Ближний Круг

Автор:  Alex und Mathew

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Yuri!!! on Ice

Число слов: 190924

Пейринг: Отабек Алтын / Юрий Плисецкий

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, Hurt/Comfort, Насилие, Нецензурная лексика

Год: 2017

Число просмотров: 1742

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Мафия!АУ с суровым российским криминалом. Юрин дедушка - большой в этом мире человек, а у Юры один за одним меняются телохранители.

image

========== Часть 1 ==========

– Ты хуй.
Телохранитель поглядел на него в зеркало заднего вида и снялся с ручника.
Юра отпихнул рюкзак от себя и забрался на сидение с ногами.
– Юрий Михайлович, пристегнитесь, пожалуйста.
– Ты хуй, – сказал Юра. – Поучи меня еще. Учитель года.
Телохранитель положил руки на руль и глядел в зеркало раскосыми глазами. Казах, подумал Юра, не узбек. Это мы выяснили вчера.
Он так и спросил: ты кто? Телохранитель глянул на дедушку, потом на Юру. Представился во второй раз. Отабек, епта. Ну по роже видно, что не Иван. Юра разъяснил вопрос: ты кто такой будешь? Отабек подумал и сказал: слесарь. Автомеханик. Юра закатил глаза и спросил у деда, за что ему такое чучело? За кокнутое окно? Так он не в окно метил, а в этого полудурка. Попал бы – окно было бы целое.
Николай Степанович сказал слесарю выйти подождать снаружи. Юра проводил его взглядом. Крутнулся с креслом назад к столу, обнял колени. Георгий сидел на стуле в углу, под сейфом, и натыкивал в телефоне. Мила куда-то делась. Юра убедил себя, что слесарь не может быть намного хуже, чем эти двое.
Николай Степанович сказал, что молодой человек не пьющий, без иных вредных привычек, спокойный. Тебе, Юрочка, будет в самый раз. А если не будет, то он не знает, что и делать. Кадры кончаются. Так что лучше, если бы Юра к нему побыстрее привык. Да?
Сказал он это таким тоном, что Юра впился в колени, сунул нос между ними и посидел так, сбившись в комок. Пробормотал: да. Хорошо, деда.
Он разве виноват, что телохранители у него – такие уебки?
Слесарь подождал его под дверью кабинета. Юра оглядел его, сказал: пф. Слесарь молчал. Юра сказал: я еще раз тебя спрашиваю, и хватит уже тупить – откуда твоя нерусская рожа? Узбек? Калмык? Слесарь ответил: из Алматы. Казахстан. Отабек Алтын. И руку протянул.
Юра долго на нее смотрел, потом снова сказал «пф», потихоньку вытянул ладонь из кармана и пожал. Подумал: хотя бы молодой, студентота. Предыдущий был уже лысый, и вряд ли потому, что брился: так гладко башку не выбреешь, если только не корячиться каждый день. Лев Саныч, он же Гранит. Здоровый мужик, раза в два больше этого слесаря.
Я буду ждать вас утром у транспорта, сказал слесарь. Ага, досвидос, сказал Юра, прошел мимо лестницы на другой конец дома и закрылся у себя. Хана Граниту, не попрощался, ничего. А если уже выдали новое мясо, значит, надолго хана, а может, и окончательная. Ну и катись, подумал Юра и завалился на кровать. Бухал ночами, утром несло, как от Лады, и курил, как скотина, и швырял своими лапищами на землю так, что на коленях оставались синяки. Юра не жаловался: во-первых, он не крыса, во-вторых, такая работа. Но все равно, пусть катится. Он скучный был, как натуральный кусок гранита, Юра изнывал от его разговоров с Гюлей и со всеми остальными. А попиздеть он был горазд. Не с Юрой, конечно, Юра в гробу видал общаться.
Слесарь все сидел и глядел в зеркало. Потом спросил:
– Может, вам спереди удобнее?
– А давно ли положено клиента спереди возить? – спросил Юра с ехидством. Оп-па, рассказать дедушке – и он пропишет слесарю пинок.
И приведет кого-то другого. Еще хуже.
– Не положено, – сказал слесарь, – но сзади укачивает, бывает.
– Меня не укачивает!
Слесарь пожал плечами.
Юра сказал:
– Трогай давай.
– Пристегнитесь, пожалуйста.
– Достань пистолет и застрелись, – посоветовал Юра в ответ.
Слесарь снял телефон с держателя и что-то там посмотрел.
Во дает, удивился Юра, и даже дедушку не помянул ни разу. Это игра такая: они пугают дедушкой Юру, Юра пугает дедушкой их. Кто первый зассыт.
– Предыдущего бодигарда, который мне не понравился, повезли в лес и вернулись без него, – сказал Юра. – И лопату потом полчаса отмывали. Ты мне тоже уже не нравишься.
– Лучше я вам не понравлюсь, чем попадем в ДТП, и вы пострадаете.
– Ну так ты езди так, чтоб не попали! Водить-то умеешь, водила?
– Умею, – сказал слесарь. – Не всегда от этого зависит.
– А от чего? От боженьки милосердного?
– На дороге много мудаков.
Юра хмыкнул. И не возразишь. Ладно, хуй с тобой. Упертый, как баран. А за опоздание не тебе, а мне вставят. Когда Юра пытался доказать Павлу Аристарховичу, что это не он виноват, а бодигард-идиот («не кипишуй, объедем» – и встать намертво), на него смотрели, как депутат на народ, и говорили: это просто жалко, Юрий. Будьте мужчиной.
Юра набросил ремень, клацнул замком, и слесарь тут же защелкнул телефон в держателе, завелся и тронулся. Юра распустил галстук, расстегнул и скинул ремень, под взглядом слесаря снял пиджак с гербом лицея, бросил рядом с собой, пристегнулся обратно. Знает, падла, что спешу, и может остановиться и ждать, додавить, чтобы сделал по-его. Это кажется, что, если человека нельзя пиздить ремнем по жопе, не получится его заставить. Все они рано или поздно находили способы – заставить и наказать. Будто эту работу им, блядь, в анальную дырочку засунули вместе с паяльником. Юра может только играть на опережение. Чтобы было, за что терпеть синяки на коленях и выдранные пригибающей к земле лапищей волосы.
– Музыку?
– А? Ну включай.
Если музыка, то, может, разоряться не будет про свою тяжелую жизнь, которую Юре, конечно, не понять, потому что он пороху не нюхал и говна не жрал, а сразу родился богатый и успешный. Юра не разубеждал, а просто слал на хуй – еще он им будет объяснять, как они с дедушкой жили до того, как поперло.
Слесарь включил блатняк. Юра поморщился, положил руку к середине галстука, потер. В среду – единственный день, когда не сразу домой, и надо поесть в столовке второй раз, и единственный же день, когда он это не успевает. По радио дочка прокурора района целовала жигана и на верность клялась. Юра откинул голову на подголовник, сложил руки на животе, прижал. Уставился вперед. На переднем интереснее, можно смотреть на дорогу. Он ездил раньше на переднем, но блатняк, сигаретная вонь, разговоры идиотские... а так можно сделать вид, что спишь. Или отъехал. Юра на секунду сложил руки крест на крест и вывалил язык. Сказал про себя: ке-ке-ке.
Слесарь встал на светофоре и принялся мотать радиостанции. Недостаточно забористо, что обозленный папка-прокурор упек жигана, чтоб уберечь дочку, а она не забыла любовь и слала письма на зону, «навеки с тобой»?
– О, – сказал слесарь негромко и оставил радио в покое. Тронулся на зеленый.
– Это чего?
– Это метла. Металлика.
– О-о, да мы выебываемся. Что на зоне с выебистыми делают?
Слесарь сделал погромче, но не так, чтобы уши сверлило, и сказал:
– Не знаю.
– Где мотал-то?
– Нигде. Не сидел.
– Свистишь, – сказал Юра.
Сейчас скажет «век воли не видать», и поглядим, кто из нас не сидел.
Хотя, может, и не свистит, молодой он, чтоб сидеть по-серьезному. Хотя Милка с Гошкой же сели бы, если б не дедушка, и надолго.
– Правда не сидел, – сказал слесарь.
– А че так? Мент, что ли?
– Нет.
Ты погляди, подумал Юра. А кто тогда? У нас либо уголовник, либо бывший дедушкин коллега.
В животе заурчало. Юра поерзал, надавил на живот, достал телефон, посмотрел время. Уставился за стекло.
– Слышь, у тебя ничего пожевать нет?
Слесарь снял руку с рычага, пошуршал, протянул назад початую пачку «Дирола».
– Дурак, – сказал Юра и взял. Покрутил. Арбузный… – Пожевать в смысле пожрать. От жвачки еще хуже.
– Сабвэй или Бургер Кинг?
Юра вполз по сидению выше.
– Макдак!
– По пути нет, – сказал слесарь. – Только Сабвэй или Бургер Кинг.
Рот наполнился слюной. Юра сказал:
– Тогда Саб.
– Что будете?
– А я знаю? Бутер. Только не с рыбой.
– Пить?
– Да воды просто.
– Сэндвич плюс кола плюс печенька дешевле.
Ты казах или еврей, подумал Юра и сказал:
– Ну давай так.
– Приложение есть?
– Чего?
Слесарь натыкал в телефоне, снял с держателя, протянул Юре.
– Закажите пока, я схожу и сразу заберу.
Технологии, подумал Юра. Сглотнул слюну. Та-ак, морепродукты сразу на хуй, колбасу… самый лучший бутер с колбасой – это который он сам делает. С вареной. Курицу тоже на хуй… Во, с котлетой. Юра утер уголок рта, согнулся на сиденье, прижав живот. Выдохнул, заказал колу и печеньки, которые в приложении назывались кукис. Попинал водительское кресло, отдал телефон назад. Уставился на ботинки.
Они притормозили, Юру качнуло вперед, ремень натянулся, и он мягко ткнулся макушкой в кресло впереди. Слесарь подхватил телефон, вышел, захлопнул дверь. Юра поглядел время. Если поедем без приключений – может, и не наорут. Размассировал повыше бровей, где начало ломить, медленно выдохнул. Не жаловаться. Было хуже, а теперь еда есть, есть же, надо только немного до нее дотерпеть.
Металлика сменилась неизвестной страдающей теткой. Инглиш, подумал Юра, ду ю спик ит. Да вот не совсем, так что непонятно, чего она страдает. Тоже пожрать забыла.
Сначала появился звук, потом запах. Звук бумажного пакета, из которого хлынул запах. Юра схватил пакет, проигнорировал стакан, разодрал хрустящую бумажку. Слесарь поставил стакан в подстаканник, обернулся.
– Ехай-ехай, – сказал Юра сквозь сэндвич, подобрал с колен выпавший из рта кусок хлеба. – Быстро.
Слесарь поправил крышечку на стакане и выехал на дорогу. Юра, пальцем заталкивая лезущую из булок начинку назад, распахивал рот и кусал, сколько мог, и едва потом ворочал это все во рту. Пощелкал пальцами, показал на колу. Слесарь глянул на него, осторожно снял крышку. Юра вытянул стакан из подстаканника, отхлебнул. В зубы стрельнуло, Юра прижал к ним язык. Поставил гремящий льдом стакан обратно. Слесарь тут же его закрыл. И даже не расплескали. При Граните, которому только дрова возить, уже весь салон был бы в коле.
Юра смял бумажку, засунул в пакет и отвалился на спинку. Потер живот, прижал ладонь ко лбу, с силой растер. Давай, сука, уходи. Я пожрал, у тебя больше нет повода, убирайся.
Слесарь поглядывал на него в зеркало. Чего тебе надо, подумал Юра. Великих благодарностей? В ножки кланяться за то, что делаешь свою работу? Может, тебя еще дедушке порекомендовать? Сейчас попросишь или погодишь?
– Язык не устал? – спросил Юра зло. Поскреб лоб, вдавил костяшку, растер. – Подлизываться?
Слесарь уставился на дорогу.
– Если ты думаешь, что через меня пролезешь куда-нибудь, то ты тупой, – сказал Юра. – До тебя много таких было. Мой второй все хотел выслужиться. Схватил пулю, довыебывался. Гниет теперь где-то. Люди – мусор. – Он пнул ботинком пустой пакет. Наступил с хрустом. – Усвоил?
Слесарь прошуршал ладонью по рулю, выкрутил. Юру качнуло вбок. Он побегал глазами по домам, подтянул к себе рюкзак и пиджак. Подумал и кинул его обратно. Выпутался из ремня, не дожидаясь, пока откроют, распахнул дверь сам, выпрыгнул. Слесарь тоже вышел. Подождал, пока Юра отойдет к подъезду, подобрал из машины пакет. Заперся. Юра успел уже вызвонить Павла Аристарховича в домофон.
Другие репетиторы приходили к нему сами, а тут надо было мотаться каждую среду. Потому что он типа лучший. Экономист какой-то, преподает в вузе, но в матеше тоже сечет. И, главное, не боится таких ребят, как Юра, и их родителей, и их сопровождающих. Обещал вытянуть Юру на четыре. С таким же успехом мог бы обещать победить коррупцию.
И чаю никогда не наливает. С Розой Муратовной они сначала пьют чай с конфетами, а только потом приступают к русскому. По русскому у Юры та самая золотая четыре.
Юра прыгал через ступеньки и прислушивался, как за ним топает слесарь. Не так, как Гранит, не на всю лестницу. Юра прошел по площадке третьего этажа и сделал последний рывок – на четвертый. Поколотил обитую темным деревом дверь кулаком. Выдернул из кармана и предъявил открывшему Павлу Аристарховичу телефон.
– Я не опоздал!
Павел Аристархович, в уродской своей кофте, поправил очки и посторонился. Юра, тяжело дыша, вошел.
– Вы сменили мальчика?
– А. Да, – сказал Юра, сунул телефон в карман, не стал вынимать руку. – Предыдущий утонул в ванне. Со связанными руками – неудивительно. В ванне с цементом.
– Ваши шутки, Юрий.
– Кто сказал, что это шутка?
– Будете ждать здесь? – спросил Павел Аристархович, отвернувшись от него.
– Если можно, – сказал слесарь.
– Оружие держать при себе, вести себя тихо, – сказал Павел Аристархович и ушел в комнату первым. Слесарь потянулся снять ботинки. Юра сказал одними губами: вот лох, и прошел так. Давно уже не модно заставлять гостей надевать тапки.
– Берите стул, – сказал Павел Аристархович. – По телефону говорить выходите вон. Доступно?
– Доступно, – сказал слесарь, быстро оглядел комнату, отволок стул от стола к книжному шкафу, уселся боком к двери. Юра достал из рюкзака тетрадку, шлепнул на старинный, исцарапанный стол и заявил:
– Математика – шлюха империализма. Она продалась военным и подмахивает фашиствующему режиму изо всех сил.
– Юрий, – сказал Павел Аристархович, обогнул стол, принялся перекладывать книги, – за вас уплачено. Не старайтесь.
Юра плюхнулся на свой стул, пнул рюкзак под стол и с силой поморщился. В лоб отдавало от глаз. Счас пройдет, подумал Юра старательно. Покосился на слесаря. Тот разглядывал книжные корешки. Куртку уже расстегнул.
И ты шлюха, подумал Юра. Если бы тебя приставили к стремному мужику, ты бы покупал ему бутеры еще и с большей охотой. И кланялся бы. Холуй. Как поймешь, что с меня нечего взять, а дедушке я про тебя петь не собираюсь – тут же все пройдет. Он выдохнул и повернулся к столу, смерил взглядом стопку книг, которые Павел Аристархович отложил для него. Помял в кармане брюк пачку «Дирола» и подумал: ненавижу математику и ненавижу вообще все.

Домой доехали молча. Слесарь вышел, открыл дверь, подержал ладонь у Юры над головой, чтобы он не саданулся о верх. Проводил по двору. Дверь открывать не стал. Неполное холуйство, подумал Юра. Отодрал в кармане кусок обертки от «Дирола».
Слесарь вошел за ним внутрь. Юра хмыкнул и свернул к лестнице. Взбежал наверх. Слесарь – за ним. Да ну, подумал Юра, уже?
– Если я вам понадоблюсь, я буду…
– За стеной. Ага. Уже поселили?
Слесарь кивнул. Телохранитель ближнего круга, который ходит за тобой в метре-полутора и не защитит от снайпера, но хотя бы не даст похитить или пырнуть. И вот живет рядом, чтобы в случае неприятностей дома прискакать посреди ночи в бронежилете и трусах и напугать больше, чем ложная тревога.
– Какие вы взаимозаменяемые, – сказал Юра и прихлопнул за собой дверь.
Сэндвич успел рассосаться, и долго Юра сидеть не стал, переоделся, вытряхнул рюкзак на кровать. Включил компьютер и пошел вниз.
Гюльнара сказала, как только Юра оказался на пороге: суп с лапшой. Здесь или подать?
– Юрец! – сказала Мила из-за стола. Перед ней стояла тарелка. И перед слесарем стояла. Он был в футболке, а руки чистые, без наколок. Он держал ложку над тарелкой и смотрел на Юру. Это мое место, подумал Юра с ненавистью. Я тут обедаю. Столовая слишком большая, туда сразу набегает народ. Как в лицейском кафетерии: хрен найдешь свободный стол, и не знаешь, к кому подсесть. Тут то же самое – в своем, блядь, доме. А на кухне маленький стол, где сменами питается обслуга, охрана и водилы, и Юра выучился попадать между ними и есть один под звук гремящих кастрюль, воды в раковине и попискивающей плиты.
– Я там, – сказал Юра и мотнул головой в сторону арки.
– Хлебушек свежий, – сказала Гюльнара.
Юра развернулся и, похлопывая шлепанцами по пяткам, ушел ждать. Кряхтя, подтянул во главу длинного стола еще один стул, скинул шлепанцы, устроил ноги на узорной обивке. У Павла Аристарховича тоже тянуло так сделать, но ор бы поднялся! Интеллигентский ор, повышение голоса, но ор все равно. Орать можно не только громко.
Гюльнара вышла из арки с подносом, составила на стол тарелку с супом и тарелку с хлебом, положила салфетку с металлическим кольцом. Вот поэтому на кухне лучше, подумал Юра, без этой фигни. Буркнул: спасибо. Гюльнара с обычным своим «кушай, кушай» удалилась.
– Что, Юрец, пошел ты по рукам! – сказала Мила, подкравшись, и потянулась Юре к волосам. Юра наклонил голову, увернулся. Вытянул волосы из супа, прошипел: бля-а-а. Мила захохотала. Она тоже была с подносом, держала на одной ладони, как заправская подавальщица. Чай, блюдце с лимоном, уколочная коробка с ампулами, салфеткой и шприцом. К дедушке, значит.
– Слышь, – сказал Юра, облизав кончики волос. – А что с Гранитом-то? Шлепнули?
– Шлепнули? – удивилась Мила. – Уже? Да ты что? Живой же был. Ну пиздец.
– Да я не говорю, я спрашиваю! Тебя спрашиваю, дура.
– Сам дурак, – сказала Мила, взяла поднос на другую руку, поправила шубу на плечах. – Фу, я уж подумала, ты что-то знаешь. А ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Сбежал от тебя Гранит, попросился в бригаду. Типа не круто уже малолетке жопу подтирать, геморроя много, почета мало.
– Ага, – сказал Юра. Подумал: и ни «до свидания», ничего. Ни слова вообще. Ну и катись. Жалко, что не шлепнули.
– Умеешь ты, Юрец, доводить мужиков, – сказала Мила. Мотнула головой. – Этот хоть симпатиш-шный.
– Руки прочь, – сказал Юра.
Мила снова потянулась к нему. Юра отклонился, распластавшись по стулу.
Ничего ей не светит ни с кем, подумал он. Добрые люди быстро доносили новым кадрам, которые хотели подкатить к Миле яйца, кто она такая есть и откуда у нее в дополнение к нормальному позывному из двух слогов погоняло «Газенваген». Яйца укатывались обратно.
Юра хлебал суп и вспоминал, как Мила учила его обращаться с ножом и материла на чем свет стоит. На руке до сих пор шрам: дяде Яше, в чьем зале они веселились, дедушка потом вставил за то, что недоглядел. А как тут доглядишь, если Мила умудрилась пырнуть его пластиковым тренировочным ножом? Юра почесал предплечье о стол и откусил хлеба.
Мила отжимала в свое время кошельки и телефоны, чтобы отдавать барыгам долги брата-наркоши. Одевалась, сама рассказывала, пафосно, чтоб ее не боялись подпускать поближе. Иногда даже сами приставали. Юра слушал и запоминал. Много эпизодов было, но влетела-то не за это. Братец утащил последнее и сдал своему дружбану, у которого был в квартире притон. К нему сползались со всей округи, тащили вещи. А кто уходил в завязку, тех он встречал и предлагал дозу за так. Мила его поколачивала уже, но толку? Они с матерью знали хату, выволокли брательника, не в первый раз. Дружбан тоже был обдолбавшись. А потом Мила вернулась и открыла газ. И закрыла дверь.
А брат сторчался. А мамка в дурке. Мила к ней иногда ездит. Видно, что поедет, когда она снимает свою уродскую щипаную шубу, которую носит и в снег, и в дождь, и дома тоже, и надевает кофточку «я учусь в педвузе на учительницу младших классов». Где только взяла?
А позывной у нее – Зорька.
Юра допил суп через край, облизнулся, стянул ноги со стула. Составил тарелки одну на другую, встал, шагнул к кухне.
Сказал:
– Фу, бля.
Слесарь стоял в проходе и пялился.
– Чего смотришь? – нахмурился Юра.
– Наблюдаю, – сказал слесарь. – Нужно знать, как двигается охраняемое лицо.
Сталкер ебучий, подумал Юра и пошел прямо на него с тарелками наперевес. Слесарь утанцевал с дороги.
На лестнице Юра догнал его, успел заглянуть в комнату, когда тот открыл дверь. Все так же, как у Гранита: стол, койка, несгораемый шкап. Какие вы одноразовые, подумал Юра.
И еще подумал, раскидывая учебники по кровати, чтобы упасть между ними: сука и предатель. Ненавижу. Почета ему мало было.

========== Часть 2 ==========

Юра раскрутил ручку, разложил на тетрадке колпачок, верх с резьбой, стержень и корпус. Подобрал колпачок, подергал клипсу. Колпачок синий, клипса черная – значит, не родная, значит, должны ее были как-то приделать. Значит, можно отодрать.
Ирина Семеновна посмотрела на него от стола. Юра посмотрел на нее в ответ. Он все написал, к нему претензий никаких. Тетрадку с сочинением он предусмотрительно закрыл, чтобы не заставили писать подробнее или делать другие задания. Сдаст в конце урока, как все. Наоборот, похвалить должны, что он в таком юном возрасте четко знает ответ на вопрос «Чем бы я хотел заниматься в жизни? Что мне интересно?»
Ничем. Ничего.
Хочу, чтоб все сдохли.
Две строчки, лаконично и красиво, как стихи.
Они позвонят, конечно, дедушке, и дедушка его, конечно, позовет к себе, и Михаил Захарович, начальник личной охраны, конечно, выглянет из своего закутка. Но ничего не спросит и ничего не скажет. А Юра покажет ему язык… а может, и нет. Нет, решил Юра и дернул клипсу. Она с треском отломилась, Юра подскочил, быстро огляделся и погладил острый скол. Язык – это по-детски. Надо честно и прямо сказать: вы хуй! На «вы» – потому что Михаила Захаровича, он же Гармонь, надо уважать.
И вот он пойдет к дедушке, и лучше бы перед уколами, потому что после уколов он злой, и еще там будет тусоваться Милка, на фиг ее.
Вопрос сам по себе тупой, решил Юра и покосился на отличника через парту, который строчил и строчил. Че ты строчишь, подумал Юра, кто это читать будет? Мамка твоя, прям из командировки прилетит, скажет всем сотрудникам подождать, заказы свои отодвинет и будет читать твою писанину? Или папка твой мифический? Ну, мамкин ебарь, тупой и бессловесный, как и положено заводить деловой женщине, может и почитать.
Что там можно ответить на четыре страницы? А ведь пишут, думал Юра, понемногу оглядывая класс. Даже косичка-анорексичка пишет. «Косичка» – это с прошлого года, когда у нее была коса. Потом она типа перевелась на домашнее обучение, а на самом деле лежала в больнице с трубкой в желудок, и волосы все повыпадали. А вернулась с париком. У нее этот парик сорвали один раз на перемене и поиграли в футбол. Юра не играл. К нему полезли, он укусил одного. Косичка тоже полезла, ее толкнули и сломали ребро. Ору было! Никого не выгнали, развели по разным классам, но Косичку больше никто не трогал. Папка у нее сидит на шахте где-то в Сибири, а мамка тут. Модель. А у папки там, в Сибири, тоже семья. Дети красивее Косички, она сама так говорила. Она не пиздливая, вообще, если бы Юра общался, то с ней. Но в столовке она не ест, на физру не ходит, и учится еще хуже Юры – списать нечего.
Юра прислушался, быстро обернулся назад. Уставился на депутатского сына Антошеньку. У Антошеньки самый модный галстук, кольцо на пальце и телефон Верту. Он, крутя этот телефон на парте, поднял голову с модной стрижкой, уставился на Юру в ответ. Юра, широко открывая рот и старательно складывая губы, обозначил: ты – лошара. Антошенька показал средний палец.
И тоже страницы исписанные, главное, удивился Юра. Спит и видит, наверное, как стать успешным, как папа. Вот уж лошпед, каких свет не видывал. Столько деньжищ – а голоса купить не может, даже какая-то задрипанная учительница по опросам набрала в прошлый раз больше него. Рожа его по всему району на щитах. Такая харя – ни в одну Госдуму не влезет. Правда, там прошаренные же люди сидят, сделали специальные широкие двери. И вот сидит Антошенька, подумал Юра и хихикнул про себя, и пишет: хочу быть, как папа. Заплатить чемодан денег (натурально чемодан, Юра видел, как Гармонь уносит его в бухгалтерию), чтобы припугнуть конкурентов на выборах. А то прокатят и в этом году.
Что за неудачники, блядь.
Отличник-то понятно, думал Юра, собирая ручку обратно. Мамка у него из грязи. Ну, как мы с дедом. Непонятно, правда, хорошо ли она училась, но заливает сынку, наверное, что только на «отлично». Ему Гранит тоже про себя что-то такое напиздел, когда Юра пытался съесть табель. Почему отличникова мамка выбилась в люди, непонятно, но самого-то его ругают и поколачивают. Не мамка, конечно, а кто там на родсобрания и концерты ходит, гувернантка. Вот это тетка, Юра бы такую боялся до уссачки. И отличник боится, поэтому обоссался один раз прямо у доски. Почему-то эта фигня происходит либо с отличниками, либо с двоечниками: ссутся или блюют на годовых контрольных. В шестом классе была с ними девчонка, тупая-тупая, даже не говорила почти. Рукой дергала эдак. Юра подергал, покатал ручку по столу. У нее папка военный, попилил сколько-то миллионов на строительстве военного городка, и дочку – сюда. Пиздил за двойки, наверное. Если пиздят певцы, торгаши и профессора, то военному – грех не. Это элитный лицей, к тому же, сюда сдают, чтобы дети выросли гендиректорами, а не «нормально успевающими».
Девчонки этой в седьмом классе уже не было. Деньги, что ли, попиленные кончились, подумал тогда Юра. Они могут, тут столько за год берут… Интересно, что бы она написала, чем хочет заниматься.
Я вот хочу закрыться в комнате и чтоб от меня все отъеблись. И чтоб уроков не было, они все скучные, и у него все равно ничего не получается. И чтоб дома не было народу, кроме дедушки. Вечно все ходят, вечно голоса. Нормально же жили, только вдвоем. Ну, с макарон на макароны, конечно… Потом, когда немного пошли деньги, стали заявляться какие-то люди, дедушка запирал Юру в комнате, а Юра подглядывал в скважину. Люди иногда орали. Иногда махали пистолетами. На каждый звонок или стук в дверь Юра ждал, что кто-то сейчас опять придет, и опять дед его запрет или соберется и быстро уедет, и его не будет, может, даже всю ночь.
Юра пососал клипсу, почесал язык о сколотый край.
Потом переехали. Потом еще раз. Потом интернат на полгода, но дедушка тогда обещал, клялся, что заберет, как только все уляжется. Потом вот этот дом, здоровенный – и полный людей. Дедушка предлагал: раз Юра уже большой, он может выбрать, как жить – здесь или отдельно, чтобы только кто-нибудь присматривал. Юра даже подумал с минуту: что будет тихо, что ни с кем не надо будет разговаривать. Но тогда и дедушки не будет, все эти «буду приезжать» – когда будешь, раз в месяц? И так приходится ждать под дверью, подлавливать, чтоб у него никого не было. И у Мишки Гармони проситься, чтоб пустил.
Юра покусал клипсу, выплюнул на тетрадь. Ирина Семеновна спросила:
– Юра, вы закончили?
– Не, я еще думаю, – сказал Юра, – чего б еще добавить.
А то натурально дадут следующее задание.
Юра вытряхнул из ручки стержень и сунул в рот его. Пожевал. Стержень был мягкий. Юра вгрызся. В рот потекло.
– Юра!
Юра вытолкнул слюну языком, утерся, размазал чернила по рукам, принялся отплевываться. Подскочил. Спросил, стараясь не съесть чернила: можно? Идите, пожалуйста, воскликнула Ирина Семеновна.
Вот и заебок, думал Юра, шагая по пустым коридорам и держа стержень подальше от себя. Пока моюсь – уже и звонок. В зеркале над сверкающим умывальником отразились синие губы. Юра растянул их, показал язык, оскалился. И зубы. Он прополоскал рот, налил на ладони мыло из дозатора и стал тереть рот и щеки. Пахло чернилами и какой-то химией. В раковину упали клочки синей пены. Юра отер ладонью, подумал: тут моют чуть не после каждой перемены… а все равно один раз видел в кабинке не смытую кучу говна. Еще и побольше, чем застал во втором классе, в обычной районной школе. Но там это было на этаже у младшеклассников, надо быть справедливым.
Юра еще раз показал язык зеркалу, поскреб его ногтями, выковырял синее из-под них, пустил по воде в сток.
Ирина Семеновна как раз говорила закругляться. Юра сел, отер о форменные брюки влажные ладони. Пока стоишь под сушилкой – постареешь. Он сел на руки, огляделся. Народ уже дописал. Косичка смотрела на свои каракули, отличник сложил руки на парте и пялился на Ирину Семеновну. Юра оглянулся. Антошенька ласкал кнопки Верту. Засунь его себе в отверстия, поставь на вибро и попроси кого-нибудь набрать, подумал Юра.
– Ну что, все успели? – спросила Ирина Семеновна. – Всем хватило времени?
Класс уныло отозвался.
– Тогда сдавайте, пожалуйста, работы, и увидимся завтра.
Домашку Юра не записывал: в начале года еще старался, потом забил. Ее все равно рассылают по электронке. Он запихал в рюкзак остатки ручки, облизал зубы, шлепнул тетрадь на учительский стол и выскочил из класса. Еще один урок – и на хуй все.
География прошла весело, потому что была новая тема, и если бы Антошенька не взвякивал с места и не шутил тупые шутки, было бы еще круче. Юра нашел в атласе Казахстан, померил пальцами – здоровенный! Как слесарь сказал? Алматы… ха, даже не столица. Лузер.
– Юра, можно с вами поговорить?
Юра, уже на полпути к лестнице вниз, в гардероб, притормозил. Сказал:
– Здрасьте.
С психологиней он общался всего один раз: при поступлении. Доебистая оказалась тетка, хотя и сказала после дурацких тестов, что у Юры есть способности. Она первая – она последняя. Он с ней здоровался в начале года, а потом как-то перестал.
– Пойдемте ко мне? – спросила психологиня с улыбкой.
– А мне домой надо, – сказал Юра быстро. Во рту еще было сладко от чернил.
– А мы предупредим, что вы задержитесь.
И тогда дедушка просечет, что что-то не так. Юра поднял плечи, спросил:
– А че я сделал-то?
– Ничего предосудительного, – сказала психологиня. – Или я о чем-то еще не знаю?
– Не, – сказал Юра быстро. Потом показал язык. – Ручка вот потекла. Но я все убрал.
– Расскажите мне об этом больше, – сказала психологиня и пошла по коридору – от лестницы прочь. И от гардероба, и от рамки, за которой холл и – свобода.
Юра сунул руки в карманы и поплелся следом. Психологиня спросила:
– Знаете анекдот, Юра?
И рассказала анекдот про психоаналитика и автобус. Юра хмыкнул, хотя было смешно.
И че ей надо? Косичка ходит к психологу, не этому, а к какому-то крутому. Еще одна девчонка ходит, вроде нормальная, с сиськами, размалеванная вся. Юре написали в характеристике в конце того года, что тоже бы походить на терапию. Дедушка у него спросил: будешь? Юра сказал: нет. На этом и закончили.
А теперь, может, и не отвертеться будет, если что. Юра сглотнул, выпрямился. Убрал руки из карманов. Поправил галстук, застегнул пиджак.
Кабинет у психологини ничуть не изменился: полки с книгами с одной стороны, полки с игрушками с другой, стол вдалеке и еще один маленький посередине кабинета, и мягкие кресла вокруг него.
– Присаживайтесь, Юра.
Юра бросил рюкзак у кресла и плюхнулся в него, поднял было ноги, но тут же опустил и сел нормально. И сложил руки на коленях. Отличник так делает – к отличнику не приебываются. Ну и что, что ссытся, зато одни пятерки, и к терапевту ему не надо.
– Садитесь, как удобно, пожалуйста.
Юра поглядел на психологиню подозрительно и заполз глубже в кресло. Но ноги все равно оставил на полу.
Тетка была молодая, не уродина, и одета, как и все тут, прилично. Юра не разбирался. У Милки с Гошкой вот шубы дорогие – а назвать их «прилично» язык не поворачивался.
– Я ниче не сделал, – сказал Юра.
– Вы думаете, что вас будут ругать?
– Нет, бл… блин, меня будут хвалить, – сказал Юра. – К завучу за похвалами вызывают, наверно.
– Я не завуч.
Юра дернул рукой на подлокотнике. Все равно взрослый. Взрослые пидоры, и вечно им Юра что-то делает не так.
Психологиня села напротив и сказала:
– Меня попросили обсудить с вами ваше сочинение.
А, увидела уже, подумал Юра.
– А че? Я ответил на вопрос, а как – это мое личное дело. Персональное. Чего, ошибки нашли?
– Вам будет комфортно обсудить со мной вашу работу?
Юра пожал плечами.
Телефон в кармане дернулся. Юра лапнул его, внимательно глядя на психологиню, вытянул наружу. Гранит? Что за на фиг? Решился-таки попрощаться. Или извиниться за пидорство. Почета ему мало. Жопу мне подтирать. Отвезти в школу и обратно – до хуя измотался. Юра сжал зубы, провел пальцем, сказал:
– Лев Саныч, ты хуй.
– Юрий Михайлович, что-то произошло? – спросила трубка голосом слесаря.
Юра отнял трубку от уха, посмотрел. Прижал опять, сказал:
– Не, ничего. Я сейчас тут… побеседую насчет кое-чего – и приду.
Слесарь тут же отключился. Надо было сказать, что меня тут держат в заложниках и суют пистолет в рот, подумал Юра, и поглядеть, что он будет делать.
Психологиня даже не поинтересовалась, кто это был. Спросила, как ни в чем не бывало:
– Скажите, Юра, чем вы занимаетесь в свободное от уроков время?
Юра задумался. Сказал:
– Ем. Сплю еще. В компе сижу.
– Какие-нибудь хобби?
Юра помотал головой. Еще и хобби, не много ли ему будет?
– А есть что-то интересное, чем вы хотели бы заниматься, но пока нет возможности? Спорт, секции, студии?
У меня есть все возможности, подумал Юра. Если он прикажет – его будут возить по всем кружкам. Слесарь вот и будет возить.
Но не хочу. Юра так и сказал:
– Не хочу. – Психологиня смотрела на него внимательно. Юра засопел и сказал: – Че, показатели вам порчу? Типа не разносторонняя личность? Не совпадаю с тем, что на сайте обещаете?
– А скажите, Юра, за что вы несете ответственность дома?
– В смысле?
– Что вам доверяют делать? Какая у вас ответственность в семье? Что вы делаете из того, что нужно всем?
– А хуй знает, – сказал Юра. – В смысле, не знаю. Ну, учусь, типа. Не встреваю в истории. Почти. Стараюсь.
– Вы правда чувствуете, что учеба – это именно ваша ответственность?
Вот доебалась, подумал Юра. Сказал:
– Ну типа да. А че? Ну я не академик, кто спорит-то. Вам дедушка вставил пистона, чтоб я учился?
– Нет, – сказала психологиня. – Давайте забудем чьи-то ожидания и поговорим о ваших собственных. Вы уже планировали свое будущее?
– Да, – сказал Юра. – Меня грохнут. Я довыебываюсь, и меня грохнут.
– Э… это чьи-то слова?
Ага. Всех. Гармони, Милки с Гошкой, Лады…
– Это я шучу так, – сказал Юра. – Не, я не думал. Ну, поступлю куда-нибудь. На депутата, как Антошка. Знаете Антошку?
– Интересуетесь политикой?
– Нет! Бля! Ничем я не интересуюсь! Чего вы пристали?!
Психологиня встала. Юра сложил руки на груди и поднял плечи. Подтянул ноги ближе к себе.
– Если вы не возражаете, давайте сделаем одно упражнение. Порисуем.
– Да вы че, – выдохнул Юра, – я не умею.
– Художественные изыски здесь не важны и не нужны. Просто нарисуйте, как умеете, хорошо? – Она положила перед Юрой альбомный лист и пачку фломастеров. – Как вы видите свою семью.
Быстрее сделаю – быстрее пойду, подумал Юра и открыл пачку. Сказал:
– Не похоже будет.
– Это совершенно не важно.
– Я не псих, – уточнил Юра. – Не хотел просто сочинение писать.
– Никто вас не считает психом, Юра. Просто мы давно с вами не беседовали.
А, так это просто до меня очередь дошла, подумал Юра и взял синий фломастер. Начал с дедушки. Дедушка получился большой, в центре листа. Юра подумал, взял зеленый фломастер и нарисовал вокруг него танк. Рядом впихнул Милку с Гошкой: механик-водитель и заряжающий. А дедушка командир! Ему же сказали – как вы видите, вот он так видит. В виде исторического кина про высадку америкосов в Нормандии и советские войска где-то там же. И как они Берлин потом делили. Историю Юра почитывал даже вперед программы: он когда-то подписался на паблик с фактами, а теперь узнавал их в учебнике.
За танком шли войска: Гармонь с автоматом и флагом (его можно было узнать по усам), Гюльнара с винтовкой. Огуречики с ногами на заднем плане в качестве остальной шушеры. Слесарь… Юра хекнул под нос и подрисовал ему разводной ключ. Подвинул лист, нарисовал силы противника. Вырисовал лысину и лапищи, которые держали знамя со свастикой. Наштриховал на лапищах волосы. Во вторых рядах шел Лада с бутылкой. Не только советские войска бухали! Это, допустим, шнапс.
Лада свалил от Юры в Японию, к якудза. Потом что-то у него не срослось, и он вернулся, но у Юры уже был новый телохранитель, и Лада, он же Виктор Юльевич Никифоров, не стремился его подвинуть, попросился к разводным, где тусовался раньше, или хоть к кому. Дедушка помариновал его в ожидании – и взял-таки назад. Юра так и не знал, что у него с якудзой не срослось, они вообще мало общались с тех пор, как он из дома перебрался на базу. Привет – привет. Здравствуй, Юрочка. Юра поморщился, поискал русый фломастер, удовлетворился серым.
Повернул лист к психологине, сказал: да блин, развернул опять к себе, нарисовал себя: тоже в танке, рядом с дедушкой, так, что слились телами. Шинелями. А что делать, если в башне тесно. Юра нарисовал себе рот фиолетовым, чтоб было похоже на сегодня, от уха до уха. Черным ткнул две точки глаз. Вот так, охуенно просто. Намалевал волосы желтым. Подумал, что пусто, и нарисовал рядом с Гюльнарой кастрюлю супа с лапшой, под танком – ковер, рядом с врагами – стойку с оружием и жилетами, около танка – вешалку с шубами, раз Милка с Гошкой в шинелях, как все, а шубы куда-то надо девать.
У них под шубами автоматы, когда они ездят на стрелки. У всех нормальных людей автоматы под плащами и пальто.
Нарисовал уколочную коробку. Обвел ее коричневым, сделал красный крест, хотя ничего такого на ней не было. На аптечке, откуда Мила накладывала шприцы – было…
– Все! – Юра бросил фломастеры и откинулся в кресле. Потянулся. Вот так, никакого свободного места, все красиво и цветно.
Психологиня долго рассматривала рисунок, потом спросила вдруг:
– Скажите, Юра, я правильно понимаю, у вас один опекун?
– Да, – сказал Юра. – Дедушка.
– И он же глава семьи.
И не только семьи, подумал Юра и кивнул.
– А скажите, Юра, сколько раз в день вы с ним общаетесь?
– Ну… типа раз в день. Ну по телефону еще.
– Каждый день?
Юра помотал головой. Закинул руки за голову, почесал затылок. Поглядел на дверь.
– А скажите, Юра, у вас есть свое место дома? Своя комната?
– Ну да.
– Только ваша?
– Да! Никто не заходит, все идут на хер.
Подумал: иногда заваливается Гармонь или его пацаны, выгоняют Юру и что-то проверяют. И приходит эникейщик и что-то ищет в компе, а Юра говорит, что у него медленно грузится дота. Быстрее после эникейщика она грузиться не начинает, поэтому Юра слабо понимал его смысл.
– А что насчет остального дома? У вас есть свой угол в общих пространствах?
У меня был мой стол, но и его отжали, подумал Юра. Сложил руки на груди, буркнул:
– Нет.
– А скажите, пожалуйста, Юра, как вы выражаете, что вам тяжело?
– Чего?
– Вам же бывает тяжело, верно? Учеба, волнения, отношения со сверстниками…
Какие такие отношения, подумал Юра. Сказал:
– Нет у меня никаких отношений.
Психологиня повернула к нему лист и стала спрашивать, кто это такие и долго ли они с Юрой сосуществуют. Особенно привязалась к слесарю.
– Он не сверстник, – сказал Юра. – Он уже что-то закончил, автомеханик или какая-то такая фигня. А что?
– Интересно, что вы включили его в рисунок.
– Он мой телохранитель. Куда я денусь-то.
Психологиня еще раз оглядела лист, спросила:
– И все же. Что вы делаете, когда вам тяжело?
– Ничего не делаю, – удивился Юра. – И мне не тяжело, мне зашибенно. Нормальная у меня жизнь, честно.
– Вас когда-нибудь наказывали за слезы?
Это что еще такое, подумал Юра, забрался в кресло с ногами. Психологиня не стала рявкать, и Юра подтянул колени ближе, обхватил их и сказал:
– Нет.
Честно сказал. Никто его не наказывал. Дедушка просто глядел, гладил по голове деревянно. Потом уходил в комнату и запирался, а после неделю пропадал днями и ночами. Юра плакал уже без него, а потом и это перестал. Он потерпит. Деда обещал – значит, уже недолго терпеть осталось, он сможет.
А теперь ему зашибенно, у него клевая жизнь. Он не жалуется. Говно он был бы последнее, если бы жаловался.
Психологиня отложила рисунок и спросила:
– Вы посещаете терапевта, Юра?
– Нет. А надо?
Может, удастся уговорить деда воткнуть мозгоправа вместо Павла Аристарховича. И сразу станет веселее: рисовать картинки – это не решать задачи про блядские модули.
– Для начала я бы хотела, чтобы вы иногда заходили ко мне.
– Из-за сочинения, что ли? Да мне реально просто было лень.
Психологиня улыбнулась. Сказала:
– Просто пообщаться, Юра.
Вот в каком гробу я это видал, подумал Юра и представил красивый, деревянный, обитый внутри белым шелком гроб, как в кино, с откидывающейся половиной крышки.
Я домой хочу.
А пока буду идти, она позвонит деду. Ну ладно, первые пиздюли, что ли. Если он занят, он не будет долго. Здесь же все быстренько докладывают тем, кто платит. Успехи деточек, проблемы деточек. Как проблемы решаются. Деточек сдают для результата, нужен полный отчет.
– Я пойду? – спросил Юра устало.
– Конечно, – сказала психологиня.
Юра затолкал фломастеры в коробку, подхватил рюкзак. Вот и что и на хрена это было?
Он пробежал мимо гардероба, прошел сквозь рамку в холл, где скучали няни, гувернантки и прочие сопровождающие. За рамку их не пускали, и каждого охрана сличала с фото, которое посылали родители. Чтобы ребенка не увел посторонний. Слесарь сидел на лавке под статуей какого-то бородатого грека, а значит, его авторизировали.
– Ты что, спиздил телефон у Гранита?
Слесарь поднялся, сунул руки в карманы куртки. Он-то был уже в куртке. И не жарко в сентябре?
– Это служебный. Я подумал, что вам будет спокойнее видеть привычный номер.
Ага, до хрена спокойствие, подумал Юра и толкнул дверь. Сказал:
– Больше так не делай.
– В случае чрезвычайной ситуации буду.
Юра остановился под дубом, что в числе таких же товарищей-дубов отгораживал вход от парковки. Достал телефон, сказал:
– Свой-то у тебя есть, отдельный номер?
– Гражданский. Для личных дел.
– Вот и звони с него, – сказал Юра, написал в контакте: слесарь. Потом подумал, стер, написал: бодигард. А то понадобится слесарь, позвонит ему, а он и раковину починить не сможет. – Диктуй.
Слесарь продиктовал. Юра сказал: стой смирно, поймал его в объектив. Солнце светило слесарю в затылок, и Юра сказал ему повернуться. Снял на фоне чугунного забора, поставил на контакт. Нажал вызов. В кармане у слесаря заиграл металл.
– Вот так, – сказал Юра, спрятал телефон и пошел к машине. Помял в кармане разлохмаченную пачку «Дирола».
Завалился на сидение, набросил ремень, вытянул ноги, как мог. Сполз, закрыл глаза. Что-то совсем сил нет. Это рисование! Рисование его убивает. Поэтому он им не занимается, хотя в первом-втором классе любил. Но у него нету способностей.
Слесарь вел мягко и молча. Машина хорошая, подумал Юра, и лицей нихуевый, и сейчас приедем домой. У меня зашибенная жизнь. Всем бы так.

Николай Степанович показал на дверь. Слесарь развернулся через левое плечо и вышел. Как Гармонь, подумал Юра, тот военный… служил слесарь, что ли? Ха.
А дедушке уже донесли. Не сразу, Юра успел поесть и сгонять матч в доту.
– Я ниче не делал, – сказал Юра. – Если надо, я перепишу.
– Я всегда хотел, чтобы ты вырос дельным, честным человеком, – сказал Николай Степанович. Юра насупился. Николай Степанович оперся на стол и встал. – Но больше всего я хотел, чтобы ты вырос счастливым.
– А что, реально есть счастливые дети? В дорогих лицеях? – хмыкнул Юра. Быстро добавил: – Деда, мне зашибенно. Правда. Ну я просто так… танк там и все… чтобы не скучно было, для колорита.
Николай Степанович обошел стол, встал перед Юрой. Юра втянул голову в плечи.
– Юрочка, – сказал Николай Степанович, – ты давно не рассказывал про школу. Какие предметы тебе нравятся?
– Никакие. В смысле – все. Все хорошие.
– Юра, – сказал Николай Степанович и положил ему ладонь на плечо. Провел по рукаву толстовки. Юра опустил плечи, посмотрел снизу вверх. Сказал:
– Деда, ну. Я ж учусь. Я не жалуюсь.
– Тебе правда ничего не интересно?
Юра тихонько помотал головой.
Сейчас он расскажет, как вот в его время всем все было интересно, все собирали макулатуру, брали шефство над детдомами и играли в самодеятельности.
Но Николай Степанович этого не сказал. Спросил вместо:
– А кем ты хотел стать, когда был маленький? Я запамятовал.
– Космонавтом, – буркнул Юра. – Не помню, деда. Глупость какая-нибудь.
Николай Степанович помолчал, погладил Юру по рукаву еще. Юра сопел в ожидании.
– Давно мы, Юра, чаю не пили с хлебом. По-нашему.
Давно, подумал Юра.
– Ты не принесешь?
– А Милка что?
– Ты лучше знаешь, как сделать – по-нашему.
– С солью? – спросил Юра тихо.
Николай Степанович кивнул. Юра сказал: сейчас, и вылетел в коридор. Сбежал по лестнице, не сразу заметил, что слесарь – за ним. Гюльнара крутила картошку в электротерке, спросила, перекрикивая жужжание, что Юре надо. Юра крикнул: я сам. Дернул дверцу холодильника, сунулся, передвинул банки, контейнеры с остатками, достал пачку маргарина для выпечки. Не такой, но пойдет, тот тоже типа для выпечки был, в пирожки клали… Юра разорвал упаковку свежего хлеба, добыл из посудного шкафа тарелку, шлепнул куски. Отодрал от маргарина обертку, вдавил нож, покачал, с пыхтением отломил кусок. Потом второй. Прижал к хлебу. Покрутил стойку с приправами, схватил солонку, посолил. Это самое вкусное, что есть в жизни. Это – праздник. Чего это дедушка вдруг…
Юра сказал себе не портить момент и налил чаю. Спросил у Гюльнары, где поднос, водрузил посуду, стащил его со стола. По лестнице поднимался по ступеньке за раз, и расплескал только самую малость. Слесарь тащился за ним, но хоть не путался под ногами. Юра сказал ему: дверь открой, что ли.
Вошел. Слесарь догадался закрыть за ним.
– Вот, это дело, – сказал дедушка и потер руки. – Давай-ка сюда.
Кресла уже были рядом, касались ручками. Юра поставил поднос, подвинул между письменным прибором из малахита и лотком с бумагами. Обошел стол. И Николай Степанович обошел с другой стороны. Юра забрался в кресло и первым делом облизнул палец и собрал с тарелки рассыпанные крупицы соли. Николай Степанович подул на чай. Без сахара, без лимона, без всего. Не такой, как тогда, не было тогда пакетиков, но все равно… Николай Степанович поднял руку. Юра подвинулся, так что ручка кресла впилась в ребра, почти на нее лег и забрался под руку. Подтянул по тарелке кусок хлеба, с трудом подобрал: мягкий, гнулся, как резина. А тот колом стоял, и жевать его, особенно корочку, надо было старательно. Поэтому он был такой сытный, не то, что этот, проваливается сразу… Зато маргарин похож. Юра быстро глянул на дедушку, обхватил кружку двумя руками.
– Ты хорошо делаешь чай, – сказал Николай Степанович. – Давай-ка ты и будешь его приносить вечером.
– Милка чего-то натворила?
– Почему?
– Ты ее выгнать собрался?
– Нет. Просто хочу доверить это дело тебе, а не ей. Как ты смотришь, Юрочка?
Юра запыхтел в кружку, разгоняя пар. Подумал: Милка дура, конечно, лимон просто так, а его же надо сахаром посыпать, деда не в чай его кладет, а ест вприкуску. Юра закивал.
– И уколы, – сказал Николай Степанович.
– Так я ж не умею… – шепнул Юра.
– Кто поставит, найти не проблема, а следить, чтобы все было – это важно, – сказал Николай Степанович. – На той неделе пришлось выбросить целую коробку, вышел срок годности. Я знаю, что ты внимательный, ты у нас хозяйство вел.
Хозяйства там было, подумал Юра. Улыбнулся в кружку. Сказал:
– Я все сделаю, деда.
Какие шприцы и иглы, он спросит у Милки, какие салфетки лучше – прочтет в интернете. Они же разные, наверное.
Николай Степанович положил ладонь ему на макушку.
Слесарь все ждал снаружи. Юра сунул было поднос ему, потом ревниво забрал. Это его дело. Слесарь пошел за ним за правым плечом.
– Че ты ходишь за мной все время? Мы дома, иди отдыхай.
– Учу, как вы двигаетесь. Чтобы под ноги не попадаться.
А, подумал Юра, дело хорошее. На Гранита он вечно налетал, а Лада совался под ноги сам.
Юра отнес поднос и взобрался обратно на этаж. Слесарь – за ним. Вышагал вдруг вперед Юры, обошел и снова устроился за плечом. Юра хмыкнул: ничего, почти не помешал. Слесарь остановился, когда Юра взялся за ручку двери. Юра подождал. Слесарь тоже ждал.
– Чего? Пиздуй к себе. Бесишь.
Слесарь постоял еще секунду. Юра не стал дожидаться, когда он свалит, и закрылся у себя. Прислушался через стенку. Подошел, прижался ухом под плакатом с «Безумным Максом». Было тихо.
Он сел за компьютер, открыл карты и нашел аптеки по пути в лицей. Потом открыл сайты, у каких они были, и принялся искать в каталогах название. Вытянул ногу, достал телефон, поискал контакт Милы. Под палец попался бодигард. Юра переименовал его обратно в слесаря – уже привык.
Пока Мила искала в смс знакомые буквы, он потянулся, встал, снова прилип к стенке. Вышел в коридор, поскребся в соседнюю дверь. Потом постучал. Слесарь открыл тут же.
– Ты в наушниках, что ли? – спросил Юра, сунулся мимо него в комнату. Точно, наушники на столе. И стены голые, как при Граните. Но хоть душка не стоит, как при нем же.
Слесарь посторонился. Юра не стал заходить совсем, перешагнул только порог, огляделся еще раз и спросил:
– Слушай, ты же в школе учился?
– Учился.
– Недавно, да?
– Сравнительно.
– Сочинения писал? Про то, кем хочешь стать и все такое.
– Не помню, – сказал слесарь.
– Да ладно? Ну и дырявая голова. Мне тут сочинение надо переписывать будет. Наверное. – Юра заметил подмышечную кобуру на спинке кровати. Спросил, растягивая слова: – А ты кем хотел стать-то? Прямо слесарем?
– Не помню, если честно.
– Ну ты по машинам, раз на это учиться пошел?
– Когда стал учиться, тогда и стало интересно.
– Ага. Ну повезло, значит, – сказал Юра и подумал, что тоже надо написать про слесаря. Ирина Семеновна же не слезет. Скажу, что я просто так, позлить, обратить на себя внимание. У нее к этому снисхождение.
Слесарь все держался за дверь, словно Ди Каприо. Юра прошел дальше, подцепил кобуру пальцем. Пустая. И не похоже, чтоб под футболкой у него был пистолет. Хотя кто его знает, Лада свой чуть не из жопы вынимал, как фокусник.
– Слышь, – сказал Юра, разглядывая жалюзи, – ты в дотан играешь?
– Нет. В ка-эс.
– Стрелять по шутерам учился?
– По шутерам я учился кемперить.
– Вот же ж ублюдок, – сказал Юра довольно.
Они разошлись, и через минуту Юре пришла смс с ником в стиме. А смс от Милы – уже в разгаре матча. Потому что шубы плохо влияют на людей, подумал Юра. Ничего, теперь он сам будет отвечать за все важное.

========== Часть 3 ==========

– Ты лузер, – сказал Юра.
Слесарь поглядел в зеркало. Юра зевнул, утолокся на заднем сидении, обнял себя за плечи. Лузер-то лузер, а куртку носит, и правильно делает. Пора, наверное, пробежался поутру до машины – уже примерз. Или это от недосыпа, от него тоже бывает.
Лузер, он же слесарь, тронулся мягко, как обычно.
У него за стенкой скрипело, пока Юра одевался перед завтраком, но пока было точно не ясно, что он дрочит, Юра предпочел на это не напирать. Сказал вместо:
– Даже кемперить не умеешь. Что за уебище.
Лузер молчал, и даже музыку не включал. Юра каждое утро пытался развести его на «как со старшими разговариваешь», как любил говорить его первый бодигард. Он реально был старше, Юрочке он казался древним, древнее дедушки. И тоже носил кепку. Юра говорил, что он это делает для того, чтоб подлизнуть Мильтону. Бодигард орал.
Лучше самому развести на ор, чем вдруг начнут неожиданно, ты не будешь готов. Или шлепнут по заднице. Но это было за дело, и Юра молчал. А дедушка все равно как-то узнал, и больше бодигарда не видели.
Он рассказал это слесарю. Слесарь включил поворотник.
Он вообще молчал, пока к нему не обращались. И даже не срался со шведами в чате ка-эс.
– Ну ты терминатор, епт, – сказал Юра вполголоса, сполз по сидению, покачал коленками. – Или аутист, или как это называется, дебилоид, короче. А?
– Первый или второй? – спросил слесарь.
Юра моргнул.
– Что?
– Терминатор. Первый или второй?
– Первый! – сказал Юра, пихнул себя по сидению выше. – Че, не ожидал? Ты второй любишь, наверное. Как все.
Юра пересматривал второй раз двадцать, но слесарю об этом знать необязательно.
– Четвертый самый интересный, – сказал слесарь.
– Какой четвертый? Третий с бабой, – Юра показал на себе красный кожаный костюм, хотя получилось просто провести руками по пиджаку, – а четвертый это что? Пиздишь!
– Не пизжу. Четвертый про будущее и про Джона Коннора.
Юра прищурился и полез в телефон. Ни хуя себе, Бэтмен в роли Коннора, вот это поворот. Ну и пизда тогда машинам.
– И че, там даже Арни? Он же старый уже.
– На компьютере сделали, – сказал слесарь. – Круто.
Юра хмыкнул, покрутил телефон. Спросил:
– Марвел или Ди-си?
– Ди-си, – сказал слесарь.
– Ага! – Юра наставил на него палец между сидениями. – У Марвел лучшие фильмы, а у Ди-си – уебищные! Ты лу-узер!
– У Ди-си – «Темный рыцарь», – сказал слесарь.
Ну да, подумал Юра. Сказал с упрямством:
– А у Марвела «Мстители» и «Люди Икс».
– А у Ди-си лучшие мультики.
Юра рассмеялся, задергав ногами.
– А-а, мультики смотришь! Аха-ха! Ну пиздец, а че тогда со мной в школу не ходишь? – Подумал: я б у тебя матешу сдувал. – Мультики… че все так срут на «Парадокс источника конфликта», клевый же.
– Не по комиксу, говорят.
– А ты комикс читал?
– Нет, – сказал слесарь.
Значит, не совсем нерд. И я нет, подумал Юра. А отличник, наверное, читал, чем ему еще заниматься с такой прыщавой рожей.
Юра переполз ближе к середине сидения и спросил:
– Кайло Рен или Финн?
– Финн, – сказал слесарь.
– Ну и дурак, – заявил Юра, – круче всех Рей. Она наваляла Кайлу, и ей не нужен учитель.
Подумал: вот бы мне тоже не нужны были учителя. Опять целый день сидеть… ну хоть физра, если бассейн открыли после ремонта, пустят поплавать.
Спросил:
– Команда Эдварда или команда Джейкоба?
– Не смотрел, – сказал слесарь.
– Я тоже не смотрел! – заявил Юра быстро, сложил руки на груди. – Очень надо. Девчачье говно.
Слесарь встал на светофоре, обновил маршрут в навигаторе. Юра покачал ботинками. Когда наступит зима, утром темно, как в шкафу, и нужно будет включать в машине свет. И тогда можно поймать на ботинок огонек от лампочки.
– Музыку?
– Да, давай, какая разница.
Станцию он не менял, и металл заиграл сразу. Ну хоть музыка ничегошная, хотя кто знает, какие там тексты, может, хуже прокурорской дочки. И про Бэтмена знает. Это уже в двадцать раз лучше, чем предыдущие, из которых престарелый алкаш Лада был самым молодым. С Ладой можно было поговорить о Ладе и о том, как его сильно приглашали якудза, и как скоро он у них поднимется: настоящее дело, настоящие деньги.
Наркота и детская проституция, думал Юра. Все то, что Николай Степанович Плисецкий, он же Мильтон (Юра только в седьмом классе узнал, что это не только «мент» по-уголовницки, но еще и был такой поэт) не одобрял и не занимался. И другим, кто выбрал его территорию и его покровительство, не велел. Настолько не велел, что бригада ездила разгонять притоны – и те, и те – а потом толклась на кухне после доклада и рассказывала про девчонок не старше Юры. Гюльнара охала. Юра подслушивал и глотал подступивший к горлу тошнотный комок.
Третья вещь, которую Мильтон не одобрял – это беспредел и разборки с посторонними. Беспредельщиков искал «розыск» (сплошные дедушкины бывшие коллеги по ментуре, и даже был один из прокуратуры, невысокого полета, правда) и грохала бригада. В бригаде все самые четкие, резкие и мордастые. И тупые, раз Гранит там. Юра повозил спиной по спинке, утолок затылок под подголовник. В бригаде интереснее всего – можно пострелять. В «розыске» скучно, они сидят, натурально, как менты, звонят куда-то, ездят с расспросами… Юра зашел к ним, когда Георгий привез его с собой на базу и оставил. Думал, будет интересно, а ни фига. Натурально ментовка: найти пропавшего человека или саквояж с золотишком (особенно интересно, когда они пропадали вместе), выяснить, кто шлепнул любимого шефа, узнать, кто крыса и стучит властям… у уголовников те же проблемы, что у нормальных людей. Ну, люди только ментам за их решение не платят, а Мильтону платили. Юра не знал, сколько, но рассудил: не меньше чемодана, который приволок человек Антошкиного папы. Зато в розыске Юру угостили печенькой с цукатом, прежде чем прибежал Георгий и дернул его оттуда.
Разводные вообще унылые. Отглаженные, в костюмах, в блестящих ботинках, как у Юры сейчас. Но Юру хотя бы заставляют их носить под форму, а разводные сами такие ходят. Ездят попиздеть с клиентами, с теми, кому что-то нужно от Мильтона или от кого что-то нужно ему. С ментурой и чинушами – у Мильтона там много подвязок. На стрелках тоже они разговаривают. Деда говорит, что, если они хорошо поговорят – стрелки в полном, мозги по земле, смысле может и не быть.
Лада был с ними одно время, но сам не говорил, кто б ему доверил пиздеть, а ходил-охранял. Разводных месят не меньше, чем бригаду: чтоб типа донести сообщение, мол, «ваше предложение нам не интересно» или «хана вообще». Как конская голова в постели, только голова разводного.
Все равно разводным быть уныло, решил когда-то давно Юра, и с тех пор не менял решения. Голову отрезают хорошо если раз в квартал, а с депутатами вроде Антошкиного угробищного родителя общаться каждый божий день.
Дедушка нахмурился, когда Юра сказал, что в бригаде круче всего, и Юра хочет свой пистолет. «Учись, Юрочка, станешь дельным человеком». Как я стану дельным человеком без пистолета, думал тогда Юра, и до сих пор не понимал. Стрелять-то стрелял (давно к дяде Яше не ездил, уж он вставит, что все забыл), а свой заводить дедушка не разрешал. Если попросить, дадут потрогать, Георгий всегда дает, и телохранители давали через одного – после Юриного нытья в неделю длиной.
– А дай пощупать ствол? – сказал Юра.
– Нет, – ответил слесарь.
– Пидора ответ, – сказал Юра.
– Не положено, Юрий Михайлович.
– Хуеложено!
Слесарь закинул локоть на спинку, стал парковаться, глядя назад.
– Жадина, – сказал Юра. – Фу таким быть.
Слесарь остановился, выключил музыку, выбрался, открыл перед Юрой дверь, взял с сидения его рюкзак. Придерживая макушку, подождал, пока Юра выберется. Юра вырвал у него рюкзак и резво заскакал ко входу. Слесарь за ним. Довел до рамки, сказал:
– Хорошего дня.
Да будет тут хороший, если не дают даже подержать пистолет, подумал Юра. Махнул рукой.
Ирина Семеновна раздала тетрадки. На Юру поглядела с сочувствием. А вы, дорогая педагог, крыса, подумал Юра, сразу меня сдали психологине. Он поднял верхнюю губу, открыл тетрадь. Оценки, как и обычно за творческие задания, не ставили (чтобы не убивать в детях креативность, новая какая-то методика – то-то забитые сразу воспряли и перестали ссаться), зато зеленой (тоже ноу-хау какое-то западное) ручкой значились замечания. «Разговорная лексика». Это она про «сдохли»? «Тема раскрыта не до конца, Юра. Я знаю, что Вы можете лучше». Даже если и могу, не ваше дело. «Орфография и пунктуация на высоте!» – и обведенная кружком запятая перед «чтобы». Ну, подумал Юра и довольно надулся, зря, что ли, мы с Розой Муратовной чаи гоняем, а она мне показывает фото собак. Дочка у нее заводчица. Собаки – это фу, но Юра ловил себя на мысли, что щенка бы он почесал, они какие-то… как медвежата. Лапы толстые, морды тупые, уши – как оладьи.
На базе жили собаки – ротвейлеры. Совсем другое дело, страшные, как вечерние новости. В свои редкие визиты Юра старался не выходить из машины, если они были во дворе.
Юра лег щекой на парту и поглядел на класс. Антошенька сидел в телефоне, Косичка спала, свесив голову на грудь, отличник перелистывал тетрадную страницу туда-сюда, что-то сравнивал, что ли… и эта девчонка еще болеет, а может, и не будет ее в этом году. Тут считается нормальный класс – пять человек. То ли дело в районной школе – двадцать. Счас бы самолетики летали. Юра поднялся, глянул на доску, где Ирина Семеновна разбирала ошибки в структуре сочинений, раскрыл тетрадь, вытащил из середины лист. Разложил на парте. Как там, бля… Сложил треугольником, потом пополам. Самолет тут же распался. Юра расправил лист снова и подумал: и чего они? У меня правда все путем. Лучше не бывает.
Бассейн открыли, и он, добыв из шкафчика припрятанные в начале года тигровые плавки и шапочку с очками, оказался на бортике первый. В этом году их обещали научить нырять, но тренер, как взрослые это умеют, наебал, и половину урока они занимались на берегу, складываясь так и эдак. Никому нельзя верить, думал Юра. В одно только можно верить: в то, что тебя рано или поздно наебут. И бросят. Как Лада бросил его ради своей блядской якудзы, как Гранит бросил ради бригады, как… Дедушка его не бросил. И я его не брошу, решил Юра. Но остальные – мудаки. А Юра не мудак, и сегодня он сделает чай как надо – с правильным лимоном.
Когда полезли-таки в воду, Антошенька потерял очки и чуть не захлебнулся, доставая. Юра смеялся и булькал.
У него все охуенно.

– Ну и что в этом вашем Казахстане?
Слесарь выехал с парковки. Подумал. Сказал:
– Байконур.
– Неправильно, – сказал Юра. – Надо отвечать: вся таблица Менделеева. Цинк, вольфрам и серебро.
И посмотрел на него победно в зеркало. Слесарь, сука такая, и бровью не повел. А Юра ведь старался, сличал на географии значки карты с легендой.
– Кони, юрты, – добавил Юра. – Кумыс.
– Пробовали?
– Да ну! Бе-е-е! – Юра сделал вид, что блюет на коробку передач. – Он же как айран? Вот и говно!
– Совсем не как айран.
– Ай! Разбираться еще в сортах.
Слесарь пожал плечами. Юра вцепился в спинки кресел и так и повис между ними.
– Слушай, а ты реально не бухаешь?
– Реально.
– Ты муслим, что ли? И свинину не ешь?
– Нет. В смысле, ем. И не мусульманин.
Юра фыркнул. Он долистал учебник до СНГ. В Казахстане до черта муслимов.
– Че-то ты скучный какой-то, – сказал Юра. – Так бы пошел, взорвался за правое дело. Ну или там женился на трех девках в мешках на голове. – Юра облизнул губы, спросил: – Ты не женатый еще?
– Нет.
Хорошо, подумал Юра почему-то. Гранит вот женатый был. Хотя чего был? И счас женатый, и не сдох пока. Просто предатель. Лада вообще пидор, что-то не видел Юра рядом с ним девочек, и в сауну он ездил помыться, зато как зажимать какого-нибудь пацана из разводных… ой, не за то ли его звали в якудзу.
Не за то, подумал Юра довольно, мало быть петухом, надо еще, чтоб стручок стоял.
– Правда, дай ствол-то пощупать! Я нормально, осторожно.
– Юрий Михайлович…
– Да че ты «Юрий Михайлович»!..
– А как лучше? Буду по-другому.
Юра моргнул. Его еще не спрашивали. Кто говорил – Юрий, кому – Юрка. Кто (Георгий) – эй, ты, малявка. На что Юра ему отвечал: сам «эй, ты», сявка подшконочная.
– Юра, – буркнул он. «Юрий» – это сейчас начнут учить графикам квадратного уравнения.
Слесарь кивнул. Юра пихнул себя назад на сидение, потом ахнул, пнул водительское кресло.
– Ах ты! Тему типа перевел?! Типа хитрый?!
– Попросите кого-нибудь другого, Юра, – сказал слесарь. Голос у него был мужиковатый, глубокий, как двигатель автобуса. Сколько ему там лет? – Николай Степанович не одобрит, а обманывать его я не буду.
– Ну и ссыкло.
– Просто честность – это хорошо.
– Просто выслуживаешься, – прошипел Юра. – Все вы такие!
Всем на него плевать. Главное – примелькаться дома, «ближе к телу», и тогда дедушка начнет доверять ответственные задания. Через Юру так легко пролезть наверх.
– Меня когда поймали, – сказал Юра сквозь зубы, дергая ремень, – припугнуть хотели, ствол пихали аж в гланды, – он сунул два пальца в рот, чуть не подавился, хекнул, отряхнул от слюны, – орали, чуть уши не лопались. И ничего не сделали все равно. Потому что я нужен живой. А бодигарда моего, не этого, который до тебя, а предыдущего еще… его шлепнули. Сразу. Как за оружием полез.
– Который гниет? – уточнил слесарь спокойно.
– А? А, да. – Слушал, значит, подумал Юра. Сука. – Так вот, я живой, а он нет, и его жрут черви. И тебя будут. Потому что я нужен, а ты нет, и в тебя будут шмалять, и ты подохнешь.
Слесарь молчал. Юра утер рот и глубоко вздохнул. Сердце скакало, как на кочках, хотелось остановиться и отдышаться, хотя он никуда не бежал.
– Так и должно быть, – сказал слесарь, притормозил перед поворотом, пропустил пешеходов. – Первая цель – у кого оружие. Чтобы не отстреливался. Поэтому лучше вам без ствола, Юрий… Юра.
– А ты еще поговори тут, что мне лучше, а что нет! – рявкнул Юра.
Потер пальцы. Снова засунул в рот. Потом прибавил третий. Вроде так, ствол здоровый был. Или Юра был меньше, и рот был поменьше.
Слесарь наблюдал за ним в зеркало. На дорогу смотри, буркнул Юра.

========== Часть 4 ==========

Он обещал себе сесть за уроки, и таки сел – но сначала проверил и перепроверил почту, ленту в твиттере и вконтакте, сыграл в доту, нагнул за Рики, сходил за чаем и перекусить, посмотрел клип Ники Минаж, пока жевал булочку с маслом. Счас он сядет, счас…
И только он открыл письмо с заданием и разложил тетрадки, как в дверь постучались.
– Чего надо?! – крикнул Юра.
За дверью молчали. Дедушка бы не стал стучаться, ждать тем более. Юра прислушался, крикнул:
– Ну войдите, блядь!
В дверь просунулся слесарь в кожаной куртке и шарфе. Конец шарфа свесился в щель, и съехала по плечу и так же свесилась сумка.
– Мы собрались к Якову в зал, – сказал он. – Хотите с нами?
– Кто это «мы»?
– Михаил Захарович. Георгий… э…
Отчества Георгия Юра не знал тоже. Подсказал:
– Ведьма.
– Да. И я.
Юра бросил ручку, развернулся на стуле, обнял спинку. Спросил:
– А на хрена мне это надо?
– Пострелять, – сказал слесарь. – Я подумал, что вам будет интересно.
Юра почесал ладонь о спинку стула. Народу много, а так бы…
– Я сам езжу каждый день, – сказал слесарь, – хотел вас сегодня позвать. Михаилу Захаровичу тут понадобилось в последний момент. Посмотреть ребят. А завтра компании не будет, так что можно и завтра.
Юра почесал под носом. Уроки… дедушка… толпень…
– Хотите сегодня или нет? – спросил слесарь.
– Хочу, – сказал Юра.
Слесарь кивнул и убрался. Юра подскочил со стула, кинулся за ним, высунулся в коридор.
– Эй! Резвый! Меня-то подожди!
– Без вас не уедем, – сказал слесарь, подбросил сумку на плече. – Михаил Захарович пока собирается. Я уже спросил у Николая Степановича.
– Чего спросил?
– Насчет вас. Прежде чем приглашать, надо ведь убедиться. Но с условием, что вы поделаете уроки.
– Ни хуя у тебя все на мази, – сказал Юра.
Слесарь что-то сделал с лицом – то ли прищурился, то ли хотел подмигнуть и передумал.
Юра шмыгнул обратно в комнату, распахнул шкаф, достал рюкзак с заклепками, выбросил его на кровать, следом – футболку, худи с леопардовым принтом, джинсовку. Вытащил на пол кеды, выпрыгнул из домашнего, скомкал. Натянул джинсы, попрыгал, застегивая, запихнул в рюкзак учебник с тетрадью, сыпанул ручки и карандаши. Планшет? У дяди Яши вай-фай, все как надо. Юра поискал планшет, подумал, что он и на телефоне посмотрит все, что нужно. Проверил заряд. Нормально, хватит… Он сел на кровать, написал смс: «деда,спасибо,я сделаю домашку». Бросил телефон позади себя, влез в футболку, застегнул худи, набросил капюшон. Накинул куртку, подтянул к себе кеды.
Готов он был, не считая слесаря, второй. Георгий в вечной шубе шатался в холле. Слесарь стоял в углу у лестницы, напротив двери. Ботинки у него какие-то клевые, тяжелые и с ремнями с заклепками. Юра подумал, что хочет себе такие, сказал стоять смирно и снял на телефон. Георгий тут же полез в кадр, Юра сказал ему убираться, его рожу он запомнит и без инстаграма.
– Я подогнал машину, – сказал слесарь.
Юра удивился, чего они тогда ждут, и первый вышел во двор. Георгий забрался на водительское место, возмутился, зачем он заглушился, и потребовал у слесаря ключи. Тот сначала открыл дверь перед Юрой, проконтролировал голову, и только потом отдал. Ну вот, подумал Юра, мотать будет, не почитаешь. С другой стороны – быстро доедем, с ветерком.
Слесарь тоже сел назад. Юра отодвинулся от него к дальней двери. Георгий включил радио.
– Че за говнище?
– Че сказал-то?! – подскочил Юра. – Руки убери! Не смей крутить! Выкрутишь опять свой блатняк!
– Не блатняк, а шансон, идиота кусок.
– Шансон – это Шарль Азнавур, – сказал слесарь.
Георгий показал ему средний палец и ткнул в кнопку поиска следующей станции. Юра рванулся вперед, дернул его за рукав, сказал опасно: верни назад. Георгий послал его по матушке. Юра послал его еще дальше.
Георгий, он же Ведьма по позывному, он же Баба Яга по погонялу, зарубил в свое время отца топором. Отец избил бабушку в очередной раз. Гоша четырнадцати лет дождался, пока он уснет, сходил в сарай и взял топор. Без бабушки была бы смерть, она и кормила его и отца на пенсию, и одевала, и зарывала водку в огороде. Отец находил. Гоша уходил гулять, чтоб не попасться под руку, а потом они с бабушкой вместе оттаскивали тело со сквозняка. Или с улицы, если грохнулся на улице. Другие падали в канаву и замерзали, а Гоше так не везло. Он взял судьбу – и топор – в свои руки. Потом всю ночь растаскивал куски по соседским собакам, а остатки спрятал в печку. Собаки плохо ели человечину, и Гоша проглядел, оставил клоки одежды – так и поняли, поискали в доме и нашли. Какой-то юморист из следаков назвал его Бабой Ягой: полезай, мол, в печь.
Бабушка осталась жива. Умерла сильно потом, когда Георгий уже прочно был на побегушках у Мильтона. Юра думал, что он за дедушку тоже бы… топором…
Он выдрал из шубы клок меха и драл второй, когда машина качнулась, и в нее, сложившись втрое, залез Михаил Захарович. Юра сразу отпустил рукав Георгия, а Георгий убрал руку от радио. Сказал обиженно:
– Такие вопросы надо решать демократией.
– Ты, что ли, поведешь? – спросил Михаил Захарович, оглянулся назад, смерил Юру взглядом. Юра обнял рюкзак на коленях, засопел. Михаил Захарович отвернулся. – Почему не Отабек?
– А почему не я?! – возмутился Георгий.
– Потому что Отабек на знаки смотрит.
– Я не возражаю, – сказал слесарь. Отабек, хе.
– Да я нормально, че вы, – сказал Георгий.
– Ну смотри, – ответил Михаил Захарович. Он был без сумки, без всего, в обычном своем костюме, который можно было бы назвать неприметным – отдельно от носителя. Носитель все делал заметным и выдающимся. Два метра и усы сверху. А почему он Гармонь, ходили разные версии: то ли за то, что может руками разогнуть чугунную гармошку батареи, то ли за погоню, когда он смял чужую машину в гармошку, сделав из Севы Сургутского красный гуляш, а сам только усы растрепал. То ли за бойню в отеле «Гармония». Но точно не за музыку, с инструментом его не видел никто и никогда.
Георгий тронулся, подождал у ворот, выехал со двора и снова ткнул в кнопку. Юра заверещал. Георгий завопил: демократия! Кто за шансон? За шансон оказался один он. Недовольно бурча, стал мотать назад. Юра ухмыльнулся, повернулся к слесарю-Отабеку. Тот, с трубкой у уха, глянул на него быстро, сказал:
– Это Алмаз. Я со Вторым. Мы выехали. Все, спасибо.
Телефон – обычная звонилка в тяжелом корпусе, как у Гранита была. А, да, его же и есть, наверное.
Доложился, значит, Ладе. Лада у нас теперь диспетчер – состарился, страшно стало даже с разводными, а для розыска мозгов мало. А тут работенка непыльная: записать, кто где, кто куда поехал, чтоб знали, где искать тела, если что. И посылать на место «если что» еще людей, знать, кто свободен. Раньше на телефоне девчонка какая-то сидела, а теперь вот Никифоров. Жопа в тепле. Переписывайся целый день со своей якудзой и зарплату получай.
Юра отряхнул руки от меха, наклонился к слесарю, спросил вполголоса:
– А чего «Алмаз»?
– На Алматы похоже, – ответил тот. – Не я выбирал, но ничего, по-моему.
Глаз-алмаз или в жопу раз, подумал Юра. Сказал:
– Не круто и выебисто притом. Круто было бы казахское.
– Не все знают казахский.
– Ну и что?
– Не узнают слово, не разберут. По связи же не слышно четко, – слесарь потрогал ухо, – больше догадываешься, чем слышишь.
Юра отсел от него, прижал рюкзак к животу. Георгий, наконец, докрутил до хорошего, до гитарных запилов, и Юра сказал: вот и оставь. Голова Михаила Захаровича над креслом заслоняла весь мир, и Юра отвернулся вбок. Перебрал про себя: юрта, кумыс, Байконур. Багатур. Сочиняй-багатур. Батырхан Шукенов, мать его. У соседки их, которой дедушка сдавал одно время комнату, были диски А-Студио, она брала иногда магнитолу послушать. Не гнала Юру, и он тоже слушал и читал вкладыши. Помоги, помоги, я солдат своей любви…
– Батыр, – сказал он вслух. Глянул на слесаря. Тот кивнул.
Че ты киваешь, подумал Юра. Все уже, поздно. Потом подумал: может, в такт музыке просто. Юра прислушался, стал потихоньку притопывать кедом.
Заиграла классика, и не такая классика, как по радио, а натуральная, со скрипками. Михаил Захарович уперся локтем в дверь, приложил телефон к уху, показал Георгию: потише. Тот сделал потише. Юра прислушался, но говорил Гармонь неинтересно: да, да, нет, еще не скоро, все хорошо, конечно, зайду. Как с женой. Есть у него жена? А наверняка есть, и дети, бе-е.
– Сейчас, сейчас, я хоть запишу… – Михаил Захарович обернулся, изобразил поэта в приступе вдохновения, подергал воображаемой ручкой над воображаемым листом. Потом то же самое – интенсивнее, и Юре показалось, что машина затряслась. Юра сунул руку в рюкзак, выковырял тетрадку и карандаш, протянул. Подумал: ке-ке-ке, а Павлу Аристарховичу скажу, что домашку у меня отняли злобные уголовники. Гармонь не уголовник, конечно… не считая некоторых, как он сам выражался, эксцессов.
– Какое? Восемьдесят два… в желтой? Хорошо. Высший сорт, я понял. Блинную? А, отдельно… так, хорошо. Пожирнее, да. Пожирнее – это сколько? Три? Все-о, – протянул он удовлетворенно, вернул Юре карандаш. – Все, понял, я сделаю. Все, давай.
Юра вытягивал шею. Голос в трубке был, вроде, не визгливый. Бабы, которые требуют зайти в магазин после работы – визгливые и в бигудях. Мелкая еще, наверное, Гармони до пояса. Юра передернул плечами.
Михаил Захарович зашуршал, затрещал бумагой, вернул Юре и тетрадь. В задней обложке не хватало прямоугольного куска.
– Спасибо, Юра, выручил.
– Да ладно, – сказал Юра. Подумал, что тетрадку можно заклеить. Или, еще лучше, порвать окончательно и свалить все на злобных бывших военных, которым надо в магазин.
– Что печете? – спросил слесарь. – Оладьи на кефире?
А, то есть, с другими ты разговариваешь, и заставлять тебя не надо, подумал Юра. Ну и мудак.
– Пирог, – откликнулся Михаил Захарович. – Кефирный, с ягодой.
– Это который Гюля тогда еще, с черноплодкой? – оживился Георгий. – Это клево, надо Аньке тоже сказать.
Хороший был пирог, подумал Юра. Спросил спокойно, хотя изнутри распирало:
– А чего, я не понял, Анька твоя прекратила с хоккеистом ебстись?
– Я тебя щас выкину на хуй без парашюта! – взвизгнул Георгий, выкрутил руль, и машина присела на правую сторону.
– Нет, – сказал слесарь.
– Ты вообще завались, – сказал Георгий. – Юрец, ты заебал уже.
И еще больше заебу, подумал Юра, нельзя же оставлять просто так гулящую гражданскую жену. Зря она гуляет, что ли?
– Ну ладно, извини, – сказал Юра мирно. – И правда, спечет тебе пирог, его же руками пекут, а не ногами, которые клюшкой раздвинуты.
Георгий не глядя протянул руку назад, схватил воздух. Юра вжался в дверь и сказал: хе-хе.
Слесарь одним движением закрутил его руку и заставил убрать вперед. Юра хмыкнул, сел прямо. Михаил Захарович сказал:
– Эй, молодежь!
Георгий вцепился в руль и сказал:
– Бляди вы.
– А я-то че, – сказал Юра, – я с хоккейной командой не ебусь, в отличие от некоторых.
– Юра, – сказал Михаил Захарович, – ты где такого набрался? Георгий, не лихачь.
– Не, ну, – сказал Георгий. – Не круто. – Помолчал, сказал, глядя в зеркало заднего вида: – Ты, Юрец, маленький еще, не понимаешь во взрослых отношениях.
– Я все отлично понимаю, – сказал Юра. – Отношения – это ты, она и ее мужики.
– Юра, – сказал Михаил Захарович.
Конечно, подумал Юра, если надо выбирать сторону, то все выберут противоположную от Юры.
– А че, как печь? – спросил Георгий.
– Спроси у Гюли, – сказал Михаил Захарович, – я не помню.
Настоящий мужик, подумал Юра. Продиктовал жене своей и забыл.
Слесарь-Алмаз что-то тыкал в телефоне, а потом листал. Руки и куртку ему подсвечивало зеленым. Юра сначала косился, потом стал просто смотреть. Телефон подвинулся ему под нос. Юра взял руку слесаря, придержал, чтобы не трясло. Кефирный пирог с черноплодной рябиной… Рука была теплая. Юра выпустил ее и сунул ладонь под себя.
Вот о чем, оказывается, говорят мужики, когда собираются компанией. О жратве и о телках. Как Юра себе и представлял. О бухле еще и о пушках надо бы.
Слесарь крутил и крутил страницу, Михаил Захарович тоже сидел в телефоне, Георгий вел и обзывал мудаками всех, кто лез ему под колеса и пытался обогнать. Юра вздохнул и раскрыл тетрадку. Сложил заданием кверху, почесал щеку, затолкал волосы за уши и вздохнул еще раз. Полез за учебником.
Единственное, что он успел – это найти нужную тему. Георгий притормозил, срулил с дороги во дворы. Юра сунул тетрадь между страницами учебника, сунул в рюкзак, застегнул его и принялся ждать, пока Георгий влезет между машинами, свернет на пустырь, объедет дыру в земле (Юра как запомнил ее в первый визит, так она тут и была), приткнется ближе к дверям. Длинное плоское здание, похожее на заброшенный цех, окрасилось у крыши красным. Юра выскочил из машины первый, обернулся. Из-за домов на той стороне проспекта торчали закатные облака. Захлопали двери, затопали ноги, заглох мотор и стало тихо. Юра повернулся обратно к народу. Народ разделился: Михаил Захарович поигрывал зажигалкой и пускал дым, Георгий тащил из багажника сумку. Слесарь пропустил Юру вперед. Юра привычно поднял голову, глянул в камеру на притолоке, сказал: дядь Яш, открывайте! Слесарь просунул руку мимо него и нажал на звонок. Юра зашипел на него. Дурак! Надо же проверить, сидит там кто-нибудь, смотрит – или деньги просто прожирает, как Лада.
Дверь щелкнула, Юра дернул ее на себя, цепляясь рюкзаком за стенки, проник в темный коридор и шел прямо, ладонью то и дело трогая штукатурную стенку. За спиной поскрипывал кожей слесарь.
Они вышли в зал, под лампы. В «грушевой роще» колотили по мешку двое каких-то бритых уебков, а третий им мешал разговорами, а у окна валяла друг друга по матам пара девчонок. Милку бы сюда, подумал Юра, она бы вам надавала. Больше в зале никого не было.
Яков Фельцман вышел из своей каморки, как учитель физры, но только без свистка на шее. Сказал:
– Юра! Явился.
– Добрый вечер, – сказал слесарь, обошел Юру и встал у него за правым плечом.
– Явился, – сказал Юра. – Я пострелять.
– Деловой, – сказал Яков, – с лета тебя не видел.
Юра поднял плечи. Яков вздохнул, спросил:
– Оружие свое?
– Не. Я вашими.
– Все еще не дают? – Юра поднял плечи еще выше, а Яков сказал: – И правильно! Ты несерьезно относишься.
– Ну дядь Яш… дел много и все такое, учеба вот. Учебный год.
– Ну да, ну да… А, и этот, тоже блудный сын!
Георгий сказал: здрасьте, и тут же свернул к раздевалкам. Яков крикнул ему вслед: а что без подруги? Георгий ответил: да лень ей.
– Очень плохо, когда лень, – сказал Яков. – Миша, здравствуй.
Михаил Захарович пожал ему руку, кивнул на парней у груш, спросил: эти? Яков сказал: эти, и они забыли о Юре.
Юра выдохнул свободно. Толпень… не люблю толпень, подумал он, не люблю разговоры, все доебываться сразу начинают. Хорошо, что народу сейчас мало. С тех пор, как Яков Фельцман завел отдельную качалку в приличном районе, оставив эту только для своих и тех, кто очень хочет попасть в эту категорию, здесь чаще бывало пусто, чем людно. Юра сунул руки в карманы, пошел вслед за Георгием к раздевалкам. В лицее спортзал намного круче: и тренажеры, и снаряды… тут из снарядов – груши и шведская стенка, и стопки матов. Сюда ходят не подкачаться – сюда ходят помахать ногами, ножами, и пострелять – внизу, в подвале, за тяжелой дверью со звукоизоляцией. И заплатить Якову Фельцману и его ребяткам, чтобы они научили тебя очень специфическим вещам, которым не учат ни на физре, ни в качалке, ни даже в фитнес-центре с йогой, пилатесом и парной.
Георгий уже нацепил шубу на крючок и стоял в одних штанах. На лавке валялось две футболки. Юра поставил рюкзак на лавку, сел, расставив ноги, и спросил:
– Че, хочешь послать Аньке голое селфи? Зря. Твои мослы ее возбудят, а тебя рядом и нету. Пойдет целоваться с кем попало.
Слесарь снял куртку, повесил на крючок на другой стене, размотал шарф. Глядел на них. Юра тоже на него поглядел.
– Не завидуй, Юрец, – сказал Георгий благодушно, подцепил одну футболку и нырнул в нее. – Дорастешь еще. Вот тогда-то мы все, бля, попляшем.
– Да не дай божечка.
Слесарь сел на лавку и снял ботинки. Убрал их под лавку, достал из сумки кроссовки. Георгий, уже обутый (он так и ехал в адидасах), свернул футболку в комок и затолкал в карман шубы. Проходя мимо Юры, потянулся потрепать по голове. Юра шарахнулся, лег боком на лавку.
Слесарь, согнувшись пополам, затянул шнурки кедов. А джинсы переодевать не стал. Зато футболку стал: снял черную с длинным рукавом, надел черную с коротким. И никаких татух. Юра пощипал себя за губу, спросил:
– А ты чего в джинсах?
– Нужно отрабатывать в привычной одежде. – Он встал, подхватил с лавки пистолет, сунул спереди за пояс. Надел и застегнул до половины черную спортивную куртку. Юра сполз с лавки, сунул руки в карманы, подошел к нему вплотную, сказал:
– Дай потрогать.
– Юрий Михайлович…
– Юра, – сказал Юра с угрозой и придвинулся ближе. Расставил локти в стороны.
– Юра. Сейчас постреляете…
– Ну хоть поглядеть дай. Не Макарыч же?
– Макарыч – это травматический.
– Да бля! Знаю я! Вот доебался. Дай, короче.
Слесарь качнул головой. Че такой трудный, простонал Юра про себя. Слесарь попытался протиснуться между ним и лавкой. Юра поставил ногу на лавку. Не-а.
Слесарь быстро огляделся, запустил руку под куртку. Юра облизнул губу, втянул воздух, и языку стало холодно. Слесарь достал пистолет, направил в стенку мимо них обоих.
– А че без магазина?
– Я пока не в тир.
Юра взял слесаря за запястье, наклонил руку так, чтобы прочесть надписи на рамке. Nano.
– Нанотехнологии, епт.
– Беретта. – Слесарь разжал пальцы на рукояти, показал лого со стрелами на накладке. Снова сжал.
У Гранита был Макаров, и он не выебывался.
– Кучеряво живешь. Че такой сложный?
Слесарь пожал плечами. Рука при этом как была неподвижная, так и была. Юра подумал, что где-то тут щупают пульс, и убрал руку. Сказал:
– Не, правда, че не Макарыч-то? Деньги некуда девать или понты?
– Он не такой дорогой. Мне достался за пятьсот.
– Евро?
– Баксов. – Слесарь погладил рамку. – Он штатовский. Гладкий, видите? Никаких выпирающих деталей. Чтоб не цеплялся. А то неприятно может получиться.
Он убрал руку, и Юра погладил тоже. Подумал: да, пистолет зацепится за штаны и отстрелит тебе левое яйцо – куда уж неприятнее.
Сказал:
– Какой… странный.
– Необычный, да. Многих дизайн напрягает.
Тут хотя бы есть дизайн, в отличие от отечественных стволов, которыми любят махать бабуины из бригады.
– Не, он красивый, – сказал Юра, – необычно просто. Непривычно.
Слесарь убрал пистолет за пояс, опустил куртку. Не знаешь – не скажешь. Юра сунул руки в карманы и попятился. Слесарь стоял и глядел.
– Че? – спросил Юра.
– Вам не надо переодеваться?
– Не, я так, – сказал Юра. Слесарь поддернул молнию и подождал еще. Юра догадался выйти первым, подхватив по пути рюкзак. Все равно ему так не повезет, и тетрадку не сопрут.
Спросил:
– Ты на работе типа?
– Если вы куда-то выходите – я на работе.
Юра обернулся на ходу, выпятил губы скептически.
– А когда ты успеваешь сюда ездить каждый день?
– Обычно ближе к ночи. Сегодня решил пораньше, чтобы не задерживать вас.
– А спишь когда?
– Пока вы учитесь.
Хорошо устроился, подумал Юра, я сую себе в глотку ненужные знания, которые пригодятся только учителям, потому что за мои оценки они получат деньги, давлюсь ими, а ты дрыхнешь.
– Махнемся? – спросил Юра, выбравшись в зал. – Я буду спать, ты – на уроках сидеть.
– С удовольствием, – сказал слесарь.
Юра помолчал. Обернулся снова, спросил прочувствованно:
– Идиот?
– Нет. Я бы ЕГЭ сдал.
Юра расплылся в улыбке. Идио-от. Даже ЕГЭ нету, неуч.
– Куда? – спросил Яков.
– Я стрелять, – сказал Юра.
– Я туда, – слесарь показал в пустой угол зала с одиноким боксерским мешком. Девчонки куда-то делись, а пацаны сидели на матах перед Михаилом Захаровичем, уже без пиджака, с закатанными рукавами, и Георгием с самодовольной харей.
– Разминайся, – сказал Яков. – А ты, Юра, подожди, я скоро подойду, выдам тебе.
Еще ждать, надулся Юра. Обычно в тире тусовался инструктор, он и открывал шкаф, выдавал Юре пистолет, наушники и очки, когда он забывал или ленился тащить свои. А теперь что, выгнали? Или домой пошел пораньше, раз нет никого?
Юра потащился за слесарем, шлепнулся на мат у стены, решительно выдохнул и достал учебник с тетрадкой. Вытащил тетрадку, бросил рядом с собой, скрестил ноги и устроил на них учебник. Итак, что там было…
Слесарь поддернул рукава до локтей, попрыгал, побегал на месте, подтягивая колени, насколько позволяли джинсы, поделал наклоны (пистолет ему не упирается?), помахал руками и принял упор лежа, широко расставив ноги. Что за идиотская поза, подумал Юра. Слесарь завел одну руку за спину и принялся отжиматься на другой. Потом поменял руки. Потом опять поменял, и теперь отжимался и отрывался от пола, выбрасывал себя в воздух. Юра понял, что грызет костяшку, вытер палец о штаны. Слесарь встал, опять покрутил руками, прошелся туда-сюда, словно пробуя обувь. Сорвался с места, добежал до стенки, затормозил у нее, добежал до Юры, скрипнув кроссовками, затормозил, снова ринулся назад. Юра подобрал ноги и отполз по мату. Снял учебник с колен. Слесарь побегал так, потом повторил то же самое – боком. Потом достал пистолет, повернулся к залу спиной, направил пистолет в стенку и принялся ходить – боком от стенки и до мата, и обратно, выцеливая невидимого врага где-то там, за стенкой, на улице, где уже зажгли, наверное, фонари. Потом принялся бегать, приседая в крайних точках. Юра вынул большой палец изо рта, потрогал искусанную кожу у ногтя. Пистолет почти не дергался. Ха…
Юра поглядел, как Георгий сцепился с одним из пацанов, и они никак не могут расцепиться, а Михаил Захарович ходит около них и то и дело загораживает вид. Повернулся снова к слесарю. Тот встал у боксерского мешка, пихнул его от себя, сам ломанулся в другую сторону, выхватил вдруг пистолет, спустил курок два раза и, держа пистолет у груди, попятился обратно к качающемуся мешку, попытался ухватить его не глядя, получил по голове, все-таки схватил и затормозил. Юра хекнул. Слесарь спрятал пистолет за пояс, снова встал, снова толкнул, снова прыгнул вбок… мешок-то тяжеленький. Но слесарь на этот раз схватил его чисто. Юра представил, что Гранит занимается чем-то таким, фыркнул, покусал у ногтя. Потный, страшный, лысый Гранит. Или тот, до него… позывной Белка. Погоняла Юра не знал. Белочка, блядь. Ладе пошло бы больше. Занимался он чем-нибудь таким? Наверное, занимался, а не помогло. Кровь была по всему Юре. Теплая сначала, потом холодная. Лет было ему, как Гармони сейчас, наверное.
У людей есть срок годности, сказал себе Юра. Люди мусор. Кровь у людей теплая и живая только сначала, а потом – как борщ, про который забыл и навернул на себя, засмотревшись в телефон. Юра прижал ладонь к щеке, потом сполз лицом ниже, накрыл глаз. Одним глазом тоже было интересно, но как-то странно. Слесарь теперь кидался в сторону с кувырком, и все так же умудрялся шмальнуть два раза. Это называется «флэш», подумал Юра. Инструктор ему объяснял. Кокнули его, что ли? К дяде Яше идут не после Лесгафта, а после совсем других заведений, и чаще всего подрабатывают тут, а основное время тратят на разборки между группировками и прочие танцы.
Мальчики, которые выходят от Якова, намного лучше мальчиков после улицы – хотя бы знают, что делают. Мальчики, которые занимались в одном зале, потом мочат друг друга на честных разборках и из-за угла. Юра почесал бровь. Якова многие приглашали работать только для них. И дедушка приглашал. Яков отказывался. Его поджечь, кажется, пытались – в смысле, зал, но и Якова в нем. Но у него много друзей, которые потом этих поджигателей развесили по ЛЭП на просеке в глубоком Подмосковье. Разборки у дяди Яши и разборки с дядей Яшей – это считается фу и вредно для здоровья.
Слесарь все бегал и бегал. Юра затащил учебник обратно на колени и, взявшись за голову в прямом смысле, заставил себя прочесть: область значений кубической функции есть вся числовая прямая, а сама функция – монотонно возрастающая. Бля-а-а…
– Юра! Пойдем.
Юра подскочил, учебник шлепнулся на мат. Яков постоял, поглядел на слесаря, сказал:
– Хорошо! Я сейчас приду. Внимательнее, как меняешь уровень, резче, резче!
Юра покачался с пятки на носок, подождал и пошел рядом к раздевалке. Заходить они не стали, свернули на лестницу вниз. На площадке поддувало из окна, Юра поежился.
Спросил:
– Ну че, нормальный он?
И дернул плечом назад.
– Кто? Отабек? А что ты собираешься с ним делать?
– В смысле?
– Для разного образа жизни – разные стили.
Нет у меня образа жизни, подумал Юра. У меня есть лицей, репетиторы и дотка.
Теперь еще лекарства, напомнил он себе. Нужно разобрать аптечку, когда он вчера ковырялся в приспособленном под эти цели громадном железном ящике на кухне, в руки то и дело попадались пустые упаковки, резинки, а дно ровным слоем устилала таблеточная крошка.
– Мелковат, – сказал Яков, вынул из кармана ключи. Лестница уперлась в дверь, Яков отпер ее, открыл, зажег свет. – Если ты собираешься становиться популярным и отбиваться от фанатов, то надо кого-то покрупнее и более пугающего. Чтоб не лезли.
Юра передернул плечами. Фанаты. Люди, которые будут к нему постоянно лезть и что-то от него хотеть. Не давать проходу. На хуй! Юра замотал головой. Яков не заметил, продолжал, зайдя в закуток на том конце тира:
– А для личной охраны – вполне. Как твое здоровье, тебя еще не заказали?
– Дядь Яш!
Яков чем-то загремел. Юра заглянул в закуток. Яков ковырялся в здоровенном, с него ростом, сейфе с советским гербом на дверце.
– Он старательный, – сказал Яков, щелкнул чем-то, повернулся и выдал Юре сначала очки с наушниками, а потом Макаров рукояткой вперед. Отдельно – магазин. Юра надел очки, повесил наушники на шею, взял пистолет.
– В смысле – старательный?
– В смысле – в отличие от вас. Вы, мои дорогие, еле-еле ходите, не вижу вас совсем, а вам это больше всех надо!
Недополучил прибыль, подумал Юра. Ай-яй-яй, как жалко. Он вышел из закутка, защелкнул магазин, направил пистолет в пол, сказал:
– Кто это «мы»?
– Ты и Георгий с Милой.
– А я не знаю, чего они. Я вот учусь, некогда.
– Ученый, – сказал Яков. – Неужели не интересно? Тактическая стрельба! А?
Юра пытался в том году. Прежде чем приступить к стрельбе, Яков заставил бегать, кувыркаться, отжиматься, вскакивать из положения лежа в правильную стойку, и Юра потихоньку стал пропускать, а дедушке сказал, что не его это.
– Да я просто, – сказал Юра, оглядел мишени. Половина – продырявленные, с маркерными отметками около попаданий.
Яков вздохнул, передразнил вполголоса: просто… Сказал Юрочке отойти на отметку и прицелиться. Спросил:
– Зрение-то не посадил?
– Не, – сказал Юра, совместил мушку с прорезью. Яков подошел, поправил ноги, развернул торс, положил руку на локоть, покачал. Вздохнул еще более тяжко.
– Форма никакущая. Ладно, Плисецкий, мишени знаешь, где? Я еще к тебе зайду.
Юра кивнул, опустил пистолет, поставил пистолет на предохранитель.
Платили Якову не за современное оборудование и комфорт, а за то, что тут ты можешь достать оружие, которое в розыске, и сам ты в розыске, и отстрелянные гильзы не найдут, как и твои отпечатки. И занимаются тут интересно. Тир – просто комната с мишенями в одном конце, без огневого рубежа, без транспортной линии, по которой к тебе красиво прикатываются продырявленные листы. Исшарканный пол, как в супермаркете, яркие лампы. Иногда доставали ящики, которые обозначали укрытия. Юра посматривал, как здесь тренируются, хотя Яков его гнал – боевыми стреляют, опасно! Мужики по двое – по трое катались, боролись, палили как бы друг в друга, но мимо, в мишени.
Юра заглянул за стойку, подобрал со стопки лист, прикрепил поверх остальных, отошел, поискал под ногами отметку. Встал. Руки перед собой, одна в другой. Ноги устойчиво.
Старательный он. И тут подлизался, сука. И все-то лучше Юры, и все-то такие клевые. Особенно этот. Слесарь-Отабек, Алмаз-пидорас.
Юра снял Макаров с предохранителя, прицелился и выстрелил. Выдохнул, вдохнул. Сука, а… еще и пироги печет кефирные, зараза. Юра сжал зубы, выстрелил еще раз. Выдохнул, перехватил рукоятку. И все-то лучше него. Он выпустил две пули сразу. Наушники давили на голову. Юра опустил пистолет, поставил на предохранитель, стянул их. Оглядел Макаров, не решился трогать ствол, провел рукой над ним. Горячий. И правда, торчат детали.
Он подошел к мишеням, сунул палец в попадание, расковырял, как дырку в брюках. И зачем ему стрельба? Все за него сделают, всех перестреляют, всех обезвредят, а его ткнут мордой в землю и навалятся сверху. Зачем вообще что-то делать, если он все равно поступит в вуз, какой захочет, потому что, если даже у дедушки нет там блата, у него есть деньги и знакомые, у которых блат есть точно. Выучится. Как Павел Аристархович – на экономиста. И будет дальше в доту играть. Ну будет же. Зачем делать вид, что – нет, что выйдет из него что-то другое?
Юра посмотрел на пистолет. Прошелся, выставив его вперед, целясь во врагов. Враги… не его враги, у него-то ни врагов, ни друзей… А работаешь в бригаде – тоже ведь не во врагов стреляешь, а в совсем левых для тебя людей. Во врагов Мильтона, в тех, кто перешел дорогу нанимателю. Юра представил случайных людей. Сначала они были все под копирку, в длинных коричневых пальто, а потом стали разными: кто Роза Муратовна, кто – дедушкин бухгалтер, кто – инструктор, которого куда-то запрятали. Юра поднял пистолет, напряг палец на спусковом крючке. На тебе в лоб! А тебе в грудь. А тебе в ногу, в колено, чтоб на хуй в крошку, и нога отвалилась. А тебе в рот. Сунуть горячий еще ствол, чтоб не болтал. Ссышься? Вот так вот. Будешь знать, как наебывать Мильтона. У Мильтона длинные руки.
Юра почесал затылок, разворошил волосы. Тяжело выдохнул. Макаров оттягивал руку, Юра сунул его за пояс, как слесарь. Подергал. Не цепляется, вроде… Юра на всякий случай достал пистолет, вынул магазин, сунул его в карман, а пистолет – обратно за пояс. Надернул на него худи, погладил себя по животу.
На лестнице пахло дымом. Юра поднялся, топая, но курильщика не спугнул. Тронул худи и представил, как достает сейчас пистолет, и… он упрыгает, наверное. Сменит уровень, как говорит Яков, пригнется, и пуля – мимо.
Юра остановился на ступеньку ниже площадки, сказал:
– А чего это мы, курим, что ли?

========== Часть 5 ==========

Слесарь обернулся от окна. В руке телефон, в ухе один наушник, а второй болтается на проводе.
– Выгонит тебя дедушка на хуй, – сказал Юра с удовольствием. – Пиздобол. Что пиздел, что не куришь?
– Я такого не говорил, – сказал Отабек.
– «Без вэ-пэ» – это и про курить! – Юра ухмыльнулся. Ай, дедушка не любит вралей.
– Николай Степанович знает, что я не буду курить при вас.
– Вот я, – сказал Юра и провел вдоль себя руками, наставил палец на слесаря, – вот ты, дымишь.
Слесарь ткнул мизинцем в телефон, подцепил наушник, вынул, наклонив голову, сунул сигарету в рот, смотал наушники вокруг телефона и убрал в карман куртки. Подобрал с подоконника жестяную банку из-под ананасов и потопал наверх. Юра выскочил на площадку, обогнул перила, сказал:
– Эй.
– Я пойду на улицу.
– Да не надо, – сказал Юра. Взялся за кривые железные перила, сжал. – Стой, ладно. Порти здоровье.
Слесарь подождал, поглядел на Юру сверху вниз, потом спустился. Поставил банку на окно. Юра отошел в угол площадки. Слесарь затянулся, выдул дым, помахал ладонью. Спросил:
– На вас не летит?
– А тебе не по хую?
– Нет, – сказал слесарь, стряхнул пепел в банку.
– Потому что дадут пизды?
– Потому что пахнет. Я сам не люблю, когда много дыма. И вы не любите, я так понимаю.
Не люблю, подумал Юра, но всем было насрать, все курили, а Юра не жаловался – потому что все курят, куда деваться-то. Он и сам начнет когда-нибудь.
Он облизал губы. Слесарь держал сигарету в горсти, как Михаил Захарович. А Лада двумя пальцами, и руку еще так делал, как балерина.
– Курит рабочий класс, – сказал Юра. – Сигареты. Они дешевые были, как станок крутильный изобрели. А еще раньше их вертели из сигарных обрезков. Буржуазия как курила сигары, так и сейчас это типа знак больших бабок. Ну или трубка. А сигарета – демократичненько. – Слесарь слушал, глядя прямо на Юру, даже, кажется, в глаза. Юра потрогал магазин в кармане, продолжил: – Знаешь Мунка? Который «Крик». – Юра приложил руки к щекам, распахнул рот. – У него есть автопортрет с сигаретой. Типа художники тогда хотели примазаться к рабочему классу, ко всей той жизни. Новое время, вся эта движуха, знаешь… новая богема.
Слесарь, самый что ни на есть рабочий класс, спросил:
– Это какие годы?
Чтоб Юра помнил, какие. Он это не в учебнике вычитал, а в интернете посмотрел. Видео с картинками гораздо лучше застревают в голове. Синий Мунк с розовой рукой у груди, и дым везде, так там и засел. Юра поднял глаза к закопченному потолку.
– Та-ак… ну это конец девятнадцатого – начало двадцатого, наверное. Я ж говорю, под конец Нового времени.
– А Ленин курил?
Юра опустил голову, моргнул. Дым был совсем не вонючий, какое-то хорошее, что ли, курево … и пистолет-то у него штатовский, и куртка, и ботинки… и как-то он сигарету эдак берет губами…
Юра снова облизнулся и сказал:
– Не знаю. Надо почитать. Да курил, наверно, чего нет. Но я не видел, чтобы его рисовали за этим делом. А что?
– Интересно бы получилось. Если бы Ленин курил сигареты, как вы говорите – демократично. А Сталин уже трубки. – Он сощелкнул пепел, отставил одну ногу назад, упер носок кроссовки в пол, покачал. Поменял ноги. – Революционеры – с народом. А диктаторы уже страшно далеки от народа.
Юра погонял эту мысль, улыбнулся. Сказал: да-а-а. Стало приятно, словно съел ложку двадцатипроцентной сметаны. Приятно, когда все логично складывается и имеет смысл. Поэтому так приятно смотреть исторические видяшки – тебе все объяснят, откуда что пошло, и почему сейчас мы живем так, а не эдак.
Слесарь поглядывал в окно и держал сигарету у груди, как Мунк. Тоже в темном весь, а рука светлая на этом фоне. Только дыма меньше, и свет сбоку, а не спереди-снизу, как там, от свечки на столе.
– А ты чего один куришь? Гошка бросил?
– Не люблю за компанию.
– Дурак, курят за компанию. Чтоб примелькаться нужным людям.
Слесарь пожал плечами. Отабек. Ордынец. В Казахстане, наверное, клево видеть историю вокруг – сплошные степи, те же самые, по которым скакал Чингисхан. В Москве тоже история, целый сушеный Ленин, но рашкинская история какая-то не клевая. Вязкая, как Смута. Вечная смута и грязища, и говно на дорогах. А Орда – это кони, меха, прискакали-ускакали.
Юра зажал кончик языка зубами. Сказал:
– А дай тоже покурить?
Слесарь показал окурок, сказал:
– Почти все.
– Ну не жопься, новую достань.
– У меня нет, – сказал слесарь, – я сам стрельнул.
Точно, не казах, а еврей, и сэндвичи с колой и печенькой у него дешевле, и в приложении, Юра посмотрел, можно отслеживать акции.
А может, врет, чтоб не делиться.
– Врешь? – спросил Юра, растопырил локти.
– Я не ношу с собой. Чтобы не курить часто.
– Какая-то ебанутая логика.
Хотя, наверное, работает: Юра до сей поры ни разу не унюхал с него дыма.
– Я бросить хочу совсем, – сказал слесарь, затянулся резко, как в последний раз, смял окурок о край банки и бросил его внутрь.
– И как успехи? – спросил Юра, готовя шпильку. Великий бросатель. – Поделись методикой.
Слесарь сказал серьезно:
– Не курить, когда очень хорошо, и не курить, когда плохо. И когда разобранный, для фокуса. Чтобы не закреплялось.
– А на хрена тогда вообще?
– Вот именно.
Ловко, подумал Юра. Сказал:
– То есть, курить, когда никак?
– Ну да. Чтобы это было не радостью и не помощью. А просто.
– А с бухлом так не получится, – сказал Юра. – Пьют как раз – когда вообще делать не хуй. Чтобы что-то хоть произошло.
– Не знаю, не пью.
– Да я тоже не пью. Рассказывали.
Лада, как кончилось его чемпионство. И один из дедушкиных знакомых по органам, когда его «ушли» на пенсию. Когда кончается одно-единственное, что у тебя было, чем ты был – как тут не забухать? Что делать-то еще, особенно в Рашке? Как рыцари, когда им отрубали конечность, и они не могли больше воевать – запирались в замках и спивались. Ничто не ново.
Он рассказал это слесарю, глядя мимо него в окно. Но локоть его в черной куртке все равно вплывал в кадр. Как ворона.
– Тогда это не считается «никак», – сказал слесарь-Отабек. – Это очень плохо. Когда было дело, и вдруг его нет. Это не «не хорошо и не плохо», это натурально – плохо. Скука же и… тяжело. Человеку нужно куда-то деться.
– А если его по жизни нет? – спросил Юра тихонько. – Не «было и отняли», а просто нет.
– Всегда можно найти, – сказал Отабек.
– А если не получается?
– Рано или поздно получится, – сказал Отабек с уверенностью, и Юре на секунду стало спокойно. – Все равно ж приходится чем-то заниматься, жизнь подкидывает. И вот там, в новом, человек себя и проявляет. Как Николай Степанович. Такая фигура, сразу видно, что дело по нему.
– Ты че, думаешь, ему это нравится?!
Слесарь замолчал и уставился на Юру. Юра шагнул вперед, сжал кулаки в карманах. Рявкнул:
– Ты ни хуя не знаешь! Ты че думаешь, он этого сильно хотел?! С уголовниками, с быдлом, с ворами?! Ему в ментовке было отлично, он мент, он самый был охуенный, и ему там было охуенно, это было его дело! А это, – Юра махнул рукой вдоль лестницы, – это пришлось! Че ты вякаешь, если не знаешь?! Ты че, его бандюганом счас назвал?!
– Нет, – сказал слесарь.
– Вот и заткнись! Блядь. Он не вор, не авторитет, он мент. Он честный был. – Юра сглотнул, сжал магазин. – Деваться некуда просто было.
Он стиснул зубы и шмыгнул носом. Отступил обратно в угол.
– Ну вот, – сказал слесарь, словно Юра с ним только что соглашался.
– Че «вот»?!
– Если жизнь сворачивает куда-то не туда, все равно можно что-то построить. Под себя. Если стараться. Даже там, где не нравится. У Николая Степановича все не так, как у остальных.
– Да потому что ментовка и есть, – сказал Юра. Что дедушка знал – то дедушка построил.
– Это хорошо, – кивнул слесарь-Отабек. – Все равно всем нужен какой-то закон. Порядок. Даже у шпаны есть «понятия». Чем дальше, выше по цепи – тем сложнее, целый свод. Не беспределить, не грабить друг друга, не соваться на чужую территорию.
Как человечество придумывало законы, подумал Юра. Сначала тупые, потом сложнее и сложнее, салические правды ебаные.
Отабек продолжал:
– Николай Степанович сделал то, что всем было нужно. Никому не нравится, чтобы его кидали, убивали. Чтобы что-то было, нужно, чтобы было… честно. По справедливости. Надежно. Иначе ничего не получится, никакого дела. У Николая Степановича так.
– Еще скажи, что мы тут все честные и хорошие люди собрались, – буркнул Юра и снова шмыгнул носом. Вроде, полегче.
– Мы-то, наверное, нет, – сказал Отабек, – но никто до конца не честный и не хороший. Все где-то обманывают себе на выгоду. И наоборот. В любом деле, в любом… – он помялся, сказал: – в любой сфере можно сделать кое-как, нечестно, плохо и тупо, чтобы только себе загрести, чтобы никому жизни не было, а можно – чтобы… можно было как-то жить и тебе, и другим.
Юра вдохнул и выдохнул. Прислонился к стенке, потому что враз устали ноги и спина. Сказал:
– Ну да. К деду… к Мильтону поэтому и пошли все, и поперло. Потому что как у нормальных людей почти.
– Не кидает, не нагревает, и делает, как обещал, – кивнул Отабек. – Я сначала не поверил, когда мне про него рассказывали.
Еще бы, подумал Юра. Деда – совсем не как все. Он снова пообещал себе разобрать аптечку. И сравнить сорта маргарина, вдруг какой-то будет совсем как тот, их. У Гармони спросить, он ходок по магазинам.
Юра спросил:
– А ты давно у него… у нас?
– Два года, – сказал Отабек.
– А чего я тебя не видел?
– Не знаю. Я сначала был с разводными. – Юра хохотнул. Худшего говоруна, чем слесарь, сложно представить. Отабек объяснил: – В виде охраны. А я вас видел.
– Когда это? – удивился Юра.
– Периодически. Когда бывал в доме.
Не помню, удивился Юра еще больше. Серьезно, свистит, что ли? Первый раз его увидел – у деда в кабинете. Нет, по дому-то шляется много народу, и Юра не всех разглядывает, а наоборот, старается убраться подальше, чтобы не прикопались, но совсем не заметить…
– И за какие заслуги тебя поставили ко мне? Кроме того, что «без вэ-пэ», – Юра сделал кавычки так старательно, что заболели пальцы. – Спас кого-то, что ли?
– Да, – сказал Отабек просто. Без бахвальства, хотя кто знает, может, он его просто скрывает. – Старался себя проявить. Вроде получилось.
– Ну ясно, что старался – повышение, со мной-то повеселее, чем с этими!
– Не для карьерного роста. Просто. Если уж взялся, лучше сделать как надо. Для себя. Даже если сначала не получается.
– Чего там у тебя не получалось, – пробормотал Юра.
– Ничего, – сказал Отабек. – Подготовка так себе, массы не хватает. Вид не угрожающий.
Это да, подумал Юра. Все его телохранители были больше его минимум вдвое, и даже Лада, самый тонкий из всех, все равно вполне себе жердина, и на ебло как душевнобольной – страшно, не знаешь, чего от него ждать.
– И чего? – спросил Юра.
– Ничего. Делал, что умел, а чего не мог – забил. Учился. Потом оказалось, что кое-что не так и важно, а важное – наработал.
Пистолет оттягивал пояс. Юра погладил магазин.
– Не заебался учиться-то?
– Временами бывало, – сказал Отабек, поднял руку, завел за голову, взял за локоть другой рукой и потянул. – Но когда очень нужно что-то сделать, легко получается не сдаваться. Это когда что-то необязательно или непонятно, зачем – тогда сложно в это вкладываться.
Юра вздохнул, опустил плечи. Посмотрел вдоль лестницы вниз, в светлый квадрат двери.
– А если ничего не нужно, и все необязательно?
– Рано или поздно что-то будет нужно, – сказал Отабек. – Или просто интересно, а потом нужно кому-то другому. Когда рассказывают что-то новое не занудно – это всегда нужно, например. Как вы про сигареты и Мунка.
Юра обернулся к нему и уставился. Слесарь закончил хрустеть суставами и держал телефон в опущенной руке.
Отабек.
– Давай на «ты», – сказал Юра сипло. Кашлянул.
– Буду рад, Юра. Вы… ты еще пойдешь стрелять?
– Не, я закончил.
– Позвать Якова, чтобы он принял оружие?
– А я его уже сдал, – сказал Юра и потрогал языком уголок рта. – Там оставил.
– Нет, – сказал Отабек.
Юра нахмурился, погладил себя по худи.
– Видно?
– Нет. Точнее, видно, но не по одежде. По лицу, позе, по глазам. Человек с оружием по-другому себя ведет.
Ха, подумал Юра. Спросил:
– И как же я себя веду?
– Это сложно объяснить.
Да ты разговорчивый до хуя, подумал Юра.
Отабек побил рукой с телефоном по бедру и сказал:
– Если я что-то неуважительно сказал про Николая Степановича – извините.
– Да не, – сказал Юра. – Просто бесит, когда его считают вроде них. Остальных, кто грабить начал с пяти лет и полжизни сидел. Он не сам во все это. Пришлось. Время такое было. Я еще был… мелкий…
Отабек кивнул. Сказал:
– Я этого не знал. Теперь буду знать. Спасибо.
Юра дернул плечом. Хотел потребовать, чтобы он не говорил дедушке, но он и так не станет ведь, кто на такие темы говорит с телохранителем внука…
Рот подсох. Юра долго говорил, и обычно после таких разговоров он хотел запереться у себя и прилечь. А тут… наверное, потому, что Отабека… слесаря можно в любой момент послать на хуй. Да он и сам уже копытом бьет, хочет бежать наверх.
– Иди, – сказал Юра. – Пиздуй.
Отабек поставил ногу на ступеньку. Остановился.
– Ну, чего ты, – сказал Юра. – Яков ждет, жопу тебе начистит.
– Может быть, вы еще… ты еще… не все.
– Чего «не все»?
– Поговорить.
– Я все, – сказал Юра, поджал губы. Вдавил ноготь в магазин. – А что, заебался слушать?
– Нисколько.
– А че тогда? Че ты сам никогда первый слова не скажешь? С Гармонью-то соловьем прям.
Отабек поднял брови. Ну не соловьем, подумал Юра, но все равно сам. Юра поднял плечи. Отабек побил телефоном о бедро. Разродился:
– Я тоже людей не люблю. Шума. Решил не лезть лишний раз. Захотите – сами заговорите, а нет – так нет. Где еще тихо посидеть, как не в машине.
– А, – сказал Юра.
Отабек поднялся-таки на ступеньку, и снова застрял. Юра спросил:
– А тебе кто это сказал? Что я людей не люблю? Может, люблю-обожаю.
– Это видно, – ответил Отабек.
– Тоже по глазам?
– Просто на меня похоже. Свое чувствуешь. – Юра перешел к окну, Отабек проводил его взглядом и добавил: – Я тебя представлял совсем другим.
– Да ну? И каким? – Юра наклонил голову к плечу, оскалился. – Напугали тебя? Стр-рашно?
– Сложилось впечатление, что вы наркоман.
Юра фыркнул. Вот тупость!
– Че сразу наркоман? Я даже не курил никогда. Проститутка еще скажи.
– Николай Степанович очень настаивал, чтобы никаких веществ рядом с вами.
А, подумал Юра. Ясно-понятно. Он заглянул в банку с окурками, подцепил пальцем край, наклонил. Сказал:
– Это после мамки моей.
Отабек промолчал.
Потому и никаких наркотиков на территории, никаких с этим дел. Дедушка не любит. А Юра маму не помнил. Да и чего ее помнить, она его бросила. Дедушка этого не говорил, другая добрая душа из «розыска» донесла.
– А еще вас описывали как хулигана и провокатора.
Юра повернулся на пятках, посмотрел ему в раскосые нерусские глаза и сказал:
– Ты хуй.
Отабек покачал головой.
– А как тогда? – спросил Юра.
– Ножом в корпус.
– Ну-у, – протянул Юра. – Это че-то перебор. Но ты все равно хуй. Покурить не дал. И на «ты» давай уже.
– Я постараюсь.
Постарается он, подумал Юра. Старательный. В отличие от нас от всех.
Он вышел следом за ним наверх, проводил до матов. В зале стало совсем пусто, горела только половина ламп.
– Эй! – крикнул Георгий от груши. – Пошли попиздимся!
Он был уже в шлеме и в крагах для рукопашки. Отабек поднял руку, положил телефон на мат рядом с Юриной тетрадкой (ее все еще не сперли, никому нельзя верить!) и резво ушагал к раздевалкам.
– А Гармонь где? – спросил Юра. Георгий отошел от груши, с треском расстегнул липучку на запястье, сделал туже.
– Уехал, Юрец, бросил тебя мне на растерзание. Попиздимся давай! – И сделал два быстрых удара в воздух и уход влево.
– Вот еще, – сказал Юра. Это почти так же плохо, как с Милой. – А что он, машину забрал?
– На такси уехал, – сказал Георгий, поскакал на носках по-боксерски. – Опасно, ограбить могут!
И ухмыльнулся. Юра решил, что он тоже посмотрел бы, как Михаила Захаровича пытаются ограбить. И что он потом делает с оторванной головой.
Он успел уже угнездиться на матах, прочитать, что обратная кубической функция – это кубический корень, когда вернулся слесарь-Отабек: в спортивных штанах и тоже в крагах. Они с Георгием отошли от груш, и Юра сел так, чтобы было удобно смотреть, а с учебником неудобно, и поэтому он положил его рядом.
Вышел из своего закутка Яков с кружкой, тоже стал наблюдать. За кого он болеет, интересно, подумал Юра. За спорт и дружбу? На хуй дружбу, я хочу мясо.
Мясо пока делали из телохранителя. Юра сопел и грыз костяшку, и напрягался и чуть не подпрыгивал каждый раз, когда он доставал шлем или корпус. И сжимался, когда в корпус или по голове доставалось Отабеку. По голове – редко, он хорошо закрывался, становился словно меньше. Георгий и так выше… и старше! Это нечестно, решил Юра. Какая-то хуйня.
Яков начал командовать, потом разнял их и стал показывать, куда и с какого угла бить – сначала на Отабеке, потом на Георгии. Потом дошел до Юры, спросил:
– Оружие где?
Юра лег на спину, задрал худи.
– Разрядить догадался?
– Да, вот, – Юра показал магазин.
– Ну пойдем, положишь. Ты закончил уже?
– Я еще приду. Скоро. Завтра!
– А, каждый раз это слышу.
– Я правда!
Яков отпил из кружки с городским пейзажем и поманил его за собой. Юра сам положил все в сейф, Яков запер сначала его, потом тир. Юра убежал вперед него наверх, чтобы спастись от поучений, и как раз застал сцену в партере: Георгий держал Отабека за ступню и пытался засунуть ему ногу между ног. Отабек извернулся, схватил его за ногу сам. Георгий сказал напряженно: сука.
Юра подергал себя за губу.
– Так, давайте без ущемлений пока, – сказал Яков у Юры над макушкой. – Но попытка хорошая. Разошлись.
Юра отбежал в свой угол, а потом перетащил учебник, тетрадь и себя на лавку под шведской стенкой, как раз напротив действа. Сбегал за телефоном Отабека и перенес его тоже.

========== Часть 6 ==========

Вел опять Георгий. Радио уже не трогал, и не говорил особенно, вякнул только пару раз про то, что он Отабека завалит вообще без проблем, если без правил. Отабек на это только поднимал голову от телефона, щурился, а потом опускал обратно и залипал. Юра поглядывал, что он там смотрит: какой-то мужик в куртке защитного цвета распинался перед сидящими на полу людьми. Юра переводил взгляд в учебник, на то, как двигается по оси икс функция, если прибавить к игрек целое число – а потом снова к Отабеку на защитного мужика. Потом и вовсе подвинулся ближе: что шею трудить, вытягивать.
Отабек вынул наушник, достал из кармана бумажный платок, обтер и протянул Юре. И сам сел ближе, устроил телефон на бедре, чтобы не прыгал. Хотя с вождением Георгия-Ведьмы… Ночные ведьмы. Был бы он Ночной ведьмой – грохнул бы самолет в первый же вылет.
Мужик рассказывал, что охраняемое лицо надо валить в противоположном от движения опасности направлении, а еще лучше – не валить, а оставить на ногах и быстренько бежать к укрытию. Это что-то новенькое, подумал Юра и почесал коленку.
Потом мужик (он говорил по-русски, но его переводили на английский, а субтитры были опять русские) долго рассказывал про ношение оружия в кармане и как его оттуда вынимать. Юра сунул руку в карман. Спросил вполголоса:
– Ты так умеешь?
– Да, – сказал Отабек.
– А смотришь зачем?
– Вдруг попадется что-нибудь новое.
Мужик был низкий, натурально до плеча своему переводчику. Как Гармонь с женой. Все телохранители, которые были у Юры и которых он видал, были шкафы. Как над Отабеком, наверное, стебались, подумал он. Ну как надо мной в первый год в лицее, когда я еще не знал этой всей системы и тупил. Куда, мол, влез вообще.
– Ну вот, есть же коротышки в профессии, – сказал Юра, придержал телефон со своего краю.
– Да, – сказал Отабек. – Хорошо. Это даже выигрышно. Не всегда нужно устрашать, иногда просто незаметно ходить рядом.
А потом шмальнуть из кармана, подумал Юра. Из красивой Беретты Нано. И все лежат, а он такой стоит в пальто… почему в пальто? Потому что они все пальто к зиме нацепляют, черные или серые, один Лада выебнулся – цвета старого поноса, он же шоколадный. Ну вот, стоит, ордынец, над пепелищами селений. А сам не выше своей лошади.
Мы с ним, наверное, выглядим, как приятели, если со стороны, подумал Юра. Поглядел на Отабека. Отабек следил за тем, как мелкий защитный мужик сшибает на пол добровольца и перекатывается. Потом покосился на Юру, остановил видео, перемотал вперед. Сказал:
– Если вы согласитесь, будет здорово поделать вот это.
– «Ты».
– Да.
Юра уставился на экран, где уже другой мужик толкал клерасильного паренька вокруг себя, а сам стоял на месте. Ебучий хоровод вокруг елочки.
– Это типа я? – спросил Юра, показал ногтем.
– Да. Как сдвинуть охраняемое лицо с линии атаки.
– А я тут при чем? Ты и двигай, тебе за это деньги платят.
– А че вы там смотрите? – спросил Георгий.
– Аньку, которая ебет хоккеиста коньком! Отвали!
– Юрец, ты натурально больной.
– Ты через нее спишь со всей «Северсталью», а я больной?!
Георгий показал немощный, убогий фак. Юра ответил тем же и ткнул Отабека коленом в колено.
– Ну чего?
– Охраняемое лицо должно чувствовать, как надо двигаться. Само перемещаться, смотря, какая ситуация и какая была команда. Чтобы не путаться и не мешать друг другу.
– А ты мной еще и командовать будешь?!
Георгий громко хмыкнул. Потом еще раз, длинно, похоже на жеманный смешок: хмы-ы-ы.
На хуй тебя, подумал Юра.
– Буду, – сказал Отабек. – Очень, очень редко. Может, никогда. Это тоже надо отработать. Когда у ва… тебя время будет.
Времени у меня хоть жопой ешь, подумал Юра. Дедушка то и дело пытается запихнуть в какое-нибудь занятие…
– Это он тебя попросил? – спросил Юра, едва разжимая губы. Отпустил телефон, сунул руку между ног, вцепился в джинсовый шов.
– Кто?
– Мильтон! Попросил меня позвать.
«Юрочка, а что ты ни с кем не дружишь?» Блядь.
– Нет, – сказал слесарь-Отабек. – Я сам. Пострелять же. Вы… ты все про пистолет…
– Не пизди.
– Не пизжу.
– Пиздит, – подал голос Георгий. Юра выпрямился. Отодвинулся от слесаря. Гошка тусуется с дедом, Гошка подслушивает. Гошка знает.
– Нехорошо и неправда, – сказал слесарь. – Не надо так.
– А че? – спросил Георгий с вызовом.
– Ничего. Просто не надо. Зачем?
– А чтоб Юрка не зазнавался, – сказал Георгий.
Юра со всей силы пнул его кресло, задев Отабека по ноге. Тот подобрал конечности, и Юра, натянув ремень, привстал, сцапал рукав шубы и рванул, содрал руку с руля. Георгий заверещал, что не надо трогать водителя.
– Я сам, – сказал Отабек. – Правда. Но с той мыслью, что мы когда-нибудь поупражняемся. Будет полезно.
Юра потряс рукой, отодвинулся ото всех, сложил руки на груди и уставился в окно. Подергивал ногой, хотя музыку не включали.

А я ебу, думал Юра уныло, тыкая обгрызенным концом карандаша в вопрос «Существует ли обратная функция для заданной функции?» Ужин распирал, глаза закрывались, Юра периодически ложился щекой на стол и лежал.
За стенкой скрипело и грохотало уже с полчаса. И не так скрипело, как по утрам, а наплывами, громко.
Юра сунул карандаш в рот, погрыз под алюминиевой держалкой для ластика. Ластик он уже давно съел.
А Павел Аристархович будет орать. Не совсем орать, а как он это делает: вздыхать и нудно-нудно объяснять, какой Юра распиздяй. Орет он за опоздания. Повышает блядский голос. А за задания он наказывает хуже: полчаса выражается про «Юрий, вы совсем не стараетесь, это несерьезно», а потом на эти же полчаса задерживает.
Юра выплюнул карандаш, положил голову на стол, зажмурился и сухо похныкал. Целый день завтра. Школа, а после школы опять учеба. Придет никакой. И не будет ничего хотеться. Не как обычно, а совсем ничего – просто ляг и тупи в потолок, а потом свались с кровати, вытащись помыться – и обратно. Спать.
Аптечку разобрать, подумал Юра. Сегодня не успею из-за блядских заданий, завтра – из-за блядской учебы. Он уцепился пальцами за край стола, стиснул. За стеной грохнуло. Юра поднял голову. Затихло. Юра отодвинулся вместе со стулом, доплелся до кровати и упал лицом в покрывало. И по хую. Павел Аристархович его не выгонит. Из лицея его не выпрут. Какая разница тогда?
Заскрипело. Юра лягнул воздух, выбросил себя с кровати, выскочил в коридор, пробежал до соседней двери и заколотился.
– Ты! Пидорас! Чем ты там занят?!
Он подергал ручку, и дверь неожиданно поддалась. Юра отдернул руку от ручки, пихнул дверь локтем, шагнул за порог, получил вернувшейся дверью по плечу.
Слесарь-Отабек обнимался со жестяным, как в раздевалках, шкафом посреди комнаты.
– Мешаю? – спросил Отабек. – Громко?
– Ты чего это затеял?
– Перестановку.
И полупал глазами. В черной майке и босиком. И штаны подвернуты зачем-то.
Стол он уже успел перетащить от окна, а кровать развернуть боком, и теперь она торчала изножьем прямо к двери. У кровати стоял системный блок, и на нем – монитор, а клавиатура с мышью и наушниками валялись на одеяле. А шкаф он прет на место стола, подумал Юра. Спросил:
– На хера?
– Чтобы было привычнее. – Отабек отлип от шкафа, показал на кровать. – Чтобы можно было встать с любой стороны. Места не хватало.
– Ты себе шкаф загородил, – Юра показал на дверцу встроенного, которую теперь подпирал стол.
– Это временно. Потом подвину. Я тебе мешаю?
– Не, я… мешаешь, вообще! Ты понимаешь в матеше?
Отабек поднял руку, утер предплечьем лоб, и той же рукой покачал в воздухе.
– Ну так.
– Ну и хуй с тобой. Бесполезный.
– У меня есть запись, если нужно.
– Чего?
– Вашего занятия в ту среду.
– Видео? – прищурился Юра. Ебучий сталкер.
– Аудио.
Юра покачался с носка на пятку, посмотрел на Бэтмена (в роли какого-то мужика в плаще и с пистолетом – тоже бодигард?) на плакате, а Бэтмен посмотрел на него. «Эквилибриум», хе. Юра сказал:
– А давай. А ты чего, записывал?
– Да.
Ты конкретный, подумал Юра. Прошел в комнату дальше. Отабек обошел кровать, поднял с тумбочки телефон, потыкал, включил запись, и прерываемый шуршанием голос Павла Аристарховича сказал, что у параболы есть вершина.
– Скинуть или нет? – спросил Отабек.
– Давай, – сказал Юра. – А на хрена нас писал?
– Чтобы потом послушать, – сказал Отабек.
– На хуя?! – Юра сделал большие глаза. Зачем, зачем это делать добровольно?!
– Занятия, – сказал Отабек. – Подробно объясняют.
– А, ты ж ЕГЭ сдаешь…
Отабек с телефоном в руке глядел на него внимательно. Потом спросил:
– Куда скинуть?
Юра продиктовал ему почту, Отабек записал в контакты, потыкал, сказал, что отослал. На электронные письма у Юры уведомлений не стояло (зачем дергаться каждый раз от спама и от того, что пришла домашка – она по дороге не пропадет, как бы Юра ни просил Дедушку Мороза об этом каждый Новый год), так что за стеной было тихо.
– Пока не сдаю, – сказал Отабек. – Незачем.
– А поступать?
– Пока не планирую.
А че так, подумал Юра сердито. Как было бы клево – потусоваться со мной год, а потом фьють – и в универ. Или куда там тебя возьмут, в автостроительную подмосковную шарагу.
Ему тоже надо решить до конца этого года, на кого он хочет поступать, а то в лицее душу вынут, там же программа подготовки…
– А матеша тебе тогда зачем? – спросил Юра, чтобы не идти к себе и не садиться за стол к тетрадкам.
– На будущее. Понять, что пропустил, что надо догнать.
– А чтоб машины чинить, надо вуз закончить?
– Необязательно. Но просто лучше, если будет ЕГЭ. Мало ли.
– Корочки купи.
Отабек положил телефон обратно на тумбочку и вернулся в исходную позицию – стоя перед Юрой как дурак. Или как солдат. Одно и то же, в общем, только Гармонь исключение.
– В ка-эску пойдешь? – спросил Юра.
– Если только позже, расставлю все и подключу комп.
– Ну давай, – сказал Юра.
Отабек протиснулся мимо него и пошел обниматься со шкафом. Юра отошел на порог, поглядел, как он двигает его, налегая грудью и коленом, как напрягаются руки и как цепляются за ламинат босые пальцы, покусал щеку и спросил:
– А ты как оказался у Мильтона? Через дядю Яшу?
Отабек, не отрываясь от шкафа, сказал напряженно:
– Не совсем.
– А как? Чего тебе в автосервисе не работалось или в универе не училось? Хорошей жизни захотел?
– Не совсем.
– Ну тебя на хуй, – сказал Юра с чувством. Отабек поглядел на него, не отрываясь от шкафа, потер щеку о плечо. Юра подумал, что он сейчас – те самые блядские люди, которые докапываются и пытаются разговорить. Поднял плечи, сказал: – Ладно. Не хочешь – не надо. Клещами тянуть не буду. Тут для этого есть другие люди.
Отабек помолчал, не улыбнулся шутке. Потом отпустил шкаф, опустил руки, сжал и разжал кулаки. Руки напряглись и расслабились. Он потер пальцы и спросил, глядя на кровать:
– Ты это серьезно? Интересуешься.
– Ну, – сказал Юра.
– Никто не спрашивал просто. Я… кхм…
И потрогал стенку шкафа.
Тоже медленный, подумал Юра. Медленные люди – не тупые, они просто думают, прежде чем спиздануть. Как дедушка. Если сказал – то уж сказал, то что-то из этого надо понять или сделать, а не просто кормить звуками атмосферу.
Надо все-таки сделать уроки. Он обещал дедушке. Он не доложился ему, когда приносил чай и уколочную коробку, да ему и не до того, дедушка был на телефоне. Надо поторопиться, пока дедушка не вспомнил про него.
– Чай будешь? – спросил Юра.
– Попозже, – сказал Отабек.
– А я пойду, – сказал Юра. – Я это… потом… да?
– Да. Спасибо.
И выдохнул.
Юра кивнул, переступил порог высоко, словно там был шлагбаум. Покусывая палец, спустился вниз. Включил чайник, выцарапал из шкафчика коробень с пакетиками, порылся. Постоял у окна, пока чайник прыгал на подставке. Фонарь покачивался, и ветки лысеющих кленов покачивались, а дальше стояла тьма, и только далеко, за дорогой, как за рекой, горели клеточками окна. Там живут какие-то люди, подумал Юра. Которые уже сделали уроки и играют в комп. Или смотрят тупой телек. И им, наверное, так клево жить. Юра заглядывал в окна на первых этажах, когда ходил в школу и из школы – еще в ту, с двадцатью человеками в классе. В чужих окнах на столах цветные клеенки, на подоконниках – цветы и коты, наклейки на холодильнике и люстра с лимонами на потолке. Он ходил и мимо новых домов, высоченных, с цветными стеклами в лоджиях, с заездом на подземный паркинг. Там жить было еще более клево, но Юра не дотягивался подсмотреть, даже когда срезал в булочную по понтовому плиточному двору.
Юра залил пакетик в кружке с котом, поболтал, выкинул в мусор. Потом вытащил ведро из-под раковины, подтянул к столу, подергал медицинский ящик рядом с холодильником, снял-таки с шурупов, выставил на стол. Открыл, выгреб все разом, вытряхнул мелочь на стол. Поискал и нашел тряпку, намочил и протер внутри и принялся разбирать кучу перед собой. Цитрамон к цитрамону, блистеры стопками. Шипучки от простуды, йод и зеленка в маркерах – в бок, вдоль. Антипоносная коробка – гордо в самую середину. Юра вынул ее, заглянул внутрь. Съели уже пол-пачки. Юра водрузил ее назад и подумал, что покупали лично ему, и он съел одну таблетку – и два дня потом не мог никак. Кто это у нас такой периодический засранец? Бинты, пластырь разных форм – в другое отделение. Это что, презики? Юра покрутил напальчник перед носом, сунул следом. Презервативов не попадалось. Никто не ебется, подумал Юра, и правильно. Пересчитал и сложил шприцы и спиртовые салфетки, записал в заметки на телефон дату и количество на сегодня. Повесил ящик, залез в холодильник, посмотрел срок годности с коробки на боковой полке, залез, пересчитал ампулы и тоже записал.
Рукой смел мусор в ведро, отряхнул ребро ладони, протер тряпкой. Спрятал мусорку, подхватил кружку и ушел в столовую. На кухню могут зайти, а столовая после ужина никому не нужна. Он вытянул ноги на стул и принялся пить подостывший чай. Подумал, что прохожие, которые бы заглянули в окна этого дома, подумали бы, что тут очень счастливо и интересно обитать.
Прошли по лестнице и по холлу на кухню. Включили чайник. Как я и говорил, подумал Юра, вытягивая шею. К раковине наклонилась спина в черной майке. Влажно шлепнулся пакетик.
Юра встал, оставив кружку на столе, покрутил диммер, приглушая свет. Пусть никто не видит окна. Даже гипотетические прохожие, которых гипотетически не застрелит охрана. Да и ночь уже, пусть везде будет ночь. Ночью тихо и не тупо.
Юра вернулся на место. В арке показался Отабек с кружкой. Со стандартной, из набора – какие брали временно забежавшие. Поглядел на Юру, потом прошел медленно, как по минному полю. Отодвинул стул, сел. Поставил кружку. Потом поднял, протер ладонью стол и дно кружки, поставил снова.
– Я тебя уже заебал? – спросил Юра. – Скажи только честно.
– Нет, – сказал Отабек. – Почему?
– А я не знаю! Я вообще-то с бодигардами не пизжу. Это они со мной пиздят.
– Виноват, – сказал Отабек. Юра нахмурился. Отабек растянул губы, уголки вверх. Юра сказал: хе.
Отабек бросил зряшное занятие – иметь выражение лица, покрутил кружку на столе. Взялся за ручку тремя пальцами, а мизинец скрутился под ней.
Спросил:
– Знаешь Салжана Кривушу?
– Нет, – сказал Юра.
Отабек кивнул, словно ему было все равно, что Юра ответит. Сказал:
– Я из Алматы. Там учился в школе, там работал в мастерской и в ПТУ ходил вечером. Колледж по-нынешнему. Потом перебрался сюда, вся родня уже тут. Москва, возможности. – Он потер подбородок, потрогал край кружки кончиками пальцев. – Тут сначала тоже в мастерскую, потом… – Он положил ладонь на стол, плотно прижал. И глядел тоже в стол. – Потом нужны были деньги, и ушел в место получше. Ну как получше… номера перебивали, делали так, чтоб тачку не узнали и не нашли. У Салжана Кривуши. А потом чья-то тачка пропала. Не того, кого… можно. Салжан тоже. Пропал. И с ним еще кое-кто. Потом оказалось, что он всем должен. И у родни тоже долг… у моей, не у его, его я не знаю… и я у них жил, считай, в долг. Потом… – он поднял кисть, поставил на ногти, как паука. Снова положил. – Потом неважно, но, в общем, меня заметили на одном деле. Николай Степанович… что не сидел, не болтаю… или не знаю, что… он сговорился с… предыдущими. Хозяевами. И вот. Сначала к разводным, потом к тебе.
Отабек схватил кружку и сделал несколько глотков. Кадык задергался. Юра тоже сглотнул и тоже отпил. И Отабек пил и никак не останавливался.
– Ты реально слесарь? Прям по образованию? – спросил Юра.
Отабек отдышался паром и сказал:
– Да.
– Круто, – сказал Юра.
Отабек поднял на него глаза.
Нихуево тебя продали, хотел сказать Юра. Вместо этого спросил:
– И что, ты реально можешь машину починить?
– Зависит от поломки.
– Круто, – повторил Юра.
– Это хорошее, полезное дело. Особенно если честно работать.
Ага, так тебе и дали честно работать. Родня, главное! Родня – самое говно. Девчонки в притонах, которые разгоняла бригада, тоже там оказались потому, что родителям на бухло не хватало, не сами пришли. Кто еще тебя продаст, как не родная мамка или папка-наркоша. За дозу. Зенит, бригадир, рассказывал. Не Юре рассказывал, а Гюльнаре, а Юра слушал.
Отабек нашел что-то на кружке и скреб теперь ногтем.
Нихуево ты помотался, подумал Юра, почти как я. Спросил:
– А сколько тебе лет? – Отабек задумался, Юра хихикнул: – Ты чего, не знаешь, сколько тебе лет?
– Вспоминаю, прошел день рождения или нет. Восемнадцать.
– А день рождения когда?
– Тридцать первого октября.
– Близко! Будет девятнадцать.
Отабек кивнул.
– Как можно не помнить, прошел дэ-рэ или нет?
– Не праздную.
– Ну и дурак.
Отабек снова кивнул. Едва-едва. Запил это дело чаем, откинулся на стуле. Поднялся. Постоял, держась за спинку.
– Пиздуй-пиздуй, – сказал Юра, – тебе еще мебель двигать.
– Уже.
– А комп поставил?
– Да.
– Ну тогда че ты стоишь, иди создавай!
Отабек протянул руку. Юра отодвинулся на стуле.
– Кружку?
– А ты что ли горничная?
Отабек убрал руку, и сам убрался – на кухню. Юра быстро допил свой чай и посидел, подождал, пока он затопает по лестнице наверх. Спрыгнул со стула, сполоснул свою, чуть не сбил Милу в дверях, взбежал по лестнице, заперся в комнате, запустил CS. Пока грузилась, скачал из письма файл.
Смс «деда,я сдедал домашку и для ПА тоже.спокойной ночи» отправил уже глубоко за полночь.


========== Часть 7 ==========

– Команда Джейкоба.
Юра споткнулся, и Отабек поймал его за плечо. Юра обернулся, посмотрел на него взглядом, который должен был Выражать с большой буквы «В», дернул заднюю дверь, закинул рюкзак, а сам залезать не стал. Обошел машину и сел рядом с водителем. И только когда Отабек тоже влез, завелся и тронулся, сказал:
– Джейкоб для лузеров. Эдвард вампир!
– А ты в команде Эдварда?
Вообще-то нет, подумал Юра, но нельзя же сдаваться без боя. Сказал убедительно:
– Эдвард бледный и весь из себя, и у него крутой папка, а кто папка у Джейкоба? Вот именно.
– Папка клевый, – согласился Отабек. – Пристегнись.
Юра пристегнулся и продолжил:
– Эдвард бессмертный, типа самый сильный вампир или что-то такое, и у него волосы всегда стоят! И он блестит. И всякий изысканный вкус.
– Не заметил.
– А музыка? Типа тебя. Тоже выпендривается, наверное.
Отабек убрал руку от радио. Юра сказал: хе-хе. Потом разрешил:
– Да включай, ладно. Я просто говорю, что он же главный герой, все девчонки должны от него течь.
Отабек все-таки убрал руку, оставив радио молчать, и сказал:
– Эдвард ее спасает, это понятно. И не хочет тащить за собой в смерть. Приятно, когда тебя защищают и заботятся.
Да без пизды, подумал Юра. Поэтому девчонкам типа надо цветы, конфеты и двери открывать. Хотя хрен знает, теперь же равноправие. Он вытряхнул на ладонь подушечку арбузного «Дирола», раскусил, спросил Отабека:
– Будешь?
Отабек подставил ладонь. Юра выковырял подушечку из разлохмаченной бумажки, Отабек закинул в рот и сказал:
– Спасибо.
Это твое, хотел сказать Юра, но быстро поправился: теперь мое. Отабек пожевал и сказал:
– Но с Джейкобом они нормально говорят. Как нормальные люди.
– Белые, – хмыкнул Юра. – Как ты.
Отабек скосил на него завоевательский глаз, потом вытянул шею, быстро перестроился левее. Сказал:
– С Эдвардом они только про личный сорт героина, свои чувства, про то, как он ее и хочет, и не может быть с ней, и вот это все. Про отношения.
– Ну. А о чем еще говорить, если любовь?
– О машинах и мотоциклах. О легендах индейцев, – сказал Отабек уверенно, словно сам был индеец и мог рассказать легенду, как его племя произошло от волков. Не-е, его – от коней. – Белла с ним смеется. Это здорово, по-моему.
– Они с Эдвардом и семьей в бейсбол играли, – напомнил Юра.
– Да, хороший момент. Но он один.
Когда тебя все время спасают и то ли обещают, то ли не обещают вечную жизнь – это, конечно, клево, подумал Юра. Но Эдвард реально какой-то скучный, хотя и приключения с ним, и все. Юра не мог сказать это словами, а Отабек вот сказал.
Говоритель. Мог бы сам быть разводным.
– Да он тебя на пикап купил, – сказал Юра. – Как пригнал – так сразу команда Джейкоба.
– Да, – сказал Отабек. – И на мотоцикл.
– То есть, если тебе кто-то соберет мотоцикл – ты будешь весь его?
– Более или менее, – сказал Отабек.
– Продажный байкоеб.
Отабек сказал: да. Юра закатил глаза и попытался выдуть из жвачки пузырь. Одной подушечки было мало, но за второй он не полез: там и так осталось всего три.
– Никогда не катался на мотике, – сказал он.
– А я один раз, – сказал Отабек.
– На угнанном?
Отабек помолчал. Жевал. Челюсть квадратная.
– Да ладно, – сказал Юра, – чего ты.
– Не на угнанном, – сказал Отабек. – Дали покататься. Я вернул, если ты об этом.
– Да я что, говорю что-то? Все нормальные люди, кого я знаю, хотя я почти не знаю нормальных, все какие-то пидоры… все и убивали, и чего похуже. Что там какие-то машины.
Отабек молчал. Юра подергал ремень на плече, поправил. Сказал еще раз:
– Ладно, чего ты…
– Все в порядке. Не горжусь, но что было – то было.
– Еже писах, писах, и все прочее, – сказал Юра. Отабек опять покосился. Юра объяснил: – Из песни одной. Ну и из книжки.
– А ты убивал людей? – спросил Отабек.
– Не. Я смотрел, – сказал Юра.
– А стрелял в людей?
– Это типа разные вопросы?
– Бывает, что не насмерть.
– Да уж если стреляешь – наверное, ждешь, что попадешь. Какая тогда разница для тебя как для стреляющего?
– Никакой, – сказал Отабек, – ты прав. Либо убивать – либо не доставать оружия.
Ну вот, сказал Юра, сложил руки на груди. Я прав. Да.
Сказал:
– Не стрелял. И да, я тоже в команде Джейкоба.
– Я так и знал, – сказал Отабек.
– Самый умный?
– Нет.
Самый умный – это Павел Аристархович, подумал Юра, а все равно ходит в уебищной кофте и живет, наверное, с мамой. Хотя в прихожей у него какие-то слишком клевые для него ботинки и коробка из-под туфель на каблуках. В магазинах, конечно, дают иногда неродные коробки… или это мамины. Но тогда мама у него разгульная девица.
– Я бы посмотрел кино про отца Эдварда, – сказал Отабек.
– Почему? Потому что он красивее сынка?
– У него какая-то интересная история, – сказал Отабек. – Он доктор, да?
– Хирург, – сказал Юра.
– И вампир. Они разве не сходят с ума от вида крови? А он оперировал, раз хирург. И какой-то он… нормальный мужик. Добрый. Эдварда и всех остальных усыновил.
– Да, странно, как он таким остался, с такими-то дурацкими детьми. Как они его еще не выбесили?
– Дети – это дети, даже приемные. Если правда любишь – наверное, не выбесят.
Ну да, подумал Юра. Подумал, что можно позвонить дедушке, пока не приехали, но дедушка, наверное, занят. Да и что сказать? Что еду в школу? Он и так знает.
Сказал:
– Гармонь хотел взять приемного. Не знаю, срослось ли. А может, и наврали, мне это Милка сказала.
– И как бы ты к этому отнесся? – спросил Отабек.
– В смысле? Никак. Ну типа благородно, да. А чего я к этому должен относиться?
– Ну, к брату или сестре.
– Чего-чего?
Отабек поглядел на него, перекатил жвачку во рту и сказал раздельно:
– Юрий Михайлович. Нет?
Юра моргнул. Прыснул.
– Да ты че! А-а-а, нет, конечно! – Он хохотнул. – Фу, бля, что ты выдумал… Ну нет, ну ты че. Не-ет. Бля. Как можно было такое подумать?
Отабек пожал плечом, сказал:
– Многие бизнесы – семейные. Патриарх, сын и внук.
Не, ну это конечно, но Мишка Гармонь?! Юра почесал над верхней губой, потом привстал, посмотрелся в зеркало заднего вида, приложил палец под носом. Усы передались бы по наследству. И рост, наверное.
– Ты че, – сказал Юра опять, – ты видел его и меня? Я б счас был уже в баскетбольной команде!
– Я подумал, что у тебя маленькая мама.
Ага, как жена Гармони.
Если бы это он был у дедушки сын или зять, то… то… Юра откинулся на спинку, вытянул ноги, как мог, и, подергивая галстук, представил, что у дедушки была бы такая опора. Гармонь бы не сбежал точно. Сын или зять. Он научил бы меня стрелять, думал Юра. Не как Лада – пообещал и все, а натурально. Я бы не толокся в тире один или с инструктором, которого куда-то дели. И может, дедушке бы не пришлось… все это, если бы у него был такой сын или зять. И мамка, может, не того… а хотя наркоманам что ли сильно помогает, что их любят хорошие люди? Так же все спускают к черту, а хорошие люди потом их ищут по притонам и на себе домой прут, как Мила.
Юра посопел и сказал:
– Глупость какая.
– Я понял. Извини.
Юра махнул рукой.
– Пошел бы ты в Макдональдс, что бы ты взял? – спросил Отабек.
Юра растянул жвачку языком и сказал:
– Переводитель тем.
– Ну правда, – сказал Отабек.
– Тебе зачем? Никогда не был в Макдаке, что ли? Они есть в каждой дыре. – Отабек поглядел на него. Юра побил ботинком о ботинок, протянул: – Ну-у-у, самое вкусное – это Биг-Мак. Что бы тебе ни говорил про другие сэндвичи, этот самый крутой, там все есть. На завтрак уже не успеешь, а на завтраке еще вкусные со свиной котлетой. И еще наггетсы. Вот они – да.
Отабек кивал. Юра старательно выдавил из жвачки последние капли запаха.
– Спасибо, Юра.
– Обращайся.
Он все-таки включил музыку. Юра смотрел на дорогу, разглядывал пешеходов, когда он тормозил перед переходом. Сплошная школота с мамками. С папкой не видел ни одного.
Интересно, какой он был, подумал Юра. Просто поглядеть. У дедушки ни фоток, ничего, и он его не описывал (по крайней мере, словами ласковее «ублюдок»). Если бы Юре сказали, что он всплыл со дна Москвы-реки, он бы не побежал обниматься, но все-таки. Посмотреть. Он же не в маму, так-то посмотреть, внешне. Ну, мелкий в нее… маленькая была, как сказал Отабек. У этого ублюдка была маленькая жена. Гражданская.
Юра подумал об отце Эдварда Каллена, потому что о нем было интереснее, и знал он о нем больше. Сказал:
– Если бы я был врачом и вампиром, я бы вообще всех перекусал, чтоб не помирали.
– Я бы тоже, – сказал Отабек.
– Если можешь, чтобы не помирали – как-то по-блядски не делать. Не спасать. А он тоже не каждого кусал. Только красивых и модных.
– Может, потому, что сложно, – сказал Отабек. – Быть вампиром.
– А модным не сложно, что ли? Жене его будущей.
Они заговорили про вампиризм и его тяжкую – или не очень – ношу и говорили до самого лицея. Дорога прошла быстро. Отабек сказал: хорошего дня. Юра ответил: и тебе.
А день шел долго. Потому что учителя говорили совсем не про вампиров. Это как-то по-дурацки устроено, думал Юра, хрен с ними с «Сумерками», а то, что я запоминаю и могу рассказать, я беру не тут, в этом рассаднике гендиректоров, а в интернете, в видео «также вам может понравиться», в группах ВК. В книжках раньше, у них была целая стенка из чешского гарнитура, а потом книги стали редеть, особенно с верхних полок, до которых Юра не дотягивался, да и книги там большие, тяжелые, скучные и очень старые. А потом за всеми переездами потерялись и остальные. А в этом доме не стали делать отдельной библиотеки: дедушка хранил свои в кабинете, Юра качал, если нужно было, на телефон или планшет. Но после учебного дня – и особенно после репетиторов – к печатному слову не тянуло, тянуло к дотану.
Он столкнулся с психологиней в коридоре, когда шагал уже к лестнице. Покачал головой, постучал пальцем по левому запястью – бегу-бегу.
Отабек встал с обычной своей лавки (но сегодня он устроился по другую сторону от греческого мужика), сказал:
– Там дождь.
– Добежим, ничего.
– В смысле – не убегай сразу вперед, – сказал Отабек и показал зонт.
– Придумал тоже, – сказал Юра, выбрался на крыльцо, вдохнул холод и влагу, попытался натянуть пиджак на голову. Отабек крутнул зонт на петле, как Арни крутил дробовик, раскрыл, воздвиг над Юрой.
– Ты чего, прогноз смотрел?
– Днем начался, я успел съездить домой.
Юра сошел с крыльца, обошел быстро набежавшую лужу, всю в кругах от капель и с желтыми листьями на дне.
На переднем сидении стоял пакет из Макдональдса. Юра постоял, и Отабек с зонтом постоял за ним.
– Я твои пожитки сам должен разбирать? – пробурчал Юра.
– Это тебе.
Юра поднял пакет, забрался и тут же зарылся. Отабек захлопнул дверь, обошел авто, сложил и запихнул зонт в чехол, и только потом сел. Юра успел уже добыть из пакета коробку с Биг-Маком, коробку с наггетсами и коробку с соком. Коробочный день.
– Юра, пристегнись.
Юра, балансируя коробки на коленях, пристегнулся. Открыл коробку, понюхал бургер. Спросил:
– А чего не кола?
– На ходу не очень удобно. А так не прольешь. В следующий раз будет кола, если хочешь.
Юра смял бургер, распахнул рот и откусил, сколько мог. Захрустел огурчик, на язык брызнул соус и легла еще теплая котлета. Юра подергал ногой от удовольствия. Отабек вел, поглядывая на него. Юра одной рукой раскрыл, порвав, коробку с наггетсами, добыл один, откусил. Жизнь становилась все лучше и лучше с каждой секундой. И Павел Аристархович не такой мудак, пусть подавится своим чаем, которого ему жалко для учеников.
– Охуенно, – сказал Юра через булочку, две мясные котлеты гриль, специальный соус, сыр.
– Спасибо, что подсказал. Я бы взял чизбургер.
– Ну и? Взял, съел?
– Нет.
– А чего? – удивился Юра.
– Скоро домой, – сказал Отабек.
Да конечно, скоро… хотя, может, он жрал, когда заезжал домой.
Юра облизал пальцы, подобрал выпавший на пакет на коленях лук и кусок салата, зажевал, облизал пальцы снова, полез за салфеткой, утер рот и принялся за наггетсы. Повторил:
– Охуенно.
– Я рад, – сказал Отабек.
Юра протянул ему коробку.
– Спасибо, я сыт.
Юра тряхнул коробкой, наггетсы запрыгали. Отабек на них поглядел, ноздри у него раздулись, как у коня, а брови сошлись. Приказать, что ли, чтоб не сомневался?
Отабек снял руку с руля, быстро схватил один наггетс, словно украл, аккуратно положил в рот и, шепелявя, попросил салфетку. Захрустел панировкой. Юра дал ему салфетку и послушал, как он жует. Съел наггетс сам.
– Спасибо большое, Юра.
– Да ладно. А! Блин! Соус! – Юра покопался в пакете, достал соус. – Карри?
– С курицей вкусно карри.
– Я обычно кисло-сладкий… – Юра открыл лоточек, сунул туда наггетс. Наггетс не влез. Юра обкусал его со всех сторон. С карри в самом деле оказалось вкусно. Юра сжевал наггетс, а последний все-таки запихнул, соскребя панировку, потряс, сбивая остатки соуса, и протянул Отабеку.
– Прям кусай.
Отабек извернулся и быстро откусил – у самых пальцев. Страшно, как коня кормить! Юра потыкал наггетсом в соус и доел. Сунул в соус палец, облизнул. Потер потекший от острого нос, высморкался в салфетку и принялся сгребать мусор в пакет. Отабек встал на перекрестке и вытер пальцы и руль салфеткой. Потом протянул руку вдоль Юры к бардачку, достал влажные, быстро вытянул и вытер снова руки и руль.
– Ты клин-фрик? – спросил Юра и вытерся тоже. Затолкал салфетку в пакет к остальному мусору.
– Машина классная, зачем ее обижать?
– Обычный крузак, – сказал Юра. – Видел, какая в гараже бэха?
Отабек выдохнул: да-а, видел.
Хвалюсь тачками, подумал Юра, что за уебок. Сказал:
– Самый классный был – хёндай подержанный. Нормальный, не убитый, у кого-то по знакомству нашли.
– Почему он? – спросил Отабек.
Потому что появилось, что можно продать в случае чего. Стало налаживаться – но Юра знал уже, как быстро «нормально живем» катится к чертям. А тут прямо машина. Всегда пахнущая протиркой для окон.
Он сказал:
– Потому что первая на моей памяти. Жигули были еще, но, считай, до меня, не помню, а тут прям…
– Да, – сказал Отабек. – Первая машина самая лучшая. Ты водишь?
– Нет, – сказал Юра. – Ну на фиг!
Лада обещал научить его водить. В числе прочего. Нам будет весело, Юра!
Ага.
Отабек помолчал. Юра тоже помолчал, прислушался к музыке и к сытому перекатыванию еды в животе, и к струению сока через соломинку.
– В следующую среду взять кисло-сладкий? – спросил Отабек.
Только вот не надо обещать, что будешь тут в следующую среду. Потому что как только начинаются обещания – так сразу «ах, меня ждет Япония». Или «не круто малолетке жопу подтирать».
Юра все-таки кивнул. Потом выпустил соломинку, сказал:
– Не, давай карри. Остро – это клево.

В эту среду Отабек сидел у полок. В следующую уже переместился к столу: Юра попросил, чтобы на записи звук был получше. Когда Юра поднимал голову от задания, замечал, как Отабек поглядывает в перевернутый учебник. Павел Аристархович не одобрял. Юра вопил, что Отабек не мешает, и объяснять ему не надо отдельно, а значит, Павел Аристархович не тратит лишней слюны, а значит, и денег больше не положено. Павел Аристархович говорил: не в этом дело, вы отвлекаетесь, Юрий. Отабек попытался тогда отсесть, но Юра ухватил его за рубашку (куртка висела на спинке стула) и сказал: ничего не отвлекаюсь! Сиди! А вам жалко, что ли? Я ж все делаю. Вам надо, чтоб я не только учился, но и чтоб непременно помер от тоски в процессе?
Павел Аристархович сказал, что алгебра еще никого не убивала. Юра ответил, что знает как минимум с десяток подобных случаев. Отабек остался за столом.
Потому что можно было прийти тем же вечером, и Отабек, сгоняв в ка-эс один матч, спрашивал: сядем? И можно было сказать «да», и сесть, и сделать тут же, и забыть на целую неделю. Отабек приходил со своей тетрадкой, толстой, открывал на завернутом уголке раздел с алгеброй. Юра подглядел другие: геометрия, темы по литературе, какие-то тесты… Спросил, где же коневодство. Или его выгнали из Казахстана за неспособность разводить коней? Отабек ответил, что Юру тогда давно пора выгнать из Москвы за отсутствие ручного медведя.
Зарядили дожди, и в первый же ясный день Юра сказал Отабеку оставить машину подальше, и они дошли до лицея ногами по бульвару. Юра промерз и пообещал в следующий раз взять куртку. Когда вышел после уроков в холл, Отабек ждал его – с курткой. Не с той, которую Юра имел в виду, но тоже неплохо. Юра оделся, и они пошли назад мимо магазинов, кафешек и одной аптеки. Юра зашел, спросил салфетки, подал карточку с лимитом (он уже не помнил, какой он там), рассовал салфетки по карманам. Обернулся к Отабеку, который ходил за его правым плечом на расстоянии вытянутой руки, сказал: лекарство в другой купим. Я узнавал. Через неделю пора будет зарулить.
Один раз Юра напросился с Отабеком в зал – и тут же обломался: именно в этот день Отабек туда не ехал. Юра успел назвать его хуем, который сначала заливает про каждый день, а потом придумывает тупые отмазки, но Отабек объяснил, что сегодня – качалочная дата. Есть качалочные, когда он ходит в ближайший центр потягать железо, есть – пороховые, когда он ходит к Якову пострелять. Есть телохранительские, когда он отрабатывает приемы личной защиты. Есть рукопашные. Чтобы заниматься плотно чем-то одним. Тело лучше усваивает.
Юра терпеливо подождал телохранительского дня. Отабек подогнал не привычную машину, а неприметный темно-синий Форд Мондео. Юра не смог даже сказать, видел ли он его в гараже.
– По своим нуждам жалко гонять другую технику, – сказал Отабек.
– Ну так я же сегодня с тобой, – сказал Юра, утрамбовавшись на непривычно низкое место. Сумку он затолкал назад.
– Пересядем?
– Нет! Поехали уже.
Отабек тронулся. Юра подумал: что-то не идет с тачками. Мудацкая какая-то тема.
Сказал:
– Я не выебываюсь. На чем поедем – на том и ладно.
– Я знаю, Юра.
– Просто удивился.
– Я знаю.
Радио было перестроено на какой-то левый канал, откуда на Юру выпрыгнул Стас Михайлов. Юра вжался в сидение и потребовал его уничтожить. Отабек сказал, что на этой же машине Гюльнара ездит за продуктами, и тут все по ее предпочтениям, он бы не трогал. Юра может подключить по блютусу свой телефон.
Полдороги Юра промучился с блютусом, зато оставшуюся половину они слушали Ники Минаж, а Юра объяснял, кто она такая и почему из теток надо слушать именно ее. Приготовился растолковывать смысл песни про булки и анаконду, но Отабек сказал, что понял.
– И чего? – спросил Юра. – Согласен? Нужна жопа или нет?
– М, – сказал Отабек. – Не знаю.
– Ну пиздец, – Юра хлопнул себя по коленям, – а кто тебе знать будет, каких девчонок любишь? Я вот… с попами. Да. Точно. Не как Милка! Доска.
– У нее есть бедра.
– Да? А, ну да… а жопы нет. И сисек.
– Правда? – спросил Отабек. Юра задумался: под шубой не видно, а в учительской кофте для визита в дурку к маме он ее не особенно разглядывал.
Отабек молчал, словно тема была исчерпана. Юра сказал:
– Ты ебучий уходитель от ответа.
– Это как с возрастом, – сказал Отабек.
– Чего? Любишь постарше? – Юра потянулся сесть на кресло с ногами, но проклятый Форд ему этого не дал.
– Нет. Я не вполне уверен.
– Насчет возраста? А, понял, день рождения… ну блин. Но потом-то уверен, если подумать.
– Девушки – это прекрасно, – сказал Отабек.
– Без пизды. – Юра хихикнул. – В смысле, ты понял!
– Тебе нравится кто-нибудь?
– Косичка, – сказал Юра. – Я тебе рассказывал. Она самая не противная, не лезет. Но она страшная, и трахать я ее бы не стал, – Юра передернул плечами. – Кормить бы стал, пока не станет похожа на человека.
– Людям нравятся модели. Модели так и выглядят – как вешалки.
– Ну люди тупые, значит! Вон, Ники Минаж умная.
Отабек согласился. Еще бы он не согласился!
А кого бы я стал трахать, задумался Юра. Милку – нет! Она дура тупая, и сунет потом тебя головой в духовку, и привет. Гюля ничего такая, женщина уже, взрослая, но такая прям… не вредная. Она один раз погладила его по голове и сказала что-то по-своему, когда Юра наелся и лег на кухонный стол щекой – просто ото всех отвернуться. Юра тут же спрыгнул с места и вымелся. Но потом вспоминал каждый раз, как ложился на стол.
Но Гюлю не надо трахать, фу… Он задумался, и выходило, что трахать можно и нужно одну только Ники Минаж, раз именно о ней он думает в душе. Можно было бы думать о спине и плечах медсестры Ниночки, но тут же в мысленный кадр влезал ее волосатый ебарь с волосатыми яйцами, и это было фу, и тут же пропадало желание что-то делать в душе, кроме как мыться.
Дедушка познакомился с Ниночкой в поликлинике. Процедурная медсестра, очень приличная. Она ставила ему уколы, он скидывал немного с аренды. Юра переселился к дедушке, а бывшая его (и бывшая мамина) комната ушла Ниночке. Появилось немного лишних денег, в холодильнике – маргарин и помидоры, а у Юры – новые ботинки. Ниночка приехала со своими кастрюлями, готовила после смен. Юра заглядывал в ее посуду в холодильнике, но не трогал. Ну, один раз сунул палец в суп, облизал, и потом думал, что Ниночка знает, и поэтому на него так смотрит. Друзей не водила: за ней забегали подружки, но она их не приглашала, выскакивала к ним на площадку, и они со смехом цокали по лестнице вниз. Юра выходил из своей комнаты и дергал дверь, проверял, закрыта ли. Дедушка велел всегда так делать.
А потом стал захаживать этот. Игнат. Высоченный, в стремных кроссовках. Являлся, только когда дедушки не было дома. Он раздевался, цеплял вязаную шапку поверх шапки Юры, они о чем-то говорили с Ниночкой вполголоса, срываясь иногда на громкий смех. Потом шли в комнату, а Ниночка выходила, отыскивала Юру и спрашивала, чем он будет сейчас заниматься. Юра говорил: мультики смотреть. Громко. Да? Ниночка говорила: да! Какой ты молодец. И закрывала дверь. Юра включал телек, запрыгивал на кресло, прижимался ухом к стенке и ждал, пока заскрипит кровать, прокрадывался в коридор, приникал к замочной скважине. Видел край разобранного дивана и как повезет: мог попасться сидящий Игнат в футболке и носках, могла раздевающаяся Ниночка (лифчик она иногда оставляла), и это было хорошо, но не ново: Юра один раз ночью поймал, как она бежит из ванной с полотенцем на голове и скомканной футболкой у груди, а все остальное видно. Иногда видел четыре голые ноги на простыне. Иногда – две.
Один раз Ниночка захлопнула дверь не до конца, а если ее не захлопнуть, она отъезжает. А Юре надо было в туалет, и он решительно подумал, что это его дом, и так тут ходит какой-то хрен, который не платит за аренду, а значит, имеет меньше прав, чем Юра, и Юра не будет из-за него сидеть и терпеть. И так уже невозможно. Юра прошел мимо двери и, конечно, остановился. Ниночка была без лифчика, вся голая, а Игнат ее гладил, и весь он был мослатый и в волосах, и хуй тоже рос из волос, как из гнезда. Игнат заметил его первый и крикнул: че смотришь, пацан, вон пошел! Юра показал фак и сказал: иди на хуй. Ниночка соскочила с постели и захлопнула дверь.
Потом она к нему зашла и спросила, расскажет ли Юра дедушке. Юра сказал: нет, и в самом деле не рассказал. А потом Ниночка съехала, решила снимать квартиру с подружкой. От нее осталась пустая коробка из-под диска и пара конфетных фантиков за диваном.
Или вот эта девчонка, подумал Юра, которая что-то совсем пропала, перевелась, что ли? Маша-Даша, что-то такое. С сиськами. Вот ее бы можно, типа вся любовь и секс в школе происходят. Интересно, кто-нибудь у них в классе ебется? Антошенька – точно нет, никто ему не даст, лошпеду такому. А без Маши-Даши четыре человека остается – уебищно, всех успевают спросить на каждом уроке!
– Ты самолетики умеешь делать? – спросил Юра.
– Модели клеить?
– Нет! Нормальные, бумажные. Ну из листа складывать.
– Умею, – сказал Отабек.
– Сделай мне? Или лучше научи. Я умел, но забыл, фигня какая-то выходит.
– Прямо сейчас?
– Не, как приедем. На завтра.
Отабек кивнул. Юра вгляделся в улицы – они уже подъезжали, и оставалось время только для одного важного вопроса. Настоящего, мужицкого, для мужицких серьезных компаний. Отабек как раз мужик, особенно если не побреется денек.
– А кого б ты трахнул в Сумерках?
Отабек помолчал, объехал лужу. Потом сказал все-таки:
– Подружку Беллы. Не помню, как ее.
– Джесс? Мелкая такая?
– Да. С ней в кино интересно было бы сходить или просто погулять, она живенькая. Вроде не злая.
– Я тебе про трахать, а не про гулять!
– Тогда не знаю.
– Белла?
Отабек покачал головой.
Ну и я тоже нет, подумал Юра. Покусал заусенец на мизинце, спросил, внимательно глядя на Отабека:
– А если б ты был Беллой, то с кем бы поебся?
– Команда Джейкоба, – напомнил Отабек, не моргнув глазом.
Да, подумал Юра, я тоже. Особенно когда он состриг лохмы. Юра дернул заусенец зубами, громко засопел, слизнул кровь. Сказал вполголоса: сука.

========== Часть 8 ==========

Отабек припарковался у двери, вышел первым, подхватил с заднего сидения свою сумку. Потянулся за Юриной, но тот перехватил ее с другой стороны и сказал: но-но. Гармонь, конечно, носит за дедушкой кейсы, но это другое.
Яков поглядел на Юру победно, и Юра вспомнил, что хреновое у него какое-то получилось «приду завтра». Насупился. Он вообще не обязан…
– Пострелять? – спросил Яков.
– Не, – сказал Юра, – я вот с ним, – мотнул головой назад, привычно за правое плечо. – Я охраняемое лицо!
– Мы поделаем парные, – сказал Отабек.
– Давайте, давайте. Вот наконец-то что-то полезное от тебя, Юра!
– Я, может, ученым буду, на хуя мне вообще зал?! – возмутился Юра.
Яков даже головы не повернул, ушел к себе. Юра сунул руки в карманы и потопал к раздевалке. Отабек за ним.
Спросил:
– Ты хочешь быть ученым?
– Да бля! Нет, конечно! Просто че он? Вот поэтому я сюда и не хочу. Как будто, блядь, всем должен, а беру и не делаю, собака такая, и всех подвожу.
– Извини.
Юра шлепнул сумку на лавку, обернулся.
– А?
– Извини, что затащил.
– Ты-то затащил? Я сам же. Но просто… ну блин!
Юра бухнулся на лавку рядом с сумкой, попыхтел, встал, стряхнул куртку. Отабек размотал шарф и вылез из свитера. Не совсем уж зимнего, но все-таки.
– Ты мерзляк, – сказал Юра.
– Да, – сказал Отабек, – наверное. Холодно, если не двигаться.
– А мне норм, – похвастался Юра и расшнуровал кеды. Достал из сумки другие, красные и пятнистые. Юра представлял, что это шкура леопарда, который упал в свеклу и покатался. Скинул домашнюю футболку, натянул футболку с тигром. Тут были и душевые, по стремности не уступавшие остальному залу, но после занятий Юра предпочитал переодеваться в сухое, а дома бросать в стирку все сразу, и мыться у себя, как белый человек. Тем более, не очень-то и потел.
Отабек, в обычном своем черном и в кроссовках, выщелкнул из пистолета магазин, спрятал его в сумку, вставил другой. Опустил руку, прицелился в угол, спустил курок два раза. Беретта Нано послушно щелкнула. Отабек сунул пистолет за пояс, накинул и застегнул спортивную куртку, одернул.
– Крутые парни носят пистолет в кобуре, – сказал Юра. Лада носил в подмышечных, сразу два здоровенных пистолета. Пустынные Орлы, как бонусное оружие у Лары Крофт. К нему еще нужно было отдельно искать патроны. А по дефолту у нее какие-то неизвестные пушки, почему бы и не Беретты. Одеть Отабека в шорты, дать ранец и отправить расхищать гробницы.
– Так быстрее доставать, – сказал Отабек.
Юра застегнул худи, встал, протянул руку.
– А дай пощупать?
– Юрий Михайлович…
– Фу! Нет! – Юра передернул плечами. – Теперь уж точно не надо так, а то натурально отрастут усы.
Отабек прищурился, и из губ сложилось что-то – не что обычно. Он выпустил рукоятку, Беретта повисла на спусковой скобе. Отабек наклонил руку так, что пистолет на нее лег, и протянул Юре. Юра взял. Сжал рукоятку, погладил спусковой крючок. Не как у Макарова, а с какой-то еще выступающей частью внизу, не дает пальцу соскользнуть. Юра повернулся к Отабеку спиной, прицелился в свою куртку на вешалке, поддержал правую руку левой.
– Разрешишь? – спросил Отабек.
– А?
Отабек взял Юру за локоть левой руки, покачал, опустил ее вдоль тела. Поправил плечи, взял за бока, чуть развернул в сторону предполагаемой мишени. Встал за спиной, дыша в волосы, взял над локтем, чуть опустил правую руку. Мушка разъединилась с прорезью.
– Ну и че это такое? – сказал Юра. – Как я буду целиться?
– Тебя спортивной стрельбе учили?
– Ну наверное, – буркнул Юра. Лада спортсмен до черта, а Юра хотел, как Лада.
– Тогда ладно, – сказал Отабек и отошел. – Там, конечно, главное попасть очень точно.
Юра опустил руку, повернулся к нему.
– А в жизни типа не важно?
– Важно, – сказал Отабек, – но не настолько. В корпус, в противника в принципе – уже бывает достаточно. А пока будешь вставать наизготовку, пока руку на уровень глаз, пока прицелишься… Даже смотри, как можно, – он взял Юру за плечи, снова развернул от себя, поднял его руку с Береттой и повернул кисть так, что пистолет лег горизонтально.
– Да ну, – сказал Юра, – засмеют. Так только тупые гангстеры в боевиках держат.
– Стрельни пару раз, – сказал Отабек.
Юра спустил курок раз и другой. Пистолет дергался. Отабек поводил у ствола ладонью.
– Видишь, как ходит от пальца? – Юра закивал, нажал на спусковой крючок еще раз, медленно. Ствол повело вниз. Отабек повернул его руку в нормальное положение, показал. – А так будет ходить вправо-влево. То есть, легко промахнешься мимо стоящего человека. А если вертикально, то разброс будет вдоль фигуры. Целишься в грудь – придется в голову или в живот. Неплохо, правда?
– Неплохо, – сказал Юра, снова повернул пистолет, как у тупых гангстеров. Подумал: да я настоящий нигга. – То есть, это не просто для крутости?
– Нет, – сказал Отабек, – но все равно так делают редко. Непривычно целиться. Но если ты научишься, будет удобно.
Может, и научусь, подумал Юра. Покрутил Беретту, разглядывая. Погладил рамку. Возвращать не хотелось. Юра вцепился в пистолет и спросил:
– А ты сегодня будешь стрелять?
– Сегодня не стрелковый день. Я патронов лишних не захватил.
– Ну блин! Я бы посмотрел.
– Если хочешь, в субботу.
– Хочу! – сказал Юра. – Ты мне покажешь еще всякие штуки.
– Я не профессионал, – сказал Отабек. – Ты на меня не смотри.
А от профессионалов будто толку больше, подумал Юра.
– А почему целиться не надо? – спросил Юра.
– Да надо, конечно, но вот эта поза, – Отабек шагнул назад, развернулся к Юре боком, вскинул руку выше плеча, так что указательный палец оказался на уровне глаз и смотрел Юре прямо в лоб, – спортивная – жесткая. Не подвигаешься. Ноги, – он побил кроссовкой об пол, – прямо, жестко. И ты стоишь боком к противнику. Обычно он заходит спереди, – Отабек надвинулся на Юру с растопыренными в виде оружия пальцами, Юра ушагал назад, вскинул пистолет, и он уперся Отабеку в грудь. Тот сунул руку-«пистолет» в карман, сказал: – Да. Смотри. – Он показал пальцем на Юрины ноги. – Видишь, ты не успел повернуться. Куда смотришь, куда корпус, туда и целишься.
Юра хмыкнул и опустил пистолет. Ловко!
– По-спортивному можно, когда в тебя не будут стрелять, и у тебя есть время прицелиться. И важно точно попасть с одной попытки, – сказал Отабек. – По колесам, например, или когда тебя не видят. А так… ну, неудобно.
– Да-а…
Отабек протянул руку. Юра вздохнул, отдал ему пистолет. Отабек сунул его за пояс. Сказал:
– Ты все равно меня не слушай, Юра. Как тебе нравится, так и стреляй. Если для развлечения, то по-спортивному лучше. Просто… если вдруг понадобится в жизни, то лучше быстрее, чем набрать больше очков.
– Да, я понял.
Отабек кивнул. Юра потер ладонь, которая уже скучала по рукоятке.
Спросил:
– Что стоим?
– Ты охраняемое лицо. Я за тобой.
Юра фыркнул и пошел в зал. Отабек за ним.
– Охраняемое лицо… – пробормотал Юра.
– На западе называется ви-ай-пи, – сказал Отабек. – «Всегда оставайся рядом со своим ви-ай-пи».
– Я не very important, – сказал Юра. – Это Мильтон… Да ну, тупо все равно как-то, ви-ай-пи, мы что, звезды?
– Кого охраняешь, тот и ви-ай-пи, – сказал Отабек. – Ты очень important.
Юра подергал завязки капюшона и не стал к нему оборачиваться. Так и дошли до края зала – практически гуськом. И снова было пусто, только девчонки, которых Юра видел тут в прошлый раз (или уже какие-то другие) сидели под шведской стенкой и пили воду.
– Я сейчас разомнусь, – сказал Отабек, вышел вперед и побежал на месте, подтягивая колени.
– А я? – спросил Юра.
– Как хочешь, – проговорил Отабек на выдохах. – Но лучше тоже. Чтобы без травм.
– А мы драться будем?
– Нет. Но мало ли.
Юра хмыкнул и попрыгал на месте. Потом стал делать то же самое, что Отабек: махи руками, наклоны, бег от мата до стенки с приседаниями. Упор лежа, расставив ноги. Юра даже завел одну руку за спину так же, как Отабек, но отжаться не смог, не говоря уж о подбросить себя, оторвать ладонь от пола. Вместо этого он просто отжался на обеих. Сел на пятки, подождал, пока Отабек закончит, спросил:
– Это типа чтобы сложнее было? На одной руке и все дела. Как Ван Дамм.
– Нет, – сказал Отабек, – это чтобы был сильный толчок. – Он встал, поманил Юру, сказал: – Будет не так круто, как у твоих предыдущих, но…
Юру словно снесло электричкой, он улетел вперед и в бок, споткнулся о мат и шлепнулся на него коленями. Вскочил, а Отабек уже стоял над ним, протягивал руку. Быстренько убрал. Юра сказал:
– Блядь! Предупреждать надо!
– Извини, пожалуйста. – Юра потер плечо. Отабек тронул его за худи. – Больно?
– Ни хуя себе ты резкий. Это так положено обращаться с ви-ай-пи?
– Да, – сказал Отабек. – Убирать с линии атаки.
Все же лучше, чем с Гранитом, подумал Юра, там сразу мордой в пол. Сказал:
– Ну ты ничего так, я чуть за МКАД не убежал.
– Хорошо, – сказал Отабек. – Ты легкий, так удобнее. Кто потяжелее придал бы тебе ускорение еще больше. Ты, главное, постарайся оставаться на ногах, не падать. Скажу пригнуться – пригнись, но не ложись, ладно?
Юра кивнул, подергал замок молнии. Почему ни с Гранитом, ни с Ладой, ни с Белкой, ни с первым они этим не занимались? Никто ничего не объяснял. Хватали, тащили или валили. Закрывали собой – большое спасибо.
Люди мусор. Кровь быстро стынет и быстро засыхает.
Юра спросил:
– А ты? Ты куда денешься с линии атаки?
– Тоже постараюсь не попадаться, – сказал Отабек. – Обычно в другую сторону, а потом бегу за тобой, и мы эвакуируемся в сторону укрытия. Ты уже видел в прошлый раз. Помнишь? Упражнение.
То есть, мешок – это я, подумал Юра, который Отабек толкал, а потом, отстрелявшись, возвращался и ловил не глядя.
– Попробуем еще, Юр?
Юра сглотнул, подергал завязку и кивнул.
Они ходили по залу, и иногда Отабек неожиданно пихал Юру вперед и влево, а Юра, перебирая ногами, старался не упасть. Иногда успевал заметить, как Отабек отстреливает флэш, но чаще просто слышал щелчки. После очередного раза Юра спросил:
– Если на нас нападают спереди, чего ты меня толкаешь вперед? Им в руки?
– По ходу движения, а не перпендикулярно. Чтобы ты не упал, – сказал Отабек. Поманил. Юра подошел, приготовился. Отабек обошел его, привычно встал за спиной, сказал: – Пойдем.
Юра пошел. Отабек на полушаге вылетел вперед, толкнул Юру вбок. Нога зашла за ногу, и Юра не рухнул, как подрубленное дерево, только потому, что Отабек ухватил его за рукав. Худи затрещала. Юра нащупал кедами пол, сказал:
– Все, все, понял.
Наблюдавший за ними от двери своей тренерской, она же чайная, Яков крикнул:
– Команды теперь!
Отабек кивнул. Спросил:
– Не устал, Юра?
– Нет! – Юра попрыгал на месте. – Давай еще!
– Когда устанешь или скучно – скажи. Это ведь для меня, а не для тебя.
– Чего это не для меня? Может, это все спасет меня от верной смерти.
– Надеюсь, что нет. В смысле, что не придется.
Юра подумал: ну да. Было бы заебательски.
Они отошли подальше от матов. Отабек сказал:
– Когда телохранитель видит у нападающего оружие, он командует: «пистолет»! Или «ствол»! «Ствол, пригнись!» – это значит, кто-то вошел в ближний круг и нападает на нас с оружием, и тебе надо переместиться в ту сторону, куда я тебя направил, и изменить уровень. – Отабек пригнулся и прошел два шага. – Вот так. Но не падать, оставаться на ногах. А потом уже бежать в укрытие. Я тебя сопровожу, либо ты сам, если я выбыл. Так что послеживай, что вокруг, хорошо? Кусты там, подворотни.
Юра закивал. Отабек встал у него за спиной, и они походили. Ходили долго, нарезали полтора круга, и Отабек, наконец, крикнул: «ствол, пригнись!», и одновременно швырнул Юру вперед и влево, и Юра побежал, закрыв голову руками и стараясь быть как можно ближе к земле-матушке. Отабек отщелкал флэш, развернул Юру за плечо, пришлепнул руку на загривок, надавил, и они, пригибаясь, побежали в сторону шведской стенки.
– Ты молодец, – сказал Отабек. – Быстро схватываешь.
– Да ну, – сказал Юра запыхавшимся голосом.
– Правда.
Юра потряс головой, заправил волосы за уши. Сказал требовательно:
– Еще!
Они походили и побегали до воображаемого укрытия еще.
А потом вышел Яков с ведерком теннисных мячиков. Стало еще веселее, Юра вопил, увесистые мячики так и свистели. Попало ему всего однажды, по плечу, и Юра завопил:
– Дядь Яш, убьете! Полегче!
– Тяжело в учении, легко в бою. А ты что хотел? Пулей больнее.
Отабек, которому попадало то в грудь, то в спину, то в голову, растирал «входные отверстия» и молчал. Первым стреляют в вооруженного, вспомнил Юра.
– Теперь давай в ограниченном пространстве, – сказал Яков, когда Отабек принес ему разбежавшиеся мячи.
Юра направился было в сторону коридора, но никуда они не пошли, остались в зале, только Отабек теперь не толкал Юру далеко вперед и в сторону, а пихал бедром влево, вышагивал вперед него, отстреливал флэш и, схватив Юру за загривок, толкал прочь от Якова. Тот покрикивал: резче! Быстрее! Не свали клиента! Отабеку теперь доставалось почти каждый раз. Дурацкий, значит, способ, подумал Юра. В очередной раз Отабек придушенно хекнул, схватил Юру слабее обычного и пригибался ниже. Юра тоже пригнулся чуть не к самому полу. Отабек, отбежав на положенное расстояние, отпустил его, прижал руку под грудью, другой, с пистолетом, вытер рот.
– Бля, дядь Яш! – крикнул Юра укоризненно. – Ну серьезно!
– Все в порядке, – сказал Отабек, оперся на колено, распрямился. Прямо в солнечное сплетение. Бля-а, подумал Юра. – Все нормально. Дыхание перехватило. – Он сунул пистолет за пояс, глубоко вдохнул. Юра сбегал за мячами, вернул Якову, зло сунул в руки. Его бы так, Юра бы посмотрел.
– Ладно, хватит с вас пока, – решил Яков.
– Спасибо, – сказал Отабек сипло.
– Я тебя еще погоняю, – сказал Яков. – Поедешь на стрельбище?
– Поеду, – сказал Отабек и все-таки согнулся, уперся ладонями в колени.
– Дохлая пошла молодежь, – сказал Яков и ушел к себе.
Юра присел на корточки, утер лоб, спросил:
– Что за стрельбище?
– Ездим иногда, – сказал Отабек, медленно выпрямился, прижал ладонь к куртке, потер. – Михаил Захарович и его люди, и из разводных кое-кто. Пейнтбол. Хорошо тренироваться, все ошибки сразу заметны. Условия почти полевые.
Ну конечно, подумал Юра, все интересное происходит без меня.
Они добрались до лавки, посидели с минуту, потом Отабек встал, ушел в раздевалку и вернулся с бутылкой воды. Протянул Юре, а сам остался стоять, разминаться. Юра пил и глядел, как он скручивается в разные фигуры.
– Устал?
Юра оторвался от бутылки. Ноги подрагивали и сердце никак не могло успокоиться от бега.
Сказал:
– Не, нормально.
– Давай тогда еще немного. Спокойное.
– Сам-то живой?
Отабек долго глядел на него. Юра отдал ему бутылку и крышку. Отабек медленно отпил, все глядя на Юру, потом сказал без уверенности:
– Да. Спасибо.
– Курить пойдешь?
– Нет.
– А чего, не у кого стрельнуть? Ну вот у дяди Яши.
– Он курит?
– А я знаю?
Отабек моргнул. Потом отпил еще глоток, прополоскал рот, сглотнул, дернув кадыком, и завинтил крышку. Сказал:
– Сегодня не буду в любом случае. Настроение неподходящее.
– Не никак, да? – спросил Юра негромко. – Плохо?
Отабек сказал:
– Наоборот.
Подошел, поставил бутылку рядом с Юрой, наклонившись. Пахнуло свежим потом, не противным, а… Юра облизнул мокрые от воды губы, почесал шею сзади, сказал:
– Да. В смысле, пошли!
И они пошли. В задачу Юры входило именно ходить в любом темпе, останавливаться, разворачиваться, наклоняться, махать руками, а Отабек ходил следом и повторял. Синхронизация с охраняемым лицом, почувствовать движения и все такое. Юра полюбил останавливаться и резко сдавать назад. Первый раз Отабек попался, Юра на него налетел. Второй раз – уже нет.
Потом Отабек нарезал круги вокруг Юры, вышагивал вперед и убирался обратно назад. Потом они стояли смирно – точнее, стоял Отабек, брал Юру за плечо и двигал за себя, а потом снова – вперед себя, а Юра сначала метался не в ту сторону, а потом приноровился. Ничего сложного – легкий толчок, и от тебя требуется шаг вбок и шаг назад. Тем более, Отабек тянет за руку или за плечо.
Потом Отабек заступал вперед Юры, толкая бедром, как в упражнении с мячиками, но теперь выставлял левую руку в сторону, обхватывал Юру за плечи и валил его позади себя на пол. После двадцати повторений Юра сказал, что он тут полежит, в гробу он видал вставать. Ему полежать надо. Отабек сунул пистолет за пояс, сходил за бутылкой, присел рядом, подождал, пока Юра обольется в процессе питья весь, и они пошли переодеваться.
– Ты молодец, – повторил Отабек.
– Я бревно, – сказал Юра.
– Вовсе нет.
Юра сполз с лавки, куда приземлился и думал, что врастет корнями, и потащился к раковине умыться. Вернулся как раз на голого по пояс Отабека. Тот вытянул из сумки полотенце, разминулся с Юрой, намочил в раковине, быстро протерся.
– Тут есть душ, – сказал Юра.
– Я знаю. Но я лучше дома. Тебя не задерживать.
– Да я б подождал.
Отабек вернулся к своим пожиткам, натянул футболку и свитер, сказал:
– В следующий раз.
Намотал шарф. Юра стянул с лавки потяжелевшую сумку. Отабек подхватил свою. Юра подождал, потом спохватился, пошел первый.
На улице моросило, но зонта Отабек достать не успел. Юра бросил сумку назад, хлопнулся на сидение, уронил руки. По ним и по ногам бегали электрические заряды. Он подумал: сейчас бы закурить, да-а… но нельзя, когда хорошо.
Отабек завелся, тронулся, вырулил на проспект. Юра пристегнулся, понаблюдал немного, как темный асфальт с круглыми и рыжими, как тыквы, пятнами фонарного света убегает под колеса, и прикрыл глаза.
– Юра, – сказал Отабек негромко.
Юра приоткрыл один глаз.
– Мне надо у тебя кое-что спросить.
– М? Чего?
– Ты пойдешь на «Доктора Стренджа»?
– Фр, – сказал Юра и закрыл глаз. – Не-а. Спиратят – посмотрю. А так толкаться еще, люди какие-то мешают…
– Понятно.
– А что?
– Ничего.
Юра открыл глаза, сел прямо, спросил:
– Нет, правда, чего?
– Будешь моим другом или нет?
Ни хуя себе, подумал Юра. Такого у меня еще не спрашивали. Да и вообще ни у кого возрастом старше детской площадки не спрашивали.
Отабек вел и ждал.
– Это что за вопрос? – сказал Юра. – Это подъеб какой-то?
– Нет, – сказал Отабек. – Просто если ты сам не пойдешь на «Доктора Стренджа» в кино, то значит я один… я хотел сходить. Пригласить тебя. Лично, а не как ви-ай-пи.
– А, – сказал Юра. Спрятал ладони между ног, стиснул коленями.
Отабек молчал. Ни хуя себе, думал Юра.
– Ты не ходок в кино, я понял, – сказал Отабек.
Да кто бы меня туда звал, подумал Юра. В последний раз был с дедушкой на каком-то мультике про муравьев.
– А когда? – спросил он.
– В конце октября. Еще месяц.
– Ага-а…
Отабек молчал. Молчание становилось все плотнее, словно в машину напихивали газетку за газеткой, как в ботинки, которые убирали на зиму. Слова упирались в газеты и застревали внутри рта.
– Спроси еще раз, – сказал Юра.
– Пойдешь на «Доктора Стренджа»?
– Не то.
– Будешь моим другом или нет?
– Буду.
Отабек сказал:
– Я очень рад.
– А если не пойду в кино?
– Тогда посмотрим, когда спиратят, – сказал Отабек.
Юра сказал:
– Я подумаю.
Чтобы не зазнавался.

========== Часть 9 ==========

Первый самолетик пролетел мимо Антошенькиного стола и лег на брюхо в проходе, а второй клюнул носом, куда надо – Антошеньке на тетрадку. Юра сказал про себя: так тебе и надо, поганый колонизатор. Я – народное освободительное движение. А вслух сказал вполголоса: завали хлебало.
Антошенька как говорил по своему Верту, так и говорил. Юра понял, что телефонами в него швыряться бесполезно, а самолетиками – отлично. Всегда можно сказать, что случайно. А пожелания смерти, которыми были исписаны все крылья, сами там оказались.
– Антон, – сказала историчка, – вам неинтересно?
Антошенька примолк. Вот и давай, подумал Юра, заебал. Рассказывала историчка не так интересно, как Юра читал в википедии, а потом ходил по ссылкам, но в общем и целом… По крайней мере, есть, что послушать.
Он открыл рабочую тетрадь, вытащил два оставшихся самолетика. Один, кривой, подпихнул под обложку, а другой, прямой и аккуратный, разгладил. Его он не будет пускать, это Отабеков образец. Что значит слесарь, что значит умеет человек работать руками. Юра вот не умеет ничего. Когда-то умел, когда дедушки не бывало дома днями. Юра варил себе и ему макароны, хотя и боялся включать плиту, и подтирал снежные следы в прихожей, и вдевал одеяло в пододеяльник, заползая внутрь, потому что так удобнее и вообще это палатка, и сам пришпилил кнопками отошедшую от рамы сетку. И сам пришивал пуговицы и менял шнурки. Потом как-то сошло на нет, особенно после интерната. На труде было скучно, трудовик стремный, и Юра в гробу видал учиться у какого-то хмыря скручивать из листа жести совок. На рисовании хвалили тех, у кого получалось, как у учительницы, а у Юры не получалось.
Отабек тоже не умеет рисовать, подумал Юра с успокоением. Когда Юра его допек, он нарисовал в своей многопредметной тетрадке кривущие череп с костями, обвел в виде рваного пиратского флага и признался, что это все, что есть в его арсенале. Юра попытался подрисовать попугая. Попугай вышел похожим на ежа. Совместными усилиями они изобразили пальму и сундук с сокровищами, больше похожими на печеньки Орео.
Юра теперь знал, что лучшие самолеты получаются из целого листа офисной бумаги, тетрадная в клеточку не идет. А выдранные из альбома для черчения страницы слишком тяжелые, хотя конструкция получается жесткая. Как стойка для спортивной стрельбы, подумал Юра. Он ходил теперь по дому, вскидывая воображаемый пистолет на ходу, и рука не успевала подняться до глаз, хотелось шмальнуть уже от груди. Отабек показывал, как это делают: держа пистолет близко к себе в согнутой руке, у груди или у живота, если вытащил из-за пояса. Потому что если ты вытянул руку и начал тыкать оружием в противника – нет у тебя оружия. Отберут. Отабек показывал, как, чуть не вывернул Юре пальцы, а Юра чуть не вывернул ему, повторяя.
Не будешь держать ближе к телу – отберут. Это всегда так.
И на стрельбище они съездили, выбрав для этого самый охуенный из всех возможных дней: дождь лил с ночи, машины, пока доехали, уделали до окон, а Юра в новеньких маскировочных штанах и куртке уделался после первого прохода. Вместо Якова с мячиками стоял Михаил Захарович с пушкой. Отабек быстро покрывался краской, а Юра – грязью, потому что земля – это не зал, тут кочки, трава, скользко. Потом они перешли к заброшенному дому: крыши нет, одни стены из земли, и началась тактическая стрельба, как в боевиках: с перебежками от укрытия к укрытию и прыганьем в провалы окон. Мила с Георгием, тоже в камуфляже, без шуб, и от этого менее страхолюдные, но более вредные, резвились и разыгрывали нападение, захват заложников и расстрел протестной колонны. Потом сказали, что наигрались, и пошли «ко взрослым» – в лесок, где бегали разводные. А Юра с Отабеком остались пить чай из термоса, есть бутерброды и считать друг на друге пятна. А потом Гармонь позвал Отабека «ко взрослым» тоже, а Юре сказал ждать в машине, и Юра поплелся, сказав про себя: ты хуй. Хорошо, что телефон зарядил и скачал игру про пиратов.
Юра расправил крылья образцового самолетика. Отабек прогладил складки линейкой, и они были острые, хоть брейся.
– Юрий, пожалуйста, – сказала историчка.
Юра сложил самолетик, спрятал в рабочую тетрадь, а тетрадь спрятал под учебник. Не спрячешь – отберут.
В коридоре его снова окликнули, но гораздо более приятным голосом: Юра! А мы опять с вами давно не общались. Юра сказал: щас-щас, позвонил Отабеку, сказал, что задержится, и пошел с психологиней в ее кабинет. Рубашку затолкал за пояс, а галстук поправлять не стал, по хую.
– Расскажите о ваших успехах, Юра.
Юра утолокся в угол кресла, потом, закинув на подлокотник сначала одну ногу и не дождавшись ора, закинул следом вторую и уселся боком. Сказал:
– Самолетики теперь умею складывать. Они летают!
– А как ваша учеба?
А, да, у меня же еще учеба. Юра перебрал предметы, сказал:
– Сделал все задания для репетитора по матеше. А! Четверку же по алгебре получил. Во. Круто, да? За сра… за графики.
– А хобби? Не думали об этом?
Юра насупился. Хобби-то он и проебал. Он сложил руки на груди и буркнул:
– Нет.
Какие ему еще хобби? Он вот даже почти регулярно ходит в зал с Отабеком, уроки делает… времени стало почему-то только больше, так что Юра подписался на еще один паблик с мемасами про крестоносцев, и на еще один канал на ютубе с видео про то, как показывают историю в кино и играх и как через это дурят народ. И к дедушке успевает каждый вечер с чаем, лимоном и уколочной коробкой. Лучше Милки в десять раз.
– А скажите, Юра, вы выходите из дома куда-нибудь, кроме как в школу?
– Ну, – сказал Юра. – В спортзал. У нас типа специальный. И еще в кино вот пойдем с дружбаном в конце месяца. На «Доктора Стренджа»!
– Прекрасно! – обрадовалась психологиня. Тоже любит Марвел? Наш человек, кино у Марвела все-таки лучшее, что бы там Отабек ни говорил про Бэтмена. – А как насчет домашних обязанностей?
Юра подумал, стоит ли рассказывать, решил, что если ей надо, она позвонит дедушке и все выяснит за его спиной, как обычно и происходит, и доложил сам – про лекарства. Психологиня обрадовалась этому больше, чем кино.
– А скажите, Юра, вы успели подумать о выборе вуза?
– Нет, ни за что,– сказал Юра быстро. – В смысле, я в процессе.
Сейчас еще спросит, подумал ли я, чем я люблю заниматься, а ответить могу – то же самое, что в том злополучном сочинении, и нового не появилось. Но она не спросила, а вместо этого поинтересовалась адресом электронной почты Юры. Который, конечно, и без того знала – в школе все знали, Юра специально завел приличный. Будет приходить спам еще и от нее.
– У вас есть интернет? Проверьте, пожалуйста, почту, в письме ссылка. Это тест на профориентацию. Хотите узнать, к чему у вас лежит душа?
Без этого не отпустят, заподозрил Юра, открыл почту на телефоне. Кивнул. Может, хоть тест ему это скажет. И дедушке можно будет предъявить, чтобы не расстраивался.
– Можно сделать тест на бланке, но вручную обрабатывать… – психологиня поморщилась. А-а, лень-матушка? Юра понятливо хмыкнул. Открыл тест. Первый вопрос интересовался, какую профессию он предпочтет, если на земле останется только два занятия: ухаживать за животными или обслуживать машины и приборы.
– А если ничего не предпочту? – спросил Юра.
– Что вам наиболее близко? Или наименее противно.
Ничего, подумал Юра. Коровы в навозе – или техника-хуехника, в которую ему говорил не лезть эникейщик. Вздохнул, нажал кнопку напротив животных: котят бы он с удовольствием чесал, а леопардов – укрощал.
Дальше его поставили перед выбором: помогать больным людям или составлять таблицы, схемы, программы вычислительных машин. Ну на хуй, подумал Юра, я насоставляю, пожалуй. Это скучно ужасно, единственная веселая таблица – это таблица статов предметов на Рики. Больные люди тоже идут на хуй, конечно, но… если бы он умел ставить уколы, он бы никого не подпустил к дедушке. Юра ткнул в «помогать больным».
Тест был верен своей коварной тестовой природе, и дальше пошло сложнее: изготавливать предметы из всяких материалов или продавать их? Обсуждать научные или художественные книги? Выращивать молодняк животных или тренировать сверстников? Если бы сверстники были такие, как Отабек… или точнее, как я, а я сам – как Отабек, тогда да, подумал он. Всех бы научил стрелять. А молодняк животных – это свиньи какие-нибудь, фу. Юра натыкал ответ и пошел дальше, выбирая то, где бы не было техники или животных и растений. Они с дедушкой погубили алоэ, хватит смертей.
Выбирать из двух зол меньшее приходилось часто: исправлять ошибки в чертежах или ремонтировать изделия? А я откуда знаю, думал Юра, руки из жопы или голова, не заточенная под черчение? Он выбрал ремонт, потому что пуговицы все-таки когда-то пришивал. Делать лабораторные анализы в больнице или осматривать больных и назначать лечение? О-о… анализы – это опять какие-то расчеты, проценты, Юра чуял пятой точкой, что там не без математики, а на больного можно и прикрикнуть, как прикрикивали на него: что пришел, почему не в тот день, какой участок, еще больше бы запустил, давай карточку! Участвовать в концертах – сразу на хуй, он вам не волосатые мужики с гитарами, которых любит Отабек. А вот расписать стены – это да, это можно, валиком покрасить и нарисовать член.
После двадцатого вопроса страница подвисла, потом выплюнула: «Тест успешно пройден!» – и таблицу с процентами. Юра поерзал, снял ноги с подлокотника и показал психологине.
– Человек-человек и человек-художественный образ очень близко, почти поровну, – сказала она.
– И чего теперь?
– Это типы профессий, которые могут подойти вам больше всего. Вы не слишком любите технику, верно? Человек-техника меньше всего.
– Не люблю, на фиг ее, – сказал Юра. Главное – чтоб техника работала, а ковыряться в ней – фу. Пусть слесаря этим занимаются. Юру больше тянуло пинать и проклинать технику, если она барахлила, чем залезать под кожух. Потому что блядина, подводит его, как и все на свете.
– И с природой тоже не очень?
Юра рассказал ей про алоэ.
Психологиня в ответ рассказала про профессии, и оказалось, что Юре больше подходит обслуживание людей или творческие специальности. Юра заключил, что тест – говно, потому что ни того, ни другого Юра не умеет и не любит.
Ему ничего не интересно. Он хочет, чтобы все сдохли. Что непонятного-то? Это сочинение – его шедевр.
– А вы пробовали? – спросила психологиня.
– Рисовать пробовал. При вас же.
– И у вас отлично получилось!
– Да конечно, – сказал Юра. – А с людьми что, как их обслуживать? Типа продавец?
Психологиня рассказала, что необязательно продавец, можно еще руководитель, организатор, консультант по различным вопросам, медработник, воспитатель, экскурсовод… психолог, кстати.
– И чего, у вас тоже человек-человек был? – спросил Юра.
– Человек-знаковая система, – сказала психологиня. – Но видите ли, Юра, этот тест не учитывает того, что вы еще не пробовали и что у вас получается, а при выборе профессии это даже важнее, чем страсть и интерес. То, что вы знаете, сфера, где вы чувствуете себя комфортно.
Среди уголовников, подумал Юра. Спросил:
– И че?
– Я бы посоветовала вам пробовать новое. То, где сойдутся ваши желания и ваши навыки, и есть лучшее поле деятельности для вас.
Отлично, подумал Юра, то есть, мы там же, где до теста, а лучшее поле для меня – то самое чисто поле, куда выйду ночью с конем. Пустое и бескрайнее. Потому что нет у меня навыков, заебало это всем говорить!
– Я, типа, просветился, – сказал он. – Надо переварить. Я пойду? Меня там ждут.
Психологиня его отпустила.
Вот уж я ебал так ебал, думал Юра на пути к лестнице. Особенно быть экскурсоводом. Посмотрите направо, там завод, который Генка Питерский отжал так изящно, что сначала никто ничего и не заподозрил. А потом дедушку попросили, и Генка Питерский пропал вместе с десятком своих человечков, а остальных разогнали. Тоже изящно: дедушка знает, как не сердить органы. Посмотрите налево, думал Юра, накидывая куртку, это гардероб, где в обычной школе пиздили бы младшеклассников и отбирали у них шапки, а тут дают номерки. А пиздят у душевых в бассейне и отбирают полотенца и плавки.
Посмотрите прямо, это Отабек Алтын в своей клевой куртке и клевых ботинках, в черных джинсах и шарфе. Мерзляк, можно подумать, в Алматы у них сильно теплее.
– Привет, – сказал Отабек.
– Привет. Там нормально?
– Нормально. Сухо.
Юра кивнул. Машину они сегодня, как и вчера, и позавчера, оставили за квартал до лицея: от сидения на уроках затвердевала жопа, Юра клялся, что чувствует, как она превращается в одну сплошную мозоль. Пока погода хорошая – чего не пройтись?
Юра застегнул куртку, сунул обе руки в лямки рюкзака, и они вышагали из ворот на улицу. Юра спросил:
– Ты кто такой есть?
– Дежа вю, – сказал Отабек.
– А?
– Ты уже спрашивал. Ничего существенно не поменялось.
– Да бля! Я не про то. Ты по ориентации кто?
– М, – сказал Отабек. Ой, ты ж мой прирожденный разводной, подумал Юра, куда смотрел Гармонь?
– По профессиональной ориентации! – объяснил он.
И принялся рассказывать про направления, и рассказывал всю улицу до машины, а внутри, пристегнувшись, достал телефон, сунул было Отабеку, но он хитро (специально, чтобы профессионально не ориентироваться) занял руки рулем, и Юра стал зачитывать вопросы и нажимать, что Отабек выбирал. Подождал результата, торжественно произнес:
– Ты терминатор, человек и пароход просто! Человек-техника у тебя сто процентов.
– Ничего удивительного.
Да, было бы смешно, если бы у слесаря-автомеханика вышла бы природа или там художественная самодеятельность.
– И че, если б ты не попал во все это… ну, – Юра поерзал на сидении, включил и выключил экран телефона, – ты бы так и чинил машины, и ничего бы больше не хотел?
– Наверное. Но я до работы и училища о машинах ничего не знал и не думал.
Юра попрощался с живущим у него в голове Отабеком, который играл с машинками, спал с машинками, смазывал их пластмассовые колеса растительным маслом и разбирал холодильники, кофеварки и утюги, и даже иногда собирал их назад. Вздохнул. Этот Отабек ему нравился, он был прикольный, маленький, и с ним бы Юра, в отличие от всех, кого знал в садике и началке, поиграл. Если бы Отабек поделился с ним машинкой. А вдруг бы не поделился? Мелкий жадина!
– А если бы ты подождал с работой и учебой? – спросил Юра. – Выбирал бы, что нравится, не спешил, ни на кого бы не глядел?
Отабек пожал плечом.
– Сейчас уже не знаю, Юр.
– Ну блин! Помощи от тебя…
Отабек покосился на него, подвигал челюстью и сказал:
– Я любил кататься на коньках. Ну не то что прямо любил, мне дали один раз, но очень понравилось, и я потом мечтал. Чемпионаты даже смотрел по телеку.
Еще один хоккеист, подумал Юра, Гошка бы этого не выдержал.
– Спорт – это хорошо, – пробормотал он, – но тут надо способности.
– И деньги, – сказал Отабек.
Да, когда на квартплату хватает не всегда, на коньки не найдется тем более.
– Тест немного странный, – сказал Отабек. – Понятно, что я выбираю технику, я ее знаю, я ее видел. Это как Load и Hardwired. Конечно, Load я наслушал, знаю и всегда его выберу, потому что считаю, что разбираюсь. А Hardwired недавний, я его не успел. Хотя он может быть и не хуже, и станет моим любимым потом. Так и с профессиями, наверное. Может быть, ты бы выбрал что-то с природой, если бы занимался.
– Ты делаешь это все еще бесполезнее! – возмутился Юра.
Отабек хмыкнул. Юра почесал нос и подумал, что в вопросах, где ему оба варианта одинаково не нравились, он выбирал то, что пробовал хотя бы раз. И не факт, что ему тогда понравилось.
Сложно. Как же это все, блядь, сложно. А он еще думал, что ребенком быть сложно! Дети мелкие пидоры и не подозревают, что их ждет во взрослости!
Похоронить жену, вырастить дочь до ее пятнадцати, спустить ее ебаря с лестницы, искать ее по всем подворотням и притонам, когда она сбежит из дома, чтоб быть с ним и ширяться, принять ее назад – брюхатую, найти ее ебаря, который ее и подсадил, поселить у себя и делать вид, что это семья. И снова искать, когда она снова сбежит вслед за «муженьком». И найти – холодную уже, передоз. И ебаря найти. Чтоб больше его никто и никогда не видел. Быть пнутым с работы. А потом растить внука, который теперь не знает, куда поступать. Мелкий ублюдок.
Юра потер глаз, оперся локтем о дверь, подпер щеку кулаком. Жалуется он тут сидит. Дедушка не жаловался. И не рассказывал, Юра по кускам узнавал от других.
– В доту буду играть и бабосы зашибать, – проговорил он окну. – Киберспортсмен – это тоже спортсмен.


========== Часть 10 ==========

Ах ты пидорас, подумал Юра. Обернулся, приложил палец к губам, опасливо обошел стол. Сиделец за столом его пока не замечал. Юра без скрипа приоткрыл шкаф и потянул с полки кружку с котом.
– Юрочка!
– Бля.
– Юрочка, как ты вырос!
– Иди на хуй, – сказал Юра, взял кружку, захлопнул шкаф. – Пидорас.
– Юра, я по тебе скучал, – сказал Виктор Юльевич Никифоров, он же Лада и по погонялу, и по позывному.
– Добрый вечер, – сказал Отабек, подвинул Юру от шкафа, открыл, достал свою кружку и включил чайник.
Виктор оглядел его, ничего не сказал и уставился на Юру. Расплылся в улыбке.
– Юра! Ты правда подрос, в каком ты уже классе?
– Ты бухой? – поинтересовался Юра. Отабек незаметно слился в столовую. Предатель. – Ты уже это спрашивал.
– Когда это? А, да! Я показывал тебе фото из Японии? Какой там снег! Не то, что здесь.
Юра с ненавистью посмотрел на шумящий чайник. Потом с не меньшей ненавистью – на открытую аптечку на кухонном столе.
– Че ты там шаришься?
Виктор достал шприц, покрутил в пальцах. Юра потянулся вырвать у него. Виктор ловко убрал руку.
– Что, все болеет наш обожаемый шеф?
– Не твое дело!
Виктор положил шприц на место, поставил руки на стол, сплел пальцы у рта и сказал поверх них, щуря улыбчивые глаза:
– Поедем со мной в Хасецу? Там замок на горе и океан, и чайки, как в Петербурге…
Лада у нас питерец, подумал Юра, Лада не устает об этом напоминать.
– Иди на хуй, – сказал Юра. – Знаю я твои «поедем». Извиняться будешь?
– За что? – удивился Виктор.
– «Окончишь четверть хотя бы с тремя четверками – научу стрелять», – передразнил Юра тонким голосом.
– Кто старое помянет, Юра! Ну нельзя же воспринимать все так серьезно.
Юра месяц делал все домашки. А Виктор свалил в Японию и не попрощался.
– Иди. На. Хуй, – проговорил Юра, сжал кулаки.
– Ну ладно, сколько можно сердиться? С таким характером неудивительно, что у тебя нет друзей. А мой Юри тихий. Иногда на него, конечно, находит… – Виктор мечтательно вздохнул и возвел глаза к потолку.
– Вот и вали к своей гейше, – прошипел Юра. Чайник добурлил и со щелчком отключился. Юра послал на хуй и его. – Хуле ты приперся вообще, чего тебе там не сиделось?
– Тебе не понять, ты еще не в том возрасте, Юрочка.
Деда так тебя любил, подумал Юра, так тебе, суке, доверял. Ты был самый приличный. После первого, после Белки и перед Гранитом – такой отглаженный, такой приятно, успокоительно и почти не утомительно пиздливый, как радио с песнями на финском, когда ничего не понятно, такой какой-то не быдлан…
Ты обещал научить меня водить, и показать Питер, и покормить чаек.
– Слушай, реально, иди на хуй, – сказал Юра, – никому ты тут не нужен уже.
Сдернул чайник с подставки, плеснул в кружку кипятку. У Виктора пиликнул телефон, он коснулся гарнитуры в ухе, сказал: вас понял, нажал кнопку второй раз и снова показал Юре зубы.
– Ошибаешься.
Да, да, на тебе все держится, без тебя упадет небо. Виктор ходил именно с таким еблом.
Юра сел, подвинул аптечку к себе и принялся поправлять в ней разворошенное. Спросил:
– На хера ты дома?
– Меня позвал Мильтон. По делам, Юрочка. А тебя до сих пор не посвящают? Как это грустно.
– Престарелый и никому не нужный гангстер, – сказал Юра, смотал бинт и с силой затолкал под пластыри, – это еще грустнее.
Виктор потянулся взять его за лицо. Юра шарахнулся и ударил его по предплечью. Рука упала на стол, и там и осталась. Виктор улыбался.
– Ю-ура. Отрастил зубки? Хорошо. Я переживал, что ты вырастешь тряпкой.
– Не пизди, – сказал Юра. – Переживал он. Переживал бы – остался бы. Или хоть не обещал ничего, раз не собираешься выполнять. Но тебе было по хую.
– Ну что ты, Юра, – Виктор подвинулся к нему ближе. Юра обхватил аптечку и нахмурился. – Я совершенно искренне о тебе беспокоюсь. И я всегда хотел с тобой подружиться, и мне так грустно было расставаться. Просто так сложились обстоятельства. Очень хотелось пожить! – Он сладко потянулся. – Просто пожить обычной жизнью, для себя. Нельзя винить человека за это. Когда-нибудь ты это поймешь.
Хуй у тебя привстал на твоего якудзона, и все, подумал Юра, и резко перестало быть интересно изображать папку. Хотя он не папка, куда ему, он был как клевый старший брат, который много умеет. Или веселый дядька, сильно младше родителей и поэтому ближе к тебе, чем к ним.
Юра резко втянул носом воздух. Виктор потянулся к аптечке, Юра взял ее на колени и отодвинулся со стулом дальше.
– Че тебе надо?
– Цитрамону.
– Пить надо меньше, – заявил Юра. Порылся в аптечке. Сказал: – Цитрамону нет. И на хуя тебе цитрамон? Там парацетамол, посадишь печенку еще больше, хотя у тебя и так вместо нее сплошная дырка.
Виктор уставился на Юру с интересом и спросил, откуда тот все это знает. Юра выставил на стол тубу растворимого аспирина и спросил: ты не язвенник еще? Язвенникам нельзя, а всем остальным с похмелья можно, он разжижает кровь. Виктор взял тубу, сковырнул крышку пальцем и спросил, давно ли Юра заделался врачом. Юра ответил, что ему просто хватает ума почитать в интернете, что покупать и от чего, он сейчас отвечает за аптечку, и он все делает правильно и по уму. А раз первым делом туда лазают за таблетками от похмела, Юра почитал про него.
А цитрамон пьет Отабек – не от «перепил», как эти, а от зубов и суставов, что-то там ему подвывернули, как бы и не Гошка. Пидор. И Юра пьет – от головы, когда от сидения клинит плечи и отдается потом в виски и лоб.
– Ты очень вырос, – сказал Виктор в который раз.
Юра подхватил тубу, закупорил и впихнул в аптечку. Виктор остался с таблеткой на ладони. И ждет, главное, чтоб налили водички. Японец его так и скачет вокруг, наверное, подносит стопочку сакэ и вот таблеточку наутро.
– Слушай, а чего у тебя там, не срослось? – спросил Юра. – Выпездовали за то, что ты в жопу долбишься? Так там все долбятся, Япония же.
Виктор тяжко, со всхлипом почти, вздохнул и сказал трагически, что это дела взрослые и Юре пока незачем, поэтому он скажет только, что если бы он мог, он бы вернулся в Хасецу немедленно. Но пока что он тут, хотя и не может согласиться снова ходить за Юрой, даже если Юра хорошо попросит Николая Степановича.
– Вот еще, – фыркнул Юра. Встал, пихнув бедрами стул, повесил аптечку на гвоздь.
– Я слышал, после меня ты не можешь ни с кем ужиться, – сказал Виктор, покрутил таблетку между пальцами, как фокусник монетку.
– Чего это не могу. Отлично могу.
– Лев Александрович так просился в бригаду, знаешь? Спасу от него не было. Мильтон его держал при тебе, потому что не мог найти замену, не нравился ему никто. Но подобрал, как я вижу, – Виктор показал глазами на арку в столовую, – первого попавшегося шкета. Смотри, в случае чего, тебе придется спасаться самому.
Юра сдернул кружку со стола, расплескав кипяток, спросил:
– А тебе не по хую?
– Ну что ты, Юрочка!
Юра, сжимая ручку кружки, дошел до столовой, бухнул ее на стол. Отабек, сидевший у стола, поглядел в нее, встал. Подобрал со стола заодно со своей пустой и ушел на кухню. Щелкнул и зашумел чайник. Юра пнул ножку стула, отодвинул его, сел, потом вскочил, отодвинул дальше, развалился, закинул ноги на стол. Прислушался, обернулся к арке. Виктор встал, нашел стакан, налил воды из кувшина, разминувшись с Отабеком, который выковыривал чайные пакетики из коробки.
Сходили чайку, блядь, попить. Юра смотрел и смотрел Виктору в спину, пока он пил, пока ставил стакан в мойку. Подумал, что дверь, вообще-то, задвигается, но никто ее не задвигает, неудобно ходить с посудой. А стоило бы. Юра прислушался. В холле раздались голоса.
– Будешь сладкое или нет? Есть конфеты.
– Ты предатель, – сказал Юра.
– Почему? – спросил Отабек и поставил кружку с парящим чаем рядом с его пятнистым шлепанцем.
– Потому что! – буркнул Юра. Протащил ноги в другую от кружки сторону, снял со стола.
– Извини, – сказал Отабек. – Я не хотел вам мешать.
– Ну и помешал бы. У тебя ствол с собой? Стрельнул бы ему в башку. – Юра растопырил пальцы, прицелился в воображаемого Ладу. – А я б тебя отмазал перед дедушкой.
– Он тебя обидел?
Обидел, подумал Юра. И он, и идиотский Белка, и первый. И Гранит, сучара. Что-то как-то не идет у него с телохранителями.
И ты обидишь, подумал Юра вдруг и застыл взглядом на Отабеке. Тот дул в кружку. Поднял глаза, спросил снова:
– Конфеты? Свежие, кажется, такие, – он показал пальцами нечто вытянутое и овальное.
Ты меня бросишь, подумал Юра. Либо по своей воле, либо тебя застрелят. Либо дедушка тебя куда-то денет, а я… а я попрошу, чтобы ты остался, и на меня посмотрят, как на мелкого капризулю. Взрослые дела, взрослые решения, тебя еще не спросили. Или для себя пожить. Ты же молодой, подумал Юра зло и поджал губы. Ты непременно захочешь, у тебя ЕГЭ и заборостроительная шарага, человек-техника, терминатор, будешь по колено в мазуте и счастливый. Два выхода, если подумать: либо ты меня бросишь, либо останешься навсегда, а этого, как известно, не бывает, да и на хуй надо…
А вдруг с друзьями не так? Милка с Гошкой подружились сколько уже лет назад, Юра и не помнит их раздельно, и до сих пор переругиваются и грозятся друг друга зарезать, и ржут, как кони, над шутейками друг друга, а потом еще и пытаются пересказать их посторонним.
– Не хочу я блядских конфет, – сказал Юра. Облизнулся. – Желейные?
– Нет, с коричневой начинкой. Не кофейные, а… – Отабек потер пальцы, словно катал крупицу соли между подушечками.
– Понял, – сказал Юра. Гюльнара привозила их пакетами – свежие и правда вкусные, уходили вмиг. – Ты себе будешь брать? Возьми и мне тогда прям несколько.
Отабек встал, отпил из кружки, поставил и ушел на кухню, присел перед ящиком со сладким. Юра откинулся на стуле и глядел.
Отабек вернулся с кульком из салфетки, положил на стол рядом с Юрой. У самого конфета была в зубах. Юра разворошил кулек и зажевал одну. Отабек сел, всосал конфету, прожевал, запил и спросил:
– Есть какой-то смысл в том, что он Лада? Давно хотел узнать.
– А он спортсмен же, натуральный, – сказал Юра. – Мирового аж класса, на чемпионаты ездил. Ну вот, и ему за медаль какой-то депутат подарил Ладу Калину. Я считаю, так ему и надо!
Отабек сделал сложный рот и отпил чаю. Сказал:
– Понятно тогда, кто тебя учил держать пистолет.
Ну да, подумал Юра и забрался на стул с ногами. Понятно. А на самом деле он сдавал меня инструктору, а сам уходил пиздеть с дядей Яшей, какое-то у них общее спортивное прошлое. И инструктор спортсмен, шлепнули его, что ли, правда…
– Он тебя обидел? – спросил Отабек.
– Ты подслушивал?
– Нет.
– Ну и дурак. Подслушивал бы – знал, что и как.– Отабек помолчал. Юра почесал коленку, сказал: – На хуй его. Он… – Он уехал пожить свою личную жизнь и оставил меня. А должен был остаться со мной. Столько, сколько я хочу, я должен быть ему важнее, чем все остальное. Я, его работа, и не самая денежная, наверняка. Юра надул щеки, тяжко выдохнул. Если сказать это вслух, прозвучит жалко и снова капризно. Словно ему и не обещали купить синюю пластмассовую трубу с белыми кнопками, а он сам себе навоображал, а потом плакал в дверях «Детского мира», когда уходили без нее. Юра проговорил, глядя на свою руку на коленке: – Да ничего он. Просто. Ну правда, на хуй.
Отабек кивнул и больше не спрашивал.
Они налили еще по кружке, прихватили конфеты и ушли по комнатам – играть в доту. Юра настроил игру с ботами и читами (учить удобнее без противников-козлов и союзников-дебилов), откусил половину конфеты, облизал пальцы. Прислушался. Надел наушники. Скайп они так и не выключали. Юра слушал, как Отабек кликает мышкой и хлебает чай.
Заебу я тебя, и ты уйдешь, подумал он. Или понадобишься в другом месте, и тебя не будут спрашивать, а меня тем более. Или отработаешь свое, как положено, а как это положено у бодигардов… будут тебя жрать черви. Люди – мусор. Юра закусил палец, зажмурился. Помотал головой.
– Юр? – спросил Отабек негромко. – Юра, ты тут?
Юра кивнул, не выпуская пальца. Сказал через него: угу.
– Юра, пойдем?
– Давай. Пошли.
– Или хочешь просто посидеть? Можем просто.
Юра с силой моргнул.
– Не, зачем. Пошли-пошли, надерем пару ботовских жоп. Помнишь, как денаить? Не забывай.
– Так точно.
Юра улыбнулся. Сказал про себя: дурак.
Может, все будет по-другому. Нормально, как у людей бывает: дружба без говна, без внезапного Хасецу или мозгов с кровищей по всему полу. Так, как должно было быть с первого раза, так, как было бы с одноклассниками, если бы они не были пидорами, или с кем-нибудь еще… со знакомыми, если бы Юра умел и хотел их заводить. Так, чтоб не оставалось злости, а то Юра уже заебался сердиться. Не может же быть одно и то же каждый раз. Должно же когда-то повезти.
Юра выдохнул и улыбнулся еще раз. Не может быть одно и то же с разными людьми. Уже, вроде бы, не так.
Быстрее бы в дотку научился играть, и было бы вообще заебок.

– …Ну вот, короче, и картошка вся вымерзла! Пиздец, да?
– Ужасно обидно.
– Ну, – сказал Юра довольно и пожамкал пакет в кармане, нащупал сквозь него коробку с ампулами и длинный чек. – Не то что обидно, а просто конец всему. Но он не растерялся, железный мужик. Он попилил на марсоходе в кратер, чтобы оттуда стартовать, и чтоб его подобрали на орбите.
Подул ветер, пролез в брюки. Юра подумал, что на Марсе еще холоднее, и мужик не жаловался, и он не будет. Под брюки можно что-нибудь поддеть, чтобы не спешить к машине, а гулять нормально. Они выбрали самую тихую улицу, свернули на нее сразу после аптеки.
– А что он ел в это время? – спросил Отабек.
– Ну, то, что оставалось, отощал, конечно, – Юра втянул щеки, – но, вроде, ничего. Ему этого до следующей экспедиции бы не хватило, а до ребят хватило, они же вернулись, не залетая на Землю, намного быстрее. Растянул как-то.
Отабек кивнул. Он хотел посмотреть кино, но Юра не смог бы высидеть его второй раз, слишком много научных фишек, и когда знаешь, что будет и что марсианин выживет – уже не так интересно. Отабек сказал, что тогда и он воздержится, и Юра вызывался пересказать. Это еще что! Это не «Интерстеллар», который и понять-то сложно, а объяснить…
Выбирать следующее кино к просмотру – большое дело. После того, как они, заедая чипсами и подгоревшим с одной стороны и не лопнувшим с другой микроволновочным попкорном, пересмотрели всех «Терминаторов», начиная с первого, случился затык. Вылечили «Сумерками», которые предложил Отабек – ради смеха, конечно, а Юра ради смеха согласился, и вообще, это была не его затея. И пошло-поехало: всего Поттера, все «Голодные Игры» и даже «Пятьдесят оттенков» – хорошо, что пока всего одна часть. На вторую они забьют, решил Юра, кто бы мог подумать, что кино про анальную пробку будет такое унылое.
С Отабеком интересно, он мало что смотрел из того, что видел Юра, и можно было ему все объяснять, отвлекать, говорить, какая сцена любимая и кого сейчас сбросят с Астрономической башни, и почему не надо этому удивляться.
– Я думал, там кто-то помрет из команды, – сказал Юра. – Или кто-то окажется пидором. Но нет! Это было клево. Как сюжетный поворот наоборот. Обычно кто-то обязательно пидор, а тут нет, все работали ради общего дела, все согласились…
– Это приятно, – сказал Отабек. – Я так понимаю, драмы совсем не было? Личной.
Юра помотал головой. Сказал радостно:
– И любовной истории! Никто ни с кем не ебся и не замутил. Наука – и все.
– Это приятно, – повторил Отабек. – Но, наверное, надо все это понимать, чтобы получить удовольствие.
– Да нет, – сказал Юра, – там что-то объясняют, что-то просто веришь. Удовольствие – смотреть, как они выкручиваются там, где, по идее, должен был быть полный абзац. Делают то, чего быть не должно. Воду из ничего, картошку на Марсе.
Подумал: хорошо быть умным и много знать. Мочь всякие крутые вещи, потому что знаешь, как что работает. А не пинать компьютер, потому что дота вылетела и отказывается запускаться снова, и не вызванивать эникейщика и тупо ждать.
Он хотел спросить Отабека, хотел ли тот быть космонавтом, но тут к ним привязалась какая-то баба в платке, загородила дорогу. Юра остановился, стиснул пакет в одном кармане и карточку в другом. Отабек встал за правым плечом.
– Вы тут живете? – спросила баба. На цыганку, вроде, не похожа, по виду русская.
– Нет, – буркнул Юра, – учусь.
– Пожалуйста, подскажите, есть здесь аптека? – Она потянулась схватить его за рукав, Юра отпрыгнул, а Отабек вышел вперед. Баба убрала руку и сказала:– Очень срочно, пожалуйста…
А голос дрожал. Юра вздохнул, вынул руку из кармана, махнул назад, сказал:
– Значит, смотрите. До перекрестка по этой стороне улицы – и свернуть направо. Но она не дешевская. Там вывеска синяя с белым.
– Спасибо, спасибо! – Баба опять потянулась, Юра опять шагнул назад. – А банкомат?
– Да там карточки берут, – сказал Юра и стиснул в кармане свою. Пока на месте. Он шагнул было мимо, а баба все говорила:
– Вы меня просто выручили, а то я плутаю-плутаю, а срочно надо в аптеку, да еще и кошелек вытащили…
– Нету у меня мелочи! – выкрикнул Юра, поняв, куда все это идет, шарахнулся от нее к бордюру, к самой проезжей части, навстречу грязной Газели. Хорошо, что она еле тащилась, обрызгала бы, такие лужи…
Газель затормозила, кузов распахнулся, из него выскочили друг за другом двое, Отабек выпрыгнул вперед, пихнул Юру за себя и отвел руку одного, а другой с силой ткнул чем-то Отабеку в бок и швырнул в сторону. Юру схватили под руки. Отабек согнулся и ссыпался на асфальт, а Юру уже волокли, стащили с тротуара, брюхо Газели надвинулось, как тоннель метро. Юра задергался в руках, заорал во все горло, пнул одного мужика в голень, извернулся, увидел только край Отабековой куртки, заорал громче. Ему зажали рот, вздернули над землей. Юра уперся одной ногой в боковую дверь, не дал сунуть себя сразу, но ботинок соскользнул, кузов загородил свет, Юра заскользил ногами по дну. Оглушительно грохнуло, и Юру потянуло назад, он ухнул вниз на мостовую. И тут же прижало к ней, затрещало, в ногу вонзилось и дернуло, Юра заорал снова, замолотил локтями во все стороны, перевернулся на спину и увидел, как Отабек над ним прижимается боком к одному из верзил, и снова громко грохочет, а верзила успевает огреть Отабека по спине, и тот шлепается рядом с Юрой, но тут же поднимается на четвереньки, вскакивает, хватает его за куртку и волочет.
Юра попытался подобрать ноги, встать, не смог, и Отабек просто схватил его под мышку и рявкнул:
– Ствол! Пригнись!
Юра опустил голову, как мог, и видел только землю. Сзади грянуло, Юра всхлипнул придушенно: жесткая рука и жесткий бок Отабека сдавили, как плоскогубцы, топот его отдавался сразу в ребра.
Отабек заволок Юру в подворотню, выпустил, и Юра упал на четвереньки, подвернув ногу. Отабек дышал над ним. Юра видел только асфальт в окурках.
– Идти можешь?
– Не знаю… – Юра всхлипнул, закашлялся, попытался подтянуть ногу, которая болела так, словно ее размозжило в хлам, – бля…
Отабек снова поднял его, но не в подмышку, а подлез сначала под руку, потом взвалил поперек плеч, обвил рукой под коленями, ею же ухватил за запястье – и побежал, тяжко топая и сотрясая Юру до костей, во двор.
Сука, что это? Кто это? Что это?..
Отабек присел, спихнул Юру с себя, поднял за шиворот и вжал в стену около кривого оконного откоса. И сам прижался к стене у выхода из подворотни. Весь дергался от дыхания. Рука в кармане, и в том же кармане дырка. Юра поджал ногу, попытался ею подвигать, всхлипнул, прижал ладонь. Отабек быстро заглянул в подворотню, потом оглядел двор, потом – Юру. Спросил:
– Ты ранен?
– А? Нет, вроде… крови нет…
– Идти?
А до машины еще пилить и пилить. Юра сжал зубы и кивнул.
– Как-нибудь. Смогу.
Отабек снова помотал головой, обвил рукой Юрины плечи, оторвал его от стенки, положил ладонь на загривок и быстрым мелким шагом вытолкал к помойке и дальше, мимо подъездов. Пешком, что ли, попиздуем, подумал Юра. Нога подволакивалась, но ничего… Отабек, все мотая головой, как сова, подвел его к ряду машин у бордюра и принялся заглядывать в окна к каждой. Дернул дверь баклажанового ведра с болтами с открытым багажником, она поддалась, и Отабек открыл и заднюю, пригнул Юре голову, затолкал его на заднее сидение, захлопнул багажник, запрыгнул сам и сказал:
– Лежи, головы не поднимай.
От сидения пахло пылью и каким-то говном. Юра приподнялся, чтобы не лежать на этом всем лицом, потом, пригибаясь, сел. Заглянул вперед.
Отабек дернул и с треском отломал панель под рулем, вытащил ворох проводов. Спросил:
– Нож, ножницы?
Юра замотал головой. Потом стащил рюкзак, дрожащими руками дернул молнию, достал пенал. Открыл, рассыпал ручки и карандаши, порылся.
– Только циркуль.
Отабек открыл бардачок, выкинул оттуда на пол какие-то кожурки, бумажные комки, мятую карту, тряпки, засунул руку глубже, порылся. Спросил:
– Точилка?
Юра быстро просунул между сидениями пластмассовую точилку в виде кошачьей головы. Отабек стиснул ее в кулаке, ударил по сидению рядом с собой, разломал, отодрал половинку и лезвием принялся пилить провод. Сказал:
– Пригнись.
– Они будут еще стрелять?
– Возможно.
Юра глянул в боковое стекло в потеках, согнулся, почти лег между передними сидениями. Отабек тронул одним проводом другой, потом еще раз. Машина дернулась и завелась.
– Ни хуя себе, – сказал Юра.
Отабек переключил передачи, газанул на нейтральной, взялся за руль обеими руками и с силой его крутнул. Что-то хрустнуло и щелкнуло. Снаружи кто-то заорал, долбанул по багажнику, Юра вздрогнул и сжался. Отабек снова подергал рычаг, быстренько вырулил с места, протиснулся между машин. Дверь дернули, Юра вцепился в нее со своей стороны.
– Юра. Пригнись.
Юра обнял рюкзак и лег на бок, уперся ботинком в переднее сидение, чтобы не мотало, но мотало все равно: Отабек вел резче Гошки.
– Это Батыр. Я со Вторым. – Юра приподнял голову. Отабек прижимал к уху служебную звонилку, а впереди стелилась обычная улица с обычными машинами… и из каждой могли выскочить бугаи с шокерами. Юра подтянул рюкзак к подбородку, уткнулся в него, а Отабек говорил: – На нас напали. Нет. Не пострадал. Видите нас? Транспорт оставили, движемся на другом. Не преследуют. Двое, белая Газель двадцать семь ноль пять, номера в грязи, без надписей. Один с пулевым в живот, другой тоже должен быть, но я не уверен. Мы сами на ВАЗе двадцать один ноль семь. Э… позаимствовали. Все, понял.
Он отключился и теперь вел молча. Юра пожевал край рюкзака и спросил шепотом:
– А чего не «Алмаз»?
Ведро с болтами тарахтело и подпрыгивало, Отабек не услышал. Юра повторил громче.
– Попросил поменять. «Батыр» лучше.
Юра приподнялся, поглядел в заднее окно. Вид загораживала квадратная колонка, как от музыкального центра.
Бля, что за хуйня.
– Что за хуйня?
– Не знаю, – отозвался Отабек тут же. – Тебе виднее.
– По мне, блядь, заметно, что мне виднее?!
Отабек помолчал, свернул на перекрестке. Сказал:
– Осмотри себя. Лучше – ощупай. На предмет входных отверстий.
– Да нормально все, – сказал Юра и все-таки сел. Руки дрожали, ноги прыгали. Он подумал, что это они зря, он вообще-то спокоен.
– Если ты не видел, как тебя подстрелили или нанесли ножевое, долго можешь не заметить и так и ходить, – сказал Отабек.
Хуйня какая-то, подумал Юра, в кино только так падают от одной пули. И Белка… Он сглотнул, быстро охлопал себя, как на досмотре. Плотно прижал ладонь к бедру, провел. Ткнул пальцем. Болело, словно обжегся. Он подергал ступней, сказал:
– Все нормально, я же говорил, что целый.
Мимо них пронеслись два внедорожника, Юра мотнул головой им вслед, подумал: как на наши похожи… счас Гармонь всех расстреляет из пулемета. Хотя ему даже пулемета не дают, как в анекдоте про стройбат. Он хихикнул и рассказал его Отабеку. Хихикнул еще раз: смешно же. Икнул.
– Скоро будем, – сказал Отабек. – Почти приехали.
Один из внедорожников пристроился за ними. Юра сполз по сидению, сказал Отабеку, что за ними едут.
– Это свои.
– А ты откуда знаешь?
– По номерам.
Еще номера запоминать, подумал Юра, у него от школы и так слишком много лишней цифири в голове. Снова икнул, подавился слюной, закашлялся, втянул побежавшие вдруг сопли.
– Все хорошо, Юр, – сказал Отабек.
Юра закивал, утерся ребром ладони, сказал:
– Да я знаю. Знаю.
Внедорожник подпирал сзади. Крузак, почти как Юра ездит в школу. Он без малого впихнул их бампером в ворота. Дверь открыла Мила, Юра сунул ей сначала рюкзак, потом выбрался сам. Народу во дворе стояло – не протолкнуться: чуть не все домашние, кое-кто из бригады и «розыска», еще какие-то левые…
– Юрка, ты живой?
– Да, да, нормально, – Юра отцепил руки Милы от себя, принялся отряхивать куртку и брюки, а потом ладони от грязи и воды. Тут же стало холодно, брюки оказались мокрые, а куртка – тяжелая. Юра, дрожа, закрывался от Милы плечом и глядел, как выдвигается из крузака Гармонь, как нависает над Отабеком, а тот, поглядывая на Юру, быстро ему что-то говорит. И все говорили, но непонятно. Как на финском. Юра сильно сглотнул, чтобы отложило уши, но все равно словно ваты напихали.
Мила взяла его за локоть – и тут же отпустила. Обходя машины, от крыльца шел Николай Степанович Плисецкий – без кепки, в домашнем. Юра шагнул к нему, взялся за свитер.
– Ты цел, Юрочка?
Юра покивал ему в грудь, натер лоб о вязку.
– Иди в дом, – сказал Николай Степанович.
Юра замотал головой. Николай Степанович положил ему ладонь на затылок и переговаривался с Гармонью поверх его макушки. Потом все-таки оторвал от себя и сказал снова: иди в дом. А мы тут кое-что решим. Проводи.
«Проводи» – это он тоже куда-то поверх Юры. Тот тупо стоял, пока Отабек не взял его под локоть.
Народу во дворе поубавилось, крыльцо стало свободное. Юра взошел, еле волоча ноги. Выдернул руку у Отабека, потер бедро. Раздеваться начал прямо в холле, нацепил куртку на ручку гардеробной, ботинки оставил у дверей. Подергал ногой, отлепляя грязные брюки от себя. Поглядел на прыгающие руки.
Отабек тоже раздевался, скрипел кожей. Юра прислонился к дверце гардеробной и глядел. Протянул руку, сжал-разжал кулак: дай. Отабек помялся, протянул куртку ему. Юра тут же сунул палец в дыру на кармане. Заключил:
– Пизда куртке.
– Ничего, – сказал Отабек.
– Жалко.
– Ничего.
Юра сунул ему куртку, пихнув в грудь, и взбежал по лестнице. Отабек потопал за ним. Топал тяжелее, чем ходил обычно. Да и Юра не пушинка, споткнулся на верхней ступеньке, Отабек ухватил за ремень.
Юра зашел к себе, оставил дверь открытой, стряхнул пиджак, выдернул себя из петли галстука, чуть не оставив на ней уши, содрал брюки, носки. Присел, сгреб всю эту кучу, ногой открыл дверь в ванную, ногой же поднял крышку корзинки, бросил одежду туда. Подцепил и закинул свесившуюся через край брючину. Вот и хорошо, завтра, пока я в лицее, горничная – у кого там смена завтра, у толстенькой или у той, с порезанным лицом? – заберет, постирает, отгладит и повесит в шкаф. Заодно и пыль протрет. Толстенькая двигает вещи, а та, что со шрамами, немая, совсем незаметная – все ставит назад, как было. Юра даже фотографировал и сравнивал потом снимки с реальностью. Пыль и обертки от сырных булочек исчезали, а вещи оставались там же, где утром. Как в ужастике.
Юра вышел из ванной, остановился у стола. Отабек стоял в дверях.
– А ты не поедешь? – спросил Юра. – Решать.
– Я при тебе.
– Ну проходи тогда, – сказал Юра, поддернул трусы. – А я помоюсь.
Отабек помялся на пороге. Грязнущий тоже… Он все-таки прошел и замер посреди комнаты, как сотовая вышка посреди просторов нашей Родины, где ни хуя нет, только блямбы леса и черные весенние поля. Красоты природы, удавиться можно.
Юра захлопнул за собой дверь, пожалел, что нет шпингалета. В старой квартире был. В интернате – уже нет. А тут своя ванная, и на двери комнаты есть замок… Юра сунул трусы в корзину, оглядел себя, потер красное пятно на бедре, зашипел. Забрался в ванну, полил себя со всех сторон, прижал лейку душа к груди, подтянул колени. Вода шла горячая, руки еле терпели, а тело словно было из пластмассы. Юра сделал погорячее. Стало больно, он вернул температуру назад. Полил на плечи, на спину. Пластмасса понемногу плавилась.
А могло бы и попасть. И Юра бы не заметил долго, как говорит Отабек. Он приподнялся, посмотрел, какого цвета вода, полил всего себя. Пощупал на всякий случай голову. Зажал лейку коленями.
В дверь постучали. Юра вздрогнул, уронил лейку, сказал:
– Блядь!
За дверью помолчали, потом спросили голосом Отабека:
– Юра, ты как?
– Я охуенно! Не заходи! Иди вон!
– Ты долго просто.
Ничего я не долго, подумал Юра. Наклонился, перехлестнул волосы вперед, поскреб затылок и над ушами под струями. Нащупал бутылку на бортике.
Вода пошла красная. Юра зажмурился, долго промывал руку, потер мокрым пальцем глаза, осторожно разлепил ресницы. Вода бежала белая и пенная. Юра промыл голову, убрал волосы назад, отжал ладонью. Встал, выключил воду, выбрался на коврик. На груди и животе краснела полоска, словно вылили стакан поросячьего цвета краски. Юра снова перекинул волосы вперед, набросил полотенце на затылок и принялся тереть и драть. Потом замотался, как в плащ, пнул дверь, выскочил, сказал:
– Че ты ломишься?
– Ты там совсем тихо. И долго. Мало ли, – сказал Отабек.
– Утонул, думаешь?
Отабек покачал головой. А тебе вот ничего не делается, подумал Юра. Терминатор. Спросил, шевеля босыми пальцами:
– А в тебя-то не попали?
– Попали.
– Так хуле ты тут стоишь?! – ахнул Юра, прыгнул к нему, дернул за рукав свитера. – Куда? А ну пиздуй, внизу бинты есть и… блядь, клея БФ нет, я ж хотел… скорую, а?
– Не в этом смысле, – сказал Отабек, задрал свитер, показал розовое пятно на боку. – Шокером попали. И тебе, – он кивнул Юре в ноги. – Больно было, да?
Ты дурак, подумал Юра, кончиками пальцев коснулся пятна. Отабек даже не поморщился. Юра пощупал края, убрал руку. Отабек отпустил свитер, сказал:
– Мне намного легче, через куртку. Почти и не долбануло, можно считать, там воздушная прослойка. А тебе прямо в мышцы, одежда тонкая. И жира нет.
Юра переступил босыми ногами, оглядел их, хмыкнул и ушел к шкафу. Ни маргарин, ни Гюлина готовка, ни чипсы с попкорном нигде не застревали, а проскакивали прямо насквозь. Это Мила после каждого обеда страдает и щипает себя за бедра. Георгий тоже пытается, за что получает в бидон.
Отабек все держал свитер на боку в горсти, Юра подсмотрел в зеркало на дверце. Сказал:
– Садись, чего ты.
– Я пойду помоюсь сначала, Юр? Переоденусь. Грязно.
Юра обернулся с футболкой в руке. Сказал:
– Нет. Не уходи.
Отабек отпустил свитер. Где-то под свитером ствол. А на кармане дырка, пизда куртке. Жалко. Юра сглотнул и добавил тихо:
– Помойся тут, у меня. А? Чего ты… пойдешь…
И с каждым словом тупее и тупее, как и всегда, когда говоришь вслух о своем. Юра замолчал, стиснул зубы, скомкал и швырнул полотенце на кровать, натянул футболку, запутался в локтях, дернул до треска. Продернул голову. Отабек стоял. Потом спросил:
– А одежду-то можно пойти взять? – Помолчал, улыбнулся. – Или ты дашь?
Юра не глядя нашарил еще одну футболку, запустил в него. Футболка раскрылась в воздухе, как белка-летяга, затормозила. Отабек шагнул ей навстречу, протянул руку и все-таки поймал. Сказал:
– Растяну.
– Ой, боже мой, бодибилдер, посмотрите на него.

========== Часть 11 ==========

Отабек еще долго донимал его: какое полотенце можно, какое мыло, какой шампунь. Штаны? Юра отдал ему свои спортивные, которые купили навырост, но такого выроста, как планировали, не случилось, и штаны болтались. Затолкал в ванную, быстро добежал до двери и защелкнул замок. Вот так, вот и все. Никто не зайдет и не выйдет.
Шлепанцы остались снаружи. Юра натянул чистое, подумал, надел толстые носки и худи. Потрогал батарею, разворошил волосы, достал кончики из ворота. Включил компьютер и глядел в центр рабочего стола, на сердитого котенка, вцепившегося когтями в арбуз, пока Отабек не вышел из ванной с пистолетом в руке. Одно пулевое в живот, другое он не уверен. И где-то на куртке у него должна быть кровь, только не видно на черном.
– А кровь отстирывается вообще? – спросил Юра.
– Да, – сказал Отабек, – чего же нет. На тебя набрызгало?
– На тебя.
– А. – Отабек зачем-то оглядел себя. – Нет. Все в порядке.
– А с кожи смывается?
– С кожи как раз смывается прекрасно. Юра, я все-таки… – он показал пистолет, – можно? На минуту к себе.
Юра встал, не сводя с него взгляда, открыл дверь, распахнул – и вышел следом. Следил, как Отабек ковыряется у себя в шкафу, скрывшись за дверцей, стягивает штаны и натягивает трусы (спина и то, что пониже футболки, показывались из-за края дверцы, тем более, Юра удачно подвинулся), одевается снова, и открывает потом несгораемый шкап, кладет туда пистолет, закрывает на ключ, а ключ – в карман. И набрасывает рубашку поверх обтянувшей грудь футболки с цепочкой кошачьих следов. Натурально растянет, подумал Юра.
Спросил:
– А чего ты без оружия?
– Михаил Захарович не велит носить в доме.
Чтобы Милка с Гошкой друг друга не продырявили, подумал Юра. Да они и без автоматов могут учинить погром: у Милки кастет, у Гошки перстень специально для разрывания морд, у обоих перья в каждом кармане.
Отабек почесал наполовину бритую башку, поднял волосы на макушке дыбом и спросил:
– Есть?
– Не хочу.
Отабек подумал и сказал:
– А я хочу.
Все бы тебе жрать, подумал Юра. Сунул руки глубже в карман худи, пропустил Отабека, подождал, пока он запрется.
– А как к тебе убираться попадут?
– Я сам.
Ну и дурак, подумал Юра, дотопал до лестницы. Спросил:
– А чего? Зачем?
– Не люблю, когда кто-то трогает мои вещи.
И я не люблю, подумал Юра, но по-другому разве бывает? Это только в первой квартире, очень давно, было: его – это его, и дедушкино – это тоже немножко его, когда дедушка разрешал. Там вообще много было, чего не бывало потом никогда: шпингалет на двери ванной, например.
Гюльнара спросила от кастрюль, где будут, и Юра сказал: да тут. За кухонным столом никого не было, там сегодня обитали выставленные на полотенце мокрые баночки для специй. Юра сел, а Отабек, разминувшись с Гюльнарой, достал ложки, раскидал на тарелке хлеб, поставил перед Юрой. Юра прижался спиной к стене, затащил ноги на табуретку, сунул пальцы под резинки носков. Когда моргнул в следующий раз, на столе появились кружки с чаем, а Отабек ползал у Гюльнары в ногах, искал что-то на нижней полке нижнего шкафчика. Совсем разные, подумал Юра. Все нерусские разные, оказывается, казахи – совсем не то же самое, что… Юра задумался. Узбечка, татарка? Никогда не спрашивал. Но принять Отабека за ее сына – это надо быть высшей пробы дебилоидом. В доме похохатывали: мол, притащила опять свою родню. Горничная со шрамами – родня, не дочь, а подальше (лицо ей располосовал муж, и она от него, наконец, сбежала, а Гюля пристроила сюда), а толстенькая вообще отдельно. Но никому это не мешало зубоскалить и на ее, и на Отабеков счет.
Азеры они, может, какие-нибудь…
Отабек, наконец, поставил на стол тарелки и сел. Юра взял ложку, наткнулся попутно на вилку. В рыжем от морковки бульоне плавали куски теста.
– Чучвара, – сказала Гюля.
– Ага, – сказал Юра. – Круто.
Отабек уже хлебал бульон ложкой, и Юра поступил так же. Потом выловил кусок теста, сжевал. Внутри спряталось душистое, с зирой, мясо. Блин, да это ж пельменный суп, любимое их с дедушкой блюдо: обед и ужин в одном. А уж если пельмешки получше, с мясом – м-м! Юра отпихнул от себя вилку и принялся есть, как положено: ложкой, хлебая. Бульон был жирный, масляный, Юра заедал хлебом, и тарелку выскреб корочкой.
– Еще? – спросила Гюльнара.
– Нет, спасибо, – сказал Отабек. – Было очень вкусно.
Юра подумал и тоже сказал: не, хватит. Спасибо.
– К ужину будут пирожки, – сказала Гюльнара. – С капустой.
Самые лучшие пирожки на свете, подумал Юра, и тоже их с дедушкой особенное. Дедушка чистил капусту от гнилых листьев (что дали с овощебазы, то он и принес, не разбирался), рубил на половинки, доставал кочерыжки, Юра нарезал. Дедушка жарил капусту, Юра чистил яйца. Дедушка месил тесто, Юра мешал начинку, то и дело сковыривая с ложки немного себе в рот. Дедушка лепил пирожки, Юра смазывал их яйцом с заваркой. Дедушка доставал из духовки и мазал маслом, Юра нарезал пергамент для следующей порции и накрывал полотенцами.
Дедушка тогда уже уходил надолго, но всегда возвращался, и если говорил, что в воскресенье будут делать пирожки – то в воскресное утро у плиты уже стояла кастрюля с тестом, а только вставший, не завтракавший еще Юра лез туда пальцем и тыкал пышный податливый бок. Все было нормально, стабильно, дедушка обещал, что все у них с Юрой наладится. Дедушка обещал – дедушка делал.
Когда на Юру наставили пистолет в первый раз, дедушка не обещал, что это – в последний. Хотя Юра выпрашивал. Потому что дедушка обещает только то, что сможет исполнить. Это правильно. Так и должно быть. И он не будет жаловаться, он тоже пообещал: что они вместе, а значит, все – вместе.
Кровь с кожи отмывается мыльной водой, кстати. Пока свежая. Юра отмывал-отмывал, и получилось отлично, но дедушка потом все равно выкинул эти ботинки. Это уже когда у них появилась нормальная, не гнилая, капуста, и яйца – целые, не бой.
– Юр, – сказал Отабек.
Юра поднял голову, сказал тихо:
– А?
Тарелки перед ним уже не было, зато стояла кружка, а на блюдце лежали конфеты и посыпанная тертым шоколадом пироженка. Юра потрогал кружку, отпил. Чуть теплая. Гюльнара с кухни куда-то делась.
– Подогреть, может?
– Да не, я так, – Юра выхлебал половину зараз, – так даже лучше. А ты чего, тебе не дали сладкого?
– Я уже все, – сказал Отабек.
– Ну и чего тогда сидишь? Пошли играть. – Юра представил, как они поднимаются, расходятся по комнатам, запускают клиенты… – Не, лучше киношку. Будешь?
– Буду, – сказал Отабек.
– Тогда бери себе пожрать еще.
Отабек взял Юрино блюдце, тот еле успел ухватить конфету, накидал туда еще всякого шоколадного разных форм, налил еще по кружке свежего чаю, и они поднялись наверх.
Дома было тихо.
– Давай бухнем, – сказал Юра на лестнице. – У тебя есть бухло?
– Нет, – сказал Отабек.
– Ну значит найдем. Тут столько бухариков…
– Зачем? Пить, я имею в виду.
Юра дернул ручку двери, постоял на пороге, пялясь на рюкзак на кровати. Обломок точилки с лезвием лежал отдельно. Юра вошел, проследил, чтобы Отабек тоже, закрылся. Проговорил медленно, боком подбираясь к рюкзаку:
– Ты ж не пьешь, я помню… но все равно. За компанию.
– Зачем? – повторил Отабек, поставил кружку и блюдце на компьютерный стол.
– Что за тупой вопрос. Потому что все бухают после перестрелок. Дым столбом! – Юра, пытаясь не расплескать свой чай, поднял и заглянул в рюкзак. Учебники на месте, тетрадки с сегодняшней домашкой тоже… да что ему так не везет! Он бросил рюкзак на пол, пластиково застучали ручки и карандаши. – Не я это правило придумывал. Так надо. Обмыть или там я не знаю… чтоб спать лучше. А то мальчики кровавые в глазах.
– В аптечке есть снотворное?
Юра повернулся к нему, плеснув все-таки чаем на ламинат.
– Да не хочу я спать! Бля! Че ты такой трудный? И да, есть, но не сильное, драже просто с валерьянкой.
– Хочешь?
– Нет! Нет! – Юра надвинулся на Отабека, угрожая кружкой. – Все нормально! Я кремень! Че ты думаешь, я испугался?
– Не знаю, – сказал Отабек, взял его за предплечье и заставил поставить кружку. Передвинул, стряхнул со стола капли. – Я вот испугался.
– Да ладно, – сказал Юра, помахал у себя перед лицом, – прям испуг и ужас на табле.
Отабек пожал плечами.
– Испугался он, – буркнул Юра, протиснулся мимо него в кресло и забрался целиком.
– Конечно. За тебя. И за себя.
– Но все ж хорошо, – сказал Юра, – счас ребята устроят этим пидорам кровавую баню! Ай, кто-то влетел, ай, кому-то сейчас открутят краник. – Он ухмыльнулся, повозил мышкой. – Ай, пизда. Ну и правильно, можно быть такими жопорукими, нет?
Подумал: то ли дело те, кто мне чуть зубы стволом не повыбивал. Те были серьезные, дедушка даже с ними разговаривал. А тут шокеры, пф!
– Шокеры, – повторил он под нос, включил доту. – Кто с шокерами на дело ходит…
– Тот, кто планирует брать живьем, – сказал Отабек. – Для похищения хороший инструмент.
– Но так они ж шмаляли потом.
– Один раз. Наверное, от неожиданности, – сказал Отабек. – Хотели подранить и все-таки взять. Когда не хочешь убивать, промахнуться очень легко.
Юра повернулся к нему с креслом. Отабек стоял, как дрын.
– Стул-то возьми, садись, – сказал Юра, подвинул его кружку по столу, мимо планшета. И блюдце следом.
Отабек осторожно снял со стула ком Юриных как-бы-чистых шмоток, подвинул его и устроился. Юра сказал:
– Я буду играть, а ты смотреть и учиться у мастера.
– Хорошо, – сказал Отабек покладисто и снял с пироженки завитушку шоколада.
Вот и сиди, подумал Юра. Я тебя не отпускал и не отпущу, пока… пока… пока не вернутся, решил он, и не доложат, что все неугодные проверчены в фарш.
Он подергал ногой, побил коленом о колено, сказал себе: Отабеку даже не дают носить дома пистолет. Значит, он тут не нужен, иначе Гармонь не придумал бы этого правила. Значит, дома никто его не тронет. Он уже говорил себе так – после того раза, и после того, как подслушивал на кухне ребят из бригады, возвращавшихся с «дел». И правда ведь – дома его не трогали.
Юра сунул левую руку между колен, правой возил мышку по коврику, вычерчивая квадраты вокруг меню, пока искался матч. Спросил:
– А на хрена ты угнал авто?
Отабек прожевал, погонял во рту чай и сказал:
– Нам бы не дали подойти к нашему. Возможно, там тоже кто-то ждал. И просто – надо неожиданно сменить маршрут.
– Да, это было до хуя неожиданно, – согласился Юра, обложил матами умника, который забанил Рики. Не хотите по-хорошему, пойду Инвокером. – Ты ловко. Сразу видно – руки знают.
Отабек промолчал. Юра глянул на него искоса: сидел, кружка на колене, и глядел мимо блюдца с поредевшими конфетами. Юра отвернулся к экрану, сказал:
– Ладно, чего ты, ну. Каждый раз будешь дуться?
– Нет.
А, не каждый. Через раз. Прекрасно, подумал Юра, это намного лучше. Дернул мышкой, чуть не перепилив провод о край клавиатурной подставки, буркнул:
– Звук надо?
– Давай.
Юра выдрал наушники из гнезда на морде корпуса. Колонки помолчали (как обидчивый казах) и выплюнули музыку. Юра быстро закупился. В чате уже успели посраться, кто куда идет, Юра обозвал всех нубами, сказал, что нужна трипла, и пошел на мид.
Отабек подвинулся со стулом ближе. Сказал:
– Я хотел, чтобы мне перед моим первым другом не было стыдно. Чтобы я был для него честным и надежным.
Юра переглотнул, сцапал кружку, сказал: понятно, и запил эти слова. Поставил кружку, подошел покидаться автоатаками во врага, отошел и сказал осторожно:
– Пиздишь. Какой «первый друг», были же… ну, раньше…
– Приятели – были, – сказал Отабек.
Юра пропустил крипа. Покусал губу, быстро на него глянул. Отабек следил, что творится на экране, и Юра постарался держать счет приличным: нечего учить человека плохому.
Сказал:
– Ты нормальный. Ты же этой хуйней больше не занимаешься? Ну и вот. А что умеешь – нас это спасло сегодня. Так и стрелять можно уметь – и никого не убить, и быть честным человеком.
Подумал: как Лада раньше, пока был спортсменом. Только Лада что-то не переживает, что он теперь не честный и не чистый. Якудзон у него с настоящим делом и настоящими деньгами, ага.
При чем тут, блядь, опять Лада?!
Отабек пил потихоньку чай, словно он слышал внутри Юриной головы, но говорить о Никифорове ему было скучно.
– Друг, если он друг, всегда будет думать о тебе хорошо, – сказал Юра. – Иначе это какое-то говно.
– Ты прав, наверное, – сказал Отабек. – Но лучше же, чтобы было, за что.
Ну да, подумал Юра. Мне-то легко, мне есть, за что. Ты меня на себе утащил сегодня, и вон… сэндвичи и все остальное… а я что… Он быстро глянул на Отабека, отвернулся, подсохшие волосы мотнулись и защекотали лоб. Юра поскреб его, вернул руку на клавиатуру, отстучал квас-квас-экзорт. Ку-уда ломанулись?!
– Я, в общем, поэтому, – сказал Отабек. – Соответствовать.
Кто кому, хотел спросить Юра, но на всякий случай не стал.
Вместо этого сказал:
– А ты куртку не замыл? Засохнет же.
– Потом, – сказал Отабек.
– Ну и пизда тогда, – сказал Юра. Сжал зубы. Сейчас он соберется и пойдет заниматься клевой курткой, клевыми ботинками, а там туда-сюда – и не до Юры. Он свое дело сделал, имеет право на отдых, и сейчас его затребует.
– Не пизда, – сказал Отабек. – Засохшая нормально отходит с перекисью. Аккуратно протереть, а потом кондиционером.
– Сверху, – хихикнул Юра. – Добить. Айр кондишинингом.
– Да, – сказал Отабек, отломил половинку глазированного печенья, закинул в рот, пальцем подобрал крошки со стола. Сказал невнятно: – Кондиционером для кожи.
– У тебя есть?
– Конечно.
И все-то у тебя правильно, подумал Юра без злобы, и все-то у тебя как надо. Старательный.
– Хорошая штука, – сказал Отабек. – Мне посоветовали после перекиси как раз. Когда в прошлый раз отчищал. Эта куртка вообще-то чужая.– Спиздил, восхитился про себя Юра. Красавчик. Честный человек. Он старательно покивал, телепортнулся на базу, поглядел на Отабека с максимальным одобрением. Тот моргнул. Сказал, наклонив голову, словно хотел заглянуть в рот, как зубной: – Тебе интересно?
– Да. Давай, жги.
– Точно?
– А то!
Но отвернуться все-таки пришлось, без него команда резко начала сливаться. Глаз нет?! Он на бэке, зачем лезть в тимфайты?
– Когда у нас была стрельба, – сказал Отабек, – там, где я раньше… один был в этой куртке. Не выжил. А я выжил. Но думал, что добьют. Там такое мясо было, я один и остался. А они как-то все никак, хотя на мушке держали. А потом сказали не болтать и собрались уходить. Спросили только, где что… – Он потер рот. – Я показал. И про куртку спросил – нужна, нет, можно взять? Сказали – можно. А я взамен, и что не убили, сказал, что задняя подвеска у них стучит. Явно так, я услышал, когда они еще ехали. Разболтался отбойник амортизатора. – Он ссутулился, поставил локти на колени. Сказал: – До сих пор не знаю, кстати, почему не кончили там. Но спасибо большое, конечно. А куртку вот отчистил перекисью.
– Клевая, – сказал Юра. – А я думал, новье.
– Да, она новая практически.
Юра, ожидая респауна, покусал палец. Ну и у кого бы рука поднялась кончить казахского подростка, сколько ему там было, на пару-тройку лет младше… Одна пуля – и все.
И ему бы тоже – все, если бы бугай попал.
Юра поболтал ногой, сказал: ясно-понятно. А не страшно после трупа носить?
– Это как антиквариат, – сказал Отабек. – Но, наверное, уже все, пришло ее время.
– Можно же зашить, заплатку там…
– Это мелочи, на самом деле.
– Ничего не мелочи! – вскинулся Юра.
Отабек постучал ногтем по кружке и сказал:
– Может, правда, пора ей. Пятна отошли, а все равно все время хочется протереть. Знаешь?
Знаю, подумал Юра. Как я мылся-мылся, и отмыться не мог. Ладно на одежду, одежду выкинул, так ведь и на себя, на кожу и волосы попало. Люди – мусор, то теплое и жидкое, что наполняет людей, воняет.
Он спросил:
– Ты знал этих, кого положили, да?
– Знал. Лучше бы не знал, скажем так. – Отабек привстал, повернул стул, закинул локоть на спинку. – Все равно потом сны снились.
– Сны – это самое ебучее, – сказал Юра.
– Да. И пальба. В смысле – звук.
Юра поморщился. Пистолет он потом брал в руки с трудом, и весь покрывался потом, прежде чем спустить курок. Но все-таки заставлял себя: ему-то что жаловаться, он живой. И заставлял себя слушать, как стреляют другие, стоял на лестнице у тира и то отнимал ладони от ушей, то снова зажимал. Уходил, возвращался. Ему с этим теперь жить, нельзя бояться. Так понемногу и переборол, хотя сны после поездок к Якову становились чаще, каждую ночь.
Рукам сделалось слабо. Юра стащил ладонь с мышки, поднялся, качнув головой на ставшей хлипкой шее. Сказал:
– Доиграй за меня, а?
Доплелся до кровати, лег прямо на ком полотенца. Слышал, как Отабек пересел и принялся кликать мышкой. Повернулся на бок, потом на спину, сложил руки на груди и животе, осторожно, чтобы не затошнило, подышал.
Опять эта хуйня.
Отабек встал, подошел к кровати, присел, держась за покрывало.
– Нехорошо бросать товарищей, – сказал Юра шепотом.
– Они сдались. Я думаю, от ужаса перед Инвокером.
– Противники?
– Нет, сами товарищи.
Юра прикрыл глаза. Лицу стало холодно, словно его выкинули на мороз. По позвоночнику пробежала волна, Юра вздрогнул, выдохнул: ф-фу-у…
– Это пройдет, – сказал Отабек.
– Иди в жопу, – сказал Юра.
Отабек сел на кровать. Юра взял его за край рубашки и сжал в кулаке.
– Надо побыть в безопасности – и будет легче.
– Я был в безопасности, – сказал Юра. – По дороге из школы. Просто, блядь, в магазин зашел, охуеть рисковое путешествие.
Отабек положил ему ладонь на лоб. Пошуровал, убирая волосы, и снова приложил. Рука теплая и сухая. А щекам все еще холодно. Юра стиснул его рубашку крепче. Потянул. Отабек наклонился, волосы свесились, и весь он, перевернутый, был незнакомый.
– Тебе реально не поебать, что я о тебе думаю? – спросил Юра.
– Мне это очень важно, – сказал Отабек.
– Я хуйню тогда сморозил, – сказал Юра. – Про «будут жрать черви». Не думай, забудь вообще.
– Не думаю. Забыл.
Хорошо, подумал Юра. Поскреб ногами по покрывалу, приподнялся, выпихнул из-под себя полотенце.
– Хочешь еще чаю? – спросил Отабек.
Юра повозил затылком по кровати. Ничего не хочу. Хочу, чтобы быстрее прошло «хуево» и настало «нормально». Чтобы дедушка что-то решил, чтобы я оказался не виноват, чтобы больше так никогда не было, чтобы можно было пройти от школы до машины без того, чтобы тебя схватили, как мешок, долбанули разрядом и делали потом, что захотят. А ты ничего-ничего не мог.
Юра повернулся на бок, подтянул колени к животу, собрал кулаки у лица. В одном – край серой рубашки. Юра взял его в зубы, скосил на Отабека глаза. Рука его перебралась на висок, а сам он как сидел, так и сидел, разглядывал.
Не смотри, подумал Юра, сейчас будут сопли. Мне, может, тоже не поебать, что ты обо мне думаешь.
– Все будет нормально, Юр.
– Не будет.
Отабек погладил его пальцем у глаза, сунул руку под щеку, повернул лицом вверх, наклонился, прижал губами губы и сказал:
– Будет.
Юра тихонько кивнул.
Отабек снова сунулся ртом ко рту, потрогал губы губами и даже языком, прихватил по очереди верхнюю и нижнюю. Юра не дышал. Отабек, наконец, сел прямо, вернул руку на лоб, сказал:
– Хочешь поспать?
– Уроки же, – сказал Юра едва слышно.
– Уроки потом. Как раз выспишься, голова будет свежая.
– А ты?
– Мы вместе сделаем.
– Нет, – Юра дернул его за рубашку. – А ты к себе пойдешь, пока я сплю?
– Нет, – сказал Отабек сразу. – Я тут. За Инвокера поиграю, очень уж понравилось.
– Бери Рики, – посоветовал Юра, – если не забанят. Реальные пацаны нагибают за Рики.
Отабек потянулся через Юру, протащил через него полотенце, сложил пополам и подождал, пока Юра его отпустит, чтобы сходить повесить. Вернулся, сел туда же, где было примято, Юра снова взял его за рубашку и лежал. Ноги мерзли даже в носках, но это надо встать, расстелить постель… Юра подтянул колени еще выше, потер ступню о ступню, весь сжался.
– Юр, а я за снотворным пойду, – сказал Отабек.
– Тоже будешь спать? – прошептал Юра в покрывало.
– Хотел бы. Переспать – и сразу будет лучше. А потом поделаем уроки.
– Не уходи.
– Тогда пойдем вместе, – сказал Отабек.
Не хочу, подумал Юра, но если Отабеку надо… Он осторожно поднялся, посидел, сглатывая слюну, спустил ноги с кровати. Сжал кулак с краем рубашки крепче. Отабек словно не заметил, потащил его, как на буксире, вперед, к двери, в коридор и вниз. Снял аптечку, долго в нее глядел. Юра свободной рукой достал пузырек, сказал: давай руку. Вытряхнул таблетку. Отабек сказал: еще. Юра выстучал еще одну. Подумал: это совсем не то же самое, что аспирин от вчерашнего веселья. Я не хочу, как они. Лада, может, пьет искусства ради, а остальные кровь замывают – спиртом, не перекисью. А я так не хочу. Я вот чаю и шоколада, и потом уроки, и все будет нормально. Не хочу быть таким же уебищем.
И пистолета мне, наверное, не надо.
Отабек пошел за стаканом, налил, обернулся, протянул Юре его и таблетку. Сказал:
– Юра, надо.
– А сам?
– А я уже.
– Пиздишь ты мне! Прекращай мне пиздеть! Ненавижу это!
Отабек вывалил язык, по которому расползлась зеленая полоска, а таблетка, белая уже, без оболочки, лежала кнопкой посередине. Пахнуло валерьянкой. Отабек убрал язык и сказал:
– Мне рассосать ловчее.
Юра хмыкнул, взял стакан, а рубашку все еще не отпускал, и рук не осталось. Юра наклонился, взял таблетку языком с ладони, запил. Отабек забрал стакан, поставил в мойку. Потянулся, растер поясницу.
– Ты хуй, – сказал Юра и дернул его за рубашку. – Зачем ты меня на себе пер? Я же потом расходился, добежал бы как-нибудь.
– Некогда было ждать, – сказал Отабек. – И я думал, что ты ранен. Рад, что нет. Ты не тяжелый, кстати.
– Ну да.
Отабек наклонился, запутался в рубашке, которую Юра сжал крепче счастливой ручки на контрольной, обхватил Юру пониже ягодиц и поднял. Юра взмякнул и повалился ему на плечо. Отабек вынес его с кухни и потопал по лестнице наверх.
– Ты совсем уже?!
Отабек, скрипя ступеньками, взобрался, поставил его у двери, сказал:
– Ты килограмм сорок семь – сорок восемь. А я пробовал пятьдесят.
– Жать – это не таскать! Сорвешь себе все – кто тебе мослы мазать будет? Семьдесят гурий?
Отабек пожал плечами. Юра попыхтел, снова взял его за рубашку. Выдохнул. Обхватил Отабека за пояс, раскорячился и попытался уложить его на себя и оторвать от пола.
– Юра, нет.
Юра попытался еще раз, потом бросил это дело, отпустил. Оглядел Отабека. И ненамного его выше! И шире – тоже ненамного.
– Ты хуй так делать, – заключил он, взял Отабека за рукав и завел, глянув напоследок в камеру в конце коридора. А что, пусть видят, что Юра… что Отабек… что просто. Что у Юры есть друг.
Даже лучше, чем друг, наверное. Редкие друзья получают шокером за друзей, эта вся мужицкая, пацанская дружба – в статусах ВК и сериалах по каналу «Россия», а на самом деле мир состоит из Антошенек – он подставился бы за кого-то, что ли?
Юра хотел было рухнуть на покрывало, но Отабек его удержал, сложил покрывало пополам, стянул с белья.
– Ты чего, горничной заделался на вторую ставку?
– Я тут полежу, – сказал Отабек, потряс покрывалом. – На полу. Для спины полезно.
– А, – сказал Юра.
Отабек, подвинув рюкзак, расстелил покрывало на полу, подвернул один край. Юра сбросил ему с кровати одну подушку. Как ночевки в интернате, когда сдвигали кровати и доставали припрятанные с полдника сухие печеньки и куски булки, и о чем-то ржали. А Юра не сдвигал и не доставал, грыз свою булку сам. Его не звали, и он бы сам не пошел. У него была самая удачная кровать – в самом углу, он взял ее с боем.
Юра стянул худи и застыл. Он ведь не хочет спать, максимум – подремлет, ну и нечего устраиваться. Он бросил худи в ногах, туда же – носки, забрался под одеяло прямо в футболке и штанах. Отабек сел рядом. Юра поскреб по простыне ногтями. Отабек сел ближе, Юра ухватил измятый уже рубашечный подол.
– Лучше всего – просто переспать, – сказал Отабек. – Оно пройдет, Юр. Тебя никто не даст в обиду.
Да, это прям отлично работает, подумал Юра, но кивнул, растер ухом прядки по подушке.
Антошенька вот точно ни с кем бы так не сидел.
А ему и не платят за это.
Юра, разглядывая простыню и лампасы на Отабековых штанах, спросил:
– А вот если бы ты не был моим телохранителем… как бы тогда?
– Тогда бы мы ездили на гораздо более скромной машине, – сказал Отабек.
Юра пихнул его кулаком в ногу и сказал настойчиво:
– Нет! Ты бы тогда… ну… вот так… отбивал бы меня у всяких пидоров?
– Конечно, – сказал Отабек.
– А… если бы ты меня вообще не знал?
Отабек подумал. Сказал:
– Просто на улице, случайно? Не знаю. Возможно. Не хочу врать. Зависит от того, была бы у меня подготовка. Растерялся бы я или нет.
А я б кинул кирпич, подумал Юра. Набежал бы и надавал тем же самым – или другим – кирпичом по бритым тыквам, всех бы распихал, всех бы освободил. Он ясно видел, как от его метких пинков негодяи сгибаются, оседают на мостовую и больше не поднимаются, и как им можно добавить – в челюсть с ноги, чтоб хрустнуло. Вот так, Юра ни секунды бы не сомневался.
Ага. Конечно, блядь. Столько историй: девушек хватают посреди бела дня, заталкивают в машины, и всем по хую. И мне бы было по хую, подумал Юра, потому что я такой же пидорас, как и все. Зассал бы.
Он вдавил голову в подушку, зажмурился. Сказал, пока Отабек не разочаровался в нем окончательно и не ушел:
– Это как-то тупо – не праздновать день рождения.
Добавил про себя: потому что предыдущий мог быть и последним, если бы сегодня не промахнулись.
– Мы сходим на «Доктора Стренджа», – сказал Отабек, – если ты захочешь.
– А-а, то есть, это был твой хитрый план опять? – ухмыльнулся Юра в подушку. – Не просто так сходить, а именно на праздник?
Отабек перебрал пальцами и сказал, наконец, трудно, словно большое признание:
– Ну да.
Юра подергал его за рубашку, сказал:
– Сходим! И куда-нибудь пожрать, да? Во вкусное. Казахская кухня из коней.
– М. Ты покажешь дорогу.
– А я знаю, что ли?! Это ты должен знать все злачные места.
– Я б просто сгущенки съел.
– Чего-чего?
– Ничего, – сказал Отабек, положил руку Юре над ухом. – Спи.
Юра с силой дернул его за рубашку, засучил ногами под одеялом.
– Какую сгущенку? Скажи!
– Спи, – повторил Отабек.
– А-а-а!
Отабек вздохнул и сказал:
– Всегда мечтал о сладком каком-нибудь в подарок. О целой банке сгущенки. И только мне. Съесть и ни с кем не делиться.
Вот мечты у человека, подумал Юра. Банка сгущенки и чтоб первый друг думал о нем хорошо. А у меня? Чтоб все сдохли. Кроме меня, конечно. Надо было уточнить это в сочинении.
Он прикрыл глаза и сказал:
– Я просто полежу. А ты играй иди и вообще. Но только… – он стиснул кулак, – пока посиди. И не уходи надолго. Если надо в ванную – давай в мою.
– Хорошо, Юр.
Все почему-то по-другому, когда рядом кто-то сидит, подумал Юра. В тот раз он лежал под одеялом один и дрожал. Таблетка, наверное, помогает, и в тот раз надо было тоже выпить сразу – а не когда прошли две ночи без сна, и реальность начала расползаться по швам.
Он повозился, расправил под собой футболку, сунул руку под подушку и сказал, что сейчас он просто полежит, и все.
Когда проснулся, из света горел только монитор, но перед ним никого не было. По черному полу стелилась светлая полоска, высвечивала подушку и покрывало. Юра приподнялся. В дверях стоял Отабек и что-то потихоньку говорил, а поверх его плеча в комнату смотрел Николай Степанович. Юра подтянул ноги, сел, спихнул с себя одеяло и встал. С плеча отлипла и упала рубашка. Юра перешагнул ее. Отабек обернулся, посторонился, шагнул назад, пропустил Николая Степановича и вышел за дверь. Юра потер глаза.
– Там пирожки готовы, Юрочка, – сказал Николай Степанович. Не в свитере уже, а в пиджаке. – Специально для тебя.
А что, праздник какой-то, хотел спросить Юра, и вспомнил: а. Ну да. Тут же стало тяжело, и захотелось вернуться в кровать. Он подошел ближе, в тень Николая Степановича, спросил:
– Ну как?
– Ты первый узнаешь, как что-то будет.
– Деда… кто это устроил? Зачем?
Николай Степанович загораживал свет, лицо его было черное, выражения не разглядеть. Но Юра примерно представлял. Поднял плечи.
– Отдыхай, Юрочка. Не забывай делать уроки. Тебе пришлют задания. А в лицей пока не надо.
Юра кивнул. Круто. Как здорово будет, сказал он себе настойчиво, утром не вставать. Здорово, круто-круто, настоящий подарок. Сегодня вообще как день рождения: и пирожки, и это. Я сегодня особенный человек, подумал он. Почесал бедро.
У Николая Степановича завибрировал телефон, он достал его, потрепал Юру по плечу и шагнул из комнаты. Юра выскочил следом, открыл рот сказать «деда, если меня поймают, ни на что не соглашайся, на хуй всех». Захлопнул рот, сжал кулаки. Николай Степанович шел к своему кабинету, прижав трубку к уху. Юра отступил обратно в комнату.
Блядь.
Даже на это не хватает.
Дедушка так не поступит, конечно, и он бы ответил: «Юрочка, что ты такое говоришь», но… Юра с силой расчесал бедро, прошелся до ванной и обратно до двери, обходя покрывало на полу, попинал его, потом расправил ступней обратно. Высунулся в коридор, наткнулся на Отабека.
– Там пирожки. Пойдем есть или нет?
– Не хочу, – сказал Юра вполголоса.
– Я принесу.
– Не, реально не хочу, – сказал Юра. Руки были тяжелые-тяжелые. Он поддался их весу, наклонился, подцепил с пола рубашку. Протянул Отабеку. Тот постоял и взял. Юра отошел с прохода, Отабек прикрыл дверь.
– Закрой.
Отабек щелкнул замком.
Юра сел на кровать, потер живот. Таблетка, что ли…
– Молодец, что поспал, – сказал Отабек.
Да ну на хуй, подумал Юра, прижал руку к футболке, согнулся. Где мое «нормально», когда оно наступит?
Юра протянул руку. Отабек шагнул навстречу. Юра сцапал рубашку, сжал. Отабек положил ее Юре на колени, а сам сел на покрывало на полу, вытянул ноги под кровать. Черный. Не потому, что казах, а потому что света нет, даже монитор погас.
– Я тебя не слышал, – сказал Юра.
– Странно. Мне казалось, я громко.
– Играл?
– Да.
– И как?
– Неплохо. Проиграли, но неплохо.
– Стыдно проигрывать за Рики.
– Я за Омнинайта. Давно хотел попробовать. Он стал не похож на Артаса.
– А должен, что ли?
– В первой доте был похож.
– Ну-у, первая дота!.. – Юра распрямился, выдохнул. – Первая дота – ужасный ужас.
Под дверь пробивалось немного света, и на шторах лежал расчерченный ветками светлый квадрат, так что Юра видел, как Отабек кивнул. Сказал:
– Вторая удобнее, да. У меня ничего не шло, кроме первой доты и ка-эски.
– Ну теперь-то хоть поживи, как белый человек. Хотя тебе это не светит. Хе.
Отабек хмыкнул. Кажется, не зло.
– Иди пирожков поешь, – сказал Юра.
– Сколько тебе принести?
– Да я правда не буду. – Юра встал, перешагнул ногу Отабека. Положил рубашку на одеяло. – Иди-иди, шуруй.
Отабек подтянул ноги, легко встал. Завел руку за спину, но тут же опустил. Юра махнул рукой и побрел в ванную. Опустил крышку унитаза, сел. Поглядел на руки, сунул их в подмышки, согнулся, прижав предплечья к животу. Вытянул руку, напряг, чтобы не дрожала, сложил вместе два пальца. Сунул в рот. Прибавил третий, запихал так, что напряглось горло, а из глаз покатились слезы.
Сполз на пол, дернул крышку унитаза вверх, содрогнулся. Вдохнул между спазмами, сплюнул. Подумал: красиво, как конфетти. Морковка… Подождал, пока по сторонам рта натечет кислая слюна, отплевался, шмыгнул носом, так чтобы застрявший в носоглотке кусок оказался во рту, сплюнул и его, дотянулся до туалетной бумаги.
Медленно переполз к раковине, вымыл щеки с мылом, плеснул в колпачок полоскание, выплюнул зеленую пену. Прижал к лицу теплое, с сушителя, полотенце, всхлипнул, не глядя сел на край ванной, прижал полотенце к глазам и носу, а потом ко рту, когда из груди полились ноющие стоны.
До кровати добрался чуть не ползком. Лег, отвернулся, натянул одеяло на ухо. Рубашка скаталась комом и застряла между одеялом и ребрами, и Юра выцарапал ее, прижал к животу. Потом спихнул одеяло, положил рубашку на себя, натянул одеяло обратно. Стиснул рукав, нашел пальцем пуговицу и принялся ковырять. Сунул манжету в рот.
– Юр?
Юра вздрогнул, брыкнулся, повернулся лицом к комнате. Отабек с шорохом подергал мышкой, осветился монитором.
– Чего? – спросил Юра хрипло. – Хуле ты в засаде сидишь? Кемперишь?
– Ждал тебя. Ты спать?
– Да.
Отабек отпил из кружки. Иди-пиздуй, подумал Юра. Не сказал, снова лег на бок, лицом к стене, а Отабек посидел, похлебал чай, а потом перебрался ближе. Сел на кровать, качнув матрас. К глазам опять подступило, и Юра сказал быстро, пока голос не стал совсем хнычущим:
– Иди играй. Или к себе.
– Мешаю?
Юра перебрал ногами, подтянул полу рубашки к животу. Начало поколачивать. Он сказал:
– Тебе за сидение не доплатят.
– Как жалко. А я как раз рассчитывал. Новую куртку бы взял.
– Дурак, – сказал Юра. – Хуй. Конский хрен.
Отабек сказал, что такого он еще не слышал. Юра быстро утер глаза и заявил, что он спит уже давно вообще-то. Отабек посидел тихо-тихо, Юра не двигался и почти не дышал, но все равно не слышал его. Потом Отабек сполз на пол, застучал костьми через покрывало. Юра с силой зажмурился.
Желудок подуспокоился, а дрожь с рук и ног ушла внутрь и трясла сердце, ребра и матрас. Юра повернулся на другой бок, свесился с кровати. Отабек лежал на животе, нависал над лежащим на покрывале телефоном и листал страницы интернет-магазина с черными куртками. Ночь или не ночь, подумал Юра. Наверное, ночь, раз не спится. Самое блядское – это когда надо спать, лежать, в темноте один на один со всем, что случилось и что могло. А этого добра в голове появляется с каждой секундой все больше, мысли быстро размножаются и несутся в совсем уж страшные степи. Юра устроил подбородок на руках и наблюдал, как Отабек тыкает в фото и елозит по ним пальцем, увеличивая молнии и заклепки. Потом свесил руки, устроился на краю матраса щекой.
Дремал и не хотел выпадать из дремы, когда перекатили, придерживая голову, дальше на кровать, подобрали и уложили вдоль тела руки и сунули под одеяло и положили на грудь свернутую рубашку.

========== Часть 12 ==========

Юра задрал Отабеку свитер. Приложил ладонь к животу и провел выше, к груди. Сказал:
– Ни хуя себе. Это что-то новенькое.
Отабек промолчал. Юра поскреб ногтями, спустил руку ниже, к ремню, подцепил пальцем край. Спросил:
– И… что? В смысле… вот так теперь, да? А… я?
– А тебе не положено как охраняемому лицу.
– А если я хочу?!
– Зачем? Больше неудобства, чем удовольствия, Юр. И это в любом случае не ко мне.
А к кому, интересно? Расизм, возмутился Юра про себя, подергал липучку на боку. Казахи угнетают коренных москвичей! Он отодвинулся, Отабек опустил свитер, и теперь было совершенно не сказать, что на нем жилет. Скрытого ношения, как у разводных: как-то некультурно, чтоб из-под костюма торчала амуниция. Юра видел, как такие жилеты расстреливают из автомата, и автомат побеждал. А вот короткоствол иногда и проигрывал.
– Твой?
– Да.
– Новый?
– Как сказать.
– Стреляный?
– Стреляный сразу выбрасывают, не чинят, – сказал Отабек. – Он не будет держать.
Круто, подумал Юра, подхватил рюкзак, чтобы не возвращаться, набросил на плечо. Отабек вышел первым, подождал, пока Юра закроется. Пристроился за правым плечом.
На завтрак – по тарелке каши и по бутерброду. Не пирожки, конечно.
Вчерашние пирожки оказались тогда ничуть не хуже свежих. Юра сначала попил чаю, подождал, не сблевал, и тогда уже поел. Размякший, как сухарь в чае, тупой от выспанности. Поскребся к Николаю Степановичу, Николай Степанович его пустил, и они поели пирожков вместе. Свои-то, конечно, были другие, но они давно не делали своих, их заменили сначала покупные, а потом Гюлины.
И все понемногу стало выезжать из «хуево», Юра не заметил, когда, но почувствовал через неделю, что «нормально» уже где-то недалеко. Сны, конечно, но куда от них деться. Странные, с левыми людьми, то с Ладой, которого, везучего пидораса, в жизни не подстреливали, то с Белкой, который остался далеко в прошлом, и на хуй его, то с Гранитом, которого на хуй тем более. То с Отабеком с пулевыми отверстиями. У Отабека тоже сны, он часто вставал со своего покрывала и ходил попить, поссать и пошататься.
Еще лучше стало, когда в дверь заколотили кулаком, Юра подскочил, а Отабек положил руку на ремень и открыл. Мила в изляпанной шубе сказала: Юрец, все! Представляешь, какие пидоры? Наркоту им хотелось толкать, у нас такие удобные люди и точки, предлагали долю, а дядь Коля ж денег не берет, так они решили его припугнуть. Видал петухов? Она рассмеялась, чуть не выронив папироску изо рта. Сзади нее протопал Георгий, болтая автоматным ремнем у ноги. От Милы пахло пивом, и она, дыша им и дымом на Юру, говорила, что хорошо, прям хорошо разобрались, камня, сука, на камне… Гранит - зверь! Прям даже я подохуела.
Выебывается, сказал Юра. Выслуживается на новом месте.
Ну хуй знает, сказала Мила, но какое месиво! Ух! Уборка в копеечку влетит, дядя Коля сказал развернуться. У них там ничего, народу-то много, они еще звонить пытались своим (она хохотнула особенно зло), чинушам каким-то, кто там за них по кабинетам сидит. А дядя Коля уже договорился! Все-о (она развела руками), пришел пиздец, отворяй ворота. Вот ебла у них были, я б сняла тебе, Юрка, но руки были заняты. Но ты знай, что они обосрались. Ты теперь ничего не бойся. Все, я пошла, покедова.
Она повисла на возвращавшемся – уже без автомата – Георгии, и они шумно ссыпались с лестницы. Юра постоял, трогая дверь. Улыбнулся. Сказал: ке-ке.
Потом закрыл дверь и влез обратно под одеяло. Там в последние дни было лучше всего. Не спал, просто лежал, а потом переполз к Отабеку, который смотрел за компьютером видео, как собрать мотоцикл из говна и палок. Отабек повернулся к нему, спросил: ну как? Юра снова улыбнулся и снова сказал: ке-ке.
Отабек спросил: правда? А если честно?
Юра поджал губы и пожал плечом. Согнал его с кресла и включил доту, хотя дота надоела. Она загрузилась, а Юра уже притащил учебники и открыл почту с заданиями. Все что-то делают, и он будет что-то делать.
Накопившиеся уроки и ужасная, но не тупая, а нервно-радостная усталость придвинули «нормально» еще больше. А потом Николай Степанович сказал, что пора в школу, и пирожков Гюльнара уже не пекла специально для него, а выдавала покупные. Кончились праздники, наступили будни.
И он даже не особенно помнил теперь, что произошло. Заспал, растерял за валерьяночными таблетками. Старался – и не видел деталей. Вроде бы, схватили. Вроде бы, бежали. Как Белкины мозги на себе: первый месяц расчесывал щеку и плечо, куда попало, и не понимал, почему, а потом вдруг, в один момент, дошло, вернулось яркое – ярче, чем было, наверное, на самом деле. И трогал след на губе и вспоминал, как текла на подбородок кровь. А как зарастало – все равно выпало из головы. И теперь вот снова – сложно, словно забыл, как зовут того актера с гейским таблом.
И слава богу, хотя бога нет, потому что он как менеджер в западной франшизе типа Макдака: всегда должен быть на месте и хотя бы сделать вид, что не ебал твои претензии по чистоте туалетов. Раздать пиздюлей виновным прямо при тебе. А раз бог так не делает, то его нет на месте. Как в «Русских блинах» или еще какой-нибудь жральне, где не слышали об этике обслуживания и миссии компании.
В этом году начался спецкурс менеджмента, и Юру зачем-то на него записали. Оказалось не так уныло, а даже смешно: насколько все должно быть по-другому, чем есть на самом деле.
«Нормально» подвалило с необходимостью вставать по утрам и Отабеком в бронежилете под свитером.
Юра забрался на переднее сиденье, пристегнулся и спросил:
– А какой смысл носить защиту только тебе?
– Я тебе не запрещаю, – сказал Отабек, снялся с ручника и покатил по двору до ворот.
– Нет, а в принципе?
– Охраняемое лицо редко соглашается на неудобства. Смысл в том, чтобы жить своей обычной жизнью, а все остальное – заботы охраны.
Юра ткнул его пальцем в бок, наткнулся на липучку. Поскреб по свитеру. Куртки лежали на заднем сидении, Отабек теперь включал печку, и в них было жарковато.
И стреляют обычно в тех, у кого оружие, сказал про себя Юра. Я помню. И это не я буду выскакивать перед тобой и получать теннисным мячиком от дяди Яши, а наоборот.
– Если хочешь, мы что-нибудь придумаем, – сказал Отабек.
– А, ладно! – Юра сполз по сидению. – В лицей все равно нельзя.
– Правильно, – сказал Отабек. – А то кто-нибудь притащит ствол, и ребята начнут пробовать.
– Я б попробовал, – сказал Юра. – Интересно! Прорвет, не прорвет…
Отабек поглядел на него. Юра облизал верхнюю губу.
Припарковался Отабек так близко, как смог, почти у самых деревьев. Подал Юре куртку. Тот набросил на себя, подхватил рюкзак и сказал: давай, я пошел. Отабек ответил: давай. Хорошего дня. Юра ответил: и тебе, осторожней там. Обернулся к машине с крыльца. Отвернулся к двери, снова потрогал губы. Дернул ручку.
Класс уже расселся и мирно уткнулся в телефоны. Юра нацепил рюкзак на крюк под столешницей, оседлал стул, как степную лошадку, и оглядел их. Косичка подергивала подвески со стразами на чехле, отличник фотографировал тетрадь, Антошенька сидел с наушником в ухе и сонно жмурил глаза. Ладно уж, решил Юра, можете пока не сдыхать. Если у меня в жизни творится такая хуйня, то у вас, наверно, не легче. Мне могли бы попасться одноклассники похуже вас, совсем уебища и мудаки. Юра глубоко вдохнул и выдохнул, положил подбородок на спинку стула, напряг челюсть. Я и сам рад, что не сдох, что не валяюсь сейчас в подвале, связанный, на обоссанном матрасе, пока дедушка договаривается, а сижу тут, проебываю его деньги на учебу, из которой ничего не выйдет. Что вижу ваши рожи.
– О-о, кто это опять появился, – поднял глаза Антошенька, вытащил наушник. – Плисецкий, а тебя разве не исключили отсюда за тупость?
Юра вскинул голову, выкрикнул:
– Мудила! А тебя еще не исключили из человечества за лоховство?
Антошенька убрал челку средним пальцем. Юра пообещал, что этот палец он сейчас ему оторвет и засунет в разработанное дружками папы-лошка очко. Антошенька пригласил попробовать. Юра поднялся. Антошенька откинулся на стуле, закрылся учебником и заголосил, что Плисецкий опять нападает, и почему его правда не исключили?!
И весь день в том же духе. А самолетики Юра забыл, и хорошей бумаги для них не у кого было попросить.
Ничего, завтра он наделает и принесет целую пачку.
Если ничего не случится.
– Юра!
Юра вздрогнул, затормозил, схватил телефон и сказал:
– Я это…
– Вас, кажется, не было в школе, – сказала психологиня участливо и, лавируя между ломанувшимися на свободу учениками, подошла ближе. – Что-то случилось?
– Болел, – сказал Юра.
– Хотите побеседовать?
– Д-да нет… в смысле, домашки… много… да.
– Как хотите, – ответила психологиня и пошла дальше, в сторону доски с объявлениями и женского сортира.
Юра переложил телефон в другую руку, вытер ладонь о штаны, догнал ее и сказал:
– А если… если у меня постоянно об одном и том же мысли, то можно с этим что-то сделать?
– Пойдемте ко мне, – сказала психологиня.
– Я только позвоню.
Отабек откликнулся сразу. Юра сказал, что он тут пошуршит и будет, надо кое-чего порешать. Отабек помолчал и сказал, что, конечно, подождет. Я же тебе тоже, подумал Юра, если посоветуют что-то дельное – перескажу.
Он скинул ботинки и забрался в кресло, психологиня села напротив. Началось все, как обычно: как ваши дела? Отлично, ответил Юра, лучше всех. Я пока еще не стал воспитателем или продавцом, но в самом ближайшем будущем – обязательно. Психологиня напомнила, что тест ничего не решает за него, а только подсказывает. Юра ответил, что ему вообще-то все равно. Сказал:
– А я комнату свою теперь сам убираю.
– Да что вы! Как прекрасно. Вас попросили или вы сами?
– Сам, – сказал Юра. Пылесос ему теперь оставляли под дверью, за тряпкой он ходил на кухню, и даже шторы постирал: запихал в корзину, корзину дотащил до машинок в подвале. Направо от лестницы – водонагреватель, машинки, кладовка с хозяйственными примочками и канистрами с незамерзайкой, которые не влезли в гараж, налево – дверь, а за дверью – коридор, и по сторонам его кабинеты. Чем-то похоже на поликлинику, только поцивильнее, и двери хорошие, с кодовыми замками. А за дверями дедушкина бухгалтерия, дедушкина охрана и эникейщик в окружении серверов, которые он в случае чего должен уничтожить, жесткие диски съесть, а сам застрелиться. Бухгалтер взорвет бухгалтерию сам, полагал Юра. В самом конце коридора – переговорная. Комната с железным столом, стульями и забранной решеткой лампой под потолком, и с кафельным полом и стенами: отмывать кровь, если переговоры прошли не так удачно, как хотелось бы. Дедушка редко приглашал кого-то, кто не хотел договариваться, домой, но бывало. Юра никогда не видел неудачных бесед, клянчил записи с камер, но ему не давали.
А еще в переговорной самая толстая в доме дверь, и именно туда надо бежать, если что-то случится. Желательно – с оружием и патронами. Гармонь говорил это Юре и настойчиво просил запомнить.
– И что теперь изменилось в вашей комнате? – спросила психологиня.
– Ничего, – сказал Юра. – Я типа не совсем свинья, не засираю.
– Не затеяли перестановки? Когда хотят независимости пространства, часто затевают перестановку или даже ремонт, чтобы сделать место по-настоящему своим.
– Это и так мое место, – сказал Юра, – моя комната.
И его Отабек на полу на покрывале. Юру выводило из себя, как это покрывало каждый раз поднимали и уносили стираться, и он продолжил запираться, даже когда «хуево» начало сдавать позиции. Да и просто. Это его вещи. Как он раньше не бесился, что их трогают?
– Это прекрасное начинание, – сказала психологиня, – я очень рада за вас, Юра. Что еще нового в вашей жизни?
Юра ковырнул обивку кресла и сказал, глядя на книжные полки:
– Хуйня какая-то снится постоянно. Про смерть.
– Под впечатлением от события?
– Ну… ну типа да. Наверно.
– Смерть в семье?
– Нет!
– Развод, переезд кого-то из домашних?
– Не, не! – Юра обхватил колени, утолок подбородок между ними. – Ну просто. Фигня одна случилась, я… испугался, наверно. Вот. И что делать? Чтобы не снилось и вообще чтобы не думать.
– А часто думаете?
– Нет, – сказал Юра без уверенности.
– Именно думаете или вспоминаете пережитое? Картинки из прошлого или мысли по поводу?
– Ну… я так-то не очень помню, так что просто мысли, наверное.
Мысли, что бы было, если бы его все-таки увезли, а Отабек остался лежать на асфальте. И почему-то ебучий Белка. Вот бы забыть и про него тоже.
– И когда они возникают? В ответ на что-то или сами по себе?
– Сами, – сказал Юра. – Ну, то есть, я не специально же. Сижу, никого не трогаю, а тут вдруг… я уже зае… хватит с меня, короче.
– Какие-нибудь телесные проявления при этом?
Подташнивает и ноги слабые, но Юра научился с этим справляться и даже почти не замечать, поэтому говорить не стал. Буркнул: нет, дернул нитку из обивки, посмотрел на психологиню. Для чего еще психологи нужны? Именно для этого. Вот и пускай.
Хотя зря он пришел. В прошлый раз как-то сам, и сейчас тоже. Тем более, не надо бы про это все болтать.
– Есть хороший способ, особенно если неприятное событие – однократное, и вы больше не находитесь в травмирующей ситуации, – сказала психологиня. Юра снял ноги с кресла, подался вперед. – Нужно отслеживать мысли, и когда ловите себя на том, что возвращаетесь к тому самому эпизоду, следует перевести внимание на что-то яркое, яркий свет, а мысленно – на яркий, приятный эпизод, реальный или выдуманный.
Это например, подумал Юра. Пирожки, наверное, и Новый год с дедушкой, когда они достали-таки мандарины. Во.
– И что, это все?
– И походить на терапию. Хотите, я назначу вам индивидуальную…
– Не, не! – замахал Юра руками, пихнул себя к спинке, упер пятки в край сидения. – Не надо, все нормально. Клево, я попробую. А сны?
– Нужно лечить причину.
– Я не больной! Вы чего!
– Хорошо, я неправильно выразилась, – сказала психологиня ласково, положила ладони на стол. – Работать с причиной. А из самого простого и поверхностного: строгий режим сна, занятия спортом или хотя бы зарядкой, не есть ничего, что повышает давление и возбуждает нервную систему. И место сна не должно ассоциироваться со стрессом.
Да нет, в моей комнате меня еще не трогали, подумал Юра.
В моей комнате меня целовали.
Он сглотнул, огляделся, покивал: я понял, хорошо, сделаю, снова снял ноги с кресла и снова подвинулся на край. Тоже положил ладони на стол, придвинулся к психологине и сказал вполголоса:
– У меня вопрос. Не про то уже. С психологической точки зрения.
– Я вас слушаю, Юра.
Юра снова огляделся и сказал еще тише:
– Вот типа в разных культурах по-разному, да? Ну, всякое. Дружба там, как вести себя. Эскимосы носами трутся, все дела. А у казахов типа что, принято… ну, прям с друзьями… – он проскреб ногтями по столу, стиснул кулаки и выдохнул: – целоваться в губы?
– Я, признаться, не культуролог, – сказала психологиня.
Идиотом и извращенцем не обозвала, и то хорошо. Юра гуглил про казахов, но ничего вменяемого по вопросу не нашел, особенно если гуглил сразу целующихся казахов.
Юра облизнулся и сказал:
– Просто я… ну, это же может ничего и не значить, да? А может и значить?
Психологиня смотрела на него внимательно, и, вроде, не собиралась орать, и, вроде, не складывала на лице выражение «иди-ка ты, мальчик, со своими тупыми проблемами, не отвлекай взрослых», но толку от нее было мало: она сначала молчала, а потом выдала:
– А как бы вы сами интерпретировали такое поведение?
– Да не знаю я! – Юра отпихнул себя от стола, сложил руки на груди. – Я и спрашиваю! Блин. Ладно. Только не говорите никому!
– Не скажу.
– Честно?
– Вы разрешаете поделиться нашими беседами с преподавателями и вашим опекуном?
Да, очень это дедушке понравится, внук – возможный пидор. Юра замотал головой:
– Нет! Не разрешаю!
– Значит, мы будем соблюдать конфиденциальность. За исключением случаев, когда вас ко мне направят разобраться после каких-нибудь инцидентов с неподобающим поведением.
– Да не буду я больше сочинения писать. То есть, буду – нормальные, – пробубнил Юра.
– Хотите еще поговорить о дружбе?
А что тут говорить, подумал Юра, тут лучше молчать, потому что если что-то ляпнуть – можно спугнуть, и Отабек больше никогда так не сделает.
Он сказал:
– Спасибо, все заебок.
– Проявления дружбы в самом деле могут быть разными у разных людей. Какие-то жесты могут быть и знаком романтической привязанности, и знаком интимности между близкими людьми. Понаблюдайте за родительской семьей… того, кем вы интересуетесь. За привычными жестами. С кем держит дистанцию, с кем – сокращает.
Нет у него семьи, подумал Юра. После всей этой хуйни, что они ему устроили, не должно быть. Мы теперь его семья: охрана, домашние, Гюля с девчонками. Я как охраняемое лицо и дедушка как патриарх всего этого.
Может, он с братьями-сестрами целовался, у них же там по двадцать детей… Бе-е-е, подумал Юра, передернул плечами. Подумал: он ни к кому не лезет, обходит по широкой дуге, чтоб не коснуться. Трогает только меня. Ну и Гошку, когда этот дебилоид тянет ко мне руки и когда они катаются в зале по матам, сцепившись и пыхтя.
Ну бля. И чего теперь?
Юра встал, сказал, что он пойдет, пожалуй, домой пора.
– Заходите как-нибудь, Юра.
– Ага.
Столкнулся в дверях с Косичкой с какой-то папкой у груди. Они попялились друг на друга, и Юра шагнул-таки с дороги. Глянул вслед, в закрывающуюся дверь. Подумал: а чего не Антошенька, говна в его голове хватит на три сумасшедших дома.
Отабек был в куртке. И Юра. Он вдумчиво надевал ее у гардероба. Медленно вышел через рамку в холл, медленно обозрел Отабека. Куртка дурацкая, не кожаная, а из плащовки, защитная, и висит мешком.
– Давай съездим на рынок, – сказал Юра. – Приглядишь себе чего-нибудь.
В интернет-магазине Отабек покупать не решился, сказал, что надо пощупать и влезть. А с трупа снимать, значит, и кровь отмывать – это мы решительные, думал Юра, но соглашался: да, кожу нужно щупать.
– Я сам, – сказал Отабек. – Может быть, уже завтра. Пойдем?
– Пошли. Без меня хочешь?
– Юр, рынок… людно, толпа… – Отабек распахнул дверь, выпустил Юру, помолчал до конца крыльца. Сказал: – Просматривается плохо. Давай я сам?
– Давай, – сказал Юра негромко. Мы теперь в жилете, мы теперь не гуляем, а сразу в машину и сразу домой.
Они сели, Отабек взялся за руль. Юра бросил куртку назад, сунул руку в карман, потрепал пальцем разлохмаченную обертку арбузного «Дирола». Он старательно выкладывал ее перед стиркой, а после клал обратно. Оставалась одна подушечка. Сама по себе не пахла, а если разжевать – весь рот в ядреном арбузе. Наверное, вкусно целоваться, можно передавать запах с языка на язык.
А Отабек пах… да никак. Точнее, не описать, и вкус тоже. Что-то такое, что бывает, наверное, только у людей, немного соленое, как кожа, когда зализываешь царапину, и теплое, и… со своим собственным запахом. Не еды, не жвачки и не пасты. Юра старался вспомнить, но не мог, как будто это воспоминание зацепилось за бугаев с шокерами, и оба залегли на дно.
Юра покусал губу. Своя – совсем не то.
Сказал поглядывающему искоса Отабеку:
– Нужен режим сна, чтоб сны не снились. И не пить кофе и что повышает давление, и спортом заниматься. Ну, у тебя с этим все путем.
– Давай со мной. У нас так хорошо получалось пару раз в неделю.
Юра кивнул. Получалось и правда хорошо, один день телохранительский, один день пороховой.
– А ты стреляешь? Ну, тренируешься? – спросил он.
– Да.
– И… как?
– Ничего, Юр.
Ну да, ты терминатор. Юра вздохнул, почесал щеку. Сказал:
– А еще знаешь что от воспоминаний надо делать? Смотреть на яркое, когда они нападают, и перебивать другим воспоминанием. Приятным.
– М, – сказал Отабек.
Веселье через край, подумал Юра. И благодарность. Для тебя ж старался, спрашивал.
– Юр, ты с кем-то говорил об инциденте?
Похищением похищение не называли. С Белкой тоже был «инцидент». Хорошее, удобное слово.
– Не, я что, дурак?
Отабек кивнул. Юра пихнул его кулаком в бок, потряс рукой. Неплохо, если будут бить.
– А? – поднял брови Отабек. – А. Нет, ты не дурак. Хорошо, что не говорил.
– А что? – прищурился Юра.
– Ничего. Просто. Хорошо нас встретили. Между лицеем и машиной. Знали, как пойдем.
– Следили, – сказал Юра. Поморщился, сглотнул слюну. Уставился в окно: улица была людная, не похожая на… ту.
– Я думаю, я бы заметил, если бы нас вели от лицея.
– И чего?
– Ничего.
Ну и все, подумал Юра. Но Отабек еще не закончил, мусолил что-то во рту всю дорогу, желваки играли. Юра наблюдал и ждал, когда он разродится. Можно поторопить, но интереснее, когда сам: сколько на это уйдет времени? Отабек встал на перекрестке, перебрал пальцами на руле и сказал:
– Очень уж ловко встретили. В нужный день, в нужном месте. Дорога-то необычная.
– И чего? – повторил Юра, отбивая уже ногой по коврику.
– Я ничего не говорю, но, похоже, они за нами сначала смотрели очень незаметно. Знали, где и когда смотреть. Или им кто-то что-то рассказал.
– Навели?
Отабек пожал плечом, скрипнув пластмассой руля. Сказал:
– Может быть. Хотя, может, и нет. Не бери в голову.
– Вот спасибо, блядь!
– Извини.
Юра постучал ногой с силой, потер лицо.
– Блядь.
– Меня не сразу положили насовсем, – сказал Отабек, которому все было мало. – Приняли за твоего приятеля.
– Это ж хорошо.
– Да, – сказал Отабек. – Значит, кто-то не совсем свой. Свой бы рассказал, как выглядит твой телохранитель.
Юра с силой поскреб бедро, где уже побледнел след от ожога, зато розовели борозды от ногтей. Спросил:
– Ты давно это думаешь?
– Давно. И не только я.
– А деда… Мильтон?
– И он. Он – первый, я полагаю.
– И… что? Что теперь?
– Пока ничего.
– Вот это просто охуеть!
– Юр, – сказал Отабек, снял руку с рычага и тронул его за пиджак на локте, – просто потише, если вдруг куда-то соберемся.
Юра фыркнул. И так то не скажи, это не спиздани, держи при себе всю свою, считай, жизнь, кроме дотки. Вот поэтому у него нет друзей. Ну, может, не только поэтому… Отабек его друг, потому что он все видит, даже рассказывать не надо.
– Ты сегодня к себе? – спросил Юра негромко. – Спать.
– Наверное.
– Ну ладно.
– Тебе выспаться надо, школа ведь. А мы по полночи не спим.
Кто виноват, что смотреть гифки с котами интереснее, чем спать? Юра сложил руки на груди, пощипал себя за пиджак под мышками.
В конце концов, надо учиться спать одному. Как он учился засыпать без дедушки, когда его не бывало ночами. Сам укрывался, сам подбирал края одеяла под себя, чтобы темнота не укусила. Юра шмыгнул носом, пошарил по карманам рюкзака. Наткнулся на обломок точилки. Клевая… была. Все хорошее когда-то кончается. Он бросил обломок обратно в карман, достал платок и высморкался.

========== Часть 13 ==========

Отабек отселился, словно его и не было. Юра ходил по полу у кровати, и все казалось, что он теплее, чем в остальной комнате, как бывало, когда Отабек все-таки сворачивал поутру свое належанное покрывало, и от него оставалось пятно ночного тепла. Как турист убирал спальный мешок. Он турист в горах, а Юра – дикая природа, тигр, который того и гляди напрыгнет со скалы и загрызет, и сунется в телефон и скажет загуглить сердитых котов.
Туристический сезон закрылся, стало тихо. Чтобы поболтать, надо надевать наушники и писать в ВК, чтобы включил скайп. Или тащиться до соседней двери.
А рубашку забыл. Юра сунул ее в свое грязное, а потом вынул, скрутил и запрятал в шкаф под пакет с шапками и перчатками. Вспомнит – так вспомнит, нет – так нет. Ночами тянуло ее раскопать, и Юра лежал в темноте и думал, как сейчас сядет, переползет через всю кровать, слезет у шкафа, не станет открывать дверь совсем, а залезет рукой в щелку, ощупью найдет рубашку и утащит с собой, прижмет к животу. Так и засыпал под эти мысли.
Юра пихнул себя в кресле к стене, побил кулаком. Он же уже написал: иди делать матешу, а Отабек все не отвечал. Вышел наружу, и съели его, что ли… Юра засопел, подобрал телефон, настрочил смску, бросил телефон на учебник, прямо на график с гиперболой. Разворошил пучок ручек, достал свою любимую, попутно уронил резинку под стол. Сполз с кресла, подхватил, отряхнул от пыли. Подцепил на палец пушистый клок с компьютерных проводов. Все, завтра – точно пылесосить. Сколько пыли, и непонятно, откуда! Он читал, что больше всего пыли – от ткани, книг и чешуек человеческой кожи. Неужели это он так лезет? Юра скатал клок в плотный комок, взял рюкзак, пошуровал, вытащил оттуда горсть бумажных обрывков, стружек с карандаша, крошек и один сиротливый колпачок от ручки. Выбросил в ведро в ванной, отряхнул руки над раковиной. Отабек все не шел и даже не отвечал, и Юра разобрал ручки, почиркал на краю тетради, собрал отказавшиеся писать в кулак. Подумал: вы бесполезные, я сброшу вас со скалы. Взял обломок точилки. Положил назад.
Выбросил ручки, вернулся, снова подобрал обломок. Потрогал пальцем лезвие, поскреб ногтем красные полосы. Какой-то из проводов был красный. Юра облизнул палец и принялся стирать полоски. Хорошая была точилка. Забавный котяра, усы во все стороны, и торчат аккуратные пластиковые уши, а внутри ушей покрашено розовым. Вот так, подумал Юра, чтобы я жил и оставался на свободе, ты должен умереть. Так все и устроено, а ты что хотел? Животное. Вокруг винтов остались серые пластиковые куски, Юра пошатал их ногтем. Но коту за это не заплатили. А им платят… справедливости ради: померли из них только Белка и кот. А получил шокером в бок и хренак по спине только Отабек. Ну ничего, какие его годы…
Нет, подумал Юра. Вот уж нет. Бога, конечно, не нанимали, и хорошего обращения с клиентами этой земли поэтому не будет, но если есть хоть какая-то в мире справедливость, то помирать должны другие. Старые, стремные и алкаши. Ну, то есть, как вот пока идет. Юра сжал лезвие в кулаке. Вот пусть и идет. Особенно после Юриных глупых, злых, лишних и даже нереальных сейчас слов. После них вообще нельзя, чтобы… что-то… Сейчас бы он ничего такого не сказал.
Но сказал же тогда, и Отабек соврал, что забыл.
Юра разжал пальцы, затер вдавленную лезвием полоску на ладони.
В дверь постучались, Юра сказал: ну?
– Юр? Ты готов? Будем заниматься или нет?– спросил Отабек и предъявил свою толстую тетрадку с ручкой внутри колец. А карандаши чертить он клянчил у Юры.
– Да, давай… – Юра дернул ящик, покрутил лезвие, бросил его в гору цветных и фигурных стикеров, со стуком задвинул ящик. – Блядь.
– Что такое?
– Ничего. Точилка была хорошая.
– Извини.
– Ты дурак? – спросил Юра, рухнул в кресло, откатился, затормозил пятками и подгреб обратно к столу. – Было надо, я ж понимаю.
– Все равно. Жалко.
– Ну да. И куртку.
– Это к лучшему, – сказал Отабек, подвинул свой стул. – Хватит носить чужое, значит. А точилка была твоя.
Юра вяло кивнул. Развернул на мониторе сайт, который строил графики по формулам, чтобы сверяться. Шмыгнул носом, сказал: да бля.
– Заболел?
– Не, это… так.
Отабек открыл тетрадку, поднял край учебника, дал телефону сползти, подвинул к себе и перелистнул страницу. Юра вздохнул и сунул карандаш в рот. Впился зубами, дерево затрещало. Деревянные самые вкусные, от пластиковых гнущихся во рту начинается химзавод.
Они сидели сначала над алгеброй, потом добрались до геометрии, а на биологии предатель и капитулянт Отабек отвалился от стола и сказал, что он пойдет за чаем, и если Юра хочет, то пойдем попьем внизу, а если он еще будет заниматься, то Отабек принесет. А как же биология, спросил его Юра, как же половое, например, размножение? Отабек пробормотал что-то невнятное и утопал за чаем. Конечно, подумал Юра, коне-ечно, в машинах и мотоциклах же нету живых частей, живые части на мотоцикле сидят поверх, крутят ручки и едут навстречу закату, и пищащие девицы сзади цепляются за пояс. Я б прокатился, подумал Юра, но только на новом, с гарантией салона, а не на том, что Отабек, кажется, всерьез вознамерился собрать из того, что найдет на помойке.
Про половое размножение он поторопился, его ждала пока цитоплазматическая мембрана. Клетки не ебутся, клетки что-то другое делают. Делятся, кажется. «Что общего и отличного между процессами фагоцитоза и пиноцитоза?» Лучше б ебались! Юра побил ручкой по зубам, подцепил языком клипсу на колпачке, полистал учебник. Где этот ебучий цитоз?
Отабек пришел с чаем и забрал свою тетрадку. Кружку притащил одну. Юра сказал «спасибо», а «посиди со мной» не сказал, потому что это совсем по-детски. Даже дедушка не сидел с ним за уроками.
– Мне потом только литру почитать, и давай поиграем? – сказал Юра.
– Буду ждать, – сказал Отабек. – Я сразу тогда включу.
Юра покивал и поднял кружку.
В учебнике по литературе тоже никто не ебался, хотя, может, в самих книжках и было такое. Там вечно поебся один раз – и случились всякие ужасы, которые всю жизнь разгребать. Ромео и Джульетта, например. Ну, жизни-то у них не осталось никакой, но это только больше утверждает Юрину мысль. И не надо говорить, что они не еблись, подумал он, загибая в учебнике уголок. Это у нас никто что-то не ебется, или ему просто не говорят, а у них там в школе или вот на балах – только так, наверно. Если уже жениться можно – неужели без этого дела? Или какая-нибудь жена-изменщица, Анна Каренина, или Пушкин с Ленским… Онегин, в смысле, и их не поделенная Ольга… Как будто все проблемы от поебаться, подумал Юра. Сейчас их гораздо больше от отсутствия поебаться.
Как у Антошеньки, подумал он с ехидством, растянул губы. Нельзя быть таким уебком при том, что регулярно перепадает.
Он свернул вкладку с краткими пересказами школьной программы, покусал губу, поерзал и открыл другую, набрал: «казахи целуются зачем». Гугл открылся и тут же предложил исправить: «казашки». Нет, подумал Юра, как раз казахи. У половины того, что гугл предложил среди видео, ссылки были фиолетовые, да и картинки знакомые через одну. А, да, вот это… Юра открыл изображение и закрыл обратно. Мужики, конечно, крутые, но вот один из них явно не казах, араб какой-то, такой шнобель… Гугл предложил статью про поцелуи в лоб. Юра представил, почесал лоб под челкой, прижал пальцы. Убрал прядки назад. А Отабеку и убирать ничего не надо, волосни, считай, нет, но Юра все равно бы убрал…
Он помотал головой, согласился с гуглом – пусть будут казашки. «Казашки не занимаются сексом и не носят нижнее белье?» Ну пиздец. А Отабек в курсе?
Юра покусал костяшку, подумал: а какая разница? Отабек съехал. И не похоже, что это был поцелуй, как у того казаха с арабом – оба полуголые и снятые на порно-камеру. Просто успокоить хотел. Получилось, кстати: сразу стало по-другому. Не «нормально», но уже не то одинокое «хуево», что обычно. И все, и будет. Хотел бы – сделал бы еще раз. Юра опять сам по себе.
И сам себя должен успокаивать. Все, выдали, сколько было, а больше не завезли. И нечего ныть, это и так больше, чем он мог рассчитывать, если бы телохранителем его оставался бы Гранит. Или ебучий Лада. Он ласковый, но не по делу, не там, где надо.
Юра медленно сглотнул. Кашлянул, взял себя за шею, закрыл глаза. Передернул плечами, хватанул воздуха. С силой расчесал у угла рта, там, где ночью собиралась у подушки слюна. Открыл ящик, достал точилочное лезвие. Встал, сунул в карман и вышел. Постучался в соседнюю дверь.
Отабек открыл сам. Спросил:
– Ты создал? Приглашение не приходило.
– Дай пистолет.
– Нет, – сказал Отабек. – Зачем?
– А какая разница, зачем, если нет? – спросил Юра сердито, протиснулся мимо него, пихнув плечом в грудь.
– Юр.
Юра, не вынимая рук из карманов, сел на заправленную без морщинок кровать среди разобранных на пары и одиноких еще черных носков. Глядел исподлобья, как Отабек закрывает дверь, подходит и торчит.
– Пистолет, говорю, дай. Очень надо.
– Зачем?
– Попробовать хочу.
Отабек поднял брови. Юра свел-развел коленки и сказал, глядя на его шлепанцы:
– Хочу попробовать, засунется или нет. Как тогда, ну…
– М, – сказал Отабек.
– Ну бля! Надо. Хочу. Дай! – Юра вскочил. – Не будь сукой, реально, че ты, я не застрелюсь, ничего, просто… чтоб как тогда, но только не меня, а я сам, чтобы… бля! – Он выдернул кулак с лезвием из кармана и ткнул Отабека в грудь. – Бля! Тебе же на меня не положить? – И снова пихнул его, а Отабек стоял, не пошатнулся даже.
– Конечно, нет, Юр.
Юра взял его за футболку, притянул себя ближе, как на компьютерном кресле к столу, проговорил, тяжело дыша:
– Я сам хочу. Чтобы не они, чтобы я… чтобы я мог в любой момент… когда захочу… убрать, чтобы это мое было теперь, а не их, и я сам решал, и… ну бля-а… – Он зажмурился, согнулся, как от бега на физре, повис у Отабека на футболке. – Ну надо просто. Ну как сказать-то…
– Хочешь сам на кого-то наставить? – спросил Отабек. – Роли сменить? Давай на меня.
Юра поднял голову. Разжал пальцы, выронил лезвие на пол. Отабек наклонился за ним.
– Нет, – сказал Юра вполголоса. – Нет, я… сам себе.
Отабек кивнул. Юра потряс потной рукой, вытер о штаны. Боялся двигаться, пока Отабек открывал шкаф, доставал пистолет и отщелкивал магазин. Направлял Беретту в угол и спускал курок.
– Я не псих, – сказал Юра и протянул руку.
– Я знаю. Надо – значит, надо.
И протянул пистолет рукояткой к Юре. Юра взял, стянул с ладони, рука тут же просела от тяжести. Юра спросил:
– Ты… понимаешь?
– Надеюсь. Наверное, все-таки не совсем. Но надо – значит, надо.
Юра кивнул. Отабек запер шкаф с магазином. Спросил:
– Мне выйти?
Юра снова взял его за футболку, подвел за собой к кровати. Сел. Отабек остался стоять. Гораздо меньше Белки. Юра погладил Беретту. Подышал. Взял, направил в пол. Поднял, проследил, чтобы мимо Отабека, поднял к груди, ткнул дулом под подбородок. Открыл рот, отпустил одну руку, другую вывернул и почти наделся губами на ствол, но Отабек крепко, не пошевелиться, схватил его за локоть, отвел руку, вытащил из пальцев пистолет. Сказал:
– Юра, погоди. В рот…
– Ну да! А ты, бля, как думал?!
Отабек, видимо, никак не думал, потому что не ответил, а вышел из комнаты. Юра ссутулился, сунул руки между бедер и мрачно глядел в приоткрытую дверь. Каким пидором надо быть, чтоб так делать?! Отнять у ребенка подарок после того, как он уже напридумывал, как будет с ним играть. Сука. Такой же, как все. Не понимает ни черта. Юра не пытался никому объяснить, они бы не поняли точно, а Отабек мог, но не понял… Юра прерывисто выдохнул, растер зачесавшийся нос.
Отабек вернулся, натирая ствол бумажным полотенцем. Протянул Беретту Юре, сказал:
– Или подожди, я все равно собирался чистить. Смазывать не буду, соберу так, протру, будет чисто. А смажу потом.
Юра вцепился в рукоятку и замотал головой. Отабек запер дверь и шуршал полотенцем. Юра подождал, пока он прекратит, подышал резко, напрягая живот, и сунул ствол в рот, цапнув зуб мушкой. Дрожа, вдвинул дальше. Ствол пах влажными салфетками, которые валялись в общей ванной и которыми летом несло от Лады – если он, конечно, не лез в душ посреди дня. Но это еще ничего, остальные так и ходили потные.
Юра, обливаясь слюной по подбородку, засунул ствол еще глубже, уперся им в язык, трудно кашлянул. Всхлипнул, закашлялся еще больше, вытащил ствол, уронил руку на колено и кашлял и вытирал подбородок, дрожа, размазывал слюни, а потом слезы.
Отабек забрал пистолет, сунул вместо него комок бумажного полотенца. Присел перед Юрой. Юра отвернулся, повалился на кровать на бок, разворошил пахнущие порошком носки, вздрагивал, поднимал плечи, поджимал пальцы на ногах, чтобы не всхлипывать громко, и все равно получалось громко, и из носа и глаз текло под щеку. Отабек сел за спиной. Потом встал, повозился, собирая носки, осторожно забрал пару от Юриной головы, и сел снова. Положил руку над ухом. Юра замер, перестал дышать. Отабек погладил его. Сказал тихо:
– Ты молодец.
– Да ну на хуй, – сказал Юра не своим голосом.
– Правда.
Юра подобрал ноги.
– Страшно было? – спросил Отабек. – В тот раз, про который ты…
– Противно, – шепнул Юра. – Ужасно. И страшно. Орать хотелось, всех переорать. Если громче всех орать, то отпустят, не тронут… ага, конечно…
Отабек сунул палец ему за ухо. Юра хихикнул, с хлюпаньем втянул носом. Медленно сел, не поворачиваясь к Отабеку, сполз с кровати, добрался до двери, опустив голову. К себе и умыться.
Отабек пришел без пистолета. Юра вышел из ванной прямо на него.
Завесился волосами, сказал:
– Не смотри.
– Все нормально, – сказал Отабек. – Только теперь надо попить. Не чаю, а просто воды.
Юра повесил плечи и сказал, едва разжимая припухшие губы: давай. Они спустились вниз, Отабек оставил его в столовой, потому что на кухне болтали по-своему Гюльнара и толстенькая горничная. Вернулся со стаканом и подождал, пока Юра не выпил до дна.
– Есть будешь или нет?
– Не буду, – сказал Юра шепотом, чтобы не бесить себя скрипучим голосом.
Отабек унес стакан, и они поднялись наверх. Юра потрогал зуб языком. Хорошо дернул, не отколется во сне? Можно и подавиться куском.
– Легче?
– Не знаю.
Отабек постоял на пороге и спросил:
– Что мне делать? – Юра сел к столу и пожал плечами, и Отабек уточнил: – Что мне делать с… для тебя?
– Уже все. Спасибо.
– Поиграем?
– Да, – сказал Юра. С силой проморгался. Прижал пальцы к векам. Глаза ело. Он прищурился в монитор, подумал, что сейчас точно все просрет. Да не по хую ли? Все живы. Никто не умер. Внутри было тихо.
Отабек научился фармить и денаить, и на соло линии ему почти не понадобилось помощи. Юра все равно пасся около него. А после матча сразу запустил поиск другого. Пока искалось, встал, прошел, не топая, в соседнюю комнату. Отабек не запирался, обернулся к открывшейся двери. Снял наушники. Юра встал над ним, положил ладони на щеки, привстал на цыпочки и прижался губами к середине лба, утопив нос в волосах. Отпустил лицо, положил руки на плечи. Отабек завозился, взял его за бока, неловко обнял. У Юры внаклонку мгновенно устала спина, но он терпел. Отабек его отпустил, когда начали подрагивать ноги, и Юра поднял себя с него, как отжался, отошел на шаг. Отабек подхватил наушники с колен, повесил на шею. Глядел нерусскими глазами. Юра раздул ноздри, развернулся на пятке и выбежал вон, и снова поворот, и к себе, за компьютер, где уже истекало время отклика.
Нацепил наушники. Отабек пыхтел в скайп. Юра старался дышать тише, словно его тут нет. Отабек выбрал Омнинайта.
– А че тебе, Артас нравился? – спросил Юра. – Типа блондин?
– Он решительный, – сказал Отабек. – Я так и не понял, почему его осудили за Стратхольм.
– Пидоры потому что, – сказал Юра. – Лишь бы обосрать.
В третий Варкрафт он играл давно, один раз, и историей интересовался меньше всего. Но там определенно пидоры. Пока грузилось, Юра альт-табнулся на википедию.
– В Нордсколе он повел себя некрасиво, – продолжал Отабек, – но этого, может, не случилось бы, если бы Джайна и Утер остались при нем.
– В Средневековье неверность – это большой зашквар считалось, – сказал Юра.
– Мне тоже было странно. Паладины вроде бы должны держаться друг друга. А Артас еще и принц, это его земля, он ее спасал.
– Пидоры, – заключил Юра.
В чате уже писали, что репорт рики и омник афк. Юра ответил им, куда лучше засунуть их репорт. Улыбнулся. Выдохнул. И даже зуб почти не дергало.
– И потому что блондин, – сказал вдруг Отабек, когда уже разошлись по линиям. – Настоящий паладин света.
Юра усмехнулся. Есть такие дурацкие люди, которые играют за хороших, болеют за хороших… и хотят, чтобы первый друг о них хорошо думал. Юра потянулся почесать глаз, остановил руку, поморгал, оттянул веко, чтобы расправилась завернувшаяся ресница, и все же потер кулаком.
Подумал: а я-то ему тогда на что.
Нужно быстрее читать про Артаса.

Юра сначала сел, а потом уже поднял задницу и посмотрел, что в нее впилось.
– Я думал, ты видишь, – сказал Отабек.
Юра покрутил коробочку в руках, протянул ему, а сам стряхнул куртку, закинул назад, потряс руками и сказал:
– Уф-ф! Ну я, кажется, ничего написал. Прямо так нормально. Бля, Пэ-А от счастья помрет. А хотя ему насрать.
Отабек протянул коробочку обратно ему и тронулся.
Юра моргнул, подождал, подумал, что «ах, это мне?!» – это слишком по-пидорски. Подцепил крышку, разорвал наклейку на иностранном, открыл. Вытряхнул на ладонь кота в корзинке. Большая круглая голова с пластиковыми ушами и лапы на краю, а в боку корзинки – дырка для карандаша.
– Это не то же самое, – сказал Отабек, – но самая похожая, какую я нашел.
Кот был желтый, в полоску, и усы во всю морду, и розовое внутри ушей. И даже когти на лапах. Юра открутил дно корзинки, сунул палец в место для стружки. Закрутил обратно. Отабек вел и глядел строго вперед.
И вот это вот ни черта не помогает.
Юра прислушивался по утрам к скрипу за стеной и видел перед мысленным взором, яснее, чем видел узор на дверце шкафа, как Отабек дергает рукой под одеялом, а кровать качается и стонет под ним. Научился, потому что казашки вон сексом не занимаются, в интернете неправды не напишут. Юра вскакивал, заносил руку постучать в стену, заслушивался и опускал. Глядел на надроченного Отабека за завтраком взглядом «я все знаю», а Отабек отвечал ему взглядом «о чем ты?» и крошил себе бутерброд на тарелку. Бля, как так можно.
И куртку, главное, он себе прикупил круче прежней, смотреть невозможно. На рынке знающие люди, спиздили дизайн у фирмовой и пошили в Китае. Кожа не то чтобы из цельной свиньи, но из кусков настоящей, прессованная. Отабек показывал, как отличить: подпалить краешек зажигалкой.
И играет, главное, все лучше и лучше, попутно заливая про паладинов. И вообще.
И вообще, хорошо, что он отселился и ходит себе в общую ванную. То есть не хорошо, но определенный смысл в этом есть, потому что Юра однажды вечером зашел к нему, когда он приехал с рукопашного дня за полночь, а Отабек бросил сумку и сказал: я помоюсь пойду, Юр, а Юра остался, а потом ему надоело ждать, и он решил сходить пока стащить что-нибудь из холодильника, и как раз по коридору шлепал Отабек в домашних штанах и с полотенцем на шее, и без ничего больше. Волосы мокрые.
Колбасу-то, по самому сладкому ночному куску, они съели, и дальше все было цивильно, пока Юра не лег спать и не смог уснуть, включил на телефоне первый попавшийся клип Ники Минаж без звука – можно подумать, ее любят за музыку – и глядел, пока не устала рука, а вторую запустил под одеяло и тоже – пока не устала.
После этого все стало совсем печально. И как Отабек валял его по матам в телохранительский день, и как подавал ложку, когда Юра забывал притащить свою в столовую – не помогало ни шиша. Только хуже.
И кот из корзинки. Юра погладил его по бороздкам на шкуре между ушей.
Глянул на Отабека, подумал: он и машину вернул, и не удивлюсь, если оставил на сиденье записку с извинениями за неудобства. И крошки со стола после себя стряхивает. Он просто исправляет за собой. Нечего мне выдумывать лишнего.
Все равно не помогает. Юра поерзал на сидении, вдохнул и выдохнул. Сердце стучало мощно и гнало теплую кровь.
– Спасибо, – сказал Юра.
– Тебе спасибо. Ты очень вовремя дал мне ту. – Отабек все-таки оторвался от лобового стекла, глянул на него. – И вообще, ты хорошо тогда себя повел. Смело. Собрался сразу, как настоящий солдат.
– Да конечно.
– Правда.
Юра поднял плечи, почесал кота по усам большими пальцами. Желтый, цыплячий, бывают такие коты? Светло-светло рыжие. Блондин почти.
– Слушай, ты натурально блондиноеб, – сказал Юра, – я только счас понял! И даже кот! – Он показал точилку. Отабек бросил на нее взгляд, выдал длинное «хм-м-м». Юра подхватился и продолжал радостно: – И папка Эдварда Каллена! А-а-а, он же тоже! Бля-а, все, я все про тебя понял. Ты ж для этого в Москву и переехал – ради русских Наташ.
– Никогда не думал об этом, – сказал Отабек напряженно, перестроился. – Ты прав. Интересно получается.
– Давай-ка, – сказал Юра, погладил коту уши, – расскажи нам с животным, были у тебя девушки-блондинки?
– Нет.
И подергал ворот свитера. Ну да, жарко, подумал Юра, печка же. Распустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Спросил:
– А не блондинки?
– Как тебе сказать.
Темнило! Юра надулся, спросил мести ради:
– А не девушки?
– Нет, – сказал Отабек.
Юра кивнул. Ну конечно, не могло же быть так, чтобы совпало, и единственный нормальный человек мог посоветовать Юре, что делать с этой фигней, не засмеяв и не доложив при этом дедушке. Такая чушь в голову лезет, хоть к Ладе иди, честное слово. Юра поморщился. Лада – престарелый гомик, и японец у него щекастый, хотя довольно вообще-то симпатичный на еблет. У них большая любовь. Она наверняка строится на том, что японец не понимает по-русски: слушать весь этот пиздеж… Блядь. Ну вот Лада. Ну вот спортсмен же был, приличный человек, уважаемый, и сейчас не самый последний, и… и вот так. И как-то же у него сложилось с мужиком, хотя какой там мужик, нерд в очках… Юра подергал себя за щеку. Как-то же они начали знакомство. Наверно, не с «привет, а ты знаешь, я петух». Как-то же это всплывает. Надо одеваться в перья и красить губы, что ли, чтобы все было понятно? Сережку носить в правом ухе? Но так Лада не носит ни того, ни другого (хотя поносное пальто у него явно с гейским душком), а как-то япошка узнал в нем заднеприводного собрата, или он узнал в япошке и подкатил…
Я не пидор, подумал Юра поспешно. Что за хуйня?!
Сказал решительно:
– И у меня не было!
Отабек кивнул.
Вот и охуенчик. Никто не пидор, все нормальные мужики. Мужицкая компания.
– А целовался с парнями? – спросил Юра. – Ну не как геи, а просто для интереса.
– Целовался.
Оппачки! Юра поджал ноги, вспомнил, что на сидение не заберешься, как в кресло, уперся пятками в коврик, натянув ремень, сунулся к Отабеку и спросил громким шепотом:
– А с кем?
– С тобой.
А. Да.
То есть, это был поцелуй.
Конечно, был, а что это могло быть еще? Помазанье на царство?
Но целоваться с парнями и целоваться с охраняемым лицом, которое только что вывез из опасности на ведре с болтами – это же разные вещи?
А вот для Отабека не разные.
Юра с силой покусал губу, сел назад.
– Я не просто ради интереса, – сказал Отабек.
– А?
– С тобой. Не интереса ради.
Точно. Помазанье на царство. Юра сглотнул подпрыгнувшее к подбородку сердце и спросил:
– А зачем тогда?
– Затем, что… чтобы… я не знаю, Юр. Извини. Это было нехорошо.
– Чего это, – сказал Юра сипло, – это было… нормально.
– Надо было сначала подумать.
– Д-да ладно… чего ты…
Отабек довез его до дома молча, и даже не глядел, а только подергивал ворот и манжеты свитера и иногда выдыхал носом, так что раздувались ноздри. Шутки про коней, подумал Юра. Но ни одна шутка про них не придумывалась, зато придумывались совсем про другое, а их шутить было нельзя, потому что это получилось бы – и над собой. Он же не спихнул Отабека с себя. Не обозвал его никак, не сказал больше так не делать. И сам потом…
– И как тебе? – спросил Юра, дергая стрелку на брюках, когда Отабек встал во дворе. – Со мной?
– Понравилось, – сказал Отабек. Потянулся за своей курткой мимо Юры. Юра сглотнул, наклонился вперед, выпятив губы. Отабек шарахнулся, ударился локтем о край сидения, куртка выпала, он сцапал ее, втянул между кресел и выпал из водительской двери. Юра сжал зубы, выбросил себя во двор, сунулся обратно за курткой и рюкзаком. Отабек тусовался на крыльце. Юра прошагал мимо него, подергивая руками: заняты, а то он буквально на пальцах показал бы, что он думает о таком поведении!
Рюкзак полетел под стол, пиджак и рубашка – на кровать. Нет, и, главное, разговоры! Не ради интереса, все такое… а ради чего? Генетическая память велит перепортить все молодое и славянское?
– Юр.
– Иди в жопу! – Юра стряхнул брючину, протопал к шкафу, дернул из него штаны. – О я ебал! Главное, теперь получается, что это не ты, а я тебе пред…
Отабек перепрыгнул через угол кровати и зажал ему рот, чуть не опрокинув внутрь шкафа. Юра схватился за край, заколотил ему по груди, заорал в руку. Отабек сказал губами: ти-хо. Пожалуйста. Юра замолчал, кивнул. Рука Отабека пахла машиной, а весь он пах новенькой кожей и собой, как пахнет от него после того, как они попрыгают у дяди Яши и натягивают одежду прямо на это, потому что не успели они облюбовать душ, как отвалилась горячая вода, и снова стало негде мыться. И вот как пахнет у него из-под свитера тогда…
Блядь.
Отабек медленно отнял руку, достал свой телефон, потыкал в экран, повернул горизонтально и быстро застрочил. Юра отпихнул его, Отабек, все еще набирая, отошел к кровати. Юра натянул футболку. Отабек показал ему телефон. В заметках красовалось: «не надо об этом вслух, пожалуйста. камер вроде нет, а микрофоны могут быть.рабочие?»
Юра отобрал у него телефон, отстучал энтером две строки, набрал: «какие микрофоны?!?! не знаю»
«отверстия»
Михаил Захарович с его людьми периодически тут шарили, но, вроде, наоборот, искали чужие жучки, а не ставили свои. Вот бляди! Юра схватил телефон, натыкал:
«не знаю я про микрофоны а хуле ты творишь?»
Отабек снял куртку, сел на кровать, положил ее на колени. Юра сел рядом. Отабек набрал и показал: «не надо про поцелуи вслух здесь. Николаю Степановичу это не понравится».
Да без пизды, подумал Юра. Мне самому это все не то чтобы нравится, какая-то запутанная хуйня. То ли дело Ники Минаж. И попа при ней, и не возражает, когда я на нее передергиваю.
«а хрен ли ты лез вообще? и чего не сказал молчать тогда?»
Отабек вздохнул и набрал: «не сообразил сразу. мне повезло. больше так не будем».
«а как будем?» Юра отдал телефон и поглядел на Отабека. Тот поглядел на Юру. Юра облизнул губы. Отабек отвернулся и начал печатать. Юра отстучал пяткой по полу.
«ты мне нравишься, но может не надо»
Юра запыхтел, вырывал у него телефон. Набрал, тыкая пальцами с силой:
«а чего не надо?!! ты смелый один раз что ли»
«ты хочешь?»
Юра подержал его руку, вынул из нее телефон. Старательно нахмурился, набрал:
«да»
Отабек подставил ладонь. Юра положил телефон, сунул руки между бедер.
«я не знаю, Юр»
«ломаешься или как»
Отабек посмотрел на него, как никогда еще не смотрел. Как кинутая собака.
Юра уткнулся в телефон, набрал сразу под своей репликой: «а чего тогда?? ты мне тоже нравишься»
«все-таки нельзя, ты вип»
«ну и что??»
«нехорошо может выйти»
«ссыш?» Юра подумал и исправил: «ссышь?»
Отабек опять вздохнул. Набрал:
«ты мой друг»
«а ты мой. давай по дружески»
Отабек взял телефон, но набирать ничего не стал, удалил заметку, опустил руку на колено. Юра взял его за запястье, подсел ближе. Потянулся губами, как в машине, и Отабек, как там, сначала отшатнулся, оглянулся на дверь. А потом наклонился навстречу.
Вот так, подумал Юра. Мы друзья, это по-дружески, так бывает у друзей, вон даже психологиня говорила. Ну, не говорила, но имела в виду.
– Пойдем обедать? – спросил Отабек рядом с его ртом непривычным голосом.
– Пошли, – сказал Юра шепотом ему в щеку, потом кашлянул, сказал громко и спокойно: – Пошли! И потом будем делать уроки и играть!
Побил Отабека по руке, потянул за рукав к себе, взял телефон, поискал заметки, открыл новую, набрал: «где микрофоны?»
Отабек показал на тумбочку у кровати, потом на плинтус у двери. Сказал:
– Ты знаешь, что сегодня на обед?
Юра сказал рассеянно: не, и набрал: «а реально слушают?!?!»
«не знаю но отверстия подозрительные. хочешь посмотрю?»
Юра закивал. Подумал: мы как шпионы. Секретные разведчики, которые продают Родину. Ухмыльнулся.
Отабек написал ему поставить телефон на беззвучный, взял свой, набрал. Юрин телефон завибрировал в руках, на экран вылез Отабек на фоне лицейского двора. Давно пора сменить фотку, эта какая-то… они тогда еще не знали друг друга. Юра залез в галерею и принялся выбирать, а Отабек тем временем присел перед тумбочкой, провел около нее телефоном, прижался ухом. Как радио, ахнул Юра про себя, должно трещать, когда звонят. Он лег на кровать на живот, подполз ближе. Отабек встал, перегнулся через него, на секунду прижавшись свитером к спине, подтянул к себе куртку, достал ручку из внутреннего кармана. Снял колпачок, отвернул длинную металлическую клипсу, сунул в отверстие, пошуршал. Покачал головой. Обошел кровать, встал на четвереньки у плинтуса, повторил.
Поднялся, отряхнулся, сказал вполголоса:
– Как будто бы нет.
– Ну и супер! Я просил же у дедушки, чтоб без этого. И так камеры везде.
Отабек сбросил вызов, закрыл ручку, захлестнул куртку за плечо.
– Пойдем есть или нет?
– Да пошли, пошли, голодающие степей!
После обеда, когда разошлись потупить в интернет полчаса перед уроками, Юра выдрал из тетрадки лист и начал рвать его на узкие полоски. Облизывал каждую и лепил к растущему комку. Папье-маше, на хуй. Получилось два комка, и он по очереди затолкал их в оба отверстия. Это его комната, охуели совсем.
А когда Отабек пришел с тетрадкой, Юра встал ему навстречу, взял за плечи и втиснулся губами в губы. Прошептал на ухо: по-дружески.
– Юр…
– Не нравится? – прошептал Юра.
Отабек вздохнул и взял его за бока, подержал. Сказал в уголок рта: нравится.
И все. По-дружески. Если друг близкий, то это не стыдно.

========== Часть 14 ==========

Они по-дружески сходили на «Доктора Стренджа». Юра не придумал, что еще подарить, и купил билеты сам. И по стакану колы каждому, и большое ведро попкорна на двоих, которое они умяли еще на трейлерах. Они поставили его в ногах, туда же побросали пустые стаканы из-под колы. Но Отабек периодически тянулся к подстаканнику, словно забывал, натыкался на Юрины пальцы. Юра убирал руку. А однажды не убрал, и Отабек накрыл его ладонь на подлокотнике, собрал пальцы, словно пучок стрел. Юра вытянул пальцы из его хватки, сглотнул, положил руку ладонью вверх. Отабек накрыл своей и взял, как положено. Крепко, тепло, а когда разлепляли – то, оказывалось, влажно, склеились вспотевшей кожей.
После кинотеатра говорить было сложно: фильм стоял перед глазами отдельными кусками. Какая-то лысая тетка, которая в комиксах была вовсе не тетка, и Шерлок, и живой плащ… Юра сворачивал разговор на супергероев вообще и на Артаса, про которого прочитал все, что нашел, в том числе форумные срачи.
– Кинули его, как последние бляди, – сказал Юра, пока они шли до парковки. – Это же чума, даже хуже, что еще делать было? Раньше целые кварталы сжигали, натурально. Ну пусть бы сами еблись.
– Вот-вот, – сказал Отабек. Он шел – руки в карманах, и Юра тоже, и правой руке все еще было тепло и в ладони пульсировало в такт сердцу.
На сеансе слева от них сидела сраная парочка, а впереди – какой-то что ли тройничок, два пацана и девица. Блондинка, кстати. Юра хотел сказать Отабеку, большому любителю этого дела, но не стал.
Сели в машину и поехали. Юра сказал: извини, Отабек ответил: ничего, в другой раз. Хорошо сходили. Юру отпустили только до кино и сразу обратно, не заходя никуда, а Юра бы зашел и в пиццерию, и в Макдак, и в мороженое, и просто в кафе посидеть. Но вместо этого они ехали домой. Отабек в жилете.
Но все равно хорошо. Только непонятно, про что кино.
– Артас, говорят, был довольно приличный лич-кинг, – сказал Отабек. – Сдерживал Плеть, как мог. А после него тоже был паладин, и тоже старался.
– Ты играл в вовку?
– Нет, ролики на ютубе смотрел. Читал.
Юра кивнул. Он прокачал охотника до девяностого уровня и бросил: для приличного лута нужно было проситься в клан, а кому это надо.
– Фордрагон тогда даже более героический, – сказал Юра. – Он сам попросился на это место, а Артаса засосало против воли.
– Фордрагон был к этому готов. Знал, на что шел, – сказал Отабек. – Знал, для чего. А Артас оказался на Ледяном Троне не сам, ты прав. И все равно правил, как мог. Смог что-то человеческое сохранить. Умирал как человек.
– Помереть – дело хорошее, – сказал Юра. Ночная Москва в огнях пролетала мимо.
– Умереть правильно – это правда хорошо. Не просто так. Да и жить, расплачиваясь за прошлые решения, и не только свои… грустно, но неплохо, – сказал Отабек. – По крайней мере, хоть что-то делаешь. Остаться человеком там, куда тебя занесла жизнь.
– Это надо быть изначально не говном, – сказал Юра. – Всем крупно повезло, что на Трон не взобрался какой-нибудь окончательный пидорас, вот бы все тогда обосрались. Плеть сама по себе злющая.
Отабек кивнул.
Они встали на светофоре. Юра дотянулся, подцепил Отабека за мизинец, снял руку с руля. Положил себе на колено. Отабек дернулся, поднял руку, но Юра пришлепнул ее назад. Убедился, что никуда не денется, и потянулся. Отабек клюнул его в щеку и губы и резво стартовал на загоревшийся зеленый. Джинсы на бедре быстро остыли. Юра положил туда свою руку, прижал. Потер, поскреб, смахнул несуществующие крошки.
– Я реально тебе нравлюсь?
Отабек помолчал. Сказал:
– Да.
– По-дружески?
Отабек молчал дольше. Потом сказал:
– Да.
– Ну и ладно. Ты мне тоже. С дэ-рэ и все такое.
– Спасибо. Было очень классно.
– Мне тоже.
Дома они разошлись, а потом снова сошлись: перехватить чего-нибудь на ночь. Отабек без жилета и в домашнем. Дом уже засыпал, Юра приглушил в столовой свет для большей секретности, и они секретно съели бутерброды с сыром и заели последним оставшимся манговым йогуртом. А потом Отабек встал собрать посуду, наклонился, а Юра повернулся на стуле и оказался как раз носом в вороте его футболки. Глубоко вдохнул. А Отабек вдохнул над макушкой, ребра раздались, ворот качнулся, из-под него пахнуло сильнее. Юра переглотнул.
Выпалил: спокойной ночи! Отабек отошел, Юра схватил свое блюдце, дошагал до мойки, грохнул его туда и через дверь в холл вылетел из кухни, взбежал по лестнице. Закрылся, поправил штаны. Потом оттянул их и трусы, поглядел. Подумал: что ж ты так, приятель, выдаешь. Это не по-дружески.
Взял телефон, сел на кровать, нашел засмотренный в последние недели до дыр клип Ники Минаж. Включил – и бросил телефон на одеяло рядом, а сам закрыл глаза, обхватил себя, прижал палец к головке и закусил губу. Вдохнул и выдохнул. Представил, что сидит в кресле кинотеатра, и правая рука у него хватает не понятно что, а руку Отабека. Повалился на спину, раздвинул и напряг ноги, поддернул и затолкал в рот футболку. В коридоре прошагали, Юра вскинул голову, замер. Прошли мимо, и Юра уронил голову, вдавил затылок в матрас, натянув футболку, увидел вокруг себя темный кинотеатр. Стиснул правый кулак и повозил вверх-вниз, а другую руку прижал к щеке. Левая рука была бы у Отабека занята, а правой он бы потрогал его за лицо… убрал волосы… Юра стер прядку с лица, потом повторил с челкой – аккуратнее, не как себе, а как он делал бы сам, если бы Отабек решил отрастить патлы, как его любимые металлисты. Весь напрягся, подышал сквозь зубы, задергал кулаком, потер головку, тихо застонал. Задрал футболку выше, сдернул с кулака резинки и кончил себе на живот.
Полежал, дыша в мокрую от слюны футболку. Подумал: вот это было ни хуя не по-дружески.

Он повел себя не по-дружески, когда вперся под тот же душ, что и Отабек, и попросил мыло. Яков все-таки подключил горячую воду, а сегодня Отабек уработался хорошо, так что попросил Юру подождать. Юра не только подождал, но и разделся сам, зашел в мгновенно заполнившие кафельный мешок белые клубы. Душевая – четыре дырки в полу, четыре кривулины душа над ними и две перегородки, они же полочки для мыльно-рыльного.
Отабек обернулся, показал на бутылку геля с морскими минералами. Наебка, конечно: минералы – это соль и камни, можно подумать, они сильно пахнут. Море должно пахнуть водорослями, йодом и разложившимися китовыми трупами. А с Отабека, когда он мылся этим гелем, пахло приятно, по-другому, чем после домашнего, какой-то там Марракеш (Юра проник в общую ванную и нашел по съестному запаху ту самую Отабекову бутылку).
Какой ты трудный, подумал Юра, подошел ближе, вплотную, потянулся за бутылкой, тщательно оглядев голого мокрого Отабека. Всосал слюну глубже в рот и проглотил. Отабек наклонился, промыл голову, пена полетела на стены и на Юру. Юра, дрожа, провел себе по груди и животу. Повторил про себя: какой же ты трудный, мыло в душе – куда толще намекать? А он моется.
Он подобрался ближе, под теплые струи. Отабек распрямился, задел его локтем, извинился. Юра сказал едва слышно из-за воды, что у него там почему-то не идет горячая. Сбегал, выключил и вернулся. Отабек сказал, что он уже закончил, распластался по перегородке и выполз мимо Юры на свободу. Юра вздохнул, убедился, что он вышел в раздевалку, налил на ладонь геля с морскими минералами, понадеялся, что они там не прямо кусками гальки, обхватил себя. Уставился в стенку и вспоминал, что успел увидеть, и сердце от горячей воды билось в ушах, и все горело, и перед глазами стоял сплошной пар. Юра зашипел, прополоскал руку, тщательно смыл пену и производные рукоблудия. Выдавил на ладонь еще, намылился весь. Потер живот, поддел пальцами волоски. У Отабека не так. У Отабека четко, ровно от пупка и куда надо. Черные. Интересно, жесткие?
Юра быстро, пока не пришлось по новой, сполоснулся и вытащился в спертый раздевалочный воздух. Отабек сидел на скамье одетый и ворошил волосы. Сказал:
– Посидим, пока ты немного не просохнешь. Тут есть сушилки?
– Ты их видишь?
– Нет. Но, может, они в каком-нибудь нетривиальном месте.
Юра фыркнул, растер волосы, бросил полотенце на лавку и, повернувшись к Отабеку спиной, наклонился. Натянул штаны на трусы в тигровую полоску. Как плавки, только нормальные трусы. Обернулся, медленно надел футболку. Отабек глядел на него неподвижно, потом моргнул и снова принялся ворошить волосы над ушами.
Юра подумал: ха.
Сел, вытянул ногу, пошевелил пальцами, нацепил носок.
– Можно брать фен, – сказал Отабек.
– Мо-ожно, – сказал Юра и медленно натянул второй носок.
– Хотя мы не планируем мыться тут всегда, – сказал Отабек. – Неудобно.
– А по-моему, очешуительно, – сказал Юра и взял кед.
– Даже не везде есть горячая, – сказал Отабек. – Ты замерз?
– Не-ет, – сказал Юра, облизал губы. Отабек нахмурился, достал телефон из кармана и погрузился в него. Тьфу ты, подумал Юра и принялся шнуровать второй кед.
А когда они уже сидели в машине и Юре текла капля за воротник, а Отабек молчал и молчал, тискал руль, так что костяшки становились острые, бриться можно, Юра подумал: да, это тоже было не по-дружески. Но он что, виноват? Это Отабек виноват. Ясно же. Вот и пусть.
Пусть хоть что-то сделает. А то дрочить в одиночестве – он что, Антошенька?

В одиночестве, правда, можно было усомниться, потому что Отабек скрипел с завидным постоянством. Начинал со стука – еще до того, как хлопала дверь, и он шел мыться. Юра, если просыпался уже к этому времени, слушал и ждал, пока Отабек напишет ему «С добрым утром» (и пришлет ссылку на картинку с каким-нибудь тупым животным типа лисы, которая втыкается в снег меховым задом кверху), откуда уже можно начинать пинать одеяло, вставать, тащиться в ванную, влезать в пиджак и собирать рюкзак, на который вчера решил забить. Если проснуться задолго до сообщения и картинки, то можно услышать сначала стук, а потом мерный скрип. Недолгий, как раз хватит передернуть.
Почему по утрам-то, думал Юра, прислушивался и скидывал одеяло, чтобы не запачкать. Воздух сразу испарял ночной пот, цапал за ноги, и Юра, подрагивая, работал кулаком в такт, а потом быстро бежал мыться и греться. Иногда уволакивал с собою простыню. А с другой стороны, думал он в иное утро, что делать-то еще после всяких снов и когда одеяло изображает палатку? Правильно, правильно поступает Отабек, он вообще правильный.
Но дрочит почему-то без Юры.
Но они как бы вместе. Вот бы по-настоящему вместе… Но так это надо не быть мудаком и сказать Юре честно: снятся, мол, про тебя мокрые сны, не могу, хочу-желаю, и… ну, в кино еще раз сводить и мороженое поесть, что там еще положено. И встречаться начать. И целоваться чаще, а не раз в дохуя лет, как у них сейчас.
Юра спустил себе на живот, размазал ладонью, чтобы не капало, пошуровал в ванную. Успел сполоснуться и почистить зубы, и даже продрать колтуны, а Отабек все поскрипывал за стеной. Юра сжал зубы, поправил в брюках и стал бросать тетрадки в рюкзак. Прислушался. Швырнул рюкзак на кресло, дотопал до соседней двери, дернул ручку и с воплем: ага-а-а! перескочил порог.
Отабек с гантелями повернулся на табуретке, спросил:
– Ты уже встал, Юр? С добрым утром.
– То есть, ты не дрочишь?
Отабек опустил руки с гантелями и долго глядел на Юру. Юра подумал: спиздил где-то табуретку. Отабек молчал, приподнял гантели, поставил на бедра.
Сейчас бы закрыть дверь, пойти к себе, а на завтрак спуститься – как будто ничего не было. И Отабеку это приснилось, и мне тоже, думал Юра.
И наяривать всю жизнь одному.
– Че молчишь? – буркнул он.
– Честно говоря, я не понял вопроса.
Че тут непонятного, подумал Юра и сунул руки глубоко в карманы. Стиснул подушечку Дирола в лохмотьях обертки. Отабек спросил:
– Я закончу, можно? Ты сегодня сильно заранее.
Закончи-закончи, подумал Юра. Кончи.
В меня.
Блядь.
Он ущипнул себя за ногу через карман и сказал:
– Да. Давай.
Отабек подождал еще, но Юра прислонился к косяку, и Отабек завел гантели за голову, прижав локти к ушам, сунул ноги под кровать, уперся и отклонился назад, лег горизонтально, а потом прогнулся дальше, поставил гантели на пол и чуть не коснулся ламината затылком. Поднялся, сильно выдохнув. Задравшаяся майка сползла назад. Юра потер рот. Кровать скрипела на каждом движении.
– Я пойду жрать, – сказал Юра. Кашлянул.
Вышел за дверь, сбежал по лестнице, встал в столовой у окна, чтобы не было видно из кухни, достал телефон, прокрутил контакты. Остановился на Ладе. Подумал: тоже неправильная фотка. Тогда он еще был нормальным человеком. То есть никогда не был, но тогда я еще ему верил и чего-то от него хотел. Так тупо, если подумать.
Вся моя жизнь – сплошная тупизна, подумал Юра, занеся палец над контактом. Вечно я от кого-то чего-то хочу. И вечно, блядь, в пролете. Пора привыкнуть. Юра поднял плечи, опустил голову, почесал шею под воротом, вытянул из него волосы.
Может, так вообще не бывает. Ни у кого. Чтобы… и ты сам, и он… вместе… друг с другом, друг для друга… всегда же кто-то хочет больше, кто-то лю… кому-то надо больше, а второй только ходит красивый и позволяет. Сколько говна про это по литературе написано! Чуть ли не больше, чем про смертельный вред поебаться, а ты это все потом сдавай.
Но вот даже ебучий Лада… а что Лада, подумал Юра, прерывисто выдохнул. Нос потек, прозрачная капля упала на фото Никифорова и исказила его до неузнаваемости. Юра потряс телефоном, выключил экран, стер пальцем, затер рукавом. Шмыгнул носом. У него там непонятно что, может, такая же великая драма: втрескался в япошку, а он в него – нет. Выпнул обратно в маза-рашу. Юра ухмыльнулся. Да, так и было. Ну что ж, это немного утешает.
Хотя не особенно. Потому что тогда получается, что вообще никакой надежды.
Юра поскреб лоб, хрустя челкой. Что случилось-то? Он никого не любит, никогда не любил, никто ему не нужен и не был. Кроме дедушки. Но дедушка никуда не девается. Что такое-то?
На кухне загремело. Юра отлип от подоконника, прошел до арки, заглянул. Отабек поставил на стол тарелки каши, Гюльнара налила кипяток в кружки.
Юра сел, взял ложку. Подвинул кружку к себе, выдернул пакетик, шлепнул его на край блюдца с булочками. Отабек подул на ложку, осторожно взял кашу с края зубами. Проглотил, зажмурился, напряг челюсть, раздул ноздри: зевал.
По хую, подумал Юра. Пусть мне надо больше, чем тебе, я все равно буду… все это. Потому что мне от тебя тоже перепадает. И ты же не врал, когда говорил «ты мне нравишься». Не мог врать. Не могут все люди подряд быть пидорасами.
Может, он просто не дрочит, думал Юра, снимая верхней губой кашу с ложки. Может, у казахов это нельзя, не принято, может, у них встает, только когда намечается натуральный секс, не с рукой. Может, просто сам по себе. Есть такие люди, наверное. А может, он нафапался уже, когда ему было столько же, сколько мне, а теперь успокоился.
Интересно, как это было, думал Юра в машине, глядя на улицы в первом хилом снегу, уже в проталинах. Прикрыл глаза, представил Отабека, но моложе: без щетины изредка и без куртки, и без клевых ботинок. Тощего, грязного, но не как бомж, а как механик: щека в черной смазке. И руки. И вот он этими руками… Юра поерзал.
– Юр.
– А? – Юра открыл глаза. Отабек, чистый и в свитере, через который Юра уже научился замечать очертания жилетных липучек на боках, глядел на него внимательнее, чем на дорогу. – Чего тебе?
– Почти приехали. Ты спишь?
– Не, я… – представляю, как ты самоутешался, подумал Юра. Сказал: – Я просто.
– Ты сегодня рано встал. Я тебя бужу по утрам? Я буду тише.
– Да я сам просыпаюсь.
– Точно?
Точно. А кое-что просыпается еще раньше, отдельно.
– Да, – сказал Юра, – нормально все.
Отабек помолчал. Юра подергал ремень и спросил:
– Я тебе нравлюсь?
– Да. Очень.
Юра вздохнул. Спросил, ковыряя крышку бардачка:
– По-дружески?
– Да.
Юра вздохнул еще тяжелее и спросил:
– А мы будем что-нибудь делать?
– А что ты хочешь?
– Да ничего я, блядь, уже не хочу! – выкрикнул Юра, дернул с заднего сидения рюкзак и куртку, сбросил ремень и выскочил у деревьев. Не стал надевать куртку, поскакал мимо луж, в которых таял снег.
Не, ну целоваться-то тогда было на хуя?!
Сука. Сука. Все суки. Юра шлепнулся на стул, бросил рюкзак на пол, взялся за край стола и попытался отломать крышку. Крышка не поддалась. Юра попыхтел, стащил с нее руки, потряс заболевшие от усилия пальцы.
Дружат? Дружат. Хорошенькая дружба.
Хотя откуда я знаю, подумал он, у меня друзья были, что ли? Может, так и надо: дрочить на друзей. Та же, сука, литература, источник сраный мудрости. Они ж там и рыдают друг у друга на груди, и целуются, как в «Франкенштейне», и что угодно вообще гейское, но тогда это не было гейством.
Юра погрыз ноготь на большом пальце, отдышался, подумал: приду – спрошу на каком-нибудь не гейском форуме про дружбу. А может, и сейчас успею, хотя мобильный браузер пидорасит страницы только так, а там еще регистрироваться нужно, наверное…
Отабек в мазуте приходил к нему в голову весь день, но Юра его гнал: не хуй. И я уже все себе стер, дай же передохнуть, изувер.
Перед последним уроком к ним наведалась психологиня. Поздоровалась со всеми, глянула на Юру – но не дольше, чем на остальных, и Юра вполз по стулу выше. Психологиня раздала бланки с вопросами и сказала:
– Пожалуйста, найдите пару минут и заполните. Это для отчетности, тест анонимный, то есть, подписывать не надо, только проставьте класс. Но если вы ко мне регулярно ходите, можете подписать имя, нам потом будет это полезно в работе. Хорошо?
Класс вяло прогудел: хорошо, поняли. Перед кем они все время отчитываются, подумал Юра. Столько тестов – и всем, кажется, по хую, программа такая же ебанутая, Антошенька до сих пор допущен к живым невинным людям. А может, это как выборы, думал он, покусывая карандаш. Бюллетени бюллетенями, а в результатах нарисуют, что захотят. И все у нас шоколадно. И министерство довольно, и родители.
И что-то много народу к ней ходит. Я думал, я один такой.
Тест предлагал сорок утверждений, и к каждому – четыре варианта ответов: «да», «нет», «скорее да», «скорее нет» в первой двадцатке, и «почти никогда», «иногда», «часто», «почти всегда» во второй. Юра почесал карандашом в ухе и приступил. «Я спокоен». Ага, конечно. «Я чувствую себя свободно». Если бы. «Я расстроен». Юра вздохнул, отметил «скорее да», потом стер, закрасил кружок «да». Чего скрывать-то. «Я испытываю чувство внутреннего удовлетворения». Ну бля! Что раньше не было никакого, что и сейчас не прибавилось, сплошная неудовлетворенность в самом дурацком, грязно-простынном смысле. Как так вышло-то?..
«Я бываю раздражителен». Почти всегда, подумал Юра, это вам любой скажет. Потому что не надо меня бесить. И, главное, Отабек! Вот уж от кого не ожидал.
Он не специально, напомнил себе Юра. Есть в этом какая-то казахская закавыка, которой я не вижу, а она все прекрасно объясняет.
Не помогло. Юра укусил карандаш. «Я хотел бы быть таким же удачливым, как и другие». Без пизды. Почему тут нет такого варианта? Юра отметил «почти всегда». «Я чувствую прилив сил и желание работать». Нет. Просто нет. «Мне ничто не угрожает». И рядом: «Я чувствую себя беззащитным». Юра поставил локоть на стол, устроил лоб на ладони. Отабек носит жилет, а у него даже нет жилета. И пушки. Помогла бы там пушка, схватили за руки так, что не дернуться… Блядь, да пусть лучше мокрые сны каждую ночь, чем это! Не хочу, подумал Юра, не хочу опять. Занес карандаш над «почти всегда». Закрасил «часто». Нечего. Дома вполне безопасно.
Хотя кто-то навел. Кто-то, может быть, свой. Из тех, кто приходит в дом, и его даже не шмонают.
Юра сжался, вдавил лоб в руку. «Я так сильно переживаю свои разочарования, что потом долго не могу о них забыть». Лада, подумал он. Гранит. Хотел бы я вас, пидорасов, выкидывать из головы на следующий день. Вздохнул. В ребро вступило, Юра выпрямился, прижал локоть к боку.
Перевернул бланк, написал: «Что делать, если не умеешь дружить?»
Она за это деньги получает, она должна в этом разбираться. Есть какой-нибудь тест на дружбу?
Юра перевернул лист, плотно прижал, оглянулся. Антошенька сидел носом в телефоне, отличник карябал в тесте, Косичка дергала уголок листа. Юра встал, спохватился, быстро начиркал фамилию. Положил тест вопросом вниз на учительский стол, за которым устроилась психологиня. Она сказала: спасибо, Юра. Юра кивнул и вернулся к себе. Включил телефон и уставился, а сам поглядывал на нее. Психологиня пробежала бланк глазами, оставила на столе. Да блядь! Надо было писать, где сам тест, подумал Юра, зачем ей глядеть на изнанку? А и ладно, решил он, стиснул телефон до скрипа корпуса. Не судьба, значит. Как-нибудь сам.
Остальные тоже сдали тесты по очереди, психологиня попрощалась, Косичка вышла из класса, Антошенька бросил Юре в спину бумажный комок. Юра подобрал, зашвырнул в него, Антошенька пригнулся, и комок просвистел мимо. Юра распотрошил тетрадь и стал лепить заряды, и был готов к войне, когда пришла Ирина Семеновна и навязала мир.
После звонка Юра немного подождал, пока одноклассники уберутся в гардероб, а сам свернул к кабинету психологини. Притормозил у двери, поправил галстук, постучал. Просунул голову.
– Можно?
– Одну минуту, Юра, – сказала психологиня, а девчонка в кресле посмотрела на Юру, как на врага народа. Юра ее уже видел там и тут: мулатка, охуенно красивая, и все до нее доебывались. Надоело? Ха, подумал Юра, а нечего быть черной. И нечего быть белой, как отличник. И нечего быть тощей и лысой, как Косичка в свое время. И нечего быть мной. Чтоб к тебе не приставали, вообще не надо никем быть. Вакуумом. Хотя и до него доебутся, подумал Юра, бросил рюкзак у стены и приземлился на него. Вакуумные всякие примочки, жидкий вакуум, ученые вот его любят получать в чистом виде.
Юра подпер щеки руками.
– Там кто-то есть?
Юра поднял голову. Отличник стоял над ним, обе лямки рюкзака на плечах, как у последнего нерда. А он и есть нерд.
– Да. И я первый занял, – ответил Юра.
Отличник привалился к стене с другой стороны двери. Закрыл глаза и так и стоял, как сутулый атлант. Юра поглядел на него, а потом нашел плинтус напротив более интересным. И, главное, более симпатичным.
Телефон дернулся, Юра лапнул карман, вытянул ногу, достал его. С фото смотрел Отабек. Так и не сменил фотку… Юра мазнул пальцем по зеленой трубке, сказал:
– Я счас. Мы тут тест писали, надо результаты.
– Хорошо, – сказал Отабек.
– Я скоро, наверно, хотя хрен знает.
Отабек повторил: хорошо, и отключился. Юра протер телефон о рукав. Подумал: нормально же дружим, чего мне еще?
Мулатка, наконец, вышагала из кабинета, помахивая юбкой. Юра вскочил, притопнул на отличника, чтоб не совался вперед, забежал в дверь. Психологиня впустила его, высунулась в коридор. Спросила:
– Вам тоже поговорить?
– Мне бы результаты.
Психологиня сказала ему заходить тоже. Юра быстро занял кресло и запыхтел: нечестно. Он первый! Отличник встал на пороге.
– Если хотите поговорить о чем-то, то всегда пожалуйста. А тесты – это для специалиста. Делиться результатами непрофессионально.
– Почему? – спросил отличник.
Вот ты доебистая сука, подумал Юра, я первый занимал!
– Потому что клиенты бывают мнительны, а диагностические тесты только добавят беспокойств, – сказала психологиня. – Их результаты легко можно интерпретировать неверно, особенно применительно к себе. Это в самом деле больше для отчетности. Я предпочитаю, чтобы клиент сам рассказал, что его тревожит и с чем он хочет работать.
«Клиент», подумал Юра. Я, что ли, тоже клиент? И у дедушки клиенты, серьезные дядьки и тетки с большими проблемами и с еще большими деньгами. Клиент – это внушительно.
Отличник помялся, поправил очки и сказал: я понял, спасибо. Всего доброго. Вымелся. Юра вытянул ноги, подумал: вот так вот. Правильный пацан, хотя и странно его так называть.
– Юра, – сказала психология, – теперь я вся ваша. О чем бы вы хотели побеседовать, как ваши дела?
– Да я… я там… – он покрутил рукой, – сзади было…
– Я видела ваш вопрос, но сначала я кое-что спрошу у вас, хорошо? – Она села напротив, положила бумаги на столик. Один из листов – Юрин бланк. Психологиня перевернула его животрепещущим вопросом вверх, положила на него ладонь и сказала: – У вас что-то произошло?
– Нет, – сказал Юра.
– «Нет» – правда нет, или «нет» – вы не хотите об этом говорить?
– Да, – сказал Юра. Усмехнулся. – Последнее.
– Ну хорошо, – сказала психологиня, – главное, вы знайте, что я здесь в любые рабочие часы, и если вдруг вам нужна поддержка…
– Да ничего у меня не случилось! – Юра утолокся к самой спинке. – Все путем. Кроме вот того, о чем я… да.
– Вы хорошо спите?
Нет.
– Да.
– Как ваши навязчивые мысли?
Одни сменили другие.
– Да нормально. Лучше.
Психологиня посверлила его взглядом, опустила глаза, переложила пару листов. Спросила:
– А скажите пожалуйста, Юра, как бы вы оценили, вы много тревожитесь?
– Я спокоен, как трамвай, – сказал Юра.
– Почему трамвай? – удивилась психологиня.
Юра пожал плечами.
Психологиня не унималась:
– Скажите, если бы вы прошли такой же тест до того, о чем вы не желаете говорить, вы заполнили бы его радикально по-другому – или примерно так же?
Юра надул щеки, медленно выпустил воздух. Подумал: а что, раньше было лучше? Я после всего этого засовывания стволов подпрыгивал от каждого шороха, и все казалось, что за дверью кто-то ходит. В этот раз полегче, даже вон спал.
Потому что Отабек лежал рядом на полу и шумел, вставал поссать, побродить, открыть и закрыть окно. Юра просыпался и тут же засыпал обратно.
– Да все так же, какая разница.
– Ясно.
– Со мной что-то не так опять? Дедушке настучите?
– Как мы с вами договаривались, все конфиденциально. А опросник – потому что меня попросила администрация.
– А вы ж мне другой тест давали! – Юра извернулся в кресле, закинул ноги на спинку. – И я видел результаты! Так разве можно?
– Можно, – сказала психологиня уверенно. – Одно дело – личностный тест диагностики ради, другое – тест на профориентацию. – Юра нахмурился. Пиздит! Взрослые всегда пиздят, словно от правды у них выпадают зубы. Психологиня продолжала: – Кстати говоря, вы еще не записались на подготовительные курсы?
Ну охуеть, еще и это.
– Нет. Я буду бомжом, устроюсь дворником и буду работать за еду, а спать на теплотрассе, – сказал Юра. – Это мой жизненный план. Знаете, сколько клевых штук на помойки выкидывают? Буду жить шикарней всех. А остальные пусть ебутся с институтами.
Психологиня сцепила руки на столе и спросила, глядя на Юру с улыбкой:
– А почему не кочегаром?
– А почему – кочегаром?
– В кочегары идут поэты. Знаете? «Вьется в топке пламень белый, белый-белый, будто снег, и стоит тяжелотелый возле топки человек». М? Или художники и философы. Выбирают работу без интеллектуальных требований, чтобы освободить ум для личных проектов.
Юра подождал, пока она бросит это и скажет, что поступать все равно надо, но психологиня молчала, и Юра буркнул:
– Я рисовать не умею. Стихи тем более.
– Вам часто это говорили?
– Ну да. Если не умею.
– Обычно «не умею» сформировано негативными посланиями из детства. И, как следствие, отсутствием практики. Ну да ладно, – она погладила себя по брюкам, – вы обратились ко мне с вопросом. Хотите немножко развить?
– А че тут развивать, – сказал Юра, снял ноги со спинки, сел прямо. Тоже положил руки на колени, подергал брючную стрелку. – Просто… что делать-то?
– Хотелось бы немножко проникнуть в ситуацию.
Интересно, как у нее с геями? Уже ходит кто-нибудь? Мулатка, наверное, лесбуха: к ней так отвратительно и слюняво клеились (сразу после того, как обосрали), что на ее месте Юра давно б уже перешел на подруганок.
Юра стиснул колени и, глядя в стол, проговорил ровно и складно:
– У меня есть друг. А у него есть брат. А у брата этого есть подруга. Ну вот. Клевая ужасно. Такая… ну клевая, в общем, не как все. И вот они дружат-дружат. А друг… ну, брат моего друга и ей друг… он… у него, короче… – Юра поглядел в сторону от стола, на батарею с заткнутыми за нее трубками ватмана. – Он короче, хочет с ней того-этого.
– Чего?
Юра посмотрел на психологиню из-под челки. А то непонятно, чего! Чего, блядь, друзья хотят от клевых друзей?
– Встречаться, – сказал Юра. – Как сраная парочка. Не романтика, романтика фу, а… ну просто. Ну и там трахнуться.
И подождал, пока начнется «Юра, где ты такого набрался!» Но психологине оказалось далеко до Гармони, и она спросила:
– А, простите, Юра, какая ваша роль во всей этой ситуации?
Главная, блядь, роль, подумал Юра, я ебучий солист. Прима-балерина.
– Ну он типа меня попросил узнать, – сказал Юра быстро, – я сказал, что у меня психолог в школе, он и попросил.
– Не думаю, что всем сторонам будет комфортно общаться через третьих лиц. Советы я давать не буду, а беседовать о чувствах лучше непосредственно с участниками.
– Как это – не советы? А… а что? Ну блин, ну просто, – Юра подергал ногами, – что делать?
Психологиня помолчала, разглядывая Юру. Он сцепил руки, прижал локтем ногу, чтоб не отбивать каблуком. Психологиня собрала бумаги, постучала стопкой и сказала:
– Если вам интересно чисто гипотетически, что делать в таких ситуациях…
– Да, да!
– …то сначала нужно понять, в чем трудность.
– Ну вот! – воскликнул Юра, чуть не подпрыгнув. – Ну он хочет! А они друзья!
– А вторая сторона, то есть девушка, как относится к этому самому… брату?
– Другу. Брата. Ну… хорошо. Нормально. Они прям хорошо друг с другом. И… – Юра подался вперед, сказал, понизив голос: – они даже целовались.
– Как интересно, – сказала психологиня. – И что же?
– Да ничего!
– Как вы думаете, какой должен быть следующий шаг для обеих сторон?
– Ну, он… она должна теперь сказать, встречаемся или нет, или просто дружим!
– То есть, вы хотите сказать, что ответственность за развитие отношений на девушке? Почему?
– Это ж она целовалась!
– Так, – сказала психологиня и тоже подалась вперед. – Отлично! То есть, она первая выказала желание сблизиться. И что же ваш друг?
– Ну, он… – Юра облизнул губы и выпалил: – он дрочит теперь. На нее.
– Ах, – сказала психологиня. – Замечательно. То есть, у него появились эротические желания. А у девушки?
– А я знаю?! Знал бы – я б не пришел! Наверное, – Юра вздохнул, – наверное, нет.
– Не все открыты насчет своей интимной жизни, – сказала психологиня. – Никогда нельзя точно сказать по человеку, даже если близко с ним знаком, о чем он думает. Это во-первых. Во-вторых, у многих ребят, и этого не надо стыдиться, романтическое, которое, как вы говорите, «фу», предшествует сексуальному.
Мне ему цветы подарить, что ли, подумал Юра. В кино мы уже были…
– И… и чего?
– Ну, для начала, не нужно торопиться. Желание помастурбировать на друга… простите, на подругу, не означает, что нужно немедленно заниматься сексом. Обоим партнерам нужно быть эмоционально готовыми. И, желательно, готовыми во всех других смыслах. У вас уже были уроки ЗОЖа?
– Да хуй с ним с сексом! Как… что делать? – Юра запыхтел. Идиотские люди, даже образование не помогает! А ему еще говорят, главное – нужна вышка. На хуя, если даже психологи ничего не понимают?!
– Лучший выход – честная, открытая коммуникация, – сказала психологиня.
– Че, так и сказать: дрочу, мол, на тебя, давай, что ли, вместе?
– Юра, опять про секс?
– А кроме него все есть! – Юра замер, огляделся, сказал увереннее: – Да. Кроме него все отлично. Ну то есть как бы… не встречаемся, конечно… они не встречаются, – поправился он. – Брат с другом и подругой.
– Хорошо, – сказала психологиня, медленно кивнула. – Каковы цели партнера, о котором мы говорим? Что он хочет? Сохранить дружбу, оставить все, как было? Перевести отношения в любовную плоскость? Просто быть открытым по поводу своих желаний? Узнать, что чувствует подруга? Друзья тоже могут возбуждать, но это не значит, что мы готовы строить с ними любовные отношения.
Юра закрыл лицо руками и зарычал в ладони. А-а-а-а! А-а-а… бля-а…
Пробубнил сквозь пальцы:
– Я ничего не знаю.
– Хорошо, – сказала психологиня снова. Юра поднял глаза. Она пока не орала и даже не хваталась за книгу врезать. – Начнем с самого начала. «Не умеешь дружить» – что вы имели в виду?
– Ну, если встал, то, значит, плохо дружишь. Вы… вы только дедушке не говорите! Что… э… что я говорю такие слова.
– Не скажу, – улыбнулась психологиня. – Итак?
– У него встал, – сказал Юра настойчиво. – Значит, дружбе конец. Нет?
– Необязательно.
А, то есть теперь можно ебаться и дружить? Что-то новенькое. А потом Отабек приведет какую-нибудь русскую Наташу, блондинку, похожую на Артаса, и скажет: у нас любовь и свадьба, дайте отпуск на неделю. А я – друг. Дружим мы.
– Почему это так сложно? – прошептал Юра. – Еще хуже, как начнешь разбираться.
– Человеческие отношения – запутанная штука, – сказала психологиня.
Юра уронил голову, сцепил пальцы на затылке. Психологиня помолчала и сказал:
– Главное, чтобы вы сами поняли, чего хотите. Передайте это, пожалуйста, другу вашего брата.
– А потом? – спросил Юра у своих ботинок.
– А потом действуйте. Всегда хорошо начать с разговора. Если девушка сама инициировала поцелуй, возможно, ей не будет так уж некомфортно поговорить на интимные темы. Она уже сделала первый шаг.
– Это не тот поцелуй был, – сказал Юра тихо. – Это как успокоить. А я… ну, брательник мой… друг его… сам уже потом… Бля, – он вскинул голову, сжал кулаки на коленях. – Как понять, короче, что ты ему… кому-то… девушке… нравишься? И не говорите «спросить», она говорит, что нравлюсь… нравится! Он. Брат. Друга.
– Какие есть основания не доверять словам девушки?
– Такие! Она… ну, не делает больше ничего! То есть делает, что обычно, а дальше – никак.
– У всех разные кондиции, при которых люди готовы к сексу, – сказала психологиня. – И к свиданиям, если уж на то пошло. И разные половые конституции, и разное либидо. И разное время, которое нужно провести на каждом уровне интимности, прежде чем перейти к следующему.
– А-а-а-а! – сказал Юра.
Психологиня виновато поджала губы.
– К сожалению, Юра, здесь нет простых ответов.
– Да я вижу. – Юра почесал лоб обеими руками, спросил: – То есть, все типа хорошо?
– В отношениях настолько все хорошо, насколько счастливыми чувствуют себя оба партнера. Повторяю, лучший выход – хороший разговор без обвинений, переходов на личности и додумываний друг за друга. Должна сказать, что, по моему опыту, становиться из друзей кем-то другим тяжелее, чем сразу начинать встречаться с целью завести роман. Во втором случае цели обоих ясны с самого начала.
Ну спасибо, подумал Юра, я прям везде удачный. Он оперся на стол, поднялся, сказал:
– Ладно, я понял. Поговорить. Я так и сде… передам.
– Хорошо, что вы зашли, Юра. – Психологиня тоже встала, одернула пиджак. – Отношения – это очень интересная тема. Это первые… первая связь такого рода?
– Да. Первый дружбан… подруга. И все остальное тоже. Вы только… никому, да?
– Никому.
– Ну я пошел тогда.
– Заходите еще, Юра.
Юра вяло кивнул и вытащился за дверь. Постоял в коридоре, пялясь в стену. Подумал: брому достать и жрать на завтрак. Продается сейчас бром? Попросить у дяди Натана.
Против «дяди» Натан Бениаминович Сагалович сильно возражал. Юра это заметил, и он навсегда стал «дядя Натан, семейный доктор». Хотя по поводу простуд, синяков и поноса его не беспокоили, а звонили по более деликатным вопросам вроде пули в боку, когда пациент в розыске, и в больницу нельзя. Широко известная в узких и не дружащих с законом кругах личность. Юра был ему представлен сначала при кровавых (и Юра едва-едва его запомнил), а потом при других довольно противных обстоятельствах: ему выдали баночку и сказали – туалет по коридору и направо. И он пошел, обзывая всех гадами про себя и вслух. Какие-то идиоты в лицее нюхнули в туалете спизженный у родителей кокаин, а на уши поставили всех, и даже Юру дернули, хотя он говорил дедушке: я даже близко не подходил, деда, ты чего. Но все равно он был привезен в большую обшарпанную квартиру, мало похожую на приемную врача, и поставлен перед Натаном Бениаминовичем. Натан Бениаминович, облезлый, вислоносый, жилистый товарищ в халате, вручил ему баночку и сказал про туалет. А потом, когда Юра сунул ему тошнотно теплую емкость обратно, сказал подождать тут и ничего не трогать. Юра развалился на усыхающем диване в углу и подумал, что дедушка будет сильно перед ним за это извиняться.
Николай Степанович не извинился, и Натан Бениаминович не сказал лишнего слова. Только чтобы Юра выметался, всего доброго.
А до того он обрабатывал Юре надорванную губу: кляп заталкивали с неудержимым энтузиазмом. Обрабатывал сам, скрепил какой-то штуковинкой. Он был тогда еще не до конца мудаком. Юра не плакал, и Натан Бениаминович его похвалил. С ним были мужики с носилками, но Белку они не забрали, а забрали кого-то еще живого, тоже из бригады, что ли…
С Мильтоном, как делился за вечерним чаем Лада, у Натана Бениаминовича были исключительно нежные отношения. Если кто-то обещал заплатить за прооперированную после ножевого печень и не платил, его потом находили люди Мильтона и настойчиво просили пересмотреть поведение. Натан Бениаминович даже был зван в дом, и Юра от него на всякий случай прятался: опять заставит ссать в банку или еще чего похуже. Но, если сдерживаться и называть его дядей не особенно часто, можно даже иногда поговорить. Юра звонил ему один раз сам, когда заклинило ребро, и Натан Бениаминович сказал, что делать, хотя звонить ему, вообще-то, принято было только в случае крайнего пиздеца. Он вредный, конечно, но не сильно. И, может, у него есть что-то такое, чтоб не стоял и не было в голове этой хуйни.
Но он же расскажет дедушке…
Юра отошел к окну напротив лестницы на верхний этаж, к библиотеке, достал телефон. Ткнул в контакт. Телефон стрекотал недолго.
– Юрочка!
– Ты престарелый пидор, – сказал Юра. Виктор хрюкнул в трубку. Юра нахмурился. – Опять бухаешь?
– Что ты, Юра, еще день. Соскучился по мне?
– Не надейся. Как ты так вдруг собрался и свалил на Хасецу?
– «В». Это город, а не остров. Ты знаешь, когда там снег…
– Блядь, – сказал Юра, стиснул телефон, – Никифоров, ответь честно раз в жизни. Че, натурально ради этого своего якудзона? У тебя тут все было. Хуле ты сорвался? Стоило оно того?
– Юра, твоя ревность мне, конечно, льстит…
– Бля! Мне поебать, где ты и что с тобой, хоть в океане утопись! – Юра быстро утер губу от слюны, сказал: – Будь полезен раз в жизни, я тебя нормально спрашиваю. Ты… ради якудзона? Или реально вся эта поебота с «пожить для себя», что ты мне заливал?
Виктор помолчал. Зашуршал чем-то, сказал без улыбки в голосе:
– Это одно и то же. Когда тебя любят больше всего, как никого другого – это… надо испытать. Это и есть жизнь.
– И ты… вот ради этого? Все бросил и в Японию?
– Да. Кое-что надо хватать, а то упустишь. В омут с головой и не думать о последствиях.
– А чего вернулся? Не срослось? Последствия за жопу кусили?
Лада молчал еще дольше. Звякнуло стекло. Юра закатил глаза. Виктор сказал скупо:
– Дела.
– А.
Дела оказались важнее большой любви. И все «хватать» – впустую. На хуя тогда вообще стараться?
И жить – на хуя?
– Я нисколько не жалею, – сказал Виктор. – Я вернусь, как только… как только смогу, а Юри меня дождется. А что такое, Юрочка, – он перешел на свой обычный тон, с которым больше подходит скакать по цветочным полям, чем носить под мышками тяжеленные стволы, – ты просишься со мной?
– Вот еще!
– Мы бы все втроем гуляли по пляжу, там такие пляжи, океан, а собаки, а мы бы завели еще пару, бегали бы вокруг!
– Фу! Все, пошел на хуй! – выкрикнул Юра в трубку и нажал отбой.
Отдышался. Поглядел в окно на серые блямбы снега на крыше котельной.
Отпихнул себя от подоконника и потопал к гардеробу.

========== Часть 15 ==========

Отабек протянул ему шапку. Сказал:
– Я съездил домой. Это твоя?
– Моя, – сказал Юра, цапнул шапку вместе с его пальцами. Быстрее убрал руку, натянул шапку на уши. Отабек сунул руки в карманы, и Юра тоже сунул. Они молча вышли во двор, молча прошли по стоянке и молча погрузились в авто.
– Я тебя чем-то обидел утром? – спросил Отабек, когда они выехали на дорогу.
– Нет.
Отабек кивнул. Че ты киваешь, подумал Юра. Обидел. Сильно. Хрен ли ты… такой? Мог бы быть и пострашнее, и постарше, и пидором. На Гранита у меня вот ладошки не чесались.
Откровенный разговор без переходов на личности, да?
– Ты хуй, – сказал Юра.
Отабек усмехнулся.
– Нет, серьезно, – сказал Юра. – Ты хуй похуже Лады.
– Даже так?
– Да, – сказал Юра уверенно. Если триста раз сказать это себе, а потом еще сто вслух – может, все и пройдет.
– Это печально, – сказал Отабек. – Я постараюсь исправиться.
– Дурак.
Отабек качнул головой – и не кивок, и не «нет», а словно переехал лежачего полицейского при расслабленной шее. Юра вздохнул, сунул руку между бедер, свел их. Вытащил, потер ладони, подышал, сунул обе.
– Тяжелый день? – спросил Отабек. – Ты сегодня долго.
– Да, – сказал Юра. – Тяжелый.
– Устал? Хочешь чего-нибудь? Фаст-фуда.
– Ага. Так мы прям и выйдем, и посидим в жральне, и пизды нам за это не вставят.
– Не посидим, – сказал Отабек, – а я заброшу тебя и съезжу. Что будешь?
Юра отвернулся от окна, поглядел на него. Спросил негромко:
– Ты чего?
– В смысле?
– Что за жополизание опять?
Отабек вздохнул и перебрал пальцами на руле. Сказал:
– После тяжелого дня должны быть маленькие радости. Может, не поесть, а что-то другое. Но поесть помогает.
– Не хочу, – сказал Юра.
– Ну ладно.
Когда тебя любят, подумал Юра. Хватать, а то упустишь. Пожрать за свой счет давал только дедушка. И вот Отабек. Даже Лада просил карточку для расходов, когда они забегали куда-нибудь перехватить по тарелке горячего.
И на полу спать было несладко, он ворочался, а Юра слушал и не предлагал пиздовать к себе, потому что остался бы тогда один. И Отабек не просился. И это самое близкое к любви и вообще к человеческому, что у него было и, наверное, будет.
Хватать, значит. Бросать все и навстречу своему. У Лады сработало, и у Юры сработает, тем более, он не алкаш. У трезвых все должно быть по определению лучше.
И не надо рассусоливать, что там может быть страшного, он сотню раз это представлял. Не в машине, конечно, но… Лада сосет, подумал он решительно, или якудзон у него, значит, и я смогу, еще и лучше. Лучше всех. И не будет никогда никаких Наташ.
Юра отстегнул ремень, сунулся Отабеку под руку и дернул свитер вверх.
– Юра? – Отабек снял руку с руля, обхватил его за плечо, но Юра отмахнулся, сунул пальцы под край жилета, отодвинул пистолет, как мог, нащупал пуговицу джинсов. Отабек сгреб его за пиджак на спине. – Юра, ты чего?
– Расслабься и получай удовольствие, – сказал Юра и дернул молнию вниз. Ширинка послушно разошлась. Потряхивало и было неудобно, и пистолет норовил теперь выпасть из-за пояса, и Отабек отдирал Юру от себя, и это было совсем не как в кино, где он это подсмотрел. Но сейчас он начнет, и Отабек уже не будет ерепениться, столько слюней пролито парнями в мечтах, чтоб взяли за щеку за рулем…
– Юра! – Отабек дернул бедром, пихнув Юру в грудь, подсунул руку ему под шею. – Господи…
Юра засунул руку в ширинку. Отабек выкрутил руль, машину мотнуло, Юра приложился о магнитолу, и второй раз, когда Отабек затормозил. Юра уперся ему в бедро, приподнялся, и Отабек впечатал его в сидение, сказал незнакомым голосом:
– Пристегнись.
– Ты дурак?! Я же… тебе такого никогда не делали!
Они стояли у обочины, бампер в полуметре от рекламного щита. Отабек застегнул джинсы, поправил пистолет и повторил громче:
– Пристегнись! Запрись за мной. Не открывай, если вернусь не один. Понял?
– Нет, серьезно, ты идиот? Я, бля, для тебя же, раз ты сам никак!..
– Юра, – Отабек повернулся к нему, – ты слышишь, что я говорю?
В окно постучались. Юра вздрогнул, уставился на гайца, а гаец уставился на него. Отабек опустил стекло.
– Добрый день, старший лейтенант Чокин. Употребляли сегодня?
– Нет, – сказал Отабек.
– Опасно водите. И молодой человек, – старший лейтенант кивнул в сторону Юры, – не пристегнут. Документики предъявите. Пили, значит?
– Нет, – сказал Отабек и потянулся мимо Юры в бардачок. Тот вжался в сидение. Отабек подал старшему лейтенанту документы. Сказал:
– Номер жетона, будьте добры.
Старший лейтенант нахмурился, сказал:
– Из машины выйдите, – и отошел от двери. Отабек поднял стекло, глянул на Юру, выдернул телефон из держателя, снял ремень и выбрался. Со стуком захлопнул дверь. Юра дотянулся до кнопки и заперся. Старший лейтенант что-то бубнил. Юра прислушался. Отабек стоял с телефоном в руке, потом поднял его к уху. Старший лейтенант показал документами назад. Юра оглянулся: сзади стояла машина ГИБДД. О как мы удачно, подумал он.
О как я удачно. Просто как божечка.
Отабек тоже дурак. Чего дергался?
И что это за «запрись» и «если вернусь не один»? А с кем, с парадом ко дню Победы? Юра скрестил руки на груди. Закрыл коленом бардачок. По тротуару, совсем близко, шли себе люди. Юра глядел то на них, то в зеркало заднего вида.
Наконец, Отабек вылез из вражеской машины и прошел к дружественной. Один. Юра открылся, и Отабек шлепнулся на сидение. Сунул документы в бардачок, поставил телефон в держатель. Пристегнулся, и Юра тут же пристегнулся тоже. Отабек срулил от обочины и пристроился в поток.
Молчал и на Юру не смотрел.
– Дорого? – спросил Юра.
– Разумно, – сказал Отабек. – Учитывая ситуацию.
– Я это… я отдам! – решил Юра и улыбнулся. Так будет правильно. – Да! Это же я виноват. Ну, как бы ты, что ты такой дерганый?
Отабек быстро глянул на него и снова уставился в лобовуху.
– Эй, – сказал Юра.
Отабек что-то посмотрел в телефоне, провел пальцем, вызывал главный экран с большими часами. Уши были красные. Юра тронул его руку тыльной стороной ладони. Холодная. Отабек вытащил руку из-под его, взялся за рычаг.
– Эй, – сказал Юра вполголоса. – Что это за фигня с гайцами? Про запереться.
– Это могли быть и не гайцы, – сказал Отабек.
– А.
– Больше так никогда не делай, – сказал Отабек.
Юра поднял плечи и буркнул:
– А то что?
Отабек помолчал и сказал:
– Юр. Не надо так.
– Да я понял уже. И так не надо, и никак не надо.
– Что это вообще было?
– А ты как думаешь?!
– Я сейчас много чего думаю. Мне интересно, что ты имел в виду.
– Я имел в виду тебе отсосать!
Отабек прыснул. Юра моргнул, ущипнул себя через пиджак. Отабек задавил улыбку и сказал:
– Это я более-менее понял. Зачем?
– Затем, что это то, что делают после того, как целуются!– Отабек промолчал. Юра закрыл лицо руками, пробормотал:– Иди в жопу. Просто иди в жопу.
– Ты прав, – сказал Отабек, помолчав. – Мне никогда такого не делали. – Юра убрал руки от лица, выпрямился, и Отабек добавил быстро: – И не надо, Юр. Хорошо? Ничего такого.
– Да понял я. Все. Ничего не будет. Никогда.
Отабек положил руку ему на колено, потрепал. Юра дернул ногой. Отабек сказал:
– Просто не надо пока. Ладно?
– Ладно, – сказал Юра негромко.
– И пожалуйста, давай держать это при себе.
– Ты думаешь, я всем растреплю? Ничего же даже не было!
– Вот и хорошо. Николай Степанович…
– А-а-а! Нет! Тихо! – Юра закрыл уши руками, подумал: знать не хочу, что дедушка бы сказал про мои минетные приключения. Тем более, про провальные. Мало того, что внук пидор, так еще и пидор-неудачник.
Дедушка поймет. Ну, не выгонит на мороз сразу. Может быть. Надо подумать, как ему сказать. Юра отнял руки от ушей. Опустил на колени. Отабек вел мягко, почти не мотало. И внутри подуспокоилось. Не хочет, значит. Разное либидо, разное время… Ну и не ебись, подумал Юра, и я тогда пока не буду. Может, и Лада с япошкой не ебутся, у него же не стоит давно. А просто лежат на берегу океана и целуются.
Я бы не отказался.
– Юр, не делай так больше, – повторил Отабек.
– Зассал?
– Да.
– То-то же, – сказал Юра довольно.
Отабек шумно выдохнул. Юра потянулся к нему, и Отабек притормозил на переходе и, придержав его за подбородок, устроился носом у носа, как будто лица их специально так делали, чтобы было удобно. И губы к губам.

Не ебемся – так не ебемся, думал Юра, заталкивая карандаши в пенал. Открутил от кота корзинку, встал, вытряхнул стружку в мусорку в ванной. Выскреб пальцем графитовую крошку, потер черную блестящую подушечку. Можно и не ебаться. Я, может, и не хочу еще, и минет – это было, допустим, слишком. Я б, конечно, смог, и лучше всех, и Отабек за мной бы потом таскался, как на привязи… не как сейчас, за правым плечом на расстоянии вытянутой руки, ближний круг или как там у них это называется, а как тот, кому дали и, возможно, дадут еще, и у него от такого счастья подкашиваются ноги, и взгляд влюбленный-влюбленный.
По крайней мере, так пишут девчонки на форуме про отношения. Юра сходил сначала на гейский, но тут же выпал из него, потому что силиконовый гель для УЗИ в канистрах по пять литров в виде смазки для анального секса – это было пока слишком, а про отношения геи почти не говорили, разве что, может, в закрытых темах, куда только что зарегистрировавшегося новичка YuraNagibator не пускал форумный движок.
А девчонки писали, что с подростком стоит один раз поебаться – спасу нет. Отабек не подросток уже, но вдруг тоже сработает? Когда шарахаться перестанет. Юра может подождать, тем более, после темы у геев про анальную трещину и кто как ее лечит, даже Ники Минаж казалась очень средней красоты теткой.
Слово какое… «ебаться». Юра застегнул пенал, покусал губу. Сказал шепотом: ебаться. Ты меня ебешь, я тебя ебу. Подергал мышкой, вывел компьютер из спящего режима, проговорил неслышно: мы целуемся. Потому что ты мне нравишься, а я тебе. Улыбнулся, бросил пенал в рюкзак, отставил его к боку стола.
Можно начать и с целоваться. Юра видел и даже щупал, и все вот это можно поцеловать. Черные волоски под пупком, особенно после душа, съесть с Отабека весь Марракеш.
Юра включил доту и положил вторую руку на клавиатуру. Нечего. Не ебемся – так не ебемся. Вместе. Чтоб по-честному. Юра потерпит, он не какой-нибудь жалкий дрочила, который не может остановиться.
Интересно, у дяди Натана есть УЗИ-аппарат, подумал Юра. Не похоже, чтобы в той квартире что-то было вообще, кроме закопченного ковшика на плите, но это были, наверное, его личные апартаменты (а наркоту в моих ссаках он как тогда искал, на вкус, что ли? Хотя есть же экспресс-тесты, вроде, полоски там бумажные, меняющие цвет…), а там, где он работает – скорее всего, как же без УЗИ. И канистра рядом стоит. Пятилитровая.
Просто так, подумал Юра, пикнув Рики. На будущее.
Подвинул наушник за ухо, прислушался. Отабек за стеной притаился и молчал. Они уже доделали уроки и сыграли один матч, когда Юра вспомнил, что карандаши все тупые. Отабек предложил поточить сейчас, а то потом забудет, и заодно собрать рюкзак. А сам пошел полежать, и лежал тихо.
Какой-то он не такой, думал Юра, покупая сашу вперед яши. Вроде не сердится, Юра периодически допытывался, и Отабек каждый раз отвечал: все нормально, мол. Да, может, минет на полном ходу – это была тупая идея, но Юра не виноват, ему это посоветовал Лада, откуда было знать, что гомик с опытом ничего не смыслит в гомогействе?! Юра вот вообще не должен в этом понимать, он не пидор.
Но Отабек говорил, что не сердится, и все нормально, и они целовались, и Отабек даже один раз положил ему руку на пояс.
А все равно, думал Юра, жуя губу и подкрадываясь к топу. И говорит меньше, чем обычно, то есть практически немой, и в доту его надо звать по три раза, и в ка-эску. И не сидит по три часа после того, как добили домашку, скачивая игры для котов на планшет, а сразу уходит к себе.
Юра стиснул челюсти, зашипел, зализал губу. Блядь. Пусть бы я это придумал, и у Отабека просто зубы болят. То есть, нет, пусть не болят, подумал Юра быстро, но пусть он и не обижается на меня, и не думает, что я шлюха и фу. Я ж никому так… никогда… и не делал, и не сделал бы ни за что. Юра с особым цинизмом блинкнул и зарезал Кристаллку, и пошел на бэк.
Ладно, не выдумывать. Целуется? Целуется. Вот и хорошо. И позвал еще раз в кино, сказал, что теперь пусть Юра выбирает фильм.
Разное либидо, разное время. Нужно сходить в киношку десять раз, а потом уже будет все остальное. Это не плохо, думал Юра, и даже прикольно. Не по-блядски. И один уже есть, осталось девять.
Юра нагнул всех, как и обычно, обстоятельно ответил на флейм и блейм в чате, потянулся, включил телефон. Пора уже писать «спокойной ночи» или не пора? Юра написал дедушке, открыл переписку с Отабеком. Прокрутил вверх.
Стукнула соседняя дверь, в коридоре раздались шаги. Юра вскочил, метнулся наружу. Вот сейчас будет спокойной ночи! Нормальное, такое, чтобы было понятно, что он не один теперь, а что-то в его жизни радикально по-другому. И не надо ебаться, хуй с ним вообще, главное – дружить. Он первый раз не один. Легко забыть, как это охуенно и ново, и Юра за всеми этими минетами подзабыл.
Он поймал Отабека на полпути в общую ванную.
– Эй!
Отабек развернулся. Полотенце на шее, мусор в руках – такой же, как в остальные вечера.
– Ты мыться уже? – спросил Юра.
Отабек сказал: да, и шагнул от него прочь. Сжал кулак, подобрал торчавшие края салфеток. Ой, можно подумать, я тоже жру за компом, подумал Юра.
– Ну так пиздуй, – сказал Юра и подошел ближе. Отабек отступил к стене. Юра нахмурился. Отабек по стенке прополз дальше и чуть не бегом скрылся в ванной.
Что-то это мне напоминает, подумал Юра и сиганул вперед, заскочил прежде, чем Отабек защелкнул шпингалет.
– Ты мойся, мойся, – сказал Юра и прислонился к косяку. Подопнул полосатый коврик ближе к душевой кабинке.
Вдохнул. Отабек выбросил салфетки в мусор, поднял какой-то пакет, загнул край, накрыл их и придавил. Включил воду, накачал на ладонь жидкого мыла, быстро намылил руки, сунул под струю.
Юра вдохнул снова, подошел к мусорке, пальцем отбросил в сторону пакет.
– Юра, – сказал Отабек.
Юра подцепил салфетку двумя пальцами. Посмотрел на Отабека. И снова на салфетку. Бросил ее в мусор, потер пальцы. Сказал:
– А че не сразу в душе? Кончил и смыл.
– Юра.
– Нет, это прям интересно, – сказал Юра, отпихнул Отабека от раковины. Тот поддался, как боксерский мешок на цепи. Юра сунул пальцы в воду, растер.
Сказал: – Запалят. Пахнет, знаешь? Не спутаешь.
Отабек молчал. С рук его капала на коврик вода.
Юра стряхнул кисть, зеркало над раковиной расчертила полоска брызг.
– Я, значит, думаю, что тебе по хую, – прошипел Юра, – что тебе это не надо – а еще как надо! А?!
– Юра, – сказал Отабек.
– Че «Юра», блядь?! Я, сука, жду, не суюсь, давай медленно, давай дружить, давай все, как хочешь, а ты… ты… – Юра задохнулся. – Ты… ты знаешь, как это стремно – одному? Неудачником последним себя чувствуешь, а ты все это время молчишь, и хоть бы хны, а я…
– Юр…
– Тебе нравится кто-то, да? – выдохнул Юра. – Поэтому и «не будем»? Не стоит на меня?!
– Почему? – спросил Отабек.
– Потому что я тут, – Юра замахал руками вдоль себя, – а ты там дрочишь один! Стоял бы на меня – пришел бы и… и… все бы было! Какого хуя?!
– Юра, потише.
– А не хочу! Че ты меня затыкаешь? – Юра прыгнул к нему, попытался нависнуть. – Че, обжимался уже с кем-то, что прям руки из штанов не вынимаются? А?! Кто-то покрасивей меня и получше, да? А со мной можно так, полизаться просто.
– Я не знаю, откуда ты это берешь…
– Оттуда! – крикнул Юра. Отабек потянулся взять его за плечи, но Юра шарахнулся. – А ну руки убрал! Не смей меня ими трогать! Ты… ты мой, понял? Я тебе не разрешал… ни с кем, ни на кого… ты понял?!
– Понял, – сказал Отабек.
Юра замер. Тряхнул головой, сказал:
– Ни хуя ты не понял! Типа поцеловал, сказал пару ласковых – и хватит с меня, куплюсь, сожру и еще попрошу, а больше ничего и не надо, и напрягаться не надо? Дрочишь на кого-то – а дружить-то со мной. А чего б со мной не дружить?! – Юра вдохнул сквозь зубы, сгреб футболку на животе. – Я ж твой ви-ай-пи, я ж… и уроки, да?
– Что?
– Не прикидывайся! – рявкнул Юра, дернул футболку, так что ворот врезался сзади в шею. – ЕГЭ он сдавать будет, а тут репетиторы забесплатно. Молодец, пролез. Ну давай, учись. Сдашь, поступишь, будешь нормальный человек. – Юра тянул и тянул футболку, ссутулился, привалился к двери. – Сколько там твои должны? Давай, не стесняйся, я б поговорил… а то что ж ты… будешь свободный…
– Юра, – сказал Отабек, подошел, взял-таки за плечи. Юра попытался сбить его руки, но только ушибся о предплечье. Отабек сказал, глядя в лицо: – Зачем ты придумываешь?
– А потому что! Потому что ненавижу, когда мне пиздят!
– Я тебе нигде не соврал.
– Да конечно!
– Ты мне очень нравишься, – сказал Отабек. – Очень. Поэтому и…– Он кивнул на мусорку. – И никого больше нет.
Юра дернулся еще раз, уперся кулаками ему в грудь. Отабек держал. Юра запыхтел.
Пробормотал:
– Ну а хуле ж ты… шухаришься…
– Неприлично, – сказал Отабек. – И да, не хотел, чтобы ты увидел. И кто-нибудь. Может выйти очень неприятно.
– Да ладно, тут все дрочат. Полный дом дрочил.
И старательно хохотнул. Отабек не улыбнулся. Юра понемногу выдохнул, уставился мимо него на полотенце на сушителе. Отабек растер его плечи, погладил и отпустил.
– Если ты мне пиздишь, я сам тебя убью, – сказал Юра. – Никого просить не буду.
– Хорошо.
Юра поднял голову, спросил:
– Ты точно… ни на кого?
– Только на… – Отабек кашлянул, – думаю о тебе. Только Юра, давай не будем…
Юра обхватил его шею руками и влип лицом в лицо, тщательно лизал губы и совал язык между ними. А Отабек держал его за бока и не давался, а потом сжал Юрины ребра и приоткрыл рот. Тронул языком язык – и оторвал Юру от себя, поставил на пол, а сам схватил свое полотенце, втерся между Юрой и косяком и вышагал вон.
Юра облизнул губы, сглотнул. Высунулся из ванной, но в коридоре уже было пусто.

========== Часть 16 ==========

В холле ходил какой-то наполовину незнакомый народ. Юра постоял на лестнице, на него поглядели и вернулись к своим негромким разговорам. Юра спустился вниз, на него чуть не налетел Георгий. С автоматом опять, который он на ходу засовывал под шубу. Юра ушагал с дороги, Георгий только мотнул в его сторону головой. За ним из подвальной двери вышел Михаил Захарович и какой-то еще мужик в плаще. Юра попятился от них на кухню. На кухне стояла над столом Мила и, отдуваясь, допивала чай. На столе теснились кружки с лужами недопитого на дне. Гюльнара брала их на пальцы по четыре и перетаскивала в раковину.
– Юрец, – сказала Мила, открыла рот, подышала, как собака. – Все, съели твою колбасу. Клювом потому что не щелкай! – Она потянулась к его лицу поддеть нос пальцем, Юра уклонился, спросил:
– Че так шумно-то, что случилось?
– Зенита грохнули, – сказала Мила.
Юра скинул рюкзак с плеча, нацепил на стул. Вошел Отабек, сказал: с добрым утром. Собрание какое, много машин.
– Так Зенита грохнули! – повторила Мила.
– Как так? – спросил Отабек. Собрал последние три кружки, отнес под кран.
– А вот так! Херово, – сказала Мила. – И еще пару бригадных.
Отабек отошел от холодильника, но недостаточно далеко, и Гюльнара чуть не ударила его дверцей. Отабек отошел еще. Молчал. Бесполезный, подумал Юра, и дрочи при живом телохранителе сам, и разговаривай сам. Спросил:
– И что, вся эта движуха поэтому? Стрелка, что ли, была?
Мила заглотила остатки чая, толкнула попой дверь, высунулась в холл, повернулась назад и сказала:
– Грохнули б на стрелке – какие вопросы? А Зенита – дома.
– А остальных? – спросил Отабек.
– А кого как. Не знаю, вообще, одного тоже у дома подкараулили, вроде.
– И всех вчера? Ночью?
– Да, – сказала Мила. – Нихуево, а?
Отабек кивнул. Чайник бурлил, Гюльнара стучала ножом. Из холла раздалось: «Мила!» Мила поставила кружку на стол, поправила шубу на плечах, засветив кобуры. Махнула Юре рукой.
Юра вышел за ней. Николай Степанович застегивал пальто. Народ уже поредел, остался только мужик в плаще, Михаил Захарович и Георгий с Милой, и те первые выбежали на крыльцо. Николай Степанович поднял на Юру глаза, и Юра передумал подходить. Постоял, пока все не вышли, послушал, как отъезжают одна за другой машины. Вернулся на кухню.
Отабек уже гипнотизировал тарелку с бутербродами. Юра сел, подвинул к себе полную кружку, спросил:
– А чего, колбасу реально съели?
– Всю подмели, – сказала Гюльнара.
Юра откусил бутерброд с сыром. Отабек уже надкусал один и собирал крошки пальцем. Эх, ты, подумал Юра, мы могли бы уже месяц сладко наяривать друг другу.
Поглядел на дверь в холл. Подумал, обгрызая корочку: с дедушкой Гармонь, Гармонь не даст в обиду. И Милка с Гошкой тоже, они звери.
Когда на тарелке остался один бутерброд, а чай в кружке вышел весь, Отабек спросил:
– Юра, ты будешь еще или пойдем?
– Пошли, – сказал Юра и встал. И колбасу еще, главное, сожрали, что за люди.
Отабек вел молча. На окна налипал мокрый снег. Юра ковырял стекло пальцем со своей стороны. Надышал, быстро нарисовал хуй, надышал снова. Хуй проявился.
– Ты не знаешь, у него была семья? – спросил Отабек.
– У кого?
– Не знаю по имени-отчеству. У Зенита.
– А я тоже не знаю, – сказал Юра. – А что?
– Когда убивают дома, то обычно вместе со всеми, кого застанут, – сказал Отабек.
Отлично просто, подумал Юра. Разговорчики с утра.
Сказал:
– Он немолодой же. Уж наверно, не один жил.
Отабек кивнул. Юра потер нос. Вот так вошли и расстреляли всех. Как могут войти к ним и положить всех подряд. Гармонь и ребята, конечно, не дадут, подумал он спешно. Сгонят всех в подвал, в переговорную, и убьют любого, кто сунется.
– Плохо, если семья была дома, – сказал Отабек.
– Да уж ничего хорошего, – согласился Юра. – А вообще, какая разница? А если не было? Возвращаются такие с кефиром и там с маслом на пирог – а посреди комнаты папашка с дырой в организме. – Отабек поглядел на Юру. Юра поднял плечи, буркнул: – Че ты, я его не знал. А что, сильно веселее жить, если ты сам остался жив, а мужа твоего убили? Сходил, бля, в булочную.
– Как-то же живут, – сказал Отабек. – У кого родные погибли.
Юра поерзал, спросил негромко:
– А у тебя? Все… живые?
– Да.
Юра кивнул. И у меня. Пока.
Блядь. Ненавижу! Он дернул ногами, сбил коврик. Ненавижу, когда это происходит. Все начинают бегать, говорить об этом, и сам волей-неволей начинаешь думать всякую тупизну. А что было бы, если б я был на его месте? А что было бы, если б – дедушка? А как я буду тогда? А если попадут в меня, но не убьют, а в голову – так, что я останусь, например, идиотом?
У Белки была семья. Фотки не показывал, говорил только. Русская школа телохранительства и сервиса вообще: пиздеть с клиентом про себя. Жена у него и сестра жены. Сестра мелкая совсем, была им за ребенка.
Юра потер щеки, лоб. Поскреб ногтями под челкой. Сказал:
– Бля, зачем ты это завел?
– Извини.
Юра махнул рукой. Спросил:
– А кто теперь будет бригадир?
– Не знаю, я не общаюсь с ними особенно. Поспрашивать?
– Да я сам.
Отабек снял руку с руля и положил Юре на колено ладонью вверх. Юра накрыл своей. Отабек пожал.
– А ты бы жил, если бы у тебя убили мужа… в смысле, жену? Ну, семью, короче, – спросил Юра.
– Не знаю, – сказал Отабек. – Кто-то выживает, кто-то нет. Наверное, зависит, есть ли, ради чего потерпеть. Дети вот.
– А у тебя есть дети? – Отабек поднял брови. Юра сказал: – Серьезно. Ебся с девчонками направо и налево, а теперь по Алматы бегает толпа казахских детей, а ты их даже не знаешь. Или знаешь?
– Не знаю. В смысле, у меня нет детей. – Юра хмыкнул. Отабек подергал рукой, Юра отпустил, и Отабек взялся за рычаг. Сказал: – Прямо сразу, наверное, легко свести счеты с жизнью. Когда кажется, что ничего уже не будет.
– И чего? Типа надо просто это перетерпеть?
– Не знаю. Но ведь живут же.
– Ну, значит, они не любили своих мужей! – фыркнул Юра. – И прочую семью. Заладил тоже, «живут». Ну и хуево живут, наверно.
– Если молодой – надо жить, – сказал Отабек. – Жалко.
– Молодые что-то всем прям должны, – сказал Юра. – И учиться, и жениться, и быть вежливыми, и старшим лизать жопы, и что-то там еще.
– Двигать экономику, – подсказал Отабек.
– Во! – Юра поддернул себя по сидению. – Налоги платить, кормить пенсионеров, детей там всяких рожать, чтобы народонаселение. И жить вот еще. А кто не хочет, тому как? – Отабек посмотрел на него, прищурившись, Юра сказал: – Не, я-то не собираюсь выпиливаться, но так-то? Какая разница, молодой или нет? Вот Ромео и Джульетта. Поеблись и сдохли! Охуенчик!
– Они глупо умерли, – сказал Отабек. – Просто не договорились. А могли бы жить.
Ну да, подумал Юра, плохой пример. Их прикончил не только жестокий мир, но и собственная тупость. Он попыхтел и сказал:
– Ну ладно, не как они, но в принципе хорошо! Движуха какая-то, что-то настоящее, даже если тупо кончилось. Такое, чтоб не жалко было сдохнуть.
– Хочешь, чтобы у тебя было как-то так? – спросил Отабек. – Любовь?
– Не, ну не прям так, – пробормотал Юра. К щекам прилило и закололо уши, как с мороза. Юра потрогал их и сказал: – Что ты ко мне приебся?
Отабек сказал раздельно: ни-че-го. А сам был уже не здесь, а где-то в мыслях про коней, про юрты и про набеги. Главное, чтоб дорогу видел, подумал Юра, и тоже стал смотреть вперед.
А ведь люди натурально мрут. Юра потер себя по коленям. Живут-живут – а потом их кончают дома. Или на работе. Или они травятся боярышником. Или им становится плохо, и приезжает дядя Натан, что-то колет и говорит лежать, и назавтра становится лучше, но страшно – еще неделю. Юра тер и тер ладони о брюки, пока они не начали зудеть. Сказал себе прекратить и все равно думал: дети переживают родителей и не кончают с собой. Значит, так надо, значит, и он… Юра стиснул зубы, помотал головой. Не-не-не, просто нет.
– Юр?
– Нормально все, – сказал он быстро.
Достал из кармана телефон, набрал: «деда,извини за всю фигню». Отправил, спрятал телефон. Снова достал, уставился на сообщение. Так еще хуже, блядь!
Отабек припарковался у самых деревьев. Юра вылез, Отабек тоже, довел до дверей.
– Хорошего дня.
– Да, давай. И тебе.
Это просто мысли, сказал себе Юра, у него они бывают, и ничего потом не случается. Отабек виноват! Что за разговоры?! Лучше б дрочил, честное слово. Юре. Ну и себе. Или вообще… чтоб рот был занят.
Уши снова защипало, Юра начесал на них волосы и оглядел класс. А где Антошенька, унитаз засосал или мамкина пилотка решила родить его обратно? Не, у такого угробища не может быть мамки, только папка, который его лично выродил. А теперь строит карьеру политика с умственно неполноценным дитем на руках. Герой, да и только!
Юра открыл тетрадку и записал. В следующий раз ему будет, что сказать! Прямо хорошо получилось про папку.
Косичка ковырялась с ремешком браслета, что-то там гнула ручкой, а отличник читал сегодняшний параграф.
– А, тебя еще не продали на органы? – сказал Антошенька, бросил сумку на стол.
– А, тебя еще не продали… а, стоп, тебя не получится продать, ты бесполезный, – ответил Юра. Ну, ну, давай еще. Юра притянул к себе тетрадь.
– Ну не на органы, – согласился Антошенька. – Что, поцапался с дружками-уголовниками?
– У тебя и таких нет.
– И слава богу, – сказал Антошенька, со шлепком бросил на парту учебник, прицепил сумку на крючок. – Слышь, ребят, дед Плисецкого что-то не поделил с другими бандюганами, и внучка чуть не выпилили!
– Завались, – сказала Косичка, не отрываясь от ремешка. – Задрал с утра орать.
Юра сжал до скрипа спинку стула.
– Откуда… откуда взял?
– А-а-а, то есть, правда, – обрадовался Антошенька, сел, закинул ногу на ногу, достал Верту. – Фу, будущий сиделец. Злобный и тупой, таких, как ты, быстро закрывают. А дед что, козырь какой или так, петух чей-то был на зоне?
Юра встал. Антошенька погрузился в Верту и заговорил медленнее:
– А, какая разница, все равно ворье. А ты, Плисецкий, будешь обычный мазурик. Когда ж вас всех пересажают… а лучше перестреляют.
Юра взял с парты телефон. Антошенька пробормотал:
– Чего молчишь? – Поднял голову, озарил лицо улыбкой. – А-а, звонить собрался? Ну звони, только если хоть один урка ко мне подойдет, ты сразу сядешь. И дедуля твой. На бутылку от шампусика. Знаешь эту те…
Телефон врезался ему в скулу, отскочил и заскользил, крутясь, к шкафу. Юра сходил, подобрал его, стер ладонью мусор с корпуса, включил и выключил. Сел назад. В классе было тихо, только подвывало с матами сзади. Почти как сквозняк.
Его, конечно, потащили: сначала вон из класса, и он глядел, как географичка ведет Антошеньку с платком у лица к лестнице. Потом географичка вернулась. Юра стоял, попинывал пяткой стену и считал складки на шторах на окне напротив. Географичка орала. Юра шуршал пальцем о совсем мягкую обертку Дирола. Потом достал, добыл подушечку, зажевал. Географичка набрала воздуху в грудь. Потребовала выплюнуть на не просто повышенных, а пронзающих облака тонах. Юра продавил жвачку языком и попытался выдуть пузырь.
И началось сидение. Сначала он сидел у кабинета завуча, а географичка что-то ему втирала за закрытыми дверьми. Юра взял жвачку в зубы, оттянул край, так что получилась длинная макаронина. Покачал. Взял обратно в рот. Макаронина была холодная. Юра языком слепил ее обратно в комок.
У завуча он тоже сидел. Завуч не надрывался, но зато пыхтел от возмущения. Юра глядел в окно и иногда на него. Вдруг у человека случится инсульт, а он будет виноват. Что делать при инсульте? Кроме как вызывать скорую. Юра погладил телефон в кармане. Дедушкина смс «Не волнуйся» от него никуда не денется. Он сказал не волноваться, и Юра не будет.
Но ему сейчас доложат, и… и он приедет. И скажет спокойно: «Как же ты так, Юра», а дома начнет, как остальные, не сдерживаясь. И это уже будет не по фигу, потому что это деда. И чаю они не попьют, и уколочную коробку Юра, конечно, принесет, но деда не скажет ему обычного «спасибо».
А он уже немолод, и Зенита шлепнули, и кто-то из домашних навел пидоров на нас, думал Юра и отбивал по ковру ботинком. Такая хуйня творится, а я еще добавляю ему… Блядь. Блядь.
За окном шумела перемена. Еще четыре урока, и надо будет идти домой.
– А можно… – вставил Юра в речь про то, как он смывает свое светлое будущее в канализацию, – а можно не говорить… никому? Ну, разобраться так.
– Предлагаешь решить вопрос между нами, Плисецкий?
– Ну да, – сказал Юра. Сел прямо.
– Наглый мальчишка! Думаешь, все можно купить за деньги?! Как вы меня утомили, – завуч навалился упакованными в костюм жирами на стол, – наглые, без всякого понятия, испорченные…
– Э… какие деньги? Я вам ничего не предлагал! Нету у меня денег вообще! – Юра полез в карман, вывернул подкладку, осыпав кресло бумажным мусором.
Завуч подобрал губы, постучал ручкой по столу. Стол был из темного дерева, а ручка с позолоченной полоской.
– Ты еще не понял? Это уголовщина! Драка! Непростительно!
– Какая драка, если я даже ему не врезал, – сказал Юра. Подумал: в этот раз попал. Хе.
– Он еще и радуется, – охнул завуч. – Посмотрите на него! Это уже второе серьезное нарушение! Я, конечно, поговорю с Игорем Владиславовичем…
К Игорю Владиславовичу, директору, Юру уже таскали после окна. Кабинет покруче, позолоты побольше, жиров поменьше, а вообще то же самое.
Юра повернулся к нему боком в кресле и зевнул в кулак. Кресло было удобное, почти как у психологини. Юра подумал: что будет, если скинуть ботинки и забраться совсем? И поспать часок.
У завуча зазвонил телефон, и он выпроводил Юру сидеть снаружи. И Юра сидел на металлическом стуле в ряду таких же стульев. Потом забрался с ногами и сидел на корточках. Хоть телефон не отобрали. Юра покрутил ленту ВК, ткнул в пост с фотками хаски. Собаки – фу, но у этих хоть глаза умные.
Где-то в середине урока притаранился Антошенька с красным пятном на скуле. Сел на самый дальний от Юры стул, как раз под фикусом, и сказал:
– Плисецкий, ты больной.
Юра громко хмыкнул. Быстро глянул на него еще раз. Ничего, вроде, глаз на месте, пятно маленькое, ссадины нет, и крови на телефоне не было. Хорошо стали делать, даже не разлетелся. Хотя о такой толстый дебилоидный череп должны разбиваться боеголовки, не то что трубки.
Не хочу сидеть, подумал Юра. За это не посадят, конечно, но и ни за что другое тоже не хочу. Он покосился на Антошеньку, старательно подумал: сука гнойная.
Их пригласили как раз перед переменой. Они посидели, Антошенька в бывшем Юрином кресле, а Юра сбоку, в не таком удобном. Антошенька живописал. Юра со своего места поправлял, когда он завирался. Завуч на него прикрикивал. Юра раздумывал, куда бы тут прилепить жвачку.
Антошеньку отпустили, а Юру завуч повел наверх, к директорскому кабинету. Юра предвкушал, как будет сидеть в приемной и поверх головы секретарши разглядывать портрет Медведева. А Путин – внутри, у директора над головой. Антошенька – не единственный депутатский сынок в лицее, нужно поддерживать любовь к кормящей родителей стране на должном уровне.
Завуч спросил, у себя ли, секретарша сказала: нет, но скоро будет. Завуч оставил Юру на стульях – побогаче уже, обитых поверх металла, и ушел. Юра тут же развалился, расставил ноги и мысленно поздоровался с Дмитрием Анатольевичем. Сфотографировал его, открыл фото в заметках и подрисовал премьеру усы. Потом рога. Потом серьги и ресницы. И кудри! Шикарные волны, как у греческой богини, у которой тоже нет денег, но народ Эллады пусть держится.
Секретарша постукивала клавишами. Что у нее на мониторе, Юра слабо видел в окно: какой-то документ.
– А долго еще? – спросил у нее Юра.
– Нет, – ответила секретарша.
Ну и хуй с вами со всеми, подумал Юра.
Директор пришел после перемены. Как быстро идут уроки, удивился Юра, а в классе сидишь-сидишь, такое чувство, что глаза сейчас выпадут от скуки. А тут ничего, Медведев вот красавчик вышел, и чего у Юры не пятерка по рисованию? Потому что ему не говорили, что он может, как психологиня вот…
– Опять вы, – сказал директор. – Подождите тут.
Юра сложил руки на груди, подумал: даже чтобы получить по шапке, надо ждать. Здесь что-нибудь раздают без очереди?
Пули в собственном доме.
Юра расплел руки, подобрал телефон с колен. Директор вышел к нему и сказал:
– До вашего опекуна не дозвониться.
Юра выдохнул. Сказал:
– Ну так он занят. Давайте я сам ему расскажу?
– Кто из взрослых может его представлять? Гувернантка, охрана? Из авторизированных.
Тут ни у кого мама или папа не будут ходить по школам, по родительским собраниям, и хорошо, если явятся на выпускной.
Позвоню Ладе, он приедет и будет вас домогаться, подумал Юра мстительно. Директор позвал его в кабинет и сказал диктовать телефон. Юра продиктовал личный – хрен знает, дает ли Отабек служебный кому-нибудь. Директор дозвонился быстро, потребовал быть немедленно, и не успел положить трубку, как зазвонил телефон у Юры. Юра попросился выйти, директор не разрешил, и Юра сказал шепотом:
– Все нормально, просто небольшая… случайность.
– С тобой все в порядке?
– Да. А что?
– Юра. Точно?
– Точно! Я просто не могу громко. Все нормально, ты бы лучше спросил, что я натворил.
– Неважно, – сказал Отабек. – Ты цел? Я скоро буду.
Ну вот, подумал Юра, я так старался, а ему не важно.
По крайней мере, Отабеку служебное положение не позволяет раздавать подзатыльники. Значит, они откладываются до вечера.
Директор его все-таки выгнал, и Юра привычно уселся на нагретое место. Отабек в самом деле прискакал быстро, словно на коне. Глаза ошалелые. Ну да, если не знаешь, куда идти, потеряешься на раз, директор забился в самый укромный угол. Отабек оглядел Юру с ног до головы, и они, постучавшись, вошли: ви-ай-пи и телохранитель за плечом.
Отабек сказал сразу, даже не присаживаясь:
– Николай Степанович сожалеет, что не может быть лично, и я все передам ему в точности.
– Ну-ну, – сказал директор, поглядывая на Отабека. Ха, подумал Юра, а его и правда можно принять за местного ученика. Плохой парень в куртке, как бы по нему тут все тащились.
Отабек сел. Директор сказал Юре выйти. Отабек спросил, почему вопросы о будущем Юры решают без него самого. Директор ответил: потому что мнение Плисецкого играет тут самую минимальную роль. Выйдите, Плисецкий.
Юра в который раз плюхнулся на стул, вытянул шею, прислушался. А двери-то хорошие, как в переговорной.
Медведев успел обзавестись татуировкой на лице, когда Отабек появился в приемной. Постоял над Юрой, пока он выключал телефон, подбирал рюкзак и поднимался сам.
– Плисецкий, идите на урок, – сказал директор.
– На этот? – уточнил Юра. – Он начался уже.
– Идите-идите.
Отабек все стоял, и на Юру не глядел, а глядел из приемной в коридор. Юра тронулся первый, и Отабек за ним, за правым плечом. Молчал до самой лестницы, а там остановился, и Юра, не услышав его шагов, остановился тоже. Сунул руки в карманы, повернулся, вскинул голову.
– Давай! Высказывай.
– Они еще поговорят с Николаем Степановичем, и нужно будет договориться с родителями… пострадавшего, – сказал Отабек. – Но, вообще, исключать они тебя, вроде, не хотят. Если ты обещаешь не повторять.
– Да не это высказывай!
Отабек подумал. Сказал:
– Я не совсем уяснил. Почему ты так вдруг?
– Не вдруг! Он пидор! Слышал бы ты, что он говорил!
– Что?
Юра помялся и пересказал. Отабек кивнул, сказал: понятно.
– Че тебе понятно, – буркнул Юра. Вот блядская манера: тянуть! Делать вид, что спокоен и не собираешься ругать. А потом ка-ак вдарить! Лучше уж сразу: дурак ты, Юра, вздорная школота. И помириться, и забыть.
Но вместо этого Отабек сказал:
– Понятно, почему ты вспылил.
– И че? Типа правильно сделал?
– Не знаю. Если сделал, значит, не мог сдержаться. Значит, было надо.
Юра подергал подкладку в карманах. Спросил тихо:
– Правда?
– Тут воспитательный вопрос, не мне его решать. Но, – Отабек шагнул к нему, сказал чуть тише: – может, я сделал бы так же. Тебе виднее всех, правильно или нет.
– Неправильно, – сказал Юра.
Отабек пожал плечом.
Неправильно, подумал Юра. Он не урка, он не хочет так: сделать что-то сгоряча и потом сесть. Или лечь, как это бывает чаще, сразу на два метра под землю. И глаз мог выбить.
– Ты думаешь, меня самого не бесит? – спросил Юра. – Сраться со всеми. Я заебался уже. Я б забил, не слушал вообще, но… как это делать, блядь?!
– Захочешь – научишься, – сказал Отабек. – Пойдем?
– Куда?
– У тебя же урок? Предпоследний.
– Да ну, – сказал Юра. – Русский. Можно забить.
– А на последний сходишь?
Юра подумал и кивнул. Пропускать матешу – вообще потом не понять, что говорит Павел Аристархович, а от него Юру не освободят, кажется, никогда.
– Ну тогда пойдем посидим, – сказал Отабек. Подождал, пока Юра начнет спускаться по лестнице.
Юра остановился на следующей площадке, шагнул неожиданно назад, как на тренировках, и Отабек, как на тренировках, вовремя затормозил, а Юра развернулся, посмотрел ему в глаза. Спросил:
– Ты натурально не думаешь, что я творю хуйню?
– Не знаю, Юра. Тебе виднее. Ты рассудил, как рассудил, не пытаешься убежать от последствий. Я тебе верю.
Блядь.
Не помогает.
Юра отвернулся, помахал на горячие щеки и сказал:
– Мне в сортир надо.
Отабек следовал за ним до туалета. Юра затормозил у двери, оглянулся. Спросил дрогнувшим голосом:
– Пойдешь со мной?
Отабек сказал:
– Да. Руки помою.
Дурак. Придурок. Юра заскочил в туалет, нагнулся, пробежал вдоль кабинок, не обнаружил ног.

========== Часть 17 ==========

Отабек задернул рукава и натурально пристроился у раковины. Юра влез между ним и ею, обнял Отабека за плечи и укусил за губу. Отабек взялся за край умывальника, подпер Юру локтями с обеих сторон. Сказал в рот:
– Юра. Не надо.
– Че не надо?
– Школа все-таки.
А я ебал школу. И директора. И Антошеньку, особенно его.
Юра прошептал Отабеку на ухо:
– А я ебал.
Отабек отряхнул руки над раковиной и взял его за пояс. Попытался оторвать от себя, но Юра обнял его крепче и не дал отстраниться, качнулся следом. Потом отлип сам, одной рукой держал за свитер, другой провел по груди, животу и ниже. Потер ширинку раскрытой ладонью. Отабек шарахнулся, чуть не повалив обоих, оторвал руку Юры, отвел в сторону. Сказал:
– Нет.
– А я хочу, – сказал Юра.
– Юра, не надо, правда.
– Да ты не бойся, я сам все сделаю, – сказал Юра и подумал: а как, интересно? На эту тему он порнухи не смотрел. А хотя насколько это может быть сложнее, чем самому себе?
Отабек взял его за другое запястье, отодрал от свитера.
– Юра, правда.
– Да че ты, никто не зайдет, урок же, – сказал Юра, вывернулся из его рук, снова обнял за шею и принялся мять губами губы. Отабек выдохнул ему в рот, обнял за пояс, развернул и прижал к умывальнику, так что край впился Юре в поясницу. Юра провел Отабеку за ушами, по стриженому. Отабек сжал зубы, в горле у него завибрировало. Юра провел языком по зубам, забрался в уголок рта, потом в другой. Старательно почесал затылок. Отабек стиснул его ребра, жарко задышал в щеку. Юра прошептал:
– Ну пожалуйста. Ну очень надо…
Отабек отпустил его и отшатнулся, но Юра поймал его за свитер, сунулся руками под него, между жилетом и джинсами, уцепился за пояс. Отабек взял его за локти. Глаза совсем темные, словно подведенные.
– Пожалуйста, – сказал Юра. Подумал: ничего нет ужаснее, чем ныть и выпрашивать, но натурально уже невозможно. Надо что-то делать. Сказал: – Тебе же на меня не плевать?
Отабек опустил руки, помотал головой. Сказал:
– Юр. Ты знаешь, ты мне… я о тебе… но тут школа, и…
Он выдохнул, замолчал и вытер рот. Лицо у него поменяло цвет. Юра забрался руками под куртку, словно в духовку: горячее. Выпутал руки, сунул пальцы под ворот. Шея была мокрая.
– Никто не зайдет. Мы успеем до перемены. Или давай… в кабинку, а?
Отабек оглянулся на кабинки. Юра выполз из щели между ним и умывальником и сбегал посмотреть сам. Места, вроде, хватает… заглянул в унитаз. Подумал: бля-а-адь, какие все засранцы! Вышел назад, сказал:
– Еще не мыли. Давай тут.
– Юра, – сказал Отабек. – Подумай.
– Я уже подумал. Я уже месяц, наверно, думаю! Ты, тоже… чего не сказал? Что… – Юра сглотнул, поглядел на себя в зеркало у Отабека за спиной, пригладил волосы двумя руками. – Что я тебе нравлюсь и ты… на меня?..
– Не хотел подводить Николая Степановича. Я и так его уже подвел.
При чем тут деда, подумал Юра. Ну, с пацаном, конечно, но, можно подумать, кто-то ожидал от Юры, что он будет лизаться с девочкой. Пусть радуются, что хоть с кем-то. Я всех ненавижу, подумал Юра, прижал Отабека к умывальнику. Пусть радуются, что… хоть кто-то…
Он снова провел ладонью по свитеру, не обнаружил пистолета. А как же шутить: «Это ствол у тебя в джинсах или ты рад меня видеть?» Юра нащупал ладонью ниже, убедился, что – рад видеть, улыбнулся, дернул пуговицу. Спросил:
– А ствол где?
– Оставил, – сказал Отабек. – Тут рамки. Не пустили бы.
Юра, глядя ему в глаза, медленно облизал губы и согнул колени.
Отабек крепко взял его за плечи и сказал:
– Вот это точно нет.
– Да ладно, че ты… могло быть хорошо. Че-то не учили тебя экстремальному вождению.
Отабек хохотнул. Переступил ногами. Руками он цеплялся за умывальник. Юра пошлепал его по кисти, взял руку, положил себе на бедро. Отабек медленно, словно под водой, провел выше. Юра раздергал ширинку и сунул руку к белью. Оттянул резинку, забрался под него, в такое же горячее, как под свитером. Обхватил. Отабек дернулся весь, рука слетела с бедра. Юра снова взял ее, положил себе на ягодицу. Оперся на умывальник, подумал, что так держаться – похоже на флагшток. Знамя. Или меч. Или факел с Олимпийским огнем. Не так, конечно, твердо… но вообще-то на удивление. Как у него, когда он терпит-терпит, а потом все-таки сдается, потому что Отабек в его куртке, с его поцелуями и как они пахнут другим человеком, и это – прямо в рот, но почему-то не противно… Отабек виноват, решил Юра и подвигал рукой. Отабек поднял руку и погладил его по волосам.
– Тебе хорошо? – спросил Юра.
– Очень, – сказал Отабек. Поднял голову, поглядел на дверь. Юра тоже поглядел. Спросил шепотом:
– Идут?
– Показалось.
Юра задергал рукой сильнее. Отабек напрягся, взял его за предплечье, сказал: тише.
Юра, обмирая, прошептал: покажи. На мне покажи. А то нечестно.
Отабек глядел на него так долго, что Юра подумал: сейчас отпихнет и до свидания. Но Отабек быстро расстегнул Юрины брюки, подспустил их, погонял во рту слюну, провел языком по ладони и сунул Юре за резинку белья. Юра подпрыгнул, дрыгнул ногой.
– Больно?
– Нет. Ай! Смешно просто.
– Щекотно?
– Немного. Блядь.
Отабек взялся осторожно, потом плотнее. Перебрал пальцами. Юра почувствовал, как в животе зреет целый арбуз и давит на органы, и повторил за Отабеком. Свободной рукой взял его свободную руку и положил себе на спину. Прижался, обнял. Отабек прижал его к себе плотнее, притиснул и шуршал щекой по виску и уху, двигаясь. Двигал бедрами, двигал рукой, прижимал и отпускал Юру, и Юра сначала пытался дергаться в ритм, не попадал, плюнул и просто стал поддаваться. Напрягал и расслаблял ладонь, тер головку основанием. Отабек дышал над ухом, от него парило, у Юры побежала по лопаткам капля и впиталась в рубашку. Отабекова рука сжала у основания, арбуз разросся и стало больно, Юра завозился, тихо застонал в свитер. Отабек сжал кулак и подвигал туда-сюда, почти снимая и надевая обратно, тревожа головку. Юра всхлипнул, дернул свитер под курткой у него на спине, весь напрягся, прижался и кончил.
Вспомнил, что у него в руке тоже не черенок граблей на субботнике, а кое-что поважнее и поприятнее. Отабек уже не дышал в волосы. Юра поднял лицо. Отабек полусидел на умывальнике, запрокинув голову. Пялился в потолок. Рот злой, даже как будто не его.
Юра погладил его по спине под курткой, потер. Свитер прошуршал о жилет. Отабек опустил голову, взял щеку Юры в ладонь. Другой отер головку и медленно вынул из брюк.
– Погоди, – сказал Юра, – ты не кончил еще.
Отабек прикрыл глаза. А руку не убирал, и Юра пыхтел и старался с его ладонью на щеке, жаркой, и вообще было жарко и потно и так сладко в животе и везде. А Отабек все никак, и Юра попробовал сжать у основания, и подвигать, как делал Отабек, но шло туго. Отабек положил руку ему на плечо, погладил. Сказал:
– Хорошее было время. Сколько уже месяцев? Считай, с сентября.
– Три, – сказал Юра.
– Так мало?
– Мне тоже кажется, что больше, – сказал Юра напряженно, дергая рукой. Отабек тихо зашипел, Юра разжал ладонь, пошевелил пальцами, тщательно пощупал, чтобы опять не прихватить волоски. Сказал: – Как будто знакомы класса с седьмого.
– Да, – сказал Отабек странным голосом.
– Ты будешь кончать или нет? – прошептал Юра.
– Да. Буду.
И правда кончил, стоило Юре огладить головку и устроить нос сбоку в вороте, у бешено бьющейся жилки. Юра улыбнулся и поцеловал эту жилку. Отабек обнял его одной рукой, повернул голову и поцеловал волосы.
Проговорил вполголоса:
– Мне очень повезло.
Юра поднял голову, встал прямо, поддернул брюки. Буркнул:
– Чего это.
Отабек быстро вымыл руки, застегнулся, поправил и застегнул Юру и взял его руку. Сунул под струю, намылил руки себе и вымыл Юрину ладонь. Тщательно, забрался даже между пальцами. Сказал:
– Спасибо, Юра.
– Тебя сложно уломать, – сказал Юра, широко улыбнулся. – Но можно, оказывается. Что, стоило того, стоило меня послушаться?
Отабек быстро глянул на потолок, сглотнул. Посмотрел Юре в глаза и сказал:
– Да. Пожалуй.
– «Пожалуй»?!
– В смысле, конечно, стоило.
– Вот так-то лучше. Все, не будешь больше морозиться? – Юра выдернул из держателя бумажное полотенце, промокнул руки. Другое дал Отабеку.
Отабек промолчал. Опять погладил Юру по волосам и по щеке, и долго смотрел. Потом улыбнулся едва-едва.
– Что? – нахмурился Юра. Сердце зачастило, но не как когда они целовались, а по-другому. Как перед вызовом к доске с темой, на которую он забил.
Все будет нормально, сказал он себе. Неужели дедушка не поймет? Юре никогда никто не нравился, а тут нравится, и… внук-гомик, да. Как ты ни выкручивай – не айс.
Но теперь хотя бы удачливый гомик.
Отабек снова погладил Юру по щеке, сказал:
– Держись.
– Да что тут, один урок… хотя матеша!
Отабек опять улыбнулся, прищурился. Протянул Юре руку, как для пожатия. Юра дал. Отабек в самом деле ее пожал, сказал:
– Пойдем, посидим?
Юра подхватил запинанный под умывальники рюкзак и сказал: давай. Прошел вперед, хотел толкнуть дверь, но она распахнулась сама, и на них напер физрук. Юра сказал: здрасьте. Физрук кивнул. Пропустил выйти.
Юра отошел на приличное расстояние, и только тогда прыснул. Опоздал так опоздал! А ведь мог бы застать такое зрелище.
Ну на фиг, подумал он. Чтобы кто-то смотрел… Юра глянул на телефон. Сказал:
– Почти уже звонок.
– Тогда я пойду, – сказал Отабек.
– Ну давай, – сказал Юра. Оглянулся, взял за куртку и спросил шепотом: – Мы теперь встречаемся хоть или что?
Отабек подумал и кивнул. Юра отпустил его куртку. Можешь убегать, ты теперь все равно мой.
Он катал эту мысль так и эдак, перекладывал с одного бока на другой, как чешут кошек на видео, катая, как сардельку. Ты теперь мой, мы теперь вместе.
– Че ты лыбишься? – спросил Антошенька. Скула у него припухла, и он то и дело ее трогал. – Рецидивист!
Юра оседлал стул и уставился на него. Антошенька развернулся боком и поднял плечо.
– Не боись, – сказал Юра, – я больше не буду. Можешь что хочешь про меня пиздеть. Мне по-ху-ю. И ты это… – Антошенька поднял плечо еще выше, разве что пиджак на голову не натянул. Юра сказал: – извини.
Антошенька опустил плечо и уставился. Юра встал, перебросил ногу через стул, сел прямо и подпер щеки руками. Вот так. И пусть теперь что хочет. Юра не такой, как уголовники, и не станет им, и не сядет, а… ну, что-нибудь. Воспитателем вон будет. Или кочегаром! Это лучше всего, психологиня права. Бросать уголь, когда надо, а в остальное время смотреть видяшки или играть в дотан. А сейчас, наверное, на газу все, так что просто сидишь.
А Отабек будет ко мне заходить, подумал Юра, и мы будем вместе играть. Мы же теперь встречаемся. Официально. Интересно, кому это надо сообщать, подумал Юра. Друзьям, наверное. Родным. Ну, геям можно погодить с родными, хотя Юра, конечно, не гей. Слово какое… но лучше, чем «пидор». По-европейски. Вон Лада гей, и ничего! Ну, то есть, конечно, чего, но он не поэтому же пидор, наверное? В плохом смысле пидор.
Юра открыл тетрадь со сделанной домашней работой и продолжил мечтать под взгляды математички. Да, меня еще не исключили, а даже если исключат – не насрать ли? Пойду в другую школу, и в ней будет так же хуево, но за мной каждый день будет заезжать Отабек, и будет терпимо. Как сейчас – терпимо. И мы, может, нагрянем-таки в какую-нибудь жральню, и это будет не просто поесть, а настоящее свидание. Раз уж встречаемся. Бля, а что делать на свиданиях? Юра потянулся за телефоном загуглить, но математичка сказала: отставить, и Юра внешне вернулся к производным функций, а внутренне – к тому, что должно происходить, если уже не друзья, а встречаетесь.
Статус в ВК сменить, вот! А в друзьях дедушка и туча еще левого народу. Юра покусал губу. Подумал: и чего делать? Отабек обидится, если не сменю? Не, он не такой тупой. Но мало ли, вдруг у казахов это большое дело? Пиздит он, наверное, что не ведет страничку ВК и не сидит в твиттере и инстаграме. Юра тоже так говорит, а сам постит потихоньку себя и пейзажи. Никто его не читает, правда.
Как сложно быть геем, подумал Юра, что за сраная страна. Вот если бы у меня была девчонка и я бы с ней в туалете… а, тоже бы набежали! Тут все так боятся залета… ну, мы б с презиком, подумал Юра. А, может, и с Отабеком надо было с презиком? Хрен знает вообще. Юра поерзал, подумал: ну, он-то руки точно мыл, да и я ни за что особенно грязное не хватался. Сука, у них был ЗОЖ, но на ЗОЖе про это ничего не говорили! Про подрочить.
Надо загуглить это и про свидания, пометил себе Юра. Потому что должна же быть разница между дружить и встречаться, иначе зачем придумали, что это разные вещи? Хотя будет жалко, если станет по-другому. Пусть будет так же, только отпускают посидеть где-нибудь… долго еще этого не увидим, подумал Юра, но можно и потерпеть. И со всем тем, что говорили на ЗОЖе, тоже не торопиться.
Надо подарить ему чего-нибудь, подумал Юра. Раньше было как-то неловко, а теперь точно можно. Сет на Омника! Вот это дело. Юра ухмыльнулся с довольством. Какой-нибудь без шлема, чтобы были видны волосы, так будет больше напоминать Артаса.
И вот они будут играть вечерами, а потом целоваться, а потом, может, Отабек снова к нему переселится – хоть на пару ночей в неделю. А может… Юра облизнулся. Может, он ляжет рядом. И они поспят под одним одеялом. Юра посидел тихонько, оглядел класс. Никто, вроде бы, не слышал, как бухает его сердце. Он подышал ртом и подумал: да, всю ночь лежать и трогать, когда захочется, а если не спится, то говорить, и не надо вставать и пилить до компьютера со скайпом.
Если это и есть «встречаться», то это очень круто.
Им будет очень хорошо. Юра тронул щеку, потер.
– Юра! Как находить производную для выражения в скобках?
Юра подумал весело: понятия не имею, и мне глубоко по хую, потому что мне теперь будет хорошо несмотря и даже вопреки алгебре. Сказал:
– Ну взять вот степень и подставить спереди.
– Так. А еще?
Юра сделал большие глаза.
– Мало того что хулиганите, так еще не читаете параграф внимательно. Мы делали это на прошлом уроке. Вынести константу за знак производной!
Юра потер щеку снова, посмотрел время на телефоне. Еще немного, еще чуть-чуть, и он выйдет к Отабеку, который, наверное, никуда не поехал, а так и сидит внизу. Юра спросит: соскучился? А Отабек ответит: да.
Нет, это слишком сладко. Но Юра вот соскучился, что, нельзя даже это сказать?
Звонок прозвенел, и Юра подпрыгивал на стуле, ожидая, когда математичка кончит тратить их время и рассказывать про проверочную. Подхватился с места первым, зацепился лямкой рюкзака за стол и чуть не вырвал ее с мясом.
По куртке найти не получилось, не чернело нигде такой куртки. Юра попытался отыскать по свитеру, но и свитера с шарфом не было.
– Юрочка!
Юра застыл, смерил Виктора взглядом. Спросил:
– Ты чего тут толчешься?
– Поехали домой, – сказал Виктор и потянулся взять Юру под руку. Юра отпрыгнул. Охранник поднялся со своего места, и Виктор опустил руку. Юра достал телефон, ткнул в контакт Отабека. Что это еще за фигня, куда он делся?
Отабек не отвечал.
Юра глянул на Виктора из-под бровей, набрал Николая Степановича. Тот тоже долго не брал, но потом все-таки соизволил.
– Деда! За мной приперся Лада зачем-то, это типа так и должно быть? А где Отабек?
– Езжай домой, – сказал Николай Степанович. – С тобой все хорошо?
– Чего? Да, да, нормально, а что? Где Отабек? Тебе… – он выдохнул, посмотрел мимо Виктора, решился: – тебе уже звонили?
– Звонили, – сказал Николай Степанович. Юру продрал мороз по лопаткам, где недавно было потно. Он сказал:
– Деда, я… ну я виноват, конечно, но… все нормально, меня не исключают даже.
– Езжай домой, Юра. Виктор тебя заберет.
И отключился.
Блядь, подумал Юра. И все из-за какого-то дебила. Зря я извинился, подумал он, увернулся от загребущей руки Виктора, сказал охраннику: он натурально со мной, позапрошлый, поглядите там у себя, и вышел на улицу первым. Встал перед машиной.
Виктор обогнул его и открыл заднюю дверь.
– Садитесь, ваше высочество. Или, как говорят в наших кругах: присаживайтесь.
И хохотнул.
Юра развернулся, обошел машину, дернул дверь и забрался на переднее сидение. Долго глядел, как устраивается Виктор, поддергивая под собой пальто. Берет руль Отабека, нажимает на педали Отабека. Что за хуйня?
– Реально, что за хуйня? – спросил Юра. – Типа в наказание?
– Я – это не наказание, это поощрение, – сказал Виктор и вырулил с парковки. – Уважаемый шеф очень просил, а вообще-то я не собираюсь снова этим заниматься.
– Чем?
– Ходить за тобой, Юрочка. Ну, может быть, как отдельная услуга Мильтону, пока тебе ищут нового.
– Что? Какого нового? Кого?
– Телохранителя, – сказал Виктор и улыбнулся. Потянулся, потрепал Юру по плечу. Тот вжался в кресло. – Не бойся, все уже позади.
– Что, что, блядь, «позади», что ты несешь?!
Виктор повернулся к нему и уже без улыбки сказал:
– Не волнуйся, им занимаются. А ты мог бы быть поосторожнее.
– Блядь, Никифоров! Говори по-человечески! – выкрикнул Юра, вцепившись в ремень безопасности. Сердце бухало так, что он врезался в прыгающие ребра.
– После меня тебе явно не везет на телохранителей.
– Где Отабек? – спросил Юра. Ноги и руки замерзли враз.
– Им занимаются, – повторил Виктор. – Почему ты сам не позвонил? Боялся? Он тебя запугал?
– Чего-чего?
– При мне можешь не строить из себя дурачка, – сказал Виктор, – тебя видно насквозь. Ты, возможно, думаешь, что все было добровольно? Так легко потерять голову, да? Ничего, это пройдет, и ты поймешь, что еще легко отделался.
– Блядь! Где Отабек?!
Виктор протянул руку положить Юре на макушку, тот вжался в дверь, набрал Отабека снова. И снова без ответа. И Николай Степанович не отвечал. Юра утер висок дрожащей рукой, спросил:
– Ч-что… что такое? Что происходит вообще? Это из-за этого пидора, из-за Антохи?
– Какого Антохи?
– Да бля! Которому я врезал! Ну не врезал…
– А, то есть, ты еще и не знаешь? – поднял брови Виктор. – Ах, ну тогда тебя дома ждет приятный сюрприз!
Юра вцепился ему в ворот и дернул со всей силы. Машина вильнула, Виктор возмутился, Юра сжал пальцы и завопил:
– Что за хуйня?! Где Отабек?! Отвечай быстро, сука, или я за себя не отвечаю!
– Полегче, полегче, Юра, – Виктор подергал его руку, с трудом оторвал, разгладил пальто. – Дизайнерская вещь. Что ты такой нервный? Все закончилось, с твоим телохранителем сейчас беседуют. Как надо беседуют, я надеюсь.
Во рту стало сухо, и по позвоночнику пробежал разряд. Что за хуйня…
– Про что беседуют? – спросил Юра, едва двигая непослушным языком. Пусть бы об Антошеньке, пусть бы о том, какой я дебил и кидаюсь на людей…
– Про ваши похождения в общественных местах, – сказал Виктор. Глянул на Юру: – Я думал, все гораздо хуже, но ты, вроде, не под веществами, и синяков…
– К-какие похождения? Мы ничего… я ничего… – Физрук, подумал Юра. Бля-а-а-адь! – Суки, сволочи, стукачи!
– Ну, ну, это для твоей же пользы, Юрочка. Ты бы, может быть, застеснялся сказать Мильтону, а совершенно зря, ничего в этом нет такого. Кого из нас не зажимали в сортире? А телохранители у тебя после меня, как я и говорил, все хуже и хуже. Нынешний даже не потрудился подумать, стоит ли лапать внука Мильтона или все же нет.
– Паскуды! Сволота! – Юра звонил и звонил Николаю Степановичу, а тот не брал и не брал. – Блядь, что вы выдумали…
– Хочешь сказать, вы в туалете справляли естественную нужду? – спросил Виктор. – Не пытайся его выгораживать, уже все.
Все, подумал Юра. Уронил телефон между ног, нащупал деревянной рукой, поднял. Сказал:
– Вы ничего не докажете. Нас не видели. Свидетелей нет.
– Свидетелей, может, и нет, – сказал Виктор спокойно, – а камеры есть.
– Нету. В туалете нету.
– Это ты ему сказал? Умно. И он потащил тебя туда, где нет камер, и попался. Неплохо. Не ожидал такого от тебя, ты явно растешь.
– Ты… какие, на хуй, камеры! В толчке незаконно!
– Когда у нас в стране в последний раз что-то делалось законно, – удивился Виктор. – Только не треплись об этом в классе. Ты правда не знал? Это же было на твоей памяти, наркотики, помнишь? Я тебя еще возил к Натану. После этого и поставили, а родители деток, которых ловят за ширевом, помалкивают и не говорят, откуда узнали, и отдельно платят за кадры. Но ты правда не распространяйся, а то пропадет весь смысл.
– К-какие камеры… да вы чего…
– Если вы не знали, твой дружок, получается, не совсем идиот, – сказал Виктор. – Но ему все равно не повезло.
– Ч-что… как…
Виктор поглядел на него, опять взял за плечо, и Юра не нашел сил вырваться. Виктор сказал:
– Не переживай, Юра. Больше тебя никто не тронет.
– Да никто меня не трогал! Я сам! Как… как вообще… как узнали? Уже смотрели, что ли?
– Как будто бы нет, – сказал Виктор, – я не знаю деталей. Ты мне перескажешь? Очень интересно, чем все это закончится. Впрочем, очевидно, чем.
– Чем? – спросил Юра тупо.
– У тебя будет новый телохранитель. И судя по тенденции, он будет совсем уже профнепригодный.
Камеры. Физрук. Неужели уже посмотрели. Деду звонили. И на этот раз он взял трубку. Не на директорский звонок об Антошеньке, а на это. Блядь. Юра снова нажал вызов, и снова слушал гудки, прежде чем женский голос сказал, что абонент не отвечает.
Юра впился зубами в костяшку, сжал челюсти. Из глаз брызнули слезы, и Юра выпустил руку. Отставить панику. Он не сделал ничего плохого. Юра обтер слюну о брюки и сказал:
– И чего? Ты видел вообще, что дома творится? Что с Отабеком?
– Беседуют, – Виктор широко улыбнулся. – Шеф только приехал, а тут ему такой подарочек. Сначала беседовали в кабинете, меня как раз попросил тебя привезти. А потом пошли, вроде бы, вниз, я толком уже не застал.
В желудок ухнул полулитровый стакан колы со льдом. Только не сладко и не вкусно, во рту кисло и бросило в дрожь.
– Гони, – сказал Юра. – Быстро. Быстро, я сказал! Суки…
– Надо отдать твоему дружку должное, он не ударился в бега, – сказал Виктор. – Не то чтобы это умное поведение, но благородное в своем роде. Он даже, кажется, сам зашел к Мильтону. Как же я удачно заглянул, на самое действо. Совсем без царя в голове, да? Ты замечал, что твой телохранитель сумасшедший?
– Сам? Как сам, зачем?
– Все равно же нашли бы, – сказал Виктор. – Чтобы спрятаться от Мильтона, надо хорошо знать, как, а это годы опыта и много нужных знакомств. Сомневаюсь, что у твоего… этого, – он снял руку с руля и покрутил холеной кистью в воздухе, – хватило бы ума. А так вроде как заработал пару очков за честность. Не думаю, что это поможет, но, как говорится, честь дороже жизни, понты дороже денег…
Что ты несешь, подумал Юра тупо. Этого всего не может быть. Выдавил хрипло, запинаясь от прыгающего в горла желудка:
– Я тебе что сказал? Быстрее!
– Хочешь, чтобы нас тормознули, и мы застряли на оформление? Спешу, как могу. – Виктор в который раз протянул руку к Юре, взял за подбородок, развернул лицом к себе: – Обожаемый шеф просил узнать, он тебе ничего не давал попить, поесть из своих рук? Особенно в распечатанной упаковке?
Юра ударил его по руке, заорал, оглушая себя:
– Что за хуйня! Отабек не такой! Вы охуели все, что ли?!
– Тихо, тихо, Юрочка, – сказал Виктор, – просто отвечай на вопросы.
– Нет! Не давал! И по голове не бил! И наркоту не колол! Давай я тебе в банку поссу! Блядь, ты можешь быстрее?!
Виктор коснулся своего телефона в Отабековом держателе и поглядел на карту. Юра тоже в нее вперился и грыз костяшку. Сказал:
– Вот тут срезать.
– Там трубу копают, – сказал Виктор.
Машина прыгала на ухабах, руки прыгали у лица. Юра собрал пиджак на животе в горсть, согнулся. Быстрее же, ну…
На проспект, потом на шоссе, и мимо знакомых коттеджей, и вот уже ворота.

========== Часть 18 ==========

Юра скинул ремень, выпрыгнул во двор, волоча за собой рюкзак, взлетел по крыльцу, пробежал холл, толкнул дверь и, перепрыгивая через две ступеньки, скатился в подвал. Пихнул еще одну дверь, разбежался, налетел грудью на дверь переговорной и крупно заколотил кулаками.
– Деда! Деда, пусти! Да я… – Юра поднял глаза к камере, скинул предплечьем волосы с лица и заорал в объектив: – Деда, что ты делаешь?! Я знаю, что он у тебя!
Он ошалело огляделся. По бокам от него уже стояли дедушкины «мальчики», и из дверей понемногу высовывались головы. Бухгалтерия, эникейщик… Юра отвернулся ото всех и снова замолотил в дверь.
– Деда! Он не сделал ничего! Это я… я сам… – Юра оперся ладонями о дверь, обернулся. В коридоре было полно народу, и над всеми высился Михаил Захарович. Слушаете, паскуды?! Юра укусил губу, стукнул в дверь, отбил кулак и крикнул в камеру: – Деда, отдай мне его! Он мой! Это нечестно!
Он не слышит, подумал Юра вдруг. Снова обернулся, рюкзак на локте стукнул молниями о дверь. Михаил Захарович стоял с телефоном у уха. Звони-звони, пересказывай. Как-то же можно посмотреть камеры оттуда, пусть деда включит, пусть увидит, что Юра…
Что – Юра?
Юра с силой ударил пяткой в дверь, сбросил рюкзак на запястье, разодрал молнию, как пасть змее, вывернул, потряс. Подхватил с пола пенал, выцарапал из него карандаш, выпрямился и прижал грифель у кадыка. «Мальчики» шагнули разом. Юра крикнул:
– А ну не подходить! Я… я себя кончу, ясно? – Он задрал голову так, что заныли позвонки. – Я себя кончу, деда, ты меня знаешь! А если они, – Юра ткнул пальцем в по полшага приближающихся «мальчиков». Палец прыгал, – меня счас остановят, я потом себе кишки выпущу. Слышали, козлы? Не подходите!
И снова пнул дверь. Встал к ней боком, чтобы видеть и ее, и камеру, и Михаила Захаровича и остальных. Блядь, вы же не тупые, сделайте что-нибудь… вы же нормальные… почему опять мне одному все…
Дверь как стояла, так и стояла, и из-за нее ничего не было слышно. Юра сказал в камеру с присвистом:
– Я не шучу, деда, так и знай, – всхлипнул, отвел карандаш и размахнулся.
Его чуть не сшибло створкой, он еле успел отпрыгнуть в сторону, наступил на пенал, разметал ботинком ручки.
Первой вышла Мила с закинутой на плечо шубой. Потом Георгий, поправляя перстень. Последним вышел Николай Степанович, забрал у Юры из отставленного кулака карандаш.
– А… где? – Юра сунулся в переговорную, споткнулся на пороге и застыл. Медленно подошел, опустился на колени, оглянулся. Мила с Георгием ухмылялись, Николай Степанович молчал. Юра подумал: козлы вы все ебучие, тронул голову, повернул, отлепив щеку от крови на полу. Часто дыша, приложил пальцы к шее, долго щупал, надавил сильнее. Толкалось, но слабо. И лица не узнать. И руки на полу, как оборванные провода. Юра вцепился в изгвазданный свитер и спросил:
– Деда, за что?
– Он сам знает, за что.
– Д-да… да мы не делали ничего! – Юра сжал кулаки, вскочил было, но сел обратно. Пол вымораживал до костей. И как Николай Степанович смотрел. Не ври мне, Юра. И Юра никогда не врал. Он проговорил: – Мы просто… нельзя, что ли?! Это я, я сам!
Георгий громко хмыкнул. Мила улыбалась. Руки у обоих были грязные. Убью, подумал Юра.
Отабек дернулся, у рта вспенилась кровь. Юра сказал: бля-а, осторожно повернул голову на бок. Бухим и обдолбанным надо поворачивать голову на бок, чтобы не захлебнулись рвотой во сне, вдруг тут то же самое… Юра попытался стереть кровь, но ее словно стало еще больше, потекло из раны, и он отдернул руку.
Николай Степанович сказал:
– Если он тебя уговорил, голову тебе задурил…
– Нет! Деда, нет! Вы… вы чего, все решили, что он меня трахает?!
– Да, – сказала Мила, – и мы ему руки-то…
– Идите погуляйте оба, – сказал Николай Степанович.
– Козлы! – закричал Юра. – Сдурели все!
– И не мы решили, – сказал Николай Степанович с нажимом, – а он сам пришел и рассказал. И понес наказание.
– Какое, к ебеной матери, наказание?! Деда… – Юра тронул Отабека за висок, сунул ладонь под другой, боясь дышать. Обернулся. – Я сам хотел, деда! Я сам его уламывал! – Мила с Георгием пропали, но остальной народ смотрел из-за спины Николая Степановича. Юра выкрикнул: – Че вылупились?! Все уже тут знают, что мне в школьном сортире подрочили?! Или еще не все, на хуй?!
– Юра.
– Что «Юра»?! Деда, за что… он мой, ты мне его сам дал…
– Охранять тебя. А не чем вы занимались.
– Да я ебал! – Глазам было больно и горячо, Юра быстро утер их рукавом, цапнул щеку пуговицей манжеты. – Ты всех убивать будешь, кто мне нравится? Кому я нравлюсь? Это мне типа за все хорошее? Чтоб вообще не было никого. А?! – У Николая Степановича на лбу выступила венка. Юра сжался, сказал тише: – Деда, я правда сам… нас не видели, как все было, не могут знать… камеры! – Юра вскинулся, – там же камеры! Там все видно! Что это я его! Деда…
Отабек тихо, со свистом, захрипел, на губах вспух и лопнул красный пузырь. Юра всхлипнул, наклонился над ним, прижал руку к шее. Прошептал:
– Деда, за что… он мой…
Николай Степанович молчал.
– Если с ним… что-то… блядь, да почему, почему… – Юра растер глаза свободной рукой. Щеке стало мокро и липко. – Если с ним что-то… плохое… я с тобой никогда не заговорю больше. Он мой!
– Ну забирай, раз так хочешь, – сказал Николай Степанович так, что Юру на секунду придавило к полу. По хую, подумал он, пусть делает что хочет. Выпорет. Выгонит. Убьет. Юра приподнялся, дернулся было выбежать, уйти с дороги, бежать впереди, но голова Отабека лежала на ладони, и Юра остался.
Николай Степанович стоял, сложив руки на груди, и никого не звал. И остальные стояли и молчали.
Вот так вот, да? Хорошо, будет вам, суки…
Юра осторожно положил голову Отабека на пол, встал с колен, присел, взял Отабека за ворот куртки. Напрягся. Ворот затрещал. Юра уперся ботинками, поскользнулся, размазав по полу яркую полосу, чуть не ударил Отабека каблуком в плечо. Пошаркал ботинком на чистом, пока не перестало скользить. Подхватил в подмышках, придушенно кашлянул, потянул. За спиной молчали. Суки и твари, думал Юра.
Бляди, скоты, уроды. Звери, звери, звери. Я все сам. Один. Юра перешагнул порог, уперся в него, распрямил ноги, вытянул Отабека наполовину в коридор. Пол там скользил меньше, но и Отабек не ехал, как по льду, а застревал, как пылесосная щетка на ковре против ворса. Юра дышал со всхлипами, лицо горело, руки то и дело срывались, и Юра чуть не ронял Отабека спиной на пол.
Народ разошелся по стенам. Стояли и смотрели. Почетный, блядь, караул, думал Юра, сволота, гниль, ненавижу вас всех. Нет, нет, не надо мне помогать! Я сам, один. Столько сильных и умных, взрослых, а я опять один.
За что?..
Юра всхлипнул, сказал себе: рано. Подумал: суки. Суки. Хорошо стоите. Как это охуенно интересно. Всех вас ненавижу. И этих. Особенно этих.
Он почувствовал, как от злости у него сейчас лопнут глаза, дернул Отабека. Отабек захрипел, Юра опустил его на пол, не чувствуя рук, хлопнулся рядом на колени. Отабек вдохнул с бульканьем, харкнул. Юра придержал ему голову, тупо посмотрел на кровавый плевок на ковре. В крови торчало что-то белое. Юра, содрогаясь, потрогал кончиком ногтя. Зубы.
Обвел взглядом смотрящих, снова подхватил Отабека. В спину вступило, прострелило в ногу, Юра сжал зубы, зарычал, уперся другой. Потащил. Он все сделает сам. Он не доставит им такой радости.
Николай Степанович смотрел, как все. На нем крови не было.
До двери оказалось, как до Казахстана пешком. Отабек дышал с хрипом. Юра подумал: держись. Мы скоро. Я тебя вытащу.
Он, не оглядываясь, лягнулся назад, пнул дверь. Она ударилась, отскочила, Юра пнул ее снова, выставил ногу. Отабек застонал. Нос у Юры потек, он с силой втянул, сглотнул, напрягся, приседая. Волосы липли к лицу, оно плавилось и падало с подбородка каплями. Или это пот. Юра, тяжело дыша, глянул из-под прилипшей к бровям челки. Николай Степанович уже куда-то делся, а остальные стояли.
Деда, как же так?..
Он снова пнул дверь, и она застряла. Пришлось оставить Отабека под лестницей и пихнуть ее, чтобы скрыла от глаз, от всех паскуд и сволочей. Я вам это запомню, думал Юра, осев на холодный пол и затащив голову Отабека себе на колени. Они остались одни. Юра поглядел вверх, вдоль лестницы. Всхлипнул, утер лицо, стряхнул руку. Сказал:
– Мы что-нибудь придумаем. Я все сделаю. Ты держись.
Отабек напрягся и снова выкашлял какой-то сгусток.
Юра, баюкая его голову на коленях, собрал волосы назад, снова поглядел вдоль лестницы. Вверх и вверх, сколько там ступенек… какая разница! Думай, идиот, это не алгебра, тут не отделаешься двойкой.
Он сунул пальцы Отабеку к носу, ничего не почувствовал, вляпался в кровь, застонал, прижал пальцы к шее. Нащупал и так сидел. Думай, думай! По одной ступеньке за раз… или сначала сбегать за аптечкой? Блядь, и что? Юра поглядел на Отабека и подумал, что это может быть и не Отабек, а просто парень в его куртке с такой же стрижкой. И нос своротили… с-суки! Юра закусил костяшку, плюнул кровь, задышал чаще. Так, я его вытащу, не обсуждается. И что дальше?
Он с третьего раза попал рукой в карман, вытянул телефон, оставляя на нем полосы, нашел номер. Сказал Отабеку:
– Счас все будет. Держись только. Дядя Натан!
– Юра? Я тут немножко занят…
– Дядя Натан, мой телохранитель ранен. Сильно.
Помехи и шипение в трубке мгновенно прекратились, а Натан Бениаминович сменил тон, словно по радио включился следующий трек.
– Что с тобой и Николаем?
– Мы в порядке. Что мне делать? Кровь везде…
– Он в сознании?
– Нет. Не знаю. Ему очень хреново, дядя Натан.
– Огнестрел?
– Н-нет. Не знаю, – сказал Юра хнычущим голосом, согнулся, напрягся. Сказал тверже: – Не должно. Били просто.
– Вы в безопасности?
– Да, – сказал Юра, глянув на дверь. Никто так и не решался ее открыть.
– Хорошо. Сейчас пришлю своих. Где ты?
– Дома.

Он не чувствовал ни ног, ни рук, вообще ничего, кроме биения жилки под пальцами, когда по лестнице загрохотали шаги и зазвенело что-то металлическое. Юра поднял голову на задеревеневшей шее.
– Где пострадавший? – спросил мужик в белом халате. Он похож был на Агента Сорок Седьмого, который натянул одежду приконченного врача и проник в… поликлинику? Он смотрел на Юру, словно правда ждал, что он ответит. За его плечом тусовался такой же здоровый, но менее бритый мужик.
– Вот. Не видно, что ли? – сказал Юра. Мужик все еще его разглядывал. Юра сказал: – Я в порядке. Это его кровища.
Второй мужик подвинул первого, вытянул из проема лестницы и грохнул на пол носилки. Вот видишь, подумал Юра, счас все быстренько будет хорошо. Мужики быстро осмотрели и медленно оторвали Отабека от Юры. Ногам сразу стало холодно. Юра попытался встать, не смог, отполз в сторону на заднице.
Посмотрел на телефон. Казалось, ждал целый год. Пока ехали, жилка под пальцами билась все слабее, Юра давил все сильнее, чтобы нащупать ее, а Отабек хрипел все труднее и чаще. И было тихо, и Юра подумал, что это хорошо, потому что сразу тогда станет ясно, что Отабек перестал дышать. И можно будет что-то сделать.
Например, что?
За дверью иногда раздавались голоса и звонки, Юра прислушивался. Где-то там звонит дедушкин телефон, и Натан Бениаминович спрашивает, что случилось. И дедушка отвечает, что все в порядке и приезжать не надо. Юра крикнул: деда, если с ним что-то случится, я вскроюсь! Это нечестно!
За дверью было тихо.
Им же и так пришлось жрать это «нечестно» большой ложкой вместе, так почему дедушка теперь устраивает ему это, почему заставляет… одного…
Юра начинал плакать и прекращал, тер рукавом нос и слушал. Подумал, что показалось, когда на лестнице зашумели шаги.
А теперь все будет хорошо, подумал он.
– …пацан! Эй, пацан! – не окончательно лысый мужик пощелкал у него перед носом пальцами. – Перемещал его?
– А? Чего? Ну да.
– Плохо, – сказал мужик. – В следующий раз не делай так.
Они взялись за носилки и встали. Юра тоже встал, держась за стену, с трудом распрямил заржавленные, как показалось, колени. Отабек лежал на носилках неподвижный и еще более незнакомый. Мужики втиснулись на лестницу. Юра поднялся за ними. Колени скрипели. Юра с силой укусил себя за щеку.
Они вышли в холл и на улицу через открытую дверь, через которую уже намело снега через порог.
– А ты куда? – спросил мужик, который шел вторым. Который с волосами и поразговорчивее.
– С вами.
Мужики переглянулись, но ничего не сказали. Подошли к инкассаторской машине во дворе. Юра поглядел тупо, как они ставят носилки внутрь, а потом лысый мужик, уже без халата, в камуфляже, лезет в водительскую дверь. Передернул плечами, забрался следом. Внутри было как скорая, какие-то штуки со всех сторон. Юра сжался и старался ничего не задеть. Машина развернулась и покатила.
– Хорошо помесили, – сказал мужик, разрезая на Отабеке свитер. Поднял брови, ощупал жилет. – Да, хорошо. Чем били-то?
– Не знаю. Руками…
– Ты видел?
Юра помотал головой.
– Да не только руками, – сказал мужик. – Через жилет руками тяжело. А тут и ребра, и все на свете… – Он говорил и разворачивал какие-то провода. Потом по очереди ощупал Отабеку руки, сказал: ага, надел на одну манжету. Отабек приподнял голову и уронил. Мужик нажал пару кнопок на белом приборе, поглядел на экран. – Так. Смотри-ка, не совсем мотоциклист.
– П-почему мотоциклист? – спросил Юра.
– Потому что мотоциклисты на больших скоростях сыпятся на асфальт и им рвет печень и селезенку. Замучаешься тампонировать. А тут, вроде, не так уж и истекает. Думаю, доедем.
Юра всхлипнул, впился ногтями в щеки. Мужик вколол Отабеку полный шприц чего-то и сказал:
– Ну, ну, пацан, ты чего.
– Он… он не умрет?
– Да не должен, – сказал мужик.
– Мигалку, может? Чтоб быстрее.
– Ты чего. Где ты видел инкассаторов с мигалкой?
Юра помотал головой. То есть, не показалось. Он переполз ближе к Отабеку, взялся за обрывок свитера, выдохнул и спросил:
– А чего вы инкассация?
Мужик посмотрел на него. Сам ты тупой, подумал Юра. Но мужик сказал:
– В скорой нас за жопу возьмут. Ездит какая-то незарегистрированная машина, понимаешь. Еще докажи, что врачи, если тормознут. У нас тут – во! – Он показал в угол у перегородки. Юра обернулся, увидел несколько автоматов. Мужик продолжал гордо: – Подходит по профилю. Халатики сняли – и работники инкассации. У нас и документы есть.
С водительского места ему сказали не пиздеть. Мужик удивился: да ты че, он же свой, внук друга босса. Из-за перегородки возразили: через три пизды колено.
Так и ехали дальше – молча. Юра тихо охал за Отабека, когда потряхивало.
Они вышли в каком-то мрачном дворе, заставленным старыми машинами в снегу и с помойкой у трансформаторной будки. Прошли через заколоченную дверь парадной, которая оказалась заколоченной только для вида. Поднялись на несколько ступенек. Да, и вот сюда, прямо, подумал Юра, первый этаж. Только мы тогда заходили как-то не так…
Юре сказали открыть, и он дернул дверь, пропустил и вошел следом, через прихожую и сразу на кухню, слишком для кухни большую, с диваном в углу. Натан Бениаминович вышел из-за кухонного стола, а с ним какой-то еще мужик, такой же шкафообразный, как врачи, но без халата. Он сходил закрыть дверь. Натан Бениаминович подошел к Отабеку, быстро его оглядел, сказал:
– Этого – вниз.
Юра огляделся. Куда – вниз? На лестницу? Он шагнул было назад, но мужики прошли в один из коридоров вглубь квартиры и пропали. Юра бросился за ними. Натан Бениаминович взял его паучьими пальцами за плечо так, что оно щелкнуло.
– А ты куда?
– Я выйду отсюда, когда Отабек выйдет, – сказал Юра. Отер запястьем рот. Подумал, что это могут устроить прямо сейчас, и добавил: – На своих ногах.
– Николай тебе не разрешит.
– Я с ним не разговариваю.
– Ну так ему и не надо с тобой разговаривать, чтобы запретить, – сказал Натан Бениаминович.
А я вскроюсь тогда, подумал Юра. Глаз сигаретой прижгу. С крыши прыгну. Он хотел сказать это, даже погонял на языке, но потом выговорил:
– Мильтон меня знает.
Натан Бениаминович пробежал по лицу Юры пару раз взглядом, кивнул.
– Сейчас пойду штопать твоего телохранителя. Это надолго. Сиди тут, можешь налить себе чаю. Ни с кем не разговаривай и не конфликтуй. Иначе выгоню. У меня тут лечебное заведение, а не притон.
Не похоже, подумал Юра. Проводил его до какой-то двери, послушал, не услышал ничего, взялся за ручку. Подумал: выгонят. Отпустил и вернулся на кухню.
С прошлого раза тут стало лучше. Занавески были плотно задернуты, и на них висел простой лист бумаги с напечатанным призывом не распахивать, а то колотые раны лечить не будут. Свет был еле-еле, одна лампочка в огромной люстре. Но в целом было чисто. Юра провел пальцем по столу, оставил розовую полоску, выматерился, сполоснул руки в раковине из нержавейки.
Прошелся от прихожей до окна и обратно. Потер бедро, спину. Прижал ладонь над копчиком и проковылял – от окна до прихожей. От одного длинного коридора до другого – короче и который кончался той самой дверью, за которой теперь Отабек. Который, конечно, будет живой, Натан Бениаминович все сделает. Заштопает. Юра потрогал губу. Ни следа почти, офигенно же. И на Отабеке не будет. Он не мотоциклист, с печенью все в порядке, так же говорил этот доктор-инкассатор? Доктор инкассаторских наук.
В голове пульсировало. Юра сел, подпер ее руками. Ноги тут же словно пропали, а спина настойчиво заныла. Юра откинулся на спинку, сполз на стуле. Глядел на лампочку в люстре, пока по щекам не покатились слезы. Над переносицей давило. Юра сложил руки на стол, лег на них лбом.
Его потрясли за плечо. На кухне горел все тот же слабый медовый свет. Его тормошил один из квадратных мужиков. Тот, что подружелюбнее.
Юра кашлянул. Спросил:
– Что с ним?
Вышло тихо. Юра повторил.
– Принес ты нам работу, – сказал мужик сварливо, подвинул стул ногой и сел. Стул скрипнул. – Скука! Прокапаем, посмотрим, как че-эм-тэ… Ты ему вообще кто?
– А что? – Юра поднял плечи.
– Тебе подробно или нет? Или ты наниматель?
Наниматель это с ним сделал, подумал Юра. Из-за меня.
– Друг, – буркнул он.
– Ну вот, – сказал мужик, достал из кармана под халатом сигареты, постучал пачкой о стол. – Сутки посмотрим, там совсем ясно будет. Почку отбили, но не сильно, даже открывать не пришлось. Скоро лежать будет и в потолок плевать. Отпуск!
В горле противно встал комок: как будто переел, но еда ни туда, ни сюда. Юра глотал и глотал. Нос потек. Юра прижал его ладонью.
– Да поправим, поправим твоего друга, – сказал мужик, встал, включил плиту, грохнул на конфорку здоровенный закопченный чайник. – Первый раз, что ли, молодежь месится. Чего ты сопли пустил? Иди умойся. Ты себя вообще видел?
Юра втянул носом. Поглядел на руки, на брюки и пиджак. Сглотнул сильнее, в глазах поплыло.
Мужик сунул ему под нос конфету. Юра схватил ее, развернул, попытался раскусить и понял, что это карамель. Как в детстве, когда шоколадные – только по праздникам, и ели не по целой и не сразу, а резали ножом на тонкие пластинки. Юра покатал карамельку во рту, прижал к щеке, которая сразу покрылась будто гусиной кожей.
Перед глазами устаканилось. Он сказал через конфету: шпашыбо. Мужик сказал: ванная вон туда и вторая с конца дверь справа. Юра сказал: да я знаю, уже, бывал. Встал, пошел тыкаться. Зашел в ванную, обнаружил, что в ней с прошлого раза сделали ремонт. Юра взглянул на себя в зеркало с подсветкой. Оскалил зубы. Зубы были чистые. Зато лицо все в… Юра с трудом отодрал схваченные кровью волосы со лба, подумал: сейчас бы идти мобилки отжимать.
Он умылся, намочил в раковине волосы, поглядел, как кровавые струйки пропадают в сливе. Отжал волосы, расчесал пальцами, как мог. Они торчали теперь надо лбом. Юра прижал их ладонью. Стряхнул пиджак, подвернул рукава рубашки. Мокрыми ладонями замыл брюки. Они тут же облепили ноги.
Мужик с кухни пропал. Юра обнаружил на столе две кружки чаю: ополовиненную и полную. Сел, раскусил облепившую уже все зубы конфету, запил. Посидел, дергая ногой, встал, пошел шататься. Комнат было много, почти все заперты. Открыта только ванная и маленькая комната с креслом и телеком перед ним. Телек работал и показывал какое-то кино. Тут не одна квартира, подумал Юра, а две, а может, и три, или сколько вообще тут на первом этаже.
– Ты что тут бродишь?
Юра подскочил, обернулся.
– Дядя Натан!
Натан Бениаминович поморщился и сказал:
– Подлатали мы твоего телохранителя. Будешь смотреть?
– Буду! Вы де… Мильтону звонили?
– Нет, – сказал Натан Бениаминович быстро.
Слишком быстро, подумал Юра, врет. Да какая разница.
Натан Бениаминович вышел на кухню и пошел в короткий коридор. Дернул дверь, достал карточку, приложил к какой-то плашке и открыл вторую дверь – толстую, белую. Панельку кода бы – и была б как дверь к эникейщику.
– Спускайся осторожно, а то шею свернешь.
Юра кивнул. Лестница оказалась широкая, только было темновато. Юра спустился, быстро оглянулся наверх. Натан Бениаминович спускался следом, а дверь уже закрылась.
– Иди, иди. Вперед.
Подвал оказался сухим и хорошо освещенным. Дверь налево, сразу у лестницы, направо пространство и тоже дверь, подальше. И прямо дверь, и по пути туда пол был исшарканный.
– Направо, – сказал Натан Бениаминович.
Юра свернул, остановился у двери. Открыл. Вошел в обычную больничную палату из тех, что попонтовее: кровати – не просто железные койки, а натурально медицинские, с примочками. Две пустые, третья, посередине, сразу напротив двери, загорожена ширмой.
– Вон твой, – сказал Натан Бениаминович.
Юра подумал: сам вижу, забрел за ширму. Хотел шагнуть обратно, но за спиной дышал Натан Бениаминович. Тогда Юра подошел ближе, потянулся взять за руку, замер на полпути, взялся за бортик кровати. Сжал пальцы.
Умытое лицо оказалось ничуть не лучше, чем в крови. И ничуть не более знакомое.
– Без фантазии его били, – сказал Натан Бениаминович. – Переломы закрытые. Зубы потом сделаете сами.
– К-как сами? Какие переломы?
Натан Бениаминович перечислил: ребра, обе руки, нос, скула. В челюсти трещина. Юра следил глазами. Прижал руку ко рту. Потрогал языком зубы. Подумал: а руки-то зачем, за что… перед глазами появился плиточный пол и Отабек на нем. И как его пинают ногами, потому что через жилет руками тяжело. И как он закрывает голову, потому что Юра бы закрывал.
– Насмотрелся?
– Нет, – сказал Юра. Капельницы, трубки, уходящие под простыню, опухшие бордовые пальцы… что, что еще, что надо запомнить, потому что сейчас его уведут, и…
– Я выйду отсюда только с ним! – выкрикнул Юра.
– Что ты вопишь, – сказал Натан Бениаминович. – Ты выйдешь отсюда, когда я скажу. Тут мои правила.
Юра опустил плечи и голову. Все-таки протянул руку, положил на простыню рядом с рукой. Ногти обломаны, под ногтями коричневое… землю он, что ли, рыл? Стену горящей избы царапал, как древлянин. Но хоть выбрался, в отличие от.
– Я хочу остаться с ним, – сказал Юра.
– Ты знаешь, что у меня тут не курорт? И не бюджетное заведение для малоимущих.
– Я не малоимущий!
Натан Бениаминович хмыкнул. А, да, вспомнил Юра. У меня же нет денег. У меня нет ничего своего. Он хотел дернуть себя за галстук, но и галстук он куда-то проебал, и рука схватила воздух.
– Так вот, – сказал Натан Бениаминович и снова взял Юру за плечо. Развернул к себе. – Говоря о небесплатной медицине. Ты готов отплатить Николаю правдой за вливания в этого молодого человека?
– Чего-о?
– Сейчас объясню.
Юра засунул руки в карманы. Что дед еще от него хочет? Сам избил – сам вылечил! Все честно. Наоборот было бы нечестно.
Натан Бениаминович вывел его из палаты и повел к двери налево от лестницы. Шел быстро, Юра едва успевал замечать еще и еще двери и занавески, которые не увидел раньше. Натан Бениаминович завел его в самый настоящий врачебный кабинет: жутковатого вида кресло, шкаф с пробирками, клеенчатая кушетка, а у стены – обширный стол с компьютером.
Натан Бениаминович указал на кушетку. Юра шлепнулся на нее.
– Ноги не ставь.
Юра опустил поднятые было ступни.
– Итак. Николай желает знать, что было у вас с этим молодым человеком. Я так понимаю, досталось ему справедливо.
– Несправедливо!
– Ничего не было?
Юра замер. Нахмурился. Натан Бениаминович достал из ящика тетрадку, принялся в ней писать. Юра вытянул шею.
– Если не хочешь, чтобы Николай разозлился еще больше, в твоих интересах рассказать все честно. Я понимаю, что тебе в твоем возрасте трудно будет выложить именно тот объем информации, который мне нужен. Потому я буду задавать вопросы. Более того, я тебя осмотрю. Зачем это тебе? Доверие и благорасположение имеющих власть. В твоем случае это твой дедушка. Расположение покупают, когда дают то, что просят. Пойдешь на такие жертвы?
И улыбнулся, разглядывая Юру.
Юра сунул руки в рукава, шумно вдохнул через нос. Он уже это начал. Поздно отступать на полпути. Если Отабека отсюда вышвырнут, ему придется идти с ним. Что он будет делать с еле живым Отабеком на руках, один, без денег и дома? У него даже друзей нет. Один друг был – и того чуть не кончили.
Суки. Убью.
Юра кивнул.
– Ну вот и прекрасно. Начнем сразу, чего медлить. Половой жизнью живешь?
Юра напряг живот.
– Хорошо, – вздохнул Натан Бениаминович. – Регулярный секс?
– Нерегулярный, – сказал Юра.
– Анальный?
– А-а-а, дядя Натан!
– Слушай, Юра, давай-ка серьезно. Я тебя предупредил. Николай настроен разобраться без шуток.
– Мы не ебемся, – сказал Юра. Слово повисло в кабинете странное, словно из другой жизни.
– Отрицает… оральный?
– Нет!
– А какой же у вас тогда секс?
– Что Мильтону сказал этот дурак, то и правда, – Юра вытащил руку из рукава, утер лоб, куда натекло от челки. – Мильтон же вам рассказал? Ему же настучали?
– Ну тогда так и пишем, взаимная мастурбация.
Юра потрогал горящие щеки. Прекрасно. Просто супер. Спасибо тебе, деда, за такое унижение. Есть ли в мире больший неудачник, чьи родители так подробно узнают о его сексе? Еще и смотрят записи.
Хоть бы он посмотрел. Там же все видно… А какая теперь разница, подумал Юра и раздул ноздри. Что, исправится что-то? Что, эти две суки сами вправят ему кости на место? И почку. Теми же руками, которыми били. И не только руками…
Юра выдохнул, едва разобрал следующий вопрос.
– С какого возраста онанизмом занимаешься?
– Не знаю, я засекать должен был?
– Примерно.
– Лет с тринадцати.
– Ну что ж. Пойдем-ка дальше. Венерические заболевания в анамнезе?
– Фу-у-у!
– Отрицает. Но мазок все равно возьмем.
– У Отабека тоже взяли? – спросил Юра.
– Все у всех взяли, забрали и отдали в лабораторию, – протянул Натан Бениаминович не своим голосом. – Не болтай. Дальше. Жалобы на желудок, кишечник? Болезни были?
– Нормально все.
– Стул.
– Что?
– Стул, Юра, стул.
– Нормально все.
– Ну раз у тебя все нормально, раздевайся ниже пояса и вставай в коленно-локтевую.
– Зачем?
– Осмотр в такой позе проводится, а ты что думал?
– Я ничего не думал.
– Самый частый ответ молодежи, – сказал Натан Бениаминович. – И помяни мое слово, главный источник ваших проблем. Не думал он…
Юра встал, расстегнул пуговицу и молнию. Взялся за пояс. Руки закаменели, спина снова напомнила о себе. Юра перенес вес на другую ногу, впился в пояс крепче, потому что руки тряслись.
– Юра.
– Д-да, я…
И почувствовал, как по щеке побежало. Шмыгнул носом, зарычал. У них же не было, считай, ничего, почему ему никто не верит?! За что, блядь, за что это…
А Отабеку за что?
Юра сел на кушетку, закинул ноги, лег, подцепил пальцами резинку и стянул одним движением брюки и белье на бедра. Натан Бениаминович не оценил его решимости, согнал с кушетки, подстелил простынь. Пришлось раздеваться уже стоя, он запутался в брюках, едва не упал и бросил их на пол.
Встал, как требовалось. Быстро утер ладонью нос и глаза. Ни перед кем он не стоял и не собирался стоять в такой позе. Кроме, может быть… что об этом думать. Отлично просто, подумал он. Что они сделали? Ни хрена же не сделали. Еще утром все охуенно складывалось, и впереди ждало только клевое, и они вместе… а теперь у Отабека отбита почка, нет зубов, а он стоит перед посторонним мужиком с голой задницей, как последняя блядь.
Перед глазами поползли багровые змейки. Юра сжал кулаки и пропустил момент, когда ягодицы коснулся латекс.
– Ай!
– Не вопи, ничего не происходит, – сказал Натан Бениаминович. Долго мял и щупал, приговаривая под нос: – Синяков и кровоподтеков нет, рубцы отсутствуют… зияния нет…
Юра быстро поднял руку, вытер глаза. Шея и спина скоро устали, от злости и стыда болела голова.
Дернулся, напрягся так, что ступню свела судорога. Стало больно и холодно, а еще – гадко.
– Не напрягайся. Ну! Ну! Вот так… Тонус хороший, повреждений нет. Ссадин и ран нет. – Нагревшийся уже латекс прошелся по бедрам. – Следов борьбы нет. Одевайся и гуляй.
– Убедились? – спросил Юра сквозь зубы, скоро натягивая брюки и сдувая подсохшие волосы с глаз. – Настучите Мильтону теперь?
– Придержи язык, молодой человек.
– А что? А что? – огрызнулся Юра, стараясь не смотреть, как Натан Бениаминович с треском стаскивает с ладони перчатку.
– Держи себя в руках. Я врач, а не любовник твой, нечего строить тут обиженную невинность. Начал половую жизнь и вместе с этим начал обманывать старших родственников – будь готов. Это будет тебе уроком. А теперь шурх отсюда.
Юра открыл рот крикнуть, захлопнул. Подумал, что Натан Бениаминович только прикрывается халатом и длинными фразами, а мудак мудаком.
А пусть хоть трижды мудак, если будет лечить Отабека. Юра потерпит любых мудаков, только бы исправить. Ради себя бы не терпел, а так…
Ему никто не говорил, каким беззащитным делает подобное чувство.
Он дошел до палаты, борясь с желанием поправить белье под брюками. В самом стыдном месте чесалось и жгло, Юра напрягался, но легче не становилось. Он дернул дверь резко, убедился, что не заперли. Что он будет делать, если запрут? Что он вообще будет делать?
Когда я обманывал его? Что они все придумали…
Отабек так и лежал, и глаз, кажется, не открывал. Одного вообще не было видно, едва-едва только, щелка… Юра провел пальцами у него надо лбом, не касаясь, осторожно подцепил и убрал волосы назад. Бровь зашили... не как Юре губу, крупнее, и теперь она разделилась на две. Красиво будет, подумал Юра старательно. Прошептал:
– Видишь? Все нормально будет. Все зарастет. Будешь еще круче прежнего! – Юра приложил палец к своей брови. – Вообще плохой парень, ссаться от тебя будут все девчонки. Но я тебя никому не отдам, – добавил он шепотом. – Ты мой. Пошли все на хуй.
Спина жаловалась, Юра оперся на бортик кровати, отставил ногу, потом другую. Потом присел, держась за бортик, и видел только край матраса и опухшие и посиневшие пальцы Отабека на нем. Сунул палец между прутьями бортика, подсунул Отабеку под ладонь.
Хорошие руки были. Без татух, без всего. Даже без особенной волосни. Крутили руль, зачищали провод, отстреливали флэш. Протягивали сэндвич.
Юра сел на пол, потом огляделся в поисках табуретки. Не нашел. Встал сначала на четвереньки, потом, держась за кровать, поднялся прямо. Походил между коек. Табуретка все-таки нашлась, в самом дальнем углу палаты. На ней стояла какая-то металлическая миска. Юра снял ее, поставил на пустую койку, поднял табуретку – и поставил назад. Тяжеленная! Юра попыхтел и, стараясь держать спину прямо, поднял табуретку, дотащил до кровати Отабека, поставил с железным грохотанием. Взгромоздился, даже нашел, куда поставить ноги. Вот и заебок. Все будет хорошо.
Он меня теперь ненавидит, подумал Юра. Вгляделся в опухшее лицо, попытался найти там тот же злой рот, как был у Отабека в сортире. Но губы покрывала одна сплошная корка, и ничего было не разобрать. Он понял, что я притащил его под камеры, подумал Юра. Он думает, что я это специально. Блядь. Блядь! Почему он спит?! Юра соскочил с табуретки, сунулся к Отабекову уху, отшатнулся: резко несло медицинским. Дыша ртом, извернулся, пристроил голову на подушке и зашептал:
– Я не специально. Я не знал. Честно. – Отабек не отвечал и не шевелился. Юра поднял голову, сглотнул. Всхлипнул, зажал рот рукой. Пробормотал в ладонь: – Я не хотел… всего этого… это не я…
Если достаточно громко кричать, тебя услышат. Если достаточно жалобно плакать, тебя пожалеют и не будут сердиться. Да конечно. Самое большое вранье на свете. Юра укусил палец, вернулся на табуретку. Прошептал: не сердись. Подумал: вон люди в коме слышат, что им говорят, а Отабек… Юра огляделся. На стене висели приборы, но экраны у всех были темные. У кого спросить, как узнать, что – Отабек?..
Как можно ничего не знать и не уметь, подумал Юра. Молодец, Плисецкий, просто красавчик. Собрал брюки на бедрах в горсти, стиснул ткань. Выдохнул. Достал телефон, поглядел на полоски сети. Слабенько, но есть. И вай-фай есть, но запаролен. Юра утер нос, включил мобильный интернет и загуглил «чмт». Что там еще говорил мужик с волосами? Вот он не мудак, в отличие от дяди Натана!
Юра, ерзая на табуретке и держась за брюки, чтобы не сунуть руку за пояс, почитал первые ссылки, исправил запрос на «чмт избили». Пропустил новости про избитых студенток, глянул на Отабека. Подумал: надеюсь, у него не «с размозжением теменной доли слева». Звучит страшно, а на себе – это просто, наверное, пиздец.
Как будто отбитая почка и все остальное – это не пиздец.
Господи, подумал Юра. Ну за что…
Он тщательно моргал, вытирал под глазами и читал, сгорбившись на табуретке. Чуть не выронил телефон, когда он завибрировал и запел голосом Кэти Перри, а на месте браузера развернулось фото Николая Степановича и трубка под ним. Юра подергал над ней пальцем. Раздул ноздри, провел вибрирующую трубку к зеленому краю. Приложил телефон к уху.
– Юра, – сказал Николай Степанович. – Езжай домой.
– Тебе прислали запись? Ты смотрел?
Николай Степанович помолчал и сказал:
– Да.
Видишь, подумал Юра, я не врал, я сказал правду. Он не виноват. Исправь все.
– Я не врал, – сказал Юра.
Николай Степанович молчал. И Юра молчал. Они могли молчать днями. А потом Юра приходил и скребся в дверь. Или приходил Николай Степанович и звал за стол уже другим голосом, нормальным.
Ехать домой и скрестись, подумал Юра, согнулся совсем, прижал ладонь ко лбу. Поглядел из-под ладони на Отабека.
Сказал:
– Я не врал. Я был прав.
– Он тебя уговаривал?
– Нет. Нет! Сколько говорить – нет! И не подсыпал ничего, Ладе передай!
Николай Степанович опять помолчал. Юра зажмурился и слушал. Не слышал, но представлял дыхание, как над макушкой, когда дедушка его все-таки обнимал. Когда Юра хорошенько извинится и пообещает так не делать.
– И, главное, ни за что, – сказал Юра. – Не было ни хера. А что было – то я сам… деда, ну… – Юра всхлипнул, сказал себе прекратить, дернул за челку. – Ты мне сам его дал. Я виноват, что ли… что вот так…
– А кто виноват? – спросил Николай Степанович.
Юра всхлипнул опять, поглядел на Отабека и закивал. Сказал:
– Хорошо. Хорошо. Я виноват.
Николай Степанович зашуршал в трубке и прекратил. Юра представил вокруг него кабинет.
Сказал:
– Какая разница, что он мой телохранитель? А с кем мне дружить еще? Никого же нет… Лучше было бы с кем-то левым, да?! С чужим вообще?! С наркоманом, который бы меня из дома увел, подсадил? Да?! Как ее?! Лучше было бы?
– Юра!
Юра сжал кулак на бедре, прерывисто выдохнул. Сказал:
– Отабек нормальный, и это я его просил и умолял.
– Ты же знаешь, как я работал, – сказал Николай Степанович. – И ребята со мной. Сколько раз жертвы защищали своих насильников. Думаешь, легко смотреть, как они все битые-перебитые за своими мужьями-сыновьями бегают, вытаскивают? А сколько потом их таких по частям находили. С дырками в черепе, с ножами в сердце.
– Я у себя дырок в черепе не заметил, – сказал Юра. – Пальцем меня никто не тронул. Я сам хотел. Я что, хотеть не могу? Это у него теперь дырка в черепе… или я не знаю, что… – голос сорвался, Юра взял время подышать. Утер рот, снова оперся лбом на ладонь, сказал: – Деда, все не так. Ты же видел. Как еще сказать? Ты мне веришь?
Николай Степанович молчал.
– Деда! Ну пожалуйста… ну почему все так делают, все лижутся, все дружат, все потом… это самое… всем можно, а мне нельзя…
– Потому что ты еще ребенок.
– Я не ребенок!
– Но и не взрослый. Судя по поступкам.
– Да по каким поступкам?! Я залетел, что ли, в подоле принес?! Я колюсь, ворую?! Нет! Так хуле мне ничего нельзя?! Один друг… был… который ко мне нормально…
– Прекрати делать вид!.. – рявкнул Николай Степанович, но словно споткнулся и замолчал. Сказал: – Я этого не одобряю. Он твой телохранитель, он должен был сдержаться.
– Да хорошо, что не сдержался! Меня заебало уже так жить!
Николай Степанович помолчал и повторил:
– Я этого не одобряю.
Юра запустил пальцы в челку и с силой потянул. Принялся раскачиваться на табуретке. Туда-сюда.
Как об стену. Как еще сказать? Как завоевать благорасположение имеющих власть? На что купить?
– Это нечестно, – сказал Юра. – Нечестно, деда. Нечестно… Я же все сделал. Тебе дядя Натан звонил? Звонил? Отчитался? – К лицу прилило, Юра стиснул трубку. – Что, недостаточно? Нужно еще какую-нибудь процедуру, чтоб совсем втоптать, чтоб вообще неповадно было смотреть ни на никого? Фоточки, может, выложить?! Чтоб всегда боялся, не подходил ни к кому, чтоб всегда был один?! Зато жопа целая, так, что ли?! Ну давай, давай, еще унизительнее, – Юра оскалился, – а то я, может, еще не перевоспитался!
– Это не воспитательный момент, – сказал Николай Степанович. – И не унижение. Натан не так понял и уже получил выговор. Воспитывать тебя можно только мне.
Ну охуеть теперь, подумал Юра. Получил выговор – и все исправилось и отменилось. Можно же как-то договариваться до того, как начнут пихать пальцы кое-куда?! Почему сначала какая-то хуйня творится, а потом исправлять?
Юра пыхтел в трубку и подбирал слова.
– Вы выбрали, конечно, время, – сказал Николай Степанович.
– Извини, – буркнул Юра.
– Езжай домой, Юра.
– Нет.
– То есть как – нет? – спросил Николай Степанович. – Без разговоров.
– Нет, – повторил Юра. – Я уеду, а ты его кончишь.
И замер, перестал дышать. Николай Степанович молчал, и Юра хотел уже сказать: я этого не говорил, но трубка разродилась:
– Нет. Обещаю.
– Все равно, – сказал Юра.
– Я тебе обещаю, – повторил Николай Степанович, сделав слова тяжелыми. – Ты что же, не веришь моему слову?
Юра подумал. Верю? Верил, что дома со мной ничего не случится. А это хуже, чем со мной.
Сказал:
– Я не хочу домой пока. Не могу. И без него не могу. Потому что это я тоже виноват, получается.
– Ты не виноват. Все за тебя перепугались.
Юра секунду поплавал в этом облегчении. Потом сказал:
– Деда, ну… Пусть мне привезут ноутбук, он там… – Юра отнял руку ото лба, помахал ладонью. – На столе, сверху, на сканере. Зарядку, одежду.
И опять Николай Степанович молчал. Потом сказал:
– Раз уж ты называешь себя взрослым. Я даю тебе на размышление час. За это время ты подумаешь, что будешь делать со школой и как ты будешь жить там. Сейчас тяжелое время, и раз решил, пересидишь там, сколько потребуется. Никаких гулянок и отлучек. Понял меня? Безвылазно. Сколько потребуется.
– Понял, – сказал Юра. Выпрямился. – Понял, деда.
– Либо, – сказал Николай Степанович, – ты возвращаешься домой. И тоже будешь под присмотром. И это не наказание, а необходимость сейчас. Выбирай.
И отключился.
Юра с трудом разогнул напряженную руку, выключил экран, растер локоть. Включил, посмотрел время. Открыл таймер, поставил на час. Встал, сунул телефон в карман.
Отабек глядел на него. Одним глазом нормально, другим – как будто мимо. Глаза было почти не видно, сказать наверняка было трудно. Юра подошел. Взялся привычно за бортик кровати. Сказал:
– Эй.
Отабек моргнул.
– Я тебя разбудил, – сказал Юра. – Извини. И за все извини вообще.
Отабек моргнул еще раз. Юра оперся на бортик сильнее, спина на секунду перестала ныть. Юра сказал:
– Скоро тебя починят, уже, вроде бы, что-то сделали… блин, я не понял до конца, но, вроде, ничего страшного. Все нормально будет. Да? – Отабек опять моргнул. Юра кивнул. – Да. Вот. Отпуск, говорят, в потолок плевать. Охуенчик, да?
Сейчас Отабек ему выскажет – и про охуенчик, и про отпуск, и про дедушку, и про все, что он о Юре думает. Но Отабек молчал, только дернулись пальцы. Руки у Юры от напряжения подрагивали, и потряхивало все тело. Он встал нормально. Потряхивать не перестало. Как с незнакомым человеком, подумал он вдруг. Я его не знаю. Я его не узнаю. И когда-нибудь, наверное, все срастется, но пока это кто-то другой. Он закрыл глаза и представил Отабека, и не смог до конца. Узнал бы перед собой, но не нарисовал бы. Отдельно волосы, отдельно нос и нерусские глаза, и рот отдельно, и уши торчащие… а вместе никак. А теперь и посмотреть некуда, только на фото.
Но фото у него так и будут с собой, куда бы он ни пошел и где бы ни жил.
– О тебе тут позаботятся нормально, – сказал Юра медленно. – Мильтон обещал тебя не трогать. Слышишь? Я тебя вы… – Юра замолк, сжал губы. Распиздят Отабеку, конечно, все, кто смотрел и не помогал, но это потом. А может, и не распиздят, так будет лучше. – Дядя Натан хороший, вообще, хотя и мудак. Дело свое знает, помнишь, я тебе рассказывал? – Он оттянул языком губу. – Ну вот, и ты так же. Полежишь, отдохнешь.
Отабек моргнул, потом качнул головой – не кивнул, обозначил кивок.
– Че ты киваешь?! – Юра ударил ладонью по бортику. – Че ты, бля, молчишь?! Дебил! У нас столько всего было, как ты умудрился все это просрать?! Что ты там ему наговорил, говоритель ртом?! Бля, молчи, теперь всегда молчи, не пизди больше никогда! А-а-а, дебилоид, честное слово! Никогда таких не видел! – Юра схватился за бортик, он зазвенел от дрожи рук. – Какого хуя ты к нему пошел?! Сам, главное, блядь, я не могу… Тебе жить надоело?! Ты обо мне подумал?! – Юра с силой мотнул головой, рассыпав волосы по лицу. Отбросил их ладонью. – Не, ни хуя, думать головой мы не умеем! Сказать мне не судьба была? Камеры, Юра, не будем, Юра! Че ты пиздишь, когда не надо, а когда надо – молчком?! Что за манера такая блядская?! – Юра закашлялся, хлюпнул носом. – Сказать мне не мог: убьют меня, боюсь, не будем?! Че ты как этот… как… бля! Сдаваться, главное, поперся! Ты объяснил ему хоть что-нибудь, нет?! Нет, конечно! А-а-а-а… – Юра набрал воздуху в грудь, но тут над ухом сказали:
– Пацан, не ори.
Юра отпрыгнул, врезался коленом в табуретку, взвыл, поджал ногу. В спину тут же стрельнуло, Юра оперся на бортик. Доктор инкассаторских наук, тот, что нормальный, с конфетой (и уже без камуфляжа, просто в халате и рубашке под ним) спросил:
– Чего ты орешь?
– Ничего! – огрызнулся Юра.
Глянул на Отабека. Тот закатил глаз и часто, с присвистом, дышал ртом, едва-едва его раскрыв. Медленно, словно кадык мог застрять, сглотнул.
– Ч-что с ним? – спросил Юра, мигом оказался у подушки. Переводил взгляд с него на врача.
– Ты додумался, – сказал врач. – Кричать рядом с человеком с сотрясением. Кювету давай.
– Чего?
– Вон ту штуку, – врач показал на соседнюю койку. Юра схватил миску, всучил ему. Врач сунул широкую свою ладонь Отабеку одновременно под затылок и шею, приподнял, и Отабек, весь напрягшись, сплюнул в миску розовым. Подышал, колыхая нитку слюны, потом напрягся еще раз, и его вырвало. Юра попятился. Пиздец.
– Вот так, – сказал врач спокойно, опустил Отабека на подушку, поглядел в миску. – Ага. Погоди, не уплывай.
– Чего?
– Я не тебе, – сказал врач. Протянул миску. – Ты иди вылей. Знаешь, где тут? Как выйдешь – прямо и направо по стенке, там поворот и дверь будет в конце.
– А тут медсестер нету? Санитарок? – спросил Юра и потянулся к миске.
– А, да, ты же внук самого, – врач поднял глаза к потолку. – Ладно, я сам, а осмотрю потом.
Юра метнулся вперед, воздух немного охладил горячие уши. Схватил миску, выдрал у него из рук и выбежал из палаты. Прямо и по стенке направо. Он ткнулся в короткий коридор, который и коридором-то не был – так, поворот. Дернул дверь на себя. Оказался то ли в прачечной, то ли в общественном сортире со странными тут двумя душевыми кабинками по одной стене, рядом с торчащими безо всякого стеснения унитазами и напротив громадных, промышленных стиральной машинки и сушилки. И раковин тоже оказалось две, одна глубокая, а на кран надет и зацеплен за крюк на стене длинный шланг. Юра вылил содержимое миски в унитаз, поглядел, как крутятся в водовороте кровавые ошметки, сполоснул миску. Поставил ее на край нормальной, человеческой раковины, выдавил мыла из литровой бутылки, понюхал его, намылил руки и смыл. Истово затряс кистями.
– О, спасибо, – сказал врач. – Нашел, нормально? Молодец. Поставь куда-нибудь.
Юра пристроил миску на табуретку. Спросил:
– А чего тут правда никого нет? Все домой ушли?
– Как это нет? Я есть, – сказал врач, задрал одеяло Отабеку в ногах. Ноги из всего организма у него были самые нормальные. Как раньше. Юра усмехнулся. Поднял глаза, увидел, что врач протягивает руку. – Костя.
– Юра, – сказал Юра и пожал.
– А пострадавшего как?
– Отабек.
– А лет?
– Восе… девятнадцать. В конце октября было.
– Молодой! – сказал врач и достал из кармана халата ручку. – Это хорошо. Отабек – это по-каковски?
– По-казахски.
– О, первый раз у нас казах, – сказал врач-Костя весело и поднес ручку Отабеку к лицу. – Следи, понял? – И повел. Юра встал с другой стороны кровати, следил тоже, покусывая губу. Константин сказал: – Ага. Так. Теперь пальцами пошевели. Сначала на руках. Можешь? Хоть немного.
Юра уставился на его руки. Пальцы дрогнули, сначала на левой, потом на правой.
– Супер, – сказал Константин, перешел в изножье. – Теперь на ногах. – Отабек справился и с этим. Юра выдохнул. Спросил:
– А это зачем?
– А это затем, чтобы пострадавших с подозрением на травму позвоночника не дергали и не ворочали, – сказал Константин, глянул на Юру и подмигнул. – Ага? А то повернул один раз неудачно – и инвалид спинальник, а то и шейник. Думаешь, у американцев просто так тебе чуть что, сразу воротник надевают? Кино-то смотришь? – Он провел ручкой Отабеку по голени, спросил: – Чувствуешь? – Отабек издал трудный звук. Константин сказал: – Сейчас какую ступню трону, такой и дергай, понял?
И по очереди провел ручкой по ступням. Отабек послушно шевелил, совсем слабо, но заметно. Константин кивнул.
Юра взял миску с табуретки и сел прямо на натекшее с нее мокрое пятно. Подумал, что удобная вещь, сблюет – и сходит помоет, он уже знает, куда.
Спросил, едва ворочая распухшим языком:
– Откуда… почему – позвоночник?
– Когда бьют по лицу, голова мотается, – сказал Константин. – Можно и вывихнуть. Так что будут тебя бить – держи удар. – Он набросил одеяло Отабеку на ноги. Спрятал ручку в карман, сказал: – Так, все. Ты отдыхай, а ты… – Он обошел кровать, наклонился, проверил какой-то пакет с красной жидкостью. Кровь, переливание? – Нет еще… Ты вот что, Юра. Я буду у себя. Это как выйдешь, тоже направо, но по этой стенке, и там после кладовки кабинет. Так вот, как наполнится, – он твердым пластиковым звуком щелкнул ногтем по пакету, – скажи мне.
– А это… что?
– Мочеприемник.
Юра прищурился. Не кажется, правда красное. Он стиснул кювету, спросил:
– С ним, – кивнул на Отабека, – все нормально будет?
– Да должно, – сказал Константин, взялся за ручку двери. Юра сполз с табуретки, вышел за ним, проводил до кабинета, чтобы знать, куда бежать в случае чего. Спросил:
– А правда, никого нет больше?
– Я есть! – объявил Константин. – Откатал на катафалке, теперь додежурю и пойду. А кого тебе надо?
– Ну… кто заниматься будет… всем, – сказал Юра.
– Кто есть, тот и занимается, – сказал Константин. – Босс не держит лишних людей. Тут обычно не долеживают, зашили – шуруй. Да и привозим не каждого, чаще на месте. Чик – и все!
– Как так, – сказал Юра тупо. То есть, один на улице с полуживым Отабеком – это ни хера не выдумка, а еще немного – и реальность.
Константин оперся на косяк и, поигрывая ключами, сказал:
– Денег мало у кого есть тут лежать. Ты же в курсе, что тут не бесплатно? Ну и вот. А раз не остаются надолго, то и персонала лишнего не заводим, сами справляемся, если уж надо. У твоего друга есть кто-то, кто будет за ним смотреть?
– Нет, – сказал Юра совсем тихо.
– М-да, – сказал Константин. – Ну тогда не знаю. А он вообще кто, тоже чей-то сын-внук?
– Он мой телохранитель.
– Реально?
– Да. Реально.
Константин поднял брови, погремел ключами еще. Отпер-таки дверь. Юра кивнул сам не понял чему и отошел. Доплелся до палаты. Поглядел на миску в руках. Забрался на табуретку, обнял миску, склонился над ней. Поглядел на Отабека. Глаза у него были закрыты.
Юра опустил голову и так и сидел, сморщившись и вздрагивая, а по щекам и носу струилось и со стуком капало с кончика на дно миски. Юра открыл рот, заставил себя вдыхать, но выходило через раз, воздух тут же выходил толчками, скрипом и подвыванием. Юра покачивался туда-сюда, в миску теперь капала и слюна тоже.
Телефон запищал, Юра вздрогнул, сунулся за ним, едва видя, отключил таймер. Попробовал закрыть глаза, но резать меньше не стало. Тогда он, щурясь, по стенке сходил умыться, и там же, у ванной, присел у стены, сполз на пол. Нашел пальцем контакт.
– Деда? Деда… я решил. Мне правда нужен будет ноут, и зарядка… для ноута одна, она рядом там же, для телефона другая. Любую, любая подойдет, там воткнута у тумбочки. Переодеться чего-нибудь. Хорошо, деда? Деда?
Николай Степанович молчал. Потом сказал: я тебя понял, и отключился.
А Гюля сегодня опять по случаю пиздеца испекла бы пирожки, подумал Юра, уронив руку с неподъемным телефоном рядом с собой на пол. Теплые. И с чаем. И к компу с интернетом и дотой. А тут даже сраного вай-фая не дают.
Он поднялся, отпихнул себя от стены, шагнул в сторону палаты, а потом вернулся обратно в ванную, умылся еще раз и высморкался так, что заложило уши.

========== Часть 19 ==========

Правила ему обозначили следующие: не путаться под ногами, не мешать, сидеть тихо. Не бродить. Выйдешь наружу – назад не войдешь, и дружок твой потопает следом. Доступно?
Юра сказал: доступно. Подумал: дедушка недостаточно вставил пизды, раз дядя Натан не унялся, а, наоборот, ведет себя так, словно палец его до сих пор у Юры кое-где. Юра мысленно его передразнил: я тут главный, бе-бе-бе.
И непонятно, сколько прошло времени. Юра сидел рядом с кроватью Отабека и слушал, как он неглубоко дышит. Включал иногда экран телефона. Время вылетало из головы в ту же секунду, когда он гас. Мог пройти уже целый день, а могло – пять минут.
Нет, пять минут – не могло, потому что начало крутить живот.
Юра вышел за Натаном Бениаминовичем на кухню. Нашел в шкафчике полупустую пачку сухих печений, спросил: можно? Натан Бениаминович сказал: можно. Сам налил себе растворимого кофе. Юра, запивая кипятком, сжевал печенья над раковиной, чтобы не крошить. За спиной за столом пил кофе Натан Бениаминович, и Юра на него на всякий случай не смотрел. Это не помешало правилам умножиться: за собой убирать, никакой грязной посуды. В окна не выглядывать, шторы не раскрывать. Если еда подписана, на нее не покушаться. Из чужих кружек не пить.
Нужно было попросить кружку, подумал Юра, достал телефон и принялся набирать в заметках, что ему нужно будет еще. Что-то да выплывет: посуда, обувь поудобнее (это только один Натан Бениаминович ходил в ботинках стоимостью в рентгеновский аппарат на вид, Константин, нормальный человек, переоделся в кроссовки), тетрадки-ручки, раз уж он обещал учиться. Обещал? Юра нахмурился, сполоснул кружку. Дедушка от него точно этого хотел, так что Юра будет учиться, хрен с ним. Учился же до того, не сдох, а тут… тут хотя бы рядом с Отабеком, сможет видеть его каждый день, а не сидеть дома и гадать, как он там… живой ли… Юра выдохнул, поставил кружку в сушилку, обернулся. Натан Бениаминович листал что-то в телефоне, допивая кофе.
– Это надолго? – спросил Юра. – Мы тут у вас?
– Теперь, к сожалению, да, – сказал Натан Бениаминович. Положил телефон, посмотрел на Юру из-под тяжелых век. Юра опустил голову, прижал подбородок. Держать удар. Он не виноват, он имеет право. Наверное. Он спросил:
– Мильтон ведь договорился?
Натан Бениаминович тяжко вздохнул, и нос его словно обвис еще больше.
Ну вот, подумал Юра несмело. Ну вот и все, вот и нечего тут больше говорить. Он остается.
Натан Бениаминович допил кофе, сам вымыл кружку и пошел вниз, и Юра за ним, а то жди, пока кто-нибудь с карточкой откроет… Натан Бениаминович остановился на лестнице, Юра ухватился за перила, чтобы на него не налететь. Отдалось от плеча прямо в поясницу.
– Забыл спросить, твой любовник принимает наркотики?
Да и по хую уже, подумал Юра, хотя к щекам словно приложили утюг и на миг согнали наплывший от кома печенек в животе сон. Юра ответил:
– Нет.
– В завязке?
– По-моему, не принимал никогда. Деда… Мильтон ко мне наркомана бы не подпустил.
– Ах, ну да.
– А что, зачем?
– Анальгетики, – сказал Натан Бениаминович, как будто это что-то объясняло, сбежал по лестнице и скрылся у себя. Юра достал телефон, открыл гугл, сбежал следом, стукнул в дверь, пока Натан Бениаминович не сел срать или что-нибудь такое.
Дверь чуть не приласкала его по лбу.
– Что, наказание ты мое за все грехи?
Я ничего не сделал еще, удивился Юра и сказал:
– Вай-фай дайте.
Натан Бениаминович сказал что-то на похожем на чурковский языке, прошел дальше в кабинет. Юра поглядел в створку на кушетку и остался на пороге. Натан Бениаминович вернулся с бумажкой, сунул ее Юре и прибавил к правилам еще: никому не сообщать, что ты тут, ни одной живой душе. Юра спросил: где тут-то, я даже адреса не знаю. Натан Бениаминович сказал: вот и отлично, и захлопнул дверь.
С интернетом жизнь сразу наладилась. Юра вернулся в палату, загуглил «анальгетики наркоманы», почитал про наркотические обезболивающие. Поглядел на Отабека. Подумал: пусть бы ему давали именно такие, а то это просто какой-то пиздец. Он придвинул табуретку вплотную к кровати, так чтобы с одной стороны видеть мочеприемник, а с другой – положить руку рядом с кончиками пальцев на простыню, и чтобы плечо при этом не отвалилось сразу.
Потом, скрипнув ножками табуретки об пол и извинившись за это шепотом, придвинул ее впритык, сел боком, упал головой у ног под одеялом и закрыл глаза.
– …не заметил.
И треск.
Юра вздрогнул, отлепил себя от одеяла, со скрипом повернул голову. Прищурился от света. Натан Бениаминович надевал перчатки. Юра поджал ягодицы, сполз с табуретки и отбежал подальше от него. Константин, все еще в халате, подмигнул ему. Юра растер лицо. Щеку щипало, глаза еле смотрели. Он осторожно тронул их. Вытер пальцем уголок и переносицу. На одеяле темнело мокрое пятно, но на него, кажется, не глядели.
Натан Бениаминович достал из кармана халата ручку, как Константин раньше, тоже перевернул колпачком, и это оказался фонарик. Натан Бениаминович посветил им Отабеку в правый глаз, отвел, посветил снова. То же самое с левым. Накрыл правый ладонью, спросил:
– Видишь?
Отабек что-то промычал. Едва-едва раскрыл губы, выговорил словно с полным ртом: да.
– Хорошо видишь?
«Нет».
– Размыто или с пятнами?
Юра прислушался. Отабеку пришлось два раза повторить, пока Натан Бениаминович не понял: размыто.
– Двоение в глазах?
«Да».
Натан Бениаминович спрятал фонарик, осмотрел шов на брови, потом взялся за переносицу двумя пальцами. Юра стиснул бортик. Разве не видно, что больно?! Натан Бениаминович сказал: терпи-терпи, перешел к скуле, перебрал пальцами вдоль нее, потом к шее, ощупал тут и там. Взялся под подбородком, сказал:
– Открой рот, только медленно. Можешь?
Отабек глядел на Юру, щуря глаз, а потом зажмурился и осторожно открыл. Юра вспомнил плевок на полу: красный с белым. Уставился на халат Константина.
– Больно?
Слабое «да».
– Застревает?
«Нет».
– Выделения из носа были? Кроме крови?
И посмотрел на Юру.
Какие выделения, если обе ноздри заткнуты? Надо было проверять?
– Я… я не знаю…
– Были, – сказал Константин, – все как надо.
Что, блядь, значит «как надо»?! Вы тоже мудак, что ли, подумал Юра с обидой. Это не кусок мяса, это Отабек… наверное. Или парень с похожими волосами. Ни куртки, ни свитера, ни клевых ботинок теперь. Юра вгляделся в лицо, отвел глаза. Потер шею, повернул голову обратно. Натан Бениаминович надавил на скулу, словно хотел что-то подвинуть под кожей. Отабек дернулся под одеялом и коротко застонал. Он жмурился, из уголков глаз катилось в уши. Юра потянулся вытереть, Натан Бениаминович рявкнул на него:
– Я что сказал? Не мешать!
Юра отдернул руку. Стиснул другой, дернул корку на костяшке.
Натан Бениаминович стянул с Отабека одеяло, на сей раз верхний край. Ощупал грудину, ребра по бинтам. Отабек все жмурился, и Юра, решительно сопя, утер ладонью у глаза с правой, человеческой стороны лица. Поглядел вниз. Торс был сплошь лиловый, живот – припухший. А где же кубики, подумал Юра тупо, которые ты старательно качал вместо того, чтоб дрочить. Или не вместо, а вместе.
Блядь.
– Переливали? – спросил Натан Бениаминович, прижав два пальца Отабеку к шее и поглядывая на часы.
– Нет, – сказал Константин. – Органы-то ему не порвали.
Юра отодрал корку, сунул костяшку в рот, облизал кровь. Блядь.
– Давление померь, – ответил Натан Бениаминович.
Константин обошел кровать, щелкнул тумблером у коробки на стенке, похожей на ту, что была в машине, взял манжету, раздергал, осторожно – Юра следил – застегнул ее Отабеку вокруг плеча, включил, обратился к прыгающей стрелке. Она потихоньку клонилась к нулю. И чего, подумал Юра, вылизывая костяшку.
– Да-а, – сказал Константин. – Ну можно порцайку.
– Какая тут группа?
– Вторая.
Натан Бениаминович поцокал языком. Сказал: не третья, и хорошо.
– Что, кровь нужна? – встрял Юра. – У меня возьмите.
У него брали кровь из вены, не столько, конечно, сколько нужно для переливания, но не может же это быть настолько хуже.
И Отабек его простит. Как Юра простил дедушку. То есть еще не простил, но когда-нибудь. И Отабек когда-нибудь.
– Герой, – сказал Константин. – Глядите, как ради друга впрягается!
Натан Бениаминович поднял глаза на Юру. Юра отступил на шаг, опустил руки, сжал кулаки. Натан Бениаминович сказал:
– У героя третья группа.
– Третья? Круто.
Откуда он знает, подумал Юра. По мне видно, что ли? Врачи как-то умеют определять это по еблу?
Натан Бениаминович снова на него посмотрел, и смотрел долго. Точно, по еблу, подумал Юра. Раздул ноздри.
Натан Бениаминович оставил шею Отабека в покое и натянул одеяло. Сказал:
– Репозиция репозицией, конечно… С другой стороны, зачем этому везучему молодому человеку лишних потрясений? Альвеолярный нерв еще посмотрим, глаза тоже, а в остальном прекрасно, просто песня.
Юра утер рот трясущейся рукой. Глянул на Отабека. Тот глядел на консилиум, потом прикрывал глаза – и снова смотрел. Юра положил руку на подушку рядом со щекой. Видишь, все нормально. Просто песня.
– Ты пошел? – спросил Натан Бениаминович у Константина.
– Я курить. Юра, ты не куришь?
– Не курит и не пьет, – сказал Натан Бениаминович. – Только непотребствами занимается. Не развращай его еще дальше.
Константин обошел кровать, проверил мочеприемник. Там словно убыло. Юра сказал тихо:
– Еще нет, вроде.
– Ну следи, следи, – сказал Константин и вышел из палаты.
Натан Бениаминович стянул перчатки, наступил на педаль спрятавшегося за тумбочкой ведра, бросил их туда. Юра выдохнул и подошел ближе. Спросил:
– То есть, все будет нормально? С ним, – он погладил бортик кровати.
– Все будет совершенно восхитительно, – сказал Натан Бениаминович с ласковостью. – Тем более, в вашей среде чем больше страха внушаешь, тем больше уважения.
– В какой «в вашей», а чего не «в нашей»? – буркнул Юра. – Или тут все по-чесноку, и чек дадите?
Натан Бениаминович снова вздохнул, точно так же, как над кофе. Развернулся и толкнул дверь.
Стоп, стоп, подумал Юра. Вылетел из палаты за ним, обежал, встал на дороге. Сунул руки глубоко в карманы, спросил шепотом:
– Он ведь будет… такой, как раньше? Когда все заживет?
– Ни в коем случае, – сказал Натан Бениаминович спокойно.
– То есть как?!
– То есть – если бы при переломах лицевых костей все само вставало на место и зарастало без последствий, были бы, положим, боксеры такими красавцами?
Гранит, подумал Юра. У Гранита перебит нос. И это видно.
Только нос. А тут…
Сердце зарысило, подкатило к горлу. Юра задышал часто и сказал тряским голосом:
– Исправьте. Пожалуйста. Это можно же?
– Не вижу, зачем, – сказал Натан Бениаминович. – Мыщелковый отросток на месте, движению челюсти ничего не препятствует. Если не нарушится зрение, все будет волшебно. Он даже, возможно, будет относительно нормально дышать. Что еще нужно нормальному человеку?
– Вы издеваетесь, что ли?
– Нет, – сказал Натан Бениаминович серьезно. – Моя забота – чтобы пациент выжил и сохранил некоторые функции организма. Мне за это платят. Все остальное – не мои проблемы. – Он шагнул обойти Юру, притормозил. Спросил: – А что такое, ты был с ним за неземную красоту? Пошла молодежь! Ей-богу, не понимаю, как Николай это допустил.
Юра открыл рот ответить. Захлопнул. Я это сожру, и еще ведро всякого говна. И палец в любом месте. Только сделайте что-нибудь.
– Сделайте что-нибудь.
– Я же говорю, это не мои заботы и даже не мои квалификации.
– Денег надо? – спросил Юра, встал прямо. Сглотнул кислую слюну.
– Правильно, – сказал Натан Бениаминович, – все решают деньги. Это ты верно подметил у своих знакомцев. Это ведь далеко не единичный случай, когда, например, люди нетривиальных доходов меняют старую жену, которая была при них еще при старой зарплате, на две новых и молодых и отправляют их под нож исправить носы, животы и грудь. Размера на два. Любой каприз за ваши условные единицы. И я ни в коем случае не осуждаю, потому что влиятельные люди должны окружать себя красотой. Потому что жизнь у влиятельных людей коротка. Ты рано это подхватил…
– Да… да вы чего?! – Юра подавился воздухом. – Это не то! Я не так!..
Натан Бениаминович обошел-таки его и скрылся у себя. Юра стоял и глядел на его дверь. И снова было тихо-тихо.
Юра, спотыкаясь на ровном полу, вернулся в палату. Осторожно прикрыл дверь, осторожно забрался на табуретку. Отабек следил глазом. Другой был весь красный. Юра утер под своими, улыбнулся.
– А ты и говорить можешь, оказывается. Говоритель. Чего молчал-то при мне? Не бойся, я больше не буду орать. Хотя ты заслужил! – Отабек медленно моргнул. Юра быстро сказал: – Ладно, ладно. Но правда, чего ты немого изображаешь?
Отабек приоткрыл рот и едва-едва различимо то ли проговорил, то ли простонал: больно.
– А, – сказал Юра. – Ну тогда ладно. – Поглядел на руки. И ручку-то с блокнотом не дашь, и ноутбук. Он покусал губу, сказал: – А давай, как в кино? Один раз моргнул – да, два раза – нет.
Один раз.
– Во! Ты это не просто моргаешь?
Два раза.
– Круто! – Юра заерзал на табуретке. Оскалился, наклонился к Отабеку, показал языком. – Видишь? Кривой. У нас в лицее с брекетами многие ходят, де… Мильтон тоже хотел мне вставить, как увидел. Да ну на фиг, правда? Такие мучения. А тебе вот вставят клевые, все ровные, и ничего делать не надо будет.
Один раз. Или просто моргнул.
– Да, будет отлично, – продолжал Юра, попинывая ногой железную трубку под кроватью. – И говорят, что, типа, дышать будешь нормально и жрать, раз челюсти двигаются. А что еще надо, да?
Отабек разлепил корку губ и что-то сказал. Юра сполз с табуретки, оперся на кровать, чтобы спина не выделывалась, наклонился к нему.
– Чего-чего?
«Не плачь».
Юра отпихнул себя от матраса, растер глаза, сказал:
– Это я зевнул сильно.
Отабек моргнул два раза.
– Иди в жопу, – сказал Юра. – Дебилоид. Рептилоид. – Юра хохотнул, утер под носом. – Реально рептилоид, пришелец на Землю из другой галактики. Ни хуя не понимаешь, как что в жизни происходит и как с людьми говорить и о чем.
Один раз. А, то есть, мы согласные. Ну прекрасно. Когда не надо – мы вообще на все согласные. Особенно там, где надо было сказать: нет, ни за что, иди на хуй, и бежать.
– Ты чего меня не отшил? – спросил Юра.
«Я намекал».
– Ты дурак! – завопил Юра. Отабек закатил глаз, Юра сжал зубы и сказал шепотом: – Ты дурак, блядь, идиот, намекал он! Еще тоньше не мог?
«Я думал», – Отабек передохнул и закончил, – «ты знаешь».
– А по мне видно было, что знаю?! Да я бы… я бы никогда! Сука, я думал, что… ну, все нормально будет, ну честно. Ты, тоже… дурак… – Юра всхлипнул, оперся на табуретку и сел, положил голову у самой руки. Подвинул, ткнулся носом между пальцами. Отабек медленно взял его за нос. Юра пробубнил в простыню: – Дурак и рептилоид. Я честно не подумал. Откуда я знал… Ты чего, – Юра выдернул нос из пальцев, вскинул голову: – думаешь, я знал все, знал, как Мильтон… что будет – и все равно к тебе лез?
Два раза. Один раз.
– Это что еще, блядь, такое?!
«Как ты решил. Я тебе верю».
– Ну пиздец! Никогда больше так не делай. Ничего я не знал и не решал. Нашел, бля, кому верить. Придет тебе в голову светлая мысль, что я лучше знаю – сразу на хуй ее. Понял?
Два раза.
– Дурак. – Юра снова положил голову на простыню. – Дурак… я не специально, ты чего… я никогда бы… специально… я чуть прям там не кончился, когда увидел… Ты… ты мне веришь? – Юра поднял голову, вгляделся в лицо. – Веришь, что я не специально? Что я не хотел, чтоб так?..
Отабек моргнул один раз. Юра сунул ему палец под пальцы.
Подумал: руки срастутся, будет снова водить, играть в доту, а я его буду гонять за чаем. Сначала сам приносить – а потом просить его равноправия ради. И зубы будут, и челюсть если двигается, то целоваться можно. Я буду закрывать глаза, а он будет меня целовать. И я буду смотреть старые фотки, целых две или сколько там, три, и представлять, что это на самом деле он, фоточный, прежний… И буду последним мудаком, подумал Юра. Какая разница? Можно подумать, он красивый был.
Был. И чего, подумал Юра, сжав зубы. Антошенька тоже ничего на еблет, и-и? Он меня, что ли, на себе таскал, он у меня лежал, чтоб я хоть подрых немного, он за Омника играет, потому что он паладин света? Лада вон себе выбрал симпатичного. Можно подумать, он посмотрел бы на кого-то… такого… Юра глянул на Отабека, задержал дыхание. Подумал: я не Лада. А кто будет пялиться или что-то говорить – тех просто на хуй застрелю. Беретту у Отабека возьму – и положу.
И этих двоих. Лыбились они. Суки.
И это поможет. Два трупа. Или больше, сколько он захочет. Вернет все обратно. Отменит всю боль, все… вот это. И он меня простит и будет любить снова. Или не любить, а… ну хоть что-нибудь…
Да конечно, блядь.
– Прости, – прошептал Юра, сдержался, чтобы не сжать пальцы. – Прости, извини… бля… – Он всхлипнул. – Прости, я не хотел… честно, правда… чтобы так… я не знал, не мог бы… да неважно, блин, все равно… из-за меня… прости-и…
«Юра».
Юра отвернулся, помотал головой. Чего «Юра», и так все ясно. Такое не прощают. Особенно если не делают ничего, а только просят. А даже если скажет, что простил – все равно ведь будет помнить. Юра сжал зубы. Палата мгновенно оказалась большая и продуваемая всеми ветрами: кожу захолодило.
– Юра, ты опять? – спросил Константин.
Юра промокнул болящие глаза ладонью, осторожно вытащил палец из-под пальцев и отошел к изголовью. Сказал:
– Чего вы, я тихо.
– Тихо, ага, в коридоре слышно. – Константин поднял пакет с кровью, поболтал. – А, смотрите! Сразу станет лучше. Кто будет греть?
– А?
– Да я думаю, чувствительно… – пробормотал Константин, положил ладонь Отабеку на живот через одеяло. – Да? Тогда давай ты, Юра.
– Чего?
– Ложись. Вон туда.
Опять осмотр, подумал Юра, сбросил ботинки, забрался на соседнюю койку. Спина одобрила, тут же потянуло укрыться одеялом и закрыть глаза. Но одеяла не было, и подушки тоже, только простыня. Константин не стал надевать перчатки, а разгладил Юре рубашку на животе и положил пакет. Дернул из-под Юры простыню, укрыл сверху и сказал:
– Вот так, грей.
– А зачем?
– Ну не из холодильника же заливать, – сказал Константин.
– А… а у меня взять? – спросил Юра вполголоса. Пакет холодил и похож был на кефир в полиэтилене. Юра медленно положил на него ладонь. Странно – кровь вне тела…
Кровь на кафеле.
Блядь.
Отабек лежал, не поворачивая головы, но, кажется, косился. И точно слушал. Юра сделал страшные глаза. Что хочу, то и ворочу! Еще спрашивать рептилоидов. Будешь хоть чем-то, хоть кровью человек.
– Так у тебя ж третья, – сказал Константин, оперся на изножье. – А у друга твоего вторая.
– И чего? Можно только свою самому себе?
– Нет, – сказал Константин. – Вы это в школе еще не проходили, что ли? Второй можно вторую и первую, люди с первой – универсальные доноры. И тебе тоже можно свою и первую. Но всегда лучше, конечно, свою. Третьей не достать… Но ты не боись, ты обеспечен! Прямо лично ты.
– Чего? Почему?
– А там лежат подписанные, – сказал Константин. – Пара твоих, пара деда твоего.
Как, подумал Юра, откуда. Что за хуйня. Я не сдавал кровь.
Константин хлопнул по изножью и сказал:
– Ладно, я пойду посплю. Смотри не безобразь.
– Я следил! – вскинулся Юра. – Там еще не наполнилось!
– Да, я видел. Молодец, следи дальше. Кто будет дежурить, зайдет посмотреть, скажешь ему.
Константин не мудак, подумал Юра, он хотя бы что-то объясняет. Юра, придерживая пакет у живота, переполз к изножью и спросил полушепотом:
– А правда ничего нельзя сделать? Ну… с лицом.
– В смысле?
– Ну… поправить, – сказал Юра еще тише.
– Да можно, чего нельзя, – сказал Константин. – Больше того, чем раньше, тем лучше, пока не пошло неправильное сращение. Но это надо отдельно договариваться, челюстно-лицевая и косметическая – это не наш профиль, если что-то тонкое.
– А… с кем договариваться?
– О-о, это уж я не знаю, – сказал Константин. – Но это точно будет дорого.
– Да и по хую, – сказал Юра.
– Ну смотри. Герой, – сказал Константин беззлобно. – А что случилось-то с другом твоим?
Со мной связался, подумал Юра, переложил пакет на животе выше, потому что около пупка уже выстудило. Сказал:
– Избили ни за что. За… за то, что честный больно.
– Это плохо, – сказал Константин. – Нарвался, что ли?
Юра зашептал:
– Да нет. Мы сотворили одну хуйню, короче… то есть, не хуйню, а… не опасно, ничего, а просто деда… Мильтон не одобрил бы, и то хуй знает, смотря как объяснить, наверно… ну а он сдаваться пошел! Сам, первый. Нас запалили там еще, конечно, стукнули бы Мильтону и так, но он все равно вперед побежал.
– Зачем?
– А хуй знает!
– Да-а, смелость города берет.
Смелость получает перелом обеих рук, подумал Юра. Побулькал пакетом.
– Ну ладно, в следующий раз будет осторожнее, – сказал Константин. – Ошибки молодости. Может, считал, что так правильно.
– Но неправильно же! – сказал Юра и посмотрел мимо ширмы на Отабека. Да, да, слушай, что говорят умные земляне!
– У меня такой же растет, – сказал Константин. – Лет примерно сколько тебе. Как что-то скажет – так и не знаешь, что у него в голове. Умный сильно. Я все боюсь, что он когда-нибудь что-нибудь эдакое сотворит.
– Умный – не сотворит, наверно.
– В пятнадцать лет даже умные – это тушите свет, – вздохнул Константин. – Никак не влияет.
Ну да, подумал Юра. И в девятнадцать что-то ничего не меняется. Подумал: как же так, Отабек же взрослый. Это у меня в классе школота тупая, да и я че-то не лучше, а он взрослый. Ему даже голосовать можно, и вообще. Большая разница! Я в свои девятнадцать буду ого-го! Умный, рассудительный и не творить хуйни.
Константин снова похлопал по изножью и все-таки ушел. Потом, когда Юра уже успел почитать про группы крови в вики, вернулся, взял пакет, повесил на штатив, подсоединил к игле капельницы.
Везет кому-то, подумал Юра. Пацану, который у него подрастает. Если бы у меня был такой папка, то в семье был бы врач. Он бы меня научил уколы ставить или сам ставил дедушке.
Я его, кстати, еще не простил, подумал Юра и достал телефон. Нахмурился, посмотрел время, удивился, что начались уже новые сутки, вспомнил, что поспал, хотя и не в постели, и ткнул в контакт. Подождал.
– Деда! Это нечестно вообще было. Не, ну понятно, что не разобрался никто, но вообще нечестно! Понимаешь? Ни за что. А ты же никого… – Юра укусил губу, – никому ничего не делаешь просто так, ни за что. Потому что это произвол! Да? – Юра прислушался. На фоне говорили, и как будто живые люди, а не телек. Юра заговорил быстрее: – Деда, ему всю жизнь теперь так ходить, что ли? У… – он посмотрел на соседнюю койку, понизил голос, прикрывшись ладонью: – уродом. – По спине прокатилась ледяная волна. Юра передернул плечами. – Ни за что, за то, что я… что мне хотелось… всю жизнь, деда… а можно исправить! Это будет правильно. Вот.
– Допустим, – сказал Николай Степанович.
Юра сел на кровати, скрестил ноги, стиснул свободной рукой лодыжку. Сказал:
– Деда, пожалуйста! Это надо быстрее. Я не знаю пока, я с дядей Натаном поговорю, есть же люди, он должен знать, или тут один врач тоже, узнает… Да, да? – Юра выдохнул. Нахмурился, сказал самым сухим своим тоном: – Мне нужна будет еще кружка, посуда всякая и кеды. Кеды в шкафу или где-то рядом валяются, красные.
– То есть, ты точно решил?
– Точно, – сказал Юра.
– Решения надо не просто принимать, а придерживаться их.
– Ага, – сказал Юра.
Николай Степанович зашуршал в трубке, голоса на секунду стали тише. Юра подышал в трубку, отнял от уха и нажал отбой.
Подумал: я его еще не простил. Но он, по крайней мере, исправляет за собой.
Почему надо сначала все к черту разбомбить, а потом исправлять? Сначала палец совать, куда не следует, а потом, оказывается, не надо было так делать, и выговор? Почему надо ебаться, а потом разгребать? Юра бросил телефон на матрас, спустил ноги с кровати. Нашарил ботинки. Они должны же думать сначала, а потом делать. Взрослые. «Не думал – самый частый ответ молодежи», видите ли, а сам такой же. Никто, блядь, не думает, и взрослые и важные, в костюмах и с пушками, ни хуя не другие. Только лет больше.
И как теперь среди этого, на хер, жить?
Юра поднялся на ноги и тут же сел обратно. Голову повело, живот, нывший от голода, а потом от холода, схватило, и занялось между бровями. Юра прижал запястье, фыркнул. Ну бля.
Он все-таки встал, запинал ноги в ботинки, дошел до соседней койки. Взялся за бортик, посмотрел, как кровь струится в иглу между бинтами. Струилась неинтересно: просто красная трубка. Юра осторожно тронул ее пальцем, сказал:
– Жалко, что не моя. У нас с тобой группы ебучие, ни себе, ни людям. Ничего, видишь, нашли.
Отабек, не открывая глаз, выдохнул слабо и шепеляво: спасибо.
Юра оттолкнулся от бортика и вышел. Ну тебя на хуй, честное слово. «Спасибо». Так еще хуже.
Он растер лоб, приложил ладонь. Дошел до лестницы и сел на ступеньки. Кто-нибудь пойдет и выпустит его, и он чего-нибудь пожрет. Он достал телефон и добавил в заметки: еды побольше. Дедушка привозил в интернат еду пакетами. У Юры ее отбирали, а когда не получалось, потому что он отлично выкручивал пальцы и царапался, специально отрастив ногти – крали. Юра дрался. Дедушка обещал, что это ненадолго, и что как только, так сразу. Через полгода все снаружи казалось непривычным, но таким клевым, потому что было – его. Пустой дом, и дедушка сказал занимать любую комнату, и Юра ходил из одной в другую и выбирал, что лучше – ближе к кухне или подальше ото всех.
А сколько им тут сидеть? Ну не полгода явно. Хотя сколько бы ни было, по хую, подумал Юра, обнял себя за живот, устроил руку с телефоном на колене, загуглил «перелом руки сколько срастается». Походил по ссылкам, подумал: а я откуда знаю, со смещением или без? И почему на русских сайтах по-английски: radius и ulna? Ну ладно, хотя бы написано, что у молодых быстрее.
Молодой. Если по сравнению со всеми остальными – то молодой, а сам по себе – разве? Молодой мужчина. Вот так лучше.
Юра загуглил «отбили почку», пальцем засунул губу в рот подальше, откусил сухой кусок кожи.
Натан Бениаминович вышел из кабинета и пошагал по вышарканному. Юра подскочил.
– Дядя Натан!
Натан Бениаминович резко затормозил, развернулся, мотнув халатом, как Супермен плащом. Сказал, наставив на Юру длинный палец:
– Во-первых, молодой человек, ты это брось. Во-вторых, я очень, очень не люблю, когда мне звонит недовольный Николай. Поэтому воздержись-ка от разговоров с ним по поводу медицины, не ставя сначала меня в известность.
– Чего «не ставя»? Вы сами сказали, что типа ничего сделать нельзя и вы не будете. А можно, оказывается!
– Кто это тебе сказал?
Юра прикусил язык. Крысой он никогда не был и становиться не собирался. Он потряс телефоном.
– Прочитал. Косметическое и челюстно-лицевое. Делают же! Носы даже исправляют всяким еврейкам и рожу Гурченко подтянули.
Натан Бениаминович убрал руку в карман. Сказал:
– Тем не менее, по всем вопросам твоего и твоей зазнобы пребывания здесь сначала говоришь со мной, потом уже с ним. Нечего дергать занятого человека по пустякам. Доступно?
– Доступно.
Подумал: ни хера себе пустяки. Вам бы всю морду на сторону своротили.
– В-третьих, – сказал Натан Бениаминович, – инициатива наказуема.
– Опять в коленно-локтевую?
– Не умничай. Спать будешь наверху, питаться со всеми, никакого отдельного сервиса. Обслуживать себя будешь сам.
– Напугали, – фыркнул Юра. Отдалось в глаз. Юра потер лоб, согнулся, чтобы не так тянуло в животе.
– А с тобой-то что? – спросил Натан Бениаминович, подошел, взял Юру за плечи и распрямил. Пощупал зачем-то шею. – По голове били?
– Нет. Меня-то не трогали.
– А совершенно зря, – сказал Натан Бениаминович. – Чем раньше выбьешь дурь… Где болит?
Юра потер лоб. Сказал:
– Все нормально, это я не пожрал.
– Когда поешь – пропадает? – спросил Натан Бениаминович, отпустил его.
– Ну да. – Подумал. – Не всегда. А что?
Натан Бениаминович развернул его спиной к себе, взял за плечи, прощупал загривок через рубашку. Уперся пальцами по сторонам от позвоночника, развернул плечи назад так, что натянулась кожа на груди. Юра зашипел.
– Осанка отвратительная. В спорт бы тебя отдать. Пойдем-ка.
– Куда?
– Куда скажу – туда и идем, – сказал Натан Бениаминович, подпихнул его в спину. – Без вопросов. Я тут босс.
– Царь и бог, – пробормотал Юра под нос, покрутил плечами.
– Царь и бог, – сказал Натан Бениаминович.
И повел мимо палаты. Свернул, не доходя до кабинета Константина, дернул дверь, включил свет. Лампа помигала и зажглась. Юра уставился на большие, как в магазине, шкафы с прозрачными дверцами, только тут хранились не пирожные, рыба и незаменимый майонезик, а коробки и баночки. Юра сунулся к стеклу, попытался прочесть названия. Половина была по-английски, а те, что по-русски, Юра видел в первый раз и выговорить не смог бы, даже если бы постарался.
По другой стенке стояли стеллажи, на полках – коробки побольше, но Натан Бениаминович оглядел шкафы, приложил карточку к плашке на дверце, открыл, достал коробку, сказал Юре: давай руку. Выщелкнул из блистера таблетку на ладонь. Закрыл до щелчка шкаф, сказал выметаться наружу.
– Сейчас пойдешь есть, а перед едой прими и хорошенько запей.
– Это от головы?
– Успокоительное. От гипогликемии голова не болит, это миф. Болит от стресса, осанки, как у тебя, нерегулярного сна.
Юра покрутил таблетку в руках и сказал:
– Но у меня натурально начинается, когда не поем.
– Длительные периоды недоедания когда-нибудь?
Юра поднял на него глаза, насупился и отвел взгляд.
– Какая разница?
– Такая, что организм теперь видит голод как угрозу. Вот тебе и стрессовая головная боль. И не рыдай все время, делай перерывы.
– Я не рыдаю!
– Да, да, – сказал Натан Бениаминович. – Иди ешь.
– Так пустите. У меня ж этой штуки, – он подергал рукой в воздухе, словно проводил кредиткой по терминалу, – нету.
– О, наказание мое.
Они вышли наверх. Юра налил воды из чайника, заглотил таблетку. Наполнил его снова, включил. Натан Бениаминович насыпал в кружку кофе. Кружка у него была больше, чем у Якова.
Юра потыркался по кастрюлям, нашел в одной из них вареную картошку, взял картошину. Откусил. Подхватил со стойки солонку, посыпал. Соль запрыгала с картошины, Юра смахнул ее в раковину.
– Есть один человек, – сказал Натан Бениаминович. – В своем деле специалист. Вообще-то он пластический хирург, но занимается и реконструктивными операциями. То есть, если попроще для посторонних, – сказал он желчно, – восстановлением внешности после несчастных случаев.
– Да я понял, – сказал Юра и сел к столу. Слизнул соль с пальца. Икнул, вскочил, плеснул в кружку кипятка, осторожно запил.
– Как у твоего ненаглядного с прикусом?
– Дядя Натан, – сказал Юра устало, – ну. Нормально все, вроде. Я не знаю.
– Допустим, ортогнатическая операция не понадобится, – сказал Натан Бениаминович. – Ринопластика, восстановление орбиты. Удаление рубцов. М?
Юра кивнул. Подумал: без рубцов будет круто, но шрам на брови такой клевый. Юра представил, как он его гладит.
С другой стороны – он и так всегда будет помнить, как Отабека… какой он был сразу после… будет знать, что его прямо по лицу… кулаками…
– Ты меня слушаешь?
– А? Да.
– Ну и?
– Что?
Натан Бениаминович вздохнул с отточенным уже мастерством.
– Я тебя спрашиваю.
– Чего? Зачем? Я врач, что ли?
– Николай сказал интересоваться у тебя. Ты теперь ответственный, так что заказывай, что желаешь.
– Сделайте все как было, – сказал Юра уверенно. – Ну без шрамов, наверно, тоже.
– Ты представляешь… масштабы? Это не пломбир приобрести на карманные. К тому же, этот специалист берет наличностью.
Блядь, подумал Юра. Спросил:
– Что мне надо сделать? Я все сделаю.
– Пока ничего, – сказал Натан Бениаминович. – Я договорюсь, пусть придет посмотрит. – Он помешал кофе ложечкой, сказал: – У Николая вырос совестливый мальчик. – Юра поднял плечи. Натан Бениаминович сказал: – Можешь считать это комплиментом.
Юра взялся за край стола и сказал:
– Спасибо. За… мужика этого и за таблетку.
– Не пойми неправильно, за каждую работу, которую врач со стороны делает в моей операционной, я получаю процент. А успокоительным я бы тебя кормил день и ночь. И буду, если станешь мне надоедать.
Как это охуенно, подумал Юра. Знать, почему болит голова, и знать, какую съесть таблетку, и разбираться, что такое орто… как там? И мочь сделать, как было. Не ссать, а сразу к делу. Пусть и за наличные и за процент.
Натан Бениаминович допил кофе и сказал: поешь еще. Юра слабо мотнул головой и поплелся за ним. Свернул к палате, постоял около Отабека. Тот спал или просто не реагировал. Юра положил руку ему на колено, погладил через одеяло. Хоть здесь не больно.
Дурак ты дурацкий. Что закрутил со мной. Дурак. Все будет хорошо.
Доплелся до соседней койки, забрался и укрылся простыней.
Когда проснулся, на ногах лежало сложенное одеяло и комплект белья, у изножья – подушка. Юра сел, бросил ее в изголовье, сунул под нее руки и подтянул колени. Потом пошарил у кровати. Телефон? Телефон впивался в бедро в кармане. Юра вытянул ногу, смяв одеяло, вытащил его, посмотрел время. Зевнул, сунул под подушку и подумал: будильника нет, значит, не вставать. Закрыл глаза, но потом опять открыл. Из всех ламп на потолке горела только одна, в углу. Отабек лежал, как раньше. Юра сел, спустил ноги, пробежался по полу в носках. Посветив себе телефоном, оглядел мочеприемник, но тот был пуст. И пакета крови на штативе уже не висело, его место занял какой-то другой, с прозрачной жидкостью.
Юра погладил Отабека по голому плечу. Тот открыл глаза и тут же закрыл.
Спи, подумал Юра. И я тоже. Припомнил, что Натан Бениаминович ему наговорил за кофе. Подумал тупо: вот и хорошо. Все будет хорошо. Доплелся до койки, споткнулся обо что-то, налетел животом на матрас. Чертыхнулся, пнул большую спортивную сумку. Присел, взялся за ручки, вздернул, чуть не выронил, затащил на койку, оперся, потер поясницу. Расстегнул молнию, принялся выкидывать на простыню футболки, штаны, худи. Кеды в пакете, шлепанцы в другом пакете. В третьем – паста, зубная щетка, маленькое полотенце. Молодцы, подумал Юра, кто-то из девчонок, наверное. Он вытряхнул кеды и шлепанцы на пол, выгреб комки носков и свертки трусов, распихал по пакетам, завязал. Спиздят, как пить дать! Достал обернутый в две футболки ноутбук, за ним – клок зарядок. Вот это дело! Только куда ставить? Юра огляделся. Подошел к тумбочке около штатива, подергал ящики. Они все были заняты какими-то коробками и россыпью пакетиков, похожих на одноразовые салфетки из доставки, и только нижний ящик свободен. Юра сунул туда одежду, положил на нее ноутбук, закрыл. Поглядел на Отабека, прошептал:
– Мы с тобой натурально теперь соседи.
Кружки он так и не нашел, хотя вытряхнул сумку и все ее карманы. Сбросил и скомкал рубашку и брюки, натянул футболку и штаны. Выдохнул, расчесал пальцами волосы, затолкал сумку под койку, разворошил стопку постельного белья, надел на подушку наволочку. Помучился с пододеяльником: как тяжело, когда ты уже слишком большой, чтобы залезть внутрь. Поправил простыню, устроил постель, вдохнул запах чистого, забрался. Подумал: высоко. Чтоб врачи не наклонялись, что ли. Юра повозил попой по матрасу, нашел положение, чтобы в спине отпустила натянутая струна, и умял щекой подушку. Глаза закрывались сами. Все будет хорошо, можно и поспать.
Он вытянул из-под подушки телефон, набрал смс «деда,спасибо». Подумал: но я его еще не простил.

========== Часть 20 ==========

Кружку, оказывается, привезли: оставили на кухне вместе с продуктами. Юра перебрал подписанные маркером пакеты, которые заняли полморозилки: пельмени, блинчики с курицей и фаршем, овощная смесь. Он покрутил пакет: с ней-то он что будет делать? Один из таких пакетов уже был надорван и уполовинен. Это дядя Натан, подумал Юра, точно он. Прям из пачки схомячил, хрустя льдом.
Отабек спал, открывая глаза накоротко. Юра спрашивал: как ты? Больно? Отабек моргал дважды, Юра справедливо называл его пиздоболом. Рассказал ему про мистического мужика, который, наверное, скоро придет и запилит ему за наличку харю лучше прежнего. Отабек снова моргал два раза. Юра сказал, что рептилоидов не спрашивают, он все сделает, как было до него, а дальше Отабек пусть что хочет, то и творит, и это уже будут не Юрины проблемы.
И не Юрина вина.
Да конечно.
На этом темы иссякли, и Юра, обосновавшись на койке и пристроив ноутбук на столик для, видимо, кормежки, погрузился в интернеты. Вай-фая хватало даже чтобы поиграть. Юра заглянул в почту, скачал документы с заданиями. Подумал: хе-хе, а тетрадей мне не привезли, а как же я буду? Невозможно же так учиться, я не виноват.
Глянул на Отабека. Потом на мочеприемник. Подскочил, сунул ноги в шлепанцы, дотопал до кабинета Константина. Постучал, сунулся.
За столом сидела какая-то тетка и наворачивала доширак из корытца. Она уставилась на Юру, втянула лапшу и спросила:
– Ну?
– Э… там… ну, в общем, пациенту надо.
– Которому? Тебе?
– Я не пациент.
– А кто? – удивилась тетка и накрутила на вилку еще лапши.
Юра засопел. Кто он тут? Наверное, квартирант. Он спросил:
– А вы кто? Где Костя?
– Костя будет завтра, а я, если уж тебе так надо, Владислава Марьевна.
Тетке было лет сорок, бурно кудрявые, как у негритянки, волосы распушались сразу за резинкой. Была она светлая, но с черными бровями, и полная. Юра спросил:
– А че это за отчество такое?
– Выйди, – сказала тетка и принялась пить бульон из края корытца.
Ну пиздец, подумал Юра и закрыл дверь. Прислонился к стене. Оттолкнулся от нее, сходил в палату, постоял около Отабека, взял мыльно-рыльный пакет и пошел в ванную. Пока разбирался в кранах в душевой, успел замерзнуть.
Когда проник обратно в палату, там уже стояла эта самая тетка и совала что-то Отабеку в ухо. Юра подошел ближе. Тетка глянула на него, потом на похожий на маленький шуруповерт прибор и карандашом записала цифры в клеточку на листе. Сложила его, запихнула в тетрадку, а тетрадку шлепнула на тумбочку. И прибор поставила туда же.
Отабек так и не открывал глаз.
– Как он? – спросил Юра.
– Температурит.
– Почему? Это плохо?
– А тебе какая разница? Ты кто?
– Юрий Михайлович, – сказал Юра. – Ответственное лицо. Вот за этого, – он кивнул на Отабека.
– Родственник?
– Он мой телохранитель и дружбан.
– А Натан знает, что тут шляются посторонние?
– Я не посторонний!
Тетка взяла из корзины под прибором манжету, щелкнула тумблером, надела манжету Отабеку, нажала кнопку. Юра следил за ее руками в перчатках и думал, что когда человек что-то умеет, у него очень круто двигаются руки. Как у Отабека, когда он водит или угоняет машину. Было красиво, что бы он там ни говорил. Честный человек. Положил двоих, чтобы меня спасти.
Интересно, было ли ему за это чего-нибудь, подумал Юра. Наказывать дедушка умеет, а поощрять?
– Ну как?
Тетка записала в ту же тетрадку и не ответила.
Ну и дура, подумал Юра. И отчество дурацкое – Марьевна.
Тетка обошла кровать, чуть не сшибив Юру по дороге, открутила мочеприемник и понесла наружу. Юра забрался на свою койку и загуглил «марьевна отчество». Оказалось, какие-то люди называют детей «Марий». А те потом называют своих Владиславами, причем дочек. Римское имя Марий. У нас уже есть один Виктор с папкой Юлием, подумал Юра и упал на койку боком.
Снаружи раздались голоса. Юра прислушался. Натан Бениаминович разорялся, женский голос отвякивался. Голоса приблизились, дверь распахнулась, Владислава Марьевна принялась прикручивать мочеприемник, а Натан Бениаминович подошел к Отабековой кровати, быстро на него глянул и открыл тетрадь.
Он спит когда-нибудь или как, подумал Юра. Спрыгнул с кровати, подошел. Спросил:
– Ну как?
– Я тебе сказал – будешь обитать наверху, – сказал Натан Бениаминович сварливо. Поглядел на Владиславу Марьевну, которая снимала перчатки. – Почему все вдруг вообразили, что могут творить, что хотят? Поветрие, изменения магнитного фона? Никакого порядка. Всех разгоню!
Юра пожал плечами. Сказал:
– Наверху так наверху. Я вас каждый раз буду просить открыть, когда мне сюда понадобится.
– Выгоню, – сказал Натан Бениаминович. – Распустились! Еда только на кухне! Понятно?
– А я-то чего? – сказал Юра. Глянул на Владиславу Марьевну. Та шуршала за ширмой у дальней койки, показывалась только камуфляжная штанина и ботинок.
– Ты всегда «чего», – сказал Натан Бениаминович. – Сегодня придет товарищ по твоему заказу, посмотрит и решит, браться или нет.
– Круто, – сказал Юра. – Что мне делать?
– Не путаться под ногами. Ты получил, что тебе передавали?
– Одежду, жратву – да.
Натан Бениаминович кивнул. Юра поправил сползший шлепанец и спросил:
– А чего у него температура?
– Потрудись задавать вопросы по-человечески.
Мудак, подумал Юра без особой злости. Проговорил:
– Отчего может быть температура и плохо ли это совсем?
– При травмах бывает, – сказал Натан Бениаминович. – И при инфекции, а она часто случается, когда повреждены зубы. Если заметишь, что его лихорадит – сразу скажи мне или Славе. Я здесь сегодня до вечера. Понял? Можешь замерить, – он взял с тумбочки прибор. – Вводишь в ушной канал, нажимаешь кнопку. Не слишком сложно для тебя?
– Я в рекламе видел, – сказал Юра. – И я не тупой.
– Хотелось бы в это верить, – сказал Натан Бениаминович. Поставил прибор, достал свою ручку-фонарик, раздвинул Отабеку веки и принялся светить в глаза. Отабек проснулся, шевельнул ногами. Юра погладил его по коленке, встал так, чтобы он его видел.
Натан Бениаминович спрашивал насчет зрения. Отлично, подумал Юра, мог еще и слепым остаться. Или все еще может. Ну нет, сказал он себе, когда сердце запрыгало, дядя Натан говна не держит, и вот мужик берет наличность не просто так, а за то, что руки не из жопы. Они все понимают и все сделают. Все будет хорошо.
Отабек слабо отвечал. Да, вижу. Да, размыто. Нет, не двоится. Почти. Юра отвернулся и прошелся от койки до ширмы. Вернулся.
– Великолепно, – сказал Натан Бениаминович. – Теперь. Если тебя еще не поставили в известность: тебя будет осматривать один господин. Если он будет заинтересован, а твой шеф… или уже бывший шеф?.. – щедр, будет операция. Возможно, даже сделаем все за один раз. Вернем, так сказать, товарный вид, а то твой малолетний воздыхатель, – он покосился на Юру, – довольно привередлив в этом плане.
– Дядя Натан, ну!
Натан Бениаминович продолжал, поигрывая ручкой:
– Когда устраним смещение глазного яблока, зрение должно восстановиться. Контузия минимальная, костных осколков внутри как будто бы нет. Микроскопические не искали, это уже надо, конечно, не здесь. Нерв не ущемлен. Как-то скучно тебя отделали. Как говорится, с энтузиазмом, да без умения. Я ведь помню времена, когда Николай Степанович только начинал, и вот был у него один приятель, замечательных душевных качеств человек. И какие интересные после него были травмы! В городских больницах узнавали почерк. – Отабек переглотнул. Юра открыл уже рот нарявкать на Натана Бениаминовича, но тот сменил направление: – В любом случае, на вопросы означенного господина отвечать четко и ясно. С русским у тебя как будто бы ничего. С английским?
«Немного».
Английский-то зачем, подумал Юра. Обнаружил, что кусает костяшку, облизал ее от крови и слюны, приложил ладонь.
– Хорошо, – сказал Натан Бениаминович. – Тогда готовься морально и благодари своего беспокойного интимного дружка. На это будет даже интересно посмотреть.
Отабек прикрыл глаза. Потом моргнул два раза. Я тебе дам «нет», подумал Юра. Чего «нет»? Я тебя таким встретил, я тебя таким запомнил, ты таким был до меня – и после меня будешь.
Когда скажешь «на хуй это все» и уйдешь в закат. А Мильтон тебя даже, наверное, отпустит, потому что с тебя реально хватит страдать за мои хотелки.
Юра спрятал руки под мышки и притопывал ногой, пока Натан Бениаминович оглядывал гроздья пакетов на штативе. Проводил его и даже дверь закрыл за ним сам. Вернулся, громко топая. Отабек поглядывал.
– Какого хуя? – сказал Юра. – Что значит «нет»? Счас все будет. Как раньше. Че тебе не нравится опять?
«Я не расплачусь никогда», кое-как выговорил Отабек.
– Ты дурак? – спросил Юра и подумал, что надо считать, в который уже раз. – Типа ты думаешь, это все за твой счет?
Отабек моргнул один раз. Юра подумал: дурак, что за фигня у тебя в голове.
Какая надо фигня. Его за чужие долги отдали в работу, насчет которой он все переживает, что теперь не честный человек. А потом там же чуть не грохнули. А потом перекупили, не сам же он к деду попросился, подумал Юра. И ко мне.
А я его под камеры. И в машине отсосать. Красавец.
Юра тронул бортик, сказал тихо:
– Не бойся. О деньгах не думай. Сейчас все сделают, чтобы было, как раньше, и я договорюсь. Чтобы… – Юра выдохнул, стиснул бортик и договорил, глядя на белый ящик тонометра: – чтобы тебя отпустили. Будешь свободный человек. Никаких долгов, особенно чужих. Я договорюсь, деда сделает. Я у него все равно никогда ничего не прошу.
Отабек моргнул два раза.
– Что, блядь, тебе опять не нравится? – прошипел Юра. – Не хочешь?
Отабек что-то пробормотал. Юра все-таки на него посмотрел. Подумал: как люди быстро превращаются в невнятный кусок мяса. За несколько минут, за один урок. И месяцами потом делать обратно, если еще получится.
В груди словно дырку вырезали. Он наклонился к Отабеку, и тот повторил:
«Нечестно».
– А то в жизни все честно, – сказал Юра. – Справедливо и каждому по способностям.
«По потребностям».
Юра сел на пол, сунул пальцы между прутьями, уцепился за мизинец. Отабек напряженно выдохнул. Юра ослабил хватку. Уперся лбом в край матраса, сказал:
– Я тебя отпущу, хочешь? В смысле, ты… ну, поступишь там, и правда, а я к тебе буду в сервис заезжать. Ты же будешь подрабатывать слесарюгой опять? Водить только надо научиться. Но я научусь! И буду приезжать. – Юра собрал под глазами пальцем, стряхнул, улыбнулся, сказал бодро: – Или ты будешь инженер до хуя? Терминатора построишь. Или трансформера! Чтоб из машины в робота. К тебе будут в сервис пригонять эти мелкие машинки, как их…
«Мерседес. Смарт».
– Во! – обрадовался Юра, шмыгнул носом. – Да. И они потом будут раскладываться в робота с пулеметами вместо рук и расстреливать и топтать всех, кто на дороге не уважает.
«Юра».
Юра вскочил, дернулся, потому что в пояснице напряглось и стрельнуло в ягодицу. Оперся у подушки. Спросил:
– Чего?
«Мне жаль».
– Мне тоже, – сказал Юра почти неслышно.
Отабек полежал с закрытыми глазами, потом приоткрыл правый и выговорил:
«Жаль. Что не получится. При тебе. Остаться».
– Чего? Почему?
«Глаза. Руки. Николай Степанович».
Юра всхлипнул, спрятал лицо с краю подушки, забубнил в нее:
– Все поправят, все будет нормально, будешь, как раньше и даже лучше. Застрелишь всех гадов, зателохраняешь всех, кого хочешь.
«Тебя. Хочу».
Юра помотал головой. Подождал. Отабек дышал неглубоко, но ровно. Юра перебрался носом к его плечу. Из-под одеяла отчетливо тянуло потом. Юра глубоко вдохнул и спросил:
– Зачем тебе это теперь-то?
«Хорошее место. Лучше всех».
– Да ну, – сказал Юра. – Особенно безопасность рабочего процесса!
«Социальные гарантии», – выговорил Отабек со второго раза. Юра хохотнул, сдержал всхлип, легко потерся щекой о плечо. Быстро стер ладонью мокрый след.
Шея от наклона задеревенела очень быстро, и Юра поднялся. Отвернулся, поморгал, сказал:
– Я сейчас пойду ненадолго… ну, знаешь, надобности. И приду. Ладно?
Обернулся на Отабека. Тот моргнул один раз.
Лоб опять давило. Юра тщательно умылся, поглядел на себя в зеркало над человеческой раковиной и подумал: и правда, что ли, надо меньше реветь. Оттянул пальцем нижнее веко, сунулся к зеркалу, чуть не касаясь носом, рассмотрел сетку сосудов.
Смещение глазного яблока, блин. Просто пиздец.
Когда он вернулся, Отабек уже спал. Юра походил около него, взял с тумбочки прибор, оглядел. Сунул себе в ухо. Ничего не произошло. Юра нашел на корпусе плашку с фирмой и названием модели и загуглил инструкцию. Которая оказалась только на английском. Юра, чертыхаясь про себя, поискал «ушной градусник как измерять». Русские сайты сходились в том, что нужно проверить, не грязный ли защитный колпачок (Юра вытер пластиковый носик краем футболки), поставить прибор в режим продолжительного измерения (Юра потыкал в обе кнопки и обнаружил, что одна из них переключала какой-то mode), выпрямить ушной канал (Юра оттянул ухо назад и вверх), вставить датчик в ухо и подождать десять секунд. Юра болтал ногами у себя на кровати и ждал.
Тридцать семь и три. Юра пощупал себе лоб. Потом подобрался к Отабеку, отвел волосы, тыльной стороной ладони тронул подальше от зашитой брови. Теплый, но не горячий. Юра порылся в тумбочке, перебрал несколько коробок с перчатками, нашел среди них салфеточную упаковку, дернул одну, протер носик. Огляделся, прислушался, секунду постоял, а потом потянул из коробки перчатку. Она застряла. Юра подергал, растягивая палец, выковырял. Следом – вторую. Снова огляделся и надел. Перчатка пошла на руке морщинами. На коробке значилось «М». А у меня эска, подумал Юра, если тут пишут человеческие размеры. Юра надел вторую, взял термометр, осторожно оттянул Отабеку ухо и сунул носик. Отабек приоткрыл глаз. Юра сказал:
– Так надо.
Отабек опустил веко, а Юра стоял и считал про себя.
Тридцать восемь и четыре. Ни хрена себе! Юра потрогал Отабеку лоб, потом оттянул перчатку, потрогал снова. Да вроде бы нет. Он походил вокруг койки, покусал губу. Поставил градусник и вышел из палаты. Постучал, проскрипев костяшкой о створку, сдернул перчатки и сунул в карман. Из-за двери что-то ответили, Юра сунулся.
Толстая тетка Слава сидела за столом, подперев обе щеки руками, и читала книгу. Спросила:
– Ну?
– Тридцать восемь и четыре, – доложил Юра. – Не у меня, у него. У… у Отабека.
– Ну так запиши, – сказала тетка, – температурный лист там лежит.
– А делать-то что?
– Запиши, говорю, раз уж смерил. Заняться тебе нечем?
Дура, блядь, подумал Юра. Твою же работу делаю. Он стиснул косяк и сказал:
– Это типа так и надо? Вообще насрать? Я тогда к Натану Бениаминовичу пойду.
– Иди, – сказала тетка.
Дурдом какой-то. Небесплатная медицина. Хуже бесплатной.
Натан Бениаминович оказался у себя, и тоже сидел за столом, и тоже читал, но не книгу, а какой-то журнал без картинок и постукивал по нему карандашом. Делает тест «Насколько совместимы ваши знаки Зодиака», подумал Юра.
– Тридцать восемь и четыре! Только что смерил.
– У тебя?
– У Отабека!
– И что ты от меня хочешь? – спросил Натан Бениаминович.
– Да вы сами сказали – сразу говорить! Чего вы из меня идиота делаете.
– Об этом уже позаботилась природа безо всякого моего вмешательства, – сказал Натан Бениаминович, развернулся в кресле. – Это нормальная температура.
– А че не сорок?! – набычился Юра.
– Плисецкий-младший, я сейчас вколю тебе транквилизатор, и мне будет очень хорошо, – сказал Натан Бениаминович. – Во внешнем слуховом проходе температура на девять десятых – на градус выше, чем в подмышечной впадине. Нормальная – тридцать семь и пять, тридцать семь и семь. Как я уже говорил, при травмах, как у твоего золотого, нормально ждать некоторого повышения. Все?
– Все, – сказал Юра.
– Закрой дверь с той стороны.
Юра закрыл.
Подумал: пиздец как сложно. И интересно. Разная температура везде. Юра сунул себе руку в ворот, зажал палец в подмышке, и так дошел до палаты. Открыл тетрадку на тумбочке, почитал, не разобрал врачебного почерка. Достал и развернул лист. Посмотрел, как написаны даты и время, достал телефон, мелко надписал текущие, поставил: тридцать восемь и четыре. Вот так. А вчера было тридцать восемь и пять. Молодец, Отабек.
Юра закрыл тетрадку, достал и надел перчатки, походил вокруг койки. Потрогал мочеприемник. Подумал: если бы я выссал кровь однажды утром, я бы решил, что помираю. А тут всем по хую. Может, действительно ничего страшного. То есть, страшно, конечно, поправил он себя, но никто что-то не бегает и не кричит: срочно в операционную, как в кино.
Да не будет никто бегать ради Отабека. Мужика с наличкой – и того надо было допроситься. Юра поправил одеяло. Через перчатки оно даже казалось мягким.
Подумал: скоро хоть что-то станет ясно, и нужно будет снова звонить дедушке или что там от меня потребуется. Он сжал и разжал руки, поскрипел перчатками. Открыл тумбочку, достал коробку салфеток, выдернул одну и промокнул Отабеку лоб справа, где не было ссадин. Руки были незнакомые, уверенные и полезные – словно чужие.

Мистер Трамп сказал что-то по-своему, и они с Натаном Бениаминовичем посмеялись. Юра нахмурился и сложил руки на груди.
Звали его, конечно, не мистер Трамп, а мистер Мак-что-то-там, Юра пропустил и теперь не мог вспомнить. Макчикен. Маккартни. Биг-Мак. Дункан Маклауд, на хуй. Сейчас достанет меч и всех порубает. Остаться должен только один врач.
И это будет веселее и понятнее, чем то, что происходит. Они говорили с Натаном Бениаминовичем по-английски, Юра худо-бедно понимал, пока шел обмен любезностями, а потом, когда они достали рентгеновские снимки, резко перестал. Следил из-за спин, как Натан Бениаминович водит ручкой вдоль одной из многих линий. Пытался сравнить одну сторону черепушки и другую. Они были разные, но какая из них здоровая? Американец, молодой и улыбчивый (отличные зубы, вот бы Отабеку такие) дядька со странными светлыми ресницами, тоже показывал и говорил, говорил, а Натан Бениаминович кивал и отвечал. Юра сопел. Ему уже пару раз сказали не встревать.
Потом они дошли до палаты, мистер Трамп натянул перчатки, взял с приготовленного Славой подноса железную штуковину, сунул ее Отабеку в нос. Тот дернул ногой. Юра ее придержал, прошептал: потерпи немного. Мистер Трамп извернулся, посветил, потом сунул штуковину в другую ноздрю. Потом оглядывал Отабека и щупал. Спросил один раз что-то, Натан Бениаминович ответил за Отабека и показал на Юру. Тот напрягся. Американец повторил вопрос. Натан Бениаминович перевел:
– Внешность менять?
– Нет, нет, вы чего! – воскликнул Юра. – Зачем? No, конечно!
– На случай, если вы подадитесь в бега, – сказал Натан Бениаминович серьезно.
Американец кивнул и проговорил что-то еще.
– На лбу останется рубец. Удалять?
Юра покосился на Отабека. Тот моргнул два раза. Юра поднял брови, спросил одними губами: точно? Снова два раза.
– No, – сказал Юра.
– Были ли у пациента претензии к зубному аппарату?
– К какому аппарату? К брекетам, что ли?
– К зубам.
– А! No. Не знаю. Don’t know. – Отабек моргнул два раза, и Юра сказал увереннее: –No.
– Фото с зубами есть?
Чтобы было, Отабек должен улыбаться в полный рот, а когда такое было? Особенно на фотках.
– No. А зачем? Э-э… why?
Американец заговорил, что-то показывая на Отабеке.
– Затем, что по науке сначала делают зубы, – перевел Натан Бениаминович. – По линии рта смотрят симметрию и где что должно быть расположено на лице. Линию рта определяют, в частности, зубы. К тому же, ринопластика растревожит все ткани на верхней челюсти, будет потом неудобно работать.
– И… и чего?
– Ничего, – сказал Натан Бениаминович. – У нас тут, к сожалению, другой случай. И результаты другие, будь готов.
Американец снова затараторил, провел пальцем Отабеку по челюсти. Тот поблескивал потом. Юра сдержался, чтобы не натянуть перчатки, которые лежали комком в кармане. Отберут еще, запретят… Взял салфетку, промокнул Отабеку лоб. Ответил на внимательный взгляд Натана Бениаминовича не менее внимательным. Чего, неправильно делаю, хотел спросить Юра. Но этого Натан Бениаминович не сказал, а сказал:
– В любом случае, сначала придется чинить челюсть. Он хочет вставить пластину. Они там так любят все лечить пластинами… В другой ситуации было бы необязательно, но такое место, что от нагрузки трещина будет расширяться, недолго и доломать, а уж, если будут делать зубы, доломают точно. Так что, пожалуй, это не лишнее. И все остальное – за один наркоз. Ты согласен?
– Да, – сказал Юра. – А как правильно?
– Можно за два. Сначала челюсть, потом зубы – и уже все остальное, и тогда он обещает вернуть твоему красавцу прежнюю миловидность. Лично мне совершенно без разницы.
– Н-ну пусть за два.
– Общий наркоз – это всегда опасно, тем более, для ослабленного организма. Может не выдержать сердце.
– Да бля! Что вы меня путаете?! Делайте так, чтобы он жил, и по хую на все остальное!
Американец теперь зачем-то трогал Отабека за руку.
– Тогда смотри, – сказал Натан Бениаминович, – будут еще пластины вокруг глазницы, чтобы зафиксировать скулу. Разрез через нижнее веко и под верхней губой. Для челюсти – под нижней, то есть, видимых следов быть не должно. Как ты к этому относишься?
Помогите, подумал Юра. Не знаю. Ничего я в жизни не знаю, что вы меня спрашиваете… за себя-то не знаю, а за другого…
– Хорошо отношусь, – сказал Юра. – Allright. I am… как будет «согласен»?
Натан Бениаминович что-то сказал американцу. Тот в халате и в костюме под ним выглядел не как врач, а как забредший в больницу чинуша, который сейчас будет раздавать умирающим детдомовцам пластмассовые машинки, потому что миллионы на их лечение уже потрачены на яхту этого самого чинуши, а дети пусть радуются игрушкам.
– И руку, – сказал Натан Бениаминович. – Пока он под анестезией. Но этим будет заниматься уже не он, наверное, а я или Константин.
Юра нашел табуретку и сел. Ну вот и все. Он гуглил про переломы и что может пойти не так. И твердил: пожалуйста, только не это. И уверил-таки себя, что все будет нормально, тут же врачи, они не допустят… И все, точно никакой уже работы. Ни телохранителем, ни слесарем. Кем можно быть с одной рукой? Никем. Спиваться в родовом замке.
Разговор на лестнице под сигарету случился словно не с ними, а с какими-то другими пацанами в спортивках.
– Блядь, – прошептал Юра. Бросил взгляд на Отабека. Тот пялился в потолок. И всегда теперь будет, и на меня больше не посмотрит. Да я сам на себя не посмотрю и не прощу.
– Так что? – спросил Натан Бениаминович как ни в чем не бывало. Не первая его отхваченная конечность, подумал Юра. Ему насрать.
– А можно… без этого? Как-то по-другому? – спросил Юра без надежды. Можно было бы – не говорили бы.
– Можно, – сказал Натан Бениаминович. – Консервативно. Только зачем? Так функциональность вернется гораздо быстрее, не нужно будет разрабатывать после гипса.
Юра спросил:
– А если в гипсе – можно ее оставить? Не отрезать?
– Юра, что ты там себе выдумал? – прищурился Натан Бениаминович. – Никто ничего не отрезает. Скрепить кость на пластину и винты, чтобы отломки не гуляли.
– А. А! Да, да, тогда да! Yes! А… а с другой тоже так?
– А с другой незачем, неудобное место, высока вероятность, что сухожилия будут цепляться за винты. Репозиция прошла нормально, если твой драгоценный не будет старательно смещать отломки, зафиксируем – и достаточно.
Юра выдохнул. Спрятал дрожащие руки под себя. Обе. И у Отабека останутся обе.
Натан Бениаминович что-то сказал американцу и без лишнего слова вышел. Принести что-то, подумал Юра с надеждой. Уставился на мистера Трампа. Тот улыбнулся. Юра сполз с табуретки, подошел. Показал на Отабека, сказал:
– He is… как это сказать? Казах. Asian. Глаза… eyes… такие и должны быть, оставьте. Leave… like was…
«Постоянно практикуйтесь», говорила англичанка. Как будто помогает, подумал Юра, передернул плечами, отлепил футболку от разом вспотевшей спины.
Американец улыбнулся еще шире. Взял от стены сумку, достал ноутбук, убрал со столика на тумбочку поднос с железными штуками, поставил ноутбук, открыл. Юра засопел. Потом подтащил ему табуретку, сказал: please. Мистер Трамп ответил: thanks, подкрутил ножку столика, опустил его и сел. Глядел то на Отабека, то в ноутбук.
Юра подошел к изголовью, прошептал на ухо:
– Ты понял вообще чего-нибудь?
«Много работы».
– Ничего, сделает, не сломается. И руку тебе сделают! Будешь как Арни, с железным скелетом, просто охуеть.
Отабек моргнул один раз.
Все будет, как раньше. И, может, между ними тоже останется хоть что-то, кроме кровищи на плиточном полу.
Юра положил ладонь Отабеку на макушку и принялся разглядывать – и нынешнего, и прошлого в своей голове. Подумал: он же как мексиканец, наверное, тоже не белый, темноглазый и с ушами. Счас мистер Трамп как начнет строить стену!
Пересказал эту шутку Отабеку. Тот резко выдохнул, дернулся и поморщился. Юра сказал: извини.
А Маклауд ведь и не знает, как Отабек выглядел. Понаделает, передовик лицестроительной промышленности. Юра выхватил телефон, открыл галерею. Промотал. Так, ботинки… вот, сентябрьская. Отабек серьезный. Юра сунул телефон мистеру Трампу под нос, тот отшатнулся, схватился за столик, сотряс ноутбук. Юра ткнул пальцем, сказал:
– Не was like this. See?
Пролистал через ботинки на фото посвежее. Юра заснял Отабека в профиль – соврал, что понравился дом, а на самом деле хотел понять, чем казахский нос отличается от европейского. Отабек заметил, но ничего не сказал.
Юра, сопя, вопросил:
– Э-э… after… the same?
Мистер Трамп заговорил. Юра закатил глаза, сказал: don’t understand. Показал еще одно фото: дурацкое собственное селфи с выпяченными губами, но нужно было не оно, а следующее, где Юра исправился и едва-едва улыбался в камеру, а на Отабека рядом свет ложился так, словно он усмехался уголком губ.
Мистер Трамп показал пальцем: промотай. Юра промотал назад, показал фото снова. Мистер Трамп потрогал тачпад ноутбука, залез в папку, включил просмотр фотографий на слайд-шоу. Юра влип в экран, выдохнул. Ужасная девчонка, вся косорылая – а рядом хорошенькая, будто даже не она, но волосы те же, только свежий шрам возле скулы. Страшный мужик с уплывшим глазом. И до, и после страшный, но после страшный хотя бы по-человечьи, а не по-инопланетному.
– Before. After, – сказал Макчикен раздельно. Ткнул в экран. Юра дернул плечами – он не тупой, он и так понял. Сказал:
– Yes. Like this, please. Thanks.
Показал Отабеку большой палец. Тот дернул пальцами. Ну, потерпи, потерпи, подумал Юра, скоро починят тебе руку, и даже не оттяпают, будешь делать всякие жесты.
Юра встал у мистера Трампа за спиной и уставился в таблицу, которую он то открывал, то закрывал, крутил выше и ниже, переносил строчки в вордовский документ. Че ты там пишешь, подумал Юра, бухгалтер, иди лучше делай лицо быстрее, чтобы…
Чтобы единственное нормальное, что было у Юры с другим человеком, еще немного пожило. Тем более, дедушку он еще не простил.
Это странно и охуенно, оказывается, думал Юра, присев на свою койку и слушая, как Маклауд нежно шуршит по тачпаду. Дружить с кем-то. Прямо хорошо: знаешь, что тебе не сделают говна, и не потому, что боятся, а потому, что сами не хотят. И можно поговорить, о чем ни с кем не говорил, и окажется, что друг твой такой же, как ты, и мысли твои самые упоротые – не только твои, но и еще чьи-то, и кто-то их думал отдельно от тебя, и, может, не только он, а еще какие-нибудь люди. И ты, значит, нормальный, и не совсем отдельно ото всех.
Важнее для кого-то, чем все остальные. Юра трогал около искусанной костяшки и поглядывал на Отабека. Вот для этого и надо не только дружить, но еще и… другое всякое. Но только не под камерами, подумал он и усмехнулся. Это надо для того, чтобы потом не случилось никакого якудзона, который, видно, не только стопарик сакэ подносит, но и жопку свою сладкую, и это, конечно, затмевает и работу, и все дружбы, и все привязки на старом месте. Дружить он со мной хотел, подумал Юра. То ли дружба – это в принципе хуевая штука, то ли Лада не умеет.
Отабек вот умеет.
Как клево, наверное, затмевать все, подумал Юра. Знать, что ради тебя все бросят. Ради друзей бросают все? Ну, если это прямо настоящие друзья, бро по жизни. Вот так я бы дружил. Можно было бы даже без засовывания рук в штаны. А то это как-то совсем по-блядски, что нужен ты кому-нибудь по-настоящему или нет определяет то, встал ли у кого-то на тебя или нет.
Поэтому девчонок называют страшными, если хотят оскорбить, подумал Юра. Почесал нос. А мужиков неудачниками с маленьким огурцом. Никому ты не нужен, если на тебя не стоит.
Блядь, а я так хотел, чтобы он дрочил именно на меня, подумал Юра. Дурак. Пусть не дрочит, лишь бы никого другого не было. Если есть кто-то другой – непременно этого самого другого и предпочтут, а тебя на обочину.
У дедушки тоже никого другого нет, подумал Юра, кроме меня. Я его еще не простил. Вот эта вот хуйня и называется «семья». Когда посрался – и все равно… когда может быть другой друг и другая жена, можно менять их, встречать кого получше, а деда у тебя один, и ты у него, и он тебя все-таки не кинул, а даже прислал пельмени.
Семья, мать ее. Че-то какой-то недостаток семей у всех присутствующих, подумал Юра и укусил палец у костяшки. Было б это правильно, значило бы родство что-нибудь, семья бы не бросала семью ради ширева, и не доводила до того, чтобы взять топор и раскидать кости соседским собакам (я его все равно урою, подумал Юра), и не сдавала бы радостно расплачиваться за свои косяки. Интересно, как у мистера Трампа с семьей? Если он такой же лузер, как мы, будет прямо полный комплект в помещении.
И это все, главное, не купишь. У меня есть деньги… не мои совсем, а все-таки мистера Трампа и его занятые руки я как-то смог организовать, думал Юра и подергивал кожу зубами. И хорошо жру, и ноут у меня получше даже, чем у америкашки. И власть есть, какая-никакая: за меня кого-нибудь отпиздят (хотя лучше не надо). И что, я не один, что ли, был? Телохранителям можно заплатить, друзьям купить по айфону или чего там, Верту ебаное, или запугать, а чтобы ты кому-то натурально нравился… прямо искренне, не через силу… Это видно же, по глазам по тем же самым, по которым видно, что у тебя с собой пистолет, по тому, как не влом с тобой тусить и сидеть чай пить – не раздельно, а вместе.
И не купишь, чтобы было спокойно. Столько камер дорогущих, столько охраны, и все равно. Юра отер с руки слюну. И не купишь, чтобы было интересно и чего-то хотелось. Комп с доткой, чтобы прямо летала – пожалуйста, а чтоб что-то хотелось делать, а не только тупить в экран… люди вон учатся, готовятся поступать, кто-то даже не потому, что родителям приспичило засунуть на юрфак или эконом, руками что-то лепят, рисуют, или там спорт… Отабеку дай коньки в свое время – он, может, и катался бы. А я бы с ним. Коньки вот купишь, думал Юра, и без них, конечно, ничего не будет, но вот дай мне их раньше, до Отабека – и что? Забросил бы на хуй в самый дальний угол. А теперь даже покатаюсь, решил он, сейчас он поправится – и сходим на каток.
Если ему это еще надо. На хуй послать пока рот недостаточно открывается, а счас сделают – и понеслось.
Юра ссутулился и глядел, как мистер Трамп натыкивает двумя пальцами. Он почувствовал или увидел краем глаза, повернулся к Юре, поманил. Юра сполз с кровати, прихватив штанами простыню, и подошел. Макчикен развернул хром с гугл-переводчиком, натыкал в окошке с английским, а в соседнем появился перевод: «Мне нужны эти фотографии этого друга твоего». Этот ваш английский, подумал Юра. А набрал-то «boyfriend»! Что ему там наговорил дядя Натан? Он ткнул тачпад, нажал курсором стрелку, чтобы поменять языки, выматерился, потому что на клавиатуре, конечно, не было русского, да и раскладка у него разве установлена? Юра нашел способ ввода, вызвал экранную клавиатуру и настучал: «Как переслать?». How to send, это я бы и сам изобразил, подумал он. Мистер Трамп набрал по-своему, а переводчик сказал: «Через Bluetooth». Юра кивнул. Мистер Трамп пошел ковыряться в настройках.
Ноутбук у него назывался «JuliaTheLaptop». Джулия – девчонка его, что ли? И он наверняка сделал ей сиськи, подумал Юра, пересылая фото. Потому что насмотрелся на пациенток, а своя-то что ходит без вымени, надо исправить. Юра бросил на Отабека взгляд. Я тоже сразу, как узнал, что это возможно, побежал выпрашивать ему новое лицо. Старое, но неважно. Потому что зассал, что оно уже не то, что полю… что знакомо и привычно.
Юра снова глянул на Отабека. Тот дремал или просто лежал так. Юра прерывисто вздохнул, потер грудь через футболку. Подумал: теперь-то уже что об этом. Пиздел он, конечно, что хочет остаться. А я бы что сказал, если бы лежал пластом на койке, и надо мной скакали дядьки со скальпелями и спрашивались у ви-ай-пи? Тоже бы молчал в тряпочку и заводил хорошие отношения.
Отабек не такой, подумал Юра. Но у него все равно мозги сейчас плавают в обезболивающем. Можно, конечно, ухватить его за сказанные слова, он как дедушка, наверное, держит слово, не откажется, но… Это не то. Это как купить. Выклянчить, выпытать, заставить – тоже не получится. Это строго добровольная фигня.
Мистер Трамп его поманил, показал на экран переводчика. «Есть ли у вас другие фотографии?» Юра сказал:
– No. Showed you all. He… don’t like photos.
А, сказал Макчикен, причем больше похоже на «ах».
«Есть ли у вас какие-либо требования относительно процедуры?»
Чтоб он живой остался, подумал Юра. Все остальное как-нибудь. Ну и чтоб все прошло хорошо. Юра набрал: «Сделайте как было. Похоже на фото». Мистер Трамп нахмурился. Криво переводит? Юра переформулировал: «Сделайте как раньше. Ему потом не будет больно?»
Мистер Трамп настучал длинно, переводчик даже задумался на секунду. «Там не будет никакой боли во время самой операции. Принимая во внимание работу анестезиолога. Затем требуется определенный период заживления. За это время я рекомендую принять обезболивающее. Там абсолютно уверен, будет онемение и покалывание в скулу и нижних областях челюсти. Это иногда довольно болезненно, когда нервы пробуждаться. Я не могу вас заверить, что чувствительность кожи будет полностью восстановлена на всех. Я гарантирует отсутствие рубцов, хотя».
Что «хотя», было непонятно. Мистер Трамп глядел на Юру с табуретки с ожиданием.
– Yes, – сказал Юра. – Thanks. Please, careful. You know. Это не какая-нибудь там шестерка. А, вот! – Он снова наклонился к ноутбуку, набрал: «А что с рукой?»
«Ваш хирург-ортопед будет больше помощи».
Это кто, дядя Натан, что ли, подумал Юра. Или Костя? Блин, когда он уже придет.
Мистер Трамп, наконец, закрыл ноутбук, поднялся, улыбнулся Юре и вышел. Сумку забыл, подумал Юра, рухнул на табуретку. Или он еще вернется…
Отабек что-то выдохнул. Юра подскочил, наклонился к нему.
– Что? Больно? – Тупой вопрос, больно, конечно. Юра спросил быстро: – Нужно что-нибудь?
Отабек моргнул два раза.
– А чего тогда?
«Просто. Тебя».
Дурак, подумал Юра. Не пизди мне только. А то я поверю, что правда все еще нужен, а потом начнется…
Да пусть пиздит, хотя бы еще несколько дней, подумал Юра и погладил его по плечу. Сказал:
– Ну вот я.
«Хорошо».
– Ты не разговаривай много. Разговорчивый.
«Извини».
– Я что сказал? Молчи! А то… не знаю, но ужасы какие-нибудь случатся.
Отабек слабо улыбнулся на одну сторону. Зашуршало, Юра дернулся, обнаружил, что это Отабек скребет по простыне. Юра подсунул руку под кончики пальцев. Отабек моргнул один раз.
Ни мистер Трамп, ни Натан Бениаминович не спешили возвращаться, и Юра менял ноги, подергивал одной и другой попеременно, опирался на бортик то ладонью, то локтем, чтобы перестала ныть спина и плечи. Разминал шею, расправлял плечи, крутил головой. Отабек то смотрел, а то закрывал глаза надолго. Спи, отдыхай, думал Юра, скоро тебе таскать в себе центнер металла, тогда-то и запыхаешься.
Когда пятки устали окончательно, Юра вытянул руку у Отабека из-под пальцев, обошел кровать, забрался на свою. Глянул со своего места на мочеприемник. Ладно, пока рано. Надо взять у Натана Бениаминовича и у всех остальных телефон, чтоб не бегать каждый раз ногами, чтоб позвать. Есть у них пейджеры? Блин, у кого сейчас есть пейджеры. А у врачей в сериальчиках есть. И что им, типа звонят на них, или надо сначала дозвониться оператору, надиктовать, чтобы он переслал сообщение на пейджер, или как там это было? Юра зевнул. Голова пухла от новых слов и английского. Он вяло подумал: а чего просто смски не пишут? Всегда пейджеры… срочно всем в реанимацию… и все бегут… в халатах, как в плащах, в перчатках… маски, уколы… ловко, вместе… десять кубиков…
«Юра».
Юра дернул плечом.
«Юра».
Юра разлепил глаза, повернулся на спину, потянулся, упершись ладонями в изголовье. Подтянул колени к животу, повозил попой, прижимая поясницу к матрасу. Вынул языком кислое из-за задних зубов. Подумал: заснул? Реально дядя Натан что-то мне такое вколол или бросил в стакан.
«Юра»…
Юра скатился с кровати, поискал шлепанцы, нашел только один и побежал так.
– Что, что? – Глаза у Отабека были распахнуты, даже виден красный белок левого. Юра облизал губы, зашептал: – Что такое, где болит? Позвать кого-нибудь?
Отабек моргнул два раза. Выдохнул: извини. Я тебя потерял.
– Да нет, я вон, – Юра махнул рукой на койку, оглянулся. Нормально стоит, должно быть видно. Хотя что там видно, если не можешь голову повернуть как следует. – Я там, вон, на соседней. Правда. Никуда не собираюсь.
«Извини».
– Да ладно, – сказал Юра. Потрогал ему лоб, положил ладонь на макушку. Осторожно поворошил волосы. Отабек закрыл глаза. Юра постоял, поджав пальцы на ногах, и пошел за шлепанцами.
«Не уходи».
Юра сунул ноги в шлепанцы и вернулся. Подумал: что мне, теперь никогда не отходить, всегда тут быть? Как на привязи?
Я и есть на привязи. Сам попросился, кстати. И буду тут неизвестно сколько. На не своей кровати и среди не своих вещей. Он запрокинул голову. Лампы горели ярко. Юра прищурился, раздул ноздри. И пахнет не так, и жрать одни пельмени… А Отабек взрослый человек, подумал Юра. По крайней мере, взрослее и собраннее меня. Сильнее, конечно. Чего он, спрашивается…
Вредно жить среди мудаков, подумал Юра, подтащил освобожденный мистером Трампом столик ближе к кровати, и табуретку к нему. Грохнул на столик ноутбук, воткнул зарядку в гнездо, выдернул из розетки телефонную, вставил ноутбучную. Вытащил из тумбочки наушники, повесил себе на шею, подключил. Вставил один в дальнее от Отабека ухо. Просунул левую руку между прутьями, ввинтил палец под палец. Подвигал плечами, подумал: так, вроде, ничего. Не должно отвалиться.
– Я тут, – сказал Юра. – Видишь? Если я куда-то делся, то, значит, поссать отошел и скоро вернусь.
Палец дернулся. Юра осторожно пожал его и сказал:
– Тебе еще нельзя видео, я читал, ничего вообще нельзя. Но я тут закладки делаю.

========== Часть 21 ==========

Чемодан денег, который Юра уже ясно видел перед собой, с металлическими уголками, ручкой и серьезным замком, оказался не чемоданом, а барсеткой. Мистер Трамп запустил туда руку, а Михаил Захарович откинулся на стуле и поправил пиджак, чтобы ствол не торчал на всеобщее обозрение. Кому надо – уже обозрел. Натан Бениаминович предложил чаю таким тоном, словно отрывал последнее. Михаил Захарович отказался. Мистер Трамп ловко пробежал пальцами первую пачку.
Они сидели на кухне вчетвером. Юра сунул руки под себя, чтобы хоть куда-то деть. Взрослые дела, и он уже в них зван. Его первая передача денег, не подсмотренная (а значит – украденная), а на которой он присутствует законно.
А пусть бы и последняя, подумал он. То есть, чемодан с деньгами – это клево, но где-то рядом с ним обычно и пушки, и Михаил Захарович, он же Гармонь, и совсем не та гармонь, которая инструмент.
– А где, собственно, виновник торжества? – спросил Михаил Захарович.
– А вам зачем? – насупился Юра.
– Задать пару вопросов.
– Миша, – сказал Натан Бениаминович, – без смертоубийства. Я говорил Николаю: никаких разборок у меня здесь, и пусть он не думает, что в данном случае будет исключение.
Юра напрягся, бросил быстрый взгляд на сушилку, на боку которой висел дырчатый по дну стакан со столовыми приборами. Ножи тут только тупые. Ковырять Гармонь тупым ножом можно до следующей Олимпиады. Юра достал из-под себя руки, сжал кулаки на коленях под столом. Пусть только попробует. В меня палить не будет, а я встану и не дам пройти. И все. Вот так. В меня не будет.
– Какие разборки, о чем вы, – сказал Михаил Захарович, – просто кое-что спросить.
– А он говорит еле-еле, – сказал Юра. – Попозже заходите.
– А мне много и не надо, – сказал Михаил Захарович. – И попозже будет поздно.
– Миша, я предупредил, – сказал Натан Бениаминович.
Михаил Захарович кивнул. Мистер Трамп запихал пачки в барсетку. Михаил Захарович повернулся к нему, спросил:
– Все нормально? Это… allright?
Маклауд закивал: yes, yes, и сказал что-то еще. Михаил Захарович прищурился. Юра подумал: ха. Такой же, как я. Но мне не стыдно, я еще учусь, а он-то чего?
Припас это и, когда Натан Бениаминович с мистером Трампом ушли вниз, а Михаил Захарович сказал, что сейчас тоже присоединится, спросил зло:
– А че так по-инглишу слабо?
– Я немецкий в школе учил.
Ну и мудак, подумал Юра. Тоже стоял и смотрел, как я его волоку, и не помог.
– Вы, ребята, нашли время, конечно, – сказал Михаил Захарович.
– А че, – насупился Юра, – я расписания не получал, когда можно, а когда нельзя! Свериться надо было, справку получить, разрешение на еблю?!
– Не заводись, – сказал Михаил Захарович.
– А то, блядь, что?!
Михаил Захарович промолчал. И чего, и чего вы мне сделаете, думал Юра. Уже все сделали, что надо, то есть ни хуя.
– Твой… приятель явился прямо в очень неудачный момент. Как нарочно.
– Правильно, – сказал Юра, – убить его за это совсем. Так, что ли?!
– Как тебя так угораздило?
– А вы видео не смотрели? Все ж смотрели, все знают! И как именно угораздило, и в какой позе!
Михаил Захарович вздохнул. Юра сложил руки на груди, сгреб футболку на ребрах, стиснул. Щеки горели. Юра подумал: бляди вы все.
– Я и тебе задам пару вопросов, – сказал Михаил Захарович. – Отвечай честно.
– А если не буду?
– Почему? – спросил Михаил Захарович, будто в самом деле удивился.
Потому что вы все суки, бляди и звери. Вам только дай понюхать кровь. Юра поджал губы. Михаил Захарович сказал:
– Никому не интересны подробности вашей… вашего. Мое дело другое. Поэтому. Отабек отлучался от тебя?
Это, наверное, дедушке надо, подумал Юра. Сказал настороженно:
– Да.
– Надолго?
– А что?
– Юра. Давай быстрее, и я пойду. Или мне позвонить твоему дедушке, и он спросит то же самое?
– Нет, зачем же беспокоить Мильтона, – сказал Юра с нажимом. – Да, отлучался. Ну, в зал вечерами, иногда я вместе с ним. Когда я в школе – дома тусовался. Ночами у себя спал, а не у меня, неожиданно, правда? И поссать! Я за ним должен был ходить или он за мной?
– Делал подозрительные звонки при тебе?
– Вы это к чему вообще?!
– Юра, отвечай, бога ради, – сказал Михаил Захарович.
– Нет, не делал! Вы что хотите сказать?!
– Ничего я не хочу пока сказать. Какие-то соображения насчет инцидента?
– Какого?
– В котором вы угнали ВАЗ.
– Мои соображения?
– Его.
Понятно, никому не интересно, что я думаю, хотя это меня почти запихнули в машину и увезли, чтоб отрезать по пальцу в день и слать дедушке для сговорчивости. Почтой России. А она бы проебала половину.
– Он говорил, что кто-то то ли навел, то ли не навел. Из своих. – Юра нахмурился. – Вы… поэтому?
– Он у тебя что-нибудь выспрашивал про дедушку, про его дела? – спросил Михаил Захарович.
– Нет, – сказал Юра уверенно. – Точно нет.
– Про дом, охрану, камеры?
– Нет, – сказал Юра. – Только про… – Про микрофоны. Ха. Он помялся, подумал, что оставить на полуслове уже не получится, и сказал: – Про камеры, да. А то мы, знаете, целовались. И обжимались. Прям в доме. Ни за что не угадаете, где.
Михаил Захарович сказал:
– Ты знаешь, почему с Мильтоном стараются договариваться по-хорошему, а по-плохому редко получается? Потому что его ни на что не возьмешь. Кроме тебя. А ты вот так.
И он туда же.
– Как «так»? Ну как «так»? – простонал Юра. Позвоночник словно выдернули и поставили в угол просохнуть. Юра лег грудью на стол, обхватил голову. – Ну бля, нормальные родители… дедушки радуются, когда дети находят себе кого-то.
– Девочек находят. Это ты не от Никифорова, случайно, нахватался?
– Фу-у-у! – Юра подергал ногами под столом. – Фу, нет, нет! Бе-е, гадость какая. Вы чего? Нет. – Подумал: счас опять будут совать палец. А то поверить-то мне на слово, очевидно, нельзя. – Вы че думаете, я выделываюсь так? Чтоб Мильтону насолить?
– Я ничего не думаю, – сказал Михаил Захарович. – Ты просто… это…
Юра подождал. Михаил Захарович так и не закончил.
– Как он там? – спросил Юра негромко. – Дедушка. Ну… говорил что-нибудь обо мне?
– Говорил, – сказал Михаил Захарович.
– Что?
– Сам спросишь.
Юра хотел спросить: «он сердится?», но не стал. Подумал: это я на него сержусь.
– Не трогайте Отабека, – сказал Юра. – Что он сделал?
– Помимо очевидного? – Михаил Захарович пошевелил усами. – Ты просто будь с ним поосторожнее. Такие времена. Будет спрашивать слишком много – запомни и расскажи дедушке или мне. Будет что-то подозрительное говорить и делать – тоже. Понял меня?
– Что он тут может делать? У него обе руки пополам.
– Вы тут надолго, так что успеют срастись. Юра, тебе ясно?
Ничего мне не ясно, подумал Юра ошалело. Что это еще за хуйня, что не так с Отабеком?
Да все с ним так, это они что-то себе выдумали. Главное, чтобы опять не напустили этих двоих выблядков. Но я не дам. Не отдам никому.
– А он… он же будет еще работать? – спросил Юра. – Ему счас все починят, даже лицо. Он же… ну, ничего? Это же ничего для телохранителя? Он сам попросил остаться со мной, я не заставлял.
Михаил Захарович посмотрел на Юру внимательно. Сказал медленно:
– Да ты что. Так и попросил? После этого всего.
Юра сжал зубы. Брать слова назад было поздно, да и не сказал он ничего, кроме правды…
– Ну что ж, – сказал Михаил Захарович, оперся на стол. Стол скрипнул. – Пойдем к этому смелому.
Натан Бениаминович впустил их почти сразу, Юра даже не успел поколотить в дверь ногой. Юра шел первым, Михаил Захарович – за правым плечом. Совсем не то же самое, что Отабек, хотя и не намного громче. Юра зашагал быстрее, вошел в палату первым, тронул Отабека за плечо, сказал:
– Тут к тебе пришли. Напридумывали себе какую-то хуйню, ты не обращай внимания.
Отабек приоткрыл глаза, нашел взглядом сначала Юру, потом Михаила Захаровича. Завозился, попытался то ли сесть, то ли вскочить и встать «смирно», но ничего у него не вышло, только дыхание перебило.
– М-да, – сказал Михаил Захарович.
Что, не нравится, подумал Юра и оставил руку у Отабека на плече. А хуле вы, если такой умный и спокойный, деду не сказали: не трогайте его, он тупой подросток, и Юрка его, наверное, заставил. А?! Ненавижу.
– Один раз моргнуть – это «да», два раза – это «нет», – буркнул Юра.
– А он… вообще не говорит?
– Немного, – сказал Юра и подумал, что надо было сказать: не говорит, идите в пизду со своими вопросами.
Михаил Захарович сказал:
– Юра, иди погуляй пять минут.
– Нет, – сказал Юра и показательно взял Отабека пальцем за палец. Отабек выдавил: Юра, все хорошо.
Да, все просто охуенно.
– Быстрее начнем – быстрее закончим, – сказал Михаил Захарович.
– А я, типа, ни при чем?
– Ты всегда при чем, Юра, но давай погуляй.
Юра достал из кармана телефон, выдернул из ноутбука наушники, вставил в гнездо телефона, открыл плеер, показал Михаилу Захаровичу. Сказал:
– Слушать не буду, но и не пойду никуда.
Забрался на свою кровать, включил музыку. Потом поставил на паузу, покосился. Михаил Захарович стоял к Отабеку боком и держал руки подальше, словно ему было противно. А убивать людей не противно. И избивать их точно так же. Сука, подумал Юра.
А и на хуй. Он включил Металлику и подумал: на хуй вас всех. Никто меня не любил и Отабека тоже, и не надо, потому что мы будем вдвоем, а из вас никто не нужен.
Если Отабека оставят при нем. Оставят, решил Юра с сопением. Потому что я так сказал. Иначе… деда знает.
И если Отабек сам захочет. Тут уж не поможет карандаш к кадыку, и слезы-сопли, наверное, тоже. А непонятно, что поможет. Человеческие отношения – запутанная штука.
А если это – все, подумал Юра, глядя невидяще, как Отабек пытается говорить, а подбородок не двигается. То есть, вот эти три месяца – все, что было, и больше не будет. Закончится, как только они выйдут отсюда или даже раньше. Дружба, поцелуи, все клевое. Когда ты не один. Он уже привык, а теперь отвыкать… да блядь! Он покусал костяшку, откусил край корочки, сжевал. Это хуже, чем просто никогда не знать, как это, когда не один. Жил бы и жил, и было некому рассказать шутку про мексиканцев и стену, а теперь будет всегда думать, как это было клево, когда было – кому, и как теперь хуево. И никогда уже не будет так клево, потому что нет другого Отабека.
Юра глубоко вздохнул, повесил плечи. В груди опять было пусто. Но зато не страшно. Вообще никак. В самый раз курить.
Михаил Захарович поманил его, Юра сполз с кровати, вытянул наушники из ушей. Спросил безразлично:
– Все?
– Все. Пойдем, проводишь меня.
Юра поставил Fixxer на паузу, смотал наушники вокруг телефона. Подумал, что теперь любой жест, любой даже запах напоминает об Отабеке, потому что либо он так делал, либо Юра делал при нем. Что, дом теперь сжечь дотла и переехать? Потому что и комп с дотой, и телефон, и машина, и все-все… покрывало, рубашка…
Наверх их тоже выпустил Натан Бениаминович, вышел следом, но торчать рядом не стал, исчез в длинном коридоре.
– Узнали, что хотели? – спросил Юра.
– Более или менее, – сказал Михаил Захарович. – Все то, о чем я предупреждал насчет него, – он кивнул в сторону белой двери, – соблюдай со всеми остальными. Особенно с теми, кто работает с твоим дедушкой. Будут задавать вопросы, будут вести себя подозрительно – сразу сообщай. Понял? Номер мой есть?
– Есть.
– Ноль два девяносто шесть заканчивается?
Юра содрал с телефона наушники, промотал контакты. Сказал:
– Да.
– Ну смотри. Еще. Если тебе кто-то скажет, что надо собираться и ехать, никого не слушай. Звони сначала мне. Понял? Шевелиться начинай, только если тебе скомандует Натан или дедушка, или я. И только мы.
– Я собака вам? – спросил Юра ровно. – Команды выполнять.
Михаил Захарович смотрел на него сверху вниз безо всякого выражения. Сказал:
– Наружу не выходи, что ты тут, никому не сообщай. Не сообщал?
– Нет.
– Все нужное держи при себе или близко. Телефон – всегда при себе.
– Да что творится-то?! Война, передел, что?!
– Шевеления, – сказал Михаил Захарович веско.
– А я тут при чем?
– Ты всегда при чем, Юра.
А я не хочу быть при чем, подумал он и сунул руки в карманы.
Дедушка тоже не хотел. Но куда бы он со мной-мелким делся.
– Деда… правда ничего? – спросил Юра. – В порядке?
– Позвони ему. – Михаил Захарович поддернул манжету рубашки под пиджаком. – Ну, что скис? Все будет нормально, просто не делай больше глупостей. И своему… передай. Если понадобится, тебя заберут.
– Никуда я не поеду без Отабека, – сказал Юра.
– Если понадобится, тебя заберут, – проговорил Михаил Захарович медленнее.
Сука. Ненавижу. Всех. Юра смотрел на него исподлобья и думал: попробуйте только.
– Не закисай тут совсем. – Михаил Захарович. – И позвони дедушке. Вы правда… это. Как нарочно.
– Да я понял уже, – сказал Юра бессильно. Тянуло сесть. Он подождал, пока Михаил Захарович натянет плащ, и доплелся до дивана, вытянул ноги. Слушал, как закрылась дверь, проводил квадратного мужика, охранника тут, взглядом.
Подтянул ноги, согнулся, пихнул себя вперед, встал. Подумал: Отабек там один. Потерпи, сейчас. Еще минуту только.
Он включил телефон, как раз на контактах, выбрал «последние».
– Деда, это я. Деньги получили, спасибо. – Юра приложил руку ко лбу, снова опустился на диван, подвинулся, сел с ногами. – Деда, слушай, у вас там все нормально? – Николай Степанович ответил, что все хорошо, и Юра сказал: – Деда, я это… если совсем жопа, я притухну, ты обо мне не думай, я тут просто тихо…
– Хорошо, что позвонил, Юра.
– Хочешь скайп? – спросил Юра и прикусил губу.
– Попозже, Юрочка. Но обязательно.
– Я счас уроки буду делать, я скачал уже задания и сделал литру почти всю. Деда, – Юра с силой почесал лоб, – с Отабеком неправильно. Не надо так было, он не виноват. Это я виноват.
– Рыцарствуешь, – сказал Николай Степанович.
– А? Не. Просто, раз такая жопа, мне надо было подумать… ну, не в тот момент. Но я не знал, что он попрется!
– И правильно он поступил, – сказал Николай Степанович. – Так мало осталось честных. И вообще-то он не для того был к тебе приставлен, чтобы…
– Чтобы что? Дружить, понравиться мне? Ну блин, ну так получилось. И хорошо, что получилось! – сказал Юра. – Лучше, чтоб я с левым с кем-то, что ли?!
– Не кричи.
Юра нахохлился. Сказал: не буду.
– Юра, я хотел… – Николай Степанович помолчал. Юра побил коленками друг о друга. – Это не шутки твои? Ты правда этого хочешь?
– Чего? Друга? – Николай Степанович молчал, и Юра сжалился: – Правда.
– И… давно?
– В смысле?
– Давно ты так себя ведешь?
– Да как веду, блин?! По туалетам обжимаюсь?! Нет, недавно, и все уже это знают! И дату, и время!
– Юра, – сказал Николай Степанович. – Я не приучен про это говорить.
Юра выдохнул, переложил телефон к другому уху. Сказал:
– Я знаю. Я тоже. Просто… ну блин. Нет, недавно. Ну, Отабек первый. И он меня не уговаривал! Я сам.
Николай Степанович вздохнул.
– Если бы я знал, не дал бы тебе Виктора.
– Чего? При чем тут Лада?
– Насмотрелся на него…
– Деда! Серьезно, Лада тут ни к чему вообще. Я просто… ну. Я не знаю, как так получилось.
– Тебе… – Николай Степанович зашуршал. Кажется, бумагой. Юра представил, как он одной рукой перекладывает туда-сюда документы. – Ты всегда на мальчиков смотрел?
– Да ни на кого я не смотрел! Деда! Ни на кого, никто не нравился никогда. А тут… первый раз.
– Так, может, ты просто не знаешь, как по-другому? Не общался с девочками, а как начнешь…
– А-а-а!
– Между прочим, другие от детей отказываются за это, и это еще самое мягкое! Перевоспитывают, выбивают дурь! – Юра замер, и Николай Степанович сказал в тишине: – Я стараюсь, Юра. Но и ты постарайся. Веди себя прилично.
– Я буду, – сказал Юра быстро. – Деда, я… я нормальный. Я не пидор.
Николай Степанович помолчал. Сказал:
– Я боюсь, что тебе так будет сложнее жить.
– А то мне очень просто жить, – сказал Юра. – Что, если я женюсь, что-то изменится?
Николай Степанович опять вздохнул. Сказал:
– Я очень старался вырастить и воспитать тебя хорошо. Но, видно, что-то не получилось. И ты еще безотцовщина.
– И что?! Мне только вот какого-то хуя не хватало еще постороннего! Да, я б тогда отлично вырос и был гетеросек, и все как надо! – Юра дрыгнул ногами, снова уперся пятками в диван. – Деда, ну ты чего. Ты… ты пытался. Не нужен нам никто. Все нормально, ты все делал, как надо. Это не болезнь и ничего. Я не больной. Ты… ты помнишь, – Юра выпрямился, – ты помнишь, ты говорил, что больше всего хотел, чтобы я вырос дельным, а лучше – счастливым. Ну так вот.
– Ты счастлив?
– Я… – Нет, подумал Юра, потому что это последние его дни не в одиночку, а потом опять, и хуже, чем было. Как черные дыры, говорят, появляются на месте массивных звезд. – Да, деда. Мне вот так хорошо. Ты только Отабека больше не трогай. Я не могу больше, честно. Ладно? И… и даже если у нас с ним не сложится. Он меня не обижает, ничего. Ладно?
– Что же ты так быстро вырос…
Юра усмехнулся, запустил пятерню в волосы.
– Вырос – это типа начал по туалетам…
– Вырос – это начались сердечные заботы, – сказал Николай Степанович. – Но я все равно не одобряю.
– Да я понял. Не выгонишь хоть?
– Нет. Но как же дети, Юрочка?
– Бля-а-а, какие дети, деда! Фу, дети… не хочу я детей.
– Ну смотри, – сказал Николай Степанович.
И это надо было заесть хлебом и запить чаем, но Юра сидел на иссохшем, как фараон, диване, а Николай Степанович – у себя за столом или где-нибудь еще в доме. Или не в доме.
– Деда, как там вообще? Ну, все… очень плохо? Гармонь сказал, что хуйня какая-то происходит.
– Я разбираюсь.
Юра кивнул. Потом сказал: ну ладно. Пока дедушка разбирается, лучше к нему не лезть.
В самом деле, как у них так получилось, что совсем, совсем не вовремя, в самую что ни на есть худшую минуту? Отабек, говоритель ртом. Рептилоид.
– Деда, я пойду? Отабек ждет, мне там… надо. Ладно? Спасибо за деньги.
– Это тебе поможет?
– Да. Сильно.
– Ну хорошо. Смотри, учись, не забрасывай.
– Не буду. В смысле, не заброшу.
Он подождал, пока Николай Степанович отключится первым.
Дети, фу-у… жениться. Конечно, вот была б у него девчонка, вот как бы было все гладко сразу. И он не сидел бы тут запертым, и ему не говорили бы, что делать, если вдруг придет полный пиздец и надо будет бежать. Девчонки все исправляют. Конечно.
Юра поднялся, потянулся. Поглядел, как сердитая на все на свете Слава подходит к плите, грохает на плиту чайник.
– Откроете мне? – спросил Юра.
Слава, не меняя выражения лица, проводила его до двери и отщелкнула карточкой.
Отабек тут же распахнул глаза. Юра подошел, привычно дал палец. Сказал:
– Извини, я долго, да? Все, я пришел.
«Что случилось? Что такое? Мы долго?»
– Тихо, тихо, полегче, – сказал Юра, подвинул табуретку, но садиться не стал: низко, Отабеку хуже видно. – Все нормально, просто у них там кипиш, я так понял, ну и паранойя. Я не знаю, если честно, но деда… ну, ничего. Значит, не совсем труба.
«Мы долго здесь?»
– Хуй знает, – сказал Юра честно. – Я не понимаю, тут не видно, когда день, когда ночь. Какого мы с тобой это самое?..
Отабек промолчал. Юра покусал щеку.
– Что он у тебя спрашивал? Гармонь.
«Подозрительные».
– Спрашивал, кто подозрительный? И кто?
«Не знаю».
– Ну и ладно, – сказал Юра, – они там все порешают, а мы тут…
«Юра. Надо домой».
– Куда тебе домой, – сказал Юра. – Погоди, починят, тогда и поглядим.
«Тебе. Домой».
– Не, я с тобой.
Отабек старательно моргнул два раза.
Спине стало холодно, словно от двери дуло. Юра спросил тихо:
– В смысле?
«Не надо. Со мной».
– А. А я-то думал – надо, – сказал Юра, снял руку с матраса и сунул в карман. – Я думал, тебе так лучше.
Как звать, как Юра-Юра, так «не уходи». Нет, подумал он, нельзя об этом говорить, как-то по-мудацки напоминать о том, что говоришь в моменты, когда хуево. Ты тогда – не совсем ты.
А может, наоборот – самый ты, и от этого еще стыднее вспоминать, а уж когда другие напоминают…
Отабек с трудом выговорил: «Лучше».
– Ну а хуле тогда?!
«Время тратишь».
– Мое время, – сказал Юра. – Как хочу, так и трачу. Первый раз, может, сделал не ебанину какую-то, а правильное.
«Школа».
– О-о, на хуй школу! Вот ее особенно на хуй, – сказал Юра. – Че вы все такие одинаковые? Уроки, вся хуйня. Делаю я уроки, успокойтесь.
«Николай Степанович».
– И что он? – спросил Юра, сложил руки на груди.
«Ждет. Тебя».
– Не ждет, – сказал Юра. – А тебе не поебать? Он тебя чуть не убил.
«Правильно».
– Ты идиот?!
Отабек прикрыл глаза. Юра сказал: все-все, погладил его по лбу справа, спросил:
– Миску? Тошнит?
Отабек моргнул два раза.
Его и рвать-то ничем не должно было, потому что нечем. Натан Бениаминович говорил, что обычно вводят через нос зонд, для далеких от каких бы то ни было знаний по каким бы то ни было предметам: это такая трубка, и через нее дают пищу. Но в данной ситуации по понятным причинам такой трюк не пройдет. Косичка, подумал тогда Юра. Он гуглил про анорексию и как ее лечат, и так вот и лечили: трубку в нос и кормить насильно. Отабек старательно моргал по два раза. На штативе висел тяжелый пакет с белой жижей, а Юра узнал от Константина новое слово: парентерально. То есть – в обход рта.
Но Юра все равно подносил миску – мало ли что. Надо же хоть что-то сделать.
Отабек поглядывал на него еле-еле.
– Ну и все, – сказал Юра. – Отдыхай, а я тут. Никуда не ухожу.
«Юра. Не надо».
– Хренасе ты болтливый стал, стоило тебе челюсть расколоть, – буркнул Юра и сел на табуретку. Привалился к бортику плечом, выложил телефон на колени, принялся распутывать наушники. Отабек про него слишком хорошо думает. Его жертва, его решение оказались совсем не его. Так решили Мильтон и Гармонь. Посидишь тут, Юра. И в любой момент могут забрать. Но этого у них, конечно, не выйдет, подумал Юра, листая треки. Не дамся. Чтобы хоть было, что предъявить Отабеку, если уж забрали Юрино намерение, смелость, все то, что понадобилось ему, чтобы вскочить в инкассаторскую машину, так похожую на Газель, и чтобы не дать себя вытолкать наружу. Привыкнуть к чужой кровати и запаху в чужой душевой. А все это, он, оказывается, не сам. И не получится сказать Отабеку: гляди, я ради тебя, ради того, чтобы быть с тобой!.. Не я, думал Юра, а за меня опять.
Блядь.
Значит, надо предъявить что-то другое, чтобы оно пожило еще, не распадалось. Их хорошее. И себе предъявить, чтобы как-нибудь с собою жить. Но что, раз даже кровь не подходит?..


========== Часть 22 ==========

– Возьмите у меня кровь.
– Ты себя плохо чувствуешь? – спросил Натан Бениаминович.
– Нет.
– Я понимаю, что на нынешние школы не стоит даже надеяться в плане ликвидации вопиющей безграмотности, – сказал Натан Бениаминович и даже ложку отложил, – но ты должен же подозревать своим неразвитым подростковым мозгом, что анализы берут не от большой любви к пролитию крови, а по какому-нибудь внятному поводу.
Юра сел напротив него. Ловить человека за едой – известный трюк. Голод отступает, человек добреет. А сегодня Юра даже поделился с Константином овощами. Он думал, что Константин себе, но он сварил громадную кастрюлю супа на всех. Так что Натан Бениаминович через это ест его еду.
Что никак не сказалось. «Неразвитый мозг», да идите вы. Че с таким отношением не стали учителем? Охуенно бы подошли, как последний кусочек в паззл.
– Не анализ, – сказал Юра. – Отабеку.
Натан Бениаминович подобрал ложку, покачал ею, набрал воздуху в грудь и завел:
– И снова я должен пенять на современное образование. Неужели в учебниках перестали писать, что группы крови…
– Не-не, я знаю, – сказал Юра, – Отабеку нельзя мою. Но можно же, чтобы я сдал взамен. Я читал, так делают. Ему же будут переливать еще?
– Да, планово, при операции. Что ты от меня хочешь, Плисецкий-младший? Дай мне поесть.
– Да ешьте. Приятного аппетита. Откуда у вас, кстати, моя кровь? И дедушкина?
– Что?
– Ну, у вас же лежит. По два пакета.
– Откуда ты знаешь?
И снова чуть не подставил Костю, подумал Юра, что-то я стал лишнего говорить. Он сказал:
– А я видел. Так откуда? Я не сдавал!
– Это не твоя кровь, успокойся. Она приготовлена для вас с Николаем на случай нашей встречи при менее… приятных обстоятельствах.
А что Отабек мог без глаза остаться – это до хуя приятное обстоятельство, подумал Юра. Сказал:
– То есть, вам совсем не нужна третья группа? Хор-рошая, полезная, и для четвертой подходит. Я читал. Она же денег стоит, а?
Натан Бениаминович, не отрывая от него взгляда, шумно хлебнул супу. Юра ухмыльнулся. Ну так как?
– Что ты задумал?
– Ничего я не задумал, – сказал Юра. – Вы переливаете Отабеку, я отдаю вам. Все чики-пуки.
– А. Благородство, – сказал Натан Бениаминович. – Жертвенность. Ну-ну. Ты думаешь твой разлюбезный оценит?
– А мы ему не скажем, – сказал Юра. – Да же? И дедушке.
– Даже вот так? – Натан Бениаминович похлебал супу, качая головой.
Ржите сколько хотите, подумал Юра. Спросил:
– Так что?
– Дай мне поесть! Ирод!
Юра выскочил из-за стола и шмыгнул в угол рядом с дверью вниз. Кивнул Константину, который вышел с сигаретной пачкой наперевес. Прислушался, как они говорят с Натаном Бениаминовичем. Подождал, пока Натан Бениаминович поплещется в мойке и втолчется в коридор. Заступил ему дорогу.
– Отстань, – сказал Натан Бениаминович. – Приставай теперь к Константину. Но потом никаких ко мне претензий.
– Никаких и никогда, – сказал Юра. Отступил в сторону.
– Как же я жду, когда вы со своим дражайшим меня покинете!
А вы лечите лучше, подумал Юра, мы и свалим.
Он вышел из коридора, сел за стол и принялся ждать Константина. Курили тут в одной из комнат, где стояла вытяжка и умирала в углу пальма. Юра сунулся туда один раз и тут же выпал: мебель, стены и пол провоняли густо, даже не похоже уже на курево.
Юра растянулся на столе, вытянул руки, поскреб ногтями и подумал, что никогда и ни за что не будет курить. Даже с Отабеком. И он пусть бросает, ребра ему помяли, может, и легкое задело, с ребрами это бывает, а разве можно после этого курить?
– Юра, – сказал Константин, сунул зажигалку в карман, – ты с ума сошел?
Юра поднялся со стола, сказал:
– Не-а. Да чего вы, вам же лучше, запасетесь кровью. Можете сразу две порции с меня!
– Куда две, – сказал Константин, – в тебе ровно столько и плещется. Эх… ну пойдем.
Юра подскочил со стула. Вот это дело! Он знал, что Константину можно верить. Он тут самый нормальный. А напарник его, бритый мужик, которого пока непонятно, как звали – мудак: так делал Отабеку капельницу, что тот весь взмок. Не сказал ничего, конечно, терминатор, но Юра видел. Хорошо, что этот коновал тусуется больше наверху, а внизу – Константин.
Они дошли до палаты, но заходить не стали. Юра быстро сунулся в дверь, помахал Отабеку и сказал: я тут, счас приду, надо сделать кое-что. Захлопнул дверь, нагнал Константина. Остановился было у кабинета, он же каморка дежурных, но он вел дальше, прямо, куда Юра раньше не попадал. Попытался сунуться на днях, но сердитая Слава его выгнала. Слава труду, думал Юра, или там слава революции.
За широкой дверью оказалось еще две, а между ними – раковина с высокими кранами, бутылки на ней. И шкафы по стенам. Юра оглядывался. Константин повел его направо. Юра вошел и тут же чуть не вышел назад: зубоврачебный кабинет, как пить дать! Как лечили зубы в детстве, он уже забыл, в основном, вырывали молочные, а по-взрослому было только один раз, и то он дотянул до того, что сначала высверлили все и запихали мышьяк, чтобы убить нерв, и только потом поставили пломбу. Юра потрогал ее языком, опасливо прошел вперед, к разлапистому креслу. Около него тусовалось несколько аппаратов в ряд, но ни одного, кажется, со сверлом. Юра тихонько выдохнул.
Лада оставил его тогда у кабинета, а сам потащился что-то выяснять, а когда Юре надоело и он пошел шататься тоже, нашел его у стойки администратора, где он приветливо с нею пиздел. Зато по пути домой купил банку мороженого, врач посоветовала.
Кабинет оказался большой, как половина школьного спортзала. В дальнем конце за ширмой стоял металлический стол, а над ним нависала коробка с ручками, похожая на телевизор. Юра, мягко ступая кедами, подобрался, оглядел, заложив руки за спину. Константин гремел чем-то на подносе, подкатил к креслу тумбочку. Сказал:
– Видал? Рентген!
Юра отошел на два шага, спросил:
– И прям радиацией хуярит?
– Он выключен.
– Все равно! А это чего такое? – Юра ткнул пальцем в тумбу с монитором на ней.
– А это УЗИ.
– А смазка для него есть?
– Хочешь попробовать? Вон там бутылка стоит, – Константин махнул рукой.
Юра достал бутылку из похожего на подстаканник держателя, потряс. В бутылке шлепнуло. Юра перевернул бутылку, выдавил себе на запястье немного геля. Понюхал. Он никак не пах. Юра растер его, скользя по коже. Круто! И холодно.
– Блин, клево. Все у вас есть.
– Ну, – сказал Константин. – Обеспечены по полной. Только МРТ никак не допросимся. Здоровенная дура.
– Так тут все здоровенное.
– Ну да. Пол ломали, говорят, чтобы поставить. Меня-то еще тут не было. Из стареньких осталась одна Слава.
Все вы тут уголовники, подумал Юра. И не потому, что пидоры и мне не нравитесь, а натурально уголовники. Константин рассказывал, пока «санитарил» ванную.
«Санитарить» – это не просто повозить по полу шваброй, как делали, как Юра заметил, в конце смен перед уходом домой, а добавить в воду в маленьком ведре какую-то пахучую фигню, намотать тряпку на скребок для окон и протереть стены, и все краны, и плинтуса, и побрызгать душевые поддоны из белой бутылки. Юра слонялся рядом и набирал воду, а потом Константин нашел ему толстые резиновые перчатки и сказал отмывать понизу, а поверху он как-нибудь сам. Потом Константин засыпал унитазы и раковины порошком и пошел мыть полы. Для этого он подогнал квадратное ведро на колесах, сунул в него идущую из коробки на стене трубку, подергал какую-то ручку, и на дно ведра плюнуло похожей на мыло соплей. Потом налил воды через надетый на кран шланг. Вода вспенилась. Юра потом временно открутил шланг и выполоскал в глубокой раковине тряпки и губки.
Юра возил ведро, Константин надраивал квадратный метр за квадратным метром и рассказывал, что к Натану Бениаминовичу попадают работать не только и не столько от большой любви к медицине, а потому, что некуда больше деться. Если тебя судили за что-то медицинское – отстраняют от практики, и привет. Натан Бениаминович на судимость не смотрит и даже приветствует: сиделец знает контингент, с которым придется работать.
Они, пожалуй, налечат, сказал Юра с опаской. Константин ответил, широко возя шваброй: не боись, не за врачебные ошибки же присели. А за лекарства строгой отчетности на сторону, а Череп вот – за левое вообще, за поножовщину.
Череп – это второй из их парочки. Который капельницы не умеет ставить. Натуральный Череп, Черепанов по фамилии. Знаешь паровоз братьев Черепановых, Юрка?
Слава, продолжал Константин, дойдя до палаты и подождав, пока Юра откроет дверь, анестезиолог-реаниматолог, была аж завотделением где-то в области, а потом ее поймали на том, что она подтравливала пациентов, которых заказали. За большие, понятно, бабки. И муж у нее скончался как-то нехорошо. Но он, вроде, за дело. А работала отлично, незаметно, долго ее не могли схватить. Юрка, ноги подними.
Юра забрался на табуретку с ногами, переглянулся с Отабеком. Тот тоже слушал. Ну пиздец, сказал Юра, а не боитесь таких пускать к людям и к лекарствам? Константин домыл, сказал пока не топать и вышел, но пол быстро подсох, Юра потрепал Отабека по ступне через одеяло и на цыпочках вышел следом.
Не боись, сказал Константин, отжимая швабру, тут все строго. Босс церемониться не будет, если что-то пропадет или кто-то подозрительно помрет. Позвонит твоему дедушке, а твой дедушка человек резкий.
Да просто пиздец, согласился Юра. Походил, толкая ведро, спросил, наконец: а вы-то тут как? Тоже… ну, через сами понимаете. Константин утер предплечьем лоб и сказал: я, слава богу, нет. Я работал у босса наверху. Наверху – это на кухне, что ли, удивился Юра. Константин хрюкнул и сказал: да нет же, наверху, в нормальной клинике. Она тоже почти в центре. Та – верхняя называется, там все чисто и цивильно, налоги даже платят, а тут – нижняя. Ну и через верхнюю деньги моются. Все серьезно, а ты как думал.
Потом он подождал, пока Юра снимет перчатки и вымоется, пожал ему руку и сказал: спасибо, помог. За разговором веселее! Юра сказал: да ладно, не за что, и пошел к Отабеку. Спина ныла, но в ногах появилась бодрость, и Юра натянул латексные перчатки (уже вторые, стащенные из коробки, а первые он успел порвать) и смерил Отабеку температуру, протер лоб, сходил в кладовую, откопал коробку ватных палочек и почистил глаза от наспанного. Не пальцем же, чай, не варвары. Отабек говорил: Юра, не надо. Юра отвечал, что это только начало.
Он размазывал гель по запястью, оглядывался и думал, что Отабека, наверное, протащили через все эти машины. Через рентген точно. Перекладывали… а ему даже шевельнуться больно. Просто пиздец.
– А… лицо делать тоже тут будут? – спросил Юра.
– Не, это в операционной, – Константин подвинул табуретку, показал на стену. – Рядом. Слушай, Юра, ты уверен? Плохо же будет.
– Ничего, потерплю, – сказал Юра, походил, заложив руки за спину. Константин отошел к столу в углу, тоже уставленному приборами, достал из ящика пачку бумаг, принялся перебирать, как мистер Трамп деньги. Юра подкрался, заглянул через плечо. Бумаги были скучные, а вот приборы… Один похож на открытую мультиварку.
– А это что такое?
Константин не мудак, не посылает пока, а надоем – так пошлет, решил Юра. Как оно обычно и происходит. Но пока не произошло – что б не пользоваться?
Как и со всем в жизни. С хорошими людьми. Которые либо становятся плохими, либо просто кончаются. Либо получают из-за тебя…
– Это мойка для инструмента. Ультразвуковая. – Константин достал карандаш, поглядел на грифель. Точилку бы сюда мою с котом, подумал Юра. – Она еще и стерилизует более-менее. Хотя потом все равно надо через стерилизатор, – Константин показал карандашом на шкаф, похожий на посудомойку. Отошел к креслу, шлепнул бумаги на тумбочку рядом, положил карандаш. Вытащил из-под одного из шкафов весы, сказал: – Снимай обувь и запрыгивай.
Юра разворошил пальцами шнурки, стянул кеды, держась за край стола, и встал.
Константин вздохнул. Сказал:
– М-да.
И вышел.
Юра постоял еще на весах, потом слез. Сунул ноги в кеды, огляделся. Осторожно выбрался следом.
Константин появился из кабинета Натана Бениаминовича, мотая халатом за спиной, широкими шагами вернулся. Юра стоял у дверей, сунув руки в карманы. Сейчас обломают. Как и обычно.
– Что ты сделал с боссом? – спросил Константин.
– Ничего, – сказал Юра. – Он сам.
Константин покачал головой, зашел в стоматологический, рентгеновский и стерилизационный кабинет, сказал:
– Ты еще и несовершеннолетний. И недовес. Почитай как-нибудь закон о донорстве, все поперек него. С ума все посходили. Зачем тебе это надо, Юрка?
– Надо, – сказал Юра. Сглотнул. Ну ничего же страшного – сдать кровь?
– Ладно, давай-ка, садись тогда, – Константин кивнул на кресло, а сам достал тонометр, не такой клевый, как в катафалке и в палате на стене, маленький. Нажал на педаль, кресло скакнуло выше. Константин расправил манжету, Юра продернул руку. Константин показал, как ее держать, нажал на кнопку. Сказал: – Мой такой же. Если что в голову взбрело… Ну вот, и давления никакого нет. Доходяга ты. Обмороки случаются?
– Нет, – сказал Юра.
– Голова кружится?
– Нет. Болит. Но это типа от осанки, – Юра выпрямился, расправил плечи. Около шеи хрустнуло.
– Ладно, – сказал Константин, забрал тонометр. Расправил бумаги на тумбочке, покрутил карандашом в воздухе. – Сдавал кровь последние два месяца?
– Нет, – сказал Юра.
– Кашель, боли в горле или груди, активный герпес?
Юра потер грудь и сказал:
– Нет. Ну, то есть… тяжело иногда в груди. Но не хуево. Это не от болезни, а… – Он замолчал. Окончил едва слышно: – Просто. Бывает.
Константин внимательно посмотрел на него, потом в бумаги. Пробормотал:
– Вы беременны или женщина с ребенком до года. Та-ак. Был в контакте с больными гепатитом последние полгода?
– Нет. В смысле – в контакте?
– В половом. Или вот гепатит А передается фекально-орально.
– Ч-чего?
– Частицы выделений попадают в рот, и…
– Фу-у-у! Фу, бе-е, ужас какой! – Юра заколотил ногами по подставке. – Нет, нет! Фу!
– Ладно, ладно, – усмехнулся Константин, – это бывает просто через грязную воду. Так, дальше. Пирсинг, проколы ушей, татуировки?
– Круто было бы. Но не.
– Дедушка не разрешает?
– Я не пидор просто.
– Ага, – сказал Константин серьезно. – Незащищенные половые контакты?
Юра стиснул подлокотники и подумал, что это то же самое, что палец в одно место, только словами. Зачем он на это согласился? Зачем полез?
Он выдохнул и сказал:
– Да. Незащищенные. Без презика.
– Как так? А босс говорил, что только взаимная мастурбация.
– Он всем уже распиздел? – прошипел Юра. Сразу стало душно.
– Да, – сказал Константин спокойно. – А что ты хотел? Скучно, как не поговорить. Так что там с контактами?
– Ну вот! Мы же без презика.
– Руками?
– Руками, – пробормотал Юра. Предпочел смотреть на свои кеды.
Константин хохотнул, пометил в бумагах. Сказал:
– Это не считается. Ладно. Зубы тебе когда в последний раз лечили?
– Я не помню, – сказал Юра.
– В ближайшие полгода?
– Не, давно еще.
Подумал: это напоминает опросник от психологини. И тоже вопросов сорок.
– Операции были? Удаление органов?
– Нет. А операции… ну, мне вот зашили, – Юра наклонился к нему, растянул языком нижнюю губу. Константин наклонился. Он больше не смеялся. Юра сказал: – Дядя Натан сам делал.
– Слушай, неплохо.
– Да вообще. – Юра поерзал в кресле. – А он правда сам не мог сделать Отабеку лицо? Мне же вон ничего зашил. Обязательно америкашку?
– Ты знаешь, кто такой этот америкашка? Интересный, оказывается, человек, – Константин сложил руки на бумагах и сказал: – Работал на ФБР, в программе защиты свидетелей. Менял внешность, чтобы не нашли, делал новые лица. А потом за большие деньги сдал какого-то свидетеля против мафии самой мафии – и сбежал в Россию. Или не сразу в Россию, но тут осел. Теперь вот подрабатывает. Классный специалист!
– Вы это придумываете или что? – спросил Юра. Подумал: какой же он тогда мистер Трамп, он натуральный Сноуден.
– За что купил, за то и продаю, – сказал Константин, – что босс рассказал, то и я тебе. Ты просто знай, что в пластической хирургии много нюансов. Можно уметь много, как хирург общей практики, но нельзя уметь сразу все и на отлично. Поэтому есть специализации.
– А вы кто по специализации?
– Травматолог-ортопед.
Как круто, подумал Юра. И звучит, и вообще. Сказал:
– Клево. А дядя Натан?
– Торакальный хирург. Это который занимается грудной клеткой и всем, что в ней.
– Типа легкие?
– Ну да. Даже книги писал про хирургию пищевода, статьи публиковал. Светило! Но вообще-то все умеет, я не видел, чтобы чего-то не мог. Хотя случаи у нас тут скучные, одно и то же каждый раз. – Константин хлопнул себя по коленям, сказал: – Так, Юрка, не отвлекай меня. За границей бывал, в Африке, Центральной и Юго-Восточной Азии?
– Не-а. Нигде не бывал.
– Даже на море?
Юра помотал головой.
– Плохо. Я тоже давно не был. В Турции в последний раз. С этой работой… Так, что тут? Антибиотики ешь? – Юра помотал головой. – Наркотики внутривенно колол? Даже если один раз.
– Не, вы чего. Меня б деда убил. И я не хочу сторчаться.
– Это ты молодец, – сказал Константин, положил карандаш. – А теперь дуй наверх, поешь и выпей сладкого чаю.
– Я ел только что, – сказал Юра и вцепился в подлокотники.
– Не спорь. Дать тебе карточку? – Константин полез в карман, протянул пластиковый прямоугольник без надписей. Юра взял, сполз с кресла. – Давай, не свети только. И обратно сюда. Может, передумаешь.
– Не передумаю, – сказал Юра, спрятал карточку в карман. Вышел в предбанник с раковиной и в коридор, и свободным шагом прошелся под высоким потолком. Куда хочу – туда иду. Класс. И халат бы мне, и был бы я травматологом-ортопедом… и пластическим хирургом заодно. И тро… торакальным хирургом на всякий случай. И тогда точно Отабека никому бы не дал.
Он прошел мимо кладовой с запертыми шкафами, подумал, что, будь он наркошей – тут же спер бы литр морфия. Но он не такой. И подводить Константина – последней сукой быть. Он, поглаживая карточку в кармане, заглянул к Отабеку. Тот лежал тихо и не среагировал, когда Юра убрал ему волосы со лба. Ну спи, спи, подумал Юра, а я сейчас все сделаю.
Он поднимался по лестнице и думал, что даже криворукий мудак Череп знает и умеет тучу всего, и люди для него – не куски загадочного фарша, а имеющая смысл конструкция. Все эти кости, сухожилия, сосуды и клетки. В крови – клетки. А у клеток в мембране белки, такие и сякие, и поэтому разные группы.
Он поставил чайник и пошарил по шкафам, вытащил пачку печенья, принялся есть стоя, притопывая ногой. Взял одно в зубы, бросил в кружку чайный пакетик и бухнул сахару из большой банки. Залил, подергал пакетик, выкинул его и размешал. Подул, отпил, быстрее заел печеньем. Помои! Как в интернате, там все было подслащенное – специально, чтоб диабетики мерли, наверное. Кофе из ведра, компот, какао… Юра дул на чай, отпивал понемногу, потом поставил кружку и стал пить по ложечке. Дошел до половины кружки, решил, что достаточно, вылил остальное, выскреб ложкой сахар со дна прямо в раковину. Сполоснул, отряхнул руки и побежал назад.
Константин снова усадил его в кресло, выкрутил подлокотник в сторону, велел устроить на нем руку. Быстро затянул плечо резиновой сосиской жгута. Юру передернуло. Константин протер локоть салфеткой и ввел иголку так, что Юра забыл дернуться. Пустой пакет, присоединенный к игле трубкой, очень медленно окрасился багровым.
– Круто вы, – сказал Юра. – Вообще не чувствуется.
– Рука легкая, – сказал Константин. – Кулачком поработай.
Юра хмыкнул. Кулачком, ха. Он сжал и разжал кулак, кровь побежала быстрее. Юра отвернулся и сглотнул. Свободной рукой вытер лоб.
Сказал, чтобы не прислушиваться к себе:
– А это круто, когда сразу знаешь, что надо идти в мед. Ну раз способности есть.
– Да это мое медбратское, – сказал Константин. – Вот к этому способности. А в меде скучно было и трудно. Бросил бы, наверное, если б сразу после школы на вышку. Пока до дела доберешься… Давай-давай, работай-работай.
Юра сжимал и разжимал руку. Ее морозило, как при отключенном отоплении, и ноги холодило, словно он успел где-то промочить кеды.
– Самые дельные – это которые сначала медсестры и фельдшера, – говорил Константин, а Юра старательно слушал, чтобы не слушать шум в ушах. – Уже все видели, все умеют, а молодые докторишки после вуза знаешь, какие безрукие? И боятся всего. А тут главное – не бояться.
Не бояться – это хорошо, подумал Юра, а я боюсь Отабека лишний раз тронуть. А так бы знал, что делать, умел, не боялся – помог бы. Поправил бы что-нибудь или там руки помог устроить… Юра прикрыл глаза. Стиснул зубы, подумал: сблевану сейчас прям на себя. Положил неверную руку на живот. В этом момент Константин вытащил иглу из вены и принялся что-то делать с пакетом. Встал, унес. Юра следил краем глаза, неглубоко дыша ртом. Константин вернулся, велел сидеть, дал конфету. Пока Юра одной рукой пытался ее развернуть, наложил на локоть повязку, поцокивая языком.
– Донор из тебя, как из говна пуля. Куда тебя теперь такого?
– Нормально я, – сказал Юра, сунул конфету в рот целиком, разжевал. Вафельная с шоколадом, вкусная. Рвотный комок слегка отступил. – Щас встану…
– Если ты встанешь, то и ляжешь тут же. У тебя давление, как после ножевого в брюшину.
– И че теперь? – спросил Юра через вязкий шоколад.
– Через плечо теперь. В палату – и спать! А вечером усиленно питаться.
– Суп… я супом наелся…
Константин велел держаться, подал руку. Юра схватился, спустил ногу с кресла. Опять потянуло блевать, Юра вздрогнул, потолок пошел ходуном, а все конечности затряслись. Он шагнул назад, оперся задом на кресло – и не понял, как оказался на нем, а Константин держал его ноги выше головы.
Сказал:
– Ты просто пиздец. Чтобы я еще раз!..
Опустил ноги, убрался из поля зрения. Юра уставился было в потолок, но он был неустойчивый, как при кораблекрушении.
В нос ударили острые иглы. Юра едва не подскочил.
– На, нюхай, – сказал Константин огорченно, сунул в руку ватку. – Нашатырь. И не вставай.
– Костя… я не специально… оно же пройдет?
– Пройдет. Тощий, господи…
Он присел, что-то подкрутил в кресле, снова нажал педаль. Подголовник медленно опустился, а изножье – поднялось, и продолжало подниматься и сгибаться, пока Юра не лежал с ногами будто на скамейке.
– Клево, – сказал он слабо.
– Многофункциональная штука, – сказал Константин. – Можно проводить гинекологические осмотры.
Юра сдвинул колени.
Константин снова куда-то ушел. Юра нюхал ватку и думал, сколько крови натекло из Отабека. На пол – как минимум стакан. И второй – на Юру. Брюки так и лежали в пакете на дне сумки, куда Юра их запихал: заскорузлый деревянный ком. И это мне еще не больно, думал Юра, покачивая кедами, а если бы все кости в лице подвинули, и ребра, и руки… Он уронил руки вдоль тела. Подумал: и блевать тянуло не по особым случаям, а в принципе. И глаза б еле видели.
Он всхлипнул, сказал себе прекратить, снял ноги с изножья и встал. Подержался за кресло. Рыдать любой идиот может, а что-то делать… Он осторожно дошел до стены и по ней, трогая дверцы шкафов – в пре