Кровавые похождения воина и недотепы

Автор:  Летучий Н

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: Supernatural

Бета:  Марлюшка

Число слов: 39591

Пейринг: Дин Винчестер / Кастиэль

Рейтинг: R

Жанры: Fantasy,Humor,Action

Предупреждения: AU, OOC, Безумие, Насилие, Омегаверс, Смерть второстепенного персонажа, Увечья

Год: 2017

Число просмотров: 361

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Незатейливый вопрос вызвал у него не просто замешательство, а настоящую панику — он не знал, кто он. То есть совсем! Ни кто, ни откуда, ни как попал на корабль, ни даже как его зовут.
— Я пленник?
— Нет, что ты, — поспешила она его успокоить, — ты шлюха. Но контракт еще не подписал, хотя денежки за тебя отвалили немалые. Оборотень с Дымчатых островов — редкий цветочек. Любой бордель с руками оторвет.

Примечания: R за кровь

Сапфир

Он очнулся на голом дощатом полу, мучимый тошнотой и острой головной болью — хотелось выблевать себе желудок, а заодно и кипящие лавой мозги. Настойчивый мерный шум, источник которого он никак не мог определить, негромкий и по-своему мелочный, дополнительно терзал, мешал сосредоточиться и понять, что происходит. Он потянул носом, но ничего не почувствовал — обоняние еще не вернулось после сна. Все было непривычно, не так, как должно быть, странно и зыбко, и как-то неустойчиво, казалось, само пространство вокруг колеблется. Да не казалось! Пол, на котором он лежал, и впрямь качался, как палуба. А раздражающий шум — это плеск волн… о борт корабля?! Как будто в подтверждение его догадки резко крикнула чайка.

— Эй, Лютик, как ты? — раздался смешливый девичий голос откуда-то сбоку.

По-видимому, он плыл на корабле в обществе цветов и разговаривающих с ними сумасшедших.

— Лютик! — Голос раздался совсем рядом, и на лоб легла прохладная рука. — Очнулся?

К нему участливо склонилась худенькая девушка, приблизив ярко-накрашенные глаза к самому лицу.

— Я не Лютик! — со стоном, но уверенно ответил он.

— А кто же ты? — девушка жеманно хихикнула и сняла руку с пылающего лба.

— Я!.. Меня… Я… — он замялся, не зная, что ответить.

Незатейливый вопрос вызвал у него не просто замешательство, а настоящую панику — он не знал, кто он. То есть совсем! Ни кто, ни откуда, ни как попал на корабль, ни даже как его зовут. Но в любом случае точно не Лютиком. Выброс в кровь адреналина помог ему несколько прийти в себя, и он оглянулся в поисках хоть каких-то ответов: замкнутое пространство, обшитое почерневшими от времени и сырости досками; низкий потолок; пробивающийся откуда-то сверху слабый свет; у противоположной стены в полумраке с десяток пустых лежанок; прямо рядом с ним — такая же, небрежно прикрытая куском смятой темной ткани. По всей видимости, они находились в юте, в служебном отсеке, приспособленном для сносного временного проживания. Он перевел взгляд на девушку: одета весьма фривольно, платье едва достает до икр, волосы уложены в замысловатую прическу, но растрепаны, вызывающе накрашена, остаточный приторно-сладкий запах ароматической воды… Похоже, перед ним шлюха.

— А где остальные? — невольно вырвалось у него.

— На прогулке, на палубу вышли подышать. Мы не пленницы, по контракту едем, — заулыбалась собеседница и добавила: — Кроме тебя.

Вот как!

— А я пленник?

— Нет, что ты, — поспешила она его успокоить, — ты шлюха. Но контракт еще не подписал, хотя денежки за тебя отвалили немалые. Омега с Дымчатых островов — редкий цветочек. Любой бордель с руками оторвет. Лютик!

— Я не Лютик и не шлюха! — запротестовал он.

Сказал громко, вроде бы уверенно, но сердце екнуло, в голове молнией полыхнула боль, к горлу с новой силой подкатила тошнота. Обуздав телесные порывы, он осторожно изогнулся и стал себя оглядывать. Открывшаяся картина его ошеломила: туфли на небольших каблуках, украшенные стразовыми пряжками; персиковые чулки, обтягивающие стройные икры; короткие, чуть ниже острых коленок, кремовые брючки в облипку с парчовыми розоватыми вставками; куцая не застегивающаяся жилетка из такой же ткани, а под ней рубашка, поразившая его особенно. Она была из тончайшего перламутрового шелка, по которому при малейшем движении прокатывались переливающиеся радужные волны, то скрывая просвечивающее тело за ярким блеском, то обнажая его во всех подробностях под прозрачной тканью. При желании сквозь мерцающий шелк можно было рассмотреть даже маленькую родинку у правого соска. Он еще немного изогнулся и заглянул себе в тыл, ожидая самого худшего. Предчувствия не обманули — сзади кремовые брючки были украшены кокетливым бантом из великолепной золотой парчи. Захотелось потерять сознание. Вместо этого он деловито потер лицо пальцами и внимательно их осмотрел — краски не было.

— Я размалеван? — спросил он девушку, которая вместе с ним рассматривала его, как будто увидела впервые, только в отличие от него ей зрелище явно нравилось и даже вызывало зависть.

— Нет. Но я могу поделиться, — щедро предложила она. — Тебе очень пойдет подкрасить губки!

Он протестующе взмахнул рукой — на пальце сверкнул крупный сапфир. Безумными глазами он уставился на драгоценный камень, вплавленный в благородный матовый металл, что-то дрогнуло в его подсознании, казалось, вот-вот — и он все вспомнит. От напряжения повело, реальность стала ускользать. Облегчение вдруг снизошло на его душу.

— Нет, — уверенно сказал он, — я точно не шлюха. Я содержанка, причем дорогая. И я не Лютик!

После чего наконец отрубился.

***

Резкая боль в руке заставила Нелютика прийти в себя. Кто-то невидимый в темноте, жестко зафиксировав его локоть, грубо стаскивал с пальца драгоценное кольцо. Нелютик дернулся и попытался вывернуться из захвата. Здоровенный нападающий придавил его коленом к полу, рванул кольцо и наконец стянул его, едва не сломав палец.

— Отдай! — прохрипел Нелютик.

Его план побега по прибытию было бы гораздо легче осуществить, если бы он располагал хоть какими-то средствами. Только что вместе с сапфиром у него отняли надежду на спасение.

Дверь в ют открылась, и в проеме, залитом мягким лунным светом, он различил женский силуэт.

«На помощь!» — хотел закричать Нелютик, но одернул себя: на какую помощь? Девушка что, должна сражаться за его колечко с ночным громилой? Позвать кого-то? Чем этот кто-то лучше нападающего? Надо было спрятать кольцо, как только увидел…

Девушка несколько секунд внимательно смотрела в их сторону, а потом, проявив здравомыслие, присущее битым жизнью людям, торопливо захлопнула дверь снаружи. Ее это не касается.

— Какой красавчик, — оценил нападающий жертву, секунду назад освещенную лунным светом; он склонился к Нелютику и выдохнул в самое лицо чесночно-винным перегаром: — Я тебя с твоей побрякушкой еще вчера приметил. А ну, крошка, повернись-ка.

Нелютика жестко подмяли, перевернули на спину и бесцеремонно растолкали колени в стороны. Он забился в медвежьей хватке — все равно что бабочка о скалу. В воздухе запахло изнасилованием.

— С тебя не убудет, — увещевал его громила, одной рукой удерживая оба его запястья, а второй ловко обматывая их лентой, выдернутой из волос Нелютика.

Заорать и поднять на ноги весь корабль? А не закончится ли это групповым насилием? На что может рассчитывать без пяти минут проданный в бордель не самый крупный омега в открытом море против разбойничьей команды? А может, это сам хозяин? Капитан?

— Убери лапы! — рявкнул Нелютик командным голосом. — Я девственник и стою целое состояние. Тебя хозяин за испорченный товар рыбам скормит.

Хватка слегка ослабла, рядом неуверенно завозились.

— Ты меня не видишь, — с сомнением в голосе отозвался насильник.

Нелютик действительно его не видел и не смог разглядеть во время появления девушки: луна светила громиле в спину, и он выглядел просто большим нависшим темным пятном.

— Но чувствую, — твердым голосом сказал Нелютик. — Я омега! Я тебя по запаху и в кочегарке найду.

— Это если я оставлю тебе жизнь, — насильник угрожающе пощекотал пальцами шею Нелютика.

— Та девушка все видела, свет падал прямо на нас. Она не станет покрывать убийство и наверняка уже по секрету поделилась рассказом о нападении со своими подругами. Не передушишь же ты их всех.

Нелютик говорил быстро, но уверенно, со всей убежденностью, на какую только был способен, вкладывая вес в каждое слово. Он не знал, кто перед ним, не знал ту девушку, недоумевал, где сейчас ее подружки, он даже не знал, девственник ли он, но четко понимал, что от сказанного сейчас зависит его жизнь.

Повисла пауза, какое-то время в темноте раздавалось только тяжелое чесночно-винное дыхание, и, казалось, был слышен скрип мозгов громилы, оценивающего ситуацию — наконец решение было принято. Он отпустил жертву, молча поднялся и быстро вышел из помещения, хлопнув дверью на прощание.

Чудовищное напряжение спало, Нелютик обмяк и подумал было всплакнуть, но, вспомнив про утраченное кольцо, обозлился и взял себя в руки. Теперь только его ум и хладнокровие будут ему союзниками, нельзя раскисать. Он подавил желание сорвать помпезный бант с брючек — любое золото стоило поберечь на будущее. Поднялся на четвереньки и пополз к своей лежанке — хватить коротать время на жестком полу. Надо попробовать восстановить силы. На лежанке он свернулся калачиком, прикрылся куском ткани, угрелся и начал засыпать. Когда грань между явью и сном истончилась и он уже готов был провалиться в забытье, внезапно встрепенулся: а ведь он и правда девственник! Никаких сомнений — он почувствовал это в полной мере. И не просто девственник: у него до сих пор не было течек и обращений — его зверь еще ни разу не пробуждался. Вот так элитная шлюха! Он что, клиентам на лютне играл, отделываясь воздушными поцелуями? И благородное кольцо — таких содержанкам не дарят. Но почему он так пошло и дорого одет? Кто же он на самом деле и как попал в такую передрягу? Он невидяще уставился в темноту, раз за разом прокручивая в голове последние события, пытаясь собрать все факты в единую картину и ответить на мучившие его вопросы. Обессиленный, он довольно скоро заснул, так и не придя ни к какому выводу.

***

Солнце почти закатилось за горизонт, когда корабль подошел ко входу в бухту. В узком проливе между отвесными берегами мрак сгустился, и вода казалась практически черной. Издали доносился неясный шум большого города, мелькали огни. Наполненные ветром паруса стремительно понесли корабль к берегу. Тускло белеющая лента прибоя становилась все ближе, шум усиливался, стали различимы окрики торговых приказчиков и ругань портовых грузчиков.

Капитан отдал приказ спустить паруса, и под одним стакселем, замедляя ход, корабль подошел к месту стоянки и уверенно пришвартовался.

Команда самого разбойничьего вида, ожидая распоряжений, выстроилась у фальшборта, капитан в щегольской треугольной шляпе занял позицию в центре, разношерстная компания из девочек-контрактниц, мелких торговцев и небогатых путешественников сгрудилась на юте — все приготовились к высадке и разгрузке. Нелютик, прислонившись к поручням, напряженно вглядывался в колеблющуюся темноту причала, пытаясь угадать, почувствовать свою судьбу. Будущее скалилось пугающими картинами борделя с красным бархатом по стенам и скорой гибелью от скверной болезни с запахом гниения и провалившимся носом.

— Эй там, на «Деборе»! — раздался из темноты звучный, слегка гнусавый голос с барскими интонациями. — Привез?

— Господин Таймон, — отозвался капитан, сняв треуголку, — ты прямо к трапу? Невтерпеж?

— Приехал выбрать что посвежее, показывай товар!

По трапу взбежал высокий, молодой, но уже довольно грузный мужчина в дорогом бордовом костюме и высоких сапогах. Несмотря на лишний вес, двигался он быстро и ловко. На ходу кивнув капитану, он прямиком проследовал к юту и, растолкав первые ряды, подошел к группе девочек.

Окинув глазами контрактниц, он почти сразу выхватил взглядом Нелютика, приблизился и, подтянув его к себе наглой рукой, радостно присвистнул:

— Неужели омега?

— Омега-омега, — притворно ворчливо протянул капитан, приготовившись к торгу, — с Дымчатых островов. Девственник. Зовут Лютиком.

— Беру! — без колебаний заявил Таймон. — Прощаю долг и плачу сверху тысячу золотом.

— Всего-то? — капитан хотел выжать из покупателя по максимуму.

— Достаточно, — хмыкнул Таймон. — Не забывай про долг. К тому же омега староват.

— Ты оборзел, староват? — капитан прищурился. — Ему и восемнадцати нет.

— Я и говорю — перестарок. Но смазливый, тоненький, глазки синие, губки розовые, попка… — Таймон вертел Нелютика сильными руками, разглядывая. Еще немного, и он полез бы проверять зубы, но отвлекся на роскошный золотой бант на брючках и, слегка подергав его за края, широко улыбнулся: — Короче, беру. И хватит спорить, не в том ты положении.

Капитан помолчал, явно что-то обдумывая, оглянулся на команду, снова повернулся к покупателю и уронил коротко:

— По рукам.

Нелютику очень хотелось вырваться, отпрыгнуть, закричать: «Да как вы смеете, я не шлюха! И я не Лютик! Когда все вскроется, мало не покажется никому!» Правда, что именно вскроется, кто и как будет наказывать его обидчиков — он не знал. Он вообще мало что знал. Но уже успел усвоить, что напрямую добиться практически ничего нельзя. Во время морского перехода протесты не помогали, а только ухудшали его и без того незавидное положение. После очередного бунта его побили, не оставляя видимых следов на теле, на сутки связали, три дня не кормили и почти не давали пить. Утверждая, что хоть он шлюха и элитная и стоит немало, но если продолжит себя так вести, капитан — в одной из переделок сильно головой ударенный — на деньги не посмотрит и попросту утопит строптивца. И он решил действовать умнее и осторожнее, брать хитростью, а не натиском.

После того, как его новый хозяин рассчитался с капитаном, Нелютик послушно проследовал к его коню.

Таймон ласково ему улыбнулся и, помогая забраться в двойное седло, ободряюще похлопал по заду:

— Ну-ну, малыш, не куксись. Поладим. А будешь себя хорошо вести, возьму младшим мужем.

В седле Нелютик прижался к сидящему сзади Таймону, демонстрируя покорность. Надо ли сомневаться, что он будет себя хорошо вести? Будет! У его господина, похоже, невредный характер. Да и внешность непротивная. Если похудеет, станет симпатягой. Запах здоровый, без гнили, выдававший человека несколько безвольного, но не подлого. И глаза — зеленые, веселые. С такими глазами он точно уживется. Что-то похожее на радость разлилось в его груди. Все-таки ему повезло. По сравнению с тем, к чему он готовился буквально полчаса назад, все складывалось неплохо. От накатившего волной облегчения навернулись слезы. Бордель с его кабальными условиями, жестокой охраной и полицейским покровительством — вот была реальная проблема. А Таймон у него еще с руки будет есть, и не таких обламывал — откуда-то пришла уверенность. Нелютик тихо усмехнулся и еще теснее прижался задом к своему спутнику.

Никогда

Нелютик, закутанный в меховой плащ, дремал, привалившись к Таймону всем телом. Сквозь чуткий сон он чувствовал на шее щекочущее дыхание обнимающего его спутника, мерное покачивание корпуса коня и утреннее щебетание лесных птиц. Под теплую накидку уже стала пробираться рассветная сырость.

— Симург! — раздался вдруг громкий крик над самым ухом.

Нелютик мгновенно пришел в себя и вскинул глаза. Неужели?!

Зрелище было невероятным — как будто часть неба загорелась. Ярко полыхнуло золотом и пурпуром… и чем-то бледным, стыдным… Огромной обнаженной женской грудью — вот чем! Да, это была полулегендарная огненная птица-исполин Симург!

Таймон натянул поводья и резко свистнул, направляя коня в лес, пытаясь уйти с открытого пространства, понимая, какую легкую добычу они представляют на дороге. Ополоумевший от огненного страха конь не слушался хозяина — встал на месте, будто стреноженный, громко хрипя и вгрызаясь в удила. Птица стремительно приближалась, заслонив собою полнеба. Таймон выхватил меч, пригнул Нелютика к шее коня и приготовился к схватке. Все произошло очень быстро, Симург на огромной скорости заложила вираж вокруг всадников, небрежно чиркнула когтем — и Таймон упал на пыльную дорогу с разорванным горлом. Симург взмыла вверх и вновь пошла в атаку, падая вниз камнем. Нелютик ощутил, как лошадь, содрогнувшись всем телом, просела от удара грозной птицы и начала заваливаться на бок. Нелютик попытался выскочить из седла, но неодолимая сила подхватила его и увлекла вверх. Прежде чем Нелютик смог хоть что-то понять, он уже был высоко в небе, крепко схваченный когтистыми лапами. От испуга он попытался оказать сопротивление прямо в воздухе, чем спровоцировал птицу на ответные действия. Симург несколько раз сильно взмахнула крыльями, набирая высоту, при этом ослабляя хватку. Это заставило Нелютика оставить мысли о неразумном сопротивлении во время полета и уже по собственной инициативе обхватить одну из лап птицы обеими руками.

Как ему удалось перебраться на спину Симург, Нелютик не смог бы вспомнить даже под пытками. Только что он болтался на ее лапе и вот уже приник всем телом к шее. Нелютик и предположить не мог, насколько сложно удержаться на летящей птице. Ветер пронзительно выл и рвал Нелютика, стремясь оттащить его от Симург и сбросить вниз. Он судорожно вцепился в ее перья, сгруппировался, втянул голову в плечи и зажмурился. Ему казалось, что стоит ему только приоткрыть хотя бы один глаз, как он сразу упадет. Но время шло, а полет проходил нормально — и пять минут, и десять, и пятнадцать. Холодно ему не было, возможно, от волнения и напряжения в каждом мускуле, а возможно, и оттого, что от птицы шло ровное и сильное тепло. Запах птицы успокаивал — от ее перьев исходил свежий аромат спелых яблок. Он осмелел и рискнул разлепить веки. Над самой головой проплывали пушистые облака, протяни руку — и заденешь, сквозь них светилось пронзительно-голубое небо, а далеко внизу волновалось изумрудное море. Под ними простирались бескрайние девственные леса. Между холодным синим и теплым зеленым пространствами летел он навстречу волнующим приключениям. Эйфория полета охватила его, в голове зазвенело бездумно и радостно; бесшабашное веселье, вспыхнувшее во всем его естестве, подтолкнуло на сумасшествие — он развел колени в стороны и изо всех сил пришпорил гигантскую птицу туфлями со стразовыми пряжками. Симург слегка повернула голову к нему и угрожающе качнула корпусом. Это было очень убедительно — Нелютик от страха забыл, как дышать, и, пожалуй, задохнулся бы, если бы воздуха вокруг было хоть немного меньше. Беспричинная радость покинула его, сменившись обоснованной тревогой. Вспомнился несчастный Таймон, лежащий на дороге в луже собственной крови. Нелютик не успел к нему привязаться — в сущности, это был абсолютно посторонний человек, но на душе стало тоскливо. Остаток пути он провел очень смирно.

***

По прилету на место Нелютик чуть не потерял сознание — его обволокло душным дурманным запахом трав, из которых было свито гнездо Симург. Кофе, мирра, алоэ, душистый табак, ваниль, корица, сандал, жасмин, фиалка, розмарин, шалфей, лимон, мускат, имбирь и еще десяток благовонных растений — определить которые Нелютик даже не пытался — смешались в смертоносный для омеги ароматический коктейль. В погоне за глотком свежего воздуха Нелютик устремился к стенке гнезда и, приподнявшись на цыпочки, смог высунуться наружу. Сделав несколько жадных глотков чуть более свежего, чем внутри гнезда, воздуха, он посмотрел вниз, и колени прострелила мелкая дрожь — такой высоты он не ожидал. Даже во время полета ему не было так страшно: близость теплого птичьего тела дарила ощущение некоторой уверенности. Сейчас он оказался один на один с фантастической высотой. Дом Симург — гигантское гнездо неправильной геометрической формы — был расположен в кроне самого высокого ясеня, какой только можно вообразить. Нелютик отшатнулся обратно.

Тем временем Симург величественно расположилась в центре гнезда и смотрела на него круглыми золотистыми глазами оценивающе и выжидающе. Наконец она открыла клюв и приказала:

— Лечи!

Нелютик вздрогнул и решил, что ослышался. Голос у прекрасной птицы был, в отличие от ее внешности, отвратительный — скрипучий и пронзительный, так что не мудрено было не разобрать. Он вопросительно посмотрел на нее, стараясь не соскальзывать взглядом на обнаженную грудь.

Заметив его смущение, Симург хмыкнула и повторила, теперь уже придав своему скрежету просительную интонацию:

— Лечи!

Может, он тронулся рассудком во время полета? Или еще раньше — там, на корабле? Или еще раньше…

— Мой птенец болен, — прервала цепочку его мыслей Симург и велела: — Подойди, не бойся.

Она кивнула головой чуть вбок, и Нелютик, двинувшись по указанному направлению, через несколько шагов обнаружил на небольшом травяном возвышении маленькую копию Симург. Вернее, копией она показалась на первый взгляд, при более внимательном осмотре стало заметно, как они отличаются. Оперенье птенца было свалявшимся и тусклым, золото с пурпуром не полыхали яркими языками по телу, а смешались в матовый грязноватый рисунок, местами были видны серые подпалины, а кое-где даже мелькали вкрапления черных перышек. Пахло от птенца набрякшей от сырости палой осенней листвой. Не жилец. Лечить его действительно нужно, и срочно, хотя вряд ли поможет. Только вот как? Наложением рук?

— Почему ты решила, что я могу лечить? — осторожно поинтересовался Нелютик.

— Ты невинный омега и у тебя глаза целителя — цвета морской волны ровно на тридцать шесть и шесть метров глубины. Ты природный лекарь. Я знаю, что ты потерял память. Память, но не силу! Или ты и правда не можешь? — Птица угрожающе наклонилась, нависая над ним и покачивая тяжелой грудью, периодически заслоняя ею пробивающийся сквозь листву свет.

Гнездо внезапно показалось очень тесным, а его бортики слишком низкими.

— Могу! — твердо ответил Нелютик, задержав взгляд на груди Симург, чтобы не врать прямо в глаза. — Читаю заговоры, лечу наложением рук, ставлю диагнозы по зрачку.

— Лечи.

Нелютик присел рядом с птенцом и протянул к нему руки; увидев два пятнышка крови у себя на запястье, оставшиеся от погибшего коня, поморщился, но «Где тут умывальник?» спрашивать не стал; начал осторожно, едва касаясь, гладить мягкие, местами влажные перья. Птенец принимал прикосновения охотно, слегка к нему подался и даже ткнулся клювом в область, запачканную кровью. Нелютику показалось, что запах птенца едва заметно изменился, стал чуть менее тяжелым. Осмелев, он взял своего пациента на руки, немного покачал в ладонях, заглянул ему в глаза и тихонько дунул. Глаза птенца заволокло пленкой, и он заснул. Осторожно устроив малыша на травяном ложе, Нелютик повернулся к Симург.

Все это время она настороженно за ними наблюдала. Нелютик чувствовал ее пристальное внимание затылком. Сейчас взгляд птицы был одобрительным, она подозвала его к себе кивком, и Нелютик, не ожидая подвоха, подошел почти вплотную.

— Спи, — Симург долбанула его клювом по темечку. Нелютик пошатнулся, ноги разъехались, в глазах померкло, и он опрокинулся на спину. Перед тем, как его голова соприкоснулась с полом, сознание озарила вспышка:

— Кастиэль! Меня зовут Кастиэль! — закричал он радостно и, подхватившись, подался навстречу Симург, порываясь ее обнять.

— Будем знакомы, — хмыкнула Симург и долбанула его по голове посильнее, уже наверняка. — Спи, набирайся сил, позже продолжишь лечение, — слова прозвучали уже после того, как Кастиэль отключился.

***

В зеркальной водной глади отражались зеленые кроны деревьев, вплотную обступивших озеро. По чуть колеблющемуся водному ковру бежала искристая дорожка утреннего солнца. Кастиэль стоял на берегу и счастливо жмурился, глядя на это золотисто-изумрудное великолепие и вдыхая полной грудью головокружительно чистый лесной воздух. Рядом раздался смех — громкий, радостный. Он обернулся и сразу утонул в сияющих весельем зеленых глазах. Кастиэль сделал шаг навстречу человеку, лицо которого было как будто размыто и никак не складывалось в определенные черты, и только глаза его жили полной жизнью — яркие, зеленые, с золотыми искорками. Даже во сне Кастиэль удивился: неужели ему привиделся погибший Таймон? Нет! Это не Таймон. Это он! Он! Его… Кастиэль протянул к лицу руки, но оно растаяло. Среди листвы появился неясный удаляющийся силуэт. Послышалось: «Скоро увидимся!» Кастиэль бросился вглубь леса за ускользающей тенью, закричал отчаянно:

— Когда, когда?!

— Никогда! — каркнул Ворон.

Каркнул резко, где-то очень близко, над самой головой, возвращая Кастэля в реальность. Голос у Симург, конечно, отвратительный, но все-таки не воронье карканье. Кастиэль удивленно открыл глаза.

— Никогда, — повторил огромный черный Ворон, стоящий прямо перед Симург и смотрящий на нее снизу вверх, при этом умудряясь выглядеть надменно, — наш Господин не простит тебе отказа. Ты должна помочь.

Симург молчала. Ворон в ожидании ответа начал важно прохаживаться, лениво поводя головой. Глаза черного гостя горели красными углями. Повеяло угрозой. В одуряющий запах гнезда, к которому Кастиэль уже худо-бедно приноровился, вплелся новый, раздражающий и пугающий — смерти и тлена.

— Ваш Господин мне никто, — проскрипела наконец Симург, нахохлившись. — Ищите сами.

— Это очень важные сведения, Господин за них тебя щедро наградит. Или покарает. От тебя зависит, — раздалось чуть менее противное карканье откуда-то из угла.

Кастиэль, стараясь не привлекать к себе внимания, осторожно приподнялся на локтях и покосился вбок. Второй ворон, по виду еще спесивее, чем тот, что выхаживал перед Симург, сурово смотрел прямо на него.

— Оставишь птенца с этим, — Спесивый Ворон кивнул в сторону Кастиэля.

— Чем наградит меня ваш Господин? — горько проскрежетала Симург. — Мне нужно только одно — вылечить ребенка. Этого он не может. Даже мои целебные слезы помогают лишь на время.

Спесивый повернулся к ней и начал приближаться, угрожающе расправляя крылья. Красноглазый его остановил:

— Хаген, успокойся. Она поможет.

— Тебе виднее, Манен, — неприятно каркнул тот с намеком в голосе, складывая крылья и отступая.

По пути к облюбованному углу, проходя мимо полулежащего Кастиэля, Хаген клювом ткнулся в сверкнувший на солнце страз на его туфле и попытался оторвать камень. Кастиэль отдернул ногу, второй отважно пихнув наглеца в черную грудь. Вот же разбойник! Ворон отпрыгнул, не утратив спеси, и, остро взглянув в самые зрачки Кастиэлю, прошел на место.

Манен тем временем удовлетворенно качнул головой и повернулся к Симург. Он смотрел на нее не мигая, поблескивая тлеющими углями в глазах, и угрюмо молчал. Симург расположилась к нему вполоборота и глядела искоса, сверху, с демонстративным пренебрежением. Несмотря на то, что они не произносили ни слова, казалось, что между ними идет разговор, никому кроме них не слышимый, но от этого не менее жаркий.

— Согласна, — наконец произнесла Симург. — Я должна принести еду моему птенцу и лекарю. Ждите меня через час.

Оба ворона молча поклонились, в несколько резких взмахов крыльями слаженно поднялись вверх и покинули гнездо. Симург улетела почти сразу за ними, так ни разу и не взглянув на Кастиэля.

Оставшись один, Кастиэль бросился к стенке гнезда, заглянул за край — отпрянул. Вчерашнее впечатление укрепилось — побег исключен. Нужно осмотреться, что из себя представляет его новое жилище. Найти запасы еды и воды, если они есть. Понаблюдать незаметно за птенцом, вчера тот вызвал жалость и даже нежность, но как все сложится сегодня — неизвестно. Кастиэль заметался, не зная, с чего начать. Внезапно он замер. О чем он только думает? Ведь он наконец-то вспомнил, как его зовут! А что еще? Кастиэль прислушался к себе, сосредоточился, обхватил голову руками, напрягся — мигрень, и без того постоянно провоцируемая душными благовоньями, не заставила себя ждать. Кроме имени, больше ничего вспомнить не удавалось. Хотя… еще зеленые глаза… Это был не просто сон! Это был привет из прошлого. Кастиэль сел на пол, уставился в пространство и, превозмогая головную боль, попытался снова вызвать зеленоглазое видение…

— Ты заболел? — Пронзительный скрежет вернувшейся Симург заставил его встрепенуться.

Хорош лекарь, сам страдающий от болезней.

— Нет, нет! — поспешно отозвался Кастиэль. — Я здоров. Голова от запахов закружилась. Я ведь омега, у меня обоняние обостренное.

— Понимаю, — чуть мягче проскрипела Симург и уронила ему на лицо несколько слез. Кастиэль осторожно собрал пальцами влагу и, интуитивно почувствовав ее целебную силу, слизнул. Боль ушла сразу, голова прояснилась, смесь запахов из убойно удушливой стала казаться приятной и своеобразно бодрящей.

— Спасибо, — поблагодарил Кастиэль. — А что, твоему птенцу не помогает?

— Приносит облегчение. Но в целом ему становится все хуже.

— А сама ты чем-то болела? Ты и твоя мать? — Кастиэль принялся исполнять обязанности лекаря.

Он не стал спрашивать про отца птенца и его родственников по мужской линии: птицам Симург для продолжения рода партнер был не нужен. Обычно они заводили потомство самостоятельно, незадолго до того, как решали добровольно погибнуть в очищающем пламени.

Симург заверила его, что всегда была здорова и, насколько ей известно, ее мать — тоже. Болезнь у птенца точно не наследственная, иначе она бы почувствовала. С чем связана — непонятно. Но она верит лекарю, ощущает его силу и просит скорее приступать к лечению.

Довольно скоро она заторопилась на встречу с воронами и, показав Кастиэлю, куда положила райские яблоки — их с птенцом пищу на день — улетела.

Яблоки — на вид спелые солнечные фрукты — на вкус оказались непереносимой кислятиной. Неудивительно, что птенец отказывался их есть. Кастиэль и сам на таком рационе долго не протянет. Однако больше кормить пациента было нечем, и он принялся терпеливо совать ему в клюв маленькие розовато-белые кусочки. Птенец уклонялся, вертел шеей, возмущенно бил влажными крылышками и даже тюкнул его клювом в руку. Клюв у малыша оказала тяжелым — в маму — на руке выступила капля крови. Птенец блеснул глазками и вдруг, прежде чем Кастиэль успел отдернуть руку, слизнул каплю. Жадно сглотнув, птенец начал преображаться — свалявшиеся перышки слегка распушились, взгляд прояснился, на голове запунцовел хохолок. Запах птички довольно заметно окрасился ароматом печеного яблока.

Кастиэль смотрел на это округлившимся глазами и напряженно размышлял. Еще чуть-чуть, и он догадается, что на самом деле происходит. Неужели? Неужели Симург подвела ее знаменитая интуиция и, в целом почувствовав источник спасения верно, она ошиблась в выводе — Кастиэль не лекарь, а лекарство? И чтобы выздороветь, птенцу нужно просто-напросто выпить его, по каким-то причинам целебную, кровь? Что же делать? Дать себя сожрать он не позволит. Но если он не будет подпитывать птенца кровью, тот скоро загнется, и обезумевшая от горя мать наверняка уничтожит незадачливого врачевателя. А ведь птенец не сегодня-завтра заговорит. Спокойно, только спокойно! Он сможет придумать, как спастись. А пока надо выиграть время. Кастиэль решительно прокусил себе руку и задумчиво уставился на бегущую по запястью тонкую алую струйку.

***

День начался, как обычно: Симург, снабдив их запасом райских яблочек, отправилась на поиски вместе с воронами. Кастиэль мстительно макал кусочки вызывающих оскомину кислых плодов в собственную кровь и совал птенцу. Поить его только кровью, без ненавистных им обоим яблочек, Кастиэль не желал — хотелось хоть как-то досадить мелкому кровопийце. Тем более птенец день ото дня становился все зловреднее. Недавно он прицельно клюнул Кастиэля в яремную вену, и будь у птенца сил хоть чуть-чуть побольше, не миновать бы Кастиэлю тяжелой травмы, не исключено, что с летальным исходом. Как у прекрасной птицы Симург уродилась такая кровожадная тварь? Впрочем, несмотря на то, что птенец явно оправился и уже не выглядел ходячим покойником, полностью он не выздоравливал. Был слаб, временами терял сознание, до сих пор не делал попыток взлететь и даже не разговаривал. Кроме того, пугающие серые подпалины с черными перышками так и не окрасились в нарядные цвета. Тем не менее Симург очень радовалась переменам к лучшему и дала обещание, что, как только птенец полностью придет в себя, она отнесет Кастиэля к воронову Господину, и тот вернет ему память и поспособствует возвращению домой.

Что-то мелькнуло перед самым носом Кастиэля, он успел отклониться — кошмарный птенчик едва-едва не выклевал ему глаз.

— Когда же это закончится? — воскликнул выведенный из себя Кастиэль.

— Никогда! — неожиданно проскрипел в ответ птенец.

— Что? — Кастиэль оторопел.

— Никогда! — охотно повторил упыренок.

Никогда?! Тяга к крови? Серые подпалины с черными перышками? Чуть не выклевал глаз?..

— Ах ты ж мелкий падальщик! Да ведь ты вороненок! Дай-ка угадаю, кто твой папаша… Ну, конечно, красноглазый Манен! Тебя не плодами с соцветиями кормить надо, а трупами!

На Кастиэля снизошло озарение. Обычно птицы Симург производили птенцов самостоятельно, не нуждаясь в женихах или мужьях. Но и эти волшебные существа не могли устоять перед большим и грозным чувством любви. И если оно случалось, у птенца появлялся законный отец. Дитя любви Манена и Симург следовало кормить плотью, и притом разлагающейся плотью. Даже свежая кровь — для него недостаточно питательный продукт. А заботливая мамаша из мясоеда-падальщика сделала вегетарианца — как тут не зачахнуть! Наконец-то все выяснилось. Он немедленно потребует свою плату за лечение — визит к могущественному Господину, восстановление памяти и отправку домой. Кастиэль с нетерпением стал ждать возвращения Симург.

Она прилетела к вечеру, измученная, но удовлетворенная — им с воронами наконец-то удалось раздобыть нужную Господину информацию. Теперь она будет все свое время проводить с птенцом и досточтимым лекарем.

Как вовремя Кастиэлю удалось поставить диагноз! Он не стал ходить вокруг да около и выложил свои догадки напрямую. Симург выслушала, не перебивая, и сразу во всем призналась — слишком большая ставка была на кону. Несмотря на поздний час, она немедленно отправилась на поиски подходящей птенцу пищи.

Взошла луна, когда они вдвоем наконец-то накормили проблемного дитятю вкусным и здоровым блюдом — тушкой уже слегка завяленного зайца. Результат не заставил себя ждать. Птенец преобразился, как вампир, дорвавшийся до жертвы. Оперение заполыхало золотом и пурпуром, не хуже, чем у матери, не утратив, однако, серо-черных вкраплений, которые теперь выглядели скорее пикантным украшением, чем признаком болезни. Глаза в лунном свете засверкали, как алмазы. Отчетливо повеяло свежим яблочным духом.

— Малыш мой, — голос Симург растроганно задребезжал, — мы не расстанемся…

— Никогда! — откликнулся птенец и невысоко, но уверенно взлетел над гнездом, бросив на них зловещую тень, как и положено приличному ворону.

…Кастиэль еще долго не мог заснуть; он смотрел на звезды, светящиеся сквозь листву, и замирал в предвкушении: завтра он узнает, кто он, откуда, кто его родители и что с ним произошло. И кому, в конце концов, принадлежат чудесные зеленые глаза, что он видит каждую ночь.

Менестрель

Кастиэль проснулся внезапно, как от толчка, охваченный радостным предвкушением — сегодня великий день. День обретения свободы, памяти и биографии. Только сейчас он понял, как сильно его тяготила амнезия. Насколько тяжело — ничего о себе не знать. Любая правда о его прошлом будет подарком по сравнению с мучительной неизвестностью. Даже если он окажется содержанкой, все равно это лучше темного провала в голове, который он ощущал почти физически. Содержанки тоже люди, и он молод, ему еще не поздно встать на путь исправления. Тем более что, с учетом его девственности, исправлять много не придется. Впрочем, он уверен, что прошлое его гораздо сложнее и интереснее, чем серые будни продажной любви.

Кастиэль потянулся всем телом и приготовился вскочить, бодрый и предвкушающий, навстречу новому дню, как снова ощутил толчок. И не внутренний, как он решил при пробуждении, а реальный и настолько сильный, что гнездо слегка накренилось. И еще один, и еще. Каждый толчок предварял глухой удар откуда-то снизу — как будто некий великан бил по ясеню гигантской дубиной. Симург с птенцом в гнезде не было. Зато рядом с ложем Кастиэля были заботливо приготовлены уже раскатившиеся из горки райские яблочки и наполовину расплескавшаяся вода в изогнутом плотном листе. Значит, птицы улетели, не спасаясь от нападения и не для сражения, раз позаботились о его завтраке. Скорее всего, вороненку с утра пораньше приспичило полетать, а любящая мамаша была только рада потворствовать ему в новых капризах.

Выглянуть из гнезда, чтобы оценить происходящее, Кастиэль не решился. Он и вообще не рисковал из него высовываться, а сейчас ему вовсе хотелось забиться куда-то поглубже и просто переждать напасть. Напасть, однако, только усиливалась. Последовал ряд практически слитных ударов, и гнездо закачалось, как корабельная палуба в шторм. Пока Кастиэль принимал решение, что делать, раздался удар такой силы, что ясень содрогнулся от корней до кроны, а гнездо подпрыгнуло и накренилось, встав на попа. Кастиэля потащила вниз неодолимая сила, все произошло в один миг — вот только что он стоял на корточках, вцепившись в эластичные травы дна своего жилища, а вот он уже несется вниз к земле. Как с ледяной горки он соскальзывал по листьям огромного ясеня все ниже и ниже, моля про себя всех богов, чтобы дали ему отделаться переломом позвоночника или открытой черепно-мозговой — или любой другой пустяковой травмой взамен преждевременной смерти.

До земли оставалось всего ничего, Кастиэль сгруппировался, готовясь к столкновению. И оно произошло, только удар последовал не снизу, а сбоку и несколько мягче ожидаемого — что-то обхватило Кастиэля со всех сторон, сдавило и потащило в сторону и вверх. Теперь уже иная, но не менее неодолимая сила повлекла его обратно к небу. Он взмыл метров на шесть в высоту, чем-то или кем-то плотно обхваченный, завис с колотящимся о стесненные ребра сердцем и наконец смог перевести дух. Два огромных тускло-желтых глаза смотрели прямо на него. Один глаз был со сдвоенным зрачком, а второй и вовсе без зрачка. Пещерный тролль! К глазам прилагалась здоровенная остроухая серо-зеленая морда с грубыми, как будто топором вырубленными чертами. Морда разлепила рот и произнесла:

— А где птенец?

Кастиэль едва не оглох от вопроса — голос у великана был грохочущий, как камнепад в горах. Вопреки ожиданиям, никакого смрада от тролля Кастиэль не почувствовал, пах тот скучно — мокрой галькой. Однако соображать надо быстро, пока тролль не разгневался и не сдавил ладонь чуть сильнее, прерывая жизнь Кастиэля на самом интересном месте. Быстро соображать и правильно отвечать!

— А ты кто такой? — спросил Кастиэль.

— Гурдух, — то ли ответил, то ли чихнул его новый знакомый.

— Он скоро вернется, — запоздало отреагировал Кастиэль правильным ответом на вопрос о птенце.

— Ты тоже подойдешь, — сказал Гурдух после короткого раздумья.

***

В просторной пещере тролля, увешанной пучками сушеных трав, оказалось неожиданно уютно: обстановка была простой, но добротной. Сквозь широкий сводчатый вход свободно проникали лучи солнца, так что и самые дальние углы не тонули во мраке, а были достаточно освещены. Стоял ярко выраженный растительный запах. Это не была сшибающая с ног ароматическая какофония гнезда Симург, а скорее со вкусом подобранное кулинарное саше — сбор душистых трав и специй.

У огромного каменного стола с аккуратно разложенными по нему горками пряностей и овощей колдовал с ножом Гурдух — методично нарезал соломкой морковку, ловко шинковал капусту, тонко строгал лук, отправляя порцию за порцией в кипящий котел, в котором уже размок и благоухал корень имбиря. Дух в пещере витал такой, что у Кастиэля потекли слюнки.

По дороге к дому тролль вел себя миролюбиво, Кастиэля нес на плече осторожно, временами придерживал, чтобы тот не упал, старался лишнего не трясти и даже отвечал на вопросы: шли они в горы Огрхейм в гости к Гурдуху; в лесах Арбории — владениях Симург — он бывает редко и в этот раз пришел непосредственно за птенцом; нет, жрать птенца он не собирался, хотя и гнева Симург не особенно боялся, резон у него был простой, но понятный и изобличающий в нем тварь расчетливую и гораздо более сообразительную, чем принято думать.

— Что там есть? На один зуб, — громыхнул Гурдух. — Обменял бы. Симург за него мне на месяц бы еды натаскала.

На вопрос, зачем ему понадобился Кастиэль, Гурдух коротко ответил, что любит детей, и попросил заткнуться, поскольку они как раз подошли к горной речке и ему нужно сосредоточиться, чтобы перейти ее без травм и потерь. Усыновить он Кастиэля, что ли, собрался? Такое с троллями случалось, когда они чувствовали наступление старости и скорого вечного окаменения. Скорого — по меркам троллей, для которых десяток-другой лет был незначительным временным отрезком. Для людей это «скоро» могло затянуться на пару жизней. Как некстати в тролле взыграли родительские инстинкты, как раз, когда Кастиэль почти решил все свои проблемы. Теперь придется начинать с нуля: приручать новообретенного папашу и под благовидным предлогом просить доставить к оракулу — увидеть прошлое в хрустальном шаре. А уж домой Кастиэль как-нибудь найдет способ вернуться. Знать бы, где этот дом. И что все-таки случилось? Кто его так ненавидит, что, нарядив шлюхой, продал разбойничьему капитану? И как он потерял память — случайно, от удара, или кто-то постарался наложить заклинание?

В целом путешествие на каменном плече доставило Кастиэлю своеобразное удовольствие — дорожные впечатления были приятным разнообразием, сменившим монотонное существование в замкнутом пространстве гнезда. В полдень они подошли к пещере тролля.

На месте Гурдух усадил Кастиэля на узкий каменный выступ в стене, метрах в пяти над полом, чтобы тот не крутился под ногами и не мешал приготовлению обеда. Когда последняя порция нарезанных овощей отправилась в котел, тролль снял Кастиэля с каменной полки и, поднеся к себе поближе, начал его разглядывать, временами одобрительно причмокивая. Он крутил Кастиэля, как куклу, поворачивая то одним боком, то другим, опрокидывал то на спину, то на живот, не выпуская из рук. Ситуация начала становиться предельно абсурдной: великовозрастный папаша на глазах превращался в малолетнюю мамашу, так что Кастиэлю в какой-то момент даже захотелось пропеть на кукольный манер «ма-ма». Гурдух добрался до парчового банта, явно восхитился его великолепием, энергично подергал за края, едва не оторвав; подтянул сползающие брючки Кастиэля; взял за руку и вытянул ее максимально в сторону — рука в лапах тролля казалось тонкой, почти прозрачной.

— Я люблю детей, они красивые и нежные, — прогрохотал тролль, плотоядно облизнувшись. — Нежные и вкусные.

Последние слова совпали с моментом, когда Кастиэлю бросилось в глаза леденящее душу украшение на шее тролля — человеческий череп, висящий на толстой цепочке. Ничего себе кулончик! Вкусные?! Быстро соображать и правильно отвечать!

— Какой же я ребенок?! — возмутился Кастиэль.

— Ты, — тролль принюхался в районе банта на брючках, — ребенок. Невинный.

Пожалуй, первое, о чем позаботится Кастиэль, если уцелеет в этой переделке, — избавится от девственности. Слишком хлопотно. То лечи, то корми — причем собственными кровью и плотью в обоих случаях. А он-то, дурак, радовался вкусному запаху из котла; измученный яблочной диетой, с восторгом предвкушал овощной обед. А обедом оказался он сам. Кастиэлю нестерпимо захотелось в уютный красно-бархатный бордель.

Как же отвести беду? Нужно загадать загадку, так чтобы Гурдух не смог ответить. Тролли обожают загадки!

— Загадку хочешь? — спросил Кастиэль.

— Хочу, — ответил Гурдух, принимаясь раздевать Кастиэля, не в жилетке же его варить.

Стрессовые ситуации необычайно стимулируют мыслительный процесс, и сейчас Кастиэль выдал почти сразу:

— Что у ребенка на первом месте, а у Тролля на втором?

— Не знаю, — ответил Гурдух после небольшой паузы. — Что?

— Буква «Р»! — торжествующе закричал Кастиэль, приготовившись выдвигать свои условия победителя.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил тролль и, ухватив обнаженного Кастиэля поудобнее поперек туловища, понес к котлу. — С тобой было интересно.

Котел надвигался на Кастиэля неумолимо и стремительно. В адски бурлящей воде кусочки разноцветных овощей, веточки трав, зерна пряностей и яркая зелень сошлись в безумной пляске, залихватски кружась и совершая дерзкие пируэты; и даже бледный корень имбиря неуклюже подпрыгивал у самого дна котла.

— Дин! Дин! Дин! На помощь! — отчаянно закричал Кастиэль, призывая кого-то, чье имя вырвалось из подсознания в самый страшный момент его жизни.

— Дин-дин-дин? Ты менестрель? — тролль заинтересованно смотрел на Кастиэля, держа его за ноги вниз головой у самой поверхности кипящего варева.

— Я?! — Кастиэль опешил. — Да!

— Пой, — велел великан со смутно знакомой приказно-просительной интонацией.

— Переверни меня, — попросил Кастиэль.

— Больше, чем детей, я люблю музыку, — сообщил Гурдух и, перевернув Кастиэля, поставил его на высокий каменный стул. Разглядывал его, как будто заново увидел — жадно и страстно. Но уже не плотоядно, а предвкушая удовольствие иного рода. Он быстро одел Кастиэля в его прежний наряд, одернул жилетку, поправил бантик на штанишках и повторил:

— Пой.

Кастиэль не знал, что петь. Он не помнил ни одной песни, ни оного куплета или даже строчки. Собственно, рассчитывать приходилось только на импровизацию. Сможет ли он очаровать большого во всех смыслах любителя музыки своим неуклюжим экспромтом? От котла пахнуло вкусным травяным духом. Волна ужаса накрыла Кастиэля. Сможет! Он зажмурил глаза, глубоко вдохнул и открыл рот приготовившись петь — все что угодно, лишь бы не молчать, лишь бы чудесный дух трав не сменился запахом наваристого мясного бульона. Под судорожно, до боли, сомкнутыми веками замелькали разноцветные мошки, которые внезапно сложились в картину: залитая светом роскошных люстр зала, разодетые придворные, сверкающий золотом и драгоценными камнями трон, журчащий мраморный фонтан посредине и на его бортике — любимый папенькин шут, тренькая на мандолине, поет ехидным тенорком издевательскую песенку.

— Дурные времена-а! — дурниной заголосил Кастиэль. — С ума сошла страна, — сумасшедшим усилием воли он выровнял голос и продолжил уверенней: — Видать, конец времен, — под конец ему удалось вывести голос в звучный глубокий баритон. — Когда дурак умен(1), — закончил он искренне и проникновенно.

«Мой папенька король, а я принц, — уверенно подумал Кастиэль. — А шута звали Бальтазар. Наглый и пронырливый, постоянно раздражал всех своими песнями, а поди ж ты — как пригодилось».

У тролля на лице разлилось блаженство, глаза заполнились сентиментальным туманом, ручищи сложились в просительном жесте. Он присел на каменный пол так, что их глаза с Кастиэлем оказались на одном уровне, и потребовал:

— Еще!

Шутовских песен в запасе у Кастиэля было несметное количество — Бальтазар пел их к месту и не к месту, повторяя для закрепления особо обидные куплеты по много раз. Несколько недель Кастиэль сможет продержаться легко. Ближайшая перспектива показалась ему поистине радужной, в принципе все казалось сказочно-прекрасным по сравнению с котлом. Кастиэль даже подумывал, не станцевать ли на радостях под какой-нибудь особо залихватский куплет? И только один момент по-настоящему мучил: «Кто такой Дин?»

***

…Вскормил кукушку воробей,
Бездомного птенца,
А тот возьми да и убей
Приемного отца!(2)

Последние слова Кастиэль уже хрипел, выступая перед почтенной публикой — Гурдухом и его ближайшими соседями, парочкой веселых гномов Пимом и Помом, зашедших вечером по обыкновению сыграть в кости и послушать концерт. Гномы были похожи друг на друга, как братья-близнецы — и наружностью, и одеждой. Оба кряжистые и бородатые, оба довольно высокие для гномов — почти по плечо Кастиэлю. Оба постоянно носили зеленые кафтаны и коричневые кожаные брюки, меняя только поясные пряжки, тоже с виду одинаковые — если сегодня Пим был застегнут серебряной головой орла, то можно было не сомневаться, что точно такой же птицей украсил себя и Пом. Оба пахли подземельем с кисловатым оттенком плесени; возможно, Кастиэль уловил бы какие-то индивидуальные нюансы их запахов, если бы контактировал с ними теснее, но как раз этого он старательно избегал. Кастиэль различал их всего по двум признакам: у Пима был чуть длиннее нос, а у Пома один глаз косил.

Двойного смысла, вкладываемого измученным Кастиэлем в песенку, никто из компании не уловил. Все дружно хлопали и просили: «Пой! Еще, еще!» Кастиэль решительно отказался и велел Гурдуху снять себя с каменного стула — импровизированной сцены — подать кусок курицы с овощами и оставить на сегодня в покое.

План по приручению тролля шел полным ходом. Гурдух не мог нарадоваться веселым песням, с личного менестреля пылинки сдувал, кормил на убой, выполнял мелкие желания. Поначалу Кастиэль не смел отказывать Гурдуху и пел чуть ли не круглосуточно, но со временем почувствовал себя увереннее и стал выставлять встречные условия: петь только вечером, полный отказ от человечины на столе, ежедневные прогулки. Уже через неделю Кастиэль твердым голосом потребовал меда и свежих яиц для лечебных целей — зычные песнопения сказывались на связках. С каждым днем Кастиэль говорил все ниже, а пел все басовитее, приобретя легкую модную хрипотцу на лисий манер — достойный ученик папенькиного любимчика Бальтазара. Гурдух немедленно приволок домой улей и пару дюжин яиц диких уток. По утрам Кастиэль совершал длительные вылазки в живописные горы Огрхейма; после заключения в гнезде его тянуло размять ноги, и Гурдух не запрещал, преданно таскался за ним по пятам, надеясь, что ему перепадет награда за терпение и потакание просьбам — музыкальная пауза до наступления вечера. Песни стали универсальным инструментом воздействия на Гурдуха. С помощью куплетов Кастиэль легко управлял своим великаном. Удалось даже отучить пакостного тролля от многолетней скверной привычки мочиться в колодцы близлежащих горных деревенек — незатейливыми строками:

Люби себя, но уважай соседей,
Не ссы в колодец — людям воду пить,
Не обижай того, кто слаб и беден,
А вдруг придется милости просить.

После десятого исполнения назидательного куплета разочарованный Гурдух, навостряющий уши каждый раз при первых звуках глубокого баритона, взревел:

— Я понял, хватит! Пой другое!

Кастиэль немедленно спел в награду несколько полюбившихся Гурдуху песен, в основном о прыгучих мышах, которым тролль почему-то нежно симпатизировал. Больше они к вопросу мочеиспускания в колодезную воду не возвращались.

— Нелютик! — позвал Кастиэля носатый гном Пим, прерывая его размышления. — Иди с нами в кости играть.

Кастиэль так и не представился своим настоящим именем, опасаясь, что Гурдух нашлет на него именное заклятие. Возможно, что это было предрассудком, таким же, как якобы сумасшедшая любовь троллей к загадкам, но на всякий случай стоило подстраховаться. Поэтому местная нечисть знала только его сценический псевдоним — Нелютик.

— Я сегодня больше не пою, — буркнул Кастиэль, с неприязнью косясь на короткие толстые пальцы Пима, которыми он красноречиво поглаживал бокал с пивом.

Кроме песен, Кастиэлю нечего было поставить на кон. А выиграть у гномов не мог даже Гурдух, регулярно расставаясь с ценными безделушками разных людей, в то или иное время пользовавшимися знаменитым гостеприимством тролля.

— Иди, маленький, к нам. Просто рядом посидишь, — пригласил Пом, не сводя масляных косых глазок с переливчатой рубашки Кастиэля. Вернее, с того, что было под рубашкой. С некоторых пор Кастиэль стал замечать, что вызывает у веселых гномов не совсем платонический интерес. Пора было нажаловаться Гурдуху.

Ближе к ночи, когда Пим и Пом отправились восвояси, Кастиэль приступил к щекотливому разговору:

— Гурдух, а Гурдух, а ты когда узаконишь наши отношения? Я у тебя уже месяц живу — невенчанный. Нехорошо.

Тролль позеленел больше, чем обычно, и в ужасе попятился:

— Ты чего? — только и смог он пророкотать, судорожно прижимая к себе горшок с поздним ужином.

— Или, может, ты меня гномам сосватаешь? — усилил натиск Кастиэль.

— Не дождутся! — вскипел Гурдух и грохнул горшком о стол.

— Так они могут и без храма обойтись, пока ты своими острыми ушами хлопаешь!

— Да с чего вдруг такие разговоры? — прогремел пришедший в себя Гурдух окрепшим голосом.

— А с того, что эти твои гномы мне уже не раз намекали.

— Хребты переломаю мелким тварям! — взбесился владелец личного менестреля и ударил кулачищем по каменному столу. Задрожал не только стол, колебание прокатилось по всей пещере.

Кастиэль подпрыгнул на месте и, подавив желание спрятаться под стул и накрыть голову руками, поспешил утихомирить тролля привычным способом — грянул куплетом:

Ниже гор, но леса выше
Над землею скачут мыши.
И глядят, раскрывши рты,
Обалдевшие коты.

Закончив петь, он бесстрашно продолжил разговор:

— Остынь, Зелененький! Переломаешь позже. А сейчас мне нужна новая одежда, а то вот так зазеваешься, а меня уже свели со двора. В таких-то завлекательных тряпках!

Гурдух немедленно бросился выполнять требование и, покопавшись в одном из каменных сундуков, вытащил более чем пристойный наряд — нечто вроде мешка из-под картошки, пришедшееся Кастиэлю чуть ниже колен и спрятавшее его голый торс и обтянутый брючками зад. Однако ходить таким скромником артисту не пристало, и Гурдух настоял на украшении — перетянул дерюгу, болтающуюся на Кастиэле, перевязью, богато шитой жемчугом, с пряжкой из чистого золота в виде головы тигра с изумрудным глазом. На вопрос — где хозяин этого великолепия? — тролль прикоснулся лапой к своему шейному украшению, и Кастиэлю расхотелось узнавать подробности. Роскошная золотая перевязь Кастиэля тоже очень смущала, но выбирая из двух зол, он безусловно склонялся в пользу всего, что не прозрачное и не в обтяжку. Остальное — детали.

Поужинав, Кастиэль и Гурдух разбрелись по своим кроватям. Кастиэль подтянул колени к животу и предался мечтам о Дине. Последнее время тот перестал являться во снах, и Кастиэль очень горевал; только и оставалось, что воображать зеленые глаза и заливистый смех из прежних видений и повторять музыкальное имя. Ничего больше о Дине вспомнить не удалось, как он ни старался. Вот папенька-король стоял перед ним как наяву — простодушное лицо, ласковый голос, теплые ладони. Всплывали сцены из дворцовой жизни, хотя и без особенных подробностей, но в целом яркие и понятные. И это все. Кто и почему его отправил в секс-круиз — главная забота Кастиэля — он не помнил совершенно… Завтра он побалует Гурдуха особо трогательными песенками уже на утренней прогулке и между куплетами ввернет просьбу посетить оракула. Скажет, что ему нужно посоветоваться — в миноре или в мажоре исполнять припев финальной песни из оперетты «Прыгучая мышь»…

Алмазный остров

…Где на нас кинжалы точат,
Мы туда гулять пойдем.
Или нашего зарежут,
Или мы кого убьем.(3)

Мелодично выводил строчки Кастиэль бархатным баритоном во время утренней прогулки по привычному маршруту — от пещеры до водопада. Он уже сделал по Гурдуху ударный залп из любимых троллем песен о сокровищах, перешел на баллады о сражениях с кровопролитием и потерями разной степени тяжести и скоро планировал приступать к десерту — композициям о прыгучих мышах. Гурдух, следующий за ним по пятам, разомлел и даже начал подергивать в такт острыми ушами, не веря нежданно свалившемуся на него счастью.

Несмотря на то, что с утра было солнечно и день обещал быть теплым, дул довольно сильный восточный ветер, и, видимо, поэтому они не учуяли волков заранее. Те предстали перед ними внезапно: вот только что впереди были лишь каменистая тропинка и зеленые склоны, поросшие цветущими кустарниками и невысокими, но пышными горными деревцами, а вот — три огромных волка смотрят на них, не мигая, горящими глазами. Радость толкнула Кастиэля в грудь. Братья! Звери ли, оборотни ли — волки ему братья. Не факт, что друзья — кто-то же продал его на корабль — но он с ними одной крови. Это были оборотни — намного крупнее и в несколько раз мощнее обычных волков, с гораздо более причудливыми узорами на шкурах и с горящими интеллектом глазами.

И опять события начали сменяться с калейдоскопической скоростью. Волк в центре — статный, сильный, с серебристым мехом и сверкающими зелеными глазами — отделился от группы и стал приближаться. Позади Кастиэля угрожающее заворчал Гурдух. Не так громко, как он умел, не до срыва камней в пропасть, но стало ясно, что своего пленника он просто так не отдаст и готов к бою. Серебристый волк ускорился и, подскочив к Кастиэлю, повалил того на тропинку. Кастиэль упал навзничь без всякого сопротивления. Волк встал ему лапами на грудь и жадно облизал лицо скользким горячим языком. Кастиэль засмеялся. Волк отскочил и, без усилий, с места, одним широким прыжком присоединился к своим товарищам, которые уже оббежали их пару и воинственно выстроились перед троллем.

Кастиэль поднялся и, отступив за валун — в битву волков-оборотней лучше не лезть — принялся наблюдать. Дин! Нашел! Его альфа! Его жених!.. Жених, которого он терпеть не может. Не выносит. С самой первой встречи. Причем взаимно.

Воспоминания обрушились на Кастиэля, как обвал в горах.

***

…Прекрасный Омега Кэссиил, заточенный в высокую мрачную башню, ждал своего альфу. Ждал-ждал и дождался. Однажды он выглянул в узкое окно своего узилища и увидел, как прямо посреди двора, охраняемого свирепыми монстрами, опустился Отважный Принц на белом драконе.

— Кэссиил! — крикнул Отважный Принц, запрокинув голову. — Я иду к тебе!

— Артуро! — закричал в ответ Прекрасный Омега. — Я жду тебя!

Кастиэль погрыз чернильный карандаш и, ничего больше не придумав из невероятных приключений Прекрасного Омеги Кэссиила и его возлюбленного Отважного Принца Артуро, отложил тетрадь с глубоким вздохом. Едва ему исполнилось шестнадцать, как он увлекся драматургией, и вот уже полтора года писал и переписывал одну и ту же пьесу. Пьеса грозила стать шедевром и покорить подмостки если не всего мира, то Дымчатых островов точно. Главный герой — Прекрасный Омега — был наделен редкими достоинствами и чудесным характером. Он мужественно преодолевал ряд выпавших на его долю испытаний и в конце концов обретал свое счастье в виде беззаветно влюбленного в него мужа и пары чудесных детишек: нежного омежки и веселого альфочки. Имя у Прекрасного Омеги было Кэссиил, и оно, как и все его черты, оставалось неизменным все полтора года. А вот характеристики Отважного Принца были весьма мобильными и регулярно менялись: то он был страстный брюнет с несколько грубоватыми манерами, смутно напоминавший красавца шталмейстера, то на короткий период обзавелся усами и рыжей шевелюрой точь-в-точь как у первого министра, то буквально на день стал дерзким и остроумным, как королевский шут. Звали Отважного Принца в основном Артуро. Одно время Кастиэлю показалось, что его имя Дин, но жизнь все быстро расставила по своим местам — Отважный Принц из Дина получился, прямо скажем, так себе…

…Кастиэлю было грустно, и он пошел подышать свежим воздухом во внутренний малый дворик с изящной белой скамейкой в тени каштана у крошечного пруда с золотой рыбкой. На этой скамейке Кастиэлю печалилось особенно сладко.

По дороге он заглянул к папеньке. В кабинете короля пахло дорогой кожаной мебелью и мастикой, щедро втертой в узорный паркет старательными горничными. Король по обыкновению был занят важным государственным делом: играл сам с собой в шахматы. Уже третий день он не мог выиграть у самого себя в знаменитой Бессменной партии. На доске были выстроены лунные шахматы из редкого камня Селика, намедни преподнесенные ему в подарок. Папенька обожал шахматы, он не только любил разыграть партейку-другую в приятном одиночестве, но и был страстным коллекционером шахматных коней. Ни ладьи с их основательным корпусом, ни ферзи с ажурными коронами, ни готически стройные слоны не интересовали почтенного монарха — только темпераментные кони. Кони с дивно изогнутыми шеями, с гордо вскинутыми головами, с резными гривами, вставшие на дыбы и бьющие копытом — из слоновой кости, красного дерева, оникса, малахита, змеевика, серебра, золота и бог знает каких еще драгоценных и полудрагоценных материалов. Отдельно коней ему, как правило, не дарили — за исключением особо редких старинных экземпляров — преподносили целиком шахматные наборы. Последний такой подарок ему сделал Дин — разжалованный Отважный Принц и вполне актуальный жених Кастиэля, единственного сына короля пяти Центральных Дымчатых островов.

— Папенька, — позвал Кастиэль, приблизившись к королю, — не отдавайте меня ему.

— Ты же знаешь, сынок, — король с трудом оторвался от шахмат, не выпуская, впрочем, из рук ферзя, и, повернувшись к сыну вполоборота, ласково потрепал по голове, — ты все знаешь сам. Сколько еще будет длиться эта война?

— Знаю, — удрученно подтвердил тот.

При этом он так тяжело вздохнул, что король поставил на место шахматную фигуру и полностью развернулся к Кастиэлю:

— Мальчик мой, я даже не буду говорить, как важно остановить кровопролитие, но я хочу обратить твое внимание, что Дин не такая уж плохая партия. В конце концов, он принц и чистопородный волк.

— Но он меня не любит! — вскричал Кастиэль и тут же добавил: — И я его.

— Да, мой мальчик, ни он, ни ты… Но ты еще очень юный, у тебя даже запах не сформировался… Все изменится, когда ты войдешь в пору и твой волк пробудится.

— А если нет? — горько спросил Кастиэль. — Если мой волк не понравится волку Дина, если наши волки вообще возненавидят друг друга? Мы что, перегрызем друг другу горло прямо в семейной спальне?

— Это странные рассуждения для принца, — король начал терять терпение. — Тебя с детства готовили к династическому браку…

— Но принцев правящих династий не так уж мало, я надеялся, что смогу выбрать! — перебил Кастиэль.

— …К династическому браку, учитывающему интересы государства, — король не дал себя сбить.— Отечество в опасности! В твоих силах его спасти.

— Папа, — укоризненно произнес Кастиэль, — вы переигрываете.

— Да, сынок, прости, — признал король. — В любом случае ты выйдешь замуж за одного из представителей дома Винчестеров. Я посмотрю сквозь пальцы, если ты выберешь брата Дина — Сэма.

— Но ведь Сэм омега!

— Сквозь пальцы.

— Папа!

— Мне нужно вернуться к управлению нашим бедным государством, иди к себе, — король чмокнул Кастиэля в висок и, развернувшись к шахматной доске, демонстративно потерял интерес к беседе.

По опыту Кастиэль знал, что пытаться продолжить разговор бесполезно. Да и не приведет их очередной спор ни к чему. Все сомнения давно озвучены, все аргументы приведены…

…Дымчатые острова разрывала вражда из-за алмазных приисков, обнаруженных несколько веков назад на одном из островов. Остров, не мудрствуя лукаво, сразу переименовали в Алмазный, и он надолго стал предметом раздора двух крупнейших королевств. Пять Центральных островов под управлением дома Ларсенов сошлись с шестью Правыми островами под управлением дома Винчестеров в многовековой кровавой схватке. Левые острова и Боковые острова в войне участия напрямую не принимали, так как представляли собой ряд мелких государств под управлением хоть и достойных, но довольно слабых монархических домов, и ввязываться самостоятельно в большие военные игры не рисковали. Был, правда, еще Латеральный остров — королевство под управлением мрачной династии Саблезубов. Государство крошечное, но исключительно воинственное, охотно принимающее участие в быстрых и кровавых стычках с незащищенными противниками вроде торговцев и путешественников и отступающее перед сильной армией, посланной на его усмирение соседями. Латеральное королевство также никогда не гнушалось интригами, захватом заложников, двойной, а то и тройной политической игрой, коварными заговорами и пакостями исподтишка. Но, несмотря на весь свой гонор и большие притязания, серьезно на расстановку сил на Дымчатых островах Саблезубы не влияли. В отличие от других некрупных государств, способных к переговорам и объединению. Время от времени мелкие Левые и Боковые королевства образовывали коалиции и присоединялись то к Ларсенам, то к Винчестерам, что, как правило, приводило к смене власти на Алмазном острове, который менял флаг не менее двадцати раз. Затяжная война вымотала оба государства, смертельно надоела как знати, так и простому народу, осточертела даже политикам — с некоторых пор подданные начали серьезно роптать и отказываться от военных призывов, еще немного и мог произойти бунт. Не услышать столь явно выраженный гнев своих подданных монархи не могли, но и уступать остров, месторождения которого до сих пор не были выработаны даже наполовину, просто так — было верхом политической и экономической глупости. Выход, как всегда в таких случаях, был найден в заключении взаимовыгодного брака. Принц Центральных островов и принц Правых островов создают крепкую любящую семью, а прибыль от алмазов будет делиться по брачному договору поровну между двумя королевствами. Возможно, такой договор и не будет действовать до конца существования обеих династий, но он хотя бы обеспечит необходимую передышку. И так удачно, что в одном доме как раз родился омега, а во втором альфа — оба оборотни-волки, да еще и подходящие друг другу по возрасту. Монархи решительно приступили к брачным переговорам. Поинтересоваться мнением самих королевских сыновей по этому поводу никто, само собой, не посчитал нужным, это была важная государственная необходимость, и точка. Хорошо воспитанным принцам никаких возражений и в голову прийти не могло.

Кастиэль был плохо воспитан — сомнения охватили его сразу, как только папенька осчастливил его сообщением о скорой свадьбе. Не то чтобы он был настроен против Дина, он о нем ничего толком не знал, но идти замуж ему не особенно хотелось. Семья, дети… Зачем ему это? У него еще не было ни одной течки, он не знал, что представляет из себя его волк, он еще не насладился своей юностью в полной мере — и неважно, что через полгода ему исполнится восемнадцать. Принц Центральных островов, да еще с алмазным приданым, и в тридцать пять будет первым женихом всей Дымчатой округи…

…Кузен Габриэль по-дружески пихнул Кастиэля в бок:

— Эй, недотепа, опять грезишь наяву!

— Ты меня напугал, — откликнулся Кастиэль, приходя в себя.

— Пойдем, я покажу тебе свой новый револьвер — парабеллум. — Габриэль вцепился в рукав Кастиэля и потянул в сторону внутренних покоев.

— Это обязательно? — скривился Кастиэль.

— Пойдем-пойдем, он фантастический, на четыре — целых четыре! — патрона. — Глаза молодого альфы горели восторгом.

Перед своим прибытием в Ларсгард Дин, а точнее его отец король Джон, прислал будущим родственникам подарки: раритетные шахматы — королю; письмо, написанное собственноручно драматургом древности великим Филиппусом — Кастиэлю; и достижение современной оружейной техники — четырехзарядный револьвер — герцогу Удельскому Габриэлю, следующему в очереди наследования в доме Ларсенов.

Получив письмо самого Филиппуса, трепещущий от восторга Кастиэль первым делом тщательно обнюхал древний документ, восхитительно пахнущий пылью, после чего дрожащими руками развернул драгоценную бумагу, не менее четверти часа разглаживал на сгибах и до вечера водил глазами по строчкам — никак не мог поверить, что стал обладателем такого сокровища. Навязанный жених показался не таким уж неприятным спутником жизни и даже сменил имя Отважному Принцу — на три дня, вплоть до приезда Дина в Ларсгард…

…Жених не понравился Кастиэлю с первого взгляда, точнее с первого звука заливистого смеха, донесшегося из приемной перед тронным залом, где Дин ожидал аудиенции будущих тестя и супруга. Едва Дин появился, как Кастиэль понял, что пропал. Как будто солнце зашло в парадный зал королевского дворца, чтобы осветить унылую жизнь дома Ларсенов — утешить слабых, подбодрить сильных, разжечь ревнивых альф, спалить доверчивых омег и обречь одного юного принца на муки. Все в Дине было чересчур. И искрящиеся весельем зеленые глаза, и дерзкие золотистые веснушки, и уверенные ловкие движения стройного тренированного тела, и даже со вкусом подобранные украшения к элегантному костюму — все взволновало Кастиэля чрезвычайно и посулило скорые страдания в будущем браке. Опьяняющий запах хмеля — свежий и пряный — отчетливо исходящий от неотразимого альфы, добил несчастного, ничем, кроме библиотечной пыли, не пахнущего, Кастиэля окончательно. Рядом со своим женихом наследник гордого дома Ларсенов почувствовал себя замарашкой с чернильными пятнами на пальцах, несформировавшимся щенком с неуклюжими движениями, малолеткой в полудетском наряде. Недотепой, как его частенько обзывал кузен Габриэль. А когда Кастиэль учуял волка Дина, ему захотелось заплакать от унижения — это был роскошный чистопородный зверь, сильный и смелый. И наверняка очень красивый, такой, как на фамильных портретах Винчестеров — огромный, широкогрудый волк, с густым серебристым мехом и горящими зеленым фосфором глазами. И хотя династии Ларсенов тоже было чем гордиться — все их волки были как на подбор, один другого краше, пушистые, снежно-белые, синеглазые, с гордыми движениями — Кастиэля накрыло предчувствие, что сам он окажется жалким и никчемным. Что вот на нем-то природа и отдохнет, и его зверь пробудится каким-нибудь бурым волчонком со свалявшейся шерстью и суетливыми повадками. И так Кастиэлю стало обидно, так горько, что он надул губы, капризно изогнул бровь и надменно задрал подбородок на вежливый поклон Дина. Чтобы мерзавец жених много о себе не воображал! Знал свое место. В конце концов, это дом Ларсенов сейчас владел Алмазным островом. Это они делают одолжение захудалым Правым островам. Пусть не забывает об этом, будь он хоть трижды победитель конкурса красоты Вселенной!

Дин в ответ на надменную гримасу довольно громко хмыкнул и вдруг, сверкнув улыбкой, подмигнул стоящему рядом с троном пажу. Нет, каков наглец. При живом-то женихе! Прямо на его глазах. Кастиэль едва дождался окончания церемонии знакомства, чтобы выбежать из парадной залы через боковую дверь и скрыться в своих покоях. Там он от злости сломал свою тренировочную шпагу и, схватив учебник латинского языка, стал громко читать вслух, стараясь отогнать злые мысли и успокоиться привычным способом — обычно латинский его усыплял. Помогало не очень. Нет, это надо же, как не повезло! Знал бы покойный о-папуля! Ко всему прочему жених еще и распутник! На каждого встречного пажа бросается! Как с таким жить?..

…Кастиэль плохо спал ночью и поднялся на рассвете, опухший и разгоряченный. Попробовал засесть за пьесу — строчки расплывались, в голове не было ни одной сколько-нибудь подходящей мысли для приключений Прекрасного Омеги. Лоб горел, пальцы дрожали, край карандаша был изгрызен в лохмотья. Кастиэль решил выйти остыть на любимой резной скамейке. Наскоро оделся и почти бегом направился на выход, запретив страже следовать за ним. Он бежал по хитросплетенным лабиринтам коридоров дворца, погрузившись в размышления, и не заметил, как ноги сами принесли его к покоям Дина. Папенька оставил жениха погостить до официального объявления помолвки — осмотреться, съездить на охоту и попробовать поладить с взбрыкнувшим женихом. Кастиэль избегал своего нареченного и ходил мимо комнат Дина пять-шесть раз на дню — строго по необходимости. За это время он успел насчитать не менее восьми разных особ, посетивших его потенциального мужа, оплот их будущей семьи. Посыльные, лакеи, цирюльники, камердинеры, часовщики, кондитеры и горничные — кто только не шлялся к Дину. Всех Кастиэль переносил поистине стоически, с кротостью и смирением.

Приторный запах жасмина, обрушившийся на него на повороте перед самой спальней жениха, одновременно предостерег и подстегнул: с одной стороны, ему захотелось сбежать, понимая, что именно он сейчас увидит, а с другой — убедиться в своих подозрениях до конца. Младший садовник — омега с карими влажными глазами, кроткими, как у теленка, — предстал перед ним целиком и сразу. Непереносимо благоухая, тот выходил из спальни Дина. На рассвете! Дин, мерзкий изменщик, своего гостя вышел провожать и Кастиэля заметил, но, вместо того чтобы смутиться и попытаться как-то спрятать любовника, хоть бы и за висящим на стене гобеленом, дерзко оглядел жениха с головы до ног и кисло спросил:

— А, Алмазный мальчик собственной персоной? Что, не спится?

Кастиэль не удостоил мерзавца ни ответом, ни взглядом, вообще сделал вид, что идет по пустому коридору, и молча прошествовал во внутренний дворик с гордо поднятой головой. И лишь полчаса спустя, убедившись, что за ним никто не наблюдает, кинулся к себе в спальню и, упав на постель, долго, до самого завтрака, скрежетал зубами и горячечно шептал: «Ни за что! Ни за что!»

…Во время завтрака Кастиэль ничего не ел и только смотрел воспаленными глазами на короля. Как же так, ведь папенька любит его, за что же отдает в руки развратного мерзавца?

Мерзавец оказался не просто мерзавцем, а садистом: увидев в каком состоянии Кастиэль, он самым ехидным образом поинтересовался, отчего его нареченный так воздержан в пище, несомненно, чтобы добить свою жертву.

— Кас, — обратился к нему садист, называя собачьей кличкой, придуманной им в первые же дни знакомства, — что с вами, почему вы ничего не едите?

Кастиэль, соблюдая приличия, вежливо сослался на модную диету. А что он мог сделать еще? «Отечество в опасности!» Надо держать удар. Едва папенька промокнул губы салфеткой и подал знак церемониймейстеру об окончании трапезы, как Кастиэль выскочил из-за стола и бросился к себе. Ворвавшись в свою комнату, он решительно задвинул пьесу о Прекрасном Омеге и Отважном Принце подальше и, энергично дыша носом, засел за стихи. Все великие поэты были глубоко страдающими натурами…

…Кузен Габриэль таки затащил Кастиэля к себе в комнату и разложил свое оружейное богатство перед братом:

— Касси, ты очень странный последнее время. То взбудораженный, как на скачках, то полудохлый, как ударенный по голове ленивец. На, съешь шоколадку — полегчает. И ты только посмотри на мой парабеллум!

Кастиэль надкусил предложенную шоколадку и тут же отложил, скривившись, — она была с начинкой из малинового сиропа и сладкая до такой степени, что сводило скулы, почище, чем от лимона. Кузен был выдающимся сластеной.

— Ну смотрю, — Кастиэль взял оружие в руки. — Что в нем такого особенного? Пистолет, как пистолет.

— Да не пистолет, балда, а револьвер! «Парабеллум В» — последняя разработка конструкторов Винчестерского оружейного завода. У него в магазине четыре патрона! Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Что?

— Что если так пойдет дальше, то скоро шпаги будут не нужны. Сражаться станут только стрелковым оружием. Это сейчас из пистолетов пальнут одной пулей и переходят к ближнему бою на шпагах, а из парабеллума можно четыре раза подряд стрелять!

— Перестань задаваться. Тоже мне оружейных дел знаток. Я тебя фехтую лучше!

— Это когда было!

— На прошлой неделе.

— А вот спорим?

— Спорим! — загорелся Кастиэль. — На что?

— На желание, — предложил любимую ставку Габриэль.

— По рукам, — Кастиэль скрепил пари рукопожатием.

Он неожиданно пришел в отличное расположение духа. Коротко улыбнувшись, Кастиэль, не выпуская руки кузена, сделал неуловимое движение вбок и провел ловкую подсечку, так что тот грохнулся во весь рост на пушистый ковер.

Кастиэль протянул ему руку, помогая подняться:

— А знаешь, Гейб, я, кажется, придумал, что мне делать с моим «хмельным» женихом.

***

Рев тролля, смешанный с жалобным волчьим визгом, вернул Кастиэля в горы Огрхейма.

Трое волков отступали от великана, Серебристый скулил и поджимал хвост. Отбежав на несколько шагов, волки развернулись к троллю спиной и побежали вверх по тропинке, тот бросился за ними. Жалобно повизгивая и неуклюже виляя, последним из тройки бежал Серебристый, опережая своего преследователя всего на корпус. Бежал медленно и жалко. Тролль настигал его, оглашая округу победными громыхающими воплями.

Повизгивая? Поджав хвост? Сбегал? И это все про волка Дина! Кастиэль напряг зрение: ни на Серебристом, ни на его товарищах не было даже крови, не то что увечий или ран, несовместимых с жизнью. И тем не менее они позорно улепетывали. Трусы, а не оборотни. Что ждать от такого жениха и его вассалов? Кастиэль ударил от досады кулаком по валуну, за которым прятался. Боль отрезвила. Не позорно, а картинно, и не улепетывали, а заманивали. Тролля ждет засада! Волки проводили классическую атаку — малой частью стаи напали на сильного соперника, сделали вид, что проиграли и, раззадорив, стали отступать — туда, где затаилась основная часть бойцов. Причем бежали не слишком быстро, чтобы жертва за ними успела. Все как по учебнику.

Кастиэль выскочил из своего укрытия и бросился за ними.

Парабеллум

После того как Дину донесли, что похожего на описание мальчишку, кажется, видели в Огрхейме, он со своими воинами немедленно отправился на поиски в горы. Коней они оставили на постоялом дворе у подножия горы Ограрат, где накануне переночевали, а с самого утра, обернувшись волками, рассеялись по определенному во время вечернего стратегического совета участку, поделив его предварительно на поисковые квадраты.

Серебристый волк услышал голос Кастиэля еще до того, как ветер принес его запах. Голос выводил песенные рулады — красиво и чисто, а главное громко. Серебристый пробежал несколько шагов в сторону поманившего голоса, глубоко вдыхая влажным носом. Он! Никаких сомнений. Серебристый остановился, задрал морду и коротко провыл, призывая стаю к себе. Он навострил уши, прислушиваясь к волчьим откликам и, получив последний, встряхнулся и продолжил путь. Кастиэль был милях в двух от Серебристого — четверть часа размеренного бега по горной местности.

Серебристый бежал неторопливо — к месту предполагаемой схватки лучше добраться, не растеряв сил. Информатор сообщал, что мальчишка шляется не один, а в сопровождении тролля. Непонятно, почему людоед не сожрал своего пленника и зачем тот ему понадобился, но в любом случае конфликт вряд ли удастся урегулировать переговорами. Несмотря на уверенность в себе и в своих товарищах, лучших воинах Честергарда, Серебристый был предельно сосредоточен и собран перед боем — противник был опасен.

Серебристый успел пробежать меньше мили после призыва стаи, как к нему присоединился первый волк, через несколько летящих шагов показался следующий, сквозь деревца мелькал еще один, приближаясь крупными скачками. Четвертым прибыл волк с военно-походным рюкзаком на спине — для боевой выкладки всей стаи. Обязанностью этого самого выносливого оборотня было нести с собой оружие и одежду для всего отряда на случай, если потребуется действовать в человеческом обличье. К водопаду группа выбежала в полном составе и там обосновалась.

Четверка волков отделилась от остальных и побежала на разведку. Никаких метаний и сомнений ни в пути, ни при расстановке сил, у волков не было: чистая песнь лилась над горами, как путеводная звезда для них и отвлекающий фактор для противника — одновременно. А противник был точно — тяжелая каменная поступь слышалась ясно и принадлежала, без сомнения, великану. Серебристый подивился выбранному Кастиэлем репертуару, но предлагаемую громкость исполнения мысленно горячо одобрил. Сделав небольшой крюк, так чтобы приблизиться к объекту с подветренной стороны и не выдать себя запахом раньше времени, волки затаились в укрытии. По каменистой тропинке шел Кастиэль, наряженный, как шафер короля нищих — в убогой дерюге с золотой перевязью, изукрашенной самоцветами и пускающей десятки солнечных зайчиков — и самозабвенно, хорошо поставленным голосом, исполнял песенки одну нелепее другой. За ним следовал огромный пещерный тролль с блаженно-дебильным выражением на лице и всей своей тушей выражал довольство — подергивал ушами в такт мелодии, неуклюже размахивал руками и даже выделывал что-то вроде танцевальных па гигантскими ногами.

Диспозиция была яснее некуда, поле будущего боя было видно как на ладони, тактику сражения стоило применить классическую — под кодовым названием «Следуйте за мной». Одного из волков они отослали к основным силам стаи с донесением, а сами приготовились к боевой операции.

Чувство юмора — не самая сильная сторона волков, и Серебристый не был исключением. Но когда Кастиэль оперным баритоном вывел блатные строчки «Или нашего зарежут, или мы кого убьем», верхняя губа у волка дрогнула в усмешке. И он, не оглядываясь на товарищей, но точно зная, что они немедленно последуют за ним, выпрыгнул на тропинку прямо перед Кастиэлем.

Оказавшегося в непосредственной близи с мальчишкой Серебристого неожиданно повело, и он, не владея собой, бросился к Кастиэлю, повалил и стал горячо облизывать ему лицо…

***

…Король Правых островов Джон пригласил старшего сына Дина сообщить, что тот женится. Казна истощена, армия бунтует, брату Сэму нужно какое-никакое приданое. По донесениям разведки, большая часть Боковых островов не сегодня-завтра примкнет к Центральным и закрепит владычество Ларсенов на Алмазном острове еще на ближайшие полсотни лет. Женитьба — государственная необходимость. Дин должен через неделю, сшив новый костюм у лучшего портного, предстать перед королем Чаком и его сыном принцем Кастиэлем и приложить все силы, чтобы не опозориться.

Король Джон высказывался кратко, четко, по-военному. Не просил — приказывал. Не получив ни одного возражения, под конец смягчился:

— Он хороший мальчик, постарайся произвести благоприятное впечатление. Считай, тебе повезло: богат, блестяще образован, хорошо воспитан. К тому же красив, как все Ларсены.

— Особенно его папаша, — не удержался Дин.

— С папаши воду не пить. Иди готовься, времени осталось немного.

— Есть! Разрешите исполнять? — Дин шутовски щелкнул каблуками и молодцевато приложил к виску руку.

— Не ерничай. И знаешь, подучи-ка ты какие-нибудь стихи, что ли. Мальчик и правда умница — с самим Иллианом в переписке состоит.

Умница мальчик не только переписывался с крупнейшим философом Дымчатых островов Иллианом, он вообще как будто задался целью сформировать у Дина комплекс неполноценности. Чем больше Дин узнавал о своем женихе, тем кислее у него становилось на душе. Алмазный наследник, то ли сам, то ли с попустительства легкомысленного папаши-шахматиста, с детства помешался на самосовершенствовании: его окружали исключительно знаменитости и большие мастера — танцам его учил сам Зинетти, музыке сам Зольери, пению сам Зенор, фехтованию сам Заклан, истории сам Зличевски, иностранным языкам сам Зам-Зам… Похоже, к алмазному телу имели доступ только «самы». В довершении ко всему, в шестнадцать лет любознательное дитя пристрастилось к драматургии и, если верить слухам, последние полтора года кропало одну пьесу за другой. Муж-сочинитель, что может быть удачнее для семьи? Единственный принц Центральных островов, богат, хорош собой, из рода Белых волков. Просто Алмазный мальчик!..

…Большой дворец в Ларсгарде поразил Дина не столько роскошью, о которой ходили легенды, сколько строгим выверенным архитектурным изяществом. Голубовато-белый, мраморно-кружевной, с тонко прорисованными колоннадами, дворец расположился посреди цветущей зелени, весь залитый солнцем.

У решетчатых главных ворот, с королевским гербом и короной, Дина и его свиту встретила стража. Им велели спешиться; спутникам Дина пришлось отдать огнестрельное оружие, самому ему позволили остаться при шпаге и револьвере. По дороге к парадной лестнице Дину бросился в глаза величественный белокаменный храм с резными колоннами, расположившийся к западу от главного фасада дворца. «Здесь и окрутят», — промелькнула у него мысль. Он не стал останавливаться ни у знаменитого фонтана «Волчьих слез», притягательного в своей изысканной простоте, ни у сияющих лазурной гладью двух бассейнов, облицованных мраморными плитами, ни у скульптурной группы белых волков работы Ваучелли. Все это, включая изумительный дворцовый парк, раскинувшийся на десятке террас, постепенно сбегающих прямо к морю, он решил рассмотреть позже, после церемонии знакомства. Сейчас стоило поторопиться. Он и так задержался в дороге, не следует заставлять ждать будущих родственников…

…В первый момент Алмазный мальчик показался довольно обычным — очень молодым, по-подростковому стройным, с тонкими чертами лица и блестящими ярко-синими глазами. Одет он был очень просто, почти как обыкновенный школьник старших классов; возможно, намеренно — показать, невелика, мол, птица в Ларсгард пожаловала. Даже руки от чернил не посчитал нужным отмыть.

Несмотря на порывистость, которая не давала ему спокойно сидеть в кресле, заставляя ерзать и неловко размахивать руками, было видно, что мальчик может держаться изящно и с достоинством, сказывалось, что учитель танцев был из «самов». Смотрел Алмазный мальчик на Дина, широко распахнув глаза — впитывал от макушки до пят, даже рот приоткрыл. Зрачки подрагивали, пальцы теребили манжеты. Юный еще совсем. Боится, бестолочь. Надо как-то успокоить. Дин ему улыбнулся поласковее. Глаза мальчика раскрылись еще больше, и это придало его лицу беззащитное выражение. Дин решил, что они все-таки поладят.

Он незаметно принюхался. Пахло от Алмазного мальчика, как и следовало ожидать, алмазами. То есть ничем не пахло. Точнее он пах обычным мальчишкой, но индивидуального аромата омеги не было и в помине. И это в почти восемнадцать лет. Задержка в развитии. Хотелось бы верить, что только физиологическая, не психическая. С интеллектом вроде должно быть все в порядке, с учетом «самов». Хотя кто знает?..

Дин попытался растормошить своего эго-волка, чтобы он оценил их будущего мужа. Но тот не проявил ни малейшего интереса, как будто перед ним не представитель их вида, а человеческий детеныш — скучная, никому не интересная особь. Дин попытался настаивать — эго-волк недовольно заворчал и спрятался поглубже. Какая уж там пара. Похоже, его эго-волк не смог опознать в Алмазном мальчике даже омегу. А задержка ли это? Уж не бракованный ли товар? Дин прищурился. Алмазный мальчик, как будто подслушав его мысли, вдруг заметно напрягся. Дин поспешил отвесить вежливый поклон. Тот в ответ состроил уморительную для своего милого лица презрительную гримасу и задрал нос. И как-то так изогнулся всем телом, что стало понятно — Дин ко двору не пришелся. Дин в ответ усмехнулся, как можно добродушнее. Не начинать же конфликт с первых минут знакомства.

Король Чак тем временем продолжал любезный разговор, обращенный к Дину:

— Прошу вас остановиться у нас до объявления помолвки. Это всего три недели. Надеюсь, вы найдете много общего с принцем Кастиэлем. Завтра же я прикажу организовать для вас пикник.

У короля Чака оказалась заготовлена целая программа: пикники, прогулки, охота, театр, музыкальные вечера, посещение храма, состязания в фехтовании, небольшой шахматный турнир — много чего можно будет успеть до того, как дворец заполнят гости, приглашенные со всех уголков Дымчатых островов…

…Не сказать, чтобы жених Дину активно не понравился, но и впечатления особого не произвел. Прав был отец — хороший мальчик. И этим все сказано. Не чувствовалось в нем ни огня, ни характера. Ко всему прочему еще и сущий ребенок. Где это видано: до сих пор не только волк не пробудился, но даже омежий запах его человеческой ипостаси не сформировался. Ни малейшего влечения, не говоря уж о влюбленности, к своему жениху Дин не чувствовал. Впрочем, и сам он Алмазному мальчику, судя по всему, по душе не пришелся, так что они вполне смогут договориться. Родит ребенка-наследника и пусть живет своей жизнью. А Дин своей — и прекращать не будет. Получится нормальная семья с крепкими отношениями, как практически в каждом пристойном династическом браке…

…Омега приглянулся Дину на пикнике, тот обрезал секатором куст неподалеку от расположившейся на мягкой зеленой лужайке живописной группы из придворных. Ветер доносил жасминовый запах омеги — приятно щекотал ноздри и будоражил кровь в жилах. Дин во время игры в мяч направил шар в сторону живой изгороди и, бросившись его догонять, сблизился с ароматным садовником. Они успели обменяться улыбками, и Дин, кажется, ему подмигнул — ничего больше. Это даже флиртом назвать нельзя. Впрочем, Алмазному мальчику явно было все равно, он сидел на расстеленном на земле платке, прямо, как будто палку проглотил, и сосредоточенно читал, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Жасминовый омега сам пришел за полночь в комнату к Дину. Не выгонять же его было? В конце концов, Дин здоровый двадцатичетырехлетний альфа, у него есть потребности, которые его жених еще не скоро сможет удовлетворять… Утром, правда, немного неловко вышло — Алмазный мальчик как раз бежал по коридору, когда Дин провожал своего гостя. А плевать! У них что, брак по любви? Чистый расчет с обеих сторон. К чему кривляться?..

…Во время завтрака Алмазный мальчик сидел, как ледяная статуя, от его порывистости не осталось и следа. Он не разговаривал и совсем не ел. Только глаза жили на его застывшем лице — огромные, больные, они следили за каждым движением короля Чака и безмолвно о чем-то молили. Весь вид Алмазного мальчика говорил о том, что у него случилось непоправимое горе. Неужто приревновал? Дину стало очень совестно. Неужели малыш влюбился, а он этого даже не заметил? Скотина толстокожая. Дин почувствовал себя мучителем бездомных животных.

Он откашлялся и сочувствующе спросил, намеренно опустив титул и назвав жениха ласковым коротким именем:

— Кас, вам нездоровится? Почему вы совсем не едите?

Алмазный мальчик ожил и опять как-то так изогнулся и посмотрел на Дина, что тот почувствовал себя свинопасом в заплатанных штанах.

— Я слежу за своим весом, принц Дин. В современно мире выигрывают тренированные и волевые личности. И я рекомендовал бы всем, кто не хочет остаться за бортом истории, усмирять невоздержанность в пище.

У Дина от такого ответа кусок в горле застрял. Впервые ему дали понять, что он внешне непривлекателен. И что он много ест! Невоздержан в пище, видите ли, и того гляди отрастит себе второй подбородок. Алмазный паршивец!..

…Алмазный мальчик оказался типом стервозным и мстительным. Зря Дин принял его за беззащитного подростка. Не каждый политик мог бы похвастаться такой изобретательностью. Вот уж не заподозрил бы в таком простодушном с виду существе. После инцидента с Диновым обжорством Алмазный мальчик повел наступление по всем законам тактики и стратегии.

Он тотально избегал Дина под различными благовидными предлогами в течение дня и общался только в присутствии короля Чака по утрам в парадной столовой, где и развернул театр военных действий. На каждом завтраке — обязательной для посещения всеми королевскими особами трапезе — Алмазный мальчик появлялся с красными веками, как будто только что безутешно рыдал или не спал всю ночь. При этом глаза его были настолько ясными и взгляды, которые он кидал исподтишка, настолько острыми, что возникали сомнения, так ли уж он удручен, как хочет показать, и не стирается ли эта краснота простым влажным платком, как любая декоративная косметика? Через раз он отказывался от еды в выражениях, пропитанных тонким ехидством, давая понять, кому тут грозит в скором времени, спустя буквально лет двадцать, скончаться от апоплексического удара — бича всех толстяков — при таком буйном аппетите. Заупокойным голосом он просил принести мятный успокаивающий нервы чай и пил его мелкими глотками, стуча зубами о чашку и всхлипывая — негромко, но так, что всем становилось очень не по себе, мучительно стыдно перед истерзанным страдальцем. Временами Алмазный мальчик зажимал рот ладонями, как будто от позывов рвоты, мастерски бледнея и шумно дыша носом. Частенько он начинал крениться вбок, вроде бы теряя сознание — теряя-теряя, но так ни разу и не потеряв.

Очень скоро Дин стал чувствовать себя не только захватчиком и насильником, но и круглым дураком — ему ясно давали понять, что он не просто нежеланный гость, он жених, от которого его нареченного буквально тошнит. Никогда раньше Дин даже подумать не мог, что попадет в такое нелепое положение. Его, блистательного альфу, скажем без ложной скромности, с умопомрачительным запахом хмеля, — на дух не переносил несформировавшийся омега без запаха и вкуса.

Во время очередного завтрака Алмазный мальчик достал огромный красно-белый клетчатый платок, помахал им, как фокусник перед публикой, и громко с оттяжкой в него чихнул, сотрясаясь всем телом.

Не замечать его манипуляций становилось решительно невозможно, и король Чак наконец отреагировал:

— Мальчик мой, ты заболел?

Алмазный интриган смачно высморкался в цветистый платок и гнусаво сказал:

— У бедя аллергия! На хмель!

И перевел красноречивый взгляд с короля на Дина. Посверлив Дина глазами, полными укора, не меньше минуты, он развернулся к папаше всем корпусом и уставился на него, как ребенок на родителя в кондитерской лавке — в горячем призыве исполнить его маленькую, но такую важную просьбу. Синие доверчиво распахнутые глазищи с дрожащими в них слезами. Скромно сложенные перед собой руки, сжимающие цирковой платок. Покрасневшие веки и припухшие губы. И вся поза — если не святого великомученика, то овцы, ведомой на закланье. Но очень привлекательной овцы, выступающей с чувством собственного кроткого, но величавого достоинства. Да пресвятые зеленые волки — от такого зрелища дрогнуло бы и каменное сердце тролля!

У короля Чака сердце каменным не было, и он отреагировал соответственно — у него отвалилась челюсть. Король затравленно взглянул на Дина и что-то нечленораздельно промычал. Махнул рукой, подавая знак церемониймейстеру, чтобы тот отпустил прислуживающих за столом, дабы те не стали свидетелем монаршего конфуза. Повисла неловкая пауза.

Но король есть король, довольно скоро он смог взять себя в руки:

— Кастиэль!.. Мы обсудим это позже. Сейчас пройди в свои покои и ожидай лекаря…

…Додуматься, что у него аллергия на хмель — индивидуальный запах жениха-альфы — гениальный ход. Не каждый бы смог. Надо отдать должное Алмазному хитроумцу — король Чак чуть не дрогнул. Однако не зря монарх был шахматистом — пораскинув мозгами, он сумел найти решение.

Ранним утром, еще до завтрака, в покои Дина заглянул лекарь венценосной семьи и после долгих велеречивых извинений предложил ему до помолвки отселиться в одну из летних королевских резиденций. Это временная мера: нужно все проверить, возможно, что это всего лишь совпадение, и у Кастиэля на самом деле аллергия на сезонное цветение. К тому же, до пробуждения своего волка любой омега не так крепок, как хотелось бы. Но пусть его высочество Дин не сомневается, в роду Ларсенов все отличаются железным здоровьем, и как только принц Кастиэль войдет в пору, он так же станет практически неуязвимым…

…Дин был рад переезду. Алмазный мальчик уже порядком помотал ему нервы и вообще проявил себя как существо весьма коварное — до чего он смог бы додуматься еще, проверять не хотелось. В Большом дворце Дину не особо понравилось, друзей у него там не завелось, а его вассалов разместили в северном крыле в самых дальних комнатах, создав этим ряд мелких, но докучных неудобств; кроме того, Дину ежедневно приходилось придерживаться строгого распорядка, составленного для королевских особ, что сильно утомляло. В Малом же дворце они с товарищами поселились в простоте и комфорте. К тому же, появилась возможность каждую ночь выпускать своего волка на прогулки в чудесных многоуровневых садах летней резиденции. Осталось дождаться объявления помолвки, а после Дин уедет в Честергард, пригласив Алмазного мальчика погостить — его дело, примет он приглашение или нет — а на своей территории и гранитные стены помогают. В результате все складывалось отлично…

…Дин проснулся незадолго до восхода солнца от метаний своего эго-волка. Тот рвался наружу, пытался обратиться без согласия Дина, рычал и стенал. Что-то случилось с Алмазным мальчиком. Что-то очень скверное. Он исчез, и исчез при нехороших обстоятельствах. Эго-волк во всем обвинял Дина. Дин отругивался — волк сам не признал в нем не то что пару, даже омегу. Никак на него реагировал. Отказался обращаться для знакомства. Проходил мимо него, как мимо куста чертополоха. Не был против интрижки с садовником. А теперь что за трагедии? Где он раньше был? Эго-волк рявкал в ответ, что его пока не тянет на малолетних, у омеги еще ни одной течки не было, его зверь спит, какой резон был к нему подходить? Всему свое время. Это было дело Дина — человеческое дело! — поладить с мальчиком до того, как его волк проснется. На интрижку эго-волк не обратил внимание — это забота Дина просчитывать последствия человеческих поступков. По вине Дина и только Дина, их с позором сослали в Малый дворец, и эго-волк не смог вовремя почувствовать опасность. А сейчас их пара исчезла. Потому что кое-кто форменный идиот и потаскун!..

…Серебристый волк бежал по следу, пытаясь разобрать миллион переплетенных между собой запахов в большом городе. Его вел едва уловимый аромат Кастиэля, скорее даже не реальный, телесный, а некий эфир, который можно почуять только звериной интуицией. Серебристый, настроившись на нужную волну, бежал быстро, не жалея сил; в самом центре города он сбился и немного поплутал, но довольно быстро взял след и снова погнался за ускользающей целью. Улицы и дома сменяли друг друга, волк несся вперед и вперед, стремительно удаляясь от респектабельных кварталов, районы становились все мрачнее, наконец он достиг самой окраины города. Серебристый выбежал к Северному парку и, бросившись наискосок, чтобы сократить путь к морскому берегу, выскочил к Дальнему причалу. Северная городская пристань была фактически заброшена, ею время от времени пользовались малоимущие рыбаки да контрабандисты. И сейчас там было абсолютно пусто: ни одного суденышка на воде, ни одного рыбака на суше. Обветшалый морской вокзал смотрел на Серебристого темными окнами и запертой дверью с демонстративно навешенным амбарным замком. Волк стал метаться по берегу — бессмысленно и отчаянно. Море равнодушно шумело, трагично кричали чайки, поднималось красное утреннее солнце — волк сел на мокрый песок, задрал морду вверх и горько протяжно завыл…

***

Тролль уже попал в ловушку, когда Кастиэль добежал до каменистой площадки рядом с водопадом. Авангардная тройка привела великана в самый центр полукруга ожидавших его еще семи волков. Полукруг немедленно сомкнулся, окружив тролля, и тот понял, что попался — попытался вырваться, но тут же был атакован одновременно четырьмя зверями с разных сторон. Если бы это были обычные волки, то вряд ли они могли причинить троллю особый вред. Не так-то просто прокусить камневидную кожу великана. Но это были оборотни — им хватало мощи нападать на тролля и рвать его в кровь, раз за разом. Это была классика: десять волков окружили жертву и нападали по очереди, вырывая по куску.

Кастиэлю, залегшему в этот раз за кустарником, было видно все как на ладони. Странно, что волков всего десять. Возмутительно! Принц Центральных островов пропал, а за ним послали несколько воинов, как будто он выехал в ближайший парк на прогулку. Причем все волки характерного серого окраса, с Правых островов. Его что, только жених и хватился? Побоялся, что Алмазный остров уплывет из рук? А что же папенька? Где объявление войны всем приграничным государствам, где армия, сметающая все на своем пути и жестоко мстящая за честь королевской семьи, где хотя бы вооруженный до зубов отряд в пятьдесят-семьдесят доблестных оборотней, спешащий на выручку принцу?

Впрочем, пока и десятка воинов хватало: тролля закружили в кровавой волчьей пляске без единого шанса на спасение. Как только тролль с чудовищным ревом оборачивался к одному рвущему его волку, размахивая огромными кулаками, тот сразу отскакивал, и на великана нападали с других сторон, двое или трое одновременно, он, не успев толком задеть противника, разворачивался к новым атакующим, и снова безрезультатно, следующие бойцы вгрызались в него, и снова он ревел и разворачивался — и так бесконечное количество раз. Наконец великан начал слабеть, покрытый ранами и фиолетовой кровью. Он проигрывал волкам и в скорости, и в свирепости. Собственно, что он мог противопоставить слаженной атаке хорошо обученных альф одного из крупнейших королевств оборотней? Умному троллю следовало бы сдаться. Гурдух не был глуп, но сдаваться не хотел. Из упрямства, из злобы, из своеобразной троллиной чести.

Когда тролль стал уже заметно припадать на правую, особенно пострадавшую, ногу, волки повели себя еще агрессивнее — стали запрыгивать на хребет, зло вгрызаться в шею и по-прежнему быстро соскакивать, не давая возможности великану отреагировать на нападения. Серебристый волк, распаленный боем, первым атаковал горло великана. Тролль был обречен.

— Si vis pacem, para bellum! — крикнул обратившийся человеком Дин и бросился к дикой вишне чуть поодаль; казалось, его не было видно не больше двух секунд, но когда он появился из-за дерева, то был уже одет и с револьвером в руках.

«Хочешь мира, готовься к войне, — автоматически перевел Кастиэль с латыни. — Это приказ оборотням по обращению и атаке в человеческом виде. Они сейчас добьют Гурдуха. Из парабеллумов».

Кастиэль рванулся вперед. Оцарапавшись о ветки куста, он выскочил на открытое пространство и побежал прямо к месту затухающего боя. Достигнув Дина, он повис на его руке, сжимающей парабеллум:

— Не надо! Он и так уже еле живой. Давай оставим его и просто уйдем.

Дин в горячке боя оттолкнул Кастиэля с такой силой, что тот отлетел на несколько шагов и плюхнулся прямо под ноги одного из альф. Альфа усмехнулся, перешагнул через Кастиэля, поднял револьвер в руке повыше и направился к стоящему на коленях троллю, внимательно целясь — убить тролля непросто, стрелять нужно серебряными пулями с минимального расстояния и точно в глаза. Раздался первый выстрел.

Дин подскочил к лежащему и истошно кричащему Кастиэлю.

— Кас, успокойся.

— Не убивай Гурдуха!

— Кого?

— Тролля. Мы подружились.

— Это людоед. Его надо убить. Подумай, скольких он еще сожрет!

Кастиэль вцепился в руку Дина, не отпуская от себя, как будто не хотел, чтобы тот принимал участие в добивании великана. Дин вырывался, но осторожно, стараясь не причинить Кастиэлю боли. Основное сражение уже закончено, остальное — дело техники. В принципе, присутствие вожака уже не требуется, альфы справятся и без него, и Дин терпеливо, аккуратно отгибая палец за пальцем, отрывал от себя своего не в меру чувствительного жениха. Выстрелы, звучащие совсем рядом, рвали барабанные перепонки, рев тролля становился все тише.

Но что-то пошло не так. Среди выстрелов стали раздаваться человеческие крики, полные предсмертной муки, и альфы один за другим начали падать замертво на землю. Дин рывком освободился из объятий Кастиэля и бросился к своему уже более чем наполовину перебитому отряду.

Два воина, стоя прямо перед троллем, продолжали расстреливать того в упор. Один из них вдруг упал, как подкошенный, не произнеся при этом ни звука, что показалось особенно пугающим. Второй замер, повернулся к сраженному товарищу и несколько мгновений его рассматривал, после чего отбросил револьвер и бросился бежать.

Тролль что, навел какое-то неизвестное предсмертное заклятие? Кастиэль вскочил и побежал за Дином.

Широкими скользящими шагами Дин сближался с истекающим кровью троллем, он держал парабеллум в вытянутой руке и, целясь в тусклые умирающие глаза, стрелял — первый выстрел… второй… третий… Тролль издал протяжный, неожиданно жалобный, рвущий душу, предсмертный крик.

Кастиэль ускорился, сокращая расстояние между собой и Дином. Парабеллум? Можно выпустить четыре пули подряд? В тролля?! Он должен успеть — успеть спасти! Любой ценой. Кастиэль рванулся к Дину на пределе возможностей и закричал, что есть сил:

— Не стреля-я-ять! Стой!

Он бросился под пулю, Дин едва успел отвести револьвер, и четвертый выстрел ушел в небо.

— Три! Три пули! — хрипел Кастиэль, падая на колени. — В тролля можно стрелять только три раза, четвертая пуля возвращается — и убивает стреляющего! Не…

Силы его покинули, он упал лицом в землю, ударился лбом о камень и провалился в темноту.

…Сквозь туман Кастиэль слышал, как Дин нес его на руках и бормотал: «Малыш, я думал, ты сошел с ума, ради тролля жизнью жертвуешь, на револьвер грудью кидаешься. А ты… Вот ты какой, оказывается. Мой маленький. Храбрый. Полежи здесь, тут удобно, тень, я проверю своих товарищей и скоро вернусь…»

Теперь все будет хорошо, Дин нашел его. Все будет очень, очень хорошо, просто отлично. Он поспит, а когда проснется, они вместе поедут домой…

Братство

Кастиэль очнулся в темноте от сильной тряски, его голову мотало, и он бился ею обо что-то твердое, тело занемело от неудобной позы. Он попытался пошевелить руками или ногами — не вышло. Не хватало воздуха, раздражал монотонный визгливый звук — скрип… колес? Совсем близко всхрапнула лошадь. Его везут в телеге? Кастиэль рванулся, чтобы сесть — не получилось. Попытался позвать Дина — язык не слушался. Спокойно. Нужно восстановить нормальное кровообращение и вернуть чувствительность. Кастиэль стал поочередно напрягать и расслаблять мышцы на руках и ногах, надеясь этим нехитрым упражнением вернуть контроль над собственным телом.

Первое, что он почувствовал, когда удалось разогнать кровь по жилам — это врезавшиеся в запястья веревки, потом пришло ощущение повязки на глазах. Кляпа во рту не было: язык не шевелился из-за отека — видимо, тот, кто связал Кастиэля, применил усыпляющее средство, которое дало побочный эффект. Или так и было задумано: одновременно лишить и сознания, и речи. Но тогда действовал профессионал, разбирающийся в тонкостях похищений.

Кастиэль принюхался: Дина рядом не было. Возможно, это и к лучшему — вряд ли тот позволил так обращаться с Кастиэлем, и если бы был рядом, это означало, что он тоже в плену. А раз Дин свободен, то рано или поздно найдет Кастиэля, в какую бы переделку он снова ни попал. Мысль о том, что, возможно, Дин убит, Кастиэль решительно отогнал.

— Тпру-у! Стой смирно, — раздался рядом ноющий голос.

Телега остановилась. Вблизи почувствовалось движение, пахнуло гноем. Цепкие пальцы ощупали тело Кастиэля, расстегнули золотую перевязь и аккуратно ее сняли, затем стянули ему через голову дерюгу, попутно сорвав с глаз повязку. Посреди телеги на коленях стоял крепкий старик в рубище, сквозь прорехи которого виднелись живописные язвы. Рядом валялись костыль, потертый мешок и большая кружка для сбора подаяний. Старик алчно смотрел на роскошный бант на брюках Кастиэля. Узловатыми скрюченными пальцами он достал из мешка нож, хищным движением срезал дорогое украшение и припрятал его в мешок. Смердел нищий нестерпимо — разлагающейся плотью.

— Ммо мы? — вырвалось у Кастиэля. Он хотел спросить «Кто вы?», но из-за опухшего языка сумел только промычать.

— Хочешь жить — молчи, — приказал старик, оцарапав Кастиэля недобрым взглядом.

Угроза сочеталась с ноющим голосом странно, но в ее серьезности Кастиэль не сомневался: чувствовалось, что рядом с ним человек, привыкший к насилию. Мир профессиональных нищих жесток, и Кастиэль об этом знал.

Старик смял дерюгу Кастиэля в комок, размахнулся и выбросил ее в сторону от дороги, как можно дальше. Порывшись в мешке, он извлек плоскую железную фляжку, открыл ее и чуть качнул — Кастиэля едва не вырвало от распространившегося едкого запаха. Старик бесцеремонно облил его островоняющей жидкостью, спрятал пустую емкость обратно и вернулся к лошади. Движение продолжилось.

Все эти манипуляции окончательно убедили Кастиэля, что похититель знает толк в своем деле и теперь, опасаясь погони с собаками, пытается запутать преследователей. Для этого он оставил пропитанную ароматами Кастиэля дерюгу у дороги, а запах самого Кастиэля заглушил едкой гадостью. Следующим этапом будет пересечение вброд реки. Все это — учебные азы по сбиванию со следа собак, но оборотня на такое не купишь. Впрочем, Серебристому стоит помочь. Кастиэль осторожно стянул одной ногой с другой туфлю и аккуратными мягкими движениям подтолкнул ее к краю телеги. Осталось выждать момент и сбросить ее на дорогу.

Старик направил лошадь в реку, и они двинулись по воде вдоль берега. Преодолев несколько десятков метров, в мелком месте перешли на противоположную сторону реки. Лошадь повлекла телегу вверх на холм; у кустов ей пришлось притормозить, и Кастиэлю удалось незаметно спихнуть туфлю так, что, упав, она сразу скрылась в зелени.

Телега монотонно тряслась, лошадь устало пофыркивала, нищий смердел — казалось, так они будут ехать вечность. Однако через несколько минут снова послышалось ноющее «Тпру-у!», и старик, искусно управляясь с лошадью, развернул их, почти не смещая ось вращения; направление движения изменилось на прямо противоположное, и они вернулись в реку по своим следам. Для Кастиэля это было неожиданностью, он совсем забыл о таком приеме. Впрочем, Серебристый наверняка разберется и с этим.

Оказавшись посреди реки и выбрав место поглубже, старик, не развязывая Кастиэлю рук, снял с него всю одежду вплоть до нижнего белья, при необходимости разрезая ее ножом, увязал все тряпки в один узел, продел в него обрубок доски и бросил в воду. Узел, влекомый деревяшкой, резво поплыл вниз по течению. Старик достал кусок мыла и тщательно вымыл Кастиэля в ледяной речке. После чего облачил его в рубашку — довольно короткую, едва прикрывшую зад, но неожиданно целую и даже чистую. Развязывать руки пленнику, чтобы продеть их в рукава, он не стал, так и оставил болтаться рубашку на шее. Действовал нищий быстро, но без суетливости, точно и четко, раз за разом уверенно извлекая нужные вещи из объемистого мешка — похоже, похищение людей и сокрытие следов было у него отработано до автоматизма. Старик снова затащил Кастиэля на телегу, проверил, крепко ли связаны запястья, и стянул шнурком ноги — излишняя предосторожность, пленник едва дышал после отравления усыпляющим средством. После чего старик уселся на облучок и взял в руки вожжи. Лошадь двинулась против течения; пройдя по воде не меньше полумили, они наконец вышли на берег и потащились по едва приметной дороге вглубь леса.

Сочетание черепашьей скорости с жесткой тряской вкупе с отвратительным запахом гноя измучили Кастиэля до такой степени, что он мечтал прибыть на место, куда бы они ни ехали, как можно скорее. Будущее страшило его, но трясуче-вонючая пытка была невыносимой.

Наконец телега, словно нехотя, повернула, и они выехали на большую поляну, окруженную врытыми в землю домами.

***

По приезде старик освободил Кастиэля от веревок и выдал к рубахе холщовые штаны и старые, но еще прочные башмаки на размер больше, чем нужно. Он выложил на стол хлеб, поставил рядом кувшин с водой и, приглашающе кивнув на еду, скрылся за ширмой из темной ткани в углу комнаты. Но как только Кастиэль сделал последний глоток из кружки, запивая свой скудный обед, старик немедленно подозвал его к себе.

— Вот что, голуба, будешь мне прислуживать, — прогундосил старик. — Зови меня братом Охесом, во всем слушайся и, может быть, останешься целым. — Он гадко усмехнулся и заныл дальше: — А теперь приготовь мне ванну. Найдешь во дворе Фиску, она все расскажет и покажет.

Да, так и сказал: «приготовь мне ванну». Кастиэль чуть не рассмеялся, услышав куртуазное выражение в такой неподходящей обстановке, но, подумав о том, что, вероятно, ему придется омывать смердящие язвы старика, содрогнулся.

Фиска оказалась сухонькой старушкой, кривобокой и одноглазой, но ловкой и хищной. Одета старушка была в бедное деревенское платье, на поясе болталась большая связка ключей. Она ехидно оглядела Кастиэля:

— Пополнение в Веселой Норе? — Она прищурила уцелевший глаз. — Брюнет, голубые глаза, рост пять футов девять дюймов, телосложение стройное, восемнадцать лет, — как будто полицейскую ориентировку зачитывала, — особых примет нет… Артур?

Кастиэль от неожиданности чуть не подпрыгнул: ему показалось, что его пьеса стала оживать. Сейчас из окошка высунется Кэссиил… Фиска заметила его реакцию и радостно воскликнула:

— Вижу, угадала, — она дробно рассмеялась и добавила загадочное: — Повезло, значит.

Фиска выдала ему банные принадлежности, показала купальную лохань, рассказала, где взять дров, как нагреть воды. Напоследок выдала:

— Не вздумай бежать, Артурик. Веселую Нору охраняют собаки. Хватятся — и их сразу спустят. Настигнут, и никто тебе уже не поможет — порвут в клочья. Отсюда живым еще никто не сбегал. И смотри ночью будь осторожнее, собачек подобрее выпускают во двор — погулять… Лучше уж топор палача — раз, и к предкам. Чем собачки.

Разговоры про палача Кастиэля удивили: разве за нищенствование где-то казнят? А вот угроза собачками подействовала: его, омегу-волка, они порвут с особым усердием. Значит, опять придется выжидать и брать умом, а не наскоком.

Затащив лохань в дом и приготовив все для купания, Кастиэль собрался с духом и позвал Охеса. И действительно, тот потребовал, чтобы ему прислуживали. На поверку выяснилось, что язвы нищего — это грим, а гной на них наносной. И хоть работать банщиком принцу раньше не приходилось, делал он все достаточно ловко: процедуру он знал отлично, просто пришлось сменить роль — раньше это он лежал в теплой пенной воде, а вокруг него суетились подданные, а теперь уже ему пришлось управляться с кувшином и мочалкой.

Выкупавшись, Охес не избавился от гнойного запаха, но интенсивность вони существенно снизилась. Он оделся в расшитую белыми черепами черную хламиду до пят и подступил к Кастиэлю с расспросами:

— Э-э-э, а ты латынь знаешь?

— Знаю.

— А на шпагах можешь?

— Могу.

— А крем от желе отличишь?

— Да.

— Моя ты голуба, — умилился Охес, а глаза его блеснули так алчно, что Кастиэлю стало не по себе. — А про собачек уже слышал?

— Да.

— Ох и свирепые собачки, ох и свирепые… Топор лучше, поверь.

Кастиэль поежился: и этот о топоре. Слишком много странных разговоров и непонятных намеков происходило последнее время. Но ведь и место — более чем странное. Решительные выяснения он отложил на потом, сейчас стоило оглядеться и сориентироваться.

Большая поляна была по периметру окружена двумя десятками домов, наполовину утопленных в землю. Полуземлянки были все разные — побольше, поменьше, поновее и совсем прогнившие, где-то явно индивидуальные домики, а где-то большие бараки. У Охеса был самый ровный и новый дом, из крепких бревен и почти полностью на поверхности. Чуть в стороне среди деревьев под навесом пряталось несколько телег. Еще дальше расположился низкий сарай, из которого временами раздавался рвущий душу собачий вой — без сомнения, псарня.

К вечеру на шести больших телегах из города привезли калек — без ног, без рук, слепых с зашитыми грубыми нитками глазами, кривобоких, колченогих — всех, кто не мог передвигаться сам на большие расстояния. Были среди них и карлики, и уроды. Собранную милостыню у них приняла Фиска — быстро оббегая каждого и споро закидывая монеты в глубокую торбу, висящую на шее. Калек и уродов без церемоний поснимали с повозок охранники и загнали в один большой барак из серых, местами прогнивших бревен. Кастиэль, сделав вид, что с непривычки заблудился, туда заглянул чуть позже: часть инвалидов уже спала вповалку, часть жевала по углам хлеб, запивая водой. Или водкой. Тяжелое дыхание и смрад стояли в помещении, многие протяжно стонали — раны и язвы этих нищих были настоящими, в отличие от тех, что были у Охеса.

Чуть позже и собственным ходом подошли подростки с музыкальными инструментами. У каждого был какой-то физический недостаток, не мешающий, однако, им играть и петь на потеху сердобольной публике.

Последними явились женщины с грудными детьми на руках. В простых темных платьях, с повязанными по-деревенски платками на головах, с вкрадчивыми движениями — они шли, придерживая подвязанных к груди, пугающе молчаливых младенцев. Глаза у мамаш были у всех, как на заказ, мрачные, на лицах залегали жесткие складки. От них повеяло угрозой и жестокостью особенной, так, что Кастиэлю захотелось спрятаться. Он затаился за поленницей, продолжая внимательно наблюдать за всем происходящим в Веселой Норе из укрытия.

Каждую партию прибывающих нищих сопровождали дюжие мужики с кастетами. Рожи почти у всех были разбойничьи — с перебитыми носами, рваными ушами, шрамами и частенько с выбитыми зубами.

Мимо прошла высокая дородная женщина в простой, но господской одежде с гладкой прической и надменным выражением лица.

— Мадам Цаня, — окликнули женщину. — Там Яник вас зовет. Угомонить не можем. Уже и прибили его, а он все равно воет и воет. Посмотришь?

Мадам Цаня остановилась, неторопливо повернулась, смерила говорившего внимательным взглядом и произнесла неожиданно красивым глубоким контральто:

— Позже подойду.

В центр поляны выскочила Фиска и зычно крикнула:

— А ну, человечки, расползлись по берлогам! Сейчас посвящение начнется.

И, как будто почувствовав взгляд Кастиэля, быстро поковыляла в его сторону. Зайдя за поленницу, положила ему на плечо руку — Кастиэль дернулся. И снова раздался ее фирменный смех, как будто горох рассыпали.

— Иди, Артурик, в дом. Нельзя тут оставаться. На посвящении могут быть только ученик, старшие братья и наш король.

— Король? — удивился Кастиэль.

— Брат Охес — избранный король городских нищих.

— А я, значит, пажом при нем? — вырвалось у ошеломленного Кастиэля.

Фиска удивленно посмотрела:

— Пажом. Кем же тебе еще быть?

— Фиса, милая, а можно я одним глазком? Пожалуйста!

Поколебавшись, Фиска ответила:

— Ладно, тебе можно. Все равно скоро… — она не договорила. — Пойдем, что ли, выклянчил!

Она отвела его в прачечную — приземистый домик, небольшое тусклое окошко которого смотрело прямо на центр Веселой Норы. Обзор открывался отличный, да и слышимость была превосходной.

***

Перед Кастиэлем развернулась удивительная картина: в сгустившихся сумерках у ярко полыхающего костра в центре поляны широким полукругом выстроились облаченные в длинные черные хламиды десять нищих — старшие братья и король. Перед ними униженно горбился ученик и пел песню — сдавал первый этап экзамена на ремесло.

Глаза мои тьмою покрыты,
И гнется спина до земли,
И язвами тело изрыто,
И нет ни руки, ни ноги…

Отсветы от языков пламени костра плясали на его щербатом белобрысом лице. Пел он жалобно, пронзительно, вгоняя в такую тоску, что впору было завыть на луну.
Заканчивалась песня практично:

Подайте, подайте, кто может,
Один я остался, один!

— Хватит, — распорядился Охес. — Песни ты знаешь. Теперь тайные знаки!

Ученик взял в руки мешочек с песком и посыпал землю ровным слоем, создав песочный круг почти правильной формы. После чего подхватил с земли заостренную палку и стал ею быстро чертить по песку. Геометрические фигуры в разных сочетаниях сплетались в замысловатые узоры. В какой-то момент он так увлекся, что начал насвистывать веселый мотив.

— Хватит, — одернул его Охес. — Сколько вносишь в общий котел?

— Тысячу серебром.

— Годится. А теперь последнее — говор! Клятфявафа нифищефего! — нараспев проныл Охес

— Кляфянуфусь! — громко почти по слогам выкрикнул ученик и дальше затараторил, фефекая и фуфукая так, что Кастиэль не мог ничего ни разобрать, ни запомнить на будущее, чтобы позже обдумать в спокойной обстановке.

И снова ученика прервал Охес:

— Хватит! Можешь подойти!

Ученик остановился, недоверчиво оглядел своих экзаменаторов; выждав паузу, приблизился к старшему брату, стоящему с самого края слева, и, низко склонившись перед ним, взял его руку и поцеловал, потом переместился ко второму брату и поцеловал руку ему, потом следующему. Так он перецеловал руки всем братьям и достиг последнего — короля. Перед ним он встал на колени и поцеловал ему обе руки.

Охес поднял его за плечи и сказал:

— Добро пожаловать в городское братство, брат наш.

Кастиэлю удалось пробраться в дом Охеса незамеченным, буквально за несколько минут до того, как во двор выпустили «собачек подобрее». Собачки оказались тварями здоровенными и агрессивными, причем явно настроенными против любых волков, даже спящих. Они терлись у окна и двери домика, чуя, что там затаился омега. Страшнее всего было то, что он не лаяли, только тяжело дышали и рычали. Кастиэль отлично знал эту нелающую породу волкодавов: таким «собачкам» действительно было лучше не попадаться — ни человеку, ни волку. Он примостился на выделенной ему лежанке в углу и, когда вернулся Охес, сделал вид, что спит. Вдалеке слышались раскаты грома, где-то поодаль шла гроза, как будто природа решила подчеркнуть трагизм ситуации, в которую попал Кастиэль. Он попытался вернуться мыслями в прошлое и вспомнить что-то еще, кроме отношений с Дином, всплывших яркими картинами в момент появления волков на каменистой тропе, но от усталости быстро провалился в забытье.

***

Он лежал головой на плахе под занесенным топором, старательно вытягивая шею, чтобы палачу было удобно и он мог отсечь голову с одного раза. Нестерпимо жала туфля, украшенная стразовой пряжкой, вторая нога была босая, туфля с нее потерялась — и это расстраивало приговоренного к смертной казни больше всего…

— Дрыхнешь, бестолочь? — Кастиэля грубо пихнули в бок сухим кулаком. — Вставай, гость в доме. Быстро прислуживать к столу.

Ночной гость, не снявший серого плаща до пят, сидел у стола в расслабленной позе, разведя колени и уперев в них руки. Пахло от него вишневым табаком. Выглядел гость весьма внушительно: высокий, жилистый, с орлиным профилем. Глубокие серые глаза, окруженные сетью тонких морщин, мерцали в свете свечи и смотрели так внимательно, с такой проницательностью, что казалось, они прощупывают стоящего перед ним человека до самого дна. Под давящим взглядом Кастиэлю сделалось очень не по себе, и он поспешил приступить к своим теперешним обязанностям.

Он подхватился с места и кинулся к почерневшему буфету за кувшином кислого вина.

— Помощника себе взял, парнишка ловкий и расторопный. — Суетился Охес перед Серым гостем.

Взявший резвый темп расторопный парнишка на середине пути запутался в собственных ногах в башмаках не по размеру, пошатнулся и, неловко взмахнув рукой, выронил кувшин, разлив вино красивой рубиновой кляксой. По инерции сделав несколько шагов вперед, он поскользнулся и, грохнувшись в центр лужи, стремительно проехался на животе через полкомнаты. Затормозив у самой ножки стола, Кастиэль вскинул виноватые глаза на гостя:

— Ведь я прыгучая мы-ы-ышь, — рефлекторно вырвалось у него нараспев.

— Да, — согласился Серый гость, с интересом разглядывая живописную картину на полу, — парень и впрямь не промах.

Охес подскочил к Кастиэлю и зло пнул его — прицельно, по селезенке. Боль прошила Кастиэля с головы до пят. «А ведь он мог мне ее порвать, просто не захотел… пока», — подумал Кастиэль и быстро откатился в сторону. Молча поднялся с пола и бросился за тряпкой — навести порядок. Стратегию нужно менять, перед ним не сказочная Симург и не простодушный тролль. Нищие — страшные люди, об их жестоком мире еще Филиппус в своих «Путевых заметках» писал.

— Ты думаешь, что он паж Артур? — спросил Серый гость Охеса в лоб.

— С чего ты взял, — заныл тот, пряча глаза.

— Не юли. Его портреты по всему городу развешены, с подробным описанием. Синеглазый хлипкий брюнет… Потому ты его и не покалечил до сих пор — по-другому надеешься куш сорвать.

— Да просто лепила в отъезде, как его резать? Еще подохнет… или гангрена…

— Да не паж это. Идиот, ты что, не видишь, что это омега? Какого у него оттенка глаза, черты лица и телосложение?

— Омега?.. — Охес растерялся.

— Да и откуда бы тебе знать, крыса городская? Дальше своей норы носа никогда не высовывал. Это оборотень, просто очень молодой, со спящим зверем. Лекарь вернется, спросишь — он подтвердит.

— Он латынь знает! Пирожные с кремом жрал, сам мне рассказывал. И на нем была золотая перевязь точь-в-точь, как на портрете пажа Артура.

— Да хоть с клеймом на лбу «паж Артур»! Это омега. Где ты его нашел?

— У побоища. Мертвый тролль и вокруг дохлые волки. Они его загрызли.

— Дурак, как обычные волки могли убить тролля? Это были оборотни. Его товарищи. Там кто-то в живых остался?

— Нет.

— Твое счастье. Оборотень-альфа рано или поздно найдет омегу.

— Я запутал следы, ни одна собака-ищейка не справится.

— Оборотень — не собака. Найдет.

— Не было там никого! Тролль и восемь волков. Все наповал. И этот лежал под дикой вишней без сознания… А может, паж был омегой?

— Ты и впрямь дурак. Как, по-твоему, омега мог соблазнить королеву? Не ной. Лучше продай его мне. Какой из него городской нищий? Он, по всему видно, из благородных, образованный, к тому же милашка, с такими глазами любому в душу влезет — ему самая дорога в странники.

Жуткий диалог нищих заставил Кастиэля обратиться в слух. Он вознес благодарственную молитву, что те не перешли на фефекающий язык братства, и все было понятно. Вот попал, так попал. Не покалечили его, значит, потому, что приняли за другого. За пажа Артура. Видимо, Охес рассчитывает на большой выкуп. Или — с учетом «соблазненной королевы» и настойчивых разговоров о топоре — на вознаграждение за пойманного преступника. Что теперь будет? Страшно… А Дин жив! Должен быть жив! Мертвых оборотней (а они точно мертвы, раз тела приняли волчью форму) Охес насчитал всего восемь. Еще двое где-то бегают. Только где? Как нищему удалось его похитить под носом у Серебристого?

Охес повысил голос на Серого гостя:

— А с чего мне тебе верить? Я его голым видел, своими руками мыл, парень как парень! Дождусь лепилу, если подтвердит, что это омега, тогда и поговорим! А может, еще себе оставлю. Сам говоришь — он милашка. Если его правильно «подрезать», сможет и в городе немало заработать.

— Мне пора в путь. Завтра ухожу, давай решай до утра. Или жди, пока вернусь — не калечь.

Кастиэль долго не мог заснуть, нищие-братья давно напились вина и растянулись по своим кроватям, оглашая дом булькающим храпом, а он все ворочался в своем углу, то впадая в цепенящий ужас, представляя, как ему отрубают руки-ноги, то обретая надежду, что Серый гость все-таки выкупит его в «странники», кем бы они ни были, главное — целые. Предложить Охесу выкуп не за пажа Артура, а за принца Кастиэля? Но поверит ли Охес, найдутся ли у него люди, чтобы проверить слова незнакомого омеги с другого края мира? Не побоится ли, что вместо золота к нему в Веселую Нору пришлют армию оборотней? Побег он также не сбрасывал со счетов: охрана у поселения есть, но днем ее немного, основные силы уходят в город, чтобы следить за нищими, а что касается «собачек», то, может, их удастся отравить (только чем?) или приручить (ага, оборотень-волк — собачий любимчик), в любом случае он будет бороться.

И все же усталость взяла свое, сон начал его одолевать. Когда Кастиэль почти сомлел, перед глазами внезапно всплыли строчки: «Тайный язык нищих получается путем вставки в слова дополнительных слогов. Эти вставные слоги начинаются с согласной "ф", а гласная в них соответствует той, что в слоге слова. Например, пифишефешь означает пишешь». Надо же, вспомнил! Не зря он в свое время зачитывался «Путевыми заметками» Филиппуса.

Кастиэль в волнении сел на своей лежанке и тут же опробовал теоретические знания на практике, чуть слышно прошептав:

— Яфя выфыбеферуфусь из эфэтофой пеферефедефелки. Кляфянуфусь!

Веселая Нора

Пробуждение Кастиэля было, что называется, муторным. Еще до того, как пришло осознание, где он и что с ним, его охватило тоскливое чувство: случилось что-то очень нехорошее, до такой степени, что лучше бы ему не просыпаться. Он открыл глаза, увидел стол с остатками ночной пьянки — и подскочил.

Рывком поднявшись с лежанки, огляделся. Домик был залит утренним светом и не производил впечатления логова чудовища: чисто вымытые окна, метеный пол, простая, крепкая мебель, светлый потолок без паутины. Пахло прокисшим вином и банным мылом. Нищих-братьев не было.

Кастиэль поднялся, накинул холщовые штаны, умылся в отдельной крошечной комнатушке — и принялся за уборку. Начал он со стола.

Снаружи раздался пронзительный детский крик. Кастиэль отбросил тряпку и выбежал во двор. У кострища мордоворот выкручивал ручку мальчику лет семи. Тот упирался ножками и надрывался:

— Пусти! Пусти-и! А-а-а!

На дороге, ведущей в город, друг за другом стояли телеги и повозки, забитые калеками; на козлах мрачные мужики-охранники нетерпеливо перебирали вожжи. Похоже, заупрямившийся ребенок задерживал отправку партии нищих «на работу». Мальчик бился и кричал, тоненько взвизгивая. Его покрасневшее лицо было залито слезами, ко лбу липли светлые пряди, рот некрасиво кривился. Мордоворот с легкостью мог бы закинуть ребенка не то что на телегу, а на верхушку любого рядом растущего дерева, но вместо этого измывался над мальчиком, выворачивая ему ручку из сустава. Мучителя никто не останавливал. Лица у присутствовавших выражали скуку и недовольство задержкой, насилие ни у кого не вызывало ни протеста, ни сочувствия, вероятно, являясь обыденностью и даже нормой для этого общества.

Кастиэль потерял хладнокровие, но не контроль. Он не стал бросаться в драку, боясь задеть мальчика, а подскочил к подонку и гаркнул над самым его ухом:

— Не сметь, мерзавец!

Мордоворот от неожиданности выпустил ребенка, тот сразу отбежал и затих.

Кастиэль не мешкая подхватил палку, оставленную у кострища, и бросился в бой. Он сделал стремительный длинный выпад и нанес сильный и точный удар сбоку в колено мордовороту, как во время учебных битв на деревянных мечах с кузеном Габриэлем. Мордоворот завалился сразу, без лишних движений и криков. В последний момент Кастиэль рефлекторно сдержал удар, как привык на тренировках, чтобы не сломать сустав противнику. В следующую секунду Кастиэль уже лежал на земле — кто-то повалил его сзади. На него налетели несколько охранников, окружили и принялись бить ногами. Кастиэль инстинктивно подтянул колени к подбородку, прикрыл голову руками и постарался абстрагироваться от происходящего. Иначе не выдержать.

— Прекратите! — раздался глубокий мелодичный женский голос. — Хватит, я сказала!

— Мадам Цаня, не лезь, он мне ногу сломал, — неожиданно хныкающим голосом сказал мордоворот, все еще сидящий на земле. Как многие очень жестокие люди, с легкостью наносящие увечья другим, сам он боли не терпел и при виде собственной крови готов был упасть в обморок.

Как бы то ни было, охранники ее послушались и избиение прекратили, однако с места не тронулись, как будто сомневаясь: то ли продолжить, то ли разойтись.

— Отправляйтесь на работу.

— Мадам Цаня, его надо проучить.

— Проучили уже, весь в крови. Достаточно. Нельзя его калечить. Его странники выкупают. А ты, — мадам Цаня повернулась к мордовороту, — поднимайся. Хватит придуриваться. Я удар видела, ничего с тобой не случится, похромаешь и оправишься. А нет — так мы тебя живо в инвалидный барак определим.

Угроза подействовала, и мордоворот немедленно поднялся, исцелившись как по волшебству. Остальные также подчинились приказам властной мадам Цани.

***

— Где ты так драться выучился? — мадам Цаня смотрела внимательно, в самую душу. — Из образованных?

Чувствовалась в ней женщина, много повидавшая и отлично разбирающаяся в людях. Врать ей не хотелось, да и, похоже, было бессмысленно — сразу поймет и потеряет интерес. А интерес такой женщины удержать хотелось. Пахло от нее неожиданно для такого места — недешевыми горьковатыми духами. Кастиэля с пострадавшим мальчиком Яником она отвела к себе в домик и быстро пристроила к делу. Янику было выдано ведро с ягодами и велено их перебрать, а Кастиэлю досталось мытье посуды в глубокой миске. Кровь у него уже остановилась — несмотря на спящего зверя, регенерировался он довольно быстро.

Сама мадам Цаня сидела в кресле, застеленном бардовым пледом, и курила тонкую изящно изогнутую вересковую трубку. Кастиэль, конечно, понимал, что раз она может отдавать приказы охранникам, то далеко не невинная ромашка, но и не прогнившая насквозь, как все в этой провонявшей гноем Норе. И он решился:

— Мадам Цаня, давайте начистоту: какой выкуп обещали за пажа Артура? Я дам в два раза больше. Мой отец даст.

— Не выкуп, а вознаграждение. Паж Артур объявлен вне закона и приговорен к смертной казни через усекновение головы. Дело это верное. С выкупом все сложнее: мало ли как отреагируют родственники, могут вместо денег и вооруженный отряд прислать.

— Даю слово чести, что никто!..

— Что? — перебила мадам Цаня и засмеялась так, что все ее большое дородное тело мягко заколыхалось. — Чести? Да кто ты такой, мальчик?

— Я принц Центральных Дымчатых островов и даю слово, что мой отец озолотит того, кто меня вернет.

— Ну, это легко проверить. Если принца такого крупного государства похитили, значит, во все королевства отправили гонцов с просьбой о помощи. И наш двор тоже должен быть в курсе… Никогда не видела оборотней. Ты омега?

— Омега… А вы вхожи в двор? — удивился Кастиэль. — Можете, так проверяйте!

— Мы много куда вхожи, — туманно ответила мадам Цаня. — Только вряд ли Охес станет заморачиваться. Хлопотно и опасно. Ему проще и выгоднее продать тебя странникам. Я слышала сегодня утром, как он с их королем сговаривался, когда в город уезжал. И лучше бы ты помолился, чтобы так все и было. Охес — псих, в любой момент может передумать.

— Мадам Цаня, помогите мне! Если я отсюда вырвусь, я отблагодарю, вы не пожалеете. Даю слово…

— Чести? — мадам Цаня забавлялась.

— Просто — даю слово! Вы же все видите и все понимаете. Я не лжец!

— Вижу… — мадам Цаня колебалась. — Ладно, я попробую, но ничего не обещаю.

— Я закончил! — раздался звонкий детский голос; Яник, пропахший ягодным соком, подбежал к мадам Цане и обхватил ее за шею неповрежденной ручкой: — Можно я погуляю?

Она не обняла того в ответ, но смотрела ласково. Между ними явно уже давно установились теплые отношения. Гулять мадам Цаня ему не позволила, чтобы не раздражать оставшихся в Веселой Норе охранников. Вместо этого велела застелить сундук у стены и поспать. Мальчик, уже наученный горьким опытом, спорить не стал и подчинился.

В доме мадам Цани было одновременно строго и уютно. Кухня была в отдельной комнате, на окнах висели выглаженные занавески, по стенам развешаны дешевые картинки. Мебель простая, но добротная, в одном из углов стоял стол с настоящим письменным прибором. У мадам Цани была уважаемая среди нищих профессия — «вдова чиновника». Редко кто мог взять себе это амплуа, тут требовались и манеры, и чистая речь, и знание грамоты. У мадам Цани был составлен целый реестр на крупных благотворителей города, которым она писала изящные письма с просьбами о вспоможении благородной особе, потерявшей кормильца. Держала она себя важно, с достоинством, одевалась бедно, но в господское. Промышляла рядом с присутственными местами, там, где водились чиновники, охотно подающие вдове своего умершего товарища, надеясь, что если с ними случится несчастье, то и их вдов в беде не оставят. И подавали мадам Цане не медяки, а все больше серебром, бывало, что и золотом. Вес в братстве она имела немалый еще и потому, что была настоящей вдовой бывшего короля нищих. «Вдовствующая королева», — мысленно хмыкнул Кастиэль. Он уже домыл посуду и теперь вытирал ее полотенцем, внимательно слушая мадам Цаню. Чарующее контральто лилось по домику, и Кастиэлю казалось, что он слушает волшебную сказку, а не рассказ о нравах и обычаях мира нищих.

— Вам бы в опере петь с таким голосом, — восхитился он. — Или змей заклинать. Никогда не пробовали?

— В опере — нет, не доводилось. А змей… иногда приходится.

Кастиэль принялся расставлять посуду в буфете, осторожно подкидывая разговорившейся мадам Цане волнующие его вопросы.

— На панель тебя не отправят. Не те деньги. Ни одна шлюха столько не заработает, сколько нищий из братства под прикрытием, — развеивала она его страхи. — Ты не про честь свою думай, а про конечности, а лучше — про глаза. Амплуа «Прекрасный слепой музыкант» — хороший доход дает. Ты ведь из благородных, значит, на скрипочке играешь.

— Нет, я только на гитаре, на арфе и клавесине. На скрипке так и не научился… И на виолончели могу, — в ужасе перечислил Кастиэль, чуть не выронив чашку из рук.

— Арфа тоже подойдет, — усмехнулась мадам Цаня. — Главное, красивый слепой мальчик играет на благородном инструменте. И легенду трогательную придумать — про разорившегося барона, погибшего в пожаре и оставившего сиротой своего единственного слепого сына без всяких средств к существованию…

Кастиэль слушал и невольно восхищался артистизмом нищих — красиво сочиняют. В сообразительности этим чудовищам не откажешь.

Тяжелее всего в братстве приходилось калекам, их использовали за хлеб, водку и крышу над головой. Несмотря на огромные барыши, что они приносили, сами они почти ничего не получали, спали вповалку в инвалидном бараке, и мучились от настоящих ран и язв. Лекарь их страдания не облегчал — чем страшнее выглядит рана, а язва гнойнее, тем охотнее им подают. А часто и наоборот — усиливал и подчеркивал увечье. Так, слепым зашивали глаза грубыми толстыми нитками, чтобы вызывать дрожь у нежных сердцем обывателей и побуждать расставаться со своими медяками. Инвалиды в Веселой Норе появлялись по-разному: кто-то сам приходил уже такой, надеясь на заработки и лучшую долю, кого-то выкупали за гроши у деревенских, а кого-то похищали и калечили уже в Норе. Высоко ценились подростки, умеющие петь и играть на музыкальных инструментах. Их обычно сильно не «подрезали», слегка, так, чтобы вызывали жалость, но петь и играть могли.

Пугающих женщин с всегда молчащими младенцами на руках в среде нищих звали «мадоннами». Мадам Цаня их презирала за крайнюю жестокость и рассказывала о них неохотно, удалось узнать только, что младенцев они крали и постоянно поили водкой, чтобы те все время спали. Редкий ребенок жил больше полугода.

Странники были элитой нищего мира, пользовались всеобщим заслуженным уважением. Как правило, это были люди образованные, обаятельные, с хорошо подвешенным языком, умеющие расположить к себе любого. Их охотно пускали во все дома и щедро одаривали, стараясь удержать подольше. Поскольку они постоянно путешествовали, то часто были источником самых достоверных новостей. Они могли и развлечь, и многому научить. У каждого странника в запасе было огромное количество песен, стихов, занятных баек, интересных рассказов о других краях. Нередко их приглашали занять место наставника для детей — временно, пока странник снова не оправится в путь. Считалось, что их молитвы обладают особой силой, поэтому в каждом семействе, где были хворые (а где их нет?), они были желанными гостями. Попасть в странники было очень сложно — мало кто соответствовал высоким требованиям их братства.

— Тебе повезло, что тебя странники выкупают. А вот Яника «подрежут» сильно, как лекарь вернется. Для мадонн он уже слишком взрослый, петь и играть не может, ничего не умеет, сразу в инвалидный барак пойдет.

— А когда лекарь вернется? — тихо спросил потрясенный рассказом Кастиэль.

— Не знаю. Он с семьей на Жемчужный берег отдыхать уехал.

— Куда-а? — у Кастиэля от удивления округлились глаза. Жемчужный берег был самым дорогим курортом в мире, не всякий дворянин мог себе позволить.

— Да о чем я тебе тут битый час толкую? Ты что же думаешь, нищие — бедные люди? Да они богаче любого ростовщика. Старшие братья в роскоши купаются. Здесь, в Веселой Норе, у них, считай, рабочая контора. А в городе у каждого свой особняк с прислугой. Половине королевского двора в долг дают. Да с братства и так кормятся все кому не лень — и полиция, и судейские, и сам монарх. Каждому своя доля идет, чтобы не трогали и покрывали, — мадам Цаня повысила свой прекрасный голос и горько добавила: — А как бы иначе можно было безнаказанно детей красть?

— Мадам Цаня, а вы ведь королевой были?..

— Была… А не была бы, в инвалидном бараке оказалась. Думаешь, я сюда сама пришла?

— Но это надо немедленно прекратить! Запретить законами!

— Как ты это прекратишь, когда такие деньги крутятся? Прекратить это можно только одним способом — если все перестанут подавать нищим милостыню.

— Но есть же и настоящие нуждающиеся…

— Нет их на папертях. На улице каждое место закреплено за определенным «работником» — от рынка до кладбища. Простой смертный туда не сунется, а сунется — охранники забьют до смерти. Настоящие нищие — по богадельням да при храмах.

— Надо бить во все колокола! Рассказывать об этом людям.

— И что это изменит? Не поверят. Не захотят поверить. Люди себе за пару медяков вечное блаженство у богов покупают, благодетелями себя чувствуют. Хоть на миг — да стать богатым и властным. Подавали и будут подавать.

— Но ведь дети!.. У вас у самой дети были?

Мадам Цаня вдруг разом помрачнела и закрылась. Плечи ее опустились, взгляд потух. Помолчав, она отложила трубку, встала из кресла и ушла к спящему Янику, всем видом демонстрируя, что больше вести беседы не намерена.

***

Охес, вернувшийся из храма, в который так поспешно уехал на рассвете, был в бешенстве. Ему рассказали, как утром Кастиэль сцепился с охранниками и как его у них отбила мадам Цаня. Действия мадам Цани он одобрил — товар портить было негоже, — но наказать наглеца пожелал собственноручно. Он приказал своим подручным стащить с Кастиэля штаны и привязать его к лавке у стены, чтобы выпороть провинившегося.

Кастиэль лежал абсолютно беспомощный, в унизительной позе и содрогался от отвращения всем своим существом.

Охес, с нездоровым блеском в глазах, выгнал помощников из дома и остался с Кастиэлем наедине. Намотав конец ремня на руку, он замахнулся для удара.

— Не трогайте меня! — не выдержал Кастиэль.

— Никто не смеет мне указывать! — взвизгнул Охес. — Никто не смеет, не смеет, не смеет, не смеет!..

Визг перешел в его обычный ноющий голос, постепенно теряя живые интонации и становясь механическим, как у заводных кукол.

— Не смеет, не смеет, не смеет, — бубнил он монотонно, не в силах остановиться.

Он повторял и повторял, казалось, что его заело навечно, пытался зажимать себе рот руками, но сквозь пальцы доносилось «ме меет». В какой-то момент он начал ходить по кругу, и к монотонному «не смеет» добавилось однообразное хождение. При этом круг сначала постепенно сужался до минимально возможного, а потом так же постепенно расширялся. Радиус ограничивался стенами: натыкаясь на них, Охес снова начинал сужать круг, то замедляясь почти до остановки, то ускоряясь до бега. И так бессчетное количество раз.

— Не смеет, не смеет, не смеет… — говорил он, глядя перед собой мутными глазами.

В очередной раз сблизившись со стеной, он сильно ударился локтем, боль встряхнула его, взгляд несколько прояснился, и он метнулся к своей кровати, продолжая, впрочем, повторять «не смеет». Он рухнул перед постелью на колени и втащил из-под подушки нож, сжал в ладони так, что лезвие рассекло кожу, и пошла кровь.

Наступила тишина, «не смеет» наконец прекратилось. Охес поднялся с коленей и начал приближаться к Кастиэлю, его глаза блистали безумием, в углах губ пузырилась пена, на лице застыла гримаса, руки он вытянул перед собой — одну скрючивало судорогой, а во второй был нож.

— Я тебя и сам порежу, без лепилы! Будешь слепым музыкантом, — он расхохотался. — Крови хочу! Боли! Ты ведь покричишь, покричишь для меня, голуба? А потом станцуешь и споешь. Без глаз! И без ушей! И без…

Кастиэль перестал воспринимать, что именно говорил маньяк. Сработали психологические защитные механизмы: при общей ясности мысли, четкости всех звуков и картинок, угрозы сумасшедшего до него больше не доходили, он их слышал, но не понимал. Такого ужаса Кастиэль еще не испытывал никогда. Даже свариться в котле ему показалось менее страшным, чем попасть в лапы садиста. Быстрая мука все же лучше медленной. А уж утратить зрение и остаться игрушкой в руках психопата, попасть в инвалидный барак… Боги, помогите! Как можно остановить сумасшедшего? Дин, где же ты?!

— Я дам тебе Алмазный остров! — закричал Кастиэль, что есть силы, стараясь перекричать бушующее рядом безумие. — Ты станешь богатым!

Нет, не то, не правильно, Охес и так богат.

— Несметно богатым! Станешь уважаемым. Тебе будут кланяться герцоги! Ты сможешь построить храм своего имени. Тебя даже канонизируют после смерти! Если захочешь.

Алчность и ханжеская набожность были слабыми местами Охеса, что-то дрогнуло в сознании безумца, и он затормозил. Остановился, склонил голову набок, по-птичьи, и замер — только выворачиваемая судорогой рука подрагивала — казалось, он к чему-то прислушивается. Кастиэль не произносил ни звука и даже дыхание сдерживал, боялся, что любая малость может столкнуть психопата в штопор.

Открылась дверь. Мадам Цаня!

— Охес, — позвала она своим удивительным мелодичным голосом. — Король наш, я принесла тебе ужин. Твое любимое мясное рагу и холодное пиво. Иди за стол.

Скрюченная рука с узловатыми пальцами и желтыми ногтями, дергающаяся у самого носа Кастиэля, расслабилась. Кастиэль понял, что Охеса отпустило. И правда, тот отвел нож от его лица и медленно повернулся на чарующий голос мадам Цани:

— Из зайца?

— Из зайца. Только руки помой.

Охес подошел к столу и, не выпуская ножа из одной руки, ухватился второй за ручку кувшина и стал лить воду себе под ноги. Когда кувшин опустел, он сел и уставился тяжелым взглядом в тарелку.

Мадам Цаня зачерпнула рагу из горшка и стала накладывать, склонившись и что-то тихо шепча ему на ухо, убаюкивая, успокаивая.

Кастиэль пропустил момент, когда Охес вскинул руку и снизу вверх ударил ножом мадам Цаню в горло. Только что она стояла, спокойная и величественная, и выглядела настоящей укротительницей диких животных, и вот уже лежит большим бесформенным телом на полу, а из горла хлещет кровь.

Охес задергался в припадке, захрипел, обмяк и упал со стула рядом со своей жертвой. Кровь мадам Цани, смешиваясь с разлитой водой, растекалась по полу все больше и больше, наконец достигла головы Охеса и окрасила его седые волосы в алый цвет.

Кастиэль не выдержал и закричал — громко, пронзительно. Он наделся, что упадет в спасительный обморок, но сознание настойчиво цеплялось за реальность, и он так и пролежал, прикрученный веревками к лавке, глядя на жуткую картину, пока в домик не прибежали Фиска с охранниками.

***

Хоронить мадам Цаню решили на городском кладбище — хотя она не была старшим братом, точнее старшей сестрой, и не обладала большим состоянием, ее сбережения все же позволяли пышную церемонию в храме. К телеге с гробом вышли попрощаться жители всех домов и бараков поселения. В Веселой Норе стоял тихий искренний плач. Почти все утирали слезы. Мадам Цаня была незлой, многим, как могла, помогала. Громче всех, с надрывом, плакал Охес; он то рвал на себе до конца не отмытые от крови волосы, то кидался целовать мадам Цане руки, покойно сложенные на груди. Ни тени игры не было в его поведении, казалось, он искренне убивался. Только, может быть, чересчур четкая точность движений выдавала в нем опытного лицедея, воплощающего очередную роль. А впрочем, возможно, что и в момент настоящего горя он не мог избавиться от въевшихся в характер привычек.

Чуть поодаль стоял Яник, его маленькая фигурка раскачивалась; осиротевшей и несчастный, он не плакал, только губы его шевелились — то ли в молитве, то ли от ужаса перед будущим. Теперь, после смерти его покровительницы, ему следовало готовиться к настоящим страданиям. Кастиэль сделал к нему шаг, и Яник, заметив это, кинулся к нему, уткнулся в живот, обхватил руками и затрясся всем телом. Его наконец-то прорвало — он рыдал, тонко и жалко. Кастиэль гладил его по голове и думал, что ни в коем случае нельзя давать обещаний, которых он не может выполнить. Молчать, не поддаваться. Яник всхлипнул особенно жалобно, Кастиэль прижал его к себе и пообещал:

— Я спасу тебя.

***

Ночью Кастиэль проснулся внезапно и сразу, как будто шестое чувство в бок толкнуло. Опять собачки подобрее в дверь скребутся? Нет, было тихо, только у постели Охеса кто-то шепотом частил на тайном языке:

— Онфо софоврафал. Принфицафа нификтофо нефе ифищефет. Кофо двофоруфу прифибыфыл пофософол с Дыфымчафатыфых офострофовофов. Ефеслифи быфы чтофо-тофо слуфучифилофось, уфужефе быфы всефе знафалифи.

«Он соврал. Принца никто не ищет. Ко двору прибыл посол с Дымчатых островов. Если бы что-то случилось, уже бы все знали», — перевел Кастиэль.

Он сконцентрировался так, что, казалось, еще чуть-чуть — и мозги зазвенят. Весь последующий диалог Кастиэль разобрал предельно ясно, автоматически выбрасывая вставные слоги.

— Ты все проверил?

— Да. И еще. Короля странников замели.

— Когда возвращается лепила?

— Завтра.

— Добро. Иди спать.

Кастиэль облился холодным потом. Все, оттанцевался. По всем направлениями мосты взорваны. Но почему папенька его не ищет? Какие политические соображения заставляют государство держать в тайне похищение принца, когда его жизнь на кону? И где же Дин?!

Встреча

Дин обходил своих товарищей после сражения с троллем, все были мертвы — пятеро уже приняли волчью форму, трое еще были в человеческом теле. Ближе всех к туше издохшего великана лежал Роберт, он был для Дина не просто вассалом, он был другом. Дин опустился рядом с ним на колени и взял его руку в свою — не для того, чтобы проверить пульс, в его смерти не было никаких сомнений, — попрощаться.

Нужно вернуться на постоялый двор приобрести восемь урн, приехать на коне с ними сюда, к водопаду, сжечь тела… Но сначала найти и наказать дезертира! Тел всего восемь, где девятый?

Перед глазами всплыла картина: отброшенный револьвер, искаженное страхом лицо, поспешное бегство. Трус, предатель. Дин пришел в бешенство — здесь лежат его погибшие товарищи, лучшие воины королевства, погиб его друг. А что же этот, как его… В отряд Дина он попал недавно, по рекомендации отца. Дин жалел, что приблизил его к себе — тот был всегда наособицу, хорошо понимал свою выгоду, сразу оговорив условия оплаты службы, к тому же был неприятен чисто внешне в своей звериной форме — шкура пегого окраса, совсем как у собаки. Догнать!

Эго-волк молчал, он так же горевал, глядя на мертвых волков, но потрясен не был: оборотни-воины погибли за стоящее дело — отбивали пару своего вожака у чудовища-людоеда. Приняли смерть достойно. Теперь нужно думать о живых, о тех, кто нуждается в защите и помощи. Там Кастиэль без присмотра! Дин отмахнулся: что с ним может случиться теперь, когда тролль мертв? «Догоним дезертира и вернемся. Это недолго, тот не мог уйти далеко». Дин скинул одежду и обернулся волком.

Серебристый потянул носом, уверенно взял след и побежал под гору. Он прикинул время, которое прошло с момента бегства дезертира, оценил местность и направление, в котором тот удалился, и решил, что расстояние, которое их разделяет — не больше трех миль. Серебристый бросился в погоню.

Пегий бежал ровно и быстро, стараясь не сбивать дыхания и уйти от места сражения как можно дальше. Поначалу он мчался, не разбирая дороги, потом с перепугу начал путать следы на случай преследования, но в конце концов успокоился, пришел в себя и сообразил, что в хитростях в данном случае нет никакого смысла. Сейчас нужно как можно скорее достичь постоялого двора, забрать все деньги и плыть через море к семье. Там его укроют. Если в сражении с троллем погибли все, то он сможет представить при дворе выгодную для себя версию, если кто-то остался в живых, он сменит имя и выберет подходящее государство на Дымчатых островах для дальнейшей жизни.

Оставалось не больше мили до цели через лес и всего полмили, если выбрать более короткий, но опасный путь — по краю обрыва. Пегий решил сократить дорогу — каждая минута на счету.

Серебристый волк предстал перед ним, как карающая судьба — внезапно и неотвратимо. Выпрыгнул мощным прыжком из засады, вероятно, просчитав его немудреный план и опередив, намного быстрее преодолев расстояние прямым ходом. От неожиданности Пегий резко затормозил, попятился, оскользнулся лапой и сорвался в пропасть. Ни объяснения, ни поединка не дала судьба трусу перед смертью.

Серебристый не ожидал такой скорой и кровавой развязки, но переживать не стал, даже вниз не посмотрел, проверить, не выжил ли тот, сразу развернулся и стремительно понесся обратно к водопаду. Сердце сжалось от дурного предчувствия, и он ускорил бег.

Под вишней Кастиэля не оказалось. Серебристый недоверчиво обнюхал землю, где буквально час назад оставил свою пару, как будто не веря самому себе, сделал несколько кругов под деревом, остановился, отдышался, постарался успокоиться. Перекинулся в человека. Дин не стал тратить драгоценные секунды на препирательства с эго-волком, который было завел «я же тебе говорил», а сразу бросился к своей одежде и оружию. Неизвестно, что ждет его впереди, нужно обеспечить себе условия для сражения в любой ипостаси. Дин в секунды увязал свою одежду и обувь в компактный пакет, прикрутил к нему веревками фамильный меч, соорудил лямки продел в них руки и, навьюченный, — обернулся волком.

Серебристый, задрав морду, сильно втянул воздух. Никуда Кастиэль не денется. Запах свежий и четкий — он его не упустит. Он длинными летящими шагами погнался за своей пропажей.

Разгадать маневр с оставленной обманкой-дерюгой ему не составило ни малейшего труда. Это детские игры, рассчитанные на собак; для оборотней нужно загадывать загадки позаковыристей. Он легко выделил резкую вонь, которой похититель отбивал запах Кастиэля, и пошел по протянувшемуся смердящему шлейфу. Достиг реки, переплыл ее и снова легко зацепился за отвратительный запах с небольшой примесью аромата Кастиэля. Он бежал уверенно и стремительно, все наращивая темп — похититель, судя по интенсивности, с которой ослабевал запах, передвигался с завидной скоростью. Настолько отдалиться за такое время — поразительно. Как будто тот обрел крылья. И, судя по примененным ухищрениям, был не только крылатым, но профессионалом, ждать от такого можно чего угодно. Впрочем, Серебристый поймал нить запаха, и сбить его было попросту невозможно. Больше он дурака не сваляет, ни на миг не отвлечется, догонит своего мальчика, отобьет у любого врага и заберет домой. Главное, Кастиэль жив, а остальное — пусть кто-то только попробует встать на пути, костей не соберет. Серебристый бежал без остановок, стремительно и сильно, предельно сосредоточенный, он не чувствовал усталости, отмахивая милю за милей, не снижая темпа.

День клонился к закату, Серебристый продолжал преследование, в какой-то момент ему стало тяжело дышать — не сколько из-за почти полностью израсходованных сил, сколько от сгустившейся атмосферы. Парило, надвигалась гроза. Послышался шум города, ветер принес запахи скопления людей и домашних животных. Запах Кастиэля постепенно начал усиливаться: похоже, развязка близка. Свое логово похититель обустроил недалеко от крупного жилого центра.

Серебристый уперся в широкий ствол высокого тополя. Запах шел сверху. Обернувшись человеком, Дин, даже не одеваясь и не снимая самодельного рюкзака со спины, совсем потеряв голову от близкой цели, подскочил к дереву и стал ловко по нему забираться вверх с ветки на ветку, наконец достиг большого, растрепанного гнезда, судя по размерам и плетению — королевской синебокой сороки, птицы довольно крупной и выносливой. Жадно заглянул внутрь: среди перьев, веточек, высушенной и свежей травы, поверх разноцветных тканевых лоскутов почти по центру, красиво поблескивая и переливаясь в лучах вечернего солнца, лежали стеклянные бусы, треснувшее зеркальце в костяной оправе и туфля со стразовой пряжкой. Именно она источала смесь едкой вони с легким запахом Кастиэля. Дин был в человеческой форме, но едва удержался, чтобы не завыть по-волчьи. От разочарования, от ужаса, от осознания своего идиотизма, но главное — от понимания, что Кастиэля украли опытные лихие люди и он в сейчас в огромной опасности. И где его теперь искать — совершенно непонятно. Похититель, благодаря роковому стечению обстоятельств в виде сороки, падкой на все блестящее, сумел запутать его. Нужно вернуться к водопаду и попробовать отследить путь заново — за день след выветрился, но попытаться можно. Только нужно все обдумать, хватит действовать сгоряча. Дин спустился вниз, оделся и сел, привалившись спиной к дереву, только сейчас ощутив, как устал за день безумной гонки. Раздался удар грома. Тучи прорвало, и на землю обрушился ливень, струи хлестали по лицу Дина, смывая остатки надежды найти след Кастиэля по запаху.

Возвращаться на постоялый двор нельзя: эго-волк чувствовал, что над Кастиэлем нависла угроза, нужно торопиться, спешить, как на пожар. Время идет не на дни, а на часы или даже минуты. В любой момент Кастиэль может погибнуть. И Дин принял решение отправляться сразу в ближайший город, шум которого был так отчетливо слышен. Там попытаться заручиться поддержкой местной власти и попробовать что-то разузнать о пропавшем мальчике, кто-то что-то да видел или слышал. Денег с собой у Дина не было, но его фамильный меч был не только ценен сам по себе как старинное оружие, но украшен самоцветами — любой ростовщик или, если повезет, понимающий оружейник отвалит немало, этого с лихвой хватит на все дорожные расходы, включая подкуп нужных людей. Семейной реликвии ему было не жаль, он бы сейчас весь дворец в Честергарде отдал, лишь бы узнать, где искать Кастиэля.

Гроза закончилась так же резко, как началась. Дин разделся, отжал насквозь промокшую одежду, уложил ее привычным способом, пристроил меч и закинул поклажу на спину. Он обернулся волком и, ведомый звериным инстинктом, быстро нашел сухую нору под раскидистым дубом неподалеку — решил переночевать в лесу зверем, а завтра ранним утром зайти в город. Все равно сегодня уже все лавки закрыты, и если ему не поверят в долг на постоялом дворе, то придется ночевать на улице, а это значит подвергать себя опасности быть арестованным полицией в такой ответственный момент.

***

Утром Дин проснулся свежим и бодрым; несмотря на вчерашний марш-бросок, физическое состояние у него было превосходным. Никакие сны не досаждали ему, он обрел душевный баланс, а от вчерашних дурных предчувствий не осталось и следа.

Дин оделся в высохшую за ночь одежду, пристегнул ножны с мечом к бедру и энергично зашагал в сторону просыпающегося города.

Город, судя по надписи на придорожном столбе, назывался Наваж, а ворота, через которые вошел в него Дин, — Западными. Стража его не останавливала: при нем не было груженых обозов, он не ехал в золоченой карете, через седло не была перекинута украденная девица — проверять у такого путника нечего, а, следовательно, нечем и поживиться.

Дин, узнав у прохожего, где находятся торговые ряды, сразу отправился туда. Город был грязным, мостовые разбитыми, встреченные люди вызывали желание подать на бедность. Наваж, похоже, был не самым богатым городом в мире. Перейдя мост через глубокую и мутную реку, Дин вышел к торговому центру города. Как только он поравнялся с первой лавкой, украшенной яркой вывеской «Дамское счастье», на него налетел паренек лет четырнадцати, с незапоминающимся лицом и какой-то весь угловатый: он влепился в Дина одновременно всеми своими острыми частями тела — коленками, локтями, подбородком, так, что, привычный к дракам и сражениям, Дин дернулся, охнув, но все же успел перехватить руку у себя в кармане брюк. Резко сжав кисть воришки, Дин ее оттянул в сторону и слегка вывернул. Тот присел:

— Ох ты ж, гад смекалистый, а выглядишь, как фраер!

— На ловца и зверь бежит, — усмехнулся Дин, — ну что, в полицию пойдем или договоримся?

— Договоримся, — быстро закивал карманник.

— Для начала, как тебя зовут?

— Быстрик, — представился паренек.

Дин не стал настаивать на настоящем имени, понимая, что больше прозвища воришка ему не назовет. Выглядел Быстрик действительно быстрым и ловким, карие глаза из-под отросшей неровной челки смотрели дерзко и весело.

— Меня зови Волком. Ты ведь в городе все знаешь? — Дин держал Быстрика за руку, несколько ослабив хватку, но достаточно крепко, так, что никакой возможности вырваться у того не было.

— Все-все и даже больше, господин Волк! — поспешно закивал Быстрик.

— Поможешь — я тебе и попытку кражи прощу, и награжу, — Дин не спрашивал, не угрожал, утверждал. Пугать таких, как Быстрик, не надо, сам сообразит, что лучше и выгоднее помогать и помалкивать. Но и особо церемониться с таким не стоит, чуть почувствует слабину — немедленно воспользуется.

Быстрик, оглядев Дина прищуренными смеющимися глазами, выразил готовность к сотрудничеству. Охотно выдал информацию, где тот сможет получить лучшую цену за меч, на каком постоялом дворе выгоднее обустроиться, кто сейчас у власти и как пройти ко дворцу. Воришка действительно в городе ориентировался отлично, все про всех знал — сведения предоставлял быстро и толково. В конце рассказа потребовал монету.

— Нет у меня монет, подвело тебя чутье, не в тот карман полез, — усмехнулся Дин. — Но ты свое получишь. После обеда жди меня здесь же, дам тебе задание. И заплачу.

***

Быстрик не обманул ни в чем. Меч Дин продал рекомендованному оружейнику за очень хорошую цену и тут же прибрел другой, попроще, оставшиеся деньги ссыпал в два мешочка — один засунул за пояс, второй — за пазуху. Постоялый двор оказался чистым и недорогим, а окна выходили на тихую улочку. Ко дворцу для знакомства с местным королем Дин добрался кратчайшей дорогой. В конце концов гадюка с жабой всегда договорятся, если у них общие интересы, а Дин был готов вступить в союз с Наважем на любых условиях, лишь бы помогли в поисках Кастиэля. К парадному входу он соваться не стал, понимая, что это пустая трата времени — признать в нем сейчас принца не рискнет ни один королевский стражник. А сразу пошел в общую приемную при дворце. В Наваже, как и во всех современных государствах, с некоторых пор король в определенные часы принимал подданных с их жалобами и просьбами. Конечно, обычно прием вел какой-нибудь третий министр, но бывали такие дни, что и сам монарх не брезговал побеседовать со своим народом. Очередь в приемной была огромной. Дин подошел к распорядителю и изящно отрекомендовался. Тот смерил Дина неприязненным взглядом и попросил вернуться в конец очереди, дав понять, что как бы поверил, что Дин — принц Правых Дымчатых островов (мало ли какие обстоятельства заставили поиздержаться высокородную особу), но и как бы заподозрил в наглой лжи, подчеркнуто задержав взгляд на его оружии. И верно, аристократ может быть одет в лохмотья, с пыльными волосами и грязью под ногтями, он может даже распугивать окружающих громким голодным урчанием в животе, но оружие у него всегда превосходное. Меч Дина в настоящее время представлял из себя, по меркам дворян, длинный ножик некрупного торговца. Дин взбесился — нет у него времени простаивать в очереди. Но действовать одному, без отряда, в чужой стране — просто-напросто глупо. Дин попробовал взять наскоком, рванул в начало очереди, выкрикивая нахальное «Мне только спросить!», но очередь была не лыком шита, огрызнулась сотней ощеренных пастей, встала насмерть жестким заслоном и свирепо отбросила назад, еще дальше, чем он был до начала штурма. Это тебе не против десятка бойцов, вооруженных до зубов, сражаться и не с троллем биться. Взять очередь в присутственном месте еще ни одному честному воину не удавалось. Дин встал в конец, сжал кулаки и мысленно досчитал до десяти, чтобы успокоиться. Эго-волк начал метаться, рваться наружу — нужно торопиться, некогда ждать, к черту местного короля, к дьяволу все приемные вместе взятые — еще немного, и они опоздают. Дин глубоко вдохнул, упрямо нагнул голову и снова начал проталкиваться сквозь толпу, но уже не к заветной двери, а чуть наискосок — к столу секретаря. Добравшись, склонился к уху чиновника, интимно звякнув монетами в мешочке, выдохнул едва слышно, но значительно:

— Поговорим? С глазу на глаз.

Секретарь кивнул и указал подбородком чуть в сторону. Дин оглянулся и понял — тот указывал на темную портьеру, которая, скорее всего, прикрывала нишу. Дин протиснулся туда, спрятался за тяжелую ткань и стал ждать, уговаривая эго-волка, не способного своим приземленным умом понять смысла бюрократии, еще немного потерпеть. Через несколько минут секретарь оказался рядом с ним. Мешочек с монетами из-за пазухи Дина скользнули в руки секретаря, как в родной дом, тот их быстро и ловко пересчитал и привычным жестом отправил во внутренний карман. После чего, скосив глаза к носу, прошелестел:

— Ваша светлость, завтра посол одного из Дымчатых островов должен прибыть. Вот к нему с вашей просьбой и идите… Или вы надеетесь встретиться с королем? — И он выразительно поднял брови, ясно давая понять, что в таком случае Дин наивный дурак.

Нет, если он хочет побеседовать с третьим министром, причем без какого бы то ни было результата, тогда, конечно, здесь он по адресу. А если у него другие цели, то пусть делает, как ему сейчас велит знающий человек. Не думает же господин вроде бы принц, что король и впрямь лично аудиенциями кого ни попадя удостаивает. Дин сухо поблагодарил и рванул на выход. Дурные предчувствия накатили на него с новой силой. Выйдя на лестницу, он сорвался с места и почти бегом понесся к лавке «Дамское счастье» на назначенную встречу с Быстриком.

Когда Дин достиг места, Быстрик его уже ждал, скромно сидя на корточках под углом лавки; он жевал табак и плевал им длинной желтой струей, норовя попасть в зазевавшихся прохожих. При виде Дина Быстрик подскочил на ноги, подбежал к нему и панибратски пихнул кулаком в бок вместо приветствия. Дин дернулся, но сдержался — не до светских манер. Он коротко приказал следовать за собой и направился в трактир, чтобы перекусить — со вчерашнего утра у него маковой росинки во рту не было — а заодно обсудить дальнейшие планы. Заказав постой и сытный обед на двоих, Дин перешел к делу. Нужно бросить клич среди уличного народа, чтобы помог найти его потерявшегося друга. Дин подробно описал Кастиэля, не забыв ни тонкий стан, ни синие глаза, ни вьющиеся шелковистые волосы.

Быстрик растянул губы в понимающей усмешке:

— А ты точно друга ищешь? Описал, как будто принцесску.

Дину не хотелось посвящать первого встречного вора в тонкости жизни оборотней, тем более что тот об их существовании вряд ли подозревал.

— Ты меньше говори, ты больше делай… Быстрик. Или тебя лучше Сплетником называть?

— Не злись, господин Волк. Найдем мы твоего друга, такого приметного. А заплатишь сто монет серебром — найдем быстро. — Быстрик, жадно жуя, потянул к себе кувшин с морсом.

— Заплачу золотом. Больше заплачу, если получу наводку не позднее, чем завтра, — заверил Дин, также активно налегая на еду.

Обсудив оставшиеся детали и договорившись встретиться позже, Дин отправился на городскую почту — отправить вести домой. Идти в полицию не решился: если уж он не смог опытному секретарю в королевской приемной доказать, что он принц, то в полиции его без документов и подтверждающих его личность вещей, скорее всего, арестуют. «Ни семейного кольца с вензелем, ни королевской печати с собой», — горько усмехнулся Дин.

Эго-волк злился, пенял ему на лишнюю человеческую суету. К чему эти хождения по инстанциям? Неужели Дин не видит, насколько город грязный, до какой степени обветшалые кругом дома и какие тоскливые глаза у местных жителей? Наважу бы со своими проблемами управиться, куда на него взваливать пропажу заезжего оборотня. Дин не спорил, не бил по больному — не напоминал о провале Серебристого. Раз волк с ситуацией не справился, теперь приходится действовать человеческими способами.

Закончив с делами, он вернулся к торговым рядам. Быстрик оказался рядом буквально через минуту, возникнув будто бы из ниоткуда. С хорошими вестями. Юношу, словесный портрет которого полностью совпадал с внешностью принцесски Дина, видели в лесном поселении в двух часах верховой езды от города, он находится под охраной, территорию стерегут собаки. Быстрик готов проводить туда Дина завтра вечером. Дин схватил его за шкирку, подтянул, не совладав с собой, слегка встряхнул для острастки:

— Сейчас! Мы пойдем туда сейчас!

Но тот воспротивился. Нельзя сейчас, через несколько минут ежеквартальная облава начнется. Ближайшие сутки всех вольных людей будут по городу гонять; кто полиции на глаза попадется, того к себе и потащат — до выяснения. Раз в три месяца город на сутки вымирает. По опыту Быстрика, мимо легавых и мышь не проскочит. Нет, если господин Волк не очень торопится и его принцесска может подождать, они, конечно, могут рискнуть — больше десяти дней в кутузке (если их не засудят) не продержат, а повезет, так и через неделю выпустят.

Дин, сжав зубы и побледнев, согласился, договорившись, что завтра вечером они в это же время встречаются у Восточных ворот. Послышался топот форменных ботинок. Быстрик немедленно нырнул за угол. Дин рванул в ближайшую подворотню по направлению к постоялому двору.

***

Следующей ночью они шли по лесу, медленно, очень медленно; по волчьим меркам — нога за ногу. Дин выходил из себя, эго-волк едва сдерживался, чтобы не обернуться и не загрызть всех в пределах досягаемости. Задерживал движение Быстрик: он оборотнем не был, передвигаться мог только на двух ногах, а бросить его и домчаться до места в волчьей шкуре Дин не мог — опасался без сопровождающего перепутать поселения. Коня они поздним вечером раздобыть не смогли, ждать до следующего утра Дин отказался категорически. Вот и приходилось теперь еле-еле тащиться.

Глубоко за полночь они подошли к лесному лагерю с подветренной стороны. Дин почувствовал собак заранее, как и те его, усилив вой. Идти на территорию — бессмысленно, собак много, часть из них наверняка ночью гуляет свободно, если он подойдет слишком близко, те, что не привязаны, бросятся к нему, остальные начнут бесноваться. Хозяева догадаются, что что-то нечисто, и спустят их, а против такой своры волкодавов Дин не выстоит — порвут. И сам погибнет, и Кастиэля не спасет. Дин мысленно обратился к Касу: «Малыш, ты умный, артистичный, изворотливый, ты держись, что бы с тобой ни происходило, ты сможешь придумать, как отсрочить гибель, а я тебя спасу. Много времени не понадобится. Скоро уже…» Он выбрал удобное для наблюдение за дорогой место, обернулся волком, и залег в ожидании. План был прост и потому не мог дать осечки: когда кто-то покажется из лагеря на дороге, последовать за ним, удалившись на достаточное расстояние, атаковать, взять в заложники, вытрясти информацию и заставить сотрудничать.

Серебристый чутко дремал и выжидал своего часа. Ему было неспокойно, он никак не мог учуять Кастиэля. И хотя он понимал, что тот далеко, в закрытом помещении, среди большого количества людей и, скорее всего, снова облит какой-нибудь пахучей гадостью, иррациональная тревога не покидала его. Быстрика рядом уже не было. Дин отправил того в город, не желая демонстрировать свою волчью сущность. Вознаграждение Быстрик получит после того, как «потерянный друг» будет с Дином. Место встречи — все то же, у лавки, сулящей дамам счастье. Расплачиваться заранее Дин отказался — не спугнуть бы удачу. На выраженные сомнения в честности усмехнулся:

— Придется поверить на слово.

На рассвете мимо него проскрипела крытая повозка, Серебристый вскочил и полетел за ней серой тенью вдоль дороги, слегка приотстав и прячась за деревьями. На повороте настиг, забежал сбоку, взвился в воздухе в прыжке и без всякого сожаления перегрыз лошади горло. На козлах сидел хлипкий мужичонка с редкой бородкой, «не боец», дал ему характеристику Серебристый, и точно, тот сполз с другой стороны повозки и побежал вглубь леса, повизгивая от страха. Но из повозки выскочили двое крепких парней с длинными ножами и кастетами, и Серебристый приготовился к бою. Судя по их лицам и движениям, волк произвел на противников впечатление — и неправдоподобно большими размерами, и угрожающим рычанием, но до бегства напугать не смог. Серебристый не хотел лишней крови. Но их придется убить, в заложники лучше взять возницу, далеко тот сбежать не сможет, а запугать и заставить исполнять все требования Дина его будет проще. Серебристый напружинился, готовясь к первой атаке, мужики стали к нему приближаться, зажав в руках ножи, по-настоящему не понимая, какую опасность он представляет.

Из повозки послышался звонкий, почти мальчишеский голос:

— Отставить! Отставить, сказал! Он же сейчас всех положит!

Мужики подчинились — остановились, продолжая, впрочем, держать ножи и кастеты наготове.

Так же звонко, но уже Серебристому:

— Светлейший, что вам угодно?!

Обладатель звонкого голоса, похоже, разбирался в оборотнях. Он не только смог понять, что пред ним не простой волк, но и по окрасу шкуры определил его статус, назвав «светлейшим». Серебристый, не выпуская из вида замерших мужиков, скосил глаза и оторопел. На него смотрели огромные синие глаза. Стройный молодой человек, утонченный, с темными волосами, красивый, явно дворянского звания, дерзко разглядывал его в упор. Серебристый пошатнулся. Перед ним была человеческая копия его пары — практически Кастиэль, только постарше и помассивнее.

Дин перекинулся и, не стесняясь наготы — не до того — спросил:

— Кто вы?

— Сначала вы говорите, кто вы и зачем на нас напали? По вашему волку видно, что вы из очень знатного рода оборотней. Даже если нуждаетесь в деньгах, таким способом их добывать не станете… Тогда что вам нужно?

— Я ищу одного человека… оборотня. Вы на него очень похожи. Практически двойник.

— Неужели?

— У вас в поселении его нет? — спросил Дин, уже зная, какой ответ получит.

— Нет, — юноша улыбнулся, — я такой один.

— Каким способом не буду добывать?.. — запоздало заинтересовался Дин.

— Неважно, — отмахнулся тот. — Я тороплюсь и помочь вам ничем не могу. Никого похожего на себя я не встречал и о таких не слышал. Всего доброго.

— Господин Артур, пусть он за лошадь заплатит, — обратился к юноше вернувшийся из чащи возница.

— Чем? Голым задом? — несколько двусмысленно поинтересовался тот. — Марш в лагерь, и чтобы через полчаса вернулся с лошадью. — Он повернулся к Дину: — До свидания, господин Оборотень. Как человека благородного прошу вас сохранить нашу встречу в тайне.

— Договорились, — буркнул Дин.

Юноша явно желал от него избавиться поскорее. И Дин не стал настаивать — чужие тайны его не касаются. Кастиэля здесь нет и не было. Никаких сомнений. Не бывает таких лжецов, как господин Артур. Дин готов был завыть — еще одна большая ошибка. Роковое стечение обстоятельств. Сколько времени потеряно!

Часы

Кастиэль с Яником ехали на одной из телег в город вместе с остальными нищими. Сегодня у них дебют. С утра их принарядили в подходящую для запланированного выступления одежду: Кастиэль был одет по-студенчески, а Яник — мальчиком на побегушках из дома среднего достатка. Яник тесно прижимался к боку Кастиэля, а тот его успокаивающе обнимал одной рукой. Все утро они репетировали предстоящий «выход на работу». Услышав ночью донесение королю нищих о его якобы вранье, Кастиэль не долго предавался отчаянию — молитвы и рыдания не помогут, он все так же может рассчитывать только на себя, свой ум и знания. Зря он, что ли, столько книжек прочитал? Не сможет обхитрить одного полуграмотного подонка и психа? «Подрезать» ведь его будут не для удовольствия, а ради прибыли. Значит, нужно найти такой способ, при котором он смог бы зарабатывать больше — намного больше! — чем обычные побирушки, и при этом обязательным условием должно быть его крепкое здоровье и целое тело. Его и его напарника. Кастиэль сумел восстановить в памяти страницы из драгоценных путевых свидетельств Филиппуса о нравах и обычаях уличного люда, точнее не восстановить, а реконструировать. Вспомнить что-либо лишь усилием воли он по-прежнему не мог. Его память напоминала одеяло из лоскутов — среди которых было немало из черной ткани. Рассвет еще не занялся, а Кастиэль уже придумал, как будет действовать.

Утром, пока подавал завтрак, он смог убедить Охеса попробовать их с Яником в деле, пока они еще в добром здравии, поклявшись, что за пару часов каждый из них соберет денег больше, чем любой другой «работник» Веселой Норы за день. Откладывать «подрезание» Охес бы не стал, но лекарь еще не объявился, а Кастиэль сулил реальные барыши, к тому же, обещал научить самих нищих кое-каким новым ухваткам и приемам. И король согласился, приставив к нему охранников-наблюдателей половчее и позлее, помня о боевых навыках Кастиэля. Благо в этот раз от Охеса не требовалось никакие лишних хлопот типа свидетельств заезжих послов в Наваж. Докажет Кастиэль свою правоту — его счастье, а нет — все решится уже вечером.

Въехав в город через Южные ворота, повозки направились по «рабочим точкам» нищих. Когда на их телеге остались только Кастиэль, Яник и двое их охранников-надсмотрщиков, возница направился к торговым рядам, туда, где с утра до вечера толпился народ.

Ближе к месту седоки сошли: Кастиэль и Яник направились в сторону торговцев; их охранники держались чуть поодаль. Не доходя до моста, перекинутого к торговым рядам, Кастиэль и Яник разделились. Кастиэль затаился за углом, а Яник, пошатываясь, побрел по мосту. Дойдя до его середины, он забрался на невысокий бортик и громко закричал:

— Люди добрые, прощайте!

Взмахнул руками и прыгнул в мутную воду.

Яник, как выяснилось еще утром во время репетиции, плавать не умел, и чтобы вот так свободно спрыгнуть с моста, он должен был не только обладать большим мужеством, но полностью довериться Кастиэлю — его скорости и ловкости. Кастиэль выскочил из засады и, оглашая округу протяжными воплями, чтобы привлечь внимание как можно большего количества народу, взлетел на мост. Не теряя ни секунды, он вскочил на перила, сильно оттолкнулся и картинно — рыбкой — сиганул в реку.

Кастиэль крепко ухватил одной рукой Яника за шкирку, а второй — уверенно подгребал к берегу с торговыми рядами. Там уже сгрудились зеваки. Всякому было любопытно взглянуть на самоубийцу и его героического спасателя.

Вытащив Яника на сушу, Кастиэль как можно скорее, чтобы толпа не успела разойтись, отжал их мокрую одежду, после чего поднял ребенка на руки, подхватив под спину и коленки, и медленно, величественно пошел вперед прямо в гущу интересующихся. Яник трогательно обнял его за шею и склонил голову на грудь. Ни дать ни взять картина «Спасение грешника великим святым». Торжественно внеся Яника в центр толпы, Кастиэль аккуратно сгрузил его на землю, незаметно пихнув в бок: давай, мол, работай. Яник немедленно принялся за дело. Стал размазывать по лицу то ли горькие слезы, то ли мутную речную воду и заголосил:

— Зачем ты меня спа-а-ас! Как я теперь домой верну-у-усь? Ка-а-ак?

Кастиэль хватал его за руки, умолял успокоиться и рассказать, что случилось. Златокудрое дитя с чистыми янтарными глазенками, рыдая и икая, поведало, что несло карманные часы своего хозяина в починку, хвать, а их нет, видно, лихой человек украл, и теперь ему домой хода нет. Только на улицу. А он на улицу не может, там придется врать и даже воровать. А покойная матушка его учила быть честным. Так лучше он сразу в омут и покончит со всем. Рыданиями Яник буквально захлебывался, временами тонко подвизгивал и сморкался, сохраняя однако ясность речи и дикцию поистине театральную, так, чтобы и в задних рядах, и на галерке все было слышно. Кастиэль был в восторге от своего напарника и старался ему не уступать.

— Душа невинная пропадает! — взвыл Кастиэль, умудрившись пустить слезу одним глазом, про себя мельком думая, что, может, ему не в драматурги, а в актеры податься. — Сколько стоили часы?

Всего-то пятьдесят монет серебром. И хоть Кастиэль бедный студент, а отдаст последние гроши, чтобы помочь ребенку. Он достал из-за пазухи мешочек, развязал шнурок, вытряхнул в ладонь медные монетки и протянул их Янику.

— Тут не хва-а-атит! Не-е-ет, и даже не уговаривай, добрый студент, одна мне доро-о-ога — на дно реки-и-и!

Первой не выдержала душераздирающей сцены полная торговка семечками. Она подошла к ним поближе, погладила Яника по голове и протянула ему несколько медных кружочков. Яник пригасил зычность рыданий и благодарно потерся о руку доброй женщины щекой. Вторым был прилично одетый сухопарый старик, он не стал мелочиться и протянул ребенку серебряную монету. Яник повернулся к нему и засиял глазками так счастливо, что тот растрогался и, отходя, украдкой смахнул слезу. Через десять минут у Яника уже было сорок пять монет серебром, теплое яблоко и два бублика. Невероятный улов за такой срок для любого городского нищего.

Пора было уходить, и Кастиэль, громко вызвавшись проводить ребенка, чтобы того опять не ограбили, взял Яника за руку и пошел по направлению к центру города. Они шли, не глядя друг на друга, держались за руки и улыбались, Яник даже иногда срывался на тихий смех. Он шевелил губами, чуть слышно повторяя реплики из только что сыгранной роли. Кастиэль довольно щурился на солнце и был в отличном расположении духа. Как бы там ни было, а они смогут составить отличный дуэт и будут приносить столько денег, что никто не станет их калечить. А выберут время — сбегут. Сбегут непременно! Как будто почувствовав направление его мыслей, из-за дерева вынырнул их охранник. Он направился к ним, намереваясь схватить и утащить вместе с выручкой подальше. Слишком рано. Их могут заметить те, кто только что щедро жертвовал мальчику, и обо всем догадаться. Кастиэль, не выпуская ручки Яника, вильнул в сторону, стремясь непринужденно обойти охранника и делая ему «страшное лицо», мол, позже, не сейчас, давай хоть за угол завернем. Кастиэль так увлекся, что, не замечая ничего вокруг, на полном ходу впечатался в полицейского. Тот немедленно вцепился ему в запястье железной хваткой и понимающе заухмылялся:

— Ну что, братцы-мошенники, сами отдадите или пойдем в участок?

— Господин полицейский, мы заложники, помогите! — скороговоркой выдал Кастиэль, надеясь на чудо, вдруг перед ним не прикормленный братством нищих гад в форме, а настоящий полицейский.

— Ясно. По-хорошему не хотите. Будет по-плохому.

Полицейский применил грязный прием — ударил Кастиэля в солнечное сплетение, и когда тот, хватая ртом воздух, согнулся пополам, отнял деньги. Он швырнул Кастиэля на землю и пригрозил:

— Еще слово — и отволоку в участок. Благодари богов, что я сегодня добрый.

Яник склонился к Кастиэлю и попытался помочь ему встать. Охранник, отступивший в момент столкновения с полицейским, уже вернулся, подоспел второй, вдвоем они скрутили и потащили своих «подопечных». Кастиэль просил еще один шанс: в городе полно мостов, речушек и каналов, есть где разыграть новый спектакль, но те не слушали. Эксперимент, как бы хорошо ни шел сначала, себя не оправдал — раз денег нет, значит, он провален.

Кастиэль пришел в отчаяние. Ему очень хотелось закричать что есть сил «На помощь!», но он понимал, что этим добьется только того, что его вырубят, а ему нужно оставаться в сознании во что бы то ни стало.

Он горячо взмолился: пусть вот сейчас, именно сейчас боги пошлют чудо — и из-за угла появится Дин. Или дракон. Или Волк-пророк на золотой колеснице. Чтобы сразился с охранниками или хотя бы отвлек их внимание… Ни Дина, ни дракона, а вместо золотой колесницы на них с грохотом вылетела запряженная в тяжелую повозку перепуганная серая лошадь с белыми от ужаса глазами. Кто-то ее напугал, и она понесла. Миг промедления — и они все превратятся в кровавую кашу. Охранники бросились в одну сторону дороги, а Кастиэль с Яником — в другую. Кастиэль шепнул: «Беги!» И, опасаясь, что Яник не захочет разделяться, сильно пнул того пониже спины, придавая ускорения. Надо бежать в разные стороны — так будет шанс уйти от погони. Сообразительный Яник, взявший хорошую стартовую скорость, резво юркнул в подворотню. Кастиэль понесся по косой улице, намереваясь домчаться до большого здания с высокой аркой, выделяющегося богатым фасадом среди обветшалых домишек и напоминающего дома в Ларсгарде, а там затеряться в проходных дворах. В секунды он преодолел расстояние, влетел в арку, свернул вбок и затормозил, затравленно озираясь: он ошибся, это был глухой двор. Дальше бежать некуда. Охранник вот-вот его настигнет.

— Ко мне! — раздался голос от стены.

Кастиэль обернулся: на него смотрел Серый гость, король странников. Кастиэль, не раздумывая, бросился к нему. Тот втолкнул его в неприметную дверь, сам зашел следом и захлопнул ее за собой. Вокруг было темно, тихо и безопасно. Впервые за все время злоключений Кастиэль заплакал — от облегчения.

***

На входе в город у Восточных ворот Дина поджидал Быстрик. Он желал удостовериться, что разыскиваемого юношу удалось забрать и привести в город. Увидев, что господин Волк один, Быстрик заметно расстроился и от огорчения присвистнул, причем так заливисто, как будто условный сигнал кому-то послал.

— Но ты видел похожего человека, разговаривал с ним? ¬— Быстрик напряженно вглядывался в лицо Дина.

— Кого я видел, не твое дело, ¬— жестко ответил Дин. — Моего друга там нет.

Быстрик подпрыгнул на месте, дернулся, явно хотел еще что-то спросить, но, взглянув на Дина, сдержался и промолчал. Потоптавшись на месте, вроде бы успокоился и снова стал выглядеть беззаботным. Обдумывать странности поведения воришки у Дина не было никакого желания. Он был взбешен неудачей. С трудом сдерживая раздражение, отказался оплачивать нахальному Быстрику услуги: наводка была ложной, не получит ничего, пусть радуется, что ему простили попытку кражи. Быстрик немедленно принял несчастный вид, заныл, что ему очень нужно, а если не ему, то его товарищам, которые помогали в поисках, что он старался, что пусть даст хоть половину, хоть что-то. Дин от причитаний не дрогнул, но решил, что с уличным народом неплохо сохранить нормальные отношения:

— Ладно, получишь четверть. И скажи своим, чтобы искали дальше. Если найдете, расплачусь сполна.

Добравшись до своего временного жилища, Дин Быстрика в комнату не пригласил, оставил во дворе. А сам наскоро освежился, привел одежду в маломальский порядок, положил мешочек с деньгами за пояс, захватил меч и вышел. Выдаст Быстрику его монеты и сразу — к послу с Дымчатых островов. По словам секретаря королевской приемной, тот должен был приехать еще вчера.

Дин справился у Быстрика о местоположении улицы иностранных представительств, отсчитал ему двадцать пять монет и развернулся уходить. Быстрик, видимо, не ожидавший, что с ним поступят честно, растрогался и полез с объятиями. Дин усмехнулся, но тоже приобнял его одной рукой, похлопав по плечу:

— Ладно тебе, еще увидимся. Бывай!

Быстрик шмыгнул носом, отстранился, вытер рукой повлажневшие глаза, сверкнул улыбкой и припустил вверх по улице. Дин тепло посмотрел ему вслед: все-таки хороший парнишка.

Дин вышел к торговым рядам, еще три квартала — и он попадет на Посольскую улицу. Со стороны моста раздавался гомон толпы и перекрывающие его детские пронзительные вопли: что-то про часы, про омут… Дин досадливо поморщился. Что за город, всем тут плохо. Он двинулся к скоплению людей, выяснить, что стряслось, но одернул себя — у него своя забота. Кастиэль! Нужно спешить. А тут проблемой куча народа заинтересовалась, кто-нибудь да откликнется, не все же насквозь гнилые.

Дину нужно к послу: искать пропавшего оборотня в чужих краях без достаточного количества денег и людей ¬— непросто. Да что там, у Дина даже хорошего оружия нет. Нужно объявить Кастиэля в розыск, попросить золота и отряд. Главное к послу пробиться — средств для взяток страже и помощникам у него хватит. Дин протянул руку к поясу, взвесить мешочек с монетами и встал как вкопанный — его не было. Не может быть. Может! Его обокрали. Быстрик. Когда обнимал перед расставанием. Да пресвятые зеленые волки! Дин костерил себя на все лады. Это же надо — остаться без гроша. Кому он поверил? Вор есть вор! Своя жизнь, свои законы. И гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. С чего вот Быстрика так подбрасывало у ворот, когда Дин вернулся один? Свист этот странный. Кого на самом деле искали воры? Друга приезжего Волка? Или им нужен был таинственный господин Артур? И Дин должен был доставить его в город? К черту! И воров, и чужие тайны, и Артура! Тот, судя по всему, за себя сможет постоять. Срочно в иностранное представительство! Посол с Дымчатых островов — не местный король, а его окружение — люди знающие и оборотней наверняка повидали, им он сможет доказать свое происхождение, обратившись и продемонстрировав своего волка. Без денег дело, конечно, усложняется, но не становится безнадежным.

Что-то крупное серо-белое шарахнулось от него и понеслось, громыхая и скрежеща, по улице. Раздался крик:

— Держи ее! Держи!

Дин очнулся. Он был в своей полузвериной форме — за всеми размышлениями и душевными метаниями он впал в такую отрешенность, что эго-волк, бесновавшийся все это время, начал обращаться. И сейчас Дин был полузверем-получеловеком: волчья голова, когти и хвост, теснящийся в штанах.

Серая в яблоко лошадь, запряженная в тяжелую повозку, испугалась возникшего совсем рядом хищника и понесла. Оборотни всегда следят за своими обращениями в присутствии домашних животных: если человеческую ипостась те переносят легко, то звериную форму боятся чуть ли не больше, чем обычных волков. За исключением собак, они чуют волчью сущность оборотней в любом виде и всегда настроены отнюдь не дружелюбно.

Дину нечем было расплачиваться за причиненный понесшей лошадью ущерб, и он предпочел скрыться. Быстро свернул в ближайшую узкую улочку — нужно немного отойти, переждать, а как все затихнет, продолжить путь. Ему встретилась удобная ниша, и он затаился в ней. Обычный прохожий, устал, остановился отдохнуть или подумать.

Показались двое: здоровенный, но подвижный мужик со сломанным носом тащил за руку маленького светловолосого ребенка. Тот не пытался вырываться из жесткого захвата, но выглядел как настоящий мученик: едва успевал перебирать ножками, беззвучно плакал и бросал по сторонам взгляды, полные отчаяния. Громила, заметив, что они на улочке не одни, ускорил шаг, мальчик ойкнул и покраснел еще больше, слезы катились по щекам водопадом. Столкнувшись взглядом с Дином, мальчик подался к нему и крикнул:

— Помоги!

Громила занес над головой ребенка кулак. Дин умел передвигаться быстро, очень быстро, а во время атаки — как молния. И сейчас он успел:

— Он не хочет с тобой идти, — Дин перехватил руку громилы.

— Он украл меня! Он бандит! Спасите! — немедленно отозвался мальчик.

— Сам отпустишь или помочь? — с угрозой спросил Дин.

Громила оценил противника и, сделав пару шагов в сторону, выпустил ребенка, освобождая руки для драки. Мальчик немедленно отскочил и убежал.

Дин не стал церемониться: никаких поединков на мечах, никакого рукопашного боя, один хорошо натренированный прием — и хватит с подонка. Дин стремительно сократил расстояние, отвел ударное плечо назад и, резко крутанув корпусом, коротко, без замаха нанес рукой сильный боковой удар в голову противнику, при этом чуть согнув колени, чтобы добавить скорости летящему кулаку. Дин нанес самый мощный и быстрый удар, какой только возможен при ближнем бое. Он вложил в него всю накопившуюся злость, всю ненависть к похитителям любых мастей, все разочарование, всю измотавшую его беспомощность за время поисков. Громила завалился с глухим стуком на неловко подвернутую руку. Дин выбил из него сознание, и от падения на землю у того с неприятным треском сломалось предплечье. Ничего страшного, полежит — очухается.

Рядом что-то мелькнуло. Дин, еще не отойдя от ярости схватки, резко развернулся, отводя руку… Заплаканный ребенок. Почему-то вернулся.

— Я спрятался, думал, вдруг он тебя поранит и будет нужна помощь.

— Ты хороший мальчик. — Дин внимательно смотрел на ребенка: не лжет ли тот, не зря ли он вмешался.

Тот, как почувствовал, ответил просто, без рисовки, так и не вытерев зареванного лица:

— Меня украли и держали в жутком месте… мне хотели отрезать ноги или руки.

— Ого, — присвистнул Дин. — А ты не сочиняешь?

— Это нищие. Банда нищих. А этот, — мальчик кивнул на лежащего в отключке громилу, — мой охранник. Я сегодня первый раз вышел на заработки. Со своим другом…

— Тебе есть куда идти?

— Конечно! У меня есть бабушка. Знаешь какая — ух! Пойдем со мной, она будет очень рада, пирогом накормит.

— Пирогом? Заманчиво, — Дин заулыбался. — Не могу, я тороплюсь.

— Пожалуйста! Проводи меня. Мне очень страшно.

Дин заколебался: ребенок смотрел с надеждой, повернув к нему опухшее от слез, все в красных пятнах лицо; от пережитого ужаса у него до сих пор дергался левый краешек губ. И Дин не смог отмахнуться.

— Хорошо, только очень, очень быстро. Как тебя зовут?

— Яник.

— Дин.

— У меня друг… ему нужно помочь.

— А что с ним?

— Не знаю, мы сбежали. Но меня поймали. А он… где-то сейчас скрывается, наверное. Я должен его найти!

Дин растерялся. Похоже, в этом городе он столкнулся с настоящим беззаконием и нужно вмешаться. Но время, время! Ему нужно в первую очередь спасать Кастиэля. Дин помрачнел. Что сейчас с его мальчиком, не алмазным, просто его, его потерянной парой, в какую передрягу попал он? В какой банде сейчас может находиться и какая опасность грозит ему?

— Нет, Яник, я провожу тебя и сразу уйду. Хочешь искать друга — тогда без меня. Я действительно очень тороплюсь, — сказал Дин твердо.

Яник задрожал:

— Нет-нет! Не бросай меня. Мы пойдем сразу к бабушке. Потом мы с ней сами в полицию…

По дороге Яник рассказал Дину все, что пережил в Веселой Норе: об инвалидном бараке, о сумасшедшем короле нищих, о бедной мадам Цане, и о своем друге — самом прекрасном человеке на земле. Он Яника спас! Он удивительный, красивый и умный, его даже странники хотели к себе забрать. А странники не чета остальным нищим. И король их совсем не псих, а спокойный высокий мужчина в сером плаще. Яник обязательно найдет своего друга. Они с бабушкой его найдут…

За эмоциональным рассказом они не заметили, как добрались до самой окраины города; у приземистого домика с покатой крышей, окруженным зеленым забором, Яник остановился — пришли.

— Зайдешь?

— Нет. Давай беги скорее к бабушке.

Яник потянулся обняться на прощание, но Дин в нерешительности остановился — то ли из-за неприятных ассоциаций, связанных с Быстриком, то ли из-за чувства вины, что отказался помочь в поисках удивительного друга мальчика. Яник разрешил все сомнения Дина сам, приподнялся на цыпочки, обхватил крепкими ручками, уткнулся носом в живот и зашептал: «Спасибо! Спасибо!» Дин наклонился к нему, потрепал по голове… Как будто молния ударила. Запах! Едва уловимый, тонкий, призрачный, но совершенно определенно — запах Кастиэля. Дин сильно сжал плечо Яника:

— Как звали твоего друга?!

— Нелютик. Правда красиво?

— Нелютик? Ерунда какая-то… Как он выглядел?!

***

Серебристый летел по улицам Наважа к месту, где Яник видел Кастиэля в последний раз. Появляться в городе в волчьем обличье — привлекать к себе лишнее внимание, пугать жителей и, возможно, подвергнуться травле собаками или аресту. Но Дину нужна была звериная ипостась — скорость и чутье.

Яника он с собой брать не стал: тот ему бы только помешал, хороший мальчишка, но всего лишь обычный ребенок — медленный, с зачаточным обонянием. Дин сдал его с рук на руки бабушке — пожилой, но еще сохранившей красоту женщине. Когда Яник кинулся к ней и они обнялись, сердце Дина дрогнуло — так это было трогательно. Бабушка, однако, была действительно «Ух!», обнимала обретенного внука крепко, но недолго, решительно оторвала от себя и сказала строго: «Мой руки и к столу, остынет!» На Дина взглянула сурово, скупо поблагодарила, но в дом приглашать не стала, чему спешащий Дин был только рад.

Серебристый легко взял след и уверенно шел к цели — Кастиэль был совсем рядом. Волк влетел во двор с высокой аркой и бросился к неприметной, покрашенной в цвет стен двери. Заметался. Обратился в человека, чтобы ее взломать. Не успел. Дверь открылась сама: на пороге стоял высокий мужчина с орлиным профилем, одетый в длинный серый плащ. Внимательные прозрачные глаза, сжатые в линию губы, запах вишневого табака…

— Вы ищете синеглазого омегу?

— Вы Странник?

— Идите за мной.

«Стой! Подумай!», — рявкнул эго-волк.

Дин, не колеблясь, ступил в темный проем.

Кукункаль

В обшитой дубовыми панелями комнате с низким потолком за массивным столом друг напротив друга сидели Кастиэль и король Странников. По стенам в колеблющемся свете от канделябра метались тени. От дымящейся трубки по всей комнате шел аромат вишневого табака. Они играли в шахматы и разговаривали.

Странник сделал ход слоном, загоняя в угол шахматного короля Кастиэля, и продолжил:

— Жених — это хорошо. Значит, ты ему еще не надоел, верю, что выкуп будет немаленьким. А ты, выходит, еще невинный?

— Почему вас это интересует? — покраснел Кастиэль и передвинул ферзя, атакуя слона соперника.

— Как оборотень-альфа мог тебя потерять? — сменил Странник щекотливую тему, задумчиво рассматривая доску. — Ты же омега, его пара… Где ты так играть научился?

— Папенька многократный чемпион по шахматам Дымчатых островов… Не знаю, пара ли. Мой волк еще спит. Но жених где-то рядом, я уверен, не мог он меня бросить. — Кастиэль стал чуть слышно постукивать костяшкой согнутого пальца по столу, автоматически применяя прием по сбиванию внимания противника.

— Ладно, если жених в городе, то или сам тебя найдет, или мы его встретим у посла. — Странник решился вывести короля и атаковать ферзя. — Как он выглядит?

— Смелый ход, зайду пешкой. — Кастиэль придвинул пешку вплотную к шахматному королю, одновременно нападая и подставляясь. — Красивый, светлый, зеленые глаза, веснушки… Как оборотень он выглядит. У вас что, здесь много оборотней?

— Выпей вина и успокойся, ты слишком взволнован… Съем, пожалуй, пешку.

— Со мной был мальчик… Яник. Ему нужно помочь! — Кастиэль оторвал глаза от доски и уставился на Странника.

— Мальчик — не моя забота, — отрезал тот. — Встретишься с женихом, с ним и ищите.

— Поскорее бы!.. Вам шах и мат, — Кастиэль срубил прикрывающего короля слона ферзем и сверг легкомысленно высунувшегося из окружения свиты монарха.

— Молодец! — Странник смотрел на доску растерянно, но недовольным не выглядел. — Жаль тебя отдавать даже за большой выкуп. Остался бы? У нас интересная жизнь. Что тебе в твоем дворце? Скука и куча обязанностей. А у нас воля и жизнь, полная приключений. Заодно позанимался бы с нашими братьями, им есть чему у тебя поучиться.

— А жених?.. То есть папенька! Он там уже с ума сошел, наверное. И Яника надо найти. — Кастиэль вертел в руках пешку. — Вы предлагали вина…

Странник усмехнулся, поудобнее развалился в кресле и кивнул на угловой столик с графином вина и двумя бокалами — пусть Кастиэль встает и несет себе сам. Кастиэль всего лишь принц в гостях у короля. Короля Странников. Кастиэль меряться титулами не стал, легко вскочил с кресла и, налив вино в два бокала, вернулся за стол — один поставил перед собой, а второй перед собеседником.

— За вас! — Кастиэль поднял бокал. — Рад, что слухи о вашем аресте оказались ложными.

— Будь здоров! — отозвался Странник, поднося вино к губам и внимательно наблюдая за гостем поверх тонкого стекла.

Кастиэль на напряженный взгляд ответил улыбкой — конечно, ему еще нет восемнадцати, но после всех треволнений один бокал ему точно не повредит. Он мелкими глотками выпил превосходное выдержанное красное вино. Неизвестно, в каком подвале и как долго напиток выдерживали, но настаивали его на яде. Кастиэль это понял, заваливаясь на бок из-за разом ослабевших коленей. Он рухнул на пол, не почувствовав удара — тело онемело; он не мог шевельнуть не только пальцем, но даже языком. Пропали запахи, что огорчило Кастиэля особенно. Сознание, однако, не отключалось, как и слух и зрение. Странник громко свистнул, и в комнату вошли двое в серых плащах с лицами, закрытыми капюшонами. Один из них сразу подошел к лежащему на полу Кастиэлю и завязал ему глаза.

Раздался голос странника:

— Заприте его в угловой комнате… И передайте юням, что одного нашли. Второй будет на днях.

От двери послышался тихий голос:

— Там, на пороге, оборотень мечется.

— На ловца и зверь… Значит, юни получат сразу обоих.

— А он наш?

— Наверняка. Оборотень — птица в этих краях редкая.

Судя по звукам, Странник вышел из комнаты.

Кастиэль что есть сил мысленно закричал: «Осторожно! Опасность! Подумай!» Если Дин его пара, он услышит и сможет защитить их обоих. Дин настоящий воин, он справится со всеми братьями вместе взятыми, если будет предупрежден и его не возьмут хитростью.

Кастиэля грубо подхватили за руки и за ноги и куда-то потащили. Через несколько минут его внесли в холодное помещение и положили на что-то узкое и жесткое. Звук поворачивающегося ключа в замке — и Кастиэль остался один.

Сколько он пролежал в темноте, полностью бездвижный, он сказать не мог, возможно, что прошел час, а возможно, и сутки. Скрипнула дверь — кто-то вошел. Кастиэля снова подхватили и понесли. В какой-то момент один из его носильщиков, видимо, споткнулся и чуть не упал.

— Сколько раз говорить, чтобы заменили факелы в катакомбах! Ни черта не видно!

— Да держи ты! Еще не хватало его юням в синяках отдать.

— Держу.

Скандал закончился, не успев начаться, и носильщики снова слаженно потащили Кастиэля.

Значит, его несут через катакомбы, скорее всего, за город, чтобы отдать юням, но что радует — пока увечья не планируются даже в виде синяков. Кастиэль порылся в лоскутках своей памяти — что он знает о юнях? — но толком вспомнить ничего не смог. Самобытный народ, затерянный золотой город, сложная система религии и, кажется, драконы — набор возникших ассоциаций.

Обоняние все не возвращалось, и Кастиэль не разбирал запахи, но дышать становилось явно легче, видимо, от притока кислорода — они приближались к поверхности.

Наконец, когда Кастиэль задышал полной грудью, они остановились. Его аккуратно положили на что-то мягкое. Через пару минут послышались шаги и раздался голос короля Странников:

— Приветствую тебя, Мудрейший!

— Король всех дорог, да ниспошлет тебе Солнечный радость и достаток! И тебе, и детям твоим, и ближним твоим, — торжественно нараспев ответили глубоким голосом, после чего перешли на деловой тон: — Где оборотень?

— Вон лежит. Его пару сейчас притащат.

— Я должен их осмотреть.

— Конечно.

Кастиэля усадили, к чему-то привалив спиной, и, не снимая одежду, стали ощупывать — долго водили ладонями по плечам, по спине, по животу. В какой-то момент пальцы скользнули за пояс, и Кастиэль дернулся, почувствовав соприкосновение кожи к коже. Вернее попытался дернуться, но не смог сдвинуться и на миллиметр. Ему спустили штаны, повернули кверху задом и провели осмотр, все так же задействуя ловкие пальцы.

— Вижу, девственник, возраст подходящий, зверь спит. Все как надо. А глаза?

— Синие, не сомневайся.

— А у его пары?

— Зеленые.

Похоже, все-таки участь борделя Кастиэля не минует. Отбор в элитное заведение он, судя по всему, прошел. Но зачем? Странник мог получить любой выкуп. Любой! Зачем он его продает? Неужели шлюхи у юней такие дорогие? И причем тут Дин? Все-таки он попался. Обманул его подлый король Странников.

 — Сними повязку.

— Не доверяешь?

— Путешествующий налегке по миру, доверяю! Но речь идет об избраннике. Тут не может быть никаких ошибок.

Кастиэлю сняли повязку, в глаза ударил свет от яркого факела, приближенного к самому лицу; он часто заморгал, пытаясь приноровиться и разглядеть хоть что-то, но не успел: повязку почти сразу вернули на место.

Рядом восхищенно вздохнули:

— Хорош!.. Это избранник. Несите его к дракону.

— А когда я получу своего, Мудрейший?

— Великий бродяга неисхоженных троп, о тебе будут молиться все жители Баль-Эуля, я буду за тебя просить Солнечного до конца своих дней, — торжественно и нараспев ответил Мудрейший и снова сбился на деловитую скороговорку: — А дракона получишь сегодня вечером.

Значит, король странников продал его за дракона. Его и Дина. Тогда понятно, выкуп, поражающий воображение, превосходящий всякие границы. Но за что юни платят такую дорогую цену? Кто такой избранник?!

Полет на драконе особого впечатления на Кастиэля не произвел. После Симург его уже вряд ли смогут поразить крылатые твари, тем более, он по-прежнему был в повязке и ничего не видел. Гул и холод — основные его ощущения от путешествия по воздуху. Кто-то, видимо, Мудрейший, крепко прижимал его к себе, чтобы Кастиэль не свалился. Больше всего волновало, летит ли вместе с ними Дин. Почувствовать присутствие жениха он не мог, как ни пытался. Дин пришел за ним один, без отряда, рискуя собой, позволил себя одурачить… Может быть, не только Алмазный остров тому причиной? Интересно, а понравился ли Кастиэль эго-волку Дина? Да как он может понравиться, если его собственный волк спит, как каменный! Хоть бы хвостом мимолетно мелькнул, дал понять, что он здесь, скоро проснется.

Кастиэль угрелся, его клонило в сон, мысли текли вяло, но приятно, он старался не дремать, сохранять сознание, но не получалось — предыдущие события выпотрошили его полностью. Будущее почему-то совсем не волновало. Есть предел всякому эмоциональному напряжению. Только первые пять людоедов страшные, а потом привыкаешь.

***

Кастиэль стоял на высоком каменном стуле и пел о великом сражении прыгучих мышей с огненными котами. Публика аплодировала и настойчиво требовала:

— Еще! Пой! Пой!

Пора закругляться, пара шутовских песен — и конец концерту. Кастиэль приготовился грянуть «И перестанет пивовар водою разбавлять товар!» (4), но вдруг понял, что говорили не «Пой!», а «Пей!».

Он разлепил глаза. Рядом сидел человек в пышном головном уборе из белых перьев с красной окантовкой и, придерживая голову Кастиэля, пытался напоить его из глиняной пиалы. Кастиэль оттолкнул руку, спустил ноги со своего ложа и сел на краешек. Человек напротив выглядел одновременно нелепо и внушительно. Под изобилием длинных пушистых перьев располагалось узкое с выдающимися скулами лицо, раскрашенное голубыми полосами, в ушах поблескивали длинные золотые сережки с синими камнями, черные, заметно косящие глаза были густо подведены красной краской. Руки были шрамированы витиеватыми узорами, под рядами разноцветных бус просматривалась татуировка, изображающая двух сплетенных змеев с головами, по виду напоминавшими оскалившихся собак. Одет перьеносец был по сезону — расшитый золотом фартук поверх заметного брюшка и короткие тканые штаны ярко-красного цвета. К поясу были прикреплены разноцветные фигурки и даже кости — амулеты. Жрец, не иначе.

— Где я? Вы жрец?

— Я верховный жрец — Мудрейший. А ты — Сияющий избранник. Мы в летнице при храме солнечного бога Кукункаля.

— Куку?.. Как?!

— Кукункаль. Великий Солнечный бог. Отец племени Юнь. Он тебя выбрал, Лучезарный избранник. Ты прекрасен. Выпей божественный напиток, и ты засияешь еще ярче, — жрец склонил голову и протянул пиалу с розоватой жидкостью.

Все ясно. Бог Куку. Кукукнутый бог. А он его избранник. Приглянулся он богу. Мало ли почему, может, у него дурной вкус. Что с психа взять? Опять что-то пить. А почему бы и нет? Хуже уже не будет, точнее хуже — уже все было. А пить хотелось нестерпимо. Кастиэль решительно протянул руку. Настойка была приторно сладкой. Местный бог был не только чокнутым, но и жутким сладкоежкой. Кастиэль сделал еще глоток. В голове прояснилось, кровь веселее потекла по жилам, вернулось обоняние, все вокруг заиграло яркими красками… Чокнутый сладкоежка?! Кастиэль поперхнулся и пролил розовые капли на колени. Безумными глазами он уставился на жреца, заботливо придерживающего его под спину. Он вспомнил! Он вспомнил все!

Все началось с шутки чокнутого сладкоежки кузена Габриэля, будь он неладен, юморист несчастный. Кастиэль проиграл ему пари, уступив в сражении на шпагах. И тот выдал ему обязательство спора — желание, еще безумнее, чем обычно. Кастиэль должен нарядиться точь-в-точь, как на стыдной картинке, стянутой у первого министра, и в таком весьма фривольном виде отправиться ночью в Малый дворец к Дину в гости. Габриэль высказывал условия, радостно подпрыгивая, потирая руки и подвизгивая от душащего его смеха. По опыту Кастиэль знал, что просить изменить требование бесполезно, но если твердо себя поставить, кое-что отыграть удастся. Кастиэль сосредоточился, чтобы не упустить момент.

Габриэль между тем развил бурную активность, достал из шкафа припасенный вульгарно-роскошный наряд, вынул из ящика туалетного столика краску для лица и ловким движением руки, как будто из воздуха, извлек великолепный парчовый бант. Он напевал и пританцовывал, пока Кастиэль обреченно сидел на краешке кушетки. Габриэль показывал ему каждый предмет одежды отдельно, радостно описывая все детали, вплоть до кружев, обвязывающих тонкий платочек. В раже он чуть не начал собственноручно переодевать брата. Кастиэль вывернулся из цепких рук.

— С ума сошел? Еще в ванную за мной пойди. Дай сюда! — Кастиэль вырвал из рук Габриэля переливчатую рубашку, забрал остальные вещи и удалился, хлопнув дверью.

Через полчаса Кастиэль вернулся преображенным. Стараясь не смотреть на себя в огромное настенное зеркало, он бочком прошел к креслу и сел, потрясенно крутя в руках шикарный бант.

— Не переживай ты так, жертва аллергии на хмель, это твой законный жених. А скоро станет мужем, ты перед ним еще не в таком виде будешь показываться.

— Да замолчи ты! Ну как я к нему пойду такой, да еще после всего, что было?

— Стой-ка, а почему ты бант не прицепил?

— Гейб, если ты мне брат, если у тебя осталось хоть немного…

— Даже не думай! — перебил тот. — Мое желание, чтобы в точности, как на картинке. Без банта ты очень скучный.

— Ни за что! — темпераментно вскричал Кастиэль. — У тебя извращенная фантазия! Бант — через мой труп.

И, конечно, Габриэль повелся и начал настаивать на банте, как полоумный, каким, собственно, и являлся. Кастиэль энергично подхватил перепалку: бурный спор был затеян только с одной целью: не допустить самого страшного — размалеванного лица. Больше всего в маскараде Кастиэля ужасал набор для грима, включая кокетливые мушки, который Габриэль уже заботливо разложил на туалетном столике. Вот уж этого он точно не допустит.

— Помада с мушками, да еще и бант! Если я об этом расскажу, тебя просто отволокут в сумасшедший дом!

— Не хочешь краситься, не надо, но бант — это обязательное условие. Понял?!

— Ни за что!

— Ты слабак и оборотень без чести. Отказываешься выполнять условия пари!

Кастиэль заметно сник, сделав вид, что устыдился, обдумал свое поведение и наконец выдал то, ради чего затевался спор:

— Хорошо, так и быть. Лучше бы немного пудры, но раз ты так, то надену я твой бант.

— Наконец-то! — заулыбался Габриэль, убирая косметику в ящик.

Вот так «красивый, как с картинки» в сопровождении Габриэля и двух стражников Кастиэль, закутанный с головы до ног в плащ, отправился ночью в Малый дворец. Габриэль оставил его у ворот и отбыл вместе с вассалами, сказав на прощание:

— Завтра еще благодарить меня будешь. И что вы друг от друга бегаете? Видно же, что вы идеальная пара. Стражников забираю. Вернутся за тобой утром, чтобы ты не вздумал сбежать.

— Как будто мне помешает сбежать отсутствие стражников.

— Но ведь ты же не собираешься? — Гейб посерьезнел.

— Вот из-за этой выходки мне только и останется, что сбежать на край света, чтобы не сгореть со стыда.

— Ну-ну, не преувеличивай. Вперед, волк, докажи, что зверь у тебя есть. Сонный, но грозный.

Оставшись один, Кастиэль несколько раз поднимал руку, чтобы ударить в колокол ворот, но в последний момент отдергивал. Нет, он не может, не может — и все. Он представлял, как всегда смеющиеся глаза Дина наполнятся совсем уж безграничным весельем, как он захохочет, запрокинув голову, как преисполнится еще большим чванством от осознания собственной неотразимости и никчемности своего жениха-недотепы. Это невозможно!.. Но пари… Волк он или лягушка, в конце концов? Кастиэль решил немного прогуляться, чтобы собраться с духом. Нужно придумать одну короткую, но исчерпывающую фразу, которую он скажет Дину, чтобы сразу все объяснить и пресечь насмешки в зародыше. Кастиэль шел не разбирая дороги, судорожно комкая и теребя края плаща, то распахивая его, то запахивая поплотнее, полностью погруженный в себя.

Голос раздался, как гром:

— Какая цыпа!

Кастиэль вернулся в реальность. Его окружали трое, все матерые альфы: типичные ночные грабители, как из романов — вплоть до черных полумасок.

Кастиэль сверкнул глазами и властно приказал:

— Пошли прочь! Именем короля!

Дружный хохот был ответом. В следующую секунду один из альф душил его за горло локтем, заполнив окружающую атмосферу собственным запахом — зрелого альфы вперемешку с тяжелым сладким парфюмом. Второй раздевал, попутно грубо лапая. Третий связывал ему руки.

— И чего ты кочевряжишься, шлюха? Будь поласковей, и мы тебе даже после заплатим.

Ситуация развивалась стремительно и самым худшим образом, Кастиэль отчаянно сопротивлялся, выворачивался из рук, хрипел и лягался, но силы были не то что не равны, они были в соотношении один к миллиону. Ни один даже самый рисковый игрок в этот момент не поставил бы на Кастиэля, сколько бы ни предлагал букмекер в случае выигрыша.

Жадное лапанье внезапно прекратилось.

— Он девственник! И зверь еще спит… Вот так шлюха!

— Наверное, сбежал из элитного борделя «Ночной мотылек». Его готовили для кого-то из знати. А как одет — я столько за год не граблю.

— Давно хотел попробовать аристократическую шлюху! Чего тянешь! Давай раздевай. Или пусти меня первым.

— Включи мозги. Если мы его вернем в бордель непорченным, нам отвалят столько денежек, что всем троим хватит завалиться в притон и кантоваться пару месяцев.

— Не надо в бордель, там скажут, что мы сами и украли, чтобы получить выкуп. Сегодня «Дебора» уходит в плавание. Там дадут хорошую цену… Да замолкни ты уже, не будем мы тебя трахать! Поедешь за море ублажать клиентов. Отдохни пока… Именем короля! — ухмыльнулся бандит и ударил Кастиэля по голове пудовым кулачищем, отправляя в бессознательное состояние.

Вот так все началось, так ему отбили память и так он попал на треклятый корабль! Столько злоключений — все из-за нездорового чувства юмора его сумасшедшего кузена. Кастиэль вскочил с ложа, оттолкнув жреца, и заметался по комнате; ему хотелось немедленно найти вечно веселящегося Габриэля и придушить.

Не помня себя, он остановился в центре, воздел руки к небу и закричал:

— Это все ошибка! Стечение обстоятельств. Нагромождение чудовищных нелепых случайностей! Вы понимаете?! Меня не должно здесь быть! Это ирония судьбы. Злая, злая ирония!..

— Сияющий избранник, не волнуй себя так. Все уже в прошлом. Впереди тебя ждут большое счастье и великая честь.

Кастиэль опомнился.

Вместе, но раздельно

Посреди широкой идеально ровной четырехугольной площади возвышался храм Кукункаля в форме девятиступенчатой пирамиды из бледно-серых монолитных плит. Он был несколько выше белокаменного храма в Ларсгарде, и Кастиэль решил, что пирамида примерно пятьдесят метров в высоту. По каждой ее грани взбегала лестница; на грани, обращенной к востоку — восходу солнца — по краям ступенек вились вверх резные каменные змеи, которые на самом верху сплетались между собой шеями, глядя двумя оскаленными собачьими головами на север и на юг и образуя арку над входом в молельню.

Внутри молельни Кастиэль чуть не ослеп от золота и драгоценных камней: стены, потолок, пол — все было богато изукрашено благородным металлом и самоцветами всех оттенков, среди которых преобладал рубиново-красный. Сверкающую цветную какофонию несколько разбавляли пять широких окон — четыре выходили на разные стороны света и пятое — так, чтобы в ночном небе можно было наблюдать за Венерой.

В восточном углу располагалась статуя, выделяющаяся на общем пестром фоне белизной — снова два змея, на этот раз из мрамора, сплетенные телами, с собачьими головами. С одной скалящейся морды на Кастиэля смотрели сапфировые глаза, а с другой — изумрудные.

У северной стены располагалась едва приметная лестница, которая вела на самый верх храма — идеально ровную, открытую всем ветрам смотровую площадку. Воздух здесь был разрежен так, что его едва хватало. Но дух у Кастиэля захватило не от недостатка кислорода, а от потрясающей панорамы. Казалось, что они забрались на самую вершину мира — величественный храм, на высокой горе, под самыми облаками. Насколько было видно вокруг — везде были горы. Повыше, пониже, самой простой конусовидной формы и с замысловатыми очертаниями; где-то далеко-далеко внизу зеленел лес. У подножия храма расположились два стадиона для игры в мяч, обсерватория с круглым куполом, военные казармы и статуи; чуть поодаль — жилые и хозяйственные постройки и небольшие поля с урожаем, между ними точками сновали трудолюбивые юни.

— Какая красота! — восхищенно воскликнул Кастиэль. — Но как же вы сообщаетесь с другими городами, государствами? Вам же иногда нужны какие-то вещи, лекарства или продукты?

— Пронизанный лучами избранник, у нас есть три дракона. По-другому сюда добраться невозможно, — предупредительно ответил жрец, низко поклонившись. — Один боевой дракон, один верховой и продолжательница рода. Она не летает. Ее главное дело — отложить три яйца.

Жрец вообще был чрезвычайно любезен с Кастиэлем, часто кланялся, охотно и подробно отвечал на вопросы. Пахло от него благовониями, глиной и еще чем-то солоноватым, что Кастиэль не мог определить из-за сильного запаха сандала. Как только Кастиэль поинтересовался: «Где мы и что все это значит?», тот немедленно затеял экскурсию по Баль-Эулю — городу юней, детей солнечного бога. Только на вопрос о Дине ответил сухо: «Им занимается Второй жрец, вы скоро увидитесь».

— Всегда хотел увидеть драконов! Они так прекрасны! — экзальтированно вскричал Кастиэль и замахал руками, изображаю летящую птицу. Похоже, недостаток кислорода начинал действовать на него как забористый наркотик.

— Солнцеподобный избранник, давай спустимся, ты немного устал.

Они шли вниз по внутренней винтовой лестнице храма, временами жрец останавливался и поддерживал Кастиэля за локоть, давая ему передохнуть. Когда они достигли нижней ступеньки и оказались в небольшой ничем не примечательной комнате, жрец поклонился особенно низко, коснувшись пальцами пола у самых ног Кастиэля и торжественно провыл:

— Светлоликий избранник, настал момент пройти к алтарю!

К алтарю так к алтарю. Кастиэль, пьяный от розового напитка, от головокружительной панорамы, от хождения по бесконечным лестницам вверх и вниз, был на все согласен.

Жрец разогнулся, деловито поправил свой фартук, выдернул из головного убора перо и театральным жестом пустил его по ветру. Подхваченное воздушными потоками храма, оно полетело чуть в сторону и вниз, как будто в засасывающую воронку, и упало остовом на цветную циновку. Жрец отодвинул ее в сторону и перед ними открылся глубокий, настолько, что дна не видно, колодец.

— Опять лестница? — поинтересовался Кастиэль.

— Нет, Сияющий избранник, нас спустят в лодке.

Жрец звучно хлопнул в ладоши два раза, и в комнату вошли шесть человек, раскрашенные белыми полосами, с заплетенными в косы иссиня-черными волосами. Перьевых уборов у них не было, бус и фартуков — тоже. Обнаженные торсы со скромными татуировками и простые свободные короткие штаны — обычные рабочие.

Они прошли в угол к конструкции соотносящихся между собой блоков и потянули за веревки, уходящие в колодец — у поверхности показалась привязанная к ним лодка.

Жрец подхватил Кастиэля под руку и подвел к лодке. Первым ступил вниз Мудрейший, Кастиэль за ним, они сели рядом, веревки напряглись и задрожали, и их начали плавно опускать. Путешествие вниз много времени не заняло. Если наверху храма у Кастиэля захватило дух, то внизу у него отвалилась челюсть. Они оказались в гроте подземного озера. Кастиэль никогда до этого не бывал в карстовых пещерах, только читал о них и разглядывал рисованные иллюстрации. Ни одна картинка не могла передать всего великолепия этого чуда природы. Свет, падающий сверху, мягко освещал сводчатый потолок и стены, по которым бежали каменные языки всех оттенков зеленого, плавно переходящие один в другой — от светлого травянистого до малахитового. Резные арки, подсвеченные лучами, вспыхивали изумрудными искрами. В одном из гротов, который они проплывали, по сторонам бриллиантами колоннами стояли сталактиты и сталагмиты. Голубое прозрачное озеро просматривалось до самого дна, несмотря на устрашающую, веющую холодом глубину. Красота завораживала — среди застывшей поэзии камня и льда витала магия.

Только тихий плеск и легкая рябь по воде от весла Мудрейшего, уверенно ведущего лодку куда-то вглубь, нарушали величие момента. Они медленно подплыли к каменному возвышению в углу пещеры — алтарю, созданному самой природой. На нем, судя по голубому рисунку на лице, перьевому убору, татуировкам и одежде, находился жрец. Рядом с ним на коленях стоял обнаженный подросток с распущенными волосами, телом, раскрашенным красной краской и золотыми бусами на шее. Подросток смотрел прямо в глаза жрецу и едва заметно улыбался, лицо его было счастливо и покойно. Жрец, впившись глазами в подростка, раскачивался из стороны в сторону и как будто пребывал в трансе; было понятно, что штормит его так очень давно. Внезапно он запел громко, яростно, и начал размахивать длинным белым пером у самого носа преклоненной фигурки. Подросток подался к нему и стал улыбаться заметнее. Жрец резко взмахнул рукой и вонзил перо тому в висок. Подросток упал, яростное пение жреца усилилось так, что из-за эха, прокатывающегося по пещере, стало закладывать уши. Струйка крови стекала по лицу подростка, на губах застыла улыбка. Жрец опустился рядом с ним на корточки, не преставая петь свою надрывную песню, и столкнул тело в озеро.

— Ч-что это такое? — просипел пораженный Кастиэль, вскакивая и чуть не опрокидывая лодку. — Что это было?! И почему?.. Почему он улыбается? Даже после смерти.

— Это счастье и честь для него и его семьи, — спокойно ответил жрец. — Юноша с детства знал, что пойдет на встречу с богом, и он достойно принял свою судьбу… Сядь, Пресветлый ликом избранник, ты перевернешь лодку, а вода здесь ледяная, конечности сразу сведет судорогой, и пойдем ко дну оба.

Кастиэль в ответ схватил жреца за бусы и притянул к себе.

— Счастье и честь?! Несомненно — великие? — истерично выкрикнул он. — Зачем я здесь, Мудрейший болван? Отвечай немедленно! Прямо и честно.

— Никто не смеет лгать избраннику Кукункаля. Конечно, я все расскажу. Ты возлюбленный бога солнца и ты здесь, чтобы с ним встретиться.

— Вы убьете меня?

— Мы принесем тебя в жертву. Жертву века.

***

Они вернулись в храмовую летницу, и Кастиэль завел с верховным жрецом обстоятельный разговор. Он уже полностью взял себя в руки. Нельзя поддаваться панике. Она ему не союзница; выдержка и холодный ум — его верные и надежные друзья. Его жизнь снова в опасности, и не только его, еще и Дина — Кастиэль просто обязан быть стойким и расчетливым. Эмоции побоку. Нужно воспользоваться теми правами, что у него есть — получить ответы на все свои вопросы. Жрец явно дал ему понять, что бог Куку лгать своему возлюбленному не позволяет и в случае ослушания разгневается и покарает своих непутевых детей в бусах и перьях. А потом составить план спасения. Кастиэль начал методично выяснять все обстоятельства дела.

Народ Юнь, обосновавшийся на вершине неприступной горы, на которую можно добраться только на драконах (не всякая птица долетала и до середины горы), поклонялся множеству богов, главным был двуполый бог солнца и любви Кукункаль. Боги юней были строги, но справедливы — если им приносили хорошие жертвы, то урожай колосился, а дети рождались в достаточных для сбора налогов количествах. Человеческие жертвы требовались только двум богам — богу дождя Повсикалю и богу солнца Кукункалю.

На горе нет обычных рек, и единственным источником воды служат озера, заполняемые дождевой водой. Ее стратегические запасы хранятся в подземном озере — связующем звене с потусторонним миром. Но брать оттуда воду можно только при крайней необходимости и только для питья. Ежегодный жертвенный обряд богу дождя Кастиэль только что увидел в священном сеноте. А богу солнца — будет завтра. «Мы в вечном кровавом долгу у богов и вечно должны им его возвращать», — поэтично сформулировал Мудрейший, так что Кастиэль невольно восхитился. Кукункаль — особенный бог. Он может спалить Баль-Эуль дотла, а может равномерно давать тепло, свет и животворную энергию, время от времени уступая свои владения младшему брату — богу дождя Повсикалю. Земное воплощение Кукункаля — два змея, переплетенных между собой, с собачьими головами. Причем у одной глаза синие, а у другой — зеленые. Именно его изображение Кастиэль видел повсюду. Кукункаль требует особенных жертв. Каждый год ему нужно преподносить влюбленную пару, из которой один становится возлюбленным, Избранником (или Избранницей) бога, а второй — Следующим за Избранником, его Хвостом. Избранник (или Избранница) должен быть не младше семнадцати и не старше восемнадцати лет, непременно девственным, а Хвост — воином.

Кастиэль заметно расстроился. Ведь давал же себе слово, что если избежит попадания в суп у тролля, избавится от невинности. И гномы предлагали. Что ж он так сглупил? Сейчас бы горя не знал.

Но раз в сто лет Кукункалю требовалась особенная жертва — истинная пара. Люди отпадали сразу. Может, среди них и попадались истинные, но определить это современными способами не было никакой возможности. Доподлинно известные истинные пары были только у оборотней, царь-лебедей, единорогов и морских криптидов. Дело осложнялось не только труднодоступными местами обитания подходящих жертв, но и еще одним обязательным условием (как будто остальных было мало) — у одной жертвы глаза должны были быть зеленого цвета, а у второй синего. Проще всего было добыть доверчивых лебедей, но у них редко встречались глаза нужного цвета. У единорогов глаза в принципе были только синими или зелеными, но их было слишком мало. Криптидов найти было легко, но определить у них девственность мог далеко не каждый жрец. Оборотней на Дымчатых островах проживало достаточно, только вот ни у кого бы не повернулся язык назвать их доверчивыми, а разнообразие глаз поражало — от красных до желтых. К тому же, они рано теряли девственность. В общем, дело это было чрезвычайно сложное, искать подходящую жертвенную пару начинали загодя и во всех уголках мира. Приносили истинную пару в жертву не на обычном подземном алтаре, а на главной площади у подножия храма. При всем честном народе — сжигали в очистительном пламени под светлым оком бога солнца Кукункаля. Красть или принуждать Избранника и его Хвост юни не могли — только обменять на священного дракона.

— И какого же дракона вы отдали за нас? — поинтересовался Кастиэль, разобрав наконец, что за солоноватый запах исходил от верховного жреца — запах крови.

— Странник получил верхового дракона, — почтительно ответил тот.

— И не жалко вам?

— За главную жертву века ничего не жалко! — нараспев торжественно ответил Мудрейший и опять перешел на деловитую скороговорку: — Тем более, другие просили боевого дракона. Товар тот же, а цена намного выше.

Обряд был прекрасным, освященным веками. Его выполняли тысячу лет до рождения Мудрейшего и еще тысячу лет буду выполнять: пред встречей с богом пару меняют местами —мужчин переделывают в женщин, а женщин в мужчин. Ибо перед двуполым богом любви все равны.

— Тогда ходить мы будем с вами — вверх головами, вниз ногами!(5) — вырвалось у Кастиэля с нервным смешком. — Но я не мужчина! — вскричал он, опомнившись. — И точно не женщина. Я омега, оборотень.

— Не волнуй себя, Сверкающий избранник, великий Кукункаль равно принимает все полы. Мы переделаем тебя в альфу. А твой Хвост в омегу.

Кастиэль невольно дернулся проверить, может, и правда у него наконец вырос хвост. Но тут же спохватился:

— Не называй так Дина!

— Как пожелаешь, Светящийся избранник. Мы можем называть его Последыш.

— Нет!

— Второй?

— Уже лучше.

— Волокуша.

— Нет!

— Тогда Хвост.

О чем он только думает?! Какой там хвостатый волочащийся второй последыш? Его хотят переделать в альфу. Это вообще как?

— Как вы переделаете меня в альфу?

— У нас очень искусные жрецы-лекари. Они извлекут твое лоно и внесут его Хвосту. Вас обменяют членами. Подправят лица…

— Как это обменяют? — в ужасе перебил Кастиэль. — Отрежут и пришьют?

— Сияющий Избранник, это великая честь.

— Кромсать трупы — честь и правда велика.

— Трупы? Не волнуй себя, Блестящий избранник, все операции будут проведены только над живыми. И в полном сознании. Трупы кромсать… Как ты только мог такое подумать? — укорил жрец, низко кланяясь.

***

Кастиэль лежал на узкой циновке у стены в одрине Избранной пары, а точнее в глухой комнате, без окон с запертой дверью. Сюда его отвели к вечеру со словами, что последнюю ночь возлюбленный Кукункаля проведет вместе со своим Хвостом, но так, что сохранит девственность. Чем заинтриговали Кастиэля чрезвычайно. Не то чтобы он собирался при встрече немедленно кинуться Дину на шею, но ближе к утру, после трогательного признания, он ему все же отдастся. Надо успеть перед смертью. А то, что смерть уже заглядывает в глаза, Кастиэль не сомневался. Не сбежать отсюда и не выкупиться. Как покинуть неприступную гору и какая цена выше дракона? Ответов на эти вопросы не существовало в природе. И как бы низко ни кланялся верховный жрец, завтра с такими же поклонами и уговорами Лучезарнейшего избранника сначала будут страшно пытать, кромсая живое тело, а потом сожгут заживо.

В одрину его провели через ряд бьющих в барабаны полуголых юней, выкрашенных в оранжевый, в блестящих бусах и пушистых перьях. На площади белокрашенные юни возводили помост из каменных переносных блоков и дерева — алтарь, на котором их завтра будут сжигать. Тут же девушки-юни танцевали в широких цветастых юбках, бренча бусами на голых грудях и звучно стуча золотыми браслетами друг о друга, одновременно выделывая незамысловатые, но энергичные па ногами. Все готовились к завтрашнему празднику. Самого Солнцеподобного избранника и его Хвост к торжеству будут готовить с утра — купать и украшать.

Кастиэль ворочался на циновке и вздыхал — Дина все не приводили. А он прикидывал так и эдак, что скажет, когда увидит своего жениха (настоящего, не небесного) и каким образом им не позволят согрешить? Чем-то опоят Дина, что он не сможет взять омегу? Кастиэль усиленно размышлял и водил пальцем по едва заметным царапинам на стене. Ну сколько можно ждать?!

— Где же ты, Дин?

— Здесь, — раздалось из-за стены.

Совсем рядом и настолько четко, как будто Дин сидел рядом с Кастиэлем плечом к плечу.

У Кастиэля затрепетало сердце, он приподнялся и сказал в стенку разом пересохшими губами:

— Ты за стеной?

— Да.

Кастиэль навалился на стену и стал давить со всей силы: слышимость была такой, что преграда казалась бумажной, стоит немного поднажать, и если не прорвется, то точно рухнет.

Дин это понял и отреагировал:

— Не выйдет, я здесь полдня сижу, чего только не пробовал. Прочная постройка.

— Это и есть их план — вместе, но раздельно?

Дин молчал, пауза длилась так долго, что Кастиэль успел испугаться, не испарился ли тот на такой жаре. Наконец тишина прервалась:

— Кас… Как ты?

— Не называй меня этой собачьей кличкой! — рявкнул Кастиэль, прижимая к стене ладони, как будто хотел почувствовать тепло Дина сквозь стенку.

— Меня сегодня весь день зовут Хвостом, — усмехнулся Дин в ответ. — Вот это собачья кличка. А я зову тебя ласково.

Кастиэлю почудился шорох точь-в-точь напротив прижатых к стене ладоней, как будто Дин с той стороны так же пытался нащупать тепло рук своего жениха.

— Где ты был? Почему так долго? Ты хоть знаешь, через что я прошел?! — обиженно выкрикнул Кастиэль, прикидывая, где должно находиться лицо Дина, и прикладываясь на этом уровне щекой к стене.

— Расскажи мне, — попросил Дин.

Голос раздался у самого уха — практически в ухе — так, что Кастиэль вздрогнул. Он мог бы поклясться, что, если бы не стена, то они бы сидели, прижавшись друг к другу щеками.

Кастиэль молчал, не зная, с чего начать, Дин его не торопил. Кастиэль прижимался щекой к стене все сильнее, теребил руками манжеты и судорожно вздыхал. Его прорвало внезапно: он заговорил сразу, быстро, стремясь рассказать обо всем одновременно, сбиваясь и перескакивая с одного на другое, захлебываясь и заикаясь, то повторяя по несколько раз одно и то же, то опуская в предложениях все предлоги, а временами и целые смысловые куски. Если верить его рассказу, то это на тролле он летел, а Симург была каменной и хотела его сварить, это престарелый король нищих чуть не изнасиловал его на корабле, а рабовладелец Таймон хотел выколоть ему глаза и взять после этого младшим мужем. А выпороть привязанного к лавке он хотел сам себя, пока на его глазах зверски не зарезали женщину. Дин слушал внимательно, перебил только во время рассказа о Янике, успокоив Кастиэля, что тот у бабушки и в безопасности. Кастиэль понимал, что в своей истории несется на сумасшедшей скорости по волнам сумбура, но не сомневался, что Дин понял правильно каждое его слово. Он судорожно гладил руками стену и слышал шорох от размашистых движений по стене с той стороны. Наконец он успокоился и затих.

— Малыш, ты очень повзрослел, — горько и восхищенно сказал Дин. — Прости меня, я делал все, что мог.

— Все, что мог? Отряд из десяти человек — это все, что ты мог? Что вы все могли? А где папенька? Играет в шахматы?! — задохнулся от возмущения Кастиэль. Он чуть развернулся и, выгнувшись, приник к стене грудью — точнее сердцем.

Снова повисла длинная пауза, и только громкий сдвоенный пульсирующий стук нарушал тишину; Кастиэлю казалось, что прямо в его бьющееся о стенку сердце оттуда стучит сердце Дина.

— Все думают, что ты сбежал сам.

Кастиэля осязаемо опалило дыханием, как будто оно смогло проникнуть сквозь поры каменной стенки. Он выпил его и воскликнул:

— Что за чушь! Но почему?

— Почему? Эх ты, гордый птах!..

Кастиэль растерянно захлопал глазами. Он перенесся в свои покои в Ларсгарде и увидел, как сидит, судорожно грызет карандаш и строчит горькие строки обманутого в лучших чувствах лирического поэта:

Постылый барк,
На сердце мрак —
Сбегу в заморские края.
Кольцо на дно,
А сам в окно —
И не ищите вы меня.

Едва слышно прочитал Кастиэль придуманные больше двух месяцев — на самом деле вечность! — назад стихи.
Дин подхватил:

Глаза забыть,
Веснушки смыть —
Развеяв все, как мутный сон
Из дальних стран,
Раздольем пьян,
Вернусь свободным в отчий дом.
Былое — прах,
Я — гордый птах…

На этом поэтическая мысль обрывалась. Да, эти стихи Кастиэль написал, когда застукал Дина с садовником, он заложил листочек с ними в любимую книжку, что всегда лежала на прикроватной тумбочке, чтобы перечитывать трогательные строки на ночь… Так они что же, приняли их за прощальную записку?

В день исчезновения Кастиэля Дин бросился в Большой дворец — там юного принца уже хватились, допросили Габриэля и перетряхнули покои наследника. Вывод сделали неутешительный, но не самый страшный: принц, спасаясь от ненавистного ему брака, попросту сбежал. Накануне Кастиэль предупреждал Габриэля о планируемом побеге, более того оставил записку — в своей чудной манере, в стихах, так что ни у кого не было никаких сомнений в ее подлинности.

Король Чак сразу по прибытию Дина во дворец пригласил его к себе для задушевного разговора. Покаялся в своем тиранстве и принуждении к браку двух не любящих друг друга сердец. Просил успокоиться и не держать на порывистого принца Кастиэля зла. И даже пошел на такую откровенность, как показать прощальные стихи, где юный жених доходчиво объяснял причину своего бегства. Тем не менее, пусть король Джон не тревожится: Ларсены готовы сдержать слово и заключить другой брачный союз для закрепления государственной дружбы и подписания договора по распределению доходов от Алмазного острова — между принцем Сэмом и герцогом Габриэлем. Габриэль не против. Более того, они, оказывается, состоят с Сэмом в нежной переписке.

— Вот это парочка, — засмеялся Кастиэль, внимательно слушая и нежно гладя руками стенку. — Я Сэма только на портретах видел, но видно, что он высоченный, коротышка Габриэль до него не допрыгнет.

Дин продолжал свой рассказ. Король Чак, конечно, отправил людей на поиски единственного сына, но без паники, в штатном режиме. Наследник никогда не был стеснен в средствах — наверняка на ближайшем постоялом дворе нанял себе прислугу и охрану — и в свое удовольствие стал путешествовать по миру. Дин уверял, что с Касом случилась беда, что его эго-волк это чувствует. Король Чак вежливо кивал головой и интересовался, хорошо ли Дин спал и ладит ли со своим эго-волком? Точно ли тот может чувствовать не то что не свою пару, а еще не проснувшегося зверя? Дин утверждал, что волк не просто чувствует, а мечется и тоскует. Король Чак в ответ предлагал прогуляться, а лучше — сыграть партию в шахматы, чтобы успокоиться и прочистить мозги. При этом между делом, почти незаметно, заверял Дина, что когда они породнятся, тот не будет нуждаться в средствах, даже не будучи мужем наследного принца.

Дин взбесился, нагрубил бывшему потенциальному тестю и помчался в Честергард. Король Джон также не захотел его слушать, сказав лишь банальное: «Что имеем, не храним, потерявши плачем». И добавил, что уже получил весть из Ларсгарда с предложением нового союза. Закончил король Джон с некоторым презрением, мол, не переживай, Сэм поделиться с тобой алмазными камушками. Эго-волк Дина бесновался и требовал немедленно отправляться на поиски — их пара попала в переплет, нет времени кому-то что-то доказывать. И Дин, собрав только свой личный отряд, бросился в погоню самостоятельно.

— А я, значит, понравился твоему эго-волку? — охрипшим голосом, весь задрожав, спросил Кастиэль и оставил легкий поцелуй на стене.

— Он сказал, что ты наша пара, — раздалось у самых губ Кастиэля.

— А что он сейчас говорит? — улыбнулся Кастиэль и весь обратился в слух, ожидая ответа.

И снова мучительная тишина и только прерывистое дыхание. У Кастиэля вспотели ладони.

— Ничего. Я усыпил его.

Кастиэль вскочил в полный рост и заорал:

— Что-о?! Что ты сделал?!

— Усыпил.

— Ты сошел с ума! Как ты мог? Идиот! Безмозглый, толстошкурый, законченный идиот! Ты стал калекой. И ты оставил нас без последней защиты! — Кастиэль ударил в стену кулаком.

С той стороны послышался похожий удар.

— Не кричи… Я не мог иначе. Это было условием Странника. Он рассказал все, что с тобой будет дальше, без утайки. И предложил мне усыпить зверя, только так он позволил бы мне последовать за тобой. Смерти в его подвале я не испугался. Я не захотел оставлять тебя одного. Решил, что мы или вместе спасемся, или вместе умрем. Так хотел эго-волк. А ты же знаешь, волки редко ошибаются.

Кастиэль беззвучно заплакал.

— Не плачь, маленький. Я люблю тебя, — ласково и твердо сказал Дин.

Тот отчаянно закричал в ответ:

— А я тебя ненавижу!.. Всем сердцем, всей душой, всем своим существом!..

«…я люблю тебя», — мысленно закончил Кастиэль.

— Я знаю, — тихо отозвался Дин.

Навыворот

Утром за Кастиэлем пришел Мудрейший в сопровождении восьми воинов. Верховный жрец по случаю торжества принарядился: к вчерашнему белому головному убору добавились голубые перья, сережки были не только в ушах, но и в носу, и в губах. Фартук был по-прежнему золотой, но теперь сиял камнями, самыми крупными из которых были нефритовые. Лицо, руки и грудь были раскрашены голубыми полосами. На поясе голубых штанов не осталось ни одного просвета от амулетов из золота, серебра, костей, глины и камней. Пахло от него, почти как в гнезде Симург — гремучей смесью благовоний и трав, кровью и еще чем-то назойливым. Чем-то, что Кастиэль не мог разобрать — все запахи сплелись в один раздражающий клубок. Жрец медленно опустился на колени, уперся лбом в пол и торжественно провыл:

— Солнцеподобный избранник, пора!

Кастиэль покосился на суровых воинов, почтительно замерших у порога одрины, абсолютно одинаковых на его неискушенный взгляд: все смуглые, все с орлиными носами, все с бело-черными головными уборами из перьев, с богатыми татуировками и раскрашенные черной краской. Кастиэль поднялся с циновки и подошел к жрецу. С трудом подавил желание пнуть его и проверить, как отреагирует Мудрейший на такую выходку возлюбленного Кукункаля. Наверное, стерпит.

Кастиэля отвели в комнату храма в нижней ступени пирамиды, то самое помещение, без изысков, где был вход в колодец подземного озера. В центре нефритовыми камнями был обозначен круг, рядом стоял большой керамический горшок с водой и кувшин с узким горлышком. Подле замерли три полуобнаженные девушки, одетые только в легкие, почти прозрачные белые юбки.

Жрец завел Кастиэля в нефритовый круг и отошел к невысокому столику с красками и кисточками. Воины расположились вокруг обозначенного камнями пространства, спиной к Кастиэлю и девушкам — и замерли. Девушки завели протяжную жалостливую песню и начали аккуратно и ловко его раздевать. Когда он остался обнаженным, они стали по очереди омывать его водой, зачерпывая ее из большого горшка и передавая кувшин друг другу. Вода — не иначе из подземного озера — была чистой и прохладной и лилась по телу успокаивающими струями. Одна из девушек, не прекращая пения, наклонилась к самым его ногам и робко поцеловала лодыжку. И Кастиэль не выдержал. Взмолился, горячо и страстно: «Да проснись же ты, если не сможешь помочь, то я хоть перед смертью посмотрю, какой у меня был зверь!» Снаружи донеслось гортанное мужское пение, не очень приятное, но слаженное и энергичное. Загремели барабаны — на разные голоса, то дробно и звонко, то тяжело и глухо, среди них выделялся один с протяжным и заунывным звуком.

«Ну чего тебе?» — раздался недовольный голос с явными скандальными интонациями.

Кастиэль подпрыгнул до небес. Голос в голове звучал непривычно и пугающе, при этом гармонично и уместно. На мгновение Кастиэлю показалось, что он начал сходить с ума, но тут же возникло чувство, что он вернулся домой — к самому близкому своему существу, любящему и все понимающему, верному товарищу и самоотверженному защитнику. Чувство дома и покоя охватило Кастиэля. Голос звучал, как будто он всегда тут был и никуда пропадать не собирается.

«Сам звал, теперь подпрыгивает. Недотепа. Недоразумение, а не человек». — В скандальные интонации добавилось брюзгливое ворчание.

«Чего мне? — растерялся Кастиэль. — Нас убивают!»

«Пока тебя купают и кланяются», — ехидно отозвался голос.

«Но скоро будут пытать и сжигать», — как в бреду ответил Кастиэль, не понимая, как вообще реагировать на своего проснувшегося странноватого эго-волка.

«Вот когда это "скоро" наступит, тогда и решим», — презрительно ответил тот.

Эго-волк Кастиэля, похоже, оказался довольно вредным типом.

«Волка Дина… нашего истинного усыпили», — поделился своим горем Кастиэль.

«Хорош жених. Еще один кретин на мою голову», — недовольно буркнул тот.

«Да как ты можешь! Да я тебя самого усыплю!» — взбеленился Кастиэль.

«Как будто это я только что умолял себя проснуться. Где логика у человека? — фыркнул скандалист. — Разводит тут трагедию. Не оборотень, а простофиля. Книжный червь и холодная лягушка… Омега своего истинного альфу из гроба может поднять, а тут всего-то усыпили. Разбудим».

«Не обзывайся, — попросил Кастиэль. — А… а правда разбудим?»

«Ну сказал же», — отмахнулся тот.

«А мы ему понравимся?» — заволновался Кастиэль.

«Мы ему уже понравились, — безапелляционно хмыкнул наглец. — Это вы мне не нравитесь, все трое, ни одного бы добровольно не выбрал. Цирк с конями, а не семья. Один — без царя в голове, второй — прет напролом, да еще усыплять себя позволяет, третий — ходячее несчастье, нет такой пакости, в какую бы не вляпался».

«Я, конечно, рад, что среди нас, недостойных, есть хотя бы один красивый и умный, и весь в белом… А ты, кстати, белый?» — заинтересовался Кастиэль

«А он все о том же. Одной ногой в могиле, а все переживает, как выглядит в глазах двух уже влюбленных в него идиотов», — съехидничал его эго-волк.

Кастиэль решил не реагировать и не раздражаться. Не до того сейчас. Какой эго-волк достался, такой и его. Хотя как с таким скандалистом дальше жить? Ах да, насчет жить-то!

«О великолепнейший, а не мог бы ты рассказать, как мы будем спасаться?» — спросил Кастиэль.

«Никак, — обнадеживающе ответил великолепнейший. — Пока не знаю. Мы даже бой принять не можем. Первое обращение — полуформа».

«Так что же мы будем делать? Я боюсь пыток. Лучше сейчас брошусь на воина, пусть проткнет ножом. Быстро и технично», — сказал Кастиэль.

«Как будто ты такой первый. Трус, — продолжил обзываться эго-хам. — Свяжут раньше времени, вот и все, чего ты добьешься. Выжидай момент».

«Какой момент? — спросил Кастиэль. — Нам жить осталось пару часов, не больше».

«Пока проблем не вижу, кроме той, что тебе прямо сейчас размалюют лицо. Как ты любишь… Да успокойся ты, лягушка! — прикрикнул эго-нахал. — Будем действовать по обстоятельствам. Как ты только до восемнадцати лет дожить умудрился, поэт-драматург?»

«Откуда ты все знаешь? Ты не спал! Ты просто не хотел показываться! Скотина», — Кастиэль-таки вышел из себя.

«Я уже давно не сплю. Но ты ошибаешься, я не не хотел показываться, я не мог, — эго-волк чуть сбавил тон. — Я снежный волк, мы долго формируемся».

Кастиэль выдохнул радостно: «Так ты все-таки белый, красивый. То есть… стой! Неужели снежный?!»

— Лучезарный избранник, пройдем со мной, — верховный жрец бесцеремонно выдернул Кастиэля из диалога с эго-волком.

На Кастиэля накатили запахи — явно, остро, четко. Он и раньше на обоняние не жаловался, но теперь, с пробуждением зверя, оно еще больше обострилось. И он наконец понял, что его так тревожило и подспудно раздражало в жреце: совсем не запах крови, а едва слышная нота неуместного для данной обстановки аромата дорогого душного парфюма.

— Откуда у тебя эти духи? — вырвалось у Кастиэля невольно.

— Подарок саблезубов, мы вели с ними переговоры об истинной паре.

— Так у вас было много пар на примете?

— А как же иначе? — удивился жрец. — Обряд можно провести только в день солнцестояния раз в сто лет. Нужно все рассчитать и подстраховаться. До встречи с тобой у нас уже было несколько вариантов. Но ты самый лучший, Сияющий избранник. Когда я тебя увидел, у меня не осталось никаких сомнений.

— И чем же я так хорош?

— Ты прекрасен! — взвыл жрец и добавил деловито: — Да и достался в результате дешево. Все-таки верховой дракон, не боевой. Теперь пойдем.

— Краситься? — обреченно спросил Кастиэль.

— Да, Сияющий избранник, мы распишем тебя, подобно богу, в священный зеленый цвет.

— И правда, как лягушка.

— Не говори так, Солнцеподобный, не лягушка, а змей, — отозвался жрец, в очередной раз поклонившись и принимаясь за грим.

Кастиэля действительно выкрасили на манер змея — по туловищу вились кольца всех оттенков зеленого, чередуясь между собой. Черной краской жрец прорисовал ему крупную чешую. За время скитаний Кастиэль довольно сильно оброс, однако сплести косы ему все же было не из чего, как ни старался Мудрейший, и волосы остались распущенными. Головной убор Лучезарному не полагался. Никаких украшений. Возлюбленный бога должен предстать перед ним чистым и открытым — только природная красота, слегка подчеркнутая краской священного зеленого цвета.

— Проникся ли ты своей великой миссией, Блистающий избранник, примешь ли с достоинством свою судьбу? — спросил жрец перед выходом на площадь, откуда по-прежнему доносились звуки барабанов и пение.

«Приму, — рыкнул эго-волк Кастиэля. — Только попробуй дать ему повод связать тебя раньше времени, лягушка».

— Приму, — послушно повторил Кастиэль, обливаясь холодным потом.

Он до последнего надеялся, что перед тем, как выйти ко всему честному народу юней, ему дадут хоть чем-то прикрыться. Но нет, так и пришлось идти с голым зеленым задом.

***

Они вышли из прохладной затемненной комнаты наружу, яркое солнце на несколько секунд ослепило Кастиэля. Праздник был в самом разгаре. Посреди площади возвышался помост, обложенный уже облитыми смолой дровами, с возведенной деревянной аркой по центру — видимо, к ней будут привязывать жертв. Рядом стоял стол, на котором были разложены несколько острейших ножей из вулканического стекла, длинные серебряные иглы и тонкие прочные нити — хирургический набор для «перемены мест» их с Дином. Подле стола, отклонив корпус на пятки, сидели два жреца-лекаря. По углам помоста были установлены горящие факелы.

По периметру площади толпились юни: мужчины, женщины, старики и дети — от мала до велика. На главный праздник века собрались все, кто мог передвигаться, тех, кто не мог, принесли любящие близкие и пристроили чуть поодаль в тенечке. Пространство у помоста заняли музыканты и танцоры. Между ними стройными колоннами стояли воины.

Музыканты, колыхая бело-оранжевыми перьями, самозабвенно играли каждый на своем инструменте. Протяжно гудели длинные трубы, тонко пели костяные флейты, тыквенные маракасы перекатывались шумными высушенными семечками, попискивали глиняные свистки, нежно звенели медные бубенчики, стрекотали трещотки, музыкальные скребки издавали странный, но приятный уху скрежет. Но больше всего было барабанов — всех мастей и на любой вкус. Был там и огромный, высотой с помост, барабан, так что музыкант сидел прямо на нем и бил в него специальными колотушками. Гремели классические литавры; громыхали натянутые мембраны каюмов; сухо трещали черепаховые барабаны; звонко бряцали маленькие ручные бубны. Был особый барабан из полого дерева — от редких и сильных ударов он издавал тяжелый и печальный звук. Несмотря на разнообразие музыкальных инструментов, какофонии не было, напротив, все звучало в лад и создавало музыку с четким и ритмичным рисунком. Танцоры не уступали в искусности музыкантам и двигались энергично и слаженно. Украшенные перьевыми уборами всех цветов и бусами из всех известных в природе дорогих камней, они носились вокруг помоста, размахивая руками в такт; временами замедляли бешеную пляску и, потрясая фигурками змеев, неистово извивались телами; кто-то падал на колени, воздевая руки к небу и раскачиваясь, кто-то начинал вертеться волчком. Танец то убыстрялся, то замедлялся, подчиняясь своим, не совсем понятным стороннему глазу, но строгим законам. Среди танцоров обращали на себя внимание артисты, изображающие разных зверей: наряженные в шкуры — кто в пятнистую, кто в полосатую, — с рогами на головах, они двигались, подражая животным. Среди всей этой вакханалии выделялся зловещий жрец в золотой маске в виде человеческого черепа, появляясь то тут, то там.

На последней ступени пирамидального храма возлежал огромный черный боевой дракон и снисходительно взирал на человеческую суету внизу. От него веяло уверенной силой и угрозой — готовностью разорвать любого, кто рискнет сунуться на его территорию. Древний хранитель племени Юнь.

Праздник века набирал обороты.

***

Когда Кастиэля завели на помост, Дин уже стоял в проеме арки, привязанный. Несмотря на покрывающую его зеленую краску, на его лице просматривались следы драки: один глаз заплыл, на груди виднелся размашистый порез.

«Какой идиот. Стал-таки драться. И чего добился?» — проворчал эго-скандалист.

Кастиэль не стал ему отвечать, залюбовавшись своим избитым, зеленым, но все равно неимоверно красивым обнаженным женихом. Восхитился его идеальной атлетической фигурой, в который раз почувствовав себя рядом ущербным. Но вспомнил, что в настоящий момент является действующим обладателем снежного волка и немного приободрился. Снежный волк — это почти легенда, а уж красив — без сомнения. И запах у снежного волка в течку ошеломляющий, такой, что его даже люди чувствуют. Характер, конечно, склочный. Ну так настоящую красоту частенько сопровождает скандальность, было бы странно ожидать от снежного волка скромности.

«Не знаю, хочу ли я будить кретина, который позволил себя усыпить», — буркнул ослепительный красавец.

«Он сделал это из любви ко мне!» — ответил Кастиэль, не отрывая глаз от Дина.

«Что не свидетельствует в его пользу. Не одобряю его вкуса», — хмыкнул эго-наглец.

«Ты невыносим», — отозвался Кастиэль уже на автомате, сокращая расстояние между собой и Дином. Тот смотрел на него единственным открытым глазом, и в нем светилась такое обожание, что Кастиэлю стало плевать и на голый зад, и на колкости своего эго-волка, захотелось подойти вплотную к Дину, утонуть в нем, раствориться.

Они подошли ближе, и Кастиэль вдруг услышал, как его волк ощутимо затрепетал и нежно призывно заворчал.

«Ты его чувствуешь?» — встрепенулся Кастиэль.

«Не мешай, петь буду», — буркнул тот.

«Будить?» — с надеждой спросил Кастиэль.

«Не мешай, сказал!» — рявкнул его эго-волк.

Кастиэль затих, впившись глазами в лицо Дина.

Волк запел призывную любовную песню. Древнюю и свободную, как сама жизнь. Омега звал свою пару, своего альфу, единственного возлюбленного, выбранного раз и навсегда. Песня лилась то мощно и бурно, то тонко и нежно. Она тревожила и успокаивала, будоражила и утешала, рождала страх и уверенность. Омега, не стыдясь, открыто и страстно звал своего возлюбленного, рассказывал, как тоскует без своего альфы, как ждет встречи с ним, как берег себя для него, обещал тепло дома, поддержку на войне, счастье в мире, заботу в болезни, защиту от врагов, совместные ночные прогулки, тихие уютные радости, маленьких пушистых волчат. Песня птицей взлетала ввысь и камнем бросалась вниз. Сама любовь, грозная и жертвенная, звучала в призывной песне зверя.

Кастиэля пронзило болезненное понимание: что бы ни говорил его скандалист, как бы ни обзывался и ни хамил, это все напускное. Его волк не просто признает их пару, он любит ее, как только омега может любить своего истинного, и он правда способен поднять своего альфу из гроба.

Кастиэль так погрузился в происходящее таинство воскрешения усыпленного эго-волка, что пропустил момент, когда жрец ловко опутал его руки веревкой и крепко связал ее. Дернулся было, но тут же два воина подхватили его под локти и, подтащив к арке, привязали его так, что теперь они с Дином стояли спиной к спине, кожа к коже. Он услышал тихое «Я люблю тебя», произнес ответное признание — громко, не таясь. Повернул голову вбок и увидел не заплывший ярко-зеленый, как всегда, смеющийся, глаз. Дин подбадривающе ему подмигнул и прошептал: «Не бойся! Мы вместе!» Кастиэль подался к нему и сильнее вжался в любимое тело. Дин шевельнул ягодицами. Ток пробежал по телу Кастиэля, он заволновался, жаркая волна ударила в лицо, сердце застучало, по жилам растекся огонь. Дин дрожал ответно.

Тем временем два жреца отошли от столика с хирургическими принадлежностями и расположились напротив привязанных к арке жертв. Верховный жрец встал сбоку и зычно, протяжно запел, умудряясь перекрывать голосом даже огромный барабан; он начал раскачиваться и очень быстро впал в транс.

Перед Кастиэлем стоял жрец, раскрашенный и одетый почти так же, как Мудрейший, только чуть менее пышно. Он держал в руке длинный острый обсидиановый нож, больше похожий на короткую саблю, чем на скальпель. Глядя Кастиэлю прямо в глаза, жрец поднял оружие над головой, острием вверх — на лезвии блеснуло солнце — поклонился и со свистом разрезал воздух сверху вниз. Сделав небольшой выпад ногой вперед и слегка в сторону, он, вращая кистью согнутой руки, стал крутить нож перед самым лицом Кастиэля, едва не касаясь кожи. Через несколько секунд перехватил его второй рукой и, сделав выпад в другую сторону, продолжил выписывать круги. Пот струился со лба Кастиэля, казалось, что один неловкий вздох — и этого хватит, чтобы полет лезвия изменился и порезал его.

Жрец отскочил на некоторое расстояние и начал кружиться вокруг себя, вращая оружие над головой, все убыстряя темп. Внезапно он остановился, как вкопанный, бухнулся на колени перед Кастиэлем, вырвал перо из головного убора, не вставая с колен, подбросил его вверх и со свистом рассек лезвием. После чего пружинистым движением вскочил на ноги и начал скакать по-обезьяньи, хаотично тыча ножом в воздух. Кастиэль перевел дыхание, цепко следя за каждым движением жреца.

Тот подскочил к Кастиэлю, опустил руку и начал выписывать восьмерки у своего бедра, вверх и вниз, то отводя руку за спину, то отбивая удар невидимого противника, так, что воздушные потоки, посылаемые ножом, четко ощущались кожей жертвы — побежали предательские мурашки.

Жрец резко отпрыгнул, одновременно выбрасывая вперед руку, и стал скользить ножом плашмя по телу Кастиэля вверх и вниз, рождая животный ужас в привязанном пленнике. Кастиэль боялся не то что вздохнуть — он сдерживал биение сердца. В какой-то момент жрец неуловимым движением послал лезвие резко вниз, к паху и легко срезал волоски с лобка. У Кастиэля сердце ухнуло вниз. В первый момент он даже не осознал, случилась катастрофа или нет. И только через секунду накатило облегчение: каким-то непостижимым образом жрец успел затормозить лезвие у самого члена, не задев его.

Жрец отпрыгнул и начал ловко вращать оружие между пальцами, перебрасывая его из руки в руку. Размахнулся, картинно отвел руку в сторону и назад и стремительно послал нож вперед, всадив его в верхнюю перекладину арки. Глухой удар раздался над самой головой Кастиэля. Арка отозвалась дрожью. Так же внезапно успокоившись, как перед этим взорвался, жрец мягко опустился на колени и пополз к Кастиэлю. Приблизившись, он поцеловал ему лодыжки. Поднялся на четвереньки и, не разворачиваясь, отполз к столу с ножами, иглами и нитками. Ритуальный танец кончился — понял Кастиэль. Сейчас он перейдет к операции по перемене пола. Сбоку подступил верховный жрец.

Судя по звукам, все то же, или примерно то же, происходило и с Дином.

— Я люблю тебя! — Кастиэль снова услышал признание своего возлюбленного. — Ничего не бойся. Главное, что мы вместе. Чтобы с нами ни произошло — только это имеет значение.

Кастиэль услышал и поверил. Да, это главное. Эго-волк Кастиэля тем временем продолжал петь свою призывную песню любви. Окружающая атмосфера начала заполняться запахом — хрупким, едва уловимым, но дурманящим ароматом мака. Он разливался все больше, с каждым мгновением усиливая сладкую ноту опиума — соблазнительную, колдовскую.

— Кас… ты потек, — донесся до него восхищенный голос Дина.

На мгновение Кастиэль смутился, но, почувствовав, как в ответ Дин заблагоухал хмелем, расслабился и отдался новым, потрясающим ощущениям, что охватили его всего — с ног до головы. Холодный, смолистый, терпкий, горьковатый аромат Кастиэля смешался с пьянящим хмельным запахом Дина и поплыл по воздуху, распространяясь все дальше и дальше.

Люди на площади начали волноваться, стараться приблизиться к помосту. Они напирали на передние ряды, стремясь вдохнуть волшебный запах глубже и больше. Началось твориться что-то странное, что-то, чего они раньше никогда не испытывали. Они постепенно стали проникаться восхищением перед воплощенной любовью и невинностью, что стояла перед ними на возвышении.

Кастиэль услышал торжествующий вопль своего эго-волка и понял, что тот смог разбудить свою пару. Началось первое обращение Кастиэля. И, как он прекрасно чувствовал, Дина тоже. В свой первый раз Кастиэль не мог обратиться полностью — у него могли появиться только волчья голова, когти и хвост. Это не поможет разорвать веревки и дать бой, но Кастиэль не стал сдерживать своего волка и выпустил его. Дин последовал за ним. Его волк также не мог вырваться на свободу полностью, он был слишком слаб после комы, но он рвался на защиту своего омеги, и Дин, повинуясь внутреннему чувству, уступил ему.

Люди на площади сходили с ума. На их глазах жертвы превратились в двух сплетенных между собой зеленых змеев с собачьими головами: одна, что смотрела на север, была серебристой с зелеными глазами, а вторая, глядящая на юг, снежно-белой с синими глазами.

Тысячи собравшихся на площади людей потянулись к двухголовому змею, благоухающему любовью и счастьем, их захлестнуло чувство нежности, безумное детское обожание. Они ослабли и потеряли способность к сопротивлению и ясному мышлению. Как будто истерика охватила каждого из них, поднялась из глубины естества и поработила, лишив твердости. Их души и мозги плавились, растворялись в золотых волнах ароматного счастья. А сердца, напротив, колотились сильно и мощно, и они все — все любили прекрасного змея на помосте.

Воины, здоровенные мужчины, заплакали, сняли пышные головные уборы и опустились на колени. Музыканты побросали свои инструменты и кинулись друг другу в объятия, умываясь слезами. Девушки стонали от блаженства, некоторые падали в обморок.

Руки верховного жреца задрожали, колени подогнулись, глаза стали пугливыми, как у загнанного животного. Он не мог больше держать в руках нож и выронил его. Жестокий опытный палач был сражен, как ребенок. Жрец распластался перед змеем на манер морской звезды. И даже в этом положении продолжал дрожать и вжиматься в помост из благоговения и преданности. Жрецы-лекари повторили все действия Мудрейшего.

Всю площадь обуял религиозный восторг. Народ предавался душевному опьянению. Сострадание и умиление, изумление и экстаз. Существо на помосте казалось самым совершенным творением, какое они только могли себе вообразить.

— Кукункаль! Это Кукункаль! Он снизошел к нам. Он спустился! — слышалось со всех сторон.

Любимый, почитаемый, обожаемый Кукункаль с сияющей аурой. Произошло чудо. То, чего юни ждали веками, наконец случилось. Они смогли узреть своего глубоко почитаемого и любимого бога в его земном воплощении.

Кастиэль в союзе со своим невероятным снежным волком пропустил через себя эмоции толпы, он понял каждого, услышал их чувства и мысли. Какой-то период им самим владело чувство, близкое к экстазу. Сейчас, несмотря на возбуждение, он понимал, что это лишь отсрочка. Они с Дином по-прежнему привязаны и по-прежнему не могут сбежать с неприступной горы; даже если они смогут вырваться, как оседлать боевого дракона? Дракон все так же возлежал на вершине пирамиды и отстраненно смотрел на события, разворачивающиеся у подножия храма.

Напряжение спало, возбуждение и ярость отступили, и Кастиэль, как и Дин, снова вернулся в свою человеческую форму.

— Надо что-то делать! — вырвалось у Дина. — Воспользоваться ситуацией.

— А то я не знаю, — отозвался Кастиэль. — Только вот как?

Рокот прокатился по площади, отовсюду послышалось:

— Летит, летит!..

— Что это? — вскричал Дин.

Кастиэль поднял голову вверх и радостно рассмеялся. В небе как будто полыхал пожар — к площади приближалась Симург. Золотыми и пурпурными огненными языками переливалось оперение исполинской птицы; атласно-черным ожерельем было охвачено ее горло. Запахло печеными яблоками.

— Никогда! — раздалось громогласно сверху.

— Это за мной!.. За нами! — не помня себя, закричал Кастиэль.

— Кто это?

— Моя приемная дочь.

— Что?

— Я ее своей кровью выкормил. Мы спасены!

Кастиэль победно закричал, Дин присоединился к нему. Спасение пришло, откуда не ждали, и как же оно вовремя, как будто небесный аптекарь отмерил.

В небо взмыл черный дракон.

Длинное змеевидное тело дракона с гребнем по позвоночнику четко прорисовывалось в чистом небе. Мощными взмахами крыльев, напоминающих крылья летучей мыши, он сокращал расстояние между собой и гигантской птицей.

Симург заложила вираж, стремясь уйти от столкновения. Дракон нагнал ее и, когда Симург попала в радиус боевого поражения, выдохнул смертоносное пламя — пламя, плавящее железо и камни. Толпа на площади взревела. Симург вся вспыхнула, на несколько мгновений превратившись в полыхающий факел. Затрепетав крыльями и зависнув в воздухе, Симург распушилась и стряхнула с себя огонь — пламя каплями стекло с нее. Вся искрясь, она взмыла вверх — еще краше, чем была до этого. Симург сгорает один раз в жизни — добровольно взойдя в очистительный костер. Любое другое пламя для огненной птицы — родная стихия.

Дракон не сдавался, он стремительно полетел по наклонной плоскости, забирая вбок и стараясь как можно скорее настичь противника. На этот раз птица не стала уклоняться, а стремительно кинулась на своего врага, но промахнулась и так снизилась, что едва не задела помост своим крылом. Заложив вираж, она снова взмыла вверх.

Теперь дракон и Симург были на одном уровне. Они описывали спиральные круги, быстро сближаясь. Противники приняли в воздухе вертикальное положение, неистово хлопая крыльями. Дракон больше не пытался поразить птицу пламенем, сделав ставку на ближний бой. Сцепившись, они рвали друг друга когтями, вырывая перья и чешую. Оба стали падать и только у самой земли расцепились, чтобы вновь подняться в воздух и сойтись в смертельной схватке.

Противники были примерно одинаковой величины и равны друг другу по силе. У Симург показалась на шее кровь, у дракона было расцарапано брюхо. Они начали кружиться, и тот, кому удавалось подняться выше, наносил удар своему противнику сверху. Тот, кто находился снизу, старался уклоняться от нападения врага и, пользуясь промахом, сам переходил в наступление. Наконец Симург удалось схватить дракона обеими лапами за основание его мощных ног и начать раскручивать. Они стали резко снижаться вниз, вертясь по спирали. Во время пикирования Симург раскрутила дракона до максимальной скорости и ударила им о землю. Раздался глухой тяжелый удар, земля содрогнулась. Больше дракон не взлетал. Симург же поднялась, сделала два спокойных круга над площадью и приземлилась у подножия храма.

Один из горящих в углу помоста факелов опрокинулся, и помост загорелся. Огонь, радостно потрескивая, стал стремительно пожирать дерево, политое смолой. Симург сидела, отстраненно глядя на это золотым глазом. Пламя не внушало ей опасений за ее кормильца, оно всегда только радовало ее. Еще несколько секунд — и Кастиэль с Дином сгорят заживо, как и планировалось изначально. Они сохранили свой пол, что очень радовало, но все же умирать, даже с собственным членом между ног, не хотелось. Экстремальная ситуация подстегнула оборотней — Снежный и Серебристый волки все-таки вырвались на свободу. Сильные звери с когтями и клыками легко разорвали веревки и бросились к птице. Они бежали плечом к плечу, ладно и дружно, как будто всю жизнь так бегали, и сейчас согласно двигались — то ли воевать, то ли делать волчат.

Никто из юней не преследовал их. Завороженно и покорно смотрели они на все происходящее, не поднимаясь с колен.

Достигнув птицы, волки обратились в людей. Дин, увидев огромную обнаженную грудь Симург, восхищенно присвистнул. Кастиэль бросил на него возмущенный взгляд. Они взобрались на спину птицы, и она взлетела. Кастиэль привычно вцепился ей в перья, а Дин обнял его сзади, прижавшись, как он выразился, к «зеленой теплой попке».

Они набрали высоту, и Кастиэль, захлебываясь сумасшедшим восторгом облегчения, заорал бездумно и радостно:

— Никогда-а-а! А-а-а!

— Матушка обещала помочь вернуть тебе память и отравить домой. С чего начнем? — проскрежетала Симург, чуть повернув к нему голову.

— Память вернулась сама. Домой, моя хорошая, домой! Где Дымчатые острова, знаешь?.. Какая же ты стала красавица… Мой милый зловредный птенец!

Симург только хмыкнула и продолжила полет.

Кастиэль повернул голову к Дину, тот поймал его губы своими и стал страстно целовать.

— Я люблю тебя, — в который раз признался Дин.

— А я тебя нет! — отпихнул его Кастиэль, вспомнив фривольный свист при виде частично оголенной птицы.

— Маленький, за последние двадцать четыре часа ты признался мне в любви всеми возможными способами. — Дин чуть сжал зад Кастиэля. — И перестань ерзать, свалишься.

Кастиэль как раз пытался одновременно демонстративно отстраниться и незаметно прижаться к Дину. Но после этих слов притих и расслабился.

Кастиэль позвал своего эго-волка. Тот через паузу недовольно откликнулся:

«Отстань, я занят».

«Чем это?» — поинтересовался Кастиэль.

«Не твое дело, лягушка!» — принялся, как обычно, хамить эго-волк.

«С Серебристым воркуешь?» — догадался Кастиэль.

«Нужен больно! Ты за своим следи. Чуть отвернешься, как он уже на грудь размером с бочку кидается. Извращенец», — рыкнул тот.

Кастиэль добродушно усмехнулся. Вот ведь склочник и позер. Актер погорелого театра.

— Саблезубы! — вдруг выкрикнул Кастиэль и так рванулся, что Дин с трудом удержал его от падения. — Это были саблезубы!

— Ты чего так всполошился?

— Эти актеришки… Похитители… Духи «Астероид»!.. Откуда у обычных бандитов новомодный парфюм?.. И мудрейший болван несколько раз говорил: «Товар тот же, цена ниже»!.. А от самого воняло теми же духами. Сказал, саблезубы подарили, когда вели переговоры о продаже истинной пары!

— Кас, успокойся и расскажи все толком.

— Ты бы видел этих грабителей, что меня похитили в Ларсгарде, как из романа, честное слово, даже в полумасках. Можешь себе представить? И от одного из них пахло дорогущим «Астероидом». Разговаривали со мной, как будто роли зачитывали. Это был спектакль для меня, чтобы не раскрывать карты заранее. За нами следили, вот что! Они хотели продать меня — нет, нас! — юням за боевого дракона!.. Тебя должны были перехватить, когда бы ты кинулся за мной. Вдали от королевства и армии.

— Одновременно разрушить союз между Правыми и Центральными островами и пойти войной? — догадался Дин, несмотря на сумбурное изложение. — Захватить Алмазный остров и установить свою диктатуру на Дымчатых островах? С драконом у них могло бы получиться…

— И так бы все и вышло. У них была договоренность с «Деборой» и с рабовладельцем Таймоном, который меня сразу забрал с корабля. Если бы не вмешалась Симург…

«Если бы не твоя способность вляпываться во все, что можно», — ехидно встрял его эго-волк.

— Я им отомщу, — уверенно сказал Дин.

— Как? Воевать? Подданные и так ропщут.

— Не волнуй себя, мой лучезарный избранник, — одновременно насмешливо и нежно сказал Дин. — Мы придумаем, как. Но это уже совсем другая история.

Конец

(1) (2) (4) (5) — «Король Лир», Уильям Шекспир, перевод А. Флори
(3) — Блатной фольклор

Комментарии

Marinera 2017-09-23 12:44:57 +0300

Спасибо за такую разную сказку для взрослых: романтичную и устрашающую, легкую и гнетущую, страшную и смешную, совершенно фантастичную, но порой ужасно напоминающую жестокий реальный мир.
И отдельно: ваши эго-волки бесподобны! :)

Летучий Н 2017-09-23 17:56:45 +0300

Спасибо!