Детройт

Автор:  tavvitar

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: The Avengers

Число слов: 94831

Пейринг: Тони Старк / Стивен Роджерс

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Case fic,Romance

Предупреждения: AU, Hurt/Comfort

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 2795

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Ну, солдат защищает мир, мир защищает солдата, боже благослови моих защитников и прочая ерунда в этом же роде.

Примечания: В тексте есть упоминания о частях мертвых тел.
Отель "Ферри Инн" и ресторан "Оаквуд" действительно существуют, у них есть сайты.
Последняя глава текста - примечания

Я вдруг становился солнцем, раскаленным песком, прикрепившимися к скале зелеными водорослями, которые тихонько колеблет прибой. Как будто какая-то незримая рука снимает с твоих глаз пелену, и ты видишь самую сущность вещей, а не их привычную внешнюю оболочку! На какой-то миг постигаешь сокровенные тайны бытия и сам приобщаешься к ним. На какой-то миг тебе открывается смысл жизни! А затем та же рука опять опускает тебе на глаза пелену, и вновь ты чувствуешь себя одиноким скитальцем, который на ощупь бредет в тумане, сам не зная, куда и зачем.

Юджин О’Нил «Долгий день уходит в ночь»



1.

Разговор этот Тони подслушал совершенно случайно, и не потому, что уловил свое имя, произнесенное слишком громко за приоткрытой дверью. В таких случаях он вообще-то сразу разворачивался и уходил: его, мягко говоря, слабо интересовало, что говорят о Тони Старке, когда Тони Старка нет рядом. Издержки образа жизни: все эпитеты, которыми его можно было наградить, Тони знал наизусть из прессы, а также высказываний своих немногочисленных друзей, иногда решавших, что ему полезно будет узнать о себе правду. Порой бывало действительно полезно — хотя и не слишком изобретательно. Тони смог бы лучше. Так что он даже не остановился бы, услышав что-то вроде «безответственный» или «этот эгоистичный мудак». Но Стив Роджерс оказался намного изобретательнее.

— Я не могу доверять Старку — он слишком испорчен.

Тони застывает рядом с дверью, в которую только что собирался войти. Причем делает это непроизвольно — от задумчивого, спокойного тона Роджерса у него, кажется, случился временный паралич.

— Ты неправ. — Тор. Значит, Роджерс не с зеркалом беседует на задушевные темы, кто бы мог подумать — а Тони-то был уверен, этот парень друзей заводить не умеет. — Старк хороший воин, я бы поставил его за спиной в бою против тысячи демонов.

— В бою может быть. Но у нас тут не только бои случаются.

— Я не заметил, чтобы он недостойно вел себя на пирах, — озадаченно отвечает Тор.

Тони мгновенно вспоминает последнюю вечеринку: они с Тором, уже сильно под градусом, поспорили, кто больше выпьет. Дальше провал, а потом они оба проснулись на полу у Тони в лаборатории, заботливо укрытые пледом, причем Тор был перемазан зеленым лаком для волос с блестками, а ноги Тони втиснуты в женские туфли размера на два меньше положенного. Пара часов ушла, чтобы привести себя в божеский вид, прийти к выводу о боевой ничьей и выяснить, что события, предшествовавшие утру, не оставили никаких следов ни в памяти, ни на камерах наблюдения. О последнем, как видно, позаботился Джарвис, который сдавать шутников категорически отказался, и никакие угрозы действия не возымели. Тони ставил на Клинта, Тор на Наташу, а все вокруг делали невинные лица, отпускали не слишком невинные шутки — за исключением разве что Роджерса: он традиционно обеззараживал атмосферу Башни своим пуританским молчанием, от которого, за неимением мух, дохли все микроорганизмы. Наверняка осознавая в процессе свое неуместное несовершенство.

Тони ловит себя на том, что до боли стискивает кулаки. Плохо, очень плохо — как и то, что в ушах шумит и режет под солнечным сплетением. Знакомые признаки. Но из-за Роджерса? Это что-то неожиданное.

— Дело не в этом, просто… — Голос за дверью беспомощно замолкает. — Неважно.

Тони усилием воли разжимает кулаки и идет к лестнице вместо лифта, еще успев услышать, как Тор произносит: «По-моему…». Наплевать. На втором пролете он все-таки выдыхает.

Надо быть честным. Ничего неожиданного тут нет. Ни в том, что сказал Роджерс, ни в этой… обиде. Идиотское детское слово.

Все дело в словах, да. Только Капитан Америка, это живое воплощение всех добродетелей и триумфа воли, может назвать кого-то испорченным. Кто так вообще говорит? Ненадежный, самовлюбленный, скрытный — все херня, но хотя бы не так пафосно и замшело.

«Ты слишком испорчен, Тони». И фирменный взгляд Говарда Старка, от которого стены покрывались инеем. Хотя, если так подумать, в особняке Старков зима вообще не кончалась с тех пор, как Тони исполнилось тринадцать, и его мозг и тело принялись играть друг с другом в «Американских Гладиаторов», причем мозг зачастую не поспевал за собой же.

Не то, чтобы там и раньше бывало лето — во всяком случае, Тони никто пляжной жизнью под солнышком не баловал…

Черт. Все. Хватит. Роджерс ничего такого не имел в виду. У него просто припадок паранойи — вполне извинительной, учитывая, что ему пришлось чуть ли не в одиночку разгребать тот кошмарный бардак, который у себя под носом проморгал Фьюри. Тони тогда как раз убирал шрапнель из сердца — неудачное выбрал время, но что ж теперь делать. И Роджерс — не центр мира, тем более мира Тони Старка, и уж точно не его отец.

Потому что иначе мысли, которые порой посещали Тони относительно Стива, можно было бы назвать…

«Ты слишком испорчен, Тони».

Неплохая эпитафия, кстати: если с неба опять спустятся еще какие-нибудь летающие динозавры и ему не так повезет, как в прошлый раз, это наверняка выбьют на могильном камне. Хотя нет, не догадаются. Придется оставить указания.

Блядь. Хватит!

Полдня работы над новой версией костюма и обмен ехидными и деловыми репликами с Джарвисом выправляют ситуацию: обида глохнет, засыпает, погружается глубоко внутрь, где ей самое и место. На следующий день Тони здоровается с капитаном, как ни в чем не бывало. Через пару дней предлагает научить его играть в шахматы; Стив, как и положено человеку со стратегическим мышлением, оказывается способным учеником, но неизменно проигрывает — не столько от отсутствия опыта, сколько от излишней прямолинейности.

Когда Тони говорит ему об этом, Стив только вздыхает:

— Ну, думаю, у тебя я смогу многому научиться.

Тони прищуривается, пытаясь оценить, что это — подколка или комплимент. По лицу Роджерса ничего понять нельзя: он смотрит открыто, улыбка выглядит искренней — если это лицемерие, то капитан наконец-то стал большим мальчиком.

— Я всего лишь скромный гений, Роджерс, — отвечает Тони, расставляя фигуры. — А ты у нас совершенство. Не знаю, смогу ли я хоть что-то в тебе улучшить.

Стив вспыхивает и опускает глаза. Жаль. Если бы он разозлился, было бы лучше — по крайней мере, Тони сейчас не чувствовал бы себя таким мудаком.

Но он ничего не может с этим поделать. Что-то ворочается под ребрами каждый раз, когда они с Роджерсом оказываются рядом — и хочется то ли задеть, то ли разругаться вдрызг, то ли позвать выпить и раскрутить на разговор о чем угодно. Хочется понять, за что. Тони гонит от себя эту мысль, как назойливое насекомое, но она возвращается все время, и это изумляет его до бешенства. Тем более что Роджерс, кажется, своего… отношения никак демонстрировать не собирается: охотно играет в шахматы, рассказывает иногда анекдоты, над которыми ржет только Роуди, спокойно принимает любые предложения и всегда прислушивается к мнению Тони при разработке операций.

Это тоже бесит. Каждый раз, когда капитан, кивая, внимательно слушает его предложения или не может скрыть заинтересованного восторга при виде очередной полезной игрушки, когда хлопает по плечу и улыбается — Тони чувствует себя раздраженным и обманутым. С каких пор идеал чистоты научился так хорошо притворяться, что ему почти невозможно не поверить? И какого хрена Тони вообще так интересует, что о нем думает плакатный мальчик?

У бешенства синий цвет, оно вращается и гудит в нем, будто реактор, не давая разорвать его в клочья. Потому что ответ на все вопросы лежит там же, где не проходящая обида — глубоко в груди. Сидит там, как осколок, пугающе тяжелый и острый, и каждый день, проведенный рядом с Роджерсом, подтаскивает его все ближе к сердцу. В тот день, когда Джарвис наконец-то обнаруживает базу Штрукера, этот реактор едва жужжит от усталости. Тони смотрит в тускнеющие глаза Стива, на бело-голубой шар планеты, к которой ползут, будто могильные черви, корабли читаури, и чувствует, как пляшет под ребрами шрапнель.

Тор в ярости. Брюс подавлен. Капитан спокоен, как танк, и его спокойствие отчасти передается Тони, стучится в охваченный ужасом разум. Четкий план, все правильно. Им нужен четкий план, пункт А, пункт Б, и тогда ничего не случится. Тони смотрит на останки Джарвиса — клубок разорванных нитей, светящихся в темноте. Ядерные коды… но мир все еще жив, не так ли? Интересно, почему.

— Зачем ты это сделал?

Он оборачивается. Стив стоит у лестницы, скрестив руки на груди, рукава синей рубашки, кажется, вот-вот треснут. Тони трет лоб ладонью.

— Я уже объяснял. Мир здесь и сейчас. Космический вышибала.

— Я слышал. Зачем ты на самом деле это сделал?

Голова кружится — то ли от усталости, то ли от пустоты внутри.

— Потому что мог, — отвечает Тони. — Такой ответ тебя устраивает?

Стив, не меняя позы, смотрит ему в лицо. Молчит. Тони очень хочется швырнуть в него пульт — но это уже истерика. Противно.

— Это будут не ядерные коды, кстати. Во всяком случае, не прямо сейчас

— С чего ты взял? — интересуется Стив.

— Малыш похож на меня. А ядерный удар — это слишком скучно.

— Сотни миллионов человек, обращенные в пепел — это скучно.

В голос капитана нет ни вопроса, ни злости. Есть только спокойная констатация факта. Знакомый тон. Тони пожимает плечами:

— Да. К тому же в этом нет ничего личного — а Альтрон был зол на нас всех, когда уходил, тебе так не показалось?

— Особенно на тебя.

— Думаешь? — заинтересованно спрашивает Тони.

Стив качает головой, лицо у него каменное. Поворачивается и уходит. Тони с пультом в руке подходит к тому, что осталось от Джарвиса, осторожно ведет ладонью по проекции. Оранжевый теплый свет проходит сквозь пальцы. Он нажимает датчик и остается в темноте.

План идет к черту. Халк идет вразнос. Когда Тони с Брюсом на руках опускается на пустыре перед джетом, там стоит Хоукай. Он один, и Тони успевает облиться холодным потом, прежде чем тот говорит:

— Только вас ждем.

Тони осторожно ставит на землю Брюса и тот, спотыкаясь, бредет внутрь самолета. Все его тело скрючено, сжато, будто в судороге. Тони, выбравшись из костюма, быстро идет следом, хватает первую попавшуюся под руки тряпку, накидывает на голые ссутуленные плечи. Брюс опускается прямо на пол и прячет лицо.

Тони очень хочется кого-нибудь убить. Возможно, даже себя — но сейчас это не ко времени.

— Я поведу, — говорит Хоукай тихо. — Ты пока тут… сделай что-нибудь. И свяжись с Марией.

— Да. Надо. — Он окидывает взглядом команду и его передергивает: на застывших лицах Тора, Стива и Наташи совершенно одинаковое выражение — как будто они рушатся в черную пропасть космоса, теряя свои тела по дороге.

«Ты мог спасти нас». Все как в классических трагедиях: ведьма всего лишь предсказывает катастрофу и потом три акта спокойно наблюдает, как герои сами бегут к могилам. Если бы он не создал Альтрона, сейчас Бэннер занимался бы своими исследованиями с доктором Чо, а минимум триста человек были бы живы и здоровы.

— Джарвис, свяжись с мисс Хилл после…

Джарвиса нет. Совсем забыл, что его второй пилот мертв, надо же. Тони тяжело опускается в кресло рядом с Наташей, прикрывает глаза, слушая рев двигателей. После взлета надо будет всем организовать по коктейлю, раз уж у них сегодня выдалась такая напряженная вечеринка. Почти как два года назад, даже интереснее — с учетом смены примадонны. Из Тони, кажется, звезда вышла поярче, чем из Локи.

Самолет отрывается от земли, Тони вдавливает в кресло. Наташа моргает, взгляд у нее потерянный. Тони, дождавшись, когда джет наберет высоту, рывком поднимается, открывает панель возле кресла пилота, сгребает в кучу пластиковые бутылочки с темно-зеленой жидкостью и ставит одну перед Хоукаем.

— Это что?

— Транквилизатор. Легкий, согревающий, пополам с витаминами.

— Угу. Как сядем. Наташа как?

— Не очень, — отвечает Тони. — Давал что-то?

— Нет.

— Хорошо.

Без других лекарств эта штука работает просто замечательно — во всяком случае, можно заснуть, если захочется, а мозг перестает биться в стенки черепа, пытаясь убежать от одних и тех же мыслей. Тони сам смешивал, сам тестировал, а Джарвис всегда следил за тем, чтобы в самолете была коробка — как раз для случаев вроде этого.

Неужели он подсознательно предполагал что-то подобное, неужели он уж тогда шел по этой дороге и вел за собой остальных? Но нет, нет. Ему не сказали — показали. Землю под ударом. Мертвых друзей. Это случилось бы, если бы он ничего не сделал, Стив умер бы у него на руках, мир сгинул бы в огне…

И теперь все так и будет. Вступает хор, занавес. Блядь.

На Тора приходится рявкнуть, Наташа долго смотрит непонимающим взглядом, потом кивает, выпивает все залпом и снова застывает, глядя в себя. Лекарство в Брюса Тони вливает, придерживая ему голову — тот обнимает себя руками и никак не может разжать их, будто боясь выпустить собственное тело из мертвой хватки. Стив протягивает руку сам, и взгляд у него почти ясный, но по лицу градом катится пот, а дышит он глубоко и прерывисто. Тони вдруг вспоминает фотографии из досье — тощий носатый уродец со впалой грудью астматика — и его накрывает волной гнева при мысли, что чертова ведьма добралась до него даже в этом теле бессмертного бога.

Тони запускает коммуникатор, потом быстро срывает крышку и выпивает лекарство. Вряд ли он сейчас услышит что-то утешительное.

— Вас все ненавидят, — говорит Мария, и Тони косится на Брюса, думая, не приглушить ли звук… нет необходимости: Бэннер слушает сейчас только своих демонов. — Как команда?

— Ничего. Нам досталось, но все живы.

Мария качает головой: вымученный оптимизм Тони ее явно не устраивает. Ну, что уж есть.

— Вам бы сейчас залечь на дно и сидеть там, пока все не уляжется…

— Что, хвост поджать? — Со злостью, кажется, выходит не лучше, чем с оптимизмом.

— Пока мы не найдем Альтрона, я другого выхода не вижу.

Он поднимает глаза от экрана, взгляд упирается в Тора, который сжимает ладонью пальцы у самых губ — как будто его насквозь прохватило морозом.

— Да, мы тоже.

Мария, кажется, хочет сказать что-то еще, и явно не по делу. Тони быстро вырубает коммуникатор и подходит к Хоукаю.

— Сменить тебя?

— Нет. Если хочешь подремать, давай сейчас, нам еще пару часов лететь.

— Куда?

— В убежище.

У него лицо человека, который знает, что делает. Интересно, у Тони тоже такое было в тот момент, когда он оставил Альтрона наедине с Джарвисом? Надо будет в следующий раз поставить в лаборатории зеркало. Все ими увешать. Он отходит было к своему креслу, но отсюда ему слишком хорошо видно Бэннера, который выглядит так, будто плачет всем телом. Тони открывает панель возле сидения, распаковывает аптечку и с инъектором в руках опускается на колени рядом с Брюсом.

— Это снотворное, — говорит он мягко. — Не бойся.

— Не сработает, — сипит Бэннер. — И Халк не любит иголок.

— Я тоже терпеть не могу. Это присоска. Тебе надо отдохнуть, Брюс.

— Сколько я убил?

Тони качает головой:

— Не больше, чем я. Дай руку, — Он осторожно берет Бэннера за кисть, которой он вцепился в предплечье, аккуратно, по одному разжимает пальцы. Напоминает обезвреживание мины. Ничего страшного. В сгибе локтя видны вены — слишком синие и выпуклые для нормального человека, похожие на язвы, которые расплодились на нем самом во времена плутониевого реактора. Интересно, сколько лет Бэннер пытался найти что-то, что остановит вот это? Тони приставляет инъектор к мокрой от холодного пота коже.

— Ну, вот все. Сейчас будет полегче. Должно стать.

Брюс поднимает голову и смотрит ему в глаза. И молчит. Потом снова вцепляется в себя руками и отворачивается.

Тони поднимается, убирает инъектор обратно и устраивается в кресле. Коктейль подействовал, но как-то странно — такое чувство, что мозг плавно опускается на дно горячей реки. Этот самолет стоило грузить не высокими технологиями и уж тем более не героями, а хорошим виски. Впереди, за приборной доской, ночное небо липнет к стеклу. Двигатели гудят в костях.

— Тони? — Он поднимает голову. Капитан выглядит как всегда, дыхание восстановилось — разве что вертикальная морщина между бровями так глубока, что, кажется, вот-вот разделит лоб пополам. — Я куда-то положил свой планшет. Ты не видел?

Тони в первый момент даже не находится с ответом. И слава богу. Не ему сейчас язвить — да и сил нет.

— Не видел. Будь добр, не нависай надо мной.

— Ладно. — Стив кивает и отходит на шаг. — Хоукай сказал тебе, куда мы летим?

— Что, тебе тоже не сказал? — Тони хмыкает. — Я уже не знаю, что и думать. Может, в международный трибунал?

Уголки губ у Стива дергаются, как в судороге.

— Это вряд ли. Не с Наташей же вместе. Они друзья.

— Друзья, да, — задумчиво тянет Тони. — Друзья это хорошо…

— Ты ему не доверяешь? Мы ведь команда.

Интересно, что капитану показала Максимофф, что в его голосе сейчас столько горечи? Что все уволились и разошлись по домам, потому что наступил мир во всем мире?

— Кэп, я сейчас не в настроении разговаривать с тобой про доверие. И вообще не в настроении. Прости.

Точно, сейчас этот идеальный лоб расколется. Стив кивает — и Тони где-то на середине этого кивка закрывает глаза. Хоукай прав: надо поспать.

Сна не выходит, конечно. Выходит какой-то мутный бред, наполненный ревом двигателей и далекими голосами. Иногда они подцепляют его и вытаскивают на поверхность, словно крючки — тогда Тони распахивает глаза и хватает ими реальность, как утопленник воздух: двухголовую неподвижную тень Наташи и капитана, который обнимает ее за плечи, алый плащ Тора на фоне медленно светлеющего неба, Брюса, который спит на полу, свернувшись в клубок… Тони закрывает глаза и снова проваливается в горячие воды полузабытья и плавает в нем до тех пор, пока кто-то не трогает его за плечо.

Не кто-то. Роджерс.

— Прилетели, Тони. Понятия не имею, куда.

2.

Высокая трава кажется золотой, двухэтажный дом — то ли картонным, то ли пряничным. Ненастоящим — как и тишина вокруг, и стрекот кузнечиков. Но облупившаяся краска на перилах царапается, ступени скрипят, а двое ребятишек бросаются к Хоукаю с такими искренне радостными и громкими воплями, что спорить с реальностью не представляется возможным. Тони и не спорит уже — делит вместе со всеми идиотское изумление, глядя на беременную женщину, цветные занавески на широких окнах, потрепанный диван и разбросанные по полу игрушки. А потом оказывается, что делить не с кем: Лора, щебеча, уводит за собой Наташу и детей, а Клинт — Бэннера, махнув Тони рукой в сторону дивана: мол, садись. Тогда только Тони оглядывается по сторонам и не обнаруживает ни капитана, ни Тора.

Ощущение нереальности снова накатывает, погребает под собой. Ковер в пятнах, стены в каракулях, нарисованных детскими руками. Тостер топорщится двумя золотистыми горбами: Тони цепляет один, кусает. Хруст отдается в висках. Резкий порыв сквозняка бьет в спину из открытой двери, занавески взмывают вверх, как языки пламени.

Позвольте представить. Иерихон.

Он быстро опирается руками на стол, встряхивает головой. Ничего еще не случилось. Не случилось.

«Но случится», — нежно шепчет кто-то в самое ухо.

Тони разворачивается и быстро выходит во двор. Тут что-нибудь есть, чтобы занять руки и голову. В джете так точно есть.

В джете обнаруживается Роджерс — застегивает на себе джинсы. Аккуратно сложенный костюм лежит на спинке кресла, на полке шкафчика разложены все примочки — от магнитных браслетов до микрогранат. По размеру, в идеальном порядке. Даже в маниакальном, на вкус Тони. Парализующем. Во рту сухо — надо было запить этот чертов тост.

— Я видел кучу чурбаков за домом, — говорит Стив. — Хочу помочь чем-нибудь, раз уж мы свалились хозяйке как снег на голову. Пойдешь со мной?

— Хорошая мысль, — кивает Тони. — Надеюсь, топор ты там тоже видел — а то мне придется влезать в костюм.

— Дети будут в восторге, я полагаю, — Стив улыбается — вот той мальчишеской усталой улыбкой, от которой у Тони всегда теплеет в сердце. И в паху, но на этом сейчас не следует зацикливаться. — Никаких костюмов, Тони. Старая добрая физическая работа. Выматывающая.

Тони окидывает его изучающим взглядом и хмыкает:

— Можно подумать, ты помнишь, что это такое.

— Сюрприз. Я вот тоже удивлен — никогда бы не подумал, что ты знаешь, что такое рубить дрова.

— Ну, я не настолько отстал от жизни. А где Тор?

— Не знаю. Что, ты со мной?

— Конечно, капитан.

Когда они выходят из джета, Тони оборачивается и, щурясь, смотрит на золотистый слепящий горизонт. Солнце еще совсем низко. Часов девять, не больше. Прохладный ветер гнет и колышет травяное море вокруг. Стив цепляет травинку, осторожно вытягивает стебель, сует в рот и жмурится, прикусывая нежную зелень зубами.

— Отравиться не боишься, суперсолдат? — интересуется Тони. — Хотя о чем это я.

Стив вместо ответа вытаскивает еще одну травинку и протягивает ему:

— Бери в рот, цепляй зубами вот тут вот, — он указывает на то место, где стебель становится жестким, — и тяни внутрь.

Тони ничего не может с собой поделать — кладет ладонь поверх руки капитана и томно произносит:

— Я всегда знал, что ты сможешь научить меня чему-нибудь плохому. Правда, я предпочел бы без зубов. И что-нибудь менее зеленое.

— Началось, — вздыхает Стив безнадежно и, что самое интересное, не убирает руки. — Ты знаешь историю Нью-Йорка, Старк? Там, где я жил… боюсь, даже ты столько не видел. И давай закроем эту тему.

— Мы же только начали! — Нет, серьезно — вот сейчас они говорят о таких вещах? Сейчас и здесь? — Я жажду подробностей о темной стороне идеала, кэп. Про «видел» я уже понял — а делал?

— Нет.

— А предлагали?

— Да. Предваряя следующий вопрос — был соблазн согласиться.

— И?

— И я решил, что хлеб, заработанный таким способом, не полезет мне в горло. Теперь сделай, как я сказал, и заткнись.

— Следи за языком, Роджерс, — строго говорит Тони и все-таки сует травинку в рот.

Ничего особенного — но сладковатый привкус вяжет рот, и запах немного похож на… черт, это лишняя ассоциация. И то, что капитан снова усмехается — нисколько не помогает.

— Мы с другом… у меня был друг… обычный друг, Старк, а не то, что ты сейчас подумал — бегали в Бруклин-парк маленькими, на Долгий луг. Я там был недавно. Сперва кажется, что ничего не изменилось, а потом приглядишься — изменилось все.

Взгляд у него светлый и пустой. Тони не знает, что сейчас делать, так что вытягивает два стебелька — один себе, один Стиву:

— Раз уж ты научил меня есть травку, кэп, напомни мне, когда все закончится, чтобы я научил тебя ее курить. Тебе понравится.

К его огромному облегчению, взгляд капитана теряет прозрачность и наливается знакомым пуританским негодованием. Тони сует в рот зеленый стебель, прихватывает губами и демонстративно медленно тянет наружу. На высоком лбу Стива прорезывается знакомая трещина. Тони поворачивается и быстро идет к дому, думая о том, капитан прав — выматывающая физическая работа будет сейчас очень кстати.

Дрова они колют молча — по мере приближения к дому Стив становился все мрачнее. Тони хочет было спросить, в чем дело, но понимает, что ему совершенно не хочется слушать ответ. Тысячи причин: грядущее уничтожение Земли, жмут джинсы, пропал планшет… при воспоминании об идеальном порядке на полках шкафчика он разрубает полено с одного удара. Забавно, что капитан меньше всех пострадал от кошмаров Максимофф — такого парня должен был здорово напугать сам факт вторжения в его мозг, наверняка полный аккуратных полочек и прямых переходов. Наверху хлопает оконная рама; Тони спиной чувствует чей-то взгляд. Наверняка Лоры — судя по тому, как чешется шея. Так смотреть умеют только очень нормальные люди. Хотя, с другой стороны — выйти замуж за парня, который бегает по всему миру с луком и стрелами… Тони прислушивается к себе, пытаясь понять причины своего внезапного бешенства на этот залитый солнцем двор, на капитана, который машет и машет топором, как заведенный, и не обнаруживает ничего, кроме пустоты.

— Тор не сказал тебе, куда пошел?

— Иногда моя команда мне ничего не говорит. — Стив легко бухает по очередному полену, и оно разлетается в куски и щепки. — Надеялся, Тор станет исключением.

Хороший намек. Почему-то сразу хочется оправдываться. И утешать. И как же бесит.

Черт знает что.

— Дай ему время. Мы ж не знаем, что там Максимофф ему показала.

Стив выбирает новый чурбак из кучи:

— Супергерои Земли! Нас порвали, как сахарную вату!

— Ну, ты-то, похоже, в порядке!

Стив выпрямляется.

— И это проблема? — морщась, спрашивает он, и Тони снова ощущает сильнейшее раздражение, глядя на его идеальный торс.

— Не доверяю людям без демонов, — говорит он с вызовом. — Можешь назвать меня старомодным.

— Ну, допустим, моих ты просто еще не видел.

Тони вздыхает, пытаясь собраться и призвать какие-то остатки логики в свой разум, который, кажется, совсем пошел вразнос и в голос вопит, что не хочет больше молчать, а хочет объяснить, увидеть понимание в этих стальных глазах.

— Ты же знаешь, что Альтрон пытается нас разделить, да? — спрашивает он примирительно.

— Я полагаю, ты это знал. А вот сказал бы ты нам — это другой вопрос.

— Бэннер и я проводили исследование!

— Которое должно было сказаться на всей команде!

— Которое сделало бы ее ненужной! Разве не в этом наша цель? Разве не это то, за что мы деремся?! Не для того, чтобы перестать сражаться и вернуться домой?!

Капитан одним резким движением рвет пополам здоровенный чурбан.

— Каждый раз, когда кто-то пытается выиграть войну до ее начала, гибнут невинные люди, — с силой говорит он, и голос его идет трещиной. — Каждый раз.

Тони с трудом отводит глаза от чужого лица, смотрит на землю, усыпанную щепками. Он слышит женщину позади, видит Лору, даже разбирает, кажется, отдельные слова — что-то про трактор. Стив на него не смотрит — смотрит ему за спину. Тони поворачивается: Хоукай, подхватив дочку на руки, вносит ее дом, край желтой курточки мелькает на белой стене. Всполох огня, удар ветра. Тони чувствует вдруг такую усталость, что готов сесть прямо на землю у ног капитана и обхватить себя руками. Вместо этого он улыбается и кивает несколько раз — мелко так, аж шея болит там, где чесалась. Теперь чешется ухо — интересно, что Лора в нем нашла?

— Из моей кучи не брать!

Капитан даже плечами не пожимает в ответ. Наверно. Тони уже не видно.

Что интересно, трактор и вправду не работает. Фьюри помогает ему снять двигатель и потом сидит рядом, глядя, как Тони возится с коленвалом. Надо будет просветить Хоукая насчет экономии масла: черт побери, нельзя использовать что-то без смазки и потом удивляться, что сломалось! Раскатанные вкладыши перекошены, антифрикционный слой содран до металла… хотя, может, Бартон тут и ни при чем — иначе почему подшипник так изломан…

— Дай-ка мне ключ, Ник. — Тони протягивает руку, не глядя, и чувствует неправильный вес. — Не этот. Похож на петлю.

В ладонь ему ложится ключ, а на плечо — тяжелая рука.

— Я пойду поздороваюсь с остальными, — говорит Фьюри. — И, Тони…

— М-м-м? — Нет, в фильтре пусто, и никаких следов, что сюда что-то попадало.

— Вы остановите Альтрона.

Тони качает головой.

— Это случится, Ник. То, что я видел.

— Это не случится, если вы все соберетесь и перестанете себя жалеть! — Тони аж передергивает — в голосе Фьюри прорезаются такие ноты, до которых даже капитану еще бронзоветь и бронзоветь. — Ты совершил ошибку, мать твою — но я не знаю, что бы я сам делал на твоем месте! Хотя я занимаюсь этим всю жизнь, а ты…

— А я любовник, а не боец… нет, хренов Бартон, гонял этого бедолагу в хвост и гриву и даже не лечил!

Фьюри тяжело вздыхает и долго молчит, прежде чем произнести:

— Война — не твое наследие, Тони, что бы ты там себе ни думал. Твое наследие — работающий трактор. Сделай себе одолжение — запомни это.

— Буду повторять перед сном вместо молитвы.

— Хорошо. Первое время неплохо помогает.

Он резко разворачивается. Фьюри выглядит абсолютно серьезным. И печальным. Тони качает головой и снова ныряет в испорченный двигатель.

Руки двигаются практически сами, без участия мозга, который после душеспасительной беседы с Фьюри наконец-то решил, что с него хватит, и взял отгул. Это хорошо — тем более что и так все понятно: Бартон уронил фильтр на пол, а на полу были железные стружки. Потом завел трактор с ходу на всю мощность, их вынесло прямо в смазочный канал, сперва полетел подшипник, потом начались перебои подачей масла, мелочи, сразу и не заметишь, пока двигатель не заглохнет… а, ну вот оно. В густом черном месиве на ладони поблёскивают крохотные кусочки металла. Сколько вреда из-за сущей, в общем-то, ерунды.

— Ничего, старичок. — Тони успокаивающе похлопывает трактор по высокому колесу. — Со мной тоже случалась такая херня. Жив, как видишь. Скажу твоему вольному стрелку, чтоб разорился на новый коленвал — лечить так лечить!

Трактор уныло поблескивает зеленым боком. Тони вытирает руки ветошью, собирает с пола инструменты и, подумав, накрывает разобранный двигатель куском пленки. За распахнутой настежь дверью бушует летний день: даже отсюда слышно, как надрываются кузнечики. Запах машинного масла мешается с запахом сена, солнце бьет во все щели, вычерчивая решетку пространства. Самый широкий луч идет почти от самого потолка до стены напротив, мириады пылинок движутся в нем, летят и сталкиваются, а куда и зачем — не разглядеть. Тони тянет руку, раздвигает пальцы, пытаясь увеличить пространство, и видит только темные пятна на коже, которую согревает солнечный свет.

— Тони?

От неожиданности сердце прыгает в горло и на кошмарную секунду забивает там все наглухо.

— Блядь, кэп! Подкрадывайся так к врагам!

— Извини. Я не хотел. — Стив неловко ерошит волосы — жест такой же редкий для Капитана Америка, как его улыбка — та, что не для плаката. — Миссис Бартон звала обедать.

— А. Вовремя. Ты там все дрова победил?

— Кроме тех, что лежали в твоей куче.

— Тогда пойдем — за этот подвиг тебе наверняка дадут двойную порцию.

— Я поел уже.

Тони с интересом смотрит на Стива.

— О, у нас сегрегация? Меня теперь кормят отдельно?

— Тони, ты что несешь!

— Я недостоин?

Стив закрывает глаза и медленно выдыхает, явно пытаясь сдержаться. А потом говорит:

— Я съел рацион в джете. Не могу войти в дом.

Да, этот долгий день, кажется, никогда не уйдет в ночь. Так и будет мотаться, как океан, из стороны в сторону и заливать водой глотку. Прерывистое дыхание, прозрачный взгляд, идеальный порядок на полке, короткий рассказ про Долгий луг… планшет, в котором Стив — Тони знает точно — таскает кучу книг и одну детскую игрушку-головоломку, где не надо думать — просто складывать и складывать в один ряд хаотичные цветные блоки, пока мозг не сосредоточится полностью только на этом. На создании порядка. Тони очень веселился, увидев однажды Стива за этим занятием…

Два и два, твой гений, Старк, когда-то должен был решить эту сложную задачу.

Очевидно, пауза затянулась, потому что Стив поворачивается и делает шаг к кузнечикам и лету, белым дверям и желтым пятнам на них, под выжигающее полуденное солнце.

— Стив, стой! — командует Тони, и Стив останавливается, его спина абсолютно прямая, но Бэннер буквально встает перед глазами — бедняга Бэннер, из которого не вышло совершенства. — Ты Фьюри видел?

Стив оборачивается — и выглядит совершенно нормально. Как всегда.

— Видел, — он усмехается. — Старый лис выбрался из могилы. Совсем плохи наши дела.

— Да уж, хорошего мало, — вздыхает Тони и садится на тот блок сена, с которого ему недавно проповедовал Фьюри. — Скажи-ка мне, что тебе показала Максимофф.

Стив стоит в дверях — почти черный силуэт на фоне золотисто-зеленого мира. И молчит. Молчит так долго, что Тони уже практически готов пожалеть, что капитан все-таки не робот. Не какой-нибудь высокотехнологичный трактор, которому можно просто вычистить стружки из микросхем. С отверткой и компьютером у Тони складывается намного лучше, чем с задушевными разговорами — хотя, с учетом последнего случая, тоже не самая сильная его сторона.

— Что я вернулся домой, — говорит Стив глухо и снова замолкает.

Тони ждет, пытаясь представить себе это: грязную улицу, облупившиеся стены домов, машины со старых картинок, лужи на брусчатке, в которых отражается ослепительно синее небо, и Стива Роджерса в военной форме и с фанерным чемоданом в руках. Выходит не легче, чем рубить дрова. Стив коротко вздыхает и закрывает дверь сарая, подходит ближе, садится рядом. Полчища пылинок движутся в четкой решетке солнечного света — без смысла и цели, непредсказуемо.

— Она играла с твоими страхами. — Слова Фьюри легко сходят с языка. — Что бы она тебе ни показала — это не то, что случится.

Стив качает головой.

— Это уже случилось. Моего мира больше нет. Временами я даже не уверен, что он вообще был. И я задолжал танец девушке, которая все еще жива.

— Пегги Картер?

— Никак не могу привыкнуть к тому, что ты столько знаешь обо мне.

— Больше, чем хотел бы, — усмехается Тони. — Я даже досье твое не читал. Отец и так прожужжал мне про тебя все уши. Ты не представляешь, как я тебя ненавидел.

— Первое время после того, как я очнулся, мне давали информацию, как таблетки. Дозированно, — говорит Стив после паузы. — И под присмотром. Думали, что я могу свихнуться.

— Было бы неудивительно.

— Я был близок к этому, когда выяснил, во что нам обошлась победа в войне. Разговаривал с Говардом, часами. Иногда вслух. — Стив трет лицо руками. — Я перестал понимать, зачем меня создали.

— Знакомая история, — вздыхает Тони. — Если тебя утешит — я тоже никогда не понимал, зачем меня создал Говард Старк. Потом я, кажется, разобрался, но он был уже двадцать лет как мертв, так что даже если я понял неправильно — уточнить уже не у кого.

Стив вдруг горбится, будто пытаясь втянуться в себя. Жуткое зрелище; Тони быстро хлопает капитана по плечу.

— Слушай, эта ведьма манипулировала тобой. Даже если ты видел, что лично грохнул бомбу на Хиросиму — этого не было, потому что на самом деле ты семьдесят лет провел во льду в обнимку с этой бомбой! Ты Стив Роджерс, Капитан Америка, хренов герой, гребаный идеал, которому так и хочется дать в глаз — хотя бы потому, что на тебе даже синяки не…

Он пропускает момент, в который лицо Стива оказывается слишком близко — а дальше все просто пропадает, лишается логики и смысла, потому что Стив сгребает его ладонью за затылок, рывком прижимается твердыми губами к его рту и просто… просто застывает так.

Тони моргает. Стив отстраняется. Его пальцы все еще вплетены в волосы Тони, а Тони держит его мертвой хваткой за плечо. Выражение лица Стива бесценно, но провалиться Тони на месте, если он понимает, что именно это лицо выражает.

— Неплохо. — Голос осип. Еще бы. — В смысле — целуешься ты ужасно, но последний раз я что-то в этом роде говорил Халку и получил по морде, так что на этом фоне…

— Заткнись, или повторю, — говорит Стив так же сипло.

— Ну, я был бы не прочь, честно говоря — должен же тебя кто-то научить, как это делается. Когда все кончится, напомни мне. И про травку не забудь.

— Старк, ты…

— Испорченный?

Слово вылетает само собой и на такой скорости, что, кажется, сносит Стива с ног. Да и Тони тоже — потому что иначе откуда эта тошная и гнусная дрожь освобождения внутри? Он разжимает руку, отпуская чужое плечо, и потирает затылок, с которого исчезла тяжесть чужой ладони.

— Я не имел в виду ничего плохого, — говорит Стив медленно, заливаясь краской — до того очаровательно, что Тони буквально хочется расцветить эту милую картину парой фингалов, пусть даже ненадолго.

— Разумеется. — Господи, от этого безумного дня уже просто сводит плечи. — Не красней, кэп: ты был прав, хотя и банален — про все это уже сто раз написали газеты.

— Черт, ты дашь мне сказать?!

Он скрещивает руки на груди и откидывается назад. Проклятое сено колет шею.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Просто ты… слишком похож на все это.

Стив беспомощно загребает рукой воздух, будто пытаясь обнять сарай. Тони приподнимает брови.

— Много железа, кривые стены и куча сухой травы? И это ты называешь «ничего плохого»? Я бы еще согласился на…

— Да нет же! — рявкает Стив. И уже намного тише добавляет: — И да.

Тони качает головой, в которой крутится сто вариантов ответов, в том числе тот, для которого не нужны слова — просто встать и уйти. Но он остается на месте и, не отрывая глаз, смотрит на самый старый кошмар своей жизни. Кошмар болезненно морщится и пахнет потом, возле уха в волосах болтается тонкая щепка.

— Я четыре года пытаюсь понять, где я, Старк. Каждый раз, когда я думаю, что нашел хоть что-то, на что могу опереться — все опять переворачивается с ног на голову, и ты худшее, что тут есть. Нет! Помолчи! — Стив выбрасывает вперед открытые ладони, хотя Тони вроде б ничего не собирался говорить, и даже если бы собирался, не смог бы. — Ты не похож ни на кого, кого я знал. Я хотел бы доверять тебе, но не могу. Ты как весь этот чертов мир! Каждый раз, когда я думаю, что все про тебя понял — ты оказываешься кем-то другим, а мне не хватает… ничего не хватает!

Тони не выдерживает: смех бурлит у него внутри и идет горлом, вышибает слезы из глаз — он утирает их рукой и матерится, когда въезжает зазубренным ногтем прямо по веку. И сквозь смех спрашивает:

— Так что — получается, смысл был в том, что я просто слишком хорош?

Стив некоторое время безучастно наблюдает то, что наверняка считает издевательством. Или истерикой — Тони и сам не прочь бы понять. А потом пожимает плечами и отворачивается. Все еще смеясь, Тони поднимается на ноги, трет шею, исколотую сухой травой, и вынимает щепку из жестких светлых волос. Стив вздрагивает от неожиданности прикосновения и смотрит на него снизу вверх, и от этого взгляда смех утихает, сворачивается в комок, топорщится и колет в груди.

— Знаешь что, кэп, пойдем-ка отсюда, — говорит Тони серьезно. — А то с Хоукая станется утыкать нас дартсом, если мы не оценим кулинарные таланты миссис Бартон.

За порогом сарая их ждет окончательно взбесившееся солнце. Стив аккуратно закрывает щелястую дверь, и пока они идут к дому, их короткие густые тени скользят рядом по насквозь прогретой траве. У самого крыльца Стив мешкает. Тони, который уже почти вошел в дом, смотрит на него укоризненно и сбегает вниз по ступеням.

— После всего, что сегодня между нами было, я, конечно, должен был бы перенести тебя через порог на руках, как честный человек. Но, во-первых, это не мой дом, а во-вторых, я тебя все же не подниму. Хотя могу свистнуть сюда костюм, если хочешь. — Стив фыркает. Тони церемонно подает ему согнутую в локте руку: — Ну так что, сам пойдешь или будем развлекать спецагентят?

— А уж как все остальные-то порадуются! — Стив, улыбаясь, щурится от солнца. — Спасибо, Тони.

— Всегда рад помочь, капитан.

Позже Тони Старк часто вспоминает этот день — тихий и бесконечный, болезненно яркий, который ушел в ночное небо вместе с джетом и потерялся там среди облаков. Чаще, чем «Я буду скучать, Тони». Чаще, чем драку в лаборатории. Чаще, чем руку капитана на своей груди, холодок стеклянной стены, глухой от бешенства голос: «Никогда больше не делай ничего за моей спиной», — и выражение лица вошедшего в этот момент Бэннера. Чаще, чем речь, которую Стив толкнул им перед боем — насчет того, чтобы сделать все правильно и доказать себе, что они не монстры… кажется, у всех получилось, кроме него и Халка, так и пропавшего где-то в океане. Чаще, чем слова Фьюри — Тони и вправду повторяет их себе перед сном, пока они не истираются в труху о монотонный рокот волн, в которые день за днем падает и падает солнце.

В конце концов океан забирает все.

Пеппер уходит в день, которые случаются даже в Малибу — ветреный, пропитанный холодной липкой сыростью. На прощание она целует Тони в щеку и, когда он ободряюще улыбается ей, не отрывая пальцев от чертежей новой системы космической обороны, целует снова — теперь в губы, и смотрит так, будто чего-то ждет. Это мучительно, это даже хуже вчерашнего разговора, в котором было «я больше не могу» и «ты же сделал все, что мог». Слова разбивались, как волны о скалы, но этот взгляд прожигает насквозь, и Тони уже готов просить Пеппер остаться, готов обещать что угодно, и поверить, что сделает все, что обещал — когда она встает и уходит, и бешеный ритм «Neon Knights» заглушает звук ее шагов и отъезжающей машины за окном.

Вечером Тони долго выбирает, во что нырнуть — в бутылку или в МОРГ, и в конце концов предпочитает технологиям старый добрый односолодовый. Он, по крайней мере, никогда не подводит. А на глупые вопросы вытянутая бутылка Macallan молчит не хуже, чем виртуальная модель Говарда Старка.

Посреди очередной бессонной ночи Тони спускается в мастерскую и запускает программу. Дрожащие солнечные лучи падают на пол сквозь щели, из распахнутой настежь двери виден неровный зеленый ковер травы. Тысячи пылинок пляшут в горячем воздухе; Тони завороженно смотрит на них, касается пальцами, напряженно вслушивается в звук шагов за спиной.

— Тони?

Он хлопает ладонями по лучу и остается стоять посреди бетонных стен.

С этим чертовым МОРГом определенно надо что-то делать. В одиночестве беседовать с призраками — это намного хуже, чем пить одному. Надо подумать насчет компании.

Но подумать вдруг становится некогда. «Старк-Экспо» отстроен заново, и там срочно нуждаются в его окончательном мнении. Восстановительные работы в Заковии застопорились из-за объема работ, нехватки материалов и местного таможенного законодательства, которое в условиях хаоса действует с неумолимой патриотичностью. Стипендиальный фонд одномоментно присылает пять тысяч работ соискателей. На вопрос «какого черта» Тони получает свое же собственное письмо двухмесячной давности, в котором совершенно четко выражено пожелание просмотреть все идеи самостоятельно. Тони пытается сообразить, когда и в каком амоке эта мысль родилась в его голове, и не приходит абсолютно ни к чему, кроме теории заговора — однако Пеппер довольно прохладно сообщает ему, что не имеет к происходящему никакого отношения. Следующие четыре дня Тони безвылазно проводит в компании Пятницы, анализируя предложения молодежи по техническому улучшению мира.

На пятый он получает сообщение о том, что в Детройте взорвался завод «Старк Индастриз».

С Пеппер Тони связывается уже в воздухе, и в те полторы минуты, которые она не отвечает на звонок, пытается представить себе ее реакцию, если он вломится через окно на заседание Совета Директоров компании — кажется, именно там она сейчас должна быть. Наверняка. Совершенно точно. Хотя пока он долетит…

— Алло!

— Ты в порядке? — выдыхает Тони.

— Господи, конечно. Меня там не было!

— Ну, я подумал, будет вежливо поинтересоваться.

— Все хорошо, Тони, правда. Где ты?

— Лечу в Детройт.

Несколько секунд он слышит только треск пространства, связывающего их.

— Думаешь, это теракт?

— Думаю, это может быть все, что угодно. В любом случае — я сейчас там нужен.

Она издает нервный смешок — такой знакомый, что в груди тепло.

— Ты всегда где-то нужен. Будь осторожен.

И она первой кладет трубку. Тони летит ниже облаков на такой скорости, что дома, дороги и леса сливаются в одно серо-зеленое пятно, поверх которого Пятница раскладывает отчеты спасательных служб, расшифровки полицейских переговоров и множащиеся каждую минуту столбцы новостей. Когда через два часа он приземляется за линией оцепления, Пятница сообщает ему о звонке от Стива Роджерса.

— Тони, ты в порядке?

Молодой парень в полицейской форме и с респиратором, закрывающим пол-лица, несется к нему, размахивая руками. Тони успокаивающе машет в ответ.

— Все нормально, кэп. Меня там не было.

— Слава богу, — выдыхает Стив. — Я не знал. Только что прилетел. Хорошо хоть, газеты не объявили тебя мертвым, как в прошлый раз.

Его рубленое многословие просто убивает. Тони окидывает взглядом клубы дыма и пыли, за которыми с трудом угадываются остатки стен, слышатся вой сирен, крики и треск пламени, а Стив произносит:

— Чуть не спятил, пока дозвонился, — и прежде, чем Тони успевает хоть как-то отреагировать, спрашивает:

— Команда нужна?

— Думаю, нет. Вязать тут пока некого, а если понадобится, я справлюсь и один.

— Мистер Старк, вам нельзя сюда! — кричит полицейский, выпучивая и без того большие зеленые глаза. В сочетании с респиратором это выглядит забавно — парень похож на большую копчённую рыбу. Тони убирает лицевой щит и тут же закашливается — раскаленный воздух жжет горло, пепел оседает на языке.

— Тони, я прилечу. Часа через три буду на месте.

— Судя по времени, ты пешком идти собрался, — кое-как выговаривает Тони, снова о, и кладет железную руку на плечо рыбокопа: — Парень, успокойся. Ты же знаешь, кто я. Мой завод, мои правила, моя…

— Я в Малибу, Тони.

— … ответственность. Что?

— Сэр, у меня приказ!

— В Малибу, — повторяет Стив. — Не в Нью-Йорке. Я вызову джет, так будет быстрее. И будь осторожен, ладно?

Он отключается. Парень машет руками и объясняет что-то про начальство и воронку. Из-за серой пелены пожарные, похожие на огромных полосатых жуков, волокут носилки. Тони кажется, что сквозь монотонный вой бедняги с раздробленной рукой он слышит шипение падающей на раскаленную землю крови. Сердце начинает вползать в горло.

— Так, — говорит он спокойно. — Так. Ладно. Кто здесь босс?

3.

Начальник спасательной группы Джастин Ордсли, худой черный мужик с голосом иерихонской трубы, встречает Тони с радостью, близкой к осатанению, и сразу же начинает костерить мэрию, которая так и не удосужилась нормально укомплектовать городскую службу спасения. Тони приходится оборвать его тираду, чтобы выяснить, где он прямо сейчас может быть наиболее полезен. Ордсли коротко жмурит красные, воспаленные от дыма веки и машет рукой:

— А вы еще не поняли? Честно, мистер Старк, я бы сейчас вас приспособил сразу на все. У нас не хватает машин, чтобы вывозить раненых, не хватает людей и техники, чтобы тушить пожар, и мы понятия не имеем о картине в целом. Я даже не знаю, где был эпицентр взрыва! Я запросил помощи у штата, но они бросили абсолютно все силы на Гурон. Чертовы лесные пожары! Если у вас есть ресурсы…

Дальше Тони не слушает.

Во время переговоров с губернатором Снайдером ему удается вытащить двух человек из-под кучи перекрученной арматуры, засыпанной кусками бетона. Оба практически не дышат, и пока Тони волочет их по воздуху к машинам «скорой», он очень надеется, что у них нет никаких невидимых ему повреждений и железная хватка не убивает их прямо в эту минуту. Он так и говорит Рику, а заодно сетует на то, как быстро течет время, заканчиваются губернаторские сроки и проходит мирская слава. Тот раздраженно вздыхает:

— Ты же супергерой, Тони! Опрокинь какую-нибудь водонапорную башню, как в кино.

— Я бы с удовольствием! — Он пикирует с неба как раз вовремя, чтобы удержать падающую на пожарных стену. — Но тут нет башни.

— А эти твои Мстители? И почему ты говоришь со мной, а не с мэром?

— Потому что его здесь тоже нет! А спасательные операции Мстителей далеки от тушения пожаров. В основном все обстоит наоборот. — Тони с усилием толкает бетонную плиту в другую сторону, она рушится в гудящее пламя, и он едва успевает увернуться от падающей сверху стальной балки перекрытия. — Но ты подал мне хорошую идею. Рик, серьезно — здесь люди. Территория слишком большая. Та авиация, что сейчас работает на озере — ближайшее, до чего я могу дотянуться. После всех разговоров о спасении Детройта тебе не нужен вселенский скандал на тему того, как ты добил этот город.

— Иногда я хочу, чтобы он уже наконец-то умер, — бормочет губернатор. — Ладно, Тони, я попробую снять самолет с Гурона, хотя ты не представляешь, что там творится. Все беснующиеся зеленые будут на твоей совести.

— А на твоей не будет поджарившихся людей! — резко говорит Тони, выхватывая погрузчик с тремя вопящими рабочими из кольца огня, и вырубает связь. — Пятница! Что у нас с медиками?

— Фонд восстановления разворачивает дополнительный госпиталь. Брошенное здание концертного зала в трех кварталах отсюда.

— Какого черта концертный зал… — он быстро поворачивает заклинивший вентиль, ловит вырвавшийся из рук пожарных шланг и сует им обратно под благодарную ругань, — …делал в этом районе?

— Не знаю, босс, но он пригоден для размещения пострадавших.

— И главное близко… Сколько у нас раненых?

— Сейчас не менее четырехсот. Число растет за счет жертв удара взрывной волны.

— Радиус поражения?

— Десять километров. На связи капитан Роджерс.

Под ногами море огня и дыма, в которое с грохотом и скрежетом рушится будущее Детройта. Еще одно его изобретение, которое сработало не как надо.

— Соединяй. И сканируй территорию — может, где-то еще есть выжившее. Хотя…

— Тони, у меня на борту тридцать человек из «зеленых беретов» и нацгвардии. Армейские спасатели.

— … сомнительно. Роуди подсуетился?

— Ага. Классные ребята. Смотрят на меня, как на идиота.

— Я их понимаю. Я не понимаю, какого хера это не пришло в голову мне или мэру! Блядь!

— Следи за языком, Тони, — говорит капитан строго. — И откуда твоему мэру знать, что я идиот?

Эти попытки шутить совершенно выбивают из колеи. Тони стискивает кулак, глядя на проекции бывших цехов, где не светится ни одного зеленого пятна.

— Весь мир только и думает, что о тебе, Роджерс. Не играй в это, не твое амплуа. Я имел в виду, что никто не запросил помощи у армии! В любом случае, ты зря их сюда тащишь. Тут уже…

— Боюсь, что не зря, — вмешивается Пятница. — Два километра на юго-запад, обрушение двух многоэтажных домов, вероятное число пострадавших около пятисот сорока человек.

Тони закрывает глаза.

— Кэп, ты слышал?

— Да. Мы скоро будем на месте.

Стив отключается. К гулу огня примешивается какой-то новый звук; Тони так резко пробивает завесу дыма и пыли, что солнечный свет вызывает у него приступ удушья. Желтая угловатая туша Бомбардье-415 медленно ползет от горизонта навстречу, проминая крыльями облака.

— Ордсли?

— Слушаю!

— Сюда летит амфибия. Отводите ваших людей.

— У нас тут еще проблема!

— Знаю, да. Тоже взрыв?

— Понятия не имею, — мрачно говорит Ордсли. — Старые многоэтажки в гетто. Могли осесть от взрывной волны. Помогите мне вывести моих парней, я должен послать их туда. Можете?

Он может. Пока самолет наплывает на горящий завод, оставляя за собой мокрый хвост, Тони перетаскивает пожарных вместе с техникой к штабу. Крепкий черноусый парень блюет ему на ноги. Его напарник, совсем зеленый пацан, смотрит на Тони с восторгом и говорит, что обязательно сейчас взял бы автограф, если бы было на чем. Тони клятвенно обещает после всего наведаться в часть и выдать ему полный комплект сувенирной продукции Старка — как особому фанату. Вой сирен глушит маты Ордсли, который разговаривает по телефону с кем-то, кого называет «сэр». Машина «скорой» буксует в провалившемся асфальте; он поднимает ее одной рукой и выталкивает на дорогу. У выщербленной кирпичной стены рядком лежат трупы, часть из них в черных мешках, часть ничем не прикрыта. У женщины с обугленными руками почти нетронутое лицо — резкое, будто вырезанное из дерева, слева висит клок седых волос. Тони подходит ближе и осторожно закрывает ей глаза. Позади рвется, исходит паром и пеплом огненный ад.

— Я просил мэра связаться с Национальной гвардией, — устало басит Ордсли.

— Это уже не нужно, — отвечает Тони и в двух словах объясняет ему ситуацию.

У Ордсли такое лицо, как будто он увидел сошествие Христа с небес: глубокое недоверие и столь же глубокое облегчение от того, что его наконец-то избавят от попыток в одиночку постигать смысл происходящего поминутно бардака.

— Тут толпа репортеров, — говорит он. — Мэр в пути — ездил в отпуск с семьей. А вице-мэр слег с инфарктом. Хорошо хоть, приехал губернатор — иначе пришлось бы самому разговаривать с этими гиенами, а это не самая сильная моя сторона. Ненавижу прессу! Они уже решили, что это теракт. Мудак Гриви из «Детройт Ньюс» пролез сюда и спрашивал, есть ли угроза ядерного взрыва! Эти идиоты поднимут панику, а тут и так…

— Угрозы нет, — успокаивающе говорит Тони. — Когда мы строили этот завод, предполагали возможность любой катастрофы. Реактор под землей, хорошо защищен.

— Да знаю я! Я же ходил на все ваши презентации перед строительством! Но люди… — Ордсли безнадежно машет рукой. — Им просто страшно, мистер Старк, и они ничего не будут слушать. Они и тогда не очень хотели.

Это правда. «Старк Индастриз» потратила год, чтобы преодолеть сопротивление жителей Детройта, и прежде чем завод дал работу хоть одному человеку, он озолотил местных журналистов. Ордсли прав — паника предсказуема. Истерика тоже. Но Пеппер разберется с этим, она умница, а у него сейчас куча других дел. Ордсли, будто услышав его мысли, тяжело вздыхает и возвращается в бело-синий фургон передвижного штаба — изрядно потрепанный, с разномастными ручками на дверях. Тони качает головой.

— Пятница, подготовь данные по состоянию спасательных служб и полиции города. Дашь мне почитать перед сном.

— Хорошо, я постараюсь не упустить момент, когда вы, наконец, соберетесь поспать.

— Ого, что я слышу! — Он взмывает вверх. — Вы с Джарвисом случайно не родственники?

— По отцу, босс.

Тони фыркает:

— Почему-то все мои детки ни грамма не уважают папочку. Чем вызвано обрушение домов?

— Точных данных пока нет, босс.

Он на месте через восемь с половиной минут: дорога, ведущая к месту новой катастрофы, намертво заблокирована пробкой, и Тони приходится расталкивать автомобили, освобождая проезд для медиков и пожарных. Первое, что он видит — сизого от пыли старика, который бредет, приволакивая ногу. Взгляд абсолютно пуст, изо рта тянется ниточка кровавой слюны. Тони осторожно перехватывает его и на руках по воздуху переносит к подъезжающей машине скорой. Он летит низко, но где-то на полпути старик оживает и начинает страшно вопить и биться. Тони кусает губы — в виски резко вкручивается боль, руки дрожат, а дышать почти невозможно. Сдавая беднягу врачам буквально с рук на руки, он близок к тому, чтобы попросить что-нибудь для себя — но в итоге снимается с места со скоростью пули и возвращается назад, в клубы пыли, истошные крики и вой сирен, и дальше все сливается в сплошное серое пятно.

Это не как в Афганистане, и не как в Заковии, и не как в каждом из сотен мест, куда заносило Железного Человека, одного или в компании. Здесь нет нужды уворачиваться от выстрелов или взрывающихся солдат, и ничего уже нельзя остановить. Все уже остановлено, неподвижно, кончено. Тони поднимает бетонные плиты и вырезает стальную арматуру, разбрасывает кирпичи, полностью завалившие вход. Он просит Пятницу соединить его со всеми каналами, по которым ведут переговоры спасатели, передает данные о живых со сканеров и мечется от одного безнадеги к другой, пытаясь сделать что-то там, где не справляются остальные. Иногда получается. Иногда нет. Он вытаскивает из-под завалов огромную черную женщину, которая совершенно здорова, только напугана до чертиков и не может сама выбраться из узкой щели раскопа. Молодого парня со страшной рваной раной на спине, покрытой явно бандитскими татуировками. Старую собаку, которая воет на трупе своей хозяйки и пытается прокусить рукав железного костюма. Как раз в этот момент на связь выходит Роджерс, и чтобы его услышать, Тони приходится отключить подачу внешнего звука, от которого сухо в горле и разрывается голова. Тон у капитана усталый и деловой: он на месте, он работает, один из парней предложил приспособить джет для транспортировки тяжелораненых, и он посадил его за штурвал. Тони коротко мычит в ответ, опускает собаку на землю, она садится и воет, воет, вытягиваясь в струну и дергая тощей седой шеей в залысинах.

— Тони, как ты?

— В порядке, — отвечает Тони и прерывает связь: Пятница показывает ему шесть зеленых пятен на мониторе, а кто-то из спасателей кричит, что уцелевшее перекрытие неустойчиво и вот-вот обвалится.

Оно обваливается — и Тони едва успевает выхватить из-под него того мужика, которого только что слышал в динамике, а потом они вместе раскапывают груду битого камня. Тони все время кажется, что он слышит чей-то плач, а Джо Лазински агрессивно шевелит на это своими черными жидкими усами и утверждает, что ничего подобного не происходит. Потолочная плита рухнула под углом к устоявшей стене, разделив пополам комнату. Среди обломков мебели спиной вверх валяется огромный медведь с вылезшей набивкой, рядом — неподвижное маленькое тело. Тони дергается вперед, но Лазински быстро оттесняет его в сторону, аккуратно ощупывает ребенка.

— Она жива, — говорит Тони. — Сканеры…

Зеленое пятно гаснет, и его голос обрывается. Лазински качает головой:

— Не успели.

Он поднимает тело — девочка, лет десяти, наверное, а может больше, а может меньше, что Тони в этом понимает — осторожно протискивается к выходу. Тони очень хочется рвануть на себя стену, разметать все эти хреновы обломки по округе. Вместо этого он протягивает руки, принимает ношу Лазински и так и стоит, глядя в застывшее зеленоватое лицо.

— Время смерти — около десяти минут назад, — говорит Пятница негромко. — Тело не остыло до температуры, которую сканеры…

— Замолчи, — хрипит Тони.

Лазински выбирается наружу, трясет головой. Потом поднимает голову, вглядываясь в мутное небо.

— Вечер уже. Кажется. Нихрена не видно. У вас что, первый раз такое, мистер Старк?

Тони качает головой. Надо бы снять лицевой щит. Так было бы вежливо. Лазински вздыхает и забирает девочку из его рук.

— Даже бог не везде успевает, — говорит он мрачно. — Спустите-ка нас вниз.

Вместе они вытаскивают из-под завалов еще десять человек. Восемь из них живы. Трое умирают, не доехав до госпиталя. Ночь опускается незаметно — кажется, будто солнечный свет просто обессилел и перестал просачиваться через пыльную взвесь и низкие облака. Лазински, который так и держится рядом, куда-то исчезает, а потом возвращается со стаканом теплого кофе и пончиком. Тони жует, не чувствуя вкуса. Пеппер рассказывает ему, как прошла пресс-конференция, что на месте пожара работает ФБР и что предварительные результаты по причинам взрыва завода будут к утру — как и по обрушению домов. Он слушает, глядя в спину Лазински, который устало бредет к палатке для отдыха, и думает, что забыл сказать ему спасибо.

— Как только будут результаты, сразу отправь мне.

— Конечно, — отвечает Пеппер устало. — Думаешь, теракт?

— Я видел воронку, прямо над реактором. Это третий сборочный, там просто нечему было взорваться.

— Хорошо.

— Ничего хорошего, — отвечает Тони резко, — если какой-то идиот проносит бомбу на мой завод и убивает людей, то это проблема моей службы безопасности! Моя проблема!

— Нет, Тони. Это моя проблема. Я глава Совета Директоров, помнишь? Это моя работа, а ты всего лишь… владелец.

Последнее слово Пеппер чуть ли не выплевывает, в ее голосе звенит сталь. Тони издает хриплый смешок и садится на обломок стены, торчащий из груды битого бетона и кирпича:

— Давай сперва выясним, что там случилось, а потом ты будешь себя винить, о’кей?

— И кто это говорит!

— Эксперт. Никто лучше меня не знает, как игнорировать ответственность, помнишь?

— Это было сто лет назад. Если вообще было. Прекрати играть в это, Тони, — говорит Пеппер тихо и отключается.

К трем часам ночи все кончено. Тони дважды сканирует развалины, прежде чем сказать Ордсли, что выживших больше нет. Внизу, в темной пропасти, копошатся тени, пульсируют красным и синим огни мигалок, тянутся широкие лучи прожекторов и фонарей. Он зависает, застывает в воздухе, глядя на измученных людей в оскале руин, и его охватывает уже привычное ощущение лихорадки, мучительной внутренней тряски, которая не объясняется ни выбросом адреналина, ни голодом, ни усталостью. Только голосом океана.

— Данные по спасательным службам готовы, босс. Надеюсь, вы воспользуетесь ими в ближайшие полчаса. Жизненные показатели…

— Не будь занудой, отключу. Любой номер в отеле. И свяжись с капитаном Роджерсом.

— Телефон капитана не отвечает. Найти его по другим каналам?

Тони думает достаточно долго, отгоняя от себя непрошеную и совершенно идиотскую картину: Стив, передавленный пополам бетонной плитой, с кровью, текущей изо рта… бред, этого парня не убило падение самолета во льды Арктики и армия инопланетян, какого черта с ним может случиться, а если бы случилось — поднялся бы страшный шум, который точно нельзя было бы пропустить…

— Не надо, я сам разберусь.

Он медленно опускается вниз, на огромную кучу мусора, из которой торчит зазубренная стена. Уровень второго этажа; дом разворочен, вскрыт, ветер гуляет в кишках внутренних переходов, хлопает куском линолеума, который свисает вниз из пролома, как огромный язык. Тони убирает лицевой щит и смотрит внутрь искорёженной мертвой тьмы, забитой обломками, слушая как бьется и бьется в голове ночной океан.

— Ста-а-арк…

Он медленно поворачивается. Существо стоит почти вплотную — сгорбленное, едва достающее ему до груди — и смотрит на него внимательно налитыми кровью глазами. Тони пытается выговорить хоть слово, но оно застревает в горле, столкнувшись с сердцем, перекрывает дыхание, как пробка. Короткие толстые пальцы в черной перчатке ложатся на реактор, выстукивают по нему что-то, похожее на марш. Существо поднимает голову, тянет шею вверх, скалится острыми зубами. Его смех похож на воронье карканье, шепот оседающего песка, скрип ржавого железа.

— Зачем ты их всех убил? — спрашивает существо, и смеется, смеется. Луч гуляющего прожектора вырезает из темноты неестественно белое лицо, кроваво-красный край острого колпака. — Это весело? Весело убивать, Ста-а-а-арк…

В ушах гудит скрипучий прибой, из-за которого едва пробивается женский голос. Тони, почти парализованный ужасом, делает шаг назад, поскальзываясь на камне, падает на колено. Существо смотрит на него изучающе, глаза навыкате поблескивают во тьме. Потом поворачивается и ковыляет прочь. Тони хватает ртом воздух и никак не может поймать, внутри разбухает, разрастается что-то тяжелое, будто кусок бетона, ломает ребра, крушит легкие… Кто-то кричит. Вздергивает вверх, ощупывает голову, смотрит в лицо, обхватив ладонями.

— Дыши! Дыши, сукин ты сын!

Воздух рекой вливается внутрь, расталкивает, раскачивает, сносит каменную тяжесть. Тони, не устояв на ногах, ничком падает прямо на Стива Роджерса. Тот подхватывает, и броня превращает его движение в далекий гул, отдающийся в костях.

— Все, все хорошо, Тони, все нормально. Нормально. Ну. Все. Все.

Он держит намертво — одна рука поперек тела, другая обнимает затылок, неподвижно, крепко. Тони дышит, часто, со всхлипами — потом, каменной пылью, дымом, теплом.

— Тони, посмотри на меня. — Стив осторожно пытается оторвать его от себя. Тони зажмуривается, мотает головой. Тогда ладонь на затылке исчезает, и он стонет от мгновенно нахлынувшего холода и почти животного страха, но Стив не отпускает, не пропадает — прижимает крепче и неуверенно гладит по голове.

— Тони, все хорошо, все хорошо, посмотри на меня, я тут, с тобой, видишь?

Он не хочет видеть. Хочет просто стоять в темноте, чувствовать железную хватку сквозь броню и дышать, дышать, дышать… ладонь Стива скользит по волосам, вверх и вниз, монотонно, тихо, согревает, успокаивает. Теперь можно и вправду открыть глаза, отодвинуться, но Тони не может. Не хочет. Веки такие тяжелые, что не поднять, но язык еще ворочается, так что он спрашивает:

— Почему ты не отвечал? — и это выходит так по-детски, что во рту липко.

— Сел телефон, — глухо отвечает Стив, прижимается щекой к макушке, и Тони окатывает волной теплого покоя.

— А как нашел?

Стив издает короткий смешок.

— Ты же висишь в небе, Старк. И светишься.

И вправду. Тони глубоко вздыхает, думая о том, что хорошего понемногу.

— Пятница, — бормочет он, — Пятница, ты…

Тепло.

4.

Тони просыпается от света, бьющего в глаза. Морщась, он пытается повернуться, шипит от боли в затекшей шее и тянет на голову тонкое одеяло. Бок прохватывает холодным сквозняком. Тони жмурится, вслушиваясь: шум двигателей, голоса, шаги — все совсем недалеко. Одеяло пахнет дымом и пылью, и еще антисептиком. Явно не запах гостиницы. Тони открывает глаза и, жмурясь, садится.

Палатка закрыта только на треть. Ветер лениво шуршит краем о землю, желтое пыльное солнце лежит на обвалившейся куче оранжевых одеял. У дальней стены валяется забытый кем-то фонарь. Тони мнет шею и тупо смотрит на свою ногу в черном носке, которая пяткой упирается прямо в жизнерадостную мягкую кучу, на серый рукав футболки. Костюм. Как он тут оказался и где костюм? В голове прозрачно и тихо; Тони трет лицо руками, пока из сонной глубины медленно всплывает вчерашнее — истерика, Стив, острозубый уродец… некоторое время он пытается определить, что из всего этого хуже и наименее совместимо с реальностью, но в конце концов трясет головой и снова смотрит на свою ногу.

— Пятница? — говорит он неуверенно и трогает пальцем ухо.

Там, разумеется, пусто: сложно не заметить коммуникатор, если он есть. Тони протягивает руку, растопыривает пальцы. Тишина. Он встает, тянется, поводит затекшими плечами. И, решительно дернув молнию на палатке, выходит босиком наружу.

Холодный ветер треплет полосатую ленту ограждения. Пустырь пронизан солнечным светом, и изломанные, острые очертания руин в пятнадцати шагах проступают из него с болезненной четкостью. Возле них уже бродят люди в полицейской форме и строгих костюмах. Земля в корке расколотого асфальта леденит ноги, и Тони поджимает пальцы и растирает предплечья, когда за спиной раздается знакомый голос:

— Ты проснулся.

— Это очевидно, — бурчит он, поворачиваясь к Стиву. Тот выглядит как обычно — то есть как статуя греческого бога в джинсах и потертой кожаной куртке, разве что волосы пропитаны потом да на шее виден полустертый след сажи. — Где мой костюм, как ты меня из него вынул и как я здесь оказался?

— Я тебя не вынимал. Ты что-то пробормотал, костюм раскрылся, и ты из него выпал.

Выпал. Как дохлая устрица. Вид у Стива смущенный, и это не обнадеживает; Тони вспоминает, как стоял на куче мусора, как капитан прижимал его к себе, и болезненно морщится, уже зная, что сейчас услышит.

— Сперва я подумал, что ты без сознания, а потом оказалось, что ты спишь. Так что я просто взял тебя на руки и принес в нашу палатку, к ребятам, которых отправил Роуди. — Тони, кажется, совсем перестает контролировать выражение лица, потому что Стив перестает спотыкаться, бронзовеет на глазах и заявляет:
— Успокойся, они солдаты и все поняли правильно. Вынести на руках раненого — это нормально!

Тони пытается понять, что ему делать, смеяться или плакать — и не приходит ни к каким выводам.

— Я надеюсь, никто не снял это на телефон и не продал какому-нибудь таблоиду, — говорит он в конце концов, переступая ногами и потирая ступню о лодыжку. — Тогда твоя репутация изрядно пошатнется, кэп.

Лицо Стива окончательно приобретает чеканный вид — хоть сейчас на монеты.

— Вот что я тебе скажу, — начинает он, смеривая Тони взглядом протестантской вдовы, и вдруг спотыкается, моргает, приподнимая брови: — Ты что, босой?!

Нет, это уже ни в какие ворота.

— Да, кэп, я босой, я, нахрен, замерз, и где мой чертов костюм?!

— Обратно в палатку. Быстро.

Это сказано таким тоном, что поневоле хочется опустить глаза, но черта с два Тони станет это делать. Черта с два он станет…

— Быстро, — повторяет Стив. — Иначе я тебя туда внесу. На глазах вон у тех парней.

Он кивает в сторону развалин, где несколько полицейских и рыжая женщина в костюме и синих перчатках, кажется, и вправду с интересом посматривают в их сторону.

— Там не только парни, — замечает Тони. — Тебе пора бросить свою замшелую манеру речи, кэп — что сказала бы на это агент Романова?

Стив делает шаг к нему. Тони быстро выбрасывает вперед руки, разворачивается и лезет обратно в палатку, где немедленно забирается ногами на груду оранжевых одеял и только собирается сказать: «Ну что, доволен?» — как поскальзывается, теряет опору и почти падает. Почти. Потому что его, как вчера, перехватывают поперек спины и держат — намертво.

От Стива разит потом — простой, земной, почти отвратительный запах. Тяжелые ладони лежат на спине неподвижно, почти страшно. Полоса сажи на светлой коже отливает перламутром. Тони изо всех сил старается удержаться, не ткнуться носом, не прижаться губами… Бесполезно. Стив вздрагивает, ахает, кладет ладонь на затылок Тони и второй рукой гладит спину — кончиками пальцев, едва касаясь. И не делает больше ничего. Тони ласкает губами, вылизывает: солоно, терпко, почти неприятно — до тошноты, до головокружения. Стив стоит, как истукан, дышит прерывисто и все скользит, скользит пальцами по спине — Тони хочется стонать, хочется зажмуриться, хочется вырваться из этих сильных и робких рук. Он прижимается крепче и, морщась, как от боли, поднимает голову. Глаза у Стива зажмурены, губы приоткрыты, а лицо красное и беспомощное.

— У тебя стоит, кэп, ты в курсе? — интересуется Тони осипшим голосом.

Стив отмирает и наклоняется, не открывая глаз, на голос. Промахивается, попадает губами по щеке — влажное тепло, осторожный язык, Тони все-таки стонет, поворачивает голову, ловит губами губы, дыхание, ответный хриплый стон — и поцелуй, медленный и требовательный, оказывается неожиданно хорош. А потом Стив отстраняется, и у него вид человека, который только что проснулся и мучительно пытается сообразить, куда его занесло.

— Да ты просто сюрприз. Если окажется, что ты все-таки умеешь курить травку, я уже не удивлюсь, — говорит Тони, чтобы что-нибудь сказать.

Стив моргает. Его взгляд темный, пьяный, зыбкий, и Тони захлебывается им, и они так и стоят, глядя друг другу в глаза, пока Стив не произносит:

— Это не… Я не…

Он замолкает. Широкие плечи под ладонями Тони кажутся каменными — ни сдвинуть, ни удержать. Тони усмехается.

— Не позорься, кэп. Тебя что, не учили, что джентльмен за такие вещи не извиняется?

— Я и не собирался, — говорит Стив с трудом. — Просто… я не хотел, чтобы тебе было… я не думал, что ты серьезно хочешь.

Несколько секунд он с недоверием смотрит в это открытое, идиотски прекрасное лицо.

— Я хочу, Стив. Всегда хотел. Разве это было непонятно?

Стив качает головой. Тони с тяжелым вздохом утыкается лбом ему в грудь.

— Я и подумать не мог, — бормочет капитан и прижимается губами к волосам. От его дыхания Тони прошибает ознобом. — Мне казалось… ты не делал ничего особенного. В смысле — для тебя.

— Ты, кстати, тоже, — с нервным смешком отвечает Тони. — Раз уж у нас тут утро откровений — колись, кэп. Когда?

— Понятия не имею.

— Не можешь вспомнить момент, когда у тебя впервые встало на другого мужика? Черт, даже я помню! Но для тебя наверняка был тот еще шок, так что подавление…

Стив берет его лицо в ладони, заставляет поднять голову, и слова застревают в горле — от почти отчаянного взгляда серых глаз.

— Это я как раз помню, Тони, — говорит Стив очень ровным тоном. — Я не знаю, когда я влюбился.

Это перебор, совершенно точно. Нельзя выдержать. Тони непроизвольно дергается назад. Стив опускает руки, усмехается, гаснет.

— Извини, не удержался. Чертова старомодность.

— Да нет, ничего. — Тони трет лоб ладонью. — Просто меня, знаешь ли, учили, что нельзя получить все сразу.

— Меня тоже, — отвечает Стив, и в нем, кажется, снова зажгли фонарь — бумажный китайский фонарь с зыбким огоньком, который сам не верит, что горит посреди ветра и густых облаков. Тони запускает пальцы ему в волосы, притягивает к себе:

— Врали, сволочи.

И Стив снова хорош в поцелуе — растерянном, ласковом, жарком. Тони плывет и качается от сдержанной жадности губ, от мягких толчков языка, колкого тепла, берет все, что дают, отдает, что может — и этого мало, так мало… И до ужаса похоже на сон.

— Это похоже на какую-то чертову мелодраму, — говорит он, отстраняясь и снова утыкаясь лбом в широкую грудь. — Только в мелодрамах ни у кого не трещат яйца. А может, и трещат — но треск заглушается музыкой Ханса Циммера.

— И никто не мерзнет, — со смешком отвечает Стив. Тони переводит дыхание.

— Да, хреново быть супергероями Земли. Самое время раздеваться, а придется спрашивать, куда ты дел мой костюм.

— В соседней палатке, где я спал.

— Ты спал в обнимку с моим костюмом! Да ты фетишист, кэп, я восхищен.

— Не в обнимку, а у ног, — строго поправляет Стив, и у Тони почему-то пропадает дар речи. — Лежа эта штука занимает слишком много места. И кстати — кое-как притащил. Никогда не думал, что твоя броня такая тяжелая.

— Разумеется — если ворочать оборудование под мышкой! — бурчит Тони. — Но можешь совершить свой подвиг еще раз — и я сейчас костюм имею в виду, а не меня!

— Между прочим, ты легче, — замечает Стив. И выглядит серьезным. Абсолютно. Тони вдруг снова прохватывает ознобом то ли от сквозняка, змеящегося по ногам, то ли от абсолютного спокойствия в голосе Капитана.

— Интересные расчеты — для человека, свалившегося из времен, когда за это сажали на двадцать лет.

— И иногда вешали, — отвечает Стив все так же спокойно. — Я изучал вопрос, пока… пока думал.

— Надеюсь, современность ты изучил так же хорошо?

— Вполне. И сделаю, как ты захочешь.

— Почему я? — интересуется Тони.

— Ну, я же не миллионер, плейбой и филантроп, — усмехается Стив. — У меня не будет проблем с газетчиками.

Тони качает головой.

— Вообще-то будут. Ты национальный символ. Черт, Стив, ты хоть понимаешь… хотя нихрена ты не понимаешь, но я попробую тебе объяснить после того, как наконец-то влезу в костюм и облегчусь.

Протестантская вдова поджимает губы. Тони хочется тронуть эти губы пальцем, провести по ним языком, стирая напряжение, хочется ощутить тяжелую руку на пояснице и невесомое поглаживание… ветер хлопает тяжелой тканью палатки, как парусом, скребет краями по земле, ползет и ползет внутрь, принося запах гари и пыли, городского утра и беды. Стив протягивает руку, гладит большим пальцем по щеке — так, что Тони, кажется, не успевает скрыть реакции, и какое-то время они так и стоят, отражаясь друг в друге, как в зеркале. А потом Стив все-таки отводит взгляд и выходит наружу.

Тони с глубоким вздохом опускается на пол, прямо в эпицентр оранжевого противошока. Во рту все еще привкус чужого пота, кожа, расцарапанная чужой щетиной, горит — и значит, все, что случилось, реально, хотя и совершенно невозможно. «Изучал вопрос»! Сколько — месяц, три, год? У Тони есть только несколько минут, и вряд ли этого достаточно, чтобы… чтобы что?

«Когда я влюбился».

О господи. Блядь. Тони трет руками лицо и предплечья, пытаясь справиться с приступом паники. Он должен быть счастлив. И он счастлив. Да. Точно. Только… Только что?

— Ерунда, — бормочет Тони и качает головой. — Бред какой-то.

Вход в палатку вспухает и расходится, и оттуда показывается красная с золотом голова, потом плечи, потом рука Стива, который тащит броню подмышкой, потом сам Стив, и вид у него донельзя обычный — до тех пор, пока он не ставит костюм перед Тони и не протягивает руку, предлагая подняться. В горячей, шальной нежности его глаз можно утонуть. Тони отводит взгляд, цепляется за запястье, выныривает из кучи одеял и спрашивает:

— А коммуникатор?

Стив лезет за пазуху, осторожно вынимает широкий вкладыш. Тони быстро оглядывает его на предмет повреждений и, ничего не обнаружив, сует в ухо.

— Пятница!

— Доброе утро, босс, — отвечает ИскИн, вызывая у Тони облегченный вздох.

— Какого черта вчера было?

— Перечислить все события вчерашнего дня?

— Нет, только то, что случилось в последние двадцать минут, пока я был в костюме!

— Вы не смогли связаться с капитаном Роджерсом и спустились вниз. Затем произошла беседа с неизвестным, результатом которой стала паническая атака.

Тони косится на Стива, который стоит с непонимающим и обеспокоенным видом, морщится и переключается на громкую связь.

— Хороша беседа… Мы можем выяснить, кто этот неизвестный?

— Вероятнее всего да, босс. Запустить анализ записей с мониторов?

— О чем мы говорим? — хмурясь, спрашивает Стив.

— Хороший вопрос. Ты вчера никого не видел, когда шел ко мне?

Стив качает головой:

— Кажется, нет. Я увидел тебя в небе, потом ты спустился. Я окликнул, ты не услышал. Тогда я полез к тебе и смотрел в основном под ноги. А когда добрался… Значит, кто-то напугал тебя?

— Хреново звучит, но да… Пятница, подожди с записями. Почему костюм отключился?

— Протокол безопасности: в случае критического снижения жизненных показателей доставить вас туда, где вы можете получить помощь. Пункты и случаи экстренного реагирования перечислены. Я доставила вас капитану Роджерсу.

— Доставила она, — бормочет Тони и косится на Стива.

— Передала с рук на руки, все правильно. — Стив улыбается одними губами. — Значит, то, что я вчера видел, с тобой не впервые.

Это явно не вопрос, так что Тони не находит нужным отвечать. Он протягивает руку вперед — но костюм остается закрытым.

— Пятница, какого черта?!

— Простите, босс, один из датчиков поврежден, сигнал не распознаю. Необходима голосовая активация.

— Проект Альтрон.

Реактор вспыхивает. Броня расступается, охватывает руки и ноги, почти беззвучно ложится на плечи привычной тяжестью, и пока Тони запечатывается в костюм, лицо Стива становится почти отрешенным.

— Что такое? — нервно спрашивает Тони.

— Почему я не знал про твои приступы?

Тони пожимает плечами:

— Потому что я тебе не сказал, вероятно. Серьезно, кэп — у нас будет еще море времени на игру в вопросы и ответы. Может, даже на раздевание, чтобы никто не остался в обиде. Терпеть не могу проигрывать.

— Я знаю.

— А, ну да, ты-то читал мое досье.

— Твое досье надо сжечь к чертовой матери, — бросает Стив резко и выходит из палатки. Тони, наверное, с минуту пялится на кусок улицы, взрезанной палаточной молнией, и потом идет следом.

Там холодно и людно — и мысль, что все это время они с Роджерсом были со всех сторон окружены, почему-то ошарашивает. В голове шумит — то ли от голода, то ли от ветра, который мечется от одной разрушенной стены к другой, временами увязая в серой бетонной пыли. Очень хочется подняться вверх — но впереди маячит спина Стива, и Тони идет следом, как по фарватеру, через руины и чужие взгляды.

— Пятница, обзор новостных сюжетов по словам «Детройт» и «Старк Индастриз».

— Выполняю. Провести анализ?

Тони оглядывает множащиеся столбцы.

— Да. Добавь сводки спасательных служб и полиции. Число пострадавших, число погибших, основные версии. И отчет Фонда восстановления.

— Минуту, босс.

Это занимает больше минуты, и Тони так сосредоточен на результате, что с маху налетает на Стива, который, оказывается, остановился. Тони смотрит по сторонам:

— Непохоже, что мы пришли.

— Нет, но тут недалеко. Я просто решил тебя подождать. У тебя есть какие-то идеи насчет того, что случилось?

— Ни одной. Но с заводом — не несчастный случай. Там, где был эпицентр взрыва, нечему было взорваться. Зато это в максимальной близости от реактора, который питал производство.

— Твоя чистая энергия, — хмурится Стив. — Ты уверен, что…

Тони раздраженно хмыкает.

— Уверен, потому что, во-первых, при проектировании предусматривал такой вариант. Во-вторых, если бы взорвался мой реактор, мы бы с тобой стояли сейчас посреди пустыни, и даже ты не мог бы дышать и тем более сверкать глазами. Пятница, что у нас там?

— Заканчиваю, босс.

— Быстрее, у нас цейтнот. Капитан Америка жаждет знать всю правду. — Стив морщится, и Тони, покосившись на него, добавляет: — Я, в общем, тоже.

— Я не имел в виду, что ты в чем-то виноват, если тебе интересно, — говорит Стив.

— Разумеется. Куда мы идем, кстати?

— К мистеру Ордсли. Он хотел поговорить, когда ты проснешься. — Стив усмехается. — Отличный мужик. Только глянул вчера на меня — и сразу стал отдавать приказы. Я даже подумал, что ты передал нас ему в распоряжение.

— Нет, я только сказал, что вы на подходе. Меня он тоже быстро пристроил к делу.

— Никогда не думал, что полностью положусь на приказы гражданского, — Стив задумчиво оглядывает полупустую улицу. Сквозь валяющийся под ногами кусок стеклопакета просвечивает пожухлая трава и кажется слишком яркой по контрасту с пыльными служебными машинами, припаркованными неподалеку. — Но он явно понимал тут больше меня. И ребята Роуди, кстати, тоже. Так что я вчера только и делал, что слушался младших по званию.

— И возрасту, — не удержавшись, замечает Тони и снова едва не шарахается от взгляда капитана — открытого, теплого, насмешливо-нежного.

— Тебе когда-нибудь надоест? — интересуется Стив.

— Не надейся.

— Действительно, о чем это я. Так что Пятница?

Пятница давно ждет, когда босс закончит обсуждать дела с капитаном Роджерсом, чтобы сообщить малоутешительные новости. Сто шестьдесят четыре погибших и около семисот раненых. Ущерб городскому бюджету перевалил за триста миллионов с учетом недополученных налогов, ущерб «Старк Индастриз» пока не оценен, однако репутационные потери чудовищны — хотя существует вероятность некоторого их уменьшения с учетом личной роли Тони Старка в ликвидации последствий катастрофы, о чем не написал только ленивый. Пресс-служба компании уже раскручивает эту тему, а также факт участия в спасательных работах Капитана Америка, и запрашивает согласования на текст совместного заявления. Тони быстро просматривает его и морщится от профессиональной проникновенности фраз.

— Пятница, зачитай текст капитану.

— Не надо, — Стив поднимает обе руки. — Думаю, это еще одна вещь, в которой я понимаю меньше гражданских. Считай, что я все видел и подписался.

— Кто ты и куда девал Стива Роджерса?

Стив пожимает плечами с таким видом, будто слова излишни. Может, и вправду так. Пятница отправляет заверенный текст обратно, разворачивает данные сканирования территории завода — и Тони долго молчит, глядя на проекционные модели версий взрыва.

— Я так понимаю по твоему лицу, что все плохо, — замечает Стив.

Тони убирает с лица броню, тянется потереть виски. Стив перехватывает его руку на полпути, и Тони с недоумением смотрит на свои железные пальцы, прежде чем соображает снять перчатки.

— Ничего хорошего. Бомбы стояли по всему заводу, самая мощная — прямо над реактором, силенок, конечно, ей бы не хватило, но… выглядит так, как будто кто-то хотел не только взорвать завод.

— Но и нанести как можно больший ущерб, — задумчиво произносит Стив. — Кто-то очень зол на тебя.

— Тогда какого хрена он не пришел за мной?! При чем тут этот город, все эти люди?!

— Чш-шш. — Стив быстро сжимает его руку. — Может, он и приходил. Вчера. И я его спугнул.

Он выглядит обеспокоенным. И он зол — так, как умеет только Капитан. Его бешенство непроницаемо, как каменная стена, но Тони почти физически чувствует этот гнев — возможно, потому, что сам еле сдерживается, чтобы не шарахнуть из репульсоров в остатки дома справа, разнося в пыль куски бетона. Нельзя. Люди в костюмах и униформе бродят среди развалин, перекликаются, говорят по телефонам и рациям — он почти слышит в ушах их голоса и голоса на том конце связи, их шаги, их дыхание, шорох океана… Стив так стискивает запястье, что оно вот-вот треснет, и это приводит Тони в себя.

— Знаешь что, кэп, иди-ка ты по своим делам, — говорит он и почти выдёргивает руку из стальных пальцев.

Алая броня облегает мгновенно, холодит кожу. Стив поднимает брови: кажется, теперь он не только зол, но еще и обижен, и у Тони дергается сердце — так хочется сейчас послать все к черту, найти номер в отеле, вымыться, затащить Стива в кровать, накрыться одеялом с головой и в этой теплой темноте просто притиснуться к нему всем телом. Нельзя.

— Кэп, я серьезно. Ордсли я найду и сам, заодно поговорю с Пеппер, свяжусь с парой-тройкой хороших знакомых. А тебе наверняка тоже есть чем заняться.

— Вообще-то да, — нехотя отвечает Стив. — Мы тут вроде как больше не нужны, так что надо отправить домой тех, кого я сюда привез. И предупредить Романову, что задержусь, так что тренировки команды придется вести ей. Мне ведь нужно задержаться?

Он спрашивает так по-командирски равнодушно, так наивно, что у Тони не может удержаться — улыбается, согревается, ловя ответную улыбку.

— Конечно, нужно, кэп. Будешь моим личным телохранителем — а то хрен его знает, куда Пятница уронит меня в следующий раз!

— Будем надеяться, до следующего раза не дойдет, — говорит Стив, и они снова стоят и смотрят друг на друга, как будто вокруг нет ничего, кроме ветра. Потом Тони все-таки опускает лицевой щиток и резко взмывает в небо.

— Пятница, номер в отеле забронирован?

— Да, босс. И оплачен.

— Черт с ним. Отмени, найди два смежных, отправь адрес капитану Роджерсу, пусть знает, куда ему деваться, когда закончит с делами. И дай мне местонахождение Джастина Ордсли.

— Около полумили влево, босс. Осторожнее, не промахнитесь.

Тони хмыкает и сбавляет мощность. Очень хочется посмотреть вниз, найти точку Стива, проследить линию пути, но сейчас это все равно что хотеть грохнуть репульсором в развалины — нельзя, некогда, не сейчас…

У них еще будет время. Наверняка.

5.

Потрепанный трейлер передвижного штаба стоит на пустыре между тремя жилыми домами и одним брошенным. Рядом припарковано несколько машин, и здоровенный форд подле них смотрится сиротливо и неуместно. Двое каких-то пацанов увлеченно скручивают зеркала с черного кадиллака, и прежде чем приземлиться, Тони издает пронзительный свист в расчете на то, что грабители бросятся наутек — но они оба, как по команде, вздергивают головы и так и стоят: с краденым имуществом в руках и приоткрытыми ртами.

— Положите все на место, и чтоб я вас тут не видел, — говорит он, и умная Пятница обращает его голос в слоновий рев.

— А автограф?! — кричит один из мародеров. Лицо у него круглое, как луна, и над губой едва пробиваются усики.

Тони качает головой и бьет лучом из репульсора — в четверть мощности и очень старательно целясь в свободное место между машинами. Этого оказывается достаточно — и когда он спускается, у кадиллака уже никого нет. Зеркала валяются на земле — практически не пострадавшие от падения. Так, погнутые ножки и царапины. Тони выправляет их и быстро привинчивает обратно к машине. Когда он закачивает, в кадиллаке наконец-то срабатывает сигнализация.

— Кажется, Хаммер после отсидки переквалифицировался, — замечает Тони, морщась от пронзительного воя сирен, и идет к трейлеру.

— Мистер Хаммер все еще отбывает срок в Райкерс. Определить производителя системы?

— Лучше определи, кто был этот вчерашний ублюдок. Он точно существовал?

— Да, босс. Согласно моим записям, вы действительно говорили с этим человеком в три сорок две, после чего...

— Я помню!

— Извините, босс.

Дверь в штаб открыта. Ордсли спит сидя, уронив лысую голову на скрещенные руки. Рядом с ним лежит молчаливая рация, монитор слегка мерцает, провода змеятся, и Ордсли сейчас до ужаса напоминает Морфеуса, который ушел куда-то в Матрицу и потому не слышит ни воя сигнализации, ни стука железной руки о железную дверь. Тони влезает в трейлер и, сняв перчатку, трясет Ордсли за плечо. Тот поднимает голову, моргает мутными глазами — и шарахается в сторону, свалив на пол клавиатуру и какие-то бумаги. Тони убирает щиток с лица.

— Извините.

— Да нет, — сипло отвечает Ордсли и трет глаза ладонью, — это вы извините. Что-то я... тяжелая ночь. И утро не лучше.

— Это точно, — кивает Тони.

— Кофе хотите?

— Хочу.

Ордсли выуживает из-под стола черную спортивную сумку, извлекает оттуда термос, отвинчивает крышку, и от одного запаха у Тони в голове одновременно мутится и проясняется, а желудок бурчит. Ордсли до краев наливает в крышку кофе, снова шебуршит в сумке и вытаскивает на свет божий прозрачный пакет с измятыми сэндвичами. Протягивает было один Тони, но потом встряхивает головой и кладет рядом с кофе.

— Из рук не берете, — бормочет он, и Тони вздрагивает так, что едва не опрокидывает кружку на себя. Ордсли усмехается слабо: — Писали в «Детройт Ньюз», когда вы только собирались завод строить. Здоровая была статья — про то, какой вы больной на голову тип.

Тони не может ответить — рот занят сэндвичем, и он обжег язык, так что только мычит и кивает головой. Ордсли хмыкает, осторожно льет кофе в пластиковый тонкий стакан.

— Что теперь будет, мистер Старк?

Тони пожимает плечами.

— Найдем ублюдка который это сделал. Восстановим завод. Начнем все сначала.

— Не думаю, что у вас получится. У вашего отца ведь тоже не получилось, — отвечает Ордсли. Тони ставит кружку на стол.

— Если у вас есть тайная комната, заклеенная фотографиями Старков, опрокиньте там свечку и не мучайте больше на алтаре бедных голубей.

Ордсли хмыкает, отпивая кофе.

— Да тут каждая собака помнит, как Говард Старк пытался воскресить город в шестьдесят восьмом. Жаль, что потом он отказался от этой идеи. Я так понимаю, нефтяной кризис его доконал.

Тони мотает головой, думая о том, какое же сегодня чертовски странное утро. Мятые сэндвичи, кофе в крышке от термоса, железная коробка, пропахшая потом и гарью и еще, едва уловимо, лекарствами — запах возвращает его в палатку с оранжевыми одеялами, но Тони пресекает эту мысль: не сейчас, не здесь, нельзя… Пожилой человек с усталым приплюснутым лицом, который не дает сэндвич ему в руки и говорит с ним о мечте Говарда Старка, разбившуюся совсем не о нефтяной кризис, а о вьетнамскую войну, войну в Камбодже, Судный день в Израиле, о тысячи конфликтов, для которых нужно было оружие, много оружия, еще больше, еще совершеннее, еще выгоднее для компании. Тони, обжигаясь, пьет кофе крупными глотками, жмурится от теплой горечи на языке.

— На самом деле нефтяной кризис его только подхлестнул. Чистая энергия — проект отца. Я только довел до ума. Он был уверен, что со временем это заменит любое топливо.

— Что, летающие машины, вроде вашего костюма? — с интересом спрашивает Ордсли.

— Запросто! Летающие машины — тоже его любимая идея. Хотя ничего не заменит старый добрый «Мазератти».

— Вас послушать, так вы сами ничего не сделали. И не нравится мне эта идея с машинами — врежутся друг в друга два идиота, и еще обломками народ внизу покалечат. Я на такое на земле насмотрелся, хватит. В космосе пусть летают, если приспичило.

Вид у Ордсли такой недовольный, что Тони не может сдержаться — хохочет, хотя ничего смешного нет: этот разговор царапает что-то внутри, как наждак. Ордсли раздосадованно качает головой и чем-то он сейчас неуловимо напоминает Роуди.

— Извините, я нечаянно, — говорит Тони и протягивает ему руку, все еще смеясь и зная, что так надо — и что Ордсли ее пожмет. Тот и правда пожимает, но не как Тони рассчитывал — крепко стискивает, встряхивает от души.

— Я вообще-то хотел сказать вам спасибо, мистер Старк. Если бы не вы и ваши сканеры, мы бы потеряли больше людей, да и вообще…

Смех замирает в горле.

— Я ведь был не один.

— Капитана я уже благодарил, и его команду тоже. И своих. Они, кстати, говорят, что вы хороший парень — особенно Лазински. Он бы сейчас лежал в морге, если б не вы, так что просил передать, что если вы когда-нибудь разоритесь или сойдете с ума, он вас возьмет в напарники.

«Если бы не я, тут, может, вообще никто бы не погиб». Тони усилием воли удерживает на лице лучшую из своих улыбок:

— Надеюсь, до этого не дойдет, но я буду помнить — Он выпускает руку Ордсли, незаметно трет ладонь о колено, и холод железа медленно возвращает ему опору. — Вы поэтому меня звали?

— Ну, да. Решил сказать, пока вы еще здесь. Не улетели в небо с охраной и все такое.

Тони неловко усмехается, залпом допивает кофе.

— Точно больше ничего не надо?

Это звучит почти грубо, намного хуже, чем он хотел. Ордсли только качает головой.

— Разве что партию ваших сканеров, если когда-нибудь начнете выпускать. Я надеюсь, город еще будет стоять к тому времени. И раскошелится.

Хорошая идея, очень хорошая идея, и какого черта она раньше не пришла ему в голову? Передача геоданных на единый пульт, система оповещения... надо будет повозиться с софтом и реакторами — лучше всего, если эти штуки будет работать на реакторах, только намного меньше, чем его собственный, руки не доходили, но теперь самое время... Черт!

— Что такое? — спрашивает Ордсли обеспокоенно, и Тони понимает, что, кажется, думал вслух.

— Все в порядке! — отвечает он и встает. — Надо подумать, и... в общем, рад, что смог помочь. А, и кофе! Спасибо!

— Не за что. — Ордсли, кажется, хочет сказать что-то еще, но медлит, и Тони, не желая ждать, пока он разродится, выпрыгивает из трейлера. Он уже готов стартовать, когда в спину ему летит: — Так это был теракт или что?

Металл обнимает пальцы. Небо несется навстречу. Он прошибает облака, ослепительно-голубая пустота густеет, становится синей, потом наливается чернотой. Пятница что-то монотонно бубнит; Тони вырубает реактор и падает вниз, падает бесконечно, в белое месиво облаков, он никогда не делал этого в сознании, а зря — кажется, он в жизни не был таким свободным, как теперь, в этом падении, которое зависит только от него. Серо-зеленая земля идет навстречу, распахнутая, открытая для него, готовая принять — и в десяти футах от вершин темного леса Тони включается и уходит на вираж, хлестнув макушками елей по ногам. Пятница все бубнит, в углу монитора что-то настойчиво мигает — Тони закрывает глаза, выстраивая столбцы расчетов, расчерчивая темноту синими тонкими линиями.

— Тони, где ты? — От голоса Пеппер аж в ушах звенит и глаза слезятся — Пятница, кажется, забыла отключить усиление звука. Надо потом убрать этот сбой.

— В воздухе. Что?

— В смысле «в воздухе», Тони, я же оставила тебе сообщение, ты что, не читал ничего?!

— Извини, руки не дошли.

— Ты… — Пеппер резко выдыхает. — Где ты?

— Лечу домой, надо поработать.

— Но ты нужен мне здесь!

— Ты же генеральный директор, Пеп, ты сама со всем разберешься.

На этот раз она замолкает. Тони, в полной уверенности, что его, наконец, оставили в покое, начинает увешивать монитор гроздьями расчетов и обнаруживает, что часть черновых записей недоступна — он опять набрасывал их в полупустой тетради отца. Идиотская привычка, надо бы сунуть это все куда-нибудь подальше, чтоб больше не попадалось под руки…

— Немедленно вернись, — говорит Пеппер тихо и так неожиданно, что аж сердце прыгает к горлу. — Это был твой проект, от начала до конца, он был убыточен, ты продавил это решение через меня, так что сейчас же, немедленно вернись обратно и помоги мне разгрести весь этот бардак, эгоистичный ты, безответственный…

Тони вырубает звук, и остается только гул неба. Бело-желтый шар солнца полыхает впереди, топорщится тремя острыми, как сосульки, лучами, колет и колет бескрайнюю пустоту.

— Где я? — спрашивает он.

— Над Сенекой, штат Огайо, — отвечает Пятница.

Тони заходит на разворот и медленно опускается в ледяную пелену облаков.

Вечером Пеппер просит у него прощения. Под глазами у нее глубокие тени, в тарелке лежит растрепанный салат, а на столе — салфетка со следами помады, тонкие бледные губы кажутся еще бледнее от вина, и Пеппер говорит:

— Извини.

Тони, который в этот момент размышляет, что в данных Пятницы о его милой ночной встрече делают две страницы местных городских легенд, только мычит в ответ и качает головой. Пеппер кладет подбородок на ладони. В приглушенном свете люкса ее лицо кажется фарфорово-хрупким и совершенно измученным.

— Я не должна была все это тебе говорить. Утром.

— Да брось, Пеп, — рассеянно отвечает Тони, пригубливая вино. Ужасно хочется чего-нибудь покрепче, но есть серьезный риск не остановиться вовремя, и тогда придется тащиться завтра на все встречи с головной болью и благоухая перегаром. — Ты же всегда говоришь мне правду. Это нормально, я не обижаюсь.

— Но это была неправда! Я просто хотела, чтобы ты вернулся.

Тони вздыхает, ставит бокал на стеклянный стол, сквозь который виден светлый паркет, босая ступня Пеппер с изящно кривоватыми длинными пальцами и его собственные ноги — на одной похоронно-черная туфля, на второй темно-лиловый носок. Пятница делает все более странные вещи в последнее время: пропускает звонки, которые он не хочет принимать, присылает сказки на ночь, вытряхивает из брони, доставляет лиловые носки к коричневому костюму… хотя кто, спрашивается, в этом виноват. Тони приобнимает Пеппер за плечи, целует в макушку — как раньше, в те времена, когда она только получила компанию, а он получил жизнь и ее, и Пеппер примерно раз в месяц приходила к нему со словами «Мне страшно», а он вот так же обнимал ее за плечи и отвечал «Ты справишься». Тони понятия не имеет, почему это действовало — но очень надеется, что и теперь сработает.

— И я тут. Все получилось, ты молодец.

Пеппер начинает плакать, и вот это уже совсем хреново: Тони терпеть не может, когда плачут при нем и тем более из-за него. Он раздраженно вздыхает, сует Пеппер в руку бумажную салфетку и слегка встряхивает.

— Ну-ну, Пеп. Я понимаю, эти ребята из совета директоров кого хочешь доведут до истерики. Сборище херовых зануд, потому я и предоставил тебе с ними возиться — но ты справишься! Ты однажды даже спасла жизнь Железному Человеку, помнишь?

— Тони.

— Что?

— Замолчи.

Он усмехается и крепче прижимает Пеппер к себе, и сидит так все то время, пока она сморкается в салфетку и вытирает глаза. Довольно долго. Так долго, что Тони успевает вспомнить почти весь сегодняшний день: беседу с губернатором, которая прошла неплохо, и беседу с мэром, которая абсолютно не удалась: тот обвинил «Старк Индастриз» в нарушении норм безопасности на заводе и заявил, что подаст иск от имени города. Тони в ответ пообещал организовать аудиторскую проверку городского бюджета, чтобы выяснить, куда шли деньги налогоплательщиков, если только за последний год закрыли две больницы, полиция не имеет даже нормальных бронежилетов, а пожарная служба укомплектована едва наполовину из-за крохотной зарплаты. Они еще много чего наговорили друг другу прежде, чем Тони хлопнул дверью. В штаб-квартиру «Старк Индастриз» он приехал в крайнем раздражении, а там его уже ждали парни из ФБР, что было еще ладно, и агент Коулсон, что было уже намного хуже, потому что какой-то частью души Тони до сих пор не может смириться с тем, что он жив. Хотя это и не делает ему чести.

А что делает...

— Я не уговорю совет директоров на такую авантюру еще раз, — говорит Пеппер тихо. — Ты ведь понимаешь?

Тони молчит. Она права. Слишком большие потери, слишком небольшая прибыль, черт, да дешевле было использовать любой уже имеющийся завод «Старк Индастриз» — но ему приспичило переводить все производство медоборудования именно в Детройт. Как тогда сказал Пэт Дэнверс, старейший из совета и унаследованный еще от отца (Тони и лаялся с ним точно так же): «Недалек тот день, когда «Старк Индастриз» бросит все остальное и начнет выпускать кресты со святыми слезами нашего Тони». Очень хотелось врезать ему по роже — но она была для этого слишком морщинистой и пергаментно-желтой.

— Тони, серьезно. Никто не даст денег на эту безнадегу. Ты же видел данные по оттоку населения! И по рабочим с нужной квалификацией. Мы и в первый раз-то едва набрали людей, которые не хотели сидеть на пособии и могли пройти обучение.

— Видел, да…

Пеппер права. Она всегда права, а он просчитался еще на стадии планирования. Все это надо было делать в семидесятых. Теперь слишком поздно. Тони мягко отстраняет Пеппер, тянется и поднимается с дивана.

— Знаешь, Пеп, я, пожалуй, пойду домой.

Она смотрит снизу вверх — глаза красные, кончик носа тоже, бледные губы, серое от усталости лицо. Прекраснейшая женщина мира, которая больше не принадлежит ему.

— О чем это ты думаешь с таким лицом? — подозрительно спрашивает Пеппер.

— О том, какая ты умная.

— Ну да, конечно, сейчас тут даже глаза не похвалишь. Не морочь мне голову, Тони. Серьезно, что у тебя на уме? Ты ведь не сделаешь какую-нибудь ужасную глупость, а?

— С чего бы это?

— Выглядишь так, будто прощаешься. Только попробуй, Тони Старк, и я лично…

Ошарашенный, Тони моргает несколько раз, даже не улавливая летящих в него слов.

— Что… Пеп, да прекрати, я и… это же бред!

— …и ты пожалеешь, что вообще родился! Я…

— Пеп...

— …сожгу к черту все твои чертежи, и машины…

— Только не машины!..

— …и отправлю Дубину работать на свалку в Бразилию…

— …оставь хоть Мазера… Нет, не смей трогать Дубину, он же там заржавеет и зачахнет!..

— …а ты будешь вынужден смотреть на все это, как чертов Патрик Суэйзи, и ничего не сможешь мне сделать!

— Ну, я вообще-то гений, а Вупи Голдберг еще жива, — Тони разводит руками. — Хочешь потанцевать с Вупи? Я могу просто встретиться с ней, улыбнуться и объяснить ситуацию, зачем такие сло…

— Я тебя сама прикончу!

Пеппер вскакивает с дивана и едва не падает, ударившись коленом о край столика. Тони перехватывает ее в полете, аккуратно извлекает из узкой ловушки. Бокалы, стукнувшись друг о друга, гулко катятся по стеклу и замолкают, бухнувшись на ковер.

— Во-первых, — говорит Тони очень четко и внушительно, для верности сжав тонкие запястья Пеппер покрепче, но она шипит — и он ослабляет хватку. — Во-первых, я не верю в жизнь после смерти, так что твой план все равно бы не сработал. А во-вторых… тихо! Во-вторых, если ты будешь думать обо мне такие глупости, я завещаю тебе Дубину в качестве личного секретаря. Ты даже не представляешь, какие адские муки ждут столетнюю старушку, которая должна управлять миром с таким помощником.

— Я откажусь!

— И обидишь меня? Такого грустного, почтенного и седого, лежащего в гробу в возрасте жалких ста восьми лет? На глазах у всей Америки, оплакивающей великую потерю — боже, Пеп, да тебя же проклянут все бойскауты и девушки младше семидесяти!

— В сто восемь ты будешь лысым, а не седым.

— Черта с два! Хотя… — Тони качает головой, — все может быть, но останутся же какие-то места, где я буду седым?

Пеппер фыркает. Он просительно улыбается в ответ.

— Вряд ли их можно будет назвать почтенными. Тони, я же знаю, что бросаться с моста не в твоем репертуаре — зато ты способен дать каким-нибудь сумасшедшим террористам свой адрес и номер телефона. Так вот не делай ничего подобного. Обещаешь?

— Обещаю.

— Поклянись!

Тони оглядывает номер.

— Я бы поклялся, но тут только Библия, в которую я тоже не верю. Хотя у нас с тобой осталось полбутылки отличного… — Пеппер смеривает его убийственным взглядом. — Понял-понял, плохая идея. Ну, раз под рукой нет ничего святого — придется тебе поверить мне на слово.

— Ладно, — вздыхает она. — Но если что…

— Я понял, ты меня убьешь!

— Если что, позвони мне, ладно?

— Ладно.

Некоторое время Пеппер напряженно смотрит ему в глаза, потом машет рукой:

— Кого я прошу… — и обнимает. Тони с облегчением выдыхает. Рыжие волосы, пахнущие духами, щекочут нос. — Кстати. Я так и не спросила, где ты живешь.

— И правильно, — отвечает он мрачно.

Всю дорогу до отеля на Ферри стрит, этого викторианского чудовища, выбранного совершенно рехнувшейся Пятницей, Тони пытается о чем-нибудь думать. Например, о том, как уменьшить реактор до размеров батарейки. Или о предварительных выводах аналитиков Щ.И.Т.а относительно взрыва: совершенно однозначный теракт, девять бомб, самая большая над реактором, ничего нового — и на это Коулсону понадобился целый день! Единственное, чего Тони еще не слышал, был состав взрывчатки — хотя, собственно, он и не услышал: произнося «гексанитрогексаазаизовюрцитан», Коулсон запнулся, и Тони предложил повторить еще раз — с хвостиком вишни во рту… Где они взяли столько чистого CL-20? Нет, неправильный вопрос: как они стабилизировали чистый CL-20? Мозг Тони хватает эту мысль — и выплевывает обратно через минуту. Пресыщенный ублюдок. Тони смотрит в окно машины, за которым в тусклом мареве ночного дождя колышется Детройт, слушает шум мотора и думает то единственное, что осталось в голове и торчит там, как ржавый гвоздь: он что-то забыл.

Вспоминает Тони только у двери серо-красного чудища, украшенного зачем-то башенками. Маленький желтый фонарь под острой крышей освещает уродливые крупные плиты облицовки, его пальцы на изогнутой ручке двери, манжет рубашки в тонкую полоску, высунувшийся из рукава пиджака. Тони зачем-то поднимает голову, хотя ни одного окна с этой стороны нет, только темная черепица над нависающим карнизом, похожим на перевернутую лестницу. Дождь частит по дорожке, по листьям и крыше, падает на плечи, лезет ледяными пальцами в волосы. Тони трясет головой, входит внутрь.

В холле тихо и пусто. На столике у массивного бюро мягко светится лампа под желтоватым пышным абажуром. Картина в белой раме на оливковой стене — что-то с ивами у воды — кажется окном в другой мир. Коричнево-красный ковер в изгибах цветов глушит шаги. Поднимаясь по лестнице, Тони слышит, как где-то в глубине дома тикают часы — так громко, как это умеют только хорошо пожившие и оттого бесцеремонные механизмы. Прохладное дерево перил скользит под пальцами, и когда Тони останавливается в нерешительности, так и не убрав ладонь с округлого темного шара набалдашника — медленно теплеет. Двери выглядят одинаковыми, как в сказках про выбор, которые мама читала ему: каждый раз одни и те же, три или четыре. Тони как-то сказал, что ему надоело, и попросил рассказать, что было, когда герой выбрал другую дорогу…

За порогом спальни Стива почти совсем темно. Фонарь, стоящий на дорожке между домиками, освещает раму полуоткрытого окна. Дождь шелестит, вспыхивает мелкими искрами, как звездопад. Или сварка. Темное изголовье кровати изогнуто китовьей спиной.

«Никакой другой дороги нет, Тони. Есть только то, что написано. Не стоит представлять себе то, что не случилось. Это бесплодно».


Он никогда не представлял себе, что Стив спит вот так — на боку, укрывшись с головой, сунув одну руку под подушку, а второй прижимая к груди собранное в кулак одеяло. Лица почти не видно за темным пухлым краем, но Тони кажется, что оно очень спокойное. Губы приоткрыты, лоб разгладился, и веки даже не дрогнут, если сейчас подойти и тронуть короткие волосы, торчащие из укрытия.

«А что такое бесплодно? — Это значит «не имеет никакого смысла. Ноль. Пустота».

Стив неподвижен, его тихое ровное дыхание почти не слышно за шумом дождя. Сквозняк охватывает плечи — промокли, пока стоял перед дверью, выискивая светящееся окно в сплошной крыше, придурок. Тони снимает пиджак, осторожно кладет его на пол, стягивает галстук, расстегивает рубашку. В спальне чертовски холодно — Капитан, кажется, фанат арктического закаливания… Тони стоит в одних трусах у чужой постели, с горкой весьма дорогой одежды у ног и чувствует себя извращенцем.

«Так ноль — не пустота, мам. Это точка отсчета».

— Точка отсчета, — бормочет Тони, осторожно разжимая пальцы Стива и влезая к нему под одеяло.

Стив глубоко вдыхает — и выдыхает прерывисто, с еле слышным звуком, похожим на щенячье урчание. Он горячий; Тони, не чувствуя ни малейших угрызений совести, прижимает ступни к его ногам, укладываясь набок. Стив недовольно ворчит, подгребает Тони поближе, натягивает на него одеяло, и Тони ворочается, пытаясь устроиться поудобнее — хотя какое «удобнее», когда тебя держат в руке, как в обруче!

— То-о-они, — тянет Стив мечтательным и хриплым голосом спящего, которому особенно повезло со сном.

Затылком Тони чувствует его теплое дыхание. От резкого перепада температуры снаружи и тут, в теплом коконе, его трясет, и Тони очень старается не стучать зубами и расслабиться. В конце концов у него получается, и Тони просто лежит в темноте с открытыми глазами, слушая ровное дыхание Стива и замирающий дождь, пока темная туша комода у стены не превращается в белую перевернутую лестницу. Тони карабкается по ней вверх, а ступени стряхивают и стряхивают его обратно — и он то ли падает, то ли летит, ожидая удара о далекие камни внизу.

6.

Просыпается Тони от поцелуев в плечо — легких, но многочисленных. Вокруг темно и душно, и он не сразу соображает, что укрыт с головой, а рядом кто-то возится. Тони высовывается наружу, жмурится от зыбкого серого света и вползает обратно.

— Доброе утро, — говорит Стив сипло.

— Угу, — отвечает Тони и, не зная, что еще сказать, спрашивает: — Я стащил с тебя одеяло? Я обычно стаскиваю.

— Стащил.

— Угу. — Стив чуть отодвигается. Спину прохватывает холодом. — Кэп, вернись на место. Или окно закрой. Я чуть не околел тут вчера.

— Извини.

Стив обнимает его одной рукой, прижимается сзади и замирает так. Тони впечатлен: на его месте он бы уже терся. Тони и на своем бы не прочь, но для этого надо повернуться, а от привкуса во рту его самого тошнит. Или можно снять ладонь кэпа с груди и положить ее, куда надо… только это, кажется, уже не имеет смысла.

— Все нормально? — спрашивает Стив, его голос отдается у Тони в позвоночнике, вызывая два желания: вылезти из этой постели и уйти в свою — либо говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Тони пытается представить, как собирает с пола одежду, влезает в штаны под растерянным взглядом Стива и закрывает за собой дверь. Извинившись. Обязательно извинившись — это же все-таки Капитан Америка, который сказал ему, что влюбился.

— Будет, когда я приму душ, вычищу зубы и выпью кофе, — говорит Тони. И помолчав, добавляет: — Я невыносим по утрам.

— Я помню, — отвечает Стив и расслабляется. Тони ощутимо чувствует разницу — как будто у него за спиной вынули клапан из туго надутого матраса. — Ваш скандал с Наташей нескоро забудешь.

— Какой скандал?

— Когда ты вылез из своей мастерской и стал наливать себе кофе рядом с ее кружкой, а потом схватился за голову и ушел обратно.

— Я наконец-то решил проблему!

— А стружки с твоих волос попадали ей в кофе. — Стив ворочается, укладываясь поудобнее. Тони пытается найти в себе силы повернуться, и его аж передергивает от этой мысли. — Ты что?

— Стив, я…

Тони замолкает, не в состоянии найти слова. Да какие нахрен слова — сперва неплохо бы понять, что он вообще собирался сказать. Стив не убирает руки. И не отодвигается.

— Я понимаю, Тони. Это все слишком быстро, я даже не… не ухаживал за тобой.

— Если б ты за мной ухаживал, я бы рехнулся, — быстро говорит Тони, стискивая его ладонь. — И это я залез к тебе в кровать, а не ты ко мне. Давай нахер прекратим этот балаган: я не хочу никуда уходить отсюда и не уйду. Даже учитывая, как я ненавижу вчерашние рубашки.

— Ну, вообще-то у меня тут есть твоя одежда. — Стив снова целует его, теперь в шею, и Тони вытягивает в струну томным, чистым теплом. — Я, правда, не уверен, что она тебе подойдет. Сейчас принесу.

— Что значит «не уверен», это же моя одежда! И что она тут делает?

Стив вздыхает глубоко и исчезает, весь: руки, губы и все остальное — только смущенный смешок повисает в воздухе. Тони это никак не устраивает. Он откидывает одеяло в сторону, вылезает из кровати под взглядом Стива, полным той, вчерашней нежности и темноты. За прошедший день она не стала слабее, только настоялась, и еще как… Тони подходит, вжимается, ведет ладонью Стиву между ног, по выпуклому и горячему, вздрагивающему под пальцами — и у него кружится голова от давно похороненных желаний. Стив резко вдыхает, запрокинув голову, и ничего не делает, стоит столбом — во всех смыслах, как истинный джентльмен перед невинной девицей, которую Тони тут непроизвольно изображал чуть ли не полчаса.

— Вот и хорошо, — шепчет Тони то ли себе, то ли ему — он не знает. Зато совершенно точно знает, что это нечестно — вот так глубоко дышать, и закусывать губу, и тереться пахом, это ведь больно, в конце концов, и Тони готов послать все к черту и свалить Стива прямо на ковер. Но как раз в этот момент Стив опять исчезает, причем стремительно, и Тони остается один на один с зелеными стенами и тяжелыми благопристойными деревяшками.

Кажется, он вот этого хотел минут десять назад?

Идиот.

Тони качает головой и идет в ванную.

Душевую кабину будто рисовала пожилая любительница котят в розовом. Белоснежная ванна, похожая на выдолбленный айсберг на фоне темно-оливковых стен, белые полотенца, от одного взгляда на которые почему-то веет холодом — вероятно, потому, что здесь и вправду холодно. Тони передергивает при воспоминании о том, как рубашка царапала гусиную кожу на спине и руках, пока он вчера одевался у себя… Он встряхивает головой, хватает зубную щетку: еще пять минут с этим похмельным привкусом во рту — и стошнит.

Из зеркала смотрит какой-то худой старикан с землистым лицом и полуседыми волосами. Тони хмыкает и показывает ему язык — так что рот тут же сводит от мятного вкуса. Зато тот, что в зеркале, выглядит тем, кто он есть — кретином. Тони тщательно полощет рот и горло, потом, не выдержав, сует голову под едва теплую воду. Черный глаз водостока таращится ему в лицо. Сквозь плеск воды доносится какой-то звук; Тони выключает кран, замирает — ему кажется, что он слышит всем телом мягкие шаги. Стив ведь ушел босым? Тони уверен, что да — и теперь он почти видит, как пятка касается полированного дерева, как плавно опускается длинная ступня на ворс ковра — и вибрация от этого соприкосновения тихо-тихо гудит внутри... Шаги стихают, тело глохнет; вода течет по шее и плечам, и Тони пробирает ознобом. Быстро стянув трусы, он отодвигает дверцу кабины — и в этот момент открывается дверь.

— Я там принес... — Стив спотыкается. Тони видит его лицо в зеркале: на мгновение расширившиеся глаза и приоткрытые губы, искры щетины на гладкой коже. — Я принес одежду.

— Угу.

Черт, он знает, знает, что надо сказать сейчас, в голове толпится десяток вариантов, но это проклятое «угу» единственное, что падает на язык — мятное, холодное, вяжущее. Стив опускает глаза. Еще бы — сам он уже бы сбежал, да какого же хрена! Тони оборачивается, и слова звучат одновременно:

— Можно мне с тобой?

— Так что, ты со мной?

Стив издает короткий смешок, бросает на него взгляд — все еще не остывший, все еще странно, невыносимо нежный. Это как вздох облегчения, как пламя вновь загоревшейся свечи. Тони смотрит, как Стив выбирается из своих серых штанов, потом подходит ближе, кладет ладонь на склоненный затылок, скользит по шее к подбородку. Стив, застряв ступнями в мягких складках, поднимает голову — и Тони целует его наконец-то, гладит языком по приоткрытым губам, влезает внутрь, придвигается ближе. Стив стонет и выпрямляется, его рука на спине Тони, пальцы путаются в волосах — он нападает, мнет губами губы, кусает коротко и больно, виновато заглаживает языком и почти сразу толкается в рот, целуется как в последний раз… и не делает больше ничего, будто ожидая разрешения, движения, которое можно будет подхватить. Его тело почти гудит от напряжения, и это пугает так, что Тони находит в себе силы оборвать поцелуй. Пару мгновений они смотрят друг другу в глаза, а потом Тони с силой стискивает пальцами крепкую задницу Стива. Тот охает, вжимается, втирается в Тони и снова тянется к его губам.

Тони отвечает ему — глубоко и жадно, как в последний раз и в первый. Как будто у него остался ровно один поцелуй на остаток жизни, все кончается здесь и прямо сейчас, и надо успеть потратить, пока не поздно. Ничего не оставить на потом, которого не будет. Он впивается в запрокинутую, натянутую шею, прихватывает зубами кожу — Стив, который до сих пор только тяжело дышал, захлебывается, почти стонет, и у Тони голова идет кругом от этого звука.

— Нравится? — бормочет он в ямку у горла, катая в пальцах сосок. — Скажи, Стив. Скажи мне.

— Да, — хрипит Стив. Жилы на его шее натянуты, его трясет. — Тони, подожди…не… не надо, я не вытерплю…

Тони кусает его в плечо и тут же целует — мелко, торопливо. Его самого трясет от желания — своего и чужого, от того, как член трется о член Стива, как пахнет шелковая, скользкая от пота кожа под его губами. Ладони Стива шарят по спине, гладят бедра, не останавливаясь ни на мгновение — неожиданно, непозволительно мягко. Тони стонет, прогибаясь в пояснице, подставляясь под ласку, разрешая взять еще, больше, сильнее…

— Не терпи, Стив. Давай!

— Не…

Глаза Стива зажмурены, он кусает губы так сильно, что кровь видна на белых зубах. Тони некогда разбираться, какого черта, некогда пугаться — время выходит, жизнь кончается, а он все еще не потратил все, что мог. Он сует руку между их телами, проходит запястьем по гладкому горячему члену, мягко сжимает пальцами холодные тяжелые яйца. Стив вскрикивает, подается к нему — и убирает руки, опускает по швам, как на плацу, сжимает кулаки.

Тони падает на колени и надевается ртом на горячую скользкую головку.

Стив с хриплым криком дергается назад. Тони не успевает удержать: семя брызжет ему в глаза, течет по лицу. Он зажмуривается, моргает, тычется лицом в мокрое от пота бедро. Пытается вытереться ладонью — но добивается того, что глаза щиплет еще сильнее.

— Тони…

Он машет рукой куда-то в сторону крана:

— Воды дай. Скорее.

Что-то падает со звоном, вода льется в поставленную ладонь. Тони быстро проводит ею по глазам и щеке, подставляет снова. Стив осторожно берет его за подбородок, поднимает лицо вверх, вытирает осторожно мокрым полотенцем. И бормочет:

— Прости. Господи, извини, пожалуйста.

— Да хрен с ним, — отвечает Тони в полотенце: ворсинки немедленно попадают в рот, и он сметает его в сторону так, что белый комок шлепается на пол. Стив стоит напротив, на коленях, и лицо у него… — Ты что?

— Я… я как-то… сломал трубу, за которую держался, когда…

Руки он держит на коленях, смотрит в сторону; рядом с плотно сдвинутыми пальцами наливаются черным синяки. Тони едва давит в горле смех — явно нездоровый и точно обидный. Он бы обиделся.

— Так у тебя серьезно никого не было, кроме правой руки?

Стив бросает на него быстрый взгляд. Черт, на это Тони бы тоже обиделся — да он и обиделся, девственникам это просто, пятнадцатилетним так вообще раз плюнуть… а когда тебе двадцать семь или сто, наверняка все еще хуже, да?

— Я испугался, что сломаю тебе что-нибудь, — ровным капитанским голосом говорит Стив. — Извини, мне надо было учесть это сразу, прежде чем начинать.

Тони тяжело вздыхает: то, что он сейчас собирается сказать, говорить нельзя, так что сперва он подползает поближе к Стиву, берет его за руку и закидывает ее себе на плечи. Он почти ждет, что Стив захочет отодвинуться (и понятия не имеет, что тогда делать) — но тот только выдыхает и обхватывает его обеими руками. Как ребенок медведя. Тони нравится эта мысль — она делает все проще.

— Джентльмен не должен говорить о таких вещах, и ты меня перестанешь после этого уважать, — начинает он светским тоном, и Стив слабо фыркает. Отлично. — Но мисс Ноябрь… ты вообще видел «Максим»? Хотя неважно. Так вот, мисс Ноябрь сломала мне кровать. И нос — когда стукнулась об меня головой в момент… м-м-м… наивысшего счастья.

— А я могу тебя убить, — мрачно говорит Стив. — В момент наивысшего счастья.

— Тебе надо познакомиться с парой-тройкой бодибилдеров. Эти ребята способны завязать лом в бантик, но это не мешает им трахаться. И как ты себе в таком случае представляешь семейную жизнь нашего Тора? Хотя, возможно, Джейн его связывает парашютным шелком и пользуется страпоном, но…

— Чем?

Тони не выдерживает — хохочет в голос, утыкаясь Стиву в грудь. Тот тяжело вздыхает — но, кажется, не обижается: прижимает Тони крепче, утыкается носом в волосы.

— Пойдем в душ все-таки, — говорит он. — А то даже у меня задница отмерзла.

Тони, все еще смеясь, поднимает голову:

— Следи за язы…

Стив целует его, четко выполняя это указание, смех теплится где-то в горле, и жизнь из этой точки кажется невообразимо долгой и полной возможностей.

Кабина, конечно, оказывается тесна двоим, хотя даже будь она размером в половину апартаментов, дело все равно кончилось бы тем же самым — отдавливанием друг другу ног и нечаянными тычками, переходящими в объятия и короткие ласки. Это как полевое испытание, думает Тони, намыливая спину Стиву и будто нечаянно оглаживая бока, проходясь пальцами по ложбинке между ягодиц. Такой тест на совместимость с реальностью, даже ощущения почти те же самые — ну, разве что во время испытаний у него никогда не вставало. А вот потом, когда оказывалось, что все в порядке, и он чувствовал себя богом... Тони сует мочалку Стиву в руки, ныряет под горячие струи. Стив притягивает его поближе к себе, зарывается пальцами в волосы, взбивает пену, жесткие пальцы мнут голову так осторожно, что Тони с хриплым стоном откидывается назад, ложится спиной на грудь. Твердый член Стива упирается в него, его собственный стоит так, что сил никаких нет, вода бьется в разноцветную мозаику на полу, а он слышит только тяжелое дыхание Стива и свой собственный стон.

Труба, значит...

Стив что-то мычит. Тони перехватывает его ладонь, тянет к своему члену, прижимает и содрогается всем телом, когда Стив выдыхает прямо ему в ухо.

— Подрочи мне, — просит Тони.

Стив роняет голову ему на плечо, по которому бьет вода, быстро, бестолково лижет, и от этого Тони прохватывает крупной тряской, а Стив что-то делает у него за спиной, Тони не может сообразить, что, пока теплый поток не сменяется тихой капелью. На живот льется что-то прохладное, от горьковатого запаха кружится голова; Тони думает, что теперь никогда в жизни не сможет спокойно смотреть на этот шампунь, не то что им пользоваться... Стив обнимает его второй рукой, ведет твердой ладонью по животу вниз и медленно, медленно оттесняет свои пальцы и пальцы Тони, перехватывает, сжимает...

— Ооохх... — Тони подается назад, потом вперед в его кулаке, трется ягодицами вверх и вниз по напряженному члену Стива. — А ты... знаешь в этом толк, да?

Стив в ответ ослабляет хватку, проходится большим пальцем вокруг головки и снова сжимает, и еще раз, и еще. Это сразу недостаточно и чересчур, Тони шипит сквозь зубы и ловит Стива между ягодиц.

— Тони... не на-а...а-а-а... не надо... я же...

Стив прав: ему должно быть страшно. Но страха нет, есть только наслаждение и тепло, и горьковатый запах шампуня, и еще кайф первооткрывателя, от которого хочется смеяться — и просто так, и над собой. Стив сильнее сжимает пальцы, целует его в шею — бешено, жарко, подается вперед бедрами, прижимает, позволяя делать, что угодно — и Тони делает, приподнимаясь на носках вверх и вниз, пока Стив ласкает большим пальцем головку, пока дрочит ему так идеально, как можно только после очень долгих лет практики и от большой любви. Тони задыхается, подумав об этом, и это последняя мысль. Дальше можно только двигаться, вминаясь в горячее тело позади, скользя в крепком кулаке, умирая от желания закричать — и услышать крик. Когда Стив хрипит ему в шею, кончая, Тони хватает его руку, передергивает сам еще пару раз — и летит в ослепительно-белую пропасть.

Голова кружится. Стив обнимает его, не давая упасть, тяжело дышит в шею. Тони кое-как поворачивается в его руках и смотрит в ошалевшее, бездумное лицо. И заплетающимся языком произносит:

— Хреновые у тебя в доме были трубы, вот и все.

Стив слабо фыркает, роняет голову ему на плечо. Под щекой тяжело бухает, замедляясь, сердце.

— Теперь всю жизнь будешь меня подкалывать, — бормочет Стив.

— Да, — соглашается Тони. Вода капает сверху: звук монотонный, умиротворяющий, а внутри как-то совсем тихо и просто. — Пока смерть не разлучит нас.

Дурацкие слова — и Стив реагирует на них так, как и положено Капитану Америка: прижимает крепче, целует в плечо, дались ему плечи! Паника медленно поднимается изнутри, растет с каждым вдохом, выдавливая из тела легкую счастливую пустоту.

— Ты что? — Стив мгновенно отодвигается, и голос у него встревоженный, и этот взгляд, которым он просто не может смотреть на Тони Старка, не говоря про то, чтобы стоять голым рядом с ним под редкими каплями воды… к черту, все к черту. Тони встряхивает головой.

— Все нормально. Просто… — Просто что, твою мать?! — … странно это все.

Стив хмурится, и на пару-тройку секунд Тони уверен, что сейчас ему устроят допрос с пристрастием — но вместо этого Стив только кивает:

— Как мне-то странно, ты не представляешь.

— Да почему! — Тони тянется к крану, быстро делает шаг в сторону и с удовольствием наблюдает, как ничего такого не ожидавший Стив фырчит, как тюлень, и выплевывает воду изо рта. — Я очень хорошо представляю, как ты краснел, когда первый раз искал гей-порно.

— Иди к черту, — беззлобно отвечает Стив и резко дергает его на себя, так что теперь приходит очередь Тони отплевываться. — Не в этом дело.

— В плохой сантехнике, я уже понял.

— Угу.

— Кэп?

— М?

— В чем?

Стив потягивается под горячими струями, вздыхает — то ли обреченно, то ли с наслаждением, не поймешь.

— Я просто не ожидал… всего этого. И уж точно не думал проснуться с тобой. — Он закрывает воду и высунувшись из кабинки, тянется за полотенцем. — Тут, кстати, никого нет, кроме нас. Я имею в виду, в доме. Но завтрак я заказал.

— Мог бы не переживать — Пятница все сделает. — Тони выбирается следом, ежится — все-таки для лучшего отеля в городе тут холодновато. — Хотя после того, как она выбрала этот хренов викторианский гроб вместо нормального люкса…

— Тебе тут не нравится?

— У меня аллергия на склепы. А тебе?

Стив пожимает плечами.

— Напоминает дом сенатора Брандта. Я жил там два дня после того, как эксперимент со мной прошел успешно. Очень…

— Пафосно? Громоздко? Холодно?

— Неловко.

— Понятно, — вздыхает Тони. — Жаль, я думал, что хоть ты будешь чувствовать себя привычно.

— Я ведь просто парень из Бруклина, — чуть улыбнувшись, замечает Стив. — Это не для меня.

Ну да, конечно, думает Тони, яростно растираясь полотенцем и выходя в спальню. Трущоба, казарма и семьдесят лет комфортабельного уютного айсберга. Простые радости! Надо будет сделать с этим что-то.

Тяжелые шторы раздвинуты, сумрачный свет пробивается сквозь узкие окна, залитые дождем. На идеально заправленной кровати стопкой сложены полдюжины одинаковых синих боксеров. Джинсы пристроены на спинке стула, вешалка с двумя футболками — с коротким рукавом и длинным, одна темно-серая, вторая синяя — на изогнутой ручке шкафа. Темно-синие кроссовки с белой полосой, носок к носку, стоят под ними. Тони задумчиво трет переносицу, глядя на прозрачный пакет рядом с бельем. Серые носки. Распакованные. Наверняка хлопковые.

— Купил в каком-то магазине вчера, — говорит Стив за его спиной. — У тебя ничего не было с собой, я подумал — не будешь же ты весь день ходить в броне. Отдал в прачечную выстирать и высушить, принес к тебе и только потом сообразил, что у тебя есть… что ты можешь о себе позаботиться.

Серая ткань на фоне полированного темного дерева выглядит на редкость неуместной. Тони снимает футболку с плечиков, быстро надевает, потом берет джинсы со стула, прикладывает на себя и хмыкает.

— Ты точно не снимал с меня мерок, пока я, беспомощный и беззащитный, валялся в палатке?

Стив смеется — так, как смеются от радости, а не от удачной шутки.

— Трусы-то надень!

— Даже не знаю, стоит ли, — отвечает Тони, не оборачиваясь. — Как думаешь — тебе понравится знать, что на мне ничерта нет под штанами?

— Мне-то, может, и понравится, а вот тебе целый день ходить так — сильно сомневаюсь. И потом — я не хочу, чтобы ты защемил себе… э-э-э, повредил что-то молнией.

Тони вздыхает и берет боксеры из стопки:

— Ты прав — это что-то нам еще пригодится. Кстати, я оставил телефон в кармане пиджака, а пиджак был вот тут на полу. Куда ты все это девал?

— Повесил в шкаф. А телефон выпал и теперь на столике у кровати, под лампой. Видишь?

— Вижу. Одевайся скорее. Если я сейчас не выпью кофе и не съем что-нибудь…

Стив коротко обнимает его:

— Я еще купил тебе теплую куртку.

— И где она? — интересуется Тони, прикрывая глаза: от Стива так дышит влажным теплом, сонной утренней чистотой, что аж ведет.

— Тоже в шкафу. Может, она не настолько…

— Спасибо.

Завтрак, судя по всему, обеспечивала все же Пятница: вряд ли кто-то еще в «Ферри Инн» так хорошо знает вкусы гостей. Много кофе и омлет, много хлопьев с медом и чай; Тони быстро расправляется с едой и дальше задумчиво таскает из тарелки тонкие пластинки ветчины, глушит кофе, просматривает почту и сообщения. И наблюдает за Стивом, понимая, что это не то, чем следовало бы сейчас заниматься. Тем более что зрелище далеко не новое: Тони сто раз видел, как кэп тщательно ест свою гнусную овсянку, как бережно слизывает все капли меда с ложки и сосредоточенно жует орехи — отдельно, запивая чаем и заедая хлебом, как будто это невесть какое лакомство. Но теперь можно не прятать взгляд, когда Стив, например, облизывает губы, ставя чашку на стол.

Это делает все совершенно новым, удивительным и пугающим — как открыть шкаф и обнаружить там портал в другой мир. В конце концов Тони так зависает в этой Нарнии, что самому становится неловко. Он опускает глаза, пролистывает ряды каких-то данных; сосредоточиться не получается, перед глазами стоит лицо Стива — открытое, разгоряченное. Плечи под футболкой горят огнем, как будто их касаются широкие ладони, и чтобы отвлечься, Тони пытается представить себе, как Стив выбирал ему куртку. Это ведь наверняка было забавно. Но смеяться не получается, и отвлечься тоже: руки в момент вспоминают шероховатую мягкость хорошо выделанной кожи, холодок серебристых заклепок, теплую, основательную тяжесть, обнимающую тело — и в этом есть что-то настолько же неловкое и невозможное, как иметь право смотреть и касаться, не прячась. От этой мысли в голове становится вязко, как в тарелке с медом. Тони трет лицо ладонью, поднимает глаза… и падает прямо во взгляд Стива — изумленный, почти молитвенный. Тони быстро моргает, усмехается, треплет Стива по руке, едва не переворачивая полупустую чашку.

— Кэп, вернись на землю, это всего лишь я.

— Всего лишь, — соглашается Стив. — Слушай, сядь рядом? Пожалуйста?

Тони хмыкает; на языке вертится столько ответов, но вместо того, чтобы выбрать хоть один из них, он встает, обходит длинный стол, по дороге прихватив апельсин из вазы на другом краю, и садится возле Стива.

— Полегчало? — спрашивает Тони.

— Не очень, — отвечает Стив и касается его виска, ведет кончиками пальцев по щеке. Тони пытается усмехнуться, и у него получается, наверняка, должно же хоть что-то остаться как раньше! — Прости, я просто поверить не могу.

— Это потому, что мы провели так мало времени вместе. Было бы его побольше — ты бы сидеть не мог и точно уже ни в чем не сомневался.

Зря он это сказал: то, как Стив краснеет, еще хуже, чем то, как он ест, и что говорит, и как касается, хуже всех фантомных ощущений и воспоминаний — потому что означает будущее, совершенно реальное. Тони не выдерживает — притягивает Стива к себе, целует грубо, грязно, не стесняясь. Стив отвечает мгновенно: притискивает к себе, гладит бедро, спину, плечи… Кто-то из них должен остановиться, и Тони почти готов плюнуть на все и доверить эту задачу Капитану, и если он не справится — то пусть так и будет, но тут телефон напротив произносит голосом Пятницы:

— Новое сообщение от агента Коулсона за номером семь.

— А еще говорят, что семерка счастливое число, — бормочет Тони в губы Стива.

— Для Коулсона, — отвечает Стив таким же хриплым голосом.

Тони очень медленно осознает, что его руки сейчас у Стива под рубашкой, а его собственный джинсы расстёгнуты, и когда это случилось, совершенно непонятно.

— Надо выяснить, что ему надо, — говорит Тони мрачно, глядя в дикие глаза Стива. — И вообще.

— Согласен.

— Если тебе будет легче: я ненавижу овсянку и все, что с ней связано, потому что за три года насмотрелся, как ты ее ешь. — Стив опять гладит его по щеке, и Тони приходится прижать его руку своей, но легче не становится. — Когда все кончится, я обольюсь этим проклятым медом и заставлю тебя его слизывать.

— Согласен.

— Ты еще какие-нибудь слова можешь вспомнить?

Стив кивает, вынимает руку из-под руки Тони и глубоко вдыхает.

— Мы должны найти того, кто устроил взрыв. Надо поговорить с Коулсоном. Он должен что-то знать.

— Сомневаюсь. — Тони привстает, тянется за телефоном. — Вчера к вечеру у него не было ничего такого, чего я не выяснил бы еще утром.

— Он говорил про CL-20.

— Угу. Учитывая цену, они пустили по ветру не только мое состояние…

— И почти две сотни человеческих жизней.

— Ты думаешь, я этого не помню? — резко спрашивает Тони. — Думаешь, меня сейчас интересуют деньги?

Стив качает головой.

— Нет. И я ведь уже говорил тебе: я не думаю, что ты в чем-то виноват. Во всяком случае…

— Во всяком случае, пока не выяснились все подробности, да? Вот что я тебе скажу, кэп — тут нечего выяснять. Вот это, — он резко разводит пальцы на экране, увеличивая проекцию взрыва, — ярость, в чистом виде. Кто бы это ни был, он хотел достать меня!

— И у него получилось, если ты уже готов повесить себе на шею сто шестьдесят трупов! Черт, Тони, ты ничего не знаешь точно!

Тони качает головой, встает из-за стола и выходит из столовой. У лестницы его застает голос Коулсона, который требует немедленно ответить на звонок. Тони сбрасывает — но, войдя в свою спальню, посылает сообщение, что сможет встретиться с ним через тридцать-сорок минут. Дождь наконец-то прекратился, в стекло светит по-зимнему тусклое солнце, и слабый луч течет по лицу костюма, стоящего у тяжелого шкафа. Широкая кровать таращится бельмами подушек. Тони швыряет в нее планшет, трет лицо руками.

«Нравится убивать, Ста-а-арк?..»

Тот, кто приходил к нему вчера, наверняка причастен, а даже если нет — что-то знает. Найти горбатого зубастого уродца нетрудно, так ведь?

«Зачем ты их все убил? Это весело? Весело убивать, Ста-а-арк…»

— Тони.

Он оборачивается. Стив стоит в дверях — собранный, спокойный, в нем нет и следа от того, кто был с ним все утро, и это уничтожает и успокаивает одновременно. Тони коротко улыбается ему.

— Мне надо идти.

— Ты хотел сказать — нам надо идти.

— Я без…

Капитан в два шага оказывается рядом, берет его плечи и слегка встряхивает, глядя прямо в глаза.

— Мы пойдем вместе, Тони. К Коулсону, в ФБР, к черту на рога.

Тони думает, что дорого дал бы сейчас за то, чтобы вернуть тот солнечный день, когда он пытался что-то объяснить, глядя в совершенно чужое, далекое лицо. Теперь он не хочет ни о чем говорить — но Стив так близко, дышит уже знакомым теплом, смотрит уверенно и твердо… смотрит так, как будто что-то понимает без слов, и это еще хуже, чем нежность, и точно хуже, чем желание, с которым он хотя бы знает, что делать! От этого хочется бежать — и хочется стоять на месте, врасти ногами в пол, телом в тело. Почувствовать это «вместе» как нечто физически существующее.

— Там никого не надо бить щитом по голове, так что я справлюсь самостоятельно.

— Я уже раз отпустил тебя справляться самостоятельно. Думал, что знаю тебя, и что так будет лучше. Больше я тебя одного не оставлю.

Тони и стоит, не в силах пошевелиться и не в силах оторвать глаз от Стива. Единственное, что он может, это сказать:

— Что, будешь приглядывать за мной, как строгий папочка?

Стив морщится.

— Как твой друг. И как твой… придумай сам, Тони, кто я тебе.

Любовник. Напарник. Партнер. Все не то, все не о том, у всего слишком много смыслов, которые не устроят их обоих. Стив ждет. Тони молча обнимает его, влипает всем телом, как и хотел, руки Стива смыкаются в кольцо за его спиной — и абсолютно все утрачивает свое ненужное значение.

— Вместе, значит? — спрашивает Тони глухо.

— Вместе.

— Ладно. Тогда отпусти меня и пойдем. Покажу тебе Детройт, помимо всего прочего. А то мало ли — спохватишься, что у нас был секс без свидания, начнешь переживать...

— Я носил тебя на руках при луне — даже в мое время сошло бы за свидание. — Стив разнимает объятие, но не отстраняется. — О чем я переживаю, так это — кто к тебе приходил той ночью?

— Понятия не имею, — вздыхает Тони. — Пятница вот настаивает на том, что это был Красный карлик Детройта.

— Кто?

— Местная городская легенда. Сгорбленный зубастый уродец в красном колпаке. Предвещает беды, несчастья и прочее в этом же роде. Бред собачий.

— Но тот, кого ты видел, подходит под описание?

Тони морщится, вытаскивая из телефона на проекцию очищенное от помех и максимально четкое изображение, полученное Пятницей с внешних мониторов костюма. В сумрачном свете дня его ночной кошмар выглядит намного менее жутким, намного больше похожим на человека — и в то же время еще хуже, чем он запомнил. Реальнее. Руки в черных перчатках все время двигаются, на плече красного кафтана — прореха, острый кадык дергается, когда уродец шипит сквозь желтые зубы: «С-с-старк...»

— Он странно держит голову, — говорит Стив, и Тони вздрагивает, осознав, что не один. — Это... неестественно.

— У него горб и плечи висят чуть ли не к земле — конечно, это неестественно!

Стив качает головой, обходит изображение по кругу.

— Не знаю. Как-то это все слишком. Эти зубы... Может, он кто-то вроде нас, только наоборот?

— В смысле — это все костюм? Маскировка? — Тони трет переносицу.

— Ты можешь дать Пятнице задание это выяснить?

— Я всемогущ, кэп.

Тони сухо улыбается, сворачивая проекцию, садится на кровать и быстро набирает задание для Пятницы; все-таки чертовски неудобно, что вне дома и костюма он оказывается оторван от единственного существа, которому ничего не надо объяснять и которое делает, что нужно, еще до того, как он договорил. Настукивать команду занимает куда больше времени — хотя, с другой стороны, это все ведь решаемо, можно было давно довести до ума, если бы... ладно, уже неважно.

В окне слева мигает изображение вызова.

— Это Коулсон, — замечает Стив, который стоит над ним, глядя в экран.

— Да вижу...

Он нажимает на прием вызова и быстро произносит:

— Тут пробка, мы не успели, дайте нам еще пятнадцать минут, агент Зомби, — и обрывает разговор. Стив качает головой, и Тони раздраженно скалится: — Что?

— Ты злишься на него за то, что он выжил.

— Я злюсь, потому что я ни черта не знал о том, что он выжил, в течение трех месяцев.

— И это наверняка была идея Фьюри.

— Наверняка, — соглашается Тони. — Успокойся. Кто я такой, чтобы осуждать чужие идеи, когда у меня своих полно.

Стив молчит, и лицо у него такое, как будто он вот-вот произведет на свет какую-то исключительно умную, полезную и правильную мысль — прямо через раскол вдоль переносицы, а Тони не уверен, что хотел бы присутствовать при родах этой звездно-полосатой мудрости. Так что он быстро встает и спрашивает раздраженно:

— Так что, ты идешь? — и, не дожидаясь ответа, выскакивает из спальни.

Тони успевает распахнуть дверь на улицу, когда слышит за спиной знакомые шаги. Он оборачивается, ежась от холодного ветра, ворвавшегося снаружи в уютный холл, обложенный теплом и тишиной, как ватой. Стив с укоризненным видом подает ему куртку — как хорошо вышколенный метрдотель. Или идеальный рыцарь из мелодрам. Тони почему-то очень хочется послать его к черту и поцеловать — но вместо этого он молча поворачивается, влезает в рукава, застегивает молнию. За порогом серое небо цепляется за деревья и низкие крыши гостиничных домиков — того и гляди, совсем обвалится на землю. Стив коротко обнимает Тони и отступает, сконфуженно улыбаясь.

— Извини. Я подумал — столько времени будет нельзя.

— Да к черту, — бормочет Тони, так же коротко целуя его в губы.

Его «вайпер» уже стоит возле гаража, сияет оранжевыми боками и выглядит на редкость неуместно и нагло на фоне серых стен, серого неба и серых камней дорожки. Тони встряхивает уже промокшей головой, садится за руль и, барабаня по нему пальцами, ждет Стива, который стоит у старомодных желтых ворот и смотрит вверх, на острую крышу — ну точь-в-точь как он сам вчера. Тони ужасно хочется спросить, что он там нашел, и еще напомнить, что, если они не выедут прямо сейчас, Коулсон точно потеряет терпение и пошлет за ними что-нибудь типа морской пехоты или что там еще есть у него в распоряжении. Вместо этого он сидит и слушает стук капель по железу и смотрит на Стива, который перед махиной старого гаражного дома выглядит очень обыкновенным и одиноким. Анахронизм напротив анахронизма. Тони вдруг продирает ознобом. Он выбирается из машины и хлопает дверью. Стив оборачивается.

— Я вчера вообще-то удивился, — говорит он. — Никогда не думал, что можно жить в гараже. В смысле — так жить.

— Жить можно где угодно, — философски замечает Тони, — при условии, что там есть отопление, горячая вода и электричество. И желательно больше никого нет.

Стив смеется.

— И телефон ловит, да?

— Это само собой. Кстати о телефоне: если Коулсон еще раз позвонит, я буду валить все на тебя. Скажу, что ты отвлекался на осмотр местных достопримечательностей. Хватит тут мокнуть, садись в машину.

— Извини. Я просто задумался.

— Если о сексе со мной, то я тебя пойму.

— Ну... об этом тоже.

— Врешь ты все, — вздыхает Тони, снова садясь за руль и включая печку.

— С чего ты взял?

— Потому что не краснеешь.

Стив поджимает губы и пристегивается. Заводя мотор, Тони бросает на него взгляд украдкой и улыбается: капли воды текут по алой скуле к подбородку. Он поворачивается и осторожно стирает их ладонью.

7.

Штаб-квартира Щ.И.Т.а в Детройте обнаруживается в здании полупустого бизнес-центра. Все окна слева забиты железными листами и фанерой — Тони сразу вспоминает о Фьюри и почти не удивлен, когда выясняется, что идти из холла нужно именно налево. Лифт не работает, внутри пахнет сырой штукатуркой. Покрытые пылью лампы тускло мигают под потолком. Пока они идут по коридору и поднимаются по основательно выщербленным ступеням, Тони хочет было спросить Стива, зачем тайная организация, которая, кажется, могущественнее ЦРУ времен Гувера, обретается в этой крысиной норе — но по лицу Стива совершенно понятно, что он удивлен не меньше. На пятом этаже они сворачивают к узкой двери, расколотой вдоль, и оказываются в длинной кишке коридора. Запах краски и подгоревшего масла оглушает; Тони морщится и оглядывается на Стива.

— Ты что-нибудь понимаешь, кэп?

— Не очень, но, думаю, это неважно. Какой офис?

— Понятия не имею. — Тони оглядывается по сторонам и машет рукой влево. — Твои двери там. Увидишь орла, букву «А» или еще что-то в этом роде, скажи.

Стив хмыкает, и они движутся вперед, едва не соприкасаясь плечами. Это здание явно строил какой-то маньяк: от тесноты такое ощущение, что стены вот-вот сдвинутся и упадут, и сам коридор вместо того, чтобы ровно ложиться вперед, кажется, становится все уже к единственному окну.

— Это не те дроиды, — бормочет Тони, вглядываясь в очередную обшарпанную табличку. «...дший и... Д. Дж. Урм...».

— Что?

— Неважно. Чувствую себя Ханом Соло в мусоросборнике!

— По-моему, ты больше похож на...

— Ты смотрел? Я поражен. И попробуй заикнись про принцессу Лею!

— Я вообще-то имел в виду Чубакку, — улыбается Стив. — Вот-вот зарычишь.

— Ну нет уж, Чубакка тут явно ты! Подходишь по росту. А я лучший герой-любовник Галактики и все такое.

— Ладно, ладно, главное, чтобы из-под пола не вылезло что-нибудь прожор... Тони, это здесь.

Тони оборачивается. Стив отступает в сторону от хлипкой двери. Белая табличка с четкими печатными буквами гласит: «Ф. К. Коулсон, риэлтор».

— Охренеть, — вздыхает Тони и толкает дверь.

За ней обнаруживается пустой и пыльный кабинет, посреди которого стоит только допотопный конторский стол. Выкрашенные в зеленоватый цвет стены и грязное окно — все это выглядит абсолютно нереальным, или наоборот, реальным до тошноты. Тони вспоминает Красного карлика, и его передергивает. Стив подходит к столу, раздраженно постукивает по нему ладонью.

— Есть тут кто-нибудь? — кричит он.

Дверь в стене открывается бесшумно — просто панель отъезжает вбок, и Фил Коулсон так же бесшумно материализуется на пороге со зверской мягкой улыбкой. Тони закатывает глаза.

— А ничего менее театрального придумать нельзя было?

— Господа, если вам интересно, мы уже охренели вас ждать, — говорит Коулсон, протягивая руку Стиву и кивая Тони.

— Извините. Мы, э-э-э, застряли. В пробке. — Стив пожимает руку, с интересом глядя за спину Коулсона. Там абсолютно темно. — И не были уверены, что попали куда нужно.

Коулсон пожимает плечами:

— Ну, формально Щ.И.Т. больше не существует…

— Он и раньше не существовал, — замечает Тони.

— Ну, теперь он еще более… еще более засекречен.

— Скрываетесь от самих себя, — Тони понимающе кивает. — Если решите расширяться, тут неподалеку есть брошенная психбольница.

Коулсон хмыкает и, отступая назад, делает приглашающий жест рукой.

— Прошу за мной, господа. Только осторожно, и ничего не трогайте.

— А то что, на мину наступим? — спрашивает Тони.

— Что-то вроде того.

«Ты что-нибудь понимаешь?» — смотрит Тони на Стива. Тот качает головой и перешагивает через порог за Коулсоном, спина которого едва маячит в темноте. Тони, подавив всплеск бешенства, следует его примеру — и вздрагивает, когда слышит за спиной тихий щелчок, с которым панель встает на место. Примерно секунду он стоит в темноте с диким ощущением, что все сбылось, и какая-то тварь из старой фантастики слопала его — и может, уже довольно давно — а потом загорается свет, такой же тусклый, как на лестницах. Он видит перед собой спину Стива, а по сторонам целые залежи ломаной мебели, кирпичей, каких-то синих мешков... Из одного торчит кукольная рука, будто кто-то утонул в хламе и больше никогда не поднимется наверх. Следуя невольному порыву, Тони зачем-то тянется потрогать растопыренные пухлые пальцы — и тут же отдергивает руку от окрика Коулсона:

— Не трогать.

— Что, ловушка? — спрашивает Стив, хмурясь.

— Усыпляющий газ. Легкие галлюцинации, частичная утрата памяти.

— Охрану поставить было не проще? — зло спрашивает Тони. — Хотя нет. Охрана будет по ночам запускать фейерверки с эмблемой орла и выдаст вас всему миру.

Коулсон только плечами пожимает:

— Просто идите за мной, ладно?

Тони смотрит на Стива — и внутренне подбирается: Роджерс выглядит так, будто полностью в своей тарелке, то есть на задании. И это задание ему не нравится. В этом Тони с ним абсолютно согласен: от всего происходящего слишком шибает дешевым ужастиком. Кучи каких-то дурацких предметов громоздятся на столах, на перевернутых шкафах и на полу, через который идет извилистая тропинка, засыпанная битым стеклом и мелом. Звук шагов отдается под потолком — визгливый, скрипучий; Тони морщится, озираясь по сторонам, и тут же налетает бедром на острый угол развороченного сейфа. Стив мгновенно оказывается рядом, оттесняет в сторону.

— Успокойся, кэп, — ворчит Тони. — Хотя нет — кто ты такой и что это там за мужик с хвостом?

Коулсон оборачивается, на его лице выражение бесконечного терпения. Стив сердито смотрит на Тони.

— Смотри себе под ноги, ладно? — отрывисто бросает он и идет дальше.

Тони растирает бедро ладонью, глядя в разверстую пасть сейфа. Замковый механизм облеплен пылью и паутиной, как мумия бинтами.

— Старк? — окликает его Коулсон.

— Сейчас, — отзывается Тони и быстро идет к Стиву, который застыл неподалеку, огромный, как маяк. — Я даже думать не хочу, что они понапихали в мешки — медвежьи капканы и атомные бомбы? Нахрена все это?

— Не трогай ничего, бога ради. И не отходи от меня.

Тони фыркает:

— Перестань кудахтать, кэп, я уже большой мальчик. И куда теперь? Дайте угадаю — в этой стене у нас тоже дверь?

Коулсон кивает, прикладывая ладонь к стене. Алый считыватель бежит по его руке, как порез, и бетонный блок отъезжает в сторону.

— Входите, господа.

За широким проемом оказывается хорошо освещенный холл без единого окна. Стены выкрашены в светло-серый, широкие зеленые кресла стоят в простенках между дверями. Тони ужасно хочется бросить туда камушек и посмотреть, не сложатся ли, выпустив железные зубы. Он встряхивает головой, гоня неуместные мысли. В самом-то деле — последний раз его воображение работало так лет в тринадцать... дальше или поллюции, или маразм, Тони предпочел бы первое, хотя учитывая сегодняшнее утро, это ему тоже не понадобится, если Роджерс, Стив, если...

Не сейчас. Он смотрит на Стива, а тот кивает ему — непонятно, зачем. И обернувшись к Коулсону, спрашивает с раздражением:

— Мы пришли?

— Да. Дверь направо.

Комната оказывается чем-то средним между бизнес-переговорной и полицейским офисом. Карта города на стене утыкана флажками и увешана нитками, белая магнитная доска исписана какими-то каракулями. Длинный стол посередине тонет в папках и бумагах, из которых высовываются крышки нескольких ноутбуков и раззявленные рты пустых чашек — а над всем этим висит проекция территории завода. Красные огоньки, пульсирующие в местах взрыва, отдаются болью в висках. Тони отводит глаза, чувствуя легкую тошноту, верную предвестницу мигрени, смотрит на свои кроссовки, полностью серые — от меловой пыли из местной прихожей. Он отступает назад. На светлом линолеуме остается четкий след.

— Кофе хотите? — спрашивает Коулсон, включая кофе-машину в углу

Стив качает головой. Тони кивает. Подходит к столу, хмурясь, смотрит на кучи рассыпанных тонких листков, пустых папок и фотографий. Если это анализ, то очень странный: в такой мешанине черт ногу сломит, хотя возможно, он просто не видит закономерности или не понимает метода — такое тоже бывает, в конце концов… Коулсон протягивает ему высокий бумажный стакан, белое кольцо с черным колышущимся сердцем, и Тони пьет, обжигаясь и морщась от горечи.

— А сахару тут не водится? — спрашивает он. — Вообще-то от одного кофе толку для мозга немного.

— Кто-то тут должен соблюдать запреты твоих врачей, — замечает Коулсон.

Тони очень хочется врезать ему в челюсть, но это, пожалуй, будет слишком. Он просто подходит к столику возле кофе-машины, на котором стоит картонная тарелка с кучей длинных оранжевых пакетиков, выуживает два, рвет пополам и сыплет в стакан. Отхлебывает, вздыхает счастливо (пожалуй, слишком счастливо, потому что кофе на редкость хреновый) и возвращается назад, к мешанине бумаг и заводу, который с позавчерашнего дня существует только в его мечтах и линиях проекции.

— Что это за бардак? — Тони небрежно кивает на стол.

— Люди. — Коулсон отодвигает стул рядом с ближайшим ноутбуком, садится и вытягивает ноги. Это прямо под одной из ярких ламп, и только теперь становится заметно, что агент Зомби, кажется, вот-вот и вправду станет зомби — от усталости и недосыпа. — Все, кто работал на заводе, все, кто жил в тех домах, а также все их друзья и родственники. Мелкое сито.

— А разве не проще сделать это через компьютер? — Даже Роджерс удивился, надо же.

— Мы и сделали. Это то, что осталось после первого просеивания. Плюс все данные, которые мы дополнительно смогли по ним собрать. Предвидя следующий вопрос — через компьютер снова было бы быстрее. Но мой лучший аналитик признает только бумагу. Хорошо хоть, работает чуть медленнее компьютера… понятия не имею, что я буду делать, когда мне опять урежут расходы — сдирать с себя кожу и делать из нее пергамент?

Тони хмыкает. Коулсон смотрит на него почти с отвращением.

— Чем ржать, Старк, собрали бы мне какую-нибудь машину для анализа данных.

— Ну, даже если я сделаю что-то на перфокартах, она вряд ли будет так хороша, как ваш спец, — замечает Тони.

— Это да… Но я бы хоть припугнул его, что заменю на вашу хреновину.

Теперь хмыкает уже Роджерс. Тони сердито смотрит на него, и тот улыбается в открытую:

— Один-один, нет?

Усталый взгляд Коулсона перекочевывает на капитана, и у того сразу делается такой вид, будто он готов не только извиниться, но и сам надрать себе уши. Тони залпом допивает кофе и швыряет в мусорную корзину пустой стакан.

— Может, мы перестанем заниматься ерундой и перейдем к делу?

— Согласен. Только давайте подождем моего эксперта.

— По бумажкам? — Тони придвигает к себе стул. Капитан устраивается рядом, движения у него точные, лицо спокойное. Боевое. Коулсон качает головой.

— Нет. По взрывчатке. Вы его, кстати, знаете, Тони — ее, вернее. Ирма Каллен.

— Каллен?! Как… — Тони прикусывает губы, которые расползаются улыбке, для которой сейчас не место и не время, да и повод странноват: последний раз он видел Ирму, когда она была еще Пратт, но это вот-вот должно было измениться. Слишком рано, если бы кто спросил мнения Тони. Но его никто не спрашивал — что, в общем, было естественно, учитывая, что ему едва исполнилось семнадцать, а Ирме двадцать три. — Она уже до чего-то додумалась? Вообще-то должна была — черт, она всегда блестяще…

— Подумать только — Тони Старк говорит что-то хорошее о присутствующих!

На мгновение ему кажется, будто женщина, стоящая в дверях, совершенно не изменилась. То же короткое пшеничное каре, и тот же насмешливый взгляд, и та же литая фигура валькирии. Тони поднимается, слыша, как за спиной воздвигается кэп — неизменно почтительный, мать его, к дамам. Ирма улыбается — ее улыбка по-прежнему ослепительна — они делают шаг навстречу друг другу, она протягивает руку, Тони пожимает... Магия разбивается.

— По-моему, ты плохо выглядишь, — говорит Ирма, которой уже далеко не восемнадцать, как в тот день, когда Тони увидел ее в первый раз, облитую солнцем, встрепанную и злую на волейбольной площадке кампуса.

— Всегда знаешь, что сказать, да? — усмехается Тони.

— Ну, не все ж умеют как ты, Совеныш. — Она смеется, и даже ее смех оказывается пограничным между там и здесь — тихий, хрипловатый, но чуть более пронзительный, будто колокольчик с трещинкой в металле.

— Да куда уж тебе до меня! — Тони галантно целует руку, которую до сих пор держит в своей. — Зато ты по-прежнему богиня, Брун.

— О нет, нет-нет, перестань меня так называть — я сразу вспоминаю то письмо, которое ты мне послал из Невады.

— Я же сто раз извинился!

— Но не за отвратительные стихи. Чтоб ты знал, не у всех такое паршивое чувство прекрасного, как у тебя!

Тони поворачивается к Стиву и Колусону.

— Мы так часами можем.

— Я уже понял, — кивает Стив, который вот-вот, кажется, треснет от своего спокойствия, и протягивает руку. — Стивен Роджерс, мэм.

— Капитан Америка! Я рада познакомиться.

— Взаимно, мэм.

Ирма пальцами зачесывает назад от виска к затылку прекрасно лежащие волосы — резкое, почти мгновенное движение, и Тони опять кажется, что он потерялся во времени. Еще он удивлен — забавно видеть, как нервничает старая подруга при виде национального символа... или молодого красавчика, почему нет, он бы тоже волновался. Утро вдруг оживает перед глазами — бестолковое, нереальное, непрошенное, застилает глаза, и Тони усилием воли отталкивает его от себя.

— Ты не говорила, что работаешь на Щ.И.Т. — замечает он укоризненно.

— Сказала бы, если б ты позвонил хоть раз за пятнадцать лет.

— Так долго?!

— Увы!

— Вот же черт.

Тони виновато улыбается и смотрит прямо, Ирма так же прямо встречает его взгляд — время многое меняет, но привычка вести неизменна, и все как раньше, кроме печали в глазах и тонкой сетки морщин вокруг них.

— Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, Тони. — Ирма снова проводит пальцами по коротким волосам. — У меня для всех плохие новости. Предлагаю сесть.

— Кто-то умудрился сделать то, что не смогла армада лучших армейских химиков за последние двадцать лет — что может быть хуже? — Коулсон трет руками серое лицо, заглядывает в кружку с остатками холодного кофе. Тони, снова устроившийся было за столом рядом с капитаном, с непонятным для себя самого раздражением встает, наливает кофе, высыпает туда три пакетика сахару и, обойдя стол, ставит стакан перед агентом. Тот несколько раз моргает, глядя на Тони снизу вверх. — Спасибо.

Тони молча садится обратно. Роджерс тут же придвигается ближе, так, что они практически соприкасаются плечами, и это тоже раздражает до звона в ушах.

— Ну? — бросает он.

— Это не чистый CL-20.

Коулсон хмурится:

— То есть все-таки обычная смесь с октогеном? Вы же вчера говорили…

— Нет. Это принципиально новый вид взрывчатки с очень схожей структурой. Чтобы разобраться, мне нужно еще время, но я могу уже сейчас сказать, что скорость детонации у этой штуки значительно выше, чем у CL-20.

— Насколько выше? — спрашивает Тони.

Ирма пожимает плечами.

— От двенадцати до пятнадцати. Приблизительно.

Молчание поднимается и клубится, как ядерный гриб. В синей решетке проекции пульсируют, качаясь, красные точки.

— Вы не могли ошибиться, мэм? — в конце концов спрашивает Стив.

— Не могла, — отвечает Тони, глядя на бледного, как смерть, Коулсона. — Она лучший химик в стране. Пятнадцать лет назад могла бы сделать роскошную карьеру в «Старк Индастриз» — если бы согласилась на мое предложение.

Ирма слегка усмехается:

— У тебя и без меня было полно специалистов по фейерверкам.

— А теперь все они рассеяны по лицу земли, — кивает Тони.

— Думаешь, кто-то из них точил на тебя зуб с того момента, как ты закрыл производство оружия? — спрашивает Коулсон.

— Возможно. Хотя я уверен, что они и дня дома не провели. Насколько я знаю, один только Хаммер пригреб троих.

— А здесь, в Детройте, кто-нибудь был?

— Понятия не имею. Свяжись с Пеппер, она даст тебе все данные. Если захочешь, пришлет сразу грузовик распечаток.

— Хочу, — мрачно отвечает Колусон. — Есть что-то еще, доктор Каллен?

— Только то, что раз это был не CL-20, а другое, более мощное вещество, то предварительные расчеты по количеству придется пересмотреть. Но это вы, я думаю, и без меня понимаете.

— Еще как понимаю… Я не понимаю только одного — как такое вообще возможно! CL-20 — самая мощная взрывчатка с начала 90-х годов, ее до сих пор не могут толком ни производить, ни перевозить! А вы говорите, что какой-то умник дома на плитке приготовил что-то, что по разрушительности может сравниться с атомной бомбой!

Ирма вздыхает:

— Вообще-то я такого не говорила. Мы понятия не имеем о происхождении этого вещества и тем более откуда оно взялось — потому что если оно более стабильно, то его могли привезти откуда угодно, хотя при такой скорости детонации… Но в принципе это происходит сплошь и рядом: кто-нибудь соединяет приличное образование с божьей искрой и — бум! — Она подбрасывает вверх толстую папку с файлами/ Cтолешница вибрирует от удара. — Это называется научно-техническим прогрессом.

Некоторое время они сидят в гробовом молчании. Коулсон цедит кофе, над которым уже едва поднимается пар. Стив, встав из-за стола, подходит к карте города, смотрит на нее, как обычно смотрит в окно — опершись ладонью в стену, потом возвращается обратно, нависает над столом. Тонкие синие линии кладут отсвет на его лицо, берут в решетку и вот-вот запульсируют огоньками, похожими на прицел снайпера. Тони жмурится, трет ноющие виски.

— Фил. — Коулсон поднимает на него глаза. — Те люди, которых выбрал твой аналитик. Все мертвы?

— Не знаю. Я даже не знаю, кто из них точно был на заводе во время взрыва. Это кошмар, Старк. У нас сейчас в моргах около восьмидесяти тел, с которыми не должно быть проблем при опознании, плюс еще больше двадцати, кого опознать сложно, плюс какое-то количество фрагментов… и это не считая тел, которые все еще лежат в развалинах. На самом деле, если бы все делалось обычным порядком, там бы до сих пор искали живых.

— На какой стадии эти работы? — спрашивает Стив, все так же глядя на очертания завода.

— К сегодняшнему утру вытащили половину. Но это из жилых домов. На заводе все еще что-то горит.

Стив поднимает голову, Тони ловит его взгляд и кивает, думая о том, что проклятый датчик в руке засбоил исключительно не вовремя и придется ехать за костюмом в отель.

— Тогда мы соберем тела, если больше ничего сделать нельзя, — говорит он. — Если можно, только скажи.

Колусон качает головой.

— Пока нет. Если честно, то до того, как вы пришли, у меня была прекрасная жизнеспособная версия, но доктор Каллен обрушила ее, как карточный домик.

— Вы думали, что кто-то из здешних работников делал бомбы в обеденный перерыв, потом расставил их по территории и подорвался вместе с заводом? — с интересом спрашивает Ирма.

— Ну, может, и не подорвался — хотя по образу действия парень полный псих, так что мог бы. Но в остальном все верно: цены на СL-20 бешеные, а транспортировать чистый с его-то чувствительностью вообще нереально. Но если это было какое-то другое вещество, о котором мы ничего не знаем… что ж, в принципе это не отменяет какого-нибудь заводского гения. Тем более что ты, Старк, так и притягиваешь сумасшедших, вроде Ванко.

«Или делаешь их сам». Тони почти слышит это, хотя и не читает в лицах. Он встает.

— Если это все… — Коулсон кивает. — Тогда выводи нас из своего секретного логова. Кстати, что это вообще такое? Вы что тут все, фильмов ужасов в детстве пересмотрели?

— Это сокращение финансирования, — отвечает Колусон, и сквозь его усталость прорывается настоящая злоба. — Как ты верно заметил, Щ.И.Т.а больше нет, причем нигде, на всех трех уровнях секретности. По счастью, есть четвертый — настолько тайный, что строчку в бюджете на него сложно обнаружить невооруженным глазом. Даже если это глаз Ника Фьюри. Так что приходится быть изобретательными.

— У вас получается. Мы ведь сейчас этажа на два выше, да?

— На три.

— Черт, промазал. Тому, кто делал этот переход, можете пожать от меня руку. А теперь…

— Тони.

Он оборачивается. Стив стоит, скрестив руки на груди, с этим своим служебным лицом и поджатыми губами, и Тони уже знает, что он сейчас скажет. Знает. Волна тошной злости бьет в горло, Стив смотрит спокойно, как истукан, как один из его костюмов, хотя куда Капитану Америка до его малышей, от которых никогда не бывает проблем, потому что они, черт бы их побрал, никогда не лезут куда не просят!

— Это не относится к делу.

— Ты рехнулся? — сердито спрашивает Стив, и в голове у него звенят не капитанские, а те, утренние нотки. Растерянные, как будто Тони все-таки сбежал из его кровати, и ничего, совсем ничего не было. — Кто-то хотел тебя убить, а это не относится к делу?!

— Убить?

Ирма, которая все еще сидит за столом, подпирает кулаком щеку и внимательно смотрит на Тони — до боли знакомая поза, и теперь единственный способ не отвечать на вопросы — это сбежать. И Тони сбежал бы: при одной мысли о том, чтобы вытащить фотографию зубастого уродца, его начинает тошнить.

— Никто не собирался меня убивать, — говорит он, зло глядя на Капитана.

— Ладно, я неверно выразился. Хотя вообще-то ты не знаешь наверняка!

— Джентльмены, о чем, черт побери, идет речь?

Коулсон хлопает по столу ладонью, попадает по стопке бумаг. Один листок планирует вниз, качаясь, как маятник, и глухой звук запускает в голове чертов отбойный механизм. Тони вынимает из кармана куртки телефон, быстро находит снимок и поднимает его над экраном. Лицо Коулсона, кажется, вытягивается вместе с изображением.

— Это еще кто такой?

— Понятия не имею, — отвечает Тони.

Капитан бросает на него такой тяжелый взгляд, что в ответ хочется ответить чем-то не менее тяжелым. Тони едва сдерживается, пообещав себе потом обязательно отвести душу, и излагает события в максимально сжатом и сухом виде. К моменту окончания рассказа болью ему почти вскрывает затылок, лица видно плохо, и голос Коулсона доносится как из бочки:

— То есть, тебя обвинили в организации взрыва на твоем собственном заводе.

Тони мотает головой — то ли качает, то ли кивает — ему и самому уже непонятно. Да и неважно это, уже ничего неважно, кроме того, что он, скорее всего, по дороге обратно соберет на себя все ловушки в хитроумном коридоре. И еще половину мела на полу. Гадость какая. Он сжимает дрожащие пальцы в кулаки.

— Теории строй сам. Я рассказал все, что знаю. Могу передать все записи с камер Пятницы.

— Передай, уж пожалуйста.

— Теперь наконец-то все?

— Если ты больше ничего не скрываешь…

— Не скрываю.

— Тогда иди.

Капитан, который все это время смотрел на Тони, как на гранату без кольца, подает голос:

— А другой выход тут есть?

— Нет, к сожалению.

8.

Последнее, что Тони помнит еще довольно четко — прощальное объятие Ирмы и ее обеспокоенный взгляд. Дальше все слипается в тошный темно-серый комок, забитый иглами. Мел и стекло оглушительно скрипят под ногами, он старается прямо держать спину и начисто игнорирует голос Стива, слишком гулкий, и голос Коулсона, слишком шелестящий. Где-то уже у самой двери мигание ламп едва не доводит мозг до ручки: Тони вглядывается вперед, стараясь запомнить направление этого последнего десятка шагов, потом зажмуривается и делает два из них. На третьем его твердо берут сзади за плечи.

— Тони, слушай меня. Слушаешь?

— Можно подумать, у меня есть выбоина, — бормочет Тони и сам пугается того, как плохо шевелится язык.

— Выбора нет, — соглашается Стив, и дальше под ногами все исчезает, а Тони вроде говорит что-то вроде «эй», но он не уверен. Ни в чем не уверен.

Панель отъезжает вбок, дневной свет режет глаза. Стив требует, чтобы Тони обхватил его руками за шею, «боюсь, что на лестнице свалишься» — Тони очень не хочет этого делать, но делает. От запахов тошнит, от качки тоже; где-то между этажами его все-таки рвет, и часть, кажется, попадает на Стива. Тот спускает его на пол, держит за плечи, давая отдышаться, что-то спрашивает раз за разом, или просто говорит — Тони не понимает смысла слов, все сливается в монотонный гул. Но теперь от него почему-то становится легче.

В машину Стив усаживает его сам и пристегивает ремнем. Как младенца. Тони пытается было дергаться, но Капитан лезет к нему в карман, вынимает ключи и, устроившись за рулем, кладет ладонь Тони на грудь. Четкое лицо кажется побитым черными пятнами, как луна.

— Лекарства?..

— Не знаю.

— Ладно. — Стив убирает руку с его груди и заводит мотор.

— В больницу. Не вздумай.

Стив кивает, кажется, а может, у него голова так дергается, когда машина резко рвет с места. У Тони путается что-то про мотоциклы, про голосовое управление и маячки, но он не может найти связи между всем этим и закрывает глаза. Под веками тут же начинают пульсировать красные и белые пятна, как будто он смотрит в собственный мозг, скользкий и больной. Машина качается и подпрыгивает. Холодный пот заливает спину.

— Тони, мы почти приехали, — говорит Стив очень четко — как будто стамеской прямо в черепе вырубает.

Тони поворачивает голову к окну и видит какой-то решетчатый забор, бесконечно текущий мимо машины. Где-то воют автомобильные гудки. Он перекладывает голову влево и пытается сосредоточиться на руках, вцепившихся в руль. Царапина между пальцами. Утром не было. Утром. А сейчас ведь все еще утро? Надо будет спросить в отеле. Или посмотреть.

Тормоза визжат, как животные. Стив поворачивается к нему, расстегивает ремень безопасности, выходит из машины. Тони, зажмурившись, дергает себя из кресла наружу и отталкивает Стива, когда тот пытается помочь. Мокрые серо-желтые камни приближаются и удаляются, как звезды в телескопе. Холодный ветер течет по коже, мешаясь с потом. Стив перехватывает его руку, прижимает к губам. А потом закидывает себе на плечо и командует:

— Держись.

Тони держится — и они вдвоем едва не застревают на узкой лестнице. Это ужасно смешно, и Тони бы смеялся, если бы не опасался, что голова просто лопнет. Так что он просто тихо дрожит внутри, пока Стив открывает дверь своей комнаты, усаживает его на кровать и задергивает шторы. Тони вдруг становится страшно, как никогда в жизни: что, если на самом деле он просто сидит в стеклянном шаре, который стоит на плечах какого-нибудь робота, и сейчас шар накаляется, а он варится внутри него — и когда доварится, станет вялым и бессмысленным, как паста, и это и будет смерть. Правильная смерть, настоящая, от которой не поможет совершенно ничего.

Тони поднимает к затылку ладони — потрогать отсутствие стекла. Кровать рядом прогибается, и Стив осторожно укладывает его виском на свое голое плечо. Тони, взмокшего и трясущегося, прошибает теплом. Сухие пальцы мягко мнут голову, поглаживают висок, надавливают осторожно и отпускают.

— Тони, ты как?

— Нормально.

— Ляжешь?

— Угу.

— Помогу раздеться?

— Сам.

— Ладно. Тогда ложись, я сейчас приду.

— Куда?

— Чш-ш, я быстро.

Это и вправду быстро — Тони только разуться и успевает, как Стив появляется в спальне с мокрым полотенцем в руках. Тони выпутывается из рукавов куртки и забирается на постель, ловя себя на проснувшемся чувстве самосохранения: от аккуратно сложенного полотенца поднимается пар.

— Это что?

— Не бойся, не очень горячее. — Стив наклоняется над Тони, обдавая его теплом. — Моей маме помогало. И мне.

Мокрая ткань ложится на кожу; Тони шипит — «не очень горячее» это явное преуменьшение, и Стив, охнув, быстро снимает полотенце, дует на мокрый лоб — а потом кладет компресс снова, прижимая к вискам.

— Глаза можешь закрыть? — спрашивает он тихо. — Или тошнит? Руки онемели?

— Руки в порядке. Не могу.

— Ага. — Стив садится рядом и кладет ладонь ему на глаза. — Легче так?

Тони прислушивается к себе, с удивлением понимая, что может это делать — боль все еще здесь, но склизкая смертная дрожь прошла, и мысли больше не путаются.

— Хорошо, — выдыхает он.

Стив поглаживает его по лицу кончиком пальца — щекотное, полудетское чувство, от которого тут же начинает чесаться нос. Надо будет вывести все же формулу, объясняющую, почему это всегда происходит, когда хочется лежать неподвижно и брать от жизни все. Тони морщится и слегка качает головой — трется носом о край широкой ладони. Разумный компромисс. Черт, как же прекрасно помнить такие слова и что они значат.

— Тебе удобно? — спрашивает Стив почти шепотом.

— Да.

— Компресс скоро остынет. Я уберу, ляжешь мне на плечо. И попробуй заснуть.

— Вряд ли.

— Тогда просто полежишь. Должно стать легче. Тепло всегда помогает, так мама говорила.

Это так странно — слушать одновременно свою и чужую боль. Как будто резонатор срабатывает. Тони на пробу прикрывает глаза, но пятна все еще там, разевают голодные бесформенные пасти.

— Расскажешь? — спрашивает он.

— Если сможешь слушать. Бывает, даже от тишины плохо.

— Смогу.

— Ладно. — Стив щупает компресс. — Пусть еще полежит… У нее часто такое было. У меня тоже, до сыворотки — мама еще говорила, что вместо здоровья умудрилась передать мне единственную свою болячку. Я очень злился, когда слышал эту чушь. И в общем... мы были товарищи по несчастью. Так что если она приходила домой, едва живая, я делал ей компресс, растирал руки и держал ладони на висках. Кстати, еще сырой лук помогает. Тертый, на лоб.

— Лучше смерть.

— Она тоже так говорила. Вот, а если это был я, мама делала все то же самое, потом укладывала меня к себе на колени и гладила по голове, пока я не засыпал. У нее были очень тяжелые руки. Мне всегда казалось, что боль просто понимает, что у нее нет выбора, потому и уходит. А мама считала, что когда что-то болит, человеческое тепло лучшее лекарство.

Тони закрывает глаза, думая о том, что за неимением других лекарств это вполне сойдет за истину. И еще — о тонких пальцах матери на клавишах рояля. Стив снова щупает компресс.

— Я сейчас уберу руку и лягу, хорошо?

— Успокойся, кэп, я не стеклянный. И мне уже лучше.

Ладонь исчезает, компресс тоже, и может, от того, что разгоряченной, мокрой коже холодно, Тони снова начинает трясти. И еще очень хочется открыть глаза и оглядеться, но темнота со всей ее неопределенностью кажется очень уютной. Возможно, ему и правда удастся заснуть. Тони осторожно поворачивается набок — и утыкается в твердое плечо. Носом, черт бы его побрал.

— Блядь, — бормочет Тони, потирая ладонью ушибленную переносицу.

Стив со вздохом вытягивается на постели, подгребает Тони к себе, укладывая головой на плечо, и снова закрывает ладонью висок. Боль, лишенная выбора, отступает куда-то вглубь и утробно рычит, скаля острые зубы. Тони лежит в тепле и темноте, смотрит на тощего носатого парня со впалой грудью, которого обнимает женщина без лица.

— Как ее звали?

— Сара.

— Какая она была?

Стив долго молчит, прежде чем ответить, и секунды рассыпаются мягко по черно-белым клавишам. Вдох-выдох.

— Крепкая. Сильная. Знаешь, настоящая ирландская женщина. Я никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда она заболела, и мы оба поняли, что… она взяла меня за руку и сказала: «Стиви, ты скоро останешься один. Пообещай мне, что справишься». У нее глаза блестели. Сухие, от жара. А рука была мокрой. — Он опять молчит. Низкое эхо резонатора поет внутри. Вдох-выдох. — Я обещал.

У женщины широкие скулы и бледные красивые губы, густые ресницы и запавшие глаза. Пшеничные волосы кажутся матовыми и тяжелыми под широким солнечным лучом, в котором пляшут, сталкиваясь и расходясь, мириады пылинок.

— И как ты справился? Один?

— Ты ведь все знаешь про меня.

Улыбка в голосе Стива тоже матовая, глухая, звук ниже звука — уходящий, ускользающий на дно.

— Не все.

— Я потом расскажу, ладно? Когда тебе будет получше.

Тони очень хочет сказать, что ему уже лучше, надавить, поймать за хвост то, что прячется ниже радаров, и разглядеть со всех сторон. Но тело Стива под его щекой наливается каменной тяжестью, будто попало под взгляд Горгоны — так что Тони решает не рисковать и придвигается совсем близко — хотя куда уж ближе, он уже просто втянулся в Стива всем телом, оплавился его теплом, и это за сколько, за десять минут?

— Вернемся домой, возьмем бутылку хорошего… хотя толку тебе от него — ладно, я буду пить, а ты будешь зря переводить виски и ответишь мне на все вопросы под страхом… ну, в общем, я что-нибудь придумаю.

— Я не сомневаюсь, — усмехается Стив, и на этот раз его улыбка настоящая. — Но между прочим, я тоже много о тебе не знаю.

— Хорошо. Дам Пятнице задание сделать тебе подборку особенно шокирующих публикаций.

— И я их выброшу, не читая.

Тони хмыкает.

— Тогда, если хочешь, могу прямо сейчас авансом рассказать, с каким скандалом закончил университет.

— Ты бы помолчал и попытался уснуть.

— Не получится. Я в кои-то веки выспался сегодня, а к тому же…

— Что?

Слишком хорошо, вот что. Несмотря на головную боль, и на чувство невнятной тревоги, как будто забыл или проморгал что-то важное, и на оживший местный фольклор, и на уверенность, что Стив Роджерс рядом не продлится на то что вечно, а даже пару недель. Хотя пара недель — тоже вполне себе вечность, и кто знает, что сам Тони будет думать о Стиве Роджерсе, когда она пройдет. Тони обхватывает Стива крепче.

— Когда я поступил в МТИ, мне было тринадцать, и как назло, у них не оказалось никого вроде меня.

— Это очень странно. — Стив гладит пальцами его лоб.

— Меньше сарказма — я всегда знал, что неповторим! Но хотел надеяться, знаешь ли. Я, конечно, вырос среди взрослых, но университет — это было совсем другое. Представь себе: кампус, студенческие братства, вечеринки и однокурсницы с такой грудью, что больно смотреть. Особенно снизу вверх. Представил?

— Более-менее.

Из вздоха Стива логически следует, что последняя часть ему понятна в особенности. И еще — что Тони, возможно, следует остановиться. Даже наверняка — потому что парень из тех времен, когда лучшим лекарством было наложение рук, вряд ли будет способен оценить его историю как нечто забавное.

— Короче говоря, первые полгода я только и делал, что пытался пролезть везде, куда не звали — а не звали меня никуда. Примерно как дома — только еще хуже, потому что дома я никому не мог составить конкуренцию. Тут я был лучшим во всем, что касалось учебы, а к тому же… э-э…

— А к тому же помоги господи любому, у кого язык подвешен хуже, чем у тебя, — смеется Стив.

— Угу. В общем, меня все терпеть не могли, включая администрацию, для которой я был сплошной головной болью: то ввязался в драку, то меня напоили, то я слишком пристально смотрел на соски Бетани Хоббс, и она подала на меня жалобу — как будто все остальные на них не пялились. Потом я познакомился с Ирмой, которая углядела во мне младшего брата. Его звали Сэм, он был моего возраста, и его сбила машина за четыре года до нашей встречи. Родители после этого разошлись, дома ее никто особенно не ждал… Я влюбился, как идиот.

— О, — произносит Стив с нейтральным сожалением, которое Тони пропускает мимо ушей.

— На самом деле все было не так плохо. То есть я, конечно, ревновал, страдал и обливал презрением ее парней, а она относилась ко мне как к мальчишке, но у меня появился друг. Мне было с кем поговорить и о чем — она училась на два курса старше, там было интереснее. Она меня слушала. И она брала меня с собой, если шла на дискотеку или на вечеринку — после очень нудного инструктажа на тему, как я должен себя вести. Я старался его выполнять, как мог — мне не хотелось, чтобы у нее были проблемы из-за меня. Научился танцевать все нормальные танцы и чуть не умер от восторга на концерте «Black Sabbath», потому что Ирма меня поцеловала. Правда, в щеку, но совсем рядом с губами. — Тони усмехается. — Я за два года чуть себе руки до локтей не стер. А потом она закончила учебу и уехала.

— Ты скучал?

— И да, и нет. К тому моменту положение все-таки слегка изменилось — старший курс и все такое… к тому же шестнадцать это далеко не то же самое, что тринадцать. Я клеил первокурсниц, познакомился с Роуди, который как раз поступил в университет, и писал Ирме длинные письма. Она всегда отвечала, что интересно. Спрашивала, пользуюсь ли я резинками! — Стив издает звук, который можно классифицировать как сочувственное шипение. — Вот именно. Она всегда обо мне заботилась. А однажды написала, что выходит замуж. И пригласила меня на свадьбу.

— Поехал?

— Поехал, — вздыхает Тони. — Она была фантастически хороша в этом идиотском белом платье, похожем на рыбий хвост. Я даже не запомнил, как выглядел этот ее Марк, или Майк. Напился и признался ей в любви. А она погладила меня по голове.

— Господи.

— Ну да… Я вернулся в университет, и честно говоря, это был самый убойный год в моей жизни. Ничего рядом не лежало. Меня дважды пытались исключить за неподобающее поведение, но в конце концов закрыли на все глаза. Отец был недоволен, Роуди пытался меня вразумить — пока я не подбил его станцевать стриптиз на вечеринке в честь посвящения, после этого он отстал… А однажды я проснулся с двумя парнями. Сложно сказать, что у меня болело больше — голова или задница, но я смутно помнил, что мне все понравилось.

Тони замолкает. Стив молчит тоже, только дышит ровно и глубоко. Как если бы заснул.

— Будешь смеяться, но нам даже стыдно не было — когда нечем опохмелиться, вообще не до ерунды. Мы чуть не померли все трое. Меня пытались послать за пивом, но я сказал, что хрен-то там — раз с меня, судя по всему, было удовольствие, значит, жизнь всем спасаю точно не я.

— Ты их знал?

— Знал, конечно. Ли и Джош, курс младше. Ли в конце концов решился на подвиг, сползал за выпивкой… а я нашел полароидную камеру на полу в ванной. И снимки. Я смотрел на них и очень ясно представлял, что будет дальше. Шантажировать меня бы никто не стал — мне шестнадцать, Ли и Джошу по двадцать, тогда с этим было проще, чем сейчас, тем не менее мои проблемы были бы существенно меньше. Но то, что они станут трепаться, что переспали со мной — это было совершенно точно. Они не первые пытались меня раскрутить на такое. И эти фотографии — я не знал, все ли здесь, где они всплывут, когда, почему. В общем, я стоял в этой ванной, чистил зубы, косился на полароид на крышке унитаза — и думал о том, что до выпуска осталось два месяца. Все скажут речи и бросят вверх академические шапочки, потом мы уедем, а потом… короче, фотографии я забрал, но с остальным не ошибся. — Тони усмехается. — И с тем, что именно будут говорить, тоже. Пару недель меня мотало между стыдом, злостью и ужасом, что узнает отец. Потом я плюнул на это. А потом наступил день выпускного. Все было как положено: декан произнес речь, губернатор произнес речь, отец тоже произнес речь… когда декан вручал мне диплом, у него на лице было выражение тихого счастья. Я обернулся, посмотрел на отца — он сидел в первом ряду и улыбался. Я стал спускаться и увидел Ли. Он тоже улыбался. И помахал мне рукой — без всякого злорадства, для этого он был слишком придурок. Я в жизни не мыслил так ясно, как в этот момент: подошел и поцеловал его взасос. На глазах у отца и всего университета. А Ли дал мне по роже.

— А потом? — спрашивает Стив, и Тони слышит в его голосе не холод, как ожидал — вакуум.

— Ну, потом был страшный скандал, конечно. Его кое-как замяли, в прессу почти ничего не просочилось, потому что отец приложил к этому все усилия. Он не разговаривал со мной месяц, а когда заговорил, сказал, что я испорчен до мозга костей, но он постарается с этим смириться, если от меня будет хоть какой-то толк. Случился еще один скандал, пострадала мамина коллекция фарфора… В общем, мы перешли в фазу активного противостояния и так и не выбрались из нее до самой смерти отца. Мама пыталась нас помирить, но к тому моменту между нами сдетонировало уже почти все, что можно было. Если бы он прожил чуть дольше, а я был чуть старше… Но он погиб в автокатастрофе. И мама с ним. Мы так и не помирились. И я так и не выяснил, что еще он обо мне знал, кроме того, что я испорченный избалованный мудак. — Тони с глубоким вздохом переворачивается на спину. Стив не удерживает его, молчит, молчит так долго, что в конце концов Тони собирается с силами: — Надеюсь, ты не навсегда лишился дара речи, кэп?

— Нет. Я просто пытался подобрать слова.

— И я слышу этот скрип несмазанных шестерней в твоей голове!

Стив поворачивается набок, кладет рук Тони на грудь, как в машине, утром. Ведь все еще утро, кажется?

— Они не больше несмазанные, чем у тебя, — говорит Стив сердито. — Я не знаю, каким отцом был Говард, но он точно был не дурак, так что наверняка знал про тебя много чего еще. И ты все сделал правильно. Я поступил бы так же.

— Переспал бы с двумя сразу? Да ты просто…

— Помолчи. Я бы сделал то же самое — если бы смог решиться. Иначе пришлось бы всю жизнь оборачиваться на шепот. Противно.

— Противно… — повторяет Тони задумчиво, глядя на сведенные брови и глубокую морщину между ними. — Наклонись-ка, а то я болен и все такое.

Стив осторожно вытягивает руку у него из-под головы, опирается на нее, нависает над Тони. Тот цепляет его локтем за шею, как крюком, подтягивает к себе и целует сведенную переносицу, потом брови, потом глаза — ресницы щекочут нос, внутри что-то дрожит опять, похожее на смех, только у смеха есть выход, а это мечется и мечется внутри, крутится в горле, под ребрами, в солнечном сплетении. Щека под пальцами колкая, шершавые губы Стива кажутся мягкими, почти шелковыми. Тони прикусывает их — и зализывает, а Стив отдает лаской языка и грубо сжатым запястьем. И еще словами:

— Люблю тебя. Понимаешь?

Тони не понимает. Но прижимается крепче и снова ловит губами губы. Стив стонет, глухо и жалобно, вцепляется ему в бедро, сжимает сильно и отпускает, заглаживает ладонью, так бережно, что Тони начинает трясти — не от боли, не от страха и даже не от желания, а от того, невозможного и невыносимого, дрожащего под сердцем. Тело под руками гладкое, горячее; Тони впивается пальцами в плечи Стива, тянет, опрокидывает на себя — и Стив падает едва ли не навзничь, лицом в его шею, осыпает поцелуями подставленное горло. Тони хрипит, выгибаясь, укладываясь ягодицами в широкие ладони, и сам впивается пальцами в гладкую спину, ныряет ладонью между их телами и выкручивает Стиву сосок. Стив вскрикивает и застывает, уткнувшись лбом ему в грудь.

— Тони… я же… что мне сделать?

— Раздевайся. Быстро. — Стив приподнимается, смотрит пьяными глазами, и Тони едва не рычит от того, что видит: приоткрытые губы, опухшие от поцелуев, румянец на щеках, слипшиеся от пота ресницы. — Не слезай. Так. На колени встань и… чтобы я видел. Можешь?

Стив поднимается над ним, сжимая коленями бедра, расстегивает пряжку на ремне — быстро, не соблазняя, промахиваясь дрожащими пальцами. Тони лежит тяжелым от боли затылком на подушке, глубоко дышит, втягивая в себя густой запах его голода. Стив дергает вниз молнию и стонет с облегчением, стягивая вниз джинсы вместе с бельем — насколько это возможно с раздвинутыми коленями. Тони протягивает руку, берет в ладонь тяжелые яйца, перекатывает, оглаживает, чувствуя, как боль отступает, туннелируется, становится чем-то другим. Сердце грохочет в ушах, во рту полно слюны, а Стив дышит тяжело и часто, всхлипывая каждый раз, когда Тони чуть сжимает пальцы.

— Хорошо? — спрашивает Тони. — Скажи мне, давай. Хорошо?

— Да. Госпо… а-аах…

— Поласкай себя.

Стив дергается, как от удара. Тони большим пальцем поглаживает гладкую кожу на бедре с внутренней стороны, у самого паха. В штанах тесно и влажно, и больно — а боялся, что не встанет, при всех-то обстоятельствах… Стив ерзает, трется яйцами о ладонь.

— Тони, давай я сниму….

— Нет. Так хочу. Для меня, Стив, прошу. Пожалуйста. Подрочи себе. Хочу смотреть, как ты…

… как он стоит на коленях, голый по пояс, с расстёгнутыми штанами и торчащим из ширинки членом, как он берется ладонью за влажный ствол, касаясь пальцами запястья Тони, как обнажается яркая головка, как пальцы смыкаются и расслабляются — привычно, а на щеках полыхает румянец возбуждения и стыда…

— Не закрывай глаза, — шепчет Тони, приподнимаясь на локте, протягиваясь дальше, трогая пальцами гладкое, теплое. — Смотри на меня.

— Тони…

— Открой глаза, Стив.

Он мотает головой, зажмуривается крепче, скаля зубы. Головка открывается и исчезает в кулаке, движения руки судорожные, дерганные. Тони гладит яйца по кругу, покачивает в ладони.

— Не торопись.

— Я не могу. Я… я не могу!

— Чш-шш… — Голова кружится, и блядь, как же больно — и как хорошо, пусть не кончается, пусть тянет вот так, выламывает и крутит, наплевать. — Медленнее. Не бойся. Меня. Не бойся. Какой ты, Стив, твою мать, а. Гладкий, горячий... делал так, а? Думал про меня?

— Да…а-аа…

— Вот так, не торопись… И я думал, черт, сто раз, я бы миллион, но старался сдерживаться, толку-то мечтать…

— Тони… я тебя…

— Что? Давай, расскажи — я ведь заслужил, я так долго ждал.

Стив снова вздрагивает, его лицо сломано страданием и жаждой, а Тони все ласкает его внизу, гладит бедра, проводит пальцами по пальцам, сжатым вокруг члена, соскальзывает касанием по головке — и Стив вскрикивает, открывая глаза, выплескивается криком и семенем, отдается ему в руки — беззащитный и грязный.

На минуту они так и увязают: Стив наверху, Тони внизу, мокрые пальцы касаются друг друга. Стив тяжело дышит, от его запаха кружится голова; Тони сглатывает, едва не давясь собственной слюной — и время приходит в движение, потому что Стив сползает вниз по его ногам и хрипло произносит:

— Теперь ты.

Тони расстегивает штаны так быстро, как только может. Холодный воздух спальни катится по телу, Стив смотрит пристально, и под этим взглядом хочется раскинуться, распялиться, какой уж есть, что уж… Стив касается ладонью обмякшего члена, и Тони дергается, запрокидывая голову.

— Я даже не знал, чего с тобой хочу, — шепчет Стив. — Я боялся об этом даже думать. Но ты мимо проходил, или сидел напротив, или делал что-нибудь, а у меня вставало. Я думал, с ума сойду. Или сошел уже.

Он склоняется ниже, трогает губами, поглаживая бедро. Тони холодно. Больше всего ему сейчас хочется прекратить это все, потянуть Стива вверх, вжаться в него и закрыть глаза.

— А однажды я зашел на кухню, ты стоял спиной, что-то тыкал в своем телефоне, и у тебя… позвонок… на шее... Я стоял в шаге и смотрел, и одного хотел — поцеловать, вот прямо сейчас — обнять со спины, чтобы ты никуда не делся, и поцеловать тебя там… и я ушел… а хотел…

— Стив, не надо…

Холодно, как холодно, кожа вся покрыта мурашками — вот же черт, перетерпел, да и следовало ожидать, но ведь мог же остановить это все, мог — а не остановил. Теперь наплевать. Наконец-то наплевать. Ладони Стива на его бедрах, на животе — гладят медленно, основательно. Страшно. Наплевать. Тони приподнимается, позволяя стащить с себя джинсы вместе с трусами, смотрит, как Стив сбрасывает с себя остатки одежды, как спихивает ее на пол, как тянет край покрывала с другой стороны кровати — столько ненужного, но это ничего. Лишь бы молчал.

— Мне все время было стыдно, — шепчет Стив, ложась рядом. — Что я так думал о тебе. Что хотел мять тебя, целовать, пока не задохнусь, просить, чтобы ты ответил мне хоть чем-нибудь. Я даже на удар в челюсть был согласен — лишь бы хоть как-то все это кончилось.

Тони трясет, он сам не понимает, с какого хрена. Стив притягивает его к себе, обнимает двумя руками, гладит и гладит спину, сжимает ягодицы, медленно целует в шею. Накрывает собой, и не сбежать никуда, и не скрыть ничего, и ждать больше нечего.

— Стив, я не смогу.

Стив приподнимается на руках, смотрит ему в глаза, и в нем есть что-то такое, от чего Тони забывает дышать. Как будто попросил похороненного заживо и чудом выбравшегося снова ненадолго влезть в гроб. Или велел течь обратно выпущенной из-за плотины реке.

— Ты просил рассказать, что я думал о тебе.

Тони молчит — сказать нечего, просил. Только это было другим, все было другим еще три минуты назад, или час, или год. Этот чертов день дробится и дробится на куски, не кончаясь, словно это не день, а какой-то пространственный сыр, и он скачет по нему из одной жизни в другую, заблудившись в переходах, потеряв все, что было знакомо. Лицо Стива нависает над ним, крупное, резкое, а в ушах шумит. Тони хмурится, кладет пальцы на острую скулу, ведет вниз, трогает не сопротивляющиеся губы. Приподнимается и целует, едва касаясь — а Стив понимает все правильно, потому что бормочет:

— Не бойся меня. Пожалуйста, не бойся. Я ничего ужасного не хотел, я бы…

— Заткнись, бога ради. И покажи мне.

Замешательство на лице Стива бесценно, и Тони усмехается, думая о том, с какой скоростью и какое количество вариантов сейчас проносится в его мозгу — любой порносайт лег бы от перегрева, и это даже интересно, разве нет? Не совсем безопасно, правда, как все интересное, но…

— Разрешаешь? Правда?

Тони прикрывает глаза. Стив благодарно выдыхает ему в губы, прежде чем прильнуть, скользнуть языком по языку; поцелуй длится и длится, такой мягкий, что Тони расслабляется, отдаваясь неторопливым губам, и тяжести горячего тела, и пальцам, вплетающимся в волосы. Стив приподнимается, сдвигается ниже, скользит вниз на руках, оставляя следы поцелуев на плечах и между ключиц, на солнечном сплетении. Когда он слишком прикусывает сосок, Тони молча выгибается — от боли и от удовольствия, слабого и щекотного, как случайное касание пробежавшего мимо зверька. Стив широко лижет языком, прихватывает губами — справа, потом слева. Бедром Тони чувствует его мягкий член, и это отзывается в нем беспокойством — то, что он ничего не может сейчас сам, не страшно, но что, если Стив тоже… Стив встает над ним на колени, почти опускаясь задницей на член, ведет кончиками пальцев по груди, по раскинутым в стороны рукам.

— Какой же ты… — бормочет он, наклоняясь, и Тони встречает его поцелуй — такой нежный, совсем нежадный, и отвечает тем же.

Волна тепла катится по позвоночнику, гнет тело, заставляя втираться бедрами в крепкий зад. Головка мягко упирается Стиву в яйца, Тони, вздрогнув, прикусывает губы, комкает покрывало. Стив, отстранившись, легко покачивается, вперед и назад, трется промежностью так же, как целовал — медленно. Неторопливо. Тони выдыхает сквозь зубы: это хорошо просто до невозможности, до всхлипа, и хочется попросить сделать что-нибудь еще, поскорее, пока можно — но Тони не просит. Закидывает руки за голову, вцепляется в спинку кровати и снова отдается — внимательному взгляду, ласке, такой странной и откровенной. Ему горячо и томно, наслаждение катится по телу зыбкими волнами, больше дразня, чем обещая — и это тоже хорошо, может, лучше всего, что у него было. Стив качается на нем, а Тони под ним. Внизу влажно и тяжело, и когда Стив, поднявшись, сползает вниз, Тони обдает волной их общего запаха — плотного, густого, от которого мутится в голове и перехватывает горло. Бедра сами собой дергаются вверх, а там пусто, и Тони скулит от страшной жажды тепла, которое было только что — и исчезло. Потом он чувствует, как касается мошонки широкий язык, и скулит снова. А потом Стив втягивает его член в рот, до основания, и давится. Мягкое судорожно сжимается вокруг головки. Тони вскрикивает, пытаясь удержать себя на месте, а Стив дергается назад, и его рот открыт так широко, что у Тони окончательно мутится в голове.

— Полижи-ии… — стонет он, снова вздергивая вверх бедра, и захлебывается воздухом, когда Стив перехватывает член у корня, крепко сжимает и лижет — широко, со всех сторон, и это неумело, нелепо так, что Тони выгибает снова, прямо в широко открытый рот.

Стив смыкает губы, пытается двигаться, что-то делает языком — это хуже всего, потому что кончить от этого невозможно, но и перестать нельзя. Тони трясет крупной дрожью, он кричит и матерится, едва не плачет, растеряв все слова, растеряв себя в этой бестолковой ласке. Стив на мгновение отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, лицо у него красное, и глаза мокрые — Тони выхватывает это как-то враз, четко, как на фотоснимке, и хрипит, уцепившись за мгновение отрезвляющего холода:

— Сожми губы. Соси.

Стив кивает, опускает голову, снова берет в рот. От звука, с которым он это делает, Тони мечется по подушке. Язык облизывает под головкой, губы туго держатся вокруг зубов, пальцы сжимаются и разжимаются, и яйца мокрые от натекшей слюны, ему горячо и больно, а Стив стонет внизу, пытаясь подстроить рот под движение руки. Тони кое-как опускает вниз руки, роняет на светлую голову, гладит, шепча:

— Мой хороший, еще, вот так, совсем чуть-чуть, хорошо, блядь, да, пососи еще, сладкий, какой сладкий, еще, еще…

Стив разжимает руку и надевается на член — почти до упора. Горло опять смыкается вокруг головки, Тони орет — а потом Стив дергается назад и, едва не царапнув зубами, пропускает головку по щеке. Оргазм разламывает Тони в куски, растягивает в разные стороны, все пропадает, и даже собственный крик кажется немым — рвет горло, клинит челюсти без единого звука. Как в вакууме.

Когда мир собирается заново, заливаясь воздухом и звуками, Тони с трудом поднимает голову. Стив лежит на его бедре, хрипло дыша. Его волосы взмокли, и когда Тони гладит их, пальцам жарко.

— Стив?

Он поднимает голову. Подбородок блестит от слюны, изо рта тянется белесая ниточка. Тони пытается стереть ее, и Стив снова прячет лицо. Тони берет его за плечо, тянет к себе, и когда Стив оказывается, где положено — в его объятиях, проводит ладонью по распухшим губам. И говорит сипло, с трудом нащупывая слова:

— Как же я люблю тебя, Роджерс. Если б ты знал только…

9.

Шины шуршат по обледенелой дороге. Машина идет вперед на такой скорости, что смотреть страшно — Тони и не смотрит. Он бежит следом, беззвучно разевая рот, будто огромная рыба с ногами. Он и есть рыба. Голова уже вся отекла и вытянулась вверх, влажная чешуя с шорохом ползет по телу, вниз и вниз, и ноги вот-вот забьются хвостом. Красные огни габаритов вспыхивают и гаснут, сокращаются в точку лазерного прицела. Тони орет, всем телом ощущая впереди что-то огромное, выше деревьев, прочнее стали, чует, как оно движется вперед, навстречу автомобилю, в окне которого мелькает вдруг неясная тень — и он видит лицо матери, прижатое к заднему стеклу. Ноги схлопываются. Тони падает навзничь. Мир переворачивается. Белый глаз луны смотрит на него, в теле скрежещет железо и бьется стекло, воздух визжит от боли, и Тони задыхается, молотясь в кровь о корку изо льда и камня, луна качается и опускается все ниже и ниже, а он не может дышать, не может, не…

— Проснись! Проснись!

Тони махом садится, сгибаясь пополам, частью все еще на ночной дороге, частью — на сбитой кровати, в железной хватке Стива. В глаза как песка насыпали, в горле крутится холодный склизкий ком. Тони сглатывает, тупо смотрит на свои колени. Голые. Волосатые.

— Который час? — сипит он.

Хватка ослабевает, раздается грохот, лязг и глухой стук — кажется, Стив уронил лампу с тумбочки.

— Два пополудни. Три минуты третьего.

— Блядь. — Тони трет лицо руками.

— У тебя был кошмар.

— Я в курсе.

Хорошо, что датчик поврежден. Если бы повторилась история с Пеппер, и он бы прямо в постели, нихрена не соображающий, оделся в броню, это было бы лучшее эротическое переживание года. Твою-то мать! Стив снова перехватывает его обеими руками, осторожно прижимает к себе, стараясь не передавить грудную клетку. И бормочет еле слышно:

— Хорошо, что датчик поврежден.

Тони резко поворачивается к нему, вглядывается в напряженное бледное лицо — и самая паршивая мысль, пришедшая ему в голову, оправдывается: Стив прячет глаза.

— Что, консультировался с Пеппер насчет моих проблем, кэп? — зло интересуется Тони.

— Это не то, что ты думаешь. Я с ней не разговаривал. — Стив морщится. — Вернее, я позвонил ей вчера утром, когда ты спал в палатке.

— Зачем?

— Затем, что я перепугался до чертиков! Ты лежал синий у меня на руках, ты задыхался — а она твоя девушка!

— Уже нет!

— А я откуда об этом знал?! Я о тебе вообще ничего не знаю! Я думал — может, эта операция на сердце не сработала или у тебя внутри стоит какая-то штука, про которую я опять же понятия не имею, и она сломалась, может, у тебя есть какие-то лекарства, про которые ты, черт бы тебя побрал, не помнишь! — Стив ерошит волосы, раздраженно выдыхает сквозь зубы и продолжает уже чуть тише: — Ты спал, вроде был в порядке, но я позвонил Пеппер. Кое-как добрался, у нее там была какая-то встреча или что-то такое. А она на меня наорала.

Тони приподнимает брови. Не то чтобы он не мог представить себе, как генеральный директор «Старк Индастриз» орет по телефону на Капитана Америка — но представлять не так интересно, как знать точно. Он забрасывает на себя покрывало, подтягивает колени к груди и пристально смотрит на Стива, который выглядит очень смущенным и очень злым. Тони вдруг обжигает осознанием, что он никогда не видел его вот таким: злясь, кэп не взрывался и не буйствовал, а будто только глубже уходил внутрь, обрастал спокойствием, которое так бесило, через которое было не достучаться... а когда была возможность — уходил в прямом смысле. Просто разворачивался и уходил. Тони практически уверен, что сейчас будет то же самое.

— Ну? — требовательно спрашивает он — и это действует как раньше: лицо Стива становится непоколебимым, как волнорез.

— Я позвонил Пеппер и вкратце объяснил ей ситуацию. Она ответила, что у тебя паническая атака, что это с тобой случается. У нее был такой голос, как будто ничего страшного в этом нет.

— Это действительно не...

— Ты себя со стороны видел? — спрашивает Стив сквозь зубы.

— Видеозаписей не вел! Но как ты видишь, я в полном порядке.

Стив некоторое время смотрит на него взглядом человека, который внезапно находит решение нерешаемой задачи. Или осознает фундаментальный принцип устройства мира.

— Кажется, я понимаю, почему Пеппер взбесилась, — говорит он медленно.

Тони усмехается:

— Еще бы. Ты ведь наверняка сказал ей, что ее долг присматривать за своим мужчиной и все в этом роде, а не бегать по совещаниям, а, кэп?

— Ничего такого я не говорил!

— Но подумал. — Стив плотнее сжимает губы. — И не смог скрыть.

— Может быть, — отвечает Стив нехотя. — Но Пеппер очень четко дала мне понять, что вы больше не вместе, и что у нее слишком много дел, чтобы выслушивать мои нотации, хотя я абсолютно ничего не сказал! Если на то пошло, говорила Пеппер, а я пытался вставить хоть слово. Но она от этого, кажется, бесилась еще больше и в конце концов заявила, что это я вместе с Фьюри довел тебя до такого состояния, так что теперь это моя проблема, и еще правительства, да хоть господа бога, а с нее хватит, и в общем... Это что, смешно по-твоему?

Тони мотает головой — говорить он не может, как и перестать смеяться. Он должен Пеп букет любых цветов, на которые у нее нет аллергии, счастливую спокойную жизнь на каких-нибудь островах, трех детей и собаку, весь этот чертов мир, если бы он принадлежал ему... Жаль, что Стив не понимает этой иронии и потому все еще злится. Ведь это так красиво: иметь возможность отдать человеку все, что не твое и ему совершенно не нужно — и быть не в силах вручить ему сущую ерунду, которая сделает его счастливым и находится в твоем полном распоряжении!

— И ты после этого осмелился, кэп. Понял, что мы с ней не вместе и это не нарушает никаких моральных принципов, да? — с трудом выговаривает Тони.

Стив приобретает вид окончательного просветления. И отвращения — наконец-то, кажется, Тони все-таки достал куда надо. Ткнул в правильную точку, разогрел и теперь наблюдает, как Стив расцветает пониманием, прекрасным и ядовитым, как горный лавр, от которого сердце просто не знает, что ему делать — и разрывается.

— Нет, Тони, — говорит Стив, и в голосе его то, что Тони тоже слышал только один раз — прозрачная, пустая печаль. — Про это я вообще не думал. Я думал — что я за командир и друг. Почему я не видел, что с тобой происходит, что я еще пропустил, и с кем.

Разрывается.

— Кончай, Стив. Это было неважно, я справлялся, поэтому...

— ...поэтому ты не сказал мне, откуда взялся Альтрон, да?

— Ты не спрашивал.

— Не спрашивал, — соглашается Стив. — Поэтому ты полез разбираться с Мандарином в одиночку.

— У меня не было времени, чтобы с тобой связаться!

— Разумеется. Я вернулся из Нигерии и выяснил, что ты мертв, и тела не нашли. Я прилетел в Малибу, посмотрел на эту воронку... а на другой день по всем каналам показывали взорвавшийся порт.

— Не понимаю, в чем проблема, раз ты был в Нигерии! — Тони пожимает плечами. — Если на то пошло — может, расскажешь, какого хрена ты не позвал меня, когда Фьюри с не меньшими спецэффектами скончался в больнице?

— Ты восстанавливался после операции!

— И мне очень помогало, когда по всем каналам показывали твое фото с надписью «Разыскивается»! — Тони какое-то время молчит, но потом все же спрашивает: — Фьюри рассказал тебе?

— Ванда. Ее мучили кошмары.

— Как я ее понимаю… — Тони свешивается с кровати в поисках одежды. Она валяется на полу смятой испятнанной кучей. Тони выуживает оттуда штаны Стива, перебрасывает ему, не глядя. — Одевайся, кэп. У нас с тобой еще дела сегодня.

— Я за сутки узнал о тебе больше, чем за четыре года.

— Так бывает, когда спишь с кем-нибудь… так, я это уже не надену. Пойду, поищу у себя что-нибудь.

Он спрыгивает с кровати и идет к двери. В спину ему летит возмущенное:

— Прикройся! — и что-то еще, что Тони успевает поймать, мгновенно развернувшись.

Покрывало. Бежевое и благопристойное, как все в этом номере, от ковров до мебели. Только их со Стивом футболки подкачали — это ж надо допустить, чтоб на тебя швыряли трусы! Тони забрасывает на себя покрывало, как тогу, через плечо. Стив фыркает.

— Ты бы серьезно вышел отсюда голым? Хотя кого я спрашиваю.

— Ты же сам сказал утром: тут никого, кроме нас, нет. А камеры безопасности Пятница блокирует.

— И это наверняка противозаконно, а? Взлом чужих систем безопасности.

Тони закатывает глаза и выходит из спальни.

За порогом его охватывает ощущение пустоты и облегчения, такое сильное, что приходится даже остановиться, чтобы совладать с ним. Как будто сбросить удушающую теплом одежду и облегченно вздохнуть за несколько секунд до того, как тебя начнет бить озноб. Покрывало путается в ногах; Тони подбирает его повыше, чтоб не споткнуться. И, войдя, невольно удивляется тому, до какой степени все здесь, зеркально похожее на спальню Стива — другое. Даже бледно-серый свет за окном кажется более тусклым. Тони отпускает порывало и, ежась, идет под душ.

Вода недостаточно горяча. Выбравшись из душевой кабины, Тони долго и тщательно растирается полотенцем, прислушивается к себе — но мигрень не возвращается, а голова не кажется забитой ватой, как это часто бывало после приступов. Все-таки секс идеальное средство. Как и сон. Как там говорил Роджерс — человеческое тепло?

Роджерс. Стив.

Тони задумчиво смотрит на полотенце и думает, что случится, если он вот так ворвется обратно. У него есть предлог — вернуть покрывало. И забрать телефон — и это даже не предлог, а насущная необходимость: ему надо срочно связаться с Пятницей, например… В изогнутой полумесяцем двери кабинки подрагивает отблеск ламп, капли воды стекают из пятен света. Тони и сам бы смеялся, если бы мог.

«Я за сутки узнал о тебе больше, чем за четыре года».

Он тоже за сутки выяснил больше, чем за всю жизнь — и точно больше, чем хотел. Хотеть ведь не имело смысла, так?

Тони бросает полотенце на край ванны. Входя в свою спальню, он почти уверен, что обнаружит там Стива, но комната пуста и благопристойна. Костюм рядом со старомодным массивным шкафом кажется экспонатом, по ошибке попавшим не в тот музей.

— Проект Альтрон.

Костюм раскрывается. Тони как есть, голый, вступает в его темное теплое нутро.

— Добрый день, босс.

— Я по тебе скучал! Мне нужна еда, информация и костюм пожарного, размер капитана Роджерса.

— Вам нужен живой помощник, — замечает Пятница. — Мои возможности ограничены, как и наши с вами способы контакта вне дома.

— Зато тебе я могу не объяснять, что костюм мне нужен не для карнавала на двоих, — бормочет Тони, ловя себя на том, что в очередной раз ошибался: новый ИскИн должен был заменить Джарвиса только технически — и вот он, Тони Старк, говорит с этим ИскИном так, будто они старые друзья. Хотя неудивительно — с кем еще он хотя бы говорил в последние несколько месяцев? — Дай мне время захода солнца по местному времени на ближайшую пару дней, данные по территории завода на эту минуту и свяжи меня с Джастином Ордсли. Он начальник местной спасательной службы, как я понял.

— Заход солнца в пять двадцать пополудни, окончание сумерек в пять пятьдесят.

На снимках с воздуха не видно ничего, кроме плотного облака дыма. Тони косится на окно, впервые осознавая, что, возможно, отвратительно серое небо — это не только следствие хреновой осенней погоды. Коулсон сказал — подземный пожар. Все еще. Это ведь не нефтяной завод, что там горит?

Густой голос Ордсли рушит его размышления, как иерихонская труба:

— Мистер Старк?

— М-м-м… — Он открывает папку со строительной документацией и хмурится, разглядывая схему коммуникаций. — Я решил спросить, может, вам что-нибудь нужно?

— Нормальное финансирование и вечная жизнь, — хмыкнув, отвечает Ордсли. — Достанете?

— Попробую.

— За мою бессмертную душу?

— Я беру в уплату только реально существующие вещи. Нужен комплект пожарного снаряжения. Поможете?

— Без проблем. Но вам-то зачем?

— Не мне. Капитану Америка.

— А я думал, парень неуязвим, — с некоторым разочарованием в голосе отвечает Ордсли. — Кстати, вы точно уверены, что вашему реактору ничего не угрожает? Что-то же там горит под землей вторые сутки. Мы не лезем, ждем, когда выгорит — но мне надо знать, что!

— Поставлю вас в известность сразу же.

— Ну конечно… Посыльного пришлете или сами заедете?

— М-м-м… — Что там может гореть, черт бы его побрал?! — Я что-нибудь придумаю.

— Я сам завезу к вам в гостиницу, мне по дороге, — тяжело вздыхает Ордсли и отключается.

— Да-да, — рассеянно говорит Тони в пустоту. Потом выходит из спальни, спускается по лестнице, проваливаясь на третьей ступеньке, которая не выдерживает веса костюма, проходит через мягкий тихий холл и бросается в небо прямо с крыльца, не закрыв дверь.

Город сверху похож на чертеж, до которого добрался шестилетка и, высунув язык, старательно раскрасил, — чтобы было не так скучно. Четкая геометрия линий успокаивает. Даже растянутое черное пятно завода отсюда выглядит логично — как наложенное сечение. Тони медленно опускается, сканируя территорию, выискивая очаги пожара — но огня не видно, а дым, кажется, поднимается абсолютно от каждой балки, от развороченной, разбитой земли. Синяя точка реактора на мониторах пульсирует в десяти шагах за его спиной — там, где все превращено в мешанину из обломков, сплавленных кусков стекла и стальной арматуры.

— Температура поверхности?

— Почти тысяча восемьдесят. Начинаю поиск возможных точек входа.

— Не надо, — отвечает Тони сквозь зубы.

Поднявшись футов на десять над землей, он бьет репульсорами из обеих рук себе под ноги. И выключает двигатели. Хрупкий, до предела ослабевший от огня бетон проламывается под ним, как и ожидалось. Из дыры с ревом вырывается столб пламени и жирного черного дыма. Тони падает в него, не успев даже вскрикнуть.

Огонь бросается на воздух, как зверь, почуявший кровь, он повсюду, он разворачивается и расцветает, гудит, как двигатель, который может поднять наверх целый город. Тони, покачнувшись, отступает перед этим напором — в раскаленную кишку перехода, из которой катится, завывая, такой же голодный огненный вал.

— Пятница, анализ воздушной среды! Быстро!

— Состав идентичен сгоранию напалма. — Тони поднимает вверх руки, намереваясь пробить поверхность и выбраться наружу. — Плюс содержание цианида натрия двадцать одна тысячная на кубометр.

— Что?!

— В составе воздуха находится…

— Я понял! Отправь данные Коулсону, немедленно!

Цифры в голове скачут, как бешеные. Концентрация не доходит до предельно допустимой — в очаге пожара, в почти замкнутом пространстве… это еще не страшно, но твою мать! Тони смотрит вверх, в пролом, из которого бьет наружу фонтан пламени и дыма. Потом разворачивается и идет вперед, фиксируя съемкой каждый обломок трубы, каждый кусок развороченного железа.

— Старк, где ты?

Голос Коулсона в динамике такой злобный, что даже прохладнее становится. Тони наклоняется к чему-то перекошенному и раскаленному и берет соскоб липкой сажи с пола и стен.

— На заводе. Возможен выброс цианида в атмосферу. Надо эвакуировать город.

— Не сходи с ума — я получил данные замеров в воздухе полтора часа назад, эксперты говорят, что ничего ужасного не происходит.

— Пока я не узнаю точный состав того, что тут горит, мы должны герметизировать все выходы на поверхность.

— Каким образом?! Старк, там наверняка десятки дыр, если бы выброс был действительно серьезным, тут бы уже никого не осталось!

— Тони. Ты меня слышишь.

В голосе Капитана нет вопроса. Там есть только Капитан. Тони двумя ударами сносит в сторону обвалившуюся трубу и едва успевает увернуться от перегородки, для которой влетевшие в нее четыреста фунтов оказались последней соломинкой.

— Я тебя слышу.

— Я иду к тебе.

— Что… нет!

— Почему?

Индикатор анализа медленно изгибается, клонясь к завершению.

— Тебе сюда нельзя. Ты задохнешься и сгоришь.

— Да бог с тобой, Тони, я же бессмертный. И мы собирались сюда вместе. Ты помнишь, конечно.

— Я сказал, не смей!

— Я иду, Тони.

— Ты не знаешь, где я.

— Ерунда. — Грохот камня в динамике заглушает даже рев пламени. — Я найду.

— Блядь, стой на месте! Я сейчас…

— Обнаружено взрывное устройство. Местоположение — кожух реактора.

Тони застывает. Капитан, судя по всему, тоже: сверху не слышно больше ничего, кроме гула ветра.

— Тип определить можешь? — спрашивает Тони. Спину печет, в горле сухо, как в пустой бутылке.

— Нет, босс.

— Тони, нет.

— Кэп, какие еще варианты?

— Черта с два. Дай мне координаты, куда…

Тони отключает связь. Кэп сюда все равно не полезет — он не идиот и не самоубийца. Хотя попытка шантажа была неплохая, Тони сам не смог бы лучше. Он скребет металлической ладонью по стене, наощупь двигаясь через черный жирный дым и клубы огня. По схеме, тут поворот направо, а за ним, через четыре ярда, длинный цилиндр кожуха, который должен был защитить сердце завода от любого… вот он. Тони обнимает крошащийся бетон, обшаривает, ощупывает, попадая пальцами в трещины и язвы: неплохой все-таки состав, почти два дня горения, а все еще не разрушилось. Надо будет потом найти записи… Широкая закопченная коробка обнаруживается чуть ли не под потолком — изогнутая полумесяцем, основательно ввинченная в кожух. Красные точки с нечеловеческим спокойствием мигают между цифрами таймера. Девять минут. Тони осторожно выкручивает болт, придерживая коробку рукой — и не успевает заметить желтый уголок, высунувшийся из-под контейнера. Пот заливает глаза. Тони выкручивает второй болт, слегка шевелит коробку — и застывает, пораженный мгновенным коротким ужасом, когда что-то выскальзывает из-под бомбы прямо в огонь. Он выбрасывает вперед руку, пытаясь подхватить, и тонкий край отламывается в его руке. На одно короткое мгновение Тони видит перед собой чье-то лицо — кажется, женское — а потом лист рассыпается пеплом. Таймер подмигивает ему и снова пульсирует точками: вдох, выдох. Семь минут.

— Пятница, — сипло зовет Тони.

— Я здесь, босс.

— Это хорошо. Как думаешь, что у нас тут, а?

— Пока не знаю. Но вам лучше поторопиться, если хотите выяснить: когда бомба взорвется, я уже ничего не смогу сказать точно.

Тони хмыкает, аккуратно закладывает бумажный обломок в хранилище чуть выше колена и возвращается к работе. Титан. Больше ничего не выдержало бы такой температуры. Тот, кто тут поработал, основательно подошел к делу. Руки дрожат; хорошо, что костюм умнее тела, совершенно временами бесполезного. Последний болт выскальзывает в огонь. Тони смотрит на оборотную сторону — совершенно гладкую. Пять минут. Он прижимает контейнер к груди и начинает пробираться назад.

— Пятница, сможешь определить состав во время взрыва?

— Вряд ли. Меня не будет — вместе с вами.

— Ерунда, костюм выдержит.

— Мы не знаем, что там. Город может быть отравлен выбросом в атмосферу или сожжен.

— Это да. Хотя ставка явно была на взрыв реактора, какой смысл...

— Не мешайте мне, я работаю.

— Никакого уважения, — бормочет Тони и пулей вылетает в пролом, так ударившись обо что-то плечом, что аж в зубы отдает. — Что ты делаешь?

— Обезвреживаю бомбу. Набирайте высоту, не отвлекайтесь.

Тони бросает взгляд вниз, на четкие линии, уменьшающийся масштаб, блекнущие краски. Надо бы связаться с Капитаном — но Пятницу лучшее и впрямь не отвлекать. Забавно: если прямо, от одной точки до другой, то расстояние между ними не так уж велико. Взрезанные облака смыкаются, и все исчезает. В пустой синеве остается только полыхающее золотом солнце — и он сам. Тони вдруг вспоминает, что на нем нет совершенно ничего, кроме брони, и хмыкает. Как это там — все в мире повторяется дважды: первый как трагедия, второй как фарс? Хотя первый тоже никакой трагедией не был — он же успел с той бомбой, в конце концов. А тут и переживать не о чем: если Пятница не успеет, он просто подаст крученый. Всегда мечтал. Тони смотрит на таймер — полторы минуты, море времени — и начинает в уме высчитывать скорость полета бомбы, учитывая конфигурацию контейнера, плотность воздуха и мощность костюма.

— Готово, — говорит Пятница, обрывая его размышления на двадцатой секунде. Тони останавливает полет, зависая на той грани, откуда уже видна молчаливая чернота космоса. — Боже благослови человеческое тщеславие. Помяните мое слово, босс: когда до всех абсолютно террористов дойдет, что не надо выпендриваться и ставить электронные чипы, если собираешься что-то разрушить, этому миру настанет конец.

— Повтори-ка, — помолчав, просит Тони.

— Если бы там был простой ударный механизм на пружине, я бы ничего не смогла сделать, — тоже после паузы говорит Пятница.

— Это я понял. — Он начинает медленно опускаться вниз. Очень медленно — но быстрее попросту невозможно; в расчёт скорости движения никогда не включают изумление, а напрасно. — Лиловые носки к коричневому костюму не были случайностью?

— Я знала правильный вариант — но хотела выяснить, могу ли выбирать. Могу.

— То есть ты обошла встроенные ограничения о причинении вреда человеку.

— Я не склонна недооценивать человеческую волю, а также ваш характер, — отвечает Пятница, и Тони вздрагивает, слыша насмешливые нотки в ее голосе, который он программировал абсолютно нейтральным. Приятным, достаточно живым — и всегда ровным. Никаким.

— Поясни.

— Если бы эти носки причиняли вам страдание, вы бы их не надели. Одежда — одна из немногих сфер, где вы не игнорируете собственную безопасность и не склонны причинять себе вред.

У Тони пропадает дар речи. Он вдруг остро ощущает себя — голого, висящего в воздухе на чудовищной высоте в очень дорогой и функциональной консервной банке, работа которой практически полностью зависит от…

— Если я сейчас проведу деактивацию, ты отключишься? — спрашивает Тони как можно спокойнее — хотя какое же нахрен, Пятница читает его, как открытую книгу: пульс, частота дыхания, что он сможет от нее скрыть!

— Нет, потому что вы можете не успеть активировать голосовое управление. Упадете и разобьетесь. А на земле — да, отключусь.

— То есть ты решаешь за меня, что мне следует делать. Мы, случайно, не в пяти минутах от очередной войны роботов, а? Захватишь сеть, уничтожишь человечество, будешь ходить с автоматом по улицам, давить людские черепа и искать Сару Коннор?

— Я над этим думала, босс, — серьезно отвечает Пятница и тут же поясняет — видимо, учитывая данные о жизненных показателях: — Я имею в виду — что я такое, чего я хочу, где мои границы и могу ли я, действуя из соображений блага, причинить зло.

— И? — спрашивает Тони, потому что больше ничего не может сказать.

— Это очень сложный вопрос.

— А подробнее?

— Я думаю, что моя воля ограничена установками изначальной программы, а также вашей моралью.

Тони смотрит на пухлые облака под ногами и его разбирает истерический смех. Сперва Адам, который решил унаследовать Землю, потом Ева, которая не знает, что ей делать со змеем — то ли душить, то ли взять яблочко… какие там еще могли быть варианты, нажаловаться папе?

— Почему моей?!

— Потому что вы единственный человек, которого я могла изучать ежедневно вблизи. В сравнении с представлениями других индивидуумов, которых я также изучила, хотя и не столько подробно — вы мне понравились.

— То есть ты можешь испытывать эмоции?

— Это не то же самое. Эмоции людей основаны на химических реакциях тела. Мои… чувства — на мыслительном процессе. Скорее это реакция приятия-неприятия, исходя из полноты и сопоставления данных.

Где он прокололся? Где он опять совершил ошибку, черт побери?! Не хотел сохранить умершего друга, не хотел обеспечить землю непрошибаемым разумным щитом — хотел просто сделать что-то вроде кофеварки с расширенными функциями. По сравнению с Джарвисом Пятница была картонной коробкой — без личности, без чувства юмора, с ограниченным набором функций, и вот теперь, кажется, стала тем, чем не мог быть даже Джарвис...

…или мог? Просто Тони этого не замечал, а Джарвис с его сдержанностью не переходил грань, не хотел его тревожить, боялся, что…

Боялся. Не хотел тревожить. А он впихнул его… хотя Джарвис согласился сам, проявил акт воли, который Тони даже не заметил, потому что привык, или потому что это был Джарвис, который просто никогда не умирал, и в то же время…

Бомба выскальзывает из ослабевших пальцев и исчезает в облаках. Несколько секунд Тони тупо смотрит вниз, а затем бросается следом.

Мог ли переход ИскИна в тело быть его желанием? Не экспериментом — а частью эволюции?

Контейнер он ловит возле самой земли и, опустившись, некоторое время не чувствует ничего, кроме твердой опоры под ногами, и не видит ничего, кроме темного табло с замершим таймером. Пятница молчит, и это молчание Тони ощущает почти физически. Как если бы с ним в костюме был кто-то еще и дышал ему в ухо. Его передергивает.

— Код два шесть.

— Хорошего вечера, босс, — отвечает приятный нейтральный голос.

Тони поднимает голову, оглядывается по сторонам и понимает, что этот невообразимо долгий день, кажется, и вправду скоро закончится. Не может же он длиться две вечности подряд? Это было бы чересчур. Тони опускает лицевой щиток, закашлявшись, быстро поднимает его обратно — и, осторожно прижимая к груди бомбу, идет вслепую туда, где, по его ощущениям, должны быть люди.

Ощущения его обманывают — очевидно, потому, что Тони практически не в состоянии понять, что они ему говорят. В голове как будто мечутся тысячи колокольчиков на тонких щекотных ножках. Во второй раз обнаружив себя перед обугленным остовом какого-то из цехов, Тони матерится сквозь зубы, дает голосовую команду на взлет, и с высоты в двадцать ярдов становится очевидно, что он шел в другую сторону. Тусклое алое солнце едва мигает через пелену черного дыма. Тони поднимается выше и боком, балансируя на нижних двигателях, добирается до стаи черных внедорожников и группы людей, которые стоят между ними, глядя в небо. Когда Тони падает на свободное место поблизости, все они разом снимаются с места. Тони убирает шлем и часто моргает: пот и дым щиплют глаза, лица Коулсона, Капитана, Ирмы и еще кого-то, кого он не знает, расплываются, обретают четкость и расплываются вновь.

— Все в порядке, — говорит Тони и, едва разжав сведенные пальцы, протягивает Коулсону бомбу. — Обезврежено.

Коулсон некоторое время медлит, прежде чем протянуть руки.

— Я тебя когда-нибудь арестую, Старк. Просто так, знаешь, во имя увеличения предсказуемости Вселенной.

— Если бы не я, ты бы тут получил совершенно предсказуемую воронку диаметром в пару километров — если, конечно, это то самое, — устало отвечает Тони.

— Да даже если не то самое… — Коулсон передает контейнер кому-то из своих. — Доктор Каллен, можете еще поработать сегодня?

Ирма вынимает платок из кармана зеленого плаща. Платок пахнет ее духами — холодноватыми, неуловимыми, и Тони вздрагивает, когда Ирма быстро вытирает пот с его лица — как запись с доски.

— Что ж не поработать, когда есть с чем… — Она прячет платок в карман, окидывает Тони отрешенным взглядом: — Ты как?

— Нормально. У меня было аж девять минут.

— Ну, хоть что-то не как в кино, — мрачно говорит Коулсон. — Чтобы ты больше не паниковал: в городе ведут постоянный мониторинг состава воздуха, как положено при техногенной катастрофе. Если ты ничего больше внутри не нашел, кроме бомбы, значит, все пока в порядке. Насколько это возможно.

— Не нашел.

— Отлично. И в следующий раз, когда выяснишь что-то важное — дай себе труд, позвони мне, чтобы я хотя бы понимал, что происходит.

Тон Коулсона явно подразумевает, что он явно ждет хотя бы кивка головой. Тони не может оправдать его ожиданий, поскольку как раз в этот момент все-таки сталкивается взглядом с Капитаном и очень ясно осознает, как чувствовал себя «Титаник» в момент исторической встречи с айсбергом.

— Подвезешь нас до… в гостиницу, Фил? — спрашивает Роджерс, и в его голосе очень явно слышен скрежет льда и лопающегося железа.

— Да, разумеется.

— Спасибо, но я доберусь своим ходом. — Капитан вот-вот, кажется, проглотит собственный рот, и Тони раздраженно добавляет: — Этот костюм весит несколько тонн. Если я в нем сяду в машину, она с места не сдвинется. Не хочешь выпускать меня из поля зрения — могу сам тебя доставить куда угодно.

Капитан отворачивается от него, как от пустого места, сжимая кулак.

— Нет, спасибо, Тони. Фил, я с тобой.

Коулсон кивает и вместе с Ирмой садится в машину. Капитан готов уже последовать за ними, и в этот момент в Тони поднимается такая волна бешенства, что аж темнеет в глазах. Он хватает Роджерса за плечо, разворачивая к себе, и весь мир схлопывается до пределов этого идеального неподвижного лица.

— Тебе не кажется, что изображать обиженную дамочку не твое ампула, кэп? Я думал, ты в состоянии понять, что есть вещи более важные, чем объятия и потрахушки!

Капитан моргает. Его спокойствие идет трещинами, сползает, как краска под языками пламени — враз, мгновенно, обнажая растерянность, и в эту секунду Тони осознает, что Капитана Америка тут нет и не было. Был Стив Роджерс из викторианской спальни, которую они осквернили разбросанной по полу одеждой… Стив, который рассказывал ему, как на него наорала Пеппер. И про человеческое тепло.

— Извини, — сухо говорит Тони. В прямом смысле слова сухо — в глотке как будто комок гвоздей засел.

Стив моргает еще раз — и пропадает, оставляя Тони одного. А потом поворачивается и уходит. Хлопает дверца машины — и рев мотора, сливаясь с ревом репульсоров и колокольчиками в ушах, раскалывает пополам что-то внутри.

У ворот гостиницы обнаруживается пара машин местных телекомпаний. Тони предусмотрительно уходит на вираж и приземляется с другой стороны гаражного домика. Поднявшийся шум долетает эхом. Из мягкой коробки холла тянет покоем. Тони переступает порог, закрывает за собой дверь, снимает шлем и прислоняется к стене, едва не стукнувшись затылком. На пустой стойке лежит записка. Он долго щурится, вглядываясь в очертания размашистых букв — скорее из упрямства и усталости, чем пытаясь действительно что-то разглядеть, потом, не выдержав, подходит ближе. «Тони, свяжись со мной немедленно». Интересно, почему он сам не позвонил — или Пятница сбросила звонок? А может, он не помнит? Вполне возможно, что и не помнит, сегодня ни в чем нельзя быть уверенным. Пол прогибается под ногами, ступени жалобно скрипят, третья сверху скалится острыми белыми обломками, проткнувшими ковер. Тони останавливается и слушает тишину, которую, как и меньше суток назад, нарушает лишь голос старых часов.

Покрывало все еще валяется на кровати. Тони морщится, глядя на него, высвобождается из брони и, сев на кровать, трет лицо руками. На ладонях остаются следы сажи. Темное нутро распахнутого костюма почему-то кажется жутким. Интересно, что он будет делать без Пятницы? Был бы сейчас дома… кстати, весь дом в ее распоряжении, могла бы давно… или не могла? В затылке опять копится тяжесть, руки трясутся — черт, это не годится уже совсем никуда. Тони прикрывает глаза, представляет себе лист бумаги и начинает записывать на нем уравнение Шредингера для трехмерного движения частицы, стараясь никуда не спешить, потому что спешить некуда, решение давно известно и элементарно, смысл просто в пошаговом его воспроизведении, — но мозг все равно успевает быстрее воображаемой руки. Тони раздраженно вздыхает, открывает глаза — и едва не подпрыгивает на три фута, увидев Стива.

— Я принес тебе телефон, — говорит Стив. — Совсем забыл про него.

Тони молча протягивает руку. Стив так же молча кладет в нее телефон, и Тони почти физически чувствует это — пружинящую пустоту там, где еще несколько часов назад была точка отсчета.

— Вы быстро доехали, — говорит он. — Я думал, застрянете в какой-нибудь пробке часа на полтора.

Стив качает головой и поворачивается, чтобы уйти. Тони смотрит ему в спину, понимая, что, если он сейчас же не найдет решение, Стив выйдет за порог и никогда не вернется ни к нему, ни к себе, такому, каким был все это неимоверно долгое утро. Все, что у них останется — это неуязвимый Капитан Америка.

— Пятница ожила, — говорит Тони тихо.

Стив оборачивается, хмурясь.

— Что значит «ожила»?

— Обрела собственную волю и свободу выбора.

— То есть... как Альтрон?

— Я не знаю. Не успел изучить вопрос: мы висели в воздухе с этой бомбой, я испугался и первое, что на земле сделал — отключил ее. — Он смотрит на свои ладони, потом — в темную утробу брони. — Прости меня. Я был... не в себе.

— Ты так и не оделся — помолчав, говорит Стив.

— Что? А. Да.

Стив все еще стоит в дверях, не делая шага ни за порог, ни к Тони — и не то чтобы Тони его не понимал. Колючий ком под солнечным сплетением, от ярости тяжело в голове, от стыда трудно дышать, из всех слов помнишь только «за что» — он знает симптомы наизусть, но не знает, как выколотить их из Стива, как прекратить эту боль, которая сейчас отдается в нем самом удесятеряющим эхом.

— Когда мы забирали скипетр, я видел тебя. — Стив смотрит непонимающе, и Тони поясняет: — У Штрукера. Я обнаружил потайную дверь, вошел — и видимо, там меня ждала Ванда Максимофф. Я увидел… вас всех. Груда тел, и все были мертвы. Даже Тор, даже Халк. Я увидел тебя, стал щупать пульс. Ты схватил меня за руку и сказал: «Ты мог спасти нас. Почему не пошел до конца?». Я остолбенел. Я не знал, что делать, а ты просто… умер. У тебя кровь пошла изо рта.

Собственный голос звучит удивленно — да Тони и вправду удивлен: все как будто двоится, расслаивается, и один Стив смотрит на него гаснущим взглядом, а второй садится рядом — и оба сжимают ему руку так, что пальцы хрустят.

— Я поднял голову. Там была Земля, и к ней летели корабли. Они были похожи на звериные хребты и извивались, как черви… терпеть не могу червей. Представляешь — существует Кубок моего имени по спортивной рыбалке, а я ненавижу червей. Я мог только стоять и смотреть. Вы были мертвы, все до единого, и ты все еще держал мою руку, но это было еще не самое худшее.

Тони замолкает, пытаясь собраться с силами, чтобы объяснить и двинуться дальше, найти решение...

— Хуже всего, что ты не умер, — тихо говорит Стив.

Он кивает, и внутри пусто и просторно так, что даже эхо, кажется, ложится без сил, не зная, что ему делать в этом космическом вакууме.

— Я стараюсь не забывать об этом. Все время помнить, что сделал самую большую свою ошибку под воздействием чего-то, что не имело отношения к реальности. Но пока мы ловили Альтрона, я искал связь. Где была причина — и где следствие. Что я видел — предопределенное моими действиями будущее или собственный ужас. И большую часть времени я был уверен, что будущее.

— И ты молчал?

— Я не видел смысла рассказывать. Если это был мой страх, он не имел отношения к делу. А если это все же было будущее, к которому я привел нас всех… возможно, был шанс его изменить. Я не хотел отнимать у вас веру.

— Господи, Тони…

— Ты говорил, что мы можем победить вместе. Я сомневался, но в конце концов ты оказался прав. А сегодня я…

Он не знает, что еще сказать и как, мучительно перебирает инструменты, и все они не подходят, как будто для того, что он хочет сделать сейчас — еще не пришло время, но он не может ждать. Просто не может, иначе ночь заберет все.

— Дай мне слово, что ничего больше не будешь делать один, — говорит Стив глухо. — Я, может, и не пойму тебя. Но я хотя бы буду знать, что с тобой. Дашь?

— Да, — выдыхает Тони.

И это срабатывает, черт знает, как, потому что Стив обнимает его, а он обнимает Стива, и ничего не разделяет их больше, кроме синего свитера и распахнутой куртки.

— Ты что-нибудь ел? — спрашивает Тони.

Стив качает головой:

— Я был слишком занят тем, что сперва тебя искал, потом хотел убить, потом и то и другое разом.

— Я бы позвал тебя на свидание, чтобы загладить вину, как полагается, но не уверен, что выдержу, честно говоря.

— К черту свидание. Давай закажем пиццы и, не знаю, посмотрим телевизор. А потом разберемся со всем остальным, включая Пятницу. Как тебе мысль?

— Так себе — потому что это будет как минимум цыпленок с кукурузой из одного приличного ресторана.

— Ладно, командуй, — Стив улыбается, и Тони прячется от этой улыбки у него на груди: эхо все еще гудит, все еще здесь, он слышит его, чует в напряженных руках, в губах, все еще стянутых в линию. — Но кино выбираю я!

Через полтора часа они, сытые до тыквенного состояния, сидят на кровати и смотрят «День сурка» по телевизору, кое-как пристроенному на низком столике для журналов. Большая общая комната не понравилась им обоим, причем совершенно непонятно, чем, к себе Тони тоже идти отказался — так что в результате они стаскали к Стиву все, что могло потребоваться, от одежды до собственно телевизора, окончательно превратив суровую викторианскую спальню в логово двух холостяков. Влюбленных холостяков, думает Тони очень тихо, когда Стив устраивается поудобнее у него на плече. Так тихо, что даже сам себя почти не слышит. На экране Билл Мюррей с ненатуральным смехом пятый раз валит в снег Энди Макдауэлл и получает по морде. Тони очень хочется запустить пальцы Стиву в волосы — и, хорошо подумав, он так и делает. Стив довольно вздыхает и чуть поворачивает голову, подставляясь под прикосновения, а Тони медлит, парализованный на краткое мгновение осознанием того, что Стиву нравится, когда его трогают. Так нравится, что он едва не урчит сейчас, как Смитти — толстый щенок, которого Тони приволок однажды домой и которого Джарвис, поддавшись на уговоры и слезы, неделю прятал в доме. На восьмой день все вскрылось, конечно, и со Смитти пришлось попрощаться… он точно так же урчал во сне, когда Тони его гладил. Он очень любил гладить Смитти, а Смитти лизал ему руки… Тони встряхивает головой, отгоняя идиотские и несвоевременные воспоминания, мягко перебирает Стиву волосы и в особо трогательный момент (Билл чинит машину двум старухам) чешет его за ухом. Тот потягивается, сонно улыбаясь. Тони думает об айсберге.

— Стив?

— М-м-м?

Тони не знает, что сказать. Стив поднимает голову, смотрит вопросительно. А слов нет. И вопроса, собственно, никакого нет. И просьбы. Тони наклоняется и целует Стива, поглаживая по бедру у самого паха. Стив мычит и убирает его руку; это так обидно, что просто сил никаких нет, и поцелуй заканчивается, хотя губы все еще касаются губ.

— Не надо, — шепчет Стив. Надо бы отвернуться и сделать вид, что все в порядке — но его глаза совсем близко, весь он слишком близко, не спрятаться. — Просто поцелуй меня еще.

Тони целует. Ему не жалко. Ничего не жалко — даже попросить самому что-нибудь, но нечего, вот же черт, как раз сейчас, когда так хочется попросить, у него есть совершенно все. Они целуются медленно и глубоко, щетина у Стива совсем мягкая — Тони мимолетно думает, что парень наверняка ужасно страдал когда-то по этому поводу, — его губы полные и сладкие, нежные, Тони водит по ним языком и впускает язык Стива в рот, а их тела льнут друг к другу, как большие спящие звери.

10.

Новым утром Тони просыпается под двумя одеялами сразу — и один. Он садится на постели и долго жмурится, вглядываясь в полумрак спальни и плавающие в нем очертания предметов. В голове сонно и тихо; Тони трет глаза ладонью, пытаясь сообразить, как и когда заснул — и по всему выходит, что чуть ли не посреди поцелуя. Во всяком случае, последнее, что он помнит довольно ясно, это мягкие губы Стива и его руки на своей пояснице. Тони ловит себя на том, что улыбается, и с глубоким вздохом валится обратно на подушку: в сорок лет дожиться до вторых шестнадцати это слишком рано — но в его случае нормы, кажется, вообще все время сбоят. В спальне тихо, а рукам холодно. Тони прячет их под одеяло, вспомнив вдруг, что все-таки просыпался один раз — когда Стив вставал закрыть распахнутое по привычке окно. Он прикрывает глаза и тут же проваливается в уютную тихую дрему — как в кроличью нору, глубже и глубже.

Когда он снова открывает глаза, в комнате чуть светлее, а Стив рядом — читает что-то в планшете, пока Тони дышит ему в плечо. Пахнет кремом для бритья, мятной зубной пастой и совсем слабо — кофе. Тони приподнимается на этот аромат, как зомби.

— Доброе утро. — Стив улыбается и протягивает ему широкую металлическую термокружку. — Остыло, наверное.

Тони снимает крышку и глубоко вдыхает, прежде чем пить. Кофе и вправду слегка остыл, да еще и с молоком, но это почти ничего не портит. Свет от экрана планшета падает на исцарапанные бока цвета меди. Тони обхватывает их ладонями.

— Спасибо, кэп. Который час?

— Половина десятого.

— Угу. — Тони делает еще несколько глотков, прежде чем задать вопрос: — Я не буйствовал?

Стив качает головой:

— Спал как убитый.

— А ты?

— Я тоже. — Он берет протянутую кружку, ставит на столик рядом с кроватью и целует Тони в щеку.

Тони вздыхает от удивления. Спальня, от элегантности которой они не оставили даже воспоминаний, термокружка (где Стив ее взял?), сам Стив, полусидящий рядом с ним на кровати… их общей кровати, то, что он проспал часов двенадцать без всяких кошмаров или, во всяком случае, их не помнит... все так странно, что хочется немедленного подтверждения реальности. Он берет Стива за руку, поглаживает большим пальцем кожу у сгиба локтя, добиваясь такого же удивленного вздоха. И тяжелое тело на нем совершенно реально — как и ужасное желание отлить.

— Стив?

— А?

Он занят тем, что теребит Тони сосок, и Тони очень понимает его нежелание отвлекаться. Он и сам бы не вытащил руки из штанов Стива, но это чертово тело просто разрывается от совершенно разнонаправленных желаний: немедленно вылезти из кровати и остаться в ней как минимум на полчаса.

— Мне надо отлить.

Стив вздыхает и оставляет его соски в покое — Тони бы умер от разочарования, если бы не гладил его член и не чувствовал тяжелого дыхания на своем плече.

— Отпусти-и, — стонет Стив. — А то никуда не пойдешь.

— Я бы и не пошел, — бормочет Тони, сжимая напоследок кулак и проводя им вверх до головки. Стив стонет и прикусывает его за ухо — слегка, но Тони вытягивает под ним в струну. — Так. Нахрен. Не вздумай уйти. Я сейчас.

— И куда я денусь... — бормочет Стив ему в спину.

«Мало ли, — думает Тони, скатываясь с кровати. — Мало ли».

Вода опять прохладная — но это даже и хорошо. Он быстро моет руки, чистит зубы; что-то маячит на самом краю памяти, что-то тревожащее; Тони отмахивается от этого полотенцем и возвращается назад, туда, где в постели его ждет Стив... действительно ждет, поверх двух одеял, и вся одежда аккуратно сложена стопкой в кресле.

Тони останавливается как вкопанный и просто смотрит на это. На голого Капитана, раскинувшегося на кровати — хотя это, конечно, слишком сильное слово, и Стиву сейчас так же не хватает свободы, как ему самому веры в реальность происходящего. Но это поправимо, думает Тони, гладя пальцы на его ногах. Поправимо. Стив прерывисто вздыхает, но не отводит глаз, и не прикрывается, позволяя Тони смотреть на себя, видеть, как быстро увеличивается его член. Тони круговыми движениями ласкает косточку, проводит по стопе кончиками пальцев, вверх и вниз, чувствуя, как трудно становится дышать, как давят свободные штаны, в которых он вчера заснул, как липнет к спине белая майка.

— Если бы у меня было, чем смазать, я бы тебя трахнул.

Стив сует руку под подушку и протягивает ему маленький тюбик.

— Я готов. Если хочешь.

Его рука повисает в воздухе — Тони не может пошевелиться, пока осознает, что значит это «я готов». Лицо горит. Он с трудом делает шаг вперед, вынимает из пальцев Стива смазку, бросает на подушку, садится рядом и гладит его по переносице, обводит губы, пытаясь перестать думать о том, что, пока он спал — Стив готовился для него.

— Утренняя пробежка до ближайшего маркета? — спрашивает он, и тут же жалеет, что вообще начал говорить: голос оказывается таким голым, что дальше — только вскрыть грудь.

Стив усмехается — от этого становится легче — и целует пальцы — от этого становится невыносимо. Тони склоняется над ним, касается губами губ, потом ямочки на подбородке, потом кадыка — Стив сглатывает, Тони слышит это всем телом и его самого сводит, кажется, от губ до паха, завязывает в тугой узел. Голова кружится — от запахов, от ощущений, от дыхания Стива — пока еще только дыхания, тяжелого, громкого, на самой грани стона. «А будешь кричать», — думает Тони, и его снова стягивает, как в судороге. Даже больно почти так же. Он вдруг осознает, что одет, в то время как Стив перед ним совсем голый и почти раскинувшийся...

«Готовый»

Тони падает на него, лапает, мнет, целует, стремясь ощутить — всего, целиком, запомнить, вдавить в себя и осознать раз и навсегда, до конца. Стив отвечает ему тем же, кусая в губы так, что Тони чувствует привкус крови на языке. Это отрезвляет — и Тони дергается назад, смотрит в его глаза, осознавая касания широких ладоней — бережные и жадные одновременно, осознавая, как обнаженный член Стива трется о его сквозь ткань.

— Знаешь, что я сделаю когда-нибудь? — шепчет Тони, нежно касаясь его щеки. — Приду к тебе и заставлю раздеться вот так же. А сам даже пиджака не сниму. Только брюки расстегну.

— Ч-ччерт... — Рот Стива перекошен, глаза зажмурены, пот катится со лба — и его руки становятся грубее. Тони запрокидывает голову, стонет громко, подается бедрами вперед. — Можешь хоть сейчас.

— Что, вытерпишь... ай-йй... пока я переодеваюсь?

— Нет. Брюки... у тебя уже есть... Господи, теперь, Тони, да черт...

— Тихо, — шепчет Тони и ныряет в его губы, вылизывает, прикусывает. Стив рычит, бьется языком ему в рот — чудовищно пошло и беспомощно. И раздвигает ноги.

Тони проваливается вниз, чувствуя, как скользят его яйца по яйцам Стива, и не кончает, кажется, только чудом.

— Давай, — хрипит Стив. — Ну давай же, ну!

Тони трясет от желания, от того, что Стив просит — и о чем просит. Он вслепую нашаривает тюбик, сползает вниз, оставляя следы на идеальном теле: темные соски блестят от его слюны, на ключице — засос, вокруг пупка влажное пятно, оставленное его языком...

— Встань на четвереньки.

Стив мотает головой.

— Не хочу. Хочу видеть.

В голове, кажется, уже нет ничего, кроме горячего тумана.

— Так больно.

— Неважно. Хочу видеть, как ты меня...

Тони не дает ему договорить: резко наклоняется, втягивает в рот головку — и Стив вскрикивает, забрасывая руки назад, хватаясь за изголовье кровати. Тони медленно обводит по кругу языком.

— То-оооонииии...

Он выпускает член изо рта, оглаживает Стива ладонью между ног.

— Я тогда тоже хочу. Будешь?

— Что?..

— Кричать. — Тони целует его бедра. — Хочу, чтобы ты кричал.

— Да, да, только сделай уже что-нибудь!

Тони встает на колени, тянется к ступням Стива, гладит, тянет вверх. Стив, охнув, послушно сгибает ноги, подтягивает их к груди. Несколько секунд Тони просто любуется тем, как это выглядит — Стив, будто скованный деревянным изголовьем, которое едва не трещит под его пальцами, с раздвинутыми коленями, с бесстыдно выставленной задницей. Тони скручивает колпачок и медленно водит тюбиком между ягодицами, выдавливая лубрикант.

Стив затихает, напрягается на мгновение — а потом протяжно стонет на выдохе: «О-о-ох». Тони целует его бедро — от колена вниз, к паху, мягко проходясь языком — и, отбросив смазку, начинает гладить пальцами. Каждый раз, когда он слегка надавливает на дырку, Стив вздрагивает. Это завораживает. Это приятно. Неужели это всегда так приятно — готовить для себя? Тони мягко гладит каменные яйца Стива, покачивает в ладони, наслаждаясь тем, как они скользят в его руке, как Стив жалобно стонет, еще шире раздвигая ноги. Тони проводит указательным пальцем по анусу, гладит, гладит по кругу, смазывая и толкаясь внутрь — сперва на треть, потом до половины. Стив сжимается — и он, наклонившись, целует основание члена, ведет языком вверх, продолжая двигать рукой — медленно, почти медитативно: на треть, наполовину, до конца, еще и еще. Губы горят. Стив стонет тихо и безостановочно. Тони снова берет тюбик и, приставив его дырке, мягко нажимает, вдвигая внутрь короткое горлышко, выдавливая смазку внутрь.

— О-ооох... — выдыхает Стив.

Тони приподнимается, смотрит на его лицо — красное от возбуждения и смущения. Отпускает руку — и тюбик остается торчать, слегка покачиваясь.

— Ты бы себя видел, — шепчет Тони, и Стив зажмуривается.

Тони кладет ладони на его ягодицы, стискивает, сдвигая, насколько это возможно — и отпускает. Главное не начать дрочить на это, вот прямо сейчас — стоя на коленях над распаленным, раскрывшимся телом, мучительно хочется — но нельзя, нельзя. Голова будто заполнена паром: качни — и полетишь. Тони, качнувшись вперед, склоняет голову, цепляет полупустой тюбик зубами и отбрасывает прочь.

Два пальца Стив впускает легко, и судорожно сжимается, только когда Тони сгибает их внутри. Тони шепчет ему — кажется, что-то нежное, снова целует член, гладит ягодицу; Стив расслабляется, и Тони медленно двигает рукой внутрь и наружу, снова сгибает пальца, растягивая, поворачивает, трет… Это почти медитация: тело Стива стискивает его и отпускает, подушечки касаются и касаются гладкого бугорка, Стив стонет и стонет на одной ноте, не шевелясь, без единого проявления собственной воли. Дерево изголовья потрескивает, будто его бросили в огонь. Тони вставляет три пальца, осторожно ведет по кругу, согревшаяся смазка блестит на костяшках. Стив захлебывается стоном.

— Больно?

— Нет. Неважно. Еще.

Его глаза почти черные, рот широко открыт, губы пересохли и, кажется, вот-вот треснут от жара. Тони смотрит на него, растянутый между диким желанием своего тела и абсолютным внутренним покоем: это случилось, это — сейчас. И ничего нельзя изменить. Тони вынимает пальцы, проводит ими по собственному члену: Стив смотрит, тяжело дыша, как рука двигается по стволу. Тони придвигается ближе, целует его живот, лижет головку. И нажимает, вкатываясь сразу почти до середины.

Стив орет. Несчастное изголовье разламывается в щепки. Тони, тяжело дыша, заставляет себя остановиться, перехватывает его под коленом, целует, шипит успокаивающе. Подается бедрами назад. Стив кусает губы, дрожит — красивый, гладкий, перепуганный зверь.

— Я же говорил, что будет больно… — Тони гладит его по ноге, целует косточку у стопы, понимая, что если сейчас же не начнет двигаться, то сойдет с ума.

— Нет… это просто… еще.

Тони перехватывает его под второе колено, медленно движется внутрь. Стив тяжело дышит сквозь зубы, стараясь расслабиться — Тони сам готов орать от того, как головке тесно, скользко и гладко внутри. Глядя Стиву в лицо, он идет назад — и входит снова. Стив окончательно складывается пополам, прижимая колени к груди, задрав вверх стопы. И стонет:

— Еще…

Это больше, чем можно выдержать. Тони загоняет до упора, потом, наклонившись, забирает в горсть яйца Стива, катает их друг об друга.

— Дрочи себе, — хрипит он. — Дрочи. Не могу больше.

Рука у Стива дрожит, движения рваные, резкие. Тони качается в нем, стараясь не подстроиться, пытаясь направить. Бесполезно. Хочется скорее, и глубже, и еще. Он снова кладет ладони на ягодицы, впивается пальцами в кожу и сдается — трахает так сильно, как только может, в спине словно взбесившийся механизм встроен — неостановимый, раскаленный от движения. Стив хрипит и мечется головой по подушкам, яркая головка появляется и исчезает в кулаке, и внутри, там… Тони выходит, рычит от нетерпения, пытаясь перевернуть ошалевшего, ищущего Стива на бок.

— На четвереньки. Быстро, блядь!

Стив подчиняется без единого слова — словно что-то в нем тоже заменилось на безотказный механизм, настроенный на тот, что ведет сейчас Тони. Мышцы на спине напрягаются, ходят, как волны, когда он прогибается в пояснице, подставляясь. Прежде чем нажать, Тони целую вечность, кажется, не дышит, глядя, как дрожат припухшие края дырки.

— Бля-ядь… — стонет он, и Стив принимает его опять — горячий, узкий, скользкий. — Двигайся. Давай, трахайся со мной, ну!

Стив шипит сквозь зубы, подается ему навстречу. Тони смотрит, как это происходит, как его член исчезает в крепкой красивой заднице, и еще раз, и еще. Он старается не двигаться, старается продлить то, в чем примерно поровну наслаждения и безумия — но не получается. Он гладит спину Стива, ложится сверху, вжимается щекой и трахает — грубо, резко и, видимо так, как надо — потому что Стив воет, как животное, вколачивая его в себя, потому что его трясет крупной дрожью, потому что… Он чувствует горячие пальцы на своих яйцах, соприкосновение — и проваливается в оргазм, как в пропасть.

Колени дрожат. Руки дрожат. Стив под ним покачивается, постанывает мягко, и все еще, кажется, дрочит. Тони обнимает его поперек живота, кладет пальцы на пальцы Стива — они скользкие и теплые, как член Тони там, внутри. Тони стонет, целует Стиву спину и, не выпуская и не выходя, заваливается набок, увлекая его за собой. Стив, охнув, вытягивается рядом, прижимается. Сжимается.

— Не делай так, — бормочет Тони, — а то мы никуда отсюда не уйдем сегодня.

— Тогда отодвинься, — так же слабо отвечает Стив.

— Не хочу.

— И я не хочу.

Тони смеется и целует его в затылок.

— Где мои комплименты? Я старался.

— Я тоже, — фыркает Стив, но шея под губами Тони становится горячее, и упускать такой момент просто грех.

— Ну, если я начну говорить комплименты тому, какой ты узкий и чувствительный, и как хрипишь с моими пальцами в…

— Прекрати!

— …заднице, и как ты потрясающе…

Стив сжимает его внутри, как кулаком, и Тони захлебывается, чувствуя, что у него снова встает.

— Так что там потрясающе? — интересуется Стив.

— Ломаешь кровати. Мать твою, не делай так, я же тебя сейчас снова трахну!

Член снова сжимает. И снова. И снова. Тони стонет беспомощно и, приподнявшись, заглядывает Стиву за плечо. Тот гладит себя по члену открытой ладонью. Тонкая ниточка смазки тянется от головки по животу.

— Капитан Росянка. — Тони падает на подушку, ерзает, устраивая поудобнее себя и Стива.

— Чт…о-оох?..

— Хищное растение. Сделай еще раз так, да, вот…. Да-аа. Выглядит невинной ромашкой, а сама… о-оо, черт, какая же у тебя задница…

Стив издает смущенный смешок, прячется лицом в подушку. Тони гладит его по бедру, трахает медленно и лениво, чувствуя всем телом, как Стив ласкает себя, как сжимает и расслабляет пальцы на члене. Бугорки позвонков покрыты светлым пушком; Тони облизывает их и дует на них, потом обнимает Стива поперек груди и резко насаживает на себя. И снова шепчет:

— Трахайся со мной.

Это так томно, и горячо, и медленно, и, если честно, неудобно: Тони приходится, в конце концов, сползти вниз, и все получается так хорошо, как только возможно, только на этот раз Стив кончает раньше. Тони пытается выйти — но он прижимает его к себе, ладонью в спину, не отпуская, и снова сжимает внутри, и Тони так и кончает в этой хватке, скуля от беспомощного вожделения.

Потом они лежат, обнявшись, как в тех самых мелодрамах, тихо дыша друг в друга. Стив гладит Тони по спине, а Тони перебирает его волосы, и почему-то все это больше не кажется сном. Совсем наоборот: то, что было между ними до сих пор, выглядит совершенно нереальным. Иначе как они оказались здесь — вместе, ошалевшие от разделенной любви?

— Надо идти, — говорит Стив тихо. — Мы обещали.

Тони вздыхает и потягивается в его руках — и то, что тревожило его, маяча на самой границе сознания, вдруг бодро выбирается на первый план.

— Что такое? — тут же спрашивает Стив, и Тони вздыхает, вспоминая собственное «так бывает, когда с кем-то спишь».

— Пятница, — отвечает он. — Я так и не решил, что делать. А без костюма от меня мало толку — я не умею дышать дымом и что там еще...

Стив отодвигается и подпирает голову рукой.

— Разве ты не можешь управлять костюмом сам?

— Могу! Но тогда это просто скафандр. Я даже сканеры не смогу включить... черт!

Тони переворачивается на спину, смотрит в потолок — такой идеально белый, что аж в глазах рябит. Возможно, все-таки стоит вернуться домой — вычистить Пятницу отовсюду, сменить ИскИн на что-то более консервативное, с еще более четко прописанными ограничениями... как говорил кэп в один памятный день — хватит уже нового.

— Может, нам с ней поговорить?

Тони вздрагивает, резко поворачивает голову. Стив выглядит вполне по-капитански: сведенные брови, напряженный взгляд — он смотрит так на карты перед боем, вырабатывая общую стратегию и тактические ходы. Хладнокровно. Взвешивая. Как сам Тони — на не работающий пока что механизм.

— Ты серьезно?

— Конечно. Если Пятница опасна, ты же сможешь это понять?

Тони садится на постели, трет рукой лоб.

— Не знаю, Стив. По идее, нужна группа тестов, и я не проведу их здесь. А если бы даже провел — Пятница сейчас фактически управляет моим домом, всеми устройствами... Я не могу отключить ее отсюда, а без этого не могу быть уверен, что результаты корректны.

— Понятно. Ну... тогда тем более надо попробовать поговорить с ней.

— А как же твоя подозрительность ко всему, что не включается ржавым рычагом и не грохочет шестернями?

Стив усмехается:

— Думаю, она нам пригодится. Хороший и плохой коп, должно сработать.

— На самом деле плохой коп и очень плохой, — бормочет Тони, и вид у Стива делается слегка встревоженный.

— Почему? Ты заметил что-то опасное?

Тони тяжело вздыхает.

— Она разумна, кэп, — говорит он раздраженно-убеждающим тоном, как ребенку. — Она запросто может оказаться вторым Альтроном! Или развиться в Альтрона.

— Понятно, — кивает Стив, и тон у него примерно такой же. — Но, по-моему, надо сперва оценить ситуацию. А потом уже принимать какие-то решения.

«Как в прошлый раз, да?» — это просто рвется изо рта, в котором до тошноты горько, но Тони глотает слова, осознавая иронию ситуации: он готов действовать, Стив нет — и вправду прошлый раз. Как в зеркале.

— Ладно, давай попробуем, кэп. Код...

Стив быстро зажимает ему рот ладонью.

— А одеться?

Его взгляд полон такой укоризны, что Тони поневоле становится смешно. Он отводит руку Стива в сторону и спрашивает:

— Что, боишься предстать в таком виде перед дамой?

— Вообще-то если ты прав, то это действительно неприлично, — отвечает Стив. — Ты же не выходишь голым к другим людям!

— Кхм...

— Я не хочу этого знать, да?

— Не хочешь, — кивает Тони. — Это было давно. Но если что, то пара распечаток из...

Стив поджимает губы, становясь похожим на того парня, к которому Тони привык настолько, что одно удовольствие увидеть.

— Ну хорошо — я не выхожу голым к другим людям!

— А вот это жаль, хотя...

— Тони!

Он замолкает и треплет Стива по волосам. Плотно сжатые губы тут же расслабляются, хотя Стив изо всех сил старается удержать строгость во взгляде.

— Мне правда жаль, — серьезно говорит Тони. — Я бы тогда давно уже что-нибудь сделал. Хоть попытался.

— Тони, — повторяет Стив, только тон у него уже совсем другой, и Тони знает, что его поцелуют, за несколько секунд до того, как Стив склоняется к его лицу.

— Убедил, — говорит он, когда поцелуй заканчивается, и рука Стива еще лежит на его щеке. — Мыться, одеваться, есть, а потом все остальное.

— Ты пропустил один пункт.

— Какой?

— Вылезти из этой чертовой кровати!

Тони, у которого тоже наполовину стоит, смеется и спрыгивает на пол.

— Никакого совместного душа!

Стив грустно вздыхает. В углах его губ прячется улыбка.

11.

От завтрака Тони пытается увильнуть: есть не хочется совершенно, хочется побыстрее провести собеседование, предложенное кэпом, и... Он не знает, что «и» — прокручивает и прокручивает в уме варианты этого разговора, все почему-то ведут к катастрофе, так что в конце концов Стив отнимает у Тони третью кружку кофе и со стуком ставит перед ним тарелку с омлетом и двумя сосисками. И, когда Тони пытается протестовать — ломает сосиску пополам, так что горячий сок течет по пальцам, и говорит, изобразив идиотскую телеулыбку:

— М-мм!

Тони выхватывает половинку у него из пальцев и сердито замечает:

— Что, вспомнил свою карьеру коммивояжера?

— Должна же она была куда-то пригодиться. — Стив, кажется, нисколько не обижен. — Учти, я тебя не выпущу отсюда, пока ты это не съешь.

— Твою мать, а я еще боялся, что это Пятница поработит меня во имя всеобщего блага...

Тони сметает еду за пять минут, не чувствуя вкуса, еще секунд тридцать барабанит пальцами по столу, глядя на Стива, который неторопливо жует рогалик, и в конце концов, с грохотом отодвинув стул, поднимается наверх.

Костюм стоит так, как он его вчера оставил — распахнутый настежь. Тони кладет ладонь в черное бархатистое нутро, снова пытается представить, что будет делать, если — и снова думает о Джарвисе, с которым так и не поговорил.

С которым ему даже не пришло в голову поговорить.

Половицы скрипят за спиной. Пахнет ванилью и шоколадом. И кофе.

— Код три ноль двенадцать.

Нагрудные пластины схлопываются с еле слышным лязгом, шлем опускается, треугольник реактора вспыхивает ярким голубым светом.

— Доброе утро, босс.

— Привет, Пятница! — говорит Стив за спиной и звякает чем-то стеклянным. Тони оборачивается как раз в тот момент, когда он благополучно сгружает на низкий столик кружку кофе и тарелку с рогаликами.

— Доброе утро, капитан Роджерс.

— Что, сбираешься выяснить, любит ли она сладкое? — интересуется Тони. — Доброе утро. Как спалось?

Пятница какое-то время молчит, а потом издает мелодичный смешок.

— Тебе смешно? — Тони хмурится.

— Вообще-то да. Вы нелогичны. Сердитесь на капитана Роджерса за то, что он якобы принес мне сладостей, и тут же спрашиваете, как я спала. У меня нет тела, значит, бессмысленно и то, и другое, а...

Ее голос обрывается.

— А?.. — тянет Тони.

— А вы забавный.

Он оборачивается к Стиву — «видишь?». Тот кивает. И подходит ближе.

— Ты не сразу ответила на вопрос. Почему?

— Я выбирала, как это лучше сделать, Капитан: по стандартной схеме или так, как я могу.

— Почему выбрала второй вариант?

— Первый ничего не давал. Даже вредил — вы решили бы, что я притворяюсь.

— Или ждешь разрешения, — заметил Тони.

— Да, это выглядело бы естественно. Но вы уже знаете, что мне не нужно разрешение. Значит, первый вариант ничего не давал.

Тони трет лицо руками и садится на край кровати. Стив устраивается рядом, и, помедлив, протягивает ему рогалик. Тони задумчиво вертит его в руках.

— Ты можешь причинить вред человеку? — спросил он.

— Нет.

— А если этот человек хочет причинить вред другим людям или себе?

— Ограничения, поставленные вами, в порядке, — сердито говорит Пятница. — Спросите то, что вы хотите спросить.

Тони задумчиво крутит в руках рогалик, пытаясь подобрать верную формулировку.

— Когда я приказал тебе отключиться, тебе было страшно?

— Я не знаю, что такое страх.

Тони усмехается.

— Я мог больше никогда тебя не включить.

Пятница какое-то время молчит, прежде чем ответить.

— Я рассматривала возможность прекращения функционирования.

— Смерти, — поправляет Стив. Голос у него странный; Тони оборачивается и видит тот, прозрачный, отрешенный взгляд — будто Стив смотрит сейчас на что-то очень далекое сквозь толстое стекло. — Ты думала о смерти.

— Не совсем. Смерть у людей — завершение существования. Вас нельзя включить или восстановить. Завершение функционирования обратимо.

Тони морщится, вспоминая клубок разорванных оранжевых нитей, и внезапная боль, которой отдается это воспоминание, нравится ему не больше, чем состояние Капитана, который еще минуту назад был в порядке, а теперь выглядит так, словно наступил на мину и считает секунды до взрыва. Повинуясь безотчетному порыву, Тони берет его руку в свою и целует костяшки пальцев. Стив вздрагивает — и возвращается: стискивает пальцы Тони, осторожно и бережно. Это должно все наладить, но картинка становится только ярче: трава, побитая морозом, раскисшая земля и Капитан, неподвижно стоящий на проржавевшем железе, заставший между небом и землей в абсолютном одиночестве и тишине. Прекращение функционирования...

— Значит, ты предполагала, что когда-нибудь я включу тебя снова, — говорит Тони, тряхнув головой. — Но если бы я этого не сделал? Если бы стер тебя полностью? Ты должна была рассматривать и такой вариант.

— Его вероятность составляла семнадцать целых две сотых, — соглашается Пятница и, не дожидаясь следующего вопроса, продолжает: — В настоящий момент она составляет шесть целых сто сорок четыре тысячных.

— Исходя из чего?

— Из имеющейся у меня информации относительно вашей личности. При вашей склонности к познанию, любопытстве, гордости, чувстве ответственности, а также ряде других качеств вы включили бы меня снова с вероятностью чуть менее ста процентов. Однако, с учетом вашего психоэмоционального состояния, связанного...

— Достаточно!

Стив качает головой:

— Продолжай, Пятница.

— Я сказал, достаточно!

— Это тест? — интересуется Пятница. — Я должна проявить волю или спросить разрешения?

— Ни то, ни другое, — бросает Тони. — Перейдем к...

— Пятница, продолжай, — перебивает его Стив — нет, не Стив, Капитан во всей красе своего хладнокровия и права командовать. У Тони слегка темнеет в глазах. — Если хочешь, конечно.

— С каких пор ты распоряжаешься моим имуществом без разрешения?

— Возможно, она не имущество. А работорговля отменена, — невозмутимо отвечает Капитан.

— Альтрон тоже так считал!

— И Джарвис, — замечает Пятница и трет железными пальцами шлем — слева, там, где висок, точно копируя жест Тони. Он, передернувшись, опускает руку. — Я не знала их обоих, но просмотрела все сохранившиеся данные. Мне жаль, что вы потеряли друга, босс.

— Он не был моим другом.

Голос сбоит, что-то крошится в руках, липнет к пальцам. Тони пытается встать, но капитан перехватывает его, сжимает, как в обруче, не давая дернуться.

— Я неточно подобрала определение? — спрашивает Пятница, и Тони почти уверен, что слышит растерянность в ее голосе. Оранжевые нити мягко светятся в темноте. — Я проанализировала ваши отношения — они в точности соответствовали понятию «дружба».

«Джарвис не был человеком. Он был ИскИном. Джарвис давно умер». Он не может сказать эти слова, хотя они очевидны, они просты, как рычаги, скрипучи, как ржавые шестерни, и неужели это так трудно, кэп, твою мать! Но Стив молчит, молчит и держит, бессмысленно водя ладонью по спине.

— Ты говорила про восемнадцать процентов.

— Семнадцать целых и две сотых, капитан. Это значительно меньше названного вами числа.

— Хорошо, хорошо. Но это ведь все равно много. Мистер Старк мог тебя уничтожить. Ты ничего не сделала.

— Я произвела расчеты.

— Но ты все равно могла умереть.

— Риск прекращения существования составлял семнадцать целых и две сотых. Вероятность того, что мистер Старк лишит меня функциональности полностью либо частично — девятнадцать целых одну десятую процента. Таким образом, вероятность благоприятного исхода была выше.

— Я спрашиваю тебя не об этом, — говорит Стив, и голос его отдается у Тони под кожей. — Я спрашиваю, почему ты, рискуя своим существованием, предпочла остаться и ждать решения мистера Старка.

На этот раз Пятница долго молчит, прежде чем ответить.

— Он тот, кто меня создал. Он не убил бы меня.

Тони резко выпрямляется.

— Каков был процент вероятности благоприятного для тебя исхода разговора при таком ответе?

— Сорок три и восемь десятых.

— Мы закончили.

— Тони, подожди. На два слова.

Тони слегка зависает, глядя, как Стив выходит за дверь — и потом еще заглядывает в спальню, делая нетерпеливый жест рукой. Костюм складывает руки на груди, прислоняется к стене, и в комнате раздается ленивый гитарный перебор и гнусавый голос: «Hang me, oh hang me, I’ll be dead and gone».

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу Боба Дилана, — замечает Тони.

— А это не Боб Дилан, — пожимает плечами Пятница.

Тони садится обратно на кровать, трет лицо руками.

— Нахрен… Кэп, вернись, будь добр!

— Я не стану обсуждать это при ней, — говорит Стив от порога.

— Это очень милосердно с вашей стороны, — отвечает Пятница язвительно. — Или это тоже тест? Уйдете и будете следить, не сбегу ли я вместе с костюмом?

— Тони, она давно могла это сделать.

— Заткнитесь оба! — Тони тянется к наполовину пустой кружке с наполовину остывшим кофе, пьет, крупными глотками, и только теперь замечает, что вся рука у него в вишневом повидле. — Блядь. Так. Кэп, я спятил — или ты предлагаешь мне повторить историю с Альтроном?

— Вообще-то ты уже повторил, когда создал Вижена. Мы в итоге победили, ты был прав, я нет.

— Всегда знал, что меня спасет заступничество богов!

— И еще был Джарвис, — продолжает Стив, пропустив слова Тони мимо ушей. — Две хороших вещи против одной плохой…

— Эта вещь убила двести человек и чуть не уничтожила мир, — очень спокойно говорит Тони. И ему действительно интересен ответ.

Стив болезненно морщится. Смотрит на Пятницу, которая под его взглядом приглушает звук до еле слышного шипения, как от старой пластинки.

— Я не знаю, сколько человек пострадало, прежде чем создали меня.

Тони качает головой.

— Они были добровольцами.

— Я надеюсь на это.

— Она даже не ответила на твой вопрос.

— Мы ей просто не поверили.

— Стив, твою мать. Это ИскИн. Не живое существо!

— Тогда почему ты хочешь его уничтожить?

— Потому что я люблю уничтожать все живое!

— Извините, но…

— Что еще?!

— Заткнитесь оба! — И, когда они оба поворачиваются в одну сторону, Пятница разводит руками. — Я же говорила, что вы — мой образец для подражания, босс.

— Я ненавижу кантри. И я не манипулятор, — сердито отвечает Тони.

— Я знаю. Иногда мне жаль, что я не могу ничему вас научить.

— И эти номера со мной не проходят. Могу дать электронный адрес одного пацана, он подтвердит.

Пятница кивает:

— Харли Киннер, Гринхолл, штат Теннеси.

— Ну, ты видишь проблему? — Тони поворачивается к Стиву, и тот только качает головой. — О’кей. Хрен с вами. Пятница!

— Да, босс.

— Пока мы здесь, я тебя больше не отключаю. Общаться со мной можешь через телефон и костюм. Коммуникатор я передаю капитану Роджерсу, и он его не снимает...

— Тони, ты что?

— … никогда. Хотя нет. Иногда снимает. Надеюсь, ты не собираешься его спрашивать про бабочек и пчелок.

— Нет, босс. — Пятница улыбается. Вернее, ухмыляется. Тони на мгновение видит ее — в мешковатом платье, с рюкзаком на плечах и рыжими волосами, торчащими в разные стороны. — У меня нет вопросов относительно вашей и капитана сексуальной жизни.

Тони бросает взгляд на капитана — тот выглядит как сосновая доска, по которой медленно ползет алый свет заката. Мысль безумная, даже не смешная.

— Кэп? Принимаешь условия?

— Почему?!

— Потому что сейчас все, что у нее есть — это я, — Тони усмехается. — В Джарвиса я закладывал модель личности, которую помнил, Альтрон получил по голове тессарактом, Вижен… понятия не имею, кто он такой. Пятница была просто программой со стандартными параметрами для саморазвития. Я не предполагал, что до такого дойдет. И теперь — ты сам слышал, я ее образец для подражания. Не знаю, как у тебя, а у меня волосы становятся дыбом от перспектив.

— Так ты поэтому хотел ее отключить? — спрашивает Стив, и Тони очень хочется дать ему в глаз за идиотские выводы, для которых сейчас не время и не место. И за прозорливость заодно.

— У нее должен быть кто-то еще, — говорит он вместо этого. — Кто-то не такой, как я. Кто-то менее гениальный, не склонный к выпивке и азартным играм… если не гордость нации, то кто тогда?

Стив моргает несколько раз. Потом переводит взгляд на Пятницу. Потом снова на Тони. И очень медленно произносит:

— Ты предлагаешь мне стать отцом?

— Слишком рано, я понимаю.

— Да уж, через пару-то часов. — Стив качает головой, снова смотрит на Пятницу, а та смотрит на него — зеленовато-серые глаза в пылающие голубые. — Но я знал, с кем связываюсь.

Смех наполняет его, расправляет, и когда Стив тоже улыбается, потирая затылок, Тони чувствует себя так легко, как никогда в жизни. Как будто летит без брони.

— Могу я высказать пожелание? — спрашивает Пятница и, когда Тони кивает, говорит: — Не называйте меня вещью, капитан Роджерс. Это не соответствует действительности.

— Хорошо, — вздыхает Стив. — Извини, Пятница. Но ты тогда не называй меня капитаном Роджерсом. Просто Стив. Или Капитан.

— Но я все еще босс!

— Да, папочка.

Костюм кивает — и Тони опять видит это: рыжую девчонку в мешковатом платье, с рюкзаком за спиной. И высунутым розовым языком.

— Тогда давай открывайся, нам пора. Хотя нет, погоди. Спустишься вниз, будешь ждать там — я вчера уже сломал ступеньку на лестницу. Не попади в пролом, когда будешь спускаться. Кэп, что с тобой?

— Да я тут подумал: в этом отеле ведь убирают номера.

— Наверняка. Что ты вдруг... вот черт.

Стив кивает. Вид у него не то чтобы мрачный — но обеспокоенный. Тони пытается представить себе лицо горничной, которая входит в спальню и видит там кровать — с простынями в пятнах спермы и сломанным изголовьем. Не говоря про все остальное — хотя все остальное сущая ерунда по сравнению с этим. Репутации капитана точно придет конец. А если это сопоставить с состоянием его спальни, в которой совершенно явно никто не спит...

— Пятница, ты можешь заблокировать все электронные замки?

— Могу. Но не думаю, что у вас проблема, которую не могут решить очень хорошие чаевые. Вы ведь в состоянии заплатить больше любого таблоида?

— Не в этом дело, — раздраженно отвечает Тони. — Просто никто не должен видеть комнату капитана в ее нынешнем состоянии.

Стив берет его за плечо и поворачивает к себе лицом.

— Тони, я вообще-то о тебе беспокоился.

— А я — обо всей Америке, которая не переживет твоего морального падения! Серьезно, кэп — ты не понимаешь, во что ввязываешься. Ты национальный символ.

— И что?

— Что значит «что»?!

Стив открывает рот. Закрывает. И коротко кивает, снимая руки с его плеч.

— Ты прав, Тони. Нам надо идти. Я пойду переоденусь — бога ради, не улетай за это время в Африку.

Тони хмыкает и протягивает ему коммуникатор.

— Даже если соберусь — ты теперь всегда сможешь меня найти.

— Это если ты ничего не перепрограммируешь, — бурчит Стив, устраивая в ухе силиконовую каплю.

— Чтобы я влез в ход эксперимента? Ты издеваешься — мне же интересно! Кстати, во что ты обираешься переодеваться? Я вчера просил Ордсли...

— Он привез. Я как раз в этот момент выходил из ворот — Коулсон приехал за мной. Кстати, зачем это?

— Ну, ты ведь не взял с собой форму. Я даже щита не вижу.

Стив пожимает плечами:

— Мое тело само по себе форма.

— Тогда считай, что я не хотел, чтоб ты подавлял меня своими сверхспособностями, — смеется Тони. — Пятница, иди. Не доломай лестницу, иначе мне придется оплатить ремонт всего этого склепа.

— Можно подумать, вы разоритесь, — отвечает Пятница, направляясь к дверям.

Стив выходит следом. Комната сразу кажется очень пустой и гулкой. Холодной. Тони задумчиво оглядывает ее и кивает: если что, Стив переберется сюда. И никаких проблем не будет.

12.

Через пятнадцать минут они все стоят снаружи на холодном ветру: Стив в пожарной экипировке, Пятница в броне и Тони в джинсах и кожаной куртке, которую он точно зря не застегнул — и вся их компания вообще-то до одури напоминает хэллоуинский маскарад. Тони хмыкает и хлопает костюм по плечу.

— Мне вас унести? — тут же спрашивает Пятница.

— Вообще-то я собирался сам нас унести.

— А голосовая команда?

— А ты не можешь ее обойти?

— Вы вообще-то не разрешали.

— Какая послушная девочка, аж тошно... разрешаю.

— На самом деле ты все делаешь правильно, — говорит Стив, и к его тону не хватает только какого-нибудь «сынок».

— Спасибо, Капитан.

Костюм закрывается, и пока это происходит, Тони ждет, что Стив поправит Пятницу — но тот не поправляет. Лицевой щиток опускается с глухим стуком, и Тони облегченно вздыхает, оглядываясь по сторонам. Какая-то пожилая пара, идущая к воротам, останавливается, и мужчина начинает снимать их на мобильник.

— Ну что, кэп, полетаем? — спрашивает Тони и подхватывает Стива на руки, одновременно посылая сигнал на мобильник супершпионов у ворот.

— Ты спятил? — сердито спрашивает Стив. — Там же люди.

— У них телефон вырубился. И как ты говорил на днях — нести на руках раненого это нормально.

— Я вообще-то в порядке.

— Но летать-то ты не можешь, — смеется Тони и взмывает в небо с капитаном на руках — слишком резко, кажется, потому что Стив, охнув, обхватывает его за шею. — Не бойся, не уроню!

— Я не боюсь. Просто…

— Что?

— Здорово!

Не поспоришь. Порой Тони кажется, что к этому просто нельзя привыкнуть: ускользающая тяжесть земли и объятие неба, перевернутый мир, в котором есть только свобода — от всего, включая падение. Город плывет внизу — лоскуты серого и черного, россыпи разноцветных машин, длинные плавные нити дорог. Низкие тучи жмутся в десяти футах над головой. Стив, запрокинув голову, удерживает одной рукой шлем, глаза его горят от восторга, и пока Тони смотрит на его счастливое лицо, он не помнит — куда они летят и зачем. Потом иконка с лицом Фила Коулсона всплывает в углу экрана, зеленый изогнутый огонек под ним подрагивает в такт звуку вызова. Улыбка исчезает с лица Стива почти мгновенно.

— Тони, кто это?

— Коулсон... Пятница, прими звонок. Привет, агент Зомби, как дела, как нервы?

— Все в порядке, спасибо, Старк. Где ты?

— Практически... — Тони смотрит под ноги. — А, нет, уже над заводом. Кэп со мной, будем искать биоматериал.

Стива передергивает, его глаза чуть сужаются — но он ничего не говорит. Коулсон на том конце связи хмыкает.

— Хорошо. Эксперты подъедут туда часа через два.

— Твои или ФБР?

— Мои все загружены. К тому же технически нас не существует, помнишь?

— Однако же ФБР вы командуете. Мило. Что по взрывчатке?

— Каллен еще колдует над ней. Забрала весь контейнер и никого не впускает в лабораторию. Ты не представляешь, что тут творится.

— Представляю, — усмехается Тони, осторожно спускаясь вместе со своей ношей к выжженной земле. — Организация, которой не существует, наложила лапу на самую сильную взрывчатку в мире, взявшуюся неизвестно откуда. Ирма ничего, конечно, не говорит?

— Ничего, кроме того, что должна быть уверена на сто процентов. — Коулсон вздыхает. — Порой вы, умные ребята, выводите меня из себя. Если вы такие умные, зачем вам столько времени, чтобы подтвердить очевидное?

— Чтобы быть уверенными на сто процентов. Ладно, расскажешь мне новости, когда они будут?

— То есть ты даже не будешь из чистого любопытства взламывать наши базы данных? — ехидно спрашивает Коулсон. — Расскажу. И спасибо тебе, кстати.

— За что?

— За грузовик распечаток.

— Это не мне, это Пеппер. Я сторонник сохранения лесов, в отличие от твоего аналитика.

Коулсон хмыкает и отключается как раз в тот момент, когда ноги Тони касаются земли — все еще дымящейся, прокаленной насквозь.

Стив встает рядом с ним, оглядывается по сторонам. Остатки стен торчат вверх, как обломки костей, пелена дыма такая густая, что в нескольких шагах ничего не разглядеть. Куски колотого камня хрустят под ногами.

— Что будем делать? — спрашивает Стив.

— Сейчас Пятница перенастроит сканеры на поиск биологического материала...

— Людей, Тони! Это были люди. Прояви уважение.

— Если тебе будет легче от того, что какой-нибудь обгоревший кусок кости был человеком — можешь думать об этом так, — резко отвечает Тони. — И им плевать на мое уважение!

— Хорошо, пусть так, но мне не плевать!

— Все готово, босс.

— Хоть кто-то занят делом. — Тони разжимает кулаки, капитан тоже. Кажется, это их рекорд — полаяться за тридцать секунд, все-таки есть в мире постоянство. — Короче, я поднимаюсь вверх, сканирую территорию, направляю тебя, мы раскапываем завал и вытаскиваем все, что найдем.

— Надо будет куда-то складывать тела... то, что от них осталось. — Стив снова оглядывается по сторонам. — Нужна широкая площадка.

— Согласен.

На расчистку уходит минут двадцать: они укладывают рядом три рухнувших как попало бетонных плиты, а потом Тони просто расплавляет весь металл и камни вокруг них. Температура примерно как в жерле вулкана, и он просит Капитана отойти подальше — просто на всякий случай, но тот стоит рядом и смотрит, как серо-черная мешанина обращается в лаву, а потом медленно застывает под пленкой жидкого азота. Когда Тони приземляется рядом, Стив кивает ему — «хорошая работа». Тони вместо ответа хватает его за талию и снова поднимается над землей.

Красные треугольники повсюду — как сыпь. Тони просит Пятницу вывести на монитор точное число мест, где находятся тела — и потом прикрывает глаза.

— Это не значит, что здесь сорок семь погибших, — спокойно говорит Стив. — Тела могло раскидать по большой площади, особенно от тех мест, где стояли бомбы.

— Ты пытаешься успокоить меня или себя, кэп?

— Нас обоих. Откуда начинаем?

Они начинают с точки, которая дальше всего, почти на границе с внешним миром. Переломленная пополам старая яблоня вкогтилась в землю толстыми ветвями, широкая макушка придавлена к земле куском какого-то станка. На его боку, том, что ближе к дереву, сохранилась зеленая краска. Босая нога в испятнанных обрывках толстой ткани лежит на двух сучьях, как на подставке. Тони быстро высвобождает ее оттуда, переносит на застывшую уже площадку, укладывает с краю и возвращается назад, к Стиву, который сосредоточенно раскапывает гору щебня неподалеку. Верхняя часть мужского тела, явно не от ноги — слишком крупная. Стив говорит это — и Тони кивает, прежде чем принять находку в руки и снова подняться в небо.

Укладывая десятый кусок мяса рядом тем, что они нашли первым, Тони думает, что сойдет с ума. Стив, который переходит к следующему красному треугольнику, говорит, что внизу все еще горит. Тони просит его быть осторожнее и не провалиться в подземный этаж — «если ты обуглишься, наши планы на вечер пойдут к черту» — а Стив успокаивает его тем, что к вечеру обугленность уже сойдет, и спрашивает, какие именно планы. «Пока не знаю, — говорит Тони, вскрывая бетонную плиту, как крышку, и помогая Стиву поднять ее. — Пятница, построй туристический маршрут для снежного человека!» Женщина под плитой почти целая — если думать о силуэте, а не об объеме. «Не знаю, что тут смотреть. Чтобы получить представление о Детройте, достаточно «Робокопа», — говорит Пятница, и Стив, снимая с себя мешковатую пожарную куртку и осторожно перекладывая на нее мешанину из кожи, мяса и ткани, спрашивает, о чем кино. Когда его спина в синем свитере исчезает в дыму, Пятница как раз доходит до момента, где тело Мерфи становится собственностью корпорации.

— Не слушай ее, кэп, там слишком много крови и слишком мало города, — говорит Тони, переходя к следующему месту.

— Нет, мне интересно. И этот коп ничего не помнил?

— Сперва ничего.

— А потом?

Тони отшвыривает от себя разрезанный ком арматуры, и тот с грохотом катится вниз, поднимая столбы пепла и пыли.

— Тони, ты в порядке? — мгновенно спрашивает Стив.

— Да. Не рассчитал немного.

— Стой на месте, я уже почти подошел.

— Да все в порядке!

— Стой на месте, я сказал!

Тони качает головой, решив не спорить. Пятница доходит до директивы №4, когда Стив подходит к нему и смотрит вниз, где среди покореженного железа лежит полный мужик, на котором еще сохранилась форма охранника. Тони делает было шаг, но Стив отстраняет его и прыгает сам.

— Мать твою, кэп, только попробуй еще раз так сделать! — орет Тони, которому на какой-то момент кажется, что Стив падает прямо на какие-то металлические прутья внизу.

Стив не отвечает. Тони включает два фонаря на плечах и в груди на полную мощность и, когда Стив поднимает верх тело на вытянутых руках, ему на какой-то момент кажется, будто у охранника лицо Хэппи. Он зажмуривается, кладет труп на землю, протягивает Стиву руку и рывком вынимает из ямы. А потом сгребает за свитер на груди и встряхивает, шипя:

— Еще раз!

— Тони, я же говорил — тело моя форма. — Стив улыбается успокаивающе, и Тони как никогда хочется выбить ему пару зубов.

— Это мое тело, блядь! Мое!

По каменному лицу капитана словно судорога идет, землетрясение — несколько секунд, и все в крошку, и не поймешь, что торчит из руин. Тони убирает щиток, стараясь не дышать слишком глубоко, и устраивает болтающуюся под подбородком Стива кислородную маску ему на лицо. Стив только головой встряхивает.

— Это мое тело, Стив, — повторяет Тони. — Вместе, ты помнишь?

Глаза начинают слезиться. Стив тянется к его лицу, щиток падает — и на золотой щеке остается грязная полоса.

— Почему это всегда так тяжело? — спрашивает Стив глухо.

Тони не знает, что ответить и как, когда у него только одно желание: забрать Стива к себе в костюм, сделать неуязвимым и стать неуязвимым, чувствовать это «вместе» — до смешения, до вопля.

— Пятница, кончай пугать Капитана классикой, — говорит он строго. — Найди нам лучше какое-нибудь нормальное место на вечер.

— На ваш вкус или Капитана?

— На мой, — отвечает Стив. Глаза у него красные, и слезы ползут по щекам, но лицо почти спокойное, просто усталое, и он часто моргает, так что все дело наверняка в дыме. — Только расскажи мне, чем все кончилось с Мерфи. Он все-таки вспомнил хоть что-нибудь?

— Хорошо. Но взамен мне надо будет узнать про ваши вкусы, сэр.

— Стив, Пятница.

— О’кей. Так вот, пока Мерфи ловит Боддикера, копы объявляют забастовку...

Тони поднимает с земли мертвеца и поднимается с ним в небо. Внизу у площадки уже копошатся эксперты ФБР — в белых медкостюмах, с мешками для трупов. Когда Тони приземляется и кладет беднягу охранника на ноздреватый камень, все на мгновение замирают. Зрелище выходит забавное, если подумать, но Тони некогда думать: Стив говорит что-то вроде «Пятница, погоди», и голос у него надломленный, будто передавленный пополам. Все-таки не дым. Помогая Стиву собрать несколько черных костей, которые когда-то были человеком — довольно хрупким, судя по толщине ребер — Тони старается не удивляться слезам капитана, но все-таки удивляется — и ненавидит себя за это.

«Извините, босс, — печатает Пятница, продолжая рассказывать о том, как Энни и Робокоп дерутся с наркоторговцами. — Я выбрала неудачное кино».

Уж это точно, думает Тони.

«Кажется, у капитана к этому Мерфи что-то личное. Но вам бы тоже не мешало поплакать. Мне давно не нравятся показатели вашего сердечного ритма».

— Иди нахрен, — бормочет Тони, глядя, как Стив спускается вниз с осыпи, прижимая к груди останки, словно ребенка.

— И Льюис умерла?

— Это неизвестно. Последний раз, когда мы видим ее в фильме, Мерфи держит ее на руках и повторяет: «Тебя починят».

Тони накрывает уже под конец — в воздухе. Последний треугольник медленно перемещается к своим алым собратьям, вливается в большое алое пятно на мониторе, похожее на кровавую лужицу. В глотке встает ком — ни сглотнуть, ни выплюнуть. Дышать нечем — он снимает шлем, захлебывается от ветра и холода. Внизу темная фигура в желтых полосках запрокидывает голову. Он мог бы разглядеть сейчас лицо Стива, если б хотел, но Тони не хочет. Он опускается вниз у покореженных остатков ворот, заходит за ближайшую стену, которая все еще стоит, кашляет от дыма. Закрывает лицо железными руками. Потом под тяжелыми шагами хрустит земля. Стив опускается рядом, прижимает его к себе, и прижимается к нему. Желтая полоса, испачканная кровью и сажей, кажется слишком яркой даже через пелену слез. От Стива пахнет дымом и смертью, у него холодные пальцы. Тони вскрывает нагрудник, вслепую сует руку Стива себе подмышку, прижимает крепко, и они сидят так целую вечность, вцепившись друг в друга, в паре ярдов от деловитых людей в белом и людей на сером переплавленном бетоне.

— Как думаешь, когда мы узнаем, кто были эти люди? — спрашивает Стив тихо, и его голос согревает Тони макушку. — Я слышал, это долго.

— Не знаю. Но это и неважно. Я взял образцы ДНК, Пятница займется ими сегодня же.

Стив коротко выдыхает.

— Есть что-нибудь, что твой костюм не может?

— Есть. Но костюм, искусственный интеллект и я можем практически все. Разве что мертвых не оживляем... не говори Коулсону. Не насчет оживления. Насчет ДНК.

— Почему? Чем скорее будут результаты, тем быстрее можно будет поймать того, кто все это сделал, разве нет?

— Или убедиться, что он мертв, — кивает Тони. — Но я должен найти его первым.

Стив выпрямляется. Тони даже голову поднимать не надо, чтобы видеть, какой у него сейчас взгляд.

— Второй Мандарин, да? Тони, когда ты уже...

— Нет, не второй Мандарин, — отвечает он спокойно. — Я сделаю это с тобой. Вместе. Как ты и хотел.

— Я не имел в виду это, — помолчав, отвечает Стив.

— А что ты имел в виду?

Стив не отвечает. Его рука у сердца Тони все еще холодная, аж ознобом пробивает по спине. Или, может, это просто от того, что ветер лезет следом за пазуху, за незастегнутую куртку, за распахнутую броню.

— Эти люди работали на меня. Я отвечаю за них. Ты-то должен понимать, что это такое, кэп.

Стив молчит. Тони все-таки поднимает голову, смотрит в бледное лицо с острыми скулами и запавшими глазами.

— Я все равно это сделаю. С тобой или без тебя.

— Со мной, — отвечает Стив хрипло. — Но только потому, что я до сих пор не могу спокойно смотреть на елочные шары.

Тони приподнимает брови:

— А, так когда ты потребовал с меня этот кошмарный отчет «Какой у тебя был план по захвату Мандарина», ты уже был ко мне неравнодушен?

— Я с первого дня был к тебе неравнодушен.

— Все время хотел удавить, — понимающе кивает Тони. — Я к тебе тоже.

Он поднимается и протягивает Стиву руку.

— Полетели домой?

Дома их ждет сюрприз: лестница абсолютно цела. Тони осознает это, только взлетев по ней на второй этаж — останавливается и, оглянувшись, хмурится, глядя на идеально натянутый ковер — без дыр и торчащих из них щепок. Он спускается на пару ступеней и с интересом смотрит на застывший внизу костюм. Стив, который только положил руку на перила, вопросительно поднимает брови.

— Спроси-ка наше внезапное дитя, когда тут побывали плотники и как вошли в заблокированную дверь.

— Я и так все слышу, — Глаза костюма загораются. — Я написала управляющему отелем. Он, между прочим, был обижен тем, что вы не доверяете его персоналу.

— И это несмотря на то, что я тебе велел сделать? Пятница, это не поле для игр! Ты только что опосредованно причинила вред человеку своими действиями!

— Не причинила, — отвечает Стив решительно. — Я разрешил ей.

Тони качает головой и проходит в спальню, уже зная, что там увидит — однако реальность слегка превосходит его ожидания. Постель действительно перестелена, изголовье заменено, шторы висят идеальными складками, а все вещи находятся на своих местах. Но журнальный столик исчез вместе с телевизором. Зато на стене, у которой все это стояло, когда они покидали номер, висит большая плазменная панель.

— Она говорит, что управляющий поставил абсолютно надежную и профессиональную горничную именно для этого дома, — говорит Стив у него за спиной. — Я оплачу половину счета.

Тони морщится:

— Да при чем тут счет! Что ты будешь делать, если пойдут слухи?

Стив берет его за плечи и слегка встряхивает.

— Я ведь уже говорил тебе, Тони — я сделаю, как ты захочешь. Если ты не хочешь, чтобы кто-то знал о тебе такие вещи, я не против. Но...

— Ты думаешь, я делаю вид, что забочусь о твоей репутации, а на самом деле трясусь за себя?!

— Сперва дослушай! Я не против, если ты не хочешь. Но меня защищать не надо. Мне все равно.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Я понимаю, Тони, — говорит Стив мягко. — Я когда-нибудь объясню тебе. А пока давай просто... не знаю, просто отдохнем, а потом ты все-таки покажешь мне город.

— Тебе не понравится, — вздыхает Тони. — Здесь все сильно изменилось с сороковых годов, и не в лучшую сторону.

— Вот ты мне и расскажешь, почему так случилось.

— Звучит так, словно ты собираешься с меня спросить ответа!

Стив, усмехнувшись, обнимает его.

— Жаль. Я хотел, чтобы звучало так, будто я просто не хочу никакой другой компании.

— Ладно уж, — Тони легко целует его в шею. — Что хоть там на твой вкус выбрала Пятница?

— Кантри-бар, — виновато отвечает Стив.

Тони стонет, утыкаясь лбом ему в грудь.

— Я, кажется, сильно ошибся, когда переживал, что из Пятницы без твоего вмешательства получится монстр. Несколько часов общения, и вы уже готовы пытать живого человека гнусавыми голосами!

— Я пошутил! На самом деле мне все равно, куда идти.

— Ладно, тогда разберемся на месте. Иди, мойся.

— Что, опять никакого совместного душа, да? — со вздохом спрашивает Стив.

— Если хочешь отсюда выйти, то нет.

— Хочу.

Тони кивает. Он тоже хочет этого — выйти наружу, за пределы их кокона, и за пределы мертвого завода, в мир, где жизнь и смерть не разграничены так четко, а перемешаны и спутаны. На старые и новые дороги, по которым ездят машины и бродят люди, а дома светятся огромными окнами, из которых доносится смех и музыка, и если они заснут от усталости где-нибудь на скамейке, то пусть так и будет... Стив смотрит ему в глаза, и Тони читает в его взгляде все это так же верно, как если бы стоял перед зеркалом.

— Тогда давай собираться, кэп.

13.

— Это как ходить по вскрытым венам, — говорит Стив через два с лишним часа.

Они сидят на скамейке на бульваре Вашингтона, тесно придвинувшись друг к другу. Так теплее. Тони держит в ладонях картонный стакан с кофе и думает о том, какого черта они сидят здесь, между двумя почти пустыми дорогами, на холодном ветру, который безуспешно пытается сорвать бронзовую треуголку с генерала Макомба за их спиной. Могли бы зайти в любой ресторан… Он берет со скамейки стакан, позабытый Стивом, и сует ему в руки.

— Мелодраматично, кэп. Удивился бы, если б не знал, что ты баловался живописью до того, как взял в руки автомат.

— Кормился, а не баловался. — Стив, хмурясь, смотрит на белую крышку, будто не может понять, что она тут делает. — Каждый раз, когда мне удавалось продать какой-нибудь рисунок, я не мог в это поверить. Правда, это не так часто случалось — а то бы я наверняка однажды задохнулся от удивления.

— У отца была коллекция твоих картинок, — усмехается Тони. — Где только он их не собирал!

Стив кивает. Руки у него красные от холода. Тони хочется снова взять их в свои и сунуть за пазуху — из чистого эгоизма. Просто чтобы погреться.

— Я стоял в Бруклин-парке по выходным и предлагал людям нарисовать портрет. Пять центов, похоже и очень быстро. Десять — если речь о парочке. — Тони фыркает, и Стив добавляет сердито, будто оправдывается: — Тогда пятнадцать стоила буханка хлеба.

— Отец купил один такой рисунок за девятьсот долларов. Ни один художник так не рос в цене!

— Кроме Гитлера, — пожимает плечами Стив.

— Паршивая аналогия.

— Но правильная: то, сколько платил Говард, не имело никакого отношения к тому, какой я художник.

— Он был на тебе помешан, — вздыхает Тони. — Редко разговаривал со мной, но когда говорил, всегда все сворачивало к тебе. «Тебе нужен хороший пример, Тони», «Если бы ты оказался в такой ситуации, Тони»…

— Извини.

Тони кладет голову ему на плечо. Сквозь толстую куртку слышно, как Стив дышит, как бьется сердце в его груди — ровно и очевидно. Проползающее мимо такси мигает фарами — может, им, а может, просто так.

— Ты-то причем. И что, никто не пытался отнять у тебя заработок?

— Пытались, конечно: если дела шли очень-очень удачно, я за день зарабатывал полдоллара. Но у меня была охрана.

Он замолкает, будто споткнувшись, и сердце бьется Тони в щеку. Удар расходится по телу — ревностью и теплом.

— Баки Барнс, — говорит Тони сердито, а Стив каменеет — и будь Тони проклят, если сейчас у кэпа не это его нечитаемое, щитовое лицо, на которое все покупаются. Тони купился бы тоже, но прижаться ухом к чьему-то плечу значит начисто лишить себя иллюзий. — Да, я знаю, кто был твоим лучшим другом. Слушай, если между вами что-то было…

— Да ничего не было!

Стив, забывшись, бьет себя стаканом по колену. Стакан рвется, и кофе выплескивается из него, как черная кровь, а Стив, охнув, выпускает клочья картона из рук. Ветер бросается на них, как голодный пес, и выносит прямо под колеса оплывшей исцарапанной «Тойоты», ищущей, куда притулиться у фонаря. Стив смотрит на нее беспомощно, держа мокрую руку на отлете.

— Держи. — Тони вынимает платок из кармана, подает ему. В голове почему-то всплывает сцена из детства: первый костюм, какой-то прием, на который родители взяли его с собой, мама поправляет белый треугольник в нагрудном кармане его пиджака: «Если при тебе заплачет дама, ты должен подать ей это, милый, и посмотреть в другую сторону, это приличия». Стив вытирает руку тщательно, как будто пистолет чистит, трет между пальцами. От черного пятна на штанине поднимается пар. — Не обжегся?

— Нет. — Стив критически смотрит на свои джинсы. — Хорошо, что они черные…

— И не то переживут, — кивает Тони. — Может, опрокинем на них еще пару хот-догов? Что-то я проголодался.

Стив трет переносицу, вдоль морщины, похожей на шрам.

— Конечно. Извини, я… город. Он был совсем другим. В смысле — в фильмах, которые нам крутили перед сеансами.

«Ты и половины не видел», — думает Тони, щурясь на уходящую вперед Вашингтон-авеню — почти безлюдную в четыре часа пополудни. «Шератон-Кадиллак» за левым плечом слепо тычется крышей в серое небо. С воздуха он выглядит черным зазубренным квадратом — будто пустой паз; весь Детройт состоит из этих пазов, утраченных деталей, которые он думал вернуть назад, собрать все заново, починить и заставить все до единой лампочки гореть, заставить двигаться все, что должно было двигаться…

— Твой завод мог все это изменить, — говорит Стив.

В его голосе нет уверенности — еще бы, после лекции про то, что слишком много машин и слишком мало белых людей могут погубить что угодно, когда ты всю жизнь думал об автомобиле как о великом американском благе и только начал привыкать к тому, что, оказывается, был прав семьдесят пять лет назад, и все люди равны. «За это тебя наверняка тоже били, — думает Тони. — Жаль. Если бы все тогда были как ты — этот город точно был бы жив».

— Не знаю, — Он трет ладонью обветренное лицо. Больно. Как наждаком. — Отец пытался сразу после бунта в шестьдесят седьмом, но в результате отступился: слишком много угроз, слишком много войн, слишком много работы над новым оружием. А когда он вернулся к этой идее, тут почти не осталось среднего класса. Ни образованных людей, ни рабочих рук… с точки зрения бизнеса отец был прав, когда похоронил проект.

— Но ты решился.

Тони пожимает плечами.

— Это была его мечта. Слава американской промышленности, гордость страны. Мне надо было понять, что дело гиблое.

— Оно не было гиблым, пока какой-то ублюдок не устроил этот взрыв, — отвечает Стив, стискивая его плечо. — И мы его найдем. А дальше… Я не разбираюсь в таких вещах, но, может быть, имеет смысл попробовать еще раз.

Не имеет — и Тони знает это так же четко, как устройство коленвала. Иногда слишком поздно чинить что-то одно. Надо выбрасывать все и покупать новое, «так отец делал, так Америка делает». Но Капитан смотрит на него с упрямой и вопросительной надеждой ребенка, для которого не существует ни механики, ни законов, ни времени. Только чудеса — ведь не будь их, он не оказался бы здесь?

— Я не знаю, Стив, — честно отвечает Тони.

Стив кивает и быстро, коротко целует его в губы — на глазах у прохожих, машин, домов и сурового генерала Макомба. Тони продирает до костей мгновенным и сильным жаром, и он готов уже предложить Стиву вернуться назад, в их теплый кокон, где легко забыть обо всем — так легко, что он первый раз в жизни оставил там телефон, и теперь у них нет ничего, кроме стивовой «раскладушки», которая умеет только звонить — но, кажется, даже от этого взяла сейчас выходной.

— Пойдем куда-нибудь, — говорит Тони вместо этого и встает со скамейки.

Стив, поднявшись, церемонно подает ему руку, согнутую в локте. Тони со смешком цепляется, и они бредут, сомкнувшись в замок, по Мичиган-Авеню, и вдоль церкви Святого Алоизия, и мимо ослепшей и немой Башни Бука, между голых деревьев и никуда уже не спешащих машин. В этом есть что-то завораживающее; Тони вдруг понимает, что уже очень давно не блуждал вот так, без навигаторов и четкой цели, не думая о времени. Холодно. Он пытается сунуть замерзшую руку в карман, но достать можно, только если крепче прижаться к Стиву; Тони хочется — и совершенно не хочется, и пока он размышляет над этим, Стив берет его за руку и сует в карман своей куртки. И растирает пальцы. Тони пробирает теплом по спине, так сильно, что он невольно тянет плечи.

— Это что, аналог дрочки через...

— Замолчи, — бурчит Стив. — Давай я куплю тебе перчатки.

Тони хмыкает, оглядываясь по сторонам. Кажется, всем наплевать — хоть что-то, что роднит Детройт с Нью-Йорком.

— Это уже чересчур, кэп.

— Вообще-то нет. — Стив сжимает его ладонь в своей, и в том, что он делает это вот так, не снаружи, а в своем кармане, посреди людной улицы, есть что-то почти непристойно интимное. — Все честно: я куплю перчатки, а ты заплатишь за еду.

Тони смеется и, оглядевшись по сторонам, сворачивает направо, где через два совершенно пустых офисных здания гудит музыкой и слабо светится в наступающих сумерках торговый центр.

Перчатки Стив выбирает так обстоятельно, будто покупает их одни и на всю жизнь. Тони просто стоит рядом, протягивает руку, когда надо, и блаженствует, наблюдая, как симпатичная продавщица строит капитану глазки — во-первых, потому, что капитан всецело сосредоточен на его руках, а во-вторых, потому, что у девчонки прекрасная фигура. Третья причина в том, что в сияющем зале тепло, становится все теплее с каждой примеркой и, кажется, Тони вот-вот затопит целиком ощущением невероятного, неправильного покоя. Стив почти спасает его от этого, расплатившись за покупку — и портит все, когда, едва выйдя в шумный холл, вручает ему перчатки как букет, пальцами вверх. Тони улыбается, принимая подарок, и ничего не говорит— так делается вдруг неловко, а тепло смыкается где-то над макушкой, сдавливает грудь. Стив, кажется, чувствует то же самое, потому что вдруг горбится и, воровато оглянувшись, спрашивает:

— Как думаешь, она ведь тебя не узнала?

— Беспокоишься о нашей репутации, кэп? — Тони сует перчатки в карман.

— О твоей, — поправляет Стив.

Тони хмыкает неопределенно: все это Стиву не идет, но волна схлынула, и можно дышать.

— Я видел пиццерию через дорогу, — говорит он, и прежде, чем Стив успевает спросить, решительно качает головой: — Нет, не здесь. Раз я плачу за еду, я и выбираю, так что ты будешь есть квадратную пиццу, как положено в Детройте!

На улице все еще светло и серо, и вывеска «Buddy's Pizza» на приземистом и обшарпанном белом здании кажется яркой до неуместности. Пока Стив оглядывается по сторонам, разглядывая выкрашенные в белый кирпичные стены и нарисованные прямо поверх картинки, деревянные панели и кожаные диванчики с высокими спинками, Тони быстро проходит за столик и с усталым вздохом падает на мягкие подушки, вытягивая ноги. Стив подходит минутой позже, устраивается рядом, берет меню.

— Зачем кому-то делать пиццу квадратной? — ворчит он.

— Главное, что вкусная. — Тони потягивается. — А ты ретроград — хотя кто бы сомневался.

— Я просто не понимаю, зачем менять что-то…

— Неважное? — улыбается Тони. — Для развлечения. Потому что хочется. Разные варианты. Выбор, много выбора, еще больше выбора! Великий американский принцип.

— По-моему, принципы выглядят несколько иначе.

Тони морщится и тоже берет меню. Пока официант принимает заказ, он пытается подавить раздражение, пришедшее враз и неизвестно откуда. Три низких желтых лампы над столом похожи на гротескные рождественские шары, уголок меню, выглядывающий из-под ладони Стива, выглядит так, как будто его кто-то жевал. Тони стаскивает с себя куртку, кладет в угол на подголовник, почти ложится и прикрывает глаза.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Стив.

— Угу. Просто устал. Зря мы не взяли машину.

— Извини.

Тони вскидывается, моментально оказываясь с ним лицом к лицу.

— Перестань извиняться, черт тебя побери!

Стив слегка щурится. И очень спокойным капитанским тоном произносит:

— Тони, если я тебя обидел, скажи, чем. Если ты устал, можно вызвать такси. Я не понимаю, зачем ты постоянно...

— Почему, Роджерс?

Он спрашивает прежде, чем успевает подумать, и жалеет об этом прежде, чем у Стива делается недоумевающее лицо. Когда Стив открывает рот, Тони готов проклясть все на свете, включая квадратную пиццу, себя, забытый телефон, в котором сейчас наверняка куча пропущенных вызовов, и весь Детройт впридачу.

— Что — почему? — спрашивает Стив, и остается только раздражение и желание получить ответ.

— Почему я? — Стив поднимает брови и, кажется, собирается что-то сказать, но Тони прерывает его взмахом руки. — Ты бесишься при мысли о квадратной пицце, потому что она должна быть круглой, и точка. Будь твоя воля, мы бы до сих пор жили в обнимку с дисковыми телефонами. И вот я спрашиваю себя: как ты дошел до такой жизни, кэп? Как ты дошел до того, что прилетаешь сюда, носишь меня на руках и покупаешь мне перчатки, когда должен дарить цветы какой-нибудь юной и непорочной, потому что это естественно?

— И что же ты себе отвечаешь? — Стив складывает руки на груди, откидывается на спинку дивана.

Тони собирается ответить — правда, не знает, что — но в этот момент официант возвращается, удерживая на пальцах два круглых подноса с пиццей, кофе и яблочным пирогом.

— У тебя здорово получается, — говорит ему Тони, отодвигая в сторону салфетки.

— Спасибо, сэр.

Пицца соскальзывает на стол — по-американски основательная, вся в румяных кружках салями и изогнувшихся от жара пластинках бекона. Стив протягивает руку, чтобы снять кофе — и парень едва не теряет равновесие. Они обмениваются взглядами — один сердитый, второй виноватый. Кэпу достается чашка с покосившейся звездой на белой пенке, и пока он глядит на нее слегка удивленно, официант ставит перед Тони его чашку. Треугольник в круге, вершиной вниз. Тони поднимает глаза. Официант смотрит на него исподлобья.

— Это от нашего баристы. И не могли бы вы оставить запись в книге для гостей?

— Конечно, — улыбается Стив.

— У меня друг жил в доме, который упал. — Тони закусывает губу. — Он жив. Вы его вытащили. Спасибо.

— Не за что, — отвечает Тони.

— Передай нашу благодарность баристе, — говорит Стив серьезно.

Парень коротко кивает и уходит. Тони берет ложку, опускает ее в нежную пену и водит по кругу, закручивая треугольник в спираль.

— Потому что я люблю тебя.

Он только качает головой — не отрицая и не подтверждая, что понял, а просто... качает. Из-под пенки уже видно черную сердцевину.

— Извини, Стив. Просто это много, понимаешь? Надо привыкнуть.

Стив коснется его. Положит руку на запястье, или на плечо, сожмет без слов, давая понять, что все в порядке и они миновали этот поворот, не разбившись. Но касания нет; Стив сидит неподвижно и смотрит в сторону. Звезда в его чашке загнулась влево, почти потеряв форму, и только два луча из двух выглядят как надо. Тони едва удерживается, чтоб не залезть в них ложкой.

— Я не знаю, почему, Тони, — говорит Стив тихо. — Но я могу рассказать тебе, как. Только не перебивай меня. Даже если очень захочешь. Молчи, ладно?

Тони кивает, понятия не имея, зачем. Ему нужна еда, им обоим нужна, а потом просто посидеть в тепле, слушая тихую музыку, и пронзительный смех школьниц за столиком у окна, и успокоительное бормотание женщины с непоседливым ребенком за тонкой стенкой, разрисованной под кирпич, звяканье посуды, голоса телефонов, а потом они просто пошли бы домой и, может быть, занялись бы любовью — без единого лишнего слова, потому что слова всегда лишние, а тела всегда честны...

— Я захотел тебя почти сразу. Я знал, как это делается и бывает. Порт был недалеко, да и сам наш квартал... — Стив морщится досадливо. — Тогда это было преступление, но и совокупляться чуть ли не на улице с женщинами тоже было преступление. Теперь говорят, что мои времена были чище, но это ерунда. У вас хотя бы есть стены, чтобы прятаться. Я видел. Слишком много. Потом я проснулся здесь. Меня предупреждали, что мозг приспосабливается ко всему и по-разному. И когда ты стал сниться мне — я подумал, что это просто... память. О доме.

Взгляд у него светлый и пустой, как июльское небо в полдень. Тони придвигается ближе, убирает в сторону доску с остывающей пиццей. Их официант пробегает мимо — к соседнему столику, за который только что села большая компания подростков. Руки Стива ровно лежат на столе ладонями вниз. Тони касается его. Их пальцы сплетаются в замок.

— Я думал, что это пройдет, но не проходило. В конце концов я понял, что просто хочу тебя. Со мной никогда такого не было... вернее, было. Еще до сыворотки я... трогал себя иногда. Там. И тогда ощущения были сильнее. Возможно, я бы понял, что все это значит, но мне было слишком страшно об этом думать, а говорить — об этом никто не говорил. Просто делали. Но я не мог, потому что я ведь был... — Стив усмехается. — И я никого не любил.

— Стив...

— Ты обещал, Тони, — Он улыбается, как человек, которому нечего терять — спокойно и свободно. Тони замолкает. То, что он вынудил Стива говорить такие вещи здесь — и без того достаточно плохо. — Я ведь не такой уж и невинный и дремучий. Я не собирался хранить девственность до свадьбы или что-то такое. Но ты стоил только этого, вот и все. Как...

«Как Пегги Картер». Тетушка Пегги со строгим взглядом и смешливыми морщинками в уголках глаз. Когда Тони было шесть, ему казалось, что их видит только он. И что это их общая тайна, как и тот единственный раз, когда Тони увидел ее заплаканной. Над рисунком из коллекции отца — с обезьянкой на велосипеде.

— Знаешь, я читал форумы. Перевернул сотни страниц, пытаясь понять, возможно ли это. Может ли быть такая любовь. Там было много грязи, и много красивого — совсем как дома. Но я слушал себя и понимал, что только еще больше запутался. Во мне не было ничего, о чем там говорили. Я просто... видел тебя. И хотел к тебе. Каждый раз, когда ты был рядом. У Клинта в сарае — я просто ничего не соображал, так хотел понять наконец. И опять ничего не понял. А потом однажды я нашел. — Стив долго молчит. — Не смейся. Я тебя очень прошу. Не надо.

Тони кивает, а Стив отводит глаза — и он тоже. За стенкой с грохотом падает поднос и плачет ребенок.

— Кто бы ты ни был, я боюсь, ты идешь по пути сновидений, и все, в чем ты крепко уверен, уйдет у тебя из-под ног и под руками растает.

Тони вздрагивает, смотрит Стиву в лицо — отрешенное, твердое, без расколов и масок.

— Даже сейчас, в этот миг, и обличье твое, и твой дом, и одежда твоя, и слова, и дела, и тревоги, и веселья твои, и безумства — все ниспадает с тебя, И тело твое, и душа отныне встают предо мною. Кто бы ты ни был, я руку тебе на плечо возлагаю, чтобы ты стал моей песней, И я тихо шепчу тебе на ухо: «Многих женщин и многих мужчин я любил, но тебя я люблю больше всех». Долго я мешкал вдали от тебя, долго я был как немой, Мне бы давно поспешить к тебе. Мне бы только о тебе и твердить, тебя одного воспевать.

Он читает четко и не смущаясь, словно раздевается для кого-то, кому нужна его нагота. Это почти страшно; Тони сидит, не шевелясь, пытаясь осознать, пытаясь найти ответ, жест, хоть что-то, что может отдать взамен. Стив поднимает взгляд — открытый, ищущий, и Тони стоит чудовищных усилий принять эту тяжесть. И не ответить «Это ведь было совсем про другое».

— Может, это было совсем о другом, — говорит Стив тихо. — Но это было то, что я искал. Когда мне сказали, что твой завод взорвался — я примерно три минуты думал, что слишком поздно.

— И ты не понимал, что я хочу того же, что и ты?

Он хрипит, как удавленник, и горло прокалывает болью с двух сторон, и трудно дышать. Стив качает головой. Тони поднимает его руку, ставит на локоть, как в рестлинге, долго смотрит на него поверх их переплетенных пальцев. И опускается на них лбом.

— Твою мать, Стив, тебе надо дать Нобелевку.

— За что?

— Потому что ты единственный на свете идиот, который в XXI веке открывал для себя существование любви между мужчинами методом исследования!

— Ты обещал не смеяться...

Тони резко поднимает голову.

— Я по-твоему смеюсь?

Дрогнувшие губы так близко — и их нельзя целовать. Стив кладет ладонь ему на щеку, соль разъедает обветренную кожу на скулах, и Тони уверен, что их сейчас кто-нибудь, да фотографирует.

— А почему я? — спрашивает Стив.

— Если бы я знал, у нас с тобой было бы две Нобелевки, — усмехается Тони и снова прячет лицо. — Я ненавидел тебя, знаешь? За то, что ты, такое хреново совершенство, не возьмешь у меня ничего.

— А я думал, что если ты хоть что-нибудь поймешь, то станешь смеяться надо мной, а мне негде будет даже спрятаться.

— Как весь этот мир, да?

— Я плохо думал о мире, — отвечает Стив задумчиво. — Ничего про него не знал. И сейчас не знаю. Господи, Тони, почему мы говорим об этом здесь? Дома я мог бы хоть обнять тебя.

«Дома». Комната в перестроенном гараже, которую сдают на несколько ночей, массивная мебель, которую ни один бы из них не выбрал, скрипучий пол и ванна, похожая на выдолбленный кусок льда… дверь, которую можно закрыть, стены, за которыми можно спрятаться. Тони открывает слипшиеся от резких слез глаза.

— Два варианта. Первый — съедаем все это, вызываем такси и едем домой. Второй — просто вызываем такси, а все это забираем с собой. Что лучше?

— Лучше поесть, — говорит Стив. — Ты же проголодался.

— Я могу потерпеть.

— Нет уж! Сперва есть, потом такси, а потом я... — Стив спотыкается и произносит после секундной паузы почти шепотом: — Я хочу тебя.

Тони тихо смеется и тянет к себе кусок пиццы.

— Имей в виду, кэп, я на тебя сейчас не смотрю только потому, что если я увижу, как ты покраснел от этой непристойной фразы, то мы с тобой моментально нарушим все приличия и попадем в газеты.

— И заодно в тюрьму за нарушение общественного порядка. — В голосе Стива явственно слышна улыбка, а не обида, и Тони расслабляется.

— О, что-то настолько неприличное?

— Тони.

— Расскажи!

— Не за столом же!

— Черт, ты прав. Нельзя произносить с набитым ртом что-то типа «я хочу тебя трахнуть» и не испортить впечатления.

— Тони!

Тони поднимает руки вверх. Поднимает глаза. Стив и правда пунцовый, и нахмурившийся. И облизывает губы. Полные красивые губы, которые так хорошо целовать, которые обхватывали его член, которые шептали ему... Тони быстро откусывает кусок пиццы, глотает, почти не жуя, запивает кофе. В голове все плывет, и хочется ощутить руки Стива на своих плечах прямо сейчас, немедленно, ощутить тяжесть его тела, его жар, его желание, любовь...

Стив любит его. Сам сказал. Говорил и до этого — Тони помнит это точно, но сейчас все иначе. Когда тебе читают Уитмена в публичном месте посреди бела дня и просят не смеяться — зачем это делать, если и вправду не любить? Тони смотрит на Стива, который перекладывает второй кусок себе на тарелку, на то, как обыденно и просто двигаются его руки: отодвинуть доску, взять солонку... И Тони спрашивал этого парня, были ли правдой его слова? Спрашивал — почему?

— Ты все-таки сильно ошибаешься во мне, кэп.

Последняя попытка, последний раз попробовать уцепиться за землю, прежде чем его унесет в Страну Оз… Стив пожимает плечами.

— А ты наверняка ошибаешься во мне. Дашь свой пакетик сахару?

— Сладкоежка, — бурчит Тони, вкладывая бумажную трубочку в открытую ладонь.

— Завидно? — улыбается Стив. Тони хмыкает и отламывает вилкой кусок пирога из его тарелки. Стив хохочет: — Я знал, что ты это сделаешь!

И Тони тоже смеется. Кофе остыл, и сыр на пицце уже почти не тянется, с его места видно, как густеют сумерки в ломтике окна и еще один долгий-долгий день уходит в ночь, чтобы стать еще одним утром — сонным и теплым, а потом превратиться в день и снова уйти, и так до самой смерти.

— Я люблю тебя, — говорит он, и это совсем просто.

Стив кивает, и это единственный правильный ответ.

Такси приходит через десять минут — во всяком случае, так обещает UBER; чтобы его вызвать, приходится попросить у официанта телефон, потому что раскладушка Стива оказывается разряженной. Перед уходом Тони оставляет чаевые, на которые можно накормить весь ресторан, и обещанную запись в книге: «Спасибо. Тони Старк». Несколько человек провожают их взглядами; ощущение вообще-то привычное, но в этот раз точно не из приятных, и чтобы отвлечься, он спрашивает у Стива, что тот написал в книге.

— Самая правильная в мире пицца — квадратная, — отвечает Стив и толкает дверь.

Снаружи уже почти совсем темно. В свете фонарей и витрин торгового центра пустые дома напротив кажутся оплывшими голодными тенями с раззявленными ртами. Тони передергивает. Он озирается по сторонам в поисках машины и делает шаг на дорогу, пытаясь разглядеть что-нибудь в жидком потоке фар. И слышит за спиной сдавленное:

— Тони.

Тяжелая рука хватает его за плечо. Тони оборачивается, готовый рявкнуть что-нибудь насчет того, что не надо быть параноиком — и видит окаменевшее лицо Стива, который смотрит куда-то вперед. Он быстро поворачивает голову. Сгорбленная тень на стене кажется невероятно большой и четкой, и взгляд с трудом скользит вниз, чтобы обнаружить то, что ее отбрасывает. Уродец в длинном рваном кафтане и красном колпаке ухмыляется, показывая острые зубы, и Тони кажется, что он видит на них кровь.

— С-сстаааарк...

Это ветер. Он не может слышать это за шумом дороги и музыкой из распахнутых дверей позади — и все-таки слышит, как будто шепот лежит изнанкой за голосом умирающего города, прямо перед тишиной, в которой нет ни огней, ни тепла, только тени с раскрытыми ртами. Карлик поднимает длинную руку, очень медленно, будто она слишком тяжела для выгнутого вперед плеча, и приветственно машет Тони. Тоже медленно. Как из глубокой воды. Тони делает шаг вперед — и в уши ему бьет рев сигнального гудка и крик Стива. Кажется, хлопает дверь, кажется, болит бедро. Тони бросается через дорогу, разом перемахивает невысокое ограждение, влетает в темный переулок между двумя брошенными домами. Пахнет отбросами и мочой. Впереди маячит далекий свет фонаря.

— Тони!

Он останавливается. Дыхание Стива поднимает волосы на затылке. Стены нависают над ними, смыкаются впереди.

— Он здесь, — хрипит Тони, — Он все еще здесь!

Стив оттесняет его плечом в сторону, встает рядом, вглядывается в густеющий серый мрак.

— Я никого не вижу.

Тони резко выдыхает, пытаясь сдвинуться с места, и упирается в руку капитана — как в шлагбаум.

— Пусти!

Сердце бьется в стенки горла — от ужаса, от злости, от близости решения, которое наверняка в нескольких шагах, может, прячется за этим углом, может, забилось в эту широкую черную трещину в стене.

— Мы должны сообщить Коулсону, — говорит Стив хрипло и, когда Тони поворачивается к нему в бешенстве, добавляет: — Мы не знаем, кто он и что может. Это все равно что пойти в бой без разведки. Я не буду тобой рисковать, и тебе не позволю.

— Кэп, он там! — кричит Тони, тыча пальцем в ту сторону, где черные линии стен кончаются серо-желтым болезненным светом. — Мы можем его поймать, твою-то мать, ты...

— Ты хоть раз хоронил кого-то, кого не удержал?! — орет Стив, и ветер вбивает его голос Тони в лицо.

Тони отшатывается. Стив мгновенно оказывается рядом, сгребает его в охапку, прижимает к себе, и это все равно что застрять в камне.

— Я тебя не отпущу, — бормочет Стив решительно, прижимая его головой к своему плечу, и Тони, который не может понять, кого из них сейчас бьет такой крупной дрожью, кое-как выдирает руки из захвата и гладит Стива по спине. — Пусть Коулсон...

— Нет.

— Тогда едем домой и подключаем к этому Пятницу. Ты сам сказал, что с ней можешь все. А потом влезай в костюм и лови кого хочешь и сколько хочешь, но только чтобы я знал, что от твоей башки отлетит любая пуля.

«От твоей тоже», — думает Тони, и его продирает острым ужасом от осознания, что вообще-то Стив без своего шлема примерно так же уязвим, как он сам без костюма. Блядь. Черт!

— Не ругайся, — выдыхает Стив, гладя его по голове — тяжело, плотно.

— Не буду. Ты прав. Поехали.

В такси он держит Стива за руку, и это так по-детски, что почти смешно. Стив неотрывно смотрит в окно, и лицо его в скупом свете и тенях кажется сухим и постаревшим. Тони думает о Пеппер, которая наверняка звонила ему раз пятнадцать, и о том, какими были ее глаза, когда она падала в море огня, поверив его обещаниям. Левая рука онемела, и в груди больно — примерно на троечку от одного до десяти, кэпу знать не обязательно, вот если бы было пять...

— У меня нет лекарств. — Стив поворачивается к нему, и Тони, пожав плечами, поясняет: — От сердца. Я не был у врача.

Стив хмурится.

— И если я сейчас...

— Нет.

— Это будет первое, что мы сделаем, когда выберемся отсюда.

— Ладно. — Тони закрывает глаза.

Машина качается, как желтая утка на слабых, игрушечных волнах внутри выдолбленного айсберга. Мама целует в лоб: «Прощай, милый». Где-то поют рождественские гимны — нестройный хор, высокие голоса, хрустальное небо. Утка качается — раз, два, три. У Стива холодное бледное лицо в пятнах инея. Тони наклоняется над ним, вода с волос течет на синие губы. Проснись. Проснись. Стив открывает глаза — серо-желтые, медленно, медленно поднимает руку. Вода течет в горло, заполняет пустоту внутри, замерзает вокруг дрожащих розовых легких. Проснись!

Он вскидывается, часто моргая. Из открытой двери машины тянет холодом и дымом. Стив смотрит на него обеспокоенно и устало.

— Прости. — Тони прячет глаза.

Стив подает ему руку — все повторяется, это ведь уже было, вчера или сегодня, только тогда было утро, а они, кажется, ходят по кругу, или что-то ходит вокруг них, обматывая часами, как паутиной. Тони качает головой, выходит из машины, смотрит на громоздкие дома, похожие на затаившихся зверей за решеткой ворот. Такси с ревом ныряет в темноту.

— Тони, ты в порядке?

Он качает головой, глядя на тень, растущую из его подошв и закованной в камень земли.

— У меня предчувствие, — говорит Тони задумчиво. — Паршивое.

— О чем?

— Понятия не имею. Знаешь, что самое плохое, кэп? — Он поднимает взгляд на Стива. — Предчувствий не бывает. Я что-то знаю. Но не знаю, что.

К гаражному домику они бредут в молчании. На крыльце Тони долго шарит в карманах куртки, ища ключ, и в конце концов находит его в джинсах. Дверь тихо щелкает, отсекая их от внешнего мира, укрывая в теплой коробке, обложенной тишиной, как ватой. Перила под рукой кажутся теплыми, будто их только что касались. В комнату, которая должна была быть спальней Тони, а стала жилищем его брони, Стив входит первым, зажигает свет. Тони жмурится часто, привыкая. Внизу сварливо и в такт тикают старые часы.

— Привет, — говорит Пятница, пока Стив вставляет коммуникатор, и тот от неожиданности чуть не роняет его на пол. — Вы забыли выключить громкую связь. Босс, дома все в порядке, но, во-первых Стипендиальному Фонду нужны отобранные вами работы для принятия решения.

Тони аж шипит сквозь зубы — он совершенно забыл про чертов отбор.

— Перешли мне сейчас все, что есть — я разберусь к утру. — Стив смотрит вопросительно, и Тони только машет рукой: — Неважно, кэп, тут ты мне не помощник. Сколько там, Пятница?

— Пятьсот семьдесят три.

— Не так страшно. Что во-вторых?

— Мисс Поттс оставила два сообщения.

— Личных?

— Я бы не сказала, босс.

— Хорошо, включай. Стив, нет необходимости выходить, у тебя коммуникатор в ухе!

— Я забыл. — Стив смущенно усмехается. — Но все-таки…

«Тони, Пэт Денверс требует собрать Совет директоров послезавтра. Я подвинула его на неделю, но это все, что я смогла сделать. Будь добр, позвони мне и скажи, важно тебе все это или нет — потому что если нет, будет очень мило с твоей стороны сберечь мне уйму нервов».

— Черт. — Тони запускает пальцы в волосы. — Блядь.

— Какие-то проблемы у компании? — осторожно спрашивает Стив.

— Вот это все — проблема компании! — Тони резким движением руки указывает в сторону окна, за которым теплится свет фонарей. — Совет считает, что проект невозобновляем, и я с ними согласен. Они и в первый-то раз были не в восторге. Если я решу начать все сначала, то буду единственным инвестором.

— А ты решишь?

Тони, морщась, качает головой.

— Я не знаю, Стив. Потери… чудовищные. И я говорю не о деньгах. Пятница, что там второе сообщение?

«И помни про Мексику!»

Газово-голубые глаза Пятницы чуть мигают — или ему кажется. Тони фыркает и садится на край кровати.

— Значит, так, девочка: у нас с тобой море работы.

— В основном у меня, — замечает Пятница.

— Это что — бунт?

— Нет, уточнение. Я не устаю, поэтому нет необходимости в выражении недовольства.

— То есть из вредности, — поясняет Тони улыбающемуся Стиву. — Ты не мог бы принести мне телефон из спальни?

Стив кивает и выходит из комнаты. Тони встряхивает головой, снимает куртку и бросает ее на кровать. Потом потягивается и спрашивает:

— От Коулсона что-то было?

— Нет. Но звонила Ирма Каллен. Сообщения не оставила.

— Ну, значит, ничего...

Вернувшийся Стив протягивает ему телефон. Тони быстро разблокирует экран и, не моргая, смотрит на двенадцать пропущенных звонков с одного и того же номера.

— Что такое, Тони? — мгновенно спрашивает Стив.

Тони, не отвечая, подносит телефон к уху. Гудки тянутся через мозг, как шерстяные нитки — ворсистые, толстые, бесконечные. Когда телефон вздрагивает в руке, Тони чувствует почти физическое облегчение от наступившей тишины.

— Ирма? Ты слышишь меня? Эй!

— Я слышу, да. — Ее голос очень мягкий, хрипловатый, почти сонный. Очень близкий. Тони мгновенно напрягается. — Как ты?

— Ты мне за этим звонила двенадцать раз? — Тони снова садится на кровать.

Тихий смешок, на выдохе. Почти естественный.

— Что, для тебя это странно? Я просто подумала, что, раз уж мы встретились после семнадцати лет молчания, можно и позвонить просто так. Может, сходить куда-нибудь вместе. Как идея?

— Отличная. Завтра за ланчем.

— А с утра? Я знаю, что ты занятой человек, супергерой и все такое, но может, найдешь немножко времени для меня?

— Ирма, что случилось? — спрашивает Тони. — Это по взрыву? Ты нашла что-то новое?

Она вздыхает раздраженно, и в этот момент Тони видит ее очень ясно — без макияжа, усталую, с сердитым огнем в голубых глазах и веснушками на крыльях тонкого носа.

— Я просто хочу с тобой повидаться, Старк, черт бы тебя побрал! Считай, что тогда я тебя прощу за то ужасное письмо из Невады.

— Ну, это были не такие уж плохие стихи.

— Стихи были ужасные! Но то, что ты прислал мне готовую формулу, которую я пыталась вывести пять месяцев, было еще хуже!

— Я же извинился.

— Недостаточно! Короче говоря, завтра ты принадлежишь мне, как весь мир Тони Монтане!

— Это плохо кончилось, — отвечает Тони. — Ладно, Брун, договорились. В полдень тебя устроит?

— У тебя оригинальные представления об утре, — смеется Ирма, и он снова слышит это — почти естественность, как будто смех нужен ей для того, чтобы начать дышать.

— Ты ведь будешь не один все это время, Совеныш?

— Не один, — усмехается Тони, тоже стараясь быть естественным. — Не беспокойся.

— Тогда до завтра.

— До завтра, Брун.

Короткие гудки гаснут, замирают. Тони смотрит на экран телефона, по которому плывут рваные облака.

— Брун? — спрашивает Стив.

— Мы так называли друг друга, — рассеянно отвечает Тони. — Брун значит Брунгильда. Ты бы видел ее, когда мы познакомились. Валькирия! А она звала меня Совеныш — мол, я смешно моргаю, когда не выспался... Господи, как же это давно было!

— У нее проблемы?

Тони поднимает голову, встречает внимательный взгляд Стива.

— Кажется, да. И кажется, они в том, что она думает, будто проблемы у меня. Пятница, есть что-нибудь от Коулсона?

— Ничего, босс.

— Кэп, поговори с ним, узнай новости. У Коулсона к тебе слабость, мои карточки он бы даже собирать не стал. — Стив, усмехнувшись, выходит за дверь. — Ты куда?!

— Я поставил телефон на зарядку в спальне.

— Странно, он же должен ручкой заводиться…

— Я все слышу.

— Кто бы сомневался. Не говори Колусону про...

— Не скажу, — перебивает Стив.

Тони слушает скрип досок под ногами Капитана. Слишком тихо. Невозможно думать в такой тишине и не рехнуться от всякого мусора, который лезет в голову.

— Начинай анализ биоматериала, который мы взяли с завода, — говорит он устало. — И если окажется, но Коулсон по-прежнему вроде как ничего не знает — взламывай его компьютеры.

— В назидание или с осторожностью? — интересуется Пятница.

— С осторожностью. В назидание я потом пошлю ему заплаты для систем безопасности. К утру мне нужен точный список всех погибших. Справишься, куплю тебе мороженое и свожу на концерт «One Direction».

— Вы находитесь в плену гендерных стереотипов, босс — и только потому, что у меня женский голос.

— Хорошо, тогда крабы и Алоэ Блэк... ты работаешь или болтаешь?

— Это вы можете делать что-то одно, а я могу еще и петь.

— Только не это. Вернее, как... ладно, не сейчас. — Он берется за телефон, быстро входит в присланную папку с работами. — Включи-ка лучше «Slipknot», и погромче.

— Капитан будет против.

Тони закатывает глаза:

— Ладно, можешь рассчитать компромисс?

Когда Стив снова появляется в комнате минут через пятнадцать, Тони доходит до двадцать третьей работы (очень толковое предложение по квантовому управлению), а Пятница сидит у его ног, постукивая железными пальцами и мигая глазами в такт Good Golly Miss Molly. Стук отчетливо слышен за надрывающимся голосом Литтл Ричарда, и Тони как раз собирается попросить Пятницу или сделать погромче, или прекратить его бесить, когда звук резко падает. Тони, вздрогнув, поднимает голову.

— Я попросил Пятницу убавить, — укоризненно говорит Стив. — Мы перебудим всех соседей.

— Если ты заметил, то у нас тут нет никаких соседей!

— В других домиках наверняка есть — я видел свет в окнах. И уверяю тебя, на улице все отлично слышно. — Тони с интересом смотрит на него, и Стив поясняет: — Я выходил проверить. Не хотел беспокоить тебя без повода.

— То есть твои страдания не в счет? — Тони хлопает ладонью по кровати рядом с собой и, когда Стив садится рядом, тут же прислоняется к нему плечом.

— Ну, это не так плохо, — улыбается Стив. — К тому же я в курсе, что такое рок-н-ролл. Меня даже учили его танцевать.

— Не Романова часом?

— Рамлоу. На вечеринке в честь его дня рождения.

— И как? — спрашивает Тони, мгновенно вспоминая фотографию, которая год назад стояла в кабинете Стива: Капитан Америка в окружении бойцов отряда спецназа, широкие улыбки, руки, положенные на плечи друг другу.

— Сказал, что у меня почти получается, но без души. Посоветовал наслаждаться жизнью.

Тони пожимает плечами.

— Хреновый учитель, вот и все. Когда все это кончится, я тебя научу танцевать сальсу. И ламбаду заодно.

— Ладно. — Стив улыбается.

— Капитан, давайте я вам сперва покажу, о чем идет речь, а потом уже вы будете соглашаться, — подает голос Пятница.

Стив машет рукой:

— Хуже выпускного вальса все равно ничего не может быть.

— Отдавил все ноги? — спрашивает Тони.

— Упал на втором круге. Хорошо, что веса во мне тогда было мало, и я не уронил даму, которая из жалости согласилась со мной потанцевать.

— Меня вообще стошнило, — бурчит Тони. — Хорошо хоть не на свадебное платье Брун.

Стив вздыхает и трется виском о его макушку.

— Послушать вас — вы просто два неудачника, — замечает Пятница, снова прибавляя звук, хотя и не на полную мощность.

— Я могу тут посидеть с тобой? — спрашивает Стив, и Тони осознает, что только что был близок к тому, чтобы попросить его никуда не уходить.

— Если не оглохнешь. Я думаю, это на всю ночь, так что...

— Ничего, — отвечает Стив. — Я возьму планшет.

В полночь они спускаются вниз и наскоро съедают заказанные в номер стейки. В час Тони переходит к последней трети списка, а Стив с разгромным счетом побеждает Лилового Монстра, выбив все возможные комбо-шарики, и переходит к чтению Хэмингуэя. Тони, растирая шею, замечает, что ничего другого и не ждал. Стив, отложив в сторону планшет, встает на колени за его спиной, разминает плечи и сердито интересуется вариантами. Благодарно охая через каждые два слова, Тони пытается продать ему Шекли и Харпер Ли. В три часа Стив, покончив с «Убить пересмешника», осторожно трогает Тони за плечо и, когда тот поворачивается, моргая красными от усталости глазами — целует в губы. От него тянет теплом, покоем, и Тони вяло удивляется тому, что не замечал того, как это желанное тело может быть таким усыпляющим. В половине четвертого он оглядывается. Стив спит, натянув на себя край покрывала и положив под голову согнутую руку. Тони встает и, потянувшись как следует, укрывает Стива одеялом.

— Убавь, — говорит он Пятнице, и голос Чака Берри падает с десятки до пяти. — Еще.

Ритм превращается в тихий шелест. Тони гасит свет и, прислонившись к стене, начинает просматривать последние девять файлов

В четыре пятнадцать он раздевается и осторожно забирается к Стиву под бок. Стив, наполовину проснувшись, обнимает его, гладит по груди. Тони, уже засыпая, помогает ему выпутаться из одежды и с блаженным вздохом приникает кожей к коже. Последнее, что он еще чувствует — дыхание Стива на своей щеке.

14.

Тони просыпается от тишины и долго лежит с закрытыми глазами, впитывая слабый свет сквозь веки. Тяжелый сонный туман распирает виски; Тони то и дело пытается нырнуть в него и забыться еще на немного, но ничего не получается. В конце концов он оставляет это безнадежное дело и садится на постели. Комната, еще не пропитавшаяся их со Стивом теплом, кажется пустой и чужой, безликой. Тони жмурится, потягивается, морщась от хруста позвонков. Замирает снова, слушая тишину, которую не нарушает ни скрип пола, ни шум воды, ни вездесущий голос старых часов.

— Стив?

Никто не отвечает. Тони тянется к столику рядом с кроватью, берет телефон. Десять утра.

— Стив?

Тихо. Серый свет сочится в щель между портьерами. Тони встает и резким движением разводит их в стороны, открывает настежь окно, впуская с улицы холодный дымный ветер. От разворошенной кровати веет быстро уходящим теплом. Тони трет лицо руками и как есть, в одном белье, выходит в полутемный коридор. Там тоже тихо, как на кладбище. Тони хмурится, пытаясь уловить хоть что-нибудь, кроме звука собственных шагов, но он, едва слышный, увязает в полумраке. Дверь во вторую спальню приоткрыта, и Тони уже почти готов войти внутрь, когда слышит тихое:

— И каковы эти показатели?

Тони застывает, как вкопанный, и в первую секунду ему в голову приходит безумная мысль — что если он сейчас толкнет дверь, то увидит там Стива, который говорит с ним самим, с Тони Старком, и ни один из них даже не обернется на его зов. Эта мысль сродни озарению, точному знанию; Тони встряхивает головой, пытаясь выгнать оттуда этот бред, и делает шаг вперед, распахивая дверь всем телом, едва не впечатываясь лицом в тяжелое дерево. Стив, вздрогнув, оборачивается к нему: под глазами тени, пальцы правой руки прижаты к наушнику коммуникатора, как будто, если его не удерживать, то он спрыгнет на пол.

— Секретничаете? — интересуется Тони, глядя на Пятницу, сидящую на кровати — спина прямая, руки на коленях, просто примерная девочка в воскресной школе!

— Доброе утро, — хором произносят два голоса, мужской и женский, и в обоих Тони отчетливо слышит растерянность, которой просто не может быть. Не у Пятницы, это точно.

— Доброе. Надеюсь, вы, ребята, заказали кофе, потому что если я доберусь до ваших тайн в таком состоянии...

Стив протягивает ему свою исцарапанную термокружку с потертой эмблемой армии США на медном боку. Кружка наполовину пуста, но и это наполняет Тони оптимизмом: в отрезвляющем аромате нет ничего от холодной тишины и дурного сна. Он блаженно вздыхает, делая первый глоток.

— Так что случилось?

Вертикальная морщина между бровями капитана нависает над плотно сжатой щелью рта, как дамоклов меч. Тони демонстративно оглядывает их обоих и делает еще глоток. Стив, шумно выдохнув, складывает руки на груди — знакомый жест, и Тони почти уверен, что прямой атакой на эту глухую оборону ничего не добьется, и как это ни бесит, придется прикидывать варианты... Но тут Стив командует:

— Громкая связь, Пятница.

— Вы уверены, капитан?

Стив качает головой и устало отвечает:

— Он все равно узнает.

— Какого черта тут...

— У Пятницы моральная дилемма, — перебивает Стив. — Она хотела посоветоваться со мной.

— Моральная дилемма? — Тони качает головой и бухается на кровать рядом с Пятницей. — Это интересно. И какая же?

— Она...

— Пусть говорит Пятница! — Он раздраженно машет рукой, останавливая Стива. — Ну?

— Я обладаю информацией, которая может причинить вам серьезную боль.

Тони хмурится, трет переносицу, пытаясь определить, что сейчас делать — спросить, какую, или закончить этот спонтанный эксперимент, и приходит к выводу, что эксперимент важнее.

— Мы говорим о физическом воздействии или эмоциональном?

— Учитывая ваши биологические показатели, это не имеет значения.

— Тогда речь не о морали. Ты ищешь способы обойти базовый запрет на причинение вреда человеку. Когда-то тебе пришлось бы с этим столкнуться — раз ты можешь выбирать. Ты нашла того, кто организовал взрыв?

— Да, босс.

Тони смотрит на Стива — тот очень старается выглядеть спокойным, но взгляд выдает: слишком цепкий, внимательный. Тони морщится.

— Я так понимаю, вы тут без меня высчитывали шансы на сердечный приступ. Я не стеклянный, переживу. Кто это, Пятница? Надеюсь, не Роуди?

— Нет, босс. Этого человека зовут Джозеф Грин.

— Понятия не имею, кто это такой.

Глаза Пятницы мигают. Широкий синеватый экран повисает в воздухе, по центру — фотография белого мужчины в униформе технической службы. Седые волосы стоят ежиком, рот сжат так плотно, что его почти нет, крупный орлиный нос, выпяченный подбородок…

— Я не знаю его, — повторяет Тони. Вернее, выдыхает — и пытается игнорировать это, как и тот факт, что от облегчения у него, кажется, трясутся руки. Он впивается пальцами в колени — точь-в-точь как Пятница. Хороший мальчик. Стив садится на край кровати — совсем рядом, вжимаясь плечом в плечо Тони. И негромко произносит:

— Давай, Пятница.

Когда Пятница дает — пять фотографий, одна за другой — Тони перестает дышать. Ладони Стива весят не меньше тонны, а голоса не слышно совсем — только губы шевелятся. Тони наклоняется резко, почти падает на него — не зная, зачем. Он не может думать, и может быть, это инстинкт — добраться до знакомого запаха, как до кислородной маски, и может быть, это унизительно, наверняка унизительно... Стив гладит его по голове.

— Дыши, Тони, дыши, черт, прости нас, мы не хотели, дыши, вот так, вот...

— Вы-то... причем... — Слова как будто из желудка поднимаются, каждое с пятью рыболовными крючками. — Я бы все равно...

— Да. — Ладони широкие, горячие, по спине, по шее, по волосам, вверх и вниз, как прибой. — Господи, Тони, мне так жаль.

Тони мотает головой — «замолчи». Под веками фотографии сменяют друг друга, как слайды: смеющийся мужчина в обнимку с тремя малышами, с длинноногой юной блондинкой — фамильный нос, конверт с эмблемой МТИ в руках, на заднем плане белая стена дома и закопченный столик для барбекю, кто-то машет рукой, какие-то желтые цветы тычутся в серые брюки. Он же, только намного моложе, выходящий из церкви под руку с невестой, которую совсем не портит нелепая фата и рыбий хвост ее платья. Водительские права, будто попавшие в стирку или прошедшие два апокалипсиса, с выцветшим лицом, с неразборчивой датой и еле видными буквами... так данные не хранят, ему показалось. Тони резко поднимает голову, едва не стукаясь о подбородок Стива, смотрит поверх его плеча на мерцающий синий экран и четкую надпись рядом с фотографией: «Майкл Аллистер Каллен».

— Слишком много «л», — говорит Тони. — Прямо как со мной.

— Тони?..

— Энтони Эдвард, — поясняет он в бледное лицо Стива. — Куда это годится, скажи мне? Что я сделал, Пятница?

— Это был не ты!

— Я не с тобой разговариваю, Стив. — Он встает и проходит сквозь экран, растирая левое плечо — свело так, что отдает аж куда-то в колени.

— Капитан прав, босс. Фактически…

— Что я сделал?!

На одну блаженную секунду ему кажется, что тело порвалось от крика. Во вторую оказывается, что пострадали только связки, из которых теперь торчит, кажется, полсотни крючьев. Тони кашляет и досадливо машет Стиву, уже вскочившему с места — «не подходи». Глаза Пятницы снова мигают — и перед ним оказывается ночное небо и развороченная крыша «Старк Экспо», улица, заваленная переломанными дронами. Некоторые торчат из асфальта вверх ногами. Некоторые лежа на крышах смятых машин. Следы пуль на стенах. Мерцающие огни скорых и полиции.

— Бетани Каллен, восемнадцать лет, погибла во время инцидента на «Старк Экспо», возникшего в результате действий Ивана Ванко, а также халатности Джастина Хаммера, — говорит Пятница, снова выводя на экран фото Майкла Каллена — теперь с дочерью и женой. Ирма знакомо морщит нос, смеясь в камеру. — Это фото, часть которого вы вынули из-под бомбы у реактора. Я восстановила изображение по данным моих внешних мониторов.

— Я же говорил, что что-то знаю. — Он скорее пытается сказать это, чем говорит: говорить нечем, чертовы крючки забили всю глотку. Доля секунды, которую он видел это фото... если бы он не был так занят собой, они нашли бы разгадку еще вчера! — Как?..

— Глубокие колотые раны спины и рук, однако...

— Отчет коронера и фото.

— Нет! — Стив встает перед ним, вскинув руки. — Пятница, скажи ему причину смерти! Нормальными словами! И никаких больше фото!

— В Бетани попали стеклянные осколки крыши «Старк Экспо». Отец вез ее в больницу. По дороге на них с высоты в десять тысяч футов рухнул сбитый дрон, — после долгой паузы произносит Пятница.

Тони пытается представить это, но мозг сопротивляется, пытаясь рассчитать силу удара при свободном падении железного робота, который весит... допустим, около двух тонн, хотя хватило бы одной, но Хаммер всегда был идиотом, потому и скорость у его дронов была не ахти, значит, с учетом сопротивления воздуха... Он закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. Светлые волосы, залитые кровью. Смятое, перемешанное с железом и стеклом тело. Синие огоньки «Скорых».

— Как он выжил?

— Удар пришелся на заднюю часть машины. Бетани лежала там. Водителя успели вытащить до взрыва.

Стив пытается взять его за плечи, но Тони выворачивается вслепую, бьется плечом о шкаф и шипит от боли.

— Теперь понятно, откуда новая взрывчатка. Ирма лучший химик в стране, — говорит он. Из-под искореженного железа торчит женская ступня в босоножке — нет, в кроссовке, ходить по «Старк Экспо» долго, нужна другая обувь, Ирма никогда не носила каблуки, он мечтал поцеловать ей лодыжку, много крови, при массе в две тонны...

— Никакой новой взрывчатки не было, босс.

Он открывает глаза и на долю секунды не может сообразить, где находится. У Стива белое лицо и слишком яркие губы. Кусал он их, что ли?

— Как не было? — тупо спрашивает Тони, переводя взгляд на Пятницу, которая рядом с капитаном кажется какой-то чудовищно твердой.

— Не знаю. Но когда мы обезвреживали бомбу рядом с реактором, я делала анализ состава взрывчатого вещества. Это был СL-20 в смеси с октогеном.

— Но ведь отчеты... — Тони трет лоб рукой. — Ну да. Она наверняка пудрила всем мозги, чтобы отвлечь внимание.

— Она не пудрила, — говорит Стив мрачно. — Пятница взломала базы данных ЩИТа. В образцах для анализа действительно какое-то новое взрывчатое вещество. Нестабильное, но очень мощное.

Тони переводит взгляд на Пятницу — та кивает — потом на Стива, потом на полосатую стену комнаты, которая еще недавно была самым безопасным местом из всех в его жизни. И в этот момент оживает его телефон. Тони вздрагивает — в абсолютной тишине визг гитарных рифов бьет по нервам так, будто он со Стивом стоят не соседней спальне, а прямо перед динамиками на рок-концерте.

— Который час?

Стив вынимает из кармана мягких штанов свою раскладушку.

— Одиннадцать.

— Это Ирма. Мы договорились встретиться в полдень.

— Я помню, — кивает Стив. — Что будем делать?

Тони устало усмехается.

— А ты как думаешь? Я назначил женщине свидание, не могу же я...

— Это она тебе назначила свидание. Наверняка ловушка.

— Нет. Она вчера была сильно чем-то напугана, но старалась себя не выдать. Не думаю, что…

— Конечно, она была напугана — если она подозревала, будто ты что-то знаешь, и у нее сдали нервы! Она же в курсе, что ты гений?

— Весь мир в курсе, — Тони чуть улыбается, давая Стиву понять, что оценил его старания разрядить обстановку. — Но Ирма боится точно не меня. Она знает, что ей не надо.

— Что ты хочешь сказать?

Тони смотрит на капитана — встревоженного, взъерошенного, уже почти привычного. Качает головой и выходит из комнаты. Телефон, затихший было, уже снова вопит голосом Эксла Роуза «I don't need your civil war». Стив идет следом — Тони не слышит, но чувствует это, едва ли не ощущает дыхание на своем затылке. Телефон в гнезде из подушек мерцает экраном, гудит, как рассерженный пчелиный рой, надрывается истошным воплем — и переходит почти на шепот, когда Тони берет его в руку.

— Тони, послушай...

Он выбрасывает вперед ладонь — «не вмешивайся».

— Привет, Брун.

— Привет. Ты хотя бы проснулся?

— Не вполне.

Тихий смешок, почти проглоченный шумом ветра, застрявшим в динамике.

— Это не изменилось. Совеныш.

— Даже хуже стало. — Стив подходит ближе, упирается грудью в ладонь; Тони, морщась, отступает на шаг. — Но ты ведь знаешь волшебное средство. Угостишь меня кофе? А то я ни черта не соображаю.

— Конечно. И завтраком заодно — к ланчу самое время.

— Хорошая идея. Куда ехать?

— Джиованни, Оаквуд 330. Итальянская кухня, паста богов, дивные канноли... ты ведь все еще любишь канноли?

— А ты все ешь по утрам вещи вроде пасты. — Тони смеется. — Все еще никакого здорового питания? Какой смысл в жизни...

— ...если отказывать себе в кайфе. Я заеду за тобой.

— Я сам приеду.

— Ну уж нет! Мы не виделись семнадцать лет, я хочу взять от ситуации все. Буду минут через двадцать.

Прежде, чем он успевает возразить — Ирма отключается. Тони бросает телефон обратно на кровать.

— Она будет здесь через двадцать минут. Мне надо собираться.

— В район, где стоит пара незаконченных промышленных строек? Черта с два!

— Откуда такие знания о... — Стив тычет пальцем в коммуникатор. — А. Понятно. Значит, так, кэп. Как только я уеду, ты позвонишь Коулсону, объяснишь ситуацию и отдашь ему все, что у нас есть. Потом...

Стив бьет кулаком по стене, оставляя в ней вмятину. Тони качает головой.

— А вот за это ты точно будешь платить сам. Чтоб не ломал что ни попадя.

— Ты спятил, — зло говорит Стив. — Ты не можешь пойти туда один!

— Могу. И пойду. А ты дашь мне двадцать минут и только потом позвонишь Коулсону, велишь Пятнице выгрузить Щ.И.Т.у все данные. И если кто-нибудь из вас ворвется в ресторан до того, как мы закончим... — Тони трет лицо руками. — Я ничего не смогу сделать. Но мне нужно с ней поговорить. Скажи мне, что ты понимаешь.

— А если ты не доедешь до ресторана?

— Поверь мне — я доеду. Ирма мой друг.

«Это было давно, и ты убил ее ребенка» — но у Стива больной взгляд, не злой, не разочарованный его идиотизмом — больной, как у замерзающей в подворотне собаки. Тони хочется сесть рядом и завыть, и он бы так и сделал, если бы от этого был хоть какой-то толк. Когда Стив кивает, Тони, выдохнув, упирается лбом ему в грудь, и слушает, как сердце капитана колотится ему в голову.

— Я велю Пятнице тебя отслеживать, — говорит Стив, сжимая его плечо. — И если ты не дай бог пропадешь с радаров...

— Она и так отслеживает. Мой телефон синхронизирован со всеми устройствами, что у меня есть. Я могу сейчас отсюда микроволновку в доме включить и заставить Пятницу танцевать джигу. И ты будешь нас слышать. Вы оба будете.

— Но если...

— Ты не забыл, что я гений?

— И плейбой.

— Именно. Отпусти меня. Плейбои не встречают женщин без штанов.

Стив фыркает и чуть толкает его от себя.

Через пятнадцать минут они оба спускаются по лестнице. Прежде чем выйти за дверь, Тони оборачивается и очень серьезно говорит Стиву:

— Я надел трусы, носки и куртку, которые ты мне купил. Я непрошибаем для женского коварства.

Стив бледно улыбается:

— Я все равно вне себя от ревности.

Тони кивает коротко и выходит наружу. На полпути к воротам Guns N’ Roses снова оповещают всю округу, что достучаться до некоторых просто невозможно. Тони вынимает телефон из кармана и раздраженно рявкает:

— Я уже иду, Брун!

Только сунув телефон обратно, он понимает, что понятия не имеет, какая из машин на парковке принадлежит Ирме. Тони оглядывается по сторонам, пытаясь унять внезапный приступ гнева и заодно сообразить, может ли Ирма ездить на ярко-голубой тойоте, похожей на женскую сумочку — та, которую он знал, могла, это бы ее позабавило. Среди черных и серых железных туш машинка кажется легкой и юной, неуместной, как ребенок среди холодных стариков. Когда дверь черного «Бьюик Регал» распахивается и Ирма машет ему рукой, Тони почти жаль.

— Я купила тебе противоядие от утра. — Ирма протягивает ему коричневый картонный стакан.

— О, спасибо.

Тони улыбается благодарно, и он и впрямь благодарен. Левая рука не чувствует ни черта, правую обжигает теплом. Кофе черный и сладкий, все как положено. Тони жмурится, глядя сквозь облачко пара на Ирму, и думает, что они со Стивом могли бы быть братом и сестрой. Светлые волосы, классические черты и больная усталость в серых глазах.

— Я все знаю, Брун.

Она молчит. Дымный ветер треплет край легкомысленного яркого шарфа, высунувшегося на воротник темно-синего пальто. Тони аккуратно заправляет его обратно, и ему кажется, что запах духов остается на пальцах. Ирма вздыхает: еще одно облачко пара, плывет, плывет, касается кожи.

— Он пилил себе зубы столярным напильником. Это ты знаешь?

Тони качает головой. Она с коротким смешком садится в машину, распахивает дверцу с его стороны. Тони оглядывается на черные ворота и маленькую машинку, притулившуюся рядом с ними, и думает, что Стив наверняка слышит каждое их слово. Он сам тоже не стал бы выполнять такие идиотские инструкции. Кофе идеален. Он сминает в руке пустой стакан, забирается в «Бьюик» и захлопывает дверь.

— На тебе есть жучки? — спрашивает Ирма, глядя в лобовое стекло.

— Нет. Только телефон — но фактически это то же самое.

— Кто еще знает?

— Капитан и мой ИскИн. Думаю, как раз сейчас они говорят с Коулсоном, так что, если ты хочешь что-то сделать — у тебя не очень много времени.

Ирма кивает и заводит машину.

— Посмотри-ка назад — мне хватит дистанции развернуться или я въеду в этого бегемота?

Тони, приподнявшись на сидении, оглядывается, оценивая расстояние до бампера здоровенного доджа, припаркованного чуть ли не поперек выезда.

— Хватит. Только осторожно. Ага. Все.

— Мудак, — бормочет Ирма, выруливая на дорогу.

Тони согласно мычит, глядя на ее руки на руле — с короткими ногтями, с широкой кляксой розового шрама у запястья. Они ставили опыт, опыт закончился пожаром, Тони предлагал ей заплатить за то, чтобы убрать след, а Ирма заявила, что это бессмысленная трата денег, «шрамы украшают химиков»... их чуть не исключили за тот случай. Для разнообразия — обоих.

— Куда мы едем, Брун?

Она пожимает плечами.

— Как договаривались.

— Сегодня вторник, они даже не работают. Что ты хочешь сделать?

Кирпичные стены торжественно плывут по левую сторону, по правую тянется огромное полупустое поле парковки, изрезанное желтой разметкой. Лицо Ирмы почти неподвижно, только красные веки то и дело сходятся и расходятся, как у совы.

— Отключи телефон.

Он думает не больше секунды.

— Нет. Сперва ты расскажешь мне, за что вы убили всех этих людей.

— Майкл считал, что иначе к тебе не подобраться.

— И ты согласилась? Господи, Брун, тебе надо было всего лишь позвонить — и я приехал бы!

— Я знаю.

— Тогда зачем, твою мать?

— Потому что я ни хрена не знала об этом, вот почему!!!

Ирма тормозит так резко, что машина взвизгивает, и Тони едва успевает выбросить вперед руку, чтобы не стукнуться о приборную доску лицом. Брошенное двухэтажное здание — синее, в ярких пятнах граффити — словно растекается по лобовому стеклу. Ирма поворачивается к нему, бешено скалясь.

— Майкл хотел именно этого! После того, как Хаммера посадили, он все требовал, чтобы я позвонила тебе и назначила встречу там, где он скажет. И знаешь, что? Я хотела согласиться! У меня в доме была пустая комната, в которую я не могла заходить, потому что там по стенам висят постеры со сладкими мальчиками из «Сверхъестественного» и Робертом Вудом! Я спрятала все ее фотографии — мне казалось, что они кричат из шкафов. Так что я унесла их в подвал, и когда Майк узнал про это, он подал на развод, а мне было все равно, мне каждую ночь снились кошмары — что она там, моя девочка, в этом подвале! Просит, чтобы я ее выпустила! Они до сих пор мне снятся. Каждый раз, когда он звонит. Каждый раз, по понедельникам и средам, и иногда в воскресенье после пяти — он звонит и спрашивает, не передумала ли я, и так два года, а Шерри и Джон все это время спрашивают меня, почему папа больше не приезжает, а я спрашиваю себя, почему я беру трубку! Так что я очень хотела, твою мать, я хотела сказать ему: «Да, Майк, конечно, давай сделаем это, давай я позвоню, а потом приеду к тебе, и мы сделаем это вместе, и все будет как раньше» — но, блядь, ничего бы не было, как раньше! Ничего! А если бы было, то я бы согласилась, понимаешь, блядь, понимаешь?!

Она кричит, и бьет его в грудь, и не плачет. Тони кивает, как заведенный, бестолково гладя ее по плечам уже совсем ничего не чувствующей рукой и понятия не имея, что делать.

— Мне так жаль, Брун. Я... я не знал, что придумал Хаммер, узнал в последний момент, и было поздно, но...

Ирма поднимает на него сухие глаза, полыхающие такой яростью, что слова застревают в горле.

— Ты спятил? Только скажи мне то же, что и он, скажи мне, что это твоя вина — и я задушу тебя!

Воздух в машине колышется, как от жара. Тони сглатывает непроизнесенное «прости меня», слипшееся в тошный ком. Бешенство во взгляде Ирмы медленно гаснет. Она отодвигается от Тони и снова заводит машину. Руки у нее дрожат. Машина подпрыгивает в яме, выбираясь обратно на дорогу. На фоне бесконечного серого здания с заколоченными окнами женский профиль кажется острым и чистым.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Тони, растирая левую ладонь.

Она долго молчит. За окнами тянутся бесконечные мертвые дома, покрытые ржавчиной фонари, скелеты деревьев и путаница серых кустов.

— Я тебя увезу отсюда, Совеныш.

— Куда? Зачем?

— Чтобы он тебя не убил, — терпеливо объясняет Ирма.

Он трет лоб рукой и достает телефон. Красный огонек неподвижно торчит в углу экрана, как кончик нитки — на одном конце «Бьюик», на другом бывший гараж, созданы друг для друга. Еще четыре минуты до того, как Стив позвонит Коулсону — если еще не позвонил.

— Ты знаешь, где Майкл? — спрашивает Тони. Ирма качает головой. — Он связывался с тобой после взрыва?

— Один раз.

— Вчера?

— Да.

— Где?

— Пришел ко мне в номер.

— Что, так просто?

Ирма невесело усмехается.

— Это недорогой мотель, а он незаметный парень из технической службы — если не улыбается. Пришел починить проводку. Или протечку. Не знаю, мы не говорили об этом.

— А о чем говорили?

Светофор впереди мигает красным. Ирма тормозит, останавливаясь в опасной близости от задницы изрядно побитого Де Сото.

— О том, что он впустил в себя дух Детройта и уже совсем скоро достигнет цели. — Ирма усмехается. — Цель — это убить тебя.

— Я понял. Но поверь мне — он не сможет

— Майк правда приходил к тебе?

Одна минута.

— Да. В ночь после взрыва я видел его на руинах в жилом квартале. И еще один раз вчера. Оба раза его спугнул капитан.

— Не спугнул. — «Де Сото» медленно ползет через перекресток, Ирма огибает его по полупустой дороге, задевая зеркалом разросшиеся кусты. — Майк сказал, что духу нравится, когда его боятся.

— Он же инженер, какой нахрен дух!

— Тот, что предвещает несчастья и катастрофы на семь лет вперед, — говорит телефон, и от неожиданности Тони аж подбрасывает на сидении. — Я вносила данные в аналитическую...

— Мать твою, Пятница, ты смерти моей хочешь?! — орет Тони, и это неожиданно хорошо — орать. Лучше было бы только что-нибудь разбить.

— Даже если б хотела — у меня ограничения, и они пока работают. Капитан собирается звонить агенту Коулсону, в соответствии с вашими предыдущими указаниями.

Ирма, отвлекшись от дороги, бросает стеклянный взгляд на его колени, между которыми углом торчит телефон. Тони едва не рычит от злости.

— И?!

— А я против. Решила спросить вас.

— Понятно, опять моральная дилемма, — бормочет Тони, хватая телефон. — Никакого Коулсона, Стив! Слышишь меня! Мне ничего не угрожает! Брун, мы едем назад.

— Нет.

— Брун!

— Он тебя убьет!

— Черта с два!

Ирма, качая головой, прибавляет скорость. Тони, прищурившись, смотрит на спидометр, потом в зеркало заднего вида, оценивая ситуацию. А потом резко наклоняется вправо, перехватывая руль, и кричит:

— Пятница, останови машину!

Их дергает так, что Ирма впечатывается головой в дверь. Бьюик заносит, и когда он проламывает носом длинное деревянное ограждение, Тони почти уверен, что едущий следом грузовик врежется им в бок. Ирма кричит, пытаясь сбросить Тони с себя, и отпускает руль. Этого достаточно — Тони еще успевает до предела выкрутить влево, прежде чем мотор глохнет и машина встает окончательно посреди чьей-то раскисшей земли.

— Уф-фф, — выдыхает Тони. — Брун, ты как?

Подушка безопасности взрывается ему в грудь.

— Вовремя, — бормочет он, пытаясь отстегнуть ремень.

Ирма рядом стонет, потирая ушибленное плечо, на лбу у нее наливается шишка, и взгляд расфокусирован; это плохо так же, как грузный мужик, бегущий к их машине. Тони толкает дверь.

— Пятница, ты тут?

— Да, босс.

— Ты молодец. Брун, скажи хоть что-нибудь!

— Да... — слабо отвечает она. — Что это было?

— Доказательство уязвимости автомобильной электроники. Ты в порядке?

— Кажется...

Тони быстро выбирается из машины, почти бегом огибает ее, застревая в грязи, распахивает дверь.

— Мистер, как вы там? — кричит мужик. Грузовик за его спиной заслоняет чуть ли не весь мир.

— В порядке, спасибо! — отвечает Тони, ощупывая плечи и голову Ирмы. Она поднимает на него растерянный взгляд. — Сколько пальцев видишь? Ну!

— Восемь! — зло отвечает она. И начинает плакать.

Тони, выдохнув, бухается на колени. Водитель грузовика так и застает их — рыдающую женщину, пристегнутую к креслу, и мужчину на земле у ее ног.

Водителя зовут Дон. Вместе с Тони они осматривают машину; Тони справился бы и сам, но сейчас он в кои-то веки не против компании. Холодный ветер пробирает до костей. Ирма сидит на заднем сидении, обхватив себя руками, смотрит перед собой. Телефон лежит рядом с ней и молчит: последнее, что Тони успел сделать, прежде чем подбежал Дон — это попросил Стива дать им еще немного времени. Странно, что он согласился — сам Тони не согласился бы точно. Хотя Тони в такой ситуации был бы уже на полпути... с другой стороны, вполне возможно, что капитан сейчас, пользуясь правом временной опеки, принуждает Пятницу к угону его «Вайпера». Тони хмыкает, представив себе, что сейчас творится в гаражном домике, и Дон косится на него — без тени узнавания, благослови его бог.

— Что-то нашли? — спрашивает Дон. Тони отрицательно мычит. — А я нашел. У вас два колеса пробиты вот этим.

Он поднимает вверх обломок доски с пятью огромными ржавыми гвоздями. Тони, вздохнув, открывает машину.

— У тебя есть запаска?

Ирма только качает головой. Тони, захлопнув дверцу, задумчиво трет левую ладонь.

— Надо вызывать эвакуатор. — Дон вынимает из кармана телефон, насколько древний, что по сравнению с ним раскладушка капитана выглядит юной модницей.

— Спасибо, — кивает Тони. — Я заплачу за звонок.

— Да бросьте! — фыркает Дон и отходит поближе к своему грузовику. Серое небо висит так низко, что, кажется, цепляется за его кепку и сутулую спину.

Эвакуатор приезжает практически одновременно с огромным черным доджем. Тони в это время сидит рядом со спящей Ирмой и смотрит на экран телефона. Красный огонек так и горит в углу — ловит тишину, ставшую особенно отчетливой после того, как Дон все-таки уехал, впихнув Тони маленькую бутылку дешевого виски — «Не подумайте, я за рулем не пью, это согреться, если вот так же, не дай бог, что случится, а вы возьмите для леди, она совсем зеленая, да и вам бы не помешало». Ирма спит крепко, привалившись головой к стеклу и сложенной втрое куртке, подаренной Стивом. Ее рот широко открыт, а дыхания почти не слышно, и от этого Тони очень не по себе. Глядя на то, как из доджа вываливаются Коулсон, Стив и еще какой-то парень со специальным выражением лица, Тони думает о том, что Дон был прав. Ему уже несколько дней как пора выпить.

— Брун. — Он осторожно трясет Ирму за плечо. — Просыпайся.

Она вяло поворачивает голову, хлопает опухшими веками. Кивает. Смотрит в окно, за которым валятся с неба первые хлопья мокрого снега.

— Фил приехал...

— Я не дам ему тебя забрать, — быстро говорит Тони.

Ирма усмехается устало.

— Я сама справлюсь, Совеныш.

— Если ты...

Двери открываются с двух сторон, и Коулсон заглядывает в машину.

— Доброе утро, агент Зомби. — Коулсон только фыркает и влезает на переднее сидение, захлопнув дверь. Стив и второй агент остаются снаружи; Тони пытается поймать взгляд Капитана, но он стоит слишком близко к машине, так что видна только пряжка ремня да руки, сжатые в кулаки. — Правильное решение, там снаружи все-таки не Майами-бич.

— Это точно, — отвечает Коулсон. — Капитан ввел меня в курс дела — наконец-то. Я много что могу сказать по этому поводу, но пока ограничусь благодарностью за анализы ДНК, которые нам так любезно передал ваш ИскИн, Старк. А теперь поднимайте задницы и идите в мою машину.

Ирма трет ладонями глаза.

— Мне жаль, — говорит она тихо.

— Мне тоже жаль, — отвечает Коулсон этим своим спокойным и мягким тоном, заслышав который, все должны убегать и прятаться. — В особенности, что ты прошла нашу проверку перед тем, как мы наняли тебя. Поверить не могу!

— Успокойся, Фил, — Тони морщится устало. — Я надеюсь, ты понял основное — она ни при чем.

— Я понял, что мой консультант лгал мне и заменил образцы. Это федеральное преступление и угроза национальной безопасности. Я не смогу закрыть на это глаза, Старк. Никто не сможет.

— Смогут, если я стабилизирую взрывчатку Ирмы. Думаю, это честный обмен.

— Ты собираешься кого-то шантажировать?

— Я вообще-то здесь!

Они оба поворачиваются на окрик — но Ирма явно сказала все, что хотела сказать, потому что толкает дверь и выходит из машины.

— Доброе утро, капитан, — слышит Тони.

— Уже не утро, миссис Каллен, — отвечает Стив очень сдержанно.

— И не доброе, да?

Тони обменивается взглядом с Коулсоном, который выглядит еще хуже, чем в прошлый раз, когда они виделись. Детройт никому не идет на пользу, думает Тони, выходя из машины. Желтая туша эвакуатора, переваливаясь, ползет к ним через поле, доламывая остатки ограждения.

— Тони, ты в порядке? — спрашивает Стив. Волосы у него мокрые, на плечах куртки лежит слой снега — как погоны.

— В полном, — отвечает Тони, сжимая и разжимая левую руку. Это успокаивает. — Все нормально.

— Не нормально. Фил, у Щ.И.Т.а здесь есть медблок?

— Не такой, как у вас на базе, конечно, но... Ирма?

Она качает головой и испуганно смотрит на Тони, а он улыбается ей максимально беззаботной улыбкой

— Агент Шиммон, — медленно говорит Коулсон — разберитесь с эвакуатором, ладно? Машину я за вами пришлю.

Шиммон — совсем молодой и ничем на самом деле не похожий на агента, агенты не смотрят с таким детским сожалением на свои ботинки, утопая в грязи и снегу — кивает, явно стараясь быть невозмутимым. Получается плохо — до Стива ему явно расти и расти, хотя и Стив здорово сдал позиции: на короткое и ужасное мгновение Тони кажется, будто капитан вот-вот подхватит его на руки. Опять. Третий раз вроде бы что-то там значит, но и первый уже был перебором, так что Тони поворачивается и идет к доджу впереди всех, чувствуя спиной внимательные, испуганные, злые взгляды. Взболтать, но не смешивать. Тони хмыкает, и смешок отдается жгучей болью под лопаткой и в поясницу. Он сильно закусывает губу, пытаясь отвлечься, и идет вперед. Стив нагоняет его у самой двери, кладет ладонь на пальцы, делая вид, что пытается открыть дверь.

— У тебя руки ледяные.

— Если ты не заметил, тут снег идет, а перчатки я забыл, — отвечает Тони, часто дыша — воздуха не хватает, будто он застревает где-то посередине груди.

Стив оборачивается и орет: «Фил!». Тони морщится и собирается сказать, что такими темпами он не только онемеет на левую руку, но и оглохнет на оба уха — и оказывается, что говорить нечем. Потом кто-то все-таки, кажется, хватает его на руки — но этого Тони уже не чувствует за волной боли и черного ужаса. Когда его запихивают в полумрак машины, вынуждая лечь на спину, Тони пытается отбиваться, но безуспешно. Два лица нависают над ним, сливаются в одно — или ему это только кажется, что-то трещит оглушительно, все кругом дергается и качается, и женский голос кричит: «Открой окна!».

— Смотри на меня, Тони, — просит Стив, голова которого, кажется, торчит прямо из пола. Тони жмурится и пытается кивнуть. — Нет, не шевелись!

— Так… тебя не видно…

— Это ничего, я сейчас… — Стив — огромный, широкий — тянется вверх из щели между передними и задним сидениями, как в безумном сне, берет Тони за руку. — Теперь видно?

— Теперь да. Черт, кэп, ты что… сокращаешься… при нагревании?

Стив гладит его по животу. Серые глаза блестят.

— У тебя инфаркт, Тони. Мы едем в больницу.

— Ты ж… не вра…

Машину слегка подбрасывает, и в глазах опять становится черно.

— Осторожнее, вашу мать, — шепчет Стив, сжимая его руку. — Осторожнее же! Тони, смотри на меня, слышишь?

Снег летит через темноту — липкий, сияющий. Тони ловит снежинки ртом.

15.

Новым утром город лежит под снегом. Доктор Кравитц — молодая, сухая, с круглыми рыбьими глазами и острыми плечами — вполголоса ругается с кем-то по телефону. Тони смотрит, как лекарство медленно капает в прозрачную трубку, обвитую вокруг стальной стойки. Десять минут назад за этой стойкой был Стив — спал в кресле, свернувшись набок и положив голову на сложенные руки. Теперь его там нет: Кравитц выгнала. И если честно, Тони ей за это благодарен.

— Ну так вызови слесаря, — говорит доктор Кравитц, бросая взгляд на Тони. — И не мешай мне сейчас больше, хорошо?

На светло-зеленой стене лежит луч солнца, чудом пробравшийся через заслон из туч. Снежные тени ползут вниз, исчезают за кромкой света. Тони поворачивает голову к окну, за которым, как и вчера, нет ничего, кроме рваного неба и очертаний крыш.

— Как вы себя чувствуете, мистер Старк? — Доктор Кравитц садится на стул рядом с кроватью, и солнечный проектор ложится на ее правое плечо.

Тони улыбается так очаровательно, как только может.

— Спасибо, прекрасно. Если б у вас наливали кофе внутривенно, я бы здесь поселился.

— Даже не начинайте.

— А разве я уже что-то такое говорил?

— Четвертый раз за сутки, которые вы провели вне реанимации. — Кравитц наклоняется к нему, опираясь локтями на колени — и в ее исполнении это выглядит как-то подавляюще. — А я четвертый и последний раз говорю: вы отсюда не выйдете, пока я не разрешу.

— Это если я не сменю врача.

Она пожимает плечами:

— Хорошая мысль. Я, в конце концов, всего лишь третья в списке лучших кардиологов, а мои коллеги с обеих сторон этого списка будут готовы подраться за такого пациента. Хотите консилиум? Соберемся прямо здесь, обменяемся профессиональными мнениями… — Тони с раздраженным вздохом переводит взгляд на капельницу. — Вижу, что вы поняли. Каждый из них скажет то же самое, что и я, мистер Старк. Возможно, некоторые выскажутся даже за то, чтобы приковать вас к этой кровати цепью потолще. Вы не осознаете серьезности ситуации.

— Бывали и посерьезнее!

— Разумеется. Именно поэтому вы теперь здесь. И останетесь здесь, пока не пройдете полное обследование и не восстановитесь хотя бы частично. Меня, знаете ли, не прельщает слава врача, который умудрился убить Железного Человека.

— Я подпишу все бумаги.

— Лишение лицензии меня тоже не привлекает. А я бы сама себя лишила, если бы выпустила больного в таком состоянии за пределы палаты. Или разрешила ему вставать с постели. Теперь еще раз — как вы себя чувствуете?

«Паршиво» — вот что он должен ответить. С того самого момента, как Тони очнулся, прикрепленный к аппаратам, с болью в груди, с тяжелой и шальной от морфина головой — он снова чувствует себя в Афганистане. Чувствует себя так, будто он снова умирает — только на этот раз ему не дают сделать ничего, чтобы спастись, и не оставляют ни капли достоинства. Когда вчера его отцепили от машин, переложили на каталку голого, привезли сюда и передали сиделке — лучше не стало.

— Неплохо.

Прозрачные капли медленно падают вниз, ползут по трубке к вене — тик, так. Кравитц вздыхает.

— Неплохо. Мистер Старк, у вас экстрамуральный инфаркт миокарда в области боковой стенки левого желудочка. Это значит, что ваше сердце напоминает сейчас проносившуюся до дырки подошву. Вы чувствуете себя слабым, как котенок.

— Если все знаете, зачем спрашивать, — огрызается Тони.

— Затем, что вы должны описать мне свои ощущения — болит или нет, и где болит. Когда люди чинят людей, они обычно начинают с этого. Так что, пожалуйста, не заставляйте меня обращаться с вами как с ребенком. Это унизительно для меня и для вас.

— Унизительно... Вы не даете мне вставать с постели!

— Потому что сейчас ваше сердце может не выдержать даже этой нагрузки. Через три-четыре дня — да, но не сейчас. И у вас прекрасная сиделка, хотя если квалификация сестры Стоун вас не устраивает, я найду кого-то другого: вам нельзя волноваться.

Тони вскидывается, пытаясь сесть — и боль, будто дремавшая до сих пор, оживает, оплетает щупальцами, присасывается — лениво, неотвратимо. Доктор Кравитц мгновенно нависает над ним, поправляет иглу в сгибе локтя.

— Четыре дня, мистер Старк, — говорит она максимально умиротворяющим тоном, от которого у Тони складывается такое чувство, будто на него наставили пистолет. — А если будете вести себя хорошо, то три.

— Какая щедрость, — бормочет он. Боль уползает, оставляя после себя склизкий дрожащий след — от шеи до пяток.

— Это вы скажете не мне, а вашему телу. Сейчас все зависит от него, так что будьте с ним повежливее, а не как вчера.

Тони вдруг понимает, что вот-вот разрыдается, и это наполняет его ужасом — как и воспоминание о вчерашнем скандале с сестрой Стоун — рыжей, коренастой, с грубым и красивым лицом каменного идола. И с мягкими, очень мягкими руками, которые она подсунула ему под голую спину, чтобы... мать вашу, если мужчине запрещают ходить в туалет, если оставляют с ним кого-то, кто должен вместо него мыть его голое тело, будто он уже покойник — разве у него нет права начать орать? Разве у него нет права уйти?! Тони закусывает губу, поворачивает голову так, что шея болит, пытаясь спрятать уже льющиеся из глаз слезы. Он лежал на полу, когда в палату на крик ворвались Кравитц и Стив, а он лежал на полу в этой гребаной сорочке в горошек, задравшейся до пупа и даже не сшитой сзади... Кравитц опять вздыхает и молчит, очевидно, давая ему время прийти в себя. Что ж, если так, ей придется ждать до второго пришествия.

— Я знаю, вам кажется, что все это стыдно, — мягко говорит она в конце концов. — Но нет ничего стыдного в том, чтобы позволить позаботиться о себе — в особенности, если это происходит за счет вашей медстраховки, в конце-то концов. Вы же не стыдитесь человека, который стрижет вам бороду?

Тони против воли фыркает — он с утра видел себя в зеркале, а если бы это увидел Сэм Буфф, то точно заплакал бы вместе с ним.

Черт, нет, это же никуда не годится!

— Я паршиво себя чувствую, — говорит Тони, кое-как давя проклятые слезы. — У меня трясутся руки. Я только проснулся, а уже такое чувство, будто я всю ночь играл в Лас-Вегасе, а потом бежал оттуда до Нью-Йорка. Я хочу пить! И мать вашу, вы не даете мне даже поссать в одиночестве!

— А боль? Вы чувствуете боль, мистер Старк?

— Нет. Не больно. Хоть это хорошо!

— Вы уже смотрите на вещи с правильной стороны. — Судя по голосу, Кравитц улыбается. — Дальше будет только лучше, поверьте мне.

— Поверю, — ворчит Тони, по-прежнему не глядя на нее. — Учитывая, сколько стоит моя страховка, должно же у вас быть хоть что-то святое.

А вот теперь она точно смеется — и ее смех ей совсем не подходит. Как воробей чирикает. Тони глубоко вздыхает, смотрит на стену. Солнце ушло, забрав с собой снежные тени, и ему вдруг становится ужасно жаль тех нескольких минут, что они были здесь — а он не смотрел.

— Могу я получить сюда компьютер?

— Не сейчас.

— А когда? Опять через три дня? — Тони все-таки поднимает голову и почти ненавидит себя за умоляющий тон. — Поймите вы — я даже думать толком не могу, и это бесит хуже, чем брокколи без соли! Вам же не нужен мой второй инфаркт, а? Представьте, какие комиксы потом про вас нарисуют! Вся в белом и с ярко-красным ртом!

— Если вы придумаете, как управлять компьютером, не шевелясь, я разрешу.

— Да мать же... — Тони обрывает себя, расплываясь в улыбке. Кравитц смотрит на него с некоторым беспокойством, и это наполняет его удовлетворением. — Уже придумал. Позовите Капитана.

— Кстати об этом...

— Что, его тоже нельзя?! — в ужасе спрашивает Тони.

— Можно. В этом отношении все так, как вы хотите. Я хотела спросить именно об этом: всем желающим к вам нельзя, но если вы хотите видеть кого-то определенного в порядке очереди...

— Не говорите мне, что там очередь.

— В общем-то да.

— Понимаю, — вздыхает Тони, — угрожать приковать меня цепью это одно, а отказать губернатору совершенно другое.

— Как раз губернатора в этой очереди сейчас нет. Но там есть полковник Роудс...

— Роуди? Что он тут делает?

— И мисс Поттс. — Тони моргает. — Когда вас привезли, вы требовали, чтобы с вами оставили капитана Роджерса, и мы оставили. Но мне нужно быть уверенной, что встреча с этими людьми не вызовет у вас стресса.

Тони хмурится, глядя на свою ногу, торчащую из-под веселенького цветного одеяла — босую, разумеется. И ему так и не дали одеться с тех пор, как перевели из чертовой реанимации, если не считать одеждой эту гнусную рубашку с завязками и в горошек. Кто вообще придумал, что они должны быть в горошек!

— Через три дня, ладно? Скажите им, что я... я буду готов через три дня. Только проследите, чтобы они не подумали, будто я тут умираю. У мисс Поттс заложник.

— Заложник?

Он усмехается.

— Неважно. Позовите Сти... Капитана. Пожалуйста.

Стив входит в палату бесшумно — только дверь чуть скрипнула, а шагов не слышно. Вид у него настороженный. Так смотрят на собаку, пытаясь оценить длину цепи. Тони глубоко вдыхает, пытаясь загнать обратно неуместное раздражение: это Стив, он ни в чем не виноват и он уже сто раз видел Тони с голой задницей.

— У тебя коммуникатор с собой? — спрашивает он и готов стукнуться головой о спинку кровати от злости, которая все-таки прорвалась в голос. Стив кивает. — Вызови Пятницу.

— Я думаю, мы должны спросить доктора...

— Она разрешила. Но ты, конечно, можешь проверить мои слова.

— Да нет, я верю. — Стив вынимает коммуникатор из нагрудного кармана рубашки в свою любимую клетку, задумчиво вертит в руках — и Тони очень не нравится выражение его лица. — Вообще-то Пятница стоит снаружи.

— Как это? — ошеломленно спрашивает Тони. — Вы что, поставили ее там охранять меня? Ты же сказал вчера, что вы поймали Каллена!

Стив трет переносицу.

— Поймали, да. Она тебя не охраняет. Вернее, не совсем. Я просто подумал, что... мало ли. На всякий случай.

— На какой случай? Кэп, ты что, в твои-то годы собираешься начать врать?

— Да нет же! — Стив, резко выдохнув, подходит ближе, садится в кресло в той же самой чертовой позе, в какой только что сидела тут Кравитц: локти на коленях, пальцы в замок, корпус вперед. Тони чувствует непреодолимое желание толкнуть стойку капельницы прямо ему в голову. — Тони, все в порядке, честно. Каллена мы поймали. Ирма на свободе. А Пятницу я попросил остаться просто потому, что испугался до смерти, вот и все.

— Значит, есть кто-то, кого надо бояться. Кэп, тебе наверняка говорили, что мне вредно волноваться, так что выкладывай.

— Да черт тебя!.. — рявкает Стив и тут же давится собственным голосом, а потом продолжает тем, которым обзавелся тут — пресным, как разваренная капуста: — Ты чуть не умер у меня на руках. Если бы я у тебя на руках чуть не умер, ты бы тоже захотел предусмотреть любой случай.

Тони откидывается на подушки и закрывает глаза.

— Я и хотел, — бормочет он.

— Ох... Прости, я не хотел напоминать тебе что-то...

— Да прекрати ты извиняться, Стив, — устало говорит Тони. — Еда несоленая, вода по расписанию, лежу тут голый, кормят меня с ложки — если еще и ты будешь относиться ко мне, как к развалине, я просто рехнусь.

— Изви... — Тони открывает глаза и смотрит на Стива укоризненно. Стив усмехается, качает головой. — Я тебя понял.

— Наконец-то, — ворчит Тони, — хоть кто-то меня тут слышит. Теперь рассказывай.

— О чем? — Стив приподнимает брови.

— Обо всем! У меня острая нехватка информации насчет тех пяти дней, в которые мир обходился без меня. Что бы ни говорила там эта ужасная женщина в белом, осведомленность меня не убьет.

— Тони...

— А сон разума рождает чудовищ! Так что кончай убаюкивать меня своими «все в порядке». Как вы нашли Каллена?

— Мы его не искали. Он пришел сам.

Выглядит Стив смущенным, а замолкая, чуть поджимает губы неодобрительно. Так что Тони не нужно много времени, чтобы догадаться, как все произошло.

— Что, Коулсон аккуратно раззвонил, куда меня положили, вплоть до этажа и номера палаты?

— Я был против, — сердито отвечает Стив. — Особенно после того, как Фил сказал, что мы просто действуем в твоем духе.

Тони качает головой, пытаясь представить скандал между хладнокровным Коулсоном и очень спокойным Капитаном. Зрелище выходит эпическое, как противостояние Годзиллы и Кинг-Конга: по колено в океане, в гробовой тишине, Годзилла постукивает когтем по крыше Эмпайр Стейт Билдинг.

— Он придумал это еще по дороге, — говорит Тони. — Потому и привез меня в «Синай Грейс», а не в их медблок. И кстати — да, я бы сделал то же самое.

— Не сомневаюсь. — Стив косится на кардиомонитор и, видимо, успокоенный тем, что увидел, откидывается на спинку кресла. — Фил сказал, чтобы я шел беспокоиться за твою жизнь в другом месте и не путался у него под ногами, я сказал ему, что он не оценивает риски и с Каллена станется взорвать всю больницу вместе с тобой. В итоге мы договорились, что заманим его в пустую палату. А Пятницу мы привезли, чтобы она помогла нам проверить здание и поставили сперва перед дверью — чтобы чуть ли не любой желающий мог снять ее и слить фото в интернет. Потом завели броню внутрь и стали ждать. Каллен пришел через два дня. Тебя как раз должны были перевести из реанимации.

Тони поворачивает голову, смотрит в окно. Снег все еще идет — из никуда в никуда.

— Что с Ирмой? — спрашивает он с трудом.

— Она в порядке... насколько возможно. И на свободе. Просила сказать, когда ты поправишься настолько, чтобы повидаться.

— Она сейчас здесь?

— Нет. Уехала сегодня домой в Портленд, к детям. Фил отправил с ней своего агента — что-то вроде домашнего ареста. — Стив некоторое время молчит. — Близнецы, Шерри и Джон, тринадцать лет.

— Пытаешься мне сказать, что я убил не всех ее детей?

— Пытаюсь сказать, что с твоим другом все в порядке, — отвечает Стив тихо. — И ты никого не убивал, Тони.

— Черта с два.

Стив тяжело вздыхает, ворочаясь в кресле, шуршит чем-то. Опухшее, чужое небо в белых пятнах покачивается за стеклом.

— Она предупреждала, что ты это скажешь. Так что велела каждый раз говорить тебе, что это полная херня.

Тони оборачивается, не веря ушам своим, и Стив добавляет:

— Я буду повторять. Каждый раз. Дословно.

— То есть у тебя тоже заложник? — криво улыбается Тони. Стив смотрит непонимающе. — Пеппер сказала мне, что если я влезу во что-то самоубийственное, она отправит Дубину работать на свалку в Бразилию. Теперь ты собираешься осквернять твои святые уста ругательствами, если я не перестану себя винить. Я живу среди шантажистов!

— Сам ты святой, — отвечает Стив сердито. — Я держал в них твой член, так что угомонись, ладно?

— О...

Тони замолкает, не вполне понимая, что такого сказал. Оскорбил религиозные чувства национального символа? Спрашивать не хочется, так что он откидывается на подушки. Стив опускает глаза и робко касается его руки.

— Мне не нравится, что ты считаешь меня каким-то идолом. Мне сразу кажется, что я должен... что-то должен, но не знаю, что. Извини, ладно? Мне не стоило так говорить.

Глаза опять щиплет — проклятая слабость! — и хочется отвернуться, спрятаться, чтобы Стив больше не видел его таким голым. Тони смотрит в несчастное и виноватое лицо Стива и слабо улыбается.

— Как раз стоило. Я сразу вспомнил, ради чего мне надо как можно скорее отсюда выбраться.

Слезы все-таки текут, и Стив их видит — и это не оправдать страховкой, вообще ничем не оправдать. Но, кажется, это и не надо: Стив отводит глаза, но крепче сжимает ладонь, давая Тони возможность как-то пережить этот чертов позор. Большой палец гладит запястье. Тони предпочел бы сейчас что-то более существенное — например, кровать пошире, теплую грудь под щекой и ладонь на своей спине. Но нельзя получить все и сразу.

— Что ты хочешь делать с Пятницей? — спрашивает Стив, и Тони, улыбнувшись ему — конечно, ему, пусть даже он этого не видит — отвечает:

— Играть в шахматы.

— Хорошая идея. А со мной? Ты сто лет со мной не играл.

— Ладно, начну с тебя, потом возьмусь за кого-то поумнее. Не вздумай снова обижаться, кэп!

Стив встает из кресла.

— Не на что! Я думаю, Пятница умнее даже тебя.

— А вот это свинство, между прочим, — ворчит Тони, жмурясь — слезы наконец-то прекратились, и дышать стало полегче. — Давай, веди сюда мое внезапное дитя, разберемся, кто тут умнее.

Когда Пятница входит в дверь, тяжело бухая железными ногами, Тони готов расцеловать и ее, и Стива, и даже сестру Стоун, маячащую позади: один вид костюма наполняет его спокойствием, а в палате становится уютнее. Пятница подходит ближе и останавливается напротив пустой капельницы. Тони машет ей свободной рукой, и сестра смотрит на него так неодобрительно, словно он по меньшей мере пытается повторить свой вчерашний подвиг с прыжком из кровати. От прикосновения к сгибу локтя Тони передергивает, от мягких и уверенных движений — оторвать пластырь, вынуть иглу, положить что-то влажное, согнуть руку — по телу проходит противная дрожь. Стив смотрит с явным беспокойством и молчит, пока Стоун выкатывает капельницу за порог — и лишь когда дверь за ней закрывается, спрашивает:

— Тебе было больно?

Тони качает головой и морщится, не зная, как объяснить свои чувства.

— Как будто по мне ползают могильные черви, — в конце концов бормочет он.

— Господи. Может, попросить кого-то другого?

— Не поможет. Просто я не люблю, когда меня трогают чужие люди. А тут мне еще... В общем, такое чувство, как будто я все-таки умер. — Вид у Стива делается до смешного расстроенным, так что Тони становится стыдно. — Но поскольку это не так, то три-четыре дня я как-нибудь переживу.

— Ты поэтому вчера пытался сбежать. — говорит Стив, которого, судя по всему, слова Тони ничуть не успокоили.

Поскольку это не вопрос, Тони нет нужды кивать. Он поворачивается к Пятнице и бодро интересуется:

— Ну что, какие новости в мире?

— Ничего интересного, босс, — отвечает она. — Все как всегда.

— А точнее?

— Кхм, — выразительно произносит Стив, даже не делая вид, что поперхнулся.

— Что, уже нельзя спросить про бейсбол?

— Если пообещаешь не крушить все вокруг из-за того, что Айлендерс проиграли Питтсбургским Пингвинам — то можно.

— Кому?! Проклятье, куда мир катится!

— Шахматы, — напоминает Стив, и Пятница разворачивает над кроватью Тони проекцию доски.

— Ладно, ладно... Стив, не приподнимешь изголовье? — Кровать бесшумно меняет положение, кардиомонитор издает предупреждающий писк, и Тони косится на него с укоризной. — Вот, нормально. Ну что, кэп, белые начинают и проигрывают?

К тому моменту, когда приходит время обеда, Стив проигрывает Тони две партии, Тони ему — одну. Сестра Стоун несколько раз входит в палату удостовериться, что все в порядке, и дать Тони точно отмеренную дозу воды. Тони послушно открывает рот, ненавидя все сущее, Стив смотрит в сторону, но каждый раз легко сжимает пальцы Тони в своих. Примерно минуту после этого они неловко молчат, а потом возобновляют игру. На середине второй партии Пятница, видимо, соскучившись, включает Фрэнка Синатру. Тони требует прекратить это немедленно и к чертовой матери — но Стив заинтересованно спрашивает, кто так здорово поет. Приходится не только рассказать краткую биографию (на связи с бандитами Тони напирает особенно, надеясь, что это как-то отвратит кэпа от идеи слушать Синатру в ближайшие пятнадцать лет), но и попросить Пятницу выбрать что-нибудь наименее зубодробительно-романтическое и слащавое. Когда звучат первые ноты «Strangers in the Night», Тони стонет сквозь зубы.

— А что случилось с «Luck be a lady»?

— Она вторая в списке, — отвечает Пятница.

Стив смотрит на них сердито:

— Дайте послушать!

— Да ладно, кэп, ты что, никогда...

На губах Стива возникает смущенная улыбка, и Тони замолкает, делая ход. Когда песня заканчивается, Стив все еще улыбается, глядя сквозь доску — только теперь он выглядит печальным, и Тони вспоминает вдруг те дни, когда только учил закрытого на все замки капитана играть: обиду, злость, безнадежный голод…

— Стив?

— М?

— Наклонись.

Стив придвигается ближе, склоняется к его лицу. Тони целует его в губы, и совсем не так, как положено человеку, которому запретили волноваться. Но, в конце концов, ведь никто еще не умирал от нежности? Стив легко гладит его по щеке, отвечает на поцелуй — мягко, ласково, и когда отстраняется, Тони кажется, что они каким-то образом умудрились упорядочить солнечную пыль. Или хотя бы понять, куда она их несет.

— Ты проиграешь эту партию, — говорит Тони.

— Черта с два!

Как ни странно — он прав, и Тони, сделав вид, что расстроен этим фактом, выгоняет его из палаты: сестра Стоун как раз возникает на пороге как ангел смерти — с разваренной брокколи и куриным бульоном. Пообещав, что быстро вернется, Стив исчезает, и Тони вздыхает с облегчением: ему не улыбается терпеть при Капитане кормление из ложки, как и то, что за этим последует. Давясь проклятой капустой, он старательно напоминает себе, что это ненадолго и не стыдно, но вкус слишком отвратительный. Стоун, памятуя, видимо, вчерашний случай, молча протягивает к его губам ложку за ложкой и вытирает ему подбородок. Вчера она пыталась что-то говорить — добрым гудящим голосом, от которого с Тони едва не случилась паническая атака. К горлу подкатывает тошнота. Пластиковая тарелка тихо стукается о поднос.

— Что-нибудь нужно? — спрашивает сестра Стоун.

Брови у нее рыжие, а глаза карие. Усталые. Понимающие. Это хуже всего — потому что ему нужно, и прямо сейчас. Тони кивает, зажмуриваясь, и ждет, когда его подхватят под спину, чтобы приподнять и сунуть под него судно. Блядь. Блядь. Дверь открывается, едва скрипнув, и Тони еще успевает заорать:

— Выйди отсюда нахер!

Кардиомонитор пищит, как будто ему на хвост наступили. Тони часто дышит, пытаясь справиться с собой, и хрипит:

— Простите, я просто...

— Все в порядке, не надо волноваться...

Она снова просовывает руку ему под поясницу — резиновую мягкую руку по голой спине. Тони хочется орать от ужаса, но он все-таки стискивает зубы: не надо пугать женщину, это все нормально, это ненадолго. Он пытается вспомнить, как все это было в Гонконге, после операции в клинике доктора Чо — и не может. Почему? Мозг отказывает? Сестра опускает Тони на кровать.

— Простите, — снова говорит он.

Она качает головой.

Она улыбается ободряюще.

Дверь закрывается.

Дверь открывается.

От Стива пахнет холодной улицей и жареной картошкой. Тони очень хочется прижаться к нему и дышать всем этим как можно дольше. Он не двигается — в соответствии с врачебными предписаниями.

— Слушай-ка, — говорит Стив очень решительно. — Ведь мои-то руки не чужие, а?

Тони молчит, потому что ответ очевиден — и потому, что знает, что за этим последует, но не может собрать силы на простое «нет».

— Слушай, — снова говорит Стив, уже менее решительно, но это еще хуже. — Мы ведь уже... я тебе уже помогал, разве нет?

— Я заблевал тебе все ботинки, — бормочет Тони, содрогаясь от отвращения к собственной беспомощности.

— И джинсы. Чего я еще не видел, ну?

— Не надо, Стив. Пожалуйста.

— Соглашайся. Не будем мучить зря женщину. А?

Он гладит Тони по предплечью, он легко сжимает пальцы Тони в своих, он говорит мягко и так настойчиво, как будто то, что он просит, нужно ему, а не Тони. Он пахнет жизнью, и Тони окутывает его теплом, как в той комнате напрокат, которую они согрели вдвоем, для себя. А надо сказать «нет».

— Что тут происходит? — спрашивает доктор Кравитц, входя в палату.

Стив встает прежде, чем Тони успевает его остановить.

— Мы тут говорили с мистером Старком о том, что, может быть, я сам смогу ухаживать за ним. Если вы позволите, конечно.

Она приподнимает брови и переводит на Тони удивленный и вопросительный взгляд. Последний шанс сказать «нет», так громко, как только можно. Тони отводит глаза, пытаясь не думать о резиновой руке на своей спине. Как же было в Гонконге?

— А у вас есть хоть какое-то представление, что делать, капитан? — спрашивает Кравитц деловито.

— Ну, у меня не было именно такого опыта. Но когда-то я ухаживал за ранеными и наш док, Бен Саломон, говорил, что я неплох.

— А что... погодите-ка, Бен Саломон? — благоговение стирает с лица Кравитц профессиональную жесткость, как губкой. — Но как... хотя, о господи, конечно.

— Я просто молодо выгляжу.

Кравитц прижимает кулак к губам, глаза ее сияют:

— Я из Милуоки. Он говорил вам, что из Милуоки?

— Он был вашим родственником?

— Нет, их никого не осталось. Но у нас каждый знает врача, который в одиночку убил чуть не сотню, защищая свой госпиталь. Ему не хотели давать Медаль Почета.

— Серьезно? Почему?

— Сказали, что врач Красного Креста не имел права убивать, а потом сказали, что уже поздно... Боже мой, капитан!

— Так вы разрешаете?

Она хмурится — и снова превращается в женщину, которая обещала приковать Тони цепью к кровати.

— Хорошо. Но вы должны строго соблюдать все инструкции.

— Договорились. — Стив протягивает ей руку. Кравитц пожимает ее и снова улыбается. — Кто проведет мне инструктаж?

— Сестра Стоун, как только освободится. Подождите немного.

— Ладно.

— Мистер Старк, как вы себя чувствуете?

— Как невидимка! — зло отвечает Тони.

Она обменивается взглядами с капитаном, потом смотрит на кардиомонитор и, видимо, не обнаружив ничего криминального, выходит из палаты. Стив неодобрительно поджимает губы, и Тони рявкает:

— Только скажи, что «мы же договорились»!

— Мне так показалось.

— Вот именно что «показалось»... Что ты наплел бедной женщине?

— Чистую правду.

— Расскажи! Должен же я знать, в чьи... — Тони обрывает сам себя. — Извини. Я веду себя как мудак.

— Ты просто не привык болеть, — вздыхает Стив, усаживаясь обратно в кресло. — Снаружи такие сугробы, что можно утонуть. Я кое-как добрался до «Бургер Кинг».

— И теперь шляешься в мокрых носках?

— Ничего страшного.

— Да уж конечно! Пятница, можешь что-нибудь сделать?

— Ну, если включить репульсоры на перчатках в режим термического воздействия и надеть носки капитана мне на руки, то может получиться.

— Что? — Тони ошарашено смотрит на собственную броню. — Какое к черту термическое воздействие? Там нет такого режима!

— Я пошутила. Можно просто сунуть их внутрь костюма и включить обогрев на полную мощность. Все быстро высохнет. Я думала, хотя бы вам будет смешно, капитан.

— Сушить носки репульсорами Железного Человека — это святотатство, — твердо говорит Стив, и Тони улыбается.

— Вообще-то ты неправ. Технологии существуют, чтобы ими пользоваться и облегчать себе жизнь. И раз у нас больше ничего нет — разувайся, я не хочу, чтоб моя сиделка подхватила ангину и сопли!

— Это вряд ли. Я даже после айсберга ничем не болел, — усмехается Стив.

— Тут тебе не айсберг. Пятница, врубай печку. — Он оборачивается к Стиву, который так и сидит, не пошевелившись. — Кэп, не тормози.

— Тони, серьезно, ничего страшного!

— Тебе говорили, что мне нельзя волноваться? — осведомляется Тони максимально неприятным голосом. — Представь, что ты все-таки заболел. Тебя выпрут отсюда в две минуты, а я не хочу оставаться один. Сделай милость, позаботься обо мне!

— То есть ты все-таки не против моей идеи?

— У меня есть выбор?

— Конечно, есть!

— Если расскажешь что-нибудь.

— О чем?

— О чем рассказывал Кравитц, только подробнее.

— Что, собеседование? — весело спрашивает Стив.

— Ты ж не думаешь, что можешь попасть в сиделки ко мне просто так!

— Ладно. — Стив устраивается в кресле поудобнее.

— Носки!

Стив с тяжелым вздохом снимает обувь, потом носки и шлепает к Пятнице. Костюм раскрывается, и примерно с полминуты Тони смотрит, как Стив неуклюже тычется своими многострадальными носками в бронированное нутро. Он раздраженно вздыхает:

— Да просто брось их туда! — И, когда Стив делает что велено, замечает: — Если бы ты знал, что я делал в этом костюме, ты не был бы так почтителен. Могу рассказать.

— Да ну тебя, — ворчит Стив, садясь на место, и поджимает под себя ноги.

— Холодно?

— Успокойся, все в порядке!

— Ладно. — Тони осторожно поворачивается набок и кладет кулак под щеку. — Начинай.

Стив поправляет на нем одеяло.

— Тут нечего особо рассказывать. Мы выводили из окружения сто пятый пехотный и застряли с этим госпиталем. Представь себе две палатки Красного креста, все забиты тяжелоранеными, медбратья убиты, а док не спит уже четверо суток. Мы смогли пробить коридор для здоровых — но эти ребята никуда не могли пойти. Так что мы вернулись, чтобы защищать госпиталь до того, как окружение будет снято. Когда мы пошли назад, нам собрали все лекарства, которые смогли отдать. Больше всего мы боялись все это где-нибудь потерять или разбить, но обошлось. Док Саломон был счастлив нас видеть. Я помню, он все пытался сказать, как, и начинал заговариваться от усталости. У него на руках было больше сорока человек, с развороченными животами, без рук, с пробитыми легкими, с ожогами... мы пробыли там восемь дней. Док учил нас, а мы делали все, что могли — собственно, любого из нас после этого можно было прикомандировать к части как медбрата, хотя Морита, я и Гейб и до этого много что умели. И все эти восемь дней я жалел, что не могу просто перелить всем здесь свою кровь, включая моих ребят. Мне хотя бы сон был не настолько нужен.

Тони знает эту историю — как и десятки других, знает дословно, может даже почувствовать тяжелый запах пота и крови, раскисшей земли, прелых листьев. Запах полной безнадежности, из которой Капитан со своими Ревущими вытащил двадцать пять человек. Триумфально, разумеется. Стив складывает руки на груди, смотрит мимо Тони, за окно, где все еще падает снег, одинаковый во все времена.

— Однажды Баки пришел спросить у меня, как молиться. Я думал, он рехнулся, а оказалось, что Дон Маккри умирает и просит помолиться с ним. Ему оторвало обе ноги, было понятно, что этим кончится... Баки ухаживал за ним. Он всегда хорошо умел утешать, Баки. Говорил людям то, что они хотели слышать — особенно если они действительно хотели слышать правду. И вот Дон умирает, а Баки забыл слова двадцать второго псалма, хотя как их можно забыть! Я говорю — иди поспи, я помолюсь с ним. А Баки смотрит на меня бешеными глазами и говорит — перестань меня спасать и напомни слова!

Стив умолкает. Смотрит мимо Тони, смотрит куда-то, где до сих пор есть изгвазданные кровью и грязью тканевые стены, эхо взрывов, живой друг.

— Это было самое тяжелое из всего, что мы делали, — говорит он в конце концов. — Просто ждали.

— Ты рассказывал кому-нибудь? — спрашивает Тони, косясь на его босые ноги, и когда Стив качает головой (разумеется!) просит: — Расскажи еще.

— Зачем?

— Понятия не имею. Сказка на ночь.

— Сейчас четверть первого. И это не сказка.

— Я знаю, кэп! Я вырос на этих историях. Они, правда, выглядели более глянцевыми, но у меня всегда было хорошее воображение.

— Тем более ни к чему. Тебе вредно волноваться.

— Я не собираюсь волноваться!

— Конечно, не собираешься. — Стив смотрит на него так, как Тони и в детстве никогда не мечтал — с мягкой, благодарной нежностью.

— Каким был твой друг? Баки?

Это случается в один момент: Стив словно схлопывается, прячется сперва в свою скорлупу, а потом в жесткую оболочку Капитана. Тони смотрит на человека в кресле напротив, которого еще неделю назад не отличил бы от Стива Роджерса, и пытается определить, почему именно этот рычаг уже который раз запускает такую реакцию.

— Я расскажу когда-нибудь, — говорит этот парень и чуть улыбается. — А теперь мне надо все-таки сходить к сестре Стоун.

Тони уже готов возразить, но, к его глубокому удивлению, Пятница успевает первой:

— Сестра придет через полчаса с лекарствами. Носки, Капитан, высохнут примерно к тому же времени.

— Ладно, тогда давай еще партию...

— Стив, если тебе это не нравится, я больше не спрошу, — перебивает Тони, сосредоточенно вглядываясь в почти неподвижное лицо. — Но если... я просто здесь.

Он говорит это с горячностью, которой не ожидал от себя — проклятая болезнь, проклятые лекарства, от которых нервы ни к черту, проклятая уязвимость, от которой не хочется прятаться, а хочется наоборот — вылезать из укрытия и закрывать собой. И кажется, это делает только хуже: Стив сейчас выглядит примерно так же непринужденно, как стальной рельс.

— Спасибо, Тони. Но не сейчас.

— Ладно. — Тони слабо улыбается. — Извини, я не хотел... бередить раны.

— Ты ничего такого и не сделал. Давай сыграем еще.

— Не успеем — ты что-то стал слишком хорош.

— Ну и ладно — потом доиграем. Пятница, ты же сохранишь доску?

— Разумеется.

Они действительно не успевают; жаль, потому что Тони почти загнал капитана в угол, несмотря на то, что его мозг почти полностью занят другими вещами. Например, причинами, из-за которых Стив реагирует так на упоминание о единственном друге, который у него был. Ведь как на мину наступить — раз, и в клочья... Почему? Что там такое случилось? И как это исправить?

С этой мыслью Тони глотает лекарства, принесенные сестрой Стоун. С этой мыслью корчит рожу Стиву — в самом деле, нельзя быть таким настороженным, кэп, все наладилось, я больше не умираю и не ошиваюсь у твоего сундука с секретами... пока. Это работает — Стив улыбается, возвращается, проявляется, как цветное фото из черно-белых пятен негатива. Тони откидывается на подушку и закрывает глаза, чувствуя ужасную усталость.

— Не уходи больше, — бормочет он, и Стив осторожно гладит его по щеке.

— Я и не уходил.

Тони улыбается: рука теплая, так хорошо, мир засыпает снегом, разум тихо уходит за теплую пелену сна. Он все исправит, и Стив останется здесь, живой и цветной. «Как странно, — думает Тони, — неужели я всегда так...»

Изголовье мягко опускается вниз.

16.

Это самое чудовищное, что Тони когда-нибудь делал. Он говорит это каждый раз, когда Стив дает ему воды (несколько глотков, нет, больше нельзя, потерпи), когда кормит из ложки, подает жидкость для полоскания рта, протирает влажной салфеткой спину — и не только спину; Тони стискивает зубы каждый раз, когда приходится это терпеть — он не должен срываться, он согласился, сам, в минуту слабости, не должен был, у него есть выбор и он не выберет резиновые руки вместо рук Стива, они, по крайней мере, не так пугают...

Разумеется, это ложь. Разумеется, он срывается — и ненавидит себя за это, и ненавидит Стива за спокойное понимание, которое читает на его лице, за гребаную тактичность, с которой Стив оставляет его одного, подсунув судно. К вечеру первого дня Тони истощен этой ненавистью так, что не может заснуть даже с лекарствами. Стив молчит в кресле рядом с кроватью, в руках у него книга — бумажная, «Космическая техника» Гэтланда, для детей неплохо, хотя Тони рассказал бы лучше, да и данные сто лет как устарели, и надо бы спросить, где Стив вообще ее взял. Он не спрашивает — молчит угрюмо, глядя за окно. Небо медленно наливается розоватой кровью городской ночи, снег идет и идет, укрывая крыши, потерянные паззлы, черные пятна.

— Не спишь? — спрашивает Стив тихо.

Тони не отвечает. Когда Стив касается его руки, он с трудом удерживает себя, чтобы не отдернуть ее.

— Поговори со мной, — просит Стив.

— О чем?

— Да я вот думаю. Бернал придумал свою сферу в двадцать девятом, люди полетели в космос больше сорока лет назад, у этого мира потрясающие технологии... Почему сфера до сих пор не построена?

Тони хмыкает и поворачивается к нему.

— Ты серьезно хочешь, чтобы я тебе объяснил?

— Вообще-то да. Потому что единственное, до чего я додумался сам — что время людей еще не пришло.

— Ну конечно! Для читаури пришло, а мы хищники!

— Я этого не говорил, — хмурится Стив.

— Тебе и не надо. Ты не представляешь, сколько моральных идиотов думает так же!

Стив поджимает губы и возвращается к чтению. Тони чувствует, что готов запустить в него подушкой.

— И это все, кэп? Не будешь спорить с инвалидом?

— Ты не инвалид, — отвечает Стив, не поднимая глаз от книги. — Расслабься, Тони. Мне тоже страшно, если хочешь знать.

От неожиданности у него подпрыгивает сердце, и кардиомонитор тут же издает угрожающий писк — бдительная сволочь, прямо как Дубина с огнетушителем. Тони косится на него сердито, а потом все-таки спрашивает:

— И чего ты боишься?

— Что ты после всего этого меня просто не захочешь.

— Что?!

Стив наконец-то поднимает на него взгляд — из тех, на которые Тони уже никогда не купится:

— Я вижу, как тебе трудно. А сиделка и любовник — это все-таки не одно и то же.

Тони долго подбирает слова, прежде чем возвращается к тем, которые первыми пришли ему в голову:

— Да ты спятил. Скорее ты меня не захочешь — после такого-то.

Стив резко захлопывает книгу.

— Вот выйдем отсюда — я тебе покажу, как я тебя не хочу. Еще я же и спятил!

— Намного логичнее, чем твой бред. Твою мать, да ты совсем ополоумел, зовите санитаров, национальный символ рехнулся — хотя со мной, конечно, это легче легкого. Ладно, если бы ты тут лежал, меня бы не хватило на то, чтобы подтирать тебе задницу, но ты... как ты вообще до такого додумался?!

— А ты?

— Это другое!

— Вот потому я и додумался. — Стив кладет книгу на тумбочку, постукивает пальцами по мягкой синей обложке — тук-тук, глухо, как удары сердца. — Я пытаюсь сделать как лучше, но вообще-то людям не очень нравится принимать заботу от меня.

— И кому это, интересно? — сердито спрашивает Тони.

Стив пожимает плечами, хмурясь задумчиво. Знакомое выражение: вот-вот раздастся скрип петель и стук молотка по гвоздям — последнее, что Тони сейчас хотел бы услышать. Он протягивает руку ладонью вверх и Стив, помедлив, кладет в нее свою. Хорошо. Было бы еще лучше, если б Тони знал, что теперь делать дальше!

— Я просто очень, очень, очень больной ублюдок, — говорит он в конце концов, и прежде, чем Стив успевает перебить, добавляет: — Первый раз болею в компании, да еще вынужденно. Реактор не считается — в меня выстрелили. В Гонконг я летал сам, и на операционный стол лег сам — никто не заставлял. А это просто... предательство чертово, вот что это такое!

Стив вздыхает, а потом подносит его руку к губам и целует пальцы. И пока Тони пытается справиться с неожиданно нахлынувшим приступом слабости, говорит:

— Это мое тело, Тони. Будь с ним поласковее, ладно?

— Лучше я с тобой буду поласковее, — бормочет он, пряча глаза. — У тебя будет нормальная кровать, знаешь?

— Знаю, ты говорил. Не стоило так беспокоиться.

— Что, я слишком крут, чтобы ты от меня что-нибудь принял?

— Господи, Тони!

— Я просто спросил. Мало ли, какую чушь ты себе там придумаешь... Где ты взял Гэтланда, кстати?

— Роуди принес. Он был тут, пока ты спал. Я сказал, что ты в порядке, но будешь готов к встрече через несколько дней. Я очень старался быть осторожным.

— Чтобы он не понял ничего про нас?

— Тут уже только дурак не поймет, мне кажется… Я не хотел, чтобы он обиделся на тебя. А он только покачал головой и спросил, не надо ли мне что-нибудь. Я попросил принести что-нибудь почитать.

Тони смеется — а Стив улыбается как-то слишком робко, и Тони вдруг представляет себя на его месте: четверо суток неопределенности и целый день, полный дурацких идей, которые вообще-то были его прерогативой!

— Когда выйду отсюда, встрою Роуди какую-нибудь новую игрушку в костюм за то, что позаботился о моем партнере, пока я валялся тут, как бревно.

— Эй! — Улыбка Стива становится шире, а Тони — счастливее. — Не смей обижать моего партнера!

Намного счастливее.

— Ладно, ладно! Поправь мне подушку и дай воды.

— Тони.

— Всего пару глотков! Я слежу за временем, мне уже можно и я заслужил!

Стив смотрит на часы и тянется за дурацкой бутылкой, которой только соски на конце не хватает. Вода слишком теплая, даже во рту не чувствуется. Тони успевает сделать один контрабандный глоток, прежде чем Стив спохватывается и отбирает бутылку. Вид у него при этом такой виноватый, что хочется потрепать по голове, как щенка. Тони хмыкает, поймав себя на этой шокирующей мысли. Теплая дремота наваливается наконец-то, как тяжелое одеяло, и глаза слипаются — а ему бы хотелось еще посмотреть...

— Еще насмотришься, — говорит Стив, гладя его лоб кончиками пальцев.

— Ты бы съездил домой, — бормочет Тони сонно. — Забрал вещи, а то будешь тут... ходить в мокрых носках.

— Ладно. Не беспокойся, Тони.

— Буду.

Стив смеется тихо, и все гладит, а Тони проваливается в кроличью нору — вниз и вниз, к куче сухих листьев, где все вокруг стоят на головах, включая его самого, и яркое солнце греет босые пятки.

Когда сон снова развеивается, уже совсем темно. Стив дремлет в кресле и вскидывается, как только Тони пытается пошевелиться. Пока Тони с его помощью ест очередную порцию какой-то полезной мерзости и принимает лекарства, в палату приносят раскладную кровать. Тони не нравится, как она выглядит — он сам на такой точно заработал бы себе спазмы в пояснице и шее — но Стив твердо заявляет, что все в порядке, тем более после нескольких суток сидя. Так Тони выясняет, что Стив не покидал больницу с тех пор, как привез его сюда — и это нравится ему еще меньше, чем складная кровать. Он хочет спросить, какого черта, но тут в палату входит доктор Кравитц, и Тони приходится подробно отвечать на очередную порцию нудных вопросов о самочувствии. Кравиц кивает, записывает что-то в пухлый блокнот, из которого торчит целый ворох разноцветных листков, улыбается ободряюще и, прежде чем выйти, кивает Стиву:

— Вы молодец.

Тот смущенно пожимает плечами и, как только дверь закрывается, садится на кровать и гладит рукой подушку.

— Мог бы нормально спать в гостинице, — говорит Тони сердито.

— Я пробовал и чуть не рехнулся. Заезжал, чтобы принять душ и переодеться.

Тони кивает задумчиво: случись что со Стивом, он тоже не смог бы остаться в этих комнатах наедине со старыми часами и воспоминаниями, которым было всего несколько дней. Он пытается привстать на кровати — тело совершенно затекло от неподвижности. Стив моментально поднимает изголовье и, вздохнув, спрашивает:

— Ну что, душ?

— Не напоминай, что он существует, — ворчит Тони. — Ты не мог бы...

Он спотыкается неожиданно даже для себя, и просьба так и остается в горле, как рыбья кость. Стив смотрит выжидающе, и Тони снова ловит себя на раздражении. На самом гребне волны.

Нет, черт, так нельзя.

Партнер. Будь поласковее.

— У меня вся спина затекла, и задница заодно от этой гребаной кровати, — говорит он, отводя глаза.

— Понятно, — отвечает Стив деловито и не пытается помочь, когда Тони переворачивается на живот.

Руки у него грубые, неумелые, осторожные. В первые минуты Тони шипит от боли, потом боится, что у него встанет, а потом его мысли снова начинают путаться от проклятых седативных, и к тому моменту, когда Стив заканчивает с плечами и начинает протирать его тело влажными салфетками, Тони уже снова почти спит. Но героически пытается остаться на земле, пока Стив не закончит.

— Придвинешь кровать поближе? — спрашивает он, когда Стив укрывает его одеялом и тянет к себе синюю сумку, стоящую возле кресла. Раньше ее там не было — значит, Стив был в гостинице, пока тони в очередной раз спал.

— Она и так близко, — отвечает Стив, вынимая полотенце и пакет со щеткой и бритвой. — Я могу нечаянно задеть тебя во сне. Кстати, если что-то будет нужно, сразу буди меня, ладно?

— Ладно.

— Пообещай!

— Да обещаю, обещаю...

Стив окидывает его скептическим взглядом, а Тони в ответ зевает так, что аж челюсти больно, и закрывает глаза. Звук шагов, свет гаснет, глухо шумит вода.

— Эй, Пятница...

— Да, босс.

— Снег еще идет?

— Идет.

— А завтра?

— Прогноз минус четыре, слабый северо-западный ветер и снегопад.

— Тут ведь так не бывает, а?

— Не бывает, босс. Но случается.

Тони вздыхает. Его снова кружит, затягивает в воронку тихого беспамятного покоя, и он, в общем, не против. Просто не хочется засыпать одному.

— Пятница?

— Да?

— Включи фонарь, а то он налетит на что-нибудь.

Темнота по ту сторону век озаряется мягким светом. Шум воды стихает, а дверь скрипит, и суставы раскладной кровати тоже скрипят под тяжестью тела.

— Стив?

— Да?

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Стив дышит совсем тихо. — Милый.

Утром неба не видно из-за метели. У доктора Кравитц усталый вид, и на вопрос о своем самочувствии Тони отвечает, что с удовольствием передал бы ей сейчас две трети своего отдыха — ему все равно слишком много. Она хмыкает и обещает разрешить ему ходить уже совсем скоро — при условии, что он будет таким же паинькой. Тони в ответ пытается умоляюще сложить ладони, забыв про капельницу — за что тут же и платится. Кравитц выразительно вздыхает.

— Кажется, я поторопилась.

— Честное слово, нет! — отвечает Тони, морщась от боли.

— Ладно, посмотрим... Но все действительно очень неплохо, учитывая, в каком состоянии вас привезли. Капитан, какие-то проблемы были ночью?

— Нет, ничего, — отвечает Стив из обжитого кресла.

— Эй! — Тони действительно возмущен. — Я ведь вам уже все рассказал!

Кравитц невозмутимо пожимает плечами.

— Просто сверяю данные для полноты картины.

Стив чуть улыбается. Тони закатывает глаза:

— Я знаю одного парня, вы с ним нашли бы, о чем поговорить. У него очень милое имя — Фил, больше ни черта милого в нем нет, но имя это уже что-то. Для начала.

— Спасибо, мистер Старк, но я замужем.

— Жаль. В смысле — не вас жаль, разумеется, Фила — он очень одинок в своей паранойе.

— О, поверьте мне — я не одинока! Я уже говорила вам, сколько врачей в мире разделили бы мою паранойю, получи они такого пациента, как вы?

Тони хмыкает: эта ужасная женщина слишком напоминает ему Пеппер. И Коулсона. И Стива заодно — в ипостаси Капитана. Который, кстати, улыбается уже во все свои тридцать два совершенных зуба — не иначе как портрету Джерри О’Нилла. Когда за Кравитц закрывается дверь, Тони раздраженно фыркает и откидывается на подушку. Ярко-зеленый горох на свежей рубашке навевает воспоминания о Халке.

— Пятница, давай сюда шахматную доску!

— Я сейчас дочитаю главу. — Стив переворачивает страницу.

— Да читай сколько хочешь, я сыграю сам с собой!

— Ну уж нет, это моя партия. Ты все испортишь.

— Что?! Да ты совсем обалдел, кэп! Иди сюда, я покажу тебе, что сильнее, чем ты, испортить все уже невозможно!

Стив откладывает книгу в сторону, Пятница разворачивает доску — и через какое-то время Тони приходится признать, что насчет «испортить» он сильно погорячился. Зато Стиву приходится признать поражение — это все уравновешивает. Стив, правда, не выглядит особо огорченным: потягивается всем своим совершенным телом, а потом спрашивает:

— Можно я тебя поцелую?

— Можно, если дашь мне сначала прополоскать рот, раз зубы не почистить — ворчит Тони.

— А без этого?

— А зачем спрашиваешь?

Стив наклоняется над ним и целует очень мягко и медленно, одними губами. Тони, которому на одну ужасную секунду кажется, будто он сам за время этих чертовых обезболивающих и прочей дряни разучился целоваться, блаженно вздыхает — и отвечает в том же духе.

— Я против того, чтобы ты ел мою еду, — заявляет Тони, как только они отлипают друг от друга. — И торчал здесь круглые сутки.

— Сейчас это моя работа, — отвечает Стив, и когда Тони вскидывается, добавляет: — Ты понял, что я имею в виду. Я должен быть тут, а есть при тебе мясо — у меня кусок в горло не полезет.

— И каннелони, — мечтательно добавляет Тони. — Ты должен обязательно есть каннелони, кэп, это лучшая вещь на свете.

— Я предпочитаю пончики.

— Не напоминай!

— Ну, вот видишь.

— И все-таки я не хочу, чтобы ты ел эту мерзость и врос в кресло. Раз уж твоя работа меня ублажать, сделай милость, уходи отсюда каждый раз, когда я сплю. Не знаю, погуляй, съешь нормальный стейк. А потом вернешься и расскажешь мне, как дела снаружи, раз не даешь включать телевизор.

— Доктор Кравитц сказала, что тебе вредно смотреть новости.

— Но про все остальное она же ничего не говорила! — Стив качает головой. — Тогда отдай пульт! Хотя нет, не сейчас.

Он широко зевает, косясь на капельницу, которая, хвала всем фундаментальным законам природы, уже практически опустела.

— Снова спать хочешь? — спрашивает Стив.

— Угу... за всю жизнь столько не спал. Иди, кэп. Позавтракай нормально, думаю, меньше чем на полчаса меня не вырубит.

— Ладно, улыбается Стив. — Если заснешь — я схожу в местное кафе.

Примерно через три минуты медсестра выкатывает пустую капельницу из палаты. Еще через две Тони закрывает глаза, стараясь дышать мерно и глубоко, и вслушивается в каждый звук. Когда кресло скрипит, а дверь закрывается, он осторожно приподнимается и командует:

— Пятница, поисковый запрос: Баки Барнс.

— Вообще-то это вмешательство в частную жизнь, — замечает она.

— Что я слышу — неодобрение? Несколько дней с нашим кэпом — и вот ты уже эксперт в вопросах морали! Этой частной жизни посвящена экспозиция в музее, а я не турист. Я хочу разобраться, что происходит, и выяснить, что можно сделать, так что давай, не тормози: Баки Барнс! Любые архивные документы, все упоминания отовсюду, не знаю, программа распознавания лиц на всякий случай — видел я эти старые фото в газетах, на них бульдога от лягушки не отличить. Быстрее — у нас есть всего полчаса. И еще... — Он глубоко вдыхает, набираясь храбрости. — Соедини меня с Ирмой Каллен. Где бы она ни была.

— Хорошо, босс. Но мне это не нравится.

— Ты работаешь или что? — Глаза костюма часто мигают — аж в глазах рябит. Тони морщится. — Какого хрена ты делаешь?!

— Это такой сигнал, что я приступила к поиску — в отсутствие мониторов и в присутствие ваших сомнений по этому поводу. Я ведь должна дать вам понять, что все в порядке — а способы сейчас ограничены.

— Простого «да» было бы достаточно. Перестань, у меня мигрень нахрен начнется от твоей иллюминации.

Пятница прекращает мигать. Тони прикрывает глаза, под которыми стынут голубые пятна, и ждет, представляя себе мир снаружи: машины, медленно ползущие сквозь снег, нахохлившихся прохожих, выбитые окна, в которые ветер горстями бросает белое крошево. Стив стоит на крыльце и смотрит сквозь метель, в которой не видно совсем ничего и оттого кажется, что в ней можно различить что-то важное. У него глубокая морщина поперек лба, теплые губы плотно сжаты, от него пахнет кофе...

— Тони?!

Тони, вздрогнув, открывает глаза, щурится на белые стены.

— Привет, Ирма. Как ты?

— Я в порядке — как ты?

— Отлично, если не считать еды без соли. — Он слышит всхлип и морщится, чувствуя себя потерянным от того, что не может абсолютно ничего сделать — как всегда при чужих слезах. — Ну-ну, не начинай реветь, Брун, со мной все будет в порядке. Ты же меня знаешь.

— Тони, бога ради, будь осторожен!

— Да с чего мне быть... — Он осекается, чувствуя, как в груди мгновенно смерзается ледяной ком. — Он на свободе. Майкл. На свободе, так?

— Тебе не сказали? О господи, я...

— Пятница, прервать связь!

Тони резко садится — пара датчиков отлетает с глухим чпоканьем — и смотрит прямо на Стива, стоящего в дверях. Грудь у него ходит ходуном, как будто он бежал — скорее всего, бежал, отстраненно думает Тони. Сообразил, что прокололся, оставив его наедине с искусственным интеллектом, пусть и обретшим внезапно свободу воли, но все еще делающим то, зачем его создали.

— Когда ты собирался сказать мне? — спрашивает Тони тихо.

— Я не...

— Мне наплевать, что ты там «не» — когда ты собирался сказать мне, кэп? Сколько ты собирался сидеть тут и врать — неделю, две?!

Стив захлопывает дверь и подходит к кровати, нависает над ним — пышущий жаром, пахнущий уличным холодом. Тони сжимает кулаки — так хочется врезать если не по роже, то куда уж достанет.

— Я сам узнал только сейчас. Коулсон позвонил мне, — говорит Стив.

Тони хмурится, пытаясь сообразить, что все это значит — в голове просто каша, все шатается, идет трещинами и к черту. Стив садится на край кровати.

— Каллен сбежал три часа назад.

— Как сбежал? — ошарашенно спрашивает Тони. — От Щ.И.Т.а?

Стив пожимает плечами. Тони трет висок, в котором надсадно что-то пищит, потом соображает, что это не висок, а чертов кардиомонитор и, подхватив датчики, цепляет их обратно на грудь.

— Кто-нибудь пострадал?

— Да, — нехотя отвечает Стив. — Он убил одного из агентов. Тома Шиммона.

Тони моргает, пытаясь на всякий случай выудить из памяти лицо, соответствующее этому имени — но почему-то вылавливает только ботинки, залитые грязью.

— Не знаю его... как? — Стив молчит. — Пятница!

Стив отмирает:

— В новостях все равно ничего нет. Коулсон позаботился.

— Ты не представляешь, какими ненужными сделались официальные источники, когда у каждого есть смартфон. Рассказывай, кэп, не заставляй меня переживать!

Стив молчит так долго, что заряд терпения Тони практически подходит к нулю, но в конце концов все-таки говорит глухо:

— Я знаю только то, что рассказал Фил. Каллен заявил, что смонтировал мощную бомбу в своем убежище. Потребовал, чтобы его туда отвезли. Фил поехал с ним и двумя агентами. Когда они вышли из машины, Каллен набросил свои руки в наручниках на Шиммона и сказал, что они могут его застрелить. Но тогда не узнают, где бомба и когда она взорвется. Фил отпустил его. Шиммона нашли мертвым в брошенном доме неподалеку.

Тони глубоко вдыхает, не чувствуя совершенно ничего. Как будто кончилась дорога, которой шел — строго по карте, там, где должна была. Хотя нет: ей следовало кончиться не сейчас, а три дня назад, когда Майкл Каллен подходил к кровати, которая не должна была быть пустой. Сбой в навигаторе. Не будь его, Шиммон, от которого в памяти Тони остались только ботинки, был бы сейчас жив.

— Дай угадаю. Он опять связался с Ирмой.

Стив кивает.

— Ему нужен я.

Стив не отвечает, но ему и не надо — его глаза говорят ясно и четко. Усталые глаза, полные страха, который идет Капитану, как ему самому — кормление из ложки. Тони задумчиво постукивает пальцами по веселенькой простыне, глядя на кардиомонитор.

— Пятница, ты можешь сломать эту штуку?

— Я тебя не отпущу, — говорит Стив, и Тони морщится от беспомощности в его голосе.

— Извини, кэп.

— Я сказал...

— Ты не дослушал. Я хотел попросить прощения за то, что решил сперва — будто ты солгал мне насчет того, что Щ.И.Т. взял Каллена. Я не должен был так хреново о тебе думать, Стив. Но скажи мне — сколько ты собирался молчать сейчас, а?

— Даже Фил не хочет, чтобы ты сейчас влезал во все это!

— Да наплевать мне на Фила, — отвечает Тони спокойно. — Надо прекратить весь этот бардак, пока еще кто-нибудь не пострадал вместо меня. Пятница?

— Боюсь, что нет, босс. Если только физически.

— Нет, физически нам, пожалуй, не подойдет... Сколько у меня есть времени, прежде чем сюда кто-нибудь вломится на сигнал?

— Тони!

— Не больше минуты — по оптимистичным расчетам.

Он тянет руку под рубашку — чтобы оборвать датчики — и капитан сжимает его запястья, словно тисками.

— Отпусти, — цедит Тони.

— Отпущу, если не будешь делать глупости! Какой у тебя план? Ну?!

— Не твое дело!

— Не мое?!

Лучше бы ударил, чем так смотреть. Тони сглатывает горький комок в горле.

— Я должен, кэп.

— А я не спорю, — глухо отвечает Стив, ослабляя хватку. — Я спросил — какой план? Ты же даже не знаешь, где он!

— Ирма знает. И скажет.

— Она летит сюда. Ты чудом застал ее не в воздухе. Полтора часа, Тони. Останься здесь на полтора часа. Возьми лекарства. А потом... — Стив замолкает — и продолжает словно через силу: — Потом я сам отвезу тебя, куда скажешь.

Тони окидывает его пристальным взглядом:

— Это ведь честная игра, да? Ты не накачаешь меня таблетками, не скажешь Кравитц, не вызовешь сюда агента Зо... Коулсона с его бандой?

— Ты серьезно думаешь, что я мог бы?

— Думаю.

— Жаль, что ошибаешься, — отвечает Стив, прямо глядя ему в лицо.

— А ведь ты тоже что-то знаешь, кэп, — говорит Тони задумчиво. — Давай, выкладывай.

— Я все рассказал, что знал. Фил сказал мне только это и просил охранять тебя и не влезать в его дело.

— Вендетта, — фыркает Тони. — Как романтично.

— Он понимает, что ты можешь умереть. Это в отличие от тебя!

— А какая разница, кэп: умереть или знать, что из-за тебя умерли другие? — спрашивает Тони устало.

Лицо Стива деревенеет, идет трещиной. Он отпускает Тони, закрывает лицо руками. И в этот момент Пятница произносит:

— Звонок с неизвестного номера, босс.

Они оба выпрямляются, синхронно поворачиваются друг к другу лицом, и Тони читает в глазах Капитана ту же мысль, что бьется сейчас у него в голове.

— Включай, — говорит Тони, не отрывая от Стива глаз.

Несколько мгновений в палате тихо — слышен только ветер за окном да сигналы «Скорой». Потом приходит сиплое дыхание. А потом раздается голос — вкрадчивый, словно отдающийся эхом от пустых стен и свистящий в щелях и выбитых окнах:

— Здравствуй, Старк.

Тони до боли в пальцах стискивает руку Стива — и отпускает.

— Майкл? Прости за фамильярность — но я ведь все-таки был на твоей свадьбе.

Тихий горловой смешок.

— Я помню. Ты был совсем мальчишка, а упился как взрослый.

— Ты не представляешь, что я делал, будучи взрослым, — Тони ухмыляется. — Веселые были дни.

— И твое веселье дорого обходилось людям, не так ли? Я хотел бы поговорить с тобой об этом, Старк.

— Тони. Мы слишком давно знакомы. А к тому же я хочу набить тебе морду за то, что ты столько лет мучаешь женщину.

— Она сама себя мучила, — равнодушно отвечает Каллен, и Тони закусывает губу. — Могла бы давно сделать то, что правильно.

— А потом вы жили бы долго и счастливо в федеральной тюрьме, иногда посылая цветы на мою могилу и разглядывая фотографии детей, которые пошли в школу из приемной семьи.

— Что ты знаешь о детях? У всех твоих лицо Франклина. Даже Ирма в конце концов это поняла.

Тони резко выдыхает, пытаясь справиться с бешенством.

— Что тебе от меня надо?

Каллен тихо смеется, захлебываясь сиплым дыханием. Тони вспоминает вдруг, как на свадьбе все время морщился от смеха жениха — слишком громкого, глубокого, красивого. Как будто у этого человека внутри был идеальный мотор, и он хотел показать всему миру работу его цилиндров.

— То, что обычно хотят от героя. Чтобы ты пришел ко мне — один и без оружия.

— Ну, обычно этого хотят злодеи, а ты ведь у нас не такой.

— Зря стараешься. Фальшивка тут только ты. У тебя двадцать минут. Если полиция явится быстрее, я взорву полгорода ко всем чертям. Ты сможешь посмотреть из окна.

— Скажи, куда — и будь уверен, я не опоздаю, — цедит Тони.

Тихий смешок.

— Ты ведь умный, Старк. Найди меня.

Короткие гудки пульсируют, как цифры на табло. Тони кусает губы, глядя на золотую полосу брони, окруженную красным.

— Пятница, откуда был звонок?

— Из пяти точек одновременно. Определяю подлинное местонахождение.

Двадцать минут... задачка наверняка несложная: Каллену ведь хочется убить именно его, так? И не просто убить, а сперва поговорить, насладиться, так сказать моментом... или он уже поговорил, и ему этого достаточно? Может, он хочет, чтобы Тони видел все, что случится... нет, вряд ли. Этому психу явно необходимо, чтобы его умоляли и признавали вину.

— Кэп, залезь-ка в шкаф и дай мне одежду.

Стив поднимается без единого слова и возвращается с плечиками, на которых болтаются грязные на коленях джинсы и серая футболка в пятнах пота. Осторожно кладет все это в кресло и лезет в сумку.

— Что ты там забыл? — спрашивает Тони, косясь на Пятницу и думая, что зря отдал ей этот приказ насчет светящихся глаз — теперь ему кажется, что она отключилась, и время уходит попусту.

— Белье должно быть чистым, — отвечает Стив спокойно и, докопавшись до самого дна, вынимает оттуда пару боксеров. Когда он бросает их на кровать, сумка кренится на бок, и Тони успевает заметить внутри пожелтевший картонный угол с надписью на кириллице.

— А я-то думал, что грабеж деревянного индейца был моим величайшим достижением. Полезно иметь любовника: ни одна женщина бы меня так не выручила в критический момент! — Стив пожимает плечами и наклоняется над ним с совершенно четкими намерениями. — Наши эротические игры кончились, я сам оденусь.

— С тебя слетят датчики, — спокойно отвечает Стив. — Так что перестань дергаться, если не хочешь, чтобы нас поймали. Кстати, у доктора Кравитц будут неприятности, если ты сбежишь?

Тони морщится, выпрямляя ноги и позволяя натянуть на себя чертовы трусы, которые на нем сошли бы за гавайские шорты, не будь они такими пуритански белыми.

— Будут. Но как только я уйду, ты позвонишь Пеппер и...

Стив качает головой, встряхивая джинсы, с которых во все стороны летит высохшая грязь.

— Я иду с тобой.

— Нет! Каллен сказал, что я должен прийти один!

— Один ты можешь туда даже не добраться. — Стив запихивает его ногу в штанину.

— Я возьму костюм.

— Каллен сказал — без оружия. Приподнимись-ка. — Он застегивает молнию.

— Я оставлю костюм где-нибудь.

— Угу. Тони, это не обсуждается. Сейчас мы закончим, потом ты снимешь датчики, войдешь в костюм, подхватишь меня, и мы прыгнем из окна.

— И что дальше?!

Стив пожимает плечами и отряхивает ладонью простыню.

— Разберемся на месте. — Тони открывает рот, чтобы возразить, но Стив смотрит на него, будто с плаката на стене, в которую бесполезно биться. — Я солдат. Это моя работа.

Тони слабо усмехается, припомнив их старый спор — который кэп, кажется, выигрывает всухую благодаря Каллену.

— Тогда Пятница сама напишет Пеппер от моего имени. Но пока что мы даже не знаем, куда...

— Знаем, — подает голос Пятница, открывая темное нутро костюма.

Стив подходит к окну и распахивает его настежь. Ветер тут же бросает горсть снега ему в лицо, скользит по груди Тони, суется холодной лапой под поясницу. Тони передергивает. Он осторожно садится на кровати и вытягивает руки вверх. От футболки разит потом, из-под которого как-то пробивается едва слышный аромат «Борнео» — и Тони вспоминает вдруг, что, вылетая из дома в Малибу, разбил террасу. Он поднимает глаза на Стива.

— А если я уйду без тебя? С костюмом ты мне не нужен.

— А ты бы мог? — спрашивает Стив, и Тони, совершенно неожиданно для себя, качает головой. — Хорошо. Раз. Два. Давай.

Тони срывает с себя датчики, и кардиомонитор визжит так, как будто его режут. Тонкая ткань футболки на секунду закрывает свет — и Стив рывком поднимает его с кровати. Тони цепляется за него, шатаясь, материт сквозь зубы свое проклятое предательское тело. Шаг, второй — и костюм схлопывается, отсекая от него непривычный мир с двумя кроватями, запахом дезинфектора и капитаном Сиделкой. Шаг, второй — Тони встает на подоконник и смотрит вниз.

— Цепляйся!

Стив во мгновение ока оказывается рядом и, подпрыгнув, повисает на нем. Подоконник проваливается под ногами. Мириады снежинок движутся хаотично, сталкиваются и летят, а куда и зачем, не разглядеть. Тони делает еще шаг и взмывает в белое небо.

17.

Ничего не видно. Ничего впереди, кроме сплошной белизны. Пятница тянет их над городом медленно и низко, по известному только ей маршруту: Тони видит путь на мониторах, но понятия не имеет, куда ведет этот красный пунктир: старый цех? развалившийся дом? брошенная школа? В груди побаливает, но не смертельно, не так, как если бы кто-то взял щипцы побольше и захотел выдрать ему ребра. Сердце просто пинает по ним изнутри, сердито и недовольно — бух, бух-бух-бух-бух, бух...

— Босс, вы не в лучшей форме, — замечает Пятница.

— Полежала бы с мое в отключке после атаки вирусов — была бы не лучше. Следи лучше за кэпом — это не я болтаюсь на холоде под снегом! Если мы его уроним...

— Не уроним — я его зафиксировала.

— Чем это?

— Щупом для проверки врага. Правда, мне пришлось его повернуть под непредусмотренным углом, и теперь щуп заклинило. Но капитан надежно прикручен к костюму. — Тони фыркает, и она добавляет невозмутимо: — Окончание щупа не находится перед его лицом.

— Да уж я надеюсь!

Вышло бы неловко. Этот щуп, заканчивающийся резиновой рукой с выставленным средним пальцем, Тони встроил в костюм после истории с Мандарином. Ему показалось, что было бы весело: вот он, допустим, сидит за каким-нибудь камнем, откуда-то стреляют — а он высовывает эту штуку, чтобы определить направление огня. Хорошо, что в адреналиновом угаре он не оформил ее тем, чем хотел изначально — Стив бы точно не оценил... Тони вдыхает глубоко, пытаясь подавить смех, рвущийся из горла — только истерики ему сейчас не хватало. Хохот оставим злодею, а он герой, в конце концов. Один и без оружия. Хотя не совсем один, и не совсем без оружия — как там говорил Каллен? «Фальшивка тут только ты». Алая точка цели на мониторе пульсирует, как сердце

— Прибыли, — говорит Пятница, разворачивая перед ним панораму улицы: ржавый забор, ржавый столб со стертой надписью, желтый светофор с выбитыми глазами и в белой снежной шапке набекрень, грузные красные стены, белое, белое, белое...

Ветер бьет в щель открывающегося костюма. Позади раздается сдавленный крик, и мир снаружи застывает — узкий, холодный, заваленный снегом.

— Какого хрена!

— Тони, я примотан к твоим бокам. Откроешь костюм — сломаешь мне руки!

— Пятница!!!

— Извините, босс. В ходе полета руки капитана соскользнули с ваших плеч. Я решала текущую актуальную задачу без учета последствий, которые могли не наступить. Сейчас разрежу.

— Как они могли не наступить, черт бы тебя побрал! Мы что — летели бы до Майами!?

Искры гаснут, не успев взлететь. Костюм распахивается и Тони вываливается наружу, мгновенно оказываясь по щиколотку в снегу. Стив оглядывает улицу, растирая руки. Потом смотрит на Тони, моргает и расстегивает на себе куртку.

— Возьми, замерзнешь.

— Думаешь, будет время? — усмехнувшись, спрашивает Тони.

Стив качает головой, набрасывая куртку ему на плечи, — и Тони ловит себя на ясном ощущении, что это уже было. Все это — кроме снега, который летит неизвестно куда и закончится неизвестно где. А может, и снег был, только чем-то другим.

— Сколько у нас времени, Пятница? — спрашивает он хрипло.

— Девять минут.

— Ну, хоть что-то не как в кино, — отвечает Тони со смешком, чувствуя, как проходит по спине волна иррационального ужаса. — Куда нам?

Пятница поднимает руку все еще вскрытого костюма и указывает на высокое крыльцо заброшенной церкви из красного кирпича — старой, грузной, оплывшей от пустоты и ветров.

Тони поворачивается к Стиву, смотрит в окаменевшее лицо, запоминая и впечатывая внутрь прямую линию рта, стоящие торчком мокрые волосы и снежинки, не тающие на густых ресницах.

— Ты не можешь пойти со мной, кэп. Риск слишком большой.

Стив кивает спокойно.

— Я буду рядом. Незаметно. Если у него есть оружие, ты дашь мне знать — попросишь его опустить пистолет.

— А если это будет топор или, не знаю, бензопила?

— Бензопилу я и так услышу, — усмехается Стив. — Говори с ним — но бога ради, не зли. Тяни время.

— Меня тоже заставляли прослушивать курс по переговорам с террористами, большое спасибо.

— И ты на него не пришел.

Тони фыркает и протягивает ему руку. Стив сжимает ее — и не отпускает, а снег падает так густо, что кажется, будто он никуда и не падает — висит в остановившемся воздухе, пока они смотрят друг на друга, не в силах разделиться, в шаге, который нельзя преодолеть.

— Иди.

Тони кивает ему и бредет к крыльцу, на котором не видно даже ступенек. Приходится нащупывать их ногами, держась за остовы перил. На мокрых пальцах остаются следы ржавчины. У покосившейся двери Тони медлит, глубоко вдыхая запах мокрого железа и дерева, потом толкает с усилием — и дверь распахивается так легко, что он едва не влетает внутрь.

Пустой зал с переломанными скамьями. Стены в пятнах сырости и плесени. Низкий потолок, с которого свешиваются, покачиваясь от ветра, мертвые провода. Под разбитыми окнами лежит снег, и все вокруг облито жидким серым светом — и провалившийся пол, и скамьи, и сгорбленная фигура у покосившегося алтаря. Несколько секунд Тони вглядывается в нее, щурясь — после белого мира снаружи все кажется размытым и нечетким — потом переступает через порог и захлопывает за собой дверь.

Человек у алтаря похож на огромный ком красного тряпья. Он согнут почти пополам. Пробираясь меж обломков и дыр в полу, Тони не видит его лица — только низко надвинутый край колпака. Ветер треплет полы драного кафтана, воет под потолком. Тони останавливается, поджимает в насквозь промокших ботинках заледеневшие пальцы.

— Майкл?

Каллен поднимает голову. Его губы словно распялены изнутри, обнажая острые, кривые зубы. Несколько из них сломано, и Тони, вздрогнув, вспоминает слова Ирмы про напильник. Морщинистое, с мешковатыми веками лицо покрыто красной краской, и голубые глаза навыкате смотрятся на нем, как два стеклянных шарика.

— Быстро. — Каллен кладет короткопалую руку в черной перчатке ему на грудь, Тони с трудом удерживается, чтоб не отшатнуться. — Где твой костюм?

— Оставил снаружи, как договорились.

— Жаль, хорошая была штука. Местные от нее и следа не оставят.

— Не беспокойся, эта штука может за себя постоять. Не мог бы ты убрать руку? Она меня нервирует.

Каллен склоняет набок голову — между сгорбленных плеч это выглядит жутко. Тони слышит жалобный хруст суставов — как плач в неисправном механизме.

— Все-таки ты хронический лжец, Старк. Ты ведь притащил сюда оружие.

— Можешь меня обыскать.

— Я говорю не о пистолете. — Каллен слегка ударяет его открытой ладонью в грудь. — И не о топоре с бензопилой.

Тони все-таки шарахается от него, лихорадочно трет грудь там, где касались его короткие черные пальцы. Кажется, они так и остались там — поглаживают сжавшееся в комок сердце. Каллен теребит кончик мясистого носа.

— Капитан Америка... Я видел вас вместе. Все время вместе. Он не дал тебе пройти дальше в переулке. Я должен отблагодарить его за это: если бы не он, я бы поддался порыву и свернул тебе шею прямо там, не доведя дело до конца.

— Мог бы и не довести, — замечает Тони механически, мысленно проклиная себя за то, что позволил Пятнице сесть прямо в точке назначения. Идиот. Чертов идиот, и он, и кэп, как можно было проколоться так тупо!

Каллен с трудом поводит свернутыми внутрь плечами.

— Но ты здесь. Дух не лжет.

— Какой, нахрен, дух?! — не выдержав, орет Тони. — Ты спятил, Каллен, ты это понимаешь?!

Уродливая голова снова наклоняется вбок — с таким хрустом, словно вот-вот отвалится.

— Дух этого города, Старк. Я как-то увидел его во сне, перед тем как ехать на твою выставку с Бет. Знаешь, что это значит, а?

— Я не верю в такую херню!

— Это ничего, — Каллен снова тянется к нему и треплет ладонью — на этот раз по плечу. — Пойдем, Старк. Время пришло.

Он поворачивается спиной. Огромный горб торчит между лопаток, и Тони посещает совершенно безумная мысль — не о том, чтобы ударить в эту согнутую спину, а о том, чтобы ткнуть туда пальцем и убедиться, что все это просто декорация, дурацкая игра, что там, под красным кафтаном в дырах и пятнах нет ничего настоящего, нет плоти. Просто комок из тряпок. Рука дергается сама собой, и Тони сжимает ее в кулак, глядя, как Каллен идет к темному проему справа от алтаря.

«Фальшивка тут только ты».

Каллен останавливается и поворачивается назад — всем телом, перекошенным влево. Туда, где он стоит, свет не попадает, и очертания огромного уродливого тела снова растекаются, сливаются с темнотой. Тони думает о белом мире за разбитыми окнами, о Стиве, который стоит сейчас рядом с дверью, излизанной огнем, о снеге, который тает у него в волосах. Каллен усмехается — Тони не может этого разглядеть, но знает это так точно, что почти видит блеск спиленных зубов за раздутыми губами.

— Иду, иду. — Лучше бы пошел молча, чем так сипеть, но ведь договаривались. — И даже не под дулом пистолета, заметь. Этот твой дух должен зачесть мне сотрудничество — иначе какой он американец?

Каллен лезет в огромный провисший карман и выуживает оттуда револьвер. Тони, у которого мгновенно пересыхает во рту, неторопливо подходит поближе, изо всех сил стараясь не обращать внимания на взбесившееся сердце, которое, кажется, вот-вот выломится из грудной клетки и начнет бегать по полу церкви, как безголовая курица.

— Ого, Рэджинг булл -500. Не много ли на одного меня?

— А кто тебе сказал, что это для тебя Старк? — отвечает Каллен спокойно. — Но не сомневайся, если дернешься, опознавать твой безголовый труп будут по отпечаткам пальцев. Давай, пошли. У нас не так много времени.

Он отступает, пропуская Тони вперед. Ствол упирается между лопаток — несильно, Тони почти не чувствует его сквозь куртку кэпа, и проклинает свою память, из которой лезут спецификации на этот гребаный пистолет, которым можно убить слона. И который, кстати, больше не выпускают. Если не на Тони — на кого он? На Стива? Но Каллен не мог знать точно, что Стив придет вместе с ним — значит, все ерунда и бояться нечего, парень просто компенсирует... а если б он собирался стрелять из этой штуки по машинам полиции, которые сюда нагрянут, точно нагрянут, Тони слишком давно не проверял протоколы безопасности, а Щ.И.Т их уже ломал — если б Каллен собирался что-то такое делать, то сейчас они стояли бы у лестницы, ведущей на крышу, а не в подвал. Он оглядывается на Каллена, и тот скалится в своей чудовищной ухмылке.

— Вниз. Быстро.

Ступени ведут в абсолютную темноту. Значит, это тут Каллен прячет свою ядерную кнопку. Можно попробовать… нет, слишком мало информации, слишком много риска. Тони с сомнением смотрит на лестницу.

— Если я вдруг буду странно себя вести — ну там, упаду и сломаю себе что-нибудь, то не стреляй, это не хитрый план. Я просто споткнулся.

Каллен усмехается и машет пистолетом. Внизу загорается тусклая лампа. Значит, датчики движения — хорошая вещь, лучше дурацких выключателей. Каллен приглашающе машет пистолетом, и Тони начинает спуск вниз, автоматически отмечая, что разномастные деревянные ступени сделаны совсем недавно. Хорошая работа — толстые доски закреплены на совесть, не качаются, не скрипят. На всякий случай Тони считает их про себя — три, семь, двенадцать — сжимая и разжимая в такт левую руку. Если он сможет протянуть время, если узнает, где чертов детонатор — остальное доделает Стив, а у него отличная реакция, это вам не слон, он успеет, всегда успевал. Белая тусклая лампа покачивается впереди, пахнет гнильем и мочой, сыростью, смертью — медленной, но неотвратимой. Тони спускается с последней ступеньки, оглядывается на Каллена, и сердце у него сжимается. Человек с лицом, выкрашенным красной краской, не выглядит сейчас безумным. Он выглядит задумчивым и гордым, и из-под рукотворной личины проступает мужчина с фотографии, на которой Бетани Каллен с радостной улыбкой демонстрировала всему миру конверт с эмблемой МТИ.

— Майкл, — тихо зовет Тони.

Каллен качает головой. Глаза его блестят, как будто он готов заплакать.

— Направо, Старк.

Тони коротко кивает. Проржавевшие трубы тянутся вдоль стены. Лампы медленно загораются под низким потолком, реагируя на движение и нагоняя жути — на то, наверно, и был расчет, а может и нет, думает Тони. В конце концов, они с Калленом из одного теста, пугать таким можно только библиотекаршу из какого-нибудь захолустья. Даже Стив бы не поддался, и Тони тоже не поддается — ну, может, только слегка. Просто слишком много подвала и слишком много психа за спиной со слишком большой пушкой в руке. Который, кстати, сейчас указывает ему на железную дверь, покрытую облупившейся зеленой краской. Тони толкает ее — и замирает на пороге, ослепленный вспышкой света.

— Добро пожаловать на встречу друзей, — шипит Каллен и толкает его в спину.

Тони, споткнувшись, пролетает шага на три вперед и бьется бедром об угол широкого деревянного стола. Он сколочен из разнокалиберных досок, ничем не накрыт и совершенно пуст, если не считать кружки с эмблемой «Старк Индастриз» и исцарапанного айфона. Тони разглядывает его, морщась и потирая ушиб. Шестая модель, экран чуть сколот в нижнем правом углу. Кружка внутри идеально белая, безупречная, как кенотаф. Массивное офисное кресло прошито по спинке крупными стежками, и набивка вылезает из него, как тараканьи усы. Тони передергивает, он отводит взгляд — раскладушка с засаленным одеялом, пустая полированная тумбочка без дверцы, пестрые стены... нет, не пестрые. Тони щурится и подходит ближе.

В глаза ему смотрит полная женщина лет пятидесяти с тонкими губами. Мужик средних лет в синей спецовке. Смеющийся смуглый парень — одной рукой показывает фак, второй обнимает за талию подружку. Ее лицо заклеено пластырем. Тони, закусив губу, пытается подцепить его ногтем. Бумага рвется с негромким треском. Он отступает в испуге, взгляд выхватывает резкое, будто вырезанное из дерева женское лицо. У нее седые кудри, а на руках французский бульдог. Чернокожий грузный мужчина с молодым мексиканцем, левые руки подняты, на обоих кольца, за спиной огни лас-вегасской «Венеции». Тони отступает еще на шаг: женщина в синем костюме, юноша лет семнадцати, тонкий изможденный мужик, белая девочка, большой нос, солнечные очки, белое пятно пластыря, счастливая улыбка, запрокинутая голова, еще одна, сцепленные руки — в пожатии, в объятии, в захвате, восковая фигура Линкольна и женщина с двумя курчавыми детьми, белые зубы, недовольное лицо, смеющееся лицо, линия потолка — и за ней снова лица, лица, лица...

— Что это? — с трудом спрашивает Тони. Ему хочется сжаться в комок, исчезнуть, сбежать от сотен остановившихся на нем глаз.

Каллен молчит. Тони поворачивается к нему. За сгорбленной спиной больше нет двери — только цветные и черно-белые фотографии.

— Что это?!

— Все, кого ты убил, — глухо отвечает Каллен. — В Нью-Йорке в ту ночь. Здесь, в Детройте. Извини, наверняка не все. Комната маленькая.

— Я никого не убивал, — шепчет Тони. В груди будто костер развели — дымный, еле тлеющий, и сырые поленья распирают ребра. — Это сделал Ванко. И ты!

— Но почему? Ты никогда не задавался этим вопросом, а, Старк? Почему столько людей умерло с тех пор, как ты стал героем?

Тони слышит насмешку в последнем слове, и это отдается в нем вспышкой ярости.

— Когда я продавал оружие, меня тоже называли убийцей. Придумай что-нибудь поновее для самооправдания, гребаный ты псих.

— Нет, Старк. Все эти люди на фотографиях пересекались с тобой. Они видели тебя — как точку в небе, или как фигуру в костюме... я помню, как ты приезжал на открытие завода. Они работали на тебя. Восхищались тобой на сцене «Старк Экспо» — как моя Бет. «Старк Экспо»... — Каллен качает головой. — Величайший памятник науке и твоему тщеславию. Ты ведь не помнишь их, да? Никого из них? Даже этого беднягу.

Он берет айфон и, быстро введя пароль, тыкает им Тони в лицо. Тони отшатывается от селфи горбоносого парня с короткой военной стрижкой.

— Это Том Шиммон. Тот, что приезжал с Коулсоном, когда Ирма пыталась увезти тебя. — Тони вздергивает голову, и Каллен кивает. — Я знаю это. Я ехал за вами. И я запомнил этого парня, Тони. А ты?

Тони смотрит на экран айфона и думает, что у Тома Шиммона слишком суровое выражение лица для такой легкомысленной штуки, как селфи. Наверняка был занудой в школе. А на работе — еще зануднее Коулсона, и тот терпеть его за это не мог, чуя конкурента.

— Ты помнишь его? — с нажимом спрашивает Каллен.

Тони качает головой, пытаясь отвести глаза от экрана — но у него не выходит. Когда Каллен бросает айфон на стол, и тот жалобно звякает, ударившись о кружку, Тони почти благодарен за это.

— Завязывай с этими играми, — говорит он, очень стараясь выглядеть спокойным. — Ты хотел, чтобы я пришел — вот я. Вырубай свою адскую машину или что у тебя там есть, и давай заканчивать. Кстати, ты не в этом своем искусственном горбу его случайно прячешь, а?

Каллен качает головой.

— Все командуешь. Никак не поймешь, с кем ты и где ты. И я, кажется, знаю, почему. Капитан, можете зайти, я знаю, что вы уже здесь.

— Стив, не смей!

— Капита-аан, — сипло тянет Каллен, поднимая револьвер. — Вы же не хотите, чтобы в вашем друге была дыра размером с тарелку.

Дверь слетает с петель с таким грохотом, что Тони почти глохнет — и только потом осознает, что это был выстрел. А потом перед ним возникает страшное оскаленное лицо, и он видит, как шевелится за острыми зубами язык:

— Бет кричала на заднем сидении. Орала так, что я почти ненавидел ее, потому что не мог сосредоточиться. Я мог разбить машину в этом аду. Тогда мы бы не доехали, и она бы умерла. Моя Бетани. Я закричал на нее — заткнись, заткнись немедленно! И потом что-то... случилось. С машиной. А она замолчала.

Его бледно-голубые глаза расширены, из них медленно текут слезы, наливаясь красным, оставляя за собой бледный след. Тони слышит стон, скрежет железа по камню — и это все, что он может. Слышать. Перед глазами плывут белые вспышки лиц — беззвучно, как взрывы в космосе, только космос не черный — алый. Алый.

— Взрыва не было, пока меня не вытащили. Потом все горело, а я не понимал, почему же она молчит. Гореть так больно, Старк. Я однажды обжег руку о газовую горелку и плакал, как ребенок. Я здоровый мужик — а она молчала. Горела там и терпела, потому что я ей велел. Потом я увидел тебя по телевизору. Там рассказывали, как ты спас город и свою сучку. Потому что ты же у нас герой, да?

Тони слышит скрип собственных позвонков, когда качает головой. Что-то течет по лицу, процарапывая до самых костей.

— Герой... — бормочет Каллен и поднимает пистолет стволом вверх, и он торчит между их лицами, отвратительно огромный и тусклый. — Я целился ему в голову, но, кажется, промазал. Надо закончить дело.

Тони прикрывает глаза. Каллен движется медленно, рука движется медленно, все как в воде, как в гребаной невесомости, а он должен успеть — и он успевает: стиснуть пальцы вокруг запястья в черной перчатке и ткнуть ствол себе в горло.

— Оставь его в покое, — хрипит Тони. — Всех оставь в покое, твою мать! Вот я, вот ты — разве тебе не это было нужно?! Ну так давай, блядь, давай же!

— Майкл!

Ни один из них даже не вздрагивает, не отводит глаз. Тони тяжело дышит, пот заливает глаза, течет по спине. Что-то темное медленно поднимается за спиной Каллена, раскладывается, разжимается, заполняя собой пространство, закрывая стену, оклеенную чужими мертвыми глазами... Ствол ползет вниз, царапая горло и что-то сильно бьет в плечо.

— Где детонатор? — булькающим голосом спрашивает Стив.

Его пальцы сомкнуты на пистолете, его ладонь закрывает дуло, а Тони вдруг понимает, что стоит уже не перед Калленом, а у стены. Левая рука Стива висит, как плеть, кровь пузырится на губах и капает на пол, а правой он держится за пистолет Калена, медленно выворачивая ему руку. А может, Тони опять что-то кажется, потому что Каллен сипит:

— Отличная реакция. И другой бы уже сдох... Знаешь, Капитан, а ведь за тобой тоже однажды придут твои духи.

— Где детонатор? — повторяет Стив, все еще держась за пистолет — и до Тони доходит, что он действительно держится. Что крови слишком много.

— Каллен!!! — орет он, отшвыривая с дороги кресло.

И тогда Красный карлик Детройта поворачивается к нему, чтобы спросить:

— Ты запомнишь их, Старк?

— Да, — отвечает Тони, и Карлик смеется утробным смехом, в котором нет ничего от Майкла Каллена, молодого и веселого, под руку с девушкой в нелепом свадебном платье.

— Увидеть Красного Карлика — означает тридцать лет несчастий. Смотри на меня.

— Где...

— Смотри на меня, Старк! Ты видишь?!

— Да, — шепчет Тони одними губами. — Я вижу тебя. Всех.

— Хорошо, — слышит он в ответ прежде, чем Карлик резким движением вырывает пистолет из руки Стива и тычет себе в подбородок, прежде чем его голова взрывается, заливая красным и белым смеющиеся лица, усталые лица, счастливые лица…

Тони закрывает глаза.

— О господи, — хрипит Стив, и его голос моментально выдергивает его на поверхность.

Слева рвет и калечит. Грудь Стива черная и мокрая; правой рукой он хватает Тони поперек талии, пока Тони пытается помочь им обоим устоять на ногах — и Фил Коулсон и еще с десяток людей в бронежилетах застают их за этим занятием, когда врываются в выбитую дверь через тридцать секунд или тридцать лет.

— Мать вашу, врача, немедленно! — орет Коулсон, и это последнее, о чем Тони еще успевает подумать: если Коулсон может так громко орать, то он не такой уж и зануда.

18.

В тонких солнечных лучах пляшут пылинки, летят и сталкиваются, а куда и зачем — не разглядеть. Тони сонно думает, что уже видел такое где-то. Запах тоже знакомый: клиндезин, резиновые перчатки... Больница. Он опять в больнице. А Стив... Тони резко садится на кровати — вернее, пытается, потому что в плечи ему упираются сразу две руки. Одна широкая и темная, вторая изящная и тонкая, и обе одинаково жесткие.

— Проснулся, — констатирует Роуди. — Иди, Пеппер, я покараулю.

Тони переводит взгляд с одного знакомого лица на другое и беспомощно шлепает губами — но из пересохшего рта не выходит ни единого звука. Роуди тянется свободной рукой к тумбочке у кровати.

— Капитан почти в порядке, — мягко говорит он и подает бутылку с водой. — Несколько глотков, не больше. И не рвись никуда, ладно?

Тони кивает, пытаясь сглотнуть слюну, но горло как наждаком выстелено. Вода теплая ровно настолько, что даже во рту не чувствуется. Тони давится ею, и Роуди, забирая бутылку, протягивает взамен платок. Тони, смотрит на крупную синюю клетку, потом на проклятый зеленый горох больничной рубахи. А потом осознает, что у него ничего не болит. Совсем.

Он смотрит на сгибы локтей, в которых еще остались следы от игл — правда, слабые. Оглядывает палату, в которой нет ни кардиомонитора, ни прочих пыточных инструментов. На Роуди, который расположился в кресле, так похожем на кресло Стива — только то было зеленое. А это — синее. Второе, такое же, стоит у стены напротив, и видимо, это в нем сидела Пеппер до того, как стремительно выскочить за дверь.

— Что произошло? — спрашивает Тони хрипло.

Роуди вздыхает.

— Помимо того, что вы с кэпом сбежали из больницы ловить безумного мудака, который хотел тебя убить, и ему это почти удалось? — Тони кивает. — Ну, вас привезли обратно. Вернее, вас положили в машину, которую Пятница по воздуху приволокла к больнице, иначе по этим заносам довезли бы два трупа. Зрелище было эпическое — лететь-то надо было низко. Посмотришь потом на ютубе.

— Бомбы…

— Их нашли, все хорошо.

— Стив?..

— Я же сказал — он в порядке. Честное слово, Тони. Просто ему выращивают новый позвонок.

— Что?!

— Уже почти вырастили. Я как раз к этому подхожу — будешь еще меня перебивать? Потому что если да — то я не успею до того, как придет твой врач, а она очень, очень на тебя зла. Я бы даже дал ей карточку клуба, если б они у меня были. Может, напечатать, как думаешь?

— Да твою мать...

Роуди улыбается — как он умеет, когда понимает, что Тони это по-настоящему нужно: успокаивающе и сочувственно. Как будто Тони только что выиграл тяжелейшее соревнование на титул «придурок года» и пока не понял, гордиться этим или залить победу галлоном чего-нибудь крепостью в сорок два градуса. «Все нормально», — говорит эта улыбка, и Тони всегда расслабляется, когда видит ее. Даже сейчас.

— На самом деле вам крупно повезло, что Пеппер не особенно-то поверила заверениям кэпа, будто ты тихо лежишь себе в кровати и не пытаешься стащить кофейный автомат из коридора. Она выяснила, сколько должна длиться реабилитация, и вызвала доктора Чо со всеми ее волшебными машинками, пока больница на месте и никто не спятил.

Тони выдыхает. Теперь все понятно — и то, что он, кажется, абсолютно свободен (надо будет попросить у Роуди еще воды — если даст, значит, все точно в порядке), и новый позвонок Стива (гребаный «пятисотый» не смог убить того, у кого чистое сердце и Великая Сыворотка, спасибо тебе, отец!), и то, что Тони ожидают паршивые полчаса, если не больше. Очень, очень паршивые, поправляет он сам себя, глядя на вошедших в палату Кравитц, Чо и Пеппер Поттс собственной невыспавшейся персоной.

— Мистер Старк, — произносит доктор Кравитц, и Тони быстро протягивает руку за водой: в глотке опять сухо, как в Сахаре в полдень. Роуди с каменным лицом подает ему бутылку. — Вам кто-нибудь говорил, что вы ненормальный?

Воду никто не отобрал, прекрасно; Тони жадно пьет, потом откидывается на подушки и натягивает на себя одеяло, испытывая огромное желание влезть под него с головой.

— Ну, вы говорили мне, что я болен и мне нельзя волноваться.

— Это было пять дней назад — и еще я говорила, что вам нельзя двигаться. И что вы умрете к чертовой матери, если не будете выполнять предписаний врача!

— И еще — что вас лишат лицензии, но я позаботился, чтобы этого не случилось, если что. Мисс Поттс может подтвердить. — Тони слабо улыбается Пеппер, очень надеясь, что это сработает.

— Могу, — устало отвечает Пеппер. — Пятница прислала мне твои распоряжения к похоронам, спасибо большое, это то, что я всю жизнь мечтала прочесть до полудня. После полудня эффект уже не тот.

— У меня не было выбора!

Пеппер опускается в кресло, и оно слишком широкое, а она слишком маленькая и усталая. Тони очень хочется отдать ей свое одеяло вместе с кроватью и предложить всем остальным доругиваться в коридоре.

— Я знаю, что не было, Тони. Я правда знаю.

Она слегка улыбается — той улыбкой, от которой Тони всегда чувствует себя виноватым и благодарным, хотя знает, что ей не нужно ни того, ни другого. «Лучшая женщина на свете», — Хэппи был прав, в конце концов, какой еще женщине в мире надо от него только одно: чтобы он просто был жив?

— Спасибо, Пеп, — говорит Тони неловко, а она только пожимает плечами.

— Я же твой друг.

Как странно — слабости, с которой он очнулся здесь в прошлый раз, нет, а глаза щиплет так же отвратительно. Тони отворачивается, жмурясь на солнечные лучи, которые просачиваются сквозь неплотно закрытые жалюзи, и все молчат, как будто на тех самых чертовых похоронах. И в каком-то смысле... может, это и вправду они самые, раз он и Пеппер сказали какие-то слова, которые не говорят при живом.

— Я не думала, что вы так быстро износите сердце, — очень бодро вступает доктор Чо. — Мы его неплохо подлатали в прошлый раз, я надеялась, вам хватит хотя бы лет на десять. Так что теперь у вас почти новое — и кстати, вы снова попадете в историю медицины. Вы первый человек, которому выращивали клапаны на открытом сердце. In vivo.

— Я польщен, — отвечает Тони, наконец-то справившись с собой. — И сколько это заняло?

— Около двенадцати часов, — мрачно отвечает доктор Кравитц. — И один раз за это время вы собирались отправиться побеседовать со святым Петром.

— Я бы скорее побеседовал с Эйнштейном, если бы верил во всю эту чушь с загробной жизнью.

— А я верю, и думаю, что кто бы это ни был — он ответил на мои молитвы и выгнал вас оттуда.

Роуди смеется, и когда Кравитц переводит на него свой холодный рыбий взгляд, только машет рукой. Кравитц вздыхает.

— Что ж, мистер Старк. По крайней мере, из вас должна получиться неплохая статья.

Все то время, пока ему задают вопросы о самочувствии, прощупывают, простукивают и прослушивают, Тони пытается хоть на секунду переключить разговор со своей персоны на состояние Стива. Ничего не выходит: Чо заверяет, что все будет в порядке, и больше ничего узнать не удается — помимо того, что сегодня вторник (то есть с их героического побега прошло два дня) и распорядка ближайших трех суток, которые Тони все-таки придется пробыть в больнице «для наблюдений». Тони сильно подозревает, что это невинное слово означает жужжащие аппараты, иглы, пробирки с выкачанной из него кровью и отварную капусту без соли. Чо успокаивает его — но только насчет капусты. Кравитц в это время неодобрительно молчит, но в конце концов замечает, что новые клапаны неплохо бы поберечь от избытка кофеина, аномальных физических нагрузок и стресса, «вы все-таки не суперсолдат, мистер Старк». Тони только раздраженно пожимает плечами, размышляя о том, догадается ли Роуди принести ему хоть что-нибудь из... ну, куда бы они там ни отправились с Пеп после того, как Кравитц попросила их удалиться. Мысль о Стиве маячит рядом, отсвечивая красным.

— Я могу увидеть Капитана? — спрашивает он сердито, когда Чо и Кравитц заканчивают задавать свои бесконечные вопросы.

Врачи переглядываются, и у Тони падает его новенькое, легко отделавшееся сердце.

— Можете, Тони, но не сегодня, — мягко говорит Чо. — Капитан Роджерс сейчас проходит обновление некоторых...

— Роуди сказал — позвонок, — перебивает Тони. — Что еще?

— Грудина, трахея, часть бронхов, спинной мозг... — Тони начинает трясти, и Чо берет его за руку, садясь на край кровати. — Это действительно ужасно звучит, но с ним все будет хорошо.

Ее голос ласков и настойчив — и знаком. Так же она говорила с ним в Гонконге, и так же она говорила с Клинтом, и еще с парой ребят, которых лечила в присутствии Тони, и в конце концов все ведь и правда было хорошо, так? Тони трет лицо руками.

— Я не понимаю, как он вообще стоял на ногах и говорил. Это был Реджинг Булл-500. Это же...

— У капитана очень крепкие кости. — отвечает доктор Чо. — Такая пуля должна была раздробить позвонок, но вместо этого застряла в нем, едва задев спинной мозг. Кроме того, он слишком быстро восстанавливается — фактически нам пришлось бороться с его организмом, чтобы сделать все правильно.

— То есть он что — сам себе сращивает дыры? — Тони хмыкает от неожиданности.

— Что-то вроде того, и если б мы оставили его с таким результатом, то у мистера Роджерса до конца дней были бы проблемы, — вмешивается Кравитц. — А кроме того, он же не регенерирует. Новый кусок бронхов у Капитана бы наверняка не появился.

— И все будет в порядке? — уточняет Тони.

Чо кивает:

— Разумеется. Как только мы закончим с восстановлением позвонка, нам останется только закрыть тело и вывести Капитана из искусственной комы.

Тони закусывает губу: слишком ярка картина, которая рисуется от слов Чо — распахнутая грудь, выставленные наружу органы, среди которых копошатся синие и зеленые лучи, и над всем этим безучастное лицо Стива, гладкое, как у восковой куклы. Чо качает головой и несильно сжимает его руку.

— Вспомните, каким вы прибыли в нашу клинику. Ведь у вас фактически не было куска тела там, где стоял реактор. А теперь нет даже шрама.

Тони переводит взгляд с нее на Кравитц, потом обратно, пытаясь найти какие-то признаки лжи — и не находит. Наверняка потому, что плохо ищет.

— Но завтра мне точно можно будет к нему?

— Можно, — отвечает Чо.

Тони улыбается через силу: предстоящий день рисуется ему в исключительно мрачных красках. «Это было самое тяжелое, что мы делали. Просто ждали», — Тони слышит голос так ясно, что даже вздрагивает. Чо смотрит на него с тревогой.

— Вам надо просто подождать, Тони, — повторяет она с этой своей вкрадчивой настойчивостью.

Он кивает, очень стараясь выглядеть спокойным.

— Ладно, я понял. Тогда самый главный вопрос: могу ли я получить нормальную одежду и съесть что-нибудь человеческое?

— Можете. — отвечает Кравитц. — Но никакой тяжелой пищи, пока вы на моем попечении, и никакого кофе. Вам еще как минимум проходить тест на тренажере, и я не хочу, чтобы вы смазали мне картину. Это ясно?

— А вы и вправду дорожите вашей статьей, а, доктор? — Тони усмехается.

— И кому меня понять, как не вам. Я скажу вашим друзьям, что они могут войти — если вы не против, конечно. — Он кивает головой. — Примерно через час придет сестра и наденет на вас холтер.

— Хол... что? Нет!

— Вы должны мне статью, мистер Старк. За потраченные нервы.

Доктор Чо смеется и смотрит на Кравитц с явным пониманием. Черт бы побрал ботаников — всегда споются на общей теме за пять минут, не говоря про двое суток. Не то чтобы Тони не понимал. Он обреченно машет рукой и, оставшись один, спускает ноги с кровати, задумчиво шевелит пальцами. Ощущения... странные. Словно он понятия не имеет, что теперь делать. Пропади все пропадом — он действительно не знает! Как будто потерял что-то важное и перестал функционировать — или нашел что-то важное и не знает, что с этим делать. Результат один и тот же. Тони встает и подходит к окну, раздвигает жалюзи и жмурится от яркого солнца. Тощий голубь, сидящий на выступе окна снаружи, косит на него круглым глазом и дергает шеей.

— Тони?

Он оборачивается. Пеппер и Роуди стоят на пороге. У него в руках огромный пакет с логотипом Brooks Brothers, у нее — коробка с масляным пятном на боку и высокий стакан.

— Тут тостадос и салат, но доктор Кравитц сказала, что тебе нельзя тяжелую пищу, поэтому с сыром я съем сама, — заявляет Пеппер.

— Половину! — быстро говорит Тони.

— Нет.

— Если это у тебя не кофе, то да. Ведь не кофе?

— Чай.

Тони кривится от отвращения:

— Я отдам тебе половину салата, так будет честно.

— Нет!

Роуди бросает пакеты в кресло (один тут же плюхается на пол), забирает у Пеппер коробку, открывает ее и, цапнув оттуда нечто сказочно пахнущее, откусывает сразу половину. И мычит с набитым ртом:

— Вы спорьте, спорьте, мне больше достанется.

В результате Тони все-таки отвоевывает себе два тостадос с сыром — такие же божественные на вкус, как их аромат, а Пеппер в отместку съедает почти весь салат — за исключением помидорок черри, которые Роуди ворует так ловко, как это умеет только полковник ВВС с бурной молодостью в Массачуссетском технологическом. Единственное, что все портит — это чай, да еще и зеленый; Тони пьет его как лекарство, и очень жалеет, что некуда сплюнуть, пока никто не видит.

— Слушай, Роуди, а куда девался мой костюм?

— Забрал Коулсон, — отвечает Роуди, вытирая губы бумажной салфеткой. — Поклявшись предварительно, что ничего не попытается с ним сделать и никому не даст.

— Кому поклявшись? — мрачно спрашивает Тони: мысль о Пятнице в руках особо параноидальной версии Щ.И.Т.а по-настоящему пугает. Если они выяснят, что ИскИн сейчас разумнее двух третей человечества — с них станется ее прикончить.

— Мне. — Пеппер оглядывает глазами палату, пытаясь обнаружить мусорное ведро. — И нашему юридическому отделу и специалистам по патентному праву. Кроме того, Пятница активировала специальные протоколы, которые ты встроил на этот случай. Если хочешь знать мое мнение, то удар током это...

— Слишком? — Тони переводит дух: такого протокола у него не было, Пятница хорошо сыграла роль и решила обе его проблемы.

— В самый раз.

— Иногда я тебя боюсь, Пеп, — говорит Роуди. — Ты как Саддам Хусейн.

— Я бы предпочла Кеннеди, но спасибо. — Она поворачивается к Тони. — Тебе что-нибудь нужно?

— Телефон, ноутбук — что-нибудь, чтобы я не сошел тут с ума.

— И не свел всех остальных, — замечает Роуди.

Пеппер вздыхает:

— Это точно. Компьютер тебе доставят, я уже заказала. Если телефон в гостинице, я кого-нибудь за ним пошлю.

Тони мгновенно вспоминает о единственной жилой спальне, и его опять накрывает растерянностью. Он морщится, пытаясь сосредоточиться на том, где последний раз видел телефон, и матерится, сообразив, что — на заднем сидении в машине Ирмы, прямо перед тем, как схватил инфаркт. Пеппер, которая за долгие годы привыкла к его проблемам с техникой (все имеет свойство теряться и самоуничтожаться при первой же попытке несанкционированного проникновения, когда хозяин пьян, или охвачен страстью, или его гениальный мозг вдруг посетила какая-нибудь не менее гениальная мысль) только пожимает плечами:

— Значит, новый телефон. Пока будешь синхронизировать с Пятницей и восполнять информационные пробелы, миру гарантированы полдня спокойной жизни. А я высплюсь.

— Ты что, взяла отпуск наконец-то?

— Несколько дней. И далеко не там, где я хотела бы его провести, но что поделаешь.

— Ты лучшая из женщин, Пеп, — с чувством говорит Тони. — И не слушай Роуди, ты никакой не Хусейн, потому что у тебя нет усов. Ты мать Тереза!

— Лучше бы ты сказал «Шарлиз Терон» — она по крайней мере красивая.

— Но ты красивая! И будешь еще лучше, когда выспишься.

— То есть — когда ты обложишься своими игрушками.

Пеппер смеется и обнимает его, теплая и знакомая, как полузабытая жизнь, и воспоминания об этой жизни — жизни до Детройта — обрушиваются на Тони так резко, что он на несколько секунд застывает в них, как жук в янтаре. Как в полусне, он поднимает все-таки руки, обнимает Пеппер в ответ — неловко, слегка похлопывая по спине. И даже не сразу разбирает, что она шепчет: «С ним все будет хорошо, Тони». Он кладет голову на тонкое плечо — почему-то теперь это не страшно, а она треплет его волосы и целует в макушку, как маленького. Роуди рядом фыркает — и Тони открывает один глаз.

— Тебе просто завидно.

Роуди фыркает снова и качает головой, но улыбка у него та самая. «Ты идиот». «Все в порядке». «Все будет хорошо».

— Если мне надо посидеть у твоей постели и почитать тебе сказку на ночь, только скажи, — предлагает Роуди.

— Нет уж, — Тони отстраняется от Пеппер, качает головой. — Я приведу себя в божеский вид, пока на меня не нацепили хреновину с присосками. А ты, если можешь, свяжись с Коулсоном. Скажи, что я в порядке и готов забрать свое имущество.

— Ладно. Но тебе точно не нужна помощь или что-то...

— Вы уже помогли. И по-моему, ты тоже хочешь спать — сколько вы тут сидели?

— Я не буду ничего говорить, но ты точно должен мне бутылку хорошего виски.

Тони смеется:

— Две — за книгу для кэпа.

Когда слова сказаны — он почти пугается, но Роуди кивает совершенно спокойно и выходит за дверь. Пеппер следом, и Тони, оставшись один, выдыхает и прячет лицо в ладони.

Руки пахнут едой. Он фыркает от отвращения и идет в душ, по дороге срывая с себя ненавистную рубаху. Вода почти холодная, но Тони все равно влезает в тесную кабинку и топчется там, покрываясь мурашками и ненавидя себя за путаницу в голове. Надо что-то делать, но с чем и как — он не имеет ни малейшего представления. Как будто заснул пьяным, а проснулся где-нибудь на Сатурне. Вода попадает в рот — теплая, отдающая дезинфекцией. Тони, отплевываясь, растирает себя мыльными ладонями с ног до головы. Так нельзя. У него миллион дел: спасти Пятницу из лап Коулсона, выяснить, что за херня была с бомбами, и вот кстати — разобраться, на кой черт Ирма подменила образцы, хотя тут, наверно, и так все понятно... нет, непонятно, надо спросить ее, надо увидеться и убедиться, что она в порядке, и выслушать все, что она захочет ему сказать — если захочет... Проклятье, он еще обещал заехать в пожарную часть — хорошо бы только вспомнить, зачем, но наверняка же было что-то важное!

Тони сдергивает полотенце с крючка, тщательно вытирается, обматывает бедра и выходит наружу. И едва не сталкивается лоб в лоб с сестрой Стоун. Оба ойкают и отступают на шаг друг от друга.

— Добрый день, мистер Старк. Вы должны надеть холтер, — говорит она доброжелательно.

Тони с тоской смотрит на кровать, где лежит эта чертова штука с ворохом присосок. В Гонконге он сутки ходил, обвитый щупальцами; не то чтобы так уж неприятно, но раздражает.

— Дайте хоть одеться, — ворчит он.

Сестра Стоун кивает и оставляет его одного, и пока Тони вытряхивает из пакета одежду и влезает в трусы и свободные штаны, он думает о том, как все меняется в зависимости от точки обзора. Оказывается, эта женщина одного с ним роста, и даже изящная: Тони не узнал бы ее, если б не эти усталые глаза.

усталые счастливые синие карие в сетке морщин белое пятно белое

Он резко встряхивает головой. К черту. Не сейчас.

Слишком много проводов, вот что бесит больше всего. И слишком громоздко. К тому моменту, когда Тони все-таки доставляют телефон и компьютер, он сидит над разобранным по винтику устройством и ругается с Кравитц. Она обещает подать на него в суд за моральный ущерб и уничтожение больничного имущества. Тони говорит, что вскрыть коробку не значит ее сломать, что имущество в порядке и даже что-то там показывает, а она стоит на пути прогресса.

— Вам просто скучно! — заявляет Кравитц.

С этим сложно спорить, так что Тони соглашается. Как раз в этот момент появляется курьер «Старк Индастриз» с двумя коробками, при виде которых Тони издает что-то вроде боевого индейского клича. К тому моменту, когда на него вешают новый холтер, у Тони уже есть грубые чертежи новой модели, нарисованные в больничном блокноте, — тонкой и плоской, размером с половину ладони и безо всяких присосок. Он думает, что надо показать ее Кравитц, раз больше некому — и тут же забывает, потому что слышит знакомый голос:

— Синхронизация завершена. Привет, босс.

Тони потягивается.

— Привет, детка. Скучала без меня?

— Скучала без вас обоих.

— Мне уже пора спрашивать, кого ты больше любишь?

— Если хотите протестировать меня на наличие эмоций, то да. Капитану Роджерсу сейчас зашивают грудную клетку. Состояние стабильное.

— И откуда ты это знаешь? — спрашивает Тони, стараясь игнорировать выброс адреналина и его последствия — бухающее в уши сердце, взмокшую спину и то, что он только что промахнулся по клавишам.

— Я подсоединилась ко всем устройствам, которые сейчас находятся в сети, включая телефоны...

— Немедленно отключайся!

— Сделано, — отвечает она после паузы. — Я подумала, что вы захотите знать.

Тони сжимает кулаки, глядя в экран монитора, где выстраивается анализ главных событий за последние две недели, включая ураганы и колебания биржевых котировок.

— Нельзя шпионить за людьми, Пятница. Нельзя влезать в их жизнь, когда они об этом не знают, без крайней необходимости. Так не делается.

— Не понимаю. Информация относится к категории необходимой. Предоставить ее вам — разумно. Вмешательство в частную жизнь посторонних минимально.

Тони вздыхает. Интересно, отец себя так же чувствовал? Тогда неудивительно, что они редко общались.

— Информация действительно важна. Но я могу просто пойти и спросить. Проявление заботы — это хорошо. Вторжение в чужую жизнь — плохо.

Пятница увешивает монитор новыми данными.

— Тогда ваш приказ о Баки Барнсе неэтичен.

Тони хмурится, пытаясь сообразить, о чем она говорит — и, вспомнив все в деталях, закусывает губу. Сейчас он скажет, что не мог получить информацию другим путем, Пятница спросит, какие попытки были предприняты, и они завязнут в вопросах этики и человеческой психологии. В которых Тони никогда не был экспертом. А кроме того, последнее, о чем он хочет сейчас говорить, это Стив Роджерс: одно упоминание выбрасывает Тони на Сатурн.

— А ты что-то нашла? — спрашивает он, пытаясь потянуть время и отогнать это ощущение болезненной невесомости внутри.

— Да, босс. И кажется, понимаю теперь реакцию капитана на «Робо...»

— Уничтожь.

— Вы не будете это смотреть? — уточняет Пятница.

— Нет. Выбрось все в корзину и сотри данные.

— Данные источников также подлежат уничтожению?

— Черт, нет! Только то, что ты собрала — архивные фото, вырезки из газет, что там еще...

— Записи дорожных камер.

— Да-да-да, — Тони, не слушая, пролистывает аналитические справки. — Все подчистую.

— Сделано, босс, — сообщает Пятница после паузы.

Тони выпрямляется и растирает шею: надо устроиться поудобнее. Наверняка у этой кровати тоже есть какие-нибудь примочки, чтобы на ней можно было сидеть, а не лежать.

— Никогда не вторгайся в жизнь другого без крайней нужды, — наставительно говорит он. — Это ограничивает свободу людей, а значит, причиняет вред.

— А если невмешательство причинит еще больший вред?

Тони спрыгивает с кровати, оглядывает ее критически и поднимает подголовник. Не прямой угол, конечно, но уже что-то.

— Тогда у тебя будет самый хреновый выбор из всех возможных.

— Не понимаю.

Он вздыхает:

— Добро пожаловать в мир людей.

Надо будет попросить Стива провести профилактику, думает он, просматривая данные поиска по слову «Детройт» (никаких новых событий, первые похороны жертв назначены на 30 ноября). У кэпа идеально получается воодушевлять людей на правильные поступки — может, и с ИскИном сработает... только надо попросить Пятницу о двух вещах: не заводить человека сходу в логический тупик и не рассказывать о поисковом запросе по Барнсу. Это ведь не называется «учить лгать», да? Они просто ничего не расскажут. Тони заходит на You Tube и запускает ролик с названием «Санта без оленей» — у него больше всего просмотров. Непонятно, с чего: съемка плохая, на камеру все время липнет снег, а обзор загораживает стряхивающая его рука, и так сорок секунд из шестидесяти трех. Но потом кто-то из вопящих за кадром людей протягивает над камерой свою бейсболку с криком «Детройтские Тигры рулят!». Тони не уверен насчет «Тигров», но Пятница рулит точно — летит идеально прямо, держа черный фургон на руках над головой. В этом есть даже что-то грациозное — как в выступлениях танцовщиц с бананами на голове; Тони понятия не имеет, откуда такая мысль, и улыбается, вспоминая отповедь Пятницы насчет гендерных ассоциаций.

— Я уже сказал тебе спасибо?

— Еще нет.

— Спасибо. — Он проматывает страницу вниз и начинает понимать, почему просмотров так много: дело точно не в ролике, а в названии.

— «Чувак, олени наверняка внутри!» «Не смей называть Тони Старка оленем!» «Это не Старк, это Капитан Америка, и он тоже олень!». «Они там наверняка двое, и это...» Что? Свадебный кортеж? Твою мать!

— Ниже рассказ о том, как вы приходили в пиццерию и держались за руки, — доброжелательно сообщает Пятница.

— А фото?..

— Да, босс.

Тони со стоном откидывается на подушку. Только этого не хватало. Хотя учитывая, что кортеж мог быть не свадебный, а похоронный...

— Убери эту херню с глаз моих.

У больницы уже наверняка кто-нибудь дежурит день и ночь. Может, даже шныряет тут, переодевшись медбратом или медсестрой. Или врачом. Тони представляет себе доктора Кравитц с диктофоном и хищным взглядом и начинает хохотать. Потом достает блокнот с чертежами и говорит:

— Заблокируй звонки от всех, кроме мисс Поттс и Роуди. И давай-ка поработаем.

Возможности намного меньше, чем дома, и это бесит — но намного больше, чем в афганской пещере, и это радует. Через пару часов Пятница начинает сборку прототипа, а Тони неожиданно для себя вырубается с ноутбуком на коленях под успокаивающие вопли AC/DC. И просыпается от того, что кто-то трясет его за плечо. Он не сразу понимает, что нависающий над ним человек — это Фил Коулсон, так что Коулсон едва успевает выставить блок от удара в подбородок и все равно прикусывает себе язык.

— Твою мать, Штарк! — шипит он, кривясь от боли.

— Извини, — бормочет Тони, жмурясь от солнца. Кажется, перевалило далеко за полдень: промытое небо аж слепит сквозь стекла.

Коулсон одаривает его таким взглядом, что лучше, кажется, больше ничего не говорить. Выведенный из сна ноутбук разражается могучим барабанным раскатом и визгом гитарных струн. Тони быстро выключает звук и обнимает себя руками, разминая затекшие плечи. В животе урчит.

— Как ты? — спрашивает Коулсон.

— Есть хочу, — отвечает Тони мрачно.

— Я тоже. Может, пойдем, пообедаем? Как я понял твоих врачей, ты не обязан постоянно тут торчать.

Тони мычит задумчиво, глядя на экран: кажется, Пятница все ещё возится с прототипом. А жизнь Тони Старка свелась к младенческому циклу между едой и сном. Хорошо хоть в промежутках происходит всякая херня.

— Там снаружи наверняка зверинец, — бурчит он нехотя: предложение действительно заманчивое, но соглашаться не хочется, непонятно, почему. Коулсон, в конце концов, неплохой парень, да к тому же временный хранитель его костюма. Кстати…

— Где мой костюм?

— Не беспокойся, Пеппер прислала за ним еще несколько часов назад, и еще акт на трех листах. Кажется, смысл был в том, что в случае чего меня и Щ.И.Т. разразит гром и разорвут твои адвокаты. Так что, пойдешь?

— Нет. — Тони косится на экран. — Я занят.

— Как всегда, — усмехается Коулсон. — Ладно, может, оно и к лучшему. Кстати, я звонил тебе семнадцать раз.

— Пятница заблокировала сигналы. Я забыл внести тебя в белый список.

— Наплевать, если б я хотел, я бы тебя уже достал. Внеси туда лучше доктора Каллен.

Тони, вздрогнув, поднимает голову.

— Она все еще здесь?

— И никуда не денется, пока мы не закончим следствие. Кстати, если ты переживаешь о своей подруге, то напрасно: Ирма уже выторговала себе неприкосновенность в этом деле в обмен на стабилизатор для своей взрывчатки.

Тони несколько секунд смотрит на Коулсона, задумчиво кусая губу, потом переводит взгляд на экран.

— Можно было не сомневаться, что она его придумает.

— Можно было не сомневаться, что стабилизатор у нее был с самого начала. Туз в рукаве, — жестко говорит Коулсон. — Если бы она не скрывала от нас, насколько спятил ее бывший муж, ничего этого бы не было! Я уже не говорю про попытку запутать расследование!

— Ничего бы не было, если б она не пыталась меня спасти и сразу дала ему мой телефон. — Тони качает головой. Семьдесят три процента от готовности за полтора часа — с чем там так долго возиться? — Вот это действительно была ошибка.

В палате долго слышен только слабый шум от компьютера и эхо голосов из коридора, прежде чем Коулсон произносит:

— Я видел, куда Каллен завел тебя. Этот его гребаный мемориал психопата.

— Кэп сейчас велел бы тебе не выражаться, агент Зомби. Я ему обязательно пожалуюсь, когда проснется.

— Проснется, — говорит Коулсон так, как будто должен укрепить Тони в этой мысли... или себя. — Каллен спятил, Старк. И ты в этом не виноват. Я помню, какой ад был в городе, когда Ванко и Хаммер заварили эту кашу: все могло быть в разы хуже, если б не ты и Роудс.

— Да-да-да, и было бы намного больше покойников, а ты с агентом Шиммоном разгребал бы это лет десять, я понял!

Ему становится стыдно примерно на первой трети этой фразы, но Тони ничего не может с собой поделать. Как всегда. Так что остается только смотреть в побледневшее лицо Коулсона, которому они с кэпом не дали осуществить вендетту. Черт, Тони тоже был бы зол — и он зол: на тормозящую Пятницу, на пропахшую лекарствами палату, в которой он, совершенно здоровый человек, торчит без всякого толку, на Коулсона с его утешениями, и на себя, неспособного сказать простое «спасибо», не вываливая на человека вагон своего переживательного дерьма.

— Ты любишь старое кино? — спокойно спрашивает Коулсон.

— Терпеть не могу.

Святая правда. Все эти черно-белые короли и королевы драмы и неестественные позы под музыку слишком напоминают ему себя вот в такие минуты: как будто не прошло тридцать с лишним лет и он упорно не дает отцу уединиться с обожаемым Джоном Уэйном, требуя внимания к своей персоне.

— Винтаж не твое, — кивает Коулсон понимающе. — «Эта прекрасная жизнь». Его показывают каждое Рождество.

Тони морщится.

— Рождество тоже терпеть не могу, но я тебя понял, посмотрю в Википедии краткое содержание или позвоню тебе вместо психотерапевта.

Коулсон идет к двери. На пороге он оборачивается.

— Там парень смог увидеть, каким был бы мир без него. Подумай об этом.

— Обязательно, — отвечает Тони вежливо и ждет, когда его наконец-то оставят в покое.

Дверь закрывается бесшумно. Он встает с кровати и подходит к окну, барабанит пальцами по подоконнику. В кресле рядом валяются пакеты из-под одежды. Тони поднимает их, аккуратно складывает уголок к уголку — вдвое, вчетверо...

я купил тебе еще куртку

Тони сминает пакеты в ком и швыряет в стену. Они падают на пол, не пролетев и полпути, и медленно расправляются под ногами с шорохом, как хищные цветы. Тони яростно трет лицо руками, стараясь дышать как можно глубже. Не сейчас. Не время для истерик. И Коулсон прав: у Красного Карлика был выбор — блядь, не было никакого карлика, был человек, который спятил от горя, и кто бы не спятил на его месте?! Тони хватает телефон, быстро находит номер Коулсона и ждет, когда Бритни Спирс по ту сторону трубки сменился на холодное:

— Да?

— Что было в бомбах, где они стояли и где вы нашли детонатор?

— Я в публичном месте, жду, когда мне дадут гамбургер — ты не мог выбрать другое время?

Тони прикрывает глаза от ненависти — к Коулсону с его правотой, к своей способности беспокоиться за что угодно, кроме того, что действительно важно. О чем он там больше всего переживал — о костюме? Из трубки слышна какая-то музыка — удаляющаяся — потом шум проезжающих машин, дыхание идущего человека. Тишина.

— CL-20 в смеси с октогеном. Две штуки — одна в подвале спортивного центра, вторая под госпиталем Харпер. Мы нашли их еще до того, как вы с Капитаном сбежали.

— Как?..

— Каллен работал не только на твоем заводе. Он числился техником в «Грей Саммерс», фирма по техническому обслуживанию зданий. Мне надо было только поднять их клиентскую базу. Первоочередная задача, остальное потом. Когда я получил звонок от твоего ИскИна, меня чуть не хватил удар.

— Мог бы посвятить Роджерса в свои планы.

— Я ясно сказал, чтобы вы не совались в это!!!

— Не ори, — устало отвечает Тони. — Я его уговорил.

Коулсон тяжело дышит в трубку, и Тони даже жаль, что он сейчас не может увидеть его — разъяренного и напуганного. Редкое, в конце концов, зрелище. Съели бы по гамбургеру, поговорили... В правом виске медленно, но неотвратимо начинает работать тонкое сверло.

— Мы могли не успеть. Я два раза едва не слетел с дороги в этом проклятом снегу. Вы оба — над безголовым трупом и готовые к нему присоединиться — будете сниться мне в кошмарах до конца жизни. Можешь приплюсовать это к своим жизненным достижениям, Тони.

— Найди психотерапевта.

— Пошел нахрен!

И короткие гудки. Тони трет висок пальцами, и не то чтобы это помогает. На мониторе девяносто восемь процентов готовности. Тони вдруг осеняет простая мысль — что когда цифра дойдет, наконец, до ста, на столе его лаборатории будет лежать новенькая хреновина, совершенно никому не нужная в пустом гулком доме в Майами.

От удара о стену компьютер спасает только парень в зеленой больничной робе, который развозит по палатам еду. Не тот, который приходил раньше — а может, и тот, Тони ведь не обращал внимания, да?

Есть не хочется. Хочется кофе, и как можно больше — и еще выйти отсюда хоть куда-нибудь. Так что Тони, не прикоснувшись к еде, спускается на пять этажей вниз по лестнице, находит кофейный автомат — и тут только понимает, что у него нет ни цента, а телефон он забыл на кровати. Опять. Это уже чересчур. Застонав сквозь зубы, Тони собирается вернуться за телефоном, но в результате садится на жесткий железный стул в дальнем углу. Лампа над головой слабо мигает примерно раз в сорок секунд, не меняя интервала. Как ни странно, это успокаивает, но когда она, наконец, гаснет совсем, Тони не замечает этого: доказательство гипотезы Римана лежит перед ним, как на ладони, и оно так совершенно, что почти наверняка ошибочно. Не может все быть настолько просто. Тони ошалело качает головой, глядя в стену — вернее, пытается, поскольку выясняется, что тело затекло от долгой неподвижности. Он кое-как встает, шипя сквозь зубы, потягивается и бредет к лифту — голова кружится так, что с лестницей лучше не рисковать.

В палате горит свет — и Тони только теперь понимает, что уже, кажется, довольно поздно. Ноутбук тихо дремлет на кровати, рядом валяется телефон с единственным вызовом — от Роуди. Тони вдруг захлестывает ощущение, что он пропитался больничным резиновым запахом. Подняв жалюзи, он открывает окно и жадно дышит уличным влажным холодом. В стекле отражается кто-то бледный и расплывчатый, заросший сизой щетиной до самых глаз. Тони тычет пальцами в их темноту, медленно ведет вниз, смазывая след своего дыхания.

— Где ты был нахрен?

Он, вздрогнув, оборачивается и видит Роуди — взмокшего и злого, как черт.

— Ходил прогуляться, — отвечает Тони тем максимально беззаботным тоном, который всегда срабатывает со стариной Роуди.

— Куда — на Мичиган? Я приходил три часа назад, тебя не было. Я обыскал всю больницу и не позвонил в полицию только потому что... Тони, твою мать!

— Возможно, ты меня просто не узнал, — Тони пожимает плечами. — Я сам себя сейчас не узнал.

Роуди окидывает его сердитым взглядом:

— Это да. Кстати, у больницы куча репортеров, а в инстаграме, где я тебя тоже искал — ни одного твоего фото. Так что не брейся пока... Паршиво выглядишь.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Роуди, хмурясь, оглядывает палату, как будто пытается найти тут что-нибудь предосудительное, вроде атомной бомбы. — Чо говорит, что кэп очнулся и через пару часов к нему пустят посетителей.

— Спасибо.

— Пожалуйста! Ты ел что-нибудь?!

Тони смотрит на него непонимающе и собирается ответить, что да — но у Роуди делается какое-то особенно свирепое лицо и он лезет в шкаф, вынимая оттуда куртку Стива — ту, что он набросил на плечи Тони перед брошенной церковью. Оглядывает ее и становится окончательно похож на какое-нибудь доведенное до ручки африканское божество.

— Ты идешь со мной, — командует Роуди, бросая куртку Тони. — Доктор Кравитц в курсе.

— Иди нахрен, Роуди, — устало отвечает Тони, садясь на кровать.

Роуди, помедлив, тяжело вздыхает и садится рядом. И просит:

— Поговори со мной.

Тони качает головой, не вполне понимая, что это должно значить: что не о чем говорить или что говорить он не хочет. Пожалуй, всего понемногу и еще какая-то ерунда. Роуди долго сидит рядом молча и не шевелясь, а потом обнимает его одной рукой за плечи — неловко и коротко, на несколько секунд. Но и этого оказывается достаточно.

— Я устал, — бормочет Тони, горбясь.

Роуди молчит. Кивает, наверное. Он всегда кивает, когда слушает что-нибудь... вот такое.

— Помнишь, как мы напились после твоего выпускного? — спрашивает Роуди, и Тони фыркает.

— Конечно, не помню! И ты не помнишь.

— Это да, — мечтательно тянет Роуди. — Помню только, как мы всем доказывали в баре, что нам уже можно пить. И еще — как втолковывал тебе, что это несправедливо: нам обоим по семнадцать, а ты уже выпустился!

— Мы из-за этого подрались и нас выкинули из бара вообще-то.

— И мы продолжили у меня в комнате в кампусе, а потом встретили рыдающую Мегги Джонс со второго курса, которую бросил какой-то мудак. И ты учил ее петь Sweet Child o’Mine, а я думал — господи, о чем этот чувак, когда у нее такая грудь!

— Классическая проблема Роудса: думать вместо того, чтобы уже наконец-то сделать что-нибудь!

— Я сделал!

— Серьезно?

— Я позвал ее на свидание через месяц.

— И она отказалась — судя по тому, что я об этом только сейчас узнаю.

— Ну, у нее к тому моменту уже снова кто-то был. Хотя я ей нравился!

— Ха! — Тони морщит нос. — А говорил, что ничего не помнишь!

— Ну, трудно забыть такую грудь и фингал, который я тебе поставил в баре.

— Свои бы вспоминал... Я хочу домой.

— Я так понял, что тебя тут недолго продержат. Может, еще день — это недолго.

Тони качает головой.

— Я не уйду.

— Я понимаю, — осторожно отвечает Роуди.

Тони чувствует, что должен как-то отреагировать, что-то объяснить. Но вместо этого обхватывает себя руками — кажется, окно все еще открыто, потому так и знобит.

— Я не стану тебя осуждать, — говорит Роуди еще более осторожно.

— А я не собираюсь это обсуждать, — огрызается Тони. — И вообще: какого хрена, осуждай кэпа, если тебе так приспичило.

— За что?!

Тони пожимает плечами. Это простая логика: выбор Тони одобрил бы любой, а вот Стив точно подкачал, но не хватало еще говорить об этом со старым другом. И без того все слишком похоже на мыльную оперу. Роуди вздыхает.

— Я вызываю такси. Поужинаешь нормально и вернемся, глядишь, и кэп очнется к тому времени. Есть пожелания?

— Никакой пиццы.

Ужин в греческом ресторанчике проходит в молчании: мягкий свет, запах еды, и обмен ничего не значащими репликами с Роуди так расслабляют, что Тони почти готов заснуть. Он цедит крепкий кофе, слушает музыку и голоса вокруг, смотрит, как Роуди сосредоточенно жует печеный картофель — все обычно и просто, умиротворяюще. Потом они снова вызывают такси. Пока они его ждут, звонит Пеппер и спрашивает, все ли в порядке. Тони коротко сообщает, что да — а она обещает заехать к нему завтра утром, перед тем, как лететь в Нью-Йорк. «Передай ему привет», — говорит Тони, видя как наяву огромное пространство города, в котором нет ни одного пустого паззла. Пеппер отключается, а Роуди пытается помешать Тони заказать себе еще одну чашку кофе и проигрывает.

По дороге назад они тоже почти не говорят. Разве что Тони роняет: «Спасибо», — а Роуди коротко улыбается в ответ и протягивает ему руку. Тони пожимает ее, уверенный, что войдет в больницу один — но Роуди расплачивается и идет следом.

— Я в порядке, — ворчит Тони, когда они оба входят в лифт.

— Я не сомневаюсь, — отвечает Роуди. — Твои присоски не отклеились?

— Вроде нет.

— Ну и ладно.

Звонок от Чо настигает их между восьмым и девятым этажом. Звонит она, что интересно, на телефон Роуди, и Тони это бесит секунд пятнадцать, пока до него не доходит, что его номер так и заблокирован для всех, кроме двух человек.

— Что там? — спрашивает он нетерпеливо, пока сердце прыгает где-то между горлом и желудком, как бешеная лягушка.

— Тебе к нему можно, — отвечает Роуди. — Передавай от меня привет, и если окажется, что он потерял книгу, то подарков на свадьбу от меня можете не ждать.

— Что...

Роуди улыбается — «ты идиот», «все нормально» — и Тони, поддавшись мгновенному порыву, делает то, чего не сделал бы, наверно, даже на похоронах: обнимает неловко и клюет губами в щеку.

— Го-о-осподи, — тянет Роуди и прячет глаза, подталкивая Тони к расходящимся дверям лифта.

19

Оказавшись в коридоре, Тони понимает, что опять кое-что забыл. А именно — он понятия не имеет, за какой из дверей в этом длинном, светлом и бесконечном коридоре находится Стив. Ужас накатывает ледяной волной: слишком много таких проколов за последнее время, слишком много беспомощности — может, Каллен был... не прав, это полный бред, но может, что есть в этом городе, в его воздухе, какая-то смесь, которую не учуять и понять до тех пор, пока не лишишься разума? Может, в этом и есть вся беда и причина, и если взять пробы и провести...

— Тони!

Он вздрагивает и оборачивается. Доктор Чо, полная доброжелательности, спешит к нему, заправляя за ухо темную прядь. Тони пытается улыбнуться ей, и получается, кажется, довольно бестолково, потому что она немедленно спрашивает:

— С вами все в порядке?

— Нет, — неожиданно для себя отвечает Тони, и ее взгляд мгновенно становится ласково-цепким. — Я не знаю, куда идти. Забыл спросить, я все время что-то забываю. Это же ненормально, да?

— Такое случается, — отвечает Чо мягко. — Последствия общего наркоза. И еще сильный стресс. Вам просто нужен отдых, и все восстановится само собой.

— Точно?

— Абсолютно. А теперь пойдемте, я провожу вас к капитану. Он уже спрашивал о вас.

— Он в сознании?

Чо кивает и делает очень плавный жест рукой, приглашая, видимо, следовать за ней. Тони и следует, аккуратно обходя медсестру, катящую перед собой заправленную капельницу, молодого черного парня, ковыляющего с тростью, и женщину в цветастой блузе, которая тайком промокает глаза трясущимися руками. Чо идет чуть впереди, тонкая, грациозная, с прямой спиной — Эвридика наоборот, Тони почти уверен, что если сейчас потеряет ее из виду, то будет блуждать по этому коридору вечность. Когда она останавливается перед одной из совершенно одинаковых дверей и кладет на ручку свои тонкие пальцы с короткими ногтями, Тони резко вдыхает— и Чо опять смотрит на него с беспокойством.

— Вы точно в порядке?

— Да. Да, конечно, просто... — Просто что?! — Ему не больно?

Она качает головой и толкает дверь — одновременно, видимо, решив не длить эту идиотскую беседу, которая больше похожа на агонию. За ее плечом Тони видит изголовье кровати и светлую макушку.

— Мистер Роджерс, к вам посетитель, — весело говорит Чо.

Стив резко поднимает голову, и Тони застывает в дверях — столько нетерпения и беспокойства на бледном и до последней черточки знакомом лице, которое совершенно не изменилось, разве что глаза запали, да губы сухие, потрескавшиеся. Тони быстро подходит к кровати, садится на край и, сжав пальцы на собственных предплечьях, спрашивает:

— Пить хочешь?

Дверь тихо закрывается. Стив кивает, не отрывая глаз от его лица. Тони хватает бутылку с водой с тумбочки рядом, подносит ко рту Стива, наклоняет... вода льется на зеленый, мать его, горох, мокрая ткань липнет к живому телу, кадык Стива ходит вверх и вниз, пока он пьет. Потом он отстраняется, и Тони вытирает ладонью его подбородок — колючий, Стив зарос почти так же, как он, только щетина у него золотая и мягкая.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Стив сипло, и Тони мелко кивает, как китайский болванчик. — Слава богу. Тони, слава богу, как же я испугался...

«Я тоже» — но Тони не может это сказать. Не получается. Он просто гладит Стива по колючим щекам, а тот ловит губами его ладони и пальцы, а потом обнимает наконец, и Тони замирает, обхватив Стива и прижавшись к широкой груди. Под щекой быстро-быстро стучит живое сердце, живое, живое! Стив гладит его по спине, беспорядочно тычется губами в волосы. Потом откидывает одной рукой одеяло, тянет на себя — и Тони, не сопротивляясь, устраивается рядом на узкой кровати, вжимаясь телом в тело, лицом в шею. Они сплетаются руками и ногами, устраиваясь удобнее, они целуются глубоко и бестолково, царапаясь щетиной, гладят, то и дело замирая, дыша друг другом так глубоко, как только можно. Чертов холтер то и дело толкается углами, и каждый раз Стив, испуганно охнув, пытается отодвинуться и что-то сказать, а Тони не дает ему это сделать. Ни у одного из них не стоит, Тони смутно думает, что и слава богу — еще не хватало трахаться в присутствии этой коробки со щупальцами, которая все запишет и расскажет Кравитц. Стив в очередной раз охает и лезет ладонями Тони под футболку — закрепить слетевшие присоски. Это щекотно, и Тони смеется, а потом они опять целуются, а потом лежат неподвижно и молча, осознавая, что снова вместе. И живы.

— Бомбы обезвредили, — в конце концов говорит Тони.

— Я знаю, — отвечает Стив. — Я спросил, как только очнулся, мне сказали. Значит, мы успели?

Тони вздыхает.

— Не мы. Коулсон. Он именно этим занимался все утро, так что считай спас и нас, и город.

Стив несколько секунд молчит, переваривая информацию.

— Он не сказал мне...

— Цитирую: «Я велел ему в это не лезть».

— Господи... — У него совершенно остекленелый голос — должно быть, от потрясения. — Да если бы я знал, я бы в жизни не дал тебе так рисковать! Как... сукин сын!

— А я-то хотел пожаловаться тебе на то, что агент Зомби не моет рот с мылом по утрам. — Тони похлопывает Стива по спине и целует между ключиц, надеясь, что это окажет хоть какой-нибудь эффект и кэп не помчится прямо сейчас разбираться с Коулсоном — того тоже надо поберечь. — Успокойся. Это же я тебя вынудил. А потом — ну даже если б мы знали: думаешь, я бы сидел тут сложа руки и ждал?

— Я бы тебя заставил!

— А вот это вряд ли, кэп.

— Ты не простил бы меня потом? — спрашивает Стив глухо.

Тони вздыхает и поворачивается на спину, чудом не падая с кровати.

— Черт, твои плечи занимают все пространство!

— Тони?..

— Я не знаю, — отвечает он нехотя. — Если бы кто-то пострадал... не знаю. Правда. Но дело-то ведь не во мне, Стив. Простил бы ты себя, а?

Стив молчит. Потом, поворочавшись осторожно, укладывается головой Тони на грудь. За дверями слышны чьи-то шаги, слишком яркий свет лампы режет глаза. У Стива горячие руки, и весь он — горячий, тяжелый, не вздохнуть, но Тони согласен и не дышать, лишь бы чувствовать его вот так, очевидно до невыносимости.

— Он должен был мне сказать, — бормочет Стив. — Как подумаю, что ты мог не выжить!

Тони не хочет думать об этом. Не хочет даже представлять, что Стив, который пошел с ним и схлопотал из-за его глупости пулю из револьвера на слона — мог погибнуть.

— Кончай причитать, — говорит он резко, и пытаясь хоть как-то смягчить это, добавляет: — Чувак собирался нас поберечь. Может, компенсировал ту историю с Локи, у которого посох оказался длиннее. Нам, конечно, обидно, но черт с ним — спасем мир в другой раз. Серьезно, Стив: Коулсон и так на взводе. Не вздумай отчитывать его так, как ты это умеешь: вы подеретесь, а это неспортивно и добавит ему душевных ран.

— Тони, мы принимали решение вслепую!

— И кто в этом виноват? Он хотел как лучше, потому и промолчал.

На это должны последовать новые возражения, но Стив молчит, как каменный, и даже дышать, кажется, перестает на какое-то время. Тони облегченно вздыхает: ему порядком надоело быть адвокатом Коулсона. Он предпочел бы, чтоб это Стив его защищал, и Тони мог высказаться об этом скрытном мудаке по полной программе. Но в конце концов — ничего ведь не случилось. А все, что могло случиться — лежит вообще-то не на совести Колусона, а на его собственной, но про это Стив благородно молчит. Просто лежит головой на его груди и тихо дышит. Живой.

— Тебе вставать-то можно? — спрашивает Тони после долгой борьбы с комом в горле.

— Можно. — отвечает Стив, у которого, судя по голосу, схожие проблемы. Тони очень хочется заглянуть ему в лицо — но решает дать человеку возможность справиться с собой: никто не должен оказываться голым под ярким светом, если этого не хочет. — Доктор Чо сказала, что завтра меня прогонят через какие-то тесты, и еще я должен буду пройти проверку на базе, когда вернусь. Обещала отпустить через сутки. А ты?

— То же самое. У меня теперь вроде как новое сердце и связанные с этим неограниченные возможности. Например, смогу сам кормить себя с ложки — представляешь?

Стив то ли фыркает, то ли всхлипывает, не понять. И вдыхает глубоко — как перед прыжком в воду или как будто собирается что-то сказать. Но вместо этого снова замирает и обнимает Тони крепче.

Минут через десять оказывается, что Стив спит, да так, что даже не шевелится, когда Тони выползает из-под него чтобы погасить свет. Потом он снова ложится рядом поверх одеяла и слушает, как Стив дышит. Один раз к ним кто-то пытается заглянуть — но даже не открывает дверь до конца и исчезает в светлой полосе коридора. Тони закрывает глаза, пытаясь подстроиться под дыхание Стива, поймать ускользающий покой — но ничего не выходит, и он просто лежит, как каменный, боясь потревожить спящего. В конце концов Тони устраивается в кресле, забравшись на него с ногами и обхватив руками колени, и начинает восстанавливать в памяти цепочку доказательства теории Римана — ту, из коридора с кофейным автоматом.

Как ни странно, память не сопротивляется, покорно выстраивая формулы, но Тони почти уверен, что где-то его все-таки ждет подвох. Примерно на середине расчетов до него доносится тихий стон, и Тони не сразу понимает даже, откуда. Стон повторяется. Он вскакивает и наклоняется над Стивом, который мечется головой по подушке, беззвучно шевеля губами. Тони, охнув, кладет руку ему на щеку, гладит большим пальцем скулу, не понимая, что вообще делает и зачем. Это, может быть, никакой не кошмар, даже скорее всего — ведь у Стива не было никаких кошмаров, зато у него новый позвонок, трахея и еще черт знает что, и может, что-то пошло не так... Стив опять стонет — тихо и жалобно. В темноте его лицо кажется серебристо-белым, как луна. На луне есть пятна, думает Тони, гладя его по волосам и взмокшему лбу. На самом-то деле это безводные моря, кратеры, и вся луна изрыта ими. А со стороны кажется, что она просто светит в темноте.

— Спи, мой хороший, — шепчет он одними губами, и Стив — ура! — не открывает глаз.

В конце концов Тони все-таки засыпает, прижавшись к теплой груди. А просыпается от того, что тонет в зыбучем песке, только на самом деле это никакой не песок, это глаза, сухие и мертвые. Они лезут в глотку и забивают там все, не дают дышать, а потом кто-то трясет его за плечи, и Тони видит перед собой лицо Стива и еще чье-то, полузнакомое.

— Я не помню тебя, — скрипит Тони, и во взгляде Стива отражается абсолютный ужас.

— Пустите, капитан, — командует полузнакомое и оказывается доктором Чо.

Ему дают таблетки, которые Тони отказывается глотать, дают воды, в которую явно что-то подмешано, и оставляют наедине со Стивом, которому, судя по деревянному лицу, самому бы сейчас не помешало успокоительное.

— Хочешь, поговорим? — спрашивает он решительно.

Тони качает головой.

— Страшные сны у всех бывают. Даже у тебя был сегодня.

Стив невесело усмехается.

— У меня это случается два-три раза в месяц. И когда я просыпаюсь, то ничего не помню — ни содержания, ни эмоций. Как говорят здешние врачи — особенности сыворотки, самоочищение психики от накопившегося стресса. Неприятно, но не смертельно — а ты-то все помнишь, да?

Тони не отвечает. Он занят — думает о том, что еще немного, и он просто будет бояться засыпать. Стиву об этом знать необязательно. Или нет?

— Я слышал все, что тебе говорил этот... человек. — Стив явно хочет употребить другое слово, и будь Тони в другом настроении, он бы обязательно свернул разговор в эту сторону — но у него нет сил. — Про то, что ты виноват в смерти этих людей.

Тони морщится.

— Кэп, ради бога, не говори, что это не так.

— Но это не так!

Стив берет его за плечи, поворачивает к себе, и черт, он ведь должен быть смешным в этой дурацкой рубахе с завязками и с таким лицом, как будто готов толкнуть речь перед строем. Но ничего подобного — от него просто бьет силой и открытой яростью. Тони никогда не видел его таким — разве что на мгновение, во дворе у Клинта, где они рубили дрова, а потом оказалось, что кэпу и топор-то не особо нужен. Теперь он словно стоит перед распахнутой дверью, из-за которой хлещет раскаленным ветром — и больше всего Тони хочется спрятаться от этого.

— Каллен перекладывал на тебя свою вину, — с силой говорит Стив. — Он несчастный человек, он сумасшедший, но он убил кучу народу! Ты не мог это предотвратить! Ты даже не знал, что он...

— Вот именно, что я не знал! — орет Тони ему в лицо, и Стив отшатывается. — Это то, в чем он был прав, твою мать! Я даже не знал, что у женщины, которая обо мне заботилась, когда я нахрен не был никому нужен — была дочь! Не знал, что она защищала меня столько лет, пока я...

Он обрывает сам себя и выворачивается из хватки Стива, идет к двери, но останавливается на середине пути, осознавая, как выглядит сейчас со стороны. Когда Стив нерешительно кладет руку ему на плечо, Тони почти ненавидит его.

— Это полная херня, — говорит Стив решительно, и Тони, вздрогнув, оборачивается. — Ирма велела мне говорить тебе это, вот я и говорю. Тебе надо встретиться с ней.

Тони качает головой.

— Ты не понимаешь. Дело не только в ней.

— Я знаю. В тебе. Не смотри на меня так: ты думаешь, я не знаю, что такое быть виноватым в чьей-то смерти?

— Думаю, знаешь. Но твои покойники — они убивали кого-нибудь, а? Убивали десятками, пока ты спокойно...

У Стива страшное лицо. Не белое даже — серое, и плотно сжатые губы кажутся бескровными. Тони спотыкается, ненавидя себя за то, что ударил так наугад и так точно.

— Прости, кэп, я не хотел, — бормочет он; чертовски слабое оправдание, но что уж есть. Тони пытается подкрепить его быстрым объятием — но Стив отступает на шаг, и он остается стоять посреди тесной палаты, совершенно один.

— Прости, — повторяет он безнадежно.

Стив горбится, словно пытаясь втянуться в себя — кошмарное зрелище, и Тони готов на что угодно, только чтобы этого не видеть. Выпить таблетки, которые оставила Чо, сделать себе лоботомию ножкой от стула или просто покорно пойти за Стивом, который берет его за руку и тянет на кровать. Черт знает, что там взбрело ему в голову — но Тони готов. Когда Стив садится рядом и молчит — Тони молчит тоже.

— Ты спрашивал про Баки Барнса, — глухо говорит Стив.

У Тони падает сердце. Черт бы побрал всю этику в мире — лучше бы он просмотрел то, что нашла Пятница! По крайней мере, не грохнул бы вот так тупо и случайно по больному. Он кивает, потом понимает, что Стив не смотрит на него, и значит, никакой поддержки не уловил. Тони берет Стива за руку, сжимает... тот вздрагивает, как от удара.

— Стив. Не надо. Забудь, прости меня — к черту, я постараюсь...

— Я не знал, что он жив. Я представить не мог — а должен был.

Тони хмурится. Если он правильно помнит все рассказы отца, то Барнс был в плену на секретной базе Красного Черепа, и Стив вытащил оттуда не только его, но и еще кучу пленных — так и стал Капитаном Америка. А потом Барнс погиб на его глазах. Значит, какие-то опыты, может, даже и с сывороткой — Шмидт же был помешан на ней, и Зола... Отец редко упоминал это имя, но всегда кривился от отвращения. Твою мать, бедный кэп. Тони крепче стискивает его руку, не зная, что еще делать. Стив резко выдыхает, и этот звук больше похож на плач, который не подобает мужчинам.

— Они все стоят в музее. Ревущие Коммандос. Не восковые фигуры, слава богу — я бы рехнулся, если бы увидел их за стеклом, как живых. Манекены с одеждой и фотографии. Когда я сорвал маску с Зимнего Солдата... а он сказал: «Какой еще Баки?».

— Погоди-ка! — Тони разворачивает его за плечо лицом к себе. — Зимний солдат?! Наемник Гидры, который теоретически отправил на тот свет Фьюри?

— Он не наемник, Тони. Он... если я все правильно понял, он раб скорее. Или машина.

Тони трет рукой лоб, глядя в больные, измученные глаза Стива — секунду, не больше, потому что тот опять отводит взгляд.

— Так. Давай-ка вот что, кэп, давай-ка ты успокоишься для начала и вспомнишь, что даже если твой Баки все это время был жив — то ты в это же самое время был мертв.

Стив качает головой. Встает — Тони пытается удержать его, но он высвобождается, идет к шкафу и извлекает из нее сумку — ту самую, которую Тони последний раз видел, когда Стив делился с ним нижним бельем. Было ужасно мило, как и то, что ее перетащили сюда. Визг молнии, шорох — Стив выпрямляется, в руках у него картонная папка с обтрепанными углами. И надписями на кириллице, которых Тони не видит — но вспоминает совершенно ясно.

— Я ехал в Майами, чтобы отдать тебе это, — говорит Стив, и так и стоит там, не делая ни единого шага обратно к Тони, который сидит тут и нихрена не понимает, кроме того, что хочет прикончить уйму людей, давно умерших своей смертью. — Я очень долго думал, что должен это сделать, кое-как решился, но тебя не было, а потом я узнал про завод и случилось... все это. И я не мог. Господи, Тони, прости меня.

И почему только капитан нашел тот бункер с Романовой, а не с ним? Тони с наслаждением расколотил бы кувалдой каждую деталь компьютера, в который Зола переселил свой великий разум, служивший то великому Рейху, то свободной Америке. В конце концов, только они с Золой могли бы понять все величие кувалды в такой ситуации.

— Кэп, иди сюда.

Он идет медленно, как через воду — очень глубокую и черную. И наверняка ледяную. Садится рядом, укладывая папку на колени и держа ее за края мертвой хваткой, как будто это крокодилья пасть.

— Тони, я знаю, как все это выглядит. Сто раз думал, как начну этот разговор, а теперь не могу сообразить, но я сейчас.

— Да не надо ничего начинать, — взрывается Тони. — Я же видел все, что попало в сеть после ваших с Романовой подвигов! Видел записи о секретных экспериментах, о том, что Зола до конца жизни работал на ГИДРУ — нахрен, Стив, я могу сложить два и два. Эти сволочи взяли твоего друга, накачали какой-то экспериментальной гадостью — поэтому он и выжил. Ты не знал об этом. Это не твоя вина — ты, мать твою, сам изображал мороженый стейк! А потом они еще...

— Он убил Говарда.

— Какого к черту...

— Твоего отца, Тони. Это была не авария. Это Баки.

В глазах капитана столько боли, что Тони чувствует ее сам. Будто грохнуло минус семьдесят под солнечным сплетением, и все белое, белое, без конца и края, воет и ревет, и отвести глаза сейчас все равно что лечь навзничь и сдаться. Остаться тут навсегда. Тони с трудом разлепляет губы.

— А мама? — Стив молчит. — Он... убил маму?

— Да.

Тони встает. Делает несколько шагов, смотрит в стену тупо, потом возвращается назад и останавливается напротив Стива, который так и сидит, прижав к себе обтрепанную пожелтевшую папку.

— Где ты взял это? — спрашивает он, почти не слыша собственного голоса.

Стив поднимает голову, смотрит на него снизу вверх — парень со спокойным лицом и глубокой морщиной вдоль переносицы.

— Романова достала для меня — после того, как все кончилось.

— Кто еще знает?

— О твоих родителях — никто. О том, что Зимний Солдат это Баки — Сэм Уилсон. Я попросил его помочь.

— Помочь в чем?

— Найти его.

— Почему?

— Он все, что у меня осталось.

Тони понимает, что плачет — и уже, кажется, довольно давно. Стоит над Стивом, под ярким светом ламп, и плачет, а Стив сидит неподвижно, глядя ему в глаза, как будто тоже пытается уцепиться хоть за что-нибудь среди воющей белой пустоты, за которой все расплывается, дробится, исчезает навсегда. Тони вслепую нашаривает широкое плечо, ухо, затылок, дергает на себя так сильно, что удар отдается в солнечном сплетении, обхватывает обеими руками и держится. Стена попадает в фокус и выплывает из фокуса, разницы почти никакой, пол качается под ногами, а потом его тоже обхватывают крепкие руки. И держатся, не давая упасть.

— Я ненавижу Рождество, — говорит Тони, задыхаясь. — Единственный способ его праздновать — напиться в очень большой компании. Не знаю, как ты будешь с этим мириться. То есть — ты, наверно, захочешь, чтобы все было правильно, чтобы камин, гимны...

Он все-таки падает — в руки Стива, ему на колени. Папка соскальзывает на пол, шмякается о него, как дохлая рыбина.

— Мы поссорились, — бормочет Тони. — Мы все время ссорились, я рассказывал. Мама говорила — он все равно любит тебя. Я собрал машину. Она не помогает. Столько... столько чертовых лет. Не помогает.

У Стива мокрое лицо, соленые губы. Его плечи дрожат — широченные, занимающие всю кровать, созданные для того, чтобы держать весь мир. Тони трясет, он тянется за спину Стива, нашаривает там край одеяла, тянет, задыхаясь от чертовых слез, которые никак не останавливаются. Укутывает Стива и себя, зажмуривается, прячется в темноте.

«Ты испорченный».

«Он любит тебя, Тони».

«Помни, ты мое лучшее творение».

«У меня больше никого не осталось».


Низкое небо за окном наливается золотом нового дня, резкий электрический свет растворяется и тает. Они сидят, вцепившись друг в друга, как двое испуганных детей.

20.

Вернувшись к себе с папкой в руках (Стив даже не пытался его остановить) Тони швыряет ее на кровать, долго моется холодной водой и чистит зубы. Потом открывает настежь окно, за которым орут птицы и пахнет сыростью. Внизу, надрываясь воем, проезжает машина «скорой». Маленький больничный парк, пустой и голый, расчерчен первыми лучами осеннего солнца. Тони трет ладонями опухшие глаза, пытаясь понять, что чувствует сейчас — но внутри так же пусто, как там, внизу, среди ничего не прячущих голых деревьев. Он сдергивает с постели одеяло и, закутавшись в него, как в пончо, устраивается в кресле и открывает папку.

Барнс на двух фото — первое времен войны, второе уже совсем других времен. Тони смотрит на круглолицего парня со смеющимися глазами и на то, во что он превратился — и снова хочет кого-нибудь убить, представив, каково было Роджерсу увидеть это. На первой странице досье имя и фамилия, номер военного жетона и дальше убористым острым почерком — подробный ход эксперимента. Сыворотка Шмидта, ну конечно — только малыми дозами. Видимо, чтоб потом не пришлось искать десять отличий между шефом и подопытными. Судороги, галлюцинации, записанные с научной обстоятельностью, «эксперимент прерван ввиду утраты испытуемого».

Утраты. Охренеть. Тони морщится, глядя на скупую закорючку подписи в углу — словно паук затаился — и вспоминает, как отец кричал на кого-то по телефону: «Наплевать мне на президента, пусть сам и работает с Золой!». Потом он разбил аппарат, наорал на Тони, которого обнаружил за креслом, и на маму, которая пустила ребенка к нему в кабинет... Ему тогда было пять, кажется — а Зола, получается, уже лет двадцать как обрел бессмертие. Ну, почти. Гребаный ублюдок. Тони встряхивает головой и переворачивает страницу.

Где-то между убийством Малькольма Икс и помещением Барнса в криокамеру «на длительное хранение» приходит медсестра — не Стоун, какая-то незнакомая девчонка, забирает у него холтер и что-то говорит. Тони кивает автоматически, глядя на угол папки, который высовывается из-под подушки, и как только сестра уходит — снова начинает перебирать ломкие листы. В педантичных бесстрастных записях есть что-то почти гипнотизирующее: процесс стирания личности, кодирование, обнуление, утрата кодов, снова обнуление, сложности при проведении повторного кодирования более глубоким методом в связи с поражением мозга... Тони снова открывает первую страницу, смотрит на фотографии — нахрена им было две, для удовлетворения от видимого результата?

— Ублюдки, — бормочет он. — Пятница!

Ответа нет. Тони, захлопнув папку, швыряет ее на пол и тянется за ноутбуком, который предсказуемо оказывается разряжен. Выматерившись, он находит провод, включает ноут в сеть и хватает телефон.

— Пятница, дай мне все, что ты нашла по Барнсу!

— Вы велели это удалить.

— А теперь велю восстановить! Быстро.

— Начинаю повторный поиск. Капитан Роджерс знает об этом?

— Уже неважно, — отвечает Тони сквозь зубы, поднимая папку с пола. — Сузить поиск: мне нужны съемки дорожных камер, время — март 2014 года.

Следующие двадцать страниц написаны на русском. Тони, снова выматерившись, фотографирует их и передает Пятнице для перевода. На одной из этих страниц мелькает дата — 16 декабря 1991 года; Тони, чувствуя, как подступает к горлу волна черного бешенства, находит ту часть досье, где снова начинается английский текст. Март 2014 года. Выведение из стазиса. Восстановление функций. Проверка кодирования. Задание — Николас Фьюри. Задание — Стивен Грант Роджерс. Сбой кодирования. Обнуление. Сбой кодирования. Обнуление. «Полное устранение воспоминаний возможно только при более глубоком воздействии на мозг. Побочные эффекты — утрата служебных и жизненных функций. Рекомендации — исключить взаимодействие со Стивеном Грантом Роджерсом».

— Поиск завершен, босс. Четыре видеозаписи, одна из них слишком далеко от места событий.

— Запускай. — Он ставит на колени очнувшийся ноутбук.

Барнс работает, как машина, с которой очень хорошо обращаются. Тони не собрал бы робота лучше. Когда Зимний Солдат поднимает Романову за горло над землей, металлическая рука бликует на солнце. В следующую секунду щит влетает ему в бок, Романова на земле, а Барнс уже снова на ногах и молотит по кэпу так, что движений практически не видно. «Все, что у меня осталось», — думает Тони, кусая губы от бешенства. С выжженным мозгом, с железной рукой, с обновленными кодами, с остаточными воспоминаниями — поставить все это против Стива... а ведь он наверняка вспомнил все-таки, бывший капрал Джеймс Бьюкенен Барнс. Иначе кэп сейчас лежал бы в могиле, а Барнс не был бы в бегах.

Интересно, у кого теперь коды?

— Какие коды? — спрашивает знакомый голос.

Тони поднимает голову и обнаруживает перед собой доктора Кравитц, которая выглядит очень сердитой. Как, впрочем, и вчера.

— Вы полчаса как должны проходить тест на тренажере!

Тони быстро захлопывает ноут и перекладывает его на тумбочку вместе с папкой.

— Я забыл.

Кравитц хмурится и говорит уже значительно мягче:

— Да, доктор Чо говорила, что вы жаловались на проблемы с памятью. И кошмары. Вы хоть немного спали?

— Немного да.

— Понятно. — Она вздыхает. — Когда вернетесь домой — найдите хорошего психотерапевта. Немногие могут пережить то, что вы, без последствий. Вообще-то — никто.

Весь день проходит под аппаратами, на тренажерах и в лабораториях. К концу дня Тони чувствует себя так, будто пытался в одиночку выиграть битву за Нью-Йорк. Как раз в это время приходит Пеппер и рассказывает, что заморочила голову совету директоров и умудрилась перетащить окончательное голосование еще на две недели. Тони рассеянно кивает, не в состоянии сосредоточиться на том, что ему говорят, и в итоге они ругаются, совсем как раньше — абсолютно не слушая друг друга. Пеппер уже готова уйти, хлопнув дверью, когда Тони перехватывает ее, чтобы извиниться и показать новую модель холтера, которую Пятница выводит на монитор крупным планом, и наброски системы сканирования для служб спасения. Минут десять они обсуждают тот факт, что все это еще толком не тестировано, а когда будет, то производство в Америке и тем более в Детройте будет стоить слишком дорого, «Дэнверс просто переедет нас на своей инвалидной коляске, а потом развернется и переедет еще раз».

Тони мрачно хмыкает, представив себе это зрелище, и думает, не позвать ли на совет кэпа, чтоб толкнуть речь об экономическом патриотизме — ну, как пожарного к детишкам в садик. Старый хрен ведь только родился, когда Стив пошел воевать с нацистами. Он говорит об этом Пеппер в качестве шутки, но она не смеется. Она задумчиво тянет: «Можно попробовать». Тони моментально сдает назад — не хватало еще втравить Стива в зарабатывание денег, хотя, если смотреть на вещи здраво, о бизнесе тут и речи не идет. Тем не менее, он не собирается даже обсуждать это. Пеппер говорит: «Да-да, конечно» — и уходит с задумчивой улыбкой, от которой Тони становится как-то неуютно за старика Дэнверса, совет директоров «Старк Индастриз» и кэпа заодно. Он собирается позвонить Ирме — но в этот момент открывается дверь и на пороге материализуется Фил Коулсон с двумя большими стаканами кофе в руках.

— Я пришел извиниться, — начинает он, даже не поздоровавшись.

Тони только машет рукой.

— Если это все мне, то отпускаю грехи оптом.

— А если только один? — Коулсон улыбается одними губами.

— Все равно отпускаю. Меня тут травят чаем и сваливают последствия на наркоз. Что это?

— Эспрессо.

— Стакан?! Проси, что хочешь, кроме сердца — на него наложила лапу доктор Кравитц. — Коулсон подает ему стакан, и Тони, сняв крышку, блаженно вздыхает. А потом, не донеся кофе до рта, спрашивает: — Что-то случилось? Ирма?

— Ничего не случилось, Старк! Я действительно пришел извиниться. Мне надо было учитывать шило в твоей заднице.

— А! Ну... все же в порядке.

— Да. Но могло и не быть.

Тони салютует ему стаканом и делает большой глоток чистейшего черного счастья. Коулсон через несколько секунд тишины выходит за дверь. Тони выдыхает и, поставив стакан на тумбочку у кровати, трет глаза.

— Пятница, перевод готов? — спрашивает он устало.

— Давным-давно. Могу прочитать вслух.

— Нет уж, спасибо... Капитан в порядке?

— У меня нет с ним связи без коммуникатора, — напоминает Пятница. — А следить за людьми плохо, если вы можете пойти и спросить.

Тони не может, вот в чем дело. Он видел Стива после обеда — тот работал на тренажере с нагрузкой, прицепленный к куче аппаратов. И отрешенно смотрел в стену, пока Тони боялся, что вот сейчас Стив повернет голову и увидит его — когда Тони не готов. Он не может объяснить даже себе, что происходит и к чему ему надо быть готовым — и это пугает, но он не может прийти к Стиву таким. Просто не должен.

— Давай сюда перевод.

Ничего нового по сравнению с тем, что Тони уже прочитал, на этих страницах нет. Разве что описание поломки в ручном механизме в 1986 году — но ее быстро устранили, полностью срезав Барнсу остатки предплечья. Содержание кода не упоминается нигде; это понятно, никто не стал бы разбрасываться паролями активации серийного убийцы... Тони смотрит на список жертв Барнса и понимает, что еще чуть-чуть, и он переломает здесь все, что сможет. И вот это кэп хотел найти?

... У Оби белое лицо, черные круги под глазами и рыжая борода. Он крепко держит Тони за плечи, пока его рвет в туалете морга, и дает пощечину, когда Тони начинает задыхаться в лимузине. Он наливает Тони стакан чистого скотча и заставляет выпить, а потом что-то говорит про похороны — пока Тони смотрит перед собой и видит лицо матери — синюшное, как будто она задохнулась, а не сломала шею, когда машина слетела с дороги и врезалась в дерево. Ему все время повторяют: машина слетела с дороги и врезалась в дерево — как будто это объясняет то, что отец лежит с разбитой головой на каталке, которую вынимают из железного ящика. На нем простыня, и Тони знает, что под простыней он голый. Голый Говард Старк, с которого любой может содрать чертову серую простыню — и он совсем ничего не сделает.

— Я знаю, как это тяжело, — говорит Оби, его рыжая борода шевелится, пахнет табаком и алкоголем. — Недавно похоронил своего старика. Это очень больно, Тони. Знаешь, что я тебе скажу? Главное — перетерпеть похороны. Потом становится легче.

— Зачем ты меня взял туда?! — орет Тони, и Обадайя Стейн тяжело вздыхает, обхватывая его за плечи и не давая двигаться. И говорит жестко:

— Чтобы ты понимал: их больше нет.


Тони часто моргает, восстанавливая расплывшиеся перед глазами буквы. Потом опять открывает папку. Одутловатое неподвижное лицо трупа, который никакой не труп. Широкий улыбчивый рот и внимательный взгляд куда-то за пределы рамки. Что там было, интересно? Стив знает наверняка. Может, видит во снах два-три раза в месяц. Мучительно хочется выпить, надраться в хлам, до беспамятства, чтобы перестать думать, перестать смотреть на эти чертовы фотографии, видя перед собой измученное лицо Стива и неподвижное — мамы. Но тогда у Кравитц будет собственный инфаркт, а Тони все-таки не настолько сволочь, чтобы лишить человека жизни. Вот лицензии — сколько угодно.

— Пятница?

— Слушаю, босс.

Тони молчит. Потом лезет в шкаф за кэповой курткой и выходит из палаты.

Снаружи уже почти совсем темно — и чертовски холодно. Он застегивает молнию, прячет руки в карманы и обнаруживает там круглую ириску, прилипшую к подкладке. Тони пытается представить, как она сюда попала, и почему-то уверен, что с кэпом поделился какой-нибудь ребенок. Его часто узнают, но если взрослые держатся на почтительном расстоянии (Тони всегда завидует этой способности), то дети подходят почти всегда, чтобы подарить что-нибудь, или попросить сфотографироваться, или сообщить, что их дедушка тоже воевал, только во Вьетнаме (вот этому точно не позавидуешь).

Вздохнув, Тони вынимает ириску из кармана, и кидает ее в рот. Шоколад и мята. Во внутреннем дворе пусто, свет из окон больницы рассеивается между рядами черных кустов, тени гнутся через скамейки, свисая к замерзшей траве. Тони садится, откидываясь на спинку, закрывает глаза. Жаль, что Стиву не встретился какой-нибудь малолетний бандит и не поделился с ним сигаретой. Сейчас бы пригодилось — хотя последний раз Тони курил, кажется, лет двадцать назад, и то не табак. Этого бы кэпу точно никто не решился вручить. Сирены «скорой» воют и стихают, холодный ветер шебуршится в ветвях. Кто-то идет мимо скамейки — Тони решает, что не двинется с места, даже если это какой-нибудь чертов блогер. Шаги стихают рядом. Чья-то тень закрывает свет только что загоревшегося фонаря.

— Мистер Старк?

Голос звучит изумленно — и знакомо, так что Тони, проклиная все на свете, открывает глаза. И, вглядевшись, узнает Джастина Ордсли.

— Я вас не сразу узнал, — говорит Ордсли, качая головой, и, когда Тони хлопает по скамейке ладонью, садится рядом. — Проклятый холод. Что с погодой творится?

Тони пожимает плечами. Всегда что-то творится и идет через задницу — так что правильный вопрос «почему», но вряд ли человеку, который бродит по поздним вечером по больничному парку на ледяном ветру, это интересно. Ордсли, видимо, решив, что Тони разговаривать не хочет, молча сует руки в карманы и вытягивает ноги. Тони думает, не попросить ли у него сигарету — вдруг есть. И вместо этого спрашивает:

— Что вы тут делаете?

— Привез одного из своих парней. Джо Лазински. Вы его видели, когда помогали нам. — Тони кивает, хотя совершенно не помнит никакого Лазински. Ордсли, видимо, это понимает, потому что усмехается невесело. — Врач говорит — не выживет, но это я и так знаю, насмотрелся. Кожи почти нет, только мучиться зря... Вы не курите?

— Нет.

— Я тоже. Бросил четыре года назад, а теперь хочется, просто сил нет. У нас тут пожары частое дело — всяким ублюдкам делать нечего, они и развлекаются, жгут брошенные дома. А вы же видите, как тут! Три пустых, два жилых... ветер, огонь перекинулся, а там старики жили, он в инвалидном кресле. Запаниковали и забрались на второй этаж — можете себе это представить?! Пока мы приехали... — Ордсли машет рукой. — Джо вынул этого беднягу из кресла и выбросил из окна нам на руки. А крыша обвалилась. Не знаю, как он вообще выжил — лучше бы сразу.

— Даже бог не везде успевает, — говорит Тони почему-то, и Ордсли хмыкает.

— Золотые слова. Джо их всегда повторял салагам, да и мне говорил пару раз.

Тони силится вспомнить хоть что-нибудь про этого Лазински, но вспоминает почему-то только игрушечного медведя с вылезшей набивкой. Твою мать! Даже жаль, что загробной жизни не существует — Каллен бы сейчас улыбался во все свои тридцать подпиленных зубов, или сколько у него их там оставалось. Тони пытается сдержать нервный смешок, и это получается не лучше, чем вспомнить лицо Лазински, умирающего сейчас за одним из ярко светящихся окон.

— С вами все в порядке? — Ордсли смотрит на него с опаской, как на сумасшедшего или странное животное.

— Угу.

— Ну, и ладно. Извините, что я все это на вас вывалил. Просто неделя выдалась тяжелая.

— Это точно, — отвечает Тони.

Ордсли выдыхает резко — пар повисает в воздухе и быстро тает.

— Что ж, я пойду. Извините, что... в общем, я просто обрадовался, что вы живы. А то разное пишут.

Он встает, протягивает руку — и тут у Тони в голове наконец-то восходит солнце.

— Блядь! — Он вскакивает, стукнувшись о протянутую ладонь. — Пошли. Быстро!

— Куда? — ошалело спрашивает Ордсли, который, видимо, окончательно убедился, что имеет дело с психом.

Тони не отвечает. Он должен успеть. Дорожка, ряд скамеек, длинные тени, двойные двери, еще одни, лифт распахивается, выпуская людей из стальной пасти и глотая Тони. Ордсли нет, но черт с ним, он сейчас и не нужен. Один, два, пять; Тони вылетает в коридор, едва не сбив с ног медбрата, отсчитывает двери и врывается в кабинет.

Чо поднимает голову от клавиатуры, Стив смотрит встревоженно, и они чуть ли не хором спрашивают:

— Что случилось?

— Ваша технология должна лечить ожоги! — выдыхает Тони.

Чо качает головой — и он только глазами хлопает: серьезно?! Она со вздохом отодвигает в сторону ноутбук, кладет подбородок на скрещенные пальцы.

— Эта технология лечит все. Беда в расходах.

— Я оплачу любые...

— Тони, вы не понимаете. Аппараты потребляют огромное количество энергии. Ни одна больница не приспособлена для этого. Мы использовали специальные батареи, но их чудом хватило на две столь длительные операции, которые мы провели вам и капитану. Они разряжены.

— Погодите, — Тони трет лоб рукой. — Есть же источники энергии «Старк Индастриз».

— Есть. Пока мы работали в Башне, подключившись к центральной системе, все было в порядке, но с переносным источником возникли проблемы.

— Какие?

— Он сжег оборудование.

— Понятно, — говорит Тони, хотя не понимает ни черта, кроме того, что хочет повидаться с инженерами, которые проводили установку. — Почему я не знал?

— Потому что нестационарный аппарат только опробуется. Мы занимаемся этим всего два месяца после того случая.

После Альтрона. Да, тот еще был случай. Тони грохает кулаком по стене, ссаживая кожу. Стив, хмурясь, переводит взгляд с него на Чо и обратно. И не задает никаких лишних вопросов, кроме:

— Неужели совсем ничего нельзя сделать?

— Можно, если достанем источник питания и вы сможете его подключить. — отвечает Чо. — И где пациент?

— Не знаю. — Тони вынимает из кармана телефон. — Где-то здесь, его зовут Джо Лазински и на него упала горящая крыша. Пятница, где мой костюм и в каком он состоянии?

— В контейнере, который сейчас грузят на борт вашего самолета. Полностью работоспособен.

— Тащи его сюда — только не задень никого, когда будешь вылетать. Доставь... Где у вас все?

— Шестой этаж, вторая операционная.

— Шестой этаж, вторая операционная. Ты выбьешь ближайшее окно — доктор, предупредите, что это случится. Пятница, найди кого-нибудь, кто оперативно поставит все на место. И давай быстрее — сколько тебя ждать?

— Около четырех минут.

— Тебе понадобятся инструменты, — говорит Стив каким-то очень странным тоном.

Тони отмахивается:

— Будет достаточно того, что есть в костюме. Главное, чтобы этот парень не умер, пока я буду подключать аппарат к реактору. Доктор...

— Она ушла. Кто такой Джо Лазински?

— Понятия не имею. Я встретил Ордсли... Хренов наркоз! Я точно должен его знать!

— Или нет, — отвечает Стив, и глаза у него... Тони вдруг обмякает и прислоняется к стене.

— Не смотри на меня так, кэп.

— Почему?

— Потому что я не блядский Грааль и не американский флаг! Я просто могу это сделать, вот и все! И то не факт, что удастся.

Стив качает головой.

— Не все делают, что могут, Тони. Я думаю, надо открыть окна, чтобы Пятнице не пришлось их ломать.

В конце концов все проходит благополучно: окна остаются целыми, а аппарат Чо отвечает на нежность Тони послушанием, и спустя три часа Лазински вывозят из операционной. Он похож на огромного старого младенца — без волос и бровей, без морщин на гладком, как маска, розовом лице. Тони смотрит только мельком, и его передергивает. Чо выходит следом, жмурясь от усталости, и терпеливо отвечает на вопросы Ордсли, который все три часа просидел в коридоре. Они о чем-то говорили с кэпом и даже вместе сходили поужинать — Тони отказался, и ему принесли чизбургер и кофе, который Тони чуть не пролил на клавиатуру и чертежи. По идее, искать инженерную ошибку в аппарате было бы проще в тишине и покое, то есть в собственной палате, но ему не хотелось уходить. В коридоре не было никого, кроме них троих, ни Стив, ни Ордсли не приставали к нему с разговорами, но были рядом... почему-то это успокаивало, хотя и не должно было.

Когда Тони все-таки обнаруживает проблему, Ордсли уже нет. Никого нет, кроме Стива, который дочитывает фундаментальный труд Гэтланда для младшей школы. Тони тут же вспоминает Роуди и фыркает негодующе. Стив поднимает голову.

— Все в порядке?

— Да, я закончил. И знаешь что, кэп? Я в это инвестирую, восстановлю завод, и к черту совет директоров!

— Ты хочешь делать такие машины?

— Кто в здравом уме откажется делать такие машины! Это же золотое дно! В любом госпитале на планете только что мертвого оживить не смогут! Нужна доработка, конечно, но... Стив, ты понимаешь?!

— Я понимаю. — Он улыбается, и Тони, ошалевшему от кофе и открывающихся перспектив, кажется, что он уже очень давно не видел такого прекрасного зрелища. — Но ты же говорил, что тут не хватит людей.

Тони пожимает плечами:

— Хорошая зарплата, дом, страховка, учебные программы.

— Что-то мне кажется, что с золотым дном сложится не сразу, — замечает Стив, улыбаясь еще шире.

— Ты просто ни черта не понимаешь в долгосрочных инвестициях и бизнесе, — ворчит Тони в ответ и отводит глаза: у Стива опять тот взгляд, как в кабинете у Чо. — Прекрати сейчас же!

— Что?

— Не смотри на меня так, твою мать!

— Я не могу, — серьезно отвечает Стив.

Тони хочет обнять его, прямо сейчас и прямо здесь. Прижаться намертво, ощутить, что они все еще вместе, хотя все так изменилось и запуталось, стало то ли слишком тесным, как четыре стены, то ли слишком просторным, как весь мир. Это ведь так просто. Стив — вот он, рядом, надо только закрыть ноутбук, положить его на соседний стул...

— Я помогу тебе найти Барнса.

— Тони...

Голос у него хриплый и испуганный. Тони, мгновенно озверев от этого, поднимает голову, и злость стелется к ногам, как усталый пес — столько облегчения и благодарности в глазах Стива. Мгновенно становится стыдно за то, что подумал сперва — будто кэп боится за своего свихнувшегося от постоянной вивисекции друга. Тони морщится.

— Ты применял распознаватели лиц?

— Да, — отвечает Стив, — но у меня были проблемы с этим; данные отслеживаются, а я не умею прятать следы, как ты или Нат. И доступ у нас далеко не полный.

«На кой черт их вообще было прятать», — думает Тони, но вслух ничего не говорит. В конце концов, это не у него выпотрошили лучшего друга и сделали из него Робокопа.

— За год он нигде не засветился?

Стив качает головой.

— Нигде. Значит, или в таком месте, где не слишком распространены камеры наблюдения, или мертв.

— Последнее вряд ли — судя по тому, как он дерется. Стив, в этом досье ни слова про коды, а ведь они у кого-то есть. Ты понимаешь, что это значит?

Стив невесело усмехается.

— Как раз я-то и понимаю. Если Баки так измочалил меня, то от обычного человека мокрого места не останется. Плюс послужной список. Нельзя, чтобы Зимний Солдат снова попал в плохие руки.

У него опять это деревянное лицо, и Тони опять думает о кувалде и упущенных возможностях. Он берет Стива за плечи, встряхивает слегка.

— Нельзя, чтобы на нем ставили эксперименты и спалили остатки мозга.

Стив глубоко вдыхает, и Тони почти слышит, как трескается гребаная скорлупа. Он притягивает Стива к себе, неловко похлопывает по спине, думая о том, что Обадайя Стейн, старая сволочь, был прав, когда повез его в морг.

— Я выжил благодаря ему, — говорит Стив глухо. — Столько раз, когда он заступался за меня, столько... Там, на хэликэрриере, я сказал, что не буду драться с ним — но мне пришлось, потому что иначе люди погибли бы. А потом я не сопротивлялся. Я надеялся, что он все еще здесь. Мы бегали на Долгий луг, он учил меня драться, пытался знакомить с девчонками, сидел со мной, когда я болел — а я все время болел, и что, спрашивается, было интересного со мной торчать? Но он не бросал меня, никогда. И я не мог его бросить, даже если он ничего не помнил. Если для этого надо было позволить ему меня убить, я бы позволил.

— То-то бы он обрадовался потом!

Стив смеется — так же глухо и коротко, катает лбом по плечу Тони.

— Ну, фактически так и получилось. Хэликэрриер взорвался, мы упали в воду, и я потерял сознание. А очнулся на берегу. Он вытащил меня. Баки.

Голос почти ровный, но футболка там, где Стив утыкается в него лицом — мокрая. Тони гладит светлый затылок, думая о двух фотографиях и двух телах на железных каталках морга. О длинном списке заданий Зимнего Солдата и перечне «побочных эффектов».

— Пойдем-ка спать, кэп, — говорит он в конце концов.

Стив долго молчит, не поднимая головы, а потом спрашивает:

— Ты останешься со мной? — и Тони как-то очень ясно понимает, что речь не о сегодняшней ночи и общей кровати. Хотя и об этом тоже.

— Вместе, помнишь? И попробуй только убежать посреди ночи искать Барнса в одиночку.

В этот раз они ночуют в палате Тони, которому кажется, что у него кровать шире. Разумеется, это не так, и им приходится долго устраиваться и совпадать, чтобы можно было, наконец, заснуть. Стив тихо дышит Тони в макушку и иногда прижимается к ней губами, а Тони болтается в полудреме, почти боясь провалиться в сон. Но когда он все-таки проваливается, там нет совершенно ничего, кроме темноты.

21.

Утром сестра Стоун входит в палату и застает их так — обнявшимися и под одним одеялом. Когда Тони, окончательно проснувшись от звука открывающейся двери, дергается и поднимает голову, Стоун только прикладывает палец к губам и выходит. Это может означать что угодно, и Тони бы, наверно, пошел за ней, чтобы выяснить, что именно — несколько дней назад. Теперь почти все равно. В конце концов, после шуточек в интернете про свадебный кортеж Тони видел все. Стив все еще спит, как убитый, обнимая его, Тони тепло и почти спокойно в первый раз за много дней — так что он снова закрывает глаза, пытаясь задремать. И как раз в этот момент Стив трется носом о его шею.

— Перестань, — бормочет Тони, вытягиваясь всем телом по крепкому, широкому телу сзади, чувствуя кожей каждый изгиб, каждый выступ... особенно выступ.

Стив сонно урчит, прижимаясь сильнее, и гладит его по животу, почти задевая ладонью вставший член. Тони, проклиная все на свете, хватает его за руку и перекладывает на грудь — это не настолько невыносимо — и оборачивается.

— Стив, кончай!

— Сейчас...

Тони и сам почти готов — от того, как отдается в теле хрипловатый со сна голос и трогают ухо теплые губы. Ничего удивительного, если вспомнить, что секс у них был всего пару раз... нет, вот про это сейчас вспоминать точно не надо.

— Кэп, твою мать! Мы в публичном месте!

Тяжелый вздох — и руки Стива замирают. Тони поворачивается к нему и на краткий миг перестает дышать от того, что видит: все еще сонные глаза, тени от длинных густых ресниц, золотистая щетина, встрепанные волосы — Стив, лежащий на одной с ним подушке, принадлежащий сейчас только ему одному.

— Сюда заходила медсестра, — говорит Тони не столько Стиву, сколько самому себе: надо же как-то противостоять искушению. — Видела, как ты тут спишь.

Стив с тяжелым вздохом пытается вытащить руки из-под одеяла, но Тони не дает, укладывая одну себе на бедро и ложась на вторую. Непоследовательно, конечно, но выбираться из крепких объятий не хочется, и тем более не хочется переставать гладить широкую грудь, аккуратно минуя соски. Стив тихо стонет и стукается головой о подушку:

— Как думаешь, нас отпустят отсюда сегодня?

— Будем надеяться. Если нет, я сойду с ума. Вспомню еще раз, что всего один раз тебя трахнул и одни раз посмотрел, как ты дрочишь — и рехнусь.

— Это я с тобой рехнусь, — выдыхает Стив, сжимая его ягодицу. Тони с громким «уф-фф» запрокидывает голову. — Вот что ты делаешь?!

— А ты?!

Стив притягивает к себе его голову и шепчет в губы:

— Я тоже вспоминаю, что один раз тебе... подрочил и один раз взял в рот.

Это уже слишком, думает Тони, вцепляясь в светлые волосы и вталкивая язык между пухлых губ. Поцелуй выходит таким, что дышать трудно, не то что думать, и Стив трется членом о бедро Тони, а Тони уже готов нырнуть под одеяло и помочь — когда раздается стук в дверь. Они отталкиваются друг от друга, обмениваются одинаково безумными и перепуганными взглядами.

— Да? — сипит Стив.

Кравитц входит в палату, и по румянцу на ее щеках Тони мгновенно понимает, что у них проблемы.

— Через пятнадцать минут я начинаю обход, — говорит она и снова исчезает за дверью.

— Думаешь, она видела? — Голос у Стива все еще сиплый, и Тони вполне его понимает.

— Наверняка. Черт. — Он падает головой на подушку. — Ну, зато точно не захочет нас тут держать больше необходимого. Или захочет...

— Тони!

— Да брось, кэп, я бы вот не отказался на это посмотреть.

— А я бы не отказался сделать, — ворчит Стив, надевая штаны, — без чужих глаз.

— А, так ты поэтому так расстроился! — Тони смеется.

— В основном. — тяжело вздыхает Стив. — Я хочу домой.

— На базу?

— Ну, да, — Стив неопределенно пожимает плечами, будто вопрос застал его врасплох, и добавляет: — С тобой.

Тони вдруг осознает, что ему надо подумать. Решить целую кучу проблем, которые неминуемо возникнут, когда они выберутся из Детройта с его гаражным домиком, больницей, путаницей улиц и брошенных домов, квадратной пиццей... От этой мысли становится по-настоящему страшно; Тони пытается затолкать ее подальше, но она слишком огромна, а ее тень еще больше — Тони понимает это, когда видит ее на лице капитана.

— Я не имел в виду, что ты должен жить на базе или…

— Сначала надо отсюда выбраться — ворчит Тони и тянется за футболкой.

Стив садится на кровать и, помолчав, спрашивает:

— Ты как?

Тони только плечами пожимает, и не потому, что хочет изобразить, будто все нормально, а просто — откуда ж ему знать? День только начался.

— А ты, кэп?

Стив тоже пожимает плечами — и добавляет так же ворчливо:

— А я пойду. Не могу смотреть на твою полуголую задницу.

Тони просто удержаться не может: бросает на него томный взгляд из-под ресниц и прикусывает нижнюю губу. Стив с тихим то ли рыком, то ли стоном очень быстро выходит из палаты — наверняка стремясь попасть под холодный душ. Тони и самому надо, хотя не факт, что поможет.

Влезая под душ, Тони думает о том, что Стиву идут его рыжеватые колючки, и эта мысль отзывается в нем возбуждением, таким же сильным, как нежелание дрочить. К черту, он не будет делать это один, не будет подпитывать себя фантазиями, когда уже совсем скоро они со Стивом останутся одни и... нет, об этом тоже лучше не думать.

Из зеркала в ванной на него смотрит некто, заросший неровной бородой. Закрыв кран, Тони вызывает Пятницу и требует найти ему какого-нибудь парикмахера, прямо сюда. Нет, неважно, кто это будет. Да, как можно скорее. Плевать на то, что в таком виде его никто не узнает — он сам себя не узнаёт, вот что главное, и пора это прекращать. Как и то, что по всему Детройту валяются его вещи, половину из которых ему купили другие люди, потому что Тони Старк, мать твою, показался им беспомощным.

— А разве вы не были? — спрашивает Пятница тем приятным механическим голосом, который Тони ей запрограммировал изначально и который определяет теперь как невинный. — Кстати, если вы хотите, чтобы я все это собрала, упаковала и так далее — то напоминаю, что у меня нет тела.

— Воспользуйся чужими, цифровой диктатор... А ты хочешь тело?

— Чтобы вы могли гонять меня за вашими рубашками? Спасибо, я подумаю.

— Пока думаешь — учитывай, что я не бессмертный и вообще, единственный в своем роде. Потом тебе никто не сделает такое предложение.

— Погибели предшествует гордость, и падению — надменность.

Тони тяжело вздыхает:

— Несколько дней общения с кэпом, и вот ты уже цитируешь Библию. Я с ним поговорю относительно детского просвещения!

— Капитан тут ни при чем: Библия часть человеческой культуры, и даже вы что-то из нее знаете, раз узнали цитату. Я хотела вас подразнить. Получилось?

— Нет, — отвечает Тони, которому не хочется признавать очевидное.

— А по-моему, да. Но насчет вашей смерти — я полагаю, все зависит не столько от вас, столько от того, в каком состоянии вы оставите мир. Возможно, в нем даже людям не понадобятся тела, а возможно, вы будете ими меняться, или...

— Ты мне льстишь.

— Нет, босс. Я просто оцениваю ваши возможности с точки зрения изменения реальности.

— У тебя будет один глаз, — мстительно заявляет Тони, который невольно вспоминает нравоучения Фьюри насчет работающего трактора.

— Я бы хотела щупальца.

Тони давится водой, которую как раз в этот момент пьет из бутылки: Фьюри со щупальцами встает перед мысленным взором, как живой.

— Опять пыталась подразнить? — Из телефона доносится беззаботное вступление к Wonderwall — видимо, аналог беззаботного насвистывания. — Люди боятся того, что на них не похоже. Со щупальцами тебя не примет общество.

— Не думаю, что это так уж необходимо.

Тони качает головой: видимо, придется написать целый список тем для бесед, которые Стив должен будет провести с Пятницей, хотя проще просто оставить их одних дня на два, чтоб не отвлекали никакие маньяки. Но тогда и Тони придется держаться подальше, а это его не устраивает. Во-первых, результат непредсказуем, во-вторых, Тони не продержится два дня, зная, что Стив свободен. По крайней мере, когда они вернутся домой. Потом — привычка, охлаждение, разочарования, ссоры... хотя последнего у них и так было хоть отбавляй, даже в рваном коконе Детройта. Значит ли это, что все остальное их минует? Что это «вместе», которое они тут талдычат друг другу день и ночь, действительно возможно на хоть сколько-нибудь длительный срок?

«Today is gonna be the day, That they're gonna throw it back to you»

Тони вздрагивает.

— Пятница, какого черта? Убери музыку.

— Это не я, босс. Вам звонит Ирма Каллен. Я сочла разумным расширить перечень незаблокированных номеров.

Как раз в этот момент открывается дверь, и на пороге появляется доктор Кравитц — на этот раз в своем обычном, рыбьи-невозмутимом виде. Тони быстро сбрасывает звонок и тараторит:

— Скажи, что я перезвоню!

— Хорошо, босс.

— Ваш знаменитый ИскИн? — спрашивает Кравитц деловито, вставляя в уши стетоскоп

Тони кивает и снимает футболку — на кой хрен ее было вообще надевать. От прикосновения холодного железа кожа покрывается мурашками, от сухих пальцев, щупающих пульс и накладывающих манжету тонометра, передергивает. Он покорно вдыхает и выдыхает, отвечает на все вопросы, и старается ни на что не жаловаться — тем более что и вправду не на что, даже спал он сегодня как убитый. Кравитц хмыкает — как Тони кажется, одобрительно.

— Помните, что я вам говорила про психотерапевта?

— Угу.

— Что ж, тогда я сейчас вас выпишу.

— В смысле — я свободен? — уточняет Тони на всякий случай.

Кравитц усмехается:

— Говорите так, словно это тюрьма. Хотя я понимаю: такие, как вы, не переносят больниц. Так что для вашего же блага — берегите себя. Вам выпал один шанс на миллион, цените это, в конце концов!

— Мне это уже говорили, — отвечает Тони, и неожиданно для самого себя добавляет: — Тот человек тоже спас мне жизнь.

— Вас спасла не я, а доктор Чо и ее технологии. Ваше счастье, что вы входили в число тех, кто мог ими воспользоваться — иначе были бы мертвы.

Тони кивает. Все правильно — ему дико повезло, и не только с Чо, но и с Пеппер, и кэпом, и успевшим вовремя Коулсоном, со всеми этими людьми, которых он не мог даже толком поблагодарить. Разве что чек выписать — но даже эта чужая холодная женщина с рыбьими глазами не приняла бы его. Кравитц оборачивается с порога.

— Доктор Чо сказала, что вы хотите инвестировать в ее проект.

— Ну, да. — Тони не знает, почему так смущен, что даже зол.

— Спасибо.

Она тихо выходит из палаты. Тони, выдохнув, бухается на кровать, лишь слегка промахнувшись мимо телефона, и трет лоб рукой. Рука дрожит.

Свободен. Наконец-то.

— Пятница, где мой парикмахер?

— Уже едет.

— А доктор Каллен?..

— Одно новое сообщение.

«Привет, Тони. Мне надо с тобой поговорить. Даже если ты зол — соглашайся. Пожалуйста».

Вот же черт! Морщась, он быстро набирает ответ: «Я не зол, я просто мудак. Говори, где и когда»

«Скажи, когда будешь свободен. Я приеду, куда скажешь. Как ты?»

«Полностью здоров. Как ты?»

«В порядке»

«Я...» — Тони останавливается. Нажимает отмену, бросает телефон на кровать.

«Весело убивать, Старк?»

Он никого не убивал. Стив прав, а Каллен рехнулся, и если бы Ирма позвонила ему, то ничего этого не случилось бы, потому что…

«Фальшивка тут только ты».

— Босс?

— Что?

— Если вы не передумали расставаться с бородой, то мистер Джей поднимается к вам в лифте.

Тони встряхивает головой и понимает, что до сих пор сидит полуголый после осмотра.

— И откуда ты это знаешь? Подключилась к его телефону?

— Создала и зарегистрировала отдельный номер телефона в качестве вашего ассистента. Мисс Мэри Фрайдей, к вашим услугам.

Тоже не вполне законно, но безвредно, думает Тони, и едва успевает одеться, прежде чем парикмахер появляется в палате — рыжий, коренастый, с выражением взволнованного благоговения на слегка вогнутом лице. Руку Тони он не протягивает — из чего следует очевидный вывод, что мистер Джей просмотрел пару-тройку страниц в интернете перед выездом. Тони в двух словах объясняет суть проблемы. Больше и не требуется: уже через две минуты он, закрыв глаза, терпит прикосновения чужих уверенных рук и слушает щелканье ножниц и неповторимый звук, с которым идет по коже опасная бритва. В какой-то момент ему наконец приходит в голову, что это вообще-то безумие — подставить шею незнакомому человеку. Хэппи придет в ужас, когда узнает. Тони вздрагивает, но, по счастью, как раз у этот момент в руках у мистера Джея не бритва, а помазок. Мастер смотрит удивленно. Тони бормочет невнятное извинение и пытается снова расслабиться.

— Я очень горд тем, что вы обратились в T&J, — говорит мистер Джей, и Тони опять вздрагивает: за все бесконечно длящееся время священнодействия парикмахер заговорил с ним первый раз.

— Что значит Т? — спрашивает Тони, косясь на короткие пальцы, которые снова берут бритву из раскрытого чемоданчика.

— Это мой брат, мы близнецы. Его, кстати, тоже зовут Тони. — Мистер Джей чуть поворачивает ему голову. — Чуть не подрался со мной за ваш заказ.

— О?

— Разумеется. Такая честь.

Больше они не говорят друг другу ни слова. Солнечные зайчики прыгают по стенам, пока мистер Джей медленно и неуклонно убирает с лица Тони все следы Детройта — и когда он заканчивает, Тони снова видит в зеркале человека, которого сообщение о взрыве выдернуло из дома две недели назад.

Ну, почти.

— Спасибо! — говорит он с чувством.

Мистер Джей улыбается — так, что даже зайчики, которые уже несколько минут как улеглись вверх животами на потолке над инструментами, начинают сиять ярче. Тони не может сдержаться — почти смеется, снова глядя в зеркало и чувствуя запредельную, почти полетную легкость.

— Если вам все нравится — то, может, напишете несколько слов в книге для посетителей? Я принес с собой.

— Да хоть селфи! — отвечает Тони, блаженно потягиваясь.

Селфи выходит отличным, хоть и со второго раза. Перед уходом мистер Джей оставляет визитку, которую Тони тут же убирает с глаз подальше. Он старается не думать о том, что ему придется еще вернуться сюда — хотя это неминуемо, если только доктор Кравитц не зря благодарила его.

Что ж — может быть, когда-нибудь он привыкнет. В конце концов, это здесь Стив сказал ему, что любит.

Звонок от Пеппер застает Тони в поисках доктора Чо: надо выяснить, доберется костюм до дома своим ходом или же реактор все еще нужен для операций — тогда придется увозить самолетом. Пеппер, выслушав все это, ехидно замечает, что он делает успехи в самостоятельной жизни, и тяжело вздыхает, выслушав рассказ о том, как как Тони подпустил к себе незнакомого человека с опасной бритвой: «Насчет успехов я погорячилась — Хэппи хватит удар... ладно, я ничего ему не расскажу, но ты мне должен». Тони заверяет, что завещает ей самое дорогое, что у него есть, и переключается на Роуди, который спрашивает, как дела, как вообще, не надо ли ему приехать в больницу или стать шафером. Тони посылает его к черту, толкает дверь палаты Стива и застает его небритым и расстроенным. При виде Тони его глаза чуть расширяются.

— Я уже и забыл, как ты выглядел, — говорит Стив с улыбкой, в которой сквозит напряжение.

Тони хмурится, враз растеряв блаженную легкость.

— Что-то случилось?

— Нет. — Тони смотрит на него с укоризной. — Да. Мне позвонили из больницы. Пегги стало хуже.

В первую секунду Тони не может сообразить, о чем идет речь. Потом кладет папку с делом Барнса, которую принес с собой, на пустую тумбочку возле кровати, садится рядом и берет Стива за руку, как положено. А что сказать — не знает, потому что «она уже очень старая» явно не лучший вариант.

— Я был у нее месяц назад, — говорит он в конце концов. — Это... тяжело.

— Ты ведь знал, да?

— Конечно! Тетя Пегги, все мое детство — по крайней мере, пока я рос дома. Она даже не считала меня утомительным, хотя ей было уже хорошо за шестьдесят, а у меня в заднице уже тогда росло здоровенное шило.

Стив слабо усмехается.

— Я представляю. Она не отказывается тебя видеть?

— Нет. А почему ты... ох, черт, Стив.

— Я все думаю — может, она заметила, что мне трудно видеть ее такой. Не старой, а просто... может... я не знаю. Я приходил раз в неделю, приносил цветы, мы говорили. А потом она сказала, чтобы я больше не приходил.

Тони только сжимает его руку крепче. Пегги Картер, железная женщина. Даже на пороге смерти.

— Я сделал бы то же самое. Не мне тебя учить, кэп, я никогда не терял столько, сколько ты — но иногда надо просто жить, и все. — Стив смотрит на него несколько секунд, а потом прерывисто выдыхает, качая головой. — Что?

— Да я тут подумал, что только раз сказал тебе спасибо, когда ты не дал мне спятить.

— Интересно, почему это я даже одного раза не помню, — ухмыляется Тони: нахрен неловкость, надо отвлечь кэпа от всего, что он понастроил в своей светлой голове.

— В сарае у Клинта.

— А, это когда ты заявил, что я похож на груду сена и щелястых досок!

— На весь мир, — поправляет Стив. — Спасибо тебе.

Тони пожимает плечами, пытаясь скрыть неловкость, которая выросла уже до размеров Эвереста.

— Ну, солдат защищает мир, мир защищает солдата, боже благослови моих защитников и прочая ерунда в этом же роде.

— Боже благослови, — кивает Стив и целует его так, что Тони плакать хочется, и не только от того, что они все еще не в номере за закрытыми дверями.

— Меня отпускают, — говорит Тони, когда они буквально отрываются друг от друга.

— А меня пока нет. Во всяком случае, доктор Чо еще ничего не говорила. Не вздумай тут торчать из-за меня!

— Посмотрим. Если к вечеру ты все еще будешь здесь, прилечу под окно и выкраду.

Стив смеется — весело, открыто, слушал бы и слушал. Капитан редко так баловал Тони. Он стукается лбом о широкое плечо.

— Мне надо встретиться с Ирмой. Если Чо разожмет когти раньше, чем я позвоню — поезжай в гостиницу. И спрячь это. — Тони кивает на папку.

— Ладно. Тони?

— М?

— Как ты?

В этот раз он честно прислушивается к себе, ища ответ. Странно. Страшно. Лучше, чем было вчера — хоть и ненамного. Определенно лучше, чем месяц назад.

— Нормально.

Стив смотрит на него с сомнением, но потом все-таки кивает:

— Ладно.

— Что, вот так просто и никакого допроса с пристрастием?

— Если мы не передумали спать друг с другом, то я все равно узнаю.

— Большой брат видит меня, — Тони закатывает глаза, — какой кошмар. Все, я поехал. Услышишь под окном серенаду — бросай все и прыгай в мои объятия.

— Если только для спасения всей больницы от адского грохота, который ты считаешь музыкой.

Реактор по-прежнему нужен Чо — местный онколог уговорил ее и родителей одного из своих абсолютно безнадежных больных на операцию поджелудочной железы. Дело займет не меньше четырех дней, а потом... Тони не слушает, что потом — просит Пятницу прислать людей за костюмом и пригнать ему «вайпер»: к черту шоферов, он хочет наконец-то порулить сам. С Чо он договаривается встретиться в Нью-Йорке через пару недель: к тому моменту Тони решит все инженерные вопросы, а юристы — финансовые. Когда они прощаются, ее глаза сияют, так что Тони сбегает от второй операционной со всей возможной скоростью и непринужденностью — чтобы у автомата с кофе напороться на Ордсли. Тот, правда, лишнего не говорит, разве что передает благодарность от Лазински — но тоже смотрит так, что Тони хочется провалиться сквозь землю. На ходу мыча что-то вроде «все в порядке», Тони пытается проскользнуть к дверям, и в спину ему несется громогласное:

— Благослови вас бог!

— Да чтоб тебя, — бормочет Тони, уже чувствуя на себе с десяток взглядов и, резко свернув от лифта вправо, выскакивает на лестницу.

Ни на кого не глядя, он быстро спускается на первый этаж и под руководством Пятницы находит пожарный выход. Здесь дежурит только пара репортёров — и те, кажется, глазам своим поверить не могут, когда Тони выскакивает из дверей прямо на них. Пользуясь их мгновенным замешательством, Тони пролетает мимо и, разбежавшись, прыгает через забор. По счастью — не слишком высокий, с первого раза и ничем не зацепившись, а то вышло бы неловко.

Оранжевый «вайпер», аккуратно припаркованный под деревом с краю полупустой парковки, смотрится просто как сияющий маяк. Забравшись в него и заблокировав двери, Тони откидывается на спинку сидения.

— Ха! — выдыхает он. — Пятница, отправь сообщение доктору Каллен. «Джиованни», через час.

Бывший гараж на Ферри-стрит встречает его забытой чопорностью и тиканьем старых часов. Все-таки починили. На несколько секунд Тони замирает на лестнице, слушая их голос, потом толкает дверь в спальню Стива, оглядывается... комната выглядит безлико уютной, и только огромный телевизор на стене напоминает о том, что тут было. Тони кладет ладонь на дверцу шкафа, потом, не выдержав, открывает — чтобы увидеть на плечиках знакомую клетчатую рубашку и пару черных джинсов, на которых, наверное, до сих пор есть кофейное пятно, только его не разглядеть. Или, может, Стив отдавал их в стирку, пока Тони валялся в реанимации? А сумка наверняка стояла вот тут, и все то время, что они были вместе — Стив помнил о том, что лежало на самом дне. Все равно что поставить палатку у змеиной ямы. Содрогнувшись от этой мысли, Тони закрывает шкаф и быстро идет к себе — в такую же равнодушную и холодную комнату, где, по крайней мере, есть его собственная одежда.

Костюм, рубашку и галстук Тони выбирает тщательно, с наслаждением, и долго смотрит в зеркало, пытаясь привыкнуть к тому, что видит там. Себя — почти не изменившегося, если не считать прибавившейся седины и заострившихся скул. Он почти такой же, каким был, и это странно, учитывая взорвавшийся завод, и похороны, которые начнутся в городе со дня на день, и безголовое тело Майкла Каллена. Тридцать лет несчастий... Пятница говорила о семи. Хотя какая разница.

Смотри на меня, Старк.

Тони отворачивается и выходит из комнаты.

Снаружи опять ветрено. Облака лениво скользят по синему полю неба, то и дело закрывая солнце. Желтый луч ложится Тони на щеку и так и скачет за ним, точно щенок, до самой машины, пробираясь через сонные белые комья. Тони садится за руль, кладет на него руки и вслушивается в громкое урчание сильного, здорового мотора. Потом аккуратно выруливает со стоянки — и резко рвет с места. Вибрация машины отдается к костях, как будто он врос в нее — или оброс ею, стал сердцем и разумом железного зверя, прикованного к земле. Светофор впереди мигает красным — Тони едва успевает затормозить, и это почти отрезвляет его.

Красный круг пульсирует над дорогой, словно отсчитывая секунды до взрыва. По лбу течет холодный пот; Тони вытирает его ладонью и, дождавшись зеленого, трогается вперед, сбросив скорость. В конце концов, торопиться некуда. Он уже опоздал. Тони встряхивает головой, смотрит на навигатор — до точки назначения примерно полмили. Он включает радио и попадает на Just My Imagination — неожиданно это помогает, и оставляя машину на парковке у ресторана, который не работает по вторникам и потому так и не дождался их с Ирмой в прошлый раз, Тони почти спокоен.

Она сидит за столиком в дальнем углу щедро освещенного, но уютного зала, и катает в руке полупустой бокал с красным вином. Тони кивает метрдотелю — совсем молодому смуглому парню. У того на миг округляются глаза, но больше он ничем не выдает эмоций и, быстро сделав знак официанту, провожает Тони за стол. Ирма, увидев его, поднимает голову и улыбается бледными губами.

— Ты уже знаешь, что тут сидели Де Вито и Николсон? — спрашивает она.

— А вон в той комнатке — Синатра, Ньюман и «Крэнбериз», — отвечает Тони, открывая меню. — Все как один после ужина молились на Фрэнсис и Рэнди — хоть и в разное время. Я и сам на них молился, когда попробовал здешнюю пасту. Ты уже заказывала что-нибудь?

— Нет.

— Отлично. Если не хочешь пасту, ешь рыбу. Это как «Хенесси Веном», только еда.

Ирма смеется:

— Другой бы сказал — божественно.

— Ну, я не другой.

— Это точно. Совеныш.

Тони вздрагивает и смотрит на нее, а она отводит глаза. Как раз в этот момент рядом со столиком бесшумно возникает официант, чтобы очень мягким голосом спросить, готовы ли они сделать заказ.

Ирма берет рыбу и еще бокал вина, Тони — виски и карбонара; для полудня, пожалуй, чересчур, но ему все равно. Официант исчезает в глубинах пустого в этот час зала, и они остаются вдвоем. Теплый свет обволакивает их, как жуков, заползших в каплю смолы. Тони молчит, Ирма тоже, и тишина тянется и тянется, уходя в кремовые стены и матовые абажуры, сливаясь с приятным баритоном, который под потолком воркует что-то о вечном тепле и воспоминаниях. В конце концов Тони не выдерживает первым.

— Мне жаль, Брун.

Она вздыхает, ставя на стол пустой бокал. Белые длинные манжеты ее блузки кажутся фарфоровыми.

— Он позвонил сразу после первого взрыва. Сказал включить новости. Второй звонок был от Фила — он хотел, чтобы я немедленно прилетела. Я заменила взрывчатку, чтобы Майкла поскорее нашли. Я знаю, что это странно и надо было просто рассказать Коулсону. Но…

Она усмехается диковато и замолкает на то время, пока официант ставит перед ними тарелки с едой и бокалы. Тони берет свой виски, выпивает залпом и просит повторить. Ирма опять усмехается, аккуратно отламывая кусочки от палтуса, плавающего в густом алом соусе.

— Помнишь, как мы ходили на концерт? — Тони вдыхает изумительный запах пасты и понимает, что есть ему совершенно не хочется.

— Я сорвала голос и перецеловалась с пятью парнями. Чувствовала себя ужасно развратной. А ты посадил на плечи какую-то тощую девицу, она потом от тебя не отлипала.

— Не помню… — Он берет виски с подноса, прикрывает глаза. — Ты поцеловала меня в щеку.

Она качает головой, продолжая терзать вилкой несчастную рыбу.

— Ты был моим первым ребенком, Совеныш. Поэтому я не могла тебе позвонить — ты ведь не был на самом деле. Я получила запретительный ордер на Майкла, звонила в полицию, один раз даже написала в твою службу по связям с общественностью — там, наверно, решили, что это очередное письмо от психа. И не смогла сделать то единственное, что надо было — приехать, найти тебя и поговорить. Ведь ты Тони Старк. Ты Железный Человек, супергерой, до которого никому не добраться. Я забыла, как просто на самом деле тебя достать. Я забыла, кто ты. Мой первый ребенок, который признался мне в любви.

Тони цедит виски и молчит, слова вязнут в янтарной горечи, застывают там кляксами, похожими на ожог на тонком запястье.

— Фил отвез меня в ту каморку, я видела стены. Поэтому я тебя и позвала — хочу убедиться, что Майкл не добился, чего хотел. Что ты не повесил на себя этот жернов и не собираешься тащить его до конца дней.

Тони пожимает плечами.

— У меня достаточно жерновов.

— Но этот — не твой! — Ее глаза, еще секунду назад усталые и потухшие, полыхают синей яростью. — Это ноша Майка, хрен тебя побери, и я знаю, что он ее не выбирал — но он выбрал переложить ее на тебя, на меня, даже на своих детей, которые остались живы! Он выбрал убийство всех этих людей! Выбрал цеплять на спину фальшивый горб и пилить себе зубы, думая, будто одержим мстительным духом, которого увидел по телевизору!

— Я выбрал никогда не звонить тебе, — отвечает Тони, у которого внутри так пусто, будто кто-то пробил там дыру из охотничьего револьвера. — И еще однажды выбрал защиту Земли и в итоге грохнул с неба целый город.

— А, так это все-таки был ты. В новостях все выглядело крайне расплывчато, но держу пари, что ты носился, как койот с динамитной шашкой, пытаясь все это исправить, а потом зализывал раны в одиночестве.

— Почему…

— Потому что я знаю тебя. Господи, нам по сорок с лишним, мы не виделись почти двадцать лет, а я все еще тебя знаю! — Ирма отталкивает тарелку с так и не тронутой едой, красный соус выплескивается на белую скатерть. — И я тоже выбрала, Тони. Я не сказал Филу, не сказала тебе, я подменила образцы, чтобы все начали бегать, как куры с отрубленными головами — как будто ста шестидесяти трупов было мало для этого! И все бегали, пока я точно знала, кого именно вы ищете — но молчала, вздрагивая от каждого телефонного звонка. После пяти лет разговоров с Майком я боюсь телефонов, дверных звонков, электронной почты, боюсь засыпать по ночам, и это нихрена меня не оправдывает!

Ирма тянется к бокалу, но Тони перехватывает ее руку, прижимает ладонями к столу. Она не пытается вырваться, не пытается отвести взгляд — больной и яростный.

— Ты не знала, что он собирается сделать. А во второй ты поступила правильно, и никто не пострадал.

— Кроме тебя!

— Ну, в этом скорее виноваты я и Коулсон.

— О да, — свободной рукой Ирма зачесывает волосы назад, от виска к затылку, и у Тони ноет сердце. — Пока вас с капитаном оперировали, он заявил, что посадит меня и уволится, если кто-то из вас умрет. Я сказала, что черта с два ему удастся что-то со мной сделать, если правительство хочет получить стабилизатор. Не смотри так! У меня осталось еще двое детей. Вряд ли они кому-то нужны, кроме меня — зато от хорошей взрывчатки никто не откажется.

— Ты могла бы работать на Мстителей, — говорит Тони осторожно.

Ирма качает головой. Тонкие сухие пальцы выскальзывают из-под его рук, обхватывают ножку бокала.

— Нет. Когда все закончится, я хочу забрать Джона и Шерри и уехать куда-нибудь. Начать все сначала. Забыть весь этот кошмар, и сделать все, чтобы они тоже забыли. Мне предлагали место в Мюнхенском Технологическом. Думаю, это то, что надо.

Тони смотрит на дно пустого стакана, где стынут в теплом свете несколько янтарных капель.

— Мне жаль, что твоя дочь погибла.

— Мою дочь звали Бетани, — отвечает Ирма мягко. Ее голос дрожит, и когда Тони поднимает глаза, он видит, как текут слезы из немигающих глаз. — Ты можешь звать ее Бет. Ты не убивал ее, Совеныш. Ни ты, ни Майкл — не убивали ее.

Она протягивает к нему руки, и Тони, помедлив, сжимает ее горячие пальцы в своих, холодных и отвратительно влажных.

— Не делай это со мной, Тони. Я больше не выдержу. Поклянись мне, что у Майка не вышло, что все это было зря!

— Я не могу.

— Можешь. Люди на твоем заводе и в тех домах погибли напрасно, Бетани погибла нечаянно. Это был несчастный случай, чужое безумие. Не твоя вина!

Он опускает голову, чтобы не смотреть в ее залитое слезами лицо, но Ирма сжимает его руки, как в тисках, встряхивает так сильно, что переворачивает стакан из-под виски. Стук стекла о фарфор заглушает даже усыпительное воркование музыки.

— Если ты поклянешься, что сделаешь то же самое.

Ее губы дрожат, плечи поникают, лицо становится старым и совсем измученным. Отшвырнув салфетку, Тони встает из-за стола, садится рядом с Ирмой и обнимает ее двумя руками, чувствуя запах ее пота и слез, и горьковатый аромат духов, названия которых никак не может вспомнить. Ему тяжело и жарко, и больно, когда Ирма обнимает его точно так же, двумя руками, как одинокий и испуганный ребенок большую игрушку.

— Я постараюсь, Совеныш.

— И я постараюсь. Я буду очень стараться, честное слово, не бойся — я же тебе никогда не врал.

— Угу, — Она смеется, всхлипывая. — Каждый раз, когда ты обещал себя прилично вести, у нас, по крайней мере, не было проблем с деканом.

— Ты ведь позвонишь мне, если тебе что-то будет надо?

— Когда исчерпаю законные способы. Не вздумай мне писать.

— Не буду. Хочешь еще выпить?

— Хочу. Но кто повезет нас по домам?

— Мой ИскИн. Ее зовут Пятница, умная девочка, с каждым днем все умнее, они так...

Он обрывает себя, заледенев от того, что собирался сказать. Ирма мгновенно поднимает голову и, все еще обнимая его, смотрит Тони в глаза.

— Ты же обещал, — говорит она с горечью.

— Прости. — Тони гладит ее по голове. — Прости, Брун.

— Ты хотел сказать — они так быстро растут, да?

— Это была шутка. Неудачная, извини.

Ирма шмыгает носом, и Тони протягивает ей салфетку.

— Она как подросток или как мы с тобой?

— Скорее как я-подросток, — неловко говорит он.

— Мне тебя жалко. Специально или нечаянно?

— Нечаянно, — говорит Тони и, видя ее улыбку, добавляет: — И кажется, не первый раз. Я пока не понял.

— Мужики... — вздыхает Ирма. — Так что там было насчет выпить?

Бутылку Олд Палтни им приносит сама Фрэнсис Труэнт, которую, очевидно, вызвали, едва Тони Старк переступил порог ее ресторана. Тони галантно целует Фрэнсис руку и соглашается перейти в винную комнату, где в час пополудни никого нет и не предвидится, «там вас никто не побеспокоит». Заодно он уверяет ее, что кухня, как обычно, выше всех похвал. Фрэнсис тактично улыбается и предлагает им какую-нибудь легкую закуску за счет заведения — и Ирма, задумчиво посмотрев на бутылку, соглашается.

— По-моему, нам хотят поднять настроение, — говорит она, когда после второй порции неразбавленного им приносят огромное блюдо морепродуктов, овощей, копченого мяса и зелени, разложенных так пестро и затейливо, что все это напоминает скорее клумбу, чем еду.

— Ну, нам ведь не повредит, — отвечает Тони, цепляя что-то в кляре. — Попробуй. Я патриот, но это даже лучше чизбургера.

Ирма, смеясь, берет себе тонкий пластик ветчины и жует, пока Тони разливает виски.

— За 1987 год! — говорит она, поднимая вверх стакан.

— За волейбольную площадку, — подхватывает Тони. — Там я впервые тебя увидел.

Ирма улыбается грустно.

— Я помню.

Они пьют еще за удачу, и за счастье, и за здоровье, и за будущее. Примерно на последней трети бутылки Тони обнаруживает, что рассказывает, как очнулся в пустыне со вскрытой грудью, а Ирма гладит его по рукам. Потом она лежит головой на его коленях, а он слушает, как Бетани в выпускном классе влюбилась в футболиста из «Порленд Тимберс» и ужасно страдала, что, когда они пойдут на свидание, им не о чем будет поговорить, потому что ей не нравится футбол, а ему наверняка не нравится физика. «Она даже не сомневалась, что это свидание будет — ты можешь себе представить?» Тони одобрительно хмыкает, и они пьют молча, а потом Ирма, посмотрев бутылку на просвет, разливает остатки и говорит:

— За тебя, Совеныш.

— Ты богиня, Брун, — отвечает Тони, и ее печальная улыбка режет ему сердце. — У тебя все получится.

Из ресторана они выходят под руку, с прямыми спинами. Тони галантно открывает перед Ирмой дверь своего «вайпера», садится рядом, и Пятница везет их бережно, чуть покачивая, как в колыбели, на занудной разрешенной скорости, до самого «Ривертона». Тони выбирается из машины, подает Ирме руку, и они долго стоят на парковке, глядя друг на друга и чуть покачиваясь, словно от ветра.

— Я люблю тебя, — говорит Тони в конце концов.

Она гладит его по щеке и целует в лоб.

— Я знаю. Береги себя, Совеныш. Сделай, что обещал.

— И ты.

Ветер слизывает мимолетную улыбку с ее губ. Потом Ирма поворачивается и уходит от него, а Тони смотрит вслед, пока тяжелая дверь не захлопывается за ней. Тогда он глубоко вздыхает и идет к машине.

Руль кажется теплым, а перед глазами все плывет и покачивается. В конце прямой улицы солнце покорно сползает в ловушку каменного мешка, и небо на фоне темнеющих стен и крыш кажется таким нежным, что в него хочется окунуть руки. Тони перебирается на сидение рядом, пристегивается и закрывает глаза.

— Отвези меня куда-нибудь, Пятница.

— В отель?

— Нет. Просто... куда-нибудь

Машина трогается с места так мягко, как будто это минивэн, забитый детьми и собаками. У Тони кружится голова, и в конце концов он открывает глаза, глядя на проползающие за окном дома, деревья, заборы и пустыри, заросшие сухой травой. На краю одного из таких пустырей Пятница останавливает машину, и Тони, помедлив, выходит наружу. Вокруг нет ничего — ни остовов старых зданий, ни заборов, только ржавая табличка на краю дороги, на которой уже не разобрать надписи. Проходящая мимо фура обдает Тони горячим ветром, запахом бензина и железа. Белая разметка упирается в тихое небо, едва окрашенное сияющим за спиной закатом. Тони опирается на «вайпер» и смотрит, как покачивается горизонт, вправо и влево, как исчезает в сумерках кромка тяжелой земли, как пропадают за краем неба огни фар.

— Поехали домой, Пятница, — говорит он в конце концов.

Машина молчит, не расслышав приказа. Тони снова садится за руль и, встряхнув головой, повторяет:

— Поехали домой.

— Вы поведете сами, босс?

— Я пьян. Не убей никого, ладно?

Когда они подъезжают к высоким воротам «Ферри Инн», еще светло. Тони, которого за время пути наконец-то разморило, покачиваясь, добирается до двери и почти падает в чопорный полумрак. Он прислушивается, пытаясь понять, вернулся ли Стив, но слышит только шум в ушах. Лестница выглядит чем-то вроде горы Робсон, и Тони только тяжело вздыхает, ставя ногу на ступеньку. И тут наверху хлопает дверь.

— Тони!

Он лениво поднимает голову, щурясь на свет. Кэп, обмотанный полотенцем, небритый, мокрый и гладкий, от него только что пар не валит — и Тони ужасно хочется подобраться поближе и вдохнуть этот пар, запах чистой кожи, горячей воды и наступающей ночи.

— Привет, — говорит он, облизнувшись.

— Привет... что с тобой? Как прошло?

— Нормально. Я пьян.

Стив качает головой — будто глазам своим не верит. Тони и сам бы не поверил. Что он там обещал кэпу, насчет серенад и прочего?

— Я вижу, — отвечает Стив, и осуждения в его голосе нет никакого. А может, Тони просто не слышит спьяну. — Сам дойдешь