Самоподобие

Автор:  Laora Лучший миди 17378слов

  • Фандом Gintama
  • Пейринг Гинтоки Саката / Шинске Такасуги
  • Рейтинг NC-17
  • Жанры Драма, Романс, Юмористический текст
  • Дополнительные жанры
  • Предупреждения ER, Crack, OOC, Пре-канон
  • Год2019
  • Описание Неслучайная встреча в кафе может привести к неожиданным открытиям.

  • Примечания:

    Автор иллюстрации - umaken. Текст вычитан jihiri_kuro.

— Я вот думаю, — начал Гинтоки, — кто именно должен платить в кафе на первом свидании?.. Такасуги-ку-у-ун.

Такасуги мрачно посмотрел на него. Язык чесался ответить «кто больше заинтересован в отношениях», но ответить так было всё равно что пафосно рвануть на груди кимоно — бей кто хочет, я не собираюсь сопротивляться.
Подставлять Гинтоки обнажённую грудь — или любой другой участок тела — Такасуги никому бы не советовал.

— А то есть такие гады, — глубокомысленно поделился Гинтоки, — приводят, скажем, в кафе. Там чашка чая — как половина твоей зарплаты. Месячной. Такой расчёт, слышишь, Такасуги-кун. Сами эти засранцы не только чай берут, уминают по полной программе, пока ты сидишь над своей единственной чашкой и пускаешь слюни. А потом эдак снисходительно, в конце вечера — ну, что поделаешь. У тебя денег расплатиться не хватит, давай я. И сразу в лав-отель. Показывают так: дескать, долг платежом красен. В горизонтальной плоскости. Или стоя. Но в основном такие предпочитают миссионерскую позу. Зато ты бы видел, как их перекашивает, если делаешь заказ в пять раз больше, чем берут они сами! И говоришь, что сам расплатишься. А в конце вечера сбегаешь. Хочешь, чтобы я сбежал, Такасуги-ку-у-ун?

Тут бы самое время выпустить ему в лицо табачный дым, подумал Такасуги. Посмотрел на перечёркнутый кружок со стилизованной сигаретой, изображённый поверх оконного стекла.
Кафе было не из лучших. За чай Гинтоки уж точно смог бы расплатиться самостоятельно, взбреди ему вдруг такое в голову... в чём Такасуги искренне сомневался. В памяти ещё был жив эпизод с распродажей всем желающим якульта, которым Такасуги угостил персонально Гинтоки, и даже не то чтобы угостил. Так, разрешил брать. По причине совместной жизни.

— Что, никотиновая ломка замучила? Есть тут один придурок, знаешь. Ужасно похож на тебя, только ещё с куревом и майонезом. Вот такая между вами была разница. А теперь и ты туда же, прожить не можешь без своей палки. — Гинтоки откинул голову и очень похоже изобразил жест, которым Такасуги по обыкновению затягивался. — Палка самурая — его главное достоинство, э? Если и ты перейдёшь на майонез, разница между вашими персонажами снова сократится. И тебе точно придётся расплачиваться, слышал? Он вот всегда платит. Понимает, что и так кормится за счёт моих налогов.

Такасуги изучал меню, прикидывая, какой десерт будет симпатичнее смотреться на этой наглой морде. Торт с белковым кремом? Розовым. А может, клубничное желе? Нет, не годится, ублюдок любит клубнику.

— Конечно, можно с самого начала договориться. — Гинтоки снова понесло в философские дебри. — Кто за что платит, и все такое. Но это рушит романтическую обстановку свидания. Оно сразу превращается в деловые переговоры, или и вовсе начинает смахивать на визит в хост-клуб. Я не говорю «в Ёшивару», заметь, Такасуги-кун! Ни слова про Ёшивару... Там, кстати, тоже есть одна курильщица. С палкой. Как она называется? Ну это. — Нарочито томный жест с «затяжкой» повторился. Гинтоки смотрел на Такасуги немного искоса, выражение вишнёво-багряных глаз наталкивало на мысль о бесконечно долгих любовных утехах, настолько развращённых, насколько Такасуги пожелает, и чуть больше. Так, что ближе к концу он, выбитый из колеи, потерявший какое-либо представление о происходящем, будет скулить и плакать, умолять и задыхаться, а потом ещё долго не сможет прийти в себя.
Губы сложились в привычную усмешку: в эту игру можно играть вдвоём. Посмотрим, чья возьмёт, Гинтоки.

— У неё кимоно с узором из кленовых листьев. Не такое яркое, как твои, правда. Это же ты у нас выпендрёжник, Такасуги. — Голос Гинтоки стал на октаву ниже, по шее пробежали мурашки. Кровь вот-вот должна была ударить в голову, но за прошедшие годы Такасуги научился себя контролировать. Он удерживал усмешку на губах и дышал: раз уж замаскировать сбившееся дыхание за курением не получится, следовало уделить этому процессу особое внимание. — У тебя вечно всё расстёгивалось и развязывалось самым непредсказуемым образом.
Неправда, молча возразил Такасуги. До войны мы одевались одинаково. Сейчас раздеть тебя вообще будет сложнее, чем меня.

— А перчатки! — Гинтоки свёл запястья вместе, будто просил, чтобы его связали. — Без пальцев. За фигом тебе были перчатки без пальцев? Чтобы красочно снимать их зубами и быть популярным персонажем, а?!
Чтобы слушать твои стоны, чуть не ответил Такасуги, но такой ответ мог быть воспринят двусмысленно, и им бы снова пришлось драться. В обычной ситуации он не возражал, но сейчас обстановка не располагала.
Гинтоки славился умением истолковывать любые слова превратно. Такасуги отказывался признавать, что дело было не так в словах, как в убийственном выражении лица, которое у него возникало рядом с Гинтоки. «Слушать твои стоны» — потому что ты будешь менее популярным персонажем, чем я, не снимаешь ведь перчатки зубами. Не потому, что прикосновения рук в перчатках к обнажённому телу заставляют тебя млеть и плавиться — я помню.

— Наш богатенький Такасуги-кун меняет наряд чуть ли не каждую главу или серию, в которой появляется, но при этом не может расплатиться в кафе, — тем временем надул губы Гинтоки. — Посочувствовал бы аниматорам — им твои одёжки наверняка настоящий гемор прорисовывать, разве что каким извращенцам это нравится. Вечно так — мангака развлекается, переодевая персонажей, а аниматорам потом страдать. Хотя в чём-то я тебя понимаю. Когда все деньги уходят на шмотки, от них ведь должен быть толк. Пусть я буду красивым на свидании, тогда за меня заплатят. Ты так думаешь, э? Манипулятор Такасуги-кун.

Взгляд Гинтоки был совершенно непрозрачным, он обжигал. Воздух вокруг сгустился, но Такасуги дышал по-прежнему ровно — так просто его было не поколебать. Не заезженным комплиментом про красоту, набившим оскомину ещё во времена мамонтов и, если подумать, оскорбительным. Мужчина не должен быть красивым. Такасуги никогда к этому и не стремился: броская одежда, кисэру, табак, сямисэн, саке и дорогие кафе, — приятные мелочи, отказаться от которых в случае чего не составило бы особого труда. Зура вечно трепался о том, что самурай должен довольствоваться малым, и теоретически Такасуги был с этим согласен.
Как и с тем, что обрезанные волосы Зуре совершенно не идут — недаром он так быстро отрастил их после истории с Бенизакурой. Может, даже сходил в салон красоты.
Может, тоже заметил, как неуловимо изменился, рассеялся взгляд Гинтоки после импровизированной «стрижки», устроенной Низо. Гинтоки по-прежнему видел Зуру, но вместе с тем — Такасуги из далёкого прошлого, и определённо, разница между их персонажами тогда сократилась на критическое количество процентов.

У Зуры было два глаза. Он оставался на стороне Гинтоки. Вот, пожалуй, и всё, что их отличало.

— Эй, ну ты чего? — вдруг спросил Гинтоки. — Растратил бюджет Кихейтай на свои прикиды? Так сказал бы с самого начала. Я понимающий, позволил бы себя обдурить. Есть же и такие, которые на первое свидание ведут на природу — ну, чтобы на кафе не тратиться. А там угощают принесённой с собой едой из круглосуточного супермаркета. Или той, которую им мама из деревни передала, неважно. Ещё и рисуются — типа, вот я какой крутой. За мой же счёт едим. Экономия на грани фантастики, но с кем не бывает. Тут тоже всё зависит от людей. Вообще, конечно, считается, кто пригласил — тот и угощает. Но есть такие, которые всегда сами за себя платят, даже если их позвали. Или которые непременно едят за чужой счёт, не комплексуют по этому поводу, плевать, сами ли зовут. И без проблем. В наше прогрессивное время... эй.

Гинтоки наконец сел прямо. Опёрся локтями на стол, обречённо выдохнул.
Такасуги покосился на букет пошлейших красных роз, который лежал на подоконнике рядом и никого, в общем-то, не трогал.

Букет притащил Гинтоки. Попытался всучить Такасуги, но тот в одной руке держал меню, а второй поглаживал рукоять меча, так что Гинтоки недовольно буркнул себе под нос и швырнул ни в чём не повинные цветы куда пришлось. Потом потёр кончик носа.
У него было столько выражений лица, столько присущих ему одному жестов, что от осознания этого становилось дурно. Самурай должен довольствоваться малым, напомнил себе Такасуги, но Зура, повторявший эти слова из раза в раз, предатель Зура — не довольствовался.

— Не переживай, я его украл, — сказал Гинтоки, проследив взгляд Такасуги. — Валялся на подходе к чьему-то дому. Даже газетку не постелили, представляешь? За такое неуважительное отношение к цветам букет заслуживает быть украденным. Ух, у меня чуть язык не завернулся. В общем, если это свидание, то свою долю я уже внёс. — Теперь его голос звучал скучно и обыденно, да и взгляд был таким же — как у дохлой рыбы, успевшей основательно протухнуть. Захотелось потыкать его пальцами в глазницы, причём до того сильно, даже запястье свело. — Так что тут платишь ты.
— А если нет? — наконец отозвался Такасуги. Гинтоки посмотрел на него с сомнением. Пришлось уточнить: — Если не свидание.
— Тогда я пожру за твой счёт, возьму букет и пойду к карге. Может, она примет его в качестве извинения за задержку арендной платы. — Взгляд Гинтоки был всё таким же беспечно-безучастным.
— Кто сказал, что я буду тебя кормить?
— О, ты определённо хочешь меня накормить. — И снова — опасный блеск в винно-красных радужках, так, что комок подступает к горлу. — Ты всегда этого хочешь, правильно, Такасуги-кун?

Гинтоки снова откинулся на спинку кафешного дивана и подчёркнуто равнодушно добавил:
— Встреча в людном месте, назначенная заранее. Не подстава. И ты не пытаешься меня прикончить. Что дальше?
— Лав-отель, — не сдержался Такасуги. Гинтоки оживился, несколько преувеличенно:
— Что, правда? Не сарай, не подворотня и не общественный туалет? И никакого алкоголя перед этим? Не придётся просыпаться от твоих тычков, гадать, как я очутился в этом мерзком месте, да ещё в отвратительной компании, и почему мы голые?

Такасуги прикрыл лицо свободной от меню ладонью.
По правде, проснуться вместе им удалось только один раз — если это можно было так назвать.

Такасуги прекрасно помнил их первую встречу — после десяти лет, в течение которых он понятия не имел, жив ли Гинтоки, и если да, то где он. Вряд ли Гинтоки знал больше о самом Такасуги, но он и не пытался узнать.
Такасуги пытался.
Всё к лучшему, решил он наконец. О Гинтоки ничего не слышно, наверное, он ведёт мирную жизнь, ни о чём не задумывается — ладно. Пусть не возвращается.
И Гинтоки вернулся.

***

Такасуги узнал это не от самого Гинтоки, а от Зуры. Идея повидаться с Гинтоки на фестивале была внезапной и непродуманной — конец здравомыслию. Что ж, иногда можно, решил Такасуги.
Найти его на этом фестивале не составило труда. Такасуги издали заметил встрёпанные серебристые волосы и белую юкату.

Знакомо защемило сердце: Гинтоки. Можно подойти со спины, совсем близко, и он не реагирует, не чувствует угрозы, будто в другой жизни, когда они соприкасались так часто, что, казалось, перестали различать, где кончается один и начинается другой.

В течение десяти лет Такасуги не раз думал: именно из-за этого всё произошло. Если бы не сближение, больше похожее на взаимопроникновение, проклятую неизбежную диффузию, — Гинтоки сделал бы другой выбор.
Со временем он перестал полагать выбор Гинтоки таким уж ошибочным, да и не в сближении было дело, не во взаимопроникновении и даже не в близости. Гинтоки выбрал Такасуги не потому, что считал его частью себя — или товарищем.

На самом деле Гинтоки дорожил собой намного меньше, чем людьми рядом, неважно, знакомыми или нет. Гинтоки считал: что не отдано, то потеряно, и отдавал себя целиком и полностью, отдавался — а потом шёл дальше, и никакой диффузии, Такасуги, о чём ты, в самом деле, никакой близости, ни памяти, ни желания отомстить. Чистый, пустой, бессмысленный. Единственно верный — точка опоры.

«Таким не получится быть вечно. У тебя не получится, Гинтоки; но есть этот сумасшедший вечер, и вместо фейерверков мы взглянем на взрывы, как раньше, хочешь?
В нашей юности не было достаточного количества фейерверков, мы не привыкли.
Хотя ты, похоже, не против. Твой огонь отошёл в прошлое, ты разменял его на наши жизни — и исчез.
А теперь — что от тебя осталось?
Что мне досталось?»

— Не двигайся.

Гинтоки и не двигался — до времени, и Такасуги прижимал к его боку наполовину обнажённый клинок не успевшим забыться жестом, и говорил, пока Гинтоки не поймал лезвие меча незащищённой ладонью. С его руки стекала кровь, но Гинтоки было всё равно. Он по-прежнему не особо дорожил собой, он всё ещё повидал больше, и Такасуги понял: нет, ничего не забыто, огонь горит даже ярче, чем прежде.
Когда Гинтоки обернулся, не со своим деревянным мечом — с занесённым кулаком, Такасуги понял: сейчас.

image

Абсолютная защита привыкшего выживать самоучки, который проиграет, разве что доверившись. Ты лишил меня девственности, кричал Гинтоки, впервые побеждённый в тренировочном поединке, но даже не думал возмущаться, когда несколько лет спустя Такасуги зажимал ему рот ладонью: не двигайся. Не болтай хоть минуту.
На руках оставались следы зубов — не слишком глубоко, не до крови; на плечах, скрытых по обыкновению тщательно подобранной одеждой, доспехи Такасуги, в отличие от соратников, не надевал; на шее, ничем не скрытой — и это был вызов, как большая часть того, что он делал, плевок в глаза всем, кто имеет что-то против, как схожие отметины на теле Гинтоки, следы зубов и ногтей, пропущенных ударов, причём Такасуги никогда не мог поручиться...

Гинтоки не дорожил собой: хотя он надевал доспехи, ран у него всегда было больше, чем у тех, кто рядом.
Это «рядом» разъедало Такасуги, как кислота, закаляло, будто огонь закаляет металл — пока не пришло время сломаться.
Нет, он не был сломан.

Новые отметины, сейчас. Следы зубов и ногтей, пропущенных ударов — всё вместе или что-то из этого, Гинтоки может кричать, но не станет...

Гинтоки стал. Такасуги пропустил первый же удар, пошатнулся. Гинтоки больше не удерживал лезвие.
Такасуги потерял равновесие. Его отбросило к стене ближайшего дома, и всё — Гинтоки он уже не интересовал, никакой диффузии, каждый день тысячи клеток отмирают, что с того.
Гинтоки шёл дальше, Гинтоки отдавался, а прошлое ничего не значило. Не было достойно даже удара деревянным мечом или доноса в Шинсенгуми.
Ведь мог бы. Не захотел, даже не попытался.
В память о старой дружбе?

Впору смеяться, балансируя на грани безумия и хладнокровия: страшная, мучительная связь, в которой слову «дружба» не осталось места.
Гинтоки верил, будто смог их защитить, Такасуги и Зуру, и они потеряли для него какое-либо значение. Одни из многих.
Такасуги знал, что не сумел защитить двоих самых важных людей, и осознание этого сводило с ума.

Может, потому некоторое время после памятного фестиваля он пил чаще, чем прежде, и заимел опасную привычку шляться улицами ночного Эдо: тут ещё остались незаконченные дела.

Однажды он встретил Гинтоки.

Они не искали друг друга и оба едва ли ждали встречи — иначе хоть один из них был бы если не трезв, то в более-менее вменяемом состоянии.

Ни Такасуги, ни Гинтоки вменяемостью похвастаться не могли. Какое-то время они стояли в подворотне и смотрели друг на друга. Такасуги гадал, не начались ли галлюцинации. Помешаться на Гинтоки было легко, спятить из-за него — проще не придумаешь.

— А, это ты, — пьяно пробормотал Гинтоки наконец. — Хочешь взять меня в заложники?
Он вёл себя до того непринуждённо, будто они виделись каждый день, будто ничего не изменилось, и Такасуги, стиснув зубы, сгрёб его за грудки.
— Ндсттчно впечая... впечтлще, Такасуги. — Гинтоки сокрушённо покачал головой. Подумал и добавил: — Кун. С твоим-то ростом...
И это тоже было как раньше.

Где ты шлялся десять лет, ублюдок, мысленно поинтересовался Такасуги. Рост ростом — сил, чтобы сжать пальцы на шее Гинтоки, ему вполне хватало.
Гинтоки даже не думал сопротивляться. Закатил глаза, захрипел — картинно или нет, так сразу не поймёшь, — а потом вдруг посмотрел.
Этот взгляд был как прикосновение клеймящего железа, в нем отражалось столько усталости и отчаяния, что Такасуги остро почувствовал холодный ночной ветер.
Хотелось завыть. Закричать. Уронить Гинтоки на землю, упасть перед ним на колени. Несправедливо, что это пришлось делать тебе. Несправедливо, что мы. Несправедливо.
Такасуги разжал руки на шее Гинтоки, чтобы снова сомкнуть их на его вороте, чтобы притянуть ближе и поцеловать.

Гинтоки не ожидал.

Таким был их самый первый, незапланированный поцелуй. Гинтоки тогда ляпнул что-то из ряда вон, Такасуги точно так же притянул его за грудки, а после запечатал насмешливо искривлённые губы своими, коротко и зло. Гинтоки не ответил, и Такасуги ушёл не оглядываясь, поставив в разговоре жирную точку. Это не так часто ему удавалось, особенно — не прибегая к насильственным методам.

Губы Гинтоки десять лет спустя раскрылись навстречу, впуская язык Такасуги. Дальнейшее вспоминалось с трудом, но в ту ночь инициатива принадлежала ему. Такасуги помнил, как прижимал обнажённое лезвие к животу Гинтоки, пробуя на вкус гладкую головку, и как Гинтоки вздрагивал, а потом выдохнул:
— Так ты хочешь взять в заложники мой член.

Остальное тонуло во мраке — как и несколько ночей после, с перерывами. Всему виной саке и грань безумия, размышлял Такасуги, в очередной раз приходя в себя — в сараях, в подворотнях, один раз даже в общественном туалете.
Всегда — в одиночестве.

Он никак не мог понять, что важнее, прошлое или настоящее, и существует ли настоящее в принципе. Гинтоки между широко разведённых колен Такасуги, Гинтоки, ладонью упирающийся в предплечье, Гинтоки, переплетающий пальцы с пальцами Такасуги — и это бесконечное самоподобие, бесконечная диффузия.
Много ли ты знаешь о взаимопроникновении?

А потом Гинтоки как-то сказал:
— Не боишься застудиться, Такасуги-кун? Ты всегда без нижнего белья и в одной юкате, совсем не думаешь о Шинске-младшем. Мне будет его не хватать.
И Такасуги понял: всё по-настоящему. Каким бы извращённым ни было его подсознание, такой бред оно бы не выдало.
— Или ты потому и ходишь практически голым? Ищешь интимных встреч? — Гинтоки, которого Такасуги как раз прижимал к стене, провокационно и совершенно непристойно толкнулся бедрами, так, что перехватило дыхание. — Зажимаешь симпатичных незнакомцев? Такой доступный на первый взгляд, раскрепощённость во плоти. А на деле — тот ещё агрессор, м-м?
На этот раз Гинтоки не запинался и не проглатывал гласные, и у Такасуги шевельнулось подозрение: он совсем не так пьян, как кажется.
— А ты? — отозвался коротко.
Раньше Гинтоки редко сдавался Такасуги без боя. Он и теперь не сдавался, если речь шла о важных для него вещах: Такасуги помнил фестиваль.
Инициатива в сексе к важным вещам, судя по всему, больше не принадлежала. Да что там, если не считать стычек с Такасуги, Гинтоки всегда легко отдавался. Даже во время войны Такасуги не мог сказать...
Сейчас — и подавно. Десять лет прошло. Может, поцелуй Гинтоки кто-то другой, он ответил бы с той же готовностью. Может, его и целуют — другой, другие. Встречи с Такасуги — одни из многих; Гинтоки отдаётся тому, кто его хочет, потому что не дорожит собой. Это не имеет для него особого значения.
Раньше Такасуги мог сказать: Гинтоки хочет его. Хочет, чтобы он отдавался, и это было важно. Это — имело значение, но потом.
Нет, у Такасуги не было права ревновать Гинтоки. Тот и так отдал больше, чем мог, и исчез на десять лет.

Зачем он вернулся?

— Я-а-а, — отозвался Гинтоки, растягивая гласные. — Хотел бы тебя вспоминать. Ты был очень наглым и ярким, Такасуги-кун. Ух, как я тебя ненавидел. До дрожи. Ты и сейчас, — бесцветный взгляд Гинтоки скользнул по лицу, — такой же. Выдающийся сексуальный агрессор.
— Ты вспоминал? — Такасуги будто парализовало.
Гинтоки махнул рукой у него перед глазами. Нет, всё-таки он был пьян, иначе бы нипочём не промахнулся. Мозоли на ладони царапнули щёку Такасуги — со второй попытки Гинтоки удалось дотронуться до его лица.
Заусенец на большом пальце кровоточил. Такасуги успел заметить.

— Нет, — тяжело сказал Гинтоки. Его голос звучал ниже, чем обычно, но не от физического возбуждения.
Такасуги засмеялся.
— Ты не понял. — Гинтоки дёрнул его за прядь волос, притянул ближе, обрывая полуистерический смех. — Я не мог. Ты был таким... а я. Не справился. Ты бы так не облажался, а? И это...
Он захрапел на полуслове. Вот и потрахались, сегодня — как никогда.

Вот и поговорили.

***

— Твоя правда, в отеле мы тоже просыпались. — Гинтоки глубокомысленно покивал. — В последний раз — перед твоим первым дурацким планом по свержению власти.
— Он не был таким уж дурацким.
И мог увенчаться успехом — Бенизакура сработала бы как полагается. Если бы не Гинтоки и не Зура.
Как он тогда сражался, Гинтоки — забыв обо всём, не подозревая, что на него смотрят. Он вообще не замечал брошенных искоса взглядов и не понимал намёков. Тупой, как пробка, что с него взять.

— Ты тогда взял люкс для новобрачных. На всю ночь, и на следующий день. А утром не давал спать, выдыхал дым от своей палки мне в ухо.
Такасуги помнил другое. Как лизал шею Гинтоки, впитывая его запах, вбирая соль пота с кожи — алчно, будто зверь, и не мог остановиться.

До отеля Гинтоки дошёл сам. После заветных слов «Я не мог (тебя вспоминать)» Такасуги всё-таки его растолкал, и повёл за собой — в ближайшее более-менее приличное место. Алкоголь выветрился как по волшебству, но сами эти слова пьянили хлеще алкоголя, и сам Гинтоки, с острым запахом пота, с волосами в подмышках, с плывущим взглядом, с новыми шрамами на тёплой коже, с перекатывающимися под этой кожей твёрдыми мышцами...

«Ты бы никогда сам этого не сделал, — сказал Гинтоки, размотав бинты, закрывавшие пустую левую глазницу Такасуги. — Это…»

Он осёкся, и вместо головокружительного опьянения, как в их предыдущие ночи, украденные после проведённых порознь лет, Такасуги почувствовал горечь.
В эту ночь Гинтоки остался. Не ушёл с рассветом, лежал рядом и спал — или притворялся, Такасуги до сих пор не научился распознавать. Должно быть, ночные откровения и Гинтоки дались нелегко.
Он до сих пор винил себя. Он отдалился нарочно. Что, если он узнает?

Такасуги помнил, как тогда отвёл руки от глаз — и кровь, померещившуюся на собственных пальцах.
Гинтоки плакал.
Не в настоящем. В настоящем он мирно похрапывал, пока Такасуги курил, всё не веря, что это не сон. Похоже, у самого Гинтоки со сном были изрядные проблемы: он продрых ещё почти сутки и вышел из отеля помятым и невыспанным. Такасуги наблюдал за ним с соседней крыши. На этот раз ему удалось уйти первым, и он не собирался возвращаться.

Импровизированный отпуск был окончен. Такасуги намеревался видеться с Гинтоки как можно реже — до тех пор, пока не придёт время его убить.

Потом Низо говорил, что Гинтоки и Такасуги пахнут одинаково. Это же Такасуги услышал спустя ещё какое-то время, от Камуи.
Диффузия — он мог бы объяснить это так. Самоподобие.

— Ну так что у тебя за дело, Такасуги-кун?
Такасуги моргнул. Гинтоки смотрел на него прямо и серьёзно: в самый раз пожалеть, что сегодня не намотал бинты, не прикрыл левую сторону лица. Не хотел привлекать лишнее внимание.

— Предлагаю тебе встречаться. Заказывай.
Меню легло перед Гинтоки на стол, раскрытое на десертах. Редкий случай — Гинтоки не отвлёкся на сладкое, пускай и нарисованное. Всё так же не отводил взгляд.
— Я что-то не расслышал.
— Встречаться, — повторил Такасуги с нажимом. На лице Гинтоки появилась идиотская усмешка:
— Чё?..
— В отелях. В лав-отелях. Или у тебя. У меня — не получится. Нерегулярно бываю в Эдо, а ты не любишь ни космос, ни Киото.

Гинтоки заржал.

— Великолепно! Я-то думал, у тебя с рождения атрофировано чувство юмора... Такасуги-кун. — Голос Гинтоки посерьёзнел. — Здесь всё-таки не хост-клуб. И не Ёшивара. И мы не в романтической комедии. Если твои умственные способности не пострадали после нашей последней стычки, ты всё это прекрасно понимаешь. Так какого ёкая?
Такасуги опустил взгляд.
— Потому что иначе, — сказал, разглядывая обрезанные под мясо ногти на руках Гинтоки, — всё повторится.

Нужно было выражаться яснее. Чётче. Такасуги пытался. Даже репетировал перед зеркалом — Матако потом смотрела на него с восхищённым сочувствием. Такасуги думать не хотел, что она могла навоображать.

Гинтоки подозрительно притих. Клубника в десерте, изображённом на глянцевой бумаге, была ярко-красной, будто свежая кровь.
— Видишь ли, — сказал Гинтоки наконец. — Ты такой не один. Из тех, которые — «встречаться». Если тебя это устраивает... Просто подумал: ты имеешь право знать. Раз уж речь зашла об, — он еле уловимо поморщился, — отношениях.
Хорошо, что в этом кафе нельзя курить. Так и кисэру сломать недолго, а ведь штучный товар.
Всегда есть опасность вместо кисэру сломать чью-то шею.

— А так-то, — продолжил Гинтоки, не отводя взгляд, но при этом начисто игнорируя наверняка зверский вид Такасуги, — я согласен. Будем одиноки вместе, Такасуги-кун! — Он шутливо отсалютовал и уткнулся в меню.

Перед глазами плавали красные пятна, подозрительно похожие на кровавые.

«И сразу в лав-отель. Показывают так: дескать, долг платежом красен. В горизонтальной плоскости».
За прошедшие годы Такасуги научился себя контролировать.
«Он вот всегда платит. Понимает, что и так кормится за счёт моих налогов».
У Такасуги не было права ревновать Гинтоки.
«Там, кстати, тоже есть одна курильщица. С палкой».
Гинтоки до сих пор винил себя.
«Раз уж речь зашла об... отношениях».
Значит, притащить букет на встречу, где тебя вполне могут убить, да ещё упорно называть эту встречу «свиданием» — не отношения. Очередная издёвка.

Гинтоки бросил быстрый взгляд поверх меню, будто убеждаясь, всё ли в порядке, и тут же снова в него занырнул. Наверное, привык видеть Такасуги похожим на какой-нибудь проклятый меч — или, скорее, чайник, — и готовым убивать. Рядом с Гинтоки это и правда было естественным состоянием.
А может, десерты интересовали Гинтоки больше, чем очередной поединок. Он жрал столько сладкого, что просто удивительно, как ему не становилось плохо. Смерть и завтрак для Гинтоки всегда шли рука об руку.
Или — смерть и посиделки в кафе.

«Ты такой не один».

Ниндзя, спасшая жизнь Хаттори Зензо: она называла Гинтоки по имени. У неё была яркая кровь, вспомнил Такасуги.

Девушка из старого додзё: кажется, она работала в хост-клубе. И одалживала Гинтоки зонтики, а ещё била его от души. Значительно младше: когда они с Гинтоки были на войне, ещё не вышла из сопливого возраста. Живи она в деревне, а не в Эдо, Гинтоки мог повстречать её и помочь, как он всегда поступал, между делом, и, может, она в благодарность поцеловала бы его в щёку.
Интересно, как бы она поступила, заявись он к ней сейчас, напившимся в хлам? Оставила бы трезветь на пороге? Или впустила бы в дом, и её губы щипало бы от саке, которое он выпил? Хорошо знакомое ощущение: в их с Гинтоки близости поначалу тоже было больше саке, чем следует, иначе они на многое бы не решились.
Стремление к близости, неважно, в жизни или смерти, осталось бы всё равно. Изначально за ним не было скрытых желаний, для воплощения которых следовало бы напиваться. Подраться они могли и в трезвом состоянии.
Просто однажды Такасуги увидел, как Гинтоки ловит открытой ладонью снежинки — давно, ещё до ареста Шоё.

«Из тех, которые — «встречаться».

Была ещё рободевушка. Тама, так её звали. «ГинТама» — неплохо звучит.
Такасуги предпочёл бы «ГинТака» или, лучше, «ТакаГин», но Гинтоки об этом не стоило знать.
Почему он согласился?

«У неё кимоно с узором из кленовых листьев. Не такое яркое, как твои, правда».

Девушка из Ёшивары, похожая на полную луну. Такасуги любил смотреть на луну — во время одного из таких почти терапевтических сеансов его застала врасплох другая девчонка из окружения Гинтоки, часть его игрушечной «семьи».
Может, это же можно было сказать про девушку из Ёшивары? Только о её волосы Гинтоки бы не вытирал сопли. Он бы подливал ей саке, как гейши — своим клиентам, и говорил бы, что восхищается её смелостью.
Говорил бы, как она прекрасна — со шрамом, перечёркивающим левую сторону лица.
Кончики пальцев зудели от желания коснуться лица собственного, но Такасуги не мог этого допустить.

Они, в конце концов, не в симуляторе свиданий. «Ты можешь убить тысячу мужчин, но не нарушить невинность всего одной девушки», — как-то сказал Гинтоки. А ещё ему не нравились навязчивые женщины. Он предпочитал недоступных и гордых, в глубине души свято веря: он их недостоин.
Может, потому с женщинами ему ничего не обламывалось.

Гинтоки бежал от отношений, не предлагал их и не принимал, когда предлагали — ему.
Почему он согласился?

В юности, после первого, почти случайного поцелуя, которым Такасуги заткнул Гинтоки, всё было иначе. Их связывало слишком многое, от цели до разделённого саке. Об «отношениях» не говорили. Просто после одной из уединённых попоек — тогда им удалось одержать победу — Гинтоки пожаловался на голод. Такасуги протянул ему онигири из последней партии, слепленной Зурой. Гинтоки смотрел на онигири и тупил, пока Такасуги от злости не сжал пальцы слишком сильно. Онигири превратился в невнятную массу. Такасуги хотел уже отряхнуть ладонь и вернуться к саке, но Гинтоки перехватил его запястье.

«Не бросайся едой, — вот что он тогда сказал. И добавил ужасно противным голосом: — Такасуги-кун».

Тут бы им подраться, или выпить ещё и подраться по какому-нибудь другому поводу, но Гинтоки, видно, не забыл, как Такасуги заставил его замолчать. Гинтоки собирался отомстить.
А может, и правда был слишком пьян.

В следующий миг по ладони Такасуги скользнул тёплый язык, потом ещё и ещё раз. Гинтоки открыл рот и поднял взгляд, томный и тягучий, тот самый, обещавший бесконечно долгие любовные утехи, настолько развращённые, насколько Такасуги пожелает.
С тех пор его взгляд ничуть не изменился.

Тогда Такасуги отшатнулся. Его будто по голове огрели: Гинтоки понял. Он знает — и издевается. Убить его так просто не получится, избежать насмешек — тоже. У Такасуги они всегда получались менее изощрёнными. Он был сильнее в бою, чем на словах — или не был. Просто Гинтоки никогда не дрался с ним всерьёз. Гинтоки сдерживался, в отличие от самого Такасуги, и не дорожил.
Собой.

Точная последовательность действий после кончины раздавленного онигири ускользала от Такасуги, не давалась. Кажется, он хотел что-то сказать. Может, сдохнуть со стыда. Может, прикончить Гинтоки. Да, он определённо попытался его прикончить — сцепившись, они повалились на землю, но Гинтоки не пытался ударить. Гинтоки оказался сверху, и прикосновения его пальцев воспринялись неприятно умелыми, а потом Такасуги забыл, как дышать.

Гинтоки взял его за руку — ту самую, которой Такасуги вознамерился-таки его треснуть, и незавершённое движение стало частью коварного замысла, вплелось в ритм, который задавал Гинтоки, дыша чуть чаще, чем раньше, потираясь о Такасуги, сжатым кулаком двигая вверх-вниз и позволяя идти за ним след в след.
Слишком часто Такасуги следовал за Гинтоки — и видел только его спину.

В тот раз было не так: сбившееся дыхание у виска, волны тепла, расходящиеся от паха, соль пота, лихорадочный жар тяжёлого тела.

Потом Гинтоки обнял Такасуги, неожиданно крепко, и это показалось последнему более откровенным, чем всё, что между ними только что произошло. Будто заворожённый, Такасуги высвободил руку, до этого зажатую между их телами, и слизнул с неё смешавшееся семя.
Саке они тогда всё-таки разлили. Опрокинули, пока катались по земле — но Гинтоки, похоже, хватило. Он тут же задрых, беспечно, как ребёнок, а Такасуги, вместо того, чтобы прибить его, сделал вид — ничего не было.
Они оба делали вид — до каждой следующей пьянки, до следующей победы, до следующего раза, когда чувствовали себя в безопасности.

Какое-то время Такасуги думал: Гинтоки и правда не помнит. Или это значит для него слишком мало, чтобы обращать внимание. Может, он считает закономерный результат их совместных попоек естественным развитием событий.
В тот период Такасуги бил Гинтоки жёстче и чаще, чем когда-либо, использовал малейший повод, чтобы на него наброситься.
Гинтоки отвечал, но не всерьёз. Это нельзя было не почувствовать.

После Такасуги пришёл к выводу, в справедливости которого сомневался до сих пор, а именно: Гинтоки только притворяется пьяным. Чтобы можно было с полным на то правом спихнуть всё на саке.
Чтобы можно было в любой момент со всем покончить.

Может, этого Гинтоки и хотел, он, принимающий на себя слишком много обязательств, бегущий от отношений как от огня.
Может, он хотел дать Такасуги возможность сбежать.

Однажды на привале они остались вдвоём — стечение обстоятельств, Зура на дежурстве, Тацума — на очередной сделке, большая часть боевых товарищей — в полевом лазарете. Самое время заняться собственными царапинами, решил Такасуги, скидывая дзинбаори.
Рана была чуть пониже локтя, вовсе не серьёзная. Ни к чему кому-то из Кихейтая знать.
Так Такасуги подумал, машинально слизывая с руки кровь — и встретил тот самый тягучий взгляд Гинтоки.
Никаких побед, никакой безопасности. Они даже за саке не брались — уже сколько? Месяц? Полтора? Такасуги потерял счёт времени.
Гинтоки смотрел, и Такасуги ничего не сказал — и не сделал. Просто наблюдал, как он подходит ближе, наклоняется.
Язык у него был шершавый и тёплый, Такасуги помнил. Только теперь внимание Гинтоки было обращено не на онигири.

Диких зверей можно подкармливать, но нельзя давать им пробовать человеческую кровь.

Такасуги оцепенел. Гинтоки ртом исследовал его открытую рану — а после впился зубами.
Он почти моментально отстранился, облизнулся. На розовом языке осталась кровь, и у Такасуги помутилось перед глазами.
Потом они втрахивали друг друга в ствол ближайшего дерева, грубо, но при этом — совершенно осознанно, без спасительного барьера, без саке, пускай пролитого, впитавшегося в землю, и если бы Такасуги спросили, не заменила ли им саке в тот раз его кровь, он бы ответил: нет.
Просто Гинтоки хотел его, а он хотел Гинтоки.

Ни один из них не сказал бы этого вслух. Вздумай кто-то сказать — второй бы не принял признание. Они ходили по краю: умереть было куда проще, чем признать реальность того, что оба строили.
«Почему он согласился?»

— Эй. — В поле зрения Такасуги появилась подозрительно знакомая пятерня. — Ты там в порядке, Такасуги-кун? Тебе ещё со свекровью знакомиться.
— Чего? — Если до этих слов Гинтоки Такасуги мог с некоторой уверенностью ответить, что да, в порядке, то после них конкретно подвис.
— Ну с каргой. Ты же не думал, что обойдёшься платой за парфе и лав-отели? За аренду тоже кто-то должен расплачиваться. Мы ведь будем встречаться у меня, — продолжил Гинтоки беспечно, — а я, по твоей милости, практически бездомный.

Уследить за ходом мыслей Гинтоки было не легче, чем за траекторией передвижения особо шустрого таракана.
С какой радостью Такасуги прихлопнул бы их обоих.

— Ты ведь зацапал букет, которым я собирался умилостивить старуху. Так что прими на себя ответственность. — Гинтоки нырнул ложкой в парфе, которое уже, оказывается, успел заказать. И даже почти доел.
Судя по ряду вазочек на столе, парфе было не первым и не третьим.
— Можешь делать с букетом что хочешь.
— Ну-ну, Такасуги-кун. Невежливо отказываться от подарка. — Гинтоки выскреб остатки парфе из вазочки и с сожалением посмотрел на неполную ложку.
Такасуги скривил губы:
— Не люблю цветы.

***

— Трезвенник?
Карга, как её называл Гинтоки, или одна из негласных правителей квартала Кабуки, Отосэ, смотрела на Такасуги неодобрительно. От сигареты в её руке к потолку поднималась извилистая струйка дыма. Непросто, наверное, жить над баром, где всегда накурено и вечно шумят пьяные посетители — особенно если сам не куришь. Насчёт «шумного» и «пьяного» — это к Гинтоки вполне относилось, его и в юности было слишком много.
Такасуги отмахнулся от знакомого любому курильщику зуда на грани сознания и покачал головой.

— Не знала, что у него есть такие друзья.
Давешний букет теперь красовался на стойке. В такой обстановке скоро завянет: слишком много дыма.

— Пытаешься бросить?
Чтобы начать новое, старым придётся пожертвовать. Чем больше не хочется отпускать, тем важнее жертва: так он всегда думал.
Броская одежда, кисэру, табак, сямисэн, саке и дорогие кафе, — приятные мелочи, отказаться от которых в случае чего не составит особого труда.

Отосэ кивнула с пониманием, покачала сигаретой в пальцах:
— Кого-то ты мне напоминаешь.
Она сама ни на кого не была похожа. Такасуги немало знал о ней, но представлял иначе. Вроде Кады, которую Кихейтай захватил в плен и доставил пиратам Харусаме.
Када пыталась убить Гинтоки.
С теми, кто хотел смерти Гинтоки, всегда было сложно. С теми, кто спасал его, — ещё сложнее.

— Хочешь поблагодарить, что присмотрела за ним? — Отосэ затянулась, проводила взглядом дым, устремившийся куда-то в сторону Гинтоки. Тот был занят — ожесточённо переругивался со своими сопливыми соратниками. Пацан в очках время от времени тыкал пальцем в направлении барной стойки, девчонка, однажды помешавшая Такасуги созерцать луну, то и дело бросала на него испепеляющие взгляды. Знакомое лицо, знакомый цвет волос: Камуи тоже пытался убить Гинтоки. Или вскоре должен был попытаться.
Такасуги собирался казнить Камуи, но тот не позволил себя убить, сражался до конца и в чём-то оказался удивительно похож на Гинтоки.

— Я просто подобрала бродячего кота.
Вот она, женщина, по-настоящему важная для Гинтоки. Он может сколько угодно проклинать её, но здесь, рядом с ней, выглядит совершенно по-другому.
Должно быть, она и правда заменила ему мать. Гинтоки вышел из подросткового возраста ещё до встречи с Шоё: его юношеский бунт был пресечён в зародыше, ни шанса. Это Такасуги до сих пор бунтовал, ни много ни мало — против всего мира. Следствие неразрешённого конфликта с родителями.
У Гинтоки таких конфликтов не было. Не было у него и родителей — отсюда бесконечные игры в семью, одна болезненнее другой. И все хреново заканчивались.

Эта тоже закончится. Нужно было всё-таки его убить.
Такасуги машинально потёр левую сторону груди: не удержался.

— Эй. Ты знаешь, как на него смотришь?
Такасуги не смотрел.
Низо пытался убить Гинтоки, и Такасуги бы с ним покончил — не выбери тот более мучительную смерть.
Бывший сёгун, Токугава Садасада, пытался убить Гинтоки, и Такасуги разобрался с ним одним ударом меча.
Будущий сёгун, Хитоцубаши Нобунобу, пытался убить Гинтоки, и Такасуги предупредил: если твою жизнь не оборву я, это сделает он.
Оборо пытался убить Гинтоки, и Такасуги нанёс ему из-за спины, которая его защищала, единственный удар, хотя по всем законам логики больше не мог подняться.
Ито Камотаро говорил о власти, но на деле просто был одинок. Власть предполагает одиночество — осознанное.
Чтобы отказаться быть с кем-то, нужно сначала узнать, каково это.
После того, как узнаешь, отказаться практически невозможно. Вещи остаются вещами, даже хороший табак и тёплое саке — атрибуты материального мира. С материальными зависимостями можно бороться, перекраивать своё тело, как одежду не по размеру.
«Если на самом деле хочешь победить меня, наверстать все разы, когда продул мне, — возвращайся».

— Он для тебя не просто друг, верно?
К перепалке Ёрозуи присоединились рободевушка Тама и аманто с кошачьими ушами. О существовании последней Такасуги, признаться, успел позабыть — а то мог бы и её добавить в список претенденток на Гинтоки.
Что там, сразу надо было добавлять. Все, о ком он успел вспомнить, имели для Гинтоки значение — вносили свою лепту в его новый мир, хрупкий, ненадёжный, построенный на железной уверенности и ослином упрямстве, нежелании признавать очевидное.
От этого ненадёжного мирка веяло чувством защищённости, настолько сильным и самозабвенным, что становилось не по себе.

— Эй. — Рыжая девчонка перехватила взгляд Такасуги, едва уловимым движением переместилась к стойке. — Ты что, думаешь, Гин-чан умеет готовить?
Такасуги малость прифигел.
— Если будешь жить с ним — желудок испортишь. Точно тебе говорю, — надменно вскинула подбородок. — Ты ведь тоже не готовишь, а деньги в основном тратишь на шмотки и оружие. Сразу видно. Так вы с голоду и помрёте. Будете питаться раз в месяц, подножным кормом. У тебя и без того цвет лица нездоровый, знаешь? Наверняка ты из тех сосунков, которым с детства всё не так, что бы мамочка ни подала.
Гинтоки тоже мог сказать что-то вроде этого.
— А ещё ты пытался убить Гин-чана, поэтому ищи себе жену в другом месте. — Девчонка сосредоточенно поковырялась в ухе. — Никто из нас не будет для тебя готовить!
— Разве что я, — с напускной скромностью призналась рободевушка. — Обслуживать гостей Гинтоки-сама должным образом — мой прямой долг.
В механических глазах появился опасный блеск. Где-то Такасуги уже такой видел.
— Не нужно тратить время на этого ублюдка, — затараторил Гинтоки. — У него, конечно, не только с желудком, но и с головой изрядные проблемы, но если его кто и убьёт, пусть это буду я, а не ваша готовка...
— Не повторяйте это слово так часто! — взмолился очкарик. — Сестра услышит!

На месте Такасуги Гинтоки бы не колебался.
«Я остановлю его, даже если это будет означать его смерть».
Такасуги знал, что единственная непреложная истина — потеря того, чем дорожишь. Гинтоки узнал об этом гораздо раньше. Потому годы назад, когда между ними возникло недопустимо личное, неизбежное — самоподобие, — Гинтоки столько раз давал Такасуги возможность отступить.
Гинтоки славился умением истолковывать любые слова превратно, а ещё не говорил всей правды, принимал на себя проклятую ответственность, о которой столько трепался, — и оставался в стороне. Будто для него ничто не имело особого значения.
Такасуги ненавидел Гинтоки. Эта ненависть оставалась всегда, даже когда не было сил на другие чувства. Ненависть заставляла подниматься и идти вперёд, выжигала изнутри напалмом, — но не могла победить.
«У вас нет права убивать его. Убить его или защитить, — это всё моя работа».
Гинтоки принимал ответственность, но плевать Такасуги на это хотел. Он привык решать сам и считал, что готов к последствиям.
Гинтоки ничего не оставалось, кроме как сдаться.

— Какое слово? Член? — задумчиво сказал Гинтоки.
— Никто бы не стал такого говорить, чтобы не ранить твои чувства. Все знают, что у тебя не стоит, Гин-чан!
— Э-эй! — В голосе Гинтоки звучало искреннее негодование. — Ну хоть ты им скажи, Такасуги-кун!
— У него стоит. — Пора было пресечь этот балаган. — Просто он слишком быстро кончает.
— Заткнись! — Такасуги привычно уклонился от прицельного пинка.
— Если не хочешь, чтобы я сварила твои яйца, балбес, учись готовить. — Отосэ затушила сигарету в пепельнице.
— Кырылья лэтучэй мыши пад соусом, — подала идею аманто с кошачьими ушами.
— Когда свекровь начинает ходить на кулинарные курсы, это не лучшим образом сказывается на семейной жизни!
— Почему вы вообще говорите про семейную жизнь?!
— Они говорят про члены, Шинпачи-сама.
— Лучше есть простую еду и избавить свекровь от обязанности готовить! Если твоя женщина не готовит — считай, повезло. Никто не наложит тебе в тарелку дождевых червей!
— Кагура-чан, ты сейчас про жену или про свекровь?! Кто именно не должен уметь готовить?! И они оба мужчины!
— Определённо мужчины. Потому и говорят про свои члены, Кагура-сама.
— Я просто не хочу, чтобы этот одноглазый взял Гин-чана в кухонное рабство.
— Вы кагда-нибудь пыробовали лэтучую мышь?..

Отосэ раскурила новую сигарету. Испытующе прищурилась, глядя на Такасуги. Продолжавшийся шум нимало её не смущал.
— Подсолнух, — сказала Отосэ. — Как стрелка компаса.
По коже прошёл озноб: захотелось плотнее запахнуть хаори.

— ...а потом ты притащишь сюда моего идиотского братца, и вы с ним будете делить Гин-чана, пока не оторвёте ему член!
— Кагура-чан, не могла бы ты не повторять это слово так часто?..
— Член, Шинпачи-сама.
— Чылэн-очыкарык.
— Членпачи!
— Почему это я — член?!

— Когда ты собираешься ему рассказать?
Вопрос Отосэ должен был затеряться среди бессмысленных выкриков Ёрозуи, но Такасуги услышал.
Единственная непреложная истина — это потеря.
Зура наложил повязку на опустевшую левую глазницу Такасуги, а Гинтоки ушёл, пошатываясь, не произнеся ни слова, и долгое время после Такасуги не слышал о нём.
Эти десять лет они с Гинтоки делили неподъёмное чувство вины.
«Я хотел бы тебя вспоминать».
Если Гинтоки узнает, его чувство вины возрастёт.

— Элементарно, Шинпачи-кун. Это же ты просишь не повторять слово «член» так часто. Значит, оно по каким-то причинам имеет для тебя значение.
— Покажи мне хоть одного мужчину, для которого бы ничего не значил его член! Но, в отличие от тебя, я говорю не только о членах! Я просил не упоминать слово «готовка», «готовка», а не «член»! Посмотрел бы я на тебя, испортись твое зрение ещё в детстве, от готовки сестры! Хорошо хоть член не пострадал!
— Ты только что четыре раза сказал слово «член», Членпачи. Невежливо всё время говорить о себе.
— Скажи спасибо сестре, Шинпачи-кун. Благодаря ей проявилась твоя истинная сущность.
— Гин-сан, хочешь, чтобы я тебя убил?!
— Этот кучырявый прыдурок. Дажэ собыствэнный чылэн на нэго злытся, э!
— Теперь я ещё и его член?!
— Может, мне называть вас Гин-сама, а не Шинпачи-сама?..

Отосэ обречённо вздохнула.
— И так каждый день.
Она нравилась Такасуги всё больше.

— Заткнулись все, — сказала Отосэ вроде бы негромко, но в закусочной моментально установилась звенящая тишина.
— Отосэ-сан...
— Тебя, Членкарик, это тоже касается.
— Членкарик?.. — простонал пацан, но тут же затих.
— Рада познакомиться с твоим другом, бесполезный бездельник. Это во-первых. Пора платить за аренду. Это во-вторых.
— Ну он же... — начал Гинтоки, наткнулся взглядом на Такасуги и махнул рукой.
— Тама сказала, сегодня у вас есть работа. Это в-третьих. Так что марш работать, тунеядцы!
— Вэрно! Работать, нэгры, солнцэ пока нэ зашило!
— Кто кого зашил? Или пришил? — Гинтоки всё ещё пялился на Такасуги.
— Тебя это тоже касается, — отрезала Отосэ. Аманто с кошачьими ушами сникла. Они с рободевушкой отошли.

Отосэ снова выдохнула дым. Такасуги словно заворожённый наблюдал, как вьётся плывуще-серая струйка, поднимаясь вверх. Невесомая, неуловимая — похожая на туман.
Дым и туман вообще похожи, пусть у них противоположная суть.

— А ведь совсем скоро прогноз погоды, — заныл Гинтоки. — С Кецуно Аной...
Вот уж с кем ему ничего не светило.
— Выметайтесь. — Отосэ величаво стряхнула пепел.

Её голос остановил Такасуги уже на пороге:
— Эй, ты.
Он обернулся.
— Присмотри за ними.

**

— Такасуги-кун, свалил бы ты отсюда. — Гинтоки пыхтел и всё пытался попасть по Такасуги локтем, как бы ненароком. Тот в долгу не оставался. Сражение шло с переменным успехом. Добиться успеха окончательного, то есть, полноправного тычка, пока не удалось никому. — Серьёзно. Свали из моей жизни, пожалуйста. Я дам тебе триста йен!
— Уже готов сам приплатить, лишь бы я убрался? Не надо было соглашаться, Гинтоки, — то ли пропел, то ли прорычал Такасуги. Пнуть Гинтоки по-прежнему не удавалось, зато вышло навалиться на него сверху. Наконец стало что-то видно — и тут Гинтоки его столкнул, так, что Такасуги чуть не вылетел из кустов.

— Как дети малые, — припечатала девчонка — Кагура.
— Что он вообще делает с нами на задании?! — возмущению Членка... очкарика по имени Шинпачи не было предела.
— Хороший вопрос. — Кагура отвела от глаз полевой бинокль, протянула его то ли Гинтоки, то ли Такасуги, но оба были слишком заняты, чтобы принять у неё орудие труда. С каждым не достигшим цели ударом задание Ёрозуи значило для Такасуги всё меньше. В конце концов, у него хватало средств, чтобы заплатить за аренду. Скорее всего, даже от нового кимоно отказываться не пришлось бы — Такечи на совесть следил за бюджетом Кихейтая и всегда оставлял достаточно денег на непредвиденные расходы.

— Вот если бы он, скажем, потерял память, отравившись каким-нибудь хитроумным амантовским ядом на сборе террористов в Эдо, а Гин-чан нашёл бы его на улице и притащил к нам, а потом оказалось бы, что он ничего не помнит...
— Кто? Гин-сан? — Похоже, очкарик — Такасуги снова забыл, как его зовут, — заинтересовался. Сам Такасуги заинтересовался тоже — чуть не пропустил удар Гинтоки.
— Да нет же! Этот. Который готовить не умеет.
— Они оба не умеют, Кагура-чан.
— Гин-чан не виноват! Он старался. У него просто не получается. А этот не умеет из принципа!.. Не хочет марать руки чёрной работой. — Кагура снова приложила бинокль к глазам. — Наверное, считает её «женской» и оттого постыдной для себя, такого великолепного мужчины. Гин-чан, ты как-то плохо его убиваешь. Тебе помочь?
— Кагура-чан... лучше на них не смотри.
— Как это — не смотри? Самое интересное началось. Они раздеваются, как Гин-чан и Тоши на источниках. Шинпачи, где камера? Нужно их заснять.

Такасуги застыл. Гинтоки под ним — сейчас он был внизу — тоже замер от неожиданности.

Кагура всё смотрела в бинокль: кусты, в которых притаилась их четвёрка, были идеальным местом, чтобы вести наблюдение за окнами дома напротив. Именно в этом доме, как подозревал обратившийся в Ёрозую ревнивый муж, его супруга встречалась с любовником. Из разговоров Гинтоки и мелочи Такасуги понял, что жена в этой паре существенно богаче мужа. Ёрозуя собиралась сделать запись её измены, а потом шантажировать.

Гинтоки бы на такой шантаж точно не поддался. Отмахнулся бы с безразличным видом: всё равно, рассказывайте, кому захотите. По большей мере ему было плевать, что о нём говорят.
Такасуги знал: спроси он хоть раз, Гинтоки бы ответил честно.
Поэтому не спрашивал.
«Есть тут один придурок, знаешь. Ужасно похож на тебя, только ещё с куревом и майонезом».

— Может, не надо? — Очкарик потеснил Кагуру у бинокля, покраснел. — Они выглядят... счастливыми.

Такасуги отодвинулся. Он бы отряхнул кимоно, но в кустах было слишком тесно.

— Пусть тогда она бросает мужа и остаётся с тем, кого любит по-настоящему, — неожиданно взросло сказала Кагура. — Так не может продолжаться, Шинпачи. Во всём нужна определённость.
Гинтоки рядом шевельнулся.
— Говорят, любовь живёт три года.
Они обернулись к Такасуги — все втроём.
— Думаешь, она всё ещё верит, что любит мужа? Считает, что обязана, раз уже они были вместе дольше трёх лет. А на самом деле её любовь давно прошла, теперь она с другим. — Кагура важно кивнула. — Мне нравится твой ход мыслей, будущий зять. Но тебе придётся научиться готовить, иначе так навсегда и останешься в будущих. Я люблю вкусно поесть!
— Так вот к чему были разговоры о готовке, — простонал Шинпачи.

Такасуги поднялся, встал во весь рост. Вернее, попытался — секундой позже на нём повисла неугомонная троица, и вместе они таки его повалили.
— Чего творишь, придурок! У тебя не только рост, член и память короткие, ты ещё и на ум коротковат?! Нас засекут, и о деньгах можно забыть!
— Не хочу ничего слышать о моём члене от скорострела, — прошипел Такасуги. — И я не терял память!
— Скажешь тоже — не терял. Как ты тогда очутился в Ёрозуе?
— Для брачных игр ещё не время, Гин-чан. Мы на работе.
— Правду говорят — волос длинный, ум короткий. — Пальцы Гинтоки прошлись по прядям — примерно таким жестом он прежде, бывало, проверял, ранен ли Такасуги, и насколько серьёзно. Не ласка, скорее, медосмотр в миниатюре. Такасуги бывал настолько измотан, что даже не всегда пытался прикончить Гинтоки за непрошеную заботу. — Раньше ты чаще стригся. У тебя теперь волосы торчат во все стороны.

А у Гинтоки в прошлом волосы были длиннее, чем сейчас. В них вечно путалось всякое дерьмо. Однажды в ответственный момент — Гинтоки как раз насаживался на него сверху — засохший листик спланировал прямо на нос Такасуги. То ли листик оказался сверхщекотным, то ли ночь выдалась сырая, но Такасуги чихнул, потом ещё и ещё раз. В итоге Гинтоки скатился с него с проклятиями, выкрикивая что-то про сопли, слюни и, почему-то, сифилис. От смерти его спасло только своевременное нападение аманто. В ту ночь Такасуги и Гинтоки оторвались на врагах — на славу, и только после окончания стычки Такасуги понял: вместо дзинбаори голые плечи прикрывает подозрительно знакомое хаори. Белое.
То ли дело было в подозрениях Гинтоки насчёт простуды Такасуги, которую он вздумал обозвать сифилисом, то ли второпях они перепутали одежду — в любом случае, тревожный признак. Одна из первых сигнальных ракет, свидетельствующих о самоподобии, до безумия желанной и неправильной близости, от которой не откажешься с той же лёгкостью, как от саке или табака.

«Её любовь давно прошла, теперь она с другим».

Иногда трёх лет оказывается недостаточно.

— Главное, чтобы не ногти, Гин-чан. С короткими ногтями не поковыряешься в зубах!
— Ногти, — пробормотал Гинтоки уныло. Попытался пальцами зачесать волосы Такасуги назад, но тот таки исхитрился его с себя скинуть. Против Кагуры и очкарика Такасуги не возражал, пускай себе виснут. Они, кажется, тоже были вполне довольны его компанией.
Кагура протянула бинокль. Такасуги покачал головой — во-первых, он не был извращенцем, во-вторых, прекрасно всё видел и без бинокля. Дом располагался недалеко, а на зрение, пускай у него остался только один глаз, Такасуги не жаловался. Даже закрывавшие обзор волосы делу не мешали.
Это Гинтоки тоже пытался делать раньше: зачесать назад волосы Такасуги, чтобы чёлка не падала на глаза.

Очкарик по имени Шинпачи вдруг отвернулся. Может, его очки были ничем не хуже бинокля.
— Подглядывать за влюблёнными недостойно истинного самурая, — пробормотал он и стал удивительно похож на Зуру. — Гин-сан, давайте откажемся от этого задания.
— Э! А как же аренда?! — Гинтоки происходившее за окном интересовало не слишком.
— Трудно, когда член и его хозяин смотрят в разные стороны, — весомо сказала Кагура. — Может, эта женщина ещё и вернётся к мужу. Лет через десять.
Было нетрудно понять, к чему она клонит.
Кагура опустила бинокль и спросила уже напрямую:
— Эй, ты. Чего тебе на самом деле нужно от Гин-чана?

Подходящий момент для вопроса — Гинтоки и член... Ёрозуи в очках препирались, обсуждая моральную сторону задания, и не обращали на Кагуру с Такасуги внимания.

— Не говори, что стабильных отношений. Ты вроде собираешься уничтожить мир, ты чуть не убил Гин-чана и всё время хочешь с ним подраться. О какой стабильности мы вообще?
Она была права. Отношения нужно строить, а Такасуги не был тем, кто строит, — или не считал себя таковым.
— Чтобы ты знал — вокруг Гин-чана извращенцев вроде тебя полным-полно, — продолжала Кагура. — Хоть яойную игру выпускай. Под названием «Туман». И у тебя в ней не самая завидная роль — маньячина, бывший друг. Новый друг, Тоши, — куда более привлекательный типаж. Правда, он наверняка выписывает на беззащитном обнажённом Гин-чане пункты Устава Шинсенгуми... майонезом. А потом слизывает. И даже использует эту дрянь в качестве смазки — чтобы был повод лишний раз сделать римминг.

Такасуги осторожно попробовал вдохнуть, потом ещё и ещё раз.

— Ка... Кагура-чан, — послышался неуверенный голос очкастого. — Ты... только что...
— Римминг, — повторила Кагура. Очкарик издал хрип, более всего похожий на предсмертный.
— Что за гадости ты ему рассказываешь?!
Этот похожий на Зуру пацан, в отличие от самого Зуры, определённо нравился Такасуги.

— Не мешайся, Пацуан, иначе я расскажу о варианте, в котором партнёр Гин-чана — девственник значительно младше.
— Значительно?!
— Лет на десять. Хотя для очков возраст приличный.
— Э-э-э?!
— Сам посуди: Гин-чан тебя постоянно спасает, поддерживает, верит в тебя... наставляет. Да и ты за него жизнь готов отдать. Ученик и учитель — это классика!

Такасуги поморщился. Тема с учителем была болевой, но лучше уж так, чем слушать про майонез и Устав Шинсенгуми.
Гинтоки честно предупредил, и Такасуги не стал возражать.
Вырезать предполагаемых соперников под корень — не выход. Нужно подождать, пока…

Кагура пихнула его в бок — не как Гинтоки. На мгновение показалось: он сидит в засаде с Зурой и Камуи, прошлое встретилось с настоящим, и от этого разболелась голова.

— У тебя злодейские замыслы на лице написаны. Вот такая усмешка. — Кагура изобразила, очень похоже. — Спорю, ты бы появлялся, чтобы расстроить отношения Гин-чана с каждым его парнем? А он бы побеждал тебя в паре со своим избранником. Вот это романтика!

Представление о романтике у неё было что надо.

— Кто там ещё? — задумалась Кагура. — Вечно рядом толкутся, спаивают Гин-чана, а как вспомнить — так толком и некого. О, точно! Мадао! В отличие от тебя, Шинпачи, партнёр для Гин-чана постарше.
— Ха... Хасегава-сан? Кагура-чан, не шути так!
— А чего? Какая разница, что он спит в картонных коробках? Такой же бесполезный мусор, как Гин-чан. И они часто выпивают вместе, и уж точно понимают друг друга. Кто знает, чем они там занимаются в своих подворотнях.
Слова «выпивают» и «подворотня» заставили Такасуги задуматься. Не исключено, что Гинтоки со всеми действовал по отработанному сценарию.
— Не скрипи зубами, посыплются. — Кагура ободряюще похлопала его по плечу. — Помнишь, как мы пытались отучить Гин-чана пить?
Здравая инициатива.
— Убеждали его, что по пьяни он переспал с кучей народу. Но ни сестрица, ни Цукки на Гин-чана, конечно, не повелись бы. Да ни одна нормальная женщина! А вот с Мадао оказалась правда.
— Хасегава-сан бы никогда!
— Ладно, хватит о нём. Неважно, какая у них с Гин-чаном история отношений, типаж Мадао всё равно непопулярный. То ли дело — разные там друзья и враги! Зура, например. Друг из прошлого, и неважно, что на голову ушибленный.

Чем дальше, тем меньше Такасуги нравилось это обсуждение. Он никогда не питал к Зуре особой приязни, и это было взаимно: у кого вообще мог вызвать симпатию этот восторженный идеалист. Разве что у вдов, которых он научился обольщать, пока Такасуги пытался убить Гинтоки, а Гинтоки…

Гинтоки поблизости не оказалось. Едва ли он оставил бы сплетни о себе без комментариев.

— Гин-сан сказал, что купит леденцов и вернётся. — Очкарик поймал взгляд Такасуги.

Это у них с Зурой тоже было общее. Зура понимал Такасуги лучше, чем тому бы хотелось, да и Такасуги понимал Зуру. Шаг влево, шаг вправо — между их персонажами и впрямь нашлось бы немало схожестей. Это объясняло и неприязнь, и взаимопонимание, и то, что именно Зура приходил Такасуги на помощь, когда она, в общем-то, не требовалась.
Зура приносил Такасуги дурацкие онигири и пытался мирить с Гинтоки, а потом, в конце, перевязывал пустую глазницу, потому что Гинтоки больше не было рядом.
Гинтоки был: Камуи сразу понял про «секрет в забинтованном глазу» Такасуги.
Сестра Камуи не уступала ему в проницательности.
— Представь, как Зура смотрелся бы в свадебном платье... с Гин-чаном под руку.
— И представлять не хочу!

Такая роль Зуру точно бы не смутила. Он приходил на помощь, когда о ней не просили, вламывался в чужие жизни со своим бедняцким желанием угодить, — и это срабатывало. Люди открывались ему навстречу. Гинтоки считал его близким другом: они не ссорились, как с Такасуги, и не дрались, потому что Зура не нападал первым и не отвечал ударом на удар.
На самом деле, Зура только у Такасуги и не вызывал приязни: слишком хорошо они друг друга понимали. Насчёт Гинтоки — тоже.

— А ещё был тот вечно хохочущий придурок.
Кагуре даже имя называть не пришлось: одного такого придурка Такасуги знал и вполне мог закончить мысль самостоятельно.
Всё тот же до боли знакомый сценарий: совместная пьянка, а потом кусты, бордели, подворотни. С Тацумой это наверняка было легко. В его компании всё казалось возможным, будто он ничего не боялся, будто ему никто никогда не отказывал.
Он умел переубеждать и обращать в свою пользу даже отказы, умел договариваться, устраивать, заключать надёжные союзы, лучше, чем кто-либо из них. Неудивительно, что ему удалось найти подход к Гинтоки. Он не был ни близким другом, ни заклятым врагом, он был…

— Закадычный друг, — заключила Кагура. Она использовала собственную систему классификации. — С таким можно смотреть на звёзды, а то и улететь в далёкий космос. Оптимист, который из всего умеет извлекать деньги — разве не замечательная компания? Правда, он идиот. Но Гин-чан — тоже, так что всё в порядке. Можно даже сказать, это их объединяет.
Что-что, а объединять Тацума умел. Мирить Такасуги и Гинтоки у него получалось значительно лучше, чем у Зуры. Недаром при первой встрече он наблевал на обоих: экстремальный способ решать чужие разногласия. Главное, действенный.
И за его руку, больше не способную удержать меч, Такасуги и Гинтоки решили мстить вместе. Последнему, как всегда, повезло — он нашёл врага первым... чтобы тут же потерять.

— В порядке?! Он даже не может запомнить имя Гин-сана!
Тацума мог. В отсутствие Гинтоки или в особо серьёзные моменты он не коверкал его имя. «Кинтоки» было не следствием плохой памяти, а прозвищем, вроде «Зуры», причём не обидным. Хорошо хоть «сокровищем» не называл.
— Путает его с Кинтоки, совершенно другим персонажем!
— О, Шинпачи! Хорошо, что ты вспомнил об этом ублюдке. Знаешь, в яойных играх, кроме всяких там друзей и врагов, есть ещё так называемый «скрытый» персонаж. Нередко — часть личности самого главного героя. Это как раз про того засранца! Он даже хотел переделать «Гинтаму» в собственное аниме, про свою встречу с той самой, единственной... с Гин-чаном в юбке!
— Кинтоки не часть личности Гин-сана! И откуда ты столько знаешь о яойных играх?! Они же все — восемнадцать плюс!
— Заткнись, очкарик. Я же не спрашиваю, откуда у тебя в шкафу порножурналы.
— Гин-сан забыл, наверное... Стоп! Нет у меня никаких порножурналов!
— Спалился, спалился, спалился!
Что ещё за Кинтоки? И, погодите, юбка?

Такасуги нахмурился, надавил на головы Кагуры и Шинпачи, заставив пригнуться. Жена-изменщица, за которой они следили, подошла к окну. Пока шёл спор про яойные игры, она закончила первый раунд с любовником и теперь, должно быть, набиралась сил для второго. А может, приводила себя в порядок, прежде чем вернуться к мужу.
В воцарившейся относительной тишине стук рамы прозвучал как гром среди ясного неба. Изменщица открыла окно, даже не поёжилась, несмотря на прохладный ветер и собственное небрежно наброшенное нижнее кимоно.

— Она нас видела?
— Нет.
— Шинпачи, отвернись! Ты бликуешь!
— Не я, а мои очки! И вообще, кто бы говорил!
— Что-то мне всё меньше нравится этот муж, — задумчиво сказала Кагура, опустив бинокль. — Чего думаешь, зятёк?
Такое фамильярное обращение Такасуги не радовало, но в главном он был полностью согласен.

Жена-изменщица оказалась далека от общепринятых стандартов красоты. На близком расстоянии её лицо поражало несогласованностью черт. По отдельности их можно было счесть красивыми, вместе... Мужчины, падкие на нарисованные картинки, отвернулись бы после единственного брошенного взгляда.
С фигурой было то же самое. Удивительно нескладная женщина с прямой осанкой и силой во взгляде. Не просто дочь или жена: Такасуги вспомнил Матако, потом почему-то Отосэ. В этой женщине был похожий стержень, неудивительно, что она богаче мужа. Как бы не вышло, что она мужа и содержит. Ясно, почему он нанял Ёрозую: побоялся лишиться кормушки.

— Хватит поглаживать рукоять, — страшным шёпотом подсказала Кагура. — Здесь женщины и дети.
Такасуги приподнял брови.

Вслед за женщиной к окну подошёл мужчина — с виду совершенно обычный, попробуй узнай такого в толпе. Неверная жена взяла с подоконника картонную пачку, повертела в руках, вытащила тонкую сигарету. Передала пачку любовнику.
Тот принял, потом помог ей прикурить — у него была зажигалка. Женщина сделала первую затяжку, улыбнулась — и вдруг стала красивой, ничуть при этом не изменившись. Мужчина улыбнулся в ответ.

— Он не притворяется.
— А вы откуда знаете?
— У нашего зятя за плечами выдающийся жизненный опыт. В основном неудачный.
Эта девчонка была похожа на родную дочь Гинтоки. С кем поведёшься — от того и наберёшься?

— Слизняк, пришедший жаловаться на жену, не заслуживает помощи. Настоящие мужчины решают такие проблемы самостоятельно. Он небось — жалкий хикикомори, живущий за её счёт. Не зря сразу сказал, какая она состоятельная. Мы зафиксируем факт измены, а он на развод подаст. И всё «совместно нажитое», то есть, заработанное ею, отсудит. Страшные мужчины пошли. Надо сказать Гин-чану, чтобы не забыл составить брачный договор. Как знать, может, это всё, — Кагура повела рукой в сторону Такасуги, не попав ему по носу только потому, что сработали сформировавшиеся после знакомства с Гинтоки рефлексы, — подлый трюк, лишь бы заставить нас отрабатывать компенсацию после развода? Трудиться в поте лица для разрушения этого прогнившего мира. Вот Зура, тот не хитрил. Прямым текстом предлагал Гин-чану вступить в Джои. Надо было на нём жениться! И свадебное платье — лучше, чем кимоно «под якудза», красивее бы на церемонии смотрелось.
— Может, он как Зензо-сан. Не обращает на внешность внимания.
— Кто, Гин-чан?! Зачем тогда ему фигурка с Кецуно Аной? — Кагура прижала палец к губам. — Хотя... знаешь, Шинпачи. Может, он всегда читал её псевдоним как «дырка от задницы»? Вот и причина любви. Похоже, наш Гин-чан по этой части.
На этот раз пришлось наклониться вперёд, чтобы указующая рука Кагуры пронеслась над головой.
— Береги задницу, Шинпачи!
— Оставь Гин-сана в покое! Твои шутки на грани фола, такими темпами нас и правда засудят. За нетолерантность. Или неромантичность. Не знаю, что страшнее для жанра, в котором мы сейчас оказались.
— Если мы в фанфике, популярность «Гинтамы» не уменьшится, какую бы чушь я ни сморозила.

— Заканчивай уже! Я вообще говорил не о Гин-сане, а о нём! — Шинпачи тоже ткнул рукой — по счастью, не в Такасуги. — Возлюбленному этой женщины явно неважна её внешность! Потому я и сравнил его с Зензо-саном.
— Ерунда. Геморройному как раз важна внешность — чем страшнее, тем лучше. В яойной игре «Туман» он бы точно запал на Гин-чана.
Хаттори Зензо. Час от часу не легче.
— И беречь задницу ему уже не надо. Поздно пить боржоми, когда почки отлетели! А ещё он богатый, и они с Гин-чаном спасали друг друга. И «Джамп» он любит. Им всегда будет о чём поговорить!
«Самое страшное оружие». Такасуги помнил.

— Хватит этих извращенских домыслов, Кагура-чан. Ты сама на себя не похожа.
Похожа она была на гибрид Гинтоки и Камуи. Без намёка на тормоза. Одно слово — женщина.
— Думаешь, удастся меня зацуккомить? Ха, тебе ещё сто лет расти, сосунок. Мы ведь даже не говорили о Гин-чане и горилле, Гин-чане и том элитном ублюдке в белой форме и с телефонной зависимостью, Гин-чане и третьестепенных персонажах...
На словах «телефонная зависимость» рука сама потянулась проверить телефон. Словосочетание «белая форма» Такасуги откровенно не понравилось — был тут один такой, со склонностью ловить на живца и слать бесконечные сообщения. Страшно подумать, что он мог писать Гинтоки.
И, погодите-ка... Горилла?!

— Ты кое-кого пропустила, Кагура-чан.
— Правда?
— Окиту-сана. И ещё своего брата. И того гада, который пытался разрезать Гин-сана струнами.
— Эти отношения нельзя считать полноправными, — после короткой заминки отозвалась Кагура. — В любой яойной игре есть бонусные плохие концовки. Они нужны только для фансервиса, и главного героя в них не ждёт ничего хорошего.
— Ты настолько не веришь в Гин-сана?

На этот раз Такасуги был склонен согласиться с Шинпачи — в том, что касалось Камуи и Бансая. Кто ещё может быть «гадом со струнами».
Камуи хотел встретиться с Гинтоки и сразиться, хотел убить его — в общем, был непосредственно заинтересован. Бансай, напротив, не стал убивать Гинтоки. Его слишком заворожила «мелодия», которую Гинтоки дал ему услышать.
Бансай был значительно мудрее Низо. Он бы никогда не попытался отобрать то, что Такасуги хотел считать своим, то, что на самом деле не принадлежало никому — право быть с Гинтоки. Право его уничтожить.

— Гин-сан их бы победил. А там устроил бы такую концовку, которая ему больше нравится.
— Нечестно, Шинпачи! Мы уже договорились, что этот будет появляться, чтобы расстроить отношения Гин-чана с любым из его избранников, — теперь Такасуги отклонился назад, пропуская удар, — так вот, в бонусных концовках он будет не один. С Камуи там, или со струнами. И они точно оставят Гин-чана без члена. Тебя это должно тревожить в первую очередь, как заинтересованное... член.
— А куда... Такасуги-сан потом денется? — Похоже, обсуждение сюжета предполагаемой игры увлекло Членпачи настолько, что он уже не придавал оскорблениям значения. А может, привык.
— В бонусных плохих концовках зятьку удастся подавить безответные чувства к Гин-чану. Всё потому, что Гин-чан дополнительно в него плюнет. Или расскажет, как хорошо живётся с нынешним избранником. Сработает ненадолго, но этого времени вполне хватит, чтобы передать побеждённого Гин-чана в руки Камуи. Или струн. И, пока зятёк будет печально курить или бренькать, в который раз страдая от разбитого сердца, а может, пытаться перечитать разрезанную окровавленную тетрадь, Гин-чан попадёт в подвал. Или ещё куда-нибудь. Потом зятёк его хватится, но будет поздно. Придётся ему казнить одного из своих подчинённых. Или самоубиться. Об Камуи.
Перспектива казалась устрашающе реальной. Но Камуи Такасуги всё равно бы побил, и только хотел сказать об этом, как к Кагуре пришла новая гениальная идея.

— А может, он подавит безответные чувства по-другому. Присоединится к струнам и Камуи и наконец отыграется.

Какое знакомое чувство. Так и хочется прибить на месте.
Определённо, будь Кагура лет на десять постарше и повстречайся Такасуги с ней раньше, чем с Гинтоки, не пришлось бы давать никому продолжительные объяснения. Например, что вопрос пола ни при чём, что большинство людей с рождения бисексуальны, что можно быть би и при этом иметь постоянную девушку, и что тщательный подход в выборе одежды ничего не говорит о сексуальной ориентации.
Хотя Такасуги и так никому этого не объяснял.

— Кагура-чан... я всё понимаю, Гин-сан действительно давно нам не платил. Но, может, не надо?.. Мне чисто по-человечески его жаль. По-мужски.
— Шинпачи, — глаза Кагуры горели, — только представь, сколько мы заработаем на такой игре. Давно известно, что целевая аудитория «Гинтамы» — яойщицы. А с той гориллой, которая другая горилла, но при этом чаще кого-либо запихивает в задницу Гин-чана посторонние предметы, мы договоримся. У неё есть чувство юмора — и авторские права.

— Ну, хорошо, — сказал Шинпачи после продолжительной паузы. — Допустим. У нас будут разные персонажи на выбор, в том числе скрытый, маньяк Такасуги-сан и жестокие бонусные концовки, в которых главного героя не ждёт ничего хорошего. Но какое отношение к этим концовкам имеет Окита-сан? Он не сотрудничает с Такасуги-саном. А с Гин-саном, наоборот, ладит. Может, признаёт его как более опасного убийцу. Почти нормально с ним разговаривает, не то, что с Хиджикатой-саном.
— Ты сам всё сказал, Шинпачи. Мелкий садист безответно влюблён в Гин-чана. Всё началось с его желания досадить Тоши и отобрать то, что ему дорого, но потом перешло в настоящую одержимость. Поняв, что Гин-чан ему не достанется, садист окончательно съехал с катушек и стал сподвижником зятька. У него единственного нет бонусной концовки. Он будет облизываться на Гин-чана, но всё, что ему достанется, — мой зонтик. В его кишках.
— Зачем тогда вообще добавлять его в игру?!
— Вспомогательный персонаж. Его роль ограничивается интригами и мучительной смертью. Такие должны быть в любой игре.
— По-моему, ты к нему неравнодушна, Кагура-чан.
— Чё сказал, очкарик?! А ну, повтори!

Парочка у подоконника давно докурила и ушла. Подсознательно Такасуги ожидал, что кто-то из них передаст другому деньги — мало ли, может, любовник неверной жены и правда прицельно ищет некрасивые картинки, как тот ниндзя. У женщин, чья красота не похожа на вывешенный ярлык с ценой, нередко бывает заниженная самооценка. Такие простят не только геморрой и недостаток внимания, но и другие, куда более существенные недостатки.
Но у изменщицы с самооценкой было всё в порядке, работала она, скорее всего, легально, и сама не платила за любовь.
На рабочую эта встреча была похожа меньше всего — а именно «рабочими» Такасуги считал свидания в борделях.

— Эй, вы.
— Чего?! — Кагура отвлеклась — она как раз трясла Шинпачи, будто усыпанное плодами дерево. — А-а-а! Очкарик, мы забыли заснять их на камеру!
— Даже ни одного фото не сделали, — убито подытожил Шинпачи.
— Всё ты виноват! — Кагура набросилась на Такасуги, но поймать его за воротник было несколько сложнее, чем пацана в очках. — Вечно лезешь в антагонисты Гин-чана!
— Я и есть антагонист.
— Ну не в яойной же игре! Я ещё понимаю — в «Гинтаме», любому крутому произведению нужны главный герой и главный злодей, как ян и инь, и чем лучше прописан злодей, тем и герой сильнее. Вы с Гин-чаном шли параллельно с самого начала, и даже ваши цели во многом совпадали... Но какого ёкая ты ещё и в «Туман» полез?!
Сама туда меня впихнула, мог бы сказать Такасуги.
Вместо этого он ответил:
— У меня истинная линия.

Свет, снизошедший на Шинпачи и Кагуру, можно было различить невооружённым глазом.

— Н... Не может быть, — пробормотала Кагура. — Шинпачи, ты об этом слышал? Знаешь, что это такое? Истинная линия! Не отношения со «скрытым» персонажем и не самые очевидные, а те, на которые можно выйти, предварительно перепробовав отношения со всеми другими персонажами! Пока этого не сделаешь — настоящая история не раскроется. Всё равно что прочесть «Гинтаму» до 515-ой главы и не читать дальше!
— Кагура-чан... не сравнивай «Гинтаму» с яойной игрой, пожалуйста.
— Теперь я понимаю, почему зятёк решил узаконить отношения с Гин-чаном! Тот наконец перебрал всех других персонажей!

Такасуги, наверное, должен был разозлиться. Но злости он не чувствовал. Ни злости, ни оцепенения; отступила даже бредовая ревность.
Любые «отношения», о которых разглагольствовала мелочь, были бы для Гинтоки лучше, чем его «истинная линия». Гораздо меньше боли, гораздо больше света. А с кем бы не ладилось поначалу — того бы Гинтоки победил. И устроил бы хорошую концовку.

— Ты ещё здесь?

Гинтоки стоял возле кустов. За щекой у него был леденец, ещё штук двадцать лежали в прозрачном магазинном пакете, который он держал в руках.
Гинтоки смотрел на Такасуги так, будто и правда считал, что тот должен был уйти.

— Ну что же, Такасуги-кун, — минутная растерянность уступила место привычной издёвке, — раз ты так ладишь с детьми, я не против жить вместе.

***

— Я зна-а-аю, зачем вы это делаете, — на одной ноте ныла Кагура, — зачем отсылаете нас с Шинпачи ночевать в додзё. Так поступают все авторы фанфиков, чтобы устроить Гин-чану секс и обойтись без лав-отелей или подворотен.
Судя по виду Гинтоки, он едва сдерживался, чтобы не проболтаться про сараи и общественный туалет.

«Когда ты собираешься ему рассказать?»

— В наше время дети ужасны, — скорбно сказал Гинтоки. — Придётся снова задержать вам зарплату... а-а-а, спаси меня, Такасуги-кун!
Такасуги, наоборот, охотно помог бы Кагуре, но Гинтоки заранее знал, что на спасение рассчитывать не стоит. В результате его обманного манёвра самому Такасуги чуть не прилетело пяткой по лбу. Страшно представить силу Кагуры, когда она повзрослеет.
— Только попробуй! Тогда о вас все узнают!
— Рассказывай кому хочешь, мне-то что.
— И Тоши?
Гинтоки вздохнул.
— Чего тебе, мелкая шантажистка?
Такасуги переглянулся с Шинпачи. Тот почему-то побледнел.
— Корм для Садахару, новый телек, годовой запас суконбу, тонну риса…

«Чего тебе на самом деле нужно от Гин-чана?»

Гинтоки разбирался уже с третьим по счёту леденцом, перебрасывал его из одного угла рта в другой и при этом ещё умудрялся вставлять реплики в бесконечное перечисление пожеланий. Такасуги помнил, как увидел его с леденцом впервые: перед их второй близостью, состоявшейся без помощи саке. Леденцы перепали с очередной партией оружия — Тацума поспособствовал. Экзотическая сладость из космоса мигом придала повстанцам подобие умственно отсталых детей с сосками.
Гинтоки не был похож ни на ребёнка, ни на умственно отсталого.
Изначально он наверняка ни о чём таком не думал, просто собирался подразнить Такасуги — или склонить его к массовому психозу, то есть, поеданию сомнительных сладостей. Потому и припёрся в уединённое место рядом с полуразрушенным домом, где Такасуги коротал вечер. Они тогда сделали привал в заброшенной деревне.

Не обращая внимания на демонстративный игнор, Гинтоки начал сосать леденец, вытаскивать его изо рта и засовывать обратно, облизывать кончиком языка. Очень скоро Такасуги понял, что не может отвести взгляд.
Тогда Гинтоки убрал леденец, придвинулся и прижался липкими губами к губам. Такасуги не любил сладкое, но отказаться от этого было выше его сил. Когда у обоих сбилось дыхание, Гинтоки поднялся, потянул Такасуги за собой. Толкнул его к стене и отстранился, чтобы сказать: «Подрочи».
Такасуги мог сразу врезать в ответ на такое предложение: раньше во время секса они не говорили. И потом не обсуждали произошедшее.
Раньше оставалась возможность сбежать.
Такасуги ухмыльнулся. Это был вызов, а когда тебе бросают вызов — его следует принять.
Гинтоки глядел с большей жадностью, чем на позабытый леденец, отслеживал малейшее движение, и Такасуги нравился этот взгляд. Он не чувствовал смущения или неправильности, только нарастающий жар. И без того твёрдый член наливался кровью под резкими движениями ладони: Гинтоки смотрел, как он дрочит, а потом взял у него в рот, и это было совершенно феерически, так, что некоторое время после Такасуги не мог понять, на каком он свете.

Потом он понял.

У Гинтоки было слишком много опыта.
Гинтоки не был только его, Такасуги. Гинтоки знал и умел намного больше, мужчинам он всегда нравился сильнее, чем женщинам, может, поэтому…

— Эй.
Такасуги посмотрел на Гинтоки. Кагуры и Шинпачи рядом не было: успели уйти.
— Ты же хотел встречаться?
Гинтоки смотрел непрозрачным взглядом, словно в очередной раз предлагал отступить.

«Ты снова всё потеряешь».

Гинтоки протягивал ладонь.
— Не знаю, как в космосе и Киото, а в Эдо парочки ходят за руки.

Гинтоки ожидал подвоха — в кафе, в закусочной Отосэ, на задании. Не исключено, что ни за какими леденцами он не ходил — оставался неподалёку, присматривал за мелочью.
Это была очередная проверка.

— Если комплексуешь по поводу роста — туфли на каблуках продаются в магазине напротив, — услужливо подсказал Гинтоки. — Раз уж гэта и сапоги на платформе ты не носишь из принципа.
— Я трахну тебя боккеном.
— Неужели? Как... многообещающе, Такасуги-кун. — Гинтоки подмигнул, оттопырил задницу, повилял ею — и зашипел, нарвавшись на пинок. — Эй, ты оставишь Гин-сана без самого драгоценного! Как мы тогда...
— Обойдёшься, — отрезал Такасуги.

Гинтоки ничуть не смутился.

— Как говорят отаку, если ты посмотрел первые семнадцать серий, то посмотришь и оставшиеся девять. Только сдаётся мне, на самом деле серий было намного больше. О чём-то ты умалчиваешь, мой неромантичный друг.
— Думай лучше о себе. Похоже, ты остался без работы.
— Плевать, — сказал Гинтоки. Он был слишком близко и смотрел серьёзно. Потянулся рукой.
Такасуги не отодвинулся.

Пальцы Гинтоки пробежались по уху, невесомо погладили мочку. Он это умел — быть нежным, когда хотел. Когда Такасуги ему позволял.
Думать так было приятно.

Гинтоки решился:
— Идём.

***

— У неё была тёмная чёлка и взгляд исподлобья. Ей явно нравилось, и при этом я чувствовал, что она не прочь меня убить. И ещё у неё была большая грудь. У тебя грудь, случаем, не выросла, Такасуги-кун? Как волосы... Ай!
— Кончай трепаться.
— Это называется «создать настроение»! Тактичность никогда не была твоей сильной стороной.
Рассказывать мужчине, с которым собираешься переспать, о женщине, с которой спал недавно, — вот он, верх бестактности. Хотя, нужно признать, настроение у Такасуги и правда появилось: теперь он тоже был не прочь убить Гинтоки. Не исключено, что именно этого тот добивался.

Они едва успели подняться в Ёрозую и теперь топтались в прихожей, босые и готовые вцепиться друг другу в глотки: за себя Такасуги мог сказать с уверенностью.

— Ты жутко злой, — пробормотал Гинтоки. Коснулся его шеи: Такасуги приподнял подбородок. Отвести взгляд было равносильно поражению. — И как с тобой кто-то водится, Такасуги.
Потёрся носом о нос: его дыхание касалось губ и насквозь пропахло клубничным ароматизатором.
Нужно было ему врезать. Прервать эти осторожничанья и бесполезные откровения, притянуть Гинтоки за воротник, а там хоть трава не расти.

Такасуги протянул руки — и почти увидел, как из ладоней струится чернильно-чёрное, ледяное; обволакивает Гинтоки, поглощает его.
Нет. Гинтоки был здесь, светлый, как и прежде.

— Я понял, что она похожа на тебя, но слишком поздно. Глупо получилось.

Этот выбор мог сделать только Гинтоки.
И он его сделал.

Такасуги пропустил момент, когда Гинтоки коротко прижался ртом ко рту, но возражать не стал: разомкнул губы навстречу.

Если бы тогда, после смерти Шоё.
Если бы он нашёл силы подойти к Гинтоки первым — тот бы оттолкнул? Поцелуй его Такасуги так, как сейчас, перехвати инициативу в этой его жуткой ответственности, покажи прощение?
Они бы не смогли. Разорвали бы друг друга на части — этим бы всё закончилось.
Они не смогут. Слишком много боли, оба давно забыли, как это — быть рядом.

Рука Гинтоки заученным, привычным до инстинктивности жестом легла на грудь, сдвигая с плеча кимоно. Поцелуй закончился, и Такасуги отвернулся, позволяя Гинтоки себя раздевать.

— Если не можешь остановить вопиющее безобразие, возглавь его. Уже не помню, от кого я это услышал. Твоё... предложение — фирменное безобразие. Не знаю, о чём ты думал.

Гинтоки сжал сосок, и тело, привычное к боли, чуть не подвело Такасуги. Он всё же не вздрогнул. Гинтоки прижал большой палец другой руки к его губам.

Воспоминание обожгло выпущенным из щипцов угольком: как давно это было. Ещё до самого первого поцелуя — он тогда проснулся и увидел, что Гинтоки со странно сосредоточенным выражением лица пытается запихнуть ему в рот палец.
Встретив взгляд Такасуги, Гинтоки моргнул, потом расплылся в ухмылке и сказал что-то вроде: «Похоже, ты ещё спишь с большим пальцем во рту, вот я и решил одолжить свой».
Он мог остаться без пальца, потому что не торопился его убрать, но Такасуги тогда ответил на издёвку издёвкой — взял руку Гинтоки обеими ладонями, открыл рот пошире, вместе с большим обхватил губами средний и указательный.
Гинтоки смотрел на него остановившимся взглядом, и Такасуги не стал продолжать. Походя мазнул языком по подушечкам, — рука Гинтоки будто одеревенела — вытащил чужие пальцы изо рта, стараясь не думать, где Гинтоки до этого мог ковыряться. Посмотрел с чувством превосходства.
Гинтоки, редкое дело, не сразу нашёлся, что сказать. А когда нашёлся — Такасуги рядом уже не было, так что этот раунд остался за ним.

Дурацкая шутка.

Не шутка, понял Такасуги. Гинтоки провёл пальцем по губам, оттянул нижнюю, коснулся кромки зубов. Такасуги глянул с вызовом, сжал челюсти — не слишком сильно. Гинтоки ответил сдавленным шипением, вытащил палец, размазывая кровь по губам. Такасуги усмехнулся.
Гинтоки поцеловал его снова, на этот раз смелее, со злостью. Он больше не смотрел как дохлая рыба: ладони скользнули ниже, сомкнулись на ягодицах, разводя их в стороны. Указательные пальцы прямо сквозь кимоно надавили на вход. Ещё одна мерзкая шутка, вспомнил Такасуги. Очень в духе Гинтоки. Канчо — вроде бы так называлась эта «игра», как тщился объяснить Гинтоки, пока Такасуги пытался переломать ему все кости. Ничего общего с сексуальными домогательствами, ты не подумай, Такасуги-кун. Нужно подкрасться к противнику сзади, пока он тебя не замечает, свести указательные пальцы вместе и... Как это ты меня не заметил, самурай всегда должен сохранять бдительность, Такасуги-кун.

— Я хочу в тебя кончить, — сказал Гинтоки, когда они оторвались друг от друга. У него были очень тёмные, сумасшедшие глаза.

Умей Такасуги так же много и бессмысленно трепаться, он бы нашёл, что на это ответить.

Раздеть Гинтоки было сложнее, чем казалось на первый взгляд, тем более, он сам не упрощал задачу: лез руками куда не просят, отвлекал поцелуями, и Такасуги отвлекался. Время от времени он вспоминал, что лучше бы не оставаться в прихожей, и даже пытался увести Гинтоки вглубь помещения. Эти попытки закончились ожидаемым образом: Гинтоки наступил на приспущенную юкату и полетел на пол вместе с Такасуги. Успел перенести вес тела на руки и колени: некоторые животные всегда падают на четыре лапы.

Такасуги тяжело дышал и пьяно улыбался. Он чувствовал, что это совершенно идиотская улыбка.

Гинтоки не успел и пальцем шевельнуть. Такасуги наконец разобрался с его ширинкой, оголяя стратегически важную часть тела.
Он помнил, как нравится Гинтоки — сильно и быстро.
Ничего не изменилось.

Как стрелка компаса, которая всегда показывает на север. Подсолнух, следующий за солнцем.

— Тебе хорошо? — спросил Такасуги.
— Совершенно бесстыжий Такасуги-кун, — хрипло выдохнул Гинтоки.
— Ты знаешь эту поговорку, Гинтоки: победит тот, кто продержится на полчаса дольше. Ты всегда умел держаться — в бою, но не...
Гинтоки перехватил его руку.
— Много болтаешь. Помнится, именно ты вечно затыкал мне рот.
— Нас могли услышать.
— И сейчас могут. Как бы у карги потолок не обвалился. Все знают. И раньше все знали. Ты один держался за свои секреты, выпендрёжник.
Такасуги хотел ответить, но забыл, что именно.

Гинтоки не уступал ему в скорости — сдвинул мешавшуюся ткань, коснулся бедра, а потом подался головой вниз, и это был запрещённый приём, как тогда, с леденцом.
За прошедшие годы Гинтоки узнал вкус куда большего количества сладостей, но Такасуги не мог об этом думать, не мог думать вообще.

— Я всё-таки... заткнул тебе рот, — выдохнул Такасуги минуту — вечность — спустя.

Гинтоки молча смотрел на него, облизывая губы. Неудовлетворённое желание мешало говорить. У них обоих всегда лучше получалось действовать — а ещё они понимали намерения друг друга, поэтому поднялись практически одновременно, на этот раз ни разу не столкнувшись. Такасуги избавился от съехавшей одежды, оставил её валяться в прихожей. Гинтоки швырнул в него белой юкатой, потом поясом. Потом вторым. Такасуги уклонился, нашёл взглядом сёдзи, ведущие в спальню.
Поворачиваться к Гинтоки спиной было ошибкой.

— Свали. — Череда точечных прикосновений: рёбра, пах, раскрасневшиеся соски. — Трёшься, как подросток.
Гинтоки не успел побывать подростком — или до сих пор не вышел из детства. Ещё он не мог определиться, где лучше трогать, поэтому Такасуги вывернулся, попутно чувствительно его пнув, добрался до сёдзи и отодвинул их.
— Футон.
Гинтоки вот-вот должен был наплевать на всё и завалить его где придётся, и, может, Такасуги бы даже не стал возражать. А может, стал бы. Тогда они точно проломили бы потолок.
За футоном полезли вместе, столкнулись пальцами — и Такасуги временно потерял нить событий. Вроде бы они снова целовались, потом он укусил Гинтоки за подбородок и сказал что-то угрожающее. Свёрнутый футон свалился на пол, но его ещё следовало расстелить. Это тоже оказалось непростой задачей, сейчас всё было непросто — будто с Гинтоки могло быть по-другому.
Нагнувшись, Такасуги ощутил неслабый шлепок по заднице. Вздрогнул, круто развернулся, провёл подсечку, швырнув Гинтоки прямо на кое-как развёрнутый футон. Голова Гинтоки, впрочем, на футон не попала: он как следует приложился затылком о пол.
Такасуги навис над ним сверху, взял его лицо в ладони. У Гинтоки был на редкость идиотский вид. Такасуги мог бесконечно дрочить на ошалевшее выражение его раскрасневшейся физиономии.
Он впился пальцами в щеки, на которых уже начала пробиваться щетина, и, оставляя следы от ногтей, потянул в разные стороны. Потом, прежде чем Гинтоки успел возмутиться, засунул язык ему в рот. Гинтоки ответил на поцелуй так, что было ясно — он на пределе. Такасуги упёрся одной рукой ему в плечо, второй потянулся вниз. Гинтоки отчётливо дёрнулся, когда Такасуги коснулся его влажной головки, чтобы тут же убрать пальцы, и что-то простонал ему в рот. Может, хотел поторопить.
Такасуги отстранился, завёл скользкую от смазки руку назад, и вот тут Гинтоки опять начал мешаться. Вместо того, чтобы спокойно подождать, придурок начал трогать лицо, волосы, беспорядочно и слишком нежно, а потом снова полез пальцами куда не следует. Такасуги впился зубами ему в плечо, Гинтоки охнул, но руки не убрал. Пришлось самому вынуть пальцы.
Гинтоки по-прежнему прекрасно знал, что делать: ему хватило нескольких движений, чтобы Такасуги подавился выдохом. Затягивать было нельзя, такими темпами он рисковал проиграть вчистую.
— Убери.
— М-м, — отозвался Гинтоки, но спорить не стал — Такасуги очень вовремя сжал его член.
Он точно помнил, что не стонал, хотя поначалу проникновение было, как всегда, болезненным. Стоны принадлежали Гинтоки — очко в пользу Такасуги, ещё на шаг ближе к победе.
Гинтоки потянул его на себя, толкаясь бёдрами. Он не собирался сдаваться.
Это снова был поединок или спор. Но, сжимая соски Гинтоки, чувствуя, как он скользит руками по бёдрам, поглаживает член, ритмично двигает обеими ладонями, — Такасуги вспоминал, как Гинтоки ловил снежинки и пробовал их на вкус, и думал, что он, наверное, до сих пор крадёт пакеты в магазинах, и ещё — что Гинтоки не доказывает что-либо раз за разом, он просто выживает, и никакие ограничения над ним не властны.

Гинтоки не сломается.

— ...Такасуги.
Рука Гинтоки чувствительно надавила на затылок.
— Чего?
— Ты кончил мне на лицо.
Такасуги сфокусировал взгляд. Пожимать плечами лёжа было затруднительно, поэтому он только хмыкнул.
— И правда. У тебя на редкость непристойный вид.
— Непристойный?! — взорвался Гинтоки. — Это всё, что ты можешь сказать?! Ублюдок! Теперь я чувствую себя жертвой группового изнасилования! Где моя моральная компенсация?!
— Группового, — с задумчивостью протянул Такасуги. Прямо как в «плохих концовках», надо же. — Нет нужды. Тебе за глаза хватит одного меня.
Гинтоки открыл рот — и затих. Такасуги прижал его кадык локтем.
— Ты похож на ту дрянь, которую жрал в кафе.
— Не оскорбляй моё пар... — Гинтоки осёкся на полуслове, потому что в следующий момент Такасуги слизнул с его носа собственную сперму, и это было как в их самый первый раз, когда он облизывал ладонь.

Гинтоки плакал — в прошлом.
Гинтоки из настоящего был готов засмеяться.

***

— Ты снова всё потеряешь, — сказал Такасуги.
— Я ничего не терял. Просто теперь мне прикрывать на одну спину меньше!

Остервенелые. Ни на что не годные. Нарушенное обещание — нет, оно не было нарушено. Гинтоки обещал позаботиться об учителе, если Такасуги умрёт, но тот всё ещё оставался в живых.
Гинтоки обещал, и он не должен был узнать, поэтому Такасуги оттолкнул его лицо ладонью, как отталкивал раньше, когда Гинтоки не к месту лез с поцелуями, и ударил, метя в левый глаз.
Гинтоки сдерживался. Он успел подставить под удар руку, сжатую в кулак, и ударил в ответ, насквозь пронзил плечо. Чуть правее и ниже — и всё. Гинтоки мог его убить, Такасуги знал это, но ещё он знал: сначала Гинтоки будет переубеждать.
Единственный шанс снять неподъёмный груз с его плеч, наконец-то принять на себя ответственность. Со всем покончить.

Если он не одолеет Гинтоки — с ублюдком-трупоедом не справится и подавно.

Поэтому Такасуги перехватил деревянный меч Гинтоки, стиснул в ладони, удерживая, как, бывало, удерживал в себе его член: оставалось надавить ещё немного.
Гинтоки стряхнул его с себя, отшвырнул в сторону. Теперь он тоже усмехался.
Такасуги мог победить Гинтоки, это знали оба. Мог ли он его убить?

«Сразись со мной ещё раз».

Убить — и не остаться навсегда в безумии этой схватки, не раствориться в нём, собрать себя по кускам, чтобы завершить начатое, чтобы после смерти Гинтоки сделать то, что должно?

«Сколько ты ещё будешь сюда приходить?»

Убить его было очень сложно: Такасуги слышал ветер смерти в ушах. Он рисковал жизнью, был напряжён, как никогда, он полностью отпустил себя и верил, что готов умереть.

«Пока не выиграю».

Гинтоки из воспоминаний тяжело дышал.
Гинтоки в настоящем лежал на земле лицом вниз, и было легко поверить в его смерть. Наконец упасть.

Нет, ещё не всё. Гинтоки бы так просто не умер. Победить его — половина дела. Нужно закончить. Нанести последний удар, чтобы больше никогда не поднялся.
Руки дрожали. Такасуги отчётливо видел улыбку учителя: это ведь неправильно, убить Гинтоки.
Правильно — защитить.

Это был не учитель. Это и был Гинтоки, и точно так же, как учитель, он ударил Такасуги кулаком — свежая рана, которую Такасуги ему нанёс, взорвалась брызгами крови. А может, это был взрыв боли в собственной голове.
Такасуги поднялся, поднырнул под очередной удар Гинтоки. Беспроигрышный вариант — бей по ране. Помнится, Низо тоже поступил так, только ему это не помогло.

Голос срывался — на имени Гинтоки. На слове «ненависть».
Потом говорить стало проще. Это и правда был последний раз для одного из них — Такасуги мог сказать всё, что пожелает. Всё, кроме причины, по которой этот раз должен стать последним.

— Не отводи взгляд. Сожми кулак. Отомсти за учителя. Мы не можем направлять мечи на себя. Но у нас есть кое-кто куда более близкий, чтобы резать и проклинать. У меня есть ты, а у тебя — я!
Признание, одновременно ставшее требованием, вызовом — Гинтоки не замечал брошенных искоса взглядов и не понимал намёков, он истолковывал любые слова превратно...

Такасуги не умел говорить с ним начистоту. Проявить в общении с Гинтоки откровенность было всё равно что пафосно рвануть на груди кимоно — бей кто хочет, я не собираюсь сопротивляться.
Просто бей.

Меч Такасуги треснул, встретившись с деревянным мечом, но по-прежнему был на что-то годен. Он голой рукой схватился за отлетевшее лезвие — точно так же Гинтоки удерживал его клинок на давешнем фестивале, незащищённой ладонью.
Тогда ещё можно было повернуть назад.

На самом деле Такасуги всегда знал: Гинтоки сильнее. Он действительно мог спасти учителя, но было самоподобие, и ещё — Гинтоки дорожил собой меньше, чем людьми рядом. Он отдавался и шёл дальше, только Такасуги до сих пор помнил его слёзы и не мог ненавидеть.

Он ненавидел себя. Если бы он был сильнее.
Если бы он... на месте Гинтоки.
Не было бы этого сражения. Не пришлось бы его убивать.

Гинтоки сказал:
— Ты жаждешь мести, которая поранит тебя больше, чем ты сам.
Гинтоки сказал:
— Даже если мне придется переступить через труп своего учителя, и даже если мне придется переступить через твой труп, я буду (тебя) защищать.

Гинтоки не говорил:
— Ты был важен учителю. Ты важен для меня.
Гинтоки не говорил:
— Ты тоже пообещал мне.

А потом пришли Нараку, и Такасуги не смог ничего сделать.
Руки Гинтоки дрожали, когда он поднимал меч, чтобы защитить его.
«Не умирай».

***

Такасуги сел на футоне, машинально потёр левую сторону лица. Зря он вчера пришёл на встречу без бинта. Решил, что так будет менее узнаваем — сам заметил, как изменилось отражение в зеркале.
Может, не из-за бинта. Просто ему больше не нужно было убивать Гинтоки.

Гинтоки мирно посапывал рядом — не истекал кровью, преграждая путь Нараку.
Тогда я тоже его защитил, напомнил себе Такасуги. Он сражался не в одиночку.

— Нафиг, — отчётливо сказал Гинтоки. Такасуги посмотрел на него с сомнением. Он до сих пор не мог понять, когда Гинтоки притворяется — это касалось не только сна и степени опьянения и значительно усложняло жизнь.

Хотелось курить.

— Эй, — позвал Такасуги. Вытянул руку и схватил Гинтоки за нос.
Одиннадцать лет назад Гинтоки взвился бы как подстреленный, после чего можно было ожидать поединка вне очереди.
Десять лет назад — даже не проснулся бы.
Он не проснулся и сейчас, не воспринял как угрозу, будто на летнем фестивале недавно. Давно.

— Гинтоки. — Такасуги всегда нравилось называть его по имени, но он бы в этом никогда не признался.
Гинтоки поморщился. Он выглядел жутко недовольным, может, потому, что отросшие волосы Такасуги свешивались ему на щёки, щекотали, и...
Из уголка рта Гинтоки потекла струйка слюны. Такасуги отшатнулся со сдавленными проклятиями.

Раньше, помнится, было что-то похожее. На далёкой войне Такасуги пытался поцеловать Гинтоки, пока в горле клекотала кровь — он чувствовал, что это серьёзная рана. А Гинтоки его оттолкнул. Сказал, что не собирается глотать чужую кровь. Такасуги тогда страшно на него разозлился. И выжил, наверное, из одного только чувства протеста — нужно ведь было избить придурка.
Кстати, про избить.

— Какого... эй! — Гинтоки подскочил, прижимая ладонь к макушке. — Ты дебил?! Разве не знаешь, что после ночи любви принято будить поцелуями? В крайнем случае, кофе в постель!
— У тебя нет кофе.
— Ко-о-офе, — Гинтоки блаженно зевнул. — Кофе есть. А вот якульта — нет. Только клубничное молоко. И пудинг, кажется, оставался. Будешь?
Он, пошатываясь, поднялся, поплёлся на кухню. Такасуги на его месте первым делом двинул бы в ванную.

Так, наверное, и следовало поступить, но сначала Такасуги замешкался, провожая взглядом голые ягодицы Гинтоки, потом не на шутку задумался, когда в последний раз видел свой меч, потом вспомнил об одном крайне нежеланном обстоятельстве, потому что при попытке подняться оно моментально дало о себе знать, а потом Гинтоки вернулся. С пудингом и без трусов.

— Ты ещё здесь?
Будь это сказано с другими интонациями — Гинтоки бы не жить. Но он, похоже, не мог поверить своему счастью — ни дать ни взять девственник, после продолжительных эротических снов обнаруживший голую девушку у себя в постели.
— Я думал, ты смоешься, как только я отвернусь.
— Это ты смывался.
— Жри пудинг. — Гинтоки его проигнорировал. — Пока я добрый.
— А потом выметайся?
— Какой же ты злой, Такасуги-кун. Знаешь, от избытка желчи может быть несварение желудка.
— Уж скорее от просроченного пудинга.
— Просроченного?! — возмутился Гинтоки. Перевёл взгляд на этикетку: — Ну надо же. Всего на день, Такасуги-кун! Я уверен, что он ещё съедобен.
Такасуги демонстративно размял ладони:
— Давай проверим. На тебе.
Гинтоки попятился:
— Ну уж нет! Мне до конца жизни хватило того парфе с майонезом и пургеном. А уж бобовый хлеб! Как вспомню — так вздрогну. Где-то в заначке у меня была шоколадка... Чего скалишься? Шоколад, между прочим, содержит гормон счастья!
Определённо, нужно было поискать меч.
Но сначала — душ.

— Мне из-за тебя кошмар приснился.
— Надеюсь, ты успел как следует помучиться.
— Н... не очень. Тебя в этом сне было много. Один, два, три... много. И появлялось ещё больше, потому что ты... то есть, мы... а, в общем. — Гинтоки покраснел. Такасуги наблюдал за ним с несомненным интересом. — А потом ты остался один. С чупертом. Моим, между прочим. И ни в какую не хотел делиться. Вместо этого ты... — Гинтоки запнулся, покраснел ещё больше и ретировался вместе с просроченным пудингом.

— Пойдёшь к неверной жене? — спросил он уже из кухни — Такасуги аккурат успел добраться до ванной.
— К жене?
— Ну той, вчерашней. С компроматом.
— Ты успел сделать фото? Вуайерист.
— Успел. Её муженёк развлекался в лав-отеле по соседству — я увидел его, когда пошёл за леденцами. Наверное, он как-то, возвращаясь после хорошо проведённого вечера, заметил её в этом квартале. И сразу заподозрил. Похоже, он уже давно ей изменяет.
— М-м, — неопределённо отозвался Такасуги.
— В общем, я его заснял. Теперь она может развестись с ним на законных основаниях. Сложно назвать кого-то из них изменщиком, правда, Такасуги-кун? Раз уж оба виноваты.

Такасуги включил воду.

***

— Ржавая вода снится к сломанному крану, — пробормотал Гинтоки, стоило им выйти из Ёрозуи. — Знал же, такие сны — не к добру.

Такасуги погладил рукоять меча.

— Ещё есть время вернуться, — намекнул Гинтоки, подхватывая Такасуги под локоть. — Пока он тебя не видел.
Гинтоки пытался его увести, но Такасуги так просто было не сдвинуть с места. Он чувствовал себя ни много ни мало — статуей.
Впрочем, статуи не достают мечи из ножен.

— Ты спятил, Такасуги?! — зашипел Гинтоки. — Холодное оружие в Эдо запрещено! Если ты не имеешь отношения к правительству, — а ты не имеешь, — тебя скрутят и посадят! И меня заодно. Хочешь умереть со мной в один день?! Хватит уже этих попыток устроить двойное самоубийство!

Истинная линия, вспомнил Такасуги.
Похоже, счастливого конца им не видать. Он совершил ужасную ошибку, сделал всё ещё хуже, чем было. Не следовало возвращаться в Эдо, говорить с Гинтоки. Тем более не следовало с ним спать: Гинтоки не всё равно, нет. Просто…

Для него всё по-другому.

Такасуги закрыл глаз, чтобы секунду спустя открыть его снова — и встретить пронзительный взгляд Хиджикаты Тоширо, замкомандующего Шинсенгуми.

— Эй! Эй, Тоши! — В следующий миг Хиджикату снесла — почти — наездница на огромном белом псе. — Чего ты тут застрял? И где мои пирожные?
— Не должен я тебе никакие пирожные, — огрызнулся Хиджиката. Кагура небезосновательно казалась ему большей угрозой, чем Такасуги.
— Позавчера мелкий садист испортил мой десерт табаско! — Интонации у неё были точь-в-точь как у Гинтоки. — Паршивый из тебя командующий, если не можешь ответить за действия своих подчинённых.
— Погоди-погоди, — начал Гинтоки вполголоса. — Только не говорите мне, что... не может быть. У вас... свидание?!
Хиджиката поднял взгляд, посмотрел — уже без враждебности.
— Твоей малявке до свиданий ещё расти и расти.
— Это кто малявка?! — Кагура спрыгнула со спины пса. Хиджиката едва успел увернуться. — Ты, может, и предпочёл бы пригласить на свидание Цукки, в конце концов, она тоже курит и уж точно не будет осуждать тебя за подготовку к выкашливанию собственных лёгких... А при мне курить не моги!

Хиджиката, похоже, готов был взорваться. Вряд ли ситуация казалась ему забавной, к тому же, на них с Кагурой уже начинали оглядываться. Какая-то женщина сплюнула в сторону, метко высказавшись про лоликонщиков и их пристрастия. Такасуги прекрасно её понимал — сказывался опыт общения с Такечи.

— Да и не пойдёт с тобой Цукки. У неё платоническая страсть к Гин-чану.
«Платоническая».
В голове Такасуги пришли в движение тектонические плиты.

— Хи-и-иджиката-кун. — Гинтоки знакомо хрустнул костяшками пальцев. Оскалился. — Надеюсь, ты уже успел написать завещание?..
— Тоже мне, папаша нашёлся!
— Ты сам виноват, Гин-чан! Постоянно задерживаешь зарплату! Ничего удивительного, что я ухожу есть пирожные за счёт другого.
Слово «счёт» заронило в Гинтоки сомнения. Внутренний конфликт был написан у него на лице. Какое-то время Гинтоки колебался, потом Кагура склонила чашу воображаемых весов в нужную сторону:
— Идём с нами, Гин-чан. И ты, одноглазик. Вы наверняка голодные, вот он, — она потянула Хиджикату за рукав, тот отшатнулся, будто от прокажённой, — угощает!
— Не буду я ещё и за них платить! Думаешь, я не знаю, сколько вы жрёте?! И кто, — цепкий взгляд вернулся к Такасуги, — это вообще такой?
— Посетитель, — неожиданно мягко отозвался Гинтоки. — Ранняя пташка. У него есть задание для Ёрозуи... очень важное. Правильно я говорю, Хикусуги-кун?
— Удивительно, какие разнообразные заказы принимает Ёрозуя.
— Ублюдок, ты на что намекаешь?!
— Лучше идём, Тоши. Иначе эти двое тебя разорят, и нечем будет возмещать следующие убытки, которые я из-за тебя понесу.
— Кагура-чан, не уходи без нас! А... блин. — Стоило Кагуре и Хиджикате скрыться из виду, и Гинтоки выдохнул с облегчением. Его слова, как обычно, расходились с настоящими чувствами.

— Так что, — продолжил Такасуги, — ты и правда встречаешься со всеми, кто предложит?
Гинтоки смотрел на него, прищурив глаза.
— Ты достал. Ни с кем я не встречаюсь. Первое полноценное свидание за десять с лишним лет, и то какое-то сомнительное. Нельзя сказать, что я и с тобой встречаюсь, Хикусуги-кун.
— Значит...
— Ну, знаешь. Есть такие недоделки — приходят через десять лет и с ноги врываются в чужую жизнь. Ставят ультиматумы. Чуть ли не деньги за секс предлагают. И, главное, им всё прощается. Думаешь, это нормально? Пусть знают, что они не одни такие. Которые пытаются ворваться.
— Хочешь сказать...
— Что поделать, любой сёнен — гаремник с главным героем. Автору плевать, что об этом думает сам герой, он просто обязан накидать разных намёков для фансервиса. А там уже фанаты пусть сами выбирают, какой вариант им больше нравится. Вариант с тобой, кстати, вряд ли пользуется популярностью. Ты пытался меня убить. Помнишь? И здесь, — Гинтоки прищурился на солнце, — ты совсем не затем, чтобы со мной встречаться. Ведь так?

Такасуги молчал.

— А ты любишь жанр нэторарэ. Прямо как Зура, — добавил Гинтоки.
— Я бы попросил. Между нашими персонажами значительная разница.
Он и правда не был поклонником нэторарэ — предполагаемые измены Гинтоки не заводили, а доводили. Заставляли скрипеть зубами — но прямо Такасуги не спрашивал.
Его любовь всегда была приправлена ревностью, как любая еда Хиджикаты Тоширо — майонезом, и, наверное, это уже не изменится.

— Ты ведь не убить меня пришёл? Хочешь о чём-то рассказать?
— Я...
На протяжении чудовищно длительного мига Такасуги готов был ответить.

А потом проходивший по улице дайкини поднял голову и с обманчивым дружелюбием поздоровался:
— Добрый день.

У него на голове рос цветок, и Такасуги понял, что больше не может удержаться. День и ночь, дым и туман, слёзы и серебро; он специально забыл кисэру на корабле, но проку было немного.

Такасуги зашёлся в пронзительном кашле, прижимая ко рту руки, чтобы скрыть от Гинтоки карминно-алое, яростное, живое, но крови было слишком много, она текла сквозь пальцы, и, конечно, Гинтоки понял. Обхватил за пояс, подставил плечо — Такасуги хотел его оттолкнуть, но тогда пришлось бы убрать руки.

«У тебя и без того цвет лица нездоровый, знаешь?»

— Так значит, вот почему ты больше не куришь. А я-то думал, хочешь подчеркнуть уникальность своего персонажа.
Такасуги ухмыльнулся, пусть Гинтоки не мог этого видеть.

— Ты пришёл не убить меня, — жёстко сказал Гинтоки. — Ты пришёл умереть.

***

Говорили, что эту заразу, как и большинство других, в Японию занесли аманто.
— И как далеко всё зашло?
— Неоперабельная стадия.
— Ну и ну, — сказал Гинтоки. — Только ты мог влипнуть в такое дерьмо.

Такасуги выглянул из ванной комнаты — он уже начинал чувствовать себя в ней как дома. Гинтоки сидел на полу снаружи, прислонившись спиной к косяку: он свято блюл личное пространство, когда доходило до смерти.

— Ты хотел передать компромат... той неверной жене. На её мужа.
— Собираешься выставить меня из собственного дома? — И ни слова про нэторарэ. Гинтоки был сам на себя не похож. — Я одного не понимаю. Почему вчера...
— Обострение, — объяснил Такасуги.
— Ты знал, что так будет.

Во всяком случае, предполагал.

— Зачем ты... Какого ёкая, — сорвался Гинтоки. Запустил руку в серебристые пряди на затылке, безжалостно дёрнул. Недоуменно уставился на почти полноценный клок выдранных волос. — А-а!
В этом «а-а!» досады было не меньше, чем на привале — давным-давно, когда потёк желток на яичнице, водружённой на доставшийся Гинтоки кусок поджаристого хлеба. Помнится, тогда этот хлеб перекочевал к Такасуги — без его согласия. Гинтоки подменил порции так быстро, что Такасуги и глазом не успел моргнуть.

— Ты ведь сам хотел, чтобы я свалил из жизни.
— Из моей! Не из жизни вообще! Ты подумай, Такасуги-кун, а если я начну тонуть на пляже? Кто теперь меня вытащит? Как ты до такого дошёл?!
— Да кому ты нужен, вытаскивать. Даже останься я здесь жить — и пальцем бы не шевельнул.

Гинтоки вздохнул.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, — начал он, — ты узнал, что умираешь, и что сделать ничего нельзя, слишком далеко всё зашло... И первое, что ты предпринял — заявился ко мне. Не поставив в известность Кихейтай, никому ничего не объяснив, как ты всегда поступаешь. Потом ты заявил, что хочешь со мной встречаться, забрался в мою постель, а на следующий день у тебя случилось обострение. Ты точно уверен, что это не бе-бе-беременность?..

Такасуги хотел было прокомментировать начало проникновенной речи Гинтоки, но её окончание заставило его поперхнуться кровью. Какое-то время он плевался в ведро, которое нашёл под умывальником и отвёл специально для этой цели, потом счёл за нужное объяснить:
— Мужчины не беременеют. Ты сомневаешься в том, что я мужчина?
— Ну просто... — промямлил Гинтоки. — Тот сон...
— Не знаю, о чём там ты мечтаешь, но от беременности обычно не умирают. Женщины. Разве что если осложнения. А мужчины не беременеют. И да, понести за сутки невозможно.
— После фестиваля... сколько там прошло? А я ещё с тобой дрался потом... — Гинтоки принялся загибать пальцы, и Такасуги всё-таки дотянулся до него ногой. — Ай!
— Ты идиот или притворяешься?
— Смотрю, твоё уважение ко мне возросло. Раньше ты бы просто сказал «Ты идиот».

Раньше.

— Но если ты и правда при смерти, — продолжил Гинтоки уже серьёзно, — почему пришёл ко мне? В качестве финальной мести? Не хотел умирать на глазах тех, кто тебе дорог?
— Какая разница.
— Это всё же «Гинтама», Такасуги. Тут любая мини-история должна быть идейно завершена. Можно — не один раз. Двойной и тройной конец, чтобы уж точно надоесть читателю. Или зрителю.

— Добрый день, Гин-сан! — Из прихожей послышался бодрый голос Шинпачи.
— Бегом за компроматом, — подсказал Такасуги. — Твой последний шанс завершить мини-историю и спасти достойную женщину от негодного хикикомори-изменщика.
— Всё в порядке, Гин-сан? — Шинпачи был уже в шаге от ванной, и Гинтоки торопливо поднялся:
— Разумеется, Шинпачи. Помнишь, вчера у нас было задание...
Такасуги склонился над ведром, и какое-то время происходящее за пределами ванной его не интересовало.

— ...здорово напился, — прозвучал очень фальшивый голос Гинтоки. — Сейчас напишу тебе адрес, Шинпачи-кун. Она работает в туристической фирме, уже должна быть на месте.
— Гин-сан, ты в курсе, что награду нам за такое не дадут?! Как бы этот муж нас не засудил!
— Всё пучком. Никаких документов мы не подписывали, а устную договорённость так просто не докажешь. Сейчас…

Совсем рядом послышались шаги.

— Да, мы вчера не только пили, — скучно сказал Такасуги. — И да, со мной всё хорошо, спасибо.
— Гин-сан сам не свой. Вы наверняка пользуетесь успехом у девушек, если и с ними ведёте себя так же... Такасуги-сан.
Даже для очкастого пацана всё было очевиднее некуда.

Гинтоки спровадил Шинпачи через пару минут, снабдив необходимыми инструкциями, и вернулся с очередной сумасшедшей идеей:
— Ты же припёрся не затем, чтобы оставить мне в наследство тяжкий труд по разрушению мира?!
Такасуги засмеялся. Смех перешёл в кашель. Титаническим усилием подавив очередной приступ, он сказал:
— На наследство можешь не рассчитывать. Тебя нет в завещании.
— Тогда зачем?
— Ну ты же сказал не умирать, — искренне ответил Такасуги. — Это был единственный возможный выход. Способ... лечения. Просто он себя не оправдал.
— Так способ всё-таки был?!
— Ага. Это странная болезнь, Гинтоки. Ведущие врачи всего космоса утверждают: она возникает из-за неразделённой любви. Чем старше и сильнее чувство, тем быстрее развивается болезнь. Хирургическое вмешательство может спасти только на ранней стадии — у меня её, кажется, не было.

«Он для тебя не просто друг, верно?»

— Но вообще, самый надёжный способ исцелиться — увериться в том, что любовь взаимна. И я бы никогда не припёрся, как ты выражаешься, в Эдо, если бы не обещание. Я должен был попытаться.
— О чём ты...
— Смотри. — Такасуги передвинулся, сунул злополучное ведро Гинтоки под нос.

В крови плавали ярко-алые цветы.

— Сначала я просто откашливал эту дрянь. Кровь появилась потом, немного. А сегодня — вот так.
— Почему...
— Я убедился, Гинтоки.
Гинтоки молчал, и тогда Такасуги заговорил снова:
— Это не твоя ви...
Гинтоки зажал ему рот ладонью. Его глаза сверкнули — смертельная опасность, неприкрытая жажда убийства.
Едва ли Такасуги смог бы сейчас ей что-либо противопоставить.

— Какая же чёртова яма твой внутренний мир, — сказал Гинтоки, — Такасуги-кун.
Притянул к себе: Такасуги пытался сопротивляться, но в итоге бросил эту бесплодную затею. У него оставалось не так много сил.

— Ты говоришь, единственный способ — увериться. Как ты можешь убедиться в чём-либо, если ничему не веришь?! Конечно, такими темпами ты сдохнешь, эгоистичный засранец, и плевать тебе на чужие чувства. Будто тебе это когда-то было интересно! Неразделённая любовь у него, понимаете ли. Сколько я помню, ты вёл себя так, будто ненавидел меня больше всего на свете, а оказывается, тебе были нужны громогласные признания?! Я думал, ты и спишь со мной поэтому — остальных слишком уважаешь, чтобы проявить перед ними настоящего себя-засранца. Думал — ты хочешь отомстить. Думал, ты припёрся сюда с набором скрытых мотивов, а не для того, чтобы потрахаться и умереть!

«Я понял, что она похожа на тебя, но слишком поздно».

Как он смотрел, Гинтоки, — Такасуги думал, что на всех, хотя ни разу не ловил Гинтоки на горячем.
Этот его непрозрачный взгляд, и «ты ещё здесь», будто Такасуги в любой момент мог исчезнуть. Попытки прикрыть его перед Шинсенгуми; слова Отосэ и Шинпачи, нежелание молчать. Не часть ценного прошлого, не человек, нуждающийся в помощи, не подопечный, потеряв которого, можно испытать чувство вины.
Всё это — и немножко больше. Наверное, как всегда, когда речь идёт о протагонисте и антагонисте.
Нет, не всегда.

Гинтоки сказал ему то, в чём Такасуги нуждался, то, что он хотел услышать.
Нужно было ответить. И наследство — Такасуги лукавил — оставалось всё равно. Кое-что, с чем мог справиться только Гинтоки.

Он уже хотел сказать, но тут Гинтоки погладил его большим пальцем по щеке, привлёк ближе. Прижался губами к виску, посылая по измученному телу волны сладостной дрожи, так похожие на…

Такасуги повернулся к нему. Гинтоки покачал головой — он по-прежнему не собирался глотать его кровь, её и без того было слишком много. Вместо этого он мягко надавил на плечи Такасуги, опрокидывая его на пол, и проявил инициативу первым — как когда-то давно, ещё до первого поцелуя, который Такасуги всегда считал равносильным признанию в собственной слабости.
Гинтоки признался ему первым. Может, у него было своё воспоминание — не обязательно про снежинки.

Такасуги лежал на полу и смотрел вверх.

Время будто отматывалось назад плавными витками: вот Гинтоки прижимает большой палец к губам Такасуги, и в его взгляде горечь прожитых лет; вот он ведёт пальцем к уголку губ, и этот палец — в крови, как и лицо напротив, а у уха Такасуги, опасно подрагивая, вонзён в сырую землю знакомый меч — острый, не деревянный, волосы Гинтоки длиннее, чем были секунду назад, и ему под силу победить кого угодно, Такасуги знает.
Вот рука Гинтоки соскальзывает на шею — и боевой доспех сменяется детским кимоно, и это невинный жест, будто соприкосновение душ.

Гинтоки улыбается.
— Такасуги.

Всё переплелось, смешалось — настоящее и прошлое, Гинтоки и другие, Такасуги и Гинтоки, все они отражались друг в друге, бесконечная круговая порука, в которой ни ревности, ни горечи не осталось места.

— Наконец-то мне не нужно тебя терять, — сказал Такасуги, а может, Гинтоки, или они оба.
Такасуги называл это самоподобием.

***

Потом он почувствовал на лице дождь — и проснулся.
Матако плакала.
Такасуги мало что помнил из долгого сна, но одно не подлежало сомнению: жизнь не походила на приятную иллюзию, где всё складывалось так, как он хотел.
Близость оставалась ярким проблеском — не столпом ослепительного света.
А значит, ему было за что бороться.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Шинске Такасуги / Гинтоки Саката, Котаро Кацура / Гинтоки Саката

 Laora
Тоширо Хиджиката / Шинске Такасуги

 Akito