Плачет ящерица горько

Автор:  fandom Deus Ex 2017

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Deus Ex

Число слов: 3448

Пейринг: Адам Дженсен / Эктор Герреро

Рейтинг: NC-17

Жанр: PWP

Предупреждения: PWP, Альтернативная анатомия, Нецензурная лексика, Пост-канон, Римминг, Сомнительное согласие, Упоминание трансформаций тела, Эксгибиционизм

Год: 2017

Число просмотров: 265

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Адам Дженсен и Эктор Герреро, улетев на захваченном самолёте из тюрьмы для аугов "Пентхаус", приземляются в Панаме, где для Дженсена подготовлена точка перевалки

Примечания: 1) Пост-DLC "Криминальное прошлое" 2) Название - ссылка на песню "Плачет ящерица горько" (El lagarto está llorando [F. García Lorca])


Здесь жарко и тихо. Закрытое скалами, пустынное место вокруг маленького озера, что в недавнем прошлом было просто чашей небольшого песчаного карьера, дремлет в полуденном зное под высоким голубым небом. Время здесь будто остановилось, и его минуты тянутся, расплавленные жарким солнцем, перетекают одна в другую медленно, неторопливо. Кажется, что они так и будут тянуться бесконечно до самого далекого вечера в вязкой тишине, когда шум приближающегося маленького самолёта разрывает покой этого укромного уголка.

Две темные ящерки, которые до этого лениво грелись, обнявшись, на огромном плоском камне, одновременно приподнимают свои точёные головки, и, расцепившись, шустро пускаются прочь, торопясь укрыться в расселине.

Сверкающий на солнце ярко-желтый СВВП осторожно опускается на песок прямо в тень между двух высоких нагретых солнцем скал, будто управляемый опытной твердой рукой — достаточно близко, чтобы «пчёлка» прижалась, прячась, к скалам, но достаточно далеко, чтобы их не задеть. Вот только оценить такое мастерство здесь некому, да и похвала автопилоту не нужна. Тем более что он всего лишь точно следовал координатам, которые задали ему где-то в далекой Аризоне несколько часов назад. Теперь его маршрут достиг конечной точки.

Двигатели глохнут, висящий в воздухе песок оседает, и самолёт замирает в тени, источая жар от обшивки.

Двое в одинаковых жёлтых тюремных комбинезонах выходят из его брюха, жмурясь спросонья на ярком солнце.

Эктор Герреро — стройный, длинноносый, с блестящими живыми тёмными глазами, маленьким светлым колечком в левом ухе и с татуировками, покрывающими его руки сплошным геометрическим узором — начиная от закрытых перчатками кистей до коротких, до локтей, рукавов. На его шее тоже виднеются татуировки: тёмные круги ныряют под ворот, заставляя думать, что наколок у Герреро гораздо больше, чем позволяет увидеть его тюремная одежда.

Сам Дженсен — пока всё еще Деррик Вальтерс — высокий, чуть сутулый, с черными протезами рук, черноволосый, лохматый, с короткой черной бородой, изрезанной острыми линиями шрамов. Они с Эктором почти ровесники, но рядом с бойким и цепким Герреро Дженсен чувствует себя потрёпанным и старым — словно древний песчаный варан возле маленькой юркой ящерицы.

— Что, это и есть твоя обещанная тихая гавань, Вальтерс? — спрашивает Герреро, нервно оглядываясь.

Яркое солнце сияет до рези в глазах, и Дженсен привычно выщёлкивает на глаза тёмные зеркальные стекла очков. После сумасшедшего дня и тяжёлого полусна в самолёте говорить ему совсем не хочется.

— Да, — бросает он на ходу и идет прочь от «пчёлки», вдыхая сухой горячий воздух.

Герреро тут же выскакивает вперед, и, хмурясь, преграждает ему путь.

— Эй! Это, блядь, все, что ты можешь мне сказать? Собрался держать меня на коротком поводке, камрад Вальтерс? Не советую!

И вдруг едва заметно усмехается, зло щурит глаза:
— Или мне следует называть тебя как-то иначе? Ты же так и не сказал мне своего имени, мистер Интерпол.

Дженсен не любит все эти игры.

— Называй, как хочешь, Эктор.

— Я — Мехия! Я же, блядь, говорил тебе!

Его злобные слова заставляют Дженсена довольно улыбнуться:
— Нет проблем. Мехия так Мехия.

Тот дергает головой.
— Так что насчет планов? Куда двинем дальше?

Дженсен активирует спецзрение, медленно оглядывает песок, редкие кустики, большие серые камни, озерцо поодаль и только тогда отвечает:

— Пока никуда. Сначала найдем тайник, переоденемся и будем ждать вечера. Потом, когда жара спадет, пойдём в сторону дороги — там должен быть спрятан фургон. За два-три часа доберемся.

— А потом?

— А потом я свяжусь с человеком, который скажет, куда и когда за нами пришлют самолёт. Нас вывезут из страны.

— Вот так, нахуй, просто?

Герреро подозрительно щурится, и Дженсен усмехается.

— А ты, значит, не успел насладиться сложностями? Может, мне надо было повременить с отлётом?

Герреро, сверкнув глазами, отводит взгляд.
— Значит, пока просто ждать… Ладно.

Он расправляет плечи и лениво направляется к озеру.

Дженсен провожает взглядом его ладную фигуру и надолго замирает посреди песчаного пятачка, внимательно рассматривая всё вокруг. Тайника нигде не видно. Он все еще стоит так, когда через несколько минут Герреро возвращается.

— Вода чистая, можно искупаться.

Дженсен пожимает плечами.

— Купайся.

Герреро хмурится.

— Послушай, брат. Мы вроде бы с тобой партнёры? И я знаю, что ты можешь разговаривать нормально. Так, может, не будешь выёбываться?

— Мне нужно найти ящик, — спокойно говорит Дженсен.

— И где он? Я могу помочь?

Дженсен не торопится с ответом и тут же замечает небольшой светлый прямоугольник справа от большой каменной плиты.

— Я уже нашел. Но ты можешь помочь его откопать.

Он особо не рассчитывает, что Герреро станет пачкать руки, поэтому просто идет к низенькому кустику возле плиты и, молча опустившись на колени, принимается отгребать ладонями песок. Но Герреро идет следом и, встав на четвереньки рядом, начинает торопливо помогать, то и дело поглядывая на Дженсена.

Долго трудиться им не приходится. Чуть покопав, они натыкаются на крышку серого пластикового контейнера. Плотные защёлки по бокам, забитые влажным песком, поддаются после минутной возни. Ящик оказывается наполнен доверху: две пары голубых тертых джинсов, матерчатые ботинки, уже кем-то хорошо поношенные — светлые и тёмные, четыре застиранных чёрных футболки, нижнее бельё, клетчатая фланелевая рубашка с длинным рукавом, свитер, две куртки и свернутый в рулон тканевый рюкзак-мешок. В отдельной коробке лежат несколько кредитных чипов, заткнутых за резинку, стягивающую стопку обычных засаленных бумажных банкнот; еще пачка сигарет и зажигалка. На самом дне обнаруживается пластиковая бутылка с водой и несколько упаковок галет.

— Теперь порядок, — негромко говорит Дженсен, довольный результатами осмотра.

Герреро смотрит на воду и сглатывает, и Дженсен протягивает ему бутылку. Кивает, разрешая открыть бутылку и немного отпить, но ревностно наблюдает, чтобы тот вовремя остановился, а потом, не торопясь, отпивает сам.

Пока Дженсен прячет бутылку, Герреро, усевшись на каменную плиту, уже расстёгивает молнию тюремного комбинезона. Ловко выскользнув из него, как из старой шкуры, и стянув вместе с бельём, Герреро встает и снимает через голову футболку. Отбросив одежду пинком в сторону, он подставляет тело жаркому солнцу, сладко потягиваясь и ничуть не смущаясь своей наготы.

Дженсен смотрит на него, не отрываясь.

Почти всё худое, жилистое тело Герреро покрыто татуировками. Плотный узор из маленьких тёмных и светлых шестиугольников, треугольников и ромбов, складывается в большие правильные шестиугольники. Чем-то узор походит на чешую. Он поднимается от щиколоток, охватывает всю ногу, ломаной линией огибает пах с приятных пропорций членом и яичками, чуть наползает на запавший живот, тянется по боку, заходит на грудь, пряча правый сосок, отчего левый, незакрытый — яркий коричневый кружок с бугорком посередине, — выделяется ярким пятном. Татуировка тянется по плечу, сплетается с линиями сплошь покрытой геометрическим узором руки и заканчивался группой черных кругов на шее под самой челюстью. Вторая рука тоже вся скрывается под сплошным рукавом татуировок.

Герреро стоит перед ним совершенно голый, если не считать его серых «перчаток», но совсем не стесняется. Дженсен разглядывает его с жадным интересом. Ему нравится жилистое татуированное обнаженное тело и нравится, что Герреро будто всё равно, что на него смотрят.

— Искупаюсь, — роняет тот небрежно и, оставив Дженсена у ящика, легко бежит к озеру и с разбега прыгает в воду.

Плавает он хорошо. Уверенно отмахивает отточенными гребками, пока Дженсен, то и дело косясь на него, запихивает в мешок куртки и еду.

Впрочем, чего там запихивать. Пара минут — и дело сделано. Можно расслабиться.

Дженсен сидит на горячем песке, лениво курит и наблюдает, как Герреро, переплыв озерцо туда-сюда, ныряет, крутится с живота на спину и играет в воде, явно не торопясь выходить.

Наверное, в воде приятно.

Может быть, он потом тоже сходит и искупается. А пока ему нравится неторопливо затягиваться и смотреть из-за камня, как плавает Герреро.

Наигравшись и наплававшись, Эктор нехотя выходит на берег, протирая лицо от воды ладонями и проводя руками по коротким волосам. Когда он, подняв руки, запрокидывает голову, Дженсен опускает глаза.

Докуривает он, стараясь больше не смотреть на Герреро, предпочитая внимательно разглядывать свои полуспортивные туфли, уже забившиеся на шнуровке сухим песком. Единственная вещь, которую разрешили взять с собой в тюрьму. Такие легкие, удобные, любимые. Но сейчас ему уже хочется избавиться от них — как и от тюремного комбинезона, забрызганного чужой кровью; отмыться в воде, надеть чистую одежду и наслаждаться недолгой легкостью, пока привычный груз сделанного не вернется вместе с липким потом…

Босой Герреро подходит почти неслышно. Но не для Дженсена, конечно.

— Дай сигарету.

Звенящий голос, напористый тон.

Дженсен косится на капельки, сбегающие по ярким, будто потемневшим от воды узорчатым татуированным бедрам Герреро, и молча протягивает пачку. Герреро ловко вытягивает сигарету затянутой в перчатку рукой, подхватывает из рук Дженсена зажигалку и удобно устраивается на огромном плоском камне, поджав под себя одну ногу. Его длинный, расслабленный член оказывается на щиколотке, и Герреро, подкурив и бросив зажигалку обратно, поправляет его свободной рукой.

Прямо на уровне лица сидящего на песке Дженсена.

Дженсен не может отвести взгляд от его затянутой в перчатку руки. А рука опускает член вниз, и тут же поднимает его уже вместе с яичками, оттягивает их, возвращает на место… И потом так и остается там же, где была.

«Вот сучонок», — думает Дженсен с каким-то отстраненным восхищением.

Герреро задумчиво курит, рассеянно трогает себя и будто не осознаёт, что делает. На Дженсена он не обращает ни малейшего внимания.

Что ж, собственно, ничего особенного и не происходит. Подумаешь, просто сидит и чуть ли не ласкает свой член.

Наконец Герреро отбрасывает сигарету, отпускает себя и растягивается на плоском нагретом солнцем камне. Он лежит на спине, забросив руки за голову, зажмурив глаза, и на лице его застывает блаженное выражение.

Дженсен с трудом отворачивается, заставляя себя вспомнить, чем занимался до того, как отвлекся. Кажется, складывал вещи в мешок. И почему-то торопился. Хотя до вечера еще далеко, да и переложить их лучше позже, перед выходом.

Так жарко. Не хочется ничего делать. Да и нечего вроде.

Можно просто сидеть на песке и рассматривать разрисованного голого Герреро, который нежится на горячем сухом камне. Солнце жарит его кожу, сушит капельки воды. А он разлёгся, устроившись удобно, расслабленно раскинул ноги — будто напоказ — и лежит, как ни в чем не бывало, словно быть таким ему привычно и естественно. Не стесняется совсем, будто не знает, что сейчас Дженсен разглядывает его. А может, это его просто не заботит.

Дженсен смотрит, с трудом пытаясь вспомнить, что ему нужно было сделать. Вспомнив, молча встает, сосредоточенно раздевается, сбросив, как Герреро, с себя всё, и идёт купаться.

Вода слишком тёплая, но зато чистая. Дженсен долго трёт себя руками, стоя на мелководье, и только потом делает несколько шагов вперед — туда, где уже нет дна — чтобы поплыть, не останавливаясь, до другого берега и обратно.

Когда он возвращается, Герреро, кажется, дремлет. Такой расслабленный, будто нет у него никаких забот, словно не надо ему ничего больше — только лежать вот так, наслаждаясь сухим жаром. Его кожа уже вся пропеклась солнцем — сухая, красивая. Не вспотел еще, а может, просто пот высыхает на нём моментально. Такой горячий. И всё у него на виду — тоже расслабленное и горячее.

Мысли у Дженсена путаются. Он сглатывает, потому что вдруг думает, что если сейчас лизнуть внутреннюю сторону бедра Герреро, то там кожа будет чуть солоноватой.

Будто почувствовав его взгляд, Герреро открывает один глаз – тёмный и блестящий — смотрит на него внимательно. А потом, не говоря ни слова, подвигается, освобождая рядом с собой место на нагретой каменной плите и снова равнодушно прикрывает глаз. «Ложись, если хочешь».

Камень ровный, чистый, и Дженсен осторожно вытягивается рядом, стараясь не касаться горячего тела Герреро — знает, как мокрое может неприятно холодить горячую кожу. Возится несколько секунд, устраиваясь поудобнее, забрасывает руки за голову, и, наконец, расслабляется.

Время замедляет свой бег.

В высоком светло-голубом небе — ни облачка; огромное яркое солнце бьёт даже сквозь очки, заставляя жмуриться. Но даже с закрытыми глазами Дженсен чувствует рядом голое бедро Герреро, которое хочется погладить и лизнуть, проведя языком, медленно и шершаво по всей длине. Дженсен собирается игнорировать это желание.

Они лежат неподвижно, впадая в полудрёму.

Просто один камень на двоих. Просто жаркое полуденное солнце. Раскалённый воздух жжет и ласкает тела. До вечера далеко.

Герреро шевелится, и сонный Дженсен вдруг чувствует на себе его руку — живот чуть поджимается под чужой горячей ладонью. Пальцы Герреро осторожно гладят кожу, лениво скользят ниже, и Дженсен наслаждается этими лёгкими, будто случайными касаниями. Когда рука бесцеремонно ложится ему между ног, он тихо выдыхает, и Герреро, будто удовлетворённый этим, неторопливо убирает руку.

Время снова тянется медленно. Солнце припекает. И пора бы уже переползти в тень, но им так хорошо нежиться вдвоём на большом прогретом камне.

Дженсен лежит, не желая шевелиться, но место, где его мягко трогал Герреро, едва заметно сладко ноет, и Дженсен, не открывая глаз, протягивает руку и осторожно гладит Эктора по бедру. Он слышит, как едва заметно меняется дыхание Герреро.

Это приятно.

Он тоже убирает руку. Но теперь уже расслабленно ждёт ответного прикосновения. И долго ждать ему не приходится.

Минута тянется за минутой в этот бесконечный безумный полдень. Они лежат рядом: то смотрят бездумно в небо, то прикрывают глаза — и лениво поглаживают друг друга.

Когда Дженсен понимает, что больше не хочет лежать с закрытыми глазами, то перекатывается на бок и смотрит на Герреро. Он по-особенному красив сейчас, и Дженсен невольно любуется им — чуть выгнутым, с откинутой головой, таким напряженным и таким открытым под яркими лучами солнца. Длинный и узкий набухший член лежит на животе упруго, и прозрачная капля блестит на тугой головке. Дженсен берет его в кулак и больше не хочет отпускать. Сжимает чуть сильнее, добавляет плавное движение кистью, и от движений его руки возбужденный, разрисованный узорами словно ящер, Герреро весь подбирается и запрокидывает голову, дыша громко и часто. Его длинное гладкое тело начинает извиваться в такт движениям тонкой руки Дженсена, и он подставляется все больше и больше — его колени согнуты, руки закинуты назад, открывая живот, горло и бедра горячему солнцу; пальцы царапают, будто пытаясь ухватиться за серый шершавый камень. Герреро нервно облизывает губы и выдыхает шумно, словно шипит, когда Дженсен сжимает его особенно сильно.

— Ты горячий, — шепчет Дженсен.

В него невыносимо хочется войти.

Дженсен отпускает член Герреро и обеими руками медленно берется за нагретые солнцем бока — гладит, будто успокаивая, прижимается мокрым членом, а потом вдруг схватив железной хваткой, переворачивает Герреро животом на камень. Дженсен едва не стонет, предвкушая, когда перед ним открываются небольшие, подобравшиеся ягодицы — покрасневшие, в мелких ямочках от крошечных выступов камня, такие живые и притягательные.

Герреро шипит протестующе и бьётся в руках, пытаясь вырваться, отпихивается от камня, силясь перевернуться. Но из сильных механических рук Дженсена ему не освободиться, и оба хорошо знают это. Но Герреро рвется изо всех сил, и он не оставит своих попыток — и это они тоже знают.

И всё же внезапно он замирает — потому что Дженсен наклоняется и проводит влажным языком ему между ягодиц. Герреро прогибается так, что грудью ложится на камень, не в силах сдержать длинный протяжный то ли выдох, то ли стон. А Дженсен лижет неторопливо, снова и снова, по нежной коже вокруг отверстия, смазывает тягучей слюной, а когда проникает туда языком, Герреро уже не может сопротивляться — сам подставляется, широко раздвигает ноги, и становится видно, как течёт с него вязкими длинными каплями на сухой раскаленный камень. Герреро подёргивается, но Дженсен держит его крепко, продолжая мучить удовольствием — лижет мокро, заставляя раскрыться, а когда Герреро этого не ждет — берет в ладонь его яички и сжимает их. Дженсен знает, что делает больно, но, кажется, это то, что нужно — Герреро задыхается, а потом тихо шипит сквозь стиснутые зубы. И судя по тому, как пульсирует всё под языком Дженсена, не одна боль тому причиной.

Герреро уже готов: он покачивает телом, он снова шипит, не прося — требуя, и Дженсен подтягивается и наваливается на него рывком, осторожно пристраивая член в его размягчённое, смазанное отверстие. Он входит без усилий, и Герреро опускается, распластываясь на камне, медленно впускает в себя длинный член и вдруг начинает мелко подрагивать. Дженсен прижимает Герреро крепко к себе, и тот уже совсем не сопротивляется, лишь дышит громко и часто, пока Дженсен нанизывает его на себя, проникая глубоко, погружаясь в самое нутро — горячее, тесное и пульсирующее. Войдя до самого конца, Дженсен ложится, тесно прижимаясь животом к спине, опускается всем своим весом, вдавливая в твёрдый камень, и держит Герреро руками, словно когтистыми сильными лапами. Войдя, он замирает, и они двое долго лежат неподвижно, сцепленные, в жаркой тишине, под палящими лучами солнца.

Герреро дышит, постепенно успокаивается, и когда его дыхание наконец становится ровным, делает попытку освободиться. Он дергается, извивается, и Дженсен, придавив его крепче к камню, хватает зубами за шею прямо возле уха. Герреро охает, притихая на миг, и только тогда Дженсен начинает брать его по-настоящему.

Герреро сопротивляется, но словно только потому что ему самому это нравится; он шипит что-то неразборчиво и тихо порыкивает от удовольствия, когда Дженсен заставляет его лежать под собой, не давая вырваться, и кажется, что он вот-вот забьет из стороны в сторону — сильно и нервно — длинным чешуйчатым несуществующим хвостом.

Они оба сейчас похожи на двух животных — ненасытных, сливающихся без стеснения в одно под жарким солнцем, потому что этого требует их природа; когда одно тело вжимается в другое, и бедра верхнего движутся то неторопливо и плавно, то резко и ритмично, когда зубы вонзаются в шею, показывая, что тот, кто сверху — главный сейчас, а нижний признает его главенство, и напоминающая об этом боль только добавляет наслаждение от того, что его берут.

Герреро не может лежать под Дженсеном спокойно — слишком уж хорошо, и тот берет его глубоко, так, как надо, и они сейчас как две ящерицы на камне — один животом на спине другого, прижимаются плотно, один в другом до конца, одно существо сейчас: блестят чёрным конечности, извиваются татуировки. Оба длинные, жаркие, живые. Один должен насытится, а второй — дать ему щедро, когда длинный и тугой член верхнего, войдя до самого предела, замрёт и вдруг задёргается быстро-быстро, и, будто силясь войти еще глубже, выплеснется в самое нутро нижнего, наполняя его своим семенем.

И всё так и происходит.

Они кончают вместе и лежат, обессиленные и довольные, а тягучие белые капли, скользя по влажной коже, стекают на горячий серый камень.


***

До машины — старой бензиновой рухляди, загнанной в заросли кустарника у скалы — они приходят уже к самой темноте. За весь путь они не говорят друг другу ни слова, только поглядывают иногда украдкой.

Герреро очень идёт клетчатая рубашка.

Пока машина прогревается, они курят, прислонившись к фургону. Огромная, в полнеба, круглая луна освещает кусты и едва набитую дорогу. Лицо Герреро — в резких тенях, оно выглядит по-новому, почти незнакомо.

Дженсен протягивает руку и осторожно гладит пальцем маленькое аккуратное ушко. Герреро тут же яростно мотает головой, сбрасывая руку.

— Эй! Что, блядь, за нахуй?

— Твоё колечко, — говорит Дженсен, сдерживая улыбку. — Где оно? Днём было.

Герреро, нахмурившись, хватает себя за ухо.

— Вот сука...

— Потерял? — спрашивает Дженсен и снова касается мягкой мочки Герреро, гладит её и мнет в пальцах.

Герреро сверкает глазами, и оба вспоминают, как днем Дженсен, словно хищный ящер, кусал его возле уха.

Дженсен отбрасывает сигарету и наваливается на Герреро, впечатывая его в борт фургона, держа бесцеремонно и крепко рукой между ног. Он целует и покусывает его шею, ласкает языком ушко, прикусывает по линии челюсти — и Герреро, выгибаясь, почти не сопротивляется.

— Жалко колечко, — шепчет Дженсен, перемежая слова поцелуями. — Было славное.
— Да хуй с ним, — выдыхает Герреро. — Пусть ящерицы с ним играются.
— Думаешь, им нужно? — улыбается Дженсен.
— Похуй.

Дженсен мнет ему промежность, сильно, настойчиво, и Герреро чуть стонет, но всё же с неохотой отстраняет шею от поцелуев.

— Блядь, Вальтерс. Нам пора. Не хочу застрять в этой ёбаной пустыне.

Он, конечно, прав. Но Дженсен сначала выжимает из него еще несколько сдавленных стонов и только тогда неторопливо отпускает, прошептав в ухо:

— Садись в машину, я поведу.

Герреро отлипает от фургона, и с независимым видом идёт забираться в кабину.

Дженсен громко хлопает своей дверцей, кладет руки на руль и, наскоро осматривая приборную панель, привычно активирует инфолинк.

— Говорит Вальтерс. Использовал план "Б", со мной Мехия. Добрались до машины, ждем время и координаты точки приземления «пчёлки».

Оператор не отвечает.

Дженсен вызывает снова, но в эфире по-прежнему тишина. Не отвечает вообще никто из резервных контактов, этого просто не может быть, и только тогда до Дженсена доходит, что манипуляции в Пентхаусе каким-то образом повредили его имплант.

Дженсен хмурится, и Герреро бросает на него тревожный взгляд:

— Что-то не так?

— Кажется, только что наши планы изменились, — спокойно говорит Дженсен и трогает машину с места. — Думаю, нам надо в город.

Герреро закатывает глаза, матерясь едва слышно.

— Ты хоть вообще знаешь, куда ехать и где там кого искать?! — шипит он вслух.

— Примерно, — пожимает плечами Дженсен. — Но у нас есть немного денег и фургон — так что, думаю, мы разберемся.

В этот момент машина, взвыв вдруг надрывно, глохнет и останавливается.

И никакие попытки завести её снова не помогают.

***

Ночь они проводят в кузове фургона. Когда луна поднимается, становится зверски холодно, и они, натянув на себя свитера и куртки, греются друг о друга, тесно обнявшись, не в силах заснуть толком. Герреро не говорит ничего, но злится, и Дженсен просто физически чувствует его злость. К утру это так распаляет обоих, что когда на рассвете Герреро, вдруг стащив с себя всю одежду, расстегивает Дженсену ширинку и лезет на него, опускаясь на давно стоящий колом член, оба чувствуют облегчение. Дженсен держит его за бёдра, и Герреро такой тонкий и гибкий в его руках, что кружится голова.

Утром оживить машину им так и не удаётся, и Дженсен, бросив на неё прощальный взгляд, забрасывает мешок на плечо и идёт за уходящим по едва заметным следам шин Герреро.

На двоих у них треть бутылки воды и две пачки галет. Из полезного — зажигалка. Огнестрельного оружия у них нет, зато у Дженсена есть карта в голове и острые клинки в руках. У Герреро — как минимум невидимость, природная хитрость, упорство и умение залезть в какую угодно задницу, если ему это надо.

Дженсен усмехается и, догнав Герреро, молча идёт с ним рядом.

Путешествие обещает быть интересным.