Волк и теленок

Автор:  fandomClaymore2017

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Claymore

Число слов: 52519

Пейринг: Исли / Ригальдо | Лаки

Рейтинг: NC-17

Жанры: Аdventures,Action,Romance

Предупреждения: AU, UST, Нецензурная лексика, Омегаверс

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 2041

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Путь самурая для ебнутых и сильных духом. Такая AU, в которой наставником Лаки стал не Исли, а Ригальдо.

Примечания: 1. Омегаверс!AU, юст, немножко насилия, немножко мата, упоминается людоедство, римминг.
2. Все лекарственные растения, встречающиеся в тексте, использованы не по назначению.
3. Все материалы по фехтованию принадлежат статьям сайта sword.ru, название книги Шона Макглинна "Узаконенная жестокость" – ее автору, а как свежевать козла и как делать зарядку, мы узнали из гугла.

Часть 1


Камера подземной темницы, где содержали рабов, была грязной, темной и очень холодной.

Лаки сорвал голос в попытках докричаться до кого-нибудь наверху и в кровь ободрал оба плеча, стараясь протиснуться между прутьями решетки или выбить один из них. Под прелой соломой он нашел крошечный гнутый гвоздь и уже давно безрезультатно ковырялся в замке.

Сложенные из грубого камня стены вытягивали тепло. Лаки не удивился бы, если бы булыжники вдруг покрылись инеем: земля, в которой была вырыта его тюрьма, промерзла насквозь. Он знал, что там, на поверхности, ее укрывали сугробы, доходившие до окон приземистых местных домов. Когда гвоздь начинал выскальзывать из замерзших пальцев, Лаки грел их дыханием, а сам напрягал слух, пытаясь расслышать хоть что-нибудь за пределами подвала, вглядывался туда, где, как он помнил, находилась лестница. По крайней мере, в ту сторону во время землетрясения бежали все: караульные, «черные люди», другие заключенные. Более удачливые и запертые менее надежно.

Само землетрясение Лаки помнил не очень хорошо – только то, что тележка, в которой им развозили похлебку, опрокинулась на бок, с потолка посыпались земля и солома, и все закричали и, торопясь и толкаясь, понеслись к выходу. Лаки тоже кричал, возмущенно и умоляюще, тянулся через прутья, пытаясь ухватиться за беглецов, а поняв, что остался один, бессильно выругался и сполз на пол. В этот самый миг с улицы донесся такой исполненный ужаса визг, от которого волосы у него под шапкой встали дыбом, а язык прилип к горлу. Лаки уже доводилось слышать такие звуки – крик существа, которому заживо вспарывают брюхо. Поэтому он зажал себе рот и отступил как можно дальше от решетки, уселся у стены на корточки, и, наверное, прошло несколько часов, прежде чем холод и голод заставили его снова подать голос и начать искать в соломе гвоздь.

И только спустя множество бесплодных попыток он услышал, как прогибаются под чьими-то осторожными шагами ступеньки. Что-то прошуршало – по полу, по стенам, казалось, даже по потолку. Потянуло тяжелым запахом, отдающим металлом и кровью, а еще – острым холодным привкусом первого осеннего снега. Запах был резкий, как удар кулаком.

В животе стало больно и горячо.

Темнота обступила со всех сторон, обволокла плотным коконом и мягко заговорила с ним.

***

Вечерний лес тонул в темно-синем тумане. В воздухе висела мельчайшая водяная взвесь, оседавшая каплями на плаще и волосах. На светлых пятнах просевших сугробов между черными стволами деревьев, утыкавших склоны оврага, лежали дрожащие тени. Голые ветви, раскачиваемые ветром, царапали друг о друга. Лес казался пустынным и бесконечным, а очертания деревьев в темноте двоились, троились и расплывались. Туман, сошедший в долину, не давал разглядеть дорогу к усадьбе Исли. Ригальдо это не беспокоило: конь был здешний, приученный, и мог найти путь к конюшне даже с мешком на голове.

Жеребец первым почувствовал присутствие людей на дороге, вскинул голову и громко всхрапнул. Ригальдо успокаивающе погладил коня по шее. Он уже видел выходящие из тумана приземистые силуэты в грубых одеждах. У многих в руках были короткие дубинки и копья. У одного – чьим агрессивным запахом шибало издалека – что-то, напоминающее самострел. Все остальные в этой шайке предсказуемо пованивали слабее.

– Не пытайся пришпорить коня, а то понаделаю в нем дырок, – сиплым голосом окликнул Ригальдо старший и для подкрепления своих слов вскинул самострел. – И не тянись за оружием, бродяга, а то огребешь сам. Едешь с приисков в особняк к тамошнему господину? Небось, не с пустыми руками?
– Не с пустыми, – согласился Ригальдо и потрепал коня по гриве. – В руках у меня обычно чего только нет.

Он вскинул правую кисть и легонько пошевелил пальцами.

Ногти удлинились и отвердели, превратились в острые когти-лезвия, выстрелили вперед. Первое срезало чужую руку, держащую самострел. Второе заткнуло исходящее криком горло. Свободной рукой Ригальдо небрежно отбил летящее в него со стороны копьецо.

По неровному кругу нападавших пронесся слаженный полувздох-полустон.

– Чудовище! – донеслось до ушей Ригальдо. – Йома!

Умирающий атаман дергался на снегу и производил смешные и дикие звуки.

Конь под Ригальдо танцевал, всхрапывал и не одобрял пролитой крови.

Запах, царящий в овраге, сгустился и сделался почти непереносимым.

Ригальдо закрутил головой, выискивая, не станет ли еще кто-нибудь его атаковать, но неудачливая банда стояла, будто окаменев.

– Вонючки, – подытожил Ригальдо и качнул головой, стряхивая челку с глаз. – Остались без своего повелителя и загрустили. Придется, наверное, отправить к нему вас всех.

***

Дом Исли сиял в темноте всеми зажженными окнами, как модные в последнее время масляные фонари с узорной ковкой.

– Выпендреж, – пробормотал Ригальдо под нос. Он не видел смысла жечь столько свечей, если живешь сам-один – не считая Присциллы. И все равно при виде этого сверкающего в тумане великолепия у него засосало под ложечкой.

Не доезжая до ограды, он спешился и медленно повел коня по хвойной аллее, засаженной можжевельником и пушистыми елями, – а ведь он помнил эти деревья едва достающими ему до колен. Он фыркнул с досадой, заставил коня ускорить шаг. Ригальдо не любил спокойный уют Альфонсо. Здесь ему каждый раз казалось, что все его мысли, все чувства, все планы мести врастают в промерзшую землю, как старые валуны, покрываются лишайниками и мхом.

Он провел жеребца на конюшню, распряг и насыпал корм. Другие лошади беспокойно задвигались в своих денниках. Там, в овраге, Ригальдо долго умывался и оттирал руки снегом, но на свету все равно обнаружил на рукавах бурые пятна.

В гостиную к Исли он вошел, раздраженно обнюхивая манжет.

– Что у тебя здесь творится! Развел разбойников возле самого дома! – заявил он с порога вместо приветствия.

Он ожидал застать Исли за чем-нибудь нарочитым и бессмысленным и не угадал: хозяин Альфонсо задумчиво пялился в окно, на подступившую к стеклам размытую синюю темноту. Ригальдо полюбовался со спины на струящийся складками халат, на руки, расслабленно касающиеся подоконника длинными пальцами, на свисающую до пояса белую гриву и изобразил чахоточный кашель.

Исли, будто бы только сейчас заметив его появление, обернулся и одарил Ригальдо светлой улыбкой.

– Ты так говоришь, как будто у меня клопы завелись в матрасе, – укоризненно сказал он. – Что, кто-то напал?..
– Какой-то безмозглый кретин со своими подстилками, – скривился Ригальдо. – Они даже не сопротивлялись, когда он подох. Совсем жалкие.
– А их альфа?
– Не лучше.
– Лю-уди, – печально протянул Исли.
– Альфы, – вложив в это слово все доступное ему презрение, поправил Ригальдо. – Самоуверенные балбесы, считающие, что достаточно выпереть на одинокого путника со стрелялкой наперевес и поиграть бровями – и он обосрется от страха. И не надо сваливать все на людей, – поспешил договорить он, не давая Исли в очередной раз посетовать о слабости человеческого рода. – Среди «пробудившихся» альфы не лучше.

Повисла тишина. Перехватив насмешливый взгляд Исли, Ригальдо подумал, что, кажется, перегнул. Отступать смысла не было. Ригальдо заложил большие пальцы за пояс штанов и принялся раскачиваться с пятки на носок, справедливо полагая, что Исли имеет все основания спустить его с крыльца кувырком.

Вместо того чтобы сбить его с ног, Исли только наморщил нос.

– Это твоя навязчивая идея, – со снисходительностью, заставившей Ригальдо снова озлиться, заговорил он, – о заложенном природой изначальном превосходстве бет, она хоть раз получила какое-нибудь подтверждение?
– У меня есть много соображений, в том числе подкрепленных тезисами из Святого Писания, – стараясь, чтобы голос звучал прохладно, сказал Ригальдо. – Но вряд ли тебе будет интересно их все услышать.
– Ну хоть что-нибудь? Ну хотя бы один пример?
– Пожалуйста, – сказал Ригальдо, глядя в сиреневый сумрак за окном и прислушиваясь к звукам и запахам старого дома. – Я могу отлупить любого альфу.

«Почти любого», – повисло невысказанным в воздухе.

Он ожидал, что Исли не преминет ткнуть его носом в это «почти», но тот только вкрадчиво улыбнулся, видимо, поглощенный какими-то своими мыслями.

– И это – во главе угла?
– Нет, – закипая от того, что разговор выходит с порога какой-то уж больно дикий, процедил Ригальдо. Он понемногу начал горячиться и чувствовал, что ни к чему хорошему это не приведет. – Во главе угла – то, что беты разумные, спокойные, целеустремленные, не подвластные тупым инстинктам. Избавленные от животных страстей. Золотая середина между… озабоченными придурками обеих мастей.
– Спокойные? – повторил Исли. На его губах все еще держалась улыбка, а глаза сощурились. – Целе-ус-трем-лен-ные? Это ты сейчас про себя говоришь? И многих ли значимых целей удалось достичь лично тебе? А?

Он сделал скользящий шаг в сторону, еще один – в другую и легким, почти незаметным движением оказался у Ригальдо за спиной. Подался вперед, коснувшись носом его волос, демонстративно принюхался.

– Там что, была течная особь? – с интересом спросил он. – Ты ее трогал?
– Нет! – Ригальдо шарахнулся, дернул плечом. – Не было там ничего подобного. Я вообще не приближался к омегам из шайки. Убил их на расстоянии и вымыл руки.

Исли засмеялся, и уши Ригальдо загорелись. Воистину, кто-то не стеснялся нажимать на слабое место.

– А вот их альфу я съел, – зачем-то с вызовом сообщил он.
– Ну, нет – значит, нет. Показалось, – сказал Исли, отходя от него. Он уселся в кресло и вытянул ноги к камину. – Это хорошо, что ты сейчас сыт. Значит, будешь расположен выслушать то, о чем я попрошу. У меня есть к тебе одно важное дело.
– Да! – Ригальдо непроизвольно сделал шаг вперед. К черту их, эти вечные меряния концами, аурой и силой, бесконечные препирательства, кто достойнее, это можно было выяснить и потом, а сейчас надо было взять себя в руки и потерпеть. Он столько ждал решения Исли. – Скажи же, что ты послал за мной не со скуки. Все наконец решено? Мы собираем войска?
– Не так скоро, – Исли сложил кисти ладонями друг к другу, осмотрел так, будто каждый палец был невесть каким богатством. – Сначала я хочу познакомить тебя кое с кем.

Он дважды хлопнул в ладоши. В тишине пустого дома хлопки прозвучали оглушительно громко.

Маленькая дверь в дальнем конце гостиной скрипнула, неохотно поддаваясь, и, жмурясь на свет истекающих воском свечей, в комнату шагнул… мальчик. Подросток, растрепанный и грязноватый, с лицом таким бледным и осунувшимся, словно провел не один день в подземелье.

Мальчишка исподлобья взглянул на Ригальдо, перевел взгляд на вальяжно расположившегося в кресле Исли, причем на лице его отразилась странная смесь восхищения и страха, и неуверенно разулыбался.

– И? – после непродолжительного молчания вымолвил Ригальдо. Он повернулся к мальчику боком и наугад махнул в его сторону, словно тот был ожившим снеговиком. – Что это такое?
– Это Лаки, – невозмутимо сказал Исли и сцепил пальцы на животе.
– И?.. – помолчав еще, повторил Ригальдо более осторожно. На языке вертелись естественные предположения: «Твой слуга? Твой обед?..» – и еще парочка неприличных.
– Он мой гость, – перечеркнул Исли их все и добавил мягко и значительно: – И сегодня он ужинает вместе с нами.

***

Ужин проходил в настороженном молчании, больше похожем на затишье перед бурей. Ригальдо не прикоснулся ни к одному из блюд, которыми был заставлен тяжелый и длинный стол, только плеснул себе вина и сжевал маринованную грушу. Исли напротив него тоже сидел над пустой тарелкой.

Мальчик за дальним концом стола лопал все подряд так, что за ушами трещало.

– Случилось ужасное несчастье, – наконец заговорил Исли голосом доброго сказочника, пристроив подбородок на сплетенные пальцы. – На днях что-то чудовищное уничтожило Даби, шахтерский городок, предпоследнее поселение по пути к перевалу по эту сторону гор.
– Я знаю, где находится Даби, – перебил его Ригальдо. Он покосился на мальчика, деловито сметающего в одну тарелку мясное рагу, квашеную капусту и варенье из ежевики. – В каком смысле «уничтожило»?
– В смысле «вырезало подчистую», – безмятежно ответил Исли. – Убило и слопало все живое. Разрушило дома. А вместе с ними – подземные карцеры под городом, которые, оказывается, использовались как пересыльная тюрьма по пути к копям… какими-то негодяями.

Он тоже задумчиво покосился в сторону мальчика.

– «Черными людьми», – неожиданно откликнулся тот с набитым ртом. Он встретился глазами с Ригальдо и тут же, смутившись, снова опустил лицо, загородился миской с салатом и заговорил тише. – «Черные люди» – это слуги Организации, ну, той, которая управляет сереброглазыми клеймор…
– Я знаю, кто такие «черные люди», – процедил Ригальдо, изнемогая от абсурдности происходящего. Он обиженно перевел взгляд на Исли. Что, черт возьми, это должно было означать? Что Исли начал наступление на людские города, не предупредив?

Осознание пришло раньше, до того, как Ригальдо ляпнул что-то непоправимое.

– Присцилла!..
– Да. Тсс, – шепнул Исли, метнув через стол предостерегающий взгляд. – Ее нет. Опять куда-то сбежала. Я искал ее, а нашел руины Даби.

Поняв, что Присцилла отсутствует за столом не случайно, Ригальдо непроизвольно расслабил плечи. Чертова сука всегда действовала на него угнетающе. На миг в нем зародилась робкая надежда: может быть, однорогая прорва пропала совсем и никогда больше не вернется в жизнь Исли?..

– Я бы продолжил поиски, но меня отвлекла моя находка. То есть Лаки, – развеяв в прах эти надежды, Исли улыбнулся, как добрый прихожанин, подобравший в пруду бултыхающегося котенка. – Его держали вместе с рабами, предназначенными на продажу. Когда началось светопреставление, его бросили. Так вышло, что из всего города выжил только он. Правда же, удивительно?
– Чудесно! – задорным, как на похоронах, голосом порадовался Ригальдо. – Малый просто счастливчик. И… что?

«Зачем ты притащил его в особняк?»

– По пути из руин Даби у нас с Лаки случилась занимательная беседа, где ему удалось не раз и не два меня удивить, – Исли заправил длинную прямую прядь волос за ухо и вдруг, перестав ерничать и улыбаться, разом стал серьезным. Ригальдо даже моргнул. – Мы говорили о силе и слабости. Для своих лет Лаки пережил много всего. Он сирота. Его родителей и брата убил йома.
– Какая редкость в наши дни, – буркнул Ригальдо и заслужил неожиданно острый и злой взгляд пацана. Это мало его тронуло. У него появилось неприятное подозрение, что весь этот бред, эти дурацкие человеческие развлечения Исли по спасению тонущих котят, этот его монолог как-то напрямую связаны с ним самим.
– Так вышло, что я рассказал Лаки, что когда-то раньше сражался. И он попросил меня научить его владению мечом…

Исли закусил губу, как будто давил смешок, и Ригальдо вдруг с ужасающей уверенностью понял, что сейчас услышит.

– … но по ряду причин я хотел бы перепоручить это почетное задание тебе.
– Нет, – сказал Ригальдо и поднялся из-за стола.

***

– И почему же?..

Они стояли в дверях оружейной, куда Исли, завершив трапезу, чуть ли не силой привел гостей. Посереди комнаты, на расстеленном ковре, неуклюже топтался мальчик Лаки, нанося по воздуху смешные неловкие удары, потому что Исли любезно попросил его продемонстрировать «исходный уровень мастерства». На этом месте Ригальдо чуть было не поперхнулся вином и теперь торчал рядом с Исли, отчаянно мечтая провалиться сквозь доски и перекрытия. Шутка выходила уж больно затянутой и неприятной. Он был бы рад немедленно положить ей конец. Человеческий альфа неплохо насытил его, поэтому он, пожалуй, не стал бы сейчас есть несчастного мальчика. Достаточно было бы просто свернуть ему шею.

Исли рассеянно болтал вином на дне своего бокала, но Ригальдо чувствовал переносицей его взгляд, насмешливый и цепкий. Ригальдо же любовался поверх его плеча на подставку для мечей. Мальчишка воинственно «кхекал», совершая выпады и перекаты, но Ригальдо с некоторым усилием сдерживался, чтобы не смотреть в его сторону. Так, как будто его вообще здесь не было.

– Я не люблю детей, – сказал он, тщательно подбирая слова.

Произнесенное им не совсем соответствовало истине.

Ригальдо не любил ни детей, ни подростков, ни взрослых мужчин и женщин. Людей, йома и «пробудившихся», альф и омег он не любил тоже. Он признавал, что просто не любит никого – за исключением Исли. Исли он ненавидел.

Прямо сейчас – сильней, чем когда-либо.

– Ой, да ладно, – рассеянно сказал Исли, но между его ровных, темных, будто нарисованных бровей залегла складка, – он уже не ребенок. Самый возраст, чтоб чему-то учиться. Ты… Лаки, сколько тебе лет?
– Восемнадцать! – с вызовом ответил запыхавшийся мальчишка. Он наконец перестал махать мечом с риском кого-нибудь покалечить, но Исли мотнул головой: продолжай. Ригальдо с сомнением смерил взглядом восемнадцатилетнего недомерка и закатил глаза.

– Видишь, уже взрослый, – уголками губ улыбнулся Исли.
– Нет, – повторил Ригальдо. – Ты… Я думал, ты позвал меня ради действительно важных вещей! – вырвалось у него.

Рука Исли с бокалом замерла на полдороге.

– Нам нужно еще как минимум полгода, – быстро и тихо сказал он, и вот теперь это был настоящий Исли, отбросивший все свои улыбочки и кривляния. – Шесть месяцев на подготовку, чтобы собрать бойцов и более-менее приучить Присциллу не нападать на своих. Мы все равно сейчас не готовы…

«Чтобы начать войну», – беззвучно шевельнулись его губы, и Ригальдо впился ногтями в ладонь.

Начать войну и утопить весь этот остров в крови.

– Ладно, – сказал он, наклонив голову. – Я понимаю, что есть много дел, которые еще предстоит сделать. Но это… Вот это вот, которое там скачет… Зачем тебе оно нужно?
– Ты помнишь, о чем мы говорили до ужина?
– О разном. О разбойниках. О клопах. Об альфах и о бетах.
– Именно, – Исли отставил бокал, прислонился лопатками к косяку. Глаза его засверкали. – Мне кажется, друг мой, что бетам подчас недостает очень важных вещей. Сочувствия. Снисходительности. Понимания. Терпения к чужим слабостям. Способности отвечать не только лишь за себя, но и за кого-то другого… Вся эта ваша хваленая черствость, якобы из-за того, что бетам нет нужды продолжать человеческий род, на самом деле продиктована неуверенностью в себе и…
– И кто это тут смеет разевать пасть!.. – вспыхнул Ригальдо. И одновременно с ним мальчик Лаки остановился с поднятым клинком и выкрикнул хриплым басом:
– Неправда! Я знаю одну бету, она не такая!
– Умолкни, – сказал в его сторону Исли, не повышая голоса. Мальчик заткнулся так быстро, будто проглотил язык, и снова принялся махать мечом, правда, без прежнего восторга.
– Как я доверю войска командиру, который ни разу в жизни ни за кого не отвечал, не вложился ни в чье развитие? – завершил свой блистательный монолог Исли и взглянул на Ригальдо печально и кротко.

Ригальдо сжал челюсти так, что во рту, кажется, что-то хрустнуло. Вытер о штаны мокрые ладони, гася в себе желание принять «пробужденную» форму и все здесь разворотить, а кишки мальчика Лаки натянуть на стене между канделябров.

– Ну же, – сказал Исли почти добродушно. Он сделал шаг в сторону, вытащил из подставки короткий меч и рукоятью вперед протянул его Ригальдо. – Давай, попробуй. Пока у нас есть время, чтобы завершить подготовку нашего дела, покажи мне, что ты способен… как там было? Быть «спокойным, разумным, целеустремленным»?

Ригальдо опустил глаза и обнаружил, что уже сжимает рукоять. Если бы он выпустил хоть каплю силы, как ему очень хотелось, железо рассыпалось бы в его ладони.

– О господи, ну это же безумие, – беспомощно сказал он и посмотрел из-под челки на Исли. – Ты что, правда хочешь, чтобы я чему-то учил его целых полгода? Вот этого… Этого… Ты вообще соображаешь, кто я – и кто он?

«Натуральным образом волк и теленок, – подумал он, примеривая вес оружия к руке. – Беспомощный мяконький теленок, которому место возле вымени с молоком».

– Боишься не справиться с простыми инстинктами? – глаза Исли смеялись.

Мальчик, переводящий взгляд с одного на второго, втянул голову в плечи, должно быть, подумал о чем-то своем. Внезапно Ригальдо тоже пришла в голову одна очень простая мысль.

– Ты странно заинтересован в парнишке, – сказал он и двинулся вперед. Мальчишка побледнел и неуклюже парировал его замах. Отступил и снова парировал. А потом бросился вперед, отважно выставив лезвие перед собой. Ригальдо лениво уклонился, и мальчишка клюнул носом, но тут же вскочил на ноги. Исли в дверях похлопал в ладоши и улыбнулся. Ригальдо с большим удовольствием пересчитал бы ему рукоятью все зубы.

Пары ударов хватило, чтобы загнать мальчика в угол, где он чуть было не повалил стойку, и полностью обезоружить. Отобрав меч, Ригальдо рассеянно глянул на гарду и удивился: клеймо было не здешнее. Клинок выковали в Рабоне, причем постарались отменно.

– Это мое! – объявил мальчик и выпятил грудь, как петух.
– Ясно, – кивнул Ригальдо, сцапал его за локоть, проворно развернул спиной к себе и практически уткнулся лицом в волосы. Мальчик замер, как пойманный за уши кролик, а Исли выжидающе наклонил голову к плечу.

***

Когда хмурый бета с высокомерным лицом и такими светлыми, что в первый миг они показались клейморскими, глазами, подтащил его к себе и сделал глубокий вдох, Лаки очень напрягся. Не мог не напрячься, хотя и твердил себе, что так и должно быть. Обычное дело. Они же обязаны были проверить. Бог свидетель, он был к этому готов, просто… немного зассал.

Он успел досчитать до пяти, прежде чем бета позади него оглушительно чихнул. И еще раз. И еще.

– Что за черт, – произнес его озадаченный голос, а потом Лаки сильно пихнули в лопатку. – Ничего не могу разобрать.
– Ригальдо, – предупреждающе сказал высокий человек, который привел его сюда – «Исли», в панике повторил про себя Лаки, как заклинание.
– Кошмар какой-то, – будто оправдываясь, ответил его товарищ. – Смердит лекарствами, как лавка аптекаря. Какой-то травой, у меня аж из глаз потекло. Он чем-то болен?
– Оставь его, пусть пахнет, как хочет, – лениво сказал Исли.

Твердые пальцы сгребли у Лаки волосы на затылке и потянули назад, заставляя его запрокинуть голову.

Бета разглядывал его сверху вниз с выражением странной брезгливости на лице.

– Ты кто? – впервые за вечер, кажется, обращаясь напрямик к Лаки, спросил он.
– Мои родители держали лавку в Доге, это на юге, близ Муха… – прогундосил Лаки из своей неудобной и унизительной позы.

Его снова тряхнули.

– Я спросил тебя не об этом, – процедил бета. Лаки закусил губу. Ну конечно, а то он не знал, о чем его спрашивали. Лаки скорчил самую умильную физиономию и решил идти до конца.

– Ты уже знаешь, ты альфа или омега?

Лаки кинул быстрый взгляд на хозяина дома, но тот скучающе отвернулся.

– Не-е-ет… – проблеял Лаки.
– Восемнадцать лет – и еще не разобрался? – нахмурился его мучитель.

Лаки еще раз просительно скосил глаза в сторону Исли. Спаси же, спаси меня, хотелось ему крикнуть. Спасение чудесным образом воспоследовало.

– Может, он из тех, кто поздно созревает, – подал голос Исли. – Или же вообще бета. Ты сам-то до каких лет ждал, что в тебе проснется альфа?..
– Почему ты его выгораживаешь? – обвинительно сказал Ригальдо, поворачиваясь к Исли. Он отпустил волосы Лаки, но прежде, чем тот перевел дух, снова наклонился и яростно их обнюхал. И разве что не клацнул зубами.
– Ну? – проигнорировав выпад, поинтересовался Исли. – Что тебе говорит выдающееся бетское чутье?
– Что здесь живет паршивый альфа, – огрызнулся Ригальдо. – Который провонял весь свой дом, и мальчишку, и меня тоже так, что ни черта вообще не разобрать!

Лаки чуть было нервно не рассмеялся. Все получилось. Он так и думал, что запах этого альфы – резкий и свежий, вышибающий дух из груди и заставляющий подгибаться колени – ляжет на них на всех плотным покровом и отобьет все посторонние запахи, а об остальном позаботится травяной сбор.
– Почему бы вам не оставить в покое моих вшей? – слегка осмелев, пробормотал он, решив, что пришло время отстаивать свои права.
– Ригальдо! – предупреждающий оклик последовал почти сразу, и нового тычка или затрещины Лаки не получил. – Если ты не нашел в волосах мальчика ничего интересного, может, вернемся к теме нашей беседы?..
– Да бога ради, – вдруг пробормотал бешеный бета, напоследок тряхнув Лаки, отпустил его воротник и отошел в сторону. – Если через месяц этот нежный теленок превратится в маленького скандального альфу, не говори, что я не предупреждал. Будет лезть на рожон – сверну ему шею. Для него же со всех сторон будет лучше, если он действительно останется бетой. Чему же я должен учить его, Номер Один?

Лаки насторожился. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

– Всему, что, на твой вкус, поможет ему стать сильнее, – быстро сказал Исли. – Всему, что ты помнишь из того, чему когда-то учили нас. Ну что, по рукам?
– А ты у него узнавал? – неожиданно нормальным голосом спросил бета. – Если он завтра же в ужасе убежит, какой во всем этом смысл?..
– Лаки? – Исли повернулся к нему и приветливо улыбнулся. – Ты хочешь обучиться и стать сильнее?

Не в силах смотреть в его красивое лицо, Лаки потупился.

Он не сомневался, что, в отличие от надменного беты, хозяин усадьбы видит его насквозь вместе со всеми страхами и глупыми тайнами.

Было бы странно, будь это не так. Заки говорил, что альфы всегда чуют. А этот Исли, конечно, заткнул бы за пояс всех альф, когда-либо встреченных Лаки. Разговаривая с ним, Лаки старался смотреть только в пол, потому что иначе начинал либо заплетаться языком, либо частить, как сумасшедшая сорока. Когда Исли отворачивался, Лаки переводил дух, все больше убеждаясь, что влипает в ужасную передрягу.

Еще на пороге этого прекрасного дома, куда его привели, пошатывающегося от усталости, голода и обморожения, Лаки вспомнились все поучительные истории, которыми щедро делился с ним в далекой солнечной Доге Заки. Касались они в основном бедной глупой омеги, которая пошла одна в лес и заблудилась. А дальше, кого бы она ни встретила – волка, йома или таинственного незнакомца, – омеге выпускали кишки, предварительно сделав с ней все, что делают с тем, за кого некому заступиться. Братец был мастером на такие истории. После них Лаки с ревом бежал к тому из отцов, который был ближе, и клялся, что никогда в жизни не выйдет за околицу Доги.

С тех утекло порядочно дней, в Заки вселился йома и выпотрошил обоих родителей, Лаки чуть не умер в свою первую течку, все встреченные им альфы смотрели на него свысока, а единственным расположенным к нему существом оказалась сереброглазая бета. Лаки давно перестал верить в сказки и бояться детских страшилок, но здесь и сейчас он метался от отчаяния. Наблюдая за завораживающим танцем меча в руках Исли, он боялся не волка и даже не йома, а того, что бездарно просрет этот неожиданно выпавший ему шанс. Если глупые омежьи повадки снова некстати проснутся в нем, то прощай все. Его выгонят на мороз и никто никогда не научит его быть мужчиной – чтоб однажды он смог с мечом в руках защищать Клэр.

– Я попрошу одного старого товарища, он тот еще мастер фехтования, – как бы между делом сказал ему Исли, и Лаки молча кивнул. Товарищем оказался этот самый бета, молодой, угрюмый и невыразимо надменный. Он не говорил, а цедил слова, выплевывая их в лицо Исли и обдавал Лаки презрением, которому позавидовал бы записной альфа. И с первого же взгляда в его холодные светлые глаза Лаки понял, что будет ненавидеть его всей душой, а еще – что это лучшее из того, на что он может рассчитывать. И потому, скрепя сердце, постарался обрадоваться этому типу, как родному.

– Да, я хочу, – твердо сказал он.
– По рукам, – немедленно сказал его новый мастер. – Если так, то мы уезжаем. Исли, с тебя лошади, одежда, оружие, фураж и корм на два дня для мальчишки. Нечего думать, что он научится чему-нибудь путному в этом тепленьком доме.
– Не хочешь переночевать? – улыбнулся Исли.

Лаки показалось, что будущего наставника передернуло.

– И не надейся, – огрызнулся, будто пролаял, тот.

И, уже проходя мимо Лаки, искренне добавил:

– Надеюсь, из тебя хотя бы не выйдет омега.


Часть 2


Утро началось, как всегда: с распахнутой настежь двери. Едва в темную комнату, пропахшую торфяным дымом, залетел первый порыв ветра, Лаки заворочался, заматываясь в тонкое одеяло плотнее и уговаривая себя встать. Половицы скрипнули, и чужая рука безжалостно содрала с него одеяло.

– Поднимайся.

«Cволочь», – привычно подумал Лаки, усаживаясь на постели и ероша обеими руками торчащие дыбом волосы. И все время, пока он, поеживаясь, искал по углам башмаки, в голове билась единственная мысль: «Ненавижу».

Когда он, зевая и пошатываясь, закончил орошать могучий чертополох, заполонивший все окрестности вокруг дома и дотянувшийся серыми ветками до самых окон, ему в руки сунули два проржавелых ведра.

– Бегом к роднику.
– Обратно-то можно пешком? – огрызнулся он.
– Можно, но тогда побежишь в два захода.

«Чертовы беты, – думал Лаки, торопясь в темноте по тропинке, вьющейся между скал, с риском оступиться и загреметь с обрыва. Пустые ведра дребезжали при каждом движении. – Черствые, червивые сухари. Клэр была не такая, она меня понимала, она…»

На роднике он, конечно, залил себе башмаки и, труся обратно с двумя полными ведрами, беспрерывно ругался, поскальзываясь и оступаясь на мокрой траве. Когда железные ручки ведер, заледеневшие на сильном ветру, впились в покрытые мозолями ладони, он остановился на тропе и подышал на кулаки. И, подняв голову, разглядел в предрассветных сумерках силуэт мастера, наблюдающего за дорогой с края обрыва.

– Я остановился всего один раз, и то из-за ободранных рук, – неохотно сказал он, дотащив ведра.
– Я видел. Снимай плащ. Пятьдесят отжиманий.
– У меня руки!
– Я видел.

«Ненавижу раз, – ритмично считал про себя Лаки, опускаясь и поднимаясь над полом. – Ненавижу два. Ненавижу три…»

– Зад не отклячивай, – его легонько тыркнули в копчик.

«Ненавижу тысячу раз».

Когда он закончил и с облегчением вытянулся на половицах, рядом с его лицом замаячили подошвы сапог.

– Чего улегся? Здесь не сеновал. Качай живот, верхний и нижний.
– Дайте отдышаться, – простонал Лаки, переворачиваясь лицом вверх. Под закопченными балками висели связки какого-то сухостоя, смутно напоминавшего зверобой. Лаки отвлеченно порадовался этому факту – раньше его не раз и не два слабило на новом месте. Случись такое опять, зверобой был бы очень кстати.

На его вытянутые ноги опустилась жесткая задница.

– Качай пока так, – ласково процедил мастер, уверенно придавив его к полу. – Пятьдесят раз.

Лаки посмотрел в его равнодушное лицо, подавил порыв взвыть и решительно, с каким-то остервенением заложил руки за голову.

Когда Лаки закончил, мастер Ригальдо беззвучно поднялся и коротко кивнул на остывшую за ночь печку.

Несколько дней назад Лаки пробовал взбунтоваться и заявил, что хорошо бы им разделить хотя бы часть обязанностей, на что после долгого молчания получил ответ, что гармоничней всего юность закаляется поровну в бою и в труде. На нетерпеливый вопрос Лаки, не сдохнет ли он преждевременно от такой вопиющей гармонии, ему было предложено попробовать исключить домашние хлопоты и недельку пожить в нетопленном доме на сырой воде. Как следует поразмыслив и подавив позыв выплеснуть под ноги наставнику очередные ведра, Лаки согласился с тем, что ничего страшного в ежедневном труде нет. Готовил же он и раньше, пока путешествовал рядом с Клэр…

Растопив печь сухим торфом, Лаки вскипятил на ней воду для питья и сварил котелок каши и четыре яйца. Позавтракали в молчании, по очереди зачерпывая ложками из котла.

– Сполосну-ка посуду, – сказал Лаки, поднимаясь на ноги. Он хребтом чувствовал взгляд мастера и только в дверях, закутываясь в плащ, наконец услышал:
– До ручья и обратно бегом.
– Хорошо, – покладисто согласился Лаки и выскользнул наружу.

Как и ожидалось, пока он страдал, закаляя тело и дух, на улице развиднелось. Дом стоял на обрыве, открытый всем ветрам. Низкое небо как будто нависло над крышей, облака ползли с гор, цепляя за печную трубу. Под обрывом, куда хватало взгляда, простирались тусклые серо-лиловые холмы, на которых россыпью домов были раскидана деревенька. Шпиль деревенской церкви таранил собой облака. Низины между холмами тонули в тени – там тянулись бесконечные торфяники. Тянулись, как ему было сказано, до северо-западного моря, где земля превращалась в сплошные льды.

Лаки повернул лицо к югу и тихо вздохнул. Сам черт не знал, как его занесло в такую даль от южных земель, от перевала Пиеты и даже от теплого, утопающего в сказочных сугробах особняка в еловой долине Альфонсо. Теперь он бежал между жухлых вересковых холмов, прижимая к груди котелок и чувствуя, как ноют натруженные мышцы, особенно в животе и в ногах. Да, все эти жимы сегодня не прошли для него даром. Живот болел и был твердым, как доска.

Спустившись к роднику, Лаки торопливо присел на корточки за большим камнем и, сунув руку за подкладку плаща, вытащил тщательно запрятанную там тряпицу. Развернул ее и придирчиво перебрал пальцем разложенные на ней травы. Зачерпнул немытым котлом воды и принялся крошить сухостой замерзшими пальцами.

Мята, хмель и люцерна, рута и плаун. Чернокорень, окопник, болотный багульник, чистотел. Этих нужно было добавлять по одной крошечке, чтобы не отлететь к праотцам.

На черный-пречерный день была спорынья.

Давясь травяной горечью с привкусом остывшей, осклизлой каши, он выхлебал весь свой «чай» и встал, уцепившись за камень, отчаянно стараясь не сблевать.

Конечно, по правилам стоило бы заварить это травяное говнецо в кипятке, но Лаки уже убедился, что и в холодном виде оно прекрасно ему помогает. В тюрьме «черных людей» ему пришлось жевать эти травы всухую, иначе возбужденные альфы из соседних камер просто порвали бы его на куски, прямо через решетку.

Он убрал тряпицу на грудь и в который раз подумал о Клэр, чувствуя страшный, мучительный стыд за то, что в пути ей не раз приходилось защищать и выгораживать его, глупого вонючего мальчика. Какое счастье, что сама Клэр, сереброглазая клеймор, была нечувствительной к запахам бетой.

Когда Лаки, слегка заплетаясь ногами, поднялся на холм, он увидел, что мастер прилаживает к дверному косяку обструганную гладкую палку, – и, пошатнувшись, чуть не сел в чертополох.

– Что это? – пробормотал он, хватаясь за брошенный перед домом остов старой телеги, чтобы подняться.
– Палка, – уронил мастер так, словно разговаривал со слабоумным. И, смерив Лаки взглядом с головы до ног, уточнил: – Чтоб подтягиваться. Пятьде… Ладно, пятнадцать раз.

***

Когда в деревенской лавке им сказали, что в проклятом доме над обрывом никто не живет, Ригальдо обрадовался. Это полностью соответствовало его планам: уединенное место, на которое никто не претендует. Вся его жизнь проходила в скитаниях от одного такого заброшенного жилья до другого: нельзя было нигде подолгу засиживаться, потому что рано или поздно старосты спохватывались, что по окрестным селам уж больно часто стали пропадать люди.

Он осмотрел дом и остался доволен. Даже разграбленный и холодный, он имел все необходимое: стены, сложенные из камня и известняка, печь и крышу из черепицы, а еще каменный амбар, сараи и двор, заваленный какими-то закисшими тряпками, разломанными бадейками, ржавеющими вилами без черенков. Хозяйственными пристройками Ригальдо не интересовался: там все равно было по колено птичьего говна, даром что кур местные давно уже прибрали себе. Лошадей пристроили в расчищенную конюшню.

Комната была одна, не считая чуланов. На неровных половицах темнело въевшееся в старые доски бурое пятно. Мальчишка попытался его отскоблить, но толком не получилось.

Ригальдо бросил на это место линялый половик и тем закрыл вопрос.

Если бы со всеми его проблемами можно было разобраться вот так легко! По пути Ригальдо крутил в голове произошедшее в доме Исли, пытаясь разложить все по полочкам. Первое: он позволил Исли втянуть себя в дурацкую авантюру, повелся на его колкости, как омега на обещания женитьбы. Второе: как и в любом споре, отыграть задним числом было позорнее, чем отказаться в самом начале. Третье: его совершенно явно испытывали, и это испытание было серьезнее, чем могло показаться. Жить рядом с человечьим подростком, каждый день вдыхать его теплый запах, контролировать голод, контролировать силу, подавлять вспышки раздражения… Все это было возможно, если бы, к примеру, им позволили свести общение до «здравствуй» и «прощай».

Но, срань рабонская, он же подвизался его учить!

Ригальдо сжал зубы и решил: к черту. Он последит, чтобы маленький говнюк не умер от голода и холода. Он будет тренировать этот мешочек с костями и ночью и днем, а потом швырнет в лапы Исли со словами: вот твой великий боец, не хочешь ли поставить его во главе армии йома и «пробудившихся»? Или съешь на обед его кишки с орехами и медом?..

Продумав, как ему лучше всего «вложиться в развитие», он составил блистательный план, в котором учел все – кроме того, что у мальчишки есть какая-то там своя личность.

***

В самый первый день на новом месте, едва затопив печь, он велел накипятить родниковой воды, втащил со двора лохань, лишь самую малость подзасранную снаружи курами, и приказал мальчику Лаки раздеться.

Тот вытаращил глаза и даже, кажется, сбледнул с лица, отступив на шаг назад. Только что кулаки вперед себя не выставил.

– Бога ради, – сказал Ригальдо, возведя глаза к потолку. – Никто тут не покушается на твое убогое тело. Что за привычка сразу думать одним местом. Ты что, озабоченная омега?

Упоминание об омегах подействовало. Мальчик вспыхнул и принялся демонстративно стаскивать грязные лохмотья.

Когда он разделся полностью и встал, ежась, на половике, Ригальдо обошел его со всех сторон, потыкал пальцем в худые ребра и помял слабые мышцы. А потом, жестко фиксируя голову, чтоб не вырвался, как лошади, заглянул в рот.

«Могло быть и хуже», – решил он и опрокинул в лохань два ведра исходящей паром воды. А вслух сказал:
– Вымойся и выстирай всю одежду. Не хотелось бы, чтобы по мне ночью прыгали твои вши.
– Это все потому, что меня держали в плену у «черных людей», – басовито сказал мальчик, скобля красные от горячей воды колени. – Когда я путешествовал со своей бетой, я старался мыться как можно чаще…

Он вдруг широко улыбнулся и сказал, держась за край лохани:
– Правда, иногда это было непросто. Многие вещи становятся сложными, когда путешествуешь рядом с девушкой.
– Мне это не интересно, – процедил Ригальдо. Мальчишка снова вспыхнул, замолчал и принялся яростно драить спину и плечи. Кожа на них покраснела, и на ней сильно выделялись короткие рубцовые отметины.

Ригальдо не собирался ничего спрашивать и, только подумав: «Что за полосы?» – понял, что произнес это вслух.

– А, эти, – сказал мальчик, не поворачиваясь, продолжая возить обрывком тряпки по спине. – Это мне оставила одна альфа.

Ригальдо не удивился. Мало ли, где и чем могли наказывать этого мальчишку. Его просто насторожило, что рубцы были чистые и заметно глубокие.

Ригальдо видел в своей жизни достаточно следов от резаных ран, чтобы с чем-нибудь их перепутать.

– Это клинок, – словно отвечая на невысказанный вопрос, продолжил мальчишка. – Меня посекла одна клеймор.
– Бред, – сказал Ригальдо, прежде чем удивился, что вообще разговаривает с этим червячком. – Клеймор не нападают на людей, им это запрещено. Придумай другое объяснение...
– Это не она, это я на нее напал, – сказал мальчик, ожесточенно растирая себе шею. – Она мучала Клэр, мою бету. И тогда я ударил ее. А она так обрадовалась, точно ей принесли именинный пирог. И сказала, что будет играть с нами, пока мы не умрем. Сперва она отрубила Клэр ноги. Сказала, что Клэр должна прирастить их, пока она будет меня ранить, и принялась сечь…
– Стой, – оборвал его Ригальдо, чувствуя, что у него начинает кружиться голова. – Как это – прирастить ноги? Какая еще Клэр?
– Моя бета, – терпеливо сказал мальчик, перелезая через край лохани. Он выпрямился во весь рост, и теперь, когда был вымыт, стало заметно, что такие же рубцы есть у него и на бедрах, как будто кто-то действительно наносил ему хорошо рассчитанные, унизительные и болезненные раны. – Моя бета Клэр тоже была клеймор. Она подобрала меня после того, как мой брат Заки оказался йома. Заботилась обо мне. Защищала… Мы путешествовали вместе, от одной ее миссии до другой. А потом ее поставили на заданье с одной бешеной альфой, настоящей гадиной. И тогда я подвел Клэр: из-за меня она не могла убежать. Поэтому-то я и хочу стать сильнее. Чтобы никогда больше…
– Стирай тряпье, вода стынет, – оборвал его Ригальдо и, обойдя мальчика, как столб, вышел на улицу, заставив его поежиться от ворвавшегося в дом порыва ветра.

Он устал слушать этот бред. Сказочки какие, прости господи. А даже если и не сказочки – потому что история была слишком невероятной для лжи, и ноги, черт возьми, откуда сопляк мог знать про возможность приращивать ноги – так вот, даже если он и не врал, это все не должно было волновать Ригальдо. Шесть месяцев, а потом он этого мальчишку никогда не увидит. Что такое шесть месяцев для бесконечной жизни «пробудившегося»?..

А может быть, подумалось ему, когда он ссал в темноте с крыльца, он устал еще и потому, что уже много лет ни с одной живой душой ни о чем не разговаривал так долго.

Если не считать Исли, который тоже вряд ли бы сошел за живого.

У него даже голова заболела.

***

Самое неудобное в человечьем мальчишке было то, что он временами пытался начать разговор и задавал уместные, как навоз на полу церкви, вопросы.

– А тот альфа, Исли… Он вообще кто?

Занятый своим делом Ригальдо озадаченно поднял голову. Он сидел на краю обрыва и опиливал снятую с телеги оглоблю, пытаясь придать ей нужную форму. Тучи сегодня тянулись над самой землей. Ветер нес запахи близкого дождя.

– А почему тебя это вдруг заинтересовало? – помолчав, сказал он. Отложил ржавую пилу и взялся за приготовленный нож.
– Просто, – мальчик маячил в двух шагах, плотно завернувшись в свой плащ, и, кажется, с завистью поглядывал на Ригальдо, не мерзнущего на ветру в расстегнутой рубахе. – Он живет, как знатный, разговаривает грамотно, как священник, владеет мечом, как воин, а общается по-простому… И я не заметил в его доме слуг…

Под нажимом руки Ригальдо нож вошел в круглую деревяху до половины, как в масло. Дернулся и застрял.

– А ты что, – Ригальдо старался говорить равнодушно, – провел с ним достаточно времени?
– Нет, вовсе нет, – сконфузившись, зачастил мальчик. – Он привез меня вечером, значит, я пробыл там ночь и день. Неужели он сам содержит в порядке такие хоромы? И топит, и моет, и чинит, и готовит всю эту роскошную жратву, что мы ели?..

Ригальдо вспомнил, как за столом Исли ему кусок не лез в горло, но сжалился над пацаном:
– У Исли приходящие слуги. У него договоренность с несколькими жителями деревни. Есть дворник-истопник, есть столяр, есть кухонная баба, есть прачка… Лошадьми он занимается сам, – нехотя сообщил он и с дурацкой мстительностью добавил: – А в основном он развлекается тем, что расчищает от снега дорожки.
– Но ведь с такими слугами выходит дороже! – поразился мальчик.
– Он вроде пока не испытывает трудностей в деньгах, – пожал плечами Ригальдо, умолчав о том, что Исли, поселившись в Альфонсо, захапал себе золотой прииск, на котором работали преданные ему старатели. Все как один – самые настоящие йома.

Он загнал себе в палец занозу и сейчас задумчиво пытался ее выгрызть. Разговоры об Исли заставили его вспомнить о небольшой насущной проблеме. Скоро им не на что будет покупать человеческую пищу. Следовало позаботиться о деньгах.

– Исли просто не особенно жалует чужих, – злорадно сказал он. Но все его злорадство разбилось о чистосердечное:
– А мне показалось, он добрый.

«Добрый?!»

Ригальдо встал на ноги, с силой вырвав из дерева застрявший нож. Бестолковый теленок заморгал карими глазами, поглядывая с опаской и в то же время нагло.

– Исли живет со своей омегой, – с наслаждением выпалил Ригальдо ему в лицо. – С женщиной. Она слабоумная. Временами убегает из дома. Но он все равно спит с ней, его это полностью устраивает. Потому что для его альфачьего голода нашлось исходящее вкусными соками тело.

Брошенный им нож вонзился по самую рукоять в землю.
Мальчик Лаки проследил его полет, скорбно пождав губы, точно обиделся за Исли.

– Почему вы так не любите омег? – хрипло спросил он.
– А за что их любить, вонючек? – Ригальдо пожал плечами. – Жалкие, слабые создания. Те, которые занимаются продолжением рода, еще более-менее, они хотя бы знают свое место и не прут на рожон. А те, которые лезут не в свое дело, например, осваивают серьезное ремесло, или военное дело, или вот даже дорожный разбой – те просто чума, потому что известно же: омега в любой момент может все бросить, чтобы подставиться под альфу. А не подставится, еще хуже будет. Когда мы с Исли были воинами, с нами служил один парень, Даф, – он разгорячился и забыл, что вообще не собирался разговаривать с мальчишкой. – Здоровый тупой омега, воняющий хуже бобрового мускуса, злой, как черт. Его постоянно пытались прижать, днем и ночью, единственная его забота была – охранять собственную задницу, он едва не свихнулся над ней.
– И что с ним случилось? – отвернувшись лицом к обрыву, спросил мальчишка.
– Нашел свою альфу и успокоился, – Ригальдо припомнил эту самую альфу, пигалицу, дышащую Дафу в пупок, и презрительно фыркнул. – И они жили долго и счастливо.

«И живут до сих пор, устраивая кровавую баню в западных землях».

Когда он, подобрав свою палку, направился к дому, рядом с ним просвистел нож и воткнулся в облупившуюся дверь. Ригальдо сбился с шага, обернулся и пристально посмотрел на мальчишку.

– Когда вы начнете учить меня фехтованию? – выкрикнул тот. – Сколько можно отжимать ногами кирпичи и таскать ведра?..

Ригальдо перевел взгляд на палку в своей руке, а потом, размахнувшись, бросил ее в Лаки. Палка угодила тому тупым концом по животу и заставила согнуться.

– Когда отдышишься, подними это, – сказал Ригальдо, поморщившись под порывом ветра. – Эта оглобля и будет твоим оружием на ближайшее время.
– Я хочу драться настоящим мечом!
– А я не хочу, чтобы ты ткнул мне железкой в бедро или нечаянно выколол себе глаз, – бросил Ригальдо. – Ты будешь учиться с деревяшкой, пока я не забуду, как выглядели твои жалкие потуги махать мечом в оружейной Исли. А если тебе что-то не нравится, уходи прямо сейчас.

Он вытащил нож из дерева и вошел в дом. К его огорчению, мальчик поплелся за ним следом.

***

Наперекор тревогам Лаки, что придется довольствоваться дрыном, бета сделал ему приемлемое подобие тренировочного меча. Больше всего Лаки поразили полоски ткани, аккуратно «бинтующие» рукоять. Если бы меч вырезал какой-то другой человек, Лаки заподозрил бы в этом проявление заботы, но вечно угрюмое выражение лица его наставника опровергало эти нелепые подозрения.

На этом мече они принялись ставить хваты, и Лаки сразу же с отчаянием убедился, что руки у него растут из какого-то не того места. Открытый хват был еще ничего. Закрытый заставлял его запястья завязываться в странный узел.

– Легче, прошу тебя, – устало повторял Ригальдо, и Лаки нервничал каждый раз, когда твердые пальцы разжимали его ладони и перемещали на рукояти. – Не надо вцепляться в нее намертво, ты ограничиваешь подвижность в суставах. Держи ее легче. Не как ухват, а как… удочку. Понял, как надо? Нет. Ни черта ты не понял.

Когда Лаки стало казаться, что кто-то из них двоих безнадежен, ученик или учитель, Ригальдо вдруг удовлетворился результатом и вывел его во двор, который они заранее расчистили от ржавеющего хлама. Лаки вытаращил глаза.

На стене сарая углем была обозначена кривоватая, но вполне узнаваемая фигура рыцаря в латах. Лаки сразу же вспомнились рабонские стражи, и в который уже раз он задумался, в какой же такой гвардии раньше служил его… благодетель.

Наставив «стражнику» уголек на середину лба, мастер провел длинную вертикальную линию вниз, а потом поперечной чертой отделил верхнюю половину туловища от нижней, расчленив фигуру на четыре части так лихо, словно занимался этим всю жизнь.

– Ты видишь здесь четыре основные мишени, – сказал он, гоняя уголек в пальцах. – Верхняя, нижняя, левая и правая. Принцип «четырех» сохраняется во всех областях фехтования. Есть четыре главные защиты, четыре основные атаки и четыре главные контратаки. По-моему, нетрудно запомнить?

С большим изумлением Лаки заметил, что в обычно бесстрастном голосе Ригальдо проскальзывают бархатные нотки удовольствия.

– Это я сам придумал, – зачем-то добавил мастер. Он прищурился на рисунок, и Лаки утвердился в мысли, что ему не показалось: мастер выглядел счастливым, будто наконец рассуждал о том, что ему действительно интересно. Тем временем Ригальдо заключил фигуру в неправильный овал и отряхнул руки. – А это – твоя защита. Она не должна быть преодолена противником, иначе… Что будет?
– Умру, – предположил Лаки. Он присел на перевернутое ведро у забора и подпер щеку.
– Точно, – энергично кивнул Ригальдо. Он забрал у Лаки меч и принял стойку. Конец деревяшки два раза быстро стукнул о доски. – Мишеней можно достичь двумя главными способами: уколом или рубкой. Это понятно?
– Понятно, – зачарованно сказал Лаки. Он вытер о штаны повлажневшие ладони. – А только я раньше думал…
– Что – думал?
– Что главная мишень – голова, – пробормотал Лаки. – Моя бета Клэр всегда целила в голову…

Ригальдо помолчал.

– Я начинаю верить, что ты действительно провел некоторое время в обществе клеймор, – с кривой усмешкой сказал он. – Слушай же. Твоя бета Клэр сражалась с чудовищами, поэтому всегда метила в жизненно важную точку. Клеймор легко видят ее своим изменившимся зрением, она похожа на сгусток пульсирующего серебра. У большинства йома она находится в голове. Есть и другие – например, в животе или в области сердца, но туда трудно пробиться, потому что шкура у йома твердая, как камень. Но йома не будет спокойно стоять и ждать, пока ему снесут голову, потому предпочтительно сперва отрубить ему руки и ноги, – мастер потыкал концом меча в крайние квадраты. – И поэтому даже могучей клеймор не помешали бы навыки преодоления боковой защиты.

Лаки постарался не распахнуть по-глупому рот.

– Откуда вы…
– Я так слышал, – перебил его Ригальдо. Он постучал деревянным мечом по раскрытой ладони и улыбнулся еще неприятнее. – Но тебе это знание не пригодится. Не рассчитывай, что сможешь когда-нибудь полноценно противостоять тому, в ком есть плоть йома, потому что люди не могут даже самостоятельно обнаружить чудовище.
– Рабонская стража…
– …может сообща завалить йома, так? Особенно если окружит его и взденет на свои пики. Но, чтобы разглядеть чудовище среди окружающих их горожан, все равно потребуется клеймор.

Лаки уставился на дверцу грязного сарая. Мир вокруг как-то разом стал линялым и тусклым, Лаки моментально ощутил всю свою накопившуюся усталость, боль в мышцах и связках и томительную пустоту в груди.

– Тогда зачем это все? – в отчаянии пробормотал он. – Если мы все равно обречены на слабость? Если я никогда не смогу по-настоящему защитить Клэр от чудовищ?
– Не знаю, – отрезал мастер. – Учить тебя был ваш с Исли выбор, не мой. Но ты можешь попробовать отыскать какой-нибудь другой смысл в этих занятиях. Например, научиться сражаться с людьми. С ними проще, – усмехнувшись, сказал он. – Отсеки наглому альфе пальцы – и вот он уже не боец.

Деревянная кромка клинка шлепнула Лаки по плечу.

– Поднимайся.
– Снова будем выкручивать мне руки?
– Нет. Начнем в этот раз с ног.

***

– Четыре великие стойки, – мастер обошел Лаки, задумчиво описал по земле вокруг себя круг острием меча, – основа всего. Как дом без фундамента – лачуга, которая может рассыпаться под собственным весом, так и фехтование без этих стоек – просто махание железякой.

Лаки шмыгнул носом, глядя на его ноги, как завороженный. Когда этот Ригальдо говорил, то, кажется, вообще не обращал внимания на то, как сам двигается, – при этом его ноги выписывали сложный танец, как будто он отрабатывал «квадрат»: мягко перемещался вперед, затем вправо, назад, затем влево, затем приставным, пятка, затем носок, затем подъем…

Насчет себя Лаки уже убедился, что, хоть господь и дал ему при рождении «ходули», но за столько лет совершенно не научил с ними обращаться. Ригальдо постоянно был им недоволен, обзывал деревянным болваном, телятей, язвительно интересовался, что у Лаки со стопами, может быть, паралич или подагра?.. Недавно прошедший дождь превратил двор в жидкое черное месиво, благоухающее курятником и червяками. Когда Лаки яростно вертелся и топал, отрабатывая подшаги и проходы, во все стороны летели сочные брызги, а под подошвами хлюпало.

– Эй, – испачканное грязью острие ткнулось ему под подбородок. – Ты вообще меня слушаешь?
– Да! – спохватившись, вскинулся он.

Его развернули лицом к полустертой фигуре стражника на двери сарая.

– Вот он сейчас – твой противник. Первая стойка, «Бык», стережет твои верхние части. Стань левой ногой вперед, держа меч рукоятью перед головой, так, чтобы острие указывало в лицо этому типу… Получается, что ты вроде как загорожен.
– Красивая стойка, – выдохнул Лаки.
– Но утомляет плечо. Теперь опусти руку вниз, рукоять – возле согнутого колена, острие направлено вверх, в лицо мужику, будто ты собираешься уколоть его снизу. Это «Плуг», охраняющий твои низы. Да, вот так. Давай дальше, глупец…
– Чего это?!
– Не ори. Следующая стойка так называется, «Глупец», из-за ее расслабленного вида. Выстави левое колено вперед, а меч держи перед собой нацеленным под углом в землю. Ведущая рука вытянута вниз в свободном хвате. А теперь «Крыша»…
– Ух!.. – сказал Лаки, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее. «Крыша» выглядела угрожающе. «Галк! – вспомнилось ему. – Галк стоял в «Крыше», когда Клэр чуть было не превратилась в йома и просила отсечь ей голову!»
– Это высокая стойка, с поднятыми руками. Острие над головой. Не надо закидывать руки за уши! И лезвие не должно тянуться параллельно земле!
– У-ух! – провыл Лаки, со свистом рассекая воздух. По очереди повторил «Плуг», «Глупца» и «Быка». Споткнулся, перескочил через клинок, чуть не воткнулся носом в забор.
– Эти стойки заточены под длинный меч, и из них можно с легкостью развить защиту или нападение. Самое главное, что ты должен понять – не будь в своей стойке дубьем. Стань подвижным. Ты маленький и худой. Обмани противника, сделай текучий шаг в сторону, поменяй позицию – и атакуй.

Мастер неожиданно ухмыльнулся. Глаза его засверкали под челкой.

– И я сейчас подумал, что, как у всех людей, у тебя нет никакой «серебряной силы», которую можно подглядеть, чтобы просчитать твои движения. Когда ты подучишься, то, если окажешься быстр, ловок и непредсказуем, все-таки будешь способен обдурить в драке того, в ком есть хоть капля плоти йома.

***

– Лошадей придется продать, – сказал Ригальдо вечером, вытянувшись прямо в сапогах на своей жесткой койке. – Денег нет.

Дом заполняли густые холодные сумерки. Не было ни фонаря, ни лучины, и единственный скудный свет шел от печки. Торф, который в нее сегодня закинули, был сыроват, и пламя плохо занималось, поэтому они оставили тягу открытой. Сейчас уже было слышно, как огонь ровно гудит внутри печи, но Ригальдо было лень вставать и закрывать вьюшку.

Он сам не знал, почему ему вдруг захотелось озвучить вслух свое решение.

– Жалко, – не сразу пробормотал со своей койки мальчишка.

Он лежал, подложив под щеку кулак, замотавшись в ветхое одеяло, как в кокон, из которого с одной стороны торчали грязные, в ошметках глины башмаки, с другой – растрепанные волосы. Как добрел до лежанки, так и свалился. Даже пытался отвертеться от ужина, пока Ригальдо скучно не сказал, что от дохлого ученика толку нет, и пригрозил накормить силой.

Ветер, налетающий порывами со стороны обрыва, завывал в трубе, забивая горький торфяной дым обратно в дом.

– Может, попросить у деревенских какую-нибудь подработку? – помолчав, добавил мальчишка. – Две пары рук много успели бы сделать…
– Мне показалось, ты и так не стоишь на ногах.
– Это все упражнения, – мальчик огрызнулся вяло, совсем без прежнего задора. – Добивать меня отжиманиями после меча было бесчеловечно!
– А теперь представь, что с утра тебе топать в деревню, чинить какой-нибудь безрукой омеге крышу или нарезать с местными альфами торф.

Мальчик некоторое время молчал, а потом еле слышно сказал:
– Здесь, наверху, хорошие пастбища. Мы могли бы приглядывать за стадом и продолжать тренировки под открытым небом…
– Я не козопас.

На этом мальчишка сдался. Он повздыхал, повозился, потом поднялся, все еще завернутый в свое одеяло, и побрел к задней двери. Край одеяла тащился за ним по полу.

– Куда ты? – спросил Ригальдо, тут же представил ехидный голос Исли и напомнил себе, что ему нет до этого пацана вообще никакого дела. Хочет месить говно в одеяле, пусть месит.
– Пойду попрощаюсь с коняшками…
– Вьюшку закрой заодно.

Когда мальчик вышел, Ригальдо раздул ноздри и проглотил вязкую слюну.

Продажа лошадей была предлогом. Он почувствовал первые признаки голода в себе еще вчера. Его будто щекотало изнутри невидимыми усиками, словно, пока Ригальдо спал, ему в горло заползла многоногая гусеница. Теперь эта гусеница ворочалась у него в животе, клацая челюстями, заставляя рот наполняться слюной, когда мальчик пробегал мимо на тренировках и Ригальдо обдавало теплыми запахами острого юношеского пота, немытых ног, засохшего на белье семени. Если бы мальчишка не вонял еще так своими сушеными травами, которые, с его слов, жрал не то от простуды, не то от кишечных колик, Ригальдо бы точно не удержался, чтобы не втянуть его запах, как нюхают в пекарне свежую булку с хрустящей коркой.

«А он бы, чего доброго, решил, что я к нему пристаю», – осадил себя Ригальдо, усмехнулся и голодно зевнул.

Он втайне гордился, что хладные инстинкты беты даже в его «пробужденной» не-жизни позволяют ему разграничивать два этих увлекательных процесса. Ригальдо убивал, чтобы убивать, и ел, когда хотел есть. В отличие от большинства известных ему «пробудившихся», он никогда не трахал еду, никогда не унижал себя и ее таким образом.

Мальчик возвратился, впустив в дом со двора мелкий секущий дождь, пробрался на ощупь к постели, зацепив в темноте котелок, свернулся калачиком и ощутимо затрясся, пытаясь согреться. От него сильно несло лекарствами – опять, должно быть, тайком запихивался сухостоем. Как будто Ригальдо не знал, в каком из углов сарая припрятаны его запасы. Но, черт возьми, как человек он все равно пах излишне тревожно.

«Завтра, – подумал Ригальдо, прикрывая глаза, чтобы наружу не вырвался разгорающийся в них свет. – Завтра я объявлю ему, что отлучусь на пару дней, чтобы подороже продать лошадей. А на самом деле – отыщу на тракте обоз и выберу какого-нибудь купца пожирнее… Выпотрошу и нутро, и кошелек. Обдеру бедолагу как липку».

Часть 3


Спустя два дня, когда Ригальдо возвратился в дом на обрыве, сытый и умиротворенный, все еще чувствуя на языке привкус крови убитого им омеги, он обнаружил перед хибарой троих незнакомых прыщавых альф. Все трое при виде его принялись многозначительно перемигиваться. Один из них то и дело сплевывал на землю слюну через дырку в передних зубах. Судя по алому цвету слюны, дырка была свежая.

Один из юнцов взгромоздился на бесколесную телегу, двое других расселись на крыльце. Когда Ригальдо подошел и тяжело уставился на них, поставив ногу на нижнюю ступеньку, правый вскочил и отодвинулся сразу, а левый развалился еще больше, подначиваемый глумливым хихиканьем третьего товарища.

Не произнося ни слова, Ригальдо сменил ногу – так, что носок сапога теперь упирался в чужую мотню. Ее владелец испуганно вытаращился и попытался отстраниться.

Ригальдо сгреб его за воротник и откинул в сторону, как котенка.

– В этом доме однажды уже был убит человек, его кровища до сих пор пачкает половицы, – равнодушно сказал он, разглядывая дверные доски. Подергал ручку и, раздражаясь все сильнее, постучал в дверь. Кажется, дорогой ученик всерьез забаррикадировался изнутри.

В спину ему донеслось «Ну, погоди!..», а также «Чертовы беты!», и альфы неохотно, ворча и переглядываясь, принялись спускаться под горку.

Стоило Лаки открыть, как Ригальдо уцепил его пальцами за подбородок и повернул лицом к свету.

Под правым глазом у мальчишки темнел багровый «фонарь».

– Хорош ученик, – презрительно сказал Ригальдо. – Могучий воин. Спрятался, как девчонка, а мог бы прогнать их оглоблей. Чего не поделили?

Глаза у пацана заметались, потом он потупился и выпалил, как на духу:
– Пока вас не было, я пытался подзаработать.

И, поскольку Ригальдо молчал, торопливо добавил:
– Я ходил к старосте и просил дать мне любое задание. Он поставил меня резать болотный торф. В первый день я очень-очень старался, и мне заплатили. А на второй день подошли эти и внезапно столкнули меня в яму с водой. Но вообще-то им тоже нормально досталось.

Он поднял глаза и виновато заморгал:
– Вы же не серди…
– Зачем? – перебил его Ригальдо. И сказал еще резче: – Я просил тебя не соваться в деревню. По-моему, был приказ тренироваться…
– Я тренировался! – мальчишка замахал руками, как мельница. – Бегал большой круг, оба дня, с утра. Отрабатывал выпады и качался. Но… мне было нечего есть.

Ригальдо споткнулся о сбившийся в складку половичок и разгладил его ногой. В самом деле, перед уходом его так томило собственным голодом, что он и не подумал проверить, остались ли для мальчишки крупа или репа.

– Чужаков не любят нигде. И редко где жалуют пришлых бет, они же не омеги, которые никому не отказывают, – проворчал он. – Теперь будешь сам давать местным кретинам отпор. Меня это не касается. Даже не думай, что я стану тебя защищать от деревенских.
– Даже мысли такой не было! – мальчишка шмыгнул носом. Он помялся и с надеждой спросил:
– Как торги? Вы вернулись пешком…
– Да ничего так, – Ригальдо откинул крышку погреба и спустился в его холодное, пахнущее сыростью, плесенью и землей нутро. Из своего заплечного мешка он извлек мешочки поменьше и припрятал их на полках за старыми корзинами. Монеты в мешках тяжело звякали о деревянные полки.

Мальчик наблюдал за ним сверху, свесив в погреб лохматую голову.

– И это все удалось выручить за двух лошадей?! Как?..
– Секрет, – отрезал Ригальдо. – Не любопытничай, а то попадешь в беду. Я же не спрашиваю, где ты прячешь свои вонючие травки… – он задрал голову и с удовольствием сказал, глядя, как вытягивается лицо мальчишки: – Хотя любому придурку ясно, что ты пьешь их, потому что пытаешься ускорить свое созревание. Что, хочется поскорее почувствовать себя маленьким альфой?..

Хренов ученик наверху притих и, только когда он, прихватив самый маленький из мешков, поднялся по гнилым ступенькам, с резанувшим Ригальдо сочувствием произнес:
– Значит, вы так делали, когда были подростком, да?..

Ригальдо стремительно обернулся и зарычал ему прямо в лицо.

Мальчишка моргнул, но, к его чести, даже не шевельнулся.

– Пятьдесят раз руки за голову! – рявкнул Ригальдо. – Пятьдесят раз подтянуться! И по двадцать пять уколов снизу и сверху… С правой и левой руки! Живо!

***

Что бы там мастер ни говорил, но пополнять запасы провизии они спустились в деревню вместе.

Когда шли по главной улице, Лаки казалось, что в спину пялятся из каждой щели, и постоянно мерещился шепоток, осуждающий за драку. Он изо всех сил старался не вертеть головой и из-за этого даже перенапряг шею. Ригальдо же пер мимо всех сплетников с равнодушием весеннего ледолома, вспахивающего скованную льдом реку, и, глядя со стороны на своего мастера, Лаки внезапно испытал почти болезненный восторг. Бета был худощавый, подтянутый и, в сравнении со здешними силачами, не говоря уже о рабонских стражниках, даже невысокий. Однако он поднимал одной рукой телегу, чтоб заглянуть под нее, – Лаки видел. И никого и ничего не боялся. Это чувствовалось.

Они накупили крупы и овощей, творога и молока, хлеба и сыра, и тушки двух куриц, и окорок, и даже муку, потому что Лаки залихватски пообещал, что попробует что-нибудь спечь, и венцом всего стала связка горячих копченых сосисок, которые благоухали так, что в животе у Лаки заурчало, а слюни полились рекой. И эти сосиски они съели, не донеся до дома, на камне на выходе из деревни, и мастер ел аккуратно и медленно, а Лаки жадно и быстро, да еще и мычал с полным ртом от хорошего настроения.

Потом они долго брели, сгибаясь под весом мешков. Дорога то поднималась на очередной вересковый холм, то сбегала вниз. Над головой медленно плыли рваные облака.

Лаки топал рядом с учителем, с наслаждением втягивая запахи мокрых трав. Огромное небо, раскинувшееся над холмами, дышало ему в темя, и казалось, что давешние разборки с мелкими альфами, заявившими, что не против его «разложить» прямо на грязной болотной кочке, случились с кем-то другим.

Хорошо, что у там него был с собой большой кривой нож для нарезки торфа. Когда альфы загнали его по пояс в бочаг с темно-коричневой водой, Лаки выставил его перед собой и пообещал отчекрыжить первому, кто к нему сунется, кое-что важное. По самый… узел.

– Смотрите, святые Тереза и Клэр, – Лаки указал на грубое каменное изваяние у обочины, изображавшее двух женщин, повернувшихся спинами друг к другу и будто растущих из одного корня. У основания статуи прели сваленные кучей венки и сиротливо белели застывшие лужицы талого воска. – Символ самых первых на свете альфы и омеги!
– Символ дураков, оставляющих здесь цветы и свечи в надежды найти себе пару получше, – фыркнул в ответ мастер. – И забывающих, что эти два пола были созданы, чтобы свальным грехом спасти человечество.

Лаки почувствовал, что краснеет.

– Зачем вы так, – укоризненно сказал он.

Мастер криво улыбнулся, сбил на ходу палкой головку одинокой маргаритке, выросшей у дороги.

– Затем, что тебе неприятна правда?
– В Рабонском Писании говорится…
– Я помню, что говорится в Писании, – перебил его мастер. Лаки показалось, что голос у него стал не такой скучный, как обычно. – Я читал, чтобы утереть одному недоумку нос. Самые старые откровения звучат ясно: в незапамятные времена Бог создал людей, и были все люди – беты. Мужчины и женщины. Простые, как дети, и работящие. Нормальные были, в общем.
– Но потом Бог посмотрел и задумал улучшить…
– Гррр! – сказал мастер, и Лаки сбился с шага. – Песни рабонских святош. Мне больше нравится другая легенда.

Он обернулся и смерил Лаки своими неестественно-светлыми глазами.

– Пока Бог отдыхал в райских кущах, пришел Дьявол. И населил землю йома, которые, как волки в овечьих шкурах, затаились среди людей и начали жрать их кишки. И когда Бог проснулся и вышел на землю поссать, то обнаружил, что люди почти все закончились. И тогда Бог схватился за голову и создал альф и омег, чтобы люди могли спешно пополнить свой человеческий род. Чтобы уцелевшие мужчины могли рожать от мужчин, а женщины – от женщин.

Лаки торопливо уставился на лужи на дороге, боясь, что снова побагровеет. Он не сомневался, что сейчас услышит вопиющее святотатство, и оно не заставило себя ждать.

– …и, как по-моему, Бог зря это сделал, – лениво закончил мастер, сорвал колосок и сунул в зубы. – Достаточно было всего-то пораньше создать клеймор.

***

Дождливые дни прекратились без предупреждения. Очередное утро пришло с заморозками, с инеем на примятой траве, изукрасившим холмы причудливыми узорами. Их белье, которое мальчишка перестирал по приказу Ригальдо и развесил на веревках, наконец-то начало сохнуть и громко хлопало на ветру.

Даже отойдя от дома, Ригальдо слышал этот звук и чувствовал в воздухе запах горького дыма – знак того, что здесь, в глуши, живут люди.

«Люди!»

Ригальдо закатил глаза и начал спускаться. Еще вчера он решил предпринять прогулку в сторону гор – посмотреть, нет ли чего интересного, и обнаружил, что вся местность в предгорье изрезана глубокими каменистыми оврагами. Должно быть, раньше там пролегала река. Потом она сместила свое русло или вообще ушла глубоко в землю, питая болота у подножья холмов.

Тропинка, петляющая между оврагами, обледенела. Поднимаясь и спускаясь по склонам, Ригальдо прилагал некоторые усилия, чтобы не поскользнуться и сохранить равновесие.

За последние несколько дней равновесие вообще стало его главной заботой.

Мальчишка исправно качал мускулатуру, растягивал связки и оттачивал фехтование, но с координацией не все было ладно. Ригальдо укладывал поперек двора длинную жердину, выломанную из забора, но, едва встав на нее, Лаки начинал колыхаться, как тростник в бурю, и с виноватым видом тяжело спрыгивал на землю. Ригальдо костерил его почем зря, но даже угрозы и тычки не могли с этим справиться. Дорогой ученик втягивал голову в плечи, «скруглял спину» – Ригальдо просто на говно исходил, когда видел эту беспомощную осанку, – лез на жердь и тут же заваливался.

– Да что у тебя с головой! – рычал Ригальдо, упирая руки в бока. – Ну-ка, закрой глаза и встань на одну ногу. Дотронься до кончика носа! Пойдет. Повтори то же самое, но на палке… Скверно!

Теперь, глядя себе под ноги, Ригальдо забрался на очередной склон – и оттуда увидел то, что счел их спасением.

В дом на холме он вернулся почти веселым и сразу же поволок Лаки за собой.

– Я не успею сварить клецки! – упирался мальчишка, отряхивая по пути вымазанные мукой руки. – Опять придется жрать сухомятку, потом неделю будет не разосраться!
– Я тебе обещаю, что ты отлично просрешься, – отбрил его Ригальдо, не сбавляя шаг. Мальчишка рядом вздохнул, но ничего не ответил – берег дыхание и старался не упасть.
– Кажется, я уже, – после долгого молчания сказал ученик, когда они влезли на горку и Ригальдо широким жестом указал ему вниз. – Уже навалил будь здоров. Вы шутите? Нет-нет-нет-нет!
– Да-да-да-да, – Ригальдо поймал его, уцепил за шею и безжалостно потащил дальше. – Люблю такие штуки, не оставляющие выбора. Я уже туда слазал. Тебе понравится.

Внизу их ждал мост.

Это был очень старый мост, он поднимался над высохшим руслом реки высоким полукругом без опор. Бог знает, кто и зачем его здесь построил, было затруднительно представить, чтобы по нему можно было проехать на крестьянской телеге, хотя, на взгляд Ригальдо, умная и послушная лошадь вполне могла бы пройти. Тогда, когда его строили. С тех пор мост стал несколько уже. Среди валунов под ним бежал только чахлый ручей.

– Святая Тереза, – пробормотал Лаки, задрав голову, когда они добрались до моста. – Он же, наверно, весь сыпется.
– А ты осторожно, – серьезно сказал Ригальдо. – Давай, забирайся. Ну, что ты вылупился? Я докажу, что у тебя нет проблемы ни с ногами, ни с руками. Она вот здесь, – он постучал ученика по упрямому лбу. – Ты решил, что не можешь одолеть жердь, и ты знаешь, что всегда можешь с нее спрыгнуть. Может, ты просто высоты боишься? Оттуда ты так легко не сбежишь.
– А что мне там, наверху, делать? – со смирением идущего на казнь проворчал мальчишка.
– Отрабатывай ноги и переходы из стоек.
– И все?!
– Для тебя слишком просто? Может быть, сразу завязать тебе шарфом глаза?..
– В нем тогда и похороните, – проворчал ученик, отвернулся и поставил ногу на мост. Посыпался какой-то сор. Мальчишка тихо и грязно выругался.

Ригальдо, делая вид, что не слышит, отошел и спустился на каменное дно, оттуда задрал голову, рассматривая занятные телодвижения ученика. Подъем мальчишка одолел почти на карачках, придерживаясь руками за камни. Его откляченная задница потешно выделялась на фоне неба.

– Святой праведный Прик Рукоблуд, – донеслось сверху, – будь милостив!
– Давай, выпрямляйся.
– Сейчас, – мальчишка наверху шумно дышал. Он выпрямился, утер лицо – видимо, не на шутку вспотел. Помахал руками, покачал головой, приноравливаясь. И пошел приставным шагом, мелко и неуверенно переставляя стопы.
– Смотри перед собой! – рявкнул снизу Ригальдо. – Не вниз! Почувствуй свои ноги, что они опять как деревянные! Где у тебя пятка, где носок! Пройдись один раз, прощупывая опору, развернись, и обратно – быстрее и четче!
– Сам попробуй! – зло и отчаянно долетело в ответ. На памяти Ригальдо сопляк первый раз обратился к нему на «ты». До этого он безоговорочно признавал его старшинство. – Тут лед! Лед тут, наверху, между камнями!
– Я там был. Это не наледь, а так, хрупкая корка.
– Я тебя ненавижу!
– А мне наплевать, – равнодушно сказал Ригальдо. – Так, а теперь внимание. Я заброшу тебе деревянный меч.
– Я не бу…
– Бросаю!

Тренировочный меч простучал по булыжникам моста, заскользил вниз. Лаки наверху исчез из вида – снова согнулся пополам, пытаясь зацепить оружие. С трудом выпрямился.

– Давай все, что учили. Проходы, подшаги, финты, выпады… Ах, черт, ну что ты делаешь-то!

Он шатался. Маленький уродец шатался, сильно кренясь, как будто его сдувало ветром, хотя никакого особенного ветра не было – овраг хорошо защищал их от порывов. Вот Лаки даже остановил выпад, потер лицо.

Ригальдо сильно пнул первый попавшийся камень.

– Исли идиот, а ты безнадежен. Или что?! Мне казалось, что ты даже раньше не был таким скованным. Двигаешься, будто пьяный!

Мальчишка присел на корточки, и снизу Ригальдо услышал его тихий голос:
– Я думаю, может быть, это травы?
– Что?..
– Мне кажется, голова у меня кружится сильнее, если я пью их с утра.
– Голова? – неверяще повторил Ригальдо. – Кружится от трав? Сукин ты сын, ты вообще дурак, что ли?
– Не обижай моих отцов! – обиженно крикнул сверху мальчишка. – Можно мне уже спускаться?..
– Нет! – рыкнул Ригальдо. – Ты у меня просидишь там неделю, пока не выветришься от своего травяного говна полностью! Щенок! Я трачу с тобой свое драгоценное время, а ты…

Должно быть, они выглядели как придурки, орущие друг на друга в полной тишине, вот только глядеть на них в этом безлюдном краю было некому.

– А я вас не просил! – мальчик вскочил на ноги и наклонился вниз. – Я…

Из-под ноги у него вывернулся плохо сидящий в своем гнезде камень. Мальчик зашатался, нога у него поехала, он неловко взмахнул руками и начал заваливаться вниз.

Ригальдо рванулся вперед, протягивая вверх руки.

Мальчишка выронил меч, извернулся в каком-то отчаянном кошачьем порыве, уцепился за камни и удержался. Осторожно подтянул наверх ногу и скрылся из виду.

В овраге повисло молчание, нарушаемое только журчанием ручья.

– Эй, – наконец сказал Ригальдо. – Лаки.

Мальчишка показался над краем моста. Лицо его было очень бледным, а глаза – огромными и темными. Кажется, он разглядывал камни, о которые чуть было не разбрызгал глупые мозги.

– А я видел, – сипло сказал он сверху. – Ты хотел меня поймать.
– Вовсе нет, – беззлобно огрызнулся Ригальдо, переведя дух. Он теперь не знал, куда девать руки, поэтому просто сунул их в карманы.
– Вовсе да, – мальчишка неуверенно улыбнулся. – Тебе не наплевать.

Ригальдо хотел было буркнуть, что от дохлого ученика толку мало, но вспомнил, что что-то такое однажды уже говорил, и сердито сказал:
– Спускайся. Клецки сами не сварятся.
– Еще чего, – мальчик на мосту встал в полный рост, задрал подбородок. – Мне здесь нравится. Я буду тренироваться.

***

– «Гневное острие» называется так из-за своего яростного вида. Не путать с «гневным ударом»! Стань левой ногой вперед, держи меч над правым плечом так, чтобы клинок угрожал передним атакам, и запомни: все удары из «Быка» могут быть перехвачены из этой отчаянной позиции!
– А если я – так?!
– Квак. Ты вытянул «гневное острие» в укол и переместил тело. А я пошел влево мимо, в скрещенную стойку. Сейчас я могу сделать встречный укол.
– Ай.
– А я говорил тебе – не будь дубьем. Скользи! Смещайся! Ныряй, изгибай удар…
– Я не могу нырять в атаку, потому что вы выше и, отбиваясь, уводите все мои удары наверх!
– Что ж, значит, тебе придется выбирать себе в противники карликов. Сделай же рост своим преимуществом, а не недостатком! Смотри, я атакую простым верхним ударом, ты уклоняешься и встречаешь меня встречным скользящим, всовывая подрезку по шее. Осторожнее, твою мать!
– Извините!
– Руки убери! Чертов щенок, ты мне едва башку не отпилил!
– Я… Вы были правы, мне, наверное, еще действительно рано фехтовать настоящим лезвием…
– Не части. Если я решил, что пора, значит, пора. Встань-ка. Я покажу тебе еще кое-что интересное. Нападай на меня, как будто хочешь проломить мою защиту насквозь.
– А-а-а-а!… А-гхк!.. А?..
– Это такой шаловливый прием, когда удар мечом в проходящем рывке дополняется хорошим и жестким пинком. Вставай.
– Н-не могу…
– Через «не могу». Вставай, мы будем отрабатывать, как этого избежать. Помнишь, что я говорил? Твоя защита – стена, и она не должна быть преодолена. А все грязные штучки для ближнего боя оставим на будущее, когда ты укрепишь мышцы. Пока что, если ты в сцеплении ударишь противника кулаком, он, пожалуй, разнежится от того, что ты его гладишь.

***

Иногда Лаки казалось, что в нем больше нет ни одного целого места. Синяки на плечах, ребрах и голенях не успевали сходить: стоило им чуть-чуть зажелтеть – и он немедленно получал новые. По вечерам в нем болела и ныла каждая кость. Он похудел еще больше и, кажется, подрос. Ему требовалась новая обувь: ноги уже не влезали в старые башмаки.

Когда после очередной тренировки, затянувшейся до позднего вечера, мастер вытер блестящее от пота лицо подолом рубахи и сказал, что хорошо бы устроить помывку прямо сейчас, потому что в доме воняет конюшней, Лаки представил, как потащится в темноте с ведрами по ледяному ветру и самым настоящим образом взвыл.

– Ладно, – неожиданно покладисто сказал мастер. Наклонился и подхватил ручки ведер. – Ты весь мокрый, протянет – еще и сдохнешь, пожалуй. Топи печь и готовь ужин.

Как только он вышел, Лаки змеей прянул к своему новому тайнику и закинулся вечерней порцией лекарств. Запасы трав таяли, и это его не на шутку тревожило. Наверно, стоило как-нибудь выбраться одному на болота, чтобы пополнить сборы. Пока что Лаки не представлял, какой предлог для этого можно придумать. Мастер уже дважды в открытую перетряхивал его вещи, грозя найти и выбросить «вонючие листья» с обрыва, на что Лаки сквозь зубы поклялся надеть учителю на голову мешок и отходить его ночью оглоблей. У беты было такое удивленное лицо, когда он это ляпнул, что Лаки ничего не оставалось, как робко добавить: «…шутка». Мастер молчал некоторое время, а потом задумчиво приказал отжиматься, подтягиваться и приседать, а потом повторить это все в произвольном порядке.

Когда вода на печке закипела, мастер смешал в лохани кипяток и холодную и деловито стащил одежду, швырнув ее в угол, чтоб Лаки потом заполоскал.

– По старшинству первым идет учитель, – бросил он Лаки и с видимым наслаждением вытянулся в горячей воде. – Принеси-ка мне пемзы и мыльного корня.

Пока он мылся, Лаки тайком разглядывал его, притворяясь, что режет хлеб. Не так давно они завели масляный фонарь, чтобы тренироваться и после захода солнца, потому что дни становились все короче, и теперь этот фонарь стоял на перевернутой бочке в доме, роняя на стены неверные отсветы. В этом свете все равно было заметно, что кожа у мастера на диво чистая – ни синяков, ни шрамов. Под этой гладкой кожей красиво и ровно перекатывались мышцы. Лаки уже много раз доводилось видеть Ригальдо раздетым – ничего удивительного, когда живешь и тренируешься в одном доме, – и каждый раз он завистливо и уныло думал, светит ли ему самому такое телосложение. Мастер был как меч – такой же красивый, совершенный и холодный. Лаки вдруг подумал, что плохо представляет, сколько ему лет. Иногда, когда Ригальдо был не в духе, цедил слова и смотрел своими пугающе светлыми серыми глазами, как на козий катях, можно было подумать, что за плечами у него лет сорок и таких дураков он повидал тысячи, а иногда, когда гонял Лаки мечом, разогревшийся, нетерпеливый и отчаянно ругающийся, то выглядел не старше двадцати.

Мастер набрал воздуха в грудь и опустился полежать под воду, чтобы смыть густую пену с волос. Вынырнул, сильно жмурясь: мыло попало в глаз.

– Лаки, дай полотенце, – попросил он, шаря по бортику лохани.

Лаки сорвался с места. Подавая полотенце, очень внимательно посмотрел на мастера спереди.

Тот яростно вытерся и вдруг, оторвав от лица полотенце, фыркнул.

– Что, ко мне что-то прилипло?

Лаки побагровел и схватился за ручку котелка с кашей. Ручка была горячая. Он зашипел, перехватил ее рубашкой и принялся раскладывать кашу по мискам. Попробовал, не горячо ли, и понял, что не положил ни масла, ни соли.

За спиной мастер фыркнул еще раз, зашлепал мокрыми пятками. Оттолкнул Лаки от стола и уселся на табурет в одном лишь полотенце, обернутом вокруг бедер.

– Похоже, тебе надо накинуть еще немного заданий. Голова у тебя явно занята чем-то не тем.

Лаки чертыхнулся. Было очень стыдно.

– Можно, я кое-что спрошу? – сказал он, не поднимая глаз. – Мне правда больше не у кого узнать.
– Спрашивай, – с непонятным выражением сказал мастер. Зачерпнул каши и отправил ее в рот. Скривился.

Лаки вдохнул поглубже.

– У нас в деревне не было бет, – признался он. – Вообще не было. Их не очень-то жаловали, поэтому всех, кто в отрочестве не определился, выгоняли. Потому что… Ну, вы понимаете… Из-за того, что беты не могут иметь детей, считалось, что для общины они… бесполезные. Мой дядька, тот вообще утверждал, что все беты – наверняка йома. А Заки рассказывал, что в одной деревушке убили всех бет, потому что там рядом пропал человек, и подумали…
– Покороче, пожалуйста, – перебил его мастер.
– Так и получилось, что я ничего о них не знаю. Первой бетой, которую я встретил, была Клэр. И она оказалась такая… Такая… Далекая и близкая одновременно. Молчаливая и очень спокойная. И совершенно не страшная. Хотя и не похожая на человека… И она вела себя не так, как омеги и альфы, вы понимаете? Ее это все вообще не волновало. Она одинаково вежливо разговаривала и с омегой-священником из Рабонского монастыря, и со своими товарищами… Другими клеймор… А ведь среди них были очень сильные альфы!
– Ты не поверишь, но я уже более чем наслышан о всех достоинствах клеймор Клэр, – пробормотал Ригальдо, обильно посыпая пресную кашу солью. – Пожалуйста, к делу!
– Заки говорил, что беты устроены не так, как другие люди! – выпалил Лаки на одном дыхании. – Потому что у них все засыхает на корню и зарастает от простоя, и они не просто бесплодны, а не могут… Не могут… У них все другое…

Мастер медленно отложил ложку в сторону и прикрыл лицо рукой.

– Ты боишься, что, если останешься бетой, у тебя все засохнет?..
– Не смейтесь, – пробормотал Лаки, чувствуя, что алеет щеками, как южный помидор. – Но я в первую очередь думал про Клэр… она очень хорошая, и я буду любить ее вне зависимости от того, нужен ли я ей… Мне просто надо знать, можно ли с ней…
– Кретин, – сказал Ригальдо, глядя на Лаки из-под ладони. На его обычно бледных скулах тоже алели пятна. – Ну какой-же ты кретин, а. Наверное, пора завести пергамент и чернила и записывать все, что я хочу сказать Исли. Список уже просто необъятный.
– Чего ты! – снова сбиваясь на «ты», пробормотал Лаки.
– Забудь, – наставник махнул рукой и пошел шарить в изножье своей постели, куда Лаки сваливал чистое белье. Полотенце, натянутое на его бедрах, наглядно демонстрировало, что с достоинством у мастера все в полном порядке. – Я подумал, что у тебя назрели в моем обществе какие-нибудь гораздо более серьезные вопросы.
– Я просто… – пробормотал совершенно несчастный Лаки. – Я был сиротой, когда оказалось, что Заки – йома. Родители к тому времени уже погибли. Я путешествовал вместе с Клэр, и не было рядом других мужчин и женщин, у кого бы я мог узнать…

– Я понял, – устало перебил его мастер, натягивая штаны. – У бет все нормально. Мы тоже чувствуем влечение и можем вступать в связь, с кем захотим. Это немного не то, что настоящая вязка альфы и омеги… – лицо его стало жестким, даже жестоким. – Без всяких там мерзких течек и застрявших в заднице яиц. И я бы на твоем месте раз десять подумал, прежде чем заваливаться с кем-то из них на сеновале. По-моему, нет ничего хуже, чем кувыркаться со скользкой липкой омегой. Разве что позволить скакать на своей спине какому-нибудь альфе.
– Но Клэр же не… – Лаки замолчал. Он подумал, что совершенно не хочет, чтоб мастер продолжал говорить в том же тоне. Вообще не хочет продолжать этот постыдный разговор. Но было уже поздно.
– А что – Клэр? – мастер равнодушно улыбнулся, просовывая голову в ворот чистой рубахи. – Ты забываешь, что она в первую очередь воин, а уже потом девушка и бета. Ее жизнь будет коротка и вся пройдет в схватках с йома, ей будет не до свиданий под луной. Тебе известно о рангах?
– О рангах… А, номера! – растерянно кивнул Лаки. – Да.
– Какой у нее номер, у твоей беты? Можно прикинуть ее шансы на выживание.
– Номер Сорок Семь, – сорвалось с губ Лаки прежде, чем он подумал, стоит ли говорить.

Мастер замер, так и не всунув руку в рукав. А потом пропихнул ее и начал ржать.

Он хохотал, то сгибаясь пополам, то вытирая запястьем слезы. Лаки стоял напротив него, будто окаменев, испытывая сильное желание толкнуть учителя в остывшую лохань, вода в которой подернулась грязной мыльной коркой.

– Господи рабонский, – простонал мастер, с трудом выпрямляясь. – Знаменитая Клэр – Номер Сорок Семь, я и не думал, что такие никчемные бывают… Теперь мне понятно, зачем она подобрала сопливого мальчишку… Наверное, чтобы ей было не так страшно на заданиях. Сорок Семь! Нам надо поторопить тренировки, а то девица там без тебя не доживет до весны…

И тогда Лаки размахнулся и со всей мочи засветил учителю в губы.

Ну, почти.

Ригальдо перехватил его летящее запястье двумя пальцами и остановил, не прекращая ржать. Кулак Лаки будто разбился о кирпичную стену. Он как никогда остро ощутил, что настоящая сила его мастера была поистине безграничной.

– Прости, – сказал Ригальдо, вытирая другой рукой слезы. – Замнем это все. Ты просто так меня насмешил, я… будто сто лет не смеялся.
– Я не смешил. Я говорил как на духу, – пробормотал Лаки. Черты лица Ригальдо почему-то расплылись. Наверное, в фонаре заканчивалось масло и в доме просто стало темнее. – Говорил с тобой, как с учителем. Как с вторым в моей жизни человеком, который согласился заботиться обо мне. А ты такой же придурок, как все. Как Заки. Как рабонский Сид.

Он попытался выдернуть руку, но Ригальдо почему-то удерживал его.

– Можно, я еще кое-что спрошу? – сказал Лаки, кривя губы. – Как ты по-честному считаешь, учитель, кто из вас двоих лучший фехтовальщик – ты или тот человек… Исли? Гостя в его доме, я видел, как он управляется с мечом. Не так, как ты или Клэр. Как бог.

Глаза у его мастера будто замерзли и стали озерами льда.

Он отпустил запястье Лаки и поднял ладонь, словно собираясь отвесить затрещину.

Лаки зажмурился.

Его не ударили. Просто легонько толкнули в грудь – так, что Лаки отбросило через всю комнату, на составленные у стены метлы и ведра. Дверь на улицу распахнулась, впустив пару колючих снежинок. Лаки успел разглядеть силуэт мастера в проеме двери и подумать, что он слишком легко одет, прежде чем фитиль догорел и стало совсем темно.

***

С утра мастер не разбудил Лаки. Он проснулся сам, приподнялся на локте, чувствуя, как ноет на щеке глубокий вдавленный след от подушки, и непонимающе заморгал. В немытое окно лился тусклый дневной свет. Лаки не привык просыпаться так поздно. Не привык, что спросонья не надо срываться и куда-то бежать.

Он сел, запахнулся в одеяло – печь еще не топили, холодно было зверски – и уставился на пустую соседнюю койку. Невылитая лохань возвышалась посереди комнаты немым укором вчерашней ссоре. Лаки перебрал в памяти все подробности и снова почувствовал себя обиженным и виноватым одновременно.

Он сунулся во двор, сунулся на улицу. Конечно же, нигде никого не было. Лаки сел на пороге и крепко задумался.

К обеду он успел перестирать грязную одежду и перемыть всю посуду, подмести пол, вылить лохань, сварить суп из купленной в деревне курицы, бодро поотжиматься и вяло помахать мечом. Он и не представлял, что делать упражнения, когда никто не орет, не поправляет, не помогает, не сует палкой по ногам и не награждает скупым «пойдет» каждый успех, окажется так скучно. Тоскливое беспокойство достигло своего предела, когда, в очередной раз выйдя на обрыв, он заметил бредущую по дороге фигуру, сгибающуюся по порывами ветра. Отставил метлу в сторону и сел ждать.

Войдя, Ригальдо не поздоровался, завалился на свою постель прямо в сапогах, а потом, к изумлению Лаки, извлек из своего дорожного мешка завернутую в тряпичный лоскут книгу, подсунул под спину подушку – и стал читать.

Книгу! Лаки вытянул шею. Книга была самая настоящая, только помятая, засаленная и без обложки. Страницы у нее загибались в одну сторону, а на наружном листе расплывалось темно-фиолетовое пятно. Читая, Ригальдо грыз заусенец. Глаза его медленно скользили по строкам.

– Я сварил суп, – сказал Лаки. Мастер невозмутимо кивнул и продолжил чтение.

Лаки в молчании пообедал, убрал тарелки и встал.

– Если занятий не будет, я отлучусь ненадолго.

Не отрываясь от книги, Ригальдо пожал плечами.

Ладно же. Лаки надел плащ, поплотнее затянул капюшон и выскользнул на улицу, уговаривая себя не злиться. Подумаешь, один день простоя. У него было неотложное дело. Его ждало болото.

Обратно он возвратился, когда стемнело, совершенно измученным, мокрым по пояс и очень сильно расстроенным. С нужными ему травами на этом болоте все оказалось плохо. Он собрал только немного багульника и плауна. Может, все остальное просто не росло в этой местности, а может, все ободрали местные одинокие омеги. В деревне хватало вдов. Лаки даже задумался, не броситься ли кому-нибудь из них в ноги, не попросить ли лекарств, но соваться в одиночку в деревню ему больше не хотелось. Он помнил злые голодные взгляды напавших на него альф, помнил их агрессивный, напористый запах. Но делать было нечего, и Лаки не сомневался: как только кончится багульник, он рискнет.

Когда он шел домой, ему показалось, что над обрывом стоит человек. Пока Лаки плелся на гору, дверь приоткрылась, выпустив лучик света, и тут же закрылась. Но, когда он ввалился в комнату, мастер все так же лежал на своей постели, и не было похоже, чтобы он с нее поднимался. Лаки совсем пал духом. Он разделся, пристроил мокрые сапоги к печке и развесил над ней штаны. Снял со стены мечи и, присев на лежанку, принялся наводить полировку.

Ригальдо так ничего и не спросил.

Он уже не читал, просто задумчиво пялился в потолок. Раскрытая книга лежала у него на животе.

– Скучная? – спросил Лаки, глядя в сторону.
– Умная.
– А почему отложил?
– Думаю.
– Значит, скучная.
– Некоторые книги, – холодно сказал мастер, – требуют обдумывания в процессе чтения.
– А как она называется?
– «Узаконенная жестокость: правда о войне».
– А о чем она?
– О войне.
– Ясно, – Лаки придирчиво осмотрел лезвие. Ригальдо объяснял, что мечи полируются «в зеркало» не только для красоты, что ржавчина зарождается в невидимых крошечных трещинках, как полевые сорняки. «Смазывай после каждой тренировки. Не лапай лезвие понапрасну. Не втыкай меч в землю или песок, с тем же успехом можно сунуть туда свою голову. И не позволяй ему сыреть». – Можно посмотреть?

«Правда о войне» молча шлепнулась на край постели. Лаки осторожно взял ее в руки. Это и правда была очень старая книга. С буквицами, орнаментом, рисунками и всем таким. Хрупкие листы пахли одеждой мастера. Похоже, книга хранилась у него уже очень давно.

– Ясно, – вздохнув, повторил он и, встав, протянул книгу Ригальдо, который насмешливо дернул углом рта.
– Уже начитался?
– Нет, – Лаки уставился себе под ноги. – Просто очень мелкие буквы.
– И что? – мастер смотрел непонимающе, и вдруг глаза его заблестели. – Ты ведь умеешь читать?
– Умею, я сам научился, по вывескам, – Лаки продолжал изучать свои ноги в обмотках. – Но только крупные буквы.
– Ты шутить? – мастер сел на постели. – Стыд какой.
– У нас в деревне никого специально не учили до конфирмации, – пробормотал Лаки. – Потому что, если вдруг будет омега, зачем ей читать и писать…

Мастер взъерошил аккуратно причесанные волосы, потом указал на табурет и велел:
– Садись.
– Зачем? – испугался Лаки.
– Будешь читать мне каждый день перед сном.
– Будет медленно…
– Плевать.
– Ладно, – торопливо сказал Лаки, пододвинул к себе фонарь и уставился в текст. Зашевелил губами, разбирая трудные строчки, пляшущие на странице, как рой непослушных мух. – И-о-р-да-ли-я, и по-е-ди-нок по-ла-га-ют-ся на божь-ю во-лю; оба ис-пы-та-ни-я со-дер-жат в себе жыс-то-кость… Что такое иордалия?
– «Ордалия». Суд путем испытания огнем и водой.
– Ого. Во-да – бла-гос-ло-венная сре…середа… и ведет к о-чи-ще-нию… Рас-ка-лен-ное жы-ле-зо тоже на-деж-ный путь уз-нать прав-ду… Мастер, – прервался он, накрывая страницу ладонью, – я вчера глупость сказал. Прости меня, я больше не буду.
– Смотри в книгу.
– Только говорить плохо про Клэр я все равно никому не позволю. Можешь ругать меня, можешь бить, можешь устроить мне иордалию…
– Читай дальше! – сквозь зубы сказал Ригальдо, и Лаки торопливо схватил книгу.
– В по-е-дин-ке же раз-ре-шено лю-бо-е ору-жие по сос-ло-вию, от ду-би-ны и до меча, но зап-ре-ще-но при-зы-вать о-пыт-ных на-ем-ни-ков – всем, кроме свя-щен-ни-ков, которым нель-зя про-ли-вать кровь… Везучие священники!
– Не отвлекайся. Читай.

Ветер выл в печной трубе, как стая голодных волков.

***

Ауры на дороге Ригальдо почувствовал, когда торговался в деревне с пожилой омегой за пару кроликов. Омега одышливо твердила, что кролик – не только мясо в суп, но и мех господину на шапку, и требовала накинуть берас. «Не надо мне шапок», – с каменным лицом отбивался Ригальдо, на что баба хитро прищурилась: «А мальчику?» Ригальдо, растерявшийся от этого странного аргумента и приготовившийся хамить, резко прервал торг и пихнул кроликов обратно омеге в руки.

– Сами жрите свой мех, – уронил он, выходя из сарая. В спину ему полетело удивленно-обиженное «Чертовы беты!», но разбираться с сельской дурой времени не было.

Ветер, несущий снежную крупу, дул со стороны их временного жилища и щекотал ноздри запахами трех альф. Трех «пробудившихся» альф.

Когда он поднялся на холм, оказалось, что все трое уже внутри дома. Это его разозлило. Он взялся за ручку и вдруг услыхал из-за двери голос Лаки. Мальчишка говорил высоким и тонким голосом, и не поймешь – воинственно или испуганно до крайности.

Ригальдо рванул дверь на себя, с трудом удержавшись, чтобы не выломать ее с петель.

Все было почти так, как он и думал. Йенс, Хенрик и Мартин расселись вокруг стола, занимая почти все свободное место в комнате. Чего он не ожидал, так это увидеть Лаки, спиной загораживающего остывшую печь с громоздящимися на ней котелками и кастрюлями.

– Вот придет мой мастер, он и решит, стоит вас угощать или нет! – как раз выпалил мальчишка и поднял руку шлепнуть по пальцам Мартина, уже тянущегося к кастрюлям.

– Стой, – сказал Ригальдо, и Лаки послушно замер. Он очень медленно поднял руку к лицу, вытер лоб и повторил, как будто его заклинило:
– Вот придет мастер…

Взгляд у него был одновременно испуганный и отчаянный.

– Ступай во двор, – мягко сказал Ригальдо. И, поскольку мальчишка медлил, прибавил уже более нетерпеливо: – Вон пошел!

Он не мог понять, почему мальчик так сильно испуган. Кровью в доме не пахло, значит, к нему не прикасались. Дотронуться до лапищи Мартина он тоже не успел, и это было хорошо. Почуять ауры «пробудившихся» у троих грязных, потрепанных мужиков с уродливыми мордами Лаки не мог. Да, наверное, дело было лишь в этом. Он просто перепугался этих кривых рож.

Только когда шаги мальчика простучали на заднем крыльце, удаляясь, Ригальдо заговорил.

– Номер Семь, Номер Девять и Номер Девятнадцать.
– Номер Два, – прошелестел Йенс. Хенрик почесался, а Мартин приветственно приподнял зад и со шлепком вернул его на табурет. – Львиный король.
– Минус один повод оставить вас в живых, – сухо сказал Ригальдо. – Минус два – я вас не звал, а вы ворвались. Что за вторжение?
– Что ты! – Йенс протестующе поднял ладони. – Номер Два, ты, как всегда, неоправданно свиреп. Какое вторжение? Назови это встречей старых друзей!
– У меня нет друзей.
– Ну, тогда встречей старых соратников? – Йенс постарался изобразить умильный прищур. С его глазами навыкат вышло не особо правдоподобно.
– Или но-о-вых соратников, – сказал, будто рыгнул, Хенрик.
– И новых, – согласился Йенс. – Ты же не будешь отрицать, что в войне, которую готовит наш серебряный командир, мы выступим на одной стороне?

Ригальдо поморщился. Что ж, против правды идти было глупо. Он сам приложил немало сил, чтобы раскачать всю эту толпу разномастных ублюдков выйти на свет, поднять их чудовищные жопы и брюха из самого ила бытия, в котором они скрывались десятки лет. Он призывал их выступить за Исли, орал, убеждал, улещивал и запугивал. Теперь предстояло удерживать всю орду на поводке, чтобы они не сорвались жрать, терзать и мучить людей раньше времени, раньше, чем это разрешит Исли.

– Допустим, на одной стороне, – кивнул он, прикрывая за собой дверь и прислоняясь к ней лопатками. Было нехорошо, что они набились в комнату, как сельди в бочку. Начни они тут драться – и крыша немедленно рухнет. – И что же привело соратников в мой дом?
– Возможно, мы соскучились, – хихикнул Йенс.

Ригальдо лениво потер подушечки пальцев. Этого хватило, чтобы все трое поднялись на ноги и заговорили наперебой:
– Мы хотели поговорить о планах Номера Один!
– Мы тревожимся, что ты не несешь нам вести!
– Городок Даби был разрушен еще в августе, почему мы не выступаем?!
– Ходят странные слухи, – еле слышно пробормотал Йенс, перекрыв этот гвалт, – что Исли вроде как удалил тебя от своих владений. Ты сидишь здесь, на горе, один как перст… Вместо того, чтобы вести наступление на человеческие города…
– Ну почему же один, – глухо, как из бочки, сказал Хенрик. – С человеческим ма-а-альчиком… Сла-а-деньким…
– Это твой слуга? – Йенс закрутил головой, при этом оба глаза, выпирающих из глазницы, как при зобной болезни, ненормально дрожали. – Почему бы тебе его не позвать? Почему он не может прислуживать нам за столом?
– Потому что я не собираюсь вас угощать, – оборвал его Ригальдо. – Потому что вам лучше выметаться отсюда, чтобы я скорее забыл, что вы вообще приходили. Потому что все остальное, о чем вы тут стонете, было решением Исли, а Даби бездумно сожрала Присцилла. Потому что Исли – ваш командир, и если он отложил войну на полгода…
– А нам он разрешил поохотиться на клеймор, – радостно сказал Мартин и в подтверждение своих слов оглушительно пернул.

Воцарилась мертвая тишина.

Ригальдо склонил голову к плечу и спросил:
– Что?..
– Ой, прости его, – пробормотал Йенс, прикрывая ладонью нос. – Он такой, когда волнуется. Наверное, до сих пор вспоминает, как мы растерзали группу из четырех воительниц в самом сердце долины Альфонсо. Эти девки бродили там, возле логова Исли… Все выслеживали… Докучали… И недавно он послал нам весточку с предложением «прибрать сор возле его ворот». Может, был тогда сыт или не захотел марать руки. Ох, и крови же было! Ты не знал?..
– Он не знал, – благостно кивнул Хенрик. И бывшие соратники снова заговорили наперебой:
– Похоже, досюда новости не доходят…
– До этой унылой горы…
– Они так забавно пищали, – вклинился в разговор Мартин, и его брюхо издало угрожающий скрип. – «Ева, Кейт мертва! Что же ее убило? Что это? Что же это такое?!»
– Небось, никогда в жизни не видели мужика со щупальцами…
– Наверное, Исли решил…
– Вон, – сказал Ригальдо.

Сила металась в нем, подымаясь жаркой гневной волной из чрева, болезненно стучала в висках. Ригальдо прикрыл глаза. Должно быть, они уже были желтыми. Он впился ногтями в ладонь, медленно вогнал сердце в нормальный ритм. Сейчас он мог без труда растерзать этих трех дураков. Вырвать им руки и ноги, вспороть животы, раскрошить кости, перемешать их вонючие лиловые потроха с землей.

Беда была в том, что это ничего бы не изменило.

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, – среди полной тишины сказал Хенрик. – Бывай, Номер Два.
– Мы тебя позовем, когда командир соберет всех нас на войну.
– Да, мы позовем, – прошелестел Йенс, бочком просачиваясь мимо Ригальдо. – А ты пока развлекайся. Мальчик у тебя просто золотце, а уж пахнет как вкусно! Не ожидал я от беты такого. Правда, не ожидал.

Ригальдо досчитал до десяти. Потом до пяти. Потом до трех.

Когда он все-таки толкнул дверь и выскочил на улицу, то почувствовал, что ауры товарищей улепетывают от горы огромными прыжками.

Он все еще мог бы догнать их и насладиться их предсмертным страхом.

Ригальдо плюнул им вслед. Пока он стоял и мучительно думал, что делать, плевок замерз на морозе, как льдинка.

***

Мальчишка ворвался с черного хода, как только Ригальдо хлопнул наружной дверью.

– Ушли эти?.. – он завертел лохматой головой. У Ригальдо мелькнула мысль, что надо бы его обкорнать, чтоб волосы не мешали на тренировках, но он тут же одернул себя: хватит этого дерьма.
– Они назвались твоими друзьями, но я не поверил. Я не пускал, но они вошли сами. Жутко неприятные… – Лаки говорил все тише и наконец сказал другим тоном: – Что-то случилось?

Ригальдо дернул щекой и промолчал. Он вытряхнул содержимое дорожного мешка и аккуратно укладывал в него одежду и белье. Никогда не знаешь, когда тебе потребуется смена одежды. При полном превращении все каждый раз рвется в клочья.

Он был так зол, что мог бы принять «пробужденную форму» прямо на месте.

– Ты уходишь, да? Из-за этих самых друзей?..
– Отстань от меня, – сказал Ригальдо, глядя перед собой. – Есть еще один старый друг, с которым мне следует немедленно повидаться.
– А мне что пока делать?
– То же, что и всегда. Тренироваться! – рявкнул Ригальдо.
– Но ты же вернешься?

Ригальдо глянул через плечо. Мальчишка стоял, вцепившись руками в плечи. Околел от холода, наверное, он ведь так и выскочил на улицу в домашнем.

– Я не знаю, – честно сказал Ригальдо. Он уперся костяшками в стол, легонько стукнул по нему. – И не надо на меня так смотреть. В этот раз еда у тебя есть. В погребе монеты. Много за раз не бери, а то отнимут и поколотят. Ухаживай за мечом. Если я не вернусь, уходи из этой глуши. В городах выжить проще. Хотя... Я не знаю.
– Я никуда не уйду, – сказал Лаки. – Я буду тебя ждать, сколько потребуется. Как… как я когда-то ждал с заданий Клэр, – он прерывисто засопел носом и сказал деловито: – Помочь собраться?
– Не надо, – Ригальдо закинул мешок на спину. Сделал шаг назад. Мальчишка действительно благоухал очень вкусно. Как целая лавка с кровяной колбасой.

Ригальдо сглотнул густую слюну. Как всегда, вместе с яростью в нем просыпался и голод.

– Ты забыл свою книгу, – Лаки кивком указал на стол. «Узаконенная жестокость» сиротливо валялась с краю.
– Оставь себе, – буркнул Ригальдо уже за порогом. – Она весьма поучительна.

***

В том, как сменилась погода, когда он миновал внутреннюю горную гряду, стоило бы усмотреть какое-нибудь предостережение. На перевале ветер, ласково подталкивающий Ригальдо в спину, пока он двигался напрямик через припорошенные белой манкой болота, взревел и бросил ему в лицо комья снега, мокрого и тяжелого, ослепил, оглушил и едва не сбил с ног. Ригальдо озлился еще больше и, спускаясь в еловую долину, в душе уже полыхал, как факел.

Он знал, что ему следует держаться берега замерзшей реки, чтобы выйти к мосткам возле приисков. Там начинались овраги, маскирующие дорогу к усадьбе, на которой его когда-то подловили разбойники. Даже сейчас, в этом снежном аду, спотыкаясь о поваленные стволы и хватаясь руками за лапы сосен, он чувствовал огромную ауру там, вдали. Ему не нужен был специально обученный конь, чтобы найти путь к дому Исли.

Бедные глупые клеймор, подумал он с кривой усмешкой, следуя вдоль смерзшихся с береговым льдом валунов. Наивные дочери Организации. Наверное, тоже почувствовали в этой нескончаемой метели теплый сильный свет ауры Исли. Может быть, даже ощутили его запах. И пошли на этот зов, как зачарованные. К дому, светящемуся множеством ярких огней.

Черт его раздери.

Запах и огни.

Ригальдо вскинул голову, принюхался. И сильно выдохнул.

Река его все-таки обманула – увела на излучину, сделала крюк. Занятый дурацкими мыслями и снегопадом, он проскочил прииски. И тем удивительнее было, что огромная аура сейчас казалось куда ближе, чем можно было ожидать.

Вот она сделала скачек и приблизилась еще больше. И еще. И еще.

Ригальдо зачерпнул снега и вытер горячий лоб. Сбросил мешок в сугроб и уперся спиной в шершавый ствол ближайшей сосны. Засунул руки поглубже в карманы штанов и стал ждать.

Когда на льду впереди него появился высокий силуэт человека в плаще, Ригальдо склонил голову к плечу и крикнул:
– Чему я обязан, что ты в кои-то веки выперся встречать меня сам?
– Очевидно, своей злющей ауре, полыхающей так, что мне стало жаль подвергать опасности мой прекрасный дом, – после долгой паузы сказал, не шевелясь, Исли. Он стоял с непокрытой головой, и снег ложился на капюшон у него на плечах, украшая его по-королевски роскошно. – Доброго вечера тебе, Номер Два. Смотри, каким красивым снегопадом встречает тебя Альфонсо.
– Надо ли понимать, что впускать меня на свои земли ты сейчас не намерен?
– Ты и так на моих землях, хотя мы вроде бы договаривались, что до марта я тебя не увижу. Но, раз уж ты здесь, может, вылезешь из кустов и объяснишь, зачем пришел?
– А то ты не знаешь! – рявкнул Ригальдо, наклоняясь, чтобы выйти из-под сосновых веток. – Мы кое-чего не обсудили в нашем маленьком соглашении!

Снегопад мешал разглядеть лицо Исли, но заметно было, что он держит обе руки под плащом, очевидно, в любое мгновение готовый атаковать. Что ж, Ригальдо тоже был бы не против небольшой драки. Он слишком долго сюда добирался, чтобы уйти просто так.

Стоило ему ступить на речной лед, как Исли немедленно отзеркалил его движение. Ригальдо раздул ноздри. Они стояли довольно далеко друг от друга, но запах Исли все равно обволакивал его, невзирая на снегопад и смолистый дух здешних сосен.

Будь Ригальдо омегой, наверно, уже семенил бы вперед на коленях.

– Дай угадаю, – по голосу Исли было похоже, что он улыбается. – Дело в мальчике? Тебе не понравилась моя шутка?

Такого Ригальдо не ожидал.

– А что с ним? – удивленно спросил он.
– Нет, сперва ты скажи, что с ним. Ты его еще не съел?
– Нет, – медленно сказал Ригальдо. – Хотя мне часто хотелось. Да при чем здесь, к дьяволу, этот сопляк! – выпалил он, свирепея. – Он растет, тренируется, жрет за троих! Речь вообще не об этом!
– А о чем тогда? – к его искреннему возмущению, озадачился Исли.
– О Йенсе и Хенрике!
– А с ними что? Тоже жрут за троих?

Ригальдо зарычал.

Он сгорбился и развел руки в стороны так, словно под мышками у него лежали две кедровые шишки. Пальцы его непроизвольно дрожали.

– Ладно, Номер Один, я скажу. Речь пойдет о тебе. Ты уверил меня, что откладываешь наступление на юг до весны. Ты вынудил меня уехать на далекую гору под глупым и странным предлогом. Ты сказал, что мне не быть командиром, пока я не продемонстрирую твоего найденыша прилично обученного и опоясанного мечом. И когда я уехал, ты поручил хвастливым ублюдкам вроде Хенрика напасть на патруль клеймор! Еще и после того, как Присцилла уничтожила «кладовку» с рабами Организации! Не слишком ли наглый вызов для «черных»?!
– Это, мой друг, называется «разведка боем», – долетел из-за сплошной снежной пелены голос Исли. – Почитай об этом в том грязном экземпляре «Узаконенной жестокости», который обычно таскаешь у сердца. Как еще я могу оценить, на что способны Йенсы и Хенрики, если не разрешу им дергать Организацию за усы?
– А тебя, значит, не устраивает, что когда-то все наши силы и слабости уже были за нас просчитаны, а ранги – распределены? – почти пролаял Ригальдо. – Или ты считаешь, что с того времени в наших воинах что-то переменилось – ведь переменился же ты сам, с тех пор, как у тебя завелась дорогая Присцилла!

Исли где-то там, за снегопадом, кротко вздохнул. Ригальдо не обмануло его мнимое спокойствие. Он видел ауру Исли, чувствовал могучее биение его жизненной силы. Знал, что тот пришел сюда вполне готовым подраться.

От этого волоски у него на загривке вставали дыбом, как у рвущегося с цепи пса.

– Тогда я должен тебе сообщить, что ты совершенно прав, – донесся голос Исли. – Многое за это время действительно переменилось. И я действительно считаю, что в наших войсках многовато хвастливых ублюдков. Которые бредят только одной лишь всеобщей смертью, цепляются за былые заслуги и не хотят приспосабливаться к тому, что мир изме…
– Господи, – сказал Ригальдо. – Как же я тебя ненавижу.

И прыгнул.

Он не стал превращаться полностью – помнил про однорогую суку, которая могла, подавив ауру, гулять где-то поблизости. Слишком мощный всплеск силы мог ее заинтересовать. Поэтому он сгруппировался, оттолкнулся и сиганул, и уже в прыжке хлестко ударил вперед когтями, выпуская лезвия и целя по плечам Исли. И всего-то надо было – не дать ему вытащить из-под плаща лук, или что-то другое, во что он там надумает превратить свои умелые руки. А потом можно было бы завалить его на льдины, сесть сверху и насовать кулаком. Разбить и этот красивый нос, и вечно улыбающиеся губы.

Лед по обоим берегам позади Исли вскипел, вздыбился осколками, а сам Исли, уклоняющийся от лезвий, пошатнулся. Кажется, Ригальдо его немного достал – совершенно точно достал, потому что почувствовал, как впитывается в его протянувшиеся вперед когти чужая сильная кровь. А потом этот сукин сын сделал очередной возмутительный финт. Из лопаток Исли, вспарывая плащ, выметнулись сложенные узкие крылья. Не какие-то там сраные перья, а черные подрагивающие лезвия с острой режущей кромкой, адская пародия на доброго ангела, которым Исли считали те, кем он еще не успел пообедать. И все эти лезвия послушно и быстро развернулись навстречу прыгнувшему вперед Ригальдо.

Когда Исли отсек ему когти, Ригальдо выматерился. Когда лезвия врубились в нескольких местах в его плоть, Ригальдо заорал. Он все-таки сделал, что хотел, обрушился на Исли, обхватил его за шею и опрокинул, молотя почем зря. Они перекатились несколько раз, с наслаждением обмениваясь ударами. Ригальдо вгрызся зубами в шею под ухом Исли, сжал челюсти, чувствуя, как в рот брызнула густая и горькая кровь. Пальцы Исли вонзились ему под ребра, как гвозди. Колено прижало пах.

– Я тебя, скотина, сейчас заставлю жрать лед, – прохрипел Ригальдо, задыхаясь, и правда потянулся зачерпнуть колотого льда. – За твое вранье. Ну давай, признайся, что просто услал меня с глаз долой, убрал, как пса в конуру, а сам прочишь поставить Йенса над всеми, и надо мной тоже, испытываешь его, потому что он управляет чужой аурой исподтишка, такой себе ценный боец. Или Хенрика, потому что польстишь ему – и он будет вылизывать пятки и тебе, и Присцилле, зря, что ли, ему дан такой длинный язык… Или даже Мартина, ну и что, что блевотный, зато…

Рядом полыхнуло. Аура Исли едва не ослепила его. Запах усилился так, что казался почти осязаемым. От Исли несло можжевельником, металлом и снегом – как если бы на хвойный лес сошла с гор лавина, и в центре этой лавины оказался Ригальдо. Он от души выматерился. Гон! Его угораздило заявиться крайне неудачно – во время гона сила Исли, и без того огромная, возрастала безмерно. Но кто мог знать…

Жесткие руки оттолкнули его, перевернули, надавили на хребет, вдавливая в льдины и грозя переломить спину. Ригальдо захлебнулся своей бранью, распластанный ничком.

Исли уселся ему на спину, наклонился, зажал в захват шею. Он тяжело дышал – видимо, ему тоже неплохо досталось.

– Слушай же меня, чертова морда, – произнес его голос над ухом, и он звучал измененно, точно Исли уже трансформировал пасть. – Как будто мы оба не знаем, что тебя проще убить, чем заставить подчиняться кому-то. Если я решу назначить своей правой рукой Йенса или Хенрика, я непременно сперва так и сделаю. Но пока что я не хочу ни того, ни другого. Дошло?

Ригальдо клацнул зубами, попытался вырваться. Куда там, Исли держал его крепко, давил предплечьем на горло, не давая вдохнуть.

– Не суйся в то, чего не можешь понять. Выполняй приказы и не смей оспаривать уже принятые решения. Если я захочу доверить Йенсу охоту на клеймор – я доверю. Если захочу отправить его петь в церковном хоре – отправлю. Если я сказал тебе караулить мальчишку, на черта ты приперся? У тебя было свое, особое задание. Выполняй его, не обращая внимания на Йенсов и Хенриков. Ты меня понял?
– Понял, – с трудом вытолкал из передавленного горла Ригальдо. – Ну, а если выполню плохо, то – что?.. Прикончишь меня и поставишь над всеми Йенса? Слово Серебряного Короля?..
– Точно, – очень мягко сказал ему в ухо Исли, еще сильнее сузил захват на шее Ригальдо, так, что потемнело в глазах, а потом разжал руки. Ригальдо приподнял голову, кашляя и поперхиваясь, уперся лбом в скрещенные запястья. Исли все еще молча сидел на его спине, и внезапно Ригальдо почувствовал, как он наклоняется и осторожно водит носом у него в волосах.

– Эй, – пробормотал Ригальдо, цепенея. – Ты что это там делаешь?!

Исли издал короткий, какой-то растерянный смешок, а потом произнес одно слово:
– Черт.

После чего, будто решившись, обхватил Ригальдо поперек груди, а его зубы, острые, прочные, способные рвать плоть и перемалывать кости, аккуратно сомкнулись на загривке Ригальдо.

В глазах у Ригальдо потемнело сильнее, чем когда Исли его душил.

– Перестань, – сказал он, завозился и брыкнулся, пытаясь стряхнуть его с себя. – Хватит уже. Я все понял. Давай на этом закончим…

Зубы Исли сильнее стиснули кожную складку. По позвоночнику Ригальдо пробежали слабые токи удовольствия. Он часто задышал, с ужасом глядя перед собой.

Снегопад почти прекратился. Было темно. Справа и слева по берегам молчаливыми часовыми застыли присыпанные снегом сосны. Река представляла собой сплошное побоище, впрочем, осенью она замерзала слишком сильно, чтобы они с Исли могли провалиться под лед.

Ригальдо снова попытался освободиться. Исли прижался к его спине грудью. Неуверенно дотронулся до тех мест, которые только что рвал и терзал. Даже через все слои одежды на них обоих Ригальдо чувствовал учащенный стук его сердца.

– Сукин сын, – Ригальдо рванулся. – Ты ведешь себя так, будто где-то рядом омега! Что, Присцилла здесь?..

Исли помотал головой, причиняя боль зубами, обнял Ригальдо. Он пошевелился, и Ригальдо с томительно-сладким отчаянием ощутил даже через плотную ткань штанов, что член Исли уже стоит, как корабельная сосна, что он очень твердый и что Исли очень настойчиво водит им по его ягодицам.

Бог знает, почему это всегда на него действовало. Ригальдо закусил губу так, что брызнула кровь. Слишком унизительно. Грязно. Болезненно. И…

– Исли, – громко сказал он, предчувствуя, что сейчас придется драться заново, и на этот раз проигравшему достанется серьезнее. – Мы это уже проходили. У тебя гон, но я – не омега! Я не хочу! Мне вообще это не нравится!

Исли фыркнул, просунул сзади одну руку ему между ног и несколько раз сжал мошонку, погладил пах. Ригальдо втянул воздух сквозь зубы. Подумаешь, встал. У кого не бывает.

– Я не хочу, – тихо и раздельно сказал Ригальдо. – Лучше убей. Иди трахни Присциллу. У тебя есть своя собственная сладенькая омега.

Исли, трущийся о него, замер. А затем с усилием разжал и челюсти, и руки, со вздохом подался назад и уселся на лед. Утер губы и сказал:
– Убирайся.

Ригальдо, шатаясь и дрожа, выпрямился и повернулся к нему лицом. Его все еще колотило от возбуждения, страха и ярости. Исли смотрел в сторону. Изучал линию берега, точно в растущих там кривеньких колючках мог прятаться враг.

– Возвращайся на гору, – сказал Исли. – Сиди там и жди моих приказов. И не вздумай вымещать гнев на мальчишке. Узнаю что-то такое – оторву голову.
– Это тебя не касается, – с трудом сказал Ригальдо. И пояснил: – Его обучение. Только нас с ним. В марте я приведу его к тебе, и хоть режь, хоть ешь его. Но до этого времени не суйся в то, чего не можешь понять. И никогда больше не трогай меня.
– Никогда больше, – эхом повторил Исли, кривя губы. – Если только ты сам об этом попросишь.
– Ты знаешь, что я – не попрошу.

Когда Ригальдо миновал реку, с хрустом проламывая глубокий лед, и поднялся на отрог, отделяющий его от болот, он стащил разодранную одежду и как следует извалялся в снегу – и все равно чувствовал на своей коже запах Исли. Шея сзади горела огнем, хотя другие его раны были намного серьезнее. Не одеваясь, он двинулся в сторону болот. Ветер прощально гудел в кронах сосен, словно провожал его навсегда, а перед глазами все было белым-бело.

***

– Встать! – не произнес, а прорычал разгневанный голос. – Что ты удумал!

Лаки открыл глаза и снова зажмурился. Мастер нависал над ним, и лицо его в предрассветных сумерках было очень злое.

– Я все объясню! – пробормотал Лаки, неуклюже выползая из-под одеяла. Голая грязная рука вскинулась и сомкнулась на его горле. Обломанные ногти царапнули кожу.
– Да уж объясни!

Лаки обреченно скосил глаза.

Мастер полулежал, накрытый сразу двумя одеялами. При тусклом свете синяки и кровоподтеки на его груди и плечах выглядели уже не так жутко, как с перепугу показалось Лаки ночью, а длинные рваные раны оказались просто запекшимися царапинами. Потеки крови засохли и никуда не испарились, но выглядели просто грязью, а не следами яростной битвы. Лаки моргнул: ночью все смотрелось намного хуже. Если бы не это, он никогда не рискнул бы…

– Я боялся обморожений, – решился он и сделал попытку дерзко посмотреть мастеру в глаза. – Ты пришел ночью голый, грязный и окровавленный, и… пьяный тоже. Не слышал и не видел меня, не отвечал на вопросы. Зашвырнул в угол флягу, которую принес, повалился на койку и заснул. Очень глубоко. Так глубоко, что почти не дышал, и был очень холодный. Я хотел тебя перевязать, но не смог даже перевернуть. И тогда я решил тебя погреть. Накрыл нашими одеялами, а потом…
– Погреть? – с непередаваемой издевкой повторил мастер. – «Погреть»?! Да ты залез в мою постель! Да убивают за меньшее…
– Я просто лежал рядом, – повторил Лаки и закрыл глаза. Смотреть на Ригальдо, с его вздыбленными волосами, ободранной скулой и заплывшим глазом было не очень приятно. Как и нюхать его перегар. Лаки чувствовал себя невыспавшимся, усталым и очень несчастным. Остаток ночи он почти не сомкнул глаз. Все ворочался, прислушивался и переживал.
– Мне больно дышать, – сказал Лаки. – Или ударь, или отпусти.

Пальцы, сжимающие его шею, медленно разжались. Мастер почесал голую грудь и уставился в окно.

– Никогда больше так не делай, – угрюмо сказал он. – А та фляга… Где она?

Лаки покорно отыскал флягу. Мастер торопливо снял крышку и вытряс в рот последние капли вина.

– Не помню, откуда она взялась, – с каким-то тихим удивлением сказал он. Поскреб шею сзади и скривился, точно у него там что-то сильно болело.
– Ты повидал своего старого друга? – спросил Лаки. Мастер промолчал, и он решился: – На вас с ним напало чудовище? Йома?
– С чего ты взял? – Ригальдо очень медленно повернул голову к Лаки.

Лаки ткнул пальцем ему в грудь.

– Из-за этого. Клэр убивала при мне достаточно йома. Я видел, какая она бывала, когда забрызгивалась их кровью. Вы победили его?..
– Нет, – сказал мастер, отводя глаза. – Никто никого не победил.
– Кто-нибудь пострадал?..
– Разве что немного гордости, – мастер спустил ноги с постели, двигаясь медленно, по-стариковски. Он набросил одеяло на плечи и так и ходил по комнате, будто в шалаше. Опустился на четвереньки, заглянул под кровать. – Где мой мешок с одеждой?
– Ты пришел без него, – печально сказал Лаки.

Мастер замер, потом сильно потер лицо и пробормотал что-то про стыд. Потом прямо как был, босиком и в одеяле, вышел на улицу.

Лаки за ним не пошел. Он открыл печь, начал вычищать старую золу и уже собирался закладывать щепки для растопки, когда Ригальдо возвратился.

– Брось это, – отрывисто сказал он. – Собирайся.
– Но протопить…
– Нет смысла, – мастер решительно сдернул со стула вторые портки Лаки и сунул в них ноги. Они были ему коротки, но его это, похоже, не смущало. Лаки не решился ему возразить. – Поторапливайся. Я ухожу.
– Опять?!
– Лаки, – мастер так редко обращался к нему по имени, что Лаки каждый раз замирал, как вспугнутый кролик. – В деревне ночью убили человека.
– Как? Кого?!
– Откуда я знаю, кого, – огрызнулся мастер. – Я просто вспомнил. Когда я ночью шел по дороге, то у Терезы-и-Клэр видел труп. Какого-то альфы. Возможно, пастуха. Может, даже из тех сосунков, что когда-то торчали здесь.
– И… что?

Мастер пожал плечами.

– Да ничего, – равнодушно сказал он. – Я был пьян, а труп лежал неподвижно. Я перешагнул его и пошел дальше.
– Святые угодники, ужас какой! – заметался Лаки. – А он был… Ты видел… Его кишки… Это сделал йома? – справившись с собой, наконец выдавил он. – В деревне йома?.. Но это же значит… Они могут вызвать клеймор! А вдруг это окажется…
– Ничего не окажется, – оборвал его Ригальдо. Он спустился в погреб и звенел там мешками с монетами. – Это деревня в северной глуши. Запрос отсюда будет идти полтора-два месяца. Я сомневаюсь, что староста раскошелится вызывать клеймор с одной смерти, – над краем люка показалось его мрачное лицо. – Скорее всего, поступят так, как принято у здешних людей. Они вспомнят, что на отшибе живут два пришлых беты. И придут с факелами.

Лаки заходил по комнате. Все происходило слишком неожиданно и было слишком серьезным.

– А может быть, не придут, – сказал он с надеждой. – А может быть, это и не йома!

Мастер молчал так многозначительно, как будто счел, что сказал вслух все, что нужно. Лаки в тоске наблюдал, как он увязывает все их немудреное имущество в одеяла. Из отмытого и обжитого дома уходить не хотелось.

– Но куда нам идти? – жалобно спросил он.
– Еще дальше в горы, – хмуро откликнулся Ригальдо, подумав. – Куда пастухи гоняют овец на верхние пастбища. Туда за нами не пойдут. А здесь я точно не останусь.
– А где там жить-то?!
– Там должны быть какие-то сторожки, – безжалостно сказал мастер. – Охотничьи хижины. Зимовья. Вот туда я и пойду. Если ты все еще намерен учиться – бери мешки на спину и пошли.
– А может быть, нам вернуться в еловую долину и погостить у Исли? – рискнул Лаки. – И еще, ты знаешь, я договорился с одной женщиной из деревни, что она соберет мне немного… чая. Не могли ли бы мы зайти…

Ригальдо, наклонившийся, чтобы поднять закатившийся под табуретку берас, выпрямился и рявкнул:
– Нет.
– Ладно, – помедлив, сказал Лаки и больше не задал ни одного вопроса.

Часть 4


Погожим снежным днем, выбравшись из-под навеса хижины, Лаки огляделся по сторонам и с чувством сказал:
– Как бы я хотел показать все это Клэр!

Мастер, сидящий на корточках над тушей огромного старого козла, которого принес на плечах накануне вечером, невежливо фыркнул, но вслух ничего не сказал. Он был занят. Руки его по локоть были в крови. Запекшаяся кровь на подстеленной под козла рогоже страшно воняла. Вонял и козел. Шкура, снятая с его задних ног, загибалась несчастному животному на голову. Мастер тащил ее, упираясь в бок козлу сапогом, иногда наклонялся и раздирал руками подкожные пленки. Все вместе выглядело как глава из «Узаконенной жестокости». Лаки даже поворачивать голову в ту сторону опасался, чтобы не сблевать. Поэтому он старательно смотрел на скалы вокруг, ощетинившиеся острыми пиками елей. Вершины гор терялись в молочно-белом тумане. Снизу, с долины, поднимался теплый пар, оседал инеем на еловых лапах, нарастал на них ледяными кристаллами. Внизу находилось большое холодное озеро и несколько теплых источников. С места, где стоял, Лаки видел сразу два водопада. Красиво здесь было, конечно, – аж жуть. Иногда, когда Лаки на все это смотрел, ему казалось: еще немного – и сердце его разорвется.

– Но ведь это без шансов? – уныло спросил он мастера, толкая перед собой снежный ком. – Встретить Клэр здесь. Мне кажется, отсюда вообще никогда не поступают запросы на убийство йома. Их здесь просто-напросто нет. И людей нет. Она сюда никогда не придет…
– Йома нет, – немного замешкавшись, ответил мастер. Он наконец закончил со свежеванием, выпрямился и дернул козла на себя. Шкура повисла, вывернутая почти полностью, и мастер с воодушевлением принялся отпиливать козлу голову. – А люди есть.
– Те пастухи, которые назвали нас сумасшедшими? Они увели стадо еще вчера…
– Еще есть три охотника в сторожке на той стороне озера. Есть несколько золотоискателей в разных частях долины, там, где из-подо льда выходят ручьи. Есть старый больной монах в пещере. И небольшая компания лесорубов на вырубке у подножья горы, – мастер нахмурился. – Не знаю, как они доставляют отсюда сваленный лес до городов. Наверное, нанимают подводы.

Рот Лаки приоткрылся.

– Но откуда ты это узнал? Ты же не мог обежать долину за один вечер, пока ходил за козлом! Как?..

Уголок губ мастера едва заметно дернулся в слабом подобии улыбки.

– Никак. Чем, черт возьми, ты там занимаешься?

Лаки посмотрел на то, чем были заняты его руки, торопливо отряхнул рукавицы и покраснел.

– Это снеговик. Правда, славный?..
– Иногда мне хочется спросить бога: «За что?!», – тихо произнес мастер и поднял на вытянутых руках свой трофей. – Но, сдается мне, я знаю ответ. Иди-ка сюда, приберись.

Лаки поплелся к нему, меся снег и демонстративно зажимая нос.

– Я это ни жрать, ни готовить не стану. Даже умирая с голода.
– А стоило бы тебя заставить, чтоб не наглел, – тяжело сказал мастер. – Это не для жратвы. Когда шкура высохнет, сделаем из нее мишень.
– О! – Лаки немедленно встрепенулся. – Для меня?!
– Ну не для меня же, – мастер пнул изуродованную тушу. – Я вдруг подумал, что ты и понятия не имеешь, какой силы удар требуется, чтобы прорубить туловище взрослого мужчины. Даже если он не защищен латами или кольчугой. И как болит рука от отдачи, если удар придется по кости.

Лаки заморгал, глядя в задумчивое лицо мастера, забрызганное кровищей, а потом с чувством сказал:
– Спасибо!
– Не за что, – сухо кивнул мастер.
– Да нет, за другое спасибо, – Лаки передернуло. – Что эта мишень будет мертвая. Вдруг бы ты заставил меня сечь живого козла или лань…
– Я хотел, – невозмутимо сказал мастер. – Но, пока ловил козла, он подох.

– Иногда мне хочется спросить бога: «За что?!», – уныло попытался пошутить Лаки, но мастер уже потерял к нему интерес. Он понес шкуру за угол дома, наверно, собрался растянуть на распялках. Лаки, содрогнувшись, помолился о том, чтобы эта вонючая дрянь не висела внутри их «зимовья». С утра он попытался попенять мастеру, что тот сразу не подвесил тушу за ноги, как делают мясники да и любые хозяйственные люди, когда режут скот – чтобы кровь всю ночь стекала на землю. Получил в ответ традиционное «Пастухов тут нет» и затрещину.

– Что мне делать с мясом? – крикнул он. – Оно правда испорчено! Надо было сперва открутить ему яйца!
– И в некоторых кругах меня еще называют жестоким, – сказал мастер, появляясь из-за угла. – Выкини подальше. Волки ночью придут и утащат.
– Волки! – содрогнулся Лаки. Он покачал головой и поволок тушу за ногу в сторону леса ниже по склону. Даже дохлый, замерзший и без своей шкуры, козел смердел. Закинув его под куст, Лаки решил вымыть руки и, быстро оглядевшись по сторонам, бегом помчался к лежащему на дне долины озеру, тяжело увязая в рассыпчатом снегу. Там, убедившись, что рядом никого нет, он вытащил из-за пазухи тряпицу с лекарствами. Трав почти не осталось, но на лоскуте ярко багровела пригоршня винно-красных ягод.

Ему с каждым днем все больше нравилось это новое место, эта маленькая лесная долина, будто спрятанная в складках огромных гор, куда мастер привел его, ориентируясь на какие-то свои воспоминания. Нравилось фехтовать на каменной площадке между двух водопадов, нравилось ходить по лесным и горным тропам – что случалось нечасто, поскольку мастер как с цепи сорвался, гоняя Лаки с одной тренировки на другую. Нравилось купаться в горячих илистых источниках, ходить раздетым по траве, растущей прямо рядом со снегом. Нравилось чувствовать себя все более ловким, умелым и крепким. Нравилось, что, кроме них с мастером, поблизости не было ни единого человека.

Ему не нравились обвалы в горах, однообразная пища и еще то, что в этом краю он не мог достать ни одну из уже хорошо известных ему трав. Те, которые росли на теплых дымящихся склонах в некоторых ущельях, были ему незнакомы, и вплоть до вчерашнего вечера паника Лаки возрастала с каждой съеденной порцией.

Но вчера он нашел бузину. Пока мастер там шлялся в горах в сомнительных попытках добыть мясо понежнее, Лаки тоже гулял и ушел далеко по ущелью. Там было хорошо. Среди камней росли кусты, и земля под ногами была очень теплой. Это совершенно точно была бузина – красные ягоды на кустарнике, растущие кучками. Лаки ободрал ее с легким сердцем. Конечно, не такое надежное средство, как багульник, окопник или чистотел, но и не такое вредное. Поэтому Лаки решительно раздавил пригоршню ягод и запил их водой из источника.

Теперь можно было возвращаться к мастеру.

До темноты они еще семь потов на мечах согнать успеют.

***

Иногда Ригальдо казалось, что жизнь – это огромные часы, которые какой-то невидимый хрен вертит туда-сюда, как ему вздумается, не давая песчинкам спокойно осесть на дно нижней чаши. Так было в лабораториях Организации: кажется, что, когда песок пересыплется, все закончится, но возле залитого кровью стола появляется смуглая рука, переворачивает сосуд – и пытка начинается снова.

Иногда время в часах почти не двигалось, словно песок там слежался до каменной плотности, а иногда неслось, точно где-то открылись невидимые песочные шлюзы.

Земля здесь, на севере, время от времени являла людям свои чудеса, извергаясь вулканами и схватываясь льдом, меняла положение рек и покрывалась болотами. Реки вымывали из берегов трупы гигантских зверей, рыжих, грязных, с огромными бивнями и клыками. Однажды, когда Ригальдо был сильно голоден, а вокруг не было никого, кем можно было бы подкрепиться, он приплелся к реке и долго стоял над рыжей тушей, завороженный раздумьями, какими были при жизни на вкус такие древние твари. Пробовать мертвечину он, конечно, не стал.

После того, как они с Исли так бесславно сцепились, Ригальдо некоторое время ощущал себя таким зверем – вывалянным в грязи, местами дохлым и вмерзшим в землю и лед. Он шел к горам напрямую, не разбирая дороги, огрызался на замученного долгими переходами мальчишку, бросал его посреди дня в чистом поле, по запаху дыма находил жалкие человеческие жилища, равнодушно грабил перепуганных хозяев, а если хотел есть – убивал. Им с учеником нужно было разжиться теплыми вещами, обувью и припасами, чтобы не околеть в горах. Иногда его апатия сменялась приступами злости, и тогда Ригальдо муштровал пацана, пока тот не падал на свою подстилку без сил. Иногда же Ригальдо окидывал Лаки долгим взглядом, прикидывая, не послать ли все к черту. Одно движение когтя – и он мог бы вскрыть этого молодого теленка от горла до паха, опрокинуть на спину и выесть дымящиеся потроха, а потом продемонстрировать Исли жест из-под локтя и двинуть на юг.

Однажды, когда он, полируя меч, нехорошо посматривал в сторону мальчишки, устраивающегося на ночлег, тот вдруг заерзал, выпутался из одеяла и осторожно приблизился.

– Я тут сделал переплет для твоей книги, – с неловкой гордостью сообщил он. – Еще когда сидел дома.

Ригальдо посмотрел на «Узаконенную жестокость», обернутую обрезками кожи, вероятно, выклянченными у деревенского скорняка и аккуратно прошитыми сапожной дратвой, без слов поднялся на ноги и ушел на пустошь. Вернулся только к утру, когда обиженный Лаки давно спал. На пустоши он встретил отшельника, костлявого и вонючего. Стоило сверкнуть на него пожелтевшими глазами, как дед беспрекословно отдал мех с самогоном. Отличным, надо сказать, самогоном, с явным привкусом можжевельника.

Можжевельник частично примирил Ригальдо со всем этим дерьмом, в которое он так глубоко вляпался. Он пил каждый вечер, к зависти Лаки, разгонял винные пары по телу, согревался, добрел и полночи бессмысленно таращился в огонь. По утрам он по щелчку пальцев очищал голову от последствий возлияний, наслаждаясь недооцененным и малоизвестным преимуществом «пробужденного» тела – по желанию разлагать любую сивуху.

Так продолжалось еще несколько дней, пока они не достигли брошенной хижины, топимой «по-черному», с крышей, поросшей мхом. На поляне, с которой были видны сразу несколько водопадов, Ригальдо «добил» мех, вытряс на снег последние капли и сказал:
– Все.

И после этого их жизнь на горе стала неотличимой от жизни над торфяными болотами. За исключением разве что более настырных соседей.

Закончив возиться с козлиной шкурой и отмыв руки снегом, Ригальдо вошел в хижину, зыркнул по сторонам. Со стола торопливо порскнули мыши. Он поморщился. В самую первую ночь Лаки оставил провизию на столе, просто прикрыв ее ветошью. Это было ошибкой. На следующий день Ригальдо повесил то, что не требовалось держать в холоде, в мешке под потолок. Еще через день стало ясно, что вешать нужно туда, куда нельзя допрыгнуть с потолочной балки или дверного косяка. С тех пор они так и поступали, но Ригальдо все время казалось: мыши готовят на них масштабное наступление. Свою мышиную Северную войну.

Он присел на низко сколоченную лежанку, обтянутую вытершимися шкурами и занимающую половину хижины, и стащил сапоги, вытряхивая из-за голенищ забившийся снег. Такие общие лежбища, где вповалку могли поместиться четыре-пять человек, были не редкостью для охотничьих изб. Рассудив, что разбирать это добро – себе дороже, Ригальдо постановил спать головами в разные стороны, посулив оторвать ученику ноги, если он будет разметываться, и все равно регулярно получал во сне пяткой по ребрам.

– Ну где ты шляешься, твои упражнения сами себя не сделают, – недовольно сказал он, когда дверь приоткрылась, впустив воздух в задымленное помещение. Втоптал ноги в сапоги и поднял голову.

Его ученик, бледный до цвета давно не стиранной простыни, стоял, согнувшись, как кочерга, прижимая к животу одну руку. Когда Ригальдо умолк, мальчишка вскинул на него глаза с огромными, на всю радужку зрачками и беспомощно позвал:
– Клэр…

И с этого мгновения песок в часах побежал быстро-быстро.

***

Мальчишка скулил.

Ригальдо опрокинул его на лежанку, дернул в стороны полы слишком длинной, снятой со взрослой женщины теплой куртки, преодолевая сопротивление, развел спазматически прижатые к животу руки. Крови не было. Нападение – человека, зверя, йома, «пробудившегося» – отметалось. Лаки тут же болезненно застонал и поджал к животу колени, обхватил их, стремясь вернуться в положение младенца в утробе.

Ригальдо ударил его по щеке.

– Что случилось? – рявкнул он, сгребая Лаки за загривок. – Где болит? Что ты сделал?

Глаза у мальчишки полуобморочно закатились, над закушенной верхней губой выступила крупная капля. Ригальдо тряхнул его еще раз, и тогда Лаки, будто вынырнув, схватился за его руки.

– Жжет… – тихо сказал он, глядя на Ригальдо. – Тошно…

И, свесив голову с края лежанки, зашелся в приступе кашля.

Ригальдо отпрянул, чтоб не запачкало сапоги, но позывы были впустую. Он потер лоб. Мелькнула мысль, что этого следовало ожидать. Чтобы человек, человеческий подросток путешествовал и ни разу нигде не просрался… Такого просто не бывает. Люди слабы. Напои его, дай прочиститься и…

«Дебил, – произнес у него в голове мелодичный насмешливый голос, подозрительно похожий на голос Исли. – Смотри лучше. Он умирает».

Ригальдо смотрел, и увиденное ему не нравилось.

Мальчишку не рвало. Он разевал рот, как рыба, давился спазмами, шарил глазами по стенам, и взгляд у него был мутным, а лицо – землистым и мокрым. На губах вспух и лопнул пузырь тускло-розового цвета. Правая рука бессильно царапала рубаху на животе.

Не рассуждая, Ригальдо наклонился и обнюхал его лицо. Пахнуло резкой лекарственной горечью. Взревев, Ригальдо от души закатил Лаки затрещину.

– Что ты ел? – рявкнул он, тряхнув мальчишку за воротник. – Я спрашиваю тебя, что ты ел?!

Правая рука Лаки еще настойчивее стиснула рубаху. Засунув руку ему за пазуху, Ригальдо вытащил и разорвал тряпичный сверток. По полу раскатились винно-красные ягоды.

Ригальдо подобрал одну, уставился на нее. В голове не было ни одной здравой мысли. На платке в его ладони остались лежать еще какие-то скудные былинки, сухой невесомый сор.

– Я убью тебя, – зло сказал Ригальдо. – Сожру вместе с косточками. Только проблюйся, пожалуйста. Сейчас. Лаки?..

Мальчик молчал, и Ригальдо, не колеблясь, развернул его лицом вниз, разложил поперек своих колен, пропихнул пальцы глубоко в рот и надавил на язык. Потом попытался его напоить и повторить. Ничего не вышло. Мальчишка снова надрывно застонал – так, словно изнутри его резали. Он сухо кашлял, но, хоть убей, не мог ничего извергнуть. Дело, скорее всего, зашло слишком далеко.

«Самое настоящее отравление, – обреченно подумал Ригальдо. – А я не умею лечить. Никогда ничем таким не интересовался. Мальчишка умрет. Другого просто нельзя было ожидать».

Ригальдо снова поднес к губам Лаки воду, но тот только сделал глоток и, сильно дернувшись, расплескал остальное по постели. Его взгляд плавал. Дыхание стало свистящим. Руки подергивались.

«Люди слабы, – думал Ригальдо, рассеянно перебирая пальцами мокрые волосы ученика. – Я говорил Исли, что не хочу отвечать за сопляка! На моем месте он бы тоже не справился… Или справился?.. У него всегда все получалось. Он бы точно что-то придумал. Нашел выход…»

– Клэр… – пробормотал мальчишка. – Святая Тереза…

Он удивленно, по-детски оттопырил губу.
– Больно…

Ригальдо осторожно положил ладони ему на затылок. Если быстро повернуть, ломая позвонок, – отмучается.

Песок в часах убегал, отмеряя на этот раз не его – чужую жизнь.

«Было бы у меня противоядие, – тоскливо подумал он. – Рвотный камень. Что-то настолько мерзкое, что очистило бы желудок… и хорошо бы еще разложило отраву».

Решение лежало на поверхности и было таким простым, что он скрипуче засмеялся.

«Наверняка ничего не получится, – подумал Ригальдо, – но хуже-то уже точно не будет».

И, выплеснув на пол воду из миски, вскрыл удлинившимся ногтем вену на левом запястье.

Густая, ежевичного цвета кровь послушно потекла в подставленную посуду.

***

На столе опять хозяйничали мыши.

Лаки слышал, как они постукивают коготками, как шуршат их длинные хвосты. Шуршание убаюкивало, но стоило Лаки смежить веки, как мастер, сидевший в ногах постели, безжалостно тряс его, словно подозревал в намерении больше не проснуться.

Глаза слипались ужасно.

– Пытка бессонницей, – пробормотал Лаки, еле шевеля потрескавшимися губами. – Как в «Правде о войне», да?

Мастер, вглядывающийся в закипающий над огнем котелок, ничего не ответил.

Лаки вздохнул. Одеяла, укрывающие его до подбородка, весили, как гора, и не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Живот все еще болел, но это была глухая, остаточная боль, ничуть не похожая на прежние рези. Голова казалась тяжелой, но Лаки был уверен, что это от того, что он хочет спать. Он смутно помнил, как мастер совал ему пальцы в рот, а комната была черной, потому что вдруг отказало зрение, и он проваливался в эту черноту, увязая все глубже, как в торфяном болоте. А потом с ним что-то случилось, что он весь захолодел, стал как каменный истукан, твердый и неподвижный, и его наконец-то начало рвать – так, что, он думал, весь изойдет на блевоту. Мастер заставлял его пить по глотку воду, постоянно, время растянулось между этими крошечными глотками, и внезапно живот перестало крутить. Лаки наконец-то смог расслабиться, вытянуть ноги, а немного позже понял, что лопнет, если не опорожнит мочевой пузырь. Мастер сунул ему здешний кувшин с треснувшим горлом, и Лаки с невероятным облегчением наполнил его до половины. И, наверное, это уже было настоящее исцеление, потому что больше его не чистило. И Лаки все время, каждый миг думал, что надо уже сесть и достойно сказать…

– Спасибо, – пропищал он.

Мастер повернулся в его сторону. Прежние хозяева устроили очаг прямо в полу, выводной трубы не было, сосновый дым наполнял комнату и выходил через отверстие в потолке. Лаки все думал, что хорошо бы им наладить тут печь. Сейчас огонь высвечивал угрюмые черты мастера, его крепко сжатые губы. Глаза смотрели на Лаки без выражения, как у снулой рыбы.

– Я рад, что ты разговариваешь, – сказал Ригальдо. – Кое-что стоит обсудить.

На грудь Лаки шлепнулась хорошо знакомая тряпица.

– Что это было?
– Бузина… – прошептал Лаки, не в силах смотреть мастеру в лицо. – Наверное, бузина… Все остальные закончились… Мята, хмель, рута… Чистотел, багульник, плаун… Окопник, люцерна… Были и другие, но они росли только в Лотреке…
– Лаки, – тяжело перебил его Ригальдо. – Половина из того, что ты здесь назвал, – яды. Разве я так плохо кормил нас, что тебя потянуло на отраву?
– Нет, – пробормотал Лаки. Он закрыл глаза, и из-под век сами собой побежали быстрые юркие слезы, а слова посыпались, как будто где-то прорвало плотину. – Глупо вышло с ягодами. Я просто… Не хотел опять становиться слабым. Слабым и жалким, как… как… омега.

***

Он помнил, как это началось. За два месяца до того они с Заки осиротели. Родителей нашли мертвых, с выпотрошенными животами, и с этого времени убийства в деревне повторились шесть раз. Староста маялся и мялся, но наконец-то тряхнул общей казной, и в деревню вызвали клеймор.

В тот день Лаки с самого утра чувствовал себя странно – мир вокруг плыл, в воздухе словно дрожала непонятная радужная пленка. Все звуки рождали в голове эхо, точно от брошенного в воду камня шли круги, но хуже всего были запахи – Лаки чуял их все. И тонкий аромат винограда на солнце, и вонь от подмышек соседа, и могучей дух жарящейся рыбы рождали в нем одинаково сильные и интерес, и отвращение. Тянуло низ живота. Лаки четыре раза сбегал до отхожего места, прежде чем рискнул пожаловаться двоюродному дядьке, принявшему их с Заки под свою крышу.

– Ого, – сказал дядя, задумчиво шевеля усами. – Да ты наконец вырос! Можешь сегодня в поле не выходить, но ужин чтоб был готов.

А Заки ничего не сказал, только многозначительно ухмыльнулся и потрепал Лаки по голове.

В полдень того дня Лаки вместе со всеми стоял на главной улице и смотрел, как от холма приближается клеймор. Сперва она была черным силуэтом на фоне рассыпающего блики солнца, потом – серебристо-белой фигурой, побряцывающей железом. Когда она прошла совсем близко, Лаки задумчиво втянул воздух ноздрями и удивился, не ощутив ничего. Ему вдруг так остро захотелось это проверить – взять и погрузить нос в ее волосы, чтобы почувствовать скрытый запах, что ноги сами собой понесли его по улице. Когда клеймор резко обернулась, выставив перед собой меч, он увидел удивительное лицо, юное и взрослое одновременно, и грустные нечеловеческие серебряные глаза на этом лице.

Потом Клэр говорила, что сразу почувствовала запах, так нахально лежащий на нем. Запах родственника-альфы, воняющего, как йома. Но тогда Лаки об этом не знал, и, когда он пришел домой, Заки поджидал его. Он сидел посереди забрызганной кровью дядькиной кухни на корточках, ухмыляясь широкой зубатой пастью, с которой стекала кровь прямо в распоротый дядькин живот. И Заки сказал: «Вот и ты, мой душистый омега. Раз здесь клеймор, пора уносить ноги. Попрощаюсь-ка я с тобой трогательно». И Лаки почувствовал, как пол уходит из-под ног, а кишки шевелятся в животе скользкими змеями от ужаса, ненависти и одновременного унизительного желания подчиниться, и мир вокруг взорвался запахами – спертой крови, дерьма, мочи, мускуса, – а по штанам потекло так, что ноги прилипли к полу.

Клэр тогда спасла его и ушла. Два дня Лаки провел на грязной кухне, забившись в угол, изнемогая от запахов, боли и мучительного возбуждения, катаясь по полу и начиная орать, если в дом заглядывали альфы, а потом сбежал из деревни.

Клэр отыскала его в пустыне, голодного, грязного и умирающего, и целых семь месяцев он бродил везде следом за ней.

– Однажды нам довелось выполнять задание в Святом городе, – бормотал Лаки, бездумно выщипывая нитки из края одеяла. – Там был очень добрый священник-омега, отец Винсент. Пока Клэр восстанавливалась после ранения, он учил меня некоторым премудростям. Монахам все время приходится пить разные травы, смирять свою плоть, чтобы не смущать прихожан запахами. Он научил меня подбирать порцию и чередовать травы, чтобы оттягивать приход течки, и с тех пор я пил их все время, чтобы она… совсем не пришла…
– Священник? – перебил его мастер с невыразимым презрением. – Священник?! Бога ради, ты как дитя, монахи в стенах своего монастыря пердолят друг друга, зачем им травы. Ты опять врешь. В Рабону никогда не пускали «нечестивых ведьм».
– Зачем ты так, – скуксился Лаки. – Клэр особенная! Мы с ней выполняли тайное задание! И ее очень оценили в Рабоне, и священники, и стража...

Он притих, ожидая, не скажет ли чего-нибудь мастер, но тот молчал, и Лаки продолжил:
– Эти травы, они что-то нарушают, из-за чего тело не может подготовиться к этому самому… ну… ты понимаешь. И закупоривают те самые поры, которые пахнут. Поэтому меня стало труднее унюхать. Не могу передать, как же я был этому рад. До этого Клэр из-за меня приходилось несладко. Я очень старался быть полезным, но все время ее тормозил, на меня всегда нападали йома, и Клэр приходилось меня защищать… А другие клеймор смеялись... Одна так и сказала: «Ты что, завела игрушку?» А я был такой глупый, что ничем не мог Клэр помочь. В Рабоне, где мы завалили йома, стражники подарили мне меч. Я носил его за спиной и воображал себя великим воином. А потом на нас с Клэр набросилась та бешеная альфа с длинной серебристой косой, и вот тут-то я все про себя понял. Она излупила меня, как котенка, наверное, изувечила бы, если бы туда не пришла женщина и не превратилась в чудовище…

Мастер поднял голову.

– Да, настоящее чудовище, ужасное, вот с такой пастью, – Лаки говорил торопливо, боясь, что не успеет высказать все до конца, прежде чем мастер его прервет. – Страшнее, чем йома. Она хотела меня сожрать. Мне показалось, она из омег, но я к ней не принюхивался. Не до того было, знаешь ли… И пока те две жуткие тетки схлестнулись между собой, Клэр схватила меня и унесла на себе. И сказала, что мы должны разделиться, и поцеловала меня на прощание, всего один раз…
– Достаточно, – сказал мастер голосом, от которого могли замерзнуть и горячие источники. – Мне на это плевать. Скажи мне другое. Исли знал?
– Я… я не знаю, он не спрашивал… – пролепетал Лаки. – Когда он меня освободил, я увидел, как он фехтует, и это меня потрясло. И я спросил его, не может ли он меня поучить. А он улыбнулся вот так… – Лаки изобразил, как, и мастер молча раздул ноздри, – и сказал, что мне нельзя долго гостить в его доме и что он позовет своего друга. Так что, мне кажется, он догадывался.
– Что он еще говорил?
– Н-ничего… – Лаки замялся. – Только то, что ты очень гордый, и чтоб я тебя слушался. А потом я увидел тебя и понял, что ты не любишь омег…
– А за что вас любить? – оборвал его мастер, смерив тяжелым взглядом. – Смешно. Все эти месяцы я был свято уверен, что тренирую маленькую бету.

Лаки зажмурился. Он слышал, как потрескивает, догорая, огонь в очаге. Как снуют на подоконнике и за сундуком мыши. Он слышал каждое слово, произнесенное Ригальдо, так, словно оно было гвоздем, вбитым ему в череп.

– И что дальше? – спросил он, задыхаясь от подступающего к горлу спазма. – Теперь, когда ты все знаешь?.. Конец всему, да?
– Отставь меня в покое, – сказал мастер и поднялся. – Я устал.

Неснятый котелок, про который они оба забыли, давно выкипел и шипел над очагом. Ручка его раскалилась. Мастер подхватил его, пинком распахнул дверь и вышвырнул в подступающую к хижине темноту, а потом накинул плащ и ушел следом.

Лаки вцепился зубами в ладонь, чтобы не завыть, два раза судорожно всхлипнул, закрыл глаза – и мгновенно уснул.

***

Холодное озеро у подножья горы сегодня было гладким, блестящим и темно-серым, словно между сосен пролили олово. Берега уже схватились льдом, но в середине оставалась большая промоина, и в этой промоине плавали лебеди. Последние, видимо, в этом году, они набирались сил на пути с севера на юг.

Ригальдо бродил взад-вперед по берегу, поглядывая на лебедей, ломая лед каблуками и кроша в руках сосновые ветки. Где-то когда-то он слышал, что такие бессмысленные занятия помогают сдерживать гнев. Не помогало. Ярость Ригальдо была холодной и ослепительно-белой, пульсирующей, как сгусток силы йома, ворочающейся в животе.

«Мальчик у тебя просто золотце», – прошелестел в памяти голос Йенса.

Все наконец-то встало на свои места, как сорок семь сисястых клеймор, построившихся по номерам. Лукавые улыбки Исли, его загадочные намеки, вранье про «позднее созревание», едкий запах лекарственных трав, сопровождавший мальчишку везде так, что даже в отхожее место после него было не зайти. Настойчивый интерес, который проявляли к ученику все альфы подряд, от деревенских сопляков до Йенса и Хенрика. Даже гнусная выходка Исли на льду, его необъяснимое, несвоевременное, лихорадочное желание, обрело объяснение.

Лебеди в озере лениво дрейфовали рядом друг с другом, красиво изгибали грациозные шеи, шлепали красными клювами, заглатывая помаленьку воду и рыбу.

Ригальдо почему-то вспомнил, что у Исли был плащ, отороченный лебедиными перьями. Невыносимое позерство.

Ригальдо никогда не отличался выдающимся чутьем. За дни и ночи рядом с мальчишкой он привык к его запахам, как к своим собственным, и наверняка пропитался ими, а периодически возникающие вспышки тревоги привычно списывал на голод. Альфы все чувствуют по-другому. Все знали. Исли знал. И он, который был прекрасно осведомлен, что Ригальдо терпеть не может омег, подсунул ему омегу. Течную сучку. «Девочку».

Просчитать все ходы Исли, так же, как и понять его мотивы, у Ригальдо никогда не получалось. Возможно, он хотел посмеяться. Возможно, унизить. В искренний вызов своим способностям Ригальдо уже не верил. Дело, скорее всего, было так: Исли подставил их и с интересом ждал закономерной развязки, не сомневаясь, что, когда Ригальдо узнает, он сорвется, ведь к числу его добродетелей никогда не относились ни терпение, ни смирение.

Рука Ригальдо выметнулась вбок, когти выстрелили, как арбалетные стрелы. Лебеди всполошились, пугливо забили крыльями, тяжело сорвались с места и полетели надо льдом. Все, кроме одного. Большая белая птица, раненая в нескольких местах, металась и билась, клевала опутавшие ее когти, усеивая воду выпавшими перьями. Ригальдо подтаскивал ее к берегу медленно, как завороженный, любуясь отчаянным сопротивлением. Птица шипела, как дьявол, щипалась и несколько раз успешно долбанула его клювом. Уворачиваясь от хлещущих его сильных крыльев, он перехватил шею лебедя и стиснул. Когда позвонки хрустнули, а огромные крылья бессильно распластались по льду, Ригальдо с удовлетворением выдохнул. Наблюдать, как жизнь покидает некогда сильное тело, всегда почему-то было очень приятно.

Он бросил лебедя на лед, сунул руки в карманы и еще раз прошелся вдоль берега, а потом решительно развернулся и зашагал вверх по склону, к хижине, в которой тускло светилось единственное окно.

Он думал вчера весь вечер, пока его позорный ученик, заблевавший все их жилище, спал. Думал всю ночь и все утро. Сейчас, свернув шею ни в чем не повинной птице, он понял, что наконец-то нашел решение, устраивающее его со всех сторон.

Когда Ригальдо вошел, мальчишка понуро собирался.

Он стоял спиной к двери, держа в руках свой рабонский меч, а на аккуратно заправленном одеяле двумя стопками была разложена одежда. Провизию Лаки тоже поделил на две кучки.

– Я не знал, что мне будет дозволено забрать из вещей, и поэтому отложил вот это, – насквозь гнусавым голосом сказал ученик. Такой голос бывает у тех, кто рыдал весь день напролет так, что уже и сил не осталось. – Если что-то нельзя, я…
– Что-то я не припомню, чтобы куда-то тебя отпускал, – сухо сказал Ригальдо, прислоняясь к закрытой двери. – Или ты считаешь, что уже достиг звания «мастера меча»?

Лаки хлюпнул сопливым носом.

– Может, конечно, ты решил, что твои выдающиеся навыки и умения позволят тебе выжить на пустошах, – продолжил Ригальдо. – Конечно, у тебя есть кое-какие способности, но пока они в основном заключаются в том, чтобы найти на местности самый паршивый яд и тайком им обожраться. Но все равно я думаю, что тебе еще есть, куда расти. Мухоморы, белена, волчьи ягоды…
– Мастер!..
– Я неоднократно просил тебя не жрать травяное говно. Ты не слушался, врал, выкручивался, а потом, как безмозглый ребенок, нарвал ядовитых ягод и доставил нам много неприятных часов. Нормальные ученики так не поступают. Хреновых учеников учат по-другому.

Он сделал паузу, а потом так же сухо сказал:
– Пожалуйста, подойти к столу и ляг на него животом.

Мальчишка повернул голову. Глаза у него были огромные – плошки, а не глаза. Он очень медленно положил ножны на приготовленный мешок, но не двинулся с места. На его лице смешались страх и недоверие.

– Некоторые вещи должны быть сделаны прямо сейчас, чтобы мы никогда больше к этому не возвращались, – Ригальдо расстегнул широкий ремень на бедрах и обмотал его вокруг кулака, так, чтобы пряжка не болталась. – Может быть, ты думаешь, что, раз ты омега, я должен относиться к тебе как-то по-особенному... Как-то так более снисходительно или бережно… Как к «девочке»?
– Нет, – выдавил Лаки. – Ничего такого я не думаю.
– Я действительно не люблю омег, – угрюмо сказал Ригальдо. – Справедливости ради, я и альф не люблю тоже. Но я продолжу тебя тренировать, – добавил он, – а иначе зачем это все вообще было.

У мальчишки был вид человека, которого плашмя шарахнули по башке клеймором. Он несколько раз перевел взгляд с лица Ригальдо на пояс в его руке, а потом, сжав губы в нитку, шагнул к столу. И, уже взявшись руками за его углы, мучительно покраснел и пробормотал:
– Это действительно нужно?..
– Да.
– Ты правда продолжишь меня учить?
– Да.
– А какие еще… вещи должны быть сейчас сделаны?
– Ты выбросишь всю отраву, которая у тебя осталась, – устало сказал Ригальдо. – И больше никогда не будешь ее жрать. Если уж угораздило родиться омегой, значит, ты должен научиться так владеть собой, чтобы защищать свою омежью задницу и без ядовитых трав. У тебя будет время от них отвыкнуть. Ты понял меня? Может, ты с чем-то не согласен? Может быть, думаешь, что я поступаю несправедливо?
– Согласен, – тихо сказал ученик и улегся животом на столешницу. Уши у него полыхали от стыда. Его заметно трясло. – Справедливо. Я бы умер, если бы не…
– Будет больно – можешь орать, – перебил его Ригальдо и от души хлестнул в первый раз. И это был единственный раз, когда Лаки вскрикнул – от неожиданности, а все остальное время только вздрагивал, стискивал края стола и молчал. Его лицо, прижатое к доскам стола, было багровым и мокрым от слез и от пота.

Ригальдо не считал свои удары.

– Все, хватит, – серьезно сказал он спустя какое-то время и протянул ученику руку, чтобы помочь подняться. – Нам не надо, чтоб ты долго залечивался. Приложи холод, быстрей пройдет.

Лаки дернул плечом и, оттолкнув его, поковылял к лежанке, слегка хромая.

Продев ремень в штаны, Ригальдо уставился в окно.

– Я понимаю, что сейчас ты не очень расположен к общению, но я должен еще кое-что сказать. Что касается фехтования и всего остального. У тебя есть кое-какие задатки, если их развивать, то лет через пять-семь из тебя, пожалуй, выйдет толк. При условии неустанного совершенствования и ежедневных тренировок.
– Пять-семь лет! – потрясенно пробормотал Лаки, держась за крестец. – Господи! Но до марта… осталось несколько месяцев… А потом…
– Несколько месяцев – не такой уж маленький срок для основ, а потом будет видно, – Ригальдо упорно не сводил глаз с заснеженных сосен. Мелькнула мысль о лебеде, которого он напрасно оставил на берегу. Надо за ним сходить, раз ученик временно не способен к тренировкам. Зато на ужин у них будет лебедятина. А перья можно будет повтыкать в мишень из козла. Сделать ей роскошный, отороченный лебедем плащ. – Я совсем не уверен в своих планах на весну. Может, у меня будет время еще немного тебя потренировать…

Он все еще пялился в окно и поэтому пропустил момент, когда этот только что выпоротый им теленок вдруг попер на него через всю комнату с мычанием: «Мастер!» – и облапил поперек груди, заехав башкой по подбородку.

– Нахрен! – рявкнул Ригальдо, когда к нему вернулось дыхание. – Что за нежности! По роже получишь! Никогда не смей больше!..

Его чудом не сдохший, чудом выживший, упрямый и наивный ученик, живое человеческое дитя, стоял рядом и заливался счастливым смехом, как последний дурак.

Часть 5


Тропинка, вьющаяся по скале на высоте двухэтажного дома, обледенела в той части, где до нее долетали брызги от водопада. Сосны остались позади, уступив место чахлым кустам с цепкими корнями. Лаки промчался, прыгая с камня на камень, стараясь беречь дыхание и не наступать на скользкое. Меч оттягивал правую руку, и он на бегу перекинул его в левую. Перед поворотом Лаки замедлился, зная, что там идеальное место для засады. Он набрал в грудь воздуха, отступил и легко прыгнул вниз – на каменный карниз, проходивший под основной тропой. Пробежал по нему, взлетел по ступеням, выбитым когда-то водой в скалах, возвратил меч в ведущую руку и очутился за спиной поджидающего его Ригальдо. Рубанул, не мешкая. Мастер, не оборачиваясь, отвел его удар встречным, слегка повернув острие. Сталь громко и разочарованно пропела.

– Я быстро? – ликующе спросил Лаки и снова напал, метя по ногам. Ригальдо зацепил клинок серединой лезвия, вывернулся из сцепления и плашмя шлепнул Лаки по боку.
– Быстрее, чем раньше. Но ты только что потерял селезенку, – невозмутимо сказал он. Отбил очередной удар и погнал его назад, к краю. Здесь было еще более скользко. Водопад звенел, разбиваясь холодными брызгами. Лаки вспотел и слегка задыхался. Теперь ему приходилось лишь защищаться, одновременно удерживая равновесие.
– Ты стал быстрее и проворнее, когда перестал жрать клопогон. Или что там такое было?.. – уточнил мастер. – Но вся твоя тайная атака ничего не стоила. Я слышал, как ты пыхтишь за поворотом.
– Но мастер!..
– А я говорил – следи за дыханием. И за ногами. Так. Так… Убого! Кто так закрывается! Это что вообще?!
– «Высокая дверь».
– Я ломаю такую «дверь». Аж щепки летят. Еще раз!
– Ненавижу такое… – прохрипел Лаки. – Когда загоняют…
– Вечный спор, у кого преимущество, у атакующего или у защищающегося. Если атакующий напирает выносливо и дерзко, защищающемуся грозят ранение или смерть. Зато защищающийся, заняв хорошую стойку, может, зевая, найти ответ каждому уколу или удару, летящему в него. Ладно, пока ты не сверзился, покажу тебе, о чем я. Нападай. Скользи! Раскалывай! Изгибайся!
– Уфф! Ха! Йех!
– Что еще за нелепый финт! Я заблокировал перекрытие так, что могу поразить тебя ударами или уколами, могу отобрать твой меч, а ты ко мне и притронуться не сможешь.
– Да я и так не могу, – сквозь зубы простонал Лаки, откидывая назад лезущие в глаза волосы. – Даже защищаясь, ты ловишь все-все мои удары, твой меч повсюду, как стена, и как бы я ни старался, я не…

Он поднырнул под ногами Ригальдо, перекатился, уходя от опасного места, и, торжествуя, вскочил на ноги.

– Ха! Я тебя заболтал!
– Я просто позволил тебе немного поползать, – невозмутимо откликнулся Ригальдо. – Если бы я захотел, мой меч сейчас дважды был бы у тебя в лице.
– Ах, так! – Лаки отскочил к скале и попытался еще раз достать мастера, притворившись, что хочет поднырнуть снизу, но в последний момент сиганул на большой гладкий камень, присмотренный позади себя, и сильно от него оттолкнулся. Мечи яростно зазвенели, сшибаясь, и противники раскатились в стороны. На одно короткое мгновение Лаки показалось, что у него получилось. А потом мастер саданул его свободной рукой в левое ухо так, что в голове зазвенело. Ладно же. Он тут же встряхнулся, как мокрый щенок, и снова бросился вперед.
– «Дерзость – как обоюдоострое лезвие, которое с равным успехом ранит и тебя, и соперника», – процитировал Ригальдо кого-то из учителей древности, перехватил клинок Лаки из соединения, притянул за локоть и, выполнив захват, бросил вместе с мечом через бедро. Лаки до искр из глаз приложился хребтом о камни и взвыл.

Мастер поднял его меч, отлетевший к краю площадки, и вытер о свой рукав.

– Достаточно пока. Ты устал.
– Еще бы, – простонал Лаки, пытаясь восстановить дыхание. Он не спешил подняться, разглядывая каменный навес над головой и чувствуя, как холодят его взмокшее лицо летящие от водопада брызги.

Мастер протянул ему левую руку.

– Хватит валяться, замерзнешь.

Лаки уцепился за его ладонь, с трудом сел на площадке, все еще чувствуя все выбоины и каменюки, обхватил колени и уставился на учителя снизу вверх.

– Иногда мне кажется, что ты железный. Ну, или что я безнадежный.

Ригальдо моргнул.

– Даже не знаю, что и сказать, – он подошел к водопаду и напился холодной воды, подставив под струю горсти. – Доля правды есть и в том, и в другом. Но предплечье ты мне зацепил. Так что не такой уж ты безнадежный.
– Где?! – Лаки вскочил на ноги, как будто его подбросило. – Как? Когда?! Ух ты! То есть, я хотел сказать, покажи, надо перевязать!..
– Еще чего, – мастер проворно убрал правую руку за бедро. – Там царапина, не на что смотреть. А как и когда зацепил, догадайся сам. Разбери по кусочкам в памяти весь нынешний бой и поймешь.

Он бросил Лаки в руки его меч и кивнул на тропинку.

– Иди первым. До дома – бегом, и там вытрешься насухо.
– Хорошо, – Лаки послушно затрусил по тропинке, хотя ему страшно хотелось упасть, забуриться в какой-нибудь сугроб и проспать там до весны. Уже почти миновав водопад, он обернулся: – А ты точно не соврал про царапину, чтобы меня подбодрить?..
– Я?! – мастер, кажется, даже растерялся. – Ты за кого меня принимаешь?.. За добренького священника из Рабоны?
– За кого-то, кто частенько мне врет, – выпалил Лаки, на всякий случай пятясь быстрее. И, развернувшись, со всех ног помчался среди сосен, как горный козел.

***

Вечерние тренировки и ужин прошли вполне невинно. «Я наколю еще щепок». – «Повесь одежду сушиться». – «Пожалуйста, передай соль». – «Выкини эту тухлятину на мороз». Только один раз Лаки чуть не вспылил – когда подошел к столу и обнаружил, что тот щедро усыпан ягодами винно-красного цвета. Мастер с заметным интересом следил за его реакцией.

– Это для мышей, – наконец сжалился он. – Не перетравятся, так, может, разбегутся...
– Правильно же, – подумав, согласился Лаки. Сдвинул ягоды на дальний край стола и принялся кашеварить.

По комнате плыл щекочущий горло смолистый дым, угли в очаге мерцали красноватым светом. Лаки первый управился со своей кашей с кусками лебедя, жесткого, как подошва сапога, забрался вглубь лежанки и оттуда поглядывал на угли, подложив по голову руки. Мастер, сидящий на чурбачке, лениво ковырялся в костях, а потом, так и не доев, оставил миску в сторону.

– Ну, хорошо, – сказал он, вытирая ветошью пальцы. – Что это было такое, черт возьми, насчет того, что я тебе вру? Я весь внимание.
– У тебя так много секретов, – сонно сказал Лаки, продолжая рассматривать очаг. – Иногда меня это беспокоит.
– Например?

Лаки уперся лбом в скрещенные руки.

Он не мог, не знал, как это все лучше сказать.

«Ты куда-то исчезаешь, потом возвращаешься, говоришь, что охотишься, но не приносишь дичи, а когда приносишь… Я ведь путешествовал вместе с Клэр, и я знаю, как выглядит кролик, в которого кинули мечом через всю поляну. Берешься голой рукой за горячую ручку котла, не мерзнешь, порезы и ссадины на тебе зарастают очень быстро… Если я не приготовлю поесть, ты забудешь о голоде, и, кажется, преодолеваешь огромные расстояния очень быстро… Кто ты, мастер?»

– Дерзость – как обоюдоострый клинок, – пробормотал Лаки. Он сел на постели и глянул на мастера, наклонив голову к плечу. – Режет руки. Я постараюсь не очень дерзко. Просто, понимаешь… Вот у меня был секрет. Ты его узнал. Ты меня выдрал. Все справедливо. Только у тебя ведь тоже полно тайн. Не думай, что я не вижу. Я молчал, потому что мы вроде как были на равных. И мне кажется, теперь это как-то не совсем честно. Я ведь ничего о тебе не знаю, кроме имени. Когда меня спросят: «Лаки, кто учил тебя драться?» – что я отвечу?..

Мастер долго молчал. Лаки таращился на него сквозь сумрак хижины, боясь опустить глаза, а мастер с каким-то странным выражением разглядывал его в ответ.

– Понимаешь ли, – сказал он наконец, – тебе не повезло. Я не из тех, кто верит в честность между учителем и учеником, равенство, дружбу, справедливость, вот это вот все говно. Да, у меня есть секреты. Я сам себе весь такой секрет. И не я один. И меня полностью устраивает, чтобы, пока я тебя учу, ты оставался послушным и чуточку слепоглухонемым учеником. Иначе никакой учебы не будет. Усвоил?
– Усвоил.
– Ты же путешествовал вместе со своей Сорок Седьмой клеймор. Ты изводил ее дурацкими вопросами или помалкивал?
– Помалкивал.
– Так что тебе вдруг взыграло все портить?
– Я просто…
– Ты «просто». Ты просто решил, что мы достаточно тесно знакомы, чтобы вдруг выведать обо мне немножечко правды? Так вот, правда – она как болото. Не наступай, а то провалишься, и засосет с головой. Все понял?
– Понял, – сказал Лаки, опустив глаза, и взбил кулаками тощую, свалявшуюся подушку. – Хорошей вам тогда ночи, мастер. Кости выбросьте за порог, чтоб мыши не ели. Миску вашу я утром помою. Рубашечку постираю.

Мастер чертыхнулся.

– Не беси меня, – сказал он.
– Помилуйте, – Лаки старательно косил глаза в сторону, занятый сворачиванием гнезда из одеяла. – Как можно. Хороший ученик – покладистый ученик. И слепоглухонемой.
– Вот оторвать бы тебе башку, – с чувством сказал мастер. Он поднялся с чурбачка, и Лаки на всякий случай вжался спиной в стену. – Ладно. Слушай! Здесь и сейчас я разрешаю тебе задать мне три любых вопроса. Просто потому, что я знаю, как тошно, когда кто-то постоянно изводит намеками, лукавит, секретничает, хитрит. Если я сочту твои вопросы уместными, я отвечу на них достаточно честно. Если нет – не отвечу совсем. Никакой справедливости, исключительно мой произвол. Подумай хорошо, прежде чем их задать. Годится?
– Ох, нет, – пробормотал Лаки, подскакивая. На языке толкались тысячи вопросов, и каждый казался убийственно, пугающе неуместным. – А может быть, завтра? Я за ночь подумаю.
– Я сказал: сегодня.

– Ладно, – Лаки взъерошил волосы. – Ну… Вот первый. Где ты учился сражаться?
– Дома, – ответил мастер так быстро, словно обрадовался простому вопросу. – Самый первый меч мне вручили в три года. Конечно, это был маленький мечик, почти кинжал. Но он все равно был из настоящей стали. А еще через год меня впервые посадили на лошадь.
– Как рано! – завистливо сказал Лаки. – У нас в деревне…
– Знаю, ничему путному не учили на тот случай, если будет омега, – нетерпеливо сказал мастер. – Так везде принято, и в наших краях было тоже. Но мой отец был альфой до мозга костей. Он даже мысли не допускал, что из кого-то из его детей может получиться омега. У меня были самые лучшие учителя. Сколько я себя помню, меня натаскивали быть альфой.

– Отец не расстроился, когда выяснилось, что ты… бета?
– Это второй вопрос?
– Нет, что ты… А насчет первого… И что, учителя дома – и все?
– Нет, – мастер улыбнулся широко и неприятно. – Потом было еще одно место, к юго-востоку отсюда. Там было много самых разных учителей. Так, с первым вопросом – все.
– Но ты умолчал о самом интересном!
– А ты задавай вопросы правильно.
– Ладно, – сквозь зубы сказал Лаки, шалея от собственной смекалки и наглости. – Тогда так. Тебе чаще приходилось убивать людей или йома?..

Улыбка на лице мастера стала еще шире.

– Почему это ты решил, что мне доводилось убивать йома?
– Сейчас я задаю вопросы!
– Тогда мой ответ: да.
– А? – Лаки склонил голову к плечу. – Ты не понял. Я говорю…
– Да, – явно наслаждаясь его замешательством, повторил мастер. – И людей, и йома. Мне приходилось одинаково много убивать и тех, и других. Твой третий вопрос?

Лаки подергал себя за волосы.

– Так сложно выбрать, – признался он. – Так много всего хочется спросить… А если ты откажешься отвечать, можно будет перезадать?..

Мастер вскинул голову, блеснул светлыми глазами из-под длинной челки.

– Ты уверен, что тебе хочется услышать правдивый ответ на вопрос, на который я мог бы отказаться отвечать?

Лаки потупился.

– Хочется, – рискнул он.

Мастер вздохнул и велел:
– Говори.
– Ладно, – Лаки внимательно посмотрел на свои руки, лежащие поверх шерстяного одеяла. – Третий вопрос. Ты… делал это с альфами?
– В смысле? – переспросил мастер. – Убивал?..
– Нет, – Лаки испытал желание сунуть руки под одеяло, чтоб не дрожали, но сообразил, что так будет только хуже, и сунул их за спину. – ЭТО.

В хижине воцарилась тишина, а потом мастер сказал:
– За такие вопросы вообще вызывают на поединок.
– Я ученик, меня еще нельзя вызывать на поединок! – заторопился Лаки.
– В задницу твой вопрос, – холодно сказал мастер. – Все, ложись спать.
– Значит, делал, – зажмурившись, выпалил Лаки. – Только не бей! Это… Как оно? Это больно? Противно? Страшно? Приятно?
– Да, – сказал мастер. – Нет. Да. Да. Ты удовлетворен?

Голос у него был совершенно убийственный. Лаки вжал голову в плечи, каждое мгновение ожидая удара.

– Пожалуйста, не сердись, – сказал он. – Но мне надо было знать, как оно, если делать не в течку.
– Я утерял нить, как от убийства людей мы перешли к сношению в течку!
– Потому что для меня это одинаково важно, – огрызнулся Лаки и на одном дыхании выпалил: – Вы с Исли служили в рабонской страже?..
– Еще чего не хватало, – удивленно ответил мастер. – С чего ты…

Он умолк, а потом проскрежетал голосом, не предвещающим ничего хорошего:
– Это уже не знаю какой вопрос. Ты здесь самый умный, что ли?!
– Это случайно получилось, – пискнул Лаки, откатился к стене и поспешно закутался в одеяло с головой. – Теперь я все знаю. Спасибо, что поговорил!
– Ты очень глупая зверушка, – донесся до него приглушенный одеялом голос мастера – очень усталый. – Я был уверен, что ты спросишь, не йома ли я. Самый распространенный вопрос на земле. Кстати, за него тоже вызывают на поединок.
– Я так и понял, что ты поэтому разозлился, – сказал Лаки, затихарившись под шерстяной тканью. – Но я думаю, что уже знаю, кто ты.

В тишине было слышно, как мастер подошел к лежанке, снял сапоги, куртку, ремень, перелез на свою половину.

– И кто же, могу я спросить?
– Не можешь, – торжественно объявил Лаки. – Cекрет.

Пинок в бедро он перенес стоически.

От стылых стен веяло холодом, и он отодвинулся, чтобы не простудиться, вместе с тем бдительно следя, чтобы не перекатиться на половину мастера. Его неудержимо клонило в сон и тут же будто выдергивало из него. После разговора было неслабо стыдно и в то же время странно спокойно. Наверное, он дал мастеру неисчерпаемое количество поводов для злых и ехидных шуток, зато уяснил кое-что важное для себя.

«Клэр говорила, что йома убивают не реже чем в две недели или еще чаще, а вот реже не могут – умрут. Ты иногда проводишь со мной между отлучками гораздо больше времени. Но даже если бы я не знал, я бы все равно не спросил, и не потому, что боюсь правды, которая может утопить меня с головой. Ты мой мастер. Кому я мне еще доверять, если не тебе».

– Хватит ерзать! – вдруг раздался в темноте голос мастера. Наверно, ему тоже не спалось. – Завтра ты у меня до кровавого пота трудиться будешь! Так, чтобы времени на тупые мысли вообще не оставалось!

Но завтрашний день не задался, обрушившись на них новой напастью, как камнепад.

***

Когда Лаки проснулся, небо в квадрате слюдяного окна было все исчерчено ярко-красными полосами. Из плохо законопаченных щелей между бревнами дуло: в горы пришли морозы. Попытавшись пошевелиться, он понял, что не просто подмерз, как обычно под утро, – закоченел так, что не может двинуться, и даже одежда его, кажется, примерзла к постели. А следом за этим на него обрушились запахи выстуженного помещения: плесени, дерева, остывших углей, дыма, застывшего жира в мисках, мышиного дерьма, потной мужской одежды, грязных обмоток, чужого дыхания…

«О нет! – подумал Лаки, отчаянно щипая себя за руку, чтобы проснуться. – Нет-нет! Только не теперь, Боже, только не здесь!»

Как будто бы Бога когда-то интересовал его жалкий лепет!

Стоило сунуть руку в штаны, оказалось, что все так и есть. Одежда на нем не примерзла – прилипла. Пальцы, когда он поднес их к лицу, были скользкие и маслянисто блестели.

Лаки беззвучно и яростно ударил о кулаком о бедро, а потом птичкой слетел на пол и попытался стащить запачканную подстилку.

Мастер еще спал – лежал на боку, накрыв лицо подушкой и свесив с края лежанки руку, как спокойное, расслабленное животное. Зная, как чуток его сон, Лаки заметался. У него было совсем немного времени, чтобы привести тут все в порядок. Начать определенно следовало с себя. Ему стоило бы обмыться, переменить одежду, постирать и развесить тряпье, нарвать каких-нибудь подкладных, или что там еще принято…

Вместо этого он зачем-то на цыпочках приблизился к мастеру, наклонился, заложив руки за спину, и жадно принюхался.

Ригальдо пах совершенно обыкновенно. Не интереснее, чем стол или стул. Это рождало одновременно и зависть, и разочарование, и пренебрежение. «Ведь он всего-навсего бета». Додумав эту мысль до конца, Лаки испытал желание закатить себе оплеуху и поплелся к мешкам, в которых лежали их вещи.

Как только он начал двигаться, его согнуло в дугу.

Спазм был настолько силен, что у него потемнело в глазах. Когда зрение и способность соображать вернулись, Лаки обнаружил, что стоит возле очага, вытаращив глаза и вцепившись обеими руками в колени, и дышит, как вытащенная из воды рыба. Он подождал, пока боль откатится, медленно распрямился и, уронив на пол подстилку, перешагнул ее на негнущихся ногах и вывалился за порог.

Ему требовалось посетить яму позади хижины, и как можно быстрее, чтобы избавиться от распирающего чувства, отдающего в яйца, промежность и низ живота. Покончив с этим делом, он почувствовал себя лучше. Живот немножечко ныл, и все органы чувств как сговорились: скрип сосен резал уши, снег поблескивал так, что было неприятно смотреть, и запахи зимнего леса сплелись в запутанный и тревожный клубок, – но это были мелочи, с которыми можно было мириться. Лаки разорвал прихваченную старую сорочку, напихал тряпья в штаны и пошел в дом, загребая ногами рассыпчатый морозный снег.

Оказалось, что мастер уже не спит. Подстилка, забытая в хижине, валялась в сугробе за порогом, а сам Ригальдо, сидя на корточках перед очагом, раздувал искру.

– Прости, – пробормотал Лаки, мучительно краснея. – Я это… Со мной тут…
– Меня это не касается, – перебил его Ригальдо. – Прибери свою грязь и дуй за водой. После завтрака мы поднимемся вверх по склону. Там полно поваленных бурей деревьев, отличная полоса препятствий…

Он вдруг замолчал и оглянулся на Лаки.

– Или что? Желаешь торчать здесь? Учти, если кто-то когда-то решит всерьез скрестить с тобой меч, меньше всего его будут интересовать омежкины нездоровья...
– Нет! – заторопился Лаки. – Я не барышня, чтобы сидеть за вышиванием. И я нормально себя чувствую. Посмотрим, кто кого!

Помахивая ведрами, он спустился к озеру и вышел на лед. Забросил ведро в полынью и начал сматывать веревку.

Холодная темная вода манила к себе. Лаки вдруг остро, как будто его намазали жгучим перцем, почувствовал, как растрескались губы, как язык прилипает во рту, и какой он весь целиком грязный, липкий… Как зудит его кожа и как трется о штаны вставшая «шишка» – сухая и болезненно твердая.

Он плюхнулся на корточки и жадно напился студеной воды прямо из ведра. Отер лицо и кисти рук, борясь с желанием раздеться и вываляться в снегу целиком, чтобы остудиться.

Все это ерунда. Он уже взрослый и знает, что с ним происходит. И не сравнить с прошлым разом, когда он оказался в таком состоянии в пустыне. Это не первая его течка, он с ней справится. В конце концов, здесь везде снег. Лаки сможет его потихоньку есть, если будет мучить жажда, главное, чтобы мастер не видел.

А самое главное – он докажет всем, что прекрасно готов обходиться без альф.

«Альфы». Лаки вытер текущий по лицу пот.

Тренировка поможет ему полностью отрешиться.

***

– Всегда подозревал, что люди придают слишком много значения этим своим страстям, – сказал Ригальдо, задумчиво постукивая по голенищу сапога веткой. – И альфы, и омеги. Видишь же, получается, если взять себя в руки.

Ученик, только что промчавшийся мимо тяжелой трусцой, обернулся, взрыхлив снег, и недоверчиво крикнул:
– Получается?!
– Ну, так, – Ригальдо показал очень маленький зазор между двумя пальцами. – Вот настолько.

Мальчишка разочарованно застонал, опустив руки. Его грудь тяжело вздымалась под курткой, шапка съехала на бровь. Лицо было красным и мокрым. Вот он нагнулся, зачерпнул снега с явным намерением обтереться.

– И думать забудь, – предупредил его Ригальдо. – Давай-ка лучше повтори.
– Что именно?
– Все.

Лаки сжал губы, развернулся и, вложив меч в ножны, побежал.

Глядя, как он носится между поваленных деревьев в самом сердце бурелома, как подныривает под свисающие до земли ветви, карабкается на наклоненные стволы и взбегает по ним на высоту, как перепрыгивает с одного опасно кренящегося дерева на другое, не забывая выполнять выпады и пируэты, Ригальдо удовлетворенно хмыкнул – и тут же скривился. Это был уже не первый раз, когда он ловил себя на чем-то, подозрительно напоминающем гордость проделанной работой. Какой-то йомский стыд. Исли бы оборжался, если бы про это пронюхал.

Представив звонкий смех Исли, раскатывающийся над лесом, как серебряные колокольцы, Ригальдо вздрогнул и заорал:
– Живее! Что ты тащишься, как тельная корова!

Конечно же, он все испортил. Мальчишка заторопился, покачнулся, поскользнулся на сосновой коре и с размаху шлепнулся на ствол. Спасибо, что успел отвести руку и не напоролся на собственный клинок.

– Прости, – донеслось с дерева. Ригальдо увидел, как Лаки улегся на бревно, прижавшись щекой к коре. – Сейчас отдышусь…
– Эй, ты там поспать решил, что ли? – Ригальдо отбросил ветку. – Как белочка? Вставай, а то примерзнешь.

Мальчишка очень медленно выпрямился, постоял – и с прежней быстротой сорвался с места.

Ригальдо удовлетворенно кивнул.

После того, как он так драматично выпорол ученика, тот стал заметно собраннее, увереннее, а в драке – злее. Наверное, ядовитые травы, которые он столько месяцев пил, и правда слегка дурманили его. Теперь же, если они сходились на мечах, это наконец-то было похоже на тренировки, какими Ригальдо желал их видеть. Жаль, если «омежкины нездоровья» на несколько дней выбьют их из колеи.

То, как быстро тело мальчишки перестроилось, будто только того и поджидало, оказалось неприятным сюрпризом, но Ригальдо решил, что так даже лучше. Пацан перетерпит несколько дней, зато потом у них будет пара месяцев, чтобы выкладываться в полную силу. К тому же, на его взгляд, сопляк не особо и маялся. Вспоминая того же Дафа, Ригальдо считал, что одинокие омеги в такие дни должны ходить в раскорячку и тереться о каждое дерево. Или отсиживаться взаперти. Но его ученик пока что держался прилично.

Дождавшись, пока бревно рядом с ним не начнет дрожать и сыпать снегом от шагов Лаки, Ригальдо, не глядя, выхватил меч и притворился, что собирается хлестнуть по ногам. Мальчишка подпрыгнул, как дикий кот, зашипел, отбил следующий удар и застыл на бревне. Кончик его клинка не дрожал, указывая в шею Ригальдо.

Ригальдо свел вместе большой и указательный пальцы, показывая: «Уже вот настолько лучше».

– Я молодец! – засветился ученик и вдруг, часто смаргивая, как будто стал хуже видеть, пробормотал: – Поможешь спуститься?..

Ригальдо вздохнул и столкнул его в сугроб. Нечего расслабляться.
– Пошли в дом.

***

Все было терпимо до обеда, а за обедом Лаки не стал есть.

Занятый своими мыслями, Ригальдо чуть было не выплеснул через порог полную миску остывшей похлебки.

– Это мы теперь разводим мышей? – медленно сказал он, глядя на миску в своих руках. – Эй?

И обернулся.

Мальчишка сидел, забившись в дальний угол лежанки, и его глаза странно блестели на осунувшемся лице. От него тянуло дрожжевым молочным духом с примесью липы и меда, напоминающим о деревне, хлеве, лете и маленьких живых существах, теплых и беззащитных.

Ригальдо всегда считал, что омеги должны вонять кислятиной и рыбным рынком.

– Я не хочу похлебку, – вяло откликнулся Лаки. – Я бы попил.

По какому-то наитию Ригальдо подошел и потрогал его лоб.

– У тебя жар! – с досадой воскликнул он. – Все. Отбегался!

К его удивлению, Лаки не расстроился.

– Да и ладно, – так же тихо сказал он и сполз на спину, натянул одеяло до плеч. – Чего-то мне не до бега…
– Простыл?
– Нет, – мальчишка таращился в закопченный потолок, сводя и разводя колени под одеялом, как будто не мог выбрать положения, как ему было бы удобнее лежать. – Это все течка. На тренировке было нормально, а потом как скрутило…
– А, – Ригальдо посмотрел в угол, где стояли принесенные утром ведра, и нахмурился: вода в них едва покрывала проржавелое дно. – Ты что, пьешь сырую воду?.. Продрищешься!
– Да куда уж больше, – огрызнулся Лаки и резко перевернулся на бок, поджав ноги к животу. И гораздо тише попросил: – Не мог бы ты принести еще воды? Очень сушит…
– Ладно, – Ригальдо подхватил ведра и вышел.

Весь путь до озера и обратно он размышлял, как бы с пользой использовать простой в тренировках – может, поохотиться? И если да, то на четвероногую или двуногую дичь? А может, предпринять небольшой поход обратно к человеческим поселениям, разжиться осенними овощами, сырами и хлебом, а может, даже посидеть где-нибудь с пивом или самогоном... За этими неспешными думами он не заметил, как снова развел в хижине очаг, поставил кипятиться воду, помыл в холодной посуду и, обнаружив, что почти всю растопку извели, прихватил топор и отправился за хворостом. Сидеть в хижине, ничего не делая, ему было до смерти скучно.

Ученик, пока он возился, так и молчал, подтянув к животу колени. Ригальдо подумал было пристрожить, чтобы не залезал на его половину в своих грязных омежьих штанах, и не стал. И так какой-то кислый. Не дурак – не полезет.

Обратно он возвратился, когда уже стало смеркаться, и, едва протянув руку открыть дверь, замер. Из-за нее явственно донесся приглушенный хриплый звук, такой, словно кто-то давился рыданиями, а потом яростно зажимал себе рот, чтобы не выть в голос.

Ригальдо опустил хворост на снег и некоторое время очень придирчиво изучал взглядом бревенчатый сруб.

Он примерил происходящее на себя. Если бы это его прижало так, что хотелось бы пореветь, пока никого нет, он бы лучше дал откусить себе голову, чем быть кем-то застигнутым в этот позорный момент. Его невинный теленочек был не таков. Он взрывался негодованием с соплями и криками, а потом быстро просыхал от слез – будто солнце выкатывалось из-за тучи. Но так, как сейчас, с тоской, болью и страхом, он не скулил никогда – даже когда отравился. Даже когда они ссорились. Даже когда он иногда хлюпал ночью носом, лежа в темноте и думая, что мастер не слышит, – видимо, вспоминал дом или свою клеймор Клэр.

Ригальдо решительно распахнул дверь, сгрузил растопку на пол, наполнил очередной котелок, потому что прежний уже оказался выхлебанным, и сел на чурбак, подперев щеку кулаком.

Мальчишка все это время лежал спиной к нему, тихо и неподвижно. От Ригальдо не укрылось, что руки он, очевидно, держит в штанах, но он милосердно сделал вид, что не заметил.

– Рассказывай, – велел Ригальдо.

Он подождал немного, а потом щелкнул Лаки по оттопыренному уху.

– Я сказал, рассказывай, что с тобой происходит.

Ученик завозился, торопливо утер зареванные щеки и нос и повернулся.

– Со мной происходит какое-то говно, – тоскливо сказал Лаки. – Вот здесь чего-то... Не знаю, что делать…

Он откинул одеяло. Ригальдо подался вперед.

Штаны на бледном, запавшем животе были сдвинуты к самому паху. Ригальдо не увидел ничего устрашающего, кроме пики молодецкого стояка, и наугад ткнул в пузо ученика двумя пальцами. Мальчишка дернулся, засипел так, как будто его душили, и вытаращил глаза. Кажется, ему было очень больно.

– Лежать! – рявкнул Ригальдо и продолжил аккуратно ощупывать это несчастное брюхо.

Там, выше лобковой кости, что-то ощущалось. Как будто тугой мышечный шарик размером с яблоко, напряженный и болезненный. Ригальдо, который считал себя в некотором роде знатоком человеческих потрохов, он не понравился совершенно. Главным образом потому, что он слабо представлял, что это такое.

– И правда, говно, – пробормотал он. – Что ты чувствуешь?
– Как будто я курица, в которой застряло яйцо! – простонал мальчишка, и все его напускное самообладание как будто сдуло порывом ветра. – Из меня больше не течет, так, мажет, и все такое густое… Ой, прости… Прошлый раз все совсем не так было…
– Это появилось после тренировки? – спросил Ригальдо, глядя в сторону.
– Я не... Я не знаю, – чуть запнувшись, сказал ученик, и Ригальдо угрюмо усмехнулся: ну да, конечно, даже теперь этот телок пытался его беречь, его хваленую учительскую гордость!
– Я думаю, это от того, что я очень долго принимал травы, а потом сразу перестал из-за этой «бузины», – быстро зашептал мальчишка и попытался незаметно отпихнуть руки Ригальдо. – Отец Винсент мне говорил, чтобы я не пропускал много течек…
– Омега-священник?
– Ну да, – мальчишка убрал его руки со своего живота, торопливо натянул одеяло. Его состояние не нравилось Ригальдо все больше. Пальцы у Лаки были холодные. Кажется, его знобило. – Он многое рассказал мне и отдал запасы брата-травника, но предупредил, чтобы я не пил их долго, потому что молодым вредно… – он жалобно улыбнулся. – Ты же знаешь их, этих священников. «Ты не можешь долго странствовать с клеймор, Лаки. Юноша должен жить с семьей, Лаки. Найди себе хорошую альфу…»
– Сколько течек ты пропустил?
– Я не знаю… Четыре или пять… Или шесть… У меня ведь тогда еще даже не установился цикл… А теперь у меня такое чувство, будто во мне что-то закупорилось…

«Полное говно», – подумал Ригальдо и резко встал, чтобы мальчишка не видел его лица.

Если он все понял правильно, и эта штука в животе его ученика – разбухшая матка, наполненная омежьей смазкой, она очень быстро загноится, и тогда прощай, парень.

Ригальдо обернулся и, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и добродушно, сказал:
– Знаешь, Лаки, мне кажется, нам стоит прямо сейчас найти какого-нибудь альфу.

Пока он договаривал эту фразу до конца, ему казалось, что это прекрасная мысль. В конце концов, это судьба всех человеческих альф и омег. Ну да, они хотели, как лучше. Но что же теперь, взять и сдохнуть?

Ученик несколько мгновений таращился на него широко раскрытыми глазами, а потом рявкнул: «Нет!» – и, свесившись с края лежанки, очень метко швырнул в Ригальдо башмаком.

***

Хижина сотрясалась от их взаимного ора.

– Я не хочу! Не хочу! – выл мальчишка.

Ригальдо рычал.

– А я и не спрашиваю твоего мнения! Закину через плечо и оттащу на ту сторону озера. Там вроде бы живут люди. То ли охотники, то ли рудокопы…
– Это нечестно! Ты сам говорил: нет ничего хуже, чем позволить скакать на себе какому-то паршивому альфе!.. Это твои слова!

Ригальдо глубоко вздохнул.

– Я бываю неправ.
– Нет, ты правда так думаешь, я же вижу, как тебя передергивало, когда рядом стояли другие альфы…
– У тебя в животе зреет гнойник! – заорал Ригальдо, потеряв терпение. – Ты уже лихорадишь. Вязка тебе поможет, потому что альфы что-то такое выделяют… Они много чего выделяют, в общем. Отнесись к этому, как к лечению. Одна сцепка, а потом тебе станет легче. Если он будет грубо с тобой обращаться, мы его убьем.

Мальчишка посмотрел на него, трясущийся, зареванный и совершенно несчастный.

– От вязки же будут дети, – сказал он еле слышно. – И что мне тогда делать? Учиться мечу с животом? Глотать спорынью, чтобы прервать?.. Я не хочу, мастер. Не-хо-чу.

Ригальдо как стоял, так и сел. Мальчишка подполз к нему по лежанке, путаясь в одеяле, привалился сбоку, прижался к плечу лбом, как заболевший доверчивый пес.

– Я знаю, что ты предлагаешь, как проще, – прошептал он. – Но только не это. Только не так. Я буду отбиваться…

Перед глазами Ригальдо как-то сам собой всплыл светлый образ Исли.

«Как ты там сказал? Заботиться? Отвечать за кого-то? Вложиться в чужое развитие?.. Гад, тварь, сука!»

– То есть ты предлагаешь мне просто сидеть и смотреть, как ты мечешься в горячке? – скрипуче спросил он.

Лаки опустил взгляд.

– Ты мог бы почитать вслух «Правду о войне»…

Ригальдо вскочил и пнул чурбачок. Господи, теперь он точно знал, где находится ад для старых голодных тварей вроде него и какие демоны там обитают.

– Спусти штаны.
– Не буду!
– Я сломаю тебе руку, если будешь упрямиться, – сказал Ригальдо, наклоняясь и глядя прямо в измученное, испуганное лицо. – Правую. И ты уже никогда не сможешь нормально держать меч.

У Лаки дрожали губы, когда он повиновался.

– Что ты собираешься делать? – спросил он. – Ты ведь не альфа…
– Я даже не лекарь, – сказал Ригальдо, разминая пальцы. – Я в некотором роде солдат.

И прежде чем Лаки что-то заподозрил, он накинул ему одеяло на голову и спеленал верхнюю половину туловища и руки.
– У тебя не отходит смазка оттого, что где-то там засела плотная пробка и зреет гнойник. Я собираюсь ее выдавить. Как чирей.

Когда он как следует взялся за дело, его ученик закричал так пронзительно, что, наверное, было слышно на всю долину и прилегающие к ней ущелья.

***

Ближе к полуночи Ригальдо наконец вывалился из хижины, с башкой, опухшей от ора, с руками, измазанными кровью, дерьмом и прозрачной, слегка золотистой слизью, тягучей и липкой, как мед. Он зачерпнул холодного чистого снега, кое-как вытерся и подумал, что никогда и никому не расскажет, как ему пришлось изображать из себя лабораторию Организации.

Никому, сука, и никогда.

Зверь внутри него голодно ворочался, взбудораженный запахами крови, пота и нечистот. Мысль об убийстве казалась заманчивой. Быстро и тихо. Так, чтобы не слышать ничьих криков, не чувствовать чужой ненависти и боли. Задушить, разделать, сожрать – и дело с концом.

Он оглядел ночную долину и щелкнул зубами. Следовало закончить с «лечением», и можно было бы, наконец, поискать, кого съесть. Надо только выбрать, чье жилище он навестит сегодня – охотников за пушниной или рудокопов. Избушки и тех, и других стояли достаточно далеко, но для Ригальдо с его «пробудившейся» скоростью расстояние не имело значения. Он представил, как выковыривает дымящиеся потроха из бородатого, грязного альфы и облизнулся. Нет, лучше прикончить бету, чтобы мальчишка не уловил запах альфы обостренным сейчас чутьем…

Он торопливо спустился к озеру, наломал льда и вернулся в хижину, на ходу заворачивая ледышки в обрывки тряпья.

Мальчик лежал на развороченной, пропитавшейся омежьей смазкой постели, неподвижный и бледный, как покойник.

Ригальдо молча отвернул край одеяла, одернул на Лаки грязную рубаху и пристроил холодный компресс ему на живот. Он помнил: тогда, в самый первый раз в лаборатории, ему тоже клали на брюхо лед, чтоб располосованное чрево заживало быстрее. Потом, когда увидели, что операционный разрез все равно не заживает, церемониться перестали.

– Постарайся, чтоб лед не свалился во сне, – буркнул он и собрался было выйти, как Лаки неожиданно сильно схватил его за запястье.
– Останься, – еле слышно сказал он.

Ригальдо попытался отцепить его руку.

– Лежи, мне надо пройтись.
– Я плохо терпел, – сказал ученик, еще крепче сжимая пальцы. – Я кричал… Много всякого… Наверное, ты меня ненавидишь…

Луна светила в оконце. Ригальдо думал, как красиво будет смотреться в лесу на снегу чей-нибудь обглоданный труп.

– По-моему, это ты меня ненавидишь, – не удержался он. – Ты произнес это тысячу раз.

Бледный как смерть мальчишка улыбнулся и признался:
– Всем сердцем.

Ригальдо обескураженно нахмурился, а потом тоже ухмыльнулся.
– Вот и славно. Ненависть помогает выжить.

Он двинулся к двери, но Лаки все еще удерживал его. Ригальдо начал закипать. Он был очень голоден, так голоден, что готов был сожрать даже йома, а из-за мальчишки мешкал. Это могло закончиться нехорошо.

– Пока ты лечил меня, я каждый миг думал, – зашептал Лаки, приподнимаясь на локте, – что жизнь несправедлива. Почему нельзя выбирать, кем быть – альфой или омегой… Я все на свете бы отдал за возможность стать бетой. Как ты и как Клэр… Почему нет колдуна, что взялся бы переделать…

Ригальдо смотрел на пятна лунного света на грязной подушке. Ему было до невозможности тошно.

– Какая только дичь не придет в голову, когда подыхаешь от боли, – чужим голосом сказал он.
– Да, точно. А потом я вспомнил о клеймор и йома. Ведь и те, и другие бесплодны? И тут я подумал… Я раньше тебе не рассказывал… Когда мы расстались с Клэр, меня очень быстро поймали те жуткие мужики в черных одеждах, которые всегда ходят следом за воительницами. Они везли меня и еще несколько человек в клетках на север… Все думали, что нас продадут в шахты, и я тоже до поры думал, а потом услышал, как один «черноробый» сказал другому: «Интересно, сколько переживут превращение?», а второй, у которого глаза были закрыты круглыми черными стеклами, заметил, что я не сплю, и засмеялся: «Я думаю, эти будут удачными. Они терпеливые и живучие. Особенно омеги…»
– Вечно ты суешь нос в чужие грязные тайны… – пробормотал Ригальдо. – Чего ради теперь о них вспоминать?
– Я просто подумал, – Лаки зашептал быстрее, почти лихорадочно, – вдруг они собирались превратить меня в клеймор? Всех нас? Он сказал «превращение», а в клеймор ведь превращают обычных людей, не каких-то особенных… Тогда мне не надо бы было рожать, ведь клеймор бесплодны. Тебе не кажется, что это был бы мой шанс?

Ригальдо прикрыл глаза.

Стоны, мат и крики-крики-крики. Кричали в соседних камерах лаборатории. Кричал он сам, вот прямо как Лаки сегодня. И Исли кричал тоже.

– Чушь, – с трудом сказал он. – Ты что, думаешь, что клеймор легко дается их иность? И потом, бестолочь, ты разве не знаешь, почему среди них одни женщины?
– Знаю, – донесся до него шепот Лаки. – Заки говорил, что мужчины не выдерживают превращения, что все они умирают страшной и ужасной смертью. Но я все же подумал…
– Срань рабонская, – простонал Ригальдо, открывая глаза. Ну конечно. Мальчишка полусидел, все еще держа его за руку, и заглядывал ему в лицо с жадной надеждой. – Что еще, Лаки, что еще ты надумал?!
– Я подумал, что, может, не все они умерли? Может быть, какой-то мужчина… Один или даже двое… Все-таки выжили и стали воинами?

«К черту», – подумал Ригальдо.

Он довольно грубо отлепил цепляющиеся за него пальцы и толкнул Лаки в плечо. Ученик как сидел, так и лег. Ригальдо наклонился к нему низко-низко.

– Если бы кто-то из таких мужчин выжил, участь его была бы хреновее самой ужасной смерти.

Он проверил, не растаял ли на животе ученика лед и ретировался, гонимый голодом, злостью и невыразимой тоской, причину которой затруднялся бы назвать.

***

На следующий день, когда Ригальдо продрал глаза, солнце было уже высоко.

Он сел, пригладил волосы и попытался сообразить, почему спит на чужой несвежей постели, пахнущей курятником, в незнакомой хижине, грязной, закопченной и сильно натопленной, а по ногам у него ходит кошка. Потом разглядел на полу труп в нижней рубахе и теплых овечьих штанах и все вспомнил. Мужик, которого он так придирчиво выбрал, оказался старателем, недаром его жалкая хижина, заваленная поддонами для промывки породы, притулилась возле ручья. Ночью Ригальдо, ведомый зовом крови, выбил входную дверь, бесцеремонно свернул хозяину шею, всласть насытился, а потом, аккуратно поставив дверь в раму, чтоб не сквозило, присел на кровать отдышаться… и заснул.

То ли усилившийся мороз, то ли теплое мясо, то ли подспудное облегчение от того, что впервые за много дней он избавлен от необходимости слушать в полудреме, как ворочается, стонет, ругается и смеется во сне его ученик, привели к тому, что он сладко продрых всю ночь и все утро.

Присев возле тела, Ригальдо еще раз торопливо поковырялся в ошметках остывших потрохов, косясь на угрюмую кошку. Кошка безрадостно косилась в ответ. Он был бы не прочь прихватить ее с собой, чтобы решить проблему с мышами, которые все-таки отказались жрать «бузину», но боялся, что не сможет с толком впарить ученику, откуда она взялась. Лаки и так в последнее время начал задавать много неудобных вопросов.

Черт, Лаки!

Ригальдо быстро вытер рот углом простыни. Почему он решил, что все уже позади?

Он заходил по хижине, перебирая содержимое кладовой. Бобы, крупа, репа, сало, мука, солонина, лесные орехи – очень хорошо, это он прихватит с собой. За стеной заливался колокольчик и слышалось недовольное меканье – кажется, там держали козу. Ригальдо решил, что попозже сгоняет проверить, молочная она или нет. И, может быть, даже приведет ее домой. Мальчишка был очень изнурен, его следовало кормить хорошо. «Скажу, что выменял козу, – решил он. – И кошку выменял тоже!»

Когда он вышел за порог, нагруженный, как вьючный мул, его ослепило холодное зимнее солнце. Приятно морозило. Сугробы и снежные шапки на ветках искрили, аж больно было смотреть. Такой ясный день, прямо редкость в северных землях. Ригальдо взглянул через озеро на «свой» берег, прикрыв глаза «козырьком» от солнечных бликов.

И, бросив свою ношу, помчался по снегу, перепрыгивая поломанные стволы, вмерзшие в лед.

Возле их с Лаки хижины нагло сияли две ауры, и еще одна маячила в ущелье, у дальнего края озера.

Знакомые ауры «пробудившихся».

Альфы.

Возле дома, где он оставил больного, измученного течкой омегу.

***

Где-то на заре их «пробужденной» не-жизни, пока ее новизна еще не потухла, Исли любил развлекаться рассуждениями о том, как склад личности воина отражается на облике и привычках народившейся из него твари. Ригальдо признавал, что его замечания были болезненно-точными и обидными, каждое могло бы служить поводом к поединку, если бы нашелся еще один дурак, решившийся бросить Исли вызов. Также Исли утверждал, что «пробуждение» болезненно коверкает и выворачивает наизнанку все самые светлые порывы, все лучшее, что есть в человеке. С этим Ригальдо уже не соглашался: по его мнению, если из мужика после пересечения «порога» получился щетинистый мудак-людожор, значит, и при жизни он тоже не годился на то, чтобы петь в церковном хоре. Самого себя он никогда не причислял к лику святых. «Пробуждение» просто добавило ему сил, которые следовало подкреплять человеческой плотью. Ешь, живи, дерись.

Ригальдо это устраивало.

Что точно выглядело исковерканным и нездоровым, так это сохранявшаяся у альф и омег тяга. «Пробуждение» оставляло своим чадам их пол и все соответствующие ему нужды, следствие которых было тем же самым: сожрать объект тяги. Поэтому «пробудившиеся» редко образовывали пары, довольствуясь людьми.

После «пробуждения» Ригальдо несколько раз довелось видеть вязку Исли с человеческими девушками. Это было завораживающе красиво и страшно. Как жертвоприношение. Исли никогда никого не неволил, омеги сами, как зачарованные, шли в его руки. Его ласки были долгими и исступленными. Каждый раз после этого он сжирал избранницу целиком. Не то чтобы он как-то гордился или хвастался перед Ригальдо. Оправдываясь с какой-то странной грустью, Исли говорил: оно сильнее меня. Я просто ничего не могу с этим сделать.

Однажды после случайной стычки с какой-то «пробужденной» омегой, воняющей недавно кончившейся течкой, когда они оба были взвинчены и голодны, между ними случилась драка, закончившаяся тем, что Исли толкнул Ригальдо на землю, сел сверху и с непривычной злостью впился поцелуем ему в губы.

В каком-то дурном угаре Ригальдо поддался.

Процесс был мучительный, унизительный, при этом странным образом не лишенный приятности и в итоге вызвавший отчуждение у них обоих. И одновременно – связавший сильнее, чем самая крепкая сцепка. Право слово, лучше бы один из них тогда другого съел.

Сейчас, пока Ригальдо торопливо поднимался по склону к хижине, в голове колотилось: там, наверху, Лаки незнамо сколько времени находится рядом с теми самыми щетинистыми людожорами. Отпетыми мудаками. Чудовищами, источающими волнующий запах.

Срань рабонская, им даже не пришлось бы его заставлять. Достаточно было только позвать, и мальчишка сам бы к ним вышел.

Часть 6


– А ты не очень-то торопился, – вместо приветствия прошелестел Йенс. – Мы видели, как полыхнула твоя аура.

Ригальдо, выступивший из кустов снежноягодника, глянул на него исподлобья.

– Я решил, что вы не настолько безрассудны, чтобы портить мои вещи.

На безбровом лице Йенса расцвела бледная улыбка.

– Вещи?..
– Имущество. Живое и неживое.

Йенс тихо хмыкнул.

Ригальдо закрутил головой. Обстановка была неясна, и это ему не нравилось.

На залитой холодным солнцем поляне снег был притоптан, словно по нему взад и вперёд бродили несколько человек. У двери, свесив длинные руки между колен, сидел Хенрик, а Йенс расположился на засыпанной снегом крыше. Сидел на пологом скате, как черная облезлая ворона, поджав под себя ноги и тараща из-под капюшона выпуклые рыбьи глаза.

Дымоход за его спиной не курился. Хижина стояла немая и темная. Мальчика не было ни видно, ни слышно. Кровью не пахло, но это не значило ничего. Ровным счетом ничего.

Ригальдо вдруг вспомнил, как так же вернулся в дом на холме и застал там запершегося мальчишку и трех малолетних альф. На тех достаточно было всего лишь зыркнуть построже. Ну же, могучий воин, дай знак, что ты заперся и в этот раз.

– Ты, кажется, хочешь чего-то спросить? – снова подал голос Йенс.

Ригальдо еще раз присмотрелся к гостям и понял, что Хенрик сидит на знакомом чурбачке. По рукам до самых кончиков пальцев, как холодное покалывание, прокатилась отдача от вспышки ярости.

Кто-то из них все-таки побывал в доме.

– Вот что, – сказал он наконец, – вы оба спускаетесь к озеру. Наш разговор продолжится там. Но не раньше, чем я закончу свои дела.

Хенрик, раскачивающийся из стороны в сторону, замедлил движение.

– Хочет войти в дом, – протяжно сказал он.
– Тогда я должен его разочаровать, – прошептал Йенс. – Видишь ли, Номер Два, ты, наверное, решил, что мы забрались в такую даль, чтобы выполнять твои приказы? Может быть, ты ждешь, что мы принесли весточку от командира?
– Мы пришли, да не к тебе, – вклинился Хенрик.
– Поэтому, с твоего позволения, я пока что останусь здесь, – продолжил Йенс. – Эта крыша довольно хрупкая. Мне нравится чувствовать, что, если я превращусь, она мгновенно провалится, и тогда я раздавлю этот домик со всем, что в нем есть.

Разглядывая задирающих его ублюдков, Ригальдо был вынужден признать, что доля правды в сказанных словах есть.

– И самое главное, Номер Два… – позвал с крыши Йенс. Ригальдо задрал голову.

Йенс держал в руках грязную нижнюю рубаху его ученика и, растянув ее за края, загораживался ею от слепящего солнца.

– Я ведь уже говорил, – сказал он с явным удовольствием, – твой омега – настоящее золотце. Пахнет летом и югом, аж голова кружится. Как ты только живешь рядом с ним?..
– А он бета, – подал снизу голос Хенрик. Он сильно двигал щеками, как будто катал во рту слюну, надувал губы. – У бет не стоит. Так, Ригальдо?
– Не согласен, – Йенс поднес рубашку к лицу, зарылся в нее, замычал с удовольствием. – Я думаю, очень даже стоит. Но лишь по приказу Исли.
– И только на Исли! – заржал Хенрик.
– Не пора ли делиться тем, что у тебя есть?

Ригальдо улыбнулся.

С ним что-то произошло. Точно, что-то произошло в тот момент, когда он увидел тряпку в проворных пальцах Йенса. Все дни, прошедшие с того момента, когда Исли пихнул ему в руки бестолкового «теленка», заполненные руганью, ором, подзатыльниками, слезами, тяжелыми тренировками, неловкими ситуациями, дурацкими вопросами, в нем как будто что-то зрело, и вот сейчас хрустнуло, как яичная скорлупа. И из скорлупы вылезло какое-то совсем новое чудовище.

В этот морозный солнечный полдень Ригальдо показалось, что он «пробудился» во второй раз.

– А знаете, я ведь не буду вас убивать, – сказал он очень спокойно. – Я постараюсь, чтобы вы прожили как можно дольше. Чтобы регенерировали как можно чаще. Если вы хоть что-то сделали с ним, я не позволю вам ни сбежать, ни подохнуть.

Он резко выбросил вперед руку, удлиняя когти. Хенрик проворно отпрыгнул прочь, но Ригальдо метил не по нему, а по двери.

Тяжелая заиндевевшая дверь брызнула щепками, насаженная на когти, и сорвалась с петель.

Ригальдо прищурил глаза, подгоняя зрачки под тусклую темень внутри помещения. Он стоял не очень удачно, с его места был виден в основном стол, очаг и кусок лежанки – все перевернутое и разгромленное. Но также он видел еще кое-что.

Куртка мальчишки исчезла с гвоздя на стене. Как и его рабонский меч в ножнах.

Ригальдо подтянул к себе выломанную дверь и небрежно оперся на нее.

– А может быть, вам повезет, и вы все-таки умрете.

***

Горячая вода исходила паром. Он плыл над источниками белыми лохмами, срывался с поверхности и поднимался вверх, заполняя ущелье. Зимнее солнце пронизывало его столбами света. На ветках растущих по берегам елок и неизвестных колючих кустов капли схватывались длинными ледяными кристаллами. Получалось очень красиво.

Лаки плескался в желтой воде, доходящей ему до груди, и наконец-то чувствовал себя живым и относительно здоровым.

Ночью он дремал урывками, то погружаясь в глубокий обморочный сон, то выныривая из него, и подолгу лежал без единой мысли в голове, придерживая на животе тающий кусок льда и прислушиваясь к звукам снаружи. Проснувшись, обнаружил себя под грудой одеял промокшим и липким, как следует пропотевшим, слабым, как новорожденный котенок, и – о чудо – не лихорадящим. Мастера еще не было, и Лаки малодушно этому порадовался. На свету вспоминать вчерашний ад было стыдно. Все тряпки насквозь пропитались смазкой, в комнате можно было топор вешать, и, разодрав пальцами слипшиеся в сосульки волосы, он подумал: нахрен так жить. Пора поднимать жопу и что-то с ней делать.

Размочив в кружке остатки каменных сухарей, уцелевших в последней мышиной атаке, он влез в штаны и куртку, прихватил меч и последнюю пару чистого шмотья и поплелся в ущелье. Сперва Лаки тащился по снегу еле-еле, чувствуя, как каждый шаг неприятно отдается в промежности, а потом земля пошла под уклон и ноги сами понесли его быстрее. К прячущимся за наростами вулканического камня источникам он уже почти сбежал, и, расшвыряв одежду по валунам, с наслаждением влез в бочаг с водой.

Греться среди снегов было здорово. Лаки выбрал любимую яму, пахнущую глиной, а не серой. Он как следует отскреб волосы, отмыл слизь и грязищу, до крови растерся куском пемзы и вытянулся, пристроив затылок на гладкий камень. Было хорошо. Он наконец-то был один, без чужого пригляда. Его изнемогающей заднице полегчало, а со всем остальным он вполне мог справиться сам. Наконец-то мог позволить себе подумать о Клэр.

Мысли были и грустными, и приятными, и, медленно двигая руками в воде, Лаки часто смаргивал оседающий на ресницах пар и облизывал выступающий над губой пот, пока не понял, что заодно успел и так, и эдак подумать о мастере, а еще – об альфе, который их познакомил. От этого ему стало жарко, и, зажмурившись, он целиком сполз в воду, ругая себя почем зря и представляя, каким бы страшным взглядом посмотрел на него Ригальдо. А когда вынырнул, ошалело мотая головой, чтобы вытряхнуть воду из ушей, то в белесом тумане на той стороне ущелья увидел силуэт человека.

Человек был высокий и кряжистый, в теплом кожухе, топорщащемся на животе. Он стоял у подножья склона, уперев руки в бока, как хозяин, и широкий ручей, вытекающий из озера и навещающий все «горячие» ямы, струился у его ног. Пар, ползущий вверх, закрывал его неровными клочьями. С мокрых волос на лицо Лаки стекала вода, он смахнул ее, и за это время человек шагнул за кусты и пропал из виду.

По позвоночнику Лаки пробежали мурашки. У него создалось неприятное ощущение, что человек высматривал именно его.

Вода в теплой яме сразу же показалось неприятно холодной. Лаки подумал, что зря раскидал одежду где ни попадя, и потянулся за мечом. Бог его знает, кто мог сюда забрести. За то время, пока они тут жили, Лаки не довелось встретить ни души, но он знал, что люди есть и в этой долине, и за горой, и иногда слышал далекий стук топоров.

Он выбрался из бочага и, низко пригибаясь, двинулся между источниками. Когда он шел, то собирался устроить постирушку, а сейчас думал лишь о том, как бы поскорее отсюда убраться. Из задницы все еще подтекало. В своем мече он был уже прилично уверен. В себе самом – нет.

За туманом послышался шорох ломаемых веток, плеск воды и негодующее чертыхание. Лаки засуетился и сунулся за валун, один из многих, перегородивших ущелье. За валуном оказалась очередная яма. Лаки поскользнулся и шлепнулся на бок, ободрав бедро, съехал наискось по скользким ступеням естественного происхождения в теплую воду. Лег на живот, вглядываясь в туман. Правую руку, вытянутую вперед, он держал так, чтобы не искупать зажатый в ней меч.

Мужик в кожухе вышел на середину ручья, сердито отмахиваясь от клубов пара, нагнулся, понюхал текущую воду, потом поднял голову и широко улыбнулся.

– Оме-е-га! – ласково позвал он. – Я знаю, что ты здесь. Пришел по цепочке твоих следов на снегу, прямо от дома. А ну, покажись!

И в тот же миг Лаки его узнал.

Это был один из тех типов, которые приходили в дом на холме и назывались друзьями мастера.

Один из трех альф.

Лаки с силой цапнул зубами за кисть, чтобы подавить внезапную дрожь.

Странное дело: пока он не вспомнил, ничего не происходило, но как только сообразил, кто перед ним, то немедленно ощутил запах. Мужик вонял, как буйвол. Как бочка с солеными огурцами, укропом, дубовыми и смородиновыми листьями. Как кислое вино. Невероятно противно... и интересно так.

Запах тек над ручьем, струйками щекотал ноздри, ввинчиваясь в мозг и отдаваясь в хребте настойчивыми сигналами.

Вся его готовность бежать и скрываться начала таять, как воск, забытый на солнце.

Лаки непроизвольно потерся коленом о колено, и тут же, опустив руку в воду, с силой ущипнул себя за бедро, стараясь выкрутить побольнее.

«Возьми себя в руки, сучка!»

И тут мужик снова заговорил:
– Полно скрываться. Я тебя тоже чую, ты провонял весь ручей. Давай, вылезай. Ты взрослый парень. Омеге нужны альфы.

Лаки в своем убежище замотал головой: «Хрен тебе! Хрен!»

После всего, что было, он не должен был подчиниться. Только не с этим типом. Не здесь и не сейчас.

«Думай о Клэр! – рявкнул он на себя. – Вспомни, как ее ломало в рабонском соборе, когда она пыталась избежать превращения в йома. Вены выбухали, зубы торчали, мышцы буграми вздувались под кожей! По сравнению с ней твоя маета – ни о чем!»

Мужик, прислушивающийся к журчанию воды, видно, начал терять терпение.

– Я ведь найду тебя, сынок, – тяжело сказал он. – И если для этого мне придется вымочить ноги, я отделаю тебя так, что Ригальдо не узнает. А ведь мы хотим, чтобы он полюбовался тобой. Нам так советовали. Да мы и не прочь. Не зря же ты так одурительно пахнешь.

«Он ведь не знает, что у меня меч, – мучительно взвешивая «за» и «против», решал Лаки. Он понимал далеко не все, что нес альфа, только главное: чужаки пытаются досадить мастеру, и для этого им нужен он, Лаки. Наверное, они заставят его унижаться, чтобы унизить его наставника. – А сам безоружен. Если я сейчас встану и шугану его, должно получиться. Надо только не дать слабину на запах альфы. Мне бы только выиграть время, чтобы одеться…»

За спиной у него тихо плеснуло, точно что-то легкое соскользнуло в воду. Скользнуло и подалось ближе, укладываясь на мелководье, задев его голый бок случайным касанием.

«Что еще за…» – подумал он, в панике оборачиваясь, но не успел ни дернуться, ни закричать.

Рядом с собой он увидел огромные темные глаза, глубокие, будто трясина торфяных болот, и такие же равнодушные, смотрящие на него – и одновременно, казалось, куда-то внутрь себя. Странные, больные глаза. А затем уже разглядел все остальное – короткие, прилипшие к голове волосы, мокрые от испарений, выставленное вперед плечо, голое и острое, бледный лоб, приоткрытый рот и белеющие в нем влажные мелкие зубы.

Возле него, копируя его позу вплоть до поднятой над водой правой руки, лежала полностью раздетая девчонка и, не моргая, смотрела ему в лицо. А потом потянулась ближе и, закрыв глаза, принюхалась к его волосам, улыбаясь так, словно встретила родственника после долгой разлуки.

И, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, Лаки бесшумно переложил меч в другую руку и, потянувшись навстречу, понюхал темные мокрые волосы, забыв о мастере, о своей болезни и о мужике, разоряющемся за валунами.

Она пахла старым медом, плесенью и полынью. Горчичным семенем и молоком.

Омега.

Он вздохнул.

– Ты кто? – пробормотал он и кивнул в сторону мужику в ручье. – Ты с ним?.. Это твой альфа?

Девчонка неуверенно улыбнулась и помотала головой. Она пристроила кулак под щеку и смотрела мимо Лаки, лежа рядом тихо, будто кролик, прижавший уши. Лаки подумал, что видел такие взгляды, обращенные внутрь самого человека. У некоторых юродивых на паперти в священной Рабоне.

Он почувствовал, что начал замерзать. Безумие какое-то. У него даже голова закружилась.

«Наверно, я перегрелся в воде, а еще почти ничего не ел ни вчера, ни сегодня и потерял кучу сил с течкой, – лихорадочно подумал он. – Тут больше валяться нельзя, пора встать и драться, или же… Боже, тут все пропахло смазкой, а ведь, кроме меня, здесь еще одна ни в чем не повинная омега!»

– Слушай, – зашептал он, наклоняясь к ее уху, отчаянно стараясь, чтобы взгляд не полз с ее переносицы дальше. – Сейчас я встану и заору на него. Ты лежи здесь, пожалуйста, не поднимайся, потому что если ты будешь смотреть, то у меня ничего не получится, а если уйдешь в лес, то там могут быть и другие альфы, и сейчас они, не разобравшись, могут тебя обидеть… Хорошо?

Вместо ответа девчонка сгребла его левой рукой за шею, удерживая. Лаки задергался, пытаясь выкрутиться, но только оцарапался о камни. Тонкая рука оказалась неожиданно сильной.

– Пусти, дуреха! – зашипел он. – Он сейчас подкрадется, и мне не удастся застать его врасплох! Не приставай! Откуда ты только взялась на мою голову!

Она замерла неподвижно, глядя ему в глаза огромными, темными, как сливы, глазами.

А вслед за этим наверху, на лесных склонах, что-то раскатисто грохнуло, как будто обрушились скалы. И задрожала земля.

– Черт! – Лаки так и подбросило. – Что это?!

Мужик на ручье издал протяжное «Гр-р-р!», топнул ногой и пошел к берегу, широко размахивая кулаками и разбрызгивая воду по сторонам.

– Они начали очень уж бурно! – гаркнул он, обернувшись назад. – Сынок, никуда не уходи. Я с удовольствием остался бы здесь, но они разгрызут меня на кусочки, если не подмогнуть. Не думай, что тебе удастся сбежать или спрятаться. Когда мы победим одного заносчивого говнюка, я тебя отыщу. И мы как следует попируем.

Земля содрогнулась еще раз, заставив его пошатнуться и, выругавшись, взмахнуть руками.

– Славно разгулялось! – крикнул он и, сильно пригнувшись и «елочкой» ставя ноги, двинулся вверх по склону.

Как только альфа скрылся за кустами, девчонка отцепилась. Лаки резко сел на край ямы и раздраженно хлопнул обеими ладонями по воде. Ножны висели у него на шее.

– Что за дерьмо происходит! – рявкнул он. – Не понимаю я ничего!

Он встал и, оскальзываясь на мокрых камнях, принялся собирать разбросанные вещи.

Девчонка вскарабкалась на валун, за которым они прятались, и села, чинно сложив руки и ноги, но Лаки все равно старался на нее не смотреть. Если сначала ему показалось, что она младше, то теперь он видел, что девушка достаточно зрелая.

– Где твоя одежда? – спросил он, лихорадочно просовывая голову в ворот рубахи и руками стряхивая с себя воду. – Где ты ее оставила? Одевайся! Надо идти за Ригальдо…

Девушка всплеснула руками и, спрыгнув с камня, обежала Лаки и раскинула руки. Он застыл со смятыми штанами в руке.

– Тебе страшно? – пробормотал он. – Боишься землетрясения? Или этого альфу? Не надо. Я только что понял, что, с течкой или нет, а я не позволю, чтобы он с кем-нибудь из нас что-нибудь сделал.

Она смотрела на него укоризненным и жалобным взглядом. Точно собака: «Я знаю, в чем дело, но объяснить не могу».

Лаки хотел ободряюще взять ее за руки, потом понял, что все еще стоит без штанов, и густо покраснел.

– Тащи свои вещи! – взмолился он. – Ты же не могла прийти сюда так! Или вот, надевай мое грязное… Или нет, чистое… И будет лучше, если подождешь меня здесь. Я скоро приду!

Она продолжала загораживать ему дорогу, а когда он попытался подвинуть ее в сторону, дернула из его рук одежду.

– Да что ты делаешь-то! – потеряв терпение, заорал Лаки. – Я замерз, глупая курица, и ты замерзаешь тоже! Мне нужно найти мастера! Понимаешь?! Там наверху, где трясет, важный для меня человек!

Земля у него под ногами снова коротко содрогнулась. Сверху, со склона, скатилось несколько валунов, расшиблось о противоположные скалы в ущелье и замерло в отдалении.

– Вот говно! – ахнул Лаки. Он торопливо сунул ногу в штанину, и тут чужая девочка развернулась и, размахивая руками, понеслась вверх по склону, между застывшими на морозе соснами. Ее руки и ноги мелькали быстрее, чем спицы в колесе телеги, мчащейся под откос. Снежная крупа прыскала из-под стоп.

– Сдурела?! – завопил Лаки и бросился следом, на ходу втаптывая ноги в башмаки и застегивая трясущимися руками куртку. – Куда голая?! У, курица, поморозишься! Стой! Дурочка, стой!

Стоило выйти с горячей земли ущелья, как он моментально почувствовал холод. Лаки сделал всего несколько шагов вверх, прежде чем с вершины донесся утробный рев, оборвавшийся странным хрипом, и вниз покатилось бесчувственное тело. Когда оно пронеслось мимо Лаки, цепляясь за кусты и налетая на комли деревьев, Лаки увидал: давешний мужик лежал на боку, откинув в сторону руку и неестественно выгнув и ногу, и шею. Его кожух задрался за толстом брюхе, в котором зияла большая рана, а вместо головы было что-то пористое… фиолетовое…

– У-у-у-у! – проскулили сверху, и Лаки, задрав голову, увидел ковыляющую девчонку. Забрызганная с головы до ног, она мелко тряслась и приседала, обняв голые плечи.

На ней не было ран. Только грязища и кровь. Фиолетовая.

– Ебана срань, я так и знал, что везде полно йома, даже в горах! – проорал Лаки, схватил девочку и с мечом в руке потащил за собой, а она послушно и даже радостно помчалась следом.

***

Сквозь облако снежной пыли, поднявшееся над склоном, едва просвечивало солнце, тусклое и мелкое, как дешевая монета.

Поляна, где недавно стояла хижина, стала похожа на окопное поле. Земля была в глубоких выбоинах, а сосны в лесу топорщились неровными пнями.

«Землетрясение, – подумал Ригальдо, уклоняясь от целящих по нему щупальцев. – Именно так я и объясню все теленку. Землетрясение переломало деревья в лесу, обрушило пару утесов, по бревнышку раскатало дом…»

Толстый подергивающийся отросток пронесся совсем рядом, вырвал кусок одежды. Ригальдо потер засаднившее плечо. Еще немного – и, пожалуй, пробило бы голову.

– Ты выглядишь слегка вздрюченным, – прошепелявил Йенс: говорить ему мешал раздвоенный язык. – Что, наконец-то понял, как недооценивал нас?
– Недооценил того, кто вас послал.

Йенс клацнул зубами, наклонил бронированную голову и разразился клокочущим смехом. Он обернулся гигантским ящером в тот же миг, как Ригальдо швырнул в него выломанной дверью, и теперь топтался на развалинах хижины, мотая головой и дожевывая дверные щепки. Его круглый безумный глаз быстро-быстро вращался в глазнице. Выглядело смешно и дико.

Хенрик, переминающийся с ноги на ногу, с причмоком втянул в рот то, что болталось у него под подбородком, уперся покрепче в землю, напружинился и плюнул. Пять светлых щупалец толщиной с бедро взрослого мужчины вырвались наружу, раскатились в воздухе и вонзились в землю, туда, где только что стоял Ригальдо. Разочарованно завибрировали и приподняли свои концы над снегом, как змеиные головки.

Хенрик с его пластинчатым панцирем, тремя глазами и блевотными скользкими щупальцами был самой малой проблемой Ригальдо. Гораздо сильнее его напрягал Мартин, сука Мартин, которого, как успел похвалиться Йенс, эти говнюки отрядили на поиски мальчишки. По-хорошему, следовало немедленно разобраться с ним. Метнуться в ущелье, на свет его ауры, пока он не выследил Лаки. Размозжить череп, порвать на куски.

Сильнее Ригальдо хотел только добраться до того, кто позволил им эту выходку. Он обязательно это сделает, наплевав на все клятвы на свете, не отступит и не позволит снова поставить себя на колени. Когда он отыщет Исли, они будут драться не до крови – до смерти.

Но пока что у него еще оставались дела здесь.

Йенс закивал своей крокодильей башкой, как балаганная кобыла.

– Чувствуешь, да? – захихикал он. – Пока мы болтали о твоем грязном омеге, я исподтишка подобрал ключи к токам силы в твоем теле. Это именно я сейчас мешаю тебе принять «пробужденную форму» и немножко управляю тобой. Конечно, ты слишком яростен, чтобы обуздать тебя целиком, но на твои кисти сил у меня достало. Прыгай-не прыгай, а когти не отрастут. А если Номеру Девять удастся тебя заблокировать, я мог бы попробовать еще кой-какие штуки. Как тебе понравится, если твои лезвия вдруг начнут расти в обратную сторону, внутрь твоего тела?..

Ригальдо зарычал. Да, блядь, да. Он чувствовал, как кончики его пальцев онемели, как будто их поочередно сунули в кипяток и в ледяную воду. Наверно, Йенса стоило бы похвалить. Уродец неплохо развил способность управлять чужой силой.

– Как тебе понравится, если я загоню тебе в задницу кол, Йенс? – рявкнул он, поднимая попавшийся под ноги сосновый ствол и бросая в Седьмого.
– Увы-увы, – Йенс вскинул хвост и отбил бревно, усвиставшее куда-то в сторону. – Если это все, что ты можешь загнать, то, боюсь, наш товарищ был прав. Как мужик ты бессилен, с альфами тебе не тягаться.
– А я говорил, говорил вам с ней! – радостно провыл Хенрик, короткими перебежками приближаясь к Ригальдо сбоку. – Нет у них с Исли никакой дружбы, слишком сложно она о нем думает. Бета при альфе – мальчик для порки… Гр-р-р-ра!
– Она?.. – переспросил Ригальдо, чтобы выиграть время. Он наклонился и, стоя на одной ноге, стягивал с другой сапог. Остаться без обуви в этих диких лесах было жалко.
– Госпожа! – рявкнул Хенрик. – Ее, понимаешь, интересовало, что Второй Номер торчит на горе сам-один, с каким-то человечьим омегой, она и сказала нам непременно узнать, что думает обо всем этом Исли… Но Исли такой, только лыбится, а правды не вызнаешь, вот она и велела пощупать омегу, чтоб посмотреть, что из этого выйдет.

Йенс распахнул пасть:
– Молчи!
– Какая еще госпожа? – медленно спросил Ригальдо, выпрямляясь. – Присцилла, что ли?!
– Да нет, эта бешеная нам не хозяйка, я про самую главную Госпожу, вот кто похитрее и злее нашего Северного…
– Молчи, дурак! – Йенс уже шипел, охаживая себя хвостом по бокам. – Закатай щупальца обратно в хлебало!
– Да что там, он почти труп! – бахнул Хенрик. – Держи его силу, чтоб он полностью не превратился, а я так спеленаю, и готово… Пусть постоит смирно. Мартин щаз изловит омегу, и можно будет развлечься. Госпожа ясно сказала: делайте, что хотите, чтоб ослабить Ригальдо, потому что без него кампания Исли не смо...
– С-с! – зашипел Йенс и выстрелил из спины двумя рядами прочных черных копий, утыкавших землю вокруг, как частоколом. Два из них пронзили плечо и бедро заболтавшегося Хенрика. Одно выбило сапог из руки онемевшего Ригальдо.
– Вот сука, своих бьешь?! – проревел Хенрик. Он натужился, снова всосал в рот длинные щупальца и приготовился к плевку.

Ригальдо закатил глаза. Он так их ненавидел, тупых и злобных ублюдков, в любой момент готовых сорваться и напасть на союзника. А теперь еще и предателей. На хрен ему вообще нужна была эта общая с ними война?..

Он посмотрел на издырявленный сапог, валяющийся под ногами, потом, очень внимательно – на переругивающихся альф. Сквозь всю его ненависть и отвращение, сквозь сосущее беспокойство за Лаки и тяжелый гнев на Исли, как солнышко из-за туч, пробилось дурацкое облегчение.

Исли не посылал их. Они явились по душу Ригальдо не по его приказу.

Наверное, мысли были написаны у него на лице, а может быть, Йенс, манипулирующий с его силой, почувствовал какой-то выброс. Во всяком случае, он ощерился и подтянул к себе свои копья, снова готовый атаковать.

– Нечего тут сверкать аурой! – прошелестел он. – Тебе так и так конец. Ты всех достал, наглый выскочка, надменный ублюдок, хренов Второй, сволочь бешеная. Думаешь, кто-то расстроится, когда ты сдохнешь? Да тебя все ненавидят, все наши парни, и многие согласны, что лучше встать на сторону Госпожи Запада, чем подчиняться такому злющему командиру. За Исли бы пошли многие, но ты всех разогнал, сучий кот… Где это видано, чтобы бета считался сильнее альф!..
– Номер Семь, – перебил его Ригальдо, и Йенс умолк. – Номер Девять. И Номер Девятнадцать, который сейчас поднимается к нам от источников. Хотите узнать, почему беты сильнее?

Хенрик раскрыл пасть и одарил горы грохочущим рычанием.

– Что… – пробормотал Йенс. – Как…
– Потому что у альф начисто отказывают мозги даже от запаха старых штанов, измазанных омежкиной течкой.

С этими словами Ригальдо сделал шаг назад – по-прежнему разутый только наполовину, – прикрыл глаза и выпустил силу.

Полное «пробуждение» всегда было как извержение – как если бы вывернулся наизнанку и снова оброс шкурой, как если бы кончил пять раз подряд у всех на глазах, как если бы вырвал чужое горло и встал на руинах себя-прежнего – сильный и обновленный. Жаркая волна, болезненно-острая, прошла от груди и живота до кончиков волос и откатилась обратно. И когда все закончилось, Ригальдо тряхнул головой, почувствовал, как шевельнулась по плечам тяжелая грива, посмотрел на свой живот, покрытый шерстью, на косматые бедра и предплечья – и приготовился убивать.

От Йенса пахло не мускусом альфы, а страхом. Он понял, а Хенрик был слишком туп или озабочен, чтобы понять.

Когда Хенрик дал по нему очередной залп языков-щупалец, Ригальдо не стал уклоняться. Он уперся лапами в землю, выбросил руку навстречу языкам и сгреб в пучок, а потом, наматывая их на локоть, потянул Хенрика к себе. Хенрик упирался. Языки здорово мешали ему, потому что он не мог сомкнуть рот. Он бестолково махал руками и попытался достать Ригальдо за плечо, и тогда Ригальдо сделал легкое движение кистью, точно гладил его через воздух.

Протянутая вперед рука Хенрика опала на снег ломтями. Мыча, он скосил глаза на культю, торчащую из плеча, а потом попытался опустить голову вниз, чтобы поглядеть на свои ноги. Ноги как ноги – крепкие, прочные такие. Когда Хенрик, которого Ригальдо продолжал настойчиво дергать к себе, сделал шаг вперед, ноги так и остались стоять на снегу, отчекрыженные выше колена.

Туша Хенрика рухнула на снег и сделала еще несколько рывков, прежде чем Ригальдо, небрежно закрутив языки-щупальца в узел, отсек их у самой пасти и обошел лежащее на земле тело. Пинком перевернул Хенрика мордой вверх.

Йенс улучил момент и выстрелил по ним обоим двойными залпами копий. Вся его атака рассыпалась о моментально выстроенный Ригальдо щит из переплетенных лезвий. Загремело, залязгало, посыпались желтые и синие искры.

Тогда Йенс попробовал броситься на него и укусить за бедро.

Ригальдо оттолкнул его раскрытой ладонью – так, что Йенс кувырком отлетел в сторону, взрыхлив снег и запутавшись в обломках сосен. Ригальдо взглянул на Хенрика. Щупальца на его морде уже клубились и дергались, отрастая.

– Смотри на меня, – велел Ригальдо, ставя ногу ему на грудь. – Я тебе кое-что расскажу. Я не смел даже рассчитывать, что Йенс окажется таким тщеславным глупцом и поверит, что я не могу «пробудиться» от того, что он чего-то там сделал с моими когтями, – но он оказался. Чем дольше я был рядом с вами в пропахшей мальчишкой одежде, чем хуже вы оба соображали. Наверное, еще немного – и вы оба бы поползли ко мне целоваться, тьфу, мерзость. Я думаю, пора избавить вас от мучений.

Хенрик чего-то мычал и пытался ворочаться. На снегу под ним расплывалось пятно крови. Пахло свинарником – говном, отрубями и старым сеном.

– Ты высрал много всякого и про меня, и про моего ученика, и про Исли. За все это следовало бы убивать тебя долго, но мне некогда. Мне еще надо найти Мартина. Поэтому прощай.

Когда Ригальдо вскинул руки и пошевелил пальцами, Хенриков на снегу стало четыре. Это не удовлетворило Ригальдо, и он удвоил результат, под неумолчные сипы и стоны. И только когда число аккуратно нарезанных кусков достигло шестнадцати, каждый из трех агонизирующих глаз Хенрика потускнел.

Ригальдо принюхался к запаху мертвого тела и с отвращением сморщил нос.

– Альфы! – пробормотал он и одним прыжком оказался возле сматывающегося Йенса.

Увидев Ригальдо, Йенс затопал на одном месте, забил себя хвостом по бокам и завыл, а потом попытался спрятать голову на брюхе, прикрыв ее лапами, и превратиться в подобие бронированного ежа.

– И чем же Хозяйка Запада вас перекупила? – деловито спросил у него Ригальдо.
– Ри-и-фул, – плаксиво прошепелявил Йенс. – Она угрожала… Убеждала… Обещала лучшую долю… Дафу хорошо при ней живется...
– Дурак, – презрительно сказал Ригальдо. – На хрен вы ее послушались. Даф – ее омега, он что угодно про нее скажет. Исли хотя бы помнит вас людьми и воинами. А ей вы никто. Просто «пробужденное» мясо.

Он оглядел Йенса, прикидывая, как его было бы лучше разделать. Йенс выл.

– А по-че-му же тогда ты так долго не-пре-вра-щал-ся-а… – донеслось до Ригальдо из потока этих рыданий.
– Потому, что искал возможность уберечь свои сапоги, – честно ответил Ригальдо, а потом размахнулся и впечатал кулак в спину Йенса, а потом еще и еще, круша и ломая непробиваемую вроде бы броню, так быстро и метко, что Йенс не мог сосредоточиться на его силе. И бил, бил, бил, бил, пока панцирь на Йенсе не треснул. И тогда Ригальдо просунул руку ему под броню, пошарил в мягком и скользком, как моллюск, теле, и вырвал сокращающееся сердце вместе с сизыми гроздьями укутывающих его легких.

Глаза Йенса, безумно вращающиеся все это время, медленно остановились, язык вывалился между челюстей.

– Бр-р-р, – сказал Ригальдо, отряхнул пальцы, с которых лилась кровь, и мягкими долгими прыжками бросился в сторону ущелья.

«Землетрясение, – хмуро думал он, оставляя разгромленный склон. – Я скажу Лаки… Разнесло тут все, значит… и раздело меня донага? Я выкарабкивался из-под завала, так неудачно, что ободрал всю одежду, с исподним и сапогами? Во время землетрясения очень важно, не мешкая, снять штаны, потому что… Ах, черт, курганы херовой лжи! Нагромождения!»

Сапог, курва, было отчаянно жаль.

***

– Не хочешь показать, с какой стороны ты пришла? Где твой дом? Может, тебя там уже ищут?

Девчонка, сидящая на поваленном стволе, помотала головой.

– Жаль. Тогда это все, что я могу для тебя сделать, – сказал Лаки, последний раз проверил, хорошо ли завязан узел на тряпичной обмотке и поднялся с колен, отряхивая их от снега.

Его «забота» заболтала забинтованными ногами и посмотрела с благодарностью и восторгом, а потом потянулась потереться о его руку щекой. Лаки терпеливо переждал эту ласку.

– Ну, может, мы тогда пойдем назад? К моему дому?

Девочка замотала головой, поднесла палец к губам, а потом, видя, что Лаки хмурится, заметалась, завыла, вцепилась себе в волосы и наконец, наклонившись, зачерпнула и бросила в лицо Лаки пригоршню снега.

– Метель? – переспросил Лаки, сметая с ресниц снег. – Ты хочешь сказать, что там, наверху, метель?

Она закивала: да, да.

«Нет, – подумал Лаки, погладив ее по голове: он уже заметил, что она успокаивается от таких простых жестов. – Метель, конечно же, завывает, но она не может рычать и обрушивать собой скалы».

– Ты видела то, что убило того типа, – сказал он, не спрашивая, а утверждая. – Поэтому и не хочешь подниматься к хижине. Судя по грохоту, там, наверху, резвятся настоящие монстры.

Он знал, о чем говорил. В памяти отпечаталось зрелище огромного серого тела, покрытого щитками, плоского женского лица с золотыми глазами и изгибающихся щупалец, сносящих дома. И надвигающуюся на него пасть он тоже отлично запомнил.

Если бы Клэр не спасла его и от той жуткой твари, он уже давно был бы переваренным обедом.

Девушка посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила.

Лаки вздохнул.

В самый первый миг, когда он увидел рядом очередной труп с «начинкой» густого ежевичного цвета, им двигало только желание увести, укрыть и спрятать свалившееся на него беспомощное, трясущееся создание, но чем больше времени проходило, тем сильнее он дергался из-за того, что не знал, где сейчас Ригальдо.

К тому моменту, как скалы перестало трясти, Лаки сходил с ума от беспокойства за мастера и готов был вскарабкаться на любую высоту, переплыть сколько угодно рек и сойтись в драке с любым альфой.

Темноволосая омега оказалась жерновом, висящим на его шее.

Она старательно предотвращала все его попытки вернуться. Они блуждали у подножья горы, то углубляясь в бор, то сворачивая ближе к ущелью, постепенно уходя все дальше и дальше от озера и горячих источников, и каждый раз, когда Лаки начинал забирать к северу, его «несчастье» разражалось слезами.

Девчонка скулила, стоило ему отодвинуться. Она поднимала лицо вверх и разражалась печальным лисьим «яп-яп-яп-яп!», или принималась тереть глаза, или на ходу обнимала за талию, тянула назад, будто якорь. В самом начале Лаки предпринял попытку ее оставить. Перед этим он, как мог, ее утеплил, поделив все имеющееся у него тряпье между ними обоими. Было неловко оставлять на себе теплые башмаки, но с ее узких стоп они все равно сваливались. Лаки разорвал нижнюю сорочку, и обмотал ее ноги – даже в мороз розовые и гладкие, – и натянул на девчонку две рубахи, оставив себе куртку на голое тело. Он бы и куртку ей отдал вместо рубашек, но девчонка легким движением плеч каждый раз сбрасывала ее на снег. Он указал на зарубки, виднеющиеся на некоторых соснах – они выбрели на путь, ведущий к человеческому жилью. И вот, когда он решительно развернулся и двинулся на гору, стараясь беречь дыхание на подъеме, девчонка, до этого стоявшая неподвижно, без всякого разбега взбежала наверх и сбила его с ног. Они покатились по склону, увлекая за собой пласты снега, и Лаки гневно рычал, а девчонка цеплялась за его пояс.

– Дура! – рявкнул Лаки ей в лицо, когда они наконец завершили падение. – Глупая омега! Зачем вы, омеги, такие нужны!

Девчонка лежала перед ним на спине. Когда он закричал, ее лицо скуксилось, а из глаз полились слезы. Она больше не смотрела на него – раскинув руки и ноги, таращилась куда-то в небо. Снег был у нее на лице, на волосах, на ресницах, и она даже не пыталась его отряхнуть.

Лаки стало стыдно. Аж в жар кинуло.

«Наверное, Клэр тоже приходилось со мной тяжело, – подумал он, усаживаясь на корточки и пытаясь поднять девушку. – Я часто вел себя, как дурак. И мастера никто не спрашивал, хочет ли он меня учить. Это мне за то, что я слишком долго вел себя, как телятя, рядом с по-настоящему сильными людьми. Хватит уже быть дитятком. Здесь, рядом с тобой, сейчас живой и беспомощный человек. Не дай ей заблудиться, пропасть и замерзнуть».

Ее обмотки снова успели развязаться, и Лаки, усадив ее на бревно, принялся наводить порядок.

– Послушай-ка, – сказал он позже, когда они шли между испятнанных зарубками сосен. – Вот как мы поступим. Я отведу тебя к лесорубам, зимующим на южном склоне, и оставлю там, если сочту их… не очень альфами. И вернусь за своим мастером. Если повезет, уболтаю их помочь. Не думай, что там тебе удастся меня остановить. Будешь мне мешать – посажу тебя к ним в сарай или запру в погребе!

Он обернулся на ходу, смерил поспевающую за ним девушку взглядом и вдруг, спохватившись, спросил:
– Ты ведь понимаешь, что я тебе говорю? Просто не можешь разговаривать? Дай знак, если понимаешь!

Она молчала, внимательно глядя под ноги.

Лаки вздохнул.

– Пожалуйста, прости. Не знаю, не понимаешь ты или не слышишь, но я зря тебе столько грубил. Я просто очень волнуюсь за мастера.

Ему казалось, что он уже чувствует в воздухе легчайшую примесь печного дыма. На самом деле, до лесорубов оставалось еще порядочно, просто в морозном воздухе дым разносился довольно далеко.

– Как же мне тебя там представить, – пробормотал он, поплотнее запахиваясь в куртку – под нее пробирался мороз. – У тебя есть имя? Люди более дружелюбны, когда называешься по именам…

Девушка беззвучно перепрыгнула сугроб и обежала Лаки кругом. Сунула руку в карман его куртки. Лаки непроизвольно сжал ее пальцы. Рука была тонкой и теплой.

«Почему я думаю о Клэр, когда смотрю на нее? Они же совсем не похожи».

– Придумал, – засмеялся он. – Я буду звать тебя Терезой! Как «Тереза и Клэр». В честь самых первых на свете альфы и…
– Присцилла.

Они остановились одновременно. У Лаки отвисла челюсть.

– Ты разговариваешь! – выпалил Лаки.
– Присцилла из Муха, – повторила девчонка. Она стояла неподвижно и сильно жмурилась. Лаки чувствовал, как дрожит рука в его кармане.
– Муха – это же почти что моя родина, – пробормотал он обалдело. – А я Лаки. Лаки из Дога. Далеко мы забрались от южных земель! Послушай, но почему же ты молчала…

Он вдруг замолчал. В памяти всплыл голос мастера:

«Иногда правда – она как болото. Не наступай, иначе засосет с головой».

– Ай, слушай, неважно это все, – быстро сказал он. – Ничего не изменится от того, можешь ты рассказать мне сейчас о себе или нет. Ты по-прежнему будешь нуждаться в пище, одежде и крыше над головой. Пойдем скорее, Присцилла.

Часть 7


Извилистое ущелье привычно курилось паром. Ригальдо промчался мимо сосен, ощетинившихся зубцами сосулек устрашающего вида, пропахал сугробы и сбежал вниз, к мерно журчащему ручью, заполняющему ямы с горячей водой. В «пробудившейся форме» все запахи чувствовались острее. Снег, источники, угасающий букет запахов мальчишки, сильный запах самца. И еще кровь. Много крови.

Ригальдо закрутил головой, настороженный и готовый драться. И опустил руки в растерянности.

Каменистое русло ручья перегораживал труп. Он лежал ничком, окунувшись головой в плоскую каменную «раковину», ну, вернее, тем, что осталось от его головы. Вода в «раковине» была фиолетовой. По тем камням, что посуше, тянулись темные полосы и цепочки брызг, будто тело куда-то волокли и бросили по дороге.

Ригальдо пнул труп в бок, переворачивая его на спину, уставился на толстый круглый живот и глухо фыркнул: Мартин.

Бред какой-то.

Он отошел от покойника, сжимая и разжимая лапы, и замер, прислушиваясь и давя в себе желание громко окликнуть Лаки, чтобы убедиться, что тот в порядке.

Нельзя.

Для его ученика, где бы он ни прятался, сейчас было лучше не высовываться.

«Здесь нет его мастера, – думал Ригальдо, наклоняясь над ближайшей ямой. Из воды глянуло отражение: мохнатая звериная морда с косматой гривой и сверкающие на ней неживые серебряные глаза. – Только чудовище, «йома», которых он так ненавидит. И кто-то еще. Кто-то, прикончивший Мартина небрежно и быстро, раздавивший его башку, как гнилую картофелину. Кто-то действительно сильный».

Он непроизвольно произнес последние слова вслух, и сразу за этим все понеслось, как санки с горы.

Чужая сила беззвучно пыхнула за спиной, остро потянуло вонючим духом альфы. Ригальдо, не размышляя, перескочил яму, обернулся. И зарычал, раздраженный. Это же надо, какие фокусы.

Напротив него, пошатываясь, стоял Мартин, и одежда облетала с его безголового тела вместе с кусками плоти, как листья по осени, а вместо нее вырастала плоть «пробудившаяся» – серо-синюшная, пористая и перевитая жгутами. Нелепо растопыренные в стороны руки, шелушащаяся свисающими обрывками кожи, вдавленная грудная клетка, раскоряченные колени и огромный, рокочущий живот.

Ригальдо знал всего нескольких «пробудившихся», способных почти полностью подавлять ауру, чтобы скрываться от читающих ее клеймор. Все они были из первых пятерок, большинство – женщины. То, как ловко Мартин нашустрился притворяться трупом, заслуживало бы уважения, если бы во всем остальном он бы не был таким ублюдком.

Мартин поднатужился и оглушительно пернул. Ригальдо помянул его мать.

– Сдохни уже насовсем! – с отвращением сказал он, вскидывая руку и удлиняя на ней когти. – Слишком убогое воскрешение.

И тогда кожа на этом на неестественно круглом, будто бы на сносях, животе разошлась, и из темной утробы выдвинулась голова, такая же безобразная, как та, которая раньше была у Мартина на плечах: сплющенный на затылке череп, огромный тяжелый лоб, нависающий над глазницами, крошечный носик с вывернутыми ноздрями и тусклые, как бельма столетнего деда, глаза.

– Опоздал, – едва шевельнулись толстые, как раскормленные червяки, губы. – Омега сбежал. Сожрет его сама, гадина... Исчадие...
– Кто?! – рявкнул Ригальдо. – Ты про кого говоришь?

Мартин не стал ему отвечать. Он вскинул руки, как будто готовясь атаковать сверху, но вместо этого губы на его безобразной голове разомкнулись со звуком отрыжки, и не меньше сотни мелких и острых, как иглы, семян вырвались из его рта и полетели в Ригальдо. Более половины из них пришлись на лицо и глаза.

Когда они угодили в него, он пошатнулся и тут же все равно прыгнул вперед. Его рука вытянулась и вслепую вонзилась Мартину под грудину, разрывая органы и кроша позвоночник, а челюсти сомкнулись на безобразном лице, сминая его, как кочан капусты. Ригальдо сжал зубы, разрывая щеку, губы и глаз Мартина, не давая ему снова открыть пасть и выпустить новую партию стрел, а потом, помотав головой, дернул на себя и вырвал голову «с корнем». Во все сторону брызнуло фиолетовым, туша зашаталась и осела, впустую взмахнув руками. Ригальдо помотал своей добычей и тут же выплюнул ее на землю.

Аура Мартина медленно гасла. Ригальдо чувствовал, как по телу проходят последние судороги агонии, но все равно с наслаждением взмахнул рукой, полосуя тушу в мелкие кусочки, чтобы не дать Мартину возможность отрастить еще одну голову из какого-нибудь другого места – да хотя бы из жопы. А потом, рухнув на снег, наконец схватился за свое истекающее кровью лицо и превратился в человека.

Он чувствовал себя так, словно глаза вскипели. Когда Ригальдо дотронулся до скулы, боль обожгла, как если бы он ткнул в нее головней. Под пальцами было что-то изрезанное, опухшее, бесформенное. Отек нарастал. И что его всерьез напугало – почему-то у него было ощущение, что процесс продолжается. И что ранившие его «семена» до сих пор ходят ходуном у него под кожей.

Он недостойно и с большим облегчением заскулил, радуясь, что он здесь совсем один, и на четвереньках пополз к воде, к ближайшей глубокой яме. Наклонился и окунул в нее пытающее лицо. Прежде чем пытаться регенерировать, было бы неплохо вычистить эту пакость, чтобы не навредить еще больше.

От теплой воды стало хуже. Ригальдо вынырнул, тяжело дыша. С лица лило. Он видел только одним глазом, очень мутно, и видимость все ухудшалась. Лицо зудело. Он держал голову на бок, как больная курица, наверное, из-за этого ему и казалось, что земля под ним все еще дрожит, как во время драки.

А спустя мгновение он понял, что принял за дрожь земли колыхание приближающейся ауры, такой огромной, что она целиком заполняла ущелье.

Это было такое неописуемое, несправедливое, обидное дерьмо, что он задрал голову к небу и застонал от злости.

– Ох, нет, блядь, – наконец с трудом выговорил он, когда приближающаяся аура остановилась. – Ты-то почему здесь?!
– Ну, я бы мог сказать, что просто проходил мимо, но это было бы далековато от правды, – произнес в нескольких шагах от него голос Исли. – Будем считать, что я в некотором роде приглядываю за происходящим.

***

Ригальдо ударил кулаком по колену.

– О, в этом я не сомневался! Твоя манера наблюдать из-за дальней горы мне отлично известна!
– Конечно, – спокойно сказал Исли. – Ведь если бы я подобрался поближе, ауру бы заметили.
– Пришел полюбоваться, как развлекаются твои жополизы? Оценить их боевой потенциал? Так вот, я тебя огорчу: они просто три кучи тухлятины, хотя и при жизни были кучами дерьма!
– Я вижу, – сказал Исли. – Я в восхищении. Ну, почти. Слушай, мне совершенно не нравится то, что у тебя сейчас на месте лица.

Ригальдо зарычал. Он попытался рассмотреть, что делает Исли, но одним глазом увидел только смазанный силуэт.

– Дай посмотреть, – проигнорировал его предупреждение Исли.

Ригальдо выставил в его сторону руку.

– Только подойди, и я тебя выпотрошу!

Такие угрозы полагалось бросать, стоя друг напротив друга на равных. Ригальдо осознавал, как жалок сейчас – сидящий на четвереньках на краю источника, сгорбившийся и голый, с рожей, превращенной в кровавый фарш, с заплывшими, почти ничего не видящими глазами. Он выпрямился, повернулся к Исли спиной и, вслепую нащупывая путь среди камней и воды, сделал несколько неуверенных шагов по ручью.

– Куда ты?
– Мне нужно найти мальчишку.
– Есть проблема.
– Какая же?
– Ты ни черта не видишь.
– И я ужасно рад последнему обстоятельству, – сказал Ригальдо, остановившись. – Не знаю, хватило бы у меня сил не пытаться перегрызть тебе глотку, если бы я смотрел в твое сияющее лицо.

Он сделал еще шаг и тут же оступился на скользких камнях, пошатнулся и чуть не нырнул в яму с горячей водой. Лицо горело невыносимо. Ригальдо замотал головой и с силой потер щеки, раздирая кожу ногтями.

– Я же сказал: дай посмотреть! – было слышно, как Исли перепрыгивает ручей, чтобы не замочить обувь. Он оказался рядом быстрее, чем можно было ожидать. Колена Ригальдо коснулся мягкий мех. На Исли был новый плащ, очень длинный и теплый, из каких-то роскошных пушных зверей.

Сильные руки ухватили Ригальдо за подбородок, поворачивая к свету. Терпеть это было нельзя.

– Я же говорил: никогда не трогай меня! – он толкнул Исли в грудь. – Ай, что ты делаешь!
– Не дергайся, – сухо сказал Исли, – иначе я зажму твою голову между колен.

Ригальдо попытался выкрутиться, вцепился когтями ему в бедро. Ногти пропороли штанину, потекла кровь, и Исли напрягся. По его ауре прошли какие-то новые странные колебания, однако Ригальдо был слишком зол и измучен, чтобы их оценивать. Он отвернул лицо в сторону, ожидая, что последует оплеуха, но ничего не произошло, как будто бы Исли сейчас было не до его мелких выходок. А затем Ригальдо ощутил, как чужие пальцы деловито шарят в его ранах.

– Ай!
– Гадость какая, – сказал Исли и вроде бы взмахнул рукой, стряхивая что-то на землю. Ригальдо понял, что это «что-то» выловлено в его плоти. – Не хочу тебя расстраивать, но эти семена еще живые. И двигаются.
– Черт!
– Боюсь, мне придется сделать пару надрезов.
– А-а-а!
– Не вздумай чесаться. Своими когтищами ты просто снимаешь кожу с костей. Сейчас я попробую повытаскивать паразитов, а регенерировать будешь потом. Торопиться некуда. Ты все равно не можешь искать мальчика в таком виде. У тебя вместо лица черничный пирог. Фиолетовый.

И Ригальдо сдался.

Он позволил Исли усадить себя на какой-то валун и, чувствуя голым задом все неровности на камне, угрюмо подставил лицо под чужие пальцы.

Он устал, был расстроен, волновался за Лаки и начал замерзать: раненое тело хуже сберегало тепло, хуже себя контролировало. Некстати подумалось, что ученик тоже шляется по лесу измученный и голодный. Хорошо, что сам Ригальдо ночью перекусил старателем. По правде сказать, после драки он снова захотел есть.

– Исли, зачем ты это делаешь? – спросил Ригальдо, морщась: щеки коснулся металл. – Я нарушил твой приказ и убил потенциальных соратников. Обязательно меня пытать? Может, сразу перейдем к делу?
– Твое самомнение колоссально, – перебил Исли, ковыряясь в его лице. – Давно пора бы понять, что если бы я хотел тебя убить, то убил бы немедленно.
– Но тогда почему ты пришел именно сейчас, ни днем раньше, ни позже, а тогда, когда эти суки... Господи, ты же ничего не знаешь, они ведь шпионы...
– Рифул с Запада.

Ригальдо умолк. Исли извлек из-под его кожи еще нескольких паразитов.

– Ты знал, – тяжело сказал Ригальдо.
– Знал. Эта троица уже несколько месяцев шпионит за мной, а я наблюдаю за ними. Они были достаточно неосторожны, чтобы выдать себя почти сразу. Мне показалось интересным держать их под боком, чтобы, в свою очередь, выведывать о силах Рифул. И сливать им ложную информацию.
– Ты знаешь, почему они это сделали?
– Я думаю, Рифул изловила их по одному в западных землях, а дальше принудила их встать на свою сторону. Ничего удивительного. Рифул альфа до мозга костей, такая или согнет, или сломает... Они ее боялись. Возможно, она обещала им плодородные земли юга, когда победит.
– И ты все знал – и молчал?!
– Тебя это удивляет? – Исли фыркнул, ухватил что-то ускользающее, потянул. Ригальдо зашипел от боли и отвращения. – Ну-ка, скажи, как бы ты среагировал, если б узнал, что они предатели?
– Убил бы, – простонал Ригальдо. – Это недопустимо! Ох…
– Вот именно. А мне они были гораздо полезней живыми. Ты со своим юношеским пылом немного мешал, – Исли говорил размеренно, в то время как пальцы его сновали в отечных и раздувшихся тканях лица Ригальдо со сноровкой бывалого пыточника. – Поэтому я и услал тебя на гору.

Ригальдо очень хотелось лечь и умереть, но он держался.

– Но…
– Не дергайся, прошу. Так вот, я приблизил их, потому что мне было удобно за ними наблюдать. Они сначала опасались, а потом обнаглели, и все пошло, как по маслу. Они чувствовали себя возле Альфонсо, как дома, и я передал Рифул через них три самые главные вещи: наступление отложено до весны, мы с тобой в ссоре, Присцилла – моя безмозглая наложница.

Ригальдо очень долго молчал, а потом сказал, стараясь, чтобы в голос не пробралось ничего из обуревающих его чувств:
– И что же из этих очевидных вещей – неправда?..

Исли коротко хмыкнул, а потом предупредил:
– Сейчас может быть больно.

Ригальдо заорал.

– Сука! – сказал он, когда его перестало колотить. – Какой же ты… И что эти трое, что Йенс?!
– Йенс порядком меня утомил. Я стал думать, как бы аккуратней избавиться от их компании, так, чтобы по нашей остальной армии не прошел слух, что я убиваю соратников направо и налево. Собирался их по одному натравить на отряд клеймор посильнее, как вдруг все трое сорвались в эту сторону. Должно быть, Рифул посчитала тебя достаточно важным, чтобы вывести из игры. Мне это не понравилось. Не то чтобы я не был в тебе уверен, но решил посмотреть, не будет ли осложнений. И вот я здесь, и ты здесь, а Йенс покойник. Ты оказал мне большую любезность. Просто огромную.
– Это все? – спросил Ригальдо через силу.
– Почти. Осталось проверить, не пострадали ли глаза...
– Я не про паразитов.

Исли долго молчал, а потом произнес совсем бесстрастно:
– Ты в ярости, что я тебя использовал?
– Нет, – искренне сказал Ригальдо и снова почувствовал, как едва заметно дрогнули руки Исли. И, пользуясь моментом, что держащая его хватка чуть-чуть ослабла, он вывернулся и толкнул Исли в грудь.

– Я рад, что ты предоставил мне возможность размяться, – сказал он, пошатнувшись. – Эти кретины мне никогда не нравились. И мы давным-давно пришли к соглашению, что ты можешь мной распоряжаться… почти по-всякому, – он сделал глубокий вдох. – Но в этот раз твои планы могли стоить жизни мальчику. Моему ученику. И вот потому-то я в ярости.
– Твой ученик, – повторил за ним Исли. Он снова сделал разрез на скуле Ригальдо, осторожно проворачивая лезвие ножа рядом с глазницей. – Ты очень самоотверженно его защищаешь.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Ригальдо решил, что имеет право промолчать. В конце концов, его тут заживо режут, он вообще мог бы вырываться и орать.

– Ты очень к нему привязался, – с той же ровной интонацией продолжил Исли, без насмешек и оскорблений. И это совсем не понравилось Ригальдо.

– Ничего подобного, – буркнул он. – Я уже говорил Йенсу: мальчик – мое имущество. Я за него отвечаю. Ты сам втюхал его мне, должен понимать… – он облизал губы. – Ученик – это как меч или лошадь. Ты отполируешь клинок и накормишь лошадь, прежде чем ляжешь спать, проследишь, чтобы на лезвии не было ржавчины, а подковы были целы. И ты никому не позволишь ломать твой клинок или стегать коня. Только и всего.
– Да?
– Что за странные вопросы? – Ригальдо отстранил руку Исли. Все-таки ужасно неудобно было разговаривать, не видя выражения лица! – Да, я беспокоюсь за, э-э, сохранность моего ученика, потому что он сейчас где-то в лесу один, он может быть ранен, напуган, и он болен. Что такого?!
– Ничего, – сказал Исли, запуская палец куда-то рядом с глазным яблоком и шевеля им там. На время Ригальдо на время утратил способность к связной речи и лишь ненормально часто моргал, вцепившись руками в валун под собой так, что по камню, кажется, пошла трещина. Наконец Исли что-то подцепил и потащил наружу. Ригальдо взвыл, как йома при виде клеймор.

– Так меня не дрючили даже в Организации, – не удержался он от признания, смахнув кровь и случайно выступившие слезы. Исли рядом усмехнулся, но как-то сухо и бесцветно.
– Значит, Йенс и Хенрик угрожали мальчику?
– Жаль, что тебя там не было. Они высрали много говна про то, как будут мучать у меня на глазах моего омегу.
– Вот как.
– Хорошо, что он убежал. Не знаю, что бы я делал, если бы он сам согласился. Ну, а теперь... – Ригальдо зашевелился, потому что Исли уже некоторое время стоял и не двигался. – Если ты закончил, то я бы уже начал залечивать глаза. Мне бы найти его, пока с ним ничего не случилось...
– И давно твой омега «болеет»? – спросил Исли, не шевелясь.
– Второй день, но первый едва не убил его...

Ригальдо замолчал.

Осознание было похоже на пропасть, внезапно раскрывшуюся под ногами: вот ты еще только занес сапог, собираясь шагнуть на плато, – а вот земля разошлась, и из темной трещины на тебя дышит бездна.

– Дошло, наконец, – безрадостно сказал Первый Номер, Порождение Бездны Севера, «пробужденный» альфа, из тех, которые «согнут или сломают». – Да, я уже понял, что у твоего мальчишки сейчас течка. Наверное, ты сам представляешь, как это плохо.

***

Ригальдо не мог вспомнить, чтобы они когда-нибудь так откровенно орали друг на друга, точно торгаши на базаре в Торило или пьяницы из самых паршивых кварталов Лидо.

– Ты знал! Ты нарочно приперся!
– Не будь идиотом! Я пришел, чтобы забрать вас с этой горы.
– Я не верю!
– Дурак. Я сдал тебе на руки хорошего, чистого мальчишку, пьющего травы. От него и омегой почти не пахло. Он не должен был доставить тебе проблем.
– Но ты знал, как я ненавижу омег!
– Ну и что? Покажи мне, кого ты не ненавидишь.

Вместо очередного ругательства Ригальдо вскинул руку и попытался сцапать Исли за горло, ориентируясь на свет ауры, серебрящийся под веками. Немного промазал – когти только царапнули кожу над кадыком. Исли перехватил его руку, заломил за спину и почти навалился на плечо. Наклонился к уху и задушевно сказал:
– Еще раз так сделаешь – заставлю сожрать всех червяков, которых я из тебя выковырял.

Ригальдо содрогнулся. Не от отвращения и не от боли в руке. Под своим мягким теплым плащом Исли был как переплетение стальных канатов. Его дыхание было сухим и горячим. Ригальдо поставил бы свой давно выброшенный клеймор на спор, что зрачки у Исли сейчас во всю радужку.

Как если бы он обожрался «бузины».

Рядом с ним стоял невероятно сильный альфа, взбудораженный запахом течного омеги и балансирующий между злостью и возбуждением, для которого было бы раз плюнуть отыскать источник своего беспокойства, и который каким-то невозможным усилием все еще сдерживался.
Ригальдо только не понимал, как Исли удавалось скрывать это, пока он занимался его лицом. Наверное, в этом была какая-то очередная подлая задумка. Или же глупость. Или…

– Это ты напал на Мартина? – выпалил он, чтобы отогнать непривычную мысль: Исли пытался с собой справиться. – А где Лаки? Ты встретил его? Если ты уже…
– Нет, – резко сказал Исли и, будто только сейчас осознав, что все еще прижимается к плечу Ригальдо, отпихнул его. Ригальдо воспользовался этим, чтобы соскочить с опостылевшего валуна, отпрыгнуть на пару шагов и замереть в защитной стойке. И понять, что, собственно, это все, что он сейчас может. Сквозь щелочки глаз он видел очертания фигуры Исли, свет его ауры и белое пятно волос. Вроде бы Исли на него не смотрел. Пошел прочь по ручью, замирая над ямами с водой.
– Я пришел сюда позже тебя, – донесся его голос. – И если бы я встретил Мартина, то довел бы дело до конца. И не дал себя обмануть фокусом с головой.
– Может, ты это нарочно! – огрызнулся Ригальдо. – Где тогда мой мальчишка?..

Исли, присевший на корточки, громко хмыкнул. Поднял что-то с камней, выпрямился, двинулся по руслу ручья.

– Вот здесь он мылся, а затем прятался, – сказал он, останавливаясь у дымящейся «раковины». – За этим большим камнем. Потом он вылез, оделся, немного поднялся по склону, а потом сошел вниз и убежал по течению. По пути обронил шарф, но не заметил. С ним все в порядке. Мартин в ту сторону не ходил.
– Откуда ты, черт возьми, это знаешь? Ты что, потомственный следопыт?
– Не надо быть следопытом, чтобы увидеть метки течной омеги, – ядовито сказал Исли. – Достаточно просто не быть слепоглухой бетой.

Ригальдо вздрогнул, но промолчал. Исли снова приближался к нему. Кругами, как хищное животное.

– Альфы все чувствуют по-другому, – произнес Исли, сделав еще шаг. – Эти запахи, они ощутимы. Твой сопляк пахнет хлебом, летом и сеновалом. Липовым медом и апельсинами. Его запах теплый, как нагретая дорожная пыль. Кошмар какой-то, – вдруг сказал он так чистосердечно, что Ригальдо открыл рот. – Выдающийся, чтоб его, мальчик.

«Мальчик у тебя просто золотце», – всплыло в голове у Ригальдо. Он встрепенулся, чтоб наваждение рассеялось:
– И что из того, что он так воняет?!
– Да ничего, – сказал Исли, снова поравнявшись с ним. – Просто хочу сказать, что вижу его следы на камнях так явно, будто пятки у него измазаны золотом. И не только на камнях.

Он снова придвинулся вплотную к застывшему Ригальдо. Его твердый палец ткнулся Ригальдо в плечо, потом в бедро, потом в руки.
– Ты тоже пропах им. Плечи, спина, волосы, руки. Ты в его смазке с головы до ног. Стесняюсь представить, как вы тут развлекались, но, бога ради, тебе бы тоже не мешало помыться.

Этот упрек, прозвучавший с холодной насмешкой, был таким внезапным и абсурдным, что Ригальдо на мгновение потерял дар речи.

– Это вообще не то, придурок! – возмутился он, отмерев. – Он мой ученик, а не какая-нибудь омега из борделя! Мы просто бок о бок тренируемся, стираем одежду в одном тазу, спим близко…
– Да?..
– …потому что это сраная хижина, и постель здесь одна!
– Ригальдо, – сказал в наступившей тишине Исли. – Ушам не верю. Ты оправдываешься.

Ригальдо чуть не взвыл.

– Ладно, слушай меня, – он намотал плащ на кулак, притягивая Исли к себе ближе. – Я велел ему перестать пить травы, потому что каждая такая трава – это яд. А вчера у него началась течка и он чуть не умер. Он лихорадил у меня на руках, что мне оставалось делать? Я лечил его. Зато, когда я уходил, он был жив. Дышал, засыпал, а утром пошел на источники своими ногами.
– Ты – лечил? – со странным выражением повторил Исли. – Ты?..
– Что такого?!
– Ничего, – вздохнул Исли, и Ригальдо не то разглядел, не то представил на его лице улыбку. – Просто за те сто лет, что я тебя знаю, ты впервые о ком-то заботишься. Ты уверен, что дело всего лишь в уходе за лошадью и мечом?..

Ригальдо зажмурился.

– Нет, не только, – сказал он, и собственный голос показался ему похожим на воронье карканье. – Этот сопляк, он способный. Конечно же, для омеги. Он терпеливый и старательный. Он несколько месяцев путешествовал вместе с клеймор, ел и спал на ходу. Он расположил к себе кичливых рабонских стражей. Он напал со своим дурацким мечом на альфу из первой десятки и не отступил, когда она избивала его! Он жрал яд, чтобы заглушить свою природу, а потом разом отказался, чтобы продолжить учебу...

Ригальдо перевел дух, чтобы не ляпнуть чего-нибудь глупого. Потому что все остальное нельзя было рассказать Исли. Об ослиным упрямстве Лаки и его одновременной готовности слушаться, о том, как ученик смотрел ему в рот и тут же орал до хрипоты, о том, как сам он тиранил мальчишку, порол, шпынял, загонял на скользкий мост, поил своей кровью, как выковыривал из него пробку смазки, утопая в дерьме и крови.

Это все было слишком личным.

– Так что, если ты претендуешь на моего омегу, придется драться, – угрюмо закончил он. – Черт возьми, этот пацан не заслуживает, чтобы его использовали и съели.
– Я никогда не принуждаю омег, ты же знаешь.
– Знаю. Но ты сломаешь его волю. И почти наверняка покалечишь.

На это Исли ничего не сказал. Ригальдо чувствовал его дыхание на своем лице. Чувствовал, как скользит в кулаке мокрый мех – ладони у Ригальдо вспотели. На голой спине выступила испарина – то ли от клубящейся в ущелье воды, то ли от напряжения.

– Твое предложение насчет драки было очень заманчиво, – заговорил наконец Исли. – Но ты еле стоишь на ногах. Есть другие идеи?
– Да черт! – простонал Ригальдо. – Это всего лишь жалкий вонючий парнишка! Если тебе так приспичило, давай сделаем, как в тот раз!..

Исли глубоко вдохнул, и целое долгое мгновение Ригальдо был уверен, что он сейчас превратится и откусит ему голову. Вместо этого Исли почти невозмутимо спросил:
– Как в тот раз – это когда я держал тебя за горло или когда ты пытался вырвать мне сердце?
– Нет. Это когда ты нагибал меня, держа зубами за холку, – с трудом выговорил Ригальдо, ненавидя весь мир, а больше всего самого себя.
– Серьезно? – сказал Исли. – Он так сильно тебе дорог? Ты даже готов вытерпеть мерзостного альфу?

И, не давая Ригальдо заговорить, наклонил голову, коснувшись его щеки носом. Влажный язык прошелся по саднящим ранам, собирая слизь и кровь. Губы Исли, твердые и сомкнутые, поочередно тронули веки Ригальдо и почти невесомо толкнулись в губы. Ригальдо сглотнул вязкую слюну и непроизвольно подался вперед.

В следующее мгновение Исли дёрнул ворот плаща из его рук.

– Я так и знал, – сказал он со смешком. – Слухи о холодности и бесчувствии бет распускают сами беты.
– Я не...
– Уймись. Я ничего ему не сделаю. Он славный, и мне не хочется, чтобы с ним что-то случилось.

Исли отошел. Было слышно, как из-под его сапог посыпались камни.

– Залечивайся и иди вдоль ручья по ущелью. У подножья горы сверни на просеку, выйдешь к людским жилищам. Мальчик уже наверняка там. С ним все должно быть в порядке.
– И все? – пробормотал Ригальдо. Он не мог прийти в себя от изумления. Исли его прогоняет? Не собираясь нападать, принуждать или преследовать его ученика? Очередная ложь или не менее хитрая полуправда?
– Все.
– А ты?!
– У меня были кое-какие планы, – донеся до него голос Исли. – Я был бы не прочь при случае их обсудить, но извини. Сейчас мне физически сложно рядом с тобой находиться.
– Почему? – растерянно спросил Ригальдо, прислушиваясь к своим ощущениям.

Его напрягала аура Исли, неспокойная и возросшая в несколько раз. Что-то в ней ощущалось – как холод, как треск деревьев на морозе, как запах крови, металла и можжевельника. С ней что-то было не так. «Не так» было с самим Исли.

Исли не ответил. Он уходил по ущелью против течения ручья, и почему-то Ригальдо не чувствовал облегчения.

Он поднял руки к лицу, ощупал кожу и высвободил силу. А когда с глубоким вздохом оторвал ладони от лица, то понял, что снова видит. Солнце сместилось с зенита, и в ущелье стало прохладнее из-за густой тени, но пар все так же полз над ручьем. Труп Мартина громоздился в стороне дерьмовой фиолетовой кучей. А на ближайшем к Ригальдо камне валялся небрежно брошенный плащ из серебристо-белого длинного волчьего меха.
Исли позаботился, чтобы он вышел к людским поселениям не нагишом.
Ригальдо исподлобья оглядел осточертевший ручей. Если он все понял правильно, Лаки ушел налево. Исли – направо.
Он не был ни в чем уверен, но времени на колебания не было.

***

Исли сидел на проталине зеленого мха, подобрав под себя ноги. Таких зеленых кочек среди снегов здесь было видимо-невидимо. Наверно, где-то под складками гор, в самых глубоких недрах, горела земля.
В руках у Номера Один была кожаная фляга. Когда Ригальдо остановился напротив, Исли одарил его недобрым взглядом.

– Ты испытываешь мое терпение.
– Когда мы подрались на ледяной реке, ты сказал: никогда больше, только если я сам об этом не попрошу. Так вот: я прошу.

Исли покрутил флягу и прищурился

– С чего вдруг? Не доверяешь моему слову? Пытаешься обезопасить мальчишку? Считаешь, что я могу внезапно за ним погнаться?

Ригальдо нервно ухмыльнулся.

– Доверяю ли я тебе? – повторил он. – Да ты же подсунул мне омегу в ученики!..

На этот раз ухмыльнулся Исли. Он молча отхлебнул из фляги и протянул ее Ригальдо, а потом указал на место рядом с собой. Ригальдо швырнул туда плащ, но сесть не спешил.

– Знаешь, в чем смысл самого существования альф?

Ригальдо старательно подумал.

– Обрюхатить как можно больше омег? – небрежно предположил он и сделал глоток. Внутри оказался крепчайший самогон с отчетливым духом можжевельника. Ригальдо мог бы влегкую предположить, у кого именно Исли отобрал его по пути через вересковые пустоши.
– Создать семью.

Ригальдо закашлялся.

– Стать ядром, вокруг которого вырастет целый род. Омеги, беты, другие альфы. Защищать его, пусть даже ценой своей собственной жизни. Наблюдать, как растут и укрепляются слабые, а сильные уходят, чтобы дать начало новому племени. Так и только так, – Исли привалился спиной к большому камню, над которым росли какие-то последние уцелевшие от мороза кусты. Ригальдо осторожно опустился рядом.
– Я ни от кого никогда такого не слышал. В детстве меня учили, что... – начал он, но Исли его перебил:
– Альфа, которому некого защищать, жалок.

И Ригальдо растерял все слова.
– Вот у тебя же есть Присс... – осенило его мгновением позже.

Исли покачал головой.
– Плохой пример. Я не тот, кто ей нужен. Она неправильная, сломанная омега. У нее и течек-то нет. Мертвая, как высушенное дерево. Плачет во сне. Все время повторяет одно и то же имя – «Тереза». Наверное, так звали ее прежнюю альфу. Мне кажется, она до сих пор ее ищет.
– А... – Ригальдо открыл рот. Немного подумал, захлопнул его и торопливо приложился к фляге. – То есть... Подожди-ка... Ты что, не спишь с ней?
– Ну почему же, – усмехнулся Исли. – Она приходит поваляться в мою постель.
– Но так же нельзя, – подумав, почти с ужасом сказал Ригальдо. Самогон растекался в желудке горячей огненной волной, и он не испытывал желания препятствовать опьянению. – Зрелый альфа не может запросто так жить рядом с омегой, как ты еще не свихнулся. С этим надо что-то делать!
– Я делаю, – промурлыкал Исли, закрыв глаза. – Сейчас я делаю войну.

Ригальдо посмотрел на флягу в своей руке и отложил ее в сторону.

– А в чем, по-твоему, смысл существования бет?

Исли совсем сполз на спину и, заложив руки за голову, уставился в холодное небо.

– Приглядывать и за альфами, и за омегами, – почти не задумываясь, сказал он. – Контролировать их слабости. Нести равновесие. Может статься, в любой семье беты – самые ценные ее члены.

Ригальдо отвернулся, подышал в сторону.

Все, что говорил Исли, было до того странным и правильным, что казалось вдвойне диким, что они обсуждают это только теперь, когда за каждым из них тянется устрашающий шлейф ссор. А больше всего поражало, что они вообще... разговаривают.

И, чтобы прервать этот болезненный момент искренности до того, как это сделает Исли, Ригальдо повернулся в его сторону и ехидно спросил:

– Так мы будем сегодня делать то, что собрались, или я пошел искать своего омегу?..
– Ты бы допил самогон, – неожиданно серьезно сказал ему Исли. – Может, так будет проще.

По позвоночнику Ригальдо пробежала дрожь.

– Я не собираюсь тут покорно валяться в бесчувствии, – с вызовом сказал он. – Я тебе не омега!
– И это хорошо, – беспечно сказал Исли и, расстегнув пояс, принялся стаскивать штаны и тунику.

Ригальдо смотрел, как он раздевается, и чувствовал одновременно и жар, и холод, точно он был частью этой земли – со льдом на поверхности и с огнем в недрах.

– Давай, – сказал Исли, облизав узкие губы.

Ригальдо хотел беззлобно огрызнуться, но горло пересохло, поэтому он молча встал коленями на плащ и закрыл глаза, а Исли тут же притерся к нему со спины и аккуратно сжал зубами загривок.

***

Сколько бы раз Ригальдо ни видел, как Исли это делает с омегами, столько бы раз ни лежал ночью без сна, вспоминая их прошлый провал, он все равно оказался не готов к тому, как это может представлять себе Исли.
Когда рука Исли надавила ему между лопаток, заставляя наклониться, Ригальдо послушно нагнулся, упершись предплечьями в расстеленный плащ, и расставил ноги. Уткнулся лицом в волчий мех. Как бы он ни хорохорился, он знал, что не будет сопротивляться. Иначе все не имело бы смысла.
Он чувствовал легкие колебания ауры Исли, резонирующей с его собственной. Чувствовал левую руку, поддерживающую его под живот. Правой рукой Исли провел вдоль позвоночника Ригальдо, пересчитывая позвонки, обрисовал плечо, успокаивающе похлопал по бедру, будто лошадь по крупу. По спине невесомо скользнули пряди чужих волос, когда Исли наклонился над ним, пристраиваясь. Ригальдо едва не вздохнул, ощутив упругое прикосновение здоровенного гладкого члена, взмокшего и горячего. Собственный полувставший член Ригальдо дрогнул и отвердел, и тут же Ригальдо почувствовал руку Исли, осторожно исследующую его зад. А следом в него вторгся твердый и скользкий от слюны палец. Ригальдо дернулся. «Прошлый раз» они ничего такого не делали.

– Тихо, – сказал ему в ухо Исли. – Все хорошо.
– Что еще ты удумал?.. – простонал Ригальдо. – Понравилось во мне ковыряться?..

Исли фыркнул ему в шею, ткнулся губами в плечо. По спине Ригальдо прошла дрожь. Саднило холку, намятую зубами Исли.

– Пытаюсь сделать, как лучше. Я учусь на ошибках.

Ригальдо выругался и сжал ягодицы. Вторая рука Исли взялась за его мошонку, перебрала яйца и погладила член.

– Не сжимайся. Ты и так узкий.

«Ладно», – подумал Ригальдо. Исли одной рукой обнимал его, а второй настойчиво тер, мял и гладил дырку, постоянно добавляя слюны и двигая внутри сначала одним, а потом несколькими пальцами, и неожиданно Ригальдо поймал себя на ответном, встречном движении. Черт, да. Он задышал чаще и подался назад, насаживаясь на эти длинные жесткие пальцы, заездил по ним взад-вперед. Это и правда тянуло на «хорошо». Исли еще немного подождал, а потом развел пальцы в стороны. Ригальдо сглотнул и замер. Обернулся через плечо. Посмотрел в глаза Исли – из-за расширенных зрачков они казались черными, как волчьи ягоды. Вытащил из себя его пальцы.

– Давай уже сюда свой конский хер.

И тогда Исли с оттяжкой двинул ему навстречу бедрами, скользя между ягодиц своим здоровым «копьем», и попал, даже не помогая себе рукой. Ригальдо ахнул и прогнулся в пояснице, дрожа: пальцы пальцами, а ощутить в себе хрен альфы все равно стоило дорогого. Исли гладил его от основания шеи до ягодиц, а сам толкался внутрь, первые несколько раз неглубоко, а потом решительно навалился – и вбил на всю длину. Вытащил до половины и засадил снова. И пошел вбиваться резкими сильными движениями, то придерживая Ригальдо за бедра, то нажимая ему на затылок, чтобы выгнулся сильнее. Ригальдо трясло, как в лихорадке, он зарывался руками в длинный волчий мех, сжимал пальцы ног, чувствуя, как сводит мышцы живота и промежности, как поджимаются яйца, когда его распирает внутри, думал: он пойдет за Исли куда угодно, выполнит его любые приказы, но он никогда не позволит этому альфе так прикасаться к его ученику.

«Своему» альфе к «своему» ученику.

Ригальдо застонал с насмешкой. Кажется, он только сейчас осознал, как глубока бездна, в которую завел его жизненный путь. Он, гордившийся независимостью бет, почти готов был признать, что у него есть «свой» альфа.

Исли, неправильно поняв его стон, вдруг остановился. Ригальдо как будто разбился о невидимую стену.

– Не вздумай прекращать! – зарычал он и попытался лягнул Исли. – Давай, чтоб тебя!

Вместо ответа Исли схватил его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и поцеловал – и это был их первый настоящий поцелуй за долгое время, не считая тех странных невесомых касаний губами на ручье. Ригальдо хрипло дышал и жадно открывал рот навстречу, чувствуя в дыхании Исли привкус крови и можжевельника и сходя с ума от столкновения их языков. А потом Исли вздернул его за бедра и начал долбить в зад, все убыстряясь и убыстряясь, так что Ригальдо почти терял сознание, захлебываясь стонами и матом. В какой-то момент он почувствовал, что больше не может, положил руку на ноющий член и задрочил, гоняя кожу по стволу. И почти сразу же Исли резко выскользнул из него, оставив внутри пустоту, и Ригальдо едва не взвыл – таким несправедливым и болезненным показалось это ощущение. Но Исли, продолжающий опираться на его зад, коротко шепнул «Узел», и Ригальдо заткнулся, как примерный мальчик. Без этого он точно мог обойтись.

Он кончил почти сразу и, содрогаясь от удовольствия, услышал стон Исли, изливающегося ему на поясницу.

На плащ они упали вповалку. Ригальдо зарылся лицом в мех. Кажется, он изрядно его проредил и изгваздал. Ригальдо поразмыслил и решил, что не будет извиняться перед Исли.

***

Когда сердце перестало колотиться, как бешеное, Ригальдо завертел головой, оценивая обстановку. В ущелье было по-прежнему тихо. На верхушках сосен лежала широкая полоса красно-золотого света: день перевалил к вечеру, скоро начнет смеркаться, в начале декабря это быстрое дело. Они с Исли валялись на плаще голяком, среди зимы и лета, как первые люди в день сотворения мира. Левым боком Ригальдо ощущал холод от ледяных сталактитов, наросших под скалой, правым – тепло горячих камней над трещиной в земле. Вытянув руки, он мог коснуться мха. По склону пробежала лисица, на ветке раскаркалась ворона – и все. Нигде в окрестностях не ощущалось аур, кроме их собственных, и Ригальдо позволил себе лечь вольно, расслабить спину и вытянуть ноги.

Исли рядом с ним зашевелился, сел, положил локоть на спину Ригальдо.

– Ты живой, Номер Два?
– Живее многих.
– Можешь привстать? – Исли похлопал его по ягодице.
– Ты что-то там потерял? – лениво спросил Ригальдо.
– Хочу обозреть ущерб.

Ригальдо фыркнул с вызовом, маскируя смущение, но вместо того, чтобы повиноваться, сам ощупал задницу.

Ничего особенно страшного он там не нашел. Дырка была растянута и зияла, края ее припухли, она несильно ныла внутри и снаружи и под пальцами чувствовались ссадины. Наверное, и кровоподтеки были. Пустяки для того, кому случалось приращивать оторванные конечности.

Ригальдо подумал, что легко отделался в этот раз. Наверное, они с Исли и правда чему-то учились.

– Три несомненных преимущества «пробуждения», – пробормотал он, лежа на животе и пристроив щеку на кулаки. – Не чувствуешь холода, залечиваешь задницу на раз-два и обед готовить не надо, пища всегда теплая. Ну, а ты как? Полегчало?

Вместо ответа Исли прижался к его бедру.

Ригальдо открыл рот.

– А разве... Ч-черт! – он протяжно застонал под смех Исли. – Я и забыл про эти альфачьи штуки... И что, вообще не падает? И сколько раз можно повторить?
– Обычно к этому времени уже наступает сцепка, – рассеянно ответил Исли, поглаживая его по спине и ягодицам. – И там все происходит как-то само. Ты просто лежишь на омеге и кончаешь. Пять, семь, десять раз.
– Ненавижу альф, – чистосердечно сказал Ригальдо.

Исли хмыкнул, провел по ноге Ригальдо длинную волнистую линию.

– Это довольно скучно, на самом деле.
– И что теперь? – спросил Ригальдо, напряженно размышляя. Он обернулся через плечо, придирчиво оглядел Исли. Ну конечно: ресницы опущены, губы едва заметно улыбаются, но дыхание частое и поверхностное, лоб мокрый, а редкие светлые волосы на груди потемнели от пота. И хрен стоит колом, будто и не ебался только что. – Ты все так же?
– Так же, – сокрушенно признался Исли.
– И встреть ты сейчас омегу…
– Ригальдо, – Исли распахнул глаза, впервые выказав признаки какого-то нетерпения, и тут же сузил их, как кот, – ты можешь какое-то время не вспоминать о своем бесценном ученике? Он мне не интересен.
– А что тебе интересно?

Это вырвалось у Ригальдо до того, как он подумал, имеет ли смысл задавать такие вопросы альфе со вставшим хером.

Но Исли не стал упрекать его в очевидности. Он вообще не сказал ни слова. Он сделал. Решительно положил ладони на ягодицы Ригальдо и развел их в стороны. И, наклонившись, провел языком широкую влажную полосу между ними.

Обомлевший Ригальдо длинно выдохнул, а когда Исли прикусил губами кожу на внутренней стороне левого бедра, отчаянно заизвивался и захохотал.

– Пусти, пусти, это невозможно, щекотно же...
– Терпи, – сказал позади него Исли и, подпихнув его вверх, заставил снова встать на четвереньки. – Я хочу привести тебя в порядок.

С этими словами он снова наклонился, теплое дыхание расползлось по коже, заставляя каждый волосок на теле Ригальдо встать дыбом. Исли сосредоточенно целовал полукружия ягодиц, отчего мышцы Ригальдо сжимались, а вдоль хребта пробегали мурашки, спускался ниже, прихватывая кожу мошонки и мягко втягивая губами то одно яйцо, то другое. Стоящий на коленях Ригальдо дышал, будто пробежал пол-острова, жмурился, прогибался в пояснице так, как не снилось ни одной обученной омеге в Лидо. В какой-то миг в голове, как молния, мелькнула мысль о скрывающихся за целующими его губами зубах, белых и твердых, способных рвать мышцы и перемалывать кости. Захоти Исли, ему ничего бы не стоило оторвать к чертям все, к чему он прикасался. Представив это, Ригальдо понял, что дрожит, что от прилившей к паху и промежности крови у него кружится голова, и что он вот-вот кончит, вообще не притрагиваясь к члену.
Почему-то мысль, что это чудовище, отбиравшее у него победу за победой, забравшее его гордость, его верность, его, как бы смешно это ни звучало, невинность беты, сейчас так легко и непринужденно ласкает его, хотя могло бы в любой момент забрать жизнь, возбуждала даже сильнее, чем сами прикосновения.

– Ты вздрагиваешь, – вдруг сказал Исли, прерываясь, как будто бы прочитал его мысли. – Не доверяешь мне?
– Нет, просто... – Ригальдо покраснел до корней волос. Нельзя было допускать, чтобы Исли уловил его смятение. – Не понимаю тебя.
– Ну, – Исли, кажется, отбросил назад длинные пряди, упавшие ему на лицо, – считай это чем-то вроде той самой заботы. О лошади и о мече.

Если бы Ригальдо не стоял с задранным задом, со вставшим членом, торчащим под животом, как палка, чувствуя на яйцах тонкую пленку чужой слюны, он непременно посоревновался бы с Исли в остротах, но он молча опустил голову на скрещенные руки и закрыл глаза. Он не хотел шутить. Он хотел, чтобы Исли, черт его возьми, продолжил.

И тогда Исли подался вперед, обжег кожу дыханием и плавным круговым движением ввинтил язык ему в дырку.

Ничего близкого к этому Ригальдо в жизни своей не испытывал.
Он ахнул и заскреб пальцами по земле, вырывая клочья мха, загоняя грязь под ногти. Он попытался вырваться, но Исли держал его крепко – своими чудовищно сильными, будто стальными, руками. Это было ужасно – непристойно, ненормально, невозможно хорошо. Исли лизал расчетливо медленно, сосал его дырку так, как будто пытался добыть из нее материнское молоко, скользил кончиком языка по шву на промежности и загонял язык внутрь, бесстыже сплевывая, когда в рот ему лезли волосы. Ригальдо казалось, он слышит, как Исли сглатывает слюну.

– Ты чертов развратник, – пробормотал Ригальдо, кусая костяшки пальцев. – Хорошо, что никто в наших войсках не знает о твоих развлечениях!
– Почему? – спросил Исли с каким-то незнакомым, хриплым смешком.
– Альфы так не делают!
– Много ты понимаешь в альфах, – Исли уже размазал слюну по всему, чему можно, и теперь медленно водил кулаком по члену Ригальдо. – А кто так делает?

«Наверное, омеги», – хотел сказать Ригальдо, но почему-то вслух произнес:
– Звери.

Перед тем, как снова заговорить, Исли поцеловал его задницу еще раз. Очень бережно и нежно.

– А мы-то, по-твоему, кто?..

Ригальдо остановил его руку, чтобы не кончить, запрокинул голову, мельком глянул на небо и сказал:
– Хватит распутства. Засади уже наконец. Я знаю, ты хочешь.

Исли подвинулся к нему ближе, обнял за плечо и мягко подтолкнул в бок.

– Хочу, но не так. Ложись на спину.

Ригальдо с шумом выдохнул. Рабонская срань, за что ему все это. Трахаться на спине? Отдаваться, как женщина-омега?

– Ложись, – нетерпеливо сказал Исли. Он был совсем рядом, раскрасневшийся, с мокрыми от слюны щеками, голый и невозможно красивый.

– Лицом к лицу, – сказал Исли, и Ригальдо повиновался.

***

Позади Исли покачивались ветви кустов.

Это было единственное, что Ригальдо мог сейчас разглядеть: мощные кусты с ветками, усыпанными скукоженными, побитыми морозом красными ягодами. Они почему-то тревожили его. Ригальдо закрывал глаза, чтоб не видеть их, и тотчас же смотрел на ягоды снова.

Весь остальной обзор занимали плечи Исли, твердые, широкие и горячие, и, сжимая их так, что из-под ногтей вот-вот должны была брызнуть кровь, Ригальдо чувствовал выступивший на чужой коже пот. Он пробовал слизнуть этот пот, но не ощутил соли: все забивал густой запах, окутавший их обоих, оседавший на губах горьковатым привкусом хвои. Плечи Исли ритмично двигались, и вместе с ними – Ригальдо, и каждое их слитное движение выбивало из него вздох.

Укладываясь на спину, он не сомневался, что с ним больше не будут нежничать, потому что кто-то и так долго оттягивал вязку, и все равно содрогнулся, когда Исли непринужденно раздвинул ему колени. Неровная земля давила в лопатки, Исли нависал сверху, разглядывая Ригальдо. Под этим взглядом, бесстыже скользящим по телу и словно выпивающим из него остатки сил, Ригальдо почувствовал, что начинает беситься, а еще – что снова краснеет. Поэтому он приподнялся на локтях и с вызовом уставился на Исли. Там было, на что посмотреть. Широкий разворот плеч, юношеская грудь с упругими мускулами над клеткой ребер, с едва заметным на ней редким светлым пухом, длинная талия, плоский живот, а ниже – яйца племенного жеребца, по какой-то иронии доставшиеся Исли вместе с нежным и изящным, как у девушки, лицом. Слишком красивый для альфы. Во всем слишком-слишком.

Перехватив его взгляд, Исли засмеялся, тряхнул белыми волосами, прямыми и тонкими, будто спряденными из серебра:
– Ну же, любимая, не будь такой робкой.

«Да пошел ты», – хотел огрызнуться Ригальдо, но тут Исли, перестав улыбаться, подался вперед и почти упал на него. Подхватил под колени, заставляя развести ноги шире, и взял, не церемонясь. Ригальдо сжал зубы, хотя боль была слабой – должно быть, Исли и впрямь хорошо над ним потрудился. Его приводил в смятение сам Исли. Волосы, серебряной паутиной лезущие в рот, нос и глаза, руки, цепкие, как кузнечные клещи, тяжесть навалившегося тела, узкие твердые бедра, приколачивающие Ригальдо к земле. Волосы были хуже всего. Ригальдо попробовал отстраниться, чтобы они не мешались, не добился успеха, почувствовал себя от всего этого зверем в ловушке и зарычал.

Исли, упирающийся лбом куда-то рядом с ухом Ригальдо, повернул голову, задышал ему в щеку.

– ...вати меня, – неразборчиво пробормотал он.
– Что?..
– Обхвати меня, – терпеливо повторил Исли. Ригальдо видел краем глаза его крепко сжатые ресницы. – Обними.

Ригальдо резко сунул руки ему под мышки – можно подумать, как будто от того, что он будет цепляться за трахающего его альфу, все неудобство испарится. И вдруг ощутил, что что-то действительно изменилось.

Он чувствовал под пальцами спину Исли, контуры сильных мышц, лопатки, длинную ложбинку вдоль позвоночника. Бисер пота, выступивший над поясницей, напряженные ягодицы. Задница Исли была теплой, пальцы щекотали короткие волоски. Ригальдо сглотнул – твердые ягодицы так и просились ему в ладони, и когда он сжал их, то испытал головокружительное ощущение – будто сам управляет каждым движением этого ладного тела. Сам вколачивает его в себя.

Наверное, Исли каким-то образом передалось что-то из его мыслей, потому что он тут же извернулся и, как пиявка, присосался к шее Ригальдо, стараясь захватить ртом как можно больше, целуя слепо и жадно. Ригальдо выгнуло дугой, в позвоночник будто вонзилось ласковое щупальце. Чувствуя, что вот-вот кончит, он решительно высвободил разведенные ноги. Ему так не нравилось, он хотел успеть по-другому, и Исли не стал возражать. Ригальдо мгновенно обхватил ногами его спину, скрестил лодыжки за спиной, будто заключая Исли в капкан, и подумал, что все правильно: он наконец захватил и обуздал этого жеребца, мог повелевать им, мог замедлить, остановить, а мог заставить двигаться еще быстрее. И как вспышка, пришло воспоминание о «пробужденной форме» Исли: гладкое, твердое и черное, будто из вороненой стали, тело, литые мускулы, лоснящиеся конские бока, человеческий торс, укрытый пластинами доспехов, все эти шипы, лезвия и колючие отростки, стегающий хвост и корона из острых рогов. И представив, что он стискивает коленями это жуткое и совершенное существо, Ригальдо задрожал и кончил с протяжным стоном.

Исли, вбивающийся в него, как сумасшедший, вытащил из-под обмякшего Ригальдо руки, приподнялся и перенес на них вес. Он тяжело дышал, длинные пряди волос ритмично качались взад-вперед, и, отдышавшись и подняв на него взгляд, Ригальдо увидел его глаза и не удивился тому, что они желтые.

Рядом с лицом Ригальдо клацнули острые зубы, чудом разминувшись с его горлом.

Подумалось: это была бы лучшая смерть.

Нехотя, как во сне, он поднял руки и сжал ладони на шее Исли, чувствуя, как бьется под челюстью его пульс.

– Ты меня не сожрешь, – устало и спокойно сказал он. – Я тебе не омега.

Исли мотнул головой, снова по-волчьи щелкнул зубами, с нечеловеческой силой развел руки Ригальдо, выскользнул из него и обхватил свой член, пытаясь сдрочить начинающий набухать узел. Ригальдо перехватил его пальцы.

– Лучше я, – попросил он – и продолжал водить рукой по мокрому горячему стволу, пока Исли рядом с ним раз за разом содрогался от удовольствия.

Потом они молча лежали, остывая и успокаиваясь. На груди Ригальдо лежала рука Исли, и боком он чувствовал, как затихает ненормально частый стук чужого сердца, а огромная сила гаснет волнами, точно отлив, уходящий обратно в океан.

Наверное, это был хороший миг для того, чтобы спросить, какого черта сейчас произошло, потребовать извинений или сатисфакции, повернуть все в свою пользу, но Ригальдо, разглядывая громоздящиеся вокруг них утесы, только и спросил:

– Ты не знаешь, как называются вон те ягоды? Это бузина?

Исли приподнялся на локте, уставился на Ригальдо с изумлением.

– Конечно, нет. Это воронец. Он ядовитый. В детстве меня однажды как следует высекли за то, что я хотел его съесть, – он помолчал и чистосердечно добавил: – Меня немного поражает твой пытливый интерес к природе.

И тогда Ригальдо запрокинул голову и захохотал, одновременно счастливо и горько.

***
– Можно поинтересоваться, что ты делаешь? – спросил Исли.

Он успел сходить до ручья и принес воды во фляге, потому что они оба хотели пить. Когда он, все еще обнаженный, появился из-за скалы, Ригальдо уже собирался.

– Выполняю свой долг, – буркнул Ригальдо, сражаясь с невывернутыми штанинами и старательно не глядя на Исли. – Я почти забыл про мальчишку. Ты сказал, что с ним все в порядке, и я...
– И ты мне поверил, – сказал Исли. – Сразу и беспрекословно. Отчего же теперь мечешься?
– Оттого, что уже темнеет.

Исли молчал так выразительно, что Ригальдо добавил, злясь, что приходится разжевывать очевидные вещи:
– Мы в горах. Где-то там, один – человеческий мальчик, за которого я вроде как отвечаю и которого не видел с прошлой ночи. Нам ведь не известно, добрался ли он до людей! А что, если он заблудился? Если с ним случились по дороге волки, камнепад? Может, он замерз или голодает – людей, если ты забыл, надо кормить каждый день…
– Прекрати кудахтать, – оборвал его Исли. Краем глаза Ригальдо увидел, как он пьет из фляги, запрокинув голову. Утолив жажду, Исли вытер рот. – Твой ученик прекрасно умеет выживать в одиночку. Да, он слабый, он болен, но он не дурной. Был бы он безнадежен, я бы при первой встрече свернул ему шею.

– Я горжусь твоей высокой оценкой моего омеги, но боюсь, со своей недосягаемой вершины ты не учел, что с ним будет, если дверь в человеческое жилище ему откроет какой-нибудь грязный альфа. Да что такое с этим сапогом?!
– Ничего. Просто это мой сапог, – невозмутимо сказал Исли. И добавил в наступившей тишине: – И штаны на тебе мои. Я глаз не могу отвести, как беззастенчиво ты одеваешься в мои вещи.
– Ч-черт... – Ригальдо выронил сапог, словно он был ядовитой змеей, беспомощно огляделся по сторонам и потер лоб. – Прости. Глупо вышло.

– Да ничего, я не против, что ты их примерил. Но, может, все же разоблачишься?
– Исли…
– Да?
– Я должен идти.
– Иди, – сказал после паузы Исли и уселся на свой плащ, скрестив ноги. – Штаны оставь только. Что касается предмета твоего беспокойства: вообще-то омеги в деревнях в этом возрасте уже женятся. Он уже не ребенок. Должен уметь обходиться без тебя. Ты не сможешь опекать его всю жизнь.
– Да я и не собирался, – огрызнулся Ригальдо, теребя пояс. – Но меня передергивает от мысли, что, пока мы тут пытаемся сберечь его здоровье, на него может напасть кто-то еще.
– Ладно. Ты все равно бы все скоро узнал, – со вздохом сказал Исли и сплел пальцы. – Мальчишка сейчас не один. Его охраняют.

Ригальдо упер руки в бока.

– Продолжай.
– Я подумал, что, если Йенс с компанией нападут на тебя, ученик станет твоей уязвимой точкой, и разрешил кое-кому позаботиться о нем.
– Но я не чувствовал поблизости других аур, – нахмурился Ригальдо. – Ты перепоручил Лаки наемникам из людей?
– Нет, это Присцилла. Она, как ты помнишь, тоже прекрасно умеет прятать ауру.
– При... Блядь, что?!
– Не надо так орать.
– Да что ты! Присцилла – жутчайшая полоумная тварь! Ты притащил ее с собой?! И отдал ей Лаки? И что, он все это время находится вместе с ней? Да она же его съест! Уже наверняка съела!
– Номер Два, – сказал Исли вроде бы тихо, но Ригальдо как будто придавило обвалом. Исли похлопал по расстеленному плащу. – Сядь и помолчи.

Ригальдо с трудом разжал стиснутые кулаки. Лунки от ногтей тут же наполнились кровью. Он сел, будто рухнул, не делая попытки подойти к Исли.

– Я готов поспорить, что рядом с Присциллой Лаки ничего не угрожает. Это трудно объяснить, но ты поверишь, когда увидишь своими глазами. Помнишь, как ты увозил его из моего дома? Он тогда позабыл свою шапку. Присцилла нашла ее и лишилась покоя. Она ее нянчит, баюкает, таскает за пазухой, ест и спит с ней в обнимку. Говорит, от нее идет какой-то особенный запах. Когда я спросил, хочет ли она познакомиться с мальчиком, который так пахнет, она заплакала. А потом, в первый раз на моей памяти, улыбнулась.
– Сумасшедшая сука.
– Ты предвзят к ней. Она как ребенок.
– Трудно не быть предвзятым к тому, кто за один миг оторвал тебе обе ноги и чуть не выдавил кишки через горло.
– Просто не можешь примириться, что тебя победила омега. Меня она тоже победила, но я не злюсь.
– Я не доверяю Присцилле, Исли. Она ненормальная.
– А мне? Моему слову ты доверяешь?

Ригальдо засопел и принялся сколупывать с ладони засыхающую прямо на глазах кровь.

– Там, на ручье, я чуял обрывки запаха обоих омег. Присцилла следует за твоим учеником, как прирученная собачонка. Это огромная удача. Она никому не позволит напасть на него, как не позволила Мартину. И не будет к нему домогаться. Право слово, с ней ему безопаснее, чем с тобой или со мной. Просто поверь в это.
– Я... Ладно! – Ригальдо замахал руками, почувствовав, что внятные аргументы исчерпаны. – Тогда у меня есть вопрос. Самый главный. Зачем ты явился сюда?
– Я же говорил, – Исли поскреб голую ключицу. – Чтобы забрать вас с этой горы. Мы выступаем.
– В марте...
– Не в марте. Сейчас. Пока никто из противников не представляет себе истинной силы Присс. Все наши воины уже оповещены, что через три дня мы должны встретиться с ними в Альфонсо. С юга к перевалу подтягивается множество молодых клеймор, привлеченных смертями в северных землях. Мы встретим их в Пиете и дадим бой.

Ригальдо поднял валяющуюся на земле флягу, откупорил и напился, не чувствуя никакого вкуса.

– Мне показалось более честным не посылать к тебе йома с приказом, а сообщить лично. Поэтому я и здесь, – добавил Исли, задумчиво обдирая мох на кочке. – Мне нужен командир, который не потеряет головы, даже если Организация решит подослать в Пиету пару течных омег. И я знаю только одного бету, способного держать в узде весь наш сброд!
– Почту за честь, Номер Один, – сказал Ригальдо, разглядывая землю под ногами. – Я ждал этого много лет.
– Но ты не выглядишь счастливым, – уверенно сказал Исли. – Дай угадаю. Мальчишка?..
– Я обещал ему, что у нас будет время, – скрипуче сказал Ригальдо. – Мы оба с тобой обещали. Я не успел дать ему и сотой доли того, чему должен был научить, только раззадорил. И теперь я должен его прогнать? Оставить ни с чем?
– О господи, – Исли закатил глаза. – Да забери ты его с собой и тренируй хоть каждый день.

Ригальдо немедленно заметался, заходил взад-вперед под ветками воронца.

– Забрать с собой? В войско йома и «пробудившихся»? Человека? Омегу?.. Ты хочешь, чтобы я каждый день дрался с нашими, защищая теленка?
– Кого?.. – Исли широко распахнул глаза. Кажется, его наконец проняло.
– Забудь, – рявкнул Ригальдо и покраснел.
– Так. Хорошо, – Исли примирительно выставил вперед ладони. – Я все понял. Как тебе такое: прямой приказ о неприкосновенности?
– Как будто их это остановит!
– Остановит, – Исли отбросил прядь волос за спину, и глаза его на мгновение пожелтели. – Если они будут думать, что он мой омега. Так же, как думают про Присциллу. Такая себе блажь Порождения. У меня только три условия: твой ученик поедет в арьергарде, вместе с Присциллой. Ты будешь отвечать за его воспитание и поведение. И лучше ему пока не знать о том, кто мы есть. Мальчики лет до тридцати просто ужасны. Видят все только в черном или белом свете.
– Согласен, – быстро сказал Ригальдо. – Меня все устраивает. Очень устраивает! И... Исли?
– Ну что?
– Почему ты это делаешь? Почему позволяешь продолжить вот это все? Какой тебе в этом прок?

Где-то в своем гнезде на сосне издевательски раскаркалась ворона.

– Ну, в двух словах и не объяснишь, – Исли насмешливо вскинул голову, но в глазах у него заплясали черти. – Может, мне любопытно, какой из тебя в итоге окажется учитель. Может быть, я надеюсь, что рядом с мальчишкой Присцилла станет вменяемой и более полезной нам как оружие. Может быть, я просто завидую. А может... – Исли ухмыльнулся просто и располагающе, – я рассчитываю, что моя невероятная доброта тебя растрогает и ты немедленно меня отблагодаришь.

Ригальдо закусил губу. От слов Исли у него разве что уши не задымились.

– Поверить не могу. Тебя все еще так драконит запах омеги?..
– А тебя? – парировал Исли. – Тебя что драконит? Ты стоишь тут, блеешь о своем ученике, а сам пожираешь меня глазами. Давай уже, решайся на что-нибудь. В походе на Юг точно будет не до всего этого.

И тогда Ригальдо коротко, без разбега, прыгнул на него, обвил талию Исли ногами и обрушил его на мох вместе с собой.

– Вот что я тебе скажу, альфа, – угрожающе пробормотал он в самые губы Исли. – Я уже как следует все решил. Первое. У тебя наверняка где-нибудь дальше по ущелью припрятан тючок с запасной одеждой на случай превращения, а может, и запасная лошадь. Их я приберу.
– О? – округлил глаза Исли, а его руки споро расстегивали на Ригальдо пояс. – Так ты меня грабишь?
– Нет, я заимствую в долг. Второе: не хочу, чтобы Лаки тебя видел, пока у него не кончится течка. Поэтому нам придется отправиться порознь. Когда я удостоверюсь, что с ним уже все в порядке, я подам тебе знак.
– Прорычишь горным львом?..
– Нет, разожгу большой костер. Третье. Чтобы ты не скучал, пока я там занят, предлагаю тебе сделать круг и проехать по тому берегу озера. Там хижина, а внутри мертвый мужик...
– Я не уверен, что готов слушать дальше.
– ...его не трогай. Забери там живую козу и кошку. И нечего так на меня моргать!

– Ты поражаешь меня, – после короткого молчания сказал Исли. – С таким серьезным подходом мы просто обязаны выиграть любую развязанную кампанию. Что-то еще?..
– Четвертое... – Ригальдо осекся. – А, к черту. Нет никакого четвертого.
– Ну, наконец-то, – с облегчением хмыкнул Исли, и тогда Ригальдо решительно пропихнул язык ему в губы.

Они целовались, как ненормальные, как голодные, как будто у них были не языки, а щупальца, как будто пытались друг друга съесть. Рот Ригальдо наполнился чужой слюной с привкусом крови. Исли мял его спину, нажимая больно, но не ломая костей.

Их лица соприкасались, волосы перепутались, и, лежа на своем альфе, Ригальдо терся о него всем телом, словно правда хотел впитать в себя его запах, его тепло, его силу. Исли был прав: в походе им будет не до того. Здесь и сегодня им был нужен этот последний раз.

Он резко выпрямился, уселся на Исли верхом, сжал его вставший член и медленно принялся на него опускаться.

– Ну и ну, – тихо сказал Исли, глядя на него снизу блестящими глазами. Он поднял руки, чтобы помочь Ригальдо с опорой и осторожно подался бедрами ему навстречу. – Что ты за человек. Даже принимая, стремишься оказаться сверху!
– Ага, – сипло согласился Ригальдо, вытер заливающий глаза пот, несколько раз двинул бедрами, приноравливаясь к этой новой для себя скачке и слушая, как музыку, прерывистое дыхание Исли, и разогнался в галоп.

***

Когда все закончилось, они обнаружили себя укатившимися с волчьего плаща чуть ли не к самым сугробам, точно их вынесло туда ураганом. Исли потерся о покрытое испариной плечо Ригальдо и сказал:
– Кстати, герой. Не забудь смыть мой запах до того, как вернешься к омегам. А я смою твой. Иначе будет неловко.
– Разве у бет есть какой-то особый запах? – вяло спросил Ригальдо. Его со страшной силой тянуло в сон. Прямо сейчас он не хотел никуда возвращаться. Не хотел в поход. В голову лезли мутные сладкие мысли о какой-нибудь пещере в горах, где они бы с Исли могли бы жить круглый год, как звери. Совокупляться, охотиться и спать на снегу. До самого конца дней.
– А разве нет? – Исли пихнул его в бок, и Ригальдо очнулся от дремы. Зевнул и покачал головой. Какая только дурь не лезет в голову.

Было уже темно. В небе над ними зажглись звезды.

– Лаки говорит, что беты ничем не пахнут, – пробормотал он.

Пальцы Исли пробежались по затылку Ригальдо, перебрали волосы.

– Лаки твой девственник и ничего не понимает. Конечно же, беты пахнут. Запах легкий, сухой, совсем не такой, как от альф или омег, но, осознав его раз, его уже невозможно забыть.
– И у меня есть? – слегка ошарашенно спросил Ригальдо. – И ты его чувствуешь?
– А то, – промурлыкал Исли. – Ты пахнешь, как кожаная перчатка. Как кровь, пролившаяся в дорожную пыль. Как старые чернила. Я бы даже сказал, ты пахнешь, как экземпляр «Узаконенной жестокости», – Исли сощурил глаза и с явным довольствием закончил: – ...невероятно возбуждающе.
– У меня сейчас появилось, – медленно сказал Ригальдо, – подозрение, что меня бессовестным образом обманули и принудили...
– К чему-то, чего ты и сам хотел, – сказал Исли, потягиваясь всем телом, как сытый довольный зверь. – Ну что ты. Никто не посмел бы.

Часть 8


Идти было нудно и холодно. Лаки мерз. Штаны «в шагу» снова склеились, но по сравнению с ночью это была ерунда. Сильнее его донимали беспокойство и голод. И Присцилла, постоянно теребящая его на ходу, как котенок занавеску.

Когда Лаки стало казаться, что его вот-вот всухую вытошнит от собственных мыслей, скрипа снега под башмаками и бесконечной череды сменяющих друга друга сосновых стволов, сосны кончились. Впереди простиралось поле, испещренное кочками пней. За вырубкой виднелись строения – не какая-то жалкая хижина, а целый хутор. Кладовые, пристройки, сараи, навесы над бревнами, загоны для скота и большой хозяйский дом. От запаха дыма ему захотелось заплакать.

Они наконец добрались. Он довел их.

Лаки поправил перевязь и положил руку на плечо девочки:

– Идем, Присцилла.

У человека, открывшего им дверь, были голубые глаза, кудрявая рыжая борода и безграничное удивление на обветренном лице. И никакой вони, присущей альфам, о чем Лаки с огромным облегчением и сообщил, вызвав у человека громкий смех.

Он выслушал сбивчивое приветствие и покачал головой:
– Бродячие омеги! Ну и ну! Далеко же вы забрались, чтобы просить милостыню!

Будь Лаки чуть менее измотан, он бы оскорбился, но вместо этого представил, как они сейчас выглядят – полубосые, полуголые и замёрзшие. Как нищие побродяжки, колядники. И подумал: ну и хрен с ним. За миску горячей похлебки для себя и Присциллы он бы сейчас и псалом спел, и сплясал бы. Куда большее смущение он испытал, когда человек, посторонившись, чтобы пропустить их в дом, втянул носом воздух:

– Сынок, ты вроде уже взрослый парень, чтобы расхаживать таким поросенком. Разве омеге прилично заявляться в таком состоянии в чужой дом?
– Простите, – пробормотал Лаки, вспыхивая от стыда и от злости, как сухое сено. Он осмотрел длинное помещение, пахнущее свежеструганным деревом, задняя часть которого была определена под спальные альковы, и глубоко обзавидовался. Похоже, здесь не ютились вповалку на одной лежанке, не топили по-черному, не сражались с мышами за последний кусок хлеба. – Приличная омега, конечно, предпочтет замерзнуть в лесу. Я здесь не задержусь. Я только хотел попросить присмотреть за моей спутницей. Она больна и она девочка, не хотелось бы, чтобы она пропала, пока я...
– Сядь-ка на лавку, сынок, – со вздохом сказал человек и поставил на стол большую миску дымящейся каши. – И поешь. Потом смажешь лицо жиром, у тебя руки и щеки обморожены. Я просто переживаю, как бы ты не попал в беду, вваливаясь так к чужим людям. Сейчас можешь быть спокоен: у нас трудовое братство, специально не берем к себе альф, чтобы не лезли командовать. Омег здесь не тронут.

Все время, пока человек говорил, Лаки несколько раз пытался его перебить, но стоило открыть рот, как его тут же предательски заливала слюна. Плюнув на все объяснения, Лаки бросил меч на лавку и, подвинув к себе миску, стал есть, обжигаясь и подбирая пальцами падающие крошки. Он мог бы сейчас и руками ее есть, эту кашу. Мог вылизать миску языком. Было горячо и очень вкусно – прямо до слез.

– Присцилла! – позвал он, спохватившись, и обернулся.

Присцилла, смирно сидевшая у печки, ответила ему преданным взглядом.

– Давай же, надо поесть! – с набитым ртом приказал ей Лаки, и она подчинилась. Пересела на лавку и в молчании съела несколько ложек, а потом, поджав ноги, проворно улеглась на скамье, пристроив голову Лаки на бедро. Он, не задумываясь, потрепал ее по волосам. Вышло как-то само, будто кошку погладил.

Человек с рыжей бородой смотрел на них с интересом.

– Мы не нищеброды, – строго сказал Лаки, когда с кашей было покончено. – Я все отработаю. Могу потом дров поколоть или еще что-то. Только не сейчас – я живу на горе, и мне надо туда возвратиться, проверить, что там. Мы слышали грохот, земля дрожала...
– Не дури, – нахмурился человек. – День перевалил за середину. Никто не поднимается на скалы на ночь глядя.
– Но там мой дом!
– Я слыхал о людях с горы. Говорили, что там поселился какой-то чернявый с отроком. Мы тут все гадали, что вы за люди такие. Не охотники, потому что не ставите силков, и не угольщики... И лес не рубите... Может, ты мне ответишь, а? Кто вы такие и чем занимаетесь?

Лаки отложил ложку. Что ж, ответ для таких вопросов у него был давно заготовлен. Его придумал Ригальдо, и он же заставил Лаки зазубрить его назубок.

– Мы подвижники. Несем послушание смирения и уединения, назначенное в одном из монастырей. Мы не йома, если вы беспокоитесь насчет этого.

Рыжий засмеялся.

– Вижу! Йома бы не сожрал столько каши. Но я посоветовал бы тебе пока помолиться здесь, в уголке. Я тоже слышал грохот и видел над склонами снежную пыль. Не знаю, что там, обвал, или лавина, или подземный толчок, а идти в горы сейчас верная смерть.
– Там человек. Вдруг попал в обвал, ранен или умирает?
– Да хоть два. Это северные земли, сынок. Они не терпят беспечности. Здесь помогают друг другу, но в первый черед всегда думают о себе.
– Ладно же! – Лаки вспыхнул. – Я не нуждаюсь в советах, но принимаю их в обмен на помощь.

Он попытался встать и обнаружил, что Присцилла мешает ему. Ее голова потяжелела, веки сомкнулись, рука с обломанными, грязными ногтями расслабленно легла Лаки на колено. Лаки растерялся. Его найденыш выглядела, как человек, измученный жаждой, который наконец-то вволю напился.

– Спит, – пробормотал он. – Вот же ж странная!
– Умаялась, – сочувственно сказал бета. – Бедная. А я и не знал, что с вами там девочка обитает.

«Я ее тоже в первый раз вижу», – хотел сказать Лаки, но как открыл рот, так и закрыл.

«Люди не любят чужих, – всплыл в его памяти голос Ригальдо. – Ты хочешь, чтобы они пришли с факелами?..»

– Она очень тихая, – вместо этого сказал он и погладил Присциллу по голове. – Вы вообще ее не заметите, пока меня не будет. Присцилла, вставай! Выпусти меня!
– Не буди ее, – сказал рыжий и почесал бороду. – Бери на руки и неси за мной. Сам я помочь не могу, – он поиграл левым рукавом, и Лаки впервые понял, что рукав пуст. – Деревом придавило до гангрены, пришлось отнять. Я Пьер. Пьер-кашевар, а был Пьер-лесоруб.
– Простите, – потупился Лаки. Он неуклюже поднял Присциллу на руки и, сильно прогибаясь в пояснице, пошел следом за Пьером. Ножны били его под колено. Пропуская его на маленькую струганную лестницу, ведущую в «верхний» спальный альков, Пьер с насмешкой сказал:
– Подвижники из монастыря таскают ли такие штуки?..
– Таскают, когда не хотят пострадать, – пропыхтел Лаки, лавируя, чтобы не зацепить ногами Присциллы за косяк. – Ведь эти земли беспечности не прощают, так?

Он поднялся на чердачок и с облегчением плюхнул Присциллу на постель.

– Спи, – пробормотал он, укладывая ее на бок. Присцилла тотчас свернулась калачиком, подтянув к животу голые колени, не открывая глаз, сцапала Лаки за воротник и заставила наклониться.

– ...реза, – неразборчиво произнесла она и зевнула. – Вы здесь? Вы вернулись?
– Я обязательно вернусь за тобой и познакомлю тебя с моим мастером, – прошептал Лаки и потрепал ее по голове.

И, уже спускаясь по лесенке, услышал на улице стук копыт, лязг сбруи и шаги на скрипучем крыльце.

***

Пьер был удивлен и рассержен. Заслышав его напряженный голос, Лаки поджал ногу, уже занесенную над очередной ступенькой, и привалился к стене, за которой пряталась лестница.

– Зачем вылез? Мы так не договаривались!
– Затем, что я голоден и замерз. Дай скорее пожрать! В пещере убийственно холодно!
– Тебе нельзя здесь находиться! Ты сам рискуешь и меня подведешь!
– Тебе наплевать, что я там околею, лишь бы сраное братство помалкивало! Греешь зад в тепле – и что-то не торопишься с поисками!
– Ты хочешь, чтобы меня выгнали вслед за тобой, и все наши чаяния рухнули? И как тогда жить? Зима началась! Стой! Куда ты идешь, Бепо?
– К печке. Есть выпить?..

До Лаки донесся скрип отодвигаемой лавки и характерный стук, с которым цепляются за мебель длинные ножны. И вслед за тем – лязг котла, чавканье, и урчащий вздох, и чмокающий звук, с которым кто-то облизывал пальцы. Лаки не видел пришлого человека, но отлично представлял, с каким лицом тот лопает прямо из котла. Наверное, с таким же, с каким совсем недавно объедался он сам.

– Твоего коня могут заметить!
– Так спрячь его и накорми, черт возьми. Он одичал ничуть не меньше, чем я. И собери нам с собой. И фуража, и еды!
– Я не могу просто так расхищать запасы, кто-нибудь обязательно что-нибудь заподозрит. Лучше тебе подождать меня у пещеры.
– Меня заебало ждать! Ты, небось, струсил и не ищешь слитки? Ну, так я сам поищу, пока никого нет!

Услышав грохот, Лаки поморщился: шум мог потревожить Присциллу, а ему хотелось уйти до того, как она проснется.

При условии, что он вообще рискнет оставить ее здесь.

Он высунулся из укрытия.

Парень в кожаной куртке был, несомненно, из породы говнюков, на которых Лаки нагляделся по городам, просто близнец Сида, мелкого альфы из рабонской стражи. У него были гладкие темные волосы, забранные в длинный хвост, и две блестящие серьги в левом ухе. Курточка и штаны казались красивенькими, но хлипкими, а вот меч на бедре выглядел серьезно. По крайней мере, ножны были хорошие.

Парень по-хозяйски топтался по общей комнате и теснил Пьера к печке. Лавка валялась на полу. Парень перешагнул через нее и небрежно смел со стола глиняную посуду.

– Бепо!
– Ты обещал, черт тебя дери. Обещал помочь. Или ты на их стороне? На их, да? Вместе с ними чехвостишь меня «йомой»? Убийцей?
– Я ничего не успел сделать, сынок. Труп нашли слишком быстро. Все знали, как тебя достал староста и что ты хотел лучшей жизни...
– Да я никакой жизни здесь не видал, – огрызнулся, сжимая кулаки, Бепо. – Ее просто-напросто не было, в этом медвежьем углу. И не беси меня! Я тебе не сынок, жалкий трусливый хрен, который пытается усидеть на двух лавках...

Лаки зажмурился. Подслушивать чужую ссору быть отвратительно. Не слушать – невозможно.

– Ты жесток и нетерпелив. Подожди пару дней – и я найду тайник. Мне нельзя искать его явно.
– Каждый день в той пещере меня убивает! Я там свои легкие выхаркиваю, а костер не развести – по лесам что-то бродит! Я видел как-то – похож на горного льва, но на двух ногах. Шел к озеру! Я как заприметил его – бежал до пещеры, аж пятки пылали.
– Ты вроде уже взрослый мальчик, Бепо, чтоб видеть в кустах йома.

Наверху, в алькове, где Лаки оставил Присциллу, что-то упало и покатилось по деревянному полу.

В горнице повисла тишина, а потом Бепо гневно зашептал:
– Так ты не один? Здесь еще кто-то остался?
– Это не наши, – успокаивающе пробормотал Пьер. – Там побирушки. Две молодые омеги из хижины на горе. То ли заблудились, то ли убежали из дома...
– И ты их впустил? Накормил, да? Утешил? Родного племянника выгнали на мороз, а ты ублажаешь двух пришлых омег? Нашел себе новых «сынков»?

Шлеп!

Звук пощечины оглушил. Лаки передернуло. Правая щека заныла, точно хлесткий удар пришелся по ней.

Молодой говнюк, судя по всему, тоже опешил. А следом раздался характерный шелест, с которым меч выходит из ножен.

– Бепо, – с горечью сказал Пьер. – Разве я заслужил такое обращение? Ведь я любил тебя, как родного сына. Вся моя жизнь, жизнь беты – в тебе!
– То-то же я сижу без золота и без еды и морожу яйца в пещере под скалой! – огрызнулся Бепо. А потом – Лаки, рискнувший выглянуть за угол, не поверил глазам – плюхнулся на колени и уткнулся лбом дядьке в кожух. – Я устал. Я так не могу. Я иногда думаю: может, прийти ночью и подпалить тут вас всех?.. А потом махнуть за перевал, там собрать шайку удальцов, грабить и резать...
– Ты погоди, Бепо, – еле слышно сказал Пьер. – Погоди палить, мальчик. Мы найдем тайничок старосты, заживем по-королевски. А сейчас пошли, отведем коня за сарай. Пойдем.

Его слова слились в неразборчивое гудение. Хлопнула дверь на улицу.

Лаки в своем укрытии перевел дух.

***

Слюдяные окна в «длинном доме» были слишком тусклыми, чтобы через них что-то рассмотреть. Поэтому Лаки подождал под дверью, пока звуки голосов и звон сбруи не отдалятся и заглохнут совсем, и выскользнул наружу.

Кромка леса за просекой темнела многозначительно и печально. Где-то там за ней бродили непонятные твари, сотрясающие горы и брызжущие из ран фиолетовой кровью. Дрались, охотились, убивали. Где-то там находился ушедший ночью мастер.

Лаки шевельнул губами: «Прости меня. Я веду себя, как неблагодарный урод, но я не могу взять и бросить эту девчонку, не разобравшись».

Он обогнул дом со стороны, противоположной той, куда ушли хозяева, пробрался между пристроек и встал за углом сруба, чтобы незаметно слушать и наблюдать.

– Славный мой коник, только ты один остался мне верен, – говорил Бепо, наглаживая по шее гнедую лошадь. Лошадь стояла, опустив морду в мешок с овсом, и, судя по всему, испытывала такой же голод, как и ее хозяин. – Ешь, ешь.
– Не перекармливай его.
– Трясешься над каждой крупинкой! – огрызнулся Бепо.
– Сынок, ты дурак, – Пьер покачал головой. – Лучше нагрузи его мешками как следует. И муку бери, и окорок из погреба, и фураж, и фасоль.
– Ты же говорил мне не лазать в припасы?..
– Я передумал. Пропажу можно будет свалить на омег.
– Ого. А если они отопрутся?
– Девчонка только молчит и улыбается – не то немая, не то полудурок. А паренек собрался обратно в горы. Пускай себе идет, раз такое дело. Я скажу братству, что накормил его от щедрот, а когда вышел, хватился продуктов. Так что нет нужды сейчас запихиваться второпях. Собери припасы и дуй до пещеры.

– Соображаешь, – с некоторой завистью одобрительно сказал Бепо. Лаки слышал, как он кряхтит, закидывая мешок на луку седла. – Ты это, ищи тайник лучше. Меня ждут теплые земли, а я все замерзаю в сугробах!
– Я ищу. Не волнуйся. Там должно быть столько самородков, что хватит отлить золотую статую Терезы-и-Клэр.
– Кому нужны сросшиеся задами богини, когда за горами – Лидо?.. Ладно, бывай, дядька.

Подслушивать дальше, в общем-то, смысла не было. Лаки получил предостаточно ответов на все невысказанные вопросы. Он подался назад, прикидывая, что же делать. Понятно, что им с девочкой было бы лучше как можно скорее покинуть хутор гостеприимного братства.

Нога зацепилась за валяющуюся на земле цепь, невидимую под снегом. Лязгнуло, повалившись, пристегнутое к ней ржавое железное ведро.

– Твою мать! – нервно произнесли за углом, и Бепо выпрыгнул перед Лаки, как ярмарочный черт из коробка. – Кто тут у тебя? Это, что ли, голодный омега?
– Сынок! – укоризненно сказал Пьер, выплывая следом. – С гостями не так обходятся. А ты, малыш, лучше бы еще грелся в доме.

Глаза у его племянника были такого же небесно-голубого цвета, круглые и невинные. А ростом Бепо не сильно превышал Лаки, но был шире и крепче, как человек, с детства участвующий в рубке деревьев.

– Слушайте, отцепитесь, – сказал Лаки, осторожно пятясь назад, чтобы еще что-нибудь не повалить. – Меня ваша жизнь не касается. Я заберу свою спутницу и уйду, и больше в вашем братстве меня никогда не увидят.
– Ты как-то неверно все понял... – начал Пьер, но тут Бепо выпалил с чистым детским восторгом:
– Это что, меч у него? У омеги? У попрошайки?
– Сам ты попрошайка, – сквозь зубы сказал Лаки. Он прямо не знал, что и делать. Ему не хотелось заходить обратно в дом, потому что там бы он безусловно оказался в ловушке.

Но в доме была Присцилла. Спала себе, как ребенок. Он сам завел ее туда.

Он все неправильно сделал.

– Хороший меч, – задумчиво сказал Бепо. Глаза его загорелись. – Наверно, украл где-то. Я его заберу.

Пьер за его спиной открыл было рот, чтобы возразить, и тут же захлопнул, как мухоловка пасть. Он привалился боком к стене и обхватил себя единственной рукой за плечо.

– Отбери, мальчик мой, отбери, – помолчав, благожелательно сказал он. – Да побыстрее, а то братия придет с вырубки, как стемнеет. Я подожду тебя здесь, чтобы не лезть под горячее.
– Не подходи, – напряженно сказал Лаки. – Я предупреждаю!
– Детка, – сказал Бепо, вытягивая меч из ножен и описывая им небрежный полукруг. – Тебе разве не говорили, что дело омеги – рожать детишек для альф? А меч пускай носят те, у кого штаны не прилипают к жопе от страха!
– Воткни в свою худую жопу то, что ты называешь мечом, – огрызнулся Лаки. – Тебе не говорили, что беты таскают меч для того, чтобы хоть как-то сравняться длиной с альфой?..

Оскорбление вырвалось как-то само, Лаки даже не успел его как следует обдумать. Он слышал много всяких таких постебушек от Заки. Заки был на них мастер, что и говорить.

Странное дело, ни одна из этих похабных шуток про бет не казалась Лаки уместной, пока рядом с ним был Ригальдо.

– Я обрежу твой трепливый язык, сучонок! – взвыл Бепо, наступая на него.
– Смотри не порежься, – посоветовал Лаки, стараясь беречь дыхание. – Кто учил тебя драться в этом лесу? Углежог или рудокоп?
– Я учил, сынок, – безмятежно откликнулся со своего места Пьер, разглядывающий их стычку. – Когда у меня еще было две руки. Не ты один прибыл в эту глушь замаливать грешки.
– А, – пропыхтел Лаки. – Значит, ты не просто Пьер-лесоруб? Ты Пьер-солдат, а может быть, Пьер-разбойник?..
– Все быть может, – охотно откликнулся Пьер.

Лаки засопел, взглянул в злое и радостное лицо Бепо, в обветренное лицо его дядюшки и подумал: эти беты, со всем своим владением оружием, так же отличаются от Клэр и его мастера, как отличается фальшивый берас от настоящего серебра.

Он не мог объяснить, почему это так, просто чувствовал.

И когда Бепо обрушил на него меч ожидаемым быстрым и грубым ударом, Лаки уклонился, развернулся, встретил его клинок и отвел в сторону.

Тело выполняло заученные движения, не рассуждая, а уже следом в памяти Лаки всплывали фразы, произнесенные сухим голосом мастера:
«Бей в голову!»
«Лупи правой в пах!»
«Последний удар всегда должен быть за тобой».
«Когда заблокируешь перекрестье, достань его от души, разверни и поймай за локоть. Ты сделаешь с ним, что захочешь, но он к тебе и притронуться не сумеет».
«Удар оголовьем оглушит его и бросит на землю. И не забудь поставить свой меч на его шею».

Все было исполнено торопливо, неловко, но ослепительно верно.

– Су-у-ка! – выл Бепо, лежа на снегу.

Его губы и подбородок были в крови, во рту белели осколки раскрошившихся зубов.

Когда Лаки убрал свой башмак с его горла и отошел, Бепо медленно перевернулся на живот и, шаря в снегу красными от холода руками, попытался нащупать меч.

Лаки прицельным пинком отправил его клинок в сторону.

– Я говорил! – напряженно и зло выкрикнул он. – Не трогайте меня! Говорил!

Он был взвинчен и возбужден. Его слегка колотило.

Этот Бепо, он и в подметки не годился его мастеру по технике фехтования, но он показал ему нечто другое.

Желание калечить и убивать. То, чего Лаки не ощущал на тренировочных боях, зная, что мастер не желает ему зла.

Здесь, на этом полупустом хуторе, среди засыпанных снегом сараюшек, он испытал ответную тягу.

Это было странно. Это было дико. Это было здорово.

Лаки стало тошно и страшно.

Он отступил на шаг, держа перед собой меч, а потом несколько раз сильно и громко постучал рукоятью в стену дома.

– Присцилла! – пронзительно крикнул он. – Присс! Просыпайся, иди на улицу! Мы уходим!
– Ты... омежье говно.... – невнятно пробормотал Бепо. Он встал на четвереньки и теперь ел снег, видимо, чтобы остудить разбитый, пылающий рот. – Кто ты такой вообще... Дядька... Разберись с ним...
– Ага, сейчас, – согласно кивнул Пьер, наклонился, вытянул откуда-то позади себя припрятанный прежде топор и замахнулся. – Сейчас.
– Не-не-не-не! – взвыл Лаки, отступая за наполненную каким-то хламом бочку.
– Что? – удивленно вылупившись на него, сказал Бепо, который не видел Пьера. А в следующее мгновение острая кромка топора опустилась ему на затылок, врубившись в гладко зачесанные темные волосы.

Хрустнули кости.

Лаки онемел.

Бепо округлил глаза еще больше – голубые и детские, совсем ещё мальчишечьи – после чего закатил их под самый лоб. Уголки его рта опустились грустной скобой, а сам он задрожал, мелко и часто задрыгав руками и ногами.

Пьер, деловито шагнув к нему сзади, уперся сапогом в спину племянника, наклонился и, хекнув, вытащил топор. И, не мешкая, повторил удар еще раз.

К лезвию топора, когда он его снова поднял, прилипла прядка темных волос.

– Зачем? – шепотом спросил Лаки и тут же повторил громче: – Зачем?!
– Потому что времени нет, сынок, – сказал Пьер и поморщился. – Ты так хорошо начал, я думал, закончишь все быстро. А ты боишься. Уводишь удары, смягчаешь. Два раза мог ему руку отрубить и мог проткнуть шею. А все, что ты сделал – это пересчитал ему зубы.

Он подкинул топор в руке и испытующе глянул на Лаки. Тот непроизвольно встал в защитную стойку и слепо махнул перед собой.

– Вот веришь, я вроде как любил его сильнее, чем если бы он вышел из моих собственных чресел, но надоел он мне с этим золотом, спасу нет. Сто раз пожалел, что втянул его в это дело. Думал, все кончится тем, что или он меня сдаст, или придется прикончить его там, в пещере. А тут ты. С мечом, как разбойник. Я сперва пожалел вас, детишек, потом подумал: сил моих нет терпеть его всю жизнь. Тем паче, что золото-то давно уже при мне. Так братству и объясню: пришел Бепо нас всех грабить, сцепился с дружком, да и помер.
– Я?! – тупо спросил Лаки, глядя на снег вокруг трупа Бепо, медленно напитывающийся кровью. – Я – разбойник? Да я же им все расскажу, когда они вернутся.
– Нет, сынок, не расскажешь, – качнул головой Пьер-лесоруб. – Я опять все переиграл. Два мертвых разбойника лучше одного. И не маши на меня мечом. Я уже понял, что побеждать тебя научили, а вот убивать ты не умеешь.
– Я научусь, – сквозь зубы пообещал Лаки, вставая в «Быка». – Ты йома? – с надеждой спросил он. – Скажи, что ты йома! Убийца!
– Нет, малый. Я – Пьер-лесоруб, я...
– Все йома умрут, – прошелестел за спиной у Пьера тихий голос.

Пьер вздрогнул, медленно разжал пальцы, выпуская топор, и в удивлении уставился на свою грудь. Кожух на ней лопнул, пропуская блестящее острие. Пьер странно дёрнул пустым рукавом – видно, попытался достать до лезвия пальцами отсутствующей руки.

– Никто не будет обижать Лаки, – строго сказала Присцилла, стоящая позади него. Она завернулась в покрывало из чужого алькова, как в плащ, а ноги по-прежнему были голые. Обмотка, которую Лаки навязал ей на правую ступню, снова развязалась.

Присцилла зевнула, как сонная кошка. А потом надавила на клинок подобранного ею в стороне меча Бепо, и лезвие вошло в спину Пьера до гарды и вылезло спереди – все в красных разводах.

– Никто к Лаки не прикоснется.

Она толкнула раненого вперед, легко и невесомо.
Колени Пьера подогнулись, он выплюнул кровь на грудь и повалился на труп племянника, слабо шевеля руками.
– Надо добить, – рассеянно сказала Присцилла оцепеневшему Лаки. – Отрубить голову...
– Присцилла, – подышав в сторону, с трудом выговорил он. – Он человек. У него кровь красная...
– А, да, – Присцилла пожала плечами. – Все равно. Йома. Убийца.

Она наклонилась и выдернула меч Бепо из спины Пьера. Лаки перехватил ее за руку, опять удивившись, какая она маленькая и сильная.

– Хватит! – сказал он. И, глядя в огромные тёмные глаза, в которых, кажется, гас заходящий вечерний свет, добавил, стараясь, чтоб голос не дрогнул: – Не надо. Я сам.

Он точно знал, что Присцилла не должна больше этого делать.

«Он убил парня и собирался убить меня. Один бог знает, как их братство потом обошлось бы с Присциллой».

Лаки вложил в безвольно откинутую руку Пьера топор. Встал над телами, мучительно соображая, как поступить, чтобы присутствия чужаков здесь никто не заподозрил.

– Два мертвых разбойника лучше, чем один, – сказал он и коротко вонзил меч Бепо под лопатку лежащему Пьеру. Чтобы проткнуть и теплый кожух, и тело, ему пришлось налечь на рукоять всем весом.

У Присциллы все вышло гораздо ловчее.

– Мастер говорил, что человеку не победить йома, потому что мы не умеем отыскивать их в толпе, для того и нужны клеймор, – охрипшим голосом сказал Лаки. – Что ж, значит, я буду учиться защищать Клэр от людей. Таких вот, как эти.

Последние отблески света на небе едва виднелись. Лаки вытянул чужой меч из тела, бросил на землю и взглянул на Присциллу. Она сидела на корточках, нюхала кровь на снегу. Подняв глаза на Лаки с мечом, потянула носом воздух и неуверенно улыбнулась.

– Ты сильный, – еле слышно сказала Присцилла. – И иногда пахнешь чужим запахом. Не бетой, с которым живешь, а той, другой. Женщиной. Той, которая носит в себе запах альфы. Отведи меня к ней.

– К Клэр? – удивленно переспросил ее Лаки. – Ты хочешь попасть к Клэр?..

Она ничего не ответила.

***

Следовало признать: если бы не Присцилла, он искал бы очень долго.

Небо подернулось темной синевой, затем совсем почернело. Воздух был тих и прозрачен. Звезд высыпало видимо-невидимо, а над верхушками сосен белел растущий месяц.

Лес стоял густой стеной. Конь Исли ступал в темноте между деревьями неуверенно, но послушно. Ригальдо, видевший ночью так же ясно, как днем, осторожно направлял его, сжимая бока коленями.

Снег лежал повсюду: на старых пнях, торчащих тут и там, на согнутых ветвях деревьев, на валунах. Ригальдо замечал цепочки птичьих и звериных следов. И никаких следов девчонки и мальчишки.

Он уже начал слегка казниться, что бесцеремонно отказался от помощи Исли, чуть ли не лег поперек ущелья, чтобы первым отправиться к ученику. Теперь, не обладая чутьем альфы, искать в лесах убежавших омег было непросто. Ригальдо уповал лишь на то, что Лаки и Присцилла добрались до человеческого жилья. Времени прошло много, пока они с Исли там... объяснялись друг с другом.

Пригнувшись в седле, чтобы не зацепило слишком низкой веткой, Ригальдо криво усмехнулся. Исли, черт его побери, был железно уверен, что все будет хорошо. Он дал Ригальдо коня, дал мешок припасов, обувь и запасную одежду. Исли был весел, доволен, покладист и до неприличия щедр. Думая о нем, Ригальдо злился – и тут же беспомощно улыбался, гоня от себя дурацкую мысль, что на волчьем плаще его произвели в командиры Северного отряда отнюдь не за ранг и не за воинские успехи.

Он растерял все ухмылки близ хутора лесорубов, как только завидел в темноте огни факелов и заслышал отборную брань. Оставив коня с замотанной мордой, чтоб не заржал в ненужный момент, Ригальдо прокрался за самый плетень. Там, стоя в темноте у самой границы дрожащего пятна света, так близко к людям, что мог бы коснуться их спин, он слушал испуганные пересуды, разглядывал хуторян, одинаково коренастых и рыжих, и втягивал витающие между пристройками запахи снега, крови и смерти. И думал о своем чертовом ученике.

Ригальдо все ждал, холодно и отстраненно, не прозвучит ли в толпе призыв идти искать неизвестных врагов. Он никого не пощадил бы, если бы они собрались, но, видимо, люди в этих краях были слишком разумны или равнодушны, чтобы пускаться распутывать следы на ночь глядя. Когда мертвые тела внесли в «длинный дом» и его дверь закрылась, Ригальдо отлепился от стены сарая и возвратился к своему жеребцу, расстроенно размышляя о том, что же они с Исли снова не досмотрели.

Поглаживая коня по холке, он озирался, соображая, куда же мог подеваться мальчишка, когда в лесной чаще на склоне горы полыхнул и устремился в небо мощный столп холодного синего света с серебристым отливом. И тут же спрятался. Не вызов на бой – демонстрация силы.

Аура была ярче, чем у любого «пробудившегося».

Должно быть, думал Ригальдо, торопливо ведя коня в поводу, Присцилла почувствовала его метания и сжалилась, ненадолго приоткрыв свое местонахождение. А может быть, она звала Исли. Раньше Ригальдо взбесило бы это, но теперь, зная, что Исли видит в Присцилле не пару, а напоминание о несуществующей семье, он чувствовал только печаль и тревогу.

Когда за деревьями замелькало оранжевое пятно горячего света, он выдохнул, положил жеребцу ладонь на морду, бесшумно провел его за кусты и встал позади большой ели. Полянка за елью была хорошо расчищена, снег на ней стаял, и пламя костра с жадностью пожирало сложенные домиком ветки. Искры с гудением взмывали вверх, в черное звездное небо. А на поваленном бревне клевал носом его ученик. Его голова клонилась на грудь, но, стоило костру «выстрелить», как он вскидывался и принимался ожесточенно поправлять палкой ветки. Присцилла пристроилась тут же, прижавшись к боку Лаки и подтянув к груди укрытые какой-то тряпкой колени.

Как только Ригальдо шевельнулся в своем укрытии, она немедленно повернула голову в его сторону. По ее юному лицу скользнула и тут же растаяла бледная улыбка. Присцилла потупилась и привалилась к плечу Лаки, как если бы не заметила в сумраке ничего интересного. Тот неуклюже обнял ее свободной рукой.

Срань рабонская, подумал Ригальдо, глядя, как они ютятся вдвоем на бревне, точно замерзшие воробушки: чудовище, уничтожавшее целые города, и его отважный и глупый мальчишка. Исли и здесь оказался прав. Присцилла действительно выглядела заинтересованной. Ригальдо бы понял, если бы это был интерес определенного рода, как и у Лаки к ней, в конце концов, ноги у всех людей сходятся в одном месте. Но они с Лаки оба были омегами. Ригальдо никогда прежде не видел, чтобы омеги не ревновали друг друга, а обращались друг с другом так бережно и нежно.

Может быть, желание его ученика защищать хоть кого-нибудь было заразным?

Ригальдо чуть в голос не рассмеялся.

Чертовщина какая-то.

– Вот так, Присцилла, – донеслось до него бормотание с полянки. – Давай я тебя укрою, так будет теплее. Может, надо было и коня у них прихватить, у этого братства, и чего-нибудь полезное, но я страшно боялся, что нас застигнут. Только огниво и тряпки взял. Дурак я, наверное?..
– Конечно, дурак, – не выдержал Ригальдо, шагая из темноты в круг света. – Устроил кострище и сидишь, весь на виду. Забыл все, чему тебя учили? Хочешь, чтобы тебя нашли те лесорубы или разбойники подстрелили из самострела?..

Мальчишка поднял голову и, щурясь, уставился через костер. Встал на ноги, заставив Присциллу отстраниться. За эти два дня он исхудал, осунулся и выглядел повзрослевшим и грустным, не то из-за игры света и тени на усталом лице, не то из-за новой прически – отросшие волосы были убраны в куцый хвост. На нем был какой-то немыслимый балахон, высовывающийся из-под старой куртки, и чужие огромные сапожищи. Меч в ножнах был прислонен к бревну. Ригальдо еще успел поморщиться, представив, как их оборжет Исли, таких поиздержавшихся и нищеватых, и пообещал себе впредь следить, чтобы они носили только добротные удобные вещи, когда выберутся из этой глуши. И он обязательно закажет им лучшие сапоги, пока сопляк не испортил себе ноги...

Тут он спохватился, что Лаки так и не произнес ни слова, и внезапно испытал резкую, как позыв отлить, тревогу.

– Ну? – спросил он, переступив с ноги на ногу. – Чего ты так смотришь?

И, поскольку Лаки все еще молчал, Ригальдо выдавил, задыхаясь от неловкости, злости и беспокойства:

– Пока меня не было, с тобой что-то случилось?

И тогда мальчишка все так же молча бросился ему на шею.

***

Плечи Лаки беззвучно тряслись.

У Ригальдо всегда была отличная реакция, но тут он застыл, как вмерзший в ледяную землю древний косматый зверь. Он успел представить все ужасы и мерзости, которые могли тут произойти, когда его ученик наконец заговорил.

– Я думал, что ты не вернешься, – просипел он в плечо Ригальдо. – Думал, что будет, как с Клэр. Она обещала найти меня, и больше мы так и не встретились. Все дорогие мне люди уходят... Я думал, что и т-ты т-теперь... Что ты тоже погиб...

Ригальдо наконец-то придумал, куда девать собственные беспомощно торчащие в стороны руки: он ухватил Лаки за волосы на затылке и потянул назад, заставляя запрокинуть голову, как в самый первый день их знакомства.

У мальчишки было абсолютно мокрое, сопливое и зареванное лицо.

– Я так рад, что ты жив и что ты нашелся, – выпалил Лаки. И снова попытался заключить Ригальдо в объятия.

Ригальдо взвыл.

Господи, он был слишком стар для таких качелей: туда-сюда от страха к ярости.

– Маленький говнюк, – рявкнул он и попытался отодрать ученика от себя. Это ему удалось, и он затряс мальчишку за шиворот, даром что обнаружил, что тот как-то незаметно и основательно вырос. – Прекрати немедленно! Я же говорил, чтобы ты никогда не смел это... эти... телячьи нежности!

Присцилла, искоса наблюдающая за ними, пошевелилась на своем бревне. Ригальдо, рассудив, что уже достаточно близок к бесславной смерти, разжал пальцы.

Мальчишка тут же кулем плюхнулся на землю.

– Ну прости, учитель, – покаянно побормотал он. – Столько всего за этот день приключилось!

«Да, – мысленно согласился с ним Ригальдо, – приключений выдалось дохренищи».

– Быстро говори, твоя болезнь уже прекратилась?

Лаки заморгал.

– Кажется, да, – краснея, признался он. – Ничего такого не чувствую.
– Тогда снимай свои грязные тряпки. У меня тут рядом конь под седлом с целым тюком чистых вещей.

На лице его ученика отобразилось сложная последовательность чувств.

Он неуверенно указал на Присциллу.

– Это... Ты ничего не хочешь мне рассказать? И спросить? Вот эта девочка, она тут со мной...
– Я знаю, кто она такая, – перебил его Ригальдо. – Лаки, пожалуйста. Все объяснения подождут. У нас будет гость. Ты же не хочешь меня опозорить?..

Этого хватило, чтобы мальчишка тут же вскочил и, ежась на холоде, принялся раздеваться рядом с костром. Ригальдо, не слушая возражений, что все можно отстирать, швырнул его заскорузлые штаны в огонь и выдал ему новые из запасов Исли, вместе с красивой рубахой и мягкой шерстяной безрукавкой. Видимо, Исли основательно готовился к своей встрече с Ригальдо: сменных вещей на случай кровавой драки с превращением в мешке было множество.

– Присцилле тоже нужна теплая одежда! – воинственно сказал Лаки, и Ригальдо, криво усмехнувшись, порылся в мешке. Когда он жестом ярмарочного фокусника вытянул платье, Лаки вытаращился, но промолчал. Ригальдо велел ему расседлать коня и поесть, а сам сходил в лес за хворостом.

Когда он вернулся и сгрузил сучья, Лаки, жуя сухарь, негромко сказал:
– Надеюсь, мастер, ты подашь знак, когда уже можно будет задавать вопросы.
– Непременно, – пообещал Ригальдо, а сам решил молчать как рыба, пока не заявится Исли. Пусть сам выкручивается. Пусть узнает, каково врать и юлить, будучи загнанным в тупик внезапными и дикими вопросами. Пусть узнает, какой у Ригальдо упрямый теленочек.

Упрямый теленочек не желал никого дожидаться.

– Надеюсь, гость, который придет, не из тех твоих старых друзей, – так же тихо сказал он. – Я видел одного из них в лесу. А потом видел его труп... И он показался мне не совсем человеческим.

Вот так. Прекрасно, он видел Мартина.

– В некоторых моих старых друзей вселились йома, – скрипуче сказал Ригальдо, занимаясь костром. – Ты знаешь, это может случиться с каждым.

Лаки кивнул.

– Они могли навредить нам с тобой, но все обошлось. Мне кое-кто помог. Этот человек скоро придет сюда... И ты его знаешь.

Лаки помедлил и снова кивнул. И улыбнулся. У Ригальдо отлегло от сердца. Он прямо гордился собой, как гладко все придумал.

– Ну а теперь хорошо бы тебе пояснить, во что вы вляпались там, на хуторе! – перешел он в наступление.

Мальчишка опустил глаза и начал рассказывать. А когда закончил, Ригальдо уже просто несло. Лаки с Присциллой сидели перед ним, как ученики из воскресной школы, а Ригальдо мерил шагами полянку и исходил на говно.

– Ты спятил, что ли?! Почему развесил уши с этим Пьером?! Ты был возмутительно беспечным!
– Я не знаю, – пробормотал, краснея, его ученик. – Наверно, после тебя и Клэр я уже просто привык к мысли, что беты лучшие.

Ригальдо закатил глаза к ночному небу.

– Лаки, ты... Бога ради. И Исли говорит, что вот в этом возрасте омеги уже женятся. Какой же ты еще ребенок.
– Но ты говорил...
– Забудь нахер, – устало сказал Ригальдо. – Чего бы я там тебе ни говорил. Ты должен соображать сам. Это же просто такой пол. Есть мужчины, есть женщины, у одних конец, у других щелка. Есть альфы, омеги и беты. Не это делает тебя пахарем или воином, распутником или монахом, подлым или добрым. Не все беты хорошие. Не все альфы говно. И даже омеги не все жалкие.
– Правда? – спросил мальчишка. Его карие глаза сильно блестели. – Слово мастера?

Ригальдо хотел съязвить, но промолчал. Он сложил пальцы в кулак и легонько ткнул им в лоб Лаки.

– Не вздумай когда-нибудь пересказать мои слова Исли.
– Слово ученика, – тихо сказал ему Лаки. И, понизив голос, добавил: – Знаешь, когда я там, в горячем ущелье, увидел этого альфу, который меня подзывал, почувствовал его запах... Я смог уговорить себя, что я его не хочу. И не вышел к нему.

Ригальдо покачал головой.
– Это и есть настоящая победа.

Потом они долго сидели в молчании. Ученик все норовил подлезть к Ригальдо поближе, бормоча, что ему холодно. Ригальдо хотел отругать его, а потом плюнул и остался сидеть, раз так было теплее – из них троих только Лаки мог замерзнуть и заболеть. С другой стороны на мальчишку наваливалась Присцилла. Ригальдо почти уговорил себя, что в таком состоянии – тихая и кроткая – она его не пугает.

– Можно, я кое-что спрошу... – начал Лаки.
– Завтра.
– Один вопрос. Самый важный.
– Давай, – вздохнул Ригальдо.
– Что дальше? Дом разрушен землетрясением? Мы будем искать здесь в горах новую халупу?

«Вот оно, – подумал Ригальдо. – Самый главный вопрос».

Перед его мысленным взглядом простерлись холодные земли. Горы, с вершинами, теряющимися в снежных облаках. Острые еловые пики на крутых склонах. Водопады, замерзшие ледяными ступенями. Присыпанные пургой вересковые пустоши, дремлющие под сугробами торфяные болота, низкое серое небо, жалкие хижины, неуютные каменные города в ладонях гор. Он столько лет мечтал, как однажды оставит все это.

Там, в долине, что возле рудников, пока еще целая, лежала Пиета. Город, в котором их армию озлобленных мстительных тварей наверняка будет ждать отряд заграждения. Город на пути через перевал, который станет полем боя.

Ригальдо видел это так ясно, словно уже стоял там. Разорванные тела в белых доспехах, раскроенные черепа, вспоротые животы и выпавшие внутренности, слипшиеся от крови волосы, исполосованные, разрубленные туловища, торчащие наружу ребра… Безжизненные молодые лица. Женские лица. Падающий с неба на вывалившиеся потроха снег.

В Пиете он сделает все, что прикажет Исли. И даже больше.

Когда-то давно в «Узаконенной жестокости» Ригальдо нашел слова, которые наконец-то объяснили ему, почему он такой ненормальный до битв: «Некоторый же солдат испытывает страшное возбуждение от предчувствия смерти. Это прекрасное, ни с чем не сравнимое ощущение, которое ни за что нельзя упустить».

По его телу прошла дрожь, и Лаки удивленно заглянул ему в лицо.

– Мастер?
– Все хорошо, – хрипло сказал Ригальдо, протягивая руки к огню. – Я просто задумался. Лаки, мы не будем искать новую халупу. Я еду на юг, не дожидаясь весны.

У ученика стал взгляд собаки, которую ни с того ни с сего пнули под зад сапогом.

– Но ты можешь ехать со мной, – добавил Ригальдо, спохватившись. И ощутил, как расслабляется прижатое к его боку плечо. – Если, конечно, тебе не слишком полюбились северные земли.

Мальчишка фыркнул и пробормотал про холод и снег что-то не очень приличное.

– Я поеду, – быстро добавил он. – Куда ты, туда и я. И мы каждый день будем тренироваться?
– Почти, – туманно сказал Ригальдо. Каждый день, кроме тех, когда он будет нести людским землям беды и горе.
– И Присциллу с собой возьмем?

Ригальдо стало смешно.

– И Присциллу, – махнул он рукой. – И коня. И козу, и кошку.

Лаки обиженно засопел, не оценив шутки. А Ригальдо, вытянув ноги к костру, улыбался. Его сердце каждый раз наполнялось дурной радостью, когда он размышлял о Владыке Севера, вынужденном тащиться пешком по снегу с козой на плече и с кошкой под мышкой. При расставании он невозмутимо сказал, что сделает это для Ригальдо. Ригальдо пришлось притвориться, что он не слышит вторую часть фразы – про запоздалый свадебный выкуп.

От занятных воспоминаний его отвлек ученик, осторожно пристраивающийся головой у него на коленях.

– Эй.
– Можно я вот так вот прилягу, а то уже сил нет... – пробормотал Лаки, умильно косясь.

Ригальдо махнул рукой и опустил ее на чужое плечо. Так было удобней сидеть.

– Спи уже.

Какое там!

– Знаешь, я очень рад, что мы едем на юг, – шепотом сказал мальчишка. – Я почему-то теперь железно уверен, что там мы найдем Клэр.

Присцилла на своей стороне бревна шевельнулась, сквозь сон тоскливо и глухо пробормотала что-то похожее на «...э-реса». У Ригальдо мурашки пробежали вдоль позвоночника. Со всеми их передрягами у него из головы вылетело, что все помыслы Лаки всегда вертятся вокруг одного существа.

Клеймор Номер Сорок Семь.

Он никогда не спрашивал у мальчишки, как она выглядит. Ему было не интересно. Конечно, светловолосая, как и все они. Наверняка рослая. С широкими бедрами и большой грудью.

Он снова представил дымящееся, окровавленное поле боя, которым станет Пиета. И подумал, что, даже если будет всматриваться в лица умирающих воительниц, не сможет отличить эту самую «Клэр». Исли отлично придумал, чтобы Лаки и Присцилла ехали в отдалении, вместе с ним самим. Если все правильно рассчитать, они доберутся до Пиеты, когда все уже будет кончено. Город будет разрушен, убитых покроет снег, и никто никогда не расскажет мальчишке, что там произошло.

Но жизнь, черт ее возьми, такая непредсказуемая! Что, если что-то пойдет не так?..

«Да и не будет ее в том бою. Номер Сорок Семь! – подумал он с облегчением и встряхнулся. – Откуда ей там взяться? В Пиете наверняка будут самые лучшие воины».

Он уже чувствовал приближающуюся из-за леса огромную спокойную ауру Исли.

– Когда мы ее встретим, я обязательно расскажу про все, чем я обязан тебе... – продолжал бубнить «теленочек».
– Лаки, – перебил Ригальдо мальчишку с прохладной строгостью, – если ты не закроешь рот, я заставлю тебя отжиматься рядом с костром. Пятьдесят раз.

Костер трещал и сыпал искрами. Звезды подмигивали с неба. Ночной зимний ветер нес запахи снега, хвои и близких перемен.

Его ученик душераздирающе зевнул, завозился, подсовывая под щеку ладони, и пробормотал:
– Подумаешь, пятьдесят. Я готов и все сто.

Комментарии

4 чертенка 2017-10-30 17:28:30 +0300

Дорогие авторы, спасибо!! Как только дочитала - захотелось перечитать. Очень вкусный текст. Побыла немножко альфой, бетой и омегой и прочими тварями..)) Читала как оридж.

fandomClaymore2017 2017-10-31 19:25:54 +0300

Спасибо за отзыв, автору очень приятно.))