Гавана. Я люблю тебя?

Автор:  Talolli Лучший макси 49303слов

  • Фандом RPS (Русский Рэп)
  • Бета  Ano_Kira
  • Пейринг Охра (Иван Евстигнеев), Fallen MC (Иван Светло)
  • Рейтинг R
  • Жанры Драма, Романс
  • Дополнительные жанры Повседневность, АУ относительно канона
  • Описание Здесь у Вани Е. отличные друзья и неудачный брак за плечами, а у Вани С. сомнительное отношение к работе и красивая машинка.

  • Примечания:

    Ты какой-то весь стебельковый,
    И в оранжевом свитере дня
    Запрокинул весело голову:
    "Полюби, иностранец, меня!" ©

1.


Ваня честно пытается вслушиваться в слова гида – забавного пузатого дядечки-кубинца, который бойко трещит по-русски – но постоянно теряет нить повествования. Зря, на самом деле. Он не знает о Кубе примерно нихуя, кроме старины Че, рома с сигарами и Хемингуэя. Потому что его тут, блядь, вообще быть не должно. Но его чудесные друзья с какого-то перепуга решили, что Ваня в глубочайшем депрессняке из-за развода, тайком купили путевку и буквально запихали ногами в самолет. Он даже, сука, понятия не имеет, что у него лежит в чемодане, не говоря о всяких штуках, которые нормальные люди узнают перед путешествиями на другой конец Земли.
Раздражение снова поднимается настойчивой волной, мешая любоваться видами за окошком автобуса и вникать в наверняка полезный рассказ гида. Хотя и вид за окошком, надо признать, так себе: какая-то степь вперемешку с ветхими строениями без намека на пальмочки, море и грудастых кубинок с ромом и сигарами на подносе. Рудбой искренне пытается сдержаться и не написать Мирону пару ласковых прямо сейчас, подозревая, что одно сообщение сожрет весь баланс на телефоне. Он делает над собой усилие и все-таки вслушивается в речь мужичка.
- …будет вас ждать в отеле. У него вы сможете получить помощь, уточнить про завтрашнюю бесплатную экскурсию. Ну и купить какие-то дополнительные, если не захотите терять сегодняшний вечер. Через пару минут мы доедем до вашего отеля в Гаване, где попрощаемся до послезавтра. А уже послезавтра мы вас заберем этим же составом и отвезем на побережье. Про Варадеро я расскажу вам по дороге.
Рудбой мысленно матерится. Только сорока пяти переездов ему не хватает. “Тебе понравится, Ваня! Расслабишься и поваляешься на песочке”, – говорил Мирон! “Заляжешь под пальмой с бухлом и забудешь про все свои проблемы!” – говорил Порчи! Пиздюки! Даже не потрудились предупредить, что перед песочками с пальмами ему предстоит провести двое суток в потрепанном годами городе, который, судя по внешнему виду, не очень дружен с техническим прогрессом.
Прекрасный, чудесный, комфортабельный автобус с волшебным кондиционером останавливается у отеля, и Ваня вываливается в душную влажную жару. Он забирает свой чемодан и отстраненно наблюдает, как почти все, с кем он ехал из аэропорта, дружной толпой штурмуют отель. Вряд ли есть смысл спешить на ресепшен: там уже наверняка очередь из бойких парочек самого разного возраста. Парочки, кстати, тоже не добавляют оптимизма, он оказался единственным одиноким путешественником на весь автобус, и это ожидаемо напоминает о разрушенном браке. Ваня не спеша шагает к отелю, катя за собой чемодан и вяло посматривая по сторонам. У входа – ура – стоят урны, так что он тут же лезет за сигаретами. Хотя и успел подымить в аэропорту, восполнить недостаток никотина за десять часов перелета это не помогло. Он с удовольствием затягивается, выкуривает первую сигарету буквально за три тяги и тут же тянется за второй.
На узкую улочку, где стоит отель, сверкая на солнце красными карамельными боками, на черепашьей скорости заруливает машина. Ваня никогда не считал себя фанатом авто, родная “шкода” его полностью устраивает и всегда была просто средством передвижения, но оторвать взгляда от ретро-красотки он не может. Машина небольшая, изрядно потрепанная, но ухоженная, и даже такой не-спец, как Рудбой, узнает “Бэль Айр” шестидесятых годов. Верх закрыт тентом, а из открытых окон раздается громкая бодрая музычка. Настроение против воли ползет вверх при мыслях о возможной поездке за рулем такой детки к побережью, с откинутой крышей и сигарой в зубах. Гавана, да и Куба в целом, внезапно перестает казаться такой уж плохой идеей. Наверняка, можно взять напрокат похожую тачку, а, если повезет, и с водителем этой договориться.
Машина паркуется через дорогу от отеля, и музыка почти сразу смолкает. Рудбой выкидывает окурок в урну и терпеливо ждет, когда покажется владелец, чтобы попробовать с ним переговорить на счет проката. Он искренне надеется, что его знаний английского и крупиц португальского и испанского, изученных благодаря Порчи, хватит. Водитель выходит из тачки, любовно оглаживает капот и шагает прямо к отелю. Решимость пообщаться почему-то испаряется как дым. Водителем оказывается молодой парень, Ваниного возраста или около того, он явно не кубинец, слишком светлокожий. И он весь какой-то… странный. Рудбой пялится на него почти так же, как на саму машину, и не может объяснить почему. На парне ярко-зеленая поло, короткие джинсовые шорты, резиновые вьетнамки и массивные темные очки, а достаточно длинные волосы забраны в забавную пальмочку. Он проходит мимо Рудбоя расслабленным неспешным шагом и громко мурлычет что-то себе под нос. Ваня не успевает понять, на каком языке, просто смотрит на закрывшуюся за странным чуваком дверь отеля и крутит в руках зажигалку. Настроение почему-то снова ползет вниз. Последний раз облизав взглядом глянцевые бока машинки, он решает еще раз перекурить, а уже потом идти заселяться.

Номер, на удивление, неплохой. Чистенький, просторный, с видом на уютную яркую улочку. Ваня с удовольствием стягивает надоевшие за долгий полет шмотки, принимает душ и чувствует себя почти хорошо. Скидывает с кровати выложенное лепестками сердечко и делает себе мысленную зарубку напомнить на ресепшене, что живет он один и никакая романтическая хуета в номере ему не сдалась. Он собирается подключиться к вайфаю, отписаться всем, что он жив и почти не зол, а потом уже спуститься на обед. Но оказывается, что интернет пашет еле-еле, его хватает только на текстовые сообщения. Видеосвязь не тянет, фото не отправляются, о просмотре фильмов-сериальчиков он-лайн можно даже не мечтать. Ваня громко, со смаком матерится и отправляет в беседу с Мироном и Порчи емкое “вы пидоры, хоть бы предупредили музыки и фильмов накачать”. В ответ от Окси прилетает: “Проверь внутренний карман чемодана, там внешний диск со всякой хуетой”. И сердечко с кратким “love ya” от Порчи. Вот ведь долбоебы, все продумали. В груди приятно теплеет.
Быстрый осмотр чемодана дает понять, что шмоток на время поездки хватит с головой, ему положили даже крем для загара, трое плавок и глупую панамку. А еще тубу смазки и ленту резинок. Ха-ха. Оптимисты, блядь. В общем-то, у него есть все необходимое, надо теперь найти отельного гида, узнать у него про мобильную связь, про машину в аренду и про магазины с годным ромом. И узнать, чем убить два дня до отъезда под пальмы. И еще примерно сто сорок два вопроса. Но сначала найти, где тут кормят по красивому розовенькому браслету с олл-инклюзивом.

Сытный обед и пара бокалов на удивление сносного пива примиряют Ваню с внеплановым путешествием окончательно. В лобби интернет работает сносно, так что удается залить в инсту концептуальную фоточку с подписью “Viva cuba libre” и скинуть мужикам в беседу селфи с факом. Девушка на ресепшене на ломаном русском обещает, что больше никаких лепестков в номере не будет, и объясняет, где найти гида. И зачем-то добавляет с сочувствующей улыбочкой, что, если с ним возникнут проблемы, Ваня всегда может обратиться за помощью к ней.
Он понимает, какие проблемы могут возникнуть, потому что кружит по холлу минут двадцать, следуя указаниям, но никаких следов и вывесок найти не может. Он уже подумывает идти обратно на стойку регистрации, когда случайно натыкается на уютный уголок, который тщательно спрятан от посторонних глаз: с одной стороны его закрывает колонна, с другой – разлапистая, какая-то пушистая пальма в кадке. Рудбой недоуменно хлопает глазами, потому что по его скромному мнению это не самое удачное место для инфопункта, но замечает на столе наклейку с логотипом туроператора, встречавшего его в аэропорту, и радуется своей находке.
За столом сидит… нихуя себе. За столом сидит тот самый водитель карамельной детки, которого Ваня видел на улице. Он увлеченно читает книгу и почему-то все еще в темных очках, а в одном ухе у него торчит наушник. Там, видимо, играет что-то бодрое и ритмичное, потому что гид слегка мотает головой, отчего его смешной хвостик раскачивается из стороны в сторону. Еще он иногда отвлекается от чтения, запускает руку в стоящую на столе мисочку и что-то оттуда зачерпывает, а потом этим чем-то хрустит.
Рудбой громко покашливает, пытаясь привлечь внимание, но чувак за столом только перелистывает страницу книги и продолжает оглушительно хрустеть. Ваня не выдерживает и несколько раз стучит костяшками по столу, прямо рядом с мисочкой. Гид вытаскивает наушник, бросает на Рудбоя короткий взгляд и снова возвращается к чтению.
- Здравствуйте. Мне нужен гид.
- Сочувствую.
- В смысле бл… В каком смысле “сочувствую”?
- Гавана – отстойное место для экскурсий с гидом. – Он, не отвлекаясь от книги, двигает к Ване визитку и какой-то буклет. – Вот путеводитель, там все написано. И визитка. Это Миша, он все расскажет.
- А вы тогда тут нах… зачем? – Рудбой понимает, что вот сейчас, еще две минуты, и он психанет. Терпение и терпимость и так никогда не были его добродетелями, а уж когда его жизнь сталкивает вот с такими откровенными долбоебами, и говорить нечего.
- Если бы меня тут не было, некому бы было раздавать буклеты и Мишины визитки. – Гид, блядь, невозмутим чуть более, чем полностью. Просто продолжает хрустеть и читать свою книжку.
- Мне не нужен Миша! И буклет! Мне надо, чтобы вы мне объяснили, где купить сим-карту, где лучше менять деньги! Куда сходить тусануть! Вы же отельный гид?
- Да. Я отельный гид. – Один лист у этого чудика все никак не переворачивается, и он просто высовывает язык, облизывает палец, перелистывает страницу и никак не реагирует на то, что еще две минуты - и ему свернут шею.
- А вы не боит…
- Книга жалоб на ресепшене у Терезы. Телефон, по которому вы можете сообщить о некачественной работе гида, на обратной стороне визитки Миши.
Ваня просто теряет дар речи. Он стоит хлопает глазами и не знает, что, блядь, тут вообще можно сказать. Оглядывается по сторонам, находит свободный стул, подтаскивает его ближе к инфопункту и садится. Да в пизду. Ему спешить некуда. Если этот олень считает, что он тут самый невъебенно непробиваемый, у Вани для него неприятные новости.
- Ты отельный гид. Я живу в этом отеле. Ты мне должен помогать. – Он решает, что “выкать” в такой ситуации глупо. Еще он церемониться с этим утырком будет. - И я отсюда никуда не пойду, пока ты мне все не расскажешь.
- Ага. – Гид наконец-то проявляет хоть какие-то эмоции, пожимает плечами и фыркает. Ваня ловит себя на мысли, что следит взглядом за задорным хвостиком с яркой резинкой, который реагирует на каждое движение головы. – У тебя романтическая поездка на Кубу, два дня в столице мировой революции и рома, а ты собираешься торчать тут со мной. Ну, торчи, хули нет?
- А мне похер. – Он устраивается поудобней, сползает ниже по стулу, широко расставляет ноги и скрещивает руки на груди. – Я тут один. Разбудишь, когда передумаешь сучиться и начнешь выполнять свою работу. – Он прикрывает глаза, но не до конца, наблюдает из-под ресниц.
Гид что-то вкладывает между страниц, закрывает книжку, отодвигает ее на край стола. Он убирает очки наверх, удивленно сводит брови домиком и наконец-то обращает внимание на Ваню. Рудбою сразу становится неловко под его изучающим взглядом, хочется сдвинуть ноги и вообще сесть как-то поскромнее, но отступать уже глупо. Он перестает щуриться и просто смотрит в ответ.
Без очков гид оказывается неожиданно симпатичным. У него интересный разрез глаз, яркие черты лица и красиво очерченные губы. Ваня на автомате мысленно отмечает, что таких людей классно, но сложно фотографировать, чуть напортачишь со светом и ракурсом – и все, получается пиздец. Неожиданно симпатичный гид между тем выглядит по-настоящему заинтересованным. Разглядывает внимательно, даже улыбаться начинает. Улыбка, хорошая и яркая, преображает его окончательно. И не скажешь, что характер ебанутый. Рудбой против воли залипает, накладывает эту хорошую и яркую улыбку на машину с красными блестящими боками, дорисовывает ветер, треплющий волосы, и дорогу под колесами. Картинка в голове выходит очень заманчивая и реалистичная, Ваня почти ощущает на губах соленый привкус прибрежного ветра.
- Послушай. Как тебя, говоришь, зовут? – Гид улыбается почти ласково и выглядит как-то очень… располагающе.
- Ваня.
- Послушай, Ванечка. Я бы с радостью тебе помог. Правда. Но я не работаю с туристами.
- Ты же отельный гид. Как это не работаешь?
- Я их передаю Мише. А он мне за это десять процентов отдает. Я в душе не ебу, на какие достопримечательности тебя сводить и где выгодней купить симку. Прости, мужик.
- Это какая-то дичь. – Ваня недоверчиво вглядывается, но не может найти ни капли фальши. Гид, если его вообще можно так называть, смотрит доброжелательно и улыбается до ямочек на щеках. Рудбой разочаровано выдыхает. Он смиряется с тем, что Гаваны ему не видать, звонить никакому Мише не хочется категорически. – Как тебя зовут?
- Фаллен.
- А по-русски?
- Фаллен.
- Ой блядь. Ладно. Фаллен, так Фаллен. Хер с ними с достопримечательностями. Скажи мне, где купить нормального рома, и я от тебя отстану. Просто расскажи, где и что ты сам покупаешь? Havana Club?
- Ну ты совсем, что ли? Эта параша только для туристов, местные такое не пьют.
- Значит, скажи, что пьют. И где взять.
Фаллен задумчиво прикусывает нижнюю губу, барабанит пальцами по столу, снова окидывает Ваню долгим, внимательным взглядом, словно ощупывает. О чем-то сосредоточенно думает, склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Хвостик из-за этого снова дрыгается, а Рудбой из-за хвостика снова залипает. Наконец Фаллен принимает какое-то решение, хитро улыбается.
- Откуда ты, говоришь?
- Из Питера.
- А как ты смотришь на то, Ваня из Питера, что я тебе покажу Гавану не для туристов, а настоящую? Изнутри? – У Фаллена черти в глазах и что-то такое, из-за чего Ваня не раздумывает ни секунды.
- Я смотрю на это очень положительно.
Горе-гид поднимается со своего не-рабочего места, убирает мисочку и книжку внутрь стола, ставит табличку “Перерыв 15 минут”. Заговорщически ухмыляется и кивком указывает Ване на выход из отеля. Рудбой сам пока не понимает, хорошая ли это идея или нет, но адреналин гонит кровь по венам быстрее и отдается шумом в голове. Вот сейчас он наконец-то чувствует, что перелетел через Атлантику, на настоящее Карибское море, в настоящую Гавану. Вот сейчас он чувствует, что его ждут приключения.

2.


Они договариваются встретиться на улице, у машины. Ваня поднимается в номер, чтобы захватить с собой побольше денег, взять фотоаппарат и всяких нужных на его взгляд мелочей, типа банданы и сменной майки. Он чуть ли не подпрыгивает от нетерпения, спускаясь на лифте вниз. Его новый знакомый все еще воспринимается сомнительным типом, но даже такая компания прельщает больше, чем шатание без дела в одиночестве.

Пересекая холл по направлению к выходу, Рудбой замечает несколько человек из тех, с кем ехал вместе в автобусе. Они что-то недовольно выясняют у Терезы, и Ваня спорить готов, что речь идет о пропавшем посреди рабочего дня отельном гиде. Но когда его волновали чужие проблемы? Он сдерживает ехидный смешок и выходит на улицу.
Жаркий воздух окутывает сразу и неотвратимо. Рудбой запоздало думает о том, что поедут (куда бы они там ни собирались) по самому пеклу. На знойной улочке не в пример тише, чем утром, никаких бойких торговцев и шумных выкриков. Ветра почти нет, но дышится на удивление легко. Ваня лезет в телефон, чтобы узнать температуру, но приложение печально замерло на питерских -2 и выдает ошибку об отсутствующем интернет-соединении. Он принимает решение, что определение “пиздец жарко” достаточно точное, и прячет бесполезный гаджет в карман.
Ваня успевает выкурить три сигареты, дважды проверить время и прогуляться до обменника на углу, где не сдерживается и меняет пятьдесят баксов. Уверенность, что Фаллен объявится, тает с каждой минутой, а хоть сколько-то местных денег немножко успокаивает. Рудбой почти решает забить и расстроиться, когда у машины появляется чудо-гид. Он выныривает с противоположной стороны и торопливо залазит в салон, не сказав и слова. Ваня ждет, пока дверца с его стороны откроется, и тоже садится.
В машине жарко, воздух - застоявшийся и вязкий, но ни с чем не сравнимый запах нагретой кожи салона отметает дискомфорт на второй план. Рудбой оглядывается, рассматривает светлый потрепанный салон, хромированную панель. Сиденья обиты молочной кожей с красной, в цвет кузова, строчкой. Охуенная тачка. Ваня не сдерживает восторженного выдоха. Фаллен, настороженно поглядывающий на выход из отеля, наконец-то обращает внимание на Рудбоя.
- Только не говори, что ты из тех, кто дрочит на тачки! Если ты сейчас начнешь мне втирать про цилиндры и шасси, то мы с тобой точно не поладим.
- У машин нет шасси. – Фаллен оборачивается на него, резко качнув хвостиком, и Ваня не сдерживается, тихо хихикает. Но потом замечает недовольно поджатые губы, и примирительно говорит: - Я не дрочу на тачки. Обещаю. Никаких цилиндров и шасси. Но твоя пиздатая.
- Дааааа. – Фаллен сразу расслабляется, вставляет ключ зажигания и заводит машину. Она несколько раз кашляет, чихает и заводится только с пятой попытки. – Самая лучшая! Моя деточка, не капризничай, ладно? У нас гость, нам нужно его покатать. – Он нежно воркует с машиной, и у Рудбоя возникает справедливый вопрос, кто тут дрочит на тачки, но он решает промолчать.
Они минут пятнадцать медленно едут по улочкам, разбитым, заброшенным и очень-очень узким. Иногда кажется, что авто вот-вот застрянет или оцарапает свои яркие бока о стены домов. В переулках тихо, только кое-где наигрывает музыка, да редкие прохожие провожают машину одобрительными выкриками.
Меняется все резко, будто с обветшалых улиц сдернули пыльную тряпку, которая глушила все краски и звуки. Шум, яркие красочные дома, пестрые люди и громкие выкрики. На площади очень много машин и очень много людей, и Ване сразу хочется вернуться в уютную тишину.
- Вот это типа Невского. Называется Бульвар Прадо. Ну знаешь, как сумочки, но заканчивается не на “А”, а на “О”. – Рудбой в ответ пожимает плечами, потому что по сумочкам он как-то не спец, но тут же зачем-то согласно кивает. – Всегда охуенно много людей и всегда дорого. Рай для лохов, в общем. Но вас завтра и так сюда привезут и заставят тратить бабло, туркомпании у этих торгашей на проценте. Вечером здесь тусево, но опять же – куча народа.
- А завтра мне ехать обязательно?
- Ну а как же? Исторические ценности, культурное достояние, все дела. – Фаллен так и не снимает очки, из-за этого Ване сложно понять его настоящее отношение к обязательной турпрограмме, но в голосе слышатся саркастические нотки.
- Да у меня и дома этих достояний и ценностей хоть жопой ешь. Я не хочу таскаться в толпе по музеям. Есть предложения?
Фаллен поднимает очки наверх, долго пристально рассматривает Рудбоя, а потом расплывается в какой-то акульей улыбке и достает телефон. Ваня пытается не подслушивать, но, даже разглядывая пеструю толпу за окном, ловит обрывки фраз. “Мишенька… Один из твоей завтрашней… Заберу… не будет. Пока-пока”. Он отключается, убирает телефон и снова не с первой попытки заводит машину. Через плотный поток пробираются медленно, постоянно останавливаясь.
- Имей в виду, тебя ближайшие два дня никто не хватится. Так что если ты собираешься задуматься, не маньяк ли я случайно, то сейчас самое время.
- А ты маньяк?
- Только когда меня об этом хорошо и ласково просят. – Фаллен смеется приятным, заразительным смехом и, кажется, сам радуется внезапной компании, хитро поглядывая на Рудбоя. Когда он снова прячет глаза за темными очками, Ваню почему-то остро колет разочарованием.
Они продолжают ползти по оживленной улице, Фаллен сыпет названиями достопримечательностей и магазинов, вплетая какие-то сомнительные подробности и местные сплетни, но Ваня слушает с неожиданным интересом. Правда, машина глохнет трижды за двадцать минут, что отвлекает и от ярких раскрашенных стен за окном, и от захватывающей истории про местную телезвезду, подравшуюся с мужем на пороге Капитолия.
Когда они, наконец-то, съезжают с Прадо на узкую неприметную улочку с обшарпанными домами и разбитой мостовой, Фаллену приходится трижды сдавать назад, чтобы вписаться в поворот. И Ваня не выдерживает.
- Блядь. Слушай, без обид, но ты вообще как права получил?
- А? Какие права? – Для Фаллена, кажется, такие поездки и сложности – в порядке вещей, но он видит в лице Рудбоя что-то такое, что заставляет его ответить. – Никак не получил. У меня их нет.
- В смысле, блядь, нет?!
- Российских. – Фаллен снова смеется, снимает очки и кидает их на панель. На улочке приятная тень, в салоне тут же становится прохладней, а солнце не слепит глаза. – Местные есть, конечно, а наших нет. Я здесь первый раз в жизни за руль сел.
- Это как вообще?
- Пришел и сказал: “Дайте права”. Мне и дали. Ну сам посуди, как мне можно отказать? – Он гримасничает, кривит губы и шевелит бровями, и ему это неожиданно идет. Потом наклоняется ближе и хлопает Рудбоя по коленке. – Да расслабься ты, здесь все так права получают. Говоришь, что умеешь водить машину – хоп, у тебя права.
- Это хуйня какая-то. – Ваня не знает, про что именно он это говорит: про права, про “как отказать” или про похлопывания по коленке.
- Будешь себя хорошо вести, на трассе пущу за руль. – Фаллен на секунду сжимает его колено сильнее, убирает ладонь и возвращается к очередной истории, в которой Рудбой не знает ни одного действующего лица.
Фаллен непонятный и совершенно непривычный для Вани человек, невыкупаемый и ебанутый. Рудбой хочет составить уже четкое впечатление, решить, как к нему относиться, но не получается. Он настолько привык к своему тщательно отобранному кругу друзей и знакомых, что общество чудаковатого типа, о котором Ваня ничегошеньки не знает, будоражит и как-то нервирует. Сейчас, колеся по ветхим улочкам Гаваны, Рудбой ловит себя на мысли, что давно было пора выбираться из панциря и зоны комфорта, давно. В конце концов, никто его не будет держать силком, и, если станет уж совсем невыносимо, он всегда сможет вернуться в отель. Наверное.
Они въезжают в район, который отличается как-то неуловимо, но явственно. Если Ване до того казалось, что дома и дороги дряхлые, то сейчас он искренне недоумевает, как это все вообще до сих пор не рухнуло и не обратилось в пыль. Но улицы становятся чуть шире. Фаллен объясняет, что это Вьехо – старый город, отсюда и началась столица. Рассказывает, что восстанавливать и ремонтировать жителям дома тут нельзя: государство боится проебать каждую туристическую денежку и трясется над духом старины.
Останавливаются на улице, ничем не отличающийся от прочих. Фаллен глушит машину, встает коленями на свое место, выгибается под каким-то немыслимым углом и увлеченно копается на заднем сиденье. Ваня почему-то смущается, из-за того, что практически перед его носом маячит худощавая задница, с которой так и пытаются сползти шорты. Поэтому разглядывает прогнутую загорелую поясницу с легким, светлым пушком, заставляя себя не смотреть ниже, где кожа светлая, не тронутая загаром. Руки чешутся от желания одернуть Фаллену футболку. Рудбой отворачивается, закуривает и выдыхает дым в открытое окно.
Невдалеке от них, метрах в пяти, за дешевым пластиковым столом сидят местные жители, человек шесть, и, кажется, играют в карты. Рядом с ними на скамье сидит молодая девушка, и совершенно не смущаясь, кормит младенца пышной грудью, а у нее в ногах в пыли спит крупная дворняга. Ваня жутко хочет сделать хотя бы несколько снимков, картинка вкусная и настоящая, но почему-то не решается.
Фаллен издает радостный вопль “вот ты где, пидор” и наконец-то садится нормально, держа в руках бумажник.
- Я сейчас возьму нам пожрать, а потом двинем за ромом. Посиди тут минут десять и не отсвечивай, пожалуйста. А то хуй мне что продадут. Никаких фотоаппаратов и дебильных туристических поступков, забились?
Рудбой кивает, сам себе дает мысленное “пять” за то, что не стал доставать камеру. Он протягивает Фаллену деньги, но тот не берет и раздраженно буркает: “Убери быстро, потом разберемся.”
Фаллен выходит из машины и направляется прямо к сидящим за столом. Он им приветливо кивает, что-то пару минут с ними обсуждает и скрывается за неприметной дверкой справа от скамейки. Люди за столом возвращаются к игре, бурно жестикулируют, смеются, а девушка, кажется, задремывает. Появляется стайка перепачканных детей самого разного возраста. Они тискают собаку, шумят, громко смеются, таскают у взрослых со стола какую-то еду и создают полнейший хаос, от которого начинает орать младенец. Девушка эмоционально ругается, но потом достает телефон и включает музыку. Ваня не знает, какую именно, что-то местное, ритмичное и веселое. Мелодия отражается от уличных стен, люди ее подхватывают, притопывают и прихлопывают, дети начинают плясать, к ним присоединяется одна из женщин в возрасте, а младенец, на удивление, успокаивается. Мужчины за столом вторят ритму, отбивая его по пластиковой поверхности. Рудбою кажется, что он смотрит какой-то фильм или сериал, чувство полной киношности навязчивое и стойкое. В Питере вот так открыты и откровенны разве что местные сумасшедшие, да музыканты в переходах.
Неприметная дверь распахивается, оттуда выходит Фаллен с большим бумажным пакетом, прижатым к груди, еще два поменьше он держит свободной рукой. И что-то зажимает зубами. Чумазая девчонка лет восьми загораживает ему дорогу, вытанцовывая на месте. Фаллен присоединяется к танцу, насколько ему позволяют покупки, и забавно покачивает бедрами весь оставшийся путь до машины. Рудбой боится высовываться, помня наставление “не отсвечивай”, и открывает водительскую дверь изнутри, чтобы хоть как-то помочь.
Фаллен заваливается в машину в сопровождении охуенных запахов, чего-то жареного и пряного, и у Вани рот против воли наполняется слюной, хоть вроде и поел не так давно. Он забирает часть пакетов, но самому заглядывать стремно, так что он терпеливо ждет разрешения.
- Вот это надо есть сейчас, пока горячее, вот это кинь назад. Это типа чипсов, из банана. – Фаллен дает указания, тыкая по очереди в свертки из свертков и из других свертков и пакетиков. – Ооо, вот тебя-то я и искал! – Он достает две запотевшие бутылки пива в зеленом стекле, чем-то неуловимо напоминающее по виду “Клинское”. Протягивает одно Рудбою, а второе оставляет себе, ловко скручивает крышку и пьет крупными жадными глотками. Несколько капель текут по подбородку, ниже, по шее и пропадают под зеленым воротником. Рудбой снова залипает совсем необъяснимо и совершенно безосновательно. Смотрит за движением кадыка, за влажными дорожками на чужой шее. Затем все же приходит в себя, тоже открывает пиво и пьет. Неплохой лагер, обычный, если честно, но на жаре кажется божественно вкусным. В одном из промасленных пакетов обжаренные во фритюре креветки и какое-то мясо, Ваня не может разобраться, что именно, но это охуенно вкусно. Фаллен запускает руку в этот же пакет, они несколько раз хватают один и тот же кусок, и от этого глупо ржут. Пиво у обоих заканчивается до обидного быстро. Фаллен долго и тщательно вытирает руки салфетками, протягивает Рудбою еще одну бутылку, а сам заводит машину всего лишь со второго раза. Ваня хочет спросить про алкоголь за рулем, но молчит, не желая портить сытое, какое-то приятное и уютное молчание.
Они снова едут по улочкам, совсем недолго, минут десять, и выезжают на широкую дорогу с разбитой неровной обочиной. Воздух становится жарче и тяжелей, и Рудбой понимает, что они двигают вглубь острова, дальше от побережья.
- А зачем такие сложности? Разве это нельзя купить… попроще? В магазине или кафе?
- Можно, но в кафе пиво будет разбавленное, а морепродукты тут только в ресторанах и из-под полы у местных. А за то бабло, которое ты мне совал, тебе бы продали все втридорога и, скорей всего, полную хуйню. У местных другие деньги. Ну и тут хитровыебанная система рекомендаций. Без этого ничего нормального не достать.
- Ооо, - Ваня догадывался о чем-то таком, но его поражает, что Фаллен варится во всем этом, словно сам местный, - а как же ты? Ты же тоже приезжий.
Фаллен молча пожимает плечами и прибавляет газу, хотя, будь за рулем Рудбой, он бы накинул еще минимум тридцатку к скорости. Ваня хочет узнать каких-то подробностей, ему правда очень любопытно, но что-то подсказывает, что сейчас лучше промолчать. Они некоторое время едут в тишине, но потом Фаллен тянет от панели какой шнур, подключает его к телефону и по салону раздаются биты. Песня на испанском, с ударными и сильным женским вокалом. Фаллен громко подпевает, трясет головой и своим гипнотическим хвостиком, а потом что-то нажимает, и у них складывается крыша. В прямом, не переносном смысле. Ветер сразу же врывается в салон, шуршит пакетами на заднем сиденье, заглушает музыку, но Рудбой счастливо, громко смеется. Ему сейчас так охуенно, что он просто не верит, что меньше суток назад он варился в жалости к себе и тосковал, сидя в промозглом Питере. Песня заканчивается, начинается новая, какой-то жутко знакомый, набивший пару лет назад оскомину летний хит. Фаллен горланит еще громче и еще сильнее трясет головой. Потом бьет ладонью Рудбоя по бедру и орет, перекрикивая ветер: “Подпевай! Ты знаешь слова!” Ваня ржет, отрицательно мотает головой, но на припеве сдается.

3.


Дорога стелется под колеса пыльной серой лентой. Ваня курит, смотря по сторонам, но чаще – на Фаллена. У того сумасшедшая мимика, живое и подвижное лицо, и это не скрывают даже огромные очки. Рудбой хочет фотографировать, ловить камерой его эмоции, но уверен, что ему откажут. Из колонок звучит странная смесь из откровенной попсы, латины и рэпчика самого разного происхождения. Фаллен знает почти все песни наизусть, а в тех, которые не знает, он заменяет слова на свои – неуместные и смешные. Они едут по неинтересной, скучной местности, практически без домов и какой-либо растительности, кроме кустарников и сухих деревьев.
Фаллен ничего не спрашивает, но Ваня, к своему собственному удивлению, в ответ на нейтральный вопрос вываливает почти все. Про развод и просранные пятилетние отношения, про творческий кризис и предстоящий тур, на который попросту “не стоит”. Он не называет каких-то имен и конкретных занятий, не рассказывает, что именно поет и с кем работает, но неожиданно и откровенно выворачивает себя наизнанку. Фаллен оказывается настолько же пиздатым слушателем, насколько хуевый из него водитель. Он не жалеет и не сочувствует, и даже не пытается сделать вид, что ему не все равно. Но без фальшивых подбадриваний “все будет хорошо”, “время лечит” и “это нужно просто пережить” Рудбою почему-то легче обо всем рассказывать.
– Это же как надо было заебать своих друзей, чтобы они тебя отослали на другой конец земли? Уважуха. – Фаллен неверяще качает головой и тут же забывает о Ваниной исповеди. Играет древняя песня Шакиры, и он барабанит ладонями по рулю, пританцовывая на месте.
– А ты? Как ты здесь оказался? Не удивлюсь, что от тебя тоже захотели избавиться.
– Не путай, – Фаллен забавно грозит ему пальцем, – это тебе нужен эффект попутчика, чтобы пожаловаться на жизнь, не мне! Взаимных откровений не будет, дружок!
– Значит, все же есть какие-то откровения? Давай, колись! – Ваня садится боком, разворачивается к Фаллену лицом, разглядывает его профиль.
– Зачем тебе? Ты можешь придумать обо мне любую историю, и она будет правдивой! – Он немного прикручивает звук, делает музыку тише. – Я приехал сюда на медовый месяц и застал невесту в койке с мускулистым официантом. Она уехала домой, забрав все мои документы, и теперь я не могу отсюда уехать.
– Ниху…
– Или я сын местного отельного магната, который учился в России и встретил там мою маман. Он отчалил на Кубу, а мы нашлись, спустя двадцать лет. – Фаллен рассказывает красиво, воодушевленно. – А еще я могу быть шпионом! Российским. Которого теперь не выпускает американская агентура! Или, – он щелкает пальцами, формулируя очередную версию, – да-да, точно! Могу быть юным любовником кокаинового наркобарона. Приехал сюда на месяц на дипломатическую практику, мы столкнулись случайно на каком-нибудь приеме в Гаване, он влюбился и теперь не выпускает меня с острова! А у меня Стокгольмский синдром! А у него семья и четыре дочери! Он хочет женить меня на одной из них, чтобы у меня было гражданство! А тебе теперь конец, потому что он очень ревнивый и решит, что я хочу с тобой сбежать! Да! Вот эта охуенная версия. Буду ее всем рассказывать!
– А мне про шпиона понравилась. И про невесту я почти поверил. – Ваня смеется, он уже утирает слезы из глаз, хотя и немного обидно, что правды он, видимо, не узнает.
– Да какие мне невесты? – Фаллен пожимает плечами, снова прибавляет громкость. – Я не умею влюбляться, это не мое, знаешь? – Он говорит неожиданно спокойно и откровенно, что на контрасте с клоунадой последних часов заставляет Ваню жадно вслушиваться. – Мне нравятся люди, да, но… все это надоедает слишком быстро. Никаких страстей и любви до гроба, никаких разводов и кризисов! Партнерство, плюс секс, плюс дружба. Все. Самые мои трагичные отношения закончились в детском саду. Та еще сучка оказалась.
– Погоди, ты серьезно?
– Да, а что такого?
– Никогда не влюблялся? Совсем? – Фаллен в ответ неопределенно пожимает плечами и немного кривит губы, словно они говорят о чем-то глупом и бессмысленном. Рудбой смеется, не может удержаться. – Однажды тебя переебет! Запомни мои слова.
– Вот уж спасибо, не надо. Мне нравится считать, что я слишком самодостаточен для всей этой хуйни.
– Или ты просто боишься привязанности.
– Или я тебя сейчас высажу прямо тут, а ты в душе не ебешь, где находишься? – Фаллен приспускает очки, смотрит на Ваню вроде и смеющимся, но тяжелым взглядом. Рудбой примирительно кивает и меняет тему. Нет, так нет. Ковыряться в чужих загонах он точно не собирается.
Они едут еще минут двадцать, может, тридцать. От жары не спасают уже ни открытые окна, ни откинутая крыша, так что Ваня стягивает потную майку и повязывает бандану, убирая влажные волосы. Он как раз собирается выпить воды, потому что пиво теплое и от жажды спасать перестало еще бутылку назад, когда Фаллен матерится и резко сворачивает на обочину. Рудбой обливается водой и молится, чтобы за намоченный салон его не высадили из машины.
Фаллен что-то ворчит себе под нос и пристально изучает вытащенную из бардачка карту. Он крутит ее в разные стороны, что-то рассматривает, а потом радостно кивает.
– Выходи, – он сворачивает карту, отсоединяет от магнитолы телефон и убирает его в карман, – давай, шевелись. Нам надо на заправку, топливо почти на нуле.
Ваня не понимает, зачем выходить, если им нужна заправка, но послушно вылазит из машины и забирает с заднего сиденья рюкзак. Фаллен поднимает крышу и закрывает окна, запирает замки, а потом достает из багажника две внушительные канистры.
– Нам воооот туда, через поле. Там купим бензина.
– А на машине туда добраться нельзя, потому что… – Рудбой не хочет пилить ни через какое поле и уж тем более он не хочет таскать по жаре тяжелые канистры.
– Можно, – коротко отвечает Фаллен, но мысль свою не развивает, а как ни в чем не бывало шагает вперед, и не думая убедиться, что Ваня идет за ним.
Рудбой ругается сквозь зубы, накидывает на плечи рюкзак, догоняет Фаллена и забирает у него одну из канистр.
– Тогда нахуя? Совсем обсохли? Не доехали бы?
– Что же ты такой дотошный? – Фаллен идет, чуть ли не насвистывая. Он не спотыкается о мелкие ухабы, рытвины и камешки, как Ваня, просто легко шагает и наслаждается прогулкой. – Заправлять тачку в два раза дороже, чем просто покупать бензин.
– Так все упирается в бабло? – Рудбой придерживает его за руку, останавливает. – У меня есть деньги. Давай мы просто поедем и заправимся?
Фаллен снимает очки и цепляет их себе на воротничок. Он смотрит, неприятно сощурившись, и Ваня понимает, что сказал какую-то хуйню, но не понимает, какую именно.
– Послушай, Ваня из Питера! Или ты радуешься прекрасной компании и слушаешь, что тебе говорят, или пиздуешь обратно в свою туристическую группу. Давай вернемся в тачку и съездим заправиться. Но потом я тебя возвращаю в отель.
Рудбой закуривает. Он не отвечает, рассматривает Фаллена, пытаясь решить, что делать дальше. С одной стороны, в рот он ебал всяких чудиков, замороченных на экономии. С другой… Что он теряет? Ну прогуляются по жаре, подумаешь. Может, во всем этом есть какой-то глубинный смысл, но Ване его еще просто не сообщили. Может, нужно пройти еще пару квестов или прокачать несколько скиллов, чтобы удостоиться чести. Рудбой выкидывает окурок, тщательно растирает его ногой, чтобы сухая трава ненароком не вспыхнула, и молча двигает в указанную ранее сторону. Брошенное насмешливым тоном в спину “хороший мальчик” он игнорирует.
– У тебя есть крем от загара? Сейчас солнце уже мягкое, но ты в лоскуты сгоришь. Совсем же белый. Или майку хотя бы надень. – Фаллен догоняет его, подстраивается под шаг и ведет себя так, словно никакого спора и не было.
– Есть вроде, если не забыл положить. – Ваня отдает канистру и роется в рюкзаке. Он не знает, в каком месте солнце мягкое, но стоять на открытом пространстве пиздец жарко и мысль надевать на себя лишнюю шмотку вообще не радует.
Крем находится. Рудбой быстро размазывает его по животу и рукам, добавляет на рожу и пытается дотянуться до спины. Фаллен, все это время с интересом его рассматривающий, тихо смеется и отбирает флакон. Ваня послушно поворачивается спиной, подставляется. Он не сдерживает тихого восторженного стона: у Фаллена холодные, практически ледяные руки. Он сильно и быстро растирает плечи, спину, поясницу, размазывает крем, что-то привычно напевая себе под нос. Ваня чуть не просит о полноценном массаже, но вовремя прикусывает язык, понимая, что это прозвучит как стандартный, банальнейший подкат.
Или это крем творит чудеса, или волшебные холодные ладони Фаллена, но дальше идут бодро, Ване почти не жарко и он осматривается по сторонам с интересом. Несколько раз из травы прямо под ноги выскакивают ящерки, смешные и пучеглазые. Рудбой каждый раз немного пугается и спотыкается, чем заслуживает незлые смешки от Фаллена.

Заправка пустая и маленькая, на две колонки, с выгоревшей на солнце оранжевой вывеской и небольшим магазинчиком. Фаллен оставляет Ваню на улице, объясняя тем, что с его колоритной внешностью им не только дешевле не продадут, а еще и сверху стребуют, но возвращается достаточно быстро. Они набирают бензин в канистры, заговорчески переглядываясь и улыбаясь. Рудбой против воли заражается причастностью, что ли. Он сомневается, что многие туристы таскают на себе бензин, чтобы сэкономить десяток баксов, и это делает его немного особенным. Рассказать о доме Хемингуэя сможет каждый, а вот поделиться такими воспоминаниями? Все же охуенно, что он наткнулся на Фаллена, надо будет придумать, как его отблагодарить перед отъездом. Проще всего было бы сунуть денег, но Ваня уверен, что это не сработает.
В магазинчике они покупают еще холодного пива, и, сидя там же на ступеньках, выпивают по бутылке и заедают лепешками с какой-то непонятной, но вкусной начинкой. Ваня знает, что запомнит это ярче и четче, чем любой из дней в дорогом хорошем отеле. Он чувствует себя немного сонным, дома уже, наверное, глубокая ночь, а в самолете он поспал совсем немного.
Фаллен болтает за двоих, пока они идут обратно, снова рассказывает какие-то небылицы и местные страшилки, перескакивая с одной темы на другую и не дожидаясь ответа. Когда наконец-то доходят до машины, Ваня уже еле передвигает ногами и почти спит на ходу.
– Нам ехать еще минут сорок, можешь поспать. Я тебя толкну. – Фаллен отпирает двери, откидывает пассажирское сиденье в полулежачее состояние и уходит разбираться с бензином. Рудбой засыпает почти сразу.

Когда он просыпается, машина стоит, а Фаллена рядом нет. Ваня берет бутылку воды, выпивает почти половину, а остальное выливает себе на голову и умывается, выйдя из тачки. Припаркованы они у какого-то заброшенного, но большого строения, воздух неуловимо сладкий и терпкий. Ваня закуривает, на всякий случай отойдя подальше от здания, и прикидывает, через сколько можно начинать переживать, если Фаллен не появится.
Но тот появляется. Минут через десять. С приличным ящиком в руках, который звенит при каждом шаге. Рудбой идет навстречу, перехватывает поклажу и матерится, потому что она ебанистически тяжелая. В ящике бутылки разных цветов и размеров, какие-то с этикетками, какие-то без, Ваня понимает, что это ром, и присвистывает. Таким количеством можно напоить всю “Семнашку” и не только, еще на соседние дома останется. Они ставят ящик в багажник, а Фаллен снова уходит, стребовав с Вани пятьдесят баксов. По мнению Рудбоя, бухло стоит гораздо больше, но он напоминает себе, что обещал слушаться, поэтому просто молча протягивает деньги и устраивается в машине.
Когда Фаллен возвращается, он прижимает к груди два зеленых кокоса со спиленными верхушками, а в свободной руке несет небольшую бутылку из темного непрозрачного стекла. Рудбой забирает кокосы, а Фаллен свинчивает крышку и плещет прямо в них прозрачный желтоватый ром, в один побольше, в другой – совсем немного. Он достает из кармана две ярких трубочки и рассовывает по импровизированным стаканам, и только после этого садится за руль. Кокосы очень холодные, у Вани даже руки немного замерзают, пока он их держит, но пахнут совершенно одуряюще. Машина заводится с третьей попытки, Фаллен с ней тихо переругивается и ласково гладит по рулю, упрашивая доехать до дома без капризов.
– Пинаколада – это Ваня, Ваня – это пинаколада. Комплимент от производителя!
– Я думал, что там должны быть сливки… и что-то там еще?
– Исторически сначала были просто ром и кокосовое молоко, а потом уже все остальное. – Фаллен протягивает руку и забирает тот кокос, в котором мало алкоголя, и отпивает, довольно жмурясь.
Ваня следует его примеру и на секунду задыхается, отхлебывая почти чистый ром. Потом болтает трубочкой, размешивая содержимое ореха, и делает еще один глоток. Прохладный, в меру сладкий, в меру крепкий, чтобы не вырубиться – “коктейль” охуенный.
– Сегодня лучше пить что-нибудь мягкое, а завтра я уже научу тебя пить настоящий кубинский ром, Ваня из Питера.
– Ты нахуя так много взял? Спасибо, конечно, но…
– С собой заберешь. На побережье тоска, бухло все разбавленное или стоит, как самолет. Можно попробовать домой увезти, но без акциз не факт, что пропустят.
– Так это паленое?
– Сам ты паленый! Ох уж эти приличные люди из Петербурга. Тоже мне, “паленое”. – Фаллен необидно смеется и хитро поглядывает, потягивая свой напиток.

Едут обратно к Гаване они снова под дурную музыку из телефона Фаллена. Воздух становится прохладней, Ваня даже натягивает футболку, хотя ром, который он уже отхлебывает из той самой темной бутылки, прилично согревает. На часах еще нет и семи вечера, но в какой-то момент небо начинает менять свой цвет, окрашивается яркими красками, а спустя несколько минут опускаются сумерки. Ехать по темной дороге немного некомфортно, но Фаллен, кажется, чувствует себя спокойно, все так же болтает и сыпет глупостями, так что Ваня тоже решает не париться. Когда за поворотом вдалеке начинают виднеться яркие огни и Фаллен поясняет, что это пригород Гаваны, Рудбой ощущает себя странно. Он уставший и хочет спать, но заканчивать поездку желания нет.
– Ой, я совсем не подумал! – Фаллен всплескивает руками и на пару секунду выпускает руль из рук. – Должен предупредить: если ты планировал снять девочку, ты это без меня. Я тут не помощник. Но завтра могу тебя вечером оставить на Прадо.
– Что? – Рудбой не сразу понимает, о чем Фаллен. Когда до него доходит, о чем речь, почему-то становится неловко. – Нет! Нет, не надо девочек.
– Ооо, – Фаллен смотрит, мягко улыбаясь, несколько раз часто кивает, – мальчики тоже не проблема. Конечно, среди жителей не очень прив…
– В смысле, блядь?! Нет! Мальчиков – точно нет! – Ваня громко перебивает, ему правда, действительно не интересно отношение местных жителей к “мальчикам”. – Ты вообще о чем? Я же объяснил: развод с женой! Какие мальчики?!!
– Элтон тоже был женат, знаешь ли! Это многое бы объяснило. – Фаллен внимательно вглядывается в дорогу и не смотрит на Рудбоя.
– Слушай, я не… Я не против Элтона, правда. Но я гетеро. Мне не нужны мальчики. И девочки. Я только после развода! Я пока не… Но спасибо за заботу, я тебя услышал. – Ваня сам понимает, что мямлит и говорит невнятно, но сделать с собой ничего не может. Такие обсуждения – последнее, что он ожидал от этой поездки.
– “Я гетеро”?! Фуууу, какое унылое говнище. – Фаллен звучит разочарованно и скучающе. – Все время забываю, что весь этот ваш цивилизованный мир такой тухлый.
– Что? О чем ты вообще? – Ваня до этого чувствовал себя неловко? Нет! Вот сейчас он чувствует себя неловко!
– Ну, это так убого! Сам посуди: вот есть человек, красивый, забавный, интересный. И ты такой: “Ого! А он крут, хочу его”, уже идешь знакомиться, но вспоминаешь, что ты гетеро! И все. Пиздец. Никаких ночей под звездным небом. Идешь искать себе девочку.
– Это не так работает! Ты… Ты несешь какую-то дичь! – Стемнело уже почти совсем, свет идет только от приборной панели, и этого недостаточно. Рудбой вглядывается Фаллену в лицо, но тот, словно нарочно, не смотрит в ответ. Когда Ваня ловит взглядом незаметное, почти неуловимое движение чужих губ, он облегченно выдыхает. У Фаллена трясется уголок рта. – Ты меня троллишь! Бляяяяя.
– Прости! – Фаллен наконец-то смеется, громко, заразительно. Он утирает глаза рукой, долго не может успокоиться. – Такой серьезный, не могу. Нельзя же так смешить!
Они въезжают в Гавану, и Рудбой ее не узнает. Музыка, шум, много-много людей уже не только на каких-то площадях, а почти везде. Фаллен поднимает у машины крышу, в салоне сразу становится тише, хотя звуки долетают и в открытые окна.
– Ты ужасный, отвратительный человек!
– Неправда. Я чудесный, – он успокаивающе хлопает Рудбоя по колену, – тебе очень повезло, что ты меня здесь встретил, признай. И, если вдруг решишь расстаться со своей унылой гетеросексуальностью, ты знаешь, я готов тебе помочь! – Фаллен снова смеется, уже тише, мягче.
– Погоди. Так ты?.. Шутки шутками, но… – Ваня неопределенно машет руками, пытаясь выразить свою мысль, но у него, кажется, плохо получается.
– Я – что? Мне нравятся люди, а не гендеры. Меня человек или цепляет, или нет. Вот и все. Это проблема?
– Нет, нет. Никаких проблем.
Проблем у Вани действительно нет, просто разговор застал его как-то врасплох и затронул тему, которую он обычно не обсуждает. Тем более с практически незнакомыми людьми. Они какое-то время едут молча и неожиданно оказываются у Ваниного отеля. Фаллен выдает ему с собой пару бутылок пива и какую-то еду, объясняя тем, что ужин уже закончился. Договариваются встретиться завтра в десять утра или у машины, или на инфопункте, от упоминания которого чудо-гид кривится. Рудбой уже еле передвигает ноги, он хочет побыстрее оказаться в номере, чтобы завалиться спать, отдохнуть, а уже завтра переварить впечатления.
Он докуривает сигарету, оперевшись о капот машины, вслушивается в звуки города. Фаллен стоит прямо перед ним, непривычно молчит и разглядывает Ваню с веселым интересом. А потом придвигается совсем близко, вытаскивает сигарету у Рудбоя изо рта и отбрасывает ее куда-то в сторону.
– Закрой глаза. – Фаллен мягко, хитро улыбается, и Ваня чувствует себя кроликом, которого гипнотизируют перед тем, как сожрать.
– Зачем?
– Ты обещал слушаться. Закрой. Пожалуйста.
Ваня послушно закрывает глаза. Он не чувствует на себе никаких прикосновений, просто ощущение чьей-то близости. Втягивает воздух, пробует его на вкус. Там соль, пыль дороги, кокос и ром и аромат другого человека. Рудбой покрывается мурашками, весь и сразу, от макушки до пяток. Он замирает в ожидании, но ничего не происходит, только легкий звук дыхания где-то рядом и движение воздуха. Шепот на ухо, тихий-тихий, на грани слышимости: “Кто-то цепляет, а кто-то нет” – и невесомое прикосновение холодных пальцев к запястью выбивают почву из-под ног. Ваня распахивает глаза и отстраняется от капота, пытается что-то сделать или сказать, но Фаллен уже отодвинулся, стоит в трех-четырех шагах. Он ласково, нагло улыбается, словно читает все Ванины мысли, и смотрит прямо в глаза. Потом обходит машину с другой стороны, чтобы сесть за руль. Рудбой окликает его в последний момент, когда Фаллен уже взялся за дверную ручку.
– Так что, я, получается, тебя цепляю? – Он сам не знает, зачем спрашивает. Наверное, виноваты незнакомая страна, бесконечный день и ром из кокоса.
– Получается. – Фаллен ярко, удивительно улыбается. Кивает на прощание и садится в салон.
Ваня провожает взглядом уезжающую карамельную машинку и бредет к отелю. Веки тяжелые, а голова легкая, пустая. Смеется себе под нос, понимая, что даже суток на Кубе не провел, а уже вписывается непонятно во что. Вот тебе и Cuba libre.


4.



Ваня просыпается сам, без будильника. Отдохнувшим, выспавшимся и в охуенном настроении. Честно говоря, он сейчас и не помнит, когда последний раз начинал утро вот так – валяясь в постели и с удовольствием гадая, что принесет сегодняшний день. Он вчера вырубился сразу, стоило только коснуться головой подушки, и всю ночь ему снились цветные сны про пыльную неровную дорогу, яркое синее небо и смеющиеся карие глаза.
Спешить некуда: часы показывают, что до встречи еще почти два часа, поэтому Ваня неспеша проверяет телефон, отвечает на пару сообщений в мессенджерах, потягивается и перебирает события вчерашнего дня. Ему немного неловко вспоминать свое смущение и какую-то беспомощность перед обаянием и наглостью Фаллена, но где-то внутри уже зарождается пьянящее, знакомое чувство. Азарт. Он растекается по венам, щекочет внутри живота и покалывает кончики пальцев. Рудбой хочет влезть под чужую маску, узнать, что там у Фаллена под ней, пробраться чуть глубже и вывести из состояния похуистического равновесия. Он сам не знает зачем, просто хочет и все. Ваня отвык от того, что люди – чужие, посторонние, незнакомые – вызывают хоть какие-то эмоции, и сейчас это чувство немного пьянит. Даже досадно, что времени остается мало: какие-то сутки.
Рудбой встает, лениво плещется в душе и чистит зубы, разглядывает немного обгоревший нос и проступившие от солнца веснушки на плечах, когда раздается настойчивый стук в дверь, сопровождаемый громким “room service”. Ваня точно знает, что никого румсервиса он не заказывал, но идет открывать, обернув вокруг бедер мягкое большое полотенце. Он успевает только отпереть замок, когда дверь распахивается, чуть не задев его по носу, а в номер вкатывается тележка. За тележкой проскальзывает Фаллен, оттесняет Ваню и быстро проворачивает ключ.
– Доброе утро! Прости, завтрак в постель как-нибудь в другой раз. – Фаллен останавливает тележку рядом с журнальным столиком и деловито раскладывает приборы.
– Доброе. Звучит как обещание. – Рудбой даже не удивляется тому, насколько сильно он рад неожиданному раннему гостю. – Я что-то упустил? Мы же договаривались на десять.
– Обстоятельства изменились. Меня здесь не должно быть уже в девять. Иначе ты отправишься гулять по памятникам, а я достанусь на растерзание злобным глупым туристам. Так что переодевайся и быстренько завтракай. – Фаллен заканчивает с сервировкой и впервые с момента прихода смотрит прямо на Ваню. Он пробегает заинтересованным взглядом с ног до головы, задерживается на татуировках, торсе и темной дорожке внизу живота. – Хотя забудь. Завтракай так. Серьезно. Или можешь совсем снять. Не стесняйся меня.
Рудбой смеется и просто качает головой, подхватывает вещи и уходит переодеваться в ванную. Чужое откровенное внимание неожиданно приятно. Он хочет найти в себе хоть каплю раздражения или неловкости, но их нет, только кровь по венам бежит быстрее.
Они быстро завтракают мягким, еще теплым хлебом с сыром. Кофе в большом стеклянном кофейнике слабый и слишком сладкий, но Ваня все равно выпивает две чашки, хотя Фаллен и обещает, что “в городе попьют настоящего”. Рудбой проверяет не разобранный со вчерашнего дня рюкзак, закидывает туда еще одну свежую майку и пару бутылок воды из отельного бара. Фаллен в это время собирает остатки завтрака в какой-то пакет, который Ваня раньше не заметил.

Пробираются какими-то коридорами и лестницами, то спускаются, то поднимаются на этаж выше, и Ваня уже думает, что они никогда не выйдут из этого проклятого отеля, но за очередной дверью скрывается выход на улицу. Они оказываются в узком тихом переулочке, по которому даже одной машине не проехать, да и людей там почти нет. Рудбой тут же прикуривает сигарету, жадно, с удовольствием втягивает в себя дым. Фаллен просто молча улыбается и рассматривает небо, сильно запрокинув голову. Он сегодня в красной футболке с какими-то надписями, все в тех же шортах, но зато без хвостика, волосы свободно убраны за уши. Ваня засматривается, любуется изящной шеей с яркой родинкой с левой стороны, четкими венами, красивыми линиями. Он одергивает сам себя, мысленно напоминает, что фотографам простительно застревать вот так на чем-то… интересном. Но острое навязчивое ощущение, которое никак не может сформироваться в четкую мысль, так и остается щекотать солнечное сплетение.
– У тебя будут проблемы?
– Что? – Фаллен вздрагивает, опускает голову, смотрит на Ваню недоуменно, словно вообще забыл о его существовании.
– Проблемы? Из-за того, что ты сейчас не в отеле, а со мной?
– Какие проблемы?
– Не знаю. Какие-нибудь. С работой.
– Ааааа, с работой. Нет, – Фаллен мотает головой, снова улыбается и сразу становится красивей и как-то моложе, – единственная моя проблема с работой, это то, что она типа… обязательная штука, понимаешь? Ты тратишь время на нее, а не на то, что тебе интересно и нравится. – Он дожидается, пока Ваня разотрет ногой окурок, подхватывает свой пакет и шагает вправо по переулку. Рудбой хочет сказать, что как-то непохоже, что работа отнимает у кое-кого слишком много времени, если он свободно ее бросает второй день подряд, но решает промолчать.
Они некоторое время идут запутанными улочками и переходами, Фаллен пару раз с кем-то приветливо здоровается. Чем дальше, тем бедней становятся кварталы, дома все ниже, а дорога все хуже. Периодически им попадается стайка чумазых неприкаянных детей, Ваня не может понять: одна и та же, или каждый раз другая. Ему не очень уютно, это уже не историческая красота города, старина и “истинный дух Кубы”, это настоящие трущобы. Фаллен же ведет себя так же, как и всегда, что-то рассказывает и на что-то отвлекается, и Рудбой против воли жмется к нему поближе. Не от страха, а от неловкости: за собственную благополучную жизнь и выкидывание денег на ветер. После очередного поворота воздух внезапно становится соленым и прохладным, но с примесью резких неприятных запахов.
– Слушай, тут не очень… – Фаллен резко останавливается, и Ваня налетает на него, не успев затормозить. Тот впервые с момента их знакомства выглядит каким-то смущенным и неуверенным, – чисто и приятно, но мне надо кое-кого покормить. Ты можешь подождать меня здесь, это пять минут, ну десять. Не парься, хоть и выглядит похлеще Купчино, но тут не трогают туристов.
– Нет, я с тобой. – Рудбой не задумывается ни на секунду. Даже не будь тут трущоб и разрушенных ветхих домов, он все равно не остался бы. Ему интересно и почему-то очень важно узнать хоть какой-нибудь кусочек жизни Фаллена.
– Ну тогда пошли. И не ной, если запачкаешься. Я предупредил! – У Фаллена сразу пропадает вся напряженность, он снова идет легко и мягко, но теперь держится совсем рядом с Ваней, словно поставил ему какую-то галочку за правильный выбор и с этого момента доверяет чуть больше.

Они выходят на набережную. Или пристань. Или что-то такое, что Ваня не знает, как правильно называть. Это точно берег моря, но не ухоженный, а грязный, промышленный, без аккуратных спусков и дорожек. Пахнет сырой рыбой и сладковато, неприятно – мусором. Фаллен сомневается пару секунд, потом крепко берет Рудбоя за руку, и дальше они так и идут вместе. Это сильно отвлекает от неприятных запахов и грязи под ногами. Ваня вслушивается в свои ощущения от мужской, крепкой ладони, и не находит в себе ни капли отторжения. Когда, очередной раз свернув, Фаллен отпускает руку, Рудбой даже протестует где-то внутри в глубине души.
Они оказываются… на свалке. Организованной, с металлическими блоками и контейнерами, но это определенно она. Фаллен аккуратно и тихо проходит на свободный пятачок, жестом показывая Ване оставаться на месте, и высыпает на землю содержимое своего пакета: остатки еды, много и разной, не только от их завтрака. Он быстро отходит ближе к Рудбою и тянет его еще чуть-чуть назад, а потом шепчет: “Смотри”.
Сначала ничего не происходит, но они терпеливо ждут, чуть ли не прижавшись друг другу боками. Заметив первые движения, Ваня еле сдерживает вскрик, потому что думает, что это крысы. Но это коты. Тощие, ободранные и грязные. Они стекаются к высыпанной куче еды со всех сторон, двадцать, тридцать, может, больше. У одних из них рваные уши, у других – куцые хвосты. Обычные бездомные бродяжки, страшненькие и боевые. Они сметают угощение минут за пять, не оставляя ни крошки, и Ваня чувствует себя кошмарно. Он всегда обожал животных, котов особенно, но завести своего так и не получалось, и будь его воля, он сейчас собрал бы всех этих беспризорников кучкой и забрал себе. Он присаживается на корточки, хочет подозвать хоть одного к себе, но Фаллен мягко и настойчиво тянет его вверх.
– Они не идут к людям. Я их месяца четыре точно кормлю, так они жрать в моем присутствии только недели три назад начали. Дикари же. – Фаллен говорит с гордостью, посматривает на высоко торчащие кошачьи хвосты с мягкой улыбкой.
– И часто ты?
– Три раза в неделю, если получается. Но вообще они не голодают, ты не думай. Они охотятся, и на мышей, и на птиц. Даже на ящериц. А это им типа десерта.
– А чего тощие такие?
– Ну а где ты видел уличного кота с жирными боками? Смешной ты.
Коты исчезают так же быстро и оперативно, как и появились. Секунда – они роятся тесной кучкой над едой, следующая – на пятачке пусто, а о недавней трапезе ничего даже не напоминает.

Возвращаются они другой дорогой, и улица становится шире и чище буквально через пять минут. Или Ване просто так кажется, потому что обратный путь всегда выглядит короче.
– Единственный минус Гаваны, серьезно. – Фаллен нарушает молчание, но звучит так, будто он все это время вел с собой какой-то диалог.
– Минус?
– Да. Кошки. Тут их почти не держат дома, только собак. А псинки почти в каждом доме. Вот эта свалка – что-то вроде резервации для кошек, только тут их и можно встретить. Вроде как Навахо у индейцев.
– Коты – это индейцы? – Ваня смеется, в красках представляя животных, украшенных перьями и покуривающих сигары у костра. – Мне нравится. Круто.
– Обидно за них. Туристов дохуя, еды все время выкидывают очень много, если бы они жили ближе к людям, их бы хорошо подкармливали.
– Зато у них есть свой супергерой. – Ване почему-то хочется как-то подбодрить Фаллена. – Сам подумай. Если их пустить в город, они расплодятся и будут повсюду.
– Ну так пиздато же! Кошачий город. Котиков много не бывает вообще-то.
– Город котиков-индейцев?
Дальше идут веселей, обсуждая возможные названия для города и муниципальную структуру, но потом сходятся на том, что вряд ли коты станут изготавливать ром, поэтому идею приходится отмести.
Множество звуков, запахов и красок обрушиваются на Ваню так неожиданно, что он совершенно выпадает на пару минут, просто крутит головой по сторонам и пытается не потерять Фаллена из виду. Это рынок – большой и пестрый. Повсюду на прилавках свалены фрукты и овощи, сыры, крупы и приправы. Рудбоя со всех сторон обступают и наперебой что-то предлагают, кричат, пихают попробовать какую-то еду, и впечатлений так много, что он ни слова понять не может. Фаллен громко смеется, замечая Ванину растерянность, уверенно хватает за его руку и тянет в сторону, обходя торговцев. Он несколько раз резко, бойко отвечает на беглом испанском, идет дальше, куда-то сворачивает и они оказываются в небольшом тихом павильоне. Тут только несколько прилавков, пара груженых фруктами тележек и четыре столика, два из которых заняты. Фаллен кивает Ване на один из свободных стульев.
– Бля, ненавижу людей. – Рудбой садится и трясет головой, у него, кажется, даже в ушах звенит. – Это тоже часть твоей культурной программы? Пиздец какой-то.
– Весело же. Нет? – Фаллен пожимает плечами, но не собирается ни оправдываться, ни извиняться. – Сиди тут, я сейчас.
Ваня не спорит, просто разглядывает место, в котором оказался. На каменных стенах цветными мелками нарисованы картины – море и пальмы, закатное солнце и кораблики, яркие птицы и непонятные фрукты. За соседним столом в кресле-качалке спит грузный пожилой кубинец, не выпуская дымящуюся тонкую сигару изо рта. За другим – две женщины, постарше и помоложе, эмоционально разговаривают, передавая из рук в руки тонкую стопку бумаг. Ваню снова накрывает тем ощущением принадлежности, как на заправке: что он там, куда не всякий попадает. Это приятно и очень-очень круто. На него никто не обращает внимания, словно он часть интерьера, и Ваня закуривает. Фаллен возвращается спустя несколько минут с двумя большими дымящимися кружками, ставит их на стол и снова отходит, когда одна из женщин, та, что старше, его замечает. Они громко радостно здороваются. Потом Фаллена обнимают, целуют в щеки и трепят по волосам, что-то расспрашивают. Рудбой несколько раз ловит слово “айви”, оно почему-то царапает, выпадая из общей речи. Ваню разглядывают с тихими смешками, женщины цокают языками и подпихивают Фаллена обратно к столику, а через пару минут устраивают им настоящий пир. Фрукты, мясо, выпечка и даже какая-то каша. В кружках кстати оказывается крепкий черный кофе, ароматный и пряный.
Фаллен объясняет, что кафе – семейное дело, и попасть сюда человеку с улицы, особенно туристу, невозможно, и даже если кто-то случайно забредет, его попросту выведут к другому месту. А еще он сыпет именами и рассказывает запутанную историю родни хозяев, полную драм и киношных сюжетных поворотов. Ваня, если честно, теряет нить повествования сразу, но слушает с удовольствием. Спящего в качалке дедушку, оказывается, зовут Амистад, и он даже не родственник владельцев кафе, и, если верить легенде, его никто никогда не видел бодрствующим. Так старичок и качается тут изо дня в день, и ни у кого рука не поднимается его разбудить и прогнать.
Рудбой не верит ни единому слову, просто слушает это все с улыбкой, насыщается атмосферой, впитывает в себя запахи и наслаждается. Ему охуенно. Он так расслабляется, что не замечает, как к столику подходит женщина, та, что старше. У нее приятный мелодичный тембр, Ваня разбирает часть слов и даже сам вставляет благодарность за еду. А потом она начинает хватать его за плечи и бока, и, горестно вздыхая, что-то высказывать Фаллену, быстро и совсем неразборчиво, а непонятное “айви” опять проскальзывает в ее речи. Тот громко смеется, машет на нее руками, и женщина снова уходит, цокая языком и стуча каблуками.
– Говорит, что ты очень худой. Ругалась, что я не привел тебя еще вчера, чтобы ты, бедняжечка, нормально покушал, а не давился отельной ужасной бездушной отравой.
Домашняя еда действительно в разы вкуснее. Хотя они вроде и успели позавтракать, но Ваня не может сдержаться, пробует всего по чуть-чуть. Маленькие пышные лепешки с медом, похожие на оладушки, крадут его сердце основательно и надолго.
– Что такое “айви”?
– Понятия не имею. – Фаллен невозмутимо жует сыр, запивая кофе, в который бухнул несколько ложек сахара.
– Ты врешь.
– С чего бы?
– Тебя так называют, да? – Ваня знает, что прав, видит это. Фаллен недовольно хмурится и впервые за день прячет глаза за очками, которые до этого болтались на воротнике футболки. – Производное от имени? Айви, айви... Айван? Айван! Иван, Ваня? Ты ведь тоже Ваня?
– Ебать, какие тут шерлоки водятся. – Фаллен, кажется, всерьез злится, отворачивается в сторону и с поддельным интересом разглядывает расписанную мелками стену.
– Вааааня. Ва-ня. А почему Фаллен?
– А почему Рудбой?
– Откуда… – Ему становится не по себе, сразу лезут мысли, что Фаллен его попросту узнал, в конце концов, он русский и вполне может знать и Оксимирона, и его бэк-мс.
– Отхуюда. Что, не очень-то приятно? – Фаллен стягивает очки, возвращает себе привычную невозмутимость, слетевшую пару минут назад. Потом пожимает плечами и объясняет: – Тату. Знаешь, твоя маленькая, незаметная тату на полруки, которую так сложно заметить и прочитать. Ты из тех чуваков, которые не бывают “просто ванями”, у тебя явно должно быть прозвище, а может, и не одно. Логика, мужик.
– Один – один! – Рудбоя отпускает. Думать, что он кому-то просто понравился, вот так с первого взгляда, приятней, чем пожинать плоды популярности. Даже если этот кто-то – странноватый тип, постоянно выбивающий из колеи. – Так что, тебя можно называть Айви?
– Попробуй только! – Фаллен угрожающе выставляет круглый нож, которым размазывает масло по хлебу, но глаза у него смеются. – Серьезно! Даже не вздумай! Местные сердобольные прекрасные женщины меня почти усыновили, так что я им это спускаю с рук, но тебе обещаю за это пиздец. Я страшен в гневе.
– Так значит, Ваня?
– Так значит – Фаллен! И предлагаю на этом закончить детективную деятельность и двигать дальше. А то получается, что я тебя интересую сильнее, чем прекрасная Гавана и почти ящик чудесного рома, дожидающийся своего часа. – Фаллен сгружает остатки еды на поднос и уносит его за один из прилавков.
– Получается, что так, – тихо отвечает Ваня сам себе и даже не удивляется, когда понимает, что это чистейшая правда.


5.



Они тепло прощаются с хозяйками кафе, женщины что-то ласково неразборчиво говорят и крепко обнимают, обдавая сладким запахом выпечки. Напоследок расцеловывают в щеки не только Фаллена, но и Ваню. Шумные переполненные ряды рынка уже не так пугают, и Рудбой больше не шарахается от подскакивающих к нему торговцев, просто уворачивается и с улыбкой отрицательно качает головой. В воздухе стоит приторный навязчивый запах бананов, разных размеров и степени зрелости, они навалены повсюду большими горками, другие фрукты просто теряются на их фоне. У Вани руки зудят что-нибудь купить, набрать всяких гуав, маракуй, папай и забавных зеленых шариков со смешным названием “мамончилло”, но Фаллен утягивает его от прилавков.
Потом они снова сворачивают на тихие улочки и переулки, где от их шагов разносится гулкое эхо. Просто идут, болтая о всякой ерунде, а когда тема доходит до обсуждения кино, Рудбой говорит, что он, вообще-то, дипломированный режиссер, и круто было бы снять фильм о вот такой Гаване, не цветной и пестрой, забитой туристами, а контрастной и непонятной, какой он видит ее сейчас. Фаллен спорит, объясняет, что почти все работы о кубинской столице задумываются именно такими, а в итоге снимают их где-нибудь на испанском побережье и берут десяток креолов в массовку для создания “настроения”. Потому что проще и дешевле. Он перечисляет десяток фильмов, в которых действие якобы происходит в Гаване и которые сняты были вот так, без единой натурной съемки именно здесь, в городе, а потом неожиданно откровенно признается, что раньше, когда учился в институте, писал сценарии, для себя, в стол. Рудбой пытается расспросить, но Фаллен тут же закрывается, прячется обратно в свою раковину и меняет тему разговора.
Время странно застывает, и Ваня не может сказать, какой сейчас час, день, месяц, год. Улочки сменяют одна другую, и они все похожи, как две капли воды, но каждая уникальна по-своему. В какой-то момент они просто сворачивают и неожиданно оказываются прямо у знакомой машины. Неожиданно для Рудбоя, конечно. Фаллен же лезет в багажник, достает три разных бутылки рома и прячет их в небольшую холщовую сумку с логотипом отеля, которую вешает себе на плечо. А потом достает из кармана шорт резинку и ловко делает хвостик, поглядывая в окно авто, как в зеркало. Ваня пытается сдержаться, но все-таки смеется, возвращение задорной пальмочки почему-то очень его радует. Правда замолкает тут же, поймав на себе недовольный, почти сердитый взгляд.
– Что? Жарко же!
– Ничего! Тебе очень идет. Правда. И сумка пиздатая. – Он громко ржет и уворачивается от подзатыльника.
– У меня есть резинки, могу… – Фаллен замолкает на середине фразы со смешно открытым ртом, потом тушуется и розовеет, но быстро берет себя в руки. – Для волос. Резинки для волос, да. Могу одолжить, сделаем и тебе нормальную прическу.
– Спасибо. Но я воздержусь. Пока что. – Ване нравится, чертовски нравится то, что происходит, и он сам себе не может объяснить, почему. Какая-то двусмысленность, зародившаяся вчера, снова возвращается, волнует и пробегает приятными мурашками по позвоночнику. – Но буду иметь тебя в виду. Обязательно.
Фаллен некоторое время просто смотрит в ответ, пристально и открыто, и зрачки у него немного расширены. Без улыбки и вечных гримас, серьезный и почти в статике, он выглядит совсем иначе, незнакомо и чуть-чуть пугающе. Рудбою кажется, что вот сейчас он шагнет навстречу, придвинется и сделает хоть что-то, разобьет внезапно скопившееся напряжение. Но Фаллен облизывает губы, тихо выдыхает и смаргивает всю свою серьезность, снова цепляет на лицо ухмылку и идет запирать машину. Ваня курит, пока он возится с замками, и чувствует себя разочарованным и капельку обманутым, выдыхая в небо кривоватые колечки дыма. Ему жарко, воздух кажется раскаленным, но Рудбой не уверен, что виновата погода. Чтобы хоть как-то отвлечься, осматривается по сторонам. Улица – обычная, ничем не примечательная, слегка продуваемая сквозняком, на углу продуктовая лавка, где-то играет музыка, на балкончиках домов сушится на ветру белье, разнося ощутимый запах свежевыстиранных простыней.
– Так ты где-то тут живешь?
– Я? Нет. В паре кварталов отсюда. – Фаллен машет рукой куда-то в сторону, видимо, показывая нужное направление. – А тут оставляю машину, потому что здесь за ней приглядывает мужик, который ее постоянно латает и чинит. Я сам в этом всем не очень…
– Быть такого не может, никогда бы не подумал!
Фаллен на провокацию не ведется, только смотрит прямо в глаза с легкой улыбкой и пожимает плечами, разворачивается и шагает в ему одному известном направлении. Ваня его догоняет за пару шагов, подстраивается и мысленно корит себя, что не расспросил подробней или вообще не напросился в гости. Почему-то кажется, что жилье Фаллена может рассказать о нем что-то особое, что-то сокровенное и важное. Но момент упущен, снова поднимать эту тему уже глупо, так что Рудбой просто молча идет рядом, иногда поглядывая по сторонам и намного чаще – на своего спутника.
Когда между домов начинает проглядывать широкая набережная, многолюдная и пестрая, Фаллен дает Ване указание “никуда не деваться” и оставляет его одного, скрывшись в лавке с криво приколоченной вывеской. Рудбою быстро становится скучно ждать, он оглядывает улицу в поисках чего-нибудь интересного и натыкается взглядом на лоток с мороженым. Есть не хочется, но витрина красиво пестрит свежими фруктами, орешками и всякими печеньками-вафельками. Он представляет возмущение Фаллена, когда тот увидит это расточительное великолепие, и принимает окончательное решение. Остается только надеяться, что тот не задержится слишком уж надолго, и мороженое не растает.
Выражение лица Фаллена бесценно. Он смотрит с недоверием, возмущением и легкой капелькой фальшивого отвращения. Ваня постарался впихнуть в мороженое все, что влезло: несколько разных вкусов, кусочки свежих фруктов, орешки и шоколадная посыпка, сироп, а еще зефирки и цветные желейные фигурки.
– Попробуй только сказать, что в сорока трех кварталах отсюда мороженое дешевле на тридцать песо. Я надену его тебе на голову. – Рудбой даже не старается сдержать смеха.
– Я не буду это есть! У меня уровень сахара в крови подскакивает от одного вида. – Фаллен с ужасом смотрит на протянутое угощение, на то, как оно уже начинает подтаивать, а пара сладких капель стекает по вафельному стаканчику.
– Что значит не будешь? Я же от чистого сердца! – Ваня пытается состроить самое расстроенное лицо, на которое способен. – Мне хотелось сделать тебе приятное, а ты вот так?
Фаллен некоторое время сердито смотрит, недовольно поджимает губы, но потом все же сдается и раздраженно забирает один из рожков. Они проходят чуть ближе к набережной и находят скамейку в тени разлапистого дерева. Сначала просто едят в тишине, но потом переглядываются и начинают громко ржать. Мороженое… ужасное, оно слишком сладкое и в нем всего чересчур, вкусы и наполнители перебивают друг друга, и от всей этой роскоши аж зубы сводит.
– Это пиздец какой-то. – Ваня не может перестать смеяться, руки все липкие, а мороженое уже просто не лезет, но и выбросить его не вариант – ведь Фаллен кривится, но упрямо ест, похрустывая вафелькой.
– Урок на будущее, Ваня из Питера! Хочешь нагадить другому – обгадишься сам. Блядь, мне страшно представить, сколько ты за это заплатил.
У стаканчика Фаллена трещинка на боку, через которую вытекает мороженое, пачкая ладонь. Он матерится себе под нос, пытается языком убрать лишнее, а потом облизывает перепачканные пальцы, не обращая внимания на то, что Ваня, кажется, перестает дышать. У Фаллена от холодного и сладкого ярко-красные губы, немного припухшие и перемазанные шоколадным сиропом. Верхняя – тонкая, красиво очерченная, а нижняя чуть полнее, со слегка капризным изгибом. Рудбой цепляется взглядом за белую кромку зубов, за язык, вылизывающий пальцы, и чувствует зарождающееся томление. Пытается заставить себя отвлечься, отвести глаза, зацепиться за что-то другое, но не может. Где-то неподалеку громко сигналит машина, и резкий звук выводит Ваню из оцепенения, приводит в себя. Он вздрагивает, несколько раз моргает и наконец-то отводит взгляд. Фаллен рядом довольно посмеивается, но Рудбой не находит сил на него посмотреть, вместо этого разглядывает свои колени, каменную мостовую, магазинчик через дорогу.
– Подержи-ка. – Фаллен всовывает Ване в руки свой рожок, а сам роется в сумке. Он достает одну из бутылок, свинчивает крышку, быстро оглядывается по сторонам и ляпает в каждый из вафельных стаканчиков ром. – Сразу надо было сделать.
– И это можно будет есть?
– Это ты меня об этом спрашиваешь? Так мы с тобой хотя бы не подохнем от диабета. Надеюсь. – Он прячет бутылку в сумку и забирает свое мороженое, пробует. – Воооот, так-то лучше.
Как ни странно, но с ромом действительно лучше. Правда капает и пачкается еще сильнее, все еще слишком сладко и слишком много всего, но алкогольные нотки отлично от этого отвлекают. Градус бьет мягко, незаметно, но почти сразу разносит по телу расслабленность и снимает повисшее в воздухе напряжение. Ване кажется, что они едят ебучее мороженое весь день, но на деле проходит минут пятнадцать. Фаллен, вот же хозяйственная умница, достает из сумки влажные салфетки, тщательно вытирается, а потом протягивает упаковку Рудбою. Но вместо того, чтобы просто отдать пачку, он сам дотошно отмывает чужие руки, старательно, не пропуская ни пятнышка. И, не отрываясь, смотрит прямо в глаза. Это все слишком пугает и завораживает. Ваня шевельнуться не может, ни чтобы вывернуться из цепкой хватки, ни чтобы сделать… что-то другое. Знает, что выбор за ним, не за Фалленом. Тот ведь четко дал понять, что не против… чего-то, но не давит и не навязывается. Влажное прикосновение салфетки исчезает, в ладони остаются только прохладные пальцы, самые кончики. Наверное, со стороны они выглядят глупо: два взрослых лба сидят на скамейке и держатся за ручки, как скромные школьники.
Фаллен морщит нос, убирает руку, и уголки губ у него ползут вниз, совсем незаметно, но Ваня себя за это почти ненавидит. Собственная трусость, не пойми откуда взявшаяся, подбешивает и злит. Наверное, что-то отражается у него на лице, потому что Фаллен скисает еще больше, совсем теряет свой странноватый задор. Он преувеличенно долго убирает в сумку салфетки и начинает громко рассказывать, что купил для Вани сигар: одну пачку с акцизами, которую можно будет вывезти в Россию, другую – чтобы покурить здесь. Конечно же, потому что на побережье все дороже и поганей, а Ваня такой лопух, что его обдерут как липку и втюхают какое-нибудь говнище. А вот эти, которые Фаллен достал через какие-то свои тайные каналы, из цельных листьев и убойного качества, самые-самые лучшие. У Рудбоя щемит от какой-то глупой, неуместной нежности.
– У нас на сегодня какая-то программа? – Он не узнает свой голос, сиплый и резкий. Хочется верить, что во всем виновато мороженое и убойная доза сладкого.
– Еще бы!

Фаллен снова включается, загорается энтузиазмом. Они выходят на набережную, а неловкость и недосказанность остаются там, на скамейке под раскидистым деревом. Фаллен рассказывает, что это Мексиканский залив и фактически самый настоящий океан, но вода здесь плещется о высокий берег, она грязноватая и совсем не прозрачная. Набережная под названием Малекон – красивая, с аккуратной широкой мостовой, и она просто кишит людьми. Туристы и торговцы, музыка и громкие разговоры, выкрики гидов и переводчиков. Такая Гавана не кажется интересной и красивой, хотя дома вдоль широкой улицы окрашены в яркие цвета, а из мостовой не выпадают камешки при каждом шаге. Или Фаллен ловит его настроение, или и сам не собирался тут задерживаться, но они быстро сворачивают, уходят от толпы и снова плутают в веренице домов.
Рудбой не уверен, что ему будет, о чем рассказать друзьям про кубинскую столицу, но он погружается, растворяется в городе. Какие-то детальки и мелочи собираются в картину, оставляют о себе глубокую память и знания, большие, чем описание в туристическом проспекте. Здесь мальчишки четырнадцати-пятнадцати лет, читающие то ли рэпчик, то ли реггетон под допотопный здоровенный битбокс. А в трех кварталах к западу от центра молодая пара выплясывает почти непристойный танец посреди улицы, совсем без музыки, только под одобрительные хлопки зрителей. Оба молоденькие, очень юные, в простой и поношенной одежде, но красивые настолько, что глаз не оторвать. Чуть дальше – старушка, маленькая и сухая, с белыми-белыми волосами, убранными в сложную косу. Она сидит под дешевым пляжным зонтиком, поет грудным низким голосом и плетет какое-то огромное пестрое полотно, а рядом с ней стоит большая корзина, заваленная салфетками, шалями и всякой всячиной. Когда Ваня набирает у старушки плетеных, совершенно ненужных ему вещей почти на пятьдесят баксов, Фаллен даже не пытается его остановить, только ласково улыбается, до паутинки морщинок у глаз.
Они просто шатаются по улицам, заходя в маленькие лавки и магазинчики, разговаривают и много смеются, выпивают вот так, на ходу, почти бутылку рома. И в какой-то момент у Рудбоя срывается, расщелкивается какой-то замок внутри, он достает телефон и надиктовывает, записывает строчки. Он не знает, насколько плохо выходит, но это первый раз за два года, когда пишется хоть что-то. Фаллен не перебивает, стоит рядом тихо, как мышка, и прижимает к груди бутылку рома в бумажном пакете. У него слегка наклонена голова, и хвостик из-за этого смешно колышется. Ваня начитывает что-то и про хвостик, перетянутый яркой резинкой, и про брови домиком, и про сумасшедший внутренний огонь. А потом неловко замолкает, потому что получается уже нихуя не суровый русский рэп, а какая-то сопливая лирика. Фаллен придвигается чуть ближе, наклоняется к телефону, и, обдавая пальцы Рудбоя дыханием, добавляет свой куплет в ритм с предыдущим, Ваниным. Он читает неплохо, звонко и резко, но с нелепыми рифмами, о ярких картинках на чужой коже, крупных ладонях, беспечности и лучистых глазах. Добавляет в конце протяжное, урчащее “брряяя”, от которого у Вани мурашки по всему телу, останавливает запись и отстраняется.
– С вами были Ваня Рудбой и Фаллен МС. – Новоявленный МС по-шутовски раскланивается, совершенно забыв о бутылке в руке, и ром выплескивается ему на футболку, шорты и немного на мостовую. Он, кажется, пьян сильнее, чем хочет казаться, но это почему-то не отталкивает, – мы с тобой теперь связаны навсегда. Хочу эту запись, ты должен ее нормально свести и раскачать весь мир суперхитом.
– Ты ебучий волшебник! – Рудбой стоит посреди улицы, смотрит на Фаллена, с огорчением разглядывающего пятна на одежде, и не верит сам себе. Он уже давно сжился с разочарованием и страхом, что все, больше никаких текстов и самостоятельных песен, а теперь впервые за долгое время ощущает себя полноценным. Живым. – Я за два года ни строчки не написал. Просто не мог.
– Считай, что я с тебя снял венец неписца. Знаешь, у кого-то бывает венец безбрачия, а у тебя был венец-неписец. Теперь попрет. – Фаллен подходит вплотную, рассматривает Ваню внимательно и как-то требовательно. – Твоя проблема в голове. Слишком много думаешь, не отпускаешь себя и загоняешься. Вот тут твое главное, – он прижимает ладонь Рудбою к животу, на уровне пресса.
Ваня неожиданно понимает, какой Фаллен рядом с ним небольшой, миниатюрный, ниже его почти на голову. Рука на животе обжигает, хотя она и прохладная даже через одежду. Тепло от нее растекается не по коже, а внутрь, туда, где зарождается возбуждение, пока неясное и легкое. И вот сейчас Рудбой понимает окончательно про “цепляет”. Рядом с ним человек, от которого кровь бурлит, сердце колотится радостно и быстро, а все ощущения – выкручены на максимум. Это странно и жутко, но сладко и волнительно. Можно все списать на ром, жару и незнакомую обстановку, а можно признаться, что вот так – правильно. На Ваню нападает какой-то идиотский ступор, он просто стоит, разглядывает Фаллена. Он так близко, что видны и родинки, и маленький порез от бритья, и неровно торчащий волосок правой брови. И что глаза густого шоколадного цвета, а вокруг зрачка – почти незаметные золотистые крапинки. А ресницы густые, прямые, почти без изгиба и с выгоревшими на солнце кончиками. Когда взгляд спускается к губам, Ваня почти решается на какой-то шаг, но Фаллен отходит. Тепло ладони пропадает, а безжалостная мысль, что Ване завтра уезжать из Гаваны, окатывает ледяной волной, отрезвляет. “Это что – все? Конец?” Он смотрит на так и зажатый в руке телефон, сохраняет запись и проверяет время. Уже пять вечера, а значит еще несколько часов, и все, прощаться? Рудбой прячет гаджет, забирает у Фаллена бутылку с остатками рома и допивает почти залпом.
Их прогулка продолжается, неспешная, полная какого-то комфортного молчания. Они раскуривают одну сигару, хотя Фаллен и ругается, что переводить качественную вещь вот так, на ходу, – кощунство.
– Расскажи мне про Варадеро. Мне понравится? Там круто?
– Понравится? – Фаллен теряется по-настоящему, у него даже плечи как-то поникают, и Ване хочется верить, что не ему одному хочется поставить время на паузу. – Нууууу, у тебя наверняка хороший отель, с отличным номером и питанием, океан, белый песочек и вот это вот все.
– Нет, погоди. – Рудбой ловит, придерживает его за руку, разворачивает к себе лицом. – Ты понимаешь о чем, я спрашиваю. Мне похуй на отель.
– Хочешь знать, твое ли это место? – Фаллен стряхивает с себя неловкость и теперь выглядит почему-то почти злым. – Нет, я так не думаю. Ты взвоешь через сутки. Будешь валяться на шезлонге с вот такой вот сигарой, бухать ром и рычать на навязчивый персонал. Ну искупаешься несколько раз. Ты это хотел услышать?
– Да. Наверное.
– И что, услышал?
– А я могу… – Ваня ловит пришедшую в голову мысль, раскручивает. Он все так же держит Фаллена за руку, хотя тот и не собирается уходить. – Тут же есть море? Не такое, как в городе, а настоящее?
– Чтобы купаться? Хорошие пляжи, чтобы с океаном и песочком, в тридцати-сорока минутах езды. До Карибского моря подольше. Я не очень понимаю, к чему все эти вопросы.
– Я же могу туда не ехать?
– Не ехать?.. – Фаллен выглядит забавно со сведенными бровями и приоткрытым ртом, он смешно хлопает глазами и смотрит на Ваню, словно на чокнутого.
– Да! Остаться в Гаване, снять отель. А на пляж как-нибудь съездить на денек или несколько часов. – Рудбой понимает, что с его плеч рухнула огромная тяжесть и он не знает, почему не подумал об этом раньше. Его, правда, немного пугает полное отсутствие хоть какой-то реакции от Фаллена: он все так же стоит и молча моргает. – Послушай, ты не должен меня нянчить все две недели, ладно? Я понимаю, у тебя работа и свои дела, но я просто не хочу опять стухнуть. – Ваня слышит, что сбивается на быструю речь, и, как всегда при волнении, начинает картавить чуть заметней, но он уже не может успокоиться. – Я охуенно провел с тобой время. И не хочу завтра уезжать.
– Тебе не вернут деньги за отель. – Фаллен отмирает, как-то неверяще улыбается.
– За него все равно не я платил. – Ваня тоже улыбается. Сам не замечает, что хватка на чужой руке сменилась на легкие поглаживания. – Ну так что? Я могу… я могу остаться?
– Ты жуткий транжира! Однажды тебя оставят с голой жопой. Я позвоню в отель, предупрежу, чтобы тебя не начали искать через консульство. И мы попробуем что-то вернуть.
– Ну, пока ты со мной, мне не страшно банкротство.
– А про жилье в Гаване… Ты можешь... – Фаллен замолкает и отводит взгляд. Он говорит быстрее, чем обычно, голос звенит. – Ты можешь пожить у меня. В моей квартире есть вторая комната, правда небольшая. И ванная, знаешь, не очень, кран с холодной водой вечно течет. Но место хорошее. И бесплатно. И есть выход на крышу, на ней даже загорать можно. – Он замолкает и стоит, нервно покусывая губу. – Я не настаиваю. Можем найти и отель.
– Нахуй отель. Надо начинать экономить, да? – Ваню почти ломает от того, как ему хочется обнять Фаллена, но он только смотрит, пытается передать всю радость от принятого решения и благодарность. – Было бы идеально. Если ты не против.
Фаллен шумно выдыхает, нервно смеется и отстраняется. Он бормочет: “Мне надо выпить” – и достает новую бутылку рома. Они оба отпивают по глотку, затягиваются одной на двоих сигарой, переглядываются и громко ржут так, что смех отражается от стен и расходится эхом по улице. Фаллен сбивчиво и счастливо рассказывает, как много мест они могут облазить и объездить за две недели, и что можно особо не спешить, сходить и в какой-нибудь клуб, и котов еще покормить. И говорит, говорит, говорит, сверкая глазами и улыбкой. А Ваня хочет сам у себя спросить, что же он такое творит, но потом решает, что заморачиваться больше не будет. Хватит. Гавана, так Гавана. Фаллен, так Фаллен.


6.



Только приняв решение, что он остается в Гаване, Ваня понимает, насколько сильно его тяготил скорый отъезд. Это странно и немного глупо, но сейчас он чувствует себя охуенно. Они бредут дальше, без четкой системы и определенного маршрута, Фаллен тихий и задумчивый, но улыбается каким-то своим мыслям. Рудбой не старается нарушить молчание, оно комфортное и совсем не мешает, наоборот, дает возможность немного в себе покопаться.
Если посмотреть на все холодно и расчетливо, убрав эмоции и всякие чувства-ощущения, то Ваня сейчас совершает самый глупый и безрассудный поступок в своей жизни, а ему есть с чем сравнивать. Он собирается слепо довериться человеку, о котором не знает совершенно ничего, кроме того, что его зовут Ваня (и то не факт), что он работает отельным гидом (что тоже не факт) и что... ему не очень важен пол людей, с которыми он спит (что пока что тоже не факт). Рудбой до сих пор не ориентируется в Гаване, до сих пор не купил местную симку и сейчас практически без связи, наличных местных денег по нулям, но он собирается забить на все и переехать к Фаллену, вместо того чтобы нормально, пусть и скучновато, отдохнуть на бережку океана. Необдуманно, глупо, неосмотрительно. Ваня представляет реакцию Жени и Мирона на такой пиздец и тихо смеется себе под нос. Если он однажды расскажет о таком своем приключении, они вдвоем ему оторвут голову и закопают где-нибудь на корпоративной дачке под грядкой смородины. В назидание, чтобы другим не пришло в голову творить такую хуету. Но все дело в том, что Ваня знает, чувствует всем своим нутром, что остаться сейчас здесь, в Гаване, с Фалленом – единственное верное решение. Да, может, глупый и безрассудный поступок, но зато самый честный и правильный. Ему хорошо от этого города – вот такого, без прилизанных рекламных маршрутов и внимательных вышколенных гидов, а настоящего, пыльного и разбитого, полного противоречий и души. И от Фаллена, немного не от мира сего, откровенного и бесцеремонного, тоже хорошо. Наверное, подобной эмоциональной встряски и непонятного, выбивающего из колеи человека рядом и не хватало Ване, чтобы выбраться из депрессивного отупения. В голове немного шумит от рома, сигары и вкусного теплого воздуха, на сердце легко. Ваня улыбается.
Они выходят к воде, на небольшую пристань. Там пришвартовано десяток лодок, песчаной полоски почти нет, а на берегу настелены рассохшиеся темные доски. Воздух тут соленый и прохладный, немножко пахнет рыбой, но не так, как в том месте, где они кормили котов, а слегка, совсем не противно. И обилия посторонних ароматов: духов, еды, бензина, перебивающих запах моря, как на Малеконе, – тут тоже нет. Фаллен тянет Ваню за локоть, уводит на узкую тропку, тащит через редкие, но колючие заросли, и выводит к небольшим, почти совсем разбитым мосткам. Отдает Рудбою ром, кидает сумку прямо так, на землю, там же оставляет обувь и садится на ненадежный с виду деревянный настил. Фаллен довольно выдыхает и опускает ноги в воду, которая доходит ему почти до щиколоток, и вопросительно смотрит на Ваню.
– Чего ты застыл? Садись!
– А выдержит нас обоих?
– Не ссы, они крепкие еще.
Ваня тоже разувается, садится рядом с Фалленом. Дерево под задницей совершенно не сырое, на удивление сухое и теплое, нагретое солнцем. Он опускает ступни в воду и не может сдержать восторженного стона. Легкие, почти незаметные волны приятно охлаждают уставшие за целый день шатания по городу ноги, смывают песок и пыль, расслабляют.
– Охуенно, да? А сейчас смотри! Сейчас будет красота. – Фаллен кивает в сторону, где бухта заканчивается и начинается открытый залив, уходящий в океан.
Солнце огромное и яркое-яркое, но ласковое и совсем не палючее, опускается резко и очень быстро. Небо пестрит сумасшедшими красками, теплыми и насыщенными. Темнеет буквально за минуту, как тогда на трассе, но у океана это будоражит сильнее. Облака, расписанные неоновыми мазками, так и просятся на фото, но шевелиться и вставать за камерой так лениво, что Ваня просто любуется закатными всполохами и вяло плещет ногами в воде. Вдалеке по водной глади разбросаны маленькие, словно игрушечные, кораблики и лодки, розоватые и оранжевые в солнечных отсветах.
Рудбой отпивает из бутылки и передает ее Фаллену, тот, не глядя, протягивает руку, и на несколько секунд их пальцы соприкасаются, почти гладят друг друга. Ваня, который в общем-то не любит дотрагиваться до посторонних людей, уже устал удивляться тому, как комфортны ему вот такие касания по сути чужого человека. Фаллен шумно отпивает и шуршит пакетом, в который спрятан ром, громко болтает ногами в воде. Потом начинает напевать что-то себе под нос, но быстро замолкает. Ваня его разглядывает, смотрит, как закат окрашивает его лицо яркими оттенками.
– Вот, слева, видишь огни? Это набережная, мы сегодня там были. Можем туда догулять сейчас, но там народу тьма тьмущая.
– Не хочу. – Рудбой все так же смотрит, зачем-то пытается поймать взгляд, но Фаллен упрямо пялится вдаль. – Мне и тут заебись.
– Даааа, тут круто. Только минут через пятнадцать холодно станет.
– Так уж и холодно? В Питере минус два.
– Ненавижу холод, знаешь. Все время пиздец как мерзну. – Фаллен немного ежится, передергивает плечами. – У меня даже здесь есть теплые носки и кофта! Когда я только приехал, не было ни единой теплой шмотки – Куба же, нахуя? А ночи оказались очень холодные. Я потом набрел на ту бабульку, у которой ты сегодня чего-то накупил, помнишь? Не представляю, как она меня поняла, я тогда знал от силы три слова на испанском, но через два дня у меня было крутецкое пончо и носки. Охуенно.
– Давно?
– Что? – Фаллен снова выпадает, уходит в какие-то свои мысли, отвлекается, разглядывает круги на воде, расходящиеся от его ног.
– Давно приехал? Сколько ты здесь?
– Семь месяцев? Может, восемь. Или девять. Как-то так.
– Ты не расскажешь? – Ваня хочет, чтобы Фаллен понял, что это не простое любопытство, что ему очень важно понять. Но не знает, как показать. – Не расскажешь, почему ты здесь?
– Потому что тут охуенно. Потому что я тут без всего этого, – он выводит неясные фигуры руками, – груза предрассудков и ответственности, о которой я никогда не просил. Без всяких разочарований, норм и “так принято”. Понимаешь?
– И что, тебя ничего не держит дома? Близкие, родные, друзья?
Фаллен наконец-то смотрит в ответ, серьезно, но уголки губ у него дрожат, словно готовы поползти вверх, растянув губы улыбкой.
– Держит? Мне не нравится слово “держит”. Это плохо, разве нет? Я бы изменил все, начал бы новую жизнь, если бы не мамапападядядруг? Хуйня какая-то. – Фаллен ненадолго замолкает, хмурится, вытаскивает одну ногу из воды и рассматривает, как капельки стекают по ступне. – Вот живешь ты в родном городе под крылом у родителей, учишься в институте, дружишь, встречаешься с кем-то. Но тебя заебало, все поперек горла, и однажды ты просто вжуууух – и все бросаешь. Город, универ, компанию, всю свою жизнь. И больше не дохнешь от скуки и тоски. А мог бы все так же киснуть, потому что кто-то “держит”.
– Но так можно бегать всю жизнь? Новое место так же остопиздит, снова поперек горла и что, снова вжуууух делать?
– Ну и что в этом плохого? Через годик этот кто-то, бросивший город и универ, может сидеть на кухне в питерской коммуналке и записывать хуевый рэпчик, а еще через год – свалит в Австралию отстреливать кенгуру. Ты знаешь, что есть люди, которым платят за то, чтобы они убивали кенгуру? Когда поголовье слишком разрастается, правительство дает лицензию на сколько-то там убийств. Пиздец, да? Кенгуру же прикольные, а их убивать!
Уже почти темно, но тусклый фонарь, стоящий в отдалении, дает немного света. Фаллен широко улыбается, он отпивает рома, отдает Ване бутылку и разглядывает уже обе ноги, приподнятые над водой. У него тонкие, какие-то изящные ступни и длинные пальцы, а косточка щиколотки острая, заметная. В тусклом свете капли воды на коже завораживающе блестят, и Ваня немного залипает, застревает взглядом, но тут Фаллен широко растопыривает пальцы, как перепонки у утки, и ломает всю красоту момента. Рудбой делает большой глоток из бутылки и смеется.
– Ты странный.
– Неправда, я самый обычный. Но классный.
Ваня хочет поспорить, потому что Фаллен – какой угодно, только не обычный, и да, совершенно точно классный, но под тихий плеск воды так здорово молчать. Он достает сигарету и прикуривает, выдыхает дым в вечернее, пока беззвездное небо.
Они сидят на мостках еще минут десять, наблюдают за тем, как последние солнечные лучи растворяются в океане, а потом неспешно возвращаются на городские улицы. Рома остается совсем немного, на донышке, они делят последние глотки по-братски. Ваня собирается выкинуть бутылку в мусор, но Фаллен его останавливает, оставляет ее у входа в маленький бар, из которого доносится ритмичная музыка. Он поясняет, что на Кубе стекло не то чтобы дефицит, но тары вечно не хватает, особенно в Гаване, поэтому есть негласное правило – бутылки не выбрасывать, а оставлять тем, кому может пригодиться. Рудбой в очередной раз поражается, насколько сильно здешняя жизнь другая, но держит свое мнение при себе.

Чем глубже они продвигаются в город, тем больше людей встречают по дороге и тем громче звучит музыка из кафе и баров. После тишины и какого-то уюта тихих кварталов и пристани такая движуха немного дезориентирует, но Ваня быстро втягивается, с удовольствием разглядывает забавные неоновые вывески, безвкусные и аляпистые. Люди вокруг пестрые и шумные, кто-то пританцовывает, кто-то напевает, а явные туристы, выбивающиеся не столько внешним видом, сколько поведением, пялятся по сторонам и снимают на телефоны. Ване очень хочется верить, что он не выглядит так глупо.
Они проходят еще немного, сворачивают за угол и оказываются у какого-то клуба, из которого даже через стены слышны глухие биты. В плотной шумной толпе много откровенно одетых девушек, молоденьких и с ярким макияжем, все они похожи друг на друга, как родные сестры, а цель их нахождения тут не вызывает сомнений. Чуть дальше стоят полицейские, которые даже не пытаются разогнать проституток, просто скучающе посматривают по сторонам и что-то обсуждают. Ваня хочет спросить у Фаллена, везде ли так или только в определенных местах, когда к нему подлетают сразу две девочки, настойчиво тянут его за руки и что-то бойко лопочут. Он отрицательно мотает головой, но они не унимаются, одна нагло прижимается с правого бока пышной грудью, обтянутой тонким топом. Рудбой раздраженно пытается стряхнуть девицу с себя, выдергивает руку у второй, и в этот момент ему на помощь приходит Фаллен. Он резко и грубо что-то говорит на том местном языке, который Ваня совсем не понимает, и сам придвигается близко-близко, почти прижимаясь. Девицы почти шипят и, развернувшись на тонких высоких каблуках, уходят. Рудбой сомневается доли секунды, но потом притягивает Фаллена к себе за плечи, и так и оставляет там свою руку. Это чертовски сильно похоже на объятия, приятные и до странного комфортные: Ване не приходится наклоняться или сгибаться благодаря удобной разнице в росте. Фаллен в ответ обнимает его за талию, оставляет свою прохладную ладонь не на футболке, а касается обнаженной кожи, цепляется пальцем за пояс шорт. От этого у Вани мурашки по позвоночнику и тепло где-то в животе, а навязчивые девицы совершенно перестают волновать. Они так и проходят в обнимку до перекрестка, на котором сворачивают в переулок поспокойней, где уже не так шумно и многолюдно. Фаллен молча отстраняется, слегка поведя плечами, убирает руку и без его тепла Ване сразу становится неуютно и прохладно, он хочет вернуть все обратно, но повода вроде как нет.
– Что ты им сказал?
– Что ты уже занят и не заинтересован в шлюхах. Но мы можем вернуться в любой момент, еще недалеко ушли. – Фаллен выглядит почти смущенным, посматривает исподлобья и теребит свою тряпичную сумку.
– Совершенно точно: нет. Нахуй надо. Это нормально, что там полиция и им плевать?
– Да. Благополучие туристов – на первом месте. Если бы ты подозвал кого-то из них, девочкам и их сутенеру влепили бы штраф. Проституция тут незаконна, но город имеет денежку даже на шлюхах, так что это… как бы сказать, регулируемые нарушения. Как везде, впрочем. Просто здесь это честнее. Как и многое другое.
– Ты мой герой, защитил мою честь. Было бы как-то унизительно звать на помощь полицейских, чтобы они оттащили от меня двух мелких девчонок.
Они проходят мимо кафе, у которого нет двери, только окошко с выдачей и несколько пластиковых столиков. Пахнет чем-то мясным и вкусным, и Фаллен одобрительно мычит на вопрос, можно ли здесь питаться. Они берут с собой на вынос штуки под названием фритта, которые внешне похожи на бургеры, но по вкусу совершенно другие, и кукурузу на шпажках. Есть на ходу не особо удобно, но столики все заняты, так что они располагаются на ступеньках соседнего здания. Еда вкусная и непривычная, Ваня уминает свою порцию быстро, а вот Фаллен жует медленно и как-то тщательно. Только раскупоривая третью бутылку, Рудбой понимает, сколько в них обоих уже плещется алкоголя, но опьянения почти не чувствуется, голова легкая и приятная, только смеяться и улыбаться хочется почти непрерывно. Этот ром крепче и темнее предыдущего, Ваня делает глоток и сразу вгрызается в кукурузный початок, чтобы немного перебить градус. Бьет в голову мягко, но ощутимо. Фаллен доедает фритту, тоже отпивает из бутылки и жмурится. Он смешно шевелит носом, обгладывая свою кукурузу, медленно двигает челюстями и так напоминает какого-то мелкого хищника, что Ваня не сдерживается и смеется.
– Нам бы тебя завтра забрать пораньше из отеля, чтобы не пересечься с группой. Твоего гида предупредил Миша, но, знаешь, лучше не отсвечивать. Так что давай, наверное, двигать к отелю, да?
– Даааа. – Ваня протяжно зевает, целый день на ногах, алкоголь и блядские часовые пояса дают о себе знать. – Тусить я точно не готов.
– Разве что, – Фаллен замирает, не донеся кукурузу до рта, немного молчит, будто в чем-то сомневается. Потом говорит быстро, немного сбиваясь: – моя квартира через три квартала. Можем зайти на экскурсию, чтобы ты убедился, что не будешь спать в подвале.
– Да! Давай, было бы круто! – Рудбой отвечает поспешно и, кажется, слишком радостно. – Я очень хочу посмотреть.
– Отлично. – Фаллен расплывается в улыбке, чуть ли не подпрыгивает на месте, тянет Ваню за рукав. – А от меня до отеля десять минут шагом, как раз запомнишь дорогу.
Он продолжает болтать, пытаясь донести до Рудбоя маршрут и какие-то опознавательные знаки, где нужно сворачивать и в какую сторону. Но голова у Вани уже не такая легкая, как хотелось бы, и все эти одинаковые улочки и дома просто сливаются в одну, он пропускает большую часть рассказа мимо ушей. Когда он все-таки вслушивается, настроение тут же стремительно катится вниз.
– …может побеситься, конечно. Он, ты знаешь, тот еще ревнивец.
– Кто?
– Гриша же. Как любое балованное себялюбивое создание, он ненавидит, когда я уделяю внимание кому-то, кроме него.
Ваня резко останавливается, дышит широко открытым ртом. Он пытается что-то сказать, но Фаллен продолжает тараторить, не обращая никакого внимания на то, что ему не отвечают. Рудбой пытается понять, что сейчас делать, как отмотать два прошедших дня назад и что-то перещелкнуть в своих мозгах. Наличие у Фаллена какого-то Гриши, с которым он вместе живет, отдается глухим разочарованием и злостью. Зачем тогда нужны были все эти намеки и подкаты, если уже есть… кто-то? Ваня ведь почти повелся, почти решился упасть не только в Гавану, но и в него, Фаллена. Он чувствует себя человеком, который с детства мечтал о собаке, а когда ему привели на порог пса, оказалось, что у того уже есть хозяин, а Ваню просто попросили подержать поводок. Обидно и погано до такой степени, что все предыдущие месяцы кажутся просто верхом радости и позитива, а это нелепо, потому что… блядь, они знакомы часов тридцать от силы, а не всю жизнь, никто никому ничего не успел пообещать, но какого же хрена.
– Знаешь, это плохая мысль. Я подумал…
– Слышать ничего не хочу, мы уже пришли. – Фаллен с неожиданной силой тянет его за собой, игнорируя все возражения. А Ване так хреново на душе, что он просто переставляет ноги и тупо шагает.

Переулок ничем не отличается от тех, где они успели побывать за время своих прогулок. Трех-четырехэтажные дома стоят друг напротив друга, на углу кафе и магазинчик, стоянка для велосипедов и несколько припаркованных мопедов. Ваня на автомате отмечает, что здесь и негде было бы парковать машину, так что оставлять ее под присмотром вполне разумно. Он последний раз пытается вырваться и остановиться, но сам понимает, что делает это без должного энтузиазма.
Они подходят к дому с тремя этажами и сворачивают в подъезд, темный и узкий. Сначала оказываются в холле, в котором стоят кадки с цветами и светит тусклая лампочка, а потом поднимаются по узкой деревянной лестнице. Ступеньки громко скрипят, а в самом доме на удивление прохладно, но не так, как бывает от кондиционеров, а просто свежо и много воздуха. На каждом этаже только по одной квартире, и они поднимаются на два пролета вверх и останавливаются на третьем. Дверь даже на вид тяжелая, из темного старого дерева со смешной круглой ручкой в виде какого-то животного. Ване против воли нравится здесь, хотя он уже четко для себя решил, что жить в квартире с кем-то, помимо Фаллена, он не будет.
Фаллен же беззаботно открывает замок ключом, не замечая настроения своего гостя, на Рудбоя не смотрит, быстро заходит, оставляя дверь широко распахнутой.
– Проходи, не стесняйся. – Он скидывает свои шлепки и громко кричит в глубину квартиры: - Гриииша, детка, ты где? Выходи, мохнатая жопа, у нас гости!
Ваня немного теряется, потому что “мохнатая жопа” – странное обращение к своему сожителю, но тут видит рыжего толстощекого кота, вплывающего в крохотный предбанник. У животного недовольное выражение на морде и красивая ухоженная шерсть, он лениво вышагивает по цветастому потрепанному половику и останавливается у ног Фаллена. Тот подхватывает его на руки с таким искренним неподдельным счастьем, что Ваня улыбается.
– Как тут мой котик поживает, скучал? И я скучал! Грииииша, Гришенька, – Фаллен тискает кота за щеки, целует в нос, зарывается ему в шерсть пальцами, требушит его и чухает. Кошак пусть и не выглядит слишком довольным, но терпеливо подставляется под ласку и трется о руки.
И вот тогда до Рудбоя доходит. Гриша. С которым живет Фаллен. Кот. Он начинает громко ржать, чуть ли не сгибаясь пополам. Смеется над собой, своей нелепой реакцией, разочарованием и, кажется, теперь вполне определенным своим отношением к Фаллену.
– И что тут такого уморительно? – Фаллен с Гришей смотрят на него с одинаковым недовольством на лицах и даже похоже топорщат брови, и от этого Ване становится еще смешнее.
– Гриша… – Рудбой пытается успокоиться, вытирает влажные глаза ладонью, выдыхает. – Гриша – это кот.
– Очевидно.
– Кот. Ты говорил, что он кот?
– Я не знаю. Наверное. Или нет. Да что с тобой? – Ваня пытается придумать правдоподобную отмазку, но поздно: Фаллен вспыхивает пониманием, широкая ехидная улыбка расползается по лицу, а в глазах загораются недобрые огоньки. – Ты решил, что Гриша – человек? И поэтому передумал идти. Да?
– Конечно. – Под пристальным взглядом Ваня чувствует себя немножко неуютно, но недавнее облегчение все еще гуляет в крови, не дает смутиться по-настоящему. – Потому что как-то неудобно, вторгаться в чью-то жизнь и быть…
– Третьим лишним? – У Фаллена брови привычно складывается домиком, а один глаз сощурен чуть сильнее. – Подумал, что помешаешь мне и моему любовнику своим присутствием?
– Давай мы просто… посмотрим квартиру и не будем больше об этом?
– Давай. – Фаллен соглашается поразительно быстро, кивает в сторону прохода без двери, украшенного яркими висюльками, но потом все-таки добавляет: – Я очень скучный, никогда не увлекаюсь несколькими людьми одновременно.
Ване даже не надо уточнять что-то, он понимает, что Фаллен имеет в виду, и от этого понимания в груди тепло, почти жарко. Он разувается и проходит в комнату, с интересом и каким-то глупым трепетом оглядываясь по сторонам.

Они оказываются в просторной кухне, совмещенной со столовой. Потолки тут высокие, а стены выкрашены в разные цвета: белый, синий и светло-оранжевый. Мебель простая, в основном деревянная, никаких пластиковых глянцевых панелей, но вот техника на удивление новая и вполне приличная. Пол, как и в коридоре, застелен пестрыми ткаными половичками, что добавляет уюта. Под потолком висит большой вентилятор, который, видимо, должен спасать от жары. А еще есть широкое окно с веселой занавеской, но почему-то без стекла, Ваня даже подходит проверить, и действительно, за фрамугой сразу открытый воздух. Вообще кухня хоть и не вылизана дочиста – в раковине несколько чашек и пара тарелок, а рядом со столом на полу валяется клочок рыжей шерсти, – приятная и обжитая. Фаллен насыпает в кошачью миску свежего корма под заунывное мяуканье и улыбается. Потом выходит в дверь, окрашенную белой краской, приглашая жестом Рудбоя следовать за собой. Они выходят в просторную комнату со светло-персиковыми стенами и кучей мебели. У небольшого окна есть дверь, ведущая на балкон, вдоль правой стены стоит широкая кровать на тяжелых деревянных ножках, прикрытая разноцветным покрывалом. Еще в комнате пара кресел и стол с открытым ноутбуком, неожиданно – висящая на стене приличная плазма, шкаф и комод из такого же дерева, как и кровать, и еще какая-то мелочевка.
– Вот тут моя комната, там, как ты понял, кухня. А за той дверью – вторая спальня. Погуляй, осмотрись, а я пока Грише водичку поменяю. – Фаллен скрывается на кухне, оставляя Ваню одного.
Рудбой почему-то сразу проходит не в свою будущую комнату, а на балкон. Там парочка стульев и небольшой стол с пепельницей, и Ваня думает, как охуенно тут будет с утра пить крепкий кофе и выкуривать сигарету. На балконе еще стоит несколько растений в кадках, но они не выглядят так, будто за ними особо ухаживают, листья желтоватые и сухие. Он с удовольствием втягивает в себя прохладный вечерний воздух, который сейчас даже дымом портить не хочется, и вглядывается вдаль, через крыши домов напротив. Где-то там горят огни, и, кажется, блестит вода, но не Ване с его зрением и его знанием Гаваны что-то пытаться угадать в темноте. В одной майке стоять на балконе и правда уже прохладно, и хочется накинуть что-то сверху, так что он возвращается в комнату. Фаллен уже сидит в кресле, подогнув под себя одну ногу и почухивая Гришу.
– Ты же говорил, что здесь нет кошек.
– Почти нет. В домах очень редко заводят, Гришенька скорее исключение. Помнишь, ты спрашивал, что меня держит дома? Вот здесь он держит. Ну еще моя машинка. Вряд ли мне удастся забрать их с собой, если я решусь уехать.
Фаллен домашний и смешной, уютный и расслабленный. Ваня думает о том, как завтра вечером он тоже сможет назвать это место домом, пусть и временным, и от этого на душе хорошо и светло. Фаллен продолжает ворковать с котом, и Рудбой пытается решить, кого из них сильнее хочется потрепать за ушком, но вместо этого проходит во вторую комнату. Она действительно ощутимо меньше, но кровать здесь почти такая же большая, еще тут есть тумбочка и маленький комод. В комнате два окна, выходящие на разные стороны, и оба снова почему-то без стекол. За счет окон и светлых стен комнатка не выглядит маленькой и душной. Ване нравится. Гораздо сильнее, чем нынешний гостиничный номер. Но как бы ему тут ни нравилось, вернуться в отель за вещами все равно придется. Он минуту раздумывает, потом проверяет, что телефон, карта-ключ и немного денег у него рассованы по карманам, а рюкзак оставляет на кровати. Чтобы наверняка уже не передумать.
На выходе из комнаты он почти сталкивается с Фалленом, у того в одной руке кот, а в другой бутылка. Он салютует, делает приличный глоток, морщится и протягивает ром Рудбою. Ваня принимает бутылку, тоже отпивает.
– Новоселье отпразднуем, пожалуй, завтра, да?
– Угу. – Фаллен улыбается, он стоит, загораживая проход и не давая Ване выйти из комнаты. – Я рад, что тебе нравится.
– Я не сказал, что нравится.
– По тебе видно. У тебя сразу глаза становятся хорошими. – Фаллен некоторое время внимательно смотрит, склонив голову к левому плечу. Гриша лапкой трогает его за подбородок, пытаясь привлечь внимание, но безуспешно. Ваня тоже смотрит в ответ, стараясь передать этими своими “хорошими” глазами, как он рад здесь и сейчас находиться, хотя и не уверен, что получается. Фаллен же просто кивает, мягко улыбнувшись, и выходит из комнаты.

Они проводят у Фаллена дома еще минут пятнадцать, и Ваня уже зевает, как заведенный, поэтому решают двигать в отель. По дороге почти молчат, только иногда Фаллен пытается привлечь его внимание к какой-то вывеске или указателю, чтобы Ваня запомнил путь. Но, если честно, у Рудбоя уже такой эмоциональный перегруз, что он ничего не соображает, только согласно мычит и кивает головой в ответ. Фаллен тихо смеется и оставляет его в покое, смирившись, что Ваня сейчас практически бесполезен. Когда за углом появляется знакомое здание отеля, это и радует, и огорчает. Но ему уже так хочется, чтобы завтрашний день поскорей наступил, что он быстро выкуривает сигарету под уютное молчание Фаллена. Они договариваются встретиться в восемь, при этом оба раздраженно стонут, потому что вставать рано – это пиздец, а потом как-то скомкано прощаются. Ваня уже почти доходит до входа, но разворачивается и догоняет не успевшего далеко уйти Фаллена за пару шагов.
– Фаллен, Ваня, подожди!
– Что?
– Я рад, что Гриша – это кот. – Рудбой наклоняется и быстро, осторожно целует. Не в губы, в щеку, а потом почти сразу отстраняется. Ему кажется, что губы от прикосновения к чужой щетине горят огнем. – И спасибо тебе. До завтра.
Он сбегает, не дав Фаллену возможности среагировать. Но широко распахнутые глаза, в которых горят неверие и радость, – последнее, о чем думает Рудбой, проваливаясь в сон.


7.



Может, Ваня уже просто немного обвыкся, перестал все воспринимать, как сумасшедший фильм с крутыми декорациями, но день переезда получается немного скомканным и не таким насыщенным событиями, как первые сутки в Гаване. Но этот день меняет все.
Путь от отеля до квартиры Фаллена действительно занимает минут десять, даже с чемоданом, который отказывается катиться по неровной мостовой. По дороге Ваня, как ни странно, вспоминает какие-то магазинчики и переулки, пока они, зевая, плетутся по только просыпающимся улочкам. Он ждет, что между ними будет какая-то неловкость после его вчерашнего нелепого прощания, но на деле Рудбой чувствует себя вполне нормально, а Фаллен – это Фаллен, привычно странный и улыбчивый.
На первом этаже дома оказывается пекарня, которая вчера вечером была закрыта, и они покупают тех штук, похожих на оладушки, так полюбившихся Ване в кафе у рынка, и свежую лепешку. От промасленного пакета исходит одуряющий аромат, и Рудбой, не позавтракавший в отеле, просто слюной исходит, пока тащит чемодан наверх.
Кот Гриша встречает их со сдержанным неудовольствием, к Ване он не подходит, но тщательно обнюхивает вещи, потом теряет к гостю всякий интерес и устраивается на кровати, свернувшись клубком. Фаллен немного суетится, перекладывает что-то с места на место, предлагает освободить полки в шкафу, и переставить вот это, и подвинуть вот тут. Он не смотрит Ване в глаза и продолжает тарахтеть, пока Рудбой не подходит к нему вплотную и не останавливает его мельтешения, придерживая за плечи.
– Все отлично, правда. Мы можем просто позавтракать? Пожалуйста?
– Да. Да, конечно. – Фаллен наконец-то поднимает на Ваню глаза и сразу будто обмякает, расслабляется. – Просто немного… непривычно. Мы с Гришей отвыкли от компании, у нас редко бывают гости.
– Ну, надеюсь, он не перегрызет мне горло во сне.
– Дай Гришеньке время. Уверен, ты ему понравишься! – Фаллен уже похож на самого себя, ехидно ухмыляется и чуть-чуть ведет плечами, стряхивая Ванины ладони. Стоя на пороге кухни, он лучисто улыбается и добавляет: – У нас с ним одинаковые вкусы на мужчин. Устраивайся на балконе, там пиздато завтракать.
Рудбой только улыбается и качает головой, вот такие смены настроения Фаллена даже не удивляют. Кажется, без двусмысленных намеков и флирта Ване самому уже скучно. Он вытаскивает на балкон второй стул, находит тяжелую стеклянную пепельницу и с удовольствием закуривает. Фаллена нет какое-то время, и Ваня дымит, разглядывает улочку, крыши соседних домов, стену, расписанную граффити. Океан отсюда действительно видно, но совсем небольшой кусочек, проглядывающий между двумя высокими домами, хотя разглядеть чаек и блики света вполне можно. Солнце освещает балкончик не напрямую, а вскользь, ласково задевая кованую решетку. Ранним утром оно, наверное, заливает тут все нежными рассветными лучами, а днем разворачивается, оставляя приятный тенек. Идеально.
Фаллен появляется с подносом, на котором расставлены сахарница, маленькие блюдца с конфитюром или чем-то похожим и две большие кружки. Они белые, со знакомым логотипом отеля, и в них плещется ароматный кофе, настоящий, заварной. Кстати, блюдца тоже заимствованы из отеля, судя по вензелям на кайме. Ваня смеется, но на вопросительный взгляд Фаллена он не отвечает, просто с удовольствием отпивает из своей кружки и откусывает мягкую сдобу. Выпечка не такая вкусная, как в том кафе, но все равно невероятная. Ваня старается держать лицо и не расплываться в глупой улыбке, но, кажется, получается плохо. Настроение охуенное. Вот так сидеть на теплом, ласковом воздухе, пить вкусный, в меру крепкий кофе, ловить на себе внимательный взгляд со смешинками в уголках глаз – ему кажется, что он может провести так остаток жизни. Столик, да и весь балкон, небольшой, так что они с Фалленом постоянно сталкиваются коленками. Первые пару раз Рудбой отстраняется, а потом сдается и перестает дергаться, так и оставляет ногу. Касания кожи к коже – спасибо шортам, Кубе и +25 за бортом – будоражат и отдаются приятным, тянущим томлением.
Фаллен пьет мелкими, аккуратными глотками, а всю пищу пережевывает так же, как и вчера, тщательно и подолгу. Правда, это совсем не мешает ему болтать. Так что Ваня за время завтрака узнает, что стекол в жилых домах тут действительно нет, потому что без них дешевле и прохладней, а штуки, похожие на оладьи, называются бунуэлос. Но так же называется еще с десяток других блюд от пончиков до острых сырных шариков, так что с покупкой стоит быть осторожным. И еще он говорит, что через пару дней им придется прокатиться до Варадеро, чтобы вернуть деньги за проживание, но стоимость четырех ночей все равно потеряна. Честно говоря, Ваню это все волнует до смешного мало, намного меньше, чем острая коленка, прижатая к его собственной, но он согласно кивает и снова закуривает.
На балкон выходит Гриша. Он потягивается и зевает, а потом запрыгивает Фаллену на руки и сразу начинает громко урчать. Ване хочется его погладить, но он решает пока не рисковать, хотя руки прямо чешутся: шерстка у кота мягкая даже на вид, а весь он напоминает плюшевую игрушку. Фаллен отламывает от лепешки маленькие кусочки и скармливает Грише, который даже не пытается сделать вид, что ему вкусно, но все равно ест. Какое-то время Рудбой просто наблюдает, а потом отщипывает немножко от своего недоеденного оладушка и протягивает Грише. Сначала кот просто недоверчиво смотрит и больше не урчит, потом все же тянется к Ваниной руке, опираясь передними лапками на стол, долго нюхает и наконец-то съедает угощение. Теперь он смотрит не недоверчиво, а выжидательно и недовольно, а следующие кусочки уничтожает уже быстро, не раздумывая. Наевшись, Гриша сворачивается у Фаллена на коленях, и Рудбой все-таки решается и осторожно его гладит. Кот щурится и снова начинает урчать, а Ваня засчитывает себе маленькую победу.
– Вот видишь, я же говорил, что ты ему понравишься. – Фаллен улыбается и тоже гладит кошачью спинку, и их пальцы сталкиваются в теплой рыжеватой шерсти.
– Да, помню. Что-то про одинаковые вкусы на мужчин. Тебя тоже нужно приманивать едой? – Ваня сначала говорит, а уже потом соображает, что именно, но останавливать себя он уже не собирается.
– Нет. Меня нужно приманивать хмурым лицом и голым торсом с татушками. – Фаллен нарочито глупо двигает бровями и кривляется, но под его взглядом Ване все равно становится сладко и хорошо. – Ну и рост под два метра может очень пригодиться.
– Ух ты, да у меня флэш рояль?
Фаллен уже не чешет кота, он рассматривает Ванину оббитую кисть, проводит пальцами по костяшкам, вертит ладонь в разные стороны и щекотно трогает подстершиеся буквы на внутренней стороне. Рудбой не убирает руку, сам касается в ответ. Он гладит острую косточку запястья, скользит по проступающим венкам. Это немного странно – вот так трогать мужскую кисть, не в рукопожатии, а почти в ласке. Кожа у Фаллена мягче, чем у самого Вани, но все же совсем не девчачья, где-то грубоватая, шероховатая, в паре мест есть царапинки, на одном из пальцев краешек ногтя чуть неровный, острый, а на мизинце есть глубокий короткий шрамик. Правда ладонь по сравнению с Ваниной маленькая, она прилично у́же и как-то изящней, и Рудбой может обхватить запястье целиком двумя пальцами. Атмосфера меняется, становится вязкой и тягучей. Волнующей. Они встречаются взглядами, просто молчат какое-то время, так и не разнимая рук. Напряжение можно, кажется, потрогать, настолько оно явное и ощутимое. Фаллен облизывает губы, а на скулах у него завораживающе розовеет румянец. А, может, это утренний свет так падает, но Ваня просто не в состоянии перестать смотреть. Он кружит по чужой ладони пальцами, чувствует биение пульса, а от той точки, где соприкасаются их колени, будто электрический ток растекается по всему телу. Ваня мысленно твердит сам себе: “Ну сделай же уже хоть что-то, ссыкло”, но шевелиться лень и немного страшно.
За них все решает Гриша. Он внезапно размашисто облизывает их переплетенные пальцы шершавым языком, и Ваня от неожиданности почти подпрыгивает, задев свободной рукой чашку с остатками кофе. Маленькая темная лужа расплывается по столу. Кот с независимым видом спрыгивает с хозяйских колен и уходит в комнату, высоко задрав хвост. Фаллен ржет, а Ваня матерится, вытирая пятно салфеткой, которая тут же размокает и только добавляет бардака.
Чуть позже, когда все убрано, Рудбой выносит на балкон ноут. Интернет у Фаллена немного лучше гостиничного, но до нормальных скоростей ему все равно далеко. Он проверяет почту и соц.сети, заливает в сеть парочку сделанных вчера фото, а потом решает скинуть в комп начитанный на телефон материал и попытаться понять, насколько он плох.

Когда Ваня выныривает из битов и набросков текста, оказывается, что прошло больше трех часов. Пепельница полна окурков, а на столе стоит несколько грязных чашек и полупустая миска с банановыми чипсами. Наверное, ему должно быть неудобно, что вот так застрял и залип на несколько часов, но счастье, почти эйфория, затапливает все остальные эмоции. Материал еще очень сырой, но есть уже четкие наметки на пару треков, и Ваня практически слышит их у себя в голове. Возможно, получится наработать на целый альбом, выдержать в одной теме, попытаться вплести туда контрасты города и ощущение жизни. Рудбой чувствует вернувшееся вдохновение на кончиках пальцев, в животе, груди, по всему телу, в каждой клеточке. Хочется делать что-то дальше, но он знает, точно знает, что музыка и текста уже никуда от него не денутся, а торчать в квартире целый день, когда за окном Гавана, как-то глупо. Он отправляет Мирону сообщение с просьбой накидать ему на почту битов, сохраняется и закрывает ноут.
В комнате тихо работает телевизор, там кто-то спорит и ругается, какие-то женщины почти дерутся, и в целом картинка похожа на идиотское токшоу, которому есть место на любом ТВ, независимо от страны. Фаллен спит, раскинувшись на кровати, а под боком у него, выставив мохнатый живот, лежит Гриша. Ваня хочет тихо вернуться на балкон или пройти в свою комнату, но не может даже с места сдвинуться. Разглядывать спящих людей – какая-то полнейшая крипота, но взгляд упрямо залипает, застревает. Фаллен весь спокойный и расслабленный, каким увидеть его практически невозможно, пока он бодрствует. Сейчас он выглядит Ваниным ровесником, а не молоденьким пацаном, как обычно, и Рудбою это почему-то очень нравится. Хочется сделать фото, адски хочется, но вот сохранить хорошие отношения – хочется сильнее. Фаллен лежит только в шортах, без футболки, и пуговица на них расстегнута, а над джинсой торчит светлая полоска белья. У него острые тазобедренные косточки и худой живот, без особого рельефа, но подтянутый, аккуратный. В комнате светло из-за балконной двери и большого открытого окна, и Ване даже со своего места видно, что волос у Фаллена почти нет – тонкая, практически незаметная дорожка, уходящая под белье, а грудь совсем гладкая. Надо остановиться, прекратить, выйти отсюда, сделать хоть что-то, но глаза цепляют следующую деталь, и Ваня так и продолжает стоять на месте, как приклеенный. Соски крупные и яркие, они выделяются на загоревшей коже, и на Рудбоя, наконец-то, накатывает. Фаллен – мужик. Без сисек, мягких бедер и киски, зато с настоящим мужским членом. В нем на самом-то деле нет ни хрена женственного, кроме легкой ебанутости, которая живет вне гендера, если честно, да любви к хвостикам. Обычный, в меру симпатичный мужик, со щетиной и грубоватой кожей на руках, с широкими бровями, волосками на ногах и в подмышках, без всяких эпиляций и татуажей. И вся эта обычная мужская поебень, которая в общем-то и отличает мужика от девчонки, Ваню сейчас совершенно не смущает. Абсолютно. Ни капли. Фаллен тихо похрапывает, а на горле у него острая косточка кадыка, движущаяся при глубоких вздохах, а Рудбой… А Рудбой заводится, совершенно ни с чего. Потому что – объективно – не с чего. Но он хочет так, что живот сводит сладкой судорогой. Стянуть ниже шорты, провести руками по сухим, поджарым бедрам, втянуть в рот и прикусить зубами яркие соски. Он хочет Фаллена всего, от кончиков волос, сейчас не стянутых резинкой, до пальцев на ногах. Ваню просто рвет на кусочки: от возбуждения и растерянности. Одно дело флиртовать и двусмысленно шутить, другое – осознать, что да, не девочка, а самый, что ни на есть настоящий мальчик. И секса Ваня хочет вот с этим самым мальчиком. Чертов Фаллен с его “цепляет”. Такие яркие беспощадные “хочу” – что-то давно забытое и полустершееся в памяти, и сейчас эмоции просто душат. Рудбой дышит широко открытым ртом, а руки у него немного дрожат.
Он не знает, сколько времени проводит, стоя как истукан в дверном проеме. Шорты в паху натянуты и неприятно жмут, и Ваня так глупо себя не чувствовал, наверное, никогда. Когда на кровати начинается шевеление, все, на что его хватает, – это отступить на пару шагов назад.
Фаллен потягивается, смешно растопыривает пальцы на ногах, как тогда, на пристани, громко зевает, и только потом открывает глаза. Гриша у него под боком тихо ворчит и скручивается, словно ежик, которого ткнули в незащищенный иголками живот. Ваня прочищает горло, и глупо машет рукой. Фаллен улыбается, сонно моргает, но потом быстро скатывается с кровати в сопровождении какого-то странного победного крика.
– Ну как, окончательно поборол венец-неписец?
– Кажется, да. – Рудбой себя почти ненавидит. Он пытается не пялиться, но в нем теперь, видимо, что-то сломано, потому что на Фаллена сейчас он разве что слюной не капает. Пиздец.
Ваню спасает то, что Фаллен только проснулся, и еще не включил всю свою проницательность и чуткость на полную. Он сбегает в ванную. Немного унизительно, стыдно и глупо, но лучше уж подрочить, чем оставаться в одном помещении с самым язвительным и ехидным человеком в мире, когда у тебя от стояка разве что ширинка не рвется. Рудбой не скучал по своим пятнадцати, вот спасибо.

Вторую половину дня они проводят, шатаясь по городу и распивая из бутылки ром. Снова. Ваню немного отпускает, хотя редкие панические мысли и проскакивают иногда. Прогуляв почти два часа, Рудбой понимает, что вышел из дома без телефона, чего в Питере с ним не случалось… примерно никогда. Здесь же ощущений и впечатлений так много, что даже не хочется что-то проверять и читать, хватаясь за телефон каждые три минуты. У Фаллена отличное настроение, и говорит он много и вдохновенно. Это примиряет с реальностью окончательно, и Ваня принимает решение, что кризисов сексуальной самоидентификации разводить не будет. Если и пробовать жить, не загоняя себя в рамки, то где, как не здесь, через океан от дома. И в чьей компании, если не Фаллена.

Ване кажется, что они обошли пешком весь город, возможно, и не по разу, ноги немного гудят, а в голове легкое приятное опьянение. Состояние дурное, требующее веселья. Когда Фаллен первый раз заговаривает о танцах, Рудбой отрицательно мотает головой, даже не дослушав. Во второй – отвечает, что нет, никаких зажигательных плясок не будет. Ему стоило насторожиться, когда вечно упрямый Фаллен быстро сдается и перестает уговаривать, но день сегодня и так странный, дальше некуда, так что Ваня не напрягается и план “зайти куда-нибудь посидеть и выпить” он одобряет.
Они некоторое время идут по оживленным, заполненным туристами улицам, и Ваня даже подумывает, что не прочь снова наткнуться на каких-нибудь продажных девиц, чтобы появился повод приобнять Фаллена за плечи или взять за руку. На самом деле, он понимает, что и без повода его не оттолкнут и не пошлют, но какие-то внутренние барьеры все еще сдерживают. Когда они сворачивают в плохо освещенный переулок, Рудбою кажется, что просто все чувства восприятия скрутили на минимум, потому тут слишком тихо, слишком темно и слишком безлюдно. Он сразу же теряет проход, из которого они сюда вышли, и чуточку паникует, но тут Фаллен хватает его за руку и уверенно ведет вперед. Ваня сразу успокаивается.
Вывески никакой нет, а, может, просто Рудбой полностью сосредотачивается на ощущении прохладной ладони. В помещении как-то слишком темно и странно для бара, а на входе стоит рослый кубинец в цветастой рубашке и с тяжелой челюстью, и Фаллен перекидывается с ним парой слов на местном диалекте и сует какую-то купюру в руку. Мужичок сразу расплывается в обаятельной улыбке, хлопает их обоих по плечу и открывает скрытую за тяжелой занавеской дверь.

Ваня хочет сбежать сразу же. Пространство клуба почти целиком отведено под танцпол, столиков только один ряд, да высокие стулья расставлены вдоль стены и барной стойки. Народа не то чтобы много, но он весь такой шумный и пестрящий, что кажется, будто они пришли в муравейник, все муравьи в котором не коричневые, а раскрашены яркими красками. Танцуют и пары, и по одному, а те, кто не танцуют, громко подбадривают и все время что-то выкрикивают, словно без их одобрения все тут же закончат плясать. Здесь, конечно же, нет туристов, а музыка играет совсем не клубная, а местная, полная гитарных переливов и ритма. Фаллен, который до сих пор держит Ваню за руку, останавливается и выжидающе смотрит.
– Я не заставляю тебя танцевать. Мы просто посмотрим, выпьем по бокальчику мохито и пойдем?
– Ты меня наебал!
– А ты меня обещал слушаться, Ваня. – Фаллен впервые вот так называет его по имени, и это неожиданно сильно бьет по каким-то нервным окончаниям, и Рудбой сдается, даже не пытаясь отстоять свое мнение.
– По бокальчику мохито – и уходим!
– Да! Пойдем куда-нибудь приткнемся.
Они проталкиваются через танцпол, и Фаллен, смешно пританцовывая, тащит Ваню за собой. Как ни странно, пустой столик находится, правда, совсем крошечный, даже меньше того, что стоит дома на балконе. Отсюда хорошо просматривается и танцпол, и бар, и Рудбой вынужден признать, что заведение в целом… интересное. Колоритное и самобытное, со своей атмосферой, напитанное особым духом. Освещение слабое, тусклое и неровное из круглых плафонов, хаотично натыканных по всему залу. Вся мебель темная от времени и частого использования, вытертая до блеска. По стенам расклеены плакаты, выцветшие, блеклые, с рваными краями, и Ваня знает минимум десяток пафосных клубов и баров в Питере, которые угрохали приличные бабки за подобный интерьер, но вот такой, настоящей, ветхости так и не добились.
Фаллен оставляет Рудбоя одного, а сам двигает к бару. Музыка с быстрой сменяется на более тягучую, томную. Ваня не особо разбирается и вряд ли в состоянии отличить сальсу от румбы, но что бы сейчас ни звучало, это впечатляет. Он заворожено смотрит, слушает, растворяется в атмосфере, в кубинском воздухе и звуках. Те, кто в парах, прижимаются друг к другу тесно-тесно, синхронно двигают бедрами, в одном ритме, и это так похоже на занятие любовью, что у Вани перехватывает дыхание. Совершенно не пошло, не вульгарно, а чувственно и чарующе. Рудбой погружается в общее настроение, покачивает головой в такт, и понимает, что Фаллен был абсолютно прав, настаивая на “танцах”. Это не съем партнера на ночь под раздражающее сверкание стробоскопа, не выгул собственного эго и не ожидание халявного напитка в компании нарядных подружек. Это настоящее и искреннее. Наверняка в более благопристойных местах, поближе к центру и подороже, тоже есть вот такие танцы и движения, и музыка та же самая, но здесь никто не гонится за вниманием туристов и лишней прибылью. Кажется, что даже сердце в груди подстраивается под общий темп, и гонит кровь под перестук барабанов и скрипичные всхлипы.
Ваня в каком-то трансе, он жалеет, что не может смотреть за всеми парами одновременно и все время что-то упускает. Все они красивые по-разному, но связаны каким-то неуловимым сходством, которое не удается сформулировать. Может, он уже сильно пьян, или в помещении слишком душно, но если посмотреть на всех них вместе, то танцующая толпа похожа на причудливый пестрый цветок, который шевелит то тем, то другим лепестком. Красиво. Волшебно.

В реальность Ваню выдергивает безжалостно и резко. Почти у самого края танцпола стоит Фаллен. Он немного двигается в такт музыке, качает бедрами и держит в руках два больших бокала. А еще разговаривает с каким-то хером. Они стоят прямо под лампой, так что Ване видно все просто отлично. И что расстояния между ними почти нет, и что у Фаллена на талии чужая смуглая ладонь, и что смеется он, сильно запрокидывая голову и выставляя напоказ шею. Рудбой помнит, что на шее есть яркая родинка, с левой стороны, чуть ниже кадыка. Злиться глупо, он понимает. У Фаллена же есть и друзья, и приятели. И любовники, да. Он имеет право вот так с кем-то смеяться и почти прижиматься к другому человеку под тягучую, чувственную музыку. Это у Вани на него, на Фаллена, никаких прав нет. И на раздражение, на злость, на ревность – никаких прав нет. Рудбой прекрасно все это понимает, но сделать с собой ничего не может. Музыка, кажется, снова сменилась, но танцы и ритмы сейчас волнуют меньше всего. Фаллен же подстраивается под мелодию, покачивается уже с другой скоростью, легонько переступает ногами и так и не отстраняется от чужих прикосновений. На фоне других танцоров он, наверное, должен смотреться комично, но Ване не хочется смеяться, ему хочется послать все нахуй. И он почти решается, но ловит на себе взгляд Фаллена, хитрый и оценивающий, из-под ресниц. Тот поворачивается к своему собеседнику, отрицательно мотает головой, а потом привстает на цыпочки и что-то говорит. И отступает на пару шагов назад, из-за чего ладонь с талии соскальзывает. Ваня пытается расслабиться, но злость и что-то похожее на адреналин мешают, подталкивают к каким-то опрометчивым поступкам.
– А вот и я! – Фаллен ставит холодные, запотевшие стаканы на стол. Лед задорно звенит о бортики, а мята пахнет сильно, бодряще. Ване кажется, что он уже совсем-совсем трезвый, но вряд ли мята к этому имеет хоть какое-то отношение. – Скучал?
– Да нет. Веселился. Тут очень много интересного. – Он старательно не смотрит на Фаллена, снова пытается поймать настроение музыки, танца, но раздражение никуда не девается.
– Вот видишь, а ты не верил. Может, потанцуем? Уверен, мы сможем разбудить твою внутреннюю Шакиру. – Фаллен громко отодвигает стул, садится и отпивает из бокала, не через трубочку, а большими, жадными глотками.
– А я уверен, что тебе есть, с кем потанцевать. – Рудбой все-таки смотрит, встречается с Фалленом взглядами. Тот почему-то тоже выглядит раздраженным и чуть ли не злым, хотя ему-то чего злиться? Он тоже отпивает сразу из стакана, и мохито охуенное. Ледяное, идеально крепкое, чуть терпкое.
Они какое-то время просто молча цедят коктейли, недобро поглядывая друг на друга через стол, и Ваня не понимает, что вообще происходит. Пока Фаллен не оставляет от себя стакан с громким стуком и не поднимается.
– Ты непробиваемый. Предлагаю идти домой. Раз уж ты собираешься весь свой отпуск дрочить на меня издалека, а потом сидеть с кислой рожей, то я ничем помочь больше не могу.
Ваня пару мгновений в ступоре продолжает сидеть за столом, потом приходит в себя и кидается догонять Фаллена. Тот, скрестив руки на груди, стоит на выходе из бара с отстраненным видом, без намека на обычную расхлябанную веселость. Они выходят на темную улицу, не разговаривая, и это царапает так неприятно, что Рудбой морщится. Кажется, кто-то тут облажался. Ваня понятия не имеет, сколько сейчас времени, но солнце давно село. После душного клуба воздух слишком прохладный и заставляет ежиться. Фаллен идет на пару шагов впереди, растирая себе руки, видимо, пытаясь согреться, и даже со спины выглядит сердито и нерадостно.

Внутри Вани что-то ломается и рушится с громким треском. Он догоняет Фаллена, ловит за руку и тянет его на себя, разворачивает. Тот не отстраняется, но и не поддается, и, когда поднимает глаза, Рудбой не может там ничего прочитать. Фаллен закрылся от него, спрятался за каким-то своими стенками, и Ване остается только надеяться, что он еще не все испортил.
Тело действует само, и одна рука уже поглаживает Фаллена по лопаткам, а вторая – скользит по щеке, цепляясь за короткую щетину. Он до последнего боится, что его оттолкнут, но чужие губы реагируют на поцелуй моментально. Жарко и напористо. Фаллен подается ближе, притягивает Ваню к себе так, что между ними и сантиметра не остается. Целоваться вот так, перехватывая инициативу, сталкиваясь языками и ловя выдохи – охуенно. Не по-другому, не так же, сравнивать бессмысленно. Просто правильно и потрясающе. Ване не хватает воздуха, но он не хочет отстраняться, прижимает Фаллена к себе сильнее, хотя кажется, что сильнее некуда.
– Все? Мы закончили с детским садом? – Фаллен тяжело дышит, и вот сейчас у него точно румянец во всю щеку. У него красивые яркие губы и такие темные, сумасшедшие глаза, что Ваню просто кроет.
– Я сейчас не очень соображаю. Но да. Что бы ты сейчас ни спрашивал – да.
– Ты вообще не очень хорошо соображаешь. – У Фаллена непривычно хриплый смешок, не такой звонкий, как всегда, и от этого у Рудбоя в животе тепло-тепло. – Не самая твоя сильная сторона. Меньше думай, Ваня.
Собственное имя хриплым шепотом кружит голову, и Ване хочется ответить, что думать еще меньше у него, наверное, не выйдет. Но вместо этого он снова прижимается поцелуем, толкается языком, прикусывает чужие губы, жадно и настойчиво. Фаллен отвечает. Он постанывает и прижимается бедрами и немного дрожит. Рудбой чувствует через ткань, как у Фаллена твердо в паху, так же, как у самого Вани, и это ощущение накрывает так сильно, что он еле сдерживает стон.
– Домой. Быстро. – Фаллен разрывает объятие, хватает Рудбоя за руку, некоторое время крутит головой, словно пытаясь понять, где они находятся, потом решительно сворачивает вправо. Но тут же резко разворачивается лицом к Ване. Он выглядит сейчас почти хищно, и ему невероятно идут поджатые губы и горящий взгляд. А, может, Рудбой окончательно уже тронулся и Фаллен для него всегда теперь будет чем-то невероятно красивым. – Я взрослый мальчик и знаю, чего хочу. Мы можем обойтись без всех этих хождений вокруг да около, давай не тратить на них время.
Не тратить время, которого и так не очень-то и много. Ваня просто согласно кивает, и утягивает Фаллена в новый поцелуй. Они так и идут до дома, отрываясь друг от друга на какие-то пару минут, а потом снова кто-то подается ближе и ловит губами губы. Ваню накрывает все сильнее, у него немного дрожат руки, а сердце колотится громко и часто-часто. Он зажимает Фаллена у какой-то очередной стены, трогает везде, куда может дотянуться, гладит по затянутым джинсой бедрам, запускает ладони под тонкий хлопок футболки. Рудбой уже ничего не соображает, ему мало рук, губ, языка. Мало, чертовски мало. Он хочет раствориться, вплавиться каждой своей клеткой. Фаллен отзывчивый и жадный, он почти царапается, когда хватает Ваню за поясницу, притягивая к себе. Его поцелуи уже похожи на укусы, но Рудбой только сильнее заводится, уже сам не может сдерживать стоны.

Когда они, наконец-то, вваливаются в квартиру, у Вани уже саднят губы, а в паху почти больно от возбуждения. Руки сталкиваются, когда стаскивают друг с друга одежду. Кажется, слышен треск рвущейся ткани, но как же плевать. В какой-то момент Фаллен перехватывает инициативу, подталкивает Ваню на постель, нависает сверху, седлает, и Рудбой теряет последнюю связь с реальностью. Всего слишком много, но и мало – тоже. Недостаточно. И волоски на ногах, и широкая мужская грудь, и крепкая, совсем не женская хватка, – все это совершенно неважно. Потому что Фаллен. Потому что он движется с глухими стонами, а бедра у него дрожат, и Ваня гладит, поддерживает Фаллена под задницу и, сцепив зубы, пытается не толкаться, не сорваться и не сделать что-то не так. Воздух между ними будто раскаленный, вязкий, и его не хватает. Наслаждение затапливает, мешает дышать, сдавливает грудь и отдается дрожью по всему телу. Ваня не хочет, чтобы это заканчивалось, но Фаллен насаживается все быстрее и судорожней, резко двигает ладонью по своему члену, и резьбу срывает. Рудбой тянет его на себя, впивается в губы поцелуем, вплетает пальцы в волосы, сильно стискивает руку на талии. Фаллен всхлипывает в поцелуй, кусается и сжимается сильно-сильно. У него влажная от пота спина и острые лопатки, и Ваня просто не может выпустить его из рук.
Фаллен вздрагивает и пытается отдышаться, Ваня гладит его по позвонкам, бокам, пояснице. Он хочет выдавить из себя хоть слово, но в голове восхитительно пусто, и он просто приникает благодарным поцелуем, надеясь, что этого сейчас достаточно. Под веками вспыхивают разноцветные пятна, а сердце колотится где-то в горле и, кажется, собирается взорваться.
Просто сумасшествие какое-то. Самое невероятное, волшебное и правильное сумасшествие, какое только бывает.


8.



Тишину нарушают только приглушенные звуки с улицы, тиканье старомодных часов на стене, да подтекающий кран в ванной. Ване требуется некоторое время, чтобы прийти в себя и сообразить, где он находится и что вообще происходит. Не открывая глаз, проводит рукой по постели рядом, но и так знает, что в квартире он один. Пальцы натыкаются на какую-то бумажку, и Рудбою приходится потереть глаза и сощуриться, чтобы прочитать записку. “Срочно нужен в отеле. Вернусь через час”. Через час. Еще бы Ваня знал, когда этот час начался.
Он с силой потягивается и не сдерживается, стонет сквозь зубы. Все тело гудит от сытой, приятной усталости. Губы горят, мышцы спины и ног тянет, саднит кожа на шее и под правой лопаткой, да и вообще каждое движение отдается щекотным покалыванием. Рудбой не помнит, чтобы у него когда-нибудь так сносило крышу. Их с Фалленом словно закоротило друг на друге, замкнуло. Они толком не спали всю ночь, стоило только задремать, как чье-то неосторожное сонное касание снова утягивало на новый виток безумия. Даже сейчас, выжатый насухо и разбитый от усталости и недосыпа, Ваня реагирует на мысли о Фаллене вполне однозначно. Возбуждение скручивает низ живота, хотя тело, кажется, трахаться пока не в состоянии. Рудбою нужны кофе, еда и прохладный душ. И Фаллен. Фаллен тоже нужен. Ваня тихо матерится, еще раз потягивается, разминая мышцы. Все стадии принятия у него смешались в невнятный микс еще вчера, но даже в самых смелых своих фантазиях Ваня не думал, что это будет… так. Фаллен оказался открытым и чувственным, без наигранных стонов и нарочитых поз. Он просто наслаждался, отдавался, растворялся в их близости. Послушно поддавался, подстраивался, а в следующую секунду перехватывал инициативу, сбивал с толку и завораживал. Ваню вело тогда, Ваню ведет сейчас. Ему недостаточно, он хочет Фаллена снова. Немного пугает, с какой готовностью Рудбой готов нырнуть в малознакомого, постороннего человека, но и отступать уже некуда, да и незачем. Он не собирается загоняться из-за каких-то неудобных мыслей и сомнений. Не сейчас, когда Ваня попробовал Фаллена, узнал рисунок родинок на его бедрах и вкус пота с его позвонков. Уже поздно.
Размеренное тиканье часов и стук капель в ванной убаюкивают. Глаза слипаются, усталость настойчиво затягивает в сон, и Рудбой поддается, игнорируя громкое урчание живота. Засыпая, он думает, что так и не узнал, сколько сейчас времени.


Когда Ваня просыпается в следующий раз, он чувствует себя пободрее, хотя мышцы так и отзываются на каждое движение тянущей болью. Он сдвигается, зарывается лицом с соседнюю подушку, глубоко вздыхает, втягивает в себя запах. Подушка пахнет нагретыми солнцем улицами, морем и Фалленом. Чем-то таким, что невозможно описать словами и объяснить. Вкусным и настоящим, притягательным и заводящим. Рудбой чувствует себя мальчишкой, впервые познавшим радости секса, которого теперь кроет от каждого запаха, намека и воспоминания. Это немного глупо и стыдно, но почему-то веселит, а не огорчает.
Он все также лежит, уткнувшись в подушку и не до конца открыв глаза, когда замечает в комнате движение. Фаллен стоит на пороге, смотрит на Ваню и, кажется, немного мнется. Рудбой рассматривает его из-под ресниц, тайком, стараясь ничем себя не выдать. Фаллен выглядит как и должен: растрепанным и усталым, и от него веет такой сытой расслабленностью, которая бывает только после хорошего секса. У Вани что-то обрывается внутри, сердце сменяет вялый ритм на заполошный аллюр, а возбуждение снова растекается, настойчиво и вязко. Он двигается нарочито шумно, громко зевает, поправляет подушку, ложится повыше и с улыбкой смотрит на Фаллена. У того на сотые доли секунды лицо становится неуверенным, очень открытым и уязвимым, но потом губы расплываются в усмешке, одна бровь ползет вверх. Ваня хочет остановить эту метаморфозу, сохранить настоящего и откровенного Фаллена подольше. Такого, каким он и был ночью: без всех своих стен и масок.
– Привет. – Ваня не узнает свой голос, сиплый и скрипучий.
– Привет. – Фаллен неловко ведет плечами, проходит через комнату и шире распахивает балконную дверь, впуская в помещение больше воздуха. На Ваню он не смотрит. – Пиздец тут запашок стоит. Дышать нечем.
Рудбой просто молча наблюдает за его передвижениями, за чуть скованной походкой. Появляется трусливая мыслишка, что они все испортили, и теперь неловкое молчание будет их постоянным спутником, но Ваня ее решительно гонит. Ничего неправильного или лишнего не случилось, взрослые люди, в конце концов. Фаллен проходит мимо кровати, и Рудбой привстает, подается вперед, чтобы его перехватить. Тело протестует, отзывается на каждое движение чуть ли не скрипом, но это мелочи. Он успевает поймать Фаллена за шлевку шорт, тянет на себя. Тот сопротивляется буквально секунду, мягко упирается Ване ладонями в плечи, но теряет равновесие и опускается на постель рядом. Вот так, лицом к лицу, заметны и его мешки под глазами от недосыпа, и припухшие губы, и след от укуса на шее, совсем рядом с родинкой. А еще у Фаллена расфокусированный, поплывший взгляд и зрачок – темный, блестящий, похожий на маленькое озерцо нефти. Он наконец-то смотрит на Ваню в ответ и улыбается, облизывая губы. У Рудбоя на секунду сбивается дыхание, он скользит ладонями Фаллену под футболку, поглаживает по бокам, ныряет пальцами под пояс шорт. Он честно пытается что-то сказать, но вместо этого целует. При свете дня и на трезвую голову все воспринимается иначе, острее и ярче. Ваня тащит футболку Фаллена вверх, отбрасывает в сторону, и приникает легкими, осторожными поцелуями к плечам, ключицам. На коже кое-где видны синяки, кое-где покрасневшее раздражение, похоже, что от щетины, а над правым соском ярко выделяется темный засос. Ваня проходится по следам языком, извиняюще и нежно. Фаллен громко выдыхает, вздрагивает под прикосновениями, жмурится, просто принимает ласку. Он гладит Рудбоя по плечам, по лопаткам, и кожа под его прикосновениями в некоторых местах отдается легкой саднящей болью.
Эмоциями, чувствами, инстинктами Ваня хочет большего. Хочет подмять Фаллена под себя, вплавиться в него, сплестись в одно целое. Хочет снова оставлять по его телу следы и поцелуи, прикусывать кожу и расписывать ее влажными рисунками. Организм же протестующее стонет, настойчиво сообщая, что сил нет совсем. Но Ваня все равно откидывается на постель и тянет Фаллена за собой. Они вяло, неторопливо целуются, не пытаясь завести друг друга, а просто… просто потому что оторваться невозможно. Фаллен осоловело, сонно моргает, зевает прямо в поцелуй и тихо смеется. Словно ему в ответ, у Вани громко возмущенно урчит желудок.
– Это какой-то пиздец. – Фаллен заразительно ржет, прижавшись своим лбом к Ваниному. – Надо выбираться из дома, иначе нам грозит голодная смерть.
– Сколько хоть времени? – Рудбой чуть меняет положение, так, что Фаллен теперь лежит головой у него на руке. Его волосы щекотно лезут Ване в нос, в рот, уши, и Рудбой, кажется, начинает понимать, зачем их все время стягивать резинкой. Он присматривается к висящим на стене часам и присвистывает. – Начало четвертого? Серьезно? Я думал, что еще утро.
– Все утро мы проебали. Точнее проебались. – Фаллен забавно морщит нос, пытается смотреть на Ваню серьезно, но потом все-таки прыскает и глупо хихикает. – Кажется, я отупел, а все мозги переехали в яйца.
– Нуууу, даже не знаю. Меня все устраивает. – Рудбой перебирает его волосы, убирает пряди со лба. Он с легким нажимом проводит пальцами по затылку, чуть чешет, и Фаллен тихо выдыхает, а потом издает какой-то урчащий довольный звук. – Потому что я определенно тоже. Одна ступенька развития, все дела.
Фаллен согласно угукает и замолкает. Он мягкий и расслабленный, что-то напевает себе под нос и шевелит пальцами на ногах. И Ваня лениво думает, что глупо было ждать какой-то неловкости между ними. Они некоторое время просто вот так и лежат, ненавязчиво, ласково касаясь друг друга в тягучей волнующей тишине.

Наверное, он опять задремывает, а может, впадает в блаженный транс, но к смене позиций оказывается совсем не готов. Фаллен резко приподнимается, нависает над Ваней, пристально и открыто глядя ему в глаза. Он опирается одной рукой на постель, рядом с Ваниной головой, а второй опускается ниже, к краю тонкой простыни, которой у Рудбоя прикрыты бедра. Сонливость и расслабленность растворяются без следа, а воздух в комнате, кажется, раскаляется. Ваня отвечает на настойчивый, почти грубый поцелуй сразу. Скользящая по животу рука – деликатная и прохладная, а толкающийся в рот язык – наглый и раскаленный. Ваню скручивает от контраста, он сначала держит Фаллена за талию, потом оглаживает ямочки на пояснице и опускает ладони под джинсу шорт, под мягкий хлопок белья. Ниже, еще, проскальзывает на ягодицы. Рудбой раздраженно стонет в поцелуй, чужая одежда мешает, бесит, сковывает и не дает добраться туда, куда хочется. Фаллен отстраняется, в последний раз коротко поцеловав, отодвигается и ловит Ванин взгляд. Он стягивает ниже простынь, ведет ладонью по прессу, тянет за короткие волоски внизу живота, и Рудбоя выгибает от сладкой колючей боли. У Фаллена ярко горят щеки и блестят глаза, и Ваня уже подается вперед, но падает обратно на подушку с громким хриплым стоном. Движения ладони на чувствительном после бурной ночи члене почти неприятны, ощущения слишком яркие и жгучие. У Вани дрожат бедра, он хочет и отстраниться, и податься ближе. Но в следующую секунду все пропадает.
Фаллен уже стоит у кровати, и Рудбой задыхается от того, насколько он сейчас красивый: полный бардак на голове, горящие щеки и совершенно безумный взгляд. Он рассматривает Ваню жадно и неприкрыто, откровенно облизывает всего глазами от головы до обнаженных бедер. У Фаллена самого в паху сильно натянуты шорты, и он беззастенчиво поправляет стояк. И дышит широко открытым ртом, с хриплыми громкими выдохами.
– Все? Проснулся? – Фаллен старается улыбнуться, но выходит скорее оскал. Он запускает руку себе в волосы, пытаясь привести их в порядок, и отступает на пару шагов от кровати.
– Иди. Немедленно. Сюда. – Ваня не собирается прикрываться и прятаться, наоборот тянет простынь и совсем ее скидывает. Фаллен отрицательно мотает головой, облизывая губы, и отступает еще дальше. – Иди сюда.
– Если мы в ближайшую пару часов кончим еще хоть раз, то сдохнем от голода и обезвоживания. – Фаллен смешно топает ногой, и с силой растирает лицо руками. – Вставай давай. Иди в душ, а я пока сварю кофе и придумаю хоть что-то пожрать. А потом мы пойдем гулять, ясно?
– Я тебя сейчас убью. – Рудбой понимает, правда. Наверное, им действительно надо поесть и прогуляться. Но часть его требует затащить Фаллена обратно в постель и не выпускать его примерно никогда.
– Для этого тебе придется встать. Ну знаешь… целиком. – Фаллен окончательно берет себя в руки, снова превращается в ехидную скотину. Он пошло двигает бровями, опускает глаза на практически твердый Ванин член. Который дергается под бесстыжим насмешливым взглядом. Блядь. – Не только некоторыми частями.


Вопреки прогнозам Фаллена, от голода и обезвоживания все-таки никто не умирает, но из дома они выбираются только через полтора часа. На улице Ваня первым делом жадно выкуривает две сигареты подряд. Дома он успел покурить на балкончике, но никотина явно не хватило, и сейчас от кайфа у него чуть ли голова не кружится. На свежем воздухе он, наконец-то, приходит в чувство и просыпается, но справиться с собой и перестать улыбаться Ваня попросту не может. Фаллен, невозмутимый и расслабленный, шагает рядом, нацепив огромные темные очки, но каждые несколько минут он невзначай ласково касается Ваниной руки.
Сначала они направляются есть. Рудбой голодный, словно не питался год, и уговаривает зайти перехватить хоть что-то в первой попавшейся по дороге забегаловке, но Фаллен занудно объясняет, как легко здесь отравиться, и ведет их в то кафе у рынка. По дороге он рассказывает, что хозяйку зовут Альма, и ее дочь тоже, и внучку, и племянницу, как и всех женщин в их роду. И что во время революции “первая Альма” держала десяток кафе и ресторанов по городу, в которых пускали только настоящих “борцов за свободу”, а сторонников действующей тогда власти могли встретить и оружейной дробью. Из всех заведений сейчас осталось только это маленькое кафе у рынка, и хозяева с трудом сводят концы с концами, но туристов они упрямо не обслуживают. Фаллен рассказывает об этом вдохновлено и с придыханием. Потом возмущается, что одно время он пытался предложить какой-то бизнес-план по развитию и спасению “малого бизнеса”, но вместо благодарности его накормили до полусмерти и дали полотенцем по заднице. Рудбой не знает, насколько история честная, но громко смеется, подыгрывает.
После рассказа Фаллена кафе воспринимается совершенно по-другому. Ваня здоровается с хозяйкой, той самой женщиной помоложе, которая была здесь в прошлый раз, и надеется, что его неловкое “Hola, Alma” выходит не сильно корявым. Альма одобрительно смеется, обнимает сначала Фаллена, потом Рудбоя, а затем возмущенно цокает языком, пристально их рассматривая. Она грозит им пальцем, но в глазах у нее теплые, веселые искры. Ваня снова не понимает быстрый певучий диалект, на котором женщина разговаривает, но, глядя на Фаллена, залившегося густым ярким румянцем, он этому даже рад. Дедушка в кресле-качалке все так же спит, не реагируя на происходящее.
Еда потрясающая, снова. Маленький стол заставлен дымящимися пиалами, мисками и тарелочками, и Ваня хочет попробовать все и сразу. Фаллен наверняка рассказывает, как называется густой наваристый суп и блюдо из крупных кусков мяса и овощей, но все так вкусно, что Рудбой ничего не воспринимает, а просто молча двигает челюстями. Когда с горячим покончено, Фаллен, сыто похлопывая себя по животу, сгружает на поднос пустые тарелки и объясняет, куда их нести.
В подсобном помещении прохладно и светло. Альма сидит в плетеном кресле, скинув туфли и поджав под себя ноги, и споро что-то плетет из бусин. Она замечает Ваню, взмахивает руками и возмущается, отбирает у него поднос и выставляет его на окошко, наверное, ведущее на кухню. Рудбой чувствует себя немного неуютно под внимательным взглядом, но развернуться и уйти кажется невоспитанным и грубым. Он коряво благодарит женщину на своем невнятном испанско-португальском, но она шикает, говорит разборчиво и медленно, чтобы Ваня понял, объясняет, как ей приятно, когда у них бывают гости, тем более если это друзья “их малыша Айви”. Он не сдерживается, смеется и мысленно себе обещает дразнить этим Фаллена минимум весь вечер, но Альма делает то, что отбивает все желание идиотничать. Она тянет Рудбоя за руку ближе к столику, где лежит рукоделие, а потом ловко оплетает Ванино запястье браслетом из теплых деревянных бусин. Ее пальцы быстро двигаются, завязывают узелки, так и мелькают туда-сюда. Вблизи женщина оказывается гораздо старше, на ее загорелом лице сеть глубоких морщинок, которые проступают из-под яркого макияжа. Она что-то тихо напевает, закрепляя последние бусинки, делая петельку и что-то вроде замка, чтобы браслет можно было снять. Альма легонько стучит пальцем себе по виску, а потом прижимает свою ладонь Рудбою к груди, в области сердца, и улыбается. Это выбивает из колеи, и у Вани перехватывает дыхание, он чувствует себя вывернутым наизнанку и совершенно открытым. Хочется сказать что-то особое, но знаний языка не хватает, и он просто глупо бормочет русское “спасибо”. В ответ Альма хитро ему подмигивает и подталкивает к выходу.
Ваня возвращается со смешанными эмоциями, но внутри все равно теплеет при виде Фаллена. Тот расслабленно сидит, откинувшись на спинку стула, и вкусно, с удовольствием пьет пиво из запотевшей бутылки. Вторая стоит закрытая на столе. Ваня уверен, что пива не было, когда он уходил, и хочет об этом спросить, но не успевает.
– Ох, ничего себе! – Фаллен хватает его за руку, крутит запястье в разные стороны, рассматривает браслет. – Я заслужил такой только месяца через четыре. Вот она – сила татуировок и двухметрового роста.
– У тебя есть такой же? – Ваня садится за стол, открывает пиво и с удовольствием отпивает почти половину за раз, несколькими крупными глотками.
– Почти. Там другой рисунок. Это вроде заговоренных оберегов, каждый с определенной целью.
– И для чего твой? Она что-то напевала, но я не понял ни слова.
– Мой? Мой… – Фаллен мнется, медленно цедит свое пиво, но все-таки отвечает: – Мне плела его нана-Альма, старушка, ее уже нет, ушла месяца три назад. Она тогда рассказала целую сказку, пока делала. Это оберег для корабля, который не может найти свой маяк и поэтому никак не возвращается на родной берег, а болтается по морю. Он иногда заплывает в гавани, но каждый раз тоска выгоняет его обратно. И его странствия все продолжаются, продолжаются, продолжаются. И корабль так и будет мотать по свету, пока он не найдет свой маяк, у которого особый свет. И когда маяк найдется, корабль уже никогда не потеряет свой берег и будет каждый раз возвращаться домой. К маяку. – Фаллен замолкает, колупает ногтем наклейку на бутылке, поддевает отставший краешек. – По ее словам, оберег поможет найти кораблю маяк и не разбиться о прибрежные скалы, пока он все ищет и ищет. Она была с придурью, знаешь. Такая киношная бабуся, с толстенной сигарой в зубах и клюкой, которой она гоняла своих взрослых сыновей, которым уже по шесть десятков лет.
Ваня слушает, забывая дышать. Фаллен сейчас весь в себе, в каких-то непростых мыслях и воспоминаниях, и это совсем не хочется рушить. Но, будь на месте той старушки Рудбой и умей он плести заговоренные амулеты, он бы, пожалуй, захотел сплести для Фаллена что-то подобное. Но говорить об этом он не собирается.
– Мне спросить у Альмы, для чего твой? Хотя вряд ли расскажет. Тут очень серьезно относятся ко всей этой ерунде. Но я могу попросить, чтобы она тебе самому объяснила на пальцах. Чтобы ты понял.
– Нет. Знаешь, не надо. – Ваня вспоминает прижатую к сердцу ладонь и жест у виска, и почему-то покрывается мурашками. Он не хочет знать.


Они проводят в кафе еще немного времени, рассчитываются и тепло прощаются с Альмой. Во время еды решили, что завтра стоит двинуться на Варадеро, попытаться решить с отелем, а заодно наконец-то поплавать в настоящем океане. С Вани слетает вся задумчивость, он заражается идеей поездки. И океан. И песочек с пальмами. И все это с Фалленом под боком. Звучит идеально. Они проходят через рыночную площадь, которая не в пример тише и спокойней сейчас, потому что уже практически вечер, а основная торговля приходится на утро. Ваня, который уже совсем не голодный, все-таки набирает понемногу всяких экзотических фруктов, но есть их сейчас он все равно не может. Фаллен ворчит, что все пропадет и придется выбросить, и что это просто трата денег, и что надо было купить только что-то одно, а не нагребать ху́ево ассорти. Он ворчит и ворчит, и Рудбой не выдерживает.
Сразу за выходом с рынка, налево, он замечает поворот в тихий и безлюдный переулок. Ваня хватает Фаллена за руку, тянет за собой и, даже толком не убедившись, что они тут одни, прижимается поцелуем. Тот возмущенно что-то говорит, но в итоге поддается, послушно приоткрывает рот. Ваню снова безжалостно кроет. Он прижимается к Фаллену близко-близко, вылизывает ему рот, прикусывает губы, толкается языком, вслушиваясь в тихие сдавленные стоны. Одна рука занята пакетом с фруктами, и это сильно раздражает. Хочется сжать сильнее, хочется стать еще ближе. Фаллен обнимает Ваню за талию, пробираясь ладонями под майку, притягивает к себе, притирается бедрами. Охуенно, но мало. Рудбой забывает, где они и что вокруг происходит. Значение имеет только Фаллен, отзывчивый и напористый, невероятный.
Их приводит в себя громкая музыка, которую включают где-то неподалеку, и они почти отскакивают друг от друга, больно столкнувшись носами. Оба сорвано, громко дышат, но начинают смеяться почти одновременно. Сходить с ума в компании определенно веселее, чем в одиночку.
– Если это была попытка меня заткнуть… – Фаллен угрожающе выставляет палец, но глаза у него смеются.
– Это была попытка тебя заткнуть. Иногда ты как ворчливая бабушка.
– Ах, как бабушка? – Фаллен снова прижимается совсем тесно, он смотрит из-под ресниц, неожиданно кокетливо, и напускает в голос хриплых ноток. – Не заметил, что ты имеешь что-то против.
– Я за. Всегда за. – У Вани окончательно сбивается дыхание, в голове совершенно ни одной мысли, а сердце колотится громко-громко, оглушающее.
– Я тоже за. Пожалуй, надо почаще ворчать, чтобы ты меня почаще затыкал, да? – Фаллен дразнит, держится на небольшом расстоянии. И от его шепота у Вани колени подгибаются. Он почти решает сам потянуться за поцелуем и выкинуть к чертям пакет с фруктами, но Фаллен его опережает. И мокро, влажно лижет в нос, немного заходя на щеку.
– Фу, блядь! – Рудбой вытирает лицо и пытается возмущаться, но, глядя на довольного, пританцовывающего чуть в стороне Фаллена, злиться не получается. – Ну кто так делает? Ну это же фу!
– Это тебе за бабушку!
– Ты же знаешь, что мы ночуем в одной квартире, да?
– Ты меня очень напугал. Я в панике. Правда.
Ваня подходит к Фаллену ближе, приобнимает за плечи и коротко целует в висок. Они так и идут вместе некоторое время, но, когда выходят на более шумную крупную улицу, Рудбой убирает руку.

Сегодня решают долго не гулять, чтобы успеть нормально выспаться перед завтрашней поездкой, но и домой идти пока не хочется. Фаллен предлагает прокатиться на машине до заправки, потому что на трассе до Варадеро заправляться дороже чуть ли не в три раза. Ваня спорит, потому что последнее в списке его желанных дел сейчас – таскаться с канистрами. Пусть основная жара и спала, но Рудбою откровенно лень заниматься хоть чем-то, отдаленно напоминающим физическую активность. Фаллен притворно вздыхает, что это все очень печально, потому что он-то хотел пустить Ваню за руль потренироваться перед завтрашней дорогой, но раз так… придется и сегодня не кататься, и завтра, потому что трасса оживленная, а вдруг из него хуевый водитель. Рудбой сдается без боя. Ради того, чтобы поводить карамельную красотку, он готов потаскать канистры, не рассыплется. Фаллен, конечно, грязный, подлый манипулятор и заявляет, что “сначала бензин – потом покатушки”, но от предвкушения Ваню все равно радостно потряхивает.

Может, потому что Рудбой уже немного привык, может, потому что эмоции от Фаллена все равно перекрывают все остальное, но поездка за бензином уже не воспринимается таким приключением, как первая. Они выезжают из города быстро, минут за пятнадцать, и путь до заправки занимает еще полчаса. Из магнитолы снова орут странно подобранные песни, от “Богемской рапсодии” до Кендрика, и Ваня делает себе мысленную зарубку, чтобы не забыть приготовить на завтра нормальной музыки. Машина сегодня ведет себя на удивление прилично, глохнет только пару раз, и Фаллен трагично рассуждает, что Рудбой приехал на Кубу специально, чтобы отобрать у него все: любовь Гришеньки, браслетики от Альмы и послушание машины. Ваня хочет сказать, что без самого Фаллена весь набор бонусов теряет свой смысл, но обрывает себя на полуслове и замолкает, дымит в окошко.
Покупают бензин в этот раз они на другой заправке, но такой же обшарпанной и маленькой, на две колонки. Оставить машину получается совсем недалеко, за ближайшим поворотом, так что весь путь туда-обратно занимает пятнадцать минут, и с каждым шагом, Ваня становится все нетерпеливей. Фаллен над ним необидно ржет и пытается объяснить, как нужно водить, на что Рудбой ему отвечает, что у него-то права есть, в отличие от некоторых. Они так и идут, препираясь и в шутку переругиваясь, и это окончательно скрашивает прогулку с канистрами.
Когда бензин убран в багажник, Фаллен наконец-то дает добро. Он садится на пассажирское сиденье и явно нервничает, и Ваня, уже устроившийся за рулем, наклоняется к нему с быстрым поцелуем.
– Я хорошо вожу, правда. Особенно, когда нет ебучих километровых пробок.
– Лааадно. Заводи. Я переживу. С пробками, как ты мог заметить, тут не густо.
Ваня ожидает, что машинка начнет сучиться и капризничать, но она заводится сразу и без фокусов. Он пробует передачи, вспоминает, как ездить на механике, и слегка разгоняется. Это круто. Очень. Тачка не скоростная и точно не самая мощная, за рулем которой ему доводилось сидеть, но у нее какой-то свой характер, энергия и уникальность, которой лишены современные штампованные машины. Прибавляет газу, переключается на третью, и понимает, что крошка выше уже вряд ли потянет, значит, завтра путь в одну сторону займет минимум два часа.
Дорога впереди хоть и прилично разбитая, но идет по прямой, так что Ваня окончательно расслабляется. Притихший Фаллен широко улыбается и сидит, поджав под себя ноги и разглядывая Рудбоя.
– Что?
– Ты определенно завтра поведешь. А я собираюсь всю дорогу бухать и громко петь песни. И на обратной дороге тоже. Я себе подключил услугу “трезвый водитель”. Слышал, в том отеле мешают отличную клубничную маргариту.
– Эй, почему это трезвый? Кто-то бухал за рулем и ничего. – Ваня спорит ради спора, если честно. Фаллен неожиданно смешной и уютный на соседнем сиденье, и перспектива вот такой поездки вместе, даже на трезвую голову, только радует.
– Ну, это же я. Что позволено Цезарю…

Рудбой закатывает глаза и просит сделать музыку погромче, немного расстраиваясь, что затыкать Фаллена способом, опробованным чуть раньше у рынка, сейчас не получится.
9.
Утро наполнено ласковыми солнечными лучами, заглядывающими в комнату через открытую балконную дверь, бестолковыми сборами и ленивыми, тягучими поцелуями. Гриша занимает наблюдательную позицию, забравшись на высокую этажерку, и смотрит на все происходящее с выражением брезгливости на морде и вопросом в глазах “когда же вы уже свалите, идиоты”. Фаллен считает, что кот просто дуется и ревнует, и обещает купить ему каких-нибудь вкусняшек на обратной дороге. Ваня же предлагает в качестве утешения сделать Грише шуршащую игрушку из фольги от презервативов, благо пустые упаковки в избытке валяются по всему дому, но в ответ получает только два мрачных взгляда.
Настроение не портит даже ранний подъем, Рудбой чувствует себя немного глупым, но безусловно счастливым. Живым. Пузырьки предвкушения щекочут внутри, заставляют улыбаться и таскаться за Фалленом хвостом, отвлекая от завтрака и сборов, пока тот не выдерживает и не отправляет его скидывать музыку на флешку.
Перед тем, как загрузиться в машину и выехать в Варадеро, они идут кормить котов едой, которую Фаллен вчера набрал в отеле. Животные все такие же грязные и дикие, и у Вани снова остро колет жалостью где-то в области груди. Это кажется странным, как много вещей ему представлялись чем-то странным и поразительным еще два дня назад, и как привычно все это выглядит сейчас. Коты, живущие исключительно на помойке, отсутствие стекол в окнах, бензин, который нужно заливать в канистры, а не сразу в тачку. И сама Гавана со своим лабиринтом узких одинаковых улочек не кажется большой и таинственной – на деле она вся целиком вполне бы уместилась в парочке районов Питера. Если во время первых прогулок Ваня был уверен, что сам ни за что в жизни не выберется, если останется один, то сейчас он уже ориентируется вполне неплохо: как и в любом порту, все улицы идут к морю, а от набережной до центра, застроенного гостиницами, – рукой подать. С момента его знакомства с Фалленом случилось столько всего, что даже размышлять не хочется, как бы все могло обернуться по-другому. Ведь Ваня мог бы тогда зайти в отель вместе с остальными туристами и не заметить красивую машинку и ее водителя. Или Фаллен мог бы проебывать работу, как он делает сейчас. Или просто… что-то еще. Например, они не заинтересовали бы друг друга с первого взгляда. Не зацепили бы. Рудбой обычно ненавидит все эти “бы”, но сейчас они говорят не об упущенной возможности, а наоборот – о счастливой случайности. Если бы Ваня верил во всякие предназначения и прочую ерунду, назвал бы это судьбой.

Гавана нехотя просыпается, наполняя пространство звуками и людьми. Ваня уже узнает улицу, ведущую к рынку, по которой сейчас спешит самый разношерстный народ: и торговцы, и хорошо одетые аккуратные женщины на высоких каблуках, и бедняки, и какие-то хиппари в странных нарядах. Фаллен ловко уворачивается от толпы и тащит за собой Рудбоя, огибая людей с тележками и большими тюками, на ходу объясняет, что первые два часа работы самые выгодные: продукты самые свежие, не успевшие попортиться на жаре, но и цены из-за лучшего качества выше. С утра на рынке закупаются и для ресторанов, и для некоторых отелей, и просто люди с хорошим достатком. Еще одна деталька, вплетающаяся в общую картину: в Питере, конечно, еще остались похожие рынки, но и супермаркетов на разный достаток и запросы – по десятку на улицу. В этом тоже есть своя прелесть – в спорах за скидку и возможности попробовать с прилавка, в обаятельных продавцах, которые весь свой товар собирают руками, а не просто впихивают покупателям за процент.
Фаллен останавливается у лотка худощавого кубинца неопределенного возраста, еще не на самом рынке, а у входа, он бойко торгуется и набирает им маленьких румяных пирожков “в дорогу”. Ваня засматривается на него, живого и полного яркой энергии, заслушивается певучими, резкими интонациями. Любуется.

Когда они выезжают из Гаваны, на часах нет еще и девяти. По городу машину все-таки ведет Фаллен, и это правильное решение, потому что Ваня в некоторые переулки попросту побоялся бы заезжать. Но как только улицы и разбитые мостовые оказываются позади, Рудбой нетерпеливо требует остановиться и поменяться местами. Фаллен на удивление покорно перебирается на пассажирское сиденье, скидывает шлепки и удобно устраивается, улыбается, поглядывая на Ваню из-под ресниц. Прежде чем тронуться, Рудбой наклоняется к нему и долго, глубоко целует. Когда он отстраняется, Фаллен, раскрасневшийся и с горящими глазами, сам подается к нему, притягивает к себе за шею, сильно прижимается губами, проводит языком по кромке зубов. Настроение, и так отличное, подскакивает еще выше.
Ваня просит Фаллена подключить его флешку, а сам откидывает крышу и только потом заводит машину и стартует. Из динамиков звучит задорный ударный ритм и басы, а дорога, пыльная и неровная, быстро утекает под колеса. Ваня разгоняется, переключается на третью, поправляет очки и немного сдвигает бандану, которой убраны волосы.
– Я поражен. – Фаллен, довольно отстукивающий ритм по колену, трясет головой в такт Pretty Fly.
– Чем? Моим чудесным водительским умением? Тем, что твоя тачка умеет ехать быстрее шестидесяти в час?
– Музыкой! Я был уверен, что ты слушаешь какое-нибудь концептуальное говно, обязательно на немецком или французском. А у тебя тут бодряк!
– Я и слушаю. И это не говно! Просто… для дороги оно не подходит. Хочется чего-то такого… – Ваня щелкает пальцами, пытаясь объяснить, и Фаллен согласно кивает, понимая, что он хочет сказать. – Но я обязательно устрою тебе прослушивание нормального музла.
– За что? Я себя хорошо веду вообще-то! Видишь, даже пустил за руль.
Некоторое время они спорят о музыке, и Фаллен кривится практически на каждое название, но он определенно в теме – разговор поддерживает и почти обо всех группах, которые упоминает Ваня, может сказать пару слов. На вопрос же, что слушает он сам, перечисляет какие-то дикие словосочетания и слова, и Рудбой приходит к выводу, что часть из них просто придуманы вот только что. Спор сворачивается под “Сome my lady, come, come my lady”, зазвучавшему из динамиков, которому они дружно начинают подпевать.
Они едут так минут сорок, иногда перекидываясь парой слов и подпевая песням, когда дорогу перегораживают… коровы, приличное такое стадо, перегоняемое двумя мужчинами верхом на лошадях. Ваню эти коровы – обычные, в общем-то, коровы на четырех копытах и с рогами – почему-то поражают до глубины души. Фаллен издевательски ржет и начинает менторским тоном рассказывать, откуда берется мяско, которое Ваня ест на ужин, и творог для сырничков. Хотя потом добавляет, что местные не едят говядину и купить ее можно только за валюту для туристов. Стадо переходит дорогу долго, минут двадцать, а гудеть и подгонять его, по словам Фаллена, нельзя: коровки и вся молочная продукция – дефицитный товар и находятся под особой защитой государства.
Ваня закуривает, поглядывая на неспешно плетущихся животных, и потом, посомневавшись буквально секунду, кладет свободную руку Фаллену на колено. Тот не отстраняется, наоборот – чуть сдвигается, чтобы Рудбою не приходилось сильно тянуться. Они просто молчат, разглядывая друг друга с улыбками и почти синхронно покачивая головами под музыку. Фаллен отводит взгляд первым, он шагает двумя пальцами по кисти у себя на коленке и тихо мурлычет, подпевая Cranberries. Ваня знает, что вряд ли когда-нибудь сможет забыть этот момент: теплый, солоноватый воздух, старенькая, но охуенная музыка, бесшабашное веселье и сладкое чувство, распирающее грудь.

После того как буренки наконец-то освобождают проезжую часть, Фаллен, словно фокусник, достает пиво. Только одну бутылку, для себя. Он отпивает с громким, каким-то порнографичным стоном, и мысли у Вани скатываются куда-то не туда, возвращаются к вчерашней ночи, когда Фаллен стонал почти так же, но сдержанней, естественней, не так нарочито. Рудбой возмущается, что ему пиво не положено, но как-то вяло, без огонька. Привычка не пить за рулем все-таки вбита в подкорку, хотя он и не сомневается, что справится с машиной после пива, тем более на пустой трассе. Но Фаллен немного привстает и подносит к Ваниным губам бутылку и легонько стучит по зубам горлышком, якобы, чтобы он мог отпить. Это обоим кажется смешным, потому что Рудбой вполне может оторвать от руля одну руку, и они оба ржут так, что пиво в итоге оказывается на майке, шортах, ногах – и только самую малость во рту. Фаллен делает вид, что вытирает разлитое, но на самом деле больше лапает Ваню за живот и бедра. Это приятно и немного щекотно. И возбуждающе тоже, самую малость. Рудбой уже подумывает свернуть куда-нибудь на обочину и на чуть-чуть прервать поездку, но вокруг только невысокие кустарники и сухие деревья, а дорога хоть и не сильно оживленная, но по ней нет-нет, да и проезжает редкий транспорт. Фаллен посмеивается и вдруг щипает за сосок, почти больно, с оттяжкой, и от неожиданности Ваня почти подскакивает и сильно давит на газ. Машинка дергается, кашляет и глохнет.
– Вот видишь, а говорил, что отлично водишь! – Фаллен сидит на своем сиденье с ангельским видом, словно это не он хулиганит, обливает людей пивом и щипает за соски. Он пытается состроить возмущенное лицо и хмуро сводит брови, но уголки губ предательски дрожат. – Может, я тебя зря пустил за руль?
– Вот же ты сучка. – Ваня просто закатывает глаза и качает головой. – Сам прохлаждаешься, а меня мучаешь.
– Ты знаешь, я, пожалуй, могу к этому привыкнуть. Ну, пить пиво и развлекаться, пока кто-то меня везет к океану. Звучит отлично.
Рудбой чуть не отвечает “я тоже могу привыкнуть”, но ловит себя за язык. Потому что он определенно тоже. И более того – уже привык. Не к поездке и отсутствию пива, а к Фаллену рядом, взаимным подъебкам и легкому, чувственному напряжению между ними. Ваня вдруг совершенно отчетливо осознает, что все это очень ненадолго, что ему-то до отъезда остается даже не десять дней, уже меньше, и с каждой минутой время, общее на двоих, утекает и утекает. И если Фаллену в целом ничего не стоит найти желающего прокатить его к океану, то Ваня… Блядь. Ваня вернется в Питер, где не будет ни жары, ни океана, ни карамельного капота авто, ни Гаваны, ни рома из горла. Там не будет Фаллена. Совсем. Рудбой трясет головой, будто это может прогнать паршивые мысли, и крепче сжимает руки на руле.
Он делает музыку погромче, вслушивается в текст, подпевает, забивая голову и отвлекаясь. Фаллен, притихший и задумчивый, неожиданно придвигается ближе и проводит прохладной ладонью по Ваниной заросшей щетиной щеке, ласково и мягко. Рудбой подается под прикосновение, трется о руку, а потом аккуратно трогает ладонь губами. Что-то неуловимо меняется между ними, кажется, что они понимают друг друга сейчас без каких-то слов и объяснений, и Ваня больше не чувствует себя глупо и потерянно. Фаллен соскальзывает пальцами с его щеки, слегка чешет под подбородком, как он делает Грише, и это окончательно развеивает все грустные, неуместные мысли.
– Сворачивай налево. Дальше поедем вдоль океана, мой любимый кусок дороги.
– Охуенно.

Метров через триста действительно появляется развилка, и Ваня поворачивает. Еще какое-то время они едут вдоль лесочка и какой-то стройки, а потом… да, там океан. Бесконечный и слепяще яркий, бирюзовый ближе к берегу и густо-синий вдалеке. У Вани перехватывает дыхание от того, насколько вот это настоящее – буквально руку протяни – напоминает открытки и обработанные в редакторах фото. Он паркуется на обочине, и Фаллен понятливо выключает музыку. Дорога идет вдоль каменистого отвесного берега, песчаной полоски почти нет и спуститься к воде тут нельзя, но Ваня все равно выходит из машины и подходит ближе. Океан шумит и движется, волны с уютным плеском разбиваются о камни и насыпь, а воздух очень свежий и соленый. Вкусный. Фаллен подходит совсем неслышно, прижимается правым боком, и Рудбой закидывает руку ему на плечи, притягивая к себе ближе.
– Вроде тот же океан, а не такой, да?
– Да. В городе уже давно помойка, там даже собаки не купаются, по-моему. Когда я только приехал, я думал – ну Гавана! Она же стоит на воде! Представлял что-то… что-то вроде Сочи, знаешь? Пляжи, курорты, отели, еще пляжи, зонтики и шезлонги. А на деле оказалось, что весь выход в море там загажен.
– А местные? Они же ездят куда-то?
– Большинству из них это не по карману. Выбираются раз в пару месяцев куда-нибудь на дикий пляж с хуевым входом и колючими кустарниками вместо пляжа, и отлично. Все, из чего можно было сделать красоту, давно раскуплено застройщиками. – Фаллен говорит как-то зло, почти агрессивно.
– Тебя это бесит, да?
– Да. Совершенно точно бесит. Это и должно бесить, нет? – Фаллен пожимает плечами. – Они живут тут всю жизнь, но на вот эту красоту у них ноль прав. Они всего лишь декорации, добавляющие колорита. Некоторые семьи годами не бывают на нормальном пляже, хотя – вот он, час езды. – Фаллен некоторое время молча хмурится, от Вани не отстраняется, только прячет глаза за темными очками. Но, когда он продолжает, голос у него звучит уже не в пример веселее. – Хотя самое пиздатое, что они счастливые. Что бы ни творилось, они любят здесь каждый прожитый день, каждую свою трудность и проблему. Просто живут. Даже если случается дерьмо, они просто продолжают радоваться всему остальному. Это круто.
Ваня хочет сказать, что Фаллен и сам такой, счастливый и живущий одним днем, но понимает, что он слишком мало знает о нем, его трудностях и огорчениях. Рад бы знать больше, очень, но стенка между ними все еще никуда не делась, и Рудбой в принципе не уверен, что она когда-нибудь исчезнет или сдвинется. Казалось бы: ближе быть уже невозможно, но и дальше – тоже.

Перекусив прямо там, на краю дороги, глядя на бескрайнюю неспокойную воду, они двигают дальше. Фаллен даже предлагает повести, но он делает это так неохотно, что Ваня отказывается. Наблюдая, как тот довольно мостится на пассажирском сиденье, Рудбой не может сдержать улыбки.
Дорога до указателя “Варадеро” занимает еще полтора часа. Они пару раз останавливаются, чтобы отлить и полюбоваться видами, а еще, чтобы купить кокосы, которые продают с пыльного, потрепанного пикапа. Конечно же, Фаллен ругается на цену и матерится, пока пацан лет пятнадцати, ловко орудуя мачете, сбивает с кокосов верхушки и втыкает трубочки.
Чтобы доехать до нужного отеля, они проезжают через центр городка, застроенный вполне современными магазинами и кафешками. Ваня вслух удивляется, как мало тут общего с Гаваной и какое тут все… курортное. Здесь очень много зелени и много красивых, хорошо одетых людей и почти нет ветхости и заброшенности столицы. Фаллен, сверяясь с картой, дает ему указания, куда сворачивать и где в итоге остановиться. Машину они ставят не у самого отеля, а в тенечке недалеко от фруктового лотка, потому что проезжать на территорию можно только проживающим и персоналу.
Чем ближе они к отелю, тем отчетливей Ваня понимает, что он бы тут с удовольствием провел пару дней и с хорошей компанией, но вот в одиночестве точно взвыл бы от скуки. Все очень-очень красивое и яркое, в воздухе витает не только соль океана, но и приторные, навязчивые цветочные ароматы. Красок так много, что даже немного рябит в глазах. Фаллен несколько раз звонко чихает, а когда они останавливаются у внушительных ворот с кованой аркой, мрачнеет совершенно.
– Ненавижу такие места. И людей, которые тут живут. И которые работают.
– У тебя какая-то травма, связанная с этим местом?
– Да. Травма от передоза пафоса и концентрации мудаков на квадратный метр.
– Ну, я вообще-то тоже должен был тут жить.
– Ну не живешь же. И вряд ли ты вел бы себя как заносчивый ублюдок, а? Скорей сидел бы на пляже под зонтиком, весь такой хмурый, с печальными щенячьими глазками и видом “приютите меня, пожалуйста, правда, я злюка и ненавижу весь мир”.
– Эй, неправда! – Ваня пытается не смеяться, но Фаллен так живо и верно описал его состояние на момент прилета на Кубу, что не получается, смех все равно прорывается.
Калитка и вход остаются позади, а масштаб отеля поражает. Дорожки, клумбы, пальмы, мини-кары, строения, домики и зонтики, какие-то лавочки и фонтанчики натыканы везде, куда хватает взгляда. Ваня против воли задается вопросом, как Мирону вообще в голову пришло его сюда отправить, но друг, скорее всего, просто попросил подобрать что-то самое хорошее.
Они находят план-схему с обозначениями на русском и английском, отыскивают на ней ресепшн и двигают в указанную сторону. Рудбою, честно говоря, хочется поскорее искупаться и пройтись босиком по белому песочку, а не разбираться сейчас с деньгами и отменой брони, но Фаллен шагает уверенным широким шагом, а Ване не остается ничего, кроме как следовать за ним.

Все сразу идет не так. Для начала у одного из бассейнов они застают отвратительную сцену. Мужик в плавках, явно русский, чуть ли не орет на девушку-горничную, тыча ей в лицо большим полотенцем. Та молчит, поджав губы и ничего не отвечая, но мужик распаляется все сильнее и уже добавляет мат в свою пылкую речь. Вникать не хочется, но наблюдать за скандалом не хочется еще сильнее, так что Ваня зачем-то вмешивается. Фаллен пытается его удержать за руку, но безуспешно: вот такие сцены всегда бесили.
– Вы извините, но вопрос срочный. – Ваня оттесняет мужика, который сразу замолкает, а сам обращается к горничной: – Милая, ты не подскажешь, как нам добраться до ресепшена?
Мужик что-то начинает говорить, но все же разворачивается и уходит. Девушка совсем молодая, по-своему хорошенькая, но ее портит неприветливое выражение на лице, и Рудбой уже начинает думать, что зря влез.
– А вы вообще кто? – Она окидывает Ваню неприятным, высокомерным взглядом, останавливается на следах от пива на майке, которые уже давно высохли, но невнятные разводы так и остались. Потом ее внимание привлекает Фаллен, который стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. – Вы как попали на территорию отеля? Тут не проходной двор вообще-то.
Ваня даже как-то теряется от такой наглости, правда. Можно было бы списать, что девица расстроена из-за грубого постояльца, но кидаться-то на других людей зачем? Он пытается сообразить, что ей можно ответить, но Фаллен выныривает у него из-за плеча, поддевает одним пальцем бейджик у девушки на форменном платье и читает.
– Алена, да? Обязательно поделюсь с Игорем Сергеевичем впечатлением о вашей приветливости и дружелюбном отношении к вип-гостям. Пошли, Ваня. Сами разберемся.
С девушки слетает все высокомерие, она что-то говорит им вдогонку, но Рудбой уже не слышит.
– Кто такой Игорь Сергеевич?
– Хуй знает, я от балды назвал. Но пусть теперь поволнуется, сучка.
Ваня снова не знает, как реагировать, но теперь на Фаллена, который, явно разбирается во всех этих подковерных туристических играх получше Вани.
Ресепшн они находят. Здание вычурное, с широкой подъездной дорожкой и коваными перилами. Рудбой даже как-то теряется из-за своего затрапезного вида, но Куба это в конце концов, или что.
За стойкой сидит еще одна молоденькая и неприветливая, только в отличие от Алены со светлыми волосами, и форма у нее другая. Она сначала широко улыбается, но потом быстро скисает, разглядев посетителей. Ваня отдает Фаллену свой паспорт и ваучер, по которому он должен был заселяться, и предоставляет ему карт-бланш во всех этих разборках, сам в это время листает буклеты и рекламные проспекты на стойке.
Он не особо вникает, когда расписывается в бумажках. Ему возвращают стоимость за неделю проживания, и он мысленно присвистывает, но пытается сохранить лицо. Мирон ебанулся, если честно. Оллинклюзив, песочек, пальмы и океан, но после Гаваны вся эта роскошь кажется слишком надуманной и неоправданно дорогой. Фаллен, определенно, думает так же – он злющий и какой-то растрепанный, постукивает пальцами по стойке и ждет, пока Ваня закончит.
– И вот еще. Мы хотели бы здесь провести некоторое время. Поплавать, поваляться на пляже, пообедать. Как это можно сделать?
– Пляж, рестораны и бары только для постояльцев. – Девочка, похоже, принимает отмену Ваниного проживания как личное оскорбление, а сейчас получает ментальный оргазм, отказывая им в развлечении.
– Окей. Давайте, мы забронируем номер на сутки. И станем постояльцами.
– К сожалению, простые номера закончились. Ничем не могу помочь. – Администратор улыбается акульей улыбкой, глаза у нее горят таким явным торжеством, что даже неловко.
Фаллен шумно выдыхает, потом открывает рот, намереваясь что-то сказать, но в итоге просто зло смотрит на девушку.
– Пойдем отсюда, заебали эти мегеры. Придумаем что-то другое.
– Эй, – Рудбой притягивает Фаллена к себе немного ближе и говорит тихо, так, чтобы было слышно только им, – подожди меня две минуты снаружи, ладно?
– Зачем?
– Пожалуйста!
Видно, как Фаллену все это не нравится, от него чуть ли не пар валит, но он сдается, просто кивает, разворачивается и уходит на улицу. Рудбой стирает с лица всю приветливость, он тоже умеет быть мудаком, спасибо, и поворачивается к администратору. Она сразу теряет свою надменность, наверное, поняв, что церемониться с ней больше не будут.
– Вы сказали, что номеров нет. Совсем нет?
– В основном корпусе – совсем. Остались только несколько бунгало, они на вип-резерве. Но они…– Ваня прямо видит, как ей хочется сказать, что-то вроде “вам не по карману” – …они очень дорогие.
– Да? Отлично. Есть такое, чтобы совсем на берегу и подальше от остальных отдыхающих?
Выражение растерянности у девушки сразу сменяется на приветливую, хоть и насквозь фальшивую улыбку, и дальше они общаются очень продуктивно и вежливо.

Ваня выходит из корпуса с ключом на старомодной деревянной груше, подробной картой отелей с отмеченным маршрутом и двумя пластиковыми бирюзовыми браслетами. Фаллен сидит на низкой резной скамье под пышной пальмой. За темными очками сложно понять, успокоился ли он или нет, но Рудбой замечает и напряженные плечи, и поджатые губы. Ваня мысленно молится всем богам, чтобы все сработало, потому что уже сейчас он прекрасно понимает, что Фаллен будет не в восторге. Если не в бешенстве.
– Что это? Ты ее уломал? – Фаллен цепляет пальцами один браслетик, крутит в разные стороны, рассматривает выдавленные буквы. – Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу такие места?
– Понимаю. Но я должен заметить, что ты вел себя не лучше, когда мы встретились.
– Что? – Фаллен возмущенно ахает, и Ваня осекается. Ему сейчас только споров не хватает. – Нет, я почти сразу стал милым. Ну, или не сразу. И я со всеми себя так веду. А не только…
– Не только с теми, кто одет, как бродяжка?
Рудбоя чуть-чуть отпускает, когда Фаллен кисло, но все же улыбается. Осталось теперь его уговорить, а там будет океан, песочек и прочая красота. С браслетами можно оставить машину на отельной парковке, так что они двигают к выходу из отеля, но решают по дороге заглянуть на берег.
Песок мелкий-мелкий и совсем белый, рассыпчатый. Он сразу забивается в обувь, и Ваня разувается, постанывая от удовольствия. Фаллен тоже скидывает шлепки, улыбается уже по-настоящему, широко и счастливо. Они доходят до кромки воды, где волны набегают, облизывают песок и тут же отступают назад. Океан теплый, немного беспокойный и невероятно, потрясающе красивый. Пляж широкий и большой, а вот людей на нем поразительно немного, хотя и отель вроде как заполнен под завязку. Ваня, честно говоря, не понимает, как тут можно делать что-то еще, кроме как стоять вот так в ласковой, мягкой воде, зарываться пальцами в песок, подставлять лицо соленому ветру.
– Ваня. – Фаллен вздрагивает, он почему-то очень теряется, когда Рудбой называет его по имени, но сейчас заинтересованно приподнимает брови. Очки он снял, как только они вышли к пляжу. – За Гришей есть кому присмотреть?
– Да. У Миши есть ключи. А почему ты спрашиваешь?
– Дело в том... – Рудбой, блядь, смущается сильнее, чем во время их первого поцелуя, первого секса, первого минета и всего остального вместе взятого. – Дело в том, что я снял тут бунгало. На два дня.
– Ты ебанулся? Да оно… – Фаллен ожидаемо шипит, немного вытаращив глаза, и Ваня подается вперед и зажимает ему рот ладонью.
– Оно дохуя стоит. Но я могу себе его позволить. Мы можем тут переночевать, поплавать… нууу, побыть вдвоем, а потом вернемся. Раз у Миши есть ключи.
Фаллен стряхивает с лица Ванину ладонь, открывает и закрывает рот, снова открывает.
– Так и не оставался бы в Гаване, раз тут так круто?
– Тут круто только на чуть-чуть и в твоей компании. Я говорил, что не жалею ни капли, что остался. Но мы же можем тут немного побыть?
Набегает сильная волна, омывает им ступни, доходит до щиколоток и отступает назад, словно тоже уговаривая Фаллена согласиться. Тот разглядывает пальмы, песок под ногами, яркий океан, на Ваню он не смотрит, и Рудбой почти отчаивается.
– Это слишком дорого.
– Блядь. Ты можешь хоть что-то принять от меня, ладно? Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал за последние дни, понимаешь? И речь не только об охуенном отпуске. Просто разреши мне немножко тебя… побаловать?
– Побаловать? – Фаллен сводит брови домиком, а потом громко смеется, неверяще качая головой. – Побаловать, правда? Откуда ты такой взялся на мою голову, Ваня из Питера?
– Очевидно, из Питера. – Рудбой придвигается ближе, кладет ладони Фаллену на талию, осторожно поглаживает пальцами острые тазовые косточки, и ему как-то плевать, что их сейчас, возможно, кто-то видит. – Собственный маленький бассейн, отдельный выход к пляжу, обслуживание в номер в любое время.
– Да? Мы пойдем ночью купаться голышом, идет?
– Легко!
– И я собираюсь издеваться над каждой горничной, которую мы вызовем.
– Можно даже позвать Алену. Я слова тебе не скажу. Сучись и тролль сколько влезет.
– Ну, это все меняет. Почему мы еще здесь? Я хочу переставить тачку, переодеться и наконец-то залезть в океан по уши. И бухать.
Фаллен быстро невесомо касается Ваниных губ поцелуем и выскальзывает из его рук. Он подбирает их обувь и уже шагает к выходу с пляжа. Невероятный, волшебный океан уже почти не привлекает. Рудбой любуется пружинистой, какой-то довольной походкой Фаллена и почти облизывается в предвкушении отличной пары дней. Главное, не расколоться, что пришлось взять номер для молодоженов.


10.



Ваня не может отделаться от ощущения, что его вырезали из привычной жизни и наклеили на какой-то рекламный плакат, обещающий незабываемый отдых на берегу океана. Все вокруг кажется совершенно нереальным, и Рудбой ждет, что вот-вот он проснется, очнется в питерской квартире, без палящего солнца за окном и несмолкаемого шума прибоя.
Он, наверное, целый час плавает, плавает, еще плавает. Вода теплая и совершенно прозрачная. Подальше от берега, на глубине, он ныряет с открытыми глазами, а наглые прикормленные рыбки даже не думают пугаться, только нехотя уворачиваются от рук, но далеко не уплывают, а некоторые особо борзые – наоборот лезут ближе. Когда от ныряния немного кружится голова, а от плаванья начинают ныть мышцы, Ваня ложится на спину, раскидывается звездой и зависает на водной поверхности. Глаза слезятся от яркого, безжалостного солнца, и их немного щиплет от соленой воды, но даже это не портит настроения. Рудбою так спокойно и хорошо, как не было очень, очень давно. Все проблемы и сожаления словно утекают, растворяются в мягких волнах океана и оставляют Ваню вроде такого же, но совершенно точно другого. Более спокойного, уверенного и, наверное, счастливого.
Он, оказывается, и не помнил, как это охуенно – просто вот так плавать, нырять, не думать о том, что будет завтра, но знать, что на берегу тебя ждут. Это совсем не похоже на поездки на море последние пару лет, но почему-то сами собой всплывают воспоминания, как Ваня еще мелким пацаном ездил в отпуск с родителями и братом. Тогда тоже казалось, что море дает начало какой-то новой жизни, меняет все, делает окружающий мир круче и интересней, а возвращаться домой загорелым и повзрослевшим всегда было здорово. Ваня ловит себя на том, что улыбается глупой широкой улыбкой, и смаргивает выступающие от яркого солнца слезы.
К берегу он возвращается, еле шевеля руками. Уставшее тело начинает замерзать, мышцы гудят, а живот громко урчит. Когда он подплывает ближе к берегу и нащупывает дно ногами, замечает Фаллена. Тот сидит у самой воды и что-то пьет. Он поплавал совсем немного, сразу сказал, что лучше поваляется на песочке, и теперь Ваня чувствует себя чуть-чуть виновато от того, что надолго бросил его одного. Хотя это же Фаллен. Он машет рукой, когда Рудбой приближается, отпивает из огромного бокала, украшенного фруктами, зонтиками и еще какой-то ерундой, и широко улыбается.
Ваня выходит на берег, загребая легкие волны и увязая ногами в мелком песке. Согревается почти моментально, солнце, жаркое и палючее, сушит капли и немного обжигает кожу. На пляже есть несколько шезлонгов и пара широких зонтов, гамак и даже что-то вроде беседки, но Ваня растягивается рядом с Фалленом, прямо так, прижимаясь животом к горячему песку. Он подкладывает руки под голову, а ноги так и оставляет болтаться в воде самыми кончиками пальцев.
– Как же охуенно.
– Я уже решил, что ты двинулся вплавь к родным берегам. – Фаллен смеется тихим, вкрадчивым смехом, от которого у Вани мурашки бегут по позвоночнику. А, может, это под палящим солнцем щекотно высыхают последние капли воды на спине.
– И оставить всех этих бедных людей, на которых ты затаил злобу, на произвол судьбы? Нет уж.
– Эй! – Фаллен пинает его по икре горячей, немного шершавой пяткой. – А кто мне дал карт-бланш на издевательства?
– Ты хороший, я же знаю. – Рудбой смеется себе в сгиб локтя и пытается игнорировать колючие тычки под ребра. – Только прикидываешься злюкой.
– А вот и нет! Я заставил сделать мне самый хитровыебанный коктейль, который у них только есть в меню! И смотри: у меня тут пиво в ведерке для шампанского! Пиво, понимаешь! Ты бы только слышал это “но ведерко для шампанского, а не для пива, сожалеем». Они притащили сначала уродливый мини-холодильник, но я затребовал лед в ведерке!
– Да ты настоящий монстр! – Ване так лениво уворачиваться, что он просто вяло дергает ногой в ответ на очередной щипок. Прикосновения меняются на более ласковые, оглаживают по плечам, но тут же пропадают. Он протестующе стонет: у Фаллена, как обычно, прохладные ладони, и они охуенно ощущаются на разгоряченной коже. Ваня краем глаза ловит движение рядом. – Ты куда?
– За кремом. Надо тебя намазать. И голову прикрой. – Он надевает на Ваню свою кепку и уходит. Хочется пошутить про хлопотливую мамочку, но забота неожиданно приятно отдается теплом в животе и вызывает очередную глупую улыбку.


Состояние ленивое, даже за холодненьким пивом вставать не хочется, так что он решает дождаться Фаллена. Песок ощущается мягким покрывалом, только горячим и слишком подвижным. Ваня перекладывает голову на одну руку, вторую освобождает и зарывается пальцами в песчинки. Они похожи одновременно на соль, сахар и манку, совсем светлые и очень мелкие. Сыпятся с еле слышным шорохом, и Рудбою в голову приходит банальная, избитая аналогия: его время тут, на Кубе, утекает сквозь пальцы так же быстро и неотвратимо. Его время здесь, его время с Фалленом. Наверное, им надо хоть как-то оговорить, обсудить, что делать дальше, что будет, когда у Вани закончится его сумасшедший отпуск. Но спросить об этом вслух значит признать, что… что Рудбою не все равно. Что он хочет сохранить Фаллена в своей жизни хоть как-то – контактом в вотсапе или инстаграмме, другом за границей, к которому можно сорваться, когда дома станет невмоготу. А, может, чем-то иным. Ваня чертовски хочет верить, что он наберется смелости и предложит Фаллену смотаться в Россию, проведать Питер, – и тот согласится так же быстро, как сегодня согласился остаться на побережье. Умная, расчетливая Ванина часть говорит, что это нахуй не надо никому из них: одно дело закрутить курортный романчик, другое – пытаться утянуть его в реальную, настоящую жизнь. Это здесь пьянящий воздух, солнце и пыльная дорога под колесами, а дома – быт, работа, тур и +7 в середине июня. Это тут никому нет дела, с кем ты спишь, а дома есть статус, репутация и дотошные поклонники. Не говоря о том, что сам Фаллен… Он такой же как этот самый песок: завораживающий, неуловимый и забивающийся даже в самую малейшую свободную клеточку.
Ваня понимает – резко и совершенно отчетливо – что только от него самого зависит, что делать с песком. Можно построить из него недолговечный, но прекрасный замок, против воли сохранить на память мелкие крупинки, которые застрянут где-нибудь в складках одежды и будут высыпаться в самые неподходящие моменты. Или же можно попытаться отряхнуться, все равно обсыпаться с ног до головы так, что песок будет скрипеть на зубах и забиваться под ногти, почти возненавидеть его, но нихуя не изменить. А вот сжимать кулак в попытках его удержать, совершенно бессмысленно: чем сильнее давишь, тем быстрее высыпется все до последней песчинки. Так себе выбор, если честно.

Рудбой так глубоко уходит в свои не самые веселые мысли, что возвращение Фаллена он пропускает. Тот с размаху плюхается на Ваню, усаживается верхом на задницу, упирается в бока острыми коленками.
– Ты тут не уснул? Все хорошо? – Фаллен говорит насмешливо, а его тяжесть ощущается приятно и как-то правильно. Рудбой высыпает из ладони последнюю горстку песка, заводит руку назад и легонько проводит по чужому бедру.
– Заебись все. Но ходил бы подольше, точно бы уснул.
– Ужин наш утверждал. Устрицы, омары, все дела. Ну, знаешь, чтоб белка побольше. – Фаллен совершенно недвусмысленно крутит бедрами.
– А что, твой уже закончился?
Фаллен ржет, немного сползает вниз и легонько шлепает Ваню по заднице. Первые капли крема на лопатках почти ледяные, но на горячей спине чувствуются они потрясающе. Он слегка ведет шеей, плечами, затекшими от не самой удобной позы, и не сдерживает довольный громкий выдох. Фаллен не только размазывает крем, он оглаживает спину, разминает мышцы, ласкает кожу. У него сильные, но ласковые руки, и Рудбой с удовольствием подставляется под импровизированный массаж. Касания становятся чувственней и нежней, Ваня слегка заводится. Возбуждение, пока еще легкое и капельку щекотное, начинает закручиваться в паху. Когда чужие пальцы ненавязчиво соскальзывают под край плавок, но тут же поднимаются выше, Рудбой даже чувствует себя слегка разочарованным.
– Вообще тут есть профессиональные массажисты. Если хочешь, можем позвать. Пусть помучают твою больную спину, развалина.
– Нет уж. Мне и так отлично.
– Да? – Вес Фаллена немного смещается, Ваня чувствует, как он наклоняется, но его горячий шепот в ухо все равно неожиданный и слишком волнующий. – Как думаешь, наше бунгало настолько дорогое, что мы можем творить, что захотим?
– Это ты мне скажи. – У Вани волосы на загривке встают дыбом. Никаких больше мыслей. Никакой сонливости и усталости. Остается только Фаллен и его тихий завораживающий шепот.
– Я думаю, да. Если мы решим трахнуться, прямо тут и прямо сейчас, нам ни слова не скажут. – Он наваливается сильней, почти ложится на Рудбоя целиком, а в паху у него твердо. Ваня чувствует. – Знаешь, даже глазом не моргнут, если я решу тебе отсосать. И похуй, что в пятидесяти метрах отсюда живет пожилая супружеская парочка. Отдых класса люкс. В этом есть свои плюсы, да? – У Фаллена сбитое дыхание, голос резкий и слегка сиплый. А еще он двигает бедрами, совсем незаметно, но Ваня четко ощущает скольжение его стояка ягодицами. И почему-то даже не пытается отстраниться: у самого в паху твердеет. – А если я тебя сейчас оседлаю, девочка Алена наверняка вежливо предложит смазку и гандоны. Сервис, епта.
Возбуждение перестает быть мягким, оно скручивает внутренности, но Ваня больше не удивляется, как быстро он теряет голову рядом с Фалленом. Это уже что-то привычное: реагировать на любую двусмысленную фразочку и шутку, откликаться на каждый вызов и вестись на провокации. Он переворачивается на спину, стараясь не столкнуть с себя Фаллена. Тот привстает, упираясь коленями в песок, ждет пока Рудбой ляжет, и садится обратно. Оказывается, он уже успел сменить плавки на любимые джинсовые шорты, и Ваня гладит его по ногам, поднимается до неровной бахромы, останавливается. Фаллен смотрит жадно и с вызовом, у него глаза горят безумным огоньком, и Ване это так нравится, что он всерьез подумывает выкрасть все его темные очки.
– Хочешь устроить шоу? Боюсь, ни один VIP-сервис не спасет, если какой-нибудь ушлый турист снимет нас на видео.
– Всегда хотел стать звездой ютуба.
– Ютуба? – Ваня немного подкидывает бедра так, что Фаллен смещается выше, сидит у него теперь почти на самом паху. Его джинса удобно скрывает все лишнее, а вот тонкие плавки Рудбоя обтягивают твердеющий член бесстыдно и вызывающе. – Я думал, мы тут серьезные вещи обсуждаем, а ты про Ютуб. Я рассчитывал как минимум на Порнохаб.
Фаллен ложится сверху. Он прижимается пахом к паху, двигает бедрами, медленно и тягуче, и Ваня не сдерживает стона. Да, день в разгаре, да, они все же не на необитаемом острове и кто-то может появиться в любую секунду, но это только впрыскивает в кровь адреналин. Рудбой гладит Фаллена по плечам, позвоночнику, спускается до поясницы и проскальзывает под пояс шорт. И не сдерживается, матерится.
– Что же ты, блядь, делаешь… – Под грубой джинсой ничего нет, только прохладная гладкая кожа. Ваню почти подбрасывает от возбуждения, он притягивает Фаллена к себе еще, хотя, казалось, что ближе некуда, сжимает его ягодицы, задает темп. – С ума меня сводишь.
– Тебе полезно.
Ткани не так уж много, но она все равно жутко мешает, хочется кожей к коже, но и оторваться друг от друга не получается. Фаллен хрипло стонет, смотрит на Рудбоя диким взглядом и неожиданно не целует, а размашисто лижет Ване губы. Должно быть смешно, но почему-то заводит только сильнее. Языки сталкиваются, сплетаются. Край оказывается слишком близко, Ваня хрипло вскрикивает в поцелуй, не сдерживается, кусает Фаллена за губу, а тот в отместку больно тянет его за волосы. Так жарко, дышать нечем, песок уже не кажется мягким и ласковым, больно царапает, наверное, все же обожженную спину. Какая-то глупая подростковая возня превращается в охуенный, чувственный почти-что-секс, и Рудбой просто теряет голову. Появись тут сейчас хоть все жильцы отеля в компании персонала и гидов, он не смог бы сказать себе "хватит". Фаллен больно сжимает зубы на Ваниной мочке и тихо всхлипывает. Он прогибает спину, его бедра дрожат. Когда после тихого "Ваня" Фаллен расслабляется и замирает, Рудбоя швыряет в выматывающий головокружительный оргазм.

Они какое-то время приходят в себя, неторопливо целуясь, осторожно касаясь друг друга, словно боятся что-то спугнуть. Спина неожиданно отдается болью на каждое даже малейшее движение, и Ваня шипит сквозь зубы. Фаллен приподнимается, смотрит внимательно и заинтересованно. Он сейчас такой растрепанный, расслабленный и… мягкий, что Рудбой испытывает совершенно бессмысленную гордость. Пока не получает легкий, но обидный щелчок по носу.
– Ты идиот. У тебя вся спина была в креме, а ты улегся ей на песок. Наверняка все себе натер, да и смывать тяжело будет.
– Я виноват? Серьезно?
Фаллен в ответ только ехидно улыбается, легко встает на ноги, и чуть морщится, поправляя шорты, на которых расползлось влажное пятно.
– Иди отмывай спину, несчастная жертва сексуальных посягательств. Нехрен лишний песок в домик тащить, там его и так достаточно.
– Не поможешь? – Ваня нарочито пошло двигает бровями, в ответ на что Фаллен закатывает глаза и мотает головой.
– У нас там жрачка какая-то накрыта. Так что далеко не заплывай, ага?
– Ага. – Прежде чем вернуться в воду, Рудбой ловит Фаллена за шлевку шорт, притягивает к себе и смотрит внимательно, пристально. Тот неловко ерзает, почему-то теряется и прячет глаза. – Не буду.
– Что?
– Мне охуенно с тобой. Здесь, и в Гаване, и вообще. – Признание дается на удивление легко. Это совершенная правда, все так и есть. И Ваня не жалеет о словах. Даже наблюдая, как Фаллен на секунды каменеет, застывает – не жалеет. – Просто хочу, чтобы ты знал.
– Я знаю. – Улыбка, немного натянутая и неуверенная, растягивает губы Фаллена. Он мнется, но потом будто обмякает, улыбается уже по-настоящему, ослепительно и ярко, так, что в уголках глаз собираются морщинки. – И... и мне. Но не задирай нос. Я все еще помню, что меня обещали как-то по-особенному баловать. – Он выворачивается, отступает на пару шагов. – Пиздуй смывать песок.


Вот в таком "цивилизованном" курортном отдыхе есть свои плюсы. У них потрясающее бунгало с местным колоритным дизайном, но напичканное хорошей техникой и удобствами типа джакузи и душевой кабины с десятком разных насадок. После перекуса Фаллен непреклонно объявляет послеобеденную сиесту, так что они просто ничего не делают и пережидают палящее солнце в тени у бассейна, чтобы не добить Ванину все-таки подгоревшую спину.
А еще Ваня, впервые за все время пребывания на Кубе, ловит хороший интернет. Он сразу заливает в инсту пару фото пляжа, пишет несколько твитов и отправляет сообщения родителям, прикрепив селфи на фоне пальмы. На фото видно, что на носу от солнца вылезли веснушки, обычно совсем незаметные, но почему-то кажется, что мама оценит. Он даже не успевает загрузить почту, когда ему звонит Мирон. Звук в вотсаппе слегка запаздывает, но картинка хорошая. Они болтают минут пятнадцать, хотя Ване сложно увиливать от прямых ответов. Он расскажет все, когда вернется. Наверное. Но не сейчас – под насмешливым взглядом Фаллена. У Мирона куча вопросов, он спрашивает про отель, про погоду, про океан и все остальное, а потом начинает с жаром обсуждать присланный Рудбоем материал. Он такой родной и знакомо пышущий энергией, но Ваня толком не может сосредоточиться, только довольно улыбается и поддакивает в нужных местах. Но все равно отвлекается. Фаллен валяется на животе на мягкой лежанке у их маленького личного бассейна, болтает ногой в воде и покачивает головой под тихую музыку, играющую у него на телефоне. Он одет в белый отельный халат, который только слегка прикрывает бедра. Ткань тонкая, красиво обтягивает ягодицы, и Ваня залипает. Мирон дозывается его, видимо, не с первой попытки, и в окошке видеосвязи выглядит по-настоящему удивленным. На вопрос «ты там с кем?» Ваня отвечает «с хорошей компанией», и друг выглядит почти шокированным. Он знает, чего Рудбою стоил разрыв отношений и развод, знает, как тяжело ему отвыкать от людей и как нелегко снова с кем-то сходиться. У Вани к самому себе тоже примерно дохуя вопросов, но он только пожимает плечами, игнорирует недоуменный взгляд Мирона и по-быстрому сворачивает разговор. Потом, подумав минуту, кидает сообщение: "у меня все охуенно, правда. спасибо за отпуск". В ответ прилетает краткое "я хочу подробностей", и Ваня отсылает ему селфи, уже другое, с выставленным в камеру факом.
Он вяло листает ленту инсты, оставляет пару лайков, но, если честно, ему совершенно неинтересно, что происходит в Питере, мире, вселенной и во всех остальных местах. Напоследок он отписывается Порчи, отправляет ему пару фоток в личку, и отрубает интернет. Наблюдать за Фалленом сейчас в десятки раз интересней, чем за фото красоток с идеально-выверенными удачными ракурсами и за понтами друзей-знакомых. Рудбой пользуется возможностью, делает несколько фото тайком. Хочется до дрожи в пальцах отщелкать Фаллена не на айфон, а на нормальную камеру, попросить попозировать. Именно такого – расслабленного и капельку пьяного от коктейлей, которые он смело разбавляет привезенным с собой ромом. Сделать портрет крупным планом, чтобы поймать блеск глаз с красивым разрезом и капризный изгиб нижней губы. А еще – отснять сотню кадров, постепенно и медленно освобождая Фаллена от халата: плечи, лопатки, острые позвонки, ямочки на пояснице. И более откровенные, порочные, на грани порно, а, может, и за ней – он бы тоже сделал. Ваня так ярко представляет, какие фото могли бы выйти, видит их почти наяву. У Фаллена яркая, неукротимая энергетика, которую сложно запечатлеть на снимках, Рудбой бы намучился, пока ловил ее в кадре, определенно, но результат бы того стоил. Он бы обязательно сделал целую серию черно-белых, контрастных снимков. И еще одну, полную ярких природных красок, которых тут в избытке. Но приходится довольствоваться четырьмя кадрами в галерее телефона: даже не спрашивая, Рудбой знает, что никакой фотосессии не будет.
Ване кажется, что именно сегодня что-то изменилось. Фаллен немного ослабил оборону, подпустил к себе чуть-чуть ближе и перестал прятаться за своей ехидной маской. Рудбою хочется дожать, выспросить, вытряхнуть его из брони, но он этого не делает. Замок. Все-таки замок, сколько бы он ни простоял. Никаких сжатых кулаков и попыток отряхнуться.
Он выкуривает сигарету, залпом допивает остатки пива из бокала, потягивается и встает с кресла. Плавать в бассейне, имея настоящий океан в трех шагах, кажется кощунством, да и с Ваниным ростом ему хватит, пожалуй, трех хороших гребков, чтобы добраться до противоположного бортика, но освежиться хочется. Он стаскивает шорты и голышом прыгает в воду, намеренно поднимая кучу брызг. Ваня проплывает несколько раз туда-обратно, потом выныривает недалеко от Фаллена и хватает его за стопу, которой он так и продолжает болтать в воде. Тот уже лежит не на животе, а на боку, наблюдает за Рудбоем смеющимися глазами и даже не пытается освободить ногу, только шевелит пальцами.
– Ты выглядишь как медведь, которого пытаются искупать в ванной. Тебе тут тесновато, да?
– Ну мне же запретили пока идти на пляж. – Ваня слегка приподнимается, почти ложится на бортик бассейна, наполовину оставшись в воде. Фаллен от него в каких-то сантиметрах и насмешливо смотрит свысока. – Знаешь, один очень властный тип.
– У него на тебя планы, которым может помешать сгоревшая в лоскуты спина? Да, знаю такого. Тебе лучше его слушаться. – Фаллен кивает с умным видом, отпивает очередной коктейль, морщится и откидывается на спину. Короткие полы халаты распахиваются, оголяя бедра почти полностью, и Ваня решает, что уже наплавался.
Он подтягивается на руках, выбирается из бассейна и берет полотенце. Фаллен лежит, почти полностью прикрыв глаза, но наблюдает за ним из-под ресниц. Ваня вытирает волосы, чтобы с них не капало, и нависает над лежанкой. Она слишком узкая для двоих, но крепкая на вид и с мягким приятным покрытием. Самое то. Он уже упирается в кушетку коленом, легонько тянет за пояс халата, когда Фаллен поднимает правую ногу и отпихивает ею Ваню от себя.
– Душ. Вооон там. Специально после бассейна. Я не собираюсь слизывать с тебя хлорку и всякую дезинфицирующую дрянь.
– Может, это я собираюсь с тебя что-нибудь слизывать? – Рудбой ворчит для вида, вполсилы пытается убрать упирающуюся в грудь стопу, но сдается.
Специальный душ правда есть. Ваня сначала думает быстро ополоснуться, но, прежде чем выключить воду, оборачивается на Фаллена и давится воздухом. Тот лежит, глядя на Рудбоя жадным лихорадочным взглядом и широко расставив ноги. Он неспеша дрочит себе, облизывает Ваню глазами, дышит широко открытым ртом. Рудбою одновременно хочется оказаться рядом вот прямо сейчас, срочно, но и подразнить – хочется тоже. Они так и смотрят друг на друга, разделенные парой метров и раскаленным воздухом, не говорят ни слова, но все понятно и так.
Фаллен сдается первым. Он мягко поднимается с лежанки, задевая ногой стоящий на полу бокал и роняя его, берет полотенце и подходит к Ване, тянется к вентилю крана, не обращая на летящие на него брызги, и выключает воду.
– Думаю, ты уже все смыл.
– Да? – Рудбой позволяет себя вытирать, послушно поворачивается. Фаллен быстро промакивает влагу на коже полотенцем, сорвано громко дышит, а потом лезет целоваться. От него несет крепким алкоголем и чем-то сладким, но Ваня с удовольствием слизывает посторонние вкусы с его губ.
Уже в бунгало, на широкой постели, Рудбой вспоминает обещание "баловать". Фаллен – разморенный и с красными щеками, в задранном халате и с совершенно поплывшим взглядом. Его хочется вылизывать, ласкать, гладить, трахать, доводить до исступления. Хочется делать с ним все: самое грязное и самое романтичное, самое приземленное и волшебное. У Вани не остается больше каких-то комплексов и тормозов. У него остается только Фаллен.

Рудбой не уверен, какие воспоминания о Варадеро в нем сохранятся дольше: дорогущее роскошное бунгало с охуенным сервисом, бесконечный бирюзовый океан, сумасшедший неоновый закат, ночное купание голышом или что-то другое, подкинутое подсознанием. Может, как они составляли глупый список клише из романтических комедий, которые надо обязательно выполнить, отдыхая на курорте. Но свой первый сделанный минет, распахнутые в неверии карие глаза, Фаллена, выгибающегося под ним в оргазме, и соленый, вязкий привкус на языке – да, это Ваня точно запомнит навсегда. Хотя, пожалуй, для друзей и родных стоит заранее приготовить готовый рассказ о том, что ему больше всего понравилось на кубинском побережье. Правду они вряд ли оценят.


11.


Они выезжают вечером следующего дня. Фаллен даже не думает садиться за руль, сразу перекидывает Ване ключи и располагается на пассажирском сиденье. Солнце, уже совсем мягкое и ласковое, остается у них за спиной, когда они выезжают сначала с парковки отеля, а потом и из самого Варадеро.
Рудбою приходится буквально ловить себя за язык, чтобы не ляпнуть что-то о возвращении домой. Когда и почему квартирка, в которой он провел только пару, пусть и охуенных, ночей стала восприниматься "домом", он и сам не понимает. Выезжая на трассу, он поражается, настолько чувства схожи с теми, что он испытывает, возвращаясь с выходных, проведенных у родителей в Пушкине. Вроде и время провел охуенно, но дольше оставаться уже не хочется. Вот сейчас Ваня вообще не представляет, как он тут проторчал бы все время путевки. Особенно без Фаллена. Отель со всем своим великолепием, белоснежным пляжем и высококлассным сервисом оказался, безусловно, хорош, но с каким-то неистребимым налетом искусственности. Натянутые улыбки персонала; хоть и вкусные, но слишком надуманные блюда; идеальное бунгало, в которое страшно было зайти, не смыв песок с ног. Да, океан, пляж, пальмы – это все круто, но Гавана, совершенно не такая вылизанная и комфортная, затрагивает что-то внутри, воспринимается уже совсем родной.
Дорога пустая, и Ваня прибавляет газу. Если не появится какое-нибудь стадо каких-нибудь животных, то часам к восьми они уже будут в городе. Машина радостно отзывается, не капризничает, да и в целом слушается Рудбоя отлично. Тело напитано солнцем, а мышцы приятно гудят от плаванья и какого-то бесконечного, потрясающего секса. Оторваться от Фаллена становится сложнее с каждым проведенным вместе часом, и это пугает, если честно. Даже сейчас, за рулем, Ваню так и подмывает дотронуться, коснуться, хотя бы положить руку на колено и сжать на пару секунд. А, может, воспользоваться безлюдной, пустой дорогой, свернуть на обочину, поцеловать. Или затащить к себе на колени, обнять, смять тонкий хлопок футболки, пересчитать позвонки, оставить на шее очередной след. Рудбой сам на себя злится, трясет головой в попытке отогнать неуместные мысли и задается вопросом, что за гормональный бум с ним вообще происходит. И самое стремное, что Фаллен – конкретно сейчас – вряд ли оценит хоть какие-то поползновения в свою сторону, а Ваня даже понятия не имеет, в чем именно проблема и в чем он виноват.
Это произошло, когда они уже освободили бунгало и шли на ресепшн, чтобы отдать ключи. К Ване совершенно неожиданно подлетела в меру симпатичная дева в одном купальнике, полезла обниматься и стала бурно радоваться, что "встретила тут самого Охру". Она оказалась фанаткой Мирона, так что и Рудбоя – ожидаемо – узнала. Ваня хоть и не был в восторге, но радостный треп послушал, поулыбался, от фотки отказался, телефон свой не дал и попросил не палить его место пребывания в соцсетях. Хотя бы какое-то время. На всякий случай. Дева согласно покивала головой, лихорадочно блестя глазами, и стало ясно – сольет все сейчас же, еще и фотку со спины тайком щелкнет. На прощание она еще раз крепко обняла Ваню, прижавшись мягкой полуобнаженной грудью и заверила, что напишет ему в инсту. В целом Рудбой только порадовался, что встреча случилась, когда они уже выезжали, а не когда сосались на каждом углу выделенного им пляжа. А вот Фаллен… Фаллен надулся. Кроме «мы вообще собираемся ехать или нет?» он Ване и слова не сказал с того момента.
Это бесит и немного выводит из себя. Потому что они так охуенно съездили и уже столько всего перепробовали друг с другом, что должны, наверное, мысли читать и понимать с полуслова, а не молча гнать по дороге, переваривая свои собственные проблемы и не общаясь.
Разбираться с чужими заебами никогда не входило в список любимых Ваниных дел, но конкретно сейчас игнорировать не получается. Даже музыка, которая всегда громко орет у Фаллена из телефона, сейчас играет раздражающе тихо и ненавязчиво. Рудбой пытается держать себя в руках, не заводиться, но благодушное настроение, в котором они оба прибывали два дня, рассеивается без следа, оставляя после себя только соленый привкус на губах. Совершенно не от океана.
Его хватает еще минут на пятнадцать. Фаллен все так же сидит, практически повернувшись к Ване спиной, иногда прикладывается к пиву и рассматривает пейзаж за окном так увлеченно, словно видит его впервые. Рудбой украдкой поглядывает на него, замечает и упрямо сжатые губы, и сердитую складку на лбу, и почему-то именно вот такой показательно недовольный вид становится последней каплей. Ваня резко скидывает скорость, игнорирует кряхтение машины и съезжает на обочину, сильно вывернув руль. Фаллена от неожиданности кидает на дверцу, он выставляет руку, пытаясь удержаться, но все равно обливается. Он наконец-то обращает на Рудбоя внимание и разворачивается всем корпусом.
– Ты охуел? Предупредить нельзя было?
– О, так ты со мной разговариваешь?
– Что? – Фаллен хмурится еще сильнее, потом кривится, разглядывая разводы от пива на одежде, и Ваня неожиданно вспоминает, как в их первую совместную поездку сам вот так же сидел, облитый, только водой. – Понятия не имею, о чем ты.
– Да? А знаешь, что я думаю? – Лицо Фаллена принимает показательно скучающее выражение, а брови привычно сходятся домиком. – Ты просто взбесился из-за фанатки. Из-за того, что она повисла у меня на шее.
– Ты не в себе. – Фаллен фыркает, но так неестественно и фальшиво, что Ваня понимает – он угадал, хотя и ляпнул наобум.
– Ты приревновал. И это глупо, пото...
– Блядь, что ты несешь?! Я никого никогда не ревную. Это бессмысленное и тупое чувство. Потому что люди – свои собственные, а не чьи-то! И уж тем более –
Рудбой не слушает. Но замечает все: и широко распахнутые, какие-то испуганные глаза, и сбившееся дыхание, и румянец, расползающийся по скулам. Он и сам жалеет, что бьет вот так, напрямую, хочет остановиться, но слова сами собой срываются, не давая Фаллену договорить.
– Бессмысленно и тупо вести себя так, как ты ведешь. Весь такой мудрый и свободный, но дуешься из-за полнейшей херни. Или твои советы распространяются на всех, кроме себя самого?
– Я не дуюсь. Я просто…
– Просто?
– Я просто устал. И ненавижу все эти отели. И соскучился по Грише. Мы, знаешь ли, очень привязаны друг к другу. – Фаллен теряет весь свой гонор, выглядит по-настоящему растерянным, почти ошарашенным. Он опять поворачивается к Ване спиной и утыкается взглядом в окно, заканчивая спор.

У Рудбоя что-то щемит в груди, ему хочется сейчас завести разговор и о своем отъезде тоже, спросить, что они будут делать дальше, выяснить все окончательно и не мучиться неизвестностью. Просто содрать сейчас этот раздражающий пластырь одним болючим движением, а там – будь, что будет. Но он не спрашивает. Трусит.
– То есть все нормально? Никаких проблем?
– Абсолютно. Все заебись. – Фаллен говорит в окно, даже не взглянув на Ваню. И это совершенно не устраивает.
– Вот и отлично.
Рудбой с усилием тянет Фаллена за плечо на себя, заставляет развернуться. Тот упирается и пытается стряхнуть Ванину руку, но сдается и обмякает. Он начинает что-то говорить, но Рудбой ловит его раздраженное "ну что еще?" губами, слизывает языком и проглатывает вместе с чужими выдохами. Он хочет так много всего сказать, но вместо этого целует так нежно и ласково, как только умеет, не пытается побороть или захватить инициативу, только делится теплом и ощущениями. Фаллен не отвечает долго, пиздец как долго, но все же подается вперед, придвигается ближе. Он кладет свою прохладную и, кажется, подрагивающую ладонь Рудбою на шею, скользит к затылку, легонько тянет за отросшие волосы. От этого пробивает дрожью, Ваня почти повторяет движение Фаллена, вплетает свои пальцы в длинные пряди, перебирает их. Воздух становится густым и вязким, он одновременно и соленый, и сладкий, и немного горчит. Рудбой мягко прикусывает чужие губы, толкается языком в тягучем, медленном ритме. Это кажется таким интимным и личным, самым… чувственным, что до сих пор между ними происходило, и Ваня теряет себя окончательно, растворяется в горячем воздухе, солоноватом ветре и ласковых прикосновениях.
Он не знает, сколько они вот так проводят, целуясь и сплетаясь в неудобном объятии: может, пару минут, а, может, час. Фаллен отстраняется первым. Закатное солнце расцвечивает его волосы золотым и немного красным, делает похожим на цветную иллюстрацию детских сказок и чуть-чуть на диснеевского героя. Рудбой перебирает, наматывает чуть влажные пряди на пальцы, легонько чешет затылок Фаллена ногтями, вызывая у того кривую улыбку. Тягучая гитарная мелодия, играющая на телефоне, заканчивается, и начинает играть Агузарова. Снова возвращается ощущение нереальности, киношности. Словно их снимает сейчас камера, а резкий высокий вокал, поющий про губы и вишневый закат, – слишком буквальный, но чертовски подходящий саундтрек. Фаллен, кажется, думает так же: как-то невесело улыбается и качает головой, но тихо подпевает. Ваня не может, просто физически не может видеть его вот таким непривычно уязвимым и открытым, хочется разрядить обстановку, пошутить, снова поцеловать или достать пиратский клад со дна моря – что угодно сделать. Лишь бы у Фаллена исчез страх из глаз, растерянность и совершенно непонятная сейчас обреченность. Рудбой гладит его по щеке, уже слегка колючей от отросшей щетины, проводит пальцем по губам и оттягивает левый уголок вверх, заставляя улыбнуться. Фаллен поддается, но потом прикусывает Ване указательный палец, не больно, но мурашки от этого все равно маршируют ровным строем по позвоночнику.
– А вообще жаль. – Рудбой пытается разбавить повисшую неловкость, которая хоть и вроде перестает быть неуютной и давящей, но все равно раздражает.
– Жаль что?
– Что не приревновал. – Фаллен пытается что-то ответить, но Ваня прижимает к его губам палец, не давая сказать. – Потому что я – определенно да. В клубе тогда. И когда думал, что Гриша – нихуя не кот. Между нами ни хрена еще не было, а я бесился. Просто так. Прикинь?
Фаллен долго молчит, но потом все же прочищает горло и отвечает.
– Это… Я не знаю, что сказать. Это со мной бывает редко, если ты заметил, но вот сейчас – совершенно точно не знаю.
– А хули тут говорить. Не самое странное, что случилось со мной за отпуск. Я въехал к незнакомому чуваку и отказался от отеля, даже не сообщив близким. Гулял с канистрами в сорокоградусную жару вместо того, чтобы поехать и просто заправиться. И замутил с парнем! И провел с ним охуенный мини-отпуск в бунгало для молодоженов. Трахнулся с ним, отсосал ему… и вообще делал… всякое. Так что, знаешь, я решил, что нахуй не буду ничему больше удивляться. Ты же мне сам советовал не думать, а чувствовать? Вот. Считай, я следую твоим мудрым советам.
У Фаллена сбивается дыхание и он смеется прямо в Ванины пальцы, уже по-настоящему, громко и заразительно. Он облизывается, задевая подушечки языком, и тихо выдыхает: "Поехали домой, а?".

Рудбоя наконец-то отпускает. Он проворачивает ключ зажигания, но машина не заводится. Она несколько раз кашляет, даже, кажется, хрипит, а движок молчит. Ваня пробует еще и еще, но результат остается прежним: послушная, сговорчивая детка, которая слушалась Рудбоя с момента их знакомства, отказывается двигаться, заводиться и подавать какие-либо признаки жизни.
– Ты сломал мне тачку! – Фаллен старается выглядеть возмущенно, но Ване кажется, что он сдерживается изо всех сил, чтобы не заржать.
– Можно подумать, она была целая и невредимая и никогда вообще не глохла до этого. Может, сядешь за руль и попробуешь завести? Ты же ее лучше знаешь.
– Нихуя. У меня мини-отпуск, в котором меня балуют. Ничем не могу помочь. – Фаллен надевает темные очки и закидывает ноги: одну на переднюю панель, другую – высовывает в открытое окно. И отпивает большой, долгий глоток пива. Сученыш. – Ты же спец по машинам, ты и разбирайся.
Настроение против всякой логики подскакивает. Рудбой пробует еще раз завестись, совершенно безрезультатно, и с тяжким вздохом выходит из машины. Ему, конечно, хочется верить, что достаточно будет открыть капот, поразглядывать внутренности тачки с умным видом, и все решится само собой. На деле он и в Питере не возится с машиной сам: проще и быстрее заехать в сервис, да и любви к таким занятиям у него попросту нет. Что и говорить о ретро-чуде, в котором все держится чуть ли не на скотче. Даже со своими, более чем скромными, знаниями Ваня понимает, что под капотом полный пиздец: творческий беспорядок, какое-то нелогичное переплетение проводов, а запчасти совершенно очевидно от разных марок. Да, все ухоженное, блестящее и чистенькое, но так сильно отличается от образцовых и привычных машин, что Рудбой абсолютно точно не собирается туда лезть. Он рассматривает всю эту красоту еще пару минут, потом сдается, захлопывает крышку и возвращается в салон.
Фаллен, уже окончательно повеселевший, дрыгает головой в такт музыке – какой-то безжалостной русской попсе – и ехидно улыбается, поглядывая на Ваню. Он снова собрал волосы в хвостик, а очки закинул на манер ободка, так что Рудбою видны и ямочка на правой щеке, и смеющие глаза, и маленький круглый синяк на лбу, который Фаллен поставил себе вчера, стукнувшись о бортик бассейна во время их неловкой попытки претворить в жизнь очередное романтическое клише.
– Ну что? Починил?
Ваня старательно игнорирует насмешку, на пробу проворачивает ключ зажигания, машина снова кашляет, но так и не заводится. Рудбой поднимает руки перед собой, признавая поражение, и смотрит на Фаллена.
– Я вообще не знаю, как она еще ездит. Там какой-то полный трэш. Так что прости, разбирайся сам.
– Вот еще. – Фаллен садится на сиденье ровно, потом тянется до кнопки, закрывающей крышу, поднимает окна. Ваня молча наблюдает за его манипуляциями. – Давай, выходи.
– Мы что, пешком пойдем?
– Да, сотку километров. Почему бы и нет.
Рудбой наблюдает, как Фаллен достает с заднего сиденья его, Ванин, рюкзак, закладывает туда оставшееся пиво и, подумав, добавляет полупустую бутыль рома. Ваня уже начинает верить, что они правда попрутся пешком, и мышцы уже от одной мысли начинают ныть и гудеть. Но он послушно вылезает из машины.
– Эммм.. Может, лучше подождем попутку? Должны же тут туристические автобусы ездить?
– Уже все проехали. Последний – полтора часа назад. Следующий только утром.
– Тогда давай в Варадеро вернемся? Всяко ближе? Переночуем еще ночь, а с утра придумаем что-то.
Фаллен проверяет водительскую дверь, нежно гладит машину по крыше и только потом подходит к Рудбою. Он смотрит с такой ласковой издевкой, как на совсем-совсем дурачка, что Ваня понимает: его опять разводят.
– Я позвонил своему механику. Часа через полтора, ну два, и нас, и тачку заберут. А пока мы прогуляемся, тут деревня в десяти минутах ходьбы. Продолжим тебя культурно просвещать.
Ваня только закатывает глаза и двигает вслед за Фалленом. Что-то выяснять и доказывать в ближайшее время он точно не собирается.

Они возвращаются немного назад, по направлению к Варадеро, и буквально через пару минут натыкаются на рассохшийся, выгоревший на солнце указатель. Рудбой не может разобрать, что там написано, только стрелка однозначно указывает в сторону юга. Фаллен уверенно сворачивает с дороги на достаточно широкую тропу без какого-либо покрытия, но с глубокими выбоинами от колес. Идти неудобно, Ваня то и дело спотыкается и царапается о колючие кустарники, но заебаться по-настоящему не успевает: они выходят к тому, что, видимо, по местным понятиям считается деревней. На деле Рудбой даже дать определение этому не может: десяток крошечных домов, построенных вплотную друг другу, одна лавка, которая уже закрыта, и что-то вроде колодца. Чуть поодаль от домов припаркован старый, очень старый, грузовик, в котором угадывается родство с советским автопромом, там же стоит большая телега, с привязанной к ней тощей кобылой. Ваня жадно оглядывается по сторонам, стараясь не пялиться очень уж неприкрыто. Почти все дома стоят открытыми нараспашку, и у них нет никакой, даже малейшей территории, с заборчиком или садиком, или еще чем-то таким. Да и вообще все жилье выглядит так, словно его сляпали на скорую руку из веток, глины, соломы и пары кирпичей, а сверху мазнули краской в надежде, что это придаст строению пристойный вид. А еще чуть дальше, примерно между стоянкой грузовика и домами, разведен костер, вокруг которого сидят люди на грубо сколоченных лавках. Всего человек десять, может, двенадцать, громко переговариваются, смеются и, кажется, что-то пьют-едят. Появление гостей они сначала не замечают, но зато их замечают собаки – две дворняги, похожие между собой как капли воды. Псины заливисто лают, но не кидаются, остаются в стороне.
Ваня уже хочет предложить подождать, когда их заберут, в машине, но один из мужчин встает от костра и направляется в их сторону. Фаллена, в отличие от Рудбоя, ничего не напрягает: он приветливо улыбается, делает несколько шагов навстречу, не выпуская Ваниной руки. Сначала кажется, что местный житель – почти старик, он тяжело и неспеша двигается, загребая пыль ногами, и не торопится радоваться гостям. Но вблизи становится ясно, что он примерно одного с ними возраста, только очень уставший, потрепанный жизнью и дочерна загоревший. Они перекидываются с Фалленом несколькими предложениями на быстром невнятном наречии, которое Ване так и не дается, но разговор совсем не напряженный, наоборот. Мужчина кивает пару раз, а потом лучисто улыбается и молодеет сразу лет на десять, указывает на костер, еще что-то добавляет и возвращается к остальным. Собаки только сейчас подходят ближе, обнюхивают, радостно виляют хвостами, жмутся к ногам. Они совсем не милые, не симпатичные, скорее страшненькие: тощие и с залысинами на боках, но Ваня все равно не сдерживается и гладит их по лобастым головам, чешет за ушами.
– Что это за место?
– Вроде рабочего лагеря, но люди тут живут по полгода, иногда дольше. Там, за теми деревьями, – Фаллен указывает направление, – тростниковые плантации. В основном урожай идет на элитные сорта рома, экспортные. Есть почти такие же кукурузные, но там платят хуже. Тут хуевые условия, но – по здешним меркам – хороший заработок. В основном работают не местные, а приезжие из центра острова. Там совсем плохо с работой.
– Но тут же… блядь, тут же ничего нет? Какой-то рабский труд.
– Знаешь, есть и вполне современные способы сбора, но на таких людям почти не заработать. Так что… они рады и такой работе, поверь. И не надо их жалеть: они вполне довольны жизнью и радуются, что могут содержать свои семьи.
Фаллен пожимает плечами и невесело, криво улыбается. Он ведет Ваню за один из домов, где обустроено что-то вроде летнего душа и рукомойника, чтобы чуть-чуть смыть дорожную пыль.

А потом они усаживаются у костра вместе с жителями деревни. С каждой секундой становится все темней, солнце уже окончательно село, и весь свет идет только от костра. Рудбой оглядывается по сторонам, но так и не замечает электрических лампочек, фонарей или чего-то такого: только лампадки и свечи в окнах некоторых домов. Его поражает, что до сих пор существуют такие места. Он искренне думал, что подобное осталось только где-то в Африке, в дикой саванне, совсем вдали от цивилизации. Но Гавана, пусть старомодная и ветхая, но с современными гаджетами и благами прогресса в каких-то ста километрах. А Варадеро, где Рудбой еще сегодня видел собственными глазами плазму в восемьдесят пять дюймов и плескался в джакузи, и того меньше – сорока километров нет. А тут живут люди. Настоящие, живые. Без электричества и средств связи, в нищенских, ужасных условиях. Живут так, чтобы кто-то такой, как Ваня, мог попить хорошего рома, и чтобы их собственные семьи могли хоть как-то существовать.
Наверное, что-то отражается на его лице, потому что Фаллен придвигается совсем близко и шепчет рассерженным тихим шепотом:
– Прекрати. У тебя такое ебало, что нас сейчас выставят, да еще и по шее надают. И не вздумай отказываться от угощения, они обидятся и решат, что ты брезгуешь.
– Но пиздец же.
– Может, и пиздец. А, может, твоя жизнь – пиздец. Или моя. Хватит, а? Просто… впитывай это, ты все равно ничего не изменишь. Не накладывай свое привычное на чужое.
У Вани все равно тяжко на душе, но он понимает, что Фаллен в чем-то прав. Когда Рудбою протягивают тонкую картонную тарелку, он искренне улыбается и громко благодарит. Здешняя лепешка жестче, неприглядного серого цвета и пахнет землей, но поразительно вкусная. Ваня уминает и ее, и обжаренный на костре кукурузный початок на удивление быстро и с удовольствием. От еды по телу растекается тепло, но воздух после заката становится наоборот холодным и каким-то колючим. Фаллен зябко ежится, придвигается ближе к костру, и Рудбою очень хочется его обнять, но вот сейчас точно не стоит. Здесь все же не Гавана, в которой взгляды более широкие и терпимые, и не дорогой отель на курорте, в котором за бабки на что угодно закроют глаза. Так что Ваня просто тянется к рюкзаку, долго в нем роется, достает свою запасную футболку и протягивает ее Фаллену. Тот сначала удивленно вскидывает брови, но потом понимающе и благодарно улыбается. Футболка ожидаемо огромная, достает ему почти до локтей и, наверное, достанет почти до колен, если встать, но Фаллен хотя бы перестает трястись. А еще он теперь прижимается бедром, и Ваня не собирается отстраняться: от этого разливается тепло в груди и оно намного жарче костра.
Когда все доедают, одна из женщин, возраст которой разобрать невозможно, собирает тарелки, уносит их, а возвращается с подносом, заставленным небольшими чашками. Ваня не улавливает момент, когда появляется котелок, в воздухе просто растекается пряный и густой аромат алкоголя и специй. Фаллен тихо поясняет, что это что-то вроде грога, сваренного из самодельного рома, больше напоминающего самогон, и тростникового сока. Люди вот в таких поселениях согреваются им холодными ночами, а еще он вроде как предотвращает всякие болячки. Запах стоит одуряющий, и, когда Ване протягивают чашку, исходящую паром, он благодарно кивает.
Тот мужчина, который вышел им навстречу, отходит от костра, что-то держа в руках. И только сейчас Рудбой замечает маленький странный домик с расставленными свечками, цветами, еще какими-то штуками непонятного назначения. Домик этот сделан в разы добротней и качественней всего остального, он аккуратно выкрашен яркими красками и вообще странно, что Ваня не заметил его раньше – настолько вызывающе он тут выглядит. Мужчина укладывает на небольшой каменный приступок еду, но не ту, которая была у всех, а лучше – фрукты, какое-то мясо и даже сладости, потом ставит туда же чашку с грогом и некоторое время сидит рядом, прикрыв глаза.
– Что это? Алтарь? – Рудбой наклоняется к Фаллену, старается говорить тихо.
– Что-то вроде. Их еще называют дома-жертвенники. Тут очень странно все с религией. Они верят, истинно верят, но скорее язычники, чем католики, понимаешь? Они чтят святых, но каждый своих, кто-то древних африканских божков, кто-то канонных библейских. Жутковатая, но пиздатая смесь. И мне иногда кажется, что у них реально налажена обратная связь. В отличие от более… правильных религий.
Фаллен еще рассказывает всякие мелочи, приводит в пример Альму с ее "сумасшедшими бусиками", а Рудбой слушает, слушает с огромным интересом и впитывает в себя новые детальки, делающие Кубу Кубой.

От горячего напитка уже немного клонит в сон, а день кажется бесконечным, и у Вани стойкое ощущение, что они застряли тут навсегда, провели часы, дни, годы. Один из мужчин достает небольшую потрепанную гитару, затягивает что-то волнительное и капельку томное, к нему подключаются почти все остальные. Это так красиво, что Рудбой локти кусать готов, так сильно хочется поделиться этим с друзьями, семьей, да и вообще со всеми, кто будет готов слушать. Но не выйдет. Желание выхватить телефон, снять на камеру или хотя бы на диктофон уже не появляется, оно растворяется в понимании, что такие вечера и песни не для кого-то. Не для ютуба или инстаграмма, а только для вот этих людей, уставших от тяжелого труда и знойного дня. Ну и для некоторых редких гостей.
Фаллен зевает, укладывает голову Ване на плечо и начинает тихо подпевать. Он не знает слов, просто мурлычет под мелодию, и это заставляет Рудбоя глупо улыбаться. Он как раз допивает последние капли из своего стакана, когда Фаллен дергается, встает и отходит. Ваня провожает его взглядом, видит, как тот разговаривает по телефону. Кажется, они тут все же не застряли навечно.
– За нами приехали. Идем. – Фаллен смешно кутается в Ванину футболку и осоловело моргает. Рудбой встает, разминает затекшую спину и борется с желанием обнять его крепко-крепко.
– Ну тогда двигаем, раз приехали. А мы сами выйдем на трассу? Темно же – пиздец.
– Попрошу сейчас нас проводить.
– Слушай, а… может, им денег оставить? Для них, наверное, и пятьдесят баксов охуенная сумма.
– Охуенная. – Фаллен подходит ближе и стучит указательным пальцем Ване по лбу. – А ты так и не понимаешь. Они гостеприимно пустили нас за стол, а ты им бабки суешь? Здесь так не делается. Я оставил им ром и пиво в качестве благодарности. Для них этого достаточно, господин меценат.

Их действительно провожают, даже не до трассы, а почти до самой машины. Молчаливый пожилой мужичок, старше того, первого, ни слова не говорит за весь путь, но приветливо машет на прощание. Когда он скрывается из виду, Ваня не сдерживается, притягивает Фаллена к себе и целует, глубоко, медленно. Соскучился. Оказывается, вот так запрещать себе трогать и касаться другого человека даже в течение какого-то часа – полный отстой. Фаллен смеется, но с готовностью отвечает.
В тачке уже кто-то ковыряется, а рядом стоит старенький грязно-синий пикап. На приветствие Фаллена из-под капота выглядывает молодой круглолицый мужчина, и Рудбой поражается, как сильно он отличается от жителей деревни, хотя возраста они примерно одного.
Фаллен радостно улыбается и безуспешно пытается строить виноватое лицо, но механик и не выглядит сильно злым или недовольным. Они что-то обсуждают, а Ваня с удовольствием закуривает, выпускает в темное небо ровные кольца дыма.
– Нас сейчас отвезут домой на пикапе, а Камило разберется с деткой и пригонит ее в Гавану.
– А если не разберется? Здесь ночевать будет?
– Поверь, разберется. И вот ему как раз денег мы сунем. За все неудобства.

Они устраиваются в кузове. Водитель выдает им большое тонкое покрывало, потому что воздух действительно уже совсем прохладный. Сначала они едут, сидя в обнимку, но машину на ухабах трясет, они все время сталкиваются то лбами, то чем-нибудь еще, и Ваня решает, что так он и часа не выдержит. Он ложится, подложив под голову рюкзак, и сразу становится удобнее. Фаллен укладывается на Ванино плечо затылком, некоторое время мостится и укладывается, укрывает их обоих одеялом и наконец-то замирает, довольно выдохнув. Небо над ними – черное-черное и яркое от звезд. Завораживает, уносит куда-то далеко, а все кочки и неровности дороги перестают иметь значение. Даже сонливость развеивается, и единственный минус сейчас, что целоваться не слишком удобно. Все, о чем получается думать, что час для такого путешествия, для такого звездного неба, для такого воздуха, для такого Фаллена рядом – слишком мало. Возможно, вся жизнь – более подходящий срок.


12.


Минуты, часы, дни мчатся с какой-то сумасшедшей скоростью, но вместе с тем время тянется, словно вязкая, сладкая патока. Впечатления наслаиваются одни на другие, переплетаются в единое полотно с сумасшедшим, но прекрасным узором. Ваня уже не уверен, была ли их поездка на Варадеро на самом деле, или же ему она просто приснилась. Может, вообще Куба, Гавана, тачка с карамельными боками, Фаллен – ему приснились.
По утрам они ходят кормить котов, днем обязательно заглядывают к Альмам хотя бы на чашку кофе, почти каждый вечер идут на час-другой в клуб, а по ночам поднимаются на крышу, разглядывать звезды и городские огни. А дома разве что ночуют. Машину ремонтируют быстро, так что удается смотаться на Карибское побережье. Которое красивое, да, и которое, конечно же, Карибское, но в целом не отличается от Варадеро слишком уж сильно. Так, разве что поставить себе галочку и залить фото в инсту с соответствующим тегом и локацией. Ваня вообще ловит себя на том, что единственное здесь, стабильно удивляющее и поражающее, – это Фаллен. Все остальное уже привычно и знакомо, Рудбой даже начинает ориентироваться в городе, может сам догулять до рынка или набережной, заучивает-таки десяток слов на местном диалекте, чем в глубине души очень гордится. Окна без стекол действительно оказываются удобней, стряпня у Альмы откровенно вкусней баснословного оллинклюзива, а лишние выторгованные пару куков вызывают довольную улыбку не только у покупателя, но и у продавца. Ваня думает, что может привыкнуть быть здесь. Хотя кому он врет? Уже привык. Вписался, растворился, перестал выделяться в толпе местных, несмотря на все еще славянское ебало, серьги в ушах и забитые руки.
Фаллену приходится выходить на работу в отель на пару часов в день, и Рудбой тратит свое собственное время на прогулки, фотографии и музыку. Он пишет и пишет, читает под насмешливым Гришиным взглядом, сохраняет сырые, но такие долгожданные наработки в папочке “HVN” и чувствует себя всесильным. Работы, конечно, еще до хрена, но как же охуенно больше не ощущать высасывающую пустоту вместо азарта и вдохновения.

Ваня просто живет, восторженно и жадно. Пока в один момент на него не наваливается осознание, что до отлета остается чуть больше двух суток. Наваливается тяжелой, неподъемной плитой, вышибает воздух из легких и выбивает все умиротворение за доли секунды. Рудбой тут же сохраняется, выключает бук и кидает взгляд на часы: скоро можно уже забирать Фаллена из отеля, а до этого… наверное, прогуляться? Он чешет за ухом сидящего у него на коленях кота, потом осторожно перекладывает его на соседний свободный стул. Сердце колотится быстро и как будто раздраженно, по спине скатываются капли пота, и Рудбой только сейчас понимает, что ему пиздец как жарко, что дышать почти нечем, да и общее состояние готово перевалить за отметку “привет, паника!”. Он идет в ванную, выкручивает кран с холодной водой на полную и засовывает голову под струю. Шум в висках постепенно стихает, сердце чуть-чуть успокаивается, хотя теперь стучат зубы, а с волос течет. Ваня нащупывает в кармане пачку, закуривает прямо там, в ванной, игнорирует холодные капли, щекотно ползущие по шее, и мокрые следы на полу. Он смотрит на свое отражение в зеркале и задается вопросом, какого хуя с ним вообще происходит.
Ведь это всего лишь отпуск, жаркая далекая страна, отсутствие каких-либо проблем и рамок, пьянящая свобода и ощущение счастья. Он совершенно точно уже скучает по Питеру, по друзьям и семье, по стримам, по концертам и вообще по всему. Но только вот возвращаться домой значит взглянуть на себя самого трезвым, взрослым взглядом и разобраться: вот это все, волшебное и чудесное - это часть самого Вани или же без Гаваны и Фаллена рядом оно исчезнет, развеется легким дымом, а тоска и уныние снова вернутся? Опять становиться тенью, мрачной и невеселой, не хочется, а от одних воспоминаний о последних месяцах почти тошнит.
Никаких ответов в зеркале нет. Вода с волос капает на сигарету, и Ваня раздраженно трясет головой, потом все же тянется за полотенцем и вытирается. Он постепенно приходит в себя, докуривает, тушит бычок под краном. Когда Рудбой выходит из ванной, он буквально тут же спотыкается взглядом о вход во вторую комнату. Ту, в которой, по идее, должен был ночевать и в которой он в итоге ни разу и не спал, а заходил туда только за вещами. Потому что каждую ночь он проводит с Фалленом. Мало сна, много ласк, очень много секса и странных разговоров “ни о чем”. За все это время Ваня так и не узнает чего-то личного или откровенного, нет. Но он узнает любимые блюда и цвета, предпочитаемое количество ложек в кофе, заучивает почти все песни из плейлиста и запоминает вкус кожи на лопатках и пояснице. И пропадает окончательно. Рудбой понимает это прямо сейчас: что все, Фаллен у него под кожей, в мыслях и в сердце... везде. Что каким-то образом посторонний человек заново собрал Ваню по кускам, вернул его из бледной копии в настоящего и полноценного, напомнил, как нужно любить жизнь и каждый ебаный день. И не важно, что и как случится дальше, но снова погрязнуть в рутине, утонуть в самокопании и рефлексии, – этого Ваня позволить себе больше не может. Дать слабину и разрушить, перечеркнуть, осквернить всю ту ебанутую сказку, в которую он попал? Ну уж нахуй.
Никаких намеков на панику не остается: только злая решимость и азарт, желание срочно что-то делать, куда-то идти, а лучше – бежать. Энергия клокочет внутри и разгоняет кровь. Ване становится тесно в квартире, а воздух кажется вязким и горячим, хотя домашний термометр показывает комфортные +21. Рудбой возвращается в ванную, ополаскивается буквально за пару минут, наскоро вытирается, но потом залипает, выбирая свежую майку. Почему-то хочется выглядеть хорошо. Время снова демонстрирует, как странно оно течет, игнорируя все Ванины желания, и оказывается, что до конца рабочего дня Фаллена остается только пятнадцать минут. Рудбой последний раз разглядывает себя в зеркале, рассовывает по карманам ключи, деньги и телефон, надевает очки и выходит из дома.

На улице как-то уж слишком непривычно: очень парко и влажно. Рудбой уговаривает себя, что дома это была не паника, а реакция на странную погоду. С моря находят темные, тяжелые тучи, и, хотя солнце еще высоко, кажется, что света не хватает. Ване пока не довелось застать здесь ни одного дождя, потому что не сезон совершенно, но от предвкушения щекотно в животе. Он любит дожди, не такие мерзкие и затяжные, как в Питере, а сильные грозы, мощные, стеной. В памяти всплывает зазубренное в школе “тропические ливни”, и Рудбой представляет, как здорово будет устроиться на балконе, с чаем или чем-то покрепче и с Фалленом под боком, и наблюдать за стихией. Можно снять видос и залить его в сторис, пусть даже Мирон после этого скорей всего оборвет все средства связи с вопросами, почему это Рудбой не на бережку океана, а в городе. Вообще, забавно, как раздрай в душе совпадает с капризами погоды, но почему-то это немного примиряет Ваню с действительностью.

По дороге Ваня встречает знакомую соседскую дворнягу, которая с удовольствием подставляется под ласку, потом он кивком здоровается с женщиной за прилавком с фруктами, где они с Фалленом иногда что-то покупают, и останавливается послушать мальчишку лет семи, играющего на гитаре, но все рано доходит до отеля за восемь минут.
Он усаживается прямо на бордюр через дорогу от центрального входа, достает сигареты и просто какое-то время пускает кольцами дым в темное, предгрозовое небо. Птицы, которые в городе редко когда заметны, носятся с громким щебетом по улице, низко-низко, почти зачерпывая крыльями пыль на дороге. Мороженщик, не закрывающий свой лоток раньше восьми вечера, громко ругается на погоду и нехотя собирается. Практически все люди, проходящие сейчас по переулку, нет-нет, да и бросают взгляд на небо, хмурятся и ускоряют шаг. Похоже, ждут тут не легкий летний дождик. Поднимается ветер, метет по земле мелкий мусор и листья, кружит песок, и Ваня против воли заражается общим тревожным настроением, но приближение грозы все еще скорее волнует, чем пугает.
Рудбой с интересом разглядывает, как молодой парень из соседнего с отелем магазина закрывает большие окна тяжелыми ставнями, ловко передвигаясь по стенам и цепляясь за невидимые выступы, когда появляется Фаллен. Он так же, как и все остальные, бросает обеспокоенный взгляд на небо, хмурится, но потом находит глазами Ваню и сразу расплывается в широкой улыбке. От этого в груди теплеет.
Фаллен приближается пружинистым быстрым шагом, засунув руки в карманы и привычно нацепив темные очки. Рудбой любуется им, совершенно открыто и откровенно, даже не пытаясь как-то скрыть радость от встречи. Вроде и виделись около трех часов назад, но уже хочется снова коснуться, притянуть поближе, усадить себе на колени. Или запустить руки Фаллену в волосы и растрепать их, стянуть резинку с хвоста и навести полный беспорядок, игнорируя недовольное ворчание. Но вместо этого Ваня выкидывает в ближайшую урну затушенную сигарету, улыбается в ответ, встает с бордюра и делает пару шагов навстречу.
– Привет.
– Привет. – Фаллен останавливается от Рудбой в каком-то десятке сантиметров, так, что они почти соприкасаются плечами и носками обуви. Он закидывает очки наверх, щурится от все еще яркого солнца и внимательно вглядывается в Ванино лицо. – Как твой творческий процесс? Шагаешь к Грэмми семимильными шагами?
– Нахуй Грэмми. Там все куплено. Но все заебись. – Рудбой не сдерживается, аккуратно берет руку Фаллена в свою, поглаживает большим пальцем косточку запястья. Тот довольно хмыкает и руку не убирает. – Как у тебя? Довел кого-нибудь из туристов до слез?
– Вот еще! – Фаллен фыркает, немного сдвигает ладонь и переплетает свои пальцы с Ваниными. – Сегодня я был особенно мил. На меня даже, кажется, никто не жаловался.
– Неужели? Тогда ты заслуживаешь награды, я думаю.
– Это, конечно, может быть связано с тем, что я прятался весь день в подсобке у девочек с ресепшена и ни с кем из туристов не общался. Но мне версия о том, что я очень милый, нравится больше.
Ваня качает головой и смеется. Он уже давно понял, что Фаллен работает каким-то особым образом, помогает только единицам, большую часть времени на своем месте даже не появляется, но при этом ценится начальством за какие-то особые заслуги. И почему-то увольняться и искать что-то еще он не собирается, хотя, по Ваниным скромным догадкам, с такими знаниями языка и местных особенностей он вполне мог бы найти и другое занятие.
Фаллен придвигается еще ближе, и они теперь касаются не только ладонями и пальцами на ногах, но и локтями, плечами. Он сильно запрокидывает голову, вглядывается в темное небо, а Ваня глаз не может оторвать от вен на его шее, острого кадыка и чертовой родинки. На коже еле заметные следы от поцелуев и укусов, и Рудбою многого стоит не кинуться сейчас же обновлять каждый из них. Фаллен, сволочь такая, все видит: уже смотрит не на небо, а бросает на Ваню хитрые взгляды из-под ресниц, провокационно улыбается и дразнит.
– Кажется, наша культурная программа на сегодня выходит скромной: добраться до дома и не утонуть по дороге.
– Думаешь, ливанет сейчас? – Ване, если честно, плевать и на культурную программу, и на приближающуюся грозу. Он уже хочет поскорее домой.
– Получается, что ливанет. – Фаллен ехидно улыбается, перекатывается с пятки на носок и весело поглядывает на Ваню. И тут же о землю ударяются первые тяжелые, крупные капли.
Город словно затихает, на улице становится практически безлюдно за какие-то секунды. Гул нарастает, стук капель об асфальт, о крыши домов и машин становится громче и громче. Со стороны океана раздается оглушающий раскат грома, и ливень рушится стеной.
Фаллен крепче стискивает Ванину руку, тянет его в сторону, куда-то под навес, но Рудбой просто стоит посреди улицы под теплым, почти горячим дождем и слизывает капли с губ. Он снимает бесполезные очки, цепляет их за ворот майки и тянет Фаллена к себе.
– Банальщина и сопливые клише распространяются только на Варадеро? – Говорить приходится громко, почти кричать, чтобы было слышно сквозь шум дождя.
– А что, есть предложения? – Фаллен смешно и бесполезно трясет головой, пытаясь отряхнуться от воды на волосах, но ливень такой силы, что ничего не выходит.
– Да. Есть.
Целоваться под дождем странно и, наверное, глупо. Одежда, мокрая и тяжелая, липнет к телу, кажется неподъемной, мешает касаться друг друга. Ване сейчас нет дела до того, смотрит ли кто-то на них или нет, ему сейчас вообще нет дела ни до чего и ни до кого, кроме Фаллена рядом. Губы у того теплые и очень влажные, Ваня слизывает с них дождевые капли, даже не пытается углубить поцелуй или толкнуться языком, просто мягко ласкает. Когда они отстраняются друг от друга, кажется, на них не остается ни единой сухой нитки. Фаллен прыскает, счастливо улыбается, скидывает шлепки и подхватывает их свободной рукой. Во второй все так же зажата Ванина ладонь. Рудбой тоже разувается, потому что смысла в обуви уже нет никакого. Мостовая под ступнями теплая и приятная на ощупь, кривая, конечно, но зато без острых камешков.
Идти босиком неожиданно охуенно. Шлепать по лужам и мелким ручьям, полоскать ступни в воде, брызгаться друг в друга, снова целоваться. В одном из переулков, через который лежит путь домой, крыши прячут их от дождя, но без теплых капель становится прохладно. Фаллен ежится, и Ваня прижимает его лопатками к стене, накрывает своим телом, пусть тоже мокрым, хоть выжимай. Вот сейчас он целует по-настоящему: с напором, жадно, взахлеб, вылизывая рот и прикусывая губы. Фаллен стонет в ответ, и звук его голоса неожиданно громко отражается от стен. Рудбоя накрывает таким желанием, что руки просто трясутся. Он прижимается к Фаллену еще ближе, сминает ладонями мокрую ткань его футболки, гладит везде, куда удается дотянуться. Хочется раствориться, вплавиться друг в друга и просто перестать существовать где-то, кроме этого самого момента. Фаллен в Ваниных руках мягкий и податливый и тоже заведенный до предела, он сильно царапает Рудбою поясницу, хватается так крепко, что это почти больно. Они не могут оторваться, расцепиться, отодвинуться хоть на миллиметр. Их общее сумасшествие на двоих.
Ваню уже колотит от возбуждения, от желания дотронуться без чертовых неподъемных шмоток, которые липнут и мешают двигаться, когда в переулке на секунду становится светло-светло, а, спустя доли секунды, совсем рядом одуряющее грохочет гром. Фаллен подскакивает от неожиданности, Рудбой дергается, и они больно сталкиваются сразу и носами, и лбами. На мгновение воцаряется оглушающая тишина, но потом грохот повторяется, уже дальше, а по переулку разносится дружный хохот.
До дома почти бегут. Воздух уже совсем не теплый, а еще Ваня мысленно хоронит и телефон, и деньги, рассованные по карманам. И он волнуется за Фаллена, которого от холода потряхивает, а его тонкие губы пусть и продолжают улыбаться, но дрожат и приобретают синюшный оттенок. Рудбой уже, кажется, готов нести его на руках, чтобы согреть хоть немножко, но они наконец-то добираются до дома. У подъезда натекла огромная лужа, и они, решив, что терять в общем-то нечего, идут прямо через нее. Вода доходит им почти до щиколоток, Фаллен сдавленно матерится, но все равно смеется. Ване тоже хорошо. Мокро, но очень хорошо.
Они оставляют лужицы в холле, на лестнице, у двери квартиры и внутри, на коврике. Одежду с себя стягивают прямо в прихожей, сталкиваясь коленями и локтями. Возбуждение остается там, в темном сыром переулке, а сейчас дико хочется согреться, залезть в душ и выпить чего-нибудь горячего или горячительного. Идут в ванную вместе под осуждающим и недовольным Гришиным взглядом.
Ваня и сам не заметил, что продрог так сильно: вот тебе и тропический ливень. Руки ходят ходуном, и открыть кран получается не с первой попытки, а, наверное, с пятой. Ванна у Фаллена древняя, широкая и глубокая, на толстенных гнутых ножках, и два взрослых мужика на удивление легко в ней умещаются. Только вот горячая вода течет тонюсенькой струйкой, совершенно не помогая согреться, а делая еще хуже. Фаллен уже совсем-совсем замерзший, пробует растирать себя руками. Но, кажется, это плохо помогает. Так что Рудбой мылит жесткую мочалку, разворачивает Фаллена к себе спиной, проводит от плеч до ягодиц сильным движением, оставляя пенный след, потом еще раз и еще. Кожа под прикосновениями краснеет почти сразу же, согревается. Ваня захватывает и грудь, живот, не разрешает себе опускаться ниже, хотя у него в паху уже тяжелеет. Рудбою больше не холодно, совсем. Фаллен довольно постанывает сквозь зубы, упирается ладонями в кафельную плитку, послушно подставляется под мочалку и Ванины руки. Кран громко шумит, как-то странно кашляет, и горячая вода наконец-то начинает течь с хорошим напором. Оторваться от Фаллена невероятно сложно, но Рудбой делает над собой усилие: крепит душ, регулирует температуру и добавляет на мочалку еще геля, взбивает пену. Сильные струи приятно бьют по замерзшей коже и разносят тепло по всему телу, а пар сразу наполняет небольшое помещение. Фаллен все так же упирается ладонями в стену, только чуть-чуть двигается, чтобы попадать под душ целиком. И Ваня физически ощущает, как его мозг перестает работать. Он снова скользит губкой по спине Фаллена, по красивому, почти кошачьему прогибу, по ямочкам на пояснице и россыпи мелких родинок на левой ягодице. И проигрывает сам себе. Не глядя, отбрасывает мочалку, прижимается сзади, обнимает, собирает языком капли воды на плечах и шее, целует, потом сжимает зубы, прикусывает кожу, даже не пытаясь быть деликатным, – прекрасно знает, что Фаллену нравится. Тот прогибается еще сильнее, жмется, потирается, и, кажется, тоже согревается окончательно. И мир вокруг снова теряет свое значение, как и десяток раз до этого, как каждый раз, когда Ваня ощущает ответную волну желания. Ванна скользкая от мыла и пены, пар мешает что-либо рассмотреть, вода затекает в уши, нос и глаза, но это так несущественно. Потому что с Фалленом все слишком просто: ловить общий ритм, разделять раскаленный воздух между губами, пускать пульс в одном сумасшедшем бешеном галопе. Делить что-то, что только между ними. И не важно, что случится дальше, но эти моменты уже Ванины. Их общая с Фалленом магия. Движения, ощущения и чувства, секунды и минуты, напоминающие, как это: быть живым.

Они валяются в горячей ванне после, долго, пока пена не растворяется совсем, а подушечки на фалангах не сморщиваются окончательно. Фаллен долго пытается заставить Ваню разглядеть в этих самых морщинках на коже рожицы, даже рассказывает про каждый их палец отдельную историю, нелепую и сюрреалистичную. О том, как души переселяются в пальцы, а появиться на поверхности человечки могут только в воде. Ваня никаких лиц не видит, но над историями ржет, просто не сможет сдержаться. Все байки рассказываются убийственно серьезным тоном, и, если бы Рудбой знал Фаллена немного хуже, он бы легко поверил, что тот настоящий псих, искренне верящий в человечков, души которых заключены в подушечки пальцев.
Когда вода остывает, Фаллен ворчит, что снова начинает замерзать, и нехотя выбирается из Ваниных рук. Рудбой с удовольствием наблюдает, как он медленно, тщательно вытирается и пристально разглядывает новые синяки и засосы в зеркале. И да, Ваня даже не пытается сдержать довольную, широкую ухмылку: Фаллен расслабленный и удовлетворенный, так что повод гордиться собой есть. Ване так охуенно и лениво, что он остается лежать еще минут пятнадцать, но потом становится скучно, и он все же выходит.

В комнате чуть слышно работает телевизор, кажется, какой-то местный музыкальный канал. Фаллен валяется на кровати, замотанный то ли в халат, то ли в какую-то шаль странной расцветки, дрыгает ногами и тихо разговаривает с Гришей. Ваня останавливается на пороге и просто смотрит, не может перестать.
Мысли снова скачут, напоминают о скором возвращении домой, настроение портится. Рудбою хочется вернуть себе ту свою уверенность, которая бурлила внутри еще несколько часов назад, хочется снова ясно поверить, что отъезд ничего не изменит и что с Фалленом они все как-то решат. Только вот этот дом – не его. Город – не его. Страна – не его. Даже кот. И Фаллен тем более – не его. Всплывает сказанная по дороге из Варадеро фраза, что люди не чьи-то, а свои собственные. И вот сейчас Ваня это ощущает до больного остро. Можно прикидываться сколько угодно, мимикрировать, подстраиваться и притворяться, но эта жизнь не его. У него работа-любимый город-друзья-семья-поклонники-музыка-стримы.
Гавана – передышка и возможность вдохнуть воздух полной грудью, да. Но жить постоянно так, как живет Фаллен, без привязанностей и обязательств, без четкого плана на будущее и перспектив, – нет, это совсем не Ванино. Его приютили, пустили сюда, в чужой мир на чуть-чуть, проявили гостеприимство, но без него, Рудбоя, этот самый мир вряд ли рухнет. Кот Гриша забудет о временном жильце через неделю, одна из Альм сплетет новый браслет для кого-то еще, а Фаллен найдет себе другое развлечение. Думать о таком больно, во рту появляется кисловатый привкус, но Ваня знает, что вот именно сейчас он себе не врет. Он пользуется неожиданной минутой трезвости на полную и пытается представить другой вариант: свою питерскую квартиру, заставленную брендовыми кроссами и компами, и Фаллена в ней, не совсем такого, как сейчас, но тоже загорелого, со смешным хвостом и в любимых джинсовых шортах. Фаллена без зноя и пыли Гаваны, без Гриши и любимого ретро-авто, без странной работы и привкуса рома на губах. Пытается представить – и не может. Потому что Вани не бывает неделями дома во время туров. Потому что в Питере Мирон, Порчи и еще десяток Ваниных близких людей, для которых Фаллен будет не в счет, а просто чудиком и фриком.
У Рудбоя почти темнеет в глазах, он опирается плечом о дверной косяк, чтобы удержать равновесие. Хочется что-то разбить, сломать, надавать самому себе по голове за то, что даже не пытался осмыслить и признать все немного раньше, пока еще не было поздно. И блядски хочется придумать хоть что-то, найти хоть какой-то способ соединить два разных, никак не пересекающихся мира. Ваня не успевает себя остановить, слова вылетают, кажется, без особого участия его самого.
– Что мы будем делать, Ваня?
– Что? – Фаллен отвлекается от Гриши, смотрит на Рудбоя сначала радостно и с интересом, но улыбка стекает с его лица за секунды. – Ну, дождь вроде закончился. Хотя все равно небо в тучах, так что предлагаю окопаться дома.
– Я не про сейчас.
– Да? – Фаллен пожимает плечами, напускает на себя равнодушный, собранный вид, который Ваня ненавидит всей душой. – Выражайся внятно, что ли?
– Я про то,… – слова царапают горло, словно застревают, и приходится прокашляться, – … я про то, что мне уезжать скоро. И я… и я хочу понять, что нам делать дальше.
Фаллен садится на кровати, подгибая под себя одну ногу. Он закрывается, захлопывается, огораживается гигантской стеной. Ваня уже знает, чем закончится разговор, и с каким-то отупением рассматривает его одеяние – наверное, то самое пончо, которое Фаллен купил, когда только прилетел в Гавану.
– А что нам делать? Жить. Тебе – писать музыку, выступать и чем ты там еще занимаешься в своем Петербурге. Мне – прятаться от туристов, завоевывать доверие бродячих котов и пытаться не угробить детку еще хотя бы пару лет.
– И мы что, просто скажем друг другу: “Пока, спасибо за трах, всего хорошего” – и все? – Ваня хочет остановиться, равнодушно пожать плечами и сказать “окей”, но внутри все клокочет, внутренности словно сжимает ледяным кулаком. В правом виске начинает сильно ломить.
– А ты предлагаешь что-то другое? – Фаллен вскакивает с кровати, он начинает шагать по комнате туда-сюда, все время натыкаясь на мебель, и должен выглядеть смешно в своем странном цветастом балахоне. Рудбою, наверное, впервые с момента знакомства нет никакого дела до его обнаженных бедер, не прикрытых пончо или чем-то еще. – Ты собираешься завязать с карьерой? Что-то я сомневаюсь. Или предлагаешь мне бросить все и мотнуться на любимую родину, чтобы… чтобы.. – Он замолкает на полуслове. Ване хочется его переубедить, сказать, что все не так, что есть выход. Но беда в том, что он и сам выхода не видит.
– Я не знаю.
– Ты не знаешь?? – Фаллен, обычно сдержанно саркастичный, совершенно не такой эмоциональный, сейчас буквально расплескивается весь, от него фонит агрессией, злостью. Болью. – Не знаешь, так и не надо вот этого всего. Нахуя все усложнять? Мы отлично проводим время. Но тебе обязательно, блядь, нужно усложнять, да?
– Ваня…
– Да не Ваня я. Ваня остался где-то там, в другой жизни. Фаллен. Мы договаривались, помнишь? И мне не нужны никакие отношения, ясно? Ни по перепискам, ни на две страны, никакие не нужны. – Рудбой хочет найти в себе силы, поймать Фаллена в охапку, обнять, сжать крепко-крепко, остановить всю эту недо-истерику, но ему самому так муторно и плохо, что он даже пальцем шевельнуть ни в состоянии. – Тебе нужен был кто-то, чтобы отвлечься от развода. Мне, допустим, тоже. И… – Фаллен замолкает, утыкается в лицо руками, с шумом выдыхает, как будто пытается успокоиться и взять себя в руки. Когда он снова смотрит на Ваню, у него холодное, отстраненное лицо, сдержанное и серьезное. Только вот тоску и обреченность в глазах спрятать не удается. – Мне жаль, что все немного… что все зашло слишком далеко. Но это ничего не меняет.
Рудбой не может, просто физически не может здесь больше находиться. Он боится себя и того, как дорог ему стал Фаллен, боится не справиться и натворить чего-то непоправимого.
На то, чтобы одеться уходит три минуты, на поиск сухой обуви – еще пять. Мокрые вещи, которые были свалены на пороге, сейчас аккуратно развешаны по всей квартире, а намокшие купюры сохнут на комоде. Мобильный, наверное, тоже где-то сушится, но Ваня не хочет ни сам его искать, ни тем более спрашивать у Фаллена. Он находит в рюкзаке наличку, берет карту и накидывает толстовку, хотя потряхивает сейчас совершенно не от холода. Фаллен молчит. Только неотрывно провожает Ваню пустым и тяжелым взглядом.

Улицы практически пустые, большинство лавок закрыты, работают некоторые кафе, но Рудбою не хочется никуда заходить. Он равнодушно наматывает круги по знакомому району, выходит на набережную. Тут немного более людно, неунывающие туристы фотографируются на фоне мрачного тяжелого неба и неспокойного океана. Ваня не хочет ни о чем думать, потому что уже в общем-то и не о чем, просто усаживается на высокий бордюр, свесив ноги над водой.
Наверное, нужно было сказать Фаллену что-то еще, убедить, что он не просто увлекся, пытаясь забыть неудавшийся брак, успокоить. Донести, что это все не так работает. И что просто так, по щелчку пальцев, люди не забывают друг друга, когда вместе настолько хорошо. И что просрать, упустить, разрушить все до основания дело-то одного разговора, а вот исправить потом может и не получиться. Да много чего сказать, блядь. Хотя бы то, что даже чертов развод не пугал Рудбоя так сильно, как перспектива уехать отсюда и не увидеть Фаллена больше никогда.
Сидеть у воды холодно, ветер неприятно забирается под толстовку, трепет сырые, не просохшие после ванны волосы, и Ваня решает уйти. Он шатается без какого-либо толка, заходит в дорогой туристический магазинчик и тратит кучу бабла на сувениры и глупые майки с надписью “Viva Cuba libre”. Купить все это можно в три, а то и в четыре раза дешевле, если уйти дальше от центра, но Рудбой сознательно так не делает. Тупые, бессмысленные поступки не помогают заполнить пустоту и обиду, но почему-то становится легче.
Хотя не думать о Фаллене не получается. О том, что он делает сейчас. Как себя чувствует. Погано ли ему хоть на треть так же, как Ване, или для него это правда – всего лишь курортная интрижка. Рудбой пытается себя распалить, заставить злиться на Фаллена, но не получается. Наоборот, чем дольше Ваня гуляет, тем отчетливей понимает, что они оба завязли в этом, сами того не желая, вляпались и застряли, а как теперь выбираться – непонятно. И, если на кого-то он и злится сейчас, то только на себя. За то, что не сдержался и завел разговор, за бессмысленную ссору. И за драгоценное время, которое он тратит впустую и которого остается так чертовски мало.

Когда Рудбой возвращается, часы в холле показывают почти десять вечера. В квартире все так же тихо бормочет телевизор, а еще витает плотный сладковатый запах травки. Фаллен, похоже, спит, свернувшись на кровати почти клубком, а рядом с ним лежит кот. Гриша не идет к Ване навстречу, как поступает обычно, только смотрит круглыми светящимися глазами, а потом спрыгивает с постели и уходит на балкон.
Наверное, то, что Фаллен спит, к лучшему. Продолжать разборки и ссору не хочется, а решения никакого все еще нет. Ваня идет на кухню, наливает себе воды прямо из-под крана, выпивает целый стакан залпом. И только потом замечает лежащий на столе телефон. Как ни странно, аппарат работает, даже не капризничает, ловит wi-fi, показывает входящие сообщения в мессенджерах. Рудбой бегло просматривает, читает, сбрасывает. С удивлением Ваня понимает, что три дня никому ничего не писал и не отвечал, так что приходится потратить еще пятнадцать минут, чтобы всех успокоить.
Он снова идет в комнату, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить Фаллена. На тумбочке у кровати лежит целый, нераскуренный косяк, и у Вани даже появляется мысль дунуть, но желания, честно говоря, нет и на это. Состояние такое, что хочется просто завалиться спать, чтобы проснуться в сегодняшнем утре, без огорчений и размолвок. Все в той же ебаной сказке, которую Рудбой, кажется, сегодня разломал собственными руками.
Ложиться с Фалленом у Вани не хватает смелости. Он переносит бук в “свою” комнату, запускает фоном какой-то фильмец из тех, что ему записали на жестяк, сдергивает покрывало, перебивает подушки и ложится. Веки тяжелые, а кино неинтересное, так что хватает Рубдоя минут на пятнадцать. Он вырубает фильм и закрывает крышку ноута.
Он почти засыпает, когда в комнату тихо заходит Фаллен, молча устраивается между Ваней и стенкой, натягивает тонкое покрывало. У Рудбоя в груди что-то обрывается, но, спустя секунду, встает на место. Его наконец-то отпускает. Он двигается ближе, и Фаллен закидывает руку ему на живот, а свои прохладные стопы просовывает между Ваниными. Уже почти заснув, Рудбой слышит тихое “это все пройдет, Ваня, обязательно”. Ответить “а что, если не пройдет?” Ваня не успевает. Засыпает.


13.


Утро странное. Ваня понимает это еще до того, как открывает глаза. Подушка не та, матрас слишком мягкий, да и в комнате слишком жарко. На секунду Рудбой пугается, что Куба все же ему приснилась, а сейчас он проснулся у кого-то из друзей или случайной подружки, но мозг сразу подкидывает отчетливые картинки вчерашнего дня. Ленивое утро, ливень, секс, ссора, одинокая прогулка по городу, другая комната. Ваня сильнее зажмуривается, затем открывает глаза, потягивается, зевает. И только потом замечает, что в постели он не один. Фаллен лежит рядом, прижимается теплым бедром и что-то смотрит в телефоне, в ушах торчат наушники. Это тоже добавляет утру странности. Ваня за эти дни привык встречать день, когда Фаллен уже чем-то шуршит, гремит в квартире, а то и совсем уходит на рынок. Вот так просыпались рядом они один, может, два раза. И почти сразу такие подъемы перетекали в ласки, поцелуи, секс. Сейчас Рудбой даже боится шевельнуться, дотронуться, спугнуть. Фаллен уязвимый, уютный и растрепанный со сна. Он хмурится, собирает брови печальным домиком, покусывает губу, а через секунду – расплывается в широкой улыбке, потом снова чему-то огорчается. Ваня залипает на быстрой, почти моментальной смене эмоций, на подвижном лице, на мимике. На том, как щурятся глаза и как ресницы отбрасывают длинные тени. На том, как Фаллен облизывается, влажно проходит по губам языком, а потом так и замирает с чуть приоткрытым ртом на некоторое время. Рудбой улыбается, хотя на душе не то чтобы погано, но… нихуя не радостно, да. Все, что ему сейчас остается, это впитать как можно больше вот таких деталек и мелочей, запомнить получше, сохранить в памяти. Чтобы потом перебирать воспоминания и возвращаться в это утро, тихое и как будто застывшее.
Ему придется отпустить Фаллена. Не уговаривать, не пытаться манипулировать или давить на жалость. Не вытягивать признаний и уж тем более не устраивать каких-то сцен. Ваня, если честно, не умеет вот так отступать и сдаваться. Отказываться от желаемого, не получать того, кого хочешь, – тоже не умеет. И ведь Фаллен сейчас рядом, под боком, касается бедром и острым коленом, но как же далеко, еще дальше, чем в день их знакомства. Или это Рудбой заранее скучает и тоскует. Прощается. Пытается уговорить себя, что в расставании, вот таком окончательном и резком, не будет ничего страшного и невыносимого. Самое бессмысленное занятие, которым он когда-либо вообще занимался. Потому уже: страшно и невыносимо.
Фаллен так увлечен происходящим в телефоне, что, кажется, не замечает ничего вокруг. Ваня еще раз потягивается, громко зевает и толкает чужую ногу своей. Ноль эффекта. Он придвигается ближе, дергает за шнур наушников, и только так добивается какого-то внимания. У Фаллена растерянный, почти стеклянный взгляд, он несколько раз моргает, будто пытается понять, где вообще находится, и только потом улыбается уголком губ, освобождает второе ухо.
– Доброе утро. – Ване собственный голос кажется насквозь фальшивым и неестественным. Он изо всех сил пытается держать лицо, не подавать виду.
– Доброе. И очень раннее. – Фаллен откладывает телефон, поправляет Рудбою примятые после сна волосы. – Еще шести нет, прикинь?
– Нихуя. – Он довольно жмурится, подставляется по ласковые пальцы, перебирающие запутанные пряди. – И чего делать будем? Досыпать?
– Неееет. – Фаллен сползает по подушке ниже, немного тянет Ваню на себя, укладывает его голову на свой живот. – А давай тебя побреем налысо? А? Протер тряпочкой и не надо гнездо разбирать! – Он дергает за волосы, ощутимо, но не больно, скорее ласково.
– Это твой план на день? – Рудбой смеется, делает вид, что пытается увернуться от тянущих движений, но на самом деле только удобней укладывается и довольно выдыхает. И только сейчас замечает, что на Фаллене та самая, Ванина, футболка. Как-то и в голову не приходило забрать ее после возвращения с побережья. А теперь Ваня понимает, что оставит ее здесь. Чтобы напоминала о нем Фаллену хоть иногда. Или наоборот, чтоб ему самому не попадалась лишний раз на глаза, не бередила. – Вынужден отказаться: лысина мне не идет.
– Были попытки, да?
– Угу. – Он зевает, так что ответ получается невнятным.
Спать, в общем-то, не хочется, несмотря на раннее время. Хотя это не странно: уснул вчера часов в одиннадцать, а не далеко за полночь, как обычно. Ваня немного ерзает, утыкается лицом Фаллену в живот. Он осторожно, стараясь себя не выдать, вдыхает запах. Их общий, переплетенный в одно целое. Мысли снова скатываются куда-то не туда, и Рудбой, стараясь их от себя отогнать, прикусывает Фаллена за живот, прямо через футболку. Тот смешно вскрикивает и дергается, начинает одновременно ржать и лягаться. Их возня, дурацкая и ребяческая, совсем не чувственная и заводящая. И почему-то сейчас так – правильно. Уже через пару минут они оба, растрепанные и запыхавшиеся, пробуют отдышаться. Просто лежат рядом, касаясь мизинцами на ногах и немного вскользь локтями.
В комнате стоит какая-то камерная тишина, нарушаемая редкими смешками и громкими выдохами. Не слышно ни привычно подтекающего крана в ванной, ни даже шума с улицы. Наверное, окна выходят в какой-то совсем уж тихий переулок.
Фаллен забрасывает левую ногу на Ваню, перекидывает через бедро, и окончательно успокаивается. Жест выходит таким собственническим, что Рудбой широко улыбается. Он рассматривает потолок – обычный, окрашенный белой краской, которая уже облупилась в некоторых местах. Если бы не допотопный вентилятор, какого-то грязно-зеленого цвета и с широкими лопастями, можно представить, что они сейчас не в Гаване, а в Пушкине, Питере, Воронеже. Да где угодно. Разве что жарко слишком, но вдруг просто выдалось теплое лето? Какая-то слишком высокопарная мысль, что-то про человека и место, делающих друг друга, вертится в голове, но Ваня не хочет больше загоняться. Времени с каждым часом, минутой остается все меньше. Тратить его на бессмысленные сожаления и размышления совсем не хочется.
Он кладет свою ладонь на ногу Фаллену, подтягивает ее чуть повыше, чтобы было удобней. Гладит коленку, потом поднимается на бедро, заросшее мягкими пушистыми волосками. Тяжесть приятная и привычная. Никаких иллюзий. Мужское бедро, с плотными мышцами и парой синяков, совсем не выбритое, без претензии на идеальность. Ваню даже не удивляет больше, как хорошо и правильно вот так держать не девочку с длинными ногами, гладкой кожей и золотистым загаром. Он зажимает пальцами несколько волосков, чуть-чуть тянет и скручивает их между собой. Фаллен ойкает, но закидывает сверху и вторую ногу, вертится некоторое время и в итоге укладывается и вовсе почти поперек Вани и почти поперек кровати. Рудбой наконец-то отвлекается от потолка, смотрит на задравшуюся футболку, на оголившуюся кожу. Ноги темные, но выше, по кромке вечных шорт, загара почти нет, а ближе к паху и вовсе проглядывает совсем белая полоска. Он знает, что в этом месте кожа чувствительная, а волоски более жесткие, чуть курчавые, и, если провести там языком, то Фаллен сначала дернется, зашипит, но задышит часто-часто и разведет бедра шире. Таких знаний вообще накопилось много, Ваня, наверное, мог бы написать трек, а, может, и целый альбом по мотивам. Про то, что рядом с правым коленом у Фаллена короткий выпуклый шрам, а прикосновения с внутренней стороны рук, выше локтя, он не любит. И про то, что пальцы на ногах он часто смешно растопыривает, вот как сейчас. И про то, что после бритья у него частенько появляется раздражение, поэтому в ванной роятся пузырьки и тюбики для чувствительной кожи, которых Фаллен стесняется. Незначительные, но такие важные знания.
Фаллен опять ерзает, оглядывается в сторону выхода из комнаты и похлопывает по кровати с тихим "кис-кис-кис". Ваня смотрит туда же. Гриша зевает, вытягивает передние лапки вперед, потягивается и распушает хвост. Он смотрит тяжелым, каким-то слишком уж серьезным для кота, взглядом, разворачивается и уходит. Фаллен пожимает плечами, еще раз пробует его позвать, но сдается и возвращается в прежнее положение.
– Опять спать пойдет, наверное. Ненавидит рано просыпаться.
– Он слишком умный для котика. – Рудбой, может, и последовал бы Гришиному примеру, завалился бы спать, но, если честно, сна ни в одном глазу. – Так у нас на сегодня есть планы?
– Есть. Съездим за город, на завод. Рома с собой тебе купить с акцизами и ещ… – Фаллен замолкает на полуслове, некоторое время ничего не говорит. Будто решается. Когда он заговаривает опять, его голос звучит неуверенно и вопросительно. – Ваня?
– Да? – Почему-то Рудбой напрягается, настораживается. Слишком редко они друг друга называют по именам вот так, ничем не занимаясь и вне постели.
– Я не повезу тебя в аэропорт. – Ваня собирается что-то сказать, но Фаллен перебивает. – Погоди. Дослушай, ладно? Мне предложили работу на пару дней в Сантьяго, переводчик плюс гид. Выехать надо рано утром в день твоего отлета. Заплатят хорошо.
– Заплатят, значит? Охуенно. – Рудбой пытается проглотить противный ком, который мешает дышать, но ничего не выходит.
– Я… Я не поэтому согласился. На бабки как-то похуй. – Они так и не смотрят друг на друга. Ваня возвращается к разглядыванию потолка, хотя ничего нового там не появилось. Все тот же белый потолок, облупленная краска и лопасти вентилятора. – Я не смогу вот так. Знаешь, привык убегать от проблем. Может, и сейчас сработает.
– Не сработает.
– Ну а вдруг? – Фаллен как-то обреченно усмехается. – Не обижайся.
– Ты уже согласился?
– Да. Миша позвонил вчера вечером, пока тебя не было. Он может тебя отвезти, у него днем нет групп. Или я попрошу Камилло, он немного говорит по-русски. Хотя о чем говорить…
Ваня отмирает, перекладывает с себя ноги Фаллена и приподнимается на кровати. Шорты валяются на стуле недалеко от постели, и Рудбой дотягивается до них, так и не встав. Сигареты и зажигалка находятся в правом кармане, пачка, правда, чуть мятая, но до этого уже дела нет. Прикуривает трясущимися руками, но на удивление сразу. Он ждет, что Фаллен одернет, напомнит, что курят тут только на балконе, но тот молчит. Ваня садится, подпихнув под спину подушку, затягивается. Ничего похожего на пепельницу нет, и он отрывает от пачки верхнюю часть, стряхивает пепел туда. Табак царапает горло, горчит как-то уж сильно, а от дыма слезятся глаза. Фаллен перегибается через Рудбоя, тоже вытягивает сигарету. Он молчит и, видимо, ждет, чтобы ему прикурили. Ваня чувствует его взгляд, не может себя заставить посмотреть в ответ, но зажигалкой все-таки чиркает и наблюдает, как кончик сигареты занимается огоньком. Потом перекладывает крышку от пачки себе на живот, чтоб Фаллену было удобней стряхивать пепел.
– Мы можем… Мы можем просто не драматизировать? Все и так пошло по пизде. Давай не делать все хуже? Нам обоим будет проще не устраивать проводов и вот этого всего.
– Знаешь, как нам обоим будет проще? – Ваня вспыхивает, заводится, но весь пыл проходит, как только он встречается взглядом с Фалленом. Тот смотрит устало, расстроено и смиренно. Как будто из него просто взяли и вытащили все батарейки, отвечающие за уверенность, жизнелюбие и энергию. У Рудбоя обрывается что-то внутри и бьется вдребезги. Что-то такое, что вряд ли получится склеить обратно. Он глубоко затягивается, тушит сигарету. Фаллен отводит взгляд, тоже докуривает в тишине. – Я тебя выслушал. И… блядь. Если тебе так будет лучше, я согласен. Но ты меня сейчас тоже послушай. Я подниму эту тему в последний раз.
– Не надо. – Фаллен рассматривает свои колени, не прикрытые футболкой, теребит выбившуюся из строчки нитку. И неожиданно приходит в себя, закрывается, отгораживается от Вани. Какие-то секунды – и он поднимает глаза, горящие уверенностью.
– Нельзя всю жизнь вот так. – Рудбой разводит руками, делает ими какие-то пассы, сам не понимая, что пытается выразить. – Нельзя шарахаться и бежать от того, что тебе дорого. Я не прошу тебя здесь все бросать. Я прошу только попробовать. Ты же можешь взять отпуск, прилететь в Питер хоть на какое-то время. Ты все равно не бываешь на работе по несколько дней! – Он старается подобрать хоть какие-то слова, но видит, что все впустую.
– Тебе осталось, знаешь, предложить оплатить мне билеты. Или что-нибудь такое в твоем духе. – Фаллен кривится, улыбается почти издевательски, закатывает глаза. Ваня бы поверил, если бы не видел минуту назад совершенно другого человека рядом с собой. Настоящего.
– Я бы предложил. Если бы проблема была в бабках и билетах. Заказал бы прямо сейчас. Но дело ведь не в них, да?
– Ну давай, расскажи же мне, в чем тут дело! Ты ведь так хорошо меня знаешь. – Фаллен ладонью зачесывает волосы назад, убирает их со лба и раздраженно выдыхает.
– Я нихуя тебя не знаю. – Еще чуть-чуть, и это все скатится в скандал, а ведь Ваня обещал сам себе. Внутри все кипит и клокочет, но он заставляет себя продумывать каждое слово. – Я только знаю, что… нам очень здорово вдвоем. Тебе со мной хорошо.
– Мне с тобой не хорошо. – У Рудбоя сердце пропускает удар, глаза вдруг начинают жечь, почти болеть. Трусливая мысль поехать в аэропорт прямо сейчас, поменять билет на день раньше вспыхивает, но не успевает разрастись. Фаллен оказывается рядом, в нескольких сантиметрах. Он как-то бережно берет Ваню за щеки, гладит по щетине, проводит по скулам, заставляет на себя посмотреть. – Мне с тобой так, как ни с кем не было. И это твое "хорошо" даже близко… – Фаллен словно захлебывается словами, замолкает. А потом говорит очень быстро и сбивчиво, иногда проглатывая окончания. – Я ебучий эгоист. И мне нравится ни от кого не зависеть, понимаешь? Захотеть – и съебаться отсюда в любой момент. Бросить работу и, например, начать писать порно на заказ. Или устроиться к Альме мыть полы за еду, сменить имя, отрастить бороду до колен. Или сделать что угодно. Совершить самый хуевый поступок и разбираться только с самим собой. А не с кем-то. Даже если с этим кем-то… – Он снова замолкает и громко, сорвано дышит. – Хорошие вещи всегда заканчиваются, Ваня из Питера. Всегда. И нам… Тебе придется это принять и вернуться к своей настоящей жизни.
– Ну как ты… – Ваня пытается что-то сказать, но Фаллен зажимает ему рот даже не прохладной, а какой-то ледяной ладонью.
– Хватит. Пожалуйста.
И Рудбой сдается. Просто тяжело кивает, но ничего не говорит – боится, что голос подведет. Он тянет Фаллена на себя, обнимает. Потом целует, в щеку, чуть задевая уголок губ, затем просто утыкается носом в место между шеей и плечом, шумно выдыхает. Фаллен обмякает, обнимает в ответ, гладит Ваню по голым бокам. Сидеть вот так неудобно, но и оторваться – невозможно.

До вылета остается двадцать девять часов. До отъезда Фаллена – чуть больше двадцати. И начинаются последние сутки Рудбоя в Гаване. Их последние сутки вместе.
Фаллен приходит в себя намного быстрее. В какой-то момент он просто стряхивает с себя обреченность, загоняет тоску поглубже, так, что она только иногда мелькает в уголках его глаз, и развивает бурную деятельность. Ваня против воли заряжается, втягивается в бессмысленный треп и добродушные подколки, заставляет себя встряхнуться. Хоть и кажется, что проснулись уже давно, на часах только начало восьмого, и Фаллен предлагает позавтракать на причале, а заодно покормить котов. Он заваривает кофе, переливает его в небольшой термос, собирает кривоватые бутерброды. Ваня наблюдает за приготовлениями с почти искренней улыбкой.
О вчерашнем дожде уже ничего не напоминает, даже почва снова выглядит сухой, не говоря уж о мостовых и дорогах. От лужи у дома, которая вчера вечером казалась чуть ли не озером, не остается ни следа. Туристический город еще спит, но работяги уже спешат по улицам, люди стекаются к рынку и автовокзалу, но на пристани, где они в один из первых общих вечеров встречали закат, почти никого нет.
Завтракать вот так, наблюдая за ровной гладью воды с солнечными бликами, за маленькими рыбацкими лодками и чайками, парящими высоко в небе, хорошо и спокойно. Солнце совсем ласковое, не палючее, греет приятно и мягко. Фаллен без привычных очков, он светло улыбается, до лучистых морщинок. Солнце красиво расцвечивает его кожу, отражается в темных, блестящих глазах. И Ваня понимает, что запомнит его вот таким, почти счастливым и искристым, а не потерянным и грустным. Так правильно.
Кофе выпивают весь, а вот еда не лезет, с трудом осиливают один бутер на двоих. Но без сожалений ссыпают недоеденное в плотный пакет с остатками, захваченный из дома, и двигаются по узким, все еще достаточно тихим улицам в уже знакомом Ване направлении.
Коты, все такие же дикие и прожорливые, сметают угощение и быстро рассасываются по своим привычным местам, скрытым от человеческих глаз. Но в этот раз находится один смельчак. Мелкий тощий кот-подросток, с залысинами на черных боках и с огромными ушами-лопухами не спешит прятаться, он осторожно крадется, подбирается ближе, пока не останавливается примерно в метре от Фаллена. Тот присаживается на корточки и замирает. Кошак замирает тоже, но потом начинает шипеть, воинственно выгибает дугой спину и пятится.
– Вот же неблагодарная скотина! Что ты на меня шипишь? Я тебя тут вкуснятиной кормлю, а ты…
– На тебя похож. – Ваня говорит тихо, чтобы не спугнуть, приближается на пару шагов ближе, тоже присаживается. – Такой же весь свободный и независимый, любопытный и склонный к экспериментам.
– Эй! – Фаллен возмущается, но тихо смеется. – Смотри, он ближе подходит. Настоящий храбрый индеец.
Кот топорщит усы, сверкает глазами, но медленно, по шажочку приближается. Всем своим видом он демонстрирует настрой "только троньте меня пальцем, и вам пиздец". Фаллен очень медленно протягивает к нему руку, ладонью вверх. Зверь принюхивается, топорщит шерсть, но придвигается еще чуть-чуть. Вблизи видно, какой он страшненький и тощий, но Ваня все равно наблюдает сцену с удовольствием: ему интересно, кто кого. Он ставит на Фаллена, обаяние которого распространяется, видимо, и на животных. Котик теперь крадется, смешно выпятив зад, он прижимает уши к голове и тихо, совсем не страшно рычит. Фаллен шевелит пальцами, привлекает внимание, заманивает. Рудбой смотрит, как ушастый отшатывается, и решает, что все, сейчас умчится, но кот, наоборот, заворожено наблюдает, потом мостится, воинственно покачивает торчащим хвостом и прыгает. Сначала он гоняется за пальцами, скачет, а потом уже подставляется под аккуратные прикосновения и начинает громко и довольно тарахтеть. Фаллен улыбается и торжествующе поглядывает на Ваню, словно совершил какой-то невероятный подвиг. Зверюга разыгрывается окончательно, даже разрешает Рудбою потрогать себя за тощий бок, заросший неопрятной короткой шерстью.
– Черт, жаль ничего не осталось. Можно было с ним закорешиться окончательно. Он клевый.
– Хочешь забрать его домой? Вряд ли Гриша будет доволен.
– Да нахуй ему дом не нужен. Он бродяжка, свободный и независимый тигрище, через месяц уже мышей жрать будет только так. Это Гришенька нежный цветочек, которому нужен хозяин, специальная кошачья еда и уютная постелька. – Пальцы Фаллена уже все в мелких царапках, но он все равно не убирает руку, чешет кота за ухом и даже пару раз легонько дергает за хвост.
– Я буду скучать. – Ваня говорит это неожиданно для себя самого, совершенно невпопад. Фаллен дергается, сжимает руку слишком сильно, и кот отпрыгивает с обиженным шипением. – Черт, извини.
– Я тоже. – Рудбой злится на себя, что снова лезет, правда, но Фаллен улыбается, смотрит мягко. Он легко распрямляется, оглядывается на Ваню через плечо и идет к выходу со свалки. – Пойдем. Дел еще куча! У нас сегодня очень насыщенная программа.

День и правда получается заполненным событиями и какими-то важными мелочами. Сначала они идут за машиной, которую, конечно же, приходится заправлять. Едут они по той же дороге, что и в день знакомства. И заправка та же самая, и, канистры, которые приходится тащить по солнцепеку. Только сейчас воспринимается все совершенно иначе. Ване нравится быть частью вот такой Кубы тоже, со странными привычками и укладом жизни. Фаллен больше не просит его "не отсвечивать", наверное, Рудбой больше не производит впечатления безнадежного туриста. После заправки Ваня садится за руль, едет по указателям, но до завода, где покупали ром в первый раз, они не доезжают. Сворачивают в небольшой поселок. Фаллен там долго спорит, торгуется и ругается по-испански, а Ваня даже не вникает особо, любуется им, рассматривает скудную природу и рассчитывается, когда им выносят десяток запечатанных бутылок с акцизами. Рудбой подозревает, что отдал за все столько же, сколько в городе заплатил бы за половину. И зачем-то рассказывает, что вчера накупил сувениров и футболок. Фаллен, еще разгоряченный и заведенный после спора с продавцом, ругается теперь на Ваню, возмущается так искренне и яростно, что глаз от него оторвать просто невозможно. Он пытается сдерживаться, не ржать, но все-таки прыскает и удостаивается новой порции нотаций. И как только они оказываются в машине, Рудбой притягивает Фаллена к себе, затыкает его поцелуем, глубоким, тягучим, сладким.
Сразу в город они не возвращаются, делают приличный крюк и заезжают на пляж. Он почти дикий, с узкой песчаной полосой, без зонтиков и шезлонгов. Людей там мало, человек пятнадцать от силы. Переодеваются в плавки прямо в машине, потому что на пляже никаких кабинок, конечно же, нет, а светить голым задом не хочется. Правда, процесс затягивается. Неудобно, тесно, особенно Ване с его длиннющими ногами, компактному Фаллену проще. Они ржут, сталкиваются локтями и коленями, а потом переодевание как-то само собой перетекает в ласки, откровенные и несдержанные. До воды Рудбой почти бежит, чтобы никого не шокировать крепким стояком, топорщащим плавки.
Океан здесь, конечно, не такой чистый и прозрачный, попадаются и ветки, и листья, и просто какой-то мелкий мусор. Но вода теплая, приятная, а дальше от берега все равно отлично просматривается дно. Именно сейчас Ваня почему-то осознает, что все, завтра ему улетать. А послезавтра – привет, любимый Питер, с какой-то наверняка мерзкой погодой. Надо хоть прогноз посмотреть. И написать Мирону и Порчи, с которыми не переписывались уже несколько дней, напомнить о возвращении. Пусть хоть встретят, что ли? Мысли о доме вот так, без привязки к Фаллену, не расстраивают, а даже, наверное, радуют. Рудбой чувствует себя полным сил и желания что-то делать. И даже предстоящий тур не вызывает глухого раздражения, а наоборот – хочется в движ и гастрольный угар. Не говоря о том, как не терпится уже попасть в студию, записываться, сводить. Ваня останавливается на глубине, слегка перебирает ногами и руками, чтобы не уходить под воду. Он пытается вспомнить, каким поломанным и разбитым сюда прилетел, – и не может. Дыры в груди, разросшейся после развода, больше нет. На этом месте теперь что-то щекотное, искристое, яркое. Это что-то болезненно отдается на мысли об отъезде и о Фаллене, но оно не мешает дышать и радоваться жизни. Помогает.
Ваня ныряет, надолго задерживает дыхание и поднимается на поверхность, уже когда легкие начинают гореть. Фаллен в каких-то пяти метрах и выглядит по-настоящему обеспокоенным, но заметно расслабляется, когда видит вынырнувшего Рудбоя. Он подгребает ближе, аккуратно двигая руками, наверное, чтобы брызги не летели. Волосы у него почти полностью убраны в хвост, но некоторые пряди выбиваются, и Фаллен их все время раздраженно поправляет, прячет за уши. Ваня борется с желанием окунуть его целиком, дернуть за ногу или сделать что-то еще такое, дурное, глупое. Вместо этого сам просто подплывает ближе за два движения и посылает навстречу небольшой сноп брызг. А потом подтаскивает к себе, обнимает, двигая свободной рукой, чтобы не уйти под воду.
– Могу довезти тебя до берега. Конечно, если ты не очень боишься намочить свою великолепную прическу.
– Ой, умолкни. – Фаллен с удовольствием вешается на Рудбоя, цепляется за шею руками, оплетает ногами талию и издевательски улыбается, когда Ваня охает и погружается глубже. – Что, тяжело?
– Дааааа. А выглядишь таким тщедушным.
– Я? Тщедушным? – Фаллен искренне возмущается, коротко целует Рудбоя в губы и внезапно хватает за сосок и, больно его выкрутив, пускается к берегу. Ваня от неожиданности ахает, уходит все-таки под воду. Он отплевывается, смеется и пускается вдогонку.
Фаллен плывет уже по-настоящему, не аккуратничая, сильно и быстро загребает воду, но Рудбой все же догоняет, хватает за мелькнувшую под водой пятку. Они какое-то время возятся, топят друг друга, брызгаются. Ваня сдергивает с хвоста Фаллена резинку, завязывает ее на своих отросших волосах. Он подозревает, что выглядит не мило и восхитительно, но ему это и не нужно. Свои заслуженные поцелуи он все равно получает.

Дорога в город и привычная, и совсем другая. Песни знакомые, пейзажи тоже. И пусть стадо, перегородившее путь, вряд ли добрело на другую часть побережья из Варадеро, но кажется совершенно таким же. Только день выходит самым трезвым из тех, что были. Они выпивают по бутылке пива и по какой-то молчаливой договоренности на ром даже не смотрят.
Едут молча, лишь иногда обмениваются взглядами и улыбками. Но Фаллен, непривычно ласковый, начинает трогать Ваню, старательно отвлекать от дороги. Он придвигается близко-близко, шепотом подпевает песне звучащей из колонок прямо на ухо. И Рудбой заводится как-то резко, с пол-оборота. Так, что дышать больно, и голова не соображает совсем. Фаллен возвращается на свое место, смотрит тяжелым прямым взглядом, облизывается. Он бросает тихое "метров через триста будет съезд на заброшенную дорогу", развязно улыбается, и Ваня понятия не имеет, как доезжает до этого самого съезда.

Весь день похож на ускоренную перемотку двух недель. Они будто повторяют шаг за шагом впечатления и яркие эмоции, напоминают себе, как здорово просто валять дурака, гнать по трассе, подпевать песням, сходить с ума, трахаться в машине, даже не подумав поднять крышу. Ваня запоминает каждую мелочь, каждую деталь, каждую эмоцию. Каждую улыбку и гримасу Фаллена. Ему странно, как легко удается не загоняться больше, ловить кайф друг от друга и не думать о том, что будет потом.
Уже перед самым городом меняются местами, и Ваня садится на пассажирское сиденье: ездить по узким запутанным переулкам Гаваны он все же не рискует. Время уже прилично переваливает за полдень, и ощутимо хочется есть. Банановые чипсы – единственная еда, которую они додумались с собой взять, – от голода не спасают. Пойти обедать к Альме, а заодно и попрощаться, кажется и хорошей идеей, и ужасной. Рудбой хочет верить, что он не растеряет свой настрой, не раскиснет. К странной душевной семье, с не простой и запутанной историей, он тоже успел привязаться.
В кафе оказывается совсем пусто. Занят один стол, да в качалке спит вечный дед, которого Ваня уже воспринимает, как часть интерьера. Альма сегодня на работе одна – Фаллен ее называет "Альма №2" – и Ваня немного огорчается, что не удастся попрощаться со всеми остальными, но и радуется, что на месте именно она. После истории с плетеным браслетом, она ему кажется почти что близким человеком, мудрым и видящим его насквозь.
Они, конечно, пытаются убедить хозяйку не закармливать их до смерти, но, спустя десять минут, стол уже практически ломится от угощений. Альма, против обыкновения, садится с ними вместе, подпирает голову рукой и тепло улыбается. Сама не ест, но недовольно цокает языком в ответ на все возражения, и следит, чтобы тарелки не пустовали.
После слишком сытного обеда шевелиться лень, но Рудбой заставляет себя, встает, составляет посуду на поднос и уходит с ней в подсобку. Альма сначала хочет сделать все сама, но в итоге сдается, машет рукой и называет Ваню “mi buen” под фальшивое возмущение Фаллена.
Когда Рудбой уже собирается вернуться в зал, он замирает на пороге подсобки. Атмосфера совершенно другая, далекая от домашнего уюта. Альма стоит, уперев руки в бока, нависает над Фалленом, что-то тихо высказывает. В ней нет ни капли привычного радушия, у нее суровая складка на лбу и недовольно поджатые губы. Ваня не может разобрать, что она говорит, слишком тихо, но вмешиваться не хочет. Если бы его это касалось, разговор завели бы при нем. Альма еще что-то добавляет, как-то уж совсем яростно, топает ногой. Фаллен скрещивает руки на груди, упрямо задирает подбородок, но выглядит очень расстроено. Он тоже отвечает, а женщина совершенно неожиданно начинает плакать, но как-то зло, сердито, тут же промакивает слезы салфеткой. Ваня решает вмешаться, но, когда подходит, Альма уже целует Фаллена в лоб и улыбается. Она бормочет что-то, очень напоминающее “el idiota”, и только потом замечает Рудбоя. Выражение ее лица смягчается, женщина крепко обнимает Ваню, расцеловывает в обе щеки, и что-то тихо быстро-быстро говорит. А потом повторяет тот жест, стучит Ване по лбу пальцем и затем прижимает горячую ладонь ему к области сердца. Он не понимает практически ничего из сказанного, но прощается искренне. Знает, что будет скучать и по этому месту тоже.

Когда они уходят от Альмы, Фаллен, притихший и задумчивый, берет Рудбоя за руку, а переплетает пальцы.
– Из-за чего вы ругались? – Ваня не уверен, что это его дело, но удержаться не может. Слишком уж странной кажется сцена.
– Из-за ерунды. Не бери в голову. Наверное, считает себя моей запасной мамой, вот и хлопает крыльями. А тебе? Что она сказала?
– Я не понял. – Рудбой смеется, обнимает Фаллена за плечи, прижимает к себе боком. Идти так не очень удобно, но хорошо. – Слишком быстро говорила. Что-то про время и корабли.
– Что? – Фаллен напрягается в его руках, но не отстраняется, пока они не доходят до припаркованной машины.
– Я скорей всего не так понял. Наверное, там было про что-то другое.
– Да. Наверное.

Как размеренно и медленно тянулась первая половина дня, так быстро пролетает вторая. Время словно ставят на ускоренную перемотку, и Ваня приходит в себя уже в квартире, когда пакует чемодан. На часах восемь вечера. Фаллен ловко заматывает в майки и футболки бутылки с ромом, чтобы не разбились. Он вообще занимает себя каким-то якобы важными делами, лишь бы не встречаться с Рудбоем глазами, чтобы не заговаривать о чем-то лишний раз. И Ваня прекрасно понимает, почему. Делать вид, что все классно и здорово, становится с каждой минутой сложней. Но и терять эти минуты на шмотки и чемодан он не собирается. Ваня проверяет билеты и документы, забивает в телефон номер такси, отправляет сообщение Мирону. А потом подходит к Фаллену, отбирает у него упаковку с сигарами, которую он пытается запихнуть в маленький внутренний карман, и тянет за руку на себя, заставляет встать.
– Я почти закончил! Чего ты?
– Нахуй. Завтра дособираю, будет время. – Он гладит Фаллена по щеке, перебирает в руках длинные, чуть жесткие от сегодняшнего купания в соленой воде пряди, проводит кончиками пальцев по скуле. – Иди ко мне.



Утро странное. Ваня понимает, что каждое утро теперь будет…не таким, как хочется. Может, с идеальной подушкой и удобным матрасом, и с самой комфортной температурой, которую только можно вообразить. Но все равно пустым.
Он находит на кухне бумажный промасленный пакет с любимыми оладьями и термос с горячим кофе. Рудбой хочет швырнуть это все в стену, но забирает завтрак и идет на балкон. Гриша приходит почти сразу, запрыгивает на колени, тычется мокрым носом и смотрит, кажется, с жалостью. Кот так и ходит за Ваней хвостом, пока он собирает чемодан, выходит покурить, потом проверяет документы в последний раз. Рудбой знает, что Миша днем должен зайти покормить Гришу, но все равно ставит еще одну плошку с едой, насыпает туда побольше, с горкой. На всякий случай.
В аэропорт Ваня выезжает сильно заранее, потому что находиться в пустой квартире невыносимо. И, пока едет в такси, сдается: достает телефон и набирает номер Фаллена. Гудков нет, но есть равнодушный механический голос, сообщающий о недоступности абонента. Рудбой криво улыбается своему отражению в окне, прячет телефон и опускает стекло. Его обдает теплым, чуть солоноватым воздухом. Воздухом странной противоречивой Гаваны, которая напомнила Ване, как нужно радоваться жизни и дышать полной грудью. Как нужно любить.


Фаллен


“Однажды тебя переебет”. Ваня вспоминает эти слова буквально каждый день, а то и не по разу. Очень удачное слово тогда подобрал Рудбой. Переебет. Точнее и не скажешь. Рудбой. Фаллен не разрешает себе называть его Ваней, специально использует кличку. А иногда, когда с собой договориться становится особенно тяжело, он мысленно называет его сухо и официально, по фамилии. Евстигнеев. Красивый Евстигнеев из Питера, со светлыми глазами и улыбкой, с большими сильными руками и яркими кричащими татухами.
Фаллен ведь не планировал ничего такого: просто легкий романчик с эффектным мужиком, хороший секс, отлично проведенное время. Никакой ебанины, разбитого сердца и всего такого. И ведь даже не сказать, когда, в какой точке можно было что-то изменить, отмотать назад. Не стоило приглашать его домой? Или не соглашаться на выходные в Варадеро? Не вести его к Альме? Иногда кажется, что шансов у них не было с самого начала, с первой встречи. Но это, конечно, полная хуйня. Ваня отлично помнит, что кроме желания утереть нос и развлечься самому высоченный и самоуверенный чувак с глазами потерявшегося котика тогда ничего не вызвал.
Фаллен все ждет, что его отпустит, но этого не происходит. Не помогает ни поездка в Сантьяго вместо проводов в аэропорт, ни новая работа, ни походы в клубы – другие, конечно, не тот, куда они ходили вдвоем. Проходит одна неделя, другая, месяц. И Ваня не понимает, что делать дальше. Совсем. Он, блядь, тоскует. Чувствует себя никому не нужной, брошенной псиной, хотя его, справедливости ради, никто не бросал. Он носит чужую длинную футболку дома, спит в ней, старается обращаться бережно и особо не пачкать, но понимает, что рано или поздно ее придется постирать. Он через день варит кофе на двоих, а потом по пять минут растерянно пялится в свою чашку, потому что весь напиток туда, конечно же, не помещается. Назло себе он выпивает обе порции, а потом полдня ходит с колотящимся где-то в горле сердцем. И блядские оладушки, которые сам Фаллен не ест, но которые Ваня уничтожал с восторженными стонами, он тоже зачем-то покупает: стабильно, два раза в неделю.
А еще он однажды обнаруживает себя в парфюмерном магазине в поисках резковатого тяжелого запаха, который совершенно точно не подходит ему самому, но идеально подошел бы Рудбою. В тот день он напивается так, что с трудом стоит на ногах и закатывает пьяную истерику Грише. За которую до сих пор невероятно стыдно.
Это кажется очень жалким: прожить двадцать с лишним лет, поддаваться любой ебаназии, которая только приходит в голову, жить исключительно в кайф, не оглядываться на других, – а потом вот так врезаться в человека, раствориться в нем, потеряться.
Пе-ре-е-ба-ло. Фаллен не произносит некоторых слов даже мысленно. Потому что только маленькие девочки и Вани из Питера верят в сопливые сказки про принцев, которые заканчиваются свадьбой и пышным кринолином. А Фаллен не верит. В его реальности сказок не существует, а те, что вдруг просачиваются случайно, больше напоминают оригинальные сочинения Андерсена, но уж точно не экранизации Диснея. В его реальности не бывает вот так: встретились два человека, быдыдыщ, взрыв, удар молнии, цунами, а потом они живут долго и счастливо, и хуй знает, как так вышло. В его реальности все заканчивается на этапе быдыдыщ.
Он совершенно не знает, как договориться, подстроиться под нового, поломанного себя. В его жизни были разные люди, хорошие и не очень. И опыт был разный, и воспоминания, и полученные уроки. Но, все кто был до… Они просто становились маленькими стежками, которые украшали или уродовали Ванину жизнь, но не делали ее другой, нет. А Рудбой не стал дополнением. Он вплелся в канву, стал чем-то пиздец важным, и теперь, без него, Фаллен все никак не может собраться заново. Как будто вдруг выдернули все поперечные ниточки, а оставили только продольные. И по большому счету это уже не ткань, а так, бесполезное решето.
Фаллен пытается анализировать, раскладывать все на составляющие и кусочки: почему так, чего именно не хватает, какие дыры надо залатать, что исправить. Но ответ один: ему не хватает его Вани, блядь.
Он мечется по Гаване, ездит из одного конца Кубы в другой, хватается за подработки и новые знакомства, старательно избегает всего, что хоть как-то напоминает ему о Рудбое и проведенных с ним двух неделях. Сидеть на месте, вести размеренный и привычный образ жизни не выходит. Фаллен впервые за долгое время не пишет родителям, а звонит по видеосвязи и разговаривает не только с мамой, но и с отцом почти мирится. В этом, оказывается, нет ничего страшного: общаться, делиться и интересоваться искренне, не для галочки. И только после долгого разговора понимает, как его тяготил их конфликт.
А потом он идет к Альме. Первый раз с момента Ваниного отъезда. Альмы №2 нет, но Фаллен остается ее ждать. Он помогает одной из младших девочек с раскраской, выпивает, наверное, литра три чая, сгрызает почти полную мисочку чипсов, но упрямо дожидается. Альма сердито поджимает губы, но кивком подзывает к себе, уводит его в заднюю комнату. Они мирятся под сладкую крепкую настойку и разговоры. Она не спрашивает про Рудбоя, но Фаллен все равно жалуется, вываливает на нее свою тоску. Он не слышит в ответ утешений или уверений, что пройдет, наладится. Альма не ругается и не дает бесполезных советов, нет, только грустно, понимающе улыбается.
Что происходит на самом деле, Ваня понимает только когда приходит кормить котов. Джонни – тот самый лопоухий подросток, уже выросший в молодого драчливого зверя, – тащит кольцо домашней колбасы, принесенное Фалленом, никого к нему не подпускает и злобно шипит, защищая свою собственность. Ваня, наверное, должен чувствовать себя плохо, что вот так выделяет любимчика, но поделать ничего с собой не может. Он знает, что у кота будет все круто даже без его угощений, а это так… подарок. Маленькая человеческая слабость, желание побаловать. Фаллен смотрит, как Джонни грызет колбасу, которая не намного тоньше его самого, и понимает. Он прощается. Раздает долги.
Все его метания сразу обретают смысл. Дело не только и не столько в Рудбое, нет. Ваня знает этот зуд и невозможность сидеть на месте. Он знает, что следует потом. Проходили уже. Резкая смена курса, все с чистого листа, обнуление. Гавана остается сложной и прекрасной, но Фаллену тут тесно. Ему было тесно в Хабаровске. Потом – в Питере. До встречи с Рудбоем Ваня почти поверил, что вот здесь его место, что он нашел себя окончательно, что образ чудаковатого гида, гоняющего на ретро-авто и чувствующего себя в местных традициях и сложностях как рыба в воде, – и есть он сам. Но земля опять уходит из-под ног, настойчивая жажда нового отравляет каждую клеточку, проникает в любую, абсолютно любую мысль.
Разница в том, что в этот раз Фаллен не собирается сбегать. Он заканчивает дела, раздает долги, планирует, советуется. Переписывает машину на Камилло и решает вопрос с Гришенькой. Приготовления и почти-взрослые поступки притупляют боль и тоску по Рудбою, но ненадолго, пока Ваня не возвращается в постель, все еще слабо пахнущую ими обоими. В этом есть что-то крутое, подходить к началу нового вдумчиво, не сжигая мосты. Может быть, все дело в том, что Фаллен взрослеет. А, может, наконец-то понимает, что он все это время искал.


Рудбой


Папка “HVN” так и остается личной, тайной, не записанной. Ваня находит в себе силы заглянуть в нее только месяц спустя после возвращения в Питер. Заглядывает, но закрывает почти сразу, потому что… слишком. Но работа в студии кипит, Порчи с Мироном радуются Ваниному желанию писать, кажется, сильнее самого Рудбоя.
Конечно, он скучает. Сильно и почти постоянно. Ваня думает о том, как круто было бы сходить вдвоем в кино на новый идиотский фильм, слушать язвительные комментарии и ржать. И о том, что холодным питерским летом, без отопления в квартирах, Фаллен бы страшно мерз, и зачем-то покупает домой обогреватель. Думает еще о десятках каких-то мелочей, которые отдаются привычной болью. У Рудбоя не валится все из рук, нет, он не лежит целыми днями в кровати, не бухает и не уходит в отрыв. Просто… Фаллена очень не хватает.
Жизнь снова наполняется красками и событиями, и большая часть из них приносит Ване настоящее удовольствие, но избавиться от мыслей, как было бы охуенно разделить это все на двоих, не выходит. Да Рудбой, если честно, не очень и пытается.
Его накрывает только однажды, но так сильно, что он бронирует билет до Гаваны. Но через три дня – концерт с солдаутом, и Ваня долго разглядывает смс с оповещением об отмене билета в связи с неоплатой. Пальцы сами собой доматывают до контакта, нажимают кнопку вызова, но там все тот же равнодушный голос и все та же недоступность абонента. Рудбой находит номер отеля и долго роется в сети, пытаясь выяснить, как с мобильного звонить на стационарный на Кубе. Дозванивается и даже каким-то чудом попадает на русскоговорящую девушку. Та долго вникает, что от нее хотят, но потом сообщает, что новая смена гидов заехала две недели назад, из старых никого не осталось, но, если Ваня хочет оставить жалобу или претензию, то она запишет его контакты и передаст руководству. Рудбой вешает трубку и в красках представляет, как будет составлять жалобу на то, что сотрудник их отеля оказался таким охуенным, что Ваня потерял из-за него голову. Было бы смешно, если бы не было правдой. Он до трех ночи серфит по сети, в основном по сайтам с авиабилетами, разглядывает рейсы из Гаваны в разные уголки света, размышляет и пытается угадать, куда Фаллен мог бы захотеть рвануть после Кубы.

Но в целом все неплохо. Они откатывают первые концерты, еще вне основного тура, так, для разогрева. Осень в Питере на удивление теплая, и даже дожди льют не каждый день. У Вани в голове крутится примерно миллион новых идей и проектов, так что и времени на особые страдания у него нет.
Он заезжает в "Семнашку" почти случайно. Мирон просит его забрать забытый пакет с документами, и Рудбой разворачивается на полпути домой. Времени еще мало, нет девяти вечера, а дел за сегодня он уже переделал вагон, так что решает оставить машину на стоянке и немного выпить.
В баре не очень многолюдно, все-таки будний день. Пока ждет пиво, Ваня перекидывается парой слов с Максом, который стоит за стойкой, и, в общем-то, не ждет ничего особого от вечера. А потом жизнь снова переворачивается вверх тормашками.
- Поверить не могу. Я две недели учил тебя пить настоящий кубинский ром, чтобы потом в твоем любимом баре распивать этот ужас за безумные бабки. Кто им сказал, что это ром, а?
Рудбой дергается от неожиданности, задевает только что поставленный перед ним бокал и резко разворачивается. Он не замечает ни ошарашенного бармена, ни разлитого пива. Ничего больше. Фаллен опирается одной рукой о стойку, второй рукой болтает стаканом, из-за чего кусочки льда сталкиваются с веселым стуком. Ваня, кажется, задыхается. У Фаллена уже светлая, почти совсем не загоревшая кожа, аккуратная стрижка и строгое пальто с высоким воротом. Он похож на самого себя, но и не похож совершенно. И он такой красивый, и такой… Фаллен, что Рудбой только и может, что смотреть, жадно и неотрывно. Он боится моргать. Боится, что откроет глаза, а на стуле никого не окажется. Фаллен вопросительно поднимает брови, отпивает из стакана, морщится и отставляет его подальше.
- Я… - Голос больше похож на какое-то хриплое воронье карканье, Ване приходится прочистить горло, чтобы вытолкнуть из себя хоть слово. – Я больше не пью ром. Гаванские запасы уже закончились.
- Да? Ну и правильно.
Ваня отмирает. Он делает два шага вперед, дергает Фаллена на себя, сгребает в охапку, сжимает сильно-сильно и просто не может себя заставить разжать руки. Он вдыхает запах, знакомый, но с новыми нотками, прохладными, питерскими. Его почти колотит. И сердце стучит громко-громко. Фаллен тихо, довольно смеется, быстро обнимает в ответ, но пытается отстраниться. Рудбой не хочет, не хочет, блядь, его отпускать.
- Эй, тут есть, где посидеть? – Фаллен ехидно, но ласково улыбается, отодвигается на шаг. Он прячет глаза, и вскользь посматривает на бармена. И Ваня немного приходит в себя, вспоминает, что они не одни.
- Да. Да, конечно. – Рудбой на всякий случай хватает Фаллена за локоть, хотя не похоже, что тот собирается куда-то убежать. – Макс, за пиво извини. И ром на меня запиши, идет? И, если кто будет спрашивать, меня нет.

Он утаскивает Фаллена за дальний угловой стол, который скрыт от остального зала высокой спинкой дивана. И пытается привести мысли в порядок. И успокоиться. И отдышаться. Сделать хоть что-то, выпустить чужой локоть из крепкой хватки и начать, наконец, соображать.
Фаллен послушно проскальзывает в уголок, Рудбой садится следом. И опускает руку ниже, с локтя на запястье, потом к ладони, крепко сжимает. Ваня зажмуривается, несколько раз глубоко выдыхает. Его ведет. Осторожные поглаживания прохладных пальцев выбивают почву из-под ног.
- Я боюсь что-то говорить.
- Не говори. Посидим, помолчим. – Фаллен смеется, чуть-чуть сдвигается, прижимается коленкой к Ваниной. Рудбой заставляет себя открыть глаза.
- Это правда ты? Не глюк? Не сон? – Ваню прорывает. Он начинает говорить быстро, сбивчиво. – Что ты тут делаешь? Ты надолго? Я пытался дозвониться, но у тебя телефон… И ты уволился? Блядь. – Он захлебывается вопросами, но замолкает под взглядом Фаллена, насмешливым, но таким счастливым, что у Рудбоя руки начинают дрожать.
- Я восстановился в институте. Теперь надо как-то высидеть три года в одном городе и никуда не сорваться. Охуенно сложный квест. – Фаллен покусывает губы, от него так и фонит неуверенностью. Ваня сильней сжимает его ладонь, стараясь успокоить его, и собственный мандраж. И натыкается пальцами на круглые деревянные бусины. Он слегка задирает край рукава пальто, рассматривает браслет и поднимает глаза на Фаллена.
- Нашел.
- Оказывается, и не терял. Просто… был не уверен, что он мне нужен.
У Рудбоя так много слов, и так мало подходящих, правильных. Он боится все как-то испортить, только вот уверенность, что Фаллен уже все свои решения принял, крепнет с каждой проведенной рядом секундой. С их последнего общего дня в Гаване прошло меньше трех месяцев, но Ване кажется, что прошла целая жизнь.
- Как ты меня нашел?
- Серьезно? - Фаллен вдруг расслабляется, обмякает, откидывается на спинку сиденья. Ворот пальто распахивается, и Ваня видит родинку. Он шумно сглатывает, хоть и очень старается держать себя в руках. – Может, по твоим паспортным данным? Или, ты знаешь, по твоему очень редкому прозвищу? Было не слишком трудно.
- А Гриша?
- Нуууу, он меня до сих пор ненавидит за твой отъезд и перелет в пятнадцать часов, но мы над этим работаем. Ходим к семейному психологу, разговариваем о наших проблемах. – Фаллен говорит убийственно серьезно, но потом начинает смеяться. – Мы живем у моего друга, Славы. Еще по Хабаровску знакомы. – Почти тут же замолкает, резко обрывает смех и смотрит на Ваню так, что во рту сразу пересыхает, а по позвоночнику бегут мурашки. – Мы можем отсюда свалить? Я пиздец, как соскучился.
И все остальное становится неважно. И здорово, что пива Ваня так и не выпил, и можно не тратить время на ожидание такси. Да и целоваться в машине, хоть и не слишком удобно, на это плевать, если честно. Слишком сладко и хорошо. Загадывать на завтра – бесполезно, когда есть счастливое переменчивое сегодня. И единственное, в чем Рудбой сейчас уверен, что сделает все возможное и невозможное, чтобы Фаллену больше не захотелось убегать от себя самого. А если вдруг однажды и захочется, то Ваня готов составить ему компанию.

Отзывы

  • ZlM 2019-06-03

    Обожаю!!!!

  • arttra 2019-06-03

  • Taukita_ 2019-06-04

  • Анакса 2019-06-05

    Отличная работа, от которой становится теплее и уютнее на душе. Читаешь и чувствуешь привкус жаркого солнца и крепкого рома на губах :)

  • Tish Addams 2019-06-25

    Чудесная работа!

  • Senorita2332 2019-07-10

    Красивая атмосферная работа!
    А финал никого не оставит равнодушным

  • Castellansha 2019-07-16

    Побывала на Кубе, пила ром и купалась в море. Куба представилась, как живая. И люди тоже, как живые. Прожила в лучшем мире те несколько дней, пока читала. Спасибо вам большое.

    п.с. где-то на середине текста подумала: как хорошо, в фандоме есть не только та чудесная авторка с "Бирдекелями", а потом... потом я понял. Спасибо, вы лучшая.

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Геннадий Фарафонов (Rickey F) / Слава КПСС (Вячеслав Машнов)

 Sandra Hunta
Oxxxymiron ( Мирон Фёдоров) | Слава КПСС (Вячеслав Машнов)

 Lulu Dallas ,  Riverwind
Слава КПСС (Вячеслав Машнов) / Oxxxymiron ( Мирон Фёдоров), Охра (Иван Евстигнеев)

 Marinera