Хэдшот

Автор:  Элентари

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Deus Ex

Число слов: 10198

Пейринг: Джим Миллер / Дэвид Шариф, Дэвид Шариф / Джим Миллер

Рейтинг: R

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: ER, Dark, Hurt/Comfort, Нецензурная лексика, Пост-канон, Пре-канон, Упоминание трансформаций тела

Год: 2017

Число просмотров: 201

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: После Панхеи Дэвид Шариф начинает встречаться с Джимом Миллером. Оба находятся в сложной ситуации, у каждого тяжелое прошлое.

Примечания: Цикл рассказов, основанный на предположении, что два босса Адама Дженсена, бывший и настоящий, не могли не встретиться.

Джим Миллер является геем в каноне, разведен, имеет двоих детей.

В фике "Предчувствия" обыграно официальное название квеста из DE:MD «He's [Not] Dead, Jim»




Не нужны проблемы



Шариф вышел из душа, вытирая прилипшие мокрые волосы. Задумался, остановившись у фотографий на стене.
Сказал совсем не то, что ожидал Миллер.
– Тебе бы пошло быть аугом.
– А ты убеди, – Джим бесшумно подошел, осторожно, не касаясь руками, поцеловал в выступающую косточку на уровне плеч – седьмой шейный позвонок.
Шариф едва заметно, но ощутимо для Миллера, прислонился к его губам. Джеймс поцеловал его еще раз, а потом еще. Нежно-нежно, едва касаясь, больше проводя дыханием по обнаженной влажной после душа спине.
– Щекотно, – Дэвид передернул плечами, не отстраняясь.
Миллер взял его за загривок, крепко сжал ладонью затылок, запрокидывая.
– У тебя странные мысли, когда ты смотришь на мою семью, – сказал серьезно. – У агента Дженсена могут оказаться небеспочвенными некоторые высказывания о тебе.
Холодный металл пальцев лег Джиму на бедра.
– У тебя странная манера – вспоминать своего подчиненного, будучи сейчас голым.
– Профдеформация, – Джим потянул за волосы сильнее, сдавливая затылок.
На шее Шарифа проступил кадык под кожей:
– Знакомо.
Сухая холодная усмешка изогнула губы.
Миллер поцеловал их в уголок. Хлопнул Шарифа по животу:
– Я не нападаю.
Через несколько секунд железная крепкая хватка на бедрах исчезла. Шариф вытянул руки свободно вдоль тела. Оперся на Миллера почти всем весом.
Джим аккуратно и бережно массировал затылок. Пальцы зарывались в черные, едва тронутые сединой, жесткие волосы. Шариф наклонил голову сначала вправо, потом влево, потом вперед, заставляя соскользнуть чуть ниже. Буквально подставлялся под ласку, как большой кот.
Джим поцеловал его в шею, потом в плечо, потом все ближе к смыку с аугментацией.
Замер нерешительно – и Шариф это почувствовал.
Он очень хорошо чувствовал слабину. И бил метко.
– Никогда не было аугов?
Миллер покачал головой. Не в его постели. Крепкий брак, полный его развал, должность человека, который науськивает бойцов на аугментированных и отдает приказ стрелять боевыми.
В «Беллтауэр» все же было проще. До Инцидента все было проще.
Шариф отстранился, повернулся лицом к лицу:
– Джим. – Сказал серьезно. – Если тебе тяжело, то продолжать не будем.



***

Звонок в Детройт – я будущий начальник Адама Дженсена, расскажите о нем.
«Я уже дал все рекомендации».
«Расскажите мне лично».

Деловой обед через пару дней – здесь же, в Праге. «Я его бывший начальник, Адам своенравный и хороший мальчик».
«Полностью оснащен вашими имплантами».
И внезапный ответ:
«Лучше его нет».
Это личное или профессиональное? – спросил в лоб Миллер.
И то, и другое, мистер Миллер. Служба у меня не была спокойной.
– Я хочу знать подробности, – сказал Джеймс.
– Это личное или профессиональное?
– Я беру на работу парня с очень опасной экипировкой. Впервые вижу такого военного ауга.
Дэвид посмотрел в ответ холодно и жестко:
– Значит, вы не встречались с «Тиранами».
Миллер кивнул:
– Слышал.
Теракт, нападение на «Шариф Индастриз», много жертв.
Иногда в этой группировке всплывали люди, знакомые знакомых. Так, кто-то из своих парней, кто остался в «Беллтауэр», говорил, что видел бывшего дружка из соседнего отряда, Бена Саксона.
Но с тем же комплектом аугментаций, а не бронированного танка.
– По-вашему, Адам бронированная машина убийства?
– Он производит такое впечатление.
Дэвид Шариф смотрел с иронией:
– А вы не доверяете своим штатным психологам, мистер Миллер. Решили теперь прощупать его бывшего босса?
– Я его будущий начальник, – с нажимом повторил Джим. – Я хочу знать…
– Где он может сойти с катушек? – Шариф всегда знал, куда бить, чтобы наверняка. – Не даст.
– Поделитесь своей уверенностью, – ровно попросил Джим.
Шариф усмехнулся.
Так скалятся волки.

Второй раз встретились опять специально: подписать бумаги. Адам Дженсен числился без вести пропавшим, а потом и мертвым, но, подав документы в Интерпол, оказался заложником системы. Он все еще был приписан к «Шариф Индастриз», был ее сотрудником.
Человеком Шарифа.
Хитрая закорючка в контракте без пяти минут агента «ОГ29» была абсолютно юридически чистой. И даже при коллапсе корпорации, отданной под власть «Тай-Юн Медикал», держала парня почти вещью Дэвида.
Пусть формально, совершенно теоретически.
Шариф по-прежнему был его работодателем.

Бумаги он подписал без вопросов.
– Этого достаточно? – ручка быстро выводила там, где стояли галочки. – Печать моей компании теперь недействительна.
– Достаточно, – Миллер забрал листы, укладывая в файл. После Инцидента, когда рухнуло все, что можно, безопасность не электронного документооборота, а обычных архивных папок стала цениться особенно. Вернулись к традициям начала века.
Шариф протянул ладонь, коснулся запястья золотыми пальцами:
– Что еще?
Он улыбался.
Джеймс не стал отпираться. Он использовал подпись лишь как повод. Хотел поговорить о личном. Подумал – кто еще может знать лучше?
И рассказал про свою дочь.
Ей три года, нужна операция, настаивают поставить имплант, но…
Ей три года.
Ей очень больно.
Никто не отменит «эн-поз», никто не исследовал его влияние на детей, слишком мало времени прошло, случаи бывали разные, и вообще аугментировать по медицинским показаниям старались хотя бы подростков. Тем, кто помладше, ставили бионические, чтобы обойтись без еженедельных инъекций и – миновал гормональный взрыв полной перестройки организма. Дожидались его – и тогда уже переходили на нейроаугментации.
Ей три года. У нее нет выхода.
У Миллера – тоже.

Почему ко мне, а не к врачам? – спросил Шариф.
Джим не ответил. Это была не надежда – отчаяние.

Шариф говорил долго. В отличие от врачей – сразу переводя на человеческий. Без жалости и без иллюзий. И при том – показывая на личном примере: как проходило привыкание, больно ли от инъекций нейропозина, какое от него ощущение и эффект, как оно воспринимается. И каково, если пропустишь ампулу, вторую, третью.
Как воспринимается имплант внутри – давит ли, кажется ли куском инородного вещества. Долго ли обращаешь внимание на измененное тело после операции. Каково привыкать и адаптироваться – не физически, но мозгом.

– Ей будет легче, – сказал. – Она еще маленькая.
– Слишком.
– Я понимаю, – и впервые по имени. – Я узнаю по своим каналам, Джим.
– Спасибо, Дэвид.
Без официального «мистер Шариф».

Он позвонил через две недели.
– Скину тебе информацию на комп. Вышли ящик.
– Лучше лично.
Пауза – долгая, непривычная; по телефону Шариф не мог считывать мгновенно чужую реакцию и невербальную мимику.
– Я в Америке.
– Ну и что.

В ресторане Джим почти не обращал внимания на меню. Шариф не тянул резину – положил планшет, передвинул стул поближе.
– Медицинская страховка полная? – только и спросил вначале.
Миллер кивнул: его и Нила зарплата позволяла обеспечить детям лучшее. И в здравии, и в болезни.
Дальше он только слушал, смотрел и читал, задавая вопросы.
Если брать имплант, то только этой компании, – говорил Шариф. – Остальные – больше рекламы и накрутки, цена не оправдывает качества.
Джим кивал.
Если брать врачей – извини, но не знаю ваших, европейских, но у нас отличный хирург Вера Маркович. Обратись по моей личной рекомендации, я договорился, она знает.
– Она будет оперировать?
– Нет, только проконсультирует. – И, видя сдвинувшиеся брови Миллера, Шариф легко обронил:
– Она оперировала Адама.
– Хороший результат, – признал Джеймс.
– Лучший, – последовал ответ. – С ней будет заебись.
Миллер поднял глаза.
– С тебя виза, привезти девочку, показать, – продолжал Шариф. – Получишь результат, и дальше уже думайте. Жена как?
– Муж, – спокойно ответил Миллер, без внутреннего надрыва. – Бывший.
– А?
Растерянным Шариф выглядел забавно.
– Оформляем документы о разводе, – так же ровно продолжил Миллер. – Дети пока у него, воевать, если не повезет, придется через суд.
– О.
Шариф замешкался, разглядывая Миллера. Сказал наконец:
– Пожалуй, закажу я бутылку виски.
– Считаешь, я буду об этом разговаривать?
– Ты уже. А напьешься в одиночку в Праге. Для этого ума не надо.
Шариф был снисходителен и серьезен одновременно.
Миллер не стал возражать.
– Он против аугментаций или тебя?
– Я против. – Тяжело обронил Джим. – Нил наоборот, хочет.
– О. – Шариф криво улыбнулся. – Без обид, Джим, но ты мне кое-кого напоминаешь.
Миллер не стал уточнять, кого.
Его это не волновало.

Шариф позвонил сам – осведомиться, как прошла консультация.
– Ты знаешь? – Миллер прижал телефон плотнее к уху.
– Мне доложили, – проворковал Шариф. – Я тоже заинтересованная сторона, знаешь ли.
После попойки и излияний Джима – вспоминать об этом было неловко и неудобно, – вполне.
– У тебя европейский номер, – вместо этого сказал Миллер. – Где тебя носит?
– Не увиливай.
Джим усмехнулся – знакомая манера, он тоже ее использовал на подчиненных.
– Не хочешь встретиться?
Молчание – такое же знакомое, тяжелое, когда не работает на расстоянии пронзатор.
– Я не хочу проблем, Джим. Мне хватило их после Панхеи.
Панхеи – не «Инцидента», – отметил Миллер. Два человека выжили после сигнала на самой станции – и могли рассказать, что на ней творилось и что именно произошло.
Молчал Адам Дженсен. И молчал Шариф.
– Я управляю европейским подразделением Интерпола, – Джим откинулся в кресле, рассматривая через стеклянную дверь офиса коридор второго этажа, где находился его кабинет. – Мне тоже не нужны проблемы – Дэвид.
На той стороне связи хмыкнули.
– Сегодня вечером.
– Хлавни тридцать три, – продиктовал Миллер.
– Какое название? – потребовал Шариф, не записывая, явно пробивая по карте. – Не вижу ресторана.
– Это моя квартира.
Молчание затопило ухо – нечитаемое, с телефоном у Миллера тоже выходило хуже, чем через снайперский прицел.
– Интересное у тебя понимание о проблемах, – обронил Шариф с той же усмешкой.
Как волк волку.
В одной стае.



***

Дэвид прижался губами к щеке, чуть прикусил зубами.
Джим стянул полотенце с его плеч. Провел по ним ладонью – до самого стыка – и дальше.
– У меня никого не было во время брака, – сказал честно.
Дэвид обнял за бедра, чуть потерся.
– Ты знаешь, что тебя заводит?
Миллер не поперхнулся от вопроса – но выражение лица стало соответствующим.
– Это просто секс, Джим, – промурлыкал Шариф. – Такое бывает и если ты женат.
Черные пальцы провели по скуле:
– Я не телепат, чтобы догадываться, как ты устроен. Что тебе нравится?
Провел другой рукой от бедер ниже, к паху.
– Я не буду Нилом, – сказал серьезно. – Я никем не буду.
Миллер взял его за плечи:
– Это не плата сексом за добро, – сказал жестко.
– Я знаю.
– Ты мне нравишься.
– Ты мне тоже, директор.
Лукавая усмешка не тронула холодных серых глаз.
Миллер продолжал удерживать за плечи.
– Дело во мне или в Дженсене?
– Ты идиот? – вопросом на вопрос ответил Дэвид.
– Ты мне нравишься, – повторил Миллер. – И не хочу, чтобы ты думал, что это из-за развода или в благодарность.
Шариф вздохнул, уселся там же, где и стоял, прямо на ковер, скрестив ноги.
– Ты не Адам, – произнес тоскливо, – но, блядь, как его иногда напоминаешь. Вот зачем все усложнять? У нас нет ни проблем, ни отношений, Джим, зачем ты их выстраиваешь?
Миллер сел напротив.
– Потому что ты мне нравишься, – сказал в который раз, втолковывая. – Это нормально. Просто мы встретились в определенных обстоятельствах. Я не собираюсь строить семью, но хочу, чтобы ты понял – ты не разовый.
– Это бы звучало лучше после оргазма, – усмехнулся Шариф.
– И кто тогда выглядел бы попользованным? – Миллер коснулся лица, провел по скуле. – И кто кому что доказывал тогда?
Дэвид прикрыл глаза, поддаваясь под ладонь, под ее ласку. Разомкнул губы, ловя пальцы. И, когда Джим требовательно вложил их глубже – чуть улыбнулся.
– Руки не трогай, – сказал, лизнув запястье. – У них чувствительность пониженная. Бери тело.
– Совсем ничего? – удивился Миллер. Дэвид потерся щекой о сгиб большого пальца, бегло очертил золото-черным касанием твердый живот Джеймса.
– Тактильность восемьдесят процентов, если только ты не решишь шпарить меня током. Тогда будет больно.
И самолюбиво добавил:
– У меня было отличное производство. У остальных гораздо ниже.
Миллер притянул его к себе.
– Я проверю все, что ты покажешь.


Шахматы


Боль вцепилась в руку – намертво, намертво.
Миллер успел перехватить себя, проснуться прежде чем ударить под дых или коленом в пах, пользуясь внезапностью.
Нил был мягким, был нежным, обычным гражданским.
От этого же – попасть в ловушку, оказаться в капкане.
Черные пальцы, золотые молнии костяшек – сжали предплечье намертво, намертво.
Ломающий кости в своей хватке кулак.

Джим медленно и долго выдохнул, ощущая судорогу от едва не сработавшего рефлекса. Потянулся второй рукой – несильно, но звонко хлопнул Шарифа по щеке.
– Дэвид.

Тот очнулся мгновенно. Открыл глаза, отпустил. Сел – после такого всегда садился, не переворачивался на другой бок, – уткнулся лбом в колени через одеяло, сцепил пальцы на затылке в замок.

У тебя усилитель рефлексов? – спросил после первого раза его Миллер.
Шариф помедлил и кивнул.
Что ещё у тебя есть?
Шариф улыбнулся – как во время ток-шоу или на приёме:
– Это личная информация.

Когда-нибудь вместо предплечья ты нащупаешь мою шею, – хотелось сказать Миллеру после каждого случая.
Однажды я размозжу тебе лицо прежде, чем успею опередить самого себя.
Я не хочу рисковать жизнью во сне.
Ни твоей, ни своей, Дэвид.

– Снова кошмар?
– Вроде того, – неохотно отозвался Шариф.
«Не ври мне, – попросил в самом начале Джим. – Мне нужно твоё доверие».
Шариф согласился. В своей манере.
Сейчас – лёг, накрылся одеялом, отвернулся. Повёл головой по подушке, устраивая поудобнее.
Джим массировал помятые мышцы. Когда сгибал и разгибал локоть – рука отзывалась выстрелом боли.
Ответ на вопрос был не произнесён, но очевиден.
Значит, снова.
Миллер не стал комментировать.
Обнял Шарифа со спины – ощущая, как чуть дрогнули плечи.



Шариф никогда не интересовался, чем занимается Миллер, какие отдает приказы ОГ29 и как контролирует свое подразделение.
Миллер никогда не спрашивал, чем занимается Шариф.
Разные графики, разные жизни, у каждого своя занятость и наполненность рабочими проблемами.
– Я ценю, – сказал однажды, ведя по поджарому, почти впалому животу, – что ты приезжаешь ко мне и всегда подстраиваешь своё расписание под моё.
– Я безработный миллионер, – Шариф закинул руки за голову, рассматривая потолок. – Так что могу позволить себе быть твоей приходяще-уходящей женой.
Он дистанцировался от любого намёка на «мы вместе», «у нас отношения» и «ты мне дорог» с юмором, сарказмом, ленцой; можно сказать, что профессионально.
Прилетал во время «окон», оставался, ласкался и выжимал до последнего их совместное пребывание. В постели отдавался полностью – под нежность, под грубость, и сам – вжимал Миллера в подушку без обиняков, только и хрустели под железными пальцами рёбра, а потом целовал в шею, обнимал, тёрся виском о висок, гладил по предплечью и боку, ведя до самых бёдер – с видимым удовольствием, словно каждый раз запоминая это движение аугментацией.
А потом, засыпая, в какой-то миг – сжимал так, что едва не дробило суставы.

Такое происходило нечасто – но лучше, если бы не случалось совсем.
И, как подозревал Миллер, сойдись они насовсем вместе, окажись в одной постели не на два-три дня, а на хотя бы на две недели – судорога кошмара оказалась бы чаще.

Что с тобой не так?
Расскажи о своих снах.
Перестань ломать мне кости.

В первый раз Джим ничего не понял, вскинулся как от настоящей опасности, дёрнулся – пойманный в капкан, едва не вывихнув руку. И только тогда понял, что его никто не собирается убить, пользуясь расслабленностью и беспомощностью.
Попробовал разбудить Дэвида – позвал по имени, потрогал, потом потряс за плечо. Свистнул, щёлкнул, ощущая, как парализует онемением руку выше локтя. Пальцы не хотели уже гнуться под крепкой аугментированной хваткой.

Тот приступ не оказался единичным.
Мог не случиться ни разу за всё время свидания.
Мог же – ночь за ночью, до самого отъезда.

От хлопка-пощёчины – Шариф просыпался.
Как от выстрела в забрало.
От налившегося багрового синяка болело от плеча до запястья.

– Расскажи мне о своём кошмаре, – попросил Джим за завтраком.
– Не хочу.
Шариф смотрел в сторону.
Он соблюдал условие: «не ври мне». Не лгал. Просто либо молчал, либо уходил от ответа, либо недоговаривал.
Или заявлял прямо – нет, и всё. Как сейчас.
– Это была плохая ночь.
Шариф угрюмо потыкал в джем булочкой:
– Извини, Джим.
Упёрся – намертво, намертво. Замкнулся, не подпуская.
«Я просто хочу знать».
«Хочу, чтобы ты мне доверял».
«Чтобы не было одного на двоих кошмара».
– Дэйв…
«Или ты меня, или я тебя, ты хоть это понимаешь?»
– Тебя штаб ждёт, директор Миллер.
Намертво.
Намертво.



– Жесть, – запыхавшись, откинулся на спину Дэвид.
Потянулся с удовольствием, со стоном перевернулся на живот:
– Бля.
Джим упал рядом, глядя, как Шариф подволакивает под себя подушку.
– Твою мать.
– Осталось только закурить и сказать «Пошёл нахуй», – Миллер улыбнулся, блаженно ощущая, как приятно ноет разгорячённое тело.
– Лет двадцать назад я бы так и сделал, – усмехнулся Шариф. – Сейчас на это сил нет.
– Закончился словарный запас? – пошутил Джим. Шариф матерился как сапожник – от злости или от удовольствия. В такие моменты всё его красноречие исчезало.
Дэвид отмахнулся с ленцой:
– Или кофе сейчас или спать, – сказал сонно. – Завтра самолёт.
Джим кивнул, обнял крепче, уткнулся лбом в затылок.
Проснулся от боли. Не дрогнув, открыл глаза – уже привычно зная, из-за чего она.
Пальцы Шарифа намертво сжали предплечье.



***

Воздух в комнате казался вязким и тяжёлым. Джим лежал рядом на животе. Голый и красивый. Шариф не стал его тревожить. Спустил ноги с кровати.
Душно и сонно.
Душно и муторно.
Лёгкие горели, Дэвид налил себе воды в чашку, открыл входную дверь и вышел на лестничный пролёт.
На улице моросил дождь, и влажный воздух с открытого дворика внизу сразу обдал прохладой. Стало легче – и дышать, и думать.
Он так и стоял, прислонившись к перилам, пока не замёрзли ноги и по телу не побежали мурашки.
Темнеющие, наглухо закрытые окна справа и слева, едва угадываемый блеск воды во внутреннем патио, полное безветрие, предрассветный час.
Дэвид вернулся в комнату.

– Где ты ходишь? – спросил, проснувшись, Джим в темноте.
Дэвид не ответил и лег на него всем телом, весь в мурашках.
– Такой холодный… Ты откуда?
Всё это время оба – тихо, шёпотом, как будто боясь кого-то разбудить.
– Я на площадке стоял. Там прохладно сейчас.
– Голый?
– Да.
И тут Джим взял за лицо, заставил посмотреть на него и рявкнул, как громом, на все комнату:
– Ты охренел?!
Шариф терпеливо переждал этот взрыв, когда Миллер отпустил из захвата – поцеловал в бровь:
– Ты слишком беспокоишься.
– Не за соседей, – буркнул Джим, поглаживая его старый шрам на щеке. Дэвид усмехнулся.
– Спи, Джим. До утра ещё два часа.
– Мне не нравится, как ты игнорируешь проблемы, – пробормотал Миллер, почти клюнув носом в нос.
– Спи, – настойчиво повторил Шариф.
Молчаливый тяжёлый вздох под ним качнул, как тяжёлая зыбь – батискаф. Джим положил руки на спину, обнял – согревая теплом, собой, широкими горячими ладонями.
Дэвид улыбнулся ледяной тьме внутри себя. Сегодня она не вернётся.



Утром – взял его пальцы в свои, сплетая, поцеловал в сгиб ладони. Короткое: «До встречи» – и сел в такси до аэропорта.
До следующего окна, до следующего звонка, до следующего прилёта.

«Меня устраивает, тебя устраивает – не требуй больше».
«Гостевой брак – или гостевой друг, называй, как хочешь».
На остальное – молчание. Намертво.



***

С каждым годом сужался круг людей, мнение которых для Дэвида имело значение. Кто интересен, к кому прислушивался, чьи жизни ему были важны – эти люди исчезли из жизни. Одних похоронил, других отпустил, третьи...
После Панхеи на стену лез от вопросов – и понимал, на них ответят только мёртвые.
Хью Дэрроу, Адам Дженсен, Афина.
Больно.
Всё время больно.
И мучительно – от непонимания, страха, усталости.
Некому сказать – и некого услышать.
Сходи с ума – молча, адаптируйся к новому миру – быстро, отдавай на растерзание – тихо, сцепив зубы – терпи.
Приучаясь – жить в ледяном кошмаре снов, огненном шторме событий, без эмоций, без слабости, без виски в стакане, улыбаясь и отсекая мгновенно всё лишнее, то, что способно уязвить, сделать мягким, беззащитным, пробить панцирь.

…Он шел по этажам «Шариф Индастриз» – разграбленным, дотла сожжённым – до самого последнего, где был когда-то его кабинет.
Смотрел на закопченные, чёрные от пожара стены, разорённые офисы – и улыбался. Представитель «Тай-Юн Медикал» рядом даже не сбивал цену – знал не хуже Шарифа: теперь это ничего не стоит, только коробка здания.
Удивительно, в кабинете Дженсена уцелели его дипломы над полкой.
В лабораториях разбили всё оборудование.
За столом Маргулис – треснутый монитор и пустые пивные банки в выдвинутых ящиках.
В его собственном кабинете – развели костёр посередине и кидали в него все трофеи.

В кафетерии – выдрали и бережно унесли микроволновку, себе домой, явно. Так же выдрали и утащили все автоматы с чипсами и быстрыми, для разогрева, ланчами. Даже стёкол не разбили, что удивительно, что было бы, безусловно, удобнее – выгрести подчистую жратву и бросить в мешок.
Шариф смотрел, улыбался – выучено, без эмоций: да, я вас слушаю, да, ценность акций теперь равна нулю, кто ещё позарится на это, кроме благодетельного «Тай-Юн», какая жалость, что мадам Чжао исчезла во время Инцидента, мои соболезнования.
Спокойное, привычное забрало лицемерия.
Невыносимо болела рука – новая, не правая, левая. От запястья до самого плеча – фантомом под металлом протеза.
Шариф стискивал зубы и улыбался.

«Ты мне нравишься».
«Ты мне тоже, директор».

Просто быть вместе – и чтобы было просто. Ничего личного и близкого. Хотеть физически. Хотеть – держать его, обнимать, вдыхать его запах с плеч и отдаваться. Достаточно.
Где здесь педаль тормоза? Потому что уже лезет в голову всякая хуйня. Ощущение возникшей между связи, тонких красных ниточек, позволяющих чувствовать человека даже на расстоянии.
Это всё какие-то адреналиновые эмоции.
Не привыкай.
Знать, какая у Джима кожа. И глаза. И волосы.
Помнить, как он пахнет. Какой он на вкус.
Эти ощущения… и отталкивают, и, вместе с тем – рассудок срывают.
Не привыкай.
Только одного вида близость; и тормоз в пол.
И не хватает – разговаривать. Выпить кофе. Погулять по городу или посмотреть вместе фильм на диване. Порезаться в приставку, послушать, как едва не навернулся во время одного из крутых подъёмов со скалы, альпинист чёртов.
Надеяться, что сегодня придёт с работы раньше и они проведут вместе больше времени, чем с двух до шести ночи.

– Это хорошо, да? – улыбнулся Джим однажды, помолчал и продолжил, – может составишь мне компанию за ужином?
Ужин растянулся часа на три. Тихих разговоров, негромкого смеха, улыбок, историй, рассказанных под вино и горячий кофе. Признание: «Я не умею кататься на велосипеде», – и изумление: «Да ладно тебе, Дэвид?».
Махнуть рукой: в детстве велика не было, а взрослым… учиться уже стало некогда.
И получить твёрдую убеждённость в ответ: тебе надо попробовать.
– Разве что только ночью, – отшутиться. – Я же пропахаю все бордюры.
И серьёзность, которой не ожидаешь:
– Я буду держать.

В сексе
раскрываешь,
освобождаешься,
насыщаешься,
опустошаешся,
заряжаешься,
отыгрываешь.

В разговорах
раскрываешься,
отпускаешь,
подпускаешь,
наполняешь пространство между,
не играешь.

Дэвиду нравится трогать Миллера. Дышать его запахами. Быть рядом с ним и испытывать удовольствие от того, что тому хорошо рядом с Дэвидом. Не только в постели.

Не привыкай.
Он и не привыкал.



***

Намертво, намертво.
Хлопок, стон: руку ломаешь.
«Извини».
Отпустить – размыкая судорогу пальцев с усилием. Сесть, успокаивая дыхание и сознание, сомкнуть пальцы в замок, замкнуть себя в маленькое пространство.
Всё хорошо, всё безопасно, приснилось тёмное, ледяное, застарелый кошмар.
Вопроса в спину – удара ножом – не следует.
И за это Шариф Джиму – благодарен.
Живому нечего делать там, где все мертвы.
И всё – смёрзлось намертво.



***

Ключи от квартиры.
Совместный ужин.
– Ты сам готовишь.
Миллер удивился замечанию: он привык, это нормально. Два человека вместе, заботятся друг о друге, провести время вместе, приготовить, выпить по бокалу вина.
Поговорить друг о друге, о прошедшем дне, обо всём, что случилось, пока были порознь.
– Проще заказать в ресторане, – заметил Шариф.
Джим так и делал – когда возвращался заполночь с работы. Поздние отчёты агентов, ожидание завершения операции в другой части Европы, чтобы получить короткую сводку: «всё чисто, директор».
На самом деле – сколько грязи, сколько раненных, кого хоронить, перевозя гробом, или – с облегчением выслушать, что действительно чисто, группа возвращается в полном составе.
Правда, после двенадцати рестораны не работали, и Джим заказывал себе пиццу из круглосуточной службы.

– Ты сам в операциях участвуешь? – спросил Шариф.
Миллер с сожалением покачал головой. И увидел, как на смуглом лице проступает явное облегчение.

Дэвид доел до последней крошки: с удовольствием отметил:
– Вкусно.
Облизал пальцы в подливе, потянулся за хлебом – собрать по тарелке:
– Давно не ел домашней еды.
– Так приготовь.
– Разве что яичницу.
– Не умеешь?
Высокомерный взгляд:
– Я тебя за пояс заткну, директор.
Миллер пожал плечами:
– Пока я вижу только свой результат. И он стопроцентный.
Шариф на пари покупался мгновенно, не раздумывая.
– Следующий ужин за мной.
Руки над пустыми тарелками в пожатии:
– Замётано. Раунд босс против босса.
Усмешка – самоуверенная, снисходительная:
– Ну держись, Джим.

Чёрные отвоёвывают клетку.
Всё ближе к белым.

Сначала секс – потом жизнь.
Сначала короткие выдохи от движений бёдрами – потом совместный сон.
Его любовник тяжёлый, жёсткий, резкий – выгоревший после Инцидента.
Его привязанность такая же – тяжёлая, резкая, ни шагу в сторону, не трогай моё – я не буду твоё.
Миллер видит человека с увечьем.
Миллер хочет большего при встречах.
Секс хорош. Но.

«В чём твоя проблема?»
«Не трогай».
«Ты чуть руку мне не сломал».
«Извини».

И Шариф уходит вниз, негромко ступая босыми ступнями по лестнице. Миллер слышит, как открыл холодильник, взял воды – зашипела, открываясь, на бутылке пробка.
Потом тишина – долгая, ни телевизора, ни шагов по комнате, ни звона посуды.
Казалось, Шариф так и сидит на табурете, неподвижно в темноте, сливаясь с тишиной комнаты.
Кажется, что ждёт, когда пройдёт время и Джим устанет прислушиваться и заснёт.
Потом шаги обратно – ступень за ступенью. На втором этаже замирают – чтобы разделить тишину и дыхание.
Джим молчит, как в засаде.
Кровать ощутимо продавливает от тяжести, одеяло же почти не вздрагивает. Шариф на краю – напряжённый, прислушиваясь.
Джим делает вид, что спит как вомбат в норке.
Через какое-то время Дэвид расслабляется – и ладонь крепко и сонно поперёк груди, обхватывая бок прохладным касанием.
К счастью – не намертво.



Удивительно, но Шариф отвечал на многое. Спрашивал, на какой Джиму интересно фильм, брал билеты – и выслушивал с интересом во время боевика, где проёбы в поставленной боёвке и как задрали бесконечные патроны.
Похмыкал смешливо, когда увидел, что Джиму нравятся жилетки – и утащил к портному, шить пару на заказ. И страшно гордился, когда одну из них, тёмно-зелёную, Миллер надевал на работу под пиджак.
Они играли в шахматы на виртуальном экране – Миллер у себя в офисе делал ход и ждал, когда белые сделают ответный. Белые иногда медлили по три-четыре часа: либо спит, либо в самолёте, либо на встрече, определял для себя Миллер, а потом сдвигали фигурку на клетке.
Партии разражались жаркие. Параллельно со сводками на большом экране: Талос Рукер, «КПА», Сингх на связи, внедрился удачно. В Лондоне появился след, есть зацепка. Агент Макриди ломится в кабинет насчёт агента Дженсена.

Чёрные отвечают белым.
Делают ход слоном.

Джим коснулся узкой полоски. Дюйм за дюймом, трогая губами тонкий белый шрам вдоль позвоночника, особенно яркий на тёмной коже.
– Это след модификации?
– Нет.
Шариф утомлённо нежился под лаской, мышцы казались расслабленными змеями, чуть проступающими под лопатками.
– А что тогда? – Миллер не переставал целовать, спускаясь всё ниже. Он любил этот шрам – как Дэвид обожал его – и тот, что вдоль бока от ножа, и на груди от пули навылет, и даже смешной и безобидный от аппендицита.
– Разодрало спину, когда вытаскивали из-под завалов, – неохотно пояснил Шариф. – Бетона было много. И арматуры.
Смешок – легкомысленный, ироничный:
– К счастью я тогда был без сознания, не чувствовал, как меня распарывает.

«Что в этом смешного?» – хотел сказать Джим, физически чувствуя, как напрягается под ним позвоночник, готовый вздыбиться частоколом, ощетиниться иглами дикобраза, длиной в человеческую ладонь…
Не стал.

Он сам не любил, когда над его ранением причитали. И когда шрам вызывал ужас: «Ты мог погибнуть, Джим!»
Да, блядь, он в курсе. Но ведь обошлось, какого хера страдать, как могло бы быть иначе?

Этот гражданский – разделял его отношение.

...Миллер держал за шею, сжимал плечи. Целовал его горячую спину и мочки ушей. Запускал пальцы в волосы и гладил. Двигался навстречу, вжимаясь до истомы и ломоты в бёдрах. Чувствовал его дрожь. Как отзывается. Секс был очень долгим, медленным, и как никогда чувственным. С перерывами на глоток вина и тихий разговор ни о чём.



***

На ужин приехал, опоздав на час. Столик был всё так же забронирован, никто за ним не сидел.
Джим позвонил на мобильный, думал, может человек уже не дождался и уехал. С Дэвида сталось бы.
Гудок, ещё гудок. Не берёт. Потом голосовая почта. Джим не стал наговаривать, положил трубку, хмурясь.
Дэвид перезвонил через минуту:
– Рожу брил. Подъезжаю, – сообщил сходу и сбросил.
Атас, подумал Джим. Не успев сказать ни слова.
– Почему мы не у меня дома? – спросил, когда Шариф упал на стул напротив и немедленно начал командовать, что взять в меню.
Меньше всего Дэвид производил впечатление человека, который готов ходить на свидания. Не прежде, чем случится постель, а после.
Всё воспринимал настороже, относился спокойно только к кино – очень любил смотреть на большом экране и потом размахивать руками, на выходе, жестикулируя живо, как подросток.
– Хотел показать тебе настоящий Мишлен.
– Это не отменяет пари, – напомнил Миллер, помня о дивной хитрожопости Шарифа.
– Конечно нет, – Дэвид усмехнулся. – Но нужен показательный забег перед соревнованиями.
Поднял глаза:
– Или ты против?

Миллер покачал головой. Чёрные забирают ещё шаг, продвигаясь на следующие две клетки.

Ему нравится смотреть на Дэвида, слушать его, отмечать движения – как много они говорят о человеке.
Считывать, находиться в близости – не только в физической.
Видеть этот азарт, желание перещеголять – и чуть приоткрывшийся бункер. Циничные рассуждения – не принимай близко к сердцу, Джим. Как и зачастую тишину за завтраком – для Джима, привыкшего к вечному гомону мелких и Нила, такое казалось неуютным. Но на попытки обсудить животрепещущие проблемы, например «Акт о человечности», – встречал короткое: я не хочу об этом говорить.
На пробу: «А Кассан молодец, вернулась в новости после того, как…» – жёсткое: «Давай сменим тему».
О происходящем ты говорить не хочешь, о себе – не умеешь, что в итоге? Завтрак в тишине, с короткими «подай – спасибо».
Нейтральные темы оказывались минами, те же, что можно: театр или поп-скандал – невыносимо скучными, оба этим не интересовались.

Про работу Шариф не спрашивал. Про Дженсена – тоже. Пару раз попробовал – Миллер отсёк: это рабочие проблемы, тебя не касаются.
Шариф кивнул – действительно понял. И больше не пытался.
«Я всё ещё о нём волнуюсь», – сказал честно в постели.
«Почему?»
«Он остался жив».

Прозвучало так, словно из длинного списка личного кладбища вычеркнули одно имя.
Миллеру было это знакомо. Он тоже такое понимал.
«Ты курить не хочешь?» – спросил, приподнявшись на локтях.
Шариф удивился. Замялся.
«Очень».
«Почему не куришь?»
Дэвид отвёл взгляд:
«Ну, ты же не».

Джим сполз с кровати, подошёл к тайнику в полу:
– Ты этого не видел, – предупредил.
Шариф закрылся подушкой, душа усмешку:
– Могила!
…пачку раскрывал торопливо, затягивался жадно, выдыхал медленно, с удовольствием.
– Ты когда бросил?
– Давно, – поморщился Джим. – Лет пять, может больше.
– А зачем держишь?
– На всякий пожарный.
– Я так пепельницы в кабинете держал, – сказал Шариф. – Стояло штуки три-четыре, на всякий случай, вдруг приспичит. Их вид меня успокаивал.
– Вроде того, что раз тут, значит, могу начать в любой момент?
– Именно. И это и сдерживало.
– Ты временами ничем не лучше моего Итана. А ему пять лет. Такой же балбес.
– Я прямо оскорблён, – от глаз Шарифа тянулись смешливые ироничные морщинки улыбки. – Ты и сам, Джим…
– Что?
– Стремишься свить семейное гнездо. Ну знаешь, твоя забота…
– Что? – Миллер сел, внимательно разглядывая знакомое до последнего шрама и движения мускулов лицо.
– Я не всегда тебя понимаю, – признался Дэвид. – Я бы из-за развода… в общем, серьёзно, это не лучший момент в жизни. Тебе жрут мозги, ты тоже их жрёшь любимому человеку. В общем, анархия и полный развал. После такого я бы на пушечный выстрел не приближался ни к кому с намерением отношений. Ты должен трахаться направо и налево и шугаться любой привязанности, чтобы не наступить на те же грабли. Наслаждаться жизнью и свободой. А ты… ты очень семейный парень, Джим. Мы с тобой спим, а ты хочешь, чтобы вместе – жили.
– Ну, блядь.
Джиму показалось, что ему как мокрой тряпкой наотмашь по лицу вмазали.
– Тебе нужна стабильность, – спокойно продолжил Шариф, закуривая вторую сигарету из пачки. – Мой дом – мой тыл, на работе грязь – дома чисто. Уют, покой, любимые люди. Есть твоя служба – и то, что за ней, то, что позволяет тебе держаться. Быть тем, кто ты есть, а не сойти с катушек и искать компромисс между собой-убийцей и собой-настоящим. Одному выносить такую жизнь очень тяжело. Или черствеешь, или…
Дэвид махнул рукой.
– Как ты? – напрямик осведомился взбешённый Джим. Он сам о таком не думал.
Шариф не вздрогнул – смотрел так же ясно и бесстрастно:
– А что ты хочешь услышать?
Тяжёлая, ледяная тишина затопила комнату.
– Ничего, – уронил Джим, как будто откололся от айсберга кусок в воду. – Минета и оргазма достаточно, Дэвид.
Взгляд Шарифа был не менее холоден:
– Рад, что ты просёк это, директор.

Белые ударили по чёрным.
Ход конём – в шах.

Намертво.
Намертво.
Джим зашипел от боли, дёрнулся – пойманный в капкан.
Теперь в ловушку попало запястье – сдавленно до хруста, словно от этого зависела жизнь утопающего.
Хлопок-пощёчина:
– Дэвид.
Тяжёлое, хриплое дыхание – не мелкое и быстрое, а глубокое, отрывистое, словно набирая во все лёгкие, прежде чем кончится драгоценный воздух.
Джим повёл рукой – аугментация держала крепко.
– Дэвид!
Человек задыхается рядом, держится за остатки воздуха, за них борется – в кошмаре.
И вцепился так, что немеют пальцы и вздуваются вены на пережатом запястье.
Миллер схватил Шарифа за горло, сжал.
Захлебнувшись не во сне – наяву – Шариф беззвучно рванулся, отпустил, пришёл в себя. Глаза были шалые, чёрные, безумные. Руки вскинулись – к горлу Миллера, рефлексом: ты меня, я – тебя.
Джим отклонился, отбился, расслабил хватку.
Дэвид дышал как рыба, брошенная с лески на лёд, – задыхаясь, плохо ещё осознавая, что проснулся.
Сел – уперевшись лбом в колени, привычно сводя себя в замок.

– Тебе снится Панхея, – Миллер произнёс, не спрашивая.
Шариф молчал, успокаивая дыхание.
– Я, конечно, вью с тобой гнездо, как идиот, но то, что тебе снится, это ненормально, Дэйв.
– А то что? – тихо обронил Шариф.
Миллер промолчал. Весьма красноречиво.

Белые против чёрных.
Пат.

Огонёк с серной головки спички – у Миллера не водилось зажигалок.
– Когда вода начала прибывать… это не то, что хочется вспоминать, Джим.
– Хорошо. – Затяжка, первая после многих лет брака. – Как ты выбрался оттуда?
– Разве этого нет в досье?
– М?
– Ты знаешь, что я курил, но не знаешь, что выбрался на батискафе? Не смеши меня, директор.
– Понимаешь, – мягко произнёс Джим. – Я от тебя хочу услышать.
– Интриги, истерики, признания? – усмехнулся Шариф. Уже не упирался в колени – но сидел спиной, напряжённый, взвинченный, неспокойный.
– У тебя очень плохо с эмоциями, – спокойно ответил Миллер. – Ты заперт всё там же, где мысленно и остался. Я и без мозгоправа скажу, что у тебя ПТСР, и ты ни с кем о нём не говорил и ситуацию не прорабатывал.
– Спасибо за экскурс, дорогой.
– Ты любишь факты. Я тебе говорю их. Ты мне руку ломаешь раз в два свидания – или на каждом.
– Я не хочу этого, – тихо сказал Шариф. – Ты правда мне дорог, больше, чем для потрахушек. Хотя раньше думал иначе.
Джим едва не приложил ладонь к лицу; признание «я люблю тебя» в исполнении Шарифа звучало крайне неромантично.
Но очень искренне и честно. После тех месяцев, сколько над ним бился Джим.

Белые уступают, чёрные ставят шах.

Шариф сдавил ладони в замке – намертво.
– Батискаф был в той комнате, где мы укрылись. – И Миллер не увидел его усмешку, почувствовал, как собственную. – Я везунчик.
Ночь смотрела в окна слепым чернильным пятном – ни одного огонька за пределом, ни одной живой бессонной души в новом мире, где чистые против аугов и вовсю механический апартеид.
– Когда вода… когда начало топить, она прибывала очень быстро. Ты знаешь, что гипотермия наступает в воде Арктики очень быстро: пониженная сопротивляемость холоду, сильная дрожь, вялость движений и мышления. Это даже не двадцать минут. Даже не…
Шариф замолчал, раскачиваясь, обнимая колени. Очень мало места на постели, сжавшись, съёжившись, словно чтобы уместиться в воображаемый батискаф, где колени к подбородку и нет лишнего пространства для кого-то ещё.

– Нас было шестеро в той комнате, – обронил глухо. – Три девушки, двое мужчин… и я.
Миллер пожалел, что начал давить и спрашивать. Экстремальная ситуация, борьба за жизнь, запертые в замкнутом пространстве люди – обезумевшие, утратившие от страха и инстинкта выживания разум, крысы.
Он бил, он убивал. Это было его боевой задачей.
Для человека же, с этим не сталкивавшегося воочию, могло быть… чреватым.
Джима сам помнил, как его тошнило от первого убитого. Рвало так, что забился бы любой унитаз. Это была нормальная, человеческая реакция, когда ещё не подозреваешь о том, что изменился, что это просто – нажать курок, поймав в прицел.
Когда наступает определённая профдеформация.
Ты выполняешь приказы.
Ты делишь мир на чёрных и белых и превращаешь каждое такое действие в шахматы.
Выбить и встать на чужую клетку.
Снести – и поставить шах и мат.
Вернуться домой – и сказать Нилу: «Операция прошла хорошо, я не хочу говорить об этом».
Схоронить в себе.
Вариться.
Или оставить вовне.

– Вы боролись? – спросил негромко, коснувшись спины ладонью. Шариф не отреагировал.
– Нет, – ответил после долгого молчания. – Батискаф был на самом верху, мы не знали, в рабочем ли он состоянии. До этого выдрали из него радиостанцию, я собрал… на коленке… получилось передать сигнал о бедствии. Правда, только в пределах Панхеи.
Повёл плечами – но не отстранился и руку не сбросил.
– Нас так и нашёл Дженсен.
– И что дальше?
Шариф затих, невидяще рассматривая темноту перед собой.
Комнату, казалось, заполняла ледяная вода.
– Когда началось… затопление… мы слышали взрывы, наверное, реакторы. Хью… Они были рядом с центром управления…
Никакого «я», никакого признания о личных переживаниях, полное отстранение.
– Мы пытались подсадить друг друга к батискафу, но у него заклинило вход. Там кабина… в общем, он был нерабочим, висел просто так, наверное, на ремонт.
Шариф сделал движение – словно порываясь сбежать: пить воду, молчать в темноте, на первом этаже. Миллер сжал загривок, властно и жёстко.
Сигарета осыпалась пеплом возле самого фильтра.
– Что потом?
Шариф вдохнул – судорожно, хрипло, снова не хватало воздуха. Закашлялся.
– Очень быстро… всё было. Сработал аварийный режим, но океан… ему было похуй. Мы пытались его открыть.
– Ты их утопил?
– Нет, – с удивлением ответил Шариф. – Мы были в одной ситуации.

Миллеру вдруг стало самому дышать легче. Он боялся – хоть и был готов – услышать признание.

– Они… Ты не представляешь, как быстро всё отказывает в этой воде. Ты тонешь, ты… сначала так больно, а потом так тепло и всё похрен…
Шариф снова закашлялся – словно вода топила лёгкие.
– Да что ж такое!.. В общем... нас осталось двое, а потом…
Он опять замолчал, уткнувшись в колени.



***

Вода прибывала быстро.
И те, кто были рядом, умирали так же.
Слабели руки, разжимались пальцы, отчаянные крики переходили в блаженные улыбки и неведомое Дэвиду спокойствие.
Отпускали – и тонули, уходя ко дну.
Его самого била дрожь, но он упрямо работал ногами и руками, и пытался вклиниться в грёбаный батискаф.
Потом ему стало тепло – и Дэвид испугался этого больше, чем холода.
Стекло не поддавалось – рассчитанное на тысячу атмосфер, – дверца тоже, заело намертво.
Намертво.
В итоге он остался один – ловя воздух под потолком, почти касаясь губами извести, и ныряя вниз, к батискафу.
Дёргал и дёргал, оцепенев, забыв о взрывах за стеной и сколько ему осталось. Выныривал – глотнуть воздуха – уже даже голова не помещалась под потолком, только губы, ниже которых плескалась вода, – и снова уходил вниз, набрав полные лёгкие. И не зная, случится ли следующий раз.
Его спас протез – когда окоченело всё остальное тело, не поддаваясь ни приказам, ни командам, ни бешеной попытке двинуть мышцами.
Имплант работал безупречно – подчиняясь не холоду, а мыслям.
Вокруг плавали мёртвые тела – три и два, кроме него, он последний.
Потом пошли ещё взрывы – реакторы Панхеи.
И дикий вой тех, кто ещё выжил под безумием или вне его.
«Адам», – мелькнула мысль.
Дэвид вынырнул, практически поцеловав потолок – и ушёл под воду, не сдаваясь.
Рванул – сработала пневматика – открылось, ввалился вместе с водой, ударил по рычагу, закрывая.
Загорелся пульт – давление, атмосферы, готовность к погружению или всплытию – всё в красном аварийном секторе.
Дэвид судорожно кашлял, согнувшись – одноместный батискаф, колени к подбородку, очень мало места, руки не раскинуть, лучше к затылку, согнувшись в три погибели. Здесь были кислородные баллоны.
Он пытался – и не мог отдышаться.
Он хотел потянуться к пульту – замёрзшая, потерявшая чувствительность рука, как и тело, не слушалась.
Помогал имплант, спасала аугментация – благодаря ей и ткнул в кнопку «наверх».
Пришёл в сознание от настойчивого оповещения: мы на поверхности.
Попытался шевельнуться – и понял, что не может, тело превратилось в кусок льда. Словно осталось на Панхее, под её сводами, в её ловушке.
Он ткнул наугад – открыть купол. Выдохнул, еле живой, включил первым делом аварийный датчик «SOS», – и увидел, как на него падает башня Хью Дэрроу, в которой начался сигнал.
Панхея уничтожала себя – и тех, кто в ней и рядом.
Панхея вспухала взрывами – и оседала обломками.
Панхея – стала кошмаром, никогда не произнесённым.

Он похоронил на её кладбище всех – включая самого себя.
Не рассказывал никому – ни в больнице, ни отходя от наркоза, ни после.
Остался там, был там – под водой, задыхаясь и вцепившись намертво в ручку кабины батискафа, борясь и выдирая свою жизнь.

Вокруг, как конфетти, опускались тела – тех, кто замёрз, кто пал на поле боя.
Мёртвые пальцы задевали лицо – и он отпихивал тяжёлые, закостеневшие от мороза трупы. Понимая, что сейчас их пять – он станет шестым.
Он боролся, он не сдавался, сводимый судорогой и отчаянием.

И некому было рассказать об этом после. Когда снилось, когда лез на стены от муки, когда выл в подушку, проснувшись.
Его предал лучший друг:
«С улыбкой. Всегда с улыбкой».
Погиб его мальчик:
«Не обвиняй весь мир». – «Постараюсь».
Он потерял дело все жизни:
«Мы выкупим «Шариф Индастриз», его патенты на импланты и заводы». – «Как пожелаете». – «Мадам Чжао была бы довольна». – «И те, кто за ней». – «Простите, не понял?» – «Конечно, безусловно».
Он потерял мечту. Остался запертым в ловушке с прибывающей водой.

«У него должен был сработать имплант «Сирена». Он утонул. Что случилось, что произошло в командном центре сигнала?
Он утонул – я остался.
Зачем?»

Хоронил погибших во время нападения на «Шариф Индастриз» – оказался почти мёртвым после Панхеи.
Хотя, возможно, это его и спасло – вернись, как ни в чём не бывало, в Детройт – четвертовали бы. Без суда и следствия, на волне паники и истерии, как сожгли перед этим башню.
А так – в коме, ответов не даст, спрашивать не с кого.
Несколько месяцев на больничной койке – о нём забыли. Приняли акт Таггарта, начали травлю на всех аугов под эгидой закона.
Хмурые деловитые люди в палате: мистер Шариф, подпишите бумаги об отказе от «Шариф Индастриз».
Он и подписал – понимая, если взбрыкнёт, то больше не проснётся.
Плата за жизнь – молчание.
Не знаю, не помню, потерял сознание, ничего не видел, не слышал, очнулся, когда спасатели…
Это их устраивало.
Это его – выжгло.

Потом пришёл Джим – случайно, расскажите мне о Дженсене, будущем моём агенте.
– Хорошо.

Потом – свидания, совместный сон и секс.
Ничего близкого, ничего рядом, быть живым слишком опасно и больно, Джим.
Не привязываться.
Не привыкать.
Не строить заново – словно всё будет хорошо и никто не погибнет, не исчезнет, не станет очередным именем в списке кладбища.

И вроде бы весело, задорно, но с каждой встречей – становится больнее и уязвимее. Словно ты жив, а не остался на Панхее. Не вымерз, не выжег все эмоции, не стал мёртвым.
Жив.

И когда в полумраке, у дверей, заграбастать за воротник, притягивая к себе, целуясь в темноте, улыбаясь друг другу в губы. И у Джима в одной руке бутылка, в другой ключ к замку, – и гладить, пользуясь его беспомощностью, под пальто и рубашкой, забираясь под брюки и вызывая стояк.
И когда ощущения – как свободное падение. И он доверяет человеку, как наркотику, сумасшедшее состояние просто.
И очень ждёт звонка «я свободен, есть пара дней», – чтобы сорваться и быть вместе, вдыхая его запах, целуя в шею и опрокинув над бильярдным столом как проигравшего.
И Джим только упирается крепче руками в бортик и расставляет ноги шире. И хочется кусать его, дразнить – и чтобы ни о чём не пожалел.
Ласкать внутреннюю сторону бёдер, целовать в поясницу, а потом заставить рычать и прогибаться от кайфа, и самому ловить кайф.
А потом рассматривать и касаться пальцами снайперской винтовки в схроне, отмечая и её глушитель, и боеготовность – и понимая, насколько Джим открыт.
И видеть его взгляд – и отводить свой, превращая всё в шутку.

Не привыкай,
не отвечай,
не то время, чтобы привязываться,
такого и не было никогда,
ты уже ошибся,
и даже не с Адамом.



***

От такого отношения Джиму сводило сердце, зубы и низ живота.
Зачем педаль тормоза – жизнь слишком коротка. То, что было дорого – развалилось, то же, что казалось на раз-два, стало важным.
Миллер сел рядом, рассматривая острый горбатый профиль:
В таких случаях говорят: «Мне жаль». Или – «Я очень тебе сочувствую».
– Ты ауг, – сказал Миллер.
Шариф так и сидел, сгорбившись. Человек, который пережил не Инцидент – Панхею.
Что-то подобное проскальзывало и в его агенте – Дженсене. Неуловимо, тенью по лицу, тем самым бункером за усмешкой и иронией. И нежеланием что-либо пояснять.
Возможно, между этими двумя было гораздо больше общего, чем они хотели признавать. Панхея, аугментации, несогласие на новые импланты, – Миллер знал, что Шарифу руку ампутировали, пока тот находился в коме, иначе бы не выжил, слишком рьяно пошло обморожение, – и крушение существующего мира в мир новый.
Возможно, зная одного ауга, – он мог понять и ауга другого. Акт Таггарта до Панхеи – «пакт о человечности» и травля – после Инцидента.
Возможно, брал на себя Джим слишком многое – Шариф был прав, после такой нервотрёпки и раздрая в семейных отношениях, не стоило наступать на те же грабли.
Снайпер – когда бьёт по цели, всегда бьёт и по самому себе.
Тонкие красные ниточки – после нажатого курка.
Или остаёшься человеком – или перестаёшь навсегда. Или держишься – или превращаешься в машину для проворачивания фарша.

Человека по имени Майкл Желязны он не допрашивал – но потом, став директором ОГ29, слушал его допросы. И понимал – выбрал бы то же.
И удивлялся – даже там засветился Адам Дженсен.
И понимал – почему тот его отпустил.
Сам бы поступил так же.
Кровь за кровь, за око око, зуб за зуб.
За себя, за свою жизнь. За то, что держишься, что делает живым.
Хотя такое директору и не следовало чувствовать.
Как и встречаться с аугом – слишком лично, слишком лично, слишко…

Компромат в кейсе, разговор на самом верху, ниточки кукловодов.
Шариф это и показывал – все своим поведением: не начинай, не привязывайся.
Шариф сидел в его постели – и его трясло, как мальчика после страшного сна.
Рассказывал – как есть, делился без обиняков, без вечной усмешки и иронии «Джим, отъебись».

И Джим не знал – принял бы, если бы услышал иное: как Дэвид всех утопил в борьбе насмерть, когда вода под потолок и только одноместный батискаф.
И не думал – стал ли хуже, поделившись своей темнотой, рассказом, и как трясло его, несмотря на тепло и одеяло.

И понимал – уйдёт. Выскажется и уйдёт. Не простив – себя, свою слабость.

И его жажда секса – это даже больше, чем потребность тела. Это привязанность, это желание получить насыщение эмоциями, недостающее тепло через физику, постель. Без личного, близкого. Стремление быть рядом – и оставаться в бункере.
И для Джима его вкус кожи, вкус губ, спермы, линия подбородка, гладкая кожа плеч до начала аугментов, чувствовать дрожь и горячее дыхание на своей шее, зажимать податливый рот своей ладонью – по ощущениям кайф. До мурашек. До желания раскладывать и трахать жёстко, без жалости – а потом нежить и обожать смуглое жаркое тело, слушать хриплый стон «Джим, как ты заебал сегодня…», и усмехаться самому себе, лаская и спину, и живот, и переплетаясь, засыпая, голенями.

И хотеть большего – вопреки.
И привыкнуть – к тому, что сжимает намертво, намертво.
И так же намертво – не хочет рассказывать.

Партия – шах и мат. Чёрных, белых?

– Может тебе кофе заварить, м? Будешь?
– Да... можно.
Он поднялся и пошёл на кухню.
И пока ставил чашки и засыпал зёрна на дно кофемашины, Дэвид спустился по ступеням и подойдя к нему, поцеловал в щёку. Угловатый, жёсткий, благодарный.
Сейчас скажет: «Просто мы какой-то период идём в ногу» и «Не принимай во внимание», или «Мы на одной ступени, не начинай большего, Джим, не надо».
Шариф обнял за пояс, уткнувшись в шею. Стиснул так, что только чашку и поставить, – с невыносимой ревностью, силой, нежностью. Будь костяшки живыми – побелели бы от напряжения.
Касание его небритого подбородка на шее – дикобразом. И волнует, и щекотно.

Джим устал завоёвывать доверие – но не уступал.
Намертво, намертво.
Ты не кто-то, ты мне дорог. Нужен, важен. Мать твою, как ты заебал, задница.
Джим положил руку на запястья – чёрные, прохладные, строгие.
Шариф дышал в шею.
– Нет сил на чужую жалость. Я всегда всё переживал внутри себя и один.
Джим наклонил шею – позвонки проступили под кожей. Ничего не ответил. Тихо шумела кофеварка, заваривая зёрна.
– Я не думал, что с тобой стану рядом наконец-то дышать чуть ровнее. Не… не задыхаясь.
Дэвид держал крепко – и осторожно, готовый отпустить в любой момент и отстраниться.
«Я твой приходяще-уходящий, ничего больше».
«Ничего такого, Джим, это шутка».
«Тебе показалось, это я неудачно».
Миллер не шевелился – ощущая напряжение: строгое, тяжёлое, и, наконец – открытое.

– Мне, наверное, надо быть спокойней. Мне кажется, я сбиваю тебя с толку.
– Ты меня спрашивай, когда принимаешь решения, Дэйв.
– Наверное, – лоб коснулся плеч. – Я привык сам командовать.
– Я хочу, чтобы ты проснулся.
Шариф замер, аккуратно поглаживая живот.
– Я стараюсь, – сказал честно. – Мне сложно.
– Я заметил.
– Но я хочу. – Добавил торопливо. – Джим. Ты мне важен. Очень. Я… я просто думаю… мне, наверное, кажется, что ты… мой батискаф.
Миллер повернулся к нему профилем – и Дэвид невольно залюбовался этим хищным носом и жёстким взглядом:
– Я не хочу рисковать нами обоими. Ты не представляешь, чего мне стоит каждый раз тебе не уебать, Дэйв. Я реагирую как на нападение.
Шариф положил подбородок на плечо:
– Об этом я и не подозревал, – признался честно.
– Ты попробуешь это проговорить с кем-нибудь? Кроме меня?
– Ну ты подонок.
– Это серьёзная проблема. У нас, в ОГ29…
– Джим, бля. Ну… гм. Я постараюсь.
Щёлкнула и налила кофе в обе чашки кофеварка.

Не шах и мат.
Чёрные и белые.
Ничья.


Предчувствия


Если у Дэвида Шарифа спросить, верит ли он в предчувствия, он ответит, что да. Без удивлённого «Ну, конечно», но и без оговорок: «Смотря, какие».
Дэвид Шариф, может, и не верит, но всегда их учитывает, когда они приходят. Не они определяют судьбу, но облегчают её перекаты. Иначе бы Дэвид Шариф не был бы в десятке самых влиятельных людей мира – несколько лет. Иначе не выжил в большой игре, не умея угадывать, предсказывать, действовать не только по факту, но и на предчувствиях.
Интуиция у него была бешеная. Чёртов хитрый лис, – говорили, – засранец, который умеет предугадывать вслепую, брать счастливые из колоды карты.
«Не играете в казино?» – спросили как-то у него в шутку. – «Я не трачу удачу», – смеялся он. Укрепляя мнение о себе – заговорен, знает секрет, с талисманом в кармане.
Хотя просто был не азартным.
Предчувствия – судьбу не определяют, не делают её повороты конечной станцией. Но приходят и трогают губы солёным вкусом, или инеем, или горячим пеплом. Никаких видений, лишь тянет правую или левую ногу, да на языке осадок видений, которые являются другим. Дэвиду Шарифу достаются только их остатки. Или останки. Или ещё нерождённые души.
Он смотрит зорко, не смывает послевкусие ментоловым зубным ополаскивателем, никогда не гоняет прочь, отмахнувшись рукой – правой или левой.
Иначе бы давно сожрал «Тай Юн» – когда только начали подбивать клинья ещё в двадцатом. Иначе бы взял к себе бешеного русского гения без тормозов, иначе бы упустил Меган и её перспективное рвение.
– Практика, бизнес, хватка, – можно было сказать на всё это. – Хорошее чутьё на людей и неприятности.
Хотя никто не знал тогда – что Орлов и «Титан» вернутся снова. Вместе с мальчиком. Или что рвение и задорный пыл Меган – обернётся внезапной, неожиданной удачей.
И что «Тай Юн» вцепится прямо наживо в тело, выдирая печень, но подавится.
Предчувствия не обманывали – но не обнадёживали, не меняли будущее, не превращали тяжесть в лёгкость, не давали преимущества ясновидца или бога.
Напряжение, бессонница, тревога. Усталость, на губах вкус сажи или льда, тающего в стылую воду, стекающую по подбородку. Или пшеничного зерна или металла, который лизнёшь на морозе, и приклеишься намертво, отодрать можно только с кровью.
Если у Дэвида Шарифа спросить, верит ли он в предчувствия, он, скорее всего, расскажет про жилку дельца, хорошую чуйку, интуицию как дар природы или эволюции. Он не скрывает секреты своего успеха: упорство, работоспособность, оголтелый трудоголизм, непоколебимая вера. В свои силы, в возможность изменить будущее человечества, дать ему – крылья.
«Вы, наверное, хороши в покере?» – спросили как-то у него с любопытством. – «Я умею блефовать», – ответил он с обаятельной улыбкой.
Предчувствия приходят – и не делают жизнь легче.
Предчувствия портят вкус кофе – и остаются.
Мистика не в них – а в том, что они не срабатывают на самом важном, главном, больном.
На тех, кого Шариф любит, кто ему дорог.
Хью Дэрроу, Адам Дженсен, Джим Миллер.
Ни распознать, ни предупредить, ни уберечь.
Предательство, разрыв, опасность.
Такая слепая беспомощность.
Ты думаешь, что мальчик поймёт, и поступаешь неправильно.
«Вы меня использовали!»
Ты думаешь, что по Панхее ударят извне – а удар приходит изнутри.
«Прости меня, Дэвид».
Ты думаешь, что всё миновало, всё пережил, два года тишины – и вдруг губ касается невесомый лёгкий вкус. Такой знакомый, такой пугающий.
И рот наполняет горькой слюной. От беспомощности и страха.
Джим Миллер.
Он [не] мёртв, Дэвид. Он [не] станет следующим.
Или – [да]
Откуда ждать удар, когда он обрушится?
На губах – лёгкое касание, перетёртая пыльца с крыльев бабочек. Он никогда, конечно, их не пробовал, боже, но уверен – они будут на языке именно так. Перламутровой пудрой, превращающей опущенные уголки рта в улыбку мима.
Это такая игра – они приходят, и ты их используешь.
Это такая беда – смотришь на того, кого любишь, кто важен – и опускаешь веки над пустыми глазницами.
Слепой взгляд в темноте – и только предчувствия. Такие воздушные, скользящие и такие острые.
Только мириться с правилами. Только ждать, когда опустится меч, разрубая.
Непереносимый, нарастающий страх внутри – его лезвием.
«Вас бы послушались карты Таро», – очередная шутка на очередную интуицию. Когда везунчик, когда выбрался из мрака, уцелел, остался жив после западни – чтобы попасть в новую.
Где ударит, кто ударит, когда?
Не избежать того, что случится, пусть даже знаешь безошибочно. Предчувствуешь.
Джим – беда.
Джим – опасность.
Он [не] мёртв, знаешь ли. Всё, что можешь ощущать.

Не трогай, не ходи, будь осторожен.
Не дай себя загнать в угол, дерись, огрызайся.
Ты же не умрёшь ни у кого на руках?
Ты же [не]?

Когда, что, как? Произойдёт, случится, обернётся?
Предчувствия не меняют будущее. Но и не определяют его. Просто есть поворотные узлы, точки. Просто где-то споткнёшься ты – и окажется убит тот, кто был твоим Дедалом, и тот, кто стал твоим Икаром.
И не сможешь спасти того, кто часть твоего сердца. В мире после Панхеи, в мире пепла.

Страх – мечом, гильотиной, такой острый, такой слепой и беспомощный.
«Вы ставите на «красное» или «чёрное» свои фишки?»
«На ноль, потому что не играю».

Привкус металла, крови, губ на губах, беспомощности.
Что сказать? Как сказать? Куда бросаться?
«Будь осторожен, директор».

И ждать, когда предчувствия – [не] сбудутся.

Чёрный, чёрный


На столе чёрный кофе, чёрный телефон, чёрная зажигалка, чёрная пепельница.
Шариф не шлёт эсэмэски и не ждёт ответа на ту, которую набрал. Она так и лежит в черновиках.

«Жив?»
«Да»

Это было день назад. Мальчик не стал связываться по инфолинку — уже понял и сам, насколько тот небезопасен. И как его могут взломать, если надо — и Янус, и Марченко, и…
Иллюминаты.

Шариф молча курит, смотрит в иллюминатор. На облака, похожие на море, на океан, похожий на бесконечное небо.
Телефон молчит, Дэвид тоже. Только одна за другой сигарета.

«Напоили орхидеей»
Мёртв?
Стереть.
Пальцы промахиваются мимо сенсорных клавиш, и автозамена услужливо предлагает вместо «мёртв» — «серьёзно», «мера» и «мечты».
В последний раз отчаянной попытки — «ответ».
Шариф стирает всё, пишет заново.

«Жив?»
Выходит без ошибок, и только одна замена этому слову: «живому».
«Да».

Дико подмывает писать дальше, строчить судорожно: где он, как он, что с ним?
Набирать дальше то же: где ты, как ты, ты в порядке, Адам?

Чёрная пепельница, чёрный телефон, серый пепел.
Окурки похожи на кладбище.

Над океаном — солнце. Крыло самолета бросает тень на воду. Летят низко, прижимаясь от грозового фронта, идущего навстречу с острова.

Джим сейчас в больнице, его лечат, следят за ним, всё будет в порядке. Уже в порядке — мальчик проследил. Влил противоядие, не дал умереть.

Промахивались ли у него так же пальцы, когда набирал на простом дешёвеньком телефоне сообщение?
И что предлагала ему автозамена?

Шариф курит и не улыбается.
Ему очень страшно.
Хотя он и помнит те смс, которые приходили от Адама в Детройте. Босс — в боже, больше. «Настаиваю» — всегда неизменно. Мы — в «мой» или «из». Не — ну, гм. Едем — ежемесячно, едет, ещё. Опасно — лев, опыт, опасения.

Иногда Дэвид всерьёз ломал голову, расшифровывая послания. Что на самом деле, что невнимательность и неловкость пальцев, а что — нарочито.

Получив новые руки, Дженсен настукивал смс редко, но упорно. Каждый раз с поправкой в виде звёздочки:
*Миллуоки — идут.
Задолженность — это были *«заложники».
Задолго = *задача.
Не созданы — *не согласен.

Шарифу казалось, он выучил уже все виды автозамен.
Ошибался.

«Жив?»
Есть, здравствуйте, не знают.

— Как?
«Ужасы», «но рыбы», «нормально».

Читай что хочешь, угадывай, как сможешь, прежде чем упадут звёзды и придут поправки.

Шариф не улыбается с облегчением, когда смс исправляются. Смотрит в иллюминатор.
Жилы тянет, как в сером пепле — алое.



Вообще-то он должен был ехать на эту презентацию Брауна. Стоять рядом, аккуратно хлопать железными ладонями во время речи, как когда-то, не так давно — стоял и аплодировал во время речи Дэрроу на Панхее.
Адам позвонил — отговаривая.
Звонил раз за разом. Бил упорно. Слал эсэмэски.
«Опасно», «опять», «ладно».
«Не надо», «необходимо», «недрах» — вместо «нельзя».

По скайпу говорил — глухо, скупо. Повторял слова Джима, давил педаль — от себя.
«Пропусти», «пароль», «правильно».
«Провинция», «просим».

«Прлвлцпусьи».

Шариф смотрел на это слово, потом написал:
— Вы ебанулись оба?
Потом:
— Что там у вас?
Потом:
— Что происходит?

Теракт, опасно, нельзя.
Но Браун знает? — Знает. — Я поеду.

«нет».
«Нет!»

«не чей».
«Останьбчья».

Нельзя и останься — переводит Шариф эсэсмэски от обоих. Когда Джим и Адам торопятся и волнуются, автозамена не работает.

Джим уламывает Брауна — перенести.
Адам — Шарифа, не лететь и не быть в эпицентре событий.

На Биг-Бене равнодушно бьют часы.



***

В больнице светло и стерильно. И очень спокойно, без суеты.
Шарифа проводят к реанимации, но не пускают. Можно — только родственникам.
Он терпеливо стоит в коридоре, смотрит через окно.

Джим в дальнем углу. Под трубками, мониторами, наблюдение за ним полное.
Не один.
На краю кровати сидит мужчина. Не Адам.
Каштановые волосы, тонкая оправа очков на переносице.
Что-то говорит — видно, как шевелятся губы. Гладит — рука касается впалой худой щеки Миллера. Джим отвечает — стекло толстое, звуконепроницаемое.
На мониторах ярко в ряд изумрудные пики сердцебиения.

Шариф знакомится с его детьми — Итаном и Сьюзи. Сидят на скамеечке, болтают ногами. У мальчика планшет, у девочки в руках трансформер.
Когда Дэвид рядом с ними вытягивает ноги, ноющие от нервов, дети обращают на него внимание. Вернее — на его руки.
«А наш папа там».
«Здорово».
«А это настоящее золото?»
«Да».

Девочка оживляется. Она хочет себе тоже такие, но второй папа не разрешает. Сказал, что будет только самый необходимый, в спину — невидимый.
А она хочет яркое! красивое! чтобы все видели!..
Так они и знакомятся.

— Ты боевой ауг? — серьёзно спрашивает старший.
— Нет, — усмехается Шариф. — Я очень деловой ауг.
— А ты весь железный?
— Только наполовину.
— А почему?
Девочка уже с любопытством, бесстрашно трогает пальцы. Трансформер забыт и заброшен — тут гораздо интереснее.
Шариф думает о том, кто ему вломит пизды первым — сам Джим, или его бывший муж, Нил. Потому ограничивается нейтральным:
— У тебя есть аккаунт?
— Конечно! — отвечает мальчик и сразу делится своим адресом.
— Я напишу, — обещает Шариф, добавившись в друзья.

В чёрном телефоне мало адресов. Мало контактов. Один — Джим. Второй — Адам. Смс, автозамена, невысказанные слова и слова написанные и при том — угадываемые.
Приеду.
Поиск.
Пойду.

Жду.
Ждулу.

Склероз.
Сквере.
Скорее.

Детям интересно, Шарифу не очень. Он косится на дверь, когда выходит медсестра. Потом покупает мелким в автомате сок, себе кофе. Морщится, пока пьёт. Играет в «Хартстоун» со старшим — хорошая убивалка времени; наблюдает внимательно, как младшая бегает по коридору, медленно и прихрамывая.
Итан сам отводит её в туалет, пока Шариф становится доверенным лицом сторожить трансформера. Потом идёт сам — пока сестричка под присмотром нового старшего друга.
Очень самостоятельный и ответственный мальчик.

Похож на Джима характером.
На Джима, на Адама, на всех хороших и честных людей, которые не отступают и делают то, что считают правильным. Даже в ущерб себе.

— Спасибо, — протягивает руку Нил Мехью-Смит. Очки не бликуют, и выражение глаз не меняется, когда тёплую человеческую ладонь пожимают крепкие железные пальцы.
— Не за что, — Шариф улыбается привычно, ярко. И на вопрос «кто вы?» — отвечает честно: знакомый.
— Я попрошу, чтобы вас пропустили.
— Спасибо, — кивает Дэвид. Не лукавя в благодарности.

Мальчик уже успел поставить под парой постов свои «лайки», девочка тащит трансформера за клешню, восторженно рассказывая, как классно сидела с аугом.



***

В реанимации прохладно и светло. Радость Миллера зажигается — глазами.

— Привет, — тихо говорит Шариф. Садится на одеяло.

У Джима коричневая кожа, исчерченная венами словно металлом — белые, серебрящиеся полоски, вздутые под веками и на щеках.
Он выглядит очень больным.
Но живым.
Но дышит.
Его не забрала «Орхидея».

Джим улыбается и молчит. Он уже устал от общения, ему не хватает сил, чтобы говорить.
— Ты быстро, — шепчет.
Дэвид смотрит в голубые тусклые глаза, потом на мониторы:
— Вылетел сразу.
— Тебе Адам?..
— Да.
Миллер вроде смеётся — но вместо этого захлёбывается плёночным, хрипящим кашлем.
— Хорошо, что ты не приехал вчера.
— Может, стоило бы.
— И кого бы ты спас?

Шарифу больно. Он отворачивается.

— Может, зная, что я здесь, ты бы не полез к Золотым Маскам. Отступил. Смешался бы с гражданскими. Подождал бы… Адама. Помощи. А не один — на рожон.

Чёрный кофе на столе, чёрный телефон, чёрная зажигалка, чёрная пепельница.
И воображение — вместо скальпеля.
Как Джима хватают за волосы, запрокидывая голову, как держат — распятого.
И вливают в рот золотое игристое шампанское:
«Твой последний бокал!»
Глумятся, ржут, пока живая смерть — в горло, струится по венам.

А потом бросают, беспомощного, обречённого.
И он умирает один — без связи, без голоса. Не в состоянии пошевелить рукой.
И агония выжигает его вены, сгущает кровь, и смерть Талоса Рукера кажется избавлением — она была быстрой, в отличие от этой, долгой, мучительной, безмолвной.

Сколько он был один? Как долго?
Если бы не Адам…
Если бы не противоядие…

Белое надгробие, звёздно-британский флаг Австралии, залп караула, «он погиб при исполнении».
Горсть земли на гроб, чёрные костюмы, строгие галстуки.

Потом поминки в доме Мехью-Смита, сдержанное сочувствие, контроль над эмоциями.

…а потом кричать, стоя на коленях, не в силах плакать. Дыша надрывно и хрипло рядом с белым надгробием и выбитыми датами: 1981 — 2029.
Рядом шаги. Дым раскуренной сигареты. Безмолвие.

Кто виноват, что не уберёг?
Кому себя казнить больше?

В плохих романах на кладбище пойдёт дождь. В жизни — Шариф с Дженсеном выкурят полпачки на двоих, молча, потом уедут.
Чтобы возвращаться — раз в год.



***

Пальцы Миллера слабо обхватывают запястье. Он сам весь пергаментный, тяжёлый, но соображает.
— Это было моё решение, — тихо, почти беззвучно больным горлом.
Автозамена:
«Не казни себя».
Шариф собирает все силы, чтобы улыбнуться в лицо:
— Ну и дурак. О детях ты думал?
— Это моя работа, — пожал плечами Джим — жесты ему даются легче речи.

…хотя и не мог пошевелиться, когда Адам вливал в него противоядие, ни воспротивиться, ни дрогнуть хоть пальцем.
Такой слабый. Такой беспомощный. Такой… без защиты.

Адам успел, Дэвид же…

Лучше бы приехал. Держался рядом с Брауном. Держал рядом Джима.
Они бы не пили шампанское, то самое, «кюве де престиж», как с досадой выразился Браун позже, когда мальчик чуть ли не выбил из рук отраву. Не прикасались бы к пище. Смотрели бы друг за другом, не смотря — друг на друга.
И никто бы не пошёл к Золотым Маскам.
Беззащитный, беспомощный, только потому, что это его дело, потому что нельзя иначе — отступить, затаиться, вызвать подмогу.
А не когда тянут за волосы, врезав перед этим под рёбра, глумясь, усилителями рефлексов. Поставив на колени и удерживая за горло. Размыкая стиснутые челюсти силой. Хлопнув пробкой шампанского как в праздник, и вливая его ядом.

Чтобы смотреть потом, как корчится и теряет голос.
Чтобы смеяться.
Чтобы пнуть напоследок — и уйти, оставив и забыв.



У Джима лицо острое, угловатое. Прозрачные трубки под носом, куча проводов и датчиков. Шарифу кажется, он сейчас задохнётся, глядя на это. Невыносимо. Невыносимо!..

— Неужели мне тебя успокаивать? — с усмешкой говорит Джим.
— Я держу себя в руках, — ответ сух и точен.

Миллер медленно дышит, потом роняет:
— Познакомился с моими?
И он имеет в виду не только Нила.
— Со всеми, — кивает Дэвид. И молчит, не зная, что сказать. «Они славные», «мне понравились», «мелкие вылитый ты и Нил, вы молодцы, оба вложились в них по-полной».
Но Джиму достаточно и сказанного. Он улыбается — блекло, тихо, и закрывает глаза.
Устал.

Дэвид тянется и утыкается виском к виску. Серебряным к серебряному.

— Мне так жаль, Джим, — шепчет, уже не сдерживаясь. — Если бы я мог…
— С ума сошёл? — выдыхает Миллер, и изумрудные пики на мониторах становятся выше и ярче.
— Если бы не Адам…
— Но он же смог.
— А если бы… — Шариф умолкает. И крепко обнимает Джима.

Какой же он слабый, боже.
Какой чистый.
Какой беззащи…

И автозамена не предлагает никакого другого слова.

Чёрный телефон, чёрный экран, чёрные эсэмэски.
Шариф не отвечал на них.
Потому что их — не поступало.