Метаморфозы и чудеса

Автор:  fandom ABS Hius 2017

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Стругацкие, Аркадий и Борис

Число слов: 6965

Пейринг: Владимир Юрковский / Григорий Дауге, Иван Жилин, Варечка

Рейтинг: PG-13

Жанры: Romance,Sci-fi

Предупреждения: Гет, Ксенофилия

Год: 2017

Число просмотров: 166

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Варечка снова теряется, а потом находится, планетологи обретают нового коллегу, а Жилин участвует в исследованиях и понимает, что космос полон чудес.

Примечания: human!Варечка

Капитан грузопасссажирского транспорта «Персефона» явно тяготилась ролью спасателя, которую ей навязали Космическое агентство Соединенных Штатов и Государственный комитет межпланетных сообщений. Положение, при котором экипаж и пассажиры потерпевшего аварию фотонного грузовика «Тахмасиб» застряли на Амальтее – обитаемом и обустроенном спутнике Юпитера, только что принявшем груз с Земли, – не казалось ей достаточно тяжелым, чтобы прибегать к международным договоренностям о сотрудничестве в космосе. Но спорить с КАСШ себе дороже, так что капитан пересчитала курс для захода с Ганимеда на Амальтею, а дополнительный расход топлива был тщательно записан.
Капитан «Тахмасиба» остался ждать транспортировки грузовика на ремонтные верфи, а штурман, бортинженер и двое планетологов стали нежеланными пассажирами на ее корабле. Лучшим выражением благодарности с их стороны было бы не соваться помочь с вахтами, с расчетом курса и еще невесть с чем, а тихо сидеть по каютам – о чем капитан прямо и сказала после очередного предложения.
Впрочем, все равно приходилось мириться с их обществом за обедом и ужином, когда все собирались в кают-компании. Пилот Донахью, нахватавшийся за свою бурную жизнь разных языков, пытался поддерживать беседу на русском, пока капитан не заявила, что невежливо говорить на языке, который не понимает кто-то из присутствующих. Языка, который понимали бы все, не нашлось, так что с тех пор за столом царило молчание, позволяя всем сосредоточиться на вкусе разогретых готовых обедов длительного хранения.
К концу пятого ужина штурман «Тахмасиба», доведенный консервами и вынужденным бездельем до отчаяния, рискнул предложить взять приготовление еды на себя. Капитан неприязненно посмотрела сначала на него, потом на свою тарелку. Поддела вилкой кусочек чего-то осклизлого, не торопясь прожевала и согласилась.
***
– Мальчики, у нас ведь, кажется, оставалась еще картошка? – озабоченно спросил Михаил Антонович.
– Да, вчера мешок почти полный был, – подтвердил Дауге.
– А теперь пара штук лежит, и те надкусанные.
– Мыши съели? – шутливо предположил Жилин.
– Хороший у них аппетит, сожрать полцентнера за ночь, – Дауге представил себе, как целый выводок мышей пытается скрыться от взора капитана, заставшей их на месте преступления. – Переставил кто-нибудь, а погрызли ее еще на Земле.
– Сейчас найдем, не картошку, так мышей, – пообещал Жилин и вместе с Крутиковым отправился в кладовую.
Энергичные поиски результата не принесли.
– Намылит нам капитан шею за растрату продовольствия, – констатировал Жилин после того, как весь склад был перерыт сверху донизу и оба вернулись в кают-компанию с неутешительной вестью.
– Это Быков бы намылил, – возразил Дауге. – А эта нас самих на продовольствие пустит, если решит, что до Земли не хватит именно этого мешка.
– Да не заметит она. Не домохозяйка, на кухне бдить, – хмыкнул Юрковский.
– Вчера ей жареная картошка понравилась, – возразил Крутиков. – Может захотеть еще, а тут такое.
– Ты уж постарайся, приготовь чего-нибудь такого, чтобы она про эту картошку и думать забыла, – предложил Дауге. – Да и нам самим после этой ужасной тайны запертой кладовой оно не помешает.
Крутиков только покачал головой.
***
К поданному на обед плову капитан отнеслась благосклонно. Остальные тоже ели с аппетитом, маленькое происшествие забылось, и после чая планетологи в очередной раз отправились разыскивать Варечку. Ее протащили на корабль контрабандой, и первые несколько дней она смирно сидела в каюте Юрковского на койке, переливаясь всеми оттенками бордового под цвет одеяла, но сутки назад исчезла.
– Вот не сиделось ей, – ворчал Дауге. Хождение по всему кораблю с риском наткнуться на капитана успело ему изрядно надоесть. – Койки тут, между прочим, раза в полтора шире, чем на «Тахмасибе». Не оценила Варечка буржуазную роскошь.
– Что будет, если она, как тогда на «Тахмасибе», залезет в рубку? – вздохнул Юрковский. – Или в капитанскую каюту?
Дауге хотел сказать, что терять Варечку второй раз подряд – это, в конце концов, не оригинально, и можно было бы следить за ней повнимательнее. Но Юрковский впервые на памяти Дауге так трогательно к кому-то привязался, так что Дауге только в двадцать пятый раз произнес:
– Проголодается – придет. Хотя, – задумчиво добавил он, – если это она картошку съела, то проголодается не скоро.
– Это не она. Ты же знаешь, Варечка понемногу ест.
– Мы уже везде искали. Куда теперь пойдем? В каюту к капитану, вежливо спросив разрешения поискать у нее невидимую ящерицу?
– Там мы еще не искали, – как ни в чем не бывало заметил Юрковский. – Сейчас, и правда, не стоит. Но через полчаса она заступает на вахту, и вот тогда...
– ... оставшиеся десять дней мы оба проведем в карцере, – закончил Дауге. – Жаждешь сравнить наши и капиталистические дисциплинарные взыскания?
Но сбить Юрковского с мысли оказалось непросто.
– Вернемся ко мне и подождем, – сказал он. – А через полчаса, нет, сорок минут...
Юрковский энергично развернулся и зашагал по коридору к своей каюте. Дауге пробормотал ему в спину: «А потом мы попробуем пролезть в рубку, и вот тогда нас арестуют за шпионаж», но покорно поплелся следом.
Открыв дверь в каюту, Юрковский ахнул и замер, едва занеся ногу над комингсом. Дауге заглянул ему через плечо.
– Ого! – сказал он.
На широкой койке, теперь занимая почти половину, лежала Варечка. Ее раздувшееся тело было окутано шелковистой полупрозрачной пленкой. Варечка больше не сливалась с одеялом, а стала ровного белесого оттенка и лежала совершенно безжизненно, опустив голову и плотно закрыв глаза. Планетологи подошли ближе.
– Впала в спячку? – неуверенно предположил Дауге.
– Или заболела от переедания. Похоже, это она съела картошку. Варечка, душа моя, но зачем? – расстроенно спросил Юрковский, присаживаясь на корточки перед безучастной ко всему ящерицей.
Его лицо даже осунулось от тревоги, и Дауге, испытав прилив искренней жалости, сел рядом и тронул его за плечо.
– Не переживай, может быть, это естественный процесс. Все-таки о марсианских ящерицах совсем немного известно.
– Вот именно, – вздохнул Юрковский. – Я понятия не имею, как ее лечить.
Остаток дня прошел в суете и беспокойстве. Было высказано и отброшено с десяток гипотез. Из медотсека с величайшим риском позаимствовали экспресс-лабораторию. Она была создана для людей, так что не дала никаких вразумительных сведений, кроме того, что температура Варечки поднялась на две и три десятых градуса выше обычной.
Когда по планетолету прокатился тихий мелодичный звон и дневное освещение погасло, четверо тахмасибцев – Крутикова и Жилина тоже посвятили в происходящее – стояли перед койкой, на которой возлежала по-прежнему безучастная ко всему Варечка. В желтоватом свете ночных ламп пленка, которой она была окутана, шелковисто переливалась багрянцем.
– Я буду дежурить возле нее всю ночь, – трагическим голосом произнес Юрковский.
– Владимир Сергеевич, может, на дежурства разобьемся? – предложил Жилин.
– Да, Володенька, давай, – сочувственно сказал Крутиков, – что ты, всю ночь не будешь спать?
Дауге только вздохнул.
Вахты разбили так: первым дежурил Дауге, за ним Юрковский, тяжелую третью вахту взял на себя Жилин как самый молодой из присутствующих, и под утро дежурил Крутиков, который, по его словам, был ранней пташкой.
Юрковский очнулся от тревожного сна, потому что кто-то деликатно тряс его за плечо.
– Володенька, – шептал расстроенный голос Крутикова.
Юрковский вскинулся, сел на постели, машинально глянул на часы. Было уже семь утра.
– Что?!
– Я даже не знаю, как так случилось... Совершенно непростительно с моей стороны, – замялся Крутиков.
– Не тяни, Миша!
– Я, кажется, задремал, а когда проснулся... В общем, Варечка исчезла. Вот все, что осталось.
Крутиков протянул ему полупрозрачный шелковистый лоскут – кусочек пленки, под которой спала Варечка.
Еще несколько таких же лоскутов остались лежать в каюте Юрковского, но Варечка... Варечка пропала.
– Нда-а-а! – протянул Дауге, потирая еще не бритую с утра щеку.
Они вчетвером снова собрались в каюте Юрковского. Крутиков расстроенно и виновато вздыхал. Жилин притопывал ногой, ему не терпелось что-нибудь предпринять. Юрковский, который за ночь успел немного справиться с расстройством и тревогой, деловито сказал:
– В наших каютах ее нет, так что давайте дойдем до кают-компании, а оттуда разойдемся по кораблю и, стараясь не привлекать внимания, поищем ее в других помещениях.
Однако дальше кают-компании им идти не пришлось.
– Надо надеяться, что самые пессимистичные из наших версий не... – идущий впереди Дауге вошел в кают-компанию и замолчал на полуслове.
Прислонившись к стене, на полу сидела молодая девушка. Красота ее была тем заметнее, что никакая одежда ее не прикрывала. Незнакомка медленно повернула голову и уставилась на него немигающим взглядом прозрачных желто-зеленых глаз.
– Здравствуйте, – растерянно произнес Дауге.
– Вы кто? – от неожиданности Юрковский забыл о вежливости.
Девушка не отвечала и внимательно их разглядывала. Собственная нагота ее, видимо, нимало не смущала.
Застыв в дверях, планетологи загородили дорогу Крутикову и Жилину. Михаил Антонович положил руку Дауге на плечо и спросил:
– Ну, что тут у вас?
Юрковский молча посторонился.
Крутиков торопливо отвел взгляд. Вошедший следом Жилин попытался последовать его примеру, но невольно залюбовался и уже не мог не смотреть на девушку.
– Я – Варечка, – внезапно сказала она.
– Тоже Варечка? – бестолково спросил Дауге, и за полсекунды до того, как он понял сам, девушка ответила:
– Нет. Варечка – я. Я решила поменять форму. Теперь я выгляжу, как человек. Пришлось очень много есть, – вздохнула она.
В наступившей тишине она неловко поднялась на ноги, покачиваясь, подошла к Юрковскому и закинула ему руки на шею, прильнув всем телом. Тот замер на месте.
– Люди неудобно ходят, – пожаловалась она.
– Чего ты застыл? – первым обрел дар речи Дауге. – Варечка привыкла, что ты ее на руках носишь.
Но Юрковский осторожно высвободился из объятий, не сводя с Варечки взгляда, отступил назад и, запнувшись о комингс, с грохотом рухнул в коридор.
– Лишился чувств от счастья, – прокомментировал Дауге.
– Володенька, ты не ушибся? – забеспокоился Крутиков, наклонившись к Юрковскому.
Тот встал, потирая затылок, закрыл и снова открыл глаза, словно надеясь увидеть более привычную картину.
– Такого не бывает, – неуверенно сказал Крутиков.
– Я могу рассказать. Что знает Варечка, знаю я, – предложила девушка.
– Не надо, мы вам верим, – поторопился остановить ее Юрковский.
– По какому поводу ранний подъем? – раздался голос неслышно подошедшего Донахью. – Эээ! Да у вас тут весело, – он беззастенчиво оглядел Варечку, подолгу задерживая взгляд на самых, с его точки зрения, интересных местах, присвистнул и поинтересовался:
– Как вы ее сюда протащили? Тоже, – он подмигнул стоявшему ближе всех Жилину, – коллективно? Поделитесь? Или только для… как у вас там... членов партии?
Жилин молча сжал кулаки и угрожающе засопел. Лицо Юрковского закаменело, губы сжались в ровную линию.
– Закрой рот, – резко сказал он.
– Так это твоя, что ли? – понимающе предположил Донахью.
Долговязый пилот «Персефоны» был весьма далек от образа честного космолетчика, да и сам не скрывал, что работа привлекает его исключительно высокой оплатой и привилегиями. Как он выразился, девчонки же млеют, как услышат про звезды. Если сказать кратко, никто из тахмасибцев дружбы с ним не завел. И сейчас разговор опасно приблизился к точке, за которой начинается рукоприкладство, скрыть последствия которого от капитана никому бы из участников не удалось. Донахью, видимо, подумал о том же, потому что внезапно сменил тон и примирительно выставил вперед руки:
– Парни, успокойтесь. Шуток не понимаете?
По Юрковскому было видно, что он с большой охотой врезал бы Донахью по лицу и никакие разумные соображения его не остановят. Дауге ругнулся про себя и заговорил:
– Понимаете, Донахью, тут такое дело...
Он коротко пересказал произошедшее. Пилот слушал с нарастающим удивлением и в конце недоверчиво сказал:
– Шутники вы, ребята. Сначала я – замечу, хорошо, что не капитан – ловлю вас в грузовом отсеке, и вы мне рассказываете, что ищете невидимую lizard, теперь заявляете что эта, гм, леди?..
– Нет, – вздохнул Дауге. – Все так и есть.
Донахью обвел взглядом присутствующих, снова задержавшись взглядом на Варечке, к тому времени уже закутанной в пиджак Крутикова.
– Вижу, что с вами не соскучишься, – усмехнулся он. – Да, я и сам люблю пошутить, но ваше счастье, что кэп не в курсе. И лучше постарайтесь, чтобы так и оставалось.
Он пошел к двери и уже от порога добавил:
– И, это... Если кэп что-то унюхает.
– Пронюхает, – машинально поправил Жилин.
– Пронюхает, вы ей не заливайте про lizard. Во-первых, не поверит. Во-вторых, человека она за борт не выкинет, а lizard – запросто.
– Он прав, – неохотно признал Крутиков. – Варе лучше оставаться в твоей каюте, Володенька.
– Почему в моей? – запротестовал тот. – Можно же...
Юрковский оглядел товарищей в поисках поддержки, но если кто-то и хотел приютить Варечку, то промолчал.
– Что-то плохо? – задумчиво спросила Варечка.
– Что вы, Варя, – вздохнул Михаил Антонович, – пока все очень хорошо. Хотите чая?
Она с готовностью кивнула.

***
Все столпились в каюте Юрковского и внимательно смотрели, как Варечка пьет чай, крепко держа чашку двумя руками. «Ноги не удобно, а руки – удобно», – отметила она. Иногда она отставляла чашку на столик, брала с блюдца пряник из прихваченных Крутиковым c «Тахмасиба» и так же сосредоточенно его надкусывала.
– Вкусно, – наконец сказала Варечка. – Люди пьют чай не только, чтобы общаться?
– Не обязательно, – ответил Дауге. Научная любознательность уже одержала верх над первоначальным удивлением. Восхитительная мысль «первый контакт с инопланетной цивилизацией» кружила голову, и он решил расспросить Варечку о жизни мимикродонов поподробнее. – Но действительно, часто это хорошая возможность поговорить. А у вас принято что-то подобное?
Ему представилась стайка ящериц, чинно сидящих кружком с фарфоровыми чашечками в лапах.
– Нет. Редко. Общаться очень сложно, – она вздохнула, потом решительно встала, забралась на колени к Юрковскому и крепко обняла, положив голову ему на плечо.
– Тепло, – обрадованно пояснила она.
Юрковский шумно выдохнул, поднял ее на руки, посадил на прежнее место и вышел из каюты, хлопнув дверью. Варечка недоуменно проводила его взглядом и двинулась в том же направлении. Дауге мягко перехватил ее.
– Он скоро вернется. Вы побудьте пока здесь, – ласково попросил он и вышел вслед за Юрковским. Тот нервно шагал взад-вперед по коридору.
– Зачем ты ее обижаешь? – с упреком спросил Дауге.
– Она мне прохода не дает.
– Варечка ведет себя, как привыкла, – пожал плечами Дауге. – Она любит тепло. Раньше тебя все устраивало.
– Раньше она так не выглядела.
– Сказать по правде, теперь она выглядит гораздо лучше. Очень интересный метаморфоз. Недостающую массу добрала картошкой. Кстати, ты заметил? Она больше не мимикрирует. Интересно, это последовательные стадии развития?
– Хотел бы я сам знать, – хмуро отозвался Юрковский. – Как думаешь, она может обратно превратиться?
– Почему бы тебе не спросить у нее самой?
– Ты что, она же ящерица!
– Когда тебе это мешало с ней разговаривать? Кем бы она ни была, разум у нее есть.
– Я как подумаю, что она была разумной все это время... – тоскливо сказал Юрковский.
– Ты лучше подумай, что она разумная сейчас. Наш брат, точнее, сестра по разуму. И лучше тебе объяснить ей перемену в своем поведении. Понятно и вежливо. Или ты хочешь, чтобы она обиделась и разозлилась?
Может быть, перспектива разозлить марсианского мимикродона Юрковского и не очень вдохновляла, но он только надулся и упрямо молчал.
– И, в конце концов, ты же ученый! – возмутился Дауге. – Ты подумай, это же первый встреченный нами разумный марсианин. Точнее, марсианка. Представь себе, что это Аэлита.
– Это ящерица, – упрямо повторил Юрковский. – И в истории с Аэлитой все очень плохо кончилось. Но ты прав, конечно. Пойдем, попробуем с ней поговорить.

***
Язык расы марсианских мимикродонов представлял собой комбинацию цветовых пятен на шкуре со звуками очень низкой частоты, так что воспроизвести самоназвание своего народа или собственное имя Варечка теперь не могла, поэтому она так и осталась для всех Варечкой. Расспрашивать ее про Марс оказалось предсказуемо интересно, и Юрковский быстро увлекся разговором.
– Сейчас сто семнадцать тысяч двести третий год Фобоса, – сказала она.
Система летоисчисления, состоящая из двухгодичных циклов, в которых годы именовались по двум лунам Марса, использовалась ее народом издревле.
– Цивилизация вчетверо древнее земной, прямо у нас под носом, и мы не нашли ничего! – изумлялся Юрковский. – Ничего!
– Вы искали города, они глубоко под песком и камнями. Мы их покинули. Давно. Больше семи тысяч двухгодичных циклов назад, – сказала Варечка и добавила: – Владение собственностью обременительно.
«А письменность?», «А технологии?», «А государственное устройство?» – вопросы сыпались со всех сторон. После долгого увлеченного разговора Жилин заявил, что общество мимикродонов – анархический коммунизм с элементами буддистской и даосской философии. Они совершенно не склонны были к экспансии, и величайшей добродетелью среди них почиталось полное недеяние. К счастью, достигнуть совершенства в этом удавалось не всем, так что цивилизация понемногу развивалась, в основном благодаря впадавшим в ересь активной деятельности особям. Варечка, по-видимому, была ярким представителем таковых.
– А от искусства и науки вы тоже отказались? – спросил Крутиков.
– У нас есть искусство.
– И мы его даже наблюдали, – вдруг осенило Юрковского.
Исследователи Марса давно уже ломали голову над странным поведением варечкиных сородичей. Примерно два-три раза в год ящерицы собирались в довольно крупные стаи – коллективы, как теперь правильнее было говорить – и часами сидели неподвижно под бурым марсианским небом, а их шкуры постоянно меняли цвета, образуя причудливые узоры.
– Помнишь, Гриша, ты как-то пошутил, что это фестиваль искусств. Так оно и есть.
– Да, – кивнула Варечка. – Хорошая догадка. Это наше искусство. Некоторые из старейших считают его суетой. Лишней. И наука у нас тоже есть. Я – ученый.
Дауге шутливо протянул ей руку:
– Приятно познакомиться, коллега.
Варечка сжала его ладонь прохладной рукой и сказала:
– Мне уже давно знакомы. Но я не изучаю планеты. Планеты все одинаковые, если смотреть с Марса.
– И какая же ваша сфера исследований? – вежливо спросил Крутиков.
– Я изучаю людей.
– Вот как, Владимир Сергеевич, – сказал Жилин, – это не вы завели себе представителя марсианской фауны, это Варечка вас выбрала как объект исследования.
Юрковский приподнял брови, но Варечка сказала:
– Не объект. В нашей научной методологии нет такого понятия. Проект по изучению людей в естественной среде обитания. Люди могут быть недовольны, сказал мой научный руководитель. Еще сказал, Старейшины будут недовольны. Возможно. Путешествия – это очень неприлично.
– Ну и что же? – поинтересовался Юрковский не без язвительности. – Успешно ли продвигается исследование?
– Да, – уверенно ответила Варечка. – Я перешла к последнему этапу, – она поставила чашку, которую до сих пор держала в руке, и обеими руками показала на себя. – Ведь для межчеловеческих контактов внешность важна? Я хочу исследовать контакты.
Она устало вздохнула:
– Люди очень много общаются. Много контактов. Разных. Не всегда понятно, зачем.
Варечка помолчала и неуверенно предположила:
– Люди обнимаются, чтобы было тепло?
Дауге вдруг вспомнил, что, когда «Тахмасиб» вопреки всем ожиданиям вырвался из Юпитера, он, охваченный счастьем, обнял Юрковского, который был счастлив не меньше. Не в первый и, должно быть, не в последний раз, но именно тогда они долго стояли, обнявшись, и Дауге очень не хотелось его отпускать. Потом они сели за стол и начали записывать все то, что видели, и снова поспорили, есть ли у Юпитера ядро, и Юрковский запальчиво сказал, что надо быть совершенным бараном, чтобы не соглашаться с его доказательствами, и Дауге засмеялся, потому что все снова было совсем как всегда. Юрковский посмотрел возмущенно, а потом тоже засмеялся и уже другим тоном сказал: «В-все-таки интересно было», – запнувшись на первой букве, но не заметив этого...
Тут Дауге понял, что вокруг – не в первый раз за этот день – повисло напряженное молчание, и, кажется, отвечать придется ему.
– Обычно, чтобы выразить положительные эмоции, – сказал он, подумав, что неправильно было говорить в таком сухом стиле.
Незамедлительно последовал новый вопрос:
– Люди испытывают больше положительных эмоций на Земле?
– По-разному, наверно, – еще более невнятно ответил Дауге, сожалея, что к лекциям по этологии его в институте не готовили.
Варечка повернулась к Юрковскому и переформулировала:
– Ты испытываешь больше положительных эмоций ночью на Земле?
Через секунду лицо Юрковского явно выразило, что он понял, почему она задала такой вопрос. Еще через секунду сообразили и остальные.
Героический ореол, окружавший межпланетников на Земле, привлекал к ним повышенное женское внимание, к которому Юрковский не оставался безучастен. Подробностями он никогда не делился, Дауге и не спрашивал, знал только, что все как-то обходилось без разбитых сердец и без загса. Наблюдательная же Варечка, как выяснилось, была очень хорошо осведомлена о всех деталях. Дауге стало смешно и почему-то немного досадно.
Юрковский явно не собирался растолковывать ей подробности человеческих взаимоотношений на примере себя. Остальные с совершенно недостойным любопытством ждали его ответа, не торопясь выручить своего товарища из затруднительного положения. Юрковский обвел их недобрым взглядом и решительно переменил тему:
– Пора готовить обед.
– В десять утра? – насмешливо уточнил Жилин.
– Да, именно. И сегодня дежурю я.
С этими словами Юрковский снова вышел из каюты.
– Правильно, – сказал вслед ему Дауге, – после его стряпни капитану точно будет не до Варечки. Но если мы хотим добраться до Земли, лучше ему помочь.

***
Крутиков отправился помогать Юрковскому с обедом, а Жилин и Дауге остались рассказывать Варечке о правилах поведения на корабле, первым и главным из которых было не попадаться на глаза капитану, и это вылилось в продолжительную дискуссию о политике, идеологии и истории человеческой цивилизации.
Жилин заметил, что, хотя Варечка перестала мимикрировать целиком и ее гладкая кожа оставалась ровного розового оттенка, как у обычного светлокожего человека, глаза у нее меняли цвет, подстраиваясь под собеседника. Когда она смотрела на него, они голубели, а когда разговаривала с Дауге, становились карими. Смена оттенков выглядела очень необычно и красиво. А еще Варечка была очень умной и, без всякого сомнения, храброй. Пуститься в полное опасностей путешествие по Солнечной системе, да еще прикидываясь домашним животным – на такое решился бы не каждый ученый, даже ради самых удивительных открытий.
Между тем подошло время обеда, пропускать который было бы подозрительно. Варечке предложили тайком принести для нее еду в каюту Юрковского, но она скорчила гримаску, сказав, что после съеденной картошки не будет есть две недели. Может быть, кусочек пряника и все. Так что межпланетники отправились на обед, а Варечка вытянулась на койке, чтобы, по ее словам, «заниматься наукой». Дауге высказался в том смысле, что он тоже очень любит эту часть научной работы, и они с Жилиным пошли на обед.
Если капитан и удивилась, почему неугомонные пассажиры провели первую половину дня, не покидая каюты, то вопросов задавать на стала. Донахью уплетал куриный суп и с, как казалось Юрковскому, мерзенько-понимающим видом посматривал на них.

***
Когда все снова собрались в каюте Юрковского, обнаружилось, что одежда, которую они нашли для Варечки, сброшена на пол, а сама Варечка лежит на койке снова совершенно голая.
– Это совсем неудобно, – сказала она. – Почему люди хотят носить одежду?
– Во-первых, одежда защищает тело, – ласково, как ребенку, сказал Крутиков.
– В планетолете не нужно. Тут мягко, нет жара, нет льда.
– А во-вторых, люди не ходят друг перед другом голые.
– Но иногда... – начала Варечка.
– Варечка, – проникновенным голосом сказал Юрковский, – просто оденься. Хотя бы в это.
Он протянул Варечке свитер, и та покорно надела его. Свитер доходил ей почти до середины бедра.
– На самом деле, Варечка, существует школа мысли, которая не признает стыд, – сообщил Жилин, который решил позаботиться о том, чтобы у марсианской цивилизации не создалось однобокое представление о человечестве.
– Но мы, – Дауге поднял палец, – не разделяем ее воззрений.
– Я уже поняла, – ответила Варечка и повернулась к Юрковскому, – Теперь я в свитере. Можно, я сяду к тебе на колени? От свитера нет тепла. От тебя есть.
– Нет, – отрезал Юрковский. – Нельзя.
Тогда Варечка обвела взглядом по очереди Крутикова, Жилина и Дауге. Взгляд был такой оценивающий, что Дауге рассмеялся и помотал головой:
– Нет, Варечка.
– Это тоже стыд?
– Своего рода.
– Люди испытывают друг к другу очень сильные чувства. Очень часто. Любят, потом ругаются, потом смеются. Очень запутано. Поэтому стыдно?
Дауге хотел было сказать, что не все люди так эмоциональны, но покосился на Юрковского и промолчал. Остальные молчали тоже, глубоко задумавшись, явно не зная, что сказать.
– А у вас бывают личные привязанности? – немного смущаясь, спросил, наконец, Жилин.
– С некоторыми предаваться недеянию приятнее, чем с прочими или в одиночестве. Некоторые существуют парами или группами. Но стыда тут нет, – она пожала плечами совсем человеческим жестом.
– А родители у вас есть? – спросил Крутиков, и этот вопрос перевел дискуссию в относительно безобидное русло – о великом дне оплодотворения кладки, когда женские особи одного клана отправляются в тайную долину и мечут икру, а мужские особи дружественного клана ее оплодотворяют. Назначался этот день Старейшинами, раз в пять двухгодичных циклов. Было похоже, что участники испытывали при этом скорее радость и гордость от выполненного общественного долга, чем интимные переживания, свойственные человеческой расе. Вылупившаяся молодежь распределялась поровну между отцовским и материнским кланами, которые воспитывали их, прививая главные ценности марсианской цивилизации.
– Я росла в отцовском клане... – начала Варечка.
О том, как люди заботятся о потомстве, предоставили рассказать Михаилу Антоновичу как наиболее компетентному в этом вопросе отцу троих детей. За этими разговорами пришло время ужина, а потом и сна.
За прошедший день Юрковский успел смириться и немного освоиться с новым обликом Варечки, так что к необходимости ночевать с ней в одной каюте отнесся спокойно. Да и не идти же к капитану с просьбой выделить Варечке отдельную жилплощадь в связи со сменой облика. Перспектива спать на полу его тоже не смущала, тем более, что из соображений безопасности полы, потолки и переборки на планетолетах обивали мягким покрытием.
Варечка, явно уставшая от долгих разговоров, вытянулась на покрывале, довольно жмурясь. Юрковский, пожелав ей спокойной ночи, погасил свет.
Но когда он, переодевшись в пижаму и вытащив из шкафа запасной плед и подушку, устроился на полу, Варечка немедленно соскользнула вниз и улеглась у него под боком.
– Здесь тебе будет неудобно, – твердо сказал Юрковский.
– Удобно.
Юрковский устал спорить, так что просто поднял Варечку на руки, положил обратно на койку и погасил свет.
– Спокойной ночи еще раз, – пожелал он ей и себе, очень надеясь, что ночь действительно выдастся спокойная.
Проснулся он от того, что к его боку привалилась мягкая тяжесть. Юрковский дернулся от неожиданности, и тогда в него крепко вцепились холодные руки и тихий голос жалобно прошептал на ухо:
– Мне там совсем-совсем не нравится.
– Варечка!.. – он вспомнил, почему лежит на полу. – Вернись в постель. Пожалуйста.
– Я хочу спать с тобой, – упрямо сказала она. – Я привыкла.
Юрковский представил себе, как всю ночь перекладывает Варечку с места на место, и сдался.
– Ну так спи уже, – устало ответил он.
Варечка поудобнее устроила голову на его груди. Юрковский чувствовал ее ровное дыхание, но не мог понять, заснула она или нет. Потом она снова заговорила:
– Я думала, что если буду как человек, я буду больше знать о людях. Больше понимать их. Я веду себя как человек?
Вопрос застал Юрковского врасплох.
– Да, – подумав, признал он. – Но ты не все знаешь о человеческих обычаях, поэтому...
– Обниматься ночью – человеческий обычай, – уверенно перебила его Варечка и добавила: – Я видела.
– Люди обнимаются, когда оба этого хотят, – попытался объяснить Юрковский, уже понимая, что разговор стремительно сворачивает куда-то не туда.
– Мне надо разобраться. Вы не хотели объяснять. Почему?
– Ну мы же все объяснили. Люди обнимаются с друзьями, ненадолго, просто от радости. Например, при встрече. И по-другому, когда хотят родить детей.
– Но...
– Знаешь, – раздраженно сказал Юрковский, – ты придаешь этому слишком много значения. Да, бывает, что это делают просто для удовольствия, для положительных эмоций.
– Ты обнимал разных женщин. Это просто для удовольствия? А я не такая, как они?
Юрковский ясно осознал, что пригревшаяся за время беседы Варечка на ощупь ничем не отличается от земной – и очень привлекательной – девушки.
– Ты очень красивая, но понимаешь, разные биологические виды... Иногда люди встречаются – с людьми! – чтобы только... пообниматься... Но правильнее, если они любят друг друга, – обрадовался Юрковский, найдя понятное объяснение.
– Любят?
– Да, испытывают эмоциональную привязанность, рады друг другу, хотят быть вместе, вообще все делать вместе... – начал пояснять он.
– Как ты и Дауге? – уточнила Варечка.
– Ну что ты говоришь?! Ты совсем запуталась, – отчаянно проговорил Юрковский. – И меня ты запутала тоже, Варечка.
– Друзья не обнимаются?
– Нет! То есть да. Но не так. И не за тем, – он безуспешно попытался отогнать представившуюся ему внезапно картину, как они с Дауге обнимаются совсем не дружеским образом.
– Мы с тобой друзья? – продолжала допытываться Варечка.
– Н-наверное...
– Дауге сказал, что ты меня любишь.
– Когда это?! – вскинулся Юрковский.
– Он сказал Быкову, ты меня возьмешь на планетолет. Потому что очень любишь.
– Ах, тогда! – облегченно вздохнул Юрковский.
Она на некоторое время замолчала, только легонько поглаживала его кончиками пальцев по груди. Это движение очень отвлекало, и Юрковский накрыл ее руку своей.
– Я чувствую себя по другому в этом теле, – снова зашептала Варечка. – Стало понятнее, почему вы такие беспокойные. Раньше я все время менялась снаружи, а внутри оставалась одинаковой. Теперь все наоборот. Как будто все внутри меня переливается разными цветами.
Юрковский подумал, что они не успели поговорить о варечкином метаморфозе, который, конечно, был очень интересен с научной точки зрения. Была ли это лишь внешняя имитация или стремительная запрограммированная мутация? Юрковский недостаточно хорошо знал генетику, но все равно начал строить разные захватывающие предположения. Но тут Варечка одним текучим движением легла на него сверху, обхватила ногами и приникла грудью к груди.
– Объясни мне, – прошептала она ему на ухо, – теперь я пойму.
Мысли о генетике и мутациях на атомарном уровне вылетели у Юрковского из головы с предательской стремительностью.
– Варя, Варечка, – Юрковский взял ее за плечи и слегка приподнял, – так нельзя. Подумай, на нас лежит ответственность за первый контакт между нашими цивилизациями!
– Это контакт, – мягко сказала Варечка.
Она прижималась к нему, покачиваясь и вздыхая, а ее маленькие прохладные руки осторожно гладили его по плечам и груди. Это, несомненно, был весьма ощутимый контакт, и игнорировать его Юрковскому становилось все труднее. У него сбилось дыхание, ладони как-то сами собой соскользнули Варечке на талию. Конечно, он уже не воспринимал ее как домашнее животное, она определенно была разумным существом. Может быть, ему и в самом деле стоит помочь ей в ее исследовании?.. Как коллега коллеге. Нет. Сейчас он представитель всего человечества, и если его легкомысленный поступок на много лет испортит отношения с марсианами, человечество ему не простит. Нужно остановиться, и побыстрее.
Он вывернулся из-под Варечки, осторожно перекатив ее на спину. Поднялся на ноги и заторопился к выходу.
– Мы обязательно вернемся к этому разговору, – пообещал он, слегка задыхаясь.
– Когда? – расстроенно спросила Варечка.
– Позднее, – бросил он от порога и, аккуратно закрыв дверь, пошел по коридору сам не зная куда.
За углом он наткнулся на возвращавшегося в свою каюту пилота.
– Ты чего тут шатаешься? – удивился тот, пригляделся и заключил: – Выпить тебе надо, вот что.
– Ты нальешь, что ли? – огрызнулся Юрковский.
– Заходи, – миролюбиво пригласил Донахью.
Юрковский подумал, что в череде нелепостей этого дня выпить с представителем идеологически враждебного лагеря будет не самым странным.
Донахью гостеприимно распахнул перед ним дверь каюты, а когда Юрковский сел в кресло, извлек из шкафа бутылку джина с яркой этикеткой и разлил по стаканам. Они молча выпили.
– Не ладится с ней? – спросил наконец пилот.
Юрковский отрицательно помотал головой.
– Брось ты, все бабы одинаковые. Lizard она или snake, все одно, – философски сказал Донахью. – Помню, была у меня одна...
Юрковский вполуха слушал собеседника, которого внезапно потянуло на откровенность. Чужая личная жизнь его мало интересовала, к тому же проблемы Донахью на фоне грандиозной задачи первого инопланетного контакта выглядели мелковато.
– ... а кэп, она нормальная, в чужие дела не лезет, – закончил Донахью, снова наполняя стаканы.
– Что, и этого не замечает? – Юрковский кивнул в сторону бутылки.
– Да знает она. Понимает, что человеку в этой проклятой пустоте как-то расслабляться надо, – хмыкнул Донахью.
Юрковский представил себе, что бы сказал Быков, если бы увидел его сейчас. Пить расхотелось, стало стыдно.
– Я пойду, – сказал он.
– Давай, твоя lizard заждалась, – расхохотался Донахью.
– Иди ты к черту, – без особой досады ответил Юрковский.

***
Оставшись одна, Варечка еще немного полежала, потом встала и вышла в коридор. В полумраке она видела плохо, и все двери выглядели одинаково. Тогда она, не полагаясь на зрение, закрыла глаза, прислушалась и принюхалась.
За первой дверью пахло едой со специями. Человек ел. Люди часто едят, им это важно, они не любят, когда им мешают. Обычно они едят в компании, значит, надо будет снова есть. Нет, не стоит к нему заходить.
В следующей каюте кто-то пил алкоголь. Запах ей не нравился, к тому же, когда люди пьют, они ведут себя не так, как обычно. Плохо для изучения. Не определить, правильно ли.
В третьей каюте никого не было, но она обитаемая. Там живет женщина. Капитан. Жаль, что Дауге так сильно просил не попадаться ей на глаза. Варечке не хватало наблюдений за женщинами.
Она развернулась и тихо пошла в другую сторону.
В четвертой каюте кто-то был. Она еще раз прислушалась к дыханию человека за дверью и постучала.

***
Прошлой ночью Дауге не слишком хорошо выспался, но и сегодня сон не шел, неспокойно было на душе. Чтобы отвлечься, он занялся статьей об экзосфере Юпитера, которую начал еще на Амальтее, но ночному стуку в свою каюту, по правде сказать, не слишком удивился.
– Что случилось, Варечка? – спросил он, открывая дверь.
– Я не хочу быть одна, – ответила Варечка, прошла мимо него и села на койку.
«Сбежал, значит, Володька», – подумал Дауге, глядя на нее.
– Он вернется. Куда он с корабля денется? Свыкнется с твоей новой внешностью, и все будет как раньше, – сказал Дауге, уже понимая, что это неправда. То есть, Юрковский действительно привыкнет, и даже довольно быстро, но как раньше уже не будет.
– Он сказал, я красивая, – задумчиво произнесла Варечка. – Он обнимал красивых женщин. Он не обнимает меня. Он сказал, он и я друзья, он и ты друзья. Друзей обнимают не так. Как обнимают, если друзья красивые?
– Кто красивые? – растерялся Дауге. – Он?
– Я, – просто ответила Варечка.
В мешковатом свитере с чужого плеча она выглядела потерянной, беззащитной и действительно очень, очень красивой. Дауге представил себе, как через несколько дней Юрковский будет обнимать милую, льнущую к нему Варечку. Картина оказалась неожиданно неприятной.
– Давай о чем-нибудь другом поговорим, – предложил он, но сбить Варечку с выбранной темы не удалось.
– Ты меня обнимешь?
Дауге очень захотелось последовать примеру Юрковского и сбежать. Останавливало осознание того, что проблему это не решит, только затянет.
– Даже очень красивых друзей обнимают примерно так, – вздохнул он, сел рядом с Варечкой, приобнял ее за плечи и сразу же отпустил. – И хватит на сегодня. К человеческим обычаям относится и то, что ночью надо спать, – он прикусил язык, но Варечка, казалось, не заметила двусмысленности.
– Чувства людей похожи на марсианское растение. Вы его назвали песочным крылышком. На поверхности острый листочек всего с половину моей ладони, зато под песком метры и метры спутанных корней.
– Это очень верное предположение, дорогая коллега, – печально сказал Дауге. – Так оно и есть.
– Мой научный руководитель оказался прав, – вздохнула Варечка. – Очень сложный этап исследования.
– Это со всеми случается, – кивнул Дауге и погладил ее по плечу с искренним сочувствием. – Послушай доброго совета, ложись спать.
– Знаешь что, Гриша, – сказала вдруг Варечка, с комичной точностью копируя интонации Юрковского. – Я никак не могу уловить разницу.
– Между чем и чем? – опешил Дауге.
– Между дружбой и любовью.
С этими словами Варечка поднялась и вышла из каюты, оставив Дауге в глубоком недоумении.

***
Закрыв за собой дверь в каюту Донахью, Юрковский остановился посреди коридора и задумался, что делать дальше. Возвращаться к себе и продолжать, как он пообещал Варечке, так далеко зашедший разговор о людских взаимоотношениях и обычаях не хотелось, бродить по кораблю в поисках новых проблем – тоже. Он прошел дальше по коридору и постучал к Дауге.
– Я у тебя переночую. Можно? – спросил он, когда Дауге открыл дверь.
– У тебя, вообще-то, своя каюта есть, – напомнил тот, но посторонился, позволяя Юрковскому зайти.
– Там Варечка, – Юрковский сказал это так, как если бы это все объясняло.
– Вам вдвоем теперь места не хватает?
– Она хочет спать со мной.
– Раньше же ты с ней спал, – вкрадчивым голосом ответил Дауге, и в глазах его запрыгали насмешливые искорки. Вот только Юрковский был вовсе не в шутливом настроении.
– Я. С ней. Не спал, – отчеканил он.
– Верю-верю. Вы ночи напролет бодрствовали, положив между собой обнаженный меч.
– Ты что несешь?! – взвился Юрковский.
– А в чем, собственно, проблема? На тебя вешается красивая девушка, а ты шарахаешься от нее, как черт от ладана.
– Это не девушка. Это марсианская ящерица.
– Да какая разница? – беззаботно спросил Дауге. – Ты ее ноги видел?
– Лапы! Разумного. Марсианского. Мимикродона.
– Хорошо, что бедняжка тебя не слышит. Я тебя не узнаю. Она ведь действительно прехорошенькая, и к тебе очень привязана. Хоть обнял бы ее, что ли.
– Вовсе не понимаю, чего ты так развеселился, Гриша, – Юрковский с усталым вздохом сел на койку. – Мне вот совсем не весело. Между прочим, это первый контакт человечества с внеземной цивилизацией.
Дауге сел рядом с ним, легонько толкнул в бок и заявил, как показалось Юрковскому, совершенно безжалостно:
– Вот и установил бы. Контакт.
– Балбес ты, вот что. Я правда не знаю, что с ней делать, а от тебя никакого толка.
– Что-то ты совсем упал духом, Володька, – сказал Дауге уже другим, сочувственным тоном. – Просто будь с ней поласковее.
– Ну вот опять, – простонал Юрковский, который и в самом деле начал отчаянно жалеть себя. – Не могу я ее обнимать.
– Что, разучился? – все так же участливо спросил Дауге и, когда Юрковский возмущенно развернулся к нему, продолжил: – Смотри, тут все просто: кладешь одну руку сюда, другую сюда... – его правая рука мягко легла Юрковскому на колено, а левая на плечо. – Смотришь ей в глаза, – продолжил Дауге, и Юрковский послушно взглянул ему прямо в глаза. – Да не затравленно, как ты на нее сегодня глядишь, а поласковее.
Удивительно, но взгляд у Дауге был вовсе не насмешливый, а внимательный и немного тревожный.
– Вот, примерно так, – тихо проговорил Дауге. – А потом...
Юрковский закрыл глаза. Последовавшее молчание затянулось надолго, а когда он снова взглянул на Дауге, тот спросил шепотом:
– Напомнить, как там дальше?
– Угу.
Дауге тихо рассмеялся и опрокинул его на постель.

***
Жилину не спалось. События этого дня не выходили из головы, и центральное место в его думах занимала Варечка. Марсианская ящерица-мимикродон. Восхитительно прекрасная девушка с глазами, меняющими цвет.
Он вспомнил, как на гибнущем "Тахмасибе" укладывал Варечку в амортизатор рядом с собой, и ему вдруг стало ужасно обидно, что Варечка не отходит от Юрковского, который об амортизаторе даже не подумал, зато когда-то окунал ее в кипяток. Может быть, для нее это было не страшнее горячей ванны, но... Он представил себе Варечку – такой, какой она стала сегодня – в ванне, и все стало еще хуже.
Интересно, что сделал бы капитан Быков, если бы оказался сейчас на корабле? Раньше он, конечно, Варечку не одобрял. Но ведь это первый контакт.
В дверь тихо стукнули. Жилин поспешно нашарил на полу трусы, натянул на себя и поднялся.
– Войдите.
Незапертая дверь отворилась. В прямоугольнике падавшего из коридора света стояла невысокая фигурка в мешковатом свитере. Смутившийся Жилин сделал шаг ей навстречу и неуверенно спросил:
– Варя?..
Варечка затворила за собой дверь и подошла к нему, доверчиво и спокойно взглянула снизу вверх. У Жилина замерло сердце.
– Иван, скажи, мы друзья? – неожиданно спросила она.
– Конечно, – растерянно проговорил Жилин, – конечно, мы друзья, Варечка.
Тогда Варечка положила руки ему на плечи, и ее светлеющие глаза оказались близко-близко. Жилин зажмурился, крепко обнял ее – теперь близко были не только глаза – и ее кожа оказалась бархатистой и прохладной, не совсем человеческой, но гладить ее было невыразимо приятно. Варечка удовлетворенно вздохнула: «Я была права» – и поцеловала Жилина в губы.

***
– Завтрак готовить пойдем? – сонно спросил Дауге. Ему было очень хорошо, и вставать совсем не хотелось.
– А как же, – Юрковский сел и потянулся. – В душ и завтрак. Есть хочется ужасно. И надо будет Варечке чего-нибудь принести.
– Она сказала, – лениво протянул Дауге, разглядывая его голую спину, – что после картошки две недели есть не будет, забыл?
– Точно. И все-таки, пойду посмотрю, как она там.
Юрковский взглянул на Дауге сияющими глазами. Утро – а может быть, прошедшая ночь – явно вселило в него бодрость и оптимизм.
– Я сейчас, – сказал он, натягивая пижамные штаны. – Заодно одежду возьму.
Вернулся Юрковский минуты две спустя с очень озадаченным видом.
– Ее там нет, – сообщил он.
– Только не говори, что нам снова надо ее искать. Хотя, если теперь она не сливается со стенами, будет проще, – попытался найти в этом что-то хорошее Дауге.
– Или ее найдем мы, или капитан, – ответил Юрковский. – Пойдем, у ребят спросим.
Они вышли в коридор и Юрковский постучал к Жилину. Тот, растрепанный и румяный, открыл дверь.
– Ваня, ты Варечку не видел?
– Она здесь, – странным тоном сказал Жилин, глядя ему в глаза.
– Вот хорошо, – с облегчением сказал было Юрковский, но тут же вскинулся, подозрительно оглядел Жилина и, оттолкнув его, вошел в каюту.
Совершенно голая Варечка, с видом возмутительно довольным и беспечным, лежала поверх одеяла. Юрковский перевел взгляд с нее на смущенного Жилина и сопоставил одно с другим:
– Ты с ума сошел?!
– Тише, Володя, – Дауге предостерегающе положил руку ему на плечо.
– Я люблю ее, – храбро ответил Жилин. – Она умная, храбрая и замечательная.
– Да как ты вообще посмел?! Она же не понимает ничего! – продолжал бушевать Юрковский.
– Володя, Варечка разумный и взрослый марсианский ученый. У нее план исследований, – вмешался Дауге. – И вообще, я не уверен, кого тут стоит считать пострадавшей стороной.
Он задумчиво посмотрел на Жилина.
– Я хотела знать, как ведут себя люди, – сказала Варечка. – Иван показал. Очень успешное исследование.
– Не сомневаюсь, – проговорил Юрковский хмуро.
– Ты расстроен? – спросила Варечка.
Юрковский вздохнул:
– Варечка, но ведь наши народы могли бы обмениваться, эммм... идеями, культурными достижениями...
Варечка села, подобрав под себя ноги, и очень доброжелательно взглянула на него.
– Мы могли бы обменяться на сахарное печенье. Оно очень вкусное. А теперь отвези меня домой.
– На Марс? Но зачем? – оторопел Жилин.
– Очень много новой информации. Размышлять. Потом рассказывать тем, кто изучает людей.
Юрковский представил себе этот научный доклад. Потом представил себе, как Варечка могла бы продолжить свою исследовательскую работу, подумал, что доклад – не самый плохой вариант, и несколько остыл.
– Конечно, раз ты хочешь. Сразу не получится, сначала надо вернуться на Землю, а потом...
– Я буду ждать, – кивнула Варечка, и Юрковскому показалось, что он видит ее как-то нечетко. В следующее мгновение она словно начала плавиться, радужно переливаясь. За его спиной ахнул Жилин. Через несколько секунд на койке лежала серая марсианская ящерица, постепенно сливаясь цветом с синим в рубчик одеялом.
– Что ж, – заключил Дауге, переводя взгляд с нее на почти такого же цвета Жилина. – По крайней мере, Варечка подождала до утра.
Юрковский негодующе фыркнул, привычно сгреб Варечку в охапку, чуть не уронил, примериваясь к новому весу.
– Лучше тебе побыть в моей каюте, – заботливо проговорил он, – и не вздумай показываться на глаза капитану.
Жилин провожал планетологов и Варечку взглядом. Варечкин хвост волочился по полу, а Юрковский уже выговаривал Дауге:
– Вот видишь, Гриша, даже Варечка собирается защищать диссертацию!

***
Дверь в каюту штурмана «Тахмасиба» была приоткрыта, и оттуда слышались голоса. Донахью, только что сменившийся с вахты, остановился и прислушался. Как бы там ни ворчала капитан, а пассажиры, определенно, были источником развлечения в долгом перелете. К тому же, его русский заметно продвинулся.
– …всякое случается, – донесся из-за двери хрипловатый голос Дауге.
– Это точно, – согласился с ним Юрковский, – помнишь историю с сензитивной плесенью с Каллисто?
– О да! – хохотнул Дауге. – Очень жизнерадостная была плесень. Мне перед Арнаутовым до сих пор стыдно.
– А что там случилось? – на удивление безучастным голосом спросил молодой бортинженер Жилин.
– Это я в другой раз расскажу, – услышал Донахью, к своему глубокому разочарованию. На мгновение он задумался и, стукнув для порядка в дверь, зашел в каюту.
– Зайду? – спросил он, не сомневаясь, что покладистый штурман Крутиков не станет возражать.
– Конечно, входите.
– Ну как, парни, что там с вашей lizard? – поинтересовался Донахью, собираясь сесть на диван.
– Стой! – одновременно воскликнули оба планетолога.
– Варечка, жизнь моя, покажись, – добавил Юрковский, и Донахью чуть не отпрыгнул назад, когда увидел, что почти весь диван занят страшной серой ящерицей. Вместо этого он с чувством выругался.
– Язык придержи, здесь дама, – одернул его Юрковский и любовно посмотрел на морду чудовища, покоящуюся у него на коленях.
– Теперь точно верю, что вы не сказки рассказывали, – выдохнул Донахью.
– В сказках как раз все по-другому, – грустно произнес Жилин.
Крутиков сочувственно погладил его по плечу:
– Несладко вам пришлось, Ванечка. Первый рейс, и сразу сперва оверсан, потом едва не провалились в Юпитер, а теперь вот это.
– Привыкайте, Иван! Космос велик и полон чудес, – торжественно произнес Юрковский. – Никогда не знаешь, что тебя ждет в ближайшие пять минут.
Сидевший на подлокотнике Дауге засмеялся, переглянулся с Юрковским, и Донахью вдруг на секунду позавидовал, сам не зная чему.
– А у нас в торговом флоте все спокойно, разве что... – начал он, и тут корабль так тряхнуло, что пол ушел из-под ног.
Освещение мигнуло и погасло, и секундой позже загорелись малиновые огни аварийных ламп.
– Всем пассажирам согласно аварийному распорядку занять амортизаторы! – рявкнул Донахью и помчался в рубку.

Капитан молча смотрела на экран, Донахью тоже взглянул и замер на месте.
– Что за?!.. – выругался он.
А капитан очень спокойным голосом спросила:
– Мистер Донахью, верите ли вы в чудеса?