Ночь у Песочного человека

Автор:  Emily Waters

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Law & Order

Число слов: 50952

Пейринг: Эван / Эллиот Стейблер

Рейтинг: NC-17

Жанр: Case fic

Предупреждения: AU, Пост-канон, Преслэш

Год: 2017

Число просмотров: 441

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Вы против смертной казни? Или вы сейчас жалеете серийного убийцу маленьких детей?

Примечания: Предупреждения: упоминание насилия над детьми, упоминание сексуальных сцен, неграфичное описание мертвых тел, нецензурная лексика

История знакомства Эвана и Стейблера — 21-я серия 1-го сезона (Nocturne)

Расследование дела пожилого педофила с многолетним стажем, учителя игры на пианино Лэрри Холта, приводит Стейблера с напарницей к Эвану Парксу. Талантливый молодой человек из бедного квартала рос без отца, почти заброшенный матерью, с 6 лет учился у Холта и теперь, в 20 лет, получил возможность поступления в престижнейшую Джуллиардскую школу искусств. Психика Эвана отторгает воспоминания о произошедшем растлении, он до сих пор считает себя девственником, и показанные пленки с записями, которые делал Холт, приводят его в ужас. Стейблер переживает за него, по возможности помогает ему. До какого-то момента Эван считается лишь жертвой, но на одной из видеозаписей Манч видит, как уже взрослый Эван, «под чутким руководством» Холта, трогает нового маленького ученика, шестилетнего Джонатана. Это резко меняет отношение к нему и Стейблера, и, разумеется, закона. Вместо реального срока до трех лет в тюрьме Эван имеет возможность получить лишь условный, но только в случае, если состоится суд с участием Джонатана. Чтобы мальчик не проходил через унизительные публичные воспоминания о случившемся, Эван соглашается на сделку без суда, с максимальным для себя сроком.

Я отсидел два года из трех, которые мне дали.

Сидел с тремя парнями, один из них был Лоренз, он грохнул двоюродного братa. Отсидел уже шесть к тому времени и досиживал последние два года, мы должно были выйти одновременно. Крейг сидел за наркотики, Джулиан — за подделку документов, и этим двоим оставалось еще по пять лет. Лоренз был за главного — не потому что какая-то особая иерархия, а потому что был огромным — и дрался отлично. Если бил — то сразу в кровь и мясо. Он меня и завел. В смысле — как щенка заводят. Так и звал меня, не по имени, а просто «щенок». Выдрессировал так неплохо, научил всему, чему хотел. Чтобы все было, как ему надо. Джулиан к тому времени ему наскучил — он уже был почти кататоником. А Крейга Лоренз не трогал — у Крейга были друзья в Аттике1, которые сразу дали понять, что он — человек достаточно важный, им не надо пользоваться, если не хочешь потом выковыривать самодельный нож из печени... Лоренз и не пользовался. Он вообще был неглупый мужик. И достаточно нормальный — в том смысле, что лупил только за дело и на ровном месте не заводился. Я его слушался. Я даже думал, что когда мы выйдем, будем вместе. Я уже привык к нему. Привык, что он за мной присматривает. Говорит, что можно, что нельзя. Говорит, как надо. Я ему рассказывал все. Про Лэрри, про Джонатана. Просто потому что был его щенком... Он даже говорил, что, если бы я в своё время попал в руки к нему, а не к Лэрри, все нормально у меня было бы. Всю эту дурь про детей — он бы у меня из головы выбил в первую же неделю. Другое дело, что на свободе он в мою сторону даже не плюнул бы. А так, говорит, видишь, как Аттика людей сближает.

Я все это помнил, помнил, что он и я — мы бы никак на свободе. Он все же был натуралом. И даже в церковь когда-то ходил, в лютеранскую, что ли. Достаточно консервативную. А со мной — только по необходимости. И я все равно надеялся, что он уже привык ко мне. И возьмет меня с собой, чисто по инерции. Инерция все-таки мощная штука.

Я не очень ошибся, он действительно меня прихватил. Я был совсем плох — когда мы сидели в автобусе, страшно было до одури. Но меня успокаивало, что он со мной. Он меня ткнул в нужную сторону, сказал, где чек обналичить. Правда, пятьдесят баксов из моей сотни он отобрал себе, но я даже за это ему был благодарен. В смысле — я думал, он все заберет. Он мог бы — и я бы отдал... Но он взял только то, что ему было нужно. Ему был нужен хороший мобильник и годные ботинки со стальным носком. И каска. Сто пятьдесят за все вместе, он знал расценки. Я его уважал за это — что брал только то, что нужно...

Я так и шел за ним. Он не звал меня, я просто увязался за ним следом. И шел за ним, как собака — и был рядом, пока он выбирал мобильник, пока он покупал ботинки. А потом он привел меня в бесплатную столовую, нас там покормили куриным супом с лапшой. Я не мог есть — но он только посмотрел на меня и сказал, что будет бить. И я сожрал все, что дали. Поблагодарил его — я его всегда благодарил. За все. Когда он бил. Когда давал отсосать. Он же меня и научил — говорил, быть благодарным — это важно.

Потом он привел меня с собой в приют. Приют был так себе — католический, в Гарлеме. Холод стоял адский — я не думал, что в сентябре будет так холодно. Там не кормили, только брали на ночь, утром ровно в шесть давали кофе и выгоняли искать работу. Двери снова открывались в десять вечера. Душа не было. Туалет был один на пятьдесят человек. А заведовала этим делом Латиша Дрюморр, черная, высокая, глаза огромные и черные. Одна из таких женщин, которые могут одним взглядом согнуть все прутья Бруклинского моста. Она увидела нас с Лорензом вместе и сразу поняла, что к чему. Поговорила сначала с Лорензом, тот ей рассказал про себя, достаточно свободно. И в какую церковь раньше ходил, и какие группы анонимных алкоголиков посещал. Я ничего не рассказывал — просто молчал, Лоренз рассказал ей про меня. И что я за дерьмо, и за что сидел. Латиша нас сразу же и разделила. Сказала, что запрещает контакт, пока мы у неё. Лоренз, естественно, начал выебываться, сказал, что он за мной присматривает. Что я — его мальчик. Впервые в жизни назвал меня своим мальчиком, не щенком. Латиша тут же и сказала, что никаких мальчиков у него больше не будет. Открыла ему Библию и начала читать послание к Римлянам, из первой же главы. И как дошла до двадцать шестого стиха, Лоренз аж позеленел весь. В мою сторону даже не глянул, взял своё барахло и пошел, куда велели. А я так и остался с Латишей.

И я никогда особо не думал об этом, но я видел, что Лоренз испугался, и мне тоже стало страшно. Так вот — Лоренз испугался, и я испугался. Я тогда спросил — это ведь ко мне тоже относится, да? Латиша прикрыла дверь и посмотрела на меня странно очень. И сказала мне — ну ты что, a? Это было для него, и только для него. А для тебя в этой книге совсем другое есть. И прочитала — как сейчас помню. Сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим. И сказала — вот это было для тебя. Михей, глава восьмая. И это все, что тебе надо будет — даже если ничего другого никогда не прочтешь, это запомнишь. А спать уложила у себя в офисе на кушетке — не пустила к остальным. Может, боялась, что Лоренз будет трепаться, может, боялась, что другие проблемы возникнут.

Я разревелся, когда она вышла делать обход. Мне было страшно без Лоренза, я хотел к нему. Но я знал, что нельзя, проревелся и все-таки уснул.

Латиша с нами хорошо работала. Сначала Лоренза устроила, нашла ему работу на стройке, как только он проработал две недели и получил зарплату, поперла его. А через неделю по той же схеме выперла и меня. Меня никуда не брали — но она звонила без устали, с кем-то лаялась, кому-то напоминала, что ей должны. В итоге меня взяли мыть полы в страховочном офисе в ночную смену. Она даже комнату нашла в каком-то не сильно ужасном клоповнике, «Джеральдиной» звался, дала денег на залог. И сказала еще, когда меня выгоняла — жаль, что жизнь не может быть другой сейчас. Но может, потом как-нибудь. А пока помни Михея и просто вот... А деньги можешь не возвращать. Впрочем, я бы и не вернул — особо не из чего было. Я зарабатывал семьсот в месяц, шестьсот платил за комнату. А на жратву почему-то всегда не хватало, хотя, по идее, должно было хватать — я же ничего не покупал там... такого. Ни из одежды, ни мобильник, ни обогреватель — хотя холод стоял адский; только на еду и тратил. И все равно был все время голодный. И мерз все время…

Я даже думал, может, пойти найти Лоренза, но пугался немного. И так и не пошел. Но он мне еще долго снился. Как говорил брать в рот, как бил, как мог и приласкать — немного совсем, он не очень это любил, но, кажется, понимал, что мне иногда надо бывает. Я все думал, может, он меня найдет. Сам придет ко мне. В конце концов, я же был зарегистрирован, мой адрес был всем известен. Но Лоренз так и не пришел. Я так понял, он вернулся в свою прежнюю жизнь. Ту, где он ходил в церковь и был таким... ну, нормальным мужиком. Без каких-то там мальчиков.

И так вот, наверное, полгода прошло. Я работал, я отмечался. Меня не трогали, я тоже никого не трогал. Лоренза вспоминал все меньше. Мне казалось, что так и пройдет вся оставшаяся жизнь — лет так пятьдесят. И все бы ничего, но быть голодным я так и не привык. В Аттике хотя бы кормили нормально.

Мой надзиратель, Рочестер, у которого я отмечался, начал на меня давить немного. Говорил, что ему не нравится, что у меня слишком много свободного времени — работал-то я всего по двадцать часов в неделю. Он и сказал мне, что лишнее время — рецепт для беды. Спрашивал, что я с собой вообще делаю, ну я и не мог ничего толком сказать ему. Я же ничего с собой не делал. Я спал очень много. Рочестер, собственно, и намекнул, что моя беда — в том, что я ничего полезного для общества не делаю. Сказал, найти надо что-то, где я бы помогал. И друзья бы появились, и занят был бы, и самооценка повысилась бы.

Я в принципе был согласен — я хотел бы что-то такое делать. Полезное. Я даже вернулся в приют к Латише — предложить помочь. Думал, я бы там мыл что-нибудь. Или красил. Но когда я туда пришел, Латиши там уже не было, была какая-то другая тетка, Энн-Мари, которая сказала, что Латиша переехала в Луизиану, а ей лично волонтеры не нужны — ей некогда кого-то пасти и обучать. Потом я еще в пару мест ткнулся, тоже все никак. Регистрация — штука адская все-таки. Рочестер продолжал нудеть. Я потом объявления смотрел. И нашел одно. В Хадсоне2 — искали добровольцев для опроса по социальной психологии, их интересовали люди, которые вышли из тюрьмы. Тесты проходить какие-то. Целый день тестов и опросов — семь с половиной часов. И даже вознаграждение предлагали — десять долларов. Я позвонил им — из холла «Джеральдины». Мне тут же ответили, сказали, когда явиться на собеседование.

Я вот тогда ужасно обрадовался. И не потому, что я бы кому-то там помогал и от меня могла бы быть польза, и не потому, что мог бы с кем-то там подружиться в университете — нифига. Если честно, к тому времени я уже забил на это все. Но там обещали бесплатный завтрак и ланч — пока мы проходили эти тесты. Так что все это было про еду на самом деле… Но Марини это знал с самого начала. Он вообще был как бог — он знал все.

Вы устали меня слушать, да? Вы извините, что я так. Просто вы сказали — с самого начала, я и начал… Надо было начать с Марини, наверное...

— Я не устал, — сказал Эллиот. — Продолжай, если сам не устал. Если хочешь, я могу вернуться завтра.

— Давайте завтра, а? Я все, что смогу, расскажу.

— Не передумаешь?

— Нет. Слово даю. И я так понимаю, у меня две недели осталось — это не так уж много. Кстати, если хотите, можете поговорить с моим психиатром. Я ему сказал, что он может ... короче, разговаривать про меня с кем считает нужным.

— А как же конфиденциальность? — счел нужным уточнить Эллиот.

— Бросьте, сэр. Какая тут конфиденциальность. Про меня уже написали две книги и сняли документальный фильм. После которого моя мать была вынуждена сменить имя и переехать — соседи её затравили.

— Ты с ней видишься?

— Нет, конечно. Лангара, мой адвокат, наводил справки. Он и рассказал. Ко мне три человека приходят: Лангара, Элдербридж — это психиатр. И отец Сатерли.

— Католик?

— Ага.

— Хорошо, — зачем-то сказал Эллиот.

— Да. Хорошо. Он все эти семь лет приходил ко мне.

— Я слышал, ты сам попросил, чтобы казнь состоялась в ускоренном порядке. Это правда? — спросил Эллиот.

— Да.

— Не боишься?

— Честно? Ужасно боюсь. Но я просто не вижу смысла тянуть. Апелляции все прошли, только в верховный суд еще — но это бессмысленно, даже Лангара это знает, хотя говорит, пробовать надо. Но там поддержат казнь. И вообще-то правильно сделают, любой нормальный человек поддержал бы. Ну и... я еще подумал, что если меня быстрее — то, может, кто-то другой, более заслуживающий, проживет на неделю дольше. Ресурсы-то для казни тоже не бесконечные, как я понимаю. Это дорогостоящее мероприятие...

Эллиота выпустили из камеры минутой позже. Потом были унылые коридоры, лица смертников за решетками, двери. У выхода Эллиоту вернули оружие и мобильник, на котором уже были четыре смски от Оливии. Эллиот не стал перезванивать — просто вышел из здания, направился к воротам по широкой заасфальтированной дороге. И переводил дыхание. Ему казалось это странным — что через две недели он сам будет жив, будет дышать этим сырым осенним воздухом, садиться за руль, покупать кофе, возвращаться на работу — а человека, с которым он только что говорил, уже не будет. Это казалось почти богохульством — не сам факт смерти, а точное знание дня, часа и минуты. Как было бы богохульством утверждение, что кто-то на земле точно знает день и час второго пришествия...

Садясь за руль, он подивился, что именно случилось с ним. И что именно его побудило проводить эти две недели в Пенсильвании, пытаясь добиться невозможного.

Впрочем, тут он кривил душой. Он знал, что, знал, почему.

А началось все с Киши Берри.

* * *

Киша Берри впервые появилась в участке спецкорпуса в конце октября. Когда Эллиот увидел её — маленькую, тоненькую, в ярко-зеленой куртке, ярко-зеленых резиновых сапогах и красной вязаной шапочке, ему показалось, что это просто крохотный кусочек лета заблудился в буром и сером месиве слякотной осени и какими-то путями забрел к ним в рабочее помещение. И его надо беречь, этот самый кусочек лета. Киша робко улыбнулась ему и представилась по имени и фамилии. И сказала, что ищет мистера Стейблера и Оливию Бенсон. Или, в крайнем случае, капитана Крейгена. Эллиот сказал ей, что Стейблер — это он, мисс Бенсон — в суде, Крейген — в штабе. И спросил, чем может быть полезным. Киша сняла шапку, сказала, что она — мать Тайрона Берри, и спросила Эллиота, известно ли ему это имя.

Имя было известно — но Эллиот не смог вспомнить, какими судьбами. И извинился.

— Он пропал в две тысячи шестом году, в Бруклине, — объяснила Киша. — Был национальный розыск, но его так и не нашли. Ему тогда было восемь лет... Сегодня ему было бы шестнадцать.

— Мне жаль, — сказал Эллиот, — Бруклин за пределами нашей юрисдикции. Вы беседовали с местным спецкорпусом?

Киша посмотрела на него почти с удивлением и ответила вопросом на вопрос:

— Ну а вы сами как думаете?

— Извините. Глупый вопрос.

— Я пришла именно к вам, потому что знаю, кто его похитил, — очень спокойно сказала Киша. Встретившись с Эллиотом взглядом, она добавила: — Не беспокойтесь. Я уже давно поняла, что Тайрона нет в живых. И я знаю, кто это сделал — я убеждена, что это был Песочный человек, и в спецкорпусе Бруклинa все думают так же. Все совпадает — и временные рамки, и метод. И он приходил к нам. Говорил с Тайроном — меня не было дома, дверь открыла моя двоюродная сестра, она присматривала за Тайроном, пока я возила девочек к зубному врачу... Я думаю, что Тайрон был его первым.

— Песочный человек сейчас ожидает смертной казни в Грейтфорде, — сказал Эллиот. — Я не вижу, что еще я могу сделать.

— Я хочу, чтобы он сказал, что сделал с телом. Мне надо знать. Я хочу похоронить то, что осталось, если еще что-то осталось от тела, которое когда-то жило, и спало, и двигалось внутри меня. Если это невозможно, я хочу, чтобы... просто было место, понимаете? Где прочитать молитву, где благодарить бога за те восемь лет, которые у меня был Тайрон. Где молиться за душу Песочного, которого через две недели казнят. Мне это нужно, мистер Стейблер. Я очень пыталась добиться с ним встречи, но меня не пустили. Сказали, не хотят рисковать ничьей безопасностью, я так и не поняла, то ли они думают, что я буду его убивать, то ли — что он меня...

— Возможно, он сам не захотел с вами видеться, — заметил Эллиот. — Возможно, ему просто все равно.

— Не может быть! — в глазах Киши отразилось отчаянье. — Не может быть совсем уж все равно. Никому не бывает совсем, окончательно все равно! Скажите ему... — она запнулась, а потом продолжила: — Если он скажет, где Тайрон, я сама буду просить губернатора Волфа об отмене казни.

— Вас не послушают.

— Неизвестно. Это хоть какой-то шанс. Лучше, чем ничего, разве нет?

— Я не знаю, — сказал Эллиот. — Но я не понимаю, почему вы решили, что он станет мне что-то рассказывать. Если даже не рассказал собственному адвокату или психиатру.

— Я читала очень много про него, — растерянно сказала Киша, — пыталась понять почему. И кто он. Я читала в том числе эту книгу, «Бытие песочного человека», и там было интервью с Моникой Джеффриз3, которая сказала, что он в своё время подписал признание, потому что именно вы, Стейблер, убедили его в том, что нужно отвечать за свои поступки и не бежать от ответственности...

— Джеффриз преувеличивает моё влияние на кого-либо. Я очень сомневаюсь, что был решающим фактором в его решении. И что я вообще что-то для него значил — даже тогда. И это было ... — Господи, подумал он, сколько же лет назад это было, неужели четырнадцать лет прошло с тех пор? — Это было давно.

— Я понимаю, — примирительно сказала Киша. — Я знаю, насколько малы шансы — но если есть хоть малейшая возможность, пожалуйста. Попробуйте.

Она не стала дожидаться ответа. Просто поблагодарила Эллиота за потраченное время и направилась к дверям, комкая в руках красную вязаную шапочку. Эллиот задумчиво смотрел ей в спину и понимал, что сутки спустя, если не раньше, он будет уже в Пенсильвании. И даже не очень расстраивался по этому поводу.

А Крейген, выслушав его, не очень удивился. И не выразил особого неодобрения, просто сказал:

— У тебя есть полтора месяца отпуска. Но я предполагал, что ты так или иначе потратишь их на детей.

Эллиот усмехнулся.

— Если в этом году случится чудо и дети захотят проводить время со мной, я уволюсь на радостях по такому случаю. Но чуда, по всей видимости, уже не случится, так что хоть сделаю что-нибудь полезное для миссис Берри.

— Да, — согласился Крейген. — Хорошо было бы ей помочь. Я помню это дело — говорил с Гаррисоном, тот был капитаном Бруклинского спецкорпуса тогда. Если я смогу быть чем-то полезен — ты связывайся со мной тоже. Надо будет — выеду в Грейтфорд.

Эллиот благодарно кивнул в ответ. Он даже, кажется, понимал почему. Все это казалось диким — что тоненький, растерянный и потерянный мальчишка, который когда-то берег пальцы и вечно искал одобрения взрослых, который, гордо вздернув подбородок, сказал, что отсидит три года, если надо, потом превратился в Песочного человека, про которого уже ходили городские легенды и которым пугали детей и в Нью-Йорке, и в соседних штатах.

Потом Эллиот спросил, может ли считать себя в отпуске прямо сейчас. Крейген сказал, что да, может — и благословил его на дальнейшие подвиги. И только добавил:

— Эллиот? Береги свою жизнь, ладно?

— Конечно, — растерялся Эллиот, — но чего это вы вдруг?

— Человеку в камере смертников нечего терять. Просто — помни это и береги себя.

Эллиот полностью намеревался беречь себя. Через три часа он был уже в Грейтфорде — не в городе, в тюрьме, решив, что устроиться на ночь где-нибудь можно будет и потом, и в крайнем случае можно будет вернуться в Манхэттен. Добиться встречи с Песочным человеком не составило труда — он просто сказал все как есть. Что он из спецкорпуса Нью-Йорка, что пытается расставить точки над i в одном из дел, и нет, это ни в коем случае не самодеятельность — можно связаться с его капитаном, конечно же. Еще час спустя он стоял за решеткой одной из камер-одиночек, где охранники надевали на Песочного человека наручники, приковывали их к кольцу в столе, соединяли транспортировочной цепью с кандалами.

Эллиот хотел было сказать, что в этом нет необходимости, но промолчал. Песочный человек тоже не спорил — склонив голову, ждал, пока его обезопасят. Потом поблагодарил охранников двумя едва слышными «спасибо, сэр» и снова притих. Только поднял взгляд, когда Эллиот шагнул к нему в камеру и занял свободный стул напротив него. Эллиот где-то с минуту вглядывался в даже не повзрослевшее — постаревшее лицо, осунувшееся, почти посеревшее. Потрескавшиеся губы, впалые щеки, даже в черных волосах появилась редкая проседь — «господи, ему же чуть больше тридцати — как?» Прежними остались только глаза. Такие же яркие, такие же отчаянные...

— Я бы не узнал тебя, Эван, — сказал Эллиот. — Помню тебя двадцатилетним.

Эван резко выдохнул и опять опустил голову.

— Добрый день, сэр. Мистер Стейблер.

— Можно без «мистера». И без «сэра».

Эван неловко улыбнулся.

— Я вряд ли смогу. Привычка. Но если вам важно, я попробую.

— Делай, как тебе самому удобнее.

— Извините, — зачем-то сказал Эван. — Я... действительно привык. Здесь всегда так. — Он посмотрел в сторону и растерянно добавил: — Привыкаешь, что ты уже принадлежишь не себе. — Его голос дрогнул, и он снова замолк. И после затянувшейся паузы сказал: — Вы же не просто так, мистер Стейблер? У вас есть вопросы, да?

— Да. Меня попросила поговорить с тобой Киша Берри. Ты помнишь её?

— Да, — согласился Эван, — она писала мне... просила сказать, что стало с её сыном. Тайроном. Я не ответил — не знал, что написать в ответ.

— Не знал, как сказать ей, что ты сделал?

— Я не помню, — сказал Эван. — Я не помню Тайрона. Я не помню и других детей тоже. Митчела. Джонни. Арни. Келли. Я помню только Шейнона, и то не очень. Не помню, как все началось. И что я с ним делал. Помню, что он был со мной в машине. Что он был в наручниках — не в таких, полицейских, а каких-то других. Которые затягиваются даже на очень маленьких запястьях. Что у него руки были скованы за спиной, что все было в крови. И что я вел машину, правда, не помню, куда и зачем. Он ... он сидел рядом со мной и просил его отпустить. И иногда пинался. Я еще подумал, что надо было его усадить на заднее сиденье — но я очень спешил. Потом, как мне объяснили, со мной случился сердечный приступ, я потерял управление и вогнал машину в дерево. Я очнулся уже в больнице. Но это — все, что я помню. Мне жаль, мистер Стейблер. Если бы я помнил что-нибудь еще, я бы уже рассказал.

Эллиот кивнул — он отлично помнил этот судебный процесс. И помнил, что Эвана арестовали прямо в госпитале Филадельфии — приковали наручником к койке еще до того, как тот пришел в себя, если верить сержанту Бойлу. Помнил и то, как имя Эвана начали связывать с пропавшими детьми Бруклина, Куинс, Бронкса. И как на каждом трупе — вернее, его останках — находили ламинированную карточку с надписью «Дорогому Лэрри со всей моей признательностью».

Он помнил и то, что Шейнон прожил ровно десять часов после автокатастрофы. Этого хватило, чтобы на вопрос «Ты можешь узнать человека, который тебя похитил?» ткнуть в фотку Эвана в представленном ему фоторяде.

Штат Нью-Йорка сначала требовал экстрадиции. Пенсильвания отказывалась — в конце концов, Эван был уже у них в руках, и они были намерены требовать смертную казнь. И в итоге её получили. Родители Джонни, Митчела, Арни и Келли ничего не имели против такого исхода событий — и даже просили окружного прокурора оставить Эвана в руках Пенсильвании.

— Не помнишь, значит, — задумчиво произнес Эллиот.

— Настолько, что я даже заявил сначала, что был невиновен, — сказал Эван. — Но вы, наверное, это и так знаете. Я действительно... не понимал, как я бы смог что-то такое сделать. Это казалось настолько диким, настолько... невозможным, что я ни на секунду не задумывался, даже когда мне сказали, что Шейнон опознал меня. И даже когда нашли первый захороненный труп — Джонни, и на нем — эту карточку. Я все равно не мог поверить, что это был я... Даже несмотря на то, что мне это снилось...

— Что снилось? — глухо спросил Эллиот.

— Еще раньше. Восемь лет назад. Мне начало сниться, что я убиваю Джонатана, — будничным тоном сказал Эван. — Сворачиваю ему шею. Или просто заталкиваю в мусорный мешок, уже мертвого. И снилось, что меня кто-то очень просил, умолял этого не делать. Может быть, даже вы.

— Ты ходил к психиатру? — спросил Эллиот. — Или к психологу?

— Да. Бенджамин мне оплатил лечение, я лечился. У доктора Скоды; возможно, вы его знаете. Он говорил мне, что сны нельзя трактовать прямолинейно, как скрытые желания, иначе бы мало кому снилось, что они наступили в коровью лепешку или разбили любимую кружку. Говорил, что сны могут означать страхи, тревоги, чувство вины, внутренние конфликты. Говорил, что с этим можно работать, чтобы я ничего не боялся. Его потом вызвали давать показания в суде, кстати...

— Бенджамин, — повторил Эллиот. — Это...

— Это был мой партнер тогда. Сын Эда Марини. — Эван снова замолк.

Эллиот вздохнул — глубокий вдох, до боли в ребрах. Ему показалось, что в камере слишком душно — воздух был слишком затхлым. Неестественным, неживым. Впрочем, все вокруг казалось не совсем живым — даже Эван. И его ответы.

— Ты бы хотел вспомнить? — спросил Эллиот.

Эван кивнул в ответ.

— Да. Я с Элдербриджем работал. И над снами, и вообще. Но так и не вспомнил нихера. — Он пожал плечами. — Говорят, когда умираешь, вся жизнь проходит перед глазами. Если не врут, значит, вспомню в последний момент. Только вряд ли смогу сказать, насколько я понимаю механику — я же буду парализован...

— Может, сейчас попробуешь еще раз? — предложил Эллиот. — Просто... расскажи мне, что помнишь. Вдруг что-то всплывет?

— Я даже не знаю, с чего начать...

— Можешь начать с самого начала.

Эван задумался. А потом почти спокойно сказал:

— Хорошо. Прямо сейчас, что ли?

— Если ты не против.

Эван снова кивнул. И помолчав еще немного, начал говорить.

— Я отсидел два года из трех, которые мне дали....

Эллиот слушал его, откинувшись на спинку стула. И пытался представить себе эту жизнь — непонятную, маленькую и холодную.

К вечеру Эллиот решил, что возвращаться в Манхэттен не имеет смысла — да и на трехчасовую дорогу не было сил. Он поколесил по Грейтфорду, маленькому и угрюмому, нашел мотель на окраине города, снял комнату за сорок баксов. И все-таки перезвонил Оливии, которая уже знала обо всем от Крейгена. Эллиот сказал ей, что с ним все в порядке. Что он просто беседует с Песочным человеком и пытается найти Тайрона, пока не поздно.

— Ты сам как? — спросила Оливя.

— Ничего. Нормально я.

— Расскажи.

— Я сейчас не смогу, наверное, — честно сказал Эллиот. — Извини.

Он не знал, как это объяснить — но в камере с Эваном не было ничего от тех эмоций, которые обычно сопровождали его работу. Там, в этой камере, не оставалось ни гнева, ни отвращения, ни ненависти, ни желания убивать. Все происходящее было слишком далеко за чертой — по ту сторону жизни, и Эллиот зашел туда на час с небольшим и потом вышел оттуда один.

— Мне звонила Киша, — добавила Оливия. — Я не знала, что ей сказать.

— Можешь дать ей мой телефон. Пусть звонит мне.

— Хорошо. Я тебе нужна?

Эллиот невольно улыбнулся.

— Ты мне всегда нужна. Но, справедливости ради, Крейгену ты сейчас нужнее, наверное.

— Если что-нибудь надо — ты скажи.

— Хорошо, — согласился Эллиот. — Я, кстати, редкостный идиот, даже ноут с собой не взял. Если у тебя есть время и если есть транскрипты суда над Парксом...

— И как ты будешь их читать, на айфоне? — скептически отозвалась Оливия.

— Что поделать. Раз я такой долбоеб, буду расплачиваться зрением. Ослепну, заведу собаку-поводыря и буду слоняться по Манхэттену целыми днями. И вспоминать дни былой славы.

Оливия фыркнула.

— Собака тебе в любом случае не помешает, кстати. Ради этого слепнуть не надо. Транскрипты пришлю.

Эллиот сказал ей, что любит — даже не просто любит, обожает. Простился, присоединил телефон к зарядке и лег спать. А потом ему стукнула в голову абсолютно идиотская в своей бредовости мысль, и он перезвонил Оливии. И спросил, не посмотрит ли она, как там Джонатан, о котором они уже четырнадцать лет как ничего не слышали. Оливия немного удивилась, но сказала, что проверит завтра же утром. И велела ему спать, сказав, что сон — лучшее спасение от идей и мыслей.

Утром Эллиот встретился с Элдербриджем, который позвонил ему сам. И сам предложил встретиться в кофешопе «Зерно Гватемалы» — и даже дал адрес. Эллиот встретил его в восемь утра, позволил угостить себя кофе и карамельным пончиком. И сказал, что он пытается работать с Парксом.

Элдербридж, седовласый, сухопарый и чем-то похожий на тощего воробья, нахмурился. И досадливо сказал:

— Я понял, да, но учитывая, как мало времени осталось, я боюсь, что Паркса, просто говоря, не хватит на нас двоих.

— Вы предлагаете его поделить? — с интересом осведомился Эллиот.

— Дозволенные визиты далеко не безграничны. Да и внутренние ресурсы самого Эвана тоже. И вы сейчас хватаетесь за соломинки, без какого-либо тренинга и подготовки, пытаетесь заставить его что-то вспомнить, и это мероприятие почти точно обречено на провал. Я пытаюсь закончить профилирование.

— Хорошо. Я отдам вам воскресенье. И это, и следующее.

— Мало, — буркнул Элдербридж.

— Больше, чем ничего, — счел нужным возразить Эллиот. — И побойтесь бога, вы работали с Парксом семь лет, и теперь вы спорите насчет двух недель?

— Последние дни перед казнью очень важны для завершения моей работы, — неохотно пояснил Элдербридж.

Эллиот усмехнулся.

— Скажите, чисто из праздного любопытства, вы ему как-то помогаете? Там, пытаетесь его успокоить, помочь ему принять неизбежное? Или просто потрошите для ваших исследований?

Элдербридж посмотрел на Эллиота с нескрываемым любопытством.

— Вы против смертной казни? Или вы сейчас жалеете серийного убийцу маленьких детей?

— Никого я не жалею, — отмахнулся Эллиот, но тут же внес поправку: — Кроме, пожалуй, Киши Берри — её мне все же жаль... Но мне все равно интересно. У вас же тоже была клятва, которая считается не менее святой, чем клятва отца Сатерли.

— Паркс сказал, ему не нужна помощь в этом смысле. И я, откровенно говоря, был рад этому — все же такие вещи лучше оставлять в руках духовных наставников. Я так понимаю, Паркс беседует с отцом Сатерли. Что и хорошо — тот исповедовал в своё время не то Теда Банди4, не то Джеффри Дамера5. Господь в помощь, если он существует.

— Вы ставите Эвана на одну плоскость с Дамером? — заинтересованно спросил Эллиот.

— Я не знаю, — пожал плечами Элдербридж. — С Дамером, кстати, было легче работать — это, попросту говоря, был ид6 в его самой чистой форме, которая только возможна в обществе. Его порывы сдерживались только с помощью эго, которое искало наиболее рациональные способы их удовлетворить. Человек, начисто лишенный суперэго. Мораль, высшие принципы, понятия того, как правильно — все это отсутствовало. У Эвана суперэго проявлено четко, оно необычайно сильно, ну вы и сами видели. При этом он проходил тесты на психопатию, социопатию — он далек от этого всего. Мальчик — впрочем, уже не мальчик— с повышенной эмпатией. Он даже не мог слушать о том, как кошек мучают — он злился, волновался, один раз пытался освободиться от наручников — повредил себе руку. И поэтому я долгое время думал, что мы имеем дело с диссоциативным расстройством идентичности...

— Расщеплением личности, что ли? — уточнил Эллиот.

— Да, по крайней мере, я так думал. Что есть некая субличность, полностью отдельная от основной личности, она не контактирует с суперэго, она пребывает почти эксклюзивно в подсознании — и, всплывая в сознании, ориентируется только на то, насколько реалистично удовлетворить свои потребности и желания. Поэтому он и не помнит ничего из содеянного...

— И как Эван отнесся к этой теории?

Элдербридж невесело улыбнулся.

— Сначала — достаточно радостно. Он сказал — а ведь если эту субличность можно выманить наружу, то её можно и убить, да? Я с огромным трудом убедил его, что убивать никого и ничего не надо ни в коем случае, господи, он же умный мальчик, он читал об этом, он должен понимать! Я сказал, что субличность надо привести в контакт с суперэго, интегрировать в общую идентичность. Эван ужаснулся — сказал, да, отличная идея, док, давайте Пеннивайз7 и бойскауты станут лучшими друзьями! Но в итоге согласился, что надо попробовать. Хотя и понимал и риск, и очень боялся, что в итоге его основная личность станет «хуже». Возможно, в его сознании окажутся какие-то тщательно подавленные порывы и желания, например, влечение к детям, которого сейчас у него не наблюдается. Но зато и Пеннивайз, если так выразиться, перестал бы существовать как отдельная личность — и это было бы самым главным...

— Но вы не нашли Пеннивайза?

— Нет. Никогда. Я искал контакт с ним в течение этих семи лет, ставил эксперименты, выкладывал приманки — безрезультатно. И я так и не понял, с чем имею дело. То ли Пеннивайз слишком хорошо слышит рациональные процессы эго и знает, что все происходящее — это уловки, и прячется...

— Или же? — мягко спросил Эллиот.

— Или нет никакого Пеннивайза, — сказал Элдербридж. — Нет расщепления личности. Есть только основная идентичность, и все убийства совершает именно она. И забывает о них потом. И возможно, то, что производит впечатление суперэго — это просто иллюзия, карточный дом. Красиво построенный, правильно очень. Но в итоге — зыбкий и пустой, готовый распасться от любого дуновения ветра. А потом готовый снова встать по команде — вот, смотрите, я здесь, я хороший, я плачу, я раскаиваюсь.

— А чего вам самому хочется? — спросил Эллиот.

— Мне хочется понять, — спокойно сказал Элдербридж. — Мне хочется понять, в чем дело. Чисто с человеческой точки зрения я, конечно, хотел бы найти Пеннивайза. Во-первых, диссоциативное расстройство очень редко, я бы очень хотел посмотреть, как сработала бы интеграция. — Он смутился и не договорил. И Эллиот снова подтолкнул его:

— А во-вторых?

— А во-вторых, было бы железное доказательство, что Эван был невменяемым во время совершения преступлений. Смертную казнь можно было бы отменить, Эвана перевести в больницу. У него даже был бы шанс выйти когда-нибудь. Хотя неизвестно, выпустили бы его или нет — с такой-то историей... но возможность была бы.

— Эван об этом знает?

— Да. И соответственно, знает и Пеннивайз, — добавил Элдербридж. — Пеннивайз знает все, что рационально знает Эван. И он знает, что в случае казни он погибнет. И что выйти на поверхность и интегрироваться — это его единственный шанс выжить в какой-либо форме. И я поэтому думаю, что если Пеннивайз существует, то он будет тянуть до последнего момента и выйдет уже ближе к концу...

— Но вы в это сами не верите? — счел нужным уточнить Эллиот.

— Не очень, — признал Элдербридж. — Диссоциативное расстройство очень редко. Настолько, что многие считают его фикцией чистой воды, и, надо сказать, я склоняюсь ко второму варианту.

— Карточному домику?

— Да. Суперэго с формой, но без какой-то либо субстанции. И меня это даже не очень удивило бы — в конце концов, для формирования суперэго нужно родительское влияние, или религиозное, или нечто подобное. У Эвана это все отсутствовало и в детстве, и в юности — его единственным влиянием был Лэрри Холт.

— Что сам Эван думает насчет этой теории? — зачем-то спросил Эллиот.

Элдербридж взодхнул.

— Ну а вы как полагаете? Все равно, что вам только что сказали, что вы — тот, которым знаете себя — не существуете. Вас нет, все это — иллюзия. Есть что-то другое — отвратительное, мерзкое, жестокое. И только оно и есть. Нет красавицы, есть только Пеннивайз в её облике. А облик верит в себя, хочет быть, хочет стать материальным... Слово, которое хочет стать плотью, но так и остается словом.

Эллиот невольно содрогнулся.

— И вы в течение семи лет трахали ему мозг подобным образом? Удивительно, что он еще не свихнулся.

Элдербридж нахохлился и нахмурил седые брови.

— Это тяжело, мистер Стейблер. Тяжело для всех — для родителей погибших, для бывших друзей Эвана и для всех, кто его знает сейчас. Он производит хорошее впечатление — вы сами знаете. Даже я иногда начинаю забывать, что он — не мой пациент, что он просто ...

— Экспериментальный материал? — сухо уточнил Эллиот.

— Да. Да, именно. И что я должен завершить профилирование, которое, возможно, поможет вашей работе в будущем. Для Эвана уже поздно. Для тех детей — тоже. Но после того, как сердце Эвана остановится, жизнь не задержится ни на минуту. И будут другие Эваны, будут другие дети — те, кого вы еще сможете спасти. Именно вы, Стейблер, не я. Я только собираю информацию и анализирую её. Но только вы и ваши сотрудники способны претворить знание в жизнь.

Во второй половине дня Эллиота снова пустили к Эвану. И все было как в первый раз — и наручники, прицепленные к кольцу в столешнице, и транспортировочная цепь, которая принуждала Эвана сгорбиться. И сам Эван, который приветствовал Эллиота тихим «добрый день, мистер Стейблер» и снова умолк.

— Я говорил с Элдербриджем, — сказал ему Эллиот.

— Ага, — сдавленно отозвался Эван. — Он звонил мне. Хотел, чтобы я дал ему приоритет в смысле посещений. Сказал, что наша с ним работа важнее...

— А ты?

Эван попытался развести руками — но только звякнул наручниками. И тогда он просто сказал:

— Я решил отдать вам то, что осталось от времени. Если вы думаете, что это поможет. А Элдербриджу грех жаловаться. Я ему уже и так мозг отдал.

Эллиот хмыкнул.

— Насколько я понимаю, Элдербридж им от души попользовался.

— Не, я в прямом смысле. Он после казни заберет мой мозг для вскрытия, — буднично отозвался Эван. — Хочет посмотреть, что там, может, найдет что интересное. И вообще, он очень радуется, что был первым в очереди... многие потом писали, просили, объясняли мне, почему у них больше квалификации, почему они больше заслуживают мой мозг, чем Элдербридж. Но я уже обещал ему...

Эллиот невольно содрогнулся. И сказал, что это напоминает государственно санцкионированное людоедство.

— Да почему? — удивился Эван. — Мне-то этот мозг уже всяко будет не нужен через две недели.

— Тебя сейчас-то проверяли? — счел нужным спросить Эллиот. — На опухоли, на другую органику?

— Да, конечно. Все обычное такое. Только вот проблемы небольшие с эмоциональной регуляцией есть.

— С гневом? — спросил Эллиот.

— Нет. С грустью. Плакал часто раньше. В самых неподходящих местах. Правда, сейчас это уже прошло... Элдербридж очень хотел доказать на суде, что у меня какая-то органика. Он говорил, что, наверное, повреждения есть в лимбической системе, потому что меня Лоренз в своё время очень неплохо башкой приложил об решетку. Говорил, что вот, это все — центр, там и формирования мотиваций, и становление памяти, и секс, и черт знает что. Но ему не поверили — судебный эксперт сказал, что ничего страшного с моей лимбической системой нету, и если меня и били, то явно недостаточно...— Он неловко улыбнулся и спросил: — Вы как хотите? Спрашивать что-то определенное или чтобы я просто рассказывал дальше?

— Я не знаю, что спрашивать, — честно сказал Эллиот. — Так что рассказывай, наверное. У нас еще есть время.

— Да, — согласился Эван. — Есть.

Потом он снова начал рассказывать.

* * *

Эд Марини был богом — но я не сразу это понял. Понял уже только потом. Началось все просто — нас там, у него в лаборатории для его экспериментов, было шесть человек. Мы подписали эти бумажки для эксперимента, не глядя. Но прежде чем нас начали тестировать, ассистенты нас накормили. Я... я чувствовал себя как в раю. Там были банановые маффины с орехами, и тосты с арахисовым маслом, и фрукты, и ягоды, и йогурт, и пончики. И кофе — достаточно, чтобы утопить нас всех, вместе взятых. И сливки. Настоящие такие сливки, жирные, не этот молочный порошок, который бывает в бесплатных столовых. Как мы жрали, это надо было видеть... мы даже чуть не подрались из-за последнего шоколадного пончика, и я знал, что должен уступить, но я все-таки этот пончик отвоевал у Зека. А потом предложил поделить пополам...

Потом нас рассадили по разным комнатам. И мне выдали анкеты там, заполнять. Я начал. И не сразу понял, что случилось. Вернее, понял через час — когда ассистент пришел забирать анкеты, я спал. И даже храпел, как мне сказали. Просто потому что было очень тепло, очень тихо, я был сытым. Я испугался, когда меня разбудили, думал, меня прогонят тут же. Но мне сказали, ничего страшного, это бывает. Чаще, чем ты думаешь. Мне принесли еще кофе, велели сконцентрироваться. Ну, я все заполнил. Там — обычные такие дела, возраст, рос, вес, этничность, состав преступления, срок, сколько классов средней школы закончил, какие оценки были... Потом меня усадили за компьютер — началось тестирование. Я ведь так и не понял, что это за тест был. Математика там была, анализ текстов, еще что-то. Я отвечал, отвечал, отвечал. Потом был ланч, и я на этот раз уже не жадничал, хотя очень хотелось. Когда еще мне бы дали бутерброды с ветчиной и чеддером, но я просто натолкал в карманы всего, чего мог. Остальные точно так же действовали — пихали все в карманы, так что стол с бутербродами мы полностью подчистили. И даже сырую морковь съели всю. И цветную капусту.

Потом снова были тесты. А Эд Марини — это профессор социальной психологии — потом, когда все закончилось, беседовал с нами наедине. Объяснял, что это за эксперимент, и вообще, зачем это все. Я был последним, с кем он говорил. И когда он начал объяснять, мне стало стыдно ужасно. Он говорил, что на самом деле все эти тесты были не очень важны, а он изучал наши реакции, когда мы ели. Изучал поведение, понимаешь. Как мы отреагируем на еду — будем соревноваться или мирно все поделим. Будем ли быстро есть или медленно. И будет ли какой-нибудь катализатор — для соревнования или для кооперации, и я, как понял, был этим вот... катализатором. Когда поделился с Зеком. И я помню, что разревелся тогда. А он мне сказал — спасибо, что ты просто носом хлюпаешь, дружище. Потому что он уже один раз получил в лоб и дважды — по яйцам во время объяснительной сессии, и в четвертый раз уже было бы слишком много, даже учитывая явные этические проблемы с экспериментом. А потом сказал, что мне есть чем гордиться. Что я — вроде как тот чувак из эксперимента Милгрэма8, который не стал нажимать на кнопочку. И спросил, учили ли мы про Милгрэма в школе. Я сказал, что ничего мы в школе не учили толком. Он потом спросил меня, не соглашусь ли я на еще одно интервью — слабоструктурированное9, просто он хочет понять меня получше. Сказал, что людей, которые не нажимают на кнопочку, надо знать. Надо понимать. Что такие решения — это как концентрация самого лучшего в человечестве. И беда психологии в том, что она часто изучает просто дисфункцию и начинает забывать, что такое здоровье. Можно ли изучить цельность, альтруизм — любые их проявления. Я не очень понял, о чем речь — но согласился. Впрочем, у меня были карманы набиты этими сэндвичами, я бы, наверное, согласился на удаление почки.

И тогда я ему просто рассказывал. Про маму, про то, как я вырос и где. Про то, как я впервые встретил Лэрри — и это не очень отличалось от того, как я пришел к Марини. И если честно, это не имело никакого отношения к пианино или к желанию стать известным или богатым. Мне тогда шесть лет было, я шел из школы и почуял запах из его дома. Пахло жареной курицей и картошкой, так, что я думал, сойду с ума, если не увижу эту жареную курицу. И я пошел к его дому, как голодный щенок идет на запах. А Лэрри меня запустил к себе домой и накормил — и я помню, что уснул прямо у него в кровати, проснулся уже поздно вечером. Лэрри гладил меня по волосам, потом хлопнул по заду и сказал, что мне пора домой. И сказал, что я могу вернуться. И я возвращался. Я все время возвращался... Многие другие сбегали, уходили, кто-то сбегал из дома, а я... я всегда возвращался к нему.

Я рассказал Марини про Лэрри, про то, как у нас все началось, когда впервые был секс, я рассказывал ему про других тоже, тех, кто сбегал, и про Джонатана. И про спецкорпус, про вас тоже, мистер Стейблер, я много рассказывал про вас. И про Лоренза. Марини меня слушал очень спокойно — никакой особой реакции. Сначала записывал, потом отложил блокнот и просто слушал. Несколько раз приказывал мне остановиться, выходил из кабинета куда-то. Когда он возвращался, от него пахло сигаретами. И он говорил мне — теперь можешь дальше рассказывать.

Потом Марини сказал — хватит. Заполнил еще какие-то бланки, велел мне расписаться. Выдал обещанное вознаграждение — десять баксов наличными. И спросил, не соглашусь ли я пройти еще один тест. Такой же, как у него на компьютере был, только уже на бумаге и с карандашом. Обещал купить ланч в обмен на тест — и даже поклялся, что на этот раз это будет просто ланч. Никаких экспериментов. И попросил меня не злиться на него уж очень. Сказал: «Я знаю, что я редкостный мудак со своими экспериментами. Мне просто кажется, что это важно, понимаешь? Понять, почему люди себя ведут так, как ведут...»

Я согласился, конечно. А те бутерброды, что принес домой, я потом еще на неделю растянул — и думал, что с Хадсоном мне свезло. А повторный тест я чуть не пропустил — Марини оставлял мне сообщения в «Джеральдине», но клерки ленились передавать. В конце концов Марини заехал за мной сам. Не злился, ничего такого. Просто погремел в дверь, разбудил, велел умыться, взять документы и сказал «поехали».

И мы поехали. И я все еще не очень понимал, что происходит, это было снова в Хадсоне, только в огромной аудитории, там, наверное, человек пятьсот собралось — все молодые очень, ну мало кто был старше меня, как мне показалось. И три часа я писал этот тест и очень старался, адски хотел написать его хорошо. Для Марини. Мне казалось, он будет рад, если я его хорошо напишу — хотя, по идее, он должен был быть незаинтересованным лицом.

Потом он купил мне ланч в каком-то итальянском кафе. И поблагодарил меня. Еще раз спросил название моей бывшей школы, спросил, помню ли я кого-нибудь из бывших учителей. Я помнил — только не очень понимал, нафиг это надо. Марини потом меня отпустил. И пожелал удачи. И сказал, что свяжется со мной еще раз, попросил позвонить ему, если я сменю адрес. Я сказал, что никакой адрес менять не буду — куда меня возьмут с моей регистрацией. «Джеральдина» и то не взяла бы, если бы не Латиша и её железная рука.

Я рассказал Рочестеру, что участвовал в экспериментах в Хадсоне, он обрадовался. Сказал, что я молодец, велел продолжать искать что-то. Искать контакт. Я пообещал, что буду — но ничего больше особо не искал. Только в «Джеральдине» попросился уборщиком работать, когда прежний свалил, и меня взяли на три часа в день. Платили мало, конечно, но зато каждый день и наличными, и меня это устраивало. Голод прекратился, по крайней мере. И жизнь пошла нормальная такая. Семь часов в день работы, еда и сон, и еще я один раз сходил в книжный магазин и купил там книжку про Стэнли Милгрэма и его эксперименты. И именно с этой книжкой в руках меня и застал Марини, когда я увидел его в третий раз. Он простo пришел ко мне в июле в «Джеральдину», в мою комнату. Постучался в дверь, когда я открыл, он увидел книгу, улыбнулся и спросил, интересно ли мне? Я сказал, да, очень, хотя Милгрэм был еще тем мудаком. Марини тогда посмеялся и попросил разрешения зайти. И зашел, и сел ко мне на кровать — стульев у меня не было. Вообще же ничего не было, кроме кровати, коробок и холодильника... Но Марини не смущался. Протянул мне письмо — адресовано оно было мне лично, но почему-то на его адрес. И попросил открыть.

Я открыл, начал читать и ничего не понял. Вернее, понял, но не понял, почему меня куда-то приняли — я же никуда не обращался. Марини снова тогда извинился. Сказал, что он просто заполнил все анкеты для поступления в Хадсон за меня. И сходил в мою прежнюю школу, встряхнул моих бывших учителей и велел им написать мне рекомендательные письма. Не попросил — велел... И сам тоже написал рекомендательное письмо — одно. А тот тест, который я писал со всеми — это и был академический оценочный тест для поступления, я даже ведь и не понял, что это было, когда его писал. Но сдал хорошо. Вернее, Марини сказал, что с анализом текстов все отлично, с математикой — блестяще. А над грамматикой надо будет немного поработать еще — но это не беда, в целом балл все равно очень высокий...

Потом Марини еще раз извинился. И сказал, что он, наверное, не должен был так поступать. Но ему очень хотелось просто... принести мне что-нибудь. Чтобы мне хотя бы было из чего выбрать. Потому что я заслуживаю выбора. А я не знал, что сказать ему, я просто трогал этот конверт — и не понимал, зачем это мне. Как бездомной тетке из подворотни подарили бы вечернее платье. Я что-то такое даже вслух сказал, но Марини не согласился. Сказал, что образование — это не игрушки. И мне ничего не подарили — я заработал. И что я могу выбрать любую программу — и любое решение не будет ошибочным. И еще сказал, что надеется, что я возьму хотя бы один курс психологии. И проанализирую собственное прошлое и пойму сам — что ни в чем не виноват. И увижу себя таким, какой я на самом деле. Хорошим.

Я думаю, Марини тогда стал для меня как будто богом. Первый человек, который сказал мне, что я ни в чем не виноват... если бы он не был богом, я бы в него влюбился, наверное. Но он... он был богом, и я знал, что нельзя. Это — нельзя…

И я просто заполнил ответ на месте и выбрал двойную программу — психологию и математику. Я очень хотел, чтобы Марини был мною доволен, я спрашивал его, можно ли так. Он только покачал головой и ответил, что можно все, что захочу. Но еще он сказал, что не знает, как мне будет в других программах, но в психологии у меня точно есть будущее. Что-то грандиозное, возможно. Потому что люди со слабостью какой-то и ущербностью даже — они часто видят глубже, мыслят иначе, и это важно. Он потом рассказывал про Дикс, у которой были вечные проблемы со здоровьем, но она никогда не сдавалась и работала над реформацией психиатрических учреждений, и про Флэшберн, которой Гарвард отказывался выдать диплом, хотя она защитила свою докторскую с отличием и работала над проблемами памяти...

Я спросил его, как быть с оплатой учебы. Тогда Марини сказал, что первый год оплачен — стипендия. На второй тоже будет, если я буду хорошо учиться. И снова улыбнулся и добавил, что я просто не очень, наверное, представляю, насколько охуенно я написал этот академический тест. И что я не сделал в математической части ни единой ошибки — восемьсот баллов, что у него в лаборатории, что в бумажном тесте. Если бы не ошибки в грамматике, он бы решил, что я — робот какой-нибудь или инопланетянин.

Я все-таки обзавелся мобильником. В августе была ознакомительная в Хадсоне, нам показывали кампус, библиотеку, кафе, рассказывали, где что, кому жаловаться, если что вдруг, кого просить о помощи, если проблемы с учебой, если проблемы с алкоголем и наркотиками. И мы ходили дружной толпой за нашим эксурсоводом, и я не очень отличался от нормальных таких детей — все просто думали, что я просто какой-то эксцентричный мальчик из богатой семьи — ну, один из тех, кто против слепого потребительства, и поэтому специально не покупает новую одежду и отказывается от модной технологии по экологическим причинам.

А после меня снова изловил Марини и спросил, где я собираюсь жить. Я честно сказал, что в «Джеральдине», комнату на кампусе я бы вряд ли потянул. Он тогда сказал, что это — скверная идея, как ему кажется. И работать в ночь — тоже. И еще сказал, что я, наверное, не очень представляю, насколько это сложная штука — учеба. И мне опять стало стыдно. Мне показалось, что он меня ругает или отчитывает — господи, но как же я не хотел, чтобы меня ругал Марини...

Марини тогда сказал очень спокойно — заедешь ко мне домой, ладно? Вдруг тебе понравится. Познакомлю тебя с сыном, кстати. Он сейчас в аспирантуре, тоже изучает психологию.

Я не помню, как согласился. Помню, что в ушах звенело, и я ничего не видел перед собой всю дорогу. Помню, как мы запарковались у его дома — большой такой дом, двухэтажный, ярко-синий, как кусок неба на земле. И нам открыл дверь Бенджамин.

Он был... я не знаю, как это сказать. Он был высоким, крепким, но тихим очень. Мягким. Он даже мою руку пожал очень мягко, как будто боялся сделать больно. Марини оставил нас наедине, сказал, чтобы мы общались. Мы и стали общаться, Бенджамин вытащил откуда-то бутылку скотча и провел меня в свою квартиру — у него в подвале была отдельная квартира, закрывалась изнутри, с собственной кухней, все отдельное. Он еще посмеялся и сказал, что живет непонятно чьей мечтой — тридцатилетний парень в подвале отцовского дома. Но, говорит, съезжать не имеет смысла большого, жильe снимать дорого — а аспирантура платит сущие центы. А нормальную жизнь он уже пробовал. Он был в армии, был женат, у него даже двое детей есть — только что живут не с ним. А, говорит, это вообще ужасно. Понять через три года женатой жизни, что ты — голубой. И никто, кроме отца, не отнесся к этому с особым пониманием. Армейские приятели засмеяли, жена сказала, что это блажь, и потребовала развод — да и правильно вообще-то. Так вот и вернулся к отцу. И — снова в школу. Это после двух лет армии и года работы охранником. Печаль, с одной стороны. А с другой — нормально.

У него были серые глаза. На ваши похожи, как мне показалось.

А у меня не было ни единого шанса. Мне он напомнил... я не знаю. И вас — рассказами про армию и про детей. И самого Марини, естественно — такие же мягкие интонации, такая же улыбка. Но Эд Марини был богом, в него нельзя было влюбляться. В вас — тоже нельзя. А Бенджамин был просто божьим сыном и просто был похож на вас, и наверное, я решил, что в него — уже можно...

Но я ничего не сделал в тот вечер. Немного рассказывал про себя сначала, Бенджамин сказал, отец уже немного говорил с ним, что я один из тех, про которых потом книги пишут — как их несправедливо посадили и что из этого вышло. А потом Бенджамин очень так спокойно предложил мне перебраться к нему — сказал, все равно две лишние комнаты в этом гребаном подвале пустуют. И сказал еще, что он тихий. И единственное, что все еще любит из прежней жизни — это стрелять. И предложил научить...

А первый год учебы прошел как во сне. Я многое не помню, помню только, что вечно куда-то бежал, занимался, зубрил, искал учебники, искал справочники. Как я изучал логику, исчисление, алгебру, психологию памяти, например, психологию лингвистики — я не очень помню, то есть помню, что это учил, но не помню как, только в конце курса я понимал, что знания откладывалась. А на курсах детской психологии меня тошнило адски — это было уже во втором семестре, я не знал, что с собой делать, все время думал про Лэрри и боялся, что все провалю и меня выпрут.

Если бы не Марини, я бы свихнулся. Но он меня слушал. Просто брал к себе — и как тогда, как в первый день, я говорил, он слушал. Иногда выходил покурить, потом возвращался. Снова слушал. И иногда говорил, что жалеет, что не пошел в клинические психологи — сейчас, говорит, как сказал бы что-нибудь охуенно умное, и у тебя бы сразу же все стало хорошо, Эван.

Иногда я удивлялся, что говорю не с Бенджанином, а с Эдом. Но я боялся говорить об этом с Бенджамином — я очень хотел… не знаю, как это сказать. Очень хотел, чтобы тот видел меня здоровым. Я так хотел ему понравиться. Просто — как равный. А Эд уже все равно про меня все знал...

В итоге я все сдал. И детскую психологию на отлично, и даже психологию семьи, правда, там я разревелся на экзамене и мне выдали новую карточку множественного выбора, первую я залил слезами.

Когда все сдал, сам не поверил себе. И Бенджамин тоже не очень поверил, сказал, что у него отличные оценки — сам бог велел, отeц профессор, мать была тоже не дура, а ты-то откуда такой, а?

Мне сначала показалось, что он ревнует или злится. И я испугался до истерики. И мы ходили по комнате кругами, как два кота, которые вот-вот подерутся, он на меня наступал, я отступал. А потом он прижал меня к стене, и я тогда понял, что все. Мне — конец. Во-первых, страшно было, я почти точно знал, что меня сейчас побьют. Во-вторых, у меня просто адски стояло. А Бенджамин тогда просто потерся носом о мою щеку, мягко очень. Нерешительно даже. И спросил — я хочу тебя поцеловать. Мне можно?

Он меня потом целовал. Опять мягко очень. И разделся первый, и ласкался, и спросил, чего я хочу. И я стоял как идиот — в рубашке, застегнутой до горла, в джинсах, и думал, что тоже надо бы раздеться, только не мог пошевелиться. Боялся. Мне казалось, что, если я пошевелюсь, просто кончу прямо в джинсы. И я это даже вслух сказал. А Бенджамин засмеялся. И снова поцеловал в губы и сказал — ну и что? В рот возьму, у тебя снова встанет. Вот тогда я все-таки кончил. Как пятнадцатилетний. Без рук, без ничего. Даже не потерся.

Мы весь вечер провели в постели. Эд стучал к нам в дверь, звал обедать, но мы не отзывались и не открыли ему. Забрались под одeяло и отмалчивались, неловко очень было. Эд тогда обозвал нас бестолочами и сказал, что наши порции под дверью, проголодаемся — можем взять. И ушел куда-то, только входная дверь хлопнула. Кажется, в лабораторию уехал. А мы так и остались в этом доме одни. Но из нашей квартиры мы не выходили, просто лежали под одеялом, целовались, трогали друг друга. Проголодались уже после полуночи, тогда Бенджамин надел трусы и рубашку и сделал вылазку. Схватил тарелки с едой и принес обратно, как добычу в логово. Мы разогрели это дело в микроволновке. Макароны с сыром. Самые вкусные в мире макароны с сыром... А потом мы снова вернулись в постель.

Я так хотел сделать ему хорошо, я боялся, что не получится, что выйдет все как-то не так, я же ничего не умел толком — кроме того, как я был с Лэрри и с Лорензом. Я очень боялся, что они научили меня не тому, как надо, а чему-то другому, от чего нормальному человеку станет противно. Но Бенджамину не стало, он говорил мне, какой я отличный, спрашивал, как сделать, чтобы мне понравилось. А утром спросил, не хочу ли я жениться. В смысле — замуж. То есть, блядь! Брак заключить. И сказал, что оно, конечно, не будет официально признано штатом, но это ведь неважно. Есть церкви, которые брак зарегистрируют. Мы можем вот... обменяться кольцами, сказать друг другу что-нибудь охуенно важноe. И сказал еще, что уже полгода как хотел меня поцеловать, но боялся. Боялся, что я не захочу, или начну волноваться и он сорвет мне учебу, или я не так что пойму и его отцу пожалуюсь на домогательства, и вообще в целом струсил.

И мы сбежали ото всех. Даже от Эда. И действительно вот... заключили брак в одной из Oбъединенных церквей. И обменялись кольцами. А кольца купили серебряные, по пятнадцать баксов за штуку у цыганки из Израиля. Она нас еще благословила, я только слово «шалом» и разобрал. Короче, как я понял, у нас все хорошо должно было стать. Конечно, с кольцами можно было бы еще подумать, может, подождать пару дней и выбрать что-то подороже, но мы не хотели даже лишний час ждать. Хотели все сразу. А потом мы позвонили Эду на мобильник и сказали, что поженились. Эд помолчал немного. Потом уточнил — в каком смысле поженились-то? Оба одновременно нашли невест или друг с другом? Бенджамин спросил — ну а ты сам как думаешь? Эд сказал ему, что жизнь удивительна и полна неожиданностей и ничего нельзя исключать без научного подтверждения. А потом поздравил нас обоих.

Я не знал, что так может быть. Что может быть вот... брак. Семья. Что я смогу учиться. Что меня будут любить профессора. Что я буду зарегистрирован по адресу Эда и Бенджамина и что им будет глубоко похер. И что мой флаер10 активисты повесят на доске объявлений в Хадсоне — и всем будет тоже глубоко похер, а на следующий день этот флаер девочки заклеят объявлением о продаже какого-то уродливого тренажера. Я даже подозревал, что никакого тренажера у них не было, они просто хотели чем-то закрыть мой флаер.

И мы с Бенджамином никогда не лаялись, и я думал еще, что это удивительно — в конце концов, все ругаются, я это точно знал из своих учебников. Но у нас были какие-то очень странные отношения. Бесконфликтные. Я не представлял себе, что Бенджамин может меня чем-то разозлить — и я его тоже, кажется, ничем не раздражал. И это лето было... таким беззаботным совсем. Бенджамин брал меня в свою лабораторию, показывал свою работу. Спрашивал, хочу ли я в аспирантуру. Говорил, будет помогать, если что. Ну и по вечерам мы смотрели кино, заказывали пиццу. Целовались. Очень много целовались.

У меня было aбсолютно все. И я любил все, что у меня было… Я любил свою жизнь, ту, которой не бывает, которой не могло быть.

Я до этого не знал, что такое чистое счаcтье. Вернее, я бывал счастливым и раньше, но, наверное, я не знал, что счастье может быть чистым…

* * *

Когда Эллиот вернулся к себе в мотель, у консьержа его ждал пакет от курьера. Оливия сжалилась над его глазами и прислала все судебные транскрипты. А заодно — маленькую открытку с мокрым черным котенком, который сидел в ведре с водой и говорил: «Не спрашивайте меня, как прошел этот день». Эллиот поржал над открыткой, поставил её на тумбочку. А потом позвонил Оливии и спросил её, как там все.

Все, как выяснилось, было нормально и обычно — по нему скучали, Манч передавал привет и велел Эллиоту быть осторожным, потому что такие мероприятия — задушевные беседы с приговоренными к смертной казни — ничем хорошим не кончаются. Впрочем, начинаются тоже скверно. И проходят неважно. И советовал пересмотреть «Молчание ягнят». Тутуола, в свою очередь, советовал Эллиоту смотреть только мультики и говорил, что в его пятьдесят лет уже пора бы начать играть в компьютерные игры.

Киша Берри приходила в спецкорпус еще раз. Благодарила за то, что Эллиот пробует, спрашивала, может ли чем-то помочь, просила его телефон, который ей не дали, пожалев Эллиота.

А еще Оливия узнавала про Джонатана. И не сразу нашла его — а когда нашла, то порадовалась. Он служил в армии, в морской пехоте, между прочим, уже заработал себе одно «Пурпурное сердце» и одно повышение и явно на этом не собирался останавливаться. Пианино он забросил, но зато подхватил стилпэн11 — и как он играл, это надо было слышать. И видеть — тоже. Оливия даже сказала Эллиоту, что тот может это дело найти на ютубе — «морской пехотинец играет в барабан», видео с наибольшим количеством просмотров — это Джонатан.

Спасибо, подумал Эллиот. Спасибо.

— Как ты? — опять спросила Оливия.

— Нормально, ты знаешь.

— Это должно быть тяжело, — сказала Оливия. — И ты не сразу понимаешь насколько.

— Я понимаю. Просто... Черт, Лив. Ты думала, что Эван станет вот таким четырнадцать лет спустя?

— Нет. Никогда.

— Но ты говорила, что, если его не наказать, он превратится в следующего Холта.

— Это да. Но я думала, он просто ...

— Просто будет таким скучным обычным педофилом, который загружает детское порно, тихо на него дрочит и иногда ошивается вокруг детских площадок, трогает детей и сбегает, когда они поднимают крик? — уточнил Эллиот.

— Если честно, да.

— И я тоже. И это мне казалось отвратительным, мерзким, я хотел отмыться после того, как присматривал за ним перед судом. А сейчас... сейчас я провел с ним уже два с половиной часа, и — и оно все ничего, понимаешь?

— Ага.

— Мы говорили о том, что будет с его мозгом после казни.

Оливия очень долго молчала на другом конце провода, настолько, что Эллиот даже подумал, может, звонок прервался. Но в конце концов она подала голос и неуверенно сказала:

— Эллиот? Мне страшно.

— Зря.

— Хочешь, я приеду?

— Не надо, — сказал Эллиот. — Все будет нормально. Лучше знаешь, что? Попроси Скоду позвонить мне, если будет возможность. Хочу с ним поговорить.

— Скоду, — задумчиво повторила Оливия. — Хорошо, попрошу.

— Ты его хорошо знаешь?

— Не очень. Знаю, что он — бедолага. Примерно, как тот ФБР-овец, который прозевал атаки на торговый центр... С единственным отличием, что Скоду еще помнят.

Эллиот уснул за чтением судебных транскриптов. Ему снилась Киша Берри, зеленая и тоненькая, в красной шапочке — как лесная земляника.

* * *

— Мне страшно, — очень спокойно сказал ему Эван, когда Эллиот пришел в следующий раз и спросил: «Как ты?» — чисто по инерции.

И Эллиот заткнулся. Молча опустился на стул напротив него и долго смотрел на скованные наручниками запястья. Эван тоже молчал сначала, а потом добавил:

— Извините. Я понимаю, что на вопрос «как ты» — принято отвечать чем-то вроде «спасибо, нормально». Просто ... мне кажется, что это неприлично, что ли. Говорить, что мне нормально, после того, как я... что я сделал. Ну и мне действительно не нормально. И не должно быть. И наверное, лучше сказать это вслух. Но я не знаю. Я никогда не знаю.

— Надо издать специальный справочник этикета для камер смертников, — неловко пошутил Эллиот.

Удивительно, но Эван улыбнулся в ответ.

— Может, вы и напишете еще. Первое правило — никаких анекдотов в первый день. Первый день должен быть серьезным.

— Какие могут быть анекдоты? — удивился Эллиот.

Эван усмехнулся.

— Что сказал приговоренный к казни на электрическом стуле своему духовному наставнику?

— Я сдаюсь, что?

— Держите меня за руку, меня это успокоит!

Эллиот не выдержал и заржал вслух. Эван тоже улыбнулся и тихо сказал:

— Этот уже старый очень. Ему, наверное, лет двадцать. Но все еще самый смешной...

— Ты говоришь с отцом Сатерли? — спросил Эллиот.

— Да, конечно. Два раза в неделю.

— Тебе помогает?

— Не очень, если честно. Он говорит про любовь, про благодать. Говорит, прими крещение, исповедуйся, прими причастие, позволь мне соборовать тебя — а я не могу. Мне кажется, что нельзя. У меня же это уже было. Была благодать. Такая вот... как он рассказывает. Совсем бесплатная, ниоткуда, задаром. И её было так много — и так много любви, и я ... я все равно. И я не верю, наверное, что мне можно это брать второй раз... Опять, наверное, выйдет какая-то хуйня.

— Разве в первый раз была только хуйня? — спросил Эллиот.

— Нет, — растерянно сказал Эван. — Нет. Я до сих пор не понимаю, почему оно так... почему я так. Два года потом, после того как мы с Бенджамином заключили брак, я был счастливым. Он тоже, мне так казалось. И Эд за нас радовался. Он звал меня сыном...

* * *

Эд звал меня сыном, я к этому так и не привык. Каждый раз я думал, что вот-вот умру от восторга. Даже под сердцем начинало побаливать. Иногда я плакал — просто потому, что мне было хорошо, и я так хотел сделать их счастливыми... и Бенджамина, и Эда. И когда мне говорили, что я и так — и что все уже хорошо, я немного пугался. Мне казалось, что не может быть это так легко. Боялся, что я все испорчу каким-то образом, боялся, что… я не знаю. Или завалю какой-нибудь предмет, или сделаю такое, за что потом будет стыдно.

Эд много говорил со мной очень. То есть говорил мало, слушал много. А когда говорил — извинялся, что говорит банальности. Говорит — я что могу тебе сказать, Эван. Я рад, что ты с нами. Ты — хороший. И ты не должен бояться. Но мне кажется, со временем это пройдет. Страх пройдет. И останется только счастье. И ты привыкнешь к нему, привыкнешь быть счастливым, забудешь, что надо за это кого-то благодарить, потому что счастье — это твоё право. Как воздух, которым дышишь. Как жизнь, которой живешь.

Я ему верил. И он все-таки был прав: наверное, через год где-то я перестал бояться.

Я не сразу это понял. Просто начал чувствовать понемногу. Однажды к Бенджамину зашла Моника, это его бывшая, просила подписать какие-то документы — чтобы детей в другую школу перевести. А я поцеловал ей руку и сказал, что я в целом очень вежливый, но если она пришла украсть Бенджамина обратно, я буду вынужден с ней подраться. Они оба очень ржали — особенно Моника, она была... она же была из доминиканок, смуглая очень, красотка такая. И не засиделась в одинокой жизни, замуж выскочила повторно, и новый муж у неё хороший, как я слышал...

Бенджамин спросил меня потом, я что — ревную? Я честно ответил — да, но совсем немного. Ровно столько, чтобы спровоцировать бурный секс.

Следующим летом мы летали в Мексику вдвоем. И Бенджамин говорил мне, что он всегда любил Мексику — хотя только по рассказам, его мать там работала два года, потом рассказывала. Она умерла совсем молодой, в автокатастрофе. Но он помнил её, помнил эти рассказы про белый песок, про теплый океан, про то, какие все дружелюбные, а испанский — не как в Европе, и обязательно надо знать разницу...

А потом Бенджамин обгорел. И я мазал его йогуртом, a он ужасно ругался, говорил, где это видано — чтобы сгорело абсолютно все. Даже за ушами. И переносица. И веки. И между пальцев. И под коленями. Ладно бы просто спина...

Я ему сказал, ничего, главные органы не пострадали — и то хорошо. Он тогда обиделся и утопал, оставляя за собой йогуртные следы. И забрался в ванну с холодной водой. Если бы это случилось год назад, я бы испугался, что обидел его, стал бы извиняться. Но тогда я просто пришел к нему и сказал, что зато через несколько дней у него шкура начнет облезать, и это здорово — все будут думать, что в номере жил человек-змея, который сменил кожу...

А он зашипел на меня из ванны. И сказал мне, что если я хочу подоить его змею, то пожалуйста...

Со школой как-то все стало нормально. Я больше не ревел на экзаменах и не ужасался, когда мы говорили про детское развитие или что-то такое. Я изучал больше предметов, чем советовали, но я ужасно хотел получить диплом за три года вместо четырех. Я спешил... Очень спешил.

Меня из колеи выбило только одно. Со мной связался адвокат, мистер Россман, имя мне показалось знакомым, я только не помнил откуда. Но Россман напомнил — он в своё время защищал мистера Холта. А после его смерти в Синг-Синге стал его душеприказчиком. Я так и узнал, что Лэрри помер. И что оставил мне... ну прилично денег. Круглую сумму в пятьдесят тысяч.

Россман зашел ко мне, вручил чек, заставил расписаться, ушел. И я сидел с этим чеком, как идиот, и меня тошнило весь вечер. И я думал, что вот... его бы порвать и спустить в туалет. Или переписать на кого-то. Неважно кого. На первого, блядь, встречного. Но я думал, что нельзя, потому что когда есть семья, которая тебе дала всё, нельзя разбрасываться, надо учитывать их тоже, я был уверен, что Бенджамин бы обрадовался, да и Эду не помешало бы...

Бенджамин меня нашел уже вечером. Поговорил со мной. Вздохнул. И попросил:

— Эван, отдай это мне, пожалуйста.

Я обрадовался. Переписал чек на него, и как гора с плеч сразу же. А на следующее утро Бенджамин взял меня с собой. И мы зашли в приют для бездомных собак, и он выписал им чек на все эти пятьдесят тысяч. Как на нас с ним смотрели — это надо было видеть. И чек рассматривали, совершенно явно гадали, что это — розыгрыш или как. Бенджамин потом сказал, давно хотел завести какую-нибудь бродячую собаку. Но это было бы нечестно — времени мало и все такое. А спасти одну собаку — это как раз где-то тысячу долларов стоит в среднем. Так что мы с ним все равно что завели себе пятьдесят собак сразу.

Я боялся рассказывать Эду про чек. Но, как выяснилось, зря боялся — Бенджамин сам рассказал. Похвастался, кстати, совершенно бесстыдно. И Эд не расстроился. Только поржал и сказал, что двести баксов можно было бы и оставить — он бы заменил тот скотч, который мы у него вылакали. А Бенджамин сказал, что мы это сделали ради его же блага — бережем его печень. Эд задумался и сказал — ну что ж. Тогда ничего не надо, все собакам.

Эд со мной поговорил потом. Спрашивал, сильная реакция все еще, да? Я честно ответил ему — да, очень. Просто вдруг вспомнил, откуда я. И сказал ему — но это неважно, да? Он сказал что-то такое... очень правильное. Ну, что все важно — и прошлое, и настоящее, и надежды на будущее. Надо просто принимать себя всего целиком, и все, что было раньше, и теперешнюю реакцию на это. Это все процесс. А потом он махнул рукой и сказал — вот отчего я не клинический, а? Сейчас бы сказал что-нибудь охуенное...

И я ответил:

— Да. И у меня все бы сразу же стало хорошо. Но оно и так стало.

В том семестре я брал курс клинической психологии. Наш профессор был эксцентричным очень. В качестве одного из заданий велел нам сделать коллаж — ну, как мы представляем себя. Ид, эго, суперэго. Картинки просто найти в журналах или распечатать из интернета и наклеить. Девочки, помню, еще завозмущались — что за фигня, мы за это платим тридцать тысяч в месяц, что ли? Проф наш, Калмер, сказал — все, кто считают себя умнее меня, могут не делать. В конце концов, это задание — всего пять процентов от финального балла, если вы все остальное сдадите на отлично, можете спокойно это задание пропустить. Остальные люди, те, которые не гнушаются дешевыми баллами, режут и клеят. Правильных и неправильных ответов нет, единственный шанс завалить задание — это не сдать.

Я, естественно, резал и клеил. Суперэго у меня было вот... из двух частей. Одна была — ваша фотография, я нашел в газете. Вы были в форме, молодой еще. Я подумал, что это правильно, потому что... вот... когда я говорил с вами, все, что я был способен знать о том, что такое правильно, неправильно, как надо — оно все сконцентрировалось. И так и осталось. Это было что-то вроде совести. А моим идеальным «я» был Эд...

Как эго — я не знал, что придумать. Ну и я повесил фотографию Аттики. Это было все — и Лоренз, и Аттика в целом, и все, что вокруг неё, и регистрация, и Рочестер уже потом — это был тот самый принцип реальности, прямо его воплощение.

С идом вышло вообще интересно. У всех было хер знает что. Были безликие чудовища, чудовища с тентаклями, кто-то наклеил на свой коллаж Ктулху, кто-то дьявола, кто-то Джеффри Дамера и Теда Банди — короче, люди как будто соревновались, кто сделает свой ид страшнее, а может, действительно боялись чего-то. И только у меня была фотка пятилетнего ребенка с куском жареной курицы в руке.

И Калмер сказал, что я единственный, кажется, из всего класса, кто вообще понял, что такое ид. Что это не чудовище на цепи в подвале и не страшилки какие-то. Это просто ребенок, который ищет мгновенного удовлетворения всех своих желаний, желает избежать боли и насытиться. И его порывы сдерживают с одной стороны — мораль, с другой — реальность. И это — все. А Ктулху тут вообще ни при чем. Тогда класс заволновался, но Калмер всех успокоил. Сказал, что поставит отлично всем, кто сдал свой коллаж — он же уже обещал.

Я вернулся домой с коллажем. Бенджамин попросил показать, я показал. Он только и сказал: «Вау!» И добавил, что в своё время делал такой же в классе Калмера. И сказал — между прочим, у нас с тобой «идеальное Я» одинаковое...

Я тут не очень удивился. Но спросил, какой у него был ид. Он сказал — волк. Лесной волк. И что Калмер его тоже хвалил — все остальные принесли Медузу Горгону, Годзиллу и Ктулху, который не потерял популярности...

А потом Бенджамин спросил меня — а ты понимаешь, что это значит?

Я сказал, что да. Я уже не боюсь.

И я действительно не боялся. Уже больше года я не боялся, что меня бросят, разлюбят, выгонят. А теперь я понял, что себя тоже не боюсь. Ни своего прошлого, ничего из того, что было.

Я уткнулся носом Бенджамину в плечо и уснул. Я любил с ним засыпать, я все время засыпал первый. Он говорил, что ему жалко со мной спать — и он не спал дольше, гладил меня, целовал, обнимался; мне тоже было жалко с ним спать, но я все равно не выдерживал и отрубался раньше него…

Я обратился в аспирантуру. Официально я ждал решения два месяца. Неофициально — Калмер сказал, что возьмет меня. Будет моим профом в смысле диссертации. Я немного растерялся, спросил его, можно ли подумать. Калмер сказал, можно, конечно, и спросил, но я что, собираюсь просить Марини меня взять? Если так, то это он не советует — непотизм штука нормальная, конечно, но не стоит с неё начинать карьеру. А с Марини я могу просто сотрудничать, работать и так далее, если захочу. И это во-первых. А во-вторых, Эд мне может предложить только социальную психологию, что неплохо, но занятие не особо денежное. А у Калмера — клиническая психология, как-никак. Другое дело, что с регистрацией надо будет что-то делать. Да и записи хорошо бы закрыть. Я сказал, что не знаю, получится ли это. Калмер махнул рукой, сказал — даже если и не выйдет, ничего страшного. Четыре года уже прошло. Еще через шесть твои записи всяко закроют. Ты к тому времени еще докторскую не защитишь!

Они, кстати, за меня просили. Писали письма поддержки, что Калмер, что Марини. И даже декан факультета. Марини какого-то адвоката нашел, тот помогал чисто из интереса, но работал неплохо. Если ему можно было верить, через год записи бы и правда закрыли…

* * *

Вечером Эллиот долго бродил по Грейтфорду. Он ничего особо не искал — ни открытых магазинов или лавок, ни кафе — утром в Смоллвиль-мотеле он позавтракал маффином и кофе и все еще держался на этом. Есть не хотелось, развлекаться тоже. Если что, захотелось позвонить детям. Впрочем, младшим было не до него, Катлин сказала, чтобы он не звонил — была в обиде. Морин... да, Морин он бы мог позвонить всегда, но ему казалось, что выйдет что-то вроде разговора с Оливией — Морин станет волноваться, если поймет, где он. И не дай бог, приедет в Грейтфорд — с неё станется. Эллиот решил, что позвонит ей потом. Через две недели.

К девяти вечера ему позвонил Эмиль Скода. Сказал, что он сейчас в Довере на конференции, на разговоры времени нет, слишком напряженная программа. Но сможет поговорить через пару дней, если будет еще не поздно. Эллиот заверил его, что будет еще не поздно, и поблагодарил. Скода бросил трубку, не прощаясь. Эллиот подумал, что для клинического психолога у Скоды манеры — так себе. С другой стороны, быть увековеченным в истории идиотом, прозевавшим Песочного человека, наверное, штука малоприятная.

Ему было почти жаль Скоду. В конце концов, его ошибка была не хуже той, что совершили Эллиот с Оливией, но их за это никто особо не осуждал. Впрочем, кто его знает — может, и осуждали, целиком весь спецкорпус. Может, именно поэтому никто в спецкорпусе уже шесть лет не получал повышения, и даже Манч так и не выбился в сержанты. Хотя он старался.

Перед сном Эллиот снова говорил с Оливией. И слушал её — но не очень вникал в суть сказанного. Просто слушал голос — и очень хотел вернуться обратно, в Манхэттен. «Наверное, это и есть тот самый ид — как ребенок в чужом городе». Его ид пугался, тосковал в Грейтфорде, просился домой, а кто-то голосом отца отвечал, что нельзя. Пока — нельзя. И голос Оливии обещал, что скоро будет можно.

— Лив? Дай мне телефон Киши, — попросил её Эллиот.

— Точно?

— Да. Не беспокойся, я нормально пока. Хотя Грейтфорд, конечно, отличное местечко такое.

— В каком смысле?

— Помнишь, как после атаки на торговый центр весь Манхэттен потом провонял пеплом — и черт знает чем? Я почти уверен, что весь город здесь пропах хлоридом калия12.

— У хлорида калия нет запаха, — сочла нужным сказать Оливия.

— Я знаю. В этом городе вообще нет запаха. И все равно ощущение, как будто есть. И ты им дышишь.

Потом Эллиот позвонил Кише. Было уже поздно, и он не ожидал, что та возьмет трубку, но Киша ответила сразу же. И сначала плакала, потом просто хлюпала носом, потом сбивчиво благодарила Эллиота и спрашивала, получится или нет.

— Я не знаю, — честно ответил Эллиот. — Но я стараюсь.

— Он не хочет рассказать, да?

— Он не помнит, — сказал Эллиот.

Поверила Киша ему или нет, он не знал. И снова затянулось молчание, после которого Киша спросила:

— Он не сожалеет?

— Мне кажется, что он очень сожалеет.

— Я не понимаю, как можно что-то такое сделать, — растерянно сказала Киша. — Просто забрать ребенка. И не вернуть. И забыть.

Эллиот промолчал.

— И я не знаю, как вас благодарить за то, что вы решили попробовать, — добавила Киша. — Я понимаю, что это должно быть очень тяжело, и, может быть, было бы порядочнее сказать вам, чтобы вы не мучились. Но я не могу быть настолько порядочной, мне надо знать. И сестрам Тайрона тоже.

— Я понимаю, — заверил её Эллиот. — Киша, все нормально. Не надо меня благодарить.

* * *

— Мне обидно сегодня, — сказал Эван, когда Эллиот пришел к нему в пятницу вечером и абсолютно намеренно спросил: «Как ты сегодня?»

— Обидно, — повторил за ним Эллиот. — В каком смысле?

— Так. Я думаю, что это все-таки ужасно расточительно. С хлоридом калия. Оно же все портит.

— В каком смысле портит? — растерялся Эллиот.

— Да в прямом. Можно было бы казнить гораздо лучше — овердозу морфина и распотрошить на органы. Результат тот же самый, абсолютно гуманно и полностью рационально. У меня, между прочим, отличные почки. А вот это — это, знаете... оно очень обидно. Когда ты настолько уже за гранью, что даже умирающий человек, приклеенный к установке для диализа, не возьмет твою почку. Никому уже ничего не надо. Надо только одно — чтобы тебя больше не было.

— Ты говоришь о себе во втором лице.

— Правда, — согласился Эван. — Я не заметил. Доктор Скода сказал бы, что это от нежелания смириться с тем, что происходящее имеет ко мне какое-то отношение.

— Они всегда так говорят, — устало сказал Эллиот, — мой психиатр мне то же самое говорил...

— Вы были у психиатра? — удивился Эван.

— Был. Давно. Еще до развода. Как видишь, не помогло.

— Мне жаль. — Эван нагнулся к столешнице и потер подбородок скованными руками. — Черт. Я ведь чуть было не порекомендовал вам доктора Скоду, представляете? Чисто автоматически. Но мне тогда казалось, он действительно хорошо со мной работал...

* * *

Доктор Скода был в сентябре. Но сначала было то лето, третье после моего поступления в Хадсон. Я тогда начал работать у Калмера. Калмер, надо сказать, сначала давал мне обычные задания — обзоры литературы, компьютерные программы, анализ даты. В июне от него сбежало двое волонтеров, один поступил в Йель, второй нашел работу в какой-то фирме в Калифорнии, которая обещала оплатить остаток учебы. Новый грант еще не поступил — платить было особо нечем, а у него горела идея, что называется. Как общий коэффициент развития коррелировал с пространственным мышлением и было ли пространственное мышление более развито у мальчиков, чем у девочек, было ли оно связано с той мысленной географией города, которое уже существовало в сознании благодаря приобретенному опыту. Я, наверное, хреново объясняю, но как-то так. Короче, куча показателей и переменных, каким образом он все это собирался анализировать, мне было уже заранее интересно.

Калмер сказал, что ему надо, чтобы кто-то продолжил опрос детей. Я засомневался, сказал ему, что это все-таки не очень хорошо. Судимость, регистрация. Калмер подумал об этом, а потом сказал, что ничего страшного. Во-первых, я же не слежу за детьми, я буду давать им тесты в присутствии родителей, и только в их присутствии. Во-вторых, я туда пойду не один — буду вдвоем с Дереком, Дерек был единственный, кто у него остался из ассистентов и у кого, как говорил Калмер, руки не из жопы. А там все-таки требовалось собирать какие-то штуки из конструктора перед тестами. Вообще-то Дерек мог бы и сам, но у него все очень медленно шло, и он часто отвлекался и никогда не понимал, что именно надо записывать, а что не имело отношения к данному исследованию. Дереку все казалось важным и ужасно интересным — и сколько у кого было кошек, и сколько братьев и сестер, и что кто любил рисовать. Калмер был близок к истерике, настолько все шло скверно — за неделю Дерек провел, может, с десяток тестов. Когда надо было бы штук тридцать как минимум.

Я все-таки побаивался немного. Я же не контактировал с детьми вообще после Джонатана. Ну и я нервничал — боялся, вдруг дети обниматься полезут, вдруг что. Но я быстро успокоился, потому что все это прошло нормально. Никто ко мне не лез обниматься, никто не просился на ручки, и я тоже ничего такого не хотел. И наверное, это прозвучит ужасно, но дети мне не были вот как-то лично интересны. И я именно поэтому сразу мог отсекать ненужное. И знал, что если у кого-то живет фиолетовое чудовище под кроватью — это неважно, собаку вчера усыпили — тоже неважно, а что если отец водил дочку в зоопарк Статен-Айленда каждую неделю — это уже важно, это та самая мысленная карта города...

Детям еще казалось, что я на них сердился. Наверное, я был слишком механичным в том, как проводил эти тесты. Улыбался мало. Но тут уже Дерек вмешивался и это дело сглаживал. Говорил с детьми, говорил им, что они — огромные молодцы и умницы, все делают очень правильно. Это — когда он все-таки делал, как велел Калмер. Иногда он начинал бродить, что называется. Отвлекаться. Один раз он отвлекся, завязал беседу с нянькой мальчишки, которого я тестировал. Я оставил ребенка одного, когда нашел Дерека, тот уже обжимался с этой девицей на кухне. И это было не раз и не два, и я пригрозил, что буду жаловаться Калмеру. Дерек немного испугался. Не совсем исправился, но вел себя чуть более прилично уже.

Ну и в целом мы закончили к концу августа. Провели чуть больше четырехсот тестов, Калмер был в восторге. Клятвенно обещал и мне, и Дереку, что будем соавторами. А потом начался учебный год.

Я при этом не очень понимаю, когда это все изменилось. Я помню, один вечер был странным. И ничего не случилось, но было просто какое-то... предчувствие, что ли. Когда просто чувствуешь приближение чего-то... такого. Грозы. Извержения вулкана. Я сначала думал даже, что нервничаю не я — нервничает Бенджамин, а я просто улавливаю его эмоции, в этом, кстати, мы были почти дисфункциональны — мы всегда было очень зависимы друг от друга в эмоциональном плане; если мне было грустно, он грустил сразу тоже, если я злился, он нервничал, и наоборот... никогда не бывало, чтобы один из нас был веселым, а второй — грустил.

Мы молчали. Потом легли спать вместе, как обычно.

Я спал как убитый. А под утро мне приснилось, что я держу в руках труп Джонатана. И я знал, что убил его я, и мне было не жалко и не стыдно — я просто смотрел на него. И удивлялся.

Я сблевнул, когда проснулся. Бенджамин потом все утро ходил за мной. Спрашивал, что со мной, может, я отравился или чего. Я не знал, что ответить, ну как объяснить, что вот... что снится такое. Я просто поэтому сказал, ничего со мной. Просто какая-то муть снится, но это должно пройти...

Рассказал я Бенджамину через две недели. Не выдержал уже. К тому времени я был совсем плох.

Я даже Эду не рассказал, боялся очень. Сейчас думаю, надо было Эду — он меня всегда успокаивал. Бенджамину я рассказал, потому что подумал, что должен. И я тоже боялся. Очень боялся, что, как только он узнает, что у меня в голове — все закончится.

Но ничего не закончилось. Бенджамин меня потом успокаивал. Говорил, ну ты что, это же просто сны. Обещал не рассказывать Калмеру и отцу, боже, но я так боялся, что узнает Эд — просто ужас охватывал. Потом Бенджамин спросил, что я хочу делать. Ну, хочу ли к психологу или к психиатру. Я сказал, что хочу. Он предложил Скоду. Сказал, у Скоды, во-первых, отличная репутация, во-вторых, он даже работает с преступниками, так что если ты вдруг представляешь опасность для общества, он поймет. И отправит тебя в Беллвью13 на лечение, то есть это, конечно, тоже радости мало, но если ты действительно поехал крышей, он тебе не даст слоняться по улицам в безумном состоянии.

Я тогда немного успокоился, кстати. Решил, что вот... что это неплохо даже. Как будто передал ответственность кому-то другому.

Первый сеанс продлился где-то два часа. Он меня выслушал, велел возвращаться на следующий день. И первую неделю это было очень интенсивно — наверное, он часов десять в целом со мной провел, я ужасался от мысли, сколько это будет стоить, но Бенджамин говорил, ничего страшного. Взял кредит, сказал, что вместе потом выплатим. Ну, или он сам выплатит раньше — как получится.

А потом погладил меня по голове и сказал — у нас с тобой, не забывай, есть пятьдесят фамилиаров в виде бывших бездомных собак — и это тебе не шутки. Они нас будут хранить... Все пятьдесят сразу.

Я тогда уснул спокойным почти. И представлял себе эту собачью стаю, которая нас хранит.

В пятницу вечером Скода мне выдал результаты своей оценки. Сказал, что я зря беспокоюсь. И что сны — это лабиринты прошлого, недавнего или далекого, где наше сознание бродит по ночам. И не надо пугаться и сердиться на себя, если встретил в лабиринте минотавра, в конце концов, на то он и лабиринт. Но мы всегда возвращаемся домой. Иногда сигара — это просто сигара, конечно, это высказывание апокрифично, но оно не является менее правдивым от этого. А сны — это просто сны.

Но он сказал, что видит, что я волнуюсь, плохо с собой справляюсь, и сказал, что будет со мной работать, пока мне не станет лучше.

У нас было два сеанса в неделю потом. Иногда три — когда я слишком уж начинал психовать. Честно, из того семестра я хорошо помню только эти сеансы со Скодой и Бенджамина. С курсами, с исследованиями для Калмера — все как в тумане, то есть я все делал чисто автоматически и даже хорошо, и даже что-то запоминал, сдавал на отлично — но я не помню, как. Не знаю, как. Но Скоду я помню отлично. И Бенджамин... он всегда был рядом. Говорил мне, все нормально будет, помни наших собак.

Я где-то за месяца три успокоился уже. Ближе к рождеству. Скода меня хорошо успокаивал и направлял, экзамены приближались как раз, и я уже мог заниматься вполне осмысленно и немало удивился, что все-таки помнил что-то после этого ужасного семестра. Экзамены сдал отлично. У Бенджамина не было экзаменов — он просто готовился защищать докторскую, немного волновался, конечно, но в целом все было нормально.

Потом я узнал, что в Филадельфии семинар проходит, в числе всех остальных там должен был читать лекции очень крутой психолог-лингвист. Вы его, наверное, не знаете, Барлоу, он работал вместе с Чомски, и я просто адски хотел его услышать и встретить. Там были и другие — кто-то из Йеля, кто-то из Беркли, даже пара человек из Канады. И я очень хотел — я звал Бенджамина с собой. Сказал ему, давай, а? Можно будет даже задержаться в Филадельфии на рождество.

Бенджамин немного посомневался, но потом все-таки согласился, сказал, да, давай.

Я знал, что он любит быть у воды — там, у реки, у озера, у моря, неважно. И я снял коттедж недалеко от озера, Эванс-лейк назывался, кстати, я еще поржал. Минут двадцать езды до города. И недорого вышло, даже дешевле, чем гостиница бы встала под рождество. Дешевле был бы только мотель студенческий... Про коттедж я ничего не сказал Бенджамину, решил, пусть будет вот... неожиданно приятно.

Но это дело сорвалось. Эд не знал о наших планах и как-то неожиданно попросил Бенджамина помочь в лаборатории. Даже говорил, что заплатит — очень надо было. И Бенджамин пообещал ему — Эд не так уж часто о чем-то просил. И сказал мне, что это даже неплохо — деньги будут. Я тогда почувствовал себя не просто идиотом — первосортным мудаком. Ну, что пока Бенджамин оплачивает мне лечение и работает, я трачу деньги на развлечения. Даже пытался все отменить — и коттедж, и конференцию, но с конференцией мне сказали, что деньги не вернут, владелица коттеджа сказала, что залог не вернет — короче, я разозлился и решил все равно ехать.

И, что меня потрясло, Бенджамин на меня не злился. Обнял, сказал, что будет скучать, будет звонить.

Про коттедж я так и промолчал. Не имело смысла говорить никому — Бенджамин уже решил остаться и помогать Эду, я не хотел, чтобы он... ну... чтобы он разрывался между коттеджем и обещанием.

…Бенджамин действительно звонил все время. С мобильника, из лаборатории, из дома. Говорил, скучает. И жалел, что не поехал со мной, говорил, ты не представляешь, сколько тут всего накопилось у отца, он, по-моему, стареет уже, не может работать в том темпе, что раньше.

Я тоже скучал. Но я был на конференции, я пожал руку Барлоу, выразил ему своё восхищение, мы обменялись е-мейлами. Он еще сказал, что помнит моё имя — он как раз был в комиссии, которая проводила экспертную оценку статьи Калмера, в которой я был соавтором. И между прочим, не хотел эту статью пропускать в публикацию, но его возражения отклонили коллеги. И поздравил меня даже. Потом мы немного поговорили про исследования, я спросил, что не так было со статьей. Барлоу сказал, что с самой статьей все было нормально, в конце концов, Калмер пишет блестяще. Но в целом — он сам сторонник всего простого и легкого. Не надо играть с десятью переменными величинами сразу — это дурной тон.

Я немного обиделся за Калмера, но все равно порадовался. Даже позвонил ему — сказал, что вот. Слышал, что статью пропустили в печать. Калмер сказал — еще бы её не пропустили. И добавил, что это не последнее — у нас с ним еще много чего будет...

Вообще-то до конца конференции оставалось еще три дня, но я уже не выдержал. Ничего особо интересного не оставалось, я скучал по Бенджамину, он — по мне, он звонил по несколько раз в день, говорил, что будет со мной делать, когда я вернусь, у меня шли мурашки по коже. И у этого ебаного озера было все время холодно, печь топилась, но грела хреново, и я хотел просто под одеяло к Бенджамину и сказать ему, что больше никаких конференций.

И я тогда решил, что плевать. Просто — плевать. Вернусь раньше. И решил как-то совсем неожиданно, просто сидел на одной из лекций — и мне стукнуло в голову, что сейчас надо просто встать. Выписаться. Вернуться в коттедж, позвонить Анне, сказать, что уезжаю. Оставить ключ в почтовом ящике. И делов-то.

Скода еще говорил как-то, что это признак нищенского мышления, когда решаешь, что раз заплатил — надо пользоваться до конца. А богатые люди, не в смысле денег, а те, которые знают, что у них все есть, делают просто как им стало нужно — и все. Они не едят, когда уже насытились, и не носят куртку, которую купили и возненавидели.

А мне... мне стало нужно к Бенджамину, и я просто решил, что мне можно. Как решают люди, у которых все есть.

А дальше я не помню. В смысле, когда именно я ушел с конференции и как возвращался в коттедж. Только помню то, что было уже потом. Что я ехал уже не в коттедж, а от коттеджа. И что со мной в машине был этот ребенок. Дальше вы знаете.

Мне потом рассказали, что он, Шейнон, был на конференции со своей матерью, она была детским психологом, привезла его с собой. Она была матерью-одиночкой, всегда возила его с собой. На конференции оставляла его в детской комнате — там был даже присмотр за детьми за небольшую дополнительную оплату. Игры, мультики, такие дела. Все хорошо, только в туалет дети, те, что постарше, бегали без присмотра, но это же было просто через коридор, в двух шагах...

Когда я очнулся, я был уже прикован к больничной койке наручником. Мне сначала объяснили, что у меня был сердечный приступ, но все нормально — жить буду. А потом мне зачитали права...

* * *

В пятницу вечером Эллиоту снова позвонил Элдербридж. И что-то говорил, доказывал, сердился, пытался отвоевать у него субботу с Эваном в дополнение к воскресенью. Эллиот согласился отдать ему Эвана на весь уикенд. И поймал себя на том, что в глубине души все-таки надеется на какое-то адское и ужасное чудо. Что в последний момент, как в фильме ужасов, восстанет из ада Пеннивайз, и его они все вместе будут убивать. И Эллиот, и Элдербридж, и комендант Грейтфорда, и Эван. И убьют или загонят куда-то в подвал, посадят на цепь — или что-то еще в этом роде. А Эван — такой вот, к которому Эллиот уже начал привыкать, так и останется. И будет жить дальше.

Что-то из области фантастики, но почему-то это казалось почти возможным. Наверное, так же доисторическим людям казалось, что за огнем и грозой стоят какие-то боги или чудовища.

«Это — тот же огонь, та же гроза. Но огонь мы понимаем и грозу тоже. А те стихии, что внутри нас самих — как-то все еще не очень, и нам нужны страшные боги и зловещие клоуны — и с ними становится легче...»

В субботу утром Эллиоту позвонил Скода. Сказал, что может подъехать и побеседовать, в конце концов, ему по пути из Довера. Почти. Эллиот не счел нужным спорить и привел Скоду в то самое «Зерно Гватемалы», где двое суток назад беседовал с Элдрербриджем. Скода уныло пожевал карамельный пончик, отхлебнул черный кофе и скорее сказал, чем спросил:

— Это же про Эвана, да?

— Да.

— Я не знаю, что вам сказать. Все, что мог, я сказал на суде.

— Я помню. Я читал транскрипты суда. Вы говорили, что Эван — в здравом уме, что не нашли признаков психоза, шизофрении, серьезных расстройств личности.

Скода заметно ощетинился.

— И что с того?

— Не злитесь на меня, — примирительно сказал Эллиот. — Я просто пытаюсь понять, что случилось.

Скода сдержанно кивнул в ответ.

— На нас — что психиатров, что психологов, смотрят как на волшебников. Считается, что мы волшебным образом должны понять, что за человек пришел к нам на лечение. Но мы — не волшебники. И мы в большинстве своей работы полагаемся на то, что рассказывает сам пациент. Я работал с тем, что мне давал Эван. На основании того, что он мне рассказал, у меня не было причин подозревать какую-то устоявшуюся дисфункцию. Возможно, если бы он мне рассказал больше...

— Да куда больше-то! — не выдержал Эллиот. — Ему снилось, что он сворачивает шею ребенку...

Скода спокойно встретился с ним взглядом. И будничным тоном сказал:

— Когда мне было четырнадцать лет, мне приснилось, что я вспорол брюхо нашей домашней кошке и съел её внутренности, пока она еще была жива.

Эллиот содрогнулся. К горлу подкатила тошнота. Он все-таки справился с собой, покачал головой и буркнул:

— Я бы на вашем месте не стал так свободно об этом рассказывать.

— Почему? — с вызовом в голосе спросил Скода. — Я никогда не был жестоким к животным и не хотел быть. Это был просто сон. Мне много чего снилось в своё время, мистер Стейблер. Мне часто снилось, что я летаю, но, проснувшись, я не пробовал взлететь и не пробовал прыгать с крыш домов. И не хотел. И убивать животных я тоже не хотел, и я этого не делал. Сон был просто сном, и я взвешиваю и понимаю его в контексте всей своей жизни.

— Хорошо, — прервал его Эллиот, которому не хотелось продолжать разговор про распотрошенную кошку. — Хорошо, я уловил вашу мысль. Но теперь, уже задним числом, когда вы думаете о своих сеансах с Эваном, у вас есть предположения насчет того, что именно вы упустили и каким образом?

Скода пожал плечами.

— Наверное. Наверное, надо было поговорить с ним о формировании долговременной памяти. Возможно, надо было провести тесты. Но мне не пришло в голову — Эван не жаловался на провалы в памяти, то есть, возможно, они у него и были, но не волновали его или он просто их не замечал. Соответственно, я ничего подобного не подозревал, и мы занимались другими вещами. Мы говорили о его детстве, об Аттике и так далее. Свободная ассоциация, анализ снов. Я его тестировал, даже отвел в клинику на томографию — в целом у него было все нормально, учитывая его прошлое. Был, конечно, повышенный уровень эмоциональной зависимости — но каким-то образом это не мешало его семейной жизни, которая мне показалась достаточно гармоничной.

— Ясно, — устало сказал Эллиот. — Я сейчас пытаюсь понять, где находится труп Тайрона Берри. Эван не помнит — у вас есть идеи, как можно этому помочь?

— Попытайтеcь найти что-нибудь, что может стать триггером. Что-нибудь, что может ассоциироваться с Тайроном. Попросите Эвана вспомнить тот день в подробностях, насколько возможно. В смысле, не день похищения, а первый день, когда он увидел Тайрона...

— Понял.

— Извините, что не мог помочь больше, — сухо сказал Скода. А потом выражение на его лице смягчилось, и он добавил: — Мне жаль, мистер Стейблер. Очень жаль. Это, наверное, самый страшный кошмар психиатра или психолога — пропустить что-то такое. У меня были годы опыта, лучший тренинг в штате, и я все равно оказался бессилен перед...

— Перед Пеннивайзом? — мягко спросил Эллиот.

Скода брезгливо поморщился. Обозвал доктора Элдербриджа шарлатаном и кретином, забрал свой кофе и вышел из кафе, не попрощавшись.

* * *

Воскресенье Эллиот провел в дороге. Он направился к Эванс-лейк в поисках того коттеджа, где Эван остановился шесть лет назад. И по прибытии выяснил, что коттедж был все там же, только что старуха Анна уже умерла. Сам коттедж перешел её детям, двум сыновьям, которые теперь драли бешеные деньги, сдавая домишко, где когда-то останавливался Песочный человек. И даже продавали футболки с надписью «Я переночевал у Песочного человека». На них как-то подали в суд родители погибших детей, но ничего из этого не вышло. Гражданский суд постановил, что романтизация серийного убийцы — штука омерзительная, но вполне законная.

Саймон, краснощекий и грузный, пожал Эллиоту руку и явно не заподозрил в нем полицейского, потому что предложил экскурсию, за которую Эллиот выплатил сотню баксов — чисто из желания посмотреть на коттедж. И заплатил бы еще столько же за то, чтобы Саймон заткнулся — тот трепался без умолку, рассказывал про Песочного человека, и все его познания были почерпнуты явно из книг и фильма. Эллиот слушал его вполуха и смотрел. Оглядывал все. И крохотную спальню с убраной кроватью, темно-синим пледом. И кухню, где на стойке у раковины стоял блок с ножами. И крыльцо, выходившее на серый холодный пляж.

— Многие вещи уже не те, — пояснил Саймон, — много забрали в следственные материалы. Но мы с Митчем нашли дубликаты всего. Чтобы все было точно такое же, как раньше. Аутентичное. Кстати, не хотите переночевать? Сегодня уже занято, завтра тоже. А среда еще свободна, четыреста долларов за ночь. А попытка убийства была в подвале. — Саймон топнул ногой по полу. — Только что-то его спугнуло, и он схватил ребенка и побежал, даже дверь не запер.

— Что именно спугнуло его, не знаете? — спросил Эллиот.

— Нет. Никто не знает. Местный шериф долго искал. И многие пытались примазаться к этому делу. Кто говорил, что охотился неподалеку, кто на моторной лодке якобы был поблизости. Но ничего точно не совпадало... А жаль.

Эллиот согласился, что жаль, да.

— Так что, берете среду? — спросил Саймон.

— Нет.

— Почему? — Саймон, кажется, немного удивился. — Слишком дорого, что ли?

— Да, — почти искренне сказал Эллиот. — Просто невыносимо дорого.

— Ну ладно тогда, — мирно согласился Саймон, — если чего, потом, наверное, будет дешевле. Когда интерес поутихнет. Через год уже... кстати, вы знаете, как к нему это прозвище прилипло, Песочный человек? Если что, в книгах все врут. В обеих. Только мы здесь и знаем. Рассказать?

— Расскажите.

— Их было двое, — сказал Саймон, — свидетелей. Неотесанные парни совсем, бродяги, видели, как в машине этот парень везет куда-то белого ребенка, а тот орет и мечется в машине-то. Побежали в ближайший городишко, Лейкбридж, чтоб в полицию позвонить. У них даже мобильников не было. И пьяны были, но все же добежали, позвонили, и один из них, Марвин, начал кричать в трубку — тут у нас это! Кризис местный! Черножопый белого мальчика украл! А Клайд заорал за ним следом — да не черножопый! Коричневый — песчаная обезьяна! Оператор даже дар речи потерял. Потом попросил описать этого человека. Так и повелось — Песочный человек. Потом уже стали говорить, что это потому, что он детям головы дурил, песок в глаза бросал, чтоб им сладкие сны наяву снились, пока он их воровал. А на самом деле — все гораздо проще.

— Ясно, — рассеянно сказал Эллиот.

— Клайд и Марвин, конечно, еще те мудаки, но они в тот день хорошо сделали. И кстати, им поверили — хотя бы сразу же выслали патрульную машину, скорую тоже и пожарников. Но те прибыли слишком поздно — автокатастрофа. И Паркса без сознания уже выковыривали из разбитой машины. То есть сначала — ребенка, потом — Паркса. Пришлось крышу взрезать и снимать. Бойд еще говорил, пристрелить на месте было б дешевле, но что поделать — протокол.

— Ага, — снова отозвался Эллиот.

— С ребенка еще не сразу смогли эти наручники снять, — добавил Саймон. — Они же нестандартные были. Вроде б корейские, те, что болтом открываются, а болт не нашли. Но его потом нигде не нашли — a многие пытались еще потом опять же примазаться к этому делу, заявить, что, мол, я нашел его, вот он. И сдавали экспертам. Каждый раз оказывалось, что херня. Кто на ибэй заказал специально из Кореи, кто подделать пытался. Люди очень вообще хотят быть причастными к чему-то большому...

— Да, — согласился Эллиот, — это точно.

А потом попросил показать ему подвал.

Возвращаясь в мотель, он все еще удивлялся. Тому, каким темным был подвал, каким ... голым. Там не было ничего — ни обогревателя, ни мебели, ни окон. И он не верил, что Эван бы сам добровольно спустился в этот подвал. Никто бы туда не спустился.

Разве что Пеннивайз.

* * *

Потом было следствие. Оно тянулось просто невыносимо долго, и каждый день что-то новое обнаруживалось.

Например, что эти самые наручники, которые с болтом, были приобретены с помощью кредитной карты Калмера. Это была его личная карта, но та, которую он давал своим ассистентам. Лимит был всего на пятьсот баксов. Она просто в лаборатории лежала, в маленьком сейфе. Ну и Калмер всегда говорил — ребята, я не зверь, я не хочу, чтобы вы ко мне бегали каждый раз, когда сели батарейки в калькуляторе или нужен тонер для принтера. И я понимаю, что все здесь люди молодые, и если кто-то купил на мою карту себе кофе или угостил девочку пивом — это не конец света. Я только настаиваю, чтобы вы это возместили в течение месяца. Короче, тем летом доступ к этой карте был только у нас с Дереком и у самого Калмера... Но Дерек еще в начале сентября свалил от Калмера — получил стипендию в университете Сан-Франциско, и все. Так что на время всех этих похищений его уже не было и близко рядом с Нью-Йорком... Впрочем, его навестили и в Сан-Франциско, так, на всякий случай, чтобы подтвердить алиби, чтобы убедиться, что тот никуда не вылетал несколько раз той осенью. А вот Калмера, конечно, рассматривали как возможного подозреваемого. И очень хотели знать, где он был в тот день и час, когда были приобретены эти самые наручники. Как выяснилось, лекцию он читал в Колумбии. Так что оставался только я.

Потом стали заново рассматривать исчезновения других детей той осенью. В итоге следствие остановилось на пятерых. Все мальчики от пяти до восьми лет. Трое из Бруклина, один из Стейтен-Айленда, один из Бронкса. Их всех связывало только одно — мы с Дереком и наши визиты к ним домой, и эти исследования Калмера... Четверых, кстати, нашли. Трупы, то есть. Как все согласились, они все были из малоимущих семей. И все — из тех, у кого мысленная карта была обширная. В смысле — тех, кто мог забрести далеко от дома, и родители бы не сразу заметили.

А я не помню, как я их... выбирал. То есть я помню изначальные визиты более или менее, но как-то все в целом. Не по отдельности. Помню, что слушал очень внимательно. Помню, что сразу же отсекал несущественное. Слушал только о том, где эти дети бывали в городе, какое расстояние от дома. Но я не записывал, куда они сбегали, куда их возили родители, где они гуляли. Мне казалось, что это немного глупо — держать информацию о том, где гуляют и где бродяжничают четыреста детей. Мало ли кому это попадет в руки. Так что я записывал только радиус. То есть расстояние от дома в километрах. И частоту «загулов». И все. А подробности насчет где, куда, в какое время суток — они были все равно не нужны для анализа.

Бенджамин в меня сначала верил, кстати. Говорил, что это ошибка, что все должно выясниться, что на мне зациклились только потому, что я зарегистрированный. Адвоката нашел хорошего, снова взял кредит. Где-то месяц он так продержался. Даже когда уже вообще все сошлось. И те карточки, которые находили на детях. Где «с признательностью Лэрри». И то, что Шейнон меня опознал, и — и вообще. Много чего. И он лично Калмера подозревал. Только потом, когда Калмера исключили из числа подозреваемых, он уже не выдержал, спросил: «Значит, ты все-таки?» И выглядел он абсолютно беспомощным, как будто все еще не мог поверить. Я сказал — наверное. Похоже на это.

И он все еще не понимал. Спрашивал непонятно кого, да почему же оно так, ты же все делал правильно, ты и занимался, и жил хорошо, и к Скоде потом ходил — почему?

Я не знал почему. Ничего и не говорил, просто ждал, когда он перестанет приходить. Но Бенджамин сказал, что он будет продолжать приходить все равно. Просто... потому что это я. Что он меня не оставит. И что он обещает.

Он ходил ко мне, наверное, еще полгода. Чуть дольше. Даже после того, как признали меня виновным, приговорили к смерти. Приезжал раз в неделю. Ко мне.

Спрашивал, как я. Рассказывал, что там в Хадсоне, как обстоят дела. Рассказал, что декана факультета уволили. И что Калмеру пришлось хуже всех. Его выперли из всех профессиональных ассоциаций за то, что он послал зарегистрированного педофила работать с детьми. Хадсон в итоге отправил его на преждевременную пенсию. Его сначала хотели судить за ненамеренное убийство даже — за то, что он дал мне работать с детьми. Но потом прокурор решил оставить его в покое — много ли он насидит уже в его-то возрасте, и за него взялся гражданский суд. Родители погибших детей уже и его, и Хадсон коллективно судили за смерти в результате противоправных действий. Хадсон в итоге выплатил где-то четыре миллиона. И Калмеру лично присудили выплачивать два с половиной. И Калмер даже особо не спорил. Он вообще сильно начал сдавать. Бенджамин говорил, что приходил еще к Калмеру домой. И Калмер пил не просыхая, смотрел на него, щурился и бормотал себе под нос. Всегда что-то вроде — я бы не удивился, если бы он украл жареную курицу. Но это... это? Значит, я был неправ. Всегда неправ. И все-таки Ктулху. Надо будет написать.

Потом Калмер выставил дом на продажу. Чтобы выплачивать по указу суда. Иначе было никак — кроме этого дома в Куинс и пенсии у него ничего особо не было... Ну и помер он, как только дом продал — даже выехать не успел. Сердце не выдержало.

С Марини обошлись более милосердно. Но, во-первых, он меня никогда не ставил в ситуации, где я был бы с детьми. Во-вторых, его жалели… Хотя грант он, конечно, потерял. Но преподавать так и преподавал, даже исследования продолжал какие-то. Потихоньку.

Бенджамин сказал мне в сентябре, что возьмет небольшой перерыв. Даже извинялся. Говорил, что боится сорваться и наделать каких-нибудь глупостей, а он не хочет. Он хочет продолжать приходить ко мне, но вот сейчас ему просто надо пару месяцев, он будет ходить к психологу, или психиатру, или к домашнему врачу, может, попросит успокоительных. Может, в мозгах прояснится. И он вернется, обязательно вернется.

О том, что его уже не стало, я узнал только в конце ноября. Мне не сразу просто сказали, что он покончил с собой — не могли понять, надо это мне знать или нет. Потом все-таки сообщили. А покончил он с собой выстрелом в горло. Причем сначала еще сомневался, как подумали криминалисты. Дважды выстрелил себе под ноги, как будто собирался просто разрядить всю обойму в стены, в пол, куда попало. А потом все-таки — в себя.

А через два месяца ко мне пришел Эд. Я помню, что боялся чудовищно и что меня тошнило от ужаса, что в груди было тесно.

Я ждал его и боялся. Мне казалось, я умру в тот день, когда он придет.

И я ни разу не встретился с ним взглядом.

Он вообще был милосердным со своим визитом. Ничего не спрашивал. Ни почему, ни как так вышло. Вообще ничего такого. Просто сказал, что Бенджамина похоронил там же, где его мать. И что её звали Рейчел Грауз, а она погибла в автокатастрофе, когда Бенджамину было пять лет. А потом спросил меня, знал ли я, что Бенджамин — не от него. В смысле, что Рейчел уже была беременна от кого-то другого, когда Эд её встретил.

Я сказал, что не знал. Эд удивился немного. Думал, что Бенджамин мне расскажет, он все-таки знал об этом с одиннадцати лет. Но, видимо, это для Бенджамина никогда не было важным. Откуда биологический материал был, откуда что. Отец и отец.

Марини сказал, что принес мне кольцо Бенджамина. Его, естественно, не разрешили передать. Положили в пакет с моим имуществом — там, где уже моё лежало. Потом он спросил, нужно ли мне что-нибудь. Я не ответил. Просто ждал, когда он уйдет — и он ушел.

А я потом орал без умолку, когда он ушел. Несколько часов орал — потом в меня вкололи успокоительных, и я все-таки заткнулся. И даже не помер…

Иногда я думаю о том, что станет с этими кольцами. Их, наверное, вернут Эду...

— Ага, — сказал Эллиот.

— Ага, — сказал Эван. И добавил: — Я только надеюсь, что Эду не предложат меня потом забирать. Ну, чтобы похоронить. Я его и Бенджамина какое-то время указывал «ближайшими родственниками» в медицинских картах. Потом просил убрать, но я не уверен, убрали ли...

— Поставь меня, — предложил Эллиот. — Тогда точно уберут, если есть, кем заменить. Насколько я понимаю эти бюрократические процессы.

— Так это, — растерялся Эван. — Тогда вам предложат забрать.

Эллиот пожал плечами.

— Если предложат — заберу.

Эван посмотрел на него черными отчаянными глазами.

— А потом?

— А потом — как захочешь, так и сделаю. У тебя есть какое-нибудь любимое место? Там... я не знаю. У моря где-нибудь? У реки? Или что-то такое? В Мексике?

Эван растерянно моргнул. И почти спокойно сказал:

— Есть. Но я не хочу туда.

— А куда ты хочешь, Эван?

— Не знаю. Где-нибудь у обочины шоссе можно. Там, где я еще не был. Просто чтобы люди мимо проходили и машины проезжали. И никто бы не знал... И я бы сам не знал, где я...

— Ага.

— Вы завтра придете? — спросил Эван.

— Да.

— Это хорошо. Иначе придет Элдербридж. Он на меня зол сейчас. Говорит, что я, наверное, специально сопротивляюсь. В смысле — не выпускаю Пеннивайза. Не даю ему выйти.

— А ты сам как думаешь? — спросил его Эллиот.

Эван горько усмехнулся.

— Элдербридж брешет. Если бы я был в состоянии контролировать Пеннивайза, я бы его никогда не выпустил.

* * *

Тем вечером Эллиот вернулся в Манхэттен. Он не стал отказываться от номера в мотеле — для этого было уже поздно. И не чувствовал себя обязанным спать там просто потому, что заплатил. Просто вернулся. К себе, однако, не пошел — заявился к Оливии без спросу и дал накормить себя пиццей, дал себя пожалеть и назвать «бедолагой».

— Мы оба бедолаги, — ответил на это Эллиот. — Войдем в историю как два идиота, которые прозевали Песочного человека.

— Уже вошли, — сказала Оливия. — Я бы даже сказала, вляпались. Разве что не настолько грандиозно, как Скода.

Эллиот рассказал ей про коттедж на берегу озера. Про подвал, и про Саймона, и про футболки с надписью «Я заночевал у Песочного человека».

Оливия вздохнула.

— Знаешь, говорят о том, что человечество эволюционировало, стало таким благородным, что общество в целом сейчас такое... ну, этичное, моральное. Но одна футболка такая, и сразу понимаешь — брешут.

— То есть на одной чаше весов — Ганди и Кинг, Визель и Валленберг, Гарсиа Маркес и Неруда, а на другой — эта футболка? — уточнил Эллиот.

— Да. Наверное.

Эллиот задумался.

— А если к той, первой чаше еще Крейгена добавить?

Оливия улыбнулась.

— Кто знает. Может, выйдет ничья.

Эллиот заночевал у Лив, а утром позвонил Кише. И спросил, могут ли они увидеться. Киша сказала, что могут — она сегодня работает в ночную смену, а с утра и днем дома, так что Эллиот может прийти, когда ему удобно. Эллиот пришел к девяти, выпил кофе и собрался с духом.

— Я возвращаюсь в Грейтфорд и хочу взять с собой фотографии, Киша. Если вы мне позволите.

— Какие фотографии? — та немного растерялась.

— Я хочу посмотреть, можно ли каким-то образом побудить Эвана вспомнить Тайрона. Может, если я покажу ему фотографию вашего дома, Тайрона, вашей сестры — он вспомнит что-нибудь. И я понимаю, что это малоперспективно, и я отлично пойму, если вы откажетесь. Я просто хотел это предложить, потому что других идей у меня нет.

Киша какое-то время молчала, опустив голову. А потом сказала:

— Сейчас принесу фотографии Тайрона и Глории. Дом можете фотографировать — тут все то же, что восемь лет назад. Даже мебель не сменили. Даже ковер тот же самый.

Киша скрылась за дверью спальни. Эллиот остался бродить по кухне, гостиной, прихожей. Он бродил, фотографировал и гадал, насколько должно быть сильно отчаянье матери, которая согласилась передать в руки серийного убийцы фотографии дома, где до сих пор жили её дочери.

Он вернулся в Грейтфорд уже во второй половине дня. Со свежераспечатанными фотографиями уютного домишки, который держался на одной маленькой и тонкой Кише. И возможно, на ней держалось больше, чем этот дом. Может быть, одна-единственная Киша Берри была противовесом вообще всему остальному. И футболкам, и маленькому городу без запаха, и коридорам, залитым искусственным безжизненным светом.

Эван посмотрел на фотографии в его руках, молча, с немым вопросом в глазах.

— Я хочу, чтобы ты вспомнил Тайрона, — объяснил ему Эллиот. — Это фотографии его. Его тетки, которая за ним присматривала. Его дома. Может, ты что-нибудь вспомнишь.

Эван потянулся к фотографиям — только пальцами, насколько позволили наручники.

Глорию он узнал первой.

— Да. Она. С ней обжимался Дерек… на кухне. Да, точно. Я помню этот дом... — Эван перевел взгляд на старый пожелтевший снимок улыбчивого чернокожего мальчишки. — И ребенка помню. Он мне понравился еще... — Эван поморщился и добавил: — Не в каком-то таком смысле. Просто я впечатлился им все-таки. Он, знаете... был отчаянный такой. Мысленная карта тоже нехилая. Его первое приключение было в шесть лет. Он тогда нашел заброшенный рафинадный завод в Бруклине. Достаточно далеко от дома — километров восемь вроде. Просто нашел дыру в сетчатом заборе и прополз внутрь. И бродил там, говорил, страшно было очень — и темно, и крыс много, и с потолка капало чем-то постоянно, но он соревновался сам с собой. Сколько продержится. Около десяти минут продержался, потом не выдержал и сбежал. Мать ему потом надрала уши, когда его дома четыре часа с лишним не было, так что после этого он выбирал места поближе, уши берег. Но завод запомнил.

— Ты рассказывал об этом заводе кому-нибудь?

— Нет. Никому. В записи внес только расстояние. Калмеру рассказывать было бессмысленно, его интересовали только цифры, не истории. Дерек слишком интересовался сиськами Глории, прошу прощения. Я помню, что очень хотел рассказать Бенджамину. Я вообще хотел ему рассказывать все интересное, все необычное. Но я не стал.

— Почему?

— Мы подписывали обещание, что будем хранить конфиденциальность. Ну, я серьезно к этому относился, хотя знал, что Бенджамин никому бы не стал рассказывать. Но мы вообще вот... серьезно достаточно работали. Когда-то. — Эван резко выдохнул и толкнул фотки обратно к Эллиоту. — Вы проверите завод, да?

— Да.

— Хорошо.

И Эван снова замолчал. Эллиот смотрел на него, на то, как подрагивали смуглые пальцы, то и дело искривлялись губы.

— Тебе страшно, — сказал Эллиот.

— Да, — согласился Эван. — Страшно, что вдруг вы его не найдете. Что уже слишком поздно. И страшно — что можете найти.

Эллиот кивнул.

— Я просто... иногда прогонял в голове какие-то другие варианты, — тихо сказал Эван. — Совсем фантастические и нелепые. Что это был кто-то другой. Может, кто-то кто сильно ненавидел Марини — он все-таки мог быть мудаком, это с семьей он был добрым. Или Бенджамина. Или, может, нас с ним прокляла та цыганка. Или ... я не знаю. Что-то такое. Как у Кинга. И я не специально, честное слово. Просто иногда очень хотелось поверить на пять минут, что это был не я, что кто-нибудь это поймет... А если Тайрон там, на этом заводе, про который я никому не рассказывал, то это уже все. То есть... оно и так все, я это понимаю, клянусь... Но все равно...

— Я понял, — сказал ему Эллиот. — И я понимаю, что это страшно. Но проверить все равно надо, правда?

— Да, конечно. — Эван неловко изогнул шею и поймал его взгляд. — Мистер Стейблер?

— Да?

— Я просто хотел вам сказать, что не стал вас записывать ближайшим родственником. И насчет другого... про обочину шоссе... — Эван нахмурился. — Ну, я к тому, что я же знаю, для чего такое говорят. Чтобы установить контакт, наладить взаимоотношения и получить информацию. Я действительно все это понимаю.

— Нет, — сказал Эллиот. — Если ты действительно этого хочешь, я потом тебя заберу. Так что нет. Не для этого.

Эван посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Для чего тогда?

— Хрен знает, если совсем честно. Я, наверное, всегда чувствовал родство с тем парнем из фильма, который нес прах своего покойного приятеля в жестянке из-под кофе.

Эван не улыбнулся. Снова помолчал, а потом буркнул:

— Ладно тогда. Главное — чтоб ветер не в лицо.

* * *

Эллиот вернулся в Манхэттен в тот же вечер. И пришел прямиком к Оливии и долго топтался у неё на кухне, отказываясь от еды, отказываясь от разговоров. Вообще-то он знал, что должен просто попроситься переночевать у неё, утром отправиться искать Тайрона, но сна не было ни в одном глазу, и он сомневался, что в состоянии даже снять ботинки.

Оливия выжидала где-то минут пятнадцать, но потом уже не выдержала и велела рассказывать. Эллиот рассказал ей про рафинадный завод. И Лив выслушала его совершено спокойно, ничуть не удивилась, просто уточнила:

— Спать ты сегодня все равно не сможешь?

— Нет.

— Тогда сегодня же и поедем. И поедем вдвоем, — веско добавила она, перекрыв любые возражения. — Только сделаем все правильно. Все же получим ордер на обыск.

— Заброшенный завод, — досадливо огрызнулся Эллиот, — права которой нумерованной корпорации тебя сейчас беспокоят?

— Неважно, — отрезала она.

— И я не хочу, чтобы ты ехала со мной, — добавил Эллиот.

— Опять же, сейчас неважно, чего ты хочешь.

Оливия связалась с их новым младшим прокурором, попросила ордер на обыск, сообщив адрес завода, который пустовал уже пятнадцать лет и который никто явно не собирался ни восстанавливать, ни сносить. Рафаэль Барба выслушал Оливию с явным интересом, а потом спросил:

— Оливия, меня восхищает уже сам факт того, что вы хотите погулять по сахарному заводу. Но прежде чем я разбужу судью Петровски посреди ночи и навлеку проклятие на свою семью до седьмого колена, я хочу понять, что мы делаем в Бруклине?

— У нас есть основания полагать, что преступление планировалось в Манхэттене. — Оливия не терялась с ответом ни на секунду.

— Хорошо. Что именно вы ищете? И не говори мне, что умпа-лумпу14.

— Труп Тайрона Берри, — будничным тоном сказала ему Оливия.

Барба ответил ей ошарашенным молчанием. И повесил трубку, не прощаясь.

Оливия вздохнула, поднялась на ноги, сунула мобильник в карман и сказала Эллиоту:

— Поехали.

До завода они добрались за сорок пять минут. Полчаса спорили по мобильнику с Крейгеном, который хотел знать, почему они находят совершенно невозможным подождать до утра и что именно изменится, если труп Тайрона они найдут не сию секунду, а через, скажем, семь часов. Если он там еще есть. Каким-то образом Оливия убедила его просто дать им попробовать и, пока Крейген еще сомневался, поблагодарила и быстро-быстро попрощалась. И еще час после этого они ждали звонка от Барбы. Когда Эллиот уже потерял терпение и сказал, что он так или иначе туда пойдет, и нахуй Барбу — тот перезвонил, легок на помине. И сказал, что ордер есть, но настоятельно советует подождать до утра.

Эллиот рванул к воротам еще до того, как Барба повесил трубку. Сбил замок, забежал внутрь. Оливия бежала за ним, нагнала его уже у дверей двухэтажного обветшавшего здания, положила ему руку на плечо и сказала:

— Эллиот. Не мечись.

И Эллиот остановился. В дверь они зашли уже вдвоем, сбив второй по счету замок.

А внутри было очень темно. Свет с улицы был слишком неярким, его было слишком мало. Оливия зажгла фонарик, и пол сразу же пошел рябью, как будто кто-то очень быстро вытягивал из-под ног одеяло. Оливия вздохнула и пробормотала:

— Крысы...

Крыс действительно было много. Но они хотя бы были не наглыми, уступали дорогу. Разбегались от любого движения, от света, и пол рябил и колыхался, и стены копошились. И еще воняло — известью, забродившим сахаром, крысиным пометом и еще чем-то. Наверное, дохлыми крысами, поколениями дохлых крыс.

— Разойдемся, может? — предложила Оливия. — Я возьму второй этаж, ты — первый.

— Нет, — отрезал Эллиот, — вместе пойдем.

— Почему?

— Потому что.

Он не очень хотел думать о том, в каком состоянии пол и лестницы, и о том, что надо было бы действительно дождаться утра. И привести сюда весь инженерный департамент. Да и собак, натренированных отыскивать останки...

Но ничего не случилось. За полчаса они обошли абсолютно пустой второй этаж, потом — первый, и задерживались у каждой центрифуги и каждого вакуум-аппарата. И — ничего. Пусто.

Потом они нашли лестницу, которая вела в подвал.

И Эллиот спустился туда первый, вполне ожидая, что вот-вот что-то обвалится, но ничего не обвалилось. И все до единой комнаты этого самого подвала были пусты.

— Не здесь, значит, — растерянно сказала Оливия.

Эллиот какое-то время молчал. Было невыносимо стыдно перед Кишей. И жаль, просто чудовищно жаль. Но к этому еще примешивалось что-то вроде постыдного облегчения. Что, может, у Эвана оставалась — не надежда, нет. Но как будто разрешение на иллюзию, которое было жалко отнимать.

— Идем? — спросила Оливия.

— Здесь недостаточно темно, — рассеянно отозвался Эллиот.

— Ты издеваешься?

— Нет, я вполне серьезно. Он бы не стал убивать здесь. Но должна быть лифтовая шахта...

Лифтовая шахта обнаружилась через пятнадцать минут и была в другом конце здания. Оливия цеплялась за Эллиота, умоляла подождать, говорила, бог знает, что может случиться, вдруг все обвалится, вдруг лифт придет в движение. Эллиот только отмахнулся. И в итоге полез в эту шахту сам. Просто раздвинул двери и прыгнул вниз. И оказался в узкой клетушке, где посветил мобильником вверх и увидел где-то высоко над головой застывшую громадину грузового лифта. А потом он посветил себе под ноги, и луч подсветки скользил по полу, полз к углам, пока не обнаружил очертания маленького тела.

Эллиот прищурился, не сдвинувшись с места. Оливия спрашивала его, все ли нормально. Он сказал ей, что да, а сам все еще светил мобильником и разглядывал это тело.

Бывшее тело — плоти на нем не было, остался только скелет, и то не весь — даже фаланги были растащены крысам. А одежда почему-то осталась, Эллиот посветил фонариком и разглядел ярко-красную куртку, из тех, что продавались в Уолмарте. Она была изрядно подранной, с вылезающей набивкой, но все-таки большая часть её уцелела. И Эллиот удивился — он был уверен, что одежды не должно было быть вообще, насколько он знал, крысы должны были всё уволочь. На гнезда.

А потом красная куртка пошевелилась. Как будто то, что когда-то было Тайроном, пыталось — даже не подняться на ноги, нет, просто устроиться поудобнее, перевернуться на другой бок. И Эллиот инстинктивно сделал шаг к нему и даже нагнулся. И тут же понял, почему куртка все же частично уцелела. Потому что ничего не надо было никуда тащить — гнездо свили прямо в грудной клетке...

Эллиот выпрямился. Перекрестился, выбрался из шахты и кивнул Оливии. И сказал ей вызывать криминалистов.

На следующее утро он не поехал обратно в Пенсильванию. Он ждал результатов медэкспертизы, приставал к Уорнер, которая велела ему быть терпеливым — она работала с оставшимися зубами, это во-первых, а во-вторых, уже замучилась говорить ему, что анализ ДНК не будет сделан быстрее от того, что Эллиот стоит у неё над душой. И Эллиот просто ждал. Он подумывал о том, что надо бы вернуться в Грейтфорд, снова поговорить с Эваном — но не было сил. Силы были только на ожидание.

К четвергу Уорнер подтвердила, что скелет в её морге принадлежал Тайрону Берри. И Эллиот отправился беседовать с Кишей Берри сам — даже Оливию не взял. Просто приехал к ней домой, позвонил в дверь. И когда Киша открыла ему и посмотрела на него огромными глазами, Эллиот только молча кивнул ей. И даже ничего не сказал — а она бросилась ему на шею и разрыдалась.

Эллиот гладил её по густым курчавым волосам и по тощей спине и говорил что-то очень банальное и абсолютно тупое — какая она отличная и сильная и как Тайрону повезло родиться именно у неё. И что ему жаль. Киша высвободилась из его объятий, уже когда запас банальностей иссяк, и побрела на кухню. И поставила чайник на плиту, снова поревела, только уже потише, а потом успокоилась. Как будто просто решила, что надо, и собрала волю в кулак — и слезы прекратились.

— Спасибо, — сказала Киша. — Он ведь был хорошим мальчиком. Очень хорошим. Вы знаете, что мы из баптистов?

Эллиот мотнул головой, ничего он не знал.

— Он захотел креститься, когда ему было шесть лет. Ужасно просился. Пастор наш, Кевин Сигерз, говорил ему подождать. Говорил, это должно быть осмысленным решением, а не просто прыгать в воду с головой, потому что все вокруг прыгают. Тайрон так обиделся! Но согласился год подождать. И не передумал. И сказал, что Библию целиком прочитал и все понял. Пастор Кевин ответил ему — а я до сих пор не понимаю многое. И Тайрон тогда очень серьезно зашептал ему на ухо, по секрету: «Самое главное — родословные можно не читать. Они скучные».

Эллиот улыбнулся.

— Мама у меня была баптисткой, — добавила Киша, — а отец — католиком. Но я почти все делаю как мама — единственное, что за умерших все еще молюсь, как папа делал. Пастор Кевин говорит — не надо бы, поздно, они уже приняли своё решение, ничего не изменить, если человек мертвый. А мне все кажется, что можно.

— Конечно, можно, — сказал Эллиот.

Потом Киша снова молчала. И молча, потерянно бродила по квартире, вскипевший чайник сняла с плиты и тут же забыла про него. А потом все-таки опять заставила себя очнуться и встретилась с Эллиотом уже вполне ясным осмысленным взглядом.

— Я бы попробовала связаться с губернатором Волфом, мистер Стейблер. Попросить за Эвана. Я же обещала.

— Я не передавал ему никаких обещаний, — сказал ей Эллиот.

— Это не очень важно, мне кажется. Я же не ему обещала.

— Вас не послушают, — счел нужным добавить Эллиот. — То есть вы можете попробовать, конечно. Я просто предупреждаю — честно, я трезво оцениваю его шансы. Тут их просто нет.

Киша немного растерялась. И неуверенно спросила:

— А что тогда мне сделать?

— Ничего, — спокойно сказал Эллиот. — Свяжитесь со спецкорпусом завтра. Заберите Тайрона домой. И оставьте Эвана Грейтфорду.

— Вы не хотите, чтобы он жил, — сказала Киша. Когда Эллиот не ответил, она добавила: — Я тоже не очень уверена, что хочу. Но с другой стороны, я обещала. Не ему — но обещала. Что, если мне отдадут Тайрона, я попробую простить. И буду просить, чтобы ему сохранили жизнь. Я могу что-нибудь сделать, если я честно хочу попробовать сдержать обещание?

Эллиот устало вздохнул.

— Это может показаться нелогичным и идущим против интуиции, но да. Вы можете настаивать на суде над Эваном в Бруклине. Сказать, что требуете справедливости для Тайрона тоже. Если Эвана отдадут в штат Нью-Йорк, он проживет еще как минимум лишних несколько месяцев, пока длится суд. А если политический климат изменится и верховный суд штата откажется возвращать Эвана в Пенсильванию, то он так и будет отсиживать свой срок в Нью-Йорке.

Киша помолчала, обдумывая этот вариант. А потом кратко, решительно кивнула в ответ. И сказала, что попробует.

Эллиот сам поговорил с Барбой, связал его с Кишей. А в пятницу вечером он все-таки позвонил в Грейтфорд, в Смолвилл-мотель, и отказался от комнаты, когда понял, что возвращаться до понедельника не имеет смысла — раз уж он отдал Эвана Элдербриджу на выходные.

Эллиот просто ждал. И гадал, чем все это закончится. Состоится экстрадиция или Эвана так и оставят в Грейтфорде.

Оливия слушала его и тихонько вздыхала. И говорила, что скучает по Маккою15. Эллиот тоже скучал. Хотя бы в том смысле, что Маккой был адски территориален и не стал бы отказываться от возможности судить кого-то за убийство в Нью-Йорке ради того, чтобы состоялась смертная казнь в Пенсильвании. Новым окружным прокурором был Дэвид Сибрук, животное в целом не очень понятное. К нему пока не привыкли, его решения рассматривались под микроскопом, но пока ясно было одно — если Сибруку в руки попадался кто-то образованный, состоявшийся или подающий надежды, и при этом цветной, шансов не было вообще. СМИ намекали, что это такой не очень хорошо скрытый расизм. Наказать построже, чтоб остальным цветным неповадно было высовываться. Сам Сибрук утверждал, что это и есть то самое равенство перед законом, состоявшееся. У всех одни и те же возможности. Все имеют равные права, равные возможности. Во всех отношениях.

В понедельник утром с Эллиотом связалась Киша. И сказала, что ей отказали. В смысле — Дэвид Сибрук отказался просить экстрадиции и судить Паркса за убийство Тайрона. Если бы Паркса можно было казнить дважды — он бы еще подумал. Но поскольку это невозможно, тратить ресурсы Нью-Йорка на то, чтобы баловать Паркса вниманием, адвокатами и презумпцией невиновности — было бы глупо, когда все может быть сделано гораздо проще и справедливее.

— Я не очень понимаю все-таки, — растерянно сказала Киша. — Я ведь точно думала, что у меня есть право этого требовать — разве Тайрон не заслуживает тоже своего дня в суде? Разве его жизнь не должны взвесить, решить, что она чего-то стоила?

Эллиот сказал в ответ что-то невразумительное и попрощался. И часом позже выехал обратно в Грейтфорд.

А три часа спустя он уже был у Эвана, который тихо выслушал его, когда Эллиот сказал, что нашел Тайрона Берри на рафинадном заводе. И совсем уж тихо ответил:

— Я так и понял, когда вы не вернулись.

— Я же говорил, что вернусь, — буркнул Эллиот. — Просто сразу не смог.

Эван шумно сглотнул. И неуверенно спросил:

— А где... как?..

— Не надо, — оборвал его Эллиот. — Не спрашивай, ладно?

— Ага, — едва слышно отозвался Эван.

— Как ты был эту неделю? — спросил Эллиот. — Элдербридж приходил?

— Да. Приходил каждый день, когда вас не было. В целом он склоняется к тому, что я — ненастоящий. — Эван нагнулся к столу и неловко потер скованными руками переносицу. — В смысле... ну вы понимаете. Он говорил, я все делаю для чьего-то одобрения. Только мне мало было одобрения семьи, друзей и так далее. Я хотел еще одобрения покойного Лэрри. Что он для меня был важен очень — центральным был... Я даже не понимал, насколько его интернализировал. Когда он умер — я распался. А это — что-то очень примитивное, как у древних. Когда покойному в дорогу с собой давали еду, одежду, оружие, животных, иногда наложниц, жен... А я вот... Лэрри посылал детей.

— Забей на Элдербриджа, — посоветовал Эллиот. — Много он знает.

— Да может, и знает. Я ведь как-то привел к Лэрри мальчика, — будничным тоном сказал Эван. — Мне было уже двенадцать. Ему — семь... Или нет, восемь. Его звали Кевин, он был рыжим, ярко-огненные волосы, как пожар... Его мать очень хотела, чтобы я попросил за него. Она так хотела, чтобы он стал знаменитым пианистом. А самa стеснялaсь подойти к Лэрри, она была немного... ну, медленная. И почти безграмотная. Но работала как могла — в гостинице горничной. Медленно работала, с трудом запоминала, как надо, но её не прогоняли. Просто платили меньше гораздо. А Кевин был умным вроде бы. Никаких задержек. Только забывчивым был. Но когда писал себе напоминания, то все у него было нормально...

— И что случилось? — глухо отозвался Эллиот.

— Кевин ему понравился, — сказал Эван. — Лэрри восхитился. Был так благодарен, купил мне теплое пальто, говорил, что я лучший... Занимался с Кевином. Брал его к себе. Я даже ревновал... А потом Кевин стал мне жаловаться. Говорить, что это слишком больно. И что у Лэрри ногти слишком острые. И изо рта пахнет. Я так и не понял, почему он мне жаловался. Наверное, он думал, что раз я его и привел, то я и уведу. Я сказал ему — ну... что сначала тоже испугался, но привык потом. Он потом даже матери жаловался, но она, мне кажется, просто не поняла ничего. Она вообще мало что понимала. Велела ему продолжать заниматься, пригрозила наказать, если не будет ходить на уроки. Кевин ходил еще месяц, наверное. А потом, видимо, понял, что никто его не уведет оттуда. И сказал мне, что он сбежит. Через неделю у матери будет зарплата, он сопрет долларов сорок — на дорогу. Что у него в Мэриленде тетка живет. Старшая сестра матери. И что она — нормальная «как я, не как она» — Кевин мать стеснялся, мне кажется. И не очень любил...

— Ага, — сказал Эллиот.

— А потом Кевин сказал, что он меня тоже возьмет с собой. Даже лучше будет — потому что, если автостопом, вдвоем безопаснее, а тетка у него совсем не злая, она все время подбирает кошек, в конце концов, почему бы и не нас? И это же недалеко совсем — Мэриленд. Только кажется, что далеко, а на самом деле — нет. Главное — не надо думать, что это триста километров. Как если лезешь на дерево, главное — вниз не смотреть. Я сказал ему, что никуда не поеду. Я все-таки любил Лэрри... и хотел быть пианистом. Ну и я же уже был достаточно взрослым, понимал, что так не делается и что никакой чужой тетке я не нужен. Кевин сказал, что будет мне писать, попросил меня записать ему адрес. Я записал, прямо на обложке книги, которую Кевин таскал с собой, «Войну миров», кстати... очень её любил. А Лэрри я даже ничего не рассказал про Кевина, про то, что тот собирается сбежать из дома.... И наверное, я все-таки слишком ревновал — и просто хотел, чтобы Кевин свалил, потому что тот нифига не ценил — только жаловался. Нo я все-таки ждал, что Кевин мне напишет — он так и не написал. Я только через два месяца понял, что он забыл эту книжку в школе. Просто сорвал замок на его шкафчике — а там все еще висел его школьный рюкзак, и эта книжка там была... и адрес мой на внутренней стороне обложки.

— А потом? — мягко спросил Эллиот. — Кевина искали, когда он сбежал?

— А я не знаю, — растерянно ответил Эван. — Это какая-то другая жизнь была. То есть, может, он просто приехал к тетке, та позвонила сестре и сказала, что таким, как она, нельзя детей растить — она бы поверилa, она вообще сильно была... ну, понимала, что онa вот... неполноценная. Ей же говорили даже в соцслужбе, не очень хотели ребенка ей разрешать растить, но она старалась... А может, с ним что-то случилось в пути — все-таки восьмилетний ребенок, автостопом до Мэриленда... может, его и искали, но тогда не так искали, как сейчас. В смысле — в Гарлеме. Говорили с родителями. Составляли протокол. И все. Ну, это когда родителей не сразу же ставили под подозрение…. Но я потом еще долго думал про Кевина. Что, может, я зря не рассказал Лэрри, что тот собирался сбежать. Если бы Лэрри заставил его остаться — было бы лучше... А сейчас... — Эван сонно моргнул и лег подбородком на скованные руки, — сейчас я уже не знаю, как было бы лучше…

* * *

Когда Эллиот вернулся в Смолвилль-мотель во второй половине дня, ему сказали, что комнат больше не было. Не было — и все. До смертельной инъекции оставалось три дня — все было забито активистами, которые приехали по такому случаю в Грейтфорд. Кто — поддерживать казнь Песочного человека, кто — протестовать. И репортеры были, и журналисты. Сказав это, клерк устало вздохнул и мрачно добавил:

— Главное, чтоб не передрались. Тут три года назад усыпляли убийцу копа, так такое творилось — страшно вспомнить.

— Усыпляли? — переспросил Эллиот. А когда клерк стушевался, он махнул рукой и сбавил тон. — Могли бы и предупредить меня, между прочим, что здесь такое будет.

— Так я думал, вы знаете, — растерялся клерк. — Оно же всегда так.

Эллиот оставил его в покое. Зашел в «Зерно Гватемалы», купил кофе, повтыкал в мобильник в поисках какого-то другого мотеля. В два места позвонил, ему не ответили, он оставил сообщения, попросив перезвонить. А потом поднял взгляд и заметил через дорогу спортивный магазин с рюкзаками и походными мешками в витрине. И решил, что можно все сделать гораздо легче и проще. Через полчаса он был уже более или менее счастливым обладателем одноместной палатки, спального мешка, каремата, коробки спичек и фонарика. А в шесть вечера он разбивал палатку в Перикомен-парк, в конце неприметной немощеной дороги. И смутно подозревал, что здесь — нельзя, но зато здесь пахло прелыми листьями и водой, и река шумела где-то рядом, и в целом его все устраивало. И когда ему перезвонили из Холидей-Инн и сказали, что будут рады его взять, Эллиот ответил, что спасибо, но уже не надо. Он уже устроился.

Оливия позвонила ему чуть позже. Спросила его, где он — Эллиот сказал ей где.

— Как ты будешь заряжать мобильник?

— В кофешопе, утром.

Оливия вздохнула и не стала спорить. Просто спросила, надо ли ему что-нибудь сейчас.

— Я не знаю, — честно сказал Эллиот. — Можно было бы попытаться найти мать Эвана, наверное. Хотя, скорее всего, бессмысленно...

Оливия невесело согласилась, что, скорее всего — да. Бессмысленно.

А потом Эллиот рассказал ей анекдот. Тот самый, про электрический стул и «держите меня за руку» — и Оливия сказала ему, что это не смешно. И спросила, что он делает все еще в Грейтфорде — Тайрона уже нашли, все закончилось так или иначе. Он что теперь, будет держать Паркса за руку?

— Наверное, — сказал Эллиот. А потом задумчиво добавил: — Знаешь, я думаю, что в этом анекдоте есть какой-то смысл. Что, если бы каждый раз, когда казнят виновного, надо было бы еще убить кого-нибудь, кто невиновен? За компанию? И взвешивать, стоит ли общественная безопасность гибели какого-то совсем постороннего человека, который вообще тут ни при чем?

Оливия ошарашенно помолчала. А потом спросила — он что, сдурел?

— Не знаю, — сказал Эллиот. И сказал ей, что он обещал Парксу забрать его. В смысле — тело. Которое будет уже без мозга. И наверное, будет кремировано.

— Ты меня пугаешь, — сказала Оливия.

— Извини, — покаянно ответил Эллиот. — Больше не буду.

А потом пообещал ей, что вернется через три дня, максимум — четыре, и что все будет как раньше.

Оливия согласилась, что будет, конечно. А потом спросила:

— Может, мне поговорить с Марини?

Эллиот подумал об этом. Вспомнил, как Эван рассказывал о единственном визите Эда. И сказал:

— Думаю, не надо. Не надо, чтобы он приходил.

— Я бы посмотрела, как он.

— Да как он может быть, — огрызнулся Эллиот, — хуево, наверное. Оставь его в покое.

Он лег спать совсем рано — в восемь. Делать все равно было нечего — даже читать было нечего, он не принес с собой ни книжки, ни газеты, а читать с мобильника не стал — берег батарейку. Засыпая, он все же пожалел, что не принес книжку. Ему даже снилась книжка сначала — абстрактная очень, без названия, с очень длинным вступлением, которое тянулось и тянулось, а основная история так и не начиналась, и Эллиоту это дело наскучило, и тогда он стал снова смотреть на обложку. И увидел, что на внутренней её стороне был записан карандашом адрес Грейтфорда.

Потом книжка исчезла, и ему приснился доктор Скода, который ел кошку и предлагал поделиться.

* * *

Эллиот проснулся рано. В палатке было нечеловечески холодно, одежда липла к телу, хотелось ссать, срать, жрать, кофе и вымыться — причем хотелось всего одновременно. И Эллиот разделся и с разбегу заскочил в ледяную реку. И взвыл — он ожидал, что будет холодно, но не думал, что настолько. Вылезая из ледяной воды и откапывая походное полотенце, он с чувством выматерился — его бил озноб, и он был вынужден признать, что те дни, когда он был способен проскакать полторы мили в одних трусах по сугробам на спор или провести неделю в палатке на леднике, минули безвозвратно. Он оделся, проклял себя за то, что не развел костер сразу же, как проснулся — сейчас уже не имело смысла. Имело смысл разобрать палатку, затолкать все в машину и вернуться в Грейтфорд. И зарядить мобильник в «Зерне».

В итоге он просидел в «Зерне» около двух часов. Заряжал мобильник, пил кофе, купил тост с арахисовым маслом, потом вышел на улицу и купил местную газету, которая пестрила фотографиями толпы, собиравшейся за воротами тюрьмы. И содрогался от мысли, что ему предстоит пробираться через это сборище активистов.

Когда он уже собирался выходить, его окликнули — очень мягко, почти по-отцовски. Назвали молодым человеком и спросили, могут ли его угостить кофе и поговорить с ним.

Эллиот обернулся и увидел маленького старика в одеянии священника, с белым воротничком. Эллиот какое-то время прикидывал, кто это может быть. А потом высказал предположение:

— Отец Сатерли?

— Да, — согласился старик. — Можно?

Эллиот сказал ему, что можно, почему нет. Все можно. И угостить кофе — это тоже всегда можно. Сатерли купил ему еще один стакан кофе, присоединился к нему за столиком и, видимо, решил обойтись без вступлений. Просто сказал, что осталось всего два с половиной дня, а Эван не допускает его к себе.

— Не допускает — значит, ему не надо, — угрюмо сказал Эллиот.

— Вы же понимаете, что надо, мистер Стейблер, — мягко возразил Сатерли, нахмурив и без того морщинистый лоб. — Эван говорил про вас. Вы — католик. Значит, вы должны понимать.

— Что я должен понимать и что я на самом деле думаю — это две разные вещи.

Сатерли улыбнулся.

— Но вы все равно приходите. Хотя вам уже от Эвана ничего не надо. Значит, вы понимаете больше, чем вам кажется. И то, что происходит здесь, вас изменило. Разве не так? Мне кажется, это меняет каждого. Не сам факт смерти, не сам факт её ожидания. А факт решения. Что мы решаем за кого-то, что ему пора. Как мы, в своей бесконечной человеческой мудрости, решаем за кур и коров. И мышей. И бездомных собак.

Эллиот пожал плечами. И сказал, что не понимает, чего от него хотят, даже если и так.

— Я хочу, чтобы вы попросили Эвана пустить меня к себе, — сказал Сатерли, — и взять у меня все, что я в силах ему дать.

— Ритуал и обещание вечной жизни? — уточнил Эллиот. — Я сомневаюсь, что он верит в существование души, бога, чего-то такого.

Сатерли спокойно сказал в ответ:

— Если не верит, пусть. Но пусть все равно возьмет. На всякий случай.

* * *

Эллиот проталкивался к воротам Грейтфорда около получаса. Вокруг него гудела и колыхалась толпа и шла рябью незнакомых лиц. Только это был уже не ковер из крыс, который начинал сворачиваться, стоило топнуть ногой — это был ураган из человеческой плоти. Кто-то щелкал камерой, кто-то даже звал Эллиота по имени. Его хватали за рукава, требовали, чтобы он подписал петицию, спрашивали, против ли он смертной казни, спрашивали, чувствует ли он удовлетворение. Эллиот закрывал лицо рукой и, стиснув зубы, медленно пропихивал себя к воротам, шаг за шагом. И подумал, что это тоже ритуал, наверное. Очень ритуалистичный город.

Потом он уже был в камере с Эваном. И там снова было тихо, и Эван тоже был тихим и подавленным, когда Эллиот рассказывал ему о разговоре с отцом Сатерли. И даже просил — так, чтобы Эван подумал. Подумал, может быть, имеет смысл все-таки.

Эван помотал головой, опустив взгляд.

— Не имеет, мистер Стейблер. То есть спасибо ему... и вам. Но он ошибается. И вы — тоже.

— В чем? — устало спросил Эллиот. — В выборе религии?

— Нет. В том, что мне надо. Благодать и любовь на меня не действуют. Вы же знаете. — Эван немного помолчал и добавил: — Есть такие люди. Знаете это выражение — «сосуды гнева»?

— Да, конечно.

— Я с детства знаю. Как-то слышал по телеку — телеевангелист говорил об этом. Мне было лет десять. Я подумал, что это... как кровеносные сосуды, но по ним просто гнев течет вместо крови. Я тогда не знал, что это было про меня. И про людей, которые неспособны реагировать на благодать. Она их не сделает лучше, чище. Ничего она для них не сделает. И что есть два вида людей: кто-то создан для погибели, кто-то — для благодати и милосердия. Заранее. И первые существуют только для того, чтобы вторые могли оценить милосердие и благодать... Они даже раскаиваться не могут. — Эван усмехнулся и пояснил: — Это кальвинизм. Я психологию религии тоже изучал, и этой теорией впечатлился в своё время.

— Интересная теория, — спокойно ответил Эллиот. — То есть нет выбора, да? Вообще никакого — потому что все предрешено заранее?

Эван снова покачал головой.

— Не так. Выбор всегда есть. И мы всегда отвечаем за свой выбор. Просто сосуды гнева неспособны выбрать правильно, и неважно, сколько им дается любви, и милости, и заботы. Потому что в своё время бог выбрал не их для благодати. — Эван пожал плечами. — Это, на самом деле, очень стройная теория. Очень... аккуратная такая.

— Теория, что бог создает кого-то специально для погибели? — уточнил Эллиот. — И потом выращивает и окружает заботой, чтобы в итоге съесть? Как мы выращиваем капусту и кукурузу? Это ты находишь аккуратным?

Вышло резко — Эван вспыхнул и опустил взгляд.

— Наверное, каждый придумывает бога в меру собственной испорченности. Но я вообще не очень в него верю. Что, наверное, и к лучшему. Но я хотя бы себя знаю. И что я неспособен впитывать благодать — знаю точно. Я, конечно, люблю, когда меня любят и жалеют — кто же этого не любит. Но это, наверное, никогда совсем внутрь не попадает. Не достаточно, чтобы что-то изменить. А потом — все это отпадает. Я же с тех пор, как Эд приходил ко мне, не скучал — ни по нему, ни по Бенджамину. Ни по Калмеру. Когда вас не было, я не скучал по вам. — Эван поднял взгляд на Эллиота и добавил: — Единственный человек, по которому я скучал эти семь лет — это был Лоренз. Я вспоминал, как он меня лупил — и просто безумно тосковал.

Эллиот промолчал.

— Я сначала боялся, что он то зубы выбьет, то нос сломает, но каким-то образом он всегда знал, как ударить — чтобы в кровь, но без особых увечий. Я тогда просто радовался — когда он переставал бить, когда он вытирал мне кровь и сопли, иногда носком, иногда моим же полотенцем. И велел сосать. А самая серьезная воспитательная сессия у нас была через две недели после моего прибытия — он меня тогда решил трахнуть. Я в рот-то брал уже без проблем, а тут что-то заупрямился — стыдно стало штаны спускать при всех. Он меня сначала отлупил как следует — ну, как обычно. А потом раздел — и сказал Крейгу и Джулиану, чтобы пользовались — в пределах разумного. Крейг меня трахнул всухую — и все; что смешно, больше всего мне досталось от Джулиана, которым Лоренз до этого пользовался. Я его никогда не боялся, он был такой... мелкий совсем. Меньше пяти футов росту. Так он меня, наверное, полчаса пинал. То по яйцам, то по почкам, то в морду, куда приходилось. Потом уже Лоренз сказал ему — хватит. И я нечеловечески восхитился сразу же и пополз к Лорензу. Благодарить... Я все еще думаю, что eсли бы я остался с ним …. Благодать на меня не действует, а вот если бы так... в погибели — я бы, может, смог нормально прожить. Сидели бы вместе с Пеннивайзом у Лорензa на цепи.

Эллиот не сразу нашелся с ответом. А когда собрался с мыслями, не нашел ничего лучшего, чем спросить:

— Слушай. Вот вопрос к тебе — серьезный, между прочим. Обочина шоссе — это критично? Или можно где-нибудь еще? Потому что я, кажется, знаю отличное место. Там... грунтовая дорога. И река рядом. И...

— Можно, — поспешно сказал Эван. — И река — это здорово. А вообще — где решите, там и можно. Только мне не говорите где. Я все еще не хочу знать.

— Хорошо.

Эван покачал головой.

— Я всё еще не могу поверить, что вы это серьезно.

— Абсолютно. Если хочешь, я приду к тебе.

— Куда? — растерялся Эван. — Смотреть, как я помираю, что ли?

— Да.

— Зачем?

— Для тебя. Если хочешь. Попрошу пропуск у коменданта. Мне дадут.

— Ничего вам не дадут, — буркнул Эван. — Даже Элдербриджу не дали. Дали только окружному прокурору здешнему и семье Шейнона. Вернее, его матери. Но она сказала, что не придет. А семьям из Нью-Йорка всем отказали. Сославшись на то, что за те преступления меня не судили.

— Так ты боишься, что меня не пустят, или не хочешь, чтобы я там был? — уточнил Эллиот.

Эван тихонько вздохнул и посмотрел в сторону.

— Беда в том, что я все еще всего хочу. И чтобы пожалели, наверное. И чтобы рядом был кто-то, кто меня не будет ненавидеть. И в кофейной банке потом — тоже хочу. Я даже отца Сатерли хочу и его ритуалы. Другое дело — что вот... Это все равно что пластиковую швабру в землю посадить и поливать. То есть можно, конечно, a смысл какой?

Эллиот покачал головой.

— Не знаю. Может, смысл в том, что воды бесконечно много. А мы все-таки не знаем с абсолютной точностью, что швабра, а что нет. Даже если мы и знаем, что на определенное количество пальм и кактусов есть некоторый процент швабр. А мы не знаем даже этого. И вообще — нихуя мы не знаем, как мне уже кажется. Ни чем здесь занимаемся, ни что потом будем делать. Просто если хочешь кого-нибудь, чтобы просто был там, без ненависти, без отвращения, а просто так, — я буду. Не хочешь — не буду.

— Без ненависти... — рассеянно повторил Эван.

— Знаешь, как я тебя ненавидел, когда ты подписывал признание? И когда я присматривал за тобой перед судом?

— Угу, — тихо сказал Эван.

— Не знаешь. Потому что я еще сдерживался. Ты был мне чудовищно омерзителен. И тем, что ты сделал. И тем, что ты каким-то образом продолжал вызывать жалость. И тем, что я был почти готов начать тебя снова жалеть. И тогда — тогда был только один раз, был только Джонатан, и ты даже, если вот по совести, был не так уж и виноват тогда. Двадцать лет, черт знает что в голове. Как бродячий кот с помойки, которого прикармливали тухлой рыбой. И который ничего лучшего не мог придумать, как этой самой тухлой рыбой поделиться с другим котом.

— А сейчас, — тихо сказал Эван.

— А сейчас я знаю про тебя всё. Всё, что ты рассказал, по крайней мере. И я нашел Тайрона. И мне его бесконечно жалко, и его мать — тоже. И все равно — единственное, чего я сейчас хочу для тебя — это чтобы тебе стало спокойно. И сейчас — и потом. Если есть какое-то «потом» — которое, как мне кажется, все-таки есть.

Эван слабо пожал плечами.

— Это сильно вряд ли все же. Ни в какое «потом» ни к кому меня не пустят. — Усмехнувшись, он добавил: — Разве что к Лэрри.

— А к Бенджамину?

— К нему — точно нет... Он уже не смог быть с тем, кто я...

— Может, ты придешь к нему другим, — задумчиво сказал Эллиот. — Может, ты к нему придешь каким-то очень хорошим. Отличным пятилетним мальчишкой, которому в голову только что шибанула прекрасная мысль — научиться играть на пианино. И у которого еще не было ни единого урока. И он встретит тебя со стаей из пятидесяти собак.

Эван неловко улыбнулся. И совсем уж неловко буркнул:

— Слишком пессимистично как-то. Может, из тех пятидесяти собак еще не все сдохли. Всего семь лет прошло.

— Ладно. Тогда десять собак.

— А вот это уже слишком оптимистично.

— На тебя не угодишь... хорошо. Тридцать три собаки, и это моё абсолютно последнее предложение по этому поводу.

Эван серьезно кивнул в ответ. Неуклюже звякнул наручниками и оттопырил большой палец в знак одобрения.

* * *

После встречи с Эваном Эллиот говорил с комендантом, потом — с шерифом по телефону. Пытался выбить пропуск, в котором ему, естественно, отказали. Эллиот разозлился, спросил, кому можно в таком случае пожаловаться. Ему сказали, что жаловаться особо некому. Разве что можно написать лично губернатору Волфу — впрочем, учитывая, что до решающего часа оставалось меньше двух суток, шансов было мало. Эллиот все же позвонил в офис губернатора и оставил сообщение на автоответчике. Но в целом вел себя вполне прилично и не перегибал палку, понимая, что он тут совсем уж на птичьих правах. И ему даже в визитах могут отказать в любой момент.

По пути из Грейтфорда он снова шел через толпу, но на этот раз толпа была другой. Она не галдела и не бесновалась — люди просто стояли у ворот и держали в руках стеклянные стаканы с маленькими свечками, а на фоне вечернего неба белел плакат «Остановитесь». И когда Эллиот шел, люди беззвучно расступались перед ним, образуя светящийся коридор, который колыхался на ветру и смыкался за его спиной.

И его ни о чем не просили и не требовали ничего подписать. Просто молча провожали взглядами, и он сначала раздражался и злился, и хотел огрызнуться, бросить что-то вроде — «Я-то что сделаю сейчас?» Но светящееся молчание было слишком серьезным, чуть ли не торжественным, и Эллиот почувствовал, как раздражение отступает, сменившись сияющей тишиной.

Час спустя он уже развел костер на том же месте у реки, поставил палатку, бросил на брезентовой пол каремат и спальный мешок. И сидел очень тихо, провожая взглядом искры, которые улетали в темное небо, и тени, которые протягивались от каждого движения и сливались с лесом. Когда он согрелся и его начало клонить в сон, Эллиот затоптал костер и забрался обратно в палатку. И уснул сразу же, и на этот раз ему совсем ничего не снилось. А разбудил его звонок в три часа утра — и Эллиот сначала слепо шарил по палатке в поисках мобильника, нашел его под карематом и едва успел принять звонок. И немало удивился, услышав голос отца Сатерли, который сказал, что хочет поблагодарить его.

— В четыре утра? — не очень великодушно уточнил Эллиот.

— Простите, — тут же отозвался Сатерли. — Мне показалось, что вы бы захотели об этом слышать. Эван принял меня — и я хочу поблагодарить вас за то, что вы его убедили.

— Ага, — отозвался Эллиот.

— Я действительно беспокоился. Слишком часто мы принимаем необратимые решения, а когда передумываем, становится слишком поздно.

— Да, — согласился Эллиот.

— И я действительно вам благодарен. Если я могу что-то для вас сделать...

— Можете, — тут же сказал Эллиот. — Мне нужен пропуск.

Сатерли помолчал где-то минуту. А потом сказал, что попросит, конечно же. Эллиот отрубился почти сразу же, едва успев его поблагодарить в ответ.

Это утро было почти точным повторением прошлого — только на этот раз, прежде чем лезть в ледяную воду, Эллиот все-таки развел костер и потом, выбравшись из реки, хлопал себя по плечам, приплясывал на холодной земле, как взбесившийся индеец из прошловекового фильма — одним словом, пытался снова согреться.

Окончательно Эллиот согрелся уже в «Зерне», где он облюбовал столик в углу, повернулся к дверям спиной и спрятал лицо за газетой, надеясь, что его никто не заметит и не придет брать интервью о Песочном человеке. Надежды оправдались только наполовину, его все же заметили — еще из дверей, и даже каким-то образом узнали и снова окликнули по имени. Эллиот не обернулся, и тогда кто-то щелкнул его со спины. А владелец кофешопа восстал за стойкой, как Годзилла над городом, повернулся к двери и громовым голосом рявкнул:

— Пошли вон! В суд подам, камеры расшибу!

Что именно впечатлило незванных гостей, было не очень понятно, но наступила тишина. Эллиот поднял голову и сказал Годзилле:

— Спасибо.

— Не за что. — Тот скривился, нахмурился и пробурчал: — Не терплю стервятников.

Эллиот усмехнулся.

— А кто-то бы радовался, что бизнес прибавился.

— Да какое прибавился. Они как приехали, так и уедут, а я постоянных посетителей берегу. — Годзилла перегнулся через барную стойку, протянул Эллиоту руку и представился: — Джо.

— Эллиот. Но я тоже ведь не постоянный.

— Ну не знаю, — Джо пожал могучими плечами. — Вы как-то неплохо слились с окружающей обстановкой. Так что кто знает, насколько вы еще здесь останетесь.

— Завтра вечером я выезжаю в Манхэттен, — будничным голосом сказал Эллиот. — Потом вернусь за телом, но это — все.

— Это если будет тело, — так же буднично сказал в ответ Джо. — И если все пройдет, как запланировано. Потому что никогда не знаешь, как оно. Может, опять все выйдет через жопу.

Эллиот совсем не хотел спрашивать. Ни что значило это «опять», ни каким образом — через жопу. Но все-таки спросил.

— Да вот. Три года назад казнили одного — банк грабил, копа убил. Клялся, что нечаянно, но это уже было не очень важно — банк-то он грабил не нечаянно... впрочем, неважно. Игла попала в мышечную ткань, что-то на пол протекло — не помер он. Только так и остался — ну, овощем, одним словом. Почти кататоником. В химических ожогах, все время в судорогах, не знал, где он, не узнавал никого, говорить не мог, под себя ходил. Врач его лечащий потом говорил, что тот как будто все время изнутри горит.

Эллиота передернуло. И он все-таки спросил, с болезненным интересом человека, который тыкает пальцем в нарыв:

— И что? Он сейчас так и живет?

— Не, — отозвался Джо. — Брейди Смолл, напарник этого копа, убитого, уже через год пробрался к этому овощу в госпиталь. Показал чужой бейдж, в смысле, номер, так под чужим именем и прошел. И свернул ему шею. Сказал потом на суде — для напарника своего и сделал это. Потому что тот, наверное, в гробу переворачивался по несколько раз в день, и не дело это. — Джо улыбнулся и добавил: — Брейди тоже посадили, кстати. Десять лет дали, он не расстроился даже. Сказал, ничего, оно того стоило. Так что заранее никогда не знаешь.

Эллиот молча кивнул в ответ. И естественно, невольно подумал, представил себе — а что, если?..

И тут же понял, что.

Как Брейди Смолл, вот что — без вариантов.

И совсем не ужаснулся от мысли, что собственная жизнь может схлопнуться, сузиться до размеров камеры, до единого пикселя. Все это показалось ему абсолютно нормальным.

— Еще кофе? — спросил Джо. И чуть более мягко добавил: — Я не хотел вас пугать — не берите в голову. Все-таки уже три года как все проходит организованно и... как бы это сказать. Аккуратно.

От слова «аккуратно» Эллиота снова перекосило. Джо принес ему еще один стакан кофе, похлопал по плечу и сказал:

— Не беспокойтесь. Вы где остановились-то? В Смоллвилле?

— Нет. Там мест не было. — Эллиот немного подумал и признался: — Я палатку купил.

— А, вот как. Ну а если что вдруг — слишком холодно станет если, можете у меня комнату снять. Недорого сдам. Тридцать в день или четыреста за месяц.

— Вы и без меня её можете сдать, прямо сегодня. И дороже, чем за тридцать, — счел нужным сказать Эллиот.

— Кому? — удивился Джо. — Гиенам этим? Не хочу их здесь даже близко. Это братец мой их любит, у которого мотель. Каждый раз зарабатывает, что может, на этом столпотворении.

— Мотель, — рассеянно повторил Эллиот. — Смоллвилль. Это...

— Ага, — Джо усмехнулся. — Он назвал его в честь Брeйди Смолла. Не из уважения, а просто... Смолл же стал здесь тоже чем-то вроде знаменитости. Даже останавливался там — ну и вот. Такой вот маркетинг отличный. Не то что у меня. Уже двадцать лет как просто «Зерно».

Эллиот так и просидел в «Зерне» все утро — зарядил мобильник, выпил столько кофе, что глаза на лоб лезли. И даже ранний ланч съел там же. А потом ему позвонили и сообщили, что выдадут пропуск. И Эллиот, обалдевши, поблагодарил шерифа и распрощался.

— Чего случилось? — спросил Джо из-за стойки.

Эллиот объяснил, что ему дали пропуск. Потому что попросил за него отец Сатерли.

— А, это да, — согласился Джо. — Его здесь уважают. Не как святого человека. Скорее, как привидение уважают. Какая-то другая форма жизни, с которой лучше не вступать в конфликт. — Джо, усмехнувшись, добавил: — Здесь мало кто верит в бога. Но зато все очень суеверны. Все верят в призраков, астральные тела и даже зомби. Такие вот продвинутые мы. — Он ухмыльнулся. — Ну, или двинутые.

* * *

Я, знаете, стал бы хреновым психологом в лучшем случае. Я все всегда примерял на себя, на собственный опыт. Любую теорию, любые эксперименты. Как будто все это время пытался понять сам себя. То есть я учился, я проводил исследования, но мне всегда казалось, что все это — еще и про меня. А это все-таки неправильно. Надо быть отстраненным. Эд вот — тот умел... и Калмер тоже умел. Даже Бенджамин, наверное...

И мне даже казалось, что я понял про себя очень много. То есть я, к примеру, понимал педофилию. Не абстрактно — а изнутри. Я понимал, по крайней мере, тот механизм, который был внутри меня, понимал, чем это могло привлечь. Вроде как забрался под одеяло с кем-то маленьким, сам стал маленьким, ни в чем не виноватым, тебе не сделают больно, и уже не так страшно, и ничего вокруг нет. Другое дело, что я об этом не фантазировал — ну я не хотел, и я же знал, что это... короче, и нездорово, и аморально и нереалистично, и что я не маленький, что в реальности любой ребенок адски перепугается от таких перспектив и поедет крышей — но я понимал механизм, и я знал бы, что если бы моя жизнь повернулась как-то иначе, если бы я потерял там, семьдесят пять процентов мозга — то я бы смог, это был бы я. Я был бы насильником. Но у меня была другая жизнь, у меня был Эд. У меня был Бенджамин — и мне иногда казалось, что мы с ним оба становились совсем маленькими. Мы оба любили забираться под одеяло с головой, и мне все это — то, что мы делали — казалось таким... невинным очень. Как будто он стал моим маленьким мальчиком, а я — его...

— Расскажи мне про Бенджамина, — попросил Эллиот.

Эван тихонько вздохнул.

— Он был… высоким. Глаза серые — но яркие, почти голубые. Руки очень сильные. Ну и он вообще — сильный был. Обязательный очень. То есть он был не из тех, кто что-то возьмет, а потом ему станет трудно и он откажется. У него были дети — он их очень редко видел, у него опеки не было, только родительские права — на бумаге, в смысле главных решений. Но он все равно посылал им деньги, даже когда учился. Очень мало — иногда совсем мало, пятьдесят долларов, но каждый месяц. Хотя Моника даже говорила, что не надо, не страдай, ты же учишься — у неё новый муж шикарно зарабатывал, но Бенджамин говорил ей — ему надо. Это же его дети. Они друзьями остались даже после развода. Она знала, что есть кому позвонить, если вдруг что с детьми. Он... он просто знал, что его дети с отличной женщиной.

— Он был хорошим, — сказал Эллиот.

— Да. Очень хорошим.

— Но ты по нему не скучаешь.

Эван молча мотнул головой.

— Почему? — спросил его Эллиот. — Потому что тебе все равно? Или потому что ты решил, что тебе нельзя?

— А вы сами как думаете? — буркнул Эван.

Эллиот какое-то время собирался с мыслями. И захотел сказать что-то такое — более или менее нормальное по возможности. И не нашел ничего — кроме совсем простого и глупого:

— Я думаю, тебе можно скучать.

Эван вспыхнул и опустил голову.

— Я думаю, что тебе можно скучать не по Лорензу, — сказал Эллиот. — А по человеку, которого ты любил...

— Я его действительно любил, — пробормотал Эван. — Хотя Эда я любил все-таки больше... — Он запнулся и добавил невпопад: — А ко мне приходил Отец Сатерли вчера ночью.

— Да. Я знаю.

— Он тоже говорил, что можно. В смысле — сейчас все можно и даже нужно. И велел мне креститься и исповедоваться, а я сказал, что вообще-то не очень уверен. А он рассказал мне про эпизод Симпсонов. Тот, где Лиза попала в извержение вулкана и начала молиться, и её спросили — кому? Она сказала — вceм! Будде, Иисусу, Губке Бобу — сейчас не время быть разборчивой!

Эллиот невольно улыбнулся.

— А ты?..

— Угу, — неохотно сказал Эван. И сдавленно попросил: — Только не говорите никому. Мне кажется, это нехорошо и... ну, родителей этих детей только разозлит. Что я под конец ударился в религию.

— Я бы хотел рассказать Кише, — сказал Эллиот. — Мне кажется, ей от этого станет легче.

Эван заерзал на стуле, звякнул цепью и посмотрел в сторону. И едва заметно кивнул в ответ. И, запинаясь, пробормотал:

— Это я вот... после того, как вы... про собак... Я просто ужасно захотел снова стать пятилетним. Хотя, конечно, если по-хорошему, надо бы попроситься в загробной жизни к Лорензу. Вдруг он уже тоже помер…

Эллиот вздохнул. И хотел сказать, что, насколько он знает, такие, как Лоренз — никогда не подыхают. Живут дольше всех и продолжают с упоением гадить, потому что считают себя вправе. Но не стал — просто приподнялся на ноги и с грохотом пододвинул свой стул поближе к Эвану. И очень осторожно похлопал его по спине открытой ладонью. Эван сжался и замер под его рукой. И едва слышно пробормотал:

— Господи...

— Что? — тихо спросил Эллиот.

— A xорошо-то так…

В его голосе Эллиоту почудилось удивление. Эллиот снова погладил его по тощей спине. И спокойно спросил:

— Точно хорошо? И не лучше двинуть тебя мордой в стол?

Эван мотнул башкой.

— Мордой в стол не надо. Тогда вас завтра не пустят уже... — Он неловко пошевелился и потянулся за его рукой, насколько позволяла цепь вокруг пояса. — А так — вы сможете прийти к двум завтра. Если захотите.

— Чего к двум-то? — спросил Эллиот. — Я думал, это в шесть...

— Ага. Но вы все равно можете прийти в два, уйти в три. Вернуться к шести. Хотя нет, там пораньше вроде советуют приходить — за час до…

— Договорились.

Потом они просто сидели вместе молча. Эллиот полуобнимал его и продолжал гладить по спине, как когда-то гладил собственных детей; Эван положил подбородок на стол, уткнулся носом в скованные руки и замер. И даже уснул на какое-то время — ненадолго — минут на десять, но проспал эти минуты совсем спокойно, даже посапывал.

А Эллиот так и продолжал гладить его. И ему казалось, что взрослое лицо во сне становится почти детским — и абсолютно спокойным, и он рассеянно думал, что все-таки тот анекдот, вернее, его интерпретация этого анекдота, оказалась вещей — и так все и будет. Вместе умрут невиновный и виновный. Одновременно.

Эван очнулся, вздрогнул, грохнул цепью и растерянно заморгал. Покосился на часы и попросил Эллиота отодвинуться. И пояснил:

— Сейчас обход будет. И вам пора уже...

— Хорошо, — сказал Эллиот. — Тогда до завтра.

— Ага.

* * *

Когда Эллиот вышел из ворот Грейтфорда, его бил озноб, а голова кружилась. Его даже подташнивало. Было уже темно, у ворот опять толпились молчащие люди со свечками в стеклянных стаканах, и Эллиот неуверенно двинулся в светящуюся толпу и впечатался в кого-то плечом. И растерянно глядел, как из рук пожилой женщины выскальзывает и разбивается вдребезги стеклянный стакан и язычок пламени гаснет на ветру.

— Извините, — сказал Эллиот.

— Ничего страшного, — ответили ему, и толпа расступилась перед ним. Его кто-то спросил, в порядке ли он, и Эллиот сказал, что да, конечно.

Он думал, что за рулем станет легче или, по крайней мере, в голове прояснится, но нихуя у него не прояснилось, глаза застилало темной пеленой, бесформенная дорога размывалась и растекалась в разные стороны, и Эллиоту казалось, что он не ведет машину — что его несет течение реки, которая вышла из берегов, и куда несет — непонятно. Ему даже казалось, что он захлебывается.

Он все-таки добрался до конца грунтовой дороги. И не стал ставить никакую палатку. Просто вытащил спальный мешок из багажника, вернулся на водительское сиденье, откинул кресло, насколько было возможно, укрылся мешком и уснул.

Уснул сразу же, а проснулся к пяти утра, когда ему приснилось, что его пытались задушить, утопить и сжечь одновременно — и все три усилия приносили ощутимые результаты. Эллиот подскочил, упал грудью на руль, закашлялся и открыл дверь машины. И снова зашелся кашлем, сплюнул на землю зеленым и бурым и рассеянно подумал, что это вот охуенно вовремя. Дышалось с трудом, каждый вдох отдавался тупой болью в легких. Эллиот помотал головой. Сверился с мобильником. Пробормотал: «Только бы не въебаться ни в кого по дороге», но все-таки направился к Грейтфорду.

К шести он снова был в «Зерне», где пил кофе и грелся, сначала выбегал в туалет каждые пятнадцать минут, чтобы прокашляться и ополоснуть холодной водой лицо. А потом взял и уснул за крохотным столиком, откинувшись на спинку стула. А очнулся, только когда Джо тряхнул его за плечо и спросил:

— Стейблер, я не то чтобы против, что вы тут спите — это даже уют создает своеобразный — просто... вы никуда не опоздаете?

Эллиот моргнул, судорожно зашарил по карманам в поисках мобильника, потом вспомнил, что мобильник в другом конце кaфе, подключенный к зарядке, и спросил, который час.

— Полдень. Вы пропуск-то забрали?

— Блядь. Нет. Где его забирают?

— Если его вам выписали в ускоренном порядке, то в Грейтфорде же. Не беспокойтесь, до шести время есть.

— Я там должен быть к двум, — буркнул Эллиот. — Спасибо, что разбудили.

Он подобрал мобильник, допил кофе, попросил еще один стакан, расплатился с Джо. Оставил машину на стоянке — за руль не решился снова сесть, потому что автокатастрофа сейчас была бы очень обидной штукой. И побрел к тюрьме пешком, решив, что шесть километров — штука нестрашная. И вообще-то главное сейчас — это сойти за здорового человека.

Что удивительно, за здорового он все же сошел. Не то хорошо держался, не то на него смотрели не очень внимательно. Но пропуск он получил — вместе с инструкциями. Эллиот поблагодарил, взял пропуск. А в два был уже у Эвана, который сидел все за тем же столом — и все так же со скованными руками, пристегнутыми к кольцу в столе. И едва дотягивался до тарелки с небольшой пиццей, аккуратно разрезанной на четыре куска.

Эван приветствовал его негромким «здравствуйте» — а потом пригляделся к нему повнимательнее и буркнул:

— Охуеть. Только на меня сейчас не дышите.

Эллиот даже оторопел сначала. А потом не удержался все-таки.

— Паркс, не сочти за грубость, но ты что, здоровье бережешь?

— Естественно, я берегу здоровье, — огрызнулся Эван, — иначе меня сначала будут лечить антибиотиками, а потом уже усыплять.

— Не беспокойся, — отрезал Эллиот. — За четыре часа ничто в тебе не успеет основать колонию, даже если я тебя буду целовать взасос.

— Не факт... И я вообще не понимаю, как вас пустили. Сюда даже с насморком не пускают!

Эллиот устало вздохнул, и вздох отдался тупой болью — сначала в спине, потом в пояснице. И он негромко ответил:

— Но пустили же. Считай за чудо, если хочешь. И вообще — ты будешь ругаться или есть?

Эван потянулся к тарелке с пиццей и толкнул её к Эллиоту. И тихонько сказал:

— Ругаться не буду. Угощайтесь.

Эллиот тупо посмотрел на тарелку с пиццей. И сказал, что еще никогда не отнимал единственный кусок пиццы у приговоренного к смерти.

Эван затосковал немного. И неохотно сказал:

— Я все-таки фигово выразился. Я знал, что не буду есть. Я для вас взял.

— Ты не голодный разве?

Эван пожал плечами.

— Мне-то что. Меня через четыре часа Бенджамин покормит. А вы вот хрен найдете место спокойно пожрать в этом городе после шести. А вообще, я хотел, чтобы вы именно эту пиццу попробовали... Я такую уже пробовал.

Эллиот присмотрелся к пицце — та была необычной. И даже сыр был странным. И изобилие рукколы, немного разбавленной редкими кусочками бекона. А потом попробовал кусок и одобрил.

— Это с рикоттой, — пояснил Эван и улыбнулся уголком рта. — Я когда еще только начал работать — ну, после Аттики, как-то зашел в кафе такое... называлось «У лося». И офигел. Там меню было такое. Отличное. И все — по шесть баксов. Все, что хочешь. У меня даже глаза разбегались. Куриные крылышки. Гамбургеры. Суп из патиссона. Макароны с сыром... и пицца эта. Ну и я вообще-то знал, что нельзя мне. В том смысле, что денег-то было в обрез. И на эти шесть баксов я по-хорошему должен был купить в супермаркете спагетти, подливку и там — не знаю, морковь или капусту. И может, неделю есть. Но я хотел вот... чтобы прямо сейчас же, и деньги были в кармане.

Я, наверное, поэтому и голодал всегда. Потому что нихера не умел ждать, если был голодный. Если мог поесть сейчас же ... — Эван усмехнулся. — Скода потом как-то сказал, это тоже вот нищенское мышление, на самом деле. Не когда ты экономишь на всем, а когда тратишь все — сразу же. Потому что боишься, что уже никогда не сможешь это купить, или, может, деньги отнимут, или мало ли что. Ну и ... короче, я попросил эту пиццу. А когда её принесли — она показалась такой домашней. Я почему-то про вас подумал тогда. Что вам бы понравилась такая. Не знаю даже, почему мне в голову такое стукнуло... Но я помню, что очень хотел вас угостить как-нибудь такой пиццей. И знал, что не получится, в смысле — даже если я куплю и принесу вам в спецкорпус, вы вряд ли возьмете. Да я и не решился бы... но все равно хотелось.

— Спасибо, — сказал Эллиот. А потом протянул ему кусок и велел: — Кусай.

Эван мотнул головой.

— Да не буду я.

Элиот вернул кусок на тарелку. И спокойно спросил:

— Сильно хреново?

— Вообще пиздец, — честно ответил Эван. — Аж трясет.

— Тебя не трясет, — сказал Эллиот. — Отлично держишься.

— А так все с виду отлично держатся, — буркнул Эван. — По крайней мере, мне так рассказывали. Все всегда проходит очень спокойно и организованно. И истерик не бывает никогда. Вот вроде бы самое подходящее время для истерики — и все равно никто не умоляет, не бесится, не злится. Люди тихонько выходят в эту комнату, всех благодарят — и коменданта, и отца Сатерли, кто-то, как вариант — имама. Просят прощения. Ну и все. Так что... я знаю, конечно, что до шести я успокоюсь. И все нормально пройдет ... — Эван нахмурился и добавил: — Но я и сам этого тоже хочу. Просто сказать спасибо и уйти.

— Значит, так и будет, — сказал ему Эллиот. А потом все-таки доел пиццу и поблагодарил его еще раз. И еще раз сказал ему, что он отлично держится, и Эван слабо улыбнулся в ответ и сказал:

— Неплохо для швабры, по крайней мере. Которую через час с небольшим будут снова поливать.

— Отец Сатерли?

— Угу.

Эван снова притих. Снова присмотрелся к Эллиоту и без особой уверенности спросил:

— Слушайте. Может, вы просто... как бы это мягко сказать. Плюнете на это мероприятие и к врачу пойдете?

— Нет, — сказал Эллиот. — И я не собираюсь об этом спорить.

— Окей. Но зря. Во-первых, это все равно что смотреть футбольный матч, зная исход заранее. Во-вторых, мне было бы приятно от мысли, что в нас одновременно тыкают иголкой.

— Никто в меня не будет тыкать иголкой. Пропишут таблетки. Все, прекрати.

— Ладно, — покладисто ответил Эван. А потом подумал еще немного и сказал: — Вообще — чего это я? Я же рад. И что вы там будете. И что все пройдет нормально и как обычно.

— Как обычно, — рассеянно повторил за ним Эллиот. — Хотя бы никто не будет выкрикивать «мертвец идет»?

Эван снова заулыбался.

— Нет, конечно. Это только в кино. Во Флориде какой-то умник из охранников выкрикнул — причем чувака даже вели не к электрическому стулу, а на встречу с адвокатом. Так он в суд подал на тюрьму за моральный ущерб и эмоциональную травму. На полтора миллиона!

— И что — выиграл, что ли? — не удержавшись, спросил Эллиот.

— Ага. Правда, его все равно казнили...

Эллиот молча закрыл лицо ладонью, а Эван рассмеялся, и оставшиеся четверть часа они проговорили о какой-то ерунде. Сначала Эван рассказывал про Калмера, про то, как тот зарабатывал много — его печатали охуенно все-таки, но и деньги тратил направо и налево — четыре бывших жены, которым он все время помогал. То одной надо было лечить кота, то второй — чинить машину, и так — каждый месяц. А с четвертой было совсем все интересно — она после развода жаловалась, что Калмер обещал свозить её в Амстердам, но так и не свозил. И он купил ей билет в Амстердам. Уже после развода и окончания битвы за алименты... Эллиот усмехнулся и зачем-то стал рассказывать про Манча — сначала про его трех жен, потом — про его теории заговора. И о том, как на его последний день рождения ему подарили шапочку из фольги и сказали — это все. Все остальное или с микрочипами — если из вещей, или с психотропными средствами, если из еды. Поэтому ничего больше нельзя, даже торт не купили. И Манч потерянно бродил по участку и требовал психотропный торт, пока Оливия не сжалилась над ним и не призналась, что торт есть. И Эван сиял глазами, когда слушал его, и спрашивал что-то, мелкое, незначительное, и Эллиот не заметил, как время пролетело, и когда его пришли выпроваживать, он даже не дорассказал про Крейгена — и о том, как его обнимала обезьяна стоимостью в миллион долларов.

Эллиот заткнулся на полуслове, на прощание сжал руку Эвана в ладони — быстро очень, тут же отпустил.

Два часа он провел в зале ожиданий, где сначала больше никого не было, и он позволил себе расслабиться. Даже задремал ненадолго, проснулся от удушья и от того, что было слишком жарко. Сходил в туалет, где сначала откашлялся, потом проблевался пиццей, а потом сунул голову под холодную воду, пока не полегчало. Потом вернулся в зал ожидания, снова уснул, чтобы через полчаса проснуться и повторить цикл.

Когда блевать уже было нечем, а жар снова сменился ознобом, Эллиот снова вернулся в зал ожидания и столкнулся с прибавлением. Пожал руку невысокому бледному мужику, который представился Дарреном Уайтом. И пояснил, что он — окружной прокурор.

— Я понял, — сказал Эллиот. — Личная вовлеченность?

— В некотором смысле, — сказал Уайт. И никак это не пояснил, только добавил, что жалеет, что мать Шейнона решила не приходить. Потому что, как говорят, это помогает — дает облегчение и катарсис.

— Расскажите об этом Брейди Смоллу, — посоветовал Эллиот. — Он оценит.

Уайт досадливо пожал плечами и ответил, что из-за одного несчастного случая не стоит критиковать весь процесс. В конце концов, из-за аварий на дороге никто не предлагает вернуться к лошадям и повозкам.

Эллиот даже не стал возражать — все равно мозги уже не очень соображали.

Потом, в комнате для свидетелей, был инструктаж: им с Уайтом объясняли процесс — хотя, конечно же, скорее объясняли для Эллиота, у Уайта это было явно не первое такое мероприятие и даже не второе. Эллиот слушал объяснения — когда все начнется, какой порядок действий и так далее. И сказали, что после того, как все закончится, они смогут поговорить с духовным наставником, если таковой у них есть. И потратить на это столько времени, сколько считают нужным — чтобы восстановить душевное равновесие.

Еще полчаса после инструктажа Эллиот провел в ожидании — сидел на одном из стульев в практически пустой свидетельской комнате, если не считать Уайта и двух охранников. И ему то и дело начинало казаться, что он немного бредит и что перегородка между свидетельской комнатой и той, другой уже начинает подниматься.

Eго снова бил озноб, перед глазами плясали багровые пятна, и он не сразу понял, что перегородку уже подняли. Эллиот посмотрел через стекло и сконцентрировался на размытом оранжевом пятне, которым был Эван — вернее, его одежда. Проморгался, протер глаза и заставил себя смотреть, пока очертания не обрели прежнюю четкость. Эван встретился с ним взглядом. Сказал «спасибо» — а больше не стал ничего говорить. Перегородка снова опустилась, и Эллиот смотрел на серый пластик, гадая, видит ли он за ним тени движения. И пришел к выводу, что ничерта он не видит — просто знает, что именно сейчас происходит и в каком порядке.

Когда перегородку снова подняли, Эван уже был пристегнут к койке ремнями. Оранжевые рукава были закатаны до локтей. Он какое-то время силился вытянуть шею, заглянуть снова в свидетельскую комнату, а потом сдался и стал смотреть в потолок. Его все-таки немного потряхивало, но Эван молчал — только прикусил губу, когда в вены на обоих предплечьях вошли иголки. Эллиот проследил за пластиковыми трубками, тянувшимися через комнату.

— Только бы ничего не сорвалось сейчас, — бесцветным голосом сказал Уайт.

Эллиот промолчал. Не стал говорить, что кто как, наверное, а он лично все же желает чуда. Какого-нибудь совсем уж страшного, чудовищного чуда.

Когда рычаг опустили, Эван вздрогнул всем телом и зажмурился, а Уайт выдохнул с облегчением и сказал:

— Слава богу.

Эллиот все еще смотрел. И видел все с абсолютной четкостью. И как раствор бежал по полупрозрачным трубкам в обездвиженное тело. И как Эван потихоньку сжимал и разжимал кулаки, и его больше не трясло — только грудь, перетянутая ремнем, едва заметно поднималась и опускалась. Потом опустили второй рычаг.

Эллиота снова бросило в жар. И он опять захлебывался и задыхался, опять были пятна перед глазами, и они были похожи на размытые язычки пламени свечей в стаканах. Уайт что-то снова сказал, Эллиот не расслышал — в ушах звенело; это даже был не какой-то посторонний шум, а просто звенела одна-единственная мысль — очень стройная, очень аккуратная.

Что все, присутствующие здесь, прокляты, потому что просто смотреть и не пытаться остановить происходящее — это даже не какой-то непростительный грех, это даже не богохульство — это просто проклятие. А они прокляли сами себя, потому что смотрят, и никто не бросается на перегородку, не возмущается, никто даже ни о чем уже не просит, потому что есть протокол — и все проходит аккуратно и организованно. Кроме тех случаев, когда проходит неаккуратно — но даже тогда все организованно. И единственный праведный человек в Содоме — это Брейди Смолл, который сейчас отсиживает свой десятилетний срок, надо, кстати, будет спросить, где именно...

Эллиот задохнулся. Прикрыл рот рукавом и зашелся кашлем, и за собственным хрипением едва услышал телефонный звонок. И только успел удивиться — откуда, кому?

Потом все произошло почти одновременно. Комендант, стоявший в комнате с Эваном, отреагировал молниеносно — просто перехватил пластиковую трубку, тянувшуюся от предплечья Эвана, и рванул на себя. Игла вспорола вену, по предплечью потекла кровь. На пол из трубки закапало. Эван не пошевелился и не издал ни звука. Потом комендант ответил на телефон, выслушал говорившего, сказал «да». Перегородку на окне между комнатами тут же опустили, звук перекрыли.

Эллиот на это не отреагировал — не знал как. Все происходящее было слишком за гранью его понимания, и он просто сидел молча, глядел на опущенную перегородку и ждал. Недалеко от него ждал Уайт и тоже молчал, только задумчиво барабанил пальцами по сиденью свободного стула, отстукивая мерную дробь.

Вскоре движение возобновилось — охранники сменились, Эллиота и Уайта вывели обратно в зал ожидания, где Эллиот устало опустился в обитое резиной кресло и снова ждал. К ним вышел новый человек, представился капитаном исправительной службы. Извинился за моральную травму, принесенную неожиданным развитием событий, пояснил, что имел место быть звoнок от губернатора с приказом временно остановить казнь.

Уайт принял извинения без должного великодушия. Брезгливо поморщился и с отвращением произнес:

— И на это я потратил вечер четверга?

Перед ним еще раз извинились. Уайт кратко кивнул в ответ и вышел из зала ожидания. И когда дверь за ним захлопнулась, Эллиот перевел взгляд на капитана и спросил:

— Как Паркс?

— В лазарете. Подробностей я, к сожалению, не знаю.

— Я могу его видеть?

— К сожалению, это невозможно сейчас.

Перед Эллиотом извинились в очередной раз. Предложили уйти, достаточно настойчиво. Эллиот мотнул головой и достаточно нагло ответил, что ему лично — лично! — обещали время для восстановления душевного равновесия. И он собирается этим временем воспользоваться, пока его или не пустят к Парксу, или пока равновесие не восстановится само собой — что уж раньше получится. И его оставили в покое — на время. Где-то на час, в течение которого Эллиот тупо таращился на ряды обитых синей резиной стульев без подлокотников. И иногда выходил в туалет, чтобы попить воды из под крана и вновь ополоснуть лицо.

Потом к нему вышел комендант, имя которого Эллиот помнил — Витли. И у которого сутки с небольшим назад выпрашивал пропуск. И который ему отказал…

Сейчас Эллиот впервые вгляделся в лицо Витли внимательно и впервые заметил сеть морщин вокруг усталых глаз, проседь в волосах и чуть отвислую нижнюю губу... Витли осведомился о самочувствии Эллиота, и ему уже Эллиот сказал, что хуево.

— Выглядете тоже хуево, — буркнул Витли и с вызовом добавил: — Извиняться не буду. — Когда Эллиот задумчиво наклонил голову, Витли пояснил: — Я уже предвижу десяток судебных исков и увольнение. Даже если вы меня извините, это погоды не сделает.

— А, — понял Эллиот. — Не по протоколу остановили. И даже еще до того, как приняли звонок от губернатора.

— Да, — согласился Витли, — до того, но я же знал... Это же линия губернатора, а Волф мог только за одним звонить. И раз так — то каждая секунда на счету. И я не хотел, чтоб вышло как три года назад. Или как в Калифорнии было. Когда Эббот задыхался в газовой камере, пока губернатор был на телефоне с комендантом. Но вы действительно хреново выглядите. Так что, может, перед вами как раз имеет смысл извиниться. И перед Парксом, я ему вену порвал.

— Я могу его видеть? — спросил Эллиот.

— Нет пока.

— Как он?

— Вы же знаете, что я не могу это обсуждать. Медицинская информация конфиденциальна.

Эллиот почувствовал, что готов свихнуться от абсолютного безумия происходящего.

— Витли, побойтесь бога. Полтора часа назад мы все смотрели, как он умирает. И даже точно знали, каким образом— какая, нахер, конфиденциальность, кто на вас жаловаться будет? Паркс, что ли? И вы же сами сказали, уже десять судебных исков на носу — не похуй ли вам? Скажите мне, как он — и я от вас отвяжусь.

Витли нахмурил седые всклокоченные брови и буркнул:

— Как он в смысле здоровья физического, я не знаю. Но когда мы отстегнули его — он плох был. Не сразу понял, что случилось, но когда понял, шумел сильно. Вырваться пытался, шатался, хватался за эту трубку, спрашивал, можно ли еще все обратно засунуть и закончить. Говорил, очень надо ему — туда, там же тридцать три собаки. Бредил, короче.

Эллиот кивнул в ответ и отстал от Витли, который вскоре ушел. А когда Эллиот остался в зале ожидания один, то не выдержал — просто согнулся на стуле и расплакался как мальчишка.

Остаток вечера и всю ночь он так и провел в зале ожидания. Не спал — боялся что-то пропустить. Что его могут позвать к Эвану. Или Эван умрет. Или вдруг Эвана снова поволокут казнить, а Эллиот все проспит. Так и не сомкнул глаз — хотя и мог бы, потому что к Эвану его пустили уже только утром, к девяти часам. И Эллиот шел к камере и умирал от ужаса — боялся... что все будет в ожогах, или что Эван его не узнает, или…он даже сам не знал, чего именно еще тут можно бояться. Только шагнув в камеру, он уже успокоился, потому что все было как раньше — и транспортировочная цепь вокруг пояса, и наручники, продетые через кольцо в столе — и сам Эван, который посмотрел на Эллиота совершенно осмысленным, правда, испуганным взглядом. Эллиот дождался, когда от двери камеры отойдут охранники. Подошел к Эвану и молча обнял его. Эван шумно, с облегчением выдохнул и прижался головой к его груди. И сказал:

— Я боялся, ты будешь злиться.

— Чего? — спросил Эллиот, не разжимая объятий.

— Ну... что я не помер.

Когда Эллиот оторопело промолчал, Эван неловко добавил:

— Просто... ну... Ты понимаешь, да?

Эллиот пододвинул свой стул поближе к Эвану, сел рядом с ним. Положил руку ему на плечо, сжал, встряхнул и сказал:

— Я невыносимо, невъебенно рад, что ты остался живой. И это все, что я сейчас понимаю.

Эван прижался щекой к его руке и тихонько ответил:

— А ты горишь весь...

— Я нормально, — отрезал Эллиот. — Ты-то как? Что-нибудь успели в тебя влить?

— Не, — Эван мотнул головой. — Только физраствор в обе руки сначала — ну ты же слушал, когда объясняли? И немного обезболивающего — я поэтому сначала не понял даже, что иглу вытащили и руку порвали.

Эллиот едва удержался от того, чтобы выматериться — но ругаться не стал. Просто вздохнул и спросил:

— А в остальном ты как?

— Ну... — Эван немного смутился. — Сначала поистерил, конечно. Напугал Витли. Но я от успокоительных отказался, сказал, не надо, сам успокоюсь, я смогу. И смог все-таки. Даже поспал немного. Так что — все в норме.

— Ладно тогда. Тебе хоть что-нибудь объясняли? Что это — Волф решил заменить на пожизненное или что?

— Нет-нет, ничего такого. Просто временно остановили, — сказал Эван. — Наверное, Волф просто рассматривает последнюю просьбу смягчить наказание. Если что, то он вряд ли будет слишком долго думать...

Временно, с ненавистью подумал Эллиот. Чтоб вас всех временно передавили.

— Ясно, — сказал он вслух. — Я все-таки попытаюсь добиться с ним встречи в таком случае. И все-таки сниму здесь комнату неподалеку. Приду к тебе завтра...

— Нет, — тут же ответил Эван. — Не надо.

— Ну хорошо, послезавтра, — уступил Эллиот. И даже попробовал пошутить: — Если ты так сильно бережешь здоровье — оставлю тебя в покое пока, пару дней проведу в обнимку с подушкой...

— Ты не понял меня, — мягко перебил его Эван. — Просто... больше не надо, понимаешь?

— Нет, — абсолютно искренне ответил Эллиот, переставший вообще что-либо понимать.

Эван потерся подбородком о его пальцы.

Хорошо, рассеянно подумал Эллиот, хорошо. Хороший подбородок, холодный.

— Просто неважно уже, что будет дальше, — негромко, спокойно заговорил Эван. — То, чего я боялся — оно уже было. А второй раз я сам смогу. Честно — мне не будет страшно, меня не надо будет держать за руку.

Эллиот не ответил.

— Эд когда-то увидел во мне что-то ценное, — тихо сказал Эван. — Но он еще испытывал меня, он давал мне тесты, он нашел что-то стоящее во мне и он вот... решил, что имеет смысл попробовать. Когда у меня еще был потенциал какой-то, когда я еще... еще был не такой. Ты... ты что-то живое нашел во мне, когда уже нечего было искать, когда — уже... И... я просто теперь знаю, понимаешь?

— Что? — глухо спросил Эллиот.

— Что воды — бесконечное количество, — с нескрываемым удивлением ответил Эван. — И что таких людей, как ты, как Крейген, как Латиша, как Эд, и как Калмер, и как Бенджамин... — его голос сорвался, но Эван тут же продолжил: — Вас бесконечно больше, чем таких, как я, или Лоренз, или Лэрри — и поэтому. Поэтому. И я знаю, что никому никогда не давали так много — и никто это не извращал и не проебывал так чудовищно — и все равно... Ты заставил меня снова брать что-то.

Эллиот опять промолчал.

— Ты заставил меня снова брать, — сказал ему Эван, — и я брал, даже несмотря на то, что ты к концу уже едва на ногах стоял и был готов не то свихнуться, не то загнуться, я же это видел, но я все равно брал, потому что мне было очень надо — и я не смог бы без тебя. Но сейчас я смогу. Я не буду говорить, что я буду нормально — я не буду никогда нормально, я же помню, кто я, и никогда не буду просить то, чего нельзя — чтобы меня выпустили когда-нибудь или перевели куда-нибудь, где режим помягче, ничего такого. Но я знаю, что то, что мне еще можно — я буду брать теперь. И я хочу заставить тебя тоже... просто — взять обратно то, каким ты приехал ко мне. Я очень хочу, чтобы ты не ехал крышей, чтобы ты сначала шел к врачу — немедленно, пока еще держишься на ногах, потом — вернулся в Манхэттен. И чтобы ты просто знал, что сделал что-то невозможно важное, и ты был единственный, кто еще мог это сделать.

— А ты? — зачем-то спросил Эллиот.

— А я... я буду знать, что тебя бесконечно много, — сказал Эван. — И я буду скучать — и по Эду, и по Бенджамину. И по Калмеру. И по тебе буду очень скучать, и я этого очень хочу, и это здорово, что мне — можно. А остальное — оно ведь не надо уже. Ни приезжать. Ни смотреть второй раз или третий. И в кофейной банке забирать не надо, и просить за меня — тоже не надо, пусть решат, как им надо, мне же не принципиально, в конце концов, когда и к какому количеству собак... Я просто вот — буду.

Эллиот притянул его к себе и прижался губами к холодному виску. И устало спросил:

— Точно будешь? Не забудешь, что ты не швабра?

— И даже не капуста и не кукуруза, — сказал Эван. — И это точно, да. И — честно, больше ведь ничего не надо. Больше ничего никому не надо на самом деле...

* * *

Эллиот забрал у выхода мобильник и оружие. И не удержался, спросил осипшим голосом — как там все? В смысле — снаружи — сильный ли бардак? Ему сказали, что выходить можно смело — шериф не выдержал и к двум утра разогнал толпу. И второй раз — разогнал в восемь утра. Эллиот кивнул в ответ.

Когда он вышел за ворота, утреннее небо было серым и хмурым, моросил дождь. Толпы у ворот действительно не было — было пусто, очень тихо, очень холодно. Эллиот какое-то время глядел на дорогу, знал, что до «Зерна» шесть километров, знал, что их надо пройти, но не мог сдвинуться с места — в глазах то темнело, то что-то вспыхивало багровым, а ноги подкашивались. Он достал из кармана мобильник, хотел поискать такси — и тут же увидел, что пропустил дохрена звонков. И не понял, от кого, пока не перезвонил — и ему ответил голос Киши:

— Мистер Стейблер! Простите, что беспокою и что звонила всю ночь тоже — я просто хотела спросить, не знаете ли вы чего-нибудь? В новостях ничего нет до сих пор, не подтверждения, ни объявления — и я просто хочу знать, получилось или нет? Скажите мне, если вы знаете!

Эллиот сжал мобильник в руке.

— Что получилось? — И тут же понял что. Понял, кто просил Волфа. Он вдохнул холодный воздух до боли в легких и ответил: — Извините, что не отвечал — у меня не было мобильника. Я был с Эваном. Казнь временно остановили.

Киша звонко всхлипнула — почти вскрикнула, как от боли. Сбивчиво начала его благодарить, потом снова извинилась, и когда Эллиот сказал ей, что ничего страшного, то она тут же спросила:

— Вы сами-то как?

— Неважно, — абсолютно честно сказал Эллиот. — Я не очень здоров и, кажется, не в состоянии быть за рулем.

— Вы где сейчас?

— У ворот.

— Мы с Дианой тогда сейчас подъедем и заберем вас. Мы не очень далеко — не уходите, ладно?

— Хорошо, спасибо. — Эллиот отключил мобильник, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Его хватило ровно на то, чтобы отдать ключи от своем машины Кише, объяснить, где запарковался, попросить прощения за беспокойство, поблагодарить еще раз и познакомиться с Дианой, которая не назвала фамилии, но лицо которой показалось смутно знакомым. После этого он забрался на пассажирское сиденье рядом с Кишей и попросился в Манхэттен. И уснул сразу же.

А очнулся он через два часа в дверях травмпункта Маунт-Сайнай, куда его привезли, не спрашивая, Киша и Диана. Впрочем, он был не уверен, может, его и спрашивали, а он не слышал. Они даже подняли шум — «полицейский сейчас умрет!» — и он уже хотел возразить, но снова отключился. И дальше все было достаточно сумбурно — он то приходил в себя, то снова вырубался, и ясность наступила только ближе к вечеру, когда к нему подошла медсестра, немолодая, хмурая, с европейским акцентом, который Эллиот не мог точно определить и решил, что пусть акцент будет немецким. Она представилась Анникой и сказала ему, что антибиотики работают, он вне опасности. И потом так же хмуро добавила:

— Но мне все-таки любопытно, чисто в профессиональном смысле — сколько времени вы провели на ногах с температурой сто шесть16?

Эллиот честно сказал, что не знает — он же не носит с собой градусник. Анника не развеселилась, впрочем, и не рассердилась. Просто очень ровно спросила, чего именно он пытался добиться — почечной недостаточности, поражения легких или повреждения функций головного мозга? Потому что вообще-то эту лотерею вполне возможно выиграть три раза подряд.

Эллиот посмотрел ей в лицо прояснившимися глазами и с улыбкой и по-детски честно сказал, что больше так не будет поступать, потому что столько выигрышей сразу ему не надо. Хватило бы чего-нибудь одного. Анника оставила его в покое. Потом его навестила Оливия — та звонила ему на мобильник каждые две минуты, пока его вывозили из Грейтфорда, и в конце концов Диана не выдержала — уже в дверях больницы вытащила мобильник у него из кармана и сообщила Оливии, чтоб не очень уж беспокоилась — её мужа доставили в больницу! Эллиот подмигнул Оливии, обозвал её «женушкой» и даже захотел спросить, не знает ли она, кто такая Диана — но не успел, отключился.

Чуть позже снова пришла Киша, посидела рядом с ним немного и спросила, не принести ли ему чего-нибудь. Эллиот мотнул головой — не надо. Тогда Киша добавила, что очень хочет поговорить с ним — когда он будет в состоянии, конечно. Эллиот сказал ей, что в состоянии и сейчас. То есть — потом тоже можно, но начать можно и сейчас. И попросил рассказать про беседу с Волфом. А заодно спросил, кто такая Диана.

— Вы её не узнали разве? — удивилась Киша. — Я думала, вы узнаете, если вы просматривали судебные записи.

— Не узнал, — сказал Эллиот.

— Мать Шейнона Кестли, — буднично сказала Киша, и Эллиот невольно вздрогнул. — Я просто подумала, что так лучше будет, — тут же пояснила Киша, — если мы вдвоем попросим. И я сначала нашла Диану — у меня же был её телефон еще и раньше, мы ведь поначалу все переписывались и виделись...

Эллиот кивнул и дальше слушал молча. Слушал рассказ Киши о том, как сначала все родители пропавших детей, «Детей Эксперимента», как их звали, регулярно встречались, поддерживали друг друга. А потом — Киша осталась в стороне. Во-первых, потому что не было тела — и ей завидовали, говорили, что у неё еще есть надежда, в отличие от остальных. И может, Тайрон просто убежал — или что-нибудь еще случилось и он вернется еще, или его найдут живым, или... И она никогда так и не влилась в эту группу снова. И не участвовала в судебных исках — против Хадсона и против торговли сувенирами «Песочного человека», и никогда не требовала смертной казни... Она просто читала, просто пыталась понять, и очень хотела встречи, и готовилась к ней, и ужасалась, что когда-нибудь встретится лицом к лицу с человеком, которого можно будет попросить вернуть ей тело Тайрона... и боялась, что она не сможет найти нужных слов, чтобы вымолить это у него. Чтобы пробудить в нем что-то человеческое.

— И Диана... она немного такая же, как я, — объяснила Киша. — Мы с ней — единственные, кому Песочный человек хоть что-то отдал сам, если можно так сказать. Мне — тело Тайрона. Ей — Шейнона, когда тот был еще живым, и он все-таки умер не в подвале, его довезли до больницы, а Диана была с ним до конца... На суде тогда спорили — адвокат Эвана, Лангара, доказывал, что у Эвана было помутнение сознания, когда он совершил похищение, а потом он — ну... очнулся, что ли, передумал и пытался вернуть ребенка. Поэтому и ехал в Филадельфию. Ну, в её направлении. Конечно, Уайт, прокурор, сказал, что еще неизвестно, куда именно он ехал, и нет причин думать, что он раскаивался и пытался что-то исправить, иначе он бы остановился у ближайшего телефона-автомата, которых он проехал три штуки... И сама Диана не знала, что думать — и она не могла даже на суде быть, не могла смотреть на Эвана, не могла... она много чего не могла. Но она тоже не очень хотела смертной казни. Она просто не могла об этом думать. О том, что чудовище украло её ребенка, а потом попыталось вернуть — и не успело.

Эллиот кивнул в ответ. И потом Киша ему рассказала, что не уговаривала Диану, не пыталась её убедить. Просто вот — говорила о себе. И о том, что ничего сама не знает. Просто ей кажется, что если есть хоть какой-то шанс, что в человеке еще осталось что-то человеческое, надо это сохранить — нельзя это убивать вместе с чудовищем. И Диана согласилась — что да, может, и нельзя. И именно об этом они и говорили с Волфом в пять часов вечера, когда он их все-таки принял. И принес соболезнования, и выслушал, и обещал подумать...

Эллиот все еще кивал, все еще слушал. И смотрел на Кишу из-под прикрытых век, и Киша была темной, туманной и теплой. И он думал, что да. Что он не ошибся все-таки.

И что воды бесконечно много.

Его выписали в субботу утром — а забирать его из больницы приехал Крейген, который окинул Эллиота скептическим взглядом и спросил, кого именно пытались убить в Грейтфорде. А по дороге домой к Эллиоту Крейген сказал ему, что пока его не было, состоялся пресс-релиз по поводу обнаружения трупа Тайрона Берри. И естественно, состоялось еще одно безумное пиршество в средствах массовой информации — и теперь все ждали с открытым ртом новой подачки, хотя какой именно, было не очень понятно. Заброшенный рафинадный завод был под охраной, а криминалисты никуда не торопились особо — продолжали работать с этим гиблым местом медленно и обстоятельно, квадратный дюйм за дюймом, и говорили, что быстрее никак невозможно — а пренебрегать собственной безопасностью и собственным здоровьем они не собираются.

Эллиота предсказуемо передернуло. Он вернулся домой в сквернейшем расположении духа и просидел остаток дня перед телевизором, щелкая пультом. Сначала он посмотрел повтор того пресс-релиза, который состоялся без его присутствия и участия. Потом — переключился на «Войну миров» девятилетней давности, смотрел на атаки треножников и железные клетки для землян, и ему было почти хорошо — он уже не думал о том, в ком больше человеческого — в тридцатипятилетнем мальчишке с тенью проседи в волосах, который все еще пытается что-то понять и что-то вспомнить и который говорит, что ничего не надо, или в сыновьях покойной Анны, которые продают сувенирные футболки...

А в воскресенье к нему пришла Морин.

Которая, как выяснилась, все знала с самого начала — и что он был в Грейтфорде, и к кому он ездил. Фин ей сказал, а потом она уже каждый день звонила Оливии. А ему самому она не звонила — решила, что это абсолютно бессмысленно — с Фином и Оливией говорить гораздо легче.

— Они хотя бы помнят, что я уже не маленькая, — недовольно добавила Морин.

Эллиот какое-то время глядел на неё и думал, что, наверное, это должно быть обидно — с её точки зрения. Тридцать три года, двое детей, которых она растила сама, прогнав бывшего бойфренда, чтобы не путался под ногами — все равно от него толку не было, как сказала она потом, только приходил и жрал. И еще ругался, что дети под ногами путаются — можно подумать, они без его участия появились на свет... И училась при этом, и работала, и как-то все успевала, и поддерживала контакт и с матерью, и братом и сестрами, и с ним, и даже с Бернардет17, и все воспринимала с абсолютным спокойствием. Наверное, была за старшую во всей семье. Может, ей это даже нравилось — быть старшей.

Эллиот потрепал её по волосам и сказал, что просто не хотел, чтобы она приезжала в Грейтфорд.

— Да я бы и не стала... Тебе бы не помогло — ты бы только волноваться начал. Правда, Оливия сказала, что ты совсем там одичал — в палатке спал, в реке плавал. Это в ноябре-то!

— Я не плавал, — огрызнулся Эллиот. — Просто попробовал воду.

Морин вздохнула и буркнула:

— Надо было все-таки приехать. Ты совсем что-то. Раньше хоть мама за тобой присматривала.

— За мной не надо присматривать, — сказал Эллиот, чувствуя, что начинает свирепеть.

— Хорошо, не надо так не надо, — сразу же согласилась Морин. — Когда ты доведешь себя до состояния невменяемости, я поселю тебя у себя дома. И скажу Нэтали и Ким, что от колледжа придется отказаться — деньги потому что нужны на лечение дедушке. Которого надо жалеть. Они поймут, я уверена! И даже согласятся, что им не нужны отдельные комнаты!

Эллиота перекосило так, что Морин не выдержала и рассмеялась. И сказала тихонько:

— Не забывай, я умею давить на психику. Я же брала два курса мозгоебства...

— Да, я помню... — Он действительно помнил. Даже помнил, что она волновалась, когда пропустила запись на курсы в своем колледже, но сориентировалась быстро. И пробилась на курсы в Колумбии в следующем семестре.

— Кто у тебя вел эти дела?

— Эмиль Скода, кстати. Его как раз пригласили читать цикл лекций.

Эллиот невольно содрогнулся. Как будто вдруг понял, что Грейтфорд все еще тянется за ним, за всеми — и всегда будет тянуться.

— Прикольный мужик, — добавила Морин. — Хотя, конечно, над ним потом изрядно издевались. Говорили, что он теперь, после того, как прозевал Песочного человека, должен съесть свой диплом. А кто-то говорил, нет, он не будет есть диплом. Он будет есть кошку...

Эллиот потер усталые глаза и спросил:

— Он вам тоже, что ли, про кошку рассказывал?

— Ну. На первой же лекции.

— Смело, однако.

Морин усмехнулась.

— Мне кажется, он просто хотел отсеять сколько-то человек с лекций. Класс был переполнен. Правда, на него потом жаловались. За эмоциональную травму. Скода был спокоен как удав — сказал, что весь курс грозит стать сплошной травмой для слабонервных. И в целом не очень наврал...

Эллиот молча притянул её к себе. И очень захотел сказать, что ему жаль. Как-то вот — из-за всего сразу. Из-за того, что он надеялся, что в её жизни не будет ничего такого. Не будет разговоров о поедании кошек, не будет ни жертв, ни убийц, ни тех, кто изучает или лечит этих убийц... не будет даже тени Грейтфорда. Но ничего не сказал, просто погладил её по голове, как совсем маленькую. А она разозлилась и сказала, что он ей портит прическу — и тогда он извинился и очень ловко построил у неё на голове что-то вроде петушиного гребня.

Во второй половине дня Эллиоту позвонила Киша и пригласила зайти к ней. И сказала, что Диана все еще с ней — остановилась у неё. И даже предложила приехать за ним, забрать его, а потом отвезти домой. Эллиот отказался, сославшись на то, что он с дочерью, на что Киша сразу же ответила:

— Дочку тоже приводите, о чем речь!

Эллиот поблагодарил Кишу и сказал, что приедет. Правда, Морин с собой брать не хотел, но Морин сама захотела поехать с ним. Просто гордо тряхнула своим петушиным гребнем и сказала:

— Пап, ты чего? Это же не Грейтфорд. Это же просто...

— Я знаю. Просто...

Морин погладила его по руке. И потом сказала что-то очень взрослое. Что все она понимает — и почему он не хочет, и почему он звонит мало и не рассказывает вообще ничего — даже когда ему уже можно. Но еще сказала, что уже поздно, правда. Поздно её беречь от страшных историй; она работает медсестрой уже три года, и она уже знает, что жизнь — штука сломанная, и она эти сломанные штуки чинит тоже, как может. А эти женщины — ну в конце концов, они же не прокаженные только потому, что их когда-то коснулся кто-то вроде Паркса. И она не напугается — по крайней мере, не больше, чем уже пугается каждый день — то за Ким, то за Нэтали; но бояться — это тоже нормальная штука. Ну и скучала она, вот что.

Остаток вечера они провели у Киши. Киша говорила с Эллиотом, познакомила его с дочками — Джадзией и Кирой, близняшками, которым сейчас было уже восемнадцать. И неловко, вполголоса сказала Эллиоту, что все-таки молодая она была и глупая — называть девочек, как назвала18. И хотя бы Тайрона она не стала называть Ворфом или Дейтой, а могла бы...

Морин и Диана тоже общались, и Эллиот еще долго прислушивался к разговору. И беспокоился — но беспокоился зря. Диана просто рассказывала про Шейнона, которого она тоже растила одна. И как сначала его записали в умственно отсталые, сказали, очень низкий коэффициент общего развития, хотели определить в класс с другими умственно отсталыми детьми. Именно тогда и свалил муж — не выдержал такой ответственности и не мог понять, за что с ним такое? Он же ничего плохого не делал... Диана не сдавалась. Просто не могла поверить, что Шейнон не развивается, в конце концов, с математическими задачками у него все было в порядке — почти. А с языком — что-то не то. И она в конце концов поняла. Что не плохо у него с языком — наоборот, слишком хорошо. Что он улавливает слишком тонкие нюансы речи и теряется и злится, если вопрос задан не так, как он считает нужным. И зависает — надолго. Просто не может понять, почему оно так. И что его пришлось переучивать в этом смысле... И она была права все-таки, никакой он не был недоразвитый; умный он был. Не очень общительный, но очень умный. И все бы он смог... И именно из-за Шейнона она начала изучать психологию лингвистики и работала с Бэрлоу, и Чомски у неё был вместо Библии. Все это было ради Шейнона — все курсы, все уроки, все бессонные ночи, и даже её диссертация потом. И говорят, что работа не должна быть настолько личной — но она никогда этому не верила, в конце концов, если нет ничего личного в том, что ты делаешь — как же тогда?

И Морин кивнула в ответ. И сказала, что и на медсестру пошла учиться именно поэтому. Потому что Нэтали и Ким болели много, когда маленькие были, и она пугалась, что не сможет что-нибудь. И так вот... до сих пор. А потом улыбнулась, мотнула в сторону Эллиота головой и сказала, чтоб его, отца четверых, спросили, есть ли в его работе в спецкорпусе что-нибудь личное или он просто так там?

На прощание Морин обняла и Кишу, и Диану. И просто сказала, что ей очень жаль.

В понедельник Эллиот не вышел на работу, сказавшись все еще больным, и даже покашлял для убедительности. Вместо этого он потратил первую половину дня в розыскном Манхэттена — беседовал с сержантом Рейдером, который занимался Гарлемом двадцать с лишним лет назад. И после недолгой работы нашел имя мальчишки — Кевин Крэбэппл, единственный Кевин, который был в розыске в те дни в Гарлеме. Так и не нашли, подтвердил Рейдер, хотя искали долго — звонили его тетке, беседовали с матерью неоднократно. Даже подозревали её — «слабоумная была — сейчас бы нам влетело за то, как мы тогда работали, сказали б, дискриминация, профилирование...»

Эллиот покивал и спросил, говорили ли в те дни с Эваном. Что Эван и Кевин были в одной средней школе вместе, общественной, даже дал номер.

— Нет, — Рейдер удивился, — мы даже не знали ничего про Эвана, его имя никак не всплыло. Мы знали, что у Холта были другие студенты, поговорили с двумя-тремя, никто из них не помнил Кевина, и мы оставили этот след... Думаешь, чего случилось с Кевином, и Эван как-то свихнулся от этого?

Эллиот честно сказал, что не знает.

Он знал, что это жестоко и бессмысленно, но все-таки отыскал Розалинду Крэбэппл, которая все еще была жива и работала горничной в гостинице. И все еще держала фотографию Кевина на стене в гостиной. И дверь никогда не запирала, объяснила она, одарив Эллиота по-детски наивной улыбкой. Хоть её уже четыре раза обкрадывали, все равно не запирала. И не будет. Потому что — ну вдруг? Вдруг Кевин когда-нибудь вернется домой, а дверь будет закрыта, а так же нельзя, правда?

Эллиот поспрашивал её немного. Знала ли она Эвана. Много ли тот общался с Кевином. Ссорились ли они. Говорил ли Кевин когда-нибудь, что сбежит из дома.

Розалинда всё еще улыбалась, отвечая на вопросы. Конечно, она знала Эвана, очень дружелюбный был мальчик, и к Кевину он хорошо относился. Нет, мальчики не ссорились, чего им было ссориться, Эван даже отвел Кевина к своему учителю, тот занимался с ним музыкой, абсолютно бесплатно, по доброте душевной. А дети же часто говорят, что сбегут из дома — да все дети, наверное, так говорят. Но он бы не стал сбегать, мало ли что он там говорил...

Эллиот поблагодарил её и попрощался. По пути домой он позвонил Хуангу. И спросил, могут ли они встретиться завтра. Поговорить.

— Конечно, — сказал Хуанг. — На какую тему?

— А ты не догадываешься? — устало ответил Эллиот вопросом на вопрос.

— Догадываюсь. Если хочешь, можно даже сегодня.

— Хочу, — сказал Эллиот. — Мне подъехать в участок?

— Не советую, здесь, как всегда, анархия и хаос. В смысле, не в самом участке, а вокруг.

— Дай угадаю, репортеры ночуют на ступенях, хотят знать, почему мы искали труп восемь лет, будет ли еще один пресс-релиз, будет ли Сибрук просить экстрадиции, если в Пенсильвании отменят смертную казнь для Паркса?

— Да, — согласился Хуанг. — И еще много чего хотят знать.

Хуанг подъехал к нему на дом через час. И заверил Эллиота, что ничего — и нет, ему нетрудно, а это все-таки беседа не для Старбакса. Особенно учитывая количество репортеров на каждом углу.

— Ты профилировал Паркса, еще когда трупы находили в Бруклине, Куинс и Стейтен-Айленде, да ведь? — без всяких предисловий спросил Эллиот.

— Слишком громко сказано. Во-первых, я профилировал не Паркса лично — я с ним даже не встречался, я профилировал человека, совершившего убийства, о котором я ничего не знал. Во-вторых, я был одним из шести психиатров, которых привлекли к профилированию. В чем-то мы расходились во мнениях, в чем-то соглашались. Но в итоге это оказалось не очень важно — составленный профиль не оказал большой помощи. Только разве что помог найти труп Джима Морриса — именно тогда обыскали заброшенный бункер для хранения цемента в Стейтен-Айленде...

— Хорошо, — прервал его Эллиот. — Расскажи мне, что можешь.

Хуанг посмотрел на него с явным интересом.

— Не надо, — сказал ему Эллиот. — Не надо меня читать, не надо меня лечить, не надо мне трахать мозг. Просто расскажи, что можешь.

Хуанг все еще приглядывался к Эллиоту и явно пытался что-то анализировать. Но потом все-таки рассказал более или менее подробно о составленном профиле. С самого начала.

Детей забирали достаточно старомодным способом — с помощью хлороформа. Это было важно для убийцы — чтобы ребенок не видел его лица. Не знал, кто его похитил. Это не было предосторожностью — он не собирался никого отпускать, он не думал, что совершит ошибку. Просто его привлекало это незнание. И привлекала абсолютная темнота — и места он выбирал соответствующие. Цементное хранилище, туннели в метро, подвал старого завода. Темнота привлекала его, как что-то очень интимное. То место, где остаются только тактильные ощущения, голос, страх и полная власть. Возможность утешать, пугать, утешать снова — и так далее.

На трупах не было обнаружено следов сексуального насилия, были только ножевые ранения. ДНК убийцы не было обнаружено ни на одном из детей — возможно, всегда присутствовал какой-то барьер между убийцей и ребенком. Пластик, скорее всего. Опять же — это вряд ли имело исключительно утилитарную функцию, скорее ему просто это нравилось. Интимность и барьер одновременно — он любил парадоксы.

Скорее всего, достаточно высокий интеллект.

Абсолютно точно — закоренелое расстройство личности, еще с препубертатного или пубертатного возраста.

И еще абсолютно точно то, что он брал сувениры, добавил Хуанг. Tрофеи. После каждого убийства. Они абсолютно центральны для него. Не просто жизненно важны — а именно центральны, как часть идентичности.

— Мы их не нашли, — возразил Эллиот.

Хуанг усмехнулся.

— И не найдете.

— Ты знаком с работой Элдербриджа? — спросил его Эллиот.

Хуанг спокойно ответил, что знаком, но не впечатлен. И что в целом это не очень важно, имеем ли мы дело с расщеплением личности или с обычной очень функциональной амнезией.

— Как — неважно? — оторопел Эллиот.

Хуанг пожал плечами.

— Если ты считаешь, что субличность, которая совершает убийства, находится в каком-то конфликте с другими субличностями, как в рассказее Брэдбери про человека, уснувшего в Армагеддоне, то это напрасно. Если мы имеем дело с расщеплением личности, каждая субличность по-своему функциональна, каждая играет свою роль.

Эллиот протер глаза. И начал подумывать, не выгнать ли Хуанга нахер. Все равно ничего из этого не выйдет — только лишний груз...

— Ты считаешь, что он не может раскаиваться? — спросил Эллиот. — Или попробовать что-то изменить, что-то исправить в момент ясности?

— Я этого не говорил, — возразил Хуанг. — Я не беседовал с Парксом лично, так что я не могу почти ничего исключить со стопроцентной уверенностью. Да, он мог бы вернуть труп. Да, он мог бы передумать убивать по какой-то причине. Попробовать вернуть ребенка. И даже сожалеть. Единственное, на что он не способен — это отдать трофеи.

— Почему? — непонимающе спросил Эллиот.

— Потому что, как я уже сказал, они для него центральны. Если хочешь, если можешь, представь себя в чужом мире, окруженным зловонными и враждебными животными, которые готовы тебя поймать и съесть при первой же возможности. Ты бы отдал этим животным американский флаг, распятие, фотографию дочери? Вряд ли. Для него — трофеи даже важнее. И он никого из вас к ним даже близко не подпустит.

Эллиот прикрыл глаза. И снова подумал про Эвана. Бесконечно усталого и растерянного, и с первой тенью проседи в черных волосах, и с закатанными рукавами на руках. Эвана, который смотрел на него отчаянными глазами и говорил, что больше ничего не надо. И который же уже был готов отдать все...

— Что, если ты неправ? — спросил его Эллиот. — Что будет, если он их отдаст?

Хуанг озадаченно моргнул.

— Эллиот. Я уже сказал тебе — он не сможет.

— А если сможет? — продолжал настаивать Эллиот. — Если он все-таки сможет, что это будет значить?

Хуанг развел руками.

— Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Что это значит — поделить на ноль? Упасть в сингулярность с бесконечной плотностью, где секунда длится вечность? Что это значит — разобрать самого себя до конца, распасться полностью и родиться заново? Это за пределом моего понимания, я не могу себе этого представить, я не верю в то, что это возможно — если я увижу это своими глазами, то поверю, естественно, но все равно не пойму. И не смогу объяснить.

Эллиот усмехнулся и покачал головой.

— Джордж, все-таки психиатрия — очень грустная наука. Теологи хотя бы знают, что такое — родиться заново... Знаешь, кого ты мне напомнил сейчас?

— Не уверен, что хочу знать.

— Кареллена из «Конца детства»19. Он видел, как человек умирает и перерождается на его глазах, и знал, что неспособен это понять.

Хуанг примирительно улыбнулся в ответ и поднялся на ноги. И, потерев лоб ладонью, сказал, что рога вроде пока не проклевываются, но если что — он будет начеку.

Эллиот не выдержал — выехал в Грейтфорд следующим утром. Он в глубине души подозревал, что Эван может его просто не пустить — отказаться от встречи или что-нибудь такое. В конце концов, он же обещал, что не слишком часто будет приезжать.

Опасался он напрасно, — потому что все было как обычно, и Грейтфорд снова принял его и снова поглотил часть за частью, забрав бейдж, оружие, мобильник, и впустил в свои стены и провел к Эвану, который был, как обычно, прикованным для встречи. И как показалось Эллиоту — совершенно напрасно; Эван клевал носом и почти засыпал за этим столиком и, даже увидев Эллиота, только очень слабо кивнул в ответ.

— Мистер Стейблер…

— Мне казалось, мы уже прошли этот этап, — напомнил ему Эллиот.

— А. Точно. Но я тогда только что умер — так что... — Эван неловко улыбнулся и сказал: — Но я понял. Я рад тебя видеть.

— Как ты? — спросил его Эллиот.

Эван озадаченно пожал плечами.

— А нормально, кажется.

— Ты не очень нормально выглядишь. Ты на лекарствах, что ли?

— Нет... Я просто... вот. Сплю очень много. Пытаюсь больше не думать ни о чем. Не могу больше... — Он посмотрел на Эллиота растерянным взглядом и спросил: — Мне это можно? Больше не думать?

Эллиот кивнул в ответ, присаживаясь на стул рядом с ним. И потрепал его по плечу.

— Мне снились тридцать три собаки, — сказал ему Эван.

— Правда, что ли?

— Ага. То есть мне снилась коробка со щенками. Я как бы со стороны это все видел. Мне снился наш старый дом — там, где я жил с Бенджамином у Эда. Бенджамин вынес коробку со щенками во двор — чтобы их раздать. И ты выбирал щенка...

— Ага, — отозвался Эллиот.

— И ты выбрал щенка себе. Обычного такого. У него были очень большие лапы, обвислые уши. И я помню... я не знаю, как это сказать. Радость, наверное. Как он лез к тебе, пытался забраться под рубашку, пытался лизнуть в лицо... — Эван неловко улыбнулся. — Мы в школе как-то смотрели кино, иностранное какое-то. Где из собаки ученый сделал человека... И хреново вышло — собакой он был отличной, а человеком — ну вот очень хреновым в целом. Как нам объяснили, это было что-то политическое на самом деле, но я не вникал особо. А вот в этом сне я подумал — черт. Я ведь был бы отличным щенком, наверное...

Эллиот снова потрепал его по плечу.

— Породистым, я надеюсь?

Эван вздохнул.

— Угу.

Он снова начал клевать носом. Эллиот какое-то время просто поглаживал его по плечу. Потом спросил, объяснили ли ему, что случилось.

— Не, — сонно сказал Эван. — Не очень. Я просто слышал от Лангары, что Волф почти уже решил заменить смертную казнь на пожизненное. По крайней мере, настоятельно посоветовал Уайту не обращаться за новым ордером на казнь. А почему — не знаю… — Он покосился на Эллиота и пробормотал: — А ты чего приехал? Спрашивать что-то, да?

Эллиот сдержал вздох. Потому что действительно приехал с планом. Приехал спрашивать. И хотел рассказать Эвану, почему Волф решил отменить казнь, рассказать про Кишу и Диану. И тут же спросить — не попробует ли он еще раз что-то вспомнить. По фотографиям детей. Или просто подумать, где мог бы быть тайник...

Но один-единственный взгляд на Эвана — и этот план распался.

Не сможет он ничего больше, подумал Эллиот. Никогда уже, наверное, не сможет. Даже не тот случай, когда просто ноги не держат — тело не держит, мозги не держат. И все уже.

Эллиот погладил его по спине, а Эван опустил голову и растерянно улыбнулся. А потом залег грудью на стол, пристроил подбородок на скованных руках и так и уснул, не дожидаясь ответа.

Эллиот посидел с ним еще немного. Просто смотрел на него, спящего. И хотел еще сказать ему что-то. Что не врал — и он действительно желает Эвану покоя. Больше всего на свете, даже больше, чем какой-то абсолютной ясности. И что верит ему — верит, что Эван уже и так отдал все, что смог. И может, Хуанг ошибается — и не было никаких этих сучьих сувениров, в конце концов, психиатры и психологи — не волшебники и не боги, много ли они знают. Нихуя они не знают.

А может, и знают. И может, даже и правы, и падать в сингулярность — это не для человека все-таки.

А ты спи сейчас, если хочешь. Я еще приду.

Ничего этого вслух он не сказал. И так и ушел, оставив Эвана спящим.

Дорога обратно в Манхэттен была долгой. Пошел дождь — сначала накрапывал, потом сменился ливнем, когда Эллиот проезжал мимо озера Эванс. И Эллиот просто притормозил у обочины, уступив дорогу редким самоотверженным идиотам, которым все было похер — и то, что скользко, и что видимость ни к черту. Он вышел из машины, размял ноги и тут же промок до нитки, но все-таки побродил еще немного. И просто молча попинал бурую траву и облезлые кусты у обочины — ничего не искал, просто... рассеянно думал, искали ли достаточно. И может, не все перекопали восемь лет назад и именно поэтому не нашли тот самый болт от наручников. И если сейчас...

Сейчас — что?

Да все заново нахер перекопать, вот что. Весь этот лес, от коттеджа Анны до того места, где Эван восемь лет назад грохнул машину — вообще все, каждый квадратный дюйм...

Кому это надо, Эллиот? И зачем?

Мне. Мне это надо.

Хорошо. Допустим, ты найдешь этот болт. И что это будет значить?

Не знаю. Хотя нет — знаю, ничего это не будет значить.

И именно поэтому никто его не будет искать. И будут правы. А за восемь лет его уже сто раз втоптали в землю, подобрали с остальным мусором и отправили на свалку. Как вариант — его нашли и через десять лет продадут на ибэй. Аутентичный болт Песочного человека, и ты даже не сможешь позволить себе его купить — опять слишком дорого встанет...

Эллиот в бешенстве пнул ближайший куст, ободрал ботинок, вернулся в машину. Включил обогревание и стал ждать, когда дождь закончится.

Когда он уже подъезжал к Манхэттену, позвонил Крейген и велел явиться в участок, причем немедленно. Эллиот попытался напомнить ему, что все еще болен, но Крейген ничего уже не хотел знать. Просто сказал, что есть новости и его присутствие необходимо. Но если он слишком болен и сейчас сидит дома в пижаме с градусником во рту — то ничего страшного, пусть включит скайп.

Эллиот неохотно буркнул, что он не дома. Крейген даже не очень удивился и велел приезжать.

Эллиот явился в участок через четверть часа. Одежда на нем все еще была немного влажной, и Крейген с уважением сказал ему, что это какой-то очень необычный курс лечения, наверное. Эллиот даже не огрызнулся — просто с нехорошим предчувствием шагнул в конференц-зал, где уже собрались Оливия, Хуанг, Манч, Тутуола, Уорнер и Мажек — престарелый глава отдела криминалистов. Крейген подтолкнул Эллиота к свободному стулу, велел присаживаться и чувствовать себя как дома. А объявление сделал Мажек — просто и обыденно сказал, что в ходе обыска рафинадного завода они нашли тайник. Сдвинули одну из плит рядом с вакуум-аппаратом, там и лежал пластиковый пакет с трофеями. И пока результаты есть только предварительные — но анализ митохондриального ДНК уже был проведен — с положительным результатом. Объяснения Мажек сопровождал фотографиями, которые передавались из рук в руки — cреди трофеев был обгрызенный карандаш — Джонни, самый младший, постоянно жевал то карандаши, то ручки. Был детский носок со следами крови — тот принадлежал Келли, зеленую перчатку определили как принадлежавшую Митчеллу. От Арни остался поводок — тот выгуливал щенка. Но щенка убийца не взял, взял только ребенка... а с руки Тайрона убийца снял часы. Старые очень — еще механические...

— Короче, — устало подвел итог своему невеселому повествованию Мажек, — пять из шести трофеев мы опознали. Шестой так и не поняли, откуда. Кусок лего, тоже пожеванный. Тоже с кровью.

— Точно не от Шейнона? — уточнил Эллиот.

На него посмотрели очень странно. Крейген даже напомнил ему, что у Паркса не было бы ни единой возможности спрятать в Бруклине что-либо, принадлежавшее Шейнону.

— Точно, — подтвердил Мажек, — тут вообще все очень странно. ДНК не совпало ни с кем. А кусок лего этот я не могу точно датировать пока, все еще работаем. Но предварительно могу только сказать, что он очень старый. С конца восьмидесятых или с начала девяностых, так и не пойму. Парксу тогда было бы сколько — десять лет? Двенадцать? Окей, максимум тринадцать.

— Двенадцать, да, — согласился Эллиот. И бросил один-единственный взгляд на Хуанга, который задумчиво рассматривал фотографию лего-блока, приподнимая её на свет.

— Что, естественно, наводит на определенные мысли, — добавил Крейген. — Возможно, у Паркса был старший сообщник, все же дети-убийцы — это редкость, да и где бы он прятал этот трофей все эти годы?

— Никакого сообщника не было, в этом я уверен, — возразил Хуанг. — А прятать трофеи в течение десятилетий — в этом, кстати, нет ничего невозможного. Дети-убийцы — это редкость, конечно, даже дети с ярко выраженной социопатией, даже дети с расстройством личности в таком возрасте гораздо чаще просто убивают животных, не других детей. Но и это не за гранью вероятного. Единственное, что меня искренне удивляет во всем этом сценарии — что он отдал Эллиоту этот завод.

— Все еще не понимаешь, да? Падение в сингулярность? — устало спросил Эллиот. На него снова посмотрели несколько странно — все, кроме Хуанга, который спокойно ответил:

— Нет. Но если у тебя есть какие-то мысли по этому поводу, ты можешь высказаться.

Эллиот молчал какое-то время. И даже думал, что начал понимать что-то изнутри. Как Паркс понимал механизм педофилии — изнутри, Эллиот понимал механизм молчания. Что можно ведь просто промолчать, оставить все как было. Паркса все равно никто не оправдает — и после этого гребаного пакета с трофеями никто не будет за него просить второй раз... И все будет как раньше, с единственной разницей, что в найденном пакете есть еще и неопознанный блок лего — а откуда он и почему, никто не поймет. Может, даже сам Паркс не поймет... даже если ему скажут.

А потом пройдет еще восемь лет — и если мозг Эвана будет продолжать оказывать ему милосердие, то он окончательно все забудет. Лабиринты памяти обветшают и порушатся, и Эван вообще ничего не будет помнить. Ни почему он сидит, ни за что его пытались убить, ни почему передумали убивать. Ни в какую сингулярность он упал — не то просто оступился, не то прыгнул, зажмурившись... Будет себе просто спать, видеть коробку со щенками во сне. А утром думать, что ему снилась радость.

— Надо взять ДНК на анализ у Розалинды Крэбэппл, — услышал Эллиот собственный голос.

— Это кто? — спросила Оливия.

— Мать Кевина Крэбэппл, — ответил Эллиот. — Кевину было восемь лет, когда он исчез. Эвану — двенадцать.

Крейген впился в него взглядом и тут же потребовал:

— Откуда ты знаешь?

— Эван рассказывал.

— Что именно?

— Что они с Кевином общались. Что Эван сначала привел Кевина к Лэрри. Что Кевин жаловался, Эван ревновал. И Кевин потом якобы сбежал из дома. Я, кстати, сверялся с розыскным — Кевина искали, но так и не нашли.

Крейген очень устало вздохнул.

— Помню я, как мы тогда искали... ладно.

Крейген обреченно махнул рукой. И послал Фина и Манча к Крэбэппл за ДНК. Только посоветовал это сделать в высшей степени аккуратно — про «трофеи» общественности было пока не известно, и пока они не узнали точно, кем был этот шестой ребенок, никакого пресс-релиза он не собирался делать. Потому что каждая кормежка пираний сопровождалась массовой истерикой, в которой вообще было невозможно получить какую-либо информацию.

На следующие два дня Эллиота оставили в покое, пожелав наискорейшего выздоровления. Эллиот поблагодарил всех и даже поиграл эти два в больного — закутался в одеяло и засел перед телеком. И просто тупо просматривал новости — естественно, рафинадный завод был в новостях, естественно, все уже знали про труп Тайрона и хотели знать, нет ли еще чего-нибудь интересного. И репортеры гонялись за Кишей и даже один раз нагнали, явно надеясь заснять немного материнских слез для вечерних новостей... И наверное, были немного разочарованы — потому что Киша уже не плакала. Впрочем, интервью она тоже не дала, только бросила один-единственный усталый взгляд прямо в камеру и покачала головой. И сказала: «Вообще никакого стыда уже не осталось».

Эллиот помахал экрану рукой в знак приветствия и даже сказал ей вслед, что она тоже вот. Отлично держится. А вечером он подумывал, не съездить ли еще раз в Грейтфорд, но, пораскинув мозгами, решил не ехать. Договаривались же — не слишком часто.

А в полпервого ночи ему позвонила Киша. И очень извинялась и говорила, что работает в ночную смену, как обычно — она же в круглосуточном Старбаксе работает, уже десять лет как, только что работать не может. Хорошо еще, что покупателей сейчас не так много, потому что она плачет и не может остановиться. Просто не знает, как. А потом спросила, что там Волф, что он решил, известно ли Эллиоту? И надо ли будет просить за Эвана еще раз — потому что она устала очень и не уверена, что сможет просить второй раз. По крайней мере, Диану мучить еще раз — точно не сможет.

Эллиот спросил её, в каком Старбаксе именно она работает. И подъехал к ней, и купил у неё латте и просидел вместе с ней до утра — просто отвлекал, не давал думать, рассказывал какую-то хуету про Манча и психотропный торт, про контрабандистов, которые воровали тигров и гиен, про своих детей, когда те еще были совсем маленькими, и про Фина, который играл в компьютерные игры целыми ночами напролет — говорил, это помогает руку набить в смысле того, как стрелять. И вроде бы это и помогло — потому что Киша успокоилась немного и стала рассказывать про Джадзию и Киру. И что все-таки да, дура была, и имена дала дурацкие, но хотя бы дети их не дразнили в школе — даже завидовали, что имена красивые. А вот мальчишку, которого отец назвал Пингвином, дразнили все-таки. А когда он стал реветь, устыдились и дружно всем классом переименовали в Пенга... И наверное, это тот возраст, когда еще все хорошие, да? Семь лет или восемь. А потом что-то случается, наверное. Может, нас всех воруют эльфы или феи, кому уж как повезет. Но нас все-таки больше, за всеми усмотреть невозможно, и мы сбегаем — кто куда может. Только к самим себе, в те самые семь или восемь лет вернуться не можем уже...

Эллиот слушал её, кивал в ответ. Потом купил еще один кофе, принял смску от Крейгена с указанием быть на работе к семи, потому что есть новости. И перезвонил сразу же, чтоб сказать, что приедет, конечно же. Попрощался с Кишей слишком быстро — боялся, что не сдержится, и если она его спросит, то расскажет ей все, плевав на все правила, что кому нельзя говорить в курсе следствия. Но Киша ничего не спрашивала, отпустила его с миром, и Эллиот ни о чем не беспокоился уже. Он просто знал, что скоро будет на работе, услышит подтверждение своей теории. Потом они будут искать труп Кевина, который уже не найдут, естественно. Потом ... потом он будет извещать Розалинду Крэбэппл, и это сделает он сам, конечно же. Потом состоится очередная кормежка пираний. А когда все это закончится, он снова выедет в Грейтфорд, чтобы снова утонуть в его серо-зеленых стенах и решетках и рассказах о том, кого и как казнили и что пошло не так. А потом — снова выплывет, снова вернется в Манхэттен, где снова будут Киша и Морин, Оливия и Крейген, где когда-нибудь с ним снова начнет разговаривать Катлин и когда-нибудь его вспомнят Лиззи и Дики. А потом — потом опять будет Грейтфорд, и эти две штуки никогда не закончатся, наверное, и дорога между ними — тоже, даже если закончится Эван.

Собрание в конференц-зале началось ровно в семь. Собрались опять все — Оливия, Крейген, Манч и Тутуола, Хуанг и Мажек — только Мажек выглядел немного сконфуженным, как показалось Эллиоту. И впечатления подтвердились, когда Мажек в абсолютной растерянности сказал:

— Если вот... коротко очень говорить — ДНК не совпало. Это во-первых. Другой какой-то мальчик это был.

Наступило тяжелое молчание, которое прервал Манч.

— Я даже боюсь спрашивать, но сколько же этих мальчиков у Паркса было?

— И что приводит нас ко второму объявлению, — забубнил Мажек, — но я уже говорил, что не люблю работать в спешке... — На него бросил выразительный взгляд Крейген, и Мажек развел руками, неохотно признав: — Я ошибся. С датировкой этого лего — я был неправ насчет девяностых годов все-таки. Ошибся лет так на десять, наверное. Или пятнадцать.

— То есть Парку было уже — что, двадцать? Тридцать? — уточнил Эллиот.

— Наоборот, — выдавив это признание, Мажек скис окончательно. — Это был один из тех блоков, которые выпускали в годах семидесятых. В начале восьмидесятых именно того состава пластика уже не было. Хорошо, может, у кого-то завалялись старые блоки, младший ребенок играл с конструктором старшего или что-то такое еще. Но все равно... странным это мне кажется. Ну и если учитывать деградацию ДНК... в общем, сдается мне, что в то время, когда этот лего грызли — ни Эван, ни Кевин еще на белый свет не появились. Ну и ... эээ... — Мажек снова стушевался.

— Чего? — спросил Эллиот.

— Я могу опять ошибиться, и мне не хотелось бы — но мы прогнали это дело через компьютерную программу. Чтоб проанализировать — как грызли, кто грыз, думали, может, составим отпечаток зубов...

— Не составили?

— Нет. Но исходя из механики прикуса и других факторов — так это совсем кто-то маленький был. Еще с молочными зубами. Года три, может, четыре... — Мажек снова развел руками. — Короче, моё дело — сообщить. Вы уже дальше сами решайте, кто кого убивал и где.

Мажек снова махнул рукой, распрощался со всеми и отбыл. На его отбытие даже не обратили особого внимания.

— Мы, конечно, сейчас можем начать строить какие-то другие гипотезы, — будничным голосом сказал Хуанг. — Что Эван украл сувенир у кого-то или что у него было несколько таких коллекций, что были еще жертвы, о которых нам ничего не стало известно. Но мне кажется, более разумно хотя бы рассмотреть вариант, что тайник принадлежал кому-то другому.

— Окей, — растерянно сказала Оливия. — Тогда на Эване остается только Шейнон, который его опознал все-таки… А эти пятеро — чьи тогда? И какое отношение они имеют к Эвану? Просто совпадение, что ли? И рафинадный завод — что, очередное совпадение?

Хуанг пожал плечами.

— Возможно, Тайрон рассказал о заводе кому-то еще, точно так же, как рассказывал Эвану. Если он был общительным мальчиком — это не очень удивительно.

— У кого еще был доступ к кредитной карте Калмера, я хочу знать, — буркнул Эллиот. — Кроме Эвана, самого Калмера и Дерека.

— То есть мы исключаем Калмера? — заинтересовался Манч. — Почему? Потому что он был старым, дряхлым и умер несчастным?

Крейген оборвал Манча на полуслове и велел ему оставить покойного Калмера в покое. Калмера подозревали еще тогда, у него было алиби, он прошел полиграф, ну и, в конце концов, какой смысл был приобретать наручники для совершения преступления по собственной кредитной карте? А вот если кто-то в то время неожиданно сблизился с Эваном или с Бенджамином — или даже с Калмером — на это имело смысл взглянуть еще раз.

— Да вроде никто с ними не сближался, — растерянно сказал Эллиот, а потом подумал еще немного и добавил: — Разве что если кто-то очень незаметно был рядом... в лабораториях, например.

— Незаметно — это как? — скептически уточнил Манч. — В лаборатории с десятком психологов?

— Да легко.— Эллиот пожал плечами. — Марини же в своё время ставил эксперименты. Социальные. Экспериментировал на бывших заключенных в том числе, чем их нередко злил, насколько я знаю. И хер ведь знает, сколько психопатов к нему приходило, кто из них что увидел, что запомнил. Кто мог забрести от него к Калмеру. Может, у кого-то была фотографическая память, и он запомнил номер кредитки. Может, сфоткал мобильником. Может, среди них даже был тот, кто помнил Эвана еще по Аттике. Пришел за бесплатным ланчем, увидел Эвана состоявшимся и успешным и решил, что настал звездный час.

— А Эван его не узнал, что ли? — скептически уточнил Манч.

— Экспериментальный материал, да еще и не свой? — хмыкнул Эллиот. — Запросто — что даже и не заметил.

— Хорошо, — оборвал его Крейген. — Ты можешь нанести визит Марини. По возможности будь тактичным, когда будешь спрашивать его, над кем он успел особо удачно поэкспериментировать. Можешь заодно спросить, не говорил ли ему Бенджамин чего-нибудь в этом смысле. С Дереком тоже можно поговорить — конечно, восемь лет спустя вряд ли мы услышим что-нибудь новое, но, может, он заметил кого-то в лаборатории тем летом и просто не придал значения. Оливия, задержись, ты мне нужна. Остальные могут быть свободны, и естественно, я еще раз напомню — никому ни слова, и я действительно имею в виду — никому: от адвоката Паркса до нашего окружного прокурора и ваших домашних врачей, супругов, священников и раввинов. Криминалисты, работающие над трофеями, уже предупреждены, что любой намек на утечку информации от кого-либо закончится тем, что вся команда будет задержана в качестве свидетелей.

Эллиот кивнул в ответ и отправился в Хадсон — только чтобы узнать, что Марини там не было. «Приболел наш проф,» — пояснил один из многочисленных ассистентов его лаборатории, записывая для Эллиота номер телефона и адрес Марини.

— Да не приболел он, — отмахнулась совсем юная студентка, не оглянувшись на Эллиота, — просто нервы уже никуда не годятся. Восемь лет этого кошмара...

Полчаса спустя Эллиот стоял на пороге человека, которого Эван когда-то звал богом. И понимал, что девочка в Хадсоне не наврала. Наверное, когда-то Марини был представительным, но сейчас — седой, усохший и ссутулившийся, выглядел он действительно скверно. И явно крепился как мог, но мог он не очень — руки подрагивали, когда он запирал дверь за Эллиотом, жестом приглашал его в гостиную. Марини даже предложил ему выпить, но тут же осекся — «прошу прощения, вы же при исполнении...» И еще раз извинился, когда плеснул немного скотча в собственный стакан.

— Коллеги говорят, мне пора на пенсию, — пробормотал Марини, стоя вполоборота к Эллиоту. — Возможно, и пора... Я явно уделяю недостаточно внимания моей старой подруге. — Он сухо усмехнулся и погладил бутылку трясущейся рукой. А потом повернулся к Эллиоту и спросил, чем может быть полезен. Если еще может.

Эллиот решил не тянуть с предисловиями.

— Я просто пытаюсь расставить некоторые точки над i в деле Паркса, — сказал он. — И заранее прошу прощения за это вторжение.

— Ничего, — заверил его Марини, поборов болезненную гримасу, — понимаю. Что вам нужно? Говорите.

— Я хочу знать, кто именно участвовал в ваших экспериментах где-то восемь или девять лет назад, — сказал Эллиот. — Вы проводили эксперименты над заключенными?

— Нечасто, — ответил Марини. — И именно экспериментов у меня все же было мало. Обычно это были просто корреляционные исследования. Опросы...

— Хорошо, — мирно согласился Эллиот, — я не очень понимаю разницу, но тем не менее — вы можете мне дать список своих... э-э-э.. подопытных? Особенно тех, кого вы набрали из числа бывших заключенных?

Марини снова болезненно поморщился, отхлебнул скотча из стакана и прикрыл глаза.

— Вы должны знать, что все подобные опросы конфиденциальны.

— Вы действительно будете хранить эту конфиденциальность? — неверяще спросил Эллиот. — Серьезно, Марини?

Марини махнул рукой.

— Вы не поняли меня, Стейблер. Я бы вывернул наизнанку собственную лабораторию, если бы это вам помогло — но беда в том, что я и сам не знаю. Я действовал точно так же, как все мои коллеги. Кодировал всех, кого опрашивал, с помощью серийных номеров. Пятизначных. И у меня нет никакой возможности сейчас сопоставить эти номера с чьими-либо именами. Это гарантировало анонимность, мы считали, что это очень умно — в конце концов, мы берегли неприкосновенность участников наших исследований... Если бы вы спросили восемь лет назад — когда еще оставались телефонные номера тех, кто отзывался на объявления в газетах и коммьюнити-центрах... Сейчас уже ничего нет. Есть только цифры и ответы на вопросы.

Отлично, подумал Эллиот, это охуеть как отлично. Но все-таки спросил:

— Ладно. Я могу просмотреть логи звонков вашей лаборатории?

— Конечно, просматривайте. Я, правда, уже не уверен, сколько звонков делал именно из лаборатории, сколько со своего мобильника, а сколько — мои ассистенты со своих мобильников, но если вы считаете, что это поможет, то конечно... я позвоню, скажу своим ассистентам, чтобы с вами сотрудничали. Мне жаль, что... — Марини нахмурился. — Мне жаль, что я не помню имен. Их просто... было слишком много.

— Но вы же беседовали с бывшими заключенными наедине, да? — с нажимом спросил Эллиот. — Проводили слабоструктурированные интервью? Неужели никто не запомнился совсем? Никто никак не выделился из общей массы?

— Выделился, — очень мягко и почти беспомощно сказал Марини. — Один раз. Это был Эван.

Эллиот заткнулся.

Марини помолчал еще немного и добавил:

— И никогда я не проводил слабоструктурированные интервью. Всегда считал это пустой тратой времени.

— Эван сказал, вы провели с ним одно такое интервью.

— Да, — признал Марини. — Наверное, это можно было так назвать. Но в итоге я все-таки ничего... ничего из того, что он мне рассказал, не внес ни в какие исследовательские записи... да и не думал, что внесу... Я просто растерялся, когда увидел этого мальчишку. Я проводил эксперимент, смотрел, как действуют подопытные, я был отстраненным наблюдателем, был незаинтересованным лицом — а потом... потом перестал быть отстраненным. Потому что Эван выделился. И больше всего на свете я хотел просто положить ему руку на плечо и спросить его — что же с тобой случилось? Но я решил, что попросить его о слабоструктурированном интервью будет... более нормально. Будет более социально приемлемым... Я очень не хотел его обидеть, боялся, что он разозлится на меня... — Марини махнул рукой и тоже примолк.

Эллиот не нашелся с ответом.

Марини выпил еще немного и снова забормотал:

— Почему же сейчас вы... Стейблер, скажите, у вас есть какие-то новости, да? Почему именно сейчас вы задаете эти вопросы? Вы можете мне что-то рассказать? Скажите мне, неужели... Неужели что-то изменилось?

Эллиот покачал головой. И почувствовал себя первосортным мудаком, когда ответил:

— Нет, мистер Марини. К сожалению, никаких новостей нет. Все, что нам известно, уже было в пресс-релизе.

— Тогда зачем это все? — растерялся Марини. — Все эти вопросы сейчас, восемь лет спустя? Я вам не верю, Стейблер. Извините.

— Извините и вы нас, — сказал ему Эллиот. — Просто... возникли некоторые вопросы у одного из психиатров, которые профилировали эти убийства. Мы хотим посмотреть, с кем еще у Эвана мог был быть контакт в том году.

— Как скажете, — махнул трясущейся рукой Марини, — Хорошо. Хорошо. Ищите все, что считаете нужным. И вам пора, наверное? Я позвоню в лабораторию, скажу моим ассистентам, чтобы помогали вам по мере сил и слушались вас. Потрошите все, как вам угодно, мистер Стейблер. И извините меня за резкость, я не в лучшей форме сегодня...

Эллиот поблагодарил его и поспешно распрощался. И извинился еще раз, Марини только махнул рукой.

Эллиот отправился в лабораторию Марини, куда тот уже позвонил, велев своим ассистентам оказать полиции Нью-Йорка в лице Стейблера всяческое содействие. Что бы он ни попросил. Ничего святого не осталось, сказал, никакой анонимности, никаких секретов. Все можно смотреть, копировать, отдавать.

— Нехорошо это все-таки, — пробормотала та самая девица, которая раньше сказала, что у профа сдали нервы. — Кажется, все наши публикации накроются, если так дело пойдет.

Эллиот едва удержался от того, чтобы сказать ей, чтобы вытащила голову из песка — или не из песка. И что есть вещи поважнее. Но не стал хамить — просто спросил её имя. Дженни, сказала та.

— Сколько вам лет, Дженни?

— Двадцать шесть.

— Вы еще очень молоды, Дженни. И я знаю, сейчас вам кажется, что каждый год важен, но я уверен, что у вас будет время на публикации. И все еще будет.

— Да, конечно, — девица немного смутилась, — ну и я же понимаю. Хорошо, что мы ищем-то?

— Мы ищем исследования, которые были проведены в две тысячи шестом году. Меня интересуют любые участники, которым на время исследований было…— «господи, сколько же могло быть лет этому чудовищу... и что там говорил Мажек про лего и молочные зубы...» — лет сорок, скажем так. Плюс-минус пять лет.

Дженни посмотрела на Эллиота ясными глазами.

— Это я вам и так могу сказать. Не было никого старше тридцати у него.

— Совсем, что ли? — растерялся Эллиот.

— Да, конечно.

— Вы тогда с ним еще не работали! Откуда вы знаете?

— Да я знаю его методологию, — спокойно пояснила Дженни, — Собираясь работать с ним, я изучила все его исследования. У него все группы были до тридцати. Он даже в объявлениях писал — нужны участники от двадцати одного года до тридцати.

— Почему такие ограничения?

— Для контрольной группы, — пояснила Дженни. — Контрольную группу он набирал среди студентов.

— Он еще и на студентах проводил исследования? — удивился Эллиот.

Дженни посмотрела на него, как на ненормального.

— Естественно! Все проводят, это же легче всего — набрать участников для опыта или опроса среди студентов. И близко, и можно пообещать лишние баллы за участие, ну и студентам тоже интересно, чем их профессора занимаются. Конечно, не самая лучшая группа — но зато легкодоступная.

— Окей, — задумчиво сказал Эллиот. — На ком еще он экспериментировал? Ну — или кого опрашивал?

Дженни порылась немного в какой-то базе данных.

— Конкретно в две тысячи шестом году — у него были студенты, пожарники, военнослужащие... за год до того были соцработники и учителя начальной школы. Ну и студенты, конечно же. Из бывших заключенных — никого уже три года как.

— Ага, — сказал Эллиот. — И никого старше тридцати? Даже случайно никто не мог попасть?

— Разве что если про возраст наврали и выглядели молодо. Мы же документы не проверяем.

Эллиот снова озлобился, но вслух никаких недобрых мыслей не высказал. И прежде чем начать копаться в этом стоге сена в поисках предполагаемой иголки, спросил, а где, собственно, находится лаборатория клинических психологов, конкретно — бывшая лаборатория покойного Калмера. Дженни сказала, что это уже в другом здании, сказала в каком, дала этаж и номера кабинетов. Эллиот поблагодарил её, распрощался и вышел. И провел следующие несколько часов, беседуя с людьми, которые помнили Калмера и могли как-то прокомментировать его исследования. С ним поговорили — и Эллиот выяснил, что Калмер тоже был одержим идеями, над чем он только не работал. Работал с женщинами, страдавшими от послеродовых депрессий, работал с подростками, которые были свидетелями насилия с применением оружия дома или в школе. С истерическим расстройством личности работал еще. И с обессивно-компульсивным расстройством тоже. И еще много чего было. Студенты тоже были, само собой. Эллиот молча записывал только основные пункты, пока этот стог сена разрастался у него на глазах.

И вернувшись в спецкорпус, явился прямиком к Крейгену, положил тетрадь с записями ему на стол и сказал, что примет любые разумные предложения по поводу того, как сузить параметры поиска. И кого из тысяч бывших участников, от которых не было ни имен, ни дат рождения, ему следует искать в первую очередь — военнослужащих, учителей начальной школы, истериков, женщин с депрессией или трудных подростков?

— Не мечись, — спокойно сказал ему Крейген. — Оставь участников исследований в покое, это абсолютно бесперспективно. С кем еще можно поговорить? Кто вообще сближался с Эдом, с Бенджамином или Эваном?

Эллиот только развел руками. Насколько он знал, у Бенджамина была только Моника. А у Эвана, кроме Бенджамина и Эда, не было никого...

— Ладно, — сказал Крейген. — Оливия пыталась поговорить с Моникой сегодня, та наотрез отказалась беседовать дома — говорила, не хочет волновать детей и мужа. Завтра подъедет в участок. Иди домой, отдохни, соберись с мыслями. И я повторю еще раз, не мечись.

— У меня на глазах чуть не убили Паркса — и все еще могут, между прочим, если Волф опять передумает! И я лично говорил Кише Берри, что не надо за него просить — а сейчас вдруг грозит выясниться, что мы не очень уверены ни в чем, и может, это вообще был не он? — зло выпалил Эллиот.

— Во-первых, не забывай, что Паркса судили и приговорили за преступление в Пенсильвании, а не за те дела, которые ты сейчас расследуешь.

Эллиот усмехнулся.

— Ага. Официально, по крайней мере. А во-вторых?

—А во-вторых, никто не просил тебя ехать в Грейтфорд и смотреть, как в человека вливают хлорид калия, — отрезал Крейген. Внимательно посмотрел на Эллиота и уже мягче уточнил: — Или просили все-таки?

— Нет, — неохотно буркнул Эллиот.

— Ну и все. Иди домой, выспись, будь на работе к семи. Больше я тебе сейчас ничего не могу посоветовать.

* * *

Моника действительно прибыла в участок следующим утром, как обещала — но на этом её сотрудничество грозило закончиться. И первые четверть часа, пока Оливия пыталась убедить её — мягко, ненавязчиво, Моника бесилась все больше. Говорила, что это вообще никуда не годится — она сменила официально и фамилию сыновей на Кроуфорд, и отсудила опеку у Бенджамина, и вообще очень, очень старалась отстраниться от этого кошмара, насколько возможно. И даже добилась своего — хотя бы эта история уже не тянется за её детьми, никто в их школе не знает, что их биологическим отцом был бывший любовник серийного убийцы! И сейчас, восемь лет спустя, она абсолютно не понимает, чего от неё снова хотят, и может, ей имеет смысл связаться с адвокатом?

Эллиот, наблюдавший за этой беседой через перегородку, не выдержал. Шагнул в кабинет, не спрашивая, присел за стол между Оливией и Моникой, и очень спокойно сказал:

— Миссис Кроуфорд, постарайтесь и меня понять. У меня нет ни малейшего желания впутывать в это дело ваших детей, вашего мужа — и даже вас. Сейчас мне просто нужны наводки, нужна информация. Если вы побеседуете с нами, вопрос будет исчерпан, скорее всего, даже ваши показания на суде не потребуются. Если вы откажетесь, я буду вызывать вас в большое жюри столько раз, сколько сочту нужным, пока не стану убежден, что вы ничего не скрываете. И никакой адвокат вас от этого не спасет.

Моника посмотрела на него бешеными черными глазами и явно собиралась бросить какую-то гадость в ответ, но Эллиот её опередил:

— Но я уверен, что этого не потребуется. В конце концов, я же не разговариваю с человеком, которому Бенджамин был абсолютно безразличен, правда?

Моника неохотно мотнула головой. И еще менее охотно сказала:

— Нет. Он был... хорошим отцом. — Горько улыбнувшись, она добавила: — И идеальным бывшим мужем... стоило пожениться только ради того, чтобы разойтись вот так. Жить семейной жизнью он не очень мог, а вот... дружить потом, общаться — это у него хорошо выходило.

— Что не так было с семейной жизнью? — мягко спросила Оливия.

— Мы были не так, — пожав плечами, ответила Моника. — Молодые слишком, глупые очень. Нам было обоим восемнадцать. Он школу закончил только что — и сразу же в армию. Что ему в голову стукнуло — я так и не поняла, оценки же были хорошие, мог бы хоть куда, в любую школу. Но я вообще не очень его понимала. Мы с ним встречались-то где-то месяца два до того — ну и вместе даже не жили. А я, естественно, забеременела в первый же месяц. Бенджамин долго не раздумывал, тут же сказал, что все отлично. Он меня любит, детей хочет, можем пожениться, он будет приезжать на побывку ко мне. И будет помнить, к кому вернется через два года...

— Поженились тогда еще? — спросила Оливия.

— Конечно. За неделю до того, как его отправили в Ирак. Он писал. Он действительно приезжал, редко. Ну и ненадолго. И эти два года так и прошли — мальчиков я растила одна практически, Бенджамин, когда приезжал, сразу же шел прямиком в кровать — отсыпаться. Но всегда говорил, ему хорошо со мной. Говорил, что любит. Я, правда, думаю, что он, скорее, просто любил идею семейной жизни. Что вот у него будет дом, жена, дети, а он будет хорошим отцом и мужем — ну вот как-то так... Мне еще показалось, что он был одиноким все-таки. Хотя с отцом у него хорошие отношения были, но рос без матери — и может, поэтому. Хотел это все, дом, жену, детей — все как полагается... А потом срок службы закончился, он вернулся. С блестящими похвалами, с «Пурпурным сердцем», гордился очень. Работу сразу же нашел — устроился охранником, но через месяц был уже на должности начальника. Даже карьеру мог бы сделать. Только с семейной жизнью не складывалось все-таки. — Помолчав, Моника добавила: — Несчастливым он был.

— В каком смысле? — уточнил Эллиот.

— Да просто несчастливым. Раньше он мне казался не таким... впрочем, я же его совсем мало знала. До того, как он ушел в армию. Ну и я ждала. Думала, это вот... сложно вливаться обратно в гражданскую жизнь, а потом все наладится. Дети подрастут, уже будет не до своих печалей!

— С ним что-то случилось в Ираке? — ровно спросила Оливия.

— Да я тоже так думала уже, — неохотно ответила Моника. — Чем старше дети становились, тем больше он был несчастен. Пугался чего-то все время, спал беспокойно, мне самой спать не давал — метался, толкался, пинался. Один раз разбудил меня бредом — просил не убивать кого-то. Когда проснулся, не помнил, что ему снилось. Но снов он никогда не помнил... Я тоже уже, конечно, не очень соображала, но потом спросила его еще раз — может, что случилось в Ираке? Может, друга у него убили, командира, или видел он что-то, что напугало его? Я же читала всякое. Что, бывало, убивали и женщин, и детей под горячую руку... Он разозлился, сказал — ничего такого не было, и наши солдаты — хорошие люди, а армия — это тоже как семья, и не надо особо верить либеральным статеечкам. А потом пошел все-таки лечиться. Нашел терапевта себе и вроде успокоился даже. Правда, решил через полгода терапии, что он — голубой и все беды от этого. Я разозлилась, конечно. Сказала ему, что нашел он время, когда придумывать себе кризис сексуальной ориентации! При живой жене и двух детях... Но он стоял на своем. Я еще больше разозлилась, сказала — ну, что поделаешь, тогда съезжай, раз голубой! — Моника невесело качнула головой. — А он вот... съехал. К отцу вернулся. Поработал еще немного, сверхурочных набрал, мне денег подкинул. А потом пришел ко мне поговорить. Я думала, может, он уже все. Набегался, наэкспериментировался в гей-клубах, понял, что женщина — это все-таки лучше, решил за ум взяться. А он сказал, что действительно поэкспериментировал. И действительно гей все-таки. И что это не про меня — если нашлась бы такая женщина, которая могла бы его забрать обратно — то это я была бы. Но это же невозможно... А потом сказал, не об этом пришел говорить. А о том, что хочет в школу вернуться. Но сказал, сам, без меня, он это решать не будет — это же и меня тоже касается. И детей. Потому что денег будет меньше, помогать не так уже сможет, как раньше. Но зато потом — сможет и колледж детям оплатить, и все, что захочу. Я сказала ему — иди, конечно. Можешь не помогать, только к детям приходи, они же скучают... — Моника снова заулыбалась. — Но он все равно помогал. Все равно для детей что-то присылал каждый месяц. Даже когда я второй раз замуж вышла. И когда дети начали подзабывать и путаться, кто именно у них папа... Бенджамина они потом уже просто звали «дядей Беном»...

Оливия покивала в ответ. А потом спросила, помнит ли Моника что-нибудь про осень две тысячи шестого года?

— Да, конечно. Бенджамин тогда замкнулся в себе, приходил реже. Говорил, что проблемы со здоровьем какие-то у его партнера, он сейчас с ним пытается больше времени проводить. Потом уже все и выяснилось. Что за проблемы со здоровьем были у его партнера... — Моника махнула рукой. — Даже этому своему партнеру, так сказать, врача нашел — я только потом об этом узнала...

— Вы не знаете, общался ли Бенджамин с кем-то из бывших сослуживцев в то время? — ровно спросила Оливия.

— Точно не знаю, но это вряд ли. Он же не очень контакты поддерживал с посторонними. Только если по работе необходимо. И если семья… семья — это всегда было очень серьезно. — Она пожала плечами и затосковала. Глянула на Эллиота и спросила, есть ли еще вопросы.

Эллиот сказал ей, что пока нет, и Моника ушла, не попрощавшись.

Крейген и Хуанг, наблюдавшие за беседой через перегородку, присоединились к Оливии и Эллиоту.

— Теперь хотя бы понятно, откуда у Паркса были эти гребаные сны, — буркнул Эллиот. Оливия посмотрела на него с долей сомнения, и он пояснил: — Ты же знаешь, как это. Звонит будильник, и за секунду до того, как ты просыпаешься, ты успеваешь увидеть во сне целую жизнь — как училась в школе, как работала в кинотеатре, как ссорилась с подругой, как сейчас готовишься к экзамену поступать в академию и боишься проспать — и вот он, твой будильник. Отголоски памяти — только в этом случае это были отголоски того, что было только что. Что могло бы присниться Парксу, если он слышал сквозь сон, как просят не убивать какого-то ребенка? Естественно, он решил, что просят его...

Оливия все еще о чем-то размышляла, и Эллиот не выдержал, повернулся к Хуангу и спросил:

— Что, считаешь, я неправ?

— Нет, все верно, — задумчиво отозвался Хуанг, — если Паркс жил с человеком, который был тоже не совсем здоровым, то неудивительно, что во время кризиса уже стало не очень понятно, кто болен и чем. И возможно, Бенджамин слишком беспокоился о нем, вместо того чтобы попытаться помочь самому себе. Но я всегда придерживался мнения, что лечить надо прежде всего себя — а потом уже окружающих.

— Золотые слова, — веско сказал Крейген. — Теории у нас есть?

— Что-то случилось в Ираке все-таки, — очень буднично сказала Оливия. — И возможно, там оно не закончилось.

Наступило молчание, которое прервал Эллиот — едва сдерживая бешенство, спросил, что именно она хочет сказать, какую теорию тут строит? Что кто-то убивал детей в Ираке под шумок общего безумия, Бенджамин Марини знал об этом, молчал десять с лишним лет, а потом застрелился, так ничего никому не сказав?

— Я не знаю, что еще предположить, — ровно ответила Оливия. — Возможно, в том, что случилось в Ираке, присутствовал элемент неясности — и говорить было нечего. Возможно, были только подозрения. И я не исключаю возможности, что тот же человек потом действовал в Бруклине, Стейтен-Айленде и Куинс.

— А карточки эти, которые на детях находили? — устало спросилЭллиот. — «С благодарностью к Лэрри» или как там?

— Для отвода глаз. Как сложно высокопоставленному чиновнику в армии было бы узнать, с кем именно живет Бенджамин, состав преступлений Паркса и подробности его дела? Как мне кажется, не очень. Даже доступ к кредитной карте Калмера можно было бы получить более или менее легальным путем, под предлогом какого-то расследования в целях национальной безопасности. И без следа каких-нибудь письменных или электронных доказательств запроса.

Эллиот мотнул головой — «нет».

— А если хочешь знать моё мнение насчет Бенджамина Марини — я даже не очень уверена уже, что это было самоубийство, — добавила Оливия. — Если был шанс, что он о чем-то догадывается, его просто могли убрать. Быстро и чисто. В конце концов, как это сложно — выстрелить человеку в горло, а потом положить револьвер в его руку и сделать еще два выстрела в пол — чтобы на руке покойного были найдены остаточные следы пороха? И написать прощальную записку.

— То есть ты считаешь, что какое-то высокопоставленное лицо в армии — это серийный убийца? — неверяще спросил Эллиот. — Это никак невозможно, они же тесты проходят постоянно, они же — ну это просто невозможно, что никто не заметил, потому что если бы заметили, никто бы не стал молчать о таком! Никогда! Да господи, ты просто слабо понимаешь, что такое армия!

— Почему ты считаешь, что я не понимаю? — достаточно мягко спросила Оливия.

— Ты не можешь понимать, потому что ты не служила.

— То есть понятия чести, верности и единства мне неизвестны? — сухо уточнила Оливия.

— Я этого не говорил... — Эллиот перевел взгляд на Хуанга и посмотрел на него почти умоляюще. — Скажи что-нибудь!

Хуанг покачал головой.

— Ты не хочешь слышать моё мнение по поводу эффективности психологических тестов в армии. И по поводу того, как армия систематически вознаграждает психопатические склонности, и сколько человек совершают самые обычные убийства под предлогом военной необходимости и остаются без наказания. И может ли кто-то, выслужившийся до генеральской должности, подойти под профиль, который мы составили.

Эллиот перевел взгляд на Крейгена. Тот приподнял руку в успокаивающем жесте и сказал, что, прежде чем объявлять войну американской армии и начать потрошить послужной список Бенджамина Марини, он хочет, чтобы все присутствующие успокоились, оставили личные эмоции и убеждения в стороне, насколько возможно, и подумали о других альтернативах. Если таковые есть.

— Я все еще считаю, что армия — это ложный след, — сказал Эллиот. — Это слишком далеко от Эвана, это слишком невероятно, в конце концов, проще это должно быть. И это совершенно точно был кто-то, кто сблизился или с Марини, или с Эваном — и такой человек даже был, только мы его не замечали. Потому что мы никогда не замечаем человека, которому по определению можно рассказать абсолютно всё — и что тебе снится, и что ты думаешь по этому поводу, и чего ты боишься... И еще надеешься, что он тебя будет лечить.

— Скода? — спросила Оливия.

— Скода, — уверенно сказал Эллиот.

— Скода, — задумчиво повторил за ними Хуанг. — Это который ел кошку?

— Вот кстати, — сказал Эллиот, — про эту гребаную кошку, о которой уже все знают — мне интересно, почему вы его не выперли из вашей АПА?

— За что? — искренне удивился Хуанг.

Эллиот хмыкнул. И сказал, что больше никаких вопросов к его профессии не имеет — вообще.

— Если что, я не счел бы это признаком патологии, — добавил Хуанг.

— Слушай, чисто из болезненного любопытства, что у вас вообще считается за признак патологии? Здравый смысл у вас вообще отсутствует как явление?

Крейген снова остановил их и сказал, что это — не время и не место для споров на посторонние темы.

— Это Скода, — еще раз сказал Эллиот, — я не знаю, как это доказать, но я это чувствую. Он, сука, несколько месяцев предположительно лечил Эвана, он все знал, он знал про Лэрри, знал про Джонатана, знал, что Эвану снится, чего тот боится — да господи, мы никогда уже не узнаем всего, что Эван мог ему рассказать! Эван мог бы рассказать Скоде про этот рафинадный завод под гипнозом — и даже не вспомнить потом. И если у кого-то была возможность создать себе идеальное алиби и идеальное прикрытие для убийства, то это у Скоды. А потом можно даже поспорить для вида с повесткой в суд, можно защищать свои методы и говорить, что не доглядел! И изобразить глубочайшее изумление и сожаление! А если он не просто трахал Эвану мозг — если он пустил в ход какие-то псевдолекарства, то даже не очень удивительно, что в Пенсильвании в приступе психоза Эван схватил какого-то ребенка! Может, он вообще думал, что спасает его от покойного Лэрри — с него бы сталось! Или это действительно был Скода. Всегда Скода. И в Пенсильвании — тоже... Может, он захотел заставить Эвана поучаствовать, как Лэрри в своё время, но на этот раз что-то пошло не так, и Эван слинял с ребенком.

— Я понял твою мысль, — остановил его Хуанг. — В целом, мне нравится эта теория, если не считать двух проблем. Во-первых, убийца никогда бы не стал пробовать привлекать кого-то постороннего — это слишком интимное, слишком личное.

— Хорошо, — пожал плечами Эллиот, — может, он не хотел, чтобы Эван участвовал. Он мог бы знать про все — и про коттедж, и про конференцию. И спланировал последнее убийство там. Только планы сорвались — Эван вернулся слишком рано. Ничего, может, толком и не понял, просто схватил ребенка и побежал. А что Шейнон хотел нам сказать, мы, наверное, никогда уже не поймем. Может, он никогда не видел лица Скоды — и решил, что Эван стоял за всем. А может, он даже понимал, что Эван украл его у кого-то — и думал, что именно об этом его и спрашивают. А больше ничего не успел рассказать.

— Окей, это не за пределами вероятного, — согласился Хуанг.

— Ну и отлично. Какая вторая проблема?

— Наручники были приобретены летом, Эван начал лечиться у Скоды только в сентябре.

— Это все равно Скода, — упрямо повторил Эллиот. — А с наручниками, может быть, какая-то абсолютно дикая херня вышла.

— Например? — уточнил Хуанг.

— Например, их купил второй двадцатипятилетний раздолбай из этой лаборатории! Мало ли зачем — для театральной постановки, для Хэллоуина, девочку впечатлить! И забыл их в лаборатории, когда свалил в Калифорнию. Потом это дело нашел Эван, уже осенью, испугался, что не понимает, откуда они — и приволок их Скоде.

— И забыл? — засомневался Хуанг.

— А что, так сложно заставить кого-то забыть?

Хуанг пожал плечами.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь масштабы влияния психиатра на пациента.

— А мне кажется, ты преуменьшаешь, — огрызнулся Эллиот. — Вот Скода — тот не преуменьшает. Он знает, что обычные люди смотрят на вас как на волшебников.

— И Дерек ничего не сказал, когда его спрашивали?

— А это так удивительно, да? — усмехнулся Эллиот. — Много бы мальчишек в его возрасте и с надеждой на блестящую карьеру были бы готовы сознаться и поставить себя под подозрение?

— Хорошо, — Крейген прервал спор, прежде чем Хуанг успел ответить. — Я понял ваши соображения. Сейчас я хочу знать — есть какой-то способ опровергнуть или подтвердить одну из них достаточно быстро, без повторного расследования, которое может занять месяцы и закончиться неизвестно чем?

— Можно поговорить с Дереком, — предложила Оливия, — он все еще в Калифорнии?

— И ничего он нам не скажет, — досадливо буркнул Эллиот.

— Можно попытаться все-таки хотя бы посмотреть бывший послужной список Бенджамина — хотя бы понять, с кем он служил, при кких обстоятельствах.

— Четырнадцать лет назад? И ты действительно надеешься выцарапать военные записи тихо и незаметно?

Оливия очень устало вздохнула. И спросила — он будет просто критиковать или у него есть какие-то предложения?

Эллиот посмотрел на Хуанга и спросил:

— Насколько ты уверен в вашем профиле?

— Как я уже говорил, в чем-то — абсолютно полностью, в чем-то все еще сомневаюсь.

— Ага. Ты когда-нибудь ошибался? Когда был уверен абсолютно?

— Редко. Но если ты предлагаешь...

— Да. Пусть он сам к нам придет, в конце концов. И там посмотрим, кто это — неизвестный нам генерал или Скода. Если это — как флаг или крест, он же придет?

— Безусловно. Он не сможет не прийти.

Крейген снова их прервал — спросил, не желают ли они посвятить их с Оливией в таинство этой беседы?

— Нужно вернуть трофеи в тайник, — спокойно пояснил Хуанг, — и дать убийце возможность их извлечь.

— Ага, — с некоторой долей скептицизма отозвался Крейген.

— Серьезно, — добавил Эллиот. — Нужно только связаться с Мажеком, сказать ребятам, чтобы положили обратно — все, как было. Ограничить временные рамки — дать объявление, что следов других преступлений на этом заводе не обнаружено, но сам завод представляет слишком большую опасность с точки зрения общественного здравоохранения, и его без промедления определили на снос. Согласуй с муниципалитетом — сделайте пресс-релиз, и, кстати, я сам запрошу в Сити-холле чертежи, посмотрю, есть ли там какие-то туннели или подземные ходы, куда они ведут.

— И он не заподозрит ловушку? — с сомнением спросил Крейген. — Было бы безумием с его стороны туда сунуться сейчас.

— Если и заподозрит — инстинкт все равно будет сильнее, — сказал Хуанг. — И вполне возможно, он уже начал декомпенсировать, после того как этот завод был в новостях и сокровище грозило быть потерянным. Я считаю, это неплохой вариант. И что он придет. Если он еще жив, конечно.

— Блядь, — с чувством сказал Эллиот, которому такой вариант даже не пришел в голову, хотя должен был прийти.

— И если он не в Ираке, Сирии или Уганде, — сочла нужным добавить Оливия.

Эллиота передернуло.

Хуанг тоже хотел что-то сказать, но Крейген остановил его. И просто сказал, что надо оптимистично настроиться — если надежда на то, что серийный убийца находится где-то поблизости, может считаться оптимистичной.

Остаток дня Эллиот просидел за чертежами, которые выволок из Сити-холла. Оливия была рядом — помотать не помогала, просто занималась своим — аккуратно выискивала в архивах сводки четырнадцатилетней давности. О том, что было в Ираке, кто и где командовал войсками, кого повышали в должности с тех пор. Эллиот покосился на неё и буркнул:

— Не обижайся.

— За что?

— Вот, это правильный подход. Тебе абсолютно не за что обижаться.

Оливия невольно улыбнулась.

— Парксу — вот ему, наверное, есть за что, — добавил Эллиот. — Я приходил, я слушал его... и жалел, наверное. Даже точно жалел. А под конец пожелал ему умереть спокойно. И пообещал вынести его в кофейной банке из Грейтфорда.

Оливия тихонько вздохнула и не ответила.

Туннелей и подземных ходов на заводе не оказалось — и вечером состоялся пресс-релиз, в котором обсуждали все прегрешения заброшенного рафинадного завода, который мог бы простоять еще пятьдесят лет, если бы не недавние события. Эллиот смотрел на бесцветное лицо замглавы муниципального отдела, отвечавшего за строительные нормы и правила, и гадал, знает ли тот, что происходит на самом деле, или нет. И по всем раскладам выходило, что не знает он ничего — и занудствует от чистого сердца.

После пресс-релиза Оливия и Эллиот выехали в Бруклин.

Они оставили машину на стоянке и дошли до завода, где заняли наблюдательный пост с видом на ворота, прикрывшись за старым грузовым контейнером. Вокруг было тихо — пусто, но Эллиот знал, что эта пустота обманчива. Он знал точно, где находятся Амаро и Кэссиди, одолженные в наркоотделе — в пятидесяти футах от них с Оливией, за давно законсервированной и покинутой бензоколонкой. Где находятся Люпо и Бернард, одолженные в двадцать седьмом, он тоже знал — те даже не скрывались, развели костер в старой железной бочке, жгли какие-то тряпки и с удовольствием играли в бездомных. И это бесило — Эллиоту казалось, что те ведут себя слишком приметно...

А еще Эллиоту казалось, что всего мало — и человек, и наблюдения, и даже скрытые камеры, направленные прямо на тайник, его не успокаивали. И окончательно взбесил Крейген, напомнивший, что Эллиот и Оливия не должны участвовать в аресте, если хотят потом проводить допрос. В итоге уже не выдержала Оливия и велела ему успокоиться — в конце концов, все свободные дежурные полицейские и спецназ стоят наготове, чтобы оцепить завод по первому указанию. Которое Дональд даст вовремя — и это совершенно точно.

Эллиот кивнул в ответ. В конце концов, он возлагал большие надежды на Фина и Манча, которые были уже на первом этаже завода — и которым предстояло проводить арест.

Он повертел мобильник в руке, еще раз проверил, что звук выключен, и немного пожалел о том, что нельзя позвонить в Гретйфорд — и просто пообещать Эвану, что все нормально будет. Даже не зная точно — пообещать все равно. В конце концов, он много чего уже успел наобещать.

— Чего ты дергаешься опять? — спросила Оливия.

— Ничего, — мрачно отозвался Эллиот.

А про себя злобно подумал, что все-таки Бернард слишком упитанный для бездомного. И никого он не обманывает тем, что бормочет себе под нос и пританцовывает рядом с бочкой.

И что, наверное, никто не поверит в пустоту.

Или уже не поверил. И ничего не будет.

— Слишком рано, — тихо сказала Оливия. — Пресс-релиз был полчаса назад. Если он живет в Джерзи-Сити, например...

— Ага. Или в Уганде.

— Если даже в Уганде, то все равно все потом выяснится, — спокойно сказала Оливия. — Мы сможем отследить, кто потребовал возвращения в срочном порядке. Эллиот? Оно все равно выяснится.

Эллиот кивнул. И все-таки не выдержал — решив, что у него еще было время до начала боевых действий, отправил смску отцу Сатерли. Просто спросил: «Как Эван?»

Он не ожидал ответа, но Сатерли ответил почти мгновенно.

«Я видел его сегодня. Вы ему очень помогли. Он очень хорошо держится. Очень смелый молодой человек».

От упоминания о смелости Эллиот невольно вздрогнул. Еще раз вгляделся в темноту, не увидел ничего — ни тени движения, ни намека на чей-то силуэт вдали, и все-таки рискнул — позвонил Сатерли. И тут же спросил — что происходит-то? Неужели все-таки Уайт выклянчил новый ордер на смертную казнь?

— Нет, нет, — тут же заверил его Сатерли, — наоборот, Волф окончательно принял решение смягчить приговор и заменить смертную казнь пожизненным заключением. Я поэтому и говорю про смелость. Для того, чтобы умереть, требуется совсем немного смелости. Минут пятнадцать, двадцать максимум. Для того, чтобы жить той жизнью, которая предстоит Эвану, смелости требуется гораздо больше — и я не знаю, откуда он её берет, откуда у него взялись силы. Вы сказали ему что-то очень важное...

Эллиот выдохнул с облегчением, попрощался с Сатерли и снова отключил звук у мобильника. Кивком дал Оливии понять, что все нормально.

Они снова ждали. Снова вглядывались в темноту, и когда Эллиот увидел вдалеке намеки на человеческий силуэт, он сначала подумал, что это обман зрения, потом — что это просто какой-то случайный прохожий, который забрел в старый заводской квартал неизвестно зачем, — человек не направлялся к заводу, просто шел куда-то мимо и вскоре исчез за углом.

Оливия мотнула головой — «не он». Эллиот был с ней согласен — в течение четверти часа, пока тот же силуэт снова не возник в поле зрения — из-за противоположного угла. Все еще как бы шел мимо, но на этот раз он держался ближе к заводу. Просто ходил кругами — как акулы, которые кружат вокруг жертвы, прежде чем напасть. Настороженно присматривался, что-то оценивал. Лица Эллиот все еще не мог разглядеть даже близко, только цвет куртки разглядел частично. Не то желтая, не то коричневая, с капюшоном.

Человек покружил еще немножко — а потом не выдержал, сорвался с места и побежал к сетчатому забору. Остановившись у забора, совсем недолго повозился, как Эллиот понял — взрезал железные пруты, а потом юркнул в созданную брешь. Эллиот так и не разглядел лица. Впрочем, лысины Скоды он тоже не разглядел за капюшоном, но рост и телосложение все-таки были подходящими.

Минутой позже новый замок на дверях завода был сбит, и пришелец исчез за дверьми. Дальше Эллиот отсчитывал секунды. Сейчас — он посветит фонариком, это точно. Сейчас — он не будет терять ни секунды времени, он направится прямо к тому вакуум-аппарату, рядом с которым были спрятаны трофеи — это еще десять секунд. Еще десять — на то, чтобы поднять плиту.

А сейчас... сейчас он, наверное, берет этот пакет.

С расчетом времени Эллиот не ошибся — тут же послышались оклики, в окнах замелькал свет полицейских фонариков. Выстрелов не было, ничего не было — похоже, человек сдался без боя. Секундой позже Эллиоту на рацию пришло сообщение от Тутуолы:

— Всё.

— Взяли? — уточнил Эллиот.

— Да взять-то взяли, — в голосе Фина послышалась досада, — только это ... короче, не тот, о ком мы думали. Так, левый бомж какой-то. Обоссавшийся, бормочет что-то, а что — не поймем. Трясется.

Приказ от Крейгена перекрыть квартал поступил тут же. Вдалеке замигали огни полицейских машин, взвыла сирена.

Эллиот вдарил кулаком по железному контейнеру со всей дури. И мысленно проклял Хуанга за то, что тому даже в голову не пришло, что ...

Что за флагом и крестом можно просто послать кого-то другого.

И что ему самому — тоже не пришло, а ведь должно было. Должно.

Пару минут спустя Фин и Манч выводили арестованного из дверей завода. С руками, скованными за спиной, тот спотыкался, мотал головой, дергался, и Эллиот уже видел, что никакой это не Скода — и ростом выше, и шире в плечах. Но зато и не какой-то левый бомж, подумал Эллиот. Поравнявшись с Манчем и Фином, он шагнул к задержанному вплотную, взял его за подбородок и заставил поднять лицо. Посмотрел в помутневшие и абсолютно безумные глаза и спокойно сказал Фину:

— Насчет «левого бомжа» ты погорячился. Просто не брился пару дней и потерял контроль над мочевым пузырем от стресса. Как сказал Хуанг — декомпенсация. Фин, Джон — познакомьтесь с Эдом Марини.

В глазах Марини что-то прояснилось, когда Эллиот назвал его имя. Он звякнул наручниками и вполне отчетливо выговорил:

— Адвоката хочу.

Два часа спустя Эд Марини был приведен в порядок — более или менее. По крайней мере, был переодет, и даже пришел в себя настолько, чтобы дать имя нормального адвоката, а не бесплатного. Адвокат — Шон Грецки, маленький, толстощекий, прибыл полчаса спустя и уединился с Марини в кабинете для частных переговоров. Эллиот забрал пластиковый пакет с «трофеями» у Тутуолы и наблюдал за разговором через перегородку. И зверски жалел, что нельзя включить звук.

Пока Марини все еще беседовал с адвокатом, Крейген связался с Барбой. Барба сказал, что выедет, как только сможет — но если Крейген считает это необходимым, то может соглашаться на любую разумную сделку в целях получить признание. Без которого и суд над Марини, и оправдание Эвана могут оказаться затруднительными.

Часом позже Грецки поманил Эллиота и Оливию в кабинет. И сказал, что они готовы ответить на некоторые вопросы, если таковые имеются. Если, конечно, спецкорпус не желает извиниться перед мистером Марини и просто выдать ему повестку в суд за совершение административного правонарушения. В конце концов, мистер Стейблер и мисс Бенсон зашли уж слишком далеко и сделали чересчур поспешные выводы на основании одного-единственного пакета. Который мог бы принадлежать кому-то другому, a Эд Марини мог бы просто об этом догадаться и решить проверить догадку...

— Да? — спокойно уточнил Эллиот. — На кого вы хотите это свалить, Марини? На покойного Калмера? На собственного сына?

Марини не ответил. Грецки благосклонно улыбнулся и сказал, что вот сейчас Эллиот уже мыслит более здраво — чуть меньше сарказма бы!

— Хорошо, — сказал Эллиот. — То есть это — ваша рабочая версия, да? Марини внезапно догадался, что убийства совершал его сын, решил спасти его доброе имя ценой жизни Паркса, проник на завод и за сорок пять секунд нашел тайник? Не имея до этого ни малейшего представления, где искать? Вы действительно пойдете с этой теорией в суд?

Грецки развел руками.

— У вас есть своя теория, у мистера Марини своя, плюс безупречная репутация... А на день суда теория будет такова, что Эван Паркс, осужденный за растление ребенка, свел Бенджамина с ума своими извращенными фантазиями — и возможно, не только фантазиями. И мистер Марини даже не понял, насколько его сын повредился рассудком. И понял, только когда нашел дневник Бенджамина — с записью о том, где был тайник...

— Но мы этот дневник уже не найдем, конечно? — уточнил Эллиот. — Его сожгли или отправили на городскую свалку, да?

Грецки развел руками.

— Это было импульсивное решение, порожденное годами скорби.

— И Марини ничего не знал об убийствах.

— Ну конечно же нет!

В перегородку постучали. Эллиот обернулся, увидел за стеклом Оливию. Извинился и вышел к ней. Поговорил с ней пару минут, поблагодарил, вернулся к Марини и Грецки.

— Ваша теория только что распалась, — сказал он. — Пока мы с вами беседовали, был проведен обыск собственности Эда Марини. Включая его дом, машину, двор — и даже депозитарную ячейку в банке. Хотите еще раз посовещаться со своим клиентом, спросить его, что мы там нашли?

Грецки вопросительно посмотрел на Марини. Тот мотнул головой.

— Если что, там был болт от корейских наручников, которые были использованы в последнем похищении, — сказал Эллиот.

— Покрытие преступления, — быстро сказал Грецки. — Это в худшем случае пятнадцать лет, и никто в своем уме...

— Помножьте на пять, — посоветовал Эллиот. — И никто в своем уме не даст ему отбывать эти сроки одновременно. — Он перевел взгляд на Марини и сказал ему: — Понимаете, да? В любом случае — это пожизненно. Терять нечего.

Марини слушал его молча, наклонив голову. И что-то искал рассеянным взглядом — и глядел не то на Эллиота, не то сквозь него, и что-то просчитывал.

Эллиот вытащил из кармана пластиковый пакет, замотанный в оберточную бумагу и перетянутый эластиком. И мягко уточнил:

— Это ищете, да? Это — важно?

Марини болезненно поморщился и потянулся скованными руками к пакету.

— Прекратите, — сказал Грецки.

— Если это не ваше, то ничего страшного, правда? — сказал Эллиот. — Ничего страшного, что после суда это отправится прямиком в архивы, а когда все закончится — в утилизацию. И что вы никогда больше не коснетесь этого. Не сможете подержать в руках. И на суде вы сможете себя контролировать и не будете тянуться к этому пакету и умолять дать подержать, правда?

Марини сглотнул.

— А если вы мне все расскажете — то вы сможете подержать все, что в этом пакете, еще раз. Открыть. Пересмотреть. Потрогать.

— Разговор окончен! — мгновенно взвился Грецки. — И как попытка манипуляции душевнобольным человеком...

— Я не больной, — глухо сказал Марини, не сводя глаз с пакета. — И я согласен.

Грецки что-то ожесточенно зашипел Марини на ухо. Тот слушал его без особого интереса, взгляд был все еще прикован к пакету.

— Мы хотим избежать смертной казни, — в конце концов сказал Грецки. — Никакой экстрадиции в Пенсильванию.

— Хорошо, — согласился Эллиот, — но для этого он должен рассказать абсолютно всё, ничего не скрывая. Если я потом узнаю даже, что он чьего-то котенка утопил и не рассказал, мистер Марини садится на первый автобус в Пенсильванию. Мы все друг друга понимаем?

Марини согласно кивнул в ответ. И Эллиот даже удивился тому, как сразу же прояснились глаза, как лицо приняло умиротворенное выражение.

Он установил цифровую камеру на столе и начал запись.

И Марини начал рассказывать. И начал свой рассказ с того, что убил Рейчел Марини, в девичестве — Грауз. Как? Повредил тормоза у машины. Да так — просто решил, что пора. Что Бенджамину было уже пять лет, и, в конце концов, он это слишком долго планировал. И женился на одинокой беременной женщине с одной целью...

— Чтобы убить ребенка? — уточнил Эллиот.

Марини закивал. Да, да. Он всегда знал, что когда-нибудь это сделает, хотя вообще-то всегда думал, что сделает это только один раз. Что остальные — те, кто становятся серийными убийцами — просто жадничают. Все, что нужно — это один-единственный раз. Но потом, после того как Рейчел не стало, он все же решил изменить свои планы.

— Привязались к ребенку? — спросил Эллиот.

Марини сдержанно посмеялся. Нет, нет. Говорил, что любит, укладывал спать, читал сказки на ночь — что было, то было. Но нет, не привязался. Хотя ребенок, конечно, был к нему ужасно привязан — ходил за ним следом постоянно, как щенок, и это было даже мило. Но передумал не поэтому — все-таки, когда исчезает ребенок, подозрение первым делом падает на отца. Он понял это, когда сверился с судебной статистикой. И решил, что в планы придется внести некоторые коррективы. Тогда и появился Джей.

— Где вы взяли Джея?

Купил, будничным тоном ответил Марини. О господи, ну конечно, не буквально — через брокера, фиктивное усыновление, все было сделано очень быстро и в высшей степени анонимно. Он никогда не встречал мать ребенка, она была наркоманкой, лечиться не собиралась, ребенка растить не могла — и она ничего не знала о Марини, в лицо его не видела, только и знала, что у ребенка будет какая-то очень хорошая жизнь, а у неё будет десять тысяч наличными... А Джей был совсем маленьким. Три года. Палец еще сосал. И постоянно грыз кусок лего, который у него был в кармане. Но это был первый раз — и вышло неудачно. Бенджамин, которому было пять, все-таки увидел слишком много... Но по итогам дня в этом не было ничего страшного — в конце концов, разве это сложно, убедить пятилетнего ребенка, что никакого другого мальчика не было, что ему просто приснился очень страшный сон… Бенджамин поверил, конечно же — он же знал, что отец его любит...

— Где труп? — перебил его Эллиот.

Марини дал адрес своего бывшего дома в Джерзи. Пояснил, что искать надо под полом в подсобке. И начал рассказывать дальше.

Что дальше? Была просто самая обычная жизнь. Что он никогда не стремился повторить этот опыт. Он просто жил, заканчивал учебу, ему было интересно учиться, потом — интересно работать. Он растил Бенджамина — и говорил все те правильные вещи, которые ему самому когда-то говорили родители. Что гордится, что любит, что уважает его выбор — ну всё это вот. То, что всем, предположительно, надо слышать.

— А потом что случилось? — спросил Эллиот.

Эван случился, с улыбкой пояснил Марини. И добавил, что на бывших заключенных он экспериментировал из личного интереса тоже, просто было любопытно — если он столкнется с кем-то, таким же, как он сам, сможет ли распознать? Определить, выявить? Но никого такого он не нашел. То, что он нашел — было лучше. И вот это — то, что было в Эване, он смог почувствовать сразу же. Из поведения, из языка тела, из того, как тот оглядывался на старших, как говорил, как дрался в лаборатории — как дитя малое — да из всего. Марини сразу понял, откуда такой мальчик мог взяться. Откуда-то, где было абсолютное, совершенное обладание... И это подтвердилось. Эван все рассказал — стоило только спросить. И он рассказывал о том — о том, как им владели — с такой невинностью, что можно было рехнуться. И он сам не знает, как не рехнулся, пока слушал его — приходилось несколько раз выходить, чтобы восстановить равновесие, не сочтите за грубость... И он действительно боялся, боялся, что Эван может разозлиться, обидеться, уйти... Но нет — ничего такого не случилось. Зато дальше все было предсказуемо. Не было сюрпризов, не было неожиданностей — их не могло быть. Он знал точно, что Эван не откажется поехать с ним, он даже знал, что Эван с Бенджамином прицепятся друг к другу — это даже немного смешно, если поразмыслить здраво. Насколько эта так называемая влюбленность, та самая, что считается неожиданностью и чудом — предвидима и объяснима. Он даже мысленно поспорил сам с собой насчет «когда». И «когда» случилось ровно как он и предполагал — после окончания второго семестра.

Только потом — потом рассказов стало меньше. И он скучал — очень скучал. И в итоге был должен признать, что ему надо больше. И что это — еще один идеальный шанс. Как выяснилось, даже пять идеальных шансов...

— Как вы вычислили Тайрона? — спросил Эллиот. — И рафинадный завод? И раз уж мы об этом — номер карты Калмера откуда у вас?

Марини махнул рукой. И сказал, что карту эту Эван иногда приносил с собой домой, забывал положить в сейф. Один раз даже постирал и высушил вместе с джинсами... А насчет остального — ничего особо не надо было вычислять, достаточно было забежать к нему в лабораторию... Все анкеты, из которых он вносил данные в программу, были у него на рабочем столе. Оставалось только выбрать детей с наиболее обширной мысленной картой города, сопоставить расстояние с опознавательными точками — рафинадный завод был единственным подходящим местом. И Марини не ошибся. Тайрон не понял, кто его похитил. Но совершенно точно понял, куда его привели...

А что пошло не так с Шейноном — вы, наверное, и сами догадываетесь. Эван вернулся слишком рано, услышал детский крик, бросился в подвал. Марини он не увидел в темноте — но наткнулся на ребенка, схватил и побежал... Марини улыбнулся и доверительно добавил — а ведь этот болт так и не стал частью архива. Это на самом деле сложно — определить, что должно стать. Что имеет право там быть — это важно, очень важно — и болт тоже был важен, даже ценен, но его ценность была иного рода...

— Бенджамина тоже вы? — прервал его Эллиот на полуслове.

Марини развел руками. И признал, что тут он, наверное, погорячился.

... А Бенджамин вырос очень чутким мальчиком, в том смысле, что умел чувствовать чужое настроение. И той осенью тоже уловил от отца — что-то непонятное. Но знакомое. И снова начались эти сны... и даже собрался идти к какому-то психоаналитику со специализацией в анализе снов, в гипнозе и восстановлении подавленных воспоминаний. Шарлатанство, одним словом, и конечно, вряд ли бы Бенджамин что-то вспомнил, если уж не вспомнил до сих пор. Но Марини решил не рисковать...

— А карточки? — спросил Эллиот. — Те, что с признательностью Лэрри — это что, для отвода глаз?

Марини снова заулыбался. И сказал Эллиоту, что тот редко видит двойной смысл в обыденных вещах, да? И да, и нет. Да, он знал, что это укажет на Эвана. Но эти послания были абсолютно искренними — в конце концов, именно Лэрри подарил ему Эвана... Эвана, которого он воспитал для себя, которым он владел. Который рассказывал про Лэрри всё — и не понимал про него абсолютно ничего. Зато Марини понимал про него все...

— В смысле? — спросил Эллиот.

— Да в прямом смысле, мистер Стейблер, — сказал Марини, все еще улыбаясь. — Эван рассказывал о том, как пропадали мальчики — думал, что убегали. Я очень сомневаюсь, что кто-то из них действительно сбежал от Лэрри.

Эллиот кратко кивнул в ответ. Остановил запись на цифровой камере, вынул карту. Вышел из кабинета, оставив пластиковый пакет, прикрытый бумагой, на столе. Отключил звук, опустил перегородку.

Эллиот скопировал содержание карты сначала на компьютер, потом на флэшку. Когда он уже заталкивал флэшку в бумажный конверт, состоялась предсказуемая истерика Марини, который открыл пакет, оставленный Эллиотом, и понял, что тот не содержал ничего из его трофеев — там был какой-то другой носок, какой-то другой карандаш, какой-то другой кусок лего. Крейген сжалился над Эллиотом и взял Марини на себя — просто и доступно объяснил, что, в конце концов, то, чего он желает — невозможно. Его так называемый «архив» не пережил сбора вещественных доказательств — даже кусок лего пришлось разрезать на несколько частей для анализа. И нет — ему не лгали. Никто же не подтвердил содержимое пакета. Впрочем, это не имеет большого значения, потому что лгать ради получения признания не запрещено.

Под утро спецкорпус Ньюарка подтвердил, что труп Джея До20 был обнаружен — именно там, где Марини сказал. Эллиот попросил сбросить ему фотографии прямо на мобильник. Получил, распечатал, записал адрес, сунул в конверт вместе с флэшкой. Потом позвонил Барбе и сказал ему, что намерен отослать признание Марини и фотографию трупа Джея До Лангаре с курьером. Барба, который так и не явился в спецкорпус, сказал Эллиоту — с богом. Он как раз беседует с Сибруком, и они оба согласны, что Пенсильвания сама вырыла себе могилу — и какие судебные иски там наметятся, страшно представить. И Уайта Сибрук возьмет на себя — но информацию адвокату Эвана надо передать без промедления. Эллиот поблагодарил, попрощался. И сказал Крейгену, что понимает, что сейчас надо писать отчеты — но.

Крейген только кивнул и просто сказал:

— Да, надо. Все равно поезжай. Бог даст, явишься к Эвану раньше, чем Лангара — и сам ему расскажешь.

Эллиот был в Грейтфорде в десять утра. И подозревал, что прибыл туда раньше, чем Лангара получил этот конверт от курьера, и пока его вели к Эвану, Эллиот мысленно просчитывал снова — на этот раз минуты. Что конверт прибудет к одиннадцати. Что к одиннадцати тридцати Лангара все просмотрит, до полудня подтвердит информацию. К двум — будет в Грейтфорде. И что надо успеть. Успеть все объяснить самому.

Просчитывал — и боялся.

Он боялся рассказывать, боялся — всего сразу. Срыва, сердечного приступа, отрицания, боялся, что Эван просто не поймет — не будет в состоянии понять. Но все равно рассказывал — подробно, обстоятельно, ему казалось важным, чтобы было понятно все, чтобы не оставалось сомнения.

И — ничего. Ничего с Эваном не случилось — приступа не было, истерики не было. Эван слушал его молча, ничего не спрашивал, ничего не уточнял. А Эллиот смотрел на его руки в наручниках, как Эван то и дело автоматически сжимал и разжимал кулаки — как тогда, когда был пристегнут ремнями к койке, когда в него вливали физраствор. А потом ладони разжались в последний раз, и Эван просто кивнул в ответ.

— Эван? — окликнул его Эллиот.

— Ага.

— Ты меня слышал? Все понял?

Эван пожал плечами.

— Конечно. Я же не ненормальный и даже не глухой. Но я тебя понял, да. Хорошо. Что теперь?

— Должен приехать твой адвокат. Я послал ему флэшку с признанием Марини.

— Ага.

— Я думаю, тебя выпустят быстро.

— Да это вряд ли как раз, — абсолютно буднично отозвался Эван. — Новый суд потребуется, это еще несколько месяцев.

— Сомнительно. Учитывая высокий профиль дела, учитывая, какой судебный риск грозит штату — никто не будет тянуть. Уайт, если у него есть мозги, отправится в суд лично с прошением отменить решение.

Эван снова кивнул в ответ. Молча.

— Я никуда не уеду, — сказал ему Эллиот. — Я не выйду отсюда, пока не приедет Лангара. И не уеду из Грейтфорда, пока тебя не выпустят.

Они с Эваном просидели остаток утра молча. Эван поклевал носом, потом залег грудью на стол и даже поспал немного — сгорбившись и пристроив щеку на скованных руках. Эллиот смотрел на него и гадал, что ему может сниться.

И очень хотел не то снова погладить по спине, не то просто сказать — ты не виноват ни в чем, но не стал. Вспомнил, что это уже было. Всё уже было...

Лангара явился неожиданно рано — к двенадцати; Эллиота тут же погнали, и он не стал спорить. Перекинулся парой слов с Лангарой, которого встретил впервые — тот был высоким и белобрысым, с ледяными глазами и намертво приклеенной улыбкой, которая по идее должна была выражать доброжелательность, но ничего подобного не выражала даже близко. Эллиот мысленно одобрил его, подумав, что Лангара и Уайт друг друга стоят, и пожал ему руку. А Лангара неожиданно мягко поблагодарил его и совсем просто спросил, как Эван — и не слишком ли сильным было потрясение.

Эллиот честно сказал, что не знает. Он забрал мобильник на выходе, увидел, что пропустил звонок от Оливии. И перезвонил.

Разговор с Оливией продлился две минуты. Эллиот выслушал её, переспросил на всякий случай. Поблагодарил, попрощался, сунул мобильник в карман и прислонился спиной к стене. И даже трусливо подумал, что, может, лучше подождать до завтра с повторным визитом — и вообще. Со всем.

Он снова столкнулся с Лангарой, когда тот выходил из ворот. Лангара кивнул ему. И сказал, что сейчас, конечно, должен разверзнуться ад — но это хорошо. Хорошо, потому что к вечеру все закончится, так или иначе. Самое позднее — к завтрашнему утру.

Когда Эллиот вернулся к Эвану, тот — наверняка стараниями Лангары — был уже без наручников. И сидел тихо, забравшись на койку с ногами и подтянув колени к груди. Эллиот опустился на койку рядом с ним и приобнял его за плечи. Эван уткнулся носом в колени и пробормотал:

— Что еще?

— Ничего, — сказал Эллиот.

— Угу.

Эллиот помолчал еще немного. И подумал, что это надо бы отложить до завтра. Или вообще — на какое-то сильно отдаленное время. Но все-таки не стал ничего откладывать — и просто сказал Эвану, что был получен ордер на обыск бывшего дома Лэрри Холта. Простукивали и просвечивали стены в подвале...

— Кевин? — спросил Эван.

— Да. Наверное.

Эван помолчал немного. А потом рассеянно сказал:

— Наверное, надо было ожидать. Марини никогда не ошибался...

Эллиот просидел с ним до вечера. Долго собирался с мыслями — пытался придумать что-то, найти какие-то нужные слова, которые, если верить отцу Сатерли, у него когда-то получались. И так ничего и не придумал — но Эван ничего не спрашивал и ни о чем не просил. Просто сидел себе и ждал — и даже снова спал немного, пока за ними не пришли к вечеру и не сказали Эллиоту, что пора. Что сейчас Эвана начнут оформлять — для выхода, да, а Эллиоту придется подождать. Эллиот, который к тому времени уже соображал слабо, начал протестовать — сказал, что никуда он не собирается уходить, пусть всё оформляют при нем, и тогда Эван заговорил впервые за вечер. Просто потянул его за рукав и сказал:

— Ты чего? Это же недолго совсем.

Эллиот сдался, позволил отвести себя в уже знакомый зал ожидания, где он сначала даже не мог усидеть на одном месте — садился и вскакивал, бродил кругами, прислушивался к голосам в коридоре, иногда проталкивался мимо охранников, чтобы выглянуть в коридор — посмотреть, кто там. А в итоге все-таки присел — как думал, на минуту, но уснул мгновенно, даже не успев понять, что засыпает. И проснулся снова, наверное, часом позже, когда ему показалось, что он слышит голос Эвана.

Эллиот открыл глаза. И действительно увидел Эвана — тот был уже переодет в самые обычные синие джинсы и кроссовки и серую толстовку с капюшоном. Уитли передал Эвану какой-то пластиковый пакет, снова что-то сказал — Эллиот не расслышал что. И что ответил Эван, тоже не расслышал. А потом Эван подошел к Эллиоту, сел рядом с ним. И сказал, что всё уже почти. Только ждут каких-то документов от Уайта, насколько он понял.

— Ага, — сказал Эллиот. — Как ты? Тебя долго не было.

— Да ничего, — вполне спокойно сказал Эван. — Голодный проснулся; когда ты ушел, я попросил, чтобы меня покормили. Мне принесли яблоко и бутерброд с арахисовым маслом. Потом медосмотр был зачем-то. Я так и не понял, нахера...

— Ага.

— А потом — ну я все-таки решил вымыться. Душ принять. Сам попросил. Я же весь взмок — противно было. Ну и меня отвели. И неловко вышло — охранники не могли понять, надо ли за мной все еще наблюдать, пока я моюсь. Сошлись на том, что все-таки надо...

Эллиот кивнул в ответ.

Эван порылся в кармане толстовки, вытащил оттуда маленький пластиковый пакет и вытряхнул на ладонь два серебряных кольца. И пояснил:

— Витли мне вернул...

Эллиот глядел, пока Эван пытался надеть оба кольца — но кольца соскальзывали с пальца, и Эван махнул рукой. Просто выдернул шнурок из капюшона толстовки, продел через кольца, завязал узел и повесил шнурок с кольцами себе на шею. Эллиот молча коснулся колец указательным пальцем — толкнул чуть-чуть, и кольца покачнулись, как маятник. А Эван улыбнулся уголком рта. Ткнул Эллиота локтем в бок и сказал:

— Я же говорил тебе, что это очень стройная теория.

— Чего? — автоматически спросил Эллиот.

— Так, — беспечно отозвался Эван. — Что нас выращивают...

— А, — рассеянно отозвался Эллиот.

— Вот. А ты еще заладил. Что нет, не кукуруза, не капуста...

Эллиот промолчал.

Потом они снова ждали Уайта — вернее, документов от него. Эван снова уснул, вытянувшись поперек синих стульев и сжав кольца в кулаке. И прибытие документов благополучно проспал, а когда проснулся, позволил прибывшим юристам оттеснить Эллиота в сторону, выслушал какие-то объяснения, принял протянутую шариковую ручку и уже был готов подписать, когда Эллиот вмешался. Потребовал посмотреть на документы, посмотрел, вернул их в разодранном надвое виде юристам — вместе с шариковой ручкой. И предложил связаться с Лангарой и объяснить ему, почему с его клиентом встречаются без его присутствия и почему этого самого клиента продержали лишних шесть часов в тюрьме — ради вот этого. Эван отдал документы без спора, просто поднялся на ноги и растерянно спросил Эллиота:

— Что, все, что ли?

— Да. Всё.

Когда они все-таки вышли из Грейтфорда, былo уже три утра. На выходе Эллиоту снова вернули мобильник и оружие, а Эвану вручили пакет от Лангары, который Эван даже не стал открывать, просто сунул за пазуху.

— Поедешь со мной, — сказал Эллиот.

— Угу.

Эван не стал даже спрашивать куда. Просто сидел молча, отсутствующим взглядом глядел на дорогу, которая стелилась перед глазами черной лентой, и немного морщился. Но вслух ничего не говорил. Эллиот присматривался к нему. И думал — как это сейчас для Эвана. Знать, что через полтора часа он будет в Манхэттене. Увидит снова очертания Хадсона, силуэты мостов, может, «Джеральдины» или дома Марини. Или той церкви, куда они с Бенджамином сбежали вдвоем, купив кольца у цыганки, а та пообещала им мирную жизнь — и безбожно наврала...

Прикидывал, угадывал, просчитывал — а потом просто спросил в лоб:

— Не можешь, да?

Эван пожал плечами. И рассудительно ответил, что, наверное, так всегда кажется. Правда, потом обычно выясняется, что оно всё ничего.

— Знаешь, — задумчиво ответил ему Эллиот, — можно, конечно, еще немного поиздеваться над собой. А можно и не ехать сегодня. Остановиться где-нибудь...

И не дожидаясь ответа, резко развернул машину на пустой дороге. Эван было открыл рот — но все-таки ничего не сказал и не стал спорить.

Он все еще не спорил, когда Эллиот остановился в конце старой грунтовой дороги. Помог ему поставить палатку, помог развести костер — по крайней мере, набрал веток посуше, построил их маленьким домиком. А потом пробрался к реке, нашел на берегу два старых пластиковых ящика — и приволок к костру, вместо стульев. Протер рукавом толстовки. И долго молча смотрел на огонь, грел руки, подбрасывал ветки. А потом сказал:

— Знаешь, я тебе не рассказывал одну штуку только еще из всего этого. Что вскоре после того, как я начал жить у Марини, мне приснился Лоренз.

— Ага, — снова сказал Эллиот. — И чего?

— Это был очень странный такой сон. Как будто мы просто встретились где-то годы спустя. Ну и были уже на равных, что ли. Почти. И были какими-то другими, он спрашивал меня, как жизнь у меня, чем я занимаюсь. И я чего-то подумал, что можно. Можно ему рассказать — и даже рассказал ему про Эда. И про Бенджамина... и что я влюбился. И тогда Лоренз начал ржать. И говорил, что никакой нормальный человек такое говно, как я, не станет подбирать — а если меня кто-то подобрал, то это все еще ничего хорошего обо мне не говорит, зато сразу говорит всё о том, кто подобрал. Я проснулся когда — был взбешен просто невозможно. И не мог понять, что у меня вообще в голове может быть... чтобы вот так. — Он вздохнул и поворошил костер длинной веткой. — А вообще хрен с ним. Я уже сам не знаю, к чему это. Только разве что к тому, что Лоренз тоже редко ошибался.

— А Бенджамин? — мягко спросил Эллиот. — Он же любил тебя.

— Да ты знаешь... — Эван задумался. — Он, что самое грустное, наверное, не был геем. Просто искал что-то все время. Может, он Джея искал... И в итоге полюбил того, кому его отдал Эд. Все было решено заранее. И ему жутко не повезло, что ему попался именно я.

Эллиот сказал в ответ какую-то банальность. Что-то вроде того — мало ли кто что угадал и предсказал. Мы, может, предсказываем сверхновые — но мы же не настолько тщеславны, чтобы считать их собственной заслугой.

— Ничего мы не предсказываем, — буркнул Эван. — Мы просто видим то, что уже закончилось. И отгорело миллион лет назад... — А потом махнул рукой и сказал: — Извини, ладно? Но ты зря. И я тоже. Что Марини оказался вот таким... это можно пережить. Но это не про Марини, на самом деле.

— А про что тогда?

Эван остервенело потыкал палкой в костер. А потом усмехнулся и почти весело сказал:

— Про все то же.

— Сосуды гнева?

— Угу. Я ведь никогда не понимал, что это за херня такая. Думал — это люди, которые делают что-то очень плохое. Но это не то. Это не когда у тебя поломался мозг, ты убил кого-то, потом очнулся и заплакал... Это вот... когда вроде и не хочешь ничего ужасного делать. И даже думаешь, что ты не сильно плохой... А внутри ничего нет из того, что требуется для жизни. И тебя просит восьмилетний ребенок, чтобы ты его отвез к тетке в Мэрилэнд, потому что ему противно и больно, потому что ты старший, а ты тупо не понимаешь, при чем тут ты вообще, и не думаешь даже, что можешь и должен — раз уж сам его привел... Или когда тебе двадцать шесть и тебя каждую ночь просят о спасении, а ты не слышишь, ты слишком любишь своего клоуна, тебе нравится, что тебе говорят, какой ты хороший, как ты ни в чем не виноват, и продолжаешь его прикармливать — и ладно бы, если только своими историями, оно бы и хрен с ним... — Эван покачал головой. — Даже когда Шейнон у меня оказался в руках. И надо-то было — совсем ничего. Заставить себя быть спокойным на четверть часа. Забыть, что мне страшно. Отъехать, остановиться у первой же газозаправки, забежать туда, вызвать полицию. И все. Ничего больше не надо было — ни драться ни с кем, ни везти кого-то через два штата автостопом... даже понимать ничего не надо было. Просто надо было сделать — вот это. И он был бы живой сегодня. Я даже это не смог...

Эллиот помолчал немного. Сначала ему хотелось сказать что-то такое. Обычное и правильное. И что Эван не виноват, чтобы это понять до конца, наверное, потребуется время — и тогда... Но остановился сразу же, ничего такого не сказал.

Потому что вспомнил — эти шарики у нас уже были...

— Да, ты не смог, — просто сказал Эллиот. — И что теперь?

— Ну... — Эван растерянно пожал плечами, а потом хмыкнул. — А ничего. Нас же — таких, как я — никто не наказывает. Наоборот — бывает, что спасают, жалеют... А мы живем себе очень обычно, неплохо вписываемся в окружающую среду. Иногда даже похожи на всех остальных с виду. Просто все остальные — они для чего-то...

Эллиот отобрал у Эвана ветку и не дал ему снова ворошить почти погасший костер. И даже подумал — не забить ли на разговоры вообще. Просто уложить его спать. Хотя, если по-хорошему, неплохо бы напоить сначала... только нечем.

— Слушай, — в конце концов сказал Эллиот. — А что, если смысл не в этом? Не в том, кто что смог и кто куда успел?

Эван настороженно покосился на него. И неуверенно спросил:

— Это как?

— Ну... — Эллиот задумался, подыскивая нужные слова. — Просто представь себе на минуту, что мы выбираем свою жизнь заранее. — Эван скривился, хотел что-то сказать, но Эллиот остановил его, положив ему руку на плечо. — Я же не говорю, что это так. Просто представь себе это. Ты уже умеешь абстрактно представлять всякие такие шутки? И что нас выращивают, как кукурузу, и тридцать три собаки... Так вот, представь себе, что прежде чем нас выпустить в мир, нам разрешают выбрать. Только мы не можем выбрать себе то, где мы родимся, у кого, как хорошо у нас будут работать мозги, какие у нас будут способности и к чему, насколько мы будем сильными и кто что с нами будет делать. Мы можем выбрать только дорогу. Только повороты в пути. И представь себе, что с Бенджамином, еще до того, как он родился, просто поговорили, как со взрослым. Показали ему его развилки. И спросили его — что он выбирает? Выбирает, понимая заранее, что все равно ничего не может сделать в пятилетнем возрасте? Прокрасться за Эдом в подсобку, стать единственным свидетелем чего-то совсем чудовищного, совсем непонятного, стать единственным, кто несет в себе это знание в течение тридцати лет. Стать единственным, кто помнит Джея — хоть как-то? Даже зная, что ничего никому не успеет рассказать? Или — никуда не идти. Остаться в теплой комнате, смотреть мультики, ничего не видеть, ничего не знать. Может, быть более счастливым. Что бы он выбрал?

Эван опустил голову. И неловко буркнул:

— Ну... да. Я знаю, что он бы выбрал. Но это не то все-таки.

— Хорошо. Теперь представь себе, что он уже выбрал. Выбрал свой поворот. И тебе тоже предлагают выбрать — свой. Зная, что Бенджамина не станет слишком рано, ты бы выбрал быть с кем-то другим? Потратить эти два года на что-то другое? Или на кого-то другого? На кого-то, кто проживет дольше, сможет дать тебе больше? Или все-таки его? Просто чтобы эти два года у него кто-то был? Кто-то, кто бы съездил с ним в Мексику, намазал его йогуртом и обозвал человеком-змеей?

Эван шумно втянул носом воздух и резко мотнул башкой.

— И я не знаю, почему ты не смог, — добавил Эллиот. — Почему ты не смог справиться с сердечным приступом, затормозить вовремя, удержать руль. Может, это просто физиология — в конце концов, ты же у нас учился, ты лучше знаешь и про нервную систему и нейромедиаторы, и про то, как выстреливают сигналы, и что там еще. Но зато я знаю одно — из-за того, что ты любил Бенджамина и скучал, ты решил вернуться раньше. И только поэтому Шейнон не умер в руках у Марини — и даже сам Марини, со всеми его расчетами и предсказаниями, не мог это предугадать заранее. Может, он слишком полагался на твоё нищенское мышление, на то, что ты будешь сидеть на семинарах, за которые заплатил, до самого конца. И прогадал... И оно всё равно вышло чудовищно. Только — не так чудовищно, как могло бы.

Эван немного помолчал, потом едва заметно кивнул в ответ. И тихонько сказал:

— Только этого так мало все-таки. И есть те, кто могут...

— Да, — согласился Эллиот. — Только это не мы с тобой. Я ведь тоже не смог.

— Ты... — пробормотал Эван.

— Я пожалел тебя, ты знаешь, — спокойно сказал ему Эллиот. — Но я никогда за тебя не просил. И другим тоже говорил, что не надо. И я только понял, что происходит что-то абсолютно чудовищное и безумное, когда увидел тебя за перегородкой. Когда уже было совсем поздно. И я знал, что так нельзя, я понимал, что это надо остановить, хотя бы попробовать, что надо просить, умолять в этот последний момент, надо что-то придумать — но я молчал, потому что так не делается, потому что есть определенные протоколы, правила, уставы и инструкции, и я сидел в клетке из этих инструкций и молчал. Просто не смог.

Эван поднял на него взгляд и опять мотнул головой. И растерянно сказал:

— Ну и что?

— Ничего, — согласился Эллиот. — Как ты говорил — за это же не наказывают. Просто — моё счастье, что смог и успел кто-то другой.

— Похер. Ты же... ты...

— Да, — глухо сказал Эллиот. — Я же сейчас вез бы в багажнике кофейную банку. И искал бы, где закопать. Понимаешь?

Эван ничего не ответил — просто вскочил на ноги, метнулся к нему, охватил за шею, неуклюже ткнулся сухими губами ему в рот. И так же моментально отстранился, словно ужаснувшись. Эллиот поймал его за локоть, придержал. Тоже поднялся на ноги, притянул Эвана к себе, обнял и даже немного покачал. А потом мягко сказал:

— Но если меня было так мало — а тебе все равно хватило, значит, все нормально с нами. Со мной, с тобой, с Бенджамином. Мы просто были, где были. Как могли. Да?

— Да, — тихонько отозвался Эван.

— Ну и все. Спать хочешь?

Эван замер в его руках. И едва заметно кивнул.

— Со мной ляжешь?

Эван снова кивнул, ткнувшись лбом ему в лоб. Эллиот глянул на тлеющие угли у отгоревшего костра, решил, что можно ничего не трогать и не затаптывать — пусть остается. Подхватил Эвана под мышки и потащил к палатке, где сначала стянул с себя куртку, бросил поверх каремата, потом расстегнул молнию на спальном мешке до самого конца и приподнял его, как одеяло. И велел Эвану забираться. И Эван заполз в палатку и трясущейся рукой начал застегивать молнию на дверце — и бешено торопился, как будто боялся, что Эллиот вот-вот может передумать. Застегнув, нырнул к нему под одеяло, забился с головой, спрятался и стал очень тихим, даже не двигался. Как будто надеялся, что если будет тихим и незаметным, про него просто забудут...

Эллиот полежал немного, потом обнял Эвана. Притянул к себе поближе, поцеловал в лоб. И рассеянно подумал, что ведь еще дохера всего ему не рассказал.

Не рассказал даже, кто за него просил, но это можно потом, хватит уже, сейчас уже можно свихнуться — а завтра, завтра он обязательно расскажет ему про Кишу и Диану, про Джадзию и Киру…

А еще он не рассказал ему, что за бумаги приносили юристы Уайта под предлогом «последних формальностей» — и Эван чуть не подписал не глядя. Отказ от судебного иска, ага, как же... пусть объясняются с Лангарой, пусть выплачивают, а эти деньги можно будет, в конце концов, отдать Кише — всю сумму. Только не возьмет она. Кто-то другой бы взял — а она не станет... Но это и неважно. Значит, снова собакам, что тоже правильно. Стаю нужно будет пополнить. В конце концов, пятьдесят — это что, это только начало, чтобы нас с тобой сохранить — надо больше. Надо больше собак...

А еще — о том, что завтра можно будет снова выбирать дорогу. И перед тем, как родиться — поговорить самим с собой. Куда, и что дальше, и где сворачивать. И — всё можно. Вернуться в Манхэттен, зайти в Хадсон, да господи — побродить вдвоем по тем местам, которые когда-то что-то значили, понять, что именно они все еще значат и что теперь с этим делать. А можно и не возвращаться, наверное. Просто затаиться где-нибудь, где очень тихо, где слышно реку, и выбираться только иногда. Чтобы сдать последние отчеты на работу, повидаться с детьми или навестить Брейди Смолла, если тому это нужно — чтобы к нему приходили какие-то совсем незнакомые люди непонятно откуда и неизвестно зачем…

Потом Эван стал плакать — совсем тихо, и изо всех сил пытался сдержаться, остановиться, а Эллиот просто гладил его по спине, прижимал к себе и чувствовал что-то вроде облегчения. И думал — пусть. Пусть лучше он проревется, это и нормально вполне, зато больше не будет никаких шуточек про то, кто там у нас кукуруза и кто — капуста... И обнимал, и целовал в мокрые от слез щеки, и вытирал ему нос, и говорил что-то совсем уж глупое и бессвязное. Что оно все ничего, что мы просто были, где были, а сейчас — мы вот здесь...

Эван снова затих, уткнувшись мокрым лицом ему в предплечье. И Эллиот обнял его крепче и шепнул на ухо:

— Спишь?

— Почти...

— «Почти» — это хорошо. Потому что у меня к тебе есть две очень важные вещи. Ладно?

— Угу.

— Первая, самая важная — если ночью станешь выбираться из палатки и пойдешь в кусты, смотри, куда ступаешь. Потому что я уже был там дважды... Честно предупреждаю.

Эван не то всхлипнул, не то фыркнул в ответ.

— Издеваешься, что ли? Никуда я ночью не полезу, ни в какие кусты. Прямо здесь обоссусь.

— Вот. Это очень правильный подход.

— Угу. А второе что?

— А второе — я не знаю, как сказать. Просто... — Он замолк и ткнулся носом Эвану в затылок.

Просто у меня очень маленькая квартира, и пол у кушетки завален бумажными платками, и я не стирал одеяло с тех пор, как болел. И иногда мне на автоответчик оставляет сообщения бывшая жена, которая на меня сердится… И я хочу, чтобы тебе это понравилось.

Просто — я невыносимо, невъебенно рад, что ты живой.

Просто я хочу, чтобы ты захотел поехать со мной. Не потому, что больше не к кому, тебе обязательно будет к кому еще — но я хочу, чтобы ты захотел. Со мной. Потому что нас с тобой — так бесконечно много и так ничтожно мало...

Эван завозился в его руках, приподнялся на локте и повернулся к нему лицом — только Эллиот не видел его лица в темноте, но он знал, что Эван поворачивается, знал, что они сейчас лицом к лицу. А потом Эван снова поцеловал его в губы — и на этот раз больше не дергался и не отшатывался. Только целовал очень мягко, как будто все еще спрашивал — мне можно? И Эллиот даже не целовал в ответ — просто лежал, приоткрыв рот, и улыбался, и, засыпая, думал, что вот оно. Просто...

— Просто мы были, где были, — тихо-тихо повторил Эван. — А сейчас — мы вот здесь, да?

— Ага.

Эван выдохнул и вытянулся в полный рост рядом с ним и пристроил голову у него на плече. И негромко, сонно спросил:

— Кстати, «здесь» — это где?

Эллиот рассеянно потрепал его по башке.

— Завтра сам увидишь где. А сейчас не скажу — я же обещал.

FIN

Примечания

1 Аттика — тюрьма штата Нью-Йорк категории максимальной/супермаксимальной безопасности
2 Хадсон — вымышленный университет во «вселенной» «Закона и порядка» и его спин-оффов, а также в комиксах DC; находится в Нью-Йорке, рядом с рекой Гудзон
3 Моника Джеффриз — коллега Стейблера, детектив Спецкорпуса в 1-2 сезонах
4 Тед Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы; признался в 30 убийствах молодых девушек и девочек.
5 Джеффри Дамер — американский серийный убийца, каннибал и некрофил, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 годами.
6 ид — одна из структур в психоанализе, описанных Фрейдом; являет собой бессознательную часть психики, совокупность инстинктивных влечений
7 Пеннивайз— персонаж романа Стивена Кинга «Оно», жуткий клоун, один из образов монстра, убивающего детей
8 Эксперимент Милгрэма — серия экспериментов в социальной психологии, показавшая зависимость человеческой психики от подчинения авторитетам. В ходе эксперимента ученый требовал от испытуемого-«учителя» давать испытуемому-«ученику» простые задачи на запоминание и при каждой ошибке «ученика» нажимать на кнопку, якобы наказывающую «ученика» ударом тока.
9 слабоструктурированное интервью — в отличие от структурированного, где вопросы задаются по четкой схеме, не выходя за рамки темы, слабоструктурированное или полуструктурированное интервью скорее представляет собой беседу в свободной форме, психолог должен органично вписывать свои вопросы в рамки течения рассказа испытуемого, не прерывая его.
10 «мой флаер активисты повесят на доске объявлений в Хадсоне» — согласно принятому в США в 1994 году «закону Меган», лица, ранее судимые за половые преступления, подлежат обязательной регистрации и наблюдению, информация о них, от фотографий до адреса проживания, находится в открытом доступе. Группы негативно настроенных к ним граждан расклеивают в местах жительства людей из этого списка листовки типа «Здесь живет педофил», «Здесь живет насильник».
11 стилпэн — мелодический инструмент, представляющий собой полусферу из стали
12 «весь город здесь пропах хлоридом калия» — в ряде штатов Америки хлорид калия используется для смертельной инъекции при казни.
13 Беллвью — психиатрическая больница в Нью-Йорке
14 умпа-лумпа — племя маленьких человечков, поклоняющихся какао-бобам, из фильма «Чарли и шоколадная фабрика»
15 «говорила, что скучает по Маккою» — Джек Маккой — прокурор в классическом телесериале «Закон и порядок» с 1994 по 2010 год
16 «сколько времени вы провели на ногах с температурой сто шесть» — 106° по Фаренгейту — около 41° по Цельсию
17 Бернардет — мать Стейблера, страдает биполярным аффективным расстройством
18 Джадзия, Кира, Ворф, Дейта — имена героев киносаги «Звездный путь»
19 Кареллена из «Конца детства» — «Конец детства» — научно-фантастический роман Артура Кларка (1953). Кареллен — попечитель человечества, глава миссии Сверхправителей на Земле; внешне Сверхправители выглядят похожими на дьяволов: летающие существа с кожистыми крыльями, с рогами и хвостом.
20 «труп Джея До был обнаружен» — мальчику, чья настоящая фамилия неизвестна, по англо-американской традиции дали фамилию-экземплификант Doe (как Джон Доу, Джейн Доу — неизвестные мужского и женского пола).

Комментарии

ЭллиДи 2017-09-24 19:39:32 +0300

не умею я красиво и умно говорить(( скажу одно - огромное спасибо автору за неимоверный труд! я уже перечитала все что было написано у Вас раньше по данному пейрингу, каждая история по своему великолепна и по эмоциональной насыщенности и по слогу, про детективную сторону вообще молчу - умение держать интригу до финала не каждый прославленный автор детективного жанра сумеет) момент казни Эвана..это было сильно ..аж дыхание перехватывало. я все время посматривала на бегунок страницы - вроде же еще половина текста только!! не должен же он умереть так рано!!! и самое главное (для меня ) - в этой истории эмоции Эллиота более ювелирно, что ли, выдержаны, нет такого резкого скачка от насквозь гетеросексуального мужика к влюбленному в бывшего преступника, пусть и такого милого. да, в ранних историях тоже, вроде, постепенно начинается, с сочувствия и чувства справедливости, но сам переход..он слишком резким получался, меня каждый раз сквикало на этом, что в"Черепашьем раю", что в "Стене".. и "Расписание звезд" я тоже читала.обожаю все Ваши истории, правда!! Вы не поверите, если я скажу СКОЛЬКО раз я их перечитывала, по кругу, раз за разом, одну за другой!! прям переклинило меня на этом пейринге) но вот тот самый момент.. мне все время чего-то не хватало. а сегодня я наконец увидела то, что хотелось от этой пары - все постепенно, начиная с малого, никаких резких переходов! Истинное наслаждение) спасибо еще раз за ваш гигантский труд, желаю занять первое место..я еще не читала "Царство небесное" , уверена, что будет так же интересно и все кончится хорошо..ну люблю я мальчиков этих) ни один фандом меня не захватил на столько сильно)редко кто строго придерживается канона, то в девочек героев превращают, то в осьминогов беременных..еще раз - ОГРОМНОЕ спасибо и творческих успехов Вам и вечной молодости вашему музу)))