Неизвестный Второй

Автор:  fandom OE-AU 2017

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Отблески Этерны

Беты:  fandom OE-AU 2017, melissakora

Число слов: 8688

Пейринг: Рокэ Алва / Ричард Окделл

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: AU, UST

Год: 2017

Число просмотров: 497

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Соулмейт!АУ. Метки не обязательно появляются одновременно, у одного из партнеров метка может проявиться значительно раньше.

Примечания: Текст выкладывался на ФБ двумя частями: "Неизвестный второй", и "Очень длинное утро".

Часть 1. Метка

Ричард впервые замечает метку, когда ему десять. В тот страшный год он остается со своим открытием один на один: отец убит, матушка почти безумна, во дворе люди в черно-белой форме. «Пропало, все пропало!», — стонет тетя Аурелия. «О чем он только думал!», — вторит ей дядя Эйвон, не споря с тем, что все пропало. До Дика никому нет дела.

Матушка кладет у каждого окна эсперу и запрещает открывать вечером ставни — чтобы не пришел выходец, говорит она. Отчего-то она считает, что выходец должен прийти через окно. Выходец — это отец, понимает Ричард, открывает окна в своей спальне, когда замок затихает, и убирает с подоконника эсперу.

Он хочет, чтобы отец пришел к нему, но отец не приходит.

Зато появляется метка.

***

Ричард решается рассказать о ней матери, когда ему двенадцать. Матушка смотрит на линии, расчертившие его плечо, и объясняет. Где-то, говорит она, есть женщина, у которой на коже такой же узор. Ваши души связаны, и ваш союз предопределен.

Она хмурится, явно чем-то недовольная.

— Это плохо? — спрашивает Ричард.

— Это будет зависеть от того, кто твоя пара, — сдержанно отвечает матушка. И добавляет: — Запомни, если она окажется не из семьи Людей Чести, от нее нужно будет избавиться.

Она говорит «избавиться» таким тоном, что Ричарду становится страшно. Он не пытается уточнить, что это значит. Герцог Окделл должен быть смелым, тут Ричарду почти не в чем себя упрекнуть — он не боится войны, смерти и даже выходцев. Но он очень сильно, до спазма в животе, боится разочаровать Мирабеллу Окделл.

— Метка даст этой женщине слишком много власти над тобой, — объясняет матушка, недовольная его молчанием. — Герцог Окделл не может быть связан с недостойной. Что вам непонятно, Ричард?

— Мне все понятно, матушка, — бормочет Ричард и спешит скрыться.

***

Позже Ричард много размышляет о своей паре, о том, что значит «избавиться», и о власти. Ричард, герцог Окделл, впервые думает о власти всерьез.

***

Когда Ричарду четырнадцать, у него начинаются сны. Гадкие сны, после которых на простынях остаются пятна. Они несут блаженство и пугают, заставляют задыхаться от ужаса и стыда. Ричард молит Создателя о том, чтобы матушка ничего не узнала, но ей доносят.

Матушка принимает решение — к Ричарду приглашают лекаря. «Это не рано для мальчика? — спрашивает она, оставив Ричарда за дверью. — Может быть, дело в метке?». Ричард слышит их из коридора. Он не подслушивает — просто чужие голоса гулко разносятся в этом крыле замка. «Нет, эрэа, не рано, — отвечает лекарь, и Ричарду кажется, что он улыбается. — В самый раз».

Затем лекарь осматривает его, и они внезапно говорят о метке: Ричард спрашивает, лекарь отвечает.

— Чувства пары постепенно станут важны вам, как собственные, — объясняет лекарь. — Но это произойдет не сразу, только после того, как вы встретитесь и ваши метки сольются в одну.

— Что значит «сольются в одну»? — уточняет Ричард в тревоге, представляя себе сросшихся плечами людей.

— Этого никто не знает, — говорит лекарь. — Но ваши души в этот момент соединятся.

— А тела?

— Тела тоже, — говорит лекарь и подмигивает. — Если вы понимаете, о чем я, господин герцог.

Ричард не понимает.

Лекарь объясняет. Так Ричард узнает о том, как мужчины и женщины делят постель. Он подозревал это, даже видел у животных и однажды у слуг. У герцогов то же самое — теперь он знает об этом наверняка.

Ричард хочет рассказать лекарю о том, что, кажется, проклят, и видит в тех самых снах вовсе не женщин, а напротив — сына конюха. Рассказать, попросить помощи... Наверняка еще не поздно и проклятие можно снять! Но слова застревают на языке: есть тайны, которыми невозможно поделиться.

***

Лекарь сообщает еще кое-что.

— Ваша метка бледная, почти в цвет кожи — значит, ваша пара еще не появилась. Когда на коже другого человека возникнет точно такой же узор, метка обретет истинный цвет.

— Какой? — спрашивает Ричард.

— Как у всех меток, — улыбается лекарь. — Я покажу вам.

И показывает запястье — на нем яркий узор, совсем не похожий на тот, что на плече у Ричарда.

— У вас есть пара? — сердце Ричарда начинает биться быстрее.

— Да, — просто отвечает лекарь.

— И... как это?

Ричарда почти тошнит от волнения, пока он ждет ответ.

— Это большое счастье, — говорит лекарь, улыбаясь. Его глаза влажно поблескивают.

Он растроган, понимает Ричард. Это для него много значит.

***

— Создатель снова посылает мне испытания, — говорит матушка. — Ты весь в отца, такой же неудачник! Надо сказать эру Августу, может быть, есть возможность избавиться от этой дряни!

— У отца была метка? — спрашивает Ричард дядю Эйвона позже, набравшись смелости.

— Да, — отвечает дядя Эйвон после короткого колебания. — Но тебе не стоит напоминать об этом твоей матери.

— Значит, у матушки — тоже? — Ричард не верит своим ушам.

— Нет, — говорит дядя Эйвон, глядя мимо Ричарда, — у нее — нет.

И переводит разговор на другую тему.

***

В Лаик Ричард узнает, что метки есть и у других унаров, но таких немного. Метку не стоит показывать, объясняют ему, иначе партнера будет слишком легко вычислить, это может быть использовано против вас.

— В Древней Гальтаре, — рассказывает Ричарду Арно Савиньяк, однокорытник, хорошенький, как девочка, — наличие совместной метки приводило к браку. Такие союзы считались освященными Абвениями, вступать в брак с чужой парой было запрещено законом.

Ричард любит Арно больше, чем других. Он открытый и доброжелательный, и у него такие красивые губы, что Ричарду часто хочется до них дотронуться. Об этом, разумеется, не может быть и речи — трогать чужой рот руками невежливо и очень, очень странно. Ричард отчаянно не хочет быть странным. Увы, сны по-прежнему предают его, снова и снова: сына конюха сменяет Арно, реже — другие однокорытники и никогда — девушки. Ричард с ужасом и отвращением догадывается, что это значит, он уже даже знает подходящее слово. Это проклятие, думает он, это все проклятие, просто нужно его снять, ко мне эта гадость не имеет отношения.

У Арно тоже есть метка.

— В наше время, — продолжает свою лекцию Арно, — люди с меткой довольно часто вступают в браки не со своими парами.

— Разве метка не вызывает любовь с первого взгляда? — уточняет Ричард. — У Дидериха написано...

— У самого Дидериха, к слову, метки не было, — обрывает его Арно. — Что он об этом мог знать! Метка дает близость душ. В присутствии пары... мир меняется, не знаю, как это тебе объяснить. Но...

На лицо Арно ложится тень, и он заканчивает фразу уже другим тоном:

— Но ваши отношения не обязательно сложатся хорошо.

— Почему? Если... ну... мир меняется?

— Это от многого зависит, — сухо поясняет Арно, он явно уже меньше рад их беседе. — У вас, к примеру, могут враждовать семьи...

— Как у Дидериха! — восхищенно выдыхает Ричард.

Арно морщится — болезненно, почти с отвращением. Восторг Ричарда он явно не разделяет.

— Кроме того, — продолжает Арно, — вы вообще можете оказаться из разных сословий. Или из разных стран. Между вашими странами может быть война.

Зачем он нагнетает, думает Ричард. Арно же мрачнеет на глазах. Его метка насыщенного цвета — значит, пара где-то уже носит такую же. Спрашивать, знает ли Арно, кто она, Ричард не решается.

— И наконец, — заканчивает Арно почти зло, — у твоей пары может оказаться такой скверный характер, что будет проще его пристрелить, чем иметь с ним дело!

«Мы должны будем избавиться от нее», — вспоминает Ричард. Однако что-то в словах Арно не так...

— Постой, — вдруг понимает Ричард, — Почему ты говоришь «его»? Ведь наши пары — женщины?

Арно вспыхивает, затем поджимает губы, мгновенно становясь закрытым и далеким:

— Разве? Я оговорился.

Он разворачивается и уходит, а Ричард понимает: нет, не оговорился. Он не один здесь проклят.

***

Затем Ричарду становится не до метки и даже не до проклятья. Фабианов день раскалывает его жизнь на «до» и «после». Он живет в доме убийцы отца, ест его еду, тратит его деньги, позднее — ездит на его лошади. Это невыносимо, и только эр Август, старый друг семьи, вносит в закатный хаос в душе Ричарда немного понимания. Немного надежды и веры в то, что Ричард все делает правильно.

Впрочем, убийца отца рушит эти жалкие бастионы ясности так же легко, как рушит вообще любые бастионы. Он не проиграл ни одной войны, он жесток, безжалостен и насмешлив, как закатная тварь. И прекрасен как демон. Так бы написал Дидерих. Еще бы великий Дидерих наверняка добавил, что такая красота создана на погибель тем, кто оказывается рядом.

Особенно тем, кто склонен видеть мерзкие сны.

К счастью, мерзавец и негодяй озабочен собственным моральным падением куда больше, чем чужим. Эр Август говорит, что Алва занимается мерзостями, когда отсутствует в особняке, а отсутствует он почти постоянно. И ночами! Ночами он пропадает тоже — в окнах не горит свет. Не то чтобы Ричарда это интересовало, нет, он просто случайно обращает внимание.

Их единственный короткий разговор не содержал ничего важного. Что не удивительно — Алва не способен говорить серьезно и уважительно, уж точно не с Ричардом! Он просто высмеял Ричарда, дав понять, насколько бесполезен и бесправен несчастный оруженосец в его доме, и больше не проявлял интереса.

Мусолить оскорбительные воспоминания не к лицу герцогу Окделлу, но Ричард прокручивает этот проклятый разговор в голове снова и снова — слова, взгляд. У убийцы отца синий взгляд, совсем как у Смерти в сонетах Веннена. Этот синий цвет отчего-то мучает сильнее всего, впиваясь куда-то под сердце болезненно и сладко.

Ричард понимает, что дело не обошлось без проклятия. Тем более что в тех самых снах эр полностью вытесняет других.

Иногда Ричард думает: это даже хорошо, что эр ведет себя настолько оскорбительно. Во всяком случае, трогать руками и тем более, Создатель упаси, поцеловать его Ричарду совершенно не хочется. Вот убить — это да! Убить или ударить. Ричарду иногда снится, как он выбивает шпагу из рук Алвы, приставляет острие своего клинка к его груди... Эр изранен — Ричард во сне прекрасный фехтовальщик. «Молитесь, — говорит Ричард, — если вы способны верить хоть во что-то». Он обычно не помнит, чем заканчиваются подобные сны, но любит их — не то что те, другие.

***

Ричард почти привыкает к своему бесправному существованию в доме Алвы, когда случается еще одна неприятность — беда, как говорят в Надоре, не ходит одна. Метка на плече начинает беспокоить — сперва появляется легкий зуд, затем он становится сильнее, кожа вокруг линий метки воспаляется и краснеет, сами же линии темнеют, наливаясь кровью. Всего через пару дней зуд превращается в постоянную боль, иногда тянущую — и эту еще можно терпеть, иногда острую, как прикосновение к открытой ране.

Одежда теперь причиняет страдание. Ричард неловко перебинтовывает плечо каждое утро и каждое утро обещает себе поговорить с эром Августом. Но метка, набухшая, воспаленная, кажется Ричарду такой отвратительной, что он не решается показать ее даже этому святому человеку.

Самое ужасное случается чуть позже — Алва вдруг начинает его замечать. Вместо того чтобы безразлично скользнуть взглядом при встрече — смотрит, цепко и внимательно.

— Что у вас с плечом, юноша? – спрашивает Алва в один из таких моментов. — Вас опять кто-то укусил?

Он лечил рану Ричарда, когда того укусила крыса — единственный знак внимания за все это время. «Но, разумеется, мне будут вспоминать это вечно», — угрюмо думает Ричард и отвечает отрицательно. Нет, никто не кусал. Да, все в порядке. Нет, я совершенно здоров.

Алва качает головой, заставляет вернуться в комнату и сам заходит следом.

— Покажите плечо, — говорит он тоном, которому невозможно не подчиниться.

Ричард не подчиняется. Он стоит посреди своей комнаты, упрямо сжав зубы, и чувствует себя зверем — израненным, загнанным охотниками и оттого совершенно бесстрашным.

— Нет, эр Рокэ. Простите, но этого вы не можете мне приказать.

— Еще как могу! — Алва, похоже, начинает злиться. – Что за капризы, герцог? Вы ведь не собираетесь, надеюсь, отдавать душу Создателю, будучи моим оруженосцем? Ричард, не глупите! Ну?

«Герцог? Ричард? Уже не «юноша»?» – думает Ричард устало. Впрочем, не все ли равно! И с какой стати он должен стыдиться Алву? Да, его плечо сейчас выглядит отвратительно, так пусть Алва смотрит! Ричарду, может, сам Алва кажется отвратительным, и что с того?

***

Жест, который Алва делает, увидев метку, Ричард замечал у него и раньше — эр прижимает пальцами веки, а затем проводит ладонями от глаз к вискам. В этот раз Алва задерживает пальцы на глазах дольше, чем обычно.

— Мои дела плохи? – с опаской спрашивает Ричард. Вряд ли, конечно, эр стал бы волноваться из-за него, у его огорчения, вероятно, есть другая причина. Тем не менее становится тревожно.

— Ваши дела ужасны, юноша, — невесело усмехается Алва. – И мои ничуть не лучше. Если Создатель существует, хотел бы я вызвать его на дуэль или хотя бы дать по физиономии.

Ричард вздрагивает от такого неслыханного кощунства.

— Эр Рокэ! – восклицает он возмущенно. – Как можно такое говорить! Вы не боитесь Возмездия?

— Не боюсь, — качает головой Алва. – Но начинаю в него верить. Кстати, вы обо мне беспокоитесь или не хотите для вашего Создателя дополнительных забот?

Ричард никогда прежде не видел эра таким хмурым. Чем он так озабочен? Неужели…

— Я умру? – спрашивает Ричард с замиранием сердца. — От… этого? — он кивает на злосчастное плечо.

— О нет, — сардонически усмехается Алва. — Но я не удивлюсь, если бы вы предпочли...

Он обрывает фразу на полуслове, задумывается, глядя мимо Ричарда, и продолжает уже другим тоном:

— Просто у вас проявляется метка, юноша. Это больно, но не смертельно. Тем более, что через пару дней процесс завершится.

Алва дотрагивается пальцами до ноющего плеча, Ричард заставляет себя не отпрянуть, ожидая боли, но случается неожиданное — боль, напротив, исчезает.

Вместо нее приходит удивительное и совершенно незнакомое Ричарду чувство. Ему кажется, что воздух в комнате стал чище, что откуда-то появился приятный запах — морисских благовоний или чего-то в этом роде. Возможно, запах был и раньше, просто Ричард не обращал на него внимания. Обстановка в комнате тоже едва уловимо меняется. Почему Ричард раньше находил ее чужой и помпезной? Да, она не такая, как в Надоре, другая, но… разве здесь не хорошо? Внезапно Ричард глубоко, очень ясно понимает: он, Ричард, герцог Окделл, именно там, где должен быть, все правильно, все идет своим чередом и все будет так, как должно.

— Приятное чувство, да? — криво ухмыляется Алва. Он взволнован и, кажется, недоволен, Ричард никак не может взять в толк, чем. — Дальше будет не так приятно, полагаю.

Эр сегодня говорит загадками, но снизошедшее на Ричарда спокойствие такой мелочью не поколебать.

— Я пришлю к вам лекаря, — Алва убирает руку и принимает свой обычный снисходительно-скучающий вид. — Через два дня вы будете здоровы, и мы с вами поговорим о нашем… о вашем изменившемся статусе.

— Если метка проявляется, — робко интересуется Ричард, — вероятно, мне нужно будет искать свою пару?

— Юноша, не будьте идиотом!

Ричард не успевает вскинуться на оскорбление. Видимо, привкус посетившего его спокойствия мешает принимать слова эра слишком всерьез, поэтому тот беспрепятственно продолжает:

— Или будьте. Да, можете побыть еще пару дней.

Когда Алва уходит, Ричард еще долго бродит по комнате, то останавливаясь у окна, то глядя на дверь. Он не пытается обдумать странное поведение и намеки эра — отчего-то его волнует совершенно другое. Он ищет, пытается вернуть прекрасное ощущение, посетившее его недавно, и находит его — где-то глубоко, на самом дне души.

Метка больше не болит и стремительно темнеет.

Часть 2. Выбор

Под утро Ричард стучит в дверь кабинета эра. Затея, может, глупая и дерзкая, но Алва хотя бы дома и не спит: из кабинета льется музыка.

Музыка умолкает, Ричард слышит звук шагов, и дверь открывается. Алва, без жилета и даже без шейного платка, в тончайшей батистовой рубашке с распахнутым воротом, выглядит почти непристойно, почти как в отвратительных снах. Ричарду приходится сделать усилие, чтобы отогнать неподобающие мысли и напомнить себе, зачем он здесь.

— Вам тоже не спится? — поднимает брови Алва. — Могу понять.

Он отходит в сторону, делает приглашающий жест рукой:

— Входите.

Ричард заходит и сразу же понимает свою ошибку: от эра пахнет вином. «Чего еще можно было ждать от этого человека! — думает Ричард с тоской. — Не стоило приходить так рано! То есть так поздно! Вообще не стоило приходить, надо было сначала посоветоваться с эром Августом... Но что же теперь делать?»

— Вы... — Ричард мучительно подбирает слова для некуртуазного вопроса.

— Ну что вы там застыли, юноша? — прерывает его метания Алва.

— Я... — тянет Ричард нерешительно. — Может быть, мне лучше прийти... в другой раз?

— А этот чем плох?

Ричард бросает быстрый взгляд на батарею бутылок на полке секретера, совершенно без умысла, и только потом понимает, как красноречиво это выглядит.

— Пытаетесь оценить, насколько я пьян? — смеется Алва. — Не трудитесь, у вас для этого недостаточно опыта. Впрочем, могу вам помочь: нет, я не пьян, но у меня в планах это исправить. Кстати, раз уж вы здесь, будьте любезны, займитесь своими обязанностями — налейте мне вина!

«Вы, кажется, говорили, что у меня не будет обязанностей», — ворчит про себя Ричард, но вслух не произносит: Алву все равно не переязвить, не стоит и пытаться. Кроме того, Ричард пришел не за ссорой, а за ясностью.

Он послушно идет к секретеру, немного неловко, но в целом успешно откупоривает бутылку и собирается уже налить вино в бокал, когда эр вдруг оказывается рядом и перехватывает его руку.

— Что вы творите! — Алва страдальчески морщится и отнимает у Ричарда бутылку. — Никогда, юноша, слышите, никогда не поступайте так с «Кровью»! Сперва следует сделать вот так.

Эр переливает вино в кувшин красивым точным движением и ставит пустую бутылку к двум другим, тоже пустым. Ричард запоминает про кувшин — он вовсе не хочет всю жизнь быть неотесанным невеждой.

— Итак, — Алва обходит кресло с черной шкурой и садится у камина прямо на пол, также покрытый шкурами. Как много охотничьих трофеев в этом кабинете, думает Ричард, а ведь он ни разу не слышал, чтобы кто-то упоминал о страсти эра к охоте.

— Вы сами их убили? — спрашивает Ричард.

— Возможно, — ухмыляется Алва. — Кстати, «их» — это кого?

Ричард хмурится: эр все, буквально все превращает в повод для насмешки! Главное, сохранять спокойствие, как подобает Повелителю Скал.

— Животных, — угрюмо поясняет Ричард.

— Ах, вот вы о чем. Черных львов — я, остальных — мои достойные предки. Ну, или недостойные, это как вам угодно.

Ричард невольно пересчитывает шкуры черных львов. Четыре.

— В Агирнэ, — продолжает Алва, — есть прелестная традиция охотиться на черных львов в одиночку. Таким образом там принято подтверждать репутацию отменного воина. Когда-то я находил этот обычай любопытным, даже забавным, но мне быстро надоело.

Хвастун, думает Ричард с невольной завистью, какой хвастун. Однако, думает он следом, было бы хорошо тоже убить в одиночку несколько диких животных и говорить потом именно эту фразу. Мол, баловался немного, но наскучило.

Ричард представляет себя, между делом роняющего подобное в присутствии какого-нибудь Эстебана, и настроение у него немного улучшается.

— Кстати, сидеть на полу — тоже морисская традиция, — Алва наклоняет голову набок и смотрит на Ричарда пристально, уже без насмешки. — Так вы об охоте пришли поболтать?

Рядом с ним лежит инструмент, из которого, видимо, извлекались звуки, Ричард припоминает, что он называется «гитара». Алва протягивает руку, задумчиво ведет по струнам — они отвечают на прикосновение тихим приятным звоном.

— Я пришел поговорить с вами о метке, — говорит Ричард, вздрагивая от собственной смелости. Он тоже садится на ковер и вдруг понимает: на нем самом лишь сорочка и наспех надетые штаны и чулки. Он, должно быть, выглядит так же непристойно, как сам Алва!

Кровь приливает к щекам, и Ричард торопливо отползает подальше от эра.

— Если вы нашли себе достаточно удобное место, — насмешливо тянет эр, когда Ричард перестает наконец ерзать, — говорите.

Алва сидит, скрестив ноги, умудряясь и этой странной позе придать подчеркнутую небрежность — как и всему, что он делает на людях. Ричард знает, насколько эта ленивая расслабленность обманчива: за ней прячется безжалостная сила крупного хищника, куда более опасного, чем те, шкурами которых здесь выстлан пол.

— Я думаю, что моя пара — вы, — произносит Ричард решительно.

Небо не падает на землю, Алва даже не говорит гадости, просто коротко вскидывает руки:

— Туше.

А потом добавляет совершенно светским тоном:

— Что-то еще?

«Что-то еще? — хочет заорать Ричард. — Что-то еще?!»

— Вы по этому поводу спокойны?! — цедит он сквозь зубы, едва сдерживая гнев.

— Напротив, — усмехается Алва, — я, как видите, с горя напиваюсь.

— Вы напиваетесь каждый день! — угрюмо бормочет себе под нос Ричард.

— Да, но в куда более приподнятом настроении, — отвечает Алва, видимо, прекрасно его расслышав. — Если вы ждете от меня соболезнований, юноша, то примите их. От души вам сочувствую! Больше, чем вам, я в сложившейся ситуации сочувствую только себе.

— Я жду от вас не соболезнований и не бессмысленных насмешек, а человеческого разговора! — взрывается Ричард.

— А вы обнаглели, — голос эра опасно холодеет. — И выбрали для этого плохое время. Кстати, теперь можете налить вино из кувшина в бокалы. Это приказ, не сидите пнем.

Спорить бессмысленно. Ричард встает и наливает эру вина.

— Себе, если хотите, налейте тоже.

Ричард презирает пьянство, но наливает и себе, просто чтобы не давать еще один повод для придирок.

— Что ж, выпьем, Ричард, герцог Окделл, за нашу, кошки ее дери, неразрывную связь!

Алва поднимает бокал с таким видом, будто собрался пить за упокой собственной души.

— Я не уверен, что за это стоит пить, — с сомнением говорит Ричард. — Да и вы не выглядите слишком убежденным.

— Пить, юноша, стоит за все, кроме глупых мечтаний и происков врагов. Наши с вами метки не относятся ни к тому, ни к другому, к тому же нам от них никуда не деться.

— Моя матушка говорила, что от человека с меткой можно избавиться.

Алва вздергивает бровь, его рука с бокалом замирает в воздухе.

— Какая прелесть, — говорит он. — Вы далеко пойдете.

— Я имел в виду, — упрямо продолжает Ричард, — что вы можете захотеть убить меня.

— Могу, — кивает Алва. — Но до этого вам еще предстоит меня довести. Вы знаете, что случается с тем, чья пара умирает?

— Он сходит с ума от боли и любви! — тут же отвечает Ричард. — Так написано у Дидериха, но у Дидериха партнеры любят друг друга, в то время как мы с вами…

— Дидерих — единственный источник ваших познаний? — морщится Алва. — Вы за все это время не удосужились поискать литературу о вашем состоянии?

— Где мне было искать! — злится Ричард. — В Надоре таких книг не было, и в Лаик тоже!

— Зато они в обилии есть в моей библиотеке, — усмехается Алва. — Хуан, кажется, говорил, что вы предпочитаете низкопробные романы...

— В вашей библиотеке есть книги про метки? — Ричард забывает, как дышать. Он так долго мечтал найти источники, а они, оказывается, уже довольно долго были у него под носом!

— С наблюдательностью у вас так же скверно, как и со скоростью мысли, — вздыхает эр и делает большой глоток из своего бокала. — И все это на мою голову. Неужели Создатель существует и карает мерзавцев?

— Хотел бы я знать, за что Создатель карает меня, — угрюмо откликается Ричард.

— Действительно, — соглашается Алва. — Вы — создание очевидно безгрешное. Значит, возмездие отпадает и остается лишь отвратительная череда случайностей. Пейте, юноша, если я захочу вас убить — травить точно не буду. Не мой стиль.

***

Ричард поджимает губы и молчит. Как отвечать на льющиеся потоком издевательства, он не знает, да и не пристало герцогу Окделлу опускаться до подобного уровня!

— Пейте, Ричард, — повторяет Алва вполне дружелюбно. — Разговор будет непростой.

— Он стал бы проще, — угрюмо замечает Ричард, — если бы вы перестали упражняться в остроумии по поводу моей сообразительности и моих взглядов на достойное поведение!

— Браво! — смеется эр и снова салютует бокалом. — Еще немного, и вы мне понравитесь. Что, несомненно, также пойдет на пользу ситуации. И, кстати, насчет вашей безгрешности я не шутил.

Ричард, немного расслабившийся во время первой части фразы, услышав окончание, бросает на эра полный ярости и тоски взгляд.

Эр лицемерно вздыхает и качает головой:

— Я смотрю, на вас не угодишь, юноша. Но это пустое. Давайте-ка вернемся к нашей диспозиции. Предлагаю построить беседу следующим образом. Сначала вы зададите мне свои вопросы и поделитесь со мной всем, чем сочтете нужным поделиться относительно поднятой темы. Затем я изложу свои соображения. Вас устраивает такой план?

Ричард молча смотрит на эра, пытаясь успеть за сменой его настроений. Минуту назад Алва издевался, а теперь, кажется, хочет говорить серьезно. Но где гарантия, что это не новый виток унижений?

— О чем вы так долго думаете? — интересуется эр.

Опять насмешка? Ричард хмурится и стискивает зубы. Как вообще можно говорить с этим человеком?!

— Вижу, ваши лошади увязли, — безжалостно констатирует Алва. — Но я вас за это не сужу. Начать подобный разговор — задача не из легких... Пожалуй, было не слишком галантно перекладывать ее на вас.

Алва делает глоток из своего бокала и откидывает голову, задумываясь. А может быть, просто смакует вино — кто его разберет.

— Итак, начну, — говорит Алва через пару секунд и снова смотрит на Ричарда. — Как я уже говорил вам, я озадачен, если не сказать — потрясен случившимся не меньше вашего. И не меньше вашего... хм... огорчен. Вот уж не ожидал, что подобное случится со мной во второй раз.

— Во второй раз? — вскидывается Ричард. — Что вы имеете в виду?

— Что это моя вторая метка.

Алва залпом допивает вино и отставляет бокал в сторону.

— А... — мысли у Ричарда в голове разбегаются и скачут как зайцы, — что стало с первой?

Алва опускает голову, а когда снова ее поднимает, Ричард вздрагивает: в его глазах плещется Закат.

— Исчезла, — говорит Алва спокойно, но всполохи чего-то темного, неназванного пляшут в синих глазах все страшнее. — После смерти второго носителя.

— Вы убили его? — с ужасом спрашивает Ричард.

Алва прикрывает глаза, а когда снова смотрит на Ричарда, это уже просто взгляд — холодный, жесткий, злой.

— Представьте себе, не я, — говорит Алва ровным, отстраненным тоном. — Видите ли, я сам был этим событием очень... расстроен. Настолько расстроен, что приступил к мести предполагаемым убийцам. К сожалению, меня остановили.

— А вы знали убийц? — спрашивает Ричард тихо. Потерять свою пару — страшная трагедия, даже для такого черствого, бессердечного человека, как Алва. У Дидериха в подобных случаях герои умирали, но Арно говорил, что у Дидериха не было метки...

— Нет, но кое-какие подозрения я все-таки имел. Кроме того, мне было нужно кого-нибудь убить...

— Но ваши подозрения могли оказаться несправедливыми!

— Мне то же самое сказал... один знакомый выходец. А заодно попросил не мстить, чем мои подозрения изрядно усилил. Впрочем, это дело прошлое. Я упомянул эту историю лишь затем, чтобы вы поняли: у меня скверный опыт с ношением метки. Хуже, знаете ли, некуда. Или есть куда. Наши с вами обстоятельства открывают большие возможности для совершенно дидериховских сюжетов. Юноша!

Ричард вздрагивает. Он как раз задумался о том, какой страшный человек его эр, и немного потерял нить беседы.

— Юноша, я пытаюсь сказать вам, что как только о нашем маленьком секрете станет известно, ваша жизнь повиснет на волоске. Вам понятно почему?

Ричард беспомощно качает головой.

— Все с вами ясно, — морщится Алва. — Налейте мне еще вина.

***

Ричард идет за кувшином, а когда возвращается к камину, Алва держит в руках свой музыкальный инструмент, задумчиво перебирая струны.

— Вы когда-нибудь слышали гитару? — интересуется он, не пытаясь вернуться к предыдущему разговору.

Ричард тоже рад сменить тему, поэтому с готовностью отвечает:

— Слышал, когда шел сюда.

— Вам понравилось?

— Было красиво, — бесхитростно кивает Ричард и тут же одергивает себя. Стоило ответить изысканнее.

Впрочем, эра ответ устраивает. Он усмехается, мягко, даже мечтательно, и вдруг подмигивает Ричарду.

— Гитара — удивительный инструмент, юноша. Души в ней поболее, чем во многих людях. Вот послушайте.

И он играет и поет на кэналлийском. Ричард не понимает ни слова, но слушает не дыша — так печальна, так хороша простая мелодия, и так трогает голос эра — глубокий, свободный и тоже печальный. Некоторым людям хорошо бы или петь, или молчать, тогда с ними можно находиться рядом без ненависти.

Когда песня кончается, Ричард почти плачет от нахлынувших чувств.

— Любите музыку? — спрашивает эр.

— Да, — честно отвечает Ричард. — Отец часто пел, а я любил его слушать. Увы, матушка не разделяла наших пристрастий...

— Эгмонт Окделл любил петь? Вот уж о ком бы в жизни не подумал подобного... Ни разу не слышал, а было бы любопытно узнать, что поют в Надоре. Не хотите исполнить что-нибудь, что вам нравится?

Ричард отчаянно трясет головой:

— Нет! Я не... У меня нет слуха!

— Ну хотя бы пару фраз!

Эр улыбается. Ричард еще не видел, чтобы он улыбался так, но слышал, что у эра отбоя нет от влюбленных в него женщин. Теперь Ричард понимает: в этом нет ничего удивительного... Матушка рассказывала, что закатные твари с легкостью меняют обличье. То же можно было бы сказать и про Алву — настолько запросто он превращается из отвратительного, злобного, надменного субъекта в человека, ради одобрения которого хочется жить и умереть.

— Прошу вас, герцог Окделл! — Алва улыбается еще шире.— Вы просто обязаны поддержать честь Надора! Какая же славная провинция без славной музыки?

Ричард вдруг понимает, что он сейчас споет. Эту песню он услышал от отца, и она как никакая другая подходит для того, чтобы спеть ее убийце Эгмонта Окделла. Древние, выученные еще в раннем детстве слова поднимаются откуда-то из самой глубины сердца, готовые лечь на язык, — и приносят уверенность и покой.

— Я без аккомпанемента, — говорит Ричард веско, не узнавая своего голоса. Так и должен говорить герцог Окделл, почему в другое время получается иначе?

— Не волнуйтесь, я подыграю, — легко откликается Алва. — Я недурно подбираю на слух.

Ричард не спорит — прикрывает глаза, собираясь с духом, и начинает петь:

Скалы…
Лед и Пепел, с гор обвал,
Скалы…
Миг и Вечность, штиль и шквал
Скалы…
Четверых Один призвал
Скалы…

К его удивлению, гитара тотчас безошибочно подхватывает мелодию, задавая ритм, и петь становится легче.

Ветер…
Ярость молний, стойкость скал

Ричард вздрагивает, когда к его голосу присоединяется другой — сильнее, взрослее и, что греха таить, куда точнее попадающий в ноты. Преимущество второго не оскорбительно — напротив, Ричард давно ни с кем не чувствовал такого глубокого родства. Они поют, как, возможно, дерутся соратники в бою, плечом к плечу против общего врага, имя врага Ричард не знает, но не сомневается — это поединок, достойный герцога Окделла.

Когда стихают последние слова песни, а за ними — и последние аккорды, они какое-то время молчат.

— Слуха у вас действительно нет, — замечает наконец Алва, — но поете вы с душой.

— Откуда вы знаете слова?

Ричарду отчего-то хорошо и уютно. Все вокруг — потрескивание камина, шкура на полу, гитара и даже — особенно! — профиль эра — кажется невыразимо прекрасным, будто торжественная мощь древней песни отразилась в них, как отражаются в бокале Ричарда сейчас отблески огня.

— Я — официальный Повелитель Ветра, юноша, хоть об этом и принято стыдливо забывать в кругу моих врагов.

Алва снова берет гитару и играет другую мелодию. На этот раз он поет на талиг:

Я спою вам песню о ветрах далеких…

Новая песня тоже красива, но немного однообразна и очень длинна. А может, это тревога немного отпустила Ричарда, и тело вспомнило, что почти утро, а кое-кто здесь совсем не спал. Так или иначе, Ричард сползает на пол и слушает эра оттуда. В конце концов он даже закрывает глаза, отчего звуки заполняют его еще сильнее — это приятно...

***

Когда Ричард просыпается, Алва уже не играет. Ричард приподнимается на локте и ловит взгляд эра — неотрывный, внимательный... странный.

— Хотите посмотреть на мою метку? — спрашивает вдруг Алва медленно, каждым словом будто проникая под кожу.

Ричарда бросает в жар от всего этого: взгляда, голоса, самой мысли о том, что он сейчас увидит знакомый узор на чужой коже.

— Да, — отвечает он почти беззвучно.

Но эр слышит или читает по губам: ухмыляется так, что кровь у Ричарда вскипает, и постыдно тяжелеет в паху, и одним движением стягивает с себя сорочку.

— Создатель! — шепчет Ричард.

Первое, что он видит, — линии метки под правой ключицей Алвы, такие же темные, как и у самого Ричарда, и такие же покрасневшие и припухшие по краям.

Смотреть ниже неприлично, но Ричард жадно смотрит на четко очерченные мышцы груди и живота, на дорожку волос, идущую от пупка к паху, и снова — на метку.

— Нравлюсь? — спрашивает Алва.

Ричард хочет ответить, но у него перехватывает горло, и он только молча кивает.

— А раз нравлюсь, — ухмыляется Алва и встает на ноги, — зачем же вы так далеко отодвинулись?

«Наверное, нужно остановить это, — думает Ричард, глядя, как эр приближается. — Сказать что-нибудь… даже убежать». Это не будет позором, не большим, чем то, что сейчас может произойти...

Алва подходит, раздвигает ноги Ричарда — легко и естественно, как будто это обычное дело, — и опускается между ними на колени.

— Не смотрите на меня, как кролик на волка, — говорит он Ричарду невозмутимо. — Роль жертвы герцогу Окделлу не к лицу.

Ричард сглатывает. Он должен все это прекратить, но не может... не хочет... Вместо того чтобы одернуть Алву, остановить отвратительное представление, он протягивает руку, ведет пальцами по метке эра — и приходит в восторг, когда тот резко выдыхает сквозь зубы.

— У вас она тоже болит? — спрашивает Ричард.

«Что я несу!» — ужасается он сам себе. Эр же смеется, хрипло и опасно.

— Немного, — отвечает Алва. — Но сейчас уже гораздо легче. То, что вы делаете, очень приятно, вы знаете об этом?

Эр берет его руку и прижимает к своей коже плотнее, заставляет снова провести пальцами по тем же линиям и стонет, когда Ричард подчиняется. А затем, не спрашивая и ничего не говоря, тянет ладонь Ричарда к паху и накрывает ею свой член — Создатель, бесстыдно твердый!

— Это тоже приятно, — поясняет Алва и сжимает пальцы Ричарда сильнее. — Ну же, не робейте.

Ричард не чувствует стыда, только ужас — и восторг. И еще что-то, от чего сбивается дыхание и тело горит, как в огне, и еще...

Алва замечает это «еще» быстрее, чем Ричард успевает себе признаться.

— Вижу, вы разделяете мой энтузиазм, — говорит он и свободной рукой ловко развязывает пояс на штанах Ричарда.

Затем чужие пальцы касаются Ричарда там, где даже собственным рукам он старался не давать воли — так сладко и так... прекрасно, что Ричард забывает сомнения, стонет, подается навстречу ласке.

— А вы не так безнадежны, как я боялся, — смеется эр. Его смех звучит по-другому, и этот новый тембр отчего-то еще больше сводит Ричарда с ума.

— Теперь ваша очередь показывать мне метку.

Алва дергает ворот сорочки Ричарда вниз, обнажая плечо. Слышится треск ткани, но Ричарду не до испорченных вещей: Алва проводит языком вдоль метки, и Ричарда бьет дрожь. Эр не лгал — это действительно очень приятно.

Вместе с дрожью приходит нетерпение. Тело принимает решение само, будто знает, что делать, лучше головы, и Ричард не пытается ему мешать — позволяет своей руке лечь на (Создатель! Создатель! Создатель!) ягодицу Алвы, сжать сильнее, потянуть на себя...

— Ого! — снова смеется эр. — Недурно, весьма недурно! — И наваливается сверху.

Дышать становится еще сложнее. Ричард распластан под чужим телом и беспомощен, но, к своему удивлению, вовсе не испуган. Он крепче стискивает ягодицу Алвы, отвечая безжалостностью на безжалостность — и теперь стонет уже Алва.

В этот сладкий момент Ричарда вдруг охватывает тревога. Он не сразу понимает ее источник, а когда понимает, вскрикивает: в комнате, кроме них, есть кто-то еще.

— Эр Рокэ! Монсеньор! — говорит он взволнованно, но голос подводит, звучит слишком сипло. Алва его не слышит.

— Эр Рокэ, здесь кто—то есть! — повторяет Ричард и силится освободиться. Его сопротивление имеет обратное действие: Алва лишь сильнее прижимает его к полу, не позволяет подняться, целует и кусает метку. Это уже не приятно — страшно.

— Эр Рокэ! — кричит Ричард и начинает бороться всерьез. Увы, силы не равны — Алва побеждает его с легкостью, не обращая внимания на крики.

Между тем тот, кого Ричард заметил у противоположной стены, приближается. Ричард узнает его почти мгновенно — и не хочет верить. Но гость подходит ближе и ближе, черты его лица становятся все яснее, и наконец сомнений быть больше не может. Ричард снова пытается вырваться.

— Отец, здесь мой отец! — кричит Ричард Алве. — Отпустите меня немедленно!

И с ужасом понимает: Алве нет дела. Он только рад унизить их семью еще больше!

Отец останавливается в шаге от них. Он выглядит так же, как в последний раз, когда Ричард видел его, только страшно бледен. Из глубокой раны на груди течет кровь, он зажимает рану пальцами, хмурится, качает головой, хочет что-то сказать...

— Пошел вон, Эгмонт — бросает ему Алва через плечо, — ты мешаешь.

— Нет, — кричит Ричард. — Не-е-е-е-ет!!!

И лицо отца начинает расплываться.

***

Кто-то трясет его за плечо.

— Окделл, кошки вас дери! Ричард!

Ричард открывает глаза и видит перед собой эра. Тело еще плохо слушается, но он собирает все силы и отталкивает негодяя прочь. Алва отлетает на несколько шагов.

— Впечатляет, — говорит Алва с одобрением. — В рукопашном бою вы будете хороши.

Ричард пытается вскочить, но ноги не держат, и он проворно отползает от эра к двери. Зрелище, несомненно, жалкое, но это пока все, на что Ричард способен. Алва, впрочем, его не преследует, даже не двигается, просто смотрит.

— Все хорошо, — говорит он тоном, которым успокаивают детей: мягко, отчетливо проговаривая слова. — Что бы вы ни видели сейчас, это был дурной сон. Я — ваш эр, вы у меня в кабинете, вам ничего не угрожает. Вам часто снятся кошмары?

Ричард молчит.

— Вы в порядке? — спрашивает эр.

Этот страшный человек, в полной власти которого Ричард находится, еще спрашивает, в порядке ли Ричард!

— Вижу, что нет, — Алва встает, возвращается к камину. — Скажите что-нибудь, а то я начинаю беспокоиться. Что вам снилось?

Ричард молчит.

— Окделл! Извольте отвечать, когда с вами говорит ваш эр.

— Я могу уйти? — спрашивает Ричард тихо.

— Нет! — в голосе Алвы слышится досада. — Мы не договорили. Так что вам снилось?

— А это точно был сон?

Слова вырываются быстрее, чем Ричард успевает подумать. Алва резко поворачивается, смотрит цепко и внимательно, и вдруг его лицо меняется. Перемена настолько разительна, что даже Ричард ее замечает. Впрочем, таким — холодным и надменным — эр Ричарду привычнее.

— Какая скука, — говорит Алва брезгливо. — Ну и что же я в вашем сне творил?

Ричард угрюмо смотрит в пол. Не отвечать на прямые вопросы эра нельзя, ответить — немыслимо.

— Чужой с вами, — раздраженно бросает Алва. — Налейте мне еще вина, если у вас вместе с языком, конечно, и руки не отсохли. И обсудим наконец некоторые важные детали вашей новой жизни.

Ричард встает и дрожащими руками поднимает кувшин с вином. Чтобы наполнить бокал эра, надо к нему подойти — а Ричарду постыдно страшно.

— Мы с вами не обсудили главное, — через силу выдавливает из себя Ричард.

Он так и стоит посреди комнаты с кувшином в руках. Эр его не подгоняет, только оборачивается и окидывает равнодушным взглядом:

— Даже гадать не стану, что для Окделла во всей этой истории является главным. Озвучьте уж, раз начали.

Нужно налить ему вина, уговаривает себя Ричард. Но воспоминание о страшном и гадком сне слишком свежо, слишком тревожит. Приблизиться к эру почти невозможно

— Считается, что метки предполагают... — сказать об этом не поворачивается язык, — предполагают...

— Карьярра, — тихо ругается Алва, встает, подходит к Ричарду — сердце у того трепещет как пойманный в силки стриж, — отбирает кувшин, садится обратно и наливает себе вина. — Продолжайте, юноша.

Ричард остается стоять. Теперь это уж совсем глупо, но он так запутался... он даже не знает, куда ему сесть, и что делать, и...

— Между нами не должно быть... ничего противоестественного! — выпаливает Ричард.

— Что Окделлы считают естественным, а что противоестественным, я угадывать не берусь, — морщится Алва. — Потрудитесь выражаться прямее!

Щеки Ричарда горят от стыда и досады. Хорошо бы сейчас найти слова, хлесткие и беспощадные, чтобы все расставить по местам! Но слова не приходят.

— А ведь вы меня почти обнадежили, — с досадой вздыхает Алва. — Сядьте, юноша. Это приказ.

Ричард понимает, что может навлечь злость эра, но все равно отходит в противоположный конец кабинета и садится в одно из кресел. Теперь их с эром разделяет какое-никакое, а расстояние. Ричарду от этого немного спокойнее.

Впрочем, эр опять не комментирует его действия — просто смотрит в огонь.

— Возможно, вы хотели уточнить у меня, — говорит он, не оборачиваясь, — собираюсь ли я вас насиловать? Я правильно вас понял?

Ну вот как можно ответить на таким образом поставленный вопрос?! Ричард снова молчит.

— Да? Нет? — голос эра звучит резче. — Извольте отвечать.

— Я не... так это хотел сформулировать.

— Возможно, но ваших формулировок мы Круг ждать будем, а я не теряю надежды все-таки немного поспать. Итак, вас волнует, не собираюсь ли я вас принуждать к постельным забавам. Да? Нет?

— Д...да.

— Прелестно. Вынужден вас разочаровать: роль насильника я нахожу не только пошлой, но и утомительной. Так что не надейтесь!

Алва оборачивается и смотрит на Ричарда, как на пустое место. «Как раньше», — думает Ричард, и от этой мысли отчего-то делается грустно.

— Я успокоил ваши страхи, юноша?

— Да, — говорит Ричард, не понимая, что делать с глупым, бессмысленным чувством утраты.

— Прекрасно, — кивает Алва и холодно продолжает: — Теперь, когда мы разобрались с главным, предлагаю обратиться наконец к таким пустяковым вещам, как ваша жизнь и ваша судьба. Вы не против?

Реагировать на очередную насмешку смысла нет — Ричард просто кивает.

— Как я уже сказал, — голос Алвы становится жестким, — ваша жизнь, после того как о нашей связи узнают, повиснет на волоске. Полагаю, по количеству покушений вы сразу переплюнете даже меня. Поэтому нам с вами будет важно сохранять метки в тайне как можно дольше. Вы слышите меня, герцог? Никакие Лараки, никакие Штанцлеры не должны об этом узнать! Я могу рассчитывать на ваше благоразумие?

Упоминание знакомых имен приводит Ричарда в себя.

— Я оставляю за собой право поставить в известность того, кого сочту нужным, — говорит он тихо, но твердо.

— Квальдэто цэра, — цедит Алва зло. — Ваш Штанцлер первый потребует вашу голову от своих людей!

— Эр Август… то есть господин кансильер — Человек Чести и не способен на подлость!

Алва смотрит на Ричарда, как на ызарга — нет, как на насекомое! — затем произносит медленно и веско:

— Вы идиот.

Ричард вскакивает:

— Я вызываю вас, герцог Алва!

— Сядьте, если не хотите схлопотать по шее! — приказывает Алва таким тоном, что Ричард поспешно садится.

— У меня сейчас нет настроения вас убивать, — устало морщится Алва. — Тем более вы, судя по всему, сами большой любитель выкопать себе могилу.

Ненависть затапливает Ричарда, как река в половодье. И он минуту назад жалел о том, что Алва на него не так смотрит! Действительно идиот!

— Что ж, попробуем еще раз.

Алва выливает остатки вина в огонь, встает и тоже садится в кресло — то самое, с накинутой шкурой.

— У нас с вами всего два варианта развития событий. Вариант первый: мы отказывается от нашей связи. Так поступают многие, ваш отец, например, в свое время выбрал этот путь.

Ричард вздрагивает при упоминании отца. А ведь у отца была пара... Почему Ричард раньше не задумывался, кем была эта женщина, как сложилась ее судьба? Ведь это была женщина?

— В этом случае, — продолжает Алва, — нам нужно быть друг от друга как можно дальше. Я отправлю вас куда-нибудь... скажем, в Торку. Ноймаринен за вами присмотрит, и, разумеется, своих людей я к вам тоже приставлю. Война пойдет вам на пользу, ваши однокорытники, если мне память не изменяет, служат там... В общем, неплохой вариант, особенно если вы все-таки будете держать язык за зубами.

Алва замолкает, смотрит на Ричарда, ожидая реакции.

— А какой второй вариант? — спрашивает Ричард, и его сердце начинает биться быстрее.

— Второй вариант, — отвечает Алва сухо, — вызывает у меня куда меньше энтузиазма. Мы можем принять нашу связь. Тогда вам логично остаться здесь, и нам придется... находить общий язык. Что на данный момент мне видится весьма утомительным, если не невозможным.

Алва говорит правильные вещи, но отчего же так больно его слушать?

— Мне нужно посоветоваться с... — нерешительно начинает Ричард, но вспоминает, что эра Августа лучше не упоминать.

Но Алва понимает, звонко бьет ладонью по столу, дерево гудит от удара.

— Вот с кем вам точно не нужно советоваться, так с этим ызаргом!

Ричард вздрагивает, растерянно умолкает.

— Сейчас решение кажется мне очевидным, — продолжает Алва тоном, которым подводят итог. — Но я бы предпочел все-таки дать нам обоим время подумать. Например, неделю. Не обессудьте, юноша, но на эту неделю вам придется сказаться больным и не покидать этот дом. Поймите меня правильно, я бы не хотел, чтобы вы побежали к Штанцлеру и все ему вывалили. Учитесь и терпеть лишения, и хранить тайны, кошки вас дери!

Алва прижимает пальцами веки.

«Он не спал совсем, — вспоминает Ричард, — и я тоже».

— Мы оба устали, — говорит Алва, будто услышав его мысли. — Откройте еще одну бутылку, налейте вино в кувшин и катитесь отсюда. Вам нужно выспаться, юноша, утро вечера мудренее... Впрочем, уже утро.

Солнечные лучи действительно пробиваются в щель между шторами. Ричард кивает, идет к секретеру, открывает еще одну бутылку (на этот раз у него получается лучше), наполняет кувшин и, подхватив его вместе с бокалом, собирается поставить их рядом с эром.

Такое простое действие — и можно уйти, бежать отсюда, но Ричард замирает, смотрит на Алву, не в силах оторвать глаз.

Свечи догорели, солнце с трудом проникает сквозь толстые шторы, но Алва сидит в луче света, бледный и отрешенный, задумавшись о своем, и, кажется, совершенно забыл о Ричарде. Он красив в эту минуту более чем когда-либо, пронзительно, мучительно для Ричарда красив. Не как демон-искуситель, но как мученик с картин про эсператистских святых.

— Вам плохо? — спрашивает Ричард, поддавшись состраданию, и тут же пугается своего порыва: Алву подобное может разозлить.

Эр смотрит на Ричарда пристально и мрачно, а потом вдруг усмехается — и его взгляд становится теплее. Или Ричарду это просто кажется?

— Наливайте, юноша, — кивает Алва в сторону бокала. — И идите спать.

Ричард собирается налить. И уйти. Это приказ эра, и это правильное решение, но на груди Алвы, в распахнутом вороте сорочки, виден край метки, и от темных линий невозможно отвести глаз. Ричард чувствует, как у него мутится в голове. Наверное, это от вина, думает он, зачем он послушался эра, не надо было пить!

Метка у Алвы ровно там, где Ричард видел ее во сне, но это отчего-то не пугает.

Алва ловит взгляд Ричарда, едва заметно хмурится и быстрым движением поправляет ворот, пряча метку.

— Не надо, — говорит Ричард. Кто-то ртом Ричарда.

— Что не надо? — еще сильнее хмурится Алва.

Ричард ставит кувшин и бокал на стол, но не отходит. Теперь он стоит напротив Алвы, совсем близко, без всякой уважительной причины.

Алва поднимает брови в подчеркнутом недоумении, но Ричард околдовал этой близостью. И линиями, коварно спрятанными под тонким батистом.

— Можно я посмотрю? — отвечает Ричард вопросом на вопрос.

И, не дожидаясь ответа, тянется к кружевному вороту, отгибает мешающий край, ведет пальцам по линиям узора — до боли знакомого и такого иного на чужой коже.

— Вы в своем уме?

Пальцы эра сжимают запястье Ричарда почти до боли, но Ричард не намерен останавливаться: наклоняется, проводит вдоль метки языком.

Алва вздрагивает и резко втягивает воздух сквозь зубы.

Ему хорошо, с восторгом понимает Ричард и слегка прикусывает метку — как в бесчисленных снах поступал с ним его эр.

— Кваьдэто цэра, — стонет Алва, и теперь уже Ричард летит через всю комнату.

— У вас тоже неплохо бы получилось в рукопашной, — бурчит он, едва удержавшись на ногах.

В голове у него туман, слишком сложно собраться с мыслями... И эти желания, они сводят с ума... За какими кошками эр оттолкнул его? Герцог Окделл для него недостаточно хорош?

Ричард решительно сжимает губы и снова идет к Алве.

— Ого! — коротко смеется эр. — Вот это напор! А прикидывались овечкой.

Что-то в его смехе тревожит Ричарда, но прижаться губами к метке эра хочется слишком сильно.

— Стоять! — приказывает Алва, и Ричард замирает в полушаге. — Ну хватит, юноша! Вы продемонстрировали свой темперамент, произвели на меня впечатление, этого вполне достаточно.

Ричард смотрит на эра не отрываясь и почти не слушает: Алва дышит глубже, чем обычно, на бледных скулах проступил румянец, и этот влажный блеск в глазах... Ричард не знает, откуда приходит понимание, но не сомневается: эр хочет того же, что и он!

— Я часто снюсь вам, монсеньор? — спрашивает губами Ричарда кто-то незнакомый.

— Допустим, — соглашается Алва, тоже не отводя от Ричарда глаз.

— Вам... нравятся эти сны?

Ричард упивается внезапно обретенной смелостью — никогда, никогда он еще не был так храбр!

Поволока уходит из взгляда Алвы.

— А вам понравился ваш сегодняшний кошмар? Мои сны, представьте себе, тоже невеселы.

— Вам снится мой отец? — ахает Ричард.

— Эгмонт? Создатель миловал. Мне, если угодно, снится моя ошибка и ваша... Впрочем, неважно. Это, к счастью, всего лишь сны, у каждого из нас свои демоны. Идите к себе, юноша, пока не натворили дел!

— Не прогоняйте меня! — просит Ричард и делает последний шаг навстречу.

Эр встает с кресла. Наверное, хочет меня выкинуть, как щенка, догадывается Ричард. От этой мысли его охватывает ярость — и сплетается с желанием так естественно, будто этим чувствам и положено быть вместе. Несколько мгновений Ричарду кажется, что его сейчас разорвет от бешенства и страсти, но помутнение само подсказывает выход, настолько дикий, что он сначала пугается. Впрочем, испуг тут же смывается волной приятного безумия. Ричард с силой хватает эра за плечи, тянет на себя, целует в губы.

Он никого никогда не целовал, так что получается, наверное, неловко, тем более что эр не отвечает… Но почему он не отвечает?!

Шалея от собственного безумия, Ричард делает совсем уж немыслимое: кладет руку на пах Алвы, туда, где...

Эр тоже его хочет! Ричард знал!

— Карьярра! — шипит Алва.

Ричард пытается использовать это, чтобы углубить поцелуй, но не успевает: его берут за шкирку, тащат через всю комнату и выкидывают в коридор.

— Я оценил ваш пыл, — холодно говорит Алва через порог. — А теперь ступайте к себе и проспитесь. Если завтра вы не придете в ужас от собственного падения и продолжите попытки под меня лечь, я, так уж и быть, удовлетворю ваши желания. Если передумаете, мы забудем об этом. А теперь — марш в свою комнату! Это приказ.

Дверь захлопывается с таким грохотом, что у Ричарда звенит в ушах. Пару секунд он размышляет, не стукнуть ли по ней кулаком, но потом ярость немного утихает, уступая место герцогскому достоинству и совершенно разумным в данной ситуации опасениям. Алва известен жестокостью и безумием, он может и убить.

Хмурый, злой и возбужденный, Ричард плетется к себе.

Там он бродит из угла в угол, не находя покоя, пока наконец не решается на действие, прибегать к которому обычно не любит.

Он касается себя, стараясь не думать об Алве, но проклятый эр все лезет и лезет в голову, с этим своим румянцем на острых скулах и влажным блеском синих глаз. Услужливая память тут же подкидывает свежие воспоминания — вкус губ, тембр голоса, произносящего ругательства, ощущение твердой плоти под пальцами.

Ричард представляет, как сжимает член эра сильнее, эр пытается вырваться, но безрезультатно — в этой фантазии Ричарду действительно нет равных в рукопашной схватке. «Я хочу вас, — шепчет ему в ухо Ричард. — Сопротивляться бессмысленно». Он успевает увидеть согласие и покорность в синих глазах, прежде чем тело прошивает судорогой, и слепое пульсирующие удовольствие окутывает его.

***

Вместе со зрением к Ричарду возвращается здравый смысл. Он садится на кровати, в ужасе перебирает воспоминания и закрывает лицо руками.

Что он натворил! Что теперь о нем думает Алва! «Если вы продолжите попытки лечь под меня, я вам позволю», — так Алва и сказал...

Ричард стонет и падает лицом в подушку. Какой стыд! Однако, думает он чуть позже, Алва отклонил его... ухаживания... А Алва всегда берет то, чего хочет.

Значит ли это, что эр вовсе не заинтересован в подобном… подобном развитии событий? Эта мысль должна успокаивать, но вызывает только глухую тоску, поэтому Ричард начинает думать о другом.

Алва что-то говорил про Торку…

Если Ричард хочет быть как можно дальше от Алвы, это отличный выход. К тому же там друзья, война... возможность стать героем... Быть настоящим военным, а не игрушкой в руках скучающего врага... «Обязанностей у вас не будет, потому что оруженосец нужен мне не больше, чем исповедник» — или как там эр сказал? Подчиняться приказам командования — совсем не то же самое, что быть в зависимости от капризов самодура! «Эту неделю посидите под домашним арестом, герцог Окделл, просто потому что я так хочу!»

Ричард в ярости вскакивает с кровати и делает еще пару кругов по комнате.

Неделю под замком! Никогда! Завтра же он скажет эру, что не позволит! Что Алва не смеет! Но как же быть с Торкой...

В Торку не хочется, понимает Ричард с отчаянием. Там есть все, чего Ричард желал и продолжает желать, — но туда не хочется. А оставаться здесь — добровольно отдать себя в руки человека, который никогда не станет с Ричардом считаться!

Ричард снова падает на кровать, а потом резко садится.

Ну уж нет! Никто не смеет навязывать герцогу Окделлу свою волю! Он будет спорить! Он будет сражаться! Да, приказ эра — закон, но разве закон не должен быть справедлив?

Эти мысли успокаивают Ричарда, будто бы он тонул в болоте и вдруг нащупал под ногами твердую почву. Он не какой-то там мальчик для битья, он — Повелитель Скал, и Алве придется принять его всерьез!

— Да, именно так! — говорит Ричард вслух. — Вам придется со мной считаться, монсеньор! Я — герцог Окделл, а не какой-нибудь безродный навозник!

Внезапно становится легко. Потомок святого Алана не может бояться потомка предателя Рамиро. Ричард не собирается сбегать в Торку, если Алве угодно — пусть убирается сам, хоть на край света.

Что-то в груди, под сердцем поет от принятого решения. Что-то в душе Ричарда очень—очень радуется.

Надо будет сказать об этом эру завтра в самой жесткой форме. Пусть знает, что Ричард Окделл сам выбирает свой путь!

Ричард засыпает умиротворенный. Его сон и похож, и не похож на предыдущие: эр сначала делает с ним приятные вещи руками и ртом, а потом Ричард вдруг оказывается сверху. Он ждет, что Алва возмутится, но тот только ухмыляется. Затем подмигивает Ричарду и раздвигает ноги.

***
Ричард просыпается от острого наслаждения, на простыне снова мокрое пятно. В подобные моменты Ричард обычно испытывает отвращение к себе, но сегодня для этого нет ни времени, ни желания. Голова гудит, от недосыпа или от выпитого вина — Ричард не знает, да это и не важно. Важно другое. Дома ли монсеньор, спрашивает Ричард, вызвав слугу. Соберано велел седлать его коня, отвечает кэналлиец, уедет с минуты на минуту.

Ричард наспех одевается и бежит во двор. Он успевает в последний момент — Алва уже поставил ногу в стремя.

— Подождите! — кричит Ричард.

Алва взлетает в седло, но придерживает Моро, ждет, пока Ричард приблизится. Моро недовольно танцует на месте и косит на Ричарда злым черным глазом.

— Когда вы вернетесь? — спрашивает Ричард.

— У вас что-то срочное? — интересуется Алва. Он бледнее обычного, под глазами тени — похоже, он не спал и пары часов.

— Я принял решение, — говорит Ричард твердо. — Мне не нужна неделя.

— И это?..

— Я не поеду в Торку. Хочу остаться здесь.

— Глупо, — говорит Алва.

— Зато не трусливо!

Алва смеется — от души, заливисто, откидывая голову.

— Аргумент, достойный герцога Окделла, — говорит он, отсмеявшись. — И герцога Алвы, пожалуй, тоже. Бегать от судьбы можно долго, но это не наш с вами путь, юноша, да?

— Да.

Ричарду отчего-то приятно, что Алва говорит «мы», ставит их рядом.

— Вы сказали, Ричард Окделл, - говорит Алва и поворачивает коня, - а я услышал.

— Но я не услышал вас! — говорит ему в спину Ричард. — Извольте и вы мне дать ответ!

Алва разворачивается так лихо, что Ричард не знает, восхищаться ему или завидовать.

— Юноша, ну чем вы слушаете, — ухмыляется Алва — не оскорбительно, а приглашающе, как во сне. — Я же сказал, что бегать от судьбы не наш путь — не ваш и не мой. И, помилуйте, вы же не думали, что я все брошу и уеду в Торку?