Практика

Автор:  fandom ABS Hius 2017

Номинация: Лучший авторский слэш по русскому фандому

Фандом: Стругацкие, Аркадий и Борис

Число слов: 28507

Пейринг: Владимир Юрковский / Григорий Дауге

Рейтинг: R

Жанры: Romance,Аdventures

Предупреждения: First time, UST, Пре-канон

Год: 2017

Число просмотров: 276

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Экспедиция регионального геологического института ищет урановые месторождения в пустыне Гоби и проводит испытания нового оборудования. К ним присоединяется группа межпланетников из Института подготовки космонавтов. Молодых людей ждут дружба, приключения, открытия, ну, и любовь, конечно.

Примечания: Возможны незначительные расхождения с таймлайном канона

Пролог
– А знаешь, Анечка, за что я особенно люблю экспедиции? – спросил Дауге и, не дождавшись ответа, значительным голосом сказал: – Никаких стенгазет.
– С Ивана Рудольфовича станется и в Гоби организовать выпуск стенгазеты, – Анечка покусала кончик карандаша и попросила: – Ты не вертись так, пожалуйста, я с тебя рисую голодного аспиранта в институтской столовой.
Большущий и круглолицый Яри появился на пороге, занимая собой весь дверной проем.
– Ну что, работники пера, как успехи?
Дауге сделал вид, что собирается швырнуть в него лежащий на столе геологический молоток.
– Эй, потише! – воскликнул Яри. – Зачем вам молоток?
– Анечка его рисует с натуры.
– Ай-ай-ай, Аня, неужели ты не можешь нарисовать геологический молоток по памяти? Кстати, слышали новость?
– Если это не приказ по институту, запрещающий выпуск стенгазет до конца второго тысячелетия, то лучше уйди, Яри, – взмолился Дауге, яростно стуча по клавиатуре.
Но Яри распирало.
– Кроме практикантов от нашего института будут еще практиканты из Института подготовки.
– Подготовки? – рассеянно переспросил Дауге.
– Очнись. Институт подготовки космонавтов.
– Ах, вот как, – довольно язвительно ответил Дауге, – сами небожители спустятся на грешную землю и снизойдут до простых полевых геологов.
– Зришь в корень.
– Какой-то сердитый у меня получился аспирант, а не голодный, – сказала Анечка, рассматриваяя свой рисунок. – А правда, Гриша, что это ты так кипятишься? Это же замечательно, наверняка эти межпланетники интересные ребята.
– Замечательно! Наш институт вместе с кибернетистами из Ленинграда три года разрабатывает прибор для глубокой разведки месторождений тяжелых металлов, получает только что сделанные экспериментальные модели и организует для своих аспирантов практику. И тут, откуда ни возьмись, появляются межпланетники. Если приборы работают хорошо, как ты думаешь, кто их получит? И сколько времени пройдет, пока мы получим новые?
– Ну–у, – неуверенно протянула Аничка, – мы должны гордиться, что наши приборы будут использовать в космических исследованиях.
– Понимаешь, Анна, нашей стране нужна урановая руда, очень нужна, – сказал Дауге. – Я искренне верю, что когда-нибудь на ближних и дальних планетах найдут шикарные месторождения урана, плутония и вообще всего, чего душа пожелает. Когда-нибудь, может быть, на Марсе, или на Венере, или на каком-нибудь астероиде АБВГД42. А в Монголии они точно есть, не шикарные, но точно есть. И разрабатывать мы их начнем в ближайшие пять лет, и не надо нам мешать.
Он снова уткнулся в клавиатуру.
– Ну, а почему ты думаешь, что межпланетники у нас заберут наших киберов?
– А ты-то как думаешь? – спросил ее Яри и пожал большими плечами.
Дауге победоносно помахал в воздухе листом бумаги. Фельетон для стенгазеты был, наконец, переписан начисто, и у него сразу улучшилось настроение.
– Ладно, я уверен, что эти межпланетные геологи – отличные ребята.

1. Дауге. Межпланетники
Выработанные до последней крупинки урановые шахты находились всего в пяти часах езды от Улан-Батора. Но экспедиции профессора Ивана Рудольфовича Емеца предстояло отправиться гораздо дальше в пустыню, чтобы отыскать урановые месторождения глубокого залегания. По многим признакам, урановая руда в Средней Гоби оставалась, но пространства были так велики, что старые методы геологической разведки плодов не приносили. На новых киберов-разведчиков исследователи Гоби возлагали огромные надежды. Именно испытаниями этих киберов и планировал заняться профессор Емец со своими сотрудниками.
Сперва из Улан-Батора отбыла небольшая группа во главе с замначальника экспедиции Дарьей Алексеевной Невинной, чтобы разбить лагерь. Потом, двумя днями позже, отправилась основная колонна: транспортный атомоход с геологами, а за ним – грузовые вездеходы с оборудованием.
В городе Емец оставил только Дауге, которому поручил встретить группу практикантов из Института подготовки и проводить их к лагерю геологов. «Данже П., Малых Е., Юрковский В.», – значилось во врученном Дауге списке. Они должны были прилететь из Москвы утром и тут же явиться к автопарку Института геологии Монгольской народной республики, а оттуда немедленно отправиться в многочасовую поездку через пустыню. Так что в одиннадцать Дауге уже сидел под навесом у ворот автопарка. Раскаленное добела солнце ползло по небу, и даже в тени было жарковато.
Вездеход опаздывал. А трое космонавтов появились точно ко времени. Двое парней и, к удивлению Дауге, девушка. Нет, теоретически он знал, что женщины летают в космос и работают на других планетах, но все же представить эту гибкую, белокурую девушку в тяжелом скафандре, придавленную к ложементу тяжелейшими перегрузками, было трудно.
Все трое поставили на землю объемистые рюкзаки, а потом тот из парней, что был повыше, поправил воротник своей красивой защитной куртки и спросил:
– Это вы встречающий от N-ского Института?
Ошибиться ему было трудно, никого, кроме Дауге, у ворот автопарка не наблюдалось. Дауге представился.
– И можно на ты, – добавил он, протягивая руку.
– Владимир Юрковский, – сказал высокий парень и, отвечая на рукопожатие, склонил голову в старомодном поклоне, так что прядь темных волос упала ему на лоб.
«Ну и артист»,– подумал Дауге.
Юрковский вручил ему направление на практику и, пока Дауге любовался прекрасной печатью Института подготовки (взмывающая в небо ракета с серпом и молотом на борту), представил своих спутников:
– Екатерина Малых и Поль Данже.
Дауге пожал руку сперва Екатерине, а потом кудрявому горбоносому Данже, и, так как учил французский, радостно поприветствовал:
– Bonmatin! Commentallez-vous?
Данже улыбнулся, хорошо и немного застенчиво:
– Ilfaitchaud. Enchante de faire votre connaissance.
Дауге он сразу понравился.
– Поль отлично говорит по-русски, – тут же встрял Юрковский, – так что можешь не терзать себя и наши уши. Кстати, а где вездеход?
– Опаздывает, – лаконично ответил Дауге. Он и сам знал, что произношение у него хуже некуда, но заткнули его, прямо скажем, грубовато.
– Понятно, – протянул Юрковский, – вижу, организация на высоте.
– Не появится через пять минут, я схожу к диспетчеру автопарка.
Юрковский удостоил его кивком, вынул из кармана платок и томно промокнул лоб.
– Ужасно жарко. Подождем в тени.
Катя села на скамейку, достала тетрадь и карандаш и принялась что-то писать, а Данже и Юрковский погрузились в увлеченный спор, который, похоже, начали еще в самолете. Не сказать, что Дауге как-то уж слишком невежливо игнорировали, но он почувствовал себя неловко.
Он прошел вдоль скамьи, недовольно поглядывая на дорогу, а потом начал прислушиваться к разговору. Через минуту он не выдержал:
– Но ведь на Марсе практически отсутствует атмосфера, значит, ионизация должна происходить гораздо быстрее и вносить чудовищные помехи.
Юрковский повернулся к нему. Взгляд его красивых серых глаз выражал такое недоумение, как будто с ним заговорила кошка или дерево. Поль Данже, который, кажется, совсем не возражал, чтобы Дауге присоединился к разговору, сказал:
– Верно, приходится экранировать приборы магнитопластиком, и это страшно сокращает радиус их действия.
– Ясно как божий день, – резюмировал Юрковский, очевидно в том смысле, что только полный невежда не в курсе подобных вещей. – Кстати, а где все-таки наш транспорт?
Дауге сердито поднялся на ноги и, ничего не ответив, пошел к проходной. Он уже готов был постучать в окошечко, как вдруг створки ворот поехали в стороны и навстречу ему выкатился могучий атомный вездеход. Широкие гусеницы прогрохотали по асфальту.
Из кабины высунулась голова водителя в мохнатой шапке. Его гладкое, словно выточенное из потемневшей кости, лицо с жиденькой белой бородкой сияло от удовольствия. Это был Батбаяр-гаюр, или дедушка Батбаяр, легендарный водитель и проводник, который уже тридцать лет возил экспедиции в Гоби – геологов, палеонтологов, археологов.
– Давно ждете меня, геологи? – спросил он.
– Я уже хотел идти к начальнику автопарка, – вздохнул Дауге.
– А я ему говорю, не поедет моя Нарантуя, пока охладитель не поменяешь. В пустыню с ней идем, мне людей возить. А он мне, не положено до ноября. Уж я ему показал до ноября, будет меня учить.
– Нарантуя? – воскликнул Юрковский. – Так зовут вездеход?
– «Солнечный луч» по-монгольски, – буркнул Дауге.
– Очень красивое имя, – заметила Катя.
– А ты, оказывается, полиглот, – фыркнул Юрковский и, церемонно поклонившись вездеходу, спросил: – Не соблаговолит ли прекрасная Нарантуя отвезти нас к лагерю геологов?
Лицо водителя расплылось в улыбке.
– Полезайте! – он махнул рукой.
Сердитый Дауге забрался в кабину на переднее сиденье, рядом с ним сел Поль Данже, а сзади – Юрковский и Катя.
– Теперь поедем, – сказал дедушка Батбаяр. – До вечера ехать будем. Заночуем у Саанат-Байра. Там мой зять сейчас стоит.

2. В пути
Вездеход глухо заворчал и тронулся с места.
Дауге украдкой разглядывал водителя. Выглядел тот живописно. Из-под монгольского халата-дэли, потертого и поношенного, выглядывали штанины такого же потрепанного рабочего комбинезона и совершенно новенькие ботинки. Сухие смуглые руки спокойно лежали на штурвале.
Обильно поливаемые зеленые парки Улан-Батора остались позади, и водитель вглядывался в лежащую перед ним пустынную равнину сквозь лобовое стекло вездехода с тем же невозмутимым выражением лица, с каким, должно быть, смотрел когда-то на тот же пейзаж его предок, сидевший в седле.
О Батбаяр-гаюре и его Нарантуе, которая десять лет назад сменила старенькую полуторку, ходило много удивительных историй, и, не будь здесь планетологов, Дауге нашел бы о чем его порасспрашивать. Но присутствие незнакомых, особенно заносчивого Юрковского, останавливало.
Дорога таяла в жарком мареве, тут и там возвышались скалы желто-красного песчаника, ветер за много веков превратил их в слоистые приземистые столбы, которые своей рыжиной составляли необычный контраст с голубоватым щебнем, тянувшимся на километры вокруг.
Он обернулся. Катя снова уткнулась в свою тетрадь, Юрковский спал, прижавшись лбом к боковому стеклу. Данже рассматривал пейзаж и, казалось, получал массу удовольствия от путешествия, даже шевелил порой кончиком выразительного носа.
– Тебе приходилось раньше бывать в Гоби? – вдруг спросил он.
– Весной мы делали рекогносцировку для этой экспедиции. И бывал один раз еще ребенком. Приезжал на каникулы к матери в экспедицию. Но это было совсем в другой части Гоби, на юге, там пески, барханы до самого горизонта.
– Она тоже геолог?
– Палеонтолог.
Данже улыбнулся.
– Интересная профессия.
Они разговорились. Данже оказался очень славным парнем, и, хотя его русский был гораздо приличнее, чем французский Дауге, с восторгом воспринимал попытки говорить с ним на его родном языке. Он собирался специализироваться на морфологии внешних планет, но до сих пор бывал только на орбитальных станциях и один раз на Луне. А вот Юрковский и Катя уже побывали в серьезной экспедиции на Марсе.
– В той самой экспедиции Соколовского. Может, ты читал?
– Ого! Конечно, читал.
Дауге уже приходилось встречаться с межпланетниками, но то все были закаленные космические волки, а представить, что ребята его возраста, только со студенческой скамьи, побывали в такой экспедиции... Это была настоящая передовая человечества – опасная, важная.
– Ты не обижайся на Володю, – вдруг сказал Данже. – Он иногда ведет себя, как последний поросенок, но, когда доходит до дела, он надежный товарищ.
Дауге покосился на спящего Юрковского и подмигнул Полю.
– Готов поспорить, всем его друзьям приходится произносить эту фразу не реже раза в неделю.
Данже засмеялся.
Около трех часов устроили привал, дедушка Батбаяр, завернувшись в свое дэли, уснул на заднем сиденье, а остальные прогулялись по окрестностям. Через час двинулись дальше.

3. Саанат-Байра
К перевалу Саанат-Байра подъехали, когда уже начало смеркаться. Две юрты вырисовывались на фоне бирюзового предвечернего неба. Рядом с юртами пасся большой косматый верблюд, который покосился на транспортер усталым взглядом и снова принялся за еду. От всей этой картины веяло древностью.
Юрковский спрыгнул на землю и потянулся.
– Ух ты! – присвистнул он. – Какой колорит! И не думал, что есть еще такие места. И какой величественный зверь.
– Это верблюд, – с серьезным видом пояснил Дауге.
Катя тихо хихикнула и подмигнула ему.
– Осторожнее, Володя, – добавила она, – я слышала, у них скверный характер.
Из юрты выбежала худенькая девчонка лет семнадцати в синем комбинезоне и курточке, повисла на шее у дедушки Батбаяра и что-то затараторила. Лицо водителя расплылось в улыбке, он расцеловал девушку в обе щеки.
– Это Айлиль, моя правнучка.
Внук Батбаяра был ветеринаром на верблюжьей ферме и сейчас дежурил при заболевшей верблюдице, младшие правнуки учились в Улан-Баторе в школе-интернате, так что гостей принимали невестка Батбаяра Сарнай, маленькая серьезная монголка, и ее старшая дочка.
При ближайшем рассмотрении признаки цивилизации легко нашлись. Возле юрты стоял легкий пустынный глайдер на воздушной подушке. А когда гостей проводили в большую юрту, выяснилось, что в центре вместо традиционной жаровни стоит атомная печь, и на почетном месте напротив входа – маленький стереотелевизор и портативная радиостанция.
Да и еда, если не считать соленого домашнего сыра из верблюжьего молока, была вполне обычной: гречневая каша с мясом, свежие овощи с гидропонной фермы, хлеб и крепкий чай с вареньем. Правнучка Батбаяра помогала матери накрывать на стол, хихикала, прикрывая рот рукавом, и смотрела веселыми глазищами.
– Что ты все хихикаешь, Айлиль, – не выдержала Сарнай. – Беда с ней, Батбаяр-гаюр. Школу закончила кое-как, в училище не поступила. Теперь только в следующем году поступать будет.
Она многозначительно взглянула на Айлиль.
– Надо учиться, Айлиль, – покачал головой Батбаяр.
– Вот, посмотри, – подхватила Сарнай, – товарищи геологи, наверняка все на отлично учились.
Товарищи геологи неловко опустили глаза. Наконец, Юрковский сказал:
– У меня была двойка по литературе. Не сошелся с учителем в трактовке образа Печорина.
– А я вообще терпеть не мог писать сочинения, – признался Дауге.
Сарнай только вздохнула.

Во второй юрте, которую разбили специально для гостей, атомной печки не было, и натопили старую жаровню. Ребята начали устраиваться спать, а Катя взяла свой рюкзак и направилась к выходу.
– Катя, а ты куда?
Катя улыбнулась:
– Сарнай решила, что не может оставлять молодую женщину наедине с тремя шалопаями, и пригласила переночевать в семейной юрте. Так что, спокойной ночи, мальчики.
– Это она так и сказала, что мы все трое «шалопаи»? – возмутился Юрковский.
– Так и сказала. Особенно ты, Володька, – припечатала Катя и ушла.
– Все-таки дикие места, – заметил Юрковский. – А ведь образованная женщина, ветеринар.
Поль подбросил в жаровню еще один брикет прессованых дров и сказал:
– На самом деле, товарищ Сарнай просто надеется, что Катя окажет положительное влияние на Айлиль.
– Конечно, разве можно нас заподозрить в том, что мы аморальные типы.
– Кстати, имей в виду, – серьезно предупредил Юрковский, – любого аморального типа Катин жених мигом скрутит в бараний рог. Даже не прибегая к физическому воздействию, одной только силой воли.
Катя, гибкая, загорелая, с белокурыми волосами (она заправляла их за уши, но упрямые пряди все время выбивались), была очень симпатичной, но ничего такого у Дауге и в мыслях не было, а Юрковский произнес свою реплику с такой смесью угрозы и гордости, что тут же захотелось ответить что-нибудь колкое, но ничего не пришло в голову.

4. Жук

Проснулся Дауге рано. Угли в жаровне еще не остыли, и вообще в юрте оказалось очень тепло, так что нетрудно было заставить себя выбраться из спальника. Поль и Юрковский спали: Поль – зарывшись в спальник, так что наружу торчала только одна нога, а Юрковский – закинув руку за голову и доверчиво открыв лицо и шею. Дауге немедленно испытал ностальгию по пионерскому детству и острое желание вымазать кое-кому физиономию зубной пастой. Марс там или не Марс, а стоило немного сбить с зазнайки спесь. Но пришлось бы заявить, что это знак внимания Айлиль, иначе исполнитель был бы слишком очевиден, а делать этого не хотелось: похоже, девушке и так доставалось от матери.
Солнце уже поднялось над каменистой грядой, на земле длинные розоватые тени перемежались с пятнами солнечного света, обещая жаркий день, но было еще очень зябко. Верблюд спал, поджав под себя мозолистые ноги. Дауге обошел его стороной. Поразглядывал юрты. Похлопал глайдер по обтянутому искуственной кожей седлу. А потом рядом с глайдером он заметил жука.
Дауге присел на корточки, чтобы рассмотреть находку. Жук был довольно крупный, размером с половину большого пальца, и вяло шевелился, согреваясь в солнечных лучах. Черная бугристая спинка глянцевито поблескивала.
– Я тебя знаю, ты жук-чернотелка из семейства тенебрио. Мерзнешь, бедняга?
Жук ничего не ответил.
– Наша встреча была предначертана судьбой, – заявил Дауге и поднял жука.
Вернувшись в юрту, он осторожно посадил жука Юрковскому на лежавшую на груди руку, быстро нырнул в свой спальник и прикрыл глаза.
Сквозь сомкнутые ресницы он видел, как жук, который сперва замер, притворившись мертвым, растопырил лапки в стороны. Некоторое время жук шевелил короткими усиками, раздумывая, куда идти, и, наконец, пополз.
Юрковский во сне нахмурил брови. Жук полз по его голой руке. Юрковский вздохнул, поднял вторую руку и, пытаясь нащупать, что его щекочет, положил ладонь на жука. В следующий миг он заорал во весь голос и сел на постели. Бедный жук полетел в сторону.
– Quet'est-ilarrivé? – пробормотал Данже и перевернулся на другой бок.
– Ты чего орешь? – нарочито сонным голосом спросил Дауге.
– Здесь какая-то тварь! – яростно воскликнул Юрковский, ощупывая свой спальник. – Она пыталась меня укусить.
– Тебе приснилось, наверное. Хотя... Вообще-то, здесь водятся тарантулы.
– Тарантулы?! – взвился Поль и вскочил, сбрасывая с себя спальник.
– Черт, точно! – выругался Юрковский и перестал хлопать вокруг себя руками.
– А ты вообще как?... – поинтересовался Дауге. – Тебе точно не снятся кошмары?
– Не снятся мне чертовы кошмары. Лучше найди эту пакость, пока она нас не покусала.
Некоторое время все искали «тарантула», наконец, Дауге, который видел, куда отлетел жук, извлек его из-под рюкзака и протянул Юрковскому на открытой ладони.
– Вот и твой тарантул. Всего-навсего невинная тенебрионида.
Юрковский вдруг подозрительно сузил глаза:
– Невинная тенебрионида?
Дауге кивнул головой.

Конечно, за завтраком разговоры шли только о тарантулах. Айлиль, делая огромные глаза, говорила, что тарантулы здесь бывают «ого-го», но это вот совсем не тарантул, а жучок, очень даже миленький. Батбаяр-гаюр поведал несколько леденящих душу историй про встречи с настоящими тарантулами, а Поль и Катя добродушно подшучивали над Юрковским. Тот великолепно задирал бровь, показывая, что он выше их насмешек. В общем, выехали во вполне веселом расположении духа. И, хотя вездеход свернул с наезженной дороги на каменистое бездорожье и трясти стало нещадно, оставшиеся несколько часов пути пролетели незаметно.

5. В лагере
Лагерь геологов располагался в долине между двумя грядами низких холмов, древних и выветренных так причудливо, что их вершины казались головами сказочных чудовищ. Отрог одного из холмов создавал естественное заграждение, с трех сторон защищавшее лагерь от ветра. Как сказал водитель, когда-то давно здесь проходил караванный путь, но единственное, что осталось с тех времен, – старинный колодец, в котором до сих пор была вода. А вокруг колодца теперь стояли разноцветные жилые палатки, ближе к камням – синий навес над кухней и обеденным столом и большая выцветшая палатка для оборудования и походной лаборатории.
Дедушка Батбаяр лихо поставил вездеход в тени одного из камней.
– Эй, вот и вы!
От кухонного тента спешила Анечка. Рядом с ней шагал Яри, возвышаясь над ней, как башня. Дауге спрыгнул с подножки транспортера и глубоко вздохнул. Ему все еще казалось, что желудок у него внутри подпрыгивает примерно до уровня ушей. Анечка посмотрела на него, склонив голову на бок и улыбаясь во весь широкий рот.
– Дорога ужас, правда? – она повернулась к межпланетникам. – Привет! Я Аня. Вы-то, наверное, и не заметили.
– Не заметили чего? – спросил Поль.
– Как трясло по дороге. Гришку вот укачало.
– Ничего меня не укачало, – возмутился Дауге.
– Конечно. И ты всегда такого лягушечьего цвета, – хмыкнул Яри. – Пойдемте, мы вас обедом накормим.
Планетологи встретили предложение одобрительными возгласами. Похоже, они и правда не заметили четырех часов жуткой тряски.
– Иван Рудольфович уехал со Щербаковым на первый участок, они там киберов гоняют. И он сегодня хочет устроить общее собрание. Ты будешь делать доклад по результатам аэроразведки.
Дауге только плечами пожал.
– Как же мы без общего собрания!
Емец вообще все любил делать обстоятельно и по первому классу, не жалея труда, особенно труда подчиненных. Дауге в глубине души недолюбливал эту склонность начальства, не в последнюю очередь, потому что им с Анечкой, самым младшим работникам лаборатории Емеца, доставалось больше всех. Но сейчас можно было только порадоваться первоклассно оборудованному лагерю, и кухне, и душевой, и просторному столу для еды и работы, и удобной камеральной палатке. Да и перед планетологами было не стыдно.
– А карты? – вдруг спохватился он. – Вы их хотя бы распаковали?
– Мы лагерь ставили, – Яри похлопал его по плечу. – Как раз успеешь все распаковать и собрать.
– Ну ладно. Коньяк-то вы не разбили по дороге?
– Доставили в целости и сохранности. Дарья Алексеевна сделала вид, что ничего не заметила.
– Замечательно. Посидим сегодня вечером.
– Наш повелитель киберов замечательно играет на гитаре, – подхватила Анечка. – Вы ведь с нами, ребята?
– Против гитары и песен мы совсем не возражаем, – ответил за всех Юрковский. – А вот в остальном компанию составить не можем.
– Ага, – кивнул Дауге и подмигнул Яри. – Зверь Тянитолкай, птица-феникс, непьющий геолог и другие персонажи волшебных сказок народов ССКР.
– Вы не обижайтесь, – сказала Катя, – но у нас, в самом деле, очень строгий режим.
– Ну за кого ты нас принимаешь? Мы же не собираемся устраивать дикий сабантуй. К тому же, у нас есть блюститель порядка в лице Дарьи Алексеевны.
– Весьма строга, – подтвердил Яри.
Поль Данже только виновато пожал плечами, Юрковский поджал губы, а Катя сказала очень серьезно, как будто повторяя чьи-то слова:
– В межпланетных перелетах очень многое зависит от мелочей. Иногда одна сигарета или стакан спиртного могут стоить тебе жизни.
Конец обеда прошел в неловком молчании. Потом Яри, который был дежурным, отправился мыть посуду, Анечка стала показывать планетологам лагерь, а Дауге помчался в камеральную палатку распаковывать карты, которые были нужны ему для доклада.
Через полчаса, когда он сидел, обложившись в три ряда фотоснимками с аэрозондов и фрагментами геологической карты, в палатку влетела Анечка.
– Какой он хорошенький, – шепнула она, усаживаясь на раскладную табуретку.
– Ага, – серьезно кивнул Дауге. – Дедушка Батбаяр просто душка.
Анечка хихикнула.
– Вообще-то, я имела в виду Юрковского.
– А вот Юрковский мне совсем не нравится.
– Странно, ты обычно со всеми ладишь.
– Слишком уж он задается.
– Может быть, немножко, – согласилась Анечка и стала помогать Дауге с картой.

6. Собрание
Иван Рудольфович действительно решил не ударить в грязь лицом перед планетологами. Усадил всех торжественно вокруг походного стола, только красной скатерти не хватало. На брезентовой стене «кухни» прикрепили собранную Дауге и Анечкой карту, уже разбитую на участки. Долговязый Щербаков посадил рядом с собой кибера, похожего на грустного пингвина. Кибер помаргивал красными глазами-лампочками. Иван Рудольфович торжественно восседал. Дауге нервно ерзал на стуле. В дружеском разговоре он обычно за словом в карман не лез, но выступать терпеть не мог. Особенно теперь, когда было полнейшее ощущение, что Емец его, как гордая мамаша, ставит на табуретку перед гостями читать стихи.
Планетологи вежливо ждали. Яри и Анечка переглядывались. И только дедушка Батбаяр безмятежно дремал.
Наконец, Дарья Алексеевна сказала:
– Все в сборе, Иван Рудольфович.
– Прекрасно!
Емец поднялся; крупный и статный, он даже в видавшей виды походной куртке выглядел представительно, как будто собирался выступать на заседании Академии Наук.
– Товарищи, – начал он, – я полагаю, меня все знают, но представлюсь еще раз для наших вновь прибывших: Иван Рудольфович Емец, заведующий лабораторией георадиохимии N-ского Института недр. План собрания у нас такой. Сначалая расскажу об общих задачах экспедиции. Потом аспирант нашего института Григорий Иоганнович Дауге познакомит вас с данными предварительной разведки и планом исследований и полевых работ. Потом выступит товарищ Щербаков, ответственный за наше, так сказать, оборудование. И в конце мой заместитель Дарья Алексеевна Невинная расскажет о распорядке в лагере. Итак, начнем.
Емец говорил хорошо поставленным голосом. Говорил он очень правильные и всем присутствующим, в общем-то, известные вещи, но так вдохновенно, что Дауге быстро перестал скучать и даже загордился и уже сделанным, и предстоящей работой.
Стране нужны радиоактивные металлы. Крупные месторождения типа Стрелецкого и Дорнатского выработаны почти полностью, но современные методы обогащения позволяют извлекать столь необходимый уран из гораздо более бедных пород. Разведка таких малых месторождений и была целью этой экспедиции. Анализ территории требовался самый тщательный, и группа Емеца совместно с кибернетистами разработали шустрых киберов, испытание которых было второй задачей. Киберы сами бурили пробные шахты и быстро проводили предварительный анализ проб, оценивали, следует ли уделять этому участку более пристальное внимание. Это позволяло существенно сократить время полевой разведки, что очень заинтересовало Институт межпланетных сообщений и подготовки космонавтов. Геологическая, или, точнее выражаясь, планетологическая разведка на внутренних планетах и крупных спутниках проходила в очень сложных условиях, да и доставлять туда специалистов было не так-то просто, так что такие кибер-помощники оказались бы им очень кстати.
Потом, немного волнуясь, начал свой доклад Дауге. В глубине души он был уверен, что от Юрковского запросто можно ждать каверзных вопросов или даже насмешек, и украдкой поглядывал на него, но тот слушал серьезно. Подпер кулаком подбородок и смотрел внимательными глазами. Дауге повернулся к карте, представил, как вскоре она начнет заполняться новыми данными и разметками, и как-то успокоился. В конце концов, они все тут делают общее дело.
Самой интересной частью собрания были, конечно, Щербаков с его кибером. Вот на него Юрковский накинулся с вопросами, такими дотошными, что Емец спас кибернетиста, заявив, что завтра все увидят киберов в деле. Юрковский было снова открыл рот, но Поль дернул его за полу куртки, и тот сел. Щербаков тоже уселся на место, облокотился на кибера, как на верного друга, и стал слушать Дарью Алексеевну.
– Как видите, порядки у нас современные, – сказала она напоследок, – подсобных рабочих нет. Раньше в экспедиции выходили бурильщики, чернорабочие, иногда даже повара, а мы в поле используем вибробуры и теперь вот киберзонды товарища Щербакова, в лагере будем дежурить по очереди, по одному человеку. Группа небольшая, одного человека достаточно, чтобы навести порядок и приготовить на всех завтрак, обед и ужин. Завтра я вывешу график дежурств.
Дауге, внимательно наблюдавший за планетологами, заметил, что Катя готова была что-то возразить, но потом передумала и опустила поднятую руку.
– У кого-нибудь есть вопросы? – строго спросила Дарья Алексеевна.
– Мы не помешаем, если будем вставать на полчаса раньше? – спросил Поль.
– Пожалуйста, можете и вечером сидеть сколько угодно, только не шумите. И будьте готовы к выходу на работы в восемь часов.
– Зачем это вставать на полчаса раньше? – шепнул Яри на ухо Дауге.
Тот только плечами пожал.
Собрание закончилось, планетологи обступили Щербакова и продолжили расспросы. Дауге и Анечка немедленно получили от Емеца длинный список дел, которые необходимо было сделать перед началом основных работ, а Яри был схвачен Дарьей Алексеевной. Ужинали поздно.

7. Австралопитек
Скалы почти потерялись в темноте, и небо с россыпью ярких звезд раскинулось над лагерем геологов, бархатно-черное и очень высокое, как бывает холодными ночами. Но под тентом, натянутым над походным столом, в голубом пламени газовых ламп плясали теплые желтые язычки и было уютно.
Первым из-за стола поднялся Иван Рудольфович.
– Ну что ж, друзья, еще раз поздравляю всех с началом экспедиции. И добро пожаловать в наш коллектив, товарищи космонавты, – он потрепал Юрковского по плечу. – Отдыхайте перед завтрашним днем, а я пойду немного поработаю.
Согрели еще чаю. Щербаков и Дарья Алексеевна закурили.
– А знаете, – нарушила молчание Дарья Алексеевна, – когда человек впервые полетел в космос, я тоже была в экспедиции в Гоби. Таким же молодым аспирантом, как вы сейчас.
– Расскажите, – попросил Юрковский.
– Да рассказывать можно не так уж много. Мы тогда тоже искали уран, и тот год был совсем неудачный, большое месторождениие открыли только двумя годами позже. Вечером мы вернулись с участка безумно вымотанные, совершенно подавленные, как бывает после долгой, трудной и бесплодной работы. А нам навстречу уже бежали люди из лагеря. Кричали что-то. Мы даже испугались сперва, думали, началась война. А потом услышали, что они кричат, и всю нашу усталость и разочарование как рукой сняло. Помню это удивительное ощущение чего-то нового, небывалого. А вы помните, Батбаяр? Вы же тогда тоже были в нашей экспедиции.
Дедушка Батбаяр поставил на стол пиалу и откашлялся.
– Немножко помню. А потом не помню. Праздник был большой.
Все засмеялись, а Дарья Алексеевна сказала:
– Да, верно. Был праздник.
– Вот и скажите, Дарья Алексеевна, – спросил Дауге, – это же старая традиция?
– Какая традиция?
– Ну, вот разве можно обходиться в суровых условиях геологической экспедиции без...
– Ах, вот вы о каких традициях, Гриша. Ну, этим традициям не грех и придумать альтернативу, – сказала Дарья Алексеевна.
– Даже в честь начала экспедиции? – обреченно спросил Яри.
– Может быть, товарищ Щербаков принесет гитару?
Щербаков не возражал. В обычной жизни молчаливый и даже немного унылый, с гитарой он вдруг преобразился. Песен он знал великое множество, так что они спели все хором, несколько старых, давно проверенных. Потом Дарья Алексеевна ушла спать, и Анечка забрала гитару и сыграла хулиганских «Слоненка» и «Бронтозавра», а потом спела свою собственную «Геологическую».
– А у вас что поют? – спросила она у межпланетников. – Хотя у вас, наверное, не до песен.
– Ну почему же? Есть ведь базы на Марсе и Луне, и межпланетные станции, и перелеты довольно долгие, – ответила Катя. – И поют примерно то же самое.
– Своего еще не сочинили, увы, – добавил Юрковский.
– Да и в целом, на внутренних планетах, – сказал Поль, – все то же самое, только не на Земле.
– Особенно, наверное, посиделки под открытым небом у костра точь-в-точь, – засмеялся Яри.
– А ты не придирайся к частностям, – вдруг сказал Юрковский, – смотри в суть вещей. Геология – это частный случай планетологии, хотя и сравнительно простой и исчерпавший себя.
– Геология – простой?! Только для тех, кто ознакомился с ней по верхам!
– Я ни в коем случае не хочу принижать геологию, мы все должны уважать ее как предшественницу планетологии, – с достоинством ответил Юрковский и, пока никто не успел ответить на неожиданный выпад, добил: – Ее роль в развитии науки столь же важна, как стадия австралопитека в эволюции человека разумного!
Яри возмущенно открыл рот, но не нашелся что ответить. А Дауге язвительно сказал:
– Ты прямо как креационист, вопрошающий, почему обезьяна еще существует, раз эволюция сделала из нее человека.
– То есть ты согласен, что это более примитивный органи... то есть, наука?
– Каждый вид совершенен в своей среде обитания, – заметила Катя.
– Хочешь сказать, человек и какой-нибудь, – Юрковский завертел головой в поисках объекта для сравнения, но ничего подходящего в окружающей темноте не разглядел, – какой-нибудь кулан – рАвно венец творения?
– Точно креационист! – воскликнул Яри.
– ... эволюции?!
– Я думаю, – отстраненно произнесла Катя, – что, пока наши знания ограничены, рано говорить о венцах. Помнишь, что такое локальный экстремум? Мы знакомы только с неизмеримо крохотной частичкой Вселенной.
– Но основные физические законы одинаковы везде, и, опираясь именно на них, мы достигнем самых отдаленных звезд.
– И планет! – завершил Юрковский. – Среди которых Земля – лишь уже хорошо изученный единичный представитель.
Дауге хотел было броситься доказывать, что Землю еще изучать и изучать, но решил атаковать противника на его территории.
– А теперь, – сказал он, – опираясь на свои одинаковые везде законы, посчитай, сколько топлива вам понадобится, чтобы долететь хотя бы до Плутона. Без методички справишься?
– Новые планеты дадут человечеству такие нужные ресурсы. Пока только ближайшие, но именно на этих ресурсах мы и вырвемся за пределы Солнечной системы.
– Вы, кажется, уже изучили Луну? Если не секрет, сколько углеводородов вы там обнаружили?
– Вы рассчитываете найти клад прямо у порога дома?
– Эх вы, кладоискатели. Пока вы – азартные игроки, которые в погоне за воображаемым космическим сокровищем разбрасывают все то, что миллиарды лет создавалось на Земле.
– Ну, знаешь, – вдруг взвился Юрковский. – Это уже просто какая-то фантастическая косность! И вот из-за таких идей мы рискуем отстать в освоении космоса. Идей и людей, которые эти идеи проталкивают и протаскивают с ослиным упрямством.
– Полегче-ка, – осадил его Дауге. Он не на шутку уже разозлился, и потому, что упрек был отчасти справедливым, и потому, что никак не мог простить Юрковскому «австралопитека». Вообще-то он никогда не был задирой, но тут вдруг обнаружил, что сжимает кулаки и всерьез прикидывает свои шансы в драке.
– Говорю как есть, – заносчиво ответил Юрковский.
– Ах так! – Дауге чуть приподнялся, но Яри удержал его за плечо, а Анечка с другой стороны схватила за руку.
– Именно так! – Юрковский угрожающе расправил плечи.
Поль от неловкости опустил глаза, а Катя поднялась на ноги. Белокурые пряди снова упали ей на лицо, она заправила их за уши и строго сказала:
– Вот что, ребята, куда-то не туда зашел ваш спор. Володя, Григорий, пожмите друг другу руки, и давайте будем расходиться. Завтра рано вставать.

8. Режим
На следующее утро, едва проснувшись, Дауге высунул нос из палатки.
– Ага, – сказал он и подергал Яри за ногу.
– Ну, что там они делают? – сонно спросил тот. – Молятся утренней звезде?
– Почти. Значит так, Яри, имей в виду, стакан коньяка может убить межпланетника, а без утренней зарядки его вообще разорвет...
– На тысячу маленьких межпланетников.
– Вот именно, – кивнул Дауге, провожая взглядом отправившихся на пробежку ребят.
Потом он увидел, как из палатки вылезла Дарья Алексеевна с полотенцем на плече. Она недовольно покачала головой в его сторону и подошла к висевшему под кухонным тентом большому гонгу. Мгновение спустя по лагерю геологов прокатился гулкий звон. Пора было вставать.
Дежурила Анечка, и Дауге, умывшись, притащился на кухню.
– Видела? – спросил он.
Аничка пожала плечами:
– Видела. Ну и что?
– Надеюсь, – сказал он, – наши хомосапиенс учли, что нам придется пройти сегодня пешком километров пятнадцать под палящим солнцем и что вибробуры на Земле весят примерно втрое тяжелее, чем на Марсе.
Аничка вздохнула.
– Кстати, Дарья Алексеевна сказала, что если кое-кто будет вести себя как в детском саду, то она кое-кого лишит на неделю сладкого.
– Нам, австралопитекам, без сладкого нельзя.
– Вот прицепился ты к этому австралопитеку. Ну, сказал человек сгоряча. Они славные ребята, даже Юрковский. Ты знаешь, что он стихи пишет?
– Господи боже мой, с ума сойти, – Дауге закатил глаза, – еще и стихи! Уж не вздумала ли ты влюбиться, товарищ Анечка?
Он поглядел на полуголого Юрковского, который вернулся с пробежки и умывался, фыркая и брызгая водой. Анечка умудрялась влюбляться в совершенно неподходящих людей и молча, романтично страдать.
– Вот и нет! – возмутилась она. – Чем болтать, помоги мне лучше накрыть на стол.

9. Кибер-беглец
После завтрака геологи отправились на первый участок. Участок находился близко к лагерю, так что шли пешком, взвалив на плечи тяжелые вибробуры. Впереди, по-пингвиньи перевеливаясь на широких гусеницах, ехали пять киберов. Вокруг стелилась красноватая равнина, поросшая редкими тощими кустарниками.
Достигнув границы участка, киберы как по команде остановились на одинаковом расстоянии друг от друга, опустили острые носы.
– Молодцы, без подсказки, – похвалил Иван Рудольфович. – А вам, молодежь, официальное приглашение нужно?
Киберы погрузились в почву по самые гусеницы, потом вынырнули и двинулись дальше, помигивая лампочками на боках. За ними остались пять аккуратных скважин.
Заглядевшиеся на работу киберов практиканты схватили буры и поспешили по следам гусениц. Задачей геологов было брать две контрольные пробы на каждые четыре скважины, сделанные киберами, а потом собрать замеры с датчиков киберов, сопоставить их с контрольными пробами и занести данные на карту.
Киберы работали споро, и, даже делая вдвое меньше, успеть за ними было непросто. Периодически сменяя друг друга, геологи орудовали тяжелыми вибробурами: четверо бурили, двое вели записи и сортировали образцы, а Щербаков, у которого на шее висел большой пульт, мигающий разноцветными кнопками, вел свои собственные наблюдения за поведением киберов. Работа была довольно рутинной, солнце поднялось высоко. Время от времени над равниной прокатывалась волна жаркого воздуха, как будто кто-то открывал заслонку раскаленной печи, и через несколько часов все с нежностью думали о близящемся обеденном перерыве.
– Иван Рудольфович, – взмолился Яри. – Вы не забыли, что мы не киберы?
– Последняя проба и перерыв, – ответил Емец, обмахиваясь панамой.
Щербаков начал что-то колдовать над своим пультом, киберы один за другим выныривали из скважин и останавливались. И только последний переминался возле скважины и помигивал красными глазками.
– В чем дело? – пробормотал Щербаков, переключая на пульте один рычаг за другим.
Кибер дернулся, задвигал гусеницами и вдруг рванул с места и помчался за границу участка. Щербаков с горестными возгласами кинулся за ним. Кибер резво набирал скорость, из-под гусениц вырывались фонтанчики красной пыли. Щербаков отставал.
– Ну-ка, мальчики, бегом! – скомандовала Дарья Алексеевна.
Геологи побросали инструменты и вслед за Щербаковым бросились в погоню. Вскоре преимущества утренней зарядки и здорового образа жизни показали себя во всей красе. Данже и Юрковский вырвались вперед, оставив позади ругающегося Щербакова и несущихся изо всех сил Дауге и Яри. Вдвоем они настигли беглеца, навалились сзади и опрокинули на землю.
– Выключайте его, выключайте скорее! – заорал Щербаков. – Черный рычаг справа!
Кибер вращал гусеницами, поднимая тучу пыли. Внутри тучи слышались ругательства на русском и французском языках и громкие возгласы «Держи его!». Потом пыль осела, явив всем замершего кибера и густо обсыпанных пылью потных межпланетников.
– Делали бы зарядку, могли бы быть на их месте, – задумчиво произнес Яри.
Дауге остановился и упер руки в колени, переводя дух. Щербаков бросился к киберу. Пока Катя и Дауге помогали удачливым загонщикам отмыться от пыли, подошли Емец и Дарья Алексеевна.
– Как вы объясните такое поведение вашего, гм... подопечного? – спросил Иван Рудольфович Щербакова.
Тот только расстроенно развел руками.
– Пока что ничего не понимаю. Нужно тестировать.
– У вашего кибера случился солнечный удар, – весело сказал Юрковский, вытирая мокрое лицо платком. – Но, спорить не буду, работают они отменно. И бегают быстро.
Щербаков только отмахнулся. Он был совершенно подавлен.
Провинившегося кибера отключили до конца дня и вечером отнесли в лагерь. Ужинали уставшие геологи со зверским аппетитом – все, кроме Щербакова, который по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости и через раз забывал донести ложку до рта.
– Не переживайте так, – посочувствовала кибернетисту Катя. – Ваши киберы – отличные работники. А ведь это самая первая модель, будут и лучше.
– Кстати, – заметил Иван Рудольфович, – я слышал, вчера имел место горячий спор об эволюции науки. Так вот, перед нами, определенно, пример «эволюционного» развития. Такие машинки нас, геологов, конечно, не заменят совсем, но с полевых работ серьезно потеснят.
– А я вот не опасаюсь такой видовой конкуренции, – уверенно сказал Юрковский. – Машинки, спору нет, хороши. Но ведь действуют они согласно заложенной в них программе, а программа, если я не ошибаюсь, составляется на основе уже известных данных об условиях и цели работ. А в планетарной разведке этих данных обычно кот наплакал. И тут человека с его находчивостью и свободой выбора никакая программа не заменит.
– Бесспорно, – кивнул Емец. – Но я лично только рад, что киберы освободят нас от рутинной работы, оставив людям постановку задач и творческое осмысление результатов. Разве это не прекрасно?
– Никто не откажется, чтобы робот за него копал ямы и лез в пекло, – заметил Яри.
Но Дауге ему возразил.
– Товарищи межпланетники хотят сами лезть в пекло, если я правильно понял. И никому не уступят этой чести.
– Да, Володя, – засмеялся Данже, – признайся, что тебе обидно уступать место какому-то железному болвану. А ведь шкура у него покрепче твоей.
– Я не сказал, что мне обидно, – невозмутимо ответил Юрковский. – Я сказал всего лишь, что железному болвану не справиться.
– Вовсе киберы и не болваны, – возмутилась Анечка.
– О, пардон, – смутился Поль.
– Высокие температуры и радиацию они переносят, определенно, куда лучше людей, – заметила Дарья Алексеевна. – А вы что думаете, Щербаков?
– Ммм... – невразумительно промычал Щербаков, а потом его лицо вдруг озарилось, и пробормотав: «Прошу меня простить», – он сорвался с места и умчался в «загон» для киберов, расположенный в большой палатке.
Анечка, которая принесла чайник, посмотрела на почти полную тарелку Щербакова и вздохнула:
– Бедняга. Отнесу ему ужин и чай туда. А то что же он голодный будет.

10. Традиции
После бессонной ночи Щербаков выяснил, что у кибера случился сбой при определении собственных координат. Внезапно обнаружив себя в Японии, кибер счел необходимым срочно прибыть к месту работы, куда и направился, ориентируясь по внутренней сбившейся карте. Ошибку Щербаков исправил, все пять киберов снова были в строю.
Жизнь экспедиции постепенно входила в обычную колею. И только межпланетники вносили в нее некоторый разлад, нарушая тут и там мелкие, но дорогие сердцу всякого геолога традиции.
– Что это ты сделал, позволь поинтересоваться? – спросил Дауге, нарезая сыр для завтрака. Ему как дежурному пришлось встать на сорок минут раньше обычного, что само по себе жизнерадостности не добавляло.
Яри потер щеку и начал с виноватым видом запихивать в карман электробритву.
– Ну... Вот Иван Рудольфович тоже бреется, – пробормотал он.
– Неужели?! Иван Рудольфович – начальник экспедиции, и он всегда бреется. А ты побрился вовсе не из-за него.
– О чем спор? – Анечка просунула между ними свежую и розовую после умывания мордашку.
– Тебе хорошо, – вздохнул Яри, – перед тобой не стоит сложнейшая дилемма.
– Какая дилемма?
– Бриться или нет.
– Ах вот в чем дело! – воскликнула Аничка.
– Передо мной тоже не стоит никакая дилемма, – заметил Дауге.
– Неправда, Гришка, а то бы ты так не кипел. Да ты не мучайся, бери, – Яри протянул ему бритву.
– Уступаю, сломленный предательством друга, – заявил Дауге, взял бритву и пошел к умывальникам. – Нарежьте пока что сыр и масло. И запомните, – добавил он, оборачиваясь к Яри и Анечке, – бегать по утрам я не собираюсь.
– Тебя никто и не зовет, – хмыкнул Юрковский, в чье мокрое после пробежки голое плечо Дауге чуть не врезался.
Сказано это было таким тоном, что Дауге на мгновение застыл.
– Постой-ка, – проговорил он, придержав Юрковского за руку. – Ты не мог бы разговаривать повежливее?
Тот глянул сверху вниз, Дауге почувствовал, как напряглись под его пальцами мышцы, потом Юрковский сказал:
– Извини, – так безупречно вежливо, что немедленно захотелось съездить ему по башке.
Однако, сам не зная почему, побриться Дауге все-таки побрился. И за завтраком Дарья Алексеевна одобрительно посматривала на чисто выбритые физиономии. И она, и Иван Рудольфович были самым возмутительным образом очарованы межпланетниками. Иван Рудольфович – потому что имел слабость ко всему образцово-показательному, а Дарья Алексеевна – потому что относилась к молодым сотрудникам с оттенком материнской заботы и чувствовала свою ответственность за то, чтобы «дети» были умыты, здоровы и не слишком безобразничали. В общем, и тот, и другая разве что вслух не ставили межпланетников в пример своим аспирантам.
Но если Кате это легко было простить, потому что симпатичным девушкам многое легко простить, если Поль Данже со своими вечно торчащими кудрями, типично французским носом и загнутыми ресницами, которые придавали ему неуловимое сходство с верблюдом, был смешным и славным, то Юрковский казался раздражающе безупречным. Просто оживший персонаж воспитательного фильма для юношества.

11. Кулинарный талант
Первая неделя экспедиции подошла к концу. Закончились работы на первом и втором участках, самых близких к лагерю, и теперь утром, в обед и вечером дедушка Батбаяр подвозил геологов на вездеходе – пятеро в кабине, еще двое с киберами в грузовом отсеке.
Подошел к концу и список дежурных, который Дарья Алексеевна составила по алфавиту. На восьмой день в лагере остался Юрковский. Остальные, наскоро позавтракав, погрузились в вездеход. Дауге продремал всю дорогу и сквозь сон слышал, как Поль и Катя о чем-то смеялись на переднем сиденье, пока Катя не сказала:
– Пари?
– На шоколадку, – ответил Поль.
– Договорились.
– О чем это вы? – спросил Яри.
Дауге приоткрыл глаза и увидел, что межпланетники только загадочно улыбаются. Вот и славно, подумал он, в нашей жизни последнее время не хватает разнообразия.
Время до обеда прошло без всяких происшествий, зато, когда все вернулись в лагерь, Данже, едва спрыгнув с подножки вездехода на землю, торжествующе воскликнул:
– Ага! Я выиграл, Катя.
– Да, – вздохнула Катя. – Шоколадка твоя. Вечером отдам.
Все поспешили к кухонному тенту. Там из котла, как в сказке, валил густой пар, а Юрковский стоял рядом в позе человека глубоко растерянного и озадаченного. Дарья Алексеевна осторожно заглянула в котел. Остальные столпились у нее за спиной.
– Володя, что это? – спросила она.
Юрковский шумно вздохнул:
– Суп, Дарья Алексеевна.
– О, это точно не он, – негромко сказал Дауге.
В котле вяло булькала густая масса довольно неприятного цвета, бежевого с вкраплениями черного – кусков подгорелых овощей.
– Понимаете, сначала все шло хорошо... – начал Юрковский.
– Но, видимо, потом что-то пошло не так, – Иван Рудольфович тоже заглянул в котел и поморщился.
Дауге, всхлипнув от еле сдерживаемого смеха, уткнулся лбом Яри в плечо.
– Да ты не переживай, – сказала Юрковскому сердобольная Анечка и пихнула Дауге в бок. – Со всеми бывает.
Поль прыснул в кулак:
– Дарья Алексеевна, у него всегда так. Ну, почти всегда.
– Не понимаю, как это происходит, – возмущенно воскликнул Юрковский. – В конце концов, приготовление еды – это всего лишь химический процесс. Я люблю химию.
– В таком случае, ты прекрасно понимаешь, что произошло с супом... – заявил Данже. – Процесс денатурации и распада белка при высоких температурах, сопровождающийся выделением летучих веществ с характерным запахом жженого пера.
– Ну, хватит веселиться, – одернула Дарья Алексеевна. – Володя, найдите чистый котел и вскипятите воды, у нас есть растворимое пюре. И откройте рыбные консервы.
Пока ждали пюре с консервами, все наперебой стали предлагать подменить Юрковского с ужином, но Дарья Алексеевна категорически возразила:
– Нет. Дежурить будут все.
Юрковский, лицо которого озарилось было надеждой, сник и продолжил расставлять тарелки.
– К тому же, – продолжила Дарья Алексеевна, – умение готовить – навык, необходимый каждому.
– Но, Дарья Алексеевна, космонавты же питаются космической энергией!
– Очень остроумно, Григорий.
– То есть, я имел в виду, космической едой, специальной.
– Нет, – возразила Катя. – Не всегда, только в перелетах и на станциях с малой гравитацией. А вот на Марсе сила тяжести уже достаточная, чтобы готовить обычную еду.
– В любом случае, у нас такие правила, дежурят все, и нарушать мы их не будем.
Дауге показалось, что Иван Рудольфович готов был что-то возразить, но тут Яри торжественно произнес:
– Должны же быть в нашей мирной экспедиции тяжелые испытания. Клянемся, Дарья Алексеевна, мы с честью встретим трудности, мы выживем, мы справимся.
Иван Рудольфович зааплодировал, все засмеялись, даже Юрковский улыбнулся.
Ужинали геологи макаронами с тушенкой, слипшимися, но съедобными, и Яри тихо шепнул Дауге:
– По крайней мере, нам повезло, что у Юрковского на одно дежурство меньше, чем у остальных.

12. Иллюзия
После ужина Щербаков с Иваном Рудольфовичем устроили проверку химического анализатора у одного из киберов. Кибер выдавал странные результаты, и, чтобы обнаружить, в чем проблема, Щербаков заставил его обрабатывать данные вслух. Дауге позвали помогать, он должен был зачитывать киберу данные сегодняшних проб и записывать ответы кибера. Голос у кибера был механически-монотонный, все эти цифры Дауге сегодня уже заносил в журнал наблюдений, и вообще занятие было нудноватым. А когда Дауге пытался вникнуть в происходящее и задавал вопросы, Щербаков только отмахивался со словами: «Давай диктуй. Потом». Но «потом» Щербаков обнаружил ошибку, начал ругаться и сыпать совсем непонятными фразами, и в итоге отпустил Дауге с миром.
На краю лагеря на большом валуне сидели Катя и Анечка и любовались закатом.
– Не против, если я с вами посижу? – спросил Дауге.
– Садись. Что там случилось?
– У Щербакова кибер не может отличить кварцевый песок от сахарного.
Анечка вздохнула.
– Щербаков переживает за своих киберов, как за детей.
Подошел Данже и тоже сел на камень.
– Вот твоя шоколадка, Поль, – сказала Катя. – Держи.
Поль развернул шоколадку и стал делить ее на всех.
– А Володька на нас тобой, Катя, обиделся, – сказал он.
– Что мы с тобой спорили на его кулинарные успехи?
– Ага, сказал, что друзья так не поступают.
– Бедный, – вздохнула Анечка.
– А у меня, знаете, как-то от сердца отлегло, – признался Дауге. – А то все время хотелось его потыкать пальцем. Вдруг он – оптическая иллюзия. Такое совершенство и безупречность. Ай!..
Анечка пихнула его острым локтем в бок.
– В экспедиции на Марсе, – вдруг заговорила Катя, – мы с Володей работали на восточных уступах плато Солнца. Поднялась ледяная буря. Эти бури формируются на возвышенностях очень быстро и спускаются с гор, как лавина, мечутся часами по равнинам, разнося соленую ледяную крошку и песок. До станции было всего три километра, при нормальной погоде ерунда, минут тридцать пути. Но во время бури... Сейчас на Марсе уже используют спецкостюмы с защитными фильтрами, а два года назад на нас были тяжелые скафандры с кислородными баллонами, и кислорода у нас оставалось на полтора часа. Мне было ужасно страшно. Ужасно. Хотелось свернуться клубочком, забиться куда-нибудь и зажмурить глаза. И тогда Володя сказал: «Мы вернемся на станцию». И мы пошли. Ветер был жуткий, и нам пришлось привязаться друг к другу тросом, чтобы нас не разбросало. На полдороге мы встретили вездеход, который выслали за нами со станции. Ох и досталось же нам!
– То есть, правильным решением все-таки было свернуться в клубочек и зажмурить глаза?
– Не совсем, – ответила Катя, а потом добавила со смущенной улыбкой. – Этот вездеход, который нас спас, его вел мой будущий муж... То есть, тогда я с ним впервые встретилась. Он сказал, что мы поступили храбро, хоть и глупо. И еще он сказал, что плохо рисковать понапрасну, но куда хуже, если страх парализует и не дает действовать.
– А где сейчас твой жених? – спросила Аничка.
– В экспедиции на Венере.
– Волнуешься за него, наверное?
– Да. Венера – страшная планета. Но он самый храбрый, и при этом самый рассудительный человек из всех, кого я знаю. Так что... – Катя вздохнула, – с ним все будет хорошо.
Все молчали. Солнце сползло за горы, небо над пустыней еще оставалось золотым и багровым, но начинало темнеть, и заметно похолодало.
– А на Марсе закат синий, – задумчиво сказала Катя и добавила. – Я пойду, пожалуй.
Поль зевнул и тоже поднялся.
– И я. Надеюсь, наш прекрасный chef de cuisine уже перестал обижаться и не будет бить меня подушкой.
Дауге и Анечка остались вдвоем.
– А все-таки признайся, Гриша, что ты немного им завидуешь, – сказала Аничка. – Я вот завидую. Чуть-чуть.
– Конечно, пока себя не проверишь в деле, не узнаешь, насколько ты рассудительный, а уж тем более, насколько храбрый, – ответил Дауге. Он попытался представить, каково это... Вокруг бушует жестокая буря, кислорода осталось всего на час, а вокруг чужая планета, и солнце чужое, и небо чужое. И тяжелый скафандр давит на плечи. Впрочем, наверное, не давит, на Марсе сила тяжести втрое ниже земной. – Но вот что я точно про себя знаю, мне ужасно трудно удержаться, когда кто-то задирает нос. Но я постараюсь, – искренне пообещал он.
Но не прошло и двух дней, как он снова попал впросак.

13. Стихи
Началось все с того, что вечером Дауге обнаружил, что забыл сменить ленту самописца у кибера, с которым работал. Пришлось вытаскивать из кибера все данные и переписывать протокол от руки.
Дауге надеялся, что Яри составит ему компанию, но тот был чем-то расстроен, озабочен и вообще несчастен и сказал, что пойдет спать. Зато в рабочую палатку явилась Дарья Алексеевна и прочла целую лекцию об ответственном отношении к работе и важности стоящих перед экспедицией задач. С точки зрения Дауге это было ужасно несправедливо.
– Зачем вы меня пропагандируете? – взмолился он. – Вот честное слово, Дарья Алексеевна, это даже обидно. Разве я без этого работать не буду?
– Иногда мне кажется, Гриша, что вы тот еще шалопай.
Пока Дауге выслушивал нравоучения и корябал карандашом в тетради, остальная молодежь собралась под обеденным тентом с гитарой и чаем. Дауге присоединился к компании усталый и злой, как никогда сетуя на установленный межпланетниками сухой закон. Стакан коньяка вернул бы ему хорошее расположение духа.
Усаживаясь за стол, он услышал обрывок четверостишия, которое выразительно читала Анечка:
– ... «и смотрит равнодушная луна»,– закончила она и закрыла тетрадку. – О, привет, Гриша! Хочешь чаю?
– Хочу, спасибо, – буркнул Дауге.– А что это за стихи? Это ведь не твое?
– Нет, не мое. Тебе понравилось?
Дауге наклонился и прижал ладонь к земле.
– Чувствую едва уловимую сейсмическую активность. Это классики мировой поэзии переворачиваются в своих гробах. «Струна-луна». Отборный поэтический кошмар. Что это вообще?
– Вообще-то, это Володины стихи.
Дауге поднял взгляд на Юрковского. Тот сидел напротив, и газовая лампа очень красиво подсвечивала его лицо – высокие скулы, нос с горбинкой и твердо очерченный рот. И правду Анечка говорила – красавец. И смотрел он на Дауге с гордым и спокойным вызовом, дескать, «ну, что ты еще скажешь?».
– Ооо! – протянул Дауге, чувствуя, что не слишком-то сожалеет.
– Аня, – проникновенно сказал Щербаков и протянул Анечке гитару, – может быть, вы нам споете?

Часть 2


14. Юрковский. Извинение
Из-под приподнятого полога камеральной палатки открывался прекрасный вид на озаренные закатным солнцем горы. Величественность пейзажа несколько нарушали синий кухонный тент справа и вездеход слева. Под кухонным тентом собралась компания, и оттуда слышались взрывы веселого смеха. Из вездехода вылез дедушка Батбаяр, сел на камень и закурил трубочку.
Юрковский вздохнул и вернулся к киберу, которого Щербаков предоставил ему для изучения. Кибер стоял в глубине палатки. Палатка была добротная, но видавшая виды и служившая еще в ту пору, когда профессор Емец был подававшим надежды младшим научным сотрудником. В выцветших брезентовых стенах этой палатки кибер с его хромированным корпусом, белыми панелями и помигивающими красными лампочками выглядел гостем из будущего.
– Да, дружище, – пробормотал Юрковский, – я тоже чувствую себя так, будто провалился лет на тридцать во времени.
Нет, он вовсе не считал участие в экспедиции бесполезным. И все же ничего не мог с собой поделать, жизнь земных геологов казалась ему слишком пресной. Скука почти курортная: безоблачное небо над горами и пустыней, немного палящего солнца днем и холода ночью. Известно, что в Гоби бывают черные бури, но сейчас-то не сезон. И захватывающих открытий их исследования тоже не обещали.
Но Юрковский никогда не бегал от работы и совершенно не допускал мысли, что кто-нибудь может подумать о нем как о бездельнике или разгильдяе. К тому же, киберы точно представляли интерес, они будут скоро использоваться в планетарной разведке. Так что он выпросил у Щербакова инструкции и решил посвятить свободный вечер изучению устройства киберов. Задача, как выяснилось, вовсе не простая. Присев перед кибером на корточки, Юрковский перевернул страницу, просмотрел инструкцию и перечитал все пометки, сделанные трудночитаемым почерком Щербакова.
– Может быть, в этот раз мы поймем друг друга, – вздохнул он.
За спиной раздался смешок, от неожиданности Юрковский взмахнул рукой и чуть не шлепнулся на задницу. Он сердито оглянулся. Вот кого тут не хватало!
– Если я прерываю личный разговор, – Дауге кивнул на кибера, – то я уйду.
Юрковский закатил глаза. Ничего дурного в дружеских подколках он, конечно, не видел. Он и сам был непрочь посмеяться, и наверняка человек, разговаривающий по душам с кибером, выглядит смешно. Вот только не сказать, что они с Дауге успели подружиться за неделю знакомства.
Можно было бы съязвить в ответ. Или объяснить прямо, что у них не те отношения, чтобы врываться с шуточками к занятому человеку. Но Юрковский в итоге просто пожал плечами, холодно сказал: «Палатка общая», – и сделал вид, что очень увлечен инструкцией, хотя открытую страницу знал уже наизусть.
– Вообще-то, я хотел перед тобой извиниться.
Тут Юрковский все-таки сел на пол и с подозрением покосился на Дауге.
– Чего? – глупо переспросил он.
– Ну, за то, что я сказал насчет твоих стихов вчера. Некрасиво вышло.
Фонарь был подвешен так, чтобы освещал панель управления кибера и записи, так что лицо Дауге оставалось в тени, но голос его звучал без обычной дурашливости. Юрковский вдруг обнаружил, что эти нежданные извинения ему приятны. И вспомнил некстати, как сказала как-то его сестра: «Он мне, может быть, и не нравится, но я-то ему нравиться должна». Сестрица, конечно, та еще вертихвостка, но все же и вправду есть что-то неправильное и досадное, если тебя не любят без особого повода.
– Да стихи и правда дрянные,– сказал он, – так что обижаться мне не на что.
– Невежливо как-то вышло.
Насчет стихов Дауге спорить не стал, и это Юрковскому понравилось. Вранья и лести, во всяком случае незаслуженной, он не любил.
– Ты так мнешься, – усмехнулся он, – что можно подумать, тебя Дарья Алексеевна отправила извиняться.
– Не-ет, – протянул Дауге, – я сам пришел.
Слова он произносил с едва заметным акцентом – короткий вздох посреди ударной гласной, и в голосе его снова слышалось веселье.
– Ну и сядь тогда. Нависаешь, как тень отца Гамлета.
Дауге послушно сел на складной табурет и стал наблюдать, как Юрковский сосредоточенно тычет пальцем в кнопки панели управления. Через какое-то время лампочки на боку кибера усиленно замигали, а потом разом погасли.
– Тьфу ты черт!
– Придется вам на другие планеты брать вместе с киберами и кибернетистов.
– Не проще ли взять парочку геологов? – сердито спросил Юрковский. – Вот ты, я уверен, весишь поменьше этого электронного балбеса, а объяснить тебе, что нужно делать, получится куда быстрее.
– Да куда уж мне, – ехидно ответил Дауге.
– Эй, я вовсе не хотел тебя обидеть.
– По крайней мере, в этот раз меня не обозвали австралопитеком. Уже приятно.
Юрковский хотел было горячо возразить, что лично Дауге он вовсе австралопитеком не называл, но, взглянув тому в лицо, разглядел лукавые морщинки в уголках глаз и сам засмеялся.

15. Дружба
И, неожиданно для него, за следующие несколько дней их с Дауге взаимная неприязнь стремительно превратилась если не в близкую дружбу, то в приятельство. Может, именно потому, что это приятельство сложилось не сразу, Юрковский его ценил, и Дауге, видимо, тоже. Что, впрочем, не мешало им спорить по любому поводу, а Дауге при каждом удобном случае поминать Юрковскому несчастного австралопитека и обиду, нанесенную любимой геологии.
– Вот ты – геолог-радиоактивщик, – говорил Юрковский, продолжая все тот же спор.
– Точно, – кивнул Дауге.
– Ну и скажи мне, много осталось на земле урановых месторождений? Ведь все выработали за последние двадцать лет. Подчистую выскребли. Наша экспедиция даже и не рассчитывает отыскать что-то серьезное. Так, крохи жалкие. Тебе не досадно?
– Досадно или нет, – спокойно ответил Дауге, – а уран нужен. Нет больших месторождений, будем собирать по крохам. Под водой будем искать и из воды добывать. Очень любопытно, кстати. Я был в прошлом году на станции на Белом море...
– Да, но неужели тебе не хотелось бы открыть что-то действительно значительное?.. – перебил его Юрковский.
Дауге, запрокинув голову, посмотрел на вечернее небо, в котором только начали загораться звезды – Вега, Арктур, Капелла, тяжелый золотой Юпитер. Почва еще отдавала дневное тепло, но порой налетал по-ночному ледяной ветерок. Где-то вдали свистнул фенек.
– Знаешь, почему я стал геологом? – спросил Дауге и тут же сам ответил: – Я очень люблю Землю. Люблю чувствовать, как солнце печет спину сквозь рубашку. И слушать, как лес шумит. И видеть, как пустыня за один день покрывается цветами. Люблю, как пахнет водорослями на морском берегу под утро.
Юрковский, кажется, впервые слышал, чтобы Дауге говорил так серьезно. Получалось у него очень красиво и проникновенно.
– Я понимаю, – тихо проговорил Юрковский. – Я тоже люблю Землю. На самом деле, может быть, никто так не любит Землю, как межпланетники. Но только это ведь... совсем другое. Ты читал «По ту сторону» Кина?
– Читал. И фильм смотрел. Оба, и старый, и стерео.
– Помнишь, там говорится про одного из героев, что если бы он мог выбирать, жить ли ему при коммунизме или же тогда, в гражданскую, он, не колеблясь, выбрал бы второе. Потому что там подвиг, там кипит история. Вот так же сейчас в космических исследованиях. Они – передовая человечества.
Увлекшись, он поднялся на ноги и повернулся к Дауге. Тот посмотрел на него снизу вверх, прищурив глаза, и под его внимательным взглядом Юрковский осекся и сказал:
– Но потом это закончится. В конце концов, ты ведь готов отправиться в экспедицию в любую часть Земли – в тундру, в тайгу, в пустыню или вовсе в Антарктику?
– Конечно.
– Точно так же будут люди воспринимать Марс, Венеру, Титан или Калипсо.
Дауге усмехнулся.
– А тебе несчастные покоренные планеты станут неинтересны?
– Чем хороша наука, в ней не может быть никаких окончательных побед. И непокоренных планет на наш век хватит, – он заметил, что Дауге теперь смотрит за его плечо туда, где под кухонным тентом собрались остальные. – Да ты меня вовсе не слушаешь? – возмутился Юрковский.
– Извини, – Дауге поднялся и тронул его за руку. – Кажется, там дедушка Батбаяр собирается рассказывать какую-то байку. Пойдем послушаем, может быть интересно. Он работает проводником еще с пятидесятых годов. Не то что про австралопитеков, про динозавров рассказать может.

16. Рассказ дедушки Батбаяра
– Много лет я вожу людей по Великой Гоби, – говорил Батбаяр. – Возил тех, которые строили шахты на Зархан-Улы, возил археологов, которые раскопали старый город в Долине Джебаб. Возил даже тех, – Батбаяр хитро подмигнул, – которые искали в южной Гоби гигантского волосатого человека и Белый остров. Но никогда мы не подходили так близко к отрогам Нойатан. А ведь место это пользуется дурной славой уже много веков. Караванщики в прежние времена специально делали крюк, чтобы миновать его стороной.
– А почему? – спросила Анечка, и глаза у нее уже заранее были огромные и даже испуганные.
– Да, расскажите, Батбаяр-гаюр, пусть ребята послушают, – кивнула головой Дарья Алексеевна и закурила папиросу.
Старый монгол охотно начал рассказ.
– Во времена великой Орды в землях этих правил второй сын Великого Темучина, нойон Чагатай. Человек властный и жестокий, но справедливый. Хороший военачальник, он прославился во времена похода на китайскую страну Цзинь. Дошел до самого Пекина, который тогда назывался Яньцзин, но потом вместе со своими людьми отступил за Великую реку и основал город совсем недалеко отсюда на север. Развалины этого города отыскали ваши соотечественники, – он кивнул Полю, – еще в середине века. Сейчас моя Нарантуя домчит туда за пару часов, но и во времена Чагатая это был всего день пути для резвого коня.
Итак, Чагатай вернулся из китайского похода и, само собой, с богатой добычей. И были это не только драгоценный шелк и фарфор, но и сотни рабов. И среди них особо ценил Чагатай не искусных танцовщиц и музыкантов, а молодого ученого из Чжоу. Говорят, что Чагатай мечтал превзойти своего великого отца и хотел заполучить оружие, какого не знал мир. Сперва нойон окружил ученого пленника роскошью и богатством, но тот не польстился на подарки от человека, принесшего на его родину разорение и смерть. Отчаявшись добиться своего лаской, Чагатай разгневался, посадил его в клетку посреди своего становища и велел, чтобы обращались с ним, как с диким животным, и чтобы каждый, кто проходил мимо, швырял в него грязью и поносил дурными словами. Немного времени прошло бы, прежде чем молодой ученый сдался бы или же умер, если бы не младшая дочь Чагатая. Было ли причиной тому ее доброе сердце и сострадание к мукам, или же она питала к молодому пленнику особое расположение – неизвестно, но однажды ночью клетка оказалась отперта, а на окраине города поджидала резвая лошадь.
Рассказ Батбаяра не отличался красноречием, но Юрковский живо представлял себе все события – и молодого китайца, и маленькую монголку, похожую на Айлиль, и раскаленный ветер пустыни в лицо... «Да это просто готовый сюжет для повести», – подумал он и краем глаза взглянул на остальных. Катя, обхватив колени, смотрела куда-то вдаль и явно думала о своем. Остальные слушали внимательно. Поль сосредоточенно морщил нос, а обычно подвижное и задорное лицо Дауге приняло мечтательное выражение: туманный взгляд устремлен вдаль, а на губах играет едва заметная улыбка.
– Так он спасся? – спросила сидевшая рядом с Дауге Анечка.
Дедушка Батбаяр только склонил голову к плечу и продолжал:
– Молодой китаец, может, и был искушен в науках, но в лошадях понимал немного. Стремясь дальше и дальше от неволи, он загнал лошадь за сутки и оказался посреди гористой Гоби без еды и питья. А на севере уже поднималась столбом пыль, это Чагатай отправился в погоню. Тогда беглец свернул к горам в надежде укрыться там. Совсем измученный, дошел он до горного склона и вскоре отыскал пещеру, в которой к тому же бил небольшой родник. Беглец счел это необычайным везением. Однако, и о местных горах знал он слишком мало. Он не знал, что всякий источник охраняют духи-лусуны – лукавые и злые. И не знал, что люди Чагатая легко отыщут следы и в пустыне, и в горах. Успокоенный, он напился воды из источника и уснул. Во сне явился ему дух местного источника, даже для лусуна имевший подлый и скверный характер.
– Твои преследователи давно уже нашли павшую лошадь и вскоре будут у самых гор, – заявил лусун.
– Что же мне делать? – спросил несчастный беглец.
– Окажи мне услугу, и я тебе помогу. Моя тетушка, богиня реки Янцзы, справляет нынче именины. Я очень хотел бы пойти, но не могу оставить свой источник без присмотра. Останься вместо меня на несколько дней, а я тебя заколдую так, что твои враги тебя не заметят и уйдут ни с чем.
У входа в пещеру уже слышались крики людей Чагатая. Беглецу ничего не оставалось делать, как согласиться. Лусун пропел заклинание на незнакомом ему языке, закружился черным смерчем и исчез. А беглец остался и обнаружил вскоре, что он и в самом деле получил власть над местными пещерами. Люди Чагатая уже вошли в пещеру, и, вспомнив свои мучения в плену, он пугал своих преследователей подземным грохотом, подкатывал под ноги камни, дул ледяным ветром в лицо и, невидимый, нашептывал в уши страшные проклятия.
Люди Чагатая, хоть и были напуганы, долго бродили под горами. Гнев хана пугал их не меньше злых духов, но они никого не нашли и вернулись к Чагатаю с пустыми руками, рассказывая жуткие истории о сторожащих здешние горы духах. Их предводителя Чагатай казнил, но и остальные, как говорят, вскоре умерли в муках: проклятия, что шептал им беглец, оказались действенными.
– А что же с ним самим случилось? – опять спросила Анечка, хотя уже понятно было, что ничем хорошим история бедолаги китайца не кончится.
Батбаяр продолжил рассказ:
– Шли дни, дух все не возвращался, а бывший пленник Чагатая оставался привязан к пещерам и подземному источнику. Скоро он понял, что лусун обманул его. Отчаяние его сменилось гневом, но гневом бесплодным, заклятие держало его крепко. Миновали годы, и он сам стал лусуном, еще злее и коварнее, чем тот, что сторожил источник до него. Поэтому пастухи, и караванщики, и охотники всегда старались держаться подальше от этих гор. Люди там пропадали, а те немногие, кто возвращался, жили недолго из-за проклятья лусуна.
– И что же, никто так и не исследовал эти горы? – удивился Поль.
– Представьте, мой друг, – сказал Иван Рудольфович, – и на Земле остались неизученные области. Иртеньев включил отроги Нойятан в маршрут своей экспедиции в 76-м году, но у них возникли какие-то сложности с транспортом, и до этих мест они не добрались. Аэрография, конечно, проводилась, – Емец помолчал, о чем-то задумавшись, и добавил:– Кстати, три года назад в этих горах пропал самолет.
– Только не говорите, Иван Рудольфович, что вы верите в духов, – покачала головой Дарья Алексеевна.
– Немного жаль, что эти горы не включены в наш план, – сказала Катя. – Там действительно есть источник?
Старый монгол прищурился:
– Старики говорят.
– Интересно было бы посмотреть.
– Киберы пока что по горам ходят плохо, – заговорил Щербаков, – дело в том, что...
И он пустился в многословные объяснения об алгоритмах ходьбы и обратной связи.
Юрковский снова взглянул на Дауге. Тот явно не слушал кибернетиста, а все еще мечтательно смотрел на далекие горы.

17. Проделки духа
Наутро геологи благополучно перенесли работы в новый квадрат. Под ярким солнцем про лусунов никто, конечно, не вспоминал. Горы, о которых рассказывал Батбаяр, вырисовывались лиловыми силуэтами на фоне выцветшего от жары неба, у двух киберов из-за высокой температуры отказали анализаторы металлов, а Яри приготовил на обед изумительно вкусный суп.
А следующим утром весь лагерь был разбужен пронзительным визгом. Досыпавшие последние полчаса перед побудкой геологи повыскакивали из палаток кто в чем. Юрковский с Полем, которые еще не поднялись на пробежку, тоже вылезли, кутаясь в спальники.
Визжала дежурная Анечка. Возле нее уже стояли Щербаков, размахивавший увесистой отверткой, и Дарья Алексеевна с ружьем в руках. «Однако, – подумал Юрковский, – старушка молодец».
– Что случилось, Анна? – спросила Дарья Алексеевна. – Почему ты так кричишь?
Аничка перестала визжать, жалобно пискнула и развела руками. Вокруг кухонного стола широкой дугой валялись перевернутые кастрюли и сковородки, а на самом столе...
– И как это изволите понимать? – величественно спросил Иван Рудольфович, поправляя воротник плюшевой пижамы.
– Это череп, Иван Рудольфович, – сказал Яри.
– Животного, – добавил Дауге.
– Парнокопытного, – внес свою лепту Юрковский. – Наверное, сайгака или ...
– Ох-хо-хо, – вздохнул дедушка Батбаяр.
– Полагаю, – громко сказала Дарья Алексеевна, – что безобразничали какие-то животные. Здесь водятся фенеки, они иногда подбираются к стоянкам в поисках пищи.
– Естественно, – согласился Иван Рудольфович. – А теперь, пожалуйста, товарищи, оденьтесь и помогите дежурному навести в лагере порядок.

За завтраком Катя подсела к Юрковскому с тарелкой каши и тихонько спросила:
– Как фенек мог затащить череп на стол? Этот череп размером почти как фенек и весит соответственно.
– Может быть, кто покрупнее? – ответил Юрковский. – Волк, например.
– Надо читать следы, – сказал Поль.
– Уже все затоптали наверняка.
– Не было там звериных следов, – тоже негромко проговорил сидевший напротив них Дауге.
– А ты что – индеец-следопыт Зоркий Глаз? – поинтересовался Юрковский.
– Индеец не индеец, но следы волка от следов косолапых планетологов отличу.

Следующим утром Юрковский проснулся от того, что Поль тряс его за плечо. Он сел и протер глаза.
– Какой ты сонный, – возмущенно сказал Поль.
– Вот именно. Это потому что я сплю. Что случилось-то?
– Пойдем, посмотришь.
На хорошо вытоптанной площадке перед камеральной палаткой в пыли мелкими камешками агатов, которых в долине возле лагеря валялось в изрядном количестве, был выложен иероглиф.
– Оно тут уже было, когда я встал готовить завтрак.
Юрковский почесал в затылке.
– Давай Катю позовем. Она учила китайский.
– Зови.
Он подошел к палатке, в которой спали девушки и Дарья Алексеевна, и тихонько сказал:
– Катя. Катенька.
– Иду, – тут же ответила Катя и вылезла из палатки, застегивая на груди курточку спортивного костюма, как будто только и ждала, когда ее позовут. Юрковский без слов махнул ей рукой и повел к камеральной палатке.
Некоторое время Катя разглядывала иероглиф и задумчиво дергала себя за прядь.
– Ну что? – спросил Поль. – Ты прочитала?
Он смущенно хихикнула:
– Вообще-то это не очень прилично.
– Да скажи уж?
Катя сказала.
– Это мило, – сказал Поль.
– Это глупо, – сердито возразил Юрковский. – И вообще, зачем...
– Что «зачем»? – спросила подошедшая Дарья Алексеевна.
Ей показали иероглиф.
– Та-ак! – протянула Дарья Алексеевна. – Знаете что, мальчики, уберите это, пожалуй.
После завтрака Иван Рудольфович выдал оставшемуся дежурить Полю винтовку и самолично проверил исправность рации, после чего серьезный и необычайно молчаливый Батбаяр отвез геологов к месту полевых работ.
Идея Дарьи Алексеевны убрать иероглиф до того, как все проснутся, чтобы не разжигать ажиотаж, вместо этого породила удивительное для такой немногочисленной группы количество версий и слухов. За день Юрковский услышал, что на песке был камнями выложен череп, нет, не череп, а иероглиф «смерть», и вовсе не выложен камнями, а написан подозрительной красной жидкостью. В остальном день прошел без происшествий.

Никогда еще Поль и Владимир не просыпались на пробежку с таким энтузиазмом, как следующим утром. Без лишних слов они оделись и вылезли из палатки, с любопытством озираясь.
– Ага-а! – протянул Поль.
Весь лагерь был испещрен следами. Похоже, ночной посетитель несколько раз обежал кухню, потоптался под столом и возле умывальников, подкрался к палатке Ивана Рудольфовича и Щербакова, потом к палатке девушек, после чего скрылся в скалах.
Дежурный сегодня по кухне Гриша Дауге невозмутимо жарил оладьи.
– А ты чего не разбудил никого?
Тот пожал плечами.
– А я не умею визжать, как некоторые. Да и чего будить-то, вот вы проснулись и все увидели. Еще сахар был просыпан под столом. Но это, кажется, Яри его вчера просыпал.
– Ясно.
Перед завтраком все собрались возле умывальников, где следы почему-то лежали особенно густо и отчетливо.
– Странные какие-то следы, – заметил Яри. – На звериные не похожи.
– А вы что скажете, Батбаяр-гаюр? – спросила Дарья Алексеевна.
Старый монгол насупился, поплевал через плечо и хмуро сказал:
– Следы, что уж тут говорить. Не звериные и не человечьи.
Дауге присел на корточки и потрогал след пальцем.
– Как будто кто-то костяными ножками прошел, – сказал он. – Вот так косточками голыми, цок-цок-цок.
Дарья Алексеевна передернула плечами:
– Ну и фантазия у вас, Гриша.
– Все эти странные происшествия получат разумное объяснение, – решительно сказал Иван Рудольфович. – В самое ближайшее время.
Он обвел всех присутствующих внимательным взглядом из-под густых нахмуренных бровей. Яри еще раз посмотрел на следы и сказал со вздохом:
– Если честно, Иван Рудольфович, мороз по коже все-таки пробирает. Легкий такой морозец.
Дауге провожал товарищей, грузившихся в вездеход, с винтовкой на плече, а когда они тронулись, взял на караул.
– Шалопай, – проворчала Дарья Алексеевна.
После обеда разыгралась песчаная буря. Небо заволокло бурым, и ветер мчал взвесь мелких камешков, которые больно жалили лицо и руки.
– Рано в этом году, рано, – хмуро качал головой дедушка Батбаяр, который вез геологов обратно в лагерь. – Нехорошо.
Все попрятались по палаткам, занимались бумажной работой, читали или просто бездельничали. За стенами палаток завывало.
Ужинали тоже в палатках сухим пайком. Дежуривший Дауге разнес всем бутерброды. Он повязал лицо платком, как ковбой в кино, и ругал песчаную бурю на чем свет стоит. Ветер утих только поздним вечером, когда уже стемнело и пора было ложиться спать. Времени на то, чтобы поразмыслить над происходящим в лагере, выдалось предостаточно.

18. Охота
– Я выключу фонарик? – спросил Поль.
– Подожди. Хочу найти второй свитер. Куда он только запропастился?
Они с Полем старательно наводили порядок в палатке раз в два дня, но почему-то через несколько часов снова воцарялся бардак.
– Зачем тебе второй свитер?
Юрковский вытянул свитер из кучи одежды, аккуратно встряхнул и ответил:
– Думаю про эту историю со злым духом.
– Вот как, – Поль зевнул. – Любопытно. И что же ты думаешь?
– Версию со злыми духами мы, само собой, отметаем как нелепую. Творит это все какое-то вполне живое существо.
– Так, – согласился Поль.
– Животное выложить из камней иероглиф неприличного содержания не может, – продолжил Юрковский. – А так как до ближайшего аймака больше часа пути на вездеходе, круг подозреваемых сужается значительно.
– До обитателей нашего лагеря.
– Вот именно. Допустим, Емеца, Дарью Алексеевну и дедушку Батбаяра отметаем сразу. Мы с тобой этого тоже не делали. И Катя, в ней я уверен. А значит...
– Скорее всего, ты прав, Володя, – сказал Данже. – Кто-то из геологов шутит.
– Вот я и хочу подкараулить шутника. Схватить его с поличным, так сказать.
Данже, который уже зарылся в теплый спальник, отчаянно зевнул и посмотрел умоляюще.
– Может быть, завтра?
Юрковский возмутился:
– Люди напуганы. Вчера вечером Анечка просила Катю покараулить рядом с душевой, пока она моется. А утром я слышал, как Яри Сваадзен и Гриша Дауге расспрашивали нашего водителя о том, как защититься от злых духов. Он посоветовал им развесить вокруг лагеря свежих козьих кишок.
– Бээ... Ну, значит Сваадзен и Дауге тоже не виноваты.
– Посмотрим. Так ты со мной не пойдешь?
– Там ведь ужасно холодно, – Поль поежился внутри спальника, а потом вдруг приподнялся на локте и с подозрением спросил:– А к чему такая спешка? Уж не напугали ли тебя самого эти злые духи, мой храбрый друг?
Юрковский, который натягивал на себя второй свитер, сердито воскликнул:
– Конечно... – он высунул голову из горловины. – Нет! Просто должен же кто-то навести порядок. Не хочешь – не ходи. Я и один со всем разберусь.
Самоотверженное выражение на лице Юрковского пропало даром, потому что Данже уже накрылся с головой и пробормотал из глубин спальника:
– Если духи начнут одолевать, зови на помощь.
Юрковский вздохнул, застегнул ботинки и вылез из палатки.
Лагерь был пуст, темен и тих.
Место для засады он присмотрел еще днем. Камень на южной границе лагеря. Оттуда хорошо просматривались и палатки, и кухня, и вездеход, в котором ночевал дедушка Батбаяр. Правда, сейчас не видно было почти ничего. Ночь стояла ясная, но почти безлунная, только тоненький, полупрозрачный серпик висел в самом зените.
Юрковский прислонился к скале и начал ждать. Минуты ползли с черепашьей медлительностью, холодно было страшно, и, хотя он был к этому готов, через сорок минут предательская идея вернуться обратно в палатку стала казаться удивительно привлекательной. Но вдруг шуршание сдвинувшегося камешка заставило его вздрогнуть. Он приподнялся. Шуршание повторилось снова. Потом едва слышный топоток. Человек не мог издавать таких звуков, к тому же, шли они не со стороны лагеря. Юрковский вскочил, чувствуя, как холод окатывает теперь уже не снаружи, а изнутри. Резко выдохнув, Юрковский зажег фонарик, и маленькая серая тень метнулась прочь.
– Лисица, – сказал сам себе Юрковский. – Фенек.
Он сел на место, сердце стучало как бешеное.
Прошло еще полчаса. Юрковский прочел сам себе всего Гумилева, которого помнил наизусть, окончательно замерз и начал сочинять стихотворение про капитана Седова.
– В зеленых беспощадных льдах, как в снах... Чушь...
Он широко зевнул и выругался себе под нос. Замер.
Послышался едва различимый шелест полога палатки, а потом быстрые шаги. Юрковский сидел, стараясь даже не дышать. Шедший двигался довольно тихо, но все же шумел гораздо больше лисицы. Не видно было ни зги, но можно было проследить его путь на слух. Дождавшись, когда он окажется поближе, Юрковский включил фонарик. Луч света выхватил из темноты человеческую фигуру. Захваченный врасплох, человек коротко вскрикнул и бросился бежать. Юрковский был готов, в два прыжка настиг его, ухватил в темноте за плечо, подставил подножку и повалил на землю. Злой дух оказался тощим и вертлявым, и отчаянно лягался. Наконец, не столько сноровкой, сколько весом и силой, Юрковскому удалось одержать победу, и, усевшись на духа верхом, он снова зажег фонарик и посветил прямо в плутоватую физиономию.
– Ух, шкода. Так это ты творишь?
Дауге сузил глаза.
– Отважный герой! Отправился сражаться со злыми духами? А козьи кишки взял?
Юрковский, который изрядно запыхался, сердито помотал головой.
– Святую воду? Осиновый кол?
– Вот еще!
– А напрасно, – зловеще прошептал Дауге и потянулся руками к его шее.
– Ну, хватит уже! – рявкнул Юрковский, наваливаясь посильнее.
– Тихо, – Дауге прижал ладонь к его губам. – Придут сюда, сам будешь доказывать, что ты не соучастник.
– А ты им не скажешь?
Дауге в притворной задумчивости завел глаза.
– Скажу, конечно. Но не сразу. Ты мне испортил все веселье, – он вдруг дернулся. – Тише, и фонарик погаси.
В палатке, где спали Дарья Алексеевна и Катя, заговорили.
– Мне что-то послышалось. Кто там?
– Может быть, лисицы?
– Может быть. Ладно, давайте спать, Катенька.
Все снова затихло. Юрковский обнаружил, что лежит, уткнувшись Дауге в плечо. Он чувствовал, как тот тихо и часто дышит, у Юрковского и самого сердце колотилось от испуга, но, вообще-то, праведного возмущения он не испытывал, хотя должен был бы. Дауге заерзал, пихнул его и едва слышно прошептал:
– Ты весишь центнер, не меньше.
– Ничего подобного, – Юрковский сел. – Ну, рассказывай, что ты на сегодня задумал?
– Сафранин, крахмал и вода.
– Искусственная кровь. Ты заранее, что ли, готовился?
– Ну... Никогда не знаешь, что тебе может пригодиться в экспедиции.
Юрковский фыркнул от смеха и тут же зажал себе рот ладонью.
– Пойдем, – сказал он и потянул Дауге за руку.
Они пошли к едва светлевшему в темноте кухонному тенту.
– Давай сюда свою краску и посвети мне.
Юрковский обмакнул палец в краску и написал на столе: «Я разочаровался в человечестве и больше не приду. Злой дух лусун».
Дауге хихикнул.
– Отлично.
Они сели на скамейку. Дауге выключил фонарик, и Юрковский не видел его лица, только чувствовал теплое плечо и бедро. Дыхание повисало в воздухе облачками пара, но этого тоже почти не было видно. Пора было расходиться по палаткам.
– А все-таки жаль, – вздохнул Дауге. – Веселый был дух.
– Знаешь, с неприличным иероглифом ты переборщил. Все-таки у нас в партии женщины. Мы, между прочим, Катю просили его перевести, она китайский знает.
– Неприличный? – в ужасе переспросил Дауге. – Я был уверен, что он значит угрозу зловещей смерти или что-то в таком духе. А Катя как перевела?
– В общем... хм... пик любовного удовольствия.
Дауге фыркнул.
– Ну ладно. Наверное, я перепутал какие-нибудь черточки, когда писал. Могло быть и хуже.
– Эх ты. И никто не знает, что это был ты? Даже Яри?
– Яри по ночам впадает в спячку, как медведь.
Они еще немного помолчали.
– Интересно, что стоит за этой легендой, – сказал Юрковский то, что вертелось у него в голове еще с того дня, когда Батбаяр рассказывал свою историю.
– А, так ты и вправду рассчитывал поймать злого лусуна, духа подземного источника?
– Ерунда. Но такие легенды часто возникают вокруг каких-то природных явлений. Спрятанный источник, проклятие, злые духи. Любопытно.
– Я уже думал об этом, когда Батбаяр рассказывал. Ведь я же делал дешифрование аэросъемки. Радиоактивная аномалия здесь незначительная, но покрывает очень большую площадь, шире территории, на которой работает наша экспедиция.
– И отроги Найян тоже входят в зону аномалии?
– Так оно и есть. Наверное, следующая экспедиция...
Юрковский возмущенно воскликнул:
– Почему следующая?!

19. Дауге. В дорогу
– Емец ни за что не согласится, – уверенно сказал Яри Дауге, когда следующим утром за умыванием тот рассказал ему о планах Юрковского.
– Ну, за спрос денег не берут, – пожал плечами Дауге. А потом не выдержал и обрушил на Яри все те замечательные аргументы, которые приводил вчера Юрковский. – Слушай, ведь мы сейчас работаем всего в часе езды от того места. Батбаяр может закинуть кого-нибудь туда, после того как отвезет основную группу в поле. А потом заберет. Можно наскоро сделать геохимическую сьемку и...
– Кого-нибудь? – невнятно сквозь зубную щетку переспросил Яри.
– Я бы поехал. И Володя.
– Ну, попробуйте. Юрковский, может, и уговорит. Иван Рудольфович к нему неровно дышит.

Перед завтраком Емец внимательно изучил послание духа, написанное «кровью» на столе, и сказал:
– Ну что же. Я рад, что товарищ лусун сумел вовремя остановиться, – он обвел молодых геологов внимательным взглядом, – а то я уже собирался прибегнуть к действенным экзорцизмам.
Дауге сделал над собой усилие, чтобы сохранить невозмутимый вид, но, похоже, его замешательства никто не заметил, кроме насмешливо вздернувшего бровь Юрковского.
– Катенька, – попросил Иван Рудольфович, – дайте мне, пожалуйста, мокрую тряпку.
И он собственноручно стер надпись со стола.

Яри оказался прав. Разрешения сегодня же отправиться на разведку Емец не дал, но, выслушав красноречивые доводы Юрковского, и не забраковал идею вовсе.
– Гриша, найдите сегодня время и подготовьте картографию района и детальный план геохимической съемки, которую можно провести за столь короткое время. А мы с Дарьей Алексеевной пока что обсудим ваше предложение.
Естественно, ближайшие сутки Дауге ел, пил и спал в камеральной палатке и утром следующего дня перед завтраком вручил Ивану Рудольфовичу папку. Тот внимательно ее пролистал.
– Ну что ж, эмм... Хорошо. Сказать по правде, Дарья Алексеевна изначально была категорически против этой затеи, но почему бы и нет, собственно. Подготовьте необходимое оборудование и можете отправляться сегодня.
Дауге едва не завопил от восторга и помчался собираться.

20. Пещера лусуна
Вездеход нырнул в ущелье и пополз вниз, так трясясь и переваливаясь на камнях, что Дауге пару раз чуть не прикусил себе язык. Ближние скалы на солнце казались удивительно яркими, лиловыми и бурыми, а дальние горы бледнели в туманной дымке.
Юрковский уткнулся в карту:
– Пещеры должны быть вот там, на южном склоне. Так?
– Должны. Сам я там не бывал, – мрачно ответил дедушка Батбаяр. Он целиком и полностью не одобрял эту поездку, и только непоколебимый авторитет Ивана Рудольфовича заставил старого монгола отправиться к зловещим горам.
Урча и подпрыгивая, вездеход начал подниматься по склону, выехал на плато и остановился.
Геологи выгрузили свою амуницию – у каждого легкий рюкзак, полевая сумка с контейнерами для образцов, геологический молоток. Под конец Дауге вытащил ящик с фазовым радиометром, собрал его и повесил через плечо.
– Пещеры должны быть там, – Батбаяр указал рукой на запад, – километрах в двух ущелье будет перерезано старым руслом-сайрой, дальше не пройти, а перед самой сайрой пещеры, о которых я рассказывал.
Он оглядел обоих мрачным взглядом и добавил:
– Присматривайте друг за другом хорошенько. Мало ли что. А я вернусь за вами сюда же, как договорились.
Он сдвинул на затылок меховую шапку и забрался обратно в кабину. Когда вездеход тронулся, Дауге включил радиометр и опустил щуп к земле. Юрковский с любопытством взглянул на датчик.
– Тянет на аномалию, – заметил он.
Дауге пожал плечами.
– Не серьезно. Тут такие сплошь и рядом.
– Ладно. Пойдем.
Они двинулись вдоль склона, каменистого и явно нехоженого, но достаточно пологого, чтобы по нему можно было двигаться с приличной скоростью, останавливаясь только для того, чтобы взять пробы. Колючие кустарники-солянки цеплялись за ноги, а подняв взгляды из-за скатившегося сверху камешка, они заметили грациозный силуэт горного дзерена.
Каждые триста метров Юрковский поднимался по скале вверх, чтобы взять дополнительные пробы. Первые раза три Дауге предлагал ему провесить страховку, но тот только отмахивался. И хотя Дауге и представлял с замиранием сердца, что, сломай себе Юрковский что-нибудь, придется волочить его по бездорожью к месту встречи с вездеходом, смотреть, как тот ловко карабкается по камням, было приятно.
Вход в пещеру первым заметил Дауге. Дорога, которой они шли, даже не дорога, а звериная тропка, то и дело теряющаяся в камнях, тянулась несколькими метрами ниже узкого пролома.
– Смотри, – окликнул он шедшего позади Юрковского.
Тот остановился рядом и задрал голову. Было очень жарко, и шея у него блестела от пота.
– Не будем лезть туда сразу, я посмотрю, что там.
– Давай.
Юрковский скинул рюкзак и сумку с образцами и начал карабкаться наверх. Вскоре он исчез в черном проломе. Скатились вниз потревоженные его ногой мелкие камешки, и вокруг Дауге воцарилась полная тишина. Над тропой дрожал нагретый воздух. Дауге достал фляжку и сделал несколько глотков воды, не отрывая взгляда от пролома. Наконец, из темноты появился Юрковский.
– Поднимаемся, – воскликнул он, азартно сверкая глазами.
Они осторожно подняли радиометр, а потом забрались сами. Дауге снова повесил радиометр на плечо, и они пошли вглубь пещеры. Проход оказался узким: раскинув руки, можно было коснуться обеих стен. Дотянуться до свода Дауге не удалось, но где-то там, вверху, стены встречались, смыкались, как тиски.
– Стой! Что это? – воскликнул Юрковский и тут же потребовал: – Посвети мне.
В свете фонариков стена тускло замерцала. Юрковский ударил молотком и нагнулся за отколовшимся куском породы.
– Галенит, – сказал Дауге. На широкой ладони Юрковского серовато-черный кубический кристалл отливал маслянистым металлом. – Свинцовый блеск.
– Хорошо, – сказал Юрковский. Он упаковал образец, и они двинулись дальше.
Они прошли уже полсотни метров, и вход в пещеру превратился в узкую сияющую полосу за их спинами. Было очень тихо, только эхом отдавался звук их осторожных шагов. Зловещая легенда этого места, конечно же, их не пугала, но висящая под низкими сводами тьма тени, отбрасываемые узкими лучами фонарей, и прикосновения к лицу слабых потоков прохладного влажного воздуха будили настороженность и невольную тревогу.
– А хорошо, что здесь так прохладно, – бодрым голосом сказал Дауге. – А то там наверху настоящее пекло.
В это мгновение радиометр в его руках тихо зачирикал.
– Та-ак... – протянул Юрковский.
Несколькими минутами позднее они вышли из узкого тоннеля в пещеру, такую большую, что свет фонарей не дотягивался до дальних стен. Впереди блеснула вода, и звук радиометра стал громче, чириканье превратилось в тревожное верещание.
– Вот тебе и проклятие лусуна, – сказал Дауге, озираясь. – При таком фоне работать без дополнительной защиты можно полтора часа, не больше.
– Ну так, значит, не будем мешкать.
Работали они действительно, как сумасшедшие, оба охваченные энтузиазмом и каким-то совершенно детским восторгом. Перекрикивались с разных концов пещеры, и звонкое эхо их голосов гуляло под высокими сводами. Пещера была просторной, около сорока метров в поперечнике, и почти в самом центре ее располагалось маленькое озерцо с кристально-прозрачной и смертельно ядовитой водой. Питали озерцо несколько подводных ключей, и там же, под водой, видимо, скрывались и трещины в породе, через которые уходила вода. И где-то под озером, определенно, лежали богатые ураном породы. Настоящий результат дали бы буровые пробы, но вибробуры им Емец взять не разрешил. Это было дело следующих экспедиций.
Обнаружились в пещере и следы пребывания человека. Дауге нашел потемневший от времени и заросший соляными отложениями осколок глиняной плошки.
– Интересно, сколько он здесь пролежал?
Юрковский подошел к нему и повертел осколок в руках:
– Кто знает, – сказал он. – А я видел кости.
– Человеческие? – ужаснулся Дауге.
– Да нет, что ты. Какого-то мелкого грызуна.
Дауге представил себе живое существо, зверя или человека, загнанного в смертоносную пещеру жарой. Мучительная жажда и прохлада озера, которое так и звало напиться и смыть с себя пот и пыль... А задержись здесь случайный путник подольше, так и человеческие кости должны были бы лежать где-то поблизости.
Осколок они тоже упаковали в контейнер для радиоактивных образцов, один из последних.
– Может быть, – сказал Юрковский,– эта плошка принадлежала тому человеку, о котором рассказывал Батбаяр.
– Который превратился в лусуна?
– Сам ты лусун! – возмутился Юрковский. – Лусуна, конечно, никакого не было, если не считать некоторых особо остроумных, а вот китайский пленник хана Чагатая вполне мог быть. И там дальше есть еще пещеры. Может быть, мы...
– Вот что, – сказал Дауге, – контейнеры для образцов кончились. И время наше тоже, я сюда в следующий раз без просвинцованных штанов не сунусь и тебе не советую. Давай выбираться.
На самом деле, те лежащие в дальней части пещеры таинственные проходы его тоже страшно манили, но должен же был кто-то проявить благоразумие.
Юрковский посмотрел на часы, и было что-то такое в выражении его лица, что Дауге почувствовал, как благоразумие испаряется и тает под темными сводами пещеры. Еще полчаса они, в сущности, могли бы... Но Юрковский вздохнул с сожалением.
– Ты прав. Пора возвращаться. Вернемся сюда завтра с более подходящим снаряжением и вибробуром. – Он хлопнул Дауге по плечу.– Такая находка! Начнется теперь настоящая работа.
Выбравшись на свет, геологи, первым делом, как следует вытряхнули одежду. Особой пыли в пещере не было, но ткань наверняка фонила.
– Речка, похоже, пересохла еще во времена хана Чагатая, – сказал Юрковский, показывая на старое русло, – так что с мытьем придется до лагеря подождать.
– Часа через два будем там.

21. Нарантуя
Солнце уже сползло к самому горизонту, удушающая жара сменилась прохладой. Легли на землю густые длинные тени. Возвращение уже знакомым путем заняло немного времени, однако в условленном месте вездехода не оказалось. Это было странно. Дауге начал мерзнуть в тонкой рубашке, вытащил из рюкзака куртку и натянул на себя. Юрковский, прищурившись, смотрел на перевал.
– Смотри, – он вдруг схватил Дауге за руку. – Вот наш вездеход.
Вездеход выполз из-за перевала, как-то неуверенно, скачками, съехал в низинку, попытался взобраться по склону и остановился. Отдаленное рокотание двигателя смолкло. Из кабины вылез дедушка Батбаяр, быстро обежал машину и открыл капот. Из-под капота вырвался клуб густого пара.
– Та-ак, – протянул Дауге.
– Давай-ка спустимся.
Они снова подняли рюкзаки, заметно потяжелевшие от образцов, и торопливо сбежали по склону. Приближаясь, они услышали горестные восклицания старого монгола:
– Как же так, Нарантуя? Как же так?
Геологи осторожно заглянули в недра вездехода. Конечно, замедлитель нейтронов, самая опасная часть атомного двигателя, был надежно защищен свинцовым кожухом, но после нескольких часов в радиоактивной пещере лезть в реактор не хотелось. Впрочем, Батбаяр и не готов был их допускать до своей драгоценной Нарантуи. Единственное, что он доверил Дауге, это светить фонариком в опасно поблескивающее и оплетенное проводами нутро вездехода. Солнце почти скрылось за горами, и неверные сумерки готовы были превратиться в темную и холодную ночь.
– Плохо дело, – наконец покачал головой Батбаяр, – парогенератор совсем накрылся. Надо менять фазометр.
– А он у вас есть?
– Есть-то есть, – хмуро сказал старый монгол.
– Так в чем проблема? – спросил Юрковский. В его голосе звучало нетерпение, которому Дауге искренне посочувствовал. Они устали и чертовски проголодались.
– Утром это буду делать, – сердито ответил Батбаяр. – Свет нужен. Провода перепутаешь, и все на воздух взлетит.
Дауге поежился под тонкой курткой и ничего не сказал. Юрковский тоже спорить не стал, только вздохнул:
– Утром, значит, утром.
В вездеходе нашлись газовая горелка, несколько банок консервов и пачка печенья, так что они поужинали, просто и скромно, но горячим.
– А все это дурное место. Нехорошее, – ворчал Батбаяр.
– Вовсе оно не дурное, Батбаяр-гаюр, – бодро сказал Юрковский, который, поужинав, снова пришел в отличное расположение духа. – Очень хорошее место. Замечательное. Там уран.
Дауге думал, что навряд ли месторождение богатое, иначе аэросъемка показала бы более значительную аномалию, но он вспомнил недавний спор с Юрковским: все крупные месторождения урана на Земле не только открыты, но и почти выработаны. И все же Дауге не мог сдержать восторг, вспоминая пещеру лусуна и предвкушая, как они будут рассказывать завтра о своем открытии.
После ужина Батбаяр заварил в маленьком чайнике крепкий густой чай.
– Холодно ночью будет, – сказал, разливая чай по пиалам, которые тоже возил с собой. – Костер разводить не из чего, ложитесь в кузове, там есть пара одеял. На рассвете буду чинить машину.
С этими словами он полез в кабину и некоторое время возился там, что-то недовольно ворча по-монгольски. Наконец, как показалось Дауге, пожелав доброй ночи Нарантуе, он затих.
– Забавный старик, – тихо сказал Юрковский.
– Да, – согласился Дауге, покрепче сжал пиалу, согревая ладони, и зевнул. В лагере наверняка здорово волновались за них, сам он ужасно устал, и им предстояло мерзнуть всю ночь, и все же он чувствовал себя ужасно довольным собой, Юрковским и всем происходящим.
– Ну что же, – Юрковский тоже отчаянно зевал. – Давай спать.
Одеяло оказалось всего одно, старое и тощее. Заснуть никак не получалось. Мешало не столько возбуждение после насыщенного дня, сколько пронизывающий холод. Надо было все-таки взять спальник, невелика тяжесть. «Лучше сто раз покрыться потом, чем один раз инеем», – вертелось у Дауге в голове. Через четверть часа перспектива последнего начала казаться очень близкой и реальной. Юрковский рядом заворочался, дернул свой край одеяла, пытаясь закутаться поплотнее. Дауге вздохнул.
– Слушай, с проклятием лусуна все ясно, – внезапно спросил Юрковский, – а с самолетом-то что случилось?
– С каким еще самолетом? – Дауге от неожиданности даже перестал дрожать.
Юрковский повернулся к нему, хотя в темноте они все равно не видели друг друга.
– Помнишь, Емец рассказывал про то, что в этих горах пропал самолет.
– Откуда я знаю, что с ним случилось, – пожал плечами Дауге. – С той пещерой это никак не связано.
Конечно, так оно и было, случаются аварии, самолет упал и отыскать его в огромной необитаемой пустыне не получилось. И все же стало как-то неуютно, и тишина за бортами вездехода показалась оглушительной. Юрковский ворочался и дрожал.
– А я-то думал, межпланетники привычны к ледяным безднам космоса и выше земных тягот, – сказал Дауге, чтобы хоть что-то сказать.
– Ты вообще много чего странного думаешь, а еще больше болтаешь, – пробурчалв ответ Юрковский.
Продолжать разговор расхотелось. Дауге подышал на руки, потер их друг о друга и поплотнее прижал к груди. Юрковский вдруг опять завозился в темноте и велел:
– Снимай куртку.
– З-зачем? – на взгляд Дауге более нелепую идею придумать было трудно.
– Накроемся еще и куртками и будем друг о друга греться. Невозможно спать, когда ты тут стучишь зубами над ухом.
Дауге подумал, что каким бы замерзшим не был Юрковский, он точно теплее всего остального здесь.
Молнию на куртке заело, или это пальцы от холода не слушались.
– Ну что ты там возишься, – досадливо сказал Юрковский, протянул руку, на ощупь нашел застежку на его куртке и легко расстегнул.
Когда они, обнявшись, устроились под одеялом и двумя куртками, обоих еще трясло от озноба. Некоторая неловкость быстро отступила перед блаженным ощущением тепла, и Дауге сонно подумал, что Юрковский, в сущности, отличный товарищ. С этой мыслью он и заснул.

Проснулся Дауге от того, что дедушка Батбаяр хлопнул дверью кабины, и еще от того, что ужасно замерзли коленки и нос. Зато спине было замечательно тепло. Удивившись в полусне этому феномену, Дауге сладко зевнул и потянулся. Его тут же обхватили поперек живота и вернули на место.
– Не вертись и не мешай спать, – пробормотал Юрковский. Он сонно дышал в затылок, и от него исходило тепло, даже жар, как от нагретой батареи.
– Как же утренняя пробежка? – хихикнул Дауге, выбираясь из-под тяжелой руки.
– Не сегодня, – ответил Юрковский, но все-таки тоже сел, зажмурился от льющегося в окно света и потер щеку.
Взъерошенный после сна, сутки не умывавшийся Юрковский все равно выглядел так, как будто собирался играть благородного разбойника в кино и щетину отрастил исключительно для художественного образа. Дауге не сомневался, что сам-то он выглядит как помятый, неумытый и небритый геолог и непременно получил бы нагоняй от Дарьи Алексеевны за неприличный вид. Не то чтобы его это особенно смущало, но была в этом некоторая вселенская несправедливость.
Юрковский встряхнулся:
– А что вообще происходит?
Дауге вдруг обнаружил, что пристально его разглядывает, отвел глаза и сказал:
– Батбаяр чинит машину. А мы пойдем готовить завтрак.
Они выбрались из вездехода, под яркие лучи утреннего солнца, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить светом низинку, где застряла Нарантуя. Продуктов и воды осталось совсем немного, Юрковский открыл единственную банку консервов, Дауге разжег газовую горелку, и они стали ждать, когда закипит чайник.
– Если вездеход не заведется, пойдем пешком, – бодрым голосом сказал Юрковский.
– По жаре, без воды и еды.
– Ничего, дойдем. Всего-то каких-то...
В этот миг вездеход вздрогнул и тихо заурчал.
– Ура! – хором закричали геологи.
Дедушка Батбаяр повернул к ним улыбающееся лицо:
– Молодец, молодец, моя Нарантуя. Поехали, геологи.
Они наскоро перекусили, и прекрасная Нарантуя, уверенно преодолев перевал, двинулась через согревающуюся под утренним солнцем пустыню.

22. В лагере
В лагере, конечно, сходили с ума от беспокойства, так что встретили их возвращение с бурным восторгом. Емец уже готовился вызывать вертолет, чтобы искать потерявшихся вместе с вездеходом разведчиков, и отбивался от Яри, Поля и Кати, которые предлагали «пока там выделят этот вертолет!», отправиться к пещерам пешком, «всего-то сутки пути».
Едва они все трое вылезли из вездехода, как их обступили, загомонили на разные голоса, засыпали вопросами. Анечка воскликнула: «Мы уже готовы были поверить в злых духов!» – и кинулась Дауге на шею, расцеловала в обе щеки неожиданно смутившегося дедушку Батбаяра, а после обняла и Юрковского. Тот в избытке чувств оторвал ее от земли и покружил.
Остальные тоже пожимали им руки, хлопали по плечам, обнимали, пока они сбивчиво рассказывали о своих приключениях. На середине рассказа Дарья Алексеевна взглянула на показатели радиометра, прекратила все разговоры и с руганью погнала «разведчиков» мыться, а когда они вернулись умывшиеся и в чистой одежде, впихнула в каждого по две таблетки от облучения, таких горьких, что у Дауге аж слезы на глаза навернулись.
После этого Емец выслушал уже более связный и подробный доклад о результатах вылазки и предложил Юрковскому и Дауге отдохнуть до обеда, но оба отказались.
– Некогда нам отдыхать, Иван Рудольфович, – горячо воскликнул Юрковский, – у нас же теперь дополнительный участок для исследования.
Емец потер подбородок:
– Посмотрим. В чем я с вами полностью согласен, так это в том, что работы у нас много. Программа не ждет, и мы сегодня уже на полтора часа опоздали. Выезжаем.
В обеденный перерыв Иван Рудольфович что-то горячо обсуждал с Дарьей Алексеевной, а вечером устроил общее собрание.
Все расселись за столом под обеденным тентом, молодые геологи и планетологи были полны надежд и предвкушений, всем хотелось увидеть волшебную пещеру, и каждый надеялся, что следующим туда отправится он. Однако их ждало разочарование.
Начал Иван Рудольфович торжественно:
– В самом начале хочу вынести аспирантам Дауге и Юрковскому благодарность за проявленную инициативу и высокий профессионализм. Превосходно, товарищи, отличная работа!
Все зааплодировали, вполне искренне, но Дауге, как всегда, смутился, он не любил официальных торжеств. Юрковский поклонился с завидным достоинством.
– Спасибо, Иван Рудольфович, что предоставили такую возможность. Мы, конечно, готовы продолжить исследования...
Емец предостерегающе поднял руку:
– Теперь о продолжении исследований. Во-первых, у нас нет обмундирования для работы в таких условиях, во-вторых, у нас есть программа, которую мы должны завершить. Так что о переносе работ к пещере речи быть не может. Мы сделаем туда еще одну вылазку для разведочного бурения. Пройдет там кибер?
– Пройдет, – ответил Дауге после короткого раздумья. – Только в пещеру нам придется его поднимать на тросах.
– Вот и отлично. Вы подготовите отчет по образцу ГКР-8, а потом я отправлюсь туда с товарищем Щербаковым и с одним из его киберов, возьмем буровые пробы. А в остальном, работу вы проделали превосходную, проложили дорогу для следующей экспедиции, вот им и оставим лавры.
Внушительный тон Ивана Рудольфовича определенно не допускал никаких возражений и споров. У Юрковского был такой несчастный вид, что Дауге его стало жальче, чем себя.
– И второе на повестке дня, – продолжил Иван Рудольфович. – Послезавтра время нашей экспедиции перевалит за половину. Экватор. Мы все хорошо потрудились, и нам еще много предстоит сделать вместе. По традиции вечером устроим праздник, – он посмотрел на Катю, Поля и Владимира. – По традиции же, эм... сопровождаемый некоторым, вполне умеренным, конечно...
Те переглянулись, потом Дауге поймал на себе взгляд Юрковского и тут же сделал постное лицо, благочестиво сложил ладони перед грудью и возвел глаза к небу. Юрковский сохранял самый серьезный вид, но все же Дауге уже успел хорошо изучить его мимику: на щеках обозначились ямочки от сдерживаемой улыбки. Зато Катя откровенно прыснула.
– Так что же, эм... товарищи межпланетники? – спросил Емец.
– Я полагаю, – в тон ему рассудительно произнес Юрковский, – что однократное отступление от режима...
– Вот и славно, – заключил Иван Рудольфович. – Дежурит послезавтра Дарья Алексеевна, полагаю, у нее найдутся помощники, чтобы приготовить праздничный ужин. Также прошу нашу редакцию...
«О боже, только не это!» – мысленно взмолился Дауге.
– ... подготовить выпуск стенгазеты, посвященный середине экспедиции, – завершил Иван Рудольфович.
– Хорошо, Иван Рудольфович, – вздохнул Дауге.
На этом собрание окончилось, и геологи разбрелись по палаткам. Дауге слишком устал, чтобы размышлять о своей печальной судьбе, так что уснул, едва положив голову на подушку.

23. Стенгазета
Следующие сутки время мчалось, как быстроходная Нарантуя по каменистой Гоби. Кроме основной работы, Дауге готовил вместе с Юрковским доклад о разведке в отрогах Найян, и тряс и терзал всех и каждого в лагере, требуя материалов для стенгазеты. Голова шла кругом, он поцапался с Юрковским из-за терминологии, едва не поругался с Дарьей Алексеевной, которая запретила засиживаться допоздна, и затерроризировал Анечку, своего бессменного помощника во всех редакторских делах.
– Будешь так себя вести, Гришка, останешься газету один делать, – обиделась она.
Но отчет, наконец, был дописан, и со стенгазетой дела как-то наладились. Иван Рудольфович написал статью о недопустимости суеверий среди научных сотрудников. Щербаков принес впечатления новичка о жизни геологической экспедиции, неожиданно живо написанные и остроумные. Поль и Анечка в четыре руки нарисовали карикатуры: Щербакова, которого взяли в рабство два гигантских кибера, недоумевающего Юрковскогос учебником по молекулярной химии в руках перед испускающей клубы пара кастрюлей, и Дарью Алексеевну, рубящую бороды небритым геологам.
Юрковский ворвался в камеральную палатку, где работала редакция, через час после ужина и протянул Дауге листок со стихами. Стихи были о красотах Гоби и о том, что даже на Земле еще есть непокоренные вершины и глубины. Совершенно ужасные стихи.
– Ну как? – спросил Юрковский.
Дауге взглянул в его ясные глаза и неловко сказал:
– Ну... я конечно не Белинский...
– Тогда я их выкину.
– Ты что! – завопил Дауге, вцепившись в листок. – У нас правый нижний угол пустой!
К счастью, Юрковский не стал кокетничать и спокойно сказал:
– Ладно. Я только поправлю кое-что, – и сел за стол напротив.
Дауге кивнул и вернулся к недописанной заметке. Через несколько минут он поднял глаза. Юрковский, склонив голову набок, задумчиво водил по губам кончиком карандаша и казался совершенно поглощенным этим своим чудовищным стихотворением. На душе у Дауге впервые за целые сутки стало радостно и спокойно.
Следующим утром стенгазета красовалась на боковом полотнище обеденного тента, и все обитатели лагеря собрались перед ней, хихикая над карикатурами, с любопытством читая статьи и с удовлетворением посматривая на творения собственных рук.

24. Экватор
Иван Рудольфович был человек прогрессивный, но к традиции праздновать день середины экспедиции, или «экватор», даже он относился с большим уважением. Так что в праздничный вечер был и большой костер, топливо для которого по просьбе Ивана Рудольфовича тайком привез дедушка Батбаяр, и плов, и даже торт, приготовленный по знаменитому рецепту Дарьи Алексеевны из печенья, сгущенки и яблочного джема. Было и несколько бутылок коньяка, и тосты, и песни.
Захмелевший дедушка Батбаяр уснул прямо у костра, и его с шутками и смехом перетащили в вездеход. Потом Дарья Алексеевна с притворной строгостью велела всем вести себя хорошо и ушла к себе. Иван Рудольфович встал и поднял стаканчик с коньяком.
– А я хочу поднять свой последний тост за вас, молодежь, – сказал он. – Радостно! Радостно смотреть на вас всех, молодых, талантливых, увлеченных. Сколько вас интересного ждет. Трудитесь, любите свою работу, не теряйте задора!
С этими словами Иван Рудольфович опрокинул стопку и, пожелав спокойной ночи, тоже отправился спать. Наблюдая, как тот уверенным шагом идет к палатке, Дауге почувствовал, что готов простить ему стенгазету и даже то, что он не разрешил им с Юрковским еще раз исследовать пещеру. Емец был замечательным ученым, хорошим руководителем и просто превосходным человеком.
Вообще, хороший народ собрался в этой экспедиции, и старые друзья, и новые. В отблесках костра высвечивались нежное лицо Кати и задумчивое – Поля, и маленькие руки Анечки, порхающие над грифом гитары – Щербаков показывал ей сложный аккорд. Золотые искры прыгали в отросшей светлой шевелюре Яри и в глазах Юрковского. Тот над чем-то смеялся, так свободно и легко, что Дауге, хотя и не расслышалшутки, тоже засмеялся. Запрокинул голову, и оказалось вдруг, что звезды пляшут на небосводе. «Кажется, я пьянее, чем предполагал», – сказал он сам себе, поднялся на ноги и отошел от костра. Ночь была безлунной, и горы прятались в кромешной тьме. Раздался быстрый топоток вспугнутого шагами зверька. Дауге подставил лицо прохладному ветерку и зажмурился, а когда открыл глаза, звезды вели себя уже гораздо приличнее, хотя все еще немного покачивались. «Вот до чего доводит отсутствие тренировки». Он тихо засмеялся собственным мыслям и вернулся к товарищам. Уже усаживаясь, он едва не завалился в костер, Юрковский поймал его за руку и потянул на свободное место рядом с собой.
– Мне кажется, – вдруг воскликнула Катя, – можно подводить итоги пари!
– О чем речь? – спросил Юрковский; он все еще держал Дауге за предплечье, и рука у него была горячая даже сквозь ткань рубашки.
– Ну... – замялась Анечка, делая вид, что очень увлечена новым аккордом. – Некоторые считали, что вы с Гришей непременно подеретесь.
– Вот еще глупости.
– А некоторые, что подружитесь.
– Вы что, все делали ставки? – возмутился Дауге. – И кто, интересно, это затеял? Ты, Поль?
Он посмотрел на Данже, но тот, смеясь, замотал головой.
– Конечно, это Катя, – сказал Юрковский. – И, между прочим, Катя, азартные игры до добра не доводят.
Катя сделала умильную гримаску.
– Не занудничай, пожалуйста. Ничего не могу с собой поделать.
– И кто на что ставил, позвольте узнать? – с явно преувеличенным негодованием спросил Юрковский.
– Я на мир, – довольно ответила Катя.
– А я на драку, – вздохнула Анечка. – Никогда не видела, Гришка, чтобы ты из-за кого-то так бесился.
– И я, – рассеяно сказал Яри.
– Я тоже на драку, – сказал Поль. – Верил, Володя, в твою способность довести кого угодно до белого каления.
– А еще друг называется.
– А знаете, кто стал в итоге обладателем половины сластей в лагере? – спросила Катя и, не дожидаясь вопроса, показала на Щербакова.
Тот скромно сказал:
– Я всего лишь усовершенствовал систему ставок и предоставил всем игрокам удобный, назовем это интерфейс.
– Букмекерская контора? – догадался Юрковский.
– Да, – кивнул Щербаков. – Кстати, больше всех на этом пари выиграл Иван Рудольфович. Он ставил на мир и с очень хорошим коэффициентом.
Дауге закрыл лицо руками:
– Даже Иван Рудольфович! Нас окружают ужасные люди.
– О да, – ответил Юрковский и в притворном ужасе прижался плечом к его плечу.
– Между прочим, – вдруг заметил Щербаков, – формально нельзя признать исход пари решенным, ведь прошла только половина экспедиции.
– Ну нет-нет, драться они уже не будут, – воскликнула Катя. – Ну-ка, ребята, обнимитесь, поцелуйтесь и больше не ссорьтесь.
– Не терпится получить выигрыш?.. – начал Дауге.
Но Юрковский повернул к нему смеющееся разгоряченное лицо, и Дауге вдруг обнаружил, что идея ему ужасно нравится, не раздумывая, положил руку Юрковскому на плечо. И тут же очутился в кольце горячих рук, Юрковский коротко взглянул на него и опустил ресницы...

– Они очень стараются, – хихикнула Анечка.
Эта реплика заставила Дауге вынырнуть из жаркого марева, в которое он как-то разом рухнул. Он обнаружил, что, обхватив Юрковского за шею, совершенно недвусмысленно водит языком по его губам, а тот энергично отвечает, и его большие ладони мягко давят под лопатки, притягивая все ближе и ближе.
Но Анечкин комментарий они оба услышали, и оба замерли, потом отпрянули друг от друга.
– Mon Dieu! – услышал Дауге как будто издалека голос Поля. – Вот это настоящее горячее примирение.
– Или они оба уснули, и им приснилась какая-нибудь красотка... Брижит Бардо.
«Никакая не Брижит Бардо»,– хотел возразить Дауге, но вовремя прикусил язык. Юрковский растерянно хлопал глазами и старательно не смотрел в его сторону. Дауге перевел, наконец, дыхание и невольно коснулся горящих губ.

Если бы он с девушкой так целовался, то непременно стал бы искать возможности продолжить наедине. Такие штуки в экспедициях не слишком одобрялись, но, конечно, случались. Только Юрковский так и не поднимал на него взгляда, а у самого Дауге слишком мутилось в голове от хмеля и от возбуждения, чтобы он мог себе доверять. Зато ребята продолжали веселиться от души, сочтя произошедшее забавной шуткой, и оставалось только отшучиваться в ответ. К счастью, было уже совсем поздно, и веселья хватило ненадолго. Зевая и сетуя на грядущий ранний подъем, все начали расходиться.
– Всем спокойной ночи, – Юрковский тоже поднялся.
Дауге проводил его взглядом в смыкавшуюся вокруг костра темноту. Хотелось догнать его, но Дауге побоялся, что скажет или сделает какую-нибудь глупость, наверняка сделает, и так и остался на своем месте.
А потом вдруг обнаружилось, что у костра сидят только они с Яри, оба примерно в одинаковой позе – подперев подбородки кулаками и задумчиво пялясь в едва рдеющие угли костра.
– Пойдем, что ли, спать? – сказал Яри.
– Угу.
– Ты только, это, не прими меня ночью за Брижит Бардо, – хмыкнул Яри, пока они разгребали дотлевающие угли.
Дауге прищурил оба глаза и пристально посмотрел на Яри.
– Нет, совсем не похож,– заключил он. – Даже если глаза зажмурить.

25. Юрковский. В замешательстве
– Хей, вставай, герой-любовник, – Поль нещадно тормошил его, а потом и вовсе стащил с него спальник. – Пора на пробежку.
Владимир сел и, не открывая глаз, начал на ощупь искать майку и тренировочные штаны.
– Может быть, позовем на пробежку твою очаровательную брюнетку?
– Кого? – пробурчал Владимир, натягивая майку.
– Эх ты, – засмеялся Поль, – вчера обнимал, а сегодня уже забыл.
От разом вспомнившегося остатки сна мигом улетучились, сердце заколотилось так, будто он уже пробежал пару километров, и он смог только выдавить из себя:
– Не всем доставляет садистское удовольствие будить спящих товарищей.
Это было совсем не справедливо, потому что это он обычно просыпался первым и вытряхивал Поля из спальника без всякой жалости.
– Ладно, не будем никого сегодня будить, побежали. Физические упражнения — лучшее лекарство от похмелья.
Похмелья, конечно, никакого не было, разве что некоторая легкость в голове. И смущающие воспоминания. И, по правде сказать, Юрковский с радостью согласился бы на самое ужасное похмелье, если бы выпитое помогло забыть, что он вчера натворил.
Он сказал себе еще тогда, пять лет назад, что ничего подобного не повторится. И Дауге ведь вовсе не красавец. Смуглый, худой, нескладный даже. А вспомнишь, как прижимал его к себе, твердые плечи, обветренные губы – до сих пор дыхание перехватывает. И все же видели, и все думают: «вот забавное недоразумение». Мысли путались, но за полчаса пробежки всеобъемлющий ужас организовался в три отдельных маленьких кошмарика. Во-первых, поцелуй видели все. Во-вторых, неизвестно, что думает об этом Дауге. В-третьих, это был очень хороший поцелуй. Размышления о последнем Юрковский решительно отложил на потом. Дауге, с которым он встретился сразу после пробежки, сперва прикусил губу, но потом улыбнулся так радостно, что на душе стало немного легче.
Зато ребятам, похоже, мало оказалось вчерашнего веселья. Они прилагали все усилия, чтобы Юрковский ничего не забыл, и продолжали хихикать над ним и Дауге по поводу и без повода весь день.
– Теперь мы все понимаем, почему межпланетники не пьют.
– Расскажи, что за красотка тебе померещилась на Володином месте?..
– Ты, Володька, оказывается, брюнеток предпочитаешь?
Говорились эти несусветные глупости совершенно беззлобно, и обычно он с легкостью принимал участие в таких дружеских пикировках, да сам же первый их и затевал. Но сегодня каждое слово как будто жалило, и Владимир изо всех сил старался не беситься, не огрызаться.
Для Дауге, похоже, это все тоже было всего лишь смешной нелепостью, может, немного неловкой, и не более. А может, и правда, привиделась ему какая-нибудь девчонка, когда он так пылко отвечал на поцелуй.
– Не переживай, Яри, – парировал Дауге очередную реплику, – я тебя тоже поцелую, потом, если захочешь.
Геологи ужинали, и Яри, который в этот день дежурил и не успел высказать все придуманные им остроты, отыгрывался отыгрывался как мог. Впрочем, заметил Юрковский не без злорадства, остроумие не было сильной чертой Яри Сваансена.
– Да уж спасибо, я обойдусь как-нибудь, ты мне лучше найди уже, наконец, лазерный дальномер, который одолжил еще три дня назад. И как вы только, Иван Рудольфович, таких аспирантов берете, бестолковых?
– Замечу, дорогой мой коллега, что еще год назад ты тоже был моим аспирантом. Это во-первых. Во-вторых, я беру только самых лучших аспирантов.
– А что у вас за странные шутки сегодня, ребята? – спросила Дарья Алексеевна.
Владимир понял, что не в силах слушать это все заново, тихо выбрался из-за стола и отправился к тому камню на краю лагеря, который он облюбовал для выслеживания лусуна, кажется, уже сто лет назад. Оттуда открывался великолепный вид на горы и закатное небо, и там он доел свой ужин в блаженном одиночестве.
К счастью, после вчерашнего позднего отбоя никто не стал засиживаться, так что, когда Юрковский вернулся, почти все уже разошлись по палаткам. К умывальникам подошел Дауге с полотенцем на плече и некоторое время смотрел, как он моет тарелку.
– Слушай, ты не переживай так, – сказал Дауге. – Они повеселятся день-другой и забудут.
– Да, конечно, – пробормотал Юрковский. – Это ерунда.
Он осознал, что сейчас протрет тарелку до мономолекулярного слоя, и поднял взгляд. Дауге по-прежнему стоял рядом. Владимир заметил, что отросшие волосы у него торчали в разные стороны смешными вихрами, а на щеке белело пятнышко зубной пасты. И вообще, может быть, он пришел умыться перед сном, а вовсе не специально, чтобы поговорить.
– А ты? – спросил Владимир, прекрасно понимая, что собирается сморозить глупость, но не в силах остановиться. – Ты тоже забудешь через пару дней?
«Пожалуйста, сделай вид, что это все шутка, – мысленно взмолился он, и сразу же: – Только не смей шутить в ответ». Дауге распахнул удивленно глаза, а потом, после секундного молчания, сказал:
– А ты... хочешь, чтобы я забыл, – вопроса в его словах почти не слышалось.
Все было бы куда проще, если бы это был разговор с девушкой. В книгах сколько угодно романтических фраз на такие случаи. Но что можно было сказать сейчас? Пока Владимир раздумывал над ответом, Дауге тихо произнес:
– Ладно... Спокойной ночи,– и ушел.
Владимир стиснул в руках злосчастную тарелку и едва удержался, чтобы не запустить ей в сторону Найянских гор.

26. Былое и думы
Все-таки кибернетист Щербаков делал очень важное дело, создавая для геологов роботов-помощников. Монотонная физическая работа, которой у полевых геологов до сих пор хватало, занимала тело, но оставляла голову свободной для невеселых дум ивоспоминаний.
Пять лет назад Владимира отправили от университета в международный пионерский лагерь, вести кружок юных геологов. Сперва эта идея не вызвала у него энтузиазма, но потом ему неожиданно понравилось мотаться со своими подопечными по окрестным горам, рассказывать им, восхищенно глядящим ему в рот, азы науки, которая и для него самого была еще новой, недавно открытой страной. Вожатые тоже оказались интересными ребятами: из разных стран, с разными увлечениями, разными историями.
Среди них был один парень – итальянец, на пару лет старше, высокий, гибкий, с глазами как у юношей с фресок погибшей Помпеи. Они даже не были друзьями, слишком плохо знали языки друг друга для долгих разговоров, лишь обменивались доброжелательными и заинтересованными взглядами, сталкиваясь в столовой или на общих собраниях. И Владимир и не задумывался, к чему приведут эти взгляды, пока однажды не оказался в одной постели не с милой белокурой Ингой, вожатой дошкольного отряда, чьего воспитанника, напуганного и легкого, как котенок, Владимир как-то снимал с дерева, не с Тамарой, с которой они как-то раз танцевали так, что все прочие остановились и смотрели только на них, а с молодым итальянцем, с которым до сих пор едва перемолвился парой слов. Его любовник точно знал, чего хотел, и Владимир следовал за ним, как зачарованный, в несколько жарких ночей, таких жарких, какими, он почему-то был в этом уверен, не были бы ночи ни с Тамарой, ни с Ингой.
Потом смена кончилась. Они попрощались, его любовник не спросил у него ни адреса, ни телефона, исчез, как не было. И сперва это немного задело, но потом, поразмыслив, Владимир решил – так даже лучше. Так было гораздо правильнее. И он поклялся себе, что ничего такого больше не случится, и действительно, с тех пор увлекался только девушками. Получал и дарил поцелуи. Писал им стихи и письма из экспедиций. Не обещал слишком многого. Представлял, что когда-нибудь в туманном будущем найдется женщина достаточно самоотверженная и любящая, чтобы преданно ждать его из дальних странствий. В общем, он никогда всерьез не терял головы. Космические ракеты и непокоренные миры увлекали его куда сильнее, чем романтические свидания. Но, может быть, потеряй он сейчас голову из-за девушки, он бы себе простил, в конце концов, он был поэт. А с этой внезапной влюбленностью – а он вдруг понял, что влюблен и еще как, – он просто не знал, что делать.
– Володя, – сердито окликнула Катя, – что ты зависаешь, как перегревшийся кибер?
Пару дней назад Катя добавила бы что-нибудь о любовных грезах. И, наверное, обратила бы внимание, куда смотрит Владимир, застыв с вибробуром на плече, потому что смотрел он на Гришу Дауге. Тот стоял у соседнего шурфа и, запрокинув голову, пил из фляжки. Напившись, он вылил последние капли воды себе на шею, промокшая майка тут же прилипла к его груди, Дауге потянулся, жмурясь от удовольствия.
– Извини, Катя, – пробормотал Владимир и потряс головой. – И правда, ужасно жарко.

Нужно было просто прожить остаток времени: потом будет слишком много дел, чтобы терзаться чувствами. Он уедет на альпинистские сборы, потом будет работа в институте, и, самое главное, впереди подготовка к экспедиции на Марс, а затем сама экспедиция. Но оставшиеся недели в маленьком лагере среди безлюдной пустыни, где совершенно невозможно избегать друг друга, представлялись сплошной мукой.
У Владимира даже мелькала мысль пойти на поводу у собственных желаний, получить то удовольствие, которое можно получить, чтобы после легче было выбросить это из головы. Он прекрасно знал о собственной привлекательности и не сомневался, что, приложи он немного усилий, добился бы, чего хотел. Но нет, даже если отбросить то, что в лагере не так-то легко остаться наедине, и то, что из-за объема работы часто едва хватает сил только перекусить и упасть спать, Дауге точно не такой человек, который попрощается на вокзале, не спросив ни адреса, ни телефона. Да и Владимир не мог и не хотел так с ним поступать, между ними было нечто гораздо большее, чем мимолетное плотское влечение.
Ох, как он был бы счастлив, если бы удалось вернуть все так, как было до злосчастного поцелуя – идеи, смех, дружеские споры. Он привык к этой дружбе и уже успел затосковать по ней.
Он и сам не понимал, чего боится. Лет пятнадцать назад такие отношения могли бы повредить, запись в личном деле закрыла бы ему дорогу в самые интересные экспедиции, сейчас же мало кому до этого было дело: главное, хорошо знать свою работу. Нет, скорее, его пугало острое до боли в груди чувство, пугала сила, с которой его влекло к другому человеку. И трясясь в вездеходе, вышагивая ежедневные километры по пустыне, заполняя полевые журналы и воюя с бестолковыми киберами, он снова и снова раздумывал над своим состоянием и поведением и должен был прийти к неутешительному выводу. Он человек безвольный, потому что не сумел сдержать данное себе слово. К тому же еще и трус, потому что у него не хватает храбрости честно поговорить, вместо этого он вздыхает и заглядывается, как влюбленная школьница. Все это сильно поколебало существовавший у него до сих пор крайне положительный образ самого себя.

Юрковский рад был бы направить всю свою досаду и злость на внешний источник всех бед, то есть на Дауге, но только никак не получалось. Тот последние дни казался притихшим и кротким. Юрковский мог только с волнением думать, не он ли сам причина этой необычной смирности, не тот ли злосчастный поцелуй. Дауге же не избегал его явно, но отчет для Емеца они закончили, и формальных поводов для тесного общения не было. Один раз Иван Рудольфович вызвал их обоих, чтобы задать несколько вопросов: он активно готовил вторую и последнюю вылазку к «пещере лусуна». В конце беседы Емец сказал:
– По составу группы я принял следующее решение: как и планировалось, отправлюсь я с товарищем Щербаковым, с нами поедет еще Аня, она отличный картограф, сделаем подробную карту участка. Надеюсь, возражений не будет.
Если Иван Рудольфович и удивился тому, что молодые геологи не кинулись всеми правдами и неправдами уговаривать его взять их с собой, то воспринял это как подарок судьбы.
– Справедливо, – вздохнул Дауге, когда они вдвоем вышли из камеральной палатки. – Мы там уже были, да еще и самые первые.
Юрковский вспомнил восхищенный и тревожный взгляд Дауге, которым тот следил за ним, когда он карабкался вверх по скалам, их общий восторг перед чудесами пещеры и то, как они согревали друг друга всю ночь... В общем, все, что у него получилось выдавить из себя, это:
– Да, конечно. Ясно же было, что нас туда больше не пустят.
– Тогда нам остается только надеяться, что они хотя бы месторождение назовут в нашу честь, – сказал Дауге с тенью веселья, которое Юрковский определил как примерно одну десятую былой мощности. И это был их самый содержательный диалог за целую неделю.

27. Ожог
Впрочем, сказать, что поглощенный любовными страданиями Юрковский забыл обо всех прочих делах, было бы несправедливо. Он посчитал бы такое верхом непрофессионализма, и, если не считать мелких огрехов и того досадного обстоятельства, что во вторую вылазку к пещере его не взяли, работал с прежним энтузиазмом. К предстоящему дежурству по кухне он тоже подготовился тщательно, и завтрак и обед прошли без заминок. Воодушевленный успехом, он решил добавить в гречку с тушенкой, которую готовил на ужин, жареного лука, чтобы окончательно сразить товарищей своими кулинарными талантами. Обливаясь слезами, он нарезал сковородку лука, поставил ее на газовую плитку, и тут кулинарный гений его оставил. Сперва лук деликатно скворчал и, как полагается, становился прозрачным и золотистым, распространяя аппетитнейший запах, но, стоило отвернуться всего на минутку, начал стремительно чернеть и съеживаться. Юрковский бросился спасать положение, впопыхах схватился за раскаленную сковородку голой рукой. Заорал, опрокинул сковородку и засыпал подгорелым луком плитку, землю вокруг и котел с гречкой, куда злосчастный лук и должен был попасть, но более мирным путем.
Шипя и подвывая от боли, он успел только кое-как перевязать руку, как приехали изголодавшиеся геологи. Огромный вечно голодный Яри втянул носом запах горелого лука и сказал:
– Ух, как вкусно пахнет.
Дарья Алексеевна взглянула на забинтованную руку Юрковского, на обсыпанную луком плитку и сгоревшую сковороду и только вздохнула:
– Кто-нибудь, помогите Юрковскому с ужином.
Поль, Анечка и Катя начали накрывать на стол, а Яри и Дауге Иван Рудольфович отправил к Щербакову для последних инструкций, на следующий день им предстояло управляться с киберами самостоятельно.
– Ой, ребята, я почему-то так волнуюсь перед завтрашней поездкой, – сказала Анечка.
– Не бойся, – подмигнул Юрковский. – Злых духов там точно нет.
– А кстати, ужасно интересно, – сказала Катя, – кто был лусуном?
– Может, ты, Катя? – поддразнил Поль. – Ты одна знаешь китайские иероглифы. А ты как думаешь, Володя?
В прекрасных карих глазах Поля прыгали веселые искорки, но Юрковский только пожал плечами, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо. Катя опустила голову, и Юрковский подумал, что надо бы и ей рассказать по секрету, все-таки друг. Вот только он не был уверен, что сможет достаточно спокойно произносить имя Дауге.
К позднему вечеру, хотя обожженная рука ужасно разнылась, настроение, как ни странно, было бодрым, Владимиру начало даже казаться, что он снова обрел душевное равновесие. Перед сном он отправился в камеральную палатку, где хранилась аптечка, чтобы перебинтовать руку. Он почти справился с перевязкой и пытался, помогая себе зубами, закрепить противоожоговую повязку. В голове у него зрела идея подобраться завтра к Емецу и под предлогом того, что с больной рукой основную группу Владимир будет только тормозить, напроситься к пещере. Если захватить Емеца спросонья, то могло бы и выгореть.
– Давай я тебе помогу.
Он вздрогнул от неожиданности, повязка выскользнула из его пальцев и плюхнулась на пол.
– Извини, – сказал Дауге. – Не хотел пугать. Так помочь? Неудобно же одной рукой.
Отказываться было бы ужасно грубо, и Юрковский только кивнул:
– Да, спасибо.
Дауге бросил папку с техдокументацией в угол, вынул из аптечки новую повязку и коротко взглянул на него. Владимир протянул ему руку, и когда Дауге осторожно обхватил его запястье, разворачивая так, чтобы удобнее было закрепить повязку, стало ясно, что ни о каком душевном равновесии и речи нет.
– Щербаков нас заставил целый экзамен сдавать, – тихо сказал Дауге. – О бережном обращении с киберами.
Его худые загорелые пальцы аккуратно и быстро одну за другой прижимали клейкие полоски. Он стоял очень близко, опустив голову, и Юрковский понимал, что надо отвернуться, но никак не мог, и жадно рассматривал полоску светлой, нетронутой солнцем кожи (Дауге во время работы повязывал лоб платком), завиток волос над ухом, сосредоточено сжатые губы.
– Все, – сказал Дауге и поднял взгляд, не выпуская его руки из своей.
Ожог болеть уже перестал, и прикосновение чужих пальцев ощущалось остро и ярко. Юрковский понятия не имел, какое выражение у него сейчас на лице, но чувствовал себя как перед прыжком в воду, когда сердце сладко замирает от предвкушения, и в то же время хочется развернуться и сбежать, проклиная тех, кто тебя подбил на спор прыгать в ледяную воду. И точно у него было что-то не так с выражением лица, потому что Дауге глубоко вздохнул, подался еще ближе и поцеловал его. Совершенно бесхитростно, отчаянно и жарко. У Юрковского тут же начали подгибаться колени, он и не думал раньше, что от обычного поцелуя могут подгибаться колени, так что он обнял Дауге за талию здоровой рукой, прижался к нему, жадно ответил, заставляя того запрокинуть голову. Чувствуя, в этот раз так ярко и ясно все чувствуя, горячие обветренные губы, пальцы, ласкающие шею, зарывающиеся в волосы, крепкое худое тело, тесно прижавшееся к нему. Откровенный обжигающий жар чужого желания.
Казалось, ничто не заставит их оторваться друг от друга, но они все-таки остановились. Дауге шумно перевел дыхание, в свете газовой лампы его лицо показалось Юрковскому очень бледным, только на щеках темнел румянец.
– Извини... Извини, пожалуйста, – торопливо заговорил он. – Не надо было так делать... Просто ты очень красивый. То есть, нет, не... То есть, да, но не в этом дело. Понимаешь, я думал, может, мы пьяные были в тот вечер.
– Да не был я пьяный!.. – отчаянно воскликнул Юрковский.
– Я тоже не особо. Но я подумал, может быть, из-за этого было так хорошо. Но сейчас было еще лучше. Вот... – Гриша перевел дыхание. – В общем, если бы ты был девушкой, мог бы дать мне по лицу. Интересно, тогда пришлось бы пересматривать результаты пари. Наверное, нет, потому что я не стал бы тебе давать сдачи и...
Юрковский, парализованный этим сбивчивым монологом, отмер, наконец, схватил его за плечо здоровой рукой и легонько встряхнул.
– Да перестань же ты болтать...
Дауге глянул таким горячим, совсем сумасшедшим взглядом, что Владимир разжал руки, отступил на шаг и не успел собраться с мыслями, не успел и слова сказать, как Дауге, пробормотав: «Ладно, я пойду», – выскочил из палатки.
Юрковский кинулся за ним в густые вечерние сумерки и обнаружил, что прямо у входа в палатку Дауге поймал Щербаков.
– И не забывайте, – проникновенно вещал кибернетист, – проверяйте датчики температуры главного и вспомогательного процессоров. Это два экрана на правой панели. Пойдемте, я еще раз покажу...
Дауге ошарашено кивнул, и Щербаков уволок его обратно в палатку.

28. Морока
Ночь Владимир провел хуже некуда. Воспоминания о том, как трусливо он сбежал, так и не дождавшись Дауге, так и не сказав ему ни слова, не давало уснуть. А стоило задремать, как приходили такие откровенные и страстные сны, что он просыпался в поту, задыхаясь от возбуждения. Он так ворочался и метался, что под утро разбудил Поля.
– Рука болит? – спросил тот.
Рука почти не болела, но Юрковский вспомнил, что хотел поговорить с Иваном Рудольфовичем. Но нет, ехать в пещеру без Дауге было бы совсем уж подлым предательством.
Утро оказалось не легче ночи. Дауге в его сторону и не смотрел, и поделом. Дедушка Батбаяр увез группу Ивана Рудольфовича к пещере. Остальные выбивались из сил, стараясь выполнить за день программу и за отсутствующих, больная рука все-таки мешала работе, и Юрковский чувствовал себя никчемным и ужасно несчастным.
Вечером они поужинали, но вездехода все еще не было. И хотя все были заняты делами, над лагерем повисла тревога. Дауге и Яри, тихо переговариваясь, проводили ежевечерний техосмотр киберов. Поль помогал Кате мыть посуду, а Дарья Алексеевна и Юрковский заполняли полевые журналы. По всем подсчетам выходило, что план работ на сегодняшний день был выполнен едва наполовину, и Дарья Алексеевна недовольно хмурила брови.
Наконец, в камеральную палатку ворвалась Катя и звонко воскликнула:
– Возвращаются!
Первым из вездехода вылез Щербаков с таким выражением лица, что Дарья Алексеевна схватилась за сердце.
– Господи, что случилось?
Щербаков только скорбно скривился, но, к счастью, вслед за ним показались Иван Рудольфович, Анечка и дедушка Батбаяр, все в добром здравии.
– Кибер, – наконец, смог сказать Щербаков. – Наш КЗГ-пятый, он разбился. Не выдержал трос.
– На нашу удачу, это произошло уже на обратном пути, – вполне довольным голосом заметил Иван Рудольфович, – контейнер с пробами уцелел, и товарищ Щербаков обещает, что данные тоже удастся снять.
– Но центральная микросхема... – горестно простонал Щербаков. – Вдребезги. Его больше нет.
– Ну, не убивайтесь так,– Анечка погладила кибернетиста по плечу.
– Мыться! – скомандовала Дарья Алексеевна. – И немедленно.
С вездехода сгрузили ящики с образцами и обломками кибера, и «разведчиков» стали кормить ужином и расспрашивать, но одна только Анечка с готовностью отвечала. Иван Рудольфович заметно устал, а Щербаков все еще переживал утрату кибера.
– Зато теперь ясно, что корпус у киберов должен быть более прочным, – сказал Яри.– Я помню, были споры с конструкторами на этот счет.
– Да, – усмехнулся Иван Рудольфович. – Давно известно – геологу следует иметь прочную шкуру. И геологическому киберу тоже.
– А для работы на других планетах, – заметила Катя, – киберы должны быть устойчивы к высоким и низким температурам.
Вскоре кибернетист приободрился, и загорелось бурное обсуждение, но Владимир в нем почти не участвовал, а после и вовсе ушел к своему любимому камню на краю лагеря, на котором провел уже подозрительно много вечеров.
Почти совсем стемнело, и небо было удивительного густо-синего цвета. Над ломаной линией гор извивалось созвездие Скорпиона, в скорпионьем хвосте запутался золотой Юпитер.
– Не помешаю? – раздался из темноты голос.
– Нет, конечно.
Иван Рудольфович присел рядом с ним на камень.
– Вижу, вы расстроены, что не ездили сегодня с нами.
Владимир, который думал совсем о другом, рассеянно ответил:
– Немного, может быть. Дауге сказал, что это было справедливо, и я с ним согласен.
– Не огорчайтесь. В конце концов, вы были там первыми, есть чем гордиться. Место удивительное, месторождение там, конечно, не богатое, но с точки зрения науки удивительнейший феномен. Дауге, я полагаю, там еще побывает, ну а вас ждут чудеса других миров.
Иван Рудольфович не обращал особого внимания на рассеянность своего собеседника, похоже, ему просто не спалось и хотелось поговорить.
– Но я понимаю и даже одобряю ваше рвение, – продолжил он. – Мне и самому это всегда было свойственно, долгие годы. Это теперь как-то... Начинаешь если и торопиться, то не спеша. Увы.
– А что случилось?
Иван Рудольфович рассмеялся:
– Жизнь, жизнь случилась, мой дорогой друг. И нельзя ведь пожаловаться, что малого достиг, вовсе нет. А человеку всегда мало. Преодолеешь один барьер, решишь одну задачу, а за ними десятки новых. Такова наука, такова жизнь, а жизнь – штука конечная. Пора уже сходить с дистанции. Но зато вот есть вы, молодые. Увлеченные, храбрые.
– На самом деле, Иван Рудольфович, я трус, – в сердцах высказал Владимир то, что мучало его еще до этого разговора.
– Ну, – удивился Иван Рудольфович, – что это вы так строго к себе? У всех бывают минуты слабости, но о ваших подвигах я кое-что слышал. Катя рассказывала.
Юрковский только пожал плечами.
– Вот что я вам скажу, – продолжил Иван Рудольфович, – если вы видите то, что влечет вас вперед, не считайтесь ни с чем, не осторожничайте. Идите смело. Ясно?
Юрковский только уныло кивнул. Емец потрепал его по плечу.
– Вы чем-то напоминаете мне меня в молодости. Я тоже был поэт.
Юрковский взглянул на него и вдруг заметил, что тот в самом деле совсем уже пожилой человек.
– Ну, пора отдыхать, – сказал Емец. – Спокойной ночи, Владимир.
– Спокойной ночи.
Емец ушел и оставил Юрковского в глубокой озадаченности. В итоге он отругал сам себя за то, что в голове черт-те что. Иван Рудольфович – человек, думающий о будущем науки, о прогрессе, о загадках природы. И конечно, его слова о том, что надо идти смело вперед, относились совсем не к тому, чем последнее время были поглощены мысли Юрковского.

Забравшись в палатку, он обнаружил, что надувная подушка, которая последние два дня вела себя подозрительно, окончательно сдулась, и начал сердито копаться в рюкзаке в поисках того, чем ее заменить.
– Чего ты там возишься? – проворчал Поль, высовывая голову из спальника. – Иван Рудольфович внеурочной работой завалил?
Подушка за последние два дня сдулась, а вот Поль надулся. Владимир обещал ему, что сам расскажет Кате про духа, но обещания не выполнил. «Да скажу я ей, прямо завтра утром», – уже готов был снова пообещать Владимир, но тут Поль, язвительно усмехнувшись, выдал:
– Или ночное рандеву с очаровательной брюнеткой?
– Да сколько ж можно уже! – взвыл Юрковский. – С ума вы все посходили.
Что-то, похоже, было в его тоне такое, что Поль вдруг перестал ухмыляться и сел.
– Постой. У вас что, это серьезно, что ли? – спросил он и продолжил, не давая обалдевшему Владимиру и слова вставить. – Послушай, я знаю, что к такому люди по-разному относятся, но имей в виду, у меня и в мыслях нет тебя осуждать.
Юрковский закатил глаза, рухнул лицом в сдувшуюся подушку и накрылся спальником с головой.
– Я думаю, – услышал он голос Поля, – что Гриша очень славный. Хотя и легкомысленный, конечно... Ну, ладно, не хочешь говорить, и не надо.
Поль замолчал, отвернулсяи скоро уснул, а к Юрковскому, похоже, эта ночь обещала быть не милосерднее прошлой. Проворочавшись с полчаса, он сдался, натянул свитер и вылез из палатки.
Под обеденным тентом горела маленькая газовая лампа, и Катя склонилась над столом с карандашом в руке.
– Тоже не спишь? – спросил Юрковский и сел рядом с ней.
Катя показала ему тетрадку.
– Вот, пишу письма. Уже восемь штук написала, а отправить нет никакой возможности. И от него писем ждать без толку. Ты сам знаешь, нету там почты. А я все равно пишу.
Катя была очень грустная, у Юрковскому уже второй раз за вечер стало за себя ужасно стыдно. Катин жених, капитан-космолетчик, летал в самые опасные экспедиции, иногда неделями ни весточки. У человека настоящая тревога и настоящая любовь.
Ну а что, если у него тоже настоящая?..
– Прилетит Анатолий, и ты ему сама все свои письма прочитаешь, – сказал он Кате. – Все будет хорошо,
– Конечно, будет, – вздохнула Катя и положила голову ему на плечо.
После недолгого молчания он, наконец, высказал то, что вертелось на языке:
– И все-таки мне иногда кажется, что от любви одна морока.
И он почему-то догадывался, что ответит ему на это искренняя и смелая Катя. Так она и сказала:
– Что бы ты понимал, Володька! А еще поэт.

29. Дауге. Неприятности
– А все-таки злится, злится на нас лусун, – как бы невзначай сказал дедушка Батбаяр Дауге и Яри, которые помогали ему чинить гусеницу вездехода. – Урановая вода урановой водой, но кто сказал, что лусун не может жить в урановом озере.
– В радиоактивном лусуны, наверное, даже злее.
– Шутники, – проворчал Батбаяр. – Все вы шутите.
И вправду, мелкие неприятности в этой экспедиции случались чуточку чаще, чем обычно. Песчаные бури в этом году начались удивительно рано, и из-за них геологи потеряли еще два дня работы. Кибер КЗГ-один полностью вышел из строя, и Щербаков провел бессонную ночь, но так и не разобрался, в чем причина поломки. Шаловливые фенеки забрались под тент, где хранились продукты, до мясного им было не добраться, а вот часть овощей и фруктов, которых и так оставалось немного, они попортили. Потом Дарья Алексеевна повредила ногу. К счастью, обошлось без перелома, но работать в поле она не могла. Иван Рудольфович хотел отправить ее в город на вертолете, однако она категорически отказалась. Хромала по лагерю, занималась приведением в порядок полевых журналов и не давала бездельничать дежурным
Но члены экспедиции не унывали и только подшучивали над дедушкой Батбаяром и его рассказами о лусуне. Несмотря на все неприятности, им было чем гордиться: не только хорошо сделанной запланированной работой, но и открытием уранового озера. Дауге тоже изо всех сил старался не унывать, работал так, что даже строгой Дарье Алексеевне не к чему было придраться, помогал Щербакову с киберами, вместе со всеми подшучивал над суевериями дедушки Батбаяра и даже пару раз был близок к тому, чтобы устроить еще одно явление лусуна. Но сердечное беспокойство и обида оставались с ним, несмотря на все усилия.
Если бы он просто получил от ворот поворот, было бы легче, не в первый раз, в конце концов. Но Владимир молчал, сторонился, явно избегал разговора, но порой взглядывал издали с таким страданием в глазах, что Дауге совсем терялся и не понимал, что происходит. Он-то ясно дал понять, что чувствует. Ну, может быть, мямлить стоило бы поменьше, но уж двусмысленными его действия точно не назовешь. Юрковский мог бы сказать: «Ты славный парень, но ничего, кроме дружбы, у нас быть не может». Но нет, друзья так не отвечают на поцелуи. Может быть, у него был близкий человек, которого он не хотел обижать? А может быть, он все-таки посчитал, что простой геолог Дауге, ничем особо не выдающийся, недостаточно хорош для блестящего межпланетника. В любом случае, он мог бы не молчать, а сказать открыто и честно. Дауге злился. А потом он ловил случайно взгляд или слышал голос, и сердце замирало. Замирало так сладко, как будто все между ними еще было возможно.
И все же гордость у Дауге тоже имелась, навязываться он не собирался. И вообще, стоило бы выбросить Юрковского с его слишком уж сложной натурой из головы. Дни экспедиции проходили один за другим, скоро они разъедутся и вряд ли когда-нибудь увидятся снова.

Песчаная буря, к досаде геологов, отняла у них еще полдня. Все следующее утро Дауге, оставшийся дежурить в лагере, перетягивал потрепанный бурей тент над столом и очищал от песка кухню, хотя с куда большим удовольствием занялся бы данными, которые Щербаков, наконец, смог вытащить из разбитого в пещере кибера.
Дарья Алексеевна помогала готовить обед, ее нога практически восстановилась, и хромала она уже едва заметно.
– Из-за этих бурь и из-за дней, потраченных на исследование пещеры,– недовольно сказала она, – мы не выполним программу.
– Ну, хотя бы на пещеру мы их не зря потратили, – заметил Дауге.
– Не зря. Но осталось всего семь дней, я все утро возилась с картами района, ломая голову, как нам успеть.
Пока Дауге думал, что бы дельное сказать, на склон дальнего холма выполз вездеход.
– А вот и наши, – сказала Дарья Алексеевна. – Накрывайте на стол.
Вездеход остановился, и первыми из него вылезли Яри и Юрковский. Яри поддерживал Юрковского за талию. Тот сделал несколько шагов, тяжело опираясь на него, и сполз на землю.
Дауге от тревоги как окатило водой.
– Тепловой удар, – сказал Иван Рудольфович.
– Яри, – сказала Дарья Алексеевна, – отнесите его под продуктовый тент, там относительно прохладно. Я пойду с вами.
Яри с некоторым усилием поднял Юрковского на руки и вслед за Дарьей Алексеевной двинулся к продуктовому тенту.
Остальные остались обедать. Дауге разливал суп, едва соображая, что делает. Бледное лицо Юрковского стояло перед его глазами.
– Как наш больной? – спросил Иван Рудольфович, когда Дарья Алексеевна присоединилась к ним.
– Жить будет,– сердито ответила та. – Здоровый парень. К завтрашнему дню оклемается. А я с завтрашнего дня возвращаюсь на полевые работы. Как я вижу, без меня элементарная трудовая безопасность не соблюдается.
Иван Рудольфович виновато уткнулся в тарелку.
– Давайте я останусь вместо Дауге и помогу ухаживать за Володей? – предложила Катя. – Я окончила курсы медсестер.
– Катенька, я понимаю ваше желание помочь другу, но вы дежурите послезавтра. – Дарья Алексеевна очень строго относилась к нарушениям распорядка. – Это элементарные вещи, которые умеет любой полевой геолог. Гриша, вы ведь проходили курсы первой помощи?
Дауге замялся. Он всегда недолюбливал врачей и на обязательных курсах первой помощи был не самым внимательным слушателем. Нет, с измерением температуры и обтиранием холодной водой он вполне справился бы, куда больше волнения вызывала мысль о том, как ему общаться с конкретным пациентом.
– Да, Дарья Алексеевна, – ответил он с глубоким вздохом.
– Вот и замечательно.

30. Доктор Дауге
Все уехали. Юрковский тихо страдал под продуктовым тентом. Было ужасно жарко, и, вымыв посуду, Дауге вылил пару кружек воды себе на голову. Дарья Алексеевна работала за обеденным столом, поставив рядом с собой маленький вентилятор.
– Подойдите сюда, – позвала она и, когда Дауге сел рядом, показала на лежащую перед ней карту.
– Мы с Иваном Рудольфовичем думаем, как нам наверстать пропущенные дни. Хотим отправить рабочую подгруппу вот сюда, в квадрат сто двенадцать. Можно будет охватить вот эти четыре участка и не тратить лишнее время на дорогу.
Дауге склонился над картой, стараясь не закапать ее водой с мокрой головы.
– Да, можно успеть, если выехать прямо завтра.
– Вот и отлично. Я подумаю, кого включить в группу. Насколько я понимаю, все в достаточной мере освоились с киберами?
– Пожалуй, да. Если они не подбросят новых сюрпризов...
– Будем надеяться... – Дарья Алексеевна вытерла лоб платком. –Так, сходите проверьте, как там наш пациент.

Дауге покорно поплелся выполнять распоряжение. Под продуктовым тентом холодильные элементы давали легкое подобие прохлады. У поставленных рядком мешков с овощами, оставшихся после вторжения фенеков, распластавшись на матрасе, лежал Юрковский.
– Ммм... Как дела? – спросил Дауге.
– Лежу, – хрипло сказал Юрковский, не открывая глаз, – как картошка.
Дауге невольно фыркнул и присел рядом с ним на корточки.
– Дай руку, пожалуйста.
Он осторожно прикрепил к плечу Юрковского диагностический браслет и стал смотреть на бегущие по экрану цифры. Юрковский так и не открыл глаз и, похоже, пребывал в полусне. Только когда Дауге приподнял его руку, чтобы снять браслет, едва слышно прошептал:
– Ты такой хороший.
– Что? – ошарашенно переспросил Дауге.
Но Юрковский в ответ пробормотал что-то неразборчиво.

– Температура держится, – доложил Дауге Дарье Алексеевне. – Бредит.
– И что? – спросила Дарья Алексеевна, не отрывая глаза от карты. – Вы не знаете, что делать? Обтереть холодной водой и повторить инъекцию жаропонижающего.
Она строго посмотрела на Дауге.
– Или мне самой этим надо заниматься?

Дауге налил в таз воды, взял полотенце и аптечку и вернулся к Юрковскому.
– Хорошие новости: Дарья Алексеевна уверена, что ты будешь жить, – сказал он бодрым голосом, пряча за ерничеством смущение. – Плохая новость: я сегодня твой доктор.
– Ладно, – отрешенно ответил Юрковский. Вид у него был совсем бледный.
Дауге поставил на землю таз с водой и аптечку.
– Можешь сесть? А то все мокрое будет.
Он помог Юрковскому приподняться. Тот сел, опершись на руки, и покорно запрокинул голову.
Глубоко вздохнув, Дауге намочил полотенце и осторожным движением провел по смуглому плечу. Поймал себя на том, что смотрит, как отливает бронзой загорелая влажная кожа. Несколько раз приложил полотенце ко лбу. Понял, что действует совершенно бестолково, снова опустил полотенце в воду и уже энергичнее обтер шею, плечи и грудь. Владимир поежился от холода или от щекотки. Крупные капли воды покатились по его животу, и взгляд Дауге невольно скользнул вниз. Согласно инструкции по оказанию первой помощи при тепловом ударе никакой одежды, кроме нижнего белья, на Юрковском не было. Дауге прикусил губу, поднял глаза, уперся взглядом в сжавшийся от холодной воды темно-розовый сосок. Попробовал смотреть только в глаза, но сильно легче не стало. Лицо Юрковского блестело от пота, запекшийся рот приоткрыт, а ресницы опущены.
До дрожи в руках, до головокружения Дауге хотелось прикоснуться к нему по-другому, не так, как сейчас. Он представил, как слизывает капли воды с горячей кожи, как скользит ладонями по спине, по бедрам, целует открытую шею. Как дыхание Юрковского становится тяжелым и хриплым, но не от жара, а от желания.
«Себе холодное полотенце к голове приложи, а лучше еще кое-куда»,– отругал Дауге сам себя. Ужасно стыдно было думать о таком, когда человеку плохо. Он снова окунул полотенце в воду, быстро обтер Юрковскому спину и руки и отодвинул таз в сторону.
– Нужно сделать вторую инъекцию жаропонижающего, – сказал он.
– Да, пожалуйста. Голова раскалывается, – жалобно сказал Юрковский, и Дауге стало совсем стыдно.
Жаропонижающее в походной аптечке было уже готово для инъекций. Дауге вскрыл упаковку, взвесил на ладони маленький пластиковый шприц. Острая игла неприятно поблескивала под защитным колпачком. Дауге передернул плечами, он боялся уколов, а мысль о том, чтобы тыкать иглой в другого человека, вызывала противную дрожь в животе. Дауге постарался придать своему лицу то компетентное и крайне доброжелательное выражение, которое помнил с детства. Такое выражение бывало у их районного педиатра, когда тот знал, что пациент в любой момент может скрыться под кроватью.
– Ну вот, – сказал он.
Владимир приоткрыл глаза, и Дауге тут же понял, что с уверенным выражением лица не очень получилось, потому что тот слабо усмехнулся и спросил:
– В плечо, в бедро или в задницу? – потом покачал головой и протянул руку. – Все с тобой ясно. Давай сюда.
Дауге отдал ему шприц, и он, лишь чуть поморщившись, воткнул иглу себе в бедро. Дауге ойкнул.
– Эх ты, мы с Тамарой – санитары, – протянул Юрковский, но голос у него был почему-то не насмешливый, а ласковый. – Ладно. Я буду спать.

– Я все сделал, – сказал Дауге Дарье Алексеевне. – Владимир спит.
– Вот и хорошо. Через полтора часа проверьте температуру.
Но как-то так получилось, что Дауге заглядывал под продуктовый тент примерно каждые четверть часа. Сперва он решил подготовить продукты для ужина и ходил за ними раз пять, потому что забывал то консервы, то лук, то хлеб, то приправы. Потом просто проходил мимо.
Сначала Юрковский спал беспокойно, метался и что-то бормотал во сне. Дауге взял мокрое полотенце и положил ему на голову.
– Машка, ну отстань, – простонал Юрковский, не просыпаясь. – Вот вредная.
Но уже через несколько минут он задышал спокойнее, перевернулся на бок и подложил ладонь под щеку.

31. Два разговора
Когда в положенное время Дауге зашел с диагностическим браслетом, Владимир проснулся и лежал, закинув руки за голову. Дауге остановился, вглядываясь в его лицо, осунувшееся, но уже не такое бледное. Ему вдруг пришла в голову странная мысль, что такие красивые люди, должно быть, никогда не могут быть уверены, любят ли их самих или только красивое лицо и тело.
– А, доктор, – улыбнулся Владимир.
Голос его звучал заметно бодрее, и говорил он почти так же свободно и весело, как раньше, до того злосчастного поцелуя, и от этого становилось одновременно хорошо и очень грустно.
– Как ты? – спросил Дауге и сел рядом с ним.
– Лучше. Только когда пытаюсь встать, мутит.
– Лежи пока что, – Дауге закрепил на его плече диагностический браслет. – Ты во сне бредил.
– Да? – переспросил Владимир почти испуганно. – А что я говорил?
– Разговаривал с какой-то Машей.
– А, – засмеялся Владимир, – это моя сестра. – Он потер лоб. – Точно, мне снилось, что я лежу дома с гриппом, а она пристает ко мне, чтобы я сделал ее домашнее задание по математике.
– Сестра, – Дауге ужасно обрадовало, что эта Маша, оказывается, сестра. – Я не знал, что у тебя есть сестра.
– Есть, – пожал плечами тот, и вдруг спросил:– Ты очень занят?
– Нет, ужин еще рано готовить.
– Посидишь со мной? – неожиданно трогательно, как больной ребенок, попросил он.
Дауге, который уже успел подняться на ноги, снова сел. В груди вдруг стало тепло и тесно, и он не знал, что сказать.
Владимир взглянул на него беспокойными блестящими глазами и спросил:
– А у тебя есть братья или сестры?
– Нет. Моя мама палеонтолог, а отец археолог. Все время в разных экспедициях. Я иногда удивляюсь, что они встретились на достаточное время, чтобы я появился на свет. Хотя мне всегда хотелось брата или сестру.
– На самом деле, это просто ужас. Никому не посоветую.
Они оба засмеялись, потом замолчали.
– Осталось всего четыре дня, – сказал Дауге, когда дальше молчать стало совсем невыносимо.
Горячая ладонь уже несколько минут лежала поверх его руки, и он не знал, было ли это прикосновение случайным или нарочным, но оно точно было волнующим и приятным.
– Я... – начал Владимир и запнулся, опустив взгляд на их руки. – Знаешь, один человек дал мне совет, что делать, когда встречаешься со смертью. Хороший совет. Но никто никогда не говорил, что делать, когда встречаешься с любовью. То, что пишут в книгах, какая-то бестолковая сопливая романтика. Совсем не то...
Совершенно невозможно стало обижаться на него и за его молчание, и за всю эту ужасную чушь, которую он сейчас нес. Невозможно, особенно когда его рука уже совершенно недвусмысленно стискивала пальцы Дауге.
– Конечно, – сказал Дауге, – но мы могли бы просто...
– Гриша, вы собираетесь ужин готовить?
Под краем тента, опираясь на штатив тахеометра вместо трости, стояла Дарья Алексеевна.
– А... Я... да, конечно, – Дауге вскочил, сердце колотилось так, будто их бог весть за чем застукали. – Я пойду, – сказал он Володе.
Тот улыбнулся ему ужасно хорошей, счастливой и беспокойной улыбкой.

Дарья Алексеевна помогала ему готовить ужин.
– Я думала над составом группы, о которой вам говорила. В нее войдут Аня и Поль Данже, он, кажется, лучше всех освоился с киберами. А возглавите ее вы.
Дауге похолодел. Экспедиция закончится через четыре дня, и три из них они с Володей проведут в нескольких десятках километров друг от друга, что в сложившейся ситуации примерно то же самое, что на разных планетах.
– Дарья Алексеевна, – сказал он отчаянно, – вы знаете, я никогда не отказываюсь от работы, но, может быть, вы лучше пошлете Яри? Я ведь всего лишь аспирант и...
– Я, наверное, человек старомодный, но не понимаю, Гриша, зачем вам это нужно?
Дауге замер:
– Вы о чем?
– О Владимире. Он, конечно, обаятельный молодой человек, но разве мало на свете хороших девушек?
– Это предрассудки, Дарья Алексеевна, – тут же обиделся Дауге – и вообще, любят не мужчину или женщину, а человека.
– Легко же вы разбрасываетесь такими словами, – проворчала Дарья Алексеевна, – чуть больше месяца знакомы, а уже любовь.
Дауге хотел возмутиться, но она сердито продолжила:
– Не знаю, преследуют ли нашу экспедицию недобрые духи, но любовное помешательство нас точно преследует.
– А кто еще-то? – удивился Дауге и от приступа любопытства даже забыл о собственной обиде.
– Вот видите, вы так поглощены своей так называемой любовью, что даже забыли о своих друзьях. А Иван Рудольфович рассказал мне, что ему сегодня едва не пришлось разнимать Яри и кибернетиста.
Дауге почесал в затылке. Кажется, он и вправду выпал из жизни коллектива.
– Яри влюбился в Щербакова?
– К счастью, нет. Щербаков начал ухаживать за Аней, и выяснилось, что наш невозмутимый Яри – отчаянный ревнивец.
Вот то, что Щербаков ухаживал, вполне деликатно, надо сказать, за Анечкой, Дауге заметил. Но Яри?
– Но Яри же Анечку сто лет знает и ничего такого...
– Два года, а не сто лет, это, знаете ли, не такой долгий срок, как вам кажется.
– А Аня что?
– Я не собираюсь с вами сплетничать, Дауге, – строго сказала Дарья Алексеевна. – И этот разговор начала ради вас, а не для того, чтобы обсуждать других членов экспедиции. Так вот, что касается вас. Вы способный ученый, у вас впереди интересная, насыщенная жизнь, а ненужные чувства не к тому человеку могут очень сильно ее испортить. И я не о репутации сейчас говорю.
Дауге вдруг понял, что она делится с ним какой-то собственной грустной историей. Обижаться ему расхотелось.
– Спасибо, Дарья Алексеевна, – вежливо ответил он, – я подумаю.
– Подумайте, Гриша, – строго сказала Дарья Алексеевна, – не идите на поводу у гм... химии тела. В любом случае, начинайте готовиться к поездке. Временный лагерь на трех человек на три дня.

Иван Рудольфович горячо поддержал идею Дарьи Алексеевны.
– Не тушуйтесь, – сказал он, заметив унылый вид Дауге, – Пора расти, коллега. Уверен, вы отлично справитесь.
И Дауге оставалось только покивать в ответ и отправиться на сборы. В любое другое время он был бы счастлив и оказанному доверию, и компании Анечки и Поля Данже, с которым успел сдружиться, но только не сейчас. Зато эти двое восприняли предстоящее с энтузиазмом. До поздней ночи они собирали и грузили снаряжение для лагеря и отбивались от повышенного внимания всех подряд. Щербаков стремился в сотый раз рассказать всем, особенно Анечке, о том, как заботиться о кибере, Яри, теперь Дауге это замечал, ревниво приглядывал за Щербаковым, Дарья Алексеевна давала ценные указания, Иван Рудольфович периодически подходил и окидывал всех благосклонным взором, а Катя пришла просто за компанию. И только дедушка Батбаяр спокойно сидел на камушке и молча курил трубку.
Последним приплелся Юрковский, он кутался в спальник, еще шатался от слабости, смотрел печальными глазами и вздыхал.
– Тень отца Гамлета, – констатировала Катя. – Типичная.
Но как ни жаждал Дауге улучить хоть минутку наедине с Володей, им это не удалось, Дарья Алексеевна решительно отправила того спать.
– Вам нужно восстановить силы. Завтра прохлаждаться будет некогда.

32. Три дня
Поговорить им удалось только утром по дороге. Они сидели в кузове вездехода, рядом, прислонившись к пластиковому боку кибера, дремал Щербаков.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Дауге.
– Замечательно, – тихо ответил Юрковский, – и совершенно ужасно. Какой я был дурак, потерял столько времени.
Дауге глубоко вздохнул.
– Что уж теперь.
– Мне столько хочется сказать тебе, – прошептал Юрковский, украдкой стискивая его ладонь.
Вездеход трясло, и они то и дело теснее прижимались друг к другу. И даже от этой невинной близости Дауге кружило голову. Разговоры точно были не на первом месте в его планах.
– Три дня, – отчаянно сказал он. – Три дня.

Дедушка Батбаяр высадил основную группу, и еще через пару часов тряски и скачков на ухабах оставил Дауге, Анечку и Поля на новом участке. Там они разбили временный лагерь и провели следующие три дня буквально не покладая рук. К счастью, к концу экспедиции Щербаков настроил киберов так, что они почти не капризничали, и с кибером КЗГ-четвертым не было никаких проблем. Анечка ласково называла его Кузенькой и вообще обращалась с ним гораздо ловчее Дауге и Поля. Дауге даже задумался, не за это ли ласковое обращение с его подопечными увлекся ей Щербаков. О Щербакове у них между тем вышел забавный разговор, совершенно неожиданно завершившийся.
Весь лагерь, собственно, состоял из одной довольно просторной палатки, в которой они и спали, и хранили все необходимое, и костра. Сухой колючий кустарник обильно рос в окрестностях и давал для их маленького лагеря достаточно топлива. С запада почти отвесно поднимались рыжие скалы, такие выветренные, что их вершины стали округлыми, как сырные головы.
В первый же вечер после долгого рабочего дня они сидели у костра, пили чай и ели печенье и лениво беседовали ни о чем, казалось, слишком уставшие для серьезных тем.

– А вы как думаете, ребята, – неожиданно спросила Анечка, – можно ли любить сразу нескольких человек?
Поль смешно приподнял брови:
– О! При определенной изобретательности можно найти множество приятных способов это делать.
– Да ну тебя, – фыркнула Анечка, – я не о том. Я о настоящих чувствах, о том, чтобы любить как мужа или жену, и чтобы всю жизнь вместе.
Дауге подумал, что Анечка не знает, кого из двух поклонников предпочесть. Но его самого настолько переполняли чувства к одному-единственному человеку, что он уверенно ответил:
– Я бы точно не смог.
– Бывают личности настолько яркие, – заметил Поль, – что не оставляют места для кого-то еще. Но бывает и иначе. Собственно, если все заинтересованные лица довольны, почему бы и нет.
– А к чему это ты вдруг? – поинтересовался Дауге.
– Ну, это не секрет, вообще-то, вы не подумайте, что я сплетничаю, – сказала Анечка. – Просто наш кибернетист, оказывается, живет в коммуне. Там четыре женщины и трое мужчин, и у них даже есть ребеночек, девочка Таня, ей уже пять лет.
– Ого!
Такая форма брака не считалась противозаконной, но все-таки встречалась нечасто, и Дауге о таком только слышал, но ни разу не сталкивался. А чудаковатого и немного занудного Щербакова и вовсе трудно было представить в окружении семи любящих супругов.
Аничка немного помолчала, потом застенчиво сказала:
– Он мне предлагал, когда закончится экспедиция, поехать познакомиться с ними, и если мы друг другу понравимся...
– А ты что?
– Не знаю, – вдохнула Аничка. – Наверное, я не поеду. Это так странно. Вот если бы я была по-настоящему влюблена.
– Я думаю... – начал Поль.
Но никто так и не узнал, что же он думает, потому что со стороны скал раздался странный отрывистый звук, похожий на смех.
– Ой, – пискнула Аничка.
Звук повторился. «Хе-хе-хе», в этот раз как будто ближе к лагерю, и едва слышный скрежет камней. Поль поднялся, вытащил из куртки фонарик, а Дауге метнулся в палатку за пистолетом, который выдал ему Иван Рудольфович. Снял с предохранителя и с колотящимся сердцем выскочил назад.
Луч фонарика Поля метался по ближним камням, но выхватывал из темноты только купы кустов, которые отбрасывали жутковатые игольчатые тени.
– Ничего не вижу, – сказал Поль.
И снова «хе-хе-хе».
– Наверное, это какой-то зверек, – тоненьким голосом сказала Аничка.
– Конечно, – сказал Дауге. В горах водились звери, в том числе и хищные, но кто из них может издавать такой звук, он понятия не имел.
– Пойдем посмотрим, что там? – спросил Поль.
В глубине души Дауге лезть к этому хохочущему совсем не хотелось, но он все-таки был начальником группы.
– Оставайтесь тут, я сам схожу.
Он забрал у Поля фонарик и, сжимая его в одной руке, а пистолет в другой, пошел к скалам.
– Хе-хе-хе.
– Ой, Гриша, – тихо проговорила Аничка, – не ходи.
В животе было противно и холодно, Дауге вдруг живо представил, как этот зловещий хохотун его сожрет. Будет очень обидно. Просто ужасно вот так вот... и с Володей у них так ничего и не было, кроме двух этих нелепых поцелуев. «Хорош трусить, – сказал он сам себе, – это просто какое-то животное, оно испугается света и убежит, а если вдруг кинется, то я выстрелю».
– Хе-хе-хе.
– А ну, кыш отсюда!– заорал Дауге.
«Хе-хе, хе-хе, хе-хе», – снова раздалось впереди, но на этот раз отчетливо удаляясь. Дауге, стараясь не поддаваться страху, повернулся к скалам спиной, быстрым шагом вернулся к костру и только тут перевел дух.
– Кажется, он ушел... Или улетел. Наверное, это была какая-то птица. Давайте спать, пожалуй.
– Может быть, выставить стражу?– предложил Поль. – Разобьемся на вахты.
– Ну нет, у нас много работы, если не выспимся, то толку ни от кого не будет.
– А вдруг это все-таки был... – начала Аничка.
Если бы Дауге не был за главного, он бы запросто поддержал эту увлекательную беседу, но груз ответственности тяготил.
– Не вдруг и не все-таки, – решительно оборвал он. – Это была птица, а мы ложимся спать. В палатку.
В палатке он лег поближе к входу и сунул пистолет под подушку. Но снаружи все было тихо.
Утром Дауге прошел туда, откуда они слышали смех, но нашел лишь выход большой галенитовой жилы. Масляный металлический блеск галенита был хорошо заметен на фоне рыжего камня. Частый спутник урановой руды, галенит в этих местах встречался регулярно, но Дауге сразу вспомнил галенитовую пещеру. «И в самом деле, привет от лусуна»,– посмеялся он про себя, при свете дня вчерашние события казались совсем не страшными. Он тут же представил, как расскажет Володе о ночном происшествии, и как тот будет смеяться и тут же выдумает десяток логичных объяснений этому феномену.
К счастью, «хохотун» их больше не беспокоил. Да Дауге о нем почти и не думал. Гораздо больше он думал о Володе. С нежностью вспоминал немногое пережитое вместе, их первоначальную неприязнь, за которой, он теперь ясно понимал, уже крылось влечение, их долгие разговоры, путешествие к пещере. Вспоминал с желанием и страстью, как горячо тот отвечал на поцелуи. С тревогой слушал рассказы Поля о том, насколько жизнь межпланетников была опаснее работы земных геологов.
Дауге подозревал, что состав их группы был продиктован в том числе желанием Дарьи Алексеевны снизить в лагере градус любовной драмы. Но в его случае все сработало с точностью до наоборот, за три дня врозь он влюбился окончательно. И несмотря на тревоги и мысли о предстоящей разлуке, большую часть времени пребывал в любовной эйфории.
– Гриша, у тебя такое счастливое лицо, – смеялась Аничка.
– Oui, ça l'est, – говорил Поль.
– Мечтаешь, как мы откроем еще одно месторождение?
– Само собой, – подмигивал им Дауге.
Поль на это только многозначительно улыбался.
Работали они дружно и споро, несмотря на усталость не ссорились и даже находили силы посидеть вечером у костра. Их лагерь был совсем крошечным, и в эти вечера рождалось необыкновенное тревожащее ощущение огромного беспредельного живого мира вокруг.
Но Дауге считал часы и минуты до возвращения в лагерь.

33. Отъезд

По правде сказать, к концу третьего дня, даже если оставить в стороне любовное томление, возвращение в основной лагерь они все трое предвкушали с удовольствием: ради возможности проверить некоторые особенно интересные образцы в походной лаборатории, принять душ и поесть за нормальным столом. Но в лагере их ждал сюрприз.
Когда Нарантуя затормозила на своем обычном месте, в тени одинокой скалы к востоку от лагеря, и они спустились на землю, оказалось, что из всего перечисленного остался только стол, и то синий тент над ним отсутствовал, и походная кухня, стоявшая рядом, тоже. За столом Дарья Алексеевна отпаивала чаем багрового от жары и гнева Ивана Рудольфовича. Вокруг царил хаос, близкий к панике: лихорадочно сворачивались палатки, паковались ящики с образцами, разбиралось оборудование. Там, где стояли разноцветные жилые палатки, теперь возвышался солидный, раз в пять больше изящной Нарантуи, гусеничный грузовик.
– У них, видите ли, нагрузка, у них машин не хватает! – Иван Рудольфович ругал на чем свет стоит начальника экспедиционной базы. – И по этому поводу он считает возможным связываться со мной по экстренной связи и сообщать, что грузовой транспорт придет не завтра, как стоит у меня в плане, а через пять часов. И за пять часов я должен сворачивать работы и снимать лагерь.
– Иван Рудольфович, – Дарья Алексеевна положила руку ему на плечо. – Не волнуйтесь так. Давайте, я вам валерьянки в чай накапаю.
– К черту валерьянку! – проворчал Емец. – Так... Дауге, как у вас все прошло? Все в порядке? Молодцы. И вот что, я знаю, мы вас в последние дни сильно загрузили, но у меня есть еще одно поручение.
У Дауге сердце сжалось от дурного предчувствия.
– Я хочу оставить вас вместе с Сваансеном снимать лагерь, – сказал Иван Рудольфович. – То есть, основная часть снаряжения уже упакована и погружена, через час мы все выезжаем. Но сами понимаете, в такой спешке сделать все как следует не успеваем. Так что вы останетесь, завершите тут все, приберетесь и выедете сегодня вечером с Батбаяром.
– Хорошо, – обреченно сказал Дауге.
Лагерь кипел, все были взвинчены предстоящим отъездом, и ни у кого не было ни единой свободной минуты. Дауге с Юрковским едва успели помахать друг другу с разных концов лагеря. И только когда вещи уже были упакованы и водитель грузовика начал поторапливать всех с отбытием, они крепко обнялись на прощание, и Володя жарко прошептал ему на ухо:
– Увидимся в Улан-Баторе.

Следующие сутки прошли для Дауге как в тумане. Они с Яри и дедушкой Батбаяром приводили в порядок место стоянки, грузили в вездеход оставшееся снаряжение, готовили еду, о чем-то разговаривали. Он, кажется, рассказывал про странное смеющееся существо в ночи, и Батбаяр что-то ему объяснял, но Дауге тут же забыл, что. Наконец, они все сели в вездеход и тронулись в путь. Дауге так вымотался и нанервничался, что проспал большую часть пути: и все часы, что Нарантуя мчала их через пустыню, и короткий привал, и даже когда вездеход выехал на ровные асфальтированные дороги города, Дауге тоже спал, и проснулся только, когда Батбаяр притормозил на площадке возле общежития Геологического института.
– Ну, вот и приехали, – сказал Батбаяр и добавил неразборчиво какие-то благодарности местным духам за добрую дорогу и благополучное завершение экспедиции.
– Это вам спасибо, Батбаяр-гаюр, – радостно сказали Яри и Дауге, забрали свои рюкзаки и вылезли на раскаленный асфальт.

34. Вдвоем
Общежитие было полно. Заканчивался сезон экспедиций, и геологи, археологи, палеонтологи и другие искатели загадок и тайн великой пустыни Гоби возвращались в цивилизацию дочерна загорелые, веселые, шумные. Выяснилось, что комната, куда должны были заселиться Дауге и Яри, занята, по словам администратора, «как снеба свалившимися английскими археологами». Дарья Алексеевна долго беседовала с администратором очень строгим голосом, и через четверть часа Дауге и Яри, наконец, смогли втащить пропылившиеся рюкзаки в комнату и смыть с себя дорожную грязь.
В столовой тоже стоял шум и гам, и там Дауге обнаружил Ивана Рудольфовича, Щербакова и Аничку.
– Гриша, привет, – сказала она и тут же начала рассказывать: – Вот Иван Рудольфович думает, что наш ночной хохотун – это гобийский улар...
– А межпланетники? – спросил Дауге. В другое время он с удовольствием бы послушал про фауну Гоби, но не сейчас.
– Ой, они уже уехали.
Дауге застыл:
– Как уехали?
– Катя точно уже собрала вещи, – сказала Аня, – мы с ней в одной комнате были.
– Верно, – сказал Иван Рудольфович. – Катенька и Поль заходили попрощаться. Кажется, их вызвали в Москву раньше. Садитесь, Гриша, пообедайте с нами.
– А Владимир? – спросил ошарашенный Дауге, пропуская мимо ушей приглашение.
– А вот его я не видел. Может быть, он еще здесь.
Дауге помчался к администратору, узнал у него номер комнаты, рванул к лифтам, попрыгал от нетерпения перед негаснущими кнопками вызова и побежал на шестой этаж по лестнице бегом. По коридору. Запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем, он постучал в дверь комнаты. Через несколько мучительно долгих секунд Володя распахнул дверь, а увидев Дауге, просиял и радостно воскликнул:
– Входи.
– Я... – выдохнул Дауге. – Я боялся, что вы уже улетели.
Они смотрели друг на друга, глаза у Володи были отчаянные.
– Самолет через пять часов, – проговорил он и, нетерпеливо добавив:– Ну, заходи же! – втянул Дауге в комнату и закрыл дверь.
– А... А где Поль и Катя? – рассеянно спросил Дауге. Он успел отвыкнуть от того, какой Володя красивый, и теперь рассматривал его лицо в легком одурении.
– Они пошли в музей, – ответил тот, – краеведческий.
– Ясно. Здесь очень интересный краеведческий музей.
– Да, я слышал.
– Хочешь, тоже пойдем?
Володя отрицательно покачал головой и улыбнулся:
– Нет, не хочу.
А потом наклонился и поцеловал его. Сначала нежно, потом отчаянно и глубоко. В паху сразу сладко заныло, и голова закружилась. Дауге привалился спиной к стене, Володя, большой и горячий, тут же прижался к нему. Так хорошо было почувствовать тяжесть его тела, запустить ладони под рубашку.
– О, господи, наконец-то, – прошептал Володя, когда они смогли на мгновение оторваться друг от друга.
– Да, – ответил Дауге, тяжело дыша,– а то все как сговорились.
Он попытался стянуть с себя футболку, но из-за того, что Володя по-прежнему прижимал его к стене, при каждом движении они сталкивались бедрами, и это очень отвлекало, так что он оставил футболку и стал расстегивать володину рубашку. И когда светлая ткань легко соскользнула на пол, начал целовать его шею, и плечи, и грудь. Задыхался от жадности, от того, что никак невозможно за оставшееся им время насмотреться, натрогаться, насытиться. Володя вздрагивал от каждого прикосновения, шумно вздыхал.
– Дрожишь, как заяц, – поддразнил его Дауге.
– Это от того, что приятно, – выдохнул тот почти сердито. – И от волнения... Пойдем в постель?
Он перехватил руки Дауге, и тому пришлось посмотреть ему в лицо. Взгляд у Володи был такой, что стало ясно – у них будет все и прямо сейчас. Не то чтобы Дауге возражал.
Комната была типичная общажная, с двумя узкими кроватями, с одной уже сняли белье. Они сели на край другой и, ошалевшие и немного смущенные, раздевались, путаясь в одежде, смеялись. Наконец, Володя повалился на кровать и потянул Дауге за собой.
– Поцелуй меня.
Дауге подрыгал ногой, чтобы скинуть штаны, и поцеловал его сначала в уголок глаза, потом в нос. Володя жмурился от смеха, как будто смотрел на солнце.
– Не так.
Тогда Дауге поцеловал его как следует, долго, сладко. Оперся рукой о постель и прижался, потираясь о бедро. Другой рукой погладил по животу и обхватил член, твердый, как стальной, под горячей нежной кожей. Володя громко застонал ему в губы, и это было так здорово, что Дауге стиснул ладонь покрепче.
Володя снова застонал, несколько раз страстно толкнулся в ладонь, а потом крепко обнял и с неожиданной легкостью уложил на спину. Кровать была узкая, и Дауге обнаружил себя в опасной близости от края. Впрочем, он с удовольствием продолжил бы и на полу. Наверное, окажись он на раскаленном песке, и это не сразу бы заметил. Но все-таки он поерзал, чтобы отодвинуться подальше от края кровати.
– Осторожно, – засмеялся Володя и придержал за бедро. Потом встал на колени между его ног и, подтянув ближе к себе, прижал пальцы между ягодиц. Дауге распахнул глаза от слишком резкого прикосновения, но ему так хотелось продолжения, любого, какого угодно, что он с глухим стоном подался навстречу.
– Постой, – сказал Володя.– Нужно... Ты вообще когда-нибудь?..
– Нет. То есть, с мужчинами нет, – он сел и заглянул Володе в глаза. – Это плохо?
– Ну, что ты... Мне даже приятно, – улыбнулся тот.
– Так что представления о, гм... технике у меня очень поверхностные.
– Не бойся, – Володя погладил его по щеке.
– Чем это ты меня пугать собрался? – поддразнил Дауге и окинул его нахальным взглядом, скрывая за смехом смущение, потому что нежность этого прикосновения почему-то смутила его гораздо больше того, чем они собирались сейчас заняться.
– Ах ты!.. – возмутился Володя и снова опрокинул его на спину, наваливаясь сверху, тиская и целуясь.
У него, как выяснилось, с представлением о технике все было в порядке. Через несколько минут он посадил Дауге на себя верхом.
– Сможешь меня контролировать, если я увлекусь, – сказал он и направил свой член между его ягодиц, а другой рукой легонько надавил на бедро. Дауге с усилием опустился вниз, впуская его в себя.
– Как же хорошо, – простонал Володя, толкаясь навстречу.
Дауге задохнулся, уперся ладонями в его плечи, стараясь не сопротивляться сильным движениям и обжигающему ощущению внутри. Сперва болезненное, оно неумолимо превращалось в жаркое удовольствие, от которого тяжелело все тело и мутилось в голове, и можно было только льнуть ближе, подчиняться чужим рукам, стонать в голос. Володя притягивал к себе близко-близко, целовал в ухо и шептал что-то бессвязное. Шепот был ласковый и нежный, но пальцы он стискивал жестко, и резко и жадно двигался внутри, все быстрее и быстрее. Потом протяжно застонал и замер, обнял тяжелыми руками и уткнулся лицом в шею, судорожно вздыхая.
– Извини, – проговорил он.
От избытка ощущений у Дауге мысли путались, сердце билось сразу и в горле, и между ног, и связно ответить не получилось. Он только жалобно застонал, когда Володя отстранился, выскользнул из него. Тот мягко перекатил его на спину, заглянул в лицо и улыбнулся открыто и растерянно.
– Я сейчас, – пробормотал он, быстро и глубоко поцеловал и начал сползать вниз, ведя полуоткрытыми губами по шее, по груди, по животу. Снова раздвинул бедра, втолкнул внутрь пальцы и сперва потерся щекой о тяжело пульсирующий член, потом обхватил его ртом. Дауге втянул воздух сквозь стиснутые зубы и вцепился в простыню, а Володя начал энергично двигаться, лаская его сразу и пальцами, и языком, и губами. Было так здорово, так хотелось, чтобы это длилось подольше, и Дауге шептал лихорадочно: «Подожди, подожди», – а потом тут же: «Ой, нет, только не останавливайся». Но надолго его, конечно, не хватило. По хребту прокатилось огнем, вспыхнуло под веками, несколько раз тряхнуло всем телом, и откатилось, стихая последними сладкими спазмами в паху.
– Эй, подвинься чуть-чуть, – Володя легонько пихнул его в бок, укладываясь рядом.
Дауге посмотрел на него, приоткрыв один глаз.
– У тебя сейчас такое лицо, – засмеялся Володя и крепко притиснул к себе.
– Какое? – спросил Дауге еще не совсем послушным голосом.
– Сияющее, – пробормотал Володя ему в шею, а потом шумно вздохнул. – Боже мой, как же не хочется уезжать. Никогда, никогда такого не было со мной. Ты ведь приедешь ко мне? Как мы увидимся?
И они, конечно, обещали друг другу видеться при любой возможности. Всего шесть часов пути между городами казались ничтожным пустяком.

– А потом ты приезжай ко мне на Новый год, – сказал Дауге. – Или я приеду к тебе в Москву.
Володя вздохнул.
– На Новый год я буду уже не в Москве.
– А где?
– Очень далеко. В Якутии. Вообще, я не должен говорить.
– Не говори.
– Там полигон и закрытый космодром, где готовят межпланетные экспедиции.
– Ну вот, теперь я знаю государственную тайну. И туда, наверное, никого не пускают.
– Да. А потом экспедиция на Марс.
– Вот это правда далеко. Я отправлю тебе письмо. Так и напишу на конверте: «Володе на Марс». Хотя я не люблю писать письма.
– А я люблю. Я буду тебе писать ужасно много писем. Готовься.
Потом слов стало гораздо меньше, а поцелуев больше.
– Володька, опоздаешь на самолет, – вдруг опомнился Дауге.
Тот жалобно застонал и стиснул его так, что ребра затрещали.
– Ай!
– Давай вместе в душ.
Они торопливо и жадно ласкали друг друга под струями теплой воды, но потом все равно пришло время вытираться, собирать разбросанную по полу одежду. Прощаться.
– Давай уже, беги, а то опоздаешь, – проговорил Дауге.
– Напиши, позвони, приезжай, – в сотый раз прошептал Володя, крепко прижимая его к себе.
Так больно было расставаться, что Дауге не выдержал и отпихнул его от себя.
– Да, да, обещаю.
– Черт побери, – вдруг воскликнул Володя, – надо же сдать комнату. Совсем забыл.
– Я приберусь и отнесу ключи. Все, уходи.
И все-таки не выдержал, поцеловал в припухшие губы. Потом Володя закинул рюкзак на плечо и ушел. Дауге остался один в пустой комнате.

Ему никогда и в голову не могло прийти, даже близко не представлялось, что человеку может быть так хорошо и так отчаянно плохо одновременно. Он то тонул в воспоминаниях о том, что только что произошло, то начинал уже сейчас сочинять письмо к Володе, то вдруг с острым сочувствием думал о своих родителях, которые решились все же быть вместе, несмотря на долгие и частые разлуки.
Он смутно помнил, как приводил в порядок комнату и что сказал администратор, когда получил от него ключи. Тело казалось каким-то удивительно легким, саднили губы и некоторые другие места тоже. Он остановился в вестибюле, не зная, куда идти. Вокруг шумели и гомонили. Кто-то о чем-то спорил, кто-то с грохотом тащил какие-то ящики, кто-то обнимался, радуясь встрече, кто-то прощался. Из этого столпотворения выплыла Дарья Алексеевна и решительно двинулась на него.
– Дауге, вот вы где. Я вас ищу уже битый час. Почему вы мне не принесли список оборудования, которое прибыло на вездеходе?
– Ох, – только и сказал Дауге. Он совершенно позабыл про несчастный список и, наверное, так бы и не вспомнил.
– Какой-то у вас странный вид, – Дарья Алексеевна пытливо вгляделась ему в лицо. – У вас что, температура?
– У меня все хорошо, Дарья Алексеевна, – вздохнул Дауге и отправился за списком.
Дарья Алексеевна только сокрушенно покачала головой ему вслед.

Эпилог
В своем кабинете восседающий в массивном кресле и облаченный в благородного серого цвета костюм Иван Рудольфович производил не менее, а может быть, даже более внушительное впечатление, чем когда в выбеленной солнцем куртке с вибробуром на плече шагал по пустыне во главе группы. И Дауге, который понятия не имел, зачем Иван Рудольфович его вызвал, ждал начала разговора с легким трепетом.
– Как вы, конечно, знаете, – начал тот, – киберы товарища Щербакова, хотя и отлично показали себя на Земле, к работе на других планетах не готовы. А вот моих геологов Комитет межпланетных сообщений не прочь заполучить. Конечно, это не приказ, решение за вами. Если вы откажетесь, то я сразу скажу, что свободных людей у меня нет, что будет недалеко от правды.
– Я не откажусь, Иван Рудольфович, – тут же выпалил Дауге и, смешавшись, добавил: – Простите.
– Напрасно извиняетесь, Дауге. Мне жаль терять такого способного сотрудника, но вы бы меня разочаровали, если бы отказались. Космос – фронтир человечества, куда же, как не туда, двигаться вам, молодым, талантливым. Ну, что же, отправляйтесь в Москву, все бумаги для вас мы подготовим.
Он поднялся, протянул Дауге через стол большую ладонь и с улыбкой сказал:
– Удачи, Григорий Иоганнович.

Дауге из суеверного беспокойства ни слова не написал Юрковскому об этом разговоре и предстоящей поездке. Оба увлеченные работой, виделись они мучительно редко. Последний раз три недели назад. Дауге приехал в Ленинград на конференцию, и Володя тоже примчался туда. Им было некуда пойти, и они болтались по городу всю ночь, разговаривали, мерзли под пронзительным ветром, целовались до одури в парадных. И сейчас Володи уже не было в Москве, он уехал на свой секретный полигон. И не увиделись бы они еще очень долго. Но, может, теперь...
Но было бы неверно и несправедливо сказать, что Дауге согласился лишь потому, что поглощен был мыслями об одном человеке и желанием быть к нему как можно ближе. Конечно, изначальный интерес к области, которую Дауге прежде знал лишь из общих институтских курсов, разбудил в нем именно Володя. Но, начав с нескольких статей, прочитав их сперва лишь потому, что они были интересны Володе, Дауге увлекся и стал совсем иначе, чем прежде, видеть межпланетные экспедиции.
Там были россыпи нетронутых богатств – тайная слабость любого геолога, перед которой трудно было устоять. Однако Дауге не мог не признать, что межпланетники были правы в том споре у костра в первый день в Гоби: геология без изучения других планет уже не выглядела полноценной наукой. Тайны, которые готова была открыть Солнечная система, могли в любой миг перевернуть и основы науки о Земле. Да и мысль о том, что новые, пока что чужие и враждебные миры могут стать для людей таким же обжитым домом, как Земля, казалась Дауге правильной. Разве не стоит это труда и риска?
В Москву Дауге летел один. Анечка ждала ребенка, и Яри не захотел оставлять молодую жену ради космических путешествий.
Хотя до Нового года оставалось еще несколько недель, большой шумный город казался по-праздничному окутан белым пушистым снегом. Крупные снежинки кружили в воздухе и норовили забраться за воротник, пока Дауге шагал от станции метро к высокой башне, в которой находился Комитет межпланетных сообщений.
Внушительность товарища Краюхина была совсем иной, чем у Ивана Рудольфовича. Все лишнее с него выветрило космическими бурями, обнажив прочную, как базальт, целеустремленную и властную натуру. Тратить время на реверансы Краюхин не любил. Задав Дауге всего пару вопросов и выслушав ответы, он сказал:
– Ну что ж. Вы знаете даже больше, чем я предполагал. И о вас хорошо отзываются Данже, Юрковский, Катя Ермакова. Слышал, вы уверенно действуете в трудных ситуациях. Но мы в нашем деле часто сталкиваемся с таким, о чем раньше человек и помыслить не мог. Совершенно новые опасности припасла для нас Солнечная система. Храбрости хватит?
Дауге опустил взгляд; добрые отзывы товарищей были приятны, но как он должен был ответить на вопрос Краюхина?
– Я хотел бы ответить да, – сказал он, наконец, с неожиданным для себя спокойствием встречая цепкий и жесткий взгляд, – но пока не выпадало случая испытать себя по-настоящему. Загадывать не стану.
Краюхин хмыкнул:
– А мне нравится ваш ответ. «Я еду-еду не свищу», так, товарищ?
Дауге пожал плечами.
– Ну что же, – сказал Краюхин. – На медосмотр, и если у наших врачей не будет к вам вопросов, можете отправляться сегодня же.

Врач, коренастая пожилая женщина с пышной шапкой седых волос, заставила Дауге раздеться и забраться внутрь совершенно фантастического агрегата, блестящего металлом и пластиком.
– Руки кладите вот сюда и стойте спокойно. Нам потребуется всего десять минут. А пока ответьте на несколько вопросов.
Дауге отвечал на вопросы, изо всех сил стараясь не ерзать и не показать своего волнения, но все-таки дернулся, когда холодная игла больно куснула предплечье. Агрегат довольно загудел, как будто ему понравилось кусаться, и из его пластикового бока поползла широкая бумажная лента.
– Можете одеваться, – сказала врач, – и садитесь вот сюда.
Она забрала ленту, выползшую из агрегата, и села за стол напротив Дауге, изучая ленту и делая какие-то пометки. Закончив, она пристально посмотрела на него и прищурилась.
«Завернет меня», – с тревогой подумал Дауге.
– Знаете что, Григорий Иоганнович, десять лет назад я бы, конечно, оставила вас на Земле. Сейчас требования изменились, в космосе отчаянно не хватает специалистов, и формальных причин не допустить вас к межпланетным экспедициям нет. Но, хотя у товарища Краюхина, к его большому негодованию, до сих пор не утвержден состав марсианской экспедиции, я, по крайней мере, имею право поставить вас в известность. При активной здоровой жизни на Земле доживете до глубокой старости, у вас будет много лет плодотворной работы, если захотите, будет семья, будут дети. На Земле. А космос – это совсем другое дело. Это перегрузки и невесомость. Это облучение. Я не говорю о травмах и пока что мало нам известных внеземных микроорганизмах. А мы с вами организмы земные, приспособленные к нашим, земным условиям, и хорошо нам здесь. Я могу сейчас поставить в вашем личном деле заключение «не годен», и вы с чистой совестью вернетесь к вашей геологии. Это хорошая, нужная работа, вы лучше меня знаете. Так что скажете?
– Но я хочу работать на других планетах, – сказал Дауге.
– Тогда я даю вам двадцать пять лет. Может, тридцать.
– А потом что? Я умру? – легкомысленно спросил Дауге.
– Медицина развивается, так что, вероятно, не умрете. Но вы здоровье потеряте, это я вам точно скажу.
– Но ведь и на Земле тоже всякое может случиться, – горячо заговорил Дауге. – И не сидеть же теперь всю жизнь, укутавшись в одеяло и... Нет, я так не смогу. Работать нужно там, где нужны твои руки и голова, а не ждать глубокой старости там, где тепло и не дует.
Врач сокрушенно покачала головой.
– Вы меня совсем не услышали. Вы так молоды. Вам ведь сейчас кажется, что двадцать лет – это целая вечность, а сорок пять – глубокая старость, верно?
Дауге ничего не ответил.
– Подумайте хотя бы полчаса. Дайте себе время.
– Нет, нет, – страстно выпалил Дауге. – Я совершенно точно не передумаю.
Врач только грустно улыбнулась, склонила к бумагам седую голову, записала что-то в его личном деле и поставила круглую синюю печать.
– Поставьте еще печать в регистратуре, – она сердито толкнула ему папку с личным делом через стол. – Они знают, какую.
– Спасибо.
– Пожалуйста, – вздохнула врач. – До свидания.
Дауге схватил папку и поспешил прочь из кабинета. Он никак не мог перестать улыбаться во весь рот, представляя, какое у Володи будет лицо, когда Дауге появится на Седьмом полигоне.

Комментарии

Васса 2017-09-24 22:34:09 +0300

Спасибо за этот чудесный текст!

Tatla 2017-10-07 01:59:47 +0300

Спасибо, это прекрасно!