне бы саблю да коня — да на линию огня! А вот эти политесы — энто всё не про меня! И ничего я не переврал! Перефразировал! А это две большие разницы. Бэкицер¹⁴, похороны прошли без эксцессов. На поминках я позволил Кожемяке набраться, всё так же держа руку на пульсе. Сам следовал принципу «По единой чаре!», провозглашённому батюшкой. К вечеру, доставив почти бесчувственное тело домой, отправился восвояси. Догоняться горькой в одиночестве и обдумывать ситуацию.
--------------------------------------------------------------------------------
¹ Двоюродные — израильское прозвище арабов, евреи — потомки Исаака (Ицхака), арабы — его брата по отцу Исмаила (Ишмаэля).
² Типы — чаевые.
³ Йотвата — сеть кафе, на лето традиционно нанимающая студентов и школьников работать официантами без зарплаты, за чаевые.
⁴ Филактерии, тфилин (иврит) — элемент молитвенного облачения : две маленькие коробочки из кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы.
⁵ Радостные братья из Хабада — последователи любавичского хасидизма. Хасидизм основывается на Каббале, содержит большое количество мистических элементов, в нём эмоции, религиозный восторг и экзальтация преобладают над логикой, над учёностью и ритуалами. Их лозунг: "грустить — Бога гневить".
⁶ Талит (талес на идиш) — ритуальная одежда иудея: большой четырехугольный платок из шерстяной материи с кистями по углам.
Талит гадоль — в который облачаются на время молитвы, талит катан — малый талит, который носят под одеждой.
⁷ Барук Кхазад! — "Топоры Гномов!" — боевой клич Гимли.
⁸ Урук-хаи — особо крупная разновидность орков.
⁹ Кхазад-Дум, Мория — подземный город в Мглистых горах Средиземья, родина гномов.
¹⁰ Это гимн, который поют, взывая к Варде, самой чтимой эльфами вале — Эльберет, Звёздной королеве.
¹¹ Медицинский Центр Сорока — больница в израильском городе Беэр-Шева.
¹² Хатиха (дословно: кусочек) — красотка.
¹³В иудаизме душа покидает мир на 30, а не на 40 день
¹⁴Бэкицер (идиш), бэкицур (иврит) — короче, к делу

-----------------------------------------------------------------------------------
Глава 3. Школа выживания. Уроки философии

Вот если вы думали, что произошедшее разбило наш тандем, то обломитесь: «Не дождетесь!» — как любил говаривать мой дядя Изя. Мы просто загнали эти воспоминания в подкорку и продолжили жить дальше. После потерянной недели пришлось реально поднажать, чтоб уложиться в сроки. Так что повисшее, как тучи над Мордором¹, молчание вполне списывалось на дикую загруженность и тотальную перманентную усталость. А вовсе не на настороженность и неловкость. Хотя шуток и добродушных перепалок, так характерных для прошлого нашего общения, практически не звучало, и движения моего то ли учителя, то ли подопечного стали опасливей. Он словно всё время ждал, что сейчас прилетит справа, и был готов к отпору. Как я докатился до такой жизни? Блядь, тот, ради кого готов расшибиться в лепёшку, меня боялся… Да. Это единственное объяснение его поведения. Боялся. Но не пытался отдалиться, оттолкнуть. Словно наказывал себя моим присутствием. Дожили…

Сам я силился всячески донести до Эльки, что отношусь к нему по-прежнему: так же уважительно величал Мастером, бросался на помощь при малейшем намёке на её необходимость, стараясь взять на себя всю самую тяжелую и грязную часть работы. Так же шутливо хлопал по плечу и ерошил волосы, заботливо стирал с кончика носа следы краски или какой другой дряни. Убирал пальцами пенку с губы после кофе… Только сам я вдруг стал видеть в этих, почти рефлекторных, движениях какую-то подоплеку. Оттого они стали почти неловкими, какими-то залипающими. И Эличка, ощущая это, испуганно замирал, точно не зная, чем закончится каждое из них. Но не пресекал и не отстранялся. Всё это превращалось в хождение по канату без лонжи. А ещё я наблюдал.

Мучительно пытаясь увидеть те самые симптомы «инакости», которые, мне казалось, неизбежны в его ситуации. И ничего не находил. Сейчас-то я понимаю, что вёл себя как конченный мудак и гомофоб. Тогда я мнил себя исследователем-естествоиспытателем. Плиний-старший², блядь! И нихуя не изменить, сколько ни посыпай голову пеплом. Впрочем, карма-сука позаботилась обо всём. Вот и придавило нас сейчас тоннами тефры³. Довживался в роль…

Для лучшего проникновения в тему гонял по вечерам гейскую порнуху. Ну, что сказать? Если подходить с познавательной точки зрения — посмотреть было чего! Вопреки опасениям, не тошнило. Хотя и не заводило. Почти. Не поймите меня правильно, но там иногда реально попадались красивые пары. Пары, смотревшиеся весьма органично и естественно в своей страсти. Но Эличка-то тут причём? Вот долбятся крутые брутальные мужики неподецки в жопу — и нормально! Такого напора ни одна тёлка не выдержала бы, да и взять вот так до слёз, по самые гланды — нужна профессионалка. Так что эти любители секса на грани экстрёма были на своём месте в этом царстве гомосапиенсов. Но нежный, хрупкий, гордый мой Мастер, которого надо защищать… да хуй его знает, от чего, но ведь надо ж? Как же можно — его вдруг ВЫЕБАТЬ? Вы в своём уме? Сгрести в охапку, спрятать за пазуху, в морду любому, кто косо глянет… А вы говорите — трахнуть. Да ебитесь вы сами все конём! И вообще, он нормальный! Ну, было увлечение. Так я его готов понять: Герка — это вам не хуй с бугра! Он был сногсшибателен без всякого отношения к ориентациям. Красив, умён, харизматичен. А для пацанёнка в начале пубертата, на десять лет младше… Ну, просто 7Н6М⁴ и не спастись, детское сердечко в труху и мясо. Только стал ли Илюха от этого голубым? Ага, как небезызвестный вагон — держи карман шире! И хватит об этом! Жизнь продолжается!

А в сентябре к нам пришёл новый учитель литературы, а по совместительству и классный руководитель. Старая, вернее, не такая уж и старая, судя по причине отсутствия, летом довела до логического конца одну из важнейших заповедей: «пру у рву!»⁵. То бишь попросту родила долгожданную после трёх сыновей девчонку и ушла в декрет почивать на лаврах. Хотя, боюсь, с «почивать» я был чрезмерно оптимистичен.

Так или иначе, но на школьной парковке был замечен "Харлей". Ну да — не модный V-Rod и не вечный Softail, всего лишь Street, но это был «всего лишь Street Harley-Davidson». А когда, стащив каску, его всадник рассыпал по плечам апельсиновые пряди, мы поняли, зачем религиозные женщины закрывают волосы⁶. Его звали, как мы узнали позже, Шахар. Говорят, люди с таким именем предрасположены к жизни подвижника. Человек способен на жертву даже не ради какой-то высокой цели, а просто потому, что «может себе это позволить». Отдать любимую игрушку. Отказаться от личного счастья ради счастья другого человека. Наличие твёрдых убеждений или чрезмерное стремление к справедливости могут стать источником множества проблем и одиночества для этих людей. Как никто другой, он отвечал всем стигмам, связанным с его именем. Но тогда, глядя вслед этому сногсшибательному созданию, наш йуд-бет-арба⁷ ещё «не знал, какие безумства мы переживём»⁸ под его чутким руководством.

Правда, в классе этот бог секса появился, невзирая на жару, в скучно-серой шапочке-презервативе и почти уродующих его очках в роговой оправе. Почти. Ибо такую красоту испортить ничем нельзя. Но всё это великолепие было прочно забыто, как только начались уроки. Известная шутка гласит, что педофилы лучше педагогов, ибо таки - да, любят детей. Он нас не любил. Он нас терзал и мучил. Но каждая лекция, чему бы она ни была посвящена: прозе, поэзии, или просто текущим событиям в стране, — превращалась в ристалище. В бой не на живот, но на смерть наших неокрепших душ и вечных этических принципов. Поговаривали, что в школе он случайно и временно, лишь на период написания доктората. Что мы все были для него лишь материалом для диссертации. Судя по накалу страстей — расходным материалом.

Первый урок не предвещал никакой грядущей бури. Он был посвящён столпу и корифею израильской литературы. Мы говорим «поэзия» — подразумеваем Бялик. Лично мне, впитавшему с молоком матери строки Лермонтова и Пушкина, непонятна была эта «суета сует». Прекрасные слова, изумительные образы на грани откровения. Но! Стихи Бялика казались мне напрочь лишенными ритма, размера, напевности — всего того, что обычно и делает поэзию таковой. О чем я не преминул сообщить новоявленному преподавателю, с вызовом глядя в его огромные, похожие на синие омуты глазищи. А для иллюстрации прочитал навечно врезавшееся в мою память начало лермонтовского «Демона». Шахар не понимал русского языка, но мелодику этих строф он не мог не слышать. Поэтому, закончив, я победно вскинул голову. Ну? Чем ответишь, красавчик? Он не стал возмущаться моим самоуправством, а, понизив голос чуть ли не до интимного шепота, начал декламировать. Скажу честно, я вообще не сразу понял, что происходит. Слова текли, обволакивали, проникали под кожу и как пьянящее вино вливались в кровь. Когда он замолчал, не разрывая контакта глаз, лишь движением брови обозначив, что я уже могу выдохнуть, я понял наконец, что это был именно Бялик. Причем не малоизвестный и незнакомый, а то пресловутое «Прими меня», которое все мы знаем наизусть. Только очень странный Бялик, я практически не понимал слов, поддавшись волшебству льющегося голоса. Удовлетворенно кивнув, Шахар попросил меня сесть и начал свой рассказ о жизни и творчестве великого поэта-первопроходца, писавшего на иврите до образования государства Израиль. Объяснил, что тот создавал свои произведения на ашкеназской⁹ версии этого древнего языка. Одни и те же буквы, значения слов. Человек в XXI веке с лёгкостью понимает любые тексты, написанные на иврите за последние три тысячелетия. Но звучать они будут по-другому, ударение в начале двадцатого века в большинстве случаев приходилось на первый слог слов. Буква ת(тав) читалась часто не как «т», а как «с». Сравните: шабАт — но шАбас, табАт — но тАбас. Так что при сефардском прочтении вслух теряется размер, а зачастую и рифма. Но вот если произнести текст, напечатанный в нашей хрестоматии, по этим давно забытым правилам — станет слышна музыка поэзии Бялика. Мы с упоением кинулись использовать вновь приобретённые знания для реанимации давно знакомых шедевров.

А под конец урока он прочел нам «Сказание о погроме». Вас когда-нибудь били под дых в момент, когда вы максимально расслаблены, восторженны и переполнены воодушевлением? Тот, кто и подарил вам все эти восхитительные ощущения? Он ударил. Класс был оглушен, раздавлен, деморализован. Тема и сама по себе нелёгкая для каждого, в чьих жилах течёт хоть капля еврейской крови. Но то, что говорил Бялик! Неожиданные пощёчины, которые он отвешивал пережившим этот ужас. Пощёчины? Ну, это я был архитактичен. Скорее хлестал нагайкой, бичевал он людей, которые безвольно отдают себя на растерзание насильникам. Слёзы страдания — сострадания — стали огненными слезами гнева, способными потрясти основы мироздания. Страшные картины житомирского погрома были прописаны с безжалостностью вивисектора. Диагноз, поставленный им своему народу, был беспощаден: клиент скорее мертв, чем жив. И в уста Создателя, наблюдающего за происходящим, вкладывает поэт невозможные, неотвратимые слова: «Я — Бог ваш — нищий! А мой народ стал мертвою травою. И нет ему надежды на земле». Ну вот, не будь Бялик евреем, было бы самое время обвинить его в антисемитизме и сгущении красок, а так оставалось лишь тупить взор да вздыхать от навалившегося на нас груза нежданных откровений. О как, блядь, сука, оказался не монохромен мир!

И вот тогда в аудитории впервые вспыхнул спор. Первый из тех, что с завидной периодичностью будут сотрясать эти стены. Разделённые на фракции не только характерами и точками зрения, но и особенностями исторической родовой памяти, мы видели происходившее в разном свете.

Потом мы ещё неоднократно возвращались к теме звучания в поэзии. На примере творчества культового поэта эпохи хиппи Хези Лексли наблюдали, как повтор слов, заключённых в другие слова создаёт ощущение перепева, ауканья. Задумывались ли вы о том, что слово «три», например, заключено словно в рамку в плоть других слов, таких как: изнутри, всмотрись, острие, несимметричный, электричка, отрицаю, безветрие, навострив? И незримо выполняет оттуда свою работу: создаёт особый звуковой фон… Конечно, мы разбирали ивритские аналоги, но доносить эту мысль не имеет значения на каком языке. Наверняка умные головы от филологии и название этому явлению придумали, но я не помню.

А уж новая повесть Меира Шалева «Вышли из леса две медведя» вообще взорвала наши неокрепшие мозги. И да, приведённое название — не ошибка, это в русском переводе его «причесали» и исказили до «медведиц». На самом деле это цитата из Библии, и читается она именно так.
Впрочем, эта книга в те времена вызывала битвы и баталии и у гораздо более искушённой публики. Она была под завязку набита спорными образами и событиями. Адюльтер и лебединая верность, детоубийство и подвижничество, предательство и преданность — эти черты и образы смешивались в одних и тех же героях, вызывая поочерёдное желание то аплодировать, то придушить своими руками. Как сама главная героиня характеризует происходящее на страницах книги: «Страшные рассказы о страшных поступках, совершённых страшными мужчинами, которых я люблю, и в сущности — о страшных вещах, которые я сделала бы сама, будь я на сто процентов мужчиной». И я понимал, что могу осуждать и рассуждать, но вот чего не могу, так это дать гарантий, что на их месте не совершил бы подобных вещей. Иногда Зверь в нас погребён достаточно глубоко, но экстремальные ситуации способны «выдернуть» его на поверхность души буквально за секунды. И лучше даже гипотетически не вставлять в эти экстрёмные ситуации Эльку, ибо сроки существенно сократятся.

Потом, в какой-то момент, совершенно естественно тридцать недорослей из провинциальной заштатной школы Бат-Яма стали на путь, ранее пройденный тысячами слушателей Гарварда со знаменитым профессором Сэнделом¹⁰. Ну, знаете, эти задачки с садистским уклоном — о поезде, несущемся в пропасть, и ребенке на другой ветке рельсов? Ты типа на пульте. Стрелки переведёшь? Или о доноре органов для шести умирающих пациентов. Впрочем, это только начало, Шахар не следовал за лекциями буквально, лишь брал канву. Дальше задачи усложнялись, появлялись личные завязки на тех, кого надо принести в жертву, требовалось собственноручное «решение» проблемы. И да, мы знали, что нет верных решений, но принять хоть какое-то требовалось. Так что бои велись нешуточные.

Шахар тем временем копал глубже. Он заставлял нас вслух признавать то, на что доктор Майкл прозрачно намекал. Он переводил дискуссии из абстрактной плоскости «водителя трамвая» в животрепещущую для всех тему «сделки Гилада Шалита». Для тех, кто не в курсе: в 2006 году ХАМАСом был похищен заснувший на посту капрал израильской армии. Ещё куча ребят были убиты в ходе того нападения. Но речь не о них. По ним отгремели выстрелы на военных кладбищах, их имена занесены в реестр вечной памяти, стали сиротами их родители, и ничего тут изменить нельзя. А вот судьба Гилада стала проблемой страны и почвой для баталий на долгие пять лет. Террористы требовали в обмен на его освобождение выпустить из тюрем тысячу заключённых, в том числе и тех, на чьих руках была кровь шестисот израильтян, погибших в устроенных ими терактах. И страна пошла на эту сделку в 2011 под давлением сил, кооптированных родителями похищенного. Мы до хрипоты спорили о цене и целесообразности. О уже имеющихся новых жертвах, павших от рук выпущенных тогда террористов. Об ответственности требовавших тогда освобождения Шалита за эту кровь.

Уроки литературы превращались в уроки философии. Мы знакомились с нравственным законом Канта и позицией Декарта. Обнаруживали, что среди нас много сторонников консеквенциализма, более знакомого моим землякам с доисторической родины как «теория разумного эгоизма». Проходили весь путь по рождению из этой теории тоталитаризма и фашизма. Ибо бесконечно тонка грань между рациональностью и бесчеловечностью.

Задумывались ли вы о том, какими методами было построено Сингапурское экономическое чудо? Одна идея стерилизации необразованных женщин, пусть и добровольной, оплаченной звонкой монетой, чего стоила? Вообще исторический анализ показывал, что «коллективное» благо всегда создавалось за счет антигуманного отношения к «личностному». И это повергало наши умы в смятение, а души в отчаянье. И показывало нашу неготовность к таким жертвам. Жить в мире Оруэлла или Хаксли мы не хотели, несмотря на явную, вполне социалистическую тягу к "всеобщему благоденствию".

Мы с одной стороны алкали блага для большинства, но с другой — мечтали оставаться «белыми и пушистыми», не хотели марать руки, многое мы готовы были принять, когда по замыслу моделирующего ситуацию учителя принятое нами решение исполнял кто-то другой: водитель поезда, врач, стрелочник. В случае же, когда нам лично для спасения многих жизней предстояло столкнуть с моста толстяка, пасовали практически все.

Нас учили видеть вторую сторону медали во всех явлениях. Говоря о равенстве — помнить о позитивной дискриминации. Проповедуя свободу слова — о словесных оскорблениях и замечать их необратимые разрушительные воздействия. Ратуя за толерантность — о готовности принять однополые браки, ибо иначе грош цена нашей толерантности. Критикуя теорию перенаселения и голода Мальтуса — отдавать себе отчёт о том, куда в ближайшие не пятьсот, а пятьдесят лет скатится не абстрактная Уганда, а наша собственная страна. Ибо основной прирост населения в ней приходится на «социально слабые слои»: арабов и ультраортодоксов, традиционно сидящих на пособиях, не работающих, пиявками сосущих кровь налогоплательщиков, число которых не имеет тенденции к росту. То есть страшно подумать, как уже наши дети смогут прокормить такую ораву нахлебников.

Наш учитель ходил по краю, поднимая тяжелые, а порой полузапретные вопросы: о рейсе 093¹¹ и психологии Катастрофы¹². Мы все ощущали себя старше и ответственнее после этих, выворачивающих душу уроков. Зачем это было надо ему, и какова была тема его доктората? Об этом мы так и не узнали.

Но лично я знаю, зачем это было нужно мне. Эти невероятные, невозможные лекции делали меня Человеком. Не сразу. Многие уроки я усвоил и осознал куда позже. Но именно там я впервые понял, насколько сильно мой «свободный» выбор может касаться судеб других людей. Именно в этих баталиях я впервые почувствовал наличие своего собственного морального закона внутри себя. И принял трудновыполнимое решение не позволять себе спонтанных поступков, не будучи уверенным, что это не ёбнет по другим людям. А уж если я привношу зло в чью-то жизнь, то нужно делать это в здравом рассудке и твёрдой памяти, дабы не убегать потом от ответственности, прикрываясь детским: «я не хотел, оно само, я ничего не мог сделать». Ну, все мы отлично знаем, что дорога, вымощенная благими намерениями, ведёт отнюдь не к Храму. Я не был исключением. И количество ошибочных решений, пожалуй, не уменьшилось от знакомства с нашим гуру. Но вот бежать от ответственности? Хотя как мало в нашей жизни случаев, когда принятие оной позволяет минимизировать причинённый ущерб.

Но, что не могло не радовать, — наши с Эли мнения обычно разнились лишь нюансами. Правда, эти нюансы вызывали такие споры! Что тоже в плюс. Мы опять общались без опаски и оглядки. Не подыскивали слов, не боялись задеть — просто выплёскивали мысли и эмоции. События ушедшего лета больше не стояли за спиной как призрак убиенного царевича Димитрия. А был ли мальчик? Иногда я забывал напрочь о произошедшем. Возможно, только я? Но и это мне облегчало жизнь неслабо. Правда, из нашей жизни ушли ролевики и гитара. Даже с милой моей Бертой как-то не складывалось общаться безоглядно. А делать это как-то иначе не имело смысла. Вот и скатилась до вежливых поздравлений некогда нежная дружба. Но, чёрт подери, для того, чтобы ощущать, что эта жизнь именно «наша», мне уже не нужны были костыли в виде «совместного досуга». Хватало совместной работы. Эличка перешёл в профессионалы — иудаика оказалась хорошей кормушкой. Я впервые в жизни не думал, где взять денег. На мой образ жизни хватало. Уроки вождения шли бодро. К новому году я планировал сдавать на права. А на оставшуюся денежку к Песаху, попросив подмоги у папани, собирался брать колёса. Так что всё наладилось, и свет в конце тоннеля оказался тёплым солнечным деньком, а не мчащимся навстречу поездом — виделось мне тогда.
-------------------------------------------------------------------------------------
¹ Мордор — область на юго-востоке Средиземья в легендариуме Толкина.
² Пли́ний Старший — древнеримский писатель-эрудит, автор «Естественной истории». Погиб в результате извержения Везувия
³ Тефра — вулканический пепел
⁴ 7Н6М — малоимпульсивный унитарный патрон центрального воспламенения
⁵ "Пру у рву" — плодитесь и размножайтесь — одна из Библейских заповедей
⁶ Считается, что замужняя еврейка должна закрывать волосы, дабы не вводить в искушение других мужчин
⁷ Йуд-бет-арба — нумерация классов по порядку идёт буквами (йуд-бет=12), а на потоке — цифами (арба=4), то есть это соответствует 12-4 класс
⁸ Цитата из стихотворения Ар. Тарковского "Ночной дождь"
⁹ К 1948 году существовали 2 версии иврита. Ашкеназский — язык евреев Европы, и сефардский — выходцев из Испании и мусульманских стран. Для государственного языка была выбрана сефардская версия
¹⁰ Майкл Сэндел — философ, политолог, проф. Гарвардского университета. Выступал с лекциями о человеческих ценностях в Сорбонне и Оксфорде. Его лекции о справедливости пользуются популярностью во всем мире.
¹¹ Рейс 093 — пассажирский авиарейс, захваченный 11 сентября 2001 года. Он стал четвёртым самолётом, задействованным в теракте, но не долетевшим до цели. Пассажиры пресекли намерения террористов. Погибли все 44 человека на борту самолёта. Жертв на земле не было.
¹² Катастрофа — результат политики нацистов середины ХХ века по планомерному уничтожению евреев. Жертвами Катастрофы стали около 6 миллионов евреев

--------------------------------------------------------------------------------------
Глава 4. Крещение в Иордане
Предложение на пасхальных каникулах забить на дела и отправиться на природу я принял как лучший подарок. У Эльки какой-то двоюродный дядька, бывший турист-водник, держал на Иордане, в районе моста Бнот-Яков, рафтинговую фирму. В планах были пикник с шашлыками, сплав на каяках и просто ночёвка в палатке на берегу реки. Звучало всё заманчиво и не предвещало никакой опасности. Кто ж знал, что, приехав приятно провести время, мы попадём как кур в ощип!

Ибо «к ихнему начальнику, точно по повестке» тоже приехали старые друзья-туристы, и решили ребята замутить экстремальный сплав на катамаранах. Иордан наш, несмотря на громкое имя, — речушка немноговодная и лишь в период таянья снегов на Хермоне, где находятся её истоки, превращается в бурный ревущий поток. А происходит это? Правильно, возьмите печеньку, — на Песах! И пройти мимо такой оказии компашка бородатых мужиков-водников не могла по определению! Вот только у них имелись исключительно четырёхместные катамараны. Двухместки на все выходные находились в распоряжении группы краснолицых туристов из Германии. Бизнес юбер алес. А шесть, именно столько было желающих побороться с водной стихией, на четыре делится как-то неоднозначно. Тогда-то и пришла в голову Мишани, — так звали дядюшку, — мысль рекрутировать в команду покорителей Иоданских вод молодое поколение в виде нас с Элькой. Благо, восемнадцать мы оба уже отпраздновали, и нарушением это не было. А юноше в осьмнадцать лет какое приключение не покажется привлекательным? Уже через час мы, возбуждённо посмеиваясь, облачали свои бренные тела в гидрокостюмы и слушали инструктаж бывалых сплавщиков, который сводился к основным постулатам: «Не умничать. Весло держать крепко. Грёбать когда и как скажут. Слушать старших беспрекословно и буквально».

И понеслась душа в рай! Вот реально ж круто было! Красотища и правда вокруг неописуемая: огромные скалы справа, сливы, водопады, шиверы¹ — прямо по курсу. Именно последние, как оказалось, — самый больший головняк на таком маршруте. Ледяная вода, пенные буруны, море адреналина в венах. Первый же пройденный порог вселил в меня ощущение невъебенной крутизны.

Сейчас-то я знаю, из покаянной речи Мишани, что наши великовозрастные обалдуи-инструкторы допустили минимум две ошибки. Ориентируясь на мои стати и байки о морском прошлом, посчитали меня вполне полноценным членом команды и посадили на один катамаран с Эличкой. И, оставляя себе передние места для лучшего обзора и управления, засунули нас назад, не приняв во внимание бараний вес моего Мастера. Так что всё далее произошедшее было не столько злыми кознями фортуны, сколько элементарным просчётом зазвездившихся стариков. Нынче, пытаясь рассказать о наших приключениях, чётко вижу, насколько я кинестетик. Ибо все слова, описания и прочая хня застревают в горле, и рвётся из него лишь вопль поручика из небезызвестного анекдота: «Голой жопой в холодную воду!».

Ну, неопреновые гидрокостюмы — это вам не голая жопа. Но и бурный, в тот день, горный поток — не водичка в пруду. Короче, первая часть сего незабываемого сплава закончилась, когда на очередной шивере катамаран напоролся на подводный камешек, которому в том месте делать было бы вроде и нечего. Но он там был. Лежал, родимый, в засаде, покрытый шапкой пены, нихуя никому не видный, и подъевреивал² зазевавшихся сплавщиков, то бишь нас. Барух-hа-шем! — Слава Богу, да будет благословенно Имя его! — пропороли мы об этот судьбоносный валун только обшивку, а не камеру гондолы. Пропороли, да и наделись зияющей раной бока на какой-то уступчик на полном скаку. Инерция — знаете? Вот и мы узнали, не скажу, что поняли. Лично я не понял ни бельмеса! Вот только что я гордо, как буревестник между тучами и морем, чёрной молнии подобный, реял, нёсся над волнами библейской реки с воплями «Банзай!». И вдруг обнаружил, что нахожусь под водой. Не в воде, а именно под, да ещё прямо над моей головой голубое пятно — явный катамаран! Я даже не успел панике поддаться, на голых инстинктах вынырнул и уцепился рукой за борт. Вода была ледяная, речка неширокая, неглубокая — шивера, однако, но течение такое, что потащило меня неподеццки, выбивая моими коленями на камне сигнал SOS. Едва исчезла нехватка кислорода, как мозги отметили две новости: плохую и совсем хуёвую. Весла не было, но это цветуёчки. Не было на борту Эльки! И царящая почти паника говорила о том, что и сведений о нём особо нет. Внутренне приготовился нырять. Сейчас понимаю утопичность замысла. Тогда просто запаниковал. На моё счастье ребята с уплывшего вперёд второго судёнышка уже заметили «потеряшку», о чём и семафорили нам, ибо за рёвом воды кричать было бесполезняк.

Этот храбрый скорняжка, даром что в суперлёгком весе, а не растерялся. Поступил чисто по инструктажу: крепко вцепился в весло, принял позу «сидя, ногами вперёд», поймал волну и, отталкиваясь от опасных булыжников всё тем же веслом, юркой лодочкой продолжил сплав в гордом одиночестве, намекая, что гибель персидской княжны была вовсе не объективной неизбежностью, а плодом её отчаянья и нежелания взбивать сметану. А, встретив на пути солидный валун, Эличка даже умудрился к нему пришвартоваться и ждал нас ниже по течению.

Держался он молодцом и отъехал, только когда ребята затащили его на борт. Так наша эскадра и причалила к левому берегу — с Элькой, не подающим признаков жизни. Необходимое лирическое отступление, явившееся для меня сюрпризом. Итак, по закону Кориолиса правый берег реки Иордан, он же западный — неприступный обрыв. Зато левый, восточный— пологий и гостеприимный. Отличное место было бы вытащить лодки для грядущей починки. Кабы в мире рулили физика с географией. Но миром правит капитал и сестра его политика. А посему буквально в метре от воды нас поджидала колючая проволока и табличка «Граница». Да попадос-то был не в ней, а в её спутнице, на трёх государственных языках сообщавшей, что берег опасен, ибо заминирован⁴.
Имелись: мужики, осторожно, как мать возле спящего дитяти, пытающиеся организовать верфь, и я, тупо склонившийся над бесчувственным одноклассником. Из ступора меня вывел окрик:

— Ну, что застыл, точно в почётном карауле? Расстегни ему костюм — он же его как корсет сдавливает. Да искусственное дыхание сделай. Ты ж будущий парамедик! А тупишь, словно кисейная барышня, — вот чувствовал, что мне ещё аукнутся все мои «похвастушки», каждое пёрышко из павлиньего хвоста, что я распустил при знакомстве. — Помочь? — как-то уж слишком снисходительно предложил Сеня, младший из гоп-компании.

— Да уж справлюсь!

Сказать было легче. Первая часть прошла без проблем. Замок не заел, костюм расстегнулся, явив моим глазам мраморность обнажившейся кожи. Бля, я в курсе, что он не любит море, но это ж не повод доводить себя до такой синюшности. Мысленно отметил, что по возвращении домой буду за шкирку таскать его на пляж, хоть изредка. Со второй частью вышел полный облом. То есть я прекрасно знаю теорию и практику «изо рта в рот». И начал я всё правильно: левая под шею, правая на лоб… Только первый же вдох совершенно непонятным мне образом превратился в банальный поцелуй. Э, нет, как может быть банальным поцелуй с парнем? Это был абсолютно небанальный, совершенно невозможный, и всё же явно поцелуй. Окончился он быстро, до того, как свидетели поняли происходящее. Но определённо после того, как утопленник провёл кончиком языка по краю моих зубов. После того, как он удивлённо распахнул, а потом испуганно зажмурил глаза. После того, как горячая, несмотря на мокрый костюм и недавнее купанье в ледяной воде, волна захлестнула мой пах. За секунды до назревающего стояка. Вовремя.

Долго рефлексировать не пришлось. Старши́е огорошили нас сообщением, что судно починено и можно продолжать сплав.

— Продолжать? — от неожиданности и возмущения у меня в зобу дыханье спёрло.

— Ты видишь другой способ попасть домой? Должен разочаровать: The Show Must Go On. Вертушки за нами не пришлют. Вдоль всего русла будут всё те же минные поля слева и обрыв справа. Машка на минибусе ждёт нас внизу, в конце маршрута, — начав речь довольно жёстко, возможно, опасаясь бунта на коробле, Мишаня закончил почти просительно: — Ну, ребятки, не подкачайте — продержитесь!

Мы не подвели. Рассаженные по разным лодкам, благополучно добрались до пункта Б. Правда, никаких красот я уже не замечал. Лишённый из-за потери весла возможности грести, я был свободен от каких-либо обязательств, кроме необходимости выжить.

Выжить. Хорошо сказано. Когда впервые пуля у виска просвистела так близко, я понял: сколько ни строй из себя Печорина, а отчаянно хочется жить. Восемнадцать — это до обидного мало и слишком здорово, чтобы так глупо ставить точку. Вот так и разрешились мои сомнения по поводу колёс. А ведь я всерьёз рассматривал вариант покупки не машины, а именно байка. Уж больно суперсексуальный образ Шахара на его железном коне запал мне в душу. А остальные резоны для покупки именно двухколёсного друга я и анализировать не хотел! Как и не хотел бы ещё раз пережить этот страшный момент, когда мне показалось, что я потерял Эльку. А хотел-то чего? Отличный вопрос! Только вот ответить я на него тогда не был готов.

Машута, жена Михала, ждала нас внизу с термосом чая и початой бутылкой монастырского бренди для сугреву. Вначале мужики попытались было отделаться от нас чайком, но, верно оценив степень нашей испуганности и возбуждённости, плеснули и нам грамм по семьдесят. Алкоголь разлился по организму, согревая и успокаивая. Полученной дозы хватило добраться до стоянки без рефлексии и заморочек. А там в рюкзаке была двухлитровая бутылка «Киндзмараули». Лучше бы водочки, но кто ж знал, что тут такие расклады? Я готовился к беззаботным посиделкам под шашлычок и выбирал спиртное на Элькин вкус. А он полюбляет грузинские вина, недавно появившиеся в «русских» деликатесных магазинах. Хотя, это были скорее полукровки. Напрямую из Грузии вина, бутилированные в ней же, если и поступали, то по заоблачным ценам, в основном «Хванчкара» и в стандартной ноль-семь. Эти же гулливеры от виноделия были разлиты в Болгарии и стоили более-менее приемлемо.

Так что после ужина в палатку я залезал вполне хмельным. От вина ли, от выпавших ли нам сегодня переживаний или от решимости разобраться в себе и поговорить с Эличкой? Валлар⁵ его знают! Всё равно ничего не получилось. Действительность опять продемонстрировала мне жирный кукиш. Вы умеете говорить с тем, кто спит? Нет? То-то же, я — тоже. А разбираться в себе, когда источник ваших смятений мерно посапывает под боком? Когда, сквозь сон учуяв жар вашего тела, он подкатывается ближе под бочок и даже забрасывает руки-ноги, словно заключая в объятья?

Элька-Эличка-Илюша… Это его ориентация меня мучила и не давала спокойно жить? Да в свете наблюдавшегося в моих штанах «оживления» нужно заказывать благодарственный молебен по поводу того ангела-хранителя, что напутал с Элькиными предпочтениями. Мой-то, видимо, был двоечник и тупо у него списал, от усердия высунув язык и не замечая, что он там, собственно, пишет.

Прикольно-то как! Вот если взять за аксиому, что «таки да» и изначально, то многое предстанет в ином свете. Вся моя гомофобия окажется банальной ревностью. А отчаяние до кровавых мальчиков в глазах вызывалось мыслью о моём герое, доверчиво распахнутом перед другим мужчиной, жадно насаживающемся — о да, я давно уже изучил «правила игры» — на чужие сначала пальцы, а потом и член. Блядь, эта мысль определённо была лишней! Теперь оставалось лишь зажимать в кулаке бунтующую плоть, плохо помещающуюся в отведённый ей джинсами объём. И так невыносимо хорошо было чувствовать, как бьется пульс на его шее, вдыхать его особенный, ни с чем не сравнимый аромат, слегка разбавленный алкоголем, и мечтать, нервно пытаясь неслышно выпростать готовый взорваться член из плена одежды. Тише, главное тише — я не готов был рисковать и заниматься онанизмом у Эльки на глазах. Достаточно того, что перед моими глазами, на изнаночной стороне век отпечатался, застыл, как мушка в янтаре, его образ. Запрокинутое бледное лицо с закрытыми веками, влажные пряди волос на лбу, беззащитное горло под моими пальцами - в тот момент, когда Эли лежал передо мной на берегу, он принадлежал мне полностью, уязвимый и доступный. И если бы не свидетели... В кульминационный момент, рассыпавшись на мелкие осколки и выгнув из губ оригами в беззвучном крике, я вцепился изо всех сил в его рукав, благо, он это позволил. Потому что спал. Благословенны и Морфей, и Гипнос! Мысли потеряли резкость, время, да и пространство вокруг меня стали вязкими. Уже окончательно отъезжая, я понимал, что забыл, но не помнил что.

Пробуждение всё расставило по местам. Илюхи в палатке не было. Он вообще из жаворонков. Это ваш покорный слуга даже не сова — сурок, готов при оказии спать чуть не круглосуточно. Поэтому в палатке я был один — в расстегнутых джинсах, заляпанных засохшей спермой. С головной болью и вселенским сушняком. С каких хуёв-то? Не так уж мы много и выпили вчера! Или много? Судя по запаху. Вот даже не ясно, какая компонента хуже: перегар на гектар или горчащая нота секса в палатке двух парней? Представьте, что подумал Эличка! Небось, сбежал в отхожее место исследовать тылы на предмет нанесённого ущерба. Почему-то утром эти мысли вызывали раздражение и стыд. То, что под покровом ночи воспринималось как горькое откровение, по пробуждении казалось пьяным бредом. Ну да, стресс, смертельная опасность и страх потерять Эльку сыграли со мной злую шутку. А алкоголь окончательно стёр и заполировал извилины в черепушке. Это ж надо до чего додуматься! Чуть не встал в очередь в геи записываться! Мда, правы древние греки — когда Эринии хотят наказать человека, они лишают его разума.

Утро гуманное — утро с едою. Завтрак был королевский. Неутомимая Машута нажарила блинов на переносной газовой горелке. И выкатила банку вишнёвого варенья! Поди, из стратегических запасов. У нас в стране с вишней туго. Есть кибуц, выращивающий черешню. А вот вишни я в глаза не видывал. Так что это — явный привет с доисторической родины. Вкусно, однако! Мужики опять колдовали над мангалом. Видимо, обед тоже входил в планы. А вот где наш утопленник? Я обводил берег ищущим взглядом, но искомого не находил. Заметив мои мучения, дядюшка потерпевшего кивнул на дальний бивак, где отдельным табором стоят немцы:

— Да там твой дружок! Пошел налаживать межнациональную дружбу и практиковаться в идиш.

Идти или не идти? С одной стороны — было страшновато. Вот мало ли что ему могло прийти в голову с утреца при виде той картины маслом? Может, он к немчуре сбежал, чтоб не встречаться со мной? С другой — по-любому, не буду ж я вечно прятаться теперь? Так что я пошёл. Но быстро понял, что зря. Невнятное приветствие, а в целом — ноль внимания, фунт презрения. Наш менестрель с каким-то Гансом разучивал чевой-то на гитаре. Сидели они рядком, своим райком… Лопотали на смеси немецкого и идиша, я ни там, ни там нихт ферштейн! А он лишь глазки свои обсидиановые поднял, брови вскинул, подбородок вздёрнул. И пойми его — что сказать хотел? Да ебитесь вы все провалитесь! Столь же гордо удалился в палатку — досыпать. Буду нужен — разбудит.

Разбудил. Перед отъездом. Сунул в руки тарелку с остывшими шашлыками и молча пошел собирать палатку и вещи. Вот что за нах? Что я ему плохого-то сделал? Или не сделал? И это плохо?

Ну, на обратном пути вроде было всё как прежде. Он спал, головой на моих коленях. И кому я вру про «как прежде»? Разве раньше приходилось ему спать, потираясь щекой о мою эрекцию? Нет, джинсы — вещь зачётная, для усмирения взбесившейся плоти самое оно. Только бороду-то сбрить — вовсе не проблема, а вот умище куда деть?⁶ То есть шальные мысли и непотребные картинки, мелькавшие в моём котелке? Вот это просто подтверждение вечной истины: самые ярые гомофобы — латентные геи. Я не то чтоб такой уж нетерпимый. Морды бить не стал бы. Но оттенок брезгливости имел место быть. Пока не оказалось, что это касается Эльки. И тут уж одна мысль — спасать! От чего? От кого? Да от меня, походу. Уж больно осязаемо чувствовалось это давление, и не в штанах; впрочем, и там тоже, а в груди. Вот хоть ножом режь это густое чёрное марево. И будем откровенны: в тех мечтах я не подставлял свою задницу и не сосал ему член, а вставлял сам — то по самые гланды, то по самые помидоры. И чем я лучше гомофобов? Говорят, они так же, бывает, забавляются? Только тем, что мне пох на всех других геев, и хотел я этого единственного и неповторимого? Ну и тем, что его ориентация не повлияла на мой восторг, уважение и, чего уж там, зацикленность. Вот он спал, а я неотрывно следил за тенями ресниц на бледных щеках, мысленно вел пальцем вдоль тонкого длинного носа, Снейпушка чёртов! А эта голубая, пульсирующая жилка на шее. Можно медитировать до полного дзена в ритме её биения. Его руки — вообще шедевр божественной скульптуры, не перевелись там на небесах ещё Микельангелы-хранители, есть ещё кому резец держать. И водопад волос, что чернее ночи и шелковистей крыльев бабочки — пусть бы тоже шапочку носил, как Шахар, дабы не вводить честной люд во искушение. Так нет же! Разметал их, рассыпал… А тут хоть волком вой!

Надо это заканчивать. Определяться надо. И то ли в сторону отойти, то ли поговорить по душам.
А в сердце засела осиновым колом мысль: ещё пара месяцев — и не о чем говорить станет. Элька у армии атуду академаит⁷ взял. Предстоит ему у чёрта на куличках в Беер-Шеве степень по фармацевтике своей делать. А мне ещё два года в школе торчать — профессию получать. Я на университет не замахивался. Вот и разведёт нас судьба. Нет, на выходные не раз ещё пересечёмся, может, даже какая халтурка подвернётся общая. Но давайте оставаться реалистами: та близость, что есть была — нам уже не светила. А мог ли я ему предложить другой уровень? Ну, не был я в этом уверен. Мотало меня как на американских горках. Вот только за последние сутки я раза три ориентацию поменял. И нахуй ему такое счастье упёрлось?

Так что, видимо, стоило зажать свои хотелки мозолистой рукой да отпустить парня в свободное плаванье. Непрошеные воспоминания опять сжали сердце — да уж, поплавали мы знатно! И поныряли. Вот только вынырнуть у меня всё никак не выходило.
---------------------------------------------------------------------------------------------
¹ Ши́вера — относительно мелководный (глубина до 1,5 — 2 м) участок реки с беспорядочно расположенными в русле подводными и выступающими из воды камнями и быстрым течением.
Слив — водный поток, образующийся в результате стекания потока воды со скального выступа.
² Подъевреивал —шутка от Карла Радека. Когда борьба с антисемитизмом свелась к замене слова «жид» на «еврей», Радек сказал: «Раньше говорили подЖИДаю трамвай; теперь надо сказать подъЕВРЕИваю трамвай».
³ Западный берег реки Иордан — спорная территория, реальные границы и статус которой трактуются противоборствующими и сочувствующими им сторонами по-разному.
https://vk.com/albums239644158?z=photo239644158_456239105%2Falbum239644158_240427056
⁵ Валлар — значит «Силы» или «Стихии» (более точно, «Власти»). В легендариуме Дж. Р. Р. Толкина аналогичны мифологическим богам.
⁶ Жил-был в советские времена некий дворник — колоритнейшая личность с роскошной окладистой бородой. И так он был похож с этой бородою на Карла Маркса, что люди на него приходили со всей столицы полюбоваться. Дошло сие безобразие до ведома компетентных органов. Пришли к нему товарищи в штатском и говорят: "Вы, это... сбрили бы, это самое..."
Дворник, степенно оглаживая предмет конфликта, ответствовал: "Ну, положим, бороду я сбрею. А умище, умище-то куда девать?".
⁷ Атуда академаит — отсрочка от армии для получения высшего образования, при которой армия оплачивает обучение, но требует подписать договор на сверхсрочную службу.

----------------------------------------------------------------------------------
Глава 5. Там на неведомых дорожках...

Ситуация требовала уточнения. Кто я есмь? Гордый гей али запутавшийся натурал? И почему именно Элька будил во мне странные фантазии, которые раньше не приходили в голову ни с одной из моих любовниц? Ни одну из них мне не хотелось подчинить полностью, почувствовать свою власть и обладание. Пара не принесших ни ясности, ни удовольствия быстрых романчиков с девушками не приблизили меня к разгадке. Тогда было решено исследовать вторую вероятность. Я стал завсегдатаем бульвара Ротшильда¹, местной плешки, где собираются на вечерний съём представители меньшинств. Приходил, устраивался на свободной лавочке и наблюдал. Изучал свои реакции, вел расследование в глубинах собственного подсознания и знакомился с контингентом. Иногда рядом со мной присаживались представители подследственной группы населения. Пергидрольные «деффочки» со смазливыми личиками под небрежно наложенным гримом, с пирсингом во всех местах и нелепыми тряпочками в качестве одежды. Они пытались заглянуть в глаза, привлечь внимание неуместными вопросами, прильнуть поближе. В этих случаях я лишь брезгливо кривил рот и демонстративно отодвигался. Они понятливо линяли, не изменив независимо-равнодушного выражения на лице. Один раз, всего один, я увидел задрожавшую губу, жалкий шмыг носом и предательскую влагу из-под ресниц. Что это было? Затаённая, робкая просьба вперемешку с отчаянием? От мальчишки явно фонило желанием найти хозяина, отдаться в надёжные руки. А ещё обречённостью, покорностью и даже жертвенностью. Но без потери собственного достоинства. Идеальный микс! Тот самый запах! Захотелось окликнуть, схватить за руку, усадить рядом, стереть влажной салфеткой следы дурацкого макияжа и поцеловать эти набрякшие от непролитых слёз губки сердечком. Конечно, я ничего этого не сделал. Потому что всех не пережалеешь. Да и сомневался я, что при своей неискушенности не перепутаю профессионального хастлера с мальчишкой, впервые вышедшим на съём.

Иногда попадались брутальные мачо в джинсе и косухах, расписанные под Гжель замысловатыми татуировками, играющие бицепсами и демонстрирующие пресс а-ля стиральная доска. Эти не темнили: просили закурить или, наоборот, предлагали косяк, разбрасывали руки аки крылья по спинке лавочки, не забывая скользнуть ими через минуту на моё плечо. Такие не понимали невербального отказа. Приходилось говорить, что жду своего парня, или ретироваться на другую лавочку — по обстоятельствам.

Больше всего пугали и вводили в смятение лощёные мужчины за сорок. Они пахли парфюмом за штуку, которого я никогда не встречал в «Суперфарме»². В их экипировку входили льняные пиджаки и мокасины ручной работы. Благородные седины стригли руки стилиста, а не дворового парикмахера. Даже привычный и знакомый аромат кожаных аксессуаров нес в себе особый оттенок. Он кричал о дороговизне и редкости. Это был кошелек не из кожи крокодила, а из пениса оного³. Я не знал, как себя вести, когда, опускаясь рядом, они роняли холёную руку с безупречным маникюром мне на бедро. Хамить не поворачивался язык. Расслабиться не получалось. Надо отдать им должное — они имели особо чувствительные сенсоры и мгновенно просекали мою неготовность к контакту. Насмешливо играли бровями и растворялись в вечернем мареве, оставив шлейф аромата другой, сладкой жизни.

Однажды, не скрою, — в приличном подпитии, я решился на эксперимент. Сел, растёкшись по скамейке, и закрыл глаза, полагаясь исключительно на другие органы чувств. Забавное ощущение. Запахи. Вздохи. Лёгкие касания. Сели-встали. Зарядка для претендентов. Вдруг всё изменилось. Очень хотелось хоть немного приподнять веки, посмотреть сквозь ресницы на нового гостя. Держался, воспитывая силу воли и искушая демонов. Но запах знаком. Не только одеколон. Общая гамма. И охуителен. Пока я рылся в закромах памяти, сосед перешёл к действиям. Он, не в пример предшественникам, смел и уверен. Рука на бедре, палец другой подхватил мой подбородок и развернул к себе. Бля буду — сейчас поцелует! Откуда столько бесстрашия? Он что, бессмертный Маклауд? Судя по ладоням не такой уж амбал, а хук у меня приличный. Пора кончать эту комедию! Не успел. Ничего я не успел. Чужие губы выпили из меня всю уверенность. Глаза распахнулись и тут же закрылись снова. Увиденного хватило, чтоб испугаться, успокоиться, возбудиться и обмякнуть. Смена состояний вполне мгновенна. И объяснима. Потому что рядом испытывающий, внимательный взгляд знакомых до керосиновых разводов вокруг зрачка синих озер Шахара. Вот кого не ожидал здесь встретить. Но я обрадовался. Обрадовался? Это слово я нашёл, чтоб описать захлестнувший меня шквал эмоций? Это такой я фарисей? Ну, нет бы честно: полный пиздец — я потек как последняя сучка от собственного учителя!

Отдельно проскочила мысль о степени его доверия мне. Целуя ученика, он рисковал всем. Карьера, доброе имя. У нас очень толерантная к сексуальным меньшинствам страна. Но столь же нетерпимая к отношениям учитель-ученик, независимо от пола. Хотя голубой окрас придаст скандалу дополнительных оборотов. Так что я был польщён, очарован, размазан. И теперь уже абсолютно не сомневался в своей ориентации.

— Что ты здесь делаешь? — лёгким выдохом всё еще в губы. — Ты знаешь, что поставил на уши всю здешнюю тусовку? Только и разговоров, что о каком-то новичке, который уже месяц ходит сюда, как на работу, никак не решаясь пристроить наконец — прости за двусмысленность, — свою девственную задницу. Вынашиваются планы по распечатыванию оной и заключаются пари. А ты, сучонок, ещё и пить вздумал! Ты понимаешь, что у тебя все шансы очнуться с членом в жопе?

— С твоим? — меня несло и срывало тормоза без всякого знака «СТОП»⁴. — Так я ж не против!

— Как всё запущено! — рука скользнула по лицу, обводя скулу, нырнула в волосы, нежно, но неумолимо задавая угол поворота головы: глаза в глаза. — Уж замуж невтерпёж?

Зажмурившись, я потянулся за поцелуем сам. В той ситуации было легче действовать, чем думать. Но непреклонный визави лишь терся носом о мой, избегая контакта губ. Кажется, он не был настроен пользоваться моментом. Решившись поставить ол-ин, я обнаглел и бросился очертя голову грудью на амбразуру — сгреб его в объятья. Я сильней. Поэтому просто прижал этого красавца к груди, где пойманной птицей в клетке рёбер металось сердце. Изящное движение плечами, отброшенные резким взмахом головы назад пресловутые апельсиновые локоны и снова внимательный взгляд.

— Ты понимаешь, на что нарываешься? — кивнуть, преданно выпучив гляделки. — Мальчик, я не железный, но всё ещё твой учитель. В любом случае, отсюда надо валить. Причем так, чтоб они все поверили, что я увёл тебя на дефлорацию. Тогда ажиотаж поутихнет, и ты в следующий раз будешь в относительной безопасности. Пошли.

Указание выполняется с рвением юного скаута. Выпустив его из рук, я вскочил, готовый идти хоть на край света, как сопливый пацан за дудочкой гамельнского крысолова.

Впрочем, пункт назначения находился куда ближе — на соседней платной парковке. Вполне бюргерский «Гетс», без намека на выпендреж или креатив. Малолитражка. Зато сиденья с роскошными чехлами тиснённого бежевого бархата. Никаких посторонних ароматов. То есть отдушка для салона высшего класса — с запахом новой машины. Я о таких слышал. Встретил впервые. Ожидаемо мы не торопились покидать стоянку. И зачем? Здесь вполне приватно. Место в углу, вряд ли попадает под камеры. Людей нет. Самое время определиться с намерениями. Новая попытка проявить инициативу. И вот уже педагог, отчаянно не желавший стать педофилом, распластан на сиденье, прижатый моим корпусом. С наслаждением зарыться пальцами в волосы, попутно фиксируя, хотя он вроде и не вырывался, вдохнуть, прикрыв глаза. А вот поцеловал он меня и в этот раз первым, неожиданно подавшись вперёд, деликатно касаясь кончиком языка, дразня и дегустируя. Ну нет, дружок! Стрелять — так стрелять! Отвечал я жадно, истово, словно боясь что-то упустить. Пробовал на вкус, сминал губы, притягивал за шею ближе, хотя ближе уже некуда. Руки жили вообще отдельной от мозга жизнью. Они шарили по телу партнёра, то сжимая плечо почти до боли, то нежно теребя сосок сквозь футболку. В какой момент одна из этих предательниц накрыла чужую ширинку, я так и не понял. Стон, похожий на рык, вырвавшийся из губ Шахара, послужил мне точкой невозврата. Мне. Не ему. Он-то внезапно выкрутился из моих бестолковых объятий, впечатал уже меня в спинку кресла и прошипел в лицо:

— Ты вообще хоть немного соображаешь, что делаешь? Неофит грёбаный! Я человек, а не манекен для отработки навыков однополого петтинга. Я твой учитель! Нам завтра и ещё пару месяцев в классе встречаться, а ты готов меня разложить прям здесь и отыметь без смазки!

— А что мне делать, если ты меня отыметь не решаешься? Я, между прочим, впервые в жизни готов лечь под парня, да только у него кишка тонка! — и вот нахуя я применил такую формулировку? Воздух вокруг нас и так звенит от вожделения, а уж визуализация произнесённой характеристики вынесла мозг окончательно.

— Никита, да включи уже голову! И, вообще, успокойся пока. Поехали ко мне, там поговорим и решим, кто кого и когда иметь будет! Только без пьяных истерик мне. И ручки свои шаловливые убери от моего члена! Мне не восемнадцать, чтоб в трусы кончать! — Шахар был зол, но и возбужден не на шутку, от него за версту несло еле сдерживаемым желанием, голос сел, и подёрнулись страстью зрачки, словно плёнкой мазутной.⁵

Понимая, что пока доедем, и запал, и кураж будут растеряны, я пытался выторговать на месте хоть какую-то малость:

— А в рот? — блядь, стыдно вспомнить, что я нёс! Но остановиться не получалось. — Мне никто никогда не кончал в рот, да я, сука, и в руках-то хуя чужого не держал, — пытался я торговать своей неискушенностью, как последняя шлюха, заглядывая в глаза, по-блядски облизывая губы.

И получил затрещину. Вот теперь он был не зол — взбешён! И глаза уже — не привычные озёра, а ледяные клинки, и губы искривлены не страстью, а презрением:

— Меня подробности твоей интимной жизни не интересуют. Засунь их в свой девственный зад и веди себя прилично, а то я сейчас пожалею, что утащил тебя из того блядюшника. Твоё место, кажется, именно там! Сидеть тихо. И тогда есть шанс, что я не отвезу тебя домой, а продолжу нянькаться, как и положено хорошему педагогу со строптивым школяром.

Дорога мне далась тяжело. Алкоголь вступил в свои права, я, хоть и сопротивлялся до последнего, но первое, что сделал, открыв дверцу машины, — это избавился от излишков еды и питья в желудке. Видит бог — я старался быть аккуратным, направляя свой фонтан на ближайший газончик, типа органические удобрения и всё такое. Но вышло не слишком удачно — моя одежда всё же получила полное представление о моем же меню. Ожидаю ругани и брезгливости, а получаю предупредительно протянутые салфетки и руку на талии, помогающую восстановить навык прямохождения. Никаких комментариев. Лишь вопрос:

— Жив? Полегчало?

Дальнейшее было как во сне. Мы куда-то ехали в лифте, и я опять боялся последствий «укачивания», но вроде обошлось — видать, поездка была не дальняя. Помню, как Шахар заботливо пристраивал меня у стеночки, пока сам колдовал с замком и светом.

А дальше — уже плотные струи воды, то обжигающие, то почти прохладные, лупцевавшие по плечам. И твердая рука, прижимавшая меня к горячему телу, и вторая, юркой рыбкой скользившая по коже, то покрывая её хлопьями пены, то смывая оные. Это было непривычно — чувствовать себя практически марионеткой, которую кукловод вертит в разные стороны без права обжалования его действий. А, впрочем, я и не испытывал желания строчить апелляции. Меня лично всё устраивало. Водные процедуры, хоть и не сильно добавили мне устойчивости, но в достаточной мере прочистили мозги и напомнили, зачем, собственно, «все мы здесь сегодня собрались». Так что провокации возобновились: откляченная пятая точка, впечатанная в пах моего банщика, откинутая ему на плечо голова, просящий скулёж, лицо с максимально соблазнительной улыбкой — ну, это мне так тогда казалось. Искушающе приоткрытый рот, язык, призывно облизывающий губы, томно заведённые к небу глаза. Только попавшее в поле зрение зеркало нарисовало совсем другую картинку. Вульгарно раззявленная пасть, покрытый налётом язык, шарящий снаружи, дебильно закаченные зенки. Секс-символ, бля!

По заднице прилетела хлёсткая пощёчина. Ага. Именно так, иначе этот шлепок не квалифицируешь. И что удивительно — уснувший было член в ответ на экзекуцию заинтересованно поднял голову. Что не укрылось от моего воспитателя и вызвало стон теперь уже у него. И не только стон. Он впечатал меня в стену душевой, рыча в затылок:

— Сучонок! Я ж тебя сейчас завалю, а что дальше?

Всем существом я демонстрировал, что мне глубоко плоскопараллельно, что там будет дальше. Что хочу и на всё согласен.

Ох, не ходите, детки, в Африку гулять! Но кто же слушается старших? Зато потом, распятый нечеловеческой болью, корчащийся от оглушившего меня стыда, я мог задавать себе только один вопрос: «И почему я маленький не умер?» Вру. Был ещё один: «Ну, типа, это я олигофрен самонадеянный, не знавши броду прыгнувший в омут ко всем чертям, — ладно! Поделом мне! Но что происходит в головах этих пидоров, что они добровольно и неоднократно идут на такие мучения?»

И не надо усмехаться. Мой учитель оказался терпелив и нежен. Он, блядь, меня всего обцеловал, обсосал и вылизал, прежде чем перейти к главному блюду. Он возносил своими ласками меня до небес! А после — погружал в бездну стыда, когда при растяжении сначала языком, а потом и пальцами, заставлял самого с пошлыми всхлипами вилять задницей, пытаясь плотнее и глубже насадиться. Он нашел ту пресловутую простату! Только не было никакого неба в алмазах, никаких взрывов сверхновых. Довольно приятные ощущения, всё же не дотягивающие до его же минета. К моему величайшему сожалению, несмотря на то, что к началу коитуса я подошел с жопой, полной смазки и хлюпающей от нетерпения и предвкушений, это не спасло ситуацию. Ощущение раскалённого кола, пронзившее меня от первого проникновения, ничуть не уменьшилось при продолжении банкета, хотя и литература, и мой партнёр обещали обратное. То ли я не создан для этих забав, то ли доставшийся мне ёбарь слишком щедро оснащён природой, но никакого облегчения так и не наступило. Я старался не орать, кусая собственные руки, терзая зубами подушку. Очевидно, рвущиеся из груди хрипы выдали моё состояние, хотя поза догги-стайл не позволяла увидеть перекошенное от невыносимой боли лицо. Шахар не кончил. Он просто прекратил свои экзорцизмы, завалил меня на спину и стал, виновато шмыгая носом, покрывать поцелуями всё, до чего дотягивался. Тогда-то и снизошёл на меня дзен. Облегчение было так велико, что я его простил.

А уж как я его простил, когда он с помощью фелляции поднял таки мой было вконец перепуганный конец, простите за тавтологию, а потом с помощью анилингуса, минета и дрочки заставил меня кончить! Заметив попутно, что, несмотря на мои мучения, заветное отверстие не пострадало. Ни разрывов, ни крови, ни трещин. Просто уж больно нежный у меня сфинктер и болевой порог, видать, низкий. Так что реши я настаивать на продолжении анальной половой жизни - пришлось бы запасаться набором плагов «матрёшкой», для постепенной адаптации. Но вы знаете, я как-то сразу понял, что гей я не стандартный, и анал из зоны моих интересов выпал легко и безболезненно. То есть всё наоборот — ещё как болезненно! Ну, вы поняли?

Утро встретило меня неловким молчанием и завтраком в постель. А я даже не помню — достался ли моему Вергилию в мире однополого секса какой-то профит во вчерашних игрищах? И не спросишь ведь: «Дорогой, а ты вообще кончил?» Я пытался вести себя максимально непринуждённо, вроде так и надо — просыпаться с гудящей башкой и ноющей задницей в постели классного руководителя. С аппетитом ел, благодарно глотал какую-то шипучую дрянь, принесённую мне вместе с омлетом. Старался не сильно заматываться в простыню, маскируя наготу. Шахар вроде тоже не парился. Лукаво посматривал, ерошил мне волосы и обрисовывал расклад:

— Ты предкам звякни-то. Я б смс послал, но не знаю кому. У тебя ж телефонная книга на русском. Да и боюсь, что смс на иврите твоих не сильно успокоит. Скажи, что будешь к вечеру. Шмотки твои пришлось стирать, а мои на тебе треснут. Вон какой Голиаф вымахал!

— У меня только мама. И она привыкла, что я не ночую, — вопросительно задранная бровь вынудила продолжить: — Да я обычно у Эльки зависаю. Мы работаем вместе.

— И сейчас ты расскажешь мне о крепкой мужской дружбе? Или раскроешь карты, за каким чёртом тебе так срочно понадобился однополый опыт?

От ни хуя ж себе инсинуации! Я к нему со всей душой, чуть не влюбился, а он! Видно, всё это было написано у меня на лбу ивритом по белому, так как Шахар вдруг перестал лыбиться, подсел до одури близко, обхватил обеими руками и, прижимая к груди, прошептал:

— Я с тобой, малыш. Я с тобой, чтоб там ни было! Всё будет, как ты захочешь. И с кем.

Что тогда руководило им: искренняя симпатия, жалость или страх перед моими претензиями? Сказать трудно. Вроде раньше он меня особо не выделял. Хотя наши с ним споры всегда носили оттенок личного разговора. Но и жалость, и вину за вчерашнее со счёта сбрасывать не стоило. О том, что он ожидал от меня подлянки, и думать не хотелось. Поэтому я решил посмотреть, что там дальше, а на тот момент принять за чистую монету толику чувств наряду с дружеским расположением. Коли так рассуждать, то и в моём к нему отношении уж точно не африканская страсть превалировала.

А что? Восхищение с первого взгляда его внешностью. Уважение и почти поклонение ему как нестандартной яркой личности. Восторг и дрожь в коленях при мысли о нём как о мужчине. Почему-то хотеть его легко и не стыдно. Вспомнились метанья и терзанья от мысли, что я хочу Эльку. Бля, вот зачем я это тогда подумал? Ведь нихуя ж не изменилось — я понял, что все так же хочу! Совсем, совсем иначе, чем Шахара. Тёмно, тяжело, до боли и крови. Брать, клеймить, присваивать. То есть всё то, что абсолютно недопустимо и невозможно. Чего не будет. От слова «никогда».

Так что стоит поблагодарить судьбу за эту встречу на Ротшильд. Будь я один — натворил бы делов, но с той ночи нас было двое. Я спрятался в домике.
---------------------------------------------------------------------
¹ Бульвар Ротшильда — традиционное место тусовки лиц нетрадиционной ориентации в Тель-Авиве.
² Суперфарм — крупнейшая розничная аптечно-косметическая сеть в Израиле.
³ Aнекдот:
В магазине:
— Девушка, почему эти кошельки из кожи крокодила выглядят одинаково, а по цене сильно различаются?
— Тот, который дороже, сделан из кожи члена крокодила, при лёгком поглаживании он превращается в чемодан.
⁴ За каждым знаком stop / Срывает тормоза! — цитата из песни «С небес на землю» группы Люмен (Lumen).
⁵И подернуты страстью зрачки, словно плёнкой мазутной — цитата из песни «Танец Казановы» (Сергей Калугин)

--------------------------------------------------------------------------------------
Глава 6. Любовь неправомерная моя. Моя нелигитимная
Идти в школу после произошедшего было страшновато. Мне. Пиздец, что должен был чувствовать Шахар! Вот как ни крути, а он подставился по полной. Это я знал, что скорей себе язык отрежу, чем расскажу кому бы то ни было о произошедшем. Он этого знать не мог. Только надеяться. Но Шахар, он такой… Шахар! Держался невозмутимо и гордо, словно королева-мать в изгнании. А вот классу я походу подложил большую свинью. Кончились наши светлые денёчки с жаркими спорами чуть не до поножовщины. Учитель наш вдруг решил, что оставшееся до багрутов¹ время нужно срочно посвятить школьной программе, как она есть. Словно мы сами не способны полистать хрестоматию. Добро, ещё никто не знал, чьей жадной до приключений заднице все были обязаны серой обыденностью уроков литературы. Впрочем, что это я? Серым ничего, что хотя бы полежало рядом с Шахаром, уже никогда не будет! Я занимаюсь саморекламой? Ибо я там лежал: и рядом, и под, вот над на тот момент не привелось — но я работал в этом направлении… Уф, отвлекаюсь. Говоря об этом рыжем ходячем искушении и святой отвлечётся! Я к чему речь-то вёл? К тому, что, убрав из лекций эмоциональную составляющую, наш Песталоцци опять скреативил — проявил недюжинный талант методиста. Материал был разбит на темы, классифицирован, разжёван и разложен по полочкам. Оставалось только ознакомиться и сдать экзамен. Ни для кого в классе литература не должна была стать профилирующим предметом, так что для постижения необходимого минимума не требовалось быть семи пядей во лбу.

Я всё время пытался спровоцировать «случайную встречу», получалось не ахти. Он уходил от ловушек с мастерством опытного сталкера. «Но если я чего решил — я выпью-то обязательно!»² Так что день, когда я занес в учительскую забытый кем-то ключ, а в ней была лишь моя дичь, он наступил. Сделав глазки кота из Шрека, я готовился задвинуть пламенную речь о том, как одиноки и безрадостны мои дни без его внимания. Но он опередил:

— Двадцать семь, — видя недоумение, большими буквами написанное на моей физиономии, пояснил: — Именно столько дней осталось до того момента, как ты перестанешь быть моим учеником.

Ебать! Это я-то мучился от невозможности быть рядом? Мучился. Но дней всё же не считал. Стало стыдно. Понятно, что лучшее, что я мог для него сделать — это принять правила игры. Кивнув, отдал ключ, лишь на мгновенье позволив рукам соприкоснуться, залился краской и быстренько слинял. Да уж! Поговорили.

Оставалось только ждать. И с головой в учёбу. Ну, я и раньше вполне рассчитывал на «теудат ицтайнут», но тут уверенно потопал к «ицтайнут етера»³. Если б в Израиле были медали, то это где-то такой уровень.

Выпускной как в стихах: и страшно, и сладко⁴. Было странное чувство, что реальность рухнула, и всё теперь будет иначе. Или не рухнула, а просто сменила декорации, как кокетка платье. Грустно, жалко, непривычно. Первый окончательно и бесповоротно отрезанный кусок жизни. Вот даже эмиграция, в силу нежного возраста, не воспринималась таким изломом. Даже развод родителей. Семья почила в бозе раньше, чем захлопнулась дверь. Она хирела и умирала исподволь, постепенно, как угасающая от тяжкой болезни двоюродная тётушка, оставив лишь вздох облегчения — отмучались, типа. Не она — мы отмучались. Все те перемены были как сквозь туман, задевали, но происходили будто не со мной. А здесь — я бенефициант. И весь мой маленький мирок.

Удивлённо осматривал толпу, пытаясь понять: откуда этот энтузиазм, радостное возбуждение, словно лихорадка охватившее вчерашних одноклассников? Зачем эти сияющие лыбы, неискреннее восхищение друг другом? Они что-то особенное ждут от будущего? Или думают, их кто-то там ждёт? Девчонки, нелепые в своём стремлении выглядеть принцессами. Вы не подумайте, у нас в стране очень красивые девушки. Но особо хороши они в своём «естественном» виде: джинсах, купальниках, армейской форме и удобных тренировочных штанах, в которых и проводят восемьдесят процентов времени. В тот день же, закованные в корсеты, украшенные тоннами макияжа и хитроумными причёсками, поставленные на шпильки, на которых отродясь не ходили, они вызывали сочувственную усмешку. Наклеенные ногти нечеловеческих расцветок, блескучие сумочки с дурацким погонялом «клатч», неуверенная походка на полусогутых. Что ещё нужно, чтоб превратить бойкую огонь-девчонку в размалёванную куклу?

Парни заморачивались меньше. Хотя и здесь без смокингов с бабочками не обошлось. Вот только Эличка в смокинге смотрелся так, словно имел за спиной минимум три поколения аристократов и щеголял в нём еженедельно. Естественность и небрежность, чёрное на чёрном, обсидиан на бархате. Грация пантеры. Глаза загадочно мерцали. Следы мудрой полуулыбки скользили по бледным губам.

И Шахар тоже в смокинге. Без ёбаной шапочки и без очков! Он не граф, оставьте этих глупостей! Супермодель с подиума. Ярко-лазурная бабочка идеально оттеняла глаза. Шаг от бедра на мягком винте. Апельсиновый огонь в шевелюре. Вызов и провокация. Бесстрашие, продиктованное не отсутствием воображения, а верой в удачу. Игривость тигрёнка. Это был его последний день в школе. Мне ещё предстояло вернуться сюда осенью — получать профессию. Правда, по рассказам предыдущих поколений выпускников, школа остаётся лишь номинальным «портом приписки», на деле нас разбрасывают по больницам, и львиную долю времени мы проведём, постигая науку оказания первой помощи ногами и руками. А вот он карьеру учителя закончил, о чем и сообщил нам на последнем уроке.

И я растерянно скользил глазами по двум таким разным и таким дорогим людям. Прощался, пытался насмотреться перед разлукой. Да только верно говорят: «Не наевшись — не налижешься, перед смертью не надышишься». Понимал, что теряю Эльку, и надеялся, что обрету наконец Шахара. И не было никакого выбора. Не было! Общение с Шахаром лечило и умиротворяло зверя в моей душе. С ним я чувствовал себя нормальней нормального. В Эльке — тонул, пропадал. Всё самое тёмное, страшное, чего и не должно быть в человеке, все внутренние монстры поднимали голову в его непосредственной близости. Истекали слюной, скалили зубы и облизывались, приняв боевую стойку.

Аттестат мне как самому крутому вручали первым. Обязательное рукопожатие с директрисой на камеру и не менее обязательные обнимашки с классным руководителем. Усилием воли порыв придать им более интимный характер был погашен, и тут я заметил опущенный мне в карман конверт. Оп-пана! Да кому-то тут не терпелось ещё больше!

Настроение взлетело до небес, и запечатлённая штатным фотографом морда моя сияла как начищенный пятак. Я всех любил и готов был расцеловать весь мир. И смешные наши принцесски вызывали во мне приступ братского энтузазизма, а, следовательно, тут же под радостный визг заключались в объятья, кружились и чмокались в носики. Порой курносые кнопочки, иногда уточкой, но чаще — гордые семитские шнобели. Это еврейки, детка.⁵ Но этот нос был слишком даже для правнучки Авраама! В голове прояснилось, в глазах потемнело. Потому что прижимал я к груди ненаглядного Мастера. А кто бы сомневался! Второго такого флюгера у нас в школе не наблюдалось. С трудом подавил в себе первый порыв отпрянуть подальше. Глупо же! Просто перехватил руки поудобней и зарылся носом в шёлк волос. Мы ж друзья-подельники, никого наши дружеские нежности удивить не должны. Так и стоял, вслушиваясь в стук его сердца и выискивая в аромате привычный ладан. Ну и заодно молясь, чтоб не выдать своего смятения непрошенной эрекцией. И жаркий шёпот в шею:

— Найди меня сегодня. Обязательно. Поговорить надо, — нихуя он не способствовал расслаблению.

А вот огненная шевелюра в стороне, заинтересованный сапфировый взгляд, эти — да, подействовали ушатом холодной воды. Выпустив Эльку из рук, попытался было рвануть за удаляющимся педагогом. Да куда там! Я стоял, облепленный стайкой недоцелованных принцесс, и уйти - означало б обидеть ни в чём не повинных барышень. Так что пришлось продолжить куртуазные манёвры, стараясь закончить их побыстрее. Только чем мне это помогло? Шахара не было. Нигде. Я прочесал всю округу. Наконец догадался выскочить на стоянку. Таки да! Знакомого «Гетса» там не наблюдалось!

Мгновенно покрывшая кожу испарина вызвана была не только тем, что я выскочил из кондиционируемого помещения в полной экипировке на почти тридцатиградусную жару, но и тем, что представил общественный резонанс произошедшего. Твою же в бога душу мать! Вот слинять с выпускного собственного класса раньше одиннадцати? Да что ж у него в голове-то происходило? Это ж разговоров и домыслов потом на год всей школе! Набрал номер — попал на автоответчик. И только тут вспомнил о конверте в кармане пиджака. Достав, открыл и тупо уставился на тщательно упакованный в записку ключ. Даже так? В записке адрес. Как будто я его не помнил! В паху стало горячо, во рту пересохло. Почему-то пришла уверенность, что это не просто приглашение в гости, а нечто большее. И расклад на сегодня виделся тем самым, желанным до мушек в глазах и звенящих яиц. Конечно, я бросился ловить такси, забыв обо всех остальных обязательствах. Оттанцуют и без меня. И с Элькой поговорить успеем, чай, не на войну ухожу.

Шахар встретил меня у самой двери, очевидно, сидел, прислушиваясь и ожидая поворота ключа в замке. Стаскивать с меня одежду начали тут же, не отходя от кассы. Путаясь в порядке, забывая о туфлях, чуть не падая, вполне подтверждая поговорку: «поспешишь — людей насмешишь», — благо зрителей не было, и только наши собственные нервные смешки нарушали звенящую тишину. Целуясь и тискаясь, переплетаясь конечностями и слипаясь губами, кое-как передислоцировались в спальню. Там оставалось торопливо избавиться от трусов, благо на Шахаре изначально других предметов одежды не наблюдалось, а моя амуниция осталась печальной горкой у входной двери. Толкнув его спиной на кровать, я по-хозяйски устроился сверху, обозначив роли. И тут время останавилось. Словно кончился завод у механической игрушки. Замереть и ждать. Чего? Какого-то хоть минимального сигнала, что оно, что можно…

Подтянуться на руках выше, заглядывая в запрокинутое лицо: глаза закрыты, губы пересохли от желания, даже покрыты местами обкусанной кожицей, со свежей ранкой на нижней — очевидно, я прихватил, не рассчитав в запале. Осторожно целовать тонкие, словно из рисовой бумаги, голубоватые веки, узкую переносицу с еле заметной складочкой. У большинства людей морщинки здесь вертикальные, хмурые, а у него горизонтальная — детская, от привычки удивлённо морщить нос и поправлять очки без рук. Сердце омылось волной тёплой нежности. Кончиком пальца обвести золотисто-коричневую бровь. Спуститься чуть вниз и языком по губам, смягчая и раздвигая их. От покорности, с которой были приняты мои ласки, хотелось вскочить, заорать, исполнить боевой танец племени Мумба-Юмба. Судорожно втягивая воздух, наконец-то прижаться к приоткрывшемуся рту, проникая внутрь, слизывая влагу слюны с встречающего вторжение языка. Трещинка на губе начала кровоточить, и от этой казалось бы простой мелочи, мысли из головы улетучились напрочь, уступая место ощущениям.

Провел рукой от колена вверх, к паху партнёра, устраивая ладонь в промежности и с восторгом понимая — да, меня хотят и ждут. Сжал пальцы, лаская чуть более жёстко, чуть более настойчиво. Распростёртое подо мной тело неожиданно ожило: бёдра свелись, зажимая мою руку между ног, усиливая давление. Синие озера распахнулись, смотрели неотступно, испытывающе. Язык обвёл краешек губ, зубы прихватыватили нижнюю. Всё вместе смотрелось так распутно, так приглашающе-бесстыдно, так определённо. От такого Шахара, с расширенными зрачками, порозовевшей от возбуждения кожей, раскинутыми беспомощно и доверчиво в стороны руками, голова шла кругом, словно в центрифуге Лунапарка. Хотелось не мимолетных касаний, не случайных соприкосновений возбужденными чреслами — хотелось полного обладания.

Я очень старался не сорваться. Не забыть ничего из обязательных манипуляций. Не навредить. Даже мысленно пытался проговаривать свои действия. Сел на колени, подняв Шахара за бёдра, подтянув на себя, разведя ему ноги. Погладил паховые складки, приласкал потяжелевшую мошонку, напряженно и внимательно следя за выражением лица, дурея и еще больше возбуждаясь от того, как он запрокидывал голову, кусал губы, как на несколько мгновений переставал дышать. Внезапно он подхватил ноги под коленями и развел их в стороны, открывая моим глазам нетерпеливо пульсирующее розовое колечко ануса. Это было уже слишком! Потому что оно блестело от смазки и слегка припухло от того, что его явно готовили к вторжению. Теряя контроль, рыча от нетерпения, я лихорадочно зашарил по постели — где-то там валялся заветный тюбик. Нихуя не находилось, но оторвать глаза от распяленных ягодиц и этого манящего отверстия не было никакой возможности. Нащупав, наконец, искомое, я вслепую выдавил явный излишек, но было рили плевать — пусть течёт и капает. Ввинтив палец, радостно заметил, как податливо разошлись стеночки от малейшего усилия. Второй вошёл рядом также без особого сопротивления, а значит — можно! Кто бы знал, чего мне стоило всё сделать медленно: приставить подрагивающей рукой головку к немного приоткрытому сфинктеру, слегка надавить, придерживая мелко трясущиеся бёдра, и начать протискиваться в мой персональный рай. Шахар выгнулся как натянутый лук и с низким горловым стоном пропустил меня в своё нутро сразу и целиком. Реальность исчезла в то мгновение, как сильные, гладкие, шелковистые мышцы обхватили мой член, словно целуя взасос. Я двигался, даже не пытаясь сдержать подступающий оргазм. Наслаждение спазмом перехватило горло, сердце, превратившись в огромный болезненный ком, стучало в рёбра, не помещаясь больше в грудной клетке, стремясь вырваться наружу. Кончил я предсказуемо первым. Было стыдно. Чувствовал себя дорвавшимся до десерта диабетиком. Нажрался сладкого до отключки, до гипергликемической комы. И где взять инсулин? Я был опустошён, не способен ни на какие активные действия, а мой мужчина тем временем с разочарованным стоном пытался взять ситуацию в свои руки. Пришло понимание, что если он в этот первый раз обойдётся без моей помощи, то и в дальнейшем будет делать то же самое. Вот нахуя ему сдался такой никудышный любовник? Ни снизу, ни сверху не стоящий и ломаного гроша! Сделав нечеловеческое усилие, я убрал его руку от стратегических мест, показывая, что сейчас лично займусь восстановлением статус-кво.

Если я скажу, что вот так прямо ничтоже сумняшеся взял в рот без опасений и трепета — совру. И не в брезгливости тут дело. Они совсем из разных опер: этот фарфоровый Аполлон рядом со мной и брезгливость. Просто было страшно: вдруг это будет настолько невкусно, что я не смогу себя преодолеть? Или хуже того: блевану в разгаре фелляции? Вы ж понимаете, что второго «второго шанса» мне уже не дадут?

Но это было крышесносно. Нежная шелковистая плоть, которую я сначала выцеловал губами, исследовал языком, пахла будоражаще-остро и не имела вкуса. Идеальная твёрдость, дразняще елозящая во рту, требовательно толкающаяся за щёку и наконец победно скользнувшая к горлу. Там оказался мой личный буёк, дальше было лучше не пытаться — во избежание конфуза. Поэтому, остановив экспансию рукой, я вернулся к головке, вылизывая сладкую ложбинку вокруг неё, щекоча крошечную дырочку уретры, посасывая, поддрачивая ствол правой рукой, левой сжав в ладони поджавшиеся яички. Приласкав заветное местечко между мошонкой и анусом, пальцы нырнули в последний, всё ещё не закрывшийся, сочащийся капельками тягучей спермы. Шахар вздрогнул, словно прошитый электрическим разрядом, член в моём рту ожил и дёрнулся. Впервые это не я заходился в пароксизме страсти от умелых действий любовника, а он извивался, не в силах сдержать стоны. О, как сладко ощущение власти над этим великолепным телом! О, эти звуки, эти руки, требовательно вжимающие мою голову в пах! Я старательно натирал разбухшую от возбуждения простату, хлюпал, пытаясь сглотнуть накопившуюся во рту слюну. Уже понимая, что партнёр вышел на финишную прямую, сделал усилие, пропуская его максимально вглубь, до слёз и лёгких спазмов в горле. А потом глотал, давясь, но не выпуская драгоценную добычу изо рта. Получилось! До мастерства ещё далеко, но лиха беда начало! Можно спать спокойно и утром не прятать виновато глаза. Гордость от первого, доставленного мной партнёру оргазма распирала грудь и кружила голову. Хотелось ластиться, тереться и, заглядывая в глаза, вопрошать: «Ну, правда же я не безнадёжен? Тебе же было со мной хорошо?» Понятно, что глупость полная и чушь сопливая, поэтому я лишь улёгся поудобней, устраивая голову на его плече. Сильная рука подгребла меня ближе и ласково погладила спину. Так я и заснул, словно кто-то повернул рубильник, отключив питание — мгновенно и незаметно.

А назавтра оказался ошарашен известием, что мой любовник завербовался на лето в археологическую экспедицию — потрошить могилы древних филистимлян⁶. И что он не просто предлагал мне присоединиться к нему в этом служении науке, а подготовил все документы. Благо, в школе нашлись необходимые данные. Так что от меня требовалось только оставить свой автограф «вот здесь и повыше», а дальнейшее — дело техники.

Как вы думаете, сколько я думал над этим, более чем щедрым и своевременным, предложением? Я сказал «да» так быстро, что у вас закружилась бы голова, доведись вам оказаться поблизости. Интересное хобби у моих мужчин: обеспечивать меня работой на время летнего триместра.

Ну, вот только с каких хуёв я записал тогда Эльку в разряд «моих мужчин»? Сидел он там, бедолага, дома и ни ухом ни рылом не знал, что попал в список чьих-то амантов исключительно по причине того, что пару раз у меня на него в штанах зашевелилось, да однажды по пьяни я не удержался и погонял лысого на его светлый образ.

Тут пришла мысль, что пора бы ему позвонить, извиниться за вчерашний игнор и узнать, чего у нас горело. Но телефон посылал меня по адресу, за полной недоступностью абонента. То ли тот сменил вселенную, то ли тупо разрядил батарейки. В голове тут же замигала тревожная лампочка. Что за нах? На дворе стоял полдень, отоспаться ему было выше крыши. Оставалось грешить на аккумулятор, да слать эсэмэску с подробным описанием своих планов и перспектив, не скрывая, что новую трудовую деятельность начну под крылышком Шахара. Естественно, распространяться о его роли в моей жизни я не стал. Это было моё. Наше. Улыбнувшись непонятно чему, нажал на Send. И успокоился. Понимаете? Счёл девичий долг выполненным и себя свободным от обязательств. Ничего-то я тогда не знал.
--------------------------------------------------------------
¹ Багруты — выпускные экзамены.
² Но если я чего решил — я выпью-то обязательно — цитата из песни В.С. Высоцкого «Про джинна».
³ Теудат ицтайнут, ицтайнут етера — аттестат с отличием, с «особым отличием».
⁴ цитата из стихотворения Р. Рождественского «За тобой».
⁵ аллюзия на фразу из эссе Эфраима Кишона «Это Израиль, детка!»
⁶ Филисти́мляне (ивр. ‏פלישתים) — древний народ, населявший приморскую часть Израиля, от современного Тель-Авива до Газы, начиная с XII века до н. э.

-------------------------------------------------------------------------
Глава 7. На развалинах
Начитавшись заметок и форумов бывалых археологов с просторов бывшего Союза, я представлял суровую романтику мужских будней с тяжёлой работой, неприхотливым походно-холостяцким бытом, запахом пота, ледяными струями воды из шланга или купаньем в море. И на сладкое — ночёвки в палатке. Предвкушал, что палатка с Шахаром у нас будет наверняка общая, невольно вспоминая нашу с Элькой. Вот, кстати, меня реально кумарил вопрос: хули он недоступен? Обиделся, что я тогда на выпускном проигнорил просьбу поговорить? Но я ж с самого утра забросал его сорянами и объяснениями. Мог бы и простить. Мы и не такое с ним друг другу прощали! И тут же обухом по голове: «А какое, собственно?» Ну тормоз я был конкретный! Привык ставить себе в невъебенную заслугу поддержку моего Мастера после его типа каминаута, и начисто забыл, нахуй, тот факт, что сам на тот момент стал куда голубее Эльки. И что если уж кто кого и прощал, то это он меня. Пришло понимание, что надо сидеть тихо, как мышь под метлой, и ждать, пока Кожемяка перестанет серчать на своего непутёвого оруженосца.

Жизнь израильских гробокопателей не имела ничего общего с моими фантазиями. Комфортабельные вагончики-караваны на манер киббуцных. Удобства, горячая вода, душ, микрокухонька, кондиционер и комната на четыре койки. Еда — сытная и приличная, хотя и однообразная — в общей столовой по расписанию. Этакая вариация «первого дома на родине»¹ для тех, кто ищет «последние дома». И никакого уединения! С нами в домике обитали ещё двое парней-студентов исторического факультета Еврейского университета на горе Скопус. Они уже третий год подряд проводили каникулы на здешних раскопках и были хорошо знакомы с моим учителем. Так хорошо, что мне всё время хотелось закатить сцену ревности. Особенно учитывая отсутствие между нами какой-либо интимности, не считая его тягучих, а подчас и жадных взглядов да случайных прикосновений. В такие мгновения я вспыхивал соломой и мечтал разложить и выебать его на глазах любых свидетелей.

Вот трудовой график строился весьма необычно. Начало в пять утра и до одиннадцати. А потом, после долгой сиесты с обязательным сном, ещё догонялись вечером с восьми до десяти. В это время больше разбирали нарытые сокровища. Работа изматывала основательно. Нет, кайлом махать не приходилось. Сидели, скрючившись, с детскими совочками и кисточками, ковырялись в черепках и косточках, в буквальном смысле сдувая с них пылинки. Индианы Джонсы, твою дивизию! Пот липкими ручейками чертил дорожки на основательно припылённых кладбищенским прахом физиономиях, робы липли к спине, поясница ныла, будто меня отымели всей бригадой. М-да, не так я представлял совместную работу на раскопках!

Правда выходные радовали горячим сексом. Домой я заскакивал как татарин — набегами, лишь чмокнуть маман в макушку да сбросить бельишко в стирку. Остальное время незаметно пролетало в любовном поту на скомканных влажных простынях в квартире Шахара. Ах, как мне нравилось, что он больше не мой учитель! Что можно без зазрения совести втрахивать его во все горизонтальные поверхности, засаживать по самые гланды и дуреть от его покорности и готовности. Боже, я и мечтать не мог о столь отзывчивом партнёре! Ни в одной порнухе я не видел такой абсолютной отдачи, не слышал таких сладких стонов, как от этого огненноголового сокровища! Неделя моего воздержания дорого обошлась его заднице. Но он лишь выгибался подмахивая! Растраханный за двое суток анус, казалось, не успевал закрываться. Алый, перманентно припухший, сочащийся «молоком и медом»². Но самым большим потрясением стала последняя ночь, когда мне впервые не пришлось завершать наши игры минетом. Нет, вы не подумайте чего — я обожал вкус его члена и спермы, я дурел, вылизывая его золотисто-бархатные яички, но мгновение, когда он кончил подо мной в процессе и практически без рук, я не забуду до конца жизни. Да и в раю или аду, как уж свезёт, оно мне станет отрадой. Никогда не видел ничего прекрасней этой мечущейся по подушке головы, этого искривлённого в животном крике рта, не ощущал ничего слаще этой восхитительной волны, пробежавшей по телу Шахара, долгой, томительной, сжавшей там в глубине мой член несколькими мягкими спазмами. Утро напомнило о времени «собирать камни». Очередная неделя целибата усугубилась прогнозом погоды. Шарав — знойный, полный взвешенных песчинок ветер из близлежащего Негева, превращал работу на раскопках в предбанник геенны огненной.

От жары, сухости воздуха и всепроникающей кладбищенской пыли глаза к вечеру болели как у настоящего сварщика. Ощущение запорошенности стало постоянным спутником, и никакие защитные очки не спасали ситуацию, так как работа в них приносит бо́льшие неудобства, чем вечерний дискомфорт глазам. Поэтому гаджеты мы послали в гнезду. Экран только раздражал дополнительно наши многострадальные гляделки. Спасала музыка и пиздёж. Так что мы частенько вечерами слушали увлекательные рассказы Амира, одного из студентов-историков, о тех самых филистимлянах, чьи могилы мы тогда потрошили. Известно, что на родство с ними и прямую преемственность всячески намекают братья наши двоюродные в лице палестинцев. И одной из непроизносимых, в связи со своей ненаучностью и политизированностью, целей этих раскопок являлся сбор генетического материала, который, возможно, наконец, поставит точку в этом споре.

Само название филистимляне, на иврите «плештим», означает «вторгшиеся», «пришельцы». Хотя, вернее будет сказать «приплывцы». Ибо все исторические факты: от археологических находок до библейских преданий, — свидетельствуют о том, что были они «людьми моря», прибывшими в наши края, вероятнее всего, с острова Крит. Их погребальные обычаи коренным образом расходятся с принятыми в те времена у евреев или ханаанцев, являвшихся близкими соседями. Наряду с хеттами³ наши приплывцы были единственными на то время в здешних краях кузнецами, владевшими секретами выплавки стали. С ними на ближний восток пришел «железный век». В Библии говорится, что израильтяне после возвращения из Египта с переменным успехом вели перманентные войны против незваных гостей. В их плену погиб легендарный библейский герой Самсон. Самым знаменитым представителем морского народа был воин Голиаф, победу над которым одержал будущий царь Давид.

Разговор плавно свернул на весьма романтизированную в устах Амира историю любви Давида и Йонатана, сына царя Саула⁴. Ну, мы как бы в школе всё это проходили. Но в изложении этого акына получалась совсем другая любовь. Не безусловно-братская, а такая себе чувственно-гейская. Ай да Амир, ай да бен зона⁵! НедоПушкин, твою мать! А спать как? До уикенда еще надо было дожить. А там даже подрочить толком не было возможности! Сил на прогулку никаких, а в комнате слишком много глаз. Ворочаясь, я пытался утихомирить взбесившееся либидо и незаметно отчалил в объятия Морфея.

А вот ночью внезапно подорвался как оглашенный. Недоброе предчувствие стиснуло сердце, словно питон обвил его своими кольцами и сейчас перешёл к завершающей стадии охоты. Шахара в комнате не наблюдалось. Амира тоже. Выскакивая из каравана, пытался уговорить себя, что ребятам просто не спится. Ну, что ж, блядь, я был прав! Сном это не назвать никак! Подойти удалось так близко, что, кажется, начали доноситься запахи. Только им было похер. Весь мир мог подождать! Я, как заворожённый, наблюдал за развернувшейся в закутке у столовой пантомимой. Не знаю, уж чего им стоило не издавать ни стона, но происходило всё в полном молчании. Аккомпанементом служили лишь шлепки яиц о промежность и пошлое хлюпанье избытка смазки в разъёбанном сфинктере. И знаете, это было чертовки больно, но и чертовски красиво! Лучи практически полной луны освещали узкие смуглые ладони Амира, упирающиеся в бетонную стену столовой, по-кошачьи выгнутую спину, острые позвонки хребта. Он насаживался на знакомый розовый член рваными, дёргаными движениями, кусая губы и задыхаясь. Мышцы на ягодицах Шахара перекатывались под шелковой кожей упоительной в своём совершенстве волной при каждом поступательном движении бёдер. Глаза закрыты, а лицо отрешено и нечеловечески прекрасно. Инкуб. Размеренно и неумолимо вбивающийся в податливое нутро, отсутствующий в реальности. Только белеющие на румяных половинках чужой задницы кисти рук выдавали напряжение. Кисти, до предела растягивающие эти половинки, словно задавшись целью продемонстрировать мне место соединения тел этих прелюбодеев. Тёмный обрезанный член Амира болтался в воздухе из стороны в сторону, обойдённый лаской, но всё же сочащийся любовными соками. Простата у него работала как надо! К ревности и злости добавилась зависть. Она быстро достигла апогея, пока я жадно вглядывался в кульминацию этого совокупления. Шахар отвел руки, переместив одну из них на талию партнёра, а другой сжимая его уже начавший финальную пульсацию член. Сам же замер, полностью погрузившись в чужую жаркую плоть и содрогнулся, очевидно, взрываясь там внутри оргазмом.

Пришлось слизать с губ щекочущие солёные капли. То ли пот, от возбуждения стекающий в три ручья, то ли слёзы, мешающие в деталях разглядеть развязку. Мой учитель, легонько шлёпнув поджарую ягодицу и придержав рукой, вынул из истерзанного ануса начавший опадать член. Заметив, что он в презервативе, я попытался мысленно ухватиться хоть за такую утешительную малость. Мы-то, по молчаливому согласию, пренебрегали средствами защиты, полностью доверившись друг другу.

Неуловимо гибким движением Шахар склонился к уху подельника. Может, целовал, а может, шептал что-то. Амир кивнул, потянулся, распрямляя с практически ощутимым хрустом затёкшую спину, и, натянув болтавшиеся на щиколотках шорты, растворился в тени. Мой же горе-любовник не спешил одеваться, а скорее разделся окончательно — стянув презерватив, метко швырнул его в ящик с мусором, стоящий неподалёку. Потом, так же не обернувшись, проговорил спокойным, слегка приглушённым голосом:

— Ты можешь сейчас уйти или подойти ко мне и позволить о тебе позаботиться. Выбор за тобой.

Ебать! Вы понимаете? Он знал о моем присутствии всё это время! Гордость и злость велели мне ретироваться оттуда. Но стоящий колом член и звенящие от возбуждения яйца толкали под колени, заставляя медленно, как во сне, пядь за пядью, двигаться туда, где только что распяли и осквернили мою любовь. Любовь? А что? Ну что ещё могло так осиновым колом раздирать грудную клетку? Не сумев сделать выбор, я упал на колени, уткнувшись мордой в ладони и начал по-волчьи подвывать.

Шахар, растеряв всю невозмутимость, молнией бросился ко мне. Приземлился рядом, заключил в железные объятья, зарывшись лицом в волосы, и что-то торопливо забормотал. Гул крови в голове мешал понять, что именно. Внезапно он подцепил пальцами мой подбородок и задрал лицо вверх. Ну прямо как в ту историческую встречу на бульваре Ротшильда. Но в этот раз он не впивался в мой рот поцелуем, как сделал тогда. Он покрывал всё лицо невесомыми, как пресловутые крылья бабочки, прикосновениями. И от этой бережной нежности я чувствовал, как лопаются обручи, сдавившие сердце в момент, когда я стал свидетелем чужой страсти. Я решил разобраться с этим позже, завтра, когда мы опять останемся наедине. В голове пульсировали вопросы: Мы же вместе? Всё ещё вместе? И у меня же есть это «завтра»?
И горестный вой перешел в детские шмыганья носом, я льнул, прижимался к любовнику всем телом. Угасшая было от злости и отчаянья эрекция вернулась на прежние позиции. Теперь уже я, перехватив инициативу, изображал «страждущего в пустыне», пытаясь то ли выпить из губ Шахара все соки, то ли высосать душу.

Мы катались по земле, сплетаясь конечностями, слившись в единое тело. Это был не трах, не фроттаж. Нас вело отчаянное желание стать ближе, втереться под кожу, влиться капельно внутривенно. В какой-то момент я почувствовал, как между нашими телами, прямо мне в трусы, с усилием протиснулась рука. Куда? Зачем? Я же и так почти взрывался! Но идея была хорошая! Кончать в знакомые нежные пальцы — приятно, содрогаться в конвульсиях оргазма, ощущая его ладонь в паху, — правильно, видеть его одухотворённое лицо, зеркалящее мои эмоции, — крышесносно!

Потом мы долго приходили в себя, пытаясь успокоиться и отдышаться. На краю ускользающего сознания промелькнуло: «Завтра. Не сегодня. Не сейчас». Как мы возвращались в вагончик - я ощущал практически сквозь сон. Меня уложили в постель, набрасили простыню и как-то по-родственному чмокнули в лоб. Ага. Братишка нашёлся.

Утром все трое старательно делали вид, что всю ночь провели в своих постелях. Работа давалась особенно тяжело — сказывался недосып. Но, независимо от наших желаний и ощущений, часики тикали, и вожделенный конец рабочей недели наступил. Приёма пищи по расписанию дожидаться мы не стали, перехватив чаю с бутербродами, заскочили в верный «Гетсик» и отчалили в родные пенаты. Я дал себе слово не начинать разбор полётов в дороге. Хотя как зудел язык! Но я поступил с ним как с Гондурасом — не чесал, в надежде, что не будет беспокоить.

По моей просьбе Шахар подбросил меня домой, дабы закончить «обязательную программу» и освободить остаток уикенда. Домашнее застолье, легкий трёп с мамой. Душ и сумка чистых вещей. Всё. Я был готов к серьезным разговорам.

***
Шахар спал. Не удивительно. День был тяжёлый, а время легкой походочкой приближалось к полуночи. Он выглядел чертовски беззащитно и привлекательно, когда лежал вот так: абсолютно обнажённый, разметавшийся на спине по всей кровати. Лицо по-детски расслаблено и безмятежно. Волосы рассыпаны по подушке золотым нимбом. Сбившаяся простыня не скрывала, а скорее оттеняла соблазнительное совершенство тела. Подобный ангелу или античному богу. Почему я решил, что могу претендовать на единоличное обладание этим сокровищем? Может, мне ещё и ключи от квартиры, где деньги лежат, нужны? Эта мысль вызвала горькую усмешку. Ключи-то он мне уже дал. Вот они, в потном кулаке. От квартиры. А от сердца? А я просил? С изумлением вспоминаю, что за всё время ни один из нас не произнёс ни слова о чувствах. Не дал определения происходящему. Мы просто были рядом. Когда появлялась возможность — проваливались в дурман страсти. Много и интересно болтали о разном. И никогда о нас. Да были ли эти «мы»? И что я вообще знал о своём любовнике? Окинул взглядом спальню — комнату, в которой проведено так много незабываемо-сладких минут. Появилось ощущение, что вижу её впервые. О, я хорошо знал, где тут лежат полотенца, простыни или смазка. Туалетные принадлежности или фен. Всё то, что было необходимо именно мне для комфортного проживания. Но что делали на комоде категорически неверующего Шахара талит и тфилин⁶? Были ли они здесь всегда? Кто этот долговязый блондин в вязаной кипе, что обнимает моего любовника на фотографии, висящей над комодом? Лицо знакомое. Ах, да, это же именно с его «участием» с полдюжины снимков в форме бригады «Голани»⁷, собранных коллажем в общей рамке, висели в салоне! Там ещё эти странные «неприкасаемые» свечи. Точнее подсвечник с парой оплавленных огарков стоял именно возле того армейского иконостаса. Я как-то хотел замутить романтический вечер и решил заменить те «останки» на новые, ароматические. Выгреб немотивируемую истерику. По типу: «Нет-нет, только не это!». Другого подсвечника в доме не нашлось. Так что пришлось организовывать из подручных средств, то бишь высоких винных бокалов. Было необычно и даже красиво. Только романтики никакой не вышло. Милый мой стал странно и внезапно задумчив. Даже отдаваясь в постели, он был необычно безынициативен, покорен и постоянно закрывал глаза. Тогда я не придал этому значения. Я многому, как сейчас понимаю, не придавал значения. Уёбище со шкурой бегемота.

Переместившись в салон, я новым взглядом рассматривал бравых солдатиков. Вот, кстати, почему я ни разу не задумывался, что делал в этой элитной боевой части мой милый «книжный червь»? На меня вдруг обрушилось понимание, что я ж ничего о нём не знаю! Кто был в его жизни до меня? Пытался ли он строить отношения или жил, довольствуясь чередой быстро меняющихся партнёров? Я потрясённо ходил по квартире, сканируя и изучая её заново. Наткнулся на старые школьные снимки: с десяток усталых, но счастливых пацанов в Негеве на фоне спуска в каньон Нахаль Хаварим. Явный тиюль шнати⁸. И наши красавцы, как всегда, в обнимку. Трогательные и смешные. Даже младше меня. А стоят так прижавшись, словно их связывает куда больше, чем братская дружба. Вдруг пришло понимание — да, больше. За спиной раздались шлепки босых ног. Герой моих мыслей, близоруко щурясь и потягиваясь, стоял на пороге:

— Знаешь, это даже хорошо, что нам придётся поговорить. Сам я не решался. Казалось сначала излишним затевать «разговоры на берегу». А потом — жестоким разрушать твои замки из песка. Казалось, что ты сам вынырнешь из этого увлечения, натешишься, научишься всему, что хотел, да и пойдёшь дальше своей дорогой, оставив бывшего учителя на её обочине. Извини. Я неверно оценил твои чувства.

Вот почему самые глобальные пиздецы всегда начинаются с невинной фразы: «Нам нужно поговорить»? По спине мурашки, ноги ватные, в животе вакуум, во рту горечь…

Медленно осев на пол, я привалился спиной к дивану и запрокинул голову, вопросительно глядя на моего визави снизу вверх. Типа: «Давай уже, пи́зди! Я готов». На его лице проступила не меньшая обречённость. Голос стал тосклив до безжизненности:

— Никита, зачем ты так? Ты ещё не слышал моих объяснений, но уже устроил трагедию. Можно ли о чём-либо договориться с человеком, если он так настроен? Услышишь ли ты меня, если заранее отключил логику, анализ и на полную мощь врубил «эмомод»? Ты хочешь разговаривать здесь, на полу? Тогда дай мне пару минут одеться. Но лично я приглашаю тебя раздеться и расположиться на кровати. Там гораздо удобней. Решать тебе.

Рука протянута. Как в прямом — вон, он стоял и предлагал мне раскрытую ладонь — так и в переносном смысле. И это его извечное: «Я даю возможности, решать тебе». Как началось на уроках, так и тянется через всю историю наших отношений… Задолбало! Но, как ни странно, я понимал его полную правоту. Именно мне пришлось решать: попытаемся ли мы вдвоём в комфортной доверительной обстановке нашей общей постели найти взаимопонимание, или я гордо останусь сидеть на полу, заранее обрекая себя на обиды и страдания?

Да о чём тут было думать-то? Не важно, под каким соусом, но любимый мужчина предлагал мне раздеться и пойти в кровать? Кто я такой, чтоб отказать ему в этом капризе? Настроение резко подскочило. Если б он собирался отправить меня в эротическое путешествие на три буквы, то не звал бы в постельку. Поэтому без долгих раздумий я вложил пальцы в его ладонь. Рывок — я на ногах. И уже через секунды расстегивал ремень на джинсах. Ещё пара движений. И вот мы уже стоим в аналогичном прикиде. В голове проносится: «Ну, милый, не подведи!»

Через пару минут стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что эти чёрные полосы на асфальте — тормозной путь, чудом оканчивающийся в нескольких ярдах от обрыва. Верующие люди в таких случаях говорят: «Бог отвёл». А я лежал, удобно умостив голову на плече своего бога. Обвив его руками, для верности забросив ноги на бёдра. Его голос звучал спокойно и даже монотонно. Глаза рассматривали что-то на потолке, рука механически перебирала пряди моих волос.

Первая часть монолога предсказуемо являлась вариацией на тему: «Мы не произносили клятв, и каждый из нас - свободный человек. Да и вообще, влюбиться в меня — это была плохая идея!» Ску-у-учно. От Шахара я ожидал другого. Я слишком хорошо помнил, сколько огня и жизни в нём обычно во время дискуссий и споров. Так что толкал бы он кому другому эту жалкую пародию на «серьёзный разговор», во мне благодарного зрителя ему обрести не удалось. Поэтому, понежившись ещё какое-то время в желанных объятьях, я попытался направить события в привычно-приятное русло: подмять партнёра, облапив его за задницу, развести коленом ноги… Не тут-то было! Пара движений, и это я оказался распяленным с руками, зафиксированными над головой. Впрочем, это тоже было чертовски приятно. Вскинуть бёдра вверх, впечатываясь тесней наливающимся членом в пах любовника. Да! Наконец-то я увидел эмоции на его лице! По мне, агрессия куда предпочтительней отмороженности. Он выведен из себя, он зол, он возбуждён. Пришло опасение, что последнее может дорого обойтись моей заднице, но в глубине души жила надежда, что этого не произойдёт. Или я совсем не знаю своего парня, и тогда — поделом мне!

Он втирался в меня всем телом, наваливаясь и стараясь максимально обездвижить. Дышал загнанно, смотрел только в глаза, нервно сглатывал и явно готовился разразиться пламенной речью. Этого я, собственно, и добивался. Вытащить его из футляра приличий, разбить доспехи правильности и заставить стать собой. Не «старшим» партнёром и учителем, а просто мужчиной с инстинктами и желаниями. И я не собирался вырываться. Ёрзал, раскрываясь под ним сильней, провокационней, прижимаясь, демонстрируя покорность. Делал ставку на самца.

И, как обычно, не угадал. Он покрывал меня жалящими поцелуями, тискал и мял, терся колючей щекой, прихватывал зубами. Но во всём этом сквозил контроль и дозированность воздействия. Ему явно до зубовного скрежета хотелось засадить «по самое не могу», поставить меня раком и вбиваться, натягивать, долбиться в услужливо подставленную дырку, а он лишь вжимал переполненный кровью орган мне в живот, замирая на мгновенье, пережидая пульсацию и особо болезненные спазмы. А я вдруг понял, почему Амир.

Чёрт! Это ж я с пылом неофита и азартом дорвавшегося до сладкого ребёнка, со слепотой фанатика и уверенностью в своём исключительном праве ницшеанца, превратил этого человека в пассива. Хотя, бля, ну чё опять за самомнение? Я? Да я мог убиться об стену — и ни на что не повлиять! Это он, он сам, по неведомым мне причинам, решил сделать мне такой подарок. Это он снизошёл к проблемам моей анатомии, не посчитал нужным давить опытом или хотя бы требовать паритета. Он преподнёс мне на блюдечке с голубой каёмочкой пару месяцев безоблачной страсти в стиле: «чего изволите, господин?», при этом ещё и получая явное удовольствие от такого «ролевого смещения».

Мыслительный процесс как-то оказался несовместим с эрекцией. Шахар мгновенно уловил изменения моего настроения. Он не прервал свою лавину ласк, нет, он лишь поменял их характер. Из жгуче-требовательных они стали нежно-благоговейными. Он молился и воскурял фимиам моему телу. Дыхание выровнялось, и через пару минут мы уже лежали рядом, доверчиво прильнув друг к другу. И это я рассказывал ему, почему ночью он ушёл с Амиром. И его восхищенно-потрясённое лицо стоило мессы!

Немного позже, отдохнув от эмоциональной встряски, вдоволь нацеловавшись и нашептав друг другу в губы и уши милых глупостей, мы сидели в постели с неведомо откуда материализовавшимся косячком, и я слушал его исповедь. О, говорить он умел всегда. Картинки мелькали перед глазами по-кинематографичному чёткие, но это было кино в стиле 4D. Осязаемое, обоняемое, с брызгами моря и запахом юной кожи. С грохотом сердец и болью от осознания обречённости.

Его звали Габи. Габриэль. Интересное имя, особенное. Как бы адекватнее перевести его на русский? Типа: мужская сила Бога? Ага, можно еще сказать «божественная потенция». Ну не зря именно архангела Гавриила новозаветный Господь посылает к деве Марии с «особым поручением». А инсинуации господина Пушкина, они, может, не так уж лишены смысла. Вот кто там знает, чем именно занимались юная еврейка с господином порученцем? Ну, то лирические мансы. Вряд ли мальчишки тогда задумывались о судьбоносных значениях имен. Вряд ли они вообще понимали, куда приведет их подростковая дружба. Были они неразлучны с седьмого. Слушая Шахара, я знакомился с этим блондинистым чудом, невольно проникаясь симпатией. Уж больно солнечный выходил образ «мальчика с иконостаса». Сначала друг, потом любовник, и уж совсем потом — любимый. Религиозный сионист, кипа сруга⁹. Для не погруженных в наши реалии — соль земли, суть и душа этой страны. Её создатели, идеологи и защитники. К сожалению, последнее время их влияние постепенно сменяется влиянием других, куда более ортодоксальных представителей иудаизма. Но, в целом, вязаные кипы — объект безусловного уважения, и переоценить их значение для страны тяжело. Только вот то, что столь хорошо для ридной неньки израильщины, оказалось полной безнадёгой для одного отдельно взятого её представителя. «Пру у рву» треклятое! Плодитесь типа и размножайтесь… Но за каким членом Господь наш, да будет благословенно его непроизносимое Имя, создал геев, если они так не вписывались в его концепцию?

Вот и вышло, что недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Вернувшись из армии, Габриэль был призван под хупу¹⁰. Благо, и невеста подходящая имелась в заначке: троюродная сестра и подружка детских забав. Милая симпатичная барышня, столь трепетно относящаяся к заповедям всевышнего, что уже через год после свадьбы Габи праздновал завет¹¹ с Богом по поводу рождения нового еврея. Так что там всё путём. То, что доктор с равами прописали.

Уходя из этого дома в преддверии шабата, Габи и зажёг те «особенные» свечи. А Шахар потушил их, как только за милым закрылась дверь. Потому что, уходя, Габи сказал, что желает, чтоб их греховные желания и чувства растаяли как свечной воск. И оставил бывшему возлюбленному свои молитвенные аксессуары на случай, если на того снизойдёт божья благодать. Он шёл начинать новую жизнь. Как завещал авину наш Авраам¹², как учит Пятикнижие Моисеево¹³. Вот как на некоторых мемориалах горит негасимый «Вечный огонь» в память о павших героях, так в этом доме призрачным соседом поселился незажигаемый «Вечный огонь» в память о всё ещё живом чувстве.

А Шахар? Он умеет отпускать. И быть счастливым счастьем любимого. Только это не отменяет образовавшегося в душе вакуума. Нет, он не превратился в заледеневшего в своем равнодушии Кая. Скорее наоборот — перестал искать «любви для себя», щедро делясь теплом души и жаром тела со страждущими. Ибо та, единственная, как часто бывает у таких цельных натур, уже осталась в прошлом. «Мужик, у тебя всё было!» — как никогда я понимал эту фразу, слушая горькую исповедь своего ненаглядного. И так захотелось всё исправить, растопить льдинки, заполнить пустоту, научить его опять полной грудью вдыхать Любовь! И даже если не со мной… Пусть с кем-то другим, но чтобы жил на всю катушку, чтоб чувствовал взахлёб и был счастлив. И откуда вдруг прорезался такой альтруизм? Или он передается половым путём как гонорея?

Хрен его знает. Но душа освободилась от обид, от ревности и злости. И лишь море нежности. Вот что он со мной сделал? Учитель. Не только в классе. Но как-то так выходит, что рядом с ним мир менял смыслы и очертания. И всё же — мой! И даже если пути разойдутся однажды — мой! И я его. Можете уже смеяться. Я всё сказал. Дикси!
-----------------------------------------------------------------
¹ Первый дом на родине — это один из путей непрямой абсорбции, в кибуце. Часто для проживания использовались караваны — передвижные домики-вагончики.
² «Мёд и молоко у тебя под языком» — цитата из «Песни песен» царя Соломона.
³ Хе́тты — народ, обитавший в Малой Азии. Владел секретом производства железа и использовал боевые колесницы.
⁴ История любви Давида и Йонатана, сына царя Саула — распространена трактовка библейского сюжета о дружбе Давида и Йонатана, сына царя Саула, как истории однополой любви. За эту точку зрения говорит следующая цитата (II Самуил 1:26): «Я очень скорблю по тебе, мой брат Йонатан, ты был прекрасен для меня, твоя любовь для меня была восхитительнее любви женщин».
⁵ Бен зона — сын проститутки, здесь — сукин сын. Аллюзия на цитату из А. С. Пушкина
⁶ Талит и тфилин — молитвенные аксессуары религиозного еврея.
⁷ Бригада «Голани» — считается одной из самых престижных в Израиле.
⁸ Тиюль шнати — это поход, обычно двух- или трёхдневный, который входит в «обязательную программу» для учеников школ в Израиле.
⁹ Кипа сруга, вязаная кипа — признак религиозного сиониста, представителя течения иудаизма, интегрирующего ортодоксальные принципы, ценности и традиции с современной культурой и цивилизацией.
¹⁰ Хупа — свадебный балдахин.
¹¹ Завет с Богом — брит-мила — обрезание, традиционная практика в иудаизме.
¹² Авину наш Авраам — праотец наш Авраам.
¹³ Пятикнижие Моисеево (Тора — иврит. Учение) — первые пять книг Библии.

--------------------------------------------------------

Глава 8. Дурные вести
Остаток лета прошёл в молчаливых и, судя по всему, обоюдных попытках загладить инцидент. Мы были внимательны и осторожны друг с другом. Не скажу, что произошедшее не повлияло на наши отношения, но мы научились с этим жить. Измена компенсировалась откровенностью, осознание, что не я «тот самый единственный» — более глубоким пониманием партнёра. Было ощущение, будто мы разгрохали драгоценную вазу династии Мин¹, а осколки вдруг сами собрались в красно-чёрную Панафинейскую амфору, да ещё и наполненную оливковым маслом из садов Академии². Это был новый уровень. Не лучше и не хуже. Просто другой.

Лично меня в том августе больше всего «убивала» невозможность связаться с Элькой. В голове перманентно жужжала оса раздражения и недовольства: «Неуловимый Джо, блин! Сколько можно? Так ведь могу и перестать ловить», — ну, то я, конечно, кокетничал. Ловил, да ещё как! Правда абсолютно безуспешно. Поход к нему домой закончился полным обломом. Хмурая марокканка с пергидрольной причёской и фунтом золота на шее и руках смерила меня пренебрежительным взглядом и изволила сообщить, что ныне здесь живёт семья Бузагло, а куда подались прежние владельцы, она информировать посторонних не уполномочена. Я тут же врубил на полную катушку «джентльмена и дамского угодника», столь ценимого женщинами за сорок. Манёвр удался, и после пары немудрящих комплиментов я уже сидел в знакомой кухне, пил фирменный «боц»³ с кардамоном и непринуждённо болтал со скучающей домохозяйкой, отчаянно пытающейся строить из себя чуть ли не светскую львицу.

Несмотря на доверительную, практически интимную, атмосферу, улов был не ахти. Ну узнал я, что в июле эту виллу выставили на съём по цене процентов на десять ниже рыночной. Что в связи с этим демпингом сделка была заключена на раз-два, а на три-четыре уже произошёл переезд. И?Адреса-то она мне так и не сообщила, лишь дала номер почтового ящика. То есть, на самом деле появилась возможность связаться, пусть через родителей, да хоть через заднее крыльцо! Но я малодушно решил обдумать ситуёвину и продолжить свои розыски в сентябре–октябре, когда будут известны имена поступивших-принятых в ВУЗы. Тогда реально пытаться при помощи шоколадки, улыбки и билетов в кино получить информацию о наличии данного студента в списке новых школяров в деканате Беер-шевского универа, куда Элька навострил лыжи. А в случае положительного ответа — поднапрячься и раскрутить барышню-секретаршу на координаты сильно конспиративного обиталища Эльки со мишпухой⁴.

Сентябрь наступил почти внезапно. Осень, учёба, новый год⁵, новая жизнь. Ну, осень на календаре в нашей стране — штука номинальная. В воздухе жаркое марево, вода в море почти не охлаждается даже ночью. Но мы с Шахаром упорно ездили по вечерам купаться. Просто потому, что я обожал любоваться серебристой рыбёшкой изящного тела моего любовника в лунной дорожке. Плескать в него по-детски водичкой, глядя, как он смешно отфыркивается. Слизывать с плеч и губ солёные капли. А потом заботливо кутать в полотенце, разыгрывая из себя «мамочку». Наверное, я просто его любил. Но думать об этом — табу. Говорить на эту тему не разрешалось. Многое в ту осень перешло в категорию «необсуждаемого».

Впереди нас ждала череда праздников. И в последний день — в Симхат Тора⁶ — у меня намечалась персональная радость. День рождения Шахара. Отличный повод для «особенного» подарка. Домик на севере был заказан, набор плагов куплен и пару-тройку часов юзался каждый день, втайне от именинника. Дело двигалось. По моим наполеоновским планам к заветному дню я собирался-таки всунуть в свою капризную задницу главный «агрегат» и, обвязавшись красной ленточкой, презентовать себя виновнику торжества.

Сердце сладко ёкало от предвкушения его восторга. Подпривыкший к постоянному раздражению сфинктер опасливо поджимался. Проверка в «ручном режиме» его состояния дарила надежду на вполне благополучный исход этого безнадёжного мероприятия. Возможно, даже на некоторую приятность процесса. Ну и любопытство подхлёстывало, и желание именно «отдаться» любимому. Впрочем, это-то стремление было во мне всегда, с нашего первого поцелуя. Только болевой рефлекс заглушил его напрочь. Вот интересно: не случись мне поймать его на горячем тогда в лагере с Амиром, я так и строил бы из себя пуленепробиваемого актива? Так и жил бы, не задумываясь о предпочтениях партнёра? Ну, то дела прошлые! Подстёгиваемые решимостью освоить премудрости вожделенного анального секса, мы с задницей шли семимильными шагами по дороге к всеобщему дзену и равновесию. Я прям гордился нами и украдкой по вечерам учился принимать соблазнительные позы перед зеркалом в ванной. Отклячивал томно седалище, небрежно разводя руками ягодицы и, поглядывая через плечо, тайно млел от невъебенности картинки, отражённой в зеркальной глади. Рожа у меня никакая, протокольная. А вот пятая точка — просто загляденье. «Это я тебе, голуба, говорю как краевед.»⁷ Ну, до античного совершенства Аполлона в лице, то бишь в заднице, Шахара я не дотягивал. Но на молодого Геркулеса вполне катил. По мне, так ещё бо́льшая замануха. Засадить не в сладкую, самой природой предназначенную для таких целей, попку мальчонки-эфеба. Нет, распялить и выебать такого же актива, добровольно впускающего тебя в святая святых, подставляющегося, трепещущего от нетерпения. Окей-окей, признаю! Было и нетерпение, и трепет, и банальное желание оказаться у любимого на хую и, главное, мечта, чтоб последствия не были столь плачевными, как в прошлый раз.

Хочешь рассмешить богов — расскажи им свои замыслы и проекты. Есть ли у вас план, мистер Фикс? Да у меня было два мешка отборного плана, но судьба вкурила по-своему. По закону подлости его привезли в моё дежурство. Даже не в моё, а в то, которым я поменялся с Цвикой, парнем из нашего класса. Вот уж точно подметил великий француз⁸: «бойтесь первых порывов — они благородны». Сидел бы я дома, не ведал бы нихуа, и было бы мне счастье. Потому что ещё не видя медкарты, лишь бегая вокруг искорёженного, находящегося без сознания парня, я уже знал всё. И имя, и перспективы.

Хрупкое, основанное на отсутствии претензий, попыток монополизировать или вести «серьёзные» разговоры, равновесие в отношениях с Шахаром, оно, конечно, явно лучше разрыва. Но гораздо хуже прежнего бездумного щенячьего восторга. Сам процесс «перестройки» был похож на включение задней скорости на полном ходу: лязг, скрежет, сопротивление и в итоге угробленная коробка скоростей, плюющаяся выбитыми зубьями шестерёнок. Понимание безнадёжности и бесперспективности нифига не помогало. Я был не готов отпустить, а он не рвался уходить. Всё всех устраивало. «В горе и радости» оказалось не про нас, но я научился жить «здесь и сейчас», не загадывая наперёд, не пытаясь конкурировать с мифическим «носителем божьей потенции» за сердце Шахара. Научился. Но в ту минуту, видимо, пришло время другим навыкам и умениям. Потому что за заляпанной кровью занавесочкой бокса приёмного покоя травматологии, лежал тот, кто был, есть и будет, очевидно, главным действующим лицом в жизненном сюжете моего любовника.

Впрочем, все эти мысли заняли от силы пару секунд. Дальше было не до раздумий. Резкие, точные команды Софы, дежурного травматолога, ещё пары каких-то вызванных в приёмный специалистов, капельницы и пакеты с первой отрицательной. Пробежка в лабораторию с пробирками, заказ КТ, помощь в ювелирном «снятии шелухи» с нашего пациента. Стороннему наблюдателю сие показалось бы суетой. Но мне, уже повидавшему, как оно работает, было ясно: угрозы жизни врачи не видят, а вот за сохранность функций опасаются очень. Такие вещи начинаешь чувствовать спинным мозгом. По голосам, движениям порхающих над «клиентом» рук, списку заказанных анализов и общей тревожности персонала. Это был первый серьёзный случай в моё дежурство. Я ощущал сопричастность и страстное желание помочь хоть чем-то. И трезво видел свою «ниочёмность», хотя из кожи вон лез, стараясь быть полезным.

Шахару я позвонил сразу, как только Габи подняли в отделение. Не то чтобы я считал, что ему нужно всё бросать и мчаться сюда. Просто отсекал себе заманчивую перспективу поиграть в трёх обезьянок, с упором на «ничего никому не скажу». Отакая я падлюка. Самой большой проблемой было, в каком ключе ему это преподнести. И опять я решил не давать себе возможности реверса, позвонил и выпалил без прелюдий:

— Габи у нас, приезжай. Постарайся до семи, пока я здесь — проведу к нему.

Он тоже не сильно вдавался в подробности:

— Жив? Опасность есть? Какая степень?

Надо сказать, что степень тяжести травм определяется в израильской медицине исключительно угрозой жизни. Останешься без рук-ног, но если жизни ничего не угрожает, то выше средней не поставят. Тяжелораненый — это лишь тот, кто балансирует на краю. Так что я с чистой совестью сказал:

— Средней паршивости. Но жить будет. Приезжай — увидишь, — и добавил зачем-то: — Он у нас уже три часа, но родни почему-то нет.

А после остался с замиранием сердца ждать своего приговора. В том, что всё у нас теперь изменится, я не сомневался ни минуты. Достаточно было слышать севший, взволнованный голос моего ненаглядного. Так не тревожатся о «бывших», так паникуют о «единственных». От нехер делать, сходил в лабораторию, узнал и отнёс часть анализов. А группа таки да, первая отрицательная. Редкая птица, одной со мной крови. Хоть чем-то смогу быть полезен. Первую помощь у нас оказывают без оглядки, а вот если в дальнейшем будут желательны какие-то вливания, не жизненно необходимы, а именно желательны, то потребуют справку от доноров, сдавших нужную группу именно этому больному. Первая отрицательная — раритет из раритетов. Так что моя кровушка точно лишней не будет. Делили мы с тобою, Габи-Габриэль, любовь, а теперь и кровь разделим, как в плохих стихах. И не чувствовал я ничего внутри, кроме тревоги, напряжённого ожидания и тяжести в желудке. Ага, не в груди, а именно пониже диафрагмы, где должен быть обед, которого не случилось по причине срочного пациента. Но я от всей души желал ему поскорее отсюда выбраться, и без потерь.

Пока ждал, отираясь на ресепшене, решил поинтересоваться вопросом других родственников. Что-то мне подсказывало, что встреча с женой Габриэля не находится в списке любимых фантазий недели Шахара. То есть это не тот фактор, что помешает посещению, школьно-армейский «лучший друг», он и в Африке таковым остаётся. Но ежели есть возможность этого рандеву избежать, то почему бы и не воспользоваться ею? Хохотушка за стойкой оказалась деловита и мила. Она споро стучала по клавишам и параллельно трепалась со мной. Девушка скучала и с удовольствием делилась своими наблюдениями. Типа предки, несмотря на мою уверенность в обратном, были таки в отделении, ещё когда Габи привезли туда, так что и в приёмном они тоже, видать, отметились. Подписали разрешения на все операции и проверки, но в палату не пошли. Сестричка чуть ли не в ролях разыграла мне картинку: опухшую от слёз маменьку, всё рвавшуюся к сыну, и папаню с военной выправкой, игравшего желваками, добела сжимавшего кулаки и державшего жену за локоть мёртвой хваткой. Рассказала, как долго спорила парочка по поводу разрешения на реанимацию, как мать всё же отстояла свою точку зрения и подписала заветную бумажку.

А я стоял, слушал щебет моей собеседницы и пытался понять: схуяли вообще бумаги подписывали родаки при наличии жены? Закон здесь однозначно передаёт права на бренную плоть сокамернику, то бишь, супругу. Мой вопрос встретили недоумением: какой такой павлин-мавлин? Нету никакой супруги. Разведён наш пациент.

Вспышкой аварийной лампы в башке пронеслось: «Вона как! Разведён!» Горько усмехаясь, я сбежал курить, поскольку ждать вдруг стало невыносимо, а держать лицо — ещё трудней. «Ничего, — рассуждал я по дороге, — ежели некоторые прибудут раньше, чем я вернусь, то позвонят, корона не упадёт». Незаметно к горлу подступало раздражение вместе с тошнотой. Мерзкий кофе, мерзкий табак, мерзкая погода и вообще «жизнь — боль»…

Судя по времени прибытия, Шахар прискакал на «Стрите», кто бы сомневался! По счастью, в палате посторонних не наблюдалось, после шумного стихийного консилиума все разбрелись готовиться к ночной операции. Габи находился без сознания, весь опутанный проводами и трубочками. Бледное лицо было не задето и как-то по-детски трогательно. Красивый. Однозначно и объективно. Конечно, не как мой возлюбленный, гладивший подушечками пальцев его щёку, трогавший руку, невесомо отслеживавший вздувшиеся на мощной шее венки.

Так выглядит ревность? Тогда почему хотелось бежать, сдавать кровь, помогать врачам, да хоть памперсы менять, но быть полезным? Неужели мной руководило желание покрасоваться? Продемонстрировать, какие мы не звери, и как широка и благородна моя душа? Ведь ясен перец — лежи там посторонний парень — я б уже спешил домой, сказав себе, что долг выполнен, и моя хата с краю. Кстати, на носу пересменка, и во избежание лишнего интереса пришлось выполнить роль «злого санитара». Всё равно ближайшие результаты будут к утру, после операции.

Мягко, но настойчиво взяв Шахара за локоть, я вывел его из палаты и потащил мимо автоматов с кофе в курилку. Повезло. Там пусто, и удалось даже посадить не понимающего, что происходит, милого на диванчик. Всучив ему в руки двойной эспрессо, закурив сигарету и тяжко вздохнув, я начал своё повествование.

Он слушал молча, не переспрашивая, не комментируя. Только иногда поднимал вопросительно брови, поощряя развить затронутую тему. Или глаза, переполненные болью, пытаясь вычислить, насколько всё херово, по моей мимике. Ну то он зря старался. Я и сам ни хера не знал. Какие уж там прогнозы до операции! На известие о разводе и странном поведении родителей он отреагировал, словно догадывался о причинах. Прошипел что-то невнятное сквозь зубы, а потом, тряхнув головой, внезапно встал и отрывисто бросил:

— Прости, но я доеду сам. Жду тебя дома. Спасибо. Поговорим позже.

Тон спокойный и холодный. Движения уверенные и размеренные. Словно и не он за четверть часа до этого оседал безвольной марионеткой с обрезанными нитями, разваливался на кусочки и смотрел внутрь себя. От восхищения и сочувствия у меня аж перехватило дыхание. Сил хватило лишь кивнуть, провожая долгим взглядом удаляющуюся фигуру. И молиться, молиться, чтоб, придя домой, увидеть его целым. Страшно было отпускать его в таком состоянии. Но и не отпустить нельзя. Он так решил. Это его право.

Камень упал с души ещё на парковке. Там стоял знакомый байк. Не передать словами как я обрадовался, увидев его, даже пристёгнутого как положено. Значит, всё в порядке. В том относительном порядке, который был возможен в данной ситуации. Опасливо зашёл в квартиру, обуреваемый сомнениями. Каким макаром себя вести? Кто мы сейчас друг другу? Горько усмехнулся, вспоминая, что буквально утром расхаживал на занятиях с пробкой в заднице и считал, что мы практически семья. Вон, даже маман смирилась и с моим отсутствием, и с тем, что её сын, с каких-то хуёв, практически поселился у своего бывшего учителя. А тут я стоял на пороге и не знал, что именно мне позволено. Шахар сидел на кухне. С бутылкой водки и банкой огурцов. И это выглядело так странно. Робко приблизившись, я всё же решился обнять, попытаться закрыть собой от происходящего. Внутренне я ожидал протеста и того, что он попытается вырваться. А вот того, что он уцепится за меня обеими руками как за спасательный круг — не очень. Он сейчас напоминал потерявшегося ребёнка. Перепуганного, отчаявшегося и вдруг заметившего в толпе знакомое лицо. Это не мама. Но уже не так страшно. Основное опасение: вдруг оно тоже исчезнет? Детские всхлипы, шмыганье носом, подрагивающие от сдерживаемых рыданий плечи. Весь такой родной. Мой. Любимый. И уже всё стало не важно. Лишь бы унять подступающую истерику. Подхватив подмышки, потянул на себя, облапил и, пошатывающегося, повёл в спальню. К хуям водку! Он и так уже грамм триста хапнул. Это мне такая доза только для разгона. Шахар же — существо нежное, интеллигентное, он больше по кислым винишкам ценою в пару бутылок водки. Так что требовалось пресечь этот беспредел, чем я и занялся. В постели опять обернул собой подрагивающее тело, покрывая лёгкими поцелуями лицо, пил слезинки, сочащиеся из-под сомкнутых век, гладил успокаивающе спину. Минут через десять он уже спал. Раздеть, прикрыть простыней, повернуть на бок. А уж после этих абсолютно необходимых манипуляций я наконец позволил себе отправиться на поиски пищи. С утра ж сидел не жрамши! Водку, во избежание соблазна, сунул в холодильник. Сделал глазунью и кружку переслащенного чая. Больше в меня всё одно ничего не полезло б. Но поесть было надо. А то от сигарет и кофе желудок уже просился наружу. Через полчаса, немного поколебавшись, я разделся и залез к Шахару под бочок. Спать. День был долгим. А перед закрытыми глазами маячила занавесочка в пятнах крови. Той самой. Первой отрицательной.

Ночью я проснулся от беспорядочных поцелуев, навалившейся тяжести, рук, жадно шарящих по моей коже. Тело среагировало абсолютно автоматически: запрокинутая голова даёт лучший доступ к шее, вскинутый таз позволяет добиться бо́льшего контакта, ладони вцепились в плечи любовника. Шахар мгновенно просёк, что я уже проснулся, и поднял голову в попытке найти мои глаза. Взгляд у него абсолютно шальной, требовательный и молящий одновременно. Положение бёдер и ног однозначно: роли на сегодня распределены и обсуждению не подлежат. Такое впечатление, что моё согласие необязательно. Но он всё же спросил: «Да?». Я кивнул и лишь крепче сжал руки на окаменевших вдруг мгновенно бицепсах. Не разрывая визуального контакта, пытаясь облизать пересохшие губы, шалея от собственного безрассудства, медленно развел ноги. Как по щелчку, из глаз любовника ушло напряжение, уступив место морю благодарности, уверенности и решимости. Передо мной уже был не проситель и не завоеватель. Просто человек, знающий что и зачем он сейчас будет делать. Выкрутившись из моего захвата, освободив от своего веса, Шахар потянулся к тумбочке, где лежала смазка. Всё это заняло буквально доли секунды — и вот он уже опять рядом. Властные руки подхватили мои бёдра, еще сильнее разводя их в стороны, сгибая мне ноги в коленях. Глаза удовлетворённо изучали открывшийся антураж, щёлкнула крышка тюбика. Пытаясь сопротивляться подступающей панике, я старался дышать медленно и сосредоточенно, точно роженица во время схваток. Щедро покрытая гелем ладонь скользнула по моей промежности. Указательный палец словно мимоходом проник в задницу, практически не встретив сопротивления. Мучения последних недель были сполна вознаграждены ошалевшим выражением лица и судорожным вздохом Шахара. Он, конечно, всё понял. И понял правильно — я ни минуты в этом не сомневался. Движения стали уверенней, напористей, пальцев, шурующих в моей дырке, оказалось уже два. Я расслабленно и заинтересованно вслушивался в ощущения. Скольжение внутрь-наружу вызывало странное чувство распирания в сфинктере. Было больно? Нет. Приятно? Тоже нет. Необычно, хотелось ощущать это возвратно-поступательное движение вновь и вновь. Время от времени Шахар поворачивал запястье, меняя угол и характер вторжения. Иногда он то разводил, то сгибал пальцы там внутри, вызывая то неудобство, то тянущее, жаркое, жадное желание самому рвануть навстречу, насадиться глубже и плотней. Что я, собственно, и сделал. Разрываясь между желаниями: подхватить себя под коленями и открыться посильнее или вцепиться в собственный член, ноющий от невостребованности? Выбрал первое. И тут же к двум оккупантам добавился третий. Не спорю, новая поза позволяла больше, но три визитёра — это существенно. На секунду задержав дыхание, я попытался сжать сфинктер, воспрепятствовать бесцеремонным гостям. Получилось только хуже. Вместо растянутости и наполненности пришла боль. От испуга я зажался ещё сильней. Боль усилилась. Понимание того, что лажаю, вызвало злость и очередную попытку избавиться от проникновения. Внезапно мою ягодицу обжёг шлепок. От неожиданности я начал хватать воздух ртом, расслабляясь и чувствуя, что третий уже на месте. И опять накатила горячая волна, вызванная их присутствием. И желание наконец перейти к делу. Сколько можно дразнить? Так можно и передумать. Неуловимое движение выбросило мысли о «передумать» из моей головы напрочь. Сил хватило лишь на сдавленный стон сквозь зубы: «Давай!» Вскинутые повыше бёдра продемонстрировали и подтвердили серьезность моих намерений. Ощутив у входа скользкую, раздувшуюся от прилившей крови головку, я сам сделал первое едва уловимое встречное движение, начавшее процесс.

Я чувствал, как член постепенно входит в меня, бережно, без резких толчков, просто вдавливаясь внутрь, медленно скользя по густому слою смазки. Это немного пугало своей необратимостью, и я в смятении сильнее стискивал складки простыни. Но запаниковать не успел — понял, что он уже внутри, что всё получилось, что бояться больше нечего. Шахар устроился поудобнее, разведя шире собственные колени и уложив мои ноги себе на плечи. После чего начал размеренно покачиваться, придерживая меня за бёдра. Амплитуда установилась минимальная, упор шёл скорее на растягивающие колебания из стороны в сторону. Это не приносило боли, но ощущалось дико и непривычно. Во время этой «качки» он несколько раз задевал внутри нужную точку. Не в силах сдержаться, я аж всхлипывал от неожиданного удовольствия и даже не заметил, как движения партнёра приобрели больший размах. Пару раз он толкался сильнее, и в эти моменты я чувствовал зудящее, жаркое, стыдное наслаждение. Я был готов дарить себя любимому, но вот так безоговорочно таять и течь под ним — это стало сюрпризом. Меня захлёстывало незнакомое ощущение, похожее на волны, набегающие на кромку берега и нехотя, лениво откатывающиеся восвояси. Внутри горячо и требовательно ныло. Вспышки непонятного выворачивающего удовольствия, одновременно непристойно-похабного и тягуче-сладкого рождались в глубине, растекались по промежности, поднимались к пояснице. Хотелось, чтобы это длилось и длилось, чтобы эти размеренные, размашистые, заполняющие меня до краёв толчки продолжались вечно. И кончить хотелось тоже. «Схватиться за собственный член или ждать мифического анального оргазма?» — вот в чём состоял вопрос! Пока я думал, организм нашёл ответ самостоятельно. Кончать задницей было не похоже ни на что, ранее изведанное. Прежде всего, это не был мгновенный взрыв эякуляции. Нет, это был процесс, пожар. Пламя ревело, вставало стеной, то разгораясь сильней, то слегка отступая, выжигая все стигмы и догмы, обращая в пепел сомнения и принципы. Захваченный собственными ощущениями, я едва не пропустил оргазм партнёра и утробный рык: «Габи!» — на пике наслаждения чуть не прошёл мимо. Не повезло. Не прошёл.

Но пока я в возмущении глотал воздух, собираясь с мыслями и готовя пламенную праведную речь, произносить её стало некому. Едва отвалившись, как насытившаяся пиявка, от моего тела, Шахар откинулся на спину и отключился. А на меня вдруг навалилась апатия. Желание выяснять отношения сменилось банальной усталостью. На этот раз Морфей принял меня в свои объятия без предварительного просмотра мультиков. Никаких тебе пятен крови, никаких занавесочек.

А утром, лишь разлепив глаза, я кинулся звонить в отделение, узнавать, как прошла операция. И, радостно выслушав, что всё зашибись, сам же вприпрыжку поскакал сообщать об этом Шахару. Устраивать после доклада сцену на тему «Что в имени тебе его?» было просто пошло и неприлично. Так что мы дружно сделали вид, что ничего такого не случалось, и занялись нашими взрослыми проблемами.

Следующая неделя была подобна карусели: всё крутилось, всё летело, всё менялось ежечасно. Но начинался каждый день одинаково. Встав ни свет ни заря, Шахар накидывал талит, прихватывал тфилин и отправлялся в бейт-кнессет, так на иврите называют синагогу. Шахар! Ни во что не верящий, далёкий от религии и вообще любой мистики. А я спешил до школы заскочить в отделение и узнать сводки с полей. Персонал уже привык к моему нездоровому интересу к этому отдельно взятому пациенту настолько, что перед второй операцией Тикки, сестричка, дежурившая в тот день, позвонила мне на мобильный сказать, что если я найду доноров с первой отрицательной, то это будет очень, очень вовремя. Запасы ограничены и врачи побаиваются. Естественно, через час я уже лежал на кушеточке «МаДА»⁹ с иглой в руке, мурлыча под нос бессмертное «Вена — моя эрогенная зона». Вот и сбылись мои предсказания.

Надо заметить, что жизненные показатели Габи за истекшую неделю не могли не радовать. Ногу ему собрали из ошмётков вполне прилично. Гематомы и маленький, но неприятный пролом в черепе ликвидировали ещё на первой операции, использовав небольшую танталовую «заплатку», лишнюю жидкость убрали, кровообращение восстановилось, но больной упорно не приходил в сознание. А потом на дигитальной субтракционной ангиографии нашли одну достаточно мерзкую аневризму. Единственным плюсом было, что её мешотчатое строение позволяло провести эндоваскулярную операцию¹⁰ без дополнительной трепанации черепа. Но на всякий случай параллельно готовились к клипированию и прямому вмешательству. Говорить, что в ту ночь мы с Шахаром оба поселились в больнице, не надо?

Всё прошло на диво гладко. Мешочек на сосуде нашпиговали микроспиральками, поставили перенаправляющий стент и к утру Габи перевели в интенсивку, а мы отправились отсыпаться. Так что «возвращение» архангельского тёзки на эту грешную землю нами было пропущено. К моменту, когда мы попали в палату, он уже почти бодро и почти болтал с персоналом. Как мне доложили вездесущие сестрички, родня по телефону мониторила его состояние, но вот поднять задницы и приехать проведать не удосужилась. Наш еврейский пациент¹¹ неплохо соображал для полутрупа, проторчавшего неделю в коме и перенёсшего две нейрохирургические операции. Сознание было ясным, амнезия не мучила. Парень вполне адекватно помнил события перед аварией. Я некоторое время «поигрался» с мыслью о совместном проведывании болезного, но решил, что совесть иметь надо, и вызвался сгонять за сигаретами, бутерами и кофе в ближайшую «Арому»¹². Благодарный взгляд Шахара показал мне, насколько я был прав, не настаивая на своём присутствии при встрече старых «друзей». Ревновал ли я? А имел ли я на это право? Короче, я знал всё наперёд, едва увидев на кровати приёмного ставшее знакомым от частого пристального рассматривания лицо. И что уж там? Подготовился.

А вот к чему я не был готов совершенно, так это к звонку Большой Берты. Настойчиво забившей мне стрелку «на вчера». То есть в первое же свободное окно в моём расписании. Сообщил ей, что нахожусь в районе «Шибы»¹³ и готов вот прям сейчас угостить её капучино с вишенкой, к коему она питала слабость. Наша бой-девица имела на диво стандартно-девчачьи вкусы. Любила десертные вина, ликёр «Бейлис», пироженки со взбитыми сливками. Кабы знал я, с какими вестями Берта ко мне спешила, то раз пять бы подумал, прежде чем согласился бы на встречу. Хотя кому я вру? Встречал бы её на полпути, а не сидел бы вальяжно за столиком на открытой веранде «Аромы», покуривая и пялясь на текущую мимо толпу.
---------------------------------------------------
¹ Вазы династии Мин — подлинные произведения искусства, их характерной чертой является роспись подглазурным кобальтом, имеющим синий цвет. Секрет их создания утерян. Стоимость запредельна.
² Панафинейские (призовые) амфоры — шедевры аттического керамического искусства. Наполненные оливковым маслом из садов Академии, они вручались победителям состязаний на Панафинейских играх.
³ «Боц» — национальное израильское извращение: залитый кипятком порошок молотого кофе. Быстро, крепко, невкусно.
⁴ Мишпуха (идиш) — семья.
⁵ Новый год по еврейскому календарю (рош-hа-шана) приходится обычно на начало осени (сентябрь-октябрь).
⁶ Симхат Тора (ивр. ‏שִׂמְחַת תּוֹרָה‏‎, радость Торы) — праздник в иудаизме, в этот день завершается годичный цикл чтения Торы и сразу же начинается новый цикл.
⁷ Цитата из сказки Л. Филатова «Про Федота-стрельца».
⁸ Слова французского дипломата, министра иностранных дел при всех режимах послереволюционной Франции — Директории, Консульстве, империи Наполеона I и монархии Людовика XVIII, мастера политической интриги Шарля Мориса Талейрана.
⁹ МаДА — Magen David adom, израильский эквивалент Красного Креста, монополист на донорскую кровь.
¹⁰ Эндоваскулярная операция — метод внутрисосудистой хирургии.
¹¹ Аллюзия на фильм «Английский пациент» режиссёра Энтони Мингеллы.
¹² «Арома» — крупнейшая в Израиле сеть кофеен.
¹³ «Шиба» (Sheba Medical Center) — одна из крупнейших государственная больница Израиля в районе Тель-hа-Шомер.

----------------------------------------------------------------------

Глава 9. Дурные мысли
Старый одесский анекдот гласит: когда вы будете идти с ней по переулку, это будет всеобщее внимание. Таки Большая Берта была живым воплощением этого постулата. Рост гренадера, плечи лучницы и бёдра молочницы. Изгибы обильного нежно-розового тела, пшеничная коса толщиной в руку да глазищи, сверкающие сталью — это не могло остаться незамеченным даже в прибольничной забегаловке. Траектория её перемещения была чётко обозначена дорожками слюны, оставленными местными горячими мужчинами. Летний сарафан, облегающий высокую грудь, поди пятого размера, казалось, вот-вот задымится от пламенных взоров страждущей половины человечества. Ай, до чего же хороша! В мою бытность натуралом я многажды делал именно её героиней своих эротических фантазий, так что мужиков понимал отлично и ни разу не осуждал.Пока эта валькирия пробиралась к занятому мной столику, я пытался гадать, что и где у неё горит? Встречал по всем законам джентльменства: встав и галантно подвинув стул. Ну и обнимашки со чмоками — а как же ж! Хотелось подразнить публику. Впрочем, Берта хоть и не отказала мне в дружеских нежностях, но и подлинного энтузиазма нихрена не проявила. Так что приветствие прошло скорее формально, нежели горячо. Задержав руку на талии, второй я поднял её лицо. Вгляделся и внутренне ахнул: «Что ж тебя так обесцветило, милая? Ты ли это?»

Я ещё не знал, что спустя пару минут сам вылиняю хуже тряпки, на неделю забытой на верёвке под нашим беспощадным солнцем. Ещё был полон заботы и уверенности, что вот сейчас разведу её беду руками, ибо не дело так грустить столь красивой барышне. Сели мы виз-а-ви. Руки нашли друг друга на поверхности стола, и она, судорожно стиснув мою ладонь, начала говорить.

А я перестал слышать после третьего предложения. Но что, сука, характерно, продолжал её понимать. То ли читал по губам, то ли всё же слышал? Просто мозг отказывался принимать произнесённое. Глядя в глаза, я мучительно пытался угадать конец истории. Молясь всем существующим и придуманным богам, чтоб он не содержал необратимых вестей. Звуки кафе пропали тоже напрочь. Я словно оказался завёрнут в плотный слой ваты. И сквозь него пробивались лишь отдельные предложения, компоновавшиеся в неутешительную картинку:

— Когда ты исчез с выпускного, он позвонил мне…
— Какого-то хрена он поперся в «Гагарин»¹ пешком с таханы мерказит²…
— Я девушка терпеливая, но любое опоздание должно иметь границы…
— Ну, иду я, значит, навстречу, матерюсь чуть не в голос да наяриваю ему на сотовый, хоть и понимаю, что бесполезно…
— Вот именно там, в закутке. И мелодия его. Мне ли не узнать…
— Ты видел сломанные цветы в луже?..

Голова давно превратилась в огромный колокол. Каждое движение — пытка. А она всё продолжает экзекуцию: говорит, говорит, говорит…

— Я не буду рассказывать тебе, что этот зверь сделал с ним…
— Но вены на запястьях он перегрыз себе сам. Ещё в процессе. И лишился чувств от кровопотери…
— Врач попался хороший. И полиция чётко сработала…
— По-хорошему, это должно быть пассе, но он остался там в подворотне Саламе³…
— Никакого контакта… ни с кем… никому…

Мне ещё предстояло осознать услышанное. Я не представлял когда: завтра? Через минуту? Через сто лет? Но явно в новой жизни. Потому что старая умерла, корчась от боли, сжигающей нахер нейроны. Рыдая кровавыми соплями в потёках собственной рвоты. Никогда не думал, что смогу так истово ненавидеть себя. За глухоту, слепоту и отсутствие эмпатии. За то, что был неприлично, невероятно счастлив, когда Эльку распинали, терзали и унижали. За твёрдую уверенность, что у него всё пучком и что долгое молчание — лишь глупая ревнивая месть за выказанное в вечер выпускного пренебрежение его просьбой. За то, что по моей вине он оказался в плохое время в опасном месте. В башке бухало набатом: «Mea culpa! Mea maxima culpa!»⁴ И душу когтистой лапой драло понимание: «Ничего, к хуям, не изменить, не переиграть. Не будет никаких вторых попыток и других шансов. Даже если я выверну себя наизнанку и в порыве раскаяния сдеру с себя кожу — ничто не отменит произошедшее».

Постепенно сквозь рёв крови в висках, самобичевание и грохот сердца проступило главное: Мастер был жив, к моменту разговора физически здоров, но абсолютно закрыт от внешнего мира. Армия его, естественно, забраковала, и договор атуды оказался недействителен. Так что он выбрал учёбу в Тель-Авиве. Учёбу? Появилось ощущение, что я нихера не втыкаю. Берта врубилась в моё состояние на раз. Объясняла всё как чайнику и по два раза, заглядывая в лицо — пытаясь убедиться, что я её услышал. Выяснилось, что Элька умудрился выбить особую форму обучения. Дистанционно. С выполнением лабораторок гамузом по десятку за один приём пару раз в семестр. Всё к тому времени находилось под контролем. Семья, очевидно для удобства, перебралась жить поближе к универу. Короче, я был приглашен в гости, вот прямо на следующий день, благо в пятницу мы не учимся.

Берта уходила, странно и постоянно оглядываясь, задержавшись в дверях. Она словно была не уверена, что меня можно оставить одного. А может, так оно и было? Потому что я сидел, закрыв глаза, а пропущенные слова выплывали из закутков памяти, куда их захерачило услужливое подсознание. Складывались в картинку, которая становилась всё выпуклей. И вот наконец превратилась в полноценное IMAX кино. Со стороны я, очевидно, выглядел пьяным. Не особо выспавшийся, несколько растрёпанный жлоб с мордой, явно не из тех, что радуют при встрече в тёмном переулке. Сидел, устало сгорбив спину, уныло свесив голову и витая в каких-то своих ебенях. Кисти рук рефлекторно то сжимались в кулаки, то, разжавшись, сосредоточенно, почти любовно оглаживали столешницу. А перед мысленным взором крутился фильм, достойный Хичкока.

Я хорошо представлял, как выглядит нелегал из Судана или Эритреи. Слишком много их развелось в наших палестинах. Огромные гориллообразные антрацитовокожие овдим зарим⁵ так разительно отличались от выполненных в сепии братьев наших по вере эфиопов⁶. Последние — хрупкие, изящные, невысокие — обладали почти европейскими чертами лиц и почти пуританской моралью. Инфильтранты же, проникшие в страну через египетскую границу, уже не первый год подвергали сексуальному терроризму бедные кварталы южного Тель-Авива. Девушки, женщины, даже старухи — никто не был в безопасности рядом с озабоченными самцами, лишёнными возможности спаривания. Некоторые из них умудрялись провезти сюда семьи и жили мирно и благополучно, вписавшись в новые условия. Большинство же страдало от жесткого спермотоксикоза, помноженного на буйный темперамент, и время от времени это прорывалось агрессией и сексуальным насилием.

А километры отсмотренной порнухи позволяют мне в деталях представить всё, что там происходило. И мысль об угольном поршне, безжалостно вспарывающем нежное бледное нутро моего Мастера, вызывала одновременно слепящую ярость, выкручивающую суставы боль, неконтролируемую тошноту и… эрекцию. Что ж я оказался сам-то за монстр такой? Почему картинка истерзанного, порванного ануса, натянутого на эбонитовый член насильника заставляла меня чуть не в кровь кусать собственную руку, чтоб не застонать и не согнуться от взбесившегося либидо? Почему вообще я её видел? И почему в наплывающем кадре орудие пытки вдруг меняло цвет и превращалось в мой собственный, до последней веснушки знакомый, хуй? Пиздец, приплыли! Ну, я знал, конечно, знал, что именно такая диспозиция всегда была идеей фикс в моих мечтах об Эльке. Потому и не позволял себе к нему приближаться. Но не в данной же ситуации! Где, блядь, моя жалость, сочувствие и прочие нормальные человеческие реакции? Почему они так легко пали под натиском ревнивого отчаянья и неотступной мысли о том, что это было моё право и моя добыча? А я так преступно позволил другому занять своё место. И вместо наслажденья принести Эльке мучения и унижения. И схуяли мне казалось, что я бы доставил ему удовольствие? Как-то быстро вылетел из моей головы тот эпизод, когда сам распяленной лягушкой корячился на раскалённом шомполе Шахара. И никакая влюблённость не помогла мне, и алкоголь не сильно обезболил, и круживший голову азарт первопроходца не изменил расклада. Только дальнейшая кропотливая работа над собственной анатомией смогла переломить ход вещей. И что-то в своих грёзах я не видел места этой постепенности и долгой подготовке. Только туманящая мозги неудержимая страсть. Амок. Потребность. Нужда. Я не смел даже сам себе признаться в глубине порочности моего желания. Я нелюдь. Маньяк. Но не обычный, а персонифицированный, узконаправленный. Как ищейка, реагирующая только на заданный запах и образ. Как гончая Дикой охоты, преследующая свою жертву. И не тот почти безобидный монстрик, боящийся огня из «Ведьмака-3», а скорее греческое воплощение беспощадных и неотвратимых Эриний⁷.

Отослал Шахару сообщение, что планы поменялись, и увидимся дома — ну не хотелось мне тогда ни с кем встречаться. Забил на всё, купил литр водки, схватил такси и отправился домой разбираться со своим подсознанием. Пока не докатился до того, что этим придётся заняться врачам или полиции. Разборки были в самом разгаре, когда вернулся хозяин квартиры. Вывалил на стол кучу еды из супера, упаковку пива и несколько пачек сигарет, сказав:

— Выпивки не брал. Тут я в тебе уверен, а вот про пожрать и завтрашнее похмелье ты, как обычно, забыл. Я не прав? — золотистая бровь вопросительно выгнута, взгляд внимателен и изучающ. — Никита, кто первым будет говорить: я или ты? Как тебе будет комфортней?

Тут я допетрил, что в моём состоянии он винит себя и ситуацию с Габи. Хотелось поскорее развеять его заблуждения. Шахар, очевидно, тоже торопился объясниться. Поэтому начали мы, не сговариваясь, одновременно. И так же одновременно замолкли. Он всё же уступил мне очередь. Подогретое живительной влагой сознание жаждало откровенности. Так что я просто вывалил собеседнику на голову всё вперемешку: визит ББ, происшествие после выпускного, горькие последствия оного, собственную ненормальность, вину, ужас от осознания своей извращённости, отчаянье от понимания, что наша с ним сказка подошла к концу.

Вывалил и залился слезами как девчонка. И похуй. Вот рили как-то похуй, что кто может сказать или подумать. Мне было дико страшно, я чувствал себя настолько потерянным, не знающим, куда идти, и что делать, и как вообще жить дальше, что всякие там резоны из области «парни не плачут» просто могли идти лесом и мимо. Готов был просить о помощи и цепляться за соломинку…

Наверное, любое из этих потрясений я бы пережил более достойно. И расставание с Шахаром, и вину вкупе с патологической реакцией на трагедию Мастера. Но совпав, они просто сломали мне хребет. И в итоге я оседал аморфной, подвывающей, нихера не соображающей массой в сильных руках своего учителя. Да, не любовника, не любимого, а именно старшего, более мудрого и компетентного. Подсознательно ждал, что он произнесёт какие-то сакральные слова, и всё станет не так уж суицидально. Ведь должны же быть такие слова? А если они есть — он их должен знать.

Ладони скользили по спине, губы шептали что-то важное и тут же покрывали поцелуями волосы, виски, глаза. Он весь — оплот спокойствия и уверенности. И мой. И рядом. Не беда, что он рассказывал о том, как нам предстоит идти по жизни каждому своим путём, со своим крестом на горбу. Не страшно, что эти объятья прощальные. Что больше никогда нам не быть единой четырехногой каракатицей, тонущей в страсти. В ту секунду вообще почти ничего не имело значения. Только его голос, его тепло и ощущение, что я не один.

Потом мы долго сидели на кухне, курили, пили водку как на поминках — не чокаясь и не произнося дежурное «Ле-хаим!», и говорили. Много и сумбурно. Исповедовались, советовались, жаловались. Алкоголь понемногу разглаживал морщины на лбу и убирал безнадёгу из глаз. Появлялась уверенность, что мы справимся. Обязательно. И что мы есть друг у друга. Двое, не произносившие клятв в дурмане страсти, в ту трудную для обоих минуту, пристально глядя глаза в глаза, давали обеты и зароки, искренне веря в их нерушимость. На краю разлуки, на грани расставания, почти потеряв. Резали ладони, смешивали кровь, используя и для анестезии, и для дезинфекции одну и ту же панацею: водку.

Часам к двум мне пришло в голову, что пора и честь знать. Виляющей походкой я направился было в спальню — паковать шмотки. Шахар бросился следом, схватил за рукав, дёрнул на себя, прижал и зашептал:

— Глупый, ну куда? Куда ты собрался? В таком состоянии только мать пугать. Оставайся. Утро вечера мудреней.

Ну согласился я практически сразу, поняв, что никуда уже не хочу, хочу стоять вот так, слушая его сердце, вдыхая его запах, и только упрямство заставляло меня делать вид, что я готов уйти. Не готов. Утром — да. Но эти минуты мои. А вот бывает так, чтоб любить двоих? Всякие там умные книги и цитаты уверяют, что нет. Что, типа, значит, ты не любишь ни одного из них. Что когда встречаешь того самого, единственного, то и мысли ни о ком другом не возникнет. Может, у всех и так. Только не у меня. И походу не у Шахара. Потому что наши прощальные объятья были слишком наполнены и огнём, и трепетом. Дотрагиваясь пальцами до тончайшей фарфорово-белой кожи на его виске, там, где пульсирует голубоватая жилка, я гладил светлую бровь, исследовал эти совершенные черты на ощупь, как слепой, целовал бледные веки. Сердце заливала пронзительная, щемящая нежность. До боли, до перебоев — впору было нитроглицеринчику хапануть. Шахар рвано вздохнул, почти всхлипнул, словно пытался удержать подступающие рыдания, и ещё крепче прижал меня к себе. Не открывая глаз, нашёл мои губы и начал целовать так отчаянно и обречённо, будто это последние поцелуи в его жизни.

На кровать мы практически упали. Катастрофически мешая друг другу в попытках то раздевать, то раздеваться. Неловко сталкиваясь коленями, руками, бёдрами, болезненно ноющими членам, поскуливая от возбуждения. Пьянея не от принятого на грудь, а от страха и отчаянья. Шахар запрокинул голову, подставляя шею под губы, как под нож. И вообще, мы были похожи на обречённых на смерть, получивших отсрочку исполнения приговора, торопящихся провести эти оставшиеся часы так, как хотели бы провести целую жизнь, которой у них больше нет. Ну, нет именно этой, общей жизни. В остальном — воля Божья.

Заснуть удалось лишь под утро. Не помывшись. Не расцепив судорожной хватки. Просто провалившись в небытие сразу после очередного оргазма. И утро отомстило подсохшей коркой спермы, стянутой раздражённой кожей, затёкшими мышцами. Ну, а головная боль передала привет от выпитой водки. Кофе с сигаретой только кажутся по утрам такими заманчивыми. На деле первые же затяжки отправили меня кормить Ихтиандра. И вкус желчи во рту пришлось перебивать сладким чаем с бутербродами. Это низвело трагизм ситуации до семейного завтрака. Вы тоже замечали такое разделение ролей, или это лично мои ассоциации? Кофе — это одиночество, иногда страсть, но всегда акцент, оттеняющий нечто острое, изысканное, больное.
Чай — это взаимопонимание, тепло и поддержка. Чай — это дружба, семья, постоянство. Чем он слаще, тем больше в нём обыденности и уверенности в «долго и счастливо».

На стол шлёпнулась прозрачная папка с документами и ключи от «Гетса».

— Я там сделал страховки. Ну все эти «хадаш вэ цаир»⁸. И доверенность, чтоб ты мог без меня обновлять разрешение и проходить осмотры. И не смотри на меня так, — Шахар уловил возмущение, уже повисшее у меня на языке, и поторопился пресечь бунт на корабле: — Это не подарок. Машина всё ещё моя. Но я хочу, чтоб у тебя были колёса. Знаешь, если ты собираешься влезать в битву за возвращение Эли к жизни — они тебе помогут. Ты просто не успел оценить магию ночных дорог и волшебство езды в никуда. Это лечит. Поверь тому, кто много знает о душевных ранах и методах их врачевания, — глаза грустны и подернуты пеленой воспоминаний, голос глух, но твёрд.

— Зачем ты так? Я и сам собирался. У меня и деньги сейчас есть.

— Разреши мне сделать это. Я уже заказал полноприводную Волчицу. Наш недомерок мне сейчас маловат. Нам. Габи ещё долго будет на коляске. Я говорил вчера с врачом. И я собираюсь забрать его из больницы как только, так сразу.

— Волчицу? — я не догнал юмора и посмотрел на собеседника в ожидании объяснений. — Что ты имеешь ввиду?

Шахара это развеселило.

— Никита, ты чего? Это же ваша, русская, шуточка: Volk-s-wagen, — произнес он старательно артикулируя. — Волк с вагиной, явная волчица! — рассыпавшийся колокольчиками смех разрядил обстановку и сделал происходящее правильным и приемлемым.

Да. У каждого наметился свой путь. Ему — лечить телесные раны Габриэля, мне — вытаскивать из добровольного вакуума Мастера. И ни один из нас не собирался отказываться от своего предначертания. Ни один не усомнился в верности принятого решения. Ну, а прошедшая ночь осталась в прошлом. Потому она так и называлась.

Мама на возвращение блудного сына в родные пенаты на железной колеснице среагировала странно — окинула нечитаемым взглядом и процедила сквозь зубы:

— Откупился? — а потом вдруг обхватила руками, зарылась лицом мне в грудь и начала плакать. Возможно, о чём-то своём.

Очень хотелось продлить эти мгновения, нечасто мы с ней подходим так близко и позволяем увидеть свои слабости. Обычно в нашем общении рулят стёб и ирония. Так легче. Мать заботится о моем быте и обеспечивает базовые потребности. Я стараюсь соответствовать её ожиданиям и не доставлять головной боли. Личная жизнь каждого не обсуждается. Тайна за семью печатями. Изменение своей ориентации я не скрывал, но и не афишировал. Она не рвалась поговорить по душам. Не верю, что не поняла. Женщина она, ох, не глупая и наблюдательная. Скорее, ждала, когда я сам разрожусь откровениями. Но вот именно сейчас я торопился. Мы с Бертой договорились на час. И дико неохота было перезванивать и что-то переносить. Вот абсолютно. Не потому, что это выглядит трусливой попыткой отсрочить неизбежное. А просто не хотелось слышать её голос. Почему? Хрен его знает. Не хотелось, и всё. Лучше уж сразу в омут. Там разберёмся.

***
Дверь нам открыла Лилька. За два года, прошедших после знакомства, она изменилась мало. Одноклассницы уже начали обрастать мясом, обретать формы, невеститься. Девушки-то южные, скороспелые. А этот воробышек так и остался ребёнком, только в глазах поселилась печаль вместо прежнего озорства. И безысходность в детском взгляде ёбнула больнее, чем седина, припорошившая волосы Шейлы, матери Кожемяки. Впрочем, та выглядела деловито и собрано. Предложив непременное угощение и получив вежливый отказ, она тут же взяла быка за рога. Потащила меня в соседнюю комнатку-кабинет, где я увидел настоящий центр управления полётом. Пульт, экраны, наушники. Я недоумённо таращился на самопальный «Хьюстон»: Чё за нах?

А Шейла начала свой рассказ. Когда-то я был почти членом семьи и, позвав меня на помощь, она, видимо, решила быть со мной откровенной до стриптиза. Логично, однако. Тут либо всё, либо ничего. Меня долго держали вдали от произошедшей трагедии, но когда впустили, то скрывать уже ничего не собирались. Я сидел, слушал и до звёздочек в глазах ненавидел себя. До опухших ушей хотелось закурить, но я терпел, боясь вспугнуть поток откровения. Итак: врачи не видели патологии. Даже эта абсолютная закрытость трактовалась ими не как невозможность общения, а как именно нежелание оного. Может, но не хочет. Не пациент, а сволочь⁹. Переезд был продиктован необходимостью предоставить Эльке так называемую «родительскую единицу». Это спальня, имеющая внутри себя персональный санузел: душ и туалет. Позволяющая неделями не покидать своей территории. В двери устроили «окошко» для передачи еды и посуды. А тревогу за происходящее там, в отгороженном дверью мирке, научились компенсировать видеонаблюдением. Комната Эльки буквально напичкана камерами, дающими возможность держать под контролем ситуацию. Постепенно до меня дошло: камеры везде. Чёрт! Он отгородился от них дверью, а они лишили его возможности побыть одному даже в душе. Осознание неправильности, несправедливости такого подхода заставило меня сорваться на крик.

Орал я как резаный и вдруг заткнулся. Потому что в дверном проеме стоял он. Бледный, тонкий, волосы собранные в хвост, джинсы на бёдрах висели так, что непонятно, как не падали. Торс голый. Да какой там к ебеням торс? Пособие для изучения анатомии, все рёбрышки пересчитать можно. В глазах недоумение и неверие. Видать, его в идею моего присутствия посвятить позабыли. И маменька евонная хватает воздух ртом, как огромная диковинная рыба на палубе корабля. А я, позабыв о всех предостережениях и предупреждениях, что Мастер не выносит прикосновений, бросился навстречу, схватил в охапку, начал тискать, гладить и баюкать. И он не отталкивал, льнул и прижимался. Как в том далёком июне. Вот. События закольцевались. Объятие в точности повторило то последнее на выпускном. Только я в этот раз не искал глазами золотую шевелюру Шахара. Я был весь рядом с ним, и даже эрекция меня не смутила. Ни моя, ни его. А вот это был неожиданный номер! Очевидно, та же самая мысль пришла в голову и ему. Мы оба замерли. Даже не дышали, кажется. Остальные-то давно изображали из себя жену Лота¹⁰. Первым пришёл в себя я и потащил Эльку с глаз долой. Не расплетая рук, не позволяя ему отстраниться. Он покорно вёл меня в свою комнату. Словно и не было всех тех кошмаров, которые мне тут нарисовали. Но спинным мозгом я чуял — были. Есть и будут. Просто вот в эту минуту он был выбит из колеи и забыл правила. Но эта растерянность должна пройти. И я молился, чтоб не лупануло отдачей, не ухудшилось и без того печальное состояние. А исключать такой вариант не приходилось.

В своей комнате Элька сразу забрался на кровать. Подвинулся, освобождая место рядом. Посмотрел ожидающе, требовательно. Но я помнил про камеры. Поэтому был само целомудрие. Хотя тело требовало покрыть драгоценную добычу поцелуями, вылизать хрупкие ключицы, тазовые косточки, распустить волосы и зарыться в этот ночной шёлк. Хотелось трогать и обводить пальцами контуры, и ласкать нежные пуговички сосков, и припасть щекой к впалому животу, и языком в пупок, и вообще… хотелось. Но лишь сел рядом, успокаивающе взял за руку. Начал рассказывать о себе. Об учёбе, могилах филистимлян, о Габи, о Шахаре. В подробности особо не вдавался. Но и не врал. Так, умалчивал. Что он спит, понял не сразу. Наверное, слишком много впечатлений, вот психика и врубила предохранительный клапан, отправив его в страну сновидений.

Тихонько выйдя из комнаты, я попал в железные объятья Берты. Во чёрт, я и забыл о её существовании! И Шейла стояла в сторонке и смотрела как на мессию. Того и гляди поклоны бить кинется. Почувствовал себя самозванцем. Сил хватило только на вопрос, где можно покурить.

Договорились о встрече на следующий день. Берта рвалась отметить успех первой попытки. Галантность требовала как минимум пригласить девушку в кафе. А судя по томным взглядам — и вовсе домой. Всё было ясно — красотка назначила меня рыцарем, победившим дракона Элькиной депрессии, и торопилась застолбить место принцессы. Эх, пару лет назад я б душу продал, чтоб оказаться с ней в кроватке. А тут такая возможность! Но не хотелось от слова «абсолютно». Понимая, что свинячу, отговорился необходимостью заскочить в Шибу, узнать состояние болящего. Ну, милосердие — дело святое, и барышня соскочила с темы. Так что напивался я дома в гордом одиночестве за дверями своей «детской» спальни. Вот как-то вышло, что последние пару лет она лишь номинально была моим приютом. Душа, как и весь досуг были привязаны к совсем другим объектам. Сначала наш чердак и Элькина комната, потом квартира Шахара. А на дизайн места, где максимум ночуешь, внимание обращаешь не шибко. Так что оглядываясь, я отметил вдруг несоответствие подростковых постеров с супергероями, моделей пиратских кораблей, коллекции ракушек и своих недетских проблем. Вообще в этой комнате жил совсем другой пацан. К которому я походу больше не имел отношения. Не, ну паспортные данные, они совпадали. Но я удалялся от него в сапогах-скороходах и впору было подпевать Тату: «Нас не догонят!»

В пьяную голову пришла идея очистить комнату от «прежнего жильца». Пацан решил — пацан сделал! Я швырял барахлишко в коробку из-под компа, завалявшуюся на хозяйственном балконе. Сдирал со стен плакатики вместе со штукатуркой. Ощущеньице было как у царевны-лягушки, собственноручно свежующей свою тушку. Прошлая жизнь свисала со стен струпьями, комната напоминала жертву зомби-апокалипсиса. Но мне почему-то это казалось архиправильным. Вернувшаяся домой маман решила заучаствовать в разыгравшейся мистерии. Гора «останков прошлой жизни» росла как курган камней, насыпанный войском Тамерлана перед походом. К моим жалким бебехам присоединились альбомы с фотографиями и папенькина одежонка, невесть как выжившая в супружеском шкафу. Какое-то странное мутно-белое тряпьё, при ближайшем рассмотрении оказавшееся свадебным платьем с фатой и шляпой. Понимаете весь пиздец происходившего? Получалось, что она всё это время ждала и надеялась?

Ничего-то я не знал и не видел. Я схватил маму за плечи, отодвинул на вытянутых руках, начал разглядывать. И только в тот момент понял, как ее внешность не соответствует возрасту и статусу. Это леди бальзаковского возраста, родительница взрослого сына? Передо мной стояло встрёпанное существо в драных джинсах и майке с готическим принтом и душераздирающим декольте. Волосы с прядями, замысловато раскрашенными в жизнеутверждающие цвета, прокол на брови и полные боли глаза в тенях хронического недосыпа.

Помню от избытка чувств я грохнулся на колени, уткнулся лбом в живот, начал целовать её руки, шмыгая носом и пытаясь сдержать подступающие рыдания. Картина маслом. Типа Рембрандт. Только в роли старенького отца - девочка-переросток, моя мама.

Дальше мы бухали вместе. Пьянка неожиданно превратилась в исповедь. В рискованный заплыв по незнакомым водам судеб друг друга. Мы то тонули, то плыли, то стояли по колено в ледяном потоке. И впервые — вместе и рядом. И я чувствовал себя вдруг старшим братом собственной матери, братом, которого у неё никогда не было.

А потом мы сидели на крыше, спиной к спине, и пели. Ну если можно считать вокалом нестройное пьяное подвывание. Зато песни находились самые правильные. На всех языках. Вот не думал, что у людей разных поколений так много пересечений. Правда, выходило всё больше по Арбенину: «И петь за здравье вслух уже не мог, А пел лишь про себя за упокой». Из рук в руки кочевала бутылка с остатками «живой воды». Скупые, экономные глотки помогали держать градус и верить, что «если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день»... И что завтра будет другой день и другие песни.
------------------------------------------------------------
¹ «Гагарин» — популярный рок-клуб в Тель-Авиве, ориентированный в основном на русскоязычного слушателя.
² «Тахана Мерказит» — Центральная автобусная станция Тель-Авива — это одна из крупнейших в мире автостанций, площадью 240 тыс. кв. метров. Основной транспортный узел всего Израиля, около 5000 автобусов ежедневно направляются отсюда в разные уголки страны. Район нелегалов и повышенной криминогенности.
³ Саламе — Derech Salame — улица, на которой расположен «Гагарин». Промзона, полная внутренних двориков и закоулков, неблагополучный район.
⁴ Mea culpa! Mea maxima culpa! — (лат. моя вина, моя величайшая вина) — формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.
⁵ Овдим зарим — иностранные рабочие, часто нелегалы.
⁶ Эфиопские евреи, фалаша — община из Эфиопии, граждане Израиля, исповедующие иудаизм.
⁷ Эринии — в древнегреческой мифологии богини мести. Они преследовали клятвопреступников, убийц, грабителей, мятежников и нарушителей семейных связей, преследовали неотступно, как свора гончих псов и карали за совершенные преступления. Голоса эриний схожи с собачьим лаем и ревом скота.
⁸ Новый (хадаш) и молодой (вэ цаир), до 24 лет, водитель нуждаются в особых страховках, которые стоят раза в два дороже стандартной.
⁹ Лектор к аудитории: «Кто хочет, но не может?". Зал дружно: «Импотент!». — «Правильно. А если может, но не хочет?». — Одинокий женский голос: — «Сволочь он, сволочь!».
¹⁰ Жена Лота превратилась в соляную статую, оглянувшись на Содом.

---------------------------------------------------------------------------

Глава 10. Визит к Минотавру? Я здесь Минотавр!


А завтра начались будни. Дни были заполнены под завязку: учёба, Элька, Габи…

Ну вот чего плечами пожимать? Было бы даже странно, если б я враз похерил почти единокровного и почти молочного брата. Ну, с единокровным оно типа понятно? Общая группа, персональное донорство и бла-бла-бла. С молочным — придётся вспомнить, что так называют людей, сосавших одну сиську. Ну, пусть не сиську, но ведь в «сосали» нам не откажешь? Оттого что я больше не сплю с парнем Габи, я ещё не должен начать избегать его самого? Нет? Вот и славно, тут наши мнения сходятся.

Я заскакивал обычно спозаранку, до обхода — помочь с утренними гигиеническими процедурами. Оно ж и ежу понятно, как на самом деле ему стрёмно было просить о помощи что сестричек, что Шахара. А если Шахар не дурак, что лично для меня аксиома, то он не объяснял Габриэлю степень нашего «родства», а ограничился: «ученик, коллега по раскопкам, друг». Судя по благодарности, светившейся в глазах Габи, ему доложили, как я метался и не знал, чем ещё пожертвовать, пока он валялся в бессознанке. Посему держал он меня за мегаохуительного парня и невъебенного друга. Чувствовать себя лжемессией было стыдно. Но приходилось соответствовать этому высокому «диагнозу». Ради самоуважения, ну и ради нас всех. А если честно, то потому, что уход от образа не сулил мне никаких дивидендов, но обещал кучу гнилых помидоров.

Эли. Я приручал его, как тигрёнка: нежность, ласка, много внимания и постоянная настороженность, поскольку любое неверное движение или слово могло отбросить нас далеко «назад». Приходил сразу после занятий, купался в сиянии его глаз и почти улыбке. Мастер оставался молчалив, вербальные контакты на уровне вынужденного минимума. Но прикосновения, точнее, мои прикосновения, не ввергали его в ступор, хотя и регулировались им с жёсткой неумолимостью. И всё же, несмотря на имеющиеся сложности, социализация нашего «псевдоаутиста» шла полным ходом. Он спокойно выносил моё присутствие в комнате. По вечерам мы учились, как приклеенные к стульям, уткнувшись каждый в свой ноут. Он ежедневно выходил на ужин, сидел рядом, почти не поднимая глаз, но явно слушая застольные разговоры и откликаясь на них языком тела. На сообщение Шейлы, что бабушке стало лучше, и она скоро вернётся домой, он отреагировал облегчённым вздохом и расслабившимися плечами. Я-то с первого дня моего «второго пришествия» в жизнь Эльки отметил отсутствие «старой графини», но не хотел задавать прямых вопросов, опасаясь, что мне не понравится ответ. Рассказ Лильки о «совершенно невозможном и абсолютно противном» однокласснике вызвал у него усмешку, лёгкую настороженность и пристальное внимание.

Так, короткими перебежками, временами немного отступая от занятых рубежей, Илюха все же потихоньку возвращался из своих заоблачных сфер на эту грешную землю. Здесь ему явно немного пованивало, о чём свидетельствовали слегка брезгливые подёргивания кончиком знаменитого носа. Почва не производила впечатление надёжности, это было заметно по осторожной поступи и попыткам не терять тактильного контакта со стеной, мебелью или моей рукой. И всё же прогресс был просто колоссальный, и я ходил надутый от гордости, как индюк. Успехи в общем мировосприятии толкали меня на рискованные небескорыстные эксперименты.

Совместные вечерние киносеансы в обнимку на его кровати. Дружеская такая обнимка-подстраховка. Ничего особенного, но тут же важен сам факт, а не степень допуска к телу. Вот прав был старик Крупский — кино, оно рили важнейшее из искусств. Ну, вино и домино тоже со счетов сбрасывать не будем. А Шахар оказался прав не меньше — километротерапия работала вовсю. Как он и предсказывал, езда в никуда по пустым ночным трассам завораживала и создавала особую близость. Близость, продиктованную плеском волн в безлюдных каменистых бухточках, где мы молча курили. Близость, освещённую мохнатыми звёздами на чёрном бархатном куполе неба Негева¹, где мы лежали рядышком на солдатском спальнике, пялились в глубины космоса и пытались отыскать знакомые созвездия. А вот географию мне стоило бы учить получше. В пустыне удивительно холодные ночи. Но вспомнил я об этом, только когда понял — никакой «хермонит»² не спасает от немузыкальной чечётки, выбиваемой зубами из-за того, что некая голова два уха не сподобилась запастись тёплыми вещичками. А в единственный армейский флис, невесть как завалявшийся в машине, я, натурально, завернул Илюху. Флис Шахара. В котором он обычно гонял на своем «Харлее». И вот лежал я и ловил когнитивный диссонанс в полной красе. Измученные недотрахом, нарзаном и постоянным напряжением мозги миксовали образы, которые ужаснули бы любого нормального человека. Меня они тоже пугали, но и возбуждали одновременно. Глядя на безмятежно смотрящего в небо Эльку, я видел его искаженное криком лицо, представлял беспомощное тело с заломленными назад руками, узкие бедра в синяках и царапинах от грубых пальцев, содравших с него джинсы, и напряжённые, сжавшиеся ягодицы, между которых, невзирая на сопротивление, безжалостно движется член… Нет, не черный член его насильника — мой.

Отныне я точно знаю: никогда не ориентируйтесь ни на слова, ни даже на дела. Это всё равно не даст вам никакого представления о том, что происходит у человека в душе или голове. Для окружающих я был идеальным «чипендейлом», да не из тех, что танцуют почти нагишом, радуя состоятельных дамочек, а из тех, что днем и ночью без устали «спешат на помощь»³. Только это не отменяло беснующегося внутри меня урода. Сучащего ногами, требующего заявить права собственности на это почти «выморочное имущество», нашёптывающего на ухо, что клиент готов и нехер валандаться. Что пора взять свое, пусть силой, ломая уже сломанное, как неправильно сросшуюся кость, выжечь свое клеймо неотвратимей и глубже оставленного той тварью на его теле и душе. Я научился усмирять этот голос железной рукой, давить в зародыше любые поползновения в сторону и терпеть, терпеть, терпеть…

Возвращался домой поздно — упасть и забыться беспокойным сном. И это было благо. Потому как страшно подумать, куда я мог сам себя загнать… От неотступных мыслей-картинок нещадно ломило виски. Тёмные желания накрывали волнами тошноты и спазмами отвращения к себе самому. Только вот никуда не девались. Сколько ни сжимай кулаки, впиваясь ногтями в кожу, сколько ни раздирай себя на куски изнутри. Всё равно это нутро гнилое и пахнет падалью. Вечный символ влюблённости — бабочки в животе. А вы представьте этих мотыльков с лезвиями бритв вместо крылышек. И мелко нашинкованный ими ливер.

Мои попытки придать некую интимность объятиям разбивались о стены из ёбаного⁴ бетона, выставленные Мастером. Не декларированные, но такие осязаемо-плотные. В воздухе витало отчаянье, помноженное на сумасшествие. А потом мне в голову пришла идея. Остатками здравого смысла я понимал, что это запредел. Что это попирает все законы и нормы человеческой морали. Но чем больше доводов «против» я себе приводил, тем изощрённей моё альтер-эго убеждало нас с полутрупом совести в том, что ущерб можно минимизировать до величин, сравнимых с нулём. Результатом этих моральных битв стал обдуманный до мелочей бизнес-план, учитывающий всё и даже перспективы жить с этим дальше.

Горы перелопаченной инфы из сети, собственных учебников и разговоры с маман по поводу видов анестезий убедили меня, что нехер изобретать велосипед. Ничего лучше, чем старый недобрый «Клофелин» с алкоголем для моих целей не существовало. В сумке парамедика такой зверь водился, так что отжать малую толику на личные нужды можно по-лёгкому, чай лекарство не из списка наркотических веществ. Только требовалось тщательно рассчитать дозировку. Ну уж это мне по плечу. Провести пару раз «первичный осмотр и регистрацию пациента», мотивируя необходимостью практики — плёвое дело. А там среди вороха ненужных для моей цели сведений имелись два сугубо важные: вес и давление. Последнее было стабильно нормальным, это вселяло уверенность, что я сумею не причинить вреда. Поменять заказанный домик на другую неделю — ваще говно вопрос. Хозяин циммеров с огромным удовольствием пошёл мне навстречу, заменив востребованную праздничную дату на более позднюю, ничем не примечательную.

Вот вы, я вижу, начинаете понимать суть моего умысла. И кривите губы в брезгливой гримасе. А я и не ищу оправданий. Их нет и не было. Только мерзкий монстр в моей голове чихал на эти неувязочки! Он не надеялся на индульгенцию. Он мечтал избавиться от наваждения, причинявшего ежеминутную боль. Верил, что исполнение идеи фикс приведет к катарсису, станет освобождением. А там — будем платить по векселям. И похер пени и проценты!

Я давал Эльке шанс. Я давал ему десятки, сука, шансов! Пытаясь рассказать о своём состоянии. Но он закрывал уши руками, зажмуривал веки и частил скороговоркой:

— Не надо, не надо, молчи, — уходил в глухую несознанку и только твердил: — Поговорим после Нового года. В январе.

Вот что за сроки, бля! Да мне просто не дожить! Новый год я буду встречать в психушке. То, что Элька не хотел слышать ушами, я пытался рассказать руками, слегка меняя оттенок прикосновений. Пытаясь донести то, что он и так уже знал, не мог не знать, не чурбан же он бесчувственный — мою нужду и потребность. Мою зацикленность и очарованность. Мою любовь? Моё безумие.

Но Элька строго контролировал установленные им самим границы. Я словно возвращался к истокам — на берег библейской реки. На минное поле возле колючей проволоки. Лишнее движение заставляло его сворачиваться в позу эмбриона, щетиниться ежом, закрываться жемчужницей. Дрожать, очевидно, от ужаса и воспоминаний. И я отступал, развешивая белые флаги дружбы по всей линии фронта. И прятал свою ненормальность за маской заботы. Оставался один на один с бушующим в душе торнадо, в воронку которого давно улетели и здравый смысл, и надежды обойтись без крайних мер.

Вот интересно, нахуя человеку мозги, если в самых сложных ситуациях он не может получить от них «помощь клуба»⁵? Если никакой интеллект, никакие логические способности, никакой запас знаний не помогают справиться с мыслями, желаниями, мечтами? Водка предсказуемо приносила сильно временное облегчение. Про пару «Верок» я молчу вообще⁶. Пробуждение после ночных эскейпов с помощью «аквавиты» или спонтанного секса бывало особо жестоким. Утренний кофе разливался по внутренностям как кислота, вызывая изжогу и желание шагнуть из окна. Но времени на рефлексию не было.

Где-то там, в палате «Шибы», меня ждал светловолосый солнечный мальчик с именем архангела, рассчитывающий на помощь, надеющийся встретить своего любимого при полном параде. И плевать, что он давно уже отец ныне распавшегося семейства. Что старше меня лет на десять. Для меня он остался мальчишкой с выцветшей фотки, счастливо смеющимся, доверчиво льнущим к тому, кого я на время узурпировал и сделал центром моей вселенной. Глядя на Габи, я возвращался к далёкому теперь уже вопросу — любил ли я Шахара? Пожалуй, да. Любовью-восхищением, поклонением, чистым восторгом вначале и любовью-отчаяньем и смирением в конце. Хотя почему в прошедшем времени? Я буду любить его всегда. Отпустить — не значит забыть. Расстаться — не значит вычеркнуть из сердца. Да возможно ли это в принципе? Помните, я рассказывал про кучку свадебного тряпья? Вот вы объясните моей маме, что можно разлюбить. Может, она хоть вам поверит? Впрочем, это вряд ли.

В приёмном чередой проходили люди, жизнь которых буквально только что изменилась кардинально и на неопределённый срок. О, я не был там главным действующим лицом! Но даже на роли «подай-принеси-подстрахуй» я понимал, что не имею права на сопливое самокопание, а от чёткости моих действий зависит, если и не чья-то жизнь, то, возможно, её дальнейшее качество. «Нет» — ошибкам, промедлению, равнодушию! Чужие трагедии не лечили боль, но приучали к мысли, что «у Бога всего много, и всегда есть те, кому хуже».

Последнюю неделю перед роковым уикендом я чувствовал себя хищником, караулящим жертву. Я был архиосторожен, чертовски жизнерадостен, дружески открыт. Я был как Мэри Поппинс — само совершенство. Коварно усыплял бдительность, иезуитски отвлекал рассказами о чужих бедах. Рассказать было чего — за эти месяцы я навидался всякого. Впору начинать писать «Байки нашего миюна⁷». Чем доверчивей были глаза Эли, тем жёстче скручивало меня презрение к себе самому. Но тем ближе и объемней становился момент избавления.

Убедить Элькину родню, что он созрел провести пару дней вне тюремных стен их заботы, оказалось нелегко. Но возможно. Сам он не особо сопротивлялся. Тем более отдых обещал быть вполне камерным. Домик на севере вне сезона отпусков — это вам не пятизвездочный отель в Эйлате. Уединение, тишина и отсутствие посторонних обеспечены. Что, безусловно, должно было понравиться Эльке, и, так же безусловно, отвечало моим интересам.

Знаете, а я ведь не расскажу вам связно, как оно всё было. И уж никак не потому, что боюсь выглядеть конченным маньяком в ваших глазах. Мне глубоко похер, как я там выгляжу. Я просто не вспомню. Слишком волновался, слишком дрожал от нетерпения, слишком боялся слиться в последний момент. Даже первый пьяный секс с Шахаром я помню чётче. Ну-ну, а вот кому я сейчас лапшаю? Секс с Шахаром, он не «даже», он выполнен методом наскальной живописи на скрижалях моей памяти. Если посетит меня, Хас вэ халИла⁸, на склоне лет старик Альцгеймер, то последним достоверным воспоминанием в моих прохудившихся мозгах будет именно «первый секс с Шахаром». Женщины, вероятно, так помнят роды.

Так что не рассчитывайте на пикантные подробности. Скажу лишь, что всё прошло по плану. Как и было задумано. После прогулки по окрестным холмам и лёгкого ужина припасёнными из дома деликатесами пришло время трёх «С»⁹. Взгляд Мастера поплыл после первой же пары глотков. А к концу бокала я имел на руках вполне расслабленную, мирно сопящую жертву, не подозревающую о моих наполеоновских планах. Судя по справочной литературе, времени у меня было дохрена и малая тележка. Так что я не торопил события. Как Кощей перебирал золотишко в сундуках, так и я изучал своё сокровище. Раздетый моими руками, уложенный на местный траходром, он был похож на растерзанного толпой нефилима. Волосы — траурный агат на саване простыни. Сияние бледного тела в лунных лучах — драгоценный фарфор. И как сквозь прозрачную глазурь последнего, сквозь кожу проступали голубоватые сосуды. Они не пульсировали, скорее едва заметно трепетали. Давление я ему грохнул основательно.

Кончиками пальцев, губами и щеками я собирал с неподвижного тела пот и мускус, вкус и запах. Зарывался носом в потаённые уголки, позволяя себе всё, отдавая отчет, что этот наш первый секс может стать последним. Нет, я, конечно, планировал после утоления собственного голода предложить Илюхе обратный вариант, то есть, отдать на растерзание собственную пятую точку, но было не исключено, что он не луканется даже на такой расклад. Так что любовь «как в последний раз» для меня была не красивым оборотом речи, а возможной суровой реальностью. Особливо, если я наслежу. Но шансы не сделать этого оставались. Обычно обдолбанные клофелином жертвы не помнят ничего из происходившего под его воздействием. Так что задача сводилась к «не повреди» входное отверстие. А вот тут все индивидуально, и собственный печальный опыт, он настораживал.

Но я старался! Видит Бог, я старался! Пытался не спешить, погружая пальцы в бархатную нежность, выискивая заветную точку, исследуя языком упругие края ануса. Кстати, с поиском простаты вышла засада. Как легко определяется её местоположение при набухании, вызванном возбуждением! И как пришлось потрудиться, чтоб нащупать искомое у партнёра в бессознательном состоянии, со сбитым к хуям давлением! Даже долгий старательный минет не вызвал, что ожидаемо, полноценной физиологической эрекции. На ментальную составляющую рассчитывать тоже не приходилось. Но в целом я всё же справился. И некого состояния полустояния добился, и разницу в плотности на стеночке нащупал. Мысленно подобрал угол и приготовился его держать. Только надо ли говорить, что все мои планы полетели к чертям, едва я начал протискиваться в тёплое и влажное? От лекарства расслабляются не только стенки кровеносных сосудов, но и ослабляются зажимы сфинктеров. Так что всё могло бы обойтись малой кровью в переносном значении. Но снос башки, произошедший со мной, привёл-таки к тому, что кровь, хоть и малая, пролилась в прямом. Я вёл себя как голодный щенок, дорвавшийся до миски с требухой. Подвывал, неритмично толкался, пытался одновременно и двигаться, и не покидать вожделенного приюта. Вообще слабо помню, как оно и что происходило. Немного пришёл в себя уже минут через пять после оргазма, когда опавший и побаливающий член выскользнул из сочащегося спермой отверстия. Откинулся на спину, прислушиваясь к шуму в собственной голове и лёгкому дыханию Эльки.

Полежал еще некоторое время, пережидая посткоитальную истому и апатию, и занялся выяснением причинённого ущерба. Собственная поврежденная уздечка меня волновала мало. Хотя промелькнула здравая мысль, что будь я, как Шахар, обрезанным, не пришлось бы кривиться от боли, обмывая мерзко щиплющую ранку. А вот состояние его припухшего прохода, подвергшегося столь агрессивной атаке, стоило изучить подробней. Ну и обработать прихваченным заранее «Проктозаном»¹⁰. Лидокаин обезболит, а остальные ингредиенты снимут отёк и обеспечат противовоспалительное действие. К утру проснётся целка целкой. Так что, после тщательного и нежного обтирания влажным полотенцем и нанесения целебной мази, пациент остался как новенький. Вот парамедик я, или где? Все ж первая помощь пострадавшему, тем более по моей вине, — она и есть моя профессия! Дальнейшее бдение у кровати «больного», щедро окропленное алкоголем, — оно являлось не насущной необходимостью, а скорее желанием ещё раз проанализировать произошедшее и разобраться в том, как это на меня повлияло. Вылечился ли я от своей обсессии? Произошёл ли пресловутый катарсис? Наверное, да. Потому что в тот момент я вообще не понимал, как я мог на всё это решиться? Зачем? Ради нескольких минут нелепых телодвижений и десятка секунд животных содроганий? Нет, оказывается, в сексе с безответным партнёром волшебства и настоящего упоения. Есть нечто тёмное, звериное, неконтролируемое и мерзкое самому себе.

Чем больше я пил и думал, тем большей ошибкой казалась мне столь тщательно и коварно спланированная акция. Я возомнил себя то ли сверхчеловеком, этаким всемогущим вершителем судеб, то ли Моссадом, организовывающим похищение Эйхмана¹¹. Всегда подозревал в себе латентного ницшеанца¹². Почему во рту возникла такая горечь? А бабочки в животе уступили место клубку мерзко копошащихся змей. И страшным сном казалось происходившее со мной с той памятной встречи в «Ароме». Это что было-то? Это я ходил с видениями грязного насилия в воспалённом мозгу? Это я провернул всю эту мерзость? Рили я? И считаю, что чем-то лучше суданца? Вот и куда мне с этим? В полицию или в психушку? Или в петлю надёжней и правильней? Как Иудушка на осине? Да какие к ебеням осины в наших краях! Олива. То была олива. Как и та, что стучалась в наше окно, скреблась ветвями, покорными порывам осеннего ветра. Кончилось лето. И беззаботная юность, походу, тоже кончилась. И мне с этим жить. Вдруг накрыло горькое понимание: переступив порог рая, оказываешься сразу в аду. Нет между ними нейтральной территории. Совершив определённые поступки, враз, одномоментно лишаешься права на искупление и отпущение грехов.

Интересно, вот будь я правоверным католиком, мне достаточно было бы исповедоваться в келейной обстановочке жадно внимающему подробностям измученному целибатом падре, и я был бы прощён? Да помню я: раскаяние и сожаление. Так во мне их есть и было дохерища! Хватит заполнить Дырявую чашу сэра Шурфа Лонли-Локли¹³. Только вот достойным этого прощения я себя не ощущаю. Видать, не хватает какого-то краеугольного компонента, присущего именно христианам, и позволяющего творить всё, что угодно, при наличии возможности хорошенько прокаяться. У евреев иначе. Ни один рав тебе ничего не простит и не отпустит. Хоть закайся тут! Сам будешь с Богом разбираться, искупать грехи дальнейшей жизнью и ждать приговора, когда придёт время. Никаких обнулений счетов! А то хорошо, блядь, устроились! Ешь на завтрак младенцев, а потом уверуй, попостись, помолись, исповедуйся, епитимью выполни и — «вуаля!» — ты чист аки дитя и готов к новым подвигам. Ага, а я что — лучше? Вспоминаю, как считал достаточным искуплением планируемого беспредела дальнейшее предоставление своей задницы в Элькино распоряжение. Знаете, это даже смешно — как я не замечал в этом библейского «око за око», а точнее «очко за очко»? А чем иначе объяснить такую постановку вопроса? Схуяли я вообще решил, что искупление возможно?

В бутылке ещё оставалась доза, достаточная, чтоб послать меня в нокаут, но я подумал, что не заслужил такой милости, и завалился спать на пике моральных терзаний. Когда уже в полной мере осознал картину совершённого злодеяния, но ещё не успел найти себе сотни оправданий и смягчающих обстоятельств. А в том, что я их найду, я не сомневался ни разу. Это как два пальца об асфальт.
-----------------------------------------------------------------
¹Негев — пустыня в Израиле.
²Хермонит — армейский спальный мешок (так же называется и комбинезон ЦАХАЛа), предназначенный для ночевки на Хермоне на снегу.
³Чипендейл — игра слов: "Chip 'n Dale Rescue Rangers" (Чип и Дейл спешат на помощь) — диснеевский мультсериал о похождениях команды весёлых спасателей. "Chippendales" (Чиппендейлз) — шоу мужского стриптиза.
⁴Ёбаный бетон — игра слов: на иврите слова "бетон мезуян" означают одновременно армированный и ёбаный бетон.
⁵Помощь клуба — термин из телевизионной игры "Что? Где? Когда?", подробнее правила можно посмотреть здесь http://chgk.tvigra.ru/news/2015/?reglament
⁶Намёк на строчку из песни Владимира Высоцкого "Сыт я по горло": "Не помогли ни Верка, ни водка".
⁷Миюн — приёмный покой. В целом намёк на книгу М. Веллера "Байки скорой помощи".
⁸Хас вэ халИла — упаси Бог!
⁹Универсальным для любых коньяков является правило трех «С» (Cafe, Cognac, Cigare). Согласно ему вместе с коньяком подаются лишь сигары и кофе.
¹⁰Проктозан — средство от геморроя, оказывающий бактерицидное, обезболивающее и противовоспалительное действие.
¹¹Операция израильской разведки «Моссад» по тайному вывозу из Аргентины в Израиль нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана.
¹²Ницшеанец — последователь философии Ницше, подвергающей сомнению единство субъекта, причинность воли, истину как единое основание мира.
¹³Сэр Шурф Лонли-Локли — персонаж циклов произведений Макса Фрая.

---------------------------------------------------------------

Глава 11. Кривая вывезет?
Разбудил меня какой-то странный звук, больше всего похожий на звериный вой. Эльки рядом не было. Не одеваясь, в чем был, я бросился в ванную, откуда и доносилось завывание. Это я думал, что видел всё, после той истерики «на смерть Геры»? Хуй мне! Есть многое на свете, друг Горацио, чего ни умом, ни аршином… Никаких слов не хватит передать то, что я увидел на его лице. Отчаянье? Обречённость? Рухнувшие миры и растоптанную надежду? Пожалуй, да. Но и ещё целую гамму других чувств и эмоций. Элька сидел на полу, держа в руках столь беспечно брошенное мной полотенце со следами ночного преступления, запрокинув голову с невидящими глазами, и тянул бесконечную в своей тоске и безысходности ноту, что вырвала меня из сна. Подскочить, обнять, подхватить, спеленать своим телом — дело мгновений. Вой оборвался жалкими всхлипами. Пальцы судорожно вцепились в плечи, влажный холодный нос зарылся в основание шеи, а тело безвольно обмякло в моих руках. Помню, первая реакция: заглянуть в лицо — в сознании ли? Варианты-то были возможны. Ничего летального, но слабость вплоть до обморока, хоть и маловероятная, в таких случаях не исключается. В ту минуту я был прежде всего медик. И тревога за здоровье перекрывала остальные порывы. Словно понимая моё состояние, пациент подал признаки жизни достаточно определённо:

— Зачем? Зачем ты так? Я же просил, — при этих словах его лицо перекосилось гримасой сожаления. — Ну неужели так трудно поверить? Понять? Подождать? За что ты повесил на меня ещё и это? Неужели того, что подкидывает судьба, было мало? Ну почему вы так слепы и глухи все?! — Элька словно поперхнулся собственным криком, резко замолчал и добавил уже едва слышно: — Даже самые любимые...

Во всей тираде я вычленил главное, и в голове праздничным фейерверком взорвалось: «Любимый!» Остальное не имело значения! Отстрадаю, отмолю, — так и хотелось добавить «отсижу», но больно на правду смахивало, не до шуток, — всей оставшейся жизнью докажу, что достоин прощения и доверия. Путь к доверию, вестимо, решил начать с обмана. Типа сделать вид, что я — не я, корова — не моя, и вообще — не было ничего, а он сам себе страшилок напридумывал.

— Эльчин, ну чё ты хипешишь? Что случилось-то такого, суицидального? Я тут вчера с пьяных глаз подувлёкся «ручной работой», аж уздечку надорвал. Показать? Где криминал-то?

Зря я предпринял такую попытку. Ох, зря. Видели бы вы эту брезгливость, проступившую сквозь маску страдания! Впрочем, нашелся и плюс — заряженный желанием показать мне, какой я поц, Элька забыл о своем горе и ответил, хоть и вельми раздражённо, но внятно:

— Ты рили держишь меня за олигофрена? Давай без этих жалких оправданий. Я пока ещё способен определить степень поюзаности собственной задницы, — раздражение, впрочем, набирало обороты и разродилось по-эсхиловски¹ трагичным: — Ты просто не догадываешься, что натворил!

Дальнейший разговор представлял из себя классический образчик театра абсурда. Интерактивного такого театра. Начиналось представление — я вроде в зрителях ходил, а под конец — в актёры продвинулся. Элька в скорую звонить собирался. Это я хохотал так. Не мог успокоиться. Припадок истерического смеха остановить вообще трудно. Воздух кончается, спазм сжимает горло, а справиться никак не удается. Неплохо помогает легкое физическое воздействие по мордам. Только Эличка у нас не по этим делам. У него и мысли такой не возникло. Пришлось выкарабкиваться самостоятельно, типа спасение утопающих, ну и далее по тексту.

Вот вы спросите, а чего это, собственно, меня так расколбасило? Не, причина-то была — вы только прикиньте, как легли карты! Суданца того повязали буквально на следующий день, своевременный звонок Берты позволил начать поиск по горячему. Ну суд там, хуё-моё, но основной пиздец, он заключался в другом: у этого озабоченного гамадрила оказался ВИЧ! И Элька, выходит, не просто жертва надругательства, а и потенциально заражённый. Анализы каждые пару месяцев, жизнь как под дамокловым мечом. Да плюс старый друг нарисовался весь из себя влюбленный и пыхтящий от нетерпения. Уж не знаю, как он вообще под этим всем выстоял? Где силы находил лицо держать, будто не шагал он по жизни, словно «по канату натянутому, как нерв»? Ну, а тут я и подсуетился, выступил — здрасьте, не ждали? Весь вечер на арене озабоченный мудак в маске безутешно влюблённого Пьеро. Ну разве не смешно? Обхохочешься! И никаких вопросов на тему расплаты больше на повестке дня. Мне отмщение и аз воздам! Воздал! Не запылился! Но если честно, то после смехоистерии я как-то быстро успокоился на предмет чё оно там дальше будет. Как-то сразу принял худший расклад и понял, что Элька имел в виду. А в ответ на его откровенность тоже шлёпнул карты на стол. Захлёбываясь, срываясь в лирические отступления и погружаясь в морок последних месяцев, я честно вывалил всё, включая визуальные эффекты, достойные серийного маньяка, и подробный отчёт о событиях давешнего вечера. Рассказал, как последние месяцы ненавидел ночи, заполненные кошмарами. Как боялся, что однажды, совсем по Кафке², проснусь утром огромным пауком и отправлюсь на охоту за своей Цокотухой.

Как оказалось, он их ненавидел не меньше. Мир, особенно погружённый в темноту, не выглядел достойным доверия. Жажда найти опору и протянутую руку разбивалась, как морская волна разбивается о гранитную грудь утёса, о страх оказаться бомбой с часовым механизмом, скорее даже заложником в поясе шахида, несущим смерть тому, кто рискнёт быть рядом и попытается помочь. Но лично мне все эти страхи были унофаллосны, я не собирался позволить какому-то тиканью вырвать у меня из рук долгожданный приз. Похуй на аккомпанемент! Поэтому высказался однозначно:

— В кошельке у меня лежит кондом. Торжественно обещаю, что до полного выяснения обстоятельств, наше тесное общение будет проходить под его эгидой³. Больше я ничего ни обещать, ни обсуждать не хочу. Хау!

Вываливая на обозрение свою неприглядную правду, я готовился к буре. Справедливому негодованию, возмущенным воплям, заслуженным обвинениям и прочим логичным вещам. Вот вы, поди, прозорливо думаете иное? Что встал мой Мастер и с каменным лицом и безграничным презрением в глазах вышел из комнаты, а так же из моей жизни, не удостоив меня ни упрёком, ни взглядом? А вот хрена! Того, что последовало за моей исповедью, не могли предположить ни вы, ни я. Исступлённые поцелуи, судорожные объятья, всхлипы вперемешку с бормотаньем — я не знаю, как это можно назвать. И как это забыть, тоже не знаю… Он стоял, доверчиво прильнув всем телом, и нёс какую-то бессвязную хриплую чушь о страхе, крови, шагах за спиной, о запахе смерти, любви, прощении и о всех тех, кто потерялся в «чертогах разума»⁴, кто в борьбе с личными демонами не разглядел подмогу и спасение.

А потом мы приняли решение переиграть прошедшую ночь, уж больно она вышла неправильная. Задраили окно, уплотнив шторы покрывалом с кровати. Осенний день за стеклом и без того висел дождлив и хмур, так что, проявив известную долю настойчивости, трудолюбия и смекалки, нам удалось добиться абсолютной иллюзии ночной темноты. Зажжённые свечи и едва слышная музыка, сотни уже произнесённых и тысячи рвущихся с губ слов… Это было что-то совсем новое, словно мы отформатировали диск и начали всё с инстола винды. С разговоров и откровений, с робких касаний и лёгкой дрожи от них. Мы лежали на широкой кровати, видавшей множество парочек, но, думается, даже эта профессиональная сводня тихо хуела от нашего тандема. Тени языков пламени импровизированного канделябра танцевали замысловатый танец на стенах и потолке. Я устроился головой на Элькином животе, а он ласковыми, деликатно-интимными прикосновениями перебирал мои волосы. И эта медлительная нежность накапливалась с каждым движением, трансформировалась в темное, загадочное желание, заполнившее до краёв всё моё существо. Под ложечкой тянуло, крутило, будто от голода. Не в силах сопротивляться своим демонам я, повернув голову, ухватил губами длинный бледный палец, скользивший в тот момент по моей щеке, и пристально, с особым подтекстом, поглядел в глаза Эльки. Чего я ждал? Смущенья, испуга, трепета. Я всё ещё не умел просчитывать его реакции. И от неожиданно понимающей усмешки в моей груди возник вакуум и похолодело, как перед прыжком с парашютом. А от его потяжелевшего дыхания — пересохло в горле.

У Эльки оказались податливые тёплые губы, дразняще-проворные пальцы и удивительно отзывчивая на прикосновения кожа, покрывавшаяся лихорадочно-алыми пятнами от легчайшего тактильного контакта. Он сдавлено всхлипывал и поскуливал, доверчиво подавался навстречу, вздрагивая от каждого толчка. Было невыносимо сладко гладить по-кошачьи прогнувшуюся гибкую спину, перебирать рассыпавшиеся пряди волос, накручивать их на руку, почти неощутимо натягивая, заставляя запрокинуть голову и усилить излом поясницы, целовать худые лопатки, торчавшие зародышами ангельских крылышек, обводить ладонями линии тела от острых локтей вверх, к подмышкам, затем вниз, к выступающим ребрам и дальше, к узкой талии и небольшим упругим ягодицам. Наблюдать как между недокрылышек и на пояснице, в двух еле заметных ямках над крестцом, выступали прозрачные капельки. Неебически волшебное зрелище когда от каждого моего длинного движения внутрь и наружу он сначала вздрагивал, замирал, а потом тянулся следом, комкая пальцами многострадальную простыню. И музыкой его выдохи, вдруг прерывающиеся негромкими стонами, неожиданно низкими и волнующими, от которых мне самому хотелось орать, рычать, выть от восторга и блаженства. Элька казался покорным, жадным, застенчивым и совершенно бесстыжим — выбивающим к ебеням такой противоречивостью остатки здравомыслия из моей головы. Вокруг вспыхивали мгновения и текли века, ткущие полотно времени, и сложившиеся в десять минут нашей персональной вечности.

Позже, когда я, хрипло дыша, попытался вернуть мир в фокус, он уткнулся мне в плечо мокрым лбом, прошелся по спине теплой ладонью, стирая капельки любовного пота, и шепнул в ямочку за ухом:

— Какой ты…

Хотелось непременно уточнить: какой, но сил осталось только на довольное сопение. Истома накатывала волнами, наполняя уши белым шумом, похожим на гул прибоя, завершающим сходство с ощущением, когда, наплававшись до изнеможения, выползаешь наконец на берег и лежишь, не в силах пошевелиться. Мысли растворялись в подступившей дремоте. Все, на что меня тогда хватило — укрыть Эльку своим телом и одеялом, просунуть влажные ладони под его грудь, вдохнуть слабый запах, в котором всё ещё угадывался ладан, подумать: «Мой. Наконец-то мой». И тут же встрепенуться от стыда: по всем же планам вроде это я должен был принять огонь на себя! Но безвольно откинутая рука с ладонью, испачканной спермой, подтвердила: всё произошло так, как дóлжно. А блуждающая на его губах удовлетворённая полуулыбка вселила уверенность в том, что он со мной согласен.

***
Возвращение прошло как во сне. Мы разрывались между желанием болтать, вселенской усталостью и неуверенностью в диапазоне дозволенных речей. Говорить хотелось за все годы недомолвок и молчания. Начинали, чуть не перебивая друг друга, и вдруг опасливо замолкали. И вновь, и опять, и по кругу.

Шейла поняла произошедшую с сыном перемену как-то мгновенно, едва открыв нам дверь. То ли позы наши стали наполнены интимностью, свойственной лишь пережившим близость. То ли глаза Илюхи утратили былую отрешенность и искрились предвкушением и жаждой жизни. Она слабо охнула, прикрыв рот рукой, и, тревожно заглядывая Эльке в глаза, спросила:

— Ты рассказал?

Тот вздрогнул, словно от пощечины. Пришлось покрепче сжать его талию и самому расставить точки над «i»:

— Не беспокойтесь, я в курсе. Остальное — наше решение. Мы достаточно большие мальчики. И огромная просьба: уберите из его комнаты все эти «глаза Саурона». С ним всё будет в порядке.

Потом нам пришлось пережить многое. Глухое неприятие Элькиного отца, появившегося на сцене исключительно с целью набить мне морду. Тоскливое непонимание происходящего Лилькой, исподтишка разглядывающей нас как уродцев в банке кунсткамеры. Вскинутую фирменным семейным жестом бровь графини и единственное слово: «Понравилось?», хлестнувшее больней, чем всё остальное вместе взятое. Помню, как жалко дернулась Элькина голова, словно старуха не брякнула гадость, а залепила полновесную оплеуху. Лишь осознание разницы возрастов и весовых категорий удержало меня от выяснения отношений с помощью кулаков. Шейла молчала. Но неотрывно следила за нами глазами, полными тоски всего еврейского народа. Моя маменька, выслушав исповедь, грохнулась в обморок. Но, приведенная в чувства с помощью нашатыря, больше этот вопрос не поднимала и вела себя так, словно всегда знала, что её сыну уготована такая доля: накосячить по-полной, а потом, для полного счастья, сыграть с фортуной в русскую рулетку.

Взвесив за и против, мы сочли «выход из шкафа» вполне оправданным. Возможность официально быть парой, спать в одной постели и не скрывать своей нежности стоила мессы. Ну что такое несколько исчезнувших из списка контактов номеров рядом с возможностью «брать своё и не украдкой»⁵? Мы плевали на мнение окружающих и просто жили. Стараясь не думать о грядущих последствиях. Учились. В свободное время ходили катать шары в боулинг, часами шлялись по набережной, пересчитав там все кафешки, иногда появлялись у «амазонок» на посиделках. Но чаще вечерами просто валялись в кровати с пивом и солеными орешками. Ах, как вкусны были его пальцы и губы после такого угощения! Занятия любовью стали непременным атрибутом и почти рутиной. Но вот не приедались. За стенами нашей спальни исчезало пространство и время, и вообще весь мир. Каждый вдох становился судорожно-мгновенным, а выдох длился бесконечно, совпадая с трепетом наших тел. Мы успевали умереть и воскреснуть между двумя ударами сердца. Для нас не существовало прошлого, и виды на будущее были не ясны. Только здесь и сейчас. И я не хотел терять ни глотка этого пьянящего зелья. Зелья забвения.

Утром по субботам, если не было дождя, я любил таскать Эльку в Яффо, в порт. Тот не любил море, но просто обожал стихийные рыбные базарчики — мог часами ходить между импровизированными рядами, разглядывая улов. Мазуно-серебристые тушки скумбрий, для сохранения свежести завёрнутые в листья хасы, стопки рыбы-соль, влажно блестевшую под солнцем кефаль, а по местному «бури», лотки с креветками, корзинки с крабами. Иногда я незаметно притягивал к себе Илюху и шептал на ухо:

— Смотри, какая красотища и вкуснотища. А хочешь, накормлю тебя Буйабес? Настоящим, как в Марселе, я такие места знаю — у них мореродукты прямо с пристани, свежак!

А он так благодарно и восхищенно запрокидывал голову и сиял мне в лицо своими глазищами, словно я был демиургом, создавшим мир и подарившим его Эльке в единоличное пользование. Он был удивительно беззаботен в такие минуты, и я терялся от нежности, с которой мы целовались в укромных уголках узких, мощёных булыжниками улочек, от тёплых ладоней, невесомо скользивших по спине и плечам, от чёрных глаз, наполненных непонятным и непривычным оптимизмом. После таких прогулок Элька обычно подмерзал, и, вернувшись, мы варили глинтвейн. Впрочем «мы» — это громко сказано. Колдовал над кастрюлькой, нервно подёргивая носом в облаке специй, мастер-Кожемяка. А я молодым щеном мешался под ногами, доверчиво и счастливо суетился рядом с моим героем в привычной роли «принеси-подай». Полученный в результате волшбы нектар пили уже в кровати. Пьяно посапывающий Эличка закрывал глаза, обхватив меня собственнически поперёк туловища, и заплетающимся языком нёс разную милую чушь. Эличка под хмельком становился буйно-неотразимым: отпускал все поводки, на которых, очевидно, удерживал свой темперамент — наш сдержанный скромник внезапно делался пылок, нежен и неутомим. Он вдруг оказался любителем романтичных глупостей: поил меня вином из губ, кормил «из клювика в клювик» подтаявшим шоколадом, будил среди ночи поцелуями и откровенными ласками, а после засыпал, крепко прижавшись, так, что трудно было дышать.

Обычно мы никогда не спали вот так, в обнимку — Эльке всегда было тесно, он крестом распластывался на постели, раскидав руки-ноги в разные стороны. Потребность в личном пространстве — он так это называл, не позволяя особо себя прижимать, притискивать. Правда, иногда, безо всякой видимой причины, вдруг начинал страшно мёрзнуть. Тогда Элька буквально влипал в меня, просовывал ледяные ступни между щиколоток, влажные холодные ладони прятал мне подмышки и утыкался носом в шею. И лежал так часами, молча, сотрясаясь от внутренней дрожи. Однажды он обмолвился, что это началось после той июньской ночи. И я чуть не сошел с ума от стыда и сожаления. Но то были цветуёчки. Обратив в какой-то момент внимание, что собственный любовник не называет меня по имени, а юзает кликухи, я имел глупость поинтересоваться причиной. И услышал, как всегда, правду:

— Знаешь, я тогда сорвал глотку, в ментально-переносном смысле, конечно, пытаясь доораться до тебя. Перед смертью последнее, что я помню — это угасающее эхом звучание твоего имени. Поэтому, ты уж прости, хабиби⁶, но ассоциации у меня с ним неприятные. У имени Никита вкус обманутых надежд и не исполненных обещаний.

— Перед смертью? Ты о чём, Эльфёнок? Ты живой, слава богу! — Я принялся лихорадочно выцеловывать его, куда удавалось добраться, захлёбываясь горечью вины.

— Живой. Но почти четыре минуты клинической было. Берта спасла тем, что вовремя амбуланс вызвала, но жгут наложить она толком не умеет. Так что, был я, как жертва увлёкшегося вампира, белый и совсем холодный. Благо кровь простейшая — четвертая положительная. Дозаправка любой группой. Идеальный реципиент.

Я опять захлебнулся ставшей уже привычной горечью вины. Заметив мою реакцию, Элька тут же виртуозно увлёк меня в поцелуй, на время заставив забыть обо всем на свете, это ему удавалось на раз!

Я терялся: иногда казалось, что сумел вернуть в его жизнь свет и счастье, а иногда, что своим присутствием не даю ни забыть, ни забыться. Существовало кое-что, не позволявшее мне расслабиться — странный взгляд Эльки, когда он считал, что я на него не смотрю. Настороженный и колючий, как февральская метель, взгляд исподтишка. Губы, которые он обкусывал, сам того не замечая. Вертикальная складка между бровей, с каждым днём становящаяся глубже. И озноб, который все чаще возвращался по ночам. Я, грея и окутывая собой любимое тело, отчаянно старался понять, что происходит — и не находил ответа.

В довершение всего, во мне росло и крепло ощущение стремительно надвигающейся развязки наших отношений. Болезненная жадность, с которой Элька при любой возможности лез целоваться, его руки, не желающие отпускать мои даже во сне — это напоминало попытку насытиться перед окончательным прощанием. Он, позволял делать с собой всё, что угодно — казалось, его несёт и крутит какой-то шальной безжалостный вихрь саморазрушения. Противоречивый до опиздерванения: нежный, агрессивно-требовательный, оглушающе-покорный, игривый — и все это с наглухо закрытым разумом, с душой, застёгнутой на все пуговицы. Или вдруг такой обычный, родной и понятный до самого донышка.

Элька вообще обладает удивительным свойством — рядом с ним думается только о нём. Он умудряется заполнять собой мозги, сердце, время. Одновременно приводить в умиление, смешить, быть желанным и заставить ежесекундно переживать за себя, стоит ему лишь покинуть поле зрения. Короче, я влюблён и необъективен. И сейчас, и тогда был.

Но это не вся правда. Мой ноут заполнили закладки на тему ВИЧ и существующих методов лечения. Никогда дома, но вне его стен я всё чаще и чаще думал о возможных перспективах. Здесь ведь не только вопрос пожизненной привязанности к противовирусной терапии, — благо, хоть она включена в полном объеме в корзину здоровья, — здесь и выбранная карьера попадала под большой такой знак вопроса. Вот кто позволит контакт с ранеными человеку, в крови которого зреют зёрна «чумы нашего века»? Впрочем, методом задушевных бесед и здорового любопытства мне удалось выяснить, что в таких случаях специальные соцработники прилагают массу усилий для трудоустройства зараженного персонала в места, где их положительный статус уже никого не пугает. Зараза к заразе, как известно, не пристает.

Пропажу одного из моих скальпелей я заметил ещё перед Новым годом, но списал на банальную потерю. А в марте секрет открылся. Вот не случайно Элька не щеголял передо мной нарядом «в чём мама родила». То есть без штанов — сколько угодно. Но запястья последнее время скрывали широкие кожаные браслеты, практически наручи, чуть не на пол предплечья. Так он маскировал шрамы, оставшиеся с той ночи. Я не давил, не лез. Оказалось зря. Перетёршийся шнурок и раскрывшийся ночью браслет рассказали мне многое. Всю «потаённую» поверхность рук покрывала вязь шрамов разной степени свежести, но явно недавних. Попытка разобраться провалилась «на подлёте»...

Мы сидели напротив, смотрели в глаза, были вроде рядом, но в упор не слышали друг друга. Впервые. И я бы спустил всё на тормозах, но боялся, что из едва заметных ростков непонимания вырастет непроходимая колючая заросль отчуждения, разлучая, расшвыривая нас по разные стороны баррикад. Ну почему? Всё ж шло так хорошо и правильно? Видимо лишь для меня. Это я с каждым «чистым» ответом из лаборатории всё больше проникался надеждой на милость божью. Это я считал, что мы идём по широкой дороге вперёд. А Элька, похоже, блуждал в глубинах своего отчаянья и не желал им делиться, поддерживая во мне иллюзию безоблачности нашего существования. За что? Мне ли было спрашивать? Будто не знал я ответа. Все острее становилось возникшее осознание своей некомпетентности как поводыря. Всё чётче — понимание, что и сам слеп, и не ведаю дороги. Навалилась какая-то нелю́дская усталость. Появилось немотивированное желание ощутить себя маленьким и слабым. Почувствовать на плечах заботливую руку и услышать на ухо спасительно-твёрдое: «Всё будет хорошо. Только потерпи. И верь».

Надо ли говорить, что на следующий день после бесплодного разговора, я набрал номер, который всё это время пытался стереть из подсознания, но впечатанный насмерть тавром в телефонной книге моих мозгов где-то сразу за службой спасения? А уже тем же вечером сидел на знакомой кухне? Да такой ли уж знакомой? Если даже не брать в расчёт перепланировку, проведённую в квартире, чтоб расширить дверные проёмы и дать возможность перемещаться на коляске, сам характер этого уголка дома изменился до неузнаваемости. Здесь больше не перекусывали готовой едой из супера. Здесь готовили вкусности. Варили супы и пекли пироги. На столешнице валялись прихватки и стояли баночки специй, пахло базиликом и корицей. И чай здесь заваривали не из пакетиков, а в пузатом фаянсовом чайнике. Габи, кстати, вполне уверенно перемещался и лишь слегка прихрамывал, суетливо выставляя на стол угощение. А Шахар смотрел мне прямо вглубь души своими лазурными глазами-озёрами. Его шевелюра горела ещё ярче, а кожа, потерявшая остатки загара, выглядела особенно прозрачной. И весь он светился от внутренней удовлетворённости, от счастливой уверенности в завтрашнем дне. Не бушующее мятущееся пламя пожара, а ровно и мерно гудящий огонь домашнего очага.

Я почти уже решил не тревожить их покой своими проблемами. Почти начал прощаться. Но решение принял не я. И даже не Шахар. Мой вчерашний то ли соперник, то ли пациент вдруг подошел и ласково прижал мою голову к животу, запустив пальцы в волосы и поглаживая напряженную спину.

— Ну что ты? Никитуш, давай, рассказывай. Тебя же что-то грызет. И не посмотреть на меня ты пришёл к нам. Даже если помочь не сумеем, выговориться — оно ведь дорогого стоит. Смелей!

Оказалось, не хватало именно этого малого толчка. Открыв рот, я уже не остановился, пока не выложил им всю подноготную. От той минуты, как «не нашёл» Эльку на выпускном, и до последней неудачной попытки объясниться и понять, что с ним происходит. Шахар закурил ещё во время рассказа о несчастье, случившемся с одним из его учеников. Да так и не переставал дымить на протяжении всего монолога, прикуривая сигареты одна от другой. Я хорошо помнил, как обрушился на меня груз вины, когда Берта рассказала о той ночи. Зная, с какой требовательностью мой учитель подходил к оценке своих поступков, не приходилось сомневаться: сейчас он так же придавлен ответственностью за произошедшее. Оказывается рыжие не бледнеют от волнения, а сереют. И веснушки из милых солнечных пятнышек-поцелуев превращаются в грязные брызги. А вот руки у них трясутся и угол рта дёргается совсем как у простых смертных. На моих глазах произошла подмена Диоскуров⁷: место божественного Полидевка занял его близнец. Это было жестоко — заявиться сюда и поделиться своей ношей. Но у меня просто не было других адресов. И других людей, готовых подставить плечо и протянуть руку. А они у меня были. Именно так. Не Шахар, а они оба. И как раз Габи выступил в роли генератора наивной убеждённости, что всё наладится, дурацкого, но такого заразительного, ожидания чуда. Габи, сам недавно вернувшийся с той стороны, источал твёрдую уверенность в том, что любой расклад, кроме смерти, пересдаётся, и в жизни не должно быть места отчаянью и пессимизму.

О том, что ребята не просто поддержали меня в трудную минуту, а и нашли возможность повлиять на Эльку, я догадался, когда через пару дней тот вышел из душа без браслетов. И лег, устроив голову на моём плече, а ногу забросив на бёдра. Абсолютно трезвый и не дрожащий в приступе озноба. Кстати, вы не поверите, но с тех пор их больше не было. От слова «совсем». Как и испытывающе-колючих взглядов. И никто до сих пор не сказал мне даже слова на предмет где, когда, с кем и о чём они пообщались. Просто масонский заговор против вашего покорного слуги. Шучу! Не лез я особо что-то выяснять. Если судьба делает тебе подарок, то не надо докапываться до истоков такой милости. Надо с благодарностью брать. Иначе там наверху могут и передумать.

Мы с Элькой наконец были рядом, вместе. По-настоящему. И пришла уверенность: справимся, прорвёмся, что бы ни ждало нас впереди. Ну, мы тогда ещё не знали, что именно. А сейчас я знаю. Вот и подошли мы к истокам нашего разговора. Вы-то поди уже всё поняли? Да-да, бумажечка эта, которую даже махорочкой не набьёшь⁸, ибо термически нестойкая, не что иное, как ответ на мой собственный анализ. И что, сука, характерно, положительный. А у Эльки три дня назад был отрицательный. Праздновали мы, бухали, трахались и строили планы на «долго и счастливо». Только у меня между сдачей крови для Габи и сексом с Илюхой ни одного незащищённого контакта не было, я с «верками» даже не целовался. А уж после был он один, единственный. Так что, как ни крути, а эта цидулька — повестка на бессрочную битву с болезнью и обстоятельствами очевидно не только мне, но и Эльке.

Вот я частенько пытался представить, что было бы, не начни я рискованные эксперименты со своей сексуальностью, не встреть я на Ротшильд Шахара, не слиняй я тогда с выпускного. Можно ли было избежать того изнасилования, сломавшего психику мне не меньше, чем Эльке? И получается, что ещё неизвестно, чем бы такой поворот закончился. Ведь невидимая, неосознанная мной самим одержимость Илюхой существовала всегда. Пока я играл роль младшего брата в нашей парочке, она выглядела почти безобидной. Но как только мне в руки попадали рычаги власти — я слетал с катушек. Покорный, как после смерти Геры, или беспомощный, как после купания в Иордане, Элька будил во мне зверя. Хищника. Самца, метящего территорию. И похуй, что я не понимал природу происходящего! Рано или поздно, я б сорвался. Стал бы сам тем насильником. Был бы неумел от отсутствия представления о предмете. Груб от злости на себя самого. Физически Элька пострадал бы не намного меньше. А вот моральный ущерб был бы куда глубже. Одно дело незнакомец, почти стихийное бедствие. Другое — человек, которому веришь, открываешься, даже любишь… Так что, не прими я свои предпочтения, стал бы классической бомбой замедленного действия. А сказав «а», попёр бы по всему алфавиту. Нихуя не умею тормозить! И те месяцы с Шахаром нужны мне были как воздух, как очередная ступень… Куда? Знать бы… А вот историю с нашим «первым разом», несмотря на её одиозность, я б переигрывать не стал, даже гипотетически. Ибо не подпустил бы меня Илюха к себе по-хорошему. Боюсь, даже в презервативе. Так что, видать, опять приходится признавать посконную правоту Скарлетт из Тары: даже имейся возможность пересдать колоду — я бы от неё отказался! И опять прошёл бы этой дорогой, ведущей отнюдь не к Храму. А в предбанник нашей собственной преисподней. Но ничего — я верю в помощь Локи, хитроумного насмешливого божка, щедрого на сюрпризы. Говорят, он любит упрямцев? А этого мне не занимать! Так что мы ещё повоюем, чёрт возьми!

«А когда мы вернемся, — а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы, —
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.»⁹
-------------------------------------------------------------------
¹Эсхил — древнегреческий драматург, отец европейской трагедии.
² аллюзия на рассказ Франца Кафки «Преращение», в котором герой, проснувшись утром, обнаруживает, что превратился в огромное мерзкое насекомое.
³ Эги́да — мифическая накидка из козьей шкуры, принадлежавшая Зевсу, и обладавшая волшебными защитными свойствами.
⁴Чертоги разума (Method of Loci) — одна из самых распространенных техник для запоминания и хранения информации в подсознании. Понятие стало культовым благодаря сериалу «Шерлок»
⁵брать своё и не украдкой — цитата из стхотворения Юны Мориц «Хорошо - быть молодым!»
⁶Хаби́би — арабское слово, означающее «(мой) любимый» (в мужском роде, в женском звучит как хабибати или в разговорной форме хабибти), от прилагательного хабиб — «любимый».
⁷Диоску́ры — в древнегреческой мифологии Кастор и Полидевк , близнецы, дети Леды. Участники похода аргонавтов и Калидонской охоты. По наиболее распространённому взгляду, отец Кастора — Тиндарей, а отец Полидевка — Зевс; вследствие этого первый смертен, второй бессмертен.
⁸ «А бумажечку твою я махорочкой набью» — цитата из песни «Анархическая» на слова Юлия Кима, к/ф «Бумбараш»
⁹ цитата из стихотворения «Моё поколение» С.Гудзенко

------------------------------------------------------------
Эпилог. Место встречи изменить нельзя.

Почему мне вдруг вспомнилась та полупьяная исповедь, рассказанная в этом же пабе год назад растерянным мальчишкой с упрямым взглядом? И что я здесь вообще делаю? Да просто, приехав в очередной раз в Израиль, я опять пытаюсь склеить свою развалившуюся на куски пару лет назад личную жизнь, опять, надеясь на чудо, назначаю встречу в «Уайльде» тому, кто не умеет прощать, кто не знает «полуверности» и «полулюбви», кто не хочет склеивать осколки некогда драгоценного бокала. Даже если подыхает от жажды, и другой посудины под руками нет и не предвидится. А в ожидании его я рассматриваю разгорячённую по случаю пятничного вечера толпу. И вон та парочка, курящая в углу на слишком интимном для «просто приятелей» расстоянии, всколыхнула в памяти давний разговор. Сидящий вполоборота блондин как родной братишка похож на моего тогдашнего собеседника. Ну, немного покрупней, повыше, да лицо светится абсолютным счастьем, а потому выглядит иначе. Нет хмурого залома между бровей, на левой щеке играет ямочка-завлекалочка, появляющаяся при каждой улыбке, на которые он не скупится. Он? Не он? Вырасти-то пацан его возраста вполне способен.

Что-то ворочается в душе скользким червём, что-то мешает мне признать в парне давнего собеседника. И тут обухом по голове понимание: масть его партнёра! Ну вот, казалось бы, какое мне в жопу дело до того, с кем встречается совершенно посторонний чел? А есть дело, есть… Смешно говорить, но глядя на огненное буйство шевелюры его визави, я уже знаю, что зовут его Шахар, что если он сейчас обернётся, то окажется невъебенным красавчиком с глазами-озёрами, что сказки о любви — это только сказки…

И смешно надеяться, что Борька всё ещё любит меня и что однажды простит. Простит мою тупость, потребительство и былую твёрдую уверенность в том, что если я за музыку башляю, то и танцуемый мной мальчик должен сидеть тихо и ждать своей очереди в хороводе таких же как он. Только он оказался совсем другим. Гордым, независимым и жестоковыйным, как и положено еврею. А что долго терпел мои выходки — так просто не видел, не верил, не допускал, что любимый человек способен на предательство. Аж пока я его носом не ткнул в своё непотребство, приведя в нашу спальню того обдолбанного мальчишку, трясущегося от смеси страха и нетерпения. Я ж его, между прочим, не себе одному привёл! А любимому Бореньке, вечно плакавшемуся на то, что у него скоро член атрофируется за невостребованностью. Я что ли виноват, что он подо мной без рук кончал? Что его зад заставлял меня забывать о необходимости приласкать перед? Какое нахуй подрочить?! Я своё имя забывал, вколачиваясь в эту гостеприимную дырочку, глядя на ёрзающую попку, пытающуюся насадиться сильнее и глубже. Я не помнил какой на дворе год, слушая его стоны и горячечный шёпот. Я ж о нём, сука, думал, когда, за большие деньги, между прочим, подцепил этого пацанёнка, который всё искал, кому подороже втюхать свою девственную задницу. Ну больше-то там девственного ничего не было. Сосал он на одиннадцать из десяти — я ж проверил, прежде чем домой тащить. И предполагаемую анальную неискушенность тоже. Не, если его и сношали туда, то уж не хуем или давно и неправда. Мальчик был реально тугой, мышцы не продавливались от слова совсем, еле вкрученный с тонной смазки палец зажало как в тисках. Кто б знал, чего мне стоило не распечатать этого негоцианта там же в уборной!

Но я ж заботливый! Я ж Бореньке приволок жертвенного ягнёночка на поёб и потеху. И первую очередь на дефлорацию готов был уступить легко. Чи ни делов! У меня этих целочек любой ориентации и пола было несчётно! Оно, когда деньги есть, то за адекватную цену любая скважина откроется, а если немножко дороже дать, то и некоторые натуралы булки раздвигают. Не все. Но мне все и не нужны были. Чай, не половой гигант. На первых порах мне даже прикольно было. Это уж потом пришло понимание, что никакая узость не заменит искренней отдачи, и что пялить чувака с висящим хуем — себя не уважать. Так что я наигравшийся, мне тот пацан так, монопенисуально, мне и в рот хорошо и даже, учитывая его квалификацию, предпочтительно. А Бореньке — забава. Только не оценил мой милый такой подарок. Хотя и воспользовался. Правда не совсем так, как планировалось. Вместо того, чтоб насовать ему во все дырки, он сам лёг под охуевшего от такого счастья хастлера. Плакал, сука, но подмахивал, пока тот наяривал как с голодухи! Тут я и не сдержался — присунул таки в ту нераспечатанную дырку — хули добру пропадать? — уплочено! Эта шлюшка походу впервые в такой сэндвич попала: тряслись, орали и кончали мы все трое одновременно. Но вот после оргазма разошлись пути-дорожки. Ягнёночек, потяжелевший на несколько соточек баксов, вызвал такси, я направился к бару — за доброй стопочкой верного Glenkinchie, а Борюсик собрал чемодан и хлопнул дверью без объявления войны.

Сначала я всерьез его взбрыки не воспринял. Думал — побегает и вернется взад. Куда денется-то? Но делся. Прямиком в Сохнут потопал. Провернул репатриацию в рекордно сжатые сроки. Вот, спрашивается, чего он психанул-то? Из-за хастлера? Ведь он же нихрена не знал! Ни о Тимурчике, ни о Витюне, ни о десятках безымянных, как та звезда, дырок. Не знал, а повёл себя, словно кто пошептал на ушко. Что Борька потерян для меня напрочь, я понял, когда он перестал меня избегать. Когда согласился поговорить. И рассказал о любви. Я ведь и не допускал раньше, что она таки да, есть. Как-то денежно-товарными отношениями обходился, и неплохо, к слову. А оно вон как бывает. Сидел я, слушал его спокойный голос и понимал: всё произошедшее — самая большая ошибка в моей жизни. Я потерял что-то, что ни купить, ни отжать. Только выиграть в жизненной лотерее. Однажды на миллион шансов. И вот я этот выигрыш спустил в унитаз ни за хрен собачий.

С тех пор вот и катаюсь, с завидной периодичностью, в эти палестины — пытаюсь вернуть своего гордеца. Ведь любит же он меня до сих пор! Любит! Я всё о нём знаю. Сколько лаве я на этого частного детектива выбросил — сказать страшно! Зато детка под присмотром. Живёт в клоповнике с двумя украинскими нелегалками. Жрёт всякую херню из супера. Курит самокрутки. Учит язык и с соседками в одном из гостиничных СПА мнёт жирные холки климактерическим дамам с тугим кошельком. Говорят, неплохие чаевые ему дают. А че не давать? Я-то его ручки волшебные знаю! Дама, не дама — а тут любой потечёт от его прикосновений. И главное — ни одного мужика в окружении! Ни одного загула! Ни клубов, ни плешек! Просто чистая Пенелопа! Так что я всё ещё надеюсь. Зазываю его на беседу в этот паб — мы с ним здесь когда-то вместе сиживали под звуки блюза. За ручки держались. Склонялись головами в попытке поговорить сквозь музыкальное сопровождение. Вот прям как те двое.

О, моему старому знакомцу звонят. Пытается отвечать, только хрен тут что услышишь! Почему-то в Израиле музыка, если есть, включается в режим «слухай сюда!» и не оставляет шансов беседе. Ну, или оставляет, только особо интимной, на ушко. Может не везде. Но здесь — точно. Так что встает, болезный, с места и отправляется наружу, где децибелов поменьше. Уходя нежно поправляет прядь рыжих волос, что-то шепчет, подмигивает и валит.

Почему мне так было важно поверить, что они оба будут верны своим первым чувствам? Не потому ли, что я проецировал их грустную историю на своего Бореньку? А теперь приходится признать: человек ищет где легче. Разочарование разрывает душу, хочется подойти и нахамить этому блестящему Шахару. А что отказывать себе в мелком удовольствии? Направляюсь мимо него к выходу с бокалом пива, намереваясь «случайно» его искупать.

Не успеваю. Я уже рядом и даже подготовил соответствующую тираду, но в дверь заходит развеселая компания. Это всё же мой дружбан с расплывшейся в счастливой лыбе физиономией. А этот заморыш с орлиным шнобелем и есть хваленый Мастер? Ну породу не отнять, тут я согласен. Но общее впечатление — такого разве что за муки, как Отелло, любить можно. Как впрочем и третьего «богатыря», подволакивающего ногу, но сияющего на пол-лица глазищами. Редкое сочетание: блондин с черными бровями и ресницами. Поднявшийся навстречу троице рыжик таки выбивает у меня из рук бокал, как по-писанному. А он реально невъебенно хорош! Вот единственный из компании, кого, увидев раз, не забудешь. Образовавшаяся пробка усугубляется «узнаванием». Начинаются длинные объяснения и представления. Я в этой суете даже не сразу замечаю, что за нами внимательно наблюдает незаметно подгрёбший Боренька. Впервые за пару лет в его глазах хоть какой-то интерес. Пусть просто любопытство. Пусть! Не пустота — и то хорошо.

Так и выходит, что дальнейший вечер мы проводим общей компанией. Обмываем диплом моего знакомца и его устройство на работу. Улучаю момент и тихонько интересуюсь здоровьем. Ответ оптимистичен. То ли в силу общего позитивного настроения, то ли реально парень надеется на «долго и счастливо». И хромоножка рассказывает о перспективах новой технологии, обещающей вернуть ему былую подвижность конечностей, с истовой верой. И даже голос Бореньки, повествующий о его немудрящем житье, звенит энтузиазмом. Будьте вы благословенны, юные дети многострадального народа! С вашей верой в чудеса, с вашей надеждой на светлое завтра, с вашей плещущей через край любовью! И хрен я позволю вытолкнуть меня из этого волшебного круга! Не знаю как, но я верну в свою жизнь того, кого так глупо потерял два года назад!
------------------------------------------
Дорогие читатели, откройте, пожалуйста, ссылки
http://newsru.co.il/health/02nov2016/hiv_506.html
https://telaviv-clinic.ru/clinic/izrailtyane-predstavyat-lekarstvo-ot-vich-spida-uzhe-v-sleduyushhem-godu/

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
ОМП / ОМП

 Gierre
ОМП / ОМП

 <Kid>
ОМП / ОМП

 <Kid>