Carpe horas

Автор:  kier

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: Les Miserables

Число слов: 15786

Пейринг: Анжольрас / Грантер

Рейтинг: PG

Жанры: Drama,Retelling

Предупреждения: AU, Смерть второстепенного персонажа, Смерть персонажа

Год: 2017

Число просмотров: 328

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Ретеллинг "Изобретения Мореля" Касареса

Примечания: Книга Токвиля сделана старше на несколько лет; включены цитаты из канона.


1.

Две примечательнейшие надписи красовались на стене "Коринфа", старого кабачка на улице Шанврери, каждый раз привлекая внимание Грантера. Выведенная когда-то черной, но изрядно облезшей краской Carpe horas спорила с Горацием: думать о целом дне вовсе не обязательно, утверждала она, жить нужно не мгновением, а его долей. Прямо под ней гвоздем было выцарапано: ДА ЗДРАВСТВУЮТ НАРОДЫ. Грантер готов был поспорить, что большинство завсегдатаев не подозревали об этом изречении: оно не бросалось в глаза и не радовало отсылкой к древним грекам. Себя Грантер причислял к редким ценителям. Он часто останавливался перед стеной "Коринфа", чтобы погрузиться в сентиментальные чувства. Именно две эти надписи он винил в том, что снова распахивал двери кабачка: тот явно видал лучшие годы, вино было ужасным, и у Грантера не было более толковых причин заходить сюда уже второй раз на неделе.

Грантер огляделся и, не заметив никого из приятелей, уселся на свое обычное место в глубине зала, возле запертой двери. Он был не в настроении для новых знакомств. Он скучал, потягивая вино; в ожидании легкости, которую дарило ему опьянение, он разглядывал дверь - ничем не примечательную, с пылью на ручке, со следами ржавчины на замке. Грантер ни разу не видел, чтобы ее отпирали. Матлота однажды обронила, что за дверью была лестница на второй этаж, - но им не пользовались даже в те редкие вечера, когда становилось некуда сажать людей. Однажды Грантер уже размышлял о ней: ему припомнился вдруг потерянный в памяти день, когда он, пьяный, вопрошал воздух и случайных слушателей, знают ли они что-то об этой тайне. Они не знали. Тогда Грантер пускался в предположения, от смешных до жутких; вот только одного взгляда на тетушку Гюшлу, - грузную, уродливую, с пасторальными речами, - самая мистическая история превращалась в фарс. Грантер усмехался, припоминая собственную болтовню, разукрашивая ее новыми подробностями, когда двери в "Коринф" распахнулись.

Грантер залез в карман; денег едва хватало на выпивку. Хорошо, что он сидел в тени: его не заметили. Он, конечно, мог подойти, рассказать о своем несчастье, о том, что отец пришлет деньги лишь через неделю. Вот тогда он сам отыщет их, чтобы отдать свой проигрыш. Помнится, они оба были студентами, да и людьми неплохими; они легко вошли бы в его положение, а может, даже угостили бы устрицами. Но все-таки это было неприятно, все-таки Грантеру не хотелось говорить с ними. Но выход был отрезан, а, останься он на своем месте, рано или поздно они заметят его.

- Жиблота! - громким шепотом позвал он. - Подойди сюда.

Отгородившись ее тощим телом от возможных взглядов, он обратился с просьбой:

- Жиблота, ты видела тех двух граждан, что зашли минуту назад? Нельзя, чтобы они меня видели. Я должен им денег.

- Нам ты тоже денег должен, но не прячешься, - пожала плечами Жиблота.

Грантер тяжело вздохнул. Это был не его день.

- Я все верну. Зайду на следующей неделе и верну; я даже решусь отведать вашей кухни. Только спаси меня.

- Как? Не весь день же мне тут стоять, у меня дело есть.

Жиблоту не трогали ни его просьбы, ни его обещания, но привычка исполнять все, что ей скажут, брала свое.

- Дай мне ключи от второго этажа.

Грантеру становилось весело, словно он снова был ребенком, сбегавшим с уроков, чтобы наворовать яблок.

- Нельзя.

- Почему?

- Не знаю, но нельзя.

- А мне сильно надо.

- Два года второй этаж не открывали.

- А мы возьмем да откроем.

- Ключи у хозяйки.

- Разве она за ними смотрит? А как только те двое уйдут - я сразу верну.

- Но ведь...

- Если что - вини во всем меня.

- Уж я обвиню.

- И я за тебя заступлюсь.

- Да уж надеюсь.

- Жиблота, ты где там? - раздался громкий голос Матлоты, и Жиблота покорно отвернулась от столика Грантера.

- Принеси ключ! - взмолился он напоследок все тем же громким шепотом. Ответа не последовало. Грантер вздохнул и ощутил страшное разочарование. Не то чтобы ему было настолько любопытно. Наверняка второй этаж был закрыт лишь потому, что ни у кого не дошли руки там прибраться. Да и не так уж его стесняли недавние победители в домино. Ключ был такой же прихотью, как вторая бутылка вина или невкусные устрицы, но Грантер не видел ни малейшего смысла отказывать себе в ней. Carpe horas, в конце концов, Carpe horas, усмехнулся он и отпил вина.

Жиблота вернулась и быстрым движением положила перед Грантером маленький ключ. Ее лицо было спокойным и покорным.

- Идите сейчас, пока хозяйка на кухне, - сказала она, даже не понизив голоса, и забрала пустой бокал. Грантер поймал ее руку и запечатлел поцелуй благодарности. Дверь поддалась легко; едва Жиблота отошла, Грантер проскользнул на лестницу. Недопитую бутылку, конечно, он взял с собой.

Было темно, и Грантер ухватился за перила, нащупывая ступеньки. Воздух был такой спертый, пылью пахло так сильно, что не оставалось сомнений: сюда и впрямь давным-давно никто не заходил. Со второго этажа доносились голоса. Поднявшись, Грантер прислонился к двери и прислушался.

- Сочини нам гимн, Курфейрак! - просил кто-то сквозь взрывы смеха. - В тебе скрыт поэтический дар - используй же его на благо республики!

- Боюсь, не выйдет. Пусть нашему Жеану и покровительствует Эрато, но Полигимния едва ли возьмет на себя ответственность за стишки Курфейрака.

Кто-то вздохнул, кто-то засмеялся, кто-то притворно возмутился. Кружок республиканцев? Года три назад, еще до революции, Грантер наблюдал один такой; они производили впечатление хороших людей. Он отворил дверь и замер на пороге.

Ресторанная зала ничем не отличалась от той, что внизу, - вот только была куда оживленнее. Большинство здесь на вид походило на студентов; они шумно обсуждали что-то, разбившись по группкам, но то и дело перекликаясь. С первого взгляда становилось ясно, что все они знакомы между собой, что все - друзья. Никто не обратил на Грантера внимания, и тот, не встретив возражений, прикрыл за собой дверь и подошел к одному из столиков. Как они все попали сюда? Должно быть, где-то в зале была вторая лестница. Можно ли было заключить, что старая ворчливая Гюшлу прятала на своем чердаке секретную революционную организацию? Действительность казалась не менее забавной, чем любая из выдумок Грантера.

- Я Грантер. Я забрел сюда случайно, но ваши тайны со мной в сохранности, - объявил он. Никто не обратил на него внимания, но он не обиделся. Хотят притворяться, что не видят его, - пускай. Лучше так, чем долгая череда вопросов - или выдворение обратно на лестницу. Грантер опустился на свободный стул и погрузился в созерцание.

- Но разве это справедливо? - раздался справа негромкий задумчивый голос. - Если бы Арахна жила сейчас, если бы она по-прежнему никому не уступала в своем искусстве, да еще и обличала пороки власти, - разве вы не восхищались бы ею? Разве вас не возмутило бы, как Афина превратила ее в паука - лишь за то, что она знала цену себе и цену богам? Разве то, что Афина - богиня мудрости, не подразумевает, что и поступки ее должны быть мудры? И разве подлинная мудрость - не одна на все времена?

Грантер обернулся. За соседним столом сидели трое: судя по виду, двое студентов и рабочий. К удивлению Грантера, говорил именно последний. Грантер рассматривал его спину, жалея, что не может заглянуть ему в лицо. Рабочий, рассуждающий о мифах, определенно заслуживал внимания.

- Дионис покровительствовал виноделию, но едва ли все время был пьян, - отозвался один из студентов с пятном на сюртуке.

- Ты уверен, Жеан? - мягко улыбнулся второй.

- Он не мог быть пьян в детстве, - пожал плечами первый. - Виноделию его научил только Силен.

- Но был ли бог вина богом вина до того, как узнал, что это такое?

Грантер усмехнулся. Разговоры на втором этаже "Коринфа" казались забавнее тех, что он слышал на первом.

- Разве этот Токвиль что-то понимает в демократии? - говорили за другим столом громко и возмущенно. - Он, в конце концов, аристократ.

- И это говоришь ты, де Курфейрак! - И они принялись весело переругиваться.

- Вы уже прочитали его? - наклонившись через стол, чтобы лучше слышать, спросил студент, говоривший о Дионисе. - Если да - поделитесь. Все взволнованы этой книгой; на моем факультете о ней говорят больше, чем о медицине; боюсь представить, что творится у вас, юристов.

- Будь здесь Баорель, он заявил бы: представить, что творится у юристов, - единственное, чего он боится. Кстати, где он?

- Кажется, вчера он серьезно подрался; теперь его возлюбленная не пускает его наружу, дабы уберечь Париж от зрелища его разбитой физиономии.

- Как он собирается бороться за свободу родины, если не может свергнуть даже тиранию женщины? - театрально вздохнул кто-то.

- Я так и подозревал, что вся его болтовня об отношениях равных и свободных, - не более чем хвастовство.

- И вовсе нет; она просто пробудила в нем гуманность и заботу о ближних.

- Но - возвращаясь к свободе родины. Чем Токвиль заслужил твое неодобрение, Курфейрак?

Тот, кого назвали Курфейраком, принялся с жаром объяснять. Грантер слушал вполуха: его не очень-то интересовала политика. Он стал оглядывать залу, подыскивая группку с темой разговора поувлекательнее, - и замер. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на античную скульптуру, в которую вплеснулась жизнь, - вот только он никогда не встречал скульптуру, что была бы так хороша. Он видел застывшее юношеское лицо, с правильными чертами, приглушенными упавшей на них тенью, со взглядом, проходящим прямо сквозь него, Грантера, сквозь них всех, невидящим, ждущим бесконечность. За его спиной сиял из окна день, озаряя очертания головы, растрепавшихся кудрей; их золото пробивалось даже сквозь сумрак залы. Он был прекрасен, и Грантер, охваченный восторгом, разглядывал его, молясь, чтобы тому не пришло в голову пошевелиться, рассмеяться, сказать какую-нибудь глупость - разрушить мгновение и свою красоту. По меньшей мере, пусть он не сделает этого, пока Грантер не выучит наизусть его черты, вдохновленную чуждость взгляда, цвет кудрей, нимб окна. Грантер давным-давно не писал картин, но, может быть, ему снова стоит попытаться.

Юноша повернул голову и встал, и выражение его лица сменилось на обыкновенную задумчивость. Мгновение еще не растворилось в прошлом, но уже растеряло свою цельность и неподвижность. Оно трепетало перед взглядом Грантера, вот-вот готовое исчезнуть.

Юноша шагнул вперед - и все закончилось. Он больше не походил на произведение искусства; он был - всего лишь - одним из всех.

- Не обвиняй Токвиля в его происхождении, Курфейрак, - заговорил он. Он отменно владел своим голосом, уверенным и ясным; Грантер отметил, как притихли разговоры. - Оно может лишить доверия к демократии, но не заставить отрицать ее. Токвиль говорит, что установить республику - это не достаточно, что избавление от тирании - лишь первый шаг. Но разве это значит, что этот шаг не должен быть сделан?

Ему отвечали; он говорил мало, позволяя остальным спорить, и менять темы, и смеяться. Он был очень серьезен и улыбался лишь изредка. Грантер не сводил с него глаз, надеясь на возвращение того мгновения, пусть и в иной форме. Юноша, несомненно, был хорош собой - безупречный профиль, нежная кожа, сияние юности, уверенная осанка, строгий взгляд - но не более. Его редкие речи были проникнуты идеализмом - нет, верой. Грантер против собственной воли прислушивался к ним. И все же этого было недостаточно; разочарование разрушило обаяние республиканцев, да еще и вино кончилось; Грантер больше не мог усидеть на месте. Кажется, прошло уже много времени. Можно было возвращаться.

Подходя к двери, он ожидал, что его окликнут - по меньшей мере, чтобы потребовать молчания. Но республиканцы не сказали ни слова; никто даже не проводил его взглядом. Возможно, это был знак, что они не боятся его - и не желают видеть снова. Грантер пожал плечами и закрыл за собой дверь.

2.

Он возвратился в "Коринф" на следующий же день: не потому, что захотелось, а потому, что забыл вернуть ключ. Вчера он был подавлен и не в настроении объяснять, как попал за вечно запертую дверь, так что приложил все усилия, чтобы проскочить к выходу незамеченным, жалея, что у обитателей нижнего этажа нет той же замечательной манеры глядеть прямо сквозь него.

- Жиблота! - позвал он, заглянув на кухню. - Я был неблагодарен, но стараюсь исправиться: вот ключ. Его не хватились?

Жиблота покачала головой, взглянув то ли укоризненно, то ли безразлично, и забрала ключ.

- Тогда - устриц. И вина. Я буду там же, где обычно.

Было слишком рано, чтобы встретить знакомых; что ж, Грантер был не прочь позавтракать в одиночестве. Сев за вчерашний столик, он принялся разглядывать дверь. Она выглядела точно так же, как и вчера; ничто не указывало на то, что он открывал ее, что был по другую сторону. Грантер запустил руку в карман и сжал холодный металл. Сегодня он первым же делом отправился за дубликатом, даже не дав себе по обыкновению проспать до полудня. Наверное, ему должно быть стыдно перед несчастной Жиблотой.

Он не был уверен, зачем сделал это. В зале наверху видеть его явно не желали, а он сам никогда не отличался любопытством, насмешливо-равнодушный к тайнам товарищей. Грантеру даже не хотелось подниматься наверх, чтобы узнать, нет ли республиканцев там прямо сейчас - или, может, кого-то другого? И все же ему нравилось проводить пальцем по прохладным зубчикам и думать, что он может войти в эту дверь, послушать их забавную болтовню, а если повезет, то даже поймать новое мгновение красоты того серьезного юноши.

Не успел Грантер управиться с устрицами, как к нему присоединился приятель - то ли начинающий художник, то ли непризнанный поэт, Грантеру никак не удавалось припомнить. Грантер говорил и говорил: о мерзкой февральской погоде, о несовершенстве мира, об юных идеалистах, болтающих о том, как изменить мир, а на деле пьющих по кабачкам, как простые смертные, - а тот только посмеивался.

- Забавно, что ты говоришь об этом именно здесь, - отвечал то ли поэт, то ли художник, обводя взглядом "Коринф". - Помнишь, два года назад именно такие идеалисты пытались свергнуть монархию? Здесь стояла баррикада.

Для непризнанного поэта это было не больше, чем любопытный факт; что-то похожее испытывают люди, указывая на дом, в котором жил известный писатель. Так же на эту новость должен был отозваться и Грантер - заметить что-то вроде "А хорошо они все отстроили, и не подумаешь по виду." Он и сам не понимал, почему не может сказать что-то в этом духе. Революция была безразлична ему; он заметил ее лишь оттого, что несколько коротких дней нельзя было пообедать в кафе, не наслушавшись самых разнообразных сведений о ней. Видимо, всему виной были республиканцы из верхней залы - вдруг они собираются здесь в память о тех событиях? Вдруг кто-то из них был на тех баррикадах? Они выглядели самыми обычными студентами - не из тех, кто готовы сражаться и убивать. Но разве такое оставляет следы?

Начинающий художник только пожал плечами, не дождавшись ответа, и принялся толковать о вещах более обыденных: о недавнем бале, о женщинах, о незаконченной работе. Грантеру легко и радостно было отвлечься от загадочных республиканцев, от какого-то странного чувства. Но все же, уходя, он бросил взгляд на вторую из надписей на стене "Коринфа". Ему представлялся кто-то юный, наивный, полный веры в лучшую жизнь; в перерывах между атаками он выцарапывал на стене то самое "ДА ЗДРАВСТВУЮТ НАРОДЫ". Грантеру снова стало не по себе. Две недели он не возвращался в "Коринф".



- Если ваше общество столь секретно, - говорит Грантер, открывая дверь в верхнюю залу, - то вам следует лучше хранить тайны. Я не шпион, не монархист, не желаю выслужиться перед властями. Я не принесу вам пользы, но не принесу и вреда. Мне всего лишь хочется хорошей компании. А ваша негостеприимность не только неоправданна, но и жестока.

Сегодня их было больше; единственное свободное место оказалось возле того юноши, что мелькнул в прошлый раз красотой, а потом так серьезно говорил о политике. Грантер предпочел бы кого-нибудь повеселее - ну и что ж. К юноше явно прислушивались; если Грантер убедит его, то убедит и всех остальных.

- Да, жестоко! На две недели и еще один день оно разлучило меня с Carpe horas, лучшей завлекательной надписью во всем Париже. Обида толкнула меня на путь излишеств. Если раньше я был пьян шесть дней в неделю, то теперь не чту и воскресенье. Если раньше мои речи винили в чрезмерной длине, пространности, отвлеченности - то теперь так отзываются о каждой моей реплике. Если...

Юноша повернул голову и посмотрел прямо на него: так внимательно, так строго, что Грантер забыл, о чем хотел говорить. У юноши были светлые голубые глаза и прозрачный взгляд. В этом мгновении была не красота, но что-то иное, ни разу не встреченное Грантером прежде, - какая-то сила, какая-то ясность, - и все оно устремлялось на него, на Грантера.

Это было всего лишь мгновение и, конечно, оно тотчас миновало.

- Анжольрас! - позвал кто-то из другого угла залы. Юноша поднялся, больше не удостоив Грантера ни взглядом, и направился прочь. Анжольрас презирал его, и Грантер не мог даже понять за что.

Какое-то время Грантер растерянно слушал чью-то болтовню о водевилях, актрисах, невообразимых возможностях, открывающимся талантливым молодым людям, стоит только взяться за ум и начать пьесу. Потом Грантер ушел. Никто не окликнул его.



Той ночью ему снилось, что он наткнулся на своих таинственных республиканцев в "Мюзене", кафе в соседнем доме, примечательном лишь картой революционной Франции в задней комнате. Республиканцы были шумны и веселы, они пили, шутили и принимали к себе любого, вздумавшего присоединиться к ним, - даже какого-то мальчишку с бурными восторгами насчет Наполеона. Анжольрас в одиночестве стоял у окна. Грантер не решался подойти к нему.

- "Коринф" закрыли после революции, - пожаловался Курфейрак, обратившись прямо к Грантеру. - Там были баррикады.

- Так что теперь вы здесь?

Курфейрак кивнул.

- Не знаю, как вам, а вот мне это очень удобно, - принялся говорить Грантер. - Мне жутко неудобно подбирать время, когда никто не заметит, что я отворяю дверь. Да и живу я в соседнем доме. А еще - меня не раз винили в том, что я говорю, не заботясь о собеседнике, - и в этом есть доля правды, но все же...

- Грантер, - позвал чей-то голос, негромкий, легко перекрывающий шум.

- Анжольрас? - с неожиданной робостью отозвался Грантер, надеясь, что не спутал слышанное лишь раз имя.

Анжольрас поглядел на него холодно и строго.

- Я не буду говорить, что разочарован, потому что это не так, - проговорил он, и по спине Грантера пробежали мурашки ужаса. - Я лишь попрошу тебя впредь не вызываться на задания, которые не собираешься выполнять.

Грантер хотел было оправдаться, сказать, что он вовсе ни на что не вызывался, - но Анжольрас развернулся и направился прочь, а Грантер проснулся.



Грантер выдохнул, когда, поднимаясь по лестнице, услышал знакомые уже голоса: в прошлый раз он не застал своих республиканцев и решил было, что они и впрямь переехали - может, даже из-за него, Грантера, обнаружившего место их встреч.

- И вовсе это не так, - говорил Курфейрак обиженным тоном. - Посмотрите только на Грецию. Если их искусству и науке так ужасно мешала демократия, - то я приложу все силы, чтобы она так же мешала и нам.

- Греция - совсем иной случай, - покачал головой студент с мягким голосом. - Мир тогда был другой, работал иначе; да и от демократии были лишь выборы - не равенство.

- Мир всегда один и тот же, - заявил Грантер, входя, но никто не обратил на него внимания.

- Все вы верите в прогресс, - говорил студент неопрятного вида. В его внешнем виде каждый раз что-то казалось странным, но Грантер никак не мог разобраться что именно. - Но - в прогресс социальный и прогресс технический. В искусстве нет прогресса. В философии нет прогресса. Они меняются, теряя схожесть с самими собой, - как люди. Но, Курфейрак, можешь ли ты сказать, что в пятнадцать был хуже, чем есть сейчас, а в сорок станешь лучше?

- В сорок он станет почтенным адвокатом с тремя детишками и по настоянию жены перестанет отрекаться от частицы де, - выкрикнул из-за соседнего столика лысый человек потрепанного вида. Разумеется, после такого заявления и искусство, и прогресс были забыты.

Наслушавшись дружеских препирательств, Грантер отхлебнул вина, предусмотрительно захваченного с собой, и принялся взглядом искать Анжольраса. Тот обнаружился совсем рядом; он вполголоса беседовал с рыжеволосым рабочим, но изредка умолкал, чтобы послушать, над чем смеется группа вокруг Курфейрака. Тогда на его губах появлялась легкая улыбка. Без обычного строго выражения он казался совсем юным, лет семнадцати, не больше. Отчего-то Грантер вспомнил, что так и не нарисовал его в то мгновение, когда впервые увидел, - хотя оно стоило того, чтобы наконец взять в руки кисть.

Грантер хлебнул вина еще раз - для храбрости - и пересел к Анжольрасу с рабочим.

- ...их тревога по поводу искусств. Но даже сам Токвиль, несмотря ни на что, восхищается рождением демократии. Безрассудно ждать, что, едва свергнув монархию, мы попадем в утопию; путь к ней долог - но начать его необходимо. Революция обошлась Франции гильотиной, восстаниями, войнами; разве временный упадок искусств - такая уж высокая жертва? Что значит искусство для тех, чья жизнь бедна и темна? Руссо писал, что науки и искусства - порождения неравенства и несвободы. Если они не сумеют воскреснуть в мире будущего - такой ли это станет потерей, как кажется вам сейчас?

Рабочий набрал было воздуха, чтобы возразить или согласиться, но его перебили:

- Не слушай Анжольраса, Фейи. Он мог бы быть ожившей скульптурой, Галатеей революции, а потому, в отличие от нас, простых смертных, не глядит на искусство снизу вверх.

- А как писал Руссо, искусство рождено из неравенства, - понял Фейи и улыбнулся.

- Именно! И превосходство искусства над человеком - единственная несправедливость, которую стоит стерпеть.

Грантер отхлебнул вина и решился попробовать еще раз:

- В вашем объяснении есть что-то неверное. Галатея перестала быть искусством, а значит, искусство выше Галатеи. Я не удивился бы, узнав, что на следующий день после чудесного превращения Пигмалион отвернулся от нее. Красота - это миг слияния формы и смысла; искусство - попытка сохранить этот миг. Став человеком, Галатея променяла мгновение вечности на десятилетия минут и часов. Красота растеклась по ним тончайшим слоем, оставив ее уродливой. Она стала принимать неловкие позы, говорить речи пустые и глупые. Ее лицо потеряло очаровательное свое выражение; ее тело стало всего лишь плотью. Нет, искусство выше всех, каждого; не в этом причина того, почему Анжольрас не кидается на его защиту.

Грантер взглянул на Анжольраса, не замечавшего его, снова погруженного в тихий разговор с рабочим. Грантеру отчего-то показалось, что все, о чем он сейчас говорил, не имело ни малейшего смысла. Может, поэтому ясный взгляд Анжольраса был направлен на рабочего, с жаром говорившего что-то об английских колониях, не на него?

Он прикончил вино и оглянулся - как раз вовремя, чтобы заметить, как двое республиканцев в цветистых выражениях прощаются с товарищами. Из обмена шутками Грантер понял, что одного из них ожидает возлюбленная, - но отчего его лысый друг считает нужным последовать за ним, было ясно, видимо, одному Курфейраку.

Нужно пойти за ними, - думал Грантер. Оба кажутся людьми веселыми и простыми; может, вдали от прочих они ответят на его вопросы? Он уже направился к двери, когда что-то заставило его обернуться. Анжольрас смотрел на него - серьезно, и рассеянно, и тепло, так, словно Грантер входил в число его друзей. Сегодня он был в красном - но сейчас это был не знак революции; это был всего лишь цвет, отводивший внимание от строгой, прозрачной синевы глаз, от высокого лба - к губам, полным и ярким, к кудрям, золотым в свете свечей, к румянцу на щеках, обычно бледных. Сен-Жюст уступил трибуну Антиною - конечно, лишь на миг.

Едва ли этот миг продлился долго; и все же, когда Анжольрас отвернулся, когда Грантер смог наконец последовать за двумя друзьями, - те уже словно растворились в воздухе.

3.

Холст был пуст. Грантер глядел на его безупречную, бежевую однородность, на стройные ряды волокон, каждое - отдельно, каждое - касается множества других. Он хотел рисовать Анжольраса таким, как увидел его месяц назад, Анжольраса со взглядом в бесконечность, с нимбом окна за головой, во всем совершенстве их первой встречи. Сначала Грантер никак не мог подобрать подходящий цвет; теперь глядел на холст и не решался коснуться его кистью. Он совсем отвык от рисования. Когда-то Гро то и дело говорил, что он небезнадежен, - а потом перестал.

Анжольрас, залитый светом, глядящий в будущее, в которое верил безусловно и ясно, - это было прекрасное в чистейшем своем виде. Но значит ли это, что попытки Грантера вернуть это прекрасное в мир окажутся хоть чем-то лучше, чем безмятежные, бежевые, размеренные встречи и расставания льна? Хорошо, если бы он смог. Это была бы картина, не похожая ни на одну из виденных им. Если дать задний план - со смеющимися и пьющими республиканцами, если воздержаться от намеков, и, может, только слегка указать на судьбу самого "Коринфа", - где защищали баррикады, где лилась кровь в тщетной борьбе за свободу.

Это могла бы быть хорошая картина. Если бы ее приняли, отец был бы счастлив, - он так жаловался, что из Грантера не вышел даже художник. Но, конечно, ее бы не приняли: его техника далека от совершенства, его идеи вызывают лишь насмешки. Не зря он подписывается буквой R.

Холст был чист, и пуст, и безупречен. Мысли Грантера были сумбурными и до крайности человеческими. Нетронутый лен будто смеялся над ним. В досаде Грантер отшвырнул кисть в сторону, и она закатилась под кровать. Завтра он, конечно же, потеряет ее.



Иногда отец снился ему в кошмарах - если это можно было назвать кошмарами. Отец раздраженно вздыхал и фыркал, смотрел с презрением, а Грантер не мог, никак не мог решить задачку, за которую тот его усадил. Стоило ему сосредоточиться на числах, как он забывал условие. Стоило ему приняться читать условие - исчезали числа. Он словно брел в тумане, видя перед собой лишь собственные руки - и поджатый, недовольный отцовский рот.

Иногда ему снилась мать. Она расчесывала его отросшие волосы. В комнате стояло густое, ароматное тепло, а за окном шел снег. У матери был ласковый голос, и она говорила о том, кем станет Грантер, когда вырастет. Она рисовала картины будущего, она говорила так убежденно, что Грантер решал: да, так и будет. После этого она смеялась, или обнимала его, или откладывала расческу в сторону и повторяла: "А может, и нет. А может быть, ты станешь..."

Любое будущее казалось возможным от ее прикосновений. Это было так давно. Грантер был счастлив в этих снах, но потом просыпался. Ему вспоминался разочарованный, грустный взгляд матери, ее лицо, растерявшее жизнь, ее голос, из которого ушла ласка. Из всех бесчисленных версий будущего Грантер застрял в той, где он художник, не способный писать. Грантеру казалось, что если зажмуриться и захотеть достаточно сильно, то можно проснуться во второй раз, вернуться в детство, в теплую комнату матери, откуда расходились все пути.



- Грантер! Ты не появлялся так долго, что у нас осталось лишь два объяснения: то ли ты, как истинный непризнанный гений, покончил с собой, то ли, наоборот, твои шедевры взяли в Салон и ты не знаешься больше с такой публикой, как мы.

Здесь было просто. Здесь о нем помнили, здесь с ним говорили; не притворялись, будто он невидим, неслышим, не существует. Не было ни разговоров о политике, ни вспышек красоты, ни таинственности. Не было ничего, кроме вина и компании.

- В нынешнем году салона нет, - усмехнулся Грантер своему приятелю. Он никак не мог вспомнить его фамилию. - Поэтому второе предположение - дважды невозможно.

- Вещь может быть невозможна сколько угодно раз, но все равно произойти, - вмешалась сидящая рядом с ним гризетка. Она глядела на Грантера весело, склонив голову на бок; она была очаровательна и немного пьяна; у нее были зеленые глаза, ямочка на щеке, узкая талия и, очевидно, сомнительная репутация. Грантеру становилось несколько жаль, что она не одна.

- Раз дело не в самоубийстве и не в Салоне, - продолжал приятель, - то может, ты влюблен? Насколько невозможно это?

- Разве можно при виде твоей спутницы быть влюбленным в другую?

- С каких это пор ты обходителен с девушками, Грантер?

Грантер пожал плечами:

- Может, за время, проведенное в одиночестве, я переосмыслил свою жизнь.

- Определенно влюблен, - засмеялась гризетка.

- И что же, теперь мы будем обходиться без твоих громогласных речей? - притворно вздохнул приятель.

Грантер доел хлеб с сыром, запил из чужой бутылки - своя была уже пуста - и начал говорить:

- Ты смеешься над громогласными речами, когда произношу их я, но прислушиваешься, когда говорят другие. Ты ходишь в театр и на заседания парламента; ты читаешь стихи и романы. Книги - так же громогласны, пусть и немы. Ты скажешь мне, что в них есть смысл; но разве что самый строгий математический трактат о деле говорит больше, чем о говорящем. Не то чтобы я открывал хоть один.

Приятелю не хватило ума промолчать - и Грантер отвечал и отвечал. К тому времени, как он закончил, ни хлеба, ни вина не осталось, а рука его устроилась на талии гризетки: обходительность сочла за лучшее исчезнуть. Талия была гибкой и теплой, ровно такой, как нужно. Иногда рука пробовала подняться выше, но тогда гризетка начинала смеяться и вырываться. Приятель, наверное, давно уже пожалел, что, заметив Грантера, позвал его за свой столик.

- Пожалуй, я пойду, - наконец сообщил он, вставая из-за стола; пожатые губы, весь - осуждение. - Раз вы сошлись так славно, то не смею мешать.

Грантеру не было дела до того, что тот думает о нем, - но его словно окатило холодной водой. Дымка опьянения и пустословия развеялась. Он вскочил на ноги, резко и неожиданно, испугав и гризетку, и себя самого.

- Который час? - спросил он и, не дожидаясь ответа, бросил на стол монеты. - Я совсем забыл, но мне нужно встретить кое-кого. Был рад знакомству.

Он не взглянул больше ни на гризетку, ни на его спутника. Ему вспоминалось, как намекал Комбефер, что на сегодняшнем собрании произойдет что-то важное, как переменилось лицо Анжольраса, едва тот услышал это. Уже совсем стемнело, да и идти далеко; он наверняка опоздает. Да и какая, в конце концов, разница? Разве стоит это вечера с хорошенькой женщиной? Всю дорогу до "Коринфа" Грантер уговаривал себя вернуться.



На лестнице он замер и прислушался - и ничего не услышал. Он опоздал. Республиканцы всегда были шумными; но, может, сегодня они серьезны? Или не в полном составе?

Грантер преодолел несколько последних ступенек и осторожно, как в первый раз, приоткрыл дверь.

Сначала ему показалось, будто комната пуста. От разочарования что-то оборвалось внутри. Он распахнул дверь шире, вошел, тяжело опустился на стул - и только тогда заметил: он ошибся, он был не один здесь.

Анжольрас сидел за столиком в углу и что-то читал, склонившись над бумагами, порой делая пометки карандашом. Погруженный в свое занятие, он не услышал появление Грантера. Его брови были сосредоточенно сведены. Он мог бы показаться студентом в ночь перед экзаменом, а то и лицеистом - он казался совсем юным. От этого сравнения Грантеру стало не по себе. Он не знал, чем именно занят Анжольрас, но едва ли это имело отношение к чему-то такому невинному, как учеба.

- Анжольрас? Это я, Грантер.

При звуке его голоса Анжольрас замер - но не оторвал взгляда от бумаг. Через пару долгих мгновений он продолжил писать.

- Порой мне кажется, что, заходя в эту дверь, я превращаюсь в призрака, - вздохнул Грантер. - Вы ведете себя так, словно меня не существует. Если однажды кто-нибудь попытается пройти прямо сквозь меня - я не удивлюсь. Не удивлюсь даже, если у него получится.

Грантеру показалось, что губ Анжольраса коснулась улыбка, - впрочем, это могла быть всего лишь игра света. Он подсел за стол Анжольраса, так, чтобы ни одно выражение его лица не ускользнуло от взгляда. Анжольрас не посчитал нужным ни взглянуть на него, ни скрыть от него бумаги. Это была карта Парижа, несколько писем - Грантер не приглядывался. Его не волновали тайны Анжольраса - не эти. Анжольрас писал что-то, сосредоточенный, серьезный, с безупречной осанкой, с правильным почерком. Он не был красив сейчас - не той единственно истинной человеческой красотой, что рождается из мимолетного соприкосновения черт, света, взгляда художника. И все равно Грантер не мог оторвать от него глаз.

Было очень тихо: только треск свечи, скрип карандаша, шорох бумаг, ровное дыхание. Изредка доносились пьяные выкрики с нижнего этажа, и тогда Грантер вздрагивал - так чужды они были этим минутам. Казалось невероятным, что совсем неподалеку люди могут пить и смеяться. Казалось, весь настоящий мир заключен в этих четырех стенах.

- Ты читал что-нибудь о теории великого года? Если и читал, то, наверное, в негодовании отверг саму идею: ты веришь в прогресс не меньше Комбефера. А если нет... Платон подчитал, что раз в тринадцать тысяч лет все восемь небесных сфер приходят к своей исходной точке - как стрелки часов сходятся на двенадцати в полночь. Очень скоро из этой мысли вывели, будто бы раз в тринадцать тысяч лет наш мир исчерпывает все открытые для него возможности - история подходит к концу, чтобы начаться с начала. Каждый миг повторяется бессчетное количество раз. Я буду рассказывать и рассказывать тебе об этом, снова и снова, а ты ни разу так и не поднимешь на меня глаз. Это страшная мысль, если вдуматься. Каждая ошибка повторится тысячу тысяч раз, и ты никогда не сумеешь ее исправить. Тысячи людей будут раз за разом жить пустой и бессмысленной жизнью, а даже самые величайшие деяния - ничего не изменят. Если верить в это, то каждый из нас неподвижен, словно статуя. Скульптура запечатлевает мгновение, а великий год заставляет застыть вечность. Одиссей раз за разом возвращается домой, стоит лишь очередному школьнику открыть Гомера; каждый из нас подобен ему в неизменности наших жизней. Каждый из нас - Ахилл, бесконечно скорбящий по Патроклу. Страдания возвращаются снова и снова, но и красота - тоже. От красоты всегда веет вечностью, пусть и она длится лишь долю секунды. Если наша жизнь - на один раз, мимолетная, невесомая, то откуда в ней взяться красоте? Нет, все мы - поэма. И, готов поспорить, ты - один из лучших ее стихов.

Рука Анжольраса давно остановилась; его глаза были опущены, но Грантер был уверен: он не видит ни карты, ни слов. Приободренный, он продолжал:

- Платонов год волновал древние умы до тех пор, пока учение Галилея не превратило его в сказку - так же, как христианство превратило в сказку античные мифы. Но разве то, что Земля вращается вокруг Солнца, опровергает то, что Солнце вращается вокруг Земли? Спроси Комбефера, и он расскажет: все зависит от точки отсчета. Мир с одинаковым успехом может вращаться и вокруг тебя, и вокруг меня. А значит - почему бы не быть великим годам?

Анжольрас встретил его взгляд. Грантер отчего-то попытался выпрямиться и пригладить волосы. Анжольрас встал и подошел к окну - а потом заговорил вполголоса, будто обращаясь к самому себе, чтобы отточить речи, прежде чем обратить их на своих товарищей. Грантер последовал за ним - и остановился за полшага.

- По Руссо, прогресс лишь удаляет нас от естественного состояния - и все же прогресс необходим. Раз мы не можем обернуть время вспять, нужно двигаться вперед. Человек слаб в детстве и в старости; общество несправедливо лишь в своей зрелости. Человечество стремится из неподвижности естественного состояния перейти в неподвижность утопии - вот что такое прогресс. Чем быстрее это движение, тем ближе цель. Назначение революции - толкнуть общество ей навстречу; потому мы необходимы. В словах Руссо нет парадокса. Так я и должен объяснить это.

Он умолк, но спина его все еще была напряжена. Анжольрас смотрел в темноту за окном, а Грантер - на Анжольраса. О чем тот думает? О чем говорит? Осознает ли, что Грантер - здесь, слушает его слова, произносит свои?

- Никакого парадокса нет, - кивнул Грантер, сам не зная зачем, и положил руку на плечо Анжольраса. - Может, обе неподвижности - одна и та же точка, к которой можно подступиться с двух сторон. Как узел в петле.

Анжольрас не отстранился, не возмутился, не сбросил руку. Он был все так же напряжен. Они стояли так близко, что Грантер почти мог уловить запах его волос. Грантер чувствовал тепло его тела даже сквозь слои одежды - может, виной тому была февральская прохлада, второй этаж едва топили. Анжольрас вздохнул, опустил голову, и Грантер, смутившись, одернул руку. Он не знал, что сказать такому, как Анжольрас, в минуту сомнения. Он не знал даже, в чем такой, как Анжольрас, может сомневаться.

Это длилось долго, так долго, а потом Анжольрас обернулся и, словно не видя Грантера, устремился на улицу. Грантер пытался нагнать его - и не успел.

4.

Он не заметил, как начал проворить в "Коринфе" едва ли не все свое время; впрочем, в этом он был не одинок. В какой бы час ни заглянул он в верхнюю залу, там всегда можно было застать хоть одного из республиканцев. Они назывались "Друзья азбуки", знал он теперь. Он выучил все имена, запомнил любимые темы каждого. Он сильно подозревал, что вторая надпись на стене "Коринфа" - "ДА ЗДРАВСТВУЮТ НАРОДЫ" - дело рук Фейи.

Поднимаясь поутру по лестнице, он надеялся встретить Комбефера; он был лучшей компанией для завтрака. С Жоли и Леглем, конечно, было весело: они всегда появлялись вместе, с самого утра принимались за вино, не прекращая шутили друг над другом. И все же с ними Грантер ощущал себя лишним. Столь близкие друзья подобны парочкам влюбленных - наедине с ними чувствуешь себя так же неловко. Комбефер же приходил один и молчал, но в его молчании сквозило принятие. Завтракая с ним, Грантер мог вообразить, что завтракает с близким другом, - таким, что все слова уже давно сказаны, и теперь все ясно и без них.

Вот только Грантеру вовсе не было ясно. Он уже отступился от вопроса, почему "Друзья Азбуки" не готовы принять его к себе: очевидно, дело в его равнодушии к республике. Но вещей, которые ему хотелось знать, с каждым днем становилось все больше.

- Это вы строили здесь баррикады во время революции? - спрашивал Грантер, но Комбефер лишь отхлебывал кофе.

- Как долго вы знаете друг друга? Анжольрас слишком молод, чтобы "Друзья Азбуки" собирались дольше пары лет, - пробовал он зайти с другого бока.

- Чем занимается Анжольрас? Я знаю, например, что вы с Жоли учитесь на медиков; я знаю даже то, что Баорель - будущий адвокат. А Анжольрас?

- Как у вас получается уходить так быстро, что я ни разу не сумел никого догнать? Да, к этому времени я часто пьян, но несколько раз...

Комбефер отвечал на все это доброй улыбкой и непроницаемым молчанием.



- Не мешает знать, чем мы располагаем и на кого можем рассчитывать. Кто хочет иметь бойцов, должен их подготовить, - говорил Анжольрас, обводя взглядом притихших республиканцев. Неужели они и впрямь что-то затевали? Два года назад напряжение ощущалось на улицах, в кафе, даже в театрах; теперь Париж дремал, покорный королю. Делать что-либо сейчас - безрассудство.

Анжольрас раздавал указания, уверенно и твердо, и никому и в голову не приходило возразить. Нельзя было не слушать его, нельзя было не смотреть на него: казалось, он рожден для того, чтобы возглавить восстание, и даже слабое подобие той, истинной революции, преображало его, из обыкновенной человеческой жизни создавая нечто большее. Только к самому концу речи Грантер заметил, как удивительно мало их было сегодня. Пришли всего восемь человек - те, что не пропускали ни одного вечера, что дружили крепче всех и, очевидно, составляли ядро кружка. Внезапно Грантеру кровь бросилась в лицо: он осознал, что это, должно быть, тайная встреча, - и все же ему позволено на ней присутствовать.

- Мне бы нужен был кто-нибудь для Менской заставы. Но у меня нет людей, - завершил Анжольрас и оглянул комнату еще раз.

Мгновение необычайной ясности - и Грантер понял, что должен сделать.

- Анжольрас! Ты забываешь обо мне, - заговорил он. - Вы не цените меня - но разве вы меня знаете? Я читал Прюдома, мне известен Общественный договор, я знаю назубок конституцию Второго года! У меня в письменном столе хранится старая ассигнация. Я склонен произносить речи, Анжольрас, ты помнишь? Да к тому же я рисовал когда-то; готов поспорить, у Ришфе я найду немало старых приятелей. Согласись, для этого задания я подхожу прекрасно.

Он шагнул прямо к Анжольрасу, склонился к нему, вдохнул запах его волос, добавил:

- Не беспокойся. Я со всем справлюсь.

Он отстранился, взглянул на лицо Анжольраса - и тот улыбнулся ему, а потом кивнул. Его прекрасный, чистый, выразительный взгляд остановился прямо на нем. Грантер никогда не видел его лицо так близко. Растерявшись, он шагнул назад и неуклюже запнулся о стул.

Над его неловкостью никто не рассмеялся.



У Ришфе он не нашел ни мраморщиков, ни художников, - только парочку учеников ваятелей. По их словам, вот уж год как у Ришфе никто не собирался. Данные Анжольраса устарели. Это казалось странным: Анжольрас очевидно прилагал усилия, собирая сведения о том, что творилось в городе. Мелькнула мысль, что это он, Грантер, все напутал, пришел совершенно в другой кабачок с тем же названием, каким-то загадочным образом не справился даже с самой простой частью задания. Но этого не может быть, это стало бы совпадением слишком невероятным; к тому же, Грантер прекрасно знал Париж. В дождливый день он умел обойти всю центральную часть города по пассажам, ни разу не намочив ноги. И, уж конечно, по названию кабачка или кафе он с легкостью назвал бы и улицу, и лучшее блюдо, и качество вина.

Будущие скульпторы живо заинтересовались этим заявлением и принялись проверять его. Грантер подумывал над тем, чтобы заглянуть в соседний квартал: вот там и вправду могли обнаружиться художники, - но завязавшийся разговор перерос в спор, да и вино здесь было крепким. Но главное, Грантер испытывал смутное облегчение: только сейчас он понимал, насколько не хотел помогать Анжольрасу в его странной, страшной затее. Нет, начинать революцию сейчас, когда так сильна реакция, когда даже в республиканских кафе остерегаются говорить о политике вслух, - подобно самоубийству. И все же...

- Когда я был юн и учился у Гро, - рассказывал он молодым ваятелям, - я полагал, что главное дело политики - путаться под ногами искусства. Политика навязывает искусству темы, до которых тому и дела нет: искусство ищет красоту, но едва ли найдет ее в ликах членов Конвента, или Наполеона, или очередного короля. Политика предлагает искусству стать учебником морали. Политика сбивает искусство с пути, расточает его силы на празднества Верховного Существа, искажает, упрощает, мешает, как только может.

- Мы думаем так же, - важно кивнул один из скульпторов, наверняка не слышавший ни слова.

- Значит, вы ошибаетесь, - продолжал Грантер. - Это не политика мешается под ногами, - правительство. Политика разделяется на власть и сопротивление, сопротивление - на революцию и пустые речи в парламенте. Революция же - сама подобна искусству. В обычном своем состоянии жизнь - вязкая, отвратительная масса, но, когда революция сдавливает, разогревает ее, - внутри нее рождаются алмазы. Разве не то же делает искусство? Разве не выжимает оно всю жизнь насухо, пока не отойдет все лишнее, не останется лишь красота? Разве не находят скульпторы в бесформенной мраморной глыбе - Давида?

Анжольрас наверняка остался бы недоволен его речью. Грантер и сам не верил ни единому слову. Но если бы это его обращали в революционную веру - не нашлось бы слов убедительнее, важнее; не нашлось бы примера нагляднее, чем тот, который удавалось порой разглядеть в Анжольрасе.

- Чем расхваливать революцию - лучше сыграть в кости, - нахмурился второй скульптор. - И веселее, и без последствий.

Грантер пожал плечами и признал его правоту.



- Прости меня, Анжольрас. Я и сам не знаю, как так вышло.

Едва проспавшись, Грантер поспешил в "Коринф". Он упустил свой шанс. Он имел возможность показать себя, заслужить принятие, заслужить взгляд и слово - и провалился так нелепо. Хорошо, что удалось застать Анжольраса одного - Грантер не сумел бы извиниться, если бы вокруг шел обычный, громкий, веселый разговор. Анжольрас что-то писал - точь-в-точь как день, когда они оказались наедине впервые. Он не поднял голову, чтобы взглянуть, кто зашел. Он не выдал, что ощущает присутствие Грантера, ни движением, ни взглядом, ни взмахом ресниц. Грантер не чувствовал себя таким отверженным ни тогда, когда хозяева кабачков выставляли его на порог, ни тогда, когда очаровательные гризетки смеялись над его лицом, ни тогда, когда отец недовольно поджимал губы, словно говоря: из тебя никогда ничего не выйдет.

- Я хотел помочь вам, правда. Но там, куда ты направил меня, - их не было, и, по словам завсегдатаев, давно. Я решил не привлекать к себе внимания и остаться. Хочешь, сегодня я пойду снова и отыщу всех твоих мраморщиков? Скажи мне слово - и я сделаю это. Я хочу помочь вам. Да, мне нет дела до вашей революции. Даже два года назад она была безумством, может, прекрасным, но бессмысленным, - а сегодня за вами и вовсе не пойдет ни один человек. Может, через десяток лет Париж созреет, чтобы снова строить баррикады, - но сегодня вы подобны Дон Кихоту, опьяненному легендами о прошлом.

На Анжольраса невозможно было не смотреть. Его лицо, правильное, красивое, далекое, не менялось, будто он не слышал ни слова, будто Грантер с его звучным голосом был неслышим, невидим, будто он не существовал вовсе. Грантеру вспоминалось, как Анжольрас всегда молчал, если разговор шел не о политике; как равнодушен оказался к искусству; как ни разу не глотнул вина. Может, дело было и не в Грантере: для Анжольраса не существовало ничего, кроме революции.

- Я знаю, что ты не отступишься, - проговорил Грантер. Он не дотронулся до руки Анжольраса, лежавшей на столе ненарочным приглашением: боялся, что тот не ощутит прикосновения. - Может, я и не хочу, чтобы ты отступался. Ты перестанешь быть суровым, отчужденным и вдохновленным. Ты сохранишь гармонию черт, но растеряешь их красоту. Пока грядущая революция бросает тень на твою жизнь, она словно застывает, принимает форму, ты обращаешься в живую скульптуру. И я...

Анжольрас поднял на него взгляд, холодный и твердый, а потом сложил бумаги и направился к выходу. Его шаги были стремительны, но Грантер хотел договорить то, что начал.

- Анжольрас! Постой, Анжольрас, - окликнул он его, ни на что не надеясь, но тот замер на пороге. Он оглянулся - не задерживая взгляд на Грантере, так, словно видел только залу. Грантер не помнил, чтобы его сердце когда-либо стучало так тяжело, так быстро. - Прости меня. Я слишком болтлив. Твое молчание поощряет озвучивать все, что приходит в голову. Может, договоримся? Ты скажешь мне хоть слово, а я...

Анжольрас больше не смотрел на него. Он переступил порог, захлопнул за собой дверь - а когда Грантер распахнул ее через секунду, лестница уже была пуста.


5.


Приезд отца застал его врасплох; тот, очевидно, хотел увидеть, как на самом деле живет его сын. В комнатах Грантера все говорило об его безделье: и чистый холст, и потерявшаяся кисть, и засохшие краски. В ответ на упреки отца Грантер только пожимал плечами. Презрительный взгляд, поджатые губы, так отравлявшие его детство, теперь казались лишь тенью из снов.

- И стоило тебе учиться на художника? - спрашивал отец, убирая со стула одежду, чтобы сесть. - Диплом адвоката никак не помешал бы тебе пропивать мое состояние - а шанс одуматься и устроиться в жизни все-таки остался бы.

- А раз сейчас этого шанса нет - к чему нотации, отец?

Тот пробыл в Париже пять дней: нужно было разрешить деловые вопросы, суть которых от Грантера ускользала, - не то, чтобы он об этом жалел. Отец настаивал, чтобы Грантер сопровождал его повсюду, под предлогом, что устраивает ему нужные знакомства. Грантера никогда не тянуло в "Коринф" сильнее, чем в эти долгие дни; он перебирал в памяти все, что видел, пытаясь наткнуться на разгадку. Анжольрас растворялся в воздухе. Ни один из республиканцев не слышал, не видел Грантера. Грантер решил бы, что они призраки - если бы не память о том, как лежала его рука на плече Анжольраса, о тепле тела, о запахе волос. Грантер не мог вспомнить ничего более настоящего в своей жизни, чем то прикосновение. Лица буржуа, с которыми отец имел дело, их жен и дочерей растворялись в тумане его памяти, сливаясь в однообразную череду, а образ Анжольраса неотступно стоял перед глазами, - и все же Грантер не решался отказаться от визитов.

Париж спокоен, - утешал себя Грантер. - Впереди еще много времени.

Он не верил, что "Друзья Азбуки" способны приступить к делу прямо сейчас, но взял за правило каждое утро пролистывать газеты.

- Ты не думал о том, чтобы вернуться домой? - спросил его отец в последний день перед отъездом. - Я мог бы устроить тебя на должность, не требующую ни усилий, ни знаний. Подыскать тебе хорошую жену. Кабаки и кофейни есть и в Тулузе, знаешь ли.

- Может, и вернусь, - пожал Грантер плечами, не желая спорить.

- Возвращайся, - кивнул отец. - Дома просторнее, чем в твоей каморке. И, уж во всяком случае, слишком просторно для одного меня.

По его невыразительному лицу ничего нельзя было прочесть, но что-то в голосе прозвучало так, что Грантеру стало не по себе.

- Может, вернусь, - сказал он - с большим чувством, чем в первый раз.



Поднимаясь по лестнице, он слышал шум из залы - но это не был привычный гул голосов. Всю дорогу до "Коринфа" Грантер не мог отвязаться от мыслей, как примут его после провала с Менской заставой - не перестанут ли и вовсе пускать к себе? Теперь эти мысли сменила настоящая тревога.

Собрав всю решительность, он распахнул дверь. Комната была пуста. В ней не было ни республиканцев, ни столов, ни стульев - лишь маленький столик в углу за бильярдом. Слишком маленький, чтобы пригодиться на баррикаде, - пронеслась в голове Грантера незваная мысль. Он встряхнул головой, чтобы забыть об этой глупости: он только что шел по Шанврери. Он видел, что улочка выглядит точь-в-точь, как в любой другой день, что люди спешат по своим делам, что ни на одном лице не написана тревога. Там не было слышно стрельбы. Она раздавалась лишь на втором этаже "Коринфа".

Грантеру не было так жутко даже тогда, когда он в детстве на спор залез в подвал дома с дурной славой. Он шагнул было обратно на лестницу, но остановился. Достаточно дождаться республиканцев - и все прояснится. На этот раз они просто не смогут оставить его без ответа.

Он прошел к единственному оставшемуся столику, сел за него. Пару раз он не удерживался и подходил к окну - убедиться, что на улице не стреляют, - а затем возвращался на место. Ожидание тянулось мучительно долго, волнение, кажется, только нарастало; стоял оглушительный грохот. Грантер опустил голову на руки, чтобы не видеть опустевшего "Коринфа", и для верности закрыл глаза.

Он проснулся резко, будто его толкнули. Перед ним был Анжольрас. Он стоял в том же месте, в том же положении, что и в миг, когда Грантер увидел его впервые. Окно больше не сияло нимбом за его головой; снаружи был тусклый февральский день. Анжольрас был залит кровью; судя по гордой его осанке, по бесстрастному и суровому выражению лица - кровью чужой. На другой стороне залы стояли гвардейцы и целились в него из ружей.

Грантер, не отдавая себе отчета в своих действиях, вскочил на ноги.

- Постойте! Что здесь происходит? - закричал он. - Вы не можете стрелять в него! Он ничего не сделал, не мог сделать...

Никто не взглянул на его. Раздался залп. Анжольрас вздрогнул, но не упал, только голова его опустилась, и кудри занавесили прекрасное лицо. В первое мгновение Грантеру показалось, что ни одна пуля не попала в цель, что гвардейцы увидели Анжольраса так же, как видел он, и потому каждый решил промахнуться. Но Анжольрас не отпрянул, когда один из гвардейцев подошел к нему, прикоснулся к шее.

- Убит, - сообщил тот. Было очень тихо. Анжольрас стоял, прислонившись к стене, и Грантер видел, как на его одежде проступали новые темно-алые пятна. Не в силах выдержать этого, в надежде, что это лишь дурной сон, Грантер отвернулся и, пошатнувшись, точно пьяный, пошел прочь.



В те короткие минуты, когда в голове Грантера прояснялось, он снова видел склоненную голову Анжольраса, красные разводы на сюртуке. Тогда он снова искал, что можно выпить, чем можно забыться.

Иногда, когда опьянение не было достаточно сильным, у него развязывался язык. Тогда он принимался спрашивать у случайных знакомых, что же случилось на улице Шанврери, в кабачке "Коринф". Сколько их было? Кто-нибудь выжил? Не идет ли суд? Что стало с телом их предводителя, красивого светловолосого юноши, так гордо глядевшего на тех, кто собирался расстрелять его? Одни смеялись над ним, другие жалели, и каждый говорил, что ничего подобного не было, не могло быть после тридцать второго года. Порой Грантеру и самому казалось, что он видел призраков. Иногда он хватал собеседников за плечи, но не чувствовал тепла.

Однажды он запустил руку в карман и не нашел ни одной монеты, чтобы расплатиться. На следующий день он написал отцу: просил выслать денег на дорогу домой. Что ему было делать в Париже? Сами улицы Латинского квартала напоминали ему о республиканцах "Коринфа". Что, если бы они собирались в другом кафе? Что, если бы место баррикады было выбрано удачнее? Продержались бы они дольше? Выжили бы?

Отец упрекал его в расточительности, но денег прислал с излишком. Через сухие строки письма было видно: он рад будет его увидеть. Теперь Грантер почти мог понять его.



На следующий день он должен был выезжать. Нужно вернуться в опустошенные комнаты, взглянуть, ничего ли не забыл, заняться всеми теми мелочами, которыми положено заниматься при переезде, - убеждал Грантер себя. Он вовсе не хотел снова проходить по Шанврери, снова видеть надписи на стене "Коринфа". Перед входом он замер было в нерешительности, но шедший за ним студент прикрикнул, чтобы тот не загораживал дверь. Грантер пожал плечами и зашел внутрь.

Он занял обычное свое место возле двери на лестницу. "Коринф" выглядел так же, как и всегда, так же, как в тот день, когда Грантер попросил Матлоту достать для него ключи. Еда не шла в горло, зато вино приносило облегчение. С ним попытались заговорить - но Грантер пришел сюда не для того, чтобы с ним говорили. Когда "Коринф" опустел, а вино закончилось, Грантер отворил дверь и поднялся по лестнице.

Он сам не знал, зачем это делает. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться искушениям, даже когда те шли ему во вред. Он хотел видеть Анжольраса с его друзьями, а раз это было невозможно, то хотел видеть видевшие их стены. Внезапно ему представилось, что Анжольрас до сих пор стоит там, прислонившись к стене, опустив голову, и кудри скрывают его лицо.

Грантер замер на полушаге. Ему становилось страшно. Из залы на верхнем этаже доносились громкие, веселые, знакомые голоса. Грантер долго не решался отворить дверь.

Курфейрак стоял в центре залы, и все глядели на него. Он декламировал стихи; Грантер мог разобрать ни слова, но по зале то и дело пробегали волны хохота.

- Сочини нам гимн, Курфейрак! - просил Баорель. - В тебе скрыт поэтический дар - используй же его на благо республики!

Грантер уже знал эти слова. Первый вечер был еще слишком жив в его памяти, чтобы спутать его хоть с чем-то.

- ...ответственность за стишки Курфейрака, - договорил Легль. Грантер не слушал их - он искал того, кого и не надеялся увидеть снова. Анжольрас был здесь. Он сидел один, в стороне, с невольной улыбкой наблюдал за весельем друзей. Он был невозможен и совершенен.

- Анжольрас! - Грантер сел рядом с ним и схватил его руку, горячую, спокойную руку. Анжольрас не оттолкнул его, не взглянул на него. - Анжольрас. Я видел, как тебя расстреляли. Ты не мог выжить. Кто ты? Что ты? Анжольрас!

Анжольрас молчал, непроницаемый, недосягаемый, с лицом Антиноя, с волей Сен-Жюста, со своей революцией, которой не могло быть, со своими друзьями, его отражениями и подобиями. Его рука - ничем не похожая на руку мертвого - лежала в руках Грантера. Анжольрас ни за что не позволил бы такое, если бы знал, чувствовал, был здесь, - думал Грантер. Ничего не было: ни провала на Менской заставе, ни вечера, когда они говорили о Великом годе, о прогрессе.

Рука Анжольраса жгла ему ладони. Нельзя было прикасаться. Он не позволил бы, если бы знал.

Грантер вскочил на ноги и бросился к двери, но на пороге обернулся. Анжольрас поднимался со своего места, чтобы встать у окна, откуда лучше было наблюдать за друзьями, вспомнившими о Токвиле. Еще чуть-чуть - и будет тень на лице, сияние за головой, странный взгляд, растрепанные кудри - ослепительное мгновение, воскресшее, вернувшееся, не тронутое мимолетностью жизни.

Грантер выбежал на лестницу, чтобы не видеть этого.



6.

Разумеется, он остался в Париже.

Сперва он не верил своим глазам, подозревал, что пьет слишком много, что сходит с ума. Но время шло, а республиканцы появлялись в "Коринфе" снова и снова, в точности повторяя виденное, воссоздавая пропущенное. Был лишь один способ узнать, существуют ли они на самом деле: рассказать кому-то, провести с собой на второй этаж - но Грантер не хотел. Какая разница, правда это или видение? Грантер не желал, чтобы еще кто-то слышал их смех, вдохновенные речи, чтобы кто-то видел Анжольраса.

Грантер отыскал кисти, на остаток отцовских денег купил красок, снова взялся за картины. Он рисовал Галатею, прекрасную и непостижимую в своей мраморной недвижности, с лукавым и нежным взглядом. Пигмалион стоял подле, нерешительно касаясь ее щеки, готовый в любое мгновение одернуть руку, - словно не он отыскал в камне улыбку, безупречные черты, зовущее тело. Если бы боги были справедливы, - думал Грантер, рисуя, - они не превратили бы Галатею в человека, нет, они сделали бы Пигмалиона скульптурой. Может, боги просто ревновали к искусству - к его неподвижности, его вечности. Это было вполне в их духе.



- Я помнил эту речь. Когда он замешкался, я подсказал ему слово, - и он повторил за мной, а потом продолжил читать свою роль, забыв про суфлера.

Сегодня Прувер сидел в стороне от прочих; он был печален, задумчив и влюблен, а еще ему никак не удавалось найти рифму. Прувер бы понял его, знал Грантер. Прувер сумел бы парой слов определить и выразить все, что заставляло Грантера раз за разом возвращаться в "Коринф".

Прувер написал что-то на клочке бумаги, прочитал, беззвучно шевеля губами, исчеркал всю строфу. Грантеру становилось жаль - не его, себя.

- Я знаю, каково это, - говорил он. - Когда-то я хотел быть художником. На днях я снова брался за кисть. Уж не знаю, хорошо получилось или плохо, - не мне судить, да это и неважно. Кажется, пропорции могли бы быть и поточнее. Важно то, что картина получилась совсем не такой, какой я ее видел. Кисть, холст и моя рука - части действительного, а действительному чуждо искусство. Нет ничего грубее материи и ничего тоньше красоты; слова же - материя мысли.

Жеан вздохнул, словно соглашаясь.

- Я подсказывал ему слова, но его речь была прекрасна, потому что состояла не из них. Она была сделана из его голоса, из мечты о будущем, из того, как глядел он на гвардейцев, когда его расстреливали Он прекрасен, потому что, пусть и облаченный в плоть, он вырван из действительности. Он...

На губах Жеана мелькнула улыбка - и он принялся писать. Грантер, решив не мешать ему, вздохнул и пересел за шумный столик Баореля, Жоли и Легля.



В тот день он не успел пообедать и задержался на нижнем этаже "Коринфа". Поедая карпов, краем глаза он наблюдал за тем, что происходит вокруг. Несмотря на ежедневные посещения, Грантер помнил в лицо лишь пару завсегдатаев, да и то смутно. Он совсем не узнавал себя: ему не хотелось новых знакомств, компании на вечер, не хотелось шутить с хорошенькими гризетками. Не хотелось присоединиться к игре в бильярд или встревать в чужие разговоры. Он не мог вспомнить, когда в последний раз проводил вечер обычным для себя образом: в обществе, где каждый пьян и весел, а он говорит обо всем на свете - к смеху или раздражению всех вокруг. Грантер не помнил, когда в последний раз бывал на общественном балу, где навыки танцора заставляли женщин забыть об его лице; не помнил, когда фехтовал, или занимался ножной борьбой, или читал до утра какое-нибудь древнее сочинение, чтобы на следующий день развлекать приятелей пересказом, щедро разбавленным всевозможными отступлениями. Теперь его удивляло, что прежняя жизнь все еще существует, что на первом этаже "Коринфа" люди все так же заигрывают с гризетками, сетуют на пустяки, играют на деньги, поедают фирменных карпов - ведут себя, как вели всегда.

- Видел ты когда-нибудь такую очаровательную девушку? - громко вопрошал чей-то голос.

- Да что там видел. Однажды вечером я выезжал в Марсель, чтобы повидаться с семьей, и в полупустой дилижанс вошла...

- Помолчи. Зря я тебя спросил. Разве ты что-то понимаешь в женщинах? Нельзя смотреть ни на кого другого, когда она в комнате. Моя Мари красива, как поэма.

- Только не начни писать ей стихи. Бедняжку без того стоит пожалеть, что за ней увязался такой, как ты.

Обыденность нижнего этажа представлялась Грантеру еще более невероятной, чем невозможность этажа верхнего. Он нашел в кармане ключ от двери, маленький, холодный, и сжал так, что зубчики больно впились в ладонь. Это был не сон. Грантер огляделся. Вокруг было слишком людно, но, может, это и не так плохо: никто не станет следить за ним. Он обошел стол и поднес ключ к замочной скважине.

- Мсье, что это вы делаете?

Грантер обернулся, запихивая ключ обратно в карман. Позади стояла Жиблота, разглядывая его спокойно и сонно. На них уже начали оборачиваться.

- Хотел взглянуть, что за дверью, а она заперта, - пожал плечами Грантер. Он даже не соврал.

- Она всегда заперта. Не стоит ее трогать.

- Почему же?

- Спросите у хозяйки.

Грантер чувствовал себя провинившимся школьником, которого угрожают отвести к ректору.

- Почему бы и не спросить? - согласился он нарочито громко, чтобы любопытные окончательно растеряли интерес.

Тетушку Гюшлу они нашли на кухне. Побранив Жиблоту за то, что отвлекает от дел и водит гостя куда не должно, она все же решила выслушать, в чем дело. Грантер пропустил рассказ о своих проступках; он отстраненно разглядывал бородавку Гюшлу, все крепче сжимая ключ в кармане. Ему хотелось, чтобы грязная кухня, уродливые женщины, бессмысленные объяснения сменились наконец тем, важным.

- ...и ключ, я видела, все еще у него, - закончила Жиблота. Вид у нее был даже более усталый, чем обычно, точно короткая речь утомила ее. Гюшлу сделала ей знак, и Жиблота в залу, ни капли не интересуясь предстоящим разговором.

Грантер чувствовал, что настало время оправдываться.

- Ключ и впрямь у меня, - вместо этого заявил он. - И, если позволите, я сейчас им и воспользуюсь. Для того и пришел.

- Постойте, - воскликнула Гюшлу, хотя Грантер не шевельнулся. - Разве вы можете ходить туда? Туда? Зачем?

Грантер вгляделся в ее лицо внимательнее; через покров безобразия проглядывался испуг.

- А почему бы и нет? - спросил Грантер. - Они весьма приятная, веселая компания, да к тому же, не скажут и слова против, если мне спьяну захочется петь.

- Они призраки, - Гюшлу понизила голос, будто со второго этажа можно было ее услышать. - Второй год я только и мечтаю, как бы продать это заведение и купить взамен сельский домик. Да только кто согласится?

- Они вовсе не похожи на призраков, - возразил Грантер, надеясь услышать больше.

- Может, и не призраки, а другая нечисть - разве важно? Их убили на восстании тридцать второго года. Они часто здесь встречались, выпросили себе всю верхнюю залу. Да вот только когда баррикаду разобрали, а я набралась храбрости подняться наверх - они все там и были. Веселились, пили, совсем как живые, я сначала подумала, что весь тот ужас мне привиделся. Да вот только и они, и баррикада - все это на самом деле.

- Они... мертвы? Каждый из них - мертв? - переспросил Грантер. Никак не получалось вообразить их мертвыми - даже Анжольраса, расстрелянного у него на глазах. Еще недавно Грантер сжимал в руках горячую, настоящую ладонь, еще вчера видел его взгляд, слушал слова, в каждом из которых жизни было больше, чем во всем Грантере.

- Боюсь, что да, - кивнула Гюшлу. Теперь на ее лице читалась жалость. - А разве вы их знали?

- Я знаю их теперь.

- Но они... их больше нет.

- В их существовании я уверен больше, чем в вашем.

- Они были... такими хорошими мальчиками. Мы так расстроились, когда их убили. Даже не держали зла за то, что сталось с "Коринфом".

- Они и сейчас ничуть не хуже. Не очень-то обращают внимание на новых людей, но кроме этого...

- Зачем вы ходите к ним?

- Разве нужны причины? Я хожу на их встречи так же, как ходил бы, будь они...

- Живыми?

- Обыкновенными.

- И вы не боитесь?

- Чего? - Грантер глядел не на Гюшлу, в окно; оно выходило на ту же сторону, что и окно верхней залы. Грантер мог бы быть там. - Я мало во что верю, и призраков среди этого списка нет. К тому же, я касался одного из них. Они состоят из теплой плоти, как любой из нас.

Они помолчали.

- Единственное, чего я боялся, - сказал Грантер, когда тишина начала давить на него, - так это того, что они и впрямь пойдут на баррикады. Но они это уже сделали.

Гюшлу с самого начала не понимала, о чем он говорит. Но, видимо, что-то в том, как он произнес последние слова, ее убедило.

- Если вам так хочется, - согласилась она, превозмогая сомнения, - можете оставить ключ у себя. Только не болтайте. К нам совсем перестанут ходить, если узнают...

- Никому ни слова, - подтвердил Грантер.

Этим вечером на втором этаже говорили о театре, о премьере двухгодовалой давности, о хорошеньких актрисах. Анжольрас, безучастный к искусству, объяснял Фейи что-то про римское право. Грантер смотрел на его правильный профиль, слушал негромкий, убежденный, убеждающий голос. Анжольрас существовал куда достовернее, чем весь мир вокруг.



7.

Едва поднявшись на второй этаж, Грантер понял: этого вечера он еще не видел.

- Комбеферу есть, что рассказать нам, - сообщил Анжольрас. Его лицо, голос, жесты - все в нем выдавало волнение. Грантер впервые наблюдал его таким: не захваченным революционным пылом, не мечтающем о будущем, не спокойно-серьезным - взволнованным, словно обычный смертный. Для "Друзей Азбуки" это, кажется, тоже было в новинку: все разговоры мгновенно затихли. Грантер подошел к Анжольрасу и положил руку ему на плечо - в попытке не поддержать его, но обмануть себя, будто способен это сделать.

- Нам стоит дождаться Жоли и Легля, - проговорил Комбефер, не поднимая глаз на своих друзей. - Их это касается не меньше.

Курфейрак попытался было шуткой разбить тревожную тишину, но не сумел. Всегда шумная, верхняя зала "Коринфа" молчала. Грантер чувствовал, насколько напряжен Анжольрас - так же, как чувствовал жар его кожи, запах волос, всю его застывшую, прекрасную настоящесть. Возможно, сегодня я наконец выясню, в чем дело, - думал он. Ему становилось страшно. Он отпустил Анжольраса, для верности отошел в дальний угол: прикасаться к нему, испытывая страх, отчего-то казалось святотатством.

- Отчего здесь так тихо? - полюбопытствовал Легль, едва появившись на пороге. - В первый миг я подумал, что ошибся "Коринфом".

- С вами все в порядке? - спросил Жоли, следовавший прямо за ним.

- Мы ждали вас. Комбеферу есть, что рассказать, - повторил Анжольрас. Комбефер стоял подле него, по обыкновению серьезный, но непривычно мрачный.

- Это о Ламарке? Мы знаем про Ламарка. Мы умеем читать.

Что-то мелькнуло на лице Анжольраса. Грантер пытался понять, где слышал эту фамилию, но на ум ничего не приходило. Он пообещал себе непременно отыскать газеты времен Июньского восстания.

- В какой-то мере и про него, - отозвался Анжольрас. - Комбефер?

Комбефер прочистил горло и снова опустил глаза.

- Я знаю, как прозвучит то, что я собираюсь вам сказать. Прежде чем обвинить меня в излишне богатом воображении, вспомните: Анжольрас знает, что мои слова имеют смысл. Когда я все объясню, то покажу и вам.

Анжольрас кивнул - скупое, сдержанное движение. Кажется, Грантер знал, о чем пойдет речь.

- Вы, возможно, знаете, что я в неплохих отношениях с некоторыми из профессоров медицинского факультета; у меня есть привычка расспрашивать их о работе, об исследованиях, о каждой из врачебных новинок. Самые интересные разговоры всегда происходили с профессором Мерсьером - осмелюсь даже предположить, что неплохо его знаю. Поэтому, заметив вчера, что он едва способен сосредоточиться на лекции, я решился спросить после занятий, не сложности ли с работой тому виной.

Баорель зевнул:

- Комбефер, мы знаем, что наука для тебя - все. Но ты уверен, что этот рассказ заслужил столько драматизма?

- Он уверен, - отозвался Анжольрас своим непререкаемым тоном. - Это касается каждого из нас.

- Мерсьер сказал, что дело и правда в работе. Я видел, что он колеблется, рассказать мне или нет. Разумеется, я не стал настаивать. Пожелав поскорее разобраться с этим, я собрался уходить, но он окликнул меня. Кажется, его и вправду мучило то, что не с кем было поговорить об одном новейшем изобретении.

- Он утверждал, что это - незавершенное, но самое поразительное достижение человека. Человечество создало множество удивительных вещей, и я не берусь ничего утверждать, - но не исключаю, что он прав. Изобретение это способно запомнить и воссоздать образ во всех подробностях. Мерсьер видел, как клетку с мышами оставили на час перед этой машиной. Когда их убрали и воспроизвели запись, то они словно бы появлялись на том же самом месте. Они выглядели точно так же, как раньше, к ним можно было прикоснуться, можно было услышать их писк, почувствовать запах. Каждое их движение в точности повторяло движения настоящих мышей. Они становились их полной копией; не исчезни они в конце записи, никто не заподозрил бы, что они созданы человеком, а не природой.

Грантер не вслушивался в слова: он и без того знал, что описывает Комбефер. Он разглядывал лица республиканцев. Фейи казалось, был в восторге: научный прогресс восхищал его даже сильнее, чем самого Комбефера. Прувер сосредоточенно слушал; Курфейраку отчего-то было весело; Баорель и Легль не могли скрыть недоверие. Жоли казался встревоженным. Анжольрас, отвернувшись, смотрел в окно; его осанка казалась еще прямее обычного. Грантер не решался подойти.

- Как это возможно? - спросил Фейи.

- Признаться, я и сам понимаю довольно смутно. Мерсьер прекрасно знает медицину, но, к сожалению, он не физик и не инженер. Я разобрал лишь то, что запись ведется на нескольких уровнях одновременно, что создатель открыл новые виды волн, которые и сделали это возможным. Но это не то, о чем хотел рассказать Мерсьер, не это его взволновало.

- Вчерашним утром мыши, над которыми ставились эксперименты, погибли. Задача профессора заключалась именно в том, чтобы проследить за их состоянием и выяснить, не вредно ли воздействие машины. Первое время мыши чувствовали себя прекрасно, но через два месяца... Не буду вдаваться в подробности; скажу лишь, что Мерсьер подумал, будто болезнь их - самое обыкновенное явление, никак не связанное с экспериментом. Вот только умереть - все четверо - они никак не должны были. Тогда он и догадался о своей ошибке.

- Это, конечно, очень печально, - но какая разница? Во Франции слишком много страдающих, умирающих людей, чтобы тревожиться о паре мышей.

- Да; но он дал согласие на эксперимент над людьми. Здесь и начинается та часть, которая касается каждого из нас.

Воздух звенел от наступившей тишины. Грантер не хотел слышать то, что будет сказано, но не мог заставить себя уйти. Он желал ответов так долго, что теперь, когда они вот-вот должны были прозвучать, ему хотелось временно оглохнуть.

- Ни я, ни Мерсьер не знаем, как об изобретении узнала полиция, - продолжал Комбефер. Чувствовалось, что речь давалась ему с трудом. - Однако там решили совместить приятное с полезным: провести новый этап эксперимента - долгосрочного, над людьми, - а заодно собрать свидетельства против одного из революционных кружков.

- Ты имеешь в виду?..

- Конечно, мой профессор не знал, о ком именно идет речь, и не знал о моих политических взглядах; он беспокоился бы о любом человеке, оказавшихся под излучением. По его словам, воздействие было слишком долгим. Даже если оно прекратится, едва ли этот кого-то спасет.

- То есть мы?..

- Конечно, он первым же делом отправился к изобретателю, чтобы рассказать о своих сомнениях; тот обещал принять меры, но Мерсьер вовсе не выглядел убежденным. В свою очередь, я пообещал, что пройдусь по всем известным мне республиканским кафе и постараюсь предупредить тех, кто может пострадать. Я начал с "Коринфа" и угадал. - Комбефер умолк, словно собираясь с мыслями. - Сегодня утром мы уговорили госпожу Гюшлу пустить нас в подвал "Коринфа". Механизмы были там. Вам стоит взглянуть на них. Я в жизни не видел ничего подобного.

Республиканцы переглядывались между собой, проверяя, что написано на лицах остальных: испуг или недоверие. Анжольрас оставался неподвижен. Грантеру хотелось коснуться его, утешить, объяснить, что теперь он не умрет никогда, пусть и будет погибать каждые два месяца; что его красота, его убежденность, его речи будут повторяться и повторяться; что он уподобится самым совершенным произведениям искусства, и никто больше не усомнится в его праве глядеть на прекрасное свысока.

Тишину нарушил громкий шепот Жоли:

- Я так и знал, что со мной что-то не в порядке. У меня шелушится нос, а еще даже не лето.

- Ну, и сколько же нам осталось? - спросил Курфейрак, нарочито громко, притворно весело.

- Я не знаю, - признал Комбефер. - Есть вероятность, что все обойдется. Может, Мерсьер ошибся. Может, для людей излучение безвредно.

- Ты и сам не веришь в это.

- Страх делает людей предвзятыми.

- Наоборот; ты понимаешь наше положение как никто другой.

- Вовсе нет. Я...

- Неважно.

Анжольрас больше не смотрел в окно; его негромкий голос заставил всех разом умолкнуть. По одному его виду, по блеску глаз, по гордой осанке было ясно, о чем он будет говорить.

- Вы думаете вовсе не о том, о чем нужно. Не забывайте: Галуа застрелен, Ламарка унесла холера. На первых похоронах мы подготовим почву, вторые - обратим в восстание. Говорят, революции совершают те, кому нечего терять; разве это не про нас? Если Комбефер прав, мы уже умираем. Если ошибается - у полиции накопилось немало обвинений. Я не желаю участвовать в лотерее, в которой невозможно выиграть, но знаю, как переписать ее правила. Если смерть - то за будущее, если суд - то за дело, не за слова.

Лицо его казалось совсем юным, а взгляд сверкал решимостью. Его голос, его поза, то, как каждый обращал на него взгляд, - все выдавало его назначение вести за собой; все выдавало цель пути. Грантер испытывал странную благодарность к тем, кто создал это страшное изобретение, кто обратил его против "Друзей Азбуки". Невозможно было представить, чтобы Анжольрас - со своей красотой, словами, убежденностью; Анжольрас, рожденный для того, чтобы стать мраморным изваянием, - исчез навсегда в потоке мгновений, растворился в смерти, старости, разочаровании.

- Он прав, - сказал Комбефер.

- Я надеюсь, все это был не розыгрыш, чтобы завлечь нас на баррикаду, - проворчал Баорель. - Я был бы очень оскорблен.

- Ведь нам не нужны побочные причины, чтобы пойти за тобой, - улыбнулся Фейи.

- Республики - достаточно, - подытожил Курфейрак.

Анжольрас оглянул своих сторонников гордо и пламенно. Грантер все на свете бы отдал, чтобы быть одним из них.

8.

Он вычитал в старых газетах все, что можно было узнать о восстании. Он знал, как похоронная процессия превратилась в демонстрацию; как сражались в Сен-Мерри; как баррикада на улице Шанврери держалась тогда, когда другие уже пали; что никто на ней не выжил. Каждую ночь ему снились расстрелы, и загадочные, сложные механизмы, медленно движущиеся в черноте подвала, и страстный, холодный лик Анжольраса с тяжелым, пылающим взглядом - какое странное сочетание. Он не мог спать, не мог напиться - от страха, что снова все пропустит. Он завтракал с Жоли и Леглем, когда это началось: промокший гамен принес записку от Анжольраса. Анжольрас хотел видеть Легля на похоронах. Тот только отмахнулся; Грантер мог его понять. Разве пошел бы он сам под дождь, на похороны генерала, до которого ему нет дела, если здесь, на втором этаже "Коринфа", - друзья, вино и тепло?

А может, и пошел бы, - подумалось ему. - Если бы Анжольрас позвал меня - наверняка пошел бы.

Он озвучил это; он вообще говорил даже больше, чем обычно. Стоило ему замолкнуть, как Легль и Жоли, обменивавшиеся словами, взглядами, шутками, отдалялись от него; отчетливой становилась грань между их неподвижным, совершенным миром и миром Грантера - быстротечным, не оставляющим следов. Поэтому Грантер говорил, говорил обо всем на свете, вымещая усталость, сбегая от одиночества.

Пришел Анжольрас - сама революция; все - "Друзья Азбуки", и столы, и стулья - покинули Грантера. Снаружи доносились команды Анжольраса, шутки Курфейрака, страшный шум. От скуки высунувшись в окно, Грантер видел лишь будничный ток прохожих, спешащих по делам, или просто гуляющих, или заходящих в "Коринф" - даже не подозревая о событиях, которые происходили здесь, сейчас. Грантеру вспоминались рассказы приятелей, что во время восстания безмятежно пьянствовали в кабачках за два квартала до боев. Слышали ли они выстрелы? Команды? Стоны раненых? Или расстояние и веселье заглушали совершенно все?

Пару раз Грантер засыпал за столиком, слишком маленьким для баррикады. Однажды, когда все затихло, он спустился за едой. Несколько раз на второй этаж поднимались незнакомые люди с ружьями и целились в кого-то из окна. Время тянулось мучительно долго, но Грантер и не думал уйти. Здесь он слышал, как Курфейрак смеялся перед лицом опасности, как Комбефер по-прежнему знал все на свете, как дрожал голос Прувера, когда тот читал свои стихи об ушедшей любви, - как Анжольрас говорил о будущем. Грантер почти видел перед собой его лицо, воодушевленное и скорбящее, полное решимости и чувства. Если бы Грантер нашел "Коринф" на два года раньше, если бы стал их другом на самом деле, он мог бы быть там, на улице, за баррикадой, и видеть каждое слово. Он пошел бы с ними, теперь Грантер был уверен, что пошел бы.

Уверенность начала блекнуть, когда убили Баореля; растеряла всю свою силу, когда застрелили громкого, звонкоголосого, отважного гамена; исчезла совсем, когда издалека донеслись последние слова Жеана Прувера. Смерть Анжольраса была утверждением идеала - склонившего голову, но устоявшего. Она была родственна алому знамени, или Марсельезе, или картине Делакруа. Смерти остальных казались частью мира обыденного, и Грантеру страшно, больно, мерзко становилось от жестокости, и бессмысленности, и случайности трагедии, развернувшейся за окном два года тому назад. Он не стал бы участвовать в этом. Не выдержал бы участия, но и не посмел бы возразить. Должно быть, он напился бы до беспамятства, чтобы ужасное мира прошло мимо, его не коснувшись. Он не раз и не два распахивал дверь, спускался по лестнице - и снова возвращался, не в силах покинуть это место. Он знал: завершение будет правильным. Он едва помнил лицо Анжольраса в те последние мгновения - а он должен, должен был помнить.

Баррикада пала. "Коринф" брали приступом. Гвардейцы с грохотом ломились в двери, кто-то кричал от боли. Воедино смешивались выстрелы, стоны, знакомые голоса и голоса чужие, звон бутылок, ставших оружием; время тянулось мучительно медленно, и Грантер никак не мог отделаться от чувства, что, спустившись вниз, он воочию увидит, как убивают его друзей, - пусть и знал, что жизнь там идет своим чередом: кто-то пьет плохое вино, кто-то поедает карпов, кто-то играет в бильярд и хохочет над шуткой приятеля.

Что-то из этого - ошибка, - думал Грантер, пытаясь не слушать, не угадывать, кому принадлежат вскрики и выкрики. - Революция не может сосуществовать с кабачком; революция не может выходить из кабачка; Курфейрак, так задорно шутивший на втором этаже "Коринфа", не может умирать на первом. Это слишком абсурдно, слишком невероятно, чтобы быть правдой. Как можно верить в то, что происходит, даже если видишь, слышишь, знаешь, что это так?

Все стало на свои места, когда дверь распахнулась и в залу вбежал Анжольрас. Грантер успел поймать лишь мгновение его лица, но и того оказалось довольно. Залитый чужой кровью, опаленный яростью, златокудрый и ясноликий, в вечной череде повторений ставший больше, чем человеком, больше, чем богом, соединивший ад сражения со своей утопией, смерть с зарождением иного, "Коринф" с революцией, - он менял все. Он отбивался от гвардейца, невидимого Грантеру, и Грантер никак не мог уразуметь, как кто-то посмел поднять руку на Анжольраса. Гвардейцы ворвались в комнату; от карабина в руках Анжольраса оставался один ствол. Одинокий и безоружный, он отступил к краю комнаты. Гвардейцы наконец разглядели его лицо. Они не решались подойти.

- Вот их вожак! Он-то и убил артиллериста! Он сам забрался туда, тем лучше для нас! Пусть там и остается. Расстреляем его на месте, - перекликались они.

- Стреляйте, – сказал Анжольрас. Его голос был безупречно спокоен; он отбросил обломок карабина, скрестил руки на груди. Грантер подошел ближе - так, чтобы видеть, как вздымается его грудь от частого дыхания.

- Мне кажется, будто я стреляю в цветок.

- На прицел!

- Погодите. Завязать вам глаза?

- Нет.

- Это вы убили сержанта артиллерии?

- Да.

Было так тихо, что можно было отчетливо различить, как внизу кто-то распевает неприличные куплеты. Двадцать человек целились в Анжольраса, и ни у одного не хватало сил нажать на курок. Может, они передумают? - билась в голове Грантера безумная мысль. - Кто эти люди, раз за раз убивающие самое прекрасное, что есть в мире? Они не слепы, они видят, что совершают. Они не хотят совершать это. Так, может, хоть однажды?..

Анжольрас опустил руки; улыбнулся вбок, тепло, словно вспомнив перед смертью о друге. Это странное движение развеяло чары, удерживавшие гвардейцев. Грянул залп.

Грантер зажмурился, чтобы не видеть, как Анжольрас пошатнулся - но не упал.



Через два месяца Анжольрас умер снова. И еще через два. Потом Грантер перестал считать.



- И все-таки я не понимаю, - говорил Фейи, поглядывая то на Анжольраса, то на Комбефера. - Из книг, что я прочел, из ваших слов следует, что человечество идет вперед.

- Так и есть, - отозвался Анжольрас.

- Но Руссо критикует прогресс, а Токвиль, описавший свободы Америки, верит, что однажды они станут ей безразличны, и тогда она лишится их.

- Конечно, станут. Разве тебе не безразличен воздух? - пожал плечами Грантер. Он помнил их движения, их жесты, помнил, что Анжольрас задумается, а Комбефер вздохнет.

- Это лишь ненадолго замедлит человечество, - возражал Комбефер. - Раз получив свободу, нельзя смириться с рабством.

Комбефер верил в прогресс так же беззаветно, как Анжольрас.

Комбефер верил в свободу, но снова, раз за разом говорил одни и те же слова.

- Разве ты не веришь, что мы были свободны изначально? - полюбопытствовал Курфейрак.

- Свободны, как дикие животные; люди свободны не бывают, - выкрикнул Грантер. Должно быть, ему показалось, но Анжольрас бросил на него короткий взгляд укора.

- Верю. Оттого мы и ищем свободу снова и снова, - проговорил Комбефер, и голос его был до невозможного грустен.

- Человечество бродит по великому кругу, одного лишаясь, но находя другое, чтобы тотчас об этом забыть. Утопия - всего лишь точка на этом круге, до которой тебе идти дальше всего.

- И все же... - напомнил о себе Фейи.

Все поглядели на Анжольраса. Комбефер был умен и разумен, но такие вещи объяснял Анжольрас.

- Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы понять прогресс. В него не верят тогда, когда не могут взглянуть достаточно широко. Может, однажды и вправду существовал эдем Руссо; может, народ Америки и разочаруется в своих свободах. Может, путь в будущее начался не в первый же день человека; конечно, порой он отступает назад. Некоторые вещи повторяются снова и снова. Суть человеческая меняется медленно, но все же меняется. Великие изобретения, будь то колесо или права человека, преобразуют мир невозвратно. Чем больше знает человек, чем больше осознает, чем отважнее стоит на своем - тем ближе миг, когда кто-нибудь окончательно поймет, как жить правильно, и миг, когда кто-нибудь воплотит его идею.

Никогда не существовало, никогда не будет существовать того, кто был бы подобен Анжольрасу.

- А как же искусство? - спросил Прувер. - Разве оно не меняет человека и человечество?

- Не спрашивай об искусстве Анжольраса, - улыбнулся Курфейрак.

- Я спрашиваю не только его - но и его тоже.

Последовавший спор Грантер помнил наизусть так, что мог сам вставить слово; иногда ему почти верилось, что очередная фраза обращена к нему. Это казалось правильным. Грантеру стоило бы прожить иную жизнь, жизнь, в которой он - один из них.

Анжольрас не говорил больше. Он слушал друзей, но взгляд и улыбка выдавали в нем какое-то свое, отдельное чувство. Грантер, бросив речь на середине, сел подле него. Улыбка Анжольраса дрогнула, словно тот ощутил его присутствие.

После Грантер не понимал, как решился на подобное: в Анжольрасе было что-то, отчего даже Курфейрак редко мог его коснуться. Повинуясь давнему желанию, Грантер уткнулся ему в плечо - твердое и горячее даже через все слои ткани. Спор еще кипел вокруг, но Грантер уже не слушал. Он никогда не был к Анжольрасу так близко.

Анжольрас, как и всегда, не был против.

9.

- Ты совсем перестал показываться на людях, - улыбалась ему очаровательная Ирма. - Даже не пытайся сделать вид, что это я тебя обидела. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить.

- И правда, дело совсем не в этом, - отвечал Грантер. Ирму с ее спутником он застал в "Коринфе". Жаль, что это случилось именно сегодня. Сегодня Анжольрас оставался один и размышлял о Руссо; это был тот самый день, когда Грантер, еще ни о чем не знавший, принялся рассказывать ему о доктрине великого года. Грантеру удивительно сильно хотелось остаться ним наедине - будто это могло изменить хоть что-то.

- А в чем же?

Ирма была любопытна; Ирма глядела прямо на него; Ирма поправляла волосы, чтобы казаться красивее - не потому, что Грантер был ей нужен, а потому, что ей льстило любое внимание. Раньше Грантер наговорил бы ей комплиментов, а затем сочинил бы длинную, запутанную и забавную историю о том, отчего был лишен ее общества так долго.

Когда он в последний раз по-настоящему разговаривал с обычными людьми? Письма отца уже который месяц укоризненно копились на столе - он не мог ответить. Он даже стал куда меньше пить - просто оттого, что Матлота с Жиблотой ни за что не решились бы подняться на второй этаж, чтобы принести ему вина. Внимание Ирмы, острое, направленное на него, казалось чем-то противоестественным.

- Можешь считать, что я влюблен, - пожал он плечами. Ему тут же стало стыдно за обман - именно за такой обман. Он и придумать не мог почему: это был хороший, короткий, в самый раз для Ирмы ответ, а правды Ирма не ждала.

- Ты?! В кого же?

- Не в тебя и не в одну из тех, кого ты перебираешь в памяти.

Ему было жаль, ужасно жаль уходить: где-то наверху Анжольрас в одиночестве размышлял над Руссо. И все же у него не было выбора.

- Он всегда был странным, но... - слышал он, уходя, как шептала Ирма своему спутнику. - Может, и правда влюблен.



"Самые интересные разговоры всегда происходили с профессором Мерсьером", - рассказывал Комбефер, когда Грантер наконец понял, что должен сделать.

Они говорили о революции, о смерти Ламарка - и Грантер понимал, что не в силах снова прислушиваться к их смертям, что не готов снова видеть, как опускается голова Анжольраса, и что не может, никак не может притвориться, будто этих дней нет.

Его звали Мерсьер; он преподавал на медицинском факультете; его совсем не сложно было найти. Грантеру стоило догадаться об этом еще тогда, когда он услышал объяснение Комбефера впервые.

У профессора было умное, грустное лицо с высоким лбом, со светлыми глазами. Одного упоминания имени Комбефера оказалось достаточно, чтобы он пригласил Грантера в свой кабинет.

- Вы были там? - спросил профессор, заперев дверь на ключ. От обстановки, от серьезного голоса, умного взгляда на Грантера нашла непривычная робость.

- На баррикаде 1832 года - нет, - признал Грантер. Его голос выдал слишком многое; Мерсьер взглянул на него с жалостью. - Там, где их... записали - да.

- Выходит, он успел рассказать друзьям. Что ж... они погибли благородно, а главное, быстро. Им повезло, что революция опередила первые симптомы.

Грантеру стало не по себе; он не нашелся с ответом.

- Мне бесконечно жаль, что моя халатность стоила жизни нашему лучшему ученику - и его друзьям, конечно же. - Он говорил грустно, но удивительно спокойно. У него было два года, чтобы свыкнуться с этим, - напоминал себе Грантер. - Но что привело вас сюда?

- Я хотел узнать, что стало с этим... изобретением позже.

- Ничего особенного, - пожал плечами Мерсьер. - Оно слишком ново и необычно, чтобы забыть саму идею, но слишком опасно, чтобы использовать. Его дорабатывают. Создатель утверждает, что уже через год снова попросит нас испытать его.

- У него сохранилась старая модель?

- Полагаю, да.

- Знаете ли вы, как его найти?

Мерсьер взглянул на него с недоверием.

- До этого мгновения я говорил с вами откровенно оттого, что вы показались мне другом Комбефера, - осторожно произнес он. - Но теперь я вынужден спросить: для чего вам это?

Грантер рассказал.

- Ни в коем случае, - отрезал Мерсьер. - Я приносил клятву Гиппократа. "Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла".

- Дело не в смерти, - объяснял Грантер. - Что такое для них смерть? А мое место - там, не здесь. И... я обращаюсь к вам не как к врачу, но как к наставнику Комбефера.

- Даже не пытайтесь воззвать к моему состраданию.

- Все мои друзья - там.

- Это трагично, но не значит, что вы не начнете новую жизнь.

- Хозяйка "Коринфа" считает их призраками, но на деле призраки - это мы. По сравнению с ними у нас не жизнь - лишь блеклый ее отпечаток.

- Зато мы мыслим, чувствуем, принимаем решения.

- И я принял свое. К тому же, откуда вы знаете, что они не принимают решений? Принимают - просто каждый раз одинаковые.

Профессор взглянул на него внимательнее.

- Вы полагаете, они обладают разумом? Самосознанием? Душой?

- Они ничем не отличаются от тех людей, которых я встречаю на улицах. Могу ли я быть уверен, что разумом обладаете вы? Если я решаю верить, что душа есть у вас, - то почему не предположить то же и про них?

- Они всего лишь запись, которая воспроизводится снова и снова. Хотите, я поговорю с теми, кто может отключить ее? Не представляю, отчего ее оставили после расследования, да еще в таком месте, где каждый может найти. Ужасная небрежность.

- Полагаю, тетушка Гюшлу - хозяйка - всю жизнь считала бы вас своим благодетелем, - усмехнулся Грантер. - Но ведь вы не сделаете этого. Вы не думаете, что они живы, - но не станете же отрицать, что они существуют. Вы не решитесь обречь их на небытие.

- Не взывайте к моему чувству вины. - Мерсьер поморщился, поправил очки. В его голосе не было и намека на твердость; он словно уговаривал сам себя. - Если однажды по моей небрежности погибло десять человек, то это не значит, что я позволю умереть одиннадцатому.

Они спорили, кажется, целую вечность. Каждая реплика Грантера встречалась возражением. Он не мог даже предположить, отчего раньше ему нравилось иметь дело с обыкновенными людьми.

- А если так, - предложил он, минуту подумав. - Обещаю, клянусь вам: если вы не скажете, я в порыве отчаяния брошусь в Сену. Может, тогда вы своим рассказом сохраните мне жизнь? Кто знает, может, изобретатель мне откажет? Если это произойдет - обещаю, я смирюсь. Если нет - я все еще буду существовать, в форме более законченной, более совершенной, чем сейчас. Разве это плохо?

- У меня нет оснований верить вашим словам. И у меня скоро лекция. - Профессор принялся собирать бумаги со стола; он не поднимал взгляда на Грантера.

- У вас нет оснований им не верить, - возразил Грантер.

Мерсьер только пожал плечами. Кажется, он и вправду не собирался продолжать разговор. Он направился к двери, но Грантер перегородил ему путь.

- Вы никогда не хотели увидеть их? Вы поняли бы, если бы увидели.

- Нет. Зачем бы мне? Зато я видел одного из тех, кто спасся с баррикады. Едва он начал поправляться от ран, как проявились последствия излучения. Вот что я видел; я не желаю того же вам.

- Этого и не произойдет: я не намерен спасаться.

Профессор еще раз внимательно взглянул на него.

- Вы понимаете, что умрете? Если то устройство будет направленно на вас дольше пары дней, - вы умрете.

- Каждый умирает. Но я никогда не встречал никого более живого, чем...

Что-то изменилось в лице профессора, словно сочувствие его стало настоящим. Грантер, заменив перемену, не договорил. Мгновение они глядели друг другу в глаза. Грантер думал об Анжольрасе, с теплой улыбкой наблюдающем за друзьями, в одиночестве рассуждающем о Руссо, погибающем. Впервые у него появлялась надежда.

- Пропустите меня, - потребовал Мерсьер наконец, и Грантер, сбитый с толку, уступчивый от сложной своей радости, отступил.

Профессор не оглянулся, выходя из кабинета. Но он задержался у двери - достаточно, чтобы сказать:

- Я поступаю неверно. Его фамилия Морель.



Теперь у Грантера была фамилия, но исчезла решимость.

Он завтракал с Жоли и Леглем, пока остальные были на похоронах Ламарка; он мешал вино и абсент; он много говорил.

- Невозможно проникнуть в чужую жизнь просто оттого, что хочешь. Это подтверждено веками несчастной любви. Мучения безответных чувств рождаются не из того, что тебя не любят: чужое сердце - тайна, которую мы не так уж и стремимся разгадать. Нет; куда сильнее и яснее - понимание того, что о тебе не думают, что ты не существуешь в чужой жизни сам по себе - лишь как крохотная частица мира. Любовь - всего лишь пример, конечно же; но никто еще не изобрел машину, которая впишет тебя в чужой разум. Я был вполне доволен жизнью, пока любопытство не привело меня в один республиканский кружок. Не глупость ли рисковать ею ради миража?

Легль и Жоли не слушали его. Они завтракали в тишине, лишь изредка обмениваясь замечаниями, непонятными постороннему даже после стольких повторений. Грантер глядел на них, чувствуя, как алкоголь начинает затуманивать сознание, и перебирал то, из чего складывалась их близость. Они вместе ели, вместе жили, вместе смеялись над шутками, вместе спорили о политике, вместе любили Мюзикетту. Грантер готов был поспорить, что и умирали они тоже вместе.

- Все дело в смерти, - осознал он. - Смерть - самое вечное, самое неподвижное мгновение жизни. Лучшие истории любви оканчиваются ею, ведь она связывает куда крепче брачных обетов. Если один умирает за другого, за его цели, за его улыбку; если итог их жизней подведен одновременно и единообразно - могут ли они быть чужды друг другу?

От окна донеслись нестройные крики "К оружию!", и Грантер поднялся на ноги. Он не был готов сейчас видеть Анжольраса, слышать революцию. У него было лишь несколько дней до того, как все снова начнется сначала.


10.

Это оказалось просто. Он не помнил каждый вечер в подробностях, но разобрался в привычках, мнениях, выражениях лиц своих республиканцев достаточно, чтобы знать, чего ждать от них. Он выучился оказываться там, куда они бросали случайные взгляды, вставлять замечания так, что казалось, будто ему отвечают. Иногда ему казалось, что все ровно так, как должно быть, что улыбки и впрямь адресованы ему, что не стоит на лестнице никаких странных устройств, что никогда он не разговаривал с их изобретателем.

"Друзья Азбуки" вновь спорили о политике, об искусстве, обо всем подряд. Грантер по-прежнему, опьянев или заскучав, пускался в длинные свои речи. Анжольрас снова размышлял над прогрессом и Руссо, Грантер снова рассказывал ему про великий год, снова касался его плеча в нелепой попытке утешить. Порой ему приходило в голову, что это театральная премьера после череды репетиций; вот только все было таким настоящим, как ничто и никогда. Он так же, как в первый раз, вызывался пойти на Менскую заставу, а на следующий день пытался извиниться перед Анжольрасом - безучастным, суровым, не слушающим его, не принимающим оправданий.

Раз или два ему снился сон о Мореле. Во снах у того не было лица, но был голос сухой, насмешливый. Грантер снова не знал, чего ждать от него, что можно ему предложить, как попросить. А голос вновь говорил:

- Буду ли я прав в предположении, что всему виной несчастная любовь? Признаться, мне приходили в голову похожие идеи. Сперва я задумывал привести ее к себе, заснять сцены того, как мы счастливы, - или казались счастливыми, что в данном случае не имеет различий. Она отказывалась. Тогда я решил купить остров, превратить его в музей ее жизни, своей, жизней наших друзей. Найди я идеальное место, так и поступил бы. Это было давно, два года назад, но, кажется, идея живет. Не во мне, но в другом?

Тогда он кивнул, думая лишь о том, что нужно заручиться расположением Мореля, нужно быть понятным ему. Теперь Грантер просыпался в страхе, с колотящимся сердцем, словно от кошмара. Ему казалось, еще чуть-чуть - и он увидит то, что видеть не должен.

Чаще ему снилось, что это он Морель, что Анжольрас видит, знает его, и Комбефер знает его, и Прувер, и Легль, и каждый из них; что они на острове, и неумолимо идет запись, и каждый мечтает о будущем, светлом и прекрасном, которое непременно настанет, когда монархия будет свергнута, но только Грантер знает, что они всегда останутся здесь и сейчас. Грантер никогда не совершил бы подобного; не в этом дело. Может, дело в том, что он чувствовал себя чересчур счастливым, записывая себя в чужую жизнь.

(В тот вечер, когда Ламарк умер, а Комбефер говорил об изобретении, Анжольрас снова остался в "Коринфе" дольше всех. Он сидел за столом, глубоко погруженный в свои раздумья, глядел на улицу, где текла невидимая для Грантера жизнь. Грантер следил за ним из своего угла, раздумывая, стоит ли подойти. Анжольрас был непривычно бледен. Он дышал глубоко и мерно. У него был удивительно правильный профиль, кудри сияли золотом; не видя выражение его лица, не помня его пламенных речей, ему можно было дать семнадцать. Он был красив и полон грядущими днями. Он был юной революцией, освященной верой в человечество, безупречной в стремлениях, - самой революцией перед сражением, глядящей в будущее с отчаянием и надеждой, обреченной погибнуть. Он казался бесконечно далеким от обыкновенной жизни, от Грантера, от "Коринфа".

Немыслимо было подойти к нему. Невозможно было успокоить, шепнуть: не думай об этом; забудь о сражении до самого сражения; у тебя есть еще дни жизни, живи их сейчас, живи их всегда. Прислониться к нему, опустить голову ему на плечо, и слушать сильное, спокойное биение его сердца - как такое может быть?

Он уже делал это - и в прошлый раз, и в позапрошлый. Но те прикосновения не оставили следов даже в его собственной памяти; они были мимолетны, пусты, как все в жизни. Теперь, касаясь Анжольраса, Грантер касался его тысячу раз, касался навсегда.

Анжольрас оставался неподвижен. Он не отталкивал его.)

- Я страшно извиняюсь, мадам Гюшлу, за все те неудобства, что я вам принес и принесу, - говорил Грантер. - Но через четыре дня, вечером, вам лучше бы подняться на второй этаж - и не одной. Я обещаю, что никого из призраков там не будет.

"Отец! Может, мне и вправду стоило вернуться домой, когда ты звал. Впрочем, я был бы грустен, вечно пьян и лишь бесполезнейшим образом занимал бы место в твоем доме. Если все пройдет, как надо, ты будешь разочарован во мне еще сильнее, чем когда махнул рукой на мою математику."

- Жиблота! Вот ты мне и нужна. Тебя пугает лестница на второй этаж? Не зала, только лестница? И глупо: там никогда никого не бывает. В любом случае: через три дня, после полудня, но до вечера, найди минутку заглянуть туда. На пролете ты найдешь механизмы странного вида. Тебе нужно будет нажать на рычаг, какой именно - я нарисовал в этой записке; а после можешь бежать оттуда. Не сложно, правда? Сделаешь? И никому ни слова.

Сперва он рассчитывал изобразить, что напился и всю баррикаду провел в забытьи. Перед завтраком с Жоли и Леглем он обзавелся вином и смесью пива, водки и абсента. По опыту он знал, что уснет, - не больше, чем на сутки. В пьяном веселье, перемешавшемся со страхом очнуться слишком поздно, все испортить, он говорил, говорил даже больше, чем обычно. Он сетовал на устройство мира, на революции, на то, что Анжольрас не звал его на похороны. Он выкрикивал бессмыслицы. В какой-то миг он и вовсе забыл, что должен следить за своими словами, действиями, ничем не выдать, что не принадлежит этому миру изначально, что он поздняя вставка в десятки раз переписанном тексте. "К оружию!" - закричали снаружи; Легль, с подоконника обозревавший окрестности, предложил строить баррикаду прямо здесь; Анжольрас поднялся наверх. Полный решимости, с карабином в руке, раздающий указания, он казался созданным для этого мига - и таким далеким, таким чужим. На Грантера он не смотрел.

- Здесь место опьянению, а не пьянству, - укорял он Легля, допивавшего остаток вина. Его суровый взгляд Грантер принимал и на свой счет.

- Но до нашего появления все было ровно наоборот. Они лишь движутся к новому равновесию, они, как угли, брошенные в снег, охлаждаются не сразу, - возразил Комбефер, но Анжольрас не улыбнулся.

- Позволь мне тут поспать, пока я не умру, - пробормотал Грантер, не в силах выдерживать его осуждение. Анжольрас оглянул залу, приказал что-то и вышел из комнаты. Кажется, Грантер успел пробормотать что-то еще, а потом и вправду заснул.


Он очнулся от того, что стало очень тихо. Едва открыв глаза, он понял, в чем дело. Чуть не проспал, - окатило его ужасом. Анжольрас стоял напротив гвардейцев, один, в крови; он был прекрасен, прекрасен - но все еще чужд и далек. Грантер впервые полностью осознал святотатственное безумие того, что собирался совершить.

Сержант уже набрал в грудь воздуха, чтобы повторить приказ: «На прицел»; Грантер почувствовал, что поднимается на ноги, услышал собственный голос:

- Да здравствует Республика! Я с ними заодно!

Он столько раз проигрывал это у себя в голове. Он снова и снова, всю вечность, проходил по зале и вставал рядом с Анжольрасом.

- Прикончите нас обоих разом, - сказал он солдатам. Он помнил: туда, где он стоял, через несколько секунд прилетит несколько пуль, не попавших в цель.

- Ты позволишь? - спросил он Анжольраса, не рассчитывая ни на какой ответ.

Готовясь, раздумывая над этими минутами, раз за раз воссоздавая их в памяти, он совсем забыл, как улыбнулся в этот миг Анжольрас: в сторону (в его сторону!), с теплом, как другу.

Все было не зря, - успевал не подумать, но почувствовать Грантер. - Все встало на свои места. Ничего и никогда не было более настоящим, чем это застывшее, повторяющееся в бесконечности мгновение.

Грянул залп.