Почти где Луна

Автор:  KNDRT

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: Star Wars

Число слов: 50350

Пейринг: Кайло Рен (Бен Соло) / Армитаж Хакс

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, UST, Насилие

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 2

Число просмотров: 2710

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Ржавому восемнадцать, он учится в техникуме, дерётся, как дышит, и живёт по понятиям. Топору двадцать один, он вернулся из армии, дрифтит на заниженном тазе и понятия отрицает. И из общего у них — только панельная хрущёвка посреди России и двор, который они никак не могут поделить.

Примечания: Русреал!АУ. Нецензурная лексика, блатной жаргон, Россия двухтысячных, слоубилд и юст, элементы гета. Не мы такие, жизнь такая (с).

Адаптация имён:
Кайло Рен|Бен Соло (Ренат «Топор» Солаев), Армитаж Хакс (Арсений «Ржавый» Хакасов), Рей (Рейхан Солаева), По Дэмерон (Паша Дамирян), Верховный лидер Сноук (Владимир Леонидович), капитан Фазма (Катерина Фазова), Дофельд Митака (Митька «Дохлый»), лейтенант Родинон (Родионов), Брендол Хакс (Борис Хакасов), Лея Органа-Соло (Елена Солаева), Хан Соло (Амирхан Солаев)

Корытник

Сигнализация орала на весь двор. Орала последние полчаса — на разные лады, так громко, что её было слышно даже с закрытым окном. Иногда она затыкалась, и на кухне возникала звенящая, долгожданная тишина. Казалось, что этот ёбаный пиздец, наконец, закончился — но через минуту всё повторялось заново.

Гулкий хлопок двери, ненавистная до сведённых зубов мелодия, тишина. Тишина, мелодия, хлопок.

Ржавый насчитал семь заходов. Этот был восьмым.

С каждым заходом отец Ржавого, сидящий на табуретке перед прикрученным к стене на кронштейн телеком, делал звук громче. Телек уже работал на пределе своих возможностей — Ларин и Дукалис надрывали глотки, динамики фонили, отец жал кнопку на пульте, но жёлтая полоса на экране упёрлась в цифру «100» и дальше двигаться не захотела.

— Блядь, — отец с силой грохнул пультом об стол. — Что б ты сдох, козёл.

Сигнализация вырубилась. Батя Ржавого перевел взгляд на окно — обзор из него полностью перекрывал покрытый грязью кузов «Газели», припаркованной чуть ли не вплотную к стене дома, — но он будто мог увидеть насквозь, что где-то там, за грузовиком, за занесённым снегом палисадником и мусорными баками от его ненависти откинулся владелец машины со взбесившейся сигнализацией.

— То-то же, — довольно сказал он, отхлебнув из бутылки «Охоту». — Задолбали со…

Может быть, хозяин тачки и сдох. Но сигнализация от этого не замолчала. Ржавый исподлобья посмотрел на отца, не поднимая головы от раскрытого учебника. Из-за дворового шума, разборок мусоров в «Улице разбитых фонарей» и усталости он уже нихрена не понимал в том, что было написано русским по белому на страницах задачника. У него ничего не решалось, тетрадь покрылась перечёркнутыми по несколько раз каракулями, и вот ещё, эта сигнализация. Опять.

Отцовское лицо побагровело от пива и злости.

— Я ща разберусь, — Ржавый закрыл учебник, подсунув тетрадь между страниц, и вылез из-за стола, едва не сбив ногой кастрюли, собранные в пирамиду на полу у плиты. — Всё норм будет.

Сигнализация замолкла. Хлопнула дверь. На этот раз затишье было совсем коротким.

— По харе ему сразу вкати, — сказал отец. — Чтоб запомнил надолго.
— Да без вопросов.

В узкой, тёмной прихожей Ржавый нащупал ногой кроссовки. Стянул с вешалки куртку и выскочил в подъезд, сбежал по лестничному маршу вниз и толкнул железную дверь.

На улице истошные крики сигнализации резали уши ещё сильнее. За помойкой мигала габаритами чёрная заниженная «десятка» с подсвеченным голубыми светодиодами днищем и обвесами везде, куда их только можно было прикрутить. Увидев её, Ржавый ломанулся прямо через двор, загребая кроссовками выпавший за вечер снег; они тут же намокли, ногам стало холодно. Он застегнул молнию на синтепоновой куртке и, обойдя надрывающийся таз, распахнул дверь с водительской стороны.

— Слышь, бля.

Ржавый упёрся рукой в крышу и заглянул в салон. Сидящий в машине корытник был молодой и здоровый — ну чисто лось. Он едва умещался в «десятке» — сиденье было сдвинуто назад, за стойку между дверьми, но затянутые в армейские камуфляжные штаны ноги всё равно чуть не упирались в руль. Из-под торпеды таза торчали провода, вскрытая обшивка чернела провалом, на пассажирском валялись инструменты — вперемешку с какими-то деталями, изолентой и огрызками пластиковых панелей. Переставной гаечный ключ и отвёртка Ржавому сразу не понравились, и он нащупал в кармане кастет, столкнулся с хмурым взглядом корытника и живо припечатал:

— Ты всем отдыхать мешаешь, мудак. Гуделку завали своей помойке, понял?
— Чё? — корытник смерил его оценивающим взглядом, но с места не сдвинулся. — А если не завалю, то чё? Ты кто, блядь, вообще?

Снова врубилась сигнализация, и Ржавый чуть не задохнулся от такой наглости — мало того, что этот мудак конкретно мешал его нормальной жизни на сегодняшний вечер, так он ещё и не был в курсе, кому именно мешает. Сам-то Ржавый знал, что это за чмо — отец как-то сказал, что в пятьдесят вторую в третьем подъезде заселился внук откинувшегося там год назад деда. Деда Ржавый помнил плохо — какой-то стрёмный он был, огромный, ковылял по двору с палкой. На любое время года у него было длинное пальто и кожаная кепка, с которыми он расставался только в самую адовую жару, но даже тогда он не надевал рубашек с коротким рукавом. Пацаны постарше тёрли, что у него нет то ли руки, то ли ноги, то ли и того, и другого сразу — отрезало на заводе. Дед вроде отпахал на «АвтоВАЗе» чуть ли не всю свою жизнь и продолжал работать там даже без руки. Или ноги. Хуй его знает.

И вот теперь в эту однушку на пятом въехал его внук. Мать Ржавого говорила, что он вроде как только вернулся из армии, и родители пустили его в вольное плавание, снабдив жилплощадью — и, видимо, этим сраным заниженным тазом, который светился вроде ёлки на Новый год, газовал так громко, что из подвала дома выскакивали кошки, и, вдобавок, ещё и гремел — то какой-то галимой музыкой, то гуделкой. Прямо как сегодня.

— А ты, блядь, кто? — Ржавый переорал сигнализацию и наклонился вперёд, чтобы его было получше слышно в салоне. — Я — Ржавый. Ты в моем, бля, дворе, врубаешься?
— Чего?

Корытник вылез из тачки — с удивительной ловкостью для таких размеров, — и не церемонясь, толкнул Ржавого в грудь раскрытой ладонью. Удар был неслабым, и Ржавый удержался на месте только потому, что успел вцепиться в дверцу машины.

— Я тебя первый раз вижу, слышь чё, — раскатисто прогрохотал корытник, подтянув его его к себе за ворот куртки. — И я в своём дворе, сечёшь?

Лицо у него было злое и нерусское. Из-под надвинутой на лоб синей кепки с вышитым значком «Лады» торчали чёрные кучерявые волосы; корытник сощурил и без того не очень-то большие глаза, нахмурил густые брови и сжал пальцами куртку Ржавого так сильно, что ткань натянулась и затрещала.

— Грабли убери, — Ржавый перехватил его запястье и стиснул побольнее, но корытник даже не поморщился. — Я те два раза повторять не буду.

Сигнализация не затыкалась. Где-то позади них, через двор, в доме распахнулось окно, и дядь Валера — его Ржавый узнал по голосу, — перекрыл корытника отборным трёхэтажным матом.

— Да сломалась она! — корытник повернул голову и заорал в сторону дома, продолжая держать Ржавого за шиворот. — Ща починю, бля!

Морда корытника перекосилась от досады. Видно было, что тачка достала и его самого — но жалеть и входить в положение Ржавый не собирался, да и дядь Валера пришёлся очень кстати. Скосив глаза и извернувшись, Ржавый прикинул, что бить корытника по ластам смысла не было — грубые армейские берцы, плотно зашнурованные на широких щиколотках, имели против драных кроссовок Ржавого явное преимущество. Оставались колени и морда — до боков или живота Ржавый бы не достал, размаха не хватит.

Выбирать что-то одно он не стал. Заехал согнутым коленом в ногу корытника, дёрнул к себе за руку, которой тот сжимал запястье Ржавого до занемевших пальцев, и впечатался лбом противнику в нос.

Корытник взвыл.

Но руку не разжал. Не стал хвататься за лицо и скакать на одной ноге — Ржавый такого и не ждал, но получилось всё равно обидно. Из железа, что ли, этого мудака сделали?

Подумать о чём-то другом Ржавый не успел. В следующую секунду он обнаружил себя лежащим брюхом на снегу, с вдавленной в снег мордой, зажатым со всех сторон так, что и не пошевелиться было.

Надо было позвать на разборку Дохлого. Может, это было бы не очень честно, зато Митька мог бы сейчас огреть чем-нибудь корытника по спине. Ну, хотя бы вот этим велюровым подлокотником от кресла, в который Ржавый упирался лбом.

— Ещё раз тебя у моей тачки увижу — убью, — корытник зарычал ему на ухо, и Ржавый скривился, чувствуя, как на щёку капает чужая кровь — расшиб, значит, этому козлу нос. — Понял, бля?
— Отъебись, — Ржавый заговорил с трудом, пытаясь хоть как-то провернуться под стреножившим его телом. Позорище, его так не заваливали с восьмого класса — хорошо, если их не увидели. За гаражами было темно, мусор выносить никто вроде не собирался. — Похуй мне на твое корыто. Сигнализацию выруби, мудак.

В рот лез грязный снег. Зубы сводило от холода. Ржавый и сам-то с трудом понял, что он говорит — а кортыник, видать, не разобрал совсем.

— Чё ты там бормочешь, хуйло?

Ржавый вложил в рывок все силы. Провернулся в мокром снегу, выдернув правую руку из-под колена кортыника, зацепил кулаком скулу и ухо, сбил кепку — и со всей дури дёрнул за кудрявые волосы, которые у корытника были по плечи длиной. И когда только он такие успел отрастить, если в армии всех налысо стригут?

Приём был, конечно, бабский: за патлы-то драть. Но Ржавый всегда дрался грязно, не чураясь даже кусаться при необходимости. После того, как два года назад Ржавый перегрыз хрящ в ухе Лысому со Шлюзового — тому наложили десять швов, но срослось хреново, — с ним лишний раз не связывались. Берегли уши, пальцы и рёбра — потому что последние он ломал не хуже носов.

И вот теперь Ржавый застрял с корытником, который, похоже, за свои уши совсем не боялся, в мёртвом захвате.

Он потянул намотанные на кулак патлы назад, зло усмехнувшись, когда увидел позорные слёзы; корытник давил локтем ему на горло. У Ржавого темнело перед глазами, дотянуться свободной рукой до кастета никак не выходило — корытник вбил коленом его запястье в снег, и Ржавый мог только скрести немеющими пальцами по карману своей куртки. Повторяться не хотелось, но видимо, это было единственным вариантом — дёрнуть голову корытника к себе и вцепиться зубами в оттопыренное ухо.

Да. Именно так и надо было сделать.

— Слышь. Эй.

Голова гудела. На горло больше ничего не давило, но дышать было всё равно тяжело. Кто-то трогал пальцами его шею.

Ржавый открыл глаза.

И с ужасом врубился в ситуацию.

Он отключился. В самый ответственный момент. Когда дёрнулся под рукой корытника, чтобы сократить расстояние до его уха.

— Чё, очухался?

Корытник отпустил его горло. Душил, что ли? Или пульс щупал?

Ржавый собрался уже выматерить его, его мать и всю его семью до последнего деда и бабки — но вместо мата захрипел и закашлялся. Вот же ёбаный зашквар. И сколько он проторчал в бессознанке? Да уж достаточно, чтобы корытник всё понял.

Пиздец.

Он вытер позорно дрожащей рукой губы — на кулаке остались слюни и кровь; и если бы замес не был таким серьёзным, Ржавый даже поржал бы над выражением лица, которое сложилось на вытянутой морде корытника.

Походу, этот мудак испугался. А если испугался — значит, надо было давить на этот страх, чтобы корытник и думать забыл о том, чтобы разбрехать на весь район, как Ржавый отрубился во время махача.

— Зассал? — он повернул голову набок и сплюнул кровь в снег, облизал солёные зубы языком и уставился корытнику в глаза. — Чё, на зоне себя представил? Ну с такими патлами тебя там живо натянут.

Ржавый хрипло засмеялся, приготовившись к тому, что сейчас корытник вырубит его во второй раз; похуй, теперь он знал, чья это тачка и в случае чего мог вынести лобовое и пробить колёса. Чтобы этот мудак знал, по чьим правилам жить.

Но кортыник не стал его бить. Он молча подобрал мокрую от снега кепку и натянул её на голову, а потом поднялся на ноги и отошёл на шаг назад.

Ржавый завозился на снегу. Горло болело так, будто его драли наждаком; голова кружилась, оба запястья тупо ныли. Запоздало он понял, что сигнализация больше не орёт; внутри салона «Лады» погас свет. Выходит, аккумулятор сел.

Он встал с трудом, заморгав, когда темнота снова подобралась с боков, затуманивая обзор. Кастет шлёпнулся из кармана в снег, и Ржавый нахмурился, шустро соображая, как его подобрать, не подставляя при этом корытнику шею. Но тот оказался быстрее: придавил кастет мыском ботинка. И подался вперёд, глядя на Ржавого хмуро и опасно.

— Вали нахрен остюда, — голос у него стал низкий, такой, что будь Ржавый собакой, у него бы шерсть встала дыбом на загривке. — Без этого вот.

Ко второму раунду Ржавый был не готов. К горлу подкатила тошнота, и он сглотнул, чувствуя мерзкий горький привкус во рту; но сдаваться было не в его принципах.

— Копыто убери.

Из носа у корытника текла кровь. Заливала мясистые губы — большие, какие-то неприличные даже. Ржавый тряхнул головой. Корытник продолжал смотреть на него исподлобья. Поднимать кастет он не спешил — пялился на Ржавого, и от этого внимательного, тяжёлого взгляда Ржавому стало неуютно. Не по себе как-то.

Ржавый разозлился за это на себя. Лысый со Шлюзового был почти такой же здоровый, как корытник, да ещё и постарше — но Ржавый не боялся. А тут-то в чём было дело?

— Тебе проблем мало? — спросил он, сжав саднящие ладони в кулаки и шмыгнув носом. — Ты чё, думаешь, я тут один такой? Не отдашь — завтра найдём тебя. Просить будешь, чтобы отпустили.
— Зассал? — корытник вернул ему вопрос, недобро улыбнувшись. — Да забирай. Если найдёшь.

Остановить его Ржавый не успел. Корытник выхватил из-под подошвы ботинка кастет — и, выпрямившись, запустил его за гаражи сильным броском. Взлетели голуби. Кастет загрохотал по крышам и куда-то провалился. Далеко. И, судя по всему, глубоко.

Искать его в ночи, с фонариком мобилы, было позорно. И уходить просто так — тоже. Ржавый выдохнул, наклонив голову; у него бы получилось сбить корытника с ног, припечатать его к крылу таза и, если повезёт, приложить головой о стойку — но корытник вдруг взмахнул рукой над своей головой, глядя куда-то за спину Ржавому, и громко крикнул:

— Эй! Дамирян! Здорово! Прикури тачку, будь другом!

Ржавый скривился. Он мог бы вызвонить сейчас корешей, но за секунду они здесь всё равно бы не нарисовались. А этот сраный Дамирян был совсем рядом.

— Подфартило тебе, — сказал корытнику Ржавый, мстительно сплюнув розовеющую слюну в снег. — Сегодня.

Корытник размазал ладонью кровь под носом, опёршись бедром о крыло таза. И нагло улыбнулся в ответ.

Ржавый хотел пообещать ему, что он эти зубы ещё пересчитает. Но не стал. Развернувшись, он пошёл обратно через двор, встретился хмурым взглядом с Дамиряном — корытник ещё и трёх месяцев не прожил в дедовой квартире, а уже успел закорешиться с местным торгашом. Дамирян держал палатку на углу Свердлова и Революционной, а жил тут, в пятом подъезде. И из принципа никогда не скидывал бухыч несовершеннолетним — продавцы в его палатке всегда просили паспорт, гниды. Самому Дамиряну было на вид не больше двадцати пяти, а зверствовал он так, будто сам забыл уже, каково это — раздобыть алкашку, когда до восемнадцати ещё бухать и бухать.

Хотя, может, он и не бухал вообще. Армяне — они кто? Мусульмане или нет? А корытник этот? Дед вроде русским был. Но смотрел он так, словно где-то корнями своими помнил татаро-монгольское иго.

Как там говорилось в книжке, которую их заставляли заучивать в школе?

«Ел сушёную конину, что хранил он под седлом»

Ржавый не знал, почему он до сих пор помнил эту строчку. Смешная она была. Толкнув подъездную дверь — кодовый замок давно не работал, а чинить его никто и не собирался, — он улыбнулся и тут же поморщился. Саднила разбитая губа, кастет валялся где-то в мусоре, дома ждали недоделанные задачки, а завтра нужно было сдавать зачёт в шараге и отрабатывать смену в гаражах.

— Ну красавец, — на кухне отец поставил перед ним бутылку «Охоты» и постучал по спине тяжёлой ладонью. — Смотри, мать! Воспитали мужика-таки!

Ржавый не сказал ему, что аккумулятор сел сам. Не хватало ещё огрести от бати. Он приложился к холодному горлышку бутылки, глядя на сложенную перед ним на столе тетрадку — не получится теперь прорешать до завтра всё, что он собирался.

— На, — мать сунула ему под нос перекись. — Я только стол вытерла. И руками грязными не лапай, тебе ещё только столбняка не хватает.

— Само затянется, нечего, — отец махнул на нее рукой и откинулся на скрипнувшей табуретке на стену. — Это что такое, отродясь грязи не боялись.

Ржавый всё-таки прижал ватку к губе. Защипало. На запястьях разливались синяки. Вот угораздило же его получить материну кожу, тонкую и бледную. Он и фигурой пошёл в неё — не было у него отцовского широкого разворота плеч и грубых ручищ. Хорошо хоть, что ростом был с батю, да и такой же рыжий: вот и всё, что Ржавому досталось от отца.

— Хорошо-то как, — довольно прокряхтел батя. — Тишина!

Ржавый кивнул.

И в следующую секунду во дворе истошно заорала всё та же сигнализация.

Пряники


У корытника было погоняло: Топор.

Ржавый узнал об этом как-то утром. Он торчал на автобусной остановке — вечером ему позвонил хозяин конторы, в которой Ржавый чинил железо, и сказал, что работы назавтра много. Вдобавок, нарисовался какой-то заказ от его дружбана — и делать его надо было срочно. Шарага опять оказалась в пролёте.

На остановке было холодно. Сраный автобус никак не ехал, а Ржавый мёрз — под конец месяца вдарил лютый минус. Рукава тёплой куртки, которую Ржавый вытащил с антресоли, оказались короткими; молнию заело на середине, и ветер задувал прямо в горло и грудь. Одну руку Ржавый грел в кармане, второй держал ворот; надо было, наверное, надеть шапку — ушей он уже почти не чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, смотрел на экран телефона, где время двигалось очень медленно; кроме него в пять утра ехать куда-то в такой мороз никто, похоже, не решился.

Хотелось спать. Очень сильно.

Ржавый потер глаза кулаком, привалившись к железной опоре остановки — стёкла выбили на прошлой неделе. Найти бы тех, кто постарался, и хорошенько отпиздить. Из одиннадцатого квартала? Или из третьего?

Уставившись в одну точку, Ржавый думал о том, что так не пойдёт. Куртка от ветра не спасала — значит, нужно будет сходить на рынок и купить новую. Может быть, ещё и ботинки — надетые на шерстяной носок кроссовки основательно промерзли. Он так глубоко ушёл в эти размышления, что даже вздрогнул, когда со стороны перекрёстка раздался визг тормозов.

Ржавый повернул голову.

С Приморского на Разина вылетела чёрная десятка — боком. Заскользила по обледеневшему асфальту, и Ржавый решил уже, что сейчас она врежется в столб на углу или протаранит припаркованный на тротуаре «Ниссан». Но этого не случилось. Десятку крутануло посреди дороги и развернуло мордой почти что в обратную сторону: лёд с асфальта не успели счистить. Колёса у корыта буксовали, яростно гудел движок, и когда Ржавый полностью убедился в том, что за рулём этой тачки тупое уёбище, десятка взревела ещё разок и, описав полный оборот вокруг себя, вошла в поворот.

Тоже боком.

Ржавый отскочил в сторону, едва не поскользнувшись на льду. Десятку несло прямо на остановку, и дальше он видел всё как в замедленной записи — вот колёса врезались в бордюр, таз подбросило, завизжали колодки, повело задний мост. Ржавый с трудом подавил в себе желание забраться на ступени аптеки, подальше от этого мудака — но теперь тачка двигалась тише, под траекторию он не попадал, а потому остался на месте.

Десятка заглохла в паре шагов от остановки. И вежливо поздоровалась бампером с мусоркой.

Мусорка опрокинулась.

Номерной знак сорвался с правого болта и повис, перекошенный, на левом.
Ржавый узнал его. Он, в общем-то, догадывался и раньше, но теперь всё было ясно. В тазу сидел корытник.

Он не стал подваливать сразу. Дождался, пока дверь десятки распахнулась и корытник выбрался наружу.

— Ну ёбана.

Корытник присел перед бампером на корты. Поискал и не нашёл на асфальте под капотом оторванный болт, раздражённо приставил табличку на место — она, естественно, тут же отпала, — и принялся раскручивать оставшееся крепление.

— Ничё не забыл?

Ржавый подошёл к нему сзади. Корытник был в легкой ветровке — не мёрз в теплом-то салоне, — которая плотно натянулась на его плечах, и на этот раз без кепки. Здоровый всё-таки, сука.

— А ты тут чё забыл? — корытник поднял голову и убрал за ухо кудрявые патлы, лезущие в лицо. — Вали давай.

Сунув болт в карман куртки, он снял номер и поднялся на ноги. Высокий, скотина — Ржавый и сам-то был не маленький, но этот козёл тянул на метр девяносто, если не больше.

— Слышь, Вася, — Ржавый шмыгнул носом и утёр кулаком сопли, которые потекли как-то не к месту. — Ты мне чё делать не указывай.
— Я тебе не Вася, — грубо рыкнул корытник. — У тебя лишний кастет завёлся? Или ещё чего мне принёс? Давай, выкладывай, пока я сам не взял.

Ржавый стиснул зубы. Искать кастет за гаражами он отправил Дохлого — тот провозился пару часов, разгребая мусор, и всё-таки выудил его. С Дохлым он проторчал у подъезда корытника до часу ночи — но тот так и не появился. Тачка тоже исчезла. Обосрался и свинтил, что ли? Ржавый хотел бы так думать, но сыклом тот не выглядел, да и рвать на тряпки Ржавый его не обещал. Десятка не появилась во дворе ни на следующий день, ни к выходным; Дохлый докладывался, что корытника он тоже ни разу не засёк.

— Ты за кастет мне ещё не ответил, — Ржавый выпрямился и подался вперёд. — Чтоб когда ты уехал, тут всё было на месте, как до тебя, понял?
— А ты тут чё, за дворника подрядился? Следишь за порядком? — корытник покосился на опрокинутую мусорку, из которой на асфальт вывались пивные бутылки и мятые пакеты, заляпанные соусом от шаурмы, и широко улыбнулся. — Ну так тебе надо — ты и убирай.

Такое Ржавый терпеть уже не мог. Махаться с утра было хуевой идеей, но корытник напрашивался, и Ржавый шагнул к нему, сжав кулаки, готовый бить, если тот не опомнится.

— Эй-эй! — Корытник отшатнулся, положил номер на капот и поднял ладони вверх. — Спокойно, слышь? Не кипятись. Уберу я твою мусорку.
— Отвечаешь?

К остановке, натужно гудя, подъехал автобус. Остановился наискосок, потому что таз торчал задом на дорогу; водитель погудел пару раз для строгости, но на том и заглох.

Корытник поморщился.

— Отвечаю, бля. Съебись только.
— За базаром следи.

Ответов Ржавый ждать не стал. Он развернулся и пошёл к автобусу, и уже на подножке услышал крикнувшего ему вслед корытника:

— И я тебе не Вася, бля! Я — Топор!

Ржавый не обернулся. Залез в пустой автобус и сел на ободранное сиденье на заднем ряду; на остановке корытник поднял мусорку, но поставить её не получилось — опоры погнулись, и вся конструкция заваливалась набок. Какое-то время, пока автобус медленно набирал скорость, Ржавый смотрел, как корытник мудохается с железным ведром, а потом, когда видно стало уже совсем плохо, перевёл взгляд на обочину. Мимо проплывали грязные сугробы и вывески магазинов; Ржавый привалился лбом к стеклу и прикрыл глаза, чувствуя наваливающийся сон.

Значит, Топор.

Ржавый не задумывался над именем корытника, но наличие погоняла как-то не предполагал.

— «Гаражи», — сипло прохрипел водитель по громкой связи. — Следующая — «Энергетическая».

Ещё полкилометра Ржавый шёл, натянув воротник куртки до ушей. В лицо бил липкий, влажный снег; и Ржавый в который раз прикинул в уме, сколько ему не хватает до тачки. Хотя бы до херового бэушного кирпича с ржавым дном. Подрихтовать в боксах по соседству, и будет же почти новая, да? Но даже так не хватало минимум половины.

Вздохнув, Ржавый сунул ключ в замок на подъемных металлических воротах гаража и провернул два раза. Из открытого бокса дохнуло теплом и химическим запахом пластика. Гаражи на Офицерской построили в девяностых — чёрт знает зачем. Столько машин в городе всё равно не было, и хозяева то ли разорились, то ли продались и свалили за бугор, то ли их вообще постреляли. Боксы переделали под мастерские и офисы — ну, как сказать, офисы. Через дорогу от конторы, где работал Ржавый, разбирали угнанные тачки, а через два корпуса — разливали палёное бухло. В том, что половина мобильников, которые он перепрошивал, были краденым, Ржавый и не сомневался, но в чистых сервисах платили в два, а то и в три раза меньше, чем здесь. Три года назад, в пятнадцать, Ржавый чинил компы по объявлению — расклеил в своём районе и ходил по звонку. Плёвая работа — переустановить систему, почистить от вирусов, сгонять за новой видеокартой взамен сгоревшей. Что-то даже получалось откладывать — мелочь, конечно, но для школьника и того было достаточно.

Раздражало только, когда клиентом оказывалась какая-нибудь тётка около сорока — была у него одна такая в Старом городе, на Ленинградской. Жила в сталинке с вензелями и золотом и вызывала Ржавого раз в месяц по лажовым поводам. В последний раз, когда он приезжал к ней, всё, что нужно было сделать — это подключить плазму к видаку, но он застрял на час с лишним, потому что она выдумала, что её ноутбук подхватил червей.

Тётка была красивая и в общем-то совсем не старая. Пока Ржавый по десятому разу запускал антивирус и вручную удалял битые хвосты файлов, до которых программа не дотягивалась, она сидела напротив на светло-бежевом диване, закинув ногу на ногу. В короткой юбке и с вырезом на груди, откуда чуть не вываливались сиськи.

И когда она вроде промежду прочим, вернувшись из кухни, поставила перед ним на стол бутылку вина и два бокала, Ржавый врубился сразу, чего от него хотят. Дураком он не был.

«Ну, что ты застыл? — спросила у него тётка. Присела рядом и положила ему на коленку ладонь — мягкую, с округлыми пальцами и красным маникюром, и Ржавому почему-то вспомнилась его мать. — Открывай».

У него пересохло в горле. Ржавый потом много раз вертел в памяти этот случай, думал, что любой другой на его месте уже обкончал бы штаны — от одного только вида стиснутых лифчиком буферов и ухоженной руки, поглаживающей ногу. А у него и не встал даже, и ему было стыдно перед собой, что он не вдул этой настойчивой бабе, что вместо этого убрал её руку с бедра и поднялся с дивана.

«Я вино не пью, — ответил он. — Извините. А с компом нормально всё».

Тётка смотрела на него странным взглядом. То ли удивленным, то ли недовольным, Ржавый не разобрал. Он сунул вспотевшие ладони в карманы штанов и свалил из гостиной, нацепил кроссовки и потянулся к двери, когда услышал женский голос.

«Зря от вина отказался».

Ржавый ей ничего не ответил. Сбежал по лестнице на первый этаж и опомнился только у соседнего подъезда, одёрнул себя, сбавив шаг, до боли стискивая кулаки в карманах, так что ногти врезались в кожу. Перед глазами крутились картинки: ему четырнадцать, он впервые попробовал пиво и обжимается с девчонкой из компании, в подъезде на чёрной лестнице многоэтажки пахнет саньём, а под ногами хрустит не дотащенный кем-то до помойки мусор; ему шесть, и он сидит, запертый на щеколду снаружи, в своей комнате, слыша безобразное и страшное, происходящее за стенкой; ему десять, родители снова орут друг на друга, а потом отец выталкивает его за шиворот из квартиры. Ржавый тогда ещё вовсе не Ржавый, он сидит на лавке во дворе, сдирая до крови кожу ногтями у ногтей, и за ним приходит мать — со свежим синяком на лице, хватает его больно за руку и говорит, чтоб он шёл уже домой жрать.

Вот же ёбаное дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Ржавый хорошенько накидался пивом, когда вернулся к себе на район после истории с тёткой с Ленинградской. Забыл её слова про вино, а через пару дней, когда он приехал на вызов, у подъезда дома его сгребли двое лысых быков, сунули в тачку и вывезли за железную дорогу. Ему ничего не дали сказать, били ногами, прицельно, и Ржавый — нет, и тогда ещё не был он Ржавым, — пытался закрыть руками то ли живот, то ли грудь, то ли лицо. Больно было так, что он даже орать не мог, только услышал над головой глухое «Слышь, давай заканчивай, ща откинется ещё». Его перевернули на спину, один из быков склонился над ним, сплюнул ему в лицо и напоследок врубил по почкам.

Очнулся Ржавый ночью. Он не помнил, когда добрался до дома и что было потом — только то, как отец орал и на мать, и на него, и на врачей в больнице.

«Да ты ж небось даже не пытался им навалять, — сказал ему батя на следующий день. — В кого только пошёл такой. Лучше бы девкой родился, я б тебя сдал уже на хер кому-нибудь, и всего делов».

Ржавый говорил ему, что не мог он навалять. Что их было двое, что везли в тачке, но отец не поверил.

«Да кому ты нужен, в тачке тебя везти, — голос отца был злой, и Ржавый отвернул голову и не стал на него смотреть, потому что это было больнее, чем получать ботинками по рёбрам. — Выдумывает мне тут. Отпиздили в соседнем дворе — так и признался бы. Позорище. Пореви мне ещё, ублюдок».

Когда Ржавого выписали из больницы, чинить компы он перестал. Заехал только один раз в гаражи, в бокс, где всегда покупал железо — у самого на компе не хватало памяти, и нужно было прикрутить пару плашек. Ржавый выложил за оперативку последние деньги; хозяин бокса спросил, где он пропадал, а потом, завернув плашки в пакет, предложил ему поработать на своего кореша.

И Ржавый согласился.

А потом, через год, перестал называться своим именем. Несерьёзное оно было по понятиям пацанов из гаражей, и это они придумали такое погоняло — Ржавый. Вполне конкретное. Ржавому и самому понравилось.

Пацаны брали его с собой на тёрки, и он научился базарить и драться. Врос в шкуру Ржавого, который мог отпиздить так, что мало не покажется, за косой взгляд и неосторожное слово; историю с едва не отгрызенным ухом Лысого со Шлюзового кто-то рассказал отцу, и это был первый раз, когда Ржавый услышал от него короткое «Молодец, сын», а не ругань и оскорбления.

Вот только этот грёбаный корытник, заявившийся во двор на своих правах, о Ржавом, видно, ещё ничего не слышал. Ну так услышит, ничего.

Вытерев нос рукавом, Ржавый включил в гараже свет. На столе его ждала коробка с мобилами, которые он не успел разобрать вчера; если работать быстро, то до конца дня он управится, а после можно будет сгонять по заказу.

Ржавый повесил куртку на крючок на двери, щёлкнул кнопкой электрического чайника и отыскал в шкафу пачку «Роллтона». Ему всё ещё было холодно, вдобавок захотелось пожрать; бокс, где пекли и продавали беляши и шаверму, открывался только в девять.

«Роллтон» вышел наваристый. Ржавый всыпал в контейнер всё, что было в пакетике с приправами, полил сверху маслом и сел в продавленное кресло, заваленное старыми куртками. Лапша обжигала рот, но он вгрызался в неё, шмыгая носом, когда становилось совсем нестерпимо, и запивал суп таким же горячим кофе из жестяной кружки.

К девяти он закончил работу. Сгонял на выезд: у корешей хозяина, здорово смахивающих на братков, сдох хард, на котором было записано что-то пиздец важное, и терять эту инфу было нельзя. Ржавый покопался в битой файловой системе, прогнал через пару утилит, но проблема была явно глубже.

— Взять бы его в гаражи, — сказал Ржавый. — Я разберусь там.

Главный браток — невзрачный, весь какой-то блёклый и дёрганый, долго смотрел ему в глаза. Ржавый взгляда не отвёл. Ясно было, что мужик ему не особо доверяет и мнётся с решением.

— Я тут больше ничё сделать не могу. Нужен комп нормальный, этот слабый, — Ржавый кивнул на свой ноутбук, с которым ездил на вызовы. — Мне без разницы, где чинить, но стационарник я на себе не повезу.
— Ладно, — у братка дернулось веко. — Договоримся завтра.

Ржавый пожал ему руку. Рука была неприятной — холодной и влажной. Ржавый вытер свою ладонь о штаны, когда вышел на улицу, кивнул мрачным быкам, которые подпирали стены подъезда, и двинул в сторону остановки. К ночи снег перестал валить, но сгребли его не весь, и идти было неудобно. Нужна была всё-таки машина. Если получится восстановить хард, заплатят много. Останется добавить малёк, и никаких больше сраных автобусов.

Домой Ржавый приехал уже за полночь. Дохлый, как и договорились, оставил ему биту под железным козырьком заколоченного окна в подвал; во дворе было тихо, только в помойке шарились и орали коты.

Таз Топора стоял на прежнем месте.

Ржавый снёс левое зеркало одним точным, резким ударом. Сигнализация врубилась так громко, что коты выпрыгнули из мусорки; времени оставалось мало. Он обошёл десятку спереди и размахнулся ещё раз — зеркальный элемент вылетел в снег, а короб повис на проводах, — и, примерившись, вынес стекло с пассажирской стороны.

Где-то в доме распахнулось окно. Кто-то начал материться оттуда.

Ржавый сунулся в салон. Выдернул магнитолу и убрал её под куртку, запихнул туда же биту и, оглядевшись, утёк через тёмную детскую площадку в соседний двор.

Хотел бы он посмотреть на рожу Топора, когда тот увидит свой таз.

Но палиться Ржавый не собирался. Корытник, как пить дать, быстро прочухает, кто отделал его тачку; попадаться под горячую руку не хотелось. Магнитолу и биту Ржавый сгрузил Дохлому — тот ждала за трансформаторной будкой.

Когда он вернулся, в кухне их квартиры горел свет. Таз Топора не орал, но и рядом с ним никого не было. Ржавый огляделся — у подъезда чисто, за стоящими вдоль дома машинами — тоже. Дверь ему открыла мать — ждала, что ли, в прихожей? Он даже руку к звонку поднять не успел. Отец дома так и не объявился, значит, бухал опять с кем-то.

— Чего не спишь? — спросил Ржавый у матери, пихнув грязные кроссовки под табуретку.
— Спала, — ответила она. — В дверь позвонили.

Что-то было не так. Ржавый оглядел мать повнимательнее — нет, вроде всё в порядке, только волосы зачёсаны в хвост, и кофта с юбкой приличные какие-то, а не домашний халат. И с чего бы это?

— Там на кухне Ренат, — мать зевнула, сонно моргнув. — Говорил, что подождёт на лестнице, ну а я его пустила. Получше тебя выглядит, кстати. Приличный, что ли?
— Чего? — Ржавый швырнул куртку на вешалку и сдвинул мать с дороги рукой. — Какой ещё, блядь, Ренат?

Кухня в квартире Ржавого была прямо напротив выхода из прихожей. И в ней, за столом, едва уместившись на табуретке, сидел корытник. Сидел и жевал мятный пряник, прихлебывая чай.

Ржавый остановился в дверном проёме. И откуда корытнику было знать, где именно он живёт? Следил? Или узнал у кого-то?

— Ну и чего ты застрял? — мать хлопнула его рукой по лопатке. — Проходи, чай допивайте и идите, куда собирались.

Ржавый стиснул зубы — так, что еще немного, и они бы захрустели.

Взгляд у Топора был недобрый. Он прижал к губам чашку, которая в его ручищах казалась игрушечной, и шумно отхлебнул, не сводя тёмных глаз с Ржавого.

— Вкусные пряники, — подал голос корытник. — Можно я один с собой возьму?
— Да бери хоть все.

Мать махнула рукой, не глядя. И села в проходной комнате в кресло перед телеком — смотреть какой-то бабский сериал с разборками и свадьбами.

— Спасибо! — Топор крикнул это погромче, чтобы было слышно у ящика, а потом посмотрел на Ржавого. — А тебе взять пряничек?
— Возьми, — Ржавого почти трясло, но виду он не подал. — Пошли во двор.

Корытник сгрёб из пакета пряники. И поднялся на ноги, загородив сразу все в кухне — в дверной проём он вписывался, собственно, как дверь. По высоте так точно. Впритык.

Ржавый отступил в проходную комнату, освобождая дорогу, чтобы не подставлять корытнику спину. Топор громкоголосо попрощался с его матерью и вышел в подъезд; прихлопнув дверь, Ржавый двинулся следом.

— Ты чё нарисовался тут без приглашения?

Он спросил это, когда Топор остановился у дверей на первом, и корытник резко развернулся к нему, отбил ребром руки удар и вывернул до боли правую руку Ржавого.

— Ты меня за тупого держишь, да? — корытник дёрнул его к себе, так, что они оказались чуть ли не нос к носу. — Чё мне делать с тобой, а? Пальцы тебе переломать? Или руки целиком?
— Я тя предупреждал, — Ржавый извернулся, заехал ему под рёбра и отскочил в сторону, выкрутившись из рук и попутно долбанув корытника кулаком в плечо. — Скажи спасибо, что тебе рожу не начистили.
— Спасибо, бля.

Драться на узком пятачке между дверью и лестницей было неудобно. Ржавый расшиб корытнику губу, споткнулся, чуть не пропахал носом лестницу и подсёк ногой; Топор грохнулся на колени, но подняться Ржавый всё равно не успел — корытник зацепил его за кроссовок, и Ржавый впечатался обратно, пересчитал рёбрами ступени и навалился на корытника сверху, подминая под себя.

В таком положении он задержался ненадолго. Только сумел перевести дыхание, придавив корытника всем, чем получилось — коленями, руками, плечом, — и Топор тут же сбил его с себя на деревянную внутреннюю дверь, распахнувшуюся с грохотом и звоном стекла.

— Скотина, — голос у Топора был глухой, злой, и против тяжёлого, жёсткого, кажущегося литым из бетона тела, притиснувшего его к кафельному полу, Ржавый уже ничего не смог поделать. — На, блядь. Просил? Жри.

Топор сунул ему в рот пряник и придавил сверху ладонью, не давая выплюнуть. Пряник раскрошился, забился в зубы, Ржавый прикусил язык и подавился. На глазах выступили слёзы, но корытник не отступил — так и продолжал елозить ладонью по губам Ржавого, стреножив его по рукам и ногам.

Это было унизительно. Ржавый кашлял, во рту смешался сладкий мятный вкус пряника и солёный — крови; он мотнул головой, ухитрился укусить Топора за палец, и корытник, наконец, отдёрнул руку.

И уставился на него, наклонив вперед лохматую кудрявую голову.

Ржавый выплюнул остатки пряника в его сторону, целясь в лицо. Обслюнявленные комки ударились Топору в грудь, попали за шиворот, но он даже не обратил на это внимания. Продолжил пялиться, не ослабляя хватку, и вот тут Ржавому стало не по себе — как в ту, первую их драку. Топор смотрел на его рот. На шею. В глаза тоже смотрел, но теперь уже по-другому как-то, тяжело и вязко, так, что Ржавый чуть не отвернулся сам. Но вовремя спохватился.

— Чё пялишься, мудила?
— Тебя не спросил, — Топор сжал его руки больнее и наклонился, намертво заблокировав попытку Ржавого вырваться на свободу. — Мне похуй, кого ты приведёшь мне морду чистить. Магнитолу на место верни, а там разберёмся, кто, кому, чё и сколько должен. Усёк?
— Я те ничё не должен, — прохрипел Ржавый. — Усёк?
— Так я тебе тоже нихуя не должен, — ответил Топор. — Я по твоим понятиям жить не собираюсь.

Лампочка в потолке подъезда натужно мигала. У корытника было красное, недоброе лицо — сведённые на переносице брови, жёсткая линия рта, упрямый подбородок, скошенный в сторону — ломали ему, что ли, челюсть? Волосы свесились по обе стороны его щёк и отбросили густую тень на скулы. Губы перемазались в крови.

— Чё пялишься? — Топор облизал их, поморщился, задев языком рану, и разжал руки. — Вали к мамке. Или собирай своих дружков. Ещё раз хоть пальцем мою тачку тронешь — я тебя из кровати вытащу и отпизжу так, что ты до дома дорогу забудешь.

Лампочка вспыхнула в последний раз и погасла. Свет остался только на втором этаже, слабый, такой, что в первые пару секунд Ржавый ничего и не видел перед собой, кроме очертаний. Он не испугался, нет. Просто вспомнил железную дорогу и быков, которые мочалили его ногами по прихоти тётки с Ленинградской.

— Тачка за дело пострадала, — сказал он в темноту, нависшую над ним. — Поводов больше не дашь — так я и не трону.
— У тебя, бля, кастет из золота, что ли, был? — Топор отодвинулся, слез с него и отряхнул штаны на коленях. — Я те серьёзно про магнитолу говорю. Где хочешь её ищи.

С ответом Ржавый не успел. Корытник вышел на улицу и с силой захлопнул за собой дверь; Ржавый остался в ватной тишине подъезда. Он сел на лестнице, закусив щеку изнутри, когда тело отдалось болью на неосторожное движение, нашёл в кармане треников сигареты и прикурил, проскальзывая по зажигалке мокрыми от крови пальцами.

Во рту все ещё было сладко и солёно одновременно.

Ржавый вдохнул дым. Где-то внутри шевелилось позорное, скребущееся чувство, о котором он думать не хотел; Топор мог бы и сейчас отпиздить его до бессознанки или припугнуть мать, но не сделал ни того, ни другого.

И не потому, что боялся ответки. Такие не боятся.

Ржавый по себе знал.

Магнитола


Магнитола не вылезала из головы третий день.

Ржавый грыз колпачок ручки, напряженно вглядываясь в монитор — задачка не решалась, где-то была ошибка, а он не мог понять где. На теоретические вопросы он ответил кое-как — не успел подготовиться, а до билетов и вовсе не добрался. Отжал лекции у местного ботана, прочитал перед зачётом по диагонали, но ничего почти не запомнил. Оставалось надеяться только на практическую часть.

Но и с ней была подстава. Ржавый пытался думать о долбаных алгоритмах, но вместо этого раз за разом возвращался сначала в подъезд, а потом в кухню своей хаты, где сидел Топор. Почему корытник не вкатил ему по полной? Почему Ржавый отделался только пряниками, забитыми в рот, синяком на скуле и разбитой губой? Если бы у него была тачка, и кто-то оторвал ей зеркала, разбил стекло, да ещё и вырвал магнитолу, Ржавый бы спустил за это шкуру; у Топора были все карты на руках, чтобы наказать его. После полуночи в подъезде никто не шастал. А дрался корытник хорошо. Ржавый подумал даже, что он, может, учился каким-нибудь единоборствам или чему-то такому — Топор махался не по-уличному. Хитровыебанно. Так, что опять завалил Ржавого, а тот и пикнуть не мог.

Может, допёр всё-таки, что если жёстко прессанёт, то встретит Новый год в больничке? Слышал что-то, или ему Дамирян рассказал, раз уж они скорешились.

А если в самом деле не испугался? Может, корытника крышевал кто — родственники в ментуре или братва, которая могла за него врубиться.

Домучив долбаные задачки, Ржавый выложил преподу теорию, которую с трудом выудил из памяти; тот покивал, раскрыл его замусоленную зачётку и нацарапал там автограф. Ржавый сперва даже не поверил своему счастью. Он посмотрел в зачётку ещё раз в столовке, попутно засовывая в рот отварную гречку с котлетой — надо же, а ведь и не надеялся особо.

На Карбышева Ржавый тормознул маршрутку — подвернулась та, что нужно, — и зашарил по карманам в поисках мелочи. Наскрёб монетами на проезд и ссыпал их в руку водиле.

В «Газели» было тесно. Ржавый чуть не упёрся коленками в ноги бабки, сидящей напротив — та живо разглядела его разбитую морду и возмущаться не стала. Маршрутка шла из центра и была забита под завязку; а через полчаса, когда ехали мимо леса, бабка отложила сканворд, в который вписывала буквы трясущейся на кочках рукой, и участливо спросила:

— Кто ж тебя так, милой?

Ржавый хотел огрызнуться по привычке. Но прикусил язык — бабка-то нормальная. Может, у нее был внук возрастом со Ржавого. Только поприличней, может.

Наверняка битый не ходил.

— Споткнулся, — соврал он. Не жаловаться же старухе на Топора, в самом деле. — Ничё, заживет.

Бабка помолчала, с сомнением посмотрев на него. Какая-то она вся сморщенная была, в вязаной крючком шапке, толстом дутом пальто, с цветастым пакетом на коленках. У самого Ржавого бабка жила в деревне, и он давно к ней не ездил — не до того было. И милым она Ржавого никогда не называла, может, в детстве только совсем. Да и разве он милый? Милые котята только бывают, и то, пока когти не распустят.

— Ты береги себя, — наконец сказала бабка. — Не падай больше.

Ржавый не нашёлся, что ответить. Какой-то мужик заорал, чтоб затормозили, и полез через проход к двери; бабка тоже закопошилась, собираясь вставать.

— Будь здоров, — пожелала она на прощание, и Ржавый сказал ей, чтоб она тоже не болела.

Он включил музыку в наушниках, но та отчего-то не шла, и приходилось переключать песни. Опять вспомнилась магнитола, разбитые зеркала и корытник, который трепался с его матерью за столом, а не обещал закопать её поглубже.

Ржавый не знал, что ему делать. Вернуть магнитолу? Так это не по понятиям как-то было. Раз сделал, так чего врубать заднюю? А если менты или братва? Но тогда Топор натравил бы их на Ржавого сходу. Не стал бы дома ждать и лясы точить.

— Тэбе где тормозит, скажи да?

К концу маршрута Ржавый оказался единственным пассажиром. На улице давно стемнело. Снова повалил снег.

— В седьмом, — ответил он. — У «Эдема».

Домой Ржавый не пошёл. Он вызвонил Дохлого и забрал у него магнитолу и биту, всё ещё не уверенный в том, что поступает ровно; Митька предложил бухнуть в падике, но Ржавый отказался. Сослался на то, что дела есть.

Таза Топора во дворе не было. Ржавый перекурил у третьего подъезда, придавил бычок, вжал пальцы в замусоленные до блеска кнопки кодового замка — что это вообще за охрана такая, если можно подобрать цифры слёту, просто потому, что на них давят из года в год, затирая железо? — и шагнул в тёплый подъезд.

На пятом этаже номер был подписан только у одной квартиры. Ржавый отсчитал нужную, пятьдесят вторую, сунул магнитолу под мышку и перехватил биту той же рукой. Оставить её надо было, но Ржавый вспомнил о ней только сейчас. Не бросать же прямо тут. Спиздят.

Он услышал заоравший звонок по ту сторону двери. С минуту ничего не происходило, и Ржавый почувствовал, что ещё секунда — и он передумает, свалит нахрен бухать с Дохлым, а наутро сплавит магнитолу ребятам, распиливающим тачки. Но секунды, кажется, не прошло.

В двери гулко щёлкнули замки.

— Биту мне, что ли, принёс?

Топор привалился плечом к косяку. И перевёл внимательный взгляд с биты на лицо Ржавого.

— Обойдёшься, — Ржавый вытащил из-под мышки магнитолу и сунул ее корытнику через порог. — На. Бери, пока не передумал.

Кажется, Топор удивился. Выражение морды у него точно стало странным. Магнитолу он забрал с сомнением, будто не особо верил, что это его техника или что это вообще техника — может, на самом деле крашеный кирпич.

Больше Ржавому делать тут было нечего. Он развернулся и пошёл к лестнице, спустился до окна между пролётами, так и не услышав хлопок закрывающейся двери.

— Эй. Ржавый.

Корытник окликнул сверху. Ржавый поднял голову — Топор высунулся из квартиры и смотрел на него.

— Чё тебе?

Корытник покрутил в руках магнитолу. Руки у него были голые по плечи, застиранная алкашка туго натягивались на широкой груди. Волосы на голове торчали в разные стороны крупными волнами, липли ко лбу, завивались у шеи. Нерусская порода пёрла из него, как танк на фашистов.

— Пиво будешь?

Ржавый думал было, что ослышался. Корытник предлагал ему бухнуть? Быть не может. Совсем, видать, он долбоёб.

— Пряников сегодня нет, — не дождавшись ответа, Топор коротко усмехнулся. — Ну чё ты завис там?
— Ты чё думаешь, я корешиться пришёл? — Ржавый закинул биту на плечо и нахмурился, потому что улыбаться было нечему. — Ты мне не кент, чтоб с тобой пиво пить.
— А я тебя не по душам говорить приглашаю, — жёстко припечатал корытник. — Ты мне тачку разбил, помнишь такое?
— И дальше чё? — Говорить с задранной головой было неудобно, и Ржавый поднялся обратно. Прислонился спиной к железной лестнице, тянущейся на чердак справа от двери в хату Топора, и опустил биту вниз, звонко стукнув ей об пол. — Может я разбил, а может и не я. Чем докажешь?
— Я к ментам бежать не собираюсь, — Топор отлип от косяка, бросил магнитолу на полку, прибитую к стене в прихожей, и сложил руки на груди. — Мне доказательства нахуй не нужны.
Из качалки он, наверное, не вылезал. И жрал много. Ржавый тоскливо подумал о съеденной в столовке котлете, утёр нос кулаком и понадеялся на то, что батя ещё не успел прикончить всё, что приготовила на ужин мать.
— И чё ты делать будешь? — спросил он у Топора. — Хочешь, чтоб я те тачку починил? Нахуй иди с такими предъявами, ясно?
— Тебе нравится, когда у тебя морда синяя? — корытник выразительно посмотрел на его правую скулу, спустился взглядом ниже, ко рту, да там и застрял. — Чё ты нарываешься опять, а? Я тебе по-хорошему предлагаю. Поговорим и разойдёмся.

Губа у Топора ещё тоже не зажила. Распухшая была, со спёкшейся в узкой трещине кровью. Девчачьи-розовая. Только девчонки усатыми такими не бывают. И бородатыми.

И какие, нахуй, вообще девчонки? Они тут при чём?

— Предмет базара тогда неясен, раз у тя претензий нет, — Ржавый перехватил биту повыше и выпрямился, шагнул в сторону хаты корытника. — Поясни.

Топор пропустил его в квартиру. В прихожей не горел свет, потому оценить обстановку было сложно — слева какая-то вешалка, справа полки и дверь в сортир. И облезлые обои в советский цветочек.

Ржавый направился в кухню, мельком оглядев комнату — тоже ничего особенного, только мебели мало совсем. Разобранный диван, ковёр над ним, ещё один — на полу. На одной стене обои были содраны полностью — остались только куски газет, по центру торчал двухстворчатый огрызок стенки. Где-то, наверное, был телек и комп, но Ржавый не углядел.

Он пристроил биту у двери кухни, зашёл внутрь и сел на табуретку. У него в хате кухня была оклеена обоями, а у Топора — покрашена зелёной краской до половины, а дальше побелена. И кроме плиты со скрученными ручками, чугунной мойки, стола и холодильника, ничего в ней не было. Да в общем-то, и не уместилось бы. Батя Ржавого привесил ещё ящики сверху, чтоб мать складывала туда кастрюли, но деду корытника они, наверное, к чёрту не сдались.

— Откроешь сам.

Топор поставил перед ним на стол «Балтику» в запотевшей стеклянной бутылке. И, опустившись напротив на жалобно скрипнувшую табуретку, сбил крышку о покоцанный борт стола.

Ржавый проделал то же самое. «Балтика» была вкусная — получше, чем «Охота», которую покупал он. Пожрать бы ещё. На плите у Топора стояла сковородка под крышкой, и от нее тянуло чем-то жареным, острым, таким, что у Ржавого желудок тут же свернулся в тугой узел.

— Чё ты взъелся на меня, а?

Корытник опустил локти на стол. И уставился, не моргая, подперев кулаком подбородок.

— Я тебе чем мешаю? — продолжил он, буравя Ржавого тёмным взглядом. — Это нормально вообще — за сраный кастет и долбаную мусорку тачку калечить?
— У тя свои понятия, — Ржавый отпил глоток, подумал и приложился ещё раз. — У меня свои.
— Говённые у тебя понятия, чё, — не церемонясь, подытожил Топор. — Те сколько лет вообще? В школе, что ли, учишься?

Теперь корытник смотрел на его руку. Ту, которой Ржавый держал бутылку — перемазанную в чернилах, так что и сбитых костяшек видно не было.

— Те какое дело? — Ржавый шмыгнул носом — опять потекло, сраный насморк. — В гробу я эту школу видал.

Что-то не так, наверное, было с его лицом. Ну, кроме синяка и раскроенной губы. Иначе чего Топор продолжал пялиться? То ли с сомнением, то ли с интересом, то ли хуй поймешь как. Ржавый больше в гляделки с ним не играл. Смотрел поверх головы, на плакаты, приклеенные скотчем к стене — старые, совковые, с фотками «Жигулей». Кирпичи там стояли то в лесу, то на берегу моря, и люди в них были счастливые, улыбались Ржавому, а он чувствовал на себе внимательный взгляд Топора, молча прихлёбывавшего пиво.

— У меня дед на «ВАЗе» работал, — наконец заговорил корытник. — Инженером.

Ржавый присосался к «Балтике». Он не знал, что отвечать — не друг ему был корытник, чтобы про деда слушать. И чего только в хату позвал? Пиздеть про родственников? Ему потрепаться больше не с кем?

— Чё-то ты разговорчивее был на улице, — Топор хмыкнул и откинулся спиной на тумбу позади. Вытянул ноги под столом, задел ими Ржавого и даже ухом не повёл. Нога у него была горячая, это чувствовалось через треники. — Ладно. Магнитолу принёс — и то нормуль. Чё с тебя спрашивать.

Ржавый сдвинул свою ногу чуток вправо, но убирать совсем не стал, чтобы корытник не подумал, что он уступает.

— Грабли не раскидывай.
— А куда мне их девать? Это ж хата для микробов.

Улыбка у Топора была широкая и какая-то шкодливая, совсем не такая, как у Ржавого в хате. Тогда корытник улыбался одним ртом; в глазах было что-то злое и настороженное. А сейчас не было. Уж в таком Ржавый разбирался слёту.

— Нормальная хата. Ты сюда чё, из дворца припёрся?

Ржавый не знал, зачем ляпнул это. Слова корытника его задели — потому, что он и сам жил в такой же малогабаритке. Жил и не жаловался, а этот мудак, наверное, переехал из частного сектора или вообще новостройки. Или, может, из другого города даже.

— Из дворца? — Топор нахмурился, подавшись вперед. — Ну да. В казармах, вообще, побольше места. Так что считай, оттуда. Прям на коне и прискакал.

У Ржавого, вообще, была хорошая фантазия. Он живо представил Топора, сидящего на лошади, с хлыстом и щитом, в вышитых узорами шмотках — правда, прискакал он не из дворца, а из шатра в степи или какого-нибудь аула в горах. Такие рожи из Европ не скачут.

— Чё лыбишься? Смешно тебе?

Топор потянулся рукой к шкафу под мойкой, открыл дверцу и бросил в ведро пустую пивную бутылку. До любого места в этой комнатушке, именующейся кухней, он мог достать, не вставая с табуретки — даже до Ржавого, если б надо было. Ржавый на всякий случай напрягся, сжав «Балтику» покрепче.

— А если и смешно, то чё?

Он проследил взглядом за Топором, который теперь, с трудом развернувшись между столом и плитой, приподнял крышку сковородки позади себя и принялся мешать вилкой мясо, нарубленное большими кусками вперемешку с перцем, помидорами и чем-то ещё невыносимо вкусным.

— Ничё, — резко ответил корытник, шлёпнув крышку на место. — Через плечо.

Базара не получалось. Ни по понятиям, ни за душу. И чего этот баран хотел от Ржавого? Раз про тачку больше и не заикался.

— Чё-то ты люто борзый стал.

Ржавый встал из-за стола. Обошёл его — полшага направо, один вперёд, и вот между ним и Топором и расстояния-то почти нет.

Корытник смерил его долгим взглядом. Тоже поднялся на ноги. В драке на пятаке размером два на два синяков было бы больше от торчащих со всех сторон уголов, чем от рук; и они оба это понимали. По крайней мере, Топор кидаться не стал. Только смотрел.

В сковородке скворчало мясо. На подбородке у Топора, под бородой, тянулся к углу рта старый, почти незаметный шрам. Родинок было много — на щеках, на лбу. И рот этот с губищами, может, он и усы для того отрастил, чтоб их попрятать. Ржавый сделал бы так же, но с бородой только бакланы, вроде корытника, ходят. Губы у Ржавого были материны, отцовских, сжатых в плотную нитку, ему не перепало. Разбитыми они его устраивали куда больше, чем целыми.

— Когда морда заживёт — обратно тебе подправлю, — глухим, низким голосом сказал корытник. — А ща вали. Я тя не ужинать звал.
— Слышь, чё. Когда захочу, тогда и свалю.

Ржавый сгреб в кулаке алкашку на груди Топора. Неудобно вышло — воротника-то не было, костяшки прижались к горячей коже, но больше ни за что и не схватишь.

— Руки убери.

Топор сжал его запястье. Пальцы сомкнулись с изнанки, загорелые, грубые, со въевшейся под ногти грязью — масло, наверное, машинное. Ржавый чувствовал под кулаком поднявшуюся на вдохе грудь корытника.

Что-то было не так.

Топор не пытался переломать ему кости. Хватка была несильная. Ржавый провернул руку, выкручиваясь, потянул её к себе — но корытник не отпустил. Ребро большого пальца вдавилось в запястье с внутренней стороны, прямо под ладонью, там, где у Ржавого всегда просвечивали жилки.

Корытник на них, видно, и смотрел — а потом поднял глаза обратно на Ржавого, и взгляд у него стал какой-то стеклянный. Мутный. Топор больше ничего не говорил, пялился только из-под нахмуренных бровей.

Ржавый дёрнул руку, шагнув назад. Врезался спиной в холодильник.

На запястье всё ещё ощущалось давление чужих пальцев.

— Ты б лучше о своей роже думал, — он сглотнул пересохшим горлом, подхватил биту из угла и добавил, глядя на так и застывшего посреди кухни корытника: — Она у тя может и не успеть зажить.

Топор промолчал. И не стал провожать до дверей.

Ржавый закурил в пролёте третьего этажа, на ходу, сунув биту под мышку. Спустился вниз, вышел во двор и сел на застеленную картонками лавку — на спинку, потому что поверх навалило снега. Сигарета закончилась быстро и оказалась последней, впереди, через палисадник и проезд, Ржавый видел занавешенные окна своей хаты. Горели все три.

Он не сразу поймал себя на том, что трёт пальцами запястье, цепляя кожу ногтями там, где её трогал корытник. А когда заметил, то не смог понять, зачем делает это. Внутри свернулось тугое, холодящее, тревожное — будто случилось что-то нехорошее. Или должно было случиться.

Ржавый закрыл глаза. Вдохнул глубоко, прислушиваясь к редкому шуму проезжающих по улице машин, а потом выбросил бычок и слез со скамейки.
Надо было завалиться спать.

Чтобы этот ёбаный день уже закончился. Чтобы он закончился быстрее.

Нога


Кровь заливала Ржавому глаз. Под веком щипало, слиплись ресницы, болело под рёбрами слева, а к горлу подкатывала мерзкая тошнота — оттого, что он уже минут пятнадцать глотал эту самую кровь. Прокусил щёку, когда ему отрихтовали челюсть. Нос, кажется, тоже разбили, но Ржавый не был уверен — боль была резкой, но терпимой.

— Сука, — Ржавый вдавил живучего мудака из одиннадцатого квартала мордой в грязный снег. — Ты всё понял, бля? Отвечай!

Снег был красный. Морда у мудака — тоже. Второго самозабвенно пиздил Дохлый. Третьего, самого здорового, завалил Родионов, кореш Ржавого из гаражей. Четвёртый сбежал. На тупиковой безымянной набережной Волги за шоссе и запущенным парком было темно, глухо и тихо. Ну точно в гробу — ори сколько хочешь, не услышат. Сюда приезжали на разборки со всего Нового, а может, и Старого города. Ржавый точно не знал. Год назад тут грохнули кого-то Волговские, а до этого с начала девяностых забивали бандитские стрелки. АвтоВАЗ и все конторы, связанные с ним, всё никак не могли поделить между собой криминальные группировки, но Ржавому было некогда об этом задумываться. Ребята из гаражей имели какие-то мутки с теми, кто посерьёзней; Ржавый старался держаться от этого подальше. Не хватало ещё словить пулю под рёбра в чужой войне — дальше краденых мобил и хардов с мутными данными заходить не хотелось.

Вжатый в снег упырь что-то говорил, но слов было не разобрать. Ржавый придавил его ногой, выпрямившись, и вытер глаз костяшками пальцев — кровь размазалась, но теперь, хотя бы, стало лучше видно.

А видеть было что. На горизонте нарисовалась тачка — минутой позже Ржавый бы и не заметил, потому что фары у неё вырубились, и дальше она поползла втёмную, на брюхе.

Вариантов было два: менты или крыша, которую вызвонило сдриснувшее тело, — и оба говённые. Менты загребут, братки поставят на счётчик — возмещать ущерб подопечным рожам, или отмудохают так, что в лесу и останешься.

Слушать, что бормочет упырь, Ржавый уже не стал. Тикать лучше в разные стороны; тачка натрое не делится, а внутри там вряд ли больше четверых. Ну, пяток, максимум. Если бежать быстро, можно свалить напролом через пансионат до трассы. Менты будут искать на территории — решат, что схоронился где-то в детской беседке. Тупые же. А братки… с этими сложнее.

— Валим, пацаны.

Он пнул напоследок тело по рёбрам. И сорвался по прямой, туда, где асфальтовая дорога обрывалась, и дальше была только вытоптанная тропинка. Слева, через ряд покосившихся пляжных грибков, мелькал Дохлый; Родионов свалил сразу к трассе. Как он будет скакать через сугробы, Ржавый представлял смутно, но раз попёр туда, значит, знал, что делает. За спиной заорала ментовская сирена, и Ржавый прибавил ходу — хорошо, что не братки, но и расслаблядься рано.

От бега в боку закололо так, что дышать стало больно. Ржавый стиснул зубы; не оглядываясь, перемахнул через ограду пансионата — «Звёздный» работал только с апреля, а зимой, кроме охраны на въезде, тут никого не оставалось. В темноте он плохо видел, куда бежит, но сработала чуйка и память — мимо спортивной площадки и направо, потом вдоль трёхэтажного корпуса. Обогнув его, Ржавый прислонился спиной к стене, с трудом переводя дыхание; перед глазами опять поплыло. В горле застрял мерзкий, свинцово-медный ком. Ментов не было слышно, но когда он высунулся малёк за угол, они оказались совсем рядом — тоже сиганули через забор и теперь крались, озираясь и шаря фонарями перед собой.

Ржавый стиснул кулаки. И, сдержав болезненный выдох, заставил себя двигаться дальше. К забору напротив, в стороне от освещённой редкими фонарями дорожки, пригибаясь и прячась за деревьями.

Мусора его не запалили. Ржавый протиснулся между погнутыми прутьями и оглянулся на всякий случай разок — мусора искали его там, откуда он только что свалил, но шли к третьему корпусу, а не к ограде.

Вот теперь можно было передохнуть. И потихоньку чесать к трассе. Потихоньку — потому что быстро не получится, когда через каждые десять метров ловишь ладонью шершавые стволы берёз и плюёшь кровь в снег, скорчившись. Ржавый пару раз даже споткнулся о какие-то корни или просто об землю, сильно подвернул ногу и, прихрамывая, перебежал трассу.
Посреди пустыря между шоссе и Спортивной он осмотрелся крайний раз. Хвоста не было. Мусора потерялись. До дома оставалось идти минут двадцать быстрым шагом. Ржавый натянул на голову капюшон, пряча разбитое лицо, чтоб не привлекать в городе лишнего внимания, сунул вымазанные кровью ладони в карманы штанов, перешёл Спортивную по светофору, зелёный глаз которого больше не имел чёткого контура, а явственно троился, и свернул во дворы.

Совсем хуёво стало на задворках «Детского мира». Нога заболела сильнее. Ржавый шёл уже на автомате, не соображая, куда именно чешет; налетел на взявшуюся откуда-то прямо перед ним детскую коляску с прицепленной к ней мамашей — коляска была тёмная, и Ржавый почему-то подумал о том, что это хорошо, что следы крови от его рук на ней не будут заметны и мамаше, может, и не придётся отмывать козырек. Завёрнутая в пуховик и оттого похожая на жирную гусеницу девица вылупилась на него зашуганными глазами и вывернула коляску в сторону, но кричать и звать на помощь не стала, и Ржавый, пока она не опомнилась, постарался побыстрее уйти подальше.

Он даже не был уверен в том, что ему стало так херово от побитой морды и паре-тройке пропущенных ударов по животу. В голове было мутно, пекло губы, и вдобавок он промёрз так, что не мог согреться от самого «Звёздного».

Ещё метров сто, и он доберётся до подъезда.

Хватило Ржавого на пятьдесят. Завалиться, что ли, к Дохлому? Чтоб не радовать отца побитой мордой. Дохлый жил в соседнем дворе, может, уже добежал до дома, если менты не загребли. Ржавый сунул руку в карман куртки — и вместо мобилы нащупал только мятую десятку и поломанную сигарету.

Он перешарил по всем карманам. По два раза. Мобилы не было.

Выпала, походу, когда он перелезал через забор пансионата. Вот же блядь. Хорошая была. Да и хрен бы с ней, только Ржавый не все номера помнил. Половину, может, и выйдет заново набить.

В горле запершило — то ли опять крови наглотался, то ли хлебнул холодного воздуха. Ржавый закашлялся, и от усилий тут же глухо застучало в голове и потемнело в глазах. Чтобы не завалиться, он упёрся ладонью в капот тачки, у которой затормозил, перевёл дыхание и утёр нос рукавом куртки.

Слева от него, чуть позади, запищал домофон. Кто-то заходил или выходил, Ржавому не было разницы. Перетерпеть бы и добраться, наконец, до койки. Ржавый сосредоточился, собираясь с силами, и потому шаги позади себя почувствовал слишком поздно. Не успел повернуться, и его тут же приложили мордой об капот, а в спину, промеж лопаток, вдавился локоть.

— Хули ты тут отираешься, а?

Шапка съехала с головы Ржавого набок, закрыв глаз, но он узнал Топора по голосу. И по тачке — раньше-то не заметил, чье корыто лапает. Чёрное и чёрное, стёкла в тонировке, оба зеркала на месте.

— Отвали, — Ржавый дёрнулся и даже удивился, когда его легко отпустили; но долго радоваться не получилось.

Топор сгрёб его рукой за шиворот и оттолкнул от тачки. На дороге было скользко, и Ржавый растянулся прямо напротив «десятки», сбив тыльную сторону ладоней об асфальт.

— Тебе, блядь, мало было в тот раз? — корытник с силой сжал его плечо, развернул, а потом опрокинул спиной на дорогу и придавил поперек груди коленом. — Охуевший, бля. Какого…

Он запнулся на полуслове. В лицо Ржавому светил фонарь — жёлтое пятно высоко над головой, яркое по центру, с ободом железного плафона вокруг.

Смотреть на него было больно.

— Эй. Чё с тобой?

Колено стало давить потише. Ржавый перевёл взгляд на Топора — тот глядел внимательно, даже наклонился, перекрыв козырьком кепки половину фонаря.

— Ничё, — во рту было сухо, а тело ломило, будто его пропустили через мясорубку, а потом затолкали назад и провернули ещё раз. — Не трогал я её. Пусти, бля.

Корытник убрал ногу с груди Ржавого, но с кортов не поднялся — так и остался сидеть, пырясь на него. Завозившись, Ржавый повернулся на бок и упёрся саднящей ладонью в асфальт, а потом перевалился на колени. Его трясло и знобило, в голове гудело, а ёбаный корытник продолжал смотреть. Кайфовал, что ли, сука, наблюдая за тем, как Ржавый позорно отскребал себя от асфальта?

— Тебя где так расписали?

В глазах у Ржавого опять потемнело, когда ему удалось встать на ноги. И он, наверное, пизданулся бы снова, если б Топор не подставил ему плечо. И не прислонил к тачке спиной, твёрдо придерживая обеими руками.

— Пиздец, ты ж как гжельский сервиз весь.

Ржавый понятия не имел, о чём он. Какой ещё, нахуй, сервиз? И почему гжельский? Это ж тот, который с синими цветами? Или с красными хернями?

— Слышь, — он разлепил губы и сглотнул шершавым горлом. — Позвонить дай.
— Да куда те звонить? На Баныкинское? Ты себя видел вообще?

Голос корытника стучал в голове отбойным молотком. Точняк, к бабке не ходи, издевался над ним. Раз про кладбище затёр.

— Я, бля, — Ржавый прижал кулак к губам, сдерживая кашель. — С собой зеркало не ношу. Я те не баба, ясно?

— Да пиздец, если б баба такая была, — Топор закинул его руку себе на плечо и перехватил за талию. — Давай, шевели ластами. До хаты отведу, а дальше решай там со своими предками.

— Мне к корешу надо, — на то, чтобы вырываться, Ржавого уже не хватило, значит, оставалось только базарить. — Отвали, говорю. Сам дойду.
— Слышь, чё.

Топор остановился. Спихнул Ржавого на бочину следующей тачки — и, сощурив глаза, заговорил раздражённо и зло:

— Ты по жизни такой отмороженный, или тебе так нравится просто? Где этот кореш, блядь? Не хочешь к мамке? Куда тебя вести? Да ты и полдвора не пройдешь, я по ебалу твоему вижу.

Ржавый стиснул зубы. Ему стало то ли холодно, то ли жарко; под курткой прошибло потом. Морда Топора плыла перед глазами. Нет, это точняк не от махача. Не бывает так хуёво, когда прилетает в табло пару раз и по рёбрам чуток. Подхватил, значит, простуду или ещё какое дерьмо, и теперь его шарашит температурой.

— Да чё ты привязался? — Ржавый облизал пересохшие губы и отпихнул Топора, пытаясь отвлечься от ломоты, которая корячила кости. — Я те, блядь, говорю — отвали!

Корытник ответил не сразу. Помолчал, сверля Ржавого тяжёлым взглядом из-под козырька кепки, дыша глубоко и шумно, как будто только что пробежал стометровку или тягал железо. Ржавый, может, и вломил бы ему, потому что видок у Топора стал стрёмный, но для этого нужно было оторвать руку от гладкого борта тачки, размахнуться и ударить.

Получилось только отлепиться от кузова. Частично.

— Всё, — глухо сказал корытник, отступив на шаг назад. — Отвалил.

Ржавый втянул воздух ртом. Нос заложило. Ломота пробилась от рук к ногам, завернулась узлом в спине, и он заковылял вдоль ряда запакованных машин, старясь несильно опираться на правую ногу. Код на двери Ржавый набрал уже в полубреду, дёрнул на себя дверь, и уже из подъезда, перед тем, как она захлопнулась, услышал глухой стук и вой сигнализации.

— Хорош, — мать пустила его в квартиру, мельком посмотрев на лицо. — Шмотки на пол мне не бросай.

Ржавый молча завернул в сортир, затолкал грязную одежду в раскрытый люк стиралки и сел на дно пустой ванны, содрав с перекошенного кронштейна душевую насадку. В слив потекла розовая от крови вода, лицо щипало и горело, волосы на виске слиплись, и Ржавый тёр их до тех пор, пока не стало совсем больно.

Где-то должна была быть перекись. Когда Ржавый прижал к ссадине вату, озноб сменился жаром; его отмытое лицо в запотевшем зеркале опухло слева, но с носом вроде все было в порядке. Башка только болела невыносимо.

Ржавый отыскал в ящиках на кухне таблетки — повезло, в коробке, где хранились лекарства, нашёлся пакетик «Терафлю», а вода в чайнике была ещё тёплой.

Закинувшись порошком и, до кучи, обезболивающим, Ржавый улёгся на свой диван в проходной комнате, натянул одеяло и плед, поворочался, пытаясь согреться — и, наконец, провалился в беспокойный, тревожный сон. Он не проснулся, как обычно, когда отец собирался на работу, а только уткнулся лицом поглубже в щель между подушкой и спинкой дивана. Вспотевший от жара, на мокрой простыни, с сухими губами и мутными картинками в голове.

Ему снилось бредовое: вот он копается в файловой системе бандитского харда, почему-то в «Звёздном», сидя на кровати, и у него ничего не получается, потому что, вообще-то, он ещё ребёнок, и хард в руках превращается в разноцветный надувной мяч. «Да ты покрути его, слышишь, — советует ему кто-то низким голосом, — вот так, давай». На мяч ложатся чужие ладони, большие, крепкие, Ржавый поворачивает голову и смотрит Топору в лицо, но оно расплывается, пропадает, идёт рябью, как плохой канал в ящике.

Проснувшись, Ржавый полежал чуток с закрытыми глазами. К влажному телу противно липла мокрая простынь, «Терафлю» просилось в сортир. Ржавый медленно натянул треники; правая лодыжка опухла, зато температура вроде спала, и страшно хотелось пожрать.

В прихожей он столкнулся с матерью, закрывающей входную дверь.

— А, проснулся, — она развернулась в крошечном пространстве между Ржавым, сортиром и стенами, снова распахнула дверь и, высунувшись, крикнула в подъезд. — Ренат! Ушёл уже? Иди обратно!

Ржавый застыл на пороге сортира. Ссать резко перехотелось. Может, и не надо было? А вдруг это он спит?

— У него чего, телефона нет? — мать протиснулась мимо Ржавого и остановилась у зеркала в глухом торце прихожей. — Пришёл, спрашивал, как дела у тебя. На чай не остался.

Что на это отвечать, Ржавый не знал. Мать будто была расстроена тем, что Топор не хлебал «Майский» у них на кухне, но тщательно обдумать это он не успел — в дверном проеме нарисовался корытник.

— Очухался, значит.

Ржавый молча кивнул. И хотел уже выяснить у Топора, какого хуя он повадился таскаться к нему в хату, когда тот перебил на полуслове:

— Давай вот без этого, ага? У вас там на втором кресло заебись какое удобное. Разговор есть.

Топор был в джинсах и кожаной куртке. В туго зашнурованных берцах. А Ржавый стоял перед ним в одних трениках, босиком. Мяча надувного только не было, и это успокаивало. Или наоборот? Нет мяча — значит, не сон? Значит, корытнику опять чё-то надо?

— Ща, — Ржавый вытащил из шкафа куртку, решив, что от базара с Топором хуже ему вряд ли станет, потому что хуже было особо некуда. — Тапки найду.

Он нацепил куртку на голое тело, сунул ноги в резиновые шлёпки и вышел вслед за Топором, прихлопнув дверь. Кресло на лестничном пролёте, приткнутое в угол, было реально удобным, хоть и провоняло хабариками; Топор сел рядом на неустойчивую табуретку.

— Слышь, чего, — сказал он, пока Ржавый прикуривал сигарету. — Я вчера не разобрался, чё там с тобой. Думал, ты мне опять тачку калечишь. Попутал чуток.

— И чё? — из рассохшихся деревянных рам окна сквозило, и Ржавый застегнул куртку под самое горло, подобравшись в кресле. — Извиняться, что ли, пришёл?
— А чё мне извиняться? — Топор уперся локтем в подоконник и вытянул обе ноги на перила, отклонившись на табуретке назад. Качнулся пару раз, и если б табуретка была деревянная, наверное, развалилась бы уже, а у этой только скрипнули по кафелю железные ножки, да и всё тут. — Я тебе поясняю по ситуации. Твоё дело, чё дальше решать.

Ржавый взял с окна жестяную банку из-под кофе. Пристроил её на вытертый подлокотник, порванный с боков — коты подрали, видать, — и стряхнул внутрь пепел. От курева запершило в горле, и он кашлянул, сглотнул чуть не потёкшие из носа сопли и прижал кулак к губам, пытаясь дышать так, чтобы не начать дохать без остановки.

— Ну чё, фигово совсем? — Топор опустил ему на плечо тяжёлую ладонь и сжал несильно, но ощутимо. — Тебе, может, воды принести?
— Да нормально со мной всё.

Ржавый уткнулся в свой кулак, опустив голову, и задышал неглубоко, чтобы этот ебучий кашель не пробивался наружу. Его опять прошибло потом, сигарета больше не лезла. От запаха даже затошнило. Ржавый сунул хабарик в жестянку, и Топор отпустил его плечо, но вместо того, чтобы убрать нахрен граблю, потрогал пальцами его висок.

— Промыть надо, — сказал он. — У тебя патлы к корке присохли.

Ненормальное это что-то было. Ржавый не знал, почему ему так казалось — ну, что, его никогда кенты, что ли, не трогали? Не братался он с ними, не помогал Родионову вытащить узелок шва на затылке, после того, как его залатанная башка, зажив, начала чесаться так, что он не смог терпеть до травмы?

— Разберусь.

Топор сдвинул его чёлку в сторону. Вообще, это не чёлка на самом деле была — Ржавый просто ходил давно не стриженый. То времени не было, то денег, да и зимой чего делов, затолкал волосы под шапку и нормально. К весне, может, надо будет обриться машинкой к чертям, чтоб жарко не было.

Пальцы у корытника были прохладные. Значит, опять температура поднялась. Ржавый мотнул головой, посмотрел Топору в тёмные глаза и сердито спросил:

— И чё, это весь разговор? Я к те вышел, чтоб ты мне советы раздавал, когда мне голову мыть?

Брови у Топора дёрнулись, вроде как он хотел нахмуриться, и дрогнул желвак на щеке. Корытник упёрся ладонью в спинку кресла и глубоко затянулся своей сигаретой — так, будто собирался скурить её всю за раз.

— Не весь, — изо рта у него повалил на выдохе дым. — Тебе не надоело ещё? Чего нам тут делить — двор этот сраный? Или чё?
— Это мой двор, — твёрдо ответил Ржавый.
— Да хоть чей, — корытник подался вперёд и заговорил быстро и жёстко, припечатывая словами. — Похуй мне на этот двор. Только я тебя терпеть долго не стану, если ты обороты не сбавишь. Я тебе чё-то про зеркала говорил? Про стекло выбитое? Я эту тему замазал, с тебя всё равно брать нечего, а эти разборки ваши я не люблю. Я тебе помочь вчера хотел, а ты чё? Ты дикий что ли вообще, слов не понимаешь? Чего молчишь? Язык в зубах застрял?
— Я те всё ясно сказал в прошлый раз, — Ржавый сощурился, подумав о том, что лучше бы встать с кресла, но в своих силах на этот раз он серьёзно сомневался. — Не беси меня.
— Ну в кого ты такой отмороженный? — Топор задал вопрос таким досадливым тоном, как будто и вправду был удивлён и хотел узнать ответ. — Мамка у тебя вон классная. А ты вроде и мордой похож, но такой борзый, что пиздец.

Ах вот оно, в чём дело. Ржавый ответил корытнику не сразу, быстро прикидывая в уме расклад — «классная мамка», пряники на кухне, слова матери о Топоре: «приличный, что ли?», и её еле заметное расстройство из-за того, что корытник не остался на чай. Вот же какой переплёт, бля. Мать у Ржавого была молодая, и выглядела-то, наверное, неплохо — Ржавый не задумывался об этом, но она точно не напоминала жёваную калошу, как тётка из соседней хаты, например. И это что, выходит, корытник припёрся, чтоб к ней яйца подкатить? А с Ржавым, типа, решил побрататься, чтоб глаза замазать? Вот же извращенец поганый. Она ж ему в мамки тоже годилась.

— Слышь, чё, — тихо, медленно произнес Ржавый, глядя Топору в глаза. — Если ты ещё раз к моей матери заявишься, я тебя с говном смешаю. Про оторванные зеркала будешь вспоминать, как про подарок, блядь.

Топор моргнул. Лицо у него скривилось, как будто он сожрал лимон целиком, и Ржавый решил, что попал ровно в десятку.

И он никак не ожидал, что корытник заржёт, как ёбнутый конь.

— Чего? — Топор громко всхлипнул, попытался передохнуть, посмотрел на Ржавого и загоготал опять, так заливисто, что у него даже слёзы на глазах навернулись. — Да ты чё… а, бля, я не могу! А-ха-ха! Бля!

Ржач гулко разносился по всему подъезду. Ржавый бестолково смотрел на Топора, который уже хлопал себя по колену, согнувшись; он чувствовал, как его опять начинает колотить ознобом, и всё никак не понимал — вот реально, вообще не втыкал в то, что именно рассмешило корытника до такого визга.

Может, Ржавый и вправду ещё спал. Он даже задумался о том, чтобы ущипнуть себя, как в детстве — когда Топор вдруг резко замолчал, зачесал пятернёй упавшие на лоб волосы и, выпрямившись, совершенно спокойно сказал:

— Я на твою мамку никаких видов не имею. Ты ебанулся, что ли, совсем?

Глаза у него были всё ещё весёлые. И уголки губ подрагивали от смеха, который он пытался удержать в себе. Ржавый нахмурился, потёр кулаком пылающий лоб, посмотрел на Топора снова — странный он был, ничего и не скажешь. И улыбался так, что почему-то тоже хотелось.

Но улыбаться Ржавый не стал.

— Не, она, конечно, ничё так, — Топор прикусил губу и заправил кудрявые патлы за уши; они не особо надолго там задержались, но его это, похоже, не парило. — И пряники вкусные. Но я это, — он запнулся, стряхнул пепел в банку и осторожно продолжил. — Ты только не бесись. Она ж, наверное, меня в два раза старше.
— Ну тогда и нехуя сюда ходить, ясно?

Ржавый всё-таки слез с кресла. Внутри опять заломило температурой; во рту стало сухо. Он поставил жестянку с хабариками обратно на подоконник, передохнул, поглядев за окно — там темно уже было, не видно ничерта, — и, старясь не хромать слишком палевно, подошёл к лестнице.

Плохо, что ему надо было вниз, а не вверх. Лестница почему-то казалась пиздец крутой. Как спуск в горах. Хотя какие они, спуски в горах, Ржавый не знал. По телеку видел только.

Он шагнул вниз. И сжал пальцами перила, зашипев сквозь зубы, когда боль прошила ногу от самой ступни до колена.

— Погоди.

Топор спустился на ступеньку пониже Ржавого. И перегородил ему дорогу.

— Чё такое с тобой? Ты чё хромаешь?
— Подвернул, — смотреть на корытника сверху вниз было странно непривычно, и Ржавый сдвинулся вправо, чтобы обойти его. — Ничё. Блядь.

Наступать стало совсем больно. Ржавый поморщился и остановился, злой сам на себя — надо ж было так. И ведь не в прыжке, не в драке. А когда бежал через этот сраный парк.

— Ща. Постой, — Топор отпустил его плечо и вдруг сел на корты прямо посреди лестницы, шустро поддёрнул штанину на ноге Ржавого и придержал за колено. — Я посмотрю.
— Я те ясно сказал — подвернул, — сказал Ржавый его макушке. — Ты чё, блядь, доктор?

Топор ничего не ответил. Опустил ладонь на лодыжку, пощупал у косточки — её уже почти не было видно из-за отёка. Потом осторожно потрогал стопу сверху, над резиновым краем шлёпки. И подтянул вторую штанину — чтоб сравнить, походу. Другого объяснения у Ржавого не нашлось.

— Давай я тебя в травму отвезу, — голос Топора прозвучал глухо, а может, это Ржавому заложило уши от температуры. — Мало ли чё. Надо забинтовать хоть. Паспорт у тебя где? Полис есть?

Дело он, всё-таки, говорил. Ржавый привалился к перилам лестницы, глядя, как Топор одёргивает обе его штанины вниз, и, утерев нос ладонью, гнусаво ответил:

— В рюкзаке лежит. У компа. В кармане снаружи.

В глаза Топор ему почему-то больше не смотрел. Пока он искал в хате ксивы, Ржавый сумел спуститься до первого этажа; корытник догнал его на последнем марше, где уже не было перил.

— Я тебе кроссовки взял, — сказал Топор, помотав перед ним шуршащим пакетом. — Там снега навалило. Одевай.

Ржавый хотел спросить, когда это корытник успел записаться к нему в мамки. Но не до того было. Он натянул кроссовки с трудом, присев на бетонный откос лестницы под тёплой батареей; Топор помог ему подняться и вывел на улицу.

— Бля, чистить придётся.

Корыто за ночь занесло снегом. На капоте и крыше лежали пушистые белые шапки; лобовое покрылось толстой коркой изморози. Топор снял тачку с сигналки.

— Залезай, — он кивнул на пассажирскую дверь и, покопавшись в багажнике, вытащил оттуда щётку. — Я быстро.

Внутри корыта было холодно и темно, как в снежной пещере. Топор заскреб щёткой по лобовому, и Ржавый прикрыл глаза, чувствуя подкатывающий сон; в голову запоздало пришла мысль, что корытник мог отвезти его сейчас за черту города и выкинуть там к хуям собачьим. Но это было бы тупо — как минимум, мать Ржавого могла подтвердить тот факт, что они уехали вместе. И зачем Топор помогал ему?

Ржавый пошевелился на сиденьи, устраиваясь удобнее. Он упустил момент, когда корытник всё очистил и сел за руль; очнулся только от хлопка двери и шума запустившегося движка. Загудела печка, забренчало какое-то радио, и Топор, сдав задом, вырулил в проезд.

— Нормально всё? — спросил он, быстро глянув на Ржавого.

Ненормально, конечно. Ржавый точно знал.

Но вместо этого он ответил другое.

— Нормально.

Пидоры


Внутри тачка у Топора была прокачанная. От заводского салона там не осталось, походу, ничего: может, только конструктивные детали и тёмно-серая обшивка потолка. Ржавому было некогда — да и незачем, — рассматривать таз, когда он тырил магнитолу; зато теперь времени оказалось хоть отбавляй. Начищенная торпеда блестела чёрным пластиком, вставки из него же закрывали внутреннюю часть дверей, из которых торчали подсвеченные синим колонки. Кресла, обтянутые кожей, наверное, тоже были неродными — очень уж удобно Ржавому удалось устроиться на пассажирском. Топор включил музыку, сходу прокрутил несколько песен и остановился на каком-то роке — пели не по-русски, и слов Ржавый не разобрал. Он плохо шарил в английском. Понимал только технический — пришлось разбираться потихоньку. Поломанные компы не всегда чинились слёту. Иногда приходилось копаться на форумах, а там попадались ответы на пиндосском. Знания разговорного у Ржавого остановились на школьном уровне: кроме «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Британ» и стола со стулом он ничего почти не помнил. Да и не надо было. Песни на английском он не слушал.

Топор затормозил на перекрёстке с Юбилейным. Корыто у него было на ручке, а рычаг, торчащий из коробки, явно сняли с другой тачки — слишком козырной он был. Со стальным ободом вокруг круглой рукоятки.

— Чё, нравится?

Топор проследил за его взглядом. И стартанул со светофора так резко, что Ржавого прижало к сиденью, а тачка, которая тёрлась по правому борту, осталась далеко позади.

— Корыто твое? — спросил Ржавый. — Ты на него хоть чё навешай, всё равно корытом останется.
— Я калек не бью, — Топор посмотрел на него искоса, сверкнул тёмными глазами из-под козырька кепки. — Да и руки заняты. Усёк?
— Я те не калека, — огрызнулся Ржавый.
— А кто? — Топор провернул руль и заложил резкий поворот, такой, что в тачках вокруг наверняка обосрались от страха, а сам Ржавый с опаской подумал, что если так продолжится, его точно стошнит. — Ща тебе ногу загипсуют, будешь на костылях скакать.
— Смотри, чтоб тебе ничего загипсовать не пришлось.

Топор хмыкнул в ответ, но продолжать тёрки не стал. До травмпункта они доехали молча — только бренчала музыка, которую Топор сделал погромче, шумел движок, да щёлкали поворотники. Сидеть с Ржавым в очереди к врачу он не стал, и Ржавый даже выдохнул облегчённо, когда корытник свалил курить на улицу. Непонятно с ним рядом было. Ржавый не знал, о чём с ним говорить, и вообще, надо ли, но молчать получалось ещё хуже.

В кабинете Ржавому покрутили ногу туда-сюда. Снимок делать не стали — обошлось растяжением. Связки, вроде, тоже не порвал. Лодыжку вместе со ступнёй туго забинтовали в несколько слоев, так, что Ржавый потом с трудом засунул ногу в расшнурованный кроссовок; к участковому терапевту, куда его отправили, расслышав кашель и намерив температуру, он не пошёл. Вот ещё — не бабка он, чтоб в поликлинике штаны просиживать. А лекарства он и сам себе прописать может.

Некстати всё это случилось. Врач сказал отлежаться пару дней и дальше сортира не ходить, а у Ржавого простаивала работа, и хард ему на руки так и не отдали. Невзрачный браток с погонялом «Бледный» организовал ему и комп, и все нужные программы в бандитском коттедже в частном секторе города; Ржавый всю неделю ковырялся в битом харде под присмотром бритоголового братка, которого к нему приставили. Ржавый был без понятия, нафига такая секретность — если б он хотел слить информацию, то давно слил бы, а этот одноклеточный олень и ухом бы не повёл. Но походу, Бледному так было спокойнее. А браток работать не мешал.

Другое дело, что теперь Ржавый туда ездить вообще не мог — и вопрос надо было решать. Только для начала, обзавестись новой мобилой, и побыстрее.

Топор ждал его в коридоре.

— Теперь чё? — спросил он, когда Ржавый подошёл, осторожно переставляя больную ногу. — За костылями поедем?

— Не нужны мне костыли, — Ржавый толкнул дверь и поморщился оттого, что притихшая лодыжка снова заболела. — Позвонить дашь?

Топор смерил его внимательным взглядом. Прикидывал, наверное, насколько далеко Ржавый сможет уковылять, заполучив трубу.

— Ну ты наглый, — наконец сказал он. — Ща на автобусе поедешь.

Но угрозы в его голосе слышно не было. Ржавый сел в тачку, захлопнул за собой дверь и поёрзал в кресле — в одной куртке было холодно, а салон остыл, пока они торчали в травме. Или, может, это опять скакала температура.

— На, — врубив движок, Топор бросил ему на колени мобильник. — Звони.

Ржавый подобрал трубу — старый «Самсунг» с покоцанным корпусом, — разблокировал маленький экран и не удержал язык за зубами.

— Это чё за фуфло? От деда, что ли, остался?
— Не нравится — не звони, — резко отозвался Топор, глядя на дорогу. — Ты реально до дома пешком хочешь ковылять, или как?

Ржавый не ответил. Когда нужно заткнуться и молчать, он всегда понимал — разве что, никогда не молчал. Но на этот раз он сдержался — потому что Топор ему, вообще-то, помогал, и взамен ничего не требовал. Пока, по крайней мере.

Дохлый взял трубу не сразу. Ржавый слушал гудки с минуту, а потом Дохлый ответил сиплым голосом:

— Это кто?
— Ржавый, — сказал он. — Чё, как вчера добрался?
— А чё не со своего? — с подозрением спросил Дохлый. — Нормас. Мусор быстро отцепился.
— В лесу проебал, — Ржавого опять вдавило в кресло на перекрёстке, а потом кинуло вправо на повороте. — Слышь, давай метнись в гаражи и организуй мне новую мобилу. Если там Родионова нет, скажи, что от меня пришёл.
— Понял, — засипел Дохлый. Спал он, что ли, или набухался. — Те куда его потом?
— Домой мне занеси, — Ржавый упёрся свободной рукой в дверь корыта, чтобы мотало полегче. — И до трёх уложись, ясно? Дело срочное.
— Понял, — повторил Дохлый.

Ржавый отрубил связь. Бездумно покрутил в руках мобильник Топора, соображая, набрать ли Бледному сейчас, или дождаться, когда Дохлый притащит трубу. Обсуждать при Топоре серьёзное дело не особо хотелось — Ржавый ему не доверял.

— Чё, такой же себе захотел? — Топор по-своему расценил обстановку и отобрал у него «Самсунг», а потом опустил руку обратно на рычаг коробки. — Ну я как свой починю, отдам тебе этот. Спасибо можешь не говорить, ты таких слов-то не знаешь.

Ржавый повернул к нему голову. Отчего-то ему стало по-настоящему обидно — не потому, что Топор явно старался задеть его словами, а потому, что он, наверное, и вправду считал Ржавого конченным быдлом.

— А чё с твоим случилось?

Он ждал, что Топор скажет, что это не его дело — но корытник, помолчав, посмотрел на него, пока они стояли на светофоре, и спокойно ответил:

— Сломался. Отнёс его в ремонт, а там говорят — проще новый купить. Но, как видишь, мы едем с зеркалами, и окно скотчем не заклеено. Так что извини, — он помотал «Самсунгом» перед лицом Ржавого. — Получишь это говно в следующем месяце.
— Я починить могу.

Не должен был Ржавый это предлагать. Ведь тачка-то пострадала за дело. Всё было по понятиям, и он ведь вернул магнитолу, хотя, в общем-то, и не обязан был. А Топор разве обязан был его по больницам катать? Получалось, что Ржавый ему вроде как задолжал — а быть в долгах он не любил.

— Починить? — переспросил Топор, завернув во дворы. — Это в смысле — скажешь своему шнырю отжать у кого-нибудь такую же мобилу, а потом выдашь мне её за починенную? Катись отсюда нахрен с такими предложениями.

Ржавый не успел ответить. Топор затормозил посреди дворового проезда, выскочил из тачки, обошёл её спереди и рванул дверь с пассажирской стороны на себя. Навис над Ржавым — неожиданно злой, с нахмуренными бровями.

— Чё расселся? Выходи давай.
— Ты думаешь, я только и делаю, что пизжу мобильники? — Ржавый вцепился пальцами в стойку кузова и вылез из корыта, чуть не столкнувшись с Топором нос к носу — тот даже не подумал отойти. — Я кто, по-твоему?
— А чё — нет? — Топор упёрся руками в крышу таза по обе стороны от плеч Ржавого, не давая ему уйти — как будто минуту назад сам не предлагал выметаться. — У моего бати сервис в ваших гаражах, знаю я, чё там делают.
— А ты дохуя честный, что ли? — Ржавый выдохнул связь зубы, переступив на забинтованную ногу, и раздражённо добавил: — Чё там за сервис у твоего бати? Тачки чинят? Те там зеркала поменяли, да?
— Там, и чё?

Отступать Топор явно не собирался. Он опять был так близко, что Ржавый увидел все родинки, про которые уже успел забыть, шрам на подбородке, губищи эти — ветер затолкал Топору кудрявые патлы в рот, и тот выплюнул их, вытер следом рукой и уставился, не моргая, Ржавому в глаза.

— А ничё, — Ржавый прислонился спиной к крыше, перенося вес на здоровую ногу. — Ночью разобрали тачку: тебе — зеркала, Васе — движок, а остальное — ещё кому.
— Вы проезжать будете или трепаться?

Они обернулись одновременно — из «Приоры», подкатившей сзади к корыту Топора, высунулся недовольный мужик.

— Да без тебя, блядь, решим, чё нам делать, — Ржавый сдвинул Топора назад, надавив ладонью на плечо, и развернулся к тачке лицом. — Завали ебальник и не высовывайся, понял?

Мужик втянулся обратно в окно. Но перед тем, как он поднял стекло, Ржавый услышал тихое, отчётливо слышное: «пидоры, бля».

В выражении морды Топора что-то неуловимо изменилось. И Ржавый нутром почувствовал: сейчас будет пиздец. Он такое умел распознавать ещё до того, как рванёт, вот и с Топором тоже получилось.

Корытник шагнул назад. Молча подошёл к тачке и постучал в окно — аккуратно, наклонившись так, чтобы водитель увидел его. Волосы закрыли лицо Топора от Ржавого. Стекло в окне «Приоры» медленно поползло вниз и замерло почти тут же, оставив щель шириной в ладонь.

— Сам выйдешь, или мне тебя вытащить? — миролюбиво спросил Топор.

Ржавый напрягся. Вот сейчас можно было бы по-тихому свалить — Топор его и не заметит. И похуй на этот мобильник, никакого нормального общения у них всё равно не выйдет, а должен Ржавый или не должен — похрену.

Только вот мужик назвал пидором не одного Топора. А их обоих.

— Давай проезжай, — водила выходить явно зассал, но продолжил нарываться. — Я об тебя руки пачкать не собираюсь.
— Хорошо, — сказал Топор.

Мужик ему, наверное, поверил. А Ржавый — нет. Он захлопнул дверь таза, вытащил из кармана куртки кастет и надел его на пальцы — так, чтобы уёбок в тачке это увидел. Тот как раз смотрел в сторону Ржавого. Но для того, чтобы после такого недвусмысленного предупреждения сдать задом и свалить подальше, ума у него не хватило. И Топор успел врубить ребром руки по зеркалу «Приоры».

Оно с хрустом отлетело.

Мужик попытался выскочить из тачки, но Топор захлопнул дверь вместе с ним, подобрал зеркало с асфальта — и с силой воткнул его в щель между крышей и опущенным стеклом.

— Ещё раз тебя увижу! — он заорал так, что на месте мужика Ржавый начал бы прощаться с жизнью поскорее, и двинул локтем по торчащему из окна зеркалу. — В жопу, блядь, тебе вот это засуну!

От удара стекло разлетелось вдребезги. Движок «Приоры» истерично взвизгнул; она дёрнулась, едва не протаранив тачку Топора, и покатилась назад, унося в себе оторванное зеркало и мужика с перекошенной от ужаса мордой.

Топор смотрел ей вслед, сжимая кулаки. Тачка вылетела из дворов на улицу, а Ржавый так и остался стоять у корыта с кастетом, пытаясь врубиться в то, что он сейчас увидел.

Если в ответ на оскорбление Топор мог голыми руками — точнее сказать, одной голой рукой, — вырвать с мясом в общем-то неплохо прикрепленное к корпусу тачки зеркало, то что он делал в других случаях? Засовывал зеркала в задницу, как и пообещал мужику?

— Садись, — Топор повернулся к нему, зацепил взглядом кастет и поправил на голове кепку. — Поехали.

Ржавый сунул кастет обратно в карман. Отсюда он мог бы дойти и пешком, но нога ныла, а Топор вроде спустил пар на мужика из «Приоры».

— Я зеркала сам купил, — сказал он Ржавому, заведя мотор. — При заводе. Тут всё чистое. Я в отцовские дела не лезу. Помогаю, только если сам просит.
— Типа, если он тебя просит, то это уже не твое решение — ворованные тачки разбирать? — спросил Ржавый.
— А я тебе сказал, что я их разбираю? — вспылил Топор.
— Ладно, — Ржавый почесал пальцами заживающую корку под волосами у виска и откинулся на спинку кресла поудобнее. — Проехали. Не веришь мне — я могу при тебе твою мобилу починить.
— Сам, что ли?

Топор остановил корыто у подъезда Ржавого. И недоверчиво посмотрел на него.

— Сам, — ответил Ржавый. — Только надо сначала посмотреть, чё там с ней. Может у тя там сгорело всё, а не тупо система накрылась. Хочешь — занеси вечером. Я к тебе на пятый не залезу.
— Чё-то ты добрый очень, — Топор постучал пальцами по обтянутому кожей рулю и едва заметно улыбнулся. — Тебя в травме успокоительным, что ли, накормили?

Сзади опять поджалась какая-то тачка. Но водила был спокойный — пока просто ждал, даже фарами вымаргивать не стал.

— Ты мне услугу сделал, — терпеливо объяснил Ржавый, решив не цепляться к словам. — Я тебе — ответную.
— А, типа чтоб всё по твоим понятиям было? — в голосе Топора послышалась какая-то невесёлая усмешка. — Не надо мне от тебя ничего.
— Почему?

Топор смотрел на него без улыбки. Кудри совсем выбились у него из-за ушей и теперь обрамляли лицо тёмными волнами — прям как у мужика с картины, которая висела в кабинете рисования у Ржавого в школе. Он был без понятия, кого там намалевали, и уж тем более не знал, почему вообще вспомнил сейчас об этом. И почему ему хотелось разглядывать странную, темноглазую и носатую морду Топора. И ничего не говорить.

— Потому что это — нормально, — Топор тоже на него смотрел, прижавшись щекой к подголовнику водительского кресла. — Делать то, что хочется, и не ждать ничего такого же в ответ.

Ржавый моргнул. Топор вроде стелил за дело, но смысл его слов ускользал, и Ржавому оставалось только продолжать пялиться. Наверное, температура у него уже была под тридцать девять. Или вообще все сорок. Ему стало муторно и жарко, и загорелось лицо.

Топор зачем-то подался вперёд — может, хотел посмотреть между кресел на водителя тачки, стоявшей позади. Она как раз мигнула фарами пару раз, напоминая о себе.

А потом истошно загудела. И Топор остановился.

— Я те про мобильник серьёзно предложил, — Ржавый опустил голову, завозился с замком ремня безопасности, краем глаза заметив, как корытник стиснул в пальцах рычаг коробки. — Приноси.

Он выскочил на холодную улицу, не глядя больше на Топора. Обошёл корыто сзади, нырнул в душное тепло подъезда и взобрался по лестнице на первый.
От матери, открывшей ему дверь, пахло синькой. Одна она не пила — значит, отец вернулся со смены пораньше и успел уже нажрать и себя, и её. Ржавому было плевать на них. На них обоих. Его колотило изнутри, и тряслись руки — так сильно, как будто он сам вылакал бутылку палёной водки и теперь страдал с похмельем.

Только он не пил водки. И не знал, отчего его так колбасит. Знал только, когда это началось — когда он вспомнил сраного мужика с картины, а Топор завёл байду про хочется — не хочется.

— А, посмотри на него, мать! — пьяно заорал отец из кухни. — Вернулся. Кучеряво живёшь, щенок. И мобильник на дом привезли, и на тачке, как депутата, блядь, покатали.

Ржавый стиснул зубы, повторяя про себя мантру, которая с переменным успехом работала уже лет десять: «Я тебя не слышу, не слышу, не слышу, не слышу». Новый мобильник нашёлся в кресле перед телеком, заряженный и с подключенной симкой; Дохлый постарался и сделал всё, как надо. Отец всё не затыкался, и Ржавому пришлось выйти в подъезд, чтобы поговорить с Бледным — хорошо, что он запомнил номер. Блатной тот был — сплошные нули, тройки да семёрки.

Ржавый обрисовал ситуацию, не приукрашивая, и Бледный сказал, что пришлёт за ним назавтра тачку, а потом водила отвезёт его назад. Отрубив связь, Ржавый передохнул немного и выкурил полсигареты — больше не получилось, потому что его начал бить кашель.

Таблеток он не купил, вот что.

В карманах крутки нашлись мятые сотки и одна пятихатка. Аптека была в торце дома Ржавого, но путь до неё растянулся в ёбаную бесконечность, и когда Ржавый вернулся домой, нога болела уже невыносимо. Он проглотил горсть таблеток, которые ссыпал на ладонь из разных пачек, и подъел заветренную рыбу и варёную картошку — отец к тому времени отрубился в кресле, а мать спала в комнате.

Кухня выглядела так, как будто на неё с потолка наблевали бутылками, кусками еды и грязной посудой. Ржавый хоть и вырос в этом говне, но всё равно такого не переносил — он сгрёб тарелки в раковину, затолкал бутылки в мусорное ведро и ссыпал поверх объедки. Налил себе чаю — горячего, обжигающего рот. И сел в угол на табуретку.

Он отрубился. Прямо на столе, сложив голову на руки. И проснулся оттого, что кто-то звонил в дверь.

На пороге стоял Топор. Уже второй раз за день.

— Вот мобильник, — он протянул Ржавому новенькую «Нокию» с раздвижным корпусом. — Починишь?

Ржавый кивнул, забрав у него трубу. Сдвинул верхнюю панель, и по матрице побежали помехи, экран судорожно замигал, а потом и вовсе потух.

— Он ещё звонки хреново принимает, — пожаловался Топор. — Ну, то есть принимать-то принимает, а вот ответить не всегда выходит. И динамик барахлит.

— Понятно, — Ржавый потёр слезящиеся глаза кулаком и зевнул, прислонившись плечом к дверному откосу. — Я посмотрю.

Топор сунул руки в карманы. Поглядел в темноту коридора за спиной Ржавого, когда его отец, придя на какое-то время в себя, с матами потребовал закрыть дверь, потому что из-за неё тянуло сквозняком — и опять вырубился. Судя по тишине. Ржавый очень наделялся на это.

— Запиши мой номер, — сказал ему Топор. — Чтоб тебе не лезть на пятый, если чё.
— Если чё — это чё?

Ржавый его не понимал. Голова плохо соображала после сна, таблеток и температуры.

— Да просто, чтоб был. Или свой давай, — Топор достал из кармана маленький «Самсунг», до смешного нелепо смотрящийся в его руке — наверное, он мог бы одним большим пальцем нажать сразу половину кнопок. — Чего лыбишься-то?
— Ничего, — сказал ему Ржавый. И, помолчав, всё-таки добавил: — Давай, пиши мой.

Мобила


За неделю Ржавый расковырял хард до самых глубин и почти что выздоровел. От простуды остался только редкий кашель да насморк; нога не болела, отёк спал, заодно зажила и морда. Ржавый вытащил из битой файловой системы всё, что смог — копался в ней, напившись жаропонижающих, и один раз даже заснул в тачке, когда кто-то из шестёрок Бледного вёз его обратно домой.

Ему заплатили столько денег, что он сперва даже не поверил глазам. Тугой и плотный свёрток чуть ли не грел руку. Ржавый стянул резинку, послюнявил палец и пересчитал на всякий случай — бумажки были новенькие, не замусоленные, и если понюхать, наверное, пахли типографской краской. Но совать нос в бабло на виду у Бледного и пары его охранников точно не стоило.

— Виктор Леонидович хочет на тебя посмотреть, — недовольно сказал ему Бледный. — Пошли.

Кто такой Виктор Леонидович, Ржавый догадывался. Бледный как-то разговаривал с ним по мобильнику, Ржавый слышал имя, и тогда ещё понял, что это — местный авторитет. Бледный отчитывался ему о ходе работ; видно, до Ржавого дело было совсем хреново, раз пахан следил за процессом самолично.

Странно, что Бледный назвал его по имени-отчеству. Кликухи, что ли, у этого Виктора Леонидовича не было?

— Заходи, — Бледный остановился перед двойными дверями в конце коридора. — К Виктору Леонидовичу на «вы» обращайся, понял?
— Понял.

«Офис» братки организовали в частном секторе, среди навороченных кирпичных коттеджей, построенных в конце девяностых: глухие заборы под два метра, железные ворота на пульте, собаки в вольерах и частокол из камер по всем углам. Внутри дома — золото, дерево и мрамор, как положено. Ржавому для работы выделили комнату на первом этаже, похожую на библиотеку; двойные двери, к которым его подвёл Бледный, были двумя этажами выше.

Ржавый толкнул правую створку, и она распахнулась — бесшумно и плавно. Бледный зашёл вслед за ним.

Кабинет был большой — в него бы, наверное, поместилась вся хата Ржавого. Ну, проходная комната с кухней и сортиром точно. Темно было только очень — окно занавешено плотными тяжёлыми шторами в складку, пол под гранит, серые стены. Напротив дверей пристроился одинокий здоровенный стол; сидящий за ним мужик был совсем стариком. Лысым, сморщенным, но очень крупным.

— Здрасьте, — сказал ему Ржавый.

Он остановился в нескольких шагах от стола. Стульев нигде не наблюдалось — и не присядешь. Специально, походу, чтоб тем, кто заходит, было неуютно.

Но Ржавому неуютно не было, хоть он и торчал, как забытая в жопе клизма, посреди этого мрачного богатого кабинета — в трениках, грязных кроссовках и тёплом свитере. Волосы бы хоть пригладить, а то налипли на лоб. Ржавый дёрнул было рукой, но тут же передумал: не хотел, чтобы старик решил, что он нервничает и оттого пытается привести себя в порядок.

— Здравствуй, — взгляд у пахана был цепкий и внимательный, а глаза — блёклые. — Ты хорошо поработал. Молодец.

На бандита старик был совсем не похож. Больше на препода какого-то или профессора из НИИ. Говорил он складно, как будто по книжке читал. Но сомнений в том, чем этот тип занимается, у Ржавого не возникало — пацаны у Виктора Леонидовича были вполне конкретные.

— Нормально поработал, — ответил он. — Сказал, что вытащу всё, вот и вытащил.

На башке у пахана был шрам. Глубокий, но давно затянувшийся. Он шёл от затылка ко лбу, а оттуда, через всю щёку, до самого подбородка. Как будто тупым ножом резали. Из-за этого шрама правая сторона его лица была искривлена; угол рта смотрел вниз.

— Мне нравится такой подход к делу, — мягко заметил Виктор Леонидович. — Напомни, как тебя звать?

Мутный он был. Ржавый не знал, к чему он клонит, и это раздражало. Всё, чего Ржавый сейчас хотел — это свалить отсюда, наконец, и отнести бабло в банк. Не держать же такую сумму дома. Отец найдёт, и всё, кранты.

— Ржавый.
— Ржавый, — повторил пахан, сложив перед собой на затянутой зеленой тканью столешнице морщинистые бледные руки в золотых перстнях и печатках. — А по паспорту?
— А вам зачем? — Ржавый переступил с ноги на ногу. — Меня по-другому называть не надо.

Виктор Леонидович помолчал. В кабинете стало подозрительно тихо. Ржавый слышал, как тикают часы — малахитовые, прям как у президента, — и как сипло дышит за его спиной Бледный. Может, не надо было так резко отвечать пахану?

— Хорошо, — Виктор Леонидович кивнул, перестав так настойчиво сверлить его взглядом. — Ты работаешь где-то? Учишься?
— Типа того, — уклончиво ответил Ржавый. Разговор его напрягал.
— А жить как собираешься? — спросил пахан. — Тоже «типа того»?

Бледный за спиной Ржавого сдержанно хмыкнул.

— А вам рассказ нужен? — Ржавый сунул ладони в карманы штанов и шмыгнул носом, не обращая внимания на насмешку. — Я вас отвлекать надолго не хочу.

Виктор Леонидович улыбнулся. Вышло жутковато — его рожа скривилась ещё сильнее, верхняя губа задралась, открыв зубы. Может, он когда-то и был профессором или преподом, но теперь в приличное место его бы точно не пустили. От такого лица в штаны насрёшь ещё раньше, чем вытянешь неудачный билет.

— Соображаешь, — пахан окинул Ржавого оценивающим взглядом: от кроссовок до чёлки, а потом посмотрел ему за спину, на Бледного. — Так где, говоришь, ты нашёл его, Сергей?
— На Офицерской. В гаражах.

Ржавый нахмурился. Братки говорили о нём так, будто он был чем-то вроде запчасти или покрышки, на которую Бледный наткнулся, пока копался в хламе у себя на балконе. Вот теперь Ржавому стало неуютно. Он нащупал в кармане бумажку — фантик какой-то, или чек из магаза, — и замусолил её в пальцах, уставившись на президентские часы на столе пахана.

— Занятное место, — Виктор Леонидович снова посмотрел на Ржавого — долго и тяжело. — Ну, ты можешь идти, Ржавый. Сергей тебя проводит.

Ржавый попрощался с паханом. Бледный Сергей молча тащился за ним до самых ворот, где на въездной площадке уже стояла тонированная «Вольво», на которой Ржавого возили до дома. Он, вообще, уже и сам мог добираться, но Бледный присылал за ним тачку каждый день.

— Садись.

Сергей открыл ему дверь. Ржавый заглянул в салон, прежде чем туда залезть — внутри никого, кроме водилы, не было. Это ненадолго успокоило его. Устраивать мокруху прямо здесь братки точно не собирались. Усевшись за креслом водителя, Ржавый зажал сложенные ладони между коленками, напряженно думая о том, что, может, не нужно было во всё это ввязываться? Но хозяин конторы не говорил ему, что кореш — бандит. И денег пообещали много. Не обманули ведь, заплатили. Если б хотели от него избавиться, то не стали бы давать в руки бабло — или это чтоб он не кипишил? Ехал домой спокойный.

Когда Бледный подсел в салон с другой стороны, Ржавый всерьёз заочковал. Он не понял ничего из тех экселевских таблиц, которые выудил из харда — видел только суммы с бешеными нулями и выделенные разными цветами ячейки. Он догадался, что это какая-то бухгалтерия, но не больше того.

— Поехали, — сказал Бледный водиле.

Тачка тронулась с места. Ржавый уставился впрёд — железный створ ворот медленно полз вправо, мигала оранжевая лампа на столбе, сыпался снег. Не могло же всё закончиться так глупо? Ржавый подумывал иногда, что в очередном махаче его могут отмутузить так, что и в больничке не помогут — но то, хотя бы, за дело будет. А тут что? Пристрелят из-за цифр, в которых Ржавый и разобраться не смог? Неужели решили, что он всё запомнил и сольёт ментам, если прижмут?

Он ведь даже Топору не успеет мобильник отдать. Обидно. Починил же, труба как новенькая стала.

— Развеселило тебя что?

Бледный повернул к нему голову.

— А чего, реветь надо? — Ржавый поджал губы, пряча улыбку. — При тебе не стану.

Сергей вдавил его в спинку сиденья на повороте. Дёрганый он всё-таки был. Пальцы клещами сжались у Ржавого на горле, под скулу ткнулось холодное — он скосил глаза и увидел в руке Бледного чёрную матовую рукоять.

— Порешил бы тебя прямо здесь, — взгляд у Сергея стал бешеный, а на виске задёргалась жилка.

Он был молодой. Постарше Ржавого лет на пять, вряд ли больше. Ответить бы ему, но с пережатым горлом выйдет жалко. Поэтому Ржавый ничего не сказал, только смотрел Бледному в глаза, не моргая.

Сергей оттолкнул его. Брезгливо тряхнул рукой, как будто вымазался в говне, вытер ладонь об штаны и сунул волыну обратно под кожанку.

— А чё, не разрешили, да? — сросил Ржавый. — Сочувствую.

По зубам он всё-таки получил. Удар у Бледного был поставленный, но в тачке размахнуться так, чтоб сильно врубить, не вышло.

— Себя пожалей.

Только зажившая губа опять закровила. Ржавый сглотнул, отвернув голову к пассажирскому окну и увидел в стекле своё отражение — лицо бледное, под глазами тёмные круги, рот в крови. Ехали уже по Юбилейному, по обочинам мелькали знакомые дома и вывески, а он был всё ещё живой. Пронесло, что ли?

— Выходить не торопись, — сказал Сергей, когда водила тормознул «Вольво» у автобусной остановки.

Ржавый отпустил дверную ручку. На улице уже давно стемнело; морда Бледного позеленела оттого, что на неё упал свет от витрины аптеки.

— Ты не тупой же, да? — спросил Бледный. — Так что я тебе поясню коротко. Если язык распустишь — не важно где, как, кому, когда, — за тебя мамка с батей ответят. Тёлки у тебя нету, но если к тому времени найдётся — то и с неё спросим. Всё ясно?

Ржавому вдруг показалось, что бабло жжёт ему грудь прямо через куртку и свитер. Он чуть не поддался порыву: достать перетянутую резинкой котлету из кармана, вернуть её Бледному и выскочить из тачки. Но это ничего бы не изменило. Память-то он себе никак не сотрёт. И братки не забудут.

— Ясно, — ответил он, посмотрев на Сергея. — Выйти-то можно уже? Или ты ещё побазарить хочешь?
— Вали.

Банк на другой стороне проспекта закрылся на ночь. Да и паспорт Ржавый с собой не взял. Дома, дождавшись, когда мать уйдёт в комнату, а отец — на смену, он отогнул уголок подушки и сунул котлету поглубже, между сиденьем и подлокотником дивана. Времени было уже много, но сон не шёл. Ржавый почистил зубы, смыл с подбородка и губ запёкшуюся кровь, поискал в холодильнике пиво — в дверце обнаружилась выдохшаяся бутылка «Охоты». Лучше, чем ничего. В магазах всё равно уже не купишь.

Он вспомнил, что сегодня пятница — значит, пацаны бухают в гаражах. Подвалить к ним, что ли? Ржавый поморщился, надкусив собранный из чего попало бутерброд — губа болела, кончик языка тоже. Цапнул его зубами, когда Бледный ударил. А докторская колбаса, походу, испортилась. Противная какая-то оказалась на вкус.

К корешам ехать не хотелось. Ржавый понял это, когда завязывал потуже шнурки на кроссовках. Он вспомнил, как именно гаражи назвал пахан Бледного: «занятное место». И что он имел в виду? Не было там ничего интересного, уж Ржавый-то знал.

И мобилу Топору он так и не отдал, вот что.

Вернувшись в комнату, Ржавый вытащил «Нокию» из ящика в столе. Сдвинул шторы и отсчитал нужные окна — дом стоял углом, и третий подъезд как раз хорошо простреливался.

У корытника горел свет.

Ржавый выскочил во двор. И спохватился уже только перед хатой Топора: набрать ему, наверное, надо было. Может, корытник там с бабой кувыркается.

Да если и с бабой, то что?

Он надавил на кнопку звонка, и Топор открыл сразу — не в домашнем, одетый в камуфляжные штаны и застегнутую под горло кожанку. В кроссовках вместо привычных берцев.

— В гости пришёл?

Топор улыбнулся. Вот так, прямо с порога, будто был рад его видеть.

— Не, — сказал ему Ржавый. — Я трубу твою починил.
— А, — Топор взял у него мобилу, покрутил в руках, понажимал на кнопки, но не стал даже проверять звонком. — А я думал, ты её на запчасти уже загнал.
— На запчасти там продавать нечего, — Ржавый нахмурился, отметив про себя, что корытник всё-таки мудак. — Я внутри почти всё поменял.
— Я пошутил, — мягко заметил Топор. — Не думал я так.

У Ржавого был на это ответ. И не один. Но он не стал огрызаться. Навыёбывался уже за день. Хватит. Не хотел он сцепляться с Топором после того, как его шуганули дулом.

— Я понял. Проехали.

Топор молча дёрнул бровями вроде как удивлённо. Не ожидал, что ли, что за неудачную шутку не прилетит по зубам?

— Ну, спасибо, — Топор убрал мобилу в карман штанов и запустил руку в волосы, принявшись зачёсывать их назад. Получалось плохо — тяжелые кудри валились обратно. Резинкой бы их собрать, чтоб не лезли куда не надо. Или отстричь вообще. Зачем ему такие патлы? Чего с ними делать?

Ржавый понятия не имел, почему он продолжал смотреть на корытника. Над их головами моргала лампа — того и гляди, перегорит. И кроме треска, который сопровождал вспышки света, в подъезде больше не было ни звука.

— Я б тебя позвал пива выпить, — Топор бросил чесать голову и уставился Ржавому в глаза. — Но у меня дела. Давай, может, завтра?

Ржавый кивнул. Завтра так завтра, а надо-то было — сегодня. Почему-то он почувствовал обиду: то ли на Топора, то ли на себя самого. Лучше бы он в гаражи поехал к корешам, налакался бы там пива или водки и забыл до завтра про братков и их бухгалтерию. И зачем только пошёл к корытнику?
Но на этот вопрос Ржавый ответа не знал. И оттого злился.

— А сегодня чё? — спросил он у Топора. — С тачек колёса снимать будешь?
— Я про колёса типа не расслышал ничё, — корытник сощурился, уперевшись локтем в дверной откос. — А сегодня мне надо надрать задницу Дамиряну. Он меня уделал на той неделе. Я такое не люблю.
— В смысле — надрать?
— В смысле, не так, как ты подумал, — раздражённо ответил Топор. — Я мордобоем не занимаюсь. Посмотреть хочешь? Тогда поехали.

Он выпалил это почти скороговоркой. Так быстро, как будто Ржавый мог его перебить. Или кто-то ещё, кого тут не было. Ржавый моргнул, не сообразив сразу, что спросить: куда нужно было ехать? Как именно Дамирян уделал Топора? На что смотреть? При чём тут вообще армянская морда из палатки на углу со Свердлова? Он тоже гонял на тазах?

Топор дожидаться его не стал. Прихватил с полки в прихожей звякнувшие ключи и кепку, оттеснил Ржавого плечом, захлопнув дверь в свою хату, запер её на замки и побежал вниз по лестнице.

— Ну чё стоишь? — на половине пролёта к четвёртому этажу он остановился, задрал голову и посмотрел на Ржавого из-под козырька кепки. — Мне чё, официальное приглашение тебе выслать надо? На бумажке с печатью? Ну в следующий раз так и сделаю, а ща так тебе придётся ехать. Без понтов.

Ржавый не хотел улыбаться. И не стал бы — если б Топор не заулыбался первым. Правда, нормально у Ржавого не получилось. Разбитая губа заболела, а во рту опять стало солёно. Он вышел вместе с Топором во двор, залез в холодное корыто и утёр рот рукой. По костяшками размазалась кровь.

— Там на заднем аптечка валяется, — сказал Топор, заведя движок. — Может найдешь, чё приложить. Поищи, пока греемся.

Ржавый заглянул назад. Сиденье было завалено чёрт знает чем. Протиснувшись, насколько получилось, между креслами, он протянул руку и принялся шарить в этом бардаке. Топор включил в салоне свет и музыку.

Аптечка нашлась под завалом из журналов, пустых пивных банок и обёрток от конфет. Зацепив пластиковый чемоданчик с красным крестом за ручки, Ржавый подался назад — как раз в тот момент, когда Топор резко стартанул. Его мотнуло посреди таза сначала вперёд, а потом, на повороте со двора, в сторону; Топор удержал его на месте одной рукой, крепко ухватив за плечо.

— Давай, садись уже, — сказал он.

Ржавый пристегнулся, раскрыв аптечку у себя на коленях. Внутри, между бинтами и пластырями, торчали гондоны в блестящих упаковках. Отрывая кусок марли, Ржавый почему-то представил себе, как Топор трахает в этой тачке тёлку — они вдвоём сначала жрут конфеты, запивают пивом, а потом он говорит ей вот так, как Ржавому: «давай, садись уже».

Или ничего не говорит. Его-то точно не морозит, когда тёлка лезет к нему в штаны.

— Эй, — Топор протянул руку и пощёлкал пальцами у Ржавого под носом, проскочив под светофор на мигающий жёлтый. — Ты выключился, что ли? Нормально всё с тобой? В больничку не надо опять?
— Не надо, — Ржавый скинул аптечку обратно на заднее и скрутил пятнистую от крови марлю в пальцах в плотный комок. — А чё этот Дамирян? У вас, типа, гонки с ним?
— Типа гонки, — хмыкнул Топор, а потом широко улыбнулся, быстро глянув на Ржавого. — Приедем — всё сам увидишь.

Заезд


О чём говорить с Топором, Ржавый так и не придумал. Надо было, наверное, спросить у него что-нибудь про эти гонки — или, может, про деда, который работал на заводе? Про тачку? Сидя на пассажирском, Ржавый перебирал в голове варианты: он ничего про Топора не знал, и потому вопросов получалось много. Остановиться бы на одном, но каждый казался каким-то хреновым, стоило столько собраться озвучить его.

Поэтому Ржавый молчал, глядя на дорогу; Топор покрутил радиостанции, воткнул в магнитолу диск — неподписанный, болванку без наклейки, — и врубил музыку погромче. Слов Ржавый опять не понимал, басы рубили так низко, что под ногами вибрировал пол.

Топор отбивал ритм пальцами на руле. И улыбался.

— Мы ща заедем на Курчатова, ага? — он вдруг заговорил громко, перекрикивая музыку. — А потом уже на трассу.

Орать в ответ Ржавому не хотелось. Горло ещё першило после болезни. Он кивнул, убедившись, что Топор это увидит — тот как раз повернул голову, — и опять принялся смотреть в лобовое. С Юбилейного Топор свернул во дворы, заглушил движок около панельной девятиэтажки и, предупредив Ржавого, что он «быстро сгоняет», зашёл в подъезд.

За корешем заехал? Или за тёлкой?

Долго задаваться вопросом не пришлось.

Из подъезда выбежала девчонка — худая, в обтягивающих джинсах и коротком, по пояс, пуховике. Растрёпанный пучок на её макушке смешно качнулся, когда она, подскочив к тазу, дёрнула дверь со стороны Ржавого на себя.

— Ой! — Лицо у неё стало удивлённое, оттого, наверное, что она не ожидала никого увидеть внутри. — Привет!

Значит, тёлка, всё-таки. Симпатичная — только на вид совсем мелкая. Лет пятнадцать, если не меньше. А Топору сколько было? Этого Ржавый тоже не знал точно, но раз тот вернулся из армии, значит, не меньше двадцати? Хотя выглядел он старше — может, так оно и было.

— Так, — Топор подошёл к девчонке и положил ладонь ей на плечо. — Шуруй быстро на заднее.
— Ну не-ет! — девчонка развернулась к нему лицом, оставив Ржавому на обозрение обтянутый джинсами зад, и заныла смешным голосом. — Ну Ренат! Меня там стошнит!

Слышать имя Топора было странно. Выходит, тёлка его погонялом не называла? Ржавый уже собрался вылезать из тачки — он не любил, когда бабы ноют, да и разницы между передним и задним сиденьем не особо видел. Мотает-то везде одинаково.

— Не стошнит, — отрезал Топор. — Полезай назад.

Для убедительности он даже открыл дверь. Девчонка поныла ещё немного, страдальчески громко вздохнула, нырнула в тачку и тут же высунулась между передними сиденьями.

Топор, не глядя, прижал ладонь ей ко лбу и надавил, пытаясь затолкнуть обратно.

— Сядь ровно и пристегнись, блин!
— Ну мы же ещё даже никуда не поехали! Пусти-и!

Девчонка упиралась, Топор продолжал давить, а Ржавый, сдвинувшись в кресле чуть вправо, чтобы тёлка не касалась его рукой, которой вцепилась в спинку, молча наблюдал за ними. Ему было смешно — наверное, потому, что корытник и его баба больше дурачились, чем препирались. Потому что если б Топор захотел, он бы легко уже спихнул девчонку назад.

— Ладно, хрен с тобой, — Топор убрал руку и дал по газам, но девчонка была цепкая, потому не отвалилась, а вылезла ещё больше. — Вы чё, как, успели познакомиться?
— Нет, — ответил Ржавый.

Он не очень-то понимал, почему Топор не посадил свою тёлку на его место. Она ж просила, да и чего её сгружать назад? Может, провинилась чем? Или просто достала его, раз уж она такая приставучая. Ну так можно было ей сказать, чтоб не трепалась, и всю дорогу за коленку трогать. А Ржавого чего, и не потрогаешь же.

— Ну тогда знакомьтесь, — Топор сдвинул ручку, разогнавшись на пустом проспекте. — Это моя сестра, Рейхан.

На Топора она была не похожа. Лицо другое совсем: круглое, а нос маленький. И губы не такие, как у корытника. Рейхан осторожно улыбнулась Ржавому и тут же опустила глаза — застеснялась, что ли? Хихикнула тихонько и как будто покраснела.

— Слышь, Ржавый, — сказал Топор. — А тебя-то как зовут?

Ржавый своё имя не любил. Мягкое оно было, не пацанское. Почти как у тёлки. А если полным представляться — ещё хуже. Отец над ним поиздевался. Назвал в честь деда, а потом, каждый раз, когда Ржавый делал что-то не так, не забывал напомнить, что он этого имени не заслужил.

— Так и зовут — Ржавый, — он отвернулся, чтобы не смотреть ни на Топора, ни на его сеструху. — Тебе чё, память отшибло?
— Не заводись, — примиряюще вздохнул Топор. — Ржавый так Ржавый.

В тачке повисла пауза. Неудобная какая-то. И музыки не было — Топор не включил. Если б он сразу сказал, что возьмёт с собой сеструху, Ржавый бы не поехал никуда. Он не знал, почему. Рейхан-то нормальная оказалась — обычная малолетка. Бывают и похуже.

— Ренат, — Рейхан потрогала Топора за руку и ткнулась подбородком ему в плечо. — А у тебя тут на полу две банки пива.

— Ты хочешь, чтоб батя тебе дверь в комнату заколотил? — спросил у неё Топор. — Нельзя тебе.

— А я потом жвачку пожую. И дышать не буду, — Рейхан округлила глаза и самоотверженно добавила: — До утра!

Ржавый не хотел смотреть. И улыбаться тоже. Но Рейхан была смешная, а Топор говорил с ней таким строгим тоном, как будто записался вожатым в лагерь.

— Да не буду я на тебя целую банку изводить, — Топор заложил крутой поворот, и Рейхан с визгом завалилась куда-то вглубь салона и весело засмеялась, как будто прокатилась на аттракционе. — Ржавому дай её лучше.

Рейхан снова высунулась между креслами. Молча сунула Ржавому «Балтику» и поскорее отдёрнула руку, мельком посмотрев на него. Сверкнула тёмными, как у Топора, глазами. Вот чем она была похожа на брата: фарами этими наглыми.

Ржавый открыл банку. Пиво нагрелось в салоне и пролилось на пальцы, закапало пеной на резиновый коврик под сиденьем. Пока Топор смотрел в боковое зеркало, чтоб перестроиться, Ржавый вытер жестяной бок рукавом крутки и протянул «Балтику» Рейхан, неуверенный в том, зачем он это делает — чтоб позлить Топора или чтоб Рейхан перестала наконец так грустно смотреть на пиво.

— Это чё, блядь, такое! — Топор всё-таки засёк его маневр, но отобрать банку не смог — Рейхан резво забилась в угол, за кресло Ржавого, и шумно хлебнула «Балтику». — Я щас обоих высажу! И без пива!

Рейхан захихикала. Топор свёл брови, долго посмотрел на Ржавого, пока стояли на съезде, но ругаться больше не стал. Его сеструха вернула Ржавому банку после пары глотков — честная, значит, — и опять вылезла вперёд, заговорила какие-то глупости про школу, подружек и чей-то день рождения, на который она сходила в выходные. Ржавый слушал её вполуха, глядя на дорогу; Топор иногда задавал ей вопросы и смеялся, и тогда Ржавый начинал улыбаться.

«Балтика» была вкусная.

Они выехали за черту города, где чуть в стороне от шоссе светились габаритами тачки, запаркованные прямо в поле. Топор сбавил скорость и свернул на обочину; тот тут, то там рядом с машинами тусовались пацаны и тёлки. Тачки были разные — корыта, как у Топора; старые «кирпичи» и немного иномарок. Даже с закрытыми окнами было слышно, как снаружи гремит музыка. В глубоком снегу была расчищена широкая, хорошо раскатанная трасса — большая петля с поворотами, окруженная высокими сугробами и фонарями. По ней, разбрасывая снег, под ободрительные крики зрителей катилась какая-то тачка.

Топор заглушил движок в свободном промежутке между зелёной шестёркой и грязной белой «Приорой». Рейхан выскочила из корыта, не дожидаясь брата, и побежала навстречу компании, попавшей ровно в пятно дальнего света.

— Я тебя попросить хочу, — Топор повернулся к Ржавому, серьёзный и отчего-то теперь неулыбчивый. — За Рейхан моей приглядывай, ладно? Я за ней сам слежу, но она шустрая капец. Чтоб не приставал никто к ней и не наливал, ага?
— А чё ты взял её сюда, раз за ней следить надо?

Ржавый пристроил пустую банку в карман на двери. Вот, значит, зачем Топор его позвал? Охранять сеструху? Хорошо придумал. Ржавому стало обидно — неуместно и нелепо. А что, у Топора могли быть какие-то другие причины? Зачем ему ещё Ржавый?

— Просилась очень, — коротко ответил Топор. — Ну, поможешь?

Впереди, в ярком свете фар, Рейхан уже болтала с крупной девицей, напялившей на себя за каким-то хером серебристые сапоги на шпильках. Штаны у нее тоже были блестящие, и вся целиком она напомнила Ржавому железнодорожную шпалу — прямую, одинаковую со всех сторон и бесконечно длинную. Над мужиками она возвышалась на целую голову, если не больше.

— Помогу, — сказал Ржавый.

Вот теперь Топор улыбнулся. От компании отделились два пацана и зашагали к его тачке — один из них помахал рукой, вглядываясь в салон.

— У меня через час заезд будет, — Топор заговорил торопливо, внимательно посмотрев на Ржавого. — Я, вообще, один люблю, но ты, — он запнулся, моргнул и закусил губу, прежде чем продолжить: — Хочешь, поедем со мной? Тебе понравится. Ну, должно.

Он базарил неуверенно. Ржавый не помнил, чтобы раньше видел Топора таким — переживал, что ли, из-за своих гонок на тазах? Или за сеструху боялся? И зачем предлагал ехать, если любил гонять один?

Один из подошедших пацанов заглянул в таз со стороны корытника.

— Топор! Чё застрял там? — крикнул он. — Давай вылезай!

Топор распахнул дверь. Обнялся с обоими пацанами — по-братски крепко. Торчать в тачке стало бессмысленно, и Ржавый тоже вылез на улицу: было морозно, ветрено, и музыка долбила по ушам так громко, как будто он стоял не посреди дороги, а на танцполе в клубе. Он сунул руки в карманы, осматриваясь — на капоте серебристой тачки, стоявшей неподалеку, лежали флажки в шашечку, как на настоящих гонках; из багажника другой торчал кальян, который курила небольшая компания. Рейхан крутилась всё там же, только теперь к ней и её подруге подошёл кудрявый недомерок. Ржавый присмотрелся и признал в нём Дамиряна.

— Это Ржавый, — он услышал голос Топора — тот заговорил громче, повернувшись. — В одном доме живём с ним. Сосед мой.
— Здорово, Ржавый, — кореш Топора — светловолосый и коротко стриженый, кивнул Ржавому.

Ржавый обошёл тачку. Пожал крепкую руку стриженого, а потом и второго друга Топора. Имени он не расслышал. Они оба были здоровые, широкоплечие и высокие, как будто их наштамповали на заводе по одной форме. Морды только разные приделали. У таких и плётки могут быть — не бандиты они, конечно, но за себя вступиться смогут.

— Мы ща придём, — сказал Топор. — Рейхан не наливайте.
— Да не парься, — стриженый хлопнул его по плечу. — Всё норм с твоей сеструхой будет.

Судя по выражению лица Топора, сомнения насчёт того, будет ли всё норм, у него имелись. Он проследил за тем, как его кореша вернулись в компанию, убедился, что ни одна пивная бутылка не досталась Рейхан, и вытащил из кожанки мятую пачку «Кента».

— Будешь?

Ржавый отказываться не стал. Зажал предложенную сигарету в зубах, пока Топор рылся в карманах — искал зажигалку, походу, и никак не мог найти. Ржавый протянул ему свою. Крутанул колёсико, выбивая искру.

Огонь тут же затушило ветром.

Топор придвинулся поближе. Заслонил ладонью пламя поверх руки Ржавого и наклонил голову, глубоко вздохнув. Огонёк зажигалки полыхнул у него в глазах, под густыми, как у девчонок, ресницами, и кончик сигареты загорелся, прихватываясь. Топор неторопливо убрал руку. И, выпрямившись, выдохнул дым в сторону.

Ржавый подпалил свою сигарету только со второго раза. Пальцы замёрзли. Не слушались.

— Мне на осмотр надо, — Топор кивнул направо, туда, где под ярким светом фонаря у гаражей, построенных на отшибе в поле, стояла тачка с открытым капотом. — Потусуйся пока с Рейхан, ладно? Я потом за тобой приду. Поедешь же?
— Да поеду я, — Ржавый стряхнул пепел и облизнул губу, поморщившись, когда защипало ранку. — Чё ты спрашиваешь по сто раз?
— Хорошо, — Топор заулыбался так, как будто у него был день рождения и ему подарили новый таз. Нездорово как-то совсем. — Ну, я где-то через полчаса приду!

Он залез обратно в корыто и резко сдал задом — из-под колёс вылетел и осыпался по разным сторонам от тачки грязный снег. Всегда он, что ли, так дёргано водил? Или им так положено было? Корытникам этим. Ржавый не знал.

— А ты чё тут делаешь?

Дамирян уставился с подозрением, когда Ржавый подошёл к сеструхе Топора. Компания корытника разбрелась — блестящая девица зацепила флажки с капота и ушла вместе с Димасом; второй кореш тоже куда-то слился, и Дамирян остался вдвоем с Рейхан. Особых тёрок у Ржавого с ним не было — так только, по мелочи, и то полгода назад, когда Ржавому ещё не исполнилось восемнадцати, а торгаш в палатке Дамиряна спросил паспорт. Тогда Ржавый вытащил пацана на улицу и навалял ему, а пиво забрал. Может, пацан запомнил его и нажаловался хозяину, а тот запомнил, а может, Дамирян слышал что-то.

— Отдыхаю.

Ржавый смерил его взглядом — Дамирян был невысокий, но крепкий, чуть повыше Рейхан. Он хоть и тёрся рядом с ней, но вроде не подкатывал, да и непонятно было, надо ли отгонять от сеструхи Топора его же кента. Может, корытник и ему поручил следить за девчонкой.

— Ясно, — Дамирян повёл плечами и, моментально потеряв интерес к Ржавому, снова заговорил с Рейхан. — Пока время есть, хочешь, прокатимся?
— Хочу, — глаза у неё загорелись, и Ржавый нахмурился. — Но не поеду. Ренат будет ругаться.
— Да ладно тебе, — беззаботно махнул рукой Дамирян. — Разберусь я с ним.
— Ты ща со мной разбираться будешь, понял? — Ржавый подался вперёд, на случай, если этот баран будет хватать Рейхан за руку и тащить её кататься. — Не поедет она с тобой никуда.

Дамирян удивлённо поднял брови. Перевёл взгляд с Рейхан на Ржавого, потом обратно. Почесал пятернёй жесткие курчавые волосы на затылке и широко улыбнулся во весь рот — белозубый и наглый. От таких у тёлок щёлки как пить дать мокнут за пять минут, а сеструха у Топора была мелкая, и ей, наверное, даже трёх бы хватило.

— Это чё, мужик, что ли, твой, не пойму? — спросил у неё Дамирян.

Щёки у Рейхан густо покраснели.

— Не мой, — быстро ответила она, зыркнув на Ржавого.
— Ну и всё тогда, — сказал Дамирян. — Я тебя быстро верну. А Топору, может, и не скажем ничего? Секрет будет.

Вот же мудак. Подмигнул ещё. Если б Рейхан была сеструхой Ржавого, он бы вломил Дамиряну, не раздумывая — но расклад всё-таки, другой получался.

— Не, Паш, — голос у Рейхан посерьёзнел, хотя с лица у неё даже румянец до конца не сошёл. — Я брата обманывать не буду.
— Правильная ты, — вздохнул Дамирян — разочарованно или восхищённо, Ржавый не разобрал. — Ладно. После заезда поболтаем. А тебе, слышишь, — он посмотрел на Ржавого и улыбнулся и ему тоже, — поспокойнее надо быть, раз отдыхать пришёл. Мы тут тебе не враги.
— Без тебя разберусь.

Дамирян пожал плечами, ничего не ответил и отвалил в сторону гаражей, где смотрели тачки — оттуда как раз отъезжал Топор. Музыка, бьющая из чьего-то багажника, заиграла громче; раздался долгий гудок, и Рейхан дёрнула Ржавого за рукав.

— Пошли! Поближе посмотрим!

Она ловко протиснулась в первые ряды, на самый край раскатанной трассы, с которой как раз уезжала тачка, мотавшаяся там, когда они только приехали.

— А ты уже был на заездах раньше? — Рейхан умудрялась не только крутить головой по сторонам, но и осыпать Ржавого вопросами, на которые он не успевал отвечать. — А сам участвуешь? Нет? А хочешь? Я очень хочу. Но Ренат говорит, что я мелкая ещё. Это нечестно! Я знаю, он сам вон в четырнадцать научился водить, а я что! Я тоже хочу.
— Ну так попроси его научить тебя.

Ржавый сощурился, натянув шапку поглубже на уши. Холодно было, и опять повалил сраный снег. Рейхан накинула на голову капюшон крутки, отороченный пушистым мехом, помахала кому-то рукой — с той стороны трассы ей ответили, и она довольно заулыбалась. Вроде, это были кенты Топора.

— Он обещал, что научит, — музыка врубилась совсем громко, и Рейхан заговорила громче, потянув Ржавого к себе, чтобы доставать до уха. — Вот как снега станет поменьше. Но это же только водить! А я вот так хочу.

Рейхан ткнула пальцем в сторону серебристой «Хонды», затюнингованной так, что под обвесами едва угадывались очертания родного кузова — та как раз выкатилась на старт. Музыка чуток стихла, и кто-то объявил по громкоговорителю начало заездов.

«Хонда» взревела движком. И принялась выписывать круги и зигзаги — Ржавый даже завис в какой-то момент, наблюдая за тем, как она скользит боком по укатанному снегу, а потом снова выравнивает курс и уходит в петлю следующей восьмёрки. Рейхан замолчала, жадно разглядывая происходящее.

Ржавый удивился, когда в итоге из «Хонды» вылезла девица. Та самая, с которой болтала Рейхан, только тачку она водила без каблуков, и потому теперь была ростом с мужиков, что подвалили к ней со всех сторон и принялись хлопать по плечам. Ржавый заметил среди них Топора — он крепко обнял девицу, что-то сказал ей, и она засмеялась.

Рейхан его тоже увидела. И тут же сорвалась с места, оставив Ржавого одного.

Теперь он смотрел на всех троих со стороны — Рейхан заглянула в тачку, посидела за рулём, пока Топор не вытащил её оттуда; усиленный рупором голос объявил оценку, которую получила девица на «Хонде». Она была вроде как высокая — семьдесят баллов, а максимально, наверное, сто могло быть. Ржавый понятия об этом не имел. Подняв кулак над головой, девица села обратно в свою «Хонду» и укатила с трассы, а Рейхан вернулась вместе с братом.

— Катюха — огонь, — Топор остановился рядом со Ржавым, неспокойный, взволнованный, с растрепавшимися волосами и улыбкой, не покидающей губ. — Заценил, Ржавый? А ведь девчонка же.

— Я тоже так смогу, — упрямым тоном ввернула Рейхан.

Топор приобнял её — мягко, совсем не так, как лапал до этого Катюху. Рейхан фыркнула и выкрутилась, ткнула брата кулаком под рёбра, и Топор завозился с ней в шутку — нарочно пропустил парочку новых тычков, а потом скрутил сестру в два счёта и легко закинул на плечо. Рейхан уже не отбивалась, только смеялась и болтала ногами в воздухе, пока Топор вертелся с ней на месте.

— Ну, смотри, какой классный дрифт! — он тоже заржал, провернувшись в обратную сторону. — Не тошнит ещё? Как из заноса выходить будешь?

Ржавый отодвинулся в сторону, когда мимо его лица пролетели кроссовки Рейхан. На трассе уже выступала другая тачка; к ним подошла Катюха, снова переобутая в блестящие сапоги. Она посмотрела на отпустившего Рейхан Топора как-то снисходительно, с едва заметой улыбкой, и кивнула Ржавому.

— Катерина, — рукопожатие у нее было крепкое, мужское, а голос глубокий, с хрипотцой. — А ты, значит, с Ренатом поедешь, да?
— Ржавый, — ответил он. — Поеду. А чё? Ты, что ли, хотела?

Катерина была и вправду как пацан. Ни сисек, ни задницы, плечи широкие, а волосы острижены коротко и выкрашены в блондинку. Морда только не мужицкая — ничего так даже. И глаза голубые, яркие. Она тоже не звала Топора погонялом — может, он Топором для корешей был, и всё?

И для Ржавого, тогда уж.

— Да надо мне это, — Катерина сложила руки на груди и пристально оглядела Ржавого сверху вниз, а потом в обратную сторону. Остановилась на разбитой губе, задержалась на торчащих из-под шапки волосах. — Правила хоть знаешь?
— Да какие там правила, Катюх, — встрёпанный и раскрасневшийся Топор тряхнул лохматой головой. — Пристегнулся и пилоту не мешаешь, делов-то.
— А меня ни разу не брал с собой, — обиженно сказала Рейхан.
— А он никого не брал, — Катерина теперь смотрела на Топора. — Паша-то, кстати, без перегруза. Ты с ним договорился, чтоб он тоже кого-то на борт кинул?
— Нафига? — Топор нахмурился, зыркнул быстро на Ржавого и заулыбался. — Я его хоть с тройным перегрузом сегодня уделаю.

Над трассой снова загудело. Сквозь грохочущую музыку Ржавый расслышал только обрывки фраз: «двойной», «Дамирян», «Солаев». Топор тут же посерьёзнел, обернулся назад — Дамирян уже выкатился на своей тачке на старт. Ржавому не нужно было давно знать ни Катерину, ни самого Топора, чтобы врубиться в их мутки; Катюха говорила, как недовольная баба, которой чем-то не угодил мужик, но прямых претензий пока не катила — а Топор то ли не замечал, то ли не хотел вывозить за базар.

К сестре она, видать, приревновала. Вот же глупая девка. Чтоб её так вертеть, как Рейхан, Топору надо было на подъёмном кране приезжать. И зацеплять эту оглоблю крюком, иначе и не раскрутишь.

— Наш заезд, — сказал Топор. — Пошли, Ржавый.
— Ну-ка, погоди.

Катерина протянула руку и обхватила Топора за шею сзади. Шагнула вплотную — на каблуках она была выше, поэтому ей пришлось наклониться, чтобы поцеловать Топора. Ржавый не стал пялиться. Странный у корытника оказался вкус на тёлок. Вот же прямо как мужик, да ещё и на шпильках. И выпендривается перед сеструхой Топора — было бы зачем. Рейхан тоже не смотрела на них, а стояла вся пунцовая и буравила глазами сапоги Катерины.

— Катюх, отвали, — голос Топора прозвучал невнятно, и когда Ржавый посмотрел на него, губы у корытника блестели от помады Катерины. — Чё ты, вот время нашла, блин.

Он вытер рот тыльной стороной ладони. Катерина улыбнулась. И уставилась на Ржавого.

Со стороны трассы снова загудел рупор. На этот раз голосом Дамиряна — звучным, раскатистым, с едва заметным акцентом.

«Солаев! Тебя долго ещё ждать? Кончай девчонок лапать!»

— Всё, пошли, — Топор стал совсем хмурый, и ни на кого он теперь не смотрел — только вперёд, на тачку Дамиряна. — Рейхан, от Катюхи не отходи!

Он впилился между зрителями, прокладывая себе дорогу, и Ржавый пошёл следом — чувствуя загривком взгляд Катерины. Он окончательно перестал понимать, что тут происходит и зачем Топор взял его с собой в заезд — и в конце концов решил спустить всё до прояснения обстоятельств на тормозах. Да и Топор больше не проронил ни слова — молча сел в тачку, завёл движок и воткнул замок ремня в гнездо.

И выехал на площадку под третий, финальный гудок.

Смска


Ржавый совсем не разбирался в дрифте. Ну, он видел, конечно, как катаются по городу — но не более того. Топору было некогда рассказывать ему правила, да он, может, и не собирался вовсе — поэтому Ржавый, крепко ухватившись за потолочную ручку над окном, пытался разобраться на ходу. Вроде как смысл был не в том, чтобы обогнать — Топор спокойно пропустил Дамиряна вперёд, и теперь они валили боком совсем рядом, так, что Ржавый в какой-то момент даже подумал, что ещё чуток — и столкнутся бортами. От разворотов у Ржавого подводило желудок — в свете фонарей снег выбивало из-под колёс сплошной волной, он сыпался комьями на капот и лобовуху, дворники молотили по стеклу, а Топор крутил руль, дёргал ручку, тормозил и газовал — так быстро, что Ржавый не всегда успевал уследить. На очередном выходе из поворота Дамирян вдруг отстал, застрял где-то позади, и Топор заложил крутой резкий вираж, от которого корыто понесло по льду, как санки.

Следующий поворот трассы приближался с бешеной скоростью, а Топор, походу, даже не думал выравнивать тачку. Костяшки пальцев на его руке, удерживающей руль, побелели от напряжения, он подался вперёд, хмурый, решительный, с горящим взглядом — Ржавый никогда и ни у кого такого раньше не встречал. Корыто долетело до поворота, и Ржавый с трудом, сцепив зубы, подавил в себе позорное желание упереться в торпеду свободной рукой, или закрыть лицо обеими, или просто не смотреть вперёд, на белую стену снега по левому борту, в которую они вот-вот должны были врезаться.

Но испугаться по-настоящему он не успел — надрывно застонали тормозные колодки, и корыто, легко мазнув сугроб крылом, вошло в поворот как по маслу.

Где-то сзади опять нарисовался Дамирян.

— Нихуя ты так не выдрочишь! — Топор провернул руль, заорав громко, как будто Дамирян мог его услышать. — Нихуя!

Ржавый вцепился в спинку своего кресла, вывернувшись назад. Оранжевая шаха Дамиряна, расчерченная вдоль кузова двумя черными полосами, тоже справилась с поворотом, но как будто медленнее и осторожнее.

— Не крутись, — Топор вышел на новый круг, осыпав снегом столпившихся зрителей, и быстро посмотрел на Ржавого.

Щёки у него были красные. Волосы налипли на взмокший лоб и забились под ворот кожанки. Финишный отрезок Топор проскочил так, что у Ржавого аж дух перехватило и закололо кончики пальцев, как бывает, если перенервничать или — вот на этом «или» он и застрял. Наверное, всё дело было в адреналине и азарте.

На финише Топор остановил тачку борт о борт с шахой Дамиряна, шумно выдохнул, уткнувшись лбом в руль — и повернул голову к Ржавому, сгребая с лица мокрые волосы.

Рот у него так и остался вымазанным в блёстках, а взгляд — лихорадочным.

— Ну? — нетерпеливо спросил Топор. — Понравилось?

Ржавый улыбался, не соображая, куда деваться от распирающего ощущения кайфа в груди — они никуда не врезались, не перевернулись, не вылетели в поле, прошли всю дистанцию так гладко, что Дамиряну, наверное, оставалось только локти кусать. Мотор, крутящийся сейчас под капотом тачки на холостых оборотах, работал как будто в такт с сердцем Ржавого; над трассой грохотала музыка, и даже ладони взмокли. Он осторожно подвинулся на сиденьи и опустил левую руку себе на бедро, расправляя ткань треников, чтобы Топор не увидел, как она натянулась между ног. Но Топор и не смотрел — он тяжело и неровно дышал, прижавшись румяной щекой к ладони, которой держался за руль, и пялился Ржавому в глаза.

— Ага, — ответил Ржавый. — Круто было.

Топор заулыбался. На влажной розовой коже его губ сверкнули блёстки — и ещё несколько застряли в бороде. У Ржавого горели щёки, наверное, так же сильно, как у Рейхан, когда она старалась не смотреть на сосущегося с тёлкой брата. Ему стало жарко и душно в салоне тачки. Может, и Топор себя так же чувствовал? Тоже ведь сидел красный, как варёный рак.

Может, это было нормально?

— Я ж говорил, — довольно сказал Топор. — Ща послушаем оценки, и будет второй заезд. А потом баллы суммируют, и тогда уже узнаем, чё как.

Ржавый откинулся на спинку кресла. И всё-таки прикрыл глаза, успокаиваясь, пока комментатор объявил пятиминутный перерыв. Топор вышел из корыта, запустив внутрь холодный воздух, и прислонился спиной к водительской двери; Ржавый услышал голос Дамиряна, который, походу, тоже вылез остудиться.

Он открыл окно, когда начали объявлять оценки. Дамирян и Топор шли почти ноздря в ноздрю, но за зрелищность Топору поставили больше — наверное, судей впечатлил предпоследний поворот.

— Ну чё, готов? — Топор рухнул в кресло, довольно улыбаясь. — Стекло подними.

Второй заезд пролетел быстрее, чем первый. Топор откатал его, как показалось Ржавому, на все сто. Он не знал, как это смотрится со стороны — когда тачка Топора заходила в повороты за оранжевой шахой, как намагниченная, не теряя дистанции в полметра, а может, и того меньше, — но изнутри, из салона, всё выглядело не хуже, чем в фильмах про уличные гонки.

Топор надрал задницу Дамиряну, как и собирался. Рейхан со счастливым визгом повисла на брате, как только он откатил корыто с трассы; сгрузив сеструху обратно в снег, Топор побратался с Дамиряном, пообещавшим вздрючить его на следующих этапах, и принялся обниматься со своими корешами. Катерина замаячила рядом, потянула его к себе, но в этот раз Топор почему-то долго сосаться не стал — ограничился тычком в губы. Ржавый всё это время стоял у корыта, упершись бедром в капот; Рейхан подскочила к нему первой и тут же пристала с расспросами.

— Да не знаю я ничё про этот угол, — Ржавый шмыгнул носом, услышав, как Топор говорит своим, что ему надо отвезти сеструху домой. — Это чё вообще такое?

Вопрос он задал зря. Рейхан ударилась в объяснения — было видно, что она безумно рада поделиться знаниями, известными здесь всем, кроме Ржавого. На точках клиппинга и ранней инициации дрифта Рейхан начала чертить какие-то линии пальцем на припорошенном снегом капоте «Лады», решив, что так будет понятнее, но вместо траекторий заносов Ржавый думал совсем о другом. И смотрел не на схемы — а на то, как Топор смеётся и базарит с кентами.

От этого у Ржавого портилось настроение. Не то чтобы он вообще часто задумывался, какое оно у него, это настроение — ну, встал с утра, умылся, почистил зубы, поехал в гаражи, а потом завис там с корешами или сгонял на разборки. Это всё было не грустно и не весело, а просто обычно — каждый день, из недели в неделю. Он решал проблемы, не ковыряясь в том, что он чувствует — таким пусть занимаются бабы или чистенькие менеджеры с тачками в кредит и кислыми рожами, а ему, Ржавому, не до того было.

Только почему-то не сейчас.

— Поедешь на переднем? — спросил он у Рейхан невпопад, когда увидел, что Топор собирается идти к ним.

— А? — она подняла голову и моргнула, отвлёкшись от схемы на капоте. — В смысле? С Ренатом? А ты? А можно, да?

Вопросы были бессвязные. Ржавый не знал, о чём они. Он кивнул, открыв заднюю дверь, сел в корыто и захлопнул её за собой, приглушив музыку и рёв движков, доносящийся с трассы.

— Что, уломала она тебя, да, назад слиться? — Топор обернулся к Ржавому с улыбкой, а потом шутливо и совсем несильно ткнул сестру кулаком в плечо. — Коза ты, Рейхан.
— Не коза. Ржавый сам предложил.
— О, — Топор почесал шею под волосами и вырулил с поля на асфальтированную дорогу. — Сам? Слышишь, Ржавый? Бери там пивас, остался ж ещё.

Пивас должен был помочь. Помочь — от чего? Или чему?

Ржавый выпил сходу треть банки. Топор включил какую-то спокойную музыку, и тачку стал вести потише. Не так резко стартовал на светофорах и даже в повороты входил не на скорости. Устал? Вряд ли уж беспокоился, что Ржавый обольется «Балтикой».

Даже Рейхан угомонилась — поболтала ещё немного, но Ржавый не слушал о чём. Под колёсами корыта гудела дорога, из натыканных по салону динамиков пели опять не по-русски, а Ржавый хлебал пиво, молчал, смотрел на огни фонарей по обочинам и злился на себя оттого, что не понимал, почему злится.

Топор тоже не базарил. Ехал, уставившись на дорогу, но Ржавый несколько раз зацеплялся с ним взглядом в зеркале заднего вида. И это получалось неудобно. И Топор отводил глаза первым.

— Ну бля, дальше не проедем, — сказал он во дворе дома Рейхан. —
Придётся отсюда чесать.

Вдоль девятиэтажки, сверкая желтыми огнями, им навстречу медленно катился уборочный грейдер — здоровенный, едва протискивающийся посреди запакованных в два ряда тачек. Выругавшись ещё раз, Топор загнал корыто между «ракушками», которые владельцы ебанули прямо на газон, зачем-то опять предупредил Ржавого, что он сгоняет быстро, и ушёл вместе с сеструхой к подъезду.

Рейхан помахала Ржавому, развернувшись посреди двора.

А пиво почти закончилось.

Вернувшись, Топор не сел за руль, а залез к Ржавому на заднее, пошарил рукой под пассажирским креслом и протянул ему банку «Жигулей».

— Вот, — сказал он. — Хочешь ещё?
— Не, — в корыте было жарко, и Ржавый стянул шапку. — У меня есть.
— Ну ладно.

Валить на переднее Топор не спешил. Он покрутил банку в руках, открыл её и приложился, шумно хлебнув выпучившуюся из дырки пену — она потекла вниз и закапала ему на штаны, но внимания на это корытник не обратил никакого.

— Ты за рулём бухаешь? — спросил у него Ржавый.

Между «ракушками» было совсем темно. Ржавый едва различал черты лица Топора — тот повернул к нему голову, сдвинувшись на сиденьи чуток вперёд. Тесно ему было. Левая коленка торчала между спинками передних кресел.

— Ну я, в принципе, ща и не за рулём, — улыбки не было видно, но Ржавый почувствовал её в голосе Топора. — Да чё там. Дороги пустые, ментов нет. Дворами проедем.
— Езжай, — Ржавый допил «Балтику» и сжал банку в кулаке, сминая её с громким хрустом. — Я пешком дойду.
— Чё, боишься, что ли?

Топор усмехнулся. И демонстративно хлебнул побольше.

— Помирать не хочу раньше времени, — ответил Ржавый.
— Да не пизди, — пошевелившись, корытник развернулся к нему всем телом и упёрся локтем в спинку дивана. — Ты-то? Да тебя по щам отоваривают каждый день. Это так ты помирать не хочешь?
— Не твоё это дело.

Ржавый бросил смятую банку себе под ноги. Его развезло от пива — несильно, но всё-таки. В голове было мутно. Рейхан жила на Курчатова, значит, за полчаса до дома он дойдёт. Ну, за сорок минут максимум. По такому-то снегу.

— Сложно с тобой.

Теперь в голосе Топора сквозило отчаяние. Или Ржавому показалось? И чего он имел в виду? Чего ему сложно было?

— Чё тебе надо от меня вообще? — Ржавый нахмурился, вглядываясь в морду Топора — глаза чуток привыкли к темноте, видно стало получше, и все вопросы, которым он не давал ходу, полезли наружу. — Нафига ты меня потащил на этот свой сраный дрифт? У тя там, блядь, кентов мало, чтоб за сеструхой следить? Так я видел, нихуя не мало их. И чё ты меня в заезд взял? Чё не Рейхан? Не бабу свою? Я те мобильник починил, не чтоб ты меня развлекаться возил, я те сто раз, бля, сказал. Услуга за услугу, и всё тут, — Ржавый втянул воздух, переведя дыхание, а Топор даже не ввернул ничего, не воспользовался моментом, только продолжал пялиться в темноте. — Ты ничё мне не должен, я ничё те не должен, и нехуя мне тут затирать, что со мной сложно, блядь.
— Да при чём тут, — Топор споткнулся на половине фразы, тряхнул башкой и зло сверкнул глазами. — Я вообще, бля, тебе не про это. Чё ты всё. Блядь. Да ну нахуй.

Со словами у него явно не ладилось. И Ржавый уже собирался поддеть этим Топора, но не успел и пачку раскрыть.

Топор ухватил его свободной рукой за волосы. И с силой прижался ко рту, придавив локтем поперёк груди к сиденью. От ужаса сердце у Ржавого рухнуло куда-то под днище таза, в городскую канализацию, в дерьмо и помои, да там и осталось — он задрал руки, чтобы оттолкнуть Топора, сжал в кулаках кожанку, попытался отвернуть голову, но корытник вцепился в него, как клещ в собаку. И всё елозил мокрыми губами по рту Ржавого, которого это внезапное нападение парализовало от макушки до самых пяток.

Он смог вывернуться, только когда окончательно потерявший берега Топор подцепил зубами его разбитую губу, и резкая, короткая, как разряд электрошока, боль вышвырнула Ржавого обратно в тело. Он заехал кулаком правой руки Топору под рёбра — без замаха, но получилось всё равно сильно, — и, пока тот не опомнился, приложил левой в скулу.

Топор и вправду был как будто железный. Его голова мотнулась, банка в руке опрокинулась, и пиво полилось Ржавому на плечо и грудь. Будь Топор нормальным человеком — таким, каких Ржавый отпиздил уже столько, что перестал считать, — его бы вырубило или, на крайняк, остановило бы минут на пять.

Но Топор нормальным не был. Он же зеркала голыми руками у тачек отрывал. И Ржавый даже не знал, почему у него погоняло такое. Может, он ладонями рубил деревяшки, как долбаный Джеки Чан?

— Ты чё творишь, бля?

Топор прижал ладонь к своей щеке, уставившись на Ржавого оголтелыми глазами. Он дышал тяжело и шумно и даже не сдвинулся с места, только выровнял банку с пивом, чтоб оно больше не лилось на Ржавого.

— Чё я, блядь, творю? — во рту у Ржавого опять стало солёно, когда он облизал закровившую губу. — Ты охуел ваще? Я тя, бля, спросил, нахуя ты меня позвал…

Вот теперь со словами стало туго у него самого. Зачем позвал? А вот зачем
— Топор-то ему ответил. Позвал, чтоб потом вот так, как шмару, лапать между гаражами. У него же баба была? Ржавый же собственными глазами видел, как они сосались.

— Сука, — он сплюнул кровь в сторону, не глядя больше на Топора. — Я б если сразу знал, что ты, блядь. Из этих.
— Из этих — это из каких?

Топор стиснул в кулаке запястье Ржавого, едва он потянулся к ручке на двери. Голос у корытника стал сухой и резкий — так наждачкой зачищают неровный спил. Острым абразивом по волокнам, а пальцы потом долго ещё пахнут смолой и щепками.

— Так из каких? — с нажимом повторил Топор. — Говори, раз начал. Чё думаешь, я такого никогда не слышал?

Ржавый выкрутил руку из захвата, больно потянув жилы. Слова застряли поперек глотки комом. Хватать его снова Топор не стал, только сжал пальцы в кулак и нахмурил тёмные брови.

Улица обдала Ржавого холодом и мокрым снегом. Он грохнул дверью корыта со всей злостью, сунул руки в карманы треников и пошёл, не оборачиваясь, чувствуя себя так, как будто с него разом содрали всю кожу и выбросили в сугроб — его трясло, заполошно колотилось сердце, а между ног было твёрдое, неудобное, неуместное, то, что теперь не спишешь на гонки — потому что гонок-то не было.

Только мокрый рот Топора и его ручищи. И глаза бешеные.

Ржавый сорвался с шага, ещё даже не завернув за угол дома. Он никогда так быстро не бегал — ни от ментов, ни от мудаков из одиннадцатого, ни за отчаливающим с остановки автобусом. Он прорубился через квартал, задыхаясь от встречного ветра, и остановился на перекрёстке Свердлова и Разина только потому, что светофор переключился на красный и на дороге откуда-то взялись тачки.

За Ржавым никто не гнался. Но он всё равно бежал, на ходу размазывая текущие из носа сопли, хватая воздух ртом — в боку уже кололо, он весь взмок под курткой, а из головы всё не выходил Топор.

Он даже не знал, от чего драпает. От Топора, который так и остался двумя кварталами позади? Или от собственного стояка?

На пороге хаты Ржавый вбил ключ в замочную скважину и ввалился в прихожую; не разуваясь, дошёл до кухни и вытащил из ящика под микроволновкой бутылку водки. Там было меньше половины, но и то сгодилось — он свинтил крышку, приложился сразу и хлебал до тех пор, пока не закашлялся. Из закуси нашлась только четверть чёрного; Ржавый цепанул буханку вместе с бутылкой, захлопнул кухонную дверь и сел на пол, привалившись к ней спиной.

Он жевал сухой хлеб и давился водкой — до слёз. Горло горело от спирта. Он вылакал до донышка, и только тогда ему стало поспокойнее.

Голова у Ржавого закружилась по-пьяному, когда он поднялся на ноги. Придерживаясь за стены, он добрёл до своего дивана — три шага из кухни в большую комнату. И завалился поверх одеяла в чём был — только кроссовки скинул на пол.

Ворот свитера пропах пролитым пивом. В кармане треников коротко пиликал мобильник.

Ржавый достал его и сощурил глаза от яркого света дисплея: на экране висело сообщение от Топора.

И две опции под ним — «прочитать» и «удалить».

Он должен был, конечно, удалить. А потом стереть номер корытника c симки.

«я не буду извиняться делай чё хочешь»

Больше Топор ничего не написал. И Ржавый ничего ему не ответил.

Синька


Девица за стеклянной перегородкой посмотрела на Ржавого безучастным рыбьим взглядом. Он сунул ей заполненную ксиву и свой паспорт — грязный, с оборванными углами и загнутыми страницами. За пять лет он успел пообтрепаться. Ржавый за ним особо не следил и в обложку не прятал; и теперь девица, растопырив пальцы с длинными ногтями, намазанными розовым лаком, подоткнула паспорт под клавиатуру и принялась набирать что-то двумя указательными. Другие пальцы в процессе у неё не участвовали.

Ржавый опёрся локтями об узкую стойку. Хорошо, что между ним и девицей было стекло — от Ржавого несло перегаром так, что он и сам чувствовал. Он проснулся с гудящей головой, выпил чаю и сразу же свалил на работу, но отходняк начался только к вечеру. Полдня Ржавый был пьяный; Родионов, вываливший ему новую партию мобильников, посоветовал пожрать, чтоб стало полегче. Но жрачка Ржавому не зашла: от первого же беляша его затошнило, и пришлось заправляться пивом, потому что башка не варила совсем.

По дороге до банка Ржавый выпил «Охоту» и захмелел по новой. Хорошо это было — он теперь просто наблюдал за тем, как девица суёт его бабло в счётную машинку, и банкноты, подсвеченные фиолетовым, отсчитываются быстро-быстро.

— Карту заводить будете? — скучающим тоном поинтересовалась девица.
— Не, — Ржавый отвлёкся и шмыгнул носом, покосившись на неё. — Не надо мне.

Девица открыла рот — видать, чтоб начать впаривать ему эту долбаную карту, — но говорить ничего не стала. Посмотрела на его разбитую губу и содранные костяшки пальцев, сделала в уме какой-то вывод и вернула паспорт.

— Долго ещё? — спросил Ржавый.
— Я вам ещё сберкнижку не заполнила, — недовольно ответила девица. — Ждите.

Ржавый кивнул. Бабло исчезло в сейфе, и смотреть стало не на что. От скуки он начал пялиться на большие монеты, выставленные с обратной стороны стеклянной перегородки: они лежали в бархатных коробках, начищенные и блестящие, с символами городов и регионов. Тольятти там не было — не удостоился он, походу, такой чести. Только Самара, Уфа, с какого-то хрена Алтайский край и Москва. Нерезиновой досталось аж две монеты. На одной Ржавый узнал Кремль. На второй выпукло торчали купола какого-то храма.

— Хотите приобрести?

Девица положила на стойку новенькую, смахивающую цветом на свежую плесень сберкнижку и посмотрела на Ржавого с большим сомнением.

— Да нафига они мне? — он сунул ксиву во внутренний карман куртки, отлипнув от стойки. — Всё? Тогда до свидания.

В палатке за углом Ржавый купил ещё пива. Вообще, ему было уже достаточно, но едва он начинал трезветь, как в голову моментально возвращалась вчерашняя история с Топором. Она мучила Ржавого. И что с этим делать, он не знал, а потому не придумал ничего лучше, чем нажраться повторно — у Родионова на хате. Тот слил свою бабу вместе с малым к тёще, и когда Ржавый завалился к нему, кенты бухали уже по-чёрному. Ржавый побратался с теми, кто ещё стоял на ногах и хоть как-то отдуплял происходящее, выудил из трёхлитровой банки вялый, отливающий желтизной огурец и опрокинул стопарик. Утёр рот кулаком и сел на свободную табуретку напротив Родионова.

Родионов был уже тёпленький. Он разлил водку по второму кругу нетвёрдой рукой, пошарил в банке вилкой и, не найдя там огурцов, потянулся к холодильнику и достал оттуда сало.

— Слышь чё, забыл те сказать, — Родионов отрубил ножом пару кусков и прервался, чтоб выпить и закусить. — С утра в бокс к нам заходил урлабан, тебя спрашивал.
— Чё спрашивал? Как зовут?

Ржавый потёр взмокший лоб ладонью. На кухне было жарко. В большой комнате назревала драка — то ли бабу не поделили, то ли ещё чего. Из коридора, пошатываясь, выпала полуголая шмара.

— А эт кто, Мась? — она подползла по стенке к порогу, привалилась плечом к откосу и уставилась на Ржавого. — Я тя видела раньше?
— Не видела, — осёк он.
— Ну тогда познакомимся?

Базарить с ней не хотелось, хоть она и была не стрёмная — морда симпатичная, не потасканная ещё, волосы длинные, буфера сочные. Джинсовая юбка перекручена, колготок нет, кофта с кружевом застёгнута на три пуговицы.

— Марго, — шмара подошла к нему и села на колени, обхватив за плечи рукой. — А тебя как? Ну дай угадаю. Саня?

Ошиблась на одну букву.

— Слышь, свали с меня.

Ржавый отцепил от себя её граблю. Спихнуть бы её на пол к хуям — но баба всё-таки, отобьёт жопу и сопли распустит. Значит, придётся словами сливать.

Или, может, не надо?

От шмары пахло сладкими, приторными духами. Волосы, выкрашенные в чёрный, вились крупными кольцами, склеенными намертво блестящим лаком. Драка в соседней комнате всё-таки завязалась, и Родионов, выматерившись, хлопнул третью стопку, тяжело поднялся на ноги и предупредил Ржавого и шмару:

— Сало тока мне тут всё не сожрите.

Сала Ржавый не хотел. И шмару эту — тоже. Даже если б выпил ещё водки. Даже если б её не ебал никто за пять минут до того, как она вплыла на кухню.

— Так я угадала или нет?

И без того короткая юбка на шмаре задралась чуть не до пизды. Ржавый поглядел вниз — ноги как ноги. Бритые, гладкие. И коленки круглые. Шмара вернула руку обратно и погладила пальцами его затылок, царапнула острыми ногтями и откинула свои патлы за спину, чтоб Ржавому было получше видно грудь.

И вот тут Ржавому стало тошно. Не от сисек. И может, даже не от шмары.
В комнате Родионов и Дохлый разнимали пьяный махач. Из-под ног у них выкатился игрушечный самосвал — ярко-жёлтый, с зелёными колёсами, — и звонко врезался в стену напротив. Из коридора в сортир, зажимая ладонью рот, проломился согнутый пополам мужик. Ржавый не разобрал, кто это был. Сигаретный дым висел, как туман, по всей хате.

Надо было помочь Родионову разнять плескалово. Или увести шмару в освободившуюся комнату.

— Ну смотрю, ты болтать не настроен, — шмара пошевелилась, подцепила его за скулу пальцами и облизнула рот. — Серьёзный, да?

Ржавый сжал в кулаке её запястье — пальцы сошлись легко, внахлёст. С Топором бы так не получилось. Большой бы только сомкнулся со средним, да и всё тут.

— Я тебе сказал — свали, — он посмотрел шмаре в обведённые чёрным карандашом глаза и сдвинул её руку в сторону. — Поняла, нет?
— Поняла-поняла, — торопливо ответила она, заморгав. — Пусти. Уйду.

Ржавый разжал кулак. Шмара слезла с его коленок, оттянула юбку вниз, поправила волосы, покосилась на бардак, творящийся в комнате, и, походу, решила туда не соваться.

— Тут-то можно посидеть?

Вместо ответа Ржавый плеснул ей водки в пустую стопку Родионова. Подбавил себе и, выдохнув, выпил залпом. Зажевал скользким салом.

— Счастливая баба у тебя, — шмара поморщилась и растёрла пальцами выступившие на глазах от водки слезы. — Саня.
— Не Саня я.

Прощаться ни с кем Ржавый не стал — все его кенты вместе со шмарами густо замешались в махаче, бухаче и ебле. Ржавый никогда не отказывался ни от первого, ни от второго, но в этот раз он просто не смог больше тут торчать. Водка не помогала. От неё только плыло в глазах, и шнурки путались на кроссовках. Ржавый затянул их, как вышло, вывалился в подъезд и слетел по лестнице до первого — через ступеньки, цепляясь рукой за перила на поворотах, так, чтоб не занесло.

Он только на улице вспомнил, что Родионов не успел рассказать о том, что за урлабан припёрся в гаражи.

Да и похрену. Сегодня надо было решать другой вопрос. Он же ведь не Саня никакой, а Ржавый — и Ржавый этот никогда от проблем не бегает. Только если у проблем сильно численный перевес.

Но Топор в своей хате был один. К тому моменту, как Ржавый добрался до дома, реальность у него начала давать сбои — как плохо смонтированное кино. Вот он открыл дверь подъезда, а вот он уже стоит на пятом этаже. Вот он слушает, как внутри хаты противно тренькает звонок, а вот он уже сдвинул Топора рукой с дороги и запилился к нему в кухню.

— Слышь, разговор есть. Выпить налей.

Он сказал это Топору, шлёпнувшись на табуретку — почти что удачно. Ну, промахнулся чуток. Корытник стиснул его предплечье, ухватил за подмышку с другой стороны, прижал спиной к стене и загрохотал так громко, что у Ржавого искры перед глазами зажглись.

— Какой, блядь, разговор? Ты время видел? А себя, блядь? Чё тебе наливать? Ты как ваще сюда дошёл?
— Да чё ты орёшь, — Ржавый отпихнул его и обвёл взглядом кухню — плакаты и календари на стенах слились в сплошное пятно, а к горлу подкатила горькая блевота. — Бля.

Ему удалось сглотнуть, но тошнота никуда не делась. Топор стоял напротив — в одних трусах, которые облепили всё его хозяйство так, будто их и не было вовсе. И сжимал кулаки. И смотрел на Ржавого злыми глазами.

— Давай говори, чё хотел, — он сдёрнул с подставки электрический чайник, налил до краёв воды в чашку и поставил её перед Ржавым, расплескав ударом об стол. — Или вали нахуй отсюда.
— Слышь, чё. Ты за меня тут не решай, ясно тебе?

Ржавый уже плохо соображал, что делает. Синька превратила его в один сплошной рефлекс — Топор на него наезжал, значит, надо было бить, а не базарить. Он даже не пошатнулся, вскочив с табуретки, только в голове глухо застучала кровь и потемнело в глазах, но отвлекаться на это Ржавый не стал. В крошечной кухне попасть в Топора получилось бы даже у слепого, и Ржавый попал, конечно. Вмазал кулаком по скуле, и корытник отшатнулся и налетел спиной на шкаф над раковиной, внутри которого что-то звонко загремело.

А дальше всё пошло совсем не так, как Ржавому бы хотелось. Топор скрутил его в два счёта: подсёк ногой, заломил руки за спину и с размаху ткнул мордой в стол. Ржавый тут же дёрнулся, чтоб освободиться, но Топор придавил его локтем поперек лопаток и потянул к ним запястье правой руки.

— Ты ничё не попутал, а? — зарокотал корытник у него над ухом. — Ты припёрся ко мне в дом и ещё правила мне тут диктовать будешь?

Ржавый стиснул зубы. Руку прошило болью до самой кисти, как будто в неё воткнули раскалённый прут. Слюна во рту стала горькой. Молча он скосил глаза на Топора и впился в его рожу взглядом, сморгнув позорные слёзы. Он может и сказал бы чего, но побоялся открыть рот, потому что мутило уже конкретно.

— Чё, язык проглотил?

Отпускать его Топор не спешил. Только вот хватку зря ослабил. Ржавый тут же вывернулся, заехал локтем корытнику под дых и, воодушевлённый тем, как Топор согнулся, схватившись рукой за живот, снова бросился в атаку.

И заплёлся в собственных ногах. Очень некстати.

Он бы разъебал себе лоб о торец стола, если б не скорректировавший траекторию его падения Топор. И это, может, было бы лучше, чем оказаться на полу — вот так, с корытником, который навалился сверху, стиснул бёдра Ржавого коленями и вдавил оба его запястья в линолеум по обеим сторонам от головы.

— Да угомонись же ты. Блядь.

Теперь Ржавый и пошевелиться не мог. Только тяжело дышал и больше не пытался вырваться.

— Чё ты припёрся ко мне? — спросил у него Топор.
— Я те сказал, разговор есть.

Мышцы на груди у Топора напряглись. На руках выступили жилы. Он, наверное, жрал хавчик вёдрами по три раза в день, а потом отжимался на кулаках до посинения — как можно быть таким огромным и при этом не жирным, Ржавый вообще не представлял. Вот Родионов тоже был здоровым, но поверх мышц, которые скрывались где-то глубоко внутри, намотались шмоты сала.

— Ну так валяй, — Топор не сдвинулся, не отпустил его, так и остался сидеть сверху, мрачный и широкий, как вывалившийся по осени из лесу лось. — Водки тебе хватит уже, без неё выкладывай.

Водки Ржавому и правда хватило. Он развязала ему язык, да так, что он прикусил его только когда уже ляпнул, не подумав:

— Сегодня сосаться не полезешь, да?

С ответом Топор не растерялся.

— А тебе понравилось, что ли?
— Чё? — Ржавый, хоть и в стельку пьяный, такие предъявы фильтровал на подлёте. — Я, бля, на педрилу похож?
— А я — похож?

Топор убрал, наконец, грабли. И выпрямился, опустив ладони себе на ляжки — походу, чтоб Ржавому было удобнее определять, гомосек он или нет.

Решать, в общем-то, было и нечего. Топор выглядел нормальным мужиком — пидорских шмоток не носил, жопой не вертел, базарил не по-бабски. И тёлка эта его, опять же. Была ведь? Была.

Только было и другое — Ржавый старался не пялиться, но его так и тянуло посмотреть корытнику между ног. Вот тут всё было ясно: стояк у того разве что из белых боксеров не вываливался. Только Топора это не напрягало. Он даже глаз отводить не стал, когда Ржавый, опомнившись, моргнул и уставился ему в лицо.

Наверное, потому что всё сам понял. Ржавый упирался затвердевшим хуем Топору в задницу, и корытник наверняка почувствовал это через шмотки.

— Ладно, — Топор вдруг ухватился за плиту и резко поднялся на ноги. — Давай, шевелись. Нечего мне тут пол жопой вытирать.

Может, не заметил всё-таки?

Встать так же быстро у Ржавого не вышло. Он растопырился посреди кухни Топора на карачках, прикинул, что если постарается, то сможет зацепиться за ручку холодильника — и даже потянулся к ней. И проскользнул ладонью по холодному пластику.
— Ну ёбана.

Ручка была какая-то неудобная. И тело у Ржавого было тоже неудобное. И непослушное. Он в итоге бросил все свои бесплодные попытки и сел кое-как прямо на полу, прикрыл глаза, и на него тут же навалилась плотная, приятная темнота. Ржавый поддался ей на минутку. И вздрогнул, когда над головой что-то громко хлопнуло, запищало и загудело.

Он сообразил, что это микроволновка. Открыл глаза и уперся взглядом в босые ступни Топора. А у лосей-то, между прочим, не ноги, а копыта. И шерсть густая.

— Сколько ж ты выжрал, а?

Топор ухватил его под руки. Усадил опять на табуретку в углу и сунул под нос тарелку с дымящимся супом. Вот тут Ржавый понял, что жрать он хочет куда сильнее, чем блевать и спать: суп был густой, кирпично-красный, и в нём плавала и картошка, и мясо на кости, и крупно нарезанная лапша с луком. Ржавый даже про стояк свой забыл. Да и про Топора тоже. Нагрёб ложкой бульона и пихнул в рот, стукнув по зубам.

— Пиздец, — сказал Топор.

Ржавый не понял, к чему это он. Но на всякий случай ответил:

— Да не. Вкусно ж. А это чё вообще?
— Суп, — Топор посмотрел сначала на тарелку, будто видел её в первый раз, а потом на Ржавого: сверху вниз, с таким же странным, удивлённым выражением морды. — Тебя чем мамка твоя кормит? «Роллтоном», что ли?

Ржавый вопрос проигнорировал. Всё равно рот был занят сочным варёным мясом, которое отделялось от косточек так легко, что и тянуть особо не приходилось.

Топор постоял рядом с ним молча ещё какое-то время. А потом ушёл в комнату и вернулся оттуда уже одетый: в мятую футболку и домашние треники. Ржавый к тому времени почти доел загадочный безымянный суп и даже как будто начал трезветь потихоньку, и последнее ему не очень-то нравилось. На пьяную голову-то всё проще было. И драться, и базарить. И на Топора смотреть.

— Полегчало?

Топор закурил, приоткрыв окно. Волосы он заправил за уши — большие, торчащие почти перпендикулярно голове, и такое должно было смешить, только вот Ржавому смеяться совсем не хотелось.

— Типа того, — ответил он, подобрав с середины тарелки лапшу. — Это типа. Ваше, как его. Национальное блюдо?
— Это типа всё, что было в холодильнике, порезанное на части и сваренное.
— А-а.

Тазы пялились на Ржавого с плакатов круглыми и квадратными фарами. Он залипал — с ложкой в руке, как конченый алкаш. Стоило только прикрыть глаза, как голова тут же отключалась, а выкрашенная зелёной краской стена, к которой Ржавый прислонился плечом, моментально становилась удобней любого матраса. До дома Ржавому было пять этажей вниз, три подъезда по диагонали и лестничный марш вверх. Ржавый спускался по лестнице, когда Топор позвал его.

— Рыжий. Слышишь?

Нет, никуда он не спускался. Так и сидел на табуретке на кухне, а корытник успел уже и докурить, и вымыть за ним тарелку.

— Пошли спать, а?

Диван у Топора был широкий. Ржавый выпутался из кроссовок, стянул через голову жаркий свитер и повалился на подушку, зажмурив глаза. Его тут же закрутило вертолётом, понесло куда-то, зазвенело в ушах; он повернулся набок и уставился в темноту, туда, где лицом к стене лежал Топор.

— Ты когда это понял? — спросил у него Ржавый.

Топор отреагировал не сразу. Ржавый подумал, что он, наверное, отрубился уже, или прикидывается, или вообще не отдуплил вопроса, но корытник перелёг на спину, отодвинувшись ещё дальше, и негромко уточнил:

— Чего понял?
— Ну. Того.

Как сказать яснее, Ржавый и не придумал. Но Топор всё понял сам.

— Давно, — ответил он.
— А как?

Топор фыркнул. Закопошился под одеялом и сел у стены, подобрав ноги, и у Ржавого теперь глаза достаточно привыкли к темноте для того, чтобы видеть лицо корытника.

Тот смотрел в окно.

— Я в секцию ходил. На дзюдо. У меня дядя юношескую сборную тренирует. Мне лет шестнадцать было вроде. Типа того. Ну, я сначала думал, это у всех так, — Топор усмехнулся и почесал голову пятернёй, упёрся локтем в колено и посмотрел на Ржавого. — Что хуй встаёт, когда борешься. А оказалось что как-то. Не у всех, в общем.

Ржавый тоже помолчал. Понятнее от объяснения Топора не стало; зато теперь было ясно, почему он так хорошо дерётся. Дзюдо, значит. Ржавый-то махался по-уличному.

— У тебя ж баба есть.
— Ну есть, — пожал плечами Топор. — Но она так. Чтоб ебаться.

По двору проехала тачка. Лучи света от фар скользнули по потолку комнаты — друг за другом. Дотянулись почти до люстры, свисающей посредине. Ржавого начало сушить, а голова заболела так, что соображать стало совсем сложно.

— Я вообще, — Топор нахмурился, отвернулся опять к окну и напряжённо продолжил: — думал, что может, прошло. Пока тебя не увидел.
— Я типа, виноватый, что ли? — Ржавый поднялся на локте, сжав в пальцах край одеяла оттого, что голову стиснуло особенно болезненным спазмом. — Нихуя, блядь, подобного.
— Не гони, — поморщился корытник. — Чё ты в бутылку сразу лезешь? А я чё, сам виноват, что у тебя морда как с картинки?
— Да с какой, блядь, картинки?

От возмущения Ржавый аж подскочил. И тут же прижал ладонь ко лбу, с силой надавив на пульсирующие виски.

— Не знаю я с какой, — грубо отозвался Топор. — Таблеток у меня нет. Так что ложись и терпи.

Ржавый стиснул зубы, наблюдая за тем, как Топор укладывается обратно. К стене на этот раз корытник отворачиваться не стал — улёгся на спину и закрыл глаза, явно не собираясь больше базарить. Ну и хуй с ним. Переждав приступ, Ржавый вытянулся с краю дивана на животе и уткнулся мордой в подушку.

Она пахла Топором — его одеколоном и телом. Запах был густой и душный. Ржавому от него стало неспокойно, и он подумал, что сейчас точно встанет и свалит домой. Наденет кроссовки, найдёт на полу свитер и ещё где-то на кухне — куртку. Он прокрутил в голове план своего побега три раза.

А на четвёртом уснул.

Прихожая


Ржавый спал плохо, а может, и вовсе не спал — чёрт знает. Он то и дело проваливался в мутную, тревожную дрёму, а выныривал из неё с больной башкой и сушняком, разлеплял сухие губы, переворачивался и опять отключался. Надо было выпить воды или поссать, но ни того, ни другого Ржавый сделать не мог, потому как его тело, налитое свинцовой тяжестью, ходить отказывалось. Чего уж там, он и не сразу понял, где вообще находится. Перевалившись с боку на бок, Ржавый уткнулся в мягкую спинку своего дивана; она была горячая, гладкая, с незнакомым запахом. Он повернул чуток голову, щурясь в темноте, но никакой спинки рядом и в помине не оказалось.

Вместо неё там лежал Топор. И сам Ржавый дрых не на своём диване и не в своей хате.

Он вспомнил вчерашний день урывками: нажрался у Родионова, пришёл к Топору, и они подрались, и он поел вкусного супа, а потом остался тут спать. Подробности этих моментов от Ржавого ускользали, башка ныла чудовищно, а диван у Топора был мягкий, и одеяло тёплое, и Ржавый закрыл глаза, отодвинувшись подальше от корытника.

В следующий раз он проснулся оттого, что стало невыносимо жарко. Ржавый отбрыкался от одеяла и вытащил ноги наружу; с верхней частью тела всё было сложнее. Одеяло как будто приклеилось к Ржавому и придавило его к дивану; он весь вспотел, сопрел под этой шерстяной тварью, которая никак с него не стаскивалась. Вяло покрутившись, он освободил правую руку и пошарил по себе, пытаясь отыскать долбаный конец одеяла.

Нашёл он в итоге только волосатую клешню — нашёл и тут же отдёрнул ладонь, продрал слипшиеся глаза и понял наконец, почему ему было так жарко.

Корытник подкатился ему прямо под бок и закинул поперёк груди руку. Он дрых на животе, повернув голову к Ржавому, и Ржавый чувствовал его дыхание щекой. Морда у Топора во сне разрумянилась, патлы растрепались, и когда Ржавый пошевелился, чтобы выползти из-под руки, корытник только сильнее прижал его и ткнулся носом в плечо.

Ржавый потормошил его. Не помогло. И не отодвинешься ведь — Топор поджал его к краю дивана, а позади осталось столько места, что Ржавому даже обидно стало. Можно было, конечно, перелезть через корытника и завалиться у стены или растрясти его, чтоб он свалил туда сам, но Ржавый потратил все силы на борьбу с одеялом. Дополнительных телодвижений не хотелось, да и жарко уже почти не было, и Топор, в общем-то, ему совсем не мешал. Сопел только под ухом, смешно даже как-то. Ржавый повернулся на бок, спиной к корытнику, и тот приподнял руку — значит, всё-таки проснулся, — а потом, выждав пару секунд, опустил ладонь ему на талию.

— Грабли убрал.

Ржавый с трудом признал собственный голос — он был сиплый и глухой, будто кто-то говорил за него его ртом, но звуки получались совершенно непохожие. И каждое слово отдавалось в затылке тупой болью, вроде как по голове били чем-то упругим и тяжелым вроде киянки с резиновым набалдашником.

— Ебало завали, — коротко посоветовал Топор в ответ.
— Слышь, чё.
— Через плечо, — Топор заговорил ему в спину, и от этого у Ржавого по хребту побежали мурашки, до самого копчика, а оттуда по ногам. — Ща на пол тебя скину, там будешь чёкать.

Топор сжал пальцами бок Ржавого. Выдохнул ему между лопаток и упёрся в правую лбом, придвинувшись поближе — почти вплотную, так, что будь Ржавый котом, у него бы шерсть уже дыбом встала.

— Я неясно, блядь, тебе сказал?

Ладонь Топора упрямо сдвинулась ниже, туда, где на Ржавом задралась футболка. Пальцы, влажные и горячие, плотно прижались к коже. Ржавый стиснул зубы и напрягся. Противно ему не было — совсем наоборот. Голова б только эта поганая болеть перестала, и воды выпить неплохо, а дальше хоть огнём оно всё гори, Ржавому было плевать. Даже если потом Топор к нему с хуём наперевес полезет — Ржавый ему пропишет по зубам, вот и все дела.

— Тебе ж нравится, ну?

Голос у Топора стал глухим и низким, и Ржавый вздрогнул, когда корытник подвинулся ещё чуток и поцеловал его шею. Всего этого вдруг оказалось слишком много — и горячих губ, и пальцев, осторожно просунутых под футболку, и дыхания за спиной, — а самого Ржавого бросило в жар, и сердце застучало так бешено, будто он только что сдал стометровку в школе.

Хорошо, что Топор не мог видеть его морду — та наверняка ведь раскраснелась, падла. Ржавый закрыл глаза, вздохнул поглубже, и выдавил из себя короткое:

— Отвали.

Топор остановился. Стиснул рёбра Ржавого до боли, попав пальцами ровно между двумя крайними, вдавился ногтями под кость и тут же отпустил. А потом молча вскочил с дивана и, не оборачиваясь, вылетел в прихожую и с размаху хлопнул дверью сортира.

За стеной зашумела вода; а Ржавый так и остался лежать на диване, глядя на совковые обои, расчерченные бледными полосками — будто мог увидеть насквозь, через бумагу и шлакобетон и, наверное, какую-нибудь плитку, которой был отделан сортир изнутри, что там делает Топор.

А важно это было вообще — что он там делал? Ржавый откинул одеяло, опустил голые ступни на пол, и к голове тут же тяжело прилила кровь, а перед глазами потемнело на пару секунд. Его шмотки — свитер, треники, куртка — валялись как попало на полу; Ржавый подобрал их и спешно натянул на себя, внимательно прислушиваясь к монотонному шуму, доносящемуся из сортира. Так бегут с места преступления, пока не поймали менты — только вот преступления не было, а вместо ментов в ванной плескался корытник, который, может, вовсе и не собирался его останавливать.

Сбежать Ржавый почти успел. Он уже влез в кроссовки, когда дверь ванной стукнула его по спине. Прихожая у Топора была узкая, да ещё и по всей стене тянулся тёмный шкаф, смахивающий на самодельный. Ржавому пришлось вжаться в дверцы, обклеенные плёнкой под дерево, чтобы выпустить Топора.

Тот был одетый. И только что вымытым не выглядел. Даже, скорее, наоборот — его волосы приклеились ко лбу, щёки покраснели, и свежестью, как в рекламах гелей для душа, от него и близко не пахло.

— Отлежался, типа?

Топор посмотрел на него исподлобья. Мрачно посмотрел — и не сдвинулся ни вправо, ни влево.

— А чё?

Деваться Ржавому было некуда. Он оказался запертым между Топором и двумя дверьми: распахнутой и упёршейся в шкаф — от сортира — и закрытой входной.

— Чё? — у Топора дёрнулся желвак на скуле, и желудок Ржавому тут же скрутило тревожным, нехорошим предчувствием. — Ты мне пояснить не хочешь, чё это, блядь, вообще такое было вчера? Ты чё думаешь, ты можешь ко мне вот так просто припереться? Ужратый, блядь, в говно? Вопросы ещё задавать? А потом свалить? Это, типа, нормально? Чё ты от меня хотел вообще, а?
— А с чего ты взял, что я вообще чё-то хотел?

Ржавый уставился ему в глаза, не моргая. И сжал кулаки покрепче, когда Топор, раздражённо убрав со лба волосы, вдавил широкие ладони в шкаф по обе стороны от его плеч.

— Я, блядь, не слепой, — зло сказал он. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как лезешь всё время, чтоб тебя мордой по полу повозили? У тебя язык, бля, есть или нет? Чё ты прицепился ко мне? Если тебе нравится, когда тебя мужики трогают — так и скажи, блядь, прямо, нехуя тут сиськи мять, как тёлка.

Топора наверняка было слышно на весь подъезд через входную дверь. Он перешёл на какой-то низкий, звериный тон; звук его голоса заполнил тесную прихожую и застучал у Ржавого в голове. То, что Топор перестал фильтровать базар, было совершенно ясно, но Ржавый всё не мог решить, как его лучше поставить на место: словами или кулаком. Или, может, и тем и другим, по порядку?

— Чё пялишься? — Топор наклонился к нему ближе, заслонил собой от тусклого света лампочки, свисающей на проводе с потолка сортира. — Говори, бля — да или нет? Или вали, блядь, нахуй отсюда, чтоб я тебя не видел больше!

Последние слова он разве что не прорычал. Ржавый вспотел промеж лопаток — жарко было в куртке, да и некстати вспомнилось, как Топор поцеловал его шею. Бить и бежать — вот что надо было делать. Но Топор пялился в упор бешеными глазами, и у него покраснели даже торчащие из-под волос уши, стали чуть ли не в цвет губам, а мозги Ржавого так и буксовали на вопросе: «Нравится или нет? Нравится? Да или нет?»

Ржавый вздохнул, как перед прыжком в воду. Ответ-то был прямо напротив. Злой ответ, патлатый, с такой яростной мордой, что впору было срать кирпичами прямо на пол прихожей, только у Ржавого получилось всё совсем по-другому. Он сгрёб в кулаке футболку на груди у Топора, зажмурил глаза так плотно, что на изнанке век заплясали пятна, и впечатался ртом корытнику в губы. Он и не пытался поцеловать — вдавился в колючие усы, перестал дышать, вцепился свободной рукой Топору в волосы и провернул ладонь, наматывая поганые эти патлы на кулак.

Топор хотел, видать, возразить ему, потому что раскрыл наконец свой рот. И Ржавый тут же укусил его за нижнюю губу, впился в неё зубами, не осторожничая — его всего колотило, пальцы стали ледяные, а хуй стоял так крепко, как если бы он дрочил уже минут пять на порнуху. Только ни от какой порнухи ему крышу так ещё не рвало. Топору даже пришлось отбиваться: он отдёрнул голову, придавил Ржавого к шкафу локтем и вытер свой рот ребром ладони.

И ошалело заморгал, когда разглядел на ней розовые разводы.

— Сука, — выдохнул он. — Ну ты и сука, блядь, Рыжий.

Во рту у Ржавого было солёно, но на этот раз от чужой крови. Он так и не смог отдышаться и не стал скидывать с себя руку Топора, — да к чему это теперь было бы? — только задрал голову, стукнувшись затылком о дверцу, и хрипло ответил:

— От суки, бля, слышу.

Улыбку Топор выдал совершенно дикую. Вроде той, что Ржавый видел на на гонках. И у него сжалось всё внутри, когда корытник опустил ладонь ему на щёку и поцеловал в губы, а потом сунул язык между зубов и прижался вплотную, притёрся бёдрами к стояку и принялся вылизывать Ржавому рот изнутри.

От накрывших его с головой ощущений Ржавый совсем растерялся. Он охнул, почувствовав у себя между ног коленку Топора, которую тот настойчиво пихал вперёд, и сжал пальцами плечо корытника. Он сосался, конечно, до этого с тёлками — по-пьяни, в основном, — но это было совсем не так. Кожа вокруг рта чесалась, растёртая бородой и усами Топора, губы вымазались в слюне и ныли, потому что корытник не упустил возможности закусить их посильнее, а хуй горел так, как будто его сунули в ёбаное адское пекло. Ржавый цеплялся обеими руками за Топора, держался, как мог, чтоб не начать елозить по чужому бедру, мычал корытнику в рот и драл его за волосы — потный, весь облапанный под курткой, на трясущихся ногах и с колотящимся в рёбра сердцем.

— Больно, бля.

Топор стиснул его запястье в кулаке и, оттащив руку от своей головы, вжал её в шкаф. Навалился на Ржавого всем телом, ткнулся мордой ему в шею, оттянул пальцами ворот свитера и прикусил кожу под ухом зубами.

Ржавый кончил с нелепым, вырвавшемся на выдохе, позорным «Ааа-а-а» прямо себе в штаны, дёргаясь между Топором и шкафом, как припадочный. Он зажал себе рот влажной ладонью, чтобы не орать ещё, почти сел корытнику на ногу, и может, вообще шлёпнулся бы на пол, если бы Топор не удержал его пришпиленным к дверцам.

Это был полный пиздец. Абзац, конец, капец, жесть, труба и вилы.

— Эй, — Топор отодвинулся от него на полшага и отпустил руку. — Ты чё это?

В прихожей было не так уж и темно, как Ржавому казалось раньше. Может, глаза стоило подольше открытыми держать. И не прятать морду у корытника в кудрявых патлах.

— Чё, непонятно, что ли?
— Да я, прост. Это. Не думал, — Топор задумчиво почесал свою голову под спутанными лохмами. — Ну, что тебя так.
— Что меня так — как?

Ржавый всё-таки заставил себя перевести взгляд на лицо Топора. И тут же пожалел — выражение морды у того оказалось довольное и наглое, а глаза такие хитрые, что Ржавый даже задумался о том, нет ли у корытника в роду ещё и евреев. Мало ли кого там его предки накочевали?

— Ну, — Топор улыбнулся и зыркнул на него искоса из-под тёмных ресниц. — Я ничего особо-то и не сделал.
— Ты чё мне этим сказать хочешь?

Ржавый упёрся ладонью корытнику в плечо, сдвигая его с дороги. В трениках было тепло и мокро. По спине стекал пот. Башка всё ещё болела, но уже потише, а тело заломило приятной усталостью. Ржавому, по-большому счёту, не особо хотелось выяснять, что там имел в виду Топор, но вывозить за базар он потребовал уже по привычке. Чтоб неповадно было.

— Что слышал, то я и хотел сказать, — Топор перехватил его за руку и не дал пройти к двери. — И что теперь? Опять убежишь? Тебя через сколько ждать? Через неделю, через две?

Взгляд у него опять стал тревожным и тяжёлым. Как будто его переключило с одной фазы на другую — вот он улыбается и стреляет глазищами, как девка, а вот уже готов убивать. И Ржавый, что самое хреновое, и заметить не успел, когда это случилось.

— Тебе морду давно не чистили?

Ржавый дёрнул руку к себе. Она не дёрнулась — Топор держал крепко. И пялился хмуро и мрачно.

— Пиздец, блядь.

Он тряхнул головой и разжал пальцы, а потом вдруг развернулся — и с размаху въебал кулаком по дверце шкафа. Та отскочила от магнита, и тогда Топор ударил ещё раз — с такой силой, что весь шкаф затрещал по швам. Отшатнувшись назад, Ржавый нашарил позади себя замки на входной двери, чтоб открыть их быстро, если Топор решит бить его, а не мебель. Они вроде были простые, задвижка и поворотный, значит, получится выскочить оперативно.

— Все мозги, блядь, выебал мне, — Топор залепил по шкафу сначала локтем, а потом коленом, и Ржавый осторожно провернул первый замок. — Сука, бля, рыжая.

Он видел такое раньше: когда кто-то нажирался в говно. Но Топор не был бухим. Топор пиздил шкаф так, как будто тот был его врагом; дверцы скрипели и трещали, но не проламывались, и это, похоже, бесило Топора ещё больше.

Второй замок у Ржавого застрял, и он вспомнил перепуганную рожу водилы, которому Топор обещал затолкать оторванное зеркало в жопу. Ничего похожего на зеркало в прихожей не было, но Ржавый отчего-то был уверен: если понадобится, Топор и не такое найдёт.

Его натурально передёрнуло, когда Топор содрал со стены напротив шкафа приколоченную на толстые гвозди полку. С полки на пол, им обоим под ноги, посыпались ключи, детали, отвёртки, пустые коробки и ещё какая-то хуйня. Топор остановился, упёрся в этот хлам, задышал тяжело и шумно и медленно, сантиметр за сантиметром, поднял взгляд на Ржавого.

Ржавый отпустил замок. Сжал кулаки — крепко, так, что ногти впились в ладони, — и отчётливо произнёс с нажимом на каждое слово:

— Сунешься — убью. Отвечаю.

Чем и как он будет убивать Топора, Ржавый понятия не имел. Полкой этой, может, или железным совком для мусора, приютившимся у двери. По-любому он надеялся, что до такого не дойдёт; тяжкие телесные это всё-таки одно, а вот мокруха — дело серьезное.

— Не сунусь, — говорить Топору было явно сложнее, чем разносить шкафы и полки, но кое-как он всё же справился с собой. — У тебя хуй к штанам примёрзнет на улице.

— Это, блядь, угроза такая?

Что об этом думать, Ржавый не знал. Он смотрел на Топора, стоящего посреди учинённого им погрома; глотку опять сушило, а хуй, вообще-то, и правда мог замёрзнуть в сырых портках. Холодно на улице было. Зима, вообще-то.

— Бить не буду, — Топор поднял обе руки вверх и шагнул к Ржавому, держа их перед собой раскрытыми ладонями наружу. — Вот, видишь?

Под ногами у него что-то захрустело. Но Ржавый на это смотреть уже не стал. Подумал только, что у него, видать, совсем поехала крыша. По-другому он объяснить свое поведение не мог. Или, может, ебанутость Топора передавалась через рот, и Ржавый заразился от него какой-то пидорской ебалой, которая квасила мозги и заставляла делать хуйню.

— Пошли, трусы тебе найдём чистые.

Руки у Топора подрагивали. Но он, как и обещал, не стал их распускать. Ржавый смотрел на его морду с минуту, не меньше — на тёмные кудрявые патлы, на косые скулы, на сдвинутые брови и покрасневший от поцелуев рот. На всю его бородатую, усатую, кривую рожу, усыпанную родинками. И в глаза тоже смотрел. Недолго, правда.

Он сам подался вперёд. И крепко поцеловал Топора, обхватив обеими руками его ушастую голову.

Сеня


Закинувшись лапшой, Ржавый ковырялся в забитом вируснёй ноутбуке — второй запуск «Касперского» и «Нода» вроде как подчистил все хвосты, но операционка сбоила, а часть файлов на харде покромсалась. Вдобавок ко всему, клиент хотел установить пару программ, кейгенов к которым Ржавый не нашёл — пришлось написать таблетку самому. Это удвоило срок работы, и в гараже Ржавый торчал уже сверхурочно, а время неумолимо близилось к десяти.

Ржавый нервничал. И глядел поминутно на часы.

Четыре дня назад, в понедельник, Топор сунул Ржавому в руки чистые трусы и дождался, пока тот их переоденет — за дверью ванной. Снимать портки прямо при нём Ржавый не решился, и потому закрылся в сортире, запихнул свои, обкончанные, в карман треников и вышел обратно в прихожую.

— Чё делать будешь сегодня?

Ржавый улыбнулся в чёрный экран ноутбука, вспомнив, как Топор спросил это — прислонившись плечом к дверному косяку, со сложенными на широкой груди руками и взглядом, от которого у Ржавого тут же помутнело в мозгах. Ржавый ответил, что ему надо на работу, и Топор замялся на какую-то секунду, вздохнул и сказал, что тогда подкинет его в гаражи.

На Офицерской Ржавый нацеловался с ним до одури. Хорошо, что стёкла у тачки были тонированные, а само корыто Топор вогнал мордой к глухой стене первого корпуса, между «Газелью» и каким-то грузовиком. Поначалу Ржавому было как-то неудобно и непривычно — мешался то рычаг на коробке, то нос Топора, то собственные зубы, но Топор его не отпускал и не давал продохнуть лишний раз.

— Может, забьёшь сёдня? — щёки у Топора опять стали красные, и он придержал Ржавого за лицо, обхватив большими ладонями с обеих сторон. — Поехали, а? Обратно. Мне вечером из города надо свалить по делам. В пятницу только вернусь.

У Ржавого в кармане треников звонил мобильник. Родионов, наверное, не нашёл его на месте, а клиенты уже привалили. Топор опустил Ржавому руку на коленку, сжал пальцами, погладил, уставившись в ожидании ответа — темноглазый, с такими кудрями, что любая девка позавидует, — и передвинул ладонь повыше, ткнувшись большим пальцем в яйца. Шайтан, вот как есть. Ржавый стиснул зубы — у него давно уже стоял, и хотелось передёрнуть хоть бы тут, но работа сама себя не работала. А Ржавый и так уже наотпрашивался на год вперёд — с братками этими, хардами, подвёрнутой ногой и гриппом. Или что это было?

Он выскочил из тачки с прижатым к уху мобильником, попрощавшись с Топором наспех. Потому что если б остался ещё на пару минут, точно бы никуда не пошёл. Только к корытнику домой — чтоб падать там на самое дно пидорского разврата, — и мысль об этом Ржавого одновременно и стремала, и заводила.

«буду в городе гдето в 10 заехать за тобой куда?»

Топор скинул ему смску в шесть вечера. Ржавый набрал в ответ номер корпуса и бокса, прикинув, что раньше он и сам вряд ли освободится, и с тех пор всё смотрел на часы, строчил код и пил давно остывший чай.

Он взломал оба софта в без пятнадцати десять и отправил ноутбук на перезагрузку; в двери бокса кто-то настойчиво застучал. Топор, наверное, приехал пораньше — больше наведываться к Ржавому было некому. Часы работы у сервиса были с девяти до девяти.

И только нажав на кнопку, Ржавый вспомнил о братках. И о том, что они уже искали его здесь. Только включать обратку было уже поздно — стальная створка ворот поехала вверх, и Ржавый увидел сначала две пары ног, а потом братков целиком — Бледного и того, кто водил его тачку.

— Вечер в хату, — ласково сказал ему Бледный. — Добегался, умник?

Ржавый, вообще-то, не то чтобы сильно бегал. Ну, не поднимал трубу, когда ему звонили с незнакомых номеров, и пару дней назад, издалека узнав стоящий у его подъезда «Гелик», свернул в соседний двор и отлежался у Дохлого. С тех пор братки утихли, и Ржавый решил, что они нашли кого-то ему на замену или посчитали, что он не стоит лишних усилий.

И вот теперь «Гелик» стоял напротив бокса, а Бледный, оглядевшись, прошёл внутрь и уселся в продавленное кресло, в котором Ржавый обычно обедал или кимарил, наработавшись.

— Бери стул, садись, — Бледный махнул рукой в сторону рабочего стола, на котором тихо шумел кулером ноут, и неприятно осклабился. — Базарить будем.
— У меня рабочий день закончился уже, — Ржавый остался там, где и стоял. — Если вам починить что надо — оставляйте тут, завтра посмотрю.
— Не пойму, да, Колян? — Бледный вытащил из кармана куртки сигареты и неторопливо прикурил, посмотрев на своего водилу. — Вот он реально тупой, или нас за тупых держит?
— Ты слышал, чё тебе делать сказали, — Колян, здоровый, как газовый шкаф, толкнул его кулаком в спину и нажал на кнопку ворот. — Шевелись, давай.

Створка с глухими щелчками опустилась вниз. Стало, наверное, теплее, но Ржавый этого не почувствовал. Он дошёл до стола и мельком глянул в экран ноута — тот перезагрузился, и часы в углу экрана показывали 21:53. Топор обещался быть в десять. Только впутывать его в эти мутки Ржавый совсем не хотел.

— Ну, чего тебе?

Ржавый подтащил стул к Бледному и сел напротив, чувствуя, как Колян молчаливо замер позади. Чтоб вырубить, если Ржавый вдруг рыпнется. Но рыпаться Ржавый не собирался — силы были неравные. Да и Бледный предлагал поговорить.

— Дело простое, — Сергей дёрнул щекой, выдохнул дым и криво улыбнулся, свободно откинувшись в кресле. — Не пыльное. Зайдёшь в дом, сольёшь по-тихому инфу с сервака, сядешь в тачку. Отдашь мне хард, я тебе — бабло, и гуляй, Вася.

— Ты меня сам за тупого не держи, — Ржавый щёлкнул зажигалкой и подпалил сигарету, сжимая покрепче, чтобы не дрожали руки. — Нихуя это не простое дело. Что за дом? И что за инфа? А если там будет кто-то?
— Никого там не будет, — Бледный проследил за его движениями цепким взглядом, но в лице не изменился. — Всех спать отправим. А что там за инфа, тебе знать не нужно. Всё, что на хардах есть, скачаешь. А потом сделаешь так, чтоб никто не понял, что комп трогали. Сработаешь чисто — считай, что Владимир Леонидович тебя на постоянную работу взял. Ты же хочешь из этого говна вылезти, а, Арсений Борисович?

Рука у Ржавого всё-таки дрогнула. От имени — и от упоминания людей, которых братки собирались отправить «спать». Бледный молча смотрел на него, ожидая ответа, а Ржавый зацепил взглядом толстую золотую цепь на шее Сергея, подумал о «Гелике», который стоял за воротами, о двушке в панельной хрущёвке, где он спал в проходной комнате на неудобном диване. И о море почему-то подумал. Какое оно — больше, чем Волга, с мелким белым песком, пальмами и бассейном. А посреди бассейна — обязательно бар с прохладным пивом. Ржавый видел такое по телеку.

— Так я дистанционно могу всё сделать, — Ржавый сбил пепел прямо на неровно залитый бетоном пол. — К сети-то подключены серваки? Зачем мне по дому шариться?

Сергей усмехнулся. Затушил сигарету о железную стойку стеллажа, занимавшего всю стену, и бросил бычок в жестяную банку на полке.

— Условия не обсуждаются, — сказал он, поднявшись из кресла. — Я вижу, тебе подумать надо? Ну так подумай. А это — чтоб думалось лучше.

Ржавый сжал сигарету в зубах, когда Бледный подошёл к нему вплотную. Но отодвигаться не стал. И со стула вставать — тоже. Сергей оттянул карман на его куртке, сунул туда свернутую банкноту — Ржавый не успел рассмотреть, но на рубли было не похоже, — и похлопал его по плечу.

— И не бегай больше, — жилка на щеке Бледного задёргалась, хоть он и говорил спокойно, как будто по-доброму. — Всё равно ведь найдём.

Больше братки ему ничего не сказали. Ржавый закрыл за ними ворота и прижался лбом к холодной гофре ролл-ставни — сердце стучало, пальцы стали совсем холодными, а внутри всё скрутило тревогой. Бумажки, которые Сергей положил в карман, оказались тремя сотнями баксов. Ржавый баксов в жизни в руках не держал, и уж тем более не знал, какой сейчас был курс — двадцать три? двадцать пять? Он затолкал деньги обратно, застегнул карман на молнию и вздрогнул, когда в ворота опять застучали.

Топор подлез под ставню, не дожидаясь, когда она поднимется на высоту его роста, и Ржавый, хлопнув по кнопке ещё раз, замер, отчего-то растерявшись — уставился на него и молча завис, держась рукой за переключатель.

— Ну, чего смотришь?

Топор вот не растерялся совсем. Он шагнул к Ржавому, сгрёб его обеими руками, ткнулся холодным носом в шею и сжал так крепко, как будто хотел рёбра сломать. От него дохнуло бензином, пластиковым салоном тачки, одеколоном и резким запахом новой кожи — косуха была другая, не та, в которой Ржавый видел его раньше. Без затёртых швов и заломов.

— В кино хочешь? — Топор поцеловал его, отстранился на секунду, а потом поцеловал ещё. — Или пива в баре попьем? Или сразу ко мне поедем?
— Какое ещё, блядь, кино? Я те чё, баба?

Ржавый подставил губы, зажмурив глаза, и вцепился руками в Топору в отвороты куртки, притягивая поближе. Может, и надо было сходить в кино или подбухнуть чуток, чтобы выбить из башки предложение Бледного; оно всё не забывалось, даже когда Топор, хмыкнув, сунул холодные руки Ржавому под свитер.

— Не баба, точно, — Топор основательно ощупал его грудь через футболку, так, что Ржавого бросило в стыдный жар, и опустил ладони на талию. — Ладно. Пошли в тачку. Расскажешь по дороге, кто это к тебе приезжал на блатных номерах?
— Да по работе это.

Подвинув Топора рукой, Ржавый подошёл к столу. Вырубил ноут, забрал мобильник и ключи, взял с полки шапку и натянул её поглубже, затолкав торчащие волосы под резинку. Топор наблюдал за ним, опустив руки — внимательно и молча, а потом, когда Ржавый, натянув тёплую куртку поверх спортивной, подошёл к воротам, сам нажал на переключатель.

— Ясно, что по работе, а не за жизнь тереть, — сказал он Ржавому, пока тот запирал замок с внешней стороны. — И чё у них там? Мобильник сломался?
— Ноутбук, — Ржавый дёрнул плечом и, не глядя на Топора, зашагал к стоящему чуть поодаль корыту. — Хард побился.
— И они тебе его вот так оставили — в гараже на всю ночь, под замком, который можно за пять минут вскрыть?
— А чё такое? — Ржавый схватился за ручку на двери таза, но Топор тут же придавил раму ладонью, не давая открыть, и мрачно посмотрел на него из-под козырька кепки. — Руки убери. Чё ты мне допрос тут устроил? Я тебя спрашивал, по каким делам ты уезжал?

Топор тряхнул головой и опустил руку. Он вроде как хотел сказать что-то ещё, но вместо этого обошёл тачку и уселся за руль; Ржавый молча потянул ремень безопасности, сунул штырь в разъём и сложил руки на коленях. Вечер не складывался. Он думал отвлечься, но Топор прицепился к нему с расспросами, и во враньё не поверил — и теперь Ржавому стало неудобно, что он соврал. Топор-то не хотел ему зла. И интересовался наверняка не из простого любопытства.

— Ну так спроси, куда я уезжал, раз хочется, — взревел движок, и корыто рвануло с места, коротко пробуксовав колёсами по снежной грязи. — Это, блядь, не тайна. От тебя, по крайней мере.
— Куда ты щас-то едешь?

С Офицерской Топор свернул в сторону области. Пролетел под мигающий жёлтый и разогнался на прямой дороге до ста с лишним, обгоняя редкие машины чуть ли не по встречке.

— Кататься будем. Пока не выложишь мне всё, чё там у тебя с бандитами. Хоть до утра самого.

Ржавый выдохнул сквозь стиснутые зубы. Позади загудела подрезанная Топором тачка. Хоть братки и обещали его везде отыскать, умирать Ржавый пока точно не собирался — а с сегодняшним подходом Топора к вождению все шансы на это точно были.

— Работу они предлагали, — сказал он, повернув голову к Топору.
— Чё за работу?
— Долго рассказывать, — Ржавый покосился на спидометр, подсвеченный красным, и дождался, пока стрелка упадёт хотя бы до сотни. — Отказаться, походу, не получится.
— Шуганули? — Топор свернул на ближайшем повороте обратно и поехал тише, аккуратно обходя мешающиеся тачки. — Или ты им должен уже был?

Ржавый со вздохом стянул с головы шапку. Печка в корыте жарила на полную — ещё бы, ведь у Топора под косухой была одна только футболка. А не как на Ржавом: футболка, свитер, ветровка и куртка на синтепоне. Шарил корытник, что ли, в этих мутках с братками? Если в боксах у его бати разбирали ворованные тачки, а он там вроде как подрабатывал, значит, должен был быть в курсе? Раз говорил о долгах перед бандитами так, будто это было что-то совершенно обычное. Вроде просроченного кредита.

— Не должен я им ничё, — из куртки Ржавому тоже пришлось выкрутиться, чтоб не свариться в шмотках, как сосиска. — Предлагают настойчиво. А дело — под статью.
— Как они нашли тебя? — резко спросил Топор. — И чё делать нужно?

Ржавый помолчал. За окном замелькали девятиэтажки на бульваре Космонавтов, мигнули светофоры на перекрёстке с Дзержинского, и Топор, газанув, проехал насквозь и зарулил на парковку торгового центра. Ржавому не хотелось вспоминать всю историю его взаимоотношений с дёрганым Бледным и мутным Владимиром Леонидовичем, но держать в себе весь этот зашквар стало вдруг тяжело — особенно сейчас, когда Топор, запарковав тачку, повернулся и посмотрел на него встревоженно и внимательно. Так, как будто ему было не плевать на Ржавого.

— Да были у меня с ними уже мутки, — он отстегнул ремень и вытер важные ладони о штанины, глядя на столб, маркированный большой буквой «F» и двумя зелёными полосками. — Но всё чисто прошло. Просто файлы на харде восстановил. А ща они мокруху со взломом хотят. Типа, всё дерьмо на них, а с меня — слить инфу с серваков и по-тихому свалить.
— Я ничё не понял, — Топор нахмурился, скинул кепку на заднее сиденье и взъерошил волосы на затылке рукой. — Ты, типа, хакер, что ли?
— Типа да.
— А-а, — протянул Топор. — А я думал, ты мобильники чинишь. А ты-то — вон, оказывается, как. Умный дофига.

В тоне Топора не слышалось издёвки. Он смотрел на Ржавого, как будто видел его в первый раз — шарил глазами, оглядывая с макушки до самых ладоней, которые Ржавый сцепил вместе, разнервничавшись.

— А ты думаешь, мобильник починить — это просто? — спросил Ржавый, чтоб не молчать.
— Да нихуя, наверное, не просто, — ответил Топор.

Он улыбнулся — коротко, почти незаметно, а потом опять посерьёзнел и заговорил быстро, подвинувшись к Ржавому поближе:

— Слушай, если у них нет ничё на тебя, отказывайся. Скажи, что не сможешь, что не умеешь пароли взламывать, не знаю, соври что-нибудь. В больничку упади на неделю — если у тебя знакомых нет, я помогу оформиться на какую-нибудь хуйню с желудком там или кишками. Не лезь туда, я те говорю. Не надо. Может, это лёгкое бабло, но потом не отмоешься. А дальше — только хуже будет. Так затянет, что не вылезешь.
— А ты откуда знаешь?

Топор заправил кудрявые патлы за уши, вытер под носом кулаком, шмыгнув, и негромко сказал:

— Оттуда. Я у бати тачки по городам гоняю. И с этим «Геликом», на котором к тебе приехали, заебался, пиздец. Не знаю, чё там за рожи щас, не им тачку сдавал, но «Гелик» я уж узнал, бля буду. Я на нём ехал, как на хрустальном — ни царапинки, ничё. Больше сотки не выжимал. Помыл ещё, чтоб по красоте всё было. Ну так они нашли всё равно, к чему приебаться — вторую тачку пришлось им задарма подогнать. И я решил что всё, больше — никогда, блядь. Ни за что.

Замолчав, Топор глубоко вздохнул, сжав пальцами руль до побелевших костяшек. Уставился тоже на эту зелёную букву «F» на столбе. И Ржавый понял, чем закончилась его история, и без продолжения.

— Бабки закончились, да?
— Да, — с досадой ответил Топор.

Через ряд тачек, справа от столба с буквой «F», торчал столб «G». А потом ещё «H» и наверняка какие-то другие. Если б их было видно, Ржавый повторил бы весь английский алфавит за то время, что они с Топором молчали и пялились на эти столбы. Номера десяти тачек напротив он запомнил точно. Вместе с марками, регионами, наклейками на стеклах и дилерами, подписанными внизу рамок.

— Ладно, — Топор выдернул ключи из замка и сунул их в карман. — Давай так. Щас — в кино. Потом — пожрём. А завтра решим, что делать с этими козлами, которые к тебе прицепились.
— Ты в мои дела не лезь, — нахмурился Ржавый.
— Заглохни, а?

Топор посмотрел на него со странной, нечитаемой улыбкой. Ржавому никогда не советовали завалить ебало таким заботливым тоном, и уж тем более — не собирались разруливать его проблемы. Даже на словах. Даже обещая сделать это завтра. Да что уж там говорить — даже в принципе. И Ржавый не знал, хорошо это или плохо. Но так точно не должно было быть.

— Я тебе ясно сказал. Отвали.

Он вылез из тачки, пока Топор ему не ответил. На парковке было ветрено и морозно. За спиной хлопнула дверь таза. Топор догнал его у столба «H» и молча зашагал рядом, плечо к плечу, как приклеенный. Ржавый зацепил краем глаза его хмурое и решительное лицо — но говорить ничего не стал. Топор тоже молчал.

Они поднялись по эскалаторам наверх — Ржавый чувствовал спиной тяжёлый взгляд Топора, а сам смотрел на яркие вывески магазинов и ресторанов фудкорта, сжимал кулаки в карманах треников, ловил в сверкающих зеркальных витринах отражение: свое и Топора. У самого входа в кинотеатр они столкнулись с заболтавшимися на ходу девчонками — те заулыбались Топору, захихикали, покосились на Ржавого и убежали, оставив после себя приторный запах духов.

— На что пойдём?

Голос Топора прозвучал сухо и сдержанно. Ржавый задрал голову, читая строчки на табло, висящем над кассами, затеребил заусенец на большом пальце, пригладил торчащие волосы ладонью — все вокруг были какие-то нарядные, весёлые и улыбчивые, и никто не хмурился, как Топор. И как он сам, наверное.

— Я не знаю, — ответил он, посмотрев наконец Топору в глаза. — Я ничё из этого не видел.

Топор задержал на секунду взгляд. Очередь продвинулась вперёд; от кассы отошли пацан с девчонкой, купившие билеты.

— Здрасьте, — сказал Топор, оперевшись локтем о стойку. — Какой там у вас сеанс скоро? Места есть?
— «Чужие против Хищника: Реквием», — ответила девица, поглядев в свой монитор. — Места есть, выбирайте. Свободные — зелёные.

Второй экран, развёрнутый к ним, мигнул, высветлив разноцветные пронумерованные квадраты. Ржавый уставился на них — незанятые были на восьмом ряду, на девятом и ещё где-то. Он пялился на них, походу, слишком долго. Потому что Топор, заглянув в монитор, громко сказал ему:

— Сень, давай резче, а?

Ржавый содрал заусенец до крови. И закусил палец зубами. Все зелёные квадраты разом потеряли всякий смысл: Топор назвал его по имени. Не Ржавым, не Рыжим, не мудаком и не сукой — а вот так, просто, посреди толпы, Сеней. Как будто и не в первый раз.

— Седьмой давайте, — Ржавый выдохнул это сиплым, позорно ломким голосом, спрятав руку обратно в карман. — Десятое и одиннадцатое.

Девица говорила что-то Топору, улыбаясь, но Ржавый это уже не слушал. Он хотел сунуть Топору бабки, но они все остались в брошенной в машине куртке, вместе с мобильником; кино начиналось через десять минут, и Топор, забрав билеты, похлопал его по спине и кивнул в сторону залов.

— Ты чё мутный такой? — он спросил это уже в зале, когда погасло освещение, а потом наклонил голову поближе и глухо пробасил Ржавому в самое ухо. — Тебе опять чё-то не нравится, блядь? В кино тебя тоже, что ли, водить нельзя? Чё сразу тогда не сказал?
— Ты откуда мое имя знаешь?
— Чего? — выдохнул Топор ему в шею. — В паспорте у тебя посмотрел. Хорошее имя. Точно лучше, чем эта твоя гопарская кликуха.

От его голоса у Ржавого скрутило живот и мягким покалыванием толкнулось ниже. На большом экране включилась реклама и анонсы каких-то новых фильмов; Ржавый вцепился левой рукой подлокотник, а правую сжал в кулак, притиснув к бедру — драться в кинотеатре точно не стоило, — и глубоко вздохнул, собираясь как следует выматерить Топора за неуважение.

И ему это почти удалось. Почти, потому что Топор опустил свою руку под подлокотник, разделяющий кресла, накрыл ладонью его кулак и коротко погладил пальцами костяшки. Вздрогнув, Ржавый машинально обернулся — Топор смотрел прямо перед собой, упрямо наклонив голову, и ноздри у него подрагивали, как будто он был готов броситься через все семь рядов и протаранить лбом экран.

Ладони у Ржавого, конечно, вспотели. В зале стало темно, начался мрачный, сине-чёрный фильм про космос, и никому вокруг до них с Топором не было дела. Ржавый расслабил кулак, и Топор тут же просунул пальцы внутрь, обхватил покрепче и перегнулся через подлокотник.

Ржавый успел испугаться, что корытнику хватит дури, чтоб засосать его прямо тут; он даже дёрнулся, вжавшись в кресло, но Топор повернул голову и заговорил опять на ухо:

— Не помню, чтоб ты меня ваще как-то называл по-человечески, — звук из колонок усилился, и Топор повысил тон, стиснув руку Ржавого покрепче. — Но если вдруг захочешь, то «Ренат» будет норм, ага?

На экране, в прозрачных цистернах, копошилось инопланетное многоногое дерьмо. Волосы Топора щекотали Ржавому щёку. Многоногое дерьмо напало на Хищника, и из того брызнула кислотно-зелёная слизь. Ржавый нахмурил брови, а Сеня провёл большим пальцем по изнанке ладони Топора — осторожно, только пробуя, как это, вообще. Когда это не Топор никакой, не долбаный кортыник со двора, а Ренат.

— Ну вот, — сказал ему Топор. — Те пояснить, чё там к чему? Вот эта пиздожопая хероёбина — это личинка Чужого. Пиздец стрёмная хуйня, я б такую увидел, точно бы обосрался, блядь. Блядь, она щас и второго сожрёт, ну ёбаный ты в рот, а. Ну ты видишь, Сень?
— Вижу, — Ржавый сдержал улыбку, покосившись на Топора, и предупредил на всякий случай, если тот вздумает болтать ещё: — Если не заткнешься ща, я те точно двину. Ага?

Ванна


К концу фильма Ржавый захотел жрать так, что его желудок, пустой и урчащий, прилип к позвоночнику и завладел мозгами. Топор, трепавшийся без умолку, рассказал ему по дороге к машине сюжеты первых двух частей «Хищников» — Ржавый ничерта не понял, да и не особенно старался вникнуть. Только шёл рядом, кивал и говорил «ага» и «ну да», мечтая о том, как сожрёт целую курицу, или мясо, или какие-нибудь хитровыебанные колбаски с картошкой.

Они, эти колбаски, очень кстати нашлись в меню кабака. С квашеной капустой, солёными огурцами и картофельным пюре. Ржавый так вкусно даже в детском саду не ел.

— Ты ток не подавись, — Топор, сидящий напротив него, вгрызся неровными зубами в куриную ножку, оторвал кусок и заговорил, не переставая жевать. — Оно ж это. Не убежит никуда.

Ответить сразу Ржавый не смог. Он откусил так много колбаски, что та с трудом поместилась во рту, и Топор, пялящийся до этого неотрывно, вдруг уткнулся в свою тарелку и принялся ковыряться ложкой в густом соусе.

— Туда вот и зырь, — сказал ему Ржавый, запив побеждённую колбаску тёмным разливным. — Сам разберусь, как мне жрать.
— Ты чё-то дерзкий дохуя, — Топор обгрыз ножку и облизнул испачканные соусом губы. — Не залупайся мне тут.
— Слышь, чё.
— Чё?

Одним этим «чё», сказанным низким, опасным тоном, Топор и ограничился. Помрачнел, сжав в кулаке ложку, и Ржавый отчего-то подумал о зэковских заточках. Но Топор, наверное, и точить бы не стал, вогнал бы сразу в лоб, да ещё и тупым концом. Сил бы точно хватило.

Только Ржавого это не напугало. У Ржавого от этого привстал хуй в штанах. И чем дольше он смотрел на Топора, тем хуже становилось. Или лучше?

— Ничё, — он подцепил вилкой капусту, развалившись на стуле поудобнее, чтоб между ног ничего не мешалось. — Вкусно.
— Вот и жри тогда молча.

Ложку Топор отпустил. И занялся второй ножкой — белый соус размазался по его губам и пальцам, закапал на тарелку, перепачкал усы и бороду. Жуя капусту, Ржавый всё никак не мог понять умом, почему ему нравится это всё: и нерусская морда Топора, и его мужицкие руки, совсем не похожие на маленькие и гладкие ладони тёлок, и вообще он сам целиком. Мозги у Ржавого буксовали, стоило только начать размышлять о том, как ему теперь жить с таким — когда хуй стоит не на тёлку, а на почти двухметрового волосатого пацана, которого с бабой можно перепутать, только если вообще не знаешь, как они выглядят.

Не хотел Ржавый об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Он привык жить как живётся, не задаваясь философскими вопросами, и эта ебала с самокопанием его напрягала. Он, в конце концов, с бабами то и не трахался никогда, так только, дрочил на порнуху, когда бати и матери не было дома, но такое случалось от силы раз в месяц. В остальное время Ржавый гонял по-быстрому в ванной, заперевшись на замок, и никого себе не представлял, потому что того и гляди в дверь мог начаться ломиться бухой отец. А от шмар этих всех и дворовых тёлок Ржавого воротило. Ну, не мог он с ними.

А с Топором, выходит, смог. Хоть даже и так, не по-серьёзному, с одной только коленкой между ног и ручищами, которыми Топор его лапал его тогда, в тесной прихожей.

— Я, ваще, не то имел в виду, когда тебе сказал молча жрать.

Топор отодвинул пустую тарелку на край стола и грохнул туда же приборы — испачканную ложку и чистые вилку с ножом. Ими, стопудняк, предполагалось ковыряться в еде, но Топор этот факт проигнорировал.

— Да ты определись, блядь, чё ты хочешь, — Ржавый сунул в рот ломтик солёного огурца и чуть не зажмурился оттого, какой он был хрустящий и вкусный. — И выражайся конкретнее.

В приличном месте пальцы, конечно, не облизывали — но Ржавый всё равно облизал. В кабаке было темновато: мудрёные кованые лампы, развешанные над деревянными столами, нифига не освещали. Выхватывали только куски отделанных под камень стен и круги на потолке, расчерченном широким необработанным брусом; в противоположном конце зала плясал огонь в камине. Электрическом, наверное — кому будет охота бросать в топку дрова каждый вечер? Да и пожарная инспекция наверняка приебётся.

— Чё-нибудь ещё будешь?

Топор крутил между ладонями большую кружку с облепиховым чаем. К этому моменту Ржавый уже выдул литруху пива, и ему стало сонно и тепло, и он вывернулся из свитера, оставшись в одной футболке — потрёпанной стирками и с растянутым воротом. Она была больше на пару размеров, да и к тому же не особо свежая и вся мятая; а вот Топор сегодня припёрся при параде. От него и через стол пахло одеколоном, а футболка казалась слишком белой, вызывающе чистой и обтягивающей. Соски вон даже выступали под тканью. Не то чтобы раньше Ржавый к нему как-то особенно присматривался, но он точно не помнил, чтоб корытник выглядел вот так — как будто на свиданку намылился.

Как будто у них и была свиданка — а как это иначе-то назовёшь? Сначала кино, потом ресторан, а потом что? Ржавый объелся уже так, что ему в желудок не влезла бы и ложка хавчика; даже для пива места не осталось. Не ломаться же теперь, как тёлке, и выдумывать отмазы? Ржавому хоть и было тревожно где-то внутри, и непонятно, и почти стрёмно, но он не для того дрался с теми, кто был сильней, и нарывался, даже когда знал, что огребёт по полной, чтоб потом испугаться себя самого и сбежать, позорно поджав хвост.

— Ничё я не буду, — он полез в карман куртки, порылся там и вытащил мятую пятихатку и жёваные сотни. Чтоб заплатить за двоих, не хватило бы, но больше у Ржавого всё равно не нашлось. Только баксы эти бандитские. — Давай счёт просить.

Топор посмотрел на бабло у него в руках. Молча поднял руку, махнул официантке, подошедшей к соседнему столу, и сказал Ржавому, поглядев на свои сцепленные в замок пальцы:

— Я тебе цветов хотел купить.
— Чего?

Ржавый подумал сначала, что ослышался. Что Топор хотел купить ему не цветов, а пива. Или ещё чего-нибудь нормального. Он бестолково уставился на Топора, пытаясь сложить в уме воедино себя и какие-нибудь бордовые розы, что пацаны дарили тёлкам — сто рублей за штуку и полиэтиленовая обёртка с золотым кантом, — а потом вдруг рассмеялся, сам до конца не понимая, чего было смешного. И почему у Топора была такая серьёзная рожа, когда он говорил про эти цветы.

— Чё ржёшь?

Топор затолкал бабло в кожаную папку, принесённую официанткой. Он даже не улыбнулся — только мрачно посмотрел на Ржавого и, поднявшись из-за стола, накинул на плечи косуху и погрёб на выход, не оглядываясь.
Ржавый сунул счёт в руки официантке. Сказал ей, что сдачи не надо, наспех натянул свитер и куртку и пошёл догонять Топора — получилось уже у тачки.

— Чё такое, я не понял?

Ржавый остановился напротив него, запахнув куртку на груди поплотнее. Топор стоял расхристанный, с папиросой в зубах, и от него разве что только пар не валил — злой был, как собака. Он затянулся, выдохнул густой дым, а потом сплюнул в снег и нервно дёрнул одним плечом:

— Ничё.

Рядом с ними на хаотичной парковке у кабака было свободное место: туда медленно закатился чёрный «Паджеро». Ржавый напрягся, зыркнул быстро на номера — обычные, не блатные, — и тут же одёрнул себя за то, что заочковал. Что ему теперь, всех тонированных джипов бояться? Из тачки вылезла девица в короткой шубе с веником из ёбаных этих роз в руках; мужик, открывший ей дверь, с подозрением оглядел сначала корыто, а потом и их обоих, ухватил качнувшуюся на высоких каблуках подругу под локоть и повёл в кабак.

— Это ты вот так хотел, да? — спросил Ржавый, посмотрев на Топора. — Мне чё тогда, может, ещё губы помадой намазать и трусы, блядь, с кружевами носить?

Он тоже разозлился. Из-за братков, которые шуганули его так, что он теперь стремался каждой тени, но больше — оттого, что Топор собирался подарить ему сраные цветы, как тёлке, а до этого отвёл в кино и пожрать, и что сам он согласился и на то, и на другое, и в итоге ещё и оказался виноват. Топор ведь из-за чего-то набычился.

— Я б если такое хотел, ты б тут не стоял щас, — резко ответил Топор. Пар от него всё-таки повалил: изо рта, потому что холодно было. — Не надо мне помаду и кружева.
— А мне тогда цветы нахуя?

Топор упрямо поджал губы. Выбросил хабарик в грязную снежную жижу, покрывающую асфальт, дёрнул дверь корыта и, прежде чем сунуться туда, чуть ли не скороговоркой выпалил Ржавому:

— Не знаю я. Я вообще, блядь, не знаю, как надо правильно. С тобой.

Дверь таза хлопнула громко, как загремевшая по полу консервная банка. Стиснув кулаки, Ржавый едва сдержался, чтоб не распахнуть её обратно, вытащить оттуда Топора и отделать его как следует по морде — но за что, зачем и что бы это решило, в конце-то концов, он не знал. А потому, сев в тачку, Ржавый сходу припечатал:

— А я тоже не знаю. Но я тебе не тёлка, и не пидор, блядь, какой — и нехуя тут за мной, — Ржавый запнулся, подбирая слово, но оно всё никак не шло на ум. — Короче, ты понял всё?
— Нечего чего? — переспросил Топор, повернув к нему голову. — Ухаживать за тобой не надо? Ну, тогда поехали, Сень? Трахаться будем.

Он улыбнулся — сначала неуверенно и как-то осторожно, но потом расплылся в такой широкой лыбе, что Ржавый тоже не удержал серьёзных щей. Они так и пялились друг на друга, сидя в медленно прогревающемся корыте, пока Топор не отвернулся первым и не газанул, как обычно — резко, как будто собирался улететь на своем корыте в космос. Ну, как минимум до Луны.

И чтоб Топор не удумал вдруг гонять чаи или ещё какую-нибудь хуйню, которой он занимал тёлок перед тем, как их выебать, Ржавый полез к нему целоваться сам. Не в тачке, конечно. В хате, прямо в прихожей, без света — со светом Ржавому было как-то сложнее. Топор порывался включить его и в комнате, но Ржавый удержал его за руку. Выдохнул сипло:

— Не надо, — и потянул с себя свитер, усевшись на край разложенного дивана.
— Я на тебя смотреть хочу, — Топор сел рядом, обхватил его лицо руками и повернул к себе, вглядываясь в темноте Ржавому в глаза. — А так не видно ж нихера.

Со светом Ржавый такого б точно не перенёс. Он ухватился пальцами за ремень на джинсах Топора, завозился, расстёгивая их, и Топор, шумно выдохнув, принялся помогать — но так получалось, что только мешался.

Они кое-как избавились от шмоток; к тому моменту, когда на Топоре остались только трусы, Ржавого разве что только не трясло. Топор толкнул его в плечо, завалил спиной на диван, ловко подхватив под коленкой, притёрся вплотную всем телом — горячий, шумно дышащий, со стояком, который ткнулся Ржавому прямо между ног. От этого давления стало одновременно и больно, и пиздец как хорошо — Ржавый вцепился Топору в волосы, потеревшись бёдрами, сдавленно застонал в ему рот и укусил за губу.

Думать он совсем перестал. Да и о чём было думать, когда внутри всё поджалось от новых ощущений — Топор приподнялся, просунул руку между их животами и вытащил из трусов его хуй. Ржавого чуть не подбросило на диване; он еле вздохнул, а выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Их с Топором стояки тёрлись друг о друга. Топор прижимал оба ладонью к животу Ржавого; двигал бёдрами так, как будто уже трахался с ним, и от этого башка шла кругом. Ржавый, как в бреду, шарил руками по спине Топора, сжимал пальцами твёрдые напряжённые мышцы, щупал всё, до чего только мог дотянуться, и пялился на тёмный, плечистый и лохматый силуэт на фоне окна до пляшущих точек перед глазами.

У него к чертям собачьим пересохло всё во рту. Топор вдруг остановился, потянул Ржавого куда-то, и он еле сообразил, чего от него хотят — Топор уселся, вытянув ноги, прижался спиной к стене и усадил его себе на колени.

— Рыжий, — хрипло сказал он Ржавому на ухо. — Дай руку, а?

Но Ржавый и сам уже понял, что нужно делать. Хуй у Топора оказался побольше, но так, в общем, ничего особенного — Ржавый сжал его крепче, на пробу погонял пару раз, как себе, и прижался лбом к голому плечу Топора. Потому что Топор тоже начал ему дрочить. Потому что стало уже охуеть как хорошо. Зажмурившись, Ржавый замычал, заныл на одной ноте:

— Блядь, а, бля-ять, — и мучительно закончал, выгнувшись так, что мог бы, наверное, и хребет себе сломать.

Его колотило, как в тот раз в прихожей. Топор обхватил его кулак ладонью и задвигал рукой резче, задышал совсем тяжело и схватился свободной рукой ему за задницу. Прижал к себе почти вплотную, а у Ржавого уже и сил не было, чтоб пошевелиться, хоть пальцы Топора и упёрлись ему чуть ли не в самое очко через сползшие трусы.

Кончая, Топор тоже матерился.

Где-то среди блядей и сук Ржавый услышал своё имя, вздрогнул крупно ещё раз — Топор подсунул ладонь ему сзади под яйца и настойчиво надавил. Вот теперь Ржавый точно мог сказать, что у него на теле больше не осталось мест, которые бы Топор не облапал; он раздвинул ноги пошире, до занывших в паху связок, и ткнулся любом в стену. Живот и кулак залила чужая тёплая конча. Топор довольно выдохнул ему в шею и обнял липкой рукой за спину.

— Охуеть, — голос у него был хриплый, того и гляди, заурчит, как охочий до ласки дворовый кот. — Сень. А притащи воды, а? В чайнике там. На столе. М-м?

Вместо «пожалуйста» Топор его поцеловал. Ржавый и сам хотел пить — во рту было сухо, как в пустыне, — и потому не стал залупаться, слез с Топора и с дивана, зашёл на кухню, как был: в одних трусах, с испачканным кончой животом и весь потный. Он выхлебал целую кружку, уставившись в тёмное окно, плеснул туда ещё воды и вернулся в комнату.

Свет Топор всё-таки включил. Не верхний, ну и на том спасибо. В углу, у батареи, торчал торшер с покосившимся белым плафоном; Топор отполз от него, сел на коленки на диване и забрал у Ржавого чашку.

— Чего стоишь? — Он улыбнулся, отпил пару больших глотков и оглядел Ржавого с ног до головы, не смущаясь. — Иди сюда. Сколько времени-то?

Ржавый понятия не имел, сколько. Мобильник остался где-то в кармане куртки, и вспоминать о нём не хотелось. Он завалился на диван и потянул на себя одеяло, завернулся в него, как гусеница в кокон, но Топор, потушив свет, подлез сбоку, зашарил руками, нащупывая, где можно пробраться внутрь, заулыбался опять — Ржавый этого не видел, но отчего-то точно знал, что так оно и есть.

— Завтра Рейхан в гости придёт, часа в три, — упорства Топору было не занимать, и он докопался до Ржавого, обнял обеими руками и уложил лохматую голову ему на грудь. — Пашка ещё. Ты ж останешься? Да? Сень? Ты чё, спишь, что ли уже?

Спать Ржавому и вправду очень хотелось. Глаза слипались. Топор грел ему бок, как огромная грелка. И дел на завтра никаких не было. Он пошевелился, вытащил из-под одеяла затёкшую руку и положил её Топору на спину — ну, не лежать же бревном, руки по швам, как в детском саду? — и, острожно вздохнув, ответил:

— Останусь, чё.

Топор ему не ответил. Он задышал ровно и глубоко — задрых, выходит, сам. Ржавый полежал ещё, пялясь в потолок, по которому скользили широкие полосы света от проезжающих по двору тачек; пиздец странно это было — засыпать с мужиком в одной койке в обнимку. Если б кто Ржавому сказал, что он такое когда-нибудь делать будет — Ржавый бы начистил этому козлу морду так, что мамка родная не узнает.

Но о таком его никто не предупреждал. А самому себе морду Ржавый бить точно не собирался.

Утром он проснулся раньше. Где-то посреди ночи Топор отцепился от него, развалившись на диване так, что Ржавому остался только жалкий клочок места у самого края; вывернувшись из одеяла, он влез в свои раскиданные по полу шмотки и выгреб из кармана куртки мобильник.

И разблокировал экран с опасением.

Новых звонков не было. Сообщений тоже. Братки не напоминали о себе, и Ржавый подумал, что у них, может, тоже выходные — могли же они нажраться, натрахаться с бабами и теперь откисать где-нибудь в загородном доме? Тоже люди ведь.

Он сунул сотовый обратно, попил на кухне водички, посидел, разглядывая плакаты и календари на стенах, и пошёл умываться — Топор всё ещё дрых, и Ржавый не знал, как его будить. И надо ли вообще? Пускай спит. Время было ещё до полудня, а Рейхан обещалась в час. Успеется.

Щёлкнув выключателем, Ржавый сунулся в сортир — он был точно такой же, как и в хате его родителей. Маленький и тесный. Зайдёшь, и тут же упираешься во всё подряд — в борт толчка с задранной деревянной сидушкой, в ящик под раковиной, на котором облупилась и пожелтела белая краска, в угол стиральной машинки, с трудом втиснутой в не приспособленное для таких излишеств помещение. О чем эти бляди, решившие делать такие крошечные ванные, вообще думали? Ржавый видел как-то советскую методичку или что-то вроде того, в которой были нарисованы чертежи типовых хрущёвок. Там были расчёты — вот баба наклоняется, чтобы достать из ванны стираное бельё, и её жопа вписывается впритык к толчку, вот мужик трёт себе спину мочалкой, и ему ничего не мешает. Ну да. В клетушке два на три Ржавый, который был живым, а не нарисованным мужиком, с трудом разворачивался, едва не задевая сразу всё.

Он включил воду и принялся умываться — наверное, можно было ещё вымыть голову, но встречать Рейхан и Дамиряна с сырой башкой было подозрительно. У него и так на плече, у шеи, обнаружился багровый засос; Ржавый не помнил, когда именно Топор присосался к нему. Хорошо хоть, ворот футболки растянулся не настолько сильно, чтоб это позорище было видно. Если подтягивать иногда, то никто и не заметит.

— Ты чё меня не разбудил?

Из-за шума воды Ржавый не услышал, как Топор зашёл в сортир. Он поднял голову, утерев лицо ладонями, и встретился с корытником взглядом — морда у Топора была сонная и довольная, волосы торчали во все стороны, и он, улыбнувшись, почесал голову и встал перед толчком. Ссать, что ли, у него на виду собрался? Ну так пусть ссыт, Ржавого этим не удивишь.

— А чё, надо было?

Ржавый склонился над раковиной. Он не смотрел, но краем глаза всё равно зацепил, как Топор, душераздирающе зевнув, упёрся вытянутой рукой в кафельную стену за толчком и взял вялый хуй в руку.

— А чё ты собрался шариться тут один, пока я не проснусь? — к звуку текущей из крана воды добавилось журчание, и Ржавый, тряхнув головой, выдавил зубную пасту себе в рот и заполоскал так шумно, как только смог. — Скучно ж.

Теперь было плохо слышно, даже как Топор говорит. Спустив толчок, он сказал что-то ещё, оттеснил Ржавого от раковины и отвернул длинный кран в сторону — смеситель был один на всё. Вода залила Ржавому ноги и растеклась лужицей на полу, но Топора это явно не беспокоило — он залез в ванную и покрутил вентили, регулируя температуру.

Ржавый отвернулся. Топор был голый, а он всё никак не мог спокойно смотреть на хуй корытника в таком ярком свете — неудобно это было. Как будто ночью он и не наяривал по этому хую рукой, как будто сам Топор не мацал ему яйца широкой ладонью и не целовал в рот. Ржавому никогда и ни за что не было стыдно, но сейчас он слишком усердно тёр лицо жёстким вафельным полотенцем и какими-то задворками ума понимал, что не по-пацански всё это. Морду-то в тряпку прятать.

Поэтому он ещё раз посмотрел на Топора, скинув полотенце на стиралку.
Топор зачем-то набирал воду в ванну. Пока её еще было мало — она плескалась тонким слоем под его ступнями, и вот, наверное, не стоило начинать смотреть на Топора с ног — потому что выше, на пути к лицу, опять же, был хуй. Да и вообще всё это большое, крепкое, смуглое тело.

— Ты чё, как тёлка мыться будешь? — спросил Ржавый, чтобы не пялиться просто так.
— А чё, только тёлкам так можно? — Топор сел на дно ванны и посмотрел на него снизу вверх. — Я чёт не слышал про такие правила.

Советские инженеры явно не предполагали, что когда-то в их ванне будет мыться такой здоровенный лось. Плечи Топора влезали в борта в распор, ноги, понятное дело, не умещались совсем — Топор согнул их и развалился удобнее, раздвинув колени, насколько ему позволяла сделать это ширина ванны.

— Пены себе ещё налей, — посоветовал ему Ржавый.
— Нету пены, — Топор подобрал ноги и сел ровно, всколыхнув прозрачную, голубоватую воду в ванне. — Давай лезь сюда.
— Я те тёлка, что ли? — огрызнулся Ржавый. — Нахуй иди.
— Да чё ты заладил — тёлка то, тёлка сё, — Топор как-то раздосадованно поморщился, протянул руку и перехватил запястье Ржавого. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони и настойчиво сжал кулак. — Давай, не ломайся, раз не тёлка.

На пару секунд Ржавый задумался о том, когда, блядь, все успело поменяться. Почему он сейчас не бухает с пацанами в подъезде, а пялится на голого Топора, сидящего в пожелтевшей ванне, и возводит свое гейство в квадрат каждым новым решением.

— Я те спинку потру, — воодушевлённо пообещал Топор.

Как будто Ржавого ещё нужно было уговаривать. Он стянул треники, глядя в пол, выкрутился из майки — зачем только надевал это всё обратно? — и перекинул ногу через борт ванны.

Вода была горячей. Топор молча наблюдал за ним, подобравшись к противоположному краю — Ржавому всё равно оставалось мало места, но он, покрутившись, кое-как втиснулся в свободное пространство. Кран больно воткнулся в спину. Пальцы ног уперлись в ступни Топора. Вода поднялась до бортов и едва не выплеснулась наружу.

Сидеть на жопе с поджатыми к ней ногами было неудобно.

— Хуйня какая-то, — сказал Ржавый. — Как дебилы, бля.
— Чёт не то, — согласился Топор. — Ща. Погоди.

Он подсунул левую ногу под бок Ржавому, подавшись вперед, и подпёр его с другой стороны правой, уложив ее на борт ванны. Теперь получалось ещё хуже — Ржавый оказался зажатым между волосатыми икрами и ляжками, с подобранными почти к подбородку коленями, в совершенно дурацкой, опущенной позе.

— Давай ногу сюда.

Топор засунул руку под воду и подцепил его лодыжку.

— Куда, бля? — Ржавый раздражённо провел ладонью по вспотевшему от горячей воды и зависшего в воздухе пара лицу. Руки тоже было некуда девать. — Тебе на голову, что ли?

Но ногу он всё-таки разогнул. И вытянул её туда, куда получилось — под мышку Топору.

— Вторую давай.

Ржавый сцепил зубы. Назвался груздем — так полезай в кузов, так же вроде, да? Выёбываться и сбегать из ванной было глупо и позорно. Он поднял из-под воды ногу и уперся ступней в грудь Топора; Топор подтянул ее повыше, устроил на своем плече — и прижался щекой.

— Включи горячую, — сказал он низким, мягким басом. — Ещё есть место.

Хорошо, что кран был длинный, и его можно было отвернуть к самой стене, так, что вода текла сначала по кафелю, а потом уже сливалась в ванну. Пошевелившись ещё, Ржавый подвинулся чуток и положил правую руку Топору на ногу — получилось удобно. Как будто это специально была такая подставка. Волосатая, правда.

— Почему — Топор?

Он и сам не знал, зачем это спросил. Но надо же было о чём-то поговорить. Не сидеть же молча.

— Плаваю хуёво. Воду выруби.

Топор погладил его ногу — вдоль ступни вниз, до середины икры. И обратн0
— уже с внутренней стороны, прижимая пальцами, к пятке.

Это было приятно. Так, что Ржавый даже глаза прикрыл.

— Серьёзно, что ли?

Нащупав за своим плечом вентиль, Ржавый провернул его, перекрывая кран. В ванной стало так тихо, что он слышал, как дышит Топор — глубоко и часто.

— Не серьёзно.

Кажется, на базар тот настроен не был. Ну и хер с ним. У Ржавого мёрзли плечи, и он попробовал опуститься поглубже — получилось так себе. От тёплой воды разморило и потянуло в сон, и он почти задремал, когда к ноге, у самой косточки, прижались теплые губы.

От неожиданности Ржавый открыл глаза. Да, ему не показалось — Топор целовал его ногу.

— Ты чё делаешь? — спросил он.

Топор перевел на него тёмный, шалеющий взгляд. Сжал щиколотку покрепче, хотя Ржавый и не собирался вырываться, и поцеловал ещё раз — чуть пониже, у свода стопы.

— Чё тебе непонятно?

Ржавый моргнул. Всё было предельно ясно. Чего уж непонятного. Он молча уставился на свою ногу — нога как нога, худая, с торчащей коленкой и выцветающим синяком. Целовать её Ржавый бы точно не стал, но Топору она, походу, нравилась. Ржавый даже на всякий случай посмотрел Топору на морду — морда была довольная, с расползающимся по высоким скулам румянцем.

На ней Ржавый и завис. И на кудрявых волосах Топора, которые от влажности завились ещё сильнее, чем обычно, и налипли на лоб. Топор умылся, зачерпнув ладонью воду, вытер ладонью мокрый рот — его губы отчего-то показались Ржавому неприлично красными.

— Не пялься, — сказал Топор. — По мне Путина не показывают.
— Ты мне динаму не крути, — если Ржавый и собирался отвернуться, то теперь уже точно не стал бы. — Хочу — и пялюсь.
— Залупаешься.

Топор произнес это беззлобно. Он не предупреждал, не угрожал — просто отметил это, как факт, и Ржавый не стал бычиться в ответ. Неохота было. Он не особо хотел признаваться себе в этом, но лежать вот так в этой тесной ванне было хорошо.

Поэтому Ржавый опять закрыл глаза. А Топор продолжил целовать его ногу. Тереться щекой о лодыжку. Гладить. Ржавый не стал смотреть, когда услышал тихий всплеск воды; Топор задел рукой его бедро с внутренней стороны, тяжело вздохнул и прикусил кожу ему на щиколотке.

Звуки были вполне конкретные.

Топор дрочил себе, прижавшись лбом к ноге Ржавого, а он боялся открыть глаза. До усрачки боялся. Вот только чего именно, он не знал. Того, что это станет дном его пидорского падения — смотреть, как Топор гоняет в кулаке свой хуй, или того, что он, наоборот, ничего не увидит? Проснется в своей комнате с опадающим стояком, прилипшим к мокрым простыням.

— Сука, — глухо выдохнул Топор ему в ногу, а потом пошевелился, и Ржавый даже с закрытыми глазами понял — теперь Топор сам пялился на него. —
Рыжий. Какой же ты. Блядь. Красивый.

На последнем слове Топор застонал. Его бедра дёрнулись, мышцы на правой ноге под ладонью Ржавого судорожно напряглись, и Ржавый понял, что все это время сжимал ляжку Топора.

Он все-таки заставил себя посмотреть.

— Сюда иди, — Топор оказался как-то слишком близко, навис над ним, буравя чёрными глазами лицо, грубо потянул к себе, зацепив пальцами под скулой. — Слышишь?
— Сам, блядь, иди.

Ржавый с силой толкнул его в грудь. Прижал спиной к пологому борту ванны, втиснулся коленями по обе стороны от бёдер Топора, расплескав воду из ванны на пол, и впихнул свой хуй ему в руку. У него стоял так, что было даже больно, а перед глазами потемнело — то ли от духоты, то ли от того, что он слишком резко вскочил, то ли вообще потому, что Топор вцепился свободной рукой ему в волосы и зажевал его губы, вломился языком в рот, притиснул к себе — так сильно, как будто тоже боялся, что Ржавый куда-то денется.

Он спустил Топору в руку, зажмурив глаза. На изнанке век плясали разноцветные пятна и точки, а в голове билась одна только мысль — Топор назвал его красивым, вот же дебил. Нанюхался, наверное, выхлопов своего корыта.

— Чего лыбишься?

Топор потрогал рукой его рот. Обвел губы по контуру — медленно, надавливая пальцами, и Ржавый отвернул голову. Не мог он этого выдержать — когда Топор смотрел на него вот так, склонив голову набок, сощурив свои нерусские глаза.

— Тебя не спросил.
— А чё, спросил бы, — Топор провёл обеими ладонями по мокрым волосам, заглаживая их назад, так, что стал похож на какого-то мафиози из амеркосского фильма. — Я те разрешаю.
— За базаром следи, — Ржавый неловко поднялся на ноги и вылез из остывающей ванны на холодный кафельный пол. — У тебя есть чё пожрать?

Топор выбрался вслед за ним. Занял все свободное место, притиснув Ржавого бёдрами к стиралке, и потянулся через его голову куда-то наверх.

— Вытрись, вот, — он сунул Ржавому в руки полотенце, хмыкнув. — Нету ничё. Но Пашка пиццу и пивас обещал привезти.

Мамка


Рейхан повисла на Топоре прямо с порога. Ржавый услышал счастливый визг из комнаты и еле успел заправить футболку обратно в треники. Диван, по которому Топор валял его предыдущие пятнадцать минут, был похож на ёбаный пиздец — одеяло скомкалось, простынь задралась, подушки, как захваченные в плен партизаны, сбились в кучу у стены. После ванной Ржавому казалось, что он него несёт еблей за пару метров. От Топора несло за все три, и как он вообще додумался выйти к сестре и Дамиряну одетым только в треники, Ржавый и не догадывался.

Ну, может, у Топора в хате всегда был такой срач? По-любому, убирать диван было уже некогда. Пригладив встрёпанные волосы рукой, Ржавый просочился на кухню — и уселся там на табуретку, придвинув к себе кружку с чаем.

— Привет, — Рейхан, улыбчивая, с пучком-луковицей на голове, в серой футболке и протёртых на коленках джинсах, проскочила по стеночке к Ржавому из прихожей. — Как дела? А ты чай пьёшь, да?

— Да, — Ржавый острожно улыбнулся ей и отхлебнул глоток. — Нормально дела.
— Это хорошо! — Рейхан закивала головой, зыркнула в его сторону и тут же отвернулась, принявшись ковыряться с заварочными пакетиками и сахаром. — А тебе ещё долить?

Ржавый заглянул себе в кружку. Чаю там было на донышке. Он не привык, чтоб за ним ухаживали, и уж тем более малознакомая девчонка — но похоже, желание напоить и накормить гостя у Топора и его сеструхи было в крови.

— Можно, — ответил он, подтолкнув кружку по столу к Рейхан. — Спасибо.

Рейхан заулыбалась и сунула ему в чашку пакетик. И хотела, кажется, сказать что-то ещё, но на кухню зашёл Дамирян с ящиком пива, а вслед за ним — Топор с коробками пиццы. В футболке уже, ну и на том спасибо. В пятиметровом закутке тут же стало тесно; Рейхан шустро уселась на узкий подоконник, чтоб не мешать, а Ржавый сунул ноги под стол.

— Здорово, — Дамирян протянул руку, сгрузив ящик на стол, и прищурил глаза, как будто собирался разглядеть что-то получше в Ржавом. — Чё как там у тебя?
— Ровно всё, — Ржавый пожал его ладонь и поправил ворот футболки с той стороны, где у него был засос. — У тебя как?
— Палатку новую открываю, — Дамирян скрутил крышку на каком-то импортном пиве и, причмокнув, добавил с акцентом, которого у него до этого вовсе не было: — Захады, скидка тэбэ балшой сдэлаем, как другу нашэго дарагова Рэната.

Рейхан захихикала из своего угла, подтянув ноги на на батарею. Дамирян подмигнул ей и протянул пиво — под неодобрительным взглядом Топора.

— Одну, и всё, — сказал Топор сестре. — Цеди её, как хочешь, Рейхан.
— Оно такое вкусное! — Рейхан надулась и посмотрела на него очень жалобно. — До вечера ж всё выветрится! Ты так сам, между прочим, говоришь!
— Сравнила, — Топор раскрыл коробку с пиццей, отодрал большой кусок и сунул его Рейхан, нахмурившись. — В тебе веса, как в козе. С полбутылки унесёт.
— Ничего не как в козе, — Рейхан усиленно зажевала пиццу, как будто собралась срочно набрать пару килограммов, чтоб стать тяжелее козы, и заговорила с набитым ртом. — Всё равно выпью.
— Алкашка мелкая, — голос Топор прозвучал ласково, и вид у него стал уже не такой хмурый. — Я тебя перед батей тогда прикрывать не буду, сама разбирайся.
— Да чё ты прям как Минздрав, — вытащив из-под стола табуретку, Дамирян оседлал её и прижался спиной к холодильнику. — Рейхан, слушай сюда. Он как пойдёт в сортир, мы со Ржавым отвернёмся, а ты хватай пивас и прячь его.
— Чего? Дамирян, а морду тебе не подправить?

Топор ткнул его кулаком в плечо. Несильно, видать, по своим меркам, но тот удержался на табуретке только потому, что успел схватиться рукой за стол.

— Полегче, брат, — Дамирян засмеялся и отвесил Топору в ответ, попав кулаком по боку. — Ну чё там будет от двух бутылок? Ты сам сколько в шестнадцать пил? А ты, Ржавый?

Топор потёр бок ладонью. Рот у него был занят хавчиком, и отвечать Дамиряну он не стал — уставился вместо этого на Ржавого, а с подоконника точно так же вылупилась Рейхан. Вот же семейка.

— Не помню я сколько, — Ржавый оторвал себе пиццы с колбасой и посмотрел на Дамиряна — наглого и кудрявого, с этой косой улыбкой, на которую всё заглядывалась Рейхан, пока тот препирался с Топором. — Помню только, что в твоей палатке до восемнадцати бухло никому ваще не продают.
— Ой бля, — Дамирян схватился за лоб и страдальчески вздохнул. — Второй Минздрав. Всё, я сдаюсь. Рейхан, я сделал всё, что мог. Но они меня побьют, если я ща не заткнусь.
— Вот сообразительный ты, Паш, — Топор отлепился от мойки, у которой стоял, уперевшись задницей в борт, и сел на пустую табуретку рядом со Ржавым. — Ценю тебя за это.

Топор улыбался. Рейхан, довольная, потянулась за пиццей. Ржавый доел свой кусок и пригляделся к коробкам — они не умещались на столе, лежали раздербаненной горой внахлёст, и где-то в глубине точно была с курицей и грибами. Он почти отделил два куска друг от друга, когда Дамирян, глотнув пива, громко спросил:

— А чё, Катюха-то где? Попозже приедет?

Сыр растянулся от одного куска к другому. Ржавый отцепил его пальцем, облизнул машинально и вспомнил о Катерине — высокой, похожей на пацана, в блестящих сапогах. Той, с которой Топор встречался, «просто чтоб ебаться», как он сказал сам.

— Не, не приедет она, — ответил Топор. — Мы типа разбежались.
— Ой!

Рейхан посмотрела на брата с неподдельным ужасом в глазах. Кусочек помидора шлёпнулся ей на голую коленку, торчащую их дырявых джинсов, но она даже не обратила на это внимания.

— Чё такое? — спросил у неё Топор.
— А ты же ничего не говорил, — Рейхан поёрзала на подоконнике, смешно нахмурилась, заметила, наконец, помидор у себя на ноге и подцепила его пальцами. — Я и не знала! Она мне обещала платье отдать, красивое, на дискотеку можно сходить, такое блестящее, с пайетками, оно ей мало оказалось, а мне будет вот прям как раз, только длинноватое, наверное… — она мотнула головой, совсем как Топор, и чуток даже покраснела — поняла, наверное, что заболталась про свои девчачьи штучки. — Я про него вспомнила сегодня и написала ей, ну, чтоб она его захватила, когда в гости к тебе пойдём.
— Давай резче, Рейхан, — ровным тоном сказал Топор.
— Ну и она ответила, что захватит, — теперь Рейхан смотрела на брата так, как будто капитально напроказничала и только сейчас осознала свою вину. — В общем, она, кажется, придёт. А вы совсем расстались, да? Прям поругались? А что теперь делать? Хочешь, я ей напишу, скажу, что потом можно, ну, может…
— Да не надо, — Топор махнул правой рукой, вроде как ему всё равно было, но Ржавый видел, как он смял пальцами левой треники на своей коленке под столом и затеребил штанину. — Нормально всё, забей. Не ругались мы. Просто так вышло.
— Да у вас вроде и серьёзно-то не было ничё, — Дамирян открыл себе свежую бутылку пива, сбив крышку о край стола, и пожал плечами. — Не ссы, братуха. Катюха те сцену закатывать не будет, она умная баба. По ебальнику-то от неё получил, не, когда кидал? А то ж ходил с синяком, а я всё думаю, где это ты огрёб. Ох, пиздец девка, огонь.

Рожа у Дамиряна стала хитрая. Рейхан неловко и как-то даже расстроенно улыбнулась. Топор промолчал. А Ржавый всё смотрел, как он мнёт свои треники.

— Но я таких не люблю, — спохватился Дамирян. — Мне вообще блондинки не нравятся. Ты прости, конечно, братуха, но она уж очень крупная. Девчонки ж как принцессы должны быть.

Топор перестал мучить свою штанину, и Ржавый, не зная, куда ещё смотреть — на самого Топора было бы уж совсем палевно, — поглядел на Рейхан. Та заметно оживилась, услышав про принцесс, и поправила покосившийся пучок.

— Катя — просто высокая, а никакая не крупная, — сказала она. — Она тебя правда ударила, Ренат? Расстроилась, наверное.
— Да не она это, — Топор поставил свою бутылку на стол и поднялся на ноги. — Я в тачке мобильник забыл, ща вернусь.

И вылетел из кухни так стремительно, что Дамирян даже обернулся удивлённо ему вслед и, когда хлопнула входная дверь, задумчиво подытожил:

— Ну ничё. Покипятится и отойдёт.
— Может, написать Кате всё-таки? — спросила Рейхан.

Дамирян пожал плечами. Рейхан уставилась на Ржавого, как будто это он тут был главный по вопросам разборок между Топором и его бывшей; но если Топор не сказал ни ей, ни Дамиряну о Катерине, значит, и обо всём остальном не распространялся. Да и вообще. О таком разве говорят? Даже друзьям. Даже сестре.

— Брат тебе сказал — не надо, значит, не пиши ничего, — Ржавый вылез из-за стола и, подумав, прихватил с собой пиво. — Покурить выйду.

До тачки Топор, естественно, не дошёл. Ржавый наткнулся на него на третьем этаже — тот стоял, отвернувшись мордой к окну, и дымил папиросой.

— Я ей прямо сказал, что всё, не будет ничё больше, — глухо сказал он, когда Ржавый уселся на подоконник и поставил пиво себе между ног. — После того, как ты ко мне ночью припёрся. Ты это спросить хотел?
— Ничё я не хотел спрашивать, — Ржавый покрутил бутылку и посмотрел на мрачную рожу Топора. — Ты чё сестру расстраиваешь? Она вон мучается, что позвала твою Катерину.
— Не мою, — упрямо поправил Топор. — А тебе какое дело? Сам с ними со всеми разберусь.
— А, это ты так разбираешься? — спросил Ржавый. — Сбежал в падик и чё, долго тут торчать будешь? Пока там само не рассосётся?
— Да чё ты вообще сюда припёрся?

Развернувшись к нему лицом, Топор потушил сигарету в банке из-под кофе — недовольный, с нахмуренными бровями и жесткой линией рта. Того и гляди кидаться начнёт.

— Ничё, — Ржавый сдержал улыбку и глотнул пива. — Соскучился, может.

Топор моргнул. Посмотрел недоверчиво, а потом шагнул поближе, уперевшись бедром Ржавому в коленку, огляделся через плечо и быстро поцеловал. Из глазков на дверях площадка между лестничными маршами не простреливалась, а уж как проворачиваются ключи в замках, Ржавый бы услышал — и потому не дал Топору отодвинуться. Запустил руку ему в лохматые кудри и настойчиво ткнулся языком между зубов.

От Топора пахло сигаретами и пивом. Где-то внизу громко хлопнула подъездная дверь. В кармане у Топора завибрировал мобильник.

Отпустив его, Ржавый слез с подоконника. По лестнице кто-то поднимался — звонко и быстро цокали каблуки; Топор вытащил трубу, посмотрел на экран, отклонил звонок и сунул её обратно. Через секунду мобильник опять начал трещать. Ржавый подумал, что это, может, звонит Катерина, но Топор смотрел на надрывающуюся трубу с каким-то странным выражением на морде, а Катерина вообще никому не набирала.

Потому что она, поднявшись по лестнице, остановилась на площадке и улыбнулась им обоим.

— Ну, привет, ребята.

На этот раз Катерина сверкала чуть ли не целиком. Серебристые сапоги переходили в чёрные лосины, здорово смахивающие на латексные костюмы из порнухи; короткая косуха матово блестела, как изнанка фольги. Катерина чмокнула Топора в щёку, похлопала его по плечу и провернула тоже самое со Ржавым — поцелуя он никак не ожидал, но Катюха держала крепко.

— Мелкая и пиздюк тут уже? — спросила она, стрельнув у Топора сигарету.
— Ага, — Топор вытер ладонью скулу, но только размазал по ней блёстки ещё больше. — Ты чё там для Рейхан принесла? Её ваще можно будет в этом из дома выпускать?
— Ой, да ты понимал бы чего, — Катерина белозубо улыбнулась и втянула щёки, присосавшись к папиросе. — Нормально там всё. Сиськи не торчат, жопа не голая.
— Понятно, — сказал Топор. — Походу, нельзя.

Катерина закатила глаза, прислонившись плечами к стене. Сверкнули намазанные металлическим лаком длинные ногти — она опять поднесла сигарету к накрашенному блёстками рту, затянулась и, лениво махнув рукой в сторону Ржавого, выдохнула вместе с дымом:

— А чё не так? Вон он у тебя в трениках ходит красивый по улице, и ничё, а сестре любимой нельзя носить, чё хочется?

Ржавый повернул голову к Топору. Ничего такого Катерина не сказала, но всё и так было понятно: она знает, а откуда, ясен пень. Только зачем рассказывать-то было?

— Это чё за намёки, Кать? — сухо спросил Топор.
— А ничё, что я тут, ваще-то, сижу? — Ржавый посмотрел на Катерину в упор, но она не стала отводить глаз. — Это чё, блядь, за «он»? Ты чё, как меня зовут, забыла?
— Господи боже, — Катерина вздохнула и страдальчески задрала белёсые брови. — Да я вообще не знаю, как тебя зовут. «Ржавый» — это что, имя, что ли? И никакие это не намёки, Ренат. У тебя на лбу это, конечно, не написано, но тебя ж всё время не туда, куда надо, тянет. У меня хоть и классная жопа, но чё-то до тебя она никого так не впечатляла. А что, я угадала, да? То есть вы двое, — она указала блестящим ногтем на Топора, а потом перевела палец, как стрелку, на Ржавого. — Типа встречаетесь?

Ржавый не нашёлся сразу, что ей ответить. Топор тоже молчал. Катерина влезла между ними, сунула хабарик в жестянку и, отойдя на шаг назад, сложила руки на груди, глянув на них обоих с таким довольным видом, как будто выиграла долбаный дрифтерский заезд.

— Типа да, — сказал ей Ржавый прежде, чем успел хорошенько обдумать свои слова. — Ещё вопросы есть?

Он смотрел на Катерину и чувствовал чуть ли не кожей, как Топор неотрывно пялится на него. Снова хлопнула подъездная дверь; внизу тявкнула и тут же заткнулась собака.

— Не, никаких вопросов, — Катерина улыбнулась и убрала за ухо выбившуюся прядь коротких выбеленных волос. — Может пойдём в квартиру уже, а? Вы там Дамиряна с Рейхан оставили одних, да? По рукам его бить будем или как — простим?
— Блядь, — выругался Топор, очнувшись. — Я ему, блядь, эти руки к хуям оторву.

Катерина предусмотрительно отошла от лестницы, пропуская стартанувшего с подоконника Топора — он отмахнул пролет чуть ли не в четыре шага, пропуская ступеньки, и скрылся на следующем.

— Так как тебя зовут? — спросила Катерина, обернувшись на Ржавого через плечо, когда они поднимались на пятый. — Ну, в смысле, я конечно понимаю, у вас там эти погоняла, или как там.

Плоская, почти что пацанская задница, обтянутая блестящими лосинами, маячила у него перед глазами. Ржавый и думать не хотел, куда это «не туда» тянуло Топора, и как он вообще трахался с Катериной, и что ему, Ржавому, надо было делать с этой информацией, которую он не просил.

— Арсений, — сказал он Катерине уже на пятом, перед дверью в хату Топора. — И ты, вообще-то, сказала, что у тебя больше нет вопросов.
— М-м, — Катерина раскорячилась в прихожей, стягивая с ног узкие сапоги, посмотрела на него внимательно — высокая, выше, чем Ржавый, даже без каблуков. — Строгий ты, Арсений. Хоть и в трениках.

Катерина, может, и вправду была умной бабой, но это точно не значило, что с ней надо трепаться без повода. Молча скинув кроссовки, Ржавый зашёл на кухню — там было спокойно, и руки Дамиряну никто не оторвал. Топор подвинулся, уступая Ржавому побольше места за столом; Катерина утащила Рейхан в сортир мерить платье, а Дамирян, расправившись с очередным пивом, затёр какую-то тему про тазы и гонки.

Ржавый слушал вполуха, не особо вникая. Спрашивал только иногда и кивал, чтоб совсем не выпадать из базара; от пива, еды и тепла его клонило в сон. Пару раз у Топора опять звонил мобильник. Но Топор даже не смотрел на номер и не брал трубу в руки, а потом вырубил звук. Где-то внутри у Ржавого зашевелились мутные опасения, но мало ли кто мог обрывать Топору провода? Может, это вообще из банка — предлагали кредиты или ещё какую хрень.

Катерина уехала первой. Расцеловала всех в щёки, пообещала Рейхан, что сгоняет с ней на рынок, и срулила из хаты — пару минут спустя на весь двор взревел, как ненормальный, движок её тачки со снятым глушителем. Дамирян, собравшийся провожать порозовевшую от пива Рейхан до дома, в третий раз поклялся Топору честью и кровью всех своих родственников, что пальцем её не тронет и доведёт от двери до двери без отклонения от маршрута; на четвёртом Топор, наконец, со скрипом согласился.

— Из дома мне позвони, — сказал Топор сестре, когда Дамирян свалил в сортир.

Рейхан закивала, прижимая к груди пакет с платьем. Незнакомой мелодией зазвонил сотовый; она вытащила розовую, с какими-то пушистыми висюльками на шнурках мобилку, откинула крышку — и скуксилась вся, посмотрев сначала на трубу, а потом на Топора.

— Чё там? — спросил он.

Рейхан молча положила мобильник перед ним на стол.

На маленьком цветном экране высветились два слова: «Елена Анатольевна». Топор отодвинул от себя мобильник.

— Ренат.

Рейхан смотрела на брата совсем отчаянно. Ржавый на секунду столкнулся с ней взглядом — она нахмурилась и отвела глаза. Елена Анатольевна продолжала звонить. Из сортира вылез Дамирян, сунулся в кухню и тоже уставился на пиликающий на столе розовый телефон.

— Это у вас чё, игра такая? — спросил он. — Кто первый не выдержит?

Но игрой это точно не было. Или Ржавый просто не знал правил. В маленькой, тесной кухне повисло такое напряжение, что ему захотелось свалить поскорее куда-нибудь — даже Дамирян перестал улыбаться, продолжая недоуменно глядеть то на мобильник, то на Топора, то на Рейхан, то на Ржавого.

— Ренат, пожалуйста, ответь, — попросила Рейхан, и голос у неё дрогнул, а потом вдруг стал неожиданно жёстким, совсем не похожим на девчачий. — Она переживает. У тебя что, блин, язык отвалится? Или руки? Мне что, самой ответить и сказать ей, что ты тут сидишь и не можешь телефон в руки взять?

Она потянулась к мобильнику — решительно и всем телом. Но Топор успел раньше. Он захлопнул крышку, и труба заткнулась. Рейхан сжала пальцы в кулак и опустила руку, шумно вздохнув.

— Я не буду с ней говорить, — сказал Топор.
— Понятно, — ответила Рейхан.

Она затолкала мобильник обратно в карман и, попрощавшись со Ржавым, ушла в прихожую. Дамирян пожал ему руку, по-братски похлопал Топора по плечу, но спрашивать ничего не стал — то ли решил не лезть, то ли был в курсе ситуации.

Закрывать за ними дверь Топор не стал. Он молча закурил, распахнув окно, и таким — не взбешенным, не злым, не хмурым, а каким-то отрешённым и спокойным, — Ржавый его точно никогда ещё не видел. Он ничего не знал о семье Топора, кроме того, что у него и Рейхан есть батя; мать Топор не упоминал. А ведь Рейхан была совсем не похожа на брата — глазищами если только и тёмными волосами. Ржавый никогда не любил непроверенные факты, но в этот раз он будто точно знал, что случилось. И когда молчание стало совсем дерьмовым, а Топор скурил уже половину папиросы, Ржавый спросил у него:

— Кто это был? — и сразу же добавил: — Твоя мать?

Топор молча кивнул.

— И чё ты её игноришь?
— Раз игнорю — значит так надо, — Топор посмотрел на него — коротко и мрачно. — Ты сказал в твои дела не лезть — вот и сам в мои не суйся.
— Ты мне тут говно с батонами не мешай, — огрызнулся Ржавый. — И стрелки, блядь, не перекидывай.
— Я тебе чё-то непонятно сказал? Ещё раз пояснить?

Вышвырнув хабарик на улицу, Топор с силой захлопнул окно, так, что стёкла жалобно звякнули и затряслись.

— Я не тупой, блядь, — Ржавый поднялся на ноги и упёрся кулаком в стол, перегородив Топору выход из кухни. — Не надо мне ничё пояснять по два раза. Я те задал конкретный вопрос — тебя ломает ответить нормально?

Топор стиснул челюсти. Ржавый видел, как под кожей на его скулах прошлись желваки. Плевать ему было на мамку Топора и всё это дерьмо — важно было то, что Топор уходил от ответа и держал за тупого. Такого Ржавый терпеть не мог.

— Хорошо, — Топор заговорил тихо, но отчётливо, не отрывая от него злого взгляда. — Хочешь знать? Пожалуйста. Она меня тут кинула на бабку с дедом, когда разбежалась с отцом. Потом умотала в Москву — карьеру, блядь, делать. Я шесть лет её видел раз в месяц, на один выходной. Ну ничё, привык потом, что у меня вот так — два месяца у деда, два у дяди, два у бати, потом всё по новой, а летом лагерь, блядь. Нормально было. Но она вернулась и забрала меня в эту ёбаную Москву — типа хуёво тут, ничё нормального из ребёнка не вырастет. Только времени у неё на меня всё равно не было. Знаешь, на сколько я кружков ходил?

Ржавый молча качнул головой.

— На фехтование, блядь, — Топор принялся загибать пальцы, сунув руку Ржавому под нос. — На волейбол. На рисование, бля, сраное. На спортивную гимнастику, в музыкалку, в бассейн, и ещё, бля, в конно-спортивный клуб, чтоб он сгорел к хуям, сука, вместе с этими конями. Я ради неё из кожи вон лез, всё делал, лишь бы она только на выходных со мной хоть час погуляла, но какое там, блядь. Проблемы населения её всегда больше парили. Она меня от армии хотела отмазать, пихнула на долбаный журфак, а уже не мог больше делать, чё ей нравится. Завалил там все экзамены, отслужил, а потом сюда приехал.
— Ты учился в Москве в институте? — Ржавый нащупал ногой табуретку и сел на неё, пытаясь хоть как-то уместить в голове загадочный конно-спортивный клуб и журфак. — Тебя мать хотела отмазать от армии, а ты всё равно туда попёрся? И потом приехал сюда? Вот сюда? В эту дыру? Чтобы гонять тут ворованные тачки по городам? Да ты гонишь, блядь.

Он замолчал, глядя Топору в глаза. Поверить в то, что хоть кто-то на трезвую голову может свалить из рая с бассейнами, универом и отмазой от армии, Ржавый просто не мог. Топор ему врал. Небось посрался со своей мамкой из-за херни и теперь игнорит её, а она названивает Рейхан и просит ее поговорить с бестолковым братом.

— Не гоню я. Ща.

Топор слез с табуретки и ушёл в комнату. И пока он шуршал там чем-то и гремел, Ржавый попытался представить себе — хоть на минутку, — как он, в детстве, вместо того, чтобы разбивать с дворовыми пацанами бутылки об заборы, катается на лошадях и плавает в бассейне. И учится играть на гитаре. И его мать хочет, чтобы из него выросло что-то нормальное, а отец не обвиняет в том, что выросло говно.

— На, — Топор сунул Ржавому в руки потрёпанный паспорт и сел на своё место. — Смотри.

Ржавый открыл обложку. На чёрно-белой фотке Топор был смешной — лопоухий, стриженый коротко, с уже пробивающими на морде усами и бородой. Отчество у него было пиздец какое — Амирханович. И паспорт ему выдали в Москве. В каком-то СВАО. Ржавый перечитал эту строчку два раза, пролистал ещё страницы, до печати с пропиской — там тоже была Нерезиновая. И незнакомая улица.

— Так ты москаль, — вот и всё, что удалось Ржавому выдавить из себя.
— Я вообще-то тут родился, — Топор открыл последнюю бутылку пива и, отхлебнув побольше, вытер рот кулаком. — Так что никакой я не москаль. Ненавижу я эту Москву.
— Да нормальный, наверное, город, — Ржавый забрал у него бутылку и тоже приложился, скинув паспорт на стол. — Так если ты теперь делаешь, чё хочешь, чё с мамкой-то не разговариваешь?
— Да задолбала она меня, — Топор сгрёб паспорт, затеребил его в руках и отвернулся к окну. — Обратно зовёт. Говорит, что скучает.
— А ты думаешь, не скучает? — спросил Ржавый.
— А чё ей скучать? Если б скучала, сидела бы со мной, как твоя мамка, дома, и мозги не ебала бы отцу, что он хуйнёй занимается. Может, они и не развелись бы тогда, — он замолчал, хлебнул пива и сжал паспорт в кулаке, нахмурившись. — Только тогда Рейхан бы не было. Вот говно, да?

Ржавый ответил не сразу. Он смотрел на хмурого Топора, который парился из-за того, что его матери было не насрать на его жизнь, и так и не мог понять, как вообще так было можно.

— Моя мать сидит дома не ради меня, — сказал он, помолчав. Он никогда не говорил таких вещей вслух — про себя только, и слова поддавались неохотно. — Она просто никогда не работала, вот и всё. И не хотела детей. Ну, меня точно не хотела.
— Откуда ты знаешь?

Топор передал ему пиво. Ржавый обхватил бутылку, сделал глоток и ответил тише:

— Она сама говорила. А отец говорит, что лучше бы я родился девкой.
— Да не похож ты на девку, — сказал Топор.

Ржавый пожал плечами. Они молча допили пиво, так и передавая его друг другу; за окном начало темнеть, а в панельке напротив одно за одним зажигались окна.

— Хочешь, посмотрим чего-нибудь? — Топор протянул руку, потрогал его плечо и коротко погладил шею. — Или погулять сходим. Или полежим просто.
— Нафига ты сюда приехал? — спросил у него Ржавый. — У тебя там всё было. Тебя мать любит и скучает, а ты ей даже ответить не можешь. Чего ты ссышь и бегаешь, как позорная собака, от неё?

Ладонь Топора на его плече сжалась в кулак. Только драться Ржавому не хотелось. Он даже не стал скидывать с себя эту руку или вскакивать с табуретки. Смотрел просто Топору в тёмные глаза и ждал, когда тот ответит.

— Если б это не ты был, я б тебя уже мордой об раковину уебал, — голос Топора звучал ровно, но Ржавый чувствовал, что он сдерживается, чтоб не психовать. — Чё ты от меня хочешь? Чтоб я матери позвонил?
— Ты мобильник отрубил, — сказал Ржавый. — Рейхан, наверное, уже доехала до дома.
— Вот блядь.

Топор вытащил трубу. Затыкал по кнопкам, а Ржавый, поднявшись всё-таки на ноги, забрал из комнаты свитер и ушёл в прихожую натягивать кроссовки. Надо было дойти до хаты и поменять хотя бы трусы на чистые, и не парить мозги детскими обидами Топора на мать. Ни к чему это было.

— Уходишь?

Топор остановил его у двери. В прихожей, как и в прошлый раз, было темно. Топор гладил большим пальцем запястье Ржавого — осторожно, как будто и не трогал раньше никогда.

— Поцеловать-то хоть можно, Сень?

Ржавый улыбнулся.
— Ты чё это вежливый такой стал? — он шмыгнул носом и придвинулся к Топору вплотную. — Можно, бля.

Топор рассмеялся ему в губы. И всё хихикал, пока они целовались, приткнувшись в углу, рядом с совком и криво повешенными на место полками. Идти за чистыми трусами совсем не хотелось, но в конце концов, это был всего-то соседний подъезд.

Уже на улице, вытащив из кармана мобильник, Ржавый почувствовал, как сердце глухо опускается куда-то в желудок. На экране высветились пропущенные звонки. Он отключил звук в кинотеатре, и забыл включить его обратно. Звонки были с разных номеров. Но он понял, конечно, что абонент на том конце один.

И чёрный «Гелик», который Топор пригнал откуда-то в Тольятти, стоял у подъезда Ржавого. И он бы мог убежать, если б заметил тачку раньше. Но теперь было поздно.

— Ну, здравствуй, Сеня, — Бледный отлепился от бочины «Гелика» и неприятно улыбнулся. — Трубочку не берём, у папки с мамкой не ночуем, шаримся по чужим подъездам, да?

Ржавый сглотнул ставшую вязкой слюну. Его мелко затрясло — изнутри, незаметно, но от этого не стало легче. Он подставил сам себя, не врубив этот чёртов звук. И Топора, выходит, тоже.

Бледный смотрел на него, прищурившись. Ждал ответа. Торопиться-то ему было явно некуда — Ржавый пришёл сам.

— Занят был, — сказал он Сергею, а потом достал из кармана куртки свёрнутые баксы и протянул их братку. — На, забери. Я подумал.

Бледный медленно перевёл взгляд с его лица на бабло.

— Это наш вопросик совсем не решает, — ласково произнёс он, усмехнувшись. — За тебя уже подумали, Сеня.

За спиной Ржавого хлопнула дверь подъезда. Не тех двух, что были ближе. Дальнего. Ржавый понял это по звуку. Он обернулся, надеясь, что ошибся или что во двор вышел кто угодно из двадцати квартир — но ничего из этого не случилось. Конечно, это был Топор. И Ржавый, стиснув кулаки, с каким-то бешеным отчаянием подумал о том, что лучше бы Ренат Солаев остался в Москве, со своей невыносимой мамкой, бассейнами и фехтованием.

И никогда бы не совался в это ёбаное дерьмо.

Ренат


Церемониться Топор не стал. Ржавый не успел ему ничего сказать — Топор остановился рядом, на полшага впереди, и сходу заговорил с Бледным, не разбираясь в ситуации.

— Ты чё хочешь от него?

Бледный повёл подбородком в его сторону. Он был спокойный, не считая дёргающейся жилки на лице — нервный тик у него не проходил, видимо, никогда, — но его изменившийся взгляд Ржавому не понравился.

— Тебе слово давал кто-то? — неспешно поинтересовался Сергей.
— Мне разрешения, блядь, не надо, чтоб говорить, — Топор подался вперёд, и Ржавый едва удержался, чтоб не схватить его за руку и одёрнуть. — Не будет он на тебя работать, ясно?

Бледный Топора проигнорировал — так, будто его и не было вообще.

— А самостоятельно проблемы ты решать не умеешь? — он повернул голову к Ржавому и посмотрел насмешливо, издевательски оскалившись. — И говорить за себя другим позволяешь. Несерьёзно это.
— Я за себя уже сказал, — ответил Ржавый. — Всё, базар окончен. Найдёте кого-нибудь ещё.

Он развернулся, собираясь уйти — но Бледный сжал его руку повыше локтя, сдавив через плотную куртку. Ржавый дёрнул плечом. И уставился Сергею в глаза.

— Я чё, неясно выразился? — спросил он. — Руки убери.
— Ты слышишь плохо, да? Тебе повторить, чё он сказал?

Голос у Топора был спокойный. Низкий, неторопливый тон — Ржавый слышал его раньше. Перед тем, как Топор оторвал зеркало у тачки. Перед тем, как начал колошматить шкаф в прихожей и срывать полки со стен. Только водила был сыклом, а мебель вообще не может дать по морде, если ей не помочь руками.

Бледный мог. И в тачке у него сидел шофёр. Ржавый не видел заднее сиденье за тонированными стёклами, но там мог быть кто-то ещё. Да даже если и не было. Ржавый помнил плётку, которой Сергей шуганул его в «Гелике». Посреди двора палить он не будет, но если у Топора сорвёт крышу — чёрт его знает.

— Значит так, детишки, — пальцы Сергея сжались на руке Ржавого почти до боли. — Ща один из вас садится в тачку, а второй идёт, откуда пришёл. Разберётесь сами, или вам помочь надо?
— Ты щас сам пойдёшь, откуда пришёл, блядь.

Топор толкнул его в грудь — не кулаком, раскрытой ладонью, — и Бледный, не ожидавший удара, врезался спиной в «Гелик». На другом борту тачки распахнулась дверь, и Ржавый отскочил в сторону, столкнулся плечом с Топором и только и успел выдохнуть, перехватив его бешеный взгляд:

— Уходи!

Но Топор его, походу, уже не слышал. Он впечатал отряхнувшегося Бледного в крыло «Гелика» ещё раз; из-за капота к ним подвалил шофёр — здоровый, бритоголовый, чуть ли не шире самого Топора в плечах. Ржавый успел вломить ему по лоснящейся роже прежде, чем тот успел дотянуться до Топора; вот только удар у водилы был точный и такой тяжелый, что Ржавый согнулся пополам, закашлявшись.

— Щенки, блядь.

Голос загрохотал у Ржавого над ухом. Он ударил вслепую, врезал со всей силы куда-то и тут же оказался в снегу, сбитый с ног. Во рту стало солёно от крови. И во дворе, как назло, не было ни души — хоть бы вылез кто на шум из окна или приехал, припозднившись, на тачке. Поднявшись на ноги, Ржавый едва успел заметить, что у Топора, вроде, дела шли получше — рожу Бледного заливала кровь, и бочина «Гелика» ему стала уже как родная. Ржавый замахнулся ещё раз, но водила перехватил его за руку, вывернул её — до белых искр, вспыхнувших перед глазами, — и приложил мордой об капот. Бить ногами по ногам было неудобно. Водила держал его крепко.

А потом почему-то вдруг отпустил, шагнул назад и раздражённо выплюнул:

— Бледный, блядь, какого хера?

Ржавый оттолкнулся руками от блестящего бока «Гелика». Живот болел так, что он еле продохнул; а Топор, стоящий напротив тачки, медленно перевёл взгляд со своей окровавленной руки на зажатый в кулаке Бледного нож.

И если Ржавому когда-то и было страшно, то точно не так, как стало сейчас. Бледный сунул «бабочку» в карман, переглянулся с водилой, и вдвоём они уложили Топора в два счёта. Он согнулся на асфальте, с прижатой к пузу рукой, и Ржавый кинулся к нему напролом, и пусть там и стояло бы хоть двадцать братков.

Но хватило одного. Водила остановил его в паре шагов, прижал спиной к груди и сунул руку под горло, сильно надавив. Сглотнуть Ржавый не смог. Топор попытался встать, но Бледный ударил его ногой под дых, повалив на спину.

— Ты всё понял, да? — Сергей ласково похлопал Ржавого по щеке и вытер о его свитер кровь с руки. — Я с тобой цацкаться больше не собираюсь. Погуляй пока, друга полечи, а то он чё-то приболел у тебя. А в среду к нам приходи. И не расстраивай меня больше. А то видишь, чё бывает, когда я расстраиваюсь.

Ржавый плюнул ему в лицо. Бледный в долгу не остался: вломил по скуле и тут же — по животу. Ржавый прокусил щёку и задохнулся. На глаза навернулись слёзы. Водила отшвырнул его от себя, и Ржавый чуть не пропахал носом асфальт, поскользнулся на заледеневшей корке и бухнулся на колени рядом с Топором.

На братков ему было уже плевать. Он вцепился Топору в плечи, удержав на месте — тому почти удалось подняться на ноги, хотя под ладонью по белой футболке расползалось красное пятно.

— Да стой же ты, блядь, — Ржавому сдавило горло, похлеще, чем когда его придушил шофёр. — Стой. Слышишь?

Топор стиснул его руку. Он дышал тяжело и хрипло; на разбитой губе выступила кровь, а на щеке вспухла тонкая царапина. Вслед уезжающему «Гелику» он смотрел с такой ненавистью, что если б был супергероем, то сжег бы тачку дотла.

— Суки, бля.

Но супергероем Топор не был. Кровь из него текла обычная. Человеческая. Она сочилась сквозь пальцы и капала на грязный снег, и Ржавый, сглотнув, закинул его свободную руку себе за голову и подставил плечо.

— Надо с дороги свалить, — он закусил губу, острожно потянув Топора вверх. — Встать сможешь?

Топор глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы, и каких-то три сраных метра до подъезда дались ему явно тяжело. Ржавый открыл дверь, раскорячился в проёме, чтоб она не захлопнулась раньше времени, помог Топору переступить через порог — тот споткнулся о железную раму и схватился рукой за стену, оставляя на побелке красные разводы.

Усадив его на ступеньки, под батарею, где было потеплее, Ржавый трясущимися от нервов руками зашарил по карманам и вытащил мобильник.

— Эй, — Топор подвинулся, чтоб, наверное, ребра ступеней не упирались в хребет, и болезненно выдохнул. — Блядь. Ты кому звонить-то собрался? Ща до травмы доедем, погоди только, я ща. Погоди.
— До какой, блядь, травмы? — Ржавый стиснул трубку в кулаке и склонился над ним, ухватив за плечо. — Мы на чём туда поедем? Ты за руль сядешь? Ты чё, фильмов, блядь, что ли пересмотрел? Ты ж тут щас… блядь…

Он запнулся, уставившись Топору в глаза. Тот смотрел мутным взглядом, и лицо у него заметно побледнело, а губы чуть ли не отдавали в синеву. На лбу выступил пот. Ржавый вспомнил, как два месяца назад — или три, чёрт знает, — он дрался с Топором вот тут, на этом кафельном пятачке, и Топор натолкал ему в рот пряников, вместо того, чтоб хорошенько отделать.

— Дай я посмотрю, — Ржавый сглотнул вязкую слюну и потрогал пальцами скользкую ладонь Топора. — Слышишь? Посмотреть надо.

Топор нахмурился, но сопротивляться не стал. Ржавый подтянул футболку наверх, едва справляясь с собой — у него тряслись руки, а горло снова сжало спазмом. Он ещё никогда не боялся ни за кого вот так: до колотящегося сердца. И комка этого проклятого посреди глотки.

— Опять тебя расписали, — тихо, с каким-то невесёлым смешком сказал ему Топор. — А только ж зажило всё. Красивый ходил. Сенька.
— Заткнись, — у Ржавого позорно дрогнул голос. — Ничё, блядь, не говори мне.

Он сжал зубы, глядя на рану, раскрывшуюся у Топора на боку: маленький безгубый рот, из которого подтекала кровь. Не выливалась толчками, значит, не попали в вену, но чёрт знает, до чего перо дотянулось там, внутри.

— Слышь, ты мне не указывай.

Оттого, что Топор заговорил, закровило сильнее. Ржавый быстро скрутил край футболки в жгут и заткнул им рану — Топор опять застонал, дёрнулся, схватившись рукой за куртку, и выматерился сквозь зубы.

— Чё там? — он перевёл дыхание, откинулся затылком на кирпичную стену дома и послушно придавил ладонью мокрую ткань, когда Ржавый положил её поверх жгута. — Ну, чего молчишь?

Раньше Ржавый видел и не такое. Его и самого резали ножом пару раз — год назад, вскользь, только распороли кожу и мышцы. Кровищи было много, но зажило быстро, как на собаке. А у Топора была натуральная дырка, от которой потом и перитонит, и ещё чего может быть, и появилась она по вине Ржавого.

— Ща в больничку поедем, — глухо сказал он, разблокировав трубу. — Лежи, не дёргайся. И не трепись, понял?

Улыбка у Топора вышла совсем слабая. Вызвав «скорую», Ржавый сунул ему под голову свою свёрнутую куртку, подцепил его ноги под коленями и подтянул повыше, согнув — Топор поморщился и сжал пальцы в кулак.

— Больно?

Ржавый и сам не знал, зачем он это спрашивает. Это когда палец порежешь, больно, а с дыркой в брюхе люди орут и мамку зовут, как отойдут от шока. Но Топор терпел, стиснув зубы, и лицо у него уже всё перемазалось в крови — он вытер его, забывшись, ладонью и задел царапину на щеке.

— Нормально, — с усилием сказал он, прикрыв глаза. — Только башка чёт кружится.

Зажигалка, которую Ржавый достал из кармана, всё никак не хотела высекать огонь. Палец соскальзывал с колеса. Ржавый бросил её на пол, смял не подпаленную папиросу в пальцах и швырнул её туда же, к подъездной двери, в щелях которой завывал холодный зимний ветер.

— Нафига ты полез, а? — он всё-таки не выдержал и повернул голову к Топору. — Я же говорил, не надо, бля. Это тебе не сериалы, блядь, по Первому.
— А я знаю, что не сериалы, — Топор приподнялся на локте и, сдавленно охнув, отвалился обратно. — И чё, лучше б я в хате отсиделся, да? А потом искал бы тя, блядь, по стройкам и промзонам? А если б этот уёбок в тебя нож воткнул? Ты чё думаешь, мне легче щас, что ли, было бы? Блядь, сука, — он шумно втянул воздух сквозь зубы, зажмурил глаза и заговорил быстрее, задышав часто и понемногу. — Сень. Может, мне таблеток сожрать, а? Нихуя не нормально. Больно, пиздец.

Ржавый хотел сказать, что никого бы Топору искать не пришлось — устраивать мокруху братки ради такого дела бы не стали. Он им был нужен живой, и это было, наверное, даже хуже. Может, они уже пошли на принципы, может, этот их мутный Владимир Леонидович упёрся в Ржавого и требовал с них достать его хоть из-под земли — вряд ли, конечно, потому что Ржавый себя точно не считал шибко умным и уж тем более настолько, чтоб ему нельзя было найти замену посговорчивее. Похуй, чего они там себе думали — факт был тот, что они пришкварились к Ржавому намертво. И не отцепятся уже.

— Не помогут те щас таблетки, — Ржавый взял мокрую ладонь Топора в свою и стиснул её покрепче. — Терпи, раз полез.

Взгляд у Топора был нездоровый и блестящий. Он зашарил им по Ржавому, не останавливаясь ни на чём подолгу, и, обхватив подрагивающими пальцами его руку, хрипло выдохнул:

— Хуйло ты рыжее. Хоть бы спасибо сказал.
— Скажу, когда тебя из больнички выпишут.

Лоб у Топора был холодный и потный. Красное пятно на майке перестало расползаться, но кровищи и без того вытекло прилично. Заглянув в мобильник, Ржавый до боли закусил губу — с тех пор, как он набрал «скорую», не прошло и пяти минут, а Топор начал дрожать уже весь целиком. Хорошо было бы взять из хаты одеяло и накрыть его, но как только Ржавый пошевелился, чтобы подняться на ноги, Топор тут же вцепился в его руку крепче и невнятно забормотал, чтобы он никуда не уходил.

— Да не ухожу я, — Ржавый придавил его плечо, не дав повернуться на бок, но Топор как будто не услышал, заметался сильнее, и под ладонью, между пальцами, у него опять проступила свежая кровь. — Не дёргайся, тебе говорят. Слышишь?

Топор не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, но веки у него подрагивали. На какую-то страшную секунду Ржавый вдруг допустил мысль о том, что «скорая» где-то застрянет — допустил, и тут же одёрнул себя, зло тряхнув головой. И, придавив ладонь Топора посильнее к животу, согнулся над ним и прислонился лбом к его виску.

— Топор, слышишь? — он старался дышать ровно, но на глаза давили позорные слёзы, и ничего не получалось. — Я тут. Ты не отключайся только. Ладно? Ренат? Ты слышишь?

Топор что-то промычал в ответ. А Ржавый, если б у него не начал звонить мобильник, и сам бы завыл, как собака, на этой поганой лестнице.

Звонили со «скорой», которая нигде не застряла. Открыв подъездную дверь, Ржавый впустил фельдшера; тот быстро осмотрел Топора и вколол ему то ли обезболивающее, то ли ещё что-то. Ржавый помог довести его до машины — Топор вроде очухался немного, но ногами шевелил плохо. Рану ему прикрыли чистенькой повязкой, которая не сразу успела пропитаться кровью, а самого пристегнули к дерматиновой каталке ремнями. Ржавый залез в салон «скорой» вслед, сказав фельдшеру, что тоже поедет в больницу — тот равнодушно пожал плечами и захлопнул дверцу.

Взвыла и засверкала синими отсветами сирена; водитель вырубил её почти сразу, потому что дорога была пустая. Внутри «скорая» пахла лекарствами и выглядела так обшарпанно, будто её должны были списать ещё лет двадцать назад, но так и не списали.

— Ты как? — Ржавый протянул руку и осторожно потрогал кудрявые патлы Топора, погладил его коротко по голове, убирая со взмокшего лба налипшие лохмы. — Получше?
— Типа того, — Топор улыбнулся, облизав пересохшие губы. — Ну теперь точно не сдохну.
— Дебил, — Ржавый бы стукнул его, но лежачих, всё-таки, не бьют. — Попробуй мне только.

На полке справа, в железном лотке, нашлись салфетки и пузырёк с перекисью. Ржавый намочил одну — всё равно заняться больше было нечем, — и приложил её к лицу Топора, принявшись оттирать подсохшую кровь.

— Ты б лучше себе морду намазал чем-нибудь, — Топор опустил взгляд и как будто даже смутился. — Целоваться-то как теперь будем? Опять побитый весь.
— Да заживёт оно, — Ржавый скомкал салфетку и сунул её на полку. — Чё там такого-то.

Топор ничего не ответил. Только улыбнулся опять, прижавшись щекой к ладони Ржавого. Они так и доехали до больницы — в тишине, молча, уставившись друг на друга. Дальше приёмной Ржавого не пустили; он порывался остаться ночевать прямо на стульях, но усталая и не слишком довольная тётка за стойкой посоветовала ему в принудительной форме отоспаться дома и привезти с утра больному документы и чистые вещи.

За дело она, в общем-то, говорила. Но Ржавый не был бы Ржавым, если б не дождался, когда Топора зашьют — он выпытал у врача, что рана несерьёзная, а органы не задеты, и что Топору вообще очень повезло. Только в палату не пустил. Принципиальный оказался.

До дома Ржавый добрался уже глубокой ночью. И сил хватило только чтоб умыться и стянуть с себя шмотки. Покрутившись на диване, он улёгся на спину — отбитые бока и живот болели, а таблетки, которыми он закинулся, ещё не подействовали.

Только вот сон не шёл ни в какую. Ржавый закрывал глаза и видел перекошенную от злости морду Бледного; окровавленный нож в его руке; Топора, лежащего на грязном асфальте. Он даже подумал о том, чтобы перестать кочевряжиться и сделать то, чего от него хотят — но ясно было, что одним разом дело не ограничится. И что дальше всё, чем он станет заниматься, будет отсвечивать статьями в Уголовном. И если он вдруг залажает, то где гарантия, что спросят только с него? А если продолжать бегать — кто сказал, что в следующий раз у Бледного вместо ножа не окажется плётка?

На себя Ржавому было, в общем-то, наплевать.

А на Топора — нет. И на мать — тоже. Она, может, и не любила его, но за свои проёбы ответственность нести надо самому, и Ржавый не собирался допускать, чтоб говно, в которое он влез, шмальнуло пусть даже и по его бате.

Он пролежал, глядя в потолок, до самого утра. Среда была совсем скоро через двое суток. Ржавый знал, что нужно делать, и делать это нужно было как можно скорее. Может, прямо сейчас.

Бросить шмотки в сумку, забрать из банка деньги, купить билет на ближайший поезд — не важно куда, главное, чтобы подальше и чтоб никто не знал, куда он едет, — и свалить из города. Нет человека — нет проблемы, так ведь? А дальше он разберётся. Дальше уже не важно.

Он дожидался первого автобуса, сидя на кухне, уставившись в одну точку, не обращая внимания на мать и отца. Он даже не слышал, о чём они говорят. И так ясно было — получил, вот и молодец, шлялся чёрт знает где, дрался хуже девки, раз вся морда разбитая. Топор сунул ему ключи от хаты перед тем, как его увезли зашивать, и Ржавый собрал в спортивную сумку футболку, треники и какую-то тёплую олимпийку с начёсом и пихнул туда же паспорт Топора, зубную щетку и полотенце.

Потому что уехать вот так, не увидев Топора в последний раз, он просто не мог.

Ржавый


В гаражах Ржавый отработал до полудня — ничего на самом деле толком и не сделал. Только смотрел тупо то в монитор, то на экраны мобильников, а Родионову припёрло трепаться.

— Надо мне в Египет своих свозить в мае, — он ковырялся в зубах ногтем, заполняя какие-то бумажки. — Моя запилила меня, пиздец. Хочу, говорит, на море, чё хочешь делай. Купальников себе уже накупила, блядь. Я ей говорю — какое тебе море, ты туда залезешь, а оно из берегов нахуй выйдет. Обиделась. Два дня со мной не разговаривала, в койку до сих пор не пускает.
— А чё ты хотел, — сказал ему Ржавый. — Ты ж её жирной обозвал.

И подумал о том, что когда он свалит, Топор, может, помирится с Катериной. Будет гонять на своём корыте и тусоваться с сеструхой и корешами. Потом женится, и у него всё станет нормально. Всё, как у людей. А не так, как будет со Ржавым. Потому что с ним может быть вообще никак. Потому что он уже вымазался в дерьме по самую макушку, но вместо него в больнице оказался Топор.

— Да я ж не подумал! — Родионов вздохнул и взялся за следующую бумажку. — И я ж всё равно люблю её, суку, хоть она уже скоро в двери пролезать не будет.

Ржавый кивнул и отдёрнул руку — обжёгся припоем. На покрасневшей коже тут же надулся пузырь, и он сунул палец в рот, обсосал его, наморщившись — жгло так неприятно, что хоть в морозилку его суй. До начала посещений в больнице оставалось чуть больше часа; возвращаться сюда, в гаражи, Ржавый уже не собирался. Он попрощался с Родионовым и оглядел бокс: забирать было нечего, разве что «Роллтон» с полок. У Ржавого тут не было никаких личных вещей, да и вообще, все его шмотки поместились бы в такую же, как у Топора, сумку.

До остановки на Офицерской он успел дойти ровно к тому времени, как подъехала маршрутка. Она была полупустая; Ржавый уселся впереди, спиной к водителю, засмотрелся в окно и вздрогнул, когда рядом раздался скрипучий старушечий голос.

— Ну что ж ты, милой.

Напротив устроилась бабка — та, которую он видел, кажется, очень давно. Когда всё было просто. Когда он просто копался в краденых мобильниках, дрался с кем попало и не ездил по больницам с таким камнем на сердце, что даже дышать было тяжело.

— Да ничё, — Ржавый провёл ладонью по волосам и опять уставился в окно. — Споткнулся.

В бледном и нечётком отражении в стекле он видел, как бабка покачала головой.

— Куда едешь-то?

Приставучая она была, эта старуха. Но у Ржавого так много скопилось внутри, что он не стал молчать или врать. Да и какая разница? Он эту бабку больше не увидит. И вряд ли она побежит рассказывать всё бандитам.

— В больницу, — ответил он. — К другу.

Бабка сложила на цветастом кульке маленькие морщинистые руки. Шапка у неё была та же, вязаная, тёмно-розовая, а глаза за толстыми выпуклыми линзами очков смахивали на два круглых пятака.

— От оно что. Да вы с ним, выходит, вместе споткнулись?

Ржавый кивнул. Его остановка была уже близко. А бабка, видно, опять ехала куда-то дальше. Да где она вообще жила, если моталась по всему городу как угорелая?

— Пускай он не хворает, твой друг, — бабка жалостливо посмотрела на разбитые костяшки пальцев Ржавого и ссадины у него на лице. — Ты береги его. И себя тоже, милой. А то ж сколько можно спотыкаться-то.

Маршрутка подкатила к больнице. Закинув сумку Топора на плечо, Ржавый вылез на улицу и побежал по заснеженному тротуару к воротам — он не опаздывал на посещение, приехал даже раньше, но всё равно торопился, чтоб увидеться поскорее.

В палате у Топора лежали ещё двое. И оба очень кстати дрыхли. А Топор не спал — он повернул голову, когда Ржавый зашёл, и счастливо заулыбался. Получилось, правда, немного косо, потому что длинную царапину на щеке ему заклеили пластырями.

Ржавый остановился в изголовье его койки — сесть было некуда. Если только на тумбочку, но Ржавый решил, что лучше поставит на неё сумку.

— Я те шмотки принёс, — он коротко погладил сбитые костяшки на кулаке Топора, и тот развернул ладонь и сжал его пальцы в своих, торопливо поглядев в сторону двери. — И паспорт. И там, по мелочи. Щётку. Полотенце. Трубу твою.

Волосы у Топора на башке были собраны на макушке в куцый хвостик бабской резинкой, осыпанной блестяшками. Ржавый упёрся в неё взглядом — хвостик Топору шёл, и осознавать это было странно, а девчачья резинка и вовсе сбила его с толку.

— Эт чё у тя за хуйня такая?
— А? — Топор поднял брови, не сразу, видно, врубившись, а потом нащупал у себя на башке эту дикую заколку. — А. Да мешаются чёт. Взял у медсестры погонять. Чё, нравится тебе?
— Да ты как дебил.
— Харе заливать, — Топор отмахнулся от него и расплылся опять в лыбе. — Сам небось такую хочешь, вот и злишься.

За его рукой тянулась прозрачная трубка капельницы. Что у него там с пузом, Ржавый не видел: Топор полулежал в койке, накрытый одеялом, но раз он был уже не в реанимации и в сознании, да ещё и стрелял резинки у медсестер — значит, и правда рана оказалась нестрашной. Но Ржавый всё равно спросил:

— Чего врач говорит?
— Да ничё такого, — Топор пожал плечами и не дал Ржавому убрать руку, схватив её покрепче. — Я уже заебался лежать. Давай хоть по коридору пошатаемся? У меня эта хуйня на колёсах, с собой можно брать.
— Тебе вставать-то можно? — с сомнением спросил Ржавый.
— Ну а чё случится-то? — Топор уселся ровно и, поморщившись, откинул одеяло. — Давай сюда шмотки. Глянь, чё они на меня нацепили, а? Красота, блядь.

Такое могло бы присниться Ржавому: Топор в голубой больничной рубашке в мелкий синий горошек, с блестящей резинкой на башке, сосредоточенно заталкивающий подол в треники. И если б в палате было что-то ещё нелепое, то Ржавый мог бы проснуться и выдохнуть спокойно, и посмеяться над тем, какая чушь лезет в голову. Он бы обнял Топора, сопящего рядом, ткнулся ему головой в плечо и задрых дальше или, может, сначала поцеловал бы его. И Топор не стал бы держаться за руку Ржавого и стойку капельницы. И Ржавому бы не пришлось говорить Топору о том, что ему нужно уехать.

— Мусор приходил, — в длинном коридоре, выкрашенном зелёным, Топор сразу посерьёзнел и покрепче ухватился за Ржавого. — Я отбрехлся, типа лица не разглядел, темно, а кто такой вообще не знаю. Бухой какой-то мудак типа приебался. Тебя если вызовут в ментовку, понял чё говорить, да?
— Понял, — Ржавый кивнул, поддерживая Топора так, чтоб ему было полегче идти. — Да не вызовут. Таких висяков у них там, блядь, хоть по стенам развешивай.
— Ну менты нам не помогут, это точно, — Топор заговорил тише, наклонившись к Ржавому. — Чё делать-то будем, Сень? Может, свалим на пару недель из города? На дачу ко мне упадём. Там дом тёплый, зимний. Знаешь, где Задельное, да? Не сунутся они туда, найдут кого-нибудь ещё. Можно и подольше там повисеть. Бабло есть, на тачку номера новые поставлю. Чё думаешь, а?
— А потом чё? Не отстанут они.
— Ты вот прям на сто процентов уверен?

Топор чертыхнулся: крестовина капельницы зацепилась за колесо каталки, приткнутой между дверьми палат, и застряла под нижней перекладиной. Придержав Топора за плечо, Ржавый не дал ему нагнуться и, присев на корты, выдернул стойку сам. Он не думал, что говорить будет легко — но точно не знал, что это окажется настолько сложно. Слова застряли у него в горле. Ржавый вертел их в уме, а озвучить не мог, и не мог даже посмотреть Топору в глаза.

— Уверен, — он помог Топору обойти каталку, помолчал и на одном дыхании продолжил: — Я один уеду.
— Чего?

Топор замер посреди коридора как вкопанный. И хмуро уставился на Ржавого, наклонив голову. Под глазами у него темнели круги, а край пластыря на щеке встопорщился и отклеился, открывая припухшую и намазанную зелёнкой царапину.

— И куда ты собрался?
— Не знаю, — Ржавый закусил щёку изнутри, с трудом заставляя себя говорить. — В Саратов. Или в Нижний. Куда-нибудь. Подальше. Неважно.
— Это как это — неважно? — спросил у него Топор. Ржавый видел, как он сжал кулаке железный стержень стойки, навалившись на неё сильнее. — И чё ты там делать будешь? Один? Регистрацию себе сделаешь в одной хате с двадцатью таджиками, а жить где будешь? А работать куда пойдешь? Ты чё мне тогда загонял про то, что я как собака ёбаная бегаю? А сам чё? Тебе, значит, можно всё кинуть тут и свалить нахуй? Это чё за двойные стандарты такие, а, Сеня?
— Я не Сеня, — осёк его Ржавый, но Топор и слушать не стал.
— Это ты сам себе не Сеня, — грубо сказал он. — А мне ты никакой не Ржавый, ясно? Вот так ты, значит, решил, да? А пришёл тогда чего?
— Попрощаться, — глухо ответил Ржавый.

Топор нервно фыркнул. И замолчал, сверля Ржавого тяжёлым взглядом. Мимо них проковылял мужик на костылях; навстречу ему заторопилась медсестра. На стульях у палат сидели больные и их посетители, и какая-то девчонка громко жаловалась, что на обед кормят ужасной котлетой и безвкусным пюре. Топор отвернулся. И, ничего так и не сказав, толкнул капельницу и покатил её обратно. Ржавый смотрел ему в спину, сжимая кулаки — остановившись на полпути, тот опёрся рукой о стену и опустил голову. Не понимал он, что ли, совсем ничего? Решил, что Ржавый его просто кидает, чтоб спасти свою жопу?

Ну и чёрт тогда с ним, раз он был о Ржавом такого хуевого мнения. Пускай думает, что хочет. Так, может, и лучше — если для него Ржавый останется позорным сыклом. Быстрее забудет.

Только вот выход на лестницу был в той стороне, куда ушёл Топор. Ржавый хотел подождать, когда он зайдёт в палату, но вместо этого Топор сделал ещё пару шагов, неловко присел на ближайший стул и острожно прижал руку к животу.

Очередная пробегающая мимо медсестра и не подумала остановиться.

— Давай я помогу.

Ржавый опустил ладонь ему на плечо. Его всего драло изнутри, выворачивало так, что ещё немного, и он бы или сбежал, или вцепился в Топора и не отпускал бы его — вообще никогда, пусть ему хоть руки отрубят.

— Не надо мне помогать.

Топор даже не посмотрел на него. Только дёрнул плечом, и Ржавый шагнул назад. Он так и стоял, глядя на его черноволосую макушку, а Топор пялился на свои ноги, обутые в резиновые шлёпки, и тяжело дышал. Надо было уйти, но у Ржавого в которой раз не получилось. Он вытер взмокшие ладони о свои треники и сел рядом с Топором — плечо к плечу, почти прижавшись к его бедру коленкой.

— Не хочу я тебя опять подставлять, — Ржавый сцепил пальцы в замок, сковыривая свежую корку на едва затянувшихся костяшках. — Они меня могут выследить. И если ты со мной будешь, — он вздохнул сквозь зубы, зацепил ногтем самую свежую ссадину, раздирая до крови, — если с тобой случится чё. Не прощу я себе этого, понимаешь?
— Я тебе это твое решение тоже не прощу, — сухо ответил Топор, так и не поглядев на Ржавого. — Делай чё хочешь. Ржавый.

Ржавый не сразу нашёлся, что ему сказать. Он никогда не лез за словом в карман, но теперь на язык не шло ничего. Вроде как он разучился совсем разговаривать, а Топор уже поднялся со стула и, не оборачиваясь, закатил капельницу в палату.

Идти за ним Ржавый не стал. Ничего Топор не понял, хоть Ржавый ему и объяснял, перевернул всё с ног на голову и выставил виноватым. По пути до остановки Ржавый вспомнил историю с мамкой Топора — та ведь наверняка ничего плохого не хотела. А он выдумал себе обиду и теперь, выходит, проделал тоже самое со Ржавым?

А если Топор был прав? Может, надо было предложить ему уехать вместе — один хрен, он ведь не смог бы с зашитым пузом прыгнуть в поезд и съебаться вместе со Ржавым из города. Только у него, вроде как, был бы тогда выбор?

Шмыгнув носом, Ржавый раздражённо пнул ледышку, попавшуюся под ноги. Топор, значит, думал, ему легко такое решение далось? Ну, ему самому точно не впервой бежать куда-то, бросив всё к хуям. Тогда почему не понял?

В автобусе Ржавому вдруг захотелось вернуться в больницу. Пояснить Топору ещё раз, чтобы он не выдумывал себе ничего, чтобы… и что — чтобы? Не додумался он сам? Так это и не забота Ржавого — по два раза перетирать одно и то же.

Только внутри ему было очень неуютно. И он злился опять сам на себя, и на Топора тоже, и на всё это дерьмо, которое завертелось вокруг. В банке на него пялились с витрины ебучие коллекционные монеты, как будто издевались: ну, куда хочешь поехать? В Пензу? В Нижний? Во Владик? Тут мост, там храм — выбирай. А Ржавый не хотел ничего выбирать, и на вокзале тупо взял билет на ближайший поезд, в котором оказалась свободная полка.

Поезд шёл в Нижний Новгород. Дальше Самары Ржавый в жизни никуда не ездил. Он подумал, что там, наверное, ещё холоднее, чем здесь, и сунул в рюкзак шерстяные носки, застегнул молнию и уселся на диван. До утра делать было нечего. Симку только сменить, но это минута, не больше. Ржавый уже купил новую.

Когда он снял заднюю панель, мобильник коротко завибрировал в его ладони. Ржавый развернул его мордой к себе: на экране висело сообщение от Топора.

«набери с новой»

При матери, сидящей тут же, перед телеком, и собирающемся на смену отце Ржавый говорить не хотел. И потому, накинув куртку, вышел в подъезд и плотно прикрыл за собой дверь.

— Не уехал ещё?

Здороваться с ним Топор не стал.

— Не уехал.
— Ясно, — выдохнул Топору в трубку, а потом вывалил на Ржавого такую телегу, что в неё и при желании ни слова вставить бы не получилось: — Слушай и не перебивай, понятно тебе? Завтра садишься в поезд на Москву. Катюха тебе билет занесёт сегодня часов в десять. Встречать тебя там некому, но ничё, разберёшься, ты ж дохуя самостоятельный. Адрес тебе скину щас. Мать в курсе, кто ты такой и чё с тобой делать. Регистрацию и работу оформит, с хатой поможет. Чё ты про всё это думаешь, мне похуй. И если ты не сядешь в этот ебаный поезд, я тебя сам найду и зарою туда, где тебя никто уже не откопает, ясно?

Он замолчал так же резко, как и начал говорить. В динамке мобильника повисла тишина; Ржавый тупо пялился в окно на тёмный двор, где у гаражей стояло присыпанное снегом корыто Топора, а потом, сам того не ожидая, задал вопрос, который почему-то пришёл ему в голову раньше, чем все остальные:

— Ты позвонил своей матери?
— Это всё, чё ты хотел спросить?

Голос у Топора был очень злой. Ржавый понадеялся, что он не сломает там, в больничке, чего-нибудь — свою капельницу, койку или ногу соседа. И вопросов у него было дофига, но они все не имели никакого смысла, и Ржавый оставил их при себе.

— Я не поеду к твоей матери, — сказал он, стиснув в пальцах мобильник. — Мне таких одолжений, блядь, не нужно.
— Я тебе чё сказал? — порычал Топор. — Мне похуй, чё ты думаешь. Я из-за тебя полдня ссал под себя, а теперь жру тушёную капусту с вазелином, блядь, чтоб сралось как по маслу. Чё, героем решил стать? Чтоб я тебе по гроб был благодарен за то, что ты меня кинул тут, сука? Нихуя у тебя не выйдет, Сеня. Я не для того под нож лез, чтоб ты потом свалил хуй знает куда.
— А я тебя впрягаться за меня не просил, — осёк его Ржавый. — И крайнего из меня, блядь, не делай. Ты сам чистеньким хочешь выйти, чё думаешь, я не понял, что ли? А ты про мать свою подумал? Ты чё наплёл ей про меня?
— Сука ты, — грубо рявкнула трубка. — Неблагодарная.
— А ты хуйло ёбаное, — Ржавый хлопнул ладонью по подоконнику, еле удержавшись, что б не начать крыть Топора матом без разбору. — Только о себе и думаешь. Она там тебя ждёт, а ты ей решил вместо сына меня послать? Ты хоть подумал, козлина, чё я ей скажу, когда она про тебя спросит?
— А чё ты мне моросишь тут не по делу? — возмутился Топор. — Это твои проблемы, чё ты ей скажешь. Я тебе контакт наладил, вот и отъебись от меня теперь.

Ржавый заорал. Натурально заорал, так что его голос долетел до самого пятого этажа и эхом вернулся назад:

— Чего? Да ты охуел там совсем, блядь? Ты чё мне за ебалу такую гнойную заливаешь? Какой, нахуй, контакт ты наладил? С мамкой, которая готова возиться хуй знает с кем, лишь бы ты только ей ещё раз позвонил? Ты сначала себе контакты наладь, сука, в башке своей, блядь!
— Да пошёл ты нахуй! — Топор тоже драл глотку, и как только его ещё не закололи там успокоительным, Ржавый понятия не имел. — Пидарас! Рожа у тебя только красивая, а внутри говна, блядь, по самую макушку.
— От пидараса слышу, — Ржавый глубоко вздохнул и закрыл глаза, пытаясь не обращать внимания на то, что его уже всего колотит от злости. — Чё ты истеришь там? Лежи, блядь, в койке и ссы молча в утку. Ты ко мне первый в штаны полез, а я тебе не обещал, что буду после такого в рот твой поганый смотреть и тупо делать всё, чё ты скажешь. Не поеду я в твою ёбаную Москву, понял? Ты сам туда не хочешь, а чё меня посылаешь?
— А тебе не нравится, что ли? Ты вроде как не жаловался, что я тебе в штаны лезу, — Топор, походу, вспомнил, что торчит среди поломанных и порезанных мужиков, и перешёл на шёпот, так, что Ржавому пришлось прижать трубку к уху плотнее и прислушаться. — Тебе ж самому хочется. Чё, скажешь, нет? Тебя ж пальцем одним потрогай, ты уже готовый весь, делай с тобой, чё хочешь.
— Ты с разговора-то не соскакивай, — Топор, сука, не врал, только Ржавого, чтоб он поплыл, можно было и вовсе не трогать — ему хватило одной мысли о том, как Топор щупает его, засунув руку под резинку треников. — Давай вывози за базар.
— Ты вообще не догоняешь, да? — спросил у него Топор. — Думаешь, я бы стал мать хоть о чём-то просить тупо ради себя? Мне всё равно, чего она там подумает. Главное, что я буду знать, что с тобой нормально всё. В Москве они тебя искать точно не станут. Далеко очень. Народу полно. И там посерьёзней дела, чем у этих тут. Не сунутся они за тобой.

Топор больше не орал и не бесился — может, ему реально вкатили успокоительного, а может, он сам переключился с фазы бешенства на адекват. Прислонившись бедром к спинке продавленного кресла, выписанного кем-то на лестничную клетку лет пять назад, Ржавый смахнул ладонью со лба растрепанную чёлку. Он отражался в стекле: бледный, с рыжими патлами, которые торчали, как солома, в стороны, и разбитой губой. Топор был хуевым советчиком, но тут он вроде как говорил за дело — или Ржавому просто очень хотелось, чтобы нашлось место, где до него не дотянутся шестерки Владимира Леонидовича. И если Топор был прав — тогда, может, не надо было рвать всё с корнями?

— Я тебе крайний раз повторяю: говно ёбаное твой расклад, Ренат, — отвернувшись, Ржавый заковырял ногтем разбухшую краску на оконной раме, до боли закусил губу и, хоть и боятся, что пожалеет, всё равно сказал: — Давай вместе поедем, а?

Он ждал, что Топор опять разорётся. Вывалит на него дерьма, заявит, что он хуйло позорное, которое никак не может определиться, чего ему надо — но Топор молчал. Ржавый подумал даже, что это связь пропала, и обеспокоено просил в трубку:

— Алё?
— Да тут я, блядь, — раздражённо ответил Топор. — Чё, передумал, что ли? Теперь со мной хочешь ехать?

Ржавый не стал врать. И объяснять Топору всё по новой. Сказал только:

— Да, — и нервно задёргал заевшую ручку на окне.
— А я не передумал тебя прощать. Иди ты нахуй, Сеня.
— За тебя когда переживают, ты всегда нахуй шлёшь? — Заклинившая ручка подалась, скрипнула и провернулась под рукой Ржавого, осыпав подоконник хлопьями краски. — Мать свою тоже послал, когда она тебе хорошего хотела?
— Базар фильтруй, — осадил его Топор, но Ржавый и слушать не хотел ничего больше.
— А ты мне не заливай тут про обиды. Не хочешь ехать, потому что мамке в глаза смотреть ссышься? Ну так и говори прямо. А прощение свое можешь себе в жопу вместе с вазелином засунуть, понял меня?
— Себе, блядь, очко будешь вазелином мазать, — голос у Топора стал глухим и резким. — Когда тебя братва нагнёт.
— Да пошёл ты.

Ржавый отрубил связь, не собираясь дожидаться ответа. И, стиснув мобильник до хруста пластиковых панелей, упёрся кулаками в подоконник. Он стоял так, опустив голову, наверное, с минуту — а потом услышал, как внизу, на первом, щелкнул язычок замка.

Но из квартир никто так и не вышел.

Хотелось жрать. Вернувшись в хату, Ржавый нарубил себе на кухне бутербродов — с майонезом и варёной колбасой, которая покрылась в холодильнике несвежей испариной. Там же, в дверце, нашлась бутылка «Балтики». Толком не чувствуя ни вкуса, ни запаха, откусил полбутерброда разом и запил пивом.

Отец, сидящий за столом, молча следил за ним тяжёлым взглядом. Ржавый не стал ему ничего говорить. Может, на этот раз бате не понравилось, как он жрёт бутерброды, или пьёт пиво, или то, что он в принципе ходит по хате, дышит и существует.

— В Москву собрался?

Ржавый проглотил прожёванный кусок. Отец смотрел на него, скривив рот, и от этого его лицо еще больше, чем обычно, изрезалось морщинами. До матери Ржавого у него были ещё две жены. И какие-то дети от них. Старшему уже перевалило за тридцать — вот и всё, что Ржавый знал. Отец с ними не общался.

— Нет, — ответил Ржавый. — И это не твое дело.

Выходит, тот щелчок, который он слышал в подъезде, был звуком закрывшегося замка в двери их хаты. Больше узнать о Москве отцу было неоткуда — выглянул, наверное, услышав разборки, и зачем-то подслушал. Да и хуй с ним. Ржавый всё равно уезжал.

— А тебе бы там самое место было, — отец хлебнул пива и вытер рыжую, с седыми проплешинами бороду кулаком. — Там таких, как ты, полно.
— Каких — таких?

Ржавый стиснул зубы. Тот же вопрос — только теперь спрашивал не Топор. Теперь Ржавый сам сказал это. И его отец, скривишь ещё больше, сплюнул попавшуюся ему в селедке кость на газету и с отвращением ответил:

— Чтоб духу твоего тут не было больше, понял? Если я завтра вернусь со смены, а ты ещё здесь будешь — я тебя, блядь, вот этими руками придушу нахуй.

В большой комнате, в сериале, который смотрела мать, громко запричитала и принялась реветь белугой какая-то баба. Отец сжал пальцы в кулаки — руки у него были большие, грубые, Ржавому по наследству такие не достались, — а морда вся побагровела, и вспотел лоб. Ржавый смотрел на него молча и думал почему-то о том, что будь у него такая широкая, страшная и перекошенная пачка, Топор бы на него точно не запал. И сейчас Ржавый катался бы с ним по асфальту и молотил кулаками куда ни попадя, и если б Топор и пообещал, что Ржавого в очко выебут братки, то просто получил бы по зубам. И Ржавому не было бы обидно. Так сильно — точно не было бы.

— Я всё понял, — сказал Ржавый, дожевав бутерброд.
— И не вздумай возвращаться сюда, — отец оторвал селёдке голову и раскрошил мясо, отделяя ершистый хребет, не глядя больше на Ржавого. — Пидарас, блядь. Как тебя Бог-то терпит ещё, дрянь такую.

Из телека теперь скандалили. Кого-то обвиняли в измене, били, судя по звуку, посуду, а Ржавый так и сидел, сжимая в руке бутылку «Балтики», смотрел, как отец раздирает селёдку, и хотел только одного — чтоб наступило утро, и на вокзал приехал поезд, и увёз бы Ржавого подальше отсюда. Навсегда.

— У него задача такая — терпеть, — Ржавый поднялся на ноги и оставил пиво на столе — не лезло оно в него больше. — И прощать.

— Тебя не простит, — сказал ему отец. — Можешь даже не надеяться, тварь.

М-5 «Урал»


Катерина приехала к полуночи. Ржавый посмотрел в глазок, прежде чем открыть дверь — Катюха опять сияла, как гофрированная труба технической вытяжки.

— Держи, — она протянула Ржавому сложенный вчетверо лист бумаги, из которого торчал корешок билета на поезд. — Что у вас там такое, а?
— Ничего, — Ржавый сунул руки в карманы треников и перевёл взгляд с билета на лицо Катерины. — Я это не возьму.
— Слушай, блин, Сеня, — недовольным тоном произнесла та, но потом, вздохнув, заговорила спокойнее: — Ладно. Просто возьми билет, хорошо? Я потом не хочу выслушивать от Рената претензии, что я тебе этот билет не затолкала куда-нибудь.
— Ну так выбрось его, — сказал ей Ржавый. — А ему скажешь, что отдала. Я всё равно туда не поеду.
— Вот вы пидарасы, а, — с чувством сказала Катерина и, зажав в пальцах бумагу поудобнее, вытащила из маленькой сумочки на длинной цепочке сигареты и зажигалку. — Один звонит, блядь, бросай, Катюха, всё и пиздуй на вокзал за билетом, очень срочно надо, а второму это не надо нихрена, оказывается. Может, ты мне хоть объяснишь, ради чего я по городу мотаюсь, вместо того чтоб своими делами заниматься?
— А чё ты его слушаешь? — нахмурился Ржавый. — Послала бы его и не ездила никуда.

Катерина громко и выразительно фыркнула. Закурить у неё получалось плохо — мешался билет и длинные острые ногти, которыми она, наверное, если что не так, могла нанести тяжкие телесные.

— Пошлёшь его, ага. А он потом на людей начнёт кидаться, — она чуть не выронила зажигалку и недовольно уставилась на Ржавого. — Ну чего смотришь? На, подержи хоть, видишь, дама мучается, блядь.

Всунула она Ржавому всё-таки этот сраный билет.

— Не расскажешь, да?

Сигареты у Катерины были замороченные — тонкие и длинные. И сваливать она, походу, пока не собиралась.

— Да нечего рассказывать.

Ржавый развернул бумагу. С обратной стороны на ней был написан московский адрес — какой-то Проспект мира, номер дома и корпус. И имя матери Топора: Елена Анатольевна. Почерк у Топора был размашистый, но на удивление аккуратный, и только несколько букв торчали в стороны. Как будто Топор вдруг взбесился и вытолкал их со строчки.

— Понятно, — Катерина задумчиво выдохнула дым и стряхнула пепел на лестницу. — Облил тебя говном, а сам в белом пальто красивый стоит?

На билете был указан номер паспорта Ржавого. Выходит, Топор как-то узнал его? Запомнил, что ли, когда подглядел имя перед травмпунктом? Пробил через знакомых?

— Ты мне совет дать хочешь? Или тебе чё, любопытно, что ли?
— А тебе нужен совет? — спросила она.

Ржавый пожал плечами.

— В его тачке ужасно неудобно трахаться, — Катерина посмотрела ему в глаза, не смущаясь, и весело улыбнулась. — Но его это пиздец заводит. Сойдет за совет?

Ржавый моргнул, пытаясь сообразить, не ослышался ли он. Язык у Катерины был такой, что лучше б она держала его за зубами, но делать этого она явно не собиралась — или вообще не умела.
— Заебись совет, — Ржавый поглядел, как острый мысок блестящего сапога Катерины опускается на выброшенную на пол сигарету, и тоже улыбнулся. — Сойдёт.
— Обращайся, — Катерина подмигнула и закопалась в сумочке, выудила оттуда мобильник и поглядела на экран. — Мне пора. Ещё увидимся.
— Вряд ли, — Ржавый обнял её, зажав в кулаке билет. — Я утром уеду.
— Вот как, — сказала Катерина. — Ну, тогда счастливого пути, Арсений.

Дома Ржавый долго смотрел на билет, сидя на диване в большой комнате. В паспорте у него лежал такой же, только на другое время и в другой город; стрелка часов, которые висели на стене напротив, перевалила за двенадцать. Он разорвал билет в Москву напополам. А потом ещё раз. И ещё, до тех пор, пока бумага перестала подаваться под пальцами, а клочки стали совсем мелкие. Выспаться не получилось опять — Ржавый проснулся в четыре утра и до семи пролежал с закрытыми глазами. Время шло невыносимо медленно; в восемь загремела посудой на кухне мать, и Ржавый торопливо оделся, подхватил сумку и крикнул ей, чтоб закрыла дверь.

— Отец сказал, что ты уезжаешь.

Ржавый остановился на пороге, обернувшись. В темноте прихожей его мать чуть ли не сливалась со стенами — желтый в цветок халат совпадал с обоями, волосы, собранные в пучок, казались светлее лица. Через плечо она перекинула вафельное кухонное полотенце. Ржавый вспомнил, как в очередном пьяном скандале она сказала отцу, что не хотела рожать в семнадцать, а потом, когда тот свалил на улицу, шарахнув дверью, накинулась на Ржавого. Он молчал, уткнувшись в уроки, а она всё не могла успокоиться — так Ржавый узнал, что сломал ей жизнь, что она чуть не подохла, пока он вылезал из неё, и что из-за него она не пошла учиться и просрала всю молодость в говне и ссаных пелёнках.

— Уезжаю, — он поправил на плече тяжёлую сумку, посмотрев в материны усталые и недовольные глаза. — Насовсем.

Она молча поджала губы. И крикнула Ржавому уже в спину, когда он сбежал по лестнице вниз:

— Позвони хоть.

Ржавый не стал оборачиваться. Только сильнее сжал в кулаке деревянную ручку на железной двери, вздохнул поглубже и всё-таки ответил ей:

— Позвоню, — и, толкнув дверь, вывалился в холодный, тёмный двор.
— Сеня!

Он не успел сделать и десяти шагов, когда услышал за своей спиной знакомый голос. Только ведь Топор был в больнице — как он мог оказаться здесь? Но Ржавому не показалось: позади, у подъезда, стояло корыто, которое он и не заметил, а из водительского окна торчала лохматая башка в синей кепке.

Ржавый зло тряхнул головой и пошёл вдоль дома быстрее, слыша, как позади завёлся движок, и тачка покатилась следом, освещая ему путь фарами.

— Да стой же ты, блядь! — Топор орал на весь двор, а потом начал гудеть, как ебанутый. — Сеня! Блядь!

Ржавый развернулся. Грохнул кулаком по капоту, выматерился и, обогнув тачку, остановился напротив двери.

— Какого хуя ты, блядь, делаешь? — он склонился, чтоб увидеть Топора, и сумка соскользнула с его плеча и шлёпнулась в грязную жижу. — Ты чё забыл тут? Чё ты гудишь мне, сука? Ты хочешь, чтоб щас весь двор узнал, что я линяю?

— Если не сядешь в тачку — я на каждый столб тут наклею, что ты уехал в ёбаный Нижний, — Топор высунул руку из окна и ухватил его куртку, дёрнув поближе. — Давай, блядь. Садись. До вокзала довезу хоть.

Пластырь с морды он отклеил. Осталась только полоса из зелёнки и вспухшая царапина на загорелой коже, и у Ржавого аж кулаки зачесались — дать бы ему сейчас по этой роже, да только не мог он. Потому что Топор смотрел на него дикими глазищами, сжимал в кулаке куртку, и его правая рука, с прибинтованным к запястью катетером, легла на панель гудка на руле.

— Да сяду я! — Ржавый вцепился в его пальцы, отдирая их от себя. — Сука, да чтоб ты сдох!

Не глядя, он зашвырнул грязную вымокшую сумку на заднее сиденье и со всей дури въебал дверцей по раме — так, что корыто тряхнуло от удара. И рухнул на пассажирское рядом с Топором, стискивая зубы и сжимая кулаки.

— Ну вот, — Топор довольно кивнул, резко сдвинув ручку коробки вперёд. — Можешь же нормально себя вести, когда хочешь.
— Что, блядь? — Ржавый развернулся к нему, с третьего раза воткнув ремень безопасности в замок. — Это ты мне ещё будешь говорить про «нормально»? Ты откуда узнал, что я в Нижний еду? Откуда номер паспорта знаешь? И какого, блядь, хера, ты съебался из больницы? Если у тебя щас кишки через пузо полезут, я тебя спасать, сука, не буду. Брошу нахуй в этом корыте.

Топор улыбался. Ржавый вцепился руками в свои волосы, согнулся на сиденье, ткнувшись лбом в торпеду, и заорал, как ёбаное животное, букву «а» — долго, до хрипоты, напоследок вломив кулаком по бардачку. Тот открылся, и Ржавому в ноги посыпались какие-то бумажки, диски, инструкции и, блядь, гондоны.

— Мне на какой вопрос сначала отвечать? — спросил у него Топор.
— Да мне похуй. Хоть вообще не отвечай, блядь.

Всё, что вывалилось из бардачка, обратно не влезало. Ржавый затолкал туда сложенные бумажки и какие-то страховки, подоткнул их гондонами и задержался взглядом на бледно-розовых пластиковых карточках, которые он выгреб из-под подошвы своих кроссовок.

На всех трёх были фотки Топора.

— Ты говорил: Саратов или Нижний, — спокойным тоном заговорил Топор. — Я посмотрел расписание поездов. Катюха сказала мне, что ты уедешь утром.
— Вот сука, — выдохнул Ржавый.

А имена на карточках, оказавшихся правами, были все разные. Ржавый потянулся к бардачку и выдернул оттуда за торчащий уголок розово-голубой, с печатями и водяными знаками ПТС — вслед полезли ещё две бумажки, сложенные вчетверо.

— Сам ты сука, — сказал Топор. — Утром был поезд на Нижний. В Саратов — вечером.

Имена владельцев в ПТС совпадали с именами на поддельных правах. Только модель тачки была везде одна: «ВАЗ 2110», седан, чёрная. Ржавый ничего не стал спрашивать — то, что у Топора есть парочка фальшивых паспортов, итак было ясно, как белый день.

— Чё там дальше? — не услышав ответа, Топор продолжил сам: — Я тебя когда в травму возил, паспорт твой брал, помнишь? Ну оттуда выпала какая-то бумажка, мне некогда было, сунул в карман, думал, потом отдам тебе, ну и забыл. Нафига тебе, кстати, в паспорте копия паспорта? Это чё, типа матрёшки что ли?
— Хуёшки, блядь.

Ржавый прихлопнул поддельные права дверцей бардачка. Они проехали уже и Ленинский, и Свердлова, и до вокзала оставалось минут семь, а может, и того меньше.

— А про кишки — ну, чё, — Топор поскреб ногтями по лицу, чертыхнулся, задев царапину, и опустил ладонь обратно на ручку. — Не вылезут они. Сними эту хуйню у меня с руки, а, Сень? А то чё я как лох.
— Ничё я снимать не буду, — сказал ему Ржавый. — Когда в больничку вернёшься, тебе всё равно такую же вставят.
— Скотина рыжая, — Топор отпустил и ручку, и руль и начал ковырять бинты. — Руль тогда держи давай.
— Ты, блядь, — Ржавый задохнулся от возмущения, но ухватил обтянутый кожей обод и сжал его покрепче, выравнивая тачку по разметке на дороге. — Да ты мудак охуевший просто.
— Ну ты не лучше.

Топор размотал бинт, содрав узелок на нём зубами, и выдернул из руки иголку как раз вовремя — светофор на перекрёстке переключился на красный, и пришлось тормозить и дёргать ручку. Ржавый не стал ему отвечать — уставился на дорогу и молчал долго, и Топор тоже ничего не говорил. Мимо проплыла крытая проржавевшим железом пирамида Автозаводского рынка; замелькали красно-кирпичные корпуса гаражей, и впереди нарисовалось здание вокзала.

— Слушай, Сень, — глухо позвал Топор, у Ржавого скрутило все внутри, засосало тоскливо под сердцем, и он отвернулся, уставился на Рената, чтоб запомнить его носатый профиль, чёрные кудри, оттопыренные уши и каждую ёбаную родинку на морде. — Я чёт с братками сильно перегнул вчера. Ну, про очко твое.

Вокзал остался справа.

— Проехали, — сказал Ржавый.
— Ну и хорошо, — улыбнулся Топор. — Спасибо, Сень.
— Чего спасибо? — Ржавый нервно выкрутился на сиденье и обернулся назад через плечо. — Мы вокзал, блядь, проехали!
— А, — задумчиво выдохнул Топор. — Значит, ты меня не простил?

Нельзя его было бить. Он всё-таки вёл тачку. Она могла улететь к чертям собачьим в кювет. Или у него кишки бы полезли через шов, хоть Топор и говорил, что они не станут этого делать.

— Да ёбаный же ты нахуй! — Ржавый еле сдержался, вцепившись обеими руками в ремень, перекинутый поперёк груди. — Тебя чем там накачали? Ты вообще соображаешь хоть чё-нибудь, Ренат? Я на поезд, блядь, опоздаю!
— Какой поезд? — спросил Топор. — Ну, я, наверное, сожрал больше обезболивающего чем надо, да.
— Да ты гонишь, блядь, — у Ржавого натурально не хватало слов. — Поворачивай! Ты слышишь меня, блядь? Разворачивайся!

Топор как будто оглох. Или сделал вид, что оглох. Он проехал до упора по Борковской улице и свернул под мигающую стрелку в сторону Обводного шоссе.

— Ты охуел совсем?

Ржавый был готов выпрыгнуть из тачки на ходу. Он даже задёргал ручку, но Топор заблокировал все двери и газанул, и стрелка спидометра отмотала сначала восемьдесят, потом сто, потом сто двадцать. Выкидываться на обочину на такой скорости Ржавый не рискнул — самоубийцей он точно не был.

— Ты не едешь в Нижний, Сеня, — Топор смотрел на дорогу сосредоточенно и упрямо и стучал пальцами по ободу руля.
— А куда, блядь?

Ржавый откинулся на спинку сиденья. Закрыл лицо руками — у него сдавали нервы, и он был на грани того, чтоб начать истерически ржать, потому что расклад стал совсем упоротым. Ненормальным. Нереальным.

— В Москву, — сказал Топор и, помолчав, добавил: — Со мной.
— У тебя капельница в руке, — Ржавый не знал уже, зачем он это говорит, но молчать было совсем тупо. — Была. У тебя же не зажило ещё ничего. А Рейхан? А батя твой? А если они по номеру тачки нас найдут?
— Сень, — Топор улыбался, как ненормальный. — Посмотри назад.

Ржавому это всё снилось. Ну конечно снилось, а как, блядь, иначе? На заднем сиденье тачки лежали номера — Ржавый насчитал три штуки. Ровно столько, сколько фальшивых прав было в бардачке корыта. Поверх номеров валялись картонные упаковки каких-то лекарств, запакованные бинты, пачка шприцев и пивные бутылки.

И перевязанный мотком разноцветных проводов букет ярко-красных роз.

Ржавый всё-таки не выдержал. Он ржал, согнувшись пополам, и не мог остановиться. Ему не хватало дыхания, у него слезились глаза, а Топор, вдобавок ко всей этой ебале, которая происходила вокруг, врубил в тачке на полную громкость совершенно дикую песню на татарском языке.

— Сень, — Топор похлопал его по спине, сбросил скорость, и Ржавый с трудом вздохнул, разгибаясь. — Сеня. С тобой всё нормально?

Он тормознул корыто на обочине, в кармане у автобусной остановки. Потянулся к Ржавому и схватил его за голову обеими руками, сжал лицо в ладонях, принялся гладить большими пальцами его щёки и губы.

В динамиках надрывался потомок монголов, которые жрали сушёную конину. Топор выглядел так, как будто собирался сожрать Ржавого вместо лошади.

Ржавый сбил с его башки кепку и дёрнул за волосы к себе. Целоваться из-за разбитых губ было было больно. Но Ржавому было похуй.

И Топору — он точно знал, — тоже.

Комментарии

latifa 2017-09-20 20:51:27 +0300

Дорогой автор, спасибо за такую замечательную, талантливую работу! Прочитала ее на Фандомной битве и осталась под сильным впечатлением. Так мастерски поместить персонажей "ЗВ" в российскую действительность, это дорогого стоит! Буду ждать ваших новых текстов)

KNDRT 2017-09-22 10:34:48 +0300

Спасибо большое!
Новые тексты, надеюсь, не заставят ждать долго

marina-italy 2017-10-01 18:15:24 +0300

Это было до дрожи сильно, жестко, ярко и потрясающе прекрасно!
Теперь даже не знаю, как начинать что-то другое. В голове только ваши мальчишки и сплошные восторги от полученного кайфа!
Очень жалею, что уже проголосовала на ФБ, ещё не успев прочесть эту обалденную вещь. Но здесь уж я так не лоханусь))

KNDRT, огромное спасибо за такое ЧУДО и море удовольствия, которое оно подарило! За эту историю буду болеть особенно сильно.

KNDRT 2017-10-12 15:28:40 +0300

Спасибо! Жаль, что вы не успели на ФБ, конечно) Очень рада, что вам понравилось

Anna Raven 2017-10-02 10:14:52 +0300

Прекрасная работа! Читается на одном дыхании. Очень захватывающе и завораживающе реально. Классно передана атмосфера начала 2000-х. И герои, такие узнаваемые и такие живые!
Болею за вашу работу!

KNDRT 2017-10-12 15:29:25 +0300

Спасибо вам за комментарий!

Берлевог 2017-10-13 12:10:06 +0300

С большим удовольствием прочитала вашу работу, хотя пришлось гуглить, кто это такие и как выглядят. Замечательная пара, чудесная история, отличный стиль )
Желаю победы на конкурсе!

KNDRT 2017-10-15 13:46:43 +0300

Спасибо большое! Пара да, прекрасная
И за пожелание тоже спасибо

ns17 2017-10-15 15:06:50 +0300

Черт, ну и текст! Мне прямо жаль Джей Джей Абрамса, за то, что он никогда не увидит Кайло Рена втиснутым в крошечную советскую ванну или рассекающим по снегу на корыте. Шикарная аушка, все в ней на месте - и детали проработанного мира, и веселые отсылки к оригинальной вселенной, и самостоятельная история отношений персонажей, и грустная правда, и сладкая ложь, и реализм языка, и хорошая работа со всеми жанрами, от мелодрамы до слэша. Вы шикарно пишете, автор, желаю вам победы на этом конкурсе и надеюсь на новые тексты! Спасибо за огромное удовольствие :)

KNDRT 2017-10-31 20:52:04 +0300

Спасибо большое! Рада что вам понравилось, и что отсылки были замечены)
Про Джей Джея — может, лучше ему такого не видеть! (а то еще понравится))))))

lisska 2017-10-19 22:15:44 +0300

Ещё с ФБ ваша навеки))
Чудесная работа, жаль нельзя сто раз проголосовать за))

KNDRT 2017-10-31 20:52:41 +0300

Спасибо!
Один голос многого стоит!

isamai 2017-10-31 20:09:34 +0300

какой шикарный текст.
автор, хочу признаться вам в любви и забросать вас цветами.

KNDRT 2017-10-31 20:53:19 +0300

Ох, спасибо! *ловит цветы*