Царство небесное

Автор:  Emily Waters

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Law & Order

Число слов: 40930

Пейринг: Эван / Эллиот Стейблер

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Case fic

Предупреждения: AU, Жестокость, Изнасилование

Год: 2017

Число просмотров: 1369

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Я же только в твоих руках — обезьяна и Нельсон... а если так, то все равно.

Примечания: Упоминание жестокости, упоминание насилия над детьми, кастрация.
История знакомства Эвана и Стейблера — 21-я серия 1-го сезона (Nocturne)


Часть I

Эллиот пришел навестить Эвана в декабре. Посадили Эвана в апреле, а Эллиот пришел восемнадцатого декабря, когда с неба то и дело сыпал сухой снег, когда дети стали звонить реже, и после того, как отец Нейт — приходящий пастор англиканской церкви, куда Эллиота практически за шкирку отвела сестра Пег — начал говорить о любви. Это была очень странная проповедь, еще подумал Эллиот — Нейт не говорил про какую-то глобальную и по итогам непонятную любовь, а про любовь беспомощную и новорожденную, нуждающуюся во всем, плачущую то от голода, который не в состоянии утолить самостоятельно, то от страха, что вот-вот мать не вернется, то когда просто режутся зубы...

В воскресенье Эллиот бесцельно колесил по городу. Позвонил Кейти, спросил, как она. Она хорошо, дети тоже — сказала она и добавила: «Ты приходи в любое время. Ты же знаешь».

Он знал. Он знал, что может прийти и что, наверное, должен. Так же бесцельно он потыкал в кнопки радио в поисках передач и замер, услышав один из гимнов в исполнении Элтона Джона. Через час Эллиот был уже в дороге к Синг-Сингу.

Увидев его, Эван удивился. Выражение на его лице было ... неописуемым. Страх, стыд, радость, непонимание — Эван то улыбался, то, словно спохватившись, опускал взгляд и втягивал голову в плечи. А потом снова не выдерживал — снова начинал улыбаться.

— Я пришел пожелать тебе хорошего Рождества, — сказал Эллиот.

— Спасибо, — едва слышно отозвался Эван. — Тебе тоже...

— Как ты тут?

— Ничего. То есть это, конечно, не дом отдыха — но так и надо ведь, да?

— Да, — согласился Эллиот. — Так надо.

— Значит, все нормально.

— Чем занимаешься?

— Да я как-то... — Эван пожал плечами.— У нас здесь есть спортзал. И арт-терапия.

— А говоришь, не дом отдыха.

Эван тихо посмеялся.

— Уроки искусства ведет мисс Драйзен, она... короче, она очень хорошая. Я не люблю рисовать, и скульптуру тоже, но ... она мне дает видеокамеру цифровую. Старую. Я люблю снимать... делать фильмы.

— Ясно. А нормальные учебные программы у вас есть?

— В смысле? — Вопрос, кажется, поставил Эвана в тупик.

Эллиот вздохнул.

— Эван. Сейчас постарайся на меня не обижаться, но я скажу тебе то же самое, что уже говорил собственным детям. Все это — рисование, фильмы и так далее — все это совершенно замечательно и абсолютно бесполезно. И если ты будешь этим заниматься, то остаток жизни проведешь плечом к плечу с другими художниками и философами, которые подают картошку фри в Макдоналдсе и метут полы в Уолмарте. Если у тебя есть возможность получить настоящее образование, заняться чем-нибудь полезным — воспользуйся. Я не знаю что — электроника, компьютеры — что-то должно быть. Спроси обязательно.

— Хорошо, — согласился Эван. — Я… я спрошу.

— Сколько тебе еще осталось?

— Чуть больше двух лет.

— Вот и хорошо. Если включишь мозги, через два года выйдешь готовым к работе.

Эван торопливо покивал.

— Я обязательно. Я включу мозги.

— Не обижаешься?

— Нет! Нет, ты что.

— Ладно тогда. — Эллиот поднялся на ноги и добавил: — Через год приду — проверю.

Он действительно пришел год спустя, как обещал. Эван, осунувшийся, похудевший, снова улыбался и доложил ему, что прошел несколько курсов программирования и курс сисадминов.

— И как? — спросил Эллиот.

— Честно — трудно. В голове как будто все ватой забито. Я... короче... я же не высыпаюсь. Уже два года как не высыпаюсь... в животе рези. Тошнит все время. Руки дрожат.

— У доктора был?

Эван промолчал.

— Ясно, — сказал Эллиот. — Жаловался?

— Я что, совсем идиот? Ты знаешь, что здесь делают с крысами?

— Понял. Но третьего не дано. Или рискни — и пожалуйся, или терпи и учись. Так или иначе, через год все закончится.

— Да, — согласился Эван. — Все закончится.

— Что будешь делать?

— Буду учиться. Возьму курс веб-программирования и курс графики.

— Вот это отлично, кстати. А рисовать пальцами и искать внутреннего ребенка — это, конечно, здорово, но...

Эван судорожно сглотнул.

— Я почти не рисовал пальцами. А внутреннего ребенка мне никто не предлагал искать — наверное, тревожно за него — что я с ним сделаю, если найду.

Эллиот ушел, не попрощавшись, но чувствуя взгляд Эвана у себя на спине.


— Извини, — сказал ему Эван год спустя, снова под рождество.

Эллиот молча смотрел на него. Отмечал дрожащие пальцы, помутневший взгляд, болезненно распухшие, искусанные до крови губы с запекшейся коркой.

— Я не хотел жаловаться, — пояснил Эван. — А ты был прав. Я ... короче, я выйду готовым более или менее.

— Да.

— Ты... ты на меня злишься же, да? — спросил Эван.

— Честно?

Эван невесело улыбнулся.

— Да чего уж, давай честно.

— Да.

— За то, что я...

— За то, что ты притворялся. За то, что ты не сознался сразу.

— Я не притворялся, Стейблер. Я просто забыл. Как с Холтом — я же тоже забыл. Я вообще, мне кажется, хорошо умею забывать. И могу только вспомнить, когда вижу... вижу фильм. Вот если мне проиграть — я вспомню.

— Что ж. Удобно это, наверное — уметь забывать.

Эван промолчал.

— Ладно, — буркнул Эллиот, поднимаясь на ноги. — Пойду я. А ты — не выключай мозги все же. Ты уже почти справился. Выйдешь — будешь работать, будешь... короче, будешь.

— Буду, — согласился Эван. И добавил: — Прости меня.

— Ты зря просишь прощения у меня. Я ...

— Я знаю. Но за то, за другое — я же не могу просить прощения. Мне не у кого. — Эван говорил торопливо, сбивчиво, спеша выдавить слова. — То есть мне же нельзя написать Джонатану — ну и даже если было бы можно, я бы не стал — зачем же... и я знаю, что за это ты меня не можешь простить, никто не может... но — просто вот за тебя. За то, что тебе было противно, за то, что я не сразу рассказал, за то, что забыл, за то, что боялся, за то, за что ты на меня злишься, ты же можешь хотя бы за это простить?

— Если тебе от этого будет легче, считай, что прощен.

— Спасибо.

— На здоровье.

— Ты не придешь, когда меня будут выпускать? — спросил Эван.

— Это же будет в апреле?

— Да.

— Вряд ли. Работы будет дохуя.

— Ясно.

В апреле Эллиот все же пришел, вернее, встретил Эвана у ворот Синг-Синга. Молча загрузил его в машину, отвез в Манхэттен — в маленькую квартирку-студио над антикварным магазином, которую едва нашел и с огромным трудом убедил хозяина сдать — тот, когда услышал, что в ней будет жить зарегистрированный, чуть не двинулся, но все же согласился.

Эван молча бродил по пустой квартире, как потерявшийся щенок, осматривал углы, стены с облезшей краской. Толкнул дверь в туалет, зашел, включил воду в мойке. Облокотившись на стену, долго смотрел, как льется вода. Его немного потряхивало, но жаловаться он больше не жаловался и плакать — не плакал.

— Хватит воду переводить, — буркнул Эллиот. — Идем на кухню.

На кухне Эллиот выдал ему предоплаченный мобильник, списки объявлений с рабочих мест, где требовались сисадмины или программисты. Карту города с безопасными зонами — и с красными.

— Зарегистрируешься к концу недели, — сказал ему Эллиот. — В красные зоны соваться не смей. Это — парки, школы, детские центры, семейные районы.

— Понял.

— Я надеюсь.

— Стейблер.

— Я действительно надеюсь, что ты понял. И что ты сможешь жить и не вляпываться в дерьмо. Залог за квартиру внесен, аренда оплачена на три месяца вперед. На мобильнике — пять тысяч минут. Работу можешь начинать искать послезавтра — завтра будь дома.

— Почему? — растерялся Эван.

— Потому что тебе привезут из Армии Спасения матрас, стол, стул, микроволновку и книжную полку. Одну ночь ты перебьешься, я надеюсь?

— Да. Конечно. Спасибо.

Эллиот вздохнул.

— Я знаю, что сейчас, наверное, это не особо чувствуется — но у тебя все-таки есть второй шанс. Постарайся не проебать, ладно?

— Буду стараться. Честно, — пообещал Эван.

Эллиот уже был готов уйти, но остановился в дверях. Эван стоял у окна, теребил пальцами несвежую занавеску. Смотрел вниз куда-то на улицу, откуда доносились автомобильные гудки. Эллиот подумал, что спать на деревянном полу — не смертельно, но и не то чтобы особо приятно, наверное. И что, так или иначе, мебель никто не привезет в семь утра...

— Паркс, хрен с тобой, — выдавил Эллиот. — Идем.

— Куда? — спросил Эван, но сразу же развернулся и направился к нему.

— Переночуешь у меня на кушетке. Завтра утром заброшу тебя обратно.

Квартиру Эллиота Эван рассматривал с каким-то священным благоговением. Слишком много трогал — трогал кушетку, трогал чайник на кухне, трогал подоконник. И когда Эллиот швырнул ему чистое полотенце, Эван моментально вжался в него лицом.

Какое-то время Эллиот смотрел на него, замершего на кушетке, уткнувшегося лицом в толстое бледно-желтое полотенце... почти неподвижного. Только плечи дрожали.

— Паркс? Все в порядке?

— Да! — сразу же отозвался Эван. Вышло невнятно — сказал он это в полотенце, но потом все-таки поднял голову. Встретился с Эллиотом взглядом. — Стейблер… ты извини, что я все тут... трогаю и лапаю. Я... просто немного сдурел, мне кажется.

— Ничего.

— Знаешь… просто в Синг-Синге — там ... на ощупь все кажется мертвым, за неимением других слов. Каким-то... ненастоящим, что ли. Неживым. Я не знаю, как это объяснить, но вот вообще — казенные одеяла, подушки, мыло — блядь, я не понимаю, как обычные вещи могут быть как будто… как будто это какой-то покойницкий мир, и мы все — как труп невесты, и мне все казалось, что глаза начнут выпадать из глазниц или руки отваливаться... Я знаю, я слабак, блядь — всего каких-то три года, и даже не в одиночке, а я уже почти двинулся... но здесь, сейчас, у тебя — оно все живое и настоящее, и даже у меня в той квартире. Как будто вода живая, понимаешь? Понимаешь же? Я не проебу это. Честное слово.

Засыпая, Эллиот подумал, что верит Эвану. Что тот действительно не проебет. Когда Эллиот вышел на кухню посреди ночи, Эван спал как убитый, прижимая желтое полотенце к груди. Наутро полотенце он унес с собой, даже не попросив разрешения.

— Ты же все равно не будешь им после меня вытираться, правда? — спросил Эван уже в машине. — Ведь ты бы его наверняка выбросил, да?

— Ты переоцениваешь мою брезгливость. Мне что, теперь и кушетку менять?

— Ну.. почистить как следует не помешает. Я, кажется, слюней напустил, пока спал.

Эллиот не выдержал и расхохотался.

— Блядь, Паркс, ты хуже собаки.

— Это чем же?

— Собаку хотя бы не жалко, если она на полу спит.

Эван, смущенно улыбнувшись, опустил взгляд. И тихо ответил:

— Это здорово.

— Что?

— Если немного жалко бывает. Иногда.

Эллиот проторчал у Эвана до одиннадцати утра. Вместе дождались грузовика из Армии Спасения. Эллиот рявкнул на Эвана, чтобы не путался под ногами, сам забросил матрас в спальню и втащил в квартиру последнюю коробку, которая, как выяснилось, содержала какую-то домашнюю утварь.

— Это я просто из дома собрал, — смущенно сказал рыжеволосый полный мужик, улыбнувшись Эвану. — Подумал, вдруг понадобится? Тут немного, пара чашек и тарелок, и ложки-вилки, такая вот хренота... и кофеварка старая. И чай и кофе — на первое время... и — так. Суп в пакетиках, лапша, рис. И… и масло арахисовое. Так. Если вдруг...

Эван улыбался и сбивчиво благодарил.

— Парень, — вмешался в разговор второй грузчик, — ты же только что вышел? Работу будешь искать?

— Да, конечно.

— Кем?

— Сисадмином. Или программистом.

— Хм. Тогда вот. — Он протянул Эвану белый запечатанный конверт. — У нас их ограниченное количество, выдаем только если… короче, если думаем, что поможет.

Эван распечатал конверт.

— В Диллардз — подарочный сертификат. На двести. Купишь там себе. Костюм, галстук. Пару рубашек нормальных. Чтоб на собеседование не чучелом идти. Все, пока.

Оставив ошалевшего Эвана с открытым ртом, мужики поспешно свалили, прикрыв за собой дверь.

Эллиот порылся под кухонной раковиной, нашел отвертку и поспешно собрал стол, который приехал в разобранном виде. Проверил на прочность, поставил на столешницу кофеварку и подмигнул Эвану.

— Все, кажется. Если что нужно будет, можешь звонить мне. — Эллиот сунул ему в руки свою карточку. — Давай, Паркс. Не падай духом.


* * *

Эван позвонил ему ближе к сентябрю и неуверенно спросил, могут ли они встретиться. Где-нибудь в зеленой зоне.

— Я слишком занят, выйти нет возможности.

— Извини, что побеспокоил, — смутился Эван. — Я потом как-нибудь. Это не срочно.

— Да нет, все нормально. Но если хочешь поговорить — приезжай в участок, только ближе к семи. Или восьми. Потом тебя Лив забросит домой.

— Спасибо.

Эван действительно пришел в участок ровно в семь. Эллиот, оторвавшись от телефона, отвел его в комнату для частных переговоров и предложил кофе или содовую.

— Нет. Ничего не надо, извини, что я... я просто...

— Говори. Что случилось?

— Я не знаю, — Эван беспомощно пожал плечами. — Мне кажется, я ... я все-таки двинутый.

— Я тебя слушаю.

— Я был в Уолмарте вчера, — невпопад сказал Эван и опустил голову.

— И что?

— Там были... короче, там уже к Хэллоуину привезли всякое. Маски, костюмы... хотя блин, еще август же...

— Ты помнишь, что тебе нельзя развлекаться на Хэллоуин? — счел нужным уточнить Эллиот.

— Я помню. Я ничего не купил, но я... короче, я примерил маску. Зомби. Она была очень хорошая, знаешь, как настоящая... я посмотрел на себя в зеркало и ... а потом меня окружили дети. Маленькие. И… и начали визжать и трогать.

— И у тебя встало? — спокойно спросил Эллиот.

— Блядь! У меня только волосы встали — дыбом! Я заметался, побежал, они за мной, они кричали: «Ура! Лови зомби!» И эта блядская маска сползла набок, прорези для глаз — на щеки, я нихера не видел, и я вслепую тыкался в полки с товарами и разгромил пол-отдела, кажется, — и я не мог её стащить, пока охранник не подоспел....

— Ага. Арестовали?

— Нет. Решили, что у меня приступ эпилепсии был — и прошел. Напоили водой, отпустили.

— Повезло.

— Да, — согласился Эван. — Повезло. Но мне все еще страшно. До истерики страшно. Я — я же...

— Что? — устало спросил Эллиот.

— Не знаю. Я… я же не знаю ничего. Я не понимаю ничего про себя. Я забыл про то, что сделал с Джонатаном, пока не увидел сам, на кассете. И вдруг я бы мог и сейчас... сделать что-нибудь такое — и снова забыть? — Эван беспомощно мотнул головой и спрятал лицо в руках.

— Ты хотел?

— Нет. Нет. Но я ведь и с Джонатаном, кажется, тоже не хотел. Насколько я помню... А если был кто-то еще? Не только он?

— Если даже и был, срок давности уже вышел, скорее всего. Сейчас осталось только жить дальше.

— Я не об этом! — взвился Эван.

— О чем тогда?

— Я просто... у нас была терапия в Синг-Синге. Когнитивно-поведенческая. То есть — как перестраивать мысли, как вести себя... У меня все шло хорошо — мыслей про детей у меня и так нет, честно, и я хожу на групповую терапию для зарегистрированных, там все тоже легко, но я же все еще не понимаю — почему я сделал то, что сделал, и я все думаю, что если...

— Да?

— Если — у меня все наоборот. Понимаешь? Если все, что я делаю сейчас и даже думаю — это просто маска, и если там, где-то внутри... я не знаю. Живет зомби. Под маской человека. И я не знаю... я бы пошел к психиатру, но я не мог найти бесплатного. Я даже попытался в Беллвью — но мне просто дали успокоительного и отпустили на второй день... — голос Эвана сорвался, и он замолк.

— Паркс, — негромко сказал Эллиот. — Тебе нужно, наверное, попробовать поговорить с терапевтом, который ведет вашу группу.

— А я что, не пробовал? — в голосе Эвана послышалась истерика. — Он мне сказал, что... чтоб я продолжал ходить на группу. И делать все правильно.

— И он был прав, — спокойно ответил Эллиот. — Потому что о том, что у тебя внутри, ты по итогам дня не узнаешь из бесед с психиатром и рисования пальцами. Это узнается только со временем. Сегодня ты делаешь один правильный выбор. Один верный шаг. Завтра — второй. И так далее, день за днем и год за годом. Твой выбор создает тебя заново. Становится тобой. И десять лет спустя ты смотришь на себя в зеркало и на свою жизнь — и ты понимаешь, что чудовища нет, есть человек, который смог выбирать верно, который не ведет себя по-скотски и который живет нормально. И все.

— И все, — эхом отозвался Эван на выдохе. — И все?

— И все.

— Ладно. — Эван неловко улыбнулся. — Спасибо. И извини.

— Не за что извиняться. Я же сказал, что ты можешь звонить. Кстати, как с работой?

— Работаю, — улыбнулся Эван. — Уже месяц как.

— Сисадмином?

— Нет. Тестирую системы. Меньше платят, но получается неплохо.

— Ну и молодец. Тебе нравится?

Эван пожал плечами.

— Оно... оно на удивление нормально.

— Хорошо. Дальше учишься?

— Нет. То есть я пытался, но тут все сложно.

— В каком смысле?

— Мне же нельзя держать дома компьютер. И нельзя пользоваться интернетом, кроме как на работе. А все курсы — это домашние задания, интернет нужен... Я даже думал взять курс электроники — тоже нужен интернет...

— Поговори со своим наблюдателем. Пусть думает, какой компромисс можно предложить. В конце концов, ему за это деньги платят.

— Хорошо, — согласно кивнул Эван. — Спасибо. Извини еще раз.

— Не за что еще раз. — Эллиот протянул ему руку.

Рукопожатие у Эвана оказалось сильным, твердым. А пальцы — ледяными.

— Ты не мерзнешь? — спросил Эллиот.

— Я — я нет. Только во сне. — Эван вспыхнул, убрав руку. — Мне пора.


* * *

Под рождество Эллиот увидел Эвана еще раз. Зрелище было не просто жалким — душераздирающим. В мокрой рубашке, съехавшей с плеча, прикованный за одно запястье к решетке обезьянника, Эван смотрел перед собой мутными глазами и болезненно морщился.

— Он тебя помянул — я так понимаю, ты с ним работал? Может, он хоть тебя послушает, — буркнул сержант Денман из сорок пятого, отводя Эллиота в сторону. — Потому что сейчас ему светит вернуться обратно в Синг-Синг еще на год, если не прекратит ломаться, как викторианская девица перед первой брачной ночью.

С нарастающим бешенством Эллиот слушал доклад о боевых похождениях Эвана Паркса. Работу он потерял в начале сентября. К концу месяца проебал и квартирку в Манхэттене и теперь живет в гарлемском клоповнике под названием «Дом ангелов». В середине октября его впервые арестовали за проституцию, но дело возбуждать не стали. Строжайше предупредили и отпустили с миром. К середине декабря задержаний за проституцию набралось около дюжины, и окружной прокурор Аманда Лим решила, что пора и честь знать.

— Ну так в чем дело-то? — не понял Эллиот. — Судите, сажайте, если есть время и деньги заниматься такой херней.

Ответ Денмана разложил все по полочкам.

Аманда Лим не была заинтересована в том, чтобы посадить Паркса. Паркс был просто досадным недоразумением, которое мешало работать, но опасности на данный момент не представляло. А вот где-то пятеро или шестеро клиентов Паркса её интересовали, и даже очень. И еще больше они интересовали Такера.

— Понимаешь сам, копы, которые снимают проституток — это плохо, копы, которые снимают зарегистрированного в качестве проститутки — это уже вообще неважно, — печально пояснил Денман. — Пусть Паркс назовет их имена, даст показания, даст разрешение на экспертизу. Мы согласны дать ему полную неприкосновенность в этом деле... и надо бы поскорее, пока у него на губах и в заднице все еще их сперма, прости господи, что за работа.

— Так неплохой вариант же, — поморщившись, буркнул Эллиот.

— Так он отказывается. Отказывается давать показания, понимаешь. Имена назвать отказывается.

— Ладно. Выдайте нам комнату, что ли.

Денман задумчиво посмотрел на Эллиота.

— Для переговоров! — взбесился Эллиот.

— Ладно-ладно. Я уже не знаю, что думать с вашим Парксом. Роковой, блядь, мальчик.

— Не то слово.


* * *

Эвана ввели в отдельный кабинет полчаса спустя. Рукав рубашки свисал мокрой тряпкой на руке. Голое смуглое плечо было покрыто ссадинами. Какое-то время Эллиот молча смотрел на него, борясь с нарастающим бешенством.

— Вот и еще одно Рождество на пороге, — глухо сказал Эван, глядя в сторону. — У нас с тобой, Стейблер, уже, можно сказать, традиция...

— Клиенты ободрали? — сухо спросил Эллиот, указав подбородком на окровавленное плечо. Желание убить Паркса на месте становилось почти невыносимым.

— Нет. При аресте свалка вышла. А клиенты у меня очень хорошие.

В глазах потемнело от бешенства.

Эван опустился на стул, откинулся на спинку. Посмотрел на Эллиота снизу вверх и улыбнулся распухшими губами. Улыбка была последней каплей — Эллиот с размаху ударил его наотмашь по лицу. Эван даже не вскрикнул — только голова безвольно откинулась, но секундой позже Эван уже снова сидел прямо. Молча поправлял на себе и застегивал рубашку. И трогал языком рассеченную нижнюю губу.

— Неплохо бьешь, — тихо сказал Эван. — И рука тяжелая. Говорю тебе как человек с опытом.

— Я тебя сейчас вообще порву надвое и отправлю прямиком в морг. Какого хрена, Паркс? Тебе было так ужасно на работе и в собственной квартире? Тебе обязательно было уродовать собственную жизнь?

— Да нет. — Эван чуть поморщился. — Я ненамеренно. Работу я потерял в сентябре — наша компания решила привлечь побольше семейных людей, открыли типа детского садика прямо на рабочем месте. Ну и, соответственно, со мной пришлось распрощаться.

— И это была единственная, блядь, работа в городе, да?

— Нет. Просто единственная, которую я смог найти за три месяца. Ты не представляешь себе, как это, чтобы в зеленой зоне, чтобы работодателя не стошнило прямо на собеседовании, чтобы не нужна была машина — которую мне, кстати, нельзя иметь — и чтобы не нужен был компьютер дома. Квартиру я сам отдал — предупредил хозяина, что с работой не сложилось, он даже вернул мне залог, который ты ему заплатил. Ну и я решил жить скромнее, так сказать.

— О да. Ты сейчас вот — воплощение скромности.

Эван опустил голову.

— Ладно, — снова заговорил Эллиот после недолгого молчания, — давай разбираться с твоим... делом.

— Здесь нечего разбирать.

— Ты должен назвать имена копов, которых ты обслуживал.

— Должен, говоришь? — эхом отозвался Эван. — Вообще-то мне кажется, это моё личное дело, кому я сосал. — Помолчав, Эван добавил: — Я клянусь светлой памятью Лэрри Холта, пятилетних среди ваших копов не было.

— Паркс. Это очень, очень скверная ситуация — когда копы пользуются своим служебным положением таким образом. Это раз. Тебя посадят еще на год, если ты не будешь сотрудничать. Это два. Я предельно ясно высказался?

— Да. Вполне. Неплохо бьешь — все еще. Ну, — Эван пожал плечами, — раз такие дела, сажайте. Жалко, конечно... но если честно, не то чтобы вот прямо очень.

— Соскучился по арт-терапии? — окончательно взбесился Эллиот.

— Ты даже не представляешь, насколько это прекрасно, когда днем ты рисуешь пальчиками гуашью, а ночью тебя ебут трое одновременно, — криво улыбнулся Эван. — Это такой когнитивный диссонанс, что я до сих пор от него в немом восторге. Да, можешь считать, что соскучился по родным местам. Сажай, Стейблер — и будь спокоен. Сам же видишь — я все проебал, что можно. Я пока только одно не проебал — доверие пятерых полузнакомых чуваков, которые мне спустили в рот. И я, пожалуй, оставлю это себе. Надо же будет чем-то гордиться на старости лет.

— Это все, что у тебя есть — из того, чем можно было бы гордиться? — уточнил Эллиот.

— Не. Был еще один момент. Когда ты увидел меня впервые и сказал, что я хорошо играю. До сих пор помню.

— Ты действительно хорошо играл.

— Я знаю, — мягко согласился Эван. — Я очень хорошо играл когда-то. Но видишь как. Это — тоже как маска. Должна была сойти. — Помолчав, Эван добавил: — Наверное, ты был неправ. Чтобы найти, что там внутри — нужно будет много чего разодрать в клочья. Ты когда-нибудь раздирал в клочья игрушки?

— Нет.

Эван улыбнулся.

— А я — да. Я, когда вернулся от Холта в первый раз после того, как... ну — мне было шесть. Я вечером разодрал жопу плюшевому медведю. Мне было интересно, что там. Я почему-то думал, что будет все скользкое и теплое. И будет шевелиться. А оказалось — просто вата. Сухая такая вата... пожелтевшая уже... медведю было лет двадцать, кажется...

— А потом? — глухо спросил Эллиот.

— Да ничего потом. Мать выпорола, послала спать без обеда. Я потом больше не трогал игрушки. — Поймав взгляд Эллиота, Эван добавил: — Животных тоже не мучил. А если и мучил — забыл.

— Мне жаль, — сказал Эллиот.

— Спасибо. — Эван помолчал, потом резко выдохнул. — Спасибо, Стейблер. За то, что все еще жаль. За то, что пробовал помочь. Я тебе благодарен. Очень. Но даже этой благодарности не хватит на то, чтобы заставить меня давать показания. И называть имена. Я не буду.

— Все еще ментальность Синг-Синга, да? — сухо спросил Эллиот. — Боишься стать крысой?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что мне никто не причинил зла. И даже боли. Меня никто не пинал по яйцам, никто не топтал пальцы, не грозил порвать задницу ножкой от стула, не заставлял собирать окурки языком с пола — ну ты меня понимаешь. Даже пощечин не было. Это все было очень просто и очень мирно. Обычно они сидели за круглым столом — вчетвером, иногда впятером. Смотрели футбол, пили пиво, курили. И я ползал на коленях под столом — просто сосал и глотал, а меня гладили по голове и передавали из рук в руки, и я знал, что им это нравится.

Эллиот промолчал.

— Меня даже раздеваться не заставляли. Я был в этом самом костюме, который купил для рабочих собеседований. Им это нравилось... Впрочем, что я вру, мне это тоже нравилось. Наверное, это был самый здоровый секс в моей жизни. И это были просто обычные ребята, которые хотели, чтобы кто-то им отсосал после рабочего дня. Не злые. Не жестокие. Когда они все кончали — меня затаскивали за стол и угощали пивом. И мы досматривали футбол вместе. А потом мне давали денег. — Эван пожал плечами. — Я не буду называть их имена. Извини, Стейблер.

— Ты понимаешь, что покрываешь преступников?

Эван снова пожал плечами, вполне безразлично.

— Против меня преступления не было.

— А ты думаешь только о себе, да? — зло бросил Эллиот. — Может, ты соблаговолишь подумать о том, что всем — всем! — просто дичайше повезло, что они сняли тебя? Потому что если бы на твоем месте оказался бы какой-то другой зарегистрированный, со склонностями к шантажу — сейчас в кармане у преступника было бы пять копов, которые бы распространяли детское порно, заманивали бы детей или женщин или покрывали бы наркотики.

— Они не стали бы заманивать детей, — устало ответил Эван. — Да и порно распространять тоже не стали бы.

— Ты их не знаешь! Ты знаешь только размеры их членов!

— Ты не представляешь, сколько можно узнать о человеке, когда держишь его член во рту, — хмыкнул Эван. — Попробуй как-нибудь.

— И ты готов сесть ради них второй раз? На год? — уточнил Эллиот.

— Я просто не готов причинить зло тому, кто мне не причинил зла. Все та же гребаная благодарность. Извини еще раз. И сажай, что уж. Я даже от адвоката откажусь, чтобы сэкономить общественные деньги.

— Ладно. Как скажешь.

Эллиот открыл дверь, чтобы подозвать Аманду Лим и сообщить ей скверные новости.

— Что значит «нет»? — подбежав, завозмущалась Лим. — Вы ему объяснили последствия?

— Сделал что мог, — устало ответил Эллиот.

Лим заглянула в кабинет, окинула критическим взглядом Эвана и снова взбесилась:

— Что у него с губой?

— Да это я сам, — спокойно отозвался Эван, — с координацией у меня сейчас неважно, я, когда садился, промахнулся мимо стула и приложился о край стола. Неудачный вообще день, во всех отношениях.

Какое-то время Лим молчала, разглядывая Эвана, словно оценивая зверя, попавшегося в капкан. Вроде можно брать, но стоит ли возиться ради такого малого количества меха.

— Ступай домой, Паркс, — в конце концов сказала она.

Эван неверяще посмотрел на неё. Не стал ни благодарить, не переспрашивать — вскочил на ноги и зашагал на выход.

Эллиот нагнал его уже в дверях сорок пятого и тронул за локоть.

— Подвезу до дома, хочешь?

— Было бы неплохо. Спасибо, — сказал Эван, не оборачиваясь. — Извини еще раз.

— Ты зря передо мной извиняешься.

— Привычка, — отозвался Эван. — Ты — как бог. Или как церковь, по крайней мере. Я всегда рядом с тобой чувствую себя виноватым. И…

— И что?

— Мне жаль.

По дороге в Гарлем они молчали. Эван теребил края ремня, смотрел в окно и потом совершенно неожиданно сказал:

— Высади меня здесь. Пожалуйста.

— Куда ты сейчас — полуголый в декабре.

— Здесь всего пять кварталов до «Ангелов». А я хочу посмотреть на новый магазин. Там... короче, электроника. Устаревшая, но в еще годном состоянии.

— Ясно. Ты долго будешь?

— Да нет вообще-то...

— Тогда я подожду. Или зайду с тобой. Потом довезу до дома.

— Спасибо, — еще раз сказал Эван.

В лавке Эван потоптался около прилавка, посмотрел на электронные гитары, старые ноуты, два допотопных айпада — потом взгляд остановился на маленькой цифровой камере.

— Она видео снимает? — спросил Эван.

— Да, конечно, — несколько обиженно сказал торговец. — Кстати! Олимпус, очень, очень неплохое качество у видео...

— А батарейка?

— Заряд держит слабовато, но на часок хватит.

— Сколько?

— Девяносто.

— За семилетней давности и без батарейки, считай? — уточнил Эван, — Сколько же она стоила новой?

— Семьсот.

— Врешь. Она стоила четыреста, и сейчас ей красная цена — пятьдесят.

— А у тебя есть пятьдесят? — взвился торговец. — Раз нет, тогда и говорить не о чем, и она стоит девяносто!

— У меня есть пятьдесят, — буркнул Эллиот, вытаскивая из кармана бумажник. — Зарядка-то есть?

— Все есть. Даже карту дам.

Уже в машине Эллиот подумал уточнить:

— Тебе камеру-то можно?

— Ну... наверное.

— Что значит наверное?

— В ограничениях нет ничего про камеры. А специально я не спрашивал.

— Ладно. Тогда держи. С Рождеством тебя. Традиция, понимаешь.

Эван принял камеру у него из рук и заулыбался.

— Спасибо, Стейблер. Когда-нибудь…

— Что?

— Не знаю даже. Но когда-нибудь я смогу сделать для тебя что-нибудь хорошее.

— Можешь даже прямо в этом году.

— Ага? — Эван повернулся к нему.

— Не попадай под арест хотя бы до нового года. Если сможешь.

— Понял. Я буду тихо. Поищу другую работу еще...

— Хорошо. Договорились. Приду — проверю.


* * *

На Рождество Кейти приняла его как обычно последнее время. Тепло и спокойно — как будто ничего не изменилось, как будто даже не было развода — а сам Эллиот просто вернулся домой после долгой смены.

— Можешь оставаться на ночь, — сказала она, когда дети разбрелись по комнатам. — Поспишь на кушетке, утром вместе откроем подарки.

— М-м-м... Хорошо. Ладно.

— О чем ты думаешь?

— Я как-то тебе рассказывал про Эвана. Помнишь?

— Да, конечно. Который звонил тебе посреди ночи, да?

— Да.

— И что?

— Ничего. Все еще вижу его иногда. Вижу — и думаю, мир тесен. Как же он, блядь, тесен.

— Мир тесен настолько, насколько ты ему позволишь. Если позволишь — задушит.

— Да. Ты права. — Эллиот коснулся её плеча. — Ты всегда права, ты страшная женщина, которая никогда не бывает неправой...

— Эллиот. — Она перехватила его руку. — Ты мог бы вернуться.

— Мог бы — вернулся бы. Но ты же сама помнишь...

— Я была не самой худшей женой, Эллиот. И ты... ты всегда был хорошим отцом.

— Я не давал тебе то, что тебе было нужно. И в этом вся проблема — у меня сейчас, кажется, осталось еще меньше того, что можно было бы дать... Если бы можно было прийти, свернуться в углу, как старому псу, и уснуть — я бы вернулся.

Кейти помолчала, все еще держа его руку в своей. Потом сказала:

— Ты никого не найдешь — с кем можно было бы только брать. А если найдешь, не уверена, что тебе понравится результат...

— Да кого мне сейчас искать. Боже мой. Когда мне. Зачем?

— В новом году, — неожиданно сказала Кейти. — Через пять дней.

— Что? — не понял Эллиот.

— Я открываю аккаунт на сайте для знакомств. Я так решила — если не повезет на новый год, то пора начинать снова.

— И ты молодец. Так и надо. Давно было надо. Слушай, я все-таки пойду сейчас домой, ладно? Открывайте подарки без меня. Забегу вечером.

— Хорошо. — Кейти, кажется, не расстроилась и не удивилась. — Тогда забери свой подарок сейчас.

По дороге домой Эллиот разорвал конверт с подарками. Три карточки — одна в Старбакс, вторая — в кино, третья — в ресторан. Несколько отвлеченно он вспомнил, что никогда не сказал ни детям, ни Кейти, как он ненавидит эти ебаные карточки, которые все время то теряешь, то забываешь...


* * *

Утром двадцать пятого Эван Паркс, в боксерах и майке, стоял на пороге своей комнаты, сонно тер глаза и подслеповато щурился на Эллиота. Потом уточнил:

— Я под арестом?

— Нет. — Эллиот чувствовал себя идиотом, но отступать было поздно. Да и вообще — все было поздно. — Мне подарили билеты в кино. Хочешь — пойдем?

Эван заметался по комнате, спотыкаясь о мебель, хватаясь то за куртку, то за шарф.

— Штаны, — со вздохом сказал Эллиот. — Сначала штаны. Не торопись, Паркс. Полярный экспресс без тебя не уйдет.

— Мы идем на «Полярный экспресс»? — Эван запрыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину.

— Мы идем, куда ты захочешь.

Эван замер, как был, на одной ноге. Задумчиво посмотрел на Эллиота и спросил:

— А тебе… тебе все равно?

— Мне совершенно точно все равно.

— Тогда... мы можем посмотреть «Тридцать три несчастья»?

— Да хоть все тридцать четыре, — буркнул Эллиот.

В итоге оно все было ничего. Эван вел себя прилично в кино. Держался рядом, не оглядывался на детей, не бегал в туалет посреди фильма. Если вкратце — не делал ничего такого, что могло бы сойти за подозрительное поведение. В RedLobster он молча лопал суп — на этом ланч закончился.

— Больше не могу, — смущенно сказал Эван

— Что значит не можешь? А омары? Креветки?

— Так брюхо-то не резиновое.

— Хочешь взять с собой?

— Холодильника нет, — беззаботно отмахнулся Эван. — То есть я бы взял для соседей… но тогда надо будет сразу же возвращаться. Я бы с тобой еще побыл немного... если у тебя есть время.

«Немного» вылилось в остаток дня. В пять Кейти позвонила Эллиоту сказать, что её и детей пригласила на обед подруга и он может чувствовать себя свободным. В шесть Эван и Эллиот все-таки уже смотрели «Полярный экспресс».

Все шло не то чтобы охренительно, но на удивление нормально.

В десять с небольшим у порога своей комнаты Эван остановился, повернулся к Эллиоту. Привстал на цыпочки и поцеловал его — вернее, попытался. Эллиот увернулся — губы скользнули по подбородку вместо рта.

Эван вспыхнул и сделал шаг назад.

— Извини. Блядь. Извини. Извини.

— Прекрати.

Эван мотал головой, продолжая повторять своё «извини», ничего не слыша.

— Эван. Эван. Я не злюсь. Слышишь?

Эван замер, уставился себе под ноги. Еще раз буркнул «извини».

— Не за что.

Эван попятился в комнату, все еще глядя себе под ноги. Эллиот зашел за ним следом. Перешагнул через стопку грязного белья, сел на край неубранной кровати. Эван сел рядом с ним — все еще в зимней куртке и не снимая шапки.

— Стейблер.

— Да?

— Я просто...

— Ничего, — сказал Эллиот. — Но я не вывел тебя в кино и в ресторан, чтобы поставить на колени к вечеру. Я просто хотел, чтобы у тебя был хороший день — и у меня тоже.

— И... он был? У тебя? — неловко спросил Эван.

— Да.

— Под конец не очень испортился?

— Это зависит от того, что ты сейчас будешь делать. Если начнешь метаться и делать глупости — то нужно будет признать, что день испорчен безнадежно. Если ляжешь спать и проспишься — значит, день удался.

— Ага, — почти беззвучно выдохнул Эван и начал снимать куртку.

Эллиот смотрел на него, на то, как дрожали руки и дергались плечи.

— Эван?

— Да?

— Ты мог бы пойти со мной сегодня. Просто — переночевать на кушетке. Для начала. Ну и вообще — ты мог бы остаться у меня, подыскать другое жильё. Новую работу...

Эван слушал его молча, глядя на собственные руки. Эллиот ждал ответа.

В конце концов Эван выдавил:

— Не надо.

— Почему?

— Да так. — Он пожал плечами. — Один раз мы уже это пробовали... Спасти ты меня уже не спасешь. А сегодня был хороший день. Очень. Его я запомню.

— Хорошо. — Эллиот поднялся на ноги. — Передумаешь — звони.


* * *

В июле Эллиот узнал, что Эван переехал. Был недалеко от «Ангелов» и заглянул, чтобы осведомиться, как там поживает Эван Паркс. Ему сказали, что тот съехал четыре месяца назад. Адреса не оставил, и получать его пришлось от наблюдателя, у которого Эван отмечался.

Оказалось, что Эван Паркс теперь владел недвижимостью в Кэтскиллс, в двух часах езды от Нью-Йорка. На какие деньги Паркс купил себе дом и каким образом он выбирался в город без машины, если выбирался, было неизвестно. Эллиот чувствовал что-то вроде слабой досады, что Паркс уехал и ничего не сказал, и особой уверенности в том, что имеет смысл навещать, не испытывал.

Но все-таки поехал.

Дом за зарослями ежевики оказался крошечным, явно видавшим лучшие годы. Пара окон были выбиты и все до одного занавешены простынями вместо штор. На заднем дворе начиналась лужайка со старым колодцем, почти незаметным в густой выцветшей траве. Тропа вела к опушке леса и исчезала за деревьями.

Эллиот обошел вокруг дома, потоптался на пороге и позвонил в дверь. Вскоре за дверью раздались шаги, и секундой позже Эван стоял на пороге. В старых джинсах и изношенной рубашке, с взъерошенными волосами — и босиком.

— Привет, — сказал Эллиот.

— Привет, — эхом отозвался Эван и посмотрел на собственные босые ноги.

— Я мешаю?

— Нет, — сказал Эван, не сдвинувшись с места и не поднимая головы. А потом, словно очнувшись, вскинул голову и улыбнулся. — Блин. Стейблер. Извини, заходи. Я покажу тебе дом.

В итоге показывать было особо нечего — кухня была маленькой, совмещенной с гостиной. Кухонный стол, два стола. Плита старая, а мойка — более или менее новая. Ванная комната, в которой на крючке висело влажное бледно-желтое полотенце. Спальня была небольшой, кровать — односпальной, с одной подушкой. В гостиной стояло одинокое кресло, напротив которого красовался допотопных времен телек. На книжной полке лежали стопки одежды, старые журналы, книги.

— Круто, правда? — весело спросил Эван. — Здесь даже сейф есть, встроенный в стену. Я все думал, смогу ли подобрать код — так и не смог. А потом нашел его — он был записан и хранился в банке из-под кофе...

В сейфе была только старая цифровая камера, которую Эллиот купил ему полгода назад.

— Хочешь, я тебе код от сейфа дам? — предложил Эван.

— Ты лучше скажи мне, откуда дом взялся?

— А, — Эван невесело улыбнулся, — точно. Ну, у меня мать умерла в феврале.

— Мне жаль.

— Спасибо. Она какое-то время жила с Мигелем — я его не встречал, только... соседи рассказывали. Старше её на тридцать лет... неплохой мужик, веселый такой. Он год назад умер, дом оставил ей. Ну... он теперь мне перешел.

— Мне жаль, — еще раз сказал Эллиот.

— Мне повезло, кажется. В том смысле, что она не успела составить завещание. Если бы успела — не знаю. Отдала бы дом какой-нибудь группе активистов, которые борются с педофилами... впрочем, черт его знает. Иногда мне нравится думать, что она просто... решила, что пусть у меня будет дом. Конечно, это херня, я понимаю, она бы никогда так не решила — но иногда приятно представить. Что так хотя бы могло быть.

— Как ты живешь?

— Нормально. — Эван пожал плечами. — Денег же много не надо, когда за жильё не платить. Мне только на электричество, воду, налоги на собственность... ну и окна вот чтобы починить — это я накоплю к сентябрю, наверное. Работаю в городе три раза в неделю, на стройке. Туда — автостопом, обратно — тоже. Жаль, что автобуса здесь нет... есть велосипед, однако.

— Катаешься?

Эван хмыкнул.

— Да не то чтобы. Здесь есть магазинчик в пяти километрах — и паб в двух. Иногда езжу туда и обратно. — Эван помолчал, потом добавил: — А постер свой я сам принес в магазин и повесил. С адресом. И ты знаешь, ничего. То есть никто не приходит, не угрожает, не пытается поймать и морду набить. Все просто мимо проезжают.

— Хорошо, — несколько растерянно сказал Эллиот.

— Да. Хорошо.

Они снова помолчали. Эллиот опустился в обшарпанное темное кресло, Эван — на стул у кухонного стола.

— Слушай, — спросил Эван, — хочешь пива?

— А у тебя есть?

— Нет. Но я сейчас. Я велик возьму — и сгоняю в паб. Ты не уходи, ладно? Я совсем быстро. Туда и обратно.

Эван не соврал — действительно уложился туда и обратно за четверть часа. Вернулся с двумя упаковками пива, по шесть бутылок в каждой, и пакетом льда.

— Я забыл спросить, какое ты любишь, — смущенно сказал Эван, заталкивая бутылки в холодильник, — так что взял «Бад» и «Курс», это ничего?

— Это очень даже ничего. Сколько с меня?

— Ты что? — Эван не то обиделся, не то испугался. — Это же... ты что?

— Да ничего. Привычка. С Фином мы всегда поровну платим.

— А. Ясно. Телек включить тебе? У меня, правда, кабельного нет — только антенна... но...

— Включи, — согласился Эллиот.

— Футбол?

— Можно. И вообще-то все равно,— честно сказал Эллиот. — Знаешь, такое состояние, когда просто хочешь тупо смотреть на экран — и действительно похуй, что там. Был бы звук и картинка.

Эван кивнул.

— Понимаю, да. Я на телек-то не очень, но я иногда просто хожу вокруг дома и смотрю на пчел в ежевике. Тоже — как кино.

— Да, — согласился Эллиот. — Что ты мне не сказал, что переезжаешь? Я был бы рад за тебя.

— А. Извини.

— Не за что извиняться. Просто я приперся, сел, за пивом тебя сгонял — но... ты меня, собственно, не звал. Я точно не мешаю?

— Точно.

Помолчав, Эван добавил:

— Я бы тебя позвал. Но не сейчас — это правда. Потом... я хотел подождать, пока...

— Пока что? — спросил Эллиот, принимая у него из рук бутылку с пивом.

— Пока не перестану хотеть, — едва слышно выдавил Эван.

Какое-то время Эллиот молча вертел бутылку пива в руках, не прикасаясь. Смотрел на экран, не видя изображений, не слыша слов — до него доносился только голос Эвана. Эван говорил сбивчиво, растерянно, путаясь в словах.

— Я когда говорил тебе про тех копов... знаешь, я все-таки немного жалел иногда, когда был с ними. В смысле, мне было жаль, что это не ты, я иногда представлял — что если бы ты... если бы... я бы хотел. Ты еще как-то сказал, что не хочешь меня поставить на колени — знаешь, это жаль. Жаль, что не хочешь. Чтобы ты просто приходил сюда, и я бы — не знаю. Я бы вот приносил тебе пиво, и становился бы на колени и отсасывал, а тебе бы нравилось... И ты мог бы просто тупить в телек, пить пиво, ни о чем не думать... Когда меня под столом передавали друг другу, я иногда думал, что если бы ты захотел вот так — отдавать меня кому-то... делиться — я был бы рад, я бы старался. Очень старался... Тебе не было бы за меня стыдно...

— Эван.

— Я знаю. Да. Я знаю. Противно, да? Я поэтому не звал тебя. Потому что знал — как только ты придешь, я начну просить...

— Дело не в том, противно или нет. Дело в том, что вряд ли имеет смысл так хотеть кого-то просто за два билета в кино и за один ланч в Red Lobster.

— Нет, — Эван замотал головой, — не поэтому. Просто потому что это — ты... и это же уже давно... — Эван, запнувшись, добавил: — Я же давно хотел... еще тогда. До суда. Когда ты сказал, что я хорошо играю — я посмотрел на тебя и подумал, что ты красивый... очень красивый... и как только я увидел тебя, я уже как-то знал, что теперь что-то закончилось, может быть, все, что ничего не будет как раньше — и все равно...

— Эван.

— Я, когда переехал сюда, первые два месяца просто спал. Я даже не жрал ничего. Отключили электричество за неуплату. Мне было все равно. Я просто кутался в одеяла и спал, и спал, и я полюбил спать — здесь. Ты мне снился почти каждую ночь.

Эллиот прикрыл глаза. Подумал, как в бреду, что сейчас было бы вполне подходящее время съебаться, правда, почему именно, понималось с трудом. Он приподнялся в кресле, болезненно поморщившись. Эван вскочил со стула и поспешно забрал у него бутылку с пивом.

— Теплое стало, да? Я сейчас сменю. Хочешь со льдом?

— Давай со льдом, — отозвался Эллиот и опустился обратно в кресло.

Пальцы Эвана коснулись его ладони минутой позже. Эллиот перехватил пузатую кружку с пивом и подумал, что неплохо бы сейчас... что сейчас бы...

Эван стоял над ним, не сводя глаз с его паха.

— У тебя встало же, да? — тихо спросил Эван. — Когда... когда я говорил...

— Да, — поморщившись, сказал Эллиот. И подумал, что сейчас бы весь этот лед — и себе на яйца, и похуй, что ехать потом с мокрыми штанами, по дороге высохнет.

— О господи. Пожалуйста. Пожалуйста. Можно? Можно? Я… я сделаю тебе хорошо. Пожалуйста...

Эллиот снова поморщился. Стояло все-таки чудовищным образом. Настолько чудовищным, что даже мысль о том, что стоит на Эвана, не вызывала никакого смущения. Хотелось просто кончить и отключиться.

— Стейблер. Пожалуйста, — еще раз сказал Эван. — Только скажи, что можно.

— Знаешь что, Паркс? Пока ты спрашиваешь и топчешься, можно было бы уже трижды отсосать и дважды выебать.

Дальше все было как в тумане. Эван стоял перед ним на коленях, сосал, лизал яйца, терся щекой о бедра, потом извинялся и снова начинал сосать. Как-то, освободив рот на секунду-другую, сказал: «Ты можешь положить мне руку на затылок. Направить, как тебе нужно... если хочешь».

Эллиот рассеянно погладил его по голове. Когда он кончил минутой позже, то Эван все еще стоял перед ним на коленях, не выпуская члена изо рта — продолжал обсасывать и вылизывать дочиста.

Потом Эван отодвинулся назад, что-то сказал вслух. Эллиот не понял — пришлось переспросить.

— Говорю, пей пиво, смотри телек, ни о чем не думай, — повторил Эван. — Не обращай на меня внимания.

Ни о чем не думать далось на удивление легко — в голове было уже вполне пусто. Эллиот откинулся на спинку стула и глянул в телек из-под прикрытых век. Ощущения сменялись одно за другим — пиво, лед, опьянение, которое подступало медленно, расплывалось теплом по всему телу. Картинки на экране — сначала кто-то гонял мяч, потом новости, смысла которых Эллиот не уловил, потом — кино. Еще раз пиво, дважды пиво, мать его.

А еще — были губы. Губы Эвана — теплые, мягкие, и ноющее сладкое напряжение в паху, которое время от времени возвращалось, и тогда Эван начинал снова сосать и вскоре снова глотал.

После трех бутылок пива и четырех оргазмов — и один черт только знал, сколько времени ушло на это — Эллиот отставил пустую бутылки на пол и потрогал Эвана за плечо.

— Подвинься чуток. Мне нужно сходить отлить.

— Ты... ты если хочешь... — Эван смутился и что-то пробормотал, Эллиот только услышал «можешь не вставать», «в рот» и «так тоже могу».

Эллиот вздрогнул и почти протрезвел.

— Слушай, Паркс, я, конечно, ленивая эгоистичная скотина, не спорю. Но не до такой же степени...

— Извини.

— Все. Заканчивай извиняться. — Эллиот наклонился и коротко поцеловал его в губы. Вышло гораздо более ловко, чем у самого Эвана полгода назад — Эван не успел отстраниться, и Эллиот пару секунд чувствовал вкус собственной спермы на его губах.

Когда Эллиот вернулся из уборной, ополоснув лицо и утеревшись желтым полотенцем, Эван все еще сидел на полу и настороженно смотрел на него.

— Который час? — спросил Эллиот.

— Одиннадцать. Это плохо?

— Это… — Эллиот задумался. — Ты не возражаешь, если я переночую у тебя? Брать такси сегодня, чтобы завтра переться за машиной — к работе я просто не успею.

— Конечно! — Эван заулыбался. — Я тебе сейчас все постелю чистое. Я сам в кресле могу поспать...

Эллиот окинул его задумчивым взглядом.

— Знаешь, Паркс, я могу ошибаться, но мне кажется, что после вакханалии, которую мы только что устроили, странно разыгрывать невинность. Но если ты не хочешь спать со мной в одной постели, я посплю в машине. И совершенно без обид.

Эван вздохнул, поднимаясь на ноги.

— Я хочу. Очень. Просто... короче, ладно. Станет тесно ...

— Станет тесно, лягу прямо на тебя. Кстати, погоди — надо же будильник поставить на пять утра... тебя подбросить завтра в город?

— Если не трудно.

— Блядь, Паркс! — не выдержав, рявкнул Эллиот. — Да что же это такое, а? Как мне может быть трудно подбросить тебя до города, куда я, блядь, уже и так буду ехать – отсюда?!

— Извини.

— Нет, — мотнул головой Эллиот, мгновенно сбавив тон. — Это ты меня извини. Я часто ору. Но ты не бери в голову, ладно? Я просто...

— Что?

— Как очень плохая собака. Гавкаю много. Но зато кусаю редко — так что усыплять, наверное, рано...

— Прекрати.

— Понял. Прекратил. А ты разденься. Если...

— Если что? — уточнил Эван.

— Если хочешь. Если хочешь, я разденусь.

— Я хочу. Тебе не противно?

— Ты сильно переоцениваешь мою брезгливость. Я даже кушетку не стал отмывать от твоих слюней.

— Это были не слюни, — буркнул Эван, стаскивая штаны.

— Сопли? — с интересом спросил Эллиот.

— Я дрочил. У тебя на кушетке. Кончил дважды, подтер все, что мог...

— Моим желтым полотенцем?

— Угу. — Эван сбросил одежду и забрался в кровать, лег поверх одеяла. Эллиот, все еще одетый, завалился рядом с ним, погладил его по спине. Эван вздрогнул. И негромко спросил: — Хочешь вставить?

— Мои возможности ты тоже переоцениваешь. Четыре раза за вечер — такого у меня уже очень давно не было. Очень. Завтра вот... завтра я подброшу тебя до города утром. Заберу после работы вечером, позвони мне на мобильник, когда закончишь ...

— А... а ты не...

— Паркс.

— Да?

— Не надо. — Эллиот снова погладил его по спине. — Не надо, ладно? Не надо быть со мной жертвой все время. В сексе — на здоровье, а вот так, просто в быту, не надо бы.

Эван уткнулся лицом в подушку. Не очень внятно пробормотал:

— Я сильно жалок, да? В сексе?

— Да. — Эллиот заставил его перевернуться на бок спиной к себе. Перехватил поперек груди, обнял. Поцеловал влажную горячую шею, потерся лицом о взмокшие волосы на затылке. — Да, ты совершенно жалок и беспомощен в сексе. И я тоже — жалок, беспомощен, нелеп. Я сидел, я знал же где-то, что хочу тебя поцеловать, хочу что-то сделать хорошее тебе, но я просто не мог — я мог только тупо сидеть и получать. И насколько же это жалко...

Эван мотнул головой. Всхлипнул, уткнувшись лицом ему в руку. Прижался губами к предплечью.

— И насколько это жалко, — добавил Эллиот, — все это не имеет никакого значения, вообще никакого. Все люди жалки, нелепы и беспомощны в сексе — и если кто-то тебе скажет, что можно сохранить достоинство в сексе — не верь. Враньё это. Невозможно хранить достоинство, когда стоишь раком, или когда сидишь с раздвинутыми ногами и брюками около щиколоток, или когда тебе так позарез нужно кончить, что уже кажется, что твоя жизнь зависит от чьей-то пизды или задницы — и если тебя остановят, то ты просто этого не вынесешь... И все это не имеет значения, потому что в сексе — ты или с кем-то, кто знает, что он такой же, как ты, и тогда все нормально... или ты с кем-то, кто считает, что лучше тебя, и вот это гораздо более жалкое явление — все равно, что человек явился получать Оскара совершенно голый, волосатые ноги, брюшко, немытые яйца и нестриженные ногти всем напоказ, и при этом его даже в списке награждаемых не было. А он, понимаешь, вышел... и ждет. С чувством собственного достоинства.

Эван нервно засмеялся.

Эллиот провел ладонью у него по груди, коснулся живота. Эван резко выдохнул, втянул живот, замер. Тыльной стороной ладони Эллиот коснулся его стояка. Ощупал, провел пальцами от головки до основания. Эван всхлипнул, заскулил, подался назад, вжимаясь голой задницей ему в брюки.

— Тихо, — сонно сказал Эллиот, — не шуми. Не шуми. Я знаю, что мудак — и я всегда буду эгоистичным мудаком, но сейчас... сейчас будет хорошо, ладно? Сейчас все будет хорошо...

Эллиот все еще бормотал какую-то хуйню. Свободной рукой все еще обнимал Эвана, прижимал к себе. И гладил и водил ладонью по напряженному члену, растирал капли смазки по головке. Эван скулил, выл, метался, о чем-то просил. В конце концов до Эллиота дошел смысл сказанного.

— Сожми, пожалуйста, сожми, посильнее, пожалуйста...

Эллиот сжал пальцы вокруг члена и начал дрочить. И почти сразу же почувствовал, как семя изливается ему в ладонь. Эван кончил совершенно молча — задыхаясь, дрожа всем телом. Эллиот заставил его приподняться, с трудом вытащил одеяло и накрыл их обоих. Уже под одеялом вспомнил, что обещал раздеться. Каким-то чудом, извиваясь, выполз из брюк и трусов, скинул рубашку, снова обнял Эвана. Заставил повернуться лицом к себе, поцеловал в губы. И сказал:

— Я постараюсь лучше. Завтра. Хорошо?

Эван ткнулся лицом ему в плечо. И тихо сказал:

— Может, не надо стараться? Мне же и так... больше не нужно... сам же видишь. Я хотел… я просто хотел...

Эллиот потрепал его ладонью по взмокшим волосам.

— Ты просто еще не знаешь, чего можно хотеть.



* * *

Эллиот формально не менял место жительства. Неформально — перебрался к Эвану в первую же неделю; как-то само собой вышло. Просто привозил его на работу, забирал с работы. По дороге в Кэтскиллс останавливался у себя дома, чтобы прихватить еще смену одежды или рабочий ноут — или еще что-то. И всегда удивлялся, каким счастливым выглядел Эван каждый раз. После работы, уставший, грязный, иногда с ободранными до крови руками, один раз — с обожженными бровями, но неизменно счастливый.

На работе знал только Фин — но молчал как рыба. Просто буркнул: «Если что нужно будет… Ты знаешь».

Эллиот знал.
Вскоре в спальне появилась новая кровать — кинг-сайз. Старую, маленькую Эван разобрал, железо сложил в кладовку под полом, а матрас выволок в гостиную и швырнул на пол рядом с креслом напротив телевизора.

— Это так, — сказал Эван. — Чтобы... короче... вдруг я как-нибудь тоже захочу телек посмотреть не затылком?

Эллиот рассмеялся.

День рождения Эвана, который был в середине июля, Эллиот чуть не пропустил. Вспомнил чудом, что когда-то в июле, посмотрел информацию в базе данных и выдохнул с облегчением. Правда, что дарить, он не знал. В итоге подарил ему распечатку с компьютера.

— Это что? — удивился Эван, принимая листы из принтера.

— Инструкции по смене кода у сейфа. Ты можешь сменить код — и только ты будешь знать комбинацию.

— Зачем? — окончательно не понял Эван.

— Просто так. Иногда хорошо иметь что-то, что только твоё.

Эван улыбнулся.

— Лечишь меня все-таки?

Эллиот мотнул головой. Если он и лечил что-то, так только собственную жизнь. Так и сказал, и Эван смутился.


Поздно ночью Эван стоял на кровати на четвереньках, отклячив задницу и опираясь на локти. Эллиот какое-то время просто смотрел. Просто смотрел на смуглое крепкое тело, сильные руки, черноволосую голову, напряженную спину — и кажется, даже боялся трогать.

— Ты чего там? — тихо спросил Эван.

— Ты очень красивый.

— Особенно с заду, да? — Эван призывно качнул бедрами.

— С заду вообще космический вид.

— Ясно. Тогда, капитан, давай ... это... полный ход вперед!

Эллиот расхохотался, раздвинул ягодицы, капнул любриканта на дырку. Эван охнул и замер. Задрожал, когда пальцы вошли внутрь и согнулись, снова охнул. Кончил почти сразу же — не касаясь себя. Когда Эллиот толкнулся в него и начал двигаться, Эван даже не скулил, просто жалобно ныл, комкал в кулаках простыни, подавался назад и изредка срывающимся голосом просил: «Еще... еще...»

Потом они лежали на огромной кровати и тупо смотрели в потолок, едва касаясь друг друга.

— Ты как? — спросил Эллиот.

— Ничего, — рассеянно ответил Эван.

— Не болит?

Эван помолчал. Потом неохотно ответил:

— С тобой никогда ничего не болит. И все равно больно почему-то. И еще страшно очень.

— Извини.

— Это ты меня. Я когда-нибудь научусь не бояться.

— Чего ты боишься?

Эван не ответил. Эллиот осторожно нашел наощупь его руку, сжал загрубевшие, мозолистые пальцы в ладони.

— Эван?

— Я думал, мне будет сниться какая-нибудь хуйня. Холт. Или Синг-Синг... Но мне всегда снится только то, как я в маске зомби бегу по Уолмарту, вслепую, не разбирая дороги, что-то сношу на своем пути... а за мной гонятся дети. Вот скажи, а?

— Пройдет. Это пройдет.

— Извини. Я больше не буду.

Эллиот положил его руку себе на грудь, под сердце.

— Эван, знаешь что?

— Мм?

— Ты уж будь, пожалуйста. И я тоже буду. Это все пройдет.


* * *

Через неделю работы навалилась хуева гора с половиной. В сотрудничестве с федералами шла охота на серийного убийцу, на руках было три женских трупа, и даже обычно спокойный Крэйген начал нервничать. Эллиот ночевал на работе, звонил Эвану, который снова добирался до города и обратно автостопом, но не терял бодрого расположения духа. Говорил по телефону немного — просто спрашивал, все ли нормально. А к концу недели предложил Эллиоту переночевать вместе.

— Я сниму номер в гостинице, давай? — предложил Эван. — Недалеко от вас. Ты придешь, поспишь в нормальной постели. Утром снова на работу. Хочешь?

— Хочу, но не могу. Видишь, как оно... как только поймаем эту гадюку — вернусь.

— Понял.

— Эван?

— Чего?

— Не злишься?

— Нет.


* * *

Еще два трупа и две недели спустя Эллиот вернулся домой под утро. Дома было пусто — Эван уже был на работе. Эллиот сбросил брюки и рубашку, забрался в огромную ванну на ножках, включил душ и долго сидел, подобрав ноги к груди, тупо глядя перед собой. Вода стекала по волосам, перед глазами плыли темные пятна и рассыпались бело-алым крошевом мозгов и крови. Когда в прихожей хлопнула дверь, Эллиот даже не пошевелился.

— Эллиот? Ты тут? — спросил голос Эвана с порога.

— Я здесь, — спокойно ответил Эллиот. — Ты чего так рано?

— Я позвонил в участок. Мне сказали, тебя отправили домой...

— А.

— Я ушел с работы, взял такси.

— Зря.

Дверь ванной скрипнула, и Эван заглянул внутрь. Неуверенно спросил:

— Тебя оставить в покое?

— Наверное. Извини.

Эван зашел в ванную, присел на бортик и осторожно погладил Эллиота по мокрым волосам.

— Я не могу, — честно сказал Эллиот. — Сегодня — не могу.

— Что не можешь?

— Ничего. Могу только спать.

Эван вздохнул и закрыл кран.

— Вода уже ледяная, а ты все еще сидишь... и ты, кстати, понял, что забрался в ванну в майке и трусах?

Эллиот задумчиво оглядел себя.

— Вот сейчас — понял.

— Тогда вылезай.

Эллиот послушно выбрался из ванной. Сбросил мокрые майку и трусы и прошлепал босыми ногами в спальню. Эван шел за ним, изредка пытаясь вытереть его полотенцем, потом плюнул и просто отогнул край одеяла.

— Забирайся, — спокойно сказал Эван. — Вечером разбужу и накормлю.

Эллиот забрался в постель с ощущением, что его укладывают спать, как ребенка. От этого стало очень спокойно и немного стыдно. Он ухватил Эвана за локоть, затащил с собой в кровать, обнял. Ткнулся лицом в горячую шею, шепнул «извини».

— Чего это?

— Я хотел... хотел вернуться, — пробормотал Эллиот. — И… для тебя что-нибудь... хорошее. А не могу...

Эван вздохнул.

— Слушай. Ты вернулся живой. Ты можешь спать. Чего еще тебе нужно? Мне — ничего.

Секундой позже Эллиот уже ничего не слышал и не понимал. Спал как убитый — и только каким-то краем сознания все-таки чувствовал, что рядом возится кто-то очень теплый и очень живой.


* * *

К концу августа дом Эвана изменился до неузнаваемости. Сколько денег Эван на это угрохал, сказать было сложно, но он работал как проклятый. Сам сменил окна — не просто стекла, а вставил новые рамы. Поставил новенькие шпингалеты на окна. Сменил замки на дверях, выдал Эллиоту ключи. Привез несколько огнетушителей, установил сигнализацию и индикатор дыма. И договорился с кем-то на работе — шестеро мексиканцев приехали в грузовике и прикрыли пустой старый колодец тяжелой железной плитой.

— Ты прямо как ребенка завел, — хмыкнул Эллиот.

Эван смутился.

— Ты знаешь... когда я один жил, мне было похуй. То есть я теоретически всегда понимал, что активисты могут забраться в дом, устроить пожар или просто пристрелить, ну и ... но сейчас ты же здесь.

— Ну хорошо, но колодец-то зачем?

— Мало ли. Вдруг попрешься пьяный посреди ночи, навернешься...

— Я настолько жалок и беспомощен? — хмыкнул Эллиот.

— Только в быту. В сексе — ты бог.

— Бог секса, говоришь? Это тот, что с козлиными ногами и бочкой пива, что ли?

Эван снова смутился. И тихо сказал:

— И даже лучше. А про все это ... я просто боюсь за тебя, знаешь. Иногда думаю, вот какого хуя ты не бухгалтер или программист, а?

— Хороший вопрос. Но лучше спросить — какого хуя ты не программист?

Эван беззаботно пожал плечами.

— Да... как-то... Я — видишь, научился замки менять, окна вставлять. Могу сантехнику по мелочи. Даже крыши чиню. Зарплата немногим хуже, чем у начинающего программиста. Честно, я бы не пошел обратно в тестирование. На дизайн или админом — может быть, но надо снова идти на курсы... Впрочем, если бы я это сделал, я бы учился на электрика. Проводку прокладывать...

— Ну и что тебя останавливает?

— Без компьютера дома — беда почти с любыми курсами. — Эван помолчал, потом добавил: — Я мог бы рискнуть. Просто взять ноут за наличные, без разрешения. Подключить инет через левого провайдера. Меня вряд ли бы отследили. Но я не хочу рисковать.

— Хочешь, поговорю с твоим наблюдателем? — предложил Эллиот.

— Спроси, если не трудно. Только не проси за меня, ладно? Просто узнай, что нужно сделать, чтобы получить разрешение. Теоретически.


* * *

Разговор с наблюдателем Эвана, неким мистером Алластором Робсоном, вышел не очень ободряющим. Попросту, Робсон сказал, что разрешение на компьютер и интернет Эван получит только через его бездыханный труп. На машину — то же самое, да. Только через труп.

— А без трупа никак нельзя? — сухо спросил Эллиот. — Если бы, чисто теоретически, ваше решение хотели оспорить...

— Можете позвонить моей начальнице. Амелия Бланк в полицейском департаменте. Уверяю вас, она вам скажет то же самое, что и я.

Амелия Бланк оказалась невысокой женщиной с проседью в волосах и мягкой улыбкой. Приняла Эллиота почти сразу же, перетасовав свои встречи и собеседования на день, и крепко пожала ему руку.

— Алластор мне уже звонил, — сказала она вместо приветствия, — и если ему можно верить, вы просите, чтобы я дала в руки серийному убийце гранатомет, танк и пару-другую самонаводящихся боеголовок.

— Вообще-то я просто хотел узнать, как можно человеку в списке получить разрешение на то, чтобы владеть компьютером и, возможно, машиной. С работой помогло бы.

Амелия покивала.

— Алластор склонен преувеличивать масштаб катастрофы. Впрочем, давайте я открою файл. Вы помните номер дела?

— Нет.

— Давайте фамилию.

— Паркс. Паркс, Эван. — Эллиот сказал дату рождения и адрес.

— Нашла, — через пару секунд сообщила Амелия и нахмурилась, всматриваясь в экран. — О господи. Это он? — Она повернула экран к Эллиоту, чтобы показать ему фотографию Эвана.

— Да. Он.

— Он же был музыкантом когда-то, да?

— Он играл, — растерянно ответил Эллиот, — а что?

— Я, кажется, его помню. Это было... господи, сколько же лет назад это было, десять? Да, точно. Моё сорокалетие. День рождения, девичник, ланч в китайском, попойка, бесцельное кружение по городу, уличный торговец заставил меня купить розу за четыре доллара, и она ободрала мне все пальцы... и надо мной смеялись Дженна и Лета, говорили, что от этой розы одни несчастья. А под вечер мы забрели — я даже уже не помню толком куда, по-моему, в какой-то комьюнити-центр. На концерт. И он играл... на вид ему было лет пятнадцать, но как же он играл. Я не знала, что от музыки может быть так страшно. И так больно. — Амелия опустила голову. — Я подошла и положила эту розу ему на пианино, когда он кончил играть.

— Я не знал.

— Дженна потом долго смеялась надо мной. Спрашивала, зачем я отдала такому хорошему мальчику розу, которая приносит несчастья...

— Я уверен, что у него все сложилось бы точно так же и без розы, — неловко сказал Эллиот.

— Наверняка, — вздохнула Амелия. — Эллиот, можно я попрошу вас быть предельно честным со мной?

— Да, конечно.

— У вас есть личная вовлеченность в этом деле?

— Да.

— Спасибо. Это полезно знать — в таком случае, ваше поручительство не поможет.

— Я не собирался это предлагать. Я даже не собирался за него просить, если честно. Я просто хочу знать, что он должен сделать, если решит попробовать.

— Понятно. — Амелия встретилась с ним взглядом. — Опять же — будьте честны со мной. Насколько велик риск, как вы думаете?

— Я лично уверен, что никакого риска нет. Я ему доверяю.

— Ясно. Хорошо. Насчет того, что можно сделать — сам процесс можно будет начать сейчас. Свяжитесь с его адвокатом, он знает, какие документы запрашивать. Нужно заполнить их, подать прошение в надзорную коллегию. Пересмотр условий займет где-то около полугода.

— Понятно.

— Не слишком долго?

— Это вполне нормально, — ответил Эллиот.

— Передавайте ему привет и пожелайте удачи. — На прощание Амелия протянула Эллиоту руку.




* * *

— Я не помню, — сказал Эван, не отрываясь от телека, когда Эллиот пересказал ему разговор с Амелией. Он сидел на старом односпальном матрасе, подтянув колени к груди. Эллиот сидел в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза.

— Розу-то не помнишь? — уточнил Эллиот. — Оно неудивительно. Ты же ничерта вокруг себя не замечал, когда играл.

— Ты не понимаешь. Я вообще ничего не помню. Я даже не помню этот концерт. Как будто куски моей жизни просто стерлись или закрылись, и я представления не имею, что там может быть.

Эллиот слушал его молча. Эван поднялся на ноги, выключил телек, вернулся на матрас, как побитый пес на подстилку.

— Хорошо, — с ноткой истерики в голосе сказал Эван. — Хорошо. Я понимаю, почему я забыл про Холта. Про Джонатана. Но — блядь, почему я забыл этот концерт? Что было потом? Или до этого? Где он был, что я играл? Я же не знаю. Я ничего этого не знаю. Я ничего не знаю, и… и ...

— И тебе страшно. Это вполне понятно.

— Это нихера не понятно. Потому что я боюсь всего. Я боюсь этого сейфа, к которому только я знаю код, мне страшно от мысли, что у меня может быть что-то только своё! Я боюсь темноты. Я боюсь этого гребаного колодца, из которого вот-вот, мне кажется, выползет какой-то детский труп с занавешенным волосами лицом. Я боюсь музыки, кассет, видеокамер... когда в Синг-Синге мисс Драйзен дала мне старую камеру, еще с кассетой, со мной случилась истерика. Прямо в классе, понимаешь? На глазах у изумленной публики. Потому что Холт пользовался такой. Она уже потом выдала мне цифровую. А больше всего...

— Что?

— За тебя. И — тебя.

— Одновременно? — уточнил Эллиот.

— Да.

— Извини.

— Когда ты извиняешься, мне страшно до истерики. Мне все кажется, ты заебешься и уйдешь.

— Эван... блядь. Не уйду. Не уйду я, ладно? Прекращай. — Эллиот сполз с кресла и забрался на матрас к Эвану, охватил за плечи и покачал из стороны в сторону. — Не шуми. Я никуда не уйду. А если уйду — заберу тебя с собой. Хорошо?

— Хорошо, — на выдохе ответил Эван. — Прости.

— Не за что. Совсем не за что. Ты лучше скажи, что будешь делать? Подавать прошение на разрешение за компьютером и машиной?

— Не знаю. Это тоже страшно. Ну и меня все сейчас устраивает. Работа. С автостопом, конечно, беда, когда ты не можешь довезти, но это нечасто. Пробовать что-то новое страшно, и страшно думать о том, как это для тебя — жить с кем-то, кому все время страшно. Ты хочешь, чтобы я обратился за компьютером и машиной?

Эллиот вытянулся на матрасе и уставился в потолок. Эван сидел рядом с ним, съежившийся, трясущийся — как ребенок.

— Ты хочешь, чтобы я решал за тебя? — уточнил Эллиот.

— Не знаю. А ты можешь?

— Могу, конечно. Но не хочу. Меня ты устраиваешь — вот такой, как есть. Что ты будешь дальше делать — это твоё. Только твоё. Как код от сейфа, понимаешь? Можешь обращаться, учиться. Можешь продолжать работать на стройке — буду подвозить, когда могу. Можешь вообще не работать. Смотреть на пчел целый день, покупать мне пиво, читать книжки и тупить в телек целый день. Роскоши не обещаю, но прокормить — прокормлю. — Эллиот ухватил его за плечи и притянул к себе, заставил лечь рядом. — Если будешь себя хорошо вести, может, даже и одену.

Эван невесело хмыкнул.

— Буду плохо — останусь голый?

— М-м-м... — Эллиот поцеловал его в макушку. — Нет. Вру я. Не будешь ты у меня голый. Эван, блядь, слушай, я знаю, что говорю что-то не то и что все выходит через задницу — но я буду стараться, чтобы тебе в любом случае было со мной хорошо. А если я не смогу стараться, я просто буду приходить, заваливаться на матрас и дрыхнуть как убитый — и возможно, тебе надоест это бесчувственное бревно, но само оно никуда не уйдет, — разве что ты сам его выкатишь из дома.

Эван долго не отвечал. Лежал, повернувшись к нему спиной, дышал ровно-ровно, мерно-мерно. Эллиот протянул руку, коснулся его лица. Вытер слезы со щек. А потом стал гладить по спине — просто водить ладонью вдоль позвоночника.

— Тихо же. Тихо. Не бойся, господи, Эван. Ты забыл какую-то ебаную розу, ну и что? Зачем сразу придумывать зомби и ужасы? Может, ты просто забыл, потому что это тебе тогда было неважно... и концерт — может, он тоже был неважен, может, ты вообще не хотел там играть, потому что пианино было не настроено как следует и тебе казалось, что ты сыграешь хуйню? Мы все всегда что-то забываем, я вот годовщину свадьбы забывал постоянно. Запомнил уже ближе к разводу...

— Да, — ответил Эван, тихо, сонно, спокойно. — Да. Да…

— Вот и все. Пойдем в постель. Пойдем спать.

Наутро Эван был спокоен, только совсем немного смущен. Неловко улыбнулся Эллиоту и сказал:

— Я решил. Подаю прошение.

— Хорошо. И молодец. Но ты в любом случае молодец.

— Знаешь, — добавил Эван, нагнувшись, чтобы зашнуровать ботинки, — отец Тумоло в Синг-Синге говорил, что боязливые не наследуют Царство небесное. Я думаю, что он был прав. Нельзя так — как я сейчас. Нельзя бояться всего сразу.

— Верно, — согласился Эллиот, — со страхом нужно быть экономным.

Эван прикрыл глаза и процитировал по памяти:

— Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то. Короче, — добавил Эван, — если покупать поле — значит, надо рискнуть. Да?


* * *

В начале октября, в десять вечера, когда Эллиот уже успел сбросить ботинки и устроиться у телека, в дверь позвонили. Эван, до этого мирно сидевший на матрасе у стены, заметался, закрыл дверь в спальню и бросил на Эллиота тревожный взгляд.

Эллиот выключил телек и кивнул Эвану — «открывай». В дверях стояли четверо, но узнал Эллиот только одного — Такера. В полумраке прихожей тот казался восковой фигурой с пустыми глазницами.

— Здравствуйте, — растерянно сказал Эван.

Один из копов, грузный немолодой мужик, бесцеремонно отодвинул Такера плечом и зашел в дом. Протянул Эвану руку.

— Парень, ты — Эван Паркс?

— Да, сэр, — негромко ответил Эван, отвечая на рукопожатие.

— Я, значит, буду Маркус. Эти двое, — он мотнул головой в сторону молодых белобрысых полицейских, — это Дайсен и Кинг. Мы тут, короче, по делу. Ты подал прошение на компьютер, машину. Твоё прошение сейчас рассматривают. Первый этап, считай, прошел. За тебя вступилась сама Амелия Бланк, попросила нас поскорее разобраться, чтоб ты уже просто знал, так или иначе...

— Спасибо, — едва слышно выдавил Эван.

— Вот так-то. Сейчас, значит, надо провести инспекцию твоего дома.

— Обыск? — уточнил Эллиот.

— Ну, как обыск, — признал Маркус, — только добровольный. Эван. Ты можешь отказаться сейчас. Если мы в неудобное время пришли — мы уйдем.

Эван бросил вопросительный взгляд на Эллиота. Эллиот кратко кивнул в ответ — «можно и сейчас». Присутствие Такера, конечно, не способствовало хорошему настроению, но так или иначе, в десять вечера на дому у Эвана не имело смысла отпираться и ссылаться на дружеский визит.

Наступило молчание. Эван думал, собирался с духом. Потом выдавил:

— Давайте сейчас.

— Ладненько. Ты… короче, точно? Потому что мы все будем осматривать.

— У меня нет ничего... такого. Я не смотрю порно, у меня нет... короче, просто нет.

Такер с деловым видом протопал в гостиную и сунул нос в холодильник. Потом заглянул под кухонную мойку, где стояли мешки с пустыми бутылками из-под пива.

— Много пьешь, Паркс? — мирно спросил Такер.

— Пью только я, — сразу же ответил Эллиот.

— Много.

— Нет. Просто бутылки редко выбрасываю. Такер, ты-то здесь зачем?

Такер захлопнул дверцу, выпрямился и обернулся. И гаденько ухмыльнулся.

— Был по соседству.

— А если серьезно?

— А если серьезно, лишние километры на твоей машине, возня с делом Паркса — еще с того дня, как ты, кхм, не смог его убедить дать показания против пятерых полицейских — я, знаешь ли, невольно задумался, может, ты был шестым?

— Что? — окончательно обалдел Эллиот.

— Ничего. Я решил оценить меру твоей вовлеченности... или, — Такер хмыкнул, — увлеченности.

Эван открыл рот, Эллиот качнул головой — «молчи». Эван послушно закрыл рот.

Такер прошел в спальню, оценил огромную кровать и гоготнул.

— Подушечек три штуки, вижу. Какое же у вас здесь все домашнее... Паркс, тебя ебут двое сразу или одну ты под живот подкладываешь?

Эван втянул голову в плечи и неуверенно спросил:

— Я обязан отвечать?

— Нет, — сказал ему Эллиот. — Мистер Такер любит риторические вопросы. Еще он любит покрасоваться, как будто Оскара пришел получать, если ты понимаешь, о чем речь.

Эван понял и слабо улыбнулся.

Такер поднял матрас, пошарил по доскам. Потом заглянул в тумбочку, вытащил бутылку любриканта. И задумчиво протянул:

— Какие нежности...

— Такер, — тихо сказал Эллиот. — Прекрати.

— Да?

— Да. Потому что если ты не заткнешься, мы вас выставим нахер. Ни один компьютер и ни одна машина этого не стоит.

— Это для тебя, может, не стоит, а Парксу вот — ты хоть бы его пожалел. Ему же будет очень сложно заманивать детишек без машины и интернета...

— Я переживу без машины и компьютера, — тихо сказал Эван, появившись в дверях спальни. — И вообще-то мне нужно для работы. Было. Сейчас, мне кажется, уже ничего не нужно.

— Ранимый какой молодой человек. — Такер ухмыльнулся. — Ничего, скоро забудешь и этот ужасный вечер. У тебя же хорошо получается забывать всякие досадные происшествия, насколько я понимаю из твоего дела...

Эллиот собрался уже что-то сказать, когда из гостиной послышался голос Маркуса.

— Блядь. Что это? Что это? Дайсен, откуда это?

— Так в сейфе лежало, Паркс его сам открыл же. Ты же видел. Камера цифровая…

Маркус неловко развернулся всей тушей, держа камеру правой рукой в латексной перчатке.

— Паркс! Твоя камера?

— Да, конечно, я её заявил своему наблюдателю. Даже модель сообщил...

— Точно твоя?

— Точно, конечно, — Эван прищурился. — Я отсюда не вижу, но на ней должна быть царапина у линзы.

— Тогда... — Маркус окончательно растерялся. — Если твоя, то... то... где мальчик?

Эван застыл на месте, непонимающе открыл глаза. И заикнувшись, спросил:

— К-какой мальчик?

Такер и Эллиот бросились к Маркусу одновременно, столкнулись плечами, выматерились. Эван остался стоять там, где был.

— Без перчаток не трогать! — рявкнул Маркус на Такера и Эллиота одновременно.

— Что там? Что там? Эван, подойди сюда немедленно... Маркус, покажи.

На экранчике камеры показалась знакомая лужайка за домом. Выгоревшая на солнце трава, колодец, кромка леса вдалеке, к которой уходила тропа. Маленький ребенок, босой, в джинсах и майке, стоял на тропе. К нему черным щупальцем тянулась длинная тень того, кто держал камеру.

Ребенок замотал головой. Тень оставалась неподвижной, молчащей.

Эллиот смотрел молча. Просто отмечал детали. Колодец — еще без покрытия, но точно этот же самый. Тропа. Тропа, по которой он сам ходил до опушки леса и обратно пару раз.

Ребенок разделся, отшвырнул одежду в траву. Покорно повернулся к камере исполосованной в кровь спиной. Нагнулся, как будто собираясь встать на четвереньки — а потом неожиданно рванул по тропе в сторону леса — как был, раздетый и босой. Тень постояла на месте, потом медленно поползла за ним следом.

Стало невозможно дышать. Эллиот сглотнул, бросил взгляд на Эвана. Тот стоял неподвижно, рот был по-идиотски открыт. Посмотрел на Эллиота мутным непонимающим взглядом и качнул головой.

— Так, — раздался голос Маркуса. — Давайте сейчас только спокойно, хорошо? Остаемся спокойны. Эван. Эван! Это точно твоя камера?

— Д-да, — запнувшись, выдавил Эван.

— Когда ты её купил, карта была чистой?

— Да.

— У кого был код к сейфу?

— Т-только у м-меня...

— Ты одалживал камеру кому-нибудь?

— Нет. Я… я уже давно не пользовался, я...

— Хорошо. Подожди, — Маркус говорил спокойно, мягко, как с душевнобольным. — Ты сейчас только не суетись, ладно? Ты подумай хорошенько — про место. Вот это, на камере, это было здесь или какое-то другое место?

— Это здесь, — сказал Эллиот. — Там колодец за домом.

— Хорошо. Хорошо. — Маркус все еще кивал и все еще был спокоен, но камера едва заметно подрагивала в старческих руках. — Эван, ты только скажи — где мальчик-то? Он живой? Скажи, пожалуйста, где искать-то его? Он живой?

— Я... — Эван в ужасе мотнул головой. — Я не знаю!

— Как не знаешь? Ты же должен знать, живой он или нет.

— Я этого не помню, — выдавил Эван. — Этого не было. Не было. Это был не я, я не мог…

— Эван, — в голосе Маркуса слышалась мольба, — просто скажи сейчас, живой он или нет. И когда это было-то... пожалуйста, вспомни. Нам же надо будет его искать!

Эван замотал головой. Его трясло.

— Эван, — Эллиот услышал собственный голос, — ты хоть что-нибудь из этого можешь вспомнить?

Эван не ответил. Ноги подкосились, он грохнулся на четвереньки, и его вырвало. Кинг и Дайсен дружно отступили в стороны, положив ладони на кобуру револьверов одновременно.

— Да что же это такое, — устало и глухо сказал Кинг.

Эллиот молча смотрел. У его ног выворачивался наизнанку Эван, опираясь локтем на пол и держась одной рукой за грудь под сердцем. Перед глазами все еще плыли картинки ребенка, бегущего к опушке леса.

— Ну что ж. Стейблер, твоё оружие, будь добр, — со вздохом сказал Такер, протянув ладонь. — Поедешь со мной.

— Да, конечно, — ответил Эллиот. Вышел в спальню, вернулся с кобурой и револьвером, молча протянул Такеру.

Когда они с Такером уже были в дверях, Эван закричал, срываясь на вой:

— Это не Эллиот, это не он, это не Эллиот, это не Эллиот!

— Откуда такая уверенность, Паркс? — раздраженно бросил Такер. — Ты же нихуя не помнишь.



* * *

Эллиот проснулся в одиночной клетке уже к утру — с сухим ртом, полным мочевым пузырем, вспотевший, как мышь, и замерзший одновременно. Проснулся от грохота — кто-то лупил по решетке. Эллиот проморгался, вяло приподнялся на локте и окинул равнодушным взглядом незнакомца — чернокожего красавца в деловом костюме.

— Меня зовут Онтарио Дрейк, — сообщил посетитель.

— Ага, — отозвался Эллиот, поднимаясь на ноги.

— Я ваш адвокат, — продолжил Дрейк спокойным деловым тоном. — С сегодняшнего дня и до тех пор, как вас оправдают, вы не произносите ни слова, вы не дышите, не шевелитесь и не ссыте без моего на то разрешения. Вы не отвечаете ни на чьи вопросы, пока я это не позволю, и вы никому не звоните. Вы никого ни о чем не просите и не спрашиваете. Я доступно высказался?

— Сколько?— хрипло спросил Эллиот.

— Четыреста пятьдесят в час. Но это не ваша забота.

— Кто? — обалдев, выдавил Эллиот.

— Миссис Кейти Доналдз, бывшая миссис Кейти Стейблер.

— О господи. Верните ей деньги, скажите...

— Мистер Стейблер. Я не буду возвращать ей деньги. Если вы откажетесь от моих услуг, я вернусь домой с десятью тысячами долларов в кармане и свободным временем. Если вы воспользуетесь моими услугами, то сегодня же будете свободны.

— Хорошо. — Эллиот снова осел на койку в камере и прикрыл глаза.

Дрейк не врал — дело против Эллиота не ушло дальше предварительного слушания. Во-первых, не было доступа к камере — Эван клялся всеми святыми. Не было отпечатков пальцев на камере. Эллиот не бывал в этом доме один — у него было какое-никакое алиби, Эван, опять же, божился, что все вечера с Эллиотом до одного он помнит. Полиграф Эллиот прошел без единой зацепки. Не было никаких преступлений на почве насилия над детьми, арестов и жалоб — тоже. Эллиота отпустили с извинениями суда, и Дрейк пожал ему руку на прощание.

— Хорошо работаете, — сказал Эллиот, поправив на себе мокрую рубашку.

— Хорошо работаю, — согласился Дрейк. И развернувшись, зашагал прочь.


* * *

В участке Эллиот отдал Крэйгену значок, выслушал лекцию о доверии и необходимости извещать начальство о похождениях, которые бросают тень не только на самого Эллиота, но и весь спецкорпус. Согласился. Пообещал связаться с представителем профсоюза и не беседовать с Такером без него. Поклялся не буйствовать. И пообещал ходить на все собеседования, назначенные в отделе внутренних расследований и полицейском департаменте — тоже.

— Хорошо, — сухо бросил Крэйген. — Ты отстранен от работы — временно, с зарплатой. Бог только знает, надолго ли. Можешь сейчас разобрать свой стол, передать незаконченное Лив и Фину. Я пока пойду в департамент разгребать эту дивную кучу дерьма, в которую мы все дружным строем вступили.

— Да, — отозвался Эллиот. — Я передам.

— Стейблер? — Крэйген посмотрел на него с некоторым беспокойством. — Ты как?

— Я много лучше, чем тот ребенок на камере, которую я купил Парксу на Рождество.

Крэйген промолчал.

— Я бы ушел сейчас, — добавил Эллиот. — В смысле — сейчас я бы мог.

— Если уйдешь сейчас, сохранишь половину пенсии.

— Да.

— Ты хочешь, чтобы я решал за тебя? — спросил Крэйген.

— Нет, — вздрогнув, сразу же ответил Эллиот. — Я решу сам.


* * *

— Эллиот. Ты же знаешь, что нельзя. Ты же знаешь, что никак. И тебе нельзя, и нам — тоже. Я прошу тебя, успокойся, домой.

— Лив, — Эллиот отвел её в угол криба, прикрыв дверь, — я тебя умоляю. Пожалуйста. На четверть часа. И все.

— Тебя только что собирались судить как его соучастника. Тебе нельзя его видеть. Понимаешь ты это?

— Я понимаю. Просто — дайте мне пятнадцать минут с ним наедине. Можете слушать, можете записывать. Я просто хочу попытаться. Может быть, он вспомнит со мной. Если он сейчас вспомнит, то, может быть, мы еще найдем этого ребенка. Живым. Понимаешь? Живым. Пожалуйста. Потом — потом уже неважно что. Но это больше, чем я, это больше, чем Паркс, это даже больше, чем твоя работа — только чтобы, если он еще где-то жив, пусть он не умрет.

— Сейчас дом Эвана обыскивают еще раз, экспертиза на месте. Вскапывают колодец, по лесу идет розыскная группа. Опрашивают соседей...

— Лив. Если Паркс знает. Если ребенок еще жив. Я не могу. Но ты же...

— Сиди, — устало бросила Оливия, направляясь к дверям. — Позову, когда Паркса доставят. Если получится. Он все еще в предварительном, все еще без адвоката.

— Почему? — растерянно спросил Эллиот. — Почему без адвоката-то?

— Отказался. Допрос проводили офицеры из тринадцатого, нам не дали.


* * *

Эвана каким-то образом Оливия все-таки вытащила из предварительного и усадила в кабинет для частных переговоров. Эллиот поспешно закрыл за собой дверь. Эван поднял голову, встретился с ним взглядом. Положил на стол скованные наручниками руки.

— Мне нельзя тебя видеть, — сказал Эллиот.

— Я понимаю.

— У нас мало времени.

— Понял.

— Давай попробуем разобраться, ладно?

— Ладно, — согласился Эван.

— Что случилось?

Эван качнул головой.

— Не знаю. Не помню. Как не было.

— Тогда, может, это был не ты? — беспомощно спросил Эллиот.

Эван резко выдохнул, опустил взгляд.

— Тут знаешь как, Стейблер. Больше-то некому. Сам видишь. Камера, сейф. Сигнализационная система, опять же — к нам никто не заходил, когда нас не было. Никого не видели. Отпечатки пальцев, как выяснилось, только мои.

— Хорошо. — Эллиот судорожно сглотнул. — Давай думать, когда это могло быть. Когда ты в последний раз помнишь карту чистой?

— Это было уже после сигнализации, но до того, как я закрыл колодец. Значит…

— Значит, это случилось примерно в то время...

— Когда ты бросался под пули и отслеживал серийного, — сказал Эван.

— Ты работал?

— Я пропустил около недели. Не мог поймать автостоп, возвращался домой и спал. — Эван горько усмехнулся. — По крайней мере, мне казалось, что я спал. Не дай бог никому так уснуть.

— Эван. Ты можешь попробовать вспомнить — что-нибудь из того? Из того, что закрыто?

— А я что делаю? — почти спокойно отозвался Эван. — Я только об этом и думаю. Я все пытаюсь думать об этой розе, о концерте — и я не помню. Мне кажется, если я смогу понять, где был этот концерт и что было потом ... я бы все понял. Может, вспомнил бы все. Просто... потому, что такое не забывается же. А если забылось — то...

— Эван. Ребенок.

— Я не помню его.

— Ты говорил, когда видишь что-то на камере, то все вспоминаешь.

— Я так думал, — согласился Эван. — А тут — не помню. Может, потому что я держал камеру и меня не было в кадре.

— У тебя были еще какие-то потайные места? Кроме сейфа? В лесу, где-то около дома?

— Нет. Я не люблю тайники.

— Ты помнишь, как ты держал камеру? Ты помнишь тень?

— Нет. Я никогда не выходил из дома вечером. То есть...

— Не помнишь, — закончил за него Эллиот.

— Не помню, — согласился Эван.

— Почему ты отказался от адвоката?

— А зачем? — искренне удивился Эван.

— Чтобы тебя вместо тюрьмы направили на лечение.

— А. — Эван закрыл глаза. Помотал головой и выдавил: — Хорошее дело, конечно. Лечение. Но мне кажется, для лечения сейчас уже поздновато, нет?

— Ты мог бы вспомнить. И...

— Когда, блядь, я мог бы вспомнить? — неожиданно резко спросил Эван. — Через десять лет? Через тридцать? Когда уже родители ребенка помрут? Кому это будет надо?

— Или через год. И родители могли бы его похоронить и позволить себе скорбь. Или через месяц — и, может быть, может быть, он все еще живой. Где-нибудь. Как-нибудь.

Эван подумал. Поскреб ногтями столешницу, кивнул.

— Хорошо, Стейблер. Давай адвоката, если есть.

Эллиот протянул ему карточку Дрейка.

* * *

Ближе к вечеру Эллиот разобрал стол, передал все дела Фину и Лив. Получил еще один втык от Крэйгена за беседу с Парксом, правда, втык был достаточно вялым — не то Крэйген и сам устал бушевать, не то просто понимал желание найти ребенка и втайне одобрял.

— Больше никаких Парксов, — предупредил Крэйген.

— Хорошо, — согласился Эллиот.

В течение следующей недели он ходил на беседы в ВД в присутствии делегата. Отвечал на вопросы. Возвращался и спал, теряя счет времени. О времени его оповещало только пиканье будильника на мобильнике, сообщавшее о следующем собеседовании.

Оливия приходила ежедневно, по вечерам. Приносила китайскую еду в коробках, колу, новости.

— Лив? — спросил Эллиот.

— М?

— Ты можешь распечатать каким-нибудь образом фотку этого мальчика с камеры? Там, где он одетый, естественно, и с лицом? Немножечко подкорректировать, увеличить…

— Тебя просили не покидать город.

— Я понимаю. Я не покину. Я похожу вокруг стройки, где Эван работал. В Уолмарте. Я...

— Эллиот. — Оливия чуть понизила голос. — Мы уже. Мы его ищем.

— Кто — мы? — уточнил Эллиот.

— Мы с Фином. И Манч. Втроем. В свободное время. После работы. И если можем урвать полчаса в рабочее время — тоже. Давай сначала закончится твоё разбирательство, и ты к нам присоединишься. Хорошо?

— Да. Хорошо.

— Манч считает, что Эван тебя все это время использовал, — добавила Оливия. — Создавал себе алиби в форме амнезии.

— Это вряд ли.

— Ну, ты знаешь Манча. Он любит теории заговора. Фин считает, что вам с Эваном обоим место в психушке.

Под сердцем заныло, к горлу подступила тошнота.

— А ты?

Оливия покачала головой.

— Я не знаю, что думать.


* * *

Через пару дней Оливия сообщила, что адвокат Эвана сотворил чудо — Эвана выпустили до суда. Без залога, под устное обязательство. Прокурор внезапно не стал настаивать на залоге, Дрейк, естественно, не стал спорить. Судья согласилась.

— Блядь, — хмыкнул Эллиот.

— Против него пока даже не выдвинули обвинения в насилии. Только в изготовлении порнографии. Ты же понимаешь, почему, да?

— Да, конечно. Его будут пасти беспрерывно, в надежде, что он приведет к ребенку.

— Да.

Ночью, когда Оливия ушла и когда отшумели за окном машины, Эллиоту снилась длинная ползущая по тропе тень.

Наутро Оливия забежала перед работой и сообщила, что Эван находится в «Горе Синай» — в наручниках и под наблюдением.

— Он, конечно же, никого не привел к ребенку, — сказала Оливия. — Встретился с адвокатом, подписал какие-то документы. Потом отправился обратно домой — и как я слышала, напился до скотского состояния и нанес себе несколько ножевых ранений. Говорили, мог бы истечь кровью, но копы, наблюдавшие за домом, услышали крик — успели. Спасли. Подробностей не знаю, но говорят — серьезно. Манч, опять же, считает, это попытка сымитировать помешательство и вызвать жалость — вполне себе неудачная.

— Ага, — глухо отозвался Эллиот. — Его долго будут держать?

— Не знаю. Суд будет закрытым, кстати — благодаря этой... записи.

— Ясно.


* * *

Рождество прошло, как и не было. Отшумели гимны, отсверкали елки, отшуршали подарки. У Эллиота в квартире на тумбочке лежал разодранный конверт с подарочными карточками. Старбакс, кино, «Красный Лобстер». Эллиот тупо смотрел на эти карточки и не понимал, что с ними делать.

Суд над Эваном завершился в конце января. Дрейк сделал что смог, но защита на почве помешательства, конечно же, не состоялась, несмотря на трех психиатров и одного нейропсихолога. Впрочем, от обвинений в убийстве Дрейк Эвана все-таки отмазал за неимением трупа и за неимением доказательств, что ребенок погиб. За насилие, покушение на убийство, изготовление и хранение порнографии — дали, что дали. Сорок лет — доложила Оливия, когда пришла с новостями.

— Значит, выйдет в шестьдесят пять, — задумчиво подвел итог Эллиот. — Что ж. Бог даст, к тому времени сдохну.

— Перестань, — устало сказала Оливия.

— Понял. Перестал.

— У тебя завтра слушание в ВД. Ты помнишь?

— Конечно, помню. Я, знаешь ли, вообще все слишком хорошо помню. Наверное, на мне природа отыгрывается за Паркса.

Когда Оливия распрощалась с ним, Эллиот вышел из квартиры. Предстоящее слушание его не расстраивало и не беспокоило. Даже собственное равнодушие не беспокоило. Он думал, что держится неплохо. Да, вполне неплохо, учитывая все происходящее.

Когда он появился на пороге бывшего дома, Кейти увидела его и прикрыла рот ладонью. И едва слышно спросила:

— Господи, Эллиот, что с тобой? То есть я в курсе, естественно, — но... сейчас... сейчас что с тобой?

— А что со мной? — спокойно спросил Эллиот.

— Ты себя видел в зеркало?

— Зачем? — удивился Эллиот. Потоптался на пороге и спросил: — Можно?

— Да. Да. Конечно. Боже мой, заходи. Тише только, ладно? Майкл и дети уже спят, одиннадцать часов...

— Майкл, — задумчиво пробормотал Эллиот, снимая ботинки в прихожей. — Хорошее имя. Майкл. Я же вас так и не поблагодарил за адвоката, да? Я скотина, ты знаешь.

— Неважно. Хочешь, — Кейти смахнула со лба непослушную прядь и улыбнулась, — чай? Кофе? Пиво?

— Нет. Я за рулем. А спать и ссать всю ночь я, кажется, и так вполне способен. — Не снимая пальто, Эллиот опустился на кушетку и спрятал лицо в руках.

Кейти села рядом и погладила по голове, как ребенка. Стало стыдно — как тогда, когда Эван укладывал его спать.

— Не надо, — выдавил Эллиот. — Не надо. Ничего не надо. Извини, что пришел.

— Ты лучше, чем извиняться, чаще приходил бы. Дети скучают.

— Майкл.

— Майкл им не отец. Скорее веселый приятель.

— Тоже неплохо. Очень неплохо. Ты вообще молодец, Кейти. Ты — ты редкий человек, который умеет не изгадить жизнь себе и окружающим.

— Ты...

— Я идиот. И ты была права. Во всем. Я, знаешь, думал, что если два калеки будут вместе, то им будет лучше — вместе. Знаешь — не будем грузить здоровых своей увечностью. Побудем вместе. Когда сможем — поддержим, когда не сможем — так и бог с ним, всяко лучше, чем поодиночке. А тут… тут покалечили друг друга окончательно, и ладно, если бы только друг друга, оно бы и господь с ним, но мы же... мы же...

— Он. Не ты.

— Мы. Мы. Я думал, что можно, понимаешь? Как ты говорила. Ничего не давать. То есть — я пытался давать, но я давал не то, и недостаточно, и каким-то идиотским путем, и брал больше, чем давал, много больше, а у него... у него нечего было брать, и я просто, как мне кажется, вывернул его наизнанку. А он — меня.

— Эллиот.

— А меня не было дома три недели, мы отследили и взяли серийного, и я вернулся домой, как только отчистил мозги с ботинок, у меня ничего не было, был только я сам, я думал, что вдруг этого хватит. Вдруг хватит? Просто меня?

Кейти потрогала его за плечо.

— Выговорился? Теперь ты послушай меня. Никто не убивает детей, потому что любимый задержался на работе. Если бы это было так, мы с тобой были бы оба бездетны. Я не знаю, что было в голове у твоего Эвана, но то, что случилось — это была не твоя вина. Правда. И у тебя есть дети. И друзья. И работа…

— Не факт.

— Тебя не уволят. Если уволят, будет другая работа. И дети. Ты помнишь детей? Или ты уже забыл, как они выглядят? Хочешь, сейчас зайдем к ним в комнаты, ты пересчитаешь. Все на месте. Спят себе.

Эллиот мотнул головой.

— Не могу. Не могу. К детям — не могу... блядь. Я же купил ему эту камеру, Кейти. Сам. Собственными руками. А потом — потом этот ребенок. И я сейчас сижу, как идиот, и думаю, что было триггером, понимаешь? Камера? То, что меня не было три недели? Что-то, что я сказал? Секс? Секс, скорее всего. Блядь. Блядь.

— То есть ты теперь будешь ходить как прокаженный, и когда собственные дети приблизятся к тебе, закричишь «нечистый»?

— Да. Или просто убегу. В маске зомби по Уолмарту.

— Не поняла.

— И слава богу. Извини. Извини. За все. Я пойду. Передай Майклу спасибо от меня. И детям привет.

Кейти проводила его до дверей, вышла вместе с ним на порог. Поежилась на ветру, охватила себя руками и спросила:

— Что будешь делать? Сейчас — и дальше?

Эллиот подумал и об этом. Подумал, что если господь будет милостив, то он просто помрет до восьмидесяти пяти. Потому что если не помрет, то старый, как жизнь, и страшный, как смертный грех, с артритными коленями и седыми бровями, он встретит Паркса у ворот Синг-Синга и повезет его в Кэтскиллс, и это будет нелепым и жалким зрелищем во всех отношениях. И если даст господь, то на этот раз они уже не вывернут друг друга наизнанку — оно и так уже все изнанкой наружу, мозги на ботинках, легкие на рубашке.

Прости, молча сказал Эллиот в ночную темноту. Господи, прости. Прости. Если можешь, прости.

— Буду искать ребенка, — ответил Эллиот. — Пока не найду. Или пока не сдохну, как уж выйдет.


****

Эван шагнул в камеру, прижимая к груди казенное полотенце, одеяло, Библию и зубную щетку. Огляделся по сторонам, приметил свободную койку — нижнюю, направо от дверей, сделал еще один шаг вперед.

— Пополнение прибыло, — лениво сказали с верхней койки. — Только скажите, что нам не ниггера дали.

— Не. Не ниггера, — ответили с нижней. — Но коричневый. Молочный шоколад, так сказать.

— Сладенький. Молоденький. Чарли, слезай, начнем знакомиться.

Эван молча положил полотенце, одеяло и Библию на свою койку. Сунул зубную щетку под подушку. Колени дрогнули, но садиться Эван не стал.

— Знакомимся, значит. — Чарли бодро спрыгнул на пол и бодро хлопнул Эвана по плечу. — Я — Чарли. Как вот «Чарли и шоколадная фабрика» — смотрел?

— Нет.

— Да ну? — рассмеялся Чарли. — А я-то думал, ты все детские фильмы смотрел по сто раз... Эван.

Эван сглотнул. Негромко ответил:

— Выходит, что не все.

— Ну ладно. Вот это вот — рыжий, с расплющенной губой — Эдди. Пожми ему руку. Эдди, не сломай мальчику пальцы. Вот. Молодцы. Все путем. Идем дальше. А вот это вот красавец — Карл. Красивый, правда? То есть если не считать отсутствия глаза — но это же мелочи, правда? Скажи Карлу, что он красивый, Эван.

Эван посмотрел одноглазому Карлу в лицо.

— Карл, вы красивый.

— Слушаешься, — с одобрением отметил Чарли. — Это уже хорошо. Плохо — то, что ты все-таки нижний. И я не имею в виду сам знаешь что, а — нижний. Совсем нижний. Ты же понимаешь? Ты ведь уже сидел за деток и опять вернулся... Оно, конечно, не удивительно. Такие, как ты, всегда возвращаются.

Эван промолчал.

— Тихий какой-то мальчик попался, — хмыкнул Эдди. — Плакать будет, наверное. Маму звать?

— Вот что, Эван, — перехватил инициативу Чарли, когда Эван снова не ответил. — Ты разденься сейчас. И нагнись. Посмотрим, что нам тут выдали... кстати, ты голубой же?

— Опять не отвечает, что ты будешь делать...

— Голубой он. У меня безошибочный гейрадар, чую за версту...

— Разденься и раздвинь ножки, солнышко.

Эван расстегнул рубашку, сложил на край койки. Повернулся лицом к койке, стащил широкие штаны вместе с трусами, тоже сложил в стопку. Оставшись в ботиках и носках, развернулся.

Карл крякнул и потер единственный глаз. Чарли задумчиво наклонил голову и сказал:

— Вот я всегда верил, что есть высшая справедливость для таких, как ты. Кто ж тебя так? Главное же, все снесли — и мешков не осталось, и хуй под самый корень...

— Я сам, — негромко ответил Эван.

— Сам себе отрезал? — Чарли неверяще заржал. — То есть даже ты сам понимаешь, какое ты чудовищное уебище?

Эван молча кивнул.

— Ссышь сидя, как девочка?

— Да.

В мойке зашумела вода. Краем глаза Эван увидел, как Карл намыливает руку.

Широкая ладонь легла между ног, ощупывая, пощипывая еще свежие рубцы.

— Как это? Больно?

— Нет.

Намыленные пальцы вошли в задницу резким движением. Эван охнул, прикусил губу.

— А так?

— А вот так — больно, — сквозь зубы выдавил Эван.

— Но ты же потерпишь? — Карл задвигал рукой, ногти заскребли по стенке заднего прохода. — Потерпишь же? Для нас.

— Д-да, — на выдохе ответил Эван, прогибаясь в пояснице, подставляясь. — Да. Потерплю, конечно.

Его ухватили за плечи, заставили выпрямиться. Чарли посмотрел на него, скалясь во все зубы.

— Эван, ты, конечно, уебище, но я думаю, мы с тобой поладим, насколько возможно. Впрочем, все же от тебя зависит... Подойди ближе... как там у нас насчет поцелуйчика, малышка?

Эван сделал шаг вперед. Запрокинул голову, чуть привстал на цыпочки и поцеловал его в губы.


Часть II

Бутылка пива описала изящную дугу в воздухе и опустилась на стол.

— Я уважаю вашего бога, Эл, я об этом уже говорил? Нет? Скажу еще раз. Уважаю. Потому что — потому что это вот какое-то невъебенное нахальство. Войти в мир орущим, засранным, требующим сиську, заставить себя выкормить, а потом развернуться и заявить — о, забыл сказать вам, пока вы мне утирали нос — вы недостойны, вас ожидает судный день...

— Мне кажется, он все же не это сказал, — возразил Эллиот, чувствуя, что скоро сойдет с ума, если Манч не заткнется. Но Манч, нажравшийся в доску, орал как мартовский кот, перекрывая остальные голоса в пабе.

— О? О! А как же судный день, Эл?

— А что в нем плохого?

— Ну как! Это для праведного оно приятно, а вот для человека обычного, грешного...

— Для человека грешного — это облегчение, мне кажется, — негромко сказал Фин, приподняв голову. — Когда уже все понятно становится. И не надо гадать.

— Давайте о веселом, что ли, — вмешалась Оливия. — Давайте тост.

— Выпьем за нашего друга, — торжественно подтвердил Манч. — Теперь неимущего, без значка, без оружия, без звания, без мозгов — само собой, за бумажной работой, но хотя бы не безработного! И все еще с нами!

— Джон. — Фин толкнул его локтем в бок. — Хватит. Ты перестал быть забавным час назад. Сейчас ты просто смешон, что не одно и тоже.

— Ну-ну. Хорошо. Понял. Молчу. Эл, прости.

— Ничего. Все нормально. И спасибо — за все. За то, что... короче, за все. И за то, что ребенка искали.

— Мы все еще ищем, — возразила Оливия. — Розыскной перевел это в «висяки» — все уверены, что ищут труп...

— А в морге что?

— Красота и благолепие, все деточки опознаны и с ярлычками, — буркнул Манч.

— Господи, да заткнешься ты или нет? — тоскливо взвыл Фин.

— Пропавших нет, чтобы подошли по описанию?

— Вообще нет. — Лив качнула головой.

— А в других штатах?

— Один в Техасе — лицо не очень похоже, но возраст и телосложение — те. Но что он бы делал здесь?

— Может, запросим еще его фоток, сверим через алгоритм? — предложил Эллиот.

— Конечно.

— То есть заявлений о пропаже нет. Это может значить две вещи — или пропажи ребенка никто не заметил, или...

— Или он вернулся домой, голый и избитый, и никто не обратил внимания, — закончила за Эллиота Лив.

— Или Паркс взял ребенка поиграть — в аренду у его законных опекунов или родителей... и избиение было частью контракта, — внес предположение Манч.

Фин посмотрел на него с нескрываемым ужасом.

— Ты даешь, блядь.

— А что? — пожал плечами Манч. — Каждую логическую цепочку нужно пройти до конца. Включая самую очевидную — что нихуя он не забыл, умненько сделал себе алиби…

— Умненько сделал алиби? — недоверчиво переспросил Эллиот. — Отлично вышло, тебе не кажется?

— …использовал Эллиота — извини, друг...

— Манч! — не сдержавшись, рявкнул на него Эллиот, — в чем, нахуй, твоя проблема?

— В том, что я ему не верю. Ни на секунду. Знаешь почему? Роза. Какой пятнадцатилетний мальчишка забывает то, как женщина приносит ему розу после концерта?

— Голубой? — предположил Эллиот.

— Нет. Голубой тут ни при чем, это же... это же — такое не забывается. Поверь мне на слово. Ты играешь, ты отдаешься, ты выкладываешься, на тебе все глаза — ты не знаешь, что люди думают, ты дал им все, что было в тебе — и тебе принесли розу. Не верю. Не верю. Это... слишком ярко, чтобы забыть.

— Хорошо, — устало сказал Фин. — Манч, если у тебя роза засела в заднице и ты романтично настроен — будь добр, займись. Обойди все коммьюнити-центры, посмеши людей, спроси про концерты десятилетней давности, навести мистера Холта в тюрьме — делай все, что хочешь, но выясни и успокойся. Лив, ты поговоришь с Техасом?

— Да.

— Я ... я не знаю, что буду делать. Попытаюсь выцарапать копию фильма из следственных материалов, что ли. Эллиот, просмотрим вместе?

— Да, — поморщившись, сказал Эллиот. — Спасибо, ребята.

Он был благодарен Фину — за жесткий ум, за умение брать инициативу в свои руки. И за умение дать в рожу при надобности.

Лив — благодарен за то, что она все еще могла плакать над делами, единственная из них четверых. Это обнадеживало, что ли.

Крэйгену — за то, что тот смотрел сквозь пальцы на их самодеятельность и иногда выделял немного рабочего времени на поиски ребенка. Сколько мог, учитывая то, что ребенок принадлежал розыскному.

Больше всего, пожалуй, он был благодарен Манчу, который идиотничал как мог — вплоть до потери человеческого облика и еще немного. Как будто пытался всем своим существом дать понять — Эллиот, смотри. Есть еще больший идиот, чем ты. Смотри на меня.

Больше всего удивляла благодарность Такеру, который не дал уволить. Вступился все-таки. Сказал, что идиотизм наказуем, конечно же — и это правильно, но работать как существо низшего порядка Стейблер еще способен вполне. Глядишь, к шестидесяти пяти заслужит свой значок обратно.

На следующее утро Эллиота навестил в участке Онтарио Дрейк и протянул ему желтый конверт.

— Это что?

— Передача правового титула. Эван Паркс перед судом переписал свою недвижимость в Кэтскиллс на ваше имя. Я улаживал некоторые формальности, ну и, если честно, сидел на документах до того, как ваше слушание по поводу работы разрешилось, так или иначе.

Эллиот кивнул, вспомнив из рассказа Оливии, что перед своей попыткой самоубийства Эван встречался с Дрейком. Обдуманно. Как же все обдуманно.

— Вы не знаете, насколько серьезно он повредил себе? — спросил Эллиот.

— Вы же знаете, я не могу ответить на этот вопрос.

Такер заявился через пять минут после того, как свалил Дрейк, и мрачно кивнул Эллиоту — «идем».

Эллиот пошел за ним следом, спокойно и равнодушно, ощущая себя слишком старым и дряхлым животным на бойне. Когда могут добить, конечно же, но вряд ли добьют. Просто потому что не имеет смысла.

Такер вывел его в Старбакс, купил кофе на двоих и облюбовал маленький шаткий столик у окна, за которым шумели машины и блестели мокрыми окнами автобусы.

— Совет дать? — спросил Такер.

— А если я скажу нет, ты промолчишь?

— Нет, конечно. Короче — продай дом. Деньги переведи на счет Паркса, за сорок лет набегут проценты. Сможет жить, когда выйдет. Не то чтобы шикарно, но сможет.

— Это его дом.

— И никто ему не позволит жить в Кэтскиллс после того, как он выйдет. И ты это знаешь. Продай, переведи, забудь.

— Я не забуду, — спокойно ответил Эллиот. — Я намерен навестить его в Синг-Синге.

Такер рассмеялся, покачал головой.

— Что ж. Твоя жизнь, твоя работа.

— Уволишь?

— Да отчего же. Просто значок будет в разы труднее заработать обратно, сам понимаешь.

— Понимаю. Спасибо за предупреждение.

Такер отхлебнул кофе, поморщился, буркнул «пойло» и метко швырнул еще полный стакан в мусорную корзину.

— На здоровье. Но все же, Стейблер. Не бери пример с Паркса. Не уродуй собственную жизнь совсем уж. Жалкое зрелище, знаешь ли.

Эллиот знал. Знал, что это жалко, нелепо, глупо, возможно, опасно для психики Паркса — да и для него самого тоже неважно — и главное, никому не нужно, но все-таки после работы уже был в дороге к Синг-Сингу. И думал, что если вдруг каким-то образом искривится вселенная и время повернет вспять, и он увидит себя самого, четыре года назад по дороге к Эвану — собьет нахрен и пристрелит. И не будет уже ничего. Ни цифровой камеры, ни ребенка, ничего-ничего-ничего.

Эвана Эллиот увидел в общем зале, где резались в карты и ржали заключенные. Бормотал телек, охранники стояли в дверях, не сводя глаз с подопечных. Эван сидел за круглым столом — один, листал Библию в красной обложке и изредка облизывал распухшие губы.

— Привет, — сказал Эллиот, опускаясь на стул рядом с ним.

— Стейблер.

— Как ты?

— Ничего я. Читаю вот. Ты?

— Нормально.

— Не уволили?

— Нет.

Эван выдохнул с облегчением. И даже слабо улыбнулся.

— Я рад.

— Мне сказали, ты пытался покончить с собой. Как?

— Да как-то... неудачно, в итоге. Попытался ткнуть себя в сердце, промахнулся.

— Ты помнишь, что это грех? — спросил Эллиот.

Эван снова улыбнулся, вернее, просто скривил распухшие губы.

— Когда мне было пять лет, я спросил маму, откуда появляются дети. Она рассказала все предельно честно, знаешь. Никаких аистов, никакой капусты. Сказала, дети рождаются, потому что бог дает. И люди умирают, потому что бог забирает обратно. И сказала, что самоубийство — это грех. Когда мне было двадцать, она сказала «сходи утопись — сделай мир лучше». Я все думал, насколько нужно быть говном, чтобы грех сделал мир лучше. Впрочем, может, она что-то знала про меня, чего я сам не знал. Или не помнил. И покрывала меня.

— Мне жаль.

— Да поздно уже для «жаль»! — взбесился Эван. — Для всего поздно! Блядь! Я же просил! Я же сто раз просил меня лечить, я же хотел в Беллвью, я же — ну хорошо, я потом внезапно отчего-то решил, что могу жить нормально, но почему же никто из вас не видел, что я не такой, как все? Что меня надо было, блядь, разобрать на части и посмотреть, что там внутри? Никто не хотел! Никто! Не было времени! Говорили — выбирай правильно, и все! Блядь!



Эван вскочил со стула, но почти сразу же бессильно опустил плечи и сел обратно. И добавил:

— Извини. Никто не виноват. Ты не виноват. Я сам должен был... хорошо, не было возможности раньше, но потом-то, когда я уже работал на стройке, зарабатывал неплохо, я должен был пойти — шестьсот в месяц на мозгоправа я бы наскреб... но нет же. Нет же. Думал, я могу, как все. Блядь. С чего я так решил, а? Ну вот нахуй!

Они помолчали. Эллиот, не зная, что сказать, просто смотрел на Эвана. Хотел спросить про распухший рот — передумал.

— Вы ребенка все еще ищете? — неожиданно спросил Эван.

— Да.

Лицо Эвана исказилось.

— Ты... ты думаешь... может, он живой? Как ты думаешь?

— Мне хотелось бы думать, что да. Потому что, мне кажется, ты — не убийца даже в самые худшие твои минуты.

— Я хотел бы в это верить. Господи. Как бы я хотел в это верить. И вспомнить, что было. Я ведь так и не вспомнил ничего. Ничего. Ни розу. Ни концерт. Ни ребенка. — Он глянул на Эллиота. — Что мне нужно делать, чтобы вспомнить, ты не знаешь?

— Нет. — Эллиот снова умолк, после краткой паузы добавил: — Я буду продолжать приходить. Постараюсь раз в месяц, может, чаще. Мы будем говорить. Я попробую уговорить Хуанга побеседовать с тобой. Гипноз, аналитика. Ладно?

Эван молча кивнул.

— Что у тебя с губами? — все-таки спросил Эллиот.

— А ты как думаешь? — снова взбесился Эван и заорал: — Целовался много, знаешь ли!

Заключенные за соседним столом, которые уже бросали на Эвана веселые взгляды, дружно заржали.

— Прекрати, — сказал Эллиот, и Эван снова умолк, бессильно опустив голову.

Эллиот пододвинул стул поближе к нему, по привычке протянул руку.

— Не надо. — Эван стремительно поднялся на ноги. — Не трогай меня сейчас при всех, ладно? Не надо. У меня тут, понимаешь ли... новые любовные интересы появились внезапно. Все такие охуенные красавчики. И в отличие от тебя, они всегда все могут, блядь. Всегда.

— Эван.

Эван снова улыбнулся распухшим ртом.

— Ты же не возражаешь, если твоя девочка тебе поизменяет немного, а? Сам знаешь, природа не терпит пустоты.

— Эван.

— Уходи. И знаешь, больше не приходи, наверное. Я сам все вспомню. Как вспомню — позвоню сразу же.


* * *

Камеру Эвана и карту из следственных материалов выцарапать не удалось. Единственное, что Фин смог получить — это цифровую копию видеозаписи, которую они с Эллиотом смотрели вместе, раз за разом, пока размытая картинка не въелась в память.

— Знаешь что? Мне это все-таки не нравится, — неожиданно заявил Фин.

Эллиот внимательно посмотрел сначала на Фина, потом на экран.

— Вот этот вот момент, видишь? — Фин ткнул пальцем в экран. — Когда мальчик раздевается. Когда он показывается. Это... это ритуал, понимаешь? Что-то вроде демонстрации покорности, послушания...

— И что?

— Ну и ничего. Чтобы его выработать, нужно время. Я не знаю сколько — но несколько месяцев, может? По крайней мере, несколько недель. То есть ребенка нужно было где-то держать, ломать... обучать... понимаешь?

— Хочешь сказать, Паркс держал ребенка в погребе, пока я был у него дома? — взревел Эллиот. — И пытал его, пока я был на работе? И ребенок все это время молчал как рыба? И я ничего не заметил?

— Я не знаю, — сухо ответил Фин. — Я просто говорю, что вижу. Второе, что меня смущает, это то, что записи так мало.

— Мне хватило, спасибо.

— Просто если это ритуал, то я не понимаю, почему не записали все. Наказание, например. Памяти на карте достаточно — но записано только вот это. Странно.

Эллиот кратко кивнул. Подумал, что нужно опять поговорить с Парксом. Подумал, что неплохо бы привлечь Хуанга, но жаль, сейчас не выйдет, в отъезде до марта.

Фин снова перевел курсор на начало видеозаписи, снова уставился на экран, где ребенок снимал одежду, поворачивался к камере спиной.

— Беги в лес, мальчик, — негромко сказал Фин. — Если повезет, тебя волки подберут и вырастят. Будешь как Маугли.

Ребенок побежал.


* * *

Фотографию «Маугли До», как с легкой руки в спецкорпусе окрестили ребенка, Эллиот долго держал в руках. Разглядывал — это был один из первых кадров записи, тот, где мальчик был еще одетым. Кадр откорректировали, подчистили и увеличили. Со снимка на Эллиота теперь смотрел тоненький перепуганный мальчик лет шести-семи. Голубые глаза. Детско-светлые волосы, которые могут со временем потемнеть.

Список отличительных примет, собранных по крохам из видео, был невелик. Две штуки: маленькая дуга шрама от операции по удалению аппендицита и родимое пятно на спине — поверх левой лопатки. Одежда — белая майка, синие джинсы, ничего особенного. Да и вообще — ничего примечательного. Обычный ребенок, подумал Эллиот. Это мог бы быть мальчик из «Останься со мной» — или кто-то соседский, на которого даже не обращаешь внимания...

Эллиот потер переносицу. Где искать Маугли До, было непонятно. Манч обошел все места, где бывал Паркс в Нью-Йорке — стройку, коммьюнити-центры, бесплатные столовые, первую квартиру, Уолмарт, пабы, где он «работал». Улицу, где Эван жил, когда брал уроки у Холта. Отчаявшись окончательно, Манч даже навестил Холта, который посмотрел на него честными ясными глазами педофила с пятидесятилетним стажем и сказал, что не знает этого мальчика.

А сейчас Манч отправился на поиски розы.

Тутуола исколесил Кэтскиллс: и Элдеррид — маленький поселок, где жил Эван, и фермы по соседству, и пригородные дачи. Говорил с владельцем паба, моложавым веселым владельцем магазина, который развел руками.

— Белобрысых деток здесь в округе четверо. Близнецы Кеннеди — но это девочки, им двенадцать. Робби Нельсон, ему четыре. Ну и еще есть Орли Оканаган, ему как раз семь. С синдромом Дауна мальчик — так что сильно вряд ли ваш.

Тутуола подумал и спросил, нет ли неподалеку семей, где детей особо не выпускают из дома.

— Религиозных, с домашним обучением, что ли? Есть одна... двадцать минут езды. О'Конноры.

В итоге Тутуола навестил огромный дом на ферме, где его встретил серьезного вида широкоплечий рыжеволосый мужик, глянул на полицейский бейдж и кратко кивнул:

— Идем, детектив.

Детей в доме оказалось восемь — шестеро мальчиков, две девочки. Жена, веснушчатая и розовощекая, была беременна девятым. Когда Тутуола зашел в дом, все дети, что повзрослее, как один, встали, хором поздоровались, назвали свои имена и предложили спеть «Glory, Glory, Halleluja». А потом спросили Фина, покаялся ли он. Фин, в свою очередь, показал фотографию Маугли До и спросил, не видели ли его.

Маугли, естественно, не видели.

Провожая Фина к машине, О'Коннор спросил:

— Что случилось-то?

— Мы ищем этого ребенка, — ответил Фин.

— Чей он? Откуда он? Когда пропал?

— Мы не знаем.

— А. — О'Коннор нахмурился. — С интернета картинка, что ли?

— Что-то вроде этого.

— Эх, — буркнул О'Коннор. — Слушайте, оставьте мне фоток? Я в церкви раздам. Мало ли что. Но знаете, у нас все тихо. Вот здесь — это тихое такое место. Мы уже пятнадцать лет как здесь живем, и ничего дурного не было. Здесь хорошие люди живут. Здоровые.

— Вы знаете, что в получасах езды от вас жил Эван Паркс?

— А. Зарегистрированный, которого забрали за что-то недавно. — О'Коннор кивнул. — Мы его фотку видели в магазине. Мы встретились в церкви тогда, думали, что делать-то. С одной стороны, за детей тревожно, конечно. С другой — всем жить где-то нужно. А за детьми своими мы хорошо следим, сами видите. — Коннор пожал плечами. — Мы еще подумали, что... как бы это сказать? Ну вот есть человек сильно больной, к примеру. С душой неспокойной. И если его в здоровое место отправить, к здоровым людям, и просто в покое оставить, может, и ему здоровья перепадет. Вы уж извините, но город ваш — сильно больное место. Мы думали — может, он здесь у нас просто... покой найдет и не будет больше зла делать. — О'Коннор глянул на Фина исподлобья: — Зря мы так думали, да? Надо было гнать взашей в первый же день? Он что-то сделал с этим мальчиком, которого вы сейчас ищете?

— Мы пытаемся понять, что случилось, — ответил Фин, не вдаваясь в подробности.

О'Коннор кивнул, взял карточку, пообещал связаться, если будут новости.



Оливия работала с Портером из ФБР. Они пролистали всю базу данных детей в розыске — совпадений не было. Портер решил использовать связи сверху и заполучить из Нью-Йоркских больниц список детей, у которых была операция по удалению аппендицита за последние пять лет. И в итоге выдал ей список длиной в пятнадцать тысяч записей, которые Лив теперь разбирала вручную.

Вся эта работа — и никаких результатов. Ничего. Маугли пропал бесследно.

Через два дня Эллиот ехал обратно в Синг-Синг.

* * *

На этот раз для разговора с Эваном выдали отдельную комнату. Каким образом это вышло — хрен знает. В глубине души Эллиот подозревал, что постарался Такер или кто-то из 1-PP или даже розыскного — убедили, выдали, установили прослушивание. И если так, то вполне разумно.

Эвана привели почти сразу же, и он опустился за стол напротив Эллиота, положив руки на столешницу.

— Я хотел как раз тебе позвонить, — сказал Эван. — Извиниться, сказать, чтобы ты приходил, если нужно. Ты тут ребенка ищешь, а я истерики устраиваю. Больше не буду, обещаю. Я… короче, если могу чем-нибудь помочь...

Эллиот выслушал извинения, покивал. И ответил:

— Мы все еще ищем мальчика. И пытаемся понять психологию преступления. Я хочу спросить тебя о твоем детстве.

— Ладно, — сразу же согласился Эван. — Что-то про Холта?

— И про Холта тоже. Вопросы будут достаточно личными. Если ты предпочитаешь поговорить с кем-то другим...

— Я все расскажу, что ты хочешь знать, — сказал Эван. — Только можно я попрошу об одолжении?

— Конечно.

— Когда я буду отвечать, не говори, что тебе жаль, ладно? — Эван чуть поморщился. — Я и так знаю, что тебе жаль. И я за это благодарен, правда. Я просто... сейчас не время для «жаль». Если надо что-то сказать в ответ, просто скажи что-нибудь вроде твоего обычного «понял». Ладно?

— Договорились. Хорошо, можно начинать?

— Да.

— Ты помнишь видеозапись, которую нашли у тебя на цифровой камере?

— Да.

— Помнишь следы побоев на мальчике?

— Да. — Эван болезненно поморщился.

— Тебе это что-нибудь напоминает?

Эван мотнул головой.

— Хорошо. К тебе в детстве применяли телесные наказания?

Эван кивнул.

— Холт? — уточнил Эллиот.

— Нет. Никогда. Лэрри никогда... он... знаешь, он правда всегда старался, чтобы было не больно. По крайней мере, не очень больно. И он никогда не наказывал. Он... просто... блин, он просто — я не знаю, как это сказать. Дисциплина без наказания, понимаешь? Просто... нагрузки, одна за другой. Прошел один этап, начался второй. Я знаю, что это было криминально, да. Но он никогда не наказывал.

— Хорошо. Мать наказывала?

— Да.

— Кто-нибудь еще?

— Нет.

— Расскажи мне об этом.

Эван сглотнул. Опустил взгляд, пожал плечами.

— Ну... порола ремнем.

— Часто?

— Да когда как. Неделя на неделю не приходилась, но все вообще-то от меня зависело. Она порола, когда я вещи ломал, когда воровал у неё шоколад из сумки. Ужасно злилась. — Эван улыбнулся. — Я, главное, знал, что мне пиздец, но все равно... я видел эту шоколадку с миндалем и не мог удержаться. Но за шоколад она не сильно лупила, через два часа можно было дальше жить. Вот когда я у неё сигарету спер — мне было восемь — я потом два дня на пузе лежал. Хорошо еще, что выходные были, в школу не надо... — Эван почесал затылок. — Еще когда я с домашней работой не помогал — я вообще часто сбегал, не помыв посуду и так далее. Один раз отлупила, когда меня в магазине обсчитали и я не заметил. Тоже сильно рассердилась.

— Ты когда-нибудь сбегал во время наказания?

— Нет. Во-первых, куда? Во-вторых, какой смысл? Все равно же потом возвращаться...

— Ты когда-нибудь жаловался? В школе, например?

— На что? — искренне удивился Эван.

Эллиот помолчал, стараясь справиться с ощущением, что он разрезает человека заживо. Или, если уж на то пошло, серого волка, которому он всегда втайне сочувствовал, — чтобы выпустить Красную Шапочку. Причем без особой уверенности, что Красная Шапочка еще жива. И еще тоскливо подумал, что Хуанг бы справился лучше. И работал бы скальпелем, а не топором. Скальпель бы, да. И раньше бы — когда еще было время на скальпель. Может, и волк бы выжил, и Красная Шапочка вышла бы, не потеряв конечностей.

— Удары были по спине? — спросил Эллиот после недолгой паузы.

— Нет. Только по заднице. Знаешь, это было все очень просто. И почти необидно. Спускались штаны, она меня лупила, пока я не начинал плакать. Когда я плакал, все заканчивалось... Даже за сигарету было как-то так же, просто это было... хм... поэтапное мероприятие. Она три раза возвращалась.

— Ты сразу же плакал?

— Нет. — Эван хмыкнул. — Глупо, наверное? Но я всегда боялся притворяться. Мне казалось, если я один раз притворюсь, в следующий раз она уже не поверит, когда буду плакать. Держался до последнего каждый раз.

— Сколько тебе было лет, когда она тебя наказала в последний раз?

Эван нервно засмеялся.

— Ты, блядь, не поверишь.

— Я уже всему поверю, мне кажется, — устало ответил Эллит.

— Мне было двадцать. Как раз перед тем, как она меня выставила из дома.

— Той ночью, когда ты мне позвонил?

— Ага, — Эван снова засмеялся, в голосе послышалась истерика. — Прикинь, а. Какое жалкое зрелище. Двадцатилетний парень, его лупит женщина на голову ниже его ростом, и он такой стоит, как идиот, с голым задом, как будто... как будто нельзя просто подтянуть штаны и уйти... Но я не хотел уходить. Если честно, я все думал, что вот-вот заплачу, и все закончится, и она меня отправит спать, как обычно. Но кажется, она устала на этот раз быстрее... или я просто не смог заплакать. Она сказала уйти, её дом не для педиков. Тогда я ушел. Сам бы я никогда не ушел никуда...— Эван устало вздохнул. — А потом в этом кафе я смотрел на тебя, ерзал по сиденью горящим задом и думал... черт. Черт. Какой... Какой красивый. Какой... сильный. И я хотел что-нибудь сказать тебе, ну не знаю. Вообще-то я хотел попросить, чтобы ты меня обнял, если честно. И я открыл рот и спросил: «Как ты думаешь, я — гей?»

— Я помню, — мягко сказал Эллиот.

Эван вздохнул, покачал головой.

— Знаешь, я не возражаю отвечать на вопросы, но мне кажется — это ложный след. Я не стал таким уебищем, потому что меня в детстве лупили. Может, наоборот, я причинил меньше зла именно потому что лупили... У меня была нормальная мать все-таки. Которой просто не повезло с единственным сыном.

— Нормальная мать не будет выставлять сына из дому за то, что он — гей.

— Я уже не уверен, что она меня выставила именно за это. Я слишком много не помню.

— Хорошо, — отозвался Эллиот. — Давай поговорим о твоих провалах в памяти. Ты можешь обозначить их границы?

— Они начинаются вокруг Холта все-таки, — подумав, ответил Эван. — Границы того, что я не помню. Когда он трогал, когда он нагружал, если можно так сказать, он говорил — не обращай внимания. Играй. Ты должен уметь отключить все, чтобы оставалась только музыка. Отключить весь мир, людей, обстановку, самого себя. Не чувствовать собственного тела, не чувствовать, что с ним происходит, не видеть никого. Только музыка. Я научился. Научился отключать. Если я проигрывал музыку в голове, или играл на пианино, или читал ноты — то я не помню, что еще происходило. И чем дальше, тем больше я просто проигрывал в голове музыку. И тем меньше я видел и помнил. Когда мне было семнадцать, я, по-моему, провел несколько месяцев... просто с головой в музыке. С января до апреля — ничего не было. Было только Болеро. С июля до конца августа — Реквием. Восемнадцати как и не было. В девятнадцать — мать велела мне идти на курсы сантехников. Курсы она оплатила — я пошел. Я не помню, что там было — на курсах. Но я помню госпел, и Деллу Риз, и Джонни Кэша... А с курсов меня, естественно, поперли.

— Ты слушал музыку, когда переехал в Кэтскиллс?

— Нет. Никогда. Я даже телек включал только на новости и спорт. И кино. А однажды мимо по дороге проезжала машина — и они играли «Бэкстрит Бойз» на всю катушку — и я заткнул уши и подождал, пока они не уедут. — Эван пожал плечами. — Я же говорил, что боюсь музыки. Боюсь отключаться.

— Понятно.

Эван поднял голову, встретился с ним взглядом.

— Стейблер? Ты правда думаешь, что он еще живой? Этот мальчик? Ты его ищешь?

— Да. И не только я. Ищем вместе. И мы надеемся, что он жив. Назвали его вот... «Маугли До». Решили, что это будет лучше, чем «Джон До номер бог знает какой».

— Да, — согласился Эван. — Маугли лучше, конечно же. — Он забормотал что-то себе под нос и затих.

— Что? — переспросил Эллиот.

Эван виновато поднял взгляд и едва слышно выговорил:

— Я... молился сегодня. Чтобы ты его нашел.

— Это... хорошо, — растерянно отозвался Эллиот. — Молиться — это хорошо... Ты скажи, как ты?

Эван слегка повел плечом.

— Ничего.

— Тебе нужно что-нибудь?

— Нет. Ничего не надо. Не приноси, ладно?

— Точно?

— Да. Я не знаю, чего я так офигевал, когда сидел в прошлый раз. На самом деле все нормально. Здесь все, что нужно, есть.


* * *

Эллиот вернулся в Кэтскиллс в пятницу вечером, чтобы обнаружить, что после работы поисковиков дом и окрестности были в плачевнейшем состоянии. Сигнализация разобрана. Доски с пола над погребом подняты. Кухонная мойка была разобрана на составные части — возможно, техники искали детское тело в измельчителе. Спальня была перевернута вверх дном, одежда перерыта.

Эллиот сбросил сумку на пол, открыл холодильник. Увидел пару бутылок пива, оставшихся еще с прошлого лета. Захлопнул дверцу и вышел из дома. В лучах заходящего солнца, на бурой траве, припорошенной снегом, он видел собственную тень, ползущую к лесу.

Лужайка около дома была изрыта ямами, на месте колодца зияло что-то вроде метеоритного кратера — искали труп, ничего не нашли...

Эллиот посмотрел на лес, на тропу. Вернулся в дом.

В спальне он привел в порядок кровать, сменил постельное бельё. Разделся, завалился в кровать. Сна не было ни в одном глазу. Не было ничего — ни страха, ни стыда, ни сожалений. Не было отвращения и гнева по поводу того, что они с Эваном когда-то делили постель, трахались, обнимались. Ничего — пусто.

Ничего не было, подумал Эллиот. Свесился с кровати, нашарил мобильник в кармане брюк и позвонил Оливии.

— Лив? Я в Кэтскиллс... да, я знаю, что идиот. Ты приедешь завтра утром? Да сам не знаю зачем. Просто так. Чтобы не ебануться. Я, кажется, буду жить здесь теперь... да, конечно. Мы же уже решили, что идиот.


Оливия стояла в дверях дома в восемь утра, раскрасневшаяся, в толстой пуховой куртке, на которой таяли снежинки.

Эллиот встретил её в майке и трусах, с бутылкой пива в руке.

— Эл? Ты меня беспокоишь.

— Зря. Вообще зря. — Эллиот сделал шаг назад, залпом допил пиво и побрел надевать штаны. — У меня все дивно. Я хочу в лес.

— Поисковики уже прошерстили всё, что могли.

— Да. Я читал отчеты. И все же. И все же.

— Здесь просто некуда бежать, понимаешь? — Оливия шагнула в дом, прошла за Эллиотом в спальню. — Естественные границы. Обрыв, водопад. Соседи в пяти милях — но...

— Ммм... Хорошо. Пять миль — это хорошо. Избитый до полусмерти голый ребенок вполне добежит босиком.

— Ты пьян.

— Да. Ты права. — Эллиот, с одной ногой в штанине, нежно посмотрел на Оливию. — Ты — как Кейти. Как Кейти, только без секса. И всегда права. Я просто... проснулся в шесть, допил то, что было. Я больше не буду покупать. И не потому, что я берегу себя. Потому что на мою новую зарплату хрен сопьешься... Но все же. Все же. Ты пойдешь со мной в лес?

— Конечно, пойду, — вздохнула Оливия, — но, может, все же проспишься?

— Не вижу смысла. Где моя куртка?

— Слева от двери, на крючке. Оружие оставь дома. Чучело.

— Нет уж, мой друг. Оружие я отдам тебе.

В утреннем свете лужайка за домом казалась не просто перекопанной — искалеченной язвами ям и холмов, выдранной с корнем травой, зияющей пустотой на месте колодца.

— Ничего себе у вас котлован здесь теперь.

— Не говори... не говори. Можно дом новый ставить... и огород вместо лужайки, все равно все перекопано... и меня — пугалом в центре.

— Ты не просто пугало, — буркнула Оливия, обгоняя его по тропе. — Ты — труп.

— Я — труп покойника, — серьезно подтвердил Эллиот.

— Ты — мертвый труп покойника.

— Мертвый труп издохшего покойника.

— Мертвый труп издохшего покойника, который откинул копыта.

— Мертвый труп издохшего покойника, который скончался и откинул копыта.

— Ты выиграл, — хмыкнула Оливия.

Тропа, припорошенная снегом, уводила в лес, петляла и сужалась, пока Оливия и Эллиот не дошли до развилки.

— Прямо — соседи, налево — обрыв, — сообщила Оливия. — Направо не пробраться — заросли ежевики до самой дороги. Куда идем?

Эллиот нетвердым шагом обогнал Оливию и свернул налево. Четверть часа спустя тропа уже вела вдоль крутого склона, под которым далеко внизу поблескивала белыми гребнями река. Еще полчаса спустя конец тропы уперся в утес. Эллиот вздохнул, подошел к самому краю, глянул вниз и увидел белые нити водопада доброй сотней футов ниже.

— Понимаешь, — тихо сказала Оливия у него за спиной, — здесь действительно некуда бежать. Если по тропе — то только или вниз, или к соседям. Если без тропы, через лес — то опять же выбор небольшой. Или утес в итоге, или опять ежевика... И поисковики прошли через лес тоже.

— Есть еще один вариант, — не согласился Эллиот. — Обратно в дом... И я понимаю, что шансов выжить тут немного. Но тогда остается вопрос — где труп?

Оливия опустила голову.

— Я каждый день думаю о том, что ты будешь делать, если...

— Если что, Лив? — Эллиот обернулся и встретил её взгляд.

— Если ты узнаешь что-нибудь, чего тебе лучше не знать.

— Например? — спокойно спросил Эллиот.

Она не ответила.

— Например, что Эван вывез труп в город и сбросил его в бетономешалку у себя на стройке? — спросил Эллиот. — Расчленил и сбросил в очиститель сточных вод? Какие у нас еще варианты... Гудзон, канализация — но это достаточно банально. Каннибализм? Сам съел и мне скормил, да? Он у меня любил готовить... Но это было бы совсем нехорошо с его стороны. Он же знает моё отношение к таким вещам... — Эллиот пошатнулся и нетрезво икнул. — Впрочем, может, и не знает, мы это не обсуждали...

— Эллиот. Прекрати. Сейчас же.

— Впрочем, может, все не так плохо, — пожал плечами Эллиот. — Эван — чуткий, ласковый молодой человек. Вполне возможно, он просто завернул мальчика в одеялко, дал ему какую-нибудь игрушку... даже глаза закрыл. Мальчику то есть. Не игрушке. Я думаю, он бы дал мальчику плюшевого медведя...

— Эллиот. Остановись.

Эллиот послушно кивнул и отошел от обрыва. Оливия ухватила его за руку, сжала пальцы в ладони и повела за собой, как ребенка.

— Я не знаю, Лив, — сказал ей в спину Эллиот. — Я не знаю, что я буду делать, когда найду труп. Когда увижу своими глазами. Или просто когда все станет понятно. Я не знаю. Я не могу этого знать — но... в любом случае, по этой дороге надо идти до конца.

Лив молча довела его до дома, не выпуская его руки из своей. Остаток дня они протупили в телек, отодвинув кресло в угол и устроившись на односпальном матрасе плечом к плечу. К вечеру Эллиот вскипятил чайник, и они доели последние три пакета супа, матерясь и отплевываясь.

— Ты здесь свихнешься, — сочла нужным еще раз сказать Лив. — Продавай, переезжай ко мне.

— Нет... но кстати, ты мне напомнила, надо отказаться от квартиры будет. Я уже успел забыть, как это — работать без значка...

Лив вздохнула, но не стала спорить.

На следующее утро они снова отправились по тропе — на этот раз в направлении ближайшего соседского дома. Пять миль под гору дались легко, но Оливия, злая и голодная, явно не радовалась тому, что возвращаться придется в гору.

Огромный белый дом с красной черепичной крышей принадлежал чете Ли — престарелых китайцев, которые приняли Эллиота и Оливию в меру радушно, но несколько удивленно.

— Нас уже допрашивали трижды и обыскивали, — сказала Коко, усаживая Оливию и Эллиота за обеденный стол. — Первый раз — шериф с поисковой бригадой, второй — поисковый отдел, третий раз — мистер Фин... Вы друг с другом не общаетесь совсем, нет?

— Мы общаемся и просим извинить нас за очередное беспокойство, — мягко ответила Оливия. — Мы просто все думаем, не упустили ли мы чего-нибудь.

— Спрашивайте, — махнул рукой Деминг, — но я не понимаю, чем мы можем помочь. Все лето и начало сентября мы провели в Китае. Билеты можем показать, если интересно.

Эллиот попросил билеты и паспорта, которые Деминг предъявил, покопавшись в ящике секретера. Лив спрашивала про ребенка, про дом, про соседей. Ответы были обстоятельными, спокойными и абсолютно бесполезными. Нет, ребенка они не видели. В дом никто не вламывался и не заходил, пока их не было — «сработала бы сигнализация». Во дворе ничего не исчезло. Путь из двора на дорогу — только по подъездной дорожке и через ворота, которые Деминг и Коко заперли на замок снаружи, когда покинули дом. Замок был цел.

— Здесь действительно достаточно тихо и спокойно, — сказал Деминг. — Мы уже двадцать лет здесь — и никаких бед. Повезло с домом, что уж.

— В смысле — повезло?

— Купили дешево, — пояснил Деминг. — Много меньше ожидаемой суммы вышло. Женщина очень торопилась продать...

Коко закивала и заулыбалась.

— Да, да! Милая такая женщина была. Миссис Браун. Мать-одиночка с двухлетней дочкой, растила девочку без отца. Говорила, хочет поскорее в город перебраться, к людям. — Коко удивленно глянула на Лив и пожала плечами. — Можно подумать, здесь людей нет!

Лив и Эллиот поблагодарили Коко и Деминга и распрощались. Деминг вызвался подбросить их на машине до дома — «что ж вы пешком-то пойдете».


К вечеру неожиданно и без приглашения в доме появились Манч и Фин — просто так. Манч, чтобы доложить, что прогулки по коммьюнити-центрам в поисках воспоминаний о концерте десятилетней давности — занятие достаточно милое, но ожидаемо бесполезное. Фин, чтобы сказать, что согласен с Оливией — Эллиот ебанется жить в этом доме с кратером на заднем дворе и со шмотками Эвана в шкафу.

Манч тут же влез в беседу и поддержал Фина всеми руками.

— Ты, дружище, и так на грани нервного срыва. Мало того, что ты, как заведенный, продолжаешь ездить в Синг-Синг на супружеские встречи...

— Манч, не надо, — тихо сказала Оливия. Но Манча было уже не остановить.



— … Наверняка в надежде, что мистер Паркс что-нибудь вспомнит. Честно — это мне напоминает мою вторую жену, развод вымотал все нервы, вычистил меня до последнего цента, отправил детей моего адвоката в колледж... но знаешь ли — ей не нужны были деньги и ей было почти все равно, как делить имущество. Она продолжала упираться и спорить из-за каждой мелочи, потому что просто хотела продолжать видеться... и вот у вас с Эваном как-то так же сейчас. Зачем ему вспоминать? Пока он не вспомнит, ты будешь продолжать приходить, навещать, вежливо общаться — какое-никакое внимание. А как только он вспомнит и труп найдут — что тогда? Твои посещения закончатся, ему предъявят обвинения в убийстве. Скажи, какой смысл ему вспоминать? Разве что если ты, найдя труп, спрячешь его...

Эллиот, который слушал Манча с нарастающим бешенством, все-таки не выдержал — ухватил за плечи и впечатал спиной в стену.

— Никогда! — рявкнул Эллиот. — Никогда! Ни ради кого — я не стану скрывать убийство ребенка. Никогда! И если ты до сих пор этого не знаешь — вообще не подходи ко мне!

Манч, извиваясь, выполз из его хватки, досадливо крякнул, потер ушибленный затылок и побрел к машине, буркнув Оливии и Фину мрачное «спасибо за поддержку».

— Пойдем и мы, — грустно сказала Лив. — Эллиот, ты с нами?

— Да. Поеду в город. Откажусь от квартиры, перевезу вещи.

Фин невесело хмыкнул.

— Ты, Стейблер, наверное, считаешь, что если самоубийство растянуть на пару лет, то это уже не грех, да?


* * *

Отказаться от квартиры и перевезти вещи заняло два дня. Эллиот даже и сам не понимал, как такое количество хлама могло накопиться за каких-то четыре с небольшим года холостяцкой жизни. В итоге от большинства вещей он просто избавился. Карточки в Старбакс, кино и ресторан, подаренные детьми, сдал в Армию Спасения, откуда Эвану когда-то привезли мебель и утварь. И тихо пожелал, чтобы ими воспользовался кто-то хотя бы относительно нормальный — для разнообразия.

Еще сутки спустя, в четверг, Эллиот ехал в Синг-Синг.

На этот раз Эван, увидев его лицо, сразу же спросил:

— Что?

Эллиот пожал плечами. Рассказал про то, как осматривал окрестности, говорил с соседями. Без домыслов, только факты, но Эван все понял и так.

— Т-ты, — он немного заикнулся, но продолжил на одном дыхании, — ты уже не ищешь его живым, да?

Эллиот не стал отвечать.

— Мне адвокат говорил, — несчастно забормотал Эван, — что поисково-спасательные то же самое сказали, что оттуда — некуда, я… я просто думал, может, они ошиблись, может, был еще какой-то путь оттуда, может быть....

— Его не было, — отрезал Эллиот.

— Так что, сейчас ты просто ищешь труп? — дрогнувшим голосом спросил Эван.

— Выходит, что так.

Какое-то время Эван молчал, только продолжал исступленно мотать коротко остриженной головой. Потом снова заговорил, сбивчиво, торопливо:

— Нет. Нет — можно... можно... я же молился, Отец Тумоло говорит, бог может все, он... он даже Лазаря воскресил через три дня... — Эван снова заикнулся и взглянул на Эллиота. После минутной паузы снова заговорил, и Эллиоту подумалось, что это похоже на лепет перепуганного ребенка. — Он же может, да? Он же может и Маугли вернуть, разве нет? Если он живет вне времени, может, он просто это перемотает назад, как с Лазарем, и вернет живым, и... можно я все равно буду молиться, чтобы он вернулся живым?

— Ты молись как хочешь, — устало сказал Эллиот. — Но если я не ошибаюсь, Он уже очень долго никого не воскрешал.

— Почему, как ты думаешь? — Эван поднял взгляд. В глазах стояли слезы.

— Не знаю. Может, мы просто окончательно его достали. Слишком много убивали, и он решил, раз нам настолько все равно, воскрешать не имеет смысла.

Эван молча прикрыл рот рукой.

— Ты понимаешь, что как только я найду труп, тебе предъявят обвинение в убийстве? — счел нужным уточнить Эллиот.

Эван закивал.

— Да. Да, конечно. Я — если бы я помнил или хотя бы точно знал, как это было, я бы признал вину на суде, подписал признание... но я — жду вот. Вдруг я признаюсь, а он все еще живой — и его не станут искать дальше, потому что я признался...

— Да, — согласился Эллиот. — Ты прав. — И мысленно пожелал, чтобы Хуанг возвращался поскорее.


* * *

Хуанг вернулся раньше ожидаемого и сразу же отправился в Синг-Синг — только забросил чемодан домой и позвонил Эллиоту, что уже едет и доложится, как только вернется. В итоге Хуанг провел в Синг-Синге около двух часов и говорил с Эллиотом уже утром следующего дня, взбешенный и вымотанный. Гипноз ничего не дал, изначальное интервью было тоже малообещающим.

— Психоанализ с ним я делать не стану, — зло бросил Хуанг. — Есть еще идеи?

— Почему не станешь психоанализ? — тоже взбесился Эллиот.

— Потому что основным и главным условием для психоанализа является безопасность обстановки! — рявкнул Хуанг. — Вскрывать детские травмы в то время, когда ежедневно наносятся новые — это не просто безответственно и криминально, это психологические пытки!

— О какой безопасности идет речь, а? О какой?! Если мы найдем труп без его признания, ему светит иголка!

— Я не знаю, найдете ли вы труп, я даже не знаю, жив этот ребенок еще или нет. Но я знаю, что сейчас, на данный момент, Эван жив — и, как врач, я не хочу, чтобы моё вмешательство это изменило!

Последовавшее молчание вышло напряженным. Эллиот молчал, не зная, как подступиться к Хуангу.

— Я понимаю, — в конце концов, сбавив тон, согласился Эллиот. — Как врач, ты не хочешь причинить вред. И это вот сейчас, наверное, сродни операции на мозге в вертолете над пропастью... Но скажи мне честно — Эван тебе кажется вполне нормальным? Если нет, то помни, что если его не признают ненормальным на апелляции, то ему предстоит провести сорок лет в Синг-Синге. И мне кажется, если докопаться до того, как все было, понять, почему — есть какой-то шанс. Я не знаю, на что. На лечение. Если он невиновен по причине помешательства, ты можешь сохранить ему жизнь, что еще от неё осталось.

Хуанг снова какое-то время молчал, потом пожал плечами.

— Поговори с ним. Если он согласится, я попробую.

— Что значит «если»? — снова взбесился Эллиот.

— Да ничего, — хмыкнул Хуанг. — Он мне предложил уйти, не закончив беседы. А если попросту, послал нахуй.


* * *

Вечером Эллиот уже говорил с Эваном — вернее, орал на него. Эван слушал молча, скрестив руки на груди. В конце концов процедил сквозь зубы:

— Я не хочу с ним говорить.

— Почему?!

Эван не ответил.

Эллиот зашагал по комнате, едва удерживаясь от того, чтобы не сорваться на мордобой. И совершенно не зная, что спрашивать и как уговаривать. В итоге Эван заговорил первый:

— Мы искали триггеры.

— И что? — уже мягче спросил Эллиот.

— Что могло стать триггером для убийства. Поговорил там… про Холта. Про маму. Про первый раз в тюрьме. Потом он начал спрашивать про тебя. Сначала просто про жизнь вместе. Потом — про секс. — Эван поморщился.

Эллиот устало опустился на стул.

— И что?

— И ничего! Ты бы слышал его вопросы. Про «ты ощущаешь себя вещью», про «расскажи про ваш первый раз» — не буду я. Понимаешь? Не буду! — Уже тише Эван добавил: — Он уже, по-моему, решил для себя, что если я чувствовал себя вещью и всегда был в пассиве — значит, все, вопрос закрыт, что именно на этом я и ебанулся окончательно.

— И что? — снова спросил Эллиот.

— И ничего. Ничего. Я не знаю, как объяснять. Я не хочу, чтобы Хуанг начал превращать наш секс в набор триггеров. Потому что нихера это не триггеры. Это не могло заставить меня убивать, заставить меня делать что-то плохое. И я не хочу, чтобы он потом смотрел на тебя как на говно, потому что у него какие-то свои представления о том, как нужно — я же вижу, он же тоже голубой, но такой, блядь, правильный, из тех, кто считает, что все обязательно должны меняться ровно поровну и все должно быть пятьдесят на пятьдесят, и если я тебя не ебу в жопу — значит, это болезнь! Я не знаю, как ему объяснить, что я чувствовал себя вещью, и что это было просто охуенно прекрасно — чувствовать себя твоей вещью. И что я был в пассиве, потому что мне нравилось, потому что я больше ничего не хотел — и что когда ты мне разрешил в первый раз, я не знал, что с собой делать, я был так счастлив! Когда ты кончил мне в рот, я помню, что я удивился. Какое оно офигенное на вкус. Я даже глотать не хотел — хотел просто держать во рту. И что я был как голодный ребенок, которого впервые начали кормить — и что все впервые стало нормально. По-настоящему нормально.

Эллиот не ответил.

— Я был счастлив с тобой, — тихо сказал ему Эван. — И ты не заставил меня убивать. Я, конечно, нихуя не помню и не знаю, но это я знаю.

— В одном ты прав, — сказал Эллиот. — Ты нихуя не знаешь. И не узнаешь, если будешь прятать голову в песок.

— Я был счастлив с тобой, — повторил Эван. — Я до сих пор вспоминаю, как это было... как это было. Каждый день. Больше мне особо нечего вспоминать. Ты хочешь, чтобы я и это отдал?

— Да, — сказал Эллиот.

— Почему?

— Потому что мы все еще ищем ребенка, Эван. И это больше, чем мы с тобой.



Эван судорожно сглотнул, замолк на время. Потом кивнул.

— Ладно. Ты прав. Скажи Хуангу, пусть приезжает, забирает.

— Скажу. Тебе что-нибудь нужно? Принести?

— Нет. Ради бога, нет, не приноси. — Эван порылся в кармане бледно-голубых казенных штанов, вытащил маленькую книжечку. — У нас сегодня есть еще четверть часа вроде бы. Если тебе не трудно, почитай мне вслух. У меня...

— Что у тебя?

— Башкой ударился. Ничего страшного, док сказал, заживет, — поспешно добавил Эван. — Только сейчас не могу читать, буквы прыгают. Совсем немного, а?

Эллиот взял у него книжечку — потрепанный Новый Завет в красной обложке.

— Хорошо. Что тебе читать?

Эван снова сглотнул.

— Что-нибудь из Марка. Неважно что.

Эллиот кивнул, действительно открыл наугад. И стал читать.

— И сказал: чему уподобим Царствие Божие или какою притчею изобразим его? Оно — как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные...

Эван слушал, прикрыв глаза, спокойно и безмятежно, время от времени повторяя за ним, стараясь запомнить. Потом сказал:

— Люблю Марка больше других. Все коротко и по делу. И никаких «жаль».


* * *

— Я этого просто не вижу, — сказал Хуанг Эллиоту неделю спустя.

— Чего не видишь?

— Ситуационной амнезии, которая бы возникла после совершенного убийства. Да, я понимаю беспамятство, связанное с Холтом, но вкратце — это не то. Если хочешь моё предварительное мнение — психоз вполне возможен, раскаяние тоже. Но я не верю, что Паркс что-то забыл как результат стресса или травмы. Все свои преступные деяния он должен помнить.

Эллиот замотал головой.

— Невозможно. Нет. Тогда к чему этот фарс?

— Я не знаю. Я не читаю мысли. Может быть, к тому, что сейчас ты к нему приходишь — пока он не помнит, — вполне буднично отозвался Хуанг. — Пока ты все еще видишь в нем жертву. Он знает, что тебя потеряет, когда ты перестанешь видеть в нем жертву. Так же уже было, да?

— Иди нахуй.

— Эллиот, что у него останется сейчас, если он потеряет твою любовь? Или самое близкое, что он знает от любви?

— Ты — идиот. Я не знаю, чему вас учат в ФБР и в медшколе, но — идиот. И ты, и Манч, вы оба. Какая, нахуй, любовь сейчас, а? Где-то лежит мертвый ребенок, которого мы не можем найти. Его родители наверняка сходят с ума, или их вообще уже на свете нет. Я не видел своих детей полгода. Паркс копошится в куче говна, и ты мне сейчас говоришь о любви, а Манч бегает по всему городу и ищет розу, которой десять лет. Вы оба — идиоты.

Хуанг мягко улыбнулся.

— Извини, — буркнул Эллиот.

— Ничего страшного. Твоя реакция говорит о том, что я задел болевую точку. Впрочем, есть еще одна возможность.

— Какая?

— Органика. Сотрясение мозга, опухоль. Но я просмотрел отчеты, сканы, органики я тоже не вижу. Еще, как ты знаешь, есть наркотики, препараты, которые не позволяют воспоминаниям сформироваться — но... опять же, наверное, сейчас нет возможности это установить. Извини. Мне жаль, что я не мог помочь больше.

Эллиот не ответил.

Хуанг разглядывал его, склонив голову набок, все еще улыбаясь — спокойно и буднично.

— Ты в порядке, Эллиот?

— Конечно, я в порядке, чего бы мне не быть в порядке?

— Это должно быть хотя бы немного страшно — мне кажется, ты стал для него чем-то вроде бога. Всем сразу — любовью, надеждой, верой...

— Я уже посылал тебя? Могу еще раз. Мне нетрудно.

— Впрочем, и он для тебя тоже, мне кажется. «Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться» — так, Эллиот?


* * *

Тутуолу перевели — временно — три дня спустя. Без объяснений, мобильник был отключен, квартира была пустой. Крэйген не вдавался в подробности, но было ясно, что Фин под прикрытием, что дело достаточно серьезное и что он вернется, когда вернется — спрашивать бессмысленно. Лив работала как проклятая, забрав себе половину кейсов Фина, и все еще работала со списком из пятнадцати тысяч детских имен, подключив к анализу одного из знакомых программистов, который пообещал, что сможет отсортировать это дело через неделю.

Эллиот работал по двенадцать часов — ему снова начали доставаться вызовы, с чем его сдержанно поздравил Манч, который все еще обижался, но обижался тихо. Впрочем, обида обидой, но он все-таки сказал Эллиоту, что навестил Холта в Райкерс. Холт, услышав про Эвана, прослезился, долго спрашивал, в порядке ли он и есть ли у него кто-нибудь старший — кто мог бы направлять и учить. Эллиота предсказуемо перекосило — и еще раз после того, как Манч сказал, что Холт никогда не одобрял никаких концертов в коммьюнити-центрах, и если Эван где-то играл, то это было без его ведома. И очень жаль, если так — Холт надеялся, что Эван все-таки будет слушаться.

— Ты представляешь себе, чтобы пятнадцатилетний Эван играл без ведома Холта? — спросил Манч. — Я что-то не очень.

— Или он не послушался, сыграл и забыл с перепугу.

— Или Холт врет, — выдвинул разумное предположение Манч. — В любом случае это тупик. Нужно искать дальше.

— Да. Нужно. Есть предложения?

Предложение у Манча было — одно-единственное.

— Я просмотрел списки соседей Паркса в Кэтскиллс. Некая миссис Лавстром, Георгина, никогда не была опрошена. Розыскной даже не пробовал, по-моему, с ней переговорить. Фин пытался, но в его записях только пометка о том, что интервью не состоялось, снова пробовать он был не намерен — если я понимаю правильно росчерк под заметкой.

Эллиот кивнул — записи Фина были ужасны. Все в голове, в его бесконечно светлой голове, которая сейчас была в другом отделе и без возможности с ней связаться.

— Я этим займусь, — сказал Эллиот. — Спасибо.

— Есть еще идеи? — вполне мирно спросил Манч.

Эллиот кивнул. Идея была — отследить прежних владельцев этого дома в Кэтскиллс. И дома соседей — тоже.

— Зачем? — искренне удивился Манч.

— Я не знаю. Но мы же не видели, кто держал камеру. Вдруг там был кто-то третий?

— Конечно, вдруг! — с излишним энтузиазмом согласился Манч. — Это совершенно дивная гипотеза, удивительно, что мы не подумали об этом раньше!

Эллиот посмотрел на него с отвращением.

— Подумать только, я еще собирался перед тобой извиняться.

— Не стоит. Я покопаюсь в архивах, найду, что могу. — Уходя, Манч добавил: — Это ты меня извини вообще-то. Привычка, знаешь ли. Во всех шекспировских трагедиях я больше всего любил шутов.


* * *

Эллиот смог прийти к Эвану две недели спустя. Просидел около часа в комнате для переговоров — несколько раз высунулся, чтобы спросить, где Паркс. Ему неизменно отвечали, что Паркса доставят с минуты на минуту, но Эллиот вполне может вернуться в другое время. И лучше бы с утра — было бы удобнее для всех. Это самое «для всех» Эллиот понял, только когда дверь в комнату открылась.

Эван, сидевший в инвалидном кресле, с налысо выбритой головой, с загипсованными руками и ногами, посмотрел на него через комнату и расхохотался.

— Эй, Стейблер! — восторженно завопил Эван, как только охранники удалились. — Эй! Ты только посмотри сейчас на меня, а! Нет, ты посмотри-и-и-и!!!!!!!

Резким движением он вытащил загипсованные руки из повязки, раскинул в стороны. Кажется, попытался крутануться в кресле — если так, то вышло беспомощно, кресло только пошатнулось. Под бледно-синей тканью казенных штанов-скрабов угадывались очертания подгузника.

— Блядь, — с трудом выдавил Эллиот. — Что случилось?

Эван снова заржал.

— Стейблер, рассказать анекдот?

— Нахуй. Что с тобой?

— Я все-таки расскажу анекдот, — не унимался Эван, — слушай! Телка говорит чуваку: «Дорогой, какого хрена ты женился, если ты не в состоянии купить мне бриллиантовое колье и свозить меня в круиз!», а он ей: «Милая, какого хрена ты вышла замуж, если до сих пор не научилась подавать вовремя пиво и правильно делать минет!» — Эван хохотал, содрогаясь всем телом, то сгибаясь пополам, то откидывая голову на спинку кресла. — Вот и я так же! Какого хрена я снова сел, если до сих про не научился...

Эллиот сделал шаг в его направлении.

Губы Эвана исказила гримаса. Какое-то время он переводил дыхание, только чтобы снова начать смеяться.

— Нет, я считаю, у меня охуенный прогресс! Отец Тумоло говорил: не станете как дети — не войдете в царствие небесное! Так вот — я, кажется, стал! Как в пеленках, гажу под себя — думаешь, этого хватит?

Эллиот подошел к нему вплотную. Пододвинул свободный стул к инвалидному креслу и сел рядом. Mолча погладил Эвана по налысо выбритой голове. Вышло неловко и по-идиотски — как будто собаку гладил. Эван вздрогнул от первого же прикосновения и, как очнувшись, затих под его рукой. Опустил голову — на затылке были видны две глубокие запекшиеся ссадины.

Эллиот молча гладил его, стараясь не задевать ссадины. Эван тоже сидел молча, снова согнувшись, по-щенячьи подставив опущенную голову под ладонь. Эллиот не видел его лица — только видел, как слезы изредка капают на загипсованные руки, сложенные на коленях.

— Эван, — тихо сказал Эллиот.

Эван едва заметно кивнул в ответ и сквозь слезы спросил:

— Почему оно так, а? Почему я не мог быть другим? Нормальным, хорошим... У меня же под конец все было. Я же ... был такой счастливый с тобой. Даже когда было страшно. Я же так любил тебя — я Лэрри и родную мать так не любил... Почему я не смог просто быть человеком и жить как люди? Почему?



Эллиот продолжал его гладить, не отвечая. Всхлипнув, Эван снова заговорил:

— Я... знаешь, я сейчас скажу тебе, то есть я знаю, что мне нельзя об этом даже думать, но сейчас уже все равно. Но я ведь любил детей. Не как Холт, нет, а… если бы я был нормальным, если бы я был человеком, я бы захотел детей. Не жену, нет. Детей. Четверых. Знаешь, двух девочек, двух мальчиков. Чтобы они никогда не были одни, даже если меня вдруг не станет... и я — если бы я был другим, я был бы хорошим отцом. Честно. Я бы научился заплетать девочкам косички. И водил бы мальчиков на карате, девочек — на танцы. Или наоборот. Девочек на карате, мальчиков на танцы. Как сами захотят... и я бы заработал им на все, на айпады и кино, шоколад с миндалем, и обязательно научил бы их кататься на лошадях, и ... и еще я бы, наверное, всегда спал поближе к двери. Как сторожевой пес. И им бы никто никогда не сделал больно. И они друг другу тоже... Ведь они бы не стали, правда?

— Конечно, не стали бы.

— Вот. А я — когда ты пришел во второй раз, я как раз тогда думал, что в смысле выбора у меня не так уж много вариантов осталось. Но хотя бы могу сделать один последний выбор и не жалеть себя, думать только о Маугли До, о том, что его надо найти, и стараться помочь. И видишь, даже этого не вышло, я все еще жалею себя — и так и не смог ничего тебе рассказать... Но ты же найдешь его без меня, да?

— Найду.

Эван снова помолчал. Потом уже почти спокойно сказал:

— Когда найдешь — поговори с прокурором, попроси для меня иголку. Тебя должны послушать.

На этот раз смолчал Эллиот.

— И не приходи, — добавил Эван. — Я все равно представлю, что ты рядом. Я все еще представляю, когда темно... и когда засыпаю, по привычке ищу тебя. Ртом. Руками. Кожей. Думаю, если только повернуться на бок, найду... Отец Тумоло навестил меня вчера. Читал что-то вслух. Царство небесное приблизилось. Я подумал, наверное, и правда — если оно не для боязливых... а я уже перестал бояться темноты, значит, и правда приблизилось...

Эван снова стал плакать. Эллиот продолжал гладить его по горячей голове открытой ладонью, пока Эван не затих. Пошарил у себя в карманах в поисках салфетки, вспомнил, что все забрали у входа. Расстегнул рукав рубашки и вытер Эвану лицо. Заставил высморкаться. Когда Эван окончательно успокоился, Эллиот спросил:

— Дышать можешь?

— Да, — тихо ответил Эван. — Могу. А ты иди сейчас.

— Да?

— Да. Я правда сейчас буду нормально. Во-первых, меня еще подержат в лазарете сколько-то. Во-вторых... док сказал, все заживет. Понимаешь, да? — Эван мотнул головой. — Опять все заживет, да что ты будешь делать…


* * *

Три с половиной недели спустя Оливия, которая впрягла в работу двух программистов из техслужбы и завербовала десяток интернов, клялась, что может отчитаться за каждого из пятнадцати тысяч детей из её списка. Один погиб от осложнений после операции. Один — в автомобильной катастрофе. Все остальные были живы, никуда не пропадали. Что, конечно же, ни о чем не говорит, тут же сочла нужным добавить Оливия. Может быть, операцию проводили в другом штате. Или в частной клинике.

— Или кто-то просто играл в доктора с ребенком, — буркнул Эллиот. Он пребывал в скверном расположении духа — поиски зашли в тупик. Объявления о федеральном розыске, которые закончили печатать уже месяц назад, не дал ничего, кроме обычных звонков с фальшивыми признаниями и ошибочными наводками.

Эллиот выбрался в Кэтскиллс только в пятницу вечером. Поужинал в пабе «Грязный утенок», где Эван когда-то покупал ему пиво — и с удивлением обнаружил, что его не просто помнят, а даже окликают по имени. Впрочем, на этом все закончилось: с разговорами никто не приставал, знакомиться ближе никто не подходил. Возможно, репутация сказывалась — коп из Манхэттена, который живет на месте преступления, навещает любовника в Синг-Синге...

Пока готовили стейк, Эллиот ждал за барной стойкой и листал выписки из архивов. Манч сделал все, что обещал — вытащил записи о том, кто и когда владел недвижимостью в Элдеррид, Кэтскиллс, номер четыреста шестьдесят два по Гроув Кресент.

Бывший дом Эвана Паркса раньше принадлежал Кармен Паркс, которая в свою очередь унаследовала его в две тысячи третьем от Мигеля Вальдеза. Вальдез же приобрел этот самый дом в тысяча девятьсот восемьдесят пятом. До этого дом принадлежал некому Готтольду Эберстарку, который прожил там меньше четырех лет. Продал дом за неделю после того, как выставил его на продажу.

Миссис Браун и мистер Эберстарк поспешно продали свои дома и съехали осенью восемьдесят пятого. Интересно, рассеянно подумал Эллиот. Что ж вас так спугнуло? Расплатился, купил пива на вынос и побрел к автомобильной стоянке.

По дороге домой и позже, когда он просто тупил в телек и пил пиво, Эллиот все еще вяло думал про это самое «интересно».



Он уже начал клевать носом и подумывать о том, что неплохо бы перебраться в кровать, когда услышал шум машины на подъездной дорожке, чавкающие в грязи шаги — и звонок в дверь. Позвонили дважды и умолкли.
— Не заперто, — бросил Эллиот, отключив телек. Говорил он достаточно негромко, но его все же услышали. Дверь открылась, и в дверном проеме появился немолодой крепкий мужик, с волосами настолько рыжими, что зарябило в глазах. В руках он держал приличного размера сверток.

— Эллиот, да? — спросил рыжий, аккуратно вытирая сапоги о коврик.

— Не надо топтаться и грязь размазывать. И сапоги снимать тоже не надо. Просто заходите. И да, Эллиот.

— Я — с фермы тут. — Рыжая голова мотнула куда-то в сторону. — С семьей живем. O'Конноры. Я — Хью.

— Хью, — повторил Эллиот. И на секунду чуть приподнял задницу с кресла в знак вежливости. — Заходите, присаживайтесь. Можете на матрас. Можете на стул. Можете на пол. Кресло не отдам.

Хью смущенно улыбнулся и протопал к кухонному столу, положил на него сверток и опустился на стул.

— Это тут я вам принес, — сказал он, положив огромную ладонь поверх свертка.

В свертке оказалось толстое шерстяное пончо (шерсть овечья, пояснил Хью), банка ежевичного варенья и обезьяна, сшитая из носка — бурая, с серыми вкраплениями и ярко-красным ртом. «Дети делают», — сказал Хью.

Эллиот напряженно пытался вспомнить, кто такой Хью и кто такие О'Конноры. Все-таки вспомнил, Тутуола рассказывал про какую-то религиозную семью с восемью детьми и беременной женой. И вспомнил, что они даже пытались ему проповедовать.

— Обезьяна хороша, — сказал Эллиот. — Зачем это все?

— Шерри сказала, пойди к соседям. Принеси что-нибудь. Ну и права она. Нехорошо быть человеку одному.

— Ясно.

— Вы же здесь один сейчас, — продолжал говорить Хью. — А год назад здесь был один этот мальчик, Паркс. После того, как его забрали, и после того, как детектив Фин приходил, я думал про него. И про ваш список заодно — пытался понять, добро от него или зло, когда человек такой больной.

— В смысле? — спросил Эллиот, несколько растерявшись.

— Да так. — Хью, казалось, тоже растерялся. — Он сам, знаете. Повесил свою фотографию в магазинчике у нас. Чтоб все знали, кто он. Ну — мы знали и просто его в покое оставили. Думали, так лучше будет. А если бы мы жили, как когда я еще ребенком был... И если бы не список, то есть если бы я знал, что он просто сидел, но не знал, за что, и не знал про все эти «нельзя» — я бы Паркса домой к нам привел в первый же день. И мне бы и в голову не пришло спрашивать, что и почему у него было — разве что сам захочет рассказать. Работал бы со мной, не тратил бы на автостоп по пять часов в день. Ел бы с нами за одним столом, молитву бы говорил перед обедом. Может, и прошла бы у него эта болезнь, которую он подцепил у вас в городе, от которой он сначала один был, потом — с вами, а сейчас вот — в клетке сидит.

— Какая еще болезнь? — устало спросил Эллиот.

— Да мне-то откуда знать, что вы там напридумывали, — пожал плечами Хью. — У вас же все всегда «нормально» считается. Стоит закрыть глаза на минуту — как уже что-то еще стало нормальным... Подростки, которые ходят с вкладышами в ушах, ничего вокруг себя не видят и не слышат. Волосы цвета обезьяньей задницы — зачем оно? Губы проткнуты, брови проткнуты, штаны дырявые, в кармане всегда резинка — вдруг захочется, а подождать и подумать — не судьба. Собачки в кофточках и шапочках спят с хозяевами, полуголые дети ничьи спят на улицах в коробках...

Эллиот невесело улыбнулся, поймав себя на том, что сочувствует Хью — тот напомнил ему Макса Гриви. Детектив с тридцатилетним стажем, правоверный католик, он до конца дней своих как застрял в шестидесятых. И так и не смог смириться с тем, что мир меняется слишком быстро. Он не понимал голубых, трансгендеров, трудных подростков, садомазохистов, женщин, которые делают аборты... Эллиоту иногда казалось, что Гриви даже погиб с чувством глубокого недоумения, так и не поняв, где именно он оказался и почему.

— И Паркс этот, — несколько обиженно продолжил Хью, — который один жил, ни с кем не разговаривал, и бог только знает, что у него в голове творилось, и почему он все время был как в беспамятстве, что один, что с вами... и ничего не было в этом нормального, и более нормальным было б, если б он работал у меня и увивался бы за моей старшенькой, а я б ему уши драл, потому что ей рано! — Хью бросил на Эллиота настороженный взгляд и спросил: — Сейчас поругаемся, да? Шерри говорила, не лезь не в своё дело.

— Не поругаемся, — заверил его Эллиот. — Вам религия не позволит, а мне лень. Сколько вашей старшенькой?

— Шестнадцать.

— Моей — двадцать один.

— Рано начал, — понимающе улыбнулся Хью, — не то что я. Тоже хорошо. Хорошо, когда родители молодые...

— Хорошо, когда родители рядом. Не то что я.

Хью сочувственно крякнул, но смолчал.

— Давно вы здесь уже с семьей? — спросил Эллиот.

— Пятнадцать лет. Сначала жили неподалеку, в Роузуэй, потом сюда перебрались, когда ферму купили.

— Как вам здесь?

— Хорошо. Тихо очень. Ну — и вы ж сами видите.

— Да, — согласился Эллиот. Снова подумал про миссис Браун и мистера Эберстарка.— А как здесь было двадцать лет назад, не знаете? Тоже все тихо и хорошо?

Хью покивал.

— Мне рассказывали — кто-то в те времена слух пустил, что в лес маньяк забрел. С чего — никто толком не знал, ничего не случилось. Шериф тогда сменился, несколько семей съехало, а остальные договорились друг за другом лучше приглядывать, перезваниваться и навещать чаще, мало ли чего вдруг. Но прошло несколько лет, никто не погиб, никто не исчез, к тому времени, как мы ферму купили, уже все снова успокоились.

— А как преступность?

— Да никак почти, — сказал Хью. — Обычные такие дела. Последнее, что у нас было — это два года назад соседские мальчишки машину угнали. Поколесили с пару часов, потом сами вернули. Записку оставили под дворником, — Хью рассмеялся, — «извините, очень хотелось покататься». И даже деньги за бензин оставили.

Прощаясь, Хью пригласил его захаживать. «Мы обедаем всегда в шесть, спрашивать не надо, звонить тоже. Просто приходите, как захотите — и все».


* * *

Эван не заметил носочной обезьяны, которую Эллиоту все-таки разрешили пронести — предварительно ощупав и прогнав через сканер. Впрочем, самого Эллиота Эван тоже не замечал. Уже без гипса, но все еще в инвалидном кресле, совершенно очевидно все еще в подгузнике, он сидел прямо и смотрел перед собой невидящим взглядом. Складки у рта — почти старческие — выглядели страшно на посеревшем лице.

В комнате воняло невероятным образом — Эллиот принюхался, посмотрел на собственные ботинки. Почти сразу же понял, что воняет все же не от него.

— Эван? — негромко окликнул его Эллиот, пододвинув стул к креслу. Сел рядом. Попытался заглянуть в глаза.

Эван повернул голову на его голос, но посмотрел мимо.

— Эван, — еще раз сказал Эллиот чуть громче.

Эван пошевелил губами, что-то пробормотал. Эллиот уловил только «воды». И спросил:

— Пить хочешь?

Эван вяло мотнул головой. Растерянно ответил:

— Воды и духа. — Он нахмурился, задумался и добавил: — Отец Тумоло сказал, чтобы войти в царство небесное, надо родиться от воды и духа.

— Эван, — снова попытался привлечь его внимание Эллиот.

Эван снова его не услышал. Продолжал говорить, словно сам с собой:

— Родиться от воды и духа... я сказал, что уже родился. От ваты и пустого колодца. Понимаешь, да? Ты же понимаешь?.. Но так рождаются в какое-то другое царство.— Эван болезненно улыбнулся и прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. И добавил совершенно спокойно: — Ты знаешь, все хорошо же. Я только сегодня это понял. А может, даже вчера.

— Что именно?

— Маугли До — живой. То есть, — поправился Эван, — он сейчас не живой, но в судный день он будет снова живой. И мы с ним просто пройдем мимо друг друга, и он отправится в то самое небесное царство — а я в своё, ватное, и между нами будет великая пропасть, через которую будет никак не перейти, и это хорошо, потому что я никогда больше не смогу сделать ему больно... и тебе — тоже. И если бы мы придумывали собственные притчи, я бы сказал, что царство небесное — это как двор с колодцем, и тот, кто стал тенью, просто уходит туда, внутрь — и колодец закрывают плитой, и все, чтобы уже больше никогда ... никогда... и тогда тень не сможет выбраться, станет нестрашной...

— Блядь, да что же это такое, — беспомощно выдавил Эллиот. Протянул руку и встряхнул Эвана за плечо. — Эван, блядь, очнись! Ceйчас же!



Эван качнулся под его рукой. Снова посмотрел на него и на этот раз, кажется, увидел. Улыбнулся — почти как раньше, несмело и мягко. И неожиданно попросил:

— Ты меня не обнимешь? Я ведь уже нестрашный...

— Ты — просто пиздец на колесах, — буркнул Эллиот. Привстал со стула, подхватил Эвана левой рукой под ноги, правой — поперек спины. Поднял на руки и усадил себе на колени. Эван был легким и костлявым, Эллиот покачал его в руках, как ребенка, прижал к груди. Эван повернул голову, уткнулся лицом ему в плечо и притих.

— Тощий стал. Я так понимаю, не жрешь ничего? — мрачно спросил Эллиот.

Эван ничего не ответил.

— И почему от тебя так ужасно воняет, а?

Эван замер в его руках. Едва слышно смущенно промямлил:

— Я уже могу ходить, только медленно... в туалет тоже сам могу — но тоже... медленно... слишком... вообще медленно. А времени у всех мало в лазарете. И туалет один — а нас сейчас много, и меня так и оставили... пока. Чтоб под ногами не путался. — Эван повел плечом. — Ну и. Никому ведь особо не нужно, чтоб я ходил...

Эллиот вздохнул, снова сжал его в руках, взял за подбородок, заставил поднять лицо. Попытался поцеловать в лоб — попал в переносицу. Погладил по тощей спине. И сказал:

— Ты — бестолочь. Мне нужно, чтоб ты ходил. И я не имею в виду под себя!

— К иголке уже буду ходить, — буркнул Эван и отвернулся. — Ты же...

— Бестолочь вдвойне, если думаешь, что я стану бегать за прокурором и просить для тебя иголку.

Эван резко втянул воздух, судорожно выдохнул и спросил на выдохе:

— А если... если Маугли не один, если...

— Все равно! — рявкнул Эллиот. — Буду просить, чтобы тебя заперли до конца дней твоих, сам ключ проглочу. Буду ходить на каждое слушание по досрочному освобождению и просить, чтобы не выпускали! Но я никогда — никогда, слышишь меня?! Никогда не стану просить, чтобы тебя убили!

— Почему? — тихо спросил Эван.

— Потому что так не делается. Потому что мы слишком долго друг друга знаем. И потому что — кому я тогда буду носить обезьян? — Придерживая Эвана за талию, Эллиот неловко развернулся на стуле и подхватил носочную обезьяну со стола. — Вот, смотри. — Эллиот повертел обезьяну в руке, заставил её кивнуть башкой. — Соседи сшили. И наверное, сами испугались и решили нам с тобой отдать.

Эван опустил голову и тихо пробормотал:

— Я же просил ничего не приносить.

— Я помню, — согласился Эллиот, — но я тут просто уже не удержался. Ты только посмотри на это чудовище. Как назовем?

— Нельсон назовем, — сразу же ответил Эван, — как носки... но ты все же зря его принес. Правда.

— Почему?

— Потому что его отнимут, — неохотно буркнул Эван. — Или разорвут. Или… и я не хочу, не хочу, чтобы что-то твоё отнимали, рвали и...

— Вот ты знаешь что? — перебил его Эллиот, не дав договорить. — Пусть рвут нахуй, пусть отнимают и пусть подавятся. Это совсем не страшно. Он же — только в твоих руках Нельсон и обезьяна. А в чьих-то других — это просто старые носки и тряпки.

Эван молча взял обезьяну у него из рук.

— И если ничего не брать, потому что боишься, что отнимут и порвут, — добавил Эллиот, — это никакой иголки не надо, не успеешь оглянуться, как станешь трупом покойника...

— Трупом покойника? — недоуменно переспросил Эван.

— Ты никогда не играл в тавтологию, а? — хмыкнул Эллиот и провел указательным пальцем по бритой голове. Короткие волоски, как ворс ковра, расступились под подушечкой пальца. — Занимательная игра. Мы с Лив играем. Ну знаешь вот — тебе говорят «труп», ты в ответ — «труп покойника», а тебе — «мертвый труп покойника», а...

— Понял, — со вздохом ответил Эван. — Мертвый безвременно скончавшийся насмерть труп погибшего покойника, который, издохнув, откинул коньки, чтобы отойти на тот свет.

— Ого, — с уважением отозвался Эллиот. — Все. Ты выиграл.

Эван тихо засмеялся, прижав Нельсона к груди.

— Знаешь, было бы очень странно, если бы я проиграл.


* * *

Отпуск, без оплаты, потому что отпускных не оставалось, удалось выбить через три недели — раньше, с учетом того, что Тутуола все еще отсутствовал, было просто невозможно. Возможно было только уволиться — но Эллиот не решался. Пока он был все еще в спецкорпусе, оставался доступ к информации и базам данных. Это было важно. Эллиот молча разбирал файлы, перекидывая незавершенные дела Манчу и Оливии и пытался составить план действий.

— Все еще ищешь третьего? — спросил Манч.

— Да, — сказал Эллиот.

— Ты же понимаешь, если был еще и заговорщик, то тогда дело обстоит совсем плохо, — счел нужным уточнить Манч.

— Понимаю, — согласился Эллиот, — но уже все равно. Честно — я просто хочу понять, что случилось, как оно случилось, расставить все точки над i — и сделать это, пока Паркс еще в состоянии что-то понять. Да и я тоже.

И пока Эвана еще не перевели обратно, мысленно добавил Эллиот, бог даст, еще месяц протянет в тюремном лазарете, в его-то теперешнем состоянии.

— А что будет потом? — спросил Манч.

Эллиот пожал плечами.

— Что будет потом ... оно просто будет потом.

Манч грустно промолчал, опустив ушастую голову.

— Мы что-то можем сделать? — спросила Оливия.

— Да. Пожалуйста. Очень прошу. Лив — двадцать лет назад в Элдерриде сменился шериф. Можешь узнать, что случилось? Заодно посмотри, не найдешь ли информацию на Дженнифер Браун и Готтольда Эберстарка, которые жили в Элдерриде двадцать лет назад. Дат рождения не знаю. Манч, ты проверь, нет ли заявлений в полицию в Элдерриде за последние, скажем, пять лет — домашние ссоры, обвинения в жестокости к детям. И чем все закончилось. Я побежал. Если Тутуола вернется — пусть мне позвонит. Хорошо?


* * *

Следующим утром Эллиот уже беседовал с шерифом Элдеррида, Дагом Корни, молодым веселым мужиком, который ничего, конечно же, не знал о том, что было двадцать лет назад.

— Шериф прежний выбрался в город как-то по делам, и его там застрелили. Прямо у здания суда, так мне рассказывали, — сказал Даг, — но сами понимаете, до меня это все было. Я тогда все еще в школе учился и за девочками бегал — о полицейских экзаменах даже и мыслей не было...

— Ясно. В том доме, где я сейчас живу...

— Четыреста шестьдесят два по Гроув Кресент? — улыбнулся Даг.

— Да. Не было никаких жалоб до Эвана? В смысле — неприятности, посторонние люди или что-нибудь в этом роде?

— Да нет, все тихо было на моей памяти. — Даг пожал плечами. — Если не считать жалобы от покойной миссис Паркс — но она просто сильно нервная женщина была.

— Что за жалоба? — заинтересовался Эллиот.

— Да ерунда. Кармен позвонила мне, сказала, чужак какой-то. Просто бродил по заднему двору. Она перепугалась... я приехал сразу же, ну а тот мужик вышел ко мне сам. Я понял, конечно, почему Кармен заволновалась — видок у него был страшный, конечно же. Бритоголовый, лицо диковатое. Но говорил нормально. Извинился, сказал, что не здешний и адресом ошибся. Сказал, что уедет. Даже документы предъявил.

— Вы записали номер водительских прав? — уцепился Эллиот.

— Записать-то записал, но не сохранил. Ничего же не вышло из этого, его больше не видели, и через год я все отправил в шреддер.

— Ясно, — буркнул Эллиот. — Имя помните?

Даг только развел руками в качестве извинения.

Манч позвонил Эллиоту ближе к ланчу и доложил, что жалобы в Элдерриде все-таки были. «Жаловались, кстати, на твоего нового приятеля, мистера Хью О'Коннора — обвиняли в издевательстве над детьми...»

— Ясно, — отозвался Эллиот. Огрызаться сил уже не было. — Чем все закончилось?

— А ничем. Жаловались не в полицию — в соцслужбу. Соцработница выезжала туда пару раз, потом перестала.

— Понял, спасибо.

Манч хмыкнул на другом конце провода.

— Мне это только кажется, или тебе последнее время зверски везет с друзьями?

Эллиот, естественно, сказал, что только кажется.

Лив связалась с ним полчаса спустя. Дженнифер Браун отследить не удалось. Готтольд Эберстарк, покинув Элдеррид и прожив около шести лет в Иллинойсе, тоже как в воду канул — активности по его страховой карточке не было с девяностого года.

— Чем он занимался? — спросил Эллиот.

Как выяснилось, Эберстарк был миллионером и ничем не занимался, кроме волонтерской деятельности время от времени. И был женат — недолго, всего пару месяцев. Жена умерла от рака легких вскоре после свадьбы. Жену звали Роуз Кимберли.

— Ясно, — сказал Эллиот, хотя ясности, конечно, не прибавилось. — Куда он свалил, неизвестно?

— Нет.

— Ладно. Забудь пока. Займись делом шерифа Элдеррида. Того, которого в городе застрелили. Кстати, как его звали?

— Уолтер Хейз.



* * *

Дом Георгины Лавстром был двухэтажным, обветшавшим. Темно-синяя краска облезала со стен, на крыше не хватало черепиц. Из позеленевшей водосточной трубы мерно капала вода, и толстый серый кот сидел вплотную к трубе, ловя капли языком.

Дверь открыла сухонькая сердитая женщина лет шестидесяти и смерила Эллиота строгим взглядом.

— Вы — миссис Лавстром? — спросил Эллиот, показав ей свой бейдж.

— Я — мисс Синди Лавстром, — сказала она, не двигаясь с места. — Чего вам нужно?

— Я ищу миссис Георгину Лавстром. Есть пара вопросов.

— Миссис Георгина Лавстром не может с вами беседовать по состоянию здоровья.

— Хорошо. Когда я могу вернуться?

— Никогда.

Эллиот спорить не стал. Бесцеремонно протолкнулся в дом, окинул взглядом жилье, сориентировался и вбежал по винтовой лестнице на второй этаж. Синди крикнула ему вслед: «Я же уже говорила вашим сотрудникам, что...» — и, не договорив, повысила голос, велела остановиться. Эллиот не счел нужным отвечать, постучал в закрытую дверь и зашел, тоже не дожидаясь ответа. Открывшаяся взгляду комната была маленькой, уютной. Окна выходили в сад. Седая усохшая старушка приподнялась в постели и одарила Эллиота лучезарной улыбкой.

— Молодой человек. Как ваше имя? Вы — друг Джеральда?

— Да, — на всякий случай сразу же согласился Эллиот. — Друг Джеральда. Стейблер.

— Надо же. Надо же. И как вы познакомились?

— Да как-то... — Эллиот пожал плечами. — Я упомянул, что служил в морской пехоте, слово за слово...

— Ну да, ну да, — радостно закивала Георгина, — он же летчик... вы останетесь на обед?

— Я не смогу, к сожалению. Но я по делу. Вы не могли бы помочь? Я ищу вот этого мальчика. — Эллиот извлек из кармана распечатку фотографии Маугли До. — Вы его не видели?

Георгина приняла снимок из его рук, прищурилась, поправила очки.

— Похож на него, да — тот мальчик, которого я видела. Очень похож. Но одет он был иначе — рубашечка такая, знаете, с воротничком…

— Когда? — севшим голосом спросил Эллиот, уже нащупывая в кармане мобильник.

— Да вот — дня три назад. Или четыре? Славный такой мальчик, милый, к отцу жался все время... И вежливый. Представился, Шейн его зовут. В магазин ко мне зашли с отцом, а купили совсем ничего — всего лишь банку Кока-Колы Нью за двадцать пять центов. Больше ничего, сказали, все дома есть...

— Спасибо, — сказал Эллиот, отпустив мобильник. — Спасибо вам большое.

За дверями, прижавшись спиной к стене, его уже ждала Синди — посмотрела на него с ненавистью и кивнула в сторону лестницы.

— Извините, — сказал Эллиот.

— Вы бы хоть друг с другом говорили иногда! — сквозь зубы процедила Синди. — Я же уже объяснила все вашему Тутуоле, — болезнь Альцгеймера. Она даже меня не узнает. Зато помнит, что Кола-Нью только что вышла и стоит четверть доллара за банку!

Эллиот еще раз извинился, распрощался и направился к машине. По дороге к О'Коннорам он сначала еще раз проиграл разговор с Георгиной в голове, потом набрал номер Лив, и та сразу же начала докладывать:

— Слушай. Что было с Хейзом, я не знаю толком — чтобы запросить архивы, уйдет несколько дней. Но я поговорила с офицером, который его застрелил в Бруклине...

— Его застрелил свой? — растерялся Эллиот.

— Да. Эдвард Мур. Дело расследовали, сказали, хорошая стрельба. Он все еще служит. Говорит, Хейз съехал с катушек, пытался убить ребенка какого-то — выстрелил один раз, промахнулся, второго шанса ему не дал Мур. Выстрел в голову. В газетах печатать не стали...

— Ага, — отозвался Эллиот. — Хорошо. Забудь сейчас про Хейза.

— Уже? — скептически уточнила Оливия. — Ты скачешь с одного на другое ...

— Я понимаю, да. К Хейзу можно вернуться потом. Сейчас скажи мне, у тебя есть доступ к каталогу звонков на горячую линию в розыскном?

— Да.

— Можешь просмотреть заведомо ложные наводки? Кто-нибудь звонил, чтобы сказать, что похожего мальчика видели лет пятнадцать-двадцать назад? Меня интересует имя Шейн.

— Не поняла.

— Я объясню потом, ладно? Хочу собраться с мыслями. Но ты все же проверь.

— Хорошо. Ты куда сейчас?

— Навещу своего друга О'Коннора, скажу ему, что обижать детей нехорошо, — буркнул Эллиот.

Оливия помолчала. Потом сказала:

— Будь осторожен.


* * *

Старшие О'Конноры встретили радушно, младшие — с восторгом. Шерри, с новорожденным младенцем в переноске на шее, заулыбалась и усадила его за стол между Хью и Мисси — старшей дочерью. И положила ему на тарелку огромный кусок запеканки со шпинатом и козьим сыром. Двенадцатилетний Крейг захотел потрогать полицейский бейдж и был глубоко разочарован тем, что Эллиот без оружия, и даже если бы и был с оружием, пострелять бы не дал. Восьмилетняя Аманда серьезно спросила Эллиота, не покаялся ли он — и если нет, не хочет ли сделать это прямо сейчас.

— Оставь Эллиота в покое, — одернул её Хью.

— Но я хочу, чтобы он покаялся!

— Помнишь, что я тебе говорил про покаяние? — негромко спросил Хью. — Что есть люди, которые каются словами, есть те, что каются делами, а есть те — что каются жизнью? Эллиот у нас из тех, что жизнью каются.

— Это как? — сразу же заинтересовалась Аманда.

— Ну как. Как Иоанн Креститель. Живет один, как отшельник, саранчой питается...

— Вы правда питаетесь саранчой? — сразу же восхитилась Аманда.

— Хм. — Эллиот задумался и поковырял вилкой запеканку. — A в пабе сказали, что это куриные крылышки...

Шерри негромко засмеялась, прикрыв рот рукой.

Крейг начал рассказывать о том, как они с Мисси нашли старый мост через реку. Аманда сразу же обиделась, что её не взяли с собой, и стала жаловаться Эллиоту, что её никуда не берут.

Эллиот посочувствовал. Попробовал запеканку, похвалил, но кусок в горло не лез. Сидеть за одним столом со счастливым рыжим семейством казалось почти невозможным.

Хью глянул на него и спросил:

— Что, уже саранчой насытился? Завернуть тебе запеканку с собой?

— Да, — согласился Эллиот. — Пожалуйста. И я бы хотел поговорить, если у тебя есть время.

— О деле, — понял Хью. — Да, конечно. Сейчас выйдем.

Он извинился перед семьей и унес тарелку Эллиота на кухню. Вернулся минутой позже — все еще с тарелкой, но уже покрытой целлофаном, и с термосом под мышкой. На согнутой руке болтался полиэтиленовый мешок с яблоками.

— Идем, — сказал Хью.

Они вышли во двор. Солнце уже садилось, небо горело алой полосой над кронами елей за дорогой. Дышалось легко.

Эллиот открыл машину, Хью поставил еду на заднее сиденье и сказал ему:

— Ничего. Как-нибудь соберемся все вместе за одним столом.

— Тебя обвиняли в издевательстве над детьми, — не оборачиваясь, сказал Эллиот.

Хью тяжело вздохнул.

— Было дело.

— Хочешь мне об этом рассказать?

— Можешь поговорить с соцработницей нашей. Она четыре раза выезжала. Я пообещал...

— Что пообещал? — спросил Эллиот.

— Все сделаю. Ну и права она, наверное. И мисс Лавстром, Синди. Которая пожаловалась. — Хью снова вздохнул: — Мне, конечно, не сказали, что это она жаловалась, но больше некому. Неважно.

— В чем обвиняли-то? — спросил Эллиот, повернувшись к нему лицом. Выражение на лице Хью было спокойным и лишь немного растерянным.

— Что я детей к жизни не готовлю. Мы же с Шерри их сами обучаем, дома. Со сверстниками общаются мало — только раз в неделю, в церкви. И видишь, живут без компьютера, без телевизора, кино посмотреть — выезжаем всей семьей в Роузуэй, там маленький кинотеатр... Соцработница даже не злилась, — добавил Хью, — но сказала, все же это необходимость. Надо. Иначе будут задержки в развитии. Тревожно ей за моих детей. Я в первый раз рассердился. Сказал, может, мне за городских тревожно, тех, которые в десятилетнем возрасте не знают, откуда молоко берется, думают, оно на полках в супермаркете растет — это что, не задержка в развитии? Но я же не лезу не в свои дела...

Эллиот сочувственно хмыкнул. И подумал, что в своё время много бы отдал за возможность выкинуть компьютер из дома.

— Она не сердилась, — еще раз сказал Хью. — Просто приезжала. Тесты детям дала. Нормально все оказалось. У всех все выше среднего вышло, Аманда и Крейг так вообще чуть ли не гении, если ей верить. Просто, говорит, необходимость. Иначе не будут готовы к жизни...

— А ты что? — спросил Эллиот.

— А что я, — буркнул Хью. — Сейчас. — Он пошел к своему пикапу, запаркованному на подъездной дорожке. Эллиот побрел за ним следом. Хью открыл кабинку грузовика, покопался под сиденьем и извлек оттуда три новенькие коробки с логом Apple. — Купил вот, — пояснил Хью, — айпады для старших. С интернетом. Уже две недели как купил, а отдать так и не отдал...

Эллиот не ответил.

Хью бросил тоскливый взгляд в сторону огромного дома, где за зашторенными окнами все еще горел свет. Слышался топот, за окнами прыгали тени — Эллиот был почти уверен, что соревновались Аманда и Крейг.

— Я же все понимаю, — еще раз сказал Хью. — Что как раньше уже жить не выйдет. И что надо. Просто — видишь вот. Сейчас Крейг по ночам сидит на крыше с телескопом и может найти кольца Сатурна за пять минут. И знает наизусть все кратеры на Луне. А Мисси Киплинга по памяти читает и может отличить всех жуков и слизняков... И я каждый раз думаю — может, пусть это будет не сегодня? Может, подождать еще недельку-другую...



— Верни айпады, — посоветовал ему Эллиот. — Купи обычный компьютер, один на всех. Легче будет поставить защиту.

— Я как-то не подумал, — признал Хью. — А не передерутся?

— Передерутся — ограничишь допуск, делов-то.

Хью задумался.

— Мы их, знаешь, никогда не ограничивали. В смысле поведения — да, но вот так, из вещей — никогда. Из того, что у нас есть — все всегда можно было брать. Не запрещали таскать еду из холодильника перед обедом, не запрещали сладкое таскать... и если Шерри связала что-то на продажу, а дети стащили и начали пользоваться — тоже не беда... Книги, которые есть дома — тоже всегда было можно. Шерри тоже говорили, нельзя так. Говорили — надо детей ограничивать. Чтоб знали. Она говорила — жизнь их ограничит, когда время придет, а сейчас они и так уже расстроены, что не могут стрелять лазерами из глаз — зачем же еще дома создавать разочарования.

Эллиот поймал себя на том, что вспоминает Эвана, его рассказы о матери, об украденных сигаретах и шоколадках. Под сердцем заныло — как будто невидимая рука пыталась заставить тело сжаться в комочек, упасть. Эллиот вдохнул — выдохнул. Вслух сказал:

— Тогда не отдавай айпады. И я думаю, все нормально будет. Правда. Мисси будет искать новых жуков в интернете, а Крейг — загружать карты неба... А Аманда найдет форумы и будет вступать в религиозные споры и призывать незнакомых ей людей покаяться...

— Думаешь? — несмело улыбнулся Хью.

— Думаю. И еще вопрос — Тутуола говорил, ты фотки мальчика в церковь отнес. Что-нибудь из этого вышло?

— Нет, — Хью мотнул рыжей головой, — совсем ничего. Никто не видел.

— Ясно. Жаль. Но все равно спасибо.

— Да что ты, не за что. Все очень хотели помочь, правда, — добавил Хью. — Сильно старались. Даже старик Дональд, отец нашего теперешнего пастора, начал рассказывать, что видел похожего мальчика когда-то здесь неподалеку. Говорит, уверен, что это было в том году, когда Мать Дорог* вывели из системы — он грузовик водил, всю жизнь помнит по дорогам...

— Спасибо, — оборвал его Эллиот. — Спасибо большое. Я побежал сейчас.

— Беги, конечно, — согласился Хью.


* * *

Эллиот позвонил Оливии уже из дома, когда забрасывал еду в холодильник — термос с супом, запеканку, яблоки и даже банку с домашним йогуртом — похоже, Хью за него серьезно беспокоился. Ну — или за саранчу.

Оливия сразу же выдала искомую информацию.

Шейн Смит, год рождения семьдесят девятый, дата рождения неизвестна — записали как первое января. Впрочем, настоящая фамилия Шейна была тоже неизвестна...

Попал в систему в двенадцатилетнем возрасте в Лас-Вегасе — слонялся по улицам бездомный.

В горячую линию розыскного позвонил некий Кларк Дженнигз, который был директором школы, где Шейн учился — сказал, что Маугли До, которого ищут в Нью-Йорке, очень похож на Шейна. Про Шейна ему было что рассказать — мальчишка переходил из одной приемной семьи в другую, учился скверно, были проблемы с агрессией. Устраивал пожары. К семнадцати годам проблем стало чуть меньше — драки все еще были, но пожары прекратились, и Шейн даже худо-бедно закончил школу. Хотел уйти в армию — не взяли благодаря характеристике Дженнигза, который высказал вербовщикам все, что думал. Шейн пришел выяснять отношения с Дженнингзом и был в бешенстве. В качестве компенсации Дженнингз подыскал ему работу в Овертоне, на одной из нефтяной скважин, где работал дядя Дженнингза. Впрочем, с работой не сложилось. Через два года, после несчастного случая, Шейну выплатили солидную компенсацию и отпустили — и кажется, были рады от него избавиться.

Эллиот переварил информацию молча, достал блокнот и сделал заметки. Оливия молча ждала, потом спросила:

— Что ты думаешь?

Эллиот пересказал ей разговоры с Георгиной и Хью — те, что касались маленького Шейна.

— Смотри, Лив. Двадцать лет назад: год восемьдесят пятый и милый вежливый шестилетний мальчик в Элдерриде. Потом что-то случилось, что — толком неизвестно. Но люди напуганы, кто-то съезжает, шериф убит, жители организовывают собственную систему надзора. Семь лет спустя — этот же самый мальчик, только уже нихрена не вежливый и не милый, и уже в Неваде. Проходит еще тринадцать лет — и все повторяется снова. То же самое место, сейчас мы ищем мальчика, который похож на Шейна в детстве — ты видишь, что меня смущает?

— Да, — сразу же отозвалась Оливия. — Думаешь, Маугли До — сын Шейна?

— Возможно. Или младший брат. Руку бы отдал сейчас хотя бы за генетический материал и возможность проверить семейное ДНК.

Оливия снова умолкла, что-то обдумывая. Потом спросила:

— Хорошо. Но тогда я не понимаю, каким образом в эту историю впутался Эван.

— Я тоже. Вариантов — бессчетное количество, но сейчас их обсуждать не имеет никакого смысла. У тебя есть адрес Шейна?

— Есть, но сейчас я тебе его не дам, — отрезала Лив. — Потому что ты не поедешь туда один. Сейчас ты ляжешь спать. Я буду у тебя в шесть утра — поедем вместе.

Эллиот какое-то время молчал в телефон, не зная, что делать с подступившим бешенством. Когда желание орать поутихло, он более или менее спокойно сказал:

— Дай мне адрес, Лив.

Оливия дала адрес — номер двенадцать по Честер Уэй, Флорида, Массачусетс. И спросила:

— Может, все же подождешь? Я возьму отгул на день.

— Нет, — ответил Эллиот. — Все нормально. Ты спи сейчас, позвоню утром.


* * *

Уже на I-91** Эллиот порадовался, что не стал ждать: все равно сна ни в одном глазу, а межштатная почти пуста в ночное время — редкие грузовики и еще более редкие внедорожники не в счет. Магистраль была чем-то вроде беспамятства — мимо окон плыли полосы леса, где-то вдалеке, в конце дороги с ночным небом сливались очертания гор, и только редкие зеленые указатели сообщали, сколько еще осталось до Хартфорда, потом — до Спрингфилда. В Спрингфилде Эллиот все же остановился — ненадолго. Пока машину заправляли, отошел отлить в общественном туалете, побродил по лавке и купил банку колы.

Отчего-то вспомнились споры с Дики и Лиззи про другой Спрингфилд, тот, что из «Симпсонов». Город под названием Спрингфилд был почти в каждом штате, но Спрингфилд, где одновременно были бы океан, каньон, река, горы, ледники, озеро и пустыня — оставался тайной для зрителей. Эллиот пытался объяснить детям, что Спрингфилда, того, который в «Симпсонах» — просто нет. Просто выдуманный город, где есть всё. Лиззи и Дики не верили — и упорно продолжали рыться в интернете, читая про все Спрингфилды подряд, в надежде, что когда-нибудь разгадают загадку и найдут тот самый город, где есть совершенно всё.

Надо будет позвонить детям, рассеянно подумал Эллиот, расплачиваясь и протирая уставшие глаза. Надо будет сказать — что зря, зря убеждал не искать...

Торговец в синей форме кивнул Эллиоту на прощание, и пять минут спустя Эллиот был снова в пути.

Когда в фарах автомобиля засиял беленький снеговик меж двух пальм на вывеске «Добро пожаловать во Флориду», Эллиот притормозил и сверился с картой в мобильнике. Если можно было верить Гуглу, дом Шейна на Честер Уэй стоял на окраине города и обещал быть уединенным и совершено неприметным.

Как выяснилось через четверть часа, Гугл не наврал — за подъездной дорожкой начинались заросли малинника, через которые вела узкая тропа. Эллиот посветил мобильником, чертыхнулся и полез в заросли.

Тропа вывела к забору и воротам, наглухо закрытым. Эллиот побродил вдоль забора — наткнулся снова на малину, вернулся к воротом. Кнопки для звонка не было — Эллиот постучался. Громко. Секундой позже ворота дрогнули — как будто в них кто-то ломанулся со всей дури. Эллиот сделал шаг назад. Ворота снова дрогнули, и оттуда послышалось глухое собачье рычание, которое мгновенно перешло в лай.

В щелях забора засиял свет, раздались шаги. Хриплый мужской голос велел собакам заткнуться, а потом обратился к Эллиоту через ворота:

— Чего надо?

— Полиция, — ответил Эллиот.

— Не вызывал. Можете быть свободны.

— Не могу. Я ищу мальчика. Пропал без вести полгода назад.

Эллиот вытащил из внутреннего кармана пальто фотографию Маугли До и сунул в щель меж досок ворот. Фотографию забрали и, судя по всему, рассмотрели, потому что ворота приоткрылись со скрипом — внутрь двора.

— Заходи, — велели Эллиоту.

Эллиот шагнул в ворота и остановился, встретившись с двустволкой, которая целилась ему прямо в лоб. Собаки снова загавкали, — Эллиот чуть повернул голову, разглядел огромного питбуля, который лаял, припадая на передние лапы, и чуть в стороне — овчарку, готовую к броску.

Двустволку держал крепкий широкоплечий парень. Бритоголовый. Молодой — не старше тридцати на вид.

— Ты бы не дергался, — добродушно сказал парень. — Лучше развернись и руки положи на забор, чтоб я их видел.

Эллиот послушался. Его обыскали, отстегнули бейдж с пояса, забрали мобильник и бумажник. И сказали в спину:

— Ты далеко от дома, Стейблер. Эллиот. Да еще и без оружия. Что ж ты так?

— Оружие в участке, Шейн.

— Надо же, даже имя моё знаешь. Ну ладно тогда. Идем в дом, будем дальше знакомиться.

______________
* «Мать Дорог» — Шоссе 66, U.S. Route 66, Will Rogers Highway, «Главная улица Америки»
** I-91 — межштатная автомагистраль, проходящая через Коннектикут, Массачусетс и Вермонт.



Все еще под прицелом Эллиот направился к маленькому дому. Двор, освещенный тусклым сиянием фонарей вдоль тропы, был видим слабо — Эллиот разглядел только собачьи тени, которые беззвучно стелились вдоль забора.

— Хорошие псы, — сказал Эллиот.

Шейн не стал отвечать.

Эллиот открыл дверь и зашел в дом. Огляделся — небольшая гостиная, совмещенная с кухней. За приоткрытой дверью виднелась спальня — на первый взгляд пустая.

Двустволка указала на стул у кухонного стола.

— Садись, — сказал Шейн.

Эллиот послушно опустился на стул. Освещение на кухне было слабым — только тусклая лампа без плафона под самым потолком и несколько ночных светильников в розетке в гостиной. За окнами во дворе погасли фонари. Огромный питбуль сунул голову в дверь, неслышно прошел в гостиную и сел на пол у кухонного стола между Эллиотом и Шейном.

— Рассказывай, — велел Шейн.

— Полгода назад в результате обыска в руках полиции появилась видеозапись, — сказал Эллиот. — Мы ищем ребенка с этой видеозаписи.

— Что было на видеозаписи? — спросил Шейн.

Эллиот пересказал — вкратце.

На лице Шейна ничего не отразилось — он только кивнул, отошел в сторону, положил двустволку на кухонную стойку. Еще раз разглядел фотографию Маугли До, прочитал описание ребенка. Потом рассмотрел бейдж, внимательно проверил документы и принялся за мобильник.

— Дай пин-код.

Эллиот сказал ему пин-код, и Шейн снова занялся мобильником. Эллиот покосился в его сторону — Шейн методично вбивал номера из его телефонной книжки в гугл один за другим. Питбуль следил за Эллиотом, не сводя с него взгляда, и, стоило чуть пошевелиться, беззвучно скалился, показывая клыки, и начинал рычать.

— Надо же, — еще раз сказал Шейн. — Не врешь. — Он резко швырнул фотографию, мобильник, бейдж и бумажник на кухонный стол. — Шесть месяцев искали, говоришь?

— Да.

Шейн хмыкнул.

— Ну что ж. Спасибо на добром слове. А если бы на двадцать лет раньше — было бы вообще охуенно.

Эллиот бросил еще один взгляд на фотографию Маугли До и снова перевел взгляд на Шейна.

— Ты...

— Жаль, что не смотрю новости. Сэкономил бы вам полгода работы. — Шейн покосился на фотографию. — Хотя не факт, что узнал бы себя без сопутствующих фактов. Все-таки адски трогательный ребенок вышел у вас на флаере. — Шейн смерил Эллиота пристальным взглядом и понимающе кивнул: — Дай угадаю — сейчас ты мне не веришь?

Не дожидаясь ответа, Шейн вытащил край рубашки из джинсов, задрал, показав старый бледный шрам от операции на животе. Расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, повернулся к Эллиоту спиной. Спустил рубашку с плеча ровно настолько, чтобы показать родимое пятно над левой лопаткой.

Эллиот собрал со стола бумажник, мобильник, бейдж. Состояние было почти невыносимое, наверное, сродни безумию — что-то среднее между абсолютным спокойствием и безотчетной паникой, когда готов метаться, хвататься за все сразу.

— Хорошо, — сказал Эллиот. — Едем в Манхэттен.

— Зачем? — не оборачиваясь, сквозь зубы процедил Шейн.

— Хотя бы затем, что мы должны понять, что случилось. Каким образом эта видеозапись оказалась в цифровом формате на камере у человека, который, насколько я знаю, не имеет к тебе никакого отношения. И который сейчас сидит в Синг-Синге.

Шейн обернулся. Поставил двустволку в угол кухни. Снял куртку с крючка на стене и сказал:

— Собак беру с собой.


* * *

За воротами и зарослями малинника уже запарковывалась третья машина — Эллиот не особо удивился, признав седан Оливии — надо было догадаться, что ждать она не станет. Зато удивился, увидев Манча на пассажирском сиденье рядом с Оливией. Лив и Манч вышли из седана.

— Познакомьтесь. Манч, Бенсон. Шейн Смит, до сегодняшнего дня известный нам как Маугли До.

Шейн кратко кивнул в ответ. Эллиот открыл машину, и Шейн запустил собак на заднее сиденье, забрался следом за ними. Манч заинтересованно проследил за ним взглядом и негромко сказал:

— Я, пожалуй, пересяду к вам в машину. Хочу это слышать.

Пару минут спустя они были в пути. Седан Лив следовал за ними, Манч сидел на пассажирском сиденье рядом с Эллиотом. В зеркальце над ветровым стеклом мелькали лицо Шейна и собачьи головы.

Эллиот перевел дыхание. Спросил, могут ли они поговорить, пока в пути — Шейн согласился. Можно ли включить рацию, чтобы разговор слышала Лив — Шейн сказал, что можно. Записывать тоже можно.

— Если честно, мне все равно, — добавил Шейн. — Я, наверное, начну с самого начала, да?

Шейн начал рассказ с Роуз Кимберли — та умирала от рака легких в Chilton Memorial, Нью-Джерси. Шейну, её единственному сыну, тогда было четыре года. Других родственников у Роуз не было, и Шейна временно поместили в приемную семью. Он виделся с матерью несколько раз в неделю и ничего особо не понимал. Кроме того, что скоро видеться они не смогут.

— Она все говорила мне, чтобы я не боялся, — пояснил Шейн. — Говорила, это все не страшно, но видно было, что она все-таки боится оставлять меня неизвестно с кем.

Готтольд Эберстарк, который занимался благотворительной деятельностью и волонтерской работой при госпитале, наверное, показался Роуз чем-то вроде подарка судьбы. Шейн помнил первые встречи с Готтольдом очень смутно, но тот казался мягким, спокойным, бесконечно терпеливым, бесконечно добрым. Пару месяцев спустя Готтольд и Роуз зарегистрировали брак, и Роуз успокоилась, когда поверила, что Шейн не останется один и неизвестно с кем. Её спокойствие передалось и Шейну.

— Я действительно тогда как-то успокоился, что ли, — сказал Шейн. — Только потом уже понял, что это было. Что Готтольд просто искал... ребенка, короче. И нашел одинокую женщину, которая скоро умрет и у которой был сын. И видимо, решил, что настал его звездный час. Что дальше было — ну, если вы видели запись, то вообще-то оно все понятно без лишних объяснений. Готтольд был совершенно двинутый. Я, опять же, не очень понимал, какого хрена происходит. Он очень любил всякие... ритуалы. Наказания. Видеозаписи тоже вот любил. Я в принципе приучился слушаться достаточно быстро — а бежал я всего два раза. В первый раз мне шесть было. Сам не знаю почему — испугался. Был вечер, холод стоял адский, я... как-то сорвался, наверное. Рванул в лес. Бежал, не разбирая дороги. Потом мне показалось, что Готтольд гонится за мной, я свернул с тропы, спрятался. Переждал. Потом снова побежал. Выбежал к дому — там жила соседка, миссис Браун. Мать-одиночка с двухлетней дочерью. Она увидела меня в таком состоянии — ну и... Усадила в ванну, начала отмывать, греть, чаем отпаивать, потом позвонила местному шерифу. Тот приехал сразу же. Вломился к нам в дом, собрал все видеозаписи, забрал и Готтольда. Жаль только, что был при этом в стельку пьяный, и жаль, что без ордера на обыск.

— Ясно, — хмуро отозвался Манч. — Видеозаписи не допустили к суду?

— Нет, конечно. Их даже смотреть, насколько я понял, не стали — адвокат сразу же вмешался. А со мной разговаривали — и миссис Браун, и прокурор. Даже судья забрал меня к себе в кабинет, спрашивал, что случилось. Говорил, если я скажу правду — они мне помогут. Я... — Шейн пожал плечами. — Я боялся. Мне казалось, что все происходящее — это какое-то огромное представление, которым руководит Готтольд, что он всегда рядом, что он слушает — что я буду говорить про него. Я клялся и божился, что это был не он, что он меня никогда не трогал, что это какой-то чужой человек... и просился обратно к Готтольду. А сам надеялся... впрочем, я не знаю, на что надеялся. Может, что все поймут и так, без меня. Но, короче, я их все-таки убедил. И меня все-таки вернули ему.

— Что было потом? — спросил Эллиот.

— Да... собственно ничего не было, — растерянно ответил Шейн. — Готтольд обрадовался, взял меня на руки и понес к машине. Шериф это увидел и стал стрелять — целился в Готтольда, но промахнулся, не то руки дрожали, не то меня боялся задеть. Почти сразу же его пристрелил другой коп... решил, что тот целился в меня. В итоге даже арест признали недействительным, запись удалили, опять же адвокат постарался. Единственное, что не вернули — это видеозаписи. Их отправили в архивы, пометили на уничтожение. Насколько я понял, адвокат окончательно отбрехал Готтольда, свалил все на покойного шерифа. Ну и Готтольд свои записи делал достаточно умно, как я уже потом понял. Его самого в кадре никогда не было — да и в доме он не снимал ничего.



— Ясно, — сдавленно отозвался Эллиот. — Потом?

— Потом — в Элдерриде никто ничего не знал, но люди нервничали. Кажется, миссис Браун пустила слух, что в лесу завелся маньяк, который охотится на детей. Сама съехала второпях с дочерью, потом еще несколько семей... Готтольд тоже решил не задерживаться. После этого мы жили в Монтане — в горах, тоже уединенное местечко такое... Мне даже казалось, что все неплохо стало. В смысле, — Шейн рассмеялся, — я же очень ласковый был. Приходил к нему в постель и ласкался, сам, а? Но потом что-то снова изменилось. Когда мне стало двенадцать. Наказания стали строже, сильнее, дольше длились. Я опять нихера не понимал. Мне только казалось, что он на меня злится за что-то, что я перестал его устраивать. Страшно стало. Мне даже казалось, что он меня может убить — хотя не знаю, с чего я это взял. Насколько я понимал, он снова готовился к переезду, куда — не говорил. Я нашел потом у него в документах билет в Тайланд — на одного. И все-таки сбежал, на этот раз — удачно. Автостопом, автобусами до самой Невады — я уже толком не помню, почему я рванул в Вегас. Может, мама что-то рассказывала. Что это очень такой... необычный город, она там работала, танцевала, когда мной забеременела. Когда меня подобрали на улице, я притворился ... короче, заторможенным. Сказал, что дату рождения не знаю. Фамилию тоже. Даже имя хотел взять другое — но не смог придумать. — Шейн хмыкнул. — Может, я и правда был заторможенным, и притворяться не надо было...

Они остановились в Спрингфилде на газозаправке. Шейн вышел из машины, вывел и собак, которые с удовольствием пометили территорию и попили воды из шланга. «Собак можно не бояться, кстати, — сказал Шейн Эллиоту и Манчу, — я их только брехать научил громко. А так — они только бросаются, если мне опасность грозит». Эллиот потрепал питбуля по огромной башке. Питбуля, как сообщил Шейн, звали Овертон, овчарку — Вегас.

— В Овертоне мне повезло, кстати, — сказал Шейн. — В смысле — был несчастный случай на работе, но я сам был виноват, если по совести. У меня начались какие-то припадки посреди белого дня, но я так и продолжал работать — и доигрался. Навернулся, ребра переломал, чуть не сгорел заживо, потерял два пальца на ноге, сотрясение мозга заработал. Профсоюз потом шум поднял, выбили мне компенсацию в полмиллиона с небольшим, и для других рабочих — новые правила безопасности, медицинские проверки в обязательном порядке, страховку улучшили. А я вот ... решил, что раз такие дела, поеду куда глаза глядят. Все-таки остановился в Элдерриде, не удержался. Если честно, была навязчивая идея — спалить тот дом... я бы даже сел за это, не пожалел бы. Уж очень хотелось — еще со школьных дней, я даже пожары устраивал, все представлял, как это все будет гореть ... а потом — приехал туда. Побродил. И понял, что все же я не обдумал это как следует. Что теперь там кто-то другой живет. И теперь — это просто чей-то дом. Я тогда заехал в Куинс. Подобрал двух щенков, дальше поехал. Вот и все, наверное. Теперь ты мне скажи, — Шейн посмотрел на Эллиота, — кто этот счастливчик, которого сразу же взяли и посадили за видеозапись? С чего решили, что она принадлежит ему? И за что его обыскивали?

Эллиот застыл на месте, судорожно обдумывая, как рассказать про Эвана — да так, чтобы Шейн, услышав о его первой судимости, не забрал собак и не дал обратный ход во Флориду.

Шейн пристально смотрел на Эллиота, наклонив голову.

Манч уже открыл рот, чтобы дать достойный ответ на вопрос, но Эллиот только мотнул головой — «молчи». Ответил сам:

— Эван — он... такой же, как ты. В смысле — история похожая с пятилетнего возраста. В восемнадцатилетнем возрасте у него тоже было что-то вроде припадка — только другого рода.

— С ребенком? — процедил сквозь зубы Шейн.

— Да. Эван провел три года в тюрьме. Он признал вину, не просил смягчения приговора. Год назад он вышел. После того как он вышел, он... жил правильно, за неимением других слов. Но когда эту запись нашли у него на камере, все, включая его самого, решили, что был еще один…

— Припадок? — зло бросил Шейн, не дав договорить.

— Да.

Какое-то время Шейн стоял молча, глядя себе под ноги, и выглядел как растерянный мальчишка, который неожиданно перестал понимать, что происходит.

— Что? — спросил Эллиот.

— Ничего, — буркнул Шейн. — Дальше поехали. — Он загнал собак на заднее сиденье, забрался следом. Раздраженно захлопнул дверцу машины.

Эллиот снова сел за руль и позволил себе выдохнуть с облегчением.

Манч оставался совершенно невозмутим — как ничего не было. Когда машина тронулась, он задумчиво сказал:

— Я все же хочу знать, как эта запись оказалась в цифровом формате на камере у Эвана.

— Не знаю, — хмуро отозвался Шейн. — У Готтольда все было сначала на обычных кассетах, потом — на восьмимиллиметровках.

— Хорошо, — продолжал размышлять вслух Манч, — перевести это в цифровой формат сравнительно несложно. Даже адресно-временной код можно подделать. Но если это снималось ручной видеокамерой VHS, почему мы этого не заметили? Её же держат на плече. Или — если она стационарна, где её тень?

— Восьмимиллиметровый камкордер был сравнительно небольшой, — ответил Шейн. — Меньше пяти фунтов весил. Иногда Готтольд его просто держал в руках — перед собой, смотрел на меня поверх камеры.

— Ясно. — Манч покосился на Эллиота. — Скажи, когда вам показали эту запись на камере Эвана, ты попросил сразу же показать тебе карту?

Эллиот вдохнул. Выдохнул. Сквозь зубы процедил:

— Нет.

— Жаль. То есть не факт, что ты бы отличил новую карту от прежней, но все же. Мне кажется, вам просто сменили карту. Вынули карту Эвана, вставили другую. Потом в пакет с вещественными доказательствами снова положили карту Эвана — уже с видеозаписью. Вас обыскивали четверо, да?

— Да, — сказал Эллиот. — Все, Манч, прекрати.

Манч понял и заткнулся, хотя Эллиот был почти уверен, что Манч не отказался бы обсудить все прямо сейчас, наплевав на присутствие Шейна.

Когда они уже подъезжали к городу, было полвосьмого утра. Эллиот потянулся к мобильнику, Манч перехватил его руку и сказал:

— Эллиот, хоть сейчас послушай меня ради разнообразия. Не пытайся поговорить с Эваном и доложить ему хорошие новости — потому что я уверяю тебя, если дела обстоят так скверно, как мне кажется, разговоры будут прослушиваться.

Эллиот оставил мобильник в покое. Через полчаса они были в Манхэттене.


* * *

В участке Шейна познакомили с несколько обалдевшим Крэйгеном. Потом Шейн давал показания — перед видеокамерой. Назвал имя, дату рождения, адрес. Спокойно признал видеозапись, изъятую у Эвана, как дело рук Готтольда Эберстарка. Вспоминал даты, события, имена. Вел себя вполне равнодушно — как кто-то, кто никогда не научился стыдиться. Или наоборот — разучился давно и навсегда.

Шейн лишь немного удивился, когда его попросили сдать кровь на ДНК и оставить отпечатки пальцев, но согласился и на это. Но все же счел нужным добавить:

— Вы вряд ли найдете что-нибудь от меня в том доме. Во-первых, двадцать лет все-таки, во-вторых, Готтольд все вычистил, когда мы уезжали. — Подумав, Шейн добавил: — Разве что в кухонном шкафчике — на внутренней стороне дверцы. Я там вляпался в свежую краску. Если не перекрашивали...

Потом Шейн все так же безразлично спросил Эллиота, не хотят ли они сделать снимок для следственных материалов. Эллиот не сразу понял, о каком снимке идет речь — понял только когда Шейн задрал рубашку и стала видна сеть иссиня-белых шрамов, очертания которых показались почти знакомыми.

— Эти были уже позже, — спокойно объяснил Шейн, — но все равно почти одна хрень; крест-накрест — это когда он злился... короче, если надо, фотографируйте себе, потому что сейчас я возвращаюсь домой.

— Мы можем тебе снять комнату в гостинице,— внес предложение Эллиот.

— Нет, — оборвал его Шейн. — С меня на сегодня хватит. Если будет суд и я буду нужен — снова приеду. Но сейчас я еду домой.

— Если ты подождешь до вечера, мы тебя довезем.

— Я не буду ждать, — отрезал Шейн. — Можете не везти — сам доберусь.

В итоге Шейна обратно во Флориду повезла Лив, заявившая, что посадить Шейна на автобус или отправить автостопом было бы просто скотством, после того как его выволокли из дома посреди ночи. Крэйген не счел нужным спорить. Шейн отреагировал на все это совершенно равнодушно — казалось, он не ожидал, что его будут везти домой.

Эллиот проводил их с Лив до выхода, на прощание протянул руку и сказал:

— Шейн. Извини, что так вышло. Во-первых, спасибо тебе, во-вторых, я дико рад, что тебя нашли и что ты — жив.

Шейн кратко кивнул ему в ответ. От рукопожатия, правда, отказался, заявив:

— Ты тоже извини. Людей я без необходимости трогать не люблю — лучше собак лишний раз поглажу.


* * *

— Тут проблема даже не в том, что нужно понять, кто виноват, — Манч заговорил, как только они с Эллиотом зашли в кабинет к Крэйгену, — видишь ли, когда речь идет о деле таких масштабов, понять бы — кто мог быть не виноват, кому еще можно доверять...

Крэйген какое-то время молчал, но было видно, что на этот раз он вполне согласен с Манчем. Потом он начал расспрашивать Эллиота: кто проводил обыск, кто нашел камеру, какие были реакции. Кто знал, что у Эвана была камера.

Эллиот вспоминал и рассказывал. О том, что у Эвана была камера, какая именно, с какой картой и где хранилась, мог знать любой с допуском в его файл — Эван сам заявил о камере своему наблюдателю.

Потом поговорили про обыск — Эллиот рассказал, что Такер был все время с ним. Манч сразу же счел нужным заметить: «Но это еще не значит, что карту сменили без его ведома!» Маркус отреагировал болезненно — и вряд ли притворялся. Это оставило Кинга и Дайсена, которые и заявили об обнаруженной видеозаписи.

— Но я все еще не понимаю мотив, — добавил Эллиот. — Кому это понадобилось? Почему Эван? Он ни во что не ввязывался, никому не переходил дорогу — разве что Аманде Лим, но это не в счет... — Эллиот все же рассказал про Аманду Лим и про отказ Эвана давать показания против копов, которые его снимали.

— Ты прав, — согласился Крэйген, — это не то, слишком сложно, чересчур изощренная месть за отказ давать показания. Возможно, это как-то и связано с тем случаем, но все должно быть гораздо проще. Ладно. Я сейчас просмотрю личные файлы Дайсена и Кинга, заодно попытаюсь загрузить их телефонные логи за сентябрь-октябрь. Эллиот, свяжись с адвокатом Эвана, введи его в курс дела. Манч…

Что поручили Манчу, Эллиот не дослушал — выскочив из кабинета, он уже набирал номер Онтарио Дрейка.

Онтарио Дрейк, прибывший в участок час спустя, чтобы ознакомиться с новыми фактами, был немало удивлен, но ничуть не смущен — казалось, смущение не входило в категорию возможных реакций на собственные ошибки. Даже когда Эллиот рявкнул на него и спросил, куда он смотрел за двадцать восемь тысяч, которые ему выплатили, Дрейк совершенно спокойно ответил:

— Я смотрел туда, куда вы мне сказали смотреть. Ни у вас, ни у Эвана не было никаких сомнений в фактах, и Эван был полностью уверен, что видеозапись принадлежала ему. Если бы хотя бы один из вас высказал малейшее сомнение, я бы заказал независимую экспертизу на карту и видеозапись, топографический анализ местности, да боже мой, я бы велел проанализировать совершенно все, от каждого камня на этом колодце до покроя джинсов на мальчишке. Но вместо этого вы меня попросили убедить суд в том, что совершенно вменяемый человек — безумен. Что удивительно, я почти этого добился.

Эллиот сбавил тон и спросил, как скоро можно рассчитывать на новый суд и на освобождение.

— Месяца два-три, если все пройдет нормально, — невозмутимо ответил Дрейк. — Месяц, если случится чудо.

— Слишком долго.

Дрейк согласился, что да — долго. И добавил:

— Но это претензия не ко мне.

Беседу с Дрейком прервал Крэйген, чтобы отозвать Эллиота и Манча обратно к себе в кабинет и сообщить о том, что успел узнать о Дайсене и Кинге. Два молодых амбициозных копа, только что заслужившие значки, они за последние полтора года провели семь арестов зарегистрированных и условно-досрочно выпущенных педофилов за хранение детской порнографии. Каждый арест завершился новым обвинительным приговором несмотря на то, что в пяти из семи случаев подозреваемые настаивали на своей невиновности.

Телефонные записи тоже удалось загрузить.

— Я хотел посмотреть, с кем Дайсен и Кинг беседовали перед каждым предстоящим арестом, — сказал Крэйген. — Имя Амелия Бланк тебе известно, я так понимаю?

Эллиот тупо уставился на Крэйгена.

— Погоди. Но она же — она сказала, что поможет, что помнит Эвана, что... да зачем?

Крэйген кисло улыбнулся и только сказал, что сейчас не время для домыслов.

Уже к вечеру, после рабочего дня, в участок прибыли Дайсен и Кинг — их Крэйген пригласил зайти для рутинной беседы о закрытых делах, в которых был заинтересован спецкорпус. Пока Манч миролюбиво беседовал с ними, устроившись в комнате для переговоров, прибыл и Такер. После непродолжительной беседы с Крэйгеном Такер удивил Эллиота тем, что сказал ему: «Хорошо поработал, Стейблер», — и даже согласился на то, чтобы разрешить Эллиоту присоединиться к беседе, вполголоса добавив:

— Создаст иллюзию того, что мы все на одной стороне. Не помешает.


* * *

Этими же словами Такер и начал беседу с Дайсеном и Кингом.

— Мы все на одной стороне — по крайней мере, я хочу в это верить. И я очень хочу верить в то, что вы не собирались создавать панику, тратить десятки тысяч человеко-часов и миллионы долларов общественных денег на поиски несуществующего ребенка. Сейчас мне важно понять, что случилось и каким образом мы оказались в этой удивительной ситуации.

Дайсен — тот, что был помоложе и говорил с Амелией Бланк реже, раскололся первым, неохотно буркнув:

— Действовали по списку.

— Списку зарегистрированных? — спокойно уточнил Крэйген.

— Нет. Другой список. Внутренний. Профилирование с помощью шкалы, созданной в ФБР — она определяет уровень риска по сумме баллов. Тех, кто набирает пятьдесят баллов или больше... — Дайсен пожал плечами и умолк.

— Вы находите способ отправить обратно под суд, — сказал Крэйген без видимого осуждения в голосе.

Дайсен кивнул и начал рассказывать. Бланк завербовала их с Кингом задолго до того, как они заработали значки — еще новобранцами. Дала доступ к архивам вещественных доказательств, из которых, не привлекая внимания, можно было извлечь все, что нужно. Чаще — просто порнографические журналы и кассеты, которые можно было подбросить во время обыска. «Это действительно было несложно, — добавил Дайсен, — у некоторых были изъяты сотни кассет, тысячи журналов — никто не обратит внимания на пропажу одного или двух, особенно если дело уже закрыто и апелляции закончились».

— Ясно, — согласился Крэйген, все еще храня спокойствие. — Откуда появились видеозаписи из дела Готтольда Эберстарка?

Оказалось, что эти видеозаписи были сначала помечены на удаление. Потом — извлечены из очереди на удаление, отложены для изучения в целях профилирования, но психиатры так до них и не добрались. Кассеты лежали в вещественных доказательствах — Кинг потратил немало часов на то, чтобы изучить, какие материалы хранились и где.

— Я просто начал составлять для себя каталог, — пояснил Кинг, — чтобы не метаться, когда нужно будет что-то... подходящее вытащить.

— Вот это, кстати, умно, — сказал Такер. — Очень умно. А вот пользоваться записями из дела Эберстарка — не очень. И я не понимаю, почему Амелия решилась на такой риск. Что, если бы кто-то узнал эти записи?

— Это была не Амелия, — неохотно признал Дайсен. — Она никогда не санкционировала ничего ... такого. Только то, что позволит обезопасить тех, кто набрал пятьдесят баллов или больше по шкале риска, на пару-другую лет. А это... уже мы сами. Когда мы впервые глянули на дом Паркса, увидели, что это то же самое место, что на видеозаписях Эберстарка, мы решили, что повезло. Ну и мы проверили: все, кто был вовлечен в это дело двадцать лет назад — их уже не было, и изначально мало кто знал. Проверили местность — там ничего не изменилось на первый взгляд. Тогда мы выбрали подходящий фрагмент записи. Где одежду ребенка нельзя было сразу опознать как из восьмидесятых, и...

— Ясно, — согласился Такер. — Хорошо. Но когда вы увидели, как далеко все зашло, когда вы увидели, что поисковики прочесывают лес, вскапывают землю, когда вертолеты летали вдоль реки, когда был объявлен межштатовый розыск, в конце концов — почему вы не нашли способ это остановить?

Дайсен и Кинг снова затихли.

Кинг прервал молчание первый:

— К тому времени Амелия уже знала. Ну и она с самого начала была в ярости — она не санкционировала ничего подобного. Но сказала, что придется это просто переждать — ставить список риска под угрозу нельзя.

Такер все еще оставался спокоен, и на его лице не отражалось ничего, кроме вежливого интереса.

— Чисто из любопытства, — добавил Такер, — как вы перевели видеозапись в цифровой формат? В домашних условиях это работа достаточно трудоемкая, не так ли?

— Техник помог, — ответил Кинг. — Покадрово. Разрешение свели до нужного. Почистили немного. Он иногда помогал с подобными штуками — перенести с видеокассеты на компактный диск, ну и мы же не единственные... да и Амелия — не единственная...

— Я хочу спросить про шкалу, если не возражаете, — вмешался в разговор Эллиот. — Можно?

Кинг неохотно кивнул.

— Каким образом Паркс набрал по ней пятьдесят баллов? Меня просто интересует сама шкала и пункты.

— Ну, там много пунктов, на самом деле, — сказал Кинг. — Вот так навскидку — про Паркса: возраст жертвы до двенадцати лет — это плюс пять баллов. Возраст жертвы до шести лет — это еще плюс пять. Отсутствие семейных связей — три балла. Предыдущие заявления об амнезии или помешательстве без присутствия органики — шесть баллов. Владение недвижимостью — четыре балла, если недвижимость в уединенном месте и без соседей — еще семь. Экспертные знания в области компьютеров, вычислительных сетей — Паркс набрал шесть.

— Итого — тридцать шесть баллов, — подвел итог Эллиот. — Что еще?

— Интимная связь с полицейскими или офицерами суда. По баллу за каждый случай. Десять баллов — за длительные отношения.

— Ясно. Благодарю за ответ, — глухо отозвался Эллиот и поспешно вышел из кабинета.


Манч нашел его в крибе — Эллиот сидел на краю койки и механически раз за разом набирал номер Дрейка, чтобы снова и снова попасть на автоответчик. Когда Эллиот заговорил, он все еще не отрывал взгляда от экрана мобильника.

— Я, ты знаешь, все думаю про Эвана — какой он был в прошлом июле. Августе. Десять месяцев назад. Он был — ну хорошо, он был немного ебанутым, что вообще-то вполне понято, если принять в расчет… да всю его жизнь, но он же был почти счастливым, он учился быть счастливым, он жил тихо, он так старался быть нормальным — и вот скажи, за что, блядь? За что?

Манч вздохнул, опустил голову.

— Если дом был проблемой, почему нам об этом не сказали — он бы даже спорить не стал! — продолжал говорить Эллиот. — Он бы его продал, переехал в город, купил что-нибудь другое; если проблема была в компьютерах — да почему нельзя было сказать сразу же, прежде чем он начал ходить на эти ебаные курсы, от которых все равно толку ноль — зачем это все, Джон, зачем?

Джон так и продолжал молчать, явно намереваясь просто дать Эллиоту выговориться.

— Ну хорошо, — устало добавил Эллиот, — хорошо. Но зачем тогда был этот бред про розу?

— Так и не понял, да? — мягко спросил Манч.

— Нет.

— Да низачем. Это было частью игры. Как ты врешь подозреваемым на допросе — чтобы уличить во вранье, оценить готовность к спонтанной лжи ради того, чтобы вызвать расположение....

Эллиот резко поднялся на ноги, сунул мобильник в карман.

— Блядь. Ладно, что уж теперь. Поеду к Дрейку в офис, готов поспорить, он все еще там.

Такер нагнал его на автомобильной стоянке — к тому времени Эллиот уже дозвонился до Дрейка и договорился о встрече.

— Стейблер, — окликнул его Такер, — ты действительно хорошо поработал на этот раз. Я думаю, это само собой разумеется, что тебе вернут значок, звание и...

— Такер, — оборвал его Эллиот, — ближе к делу. Чего тебе от меня надо?

— Мы задержали Дайсена и Кинга как существенных свидетелей. Ты — ты скажи адвокату Эвана, чтобы повременил с началом судебного процесса. Если это дело сейчас получит огласку, мы никогда не выйдем на остальных, кто участвовал в преступном заговоре. Все аресты педофилов и хищников за последние два года окажутся под подозрением.

Эллиот невесело улыбнулся — вот и еще кое-что прояснилось, это неожиданное почти человеческое отношение со стороны Такера и разрешение присоединиться к беседе с Дайсеном и Кингом... ничего неожиданного, на самом деле — просто попытка торга.

— Я понимаю, — спокойно согласился Эллиот. — Это действительно очень неудачно.

— Ты подождешь?

— Нет, конечно. Завтра в девять утра Дрейк подает запрос на новое судебное разбирательство.

Такер болезненно поморщился.

— Стейблер. Передай Эвану мои глубочайшие личные извинения. Я обеспечу вам беседу без прослушки — попроси его подождать хотя бы две недели...

— Я не буду его просить ждать даже лишних два часа, Такер, — оборвал его Эллиот. — Вопрос закрыт. Это все?

Такер смерил его холодным взглядом.

— Не командный ты игрок, Стейблер. Забыл, на чьей ты стороне?

Эллиот вполне равнодушно пожал плечами.

— Как ты сказал — иллюзия.

Такер умолк, явно что-то обдумывая. Эллиот ждал.

— Что я могу сделать, чтобы ты повременил с запросом на новый суд? — в конце концов спросил Такер.

— Найди способ выпустить Эвана завтра утром. Не оправдать — просто выпустить.

— Ты же понимаешь, что это невозможно! — взбесился Такер.

— Жаль, — сказал Эллиот. — Потому что единственное, что могло бы отвлечь меня завтра утром от присутствия в кабинете Дрейка — это необходимость забрать Эвана домой. И да, если бы его выпустили завтра — тихо, без огласки, то мы бы подождали. Правда. Пару недель, даже месяц. Сколько тебе нужно. И мы были бы тебе очень благодарны.

Такер глянул на него с нескрываемой ненавистью, резко развернулся и зашагал прочь к собственной машине.


* * *

Остаток вечера и начало ночи Эллиот провел в офисе Дрейка — в четырех кварталах от полицейского департамента. Они обсудили показания Шейна, Дрек сделал пометки, еще раз просмотрел видеозапись.

— Я еще подумал же, — тихо сказал Эллиот, — какой мальчишка обычный. Какое все — неприметное. — «Как будто мог быть откуда угодно. Как из «Останься со мной».

Дрейк безразлично кивнул.

— Стейблер, стесняюсь прерывать ваши терзания по этому поводу, но сейчас уже поздно. Что не поздно — это составить ваше официальное заявление по поводу того, как проходил обыск. — Дрейк пододвинул к нему ручку и бумагу.

К трем часам утра, когда Эллиот уже собирался возвращаться обратно в участок и попытаться выспаться, ему все-таки позвонил Такер, чтобы мрачно сообщить:

— К восьми утра будь в Тахазе. И будь добр, скажи Дрейку повременить с запросом.

— Серьезно, Такер? Не врешь?

— Не вру. Надеюсь, что даже не ошибаюсь.

— Хорошо. Где в Тахазе?

Такер фыркнул.

— Знаешь, Стейблер, если ты пропустишь их в Тахазе, тебе уже ничего не поможет. Скооперировался с федералами. Уже на мази — его должны забрать из Синг-Синга как существенного свидетеля. Федеральные маршалы доставят — они убедятся в том, чтобы их не отследили, и ты, пожалуйста, будь добр явиться без хвоста. Заметишь слежку — звони мне сразу же, изменим место. Мы все еще не знаем соучастников Амелии, не хотелось бы привлекать внимание. И, Стейлбер — если он сбежит до суда...

— Опомнись, — устало вздохнул Эллиот, — куда он побежит?

В заброшенном шахтерском городке Эллиот был в семь тридцать — когда небо над старым заводом уже окрашивалось в бледно-розовый цвет, словно медленно истончаясь до крови. Эллиот открыл дверцу, выбрался из машины, выдохнул, размял ноги и огляделся. Облака, как ватные волокна, вырванные из старой игрушки, тянулись вдоль озера к сизой горе шлака. Под ногами скрежетала рыжая галька, бурые волокна мертвой травы едва шевелились на ветру. Было тихо.

Эллиот повернулся спиной к машине. Посмотрел на озерную гладь, горящую застывшей синевой. На секунду-другую захотел о чем-то попросить — но не смог.

Он обернулся на шум машины — белый фургон подкатил к берегу и остановился в тридцати футах от машины Эллиота. Из кабинки выпрыгнул незнакомец в штатском, быстрым шагом приблизился к Эллиоту, потребовал бейдж и документы. Потом предъявил свои, отогнул край пальто — показал звезду, снова вернулся к фургону.

Эвана Эллиот увидел несколько минут спустя. В бледно-синих джинсах, серой толстовке, рабочих ботинках, Эван медленно брел по берегу озера, не оглядываясь. Время от времени спотыкался о булыжники, несмотря на то, что смотрел себе под ноги, опустив налысо выбритую голову. В правой руке он держал носочную обезьяну — бурый хвост игрушки волочился по земле.

— Эван, — окликнул его Эллиот, когда они сравнялись.

Эван остановился как вкопанный и посмотрел куда-то в сторону.

Белый фургон тронулся и покатил по дороге. Эллиот сделал шаг к Эвану, взял его за плечи. Ухватил за подбородок, заставил поднять лицо. Попытался заглянуть в глаза — не вышло, Эван щурился и время от времени покачивал головой.

— Эван, тебе объяснили, что происходит? — спросил Эллиот.

— Я еще подумал сегодня, — невпопад ответил Эван. — Что может быть... — Он нахмурился, не договорив.

— Это был не ты. Ты ни в чем не виноват.

Эван никак не отреагировал, только чуть сильнее сжал обезьяну в руке.

Эллиот взял его за плечи и повел к машине. Усадил на пассажирское сиденье, пристегнул ремнем, захлопнул дверцу. Обошел машину, сел за руль. Эван все еще сжимал обезьяну в руках и смотрел прямо перед собой. Потом все-таки снова заговорил, растерянно и негромко:

— Я еще подумал сегодня. Может, меня не будут все-таки сажать в колодец. Может, просто — если мне нельзя к людям, будет где-нибудь старый дом. Без электричества, все окна выбиты. А кругом — заросли ежевики, чтоб не пробраться... и я бы не старался выбраться. Честно. Я бы просто сидел — и смотрел на пчел. И вспоминал тебя. Так ведь тоже можно, правда?

— Эван, — еще раз повторил Эллиот. — Это был не ты. Понимаешь?

— Я не помню, — растерянно отозвался Эван.

— Ты не помнишь, потому что нечего помнить. Ничего не было. Маугли жив. Это был не ты.

Эван ему не ответил — просто опустил голову и принялся рассматривать носочную обезьяну.

Эллиот проследил за его взглядом. Ему улыбнулся ярко-розовый мягкий рот Нельсона.

— Хорошая обезьяна, да? — глухо спросил Эллиот.

— Да, — согласился Эван. — Ты был прав. Хорошо, что ты его принес. Я зря боялся, что его отнимут. Или порвут.

— Это хорошо.

— Ему вообще все обрадовались. Посмеялись. Мне даже Чарли разрешал его держать, когда... — Эван растерянно пожал плечами и не договорил.

Эллиот резко выдохнул. Глаза застилало красной пеленой, его колотило — от бешенства, от беспомощности.

— Эван. Ты ни в чем не виноват. Все закончилось, — еще раз попробовал Эллиот.

— Закончилось, — послушно повторил за ним Эван. — Да. Я надеялся, что оно закончится с тобой.

Эллиот отвернулся, судорожно сжал в руках руль, сунул ключ в зажигание.

Когда он вывел машину на US-25, Эван уже спал. Обезьяна, зажатая меж его колен, мерно покачивалась, улыбаясь розовым ртом.




* * *

Мокрое шоссе за ветровым стеклом блестело холодным лезвием клинка. Какое-то время Эллиоту казалось, что он не движется, а просто нанизан на эту дорогу — и она медленно, мучительно тянется через него, то и дело задевая острыми краями ребра, и если вдохнуть чуть глубже, то все развалится, распадется на куски — и он, и машина, и Нельсон. Эллиот сжимал руль в онемевших пальцах и заставлял себя дышать — спокойно и неглубоко, пока не отпустило. Потом уже оставалась только дорога, и Эллиот начал мысленно планировать остаток пути.

Остановку в Саратога-Спрингс или даже Гринфолл он отмел сразу же — не хотел рисковать быть узнанным, не хотел привлекать внимание к Эвану. В итоге он просто притормозил у первой же газозаправки. Побродил по рядам, взял два запакованных в целлофан пончика и два стакана зеленого чая. Когда он расплачивался, молодая кассирша посмотрела через его плечо и улыбнулась кому-то.

— Туалет ищете? Он сзади — не заперто. Только свет потом выключите.

Эллиот обернулся, чтобы увидеть Эвана за своей спиной — тот уже медленно ковылял к туалету, держа под мышкой Нельсона.

Эллиот расплатился, сгреб покупки в пакет и остановился у дверей. Дождался Эвана, и они вместе побрели к машине.

— Чай пока не трогай, — сказал ему Эллиот. — Слишком горячий. Ты голодный?

Эван отсутствующе мотнул головой и вскоре снова отключился.

Эллиот остановил машину полчаса спустя, когда решил, что чай должен был достаточно остыть. Разбудил Эвана, тряхнув за плечо, и взял за руку. Какое-то время просто держал его руку в своей, гладил холодные ладони. Тихо спросил:

— Все еще мерзнешь во сне?

Эван не ответил, но принял у Эллиота бумажный стакан с чаем. Не сопротивлялся, когда Эллиот заставил его сомкнуть пальцы вокруг стакана, и даже сделал несколько глотков. Потом Эван молча жевал пончик, изредка вытирая обветренные губы рукой. Эллиот все-таки заставил его допить чай, вытер дрожащие смуглые пальцы салфеткой.

— Где его похоронили? — неожиданно спросил Эван.

— Кого? — растерялся Эллиот.

— Маугли До.

— Господи. Эван. Он жив. Я же говорил — почему ты меня не слышишь?

— Я слышу, — тихо возразил Эван. Помолчав, добавил: — Я знаю, что жив. Я это тоже читал.

— Что? — снова не понял Эллиот.

— Что смерти нет, — тихо ответил Эван. — Я это знаю. Я просто хочу знать, где похоронили. Я бы... я бы... не стал туда идти. Я же знаю, что нельзя. Я бы просто на карте посмотрел. На бумажной карте. Без компьютера.

Эллиот молча забрал у Эвана пустой стакан и целлофановую обертку. Потянулся к нему, обнял за плечи. Обнимать было почти страшно — тело под мягкой тканью толстовки казалось иссохшим и истончившимся.

— Что же нам дальше с тобой делать, а? — спросил его Эллиот, не ожидая ответа. — В больницу бы тебя надо, если по-хорошему. Только видишь как — я уже боюсь тебя куда-то отпускать.

Эван действительно не ответил, только опустил голову и несмело потерся холодным подбородком о его пальцы.

Через пару часов Эллиот все же рискнул остановиться в маленькой забегаловке «Мышиная нора» в пяти километрах от Олбани. Вытащил Эвана из машины и, придерживая за плечи, провел внутрь. Внутри было чисто, уютно, обставлено, что называется, в сельском духе — неотесанные столы и грубые скамьи. На стенах в рамках висели пожелтевшие от времени рекламные флаеры Будвайзера.

Кроме них двоих в «Мышиной норе» никого не было. Эллиот усадил Эвана рядом с собой на скамью, все еще придерживая за плечи. Официантка покосилась на обезьяну, но никак не откомментировала. Эллиот пролистал меню, заказал макароны с сыром на двоих.

— Знаешь, — сказал Эллиот, когда они снова остались вдвоем, — в этом есть что-то ужасно неправильное. Макароны с сыром вот. Четыре сорта сыра, макароны из органик-пшеницы — и никто не понимает, что самые правильные макароны с сыром должны быть сделаны с сырным порошком и иметь легкий привкус картона...

Эван робко улыбнулся в ответ.

— Впрочем, за флаеры Бада я готов простить все, — продолжал говорить Эллиот. — Помнишь, ты мне пиво покупал в «Утенке»?

— Да, — едва слышно отозвался Эван. — А дом...

— А что дом. Дом все там же. Я ничего не стал менять. Все как ты оставил.

Эван втянул голову в плечи и опустил взгляд.

— Ты чего? — Эллиот потрепал его по плечу, снова притянул к себе.

Эван молчал очень долго, о чем-то размышляя. Потом едва слышно сказал:

— Давай мы сейчас с тобой выпьем?

— Давай, конечно, — со вздохом ответил Эллиот. — Я думаю, нам с тобой уже вряд ли что повредит.

Они выпили по «Будвайзеру», съели макароны с сыром. По очереди сходили в туалет. Эван начал улыбаться, пьяно, сыто и счастливо, когда Эллиот расплатился и повел его к машине.

— Ты знаешь, — нетрезво сказал ему Эван, пристегиваясь ремнем, — я тут подумал еще — если ты про больницу, то не бойся.

— Чего не бойся? — спросил Эллиот, покосившись на Эвана.

— Не бойся меня отдавать. Это как ты говорил. Нестрашно. — Смуглые пальцы сжались вокруг тряпичной игрушки. — Я же только в твоих руках — обезьяна и Нельсон... а если так, то все равно.

Эллиот молча надавил на газ. Серая дорога снова толкнулась под сердце острием ножа, но на этот раз едва ощутимо. Не то края притупились, не то ребра начали привыкать.

До дома в Элдерриде оставалось меньше часа езды. Какое-то время Эллиот молча вел машину в Кэтскиллс, потом резко свернул на восток.

— Ты это совсем зря, между прочим, — растерянно сказал Эллиот, глядя перед собой. — Ты и без меня вот... вполне себе... самоценная обезьяна. Вполне себе обезьяна. Да.


* * *

Эван молчал остаток пути — и не спрашивал, кому Эллиот посылает смс-ки, что ему отвечают. Не спрашивал, куда они едут и зачем. Эллиот не знал, оттого ли это, что Эвану было все равно — или он просто не замечал дороги и не замечал, где именно они останавливались, чтобы отлить и купить очередную банку колы.
К дому на Честер-Уэй во Флориде они подъехали к семи вечера. Эван выбрался из машины, привычно держа Нельсона под мышкой. Растерянно огляделся, увидев тропу, исчезавшую в зарослях малинника. Эллиот прихватил его за плечи, развернул и подтолкнул к тропе, и Эван послушно побрел в заросли, не останавливаясь, пока они с Эллиотом не остановился у ворот.

Эллиот постучался — во дворе сразу же загавкали собаки. Эллиот толкнул ворота — было не заперто, и они с Эваном зашли во двор. Сразу же загорелись фонари. Вегас и Овертон продолжали гавкать. На пороге дома стоял Шейн — увидев Эллиота и Эвана, прикрикнул на псов и кивнул Эллиоту.

— Смотри, — Эллиот подтолкнул Эвана в спину. — Это — Маугли До.

Эван долго смотрел на силуэт в дверях дома, потом растерянно сказал:

— Он взрослый...

— Он — да. Видеозапись была с восемьдесят пятого года, Эван. Ты ничего не сделал Шейну. Ты не мог. А он — он, как видишь, живой.

Эван повернул лицо к нему и неуверенно улыбнулся.

— И почти с волками...

— Да, — согласился Эллиот. — Почти. — Он подтолкнул Эвана в спину. — Давай. Иди, познакомься.

Эван послушно побрел по дорожке к дому, не выпуская Нельсона из рук, не обращая внимания на собак. Эллиот шел за ним следом. Остановился, встретившись взглядом с Шейном.

Шейн какое-то время смотрел на Эвана, потом протянул ему руку.

— Шейн Смит. Вообще-то должен быть Шейн Кимберли, по матери. Но я все никак не соберусь сменить фамилию. Двадцать лет назад, когда мне было шесть, мы с отчимом жили в том самом доме в Элдерриде, где сейчас живешь ты. Вот и все.

Эван сжал его ладонь в своей.

— Ты... у тебя все хорошо?

— У меня все хорошо, — спокойно ответил Шейн. — Видишь, школу закончил, поработал на нефтяной скважине, собак завел, даже дом купил. Осталось только дерево посадить, да?

Эван нахмурился, собираясь с мыслями. Потом неуверенно добавил:

— Я… я рад. Я молился же. Очень просил, чтобы ты был живой. Хотя, конечно, уже было поздно.

— Да почему же, — пожал плечами Шейн, — кто ж его знает, как такие штуки работают. Может, мне в девяносто первом не дали помереть, потому что знали, что за меня пятнадцать лет спустя будут так просить. И станут искать всей страной. Короче, спасибо. А если вдруг начнешь сомневаться, живой я или нет — так я всегда здесь.

Шейн проводил их за ворота. Эван выдохнул, когда защелкнулся засов за его спиной.

Эллиот обнял его за плечи и притянул к себе. И спросил:

— Все?

— Все, — согласился Эван.

Они вместе нырнули в заросли малинника.

Уже в машине, пристегиваясь ремнем, Эван спросил:

— А роза? Почему я не помню розу?

— Потому что её не было, — сказал Эллиот, выводя машину на дорогу. — Завтра расскажу, когда начну соображать. А на сегодня хватит с нас, правда?

— Правда, — снова согласился Эван.

— Вот и отлично. А сейчас — спи. Обезьяна бесценная.

— Самоценная, — Эван улыбнулся уголком рта.

— Это само собой.


В Элдеррид они вернулись уже после одиннадцати. Эван все еще спал, и когда машина остановилась на подъездной дорожке, не проснулся — только пошевелился во сне и снова прижал Нельсона к груди. Какое-то время Эллиот молча смотрел на него и розовогубую обезьяну у него в руках.

Будить Эвана Эллиот не стал, просто отстегнул ремень, выволок из машины на руках и понес к дому. Дальше все действия были механическими, бездумными: он кое-как открыл незапертую дверь, втащил спящего Эвана внутрь, затащил в спальню, свалил его на кровать, как сверток с покупками. Грохнулся следом и сам — как только сбросил пальто на пол и снял ботинки. Эван замычал, когда Эллиот начал стаскивать с него толстовку. Перехватил обезьяну и, извиваясь, заполз под одеяло, как был, прямо в ботинках.

— Разуйся, — буркнул Эллиот, забравшись под одеяло следом за ним.

Эван снова покопошился и минутой позже выбросил ботинки из-под одеяла.

— Джинсы сними.

Эван резко, со всхлипом выдохнул. Эллиот услышал, как расстегивается молния на джинсах.

В ушах шумело. Сердце колотилось в груди как бешеное. Усталость накатывала темными волнами и сразу же отступала, прежде чем Эллиот мог провалиться в сон. Ему казалось, что через него все еще бежит дорога с острыми краями.

— Не надо, — сдавленно попросил Эван, выкидывая джинсы из-под одеяла, — только не надо сейчас, завтра, завтра, пусть это будет завтра...

Голос Эвана отдался в висках тупой болью, протянувшейся по шее и вдоль позвоночника.

— Тихо, — сказал Эллиот, и Эван сразу же умолк.

Эллиот потянулся к нему, прижался ртом к налысо выбритому затылку, губы скользнули по толстым шрамам.

— Я же не буду, — тихо сказал Эллиот. — Ты что же, а? Я просто вот... видишь. Не хотел, чтобы ты спал в джинсах. И обнять хотел. И все.

— Ага, — на выдохе отозвался Эван

— Можно?

— Да...

Эллиот снова прижал его к груди, ткнулся носом в горячую шею. Сунул руку под майку — вышло неловко, но он все-таки начал гладить его. Просто водить рукой по спине, ощупывая выступающие позвонки, водить ладонью по лопаткам. Эван лежал неподвижно, вытянувшись на кровати в полный рост. Эллиот гладил, прислушивался к тому, как постепенно выравнивается дыхание, чувствовал, как расслабляются напряженные плечи. И все еще гладил.

Провел пальцами по ребрам, потом по груди — кожа под ладонью была горячей. Гладкой. Стало снова страшно, Эллиот не сразу понял почему — просто продолжал машинально водить ладонью по разгоряченной коже.

— Я думал, у тебя будет шрам, — сказал Эллиот.

Эван не ответил.

— Эван, — растерянно забормотал Эллиот, пытаясь подавить нарастающий безотчетный ужас, — мне говорили, ты пытался... ты говорил, что пытался ткнуть себя в сердце... должен же был остаться шрам, да?

— Не надо, — слабым голосом отозвался Эван, — не надо сейчас, завтра...

— Эван. Господи. Если ты не хочешь, чтобы я сейчас окончательно ебанулся, просто скажи. Где он, почему я его не чувствую? Или я все-таки съехал с катушек? Или — что?

Эван резко выдохнул и перехватил его руку и направил, заставляя ладонь скользить по груди, по животу, потом ниже — под резинку трусов. Эллиот замер, когда его пальцы нащупали неровную бугристую рубцовую ткань в паху — и больше ничего. Эллиот сжал пальцы, и Эван тихо всхлипнул.

Ужас прекратился. Дорога с острыми краями, до сих пор бежавшая через него, выскользнула и кончилась, оставив за собой пустоту.

— Все? — едва слышно спросил Эван.

— Все, — согласился Эллиот, охватив его поперек груди. Пальцы наткнулись на тряпичную игрушку. Свободной рукой он мягко погладил Эвана между ног. — Все. Прости.

— Ага.

— Правда, прости — но все-таки хорошо, что сейчас, не завтра. Понимаешь? — Эллиот смутно подозревал, что несет какую-то бессвязную чушь, но все-таки пытался договорить. — Уже нечего бояться друг с другом, видишь, и раз уже нечего, господи, можно просто спать... вместе... и никаких, блядь, завтра.

Эван молча выпустил Нельсона из рук. Шмыгнул носом, заворочался под одеялом, повернулся к Эллиоту лицом. Мягко коснулся губами его рта. Эллиот снова обнял его — охватив руками и ногами, притянул к себе что было сил. Когда он засыпал, Эллиоту казалось, что его тело стало гнездом, в котором копошится птенец.



***

Утро следующего дня прошло как в тумане. Они провалялись в постели до полудня — изредка просыпались, по очереди брели в туалет отлить, потом возвращались, чтобы начать обниматься. Эван ласкался — сначала неуверенно, потом, осмелев, начинал трогать, но почти сразу же переставал, словно снова устыдившись. Эллиот продолжал гладить его по спине, потом потрогал ягодицы через трусы, и Эван сразу же перевернулся на живот, приподняв бедра. Эллиот молча похлопал его по заднице, провел ладонью по спине, поцеловал в шею. И грешным делом подумал, что ему, кажется, уже похер, насколько Эван ебнулся в Синг-Синге и насколько он сам стал невменяем за последние семь месяцев. И что если даже — можно же будет просто жить вот так, телом к телу, не говорить, не думать, просто трогать друг друга и немного жалеть.

— Все еще жалеешь, да? — сквозь сон спросил Эван.

— Да, — согласился Эллиот.

Это была какая-то другая жалость. Как понимание потери или как тихая память о том, чего не стало. Эллиот целовал Эвана в шею, трогал горячую спину — и помнил. Помнил какое-то другое тело, здоровое, налившееся силой, почти счастливое. И то, как Эван тянулся к нему, дрожал под его рукой, заходился от восторга, просил «сожми посильнее» — тоже помнил. Но старался не думать.

К полудню Эллиот выбрался в ванную. Дверь оставил открытой, набрал в ванну воды, забрался и просто сел, подтянув колени к груди. Как тогда — когда вернулся домой после трех недель безумия. Снова вспомнил, как плыли перед глазами красные пятна и тянулись белесые нити. И как Эван погладил его ладонью по мокрым волосам...

Эллиот обернулся, когда услышал шорох за спиной. Эван топтался, робко заглядывая в дверь.

— Отлить надо? — спросил Эллиот.

— Нет. — Эван немного смутился. — Я просто...

— Залезай.

Эван вспыхнул, но сделал шаг вперед. Повернулся к Эллиоту спиной, поспешно стянул трусы и забрался в ванну, устроившись у него между ног. Эллиот снова ткнулся носом ему в шею. Поцеловал в затылок. Потом зачем-то потрогал за оттопыренные холодные уши, провел ладонями по шее до плеч. Эван опустил выбритую голову, и Эллиот начал водить большим пальцем от лба до затылка по едва ощутимой щетине на голове. Эван сидел тихо, едва дыша, не шевелясь. Эллиот потянулся вслепую, ухватил с борта ванны бутылку шампунем и капнул Эвану на темя, заставив вздрогнуть.

— Зачем? — тихо спросил Эван. — Волос-то нет пока...

Эллиот втер ладонью шампунь ему в голову.

— Вот не говори. Сплошная экономия с тобой. Во всех смыслах.

Прозвучало это странно — не то слишком горько, не то слишком устало, и Эван снова притих. Эллиот захотел извиниться — потом передумал. Включил душ и заставил Эвана подставить голову под струи воды. Потом, откинувшись на спинку ванны, больше не трогал — просто смотрел, как мыльные потеки ползут по смуглой коже, как Эван тихо моется и плещется у него между ног. В этом было что-то умиротворяющее.

С некоторым сожалением Эллиот все-таки выбрался из ванны первый. Вытерся наспех полотенцем и, как был, голый протопал на кухню. Открыв холодильник, долго пытался вспомнить, сколько дней картофельной запеканке и ячменному супу, которые он получил в дар от Хью. И немало удивился, когда понял, что с тех пор прошло всего два дня.

— Ты голодный? — спросил Эллиот, не оборачиваясь.

— Ага, — тихо ответил Эван уже из спальни.

— Хватит валяться. Выбирайся, одевайся. И мне одежду принеси. Поедим, пройдемся — потому что иначе потом всю ночь не будем спать.

Они поделили запеканку и суп на двоих. Эллиот почти силой выволок Эвана во двор, нахлобучив на него шерстяное пончо от О'Конноров. Они посидели на крыльце, сгрызли одно яблоко на двоих, передавая его друг другу. Эллиот уже было собирался забросить огрызок в заросли ежевики, но Эван перехватил его руку и отнял огрызок. И доел все, вместе с зернами.

— Тебя никогда не пугали, что у тебя яблоня из пуза вырастет? — не удержался Эллиот.

— Нет, — тихо отозвался Эван, глядя перед собой. — Меня вообще никогда не пугали.

Эллиот вздохнул, ухватил его за локоть, заставил подняться на ноги. Они вышли на задний двор — Эван невесело усмехнулся, увидев перекопанную лужайку и котлован на месте колодца.

— А говорил, ничего не стал менять, — хмыкнул Эван.

— Это не я. Это были специалисты по ландшафтному дизайну за государственный счет. Скажи, правда глаза радуются?

— Блядь. Не то слово. Как ты тут жил? Пока ты… пока ты думал, что я — что я это сделал, здесь...

— Не знаю, — признался Эллиот. — Мне кажется, я вообще не жил.

Потом они шли в лес, по тропе и налево, до обрыва. Эллиот рассказывал Эвану о том, что случилось. Об Амелии Бланк, о списке риска, о Дайсене и Кинге. О том, как искали ответы, как все-таки взяли след. И о том, что в итоге рассказал Шейн. Эван выслушал спокойно. Вопросов не задавал, просто рассеянно и немного растерянно кивал в ответ. Кажется, все понял и просто прижался к Эллиоту, неловко и неуклюже — скорее, просто слегка толкнул плечом.

Эллиот обхватил его за плечи и повел обратно к дому.

Уже на пороге Эван остановился, отстранился и тихо сказал:

— Давай сейчас, что ли. И прямо здесь.

— Что? — не понял Эллиот.

— Говорить дальше. Я же вижу — ты... Ну и, — Эван слегка поморщился, — надо, наверное. Да?

— Надо, — неохотно согласился Эллиот.

— Хорошо. Но давай здесь. Я не хочу это... домой. Пусть мы просто поговорим — и оно останется за порогом. Ладно?

— Ладно.



— Говори тогда, — не глядя на него, сказал Эван. — Ну — или спрашивай.

— Ты как? — Эллиот произнес первое, что пришло в голову.

— Ты знаешь, ничего в целом, — ответил Эван. — То есть я все еще хочу забраться под одеяло и обнять Нельсона, но... видишь — хожу вот. Без игрушки. Совсем как взрослый мальчик. Ну, — Эван хмыкнул, — или взрослая девочка.

— Не надо, — глухо попросил Эллиот.

— Не буду, — согласился Эван. В его голосе не было ни горечи, ни обиды.

— Прости.

— Да брось. Мне кажется, нам уже сильно поздно становиться обидчивыми.

— Нет. Просто — прости.

— За что еще? — удивился Эван.

— За все. За то, что думал, что со мной тебе будет лучше. За то, что пришел, когда не звали. За то, что считал, что знаю лучше, за то, что пихал в твою жизнь то, что считал нужным. Компьютеры эти блядские... и…

— Ты считаешь, что без тебя мне было бы лучше? — уточнил Эван.

— Я знаю, что без меня было бы лучше.

— Ты приходил ко мне.

— Блядь. Если бы не я, вообще не надо было бы приходить, понимаешь? Тебя бы никогда не посадили!

Эван вздохнул.

— Наверное. То есть я понимаю, что меня выделили благодаря связи с тобой. Но в этом ты все-таки не виноват.

Эллиот зло усмехнулся.

— Помнишь, что ты сказал, когда эту запись у тебя обнаружили?

Эван не ответил.

— Ты сказал: «Этого не было, это был не я, я не мог». Ты помнишь, что я тебе на это ответил?

Эван кивнул и едва слышно сказал:

— Ты попросил меня попытаться вспомнить.

— Да. И я все-таки охуенно на тебе сэкономил, Эван. На том, что обычно дают друг другу — но в твоем случае, видишь, вышла экономия. На доверии. На понимании. И если бы я поверил тебе сразу же, что это был не ты — ты бы тоже не сел. Любой бесплатный адвокат бы тебя вытащил — потому что оспаривал бы факты, а не пытался выставить тебя невменяемым. И может… может, ты даже не стал бы...

Эван коснулся ладонью его рта. Как погладил — и Эллиот просто прижался губами к холодной ладони. И еще раз шепнул:

— Прости.

— Все еще не за что. Но слушай. Про то, что лучше без тебя...

— Да, — вздохнул Эллиот.

— Я понимаю, что в том, что случилось, моего выбора почти не было, — сказал ему Эван. — Но если бы был, если бы мне было дано выбирать между тем, как оно вот вышло, но с тобой, или — какой-то более или менее нормальной жизнью, с хуем и яйцами и без повторного пребывания в тюрьме, но без тебя, — я бы все же выбрал ту жизнь, где был бы ты.

— Да? — тихо спросил Эллиот, не очень понимая, верится в это или нет.

— Да. Знаешь же... это тоже как царство небесное. Лучше туда — без глаза или без руки, чем... когда вроде бы все на месте, а ты ... ты просто... — Эван обреченно махнул рукой.

— Я должен был верить в тебя, — повторил Эллиот.

— Откуда? — устало спросил Эван. — Вот откуда, а? Мы только-только начинали узнавать друг друга. Ты не знал меня. Блядь. Я сам себя не знал. — Эван снова покачал головой. — Зато я знаю сейчас. Это... знаешь... немного как медведя разорвать. Чтобы посмотреть, что внутри. И выяснить, что ничего страшного — просто вата, которой уже двадцать лет.

Эллиот молча слушал, пока Эван продолжал говорить:

— Ты зря думаешь, что это была какая-то истерика — то, что я с собой сделал. Я на самом деле это вполне спокойно продумал... Напился как следует — почти до бесчувствия. Взял из морозилки блок льда, нож. И пошел к обрыву над рекой. Подумал, что не стоит это делать дома... а еще — я подумал, что надо. Что — вдруг выпустят. Нельзя рисковать. Надо, чтобы наверняка, говорили, — Эван пожал плечами, — говорили, проблема в сексе — ну и... Но ты знаешь, — добавил Эван, — ты постарайся не жалеть, если можешь. Я не жалею — вернее, я жалею только когда вижу твоё лицо. И понимаю, что я у тебя что-то забрал. Тогда — да. Тогда мне становится жаль. Немного.

— Немного? — эхом отозвался Эллиот.

— Немного, — повторил Эван. — Потому что есть только одна штука в моей жизни, которую я хочу даже больше, чем тебя. Это — знать, что я способен жить, не причиняя зла. И теперь я знаю. Не потому, что мне нечем — а потому что... потому что когда оно подошло к обрыву, я все-таки выбрал не себя. И мне кажется, это тоже как ты говорил: я смотрю на свою жизнь — и чудовища нет. И мне не жаль...

Эллиот отрешенно кивнул.

— Без глаза, без руки?

— Как-то так, да. — Эван поежился, поправив шерстяное пончо на плечах. Поднялся на ноги, ухватил Эллиота за руку, потянул следом за собой. — Слушай. Пойдем уже в дом, а? Я не знаю, как у тебя, но у меня за дверью царство небесное, обезьяна из носка, и я даже вроде бы видел банку с вареньем.

Эллиот прижался щекой к его руке.

— Ты иди. Я сейчас еще немного посижу здесь — и тоже приду.

Эван скрылся за дверью.

Эллиот еще долго оставался на крыльце, потеряв счет времени. Перед глазами рябило — то и дело всплывали бессвязные картинки. Рыжая галька, бурая трава, стены Синг-Синга, заросли малинника рядом с домом Шейна, стройка, где раньше работал Эван. «Дом Ангелов». И — дороги, бесконечно длинные, бесконечно надежные, которые держали все это вместе, превращая в единое целое, не давали разойтись, развалиться на куски.

То и дело ему начинало казаться, что он плачет. Тогда он тер уставшие глаза — слез не было. Только огненное пятно солнца медленно тонуло за кронами деревьев, и длинные тени тянулись к лесу.

Когда стало холодно, Эллиот зашел обратно в дом. На кухонном столе увидел открытую банку с вареньем, из которой торчала ложка. Эллиот усмехнулся и отправился в спальню. Какое-то время просто стоял на пороге, смотрел на очертания спящего тела под одеялом — из-под одеяла торчала только смуглая рука, согнутая в локте.

Эллиот разделся, нырнул под одеяло — и восхитился тому, как сразу стало тепло. Сгреб в охапку Эвана — голого, теплого, сонного, ничего не соображающего. Поцеловал в шею, шепнул на ухо:

— Люблю.

Эван обмяк в его руках, спрятав лицо у него на груди.


* * *

— Ты знаешь, что странно? Я думал, что если этого не станет — я стану почти другим человеком, то есть тело вообще перестанет хотеть — а вышло так, что ничего не изменилось. Вообще ничего. Ну, кроме того, что я возбуждаюсь реже и не кончаю, но в остальном же... я все еще думал о тебе — точно так же, как всегда. Я вспоминал. Я хотел. Я даже хотел того же, что и раньше, понимаешь? И все еще хочу. Все еще — просто чтобы можно было почувствовать себя твоей...

— Вещью?

— Да. Блядь. Да. Хорошо, что я напился все-таки — трезвым я бы вряд смог сказать... Знаешь... я просто всегда чувствовал себя вещью. С Чарли и другими — просто резинкой, в которую можно спустить и выбросить потом. С мисс Драйзен и отцом Тумоло — я чувствовал себя цифровой камерой без карты. Внутренней памяти очень мало — и на меня все пытались что-то записать, но не хватало места. С теми копами, про которых я рассказывал — это... как будто я был домашними тапочками. Дырявыми, с оторвавшейся подошвой — но удобными. Которые не выкинут без нужды, в которые можно просто сунуть ноги после работы — и которые немного жаль менять.

— А со мной?

— А с тобой... с тобой я всегда менялся, мне кажется. Когда ты впервые пришел ко мне домой, нашел меня... я чувствовал себя старой временной капсулой. Которую похоронили черт знает сколько лет назад, и ты её нашел. И только ты можешь понять, что там у неё внутри, я очень хотел, чтобы ты меня просто взял и грохнул и разбил — и чтобы тебе понравилось то, что внутри... Когда ты приходил ко мне в Синг-Синг, я чувствовал себя плюшевым кроликом — ты же читал «Кролика»?

— Да.

— Вот. Когда он был уже весь грязный и в заразе, потому что его держал больной ребенок — его бросили в огонь... но он вышел из огня, он превратился в настоящего кролика. Живого. Когда ты приходил ко мне — было точно так же. Я выходил к тебе — и казалось, что я выхожу из огня и становлюсь живым кроликом. На час. А потом — потом нужно было снова возвращаться в огонь, снова выходить оттуда грязным и заразным... ты знаешь, я ведь не плакал, когда — с ними. Орал — да, было дело. А плакал — только когда ты приходил…

— А потом?

— А потом... когда я вспоминал, как ты за мной пришел, чтобы забрать домой — я чувствовал себя... знаешь. Американским флагом. За которым пришли солдаты черт знает куда. В Антарктиду, на луну, на отнятую территорию. Пришли, свернули, чтобы забрать домой.

— Сейчас?

— Сейчас я не знаю... но это что-то очень хорошее. И я хочу — больше. Не в смысле — хочу чего-то определенного, а просто мне кажется, ты не берешь то, что ты сам хочешь — и если так, мне жаль. Мне правда жаль, потому что я все еще могу — я могу все, не просто дрочить тебе по утрам, не только обнимать, я могу все, что ты захочешь, понимаешь?

— Понимаю.

— Не веришь?

— Верю. Просто я не хочу, чтобы ты стал...

— Так я и не стану. Ни рваными тапками, ни резинкой. Ни цифровой камерой без карты. С тобой — не стану.

— Потому что я такой охуенно добрый и чуткий?

— И это тоже. И потому что я сам хочу, чтобы ты у меня брал.


* * *

После этого разговора прошло еще четыре месяца — пролетели почти незаметно, и Эллиот подозревал, что годы спустя запомнит их только по основным событиям.

Дети, которые приехали в Элдеррид сами и встретили Эллиота в «Грязном утенке». Эллиот заказал им гамбургеры и сидел молча, не зная, что сказать. Потом просто сказал, что любит. Домой к себе не звал — но они и не просились.

Хью, который пришел навестить с Амандой и Крейгом. Принес еще одну банку ежевичного варенья и вторую носочную обезьяну в пару Нельсону — которая до поры до времени оставалась безымянной. Крейг все еще просил пострелять, в конце концов Эллиот просто дал подержать ему разряженный револьвер, на что Крейг неохотно сказал, что это все же лучше, чем ничего. Потом Хью долго говорил с Эваном. Что-то рассказывал и объяснял, что-то спрашивал, внимательно слушал — разговора Эллиот не слышал. Ничего толком не слышал, пока Хью не подозвал Аманду и с улыбкой спросил:

— Косичку хочешь?

Аманда строго сказала, что не хочет. И даже процитировала что-то о том, что женщине надо украшать себя не плетением волос.

— Научил же на свою голову, — хмыкнул Хью. И мягко добавил: — Не бойся. Много ли он наплетет.

Такер, который пришел в мае, лично извинился перед Эваном и попросил подождать еще немного. Эван принял извинения и сказал, что будет ждать сколько нужно.

Онтарио Дрейк, который пришел неделей позже, впервые потеряв спокойствие, наорал на Эвана, потом на Эллиота, взял телефон Такера и ушел, хлопнув дверью. Вернулся еще через неделю с деловым костюмом на вешалке и новыми ботинками, которые швырнул Эвану, велев немедленно переодеться. Потом загрузил Эвана в машину и увез, бросив Эллиоту — «вас все равно не пустят».

Эвана Дрейк вернул домой только к вечеру — немного обалдевшего, но вполне довольного жизнью. Состоялся закрытый суд, на котором Эвана оправдали. Заодно Дрейк выторговал удаление записей судимости и удаление из списка взамен на согласие не предъявлять иск полицейскому департаменту и штату Нью-Йорк.

— Можно было бы, конечно, повозиться, — буркнул Дрейк, — но слишком много возни за слишком малую сумму денег. Зато Амелию Бланк и её соучастников я вычищу до дна, как только Такер с ними покончит.

— Не надо, — неуверенно сказал Эван.

— А. Дыру во дворе, значит, сам закапывать будешь? Вручную? — желчно поинтересовался Дрейк. — А за прекрасную Амелию можешь не беспокоиться, там, куда она идет, пенсионный фонд и бунгало в Вермонте ей все равно не потребуются.

Обещанные деньги появились к концу июля. К тому времени Эллиоту уже вернули значок и звание, выволокли обратно на работу и даже выплатили разницу в жаловании за предыдущие полгода — круглой суммой, после чего Эллиот расплатился с Кейти и Майклом за адвоката и привел задний двор у дома в божеский вид. Дом попытался переписать обратно на Эвана, Эван отказывался, тогда Эллиот вздохнул и сказал «давай вместе» — на это Эван согласился. Эван тоже вышел на работу — устроился подмастерьем у электрика. Учиться пока не учился — но говорил, что вот-вот.

Когда появились деньги с вычетом гонорара Дрейка, Эван впал во что-то вроде депрессии. Не ныл, не жаловался, просто стал молчалив и не вступал в разговоры. Потом все-таки буркнул: «Да ничего я. Просто противно очень — ну и я же говорил, не надо. Сделай с ними что-нибудь, а? Что захочешь. Себе возьми, вложи куда-нибудь, детям отдай, только чтоб глаза мои не видели».

— Хорошо, — согласился Эллиот. — Жалеть не будешь?

— Точно не буду.

С суммой в четыреста тысяч Эллиот расправился за день — и с превеликим удовольствием, почувствовав себя чем-то вроде Санта-Клауса посреди лета. Где-то треть отдал в Армию Спасения, откуда Эвану в своё время привезли мебель в пустую квартиру. Еще пятьдесят в коммьюнити-центр Элдеррида, с крохотной библиотекой и большими планами на будущее — хотели купить автобус и найти волонтера-водителя. Где они будут искать волонтера, Эллиот не очень представлял, но решил, что автобус пусть будет. Почти все, что осталось, отнес в меннонитскую церковь, куда ходили О'Конноры. В которой самые обычные люди решили, что просто дадут Эвану жить рядом, пожелав ему покоя и здоровья. На оставшиеся триста долларов купил бутылку дорогого скотча и отправил Аманде Лим, которая в своё время решила не сажать Эвана за проституцию. Без объяснений — просто так.

Когда Эллиот вернулся домой, Эван сидел в гостиной, забравшись с ногами в кресло у телевизора. Не обернулся на звук шагов — присмотревшись, Эллиот заметил вкладыши у него в ушах и маленький айпод на подлокотнике кресла.

Эллиот тронул его за плечо, и Эван улыбнулся, достав один вкладыш из уха и протянув его Эллиоту.

— Джонни Кэш.

— Ага. Отключаешься?

— Да. Офигенно все-таки отключаюсь с музыкой. Ничего вокруг не вижу и не слышу.

Эллиот сунул вкладыш в ухо. Улыбнулся, услышав хриплый голос и знакомые слова:

... Передать девчонкам в Рице
от меня прошу привет

сплетникам, лжецам скажите -
я увижу их в огне,
и пусть поезд засвистит, когда уйду

Эллиот присел на подлокотник кресла. Погладил Эвана по коротким волосам. Эван молча прижался щекой к его руке.


* * *

— Закрой рот.

Эван, раздетый, на коленях, еще какое-то время по инерции беззвучно шевелил губами, но все-таки послушался. Он смотрел на Эллиота снизу вверх — просяще, почти жалобно. Эллиот взял его за подбородок, заставил выпрямить спину. Молча поводил головкой члена по припухшим губам, оставляя на них капли смазки. Потом оттянул член и шлепнул Эвана по щеке. Эван вздрогнул, повернул голову, попытался ухватить головку губами — Эллиот схватил его за лоб, заставил запрокинуть голову.

— Не слушаешься.

— Да блядь, — хрипло отозвался Эван, — ты издеваешься? Я хочу же. Дай в рот. Дай мне в рот.

Еще один шлепок по щеке. Еще один — по губам.

— Да-а-ай, — глухо попросил Эван. — Дай. Блядь. Дай.

— Открой рот.

Эван поспешно послушался. Головка члена скользнула по языку, Эван, почти задыхаясь, начал вылизывать щелку, слизывать капли смазки, попытался прихватить головку губами, но Эллиот остановил его еще раз и заставил отстраниться.

— Кончи мне в рот, — снова начал просить Эван. — Пожалуйста. Один раз — я потом еще пососу, у тебя снова встанет, я обещаю... и ты трахнешь меня, как захочешь...

— Что-то ты разговорился у меня, — оборвал его Эллиот. — Настроен пообщаться?

— Дай... — еще раз попросил Эван, вытягивая шею. — Ты же дашь?

— Нет. Сегодня я только беру.

Эван затих, прикусив губу.

Эллиот ухватил его за локоть, рывком поднял на ноги. Эван прошлепал босыми ногами по дощатому полу до спальни, остановился у кровати и опустил голову.

— Ложись.

Эван поспешно лег лицом вниз, вытянулся в полный рост, сдвинув ноги и приподняв зад. Как обычно — скрывая увечья.

— Не так, — сказалему Эллиот. — На спину. Раздвинь ноги.

Эван бессвязно забормотал в подушку. Что-то вроде «не надо».

— Мне повторить? Или тебе помочь?

Эван вздрогнул всем телом, бессильно мотнул головой, вжавшись лбом в одеяло.

Эллиот сел рядом с ним, провел рукой по напряженной спине. Надавил на поясницу, огладил ягодицы. Ухватил его за бедра, бесцеремонно перекатил на спину. Подсунул подушку под поясницу, провел указательным пальцем по животу от пупка до паха.

— Откройся.

Эван послушался. Зажмурившись, раздвинул согнутые в коленях ноги, приподнял бедра. Смуглая грудь резко вздымалась и опускалась. Колени подрагивали — казалось, Эван едва удерживался от того, чтобы сдвинуть ноги, сжаться и спрятаться.

— Ты, кажется, хотел поговорить? Говори.

— Я просто сейчас ебанусь, — невнятно ответил Эван. — От того, что ты смотришь. От того, что я… я так... мне...

— Да?

— Я все думаю — а что если ты будешь смеяться, или злиться, или...

Эллиот вытянулся на постели рядом с ним. Провел ладонью по щеке, поцеловал в сморщенную переносицу.

— Разве? Я настолько жалок и нелеп?

Эван чуть-чуть улыбнулся, мотнул головой. Едва слышно ответил:

— Нет.

Эллиот устроился у него между ног. Подсунул ладони под задницу, сжал ягодицы, уловил, как меняется дыхание Эвана — становится резким, быстрым, как будто тот торопился поймать воздух.

— Я хочу… я хочу, чтобы ты вставил, — задыхаясь, продолжал говорить Эван. — Знаешь, вот просто вставил, чтобы немного саднило, я люблю — я больше всего люблю вот этот момент, когда головка толкается в дырку, и я чувствую, что тебя впускаю, и сжимаюсь вокруг тебя и… а еще, когда ты трахаешь так быстро и так сильно, что уже нет сил ни сжиматься, ни расслабляться, ни на что нет сил... и когда потом все течет, потому что дырка уже не закрывается...

Эллиот стал водить ладонью у него между ног — мягко, осторожно. Большой палец очертил два кривых шрама и Эван сорвался на тихое поскуливание.

— Я хочу сосать тебе целый день. Стереть до ссадин колени. И чтобы спина потом болела. И чтобы…

Эллиот осторожно дотронулся до неровного бугорка рубцовой ткани в паху. Слова кончились, остались только судорожные вдохи и выдохи.

Какое-то время Эллиот водил рукой. Пробовал разное — круговые движения, мягкие, почти невесомые. Вверх-вниз ладонью. Надавить-отпустить. Наклониться, лизнуть. Провести языком. Уловить невольную дрожь и безотчетные едва заметные ответные движения тела — навстречу. Понять — да, вот так. Языком. Губами. Мягко касаться — только держать за бедра приходилось крепко, наверняка до синяков — чтобы не дать сдвинуть ноги.

Эван вскрикнул, выгнувшись дугой, сминая простыню в кулаках. Эллиот почувствовал, как на язык падает одна-единственная капля.

Минутой позже Эван уже лежал на боку, согнув ногу в колене и отклячив зад. Смуглое тело безвольно двигалось в такт резким толчкам, и единственное, на что Эвана хватило — это протянуть руку назад и попытаться притянуть Эллиота ближе к себе — в себя.

* * *

— Капсула? — Эллиот потерся щекой о горячее плечо.

— Уже давно как нет.

— Обезьяна, значит.

— Не, — сонно сказал Эван. — Эволюция, понимаешь ...

— А что?

Эван не ответил, и Эллиот притянул его ближе к себе. Поцеловал в затылок — даже под густой порослью коротких волос все еще чувствовались широкие шрамы.

Захотел еще раз спросить. Скажи мне, что ты со мной.

Скажи — мне нужно знать, потому что даже я не знаю, что я с тобой. Но как ты говорил — что-то очень хорошее.

— Ну, — после минутной паузы сонно ответил Эван, — есть такая штука, знаешь. Основанная на вариациях тишины и нарушениях в равновесии окружающей среды с последующим возвращением к эквилибриуму...

— Чего? — растерялся Эллиот.

Ответа не было — Эван уже спал, мирно посапывая ему в предплечье. Эллиот еще раз поцеловал его в затылок, укрыл одеялом, выбрался из постели. Побродил по дому. Остановился у холодильника, вытащил бутылку «Бада» и обессиленно опустился в кресло. Тут же привскочил, когда понял, что сел голым задом на что-то. Выматерившись, вытащил из-под задницы маленький айпод с наушниками-пуговками, повертел в руках. И улыбнулся, когда до него все-таки дошло, как называется такая штука.

Музыка.

Комментарии

Дарьч 2017-09-23 21:16:18 +0300

Божечки, это просто вынос мозга.Не знаю то ли плакать, то ли радоваться ,что все закончилось)))