Золотая клетка

Автор:  Yueda Лучший макси 38011слов

  • Фандом Original
  • Бета  Агнета Блоссом
  • Пейринг ОМП / ОМП
  • Рейтинг NC-17
  • Жанр Драма
  • Дополнительные жанры Преступный мир, Русреал, Нездоровые отношения, Современность
  • ПредупрежденияAbuse, Dub-con, Non-con, POV, Изнасилование, Нецензурная лексика, Сомнительное согласие
  • Год2019
  • Описание Мне — начинающему, но довольно-таки талантливому певцу — подфартило выступить в крутом клубе. Выступил, а потом сдуру врезался в дорогущую машину хозяина этого клуба, который, как оказалось, ещё и мафиозник. И вот теперь мне приходится «отрабатывать» всё до последней копейки.

  • Примечания:

    Визуалки:
    Ярослав Птах: https://i.ibb.co/fMSJndk/29fd5c7cddcf890070e72c35a112e6eb.jpg
    Дамир:
    https://i.ibb.co/mGg2tbb/depositphotos-158811738-stock-photo-beautiful-man-swimming-in-the-1.jpg

    Обложка от:
    Улетаю Наоблака: https://i.ibb.co/tDq7hbM/kby-Fo-GRpors.jpg
    Эстетика от:
    Юлии Белкиной: https://i.ibb.co/NrYSD8C/w-ZHl46-Xa-P4-A.jpg
    https://i.ibb.co/41d1cjV/To949-U0-q-FM.jpg
    https://i.ibb.co/KF3jNfL/C1caqh-MNm-Lo.jpg
    Елизаветы Соловьёвой: https://i.ibb.co/qjbcbsw/Bez-nazvania93-1.jpg
    Анастасии Безденежных: https://i.ibb.co/xmwyX8s/P7h2oj-Nih-TM.jpg

    Стихи в 15 главе авторства Агнеты Блоссом

    Песни:
    7 глава: Биртман — Человек-говно: https://www.youtube.com/watch?v=5WJqEh7KvPU
    9 глава: КИШ — Смельчак и ветер: https://www.youtube.com/watch?v=1r4qo1Mlb9k
    Queen — We Will Rock You: https://www.youtube.com/watch?v=-tJYN-eG1zk
    Ярослав Дронов (М.Фадеев & Г.Лепс) — Орлы или вороны: https://www.youtube.com/watch?v=Vt4c3pK3AQA
    10 глава: Нотр-Дам де Пари: https://www.youtube.com/watch?v=eotLcBiYi-8

image


Глава 1


Алкоголь круто ударяет в голову и нифигово так вштыривает. Плюс к этому колонки шарашат децибелами по ушам, норовя взорвать мозг, а лазеры и стробоскоп жгут глаза, выхватывая из темноты рваные фигуры на танцполе. Дискач! В скольких клубах пел, дискачи везде одинаковы, просто где-то подороже аппаратура, где-то подешевле. Здесь, в Perfecto, явно подороже. Крутой клуб. Даже своих музыкантов держат, которые мне аккомпанировали. И платят тоже нормально. Нужно будет к тёте Наде забежать, спасибо сказать, что словечко за меня замолвила. Может, закреплюсь тут, буду на постоянке петь…

М-да… размечтался.

— Тут свободно?

За барную стойку рядом со мной присаживается парень. Стильный причесон, цветные пряди, подведённые глаза, блядски обтягивающая одежда. Так, тут всё понятно. В этом Perfecto дофига толерантное общество и я этому безумно рад, так как сам по радуге, только этот краля мне не по карману.

— Да свободно, конечно! — отвечаю я. — Только музыканты — люди творческие, потому бедные.

Парень смеётся. Искренне, не наигранно.

— Да я сам тебя угостить хотел, — отсмеявшись, говорит он и заказывает коктейль.

Охуеть! Серьёзно?

— И чем обязан?

— Своим потрясающим выступлением. Я такого никогда вживую не слышал, а уж на этой сцене и подавно, — признаётся он. — Честно скажу, когда тебя впервые увидел, подумал, ну очередной середнячок в лучшем случае. Не ожидал я такой голос услышать. Ты же The Show Must Go On влёгкую вытянул!

Усмехаюсь.

Да, многие не понимают, как в таком тщедушном теле помещается такой голосина. А вот помещается.

— Понравилось, значит? — я принимаю бокал от бармена.

— Не то слово! Меня, кстати, Крис зовут.

— А меня — Яр. Ярослав. Слушай, Крис, — придвигаюсь ближе к нему, — а начальство моё исполнение слышало?

— Кажется, да. Но в любом случае передадут. А что?

— Да хотелось бы ещё пару раз тут выступить, — признаюсь я. — Особенно перед Новым годом.

Хоть до праздника ещё месяц, но кипешиться нужно уже сейчас, а то все денежные места расхватают. Я чел зелёный, никому не известный, второкурсник задрипанный, никто меня зазывать не станет. Так что нужно самому.

— Ну вообще, можно устроить… — тянет Крис. — Но… Ты уверен?

Смотрю на него во все глаза.

Бля! Неужели подфартило? Он, понятное дело, тут «ночной бабочкой» работает, но если он реально может помочь, то это круто!

— Ты ещё спрашиваешь! Конечно, уверен.

— Ну смотри, — пожимает он плечами. — Но предупреждаю: на тебя уже сегодня засматривались.

— Да похуй мне! — выпаливаю я и торможу. — А? Кто засматривался? В смысле?

Крис многозначительно улыбается.

— Есть тут постоянные посетители. — И уточняет: — Мужчины.

Охуеть. Приплыли.

Хотя… ко мне и раньше в других местах, где выступал, подкатывали, так что ничего нового. Справлялся ж с этим как-то, и сейчас справлюсь.

— Похуй! — машу я. — Всё нормуль. Плавали, знаем.

— Ну тогда ок, — подмигивает Крис.

Мы мило болтаем, пока я пью коктейль, а потом Крис прощается и быстро исчезает. Разглядывая последние грамульки жидкости, начинаю задумываться, а не пойти ли и мне тоже. До дому. Работу я отработал, пора и честь знать. И только я так решаю, как рядом присаживается ещё один тип. В стильненьком таком костюмчике, с художественным беспорядком кудряшек на голове и глазами, которые, кажется, меня уже полностью раздели.

Значит, это один из тех долбоёбов? Ну привет.

Вернее, пока.

— Можно тебя угостить? — сладеньким голосом спрашивает он.

Бля. Терпеть не могу такие голоса. У Криса вон тоже высокий, но у него он чистый, искристый какой-то. Как снег под Новый год. А у этого типчика приторно-сладкий. Или мне это так кажется из-за его противной улыбочки?

Заливаю в себя остатки коктейля и, опустив бокал на стойку, говорю:

— Извини, приятель, но мне пора.

Затем спрыгиваю с высокого стула и, больше не глядя на кудрявого типа, двигаюсь к выходу для персонала. Нужно в гримёрку за вещами зайти. Но не пройдя и пяти шагов, застываю. Потому что даже в рваном мигающем свете стробоскопа взгляд безошибочно выхватывает знакомую широкоплечую фигуру на танцполе. Очень хорошо знакомую. До боли просто…

Макс. Чёртов долбоёб Макс, который мурыжил меня целый год. Который то протягивал руку, то бросал, то снова давал надежду. Который измотал меня просто в клочья! И вот он там. Танцует. И к нему жмётся какая-то блядская сучка. Сиськами трясёт. Блядь!

Ну да, он же у нас бисексуал ёбаный. Куда деваться!

Какого хуя он тут делает? Он же не любит по клубам шароёбиться. Он же за «здоровый образ жизни» и за вставать в пять утра и бегать, а ночами спать! Он что, знал, что я тут выступаю сегодня? Поэтому и пришёл? Чтобы доконать окончательно? Устроить показные танцульки с бабой? Чтобы я себя дерьмом последним почувствовал?

Да ладно. Откуда ему знать, что я тут сегодня пою? Вон он даже и не смотрит в мою сторону…

Или погоди.

Смотрит, сука! Смотрит! Нет-нет, да поглядывает. И бабень свою обнимает.

Да чтоб ты сдох, мудила! Вот просто умри уже!

Разворачиваюсь на пятках и, не глядя уже вообще никуда, несусь в гримёрку, хватаю вещи и вылетаю из клуба, надевая всё на ходу.

Нахуй! Пошло всё нахуй! Домой! Спать. Носом в подушку. А Макса с сучкой — нахуй!

Захлопываю дверцу старенькой тарантайки, что досталась от отца, резко завожу мотор и вцепляюсь в руль.

Успокоиться. Нужно успокоиться. Вся эта байда меня больше не касается. Я уже бросил этого ублюдка. Я! Это сделал именно я! Потому что больше не мог терпеть. И теперь нужно выкинуть его из головы и из придурочного сердца. Мне должно быть похер, с кем и где он танцует, кого обнимает, с кем ебётся! Похер!

Почти рычу, резко газую и…

Толчок.

Мощная сила впечатывает меня в лобовое стекло, ремни впиваются в грудь и не дают улететь дальше. Кажется, что-то трещит. Моя голова?.. Зрение гаснет, и наступает темнота.

Потом темнота постепенно меркнет, бледнеет. На меня резко обрушивается невыносимо яркий свет. Свет фар. И я обнаруживаю, что сам я вишу в чьих-то сильных руках. Пытаюсь повернуться вправо, чтобы рассмотреть, но голова отзывается болью, поэтому просто кошусь. Всё, что удаётся рассмотреть, это чёрная куртка, мощные руки и ноги, обтянутые джинсовкой. Слева — то же самое. Только куртка другая.

Какого хуя происходит? На кого я, блядь, налетел?

— Так, — звучит хриплый голос, и из бьющего по глазам света выходит рослый мужчина, склоняется надо мной. Отчётливо вижу его шрам на скуле, колючие светлые волосы и серые глаза, которые буквально пронизывают меня, как букашку какую-то. — Тут у нас птичка певчая.

Мне б молчать. Мне б не вякать и с землёй сровняться, но…

— Птах, — шиплю я.

— Что? — наклоняется мужчина.

— Птах, не птичка. Это фамилия моя.

Зачем? Зачем я это говорю? Ведь ясно же: эти мудилы — головорезы. Им ничего не стоит меня просто прирезать!

— Птах, значит, — усмехается мужик. — Ну, будем знакомы, Птах. Меня Андрей зовут. Лазарев. Итак, Птаха, ты в курсе, в кого сейчас въехал?

— Нет, — честно мотаю головой, от чего позабытая боль напоминает о себе мощным пенделем в мозг.

— Объясняю, — скрещивает руки на груди Андрей. — Ты въехал в машину хозяина этого клуба. А заодно и всего города.

Всё. Мне конец. Это мафия. Меня сейчас пришьют. И это в лучшем случае.

— А знаешь ли ты, сколько стоит машина, в которую ты въехал? — продолжает медленно убивать меня мафиозник.

— Нет, — снова выдыхаю я.

— Полтора миллиона долларов, — громовым раскатом звучит над моей головой. — Мой шеф не любит порченые вещи, предпочитает заменять их новыми. Сегодня он в хорошем настроении, так что давай договоримся так: раз именно ты разбил машину, то выплати всю сумму, и мы забудем про этот маленький конфликт.

Наружу рвётся истеричный смех, и я, кажется, чуток смеюсь.

— Всю сумму? — бормочу я. — Полтора миллиона долларов?.. Это ж сколько в рублях-то?..

— Сто миллионов, — услужливо подсказывает мафиози.

— Сто? Миллионов? — произношу я, пытаясь осмыслить или хотя бы представить эту сумму. — Простите, ребят, но таких денег у меня пока нет.

— Нет, говоришь? — наигранно вздыхает мужик. — И что же нам делать? Может, продать тебя? По частям?

— Да ну! — истерично подхохатываю я. — На этом много не выручишь. Организм-то гнилой весь. Дрянь, а не организм.

Какого хуя я несу? Вот какого хуя? Молчи, идиот! Просто завали своё трепливое ебало и молчи! Они ж сейчас просто порешат меня — и всё! Всё!

— Гнилой, значит? — задумчиво тянет мафиозник. — А мордашка симпатичная. И голосок тоже. Может, тогда тебя не по частям продавать?

— Не по частям? — не понимаю я. — Это как?

Ночной воздух наполняется дружным хохотом. Ржут амбалы, что держат меня, ржёт Андрей, ржут те, кто скрываются за бьющим светом фар. Я ляпнул что-то офигеть как смешное, какую-то отстойную глупость.

— Не по частям, Пташка, это значит целиком, — просмеявшись объясняет Андрей. — На твоё тело, думаю, найдутся желающие, так что будешь ноги раздвигать, пока не отработаешь всё.

Ноги раздвигать? Пока не отработаю?

Эти слова впечатываются раскалённым железом в мозг, заставляя его гореть, внутренне орать.

Шлюха. Они хотят сделать из меня шлюху! Пиздец.

Нет. Держись. Держись, Яр. Не паникуй. Не впадать в панику! Шлюха — это, конечно, полный пиздец. Это такой пиздец, что и не вышепчешь. Но это всяко лучше, чем «по частям».

— А вопрос можно? — шизея от своей храбрости, спрашиваю я. — Где конкретно ноги раздвигать? В клубе или на панели?

Андрей прищуривается и несколько секунд рассматривает меня.

— В клубе, — наконец, отвечает он.

— А сколько за час с меня долга списываться будет? Это же почасовка, да? — продолжаю наглеть я, и сам не понимаю, как ещё жив-то остаюсь.

— Вижу, Пташка по-деловому запела. Это хорошо. Значит, дело пойдёт, — усмехается Андрей. — Что касается списания суммы долга, это мы ещё посмотрим. Всё будет зависеть от того, на что ты способен.

— Лазарь, — басит один из амбалов, тот, что справа, — а может, сейчас его проверим? Я б не отказался. Прям ща бы его разложил на капоте.

Амбал хохочет, и я отчётливо чувствую на своей заднице его лапищу.

Что, уже? Вот так прям сразу?

Второй амбал тоже опускает руку и начинает щупать мой зад.

— Я б тоже не отказался, — хрипит он. — Очень аппетитная попка, ещё на сцене её заприметил.

Бля! Ур-роды! Отъебитесь от меня!

— Так, мальчики, хорош лапать! — прикрикиваю я, чётко осознавая, что меня несёт и остановиться я уже не в силах. — Кстати, Андрей, а сколько в прейскуранте за «полапать»? Ну и раз у меня уже клиенты, то сколько за двоих сразу? Двойная оплата или больше? Ну и за экстрим на капоте тоже, должно быть, наценка есть…

Я затыкаюсь, потому что вижу, как Андрей смеётся. Смотрит на меня и смеётся.

Что ржёшь, гнида криминальная?

— А ты неплох, Птаха! Совсем неплох, — отсмеявшись, говорит он и оценивающе смотрит на меня. — Вижу, сработаемся.

Затем он зыркает на амбалов, и взгляд резко становится жёстким.

— Так, отпустили пацана. Это теперь товар. Захочется покувыркаться — бабки в кассу. А до этого и пальцем не трогать. Всё ясно?

— Ясно, — гудят амбалы и отпускают меня.

Я от неожиданности чуть не падаю на асфальт.

Это что? Это значит, что на сейчас пронесло? То есть мой трепучий язык меня спас? Ебать-колотить!

— Теперь с тобой, Птаха.

Андрей подходит вплотную, смотрит сверху вниз.

— Завтра за час до открытия клуба, чтоб был здесь, как штык. Попробуешь сбежать, мы тебя из-под земли достанем. И тогда путешествовать ты сможешь только по частям. То же самое тебя ждёт, если надумаешь к ментам заглянуть. Уяснил?

— Уяснил, — киваю я.

— Хорошо. А теперь езжай домой, отдохни. Силы тебе пригодятся. Ну и подготовься там. Опыт анального секса-то у тебя есть?

— Есть.

— Отлично. Умный мальчик, сам знаешь, что делать. Давай. Жду тебя вечером.

Мафиози разворачивается и уходит, а я, пошатываясь, плетусь к своей развалюхе, медленно осознавая весь пиздец ситуации. Кажется, на этот раз я попал в полную задницу.



Глава 2


— Куда? — зычный голос охранника тормозит меня. Впрочем, я и так бы тормознул, так как пропускная система тут серьёзнее, чем в банке.

— К Андрюхе! Лазарю.

А вот тут я не торможу. И наверное, зря. У охранника аж глаз дёрнулся от того, как я зама босса назвал.

— Ну или к вашему Крокодилу.

Морду охранника перекашивает.

М-да… Не стоило так называть большого босса, главного, мать его, мафиозника, в чью машину я вписался по ебучей дури. Всё ж таки его в народе не Крокодилом кличут, а благородно так — Аллигатором.

— Вижу, пришёл вовремя. Похвально, — раздаётся сзади знакомый хриплый голос, и тяжёлая жёсткая рука опускается на плечо.

Ну вот и зам босса собственной персоной.

— Раб прибыл, — рапортую я, вытягиваясь. — К труду и обороне готов.

Опять меня несёт. Да где потерялись эти ебучие тормоза? Я ж без них ещё в одни неприятности влечу. Я ж долбоёб!

Но Андрей, странное дело, не сердится. Лишь усмехается, разглядывая меня.

— Опять ёрничаешь, Птаха, — хмыкает он.

— Стараемся. Держим-с марку, так сказать, — вылетает у меня прежде, чем успеваю заткнуться. И добавляю: — Ну и не Птаха я, а Птах.

— Клоун ты, Птах, — ещё раз хмыкает Андрей и проводит меня через охранную систему.

— А я ещё анекдоты знаю. Много. Весь день рассказывать могу, — выпаливаю я, поспевая за мафиозником.

Меня несёт. И несёт конкретно. Просто как представлю, что вот прямо сейчас какие-то потные, жирные ублюдки будут безнаказанно трахать меня в зад, так аж выворачивать начинает. Пиздец бля.

— Анекдоты нам не нужны, — не обращает внимание на мой трёп Андрей. — А вот репертуар песен у тебя, надеюсь, богатый.

— Песен? — удивляюсь я. — Я что, во время ёбли ещё и петь должен? А вы не охуели часом?

Андрей косится на меня через плечо.

— Ну и фантазия у тебя, пацан, — фыркает он. — Нет, во время ёбли петь не нужно. Сегодня ты будешь только петь. На сцене. И никакой ёбли.

— Что? — от удивления аж запинаюсь. — Серьёзно?

— Ты, смотрю, даже ерепениться позабыл, — усмехается Андрей.

— Это я от неожиданности. Сейчас исправлюсь, — бормочу я, а внутри всё танцует от радости.

Не сейчас! Этот кошмар будет не сейчас. Ебучие члены потных мудаков сегодня не будут пихаться в меня…

— Охуеть! С чего такая щедрость-то? — снова включается моя долбоёбская трепливость. — Что-то слабо верится в вашу проснувшуюся совесть и жалость.

Взгляд Андрея красноречиво говорит, что ни с совестью, ни с жалостью он не знаком.

— Запомни, пацан, — спокойно, даже как-то доброжелательно говорит он, — с сегодняшнего дня ты не просто певец, ты товар. И сегодня ты будешь набивать себе цену. Сам понимаешь, что чем лучше постараешься, тем дороже будешь продаваться. Это выгодно и тебе, и нам. Так что ты уж не подкачай.

— Цену набивать? — бормочу я. — А как?

Нет, я не тупой, но я правда не понимаю как. Как набивать себе цену, продавая свой голос, я знаю. Нужно выкладываться по полной, не бояться трудностей и наглеть. Но я совершенно не знаю, как продавать своё тело.

— Пацан, честно тебе скажу, — рука Андрея опускается на плечо, — вчера, когда ты пел на сцене, казалось, что ты с микрофоном сексом занимаешься. Я вообще-то не по мальчикам, но даже у меня от такого зрелища встал.

Сглатываю.

Охуеть не встать. Сексом я, значит, с микрофоном занимаюсь. Заебись. Не, мне, вообще, как-то говорили, что я секси, когда пою, но чтобы вот так — ни разу. Блядь. Что за ебучая фантазия? Мне просто нравится петь, я удовольствие от этого получаю. А они: «сексом с микрофоном занимаюсь»! Теперь петь нормально не смогу. Буду думать, что кто-то в этом секс видит. Хотя, походу, именно этим мне и нужно сегодня заниматься — сексом с микрофоном. Чтобы у всех радужных мужиков встало и слюни потекли. Цену, короче, набивать.

Отстой.

Ну, хоть ебля откладывается, а ведь это ещё более отстойный отстой. Знала бы моя мама, чем её дитятку придётся заниматься, никогда бы учиться в столицу не отпустила бы.

В общем, чтоб ты сдох, ебучий Крокодил, со своей ебучей тачкой.

Пока я думаю свои невесёлые думы, Андрей доходит до конца коридора и, открыв массивную дверь, пропускает меня.

Шагаю внутрь и оказываюсь в небольшом круглом холле с персиковыми диванчиками, которые завалены шмотками, блёстками, перьями и коробками из-под конфет и пиццы. Все двери в холле распахнуты настежь и за каждой из них бурлит жизнь. За одной дверью девица в красных стрингах примеряет какие-то тряпочки, за другой — брюнетка с охрененно длинными накладными ресницами завивает блондинку, за третьей дверью рыжая девчонка красит ногти и разговаривает по телефону, за четвёртой — шатенка лопает конфеты.

В общем, понятно. Гнездо местных бабочек. Или как это у бабочек называется? Цветник? И я тут теперь мотыльком буду? Мотыль, бля.

— Привет, девочки, — громко здоровается Андрей, заходя следом. — К вам пополнение.

Пять секунд в холле висит тишина, я почти слышу, как хлопают ресницы. А потом начинается:

— Ой, какой хорошенький!

— Это же тот, что вчера пел? Уй-я!

— Охуенный голос! Я текла…

— Конфеты будешь?

— А бутер?

— Где ты так петь научился?..

Этот пёстрый галдящий хоровод моментально окружает меня, начинает трогать, обнимать, совать конфеты. А я стою и не знаю, что с этим со всем делать. Куда смотреть? Кому отвечать? Много их, и все они такие активные, что пиздец.

— Девочки, девочки, тише. Дайте парню в себя прийти, — наконец-то вмешивается Андрей, и девочки немного утихают, по крайней мере, перестают меня лапать, и кое-кто возвращается к своим делам.

— Где Крис? — спрашивает Андрей.

— Здесь я, — звучит его звонкий голос, и от косяка дальней гримёрки отлипает гибкая фигура.

— Крис, поручаю нашу Пташку тебе, будешь с ним гримёрку делить. Он сегодня поёт, так что подбери ему наряд, ну и вообще в соответствующий вид приведи.

На этом Андрей прощается и уходит, а я остаюсь с девочками и Крисом.

— Ну привет, Яр, — говорит Крис, шагая ко мне и пожимая руку. — Как ты вляпался в это? Ведь ты же по-другому хотел закрепиться здесь.

Да уж, хотел закрепиться и закрепился. Так закрепился, что теперь не соскочишь. А всё почему? Потому что еблан!

— Привет, Крис, — вздыхаю я. — Да я вчера в тачку Крокодила влетел, вот и…

Ловлю сочувственные взгляды Криса и девочек.

— Ну ты даёшь, — наконец, вздыхает парень. — Ладно, чего уж… Идём, к выступлению тебя нужно подготовить. Ты краситься умеешь?

— Нет. А что, надо?

— Надо. Для выступления надо.

Блядь.

Мы идём в маленькую гримёрку, и там Крис сначала выбирает, а затем заставляет надеть блядские обтягивающие штаны из тончайшей кожи и полупрозрачную красную рубаху в облипку с широченными рукавами и какой-то сверкающей висячей хуйнёй. Будь моя воля, я бы никогда такую поебень на себя не натянул. Но моей воли у меня, походу, нет совсем. С сегодняшнего дня я товар, певчая птичка клуба Perfecto. Никому не интересно, чего хочу я. Все должны хотеть меня. Хотеть. Меня.

Блядский пиздец.

Примерно это я и сказал, только в три раза длиннее, когда увидел себя в зеркале в этих шмотках и с макияжем. Грамотно наложенная тоналка, чёрная подводка на глазах и блестящие тени, имитирующие языки пламени, делали и без того острое лицо ещё тоньше и острее, придавая мне сходство со сказочной птицей. Волосы, покрытые поблёскивающей красной хуйнёй и уложенные в ебучем художественном беспорядке, делали это сходство окончательным.

Блядь. Да теперь все меня Птичкой будут называть. И это чёртово погоняло, от которого я бегаю всю жизнь, не отклеится уже никогда.

После одобрительного визга девочек и получасового «погоди, ща поправлю чуток», матерясь вполголоса, я пру в гримёрку «белых» людей, то есть не ночных бабочек, к музыкантам обговорить, как и что поём. Те дико удивляются, увидев меня, расспрашивают, я опять рассказываю про ебучую тачку и трижды ебучего Крокодила. Потом оговариваем сегодняшнее выступление. А потом мы идём на сцену. И тут я забываю обо всём.

Как только звучат первые аккорды, я растворяюсь в музыке, сливаюсь с ней. Парю вибрациями в воздухе, разбегаюсь переливами волн вширь. Я творю музыку. Я и есть сама музыка. Не только голос, но весь я. Целиком и полностью. В эти моменты я совершенно не думаю, как выгляжу, что делаю, какими извращениями занимаюсь с микрофоном и как на меня смотрят окружающие. Я просто распространяюсь звуковой волной по залу, всё выше и шире. Я лечу. Заполняю собой весь воздух, все углы, все сердца. Я — музыка! Неостановимая, неудержимая, не знающая препятствий и оков, чистая и абсолютно свободная!

Я как-то общаюсь в перерывах между песнями с залом, что-то несу, говорю, совершенно не думая, что и как. Не соображаю. Просто продолжаю течь волной, которую подхватывает зал. А волну подхватывают, я это вижу по горящим глазам. Эти глаза смотрят на меня, не отпускают ни на минуту, пока я стою на сцене, и даже когда спускаюсь, они следят за мной, провожают меня.

Я плыву в этом море горящих глаз, пробираюсь к двери для персонала. Понятия не имею, нужно ли мне оставаться в зале, как-то общаться с желающими поговорить. Не знаю. На этот счёт мне никто ничего не говорил. У меня сейчас законный отдых, а потом ещё блок выступления. И я хочу отдохнуть. Мне хоть в кучу себя собрать, потому что я всё ещё не совсем я. Всё ещё вибрирую волной по залу.

Пока я так плыву, меня несколько раз останавливают, говорят комплименты, трогают. Им очень хочется меня потрогать, погладить, хотя бы пальчиком коснуться. Они пожирают меня глазами. Жрут.

Пиздец. Лютый, невъебический пиздец.

Наконец-то я скрываюсь за дверью, куда вход посетителям запрещён, и могу расслабиться, выдохнуть. Только и здесь меня жрут глазами два тюленя. Два здоровенных амбала стоят и слюни на меня пускают. Что-то какие-то знакомые амбальчики. Не вчерашние ли, часом?

— Птаха, ты охуенен! — знакомо басит один, сглатывая слюни. — Как ты так делаешь?

Он пытается повторить какое-то движение. Получается дюже ржачно, и я прыскаю.

— Выпить хочешь? — сиплым хрипом спрашивает второй. Они похожи, как братья: оба здоровенные, плечистые, бритые, с квадратными челюстями, так что отличаю их только по голосам. — Водички или что покрепче?

— Водички.

Во время выступления я не пью спиртного. Не потому, что вредно, а потому что меня после алкоголя может вообще вразнос понести, так что лучше не рисковать.

Мощная лапа, одной оплеухой которой из меня можно дух выбить, вручает бутылку с водой. Стеклянную. Бля. Ну что за понты? Хорошо живут, раз водичка у них в стеклянных бутылочках. Буржуи хуевы.

— Птаха, ты это… — басит первый. — Если кто тебя обижать будет, ты не стесняйся, ты нас зови. Сразу Гришу и Пахана кликай.

— Да, — подхватывает второй. — Нас тут все знают, так что зови, если что.

— Спасибо, парни. Я запомню.

Эти грозные качки сейчас почему-то выглядят такими мишками, что стоит большого труда не заржать. В защитники набиваются. Вчера, значит, на капоте разложить хотели, а сегодня: свисти — примчимся. Всадники, блядь, на белом коне. Двое из ларца, одинаковы с лица!

Ладно, хуй с этими защитничками, пойду позырю на обстановку. Не со сцены.

Откупориваю бутылку и, сделав пару глотков, высовываюсь за дверь.

И тут же ко мне пристраивается вчерашний знакомец-кудряшка. Смотрит, как волк на кролика, голодными глазищами. Только к этому голоду теперь нотка высокомерия примешалась.

Терпеть таких перцев не могу.

— Ну что, Птичка, позволишь сегодня тебя угостить? — сладенько спрашивает он.

Я хмыкаю и верчу у него перед носом бутылкой.

— Прости, браток, ты опять опоздал. Меня уже угостили.

Бросаю это ему в лицо, вижу, как оно малёх обтекает, и уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как чувствую, что его лапина смыкается на моём запястье. Он по-хозяйски дёргает меня к себе и, нависнув, почти шипит:

— Ты же теперь тут местная птичка, не залётная. Так что не выпендривайся. Не сегодня, так завтра раздвинешь ноги. А я человек обеспеченный, могу каждую ночь тебя заказывать.

Выговаривая всё это, он как-то невзначай демонстрирует то золотые часы, то перстни.

Вот же уёбище! Ещё бы банковскую карту показал!

— А теперь послушай меня, еблан кудрявый, — не сдерживая голоса, говорю я. — Если ты, мачо сраный, нафантазировал тут, что половым гигантом трахаешь меня во все щели, а я такой — ах-ах! — голубой фиалочкой тебе отдаюсь, то ошибаешься. Я не фиалочка, а ты явно не гигант. Ты для меня всего лишь член и кошелёк с деньгами. Всё. Можешь хоть каждый день приползать. Только смотри, «человек обеспеченный», чтобы секс хорошим был, а то ж на смех подниму. А теперь, если не хочешь поздороваться с Гришей и Паханом, то подбери челюсть и убери лапу. Мне на сцену нужно. Работать.

С этими словами я вырываю руку из его ослабевшего захвата и пру на сцену.

Ух я ща спою! Я ща такого спою — век помнить будут!



Глава 3


Подушка… Подушечка, радость моя! Обнимаю её, мягкую, уютную, зарываюсь носом и расслабляюсь.

Три ночи я отпахал в этом говняном клубе певчей пташкой. Пока только пел. Пока. Мда… Но сегодня и завтра у меня выходные. Я даже на пары сходил. Еле высидел, правда, толку от меня было ноль, но хоть засветился. А теперь спать. Просто спать. И ни о чём не думать.

И только солнечный свет, что внаглую таранит окна, начинает тускнеть, бледнеть, затягиваться дымкой мглы, как в барабанные перепонки врывается резкое:

«Непечатное слово так и крутится на языке,
Что за жизнь — снова, снова бьёт наотмашь больно по щеке…»

Блядь! Я ж сейчас не одно, а целый десяток непечатных выдам! Какая сука мне звонит? Жри свой хуй, тля поносная!

Хватаю телефон с желанием раздавить его и смотрю на номер.

Бля.

Зам Крокодила. Что этой мафиозьей морде от меня понадобилось? У меня выходной, и сейчас день, а не ночь!

«Но я стальная пружина,
Я сильней под нажимом!..» — поёт из динамиков «Город 312».

Выдыхаю и жму на «ответить».

— Алло, — говорю в трубку. — Давно не слышались, Андреич! Какое-то дело? Или у меня подключена спец услуга «не дай сотрудникам поспать»?

— Вижу, ты бодрячком, Птаха, — раздаётся в трубке хриплый голос. — Это хорошо, потому что твои смотрины закончились, и сегодня ты выходишь на основную работу.

Я тупо молчу несколько секунд. В голове пустота.

Работу? Он сказал «работу»? Это значит, что сегодня?..

— Эй! Погоди! — резко выхожу из ступора. — Какая работа? У меня сегодня выходной. Ты сам мне это сказал!

— Планы изменились, пацан, — безжалостно звучит из трубки. — На твою задницу столько желающих, что дальше тянуть смысла не имеет. Так что будь хорошим мальчиком, приведи себя в порядок, и вечером в клуб.

На этом Лазарь вешает трубку, а я повисаю, пялясь на погасший экран.

Сегодня. Это будет сегодня. Потные мудаки уже сегодня выстроятся в очередь, чтобы облапать меня, чтобы всадить. И тот кудрявый упырь, наверняка, будет одним из первых. Издеваться станет. Глумиться.

Ур-род. Не позволю!

Да, я раздвину ноги. Да, мне придётся это сделать. Но унижать себя я не позволю. Никому не позволял, и этим хуям не позволю.

Да я сам их унижать буду. Тем, что в очередь ко мне выстраиваются, глазками своими сальными жрут, потными ручонками лапают. Просто буду унижать их, морально давить. Пусть не думают, что имеют меня. Нет! Это не они меня имеют. Это я их имею.

Стискиваю кулаки, решительно выдыхаю, и тут телефон снова взрывается трелью. На сей раз это Крис. Ему-то что от меня сейчас надо? Нет, он парень, конечно, классный, но, ебать, я спать хотел!

— Привет, — невесело здороваюсь я.

— Привет, Яр, — торопливо говорит он и переходит сразу к делу: — Тебя Лазарь уже осчастливил известием?

— Угу. Я аж на седьмом небе.

— Эмоционировать потом будешь, — безжалостно отмахивается Крис. — Мне Лазарь велел проинструктировать тебя насчёт подготовки.

— Э-э… — тяну я. — Спасибо, конечно, за заботу, но я в курсе, как это делается. Не девочка, бля. Так что успокой зама. К вечеру буду готов.

— Я знаю, что ты в курсе, но я сейчас не про ту подготовку, а про внешний вид.

— А что с моим внешним видом? — не понимаю я и кошусь на лакированную дверь шкафа.

Не зеркало, конечно, но худо-бедно отражает. И отражает она лохматое чмо в трусах и футболке.

— Если ты намекаешь на парикмахера, так я там три месяца назад был и пойду к нему ещё через три. А если про эстетику интимных мест, то, ладно, ради такого дела побрею яйца, ок.

— Яйца побрить — это само собой, — не реагируя на мой шутливый тон, серьёзно продолжает Крис. — И к парикмахеру ты сходишь не через три месяца, а сегодня. Запомни, Яр, наши клиенты весьма богатые люди, а таким зачастую нравится получать не только физическое удовольствие, но и эстетическое. То есть тупо любоваться нами.

— Во время траха? — уточняю я.

— В том числе.

— Извращенцы.

— Называй, как хочешь, но тебе придётся соответствовать. Тем более что на сцене ты блистал ярче солнца, поэтому от интима они ожидают не меньшего удовольствия.

Ожидают они. Ага. Отхуярить бы их ожидалки.

— Так что мне делать-то? — предчувствуя нехорошее, спрашиваю я.

— Во-первых, ноги, — говорит Крис.

— Что ноги?

Опускаю взгляд. Ноги как ноги, стройные, длинные, почти безволосые. Нормальные такие ноги.

— Так вообще по телу растительности у тебя практически нет, но на ногах есть, так что нужен шугаринг.

— Шуга… что? — не понимаю я. — Что это за зверь такой?

— В общем, шугаринг на ноги и там по мелочам ещё, — не слушает меня Крис. — А ещё педикюр и маникюр. Ну и стрижка.

— Маникюр? — торможу я Криса. — Нахуй мне маникюр? Я ж не девчонка!

— Яр, посмотри на свои ногти, — просит он.

Я смотрю. Внимательно смотрю. Ну отросшие чуток. Ну чуток криво подстрижены местами. А вон и грязь виднеется. Быстренько выколупываю, будто бы Крис может увидеть.

— Красивые? — ехидно спрашивает он. — Аккуратные?

— Нормальные! — рублю я.

— А нужно, чтобы красивые были.

— Да блядь, Крис! — вою я. — Я гей, но не педик же! Нахуй мне всё это? Не хочу ради каких-то хуёвых извращуг всё это делать.

— Яр, успокойся, — вздыхает Крис. — От того, что ты сделаешь маникюр, педиком ты не станешь. Никто же не заставляет тебя красить ногти, просто сделай аккуратными, эстетически красивыми, чтобы клиенты могли любоваться ещё и твоими пальцами.

То, что красить ногти не нужно, немного успокаивает.

— А если я не умею аккуратно? — с обречённым вздохом спрашиваю я.

— Вообще не проблема, — бодро говорит Крис. — Я тебя уже записал в салон к своим мастерам, сейчас пришлю адрес. Через час тебе нужно быть там. Ясно?

— Через час? — бросаю отчаянный взгляд на часы. — А как же поспать? До клуба же ещё уйма времени!

— Через час, Яр, — Крис неумолим. — И времени тебе едва-едва хватит на всё про всё. Так что вперёд. Я бы с тобой сходил, но, прости, не могу сейчас, занят.

На этом Крис прощается, а я ещё несколько минут сижу, перевариваю информацию. Потом вскакиваю и пру на кухню хавать, затем закрываюсь в ванной, подготавливаю себя. Если верить Крису, то потом на это времени может не хватить. Закончив процедуры, вызываю такси и еду в салон.

Он оказывается весьма большим и пафосным, в новогодних огоньках и еловых веточках. Администраторша на ресепшене доброжелательно улыбается мне, а когда говорю, что я от Криса, тут же передаёт меня в руки мастерам. Я мужественно терплю все манипуляции с волосами и даже с ногтями. Но когда меня просят пройти на шугаринг и я, наконец-то, понимаю, что это такое, мне хочется сбежать. Просто позорно сбежать. Но не дают. Укладывают, обмазывают липкой хуйнёй, а потом я ору. Нет, на самом деле не ору, матерюсь и терплю, но очень хочется орать. А Крис, судя по всему, эту процедуру уже не раз делал. Я что, хуже Криса? Принцесса, что ли, какая? Вытерплю, бля. Я что угодно вытерплю!

Бля-а-а!!!

В общем, после всех этих процедур по наведению красоты в сверкающий холл я выползаю зомбаком. Красивым таким, продепилированным, наманикюренным, стильно стриженным зомбаком. Когда же я вижу сумму, которую мне насчитали за всё это «счастье», то хочется орать вдвое громче, чем когда ёбаный шугаринг делали.

Это что за нахуй вообще пиздец ебанутый?! Это ж грабёж, блядь! Я не подписывался такие бабки за издевательства над собой отдавать! Пусть, блядь, контора за эту хуйню платит. Если им нужно, чтобы я выглядел как педик с маникюром, пусть они за это и платят! А мне на что-то ещё жить нужно.

После расчёта с наебучим салоном я выхожу на улицу с одинокой пятисоткой в кармане, но весьма бодрый. И очень бодро чапаю в метро. Там я бодро лаюсь с бабулькой, матерю школоту, сгоняю их с сидений, усаживаю туда облаянную мной бабульку, усаживаюсь рядом и начинаю лихорадочно соображать.

Мафиозная морда про оплату моего «труда» пока ничего конкретного не говорила. Типа, смотрят они, прицениваются, каков товар. Блядь. Но я у Криса поспрашивал, и он мне намекнул, что при хорошем стечении обстоятельств за час может десятка выгореть. Десять штукарей за час! Охуеть, если честно. Конечно, проституткам отходит только половина, но и половина — это охуеть. Но Крис и девочки — они проститутки вольные, они там по своему желанию работают, и деньги реально получают. А я? Я-то хоть что-то получать буду? Или всё мимо меня в ебучий карман Крокодила? А жить-то мне тогда на что? Жрать что? Я уж молчу про эту красоту хуеву, которая невъебенных денег стоит.

Короче, мне нужно конкретно побазарить с Лазарем.

Вооружившись решительным настроем, я шпарю к заму Крокодила. Самого Крокодила я так ни разу не видел. Занятое оно пресмыкающееся, очень занятое. Да и не горю желанием смотреть на эту морду. Съездить кулаком или плюнуть всё равно не получится, а за чем-то другим она мне и не нужна. Так что общаться по душам иду к Лазарю.

Пропуск мне ещё в первый день сделали, да и запомнили меня уже все хорошо, прохожу без проблем, и даже Лазаря удаётся быстро выловить.

— Андреич, у меня к тебе серьёзный разговор, — с ходу начинаю я. — Вы там с ценой моей задницы определились или как?

— Допустим, — прищуривается он.

— Сколько?

— А тебе-то какая разница? Не забывай, Птаха, ты тут не работаешь, а долг отрабатываешь.

Так и знал. Вот уроды, а!

— А ничего, что ваша «работа» у меня всё время и силы сжирает, так что на другую я устроиться не могу? И денег мне взять, окромя степухи, неоткуда. А на степуху хуй проживёшь: квартплаты нынче дорогие, и еда не дешёвая, а ещё теперь ваши ебучие салоны. Где мне на это бабло брать, если всё вам в карман отходит? А? — наезжаю я и заканчиваю: — Ну и не Птаха я, а Птах, бля!

Лазарь смотрит на меня и чему-то ухмыляется. Чего лыбишься-то, морда протокольная?

— А это уже твои проблемы, Птахбля, — усмехается сволота. — Ты мальчик сообразительный и шустрый, найдёшь, где баблишко найти.

— Вот, значит, как? — закипаю я. — Отлично. Ну вот что, когда я подохну от голода в вашей ебучей столице, то я, во-первых, не выплачу вам сраный долг, во-вторых, оставлю предсмертную записку, обличая все ваши ублюдочные морды. В том числе и Крокодилью! Вы, конечно, всё это замнёте, у вас всё схвачено. Но понервничаете малёха, и побегаете. А мне вы ничего сделать не сможете. Я и так уже трупом буду.

Блядь пиздец, Птах! Заткнись! Заткнись немедленно. Кому угрожаешь?! Эта мафиозина сейчас же просто прибьёт меня на месте.

Но Лазарь не спешит прибивать. По-прежнему смотрит и… начинает ржать.

В натуре ржёт. Чего это он? Я что-то смешное сказанул? Ну и еблан же я!

— Парень, ты просто кадр! — отсмеявшись, говорит Лазарь. — Давно я таких не видел.

Ага, таких долбоёбов больше и нет.

— Ладно, в качестве исключения и в награду за поднятое настроение я послушаю твоё предложение.

Ух! Это мой шанс! Наглеть, так наглеть до конца!

— Раз на мою задницу выстроилась огромная очередь, значит, её высоко оценили, а раз так, то цену можно задрать выше максималки. Ну и то, что свыше, отдавать мне. На пропитание и салоны. Чтобы марку держать. И вы ничего не теряете, и я концы с концами свожу.

Смотрю с надеждой в эту физиономию и ничего по ней прочесть не могу. Кроме того, что Лазарю весело.

— Хорошо, Птаха, — наконец, выговаривает он. — Я передам твоё предложение боссу.

Ебать! Неужели проканало? Во я даю, а!

— Ну а теперь, Птичка, пора тебе и за работу, — глянув на часы, говорит он.

— Петь? — на всякий случай спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что нет.

— Нет, сегодня без песен.

— Ясно, — выдыхаю я. — И сколько там у меня клиентов по плану?

— Один.

Пару секунд я тупо смотрю на Андрея.

— Один? — переспрашиваю. — Ты ж говорил, что там целая очередь.

— Планы поменялись, очереди пришлось подвинуться. Тебя купили на целую ночь.

Целая ночь. С одним мужиком. Это, наверное, лучше, чем с пятью по часу. Да однозначно лучше, кем бы этот перец не был. Пусть даже тем кудрявым ебланом.

— Вот тебе ключ от номера, — Андрей вручает мне магнитный ключ. — Поднимешься на последний этаж, там один номер, так что не заблудишься. Клиент, наверное, уже там. И запомни, вот просто вбей себе это в башку: это очень важный клиент. Особенный.

— Особенный? А чем особенный? У него что, два члена?

Андрей прошибает ладонью лоб.

— Птаха, вот без этого можно, а?

— Нет! — выпаливаю я, потом соображаю, что выпалил, и спешу исправиться: — Я постараюсь! — понимаю, как фальшиво это звучит, и снова поправляюсь: — Но не обещаю.

Андрей как-то странно хмыкает, а потом снова начинает ржать.

Бля. Не ту специальность я выбрал. Нужно было в клоуны идти. Вон, серьёзные мафиозники ухохатываются с меня.

— Птаха, будь ты девчонкой, а не пацаном, то я бы тебя уже сам выебал. Выкупил бы твой долг и ебал бы тебя в одного, потому что… ненормальный ты!

На этом Андрей тормозит, машет рукой в мою сторону и говорит:

— Всё. Иди, работай.

Ну я и иду. Чешу репу и иду.

Это, типа, что вообще было? Это комплимент, типа? Будь я девчонкой, то он бы в одного меня. Потому что я ненормальный. Да сам ты, бля, ненормальный! Все вы тут ненормальные! А я просто выжить пытаюсь.



Глава 4


Дверцы лифта закрываются, и я медленно поднимаюсь в ад. Да, именно так: поднимаюсь в ад. А как ещё это назвать? Ну уж точно не рай. Сейчас какой-то неизвестный мужик будет лапать меня, будет трахать всю ночь. Интересно, его на всю ночь-то хватит? А меня? Меня-то хватит? Он вот в себе уверен, на всю ночь заказал. Надеюсь, это не старикан какой-нибудь с пузиком. Хотя… может, лучше и старикан. Старикан один раз кончит — и отвалится.

Бля! Да ползи ты уже пиздатый лифт! Сколько можно-то?

И будто услышав мой внутренний ор, лифт останавливается и дверцы разъезжаются, выпуская меня наружу.

Ну наконец!

Выхожу, оглядываюсь.

Да, тут и правда не заблудишься. Небольшой холл с единственной дверью. Подсобные помещения прячутся где-то по бокам, так что их даже не видно.

Я медленно выдыхаю и решительно шагаю к массивной двери. Чиркнув ключом, захожу внутрь.

Меня встречает приятная полутьма, рассеиваемая точечными светильниками, и небольшая прихожая с мебелью медового дерева, золотисто-зелёными обоями и светлым ковровым покрытием. Снимаю ботинки, сбрасываю куртку и, ступая по этому мягкому ковру, прохожу дальше в огромную гостиную, обставленную по первому классу президентских люксов. Ни в одном президентском номере я не был, но фильмов насмотрелся предостаточно. Тут тебе и бар, и плазма, бля, на всю стену, хоть кинотеатр устраивай, и диванчики, обитые тканью, которая выглядит охуенно дорого. В общем, если клиент решил задавить меня своей невъебенной крутизной, то всё, блядь, задавил. Я в нокауте. Где ж ты, мистер Икс? Покажись.

И тут я чувствую взгляд. Тяжёлый, пристальный взгляд. Я его ощущаю физически. Он скользит по мне всей тяжестью. И это, бля, только взгляд!

Оборачиваюсь и вижу, как из тени бара выходит мужчина.

Он высок и, можно сказать, что красив. Ну не урод — это точно. Где-то тридцатник, может, чуть больше. Спортивная, хорошо сложенная фигура в дорогом костюме. Широкие плечи, гладковыбритое лицо с острым подбородком, аккуратно стриженные тёмные волосы, узкие губы, тяжёлые брови и чернющие глаза. Эти глаза изучают меня. Буквально сканируют.

И это с ним мне всю ночь, да? Ну ты, братец, Птах, и влетел. По полной влетел.

— Ну привет! — здороваюсь я. — Раб прибыл. Какие будут распоряжения?

Губы мужчины трогает чуть заметная усмешка, хотя взгляд по-прежнему остаётся цепким, изучающим.

— Раб? Это интересно. Пробуждает фантазию, — говорит мужчина, а я аж замираю.

Охуеть. Вот это голос! Тягучий баритон с шуршащими и мягкими нотками бархата, которые умело скрывают лязг стали. Такие голоса мне всегда нравились, хотя встречались крайне редко. Да, пожалуй, никогда такие ещё не встречались. И вот повезло.

Повезло ли?

— Фантазию пробуждает? — усмехаюсь в ответ я, а язык продолжает трепать. — Надеюсь, не отошлёшь на плантации картошку копать.

— Для тебя у меня найдётся кое-что поинтереснее.

Я тону в этом голосе, просто тону. Его хочется слушать, и плевать на смысл слов.

Так, Яр, соберись. Соберись, блядь. Не развешивай уши. Тебе всю ночь под этим мужиком пахать. Не забывай, кто ты и где ты.

— Кое-что поинтереснее? — встряхиваю головой, откидывая назад падающие на глаза пряди. — Ну, надеюсь, не разочаруешь.

— Я смотрю, у тебя острый язычок, Пташка, — усмехается мужчина.

— А тебе не нравится? — хлопаю глазами, изображая фальшивую невинность.

— Напротив, — качает он головой. — Очень нравится.

Мужчина опускает стакан на барную стойку и подходит ближе. Белоснежная рубашка с небрежно расстёгнутыми верхними пуговицами, тёмные брюки, пиджак, что сейчас скинут на кресло, всё это орёт, не скрываясь: «Деньги! Здесь нефиговые деньги! Мы охуенно дороги!». Об этом орёт и походка, и осанка, и выражение на лице мужчины. Но ещё громче они орут о безграничной власти и силе.

Ну вот почему меня не мог заказать какой-нибудь среднестатистический бизнесмен? Почему именно вот такой тип? Который сейчас стоит и внаглую считывает меня.

А ещё у него охуенный голос!

— На сцене ты смотрелся великолепно, — говорит мужчина, продолжая сканировать меня глазами. — Но вблизи и без макияжа выглядишь ещё лучше.

Эти слова и откровенный взгляд выбивают из колеи, и маска под названием «трепливое чмо», которую напялил на автомате, на мгновение сползает, я отвожу взгляд, а когда восстанавливаю зрительный контакт с этим типом, то в глазах того появляется что-то ещё, но упорно не могу уловить — что.

— Да я вообще красавчик, — заявляю явно с опозданием, ну и хер бы с этим.

— Не поспоришь, — тянет мужчина. — Как тебя зовут?

— Яр. Ярослав Птах.

— Дамир, — представляется он. — Дамир Ловцов.

Интересно, это его настоящее имя? Ведь может ляпнуть что угодно. В таких местах настоящих имён не называют. Но ещё больше мне интересно, нахуя этот дофига богатый и красивый мужик заказывает шлюху? Вот просто нахуя?! Ему ж пальчиком помани — кто угодно ноги раздвинет.

Вообще в этот прикол не въезжаю.

— Ну, будем знакомы, — хмыкаю я и мотаю головой в сторону пафосной двери в ванную комнату. — Я отлучусь на пять сек.

Я конечно, подготовился, но это было утром, времени прошло прилично, так что мне б подрастянуться малёха. Не будет же этот дохуя богач жопу мне тянуть.

Но Дамир отрицательно мотает головой и указывает взглядом на распахнутые двери спальни, где виднеются какие-то блядские пуфы и шикарнейший траходром. На этот траходром он и усаживается, а потом, не сводя с меня испытующего взгляда, коротко приказывает:

— Раздевайся.

И всё. Я ничего не могу ни сказать, ни сделать, только выполнять, блядь, приказ. Чёткий и короткий: «Раздевайся». И маска паяца, вот ведь подлость, слетает к хуям.

Дыши ровно, Яр. Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это просто клиент на одну ночь. А ты просто «ночная птичка». Ничего сложного. Играй роль. Расслабься и играй роль, блядь!

Выдыхаю.

Маэстро, музыку!

Нет, конечно, никакой музыки в номере не зазвучало. Этот сигнал я даю сам себе, мысленно нажимая невидимую кнопку, и в черепной коробке начинает играть лёгкая, ненавязчивая мелодия. Даже сложно сказать, что именно, что-то тягуче-ритмичное, то, подо что тело само движется.

И я начинаю двигаться.

Медленно, плавно повожу плечами, пританцовывая, переступаю ногами, покачивая бёдрами, двигаюсь в спальню. Дамир не приказывал устраивать стриптиз-шоу. Но я играю роль и буду играть её так, как хочу сам.

Задираю пуловер, оголяя пресс, и крутанувшись на месте, эротично стягиваю одежду, бросаю на пол. Дамир, не отрывая взгляда, смотрит на мои выкаблучивания, и в глазах у него появляются искорки интереса. Или мне кажется?

А и хер с ним! У меня в голове звучит музыка, у меня в крови бурлит музыка, моё сердце стучит в ритме, а тело просто переводит мелодию на язык движений.

Не можешь изменить ситуацию — измени отношение к ней. И пой. И танцевать не забывай.

Вот так, танцуя, я снимаю оба носка. Никогда не знал, как их можно снять красиво и сексуально, но сейчас не задумываюсь над этим и как-то само собой получается. Оставшись в одних джинсах, я на пару секунд замираю в полуметре от Дамира, а затем, плавно перетекая с одной ноги на другую, начинаю медленно расстёгивать джинсы.

Он смотрит на меня неотрывно и уже не изучает, не сканирует, не оценивает, он пожирает меня глазами. Кожа горит от этого взгляда. И я сам довёл его до этого. Я дохуя красавчик.

Когда я, раскачивая бёдрами, начинаю стягивать штаны вместе с бельём, Дамир не выдерживает просто смотреть, касается моего пресса пальцами, медленно спускается к бёдрам, оставляя на коже горячие дорожки прикосновений. Блядь! Я ведь и сам нехуёво так завёлся.

— Отсоси, — приказывает он хриплым шёпотом. — Умеешь?

Вместо ответа я облизываю губы и опускаюсь на колени перед ним.

Умею ли я? Да я король минета! Никто, блядь, не жаловался, и ты не будешь.

Расстёгиваю его ширинку и ощущаю эрегированный член.

Охуеть, да он извращенец ёбаный! Возбудился от одного моего вида!

Еба-ать!

Распаковываю из дорогого белья его внушительное достоинство. Охереть размерчик. И это ещё не последняя кондиция. Бедная моя жопа. Тут растягивать нужно конкретно. Но это потом, всё потом.

Беру в руки возбуждённый, наливающийся кровью член, провожу ладонью по стволу, ощущая приятную гладкость кожи, и, наклонившись, касаюсь нежной головки языком. Размазываю сочащуюся смазку, смачиваю слюной и облизываю головку. Затем спускаюсь чуть ниже, скольжу языком по стволу, выписываю на нём узоры и с удовольствием ощущаю, как член дрожит, поднимается, наливается ещё большим возбуждением. И когда он встаёт, я обхватываю головку губами, ласкаю её языком, срывая короткий стон, а затем начинаю заглатывать сильнее, глубже. Я умею. Я знаю, как сделать приятно.

Слышу тихий стон Дамира, чувствую, как его ладонь опускается мне на голову, как пальцы начинают медленно и властно поглаживать, ласкать волосы, и ощущаю приятную тяжесть внизу.

Блядь! Да я сам возбуждаюсь от этого. Кажется, нефигово вжился в роль шлюхи!

— Да, — выдыхает Дамир, и от одного этого голоса у меня подскакивает. — Когда ты на сцене облизываешь микрофон, именно это и представляешь…

Ебать! Да что за изврат! То есть, когда я пою, когда превращаюсь в звук и лечу, пронзая границы материи, этот мужик представляет, что я облизываю его член? Серьёзно? Да что за хуйня!

Хочется высказать ему всё, но рот, блядь, занят. Как раз его членом.

Умри, тварь. Но сначала кончи.

Я сосу мастерски, с оттяжкой, вбирая по самые яйца. И Дамиру это явно нравится. Я чувствую приближающуюся разрядку, чувствую, как напрягаются его мышцы, как учащается дыхание. Сейчас, ещё немного — и нужно выпустить член изо рта, завершить рукой, но пальцы, что до этого ласкали волосы, железной хваткой вцепились в голову и не дают её отдёрнуть. Наоборот, прижимают меня, загоняя член ещё глубже.

Нет, блядь! Нет! Не кончай в меня, урод!

Бля-а-адь!

Он всё-таки кончает, но ослабляет хватку, и я вырываюсь. Сплёвываю сперму прямо на дохуя дорогой ковёр и, утерев губы, хватаюсь за челюсть, разминаю затёкшие мышцы. Зыркаю на Дамира. Тот смотрит на меня, и по его лицу нифига не понять.

Властный, мутный тип, он давит меня одним своим взглядом. Этот сукин сын кончил мне в рот, он хотел, чтобы я проглотил! Блядь! Хочется высказать ему всё прямо сейчас. Но я понимаю, что не выскажу, не в том положении. И не те у нас весовые категории. Да и горло охуенно саднит. Вообще говорить сейчас не могу. Водички бы.

Оглядываю комнату и замечаю на трюмо прозрачный графин и пару стаканов. Встав, быстро пересекаю комнату и, плеснув в стакан воды, жадно пью. Не поворачиваюсь к Дамиру. Не хочу смотреть ему в глаза. А он, наоборот, пожирает меня глазами. Да хватит тебе уже меня жрать. Сейчас оттрахаешь. Успокойся, ублюдок.

Только осушив два стакана и почувствовав, как расслабляется челюсть, я поворачиваюсь и вижу, что Дамир уже расстегнул рубашку и недвусмысленно указывает мне на кровать.

Эм… А как же растянуться? У него ж елдык.

Оглядываюсь в поисках смазки. Она должна стоять на видном месте. Но замечаю на трюмо только гламурный стеклянный флакон.

— Возьми лубрикант и иди сюда, — приказывает Дамир.

Так это что, и есть смазка? Вот в такой пафосной упаковке? В жизни б не подумал.

Взгляд у Дамира требовательный, так что быстро хватаю смазку и иду к кровати. Хуй его знает, что он там задумал, но лучше не спорить. Я конечно, тот ещё паяц, но, когда заткнуться, знаю. Иногда. Сейчас, по крайней мере, лучше не спорить.

— Ложись, — дальше приказывает Дамир, а я выполняю. — А теперь раздвинь ноги и подготовь себя.

— А ты смотреть будешь? — хмыкаю я.

— Тебя это напрягает?

— Нисколько.

Вру. Меня это напрягает. И ещё как напрягает. Отсосать почему-то норм, а вот это — напряг. И почему именно мне попался этот блядский вуайерист? Отстой!

Но бежать некуда, поэтому, распластавшись на гладких шёлковых простынях, я выдавливаю на ладонь смазку и запихиваю в себя сразу два пальца, начинаю разрабатывать. А он смотрит, блядь. Смотрит! Жрёт глазами. И от этого взгляда я снова начинаю распаляться.

Что за нафиг?

Так увлекаюсь, что не сразу замечаю, как Дамир оказывается совсем близко. Настолько близко, что ощущаю его тепло, его дыхание, его руки, что бесстыдно и властно гуляют по моему телу, поглаживая, лаская, обнимая.

— Жаркий…

Его дыхание, его голос обжигают, проникают под кожу и плавят меня, а когда влажный язык касается уха, то я на несколько секунд забываю дышать.

— Жар-птица… — выдыхает он и, облизав моё ухо, прикусывает мочку.

Я уже не сдерживаю стона и начинаю откровенно трахать себя пальцами.

Блядь! Я уже хочу его. Просто хочу, и плевать на всё. Сука, возьми меня! Возьми!

Выгибаюсь, закусываю губу, и Дамир, наконец, прекращает просто смотреть и ласкать. Он устраивается между моих ног и приставляет член к моей дырке, трётся. Я выдыхаю и подаюсь вперёд, а он входит в меня. Резко и просто охуенно. Вбивается в меня, вбивает меня в постель. Я плавлюсь под ним, горю, забываю дышать через раз. Кайф! Это просто кайф! Я не знал, что секс может быть таким потрясным, таким охуенным. Ещё немного — и я кончу.

Тянусь руками помочь себе, но внезапно их перехватывают и поднимают над головой, прижимают к кровати.

— Нет, Пташка, — слышу я обволакивающий голос. — К себе ты не прикасаешься. Только я могу.

Так сделай это! Помоги мне, блядь! Я хочу кончить!

Но Дамир с жестокостью садиста продолжает вколачиваться в меня, одной рукой прижимая запястья, а второй лаская тело. И эта сладкая, одуряющая пытка длится вечность. Он то ускоряет темп, то замедляет его, меняет угол проникновения, играет со мной. А я мечусь на этих блядских скользких простынях, мечусь пойманной птицей, стону, и только, когда начинаю кричать, только тогда Дамир сжимает мой стоящий колом член и парой движений доводит до оргазма. До охуенно яркого, мощного оргазма. А потом сам с животным рыком вколачивает меня в постель и кончает.

Несколько минут я лежу. Просто лежу, пытаюсь собрать себя после этого фееричного взрыва. Да, такого секса у меня никогда не было и, наверное, уже не будет.

Я лежу, а Дамир переворачивает меня на живот и заставляет встать на колени.

Что? Ещё раз? Прям сразу? Да ты монстр, чувак!

Я что-то бормочу, пытаюсь отшутиться, отползти, но все мои попытки пресекают на корню. Меня ставят на колени, заставляют выгнуться и входят. А потом трахают. Долго с оттяжкой. И снова не дают прикоснуться к члену. И снова я задыхаюсь, и снова кричу, а потом взрываюсь.

А потом это повторяется ещё раз в другой позе…

Не помню, сколько раз кончил, не помню, сколько было поз. Я своё имя-то с трудом помню. Лежу ничком на простынях и борюсь с желанием закрыть глаза.

— …птичка, Жар-птичка, — слышу одуряющий шёпот и чувствую, как горячие губы касаются моей шеи. — Хочу, чтобы ты ждал меня завтра на этой постели. В нижнем кружевном белье.

Да пошёл ты. Монстр!

Но сил огрызаться уже не осталось, поэтому молча показываю фак и закрываю глаза.

Сейчас пять минут полежу и пойду в ванную.



Глава 5


Уже несколько минут лежу на скользкой мятой простыне, пялюсь на расшитый какими-то зелёными хуйнями пуф и размышляю над смыслом слова «затраханный».

Мда. Теперь, пожалуй, я отлично его понимаю, потому что именно такой я сейчас и есть — затраханный. Затраханная шлюха. Блядь.

Эй, самооценка, ты там где? Жива ещё? Ну и я жив. Вроде. Задница только не очень, а так норм. Мне б отскрестись и в ванную сползать, но пока даже не пырхаюсь вставать.

Глаза я закрыл, судя по всему, не на пять минуточек. Потому что Дамира в комнате нет. Значит, ушёл. Хотя, может, и в гостиной сидит. Что ему со шлюхой в одной постели валяться?

Нет, всё-таки нужно вставать. Давай, Яр. Раз, два, три. Опа!

«Опа» получается только с третьего раза перекатом. Лёжа спускаю ноги и пытаюсь встать. Плохая идея, но деваться-то некуда. В ванну нужно, да и ссать охота. Поэтому, несмотря на адский ор задницы, встаю и шкандыбаю к выходу.

Сколько времени я провалялся? Где мой сотик? Сотик в штанах был. А штаны где? Вроде бы я их у кровати вчера скидывал, но на полу их нет. И кстати, использованных презиков тоже что-то не вижу. Странно. Не Дамир же, в самом деле, тут убрался.

Выползаю в гостиную и оглядываюсь. Дамира нет, зато из завешанных плотными шторами окон просвечивает подозрительно яркий свет, а моя одежда аккуратно лежит на одном из диванов.

Ну, это явно не Дамир. Тут были уборщики. И меня не турнули?

Бля! Да сколько время-то?

Прихрамываю к дивану и, выудив из кармана брюк сотовый, смотрю на экран.

16:07.

Несколько секунд осмысливаю эти цифры.

Охуеть. Во я задрых! Неудивительно, что нормально себя чувствую, даже отдохнувшим. Реально ж отдохнул. И на пары опоздал просто капитально. А ведь зачётная неделя надвигается. Мда…

Но почему меня не разбудили? Не растолкали? Не выпнули, в конце концов! Что за хуйня?

Ладно. Раз не выпнули, когда приходили, значит, и ещё полчаса не тронут.

Сгребаю одежду и иду в ванную. Там я долго стою под душем, отскребаю от себя сперму, моюсь, бреюсь, в общем, привожу себя в порядок. Надевая трусы, вспоминаю вчерашние последние слова Дамира.

Что за нахуй? Он реально ещё на одну ночь меня закажет? Так понравился, что ли? Бля! Ещё одна ночка с этим монстром. Я точно это выдержу? И что за дебильное пожелание насчёт белья? Кружевное? Он серьёзно?

Пиздец. Сосни хуйца, мудак.

На этой позитивной ноте я выползаю из номера и замираю у лифта.

А дальше-то мне куда? Судя по тому, что до четырёх часов меня никто не кантовал, то я никому нахуй не сдался. И что теперь? Домой? До вечера?

Ну, допустим, сейчас я пойду куда-нибудь пожрать, а я обязательно пойду пожрать, потому что уже в животе урчит, а дома жрать нечего. Это ещё где-то на полчаса-час. Потом я поеду домой на метро, потом назад тоже на метро, так как моя развалюшка после столкновения совсем развалилась. И на всё это туда-обратно угрохается ещё около трёх часов. А вообще есть ли смысл ехать тогда домой? По всему выходит, что нет.

Вздохнув, звоню тёте Наде, чтобы перекантоваться у неё, а заодно и поесть.

Тётя, которая тут зам по хозяйственной части, или что-то типа того, радостно встречает меня, усаживает в комнате для персонала, наливает чай, начинает расспрашивать, как я тут очутился. Я рассказываю ей почти всё: про то, что врезался в машину Крокодила, про разговор с мафией, про договор отработать, только про способ отработки не говорю. Вру, что отрабатываю пением. Незачем тёте правду знать. Вот вообще незачем. Тётя слушает, резко грустнеет, хмурит брови и вздыхает.

— Прости, Ярик. Прости меня, — говорит она.

— За что? — не понимаю я, нажёвывая бутер.

— За то, что заикнулась при тебе про это место. Не хотела я тебя сюда тащить. Не хотела, чтобы ты здесь выступал. Но ты ж упёртый, настаивать начал, а я, дура старая, повелась на уговоры, сама с начальством разговаривала, чтобы дать тебе выступить. Сама тебя, считай, волкам бросила.

— Да ладно тебе, тёть Надь, — кашляю я. — Если бы я в машину эту сраную не влетел, то ничего бы не случилось. А в этом я сам виноват. Но ничего, — бодрюсь. — Отработаю и пошлю их нахуй. Всё путём!

Тётя как-то странно на меня смотрит, но ничего не говорит, только чай подливает.

Протрындев с тётей о том о сём ещё где-то с час, я выхожу из кабинета и решаю найти кого-нибудь знакомого. Лучше, конечно, начальство в лице Андрея. Он мне хоть объяснить сможет, что дальше-то делать. Сегодня, вроде как, у меня выходной по прошлому договорному графику. Но на график на этот, смотрю, все положили, и я уже пятую ночь подряд буду тут ебашить. Вернее, уже меня тут будут ебашить во все щели. Мда… И кстати, с клиентами тоже нихуя не понятно. Где они? Очередь же была. Ну и где эта «очередь»? Нет, мне вообще насрать на этих одноклеточных уёбков и, чем дольше я их не вижу, тем оно, конечно, лучше, но мне нужна определённость, мать её! Хоть какая-то определённость. Так бы я уже давно домой свалил и вообще бы здесь не показывался.

С этими мыслями я иду искать Андрея и — о чудо! — нахожу его в одном из коридоров. Он тихо, но очень жёстко выговаривает что-то двум молодчикам, которые от его взгляда не знают, куда деться.

— К вечеру чтоб всё было, — рявкает он, и молодчиков сдувает.

Затем Андрей поворачивается ко мне, и взгляд его светлеет, добреет как-то. С чего бы это вдруг?

— Ты уже здесь? — удивляется он.

— Я и не уходил, — бурчу с опаской.

Странный он какой-то. Добреньким прикидывается.

— Тогда и не уходи. На тебя заказ на всю ночь.

— Тот же самый? — ответ я и так знаю, просто уточняю.

— Да.

— Слышь, Андрей, — перехожу к делу, — ты говорил, что тут очередь на меня и всё такое. Ну и где она?

— Ишь какой энтузиазм к работе проснулся! — прищуривается он. — С чего вдруг?

— Это не энтузиазм. Мне определённость нужна. Сколько, когда и почём. У меня, вообще-то, ещё нормальная жизнь есть, учёба тоже. Мне хоть малёха всё устаканить нужно. Так что там с графиком работы и очередью?

— Деловой пацан, — хмыкает Андрей.

И чего он ко мне вот так? Только что на парней, которые не ноги здесь раздвигают, а норм делом занимаются, зыркал так, что лучше сдохнуть, а со мной… Хуйня какая-то.

— Ну вот что, — говорит Андрей. — График твой пока не утрясён, так что завтра-послезавтра приходишь, а там смотреть будем. Ну, а насчёт очереди… На сегодня ей опять придётся подвинуться.

— Понятно, — мрачнею я.

Не нравится мне это. Не нравится.

— Этот мужик кто вообще такой?

Андрей вопросительно смотрит на меня.

— С хера ли вы из-за него очередь двигаете уже вторые сутки? Он что, такая важная шишка?

— Очень важная. И раз он тебя вторую ночь заказывает, значит, ты ему приглянулся.

— Мне от этого, типа, радоваться нужно?

— Птаха, ты не выспался, что ли? — улыбается Андрей. — Я тебя прямо не узнаю. Ворчишь и ворчишь.

— Да я сам себя не узнаю. В самом деле: и почему я так изменился? Может, потому что шлюхой стал по вашей милости?

Андрей усмехается.

— Ясно всё с тобой. Проветрись, Пташка, время ещё есть. А это тебе для поднятия настроения.

И он вручает мне пачку банкнот, а сам разворачивается и уходит. Я даже не успеваю спросить: это зарплата? Аванс? За сколько дней? Что за нахуй вообще? Просто стою и пялюсь на сорок штук у себя на ладони.

— Ебать вас всех в харю! — ору я пустому коридору, тоже разворачиваюсь и топаю в гримёрку.

Там никого ещё нет, поэтому сижу развлекаюсь с телефоном, а точнее разгребаю пропущенные сообщения от одногруппников. Все интересуются, где меня черти носят, и обещают весёлую жизнь. А она у меня и так уже веселее некуда. Сообщение Серёги отличается оригинальностью: он спрашивает, не нужна ли мне работа, и предлагает вместе с ним со следующей недели пойти в ресторан к дяде официантами. Круто! Нужна! Но, блядь, я не знаю, что у меня будет тут, в этом ёбаном клубе. Но я что-нибудь придумаю. Как-нибудь где-нибудь выкручусь. Поэтому быстро пишу Серёге, что согласен. Тут начинают приходить девочки, и я треплюсь с ними, пока не приходит Крис.

— Привет, — говорит он и утаскивает меня в гримёрку. — Как ты? Как всё прошло?

— Да норм, — дёргаю я плечом.

— Выглядишь, и правда, неплохо. Я боялся за тебя. Сколько клиентов было?

— Один.

Крис несколько секунд молча смотрит на меня.

— Э-э-э… Серьёзно? Всего один?

— Ну да. Зато всю ночь. И это был пиздец. Потому что он реально трахал меня всю грёбанную ночь.

— Оу! — Крис округляет глаза. — Вот это гигант! Но я всё равно не понимаю, почему один.

— Я тоже, — киваю. — Но из-за него подвинули всю очередь. И на сегодняшнюю ночь тоже.

Крис округляет глаза ещё больше.

— Удачи тебе, Яр. Кто он хоть?

— Да я б и сам хотел это знать. Некто Ловцов. Знаешь такого?

Крис хмурится и качает головой.

— Первый раз слышу. Он богатый, похоже.

— Дофига! Сколько стоит снять на всю ночь?

— В два-три раза больше, чем за час.

Я присвистываю. Двадцать-тридцать штук. А если учитывать, что очередь двигали, да две ночи подряд… Пиздец. Просто пиздец. Мужику бабки девать некуда.

— Он хоть нормальный? — спрашивает Крис.

— Ну… — тяну я, потому что не знаю, как выразить всё, что я об этом Ловцове думаю. — Относительно. Секс с ним потрясный, с этим не поспоришь, но у него какие-то загибоны на изврат. Вроде бы ничего криминального, но малёх напрягает.

— Например?

— Ну например, он сказал сегодня ждать его в кружевных трусах. Что скажешь, не изврат?

— Невинная прихоть, — Крис пожимает плечами, а затем с озабоченностью: — Ты их надел, надеюсь?

— Конечно же, нет.

Несколько долгих секунд Крис прожигает меня тяжёлым взглядом.

— Время у тебя ещё есть? — наконец, спрашивает он.

— Эм… — бросаю взгляд на часы. — Часа полтора.

— Так. В квартале отсюда есть секс-шоп, сейчас найду точный адрес. Там однозначно продаются мужские кружевные трусы. Так что бери руки в ноги и бегом за трусами.

— Да нахуя? — возмущаюсь я. — Ещё чего не хватало!

— Яр, ты с головой вообще дружишь, или как? — почти орёт на меня Крис. — Тебя заказал какой-то крутой. Два раза! Из-за него подвинули всех! Ты его чем-то клёво так зацепил! Да тебе за него держаться нужно, а ты не можешь невинную просьбу выполнить. Трусы кружевные ему, видите ли, стрёмно надеть! Живо за трусами!

Крис практически выталкивает меня за двери, и мне ничего другого не остаётся, как идти за грёбанными трусами.

Пиздец. Полный и беспросветный пиздец.

Когда вхожу в этот клятый секс-шоп, то сразу пру к улыбчивой девушке за прилавком, отпихиваю задумчивого мужика, который разглядывает пушистые наручники, и загружаю продавщицу. Она без базара выкладывает передо мной все кружевные труселя. Верёвочки с мешочками для хозяйства я отметаю сразу. Не глядя. Все тонкие да прозрачные тоже нахуй. И относительно «приличных» остаётся на прилавке ать-два и обчёлся. Мучительно выбираю между цветом и фактурой. Первые чёрные, но тонкие, вторые плотные, но красные. Задница у обоих полуприкрыта. В итоге тычу в красные, охуеваю от стоимости этого говна, фейспалмлю от того факта, что плачу эти бабки, и шпарю обратно в ебучий клуб. В гримёрку не заглядываю, сразу поднимаюсь в апартаменты, будь они неладны.

Дамира в номере ещё нет, и я тащу свою задницу в ванную. Хоть и принимал душ несколько часов назад, но освежиться не помешает, да и подготовить себя нужно. Больше я не хочу делать это при нём.

Обтеревшись белым махровым полотенцем, долго смотрю на красную тряпочку по недоразумению названную трусами. Скрипя зубами в конце концов надеваю, а потом в одних этих труселях шлёпаю в спальню. Ждать.

Бля.

Укладываюсь на траходром кверху задом и утыкаюсь в телефон. Втыкаю интернет, читаю новости, пока не ощущаю чужое присутствие. Вернее, взгляд. Материальный взгляд. Этот взгляд скользит по мне, гладит, лапает. Да, именно лапает.

До чего же он извращенец, этот мудак.

Оборачиваюсь к нему, откидываю назад волосы и, ухмыльнувшись, спрашиваю:

— Ну как, доволен?

Он улыбается. Он чертовски доволен. Сытый наглый хищник, пожирающий меня взглядом. Богатый сукин сын.

— Весьма доволен, — глаза Дамира вспыхивают каким-то непонятным огнём, а сам он скидывает пиджак прямо на пол. — Идеально.

От этой блядской похвалы хочется орать в голос, но я лишь улыбаюсь и облизываю губы. А затем грациозно поднимаюсь и ползу к нему на коленях. От этого его хищная улыбка становится ещё шире.

Я же для него шлюха, отбрехиваться и ломаться не имеет смысла. Значит, буду играть эту роль до конца, с упоением. Я буду воспламенять его. Я буду его заводить. Это в моей власти.

Доползаю до края кровати и, стоя на коленях, начинаю расстёгивать его рубашку. Медленно, аккуратно, пуговка за пуговкой. А он жрёт меня. Жрёт взглядом. На второй пуговице не выдерживает, обхватывает талию руками, скользит ладонями по спине, затем спускается к пояснице и ниже, сжимает ягодицы, потом принимается нюхать мои волосы, тыкаться носом в них. Это пиздецки сбивает, и я уже сам завожусь. Опять завожусь.

Да чтоб тебя!

— Жар-птица, — шепчет он прямо мне на ухо, и от этого его тихого мягкого голоса полностью сносит крышу. — Моя Жар-птица.

Я не Жар-птица. И не твой, сука. Не твой!

Справившись с последней пуговицей, начинаю стаскивать рубашку с плеч. С этих широких, офигенных плеч, с этих сильных, мускулистых рук.

— Твой? Разве что на эту ночь.

Успеваю усмехнуться и тут же чувствую, как жёсткие зубы вонзаются в плечо.

Он совсем охуел?! Мудила!

— Эй! У Птички нежная кожа, — говорю я, и Дамир больше не кусает.

Напротив, он начинает лизать это место, одной рукой крепко прижимая меня к себе, а второй сжимает мои яйца, а затем принимается ласкать через бельё. Пиздец. Но это охуенно приятно. Так приятно, что я прикрываю глаза и обнимаю его.

— Шикарный… — его шёпот разливается по венам огнём, и я чувствую, что просто горю, горю, как блядская Жар-птица. — Невероятно шикарный. Ты заслужил награду, маленький.

Что ещё за «маленький»? Впрочем, похуй. Называй, как хочешь. Только не останавливайся. Не останавливайся!

— Награду? — выдыхаю я. — И что же это будет? Ты отвезёшь меня в какой-нибудь супер-отель и там оттрахаешь в джакузи?

— Это интересная мысль, маленький, я подумаю над этим, — усмехается Дамир и укладывает меня на постель, а сам нависает сверху. — Но сейчас я хочу сделать приятно тебе, Ярик.

Ярик? Так меня только мама да тётя называют.

Но не успеваю удивиться, нихуя не успеваю. Губы Дамира касаются моего левого соска и начинают вылизывать, а я вздрагиваю, потому что это щекотно и приятно. Он делает мне приятно. Он! Да что тут происходит-то? Это ж я — шлюха. Я! И это я должен…

А Дамир спускается ниже. Уже выцеловывает дорожку на прессе, подбирается к пупку, стягивает бельё и…

Вздрагиваю, замираю, когда его язык касается моей головки.

Он… Серьёзно? Не шутит?

Но влажный язык смело проходится по головке, облизывает раз, другой, третий, а затем мой член оказывается в нежном плену его губ, и я забываю, как дышать.

Никто. Никогда. Ни один мой бывший не делал этого мне ртом. Никогда! А он… Он! Этот мужик!..

Что происходит? Почему?

Выгибаюсь, пихаюсь ему в рот, стону, цепляясь за его волосы пальцами.

Да! Да…

— Дамир…

Развожу ноги и чувствую, как его палец проникает в меня, подаюсь вперёд, насаживаюсь на него. Хочу его. Хочу! Да!..

Дамир выпускает мой член изо рта, отстраняется, смотрит, и довольная улыбка ползёт по его губам.

Отомстил, сука. Отомстил! Не довёл до конца. Но мне похуй. Я хочу этого засранца. Хочу почувствовать его в себе. Хочу снова, как вчера, тонуть в этом огненно-сладком блаженстве. Это сумасшествие. Чистое офигенное сумасшествие!

— Войди в меня. Войди, ну же! — шепчу я, раздвигая ноги ещё шире. — Хочу тебя…



Глава 6


Где. Это. Ебучее. Начальство! Задолбало уже его искать! Почему это я должен его разыскивать? Хотя Андрей сам обязан мне разнарядку давать. Разве не так он действует с остальными?

Ебитесь вы все конём!

Я топаю по коридору и злюсь.

После второй сумасшедшей ночи с Дамиром я опять отключился, но не задрых на весь день. Даже на пары успел. Правда, толку от меня там было ноль-повдоль, но успел. На квартиру забежал, переоделся и, так как Андрей не вызванивал раньше, вечером сюда. Думал, что хоть сейчас что-нибудь конкретное скажет. А его вообще нет! Он, конечно, не обязан тут всё время торчать, но хоть какие-то инструкции он мог мне дать, в конце-то концов! Эта неопределённость меня просто бесит! Я уже у всех, у кого мог, спрашивал, но никто ничего на мой счёт не знает. Крис говорит сидеть пока и не рыпаться. Но время-то идёт. Сколько я вот так попусту мотаться буду? Где эта ёбаная очередь? Я же ведь всё просчитал. Если за час десять штук, то, при учёте семь-десять клиентов в сутки каждый день, это три-четыре года пахалова. Это полный пиздец, если вдуматься. Целых три года! Но… три года — и я смогу вырваться из этого плена. Смогу! Отработаю и смогу! Я выдержу.

Только, блядь, мне не дают отработать.

Ночи с Дамиром — это охуенно, конечно. Но он максимум тридцать-сорок штук выкладывает, в противовес семидесяти или сотне от «очереди». И всё это только удлиняет моё ебучее рабство!

Я не хочу торчать здесь вечность!

Поэтому и пру сейчас в зал. Может, Андрей там. Хотя вряд ли. Но посмотреть стоит.

Смело выруливаю из коридора и, оббегая глазами шумное помещение, начинаю медленно продвигаться к барной стойке для лучшего обзора. Тут же ловлю на себе чужие заинтересованные взгляды. Меня ими лапают.

Ох ты ж бля! Это вот «очередь» и есть? Ну привет, ребятки. И что мне с вами делать?

Но прежде, чем успеваю что-либо решить, возле меня вырастают двое-из-ларца, берут под руки и уносят из зала. Натурально — уносят. Пол под ногами ощущаю только, когда оказываюсь в коридоре.

— И что это было? — спрашиваю я, когда молодчики отлипают от меня.

— Прости, Птаха, — басит Гриша. — Указание босса.

— Какое ещё указание?

— Присматривать за тобой, — хрипит Паша.

— Присматривать? — прищуриваюсь я.

— Ну да, — отвечает Гриша. — Птаха, ты бы это… шёл в гримёрки, там посиди.

— И что мне там делать?

— Ну не знаю… — тянет Паша. — Указаний от Лазаря ждать.

— А сам он где?

— В новом казино, которое тут неподалёку. Скоро будет здесь, наверное.

Заебись. Просто заебись.

Меня НЕ пускают в зал, чтобы не светился. Это очевидно. Кто-то опять купил мою задницу на эту ночь. А может, и не только на эту.

Да на кой хрен я сдался ему, этому мудаку?! Что б он сдох уже! Бесит!

Сжимаю кулаки и иду в гримёрки. Но не дохожу. Откуда-то из-за поворота на меня выскакивает кудрявый еблан, хватает за плечи и прижимает к стене. Вернее, ударяет об стену. Боль простреливает голову и плечо, оно немеет.

Сука, блядь! Охуел?

Пихаю его коленом в пах, но он изворачивается и влипает в меня.

— Ты красивый, охуенно красивый, — дышит он мне в ухо и лапает, сука. Лапает! — Хочу тебя. Прямо сейчас хочу!

— Отъебись, блядь!

Пытаюсь его отпихнуть, но он, мать его, сильный. Хватает меня за руки и впечатывает в стену.

— Я сколько угодно заплачу. Сколько угодно! — шепчет он, а глаза ненормальные, с дико расширенными зрачками.

Бля! Да он ширнутый!

— А хочешь, долг твой выкуплю. Отца уломаю, он сделает. Хочешь?

Ага, блядь, мечтаю.

Изворачиваюсь и всё-таки ебашу ему по яйцам. А тут и «охраннички» прибегают, скручивают кудрявого еблана, тот скулит.

— Птаха, — сипит Паша, — тебя в номере клиент ждёт, там, наверху…

— Да знаю я, где, — перебиваю его и иду к лифтам.

Я зол. Я просто пиздецки зол.

Перед дверью в номер шумно выдыхаю, пытаясь успокоиться, и шагаю внутрь.

Дамир, похоже, сам недавно пришёл, стоит возле дивана, стягивает пиджак. Обернувшись ко мне, слегка улыбается и говорит:

— Привет, Ярик. Хочешь чего-нибудь выпить?

Опять этот «Ярик». С какого хуя он так меня называет? Я вроде не разрешал. Ах да! Он же у нас дофига богач. Только вот я всё равно не его игрушка. Да, шлюха, но не его. А он, похоже, решил, что я его собственность.

— Это уже третий раз, Дамир, — говорю я, игнорируя вопрос и опуская приветствия.

Дамир поднимает бровь.

— Ты умеешь считать. Круто, — иронично говорит он.

Да, я умею считать. Я отлично умею считать. И мне совершенно не нравится то, что сейчас высчитывается в моей голове.

— Слушай, я не могу вкурить: в чём твоя проблема? — опять игнорирую его слова и прохожу в гостиную.

— Моя проблема? — переспрашивает Дамир. — А ты видишь какую-то проблему?

— Вижу. Ты крутой, дофига богатый мужик, не урод. Под тебя любой ляжет без денег. Нахуй ты заказываешь шлюху третий раз подряд?

Дамир усмехается, наливает себе в бокал что-то тёмное и отпивает. Только после этого говорит:

— Может, потому, что мне нравится эта шлюха, и я могу заказывать её хоть каждый день. Не думал над этим, маленький?

— Дофига логично, — бурчу я. — Вот прям лучше не нашлось во всей вашей разъебучей столице?

— Представь себе, не нашлось.

Бля! Да как тебе объяснить-то?

И пока я соображаю, как всё объяснить, Дамир сам задаёт вопрос:

— А теперь объясни ты: в чём твоя проблема?

Голос, вроде, мягкий, но я отчётливо слышу звяканье стали. Пиздец. Вот только обиженных дохуя богачей мне не хватало.

— Нет, ты не подумай, — торопливо говорю я. — Секс с тобой просто охуенный. И если бы я тут работал, то меня бы всё, наверное, устраивало. Только я тут не работаю, а долг отрабатываю. И обслуживание всей той очереди, которую из-за тебя двигают, непиздецки бы ускорило моё освобождение из этого блядского рабства.

Дамир усаживается на диван, отхлебнув из бокала ещё раз, ставит его на подставку и делает мне знак сесть рядом. Я сажусь.

— Что за долг? — наконец, спрашивает он.

А то ты не знаешь! Хотя… может, и правда не знает. Но вот кудрявый еблан знал. Откуда, интересно?

— Я в тачку Крокодила врезался.

— Крокодила? — с усмешкой переспрашивает Дамир. — Ты имеешь в виду Аллигатора?

— Да! Именно его я и имею в виду! Именно эту ебучую тварь! И теперь мне нужно отработать сто миллионов деревянных. Перспектива ещё веселее: пойти на органы. Так что отрабатываю и не пырхаюсь. А для этого мне нужно въёбывать тут три с лишним года.

Дамир внимательно смотрит на меня несколько секунд, а затем кладёт руку мне на колено.

— Я могу выкупить твой долг, Ярик.

— Что? — округляю глаза и таращусь на него. — Это сто миллионов.

— Не проблема, маленький.

Не проблема. Для него это не проблема. Он может выкупить. Выкупить! И не нужно будет пахать три чёртовых года на Крокодила. Просто сказать сейчас: «Да» — и всё!

Но я молчу. Смотрю на его руку, что поглаживает моё колено, и молчу. Потому что понимаю: после этого «да» ничего не закончится, с него только всё начнётся. Начнётся плен уже у Дамира. И это будет не три года. А хер знает сколько. Я стану его личной подстилкой, персональной игрушкой, его «маленьким Яриком».

Внутри аж всё переворачивается от этого.

— Ну, так что скажешь, Ярик? — прерывает Дамир затянувшееся молчание.

Я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза и качаю головой:

— Нет.

Лицо Дамира остаётся неизменным, но я чувствую, как он напрягается. Рука на колене тяжелеет, каменеет. Он явно не ожидал такого ответа.

— Нет? — переспрашивает он.

— Нет, — уже чётче, чем в первый раз, говорю я. Говорю больше себе, чем ему.

— Можно узнать почему? — чёрные глаза прищуриваются и становятся совсем холодными.

Блядь! Он что, реально обиделся? Пиздец какой-то!

— Максимально честно? — уточняю я.

— Максимально честно, — кивает Дамир.

Я выдыхаю и говорю:

— Потому что ты собрался меня выкупить, а значит, должен я буду уже тебе. За типа «свободу». Только ведь никакой свободы ты мне не дашь. К себе в карман положишь. И это не на три-четыре года, а хуй знает на сколько. Нет. Я лучше тут отъебашу.

— Значит, — хмыкает Дамир, — ты предпочитаешь ложиться под всех тех клиентов из очереди, чем под меня?

— Блядь, Дамир, дело не в тебе и не в моих предпочтениях, под кого ложиться, — не выдерживаю я. — А в количестве лет, которые я проведу в рабстве. Чего тут непонятного?

— Да нет, всё предельно ясно, — вздыхает он и усмехается. — Ну что ж, раз ты не хочешь, чтобы я тебя выкупал, я не буду этого делать. Но и позволять другим прикасаться к тебе я не собираюсь. Поэтому буду заказывать тебя каждый день. Поверь, Аллигатору всё равно, под кем ты лежишь, главное, что отрабатываешь.

Пальцы Дамира касаются моей щеки, гладят, ласкают, а я сижу и не могу пошевелиться. Осознание пиздеца наваливается на плечи бетонной плитой.

Каждый день. Он будет заказывать меня каждый день. И красная цена этого заказа будет тридцать штук. Одиннадцать миллионов в год. Девять лет. Девять!

Я не вынесу. Не вынесу этого. Три, даже четыре года вынесу, а девять — уже нет! Нет!

А Дамир уже притягивает меня к себе, лезет руками под рубашку, скользит ладонями по спине.

— Хочу раздеть тебя, маленький, — шепчет он мне на ухо, и тело предательски дрожит от его прикосновений, от его голоса.

— Блядь, Дамир, подожди! — пытаюсь отстраниться от него, но нихуя не получается. — Ты меня не услышал, что ли? Я ж тебе по-человечески объяснил…

Замолкаю от одного его взгляда.

Пиздец! Кому? Кому я тут пытаюсь по-человечески что-то объяснить? Вот этому мудаку, который каждый день приходит в клуб мафиозника и по договорённости заказывает шлюху? Вот этому зажравшемуся деньгами и властью хищнику? Да с ним бесполезно разговаривать.

— Нет, маленький, это ты меня, похоже, не услышал, — шепчет Дамир, а потом больно кусает моё ухо.

Сука!

— Я предлагал тебя выкупить, ты отказался. Что же мне остаётся делать? Я не хочу ни с кем делиться. Это расточительство, делиться такой красотой. Жар-птица будет моей полностью. Другим и пёрышка не достанется.

Он раздирает мою рубашку так, что пуговицы чуть не отваливаются, а затем одним рывком стягивает её с плеч. Эти сила и грубость пугают. Я понимаю, что не хочу видеть его в ярости. Совсем не хочу.

— Дрянные шмотки, — выплёвывает Дамир, отбрасывая мою рубашку. — Они тебе совершенно не идут, Ярик. Ты выглядишь дорого. Очень дорого. А это дешёвка. Завтра же купим тебе достойную одежду.

Блядь! Он уже распоряжается мной. Хозяином возомнил! Я всё равно не твой, мудила. Не твой!

Сопротивляюсь, но он валит меня на диван и стягивает джинсы. Я остаюсь в одних красных кружевных труселях. При виде их, Дамир улыбается.

— Вот так гораздо лучше, — говорит он, оглаживая мою задницу и вжимаясь своим стояком мне в пах. — Тебе так идёт это бельё, маленький.

— Блядь пиздец. Пошёл нахуй, — отворачиваюсь от него.

— А вот материться тебе совершенно не идёт. Прекращай.

Да достал ты уже!

— Не идёт? — я впериваюсь в его наглую рожу взглядом. — Да что ты говоришь! Много о себе возомнил, уёбок богатенький. Думаешь, раз кошелёк толстый, так всё можно, да? Покупать меня можно, распоряжаться мной? Охуел вконец. Не идёт мне, видишь ли! Я тебе скажу, что мне не идёт. Ноги, блядь, перед тобой раздвигать мне не идёт, вот что!

— Напротив, — тянет Дамир и лыбится, сука. — Это тебе очень идёт. Ты не представляешь, насколько ты шикарен, когда лежишь на простынях абсолютно голый с раздвинутыми ногами и подставляешь свою задницу. Ты офигенный.

Сжимаю зубы до боли в суставах.

Мудак. Конченный мудак. Мало того, что имеет во все щели, так ещё и унижает. Ублюдок!

— Заткнись! — выплёвываю я. — Заткнись и просто трахай уже, а не еби мне мозг.

— Как скажешь, Ярик, — ухмыляется гад и сдёргивает с меня трусы. — Ты подготовил свою попку, маленький?

От этой слащавости меня просто выворачивает. Он это специально. Специально!

— Да, подготовил, — вторю его тону я. — А то ты ж, криворукое ебанько, ничего правильно сделать не сможешь. Хоть ебёшься сносно, и на том спасибо.

Дамир прищуривается и склоняется к моему лицу. На губах усмешка и, вроде бы, весь такой расслабленный, но я отчётливо вижу сталь в его глазах.

— А кто-то мне тут говорил про охуенный секс. Не помнишь, кто это был?

— А это я врал, — говорю я и растягиваю губы в наглой лыбе.

— Врал, значит? — тянет Дамир, запуская пальцы в мои волосы и начиная ласкать их. — А кто же вчера тут стонал и кричал подо мной?

— Это я симулировал.

— Вот оно как? Симулировал, значит.

Он скользит губами по моей шее, ключицам, а потом, перейдя на плечо, прикусывает кожу, сжимает. Я стискиваю челюсть, чтобы не закричать от боли.

— Сейчас мы это проверим, — шепчет садист. — Только в более удобном месте.

Дамир резко выпрямляется и, подхватив меня на руки, несёт в спальню, швыряет на кровать. Едва успеваю оправиться от удара, как Дамир уже нависает сверху со спущенными штанами. Член его стоит колом и сочится смазкой.

— Мы будем проверять это всю ночь, — улыбается он. — Долгую, очень долгую ночь, мой маленький.

И я понимаю, что это пиздец. Я завтра не встану. Довыёбывался.



Глава 7


Темнота, по мере пяленья в неё, постепенно бледнеет, и я начинаю различать очертания предметов: пуфы, трюмо, подушки, потолок. Тусклый свет из гостиной помогает в этом, но по углам тьма остаётся густой, и комната вязнет в ней, утопает. Утопает так же, как я только что утопал во сне, в беспамятстве. Только всё. Больше не утопаю. С каждой секундой всё отчётливее всплываю на поверхность.

Бля! Не хочу! Не хочу всплывать. Хочу обратно. Там тепло, темно и ничего не чувствуется…

Но хера мне.

Еле заметное шевеление тут же напоминает о том, что у меня есть задница и… лучше бы её не было.

Блядский пиздец. Как же там всё болит. Просто огнём горит. Я ног почти не чувствую. И что, теперь так каждую ночь будет? Я ж не выдержу. Я сдохну! Этот урод меня затрахает. Он же обещал заказывать меня каждую ночь. Каждую! Блядь!

Умри, скотина!

Не думал, что когда-нибудь отключусь во время траха, и вот поди ж ты! Отключился. Потому что последнее, что я помню, это садистскую морду этого мудака, склонившегося надо мной. Мразь ебучая! Как я теперь домой поеду? Я же и до ванны дойти не смогу…

Так, Яр. Отставить панику. Ты сможешь. Ты всё сможешь. И до ванны добраться, и до дома. Не дойду, так доползу! Бля!

Рывком дёргаю себя к краю кровати, превозмогая боль, спускаю ноги, пытаюсь встать и феерично падаю на пол.

Неудачненько. Повторим попытку.

Цепляюсь за кровать, собираю все силы и вижу, как в спальню заходит он. Ебучий монстр, мудак последний — Дамир. В махровом халате, свеженький весь из себя, только что из душа, наверное. Значит, я ненадолго отключился.

— Тебе помочь? — улыбается он.

Мудила! Уройся!

— Сам справлюсь, — огрызаюсь я и пытаюсь ещё раз встать.

— Вот к чему это упрямство, Ярик?

— К тому! Сам же меня затрахал, а теперь помощь предлагаешь?

— А может, я потому тебя и затрахал, чтобы потом помочь?

Смотрю на эту сытую наглую физиономию.

Ещё и издевается, гад. Вот нахуя он так? Я и без того тут размазан по полу, а он ещё и топчется. В чём удовольствие топтать того, кто слабее тебя в несколько раз?

— Затрахал, чтобы помочь? Что-то я в логику не въезжаю. У тебя с головой-то всё в порядке?

Дамир усмехается.

— С головой у меня всё отлично. А вот у тебя вечно словесный понос. А ещё ты совершенно не умеешь рассчитывать силы и принимать чужую помощь.

— Чё? Это я-то силы рассчитывать не умею? Это, блядь, ты!..

В два шага он подходит ко мне и легко берёт на руки.

— Отъебись, — только и могу сказать я.

Дамир хмыкает и несёт меня в ванную, укладывает, включает воду, начинает мыть. А я уже нихуя не понимаю. Лежу, молчу и нихуя не понимаю. Я ненавижу нихуя не понимать, да и молчать долго не умею.

— Слушай, где у тебя кнопка?

— Какая кнопка? — от удивления Дамир даже останавливается.

— Ну, кнопка переключения с мудака-садиста на заботливого кена?

Дамир прыскает и тихо ржёт. А я опять сижу и не понимаю: чего он ржёт-то?

— Я такой дохуя смешной?

— Ты бесподобен, — говорит Дамир и возвращается к мытью бесподобного меня.

А я лежу и осмысливаю услышанное. Бесподобен, значит. Заебись. Что бы это значило? У меня охуенная задница, а ещё я шутить умею? Да уж, бесподобен.

Больше Дамир ничего не говорит, помогает обтереться, потом помогает вылезти из ванны, практически доносит до дивана. Одеваюсь я уже сам.

— Вопрос про твою «занятость» я уже решил, — одеваясь, говорит он. — На этих выходных можешь быть свободным, отдыхай. Сюда приходить не нужно. Потом я сам тебе позвоню. А сейчас такси тебе вызову.

За-е-бись.

Всё. Продано. На девять лет.

Так. Стоп, Яр. Стоп. Не думать об этом. Не думать об этом сегодня, подумать об этом… и не завтра тоже.

Плохо помню, как добирался до дома. Как-то доехал, как-то дошкандыбал до квартиры, упал на кровать и отрубился. Помню только, что, вроде, ночь ещё была. Потом помню, что просыпался несколько раз, переворачивался и засыпал дальше. Короче, заснул я вначале пятницы, а проснулся в конце субботы. Универ, мой, универ. Ты мне только снишься. Хотя вру: не снишься даже.

После этого сон-марафона чувствую себя вполне сносно. Даже задница не так уже болит. Поэтому отскребаюсь от кровати и иду в ванну. Да, я там был, меня мыли, но это было больше суток назад, а я тот ещё енот-полоскун.

Скидываю одежду, залезаю в ванну и охуеваю, глядя в зеркало.

Я весь в засосах. Весь в его блядских отметинах. Шея, плечи, грудь, руки, живот, даже ноги! Ну ноги-то нахуя? А жо?.. И жопа тоже!

Блядь. Это что за пиздец такой? Зачем? Когда он всё это успел? Нихуя не помню! Он ненормальный. Он реально ненормальный. Он меня сожрёт. Просто натурально сожрёт. Да от меня за девять лет вообще ничего не останется. Если не надоем ему раньше.

А как сделать, чтобы я ему надоел? Может как-нибудь ухитриться и побрить его налысо? Или ещё какую-нибудь гадость сделать? Нет, боюсь, после такого он меня просто прибьёт.

Тру себя мочалкой, напряжённо думаю, но в голову ничего не приходит. Я не очень психолог, и нормальных-то людей не всегда понимаю, а тут прямо пиздец. Что он за человек-то такой?

Слова Биртмана сами ложатся на язык, и я, вылезая из ванны, напеваю:

— Кружится Земля, и порой бывает,
С нами жизнь играет в домино.
И всегда чего-то не хватает,
Чтобы вдруг понять: человек-говно.
Просто человек, просто человек,
Просто человек, человек-говно.
Просто человек, просто человек,
Просто человек, человек-говно.


Напяливаю домашние штаны и, напевая песенку, топаю на кухню, потом несколько минут зависаю над практически пустым холодильником. В конце концов, сделав яичницу, бодяжу кофе с бутером и иду со всем этим добром за комп. Включив тарахтелку, устраиваю свою многострадальную задницу поудобнее в кресле и загружаю вконтактиг. Староста меня там, наверное, уже материт.

Сообщений действительно много: староста, Серёга, несколько знакомых, общий чатик группы и ещё пара бесед. Смотрю на все эти сообщения — и нет никакого желания на них отвечать. Даже читать не хочу. Закрываю страницу, на автомате загружаю свой канал на ютубе. Небольшой такой канальчик, на котором я выкладываю свои песни и перепевки. Моя, так сказать, отдушина. Смотрю на новые комментарии, тыкаю последний.

«Круто! Очень круто! Когда в следующий раз будешь концерт устраивать, сообщай на канале. Я приду!» — гласит комментарий.

Он висит под видео с летней импровизированной благотворительной акцией. Концерт! Тоже мне! Просто стоял на набережной, пел, подыгрывал на гитаре и изредка на флейте. Потом все собранные деньги отправил в благотворительный фонд Хабенского. Это видео ещё Макс снимал. Я там счастливый такой, вдохновенный, радостный…

Блядь.

Дыхание перехватывает, и к горлу подступает какая-то дрянь.

Ну что за нафиг?..

Зажмуриваю глаза и мотаю головой.

Нет, Яр. Нет! Ты сильный. Ты зараза. А заразам ничего не страшно. Заразы где угодно выживут. Вот и выживу. Назло всем! И снова буду улыбаться, радоваться, дурака валять.

Буду…

Сглатываю ком.

Я обязательно что-нибудь придумаю. Выкручусь.

Сжимаю кулаки и ёжусь от холода.

Я долбоёб так и не надел майку.

Обернувшись, вижу на полу посреди комнаты брошенную одежду, подхожу, поднимаю джинсы, встряхиваю, и тут из их кармана что-то вылетает. Какая-то бумажка. Визитка.

Верчу в руках пафосную золотистую бумажку с незнакомым именем «Валерий Константинович Власов» и номером телефона. Верчу и не врубаюсь, что это за хуй, и как эта бумаженция ко мне попала?

Стоп.

А не кудрявый ли это еблан? Он меня лапал. Вполне мог и визитку в карман запихать. Нарик конченный.

Стою, размышляю: сразу выбросить или порвать сперва? И тут раздаётся звонок домофона.

Вздрагиваю.

Вообще-то я никого не жду. Кого бы это черти притаранили?

— Кто? — не очень дружелюбно спрашиваю я в трубку.

— Это я, Ярик, — звучит тётин голос.

Удивляюсь и жму на кнопку.

Тётя? Почему так внезапно? Что-то случилось?

Тянусь открывать, но соображаю, что так и не надел майку. А потом соображаю, что майки мне будет мало. Рву в комнату к шкафу. Где эта ебучая водолазка? А! Вот она!

Натягиваю её уже на бегу и распахиваю дверь как раз вовремя, потому что тётя уже выходит из лифта.

Тётя Надя… Всё-таки она шикарная. Ей тридцать пять, а выглядит на десять лет моложе. Невысокая, подтянутая, жгучая брюнетка с голубыми глазами и белоснежной кожей. В своей белой шубейке она, как королева. Только сейчас почему-то хмурится и нервно стискивает в руках спортивную сумку.

— Привет, Ярик. Прости, что без звонка. Можно?

— Да, конечно! — поспешно отвечаю я и впускаю тётю в квартиру. — Чаю?

— Нет, не стоит. Я поговорить пришла.

Она внимательно смотрит на меня, особенно на шею, затем скидывает шубу и ботинки и проходит в зал, садится на диван. Я, стараясь идти ровно и не хромать, прохожу следом и усаживаюсь рядом, невольно вжимая голову в плечи. Чтобы она эти блядские засосы не заметила.

Диван у меня жутко мягкий и дико неудобный, но это, как говорится, наследство. Неплохую двушку и старенькую Audi мне оставил отец, которого я один раз в жизни-то и видел, когда в Москву учиться приехал. Он передал мне всё это, а сам свалил в туман, перебрался куда-то за бугор. Больше я о нём не слышал. Ну и как он мне квартиру передал, так она и осталась, я ничего не менял, только барахло своё куцее расставил, и всё.

И вот на этом дурацком диване сидит сейчас моя тётя и не выпускает из рук сумку, хмурится и молчит.

— Тёть Надь, что-то случилось? — не выдерживаю я молчания.

Она нервно улыбается.

— Господи! И он меня ещё спрашивает! Ярик, — тётя поднимает глаза и заглядывает в лицо, — понимаю, ты хотел скрыть от меня правду, но тётя у тебя не первый день на свете живёт и… Я знаю, каким образом тебя заставляют отрабатывать.

В лёгких резко заканчивается воздух. Я опускаю глаза и внутренне сжимаюсь. Хочется провалиться, просто исчезнуть. Она знает. Знает!

— Ярик, не прячь глаза, — маленькая ладошка тёти Нади ложится на мой кулак, стискивает. — Ты не виноват. И я знаю, каково тебе. Прекрасно это знаю.

Резко вздёргиваю голову, смотрю во все глаза на свою тётю, на офигенно красивую, грустно улыбающуюся тётю. Неужели и она?..

— Да, Ярик, — кивает тётя Надя. — Да. И я в этом бизнесе была. Залетела туда по своей дури. Поэтому я тебя, как никто другой, понимаю.

Она замолкает, а я… я и слова не могу выдавить. Сижу пришибленный пониманием, что везде дрянь. Одна сплошная дрянь. И даже такого прекрасного человека, как тётя Надя эта дрянь в себе изваляла.

— Поэтому… — начинает тётя. — Поэтому возьми.

Она ставит сумку мне на колени.

— Здесь семьсот пятьдесят тысяч баксов и ещё пятнадцать миллионов рублей. В общей сложности шестьдесят пять миллионов рублей.

Опускаю взгляд на сумку, не веря услышанному, расстёгиваю её и таращусь на аккуратные пачки зелёных банкнот вперемешку с коричневыми.

Это что? Это как?

— Откуда? — только и могу вымолвить я.

— Пятнадцать миллионов от меня, — говорит тётя. — А доллары… от… ну, в общем, есть у меня связи.

Я понимаю, что это за связи. Я не дурак. Я всё понимаю. Этими связями она сейчас сама себя связывает!

— Тётя… — начинаю я.

Мне больно. Больно. Чертовски больно! Она даёт мне надежду, дарит мне шанс на спасение, а сама…

— Мне от него и так уже не отделаться. Я давно в этих силках запуталась. Так что хоть тебе помогу вылететь, птенчик ты мой.

— Я не мог…

— Можешь! — резко перебивает она и стискивает кулаки. — И возьмёшь!

Она сейчас — сама решительность. И спорить с ней бесполезно.

Ебать-колотить! Это что, реально? Она реально достала эти деньги? Для меня?

Меня разрывает пополам. Вот натурально разрывает. Одна половина офигевает и радуется, а вторая… Второй больно. Тупо больно.

Но тётя говорит второй половине заткнуться.

— Ещё у меня квартира есть, за неё тринадцать можно выручить, — продолжает тётя Надя. — Вторую квартиру продать не смогу, не моя она. Итого, в общей сложности получится семьдесят восемь миллионов. Остаётся где-то найти двадцать два миллиона.

Двадцать два миллиона — это охуеть, конечно, но не настолько охуеть, как сотня. Сотня — это просто совсем неподъёмно.

— А моя квартира? — спрашиваю я.

Я ведь понимаю, что если мне удастся всё выплатить, рассчитаться с мафией, то в тот же день мне нужно будет исчезнуть отсюда. Исчезнуть и никогда не возвращаться. Тётя тоже всё понимает, оглядывается, рассматривает квартиру.

— Сколько здесь? Пятьдесят семь квадратов, наверное? — прикидывает она. — Ну пять-шесть миллионов точно можно выручить.

Шесть, значит. Шесть. Итого, восемьдесят четыре миллиона. Остаётся найти шестнадцать.

Шестнадцать.

Выдыхаю. Только сейчас понимаю, что не дышал почти. Сердце в груди бешено стучит, бьётся взволнованной птицей.

Шестнадцать.

Я найду эти деньги. Обязательно найду!

— А машина? — вспоминаю я.

— Ой! — машет рукой тётя Надя. — Твоя машина… развалюха с накатанным километражем. Красная цена ей пятьсот тысяч рублей. Но, в общем, тоже деньги.

Тётя останавливается, смотрит на меня, а затем резко придвигается, обнимает, утыкается в плечо.

— Уезжай, слышишь? Уезжай сразу же, как выплатишь всё. Улетай…

Она шепчет, плачет, и я чувствую, как ком напряжения, что сидел до этого где-то глубоко внутри меня, рвётся наружу криком. Диким, безумным криком. Я давлю крик, сдерживаю его, но он всё равно прорывается наружу. Просачивается слезами из глаз и льётся, капает каплями.

А и хер с ними!

Обнимаю тётю, прижимаю её хрупкую к себе и сидим так плачем. Две Птахи.



Глава 8


Мешкова у доски трындит лекцию про монополию, ценовую дискриминацию и регулирование, а я никак не могу сосредоточиться на всём этом. Из головы не выходят ебучие шестнадцать миллионов. Я уже весь мозг сломал придумывать, где их взять, но так ничего и не смог сообразить. Остаётся пока затаиться и ждать. И тихонечко копить свои «хлебные крошки», авось пригодятся. Скоро на работу устроюсь, там ещё крошек подсыпят.

Блядь. До чего ж хреново ощущать себя дном. Всю жизнь жил и как-то не задумывался над этим. Ну знал, конечно, что всякие там политики, бизнесмены, криминал и прочие власть предержащие дохуя богачи. Но никогда не задумывался, насколько дохуя. Не высчитывал эту пропорцию. Незачем было.

И теперь, столкнувшись с этой мразатой, понимаю, на каком я дне.

И ладно бы я просто на дне был. Таких, как я, миллионы. Я не просто на дне, я ещё и в дерьме по уши. И как из этого дерьма вылезать, не представляю.

Ебучая тачка, ебучий Крокодил, трижды ебучий Дамир! Где мне достать эти грёбанные шестнадцать миллионов?!

В эмоциях шарахаю ладонью по столу.

— Птах, вы что-то хотели сказать? — спрашивает Мешкова.

— Нет-нет, простите, — спешу извиниться я.

Мешкова возвращается к лекции, а я пытаюсь хоть что-нибудь за ней записать. Это последняя пара на сегодня, потом домой. Ещё полторы недели назад я окончания пар, как праздника ждал, а сейчас ничего не радует. Как не живу, блядь. Нужно как-то отвлечься. Напиться, что ли? Не-е, напиться — это для слабаков. Наш выбор — нажраться!

Чтобы завтра в говно, и опять пары пропустить?

А и хуй с ними!

С твёрдым решением таки нажраться сегодня вечером я отсиживаю последние минуты лекции, собираю манатки и выхожу из универа. Ещё на лестнице замечаю какой-то кипеш на площадке перед воротами.

— Да я тебе отвечаю, это «Астон Мартин»! — слышу спор двух парней, когда подхожу ближе.

— Да ну тебе заливать! Такие тачки полтора миллиона баксов стоят. Что тут «Астону» делать-то?

— Так она столько и стоит. Ты посмотри! У меня глаз намётанный, это королева, а не тачка!

Сердце отчего-то сжимается, а потом начинает стучать с удвоенной силой.

Нет. Ну нет же. Только не это.

И тут заводится ором мой сотовый. Смотрю на незнакомый номер и, уже зная, кого сейчас услышу, подношу трубку к уху.

— Алло, — тихо говорю я.

— Привет, Ярик, — звучит глубокий голос, от которого всё внутри меня взбудораживается. — Я сейчас свободен. А ты как?

— Видимо, работаю, — усмехаюсь я и слышу ответное хмыканье.

— Я жду тебя у ворот. Выходи.

И вешает трубку.

До него что, не допирает, что тут весь уник мой собрался? Ведь все увидят, как я сажусь в этот ебучий «Астон Мартин», который стоит полтора миллиона баксов! А что я завтра им говорить буду? Как буду объяснять всё это дерьмо?

Ну да. Ему-то похуй. Ему вообще на всё похуй. Приехал за «своим Яриком», чтобы отвезти в отель оттрахать. Красота! Странно, что сам приехал. Мог и вызвать.

Выхожу за ворота и смотрю на этот «Астон Мартин». Да, машина и правда королевская. Уж на что я в этом дуб, но даже я понимаю. Плавные линии, удлинённые фары, какие-то рельефные бороздки, и цвет! Не чёрный, не серый, а чёрное серебро. Красивая машина. И рядом с моим универом эта машина смотрится странно и дико.

Но самое дикое, что в машине меня сейчас ждут.

Пиздец.

Вжимаю голову в плечи, хотя это нихуя и не поможет, и иду. Прямо к машине иду. Слышу за спиной возгласы, окрики, но не оборачиваюсь, шаг за шагом приближаюсь к концу этой пытки и началу новой.

Дверь передо мной распахивается, и я, уловив за спиной волну возгласов, запрыгиваю в машину. Выдыхаю. Оглядываюсь.

Светлый салон, натуральная мягкая кожа, навороченная панель, и среди этого шикоза — Дамир в расслабленной позе.

— Привет, маленький, — говорит он. — Пристегнись.

— И тебе привет, — кидаю я, пристёгиваясь. — А вот нельзя было ждать меня где-нибудь подальше? И не устраивать того цирка с конями?

Дамир вопросительно смотрит на меня.

До него даже не доходит!

— Твою тачку вышел посмотреть весь универ, и моё торжественное шествие к ней тоже все видели. Как мне это им завтра объяснять?

Дамир хмыкает.

— Ну придумай что-нибудь, — пожимает он плечами и трогается с места. — Скажи, что любовник богатый завёлся.

Сверлю его тяжёлым взглядом. Но ему похуй на все мои взгляды.

Да уж, любовник. Завёлся. На девять лет. Блядь.

— Кстати, откуда ты узнал, где я учусь? — спрашиваю, припоминая, что вообще не упоминал об этом.

— От Генина, — отвечает Дамир, глядя на дорогу.

— От кого?

— От Аллигатора, — уточняет он.

А я подвисаю.

Генин? Аллигатор? Гени…

И тут меня прорывает на ржач.

— Генин! Аллигатор, бля! — закатываюсь я. — Крокодил Гена! Он всё-таки крокодил!

Я ржу и замечаю, что Дамир поглядывает на меня с какой-то хитрой полуулыбочкой. Чего он лыбится?

— Первый раз вижу, как ты смеёшься, — говорит Дамир.

Я тут же прекращаю ржать и делаю серьёзную мину.

— Больше не буду, — бурчу в ответ.

— Жаль. У тебя очень красивый смех. Искренний, заразительный, слышишь его — и улыбка сама по губам ползёт. Я бы хотел слышать твой смех каждый день, котёнок.

Блядь. Чего это он? Ни разу не видел, как люди, что ли, смеются? И что это за «котёнок» ещё такой?

— Котёнок? — переспрашиваю. — Птичкой же был.

— Сейчас ты больше на котёнка похож. Такой растрёпанный, задиристый. Очень хочется услышать, как ты будешь мурлыкать и ластиться.

Стискиваю зубы.

Мурлыкать и ластится? Сосни хуйца, скотина.

— Насчёт мурлыканья не знаю, а вот морду могу расцарапать, — и уточняю: — Художественно.

— Кусачий котёнок.

Дамир усмехается, а меня от этого аж выворачивает всего. Что за придурь такая называть меня всем этим говном? «Ярик», «маленький», «птичка», теперь вот «котёнок» ещё! Блядь. Ну что это такое вообще?!

— Слушай, может, тебе питомца завести, а? — спрашиваю я. — Ну там настоящего котёнка, щенка, канарейку. Или эту вот, улитку здоровую. Ахатину! Будет ползать в аквариуме и жрать листики: мном-мном…

Обрываю себя на полуслове, потому что замечаю, как он на меня смотрит. Вернее сказать, жрёт глазами. За дорогой следи, блядь, а не на меня пялься!

— Я никогда не умел ухаживать за животными, — говорит Дамир, а потом кладёт руку мне на колено, начинает гладить.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что меня ну очень интересует пейзаж. Таращусь на проносящиеся с чудовищной скоростью дома и стараюсь не замечать, как рука Дамира медленно ползёт вверх к бедру.

Пиздец. Да что ты лапаешь меня? Сейчас же привезёшь в какой-нибудь отельчик и оттрахаешь. Чё лапать-то?

— Куда мы едем? — спрашиваю я, чтобы не молчать, хотя мне похуй, в какой отель он меня затащит.

— Одежду тебе покупать, — отвечает Дамир.

Я удивлённо оборачиваюсь к нему.

Не в отель? Одежду?

— Нахуя?

Вместо ответа Дамир только хмыкает.

— Нет, ну серьёзно: нахуя? — не унимаюсь я. — Не нужна мне никакая одежда! Любовников своих вози, шмотки им покупай. А мне и без одежды твоей ебучей неплохо.

— В одном ты прав, — опять хмыкает Дамир: — без одежды тебе и правда намного лучше.

Скриплю зубами и снова отворачиваюсь к окну.

Пусть делает, что хочет. Пусть покупает, что хочет. Всё равно я это дерьмо носить не буду.

Останавливаемся мы на Театральной площади и, когда выхожу, вижу перед собой это огромное, подсвеченное огоньками, псевдоготишное здание — ЦУМ.

Бля. Сколько ж тут пафоса и денег. Они растекаются по отделке фасада толстым слоем. Я аж вижу его. Чувствую эту ауру, которая молчаливо говорит: «Иди отсюда, чернь!». И я б пошёл, побежал бы, да только меня силком туда тащат. В прямом смысле силком: схватили за руку и тащат.

— Не люблю это место за обилие зевак, но зато здесь можно найти все, что нужно, — говорит Дамир и тянет меня в сверкающие двери.

Захожу внутрь и… Что я там говорил? Толстый слой денег по фасаду? Так тут он в два раза толще. Белый, блядь, мрамор на полу, на стенах лепнинная хуета, стекло, зеркала, фонари с кручёной поебенью и золотые ёлочки с потолка свисают. И всё это с подсветкой, в каскадных гирляндах, да в зелёных веточках. Передоз пафоса на квадратный метр. Я ж не выдержу, блевану.

Так я поднимаюсь на второй этаж и оказываюсь в огромном светлом бутике, если верить надписи, то «Диоровском». Тут тоже белый мрамор, коврики, диванчики и куча стеллажей со шмотом.

— Ярик, — Дамир чуть склоняется надо мной, — выбирай всё, что тебе нравится, не стесняйся.

Выбирать? И что тут у нас? Ы-ы! Носочки по девять штукарей? Не-е, ничего я тут выбирать не буду. Ну вас нахуй. Не рассчитаюсь же потом. Пойду-ка я отсюда подальше.

Видимо, Дамир понимает моё желание улизнуть, потому что кладёт свою лапу мне на плечо и одним взглядом подзывает сразу двух консультантов: парня и девушку.

— Обслужите его, — коротко говорит Дамир.

Я не вдупляю, каким образом они понимают из этих двух слов, что мне нужен весь бутик, но очень быстро я оказываюсь завален разнообразным шмотьём. Скрипя зубами, начинаю всё это говно мерить. Не мерил бы, но за консультантов боязно. Меня одевают, застёгивают, поправляют и неизменно демонстрируют Дамиру. А он только бровями что-то показывает. И они всё понимают. Меня вообще никто ни о чём не спрашивает. Я тут в роли манекена. И мне самому начинает казаться, что Дамир сейчас налюбуется, наиграется и даст отмашку. Ну на кой ляд ему мне всё это покупать? Моя задница что в джинсах за пятьсот рублей, что в джинсах за сорок девять тысяч, одинаково выглядит. Я теперь это знаю. Видел. Вот только что мерил эти джинсики за полсотни штук. Ну и так они себе. Нормальные. Не больше. Задницу обтягивают. Не люблю такое говно. А вот Дамир, кажется, наоборот, большой любитель. И кажется, он не собирается давать отмашку, потому что из бутика я выхожу в тех самых новых блядских джинсах, джемпере, куртке и ботинках, а ещё кучу пакетов со шмотом отправляют с кем-то там куда-то там. К сожалению, я запомнил не все цены, но из того, что запомнил, выходит, что на всю эту поебень Дамир сейчас потратил около миллиона рублей. Вот просто так — пшик! — и потратил. В никуда слил. На тупое, никому нахуй не нужное тряпьё. Миллион, бля!

Держись, Яр. Держись. Этот цирк должен когда-нибудь закончиться.

Но цирк не спешит заканчиваться. Потому что потом на моей руке оказываются охуенные часы, следом в кармане образуется яблочный смартфон, и заканчивается это всё бутиком нижнего белья. Где мне подают исключительно кружевные трусы.

Кукла. Я просто кукла для его забавы. Но нахуя всё это нужно? Нахуя нужно тратить всё это бабло? Чтобы шикануть? Чтобы показать, какой он дохуя крутой? Чтобы задавить меня окончательно? Так я и так уже раздавлен. Куда ж дальше-то давить? Я ведь и так ноги перед ним раздвину. Никуда не денусь. Ну позубоскалю чуток, поупрямлюсь для виду. Но и он, и я понимаем, что это только для виду. Я не в том положении, чтобы спорить. Я не в той весовой категории, чтобы драться.

Нахуя весь этот ебучий цирк?!

Спускаюсь по лестнице, шаг за шагом. Смотрю на весь окружающий шик. Теперь он и на мне. Теперь и по мне размазан слой денег, липнет одеждой к телу, к земле давит.

Видимо, Дамир что-то замечает, потому что, когда мы подходим к машине, он оборачивается и спрашивает:

— Ярик, всё в порядке? Ты какой-то тихий, на себя не похож.

Выдыхаю.

— Слушай, Дамир, а ты всех своих шлюх по бутикам водишь, «Диор» да яблоки им покупаешь?

Он несколько секунд смотрит на меня, опять считывает.

— Нет, — наконец говорит Дамир. — Ты первый, кого я водил. Обычно они сами с этим справлялись, я только деньги давал.

— А! Понятно. Всё потому что я бедный лох, не варюсь в этом говне и ничего не смыслю в шике, — усмехаюсь. — А можно мне так и оставаться бедным лохом?

Дамир опять внимательно смотрит.

— Нет, — опять же отвечает он.

— И почему? — сжимаю я кулаки.

— Потому что ты теперь рядом со мной, и эта дешёвка тебе не к лиц…

— Рядом? — взрываюсь я. — Какое, блядь, «рядом»? Это «рядом» начинается и заканчивается трахдромом в ебучем клубе! А там одежда не нужна. Так нахуй всё это надо? — дёргаю ворот «золотой» куртки. — Я в этом себя идиотом чувствую! Ещё же, когда наиграешься, всё вот это дерьмо мне к долгу приплюсу!..

Меня впечатывают в машину. Мощно впечатывают. Аж дышать забываю.

Дамир склоняется надо мной, сверлит чернющими глазищами.

— Чтобы я больше не слышал подобной чуши от тебя, маленький, — шипит он, стискивая мои плечи.

Потом прижимает и утыкается носом мне в волосы. Я замираю.

Он опасный. Он очень опасный! Это нужно помнить и никогда не забывать.

— Ярик, ты устал и наверняка проголодался, — уже спокойно говорит Дамир. — Поедем перекусим куда-нибудь.

Перекусим? Бля! Сначала бутики, теперь это? Ёбаный пиздец, да что это такое?!

Меня запихивают в машину, и мы едем. Летим даже. С какой-то умопомрачительной скоростью. Дамир молчит, не смотрит на меня, полностью сконцентрировавшись на дороге. И это правильно. На такой скорости за нефиг делать в кого-нибудь влететь!

Я не знаю, что там со светофорами и сколько правил Дамир нарушил, но остановился он только перед небольшим двухэтажным зданием, полностью обвешанным гирляндами. К крыльцу ведёт красная, блядь, ковровая дорожка, чуток припорошенная снежком, а по краям этой дорожки ёлочки в шариках и огоньках.

И это что, нам туда, что ли?

Да ебучий ж ты пиздец!

Меня берут за руку и ведут по этой ебанутой дорожке к ажурным дверям, а там…

Бля!

Если полчаса назад я думал, что видел шик, то ошибался. Полчаса назад было только его подобие. Настоящий пафосный шикоз вот здесь, вот в этом самом месте. На полу узорчатый паркет, высоченные потолки все в росписи, по стенам позолоченная лепнина, статуи, тяжёлые портьеры, громадные хрустальные люстры и огоньки, огоньки, куча огоньков. Всё сверкает и орёт: «Тут едят короли!». Пока нас вели из гардероба в обеденный зал, у меня аж в глазах начало рябить от этого ебучего рококошного пафоса. Думал, блевану. Вот на этот распрекрасный паркет и блевану. Но всё-таки сдержался.

Нас усаживают за просторный стол, покрытый красной скатертью, и Дамир сразу делает заказ, и себе, и мне. Я в меню только одним глазком глянул. Мне хватило. По таким ценам у меня еда в горло не полезет. Это всё равно, что стодолларовую бумажку жевать, не запивая.

Пока нам несут заказ, я оглядываюсь и примечаю небольшую сцену, на которой поместилась компания в шёлковых а-ля рококошных платьях и костюмах с белыми витыми париками. Три девушки, две из которых со скрипками, а одна за синтезатором, и парень с микрофоном. Петь, значит, будут. Ну хоть что-то хорошее.

Скрипки и синтезатор начинают выводить «Зелёные рукава». И хорошо, надо сказать, выводят. Просто охуенно. Протяжно так, душевно. Я аж заслушиваюсь. Где-то под конец композиции нам приносят салаты. Я поначалу подозрительно кошусь на это диво дизайнерской мысли, но музыка всё ж таки расслабила меня, да и жрать хочется пиздецки. В общем, я приступаю к еде, которая, несмотря на мои опасения не пролезть в горло, в горло таки пролезает, и даже более того — тает во рту. Девочки начинают музицировать «Санта Лючия», а парень начинает петь. И вот тут меня кривит неимоверно. Потому что он лажает. Не дотягивает, не вытягивает, торопится. Да ебись ты конём! Заткнись, дай девочек послушать. Вон та левая скрипка просто охуеть! Но ты ж, гад лажовый, всё портишь!

Не знаю, то ли у меня на лице всё написано, то ли ещё почему, но Дамир, который до этого молча ел, интересуется:

— Ярик, в чём дело? Что-то с салатом?

— Нет, с салатом всё отлично, кроме цены. Заебись салат. А что-то не то с тем пацаном. Он лажает страшенно.

Дамир поворачивается к сцене и прислушивается, потом пожимает плечами.

— У тебя, наверное, идеальный слух, — говорит он.

— Не знаю, может быть, — дёргаю я плечом. — Вроде бы, преподы говорили такое.

— Ты где-то учился?

— В музыкалке. А что?

— Да я понять не могу, — медленно выговаривает он. — У тебя идеальный слух, божественный голос, безупречное чувство ритма и тебе нравится петь. Почему тогда ты пошёл учиться на экономиста?

Я вздыхаю. Больная тема. Почему-почему? Потому, блядь!

— Потому что кушать что-то хочется, — говорю я. — Я, может, и выгляжу долбоёбом, но тем не менее, что-то соображаю. Музыка — это такая область, в которой должно круто подфартить, чтобы ты пением большие деньги зашибал. А я не очень-то везучий. Не все, знаешь ли, в хор Турецкого устраиваются после консерватории. Кто-то так всю жизнь и поёт по ресторанам да клубам, или в музыкалке детей учит. Или того хуже: в общеобразовательной. Вот уж где пиздатый пиздец. Так что я рассудил так: петь я и без того умею, а экономика — запасной вариант.

— Какой ты у меня разумный да рассудительный, — усмехается Дамир.

— Да, разумный и рассудительный, — бурчу я. — И что это за «у тебя» такое вообще?

— Хорошие качества, но иногда рассудительность играет плохую шутку.

Я, хмурясь, смотрю на Дамира, но он не спешит продолжать мысль. Да и хуй с тобой! К тому же в этот момент приносят второе блюдо. Рыбу. Кажется, сёмгу с овощами. Всё это украшено какой-то поебенью, но я на эти украшательства не смотрю. Запах! Этот запах просто охуительный! Одним только им можно наслаждаться. Я даже про лажающего пацана забываю.

Ладно, уломал. Съем и это! Я ж потом всю жизнь жалеть буду, что передо мной стояло такое чудо, а я не попробовал из вредности и по дури.

Беру в рот первый кусочек, и аж глаза закрываю.

Бля! Неужели кто-то каждый день это ест? Вот просто так каждый день приходит сюда и лопает эту сочную сёмгу под охуеть соусом с вот этими чуть поджаренными овощами?

— Вина? — предлагает Дамир, а официант останавливается рядом со мной.

— Нет, — поспешно мотаю головой.

Официант вежливо кланяется и отчаливает.

— Почему? — спрашивает Дамир. — Неужели трезвенник?

— Нет, — вздыхаю. — Просто я быстро пьянею, а потом, если не дохожу до кондиции «дрова», начинаю нести околесицу, на столах танцевать, песни орать. В общем, не надо.

— Хотелось бы на это посмотреть, — усмехается Дамир.

Я зыркаю на него и возвращаюсь к еде. Ем медленно, стараясь растянуть удовольствие. Через какое-то время замечаю, что Дамир пялится на меня. Ну что он меня разглядывает? Не налюбовался ещё, что ли? Или уже не терпится в отель трахаться отвезти?

— Чего? — спрашиваю в лоб я.

— Ничего, — улыбается он. — Просто любуюсь тобой и думаю, где ты всё это время был.

— Где был? — не понимаю я. — Да я все выходные дома сидел. Отлёживался после тебя, козёл ебучий.

— Я не про то, — пропуская мимо ушей мои оскорбления, говорит Дамир. — Откуда ты приехал? Ты же не местный.

— А что, эту информацию Крокодил тебе не сказал? — криво усмехаюсь я. — Он же ведь наверняка всё про меня собрал.

— Я у него не спрашивал, хотел у тебя узнать. Это тайна?

— Да какая ещё тайна? Из Кемерово я.

— О! Человек из Кемерово, — Дамир, вроде бы, говорит, но я явственно слышу напев гребенщиковской песни.

— Вот только этого говна не надо, а, — прошу я.

— Тебе не нравится БГ?

— Да нет, норм чувак. Мне не нравится, что как только я местным говорю, что я из Кемерово, так все начинают напевать эту ебучую песню. А если бы я сказал, что из Самары, ты бы про Самару-городок спел?

Он усмехается, и мы возвращаемся к еде. Потом нам приносят вкуснейший на свете кофе и десерт. Десерт исключительно мне. Ладно, ок. Взрослые дяди не кушают тортиков. Буду лопать его один. Объемся, но съем!

В общем, к концу ужина я отваливаюсь на спинку мягкого кресла дохуя сытый и даже какой-то разомлевший. Дамир снова разглядывает меня. Ну всё, сейчас уж точно в отель повезёт.

— Ярик, — начинает Дамир, — куда бы ты хотел сейчас отправиться?

— В смысле? — не понимаю я.

Я вообще-то другого ожидал. Совсем не этого.

— В прямом. Может, боулинг? Кино? Что-нибудь ещё?

Смотрю на Дамира и, кажется, даже глазами хлопаю от удивления.

Он серьёзно? Серьёзно отвезёт меня, куда я захочу? Не в отель трахаться, а…

— А в караоке можно?

Губы Дамира растягиваются в улыбке.

— Конечно, можно, маленький.



Глава 9


Вылезаю из машины и оглядываюсь. Я всё ещё не верю, что Дамир привёз меня туда, куда я просил. Но нет, всё правильно. Вот светящаяся граммофонная пластинка — вывеска караоке-бара, и его стеклянная дверь с массивной ручкой. Слева — скромная парикмахерская, справа — маленький магазинчик фотооборудования. За пару месяцев, пока я тут не был, ничего не изменилось. Ну, разве что гирлянды повесили.

Когда Дамир предложил поехать туда, куда хочу, а я попросил караоке, он сразу предложил какой-то клуб, но я, не глядя, отмёл его предложение, заявив, что поеду только в «Пластинку». Не знаю насколько этот бар лучше или хуже прочих, не очень-то сравнивал, просто это тот бар, в который я ходил, и в котором меня знают. Он расположен недалеко от универа, и было время, я частенько зависал здесь в компании Макса и его друзей.

Блядь! Да что за дерьмо! Только вспомнил — и оно уже всплыло.

На противоположной стороне дороги, возле дверей небольшой сушильни, стоит ебучий Макс и держит под руку девчонку. Кажется, совершенно не ту, что была с ним в клубе в тот злоебучий вечер полторы недели назад.

Круто он, однако, девах меняет. В штанах, что ли, в кои-то веки зачесалось? А со мной-то: «Ой, Яр, погоди», «Ой, Яр, я устал». Пидорас ёбанный!

В этот момент Макс оборачивается, и взгляд его останавливается на мне. На мне во всём этом дерьме от «Диора» да возле охуенной тачки.

Блядь. Вот именно так он про меня и подумает: блядь. Хотя он и так про меня это думает. И чего я на него глазел? Нужно было сразу в бар идти.

Хватаю Дамира за руку и тащу его, насколько это вообще возможно, к дверям. Но лапина Дамира тут же выскальзывает из рук и оказывается на моём бедре.

Пиздец. Он совсем, что ли, ополоумел? На его Олимпе, может, и норма дяденькам с мальчиками трахаться, но на моём дне за это всё ещё по почкам бьют.

Вон кто-то уже косится. Ебать-колотить!

У самых дверей мне всё же удаётся отлепить лапу Дамира от своей жопы. Или он сам её убирает. Я так и не понял, но в бар мы входим уже не в обнимку.

М-да… Тут тоже ничего не изменилось с моего последнего посещения, только новогодняя хуета появилась, а так всё те же ретростильные художественно обшарпанные кирпичные стены и плакаты на них, всё те же тяжёлые столы и глубокие кресла, и пластинки всё так же подвешены к потолку и раритетный граммофон в углу небольшой сцены, всё тот же микшер и всё тот же лысый Дим за ним. Народу немного, больше половины столов пустует. Всё-таки понедельник, да и время не такое позднее.

Подвожу Дамира к ближайшему пустому столику.

— Присаживайся, я сейчас быстро поздороваюсь и вернусь.

Не успеваю дойти до сцены, как Дим уже орёт своим басярой:

— Ба! Да кто это у нас? — и нараспев: — Человек из Ке-емерово!

— Заколебал ты! — парирую тоже строкой из песни, а потом оказываюсь в мощных объятиях Дима.

— Птаха, ты где пропадал? — наконец, отпускает меня он.

— Да тут всякое, — неопределённо машу рукой. — Учёба, и ещё разное…

— С Максом порвал? — сразу догадывается Дим.

— Ну да, — киваю, скрывать бесполезно.

— И решил, что, раз Макс мой друг, то с тобой у меня теперь дружбы нет? — серые глаза Дима смотрят внимательно.

— Ну… эм…

— Не расстраивай Дима, забегай хоть поздороваться.

Энергично киваю. Фух… камень с души свалился. Я ведь, и правда, не ходил сюда потому, что боялся. Хуй его пойми, чего боялся, но как-то фигово на сердце было. Хотя Дим на самом деле был мне всегда рад.

— А что за тип с тобой? — спрашивает Дим.

Я оборачиваюсь к Дамиру, возле которого уже кружатся официанты, расставляя спиртное и закусь. Как ему это только удаётся? Он одним своим присутствием заставляет всех на себя пахать. Вот же чудовищная аура у человека!

— Это?.. — лихорадочно соображаю, чтобы соврать. — Это знакомый моей тёти. Она сейчас занята, ну и я его… эм… типа, развлекаю.

Дим, вроде бы, верит, а я ставлю в памяти галочку, чтобы запомнить, что соврал, и врать то же самое дальше.

— Ну что, Птах, с тебя штрафной, — заявляет Дим и протягивает микрофон.

— Что прям сразу? Дай хоть песню выбрать.

— Да пожалуйста! — делает царский жест Дим.

Взгляд Дамира начинает ощутимо прожигать мне спину и задницу, так что по-быстрому выбираю песню и возвращаюсь к Дамиру.

— Всё, я здесь, — бросаю я, присаживаясь на диванчик.

— Уже с микрофоном, — отмечает Дамир. — Быстро ты.

— Ага, мне штрафного дали за то, что долго не появлялся.

— Третий столик, вы готовы? — спрашивает Дим в микрофон из своего угла.

— Да, — отвечаю я, пробуя технику, и встаю.

Не умею я петь сидя. Лучше стоя. А ещё лучше куда-нибудь на верхотуру забраться, да хотя бы на стол, и оттуда жахнуть. Но я на столы сегодня постараюсь не залезать. Не хватало ещё. Вон Дамир уже устроился поудобнее, смотрит с полуулыбкой, предвкушает представление. Не дождёшься. Я для себя тут петь буду, а не зевак развлекать. И уж точно не его. Только для себя.

Себя.

Секунда тишины, пауза, а затем свист ветра. Сильного, мощного, промозглого. Я практически ощущаю его на своей коже. Вместе с ритмом ударных вплетаю в звук ветра своё протяжное «э-эй!», а затем вместе с забойной гитарой начинаю:

Был сильный ветер, крыши рвал,
И, несмотря на поздний час,
В округе вряд ли кто-то спал:
Стихия не на шутку ра-азошлась.
Но вдруг какой-то парень с криком побежал
И принялся махать метлой:
«Ах, ветер, негодяй, ты спать мне помешал.
А ну-ка, выходи-и на бой!»
Я ведь не из робких,
Все мне по плечу.
Сильный я и ловкий,
Ветра проучу-у!..


И я уже не я, а тот сумасшедший парень с метлой. Ощущаю его, как себя. Ощущаю на себе силу этого ветра. Ощущаю всю ту вдохновенную дурь, с которой парень машет метлой. Ощущаю и на подъёме пою:

И ветер закружился, заметался,
Деревья начал с корнем рвать.
Откуда этот сумасшедший взялся,
Что хочет с ветром во-оевать?
Но парень не сдавался и метлой махал,
И удалялся в глубь полей.
И впрямь не плохо с ветром воевал,
А ветер становился злей. Е-ей!
Я ведь не из робких,
Все мне по плечу.
Сильный я и ловкий,
Ветра проучу-у!.
.

Последние строки практически кричу, потому что хочется орать. Орать про то, что сильный, мать твою. И справлюсь! Хоть с ветром, хоть с Дамиром, хоть с чёртом лысым. Даже с Крокодилом справлюсь. Я теперь его страшную тайну знаю! Ха-ха! От этого становится смешно, и я, сбросив накал и силу, почти сквозь смех пою:

И вдруг метла со свистом улетела прочь
И храбрый парень вслед за ней.
А после этого спокойней стала ночь,
Исчез во мраке ду-уралей.
Его под утро пастухи нашли в стогу,
Он очень крепко спал.
А ветер песни напевал ему
И кудри ласково-о трепа-ал…


Звучат последние аккорды, и я выдыхаю. Я будто бы целую жизнь прожил за эти три минуты. Целую, мать вашу, жизнь! Через себя пропустил. И это оживляет меня, возрождает, как грёбанного феникса.

Музыка! Вот, чего мне не хватало — музыки! Я же целую неделю гитару в руки не брал, не пел, а уж про сочинительство стихов и вовсе молчу. А всё из-за пиздатого клуба и Дамира, который уёбывает меня по самое не могу. И эта песня сейчас для меня, как глоток подыхающему в пустыне. Блядь! Хочу ещё! Мне мало одной.

Но микрофон приходится отдавать. Тут караоке-бар, а не мой концерт, тут «столы» по очереди поют.

Плюхаюсь на место и хватаю кружку пива, которую кто-то услужливо возле меня поставил. Дамир — эта не та компания, в которой я хотел бы пить, но… А и хуй с ним! Всё равно с пива я сильно не наклюкаюсь. Так что была не была!

Делаю сразу несколько холодных, пенистых глотков, и только после этого возвращаю кружку на стол.

— Ты, как всегда, на высоте, Ярик, — говорит Дамир, откровенно разглядывая меня.

Вот интересно, что он только что представлял, с его-то больной фантазией?

Хотя нет, нихера не интересно. Знать не хочу, что он там представлял, ублюдочный извращенец.

— Спасибо, — киваю я. — Тебе, наверное, непривычно в такой простецкой обстановке?

— Да нет, в разных местах бывать доводилось, — пожимает он плечами. — Но в караоке я впервые. А вот ты, как погляжу, желанный гость.

— Да, меня тут все знают, — непроизвольно расплываюсь в улыбке и приветственно киваю знакомой девочке-официантке, проходящей мимо нашего столика. — Хозяйки бара — две отпадные женщины — фанатки караоке и, похоже, только ради фана это место и держат. Как-то устраивали караоке-батлы. Клёво было, — вздыхаю я, вспоминая это сумасшествие. — А ещё пару раз приглашали меня выступать. Но платят тут мало. Это тебе не крокодилов клубешник.

— А этот парень, — Дамир указывает в сторону пульта. — Ты с ним вообще на короткой ноге.

— С Димом? Ну да, он мой друг. Отличный парень и первоклассный специалист. Тут он тоже больше ради фана работает. Основная его работа в студии звукозаписи.

Дамир поворачивается и внимательно смотрит на Дима.

— Так это он записывал твои песни?

Распахиваю глаза и таращусь на Дамира.

Летом, перед днюхой, Дим с Максом устроили мне сюрприз: затащили в студию и там весь день записывали меня, мои песни. Потом Дим уже самостоятельно сводил всё, обрабатывал, и теперь у меня есть двенадцать моих песен в охуенном качестве. Всё это добро лежит у меня на компе, ну и на канале тоже.

И неужели Дамир?..

— Ты заходил на мой канал? — изумляюсь я.

— А что в этом удивительного? Мне нравится, как ты поёшь, мне нравится твой голос. Когда ты на сцене, тобой можно любоваться бесконечно. Впрочем, любоваться тобой можно всё время в любом месте.

Ёпт. Ну вот опять он. Почему мне так стрёмно, когда он всё это говорит? Я же не девочка-стесняшка, мне не за что краснеть. Я не делаю ничего аморального. Это он и подобные ему уёбки, только заслышав мой голос, представляют меня с оттопыренным задом. А я просто пою, ебать вас всех в харю!

— Понятно, — хмыкаю и утыкаюсь в кружку.

За соседним столиком тучный мужичонка начинает завывать «Цвет настроения синий». Дамир пару секунд косится туда, а потом спрашивает:

— Кстати, как ты переносишь такое пение со своим-то идеальным слухом? Не коробит?

Облизываю губы и качаю головой.

— Не-а. Когда поют не профи, для души и просто так, меня ничего не коробит. Пусть они и врут страшенно, это неважно. Потому что от пения они получают кайф — и это самое главное. Я ведь понимаю, что ждать от таких людей профессионализма — идиотизм. И не жду. А вот когда на сцене и за деньги начинают лажать, вот это да. Вот тут меня коробит не по-детски.

— Какой ты интересный, Ярик, — улыбается Дамир. — Прямо своя философия.

— Да я вообще дохуя философ. С такой жизнью сложно философом не стать, — хмыкаю. — Как там Сократ говорил? «Если попадётся хорошая жена, станешь счастливым. Если плохая — философом». В моём случае, конечно, не про жену говорить нужно, но принцип работает на все сто.

— Неужели так не везёт с бойфрендами? — интересуется Дамир.

— Да вообще пиздецки.

— А у дверей забегаловки напротив, случаем, не твой бывший был?

— Угу, — на автомате отвечаю я и запоздало спохватываюсь: — А тебе-то что?

— Мне интересно, — пожимает он плечами. — Мне всё про тебя интересно, Ярик. Что же он такого сделал тебе, что заслужил такие яростные взгляды?

— Да ничего особенного. Просто козлиной оказался. Как и все прочие до него, — машу рукой.

— Прочие? И много их было? — с какой-то странной интонацией спрашивает Дамир.

— Считая с Максом, четверо, — бурчу я и снова утыкаюсь в кружку.

Дамир продолжает выжидательно смотреть. Чего он ждёт-то? Вопросительно пялюсь на него в ответ.

— Бытует мнение, что если выговориться, то станет легче, — наконец, произносит он.

А я чуть пивом от неожиданности не давлюсь.

— Чего? — таращусь я. — Ты предлагаешь тебе, что ли, выговориться? Решил психотерапевтом заделаться? Мордой не вышел.

— Это в любом случае будет лучше, чем выговаривать всё кружке пива. Впрочем, если ты стесняешься или боишься, то, конечно, не стоит…

— Я стесняюсь и боюсь? — Возмущение накатывает штормовой волной. — Да некого мне бояться. И стесняться тоже нечего!

Блядь. Ну что за мужик такой? Почему он меня постоянно заводит? И выводит! И выбешивает! И вообще!

Ну всё. Ты нарвался. Хочешь слушать мои излияния? Слушай! Всё, сцука, слушай!

Не знаю, что именно развязывает мне язык: то ли пиво, то ли тёплая и родная обстановка, то ли злость вот на это наглое, самоуверенное мудло рядом со мной, но язык развязывается конкретно. И я начинаю сказ про свою ебанутую первую любовь.

О! Первая любовь! Она приключилась со мной в восьмом классе. Я по уши втюрился в пацана из параллели. Он был няшной симпатяшкой, подающим надежды спортсменом, а я синеглазым, пухлогубым, вечно лохматым ебанько без тормозов, первым голосом на деревне, человеком-оркестром, мечтающим создать свою рок-группу. Сначала я долго не мог подкатить. Потом подкатил. Потом он никак не мог решиться и что-нибудь ответить мне. А я продолжал подкатывать, я ж упорный еблан. Вся эта хуета длилась примерно полгода. Потом мы с ним начали встречаться и встречались ещё полгода. Сосались, обжимались, обтирали все закоулки школы, но дальше этого не заходило. Хотя я не ломался, не боялся, не бегал от близости. Я всегда говорил, что могу быть снизу, мне интересно попробовать. Бегал как раз он. А потом как-то вечером после уроков вместо него я встретил его старшего брата. Студента спортфака. И этот здоровяк очень доходчиво объяснил, что к его брату мне подходить больше не нужно. Все слова он подтверждал весомыми аргументами. Пинками и ударами. В общем, домой я тогда вернулся на четвереньках, и очень долго отходил. Спортсмен знал, как сделать больно, но ничего не сломать, так что ушибы зажили относительно быстро, а вот душевный пиздец длился ещё долго. Всё усугублялось ещё и тем, что мой первый начал встречаться с девчонкой, и делал это крайне показушно. Я тогда с головой ушёл в музыку, написал дохуя слезливых стишей про жизть и на злобу дня. Потом плавно переключился на стёб и самоиронию. Короче, девятый класс прошёл без лавстори.

Очередная любовь меня настигла летом перед десятым классом, и ею оказался мамин коллега по работе. Это был солидный мужик, разведённый и очень привлекательный. А я тогда был шебутным пацаном, который шарился по всей фирме и совал свой нос во всё подряд, хотя мама просила только помочь ей немного с бумагами. Тот мужик был заядлым курильщиком, и я, чтобы пристроиться к нему, тоже начал курить. Он не возражал против моего общества, даже наоборот. Можно сказать, он пассивно соблазнял меня, а я активно соблазнялся. Первый поцелуй у нас случился в обеденный перерыв в пустом кабинете, а буквально через пару дней я, соврав, что иду к друзьям, отправился на всю ночь к нему. Так всё и завертелось. И вертелось оно около четырёх месяцев, пока однажды он не сказал мне, что я слишком идеален для него, слишком молод, слишком активен, и что нам нужно расстаться. Я был в ахуе от такой заявы, нихера не понимал и требовал нормального ответа, нормальной причины, а он твердил, что я слишком активен для него, что он чувствует себя стариком рядом со мной. Позже я понял, что это, наверное, и правда была настоящая причина, но тогда тупо на него наорал, обвинил в трусости и хлопнул дверью.

В этот раз слезливых стишей я не писал, сразу начал бабашить саркастические, уйдя с головой в создание группы. Я носился с этой идеей, как сумасшедший, собрал вокруг себя неплохих пацанов, репетировали, даже выступали пару раз на фестах, ну и на школьных мероприятиях, куда ж без них! И вот, на одной тусе после какого-то выступления, я познакомился со своей третьей любовью. Это был студент журфака, весьма активный и предприимчивый, он порывался нам помочь, двигать, рекламировать. Как я быстро понял, порывался он только подкатить таким образом ко мне, и не возражал. К тому времени я уже отошёл от разрыва со вторым и чувствовал, что готов к новым отношениям. И они начались. О! Это был пиздец. Бурный и продолжительный пиздец. Так как любовь нумер три оказался параноиком-ревнивцем. Он ревновал ко всем, даже, блядь, к девчонкам, которые на мне висли. Если я на кого-то смотрел или здоровался за руку, меня тут же обзывали шлюхой. Меня всё это дико бесило, доставало. В конце концов, я не выдержал и послал студентика в ебеня. А там неожиданно подкралось последнее полугодие последнего школьного года, ЕГЭ и прочая херь. Потом нарисовался мой папан. Потом развал группы, серьёзный разговор с мамой, смена приоритетов и дрочка над экзаменами. Затем триумфальное поступление в Московский ВУЗ и переезд.

И знакомство с Максом.

С этим долбоёбом я познакомился в унике. Он учится на том же факультете, что и я, только на два курса старше, так что встреча была неизбежна. Он сразу привлёк моё внимание, да и я его тоже зацепил. Начали общаться. Сначала просто так, как друзья-приятели, потом всё ближе, доверительнее. Он затащил меня в свою компанию, привёл в этот караоке-бар, познакомил с Димом. Мне с ним было прикольно, весело и легко. До тех пор, пока у нас не начались отношения. Вот тут-то и потянулся пиздецкий пиздец. Макс то откровенно соблазнял меня и гнал про светлое будущее, то резко отшивал, бросал, переставал общаться, заявлял, что нет, он не гей, что у нас нет будущего, потому что я гей и шлюха, а он приличный пацан. А потом снова приходил с повинной и снова соблазнял. А я вёлся, как последний дурак. За этот хуев год я истрепал себе нервы в клочья, просто в ничто. В конце концов, когда Макс в очередной раз обозвал меня шлюхой, я вмазал ему по морде и послал уже окончательно. Два месяца зализывал раны, сочинил несколько злобных песенок и попытался заняться учёбой.

И вот теперь я сижу в баре и зачем-то рассказываю всю эту поебень дружбану мафиозника, мутному типу, который откупил меня на хуй знает сколько лет, превратив в личную подстилку. Полный пиздец. Полный и беспросветный.

— Ну, вот так, — заканчиваю я свой не очень весёлый рассказ и верчу в руках коктейль, который невесть откуда здесь взялся.

— Теперь понятно, почему ты его так взглядом прожигал, — говорит Дамир. — Но не стоит переживать из-за трусов. Они не достойны этого.

— Трусы? — удивляюсь. — Я думал, что они просто козлины и долбоёбы. А трусы-то почему? Хотя первый-то точно трусом оказался.

— Потому что предпочли обвинить тебя, вместо того, чтобы найти истинную причину в себе, — хмыкает Дамир.

— Поясни.

— С твоим первым и так всё понятно — трусливо спрятал голову в песок. Тут и говорить не о чем, — начинает Дамир. — Второй заявил, что ты слишком активен для него, слишком яркий. И он, пожалуй, был самым честным из всех. Третий ревновал и обзывал шлюхой. Четвёртый тоже ревновал, бросал и обзывал шлюхой. Не замечаешь закономерность?

Пожимаю плечами.

Из всей этой поебени выходила только одна закономерность, что я и правда шлюха. Но только я ни одному из них не изменял. Ну вот ни разу! И в мыслях даже не было.

Дамир усмехается.

— Просто к ним в руки спустилось солнце, а они совершенно не знали, что с этим солнцем делать, и чувствовали свою ничтожность рядом с ним. С этим ярким, жарким, активным солнцем, которое отапливает космос только потому, что может.

Эти спокойные слова ошарашивают меня, и сразу в памяти всплывают строки, которые я когда-то сам сочинил:

Солнце, ты шлюха.
Ты даришь всем тепло.
С ответкой всё глухо.
Тебе не повезло…


Это, типа, я, что ли, солнце? И это, типа, комплимент был? Охуеть бля.

Допиваю коктейль, и тут от соседнего столика протягивают микрофон, а Дим машет рукой. За всеми этими разговорами я и не заметил, как прошёл круг и настала снова моя очередь петь. Вскакиваю и даю отмашку Диму.

Пару секунд тишины — и зал оглашают звуки ударных. Чёткий, резкий ритм, который подхлёстывает, взвинчивает, натягивает нервы струнами. Струнами, которые звучат где-то глубоко во мне. Голос рвётся из груди птицей, и я отпускаю её на волю:

Buddy, you're a boy, make a big noise
Playing in the street, gonna be a big man someday…


Помогаю себе, отстукивая ритм ногами, отхлопывая его ладонью по столешнице. И когда дохожу до припева, то бессмертное: «We will, we will rock you» подхватывает соседний столик, а на втором куплете, кажется, уже весь зал выстукивает ритм. И от этого я буквально взлетаю, распахиваюсь всей душой и расхожусь по залу волнами звука.

Но вот музыка заканчивается и приходится собираться обратно в своё тело, которое почему-то запрыгнуло на диван.

Бля. Я опять, что ли? Хотел же держать себя в руках и никуда не запрыгивать.

Оборачиваюсь, чтобы передать микрофон соседнему столу, и вижу, как от него к нам идёт женщина. Глаза у неё сияют восторгом. Она берёт меня за руки, сжимает, благодарит бурно и жарко, так, что я тоже сиять начинаю. А потом она умоляет исполнить песню «Орлы или вороны» в счёт их столика, если звукорежиссёр не возражает, и если я песню знаю и мне не трудно. Дим не возражает, а я песню знаю и мне нисколечко не трудно, а даже наоборот — мне мало того, что я спел. Я хочу ещё! Мне не хватило дозы!

Ещё!

Я вплетаюсь в музыку, а музыка вплетается в меня, прорастает крыльями, разрывает кожу, плоть и рвётся, рвётся, рвётся из меня:

Скажи мне, кто не ошибся, не сбился в жизни ни разу;
Кто первый остановился, когда его несёт?
Ломали нетерпеливо, в упор не слушая разум.
Хотели, чтобы красиво, но всё наоборот…


И почти переходя на крик. На неудержимый, надрывный крик:

По дороге одной, но в разные стороны.
Кто мы с тобой? Орлы или вороны?..


На последнем припеве я взвинчиваюсь так, что уже ничего не вижу. Закрываю глаза и уношусь ввысь. И в этой вышине я один. Не чувствую зала, людей, ничего не чувствую, только музыку. Бесконечную музыку, что стелется по воздуху переливами, сверкает вспышками звуков. Расширяется…

Тишина заставляет открыть глаза и оглядеться.

Вижу восторженные лица людей, слёзы в глазах той женщины и Дамира с угольно чёрным жгущим взглядом. Дамир почему-то снизу и протягивает мне руку.

Бля! Я залез на стол. Ну как так-то? Я что совсем себя не контролирую, когда пою? Или я уже пьяный такой? Вот ведь дурная башка.

Спрыгиваю и усаживаюсь на диванчик. На столе новый бокал с новым коктейлем, машинально хватаю и пью под пристальным взглядом Дамира.

— Чего? — не выдерживаю я.

— Любуюсь, — отвечает он. — А это у тебя профессиональное — стол в качестве сцены использовать?

— Может, и профессиональное, — бросаю я. — И вообще, в следующий раз ты петь будешь. У тебя охуенный голос, и я тебе песню подберу, так что всё путём будет.

— Я? Петь? — хмыкает Дамир. — Нет, Ярик, в этом деле я не очень. Я лучше тебя ещё раз послушаю.

— Ну и ладно, настаивать не буду. Но сейчас хватит уже про меня. Расскажи уже что-нибудь про себя. А то я вообще про тебя ничего не знаю, кроме того, что ты крутой чувак и дружбан Крокодила.

— Аллигатора, — поправляет Дамир.

— Неважно. Так и чем ты занимаешься? Наркотики? Оружие?

Дамир усмехается.

— Всё гораздо прозаичнее: гостиничный бизнес.

— Гостиничный? Это что, такие большие бабки приносит?

— Ну, когда у тебя монополия, что угодно приносит большие бабки. Так же подо мной сеть элитных ресторанов по всей стране и крупнейшая строительная компания.

Медленно подбираю челюсть. Нихуя ж себе! А ему всего-то тридцать. Ну, может, тридцать пять. Когда ж он успел построить такую империю?

— А начинал ты свой бизнес, случаем, не в детском саду?

Дамир улыбается.

— Этот возраст помню смутно, но отец начал посвящать меня в дела с десяти лет, если не раньше. А в двадцать лет я уже разорил его фирму, перепродав свою часть акций конкурентам, тем самым полностью уничтожив его.

Сглатываю.

— Разорил? Отца? В двадцать лет?

Я даже не знаю, чему удивляться больше.

— У нас были непростые отношения. Я бы сказал — сложные.

— Да уж я это понял, — тяну я. — С тобой, похоже, вообще шутить опасно.

Блядь. Он в двадцать отца разорил, а я в свои — никто, и звать меня никак. Дамир — это какая-то вообще параллельная вселенная. И эта вселенная сидит сейчас рядом со мной и улыбается мне. Мне! Да что ему от меня может быть нужно? У этого дохуя короля ведь и шлюхи должны быть королевские. А я…

Бред какой-то! Бре-ед!

Время за разговорами пролетает быстро и снова наступает моя очередь петь. И тут выясняется, что я выиграл джекпот: тот, кто заказал дохуя коктейлей, может петь дохуя песен. По крайней мере, три подряд. И я спешу этим воспользоваться. Наконец-то! Дорвался!

Я вдохновенно горланю Кипеловское «Я свободен», потом бабашу Scorpions «Still loving you». И после этого понимаю: да, я готов! Я дошёл до кондиции. Сцену мне!

И пру на сцену.



Глава 10


Лёгкий гитарный перелив. Мерцание звуков. Вдох, выдох — и мягко вступают ударные. Как кошачьи лапы по ковру.

Вдох, выдох, вдох…

И в мелодию вступаю я. Вступаю тихо, почти шёпотом, заниженным баритоном:

Свет озарил мою больную душу.
Нет, твой покой я страстью не нарушу.
Бред, полночный бред терзает сердце мне опять.
О, Эсмеральда, я посмел тебя желать…


Звук ударных рассыпается хрустальным крошевом, меняя характер музыки, заставляя голос петь трубой, гудеть низкими нотами. И я — опять не я, а тот несчастный горбун, дрожащий лишь от одного взгляда на прекрасное. Я даже горблюсь, сгибаю колени, и тело всё под напряжением от моей-не-моей боли.

Такое пение выматывает. Такое пение вынимает душу, но иначе я не умею. Никогда не умел. Не для меня это — петь вполсилы, дышать в полвздоха. Не для меня!

Заканчиваю партию Квазимодо и, выдыхая, закрываю глаза. Вокруг нет ничего: ни сцены, ни людей. Ни единой души. Есть только я, и где-то на периферии сознания маячит угольно-чёрный прожигающий взгляд. Он не отпускает. Он смотрит на меня. Смотрит в меня.

А кровь бурлит гитарными брызгами. Кровь? Нет, не кровь. Музыка по венам. Чистейший звук бежит по тонким струнам, что пронизывают всё тело. И сердце стучит. Сердце звучит мелодией. Это оно поёт. Всё моё тело поёт.

Я звук. Я волна.

Рай, обещают рай твои объятья.
Дай мне надежду, о, мое проклятье.
Знай, греховных мыслей мне сладка слепая власть,
Безумец — прежде я не знал, что значит страсть…


Взрыв. Всеобъемлющий взрыв эмоций. И голос жаром поднимается вверх, накаляет воздух, опаляет обшивку стен, стремясь вырваться дальше. Дальше и дальше. Для звука нет преград, а для эмоций нет оков. И два этих начала, слившись воедино, эмоционально-звуковой волной расходятся вширь.

Я расхожусь. Расту. Расширяюсь. Опаляю воздух, сжигаю кислород, вынуждая окружающих дышать не им, а мной. Чтобы почувствовали, хоть на пару минут, но почувствовали всё так, как чувствую это я! Я дарю себя. Без остатка, без сожаления. Дарю. Просто дарю!

J'ai posé mes yeux sous sa robe de gitane
À quoi me sert encore de prier Notre-Dame…


Не помню, как дохожу до последнего куплета. Не помню, когда и как перехожу на французский. Меня несёт. Я пьян от музыки. Пьян сам от себя. Я готов улететь, окончательно превратиться в звук, потерять связь с этим миром, но чёрный взгляд не отпускает меня. Я ощущаю его с каждой секундой всё чётче и чётче.

Вижу. Он приближается ко мне. Идёт. Медленно надвигается, заслоняя от всех остальных, от всего остального мира. Идёт и шепчет что-то. Говорит? Поёт? Кто из нас?

Я?

Он?

Вместе?

…Стой, не покидай меня безумная мечта,
В раба мужчину превращает красота.
И после смерти мне не обрести покой,
Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!


Глаза, в которых плещется космос, оказываются совсем близко. Лицо. Его лицо совсем близко. Дамир. Он передо мной. Стоит. Отгораживает. Смотрит своей оглушающей чернотой.

Подожди. Дай научиться дышать заново! Дай собраться, вспомнить, кто я есть. Дай…

Не даёт. Хватает, и я повисаю в воздухе, в его руках. А потом лечу. Лечу куда-то сквозь мерцание радужных фонариков и хрустальные блики снежинок.

Как солнце. Шальное пьяное солнце, брызжущее протуберанцами. Лечу!

Слова крутятся в голове каруселью искр, хороводом планет. Сейчас поймаю и рожу новую песню. Но не ловлю. Не хочу. Пусть кружатся так.

Так прикольнее!

Голова более-менее встаёт на орбиту, когда меня сажают в машину. В эту охуенную тачку.

— Скажи, — тяну я, — а эта тачка что, реально полтора миллиона баксов стоит?

— Миллион восемьсот, — отвечает Дамир, садясь за руль. — Таких всего семьдесят семь.

— Охуеть!

А дальше мы несёмся по ночному городу, сквозь смазанные пятна огней. Натурально несёмся. Дамир гонит так, что мне кажется ещё чуть-чуть — и улетим на тот свет. Ему рвёт крышу не по-детски, а мне так уже давно сорвало.

Громадина отеля встречает нас шиком и блеском. Швейцары, улыбки, постукивание каблуков о мрамор, шуршание подошв о ковёр. Без проволочек, регистраций и прочей хуйни мы попадаем сразу в лифт, который похож на небольшую комнатку с диванчиками, так что трахаться можно прям тут, рискуя быть застуканными. Ха-ха! Что за дурные мысли вообще? Дамир на такое не пойдёт, дотерпит до кровати. Терпел же вот весь день, и ещё чуток потерпит.

Но он уже на взводе, он начинает лапать меня ещё у дверей, а как только заходим в номер, сразу впечатывает в стену. Нависает надо мной, смотрит маньячным взглядом, и я не знаю, от чего больше бросает в жар: от этого взгляда или от откровенной близости этого сильного тела. Дамир улыбается, обнимает меня, лезет под джемпер руками. Ладони, что скользят по спине, буквально прожигают, плавят. Я прогибаюсь, прижимаюсь к нему. Сам. Да, сам! Потому что хочу. Просто пиздецки хочу этого.

Дамир, едва касаясь, скользит щекой по моей щеке, затем, утопив лицо в моих волосах, шумно вдыхает и стоит так несколько секунд. А после этого принимается целовать ухо и шею. Целовать и шептать своим охуенным голосом:

— Вдохновение… чистейшее, солнечное вдохновение. Я-арик…

Я, блядь, от одного этого голоса растечься готов, а он ещё и целует! Но мне нельзя растекаться. Я не девочка, мне подготовиться нужно!

— Дамир, притормози, мне надо в душ, — выдыхаю и кое-как выскальзываю из его объятий.

Вернее, он позволяет выскользнуть.

На ходу скинув обувь, захожу в ванную и охуеваю. Ну, к тому, что сам номер будет в позолоте, хрустале и шелках, я как-то был морально готов. Но вот ванная… Она охренеть огромная. Это такой мини зальчик с двумя раковинами, унитазом, писсуаром, широченным зеркалом и джакузи. Разглядываю всё это убранство, сверкающее позолотой и хромированным металлом, и спешно раздеваюсь, бросая одежду на специальную скамеечку. Кафельный пол вопреки всем ожиданиям, не холодит босые ступни, а наоборот греет, так что даже с неким сожалением залезаю в чудо-агрегат, быстренько хватаю душ и начинаю крутить краны. Много времени мне не дадут, поэтому нужно в темпе.

Блядь, смазку нужно было найти, а потом уже в душ соваться. Ну что за лох?

Быстро прохожусь пенистой губкой по телу, уделяя особое внимание заднице, а когда хлёсткой струёй начинаю смывать пену, то ощущаю на себе взгляд. Его взгляд.

Я что, дверь не закрыл?

Ну да, похоже, не закрыл. И теперь Дамир стоит тут и разглядывает меня. И что за страсть у него такая ненормальная?

Ладно. Похуй. Он меня уже всякого видел, стесняться нечего.

Не оборачиваюсь из принципа, стою спиной к нему и лезу в задницу сразу двумя пальцами. Смазать не смажу, так хоть растяну чутка. И вот когда начинаю пропихивать пальцы глубже, слышу за спиной сначала шаги, а затем шорох. Это Дамир залезает в джакузи. И сразу чувствую его тепло. Нет, скорее жар его тела. Тела, которое совсем рядом. Нас разделяют какие-то считанные сантиметры. Ловлю его дыхание на своей шее, такое горячее, что просто пиздец. Это охуенно заводит. Сам не понимаю почему, но завожусь с пол-оборота.

— Нельзя быть таким соблазнительным, Ярик. Невозможно устоять перед этим искушением…

Этот невероятный голос проникает в меня через поры и растекается по венам тёплой волной. А когда влажный язык касается шеи и начинает слизывать капельки воды, то волна вспенивается, вскипает пузырьками возбуждения, и я прогибаюсь в спине, подставляю задницу, потому что…

Блядь! Потому что уже невмоготу. Хочу этого чёртового извращенца. Просто хочу! Что бы я там про него не думал, каким бы мудилой он не был, но секс с ним охуенный.

Он покрывает поцелуями шею и плечи, и каждый поцелуй расцветает теплом настолько нежным и томительным, что кажется, оно может превратиться в трепетные цветы. Я млею. Млею и растворяюсь в этих ощущениях. А рука Дамира уже скользит по моей груди. Скользит, гладит, ласкает, с каждым движением становясь сильнее, грубее, жарче. И поцелуи уже не теплом дышат, а настоящим огнём, каждый раз Дамир с силой всасывает кожу, почти прикусывает, оставляя новые засосы, снова помечая меня.

Я дрожу. Дрожу от предвкушения и тихо выдыхаю, когда его палец с прохладной смазкой наконец-то проникает в меня.

Да, чёрт тебя дери. Да!

Наши пальцы — мои и его — сейчас во мне. Мы вместе растягиваем меня, и от самого этого факта почему-то сносит крышу. А он ещё шепчет, целует и шепчет:

— Восхитительный и такой сладкий. Ты меня с ума сводишь, маленький. Хочу тебя… хочу…

Блядь, да я и сам тебя хочу. Просто пиздецки хочу. Пожалею завтра, встать не смогу. Но это будет завтра, а сейчас — хочу!

Пальцы, и мои, и его, выскальзывают из меня, и я жду, что вот-вот… Но нет. Дамир разворачивает меня к себе, прижимает к стенке, а затем опускается на колени. Я заворожено смотрю, как он приближается губами к моему члену, как медленно облизывает головку, потом обхватывает её и…

И я задыхаюсь.

Это охуенно! Это невероятно пиздецки охуенно! Если он ещё раз сделает вот так языком и так глубоко возьмёт, то я кончу. Не выдержу!

Откидываю голову, закрываю глаза, впиваясь пальцами в плечи Дамира, и уже ловлю прибывающую волну нереального кайфа, как крышесносное кольцо губ выпускает мой член и вместо них основание передавливает что-то жёсткое и сильное.

Блядь! Сука, Дамир! Сука!

Царапаю его ногтями, и Дамир тут же вырастает, нависает надо мной.

— Понравилось, маленький? — усмехается он. — А теперь сделай мне.

— И закончить точно так же? Запросто! — выдыхаю в его наглую физиономию.

Качает головой и проводит по лицу ладонью, мимолётно касаясь большим пальцем моих губ.

— Если проглотишь, маленький, то позволю тебе кончить столько раз, сколько захочешь.

— А если нет?

— Будешь мучиться всю ночь, кричать, плакать, но я не дам тебе кончить.

— Бля!

Растягивает в ухмылке губы. Очень хочется укусить их.

Какая ж ты сволочь. Охуительно крутая сволочь.

Как можно быть настолько классным и настолько сволочным одновременно, не знаю. Но Дамир как-то ухитряется.

Он усаживается на край джакузи и выжидательно смотрит на меня, а я стекаю к его ногам. Прямо к его покрасневшему от возбуждения, бугрящемуся венами члену. Медленно выдыхаю и начинаю.

Сперва щекочу самым кончиком языка, размазывая сочащуюся смазку, поддразниваю, потом касаюсь головки губами, но лишь слегка, тоже дразня, и, продолжая ласкать языком, спускаюсь к основанию, облизываю ствол. Затем так же медленно поднимаюсь и снова дразню головку. Слышу учащённое дыхание Дамира и тихий стон.

— Маленький… — выдыхает он. — Хватит играть. Возьми его уже.

Ещё раз лизнув головку, отрываюсь от этого занятия и, копируя его усмешку, произношу:

— Перестанешь называть меня маленьким, прекращу играть.

— Хорошо, солнышко моё, — шепчет он и опускает руку мне на голову. — Так лучше?

Нихуя не лучше, но рука ощутимо давит на затылок, и я наконец обхватываю член губами. Максимально расслабив горловые мышцы, я насаживаю себя на член до середины, а потом отпускаю, возвращаясь к головке, и снова скольжу вниз. Так я проделываю несколько раз, а потом резко, одним рывком заглатываю член до самого основания. Слышу судорожный вздох Дамира, чувствую, как с силой сжимаются его пальцы у меня на затылке, и продолжаю. Продолжаю, пока он не входит в мой ритм, пока сам не начинает толкаться в меня. И от этого тёплая волна кайфа по всему моему телу. Слышать его хриплые стоны, ощущать его напряжённые мышцы, его короткие толчки, его сильные пальцы, что запутались сейчас у меня в волосах и гладят, ласкают — это кайф! Мне нравится делать ему приятно. Нравится дарить удовольствие. Я и сам получаю от этого удовольствие. Необъяснимое, иррациональное удовольствие.

Толчки становятся сильнее, мощнее, я чувствую приближение разрядки и заглатываю теперь только до основания, позволяю Дамиру входить в меня максимально глубоко. Ещё пара движений — и он кончает в меня. Прямо в рот. А я, почти не чувствуя вкуса, глотаю. Несколько коротких толчков, и я выпускаю член, отстраняюсь. Горло чертовски саднит, буквально горит. Хочется пить.

Стараюсь не смотреть на Дамира и встаю. Ноги отчего-то трясутся, но я вылезаю из джакузи и шлёпаю к раковине. Но далеко уйти мне не дают, ловят, подтягивают к себе, а через секунду в моих руках оказывается стакан с водой. Откуда он тут взялся? Понятия не имею. Не думаю, жадно пью. Когда вливаю в себя последнюю каплю, стакан, как по волшебству, исчезает из ладоней, и на плечи ложится большое махровое полотенце. Меня в него буквально закутывают, а затем обнимают.

Дамир прижимает меня к себе со спины и утыкается носом в затылок, стоит, дышит, а я…

Я уже ничего не понимаю. Себя не понимаю. Его не понимаю. Вообще нихуя не понимаю!

Я только что сделал для этого богатенького ублюдка то, что не делал ни одному своему любовнику. И получал при этом удовольствие. А этот богатенький ублюдок сейчас обнимает меня. И в этих объятиях столько интимного, столько нежности и трогательности, что сердце шкалит удары. Так не обнимают шлюх. Так не обнимают купленных мальчиков. Так обнимают родных и близких людей. Самых дорогих людей.

Так меня никто ещё не обнимал! И от этого мне пиздец как неловко.

Мне! И неловко! Вообще неслыханное дело.

А Дамир, зараза, ещё и целовать начинает за ухом, от чего мурашки по всему телу.

Остановись! Хватит. Я не привык…

— Ярик, солнышко. Чудо моё… — шепчет Дамир мягким бархатом. — Маленький…

Пиздец. Просто пиздец. Я от этой нежности сейчас растаю.

— Кажется, кто-то обещал не называть меня маленьким, — пытаюсь усмехнуться.

Но Дамир ещё сильнее обнимает меня и шепчет прямо в ухо:

— Ма-аленький…

И тихий, еле уловимый смешок.

Ах ты паскуда!

Резко оборачиваюсь, смотрю с вызовом в его наглую рожу. Вернее, лицо. Очень красивое улыбающееся лицо. И жаркая нежность, что плещется сейчас в его глазах, потоком вливается в меня, растекается по телу сладостью, томительной негой. Ловлю себя на том, что хочу коснуться этих точёных скул, острого подбородка, утопить пальцы в жёстких волосах. Хочу узнать вкус этих губ.

Тянусь неосознанно вперёд, и Дамир сам наклоняется, замирает на пару секунд, а затем проходится языком по моей верхней губе. Приоткрываю рот, как бы приглашая, и Дамир больше не медлит. Кончик его языка скользит практически по губам, проникая неглубоко, но до безумия нежно и сладко. Хочется глубже, хочется больше. Подаюсь вперёд, начинаю ласкать его язык, играть с ним, и слышу утробный рык. Успеваю лишь вдохнуть, как он врывается. Врывается силой, мощью, жаром, врывается и заполняет меня целиком.

Это охрененно. Это охуеть как охрененно!

Обнимаю его, вжимаюсь со всей силы. Хочется ещё, глубже, больше, ближе, хочется прорасти в него. Да, прорасти! Царапаю ногтями спину и чувствую, что пол уходит из-под ног. Я лечу, а голова идёт кругом, и не помню, не улавливаю того момента, как оказываюсь на кровати, распластанный на прохладном шёлке. Но эта прохлада совсем не ощутима, потому что сверху обдаёт своим жаром Дамир, вжимает меня в кровать, обнимает и целует, целует, целует!

А мне уже мало и этого. Хочу его всего. Всего!

Развожу ноги и призывно приподнимаю бёдра, на что тигр по имени Дамир рычит прямо мне в рот, прикусывает нижнюю губу и наконец отрывается.

Охуеть. Такого сумасшедшего взгляда я ещё никогда ни у кого не видел. Никто на меня ТАК не смотрел. От одного этого взгляда можно умереть, потому что…

На этом мысль обрывается, умирает, а я, наконец, плавлюсь. Плавлюсь под его руками, ощущая, как он вколачивается в меня. Ощущая всю ту бурю, что бушует в его глазах, уже в себе нереальным напором. Закидываю руки за голову, как он приучил. Закидываю и принимаю в себя этот пиздецкий ураган. Ураган, что окончательно сносит мне крышу. Ураган, что подхватывает меня и уносит куда-то на вершины блаженства.

Блаженство… Оно вспыхивает где-то в глубине искристыми лучиками и принимается расти. Постепенно, поступательно, толчками расти, заполняя меня звенящим золотистым жаром, растекается певучим светом. И когда достигает предела, когда опрокидывает в себя моё сознание, я наконец взрываюсь, полностью растворяюсь в нереальном кайфе и парю. Просто парю на волнах блаженства.

А дикий ураган уже не дикий, а ласковый. Вот он, смотрит на меня и урчит. Протягиваю руку, глажу по щеке, но он перехватывает, впивается губами в ладонь, целует, облизывает, а потом срывается в безумство. Сжимает мои руки и вдавливает, втрахивает меня в постель. Беззвучно кричу, ловя уже его кайф, чувствуя, как он кончает, ощущая, как он растворяется в блаженстве. Ощущаю это и только сейчас понимаю, что уже кончил. Кончил без помощи рук!

Бля-а!

Других слов нет. Ни одного. А вскоре заканчиваются и мысли. Они заканчиваются, когда Дамир, выйдя из меня, сгребает в охапку и принимается гладить, ласкать и шептать в самое ухо:

— Солнышко. Моё солнышко… только моё…

Спорить с ним нет ни сил, ни желания, и я, прикрыв глаза, вдыхаю его запах, наслаждаюсь минутой тишины. Наслаждаюсь, предвкушая тот момент, когда ураган выдохнет, вдохнёт и снова понесёт меня к чертям из этой реальности.



Глава 11


Темнота, тёплая и мягкая, сворачивается в клубочек котёнком, зевает, а потом резко срывается с места и куда-то ушмыгивает. Наверное, бежит за тем мячиком, что звенит гитарным напевом и резво скачет где-то… Где-то?

Бля! Что за пурга?

Ничего нигде не скачет. Это просто музыка в соседней комнате играет. Родная такая побудочная музычка. Будильник-то я на сотике не отключил, вот он и орёт, а я лежу на траходроме и пялюсь на сине-золотистые шторы со всякой навороченной хуйнёй.

Так. Вчера. Я пел в караоке. И пил. Потом Дамир отвёз меня сюда. А затем был секс. Много, очень много крышесносного секса. Такое окончание дня совсем неудивительно. Скорее удивляет сам день, все эти прогулки, караоке. Очень смахивает на свидание. Да и ночью был именно секс, нежный, страстный секс, а не трах.

К чему бы всё это? Голова, соображай быстрее!

Но голова соображать не желает совершенно, а к бодренькой музыке подключается голос Цоя:

Начинается новый день
И машины туда-сюда.
Раз уж солнцу вставать не лень,
И для нас, значит, ерунда…


На этом песню безжалостно обрывают. Я вот никогда не обрывал, всегда дослушивал до конца, валяясь на кровати лишние пару минут.

Так. Это выходит, что уже семь часов, и мне бы нужно по-хорошему ползти на пары. Ох, ебать-колотить! Я ведь даже не знаю, где этот грёбаный отель находится и успею ли я добраться до универа. А ещё я не знаю, смогу ли вообще встать.

Выдыхаю и выныриваю из-под толстого, тёплого одеяла.

Ну надо же! Я не грязный и не голый. Неужели Дамир меня обмыл и трусы надел? Нихуя не помню. Отрубился раньше. Ну ещё бы не отрубился, после такого-то секс-марафона! Охохонюшки…

Ну-ка, давай! Вставай, размазня. Труба зовёт!

Спускаю ноги, сажусь, и понимаю, что сидеть, вроде, могу. Ну как могу? Так себе, но могу. Может, и с «ходить» получится?

Поднимаюсь — правда, со второй попытки, но зато сразу на ноги, а не носом в пол — и даже умудряюсь дошкандыбать до двери комнаты, как встречаю Дамира. Он умытый, свежевыбритый, в чёрном халате, весь такой расслабленный и довольный разглядывает меня несколько секунд, а затем ловит и прижимает к себе.

— Думал, ещё поспишь, не хотел будить, а ты сегодня ранняя пташка, — говорит он, ведя рукой по моей спине, от чего мурашки разбегаются по всему телу.

— Ну так пары же у меня, — отвечаю, стараясь не обращать внимание на бегающих тварей. — Идти нужно.

Дамир прищуривается. И вроде, ничего больше не меняется в лице, но ощущаю какую-то жёсткость.

— Ты такой ответственный студент, Ярик, — тянет он с лёгкой усмешкой.

— Да нет, вообще, я раздолбай и долбоёб, — признаюсь честно. — Просто зачётная неделя на носу, а там и сессия. Нужно хотя бы появляться.

Да уж, появляться нужно. А то почти всю прошлую неделю пропустил из-за этого ебучего монстра, между прочим.

— Я сегодня свободен до обеда и очень хотел бы провести это время с тобой, Ярик.

Нет, он, вроде бы, не приказывает напрямую, но давление просто пиздец! И вот что мне делать? Он теперь моим временем полностью будет распоряжаться? Но он не выкупил меня. Не выкупил! Я не принадлежу ему все двадцать четыре часа в сутки! Или… уже принадлежу?

Я весь внутренне сжимаюсь.

— Ярик, — звучит терпеливый голос Дамира, а внимательные глаза, кажется, сканируют меня, — вчерашний выходной у меня был первым за долгое время, и мне бы хотелось продлить его хотя бы ещё на несколько часов. Не уходи… пожалуйста.

Пожалуйста? Он просит? Он реально просит? Поверить не могу! Да и никто бы не поверил, что такой дохуя богач, который привык приказывать, будет о чём-то просить. Вот и что мне с этим делать?

Я могу включить барана и заявить, что мне надо идти. На что Дамир тоже может включить барана и приказать остаться. И я останусь, никуда не денусь. Только посрёмся зря. Но Дамир может и не упираться рогом в землю и отпустить меня на пары. Только ведь сразу в универ я не поеду. В этих Диоровских шмотках, да после того, как сел у всех на глазах в ту тачку, — нет, не поеду. Сначала домой переодеваться. И сколько это времени займёт? Хуй знает, где я сейчас нахожусь. Ну, допустим, на дорогу домой примерно час, потом переодевание и ещё час на дорогу до уника. В итоге я приеду к началу второй пары. А у нас их сегодня вообще две. И вторая не так уж и важна, если разобраться, так что…

Шумно вздыхаю.

— Ну… хорошо, — тяну я.

Взгляд Дамира теплеет, а ладони опускаются на ягодицы.

— Только сегодня никаких секс-марафонов, — предупреждаю.

И Дамир улыбается.

— По-твоему я такой монстр? — говорит он и сжимает мою задницу, а потом принимается её гладить. — Нет, солнышко, сегодня без этого. Как ты смотришь на то, чтобы поплавать в бассейне перед завтраком?

— В бассейне? — удивляюсь я. — А тут он есть?

— Да, я забронировал нам его на пару часов.

Уже и забронировал? Зашибись. Шустрый какой. Впрочем, это же Дамир. Чему тут удивляться?

— Ну пойдём, раз забронировал, — пожимаю плечами. — Только я плаваю не очень.

— Не умеешь? — приподнимает бровь Дамир.

— Умею, но не очень. Я больше по великам и скейтам.

— А к сноубордам как относишься?

— Нормально отношусь. Ещё когда в школе учился, мотались в Шерегеш с парнями пару раз. А что?

— Просто интересуюсь, — улыбается он и добавляет: — Кстати, по великам я тоже неплохо.

— Ты? На велике? — я отстраняюсь и смотрю на Дамира во все глаза. — Не представляю! Что, серьёзно умеешь?

— Вот начнётся сезон, там и проверим, кто на велике лучше.

Ну нихуя же себе! Какие планы-то далекоидущие. Офигеть! Но я реально не представляю Дамира на велике. Хотя ж все были пацанами и гоняли, но мне почему-то кажется, что этот дохуя богач сразу на моц сел. Или в тачку.

— Замётано, — хмыкаю я.

Затем Дамир выдаёт мне купальные плавки, мы напяливаем халаты и прямо так спускаемся в бассейн. И тут я снова охуеваю.

Как только мы открываем дверь, то оказываемся в охрененном зале с охрененным бассейном на весь зал, лишь по краям дорожки, выложенные белым кафелем, и кое-где лежанки стоят. Одна стена полностью утыкана, блядь, стразиками. И такие же, мать их, стразики вперемешку с мелкими белыми камешками лежат в чашах из тёмного отполированного до блеска камня, что торчат по углам бассейна. А потолок усыпан мельчайшими светодиодами. И подсветка синяя. И всё это отражается в чистейшей воде и на всех гладких поверхностях, так что с непривычки даже не разберёшь, где тут вода, а где всё остальное, и кажется, что паришь в космосе.

Красота, конечно, охуенная. Но не могу избавиться от мысли, что я тут малёха лишний. В отличие от Дамира. Он тут в своей стихии. Шик и блеск — всё его.

Скинув халат на лежак, Дамир встаёт у края бассейна, вытягивается, а затем бесшумно и почти без брызг прыгает в воду.

Красиво. Да, чертовски красиво. Им можно любоваться, и, блядь, я им любуюсь. Любуюсь этой смуглой кожей, широкой сильной спиной, мускулистыми руками, что взлетают над водой, отточенными, стремительными движениями хищника. Любуюсь! А если вспомнить его охуенный голос, крышесносный секс, да и вообще всё, то в Дамира и влюбиться запросто можно. Ну вот реально ж можно.

Хех. Интересно, как бы я к нему сейчас относился, если бы всё сложилось по-другому? Если бы не было этой ёбаной тачки и Крокодила, если бы на меня не повесили долг, и я бы ничего не отрабатывал, если бы он не купил меня на ночь, как шлюху, а просто подсел в баре и предложил выпить. Что было бы? Артачился бы я? Посылал бы его нахуй? Да нет. Не посылал бы! Я бы согласился. Согласился бы и на выпивку, и на ночь вместе. И это была бы самая охуенная ночь в моей жизни.

М-да… Если бы не долг…

— Эй, Ярик! — окликает меня Дамир, который уже успел доплыть до противоположной стены и вернуться обратно. — Что стоишь? Прыгай в воду.

«Прыгай». Ну нет, прыгать я не буду. Помню, как-то прыгнул один раз, так потом несколько недель сплошным синяком ходил, хорошо хоть не сломал ничего.

Так что я аккуратненько спускаюсь по лестнице и, когда захожу по грудь, отталкиваюсь от ступени и начинаю загребать руками. Вода прохладная, не холодная, а освежающая, в самый раз, в общем. И медленно плыть в такой, лениво работая руками, самое то. Плывёшь, любуешься всей этой сверкающей красотенью и кажется, что летишь в открытом космосе. Вокруг звёзды, планеты, метеориты, а ты плывёшь себе, гребёшь руками потихоньку, слушаешь космический шёпот, пытаешься различить слова, различить и сложить их в строчки…

— О чём задумался, Ярик?

Дамир выныривает из-под воды неожиданно, так что аж вздрагиваю.

— Да так, ни о чём, — отмахиваюсь, ну не объяснять же ему, в самом деле, что я «космическую музыку» слушаю. — Красиво тут очень. — И резко перехожу на другую тему: — А ты что, правда на велике умеешь?

— А ты не веришь? — хмыкает Дамир.

— Просто представить не могу. Где ты, и где велик.

— Я, знаешь ли, не всегда был здоровым мужиком в деловом костюме и при деньгах. У меня тоже было детство, и велик.

— Ты ещё скажи, что по гаражам лазил и на костре картоху пёк!

— По гаражам — было дело, — усмехается Дамир. — Картоху не помню, а вот туалет в школе взрывал.

— Серьёзно?

— Вполне. Я вообще был хулиганом, отличником, но хулиганом. Ни одного дня без драки не обходилось.

— Я думал, ты в элитной школе учился, — продолжаю офигевать я.

— Началка у меня обычная была, а потом, да — потом элитная. Когда папаня раскрутился и стал деньги большие зарабатывать. Но ты думаешь, что в элитных школах как-то всё по-другому? Ошибаешься, Ярик. Там ещё жёстче. Все же распальцованные, хотят свою крутость всем и каждому доказать. Этакий зверинец: у кого толще шкура и острее когти, тот и прав.

— И ты был самым правым, да?

Дамир усмехается, так что даже сомневаться не приходится.

— Я с парнями, помнится, физрука нашего так запугал, что он уволился, — говорит Дамир. — А когда завуч стала рыпаться, то надавил, и её сняли.

— Охуеть! — только и могу сказать я. — А отца своего ты зачем разорил? Типа, месть?

— Что-то типа того.

— А за что, если не секрет?

— За то, что он мать под суицид подвёл своими постоянными изменами. Я долго на него злость копил и, когда понял, что могу, ударил.

— Да ты дохуя опасный чел, — пытаюсь пошутить я.

— Какой уж есть, — Дамир пожимает плечами и подплывает ко мне вплотную. — А кто тут говорил, что плавать не умеет?

— Я не говорил, что не умею, — возмущаюсь. — Я просто в этом не очень.

— А что так? По-моему, вполне уверенно держишься.

— Ну держусь, да, — отвечаю я, пытаясь выскользнуть из его рук, потому что Дамир всё больше притесняет меня, и я уже почти упираюсь в стенку бассейна. — Это просто иррациональный страх перед водой. Боюсь захлебнуться.

Выскользнуть, разумеется, не получается. Меня просто обнимают и окончательно зажимают.

— Страх? Ты когда-то тонул?

— Нет. Не знаю. Мне не рассказывали, — выпаливаю я, ёрзая в его объятьях и тем самым, кажется, только распаляя его.

— И ты никогда не погружался с головой?

Отрицательно мотаю.

— Боишься?

— Да! Всё, Дамир, отпусти. Дай поплавать.

— Нет, так не пойдёт. Страхи нужно преодолевать, — ухмыляется Дамир и крепко прижимает меня к себе.

— Мы с этим страхом срослись, — упираюсь я руками в сильную грудь. — Он мне, как родной.

— Но он будет тебе мешать при дайвинге.

— Каком дайвинге? — опешиваю я.

— Обыкновенном. На Мальдивах, или в Египте, или ещё где. На свете много красивых мест.

Я даже не знаю, что ответить на это. Просто смотрю и охуеваю. Сначала велики, теперь вот это. Что дальше будет? В космос полетим?

— Ярик, в погружении на глубину с аквалангом нет ничего сложного, как и в нырянии под воду, которое мы сейчас сделаем, — как ни в чём не бывало, говорит Дамир. — Для ныряния нужно просто набрать в лёгкие побольше воздуха, задержать дыхание, закрыть глаза и уйти под воду. Всё. С последним, самым сложным, я тебе помогу.

— Не надо мне помогать! Не хочу я!

Пытаюсь вырваться из его лап, но Дамир только улыбается.

— Ярик, да не дёргайся ты, всё будет хорошо. Набери побольше воздуха, задержи дыхание и закрывай глаза. После того, как погрузишься, медленно открой их. На счёт «три» мы пойдём под воду.

— Эй! А если я не задержу?! — в панике ору я.

— Всё равно пойдём под воду. Потом сделаю тебе искусственное дыхание. Я умею.

— Блядь, Дамир! Ты больной!

— Раз.

— Придурок конченый!

— Два, — глядя мне в глаза, продолжает он.

И я понимаю, со всей ясностью понимаю, что он утащит меня под воду. Он из тех, кто «учит» плавать, бросая посреди реки. И пока он не успел сказать своё чёртово «три», я раздуваю кислородом лёгкие, задерживаю дыхание и зажмуриваюсь что есть мочи.

— Три!

Пару секунд — и непреодолимая сила тянет вниз. Я мысленно — а по-другому и не получается — ору на Дамира и вцепляюсь ему в плечи. Мгновение — и мы уже под водой. Даже не улавливаю, как оно происходит. Просто раз! — и всё. Ощущаю прохладу на лице, чувствую, как волосы шевелятся от движения. А ещё отчётливо ощущаю лапы на своей заднице.

Да блядь, Дамир! Хватит уже!

Открываю глаза медленно, как он советовал, и смотрю наверх.

Вау! Свет огоньков через воду нереально офигенный. Теперь точно, как в космосе или ином мире. Если бы ещё не эти лапы, так вообще красота.

Опускаю глаза и впериваюсь в Дамира, ору на него взглядом. А он только губы в улыбке растягивает. Смеётся ещё, гад! Мудло конченое!

Лягаю его, но в воде получается фигово рассчитать силу, поэтому выходит слабо и вскользь. Дамир на это лишь ещё шире улыбается и ещё сильнее задницу сжимает.

Блядь!

Несколько пузырьков воздуха вырывается изо рта и стремительно убегают вверх. Непроизвольно провожаю их взглядом, чувствуя, что лёгкие начинают потихоньку гореть, а через секунду уже не потихоньку. Дёргаюсь и та же сила, что утащила меня под воду, выталкивает наверх.

Глоток воздуха, блядь! Глоточек. Во-о-оздух!

Шумно дышу полной грудью и понимаю, как же это классно — дышать. Просто охуенно.

— Ну вот, видишь, справился, — слышу насмешливый голос и упираю взгляд в довольную физиономию.

— Ты придурок. Псих больной. Сумасшедший! — наконец, ору на него в голос.

— Да, сумасшедший, — неожиданно соглашается Дамир. — Я с ума по тебе схожу, маленький.

Он прижимает меня к стенке бассейна, вжимается сам, дышит в лицо, а потом касается своими губами моих. Совсем нежно, бережно, едва уловимо. И от этого касания по всему телу разливается волна сладости, горячей, томной сладости. Раскрываю рот, тянусь за большим, за самым сладким. Ведь он же не оставит меня голодным, даст насытится…

И Дамир даёт. Улыбается, шепчет беззвучно, одними губами: «Солнышко моё», и проникает языком в рот. Медленно, но сильно и властно заполняет меня, подчиняет, и я уже сам льну к нему, обвиваю руками, обхватываю ногами, дурею от одного поцелуя. С ума схожу, как и Дамир.

Прикусив губу, он чуть отстраняется, смотрит дикими, горящими глазами, пожирает взглядом и гладит, ласкает моё тело: спину, плечи, ягодицы, ноги, промежность.

— Ярик, — хрипло выдыхает Дамир, — какое же ты всё-таки чудо. Сумасшедшее, чумовое, нереальное!..

А затем он резко поднимает меня вверх и сажает на край бассейна.

— Ты чего задумал? — начинаю я.

Дамир ухмыляется, хищно облизывается и принимается снимать с меня плавки.

— Дамир! — шиплю я, вцепляясь в его руки и безуспешно пытаясь остановить. — Ты же говорил, что сегодня без секса!

— Ярик, я просто хочу сделать тебе приятно. Мне нравится ласкать тебя, нравится смотреть на тебя, когда ты кончаешь. Нравится…

На последних словах он сдирает с меня мокрые трусы и раздвигает ноги.

— Да тебе самому это нравится, — усмехается Дамир.

Спорить глупо. Член, блядь, стоит.

— Ты ненасытное чудовище, — выдыхаю, когда Дамир касается пальцами члена и принимается медленно ласкать.

— Конечно. Тобою невозможно насытиться, — довольно урчит он и добавляет, глядя мне в лицо: — Но ведь и ты такой же, чудо моё маленькое. Такой же ненасытный, неуёмный. Мы идеально подходим друг другу.

А потом он берёт член в рот, и мне остаётся только тихо стонать. Стонать и толкаться в него. Жарко, сладко, офигенно!

Когда Дамир выпускает член, я чуть не плачу.

— Сука! Опять не довёл! — шёпотом кричу я.

— Не ругайся, солнышко. Сейчас доведу.

Сказав это, Дамир рывком вылезает из воды и опускается рядом со мной, подставляет руку под спину, укладывая на неё.

— Я хочу видеть твоё лицо, когда ты будешь кончать.

— Бля…

Договорить не дают. Дамир накрывает рот своим и целует, а я таю. Таю от поцелуя, таю от его ласк. Когда же он отстраняется и, глядя маньячным пожирающим взглядом, начинает мне дрочить, я выгибаюсь, закусываю губу и уже не стону, почти кричу, пихаюсь ему в руку, и ускользающим в нирвану сознанием понимаю, что, блядь, я хочу его. Хочу, чтобы он вошёл в меня сейчас. Хочу! Я совсем спятил.

Кончаю. Почти задыхаюсь. Впиваюсь в плечи Дамира, прижимаюсь к нему. И чувствую его стояк. Нефиговый стояк. Рука сама тянется прикоснуться, погладить через мокрую ткань, сжать.

Бля-а! Как же рубит крышу. Просто сносит. Но ведь и у него тоже. Точно так же рубит. Сносит. И этот стояк из-за меня. Из-за меня он горит. Это всё из-за меня!

Мне!

Начинаю сдирать с него плавки, а Дамир гладит меня, целует, облизывает плечи, и только когда избавляю его от мокрой тряпки, вспоминаю:

— Блядь! Смазка!

Дамир тянется к ближайшему лежаку, подтягивает его, шарит там в какой-то навесной сумке и достаёт всё, что нужно: смазку и презики.

Нет, я даже думать не хочу, кто озаботился это добро туда положить: администрация или сам Дамир. Похуй мне на это сейчас. На всё похуй!

Отлипаю от Дамира, укладываю его на пол, а сам вскакиваю, сажусь ему на бёдра. Зачерпнув пальцами прохладный гель, я привстаю на коленях и проникаю сразу двумя пальцами, растягивать нет нужды — меня всю ночь нехуёво растягивали, так что просто смазываю. И смотрю на Дамира. На Дамира, который шумно дышит, от чего широкая грудь ходит ходуном. На Дамира, который облизывает пересохшие губы. На Дамира, который жрёт меня глазами, этими космическими безднами, чёрными дырами. Засасывает просто!

Это я завожу его. Я превращаю опасного зверя в сумасшедшего монстра. Я!

Я играю с огнём. Я балансирую на грани, на лезвии ножа. Я разжигаю пламя и утоляю голод чудовища. Только я. Я один!

От осознания такой власти над ним сносит крышу. Накрывает с головой. И уже не чувствуя боли, а только нарастающее возбуждение, я насаживаюсь на его член. Насаживаюсь и начинаю двигаться.

Хриплые стоны, жёсткие руки на бёдрах, мощные толчки, короткие вскрики и глаза в глаза. Нет «его». Нет «меня». Есть только «мы». Мы! Слившиеся воедино. Двигающиеся в одном ритме. Дышащие одним воздухом. Одним, блядь, воздухом на двоих. Воздухом, которого уже не хватает, потому что улетаем в космос и взрываемся там сверхновой! Взрываемся и распадаемся мириадами звёзд, осколков, метеоритов!..

Лежу на Дамире. Постепенно собираю себя по кусочкам. Учусь заново дышать. А он обнимает, гладит спину, перебирает волосы. Всё. Больше ничего не нужно. Только лежать и дышать, вслушиваться в ритм его сердца, принимать тепло его тела, ощущать гладкость его кожи. Больше ничего.

Не знаю, сколько так лежим, сколько проходит времени. Но в конце концов, Дамир выходит из меня, подтягивает выше, заглядывает в глаза.

— Бесподобный… — шепчет он, улыбаясь, и сильная ладонь обнимает моё лицо, ласкает пальцами. — Бесподобное солнышко!

Чуть поворачиваюсь и целую ладонь, едва заметно касаясь губами.

Дамир выдыхает и резко притягивает меня, впивается в губы, врывается языком. Стремительно, грубо и просто охуенно сладко! Мурчу от удовольствия. Постепенно поцелуй смягчается, напор теряет силу, слабеет, движения языка становятся медленными, тягучими, совершенно расслабленными. И в конце концов Дамир отпускает меня. Отстраняюсь немного, буквально на считанные сантиметры, смотрю на эту довольную физиономию и качаю головой.

— А ты, однако, пиздабол, — говорю я, подпирая голову руками.

Он вопросительно поднимает правую бровь.

— Кто тут обещал, что сегодня без секса и бла-бла-бла? Ну и что в итоге? Как я теперь до номера-то доберусь, монстр ты ебучий?

— Я тебя на руках донесу, — хмыкает Дамир.

— Только этого, блядь, не хватало! — закатываю глаза.

Но он, похоже, серьёзно. Вот реально же серьёзно.

Обнимает меня, берёт на руки, встаёт и несёт в душ, дверь в который обнаруживается на противоположной стороне. В душе я пытаюсь отмахнуться от его навязчивой заботы, но разумеется, не получается. Он решительно останавливает все мои попытки в самостоятельность и собственноручно моет. А я уже и не сопротивляюсь. Есть какой-то кайф в том, что тебя обмывает дофига крутой чел, который в школьные годы всю школу в страхе держал, в двадцать лет пустил по миру собственного отца, а сейчас ворочает такими деньгами, которые мне и не снились. Честно, в голове это не укладывается, не утрамбовывается никак. Но поди ж ты: моет и на руках носит. Очуметь можно!

Вот я и чумею. А ещё млею под его невероятно сильными и нежными руками.



Глава 12


На столе, как по волшебству, образуются разнообразные блюда. Здесь и тарелка с омлетом, украшенная овощами, беконом и ещё какой-то хуетой, так же оладьи с мёдом и икрой, мясная нарезка, фрукты, апельсиновый сок, охуенно ароматный кофе, круассаны… У меня аж глаза разбегаются. И что, всё это реально можно сожрать на завтрак? И не лопнуть?

Смотрю на Дамира. Он вообще никаких сложностей не испытывает и спокойно приступает к еде.

Ну ок. Ладно. Не смотреть же на это всё. Тем более, что после плаванья и правда жрать очень хочется.

Как приличный мальчик беру приборы, начинаю резать омлет, но при этом ощущаю себя натянутой струной. Это дурное чувство накатило сразу же, как мы вошли в этот мега-пафосный ресторан. Мне хотелось заныкаться куда-нибудь в уголок, но Дамир выбрал этот столик. Отсюда, конечно, открывается охуеть какой красивый вид на утренний пейзаж, но и сам стол нефигово так просматривается с других мест. И вот конкретно сейчас на меня пялятся. Поворачиваю голову влево, ловлю взгляд чрезмерно накрашенной дамы, и та быстро отводит глаза. Кошусь себе за спину, и мужчина в сером костюме утыкается в тарелку.

Жри свои блинчики, сука! А не меня глазелками.

— Ярик, какие-то проблемы? — спрашивает Дамир. — Что ты назад всё оглядываешься?

— Я бы не оглядывался, если бы на меня не пялились. Напрягает, — дёргаю плечом.

Дамир усмехается.

— Значит, когда ты на сцене и тебя сотни людей глазами жрут, тебя не напрягает, а здесь напрягает. Занятно.

— Когда я на сцене, то я на сцене, и логично, что на меня смотрят. А сейчас я ем, а этот мудила, блядь, зырит. Я тоже на него позырить могу.

— Этот, как ты говоришь «мудила», управляющий крупного банка, — улыбается Дамир.

— Похуй мне, кто он. Пусть хоть английской королевой будет. Это ничего не меняет: я ем и нехрен на меня пялиться. Не в цирке.

Принимаюсь сосредоточенно жевать бекон, но тут в заднем кармане оживает сотик. Эсэмэсочка. Выуживаю телефон, смотрю на номер и понимаю, что в ВК мне лучше не заходить. Там меня ждёт сотня непрочитанных матюгов, не меньше. Со вздохом открываю сообщение от Серёги.

«Блядь! Где ты?! Завалов про тебя спрашивал. Валить на экзе будет».

Ещё раз вздыхаю.

Игорь Алексеевич Коновалов по прозвищу Завалов ведёт у нас матстатистику и славится премерзким характером. И если он про кого-то спрашивал то, считай, всё — труба дело.

— Что-то случилось, Ярик? — интересуется Дамир.

— Угу, — отвечаю я. — Пиздец случился.

Дамир выжидающе смотрит.

— Препод про меня сегодня спрашивал. Он та ещё злопамятная сволочь. На экзамене точно завалит.

Дамир улыбается.

Ну да, для него это смех, а не проблема. Подумаешь, какие-то экзамены! А меня степухи лишат.

— А фамилия у этого зверя-препода есть? — спрашивает Дамир.

— Коновалов, — на автомате выдаю я. — А тебе зачем?

— Чтобы знать, кого давить, в случае чего, — с лёгкой улыбкой продолжает Дамир.

Шутит. Вроде.

Или не шутит?

Бля. Этот же реально задавить может. Нахуй я фамилию Завалова выдал? Отстой!

— Ха-ха! — пытаюсь переиграть всё в шутку. — Если ты его задавишь, то половина универа скажет тебе: «Спасибо».

— Только половина?

— Вторая половина скажет: «Ну, бля!», потому что на место Завалова обязательно поставят кого-нибудь другого, и он может оказаться ещё хуже. Всех не передавишь.

— Ты во мне сомневаешься? — улыбается Дамир.

— Я? В тебе? Да ты что?! — картинно машу рукой. — Ты ещё в школе преподов давил, так что сейчас для тебя это ха тьфу. Плюнуть и растереть, как в игре. Слушай! — чуть ли не подскакиваю я. — А ведь это идея! Забацать такую игрулину: «Завали Завалова»! Нужно с кем-нибудь эту идею растереть…

Так слово за слово проходит время, и мы приканчиваем всю ту гору еды и, что удивительно, не лопаемся. Дамир предлагает меня подвезти, я отказываюсь, но он даже слушать не желает. Когда подъезжаем, прошу его остановить за квартал до дома. Только сплетен во дворе мне не хватало. Дамир хмыкает, но останавливает.

— Ярик, насчёт сегодняшнего вечера, — говорит он, припарковываясь к обочине, — я буду занят. И завтра тоже. Сегодня чуть позже пришлю тебе своё расписание.

— Расписание?

Я удивляюсь, а потом допираю, что у крутых мужиков действительно есть расписание. Но мне-то оно нахуя?

— Зачем?

— Затем, чтобы ты мог грамотно планировать свои дела и не занимать ими время, которое я хотел бы провести с тобой.

Дамир говорит это так спокойно, как само собой разумеющееся. А я смотрю на него и — сказать даже ничего не могу.

Охуеть. Просто охуеть. Мне теперь всю свою жизнь под его расписание подстраивать придётся? Все девять лет? Но он не мой хозяин, а я не его собственность. Не его! Да, он платит за меня Крокодилу, но это не делает меня его собственностью. Он платит за ночь, за время, но не за всё же время!

— Ярик…

Тянет Дамир, а затем обнимает меня за плечи, притягивает к себе и целует, проникает языком в рот. Так по-хозяйски властно, но до чёртиков, до бегающих по спине мурашек приятно.

— Не хочу тебя отпускать, солнышко, — шепчет он прямо мне в губы. — Не хочу. Но нужно. До встречи, маленький.

Кидаю ответное «до встречи», быстро вылезаю из машины и, не оглядываясь, шлёпаю в дорогущих ботинках прямо по грязюке. Мимо торопятся загруженные сумками и жизнью тётушки, хмурые мужики, усталые мамаши с колясками, уткнувшиеся в сотики сверстники, пробегают собачки, срут прямо на тротуар. А каша под ногами привычно чавкает.

Да. Вот это моё. Родное. До боли и до скрежета зубовного.

Нет, вообще-то я привык к другой зиме. К снежной, холодной, чтобы тридцатник и никакого ветра, зато сугробы по пояс. А не вот к этой размазне из воды и льда на асфальте. Но несмотря на разницу в климате, это — всё равно моё. Привычное, понятное, задолбавшее, но моё. А весь тот пафос: мраморные полы, ковры, позолота, красное дерево и прочая хуйня — настолько далеки от меня, что даже смешно от того, что меня в эту роскошь кто-то умудрился засунуть.

Но сейчас я иду по лужам, разбрызгивая грязные капли вместе с ледяным крошевом, и чувствую, как снова врастаю в свой привычный мир, из которого меня на несколько часов выдернули. Врастаю с каждым шагом, с каждым вдохом. А ещё ощущаю, как встают на место мозги. Оказывается, они крепко так съехали набекрень. Основательно. Меня слишком круто взяли в оборот, так круто, что я даже ничего не заметил. И поехал. Поплыл прямо-таки. В направлении к Дамиру.

Я идиот. Жизнь меня, походу, мало била, и я так ничему и не научился. Если мне улыбаются, то я, блядь, улыбаюсь в ответ. Только потому что, а почему бы и нет? Потому что дундук, и потому что, ну я ж могу. Я ж солнце. Мне ж не жалко! У меня тепла мно-ого, на всех хватит. Я космос отапливаю, чо!

Блядь, опять двадцать пять. Вот как я вообще умудрился в него втюриться? Ещё не совсем, но уже ого-го как ощутимо. Потому что, когда Дамир чуток на расстоянии и в окружении всего этого шика-блеска, то да, я ещё соображаю. А вот когда он придвигается вплотную, отгораживая меня от давящего пафоса, то всё, я плыву. Теряю голову напрочь.

И это, блядь, не удивительно. Я доверчивый идиот с душой нараспашку. Мне легко вскружить голову. А Дамир… Как же мягко он стелет, зараза! «Солнышком» называет, «Яриком», разговаривает, слушает, про себя рассказывает, а целуется-то как охуенно! А все эти рестораны, караоке, номера да бассейны. Это как в приличных обществах называется? Свидания, кажется. Ухаживание. И всё так классно и шикарно, но одна мысль покоя не даёт: нахуя ему это нужно?

Все вот эти ухаживания затевают когда? Когда хотят затащить в постель и когда влюблены. В постели у него я и без этих песне-плясок. А насчёт второго варианта? Ну вот какой реальный шанс того, что такой человек, как Дамир, может влюбиться в такого человека, как я? Ну вот реально, Яр. Включи мозги. С одной стороны дохуя Дамир: сильный, богатый, влиятельный, охуенно привлекательный, опасный, в друганах у мафиозника ходит и сам, возможно, мафиозник. А с другой стороны я: никто и звать никак, простой провинциальный парниша, который решил, что умеет петь. Ну и какой у нас шанс, что первый влюбится во второго? Хы-хы. Вот именно. Смешно даже выговорить.

Но тогда вопрос остаётся открытым: нахуя Дамир всё это делает? Ну нерационально так время со шлюхой проводить. Нерационально. А он бизнесмен. Для него время — деньги. Значит, есть какой-то третий вариант, которого я не понимаю. Может, он извращенец, которому нравится вот так играть с людьми? Опять-таки нерационально, затратно и…

А-а-а!!! Нихуя не понимаю во всей этой поебени!

Одно только понятно, что мне нужно тормозить, хватать голову и ставить её на место, пока совсем не уехала.

— Эй, сынок! Сигаретки не найдётся? — прерывает мой поток мыслей хриплый голос.

Опа! Я уже у дома. Совсем не заметил, как дошёл. Ну а на лавочке сидит местный алкаш Семёныч, как всегда уже в поддатии, потому что уже не узнаёт.

— Да не курю я, Семёныч, — говорю я привычную фразу, и дед вскидывается, раскрывает глаза, смотрит удивлённо. — Не признал?

— Не признал, — тянет дед и тут же прищуривается. — А деньжат не подкинешь?

— Не подкину, — качаю головой. — Ты их пропьёшь, свалишься где-нибудь на улице и замёрзнешь. А мне с этим всю жизнь потом жить. Так что — нет.

— Ех-х… — кряхтит старик, и я уже предвкушаю длинную тираду про то, как ему сейчас нелегко и нужно бы подлечиться, но меня опять окликают. Уже по имени:

— Ярослав! Ты ли это?

Зычный голос тёти Раи — соседки по этажу — разносится по всему двору. Большая, в своей неизменной зелёной куртке, нагруженная сумками, она танком движется к подъезду.

— Отучился уже? Помоги донести.

И свешивает на меня все пакеты.

Я не возражаю. Тёте Рае возражать бесполезно. Она всю жизнь отпахала завхозом в кадетском училище, у неё все строем ходили.

— Ты зачем с этим алкашом разговариваешь? — спрашивает она, как только мы заходим в подъезд.

— А что такого? — пожимаю я плечами.

— Это же алкашня! Он себе все мозги пропил. Дружков к себе водит. Покоя от них нет. И ты в эту компанию захотел? — чеканит тётя Рая, пока мы едем в лифте.

— Да какая компания? Просто здороваюсь с ним. Человек же.

Тётя Рая смотрит на меня, как на ненормального.

— Человек, — вздыхает она, выходя на лестничную площадку. — Это ты человек, а он забулдыга пропащий.

Забрав сумки, тётя Рая направляется к двери, затем оборачивается и говорит:

— Я сейчас пироги печь буду, через пару часов забегай, угощу.

Бросив это, она скрывается за дверью своей квартиры, а я открываю свою. Сбросив ботинки и куртку, прохожу в зал и молча смотрю на пакеты, что аккуратно стоят на полу возле дивана.

Это те самые пакеты с теми самыми шмотками, что вчера купил Дамир.

Кто-то сюда приходил. Открыл дверь и оставил всё это. Пока меня не было.

Нормально так. Ну а что? Подумаешь, чужая квартира. Фигня какая. Ему нужно — и он вламывается. Просто потому, что может.

Может вломиться в чужую квартиру, в чужую жизнь. Перекроить там всё нахуй под себя, заставить подстраиваться.

Сжимаю кулаки, борясь с желанием выкинуть к чертям собачьим этот хлам.

Но нет, я не выкину. Я его продам. Весь этот шмот просто продам. И будет у меня ещё один лям. Ещё один шажок к свободе.

Пиликанье сотика отвлекает от мыслей. Смотрю на номер. Опять эсэмэска от Серёги. М-да… Я ж ему так и не ответил на ту. Вот я дундук.

«Яр, ты жив? Хоть сигнал подай! — читаю я сообщение. — Ну и напоминаю, что сегодня мы с тобой на собеседование к дядьке идём. Тебя вообще ждать или ты совсем помер?»

Ох ё! А я и забыл, что это сегодня.

Смогу ли я? Сегодня смогу. А там дохуя Дамир пришлёт мне своё расписание, чтобы я подстроился. И я подстроюсь. Я буду подстраиваться. Чтобы выждать время.



Глава 13


— Ярослав, заказ на второй столик! — окликает Катя за барной стойкой.

Я мигом срываюсь, водружаю на поднос две тарелки, одну с лазаньей, вторую с ризотто и мчу к столику.

— Здравствуйте, ваш заказ, — говорю я, споро расставляя тарелки. — Приятного вечера.

Отчаливаю от второго столика и, проводив добрыми напутствиями гостей с пятого стола, иду его убирать.

Итальянский ресторанчик Серёгиного дядьки Прыгина находится на четвёртом этаже большого торгового центра, и тут таких ресторанчиков ещё штук десять. Но народа хватает. Пятница как-никак, восемь часов вечера.

Хех. Ещё пара часов — и я свободен. Ну как свободен? От этой работы свободен, потом у меня другая «работа» начинается. Со вторника Дамира я не видел. Он только с курьером два раза присылал подарки, которые я даже не открывал. И вот сегодня в десять часов он меня ждёт в отеле, и я должен быть там, как штык. Поэтому я помыт, побрит и в кружевных труселях.

Ебать. Как же противно. От самого себя. Как дешёвая шлюха, чесслово. Впрочем, почему «как»? И почему «дешёвая»? Очень даже дорогая. Ха-ха!

В дверях появляются новые гости, и я, натягивая профессиональную улыбочку, встречаю их.

Эта улыбка, кажется, намертво прилипла к губам. Не отдерёшь, блядь. А ведь всего третьи сутки тут работаю. И кстати, нормально идёт, перезнакомился уже со всеми, к шеф-повару в любимчики попал, так что подкармливает «голодного студента», собрал все местные байки и сплетни. Последняя была про охранника, который неделю назад устроил здесь пьяный дебош, начал приставать к официантке, повздорил с Прыгиным, начал драку, за что его турнули с работы. Бегать, правда, приходится много, так что ноги под конец дня немного гудят, но это мелочи. В общем, хорошо дело пошло. А ещё полгода назад я стороной обходил такие торговые центры. После ужаса в «Зимней вишне».

В середине прошлого марта маму сбила машина. Мне, как единственному сыну, позвонили из больницы, и я, бросив все дела, ломанулся в Кемерово. Ломанулся вместе с тётей, потому что она тоже места себе не находила. У мамы оказался перелом ноги, вывих бедра и лёгкое сотрясение мозга. Хорошего мало, но хоть жива осталась. Жива и, как всегда, очень упряма. Увидев нас, она, конечно, обрадовалась, но буквально тут же погнала назад. Мол, рада, что вы приехали, тронута вашей заботой, а теперь дуйте обратно. Тётя Надя побыла неделю, а потом ей пришлось вернуться, так как дела. А я остался. Мне было насрать на учёбу, а вот на маму не насрать. И вот как-то на выходных договорился с друзьями сходить на фильмец как раз в «Зимнюю вишню». Получилось так, что пришёл заранее и коротал время в игровой зоне. Когда пошёл дым и послышались первые крики, я, ещё ничего не понимая, схватил двух мелких пацанов, что крутились рядом, и ломанул к выходу. Я сигал через ступеньки, спускаясь по чёртовой лестнице в этом каменном мешке смерти, сзади напирала толпа, дым опережал нас, но я вырвался. Не помню, как, каким чудом, но вырвался. А потом стоял на морозе без куртки с двумя плачущими пацанами и просто дышал. До меня в тот момент ещё не дошёл весь ужас. Он не дошёл и тогда, когда полчаса спустя, отдав пацанов бледной, как смерть, женщине, я сидел в булочной и заливал в себя кофе. Паника и ужас догнали меня только тогда, когда Игнат прикатил на своей тачке и забрал к себе на хату, где собралась вся шайка-лейка, когда начали поступать сведенья о погибших, о госпитализированных. Друзья быстро окрестили меня «долбоёбом, который выжил» и праздновали мой второй день рождения, а меня потряхивало, реально трясло от осознания того, что мог оказаться там, среди тех, кто не выбрался.

В общем, после этого я несколько месяцев обходил стороной торговые центры, просто не мог зайти внутрь. А сейчас ничего, прошло, даже вот работаю.

Обворожительно улыбаюсь семейству с пятилетней офигенно голубоглазой девчушкой и провожаю их за свободный столик. Вручив меню, успеваю отойти всего на пару шагов, как в дверях появляется высокий парень в объёмной куртке. Он быстро обводит хмурым взглядом помещение, а потом достаёт ствол. Чёрный короткий ствол.

Пистолет.

Грохот разрывает барабанные перепонки, и я вижу, как мужчина, что сидит у самого входа, вздрагивает и накреняется. Сзади вскрикивают сразу несколько голосов. Среди них детский. Девочка. Инстинктивно делаю шаг, заслоняю её и встречаю дуло пистолета. Оно направлено прямо на меня.

На меня.

В лёгких заканчивается воздух. Резко. Сразу. Они будто бы снова наполнены гарью. Той самой гарью из «Зимней вишни». Она не смогла убить меня тогда. Убьёт сейчас?

Вот прямо сейчас?

Звук выстрела. Ещё один. Рука с пистолетом вздрагивает, так и не спустив курок. Парень оседает на пол.

Я смотрю на него, на разбитую стеклянную стену и понимаю: кто-то выстрелил в него. Кто-то в него выстрелил.

Кто?

Ищу глазами и вижу разбегающихся посетителей, спешащую сюда охрану.

Это они выстрелили? Они? Ведь больше некому.

Поворачиваю голову, вижу, как Катя пытается усадить на полу сползшего со стула подстреленного мужчину, подскакиваю к ней. Кровь пропитала весь рукав. Я нифига не соображаю в оказании первой помощи, но знаю, что нужно перетянуть, чтобы хоть кровотечение остановить. Сдёргиваю с плеча полотенце, закручиваю его жгутом, начинаю перетягивать. Катя говорит что-то успокаивающее стонущему мужчине, а потом шипит сквозь зубы:

— Сука, блин! Сука! Это тот мудак-охранник, что к Милке приставал и с Прыгиным подрался. Ненормальный! Мстить пришёл, блядь. Клиентов перестрелять. Мудила!

Оборачиваюсь назад. Там охрана уже вяжет подстреленного мудака, всклокоченный Прыгин вызывает скорую и общается с охраной, остальной персонал маячит на горизонте. И всё бурлит вокруг, искрит напряжением, все что-то делают, бегают, или просто охают, даже я вот занят — узел вяжу. Вроде бы здесь нахожусь. Но в то же время отчётливо ощущаю, что не здесь. Я будто бы немножечко плыву. Вернее, тону. Удушающая гарь исчезла из лёгких, но воздуха в них не появилось. Теперь они будто бы водой заполняются. А мне бы глоток воздуха. Хотя бы один глоток просто воздуха.

Смотрю на Катю, которая хлопочет над раненым, на всех остальных, которые хлопочут над хлопочущей Катей, и спрашиваю её тихо:

— Можно я на пять сек отойду?

— А? — Катя вздёргивает голову, фокусирует на мне взгляд. — Да, конечно, Ярослав. Иди. Только не теряйся.

И я иду. На меня никто особо внимания не обращает, так что я тащусь к эскалатору, а там вижу две знакомые фигуры. Чёрные куртки, чёрные джинсы, стрижки ёжиком. Двое из ларца.

Какого хуя они тут делают?

Замираю, глядя на них. А они радостно мне улыбаются и как-то очень быстро окружают.

— Привет, Птаха, — басит Гриша. — Мы тут мимо проезжали. По делам.

— Ага, — сипит Пахан. — А тут стрельба, замес. Потом тебя увидели.

— С тобой-то всё в порядке?

— В полном, — бормочу.

— Эт хорошо! — радуется Пахан. — А то шеф с нас шкуру бы снял, если бы с тобой что-нибудь случилось.

— Почему? — не врубаюсь я.

— Он ещё спрашивает! — ржёт Гриша, а Пахан деловито кивает.

— Ну что, поехали?

— Куда? — спрашиваю, а они уже берут меня под руки и ведут вниз. — Ещё же рано! У меня работа…

— Тебя уже ждут, Птаха. А работа твоя уж точно без тебя переживёт.

Амбалы зажимают меня между собой и тащат, выводят на улицу, но я не успеваю даже вдохнуть морозный воздух, меня запихивают в массивный джип и везут.

Я тону. Продолжаю тонуть. Медленно и верно опускаюсь на дно какой-то бездны. И самое главное: не могу этому сопротивляться. Не чувствую для этого сил. Абсолютно никаких сил. Я тону.

Знакомый до боли клуб, знакомый до боли этаж, и знакомый до боли номер. Дамир говорил, что будет ждать в другом месте, но почему-то меня привезли сюда. Дверь захлопывается за спиной, я тихо прохожу внутрь и оказываюсь в его руках.

Дамир стискивает плечи и впивается взглядом, осматривает всего меня.

— Мне сказали, что в тебя стреляли, — наконец, произносит он, немного ослабляя хватку.

— Не успели, — мотаю головой. — Охрана остановила.

— С этим ублюдком я разберусь, но что там делал ты?

— Работал, — пожимаю плечами.

— Работал? — глаза Дамира сужаются. — Зачем?

— В смысле? — не понимаю я.

— Тебе нужны деньги? Сколько? Сколько тебе нужно, Ярик, чтобы больше не думать о них? Я дам. Просто скажи — сколько.

Он смотрит на меня. Вгрызается взглядом. Я не могу понять выражение его лица, не могу понять, о чём он думает, но холодный озноб пробивает всё тело. Становится страшно.

Отшатываясь, отступаю назад. Качаю головой.

— Нисколько.

Мне нисколько не нужно от него. Совсем ничего. Я боюсь зависеть от этого человека. Просто пиздецки боюсь. А он прожигает взглядом, нависает надо мной, давит одним своим видом. И лицо такое, будто бы сейчас ударит, сметёт меня нахуй, размажет по стенке!

Сжимаюсь, заслоняюсь от удара, но Дамир не бьёт. Стискивает кулаки, но не бьёт.

— Нисколько, значит? Так, солнышко? — цедит он каждое слово, а глаза, как два дула пистолета — один выстрел, и я труп. — И сколько ты там получаешь, на этой свой работе? — с жестокой насмешкой спрашивает он. — Двадцать? Тридцать в месяц?

Я молчу. Упрямо смотрю на него и молчу. Мне обещали девятнадцать, и я радовался и этому. А ему смешно. Да, ему смешно от таких сумм. Он за каждую ночь со мной тридцатку просто так отдаёт. Блядь! Да ударь уже. Лучше ударь, чем вот это!

— И ты будешь пропадать там всеми вечерами, приходить уставшим, вымотанным, задёрганным? Так? И всё это за жалкие тридцать штук в месяц? — продолжает давить Дамир.

Отступаю ещё на шаг и судорожно вдыхаю носом воздух. Мне его не хватает. Мучительно не хватает.

— Значит так, Ярик, — жёстко рубит Дамир. — Прекращаем этот детский сад. С этого дня ты в той забегаловке больше не работаешь.

Я столбенею. И на несколько секунд прекращаю дышать совсем. Даже теми скудными запасами кислорода, что есть в этой комнате.

Какого хрена? Какого, блядь, хрена?! Он права не имеет! Не имеет!!!

— Это с хуя ли такие заявы? — сжимаю кулаки я. — Моё время, моя жизнь — на что хочу, на то их и трачу. Под твоё расписание я подстроюсь, а дальше не лезь. Мне, блядь, жить на что-то надо. И выкуп копить…

— Выкуп?

Голос Дамира гремит металлом, а губы разъезжаются в диком оскале. И лицо — не лицо уже, а чудовищная маска.

Замираю. Отступать больше некуда.

— Так ты на выкуп копишь, маленький? На выкуп? — с фальшивой ласковостью тянет он, а потом резко обрывает лязгом: — Ты больше не работаешь нигде, Ярик. Никто, ни одна контора не возьмёт тебя, не устроит на работу. Я позабочусь об этом, солнышко.

Всё. Воздух закончился совсем. Навсегда. Дышать больше нечем. Я, как рыба, выброшенная на берег, только наоборот. Наоборот тону! Глотаю чёртову воду и тону! А внутри жжётся токсичная гарь, опаляет нутро, рвётся наружу. Криком.

— Ты уже купил меня? Да? Купил? — глядя прямо в искажённую злобой маску, ору я. — И сколько я стою? Неужели как тачка? Полтора миллиона баксов? Вау! Круто! Целая тачка!

В горле булькает, клокочет, и вместе с криком наружу вырывается смех. Придурочный, истеричный смех. Ноги отказываются держать, и я медленно сползаю по стенке. Сползаю и хохочу.

— Полтора миллиона баксов… Ебать! Какая дорогущая шлюха! Ха-ха-ха… И не жалко было бабло-то выкладывать?..

Почти опускаюсь на пол, но сильные руки хватают, вздёргивают. Пару секунд Дамир буравит меня сумасшедшим взглядом, а затем врывается в рот поцелуем. Резко, сильно, больно. Он вгрызается в меня, буквально насилует рот языком. А я вишу в его объятьях, болтаюсь тряпичной куклой, принимаю этот чудовищный поцелуй. И ничего не могу сделать. Ничего! Я будто марионетка, которой подрезали нити. Даже руку поднять не могу.

А Дамир уже берёт меня на руки и несёт, укладывает на кровать, начинает раздевать.

— Солнышко… — жаркий шёпот обжигает лицо. — Солнышко моё! Ты меня с ума сводишь, Ярик. С ума сводишь…

Он шепчет и целует, целует, целует! И каждое его прикосновение, каждый поцелуй вспыхивает на коже крохотным тёплым огоньком. Огоньком, который проникает вглубь под кожу и растекается там жаркой волной.

Нет. Не хочу! Но Дамир опускается всё ниже, к самому паху, стягивает бельё и начинает выцеловывать член, облизывает его со всех сторон, ласкает языком, а затем обхватывает губами. И я могу только стонать. Стонать и выгибаться от этих чудовищно приятных ласк. Только стонать и выгибаться. Плавиться. Разгораться огнём, что побуждает толкаться ему навстречу, проникать глубже, кричать шёпотом…

Когда я кончаю, Дамир не отстраняется, не выпускает меня изо рта. Он доводит до конца, глотает всё, принимает.

Блядь! Вот почему он это делает? Почему?! Зачем?

Но Дамир не отвечает. Вместо ответов он начинает снова целовать. Растягивать и целовать, исследуя губами каждый миллиметр тела. А потом входит в меня, врывается и трахает, медленно с оттяжкой трахает, и смотрит на меня, смотрит, пожирает взглядом. Он заслоняет всё, весь оставшийся мир где-то там далеко. Есть только он, только Дамир. И мне уже не нужен воздух. Я могу дышать его чёрной водой, впитывая его запах, его тело, его всего…

Не знаю, сколько проходит времени, не знаю, сколько раз кончаю. Я путаюсь, теряюсь в ощущениях, балансирую на грани сознания. Закрываю глаза и хочу провалиться в спасительное забытьё, но ещё держусь. Чувствую тёплые руки, они заботливо обнимают меня, прижимают к сильному мускулистому телу. Телу, которое обволакивает меня теплом с головы до ног. Чувствую его и слышу бархатный шёпот:

— Спишь, Ярик?.. Спи, солнышко. Спи. Я дам тебе ещё десять дней, маленький упрямец. Десять дней на то, чтобы прийти ко мне. Тридцать первого декабря, несмотря ни на что, заберу тебя…

Он говорит что-то ещё, но я уже не слышу. Тьма гасит звуки, а потом и сознание.



Глава 14


Звонок от тёти Нади застаёт меня на выходе из лифта.

— Привет, Ярик, — бодро начинает она. — Ты сейчас где?

— Домой захожу, — выуживая ключи, отвечаю я.

— Отлично! Тогда минут через десять я к тебе подъеду.

Судя по голосу, случилось что-то хорошее, и это немного меня ободряет.

Закрыв дверь, сбрасываю верхнюю одежду и прохожу в опустевший зал. Ни громоздкого дивана, ни стенки уже нет. Я всё продал.

На следующее утро после той сумасшедшей ночи Дамир вел себя спокойно и миролюбиво, подвёз меня до дома и, прощаясь, сказал, что вплоть до тридцать первого декабря будет занят, но новогоднюю ночь планирует провести со мной. Всё ласково и замечательно, никаких угроз, никакого «заберу». А потом я узнал, что Дамир не шутил, когда говорил, что ни одна контора не возьмёт меня на работу. Узнал это, когда пришёл в ресторан и мне сообщили об увольнении, а когда я пришёл по объявлению в другой похожий ресторанчик, то меня просто не взяли. Не знаю, каким образом у Дамира дотянулись руки. Не знаю, как он узнал о моих планах. Но он узнал и дотянулись. Он обложил меня со всех сторон, перекрыл кислород. Мне остался только один выход — бежать. Но сначала — выплатить выкуп. Отвязаться от долга перед мафией. И на это у меня оставалась жалкие десять дней. Потому что Дамир обозначил этот срок. Он чётко сказал: тридцать первого заберёт. Выкупит мой долг, купит меня окончательно. И никто ему слова не скажет. Крокодилу насрать от кого получать деньги. И я должен быть первым, я должен опередить Дамира.

И тогда я начал действовать.

Я забил на учёбу — это было проще всего. Потом попросил тётю Надю заняться продажей квартиры и брендового шмота, а сам начал продавать всё, что у меня было: старенькую машину, мебель, ковры, телик, компьютер — всё. За что-то удавалось выручить полстоимости, за что-то — копейки. Но я был рад и этому. Пусть и маленькие, но тоже деньги — всё сыпалось в сумку с выкупом. Так я продал всё, что мог. Сегодня простился с последним — с акустикой. Флейту и электрогитару продал вчера. Безумно жалко было отдавать их в чужие руки, но я не смогу их взять с собой. Уходить нужно налегке.

Уходить. Хех… Размечтался, придурок.

За все свои шмотки и Дамировы подарки я смог выручить три ляма, а крупные сделки с квартирами пока висят в воздухе. Но даже если сегодня каким-то невероятным чудом удастся продать обе квартиры, то всё равно мне не хватает десять миллионов. Десять! А срок заканчивается завтра. Завтра тридцать первое декабря. И я не знаю, где взять эти деньги. Не знаю!

Я ломаю над этим голову уже неделю. Кружусь и делаю всё, что могу. Но этого мало. Как бы я не прыгал, как бы не пырхался, мне не обыграть Дамира. Он просто придёт завтра к Крокодилу и выложит деньги, и все мои старания полетят к хуям. Вот просто к хуям полетят!

Поток мыслей обрывается звонком в дверь. Иду открывать.

Тётя Надя залетает в квартиру возбуждённая и радостная.

— Ярик! Сделка удалась! Я только что продала свою квартиру. Держи, — она вручает мне чёрный пакет. — Здесь ровно пятнадцать миллионов.

— Вау! — я принимаю пакет дрожащими руками.

— И ещё хорошая новость: отзвонился нотариус, с документами всё нормально, так что сегодня в семь часов вечера никуда не уходи, будем продавать эту квартиру, ну а ты пока поживёшь у меня.

Пытаюсь улыбнуться и киваю.

Чудо всё-таки свершилось. Обе сделки состоятся сегодня. Но десять лямов ниоткуда не упадут. Настолько чудесных чудес не бывает. Тётя радуется, потому что не знает, что завтра последний день. Я ей не говорил. Просто просил побыстрее всё устроить. Она не знает. Так же она не знает, кто такой этот Дамир Ловцов. Я сам, помнится, ещё вначале шарился в интернете, пытаясь найти информацию на него, но ничего не отыскал. Фейковое имя, фейковая фамилия. Всё фейковое, кроме денег и власти.

— И того у нас получается девяносто миллионов, остаётся достать десять, — улыбается тётя. — Ну что ж, десять не девяносто — найдём! Выкрутимся!

Тётя Надя шутливо бьёт меня кулаком по плечу.

— Ты чего такой смурной?

— Да… гитару продал, — брякаю я первое, что приходит на ум.

— Ну и зачем? Я понимаю ещё всю эту мебель продавать. Её всё равно выносить на свалку будут, а так хоть какие-то деньги. Но гитару-то свою зачем?

— Так проще… бежать.

Улыбка сходит с тётиного лица.

— Думаешь, будет догонять?

Пожимаю плечами. Я боюсь представить, как отреагирует Дамир на мой побег.

— Ну да, — вздыхает тётя. — Если хищник нападает, то у травоядного нет иного выхода, как спасаться бегством. Но ты Птах! У тебя есть крылья! — снова вскидывается тётя Надя и толкает меня в плечо. — А ещё есть я. И я могу дать пинка для лучшего разгона!

Хмыкаю, и губы сами разъезжаются в улыбке. Грустной, но улыбке.

У неё тогда такого не было. Ей никто не помогал, когда сцапали её. Сцапали и заставили отрабатывать. Уроды. А она вынесла всё. Прошла через всю эту грязь и не потеряла свет, не утратила доброту. И вот сейчас пытается помочь мне. Пытается изо всех сил. Квартиру продала, свои сбережения отдала и у кого-то достала баксы, половину суммы. У кого? Что за это пообещала? Я ничего не знаю. Спрашивал, она не говорит. Но может, хоть сейчас не отмахнётся?

— Тёть Надь, кто он?

— Что?

— Тот, кто баксы дал.

— Ох… Ярик, давай не будем об этом.

— Почему? Ну скажи ты уже, что это за мудак? И что ты ему пообещала.

— Он не такой уж и мудак, — говорит она.

— Так что?..

— Подожди, Яр.

Тётя останавливает меня и лезет в сумку за пиликающим сотовым.

— Да? — говорит она в трубку. — Со мной всё в порядке… Нет, я ещё не на работе. Скоро буду… Что? Нет. Врач сказала, что всё хорошо, идите гуляйте, — тётя закатывает глаза и молча слушает, но под конец не выдерживает: — Это не происходит по щелчку… Старался? Ну лучше, значит, старайся. Старательный, блин… — хмыкает тётя в трубку, а потом сквозь улыбку говорит: — Ладно, Андрей, я тебе попозже позвоню. Сейчас у меня дела. Пока.

И вешает трубку.

Это что, и есть тот самый мудила? Это ж явно кто-то очень близкий. Тётя так мало с кем разговаривает. А с врачом что? Что случилось?

— Тёть Надь, что-то произошло?

Она опять закатывает глаза.

— Ещё один. Да ничего не произошло.

— А что за врач?

Тётя вздыхает.

— Гинеколог. Подробности рассказать?

— Эм… Да нет… — смущаюсь я. — Подробности не надо. В общих чертах достаточно. И кто это звонил? Тот самый мудила?

— Он не мудила.

— Но он у тебя что-то выторговал за баксы. Разве нет?

— Да, выторговал. Но всё не так, как тебе сейчас кажется.

— Так что он потребовал? Чтобы ты спала с ним? Жила? Что?

— Сплю и живу я с ним уже давно, — отвечает тётя, устало глядя на меня.

— Так что ему ещё надо? — напираю я.

Тётя грустно улыбается и отводит взгляд.

— Детей и меня в жёны.

Что? Что ещё раз, простите? Это… это теперь так замуж зовут? Бля! Да на какой я вообще планете?!

— Блядь нахуй заебись урод!.. — охуевая, шепчу я.

Тётя кривится.

— Ярослав, не матерись. Это, во-первых. А во-вторых, всё не так, как ты себе представляешь.

— Не так? А как? Ты сейчас его ещё и защищать будешь? Этого пидараса сраного!

— Он меня уже давно замуж зовёт. И детей тоже хочет давно.

— Тётя! — почти ору я. — Да тебя только дурак замуж не позовёт. И голубой.

Тётя Надя хмыкает на такой сомнительный комплимент.

— Ясен пень, что он тебя зовёт. Но ты ж почему-то не шла. Почему? Потому что он мудила конченный, и ты его не любишь. Ведь так?

— Нет, Ярик, я его люблю. Просто… Сложно всё и боюсь я всего этого.

— Чего боишься?

— Ой, Яр, сложно всё это объяснять. И не нужно тебе. Всё, что тебе нужно знать, это то, что со мной всё будет хорошо. И у меня всё будет хорошо. А теперь мне нужно бежать. В половине седьмого приеду, жди.

На этом тётя Надя прощается и убегает. А я остаюсь один в полупустой квартире наедине с тайфуном мыслей.

Блядь! Бля-а-адь!!! Да в каком веке эти мудаки живут? Какие уроды их воспитывали, что они только покупать могут?!! Ненавижу!

Их ненавижу. И себя. Потому что сделать ничего не могу. Тётя своей свободой пожертвовала ради меня, дурака. Ради меня! И если я не достану эти чёртовы деньги, то всё прахом. Абсолютно всё! И тётина жертва впустую, зря.

Нельзя допустить такое. Нельзя. Нужно вырваться, а потом и тётю как-нибудь вырвать. Я придумаю. Я придумаю, как. Но сначала — достать деньги!

Но где? Где их за один день достать? Где?!!

А Дамир ведь предлагал. Он говорил, что любую сумму даст. Только я тогда отказался. Блядь! Ну почему я такой идиот? Придурок! Почему я не умею включать мозги, когда нужно? А сейчас он и не даст уже ничего. Он и не звонит мне даже. Всю неделю. Он просто выжидает. Чего ждёт, непонятно. Издевается, сволочь.

Да и просить у него денег на свой выкуп — это какое-то долбоёбство нереальное. Даст он их! Ага, как же!

Но больше богатеев я не знаю. Не общался, не сталкивался. Только в клубе. Да и кого я там видел? Таких же шлюх, охрану, Лазаря и Дамира. Всё. Ну, ещё кудряш ебланый был…

Стоп.

Кудряш. Кудряшечка!

У меня ж его визитка есть!

Рву в комнату, где из всей мебели остался простенький стеллаж да допотопный стол. К нему-то я и подбегаю, начинаю выдёргивать ящик за ящиком.

Оставил. Я её оставил. Точно это помню. Да где же она? Блядская бумажка!

Вот!

Золотистая визитка выпархивает из конспекта. Хватаю её и сжимаю в кулаке.

Так, а теперь успокоиться. Успокоиться и включить мозги. Нужно придумать, что врать этому еблану. Нужно придумать, как выцыганить из него деньги. Я справлюсь. Справлюсь. Блядь!

Я вылечу из этой ловушки. Я птица. У меня есть крылья!



Глава 15


Зеркальный лифт поднимает меня в ад. В ад, в который я сам напросился. Поднимаюсь, а в голове почему-то крутится моя песня:

Время полной Луны, когда
Просыпаются страшные сны.
В тёмном небе гаснет звезда.
Наступает время Луны…


Мне нужно успокоиться, нужно расслабиться и надеть маску паяца, маску шлюхи. Поэтому я и пою про себя. Но выбор песни странный. Нихуя не расслабляюсь. А нужно! Мне сейчас спектакль разыгрывать перед Кудряшем. Вчера же отлично справился…

Да, вчера. Вчера я ломал трагедию, или комедию. В общем, не знаю, что ломал, но выходило круто. Позвонив Кудряшке, я сразу заявил, что мне нужны деньги и немалые. Деньги нужны на сложнейшую операцию для мамы. Типа в Рашке оперировать отказываются, только в Штатах согласны. Половину нашёл, осталось десять лямов. И вот эти десять лямов нужны срочняк завтра. Взамен я отдаю Кудряшу свою задницу на два месяца в полное пользование, так как мой патрон на этот срок умотал в Европы. Я думал, он не поверит про операцию, начнёт выспрашивать, думал, будет спрашивать кто мой патрон. Но всё оказалось прозаичнее. Он быстро высчитал, сколько штук в день стоит мой зад, и спросил, а не многовато ли? На это я ему ответил, что он у меня первый в списке, но не единственный, таких, как он, желающих ещё полторы дюжины, и если он отказывается, то я вешаю трубку. Кудряш тут же загундел, что он не отказывается, просто прикидывает и завтра всё будет. Договорились встретиться в четыре в номере Ritz-Carlton — в том самом отеле, в котором я был с Дамиром около двух недель назад. Сам его назвал.

И вот теперь еду в ад и пытаюсь изобразить на своём лице дурака. Дурак не выходит ни в какую. Да ещё и песня эта с надрывом, с тревожным срывающимся гитарным ритмом и присвистом флейты:

С каждым часом всё ярче день,
С каждым днём всё синей небеса;
Но ночами всё гуще тень,
Тяжелей и страшней чудеса…


Всё. Приехал.

Лифт раскрывается, и я, шумно выдохнув, выхожу, иду по коридору в поиске нужной двери. А потом ещё минут пять стою возле неё и всё-таки натягиваю на себя маску. Дурака не получилось, так хоть шлюху натяну.

Стучу в дверь. Открывают почти сразу.

Кудряш… Ну вот Кудряш и есть. Во всей своей ебланской красе. Кудри в художественном беспорядке, рубашка расстёгнута наполовину, золотая цепочка, часики блестят, на морде сальная улыбочка, а глаза такие голодные, такие жадные, что лучше туда не смотреть вовсе.

— Привет, Валера, — говорю я, проходя внутрь, даже не разуваясь.

— Привет, Пташка, — тянет он и ловит меня за талию.

Но я выскальзываю из его рук, быстро прохожу в гостиную, оглядываюсь, бросаю взгляд на дверь ванной, затем хватаю тяжёлый стул и, подтащив его ближе к ванной, усаживаюсь, как наездник, верхом. Смотрю на Кудряша. Знаю, что это очень двусмысленная поза. Пусть пялится.

А он и пялится. Вопросительно так. Всё-таки сумел я его с панталыку сбить.

— Сначала деньги, Валера.

— Какой ты деловой, однако, — хмыкает Кудряш и скрещивает руки. — А где гарантии, что не сбежишь завтра с ними?

— Гарантии? — хохотнув, говорю я. — Ты сходи к Аллигатору, он тебе покажет гарантии. Долг сто миллионов деревянных — такие гарантии тебя устроят?

Кудряш усмехается. Да, его, похоже, устраивает. Поэтому сильно он не артачится, бросает:

— Ок, подожди, — и скрывается в соседней комнате.

Через пару секунд выносит оттуда дипломат.

Дипломат? Бля! Ну что за выебоны? Нормальную сумку не мог достать, что ли? Я ж с этим дипломатом, как придурок буду смотреться. Ай, ладно. Похер уже.

Кудряш кладёт дипломат на журнальный столик, и мне приходится вставать со своего места. Подхожу к столу и сам открываю этот новый кожаный пижонский кейс, а когда тот распахивает своё нутро, то вижу аккуратные пачки красно-коричневых банкнот.

— Ну как, доволен? — ухмыляется Кудряш. — Сделка состоялась?

Я меряю его взглядом и снисходительно улыбаюсь.

— Почти. Вот только пересчитаю сперва.

Кудряш возмущённо выдыхает.

— Так не доверяешь, Пташка?

— А с чего бы?

Он что, реально думал, что я пересчитывать не буду? Что я такая наивнота? Нет уж, я буду. Я всё пересчитаю. Каждую бумажечку просмотрю. И пересчитываю, просматриваю. Когда заканчиваю, убедившись, что Кудряшка не обманул, с громким щелчком закрываю дипломат.

— Теперь-то ты доволен? — спрашивает Кудряш, который всё это время скучал на диване.

— Да, теперь доволен, — киваю я и, не давая Кудряшке развернуться с инициативой, говорю: — Как насчёт того, чтобы принять ванну? Вместе?

Глазки Кудряшки сразу начинают лихорадочно блестеть. О! Ему явно нравится такое предложение. Он в восторге. Вон и слюни уже потекли.

— Отличная идея, Пташка, — лыбится он и встаёт.

Я обворожительно улыбаюсь и только сейчас снимаю свой пуховик. Опускаю на пол аккуратно, стараюсь не наделать много шума, он тяжеленный зараза. Затем я расправляю плечи и потягиваюсь, как бы невзначай задираю край толстовки, оголяя пресс. Кудряш подскакивает сразу и тут же начинает лапать, лезет руками под толстовку, оттягивает джинсы и пропихивает ладонь, мацает жопу, шумно дышит в ухо.

Блядь! Как же противно! Наизнанку выворачивает! С Дамиром, с этим ебучим монстром, всё совсем иначе было. Вот почему так? Они ж оба мудаки. Дамир ещё и похуже будет.

Но некогда мне сейчас об этом думать. Некогда. Нужно доигрывать спектакль.

Обнимаю Кудряшку за плечи и плавно, но настойчиво тащу к ванной.

И вот, когда мы уже заходим в это сверкающее хромом и кафелем помещение, я чуть отстраняюсь от лезущего с поцелуем Кудряша, делаю круглые глаза и говорю:

— Бля! Смазку забыл! Подожди, сейчас сгоняю.

Вылетаю из ванной, одной рукой хватаю стул, второй захлопываю дверь, пара секунд — и вешаю этот стул на крючкастую ручку, блокирую выход.

С той стороны раздаётся возмущённый крик, потом брань и удары ногами, но я уже не обращаю ни на что внимания. Хватаю драгоценный пуховик и кейс и рву к спасительной двери. Но тут дверь распахивается сама, чуть не сшибая меня, и путь преграждает незнакомый парниша.

— Куда-то собрался, Пташка? — спрашивает он, наступая.

Блядь! Этот уёбок что, группу поддержки с собой притащил? Вот ведь чмо ублюдочное!

Еблан в ванной орёт, чтобы меня схватили, связали, а потом выпустили его, а я зубы скалю. Ну нет, ребятки. Не прокатит. Я вырвусь!

Прыгаю на парнишу, делаю замах, как будто бы в лицо собираюсь бить, но бью ногою в пах. Парень загибается, а я пулей вылетаю в коридор, рву по ковровым дорожкам к лестнице. За спиной топот — очухался, значит. Но я не зря вчера схемы изучал, разбираюсь куда бежать. И бегу, а в голове стучит, пульсирует песня:

Затаись в это время теней,
Пережди время тёмных грёз.
Скоро день снова станет длинней,
И настанет время для гроз…


Слетаю по лестнице, выворачиваю из вертлявой кишки коридора, проношусь по холлу и тараню двери.

Улица. Я, блядь, на улице. Один рубеж преодолён.

На ходу надеваю пуховик и шпарю дальше к метро. Погони не вижу, но фиг их знает, так что скорость не снижаю. Лечу. Лечу!

Проскакиваю в метро и чуть не глохну от новогодне-сверкающей музычки, что звучит из динамиков. Да, сегодня праздник, и подземка решила порадовать всех. Под бравые песнопения ломлюсь к туалетам и там, в тесной кабинке, вспарываю подкладку пуховика и достаю оттуда банкноты, которые ночью зашивал. Достаю и сваливаю в кейс. Руки дрожат, но я держусь. Держусь. Ещё немного — и всё будет в злополучном кейсе. А потом я отвезу его Крокодилу и сразу на вокзал. Через три часа у меня электричка. В кармане только паспорт, билет и деньги. Больше я ничего не взял. Любой багаж будет тянуть на дно. А мне нужно всплыть. Вырваться. И я вырвусь. Дотяну!

Вот и всё. Защёлкиваю замок, сжимаю ручку дипломата, делаю шаг к двери и замираю. Потому что из динамиков на меня выливается мелодия. Мелодия, что током бьёт по нервам. Свист флейты, сумасшедший гитарный перебор, отголосок ударных и голос. Мой голос:

Смоют талые воды пыль,
Унесут с собою тоску.
Ветер будет качать ковыль,
Наклоняя колос к песку…


Откуда? Как? Как эта песня попала в подборку? Ничего не понимаю! Разбудите меня уже!

Но никто не будит, а динамики продолжают выводить мою песню. И я бегу. Распахиваю дверь и бегу, залетаю в вагон, хватаюсь за поручень и стискиваю зубы. Меня трясёт. Там, на встрече с Кудряшкой не трясло, а сейчас трясёт. Кажется, я становлюсь параноиком, потому что мерещится: следят, за мной следят. Это дурацкое чувство уже давно промелькивало, но я отмахивался от него, не заострял внимания. А сейчас накрывает. Сдавливает со всех сторон чем-то. Будто бы невидимые стены, тонкая золотая решётка сужается, отделяя меня от мира.

Мотаю головой.

Прочь! Прочь из мыслей! Нет никаких стен, никакой клетки. Через пару часов всё закончится. Я вырвусь. Вылечу из капкана!

Вытекаю вместе с толпой из вагона, поднимаюсь по эскалатору вверх, вываливаюсь из духоты подземки на стылый зимний воздух, бегу к первому такси.

— Шеф, свободен? — спрашиваю, заглядывая внутрь.

— А то!

Называю адрес клуба. Таксист кивает, и я сажусь. Даже о цене не спрашиваю. Похуй мне сейчас на цены. Поскорей бы домчать, поскорей бы закончить. И убраться уже отсюда. Стереть себя из памяти этого города! Исчезнуть!

Таксист жмёт на педаль, выруливая машину, а затем щёлкает радио. И меня пробирает до мурашек. Потому что опять! Опять я слышу свой голос:

Прилетят в наш город стрижи,
Мы услышим их голоса.
Лишь сейчас себя поддержи,
В эти трудные полчаса…


Сжимаю зубы до скрипа, обхватываю кейс и пытаюсь заново научиться дышать.

Не знаю, кто запустил эту песню, кто раскрутил. Не знаю, но… Я продержусь. Я выдержу. Прорвусь…



Глава 16


— С наступающим вас! А Лазарь здесь? — спрашиваю я у охранника, чиркая пропуском по панели.

И тут же понимаю, как я ступил. Ну вот с какого перепуга Лазарь обязан торчать тут всё время? Позвонить нужно было хотя бы. Бестолочь!

— У себя он, — отвечает охрана. — И тебя с наступающим!

Последние слова он кричит мне уже в спину. Я бегу, мчусь на всех парусах.

Закончить. Всё это говно нужно скорее закончить!

Коридор, лестница, лестница, ещё коридор, вот и кабинет. Торможу. Перевожу дух, собираясь с мыслями. Нихуя не получается. В мыслях кавардак, сердце удары шкалит. Блядь. Хоть дыхание выровнять.

Дышу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Вроде, помогает.

Отлично. Хорош уже тормозить. Вперёд!

Стучусь и тут же распахиваю дверь.

— Привет, Андреич! — залетаю в кабинет.

Андрей один, какие-то бумаги изучает. Ну, теперь не изучает, на меня смотрит.

— У меня для тебя сюрприз! — продолжаю бодрячком я. — Ну может, и не для тебя, но точно сюрприз. Вот!

Грохаю кейс на стол и открываю его.

— Я собрал выкуп. Здесь всё. Сто миллионов рублей. Передай их Крокодилу. Они его. А я теперь свободен. Покедова.

Уже начинаю разворачиваться к выходу, как меня останавливает спокойный голос Андрея, который медленно выговаривает:

— Подожди, пацан, не спеши.

— А! Ну да. Пересчёт, — вспоминаю я и поворачиваюсь обратно.

Но Андрей смотрит не на кейс, а на меня. И как-то странно так смотрит. Сочувственно? А потом нажимает на кнопку на столе.

— Собрал, значит? — хмыкает он и качает головой. — Ох, пацан, пацан… — И еле слышно: — Как же ты на неё похож…

— Что? — не понимаю я.

Что он там бормочет? На кого похож? Он собирается вообще бабло пересчитывать? У меня, блядь, поезд через пару часов!

Дверь за спиной распахивается и в кабинет заходят двое-из-ларца.

А они тут нахуя? Они, что ли, помогать пересчитывать будут?

Андрей странно смотрит на меня, потом переводит взгляд на парней и говорит:

— Отведите нашу Пташку к его любимому «клиенту».

Он говорит тихо, спокойно, устало как-то. Так, что до меня даже не сразу доходит смысл слов.

Что? Отвести меня? Куда? К клиенту? К какому клиенту? Я же заплатил. Выплатил. Долг. Вот он. Всё на столе. Всё! Я свободен. Не надо меня к Дамиру! Суки! Это нечестно! НЕТ!

Я кричу. Кажется, кричу. Кажется…

Рот разеваю. Ни звука, ни писка, ничего. Голос пропал. Как и воздух в комнате. Как земля под ногами.

Тащат. Меня тащат. Подхватили под руки и несут. Волокут. А я болтаюсь, трепыхаюсь безвольной птичкой. Тону. Снова…

Как же это? Почему? Почему, блядь?! Я же всё сделал. Не надо! Ну не надо! Пожалуйста… Отпустите…

— Прости, Птаха, — как сквозь толщу воды, слышу голос одного. — Это приказ.

— Если мы отпустим, у выхода тебя будут ждать десять таких, как мы, — вторит другой.

— Но почему? — шепотом кричу я. — Я же заплатил! Я всё отдал. Всё! Почему?!

Не отвечают. Не смотрят в глаза. Держат и волокут. И шаги отзвуком в голове: всё зря, зря, зря, зря…

Всё зря!

Зря старался, зря пырхался. Рисковал зря. Я уже давно в клетке. Давно. Просто не замечал этого. Дурак!

Вот и дверь. Меня толкают в номер. Щелчок замка за спиной. Всё. Это конец.

Он шагает ко мне. Он. С виду спокойный, расслабленный, даже улыбается. Но я чувствую: буря. На меня надвигается буря. Сейчас снесёт.

Он протягивает руку, я сжимаюсь, но Дамир лишь убирает с глаз прядь волос, глади по щеке.

— Привет, Ярик, — негромко говорит он. — Я скучал по тебе. А ты?

Зачем? Зачем?! Зачем он всё это говорит? К чему эта идиотская игра?

— Слышал песню? — продолжает Дамир. — Понравилось? Это мой подарок.

Зажмуриваю глаза и судорожно вдыхаю воздух.

Хочется орать. Тупо орать. Это он. Он! Его работа! Купил мечту. Бросил к ногам. Сделал её реальностью. За считанные дни. Как всё просто, когда у тебя есть чёртовы деньги! Как же всё просто!

— Теперь тебя знает вся страна, Ярик. Ты доволен? Скажи уже что-нибудь.

В голосе еле сдерживаемый металл. Наконец-то.

— Что сказать?

Раскрываю глаза, но смотрю мимо. Не могу на него глядеть. Не могу.

— Да хоть что-нибудь, маленький. Хоть что-нибудь! — скрежещет металл. — Я хотел сделать всё красиво, солнышко. Красиво. Но ты!..

Дамир с силой прижимает меня к стене и выхватывает из моего кармана билет.

— Что это у нас? Билет? — скалится он.

А в следующую секунду разрывает бумагу, рвёт безжалостно на маленькие кусочки. Я смотрю и ничего не могу сделать. Я не могу остановить это. Ничего не могу. Ничего!

— А вот это, — говорит Дамир, и в его ладонях оказывается мой паспорт, — это я оставлю у себя. Так будет безопаснее.

Смотрю, как паспорт исчезает в его кармане, и что-то рушится во мне. Безвозвратно, необратимо рушится.

Это конец. Совсем. Всему.

Навсегда.

— Нужно было сделать это уже давно, солнышко моё, — цедит он каждое слово и медленно стягивает с меня пуховик. — Давно нужно было забрать тебя. Просто забрать и всё. А не играть в эти идиотские игры. Не трястись, думая, как ты там. Не застрелили ли тебя, не задавили. Полагаясь исключительно на наблюдения скрытой охраны. Но всё. С этим покончено.

Дамир обнимает меня, лезет руками под толстовку, скользит ладонями по спине. А я даже отстраниться не могу. Ничего не могу. Я давно уже под колпаком. Он следит за мной. За каждым моим шагом. Охраняет. Давно. Я давно у него в кармане. А всё, что было, это просто игры. Игры богатого ублюдка. Кошки с мышкой.

— Как давно?.. — хриплю я едва слышно. — Как давно ты меня купил?

Его пальцы впиваются в меня металлом. Когтями. Давят, причиняют боль.

— Купил? — шипит он прямо мне в ухо. — Купил, солнышко? Почему ты всё время говоришь об этом? Почему скатываешь всё к деньгам? Я же не хотел тебя покупать, маленький. Я хотел тебя выкупить. Освободить. Именно поэтому я отступился тогда, не стал настаивать на выкупе. Я хотел сделать всё красиво, чтобы ты чувствовал себя свободным. Да, именно так: чувствовал себя свободным.

Дамир вздёргивает моё лицо за подбородок, сдавливает тисками, впивается взглядом в глаза. И я вынужден смотреть на него, в его глаза, в его чёрные дыры.

— Это именно я приказал Андрею дать твоей тётке деньги на выкуп.

Слова косым ударом рассекают меня пополам. Я не успеваю понять. Не успеваю, а Дамир продолжает чеканить:

— Она как раз бегала, искала способ тебе помочь. Вот я и решил вызволить тебя её руками, приказал Андрею дать половину суммы. Чтобы за оставшейся половиной ты ко мне пришёл. Ко мне! Но ты не шёл, упрямец. На работу устроился, мечтал сам справиться. Тогда пришлось опустить тебя с небес на землю, подтолкнуть к очевидному решению. Но ты и тогда не понял. А я ждал. Ждал и смотрел на то, как ты пырхаешься, продаёшь квартиру, вещи, все мои подарки. Мне было обидно, Ярик. Я злился, но ждал. Ждал. Потому что знал: ну не наберёшь ты нужную сумму к сроку. Не сможешь. И тогда придёшь, и попросишь. А я дам. Я ждал тебя, солнышко. Но ты не пришёл!

Дамир вжимает меня в стенку, стискивает в своих железных объятиях, шепчет на ухо:

— Вместо того, чтобы прийти ко мне, ты пошёл к Власову. К этому ублюдку. Да-а! Ты круто провернул дельце. Удивил меня, маленький. Но знаешь, если бы не мои люди, то никуда бы ты не убежал от подонков, солнышко моё.

Его властный ледяной шёпот просачивается в меня капля за каплей и растекается ядом.

Он ждал. Он знал. Он следил. Он приказал дать деньги тёте. Приказал Андрею? Лазарю? Он всё это подстроил? Да кто он? Кто?!

Кажется, последние слова я говорю вслух, потому что Дамир расплывается в улыбке. Абсолютно хищной улыбке.

— А ты ещё не понял, Ярик? А меж тем ты так часто называл меня моим школьным прозвищем.

Школьным прозвищем? Прозвищем?..

Нет. Ну нет же. Только не это!

— Да, Ярик, — шепчет Дамир, гладя меня по голове, — Крокодил Гена — это моё школьное прозвище. Очень быстро оно мутировало просто в Крокодила, потому что я всех жрал. А потом я выбрал себе более благородный ник — Аллигатор.

Воздух придушенным смешком вырывается из груди. Ноги подкашиваются, и я повисаю у него в руках. В его лапах.

Он — Крокодил, Аллигатор, тот, кто поймал меня. Тот, кто сделал рабом. Он!

— Так что на твой вопрос, когда я тебя купил, солнышко, могу ответить: я тебя не покупал, маленький. Ты стал моим сразу. Полностью моим.

Игры. Игры кошки с мышкой. Крокодила с птичкой. Игры…

Одна его рука ползёт вниз, оглаживает мою задницу, вторая оттягивает ворот толстовки. Секунда — и зубы впиваются в шею. Больно. Как же больно. Он кусает меня. Жрёт.

— Зачем? — беззвучно спрашиваю я. — Зачем весь этот цирк? Фальшивое имя? Фальшивая личность? Зачем?!

Влажный язык начинает вылизывать место укуса, а затем целовать. Нежно, едва касаясь кожи, целовать. Стискиваю зубы, чтобы не застонать. Чтобы не застонать от той сладости, что предательски разливается по всему телу. Какого чёрта со мной происходит? Какого чёрта мне это приятно?!

— Ты спрашиваешь, зачем этот цирк? — ухмыляется хищник. — Я не хотел, чтобы ты знал, Ярик. С Аллигатором ты бы вёл себя совершенно по-другому, нежели с Дамиром. Я хотел стать для тебя освободителем, благодетелем, стать твоим любовником, а не рабовладельцем. И кстати, имя отнюдь не фальшивое. Просто все зовут меня Артур Романович Генин, и очень мало кто знает, что имя двойное: Артур-Дамир. Второе дала мне мать. Ну а Ловцов — её девичья фамилия. Поэтому ты и не смог ничего найти про меня, солнышко моё.

Он шепчет в самое ухо. Шепчет жарко, интимно, сладко. А затем загребает мои волосы пятернёй, утыкается в них носом и нюхает. И от этой нежности мне становится ещё хуже. Хочется орать. Навзрыд.

— Я не хотел, чтобы ты знал, маленький, — шепчет Дамир. — Я хотел сделать всё аккуратно, красиво. Но твоё упрямство всё испортило. Ты знаешь правду. Между нами больше нет лжи. Хорошо это или плохо — покажет время. У нас впереди его очень много, солнышко. А теперь давай договоримся так: ты сейчас не будешь брыкаться, а я буду с тобой очень нежен. Идёт?

— Бежит, — выплёвываю я в эту наглую сытую морду и чётко говорю: — Пошёл нахуй.

Губы Дамира расплываются в улыбке, а глаза разгораются азартом.

— Ничего другого я и не ожидал от тебя, Ярик. Такое уж ты у меня солнышко. Упря-амое.

Затем он резко хватает меня и тащит в спальню, швыряет на кровать. А когда я очухиваюсь от удара, то он уже сидит на мне и, закинув мои руки за голову, прищёлкивает их наручниками к спинке кровати. С ужасом смотрю на его оскал, на ненормальный блеск в глазах и понимаю: съест. Сегодня он меня съест. Мне не выжить.

Это конец меня…



Эпилог


…Вот он стоит передо мной: лохматое синеглазое чудо. Отводит взгляд, губу нижнюю закусывает. Губы… О, эти губы! Сладкие, мягкие, податливые. Их так приятно целовать. Их хочется целовать. Всегда. Всё время. Не выпускать из своего плена. А он кусает. Кощунство. Нельзя так с ними.

— Привет, — говорит Ярик и, наконец, поднимает на меня глаза. Такие синие, такие сумасшедше ясные, что можно часами любоваться ими. Но мне не дают этого, снова отводят. — Помнится ты говорил, что я могу… что если мне… эм…

Ярик мнётся. Ему трудно выдавить из себя просьбу.

Ну почему? Почему тебе так сложно попросить меня? Сотни людей ежедневно просят о всякой ерунде, а тебе — единственному — сложно. Почему? Проси. Что угодно проси. Всё дам. Мир к ногам положу. Ну же, Ярик. Смелее.

— В общем, ты говорил, что если мне понадобятся деньги, то… — выдыхает он.

И я выдыхаю вместе с ним. Ну наконец-то!

— Сколько тебе нужно, Ярик? — с еле сдерживаемой улыбкой спрашиваю я.

Обычно сдерживать себя получается легко и просто, но, когда он рядом, это становится невозможно.

— Десять лямов, — шепчет моё солнышко и облизывает губы.

Я бы тоже их сейчас облизал с удовольствием. Но сперва нужно закончить дело.

Пара кликов, один приказ — и работа завертелась.

— Через полчаса деньги будут здесь, Ярик, — вставая с кресла, говорю я.

А он моргает на меня. Смотрит своими синющими глазами и моргает. Не верит.

— И что, вот так просто? Даже не спросишь, на что они мне?

Не спрошу, Ярик. Не буду. Потому что знаю, зачем они тебе. И не хочу слушать враньё. Я не хочу, чтобы ты врал мне. Поэтому просто дам, и всё.

— Ты просишь, значит нужны, — пожимаю плечами и подхожу к нему.

Не вплотную, между нами пара шагов, но он уже заводится. Я это чувствую даже на расстоянии. Всегда, когда я приближаюсь, Ярик реагирует моментально, вспыхивает, разгорается. Такой потрясающей отдачи я ни разу ни с кем другим не ощущал. А уж от прикосновений солнышко тянется ко мне помимо воли, будто намагниченный. Это что-то невероятное.

Делаю последний шаг и наконец касаюсь своего чуда. Кончиками пальцев убираю чёлку с глаз, скольжу по щеке. Ярик бросает на меня быстрый взгляд и сразу отводит, а затем, закусив губу, отстраняется и отходит на пару шагов. Скрещивает руки.

— Блин! Не могу так! — нервно кидает он и зыркает исподлобья. — Эти деньги мне для выкупа нужны. Долг Крокодилу вернуть.

Он смотрит на меня сквозь прищур, смотрит выжидательно, а я давлю подступающую волну радости. Он сказал. Он признался. Не стал врать. Не стал убегать. Солнышко. Солнышко моё светлое, тёплое, жаркое, моё…

— Ну что, теперь не дашь, да? — усмехается Ярик.

— Почему же, маленький? — ласково говорю я. — Дам. Хоть всю сумму.

Он долго смотрит. Молчит. Не может поверить.

— Дашь? — осторожно переспрашивает Ярик. — Но я же долг отдам. Выкуплю себя. И всё.

Улыбаюсь и киваю.

Он ещё не верит. И это понятно. Ведь ожидал другого.

— Я всегда хотел помочь тебе, Ярик.

Делаю шаг к нему, смотрю в глаза, не даю разорвать контакт.

— Помочь? — хмыкает он. — А почему же неделю назад ты разозлился, узнав, что я на работу устроился, чтобы на выкуп копить?

Я не на тебя злился, солнце моё. Вернее, немного на тебя и твоё упрямство. Немного. А в основном — на себя. На себя я злился. На то, что создал всю эту ситуацию, что загнал тебя в угол, а ты, упрямый, сдаваться не хочешь и помощи принимать тоже не желаешь. Я проклинал себя!

— Я очень сильно испугался за тебя, маленький, — говорю я, прикасаясь к его щеке и с наслаждением ощущая, как Ярик тянется ко мне ближе. Ему хочется большего. — Я испугался за тебя, вот и сорвался.

— А кислород зачем перекрыл? — упрямо спрашивает Яр.

Вот что за создание такое? Ведь тянет его ко мне, вижу, что тянет, притягивает, а он всё равно сопротивляется до последнего.

— Ради твоей безопасности, солнце. Ради твоей безопасности.

— А не ради того, чтобы я за помощью к тебе приполз?

Да, Ярик. Да! И поэтому тоже. Но всё же твоя безопасность была первичной.

— Нет, маленький.

Я улыбаюсь, притягиваю его к себе, запускаю пальцы в эти мягкие волосы и вдыхаю его запах. Этот чудесный, волшебный, солнечный запах — запах Ярика.

— Ты же не будешь от меня убегать, солнышко? — шепчу ему на ушко.

Ярик ничего не отвечает, лишь стискивает пальцами мою рубашку и утыкается носом в грудь. И я внутренне ликую. Кричу от радости. Потому что это означает «Да, не буду»!..

Открываю глаза и грустно усмехаюсь. Сон. Проделки фантазии. Чтобы Ярик так долго говорил и ни разу не сматерился — да такого не бывает.

Вот он лежит рядом со мной: растрёпанный, измотанный, затраханный, весь в засосах и укусах, с красными следами на запястьях от наручников. Моё упрямое непокорное чудо. Моё.

Вчера я сорвался так, что вообще не контролировал себя. Мне хотелось поглотить его, в буквальном смысле сожрать. И я трахал его. Трахал и кусал, оставлял засосы, ставил свои метки, срывал с его губ стоны, всхлипы, крики, заставлял кончать. Моё — кричит каждый сантиметр его тела. Только моё!

Никогда ещё у меня не сносило так крышу. Никогда. Всегда славился своей выдержкой, хладнокровием, непрошибаемостью. Все мои любовники жаловались на это. На холод в отношениях и на дикий секс, который они едва выносили. А для меня это было обычно. Я считал это нормой. Не верил в чувства, особенно в любовь. Никогда даже близкого ничего не испытывал. Не понимал Андрея, который с ума сходил по своей Птахе. Пока не появился он — Ярик.

Ярик… Это чудо, чистейшее вдохновение! Одним словом, одним взглядом, одним своим присутствием он переворачивает всё внутри меня. Будто бы солнце в груди зажигает и одновременно с этим пробуждает ото сна демона. И не боится, как все прочие, этого необузданного монстра. Напротив, монстр его притягивает. Ярик — единственный, кто выдерживал секс-марафоны. Единственный, кто сам тянулся ко мне. Именно ко мне, а не к деньгам и статусу. Единственный, кто искренне балдеет от моих прикосновений, кто безвозмездно дарит свой свет, своё тепло, всего себя. Единственный, кто сводит меня с ума. Единственный, за кого я порву любого голыми руками. Когда он рядом, я становлюсь влюблённым безумцем. Когда его нет, то схожу с ума ещё сильнее. Мечусь диким зверем, гадая, что с ним, всё ли в порядке, жив ли, не попал ли в какую-нибудь историю. Ведь он — чистое чудо, живой свет в человеческом теле. Сколько сальных взглядов ползало по нему, сколько жадных лап хотело захапать его. Не просто птица, а солнечная. Райская птица, исцеляющая своим пением. Отпусти такую в полёт — и тут же схватят, крылья подрежут, в клетку посадят.

Нежно касаюсь его плеча, скольжу по гладкой коже, обхватываю руками, прижимая к себе спящее солнышко, и целую тонкую шею, ласкаю языком. Впитываю волшебный запах.

Нет, такое чудо не может ходить по земле среди прочих смертных. Слишком опасно. Слишком велик соблазн. Райская птица должна жить в раю. И я выстрою этот рай для тебя. Выстрою. Пусть сперва он будет казаться тебе адом. Пусть сперва он будет казаться тебе клеткой. Пусть. Со временем ты поймёшь. Со временем ты привыкнешь и всё поймёшь. Ведь ты огненная птица солнца. Ты даришь свет только потому, что можешь. Подари мне своё тепло, подари мне всего себя. А я брошу мир к твоим ногам. Всё, что хочешь, проси — сделаю. Только одного не смогу — отпустить.


20. 12. 2018 — 02. 04. 2019

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
ОМП / ОМП

 Gierre
ОМП / ОМП

 <Kid>
ОМП / ОМП

 <Kid>