Антибиотик

Авторы:  Toriya ,  Шуршунка

Номинация: Лучший PWP

Фандом: Katekyo Hitman Reborn!

Число слов: 26937

Пейринг: Занзас / Савада Цунаёши , Гокудера Хаято / Савада Цунаёши , Гокудера Хаято / Занзас, Занзас / Гокудера Хаято / Савада Цунаёши

Рейтинг: NC-17

Жанры: PWP,Action,Romance

Предупреждения: PWP, BDSM, Threesome, Групповой секс, Нецензурная лексика, Отложенный оргазм, Порка, Унижение

Год: 2017

Число просмотров: 410

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Как быть, когда в отлаженную жизнь двоих врывается третий и оказывается, что он нужен?

Примечания: Гокудера/Цуна – ER, Занзас/Цуна – элементы БДСМ, кинки на грани сквиков, спанкинг, порка. Таймлайн - TYL

Занзас был в ярости.

Внешне это не проявлялось почти никак — разве что каменным выражением лица и потемневшими, отчетливо видными шрамами. Цуна удивился бы — единственный раз, когда он столкнулся с Занзасом в ярости, запомнился совсем не так. Но те воспоминания вряд ли стоило считать достоверными — прошло много лет, к тому же, он тогда был перепуганным подростком. А с тех пор старался пересекаться с Занзасом как можно реже — поначалу, может, и из страха, но потом — из разумной осторожности, как он сам это называл. Рядом с Занзасом интуиция по-прежнему вопила от острого ощущения опасности, но теперь оно притягивало. Слишком сильно притягивало, чтобы так запросто поддаться. Цуна нашел выход — сократил общение до минимума, позволив Занзасу ненавидеть на расстоянии.

Так что обычно дела с Варией решал Гокудера. Цуне же доставались тяжелые взгляды, когда Занзас появлялся в особняке Вонголы, и приятная уверенность, что на Гокудеру можно положиться во всем.

Однако вчера тот улетел в Японию, а дело было срочным.

— Я повторю. — Цуна подошел к столу и оперся кончиками пальцев о гладкое дерево столешницы. Так близко, что ярость Занзаса ощущалась физически — давила, опаляла жаром, заставляя кровь бежать быстрей. — Сегодня, в семнадцать тридцать. Завод Катрони в Вероне. Мне нужны туда твои лучшие силы, и будь так добр, — на слове «добр» глаза Занзаса опасно сузились, а у Цуны похолодело в животе, — будь так добр, — повторил он, — пошли туда действительно лучших.

— А не пойти бы тебе на хуй? — спросил Занзас, очень четко выговаривая слова, и указал подбородком на дверь. — Это там.

— К сожалению, — Цуна с деланным огорчением развел руками, — к моему о-очень большому сожалению, сейчас там нет ни одного устраивающего меня хуя. Поэтому придется остаться и продолжить наш такой увлекательный диспут.

Занзас поднялся из кресла. Цуна не успел отследить момент, когда он выхватил пистолет, а вот щелчок взводимого курка пропустить было невозможно. Черное дуло смотрело точно в сердце. Занзас сжимал пальцы на рукояти, на смуглой коже отчетливо выделялись побелевшие костяшки. Опасно. Вызывающе.

— Пошел на хуй вместе со своим диспутом. Третий раз предупреждать не буду.

— Занзас, — Цуна чуть подался вперед, навстречу, жадно вглядываясь в эти побелевшие костяшки, в крепкое запястье, в наливающийся опасным светом ствол. — Я бы рад. Честное слово, даже на хуй рад бы. Но мне. Нужны. Лучшие силы Варии сегодня в Вероне. Я доступно выражаюсь?

Сердце билось слишком часто, и почему-то накрывал азарт. Надо было бы либо развернуться и уйти, либо надавить по-настоящему, напомнить о Вонголе, о величине ставок и о том, кто здесь вообще главный. Но о Вонголе Занзас и так помнил — всегда. И о том, что поставлено на кон, знал, наверное, получше Цуны.

А Цуну захватывала игра с огнем. Он видел, что Занзас вот-вот сорвется, и хотел узнать, как это будет.

Узнал почти сразу. Занзас действительно не стал больше предупреждать. Стрелять тоже не стал — он сделал лучше: схватил за горло, проволок до стены и впечатал в нее так, что зазвенело в затылке. Дуло ткнулось в висок, прижалось крепко. Шею стягивало горячим кольцом.

— Ты дебил, — сквозь зубы сказал Занзас. — Ебнутый дебил, который не понимает, когда нужно заткнуться. Ты с кем говоришь, урод? Думаешь, я глухой идиот? Думаешь, если повторишь десять раз, я пойму лучше? — Он навалился сильнее, крепче сжимая пальцы. Ствол сместился ниже, с нажимом прошелся по скуле, по щеке, ткнулся под подбородок. — Бесишь!

Кровь, кажется, вскипала прямо в венах. Цуна мог сейчас ударить, Занзас, черт знает почему, упустил из вида его руки. Наверное, думал, что ствол у виска остановит любого. Цуну останавливало другое. От души подраться, спалить кабинет Занзаса и, может быть, даже разнести в щебень полкрыла варийского особняка — это, конечно, здорово пощекотало бы нервы. Но хотелось хоть на несколько мгновений продлить то ощущение, что подарил Занзас сейчас — горячее дуло упирается в подбородок, горячие пальцы сжимают шею, бешеный взгляд обещает расправу, а сердце колотится совсем уже заполошно, и в паху предательски тяжелеет.

— Молчишь? — Занзас удовлетворенно хмыкнул и оскалился. Блеснула белая, влажная полоска зубов. Почему-то подумалось, что если бы он захотел, мог вцепиться ими в глотку не хуже Бестера. Мертвой хваткой. — Правильно. Молчи и слушай, мелкий выродок. Что тут у тебя? — Занзас сунул пистолет за пояс и запустил руку Цуне под пиджак, безошибочно нащупал подаренную Гокудерой беретту, рванул из кобуры, оглядел презрительно. — К кому ты с этим приволокся? Что ты с ней делать собирался? Ворон пугать? Или меня?

Гокудера утверждал, что беретта нужна для безопасности. Сам Цуна считал — для понтов. А еще это была любимая модель Джеймса Бонда. Но Занзасу, конечно, Цуна о таком говорить не собирался.

— Как босс Вонголы я должен быть патриотом? — с пережатым горлом голос звучал сипло и жалко.

— Как босс Вонголы, — Занзас скривился, будто у него разом заломило все зубы, — ты должен совершить сеппуку и закопаться на ближайшем кладбище как можно быстрее. Пока тебя там не закопали какие-нибудь уроды. Идиот. Из рогатки стрелять сначала научись.

Он отшвырнул беретту и все-таки схватил Цуну за запястья. Вздернул вверх, прижал к стене, процедил, склонившись к лицу:

— Слушай меня, Савада, и запоминай. Я тебе не шавка на побегушках. Ты мне не босс. Я тебе голыми руками хребет переломаю в любой момент. И мне похуй, что будет потом. У тебя есть заказ — я его беру или не беру, ты платишь. У тебя есть просьба — приходи и проси, а я подумаю, удовлетворять ее или нет. Еще раз будешь здесь выебываться, пристрелю. Ясно? — Он стиснул руки крепче, втолкнул колено между бедер и вдруг замер, тяжело дыша.

А у Цуны по спине тек пот. Все тело ломило от напряжения, а главной целью стало выдержать прожигающий насквозь взгляд.

— Это что еще за блядство? — хрипло спросил Занзас. Шевельнулся, нажал сильнее, и Цуна изо всех сил стиснул зубы — колено Занзаса упиралось в основание члена, больно давило на яйца, жгло сквозь брюки и трусы. — Какого хера?

Вот теперь ответа у Цуны не было. Потому что теперь он на самом деле влип. Нужно было бить сразу. Хорошая драка обоим помогла бы спустить пар, а сейчас… Сейчас игра с огнем обернулась тем, что Занзас узнал… понял…

Цуна дернул руки вниз, зажигая пламя, и одновременно пнул Занзаса в голень — просто чтобы отвлечь. Не вышло. Тот в ответ врезал по яйцам, не слишком больно, но достаточно, чтобы на секунду потерять контроль. Эта секунда и решила дело. Занзас схватил за волосы, да так, что сразу завоняло паленым, развернул, навалился сзади, заломив руку за спину, и Цуна вжался щекой в стену.

— Вырубай фейерверк, ублюдок. Гаси, ну! Сейчас!

Что ж, по крайней мере один плюс в новом положении был: Занзас не видел его лица. Цуна нервно облизнул губы, опустил свободную руку и погасил пламя. Щеки горели, во рту пересохло. Теперь он и в самом деле оказался беспомощным, хотя бы на какое-то время. «Ты этого хотел? — шепнул предательский внутренний голос. — Хотел узнать, как он взорвется?»

Прежде чем выпустить из захвата руку, Занзас сдернул кольцо. Не отшвырнул, вроде бы просто сунул в карман. Сказал:

— А вот теперь поговорим.

Ладони уверенно прошлись по бедрам, одна сместилась на член. Занзас хмыкнул, надавил, ощупывая.

— Ублюдочный мусор. Да тебя же нагибай и еби хоть сейчас. Подставишься и ноги раздвинешь, как сука в течке. Охуеть. — Потянул ремень Цуны, расстегнул молнию, сдернул с бедер брюки и сунул руку в трусы. — Давай, расскажи мне, как я не прав. И не вздумай дергаться. Без пламени тебе меня не сделать.

Можно было развернуться, попытаться ударить, схватить за горло, добраться до кольца — хотя Занзас все еще стоял слишком близко и вряд ли позволил бы Цуне лишние движения. Но… Во-первых, Цуна был уверен, что кольцо Занзас и так вернет. Потом. Швырнет в лицо со смехом, но вернет. А во-вторых… Во-вторых, от ладони Занзаса на члене хотелось взвыть в голос. Потому что вело до темноты в глазах, до отключки. Потому что хотелось — именно так.

Цуна невесело усмехнулся:

— Занзас, ты не прав. Хотя сейчас ты меня сделал. Признаю.

— Не прав в чем? — Занзас просунул руку глубже, сдавил мошонку, рассмеялся хрипло. — Взять тебя за яйца, оказывается, так просто. Давай, говори, заткнешься, когда скажу.

Он сжал пальцы плотным кольцом у основания члена и с силой потянул вверх. Цуна прикусил губу, задавив готовый вырваться стон. Не хотел сдаваться окончательно. Хотя бы не так быстро.

Занзас ухватил второй рукой за ягодицу, горячо впиваясь пальцами.

— Будешь молчать, прижгу нахрен так, что никакие мази не помогут. Сидеть не сможешь, лежать тоже, ты меня знаешь.

Большой палец прошелся по головке, вдавился в щель, больно и сладко, и сразу бросило в пот. Задрожали колени, застучало в висках.

— Охуел, — выдавил Цуна, уже сам прижимаясь грудью и щекой к стене, потому что ноги почти не держали. — Занзас, давай без угроз, а? Ты меня тоже знаешь.

— О да, и боюсь до усрачки. Прямо как ты меня. — Занзас сдернул трусы. Велел грубо: — Ноги раздвинь! И не дергайся, все равно выебу.

Он отстранился и отошел.

Дергаться было поздно. Дыхание срывалось на всхлипы, возбуждение стало таким острым, что Цуна прикусил ребро ладони — пригасить хоть немного. Раздвинул ноги, насколько позволяли полуспущенные брюки. Ковер глушил шаги, и Цуна жадно прислушивался, пытаясь угадать, что делает Занзас. Прошел к столу, остановился. Негромко стукнуло — открыл ящик, достал что-то шуршащее, закрыл. Презерватив? Пошел обратно.

— Хороший мусор, — одобрил Занзас и сильно, с оттяжкой хлопнул по ягодице. Шлепок обжег не то чтобы болью, скорее обещанием. — Нравится?

«Нет!» — едва не крикнул Цуна, но запнулся, едва открыв рот. Ягодица горела, и так же горячо пылали щеки от унижения, смешанного с удовольствием.

— Не знаю, — честно ответил он.

Занзас молча вложил пальцы между ягодиц, надавил, проталкивая кончики насухую в анус, и ударил снова, там же, где все еще горело и жгло.

— А так?

Так было больно и стыдно, и живот сводило предвкушением, намного более острым, чем просто удовольствие.

— Да, — выдохнул Цуна.

Занзас больше ни о чем не спрашивал. Он просто бил, раз за разом, все глубже вталкивая пальцы. Цуна вжимался в стену грудью, щекой и ладонями, вскрикивал от ударов — не сдерживался, не отстранялся. Когда Занзас согнул пальцы, он всхлипнул и попытался развести ноги шире. Брюки мешали, Цуна дернул ногой, и Занзас шлепнул еще сильней, приказал:

— Стоять.

И вытащил пальцы. Цуна сжался, стараясь хоть немного успокоиться, но внутри тянуло и жгло, правая ягодица онемела, и невыносимо хотелось еще. Дальше.

Занзас схватил за волосы у самых корней, так что на глазах выступили слезы, и прижал к анусу головку. Не ждал ни секунды, вставил сразу на всю длину и только тогда остановился, придерживая за бедро. Цуна пробовал вдохнуть, смаргивал слезы, привыкая к новым, незнакомым, удивительно острым ощущениям. Член у Занзаса был толще, распирал изнутри до легкой, пульсирующей боли, казалось, сидел так плотно, что непонятно было, как он сможет двигаться.

А когда все же двинулся, Цуна не выдержал — заорал. Занзас замер, крепко сжав его бедра, и Цуна качнулся, давая понять: продолжай. Занзас понял. Больше не останавливался — трахал размеренно и глубоко, вынимая и всаживая снова, а Цуна не замолкал — скулил, когда член шел наружу, всхлипывал, когда, распирая, двигался внутрь. Не мог и не хотел сдерживаться. Слишком остро, слишком хорошо — пусть Занзас слышит.

Первый раз в жизни он кончил снизу без рук. И, кажется, первый раз в жизни так орал, кончая.

Перед глазами стояла белая муть. Цуна цеплялся за стену, но ноги больше не держали, так и съехал на пол — на колени, после того как Занзас вытащил член. Когда проморгался и обернулся, успел увидеть лицо Занзаса, искаженное оргазмом — сжатые губы, прикрытые глаза, яркий шрам на скуле. Сперма брызнула на поясницу, потекла по ягодицам, это тоже было новым ощущением, и Цуна зажмурился, запоминая собственную, слишком сильную реакцию — ему нравилось. Чертовски нравилось так. Он изогнулся, размазал подсыхающую сперму ладонью, растер ее между пальцами. Кое-как сел, прижавшись лопатками к стене.

Занзас молча застегнул брюки и пошел к столу. Снял трубку, потыкал в кнопки. Сказал негромко:

— Мусор. Сегодня в пять тридцать в Вероне нужны твои придурки вместе с тобой. Да, гадюшник Катрони, тот, где заварушка. Подробности у Савады. Позвонишь.

Бросил трубку и упал в кресло.

— Кого шлешь? — спросил Цуна.

— Сквало. Будем считать, что ты очень хорошо просил. — Занзас закинул руки за голову и с довольным видом вытянулся на сиденье. — В следующий раз не трать мое время на болтовню.

— Хорошо, — кивнул Цуна. Понял, насколько двусмысленно это звучит, усмехнулся и уточнил: — По обоим пунктам.

Вставать не хотелось, но время поджимало. Цуна поднялся, придерживаясь за стену, натянул брюки, поморщился от прикосновения ткани. Подобрал беретту, сунул в кобуру. Занзас смотрел, и от его взгляда поджимались ягодицы и снова тянуло щекотным предвкушением живот. Занзас явно не считал, что все на этом закончится.

Самое странное, что Цуна тоже так не считал. И не хотел, чтобы заканчивалось.

Он подошел к Занзасу, остановился почти вплотную, протянул руку ладонью вверх.

— Кольцо.

Тот не пошевелился, только указал глазами вниз.

— Правый карман.

Цуна оперся о подлокотник в последний момент — руку так и вело то ли к бедру Занзаса, то ли к паху. Кольцо словно само скользнуло на палец, но Цуна помедлил еще мгновение, прежде чем отстраниться.

— Мало? — лениво спросил Занзас.

— Похоже, да, — рассмеялся Цуна. Выпрямился и пошел к двери.

— Увидимся, мусор.

***

Единственным, что помогало примириться с проебанным вечером, было виски. Катрони плохого пойла не держал, и тем более не наливал важным гостям. Занзас цедил уже четвертый бокал и от нечего делать разглядывал толпу. Жирные, лоснящиеся рожи радости жизни не добавляли, но наблюдать за ними было иногда забавно. Например, когда мудак Фьорини едва не выскакивал из штанов, убеждая Катрони закрыть глаза на его бордель. Лучшие девочки Сицилии, вип-карта на десять лет, обслуживание по высшему разряду… Занзас усмехнулся. Если бы у Фьорини было побольше мозгов, он бы знал, что синьора мэра девочки интересовали разве что в школе, а место в центре Палермо он давно обещал Висконти, который уже лет пять сосет Вонголе.

— Синьор Занзас, добрый вечер. У меня к вам дело личного характера. Очень личного. — Придурок Варнезе доверительно таращил глаза и теребил в пухлых пальцах клетчатый платок. Кондиционеры справлялись, но Варнезе, похоже, психовал, потому что потел всей своей немаленькой тушей. Лысина блестела, очки сползали с мокрой переносицы, и он то и дело дергал бровями. Занзас скривился и отвернулся.

— Завтра.

Варнезе не отстал. Склонился ниже, и Занзаса замутило от запаха распаренного тела и пота под убойной дозой туалетной воды.

— Я собрал деньги.

— Завтра, сказал. И не ко мне.

— Но Руссо…

— Придешь завтра с деньгами, спросишь Леви. Он разберется.

Варнезе был кем угодно, но не болваном. Он свалил молча, и Занзас на радостях прикончил очередную порцию виски. Торчать здесь до полуночи смысла не было, но отсидеть хотя бы час стоило. Катрони был полезным мудаком и знал свое место. Занзас обернулся, нашел глазами кудрявый с благородной проседью затылок действующего мэра и замер, уставившись на знакомый профиль с ним рядом. Савада переступил с ноги на ногу и обернулся. Хрен знает, почувствовал что-то или просто совпало, но Занзас его поймал и теперь держал с внезапным азартом. Жизнь налаживалась вместе с отвратным вечером, который сразу сделался гораздо интереснее. Кто бы мог подумать, что Савада явится к мэру сам. Тоже совпадение? Судя по удивленно приподнятым бровям, оно самое, но ручаться Занзас не стал бы.

Савада отвернулся, но Занзас уже знал — это только начало. Толпа втягивалась в распахнутые двери банкетного зала, к ломящимся от жратвы столам. И Савада, если, конечно, не сбежит сразу, будет сидеть рядом с Катрони. А значит, близко. Очень близко. Удачный расклад.

Не сбежал. Негромко объяснял что-то мэру, тот слушал, кивал торопливо, разве что по стойке смирно не вытягивался. Лично проводил Саваду к его месту, дождался, пока тот усядется, и теперь уже сам начал что-то втирать.

Занзас сел напротив. Савада кивнул, будто только что его заметил, и снова обернулся к мэру.

— Я давно вас понял, синьор Катрони, не нужно повторять снова.

Занзас хмыкнул — уж кто бы говорил. Савада сам мог вынести мозг кому угодно, взять хотя бы прошлый раз. Занзас до сих пор не понимал, как сумел сдержаться и не отстрелить придурку башку. Тот вечно, сколько Занзас его помнил, нарывался и доставал, причем делал это с такой невозмутимой рожей, что уебать хотелось невыносимо. Ладно, уебать хотелось и просто так, безо всяких причин, кроме одной, уже лет десять как протухшей. Но нарывался Савада действительно исправно, а Занзас так усердно сдерживался, что даже сам себе поражался. Хрен знает, чем бы закончился его прошлый визит, если бы не внезапная ебля. Вспоминать о ней было странно, но приятно, и Занзас вспоминал, лениво прикидывая, как Савада до такой херни докатился и что с ним, мать твою, не так.

Официант наполнил бокал. Занзас ткнул вилкой в дрожащий кусок заливного и решил, что это «не так» ему определенно понравилось, а на все остальное — плевать.

Катрони наконец отвязался, и Савада теперь аккуратно резал бутерброд. Занзас жевал и наблюдал. Разглядывал узкие запястья — ни браслетов, ни часов, Савада, в отличие от Гокудеры, не носил никаких побрякушек, только кольцо Вонголы, — напряженные пальцы, сосредоточенное выражение на морде, и вспоминал голую задницу с ярко-алым пятном на правой ягодице, поджавшиеся яйца и тяжесть кольца в собственном кармане. Даже не сразу услышал, что Катрони теперь обращается к нему.

— Синьор Занзас, — повторил тот, безукоризненно отмерив некоторое повышение тона и почтение в нем. — Я правильно понял, что беспорядки, начавшиеся в Вероне, до нас не докатятся?

— Где мы, а где Верона, — усмехнулся Занзас.

На самом деле у Катрони был повод трястись: беспорядки, устроенные профсоюзами на севере Италии, ударили по его бизнесу в Вероне, а здесь, неподалеку от Палермо, располагались два филиала. Официально, разумеется, все это принадлежало подставным куклам — что связывало Катрони руки и вынуждало его просить помощи у Вонголы. Он должен был неплохо отстегнуть за тот рейд Сквало. Варии в таких случаях шло шестьдесят процентов, плюс накрутки, которые виртуозно изобретал Маммон. Занзас снова вспомнил задницу Савады. Отличное дополнение к стандартному гонорару.

— Мы не прекратим отслеживать ситуацию, — успокаивающе добавил Савада. — И будем готовы принять меры при малейших признаках опасности.

«За должную плату» осталось несказанным, но было понято: Катрони тут же пообещал зеленую улицу «благим начинаниям» Вонголы, заверил, что рад сотрудничеству, нес еще что-то, но Занзас уже не слушал. Привычно захотелось заехать Саваде по морде за наглое «мы». С другой стороны, будь вместо него «я», сдержаться было бы труднее. Но на «я» Савада отваживался только на собраниях Альянса, да и то произносил его так, будто у него кость поперек глотки застревала — Альянсу хватало, а Занзас не знал, то ли ржать, то ли злиться. До разборок на глазах у Катрони и кучки жадно слушавших прихвостней он опускаться в любом случае не планировал, поэтому ограничился тем, что смерил Саваду многообещающим взглядом, и с наслаждением всадил нож в истекающий соком кусок говядины.

Савада положил себе мяса из того же блюда, попробовал и поднял голову, нахально глядя в упор:

— У синьора Катрони замечательные повара, правда, Занзас?

Катрони избавил его от необходимости отвечать, тут же влез с патриотической болтовней про лучших на планете сицилийских поваров, потом разговор перекинулся на Японию: сеть итальянских ресторанов в Японии, как вы на это смотрите, синьоры?

Занзас никак не смотрел на всю эту хрень. А Савада, кажется, уже и не рад был, что вылез с темой поваров. Занзас злорадно ухмыльнулся, промокнул губы салфеткой и демонстративно облизнулся. Савада моргнул и отложил вилку, торопливо отхлебнул вина. Катрони не замечал. Савада отвечал по делу, не тормозил, ему больше ничего не требовалось. Но Занзас видел больше. Слегка приоткрытые губы и участившееся дыхание, пальцы, слишком сильно сжавшие ножку бокала. Савада сидел с абсолютно прямой спиной, будто прилипнув к стулу, но Занзас мог бы поклясться, что эта показуха дорого ему стоит. Еще небось и колени сжимает, придурок. Хотя кто там разглядит под скатертью его стояк?

— Жарко? — невинно спросил Занзас, когда Катрони отвлекся на какого-то незнакомого хмыря слева, а Савада быстро оттянул галстук. — Могу одолжить. — Он потряс опустевшим бокалом, в котором сухо щелкали оплывшие куски льда. — За шиворот. Или куда-нибудь еще.

Савада дернулся и сглотнул. Сказал некстати повернувшемуся мэру:

— Никак не привыкну к сицилийским винам. Вы разрешите осмотреть ваш парк, синьор Катрони? Мне, похоже, нужно проветриться. — И тут же, не дожидаясь ответа, поднялся и взял у Занзаса бокал. — Одолжи. — Втряхнул в рот кусок льда. — Отличное предложение, Занзас.

Он так и ушел с этим чертовым бокалом, а Занзасу пришлось еще минут пять трепаться о какой-то херне с удивленным Катрони. Потом, к счастью, позвонил Сквало. Была у него такая привычка — жопой чуять, когда надо появиться. Впрочем, не вовремя он тоже появлялся часто, но не сегодня. Занзас выбрался наконец из зала, взял у подскочившего официанта еще виски и пошел вниз. Личная вилла мэра тянулась на пару кварталов, широкая терраса обхватывала ее по периметру, на втором этаже было несколько открытых галерей, и еще сад внизу. Искать Саваду среди роз и олеандров Занзас не собирался. Он вообще не собирался его искать, просто шел, будто ноги сами несли — за один поворот, за второй, мимо охранников, замерших у стен истуканами: если не знать, что их здесь понатыкана целая прорва, — и не заметишь. Савада обнаружился быстро — стоял в ближайшей галерее и таращился на сад под темнеющим небом. Занзас окинул взглядом территорию. Один охранник в нише у статуи, второй — у колонны справа. В галерее не было никого, и, похоже, Савада об этом знал.

Занзас встал позади него, залпом допил виски.

— За Катрони будешь должен.

— Вот еще, — фыркнул Савада. — Он и не такое проглотит. — Обернулся резко, уперся задницей в низкую мраморную балюстраду.

— Совсем охуел, — с удовольствием сказал Занзас. Савада опять нарывался, знал, что нарывается, и жадно ждал реакции. Занзасу это нравилось. Взять за горло, снова почувствовать, как бьется в ладонь пульс, чуть сильнее сдавить пальцы и увидеть, как расширяются зрачки. Занзас подался вперед, оперся на мраморный край слева от Савады, тот резко отклонился назад, под ним чернела лохматая макушка пальмы.

— Ебнешься вниз — спасать не буду, — предупредил Занзас. — Воротник расстегни.

Савада ослабил галстук, расстегнул две верхних пуговицы рубашки — одной рукой, цепляясь второй за широкие перила. Так и не выпрямился. Обрамленная белым шея казалась смуглой. Занзас провел по ней пальцем, подцепил воротник и перевернул бокал, высыпая лед.

Савада дернулся так, что показалось — и правда ебнется. Выпрямился рывком, зажимая рот ладонью. Оттянул рубашку, прошипел:

— Сдурел. Я чуть на всю виллу не заорал.

— Я в тебя верил, — усмехнулся Занзас, безошибочно нащупал под тканью твердый сосок, сдавил и отпустил, отстраняясь. — Пошли.

Савада направился в глубину галереи так шустро, будто знал здесь каждый закоулок. Прошел мимо двух двойных дверей с бронзовыми ручками и открыл третью. Эта была попроще, и комната тоже не отличалась особенным шиком. Старинные деревянные стулья, широкий письменный стол, матовый паркет, легкий запах пыли. Если Занзас правильно помнил план виллы, это крыло считалось гостевым. Охранников здесь быть не должно, камер тоже. Но он на всякий случай включил свет и осмотрелся.

— Чисто.

Савада закрыл дверь и щелкнул замком. Занзас шагнул к нему, не давая времени обернуться, и сделал то, что хотел почти весь долбаный вечер — стиснул в руках, прижал к себе, жестко ощупывая. Под рубашкой таял лед, Занзас расстегнул еще несколько пуговиц, сунул внутрь руку, подцепил пару кубиков, провез ими по животу и груди.

Саваду снова аж подбросило, он выгнулся, подавшись навстречу руке, вжался затылком Занзасу в плечо и застонал сквозь зубы.

— Будет тебе смазка. Шевелись, пока не растаяли. На стол.

Савада скинул пиджак, на ходу дернул ремень и расстегнул молнию, шагнул к столу и лег на него грудью. Брюки мягко съехали к щиколоткам. Остатки льда посыпались на пол. Захрустели под подошвами, когда Занзас подходил ближе. Задница у Савады была белая, круглая, и подставлял он ее так охотно, что в голове не осталось ничего, кроме блядских, откровенных картинок. Захотелось увидеть, как эти ягодицы будут смотреться со следами зубов и кровоподтеков, и послушать, как будет орать Савада. И ему ведь наверняка понравится.

Занзас ссыпал остатки льда на стол, скомандовал: «Ноги», — и склонился, сдирая с Савады и брюки, и трусы. Хотелось видеть больше, и чтобы никакие тряпки не мешали. Савада послушно поднимал ноги, тряс то одной, то другой ступней, торопился, хотел, сукин сын. Охуеть как хотел, чтобы ему вставили. Занзас закрыл глаза, пережидая волну знакомой ярости, и выдохнул, приходя в себя. Савада, несмотря на свои странные заебы, блядью не был, на это Занзас спокойно мог поставить даже свои пистолеты. Ему не нужен был любой член и любой ебарь. Ублюдок вырос разборчивым. Занзас даже в борделе представлял его с трудом, и дело тут не в статусе и не в осторожности, просто Савада не походил на того, кто платит за еблю деньгами.

Занзас развязал его галстук, надавил сзади на шею и склонился ниже:

— Рот открой, заткну.

Обвел пальцами влажные губы, с силой всунул в рот скомканный галстук. Шлепнул ладонью по скуле. Савада понял безмолвный приказ — стиснул зубы на тряпке, прижался щекой к полированному дереву. Дышал часто, неглубоко. Затыкать его было жалко. Занзас любил, когда под ним орали, это заводило еще сильнее, а Савада, кажется, побил все рекорды. Хотелось долго, со вкусом изводить его, мучить, а потом трахать до потери сознания, чтобы не только подняться, а даже рта открыть не смог. Но сейчас было не время и не место. Поэтому Занзас не стал тянуть. Он сгреб со стола лед, раздвинул Саваде ягодицы и надавил, проталкивая внутрь первый почти растаявший кусок.

Савада дернулся и сжался. Напрягся, выгибаясь и мыча что-то наверняка матерное. Занзас пошевелил пальцем. Согнул и разогнул, с нажимом обвел по кругу, размахнувшись, шлепнул по ягодице и тут же протолкнул внутрь второй кусок.

Контраст горячего и ледяного был таким, что у самого потемнело в глазах. Савада заорал даже сквозь кляп, заскулил тонко, всхлипнул и подался навстречу.

Третий кусок, четвертый, пятый — Занзас решил, что хватит, когда Саваду начало трясти без передышки. Он елозил грудью по столу, пытался ухватиться за край, но руки соскальзывали. Вода текла из него, заливая промежность и бедра. Анус раскрылся и блестел, с хлюпаньем впуская и выпуская пальцы. Занзас облизал губы, утер взмокший лоб и расстегнул штаны. Савада схватился за ягодицы, растягивая их в стороны, и гортанно застонал, когда Занзас протиснул в него головку. Вода, конечно, нихуя не помогла. Занзас зажмурился от легкой боли в уздечке и наклонился, придерживая Саваду за плечи. Тот пытался расслабиться, мышцы поддавались напору, но все равно было слишком тесно. Одно неосторожное движение, и что-нибудь непременно порвешь, или себе, или ему.

Занзас, не выпрямляясь, ухватил Саваду за бедро, дернул ногу вверх, коленом на стол. Савада снова заскулил и вцепился в запястье, зато получилось втолкнуться до конца. Занзас замер, переводя дыханье и заново привыкая к чертовски узкой и охуенно горячей заднице.
Савада пошевелился, и Занзас вышел из него коротким плавным движением. И больше не останавливался, погружаясь с каждым разом все глубже и резче, до очередного надрывного стона, до судорожно сжатых на запястье пальцев. Наваливался, кусал то плечи, то шею. Савада все-таки кое-как ухватился за край стола и не шевелился больше, полностью отдав контроль, да и кто бы ему позволил что-то другое. Зато стонал он, не затыкаясь, и у Занзаса от каждого звука все необратимее отказывали тормоза. В ушах шумело и бухало, колено Савады казалось ледяным, зато собственная ладонь горела знакомым яростным жаром. Занзас рыкнул и ровно за секунду до оргазма все же поддался искушению — отпустил себя. Зубы сжались на коже, пламя хлынуло во все стороны, выкручивая суставы и мышцы яростным наслаждением. Савада забился под ним, будто в него вместо спермы вливался жидкий огонь, и сразу обрушилась мягкая плотная тишина с отчетливым запахом гари.

Первое, что сделал Занзас, отдышавшись — потянул изо рта Савады тряпку. Получилось не сразу — тот судорожно сжимал зубы и был, кажется, почти в отключке. Занзас приподнялся, тряхнул за плечо:

— Эй, мусор. Очнись.

Савада вопросительно помычал.

— Пасть открой.

Галстук можно было выбрасывать — изжеванный и мокрый от слюны, он уже вряд ли на что-то годился. Савада провел языком по сухим, покрасневшим губам и тяжело сглотнул. Занзас отстранился и затянул его на стол, осматривая. На плечах набухали багровым следы зубов, на колене кожа просто покраснела — ерунда, через пару часов пройдет. С укусами сложнее, но тоже не страшно. Зато Савада выглядел отлично — как заебанная жертва начинающего насильника. В разорванной по шву, измятой, перекрученной рубашке, с подсыхающей на животе и бедрах спермой, обмякшим членом и блуждающим взглядом.

— Охуеть какой красавец, — одобрил Занзас, помог Саваде улечься на спину и начал медленно застегивать его рубашку. Останавливаться не хотелось, но Катрони не идиот, а Савада слишком важный гость, чтобы надолго терять его из виду. Саваде, похоже, пришла в голову та же мысль. Он глубоко вдохнул, пошарил рукой по рубашке — кажется, проверил, на месте ли пуговицы. Сказал:

— Хорошо тебе, никто не удивится, что ушел.

— Могу отмазать, — предложил Занзас. Застегнул последнюю пуговицу, задержал руку на животе, добавил: — Не бесплатно.

— Заманчивое предложение, — Савада снова облизнул губы. — Жаль, что нельзя. У меня на сегодня еще прокурор и по итогу снова Катрони.

— Тогда завидуй, — Занзас подобрал трусы и брюки, швырнул ему. — И в следующий раз, когда соберешься пообщаться с мэром или еще какой хуйней, предупреди, возьму презервативы.

— Я положусь на хваленую варийскую разведку, — усмехнулся Савада. — Так интересней.

— Делать мне больше нечего, как за тобой следить, и вообще, я предпочел бы выебать тебя в койке. Как пацаны, которым некуда приткнуться, блядь. Докатились.

Занзас поднял с пола обгоревший клочок бумаги, попытался разобрать оставшиеся строчки и, поморщившись, сжал его в кулаке. Хорошо. Комната вообще оказалась удачной — ничего важного, лишнего и слишком уж легко воспламеняющегося.

Уходили они с Савадой порознь, как заправские конспираторы. Занзас спустился вниз, сунул руки в карманы и, прежде чем пойти к машине, посмотрел на светящиеся окна и ухмыльнулся. Если на приеме есть хоть один внимательный и дотошный отброс, он заметит много интересного в вернувшемся после прогулки боссе Вонголы. Найди десять отличий и догадайся, кто в этом виноват. Задачка ценой в тучу бабла для умного шантажиста или пронырливого папарацци. Савада крупно рисковал. Обычно это не бросалось в глаза, потому что рядом вечно маячил его Гокудера — взбалмошный, шумный придурок с мозгами, за которые Занзас, не раздумывая, отдал бы пару своих отрядов. Он снижал риски, прикрывал задницу Вонголе и кидался грудью на амбразуры вроде Варии и Занзаса. А Савада стоял в стороне в ореоле святости и всеобщего обожания. Чистый, правильный, тихий и осторожный. Отличный план. Отличная связка. Не к чему придраться, если не знать, куда смотреть. Занзас теперь знал, и подозрения перерастали в уверенность.

Он подкинул на ладони ключи, улыбнулся от всей души охраннику на стоянке, так что тот схватился за кобуру, и упал в мягкое кожаное нутро любимого джипа. Сказал, азартно глядя на рванувшийся под колеса асфальт:

— Проебал ты своего Десятого, Гокудера, красиво проебал. И что же ты теперь будешь делать?

***

Гокудера прилетел поздно вечером, в четверть двенадцатого. Машина ждала, на дорогах было тихо, и к полуночи он входил в свои комнаты.

Спать не хотелось — в Намимори он не перетрудился, а в самолете и вовсе выспался на неделю вперед. Стол в кабинете оказался чист, только записка. «Ничего срочного, я справлялся».

— Справлялся он, — Гокудера не сдержал улыбку. В этой записке был весь Десятый — как всегда, он точно знал, о чем Гокудера будет думать, вернувшись домой, и проявлял заботу ровно так, как надо. Но ничего срочного — это хорошо.

Гокудера знал Цуну не хуже, чем Цуна — его, поэтому поднял трубку внутреннего телефона, вызвал кабинет босса и сказал, едва гудок прервался резким «Слушаю»:

— Я вернулся.

— Хаято! Думал, ты позже доберешься. Сейчас зайду. Соскучился.

В голосе не было болезненного напряжения — значит, подумал Гокудера, здесь и в самом деле не происходило ничего особо важного. Ничего, что потребовало бы личного вмешательства Десятого.

Он успел выложить из чемодана вещи и включить ноутбук до того, как распахнулась дверь. Цуна вошел, мягко ступая по ковру. По монитору полз бесконечный реестр японских поставщиков, жужжал принтер, а Гокудера отмечал самое важное: радость в глазах, небрежно подвернутые рукава белоснежной рубашки — значит, Цуна уже отпустил всех, кроме ночной смены охранников, но раз он все еще в галстуке, не так давно был посетитель. Кто? Судя по ауре спокойствия, которая затопила комнату сразу от пола до потолка — кто-то свой. После общения с Ламбо Цуна обычно выглядел терпеливым старшим братом, после визитов Рехея — терпеливым младшим. Хибари застрял в Намимори, да и так улыбаться после разговоров с ним Цуна не умел. Хром еще не должна была вернуться. Значит, Такеши.

— Привет, — сказал Гокудера. — Ты передал этому придурку, что я страшно зол? Видел отчет? Его чертовы якудза облажались с Танигавой. В следующий раз поедет сам и будет распивать с ним чаи и болтать о самураях хоть до второго пришествия!

— Но как, Холмс?! — Цуна расхохотался. — Когда я уже привыкну? Передал, конечно. Он разберется.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — усмехнулся Гокудера, а вот насчет Такеши возразить не успел — Цуна шагнул ближе и сразу обнял, уткнулся лицом в шею.

— Хаято.

Стоять с ним вот так, безучастно, не теряя контроля, никогда не получалось, и Гокудера давно перестал пытаться. Обхватил его в ответ, приник к губам, когда Цуна поднял голову. Терапия откладывалась, тревога, мучившая все эти дни, отпускала. Цуна был спокоен, доволен, возбужден, и Гокудера почти поверил, что эта ночь будет только их, без трупов в постели, без крови, которая вечно мерещилась на простынях, и без невыносимого, разъедающего изнутри чувства вины. Почти поверил, пока не то губами, не то пальцами не наткнулся на это.

Отпрянул мгновенно, рванул рубашку с плеча ниже, уставился на темный, припухший след — не засос даже. Хуже. Смотрел и не верил, отказывался понимать, что это, мать твою, значит.

Цуна замер. Застыл как-то сразу и весь — от губ до сведенных на плечах пальцев.

— Что это? — спросил Гокудера, перехватывая его взгляд.

— Прости, — Цуна на мгновение прикрыл глаза. — Это… Конкретно это — договор с мэром о наведении порядка на его заводах и взятка прокурору. До того был рейд Варии в Верону. Тогда все вышло случайно, а у мэра… В общем, я сам нарывался. Слишком невыносимо было сидеть там и улыбаться.

Гокудера знал, как это бывает. Вежливые улыбки, деловые соглашения, тосты за продуктивное сотрудничество, и где-то в промежутке — срыв. Когда Цуне едва хватает самообладания на поиск возможности уединиться, и где-нибудь в пустой курительной, или зимнем саду, или на худой конец в туалете Гокудера зажимает ему рот, шепчет в ухо: «Потом, все потом, скажешь дома, как ты их всех ненавидишь», — и грубо трахает, вжав лицом в стену. Чем грубей, тем легче проходит остаток вечера. Судя по этим следам, Цуна отлично справился и с мэром, и с прокурором.

Боль, эгоистичная, почти детская обида — «как он мог поступить так со мной?», шок от того, что не предусмотрел — но ведь и раньше уезжал, пусть нечасто и ненадолго, но уезжал же, и Цуна справлялся, так почему сейчас не смог? Все это отошло на второй план перед главным вопросом — кто? Никому Цуна не мог довериться так. Даже своим. Из этого правила просто не существовало исключений. В такие моменты нужен был кто-то без слабостей, жесткий, агрессивный. Тот, кто умел и любил причинять боль. Тот, кто любил секс и кого Цуна мог захотеть настолько, чтобы забыть об опасности.

Гокудера сжимал зубы, внутри кипело пламя — от злости или от тоски — неважно, все потом, лишь бы не устроить здесь торнадо с огнем и взрывами. Да кто же, мать твою? Рейд Варии в Верону. Вария. На горло будто легла ледяная ладонь, сдавила до хруста позвонков. Гокудера судорожно вдохнул и выдохнул. В Варии все умели причинять боль, но только двоим из них Цуна мог бы это позволить. И только один охуевший мудак мог вломиться на запретную территорию вот так — внезапно, будто ему все разрешено, вышибить дверь, закинуть ноги на чужой стол и оставить после себя столько следов.

— Занзас, — с ненавистью сказал Гокудера, кое-как разжав челюсти.

— Да, — не стал скрывать Цуна. — Но я дал повод. Отлично нарвался, — он горько усмехнулся.

— Дважды? Нарвался? Ты сам-то себя слышишь? Твою мать. Это не прецедент, это уже статистика! — Гокудера нервно расхохотался, опомнился и поспешно отступил. Сунул руки в карманы, зашагал по комнате, пытаясь понять, кем он себя сейчас больше чувствует — преданным или предавшим. Получалось, и тем, и другим, но второе перевешивало, потому что было страшно. Не за себя, конечно. За Цуну.

— Прости, — Гокудера остановился, не оборачиваясь, прижал к горящему лбу холодную ладонь. — Прости за это. Тебе лучше знать, что делать.

Цуна тихо подошел, прижался к спине, обнял поперек груди. Выдохнул в шею:

— Ты святой? Ведь это я должен просить прощения. И даже не за то, что было. Я делаю тебе больно, знаю, но… У него здорово получается. Так, как мне нужно. Напрочь из головы все выметает. Прости, Хаято. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой — если не откажешься теперь. Но он мне нужен.

— Он полжизни мечтал тебя убить. Конечно, у него получится. — На языке горчило, будто выпил какую-то гадость, наверное, оттого, что изо всех сил пытался задушить в себе гнев. А выпить и правда не помешало бы. Только не здесь и не сейчас. — Любовь, говоришь? Из-за этой чертовой любви я так и не смог дать тебе то, чего ты хотел. Я тоже тебя люблю, но в нашем случае от этого только хуже.

Цуна резко дернул за плечо, заставляя обернуться:

— Не говори так! Кем я был бы без твоей любви? Давно пустил бы себе пулю в лоб или стал таким же мудаком, как эти все. Ты дал мне столько… — он не договорил. Качнулся вперед, прижался так крепко, что Гокудера ощутил его дрожь.

— Но тебе этого мало, — слова вырвались прежде, чем он заставил себя заткнуться, и сдавать назад было поздно. Гокудере хотелось обнять Цуну снова и забыть обо всем. Но хрен ведь забудешь такое. Он осторожно опустил ладонь на шею, провел кончиками пальцев вниз, нащупал еще одно уплотнение, с другой стороны, и тихо выругался, отстраняясь.

Ноги понесли вперед даже раньше, чем в голове оформилось решение. Побег — способ для слабаков и трусов, но у него не было выхода, потому что остаться в таком состоянии рядом с Цуной — еще хуже.

— Извини, — сказал Гокудера уже на пороге. — Мне надо проветриться. — И захлопнул за собой дверь.

Как дошел до гаража, даже не понял, опомнился уже за рулем. Выехал за ворота, свернул к трассе — там наверняка пусто, можно гнать на полной. Обычно скорость успокаивала. Вдруг и сейчас поможет.

«У него здорово получается. Так, как мне нужно».

Нужно было — резко и больно. В идеале — еще и унизительно, но этого у Гокудеры никогда не получалось. Не мог он унизить Цуну, даже зная, что тот сам хочет, что ему это нужно — не мог. А Занзас… Стоило представить, что он вытворял с Цуной, как от ярости темнело перед глазами и хотелось убивать.

Гокудера все сильнее, до ломоты в запястьях, сжимал пальцы на руле, так, как сжал бы их на шее Занзаса — с наслаждением. Может, и на самом деле смог бы, только смысла в этом не было ни на йоту. Хуже любого предательства и любой боли была эта проклятая безысходность, когда выход всего один, ты видишь его, понимаешь, что дверь распахнута настежь, но чтобы войти в нее, надо переступить через гордость, через себя, через любовь — через все, чем дорожил и без чего жить не умеешь.

Гокудера на ощупь сунулся в бардачок, нашарил полупустую пачку и сунул в рот сигарету. Щелкал зажигалкой, а пальцы соскальзывали, и от этого позорного срыва, с трясущимися руками и комком в горле, становилось еще хуже.

Навстречу неслась черная трасса, черное небо, белые крупные звезды, десятки километров пустого асфальта, все дальше от дома, но не легче. Пожалуй, наоборот.

Он крутанул руль, машину вынесло на обочину, завизжали тормоза, мимо, оглушительно сигналя, пронеслась фура. Гокудера с размаху приложился ребрами о руль и выпрямился, пытаясь отдышаться.

В кармане завибрировал мобильник. Он по привычке, не задумываясь, выхватил трубку и только в последний момент взглянул на дисплей.

Телефон нагревался в руке, а Гокудера не мог заставить себя ни сбросить звонок, ни ответить. Что тут скажешь. «Да, меня только что чуть не размазало в лепешку»? «Нет, Цуна, я в порядке»? Нихрена он не в порядке, но с этим нужно справиться самому. Гокудера нажал отбой и швырнул телефон на сиденье.

Врубил дальний свет и выехал на трассу. Идея была безумной, бессмысленной, а главное — опасной. Неоправданный риск, непредсказуемые последствия, но Гокудера вдруг понял, что впервые за последние лет десять ему плевать, и прибавил скорость. К варийскому особняку сейчас ехал не хранитель и правая рука Десятого Вонголы, а Гокудера Хаято, которому очень хотелось дать кому-нибудь в морду.

Его пропустили без вопросов и сообщили, что босс у себя. Гокудера взбежал на второй этаж и остановился, как на стену налетел. Даже дыхание перехватило.

Занзас не знает о них с Цуной. Не может знать, неоткуда.

Кретин, чуть не выдал! Гокудера сжал кулаки — изо всех сил, до боли.

Можно объяснить свое появление делами. Даже дела подходящие имелись. Но на такое у него точно не хватило бы выдержки. И не уйдешь — Занзасу уже доложили о посетителе. Какого черта! Занзас ведь не думает, что он слепой идиот?

Гокудера вошел без стука, захлопнул за собой дверь. Занзас стоял у окна и пялился в темноту. Руки в карманах, китель наброшен на плечи.

— Явился, — сказал, медленно оборачиваясь.

— Я мог бы тебя убить, — процедил Гокудера сквозь зубы. Сдерживался из последних сил. И ведь правда мог. Пока он разворачивался, можно было раз пять успеть выстрелить.

— Ты мог бы попробовать, — спокойно ответил тот. — Любой может попробовать.

— У меня бы получилось.

— Я дал тебе шанс, теперь поздно. — Занзас демонстративно погладил кобуру и сложил руки на груди. — Ты явился среди ночи, чтобы сказать, что хочешь меня грохнуть? Проехали, неинтересно, давай дальше. Что там у тебя следующим пунктом?

— Ты придурок или глухой? Хотел бы — грохнул, ебал я твои шансы!

— Начинаешь раздражать, — задумчиво сказал Занзас. — Нарываешься или крыша поехала? За каким хреном мне знать, что ты там хочешь и чего не хочешь? Говори, чего приперся, или уебывай отсюда.

Гокудера медленно пошел к Занзасу. Тот стоял спокойно, смотрел — ждал. Ярость жгла, и Гокудера почти готов был отпустить ее. Остановился в шаге, сказал, глядя в упор, в глаза:

— Ненавижу тебя. Запомни, мудак, навредишь Десятому — убью.

Занзас не шевелился, молча разглядывал, будто впервые видел. Гокудера и не ожидал от него страха или волнения, этот отморозок вряд ли чего-то боялся, разве что Колыбели, но она была слишком давно. Надеялся на другое — на то, что Занзас ударит. Тогда можно будет не думать, не сдерживаться, просто бить в ответ, выплескивая всю скопившуюся ярость на того, кто ее заслужил. Но драки не вышло. Занзас отошел, вытащил из бара бутылку виски, два бокала и кивнул на кресло.

— Как в плохом анекдоте. Возвращается муж из командировки домой, а дома… — Поставил все на стол и свинтил с бутылки крышку. — Я могу тебе врезать, ты можешь мне врезать. Даже поубивать друг друга можем, не спорю, но нахер? Садись, раз приволокся. Выпьем.

Гокудера смотрел, как льется в бокалы темная жидкость, и казалось — нет, не как в дурном анекдоте, а как в абсурдном сне. Шел бить морду, чуть не убил, теперь будем пить.

Занзас чертыхнулся, вернулся к бару, открыл еще одну дверь, за которой оказался холодильник. Высыпал в бокал целую пригоршню льда и вдруг застыл, будто вспомнив о чем-то. Сказал, разглядывая виски на свет:

— Никогда бы не подумал, что ото льда в заднице можно так возбуждаться. — И добавил уже абсолютно другим тоном: — Садись, говорю. Раз ебемся под одним одеялом, значит нехрен выделываться. — Сунул в руку бокал, и Гокудера автоматически сжал пальцы. Лед в заднице. Ебемся под одним одеялом. Он выпил залпом. Молча подставил бокал. Занзас налил еще.

Лед они с Цуной не пробовали, зато от сигарет тот заводился до одури. Хотя Гокудера осторожничал, ни разу не обжег всерьез. Он выругался и выпил снова. Губ коснулся ледяной кубик.

— Где я прокололся? Раньше или ты сейчас допер?

Занзас пожал плечами.

— Дано: один ебливый босс с очень странными замашками. Второй, не менее ебливый. Тоже босс, тоже с замашками. Почему все случилось только сейчас, когда в шаговой доступности не оказалось третьего участника этого долбаного водевиля? Вчера я подозревал, теперь — знаю. — Он перегнулся через стол и плеснул еще виски. — Давно?

— Охуеть как просто. — Теперь Гокудера отпил совсем немного. С двух бокалов залпом и на пустой желудок и так вело, в голове шумело, и по телу разливался огонь, совсем не похожий на ярость. — Вообще давно, а так — когда сюда перебрались окончательно. Вас там не засекли, я надеюсь? Хотя о чем я, если бы засекли, уже или шум бы стоял до небес, или какой-нибудь мудак держал за горло. И на том спасибо.

— Там, это где? У мэра? Он рассказал? — Занзас усмехнулся, посмотрел с одобрением: — Расслабься. Катрони не выгодно быть слишком внимательным. Но я бы на твоем месте присмотрелся к Паоло Рагоцци. Этот фрукт здесь недавно и уже в пятерке приближенных. Ко мне не приходил, хотя точно известно, что его прессовали во Флоренции. Кривой Филиппе, слышал? Пару месяцев назад эту семейку вырезали в Болонье, ответственность никто не взял. Я в это дело не полезу, мне незачем, но Сквало кое-что нарыл. — Занзас выдвинул ящик и швырнул Гокудере тонкую папку. — Паоло, перед тем, как приехать в Палермо, полгода торчал в Вероне, и знакомства у него были интересные. Теперь в Вероне хуйня, Паоло сидит на приемах слева от Катрони и очень внимательно наблюдает, а твой босс торгуется с прокурором в порванных шмотках и с засосами на шее. Если очень захочешь заметить, заметишь.

— Ебать твою за ногу! — Гокудера отхлебнул огромный глоток и закашлялся. — Два идиота. Без порванных шмоток и следов на шее никак нельзя было обойтись? Я возьму, — Гокудера отложил папку на край стола. — Утром посмотрю, на ясную голову. Не нравится мне все это.

— О да, давай, расскажи мне, как я должен трахаться, — Занзас рассмеялся, закинул руки за голову и спросил: — Что ты собираешься делать?

— Могу сказать, чего не собираюсь. — Гокудера со стуком поставил бокал. — Учить тебя трахаться. Цуне понравилось, хотя тебя это наверняка не волнует. — В остатках виски таял лед. Гокудера зажмурился и мотнул головой, отгоняя всплывшую перед глазами картинку. — К черту все. Ему это нужно, а я не могу. Ты думал, я делить его приперся? Договариваться, драться за приз? Он сам решит. Но я прошу тебя. Прошу, слышишь? Не подставляй его.

— Иначе ты меня убьешь, я помню. Понимаешь же, что это не сработает? — Занзас прищурился. Спросил с неожиданным дружелюбием: — Хуево, да? Вижу. Слушай теперь. Мне плевать, что у вас там за проблемы, хотя догадываюсь. Я не люблю делиться. Ничем. Тебе стоит это запомнить. Начнешь лажать, тупить, попытаешься влезть, куда не просят, — получишь полноценный конфликт интересов. Оставишь все, как есть, — я не буду возражать. Но если как-нибудь захочешь посмотреть — приходи. Считай, это первое и единственное предложение мира. Других не будет.

— На хуй иди, — спокойно ответил Гокудера. — Ты не понял? Решать будет он, а не мы с тобой. Любишь ты делиться, люблю я отдавать — кого оно парит. Конфликт интересов получишь ты, если насрешь на интересы Цуны. Но только в этом случае. — Он кивнул на бутылку. — Налей что ли. Правда хуево.

— Сам наливай, не в ресторане. Я не хочу с тобой пререкаться. Но ты отлично знаешь, что решают сейчас все. Я, он, ты, и каждый может сделать все, что угодно. Но у меня преимущество. Я с ним, пока хочу. Перестану хотеть — мне будет снова плевать и на него, и на тебя. А вот тебе такая радость выбора уже не светит. Думаю, мы друг друга поняли.

— Мудак. — Гокудера налил до краев, поморщился и выпил все. — Предложение твое я запомнил. Все, пошел. — Сгреб папку, встал и схватился за кресло. Перед глазами плыло, но Занзас виделся до отвращения отчетливо. От перьев его дурацких до сытой ухмылки, до руки, лениво покачивающей бокал с кубиками льда.

— Сядь уже, придурок. Куда собрался? Навернешься с лестницы — будет смешно, но не к месту. Жрать хочешь?

Гокудера честно задумался. Жрать не хотелось, но от выпивки уже мутило. Последнее, что было в его желудке до виски — обед в самолете.

— Я обедал, — неуверенно сообщил он. — Черт его знает, когда.

Занзас молча набрал номер, гаркнул: «Ужин!» — и швырнул трубку на рычаг.

— Хочешь курить — кури. Можешь даже поделиться. Не откажусь.

Гокудера достал из кармана смятую полупустую пачку, вытряхнул сигарету для себя и бросил Занзасу:

— Держи.

Тот кивнул и закурил. Пил он на удивление мало, если Гокудера правильно помнил — это был только второй бокал. И молчал. Вообще заткнулся, как будто сидел тут один.

Ужин принесли быстро, Гокудера даже удивился такой расторопности. В дверь без стука ввалился какой-то бритый под ноль мужик с подносом. Спросил, недоуменно взглянув на Гокудеру:

— Босс?

— Ставь уже и катись, отбой, — Занзас кивнул на дверь, и мужик испарился, как и не было.

Гокудера посмотрел на полные тарелки, вдохнул запах и аккуратно сел обратно в кресло. Теперь повело от голода.

Занзас на него не смотрел. Сидел, курил — почти не затягивался, и почему-то взгляд то и дело возвращался туда — к едва видному дымку, смуглым пальцам, крепкому запястью.

— Какого черта пялишься?

— Красиво куришь, — честно ответил Гокудера. — Хочешь, оставлю пачку?

Занзас разглядывал его долго и вдруг захохотал:

— Охренеть. Значит, не любишь отдавать?

Гокудера щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся и закрыл глаза. Сказал сквозь зубы, зажав во рту сигарету:

— Ответное мирное предложение.

— Принимаю, — прозвучало неожиданно серьезно и торжественно. Занзас стряхнул пепел в опустевшее блюдце, подвинул его Гокудере. — Похоже, с тобой можно иметь дело.

«Ну, спасибо», — чуть не сказал Гокудера. Помешала сначала очередная затяжка, а потом — поздновато дошедшее до измотанных мозгов удивление. Кивнул молча, откинулся на спинку кресла. Сигарета сегодня не успокаивала. Запах напоминал о Цуне, о сексе с Цуной, о том, что Гокудера не смог, не удержал. Проебал — так, наверное, сказал бы Занзас. Чертов Занзас, изображающий тут из себя высокую договаривающуюся сторону. Вот только, странное дело, морду ему бить больше не хотелось. Совсем.

***

Иногда Цуна пытался представить, как бы отреагировал, если б не Реборн заявился к нему с пистолетом, пинками и «ты станешь боссом мафии», а отец вернулся домой и сказал: «Сынок, учись, тебе придется унаследовать гигантскую корпорацию». По сути, Вонгола и была такой корпорацией, с бизнесом по всей Италии, с филиалами и связями по всему миру, а мафия — что мафия? Закон нарушают все. Разница лишь в том, что в особо тяжелых случаях мэр обращается к Варии, а прокурор покрывает их делишки за взятки.

Вонголе не слишком повезло с боссом, зато крупно повезло, что у босса был Гокудера. Тот управлял легальными делами куда уверенней Цуны, любой закон мог процитировать хоть пьяным, хоть посреди горячего секса, хоть ночью, не просыпаясь, и еще ни один налоговый инспектор не сбил его с толку.

Этим утром Цуна пришел в кабинет раньше обычного, но Гокудера уже был там — сидел, уткнувшись в какую-то папку, и что-то выписывал на разноцветные стикеры. Хотелось бы знать, как он провел эту ночь. Но после того, как Гокудера сбросил его звонок — впервые в жизни, — Цуна не осмелился бы спросить. Он вообще не знал, как теперь посмотрит Гокудере в глаза.

Пока и не пришлось. Гокудера перелистнул страницу, сказал, не поднимая головы:

— Доброе утро. Сейчас кофе принесут, ты же не завтракал?

Конечно, Цуна не завтракал. И не спал. Сначала ждал, что Гокудера вернется. Потом, после сброшенного звонка, ушел к себе. Пытался заснуть, уговаривал себя, что с Гокудерой ничего не случится, что ему не нужна нянька, особенно если сам он этого не хочет, но тревога не отпускала, и все сильнее скручивало виной. Гокудера ушел таким… наверное, именно это называется «в состоянии аффекта». Когда Цуна узнал, что он еще и за руль сел, накрыло паникой настолько острой, что несколько мгновений не мог дышать. И даже сброшенный звонок в первый миг принес облегчение — по крайней мере, на тот момент Гокудера был жив. Не врезался в грузовик, не слетел с дороги в море. Наверное. Потом в голову полезли другие варианты. Фантазия у Цуны была богатая, особенно на неприятности.

— Ты сам-то завтракал? — спросил он, подходя к окну. На карнизе сидели наглые толстые голуби, по небу плыли тонкие, едва заметные облака, пролетел самолет, оставив белый расползающийся след. Десятый Вонгола был трусом. Он мог взлететь к тому самолету и заложить мертвую петлю вокруг, мог в одиночку сразиться с отрядом боевиков, мог даже говорить сейчас о завтраке, будто не было более важных тем. Но обернуться боялся.

— Потом. Хотел узнать кое-что, прежде чем уеду к Франко. Мы присматриваем только за Вероной? Катрони ничего больше не ждет?

Короткий утренний разговор о делах, тысячи их уже было, но ни один еще не казался таким безысходным. С каждым словом, безобидным и привычным, Гокудера будто уходил все дальше. Оставлял Цуне все меньше близости и все больше страха.

— Катрони перестраховщик. Хочет, чтобы наши люди дежурили на всех его предприятиях, пока не разберемся с теми, кто стоит за зачинщиками. Но важнее, что его управляющий вполне спокоен. Вряд ли будут еще неприятности.

Белый след самолета таял в синем небе. За спиной щелкнула зажигалка. Цуна все-таки обернулся.

Гокудера сидел вполоборота, пристроив пепельницу на подлокотнике кресла, и о чем-то сосредоточенно размышлял. Он выглядел спокойным и собранным, как всегда. Вчерашнего, потрясенного и растерянного Гокудеры больше не было. Или Цуне теперь просто не позволялось его видеть.

Франческа принесла кофе, расставила на столе блюдца, наполнила чашки и удалилась бесшумно. Гокудера проводил ее задумчивым взглядом и словно очнулся, когда щелкнул замок.

— Неприятности будут. Не знаю, какие, не знаю, откуда, но будут точно. Ты лично говорил с управляющим? Ему можно верить?

— Никому там верить нельзя, — раздраженно отозвался Цуна. — Сегодня он лоялен, а завтра продаст. Если цена его устроит.

Разговор о делах затягивал, как водоворот. Еще немного, и воздух в легких закончится, и останется только пойти ко дну.

— Я не об этом. Я о том, знает ли он что-то уже сейчас или нет. Ладно, раз ты не заметил ничего особенного, значит… Разберемся. — Гокудера пил быстрыми, мелкими глотками, закуривая горечь сигаретой. — Если вдруг появится Хром, позвони мне сразу. Она давно хотела во Флоренцию, я нашел ей цель. И, Десятый, пожалуйста, будь осторожен. Сейчас — больше чем раньше. — Он отставил опустевшую чашку и поднялся. — Все. Мне пора.

Отчаяние вернее всего придавало Цуне сил, еще Реборн это заметил — и пользовался вовсю, и закрепил эту связку намертво. Отчаяние, страх, боль, стыд — сейчас их было намного больше, чем требовалось для самого жестокого боя. Оставалось только переломить себя и переплавить эту слабость в решимость.

— Подожди. Один вопрос.

Гокудера обернулся уже на ходу:

— Да?

— Нас с тобой еще связывает что-то, кроме Вонголы? Или я разрушил все полностью? Ты… — Гокудера смотрел молча, и впервые за очень долгое время Цуна не мог прочитать его взгляд. — Я не знаю, что делать. Я бы встал перед тобой на колени, но ты этого не любишь. Ты простишь меня когда-нибудь? Или теперь будет… вот так?

— Вот так? — нахмурившись, переспросил Гокудера. Покачал головой. — Ты еще помнишь тратторию старого Марко? Ту, в тупике? Она все еще жива. Марко отдал ее внуку, и тот надстроил второй этаж. Почти ресторан, — Гокудера улыбнулся едва заметно — наверняка и сам вспоминал прошлое — и тут же закрылся снова. — Давай пообедаем там сегодня. Ты свободен? Я могу подъехать к трем.

— Хорошо, к трем, — губы стали вдруг непослушными. Гокудера кивнул и вышел. А Цуна остался гадать, что же это было — шаг к примирению или выбор места для окончательного разрыва. В тратторию Марко они любили ходить, только приехав в Палермо. Общий зал и отдельные комнаты, ненавязчивый, но быстрый сервис, новая для Цуны итальянская кухня и никаких лишних глаз. Там было… много всего. Прекрасного. Нежного. Не омраченного болью и виной.

Цуна подошел к столу, глотнул остывшего кофе. Вдохнул запах сигаретного дыма. Гокудера умел быть жестоким, но он не стал бы напоминать о самых приятных днях их юности только для того, чтобы сделать больно. Значит, еще можно надеяться.

До трех Цуна не дотерпел. Сбежал из особняка в два и уже к половине третьего подошел к тяжелой, потемневшей от времени двери траттории. Нырнул с раскаленной улицы в прохладный полумрак и остановился, осматриваясь. На первом этаже почти ничего не изменилось. Те же деревянные столы, та же маленькая мельница в углу зала. Связки золотистого лука и гирлянды сухого красного перца под потолком, рыбацкие сети вместо декора и занавесок. Правда, зал теперь стал больше, и в середине его появилась деревянная винтовая лестница на второй этаж.

Раньше здесь не было дорогих вин и коньяков, да и каких-нибудь трюфелей с лобстерами в меню можно было не искать. Старый Марко любил клиентов попроще, и те отвечали ему взаимностью.

— Добрый день, синьор, — миловидная девчонка вынырнула навстречу, изогнула темную бровь, окинула внимательным взглядом, и Цуне тут же захотелось снять пиджак, галстук и переодеться во что-нибудь более… человеческое. И что, в самом деле, вырядился как на прием? — У вас заказано?

— Да, — кивнул Цуна, ни секунды не сомневаясь. — На синьора Гокудеру.

— Второй этаж, пожалуйста, — улыбнулась девчонка и застучала каблуками по лестнице. Цуна пошел следом.

Второй этаж выглядел побогаче. Высокий потолок, белоснежные крахмальные скатерти, мягкие диванчики вместо стульев и лавок. На весь зал был занят единственный столик.

«Отдельными комнатами» у Марко раньше назывались закутки, где можно было посидеть без лишних глаз и ушей, и единственным их достоинством была гарантия того, что вам никто не помешает. Теперь же их сменили настоящие комнаты, небольшие, уютные, с диваном, парой кресел и запирающейся дверью.

Девчонка провела Цуну в одну из них, представилась, раскрывая на столе меню:

— Мария, к вашим услугам, синьор. Будете заказывать что-то прямо сейчас?

— Принесите пока воды, — попросил Цуна.

Он сел в кресло и прикрыл глаза. Может, и к лучшему, что комнаты так изменились. Вспоминать прошлое было горько. Если бы тогда дали заглянуть в будущее — наверное, плюнул бы на все, схватил Гокудеру и рванул обратно в Намимори. Или в Австралию. Или еще куда-нибудь на край света, лишь бы подальше. А теперь поздно, теперь они привязаны к Вонголе накрепко, намертво, теперь они и есть — Вонгола. Сильная, богатая, жесткая, не имеющая права на слабость. На любые проявления слабости.

И никто не должен узнать, что дон Вонгола ненавидит быть сильным.

Мария возвращалась еще дважды. Первый раз принесла воду, вино и приборы. Потом вошла с двумя подносами. Значит, Гокудера позаботился и об этом — предварительный заказ на три часа. Цуна молча смотрел на прикрытые крышками тарелки, на блестящие бока оливок и высокие бокалы. Есть не хотелось вообще. И Гокудера опаздывал.

Цуна успел вспомнить почти все вечера, проведенные здесь. Оказалось, их было не так уж мало, хотя ни у него, ни у Гокудеры тогда почти не оставалось свободного времени. Слишком много требовалось сделать, слишком многим что-то доказать. Не сдаться, не сбежать, справиться. Вместе у них получилось. А что будет сейчас?

Гокудера вошел в пятнадцать минут четвертого. Без галстука, без пиджака, в рубашке с наспех подвернутыми рукавами. Кинул на стол ключи от машины, плеснул себе воды и жадно выпил.

— Чертовы пробки. Прости. Еще и кондиционер сломался, думал, изжарюсь.

— Ты сейчас такой… — Цуна смотрел, и казалось, воспоминания оживают, будто какое-то чудо вроде базуки Бовино и в самом деле вернуло их в прошлое. — Совсем как раньше. Злой, взмыленный и непредставительный. — Цуна рассмеялся и встал. — Можно тебя обнять? Разрешаешь?

— Я весь взмок, — предупредил Гокудера и шагнул навстречу.

Это и правда было как раньше. Смотреть в лицо, читать радость в глазах. Обнять — и тут же найти губы. Целовать неловко, смущаясь, как смущался мальчишкой, собирать губами капли холодной воды, крепкий вкус табака и едва заметный — лосьона.

— Соскучился по тебе. Очень. — Гокудера подался вперед, забираясь ладонями под рубашку. Цуна отступал назад, продолжая обнимать, пока не наткнулся на диван. Осталось только упасть, увлекая за собой Гокудеру. Раздевались быстро, было бы еще быстрее, если б Цуна так сильно не боялся отпустить. Даже трогать не мог, только стискивать крепче. Зато трогал Гокудера, и от его прикосновений, от его рук Цуна как будто становился собой прежним.

Длинные, с отчетливыми костяшками пальцы — во рту, затягивай глубже, облизывай, сколько хочешь, в заднице — мягко и уверенно внутрь, ласково и влажно — по мошонке в промежность. Гокудера знал его тело так, что Цуне иногда становилось страшно: слишком сильная связь, такого просто не бывает. Такое нельзя разорвать, разве что смертью. Или предательством. Цуна зажмурился, схватил Гокудеру за волосы, и будто прорвало: целовал и не мог остановиться. Лицо, губы, веки, подбородок. Шептал, леденея, заново переживая ужас и отчаяние прошлой ночи:

— Прости меня. Хаято, пожалуйста. Прости. Не смогу без тебя. Никогда без тебя не смогу.

Гокудера верил. И прощал.

Цуна обвил его ногами, вскрикнул, когда почувствовал член. Глубоко. Ласково. Тепло. Правильно.

Как будто вернулся домой. К тому, кто ждет.

И отпустить казалось невозможным, даже когда все закончилось — лежали, прижавшись друг к другу, и Цуна снова целовал и никак не мог остановиться, обнимал и не мог развести рук.

— Хорошо? — спросил Гокудера, открывая глаза. Провел костяшками по щеке, задев кольцом. — Скажи, если что-то нужно, если еще чего-то хочешь.

— Хорошо. Ничего больше не надо. Давно у нас не было… так.

— Очень давно, — Гокудера не добавил больше ни слова. А мог бы. Потому что оба знали, по чьей вине секс превратился в лекарство для одного и в испытание для другого. Цуна потерся лбом о его плечо — не знал, что сказать, потому что не мог ничего пообещать.

Гокудера долго молчал. Задумчиво гладил по спине, словно успокаивал и сам, за двоих, обещал, что все будет хорошо. Потом все-таки шевельнулся и вздохнул.

— Нам нужно это обсудить. Видит Мадонна, я не желаю сейчас говорить об этом, но чем быстрее мы со всем разберемся, тем лучше. Ответь мне. Кому я должен сказать спасибо за то, что сейчас было именно так? Тебе, себе или Занзасу?

Цуна не хотел об этом думать. Но Гокудера прав, они должны все обсудить. Решить, как жить дальше.

После Занзаса в голове было тихо. Горели и чесались оставленные им отметины, тело ныло, саднило в заднице, болели бедра, но совесть молчала, и мысли не донимали. Можно было жить. Дышать, вспоминать прошлое, смеяться. Дать взятку прокурору и спать спокойно, потому что в тот вечер дон Вонгола был слабым.

— Ему. И себе. Ты напомнил о прошлом, о том, как было хорошо. Как вообще бывает, когда спокойно и все счастливы. Но если бы не он, я не смог бы вспомнить.

— Ладно, запишу на его счет, — усмехнулся Гокудера. — Рассчитаемся при случае. — И добавил, будто через силу: — Я был у него ночью.

Потребовалось несколько очень долгих секунд, прежде чем Цуна понял. Такое попросту не укладывалось в голове. Хотя — неужели он и в самом деле ждал, что Гокудера молча примет измену, проглотит, как ни в чем не бывало?

— Зачем? Я же сказал тебе, что сам нарывался.

— Это был не первый и не последний раз. Нам с этим жить.

Цуна шевельнулся, сел, обхватив колени руками. Гокудера смотрел спокойно, слишком спокойно для тех слов, которые он только что сказал.

— И все-таки — зачем? — переспросил Цуна. — Он не знает о нас. Хотя теперь знает, да? Мне казалось, что мы должны как-то это решить между собой. Ты и я.

— Нас больше не двое. Надо учитывать погрешность. И он догадывался, не полный идиот все-таки, сложил одно с другим. — Гокудера тоже сел. Нервно взъерошил волосы. — Вообще-то мне хотелось… не знаю, чего. Убить? Врезать? Я плохо соображал. А он, кажется, наоборот, слишком хорошо. В общем, у нас временное перемирие.

— Временное? И до какого времени?

— До тех пор, пока этот мудак не вытворит что-нибудь, — Гокудера зло сощурился. — Тогда я его точно убью.

— Он ничего не вытворит. Не вытворил же за все эти годы.

Гокудера помотал головой.

— Все эти годы мы просто не давали ему повода. Теперь он знает гораздо больше, чем надо. Но мы выжрали бутылку виски и выкурили трубку мира, — он усмехнулся и притянул Цуну к себе, мягко поцеловал в губы. — Я знаю, что это необходимость. Пусть он будет кем хочешь. Таблеткой, инъекцией, сиропом, блядь, от кашля или еще какой-нибудь лекарственной хренью. Если тебе это нужно — пусть.

— Ты только ему не скажи, что он сироп, — невесело рассмеялся Цуна. — Хорошо соображающий Занзас, с ума сойти. Прости. Хуже всех соображал я, иначе удержал бы тебя.

— Это ничего бы не изменило. — Гокудера встал, подобрал брюки и остановился у стола, поднимая крышки. — Пойдем, если все совсем остыло, хоть вина выпьем. За что-нибудь.
Цуна подошел к нему сзади, обнял.

— Спасибо, что ты со мной. За это и выпьем, Хаято.

***

Первый взрыв раздался, когда Занзас был в нескольких шагах от лестницы. Сверху посыпалась штукатурка, в лицо полетели щепки и осколки. Занзас рухнул на пол и откатился в сторону — как раз к нише с огромным, голубовато светящимся аквариумом. Выругался, наткнувшись плечом на какую-то торчащую из пола херню, и пополз вперед. Снаружи снова грохнуло, да с такой силой, что, похоже, повылетали окна. В затылок впилось острое, и Занзас выдернул не глядя, чувствуя, как льется по шее кровь.

Так вляпаться — это надо было суметь. Почти год спокойно сидеть на жопе в Палермо и тут вдруг сорваться ни с хуя в самое пекло — отличный план, просто заебись.

Занзас дополз до стены. Снаружи орали, стреляли, пытались кого-то взорвать, надо было сматываться как можно быстрее. Или врубать пламя и сносить к чертям весь этот проклятый дом вместе со всей охраной. Второй вариант нравился Занзасу гораздо больше, но он, твою мать, не в Палермо. Он в долбаной Вероне, где нет купленных полицейских, зато есть толпа туристов и мирных идиотов, которые и пламени-то отродясь не видели.

Прорываться к парадному выходу — все равно что добровольно сунуть башку в пекло: там творилось черт знает что. То ли взяли кретина, который вскрыл Жирному Альфи глотку, то ли еще кто-то подставился, но там шла натуральная бойня, и сунуться туда мог только дебил. До выхода для прислуги пока добежишь, сто раз прихлопнут. А вот добраться до второго этажа и уйти задворками — шанс был, лишь бы успеть.

Пыль осела, и Занзас рванулся к лестнице. Ступени уцелели все, кроме трех верхних, Занзас перепрыгнул через провал на площадку, с разгону вышиб дверь и оказался в спальне. К счастью, пустой — Альфи прирезали в кабинете. Вопрос, какого хуя именно сегодня или хотя бы не на полчаса позже. Как раз успел бы вытрясти из мудака, чего тот не поделил с Катрони, а может, и еще чем интересным разжился бы. Занзас запер за собой дверь и огляделся. В спальне тоже стоило порыться, наверняка нашлась бы пара-другая тайников, но на улице уже выли сирены, и он не собирался так рисковать.

Открыл окно, присел на широком карнизе, вглядываясь вниз — там вроде была мягкая клумба, а не асфальт и бетон. Спрыгнул, земля ударила по ногам. Под сапогами трещало битое стекло, справа вились по шпалере розы — хреновое, но укрытие. За шпалерой, во дворе с дурацким фонтаном, орала полиция, предлагая сдаться и выходить по одному, а слева темнел сад и надрывались псы — знаменитые мастифы Жирного Альфи, натасканные на людей.

Занзас выбрал псов и темноту.

Мастифов спускали на ночь, это знали все, кто вообще имел представление о делишках Альфи. Сегодня то ли собачника грохнули в заварушке, то ли был приказ повременить — твари кидались на решетку вольера, скребли лапами по густой проволочной сетке, исходили на лай, а толку с них было, как с уличных шавок. Повезло. Занзас промчался мимо вольера, мимо очередных роз, еще какой-то одуренно пахучей хрени на круглой клумбе и врезался в кусты живой изгороди, прикрыв лицо локтем. За изгородью был хоздвор и гараж, туда заварушка не дошла, а сад тянулся еще черт знает сколько, полиция оцепит территорию раньше, чем выберешься.

Занзас бросился напрямик, перебежал через залитый светом фонаря участок и вжался спиной в стену гаража. Нельзя было терять время на предосторожности, но нарваться на случайного охранника тоже не хотелось. Чем меньше трупов, тем меньше зацепок. Засветиться тут — огрести дохуя ненужных проблем на ближайшие месяцы.

Занзас пригнулся и по возможности быстро пошел вдоль стены. Здесь было темно, и, судя по тому, что до сих пор не взвыла охранка, его никто не заметил. И все-таки расслабляться было рано. Он осознал это особенно остро, когда, свернув за угол, заметил быстрое движение. Сухо щелкнул спусковой крючок. Занзас как раз вскинул пистолет. Хорошо, что не выстрелил сразу: неопознанный хрен тоже прятался, значит, был не из охраны. Может, убийца? Но кто тогда, твою мать, остался у входа в дом?

— Выходи. — Пистолет стремительно нагревался в ладони. — Попытаешься стрелять, спалю нахер вместе с пулей, моргнуть не успеешь.

— Да я сам тебя спалю, придурок! — ответили яростным шепотом, и от стены отделился очень даже знакомый силуэт.

— Охуеть, — сказал Занзас, опуская пистолет.

— Взаимно, — рявкнул в ответ Гокудера.

— Валим отсюда.

Некогда было разбираться, какого хрена он тут забыл. Главное, что сейчас Занзас мог повернуться к этому придурку спиной. А спасительные секунды утекали, как виски в глотку. Занзас развернулся и, уже не думая ни о какой чертовой осторожности, бросился к гаражу.

Жирный Альфи был тем еще параноиком. «Мой дом — моя крепость», никаких поездок, которых можно избежать, но бронированный мерседес всегда наготове, и шофер дежурит в гараже круглосуточно.

Они успели вовремя — верность мертвому боссу ублюдок не хранил и как раз собирался сбежать все на том же мерседесе. Занзас выстрелил, вышвырнул из машины труп и сел за руль. Мотор завелся с пол-оборота. Гокудера упал на пассажирское сиденье, и Занзас рванул с места так, что только взвизгнули покрышки.

Бронированный мерс был здоровым и неповоротливым, как мамонт. Занзас терпеть не мог такие тачки, но выбирать не приходилось. Его вжало в спинку сиденья, пронесло мимо ряда фур и контейнеров и бросило в узкий просвет — к выезду. От будки охраны уже бежали придурки с пушками наперевес.

— Стреляй! — Занзас сцепил зубы, выжимая скорость до упора и посылая машину вперед. Гокудера щелкнул зажигалкой, сунул в рот сигарету и высунулся в окно. Охрану снесло взрывами, двор заволокло дымом, и в этом дыму мерс с грохотом и лязгом вынес ворота.

— Кретин! — заорал Гокудера. Он, кажется, чуть не встретился мордой с отлетевшей створкой. Но тут же высунулся снова, запустил бомбой в будку охраны и швырнул следом пару дымовых шашек.

— Сам кретин. Пристегнись. — Занзас свернул от стены сада Альфи в переулок, срезал по заваленному мусором двору какой-то трущобы, вылетел в сквер. Несся, не разбирая дороги, все равно куда, лишь бы подальше. Гокудера щелкнул ремнем безопасности и закрыл окно.
Сзади взвыли полицейские сирены. Занзас саданул кулаком по приборной панели, из динамиков под рев и грохот врубившейся музыки надрывно заголосила какая-то баба.

— Да блядь! — он на ощупь потыкал в кнопки, заткнул дуру и чуть не снес зеркало, с разгону втиснув мерс под арку между двумя домами.

Дальше стало проще. Занзас петлял по улицам и закоулкам, надеясь только, что не попадет в какой-нибудь тупик. Сирена стала глуше, но когда рискнул вырулить к Арене, чуть не наткнулся на патруль. Вовремя сдал назад и съехал на параллельную улицу.

— Ты где тачку бросил?

— Где бросил, туда теперь хода нет, — зло ответил Гокудера. — Нахера ты грохнул ублюдка именно сегодня? Такую красивую операцию мне сорвал. — Он достал телефон, нажал там что-то и сунул обратно в карман. — Все, была тачка и нет. Ни тачки, ни улик.

Занзас прикинул расстояние и все же рискнул свернуть на мост. Даже если на ушах уже вся городская полиция, выезды они пока закрыть не успели. Значит, есть надежда добраться до машины раньше и свалить отсюда тихо. Хотя какое нахер тихо, после файер-шоу этого придурка. Разнес к хуям все, что мог, с грохотом и дымом. Но, как ни крути, дым был кстати — оставалась надежда, что никто не засек его рожу. По почерку, конечно, определит любой кретин, который хоть что-то знает о Вонголе, но не об этом стоило сейчас думать. И вообще, не его дело, как Савада будет отмазывать своего взрывоопасного кретина, или как тот сам будет отмазываться.

— Ты какого хрена туда приперся? — спросил Занзас, снова прибавив скорость. До нужного поворота оставалась минут пять езды.

— Ты же сам мне слил досье на Паоло Рагоцци. Он работает на Альфи.

— С чего взял?

— Птичка в клювике принесла. Кривой Филиппе, слышал? — Гокудера ухмыльнулся и закурил. — Были у него контакты, о которых Рагоцци не знал, зато знал я. А месть кровнику, сам понимаешь, отличная плата.

— Это не объясняет, нахера ты лично поперся к Альфи. И тем более не объясняет, какой мудак так некстати вскрыл ему глотку. Разве что твоя птичка поет не только тебе, но и Паоло. Вопрос — зачем он слил Альфи и кому он сосет сейчас. — Занзас резко затормозил и прислушался. Тихо. Значит, можно уходить. — Отсюда ногами. И не вздумай никого тут взрывать. Засветишь меня — пришибу. Пошли.

Гокудера молча вылез следом. Заговорил, только докурив очередную сигарету.

— Значит, это не ты. Интересное кино. Тогда какого ты здесь оказался, да еще в один день со мной?

— Специально дату выбирал. Дай, думаю, встречусь с одним кретином в Вероне. Давно не виделись, соскучился, аж спать не мог. — Занзас окинул взглядом пустую дорогу и нырнул в арку. Двор был тихий, неприметный, забитый машинами под завязку. Выехать бы еще. Он отключил сигнализацию, сел за руль и распахнул пассажирскую дверцу. — Залезай.

Пару кварталов проехали молча, потом Гокудера спросил, хмыкнув:

— Откровенность на откровенность? — и заговорил, не дожидаясь ответа: — Птичка моя ненавидит Паоло люто, так что не сольет. А вот окружение ее придется потрясти. А лично я поперся, потому что именно Альфи очень хотел, чтобы Паоло порыл вокруг Десятого и нарыл хоть что-нибудь интересное. Улавливаешь расклад?

Расклад Занзас улавливал, и ничего хорошего в нем не было. Альфи, прожженный мудак, ни за какие деньги не стал бы связываться с Вонголой, если, конечно, не двинулся на старости лет.

— Бред, — подумав, сказал Занзас. — Не сходится. Альфи против Катрони — в это я бы еще поверил, но не против Вонголы. Бизнес нашего обожаемого мэра многим поперек горла. Беспорядки в Вероне проплачивал Альфи. Поэтому я здесь. Мой чертов мусор свалил в Китай, у него там заказ, Катрони трясет своим баблом и истерит, а с Альфи мы когда-то… похуй, не важно. Он здесь вырос, его тут каждая дворняга знала, но за пределы Севера он бы не полез. За этим сучьим Паоло стоит кто-то еще, ищи, мусор, старательно, блядь, ищи. Если я прав, этот зверь покрупнее Альфи, которого слили именно тогда, когда ты в это сунулся.

— Хреново, — помолчав, отозвался Гокудера.

Может, сказал бы и чего поумней, но в этот момент в лобовое стекло ударили выстрелы. В лицо полетели осколки, Занзас выругался, пригнулся и вжал газ до упора — дома уже заканчивались, трасса впереди была пуста, а стреляли откуда-то сбоку. Откуда, кто, а главное — как их нашли, Занзас не понимал, да и похрен, важней уйти из зоны обстрела.

— Сворачивай! — заорал Гокудера, вышвыривая в окно сразу пригоршню дымовых бомб.

— Дебил! — рявкнул Занзас. Еще не хватало петлять по трущобам окраин. Надо было валить как можно дальше от города.

На трассу впереди вылетели два джипа и остановились, перекрыв путь. Теперь стреляли оттуда. Бронированный мерс остался в подворотне, а эта тачка не годилась ни для долгого противостояния оружию, ни для скоростных гонок. Занзас оскалился, одной рукой выхватывая пистолет, второй — выворачивая руль. Хер знает, кто это был, но точно не полиция. Их не собирались отпускать живыми. Занзас, кажется, впервые в жизни вел таким идиотским способом — машину вихляло по всей дороге, заносило и тянуло к обочине, но автоматами эти странные придурки не запаслись, и Занзас надеялся, что они не успеют продырявить шины или чертов бензобак.

— Пламя не свети до последнего.

— Без тебя не идиот! — Гокудера зажег кольцо и вынырнул в окно по пояс, как будто сто лет тренировался, акробат хренов.

— Подставишься — придушу! — проорал Занзас, с усилием выравнивая тачку. И второй раз за день пошел на таран. Ублюдки палили почти в упор, с треском разлетелись остатки лобового стекла, а пушка из коробочки Гокудеры, оказывается, отлично стреляла и обычным динамитом. Один джип снесло, мимо второго Занзас едва вырулил и уже в зеркало увидел, как он взлетел на воздух вместе с ублюдочными стрелками.

Гокудера втянулся внутрь, упал на сиденье, чертыхаясь сквозь зубы. Занзас покосился на него и облизал соленые губы. Подровнял зеркало и глянул в собственные дикие глаза. Рожа была вся в мелких порезах и мерзко сочилась кровью. На виске и под глазом задело сильнее, кровь щекотно текла вниз, капала на рубашку. Занзас молча вытерся ладонью, всмотрелся в горизонт впереди и в трассу позади.

— До Бардолино дотянешь? Полиция перекроет аэропорт. Они не станут искать нас на озере. А эти уроды, похоже, отстали.

— Гони, куда денусь, — прошипел Гокудера. Наклонился, стащил пиджак, скомкал и прижал к боку. На темной рубашке кровь была не видна, но, судя по тому, как осторожно двигал рукой, зацепили и там тоже. Ладно, башку не прострелили, и на том спасибо.

— Придется все-таки придушить, — Занзас снова прибавил скорость, надеясь, что машина не развалится по дороге. Не тащиться же к озеру пешком с раненым придурком на горбу. Он, конечно, хрен позволит себя на горб, скорее истечет тут кровищей, но это мало утешало.

Гокудера должен был огрызнуться, но промолчал. Сидел ровно, таращился вперед и старался не шевелиться. И чувствовал себя, похоже, гораздо хуже, чем хотел показать. Трасса летела под колеса, погони видно не было, единственный встречный грузовик спокойно проехал мимо. Кажется, они и в самом деле оторвались.

Теперь на повестке дня — надежная нора, жратва и аптека. И другая тачка. Марио Линчи мог достать все, хоть днем, хоть — Занзас достал телефон и взглянул на дисплей — в полтретьего ночи. Только вот внезапных гостей с полицией и кучей вооруженных ублюдков на хвосте он не любил. Впрочем, сейчас было похуй. Занзас нашел в списке номер и прижал трубку к уху. Сказал после первого же гудка:

— Это я.

— Слышу.

— Буду через пятнадцать минут. Нужно место на отшибе, аптечка для огнестрела, отброс, который отгонит к тебе кучу немецкого металлолома, и пожрать.

— Ты как всегда, — Линчи оглушительно зевнул в трубку и, кажется, шлепнул по заду очередную шлюху. — Вставай, детка, у тебя дела. Я понял, Занзас. Все будет, кроме взлетки. У нас тут… ремонт.

— Блядь!

— Взлетка у Тибо. Ты его видел, он умеет молчать. В получасе езды.

— Тачка.

— Возьмешь мою.

Занзас скинул Линчи и набрал Луссурию. Тот тоже зевал во всю глотку, но соображал быстро.

— Все будет в лучшем виде, босс.

— В шесть я должен сидеть в самолете, и ни секундой позже, ясно? — Занзас свернул по указателю к «Белла Гарде», убрал телефон и сбавил скорость. Покосился на Гокудеру — тот заметил, зыркнул в ответ, и ясно стало — сдыхать не собирается.

Сонный полуголый качок и тощий хмырь с сумкой через плечо топтались у съезда к берегу. Занзас затормозил, спросил:

— Меня ждете?

Тощий оглядел цепко, кивнул.

— Босс велел оказать всяческое содействие. Выходите, покажу дом.

Занзас вывалился наружу, потянулся. Обошел машину, но Гокудера ждать не стал, вылез сам. Хрен его знает, как на ногах держался, но помощи не просил.

Качок оглядел тачку, выдернул торчавший перед водительским местом длинный кусок стекла и молча сел за руль. Сдал назад, развернулся.

— Врач нужен? — спросил тощий. — Если сейчас позвоню, через полчаса будет. Аптечка здесь, — хлопнул ладонью по сумке.

Занзас взглянул на Гокудеру. Тот поморщился:

— Обработать и перевязать. Нахрен лишние глаза, справлюсь. Далеко идти?

— Две минуты.

Тощий спустился к берегу, но свернул не на дорогу, а в другую сторону, под щит «Частные владения, въезд запрещен».

Занзас пропустил Гокудеру вперед и оглянулся. Вокруг было тихо, только шуршало под ногами — сначала трава, потом гравий. От озера тянуло сырым ветром, и Занзас стащил с себя рубашку, подставляя ему грудь и спину. Пока здесь было безопасно, но еще пара-тройка таких внезапных наездов, и все может случиться. Взлетку, кажется, ремонтировали после Сквало и его парней. Что такое хренов мусор мог там сотворить, Занзас предпочел не думать. Внакладе Линчи не останется, это главное. А потом надо будет просто подыскать кого-то еще.

Занзас поднялся следом за Гокудерой на несколько ступенек и зажмурился от яркого света. Тощий включил освещение над дверью, и Занзасу очень захотелось дать ему в зубы.

— Какого черта? — прошипел Гокудера. — Ты б еще сигнализацию врубил, идиот!

— Это нормально. У нас практикуются ночные заезды и…

— Да хоть Камасутру практикуй, мне похуй!

Свет погас, Занзас дождался, когда Гокудера переступит порог, отобрал у тощего ключи и сумку и рассмотрел его повнимательнее. Дебилом тот не выглядел.

— Скажи боссу, что машина нужна мне в полшестого.

Тот понятливо кивнул и смылся, а Занзас пошел в дом.

Гокудера успел найти ванную и теперь раздевался, шипя и матерясь сквозь зубы. Обернулся, услышав шаги.

— Аптечку притащил? Давай сюда. Промок, блядь, до трусов.

— Лезь в душевую, — сказал Занзас. — Зальешь тут все.

Пока Гокудера сдирал с себя шмотье, Занзас успел умыться. Порезы были несерьезные, промыть, залепить пластырем пару и забыть до дома. До Луссурии с его павлином. Самый первый порез — на затылке под волосами — оказался самым глубоким и неприятно дергал. Занзас потыкал в него пальцем и полез в сумку. Там оказалась не только аптечка. Одежда, жратва в упаковках и даже бутылка виски. Занзас ухмыльнулся — Линчи помнил и, значит, пока не собирался рвать контакты. Знал, чем это может кончиться. И боялся.

Гокудера успел кое-как перевязать рану на руке и теперь пытался дотянуться до бока. Занзас молча вырвал у него из рук пластырь и марлю, заклеил и подобрал с пола сумку.

— Обмоешься и придешь на кухню, залеплю как следует.

— Ладно, — Гокудера потрогал повязку на боку, стащил с себя брюки вместе с трусами и швырнул на пол. Закрываться не стал.

Занзас не торопился уходить. Окинул взглядом худую поджарую фигуру, разворот плеч, узкие бедра, твердую задницу. Савадин мусор выглядел хорошо и двигался тоже хорошо — быстро, порывисто. Кран до упора, шаг в сторону, чтобы не подставиться подстреленным боком, спину — под резкие струи. Занзас взглянул на его штаны. Сколько еще там осталось взрывоопасной хрени? Дымовая Бомба, конечно. Гокудера, кажется, весь был утыкан динамитом, разве что в заднице да в глотке не было. И как только не подорвался до сих пор — загадка. Бушующий Ураган Вонголы, влюбленный по уши в своего ненормального босса. Занзас ухмыльнулся и вышел. Пожалуй, стоило выпить.

На кухню Гокудера ввалился в одном полотенце на бедрах. Посмотрел на Занзаса, на бутылку, достал стакан для себя и сел напротив. Налил половину, выпил залпом, как воду.

— Давно в такую жопу не попадал. Что ты там говорил насчет самолета?

— В шесть. — Занзас сунул в рот кусок ветчины и поднялся. — Я чую, мусор, что жопа эта не по мою душу приходила. Не знаю, кто тебя вычислил и кому ты подставился, но я тебя отсюда увезу и забуду, а ты — береги башку. И предупреди Саваду, чтобы присмотрел себе нового хранителя. Очень уж ты заметная цель. Давай, отдирай это все. Намокло.

— Обломятся, — буркнул Гокудера. Извернулся, разглядывая повязку на боку, поморщился, подцепил край пластыря и дернул. — А-а, черт!

Бешено огляделся, сорвал полотенце и прижал к ране. Толстая белая ткань быстро пропитывалась красным.

— Недоумок. Какого хера ты, блядь, творишь! Руки убрал!

Тампонов Линчи не пожалел. Занзас облил антисептиком толстый слоеный бутерброд из марли и ваты, крепко прижал к ране. Не такая уж и серьезная она была, но лило из придурка сильно.

— Держи. Крепче держи.

Занзас бинтовал. Вокруг корпуса, через плечо, еще раз. Гокудера прижимал накладку пальцами, придерживал, чтоб не съехала, выдыхал сквозь зубы. Рожа у него была бледная с синевой — хоть сейчас в морг, даже губы побелели.

— Херов мусор, — с чувством сказал Занзас и дернул бинт, затягивая еще туже. — Завалишься тут в обморок, на себе в самолет не поволоку.

Гокудера не ответил, и Занзасу это совсем не понравилось. Привык, надо же, что тот огрызается по поводу и без.

— С рукой что?

— Нормально, — Гокудера пошарил по столу, наткнулся на аптечку и потянул ее к себе.

— Сидеть! — рявкнул Занзас. — Чего тебе там?

— Обезболивающее. Кофеин. Воды.

— Обезболивающее. С виски. Да ты совсем двинулся? Терпи. — Он сунул Гокудере бутылку, бинт и занялся рукой. Тут рану и раной назвать было смешно. Занзас оглядел подпаленную царапину, обработал и зажал тампоном. — Молись, что попались косые дебилы. Я бы по тебе не промахнулся.

Гокудера глотнул из бутылки, поднял голову. Взгляд у него уже поплыл, но пьяным точно не был.

— Верю. — Глотнул еще. — Ты бы не промахнулся. Я тоже. Поэтому мы с тобой здесь, а они — там.

Он говорил медленно, но внятно, и умирающим уже не выглядел.

— За это надо выпить, — согласился Занзас и положил ладонь придурку на лоб. Если у него и был жар, то пока — почти незаметный. — Все, мусор, медсестра по вызову свою смену отработала. Счет пришлю с доставкой на дом. Одеться ты и сам в состоянии. Хотя с этим я бы не спешил. Хорошо смотришься.

***

Ладонь у Занзаса была горячая. Твердая, крепкая — Гокудера невольно подался вперед, прижимаясь лбом. Пока возились с повязками, было не до того, но сейчас он вдруг понял, что замерз, и даже виски ни хрена не помогает согреться.

— Медсестра? — переспросил он. Перехватил ладонь Занзаса, вцепился в запястье. — Погрей пациента. Холодно.

Хотел встать, но почему-то получилось, что Занзаса дернул на себя. Тот склонился ниже, уперся в бедро не горячей даже, а раскаленной ладонью и спросил удивленно, почему-то не отстраняясь:

— А пятки тебе не почесать?

— Зачем? — искренне удивился Гокудера. — У меня не чешется.

Обнял Занзаса свободной рукой, с наслаждением ощущая, как по ней течет горячее, живое тепло. Теперь Гокудера упирался лбом ему в грудь. Слегка повернул голову — касаться виском, щекой, ухом было намного приятнее.

— Уже напился, что ли? — задумчиво спросил Занзас и вдруг сгреб двумя руками, вздергивая с табуретки. Гокудеру шатнуло на него, но Занзас тут же развернул, заставил закинуть здоровую руку на плечо и потащил к двери. — Я тебе не грелка, не сиделка и даже не сестрица твоя бешеная, — он бормотал сквозь зубы, а Гокудера чувствовал его бедром, предплечьем и особенно здоровым боком — там, где приходилось прижиматься. То ли от виски, то ли от потери крови штормило, сливались в сплошное белое поле плиты на полу, покачивались стены. Пластик под ногами сменился прохладным деревом — коридор, потом мягким и шероховатым ворсом покрытия — комната. Занзас, похоже, волок его к кровати — широченной, заправленной броским атласным покрывалом. Гокудера не смог разобрать узор — в глазах плыло синее, красное и зеленое. Трясло все сильнее, и все сильнее хотелось, чтобы Занзас держал двумя руками и никуда не шел и вообще не перемещался в пространстве.

— Ложись.

Лечь, не выпуская из рук Занзаса, оказалось не очень простой задачей, но Гокудера справился. Сначала сел, потом заставил его сесть рядом, потом потянул следом, опрокидываясь на подушку, обнял и прижался. Занзас, правда, не сопротивлялся. Только сказал:

— Совсем ебнулся, мусор.

Гокудере было все равно, ебнулся он или нет. Он прижимался к Занзасу, и по телу бежало тепло, больше не трясло, даже не шумело в голове.

— Нет, — протянул Занзас, — это не жопа и даже не судьба. Это, блядь, цирк. Оборжешься. — Он пошевелился, переворачиваясь на спину. — Голый, пьяный, в кровище и бинтах, облапал всего, в кровать затащил. Дальше что? Вырубишься у меня на груди?

Гокудера честно попытался оценить свое состояние. Озноб ушел, мысли путаться перестали, боль под повязками немного утихла и стала вполне терпимой.

— Не вырублюсь, — пообещал он. Провел рукой по груди Занзаса, задержал ладонь на животе, потянулся дальше, к боку. Гладкая теплая кожа сменялась горячими рубцами шрамов, Гокудера прослеживал их пальцами, на ощупь, и хотелось чувствовать больше. Он развернулся еще немного и закинул ногу Занзасу на бедро. Провел коленом вверх-вниз. Потерся щекой о плечо, лизнул, поддавшись внезапному желанию. Языку стало горячо и солоно, и Гокудера втянул кожу в рот и сжал зубы. Колено уперлось в яйца, а локоть вдруг задел член. Твердый, вставший.

Гокудера моргнул и замер. Правда ебнулся. Нет, оба ебнулись. Поднял голову. Занзас смотрел на него, кривя губы в ухмылке. Кажется, даже доволен был, скотина. Он ничего не делал — не шевелился, не дотрагивался, разве что дышал, глубоко и ровно, и выжидал.

— Ну и чего застыл? Продолжай, раз начал. Или зассал?

— Какого черта! — выпалил Гокудера. Сам не знал, что конкретно имел в виду. Себя, так позорно поддавшегося инстинктам, забывшего о Цуне? Занзаса, который не дал в морду, а почему-то позволил себя лапать? Или то, что даже сейчас, ясно осознав происходящее, он не вскочил и даже не отодвинулся, а все еще бездумно водит пальцами по пылающим узорам шрамов на груди Занзаса, и ему — нравится. И у него, мать его, аж яйца ноют от желания.

— Какого черта у меня стоит? — Занзас приподнял брови, ухмылка стала шире. Того и гляди, ржать начнет, и хрен заткнешь ведь. — Или какого черта у тебя стоит на меня? Это я и сам хотел бы знать. А стоит-то надежно, даже и не поверишь, что ты пять минут назад прикидывался трупом.

— Ты! — его хотелось заткнуть, нет, его просто необходимо было заткнуть. Мало того что мудак, так еще и язва. Но какой долбаный инстинкт заставил Гокудеру начать целовать, он в упор не знал. Наверное, так было проще, вот и все. Губы у Занзаса тоже были горячими и отчетливо отдавали виски. Мелькнула мысль, что теперь он точно пьяный, но Гокудере было уже плевать. Занзас сначала позволял, потом, кажется, раздумывал, а потом ответил, придавив затылок тяжелой ладонью. Перехватил инициативу тут же, а Гокудера тут же среагировал. Как будто ему жизненно необходимо было что-то доказать прямо сейчас. Они сталкивались зубами, Занзас кусал, напирал, но Гокудера не собирался уступать. Ему нравилось это противостояние, нравилось отвечать силой на силу и чувствовать, как закипает кровь от азарта и адреналина. Он рывком перекатился на Занзаса, сжал плечи, втиснул колено между бедер. Член уперся Занзасу в живот, пряжка ремня обожгла мошонку металлическим холодом, и от резкого движения остро заболела рана на боку. Гокудера зашипел Занзасу в рот и снова пошел в атаку. Даже мысль о том, что он зальет кровью всю кровать и отключится прямо на Занзасе, не отрезвила. Он уже не мог остановиться.

Занзас крепко держал за волосы, стискивал задницу, вжимал в себя, а Гокудера пытался расстегнуть его штаны. Рука ныла, пальцы скользили по вспотевшей коже, в башке шумело, и никак не получалось избавиться от ощущения, что они уже трахаются, прямо так — рот в рот. Похуй, кто кого. Кажется, оба.

Молния наконец поддалась, и Гокудера дернул брюки вниз. Занзас вскинул бедра, то ли помогая, то ли просто прижимаясь еще крепче.

Отчаянно не хватало рук. Хотелось сразу всего — раздеть, взять за яйца, сжать задницу так же крепко, как Занзас сжимал его, проверить, есть ли и там шрамы. И при этом еще держать за плечи, и запустить пальцы в волосы, дернуть эти его дурацкие перья и посмотреть, взбесится или нет, а еще — сунуть пальцы ему в рот, заставить облизать и вставить.

Вставить Занзасу. От одной этой мысли нахрен срывало тормоза. Занзас дернул за волосы, оттянув голову назад, целовал шею, прикусывая кожу и наверняка оставляя метки. Член терся о член, и Гокудера просунул руку ниже, между напряженным бедром и мошонкой, с силой надавил пальцами между ягодиц. Там было потно и горячо, Занзас шевельнулся, раздвигая ноги, и укусил под ключицей.

Где-то в этом чертовом бунгало наверняка были презервативы, может, даже со смазкой. Мысль об этом мелькнула и ушла, Гокудера подтянулся, опираясь на локоть, и провел ладонью Занзасу по лицу. От скулы по щеке вниз, прослеживая длинный широкий шрам, к узкому, слегка колючему подбородку. Нагнулся, повторил тот же путь губами и языком, поднялся к уху, прикусил мочку. Обвел пальцами губы и нажал, выдохнув хрипло:

— Оближи.

Занзас поднял на него глаза, усмехнулся и втянул пальцы в рот. Гокудера стиснул зубы, потому что кончить можно было уже от одного этого: Занзас уступал, подчинялся — хер знает, почему, может, развлекался, а может, у него в башке было другое, но он, черт его побери, тоже хотел. Сам хотел. Гокудера смотрел на него жадно, опасаясь даже моргать. Чувствовал — балансирует где-то на самом краю. Любая промашка, и Занзас передумает, сам завалит на кровать, подомнет и выебет.

Занзас, словно услышав мысли, выпустил изо рта пальцы и зашевелился.

— Стоять! — велел Гокудера, резко сжимая его коленями.

— Да подожди ты! — Занзас добрался до стянутых на бедра штанов, вытащил из кармана смятую упаковку. — Надевай и еби уже, псих недобитый.

Решил бы, что бред, но все это было слишком реально. Разгоряченный ухмыляющийся Занзас, презерватив, мокрые пальцы… хотя пальцы уже почти высохли, так что без презерватива вышло бы в самом деле плохо.

— Охуеть предусмотрительный, — одобрил Гокудера. Снова провел между ягодиц пальцами, потер анус, надавил. И понял, что терпеть не сможет. И так уже всего было — слишком.

Штаны мешали, а стащить их полностью не давали сапоги. Гокудера приподнялся, и Занзас перевернулся на бок.

— Черт, — выдохнул Гокудера. Он думал — слишком? Нет, слишком стало сейчас, когда Занзас откровенно подставлялся, повернувшись спиной, подхватив ногу под колено, чтобы было удобнее. — Че-ерт… — Гокудера быстро раскатал презерватив, надавил головкой и плавно толкнулся внутрь. По ягодицам Занзаса тоже расползались шрамы, один шел вверх, Гокудера прижал к нему руку. Под ладонью было горячо, внутри — горячо и тесно, член сдавливало, и Гокудера замер, давая Занзасу и себе привыкнуть. Потерся лицом о шею, проследил губами еще один шрам — горячий и слегка набухший, прикусил кожу под волосами.

— Мусор, — угрожающе рыкнул Занзас. Выпустил колено из захвата, откинул руку назад и крепко ухватил за бедро. Вывернул шею, пытаясь обернуться. — Будешь спать на ходу, я сам тебя выебу.

— Да вот хрен тебе! — с азартом выдохнул Гокудера, подался вперед — снова целовать, и резко вогнал член до упора. Занзас повел плечами, не то торопя, не то так странно реагируя на вторжение. Сказал, отворачиваясь:

— Любишь же ты лизаться.

— Люблю, — отозвался Гокудера и поморщился: получилось слишком искренне, не к месту, не для Занзаса. Да и вообще он не собирался болтать во время секса.

И сразу захотелось отомстить за эту дурацкую слабость. Гокудера обхватил Занзаса поперек груди, уткнулся лбом ему в затылок и сорвался на быстрые, резкие движения. Трахал, постанывая сквозь зубы, ни о чем не думая и ни о чем уже не жалея — для этого было слишком хорошо. Занзас то впивался раскаленными пальцами в бедро, так что хотелось заорать от боли, то ослаблял хватку, и тогда ничего не отвлекало от подступающего все ближе удовольствия.

Когда Занзас оставил бедро в покое и начал дрочить, Гокудера был уже почти на грани. Он запрокинул голову, торопливо вдыхая и стараясь не сбиться с ритма. Жаль, нельзя было посмотреть Занзасу в лицо. Хотелось увидеть его сейчас. И запомнить.

— Я… — голос сорвался. Гокудера нащупал влажную от смазки головку, обхватил член, переплел пальцы с пальцами Занзаса и услышал хриплое:

— Кончай.

— Уже, — простонал Гокудера. Замер, выплескиваясь, сжимая руку Занзаса и чувствуя, как брызжут на пальцы теплые капли. Нес что-то восторженно-матерное, то ли просил о чем-то, то ли что-то обещал, сам не понимая толком, что. А потом мелькнуло внезапное, беспощадно трезвое: «Какой же он сверху?» — и: «Понятно, почему Цуне он нужен». И Гокудера замер, снова уткнувшись лбом Занзасу в шею. Тяжело дышал, кажется, плакал, и хотел одного — чтобы тот не оборачивался хотя бы с минуту.

Но Занзас, конечно, не был бы Занзасом, если бы делал то, что от него хотят. Он перевернулся на спину, сгреб двумя руками и притянул к себе.

— Ну охуеть. Слезами после ебли меня еще не поливали.

— Сигарет нет случайно? — сипло спросил Гокудера.

— Нет. Свои кровищей залил, что ли?

— Ну. — Гокудера медленно вздохнул. Руки Занзаса уже не казались раскаленными, не обжигали, а приятно грели. Лежать вот так, в обнимку, было неожиданно хорошо. Будто и не Занзас, в самом деле. Никогда бы не подумал…

— Спи, мусор. У нас есть часа полтора до машины.

Спохватившись, Гокудера стащил презерватив, бросил на пол. Пробормотал:

— Шмотки…

И, не договорив, уснул.

Проспать умудрился аж до Палермо. Занзас расталкивал — одеться, в машину, потом из машины в самолет, снова в машину, в особняк Варии, — Гокудера просыпался, шел, садился и снова засыпал. Окончательно пришел в себя от щекочущего зуда на ранах. Пламя солнца. Сначала подумал, что Рехей вроде бы еще в Америке, потом вспомнил — они же возвращались с Занзасом! — и открыл глаза.

— Ну вот, ожил, — с деланным разочарованием сообщил Луссурия. Его павлин хрипло каркнул.

Гокудера огляделся. Он лежал на диване в гостиной варийского особняка, и кроме него и Луссурии здесь никого не было. На натертом полу сияли широкие полосы солнечного света, часы на стене над камином показывали четверть одиннадцатого.

— Телефон мой где? — спросил Гокудера, приподнимаясь.

— Все тут, — Луссурия кивнул на полупустую спортивную сумку. — Машина ждет, но ты лучше полежи еще четверть часа.

Гокудера снова взглянул на часы. Вспомнил прошлые ранения, которые лечили солнечным пламенем: зудит и чешется — значит, уже почти зажило. Пощупал руку, бок. Нигде не болело.

— Некогда лежать, — он сел, подтянул к себе сумку. Телефон нашелся в кармане залитого кровью пиджака. Гокудера хотел набрать Цуну — и замер. Что он скажет? Проездил зря, след оборван, если это вообще был след, а не ловушка, а вытащил его из полной жопы Занзас. И не только вытащил, но и…

Луссурия смотрел с откровенным любопытством. Гокудера мотнул головой, отгоняя замелькавшие перед глазами картинки, а заодно мысли, полные странной, непривычной паники. Перетряхнул грязные шмотки, нашел коробочку и положил в карман. Одежда была не по размеру — наверное, та самая, которую передали для Занзаса. Пофиг, все лучше, чем заскорузлые от крови драные тряпки.

— Поеду, — он встал, закинул сумку на плечо. — Спасибо за лечение.

К машине, которая его ждала, прилагался шофер. Гокудера хотел возмутиться, но потом решил — пусть. Сел на пассажирское место и закрыл глаза. Ему было о чем подумать. Две глобальных проблемы. Паоло Рагоцци с его новыми хозяевами, крысой и охотой на Вонголу. И Занзас. Гокудера сейчас не смог бы сказать, какая из них тревожит его больше, но вторую можно было отложить на потом, а промедлить с первой — значило рискнуть безопасностью Цуны. Только вот для того, чтобы обнаружить крысу, требовалось время. Не день, не два, может, даже не неделя. А новые хозяева вряд ли явятся знакомиться лично. Разве что с армией головорезов, вооруженных уже не пистолетами, как вчера, а чем-нибудь поэффективней. Пожалуй, прямо сейчас он мог сделать только одно. Выбора не было.

Гокудера выскочил из машины раньше, чем она остановилась. Пронесся по лестнице наверх, собирался зайти к себе и переодеться, но сбавил шаг у поворота к кабинету Цуны. Помедлил, раздумывая, зайти или все же не стоит. Цуна наверняка беспокоился и ждал новостей, но Гокудера сомневался, что после сегодняшней ночи сумеет говорить с ним как ни в чем не бывало. А рассказать все, как это сделал Цуна, он не мог. Он даже себе пока не был готов признаться. Да и не до этого сейчас. Надо спешить. А Цуна должен знать главное.
Гокудера решительно толкнул дверь и, не давая себе передумать, сразу прошел в кабинет.

— Ты вернулся! — Цуна вскочил, едва ли не бегом обогнул огромный стол. Из раскрытого ноутбука бубнил диктор — что-то о беспорядках и убийствах в Вероне, о беспомощности полиции и прочий подходящий к случаю бред. — Убийство Альфи во всех новостях. Боялся тебе звонить.

— Да, там полная хрень, но я в порядке. Прилетел с Занзасом. Он тоже туда ездил — оказывается, Альфи проплачивал волнения на фабриках Катрони. Но мы оба опоздали, и это плохо, Десятый.

— Вас ждали? — быстро спросил Цуна. — Или Альфи убрали только потому, что стал не нужен?

— Если ждали, то меня, — Гокудера предпочел бы говорить об этом не так, а с доказательствами на руках или хотя бы обдуманными версиями, но у него не было ничего, кроме предположений, собственных и Занзаса. — Видимо, кто-то узнал, что я интересуюсь Рагоцци и делами на севере. Решили подстраховаться.

— Франко? — Цуна нахмурился. — Нет. Он тебя не сдал бы. Но кто еще знал?

— Нужно время, чтобы выяснить, а у нас его нет, — Гокудера машинально потянулся за сигаретами, но в кармане нашлась только коробочка. — Они слишком активны, и ты сам видишь, что с методами не мелочатся. Я собираюсь поговорить с Рагоцци лично, а дальше — посмотрим по обстоятельствам. Может, удастся его перекупить, а может, хватит и простой угрозы. Скажешь что-нибудь о нем? Ты ведь видел его…

«Там, у мэра» застыло на языке, потому что память тут же подбросила припухшие следы на плечах Цуны, а потом — жесткие пальцы Занзаса, «любишь же ты лизаться», шрамы под ладонью, хриплое: «Кончай»…

— У тебя тут моих сигарет не завалялось? — спросил Гокудера. Отпил воды прямо из графина. Чертов Занзас. — Хотя откуда…

Цуна перегнулся через стол, достал из ящика пачку. Новую, нераспечатанную. Улыбнулся:

— Кури.

— Спасибо. Ты… — он покачал головой, содрал обертку и сунул в рот сигарету. Стало неловко и больно. Тянуло обнять, просто постоять с ним так — вместе, хоть пару минут, но что-то не позволяло. То ли не к месту проснувшаяся совесть, то ли опасение, что чем ближе Цуна будет, тем вернее поймет — что-то не так. Он обычно замечал перепады настроения, тревогу, радость — мыслей, конечно, не читал, но иногда Гокудере казалось, что может и это, если захочет. Они слишком хорошо знали друг друга. — Спасибо, — повторил он и позволил себе только одно: сесть рядом, на стол. — Так что там с Рагоцци?

— Паоло Рагоцци, — кивнул Цуна. — Скользкий, но слишком нерешителен для лидера. Может оказаться разменной монетой или пострадавшей стороной. Но не совсем мелкая сошка. Умен, хитер, умеет смотреть и слушать. Угрозы подействуют, только если подкрепить их обещаниями, но на его верность все равно не стоит рассчитывать. Предаст любого, только заплати.

— Похоже, заплатить придется много. Вряд ли Альфи держал его впроголодь, значит, новые хозяева дали гораздо больше. Хотя, — Гокудера усмехнулся, подбросив в руке коробочку, — собственная жизнь тоже неплохая цена. Посмотрим.

— Осторожней там, — Цуна легко коснулся его плеча. — С тобой все в порядке? Ты ведь был ранен?

— О Господи! — Гокудера замер, уставившись на Цуну. Тот не спрашивал — утверждал. — Ты не мог знать, и интуиция ни при чем, потому что сейчас со мной правда все в порядке. Но как, Холмс?

Цуна тихо засмеялся, покачал головой:

— Я не буду говорить, что знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Чужая одежда и кровь на коробочке. Точно все в порядке?

— Да. Луссурия поработал, но там и не было ничего серьезного, так, царапина, только крови много. Мне пора. Рагоцци предпочитает обедать дома, как раз успею застать.

Цуна снова коснулся плеча. Он наверняка хотел спросить о Занзасе. О подробностях этой ночи, проведенной вместе. Знал бы, как именно «вместе», с горечью подумал Гокудера, и крепко сжал его пальцы, прежде чем спрыгнуть со стола. Цуна не стал трогать больную тему, и Гокудера был ему за это благодарен.

***

Гокудера ушел, а Цуна еще несколько минут сидел на краю стола, закрыв глаза и вдыхая запах его сигарет. Что-то было не так, не в порядке. Что-то тревожило Гокудеру, и очень сильно, но раз сам он предпочел молчать, Цуна не стал спрашивать. Они действительно слишком хорошо знали друг друга, именно поэтому Гокудера никогда не стал бы поднимать вопрос об утечке информации в Вонголе, не имея на руках железных доказательств. Сейчас у него были только предположения, наверняка смутные и неясные. И утечка — тоже была, поэтому Цуна представлял степень его беспокойства.

Ничего, Рагоцци хоть и скользкий тип, но против Гокудеры — слабак. Скоро они будут знать больше. А пока нужно просто подождать. Выбросить из головы тревогу — заразная это штука, Гокудера ушел, а она осталась! — и заняться срочными делами.

Он развернул к себе ноутбук и рассеянно взглянул на экран. У виллы Жирного Альфи больше не было парадной лестницы и портика какого-то там бородатого века, на первом этаже не сохранилось ни одного целого окна, балкон на втором обвалился, засыпав бетонным и мраморным щебнем клумбу с розами. Зрелище было необычным для мафиозных разборок и больше напоминало результат бомбежки военных времен. Цуна любовался на руины все утро, услышал уже все что мог, но все равно включил звук, когда по экрану поползли титры экстренного выпуска новостей, будто кто под руку толкнул.

— Новые сенсационные подробности поступили из Вероны, — бесстрастно заговорил диктор. — Во время перестрелки между группой неизвестных и личной охраной погибшего местного магната синьора Альфреда Скорцо подозреваемые в его убийстве покинули виллу на автомобиле, принадлежавшем синьору Скорцо, перед этим застрелив его личного шофера и уничтожив группу охранников. К сожалению, полиция потеряла след преступников. По версии следствия, им удалось пересесть в другой автомобиль и скрыться. Еще одна перестрелка произошла той же ночью на выезде из города. Неизвестными были взорваны два автомобиля. Однако ни одного погибшего на месте происшествия не обнаружено.

Камера крупным планом наехала на искореженные, обгоревшие джипы. «Не полиция», — машинально отметил Цуна. Стало страшно: очень было похоже на то, что за Гокудерой охотились. Милое словечко «ждали», не отражающее и сотой доли истины…

Цуна схватился за телефон, еще не зная, что скажет Гокудере и стоит ли вообще отвлекать его сейчас. Мелькнула смутная мысль, но сосредоточиться на ней помешал звонок. Цуна поморщился и отодвинул трубку от уха, услышав слишком громкий голос мэра.

— На редкость впечатляющая работа! — захлебывался восторгом синьор Катрони. — Все эти профсоюзные ублюдки тут же притихли, теперь ясно, кто платил им за беспорядки. Моя благодарность не будет знать границ, синьор Савада, я ваш должник и прошу помнить об этом!

— Я это запомню, синьор Катрони. Если вам доложат о новой подозрительной активности, немедленно сообщайте лично мне.

— Обязательно, непременно! — мэр говорил что-то еще, но Цуна уже не слушал. Он думал о том, что все слишком очевидно. Почерк Гокудеры опознается с первого взгляда, в Италии мало кто сейчас умеет работать со взрывчаткой в прямом бою, и никто — настолько результативно. Если все понял Катрони, поймут и другие. От следствия можно откупиться, но те, кто забрал тела или раненых из взорванных джипов, не отступятся.

Цуна только теперь осознал, что все еще сжимает в руке телефон. Номер Занзаса у него, конечно, был, только вот Цуна не помнил, чтобы хоть раз в жизни звонил ему лично. Или поводы казались недостаточными, или Гокудера занимался всем сам, в крайнем случае — встречи устраивал Сквало, но сейчас не было ни Гокудеры, ни времени для церемоний и сомнений.

— Занзас, — сказал Цуна, услышав недовольное «Н-ну?» — эти взорванные машины на выезде из Вероны… вы с Гокудерой имеете к ним отношение?

— Какого хрена ты звонишь мне? Твой придурок разучился говорить?

— Он поехал к Рагоцци.

Повисшее молчание было таким угнетающим, что с каждой секундой Цуна все сильнее нервничал.

— Занзас!

— Да. Они ехали за ним, — нехотя ответил тот. — Ты ведь это хотел знать?

На самом деле он хотел бы знать, что ошибся. Очень хотел. Стало тяжело дышать, Цуна рывком ослабил галстук и спросил:

— Есть что-то еще, что я должен учитывать, прежде чем начну действовать?

— Нет, — на этот раз Занзас ответил сразу. И добавил, прежде чем бросить трубку: — Виа Норманни, пятнадцать. Поторопись, Савада.

«Поторопись». Одно это слово от Занзаса значило больше, чем все смутные тревоги и опасения. А уж то, что он сэкономил Цуне несколько минут, которые ушли бы на уточнение адреса…

— Машину! — рявкнул Цуна, ударив кулаком по кнопке селектора. Сбежал вниз, впрыгнул чуть ли не на ходу в подкативший алый феррари. — Виа Норманни пятнадцать, жми!

Феррари подарил Дино, и Цуна считал эту машину самой быстрой и надежной в гараже Вонголы. Но сейчас даже ее мгновенный разгон и сотни лошадиных сил, ускоренные пламенем водителя, казались недостаточными. «Поторопись, Савада». Поворот, еще, рывок под красный на перекрестке, едва успевший отпрыгнуть мальчишка… Виа Норманни. Впереди небо окрасилось алым заревом, расцветилось зелеными шнурами молний и снова — алым. Машина вильнула, чуть не сбив задравшего голову велосипедиста, и с визгом въехала на тротуар. Цуна выскочил и понесся туда, где за пологом пламени тумана шел бой.

Иллюзионист здесь работал слабый — уж если даже кто-то из обычных людей увидел пламя в небе. Но и он мог оказаться опасен, мог заставить блуждать по призрачному дому в поисках Гокудеры, пока не станет поздно. Цуна не умел сражаться с иллюзиями, зато знал отличное средство против иллюзионистов. «Я не стану гадать, где ты», — оскалился он, вскидывая руки. Пламя выжжет лишних. Огненный смерч рванулся с ладоней, взревел, круша стены и перекрытия. Цуна летел вслед за своим пламенем, едва успевая замечать врагов, стволы автоматов, искаженные смертельным ужасом лица, разноцветные всполохи. Он не знал, когда именно перестал ощущать присутствие иллюзий, понял только, что Гокудера близко, потом услышал знакомый голос и не менее знакомое: «Не недооценивай Вонголу, ублюдок!» — снес с пути какого-то идиота, впустую щелкавшего пистолетом…

Гокудеру он увидел на лестнице. За щитами, окутанными алым пламенем, Цуна не мог разглядеть его как следует, но почувствовал — что-то уже случилось. Ури, со вздыбленной шерстью и горящими глазами, сорвалась с места, опрокинула двоих, кому-то перегрызла горло, кому-то вспорола грудь когтями, Цуна отчетливо увидел кровь, пламя, позади затрещала автоматная очередь, он не глядя ударил еще одним смерчем и ринулся вниз. Он бы сжег эту кучу камня до основания, вместе со всеми, кто здесь был. Он мог. И хотел. Потому что теперь знал, что не ошибся. Пламя на щитах Гокудеры гасло. Тот все еще держал оружие, но справлялся с трудом. Цуна перехватил мутный взгляд, в котором не было ни капли узнавания.

Кровь на ступенях. Много яркой, алой крови Гокудеры. Холодная ярость затопила рассудок. Цуна обернулся, понимая, что сейчас ничто не заставит его остановиться. Злость выжигала изнутри надежнее любого, самого сильного пламени. Мысли, сомнения, сочувствие — не осталось ничего. Только боль. Отчаяние. И желание убивать. Огненный шторм сорвался с рук, вспучился волной, захлестнул все, что не было выжжено раньше — все и всех. Испарялась кирпичная кладка, исчезал потолок. В глаза ударило солнце, и Цуна медленно опустил руки. Больше здесь нечего было жечь.

Щит Гокудеры осыпался бесполезной кучкой обугленных костей. Ури превратилась из леопарда в котенка, жалобно мяукнула.

— Он жив, — громко сказал Цуна. Взял Гокудеру на руки, вернулся к машине. Ури вилась под ногами и орала. Шофер выскочил навстречу, распахнул заднюю дверцу. Цуна сел, устроив голову Гокудеры у себя на коленях, подождал, пока кошка запрыгнет следом. Подумал несколько секунд и сказал:

— В госпиталь Варии.

Врачи там были не хуже, чем в Вонголе, и уж точно опытней во всем, что касалось боевых ран. И еще там был Луссурия, а Рехей пока не вернулся.

Цуна старался контролировать мысли. Держал ладонь у Гокудеры на груди, смотрел, как кровь пачкает пальцы, прислушивался к биению сердца, а думал о том, что надо бы позвонить Занзасу. Предупредить. Сказать, чтобы подготовили все, чтобы не терять ни секунды. Не позвонил. С трудом перевел взгляд с лица Гокудеры на лобовое стекло и увидел ворота.

— Луссурию. Срочно, — бросил отрывисто дежурному охраннику и снова вошел в гиперрежим. Не взлетел, не бросился бегом. Шел, прижимая Гокудеру к себе и морщась от хруста гравия под ногами — все равно что по костям. Там было бы много костей, если б все они не превратились в пепел.

— Савада! — воскликнул возникший словно из-под земли Луссурия, всплеснул руками. — Тито! Носилки срочно!

— Не надо, — сказал Цуна, с трудом разжимая зубы — челюсть словно свело, язык не ворочался. — Я сам.

— Туда, — не стал спорить Луссурия. — Клади, потом перенесем. Сначала я должен посмотреть. Это никуда не годится, только утром лечился и снова!

Луссурия склонился над Гокудерой, отпихнул сунувшуюся под руку Ури. Рядом возник парень с носилками, засуетился, помогая перекладывать. Цуна заставил себя отойти. Сжимал кулаки до боли, смотрел на полыхающие оранжевым перчатки, понимал, что ничем не может помочь.

Когда Луссурия кивнул сам себе, выпрямился и выпустил павлина, он все же спросил:

— Что там?

— Да ничего, полежит дня три или четыре. Не переживай так, живучий твой Гокудера. Иди, Савада, не отвлекай. Хватит с меня этого назойливого животного, — кивнул на влезшую Гокудере на ноги Ури. — Не сгонишь ведь.

— Можно будет… сообщить мне, когда он придет в себя? Я подойду тогда.

Луссурия задумчиво подергал кончик пушистого боа. Вздохнул:

— Придется. А то ведь он и лечиться откажется, сам к тебе побежит. Я позвоню, Савада.

Цуна кивнул. Смотрел, как двое рядовых с носилками уносят Гокудеру, как Луссурия идет рядом, зажав под мышкой явно недовольного таким обращением павлина. Повторял про себя: все будет хорошо, все должно быть хорошо. Но зубы сжимались до боли в челюстях, сведенные напряжением мышцы требовали разрядки, а в ушах гулко стучала кровь. А самое страшное — до сих пор хотелось убивать. Рагоцци мертв — взять за горло мэра, вдруг слышал что-нибудь полезное. Или мудака прокурора, он куплен и перекуплен, клейма негде ставить, вполне может знать и о хозяевах Паоло Рагоцци. Выжать все, что знает, а потом…
Цуне представилось, как ломается под пальцами шея прокурора. Ярость застилала глаза, пламя билось на перчатках. Десять минут полета, увидят — плевать, сегодня жители Палермо и так много чего видели. Умные промолчат, а дураков не жаль.

Держать себя в руках становилось все трудней. Если он протопчется здесь еще пару минут, станет поздно. Цуна развернулся к охраннику:

— Занзас у себя?

Тот кивнул. Цуна прошел по двору, вслушиваясь в хруст гравия под туфлями — теперь этот звук будоражил, вызывая извращенное наслаждение. Едва удержался от того, чтобы не влететь в кабинет Занзаса через окно, а войти, как полагается вежливому гостю.

Лестница, второй этаж, короткий коридор… Он даже постучал перед тем, как толкнуть дверь.

Занзас валялся на диване с газетой. Взглянул поверх страницы, сказал с мрачным удовлетворением:

— Явился, недоносок. Тебе тут что, больница для убогих?

— Нет, — спокойно ответил Цуна. — Тут лучшая больница Сицилии, а может, и всей Италии. И Луссурия. Только это Гокудере, а мне…

Он не договорил. Посмотрел на руки — перчатки все еще полыхали, — и сказал прямо:

— Мне нужен ты. Если сейчас сорвусь, разнесу пол-Палермо, причем начну с прокуратуры. Их не жалко, но это будет глупостью. Можешь остановить?

Занзас смотрел оценивающе, будто товар выбирал. Прикидывал, стоит ли он затрат или выгоднее оставить на прилавке.

— Это будет твоей глупостью, Савада. А чем больше ты делаешь глупостей, тем больше штормит Альянс и тем приятнее мне. — Он смял газету, отшвырнул ее на пол и сел. — Но признаю, еще никто так дипломатично не предлагал мне свою задницу. Дверь закрой.

— Да ну, — Цуна усмехнулся сквозь сжавшую челюсти судорогу. — Это будет нашей общей глупостью, Занзас. Новому прокурору вряд ли понравится, как подох нынешний, и неизвестно еще, будет ли он так жаден до взяток и не взбредет ли ему в голову всерьез искоренять преступность. Так что не думай, что делаешь мне одолжение. — Он нашарил защелку на ручке двери, повернул. Язычок замка звонко клацнул. — Занзас, я сейчас хочу убивать.

— А я всегда хочу. И мне похуй на прокуроров, любому из них можно вышибить мозги, они у всех одинаковые. Да, Савада, я делаю тебе одолжение. — Он расстегнул пряжку и потянул из брюк пояс. — Раздевайся и тащи сюда свою задницу вместе с ремнем.

Цуна закрыл глаза. Ярость жгла, билась в стену запретов и уже почти пробила ее. Это было гораздо хуже, чем просто ненависть, вина или страх. Это был тот Савада Цунаеши, каким его хотели видеть многие, но только не он сам.

Он шагнул вперед, не открывая глаз.

— Ты меня слышал, мусор? — голос Занзаса, низкий и угрожающий, будто хлестнул по натянутым нервам, пробился сквозь рев пламени. — Я не повторяю приказов дважды.

Это было хорошо. Почти то, что нужно. Но недостаточно. Не для того Савады Цунаеши, каким он был сейчас.

— Убедительней, — сказал он. Успел испугаться того, как спокойно и холодно звучит собственный голос.

— Указывать будешь своим отбросам, — так же холодно ответил Занзас. Колыхнулся воздух, и почти мгновенно шею захлестнуло удавкой. Занзас, оказавшийся сзади, дернул ремень, затягивая петлю, пряжка уперлась в кадык, горло пережало болью. Цуна инстинктивно открыл рот, вскинул руки и задохнулся от нового рывка.

— На колени.

Ноги подогнулись сами. Все стало неважным, кроме единственного: воздуха, хоть глоток!
Занзас отпускал медленно, то и дело снова затягивая ремень до упора. Жгло горло, перед глазами колыхалось багровое. Цуна не чувствовал ног, в затылке заломило, пальцы судорожно сжимались на удавке. Она ослабла, когда глухо упал коленями в ковер. В горло хлынул воздух. Цуна уперся в пол руками и закашлялся, от накатившей слабости закружилось голова. Занзас ударил по пояснице. Не сильный, но болезненный, хорошо рассчитанный удар, от него шатнуло вперед, пришлось согнуться, и тут же тяжелый сапог опустился на спину, придавил к полу.

— Перчатки, — велел Занзас, снова дергая ремень.

Стягивать варежки пришлось на ощупь — глаза теперь закрылись сами, под веками полыхали в кромешной тьме оранжевые пятна. Казалось, еще немного, и удавка пережмет шею до позвонков.

— Из-за тебя мне пришлось встать, — Занзас ронял слова по одному, похоже, был взбешен не на шутку. Давление на спину исчезло, и тут же сапог опустился снова, с размаху. Тяжелый каблук, рифленая подошва. Цуна чувствовал все, и даже знал, насколько сильнее должен ударить Занзас, чтобы сломать позвоночник. Он мог бы. Легко. — Ты чувствуешь, как влип, ублюдок?

— Качественно, — выдавил сквозь саднящее горло Цуна. «Больше, чем хотел, — добавил про себя, — но, может, так и надо сейчас». Злость уходила слишком медленно. Кажется, ни разу в жизни его не накрывало так сильно.

Занзас убрал ногу и процедил:

— Давай. Считаю до десяти. Только посмей не успеть. Раз…

«Чего не успеть?» — едва не спросил Цуна. И тут же вспомнил: «Раздевайся», затерявшееся где-то между его просьбой к Занзасу и борьбой с собственной яростью. Сел, оттолкнувшись ладонями от пола. «Раздевайся и тащи сюда свою задницу», — кажется, так.

Занзас считал размеренно, как будто перед его глазами прыгала стрелка секундомера. Два — мелкие пуговицы рубашки скользят, выворачиваются из пальцев. Три — дернуть подол из брюк, последняя пуговица отлетела, утонув в ворсе ковра. Расстегнуть брюки, нет, сначала скинуть туфли. Шесть, семь. Ворот рубашки путается в галстуке, черт, забыл про галстук! Восемь. Девять. Снимать брюки сидя — дурная акробатика, и чуть дернешься приподняться — ремень сдавливает горло. Штанины в спешке выворачиваются наизнанку вместе с трусами. Десять.

— Хуево, мусор. Ты забыл об одной очень важной вещи. — Занзас поднял с пола галстук, скомандовал: «Руки!» — и накрепко стянул запястья. Сдвинул пряжку на шее с кадыка к плечу и выпрямился. — Локти-колени на пол, ноги шире. Я освежу твою память.

Цуна послушался молча, хотя тянуло спросить — что забыл? Но, в конце концов, это было не так уж важно, интересно просто. Важней, что наконец-то выметаются из головы мысли, тают ярость и жажда убивать, отступает сводившее мышцы напряжение, сменяясь дрожью страха, смешанного с предвкушением.

Занзас подобрал что-то с пола, и Цуна как мог вывернул шею — посмотреть. Увидел, как тот не торопясь выдергивает из шлевок так и не снятый Цуной ремень. Взвешивает на ладони, примериваясь, и нехорошо ухмыляется. Сразу поджались ягодицы и побежали по спине мурашки. Цуна отвернулся, уже понимая, что его ждет. Опустил голову ниже, готовясь к боли. И все равно не успел. Взмах, свист рассеченного воздуха — и резко, наискось обожгло спину. Он вздрогнул, уткнулся лбом в связанные запястья и тут же захлебнулся воздухом — второй удар хлестко прошелся по лопаткам. И, едва успел вдохнуть, — третий. Плечи задрожали, Цуна часто дышал открытым ртом. Занзас щадил — не бил пряжкой, контролировал силу, но все равно было дико вот так сжиматься и корчиться на полу, со связанными руками и полувставшим членом. Но особенной дикостью казался контраст этой незнакомой, непредсказуемой боли и возбуждения.

Новый удар ожег ягодицы, и Цуна вскрикнул: вспомнил первый раз, когда вместо ремня была ладонь. Жар, живое тепло, сухие шлепки. Ремень впивался больнее и был холодным, но кожа сейчас раскалялась не меньше. Зудела и ныла.

— Вспомнил или еще? — спросил Занзас и хлестнул ниже, по бедрам, едва не задев мошонку.

— Ремень! — выкрикнул Цуна. Инстинкт требовал свести ноги, сжаться, спрятаться. Тот же инстинкт подсказывал замереть и делать только то, что велит Занзас. И оказалось, что вот так разрываться надвое между спасением и опасностью — возбуждает.

— Правильно, — Занзас размахнулся снова, но ударил по заднице, воткнул носок сапога между ягодиц, медленно, с нажимом повел вниз. — А теперь расскажи, как сильно ты хочешь, чтобы я тебе вставил. — Удавка на шее натянулась, заставляя запрокинуть голову, и ослабла — Занзас не душил, просто обозначал свою власть. И это тоже мучительно, остро возбуждало. — Давай, мусор, я жду.

Как? Цуна не мог бы сказать, как. В конце концов, если бы он не хотел, его бы здесь не было. Не стоял бы голым в коленно-локтевой под ударами собственного ремня и с ремнем Занзаса, затянутым удавкой на шее. Просто «трахни», «отымей», «выеби». Может быть, Занзасу хватит и этого. Но Цуна подался назад, прижимаясь задницей к сапогу, откровенно потерся и замер, когда рифленая подошва уперлась в поджавшиеся от сладкого ужаса яйца. И только тогда сказал, с усилием сглотнув, все сразу:

— Трахни. Отымей. Выеби. Пожалуйста, Занзас.

— Неплохо подставляешься, но хреново просишь. Ладно, на первый раз сойдет.

Зашуршала обертка презерватива. Занзас стоял на месте, значит, запасся заранее. Значит, ждал и предполагал, чем все закончится. Ждал. Хотел. Цуна опустил голову, вытер взмокший лоб о стягивавший запястья галстук, усмехнулся внезапной мысли — его галстукам определенно везет, еще две-три встречи в том же духе, и пора будет восполнять запас. «Неплохо подставляешься», вот как? Цуна прогнулся, почти прижавшись грудью к полу и вздергивая задницу выше. И тут же почувствовал член. Занзас крепко обхватил за талию и рывком натянул на себя.

Цуна не сдержал бы крик, даже если бы захотел. Хоть и был готов, но член Занзаса входил слишком плотно, распирал до боли. А в этот раз еще и двигаться начал сразу, не дав времени привыкнуть. Тянущая боль — наружу, резкая — внутрь. Ни одного лишнего движения, ни секунды передышки. Занзас просто трахал, не сбиваясь с ритма, не увеличивая и не снижая скорость. Цуна орал, едва успевая схватить воздух в короткие мгновения между толчками, вжимался лбом в промокший от пота галстук, но не пытался прикусить его, хотя мог бы. Как-то чувствовал, что Занзасу нравится, и это заводило.

Хотя Занзас казался сейчас слишком, нарочито спокойным. Ни ласки, ни волнения — чистый секс, чистое, почти животное удовольствие. Его хотелось еще, больше, чаще, но хотелось не только его. В какой-то миг Цуна вдруг понял, что ему не хватает — Занзаса. Его хриплого низкого голоса, быстрых укусов, грубых, почти жестоких прикосновений. Он попытался обернуться, но увидел только равномерно двигавшееся бедро, на котором отчетливо выделялся шрам. Вскинул голову и позвал, с трудом сдержав рвавшийся стон:

— Занзас!

— Что? — сразу отозвался тот, будто ждал. Двигаться не прекратил, и объяснять пришлось, мешая слова с криком. Но так, кажется, было еще и лучше.

— Можно… еще что-нибудь? — Цуна всхлипывал и задыхался, сжимал кулаки, пытаясь хоть как-то собраться. — Пожалуйста.

— Ты просил тебя выебать. — Ладони Занзаса тут же налились жаром, он сдвинул руки выше, сдавил ребра и, резко выдохнув, остановился. Член остался внутри, и Цуна беспомощно сжался вокруг него. — Хочешь, чтобы я заставил тебя орать еще громче? Чтобы твоя задница покраснела от ударов? Чтобы я уткнул тебя мордой в ковер и трахал, не давая шевелиться? Чтобы твои яйца плавились у меня в ладони, а ты кончал с моим членом во рту? Чтобы получить — учись просить.

«О боги», — Цуна зажмурился и невольно облизнул губы. Он хотел… сам не знал, чего именно, кажется, всего и сразу. А если не сразу, то это все стоило запомнить — и напомнить потом Занзасу. Плечи начали дрожать, и он сосредоточился на горячих, почти обжигающих ладонях, сжимающих ребра, и на тянущей боли в заднице.

Занзас нетерпеливо пошевелился, но торопить не стал — давал время.

— Занзас, я… Я всего хочу. Тебя хочу. Все, что ты дашь. Хочу орать и не понимать от чего — от твоего члена или рук. Хочу, чтобы ты трогал меня. Везде. Трахал меня и не разрешал кончить. Прошу тебя… заставь меня умолять.

— Да ты уже, — Занзас хрипло рассмеялся и отстранился. — Перевернись. Не вздумай закидывать на меня ноги и закрывать глаза.

Цуна упал на бок и кое-как перекатился на спину. Получилось медленно и неловко. Порка не прошла даром. От соприкосновения с ковром спина отозвалась болью. Похоже, Занзас порол если и не до крови, то до сильных ссадин. Цуна закинул руки за голову, развел колени и подтянул их к груди. Без рук и опоры это было нелегко, но еще сложнее оказалось увидеть перед собой Занзаса. В первый раз — лицом к лицу. Тот не стал медлить. Прижал крупную темную головку к анусу и вставил снова. Цуна помнил, что нельзя закрывать глаза, поэтому смотрел. На белоснежную рубашку, на темные шрамы на предплечьях и шее, на испарину и липнущие ко лбу черные волосы. Занзас положил ладонь на кадык и начал трахать медленно, постепенно опуская руку вниз. Сначала было просто тепло, но уже после пары толчков Цуна почувствовал жжение. Увидел алое свечение из-под ладони и занервничал. Не видеть и просто принимать все, оказывается, было гораздо легче, чем видеть. Свечение усилилось, и тут же захотелось зажмуриться. Но Занзас надавил сильнее и ускорился, а потом задел член. Цуна заорал, запрокидывая голову, и сжал кулаки. Горячо, очень горячо и очень опасно.

— Смотри! — окрикнул Занзас и жестко сжал в горсти яйца, в очередной раз всаживая член до упора. И тут же, не отпуская, другой рукой начал дрочить.

Теперь Цуна орал, не замолкая, и — как и просил — сам не знал, от чего именно. Занзас трахал глубоко и резко и так же резко дрочил. А в другой ладони — как он и предлагал — почти плавились яйца. Еще немного, и секс превратился бы в пытку — Занзас держал на самом краю той грани, где боль еще приносит наслаждение. Цуна то цеплялся пальцами за ковер, то сжимал кулаки, выгибался, инстинктивно пытаясь отстраниться, перед глазами плыло алое, и он уже не смог бы сказать, в самом деле видит, как струится пламя по рукам Занзаса, поднимаясь почти к локтям, или от слез плывет в глазах. И все же он не хотел, чтобы это заканчивалось. Боль и риск делали секс не просто удовольствием, а странным, извращенным аттракционом, игрой с опасными ставками. Цуна знал, что Занзас не причинит ему настоящего вреда — но это знание осталось далеко, на поверхности сознания, а сейчас власть захватили инстинкты. Он не понимал, не думал — только чувствовал. Чистый страх, чистая боль, чистое удовольствие. Так много всего. Слишком много, чтобы можно было долго сопротивляться. Ни затекшие ноги, ни бесчувственные пальцы онемевших рук — ничего не помогало отвлечься. Цуна больше не мог ждать. Отчаянно хотелось кончить. Еще немного. Еще… Занзас с силой пережал основание члена. Цуну будто окатило горячей волной. Желание отступило, отхлынуло, оставив неудовлетворенность и разочарование.

— Нет. Нет, Занзас. Пожа… — Он сорвался на крик, не договорив, потому что Занзас снова начал дрочить. Потер большим пальцем головку, надавил на щель, вернулся к прежнему ритму. И почти тут же вернулось возбуждение — быстрее и ярче, чем прежде. Цуна скулил и всхлипывал, пытался просить, но голос срывался, а Занзас как будто не замечал. Довел до предела — быстро, уже слишком быстро! — и снова остановил перед самой разрядкой. Усмехнулся, когда Цуна взвыл в голос от разочарования:

— Рано, мусор. Нельзя.

С силой провел руками по занемевшим бедрам — чувствительность к ним вернулась мгновенно, вместе с волной обжигающего жара, — и снова положил ладонь на член.

— Пожалуйста, Занзас! — заорал Цуна. Терпеть не оставалось сил, желание скручивало, бросало в агонию. — Пожалуйста, не могу больше, позволь!

Занзас подхватил под колени, навалился сверху, прижимая к полу. Не дрочил больше, но хватало и того, что двигался, а Цуна чувствовал его всем телом: грудью, лодыжками, задницей, остро захотелось еще и руки закинуть ему на шею, но пальцы не слушались и плечи совсем онемели. Занзас вдруг прижался щекой к щеке и сжал пальцы на бедрах.

— Можно.

И Цуна закричал, наконец-то отпуская себя, срываясь в оргазм такой же острый и запредельный, каким был весь этот секс.

Глаза закрылись сами собой. Цуна вздрагивал, снова и снова, тело стало неподатливым, тяжелым, и он с трудом опустил ноги, когда Занзас отодвинулся и позволил это сделать. В заднице болезненно дергало, но даже это казалось удовольствием. Цуна, наверное, матерился бы в голос, если б смог разжать челюсти. Вместо этого он дышал, глубоко, полной грудью, как будто только что родился и узнавал этот мир заново. Даже воздух казался особенным — ласково холодил разгоряченную кожу, льнул к телу.

А потом к губам прижалось что-то горячее и влажное. Цуна открыл глаза, моргнул. Занзас стоял над ним на коленях, смотрел жадно, тяжело дыша. Головка члена касалась губ, Цуна отчетливо увидел толстый ствол, перевитый темной веной, и широкий шрам на внутренней стороне бедра.

— Открой рот.

Сердце забилось так, будто и не было долгого изматывающего секса. Цуна невольно облизнулся, чувствуя, как заливает жаром лицо. Приоткрыл губы, впуская, и Занзас нетерпеливо толкнулся внутрь. Цуна обвел головку языком, всосал — и этого хватило. Брызнула сперма, Цуна глотал торопливо, глядя, как содрогаются бедра Занзаса и на глазах бледнеют шрамы. Это было… подходящим завершением, пожалуй. «Я этого не забуду, — подумал Цуна. — Никогда». Сейчас он точно знал, какие воспоминания будут преследовать его ночью. Он просил всего лишь остановить его, а получил гораздо больше. И собирался сказать Занзасу спасибо за это.

***

— Босс! — Сквало орал так, что сразу становилось понятно — случилась какая-то важная жопа. — Босс, твою мать! Просыпайся, ты должен это видеть!

Занзас с трудом разлепил веки. В комнате было темно. Ну, почти темно, пока Сквало не рванул в стороны шторы.

— Ебанутый мусор, — пожаловался Занзас люстре и сел, пытаясь понять, что он вчера пил и сколько после этого спал. По ощущениям выходило — какую-то ядреную муть типа абсента и не больше часа.

— Двенадцать, — сказал Сквало в ответ на пристальный взгляд. Сам он выглядел отвратно бодрым. Воинственно скакал по комнате и мотал патлами. Занзас сдавил ладонями раскалывающуюся башку, потер виски и прохрипел, едва ворочая языком:

— Не мельтеши. Дай воды, сядь и заткнись.

— А не охерел ли ты совсем? Сам возьми!

— Мусор. Дай, блядь, мне воды.

Сквало играл в гляделки еще не меньше секунды, потом до него наконец дошло, что пререкаться не время. Он вылетел из спальни и вернулся с полным стаканом ледяной воды и запотевшим графином. Первый стакан Занзас осушил залпом, второй — тоже. С третьим уже растягивал удовольствие, очень медленно приходя в себя. Заодно все вспомнил. Нажрался вчера от счастья, что оба дебила наконец свалили из его дома. Три дня мельтешения Савады перед носом, несчастной рожи забинтованного по уши Гокудеры, квохтанья Луссурии, попыток хоть что-то выяснить и обычной текучки, в которой Занзас тонул, как в болоте. Но вчера днем вернулся Сквало, на которого можно было спихнуть все дела. А вечером сбежал Гокудера. В общем, повод для праздника был.

— Босс! Я не собираюсь торчать тут до вечера и пялиться на твою опухшую рожу, — не выдержал Сквало. Упал на кровать рядом, заехал локтем под ребра, и сразу захотелось ему врезать — это отвлекло, и Занзас почувствовал себя более-менее вменяемым и живым.

— Так не пялься, — он прикончил четвертый стакан и, подумав, отставил его на тумбочку. — Ну. Что там?

— Там — чертов Варнезе, который чуть не вынес мне мозг. Думал, Леви его прикончит. Всех достал. Но он кое-что принес. Говорит, нашел эту штуку у Руссо после того, как тот трагично сдох на собственном балконе.

— Да, помню, работа Леви. У Руссо был какой-то компромат на Варнезе.

— На компромат — похуй, дело не в нем. Варнезе откопал в его сейфе одну занятную вещь. Говорит, это что-то вроде радара, отслеживает пламя.

— А сюда он зачем приперся? — спросил Занзас. И только потом будто пулей в лоб прилетело пониманием. — Стой, повтори. Отслеживает пламя?

Сразу стали ясны и те джипы в Вероне, и жопа, в которую попал Гокудера у Рагоцци. И множество других жоп в перспективе, ближайшей и отдаленной, если такая ценная хреновина попадет к конкурентам или бесконтрольно расползется по Альянсу.

— Я тебе что, попугай, по сто раз повторять? — разозлился Сквало. — Иди поговори уже с ним.

— В кабинет, — скомандовал Занзас. — Через пять минут. И не вздумай свалить, ты мне там нужен.

Варнезе все так же мерзко потел, хотя психовать ему вроде было больше не с чего. Поставил на стол чемоданчик, раскрыл — эта штука напоминала ноутбук, только слишком уж толстый. На экране развернулась карта Палермо, приблизилась и задвигалась. Занзас привычно отмечал знакомые объекты, пока в центре монитора не оказался особняк Варии, мигающий сотней разноцветных точек. Еще приближение — и точки раздвинулись, задвигались.

— Охрана на воротах, — ткнул пальцем Варнезе. — Дождь, два человека. Вход в особняк. Ураган, двое. Но их я мог видеть, не правда ли? А вот — я не знаю, что там, — он показал на стрельбище, — но вижу десять человек с кольцами грозы класса Б и одного рангом выше, класс А. Можно найти и вас, господа.

— Чего ты хочешь?

Варнезе осторожно закрыл крышку, вытер клетчатым платком пот со лба.

— В Альянсе неспокойно. Слишком неспокойно, какие-то брожения, сомнения, разговоры о новой силе и новых перспективах. Это мешает бизнесу. Очень мешает, синьор Занзас. Я человек незначительный, но мне нравится существующее положение дел, я не хочу никаких глобальных изменений. В этом я поддерживаю синьора Саваду.

— Что ж к нему не пошел? — поморщился Занзас.

— Я полагаю, в практическом смысле эта штука нужней вам, синьор Занзас, — Варнезе сказал это одновременно намекающе и заискивающе, не оставалось сомнений в недоговоренном: «У меня хватает врагов, синьоры, мне еще не раз придется к вам обратиться и, надеюсь, вы не забудете о таком полезном подарке».

Варнезе ушел, а Занзас остался разглядывать устройство. Долистал до особняка Вонголы, полюбовался на охранников с грозой и ураганом. Проще всего опознавался, конечно, Савада. Его Небо даже на мониторе напоминало полыхающий факел.

— Пиздец, — сказал Занзас. — Это круче любого жучка.

— Как на ладони, — восхищенно отозвался Сквало. — Приходи и бери тепленькими.

— Ну, Саваду, предположим, не возьмешь так просто, но отследить можно легко. Ни с кем не перепутаешь.

— Тебя тоже, — оскалился Сквало. — Хорошо горишь.

— Иди на хуй.

— Что делать будем? Этих игрушек наверняка не одна и не две.

— Им невыгодно лепить слишком много, но да, не две. И Руссо где-то спер одну.

— Или с ним поделились.

— Брожение в Альянсе, слышал? Что за хрень? Ты что-нибудь знаешь?

— Если б на собрания ходил ты, а не я, ты бы тоже знал. Эти слухи давно ходят, но только слухи.

— Теперь уже нет. — Занзас захлопнул крышку и снова потер виски. Новости — гаже некуда. И главное, ни одной зацепки, чтобы выйти на тех, кто изобрел эти чертовы штуки и решил опробовать силы на Гокудере. Высоко замахнулись. Очень высоко. А значит, настроены серьезно. Гокудера не был слабаком, но у подонков имелись не только радары, у них были люди и средства.

— Мы должны найти их раньше, чем они выберут новую цель, — Сквало даже не орал — тоже впечатлился.

— Или добьют старую.

— У меня есть идея. С помощью этой фигни попробовать отследить их самих.

— Ебнулся? Ты знаешь, сколько колец в одном Палермо?!

— Верона, босс. Я думаю, у них должна быть база там или на севере. Мастерская, лаборатория или любое другое убежище. Кто-то должен был изобрести это, — Сквало раздраженно кивнул на устройство. — И не просто мудак с улицы. Мы его найдем. Я позвоню Гокудере. Нам нужен их техник…

— Джаннини.

— Да. Может, в этой хреновине есть какие-то особенности. Может, он хотя бы слышал об умельце, который мог такое сделать.

— Или слышал чертов Верде, который жить не может без пламени.

— Они оба нам нужны.

— Займись этим, мусор.

— Без тебя знаю. Ты позвонишь Саваде?

Занзас вздохнул. Хотелось жрать и кофе, но Сквало был прав. Савада должен узнать сейчас. Приволочь сюда своего техника и найти чокнутого аркобалено. Занзас не собирался заниматься всем этим сам.

— Да. А ты позвони его придурку. Если надо, смотайтесь вместе на север. Так будет быстрее.

Сквало кивнул и умчался, а Занзас с минуту разглядывал телефон, а потом набрал Саваду.
Тот отозвался сразу. Спросил удивленно:

— Занзас?

— Поднимай задницу, хватай Джаннини и тащи его ко мне. Срочно!

И бросил трубку.

Хватило времени на быстрый душ и завтрак, но Савада, похоже, торопился как мог, потому что о нем доложили на первом же глотке кофе. Занзас лениво подумал, что сделает Савада, если сорвать его вот так без причины. От скуки, например. Пожалуй, это можно устроить, наверняка выйдет забавно. Но сейчас, к сожалению, причина была.

Первым в кабинет вкатился техник. Не по правилам, но Саваде, конечно, было плевать. Занзасу, впрочем, тоже. Он не стал предлагать кофе, стулья и другую чушь, вместо этого молча открыл устройство. Вывел на экран особняк Вонголы и развернул.

— Любуйтесь.

Савада смотрел долго. Подвигал карту, спросил, не отрывая потяжелевшего взгляда от экрана:

— Откуда это?

— Подарок от клиента. Нравится? Справа шкала интенсивности пламени, можно определить все типы колец. В зоне — только Палермо, но, думаю, если такое разместить, например, в Вероне, человека с пятью типами пламени и с кольцом Вонголы не заметит только слепой дебил. — Занзас посмотрел на техника, на Саваду и махнул рукой. — Он может это забрать и изучить, но из особняка не вынесет никто, кроме меня или Сквало. Это ясно?

— Джаннини, займись. — Савада наконец поднял взгляд. Погорячевший, злой. — Выдели ему место и помощника.

— Зачем помощника, — техник подскочил, протянул пухлые ручонки к устройству. — Я сам! Это же…

— Заткнись, — оборвал Занзас и набрал Сквало. — Мусор, забери отсюда Джаннини с хренью. Размести и приставь кого-нибудь из своих. С мозгом!

— Верде нашли? — быстро спросил Сквало. — Босс, я уезжаю через полчаса.

— Мне похрен. Верде позже, с этим разберись сначала.

— Понял.

Занзас снова прихлопнул крышку и указал технику на дверь:

— Бери и топай, но учти, раздолбаешь, испортишь или попытаешься спереть — никакая Вонгола не спасет. Я от тебя даже зубов не оставлю, запомнил?

Тот закивал, сгреб устройство в охапку и прижал к себе, как любимую бабу прижимают. Савада дождался, пока закроется дверь, и только тогда заговорил:

— Я не верю Верде. Он работает исключительно на себя, и у нас нет рычагов, чтобы надавить.

Занзас тоже не доверял Верде. Он вообще никому не доверял, но особенно этим мелким отродьям, аркобалено. Он позвонил на кухню и велел принести еще два кофе. Савада тем временем взял себе стул.

— А Реборн? — спросил Занзас. — Мне плевать, как ты это сделаешь, но Верде нам нужен. Он единственный, кто настолько двинут на пламени. И даже если эту хрень сотворил не он, думаю, его в любом случае заинтересует результат.

— Ты сам сказал — двинут на пламени. Он не станет делиться. Наверняка попробует загрести все себе. Реборну придется стоять над ним с пистолетом, и я не уверен, что это поможет.

Идея обойтись без Верде Занзасу нравилась, но он не видел альтернативы.

— Если этот твой Джаннини разберется в принципе действия и вспомнит знакомых изобретателей, мы попробуем вычислить уродов, но обезопасить себя от слежки не выйдет. А мне нахуй не сдалось, чтобы меня и моих отбросов круглосуточно пасли. У тебя есть идеи, как заблокировать пламя без помощи этого психа?

Принесли кофе, Савада отпил глоток и прикрыл глаза. Занзас ждал.

— Помнишь конфликт колец?

— Ничего тупее спросить не мог? — Занзас резко придвинул свою чашку, подумал и вытащил из ящика измятую пачку сигарет. В ней оставалось еще несколько штук. Вот и подвернулся повод прикончить. И не болело уже давно, ни от воспоминаний, ни от собственной дурости, но раздражало, а сейчас, когда Савада сидел напротив, даже, пожалуй, бесило, хоть и не осталось в нем почти ничего от того пацана. Занзас закурил, выдохнул дым в потолок, запил его кофе и кивнул: — Давай, выкладывай.

— Бой тумана, — с заминкой сказал Савада. Похоже, эти воспоминания и ему не доставляли особой радости. — Реборн долго не мог понять, кто такой Маммон. Пустышки всех аркобалено светятся, когда рядом появляется другой. Рядом с Маммоном — не светились. Он блокировал пламя своей пустышки. Может, так же можно спрятать и свое пламя?

— Для начала надо узнать, на что настроен этот радар — на нас, на кольца, на оружие. — Занзас стянул с пальца варийское кольцо, сжал и разжал кулак, глядя, как привычно вспухает на ладони оранжевый шар. По большому счету кольцо — лишь катализатор, позволяющий сконцентрировать и усилить пламя, если это не кольцо Вонголы, конечно. — В крайнем случае, кольца можно снять. Маммон, говоришь. Ладно, разберусь.

Савада кивнул, помедлил и вдруг сказал:

— Не знал, что ты куришь. Сигареты Гокудера оставил?

Занзас хмыкнул. Тот ночной разговор он вспоминал без раздражения. Было в нем даже что-то приятное. Например, виски, эти дурацкие сигареты и убежденность, что с Гокудерой они найдут общий язык. Как бы тот ни бесился, как бы ни страдал всякой сердечной хуйней, он был разумным и рациональным мусором, с которым можно иметь дело. Впрочем, не только дело. Трахаться с ним тоже было можно. Но о таких подробностях их общения Савада, похоже, не догадывался.

— Узнал, что ли? Свои не курю, только дареные. — Занзас сунул пачку обратно в стол, наблюдая за реакцией. Савада не выказывал особого любопытства или беспокойства, но видно было, что тема Гокудеры его волнует. И кажется, серьезно. — Если хочешь о чем-то спросить, спрашивай, потом будет поздно.

— Ты сегодня добрый? — прищурился Савада. — Хорошо. Спрашиваю. Раньше вы с ним… ну, может, не особо ладили, но могли договариваться. Теперь… все изменилось, но насколько? Я бы не хотел, чтобы в конце концов вы перегрызли друг другу глотки.

Занзас вспомнил вдруг побег из Вероны, сумасшедшую перестрелку и гонку по ночным улицам, а потом бунгало и расхохотался. Ржал от души, чуть не подавился дымом, аж прослезился. Савада сидел с каменным лицом, и от этого вида успокоиться было еще сложнее. Наконец Занзас выхлебал остатки кофе, затушил окурок и вытер глаза. Сказал, отдышавшись:

— Если я и перегрызу ему когда-нибудь глотку, то не из-за тебя, придурок. И вообще, я звал его посмотреть, как мы трахаемся. Как видишь, до сих пор жив.

Хваленая японская невозмутимость не выдержала такого испытания. Савада покраснел и крепко зажмурился, сразу став похожим на сопливого нецелованного пацана. Сказал с чувством:

— Действительно, как это мы все еще живы! А… что он?

Ждал ответа и нервничал, так нервничал, что даже смотреть было приятно.

— Я думаю, он придет. Раньше или позже. Ты этого хочешь или боишься?

Савада поставил чашку на стол, потянулся к графину с водой. Плеснул на ладонь и медленно провел по лицу.

— Не знаю. Не представляю, как он…

По шее, по запястью текли струйки. Ошеломление на лице сменилось усиленной работой мысли — Савада, кажется, честно обдумывал ответ.

— Боюсь. Но если он захочет… это может быть интересно, правда?

— Да уж, не скучно, — усмехнулся Занзас. — Поработай над этим, я не против.

— О боги, — Савада отпил из горлышка, вода полилась на рубашку. Хотел сказать что-то еще, но заткнулся, едва открыв рот.

— Может, тебя сверху полить? Или достать лед?

— Занзас, ты… — Теперь у него и уши заполыхали. — Ты меня, пожалуйста, не заводи сейчас, а? У меня с прошлого раза спина еще не зажила, и это…

Красный, растерянный и явно возбужденный Савада притягивал взгляд. Такого его хотелось припереть к стене и выебать как следует. И чтобы непременно орал, и хотел, и давал так, что встанет даже у мертвого. Занзас облизнулся, прищурился, подался вперед, наслаждаясь видом, и таинственно понизил голос:

— Знаешь… Кроме спины, есть много разных частей. И поз. Так что там за «это»?

Савада повел плечами — и сразу ясно представилось, как ткань рубашки, прижатая пиджаком, трется о незажившие ссадины. Сорвать бы нахрен и пиджак, и рубашку, и все остальное.

— Это возбуждает. Вспоминаю и…

«И дрочишь?» — собирался спросить Занзас, но именно в этот ебаный момент должен был завибрировать мобильник. Сквало, конечно, мог позвонить только сейчас. А из-за творящегося вокруг беспредела пришлось ответить.

— Босс, ты спустишься, или нам подняться? Мы в правом крыле, в подсобке. Он выяснил кое-что.

Занзас посмотрел на вмиг подобравшегося Саваду и кивнул.

— Я иду. Вызови Маммона. Пусть явится туда же, надо поговорить.

Савада встал, нервно одернул пиджак.

— Я с тобой.

Занзас пожал плечами. Было бы странно возражать сейчас, после того, как слил ему все, что знал.

Уже у самой двери не выдержал, все-таки припер к стене. Яйца ныли, руки жгло от желания содрать с него или сжечь к чертям тряпки и ощупать всего. Очень вовремя взгляд упал на шею, выхватил кусок открытой, голой кожи. Чувствительной — это Занзас помнил. Припал к ней губами, жадно, как к воде с бодуна сегодня утром. Вылизывал, кусал, покрывал отметинами, а Савада вздрагивал и цеплялся за плечи, запрокидывал голову, терся членом, и ясно было — давно готов.

— Пошли, — Занзас с трудом заставил себя отодвинуться. — Слушать доклады с такими стояками — тоже точно не будет скучно.

***

К вечеру от выданного Джаннини примерного списка изобретателей — молодых, малоизвестных, но амбициозных гениев со всего мира — осталось две вероятные фамилии: Ирие и Спаннер. Оба лучшие выпускники, талантливы, мыслят нестандартно, и следы теряются где-то в Италии. Последнее настораживало больше всего. Оставалось решить — сразу звонить Сквало или для начала доложить об изысканиях Цуне. Очень вероятно, что с этими двумя методы Варии пойдут не на пользу делу.

Гокудера раздраженно отодвинул пустую кружку. От кофе и сигарет уже щипало язык, и все равно хотелось отключиться. Не спать — лечь, закрыть глаза и хотя бы пять минут ни о чем не думать.

Может быть, как вчера — обнять Цуну, вести губами по щеке, по шее, торопясь, расстегивать рубашку… снова наткнуться на оставленные Занзасом отметины и вдруг понять, что они уже не выводят из себя.

Дела после его возвращения из Намимори шли вкривь и вкось — Верона, засада у Рагоцци, устройство, отслеживающее пламя… Но Цуна был спокоен. Контролировал ситуацию, реагировал быстро, а вчера так жестко надавил на хрычей из Альянса, что Гокудера не сдержал восхищения. Хотя прекрасно знал цену, уплаченную за спокойствие и силу — отметины на шее, ссадины на спине, следы от грубой хватки на бедрах и заднице. Занзас. Чертов Занзас, легко и с удовольствием дающий Цуне то, чего никогда не мог дать Гокудера.

Чертов Занзас, с какого-то хрена подставивший ему зад в Вероне. Гокудера так и не понял — почему. И до сих пор не рассказал Цуне. Не мог признаться, что все еще вспоминает. Что Занзас, давший себя выебать, — как наркотик с мгновенным привыканием и адской ломкой. Зато с каждым днем усиливалось пугающее желание увидеть его сверху, с Цуной.

Занзас и без того как будто стал третьим в их постели. Гокудера целовал оставленные им метки и не мог отделаться от ощущения, что целует и Занзаса тоже. «Любишь же ты лизаться». Цуна принимал ласку и ласкал в ответ, спокойно, нежно, не требуя боли, и Гокудера помнил, кого за это благодарить. И сразу понял, о чем речь, когда Цуна вдруг сказал: «Если захочешь, приходи».

Неожиданно, вот только совсем не хотелось снова шутить насчет телепатии. Важней было разобраться с собственными чувствами. Желание — его уже принял как факт, хотя испугался и смутился так, будто за руку поймали на горячем. Страх, вина, растерянность: Цуна узнал, что произошло в Вероне? Как обычно, угадал настроение и мысли? Или он просто сам этого хочет?

И острое, жаркое любопытство.

Нужно было сразу сказать честно: «Да, хочу, приду». Промолчал, а теперь не шло из головы, мешало сосредоточиться. Гокудера потер глаза, встал и распахнул окно. В лицо ударил ветер — холодный, влажный, с терпким йодистым запахом. Штормило — рокот волн доносился даже сюда, хотя резиденция Вонголы стояла высоко над морем. Захотелось плюнуть на все и спуститься к пляжу, прочистить мозги от кофе и табака, подумать спокойно. Гокудера оглянулся на часы, закрыл окно и заказал ужин. Два вероятных кандидата в изобретатели радара пламени — хватит часа или двух, чтобы проверить обоих. Сквало рыл в Вероне, и Гокудера не хотел уступать ему первенство.

Гокудера считал, что в Верону должен был ехать он, а не Сквало. В крайнем случае, оба. Не отпускало чувство, что его усадили за базы данных вместо настоящего опасного дела только потому, что был ранен. Навязчивая опека Луссурии и тревога на лице Цуны успели надоесть до чертиков за те дни, что отлеживался в варийском госпитале, и теперь любой намек на собственную слабость бесил. Тут же вспоминалось, как облажался у Рагоцци, влип с порога, даже допросить мерзавца не успел. Если бы не Цуна, его бы там попросту размазали. И что странно, поджидавшие ублюдки не просто знали, что придет именно он — теперь, с радаром, это стало понятным. Трудней было найти объяснение другому — они знали, чего ждать от Гокудеры в бою. Как будто их натренировали заранее на все его техники — и научили, как можно их обойти.

Три дня, три долбаных дня в компании павлина Луссурии! Трое полных суток беспомощности, вопросы без ответов, трупы на совести Цуны. Кто-то должен был за это заплатить. Осталось найти — кто.

Гокудера снова уткнулся в экран. Обнаружилось вдруг кое-что, меняющее «выбери, кто из двух» на «докажи, что не оба». Англичанин Спаннер и японец Ирие Шоичи, окончившие разные университеты и по разным специальностям, вполне могли осесть в Италии независимо друг от друга. В конце концов, у Спаннера в Италии жил дед, у Ирие — хороший университетский приятель. Однако эта парочка непризнанных гениев еще со школьных времен активно переписывалась. Делились идеями, хвастались разработками, обещали утереть нос. Не могло у таких ребят не возникнуть желания поработать вместе.

Дед Спаннера ничем интересным похвастать не мог. Рядовой автомеханик с крохотной мастерской, хоть и на отличном счету в своем городишке. А друг Ирие…

Гокудера долго смотрел на экран, медленно осознавая — вот оно. Друг Ирие Шоичи был из Вероны. Бьякуран Джессо.

Сквало отозвался после пятого гудка, когда Гокудера уже хотел отключиться.

— Полная хуйня, — раздраженно сказал вместо приветствия. — Эта штука работает, но мы тут сдохнем от старости быстрее, чем проверим все источники пламени. Да, пробей по своей базе одного хрена. Бьякуран Джессо. Вроде бы босс какой-то захудалой семьи. Пару лет назад собирался разворачивать тут грандиозное строительство. На него насел Альфи, все свернули, но Джессо этот никуда не делся. В прошлом году купил сеть ресторанов на подставное лицо, а месяц назад его видели в Венеции. Он один из подозреваемых по делу Альфи, но у полиции ничего на него нет. А у тебя что? Говори быстрее, некогда болтать.

— У меня, — Гокудера прижал трубку плечом, освобождая руки, влез в базу, — университетский друг твоего Бьякурана Джессо. Ирие Шоичи. И друг этого Шоичи, Спаннер. Два очень многообещающих изобретателя, есть вероятность, что оба сейчас в Вероне.

— Блядь! — с чувством сказал Сквало. — Позвони, если узнаешь что-то еще.

И отключился. А Гокудера уже не думал о нем — искал. Что-то его зацепило, когда смотрел данные по Ирие и Спаннеру, а теперь не мог найти — что. Листал, матерясь сквозь зубы, все больше психуя, потому что чутье подсказывало — пропустил что-то серьезное. Глобальную жопу, как сказал бы Занзас.

Взгляд остановился на месте рождения Ирие Шоичи. Намимори, Япония.

В Намимори затевалось какое-то большое, но очень сомнительное строительство. Хибари был недоволен, но не смог найти заказчика за вереницей подставных лиц.

Бьякуран хотел развернуть грандиозное строительство в Вероне.

На вопрос, какого хрена Бьякуран Джессо мог забыть в Намимори, существовал единственный ответ — Вонгола.

Гокудера снова потянулся к телефону. Поколебавшись, набрал Хибари.

— Слушаю, — холодно отозвался тот.

«Надеюсь, ради твоего же блага, у тебя есть причины отвлекать меня», — мысленно перевел Гокудера. У Хибари был очень богатый спектр интонаций, но мало кто из посторонних понимал все его оттенки.

— Строительство торгового центра, — напомнил Гокудера. — Вероятный заказчик Бьякуран Джессо. У него есть контакт в Намимори — Ирие Шоичи.

— Понял. Перезвоню, — Хибари отключил связь, но не успел Гокудера убрать телефон, как позвонил Сквало.

— Ирие Шоичи арендовал несколько ангаров на окраине. Перевозки, оборудование, какая-то компьютерная хрень, ничего нелегального, но все местные из тех, что там работали, или пропали без вести, или трупы: две аварии, три самоубийства. Ни одного свидетеля для допросов, кроме столетнего сторожа территории. Этот хрыч давно в маразме. Но Ирие разорвал контракт с арендодателем за несколько дней до убийства Альфи. Выплатил штраф и исчез. Меня достала эта хуйня, но это точно не ложный след.

— Будешь копать дальше? — Гокудера потер лоб и посмотрел на часы. — Могу подъехать. Один вряд ли справишься быстро.

— Без тебя обойдусь. Лучше узнай все что можно об этой недоделанной семейке Джессо. Они должны где-то жрать, спать и жить. И они должны вот-вот открыто объявиться на Сицилии — слишком крутой замах, чтобы залечь на дно или слиться.

— Ладно, если тебя там прихлопнут, мы, по крайней мере, будем знать, кто.

— Взаимно, придурок, — беззлобно огрызнулся Сквало. Гокудера послушал короткие гудки и решил, что пришло время связаться с полицией. Если кто и мог рассказать о семье Джессо, то это синьор Борнезе. Недавняя отставка не лишила его ни связей, ни мозгов, ни желания содержать семью и быть на стороне сильнейших. Борнезе никогда не брал трубку, он перезванивал сам, всегда через разное время и, разумеется, не с собственного телефона. Если повезет, новости будут завтра с утра.

Гокудера совсем было собрался попросить еще кофе и продолжить поиски информации, но вдруг раздумал. Он слишком давно не спал — голова гудела, мысли расползались. Нужна хотя бы пара часов передышки. Мог ли он позволить ее себе сейчас? Пожалуй, мог. Только сначала надо было поделиться новостями с Цуной.

Тот отозвался сразу:

— Что, Хаято?

— Новости. Кажется, важные. Ты где?

Цуна замялся на секунду.

— К Занзасу иду. Меня тут… немного вывели из себя. Пришлось пообщаться с нашей доблестной прокуратурой.

Это оказалось неожиданностью и, пожалуй, неприятной. Наверное, оттого что Цуна его не предупредил. Но, с другой стороны, все объяснялось просто — последние несколько суток он почти не вылезал из кабинета, Цуна не стал бы беспокоить, если думал, что встреча с прокурором пройдет гладко. Значит, что-то пошло не так?

— Как ты? — спросил Гокудера. Мгновенную обиду сменили беспокойство и… еще кое-что, о чем не стоило думать сейчас.

— Зол. Думаю, кое-кто засиделся в мягком кресле, одной рукой загребая взятки, а другой отправляя отмазки в Рим. Может быть, Занзас прав, и пора уже вышибить ему мозги.

«Я всегда прав, мусор», — услышал Гокудера приглушенное.

— Здравствуй, Занзас, — сказал Цуна. И, помедлив, добавил: — Может, ты приедешь?

Гокудера с силой сжал трубку. Стоило представить, как они сейчас смотрят друг на друга и ждут от него ответа, как сразу стало жарко и сердце забилось чаще. Занзас, конечно, все понял. А Цуна не предложил бы, не будь он уверен… Гокудера медленно перевел дыхание. Позорище. Завелся сразу, как мальчишка, занервничал, забыл и о новостях, и о прокуроре.

— Хорошо, — сказал он и нажал отбой. Прокурор, в конце концов, мог подождать, а какие-то никому не известные Джессо — тем более.

Кажется, даже в ночь, закончившуюся пьянкой с Занзасом, он так не гнал. Будто преследователи на хвосте и вопрос жизни и смерти. Жал на газ, а перед глазами не дорога была, а багровые следы на плечах Цуны, полуголый Занзас, лед в бокале с виски… Мучительно хотелось знать, что там сейчас происходит. Почему-то уверен был, что ждать его станут не за чашкой кофе.

На въезде задерживаться не пришлось. Ворота открылись сразу, и охранник только кивнул — значит, Занзас предупредил. Гокудера быстро пересек холл, мечтая только о том, чтобы ни с кем не столкнуться. Особенно опасен был Луссурия. Хрен вырвешься сразу из его цепких лап, и ведь наверняка эта приторная зараза поймет все с одного взгляда. Почему-то сейчас на это было не плевать.

Гокудера поднялся на второй этаж и почти дошел до кабинета Занзаса, когда услышал приглушенные крики. Инстинктивно кинулся на голос, едва узнав Цуну — и тут же остановился. С ним Цуна был тихим, а с Занзасом не сдерживался. «Да, да, да, еще»… Даже слышать вот так, издалека, оказалось горько, больно, обидно — но все-таки чертовски возбуждающе. Что же он почувствует, увидев? И… что увидит? Сердце почти выпрыгивало из груди, он шел медленно, придерживаясь за стену, потом снова сорвался на бег, едва не врезался в дверь, в последний момент притормозил рукой — и дверь подалась под его ладонью. Эти придурки даже не заперлись!

В глаза хлынул яркий, беспощадный свет. Ослепительный после полумрака коридора. Гокудера зажмурился. Слишком светло для секса, но, похоже, Занзас так не считал, а Цуна… крик оглушил, будто кто-то врубил звук на полную мощность, и Гокудеру шатнуло назад — в коридор. Но сил и выдержки хватило, чтобы шагнуть внутрь, прикрыть за собой дверь и бесшумно повернуть ручку. Он, наверное, сбежал бы, если б ноги будто не приросли к полу. Слишком светло, слишком громко и слишком ярко. Здесь всего было — слишком. Снова захотелось зажмуриться, но Гокудера не мог, кажется, даже моргать. Смотрел, дышал через раз, отчаянно горело лицо, рубашка липла к мгновенно взмокшей спине, и поджимались яйца.

Занзас держал Цуну за волосы, вжимая лбом в подушку, и трахал с таким остервенением, будто собирался вбить в него всю свою ярость. На руке, перевитой шрамами, от напряжения бугрились мышцы, кожа блестела от пота, ритмично сжимались ягодицы. А Цуна кричал. Не замолкая ни на секунду. Просил, извивался, насаживался на член Занзаса с такой жадностью, будто мечтал об этом всю жизнь. К горлу подкатила горечь. Гокудера с силой прикусил ребро ладони и сжал колени. Видеть это было невыносимо, а не смотреть — невозможно.

Занзас замер, не вынимая член, провел окутанной пламенем ладонью по спине Цуны, от поясницы к шее, и тот захлебнулся криком. Кончал, содрогаясь и всхлипывая, вцепившись в подушку. Без рук кончал. Гокудера зажмурился. Под веками щипало — может, от слишком яркого света, а может, и от слез.

Открыл глаза, когда Занзас хрипло сказал:

— У меня есть для тебя подарок, мусор.

Смотрел, как тот вытащил из-под подушки ошейник. Как Цуна молча, все еще вздрагивая, приподнял голову и позволил затянуть на себе жесткий кожаный ремень. Как Занзас рывком застегнул пряжку и подергал, проверяя, не туго ли сидит.

Это было уже не просто слишком, а… запредельно. Не укладывалось в голове, как он стоит здесь и молча терпит унижение Цуны. Знал, что тот не против, что ему должно нравиться, очень нравиться, а все равно — стыдно было так, будто это на него напялили собачью хрень. А хуже всего, что возбуждение нахлынуло с новой силой. От резких, уверенных движений Занзаса, от узора шрамов на его руках, спине, ягодицах, бедрах — Гокудера слишком хорошо помнил, каковы эти шрамы на ощупь.

— Хорошо, — Занзас только теперь вытащил член, позволяя Цуне лечь, и обернулся. Его взгляд казался таким же обжигающим, как его ладони. — У тебя стоит. У меня стоит. Просто иди сюда.

И правда, раз уж все решил и пришел, какого хрена топтаться на пороге, отстраненно подумал Гокудера. Рывком ослабил галстук и шагнул к кровати.

***

Цуна не сразу решился открыть глаза. Сначала нужно было как следует прийти в себя и привыкнуть к мысли, что Гокудера здесь. Занзас и в этом оказался прав, он все-таки пришел, и даже раньше, чем можно было надеяться. Хотелось посмотреть на него, но Цуна боялся. Почему-то, когда орал под Занзасом и знал, что Гокудера это слышит, не боялся, а сейчас стало страшно увидеть боль, горечь, разочарование. Занзас затеял опасную игру, но ему нравилось причинять боль, а Цуна его поддержал. Он чувствовал бы себя виноватым, если б это было прихотью, а не шансом построить новые, ни на что не похожие отношения для них троих. «Нужно учитывать погрешность», — так сказал Гокудера в самом начале. Но Занзас уже стал больше, чем погрешностью. И Цуна чувствовал — он может стать еще ближе. Вопрос лишь в том, только для него или для Гокудеры тоже.

Цуна пошевелился и облизал губы. Поднял руку и осторожно ощупал рифленый узор и гладкую металлическую пряжку. Подарок… Ошейник ни на секунду не давал о себе забыть. Сидел плотно, еще немного, и начал бы душить. Кожу под ним как будто жгло, и это будоражило, напоминало — сейчас, в этой комнате, он принадлежит Занзасу.

— Просто иди сюда, — сказал тот, и Цуна резко перевернулся на бок, чтобы наконец увидеть.

Гокудера шел, раздеваясь на ходу. Глаза лихорадочно блестели, нездоровый румянец заливал щеки. Занзас ждал его, раскатывая по члену новый презерватив. Уверенно водил рукой по стволу и едва заметно щурился. Он так и не кончил, и Цуна снова облизнулся, вспомнив вкус его спермы на языке и в горле. Сегодня все было слишком быстро. После прихода Гокудеры Цуна понял, что не продержится долго — чересчур много эмоций. Занзас это чувствовал, подгонял, добавлял ощущений, а теперь, кажется, хотел, чтобы Цуна дал ему время разобраться с Гокудерой самому. Может быть, это было правильно. В любом случае, пока Гокудера не возражал, Цуна не собирался вмешиваться.

Гокудера смотрел на Занзаса. Уронил на ковер рубашку, щелкнул пряжкой ремня, дернул вниз молнию — а взглядом оценивал, ощупывал, прослеживал шрамы. Как будто кроме Занзаса тут никого не было. Цуна сглотнул, ошейник на мгновение врезался в кадык. Хотелось протянуть руку, коснуться. Забрать себе. Не отдавать.

Занзас положил ладони Гокудере на бедра и повел вниз. Брюки съезжали, обнажая светлую кожу. Гокудера прикрыл глаза и прикусил губу. Не шевелился, позволяя Занзасу делать все, что тот захочет.

Цуна вцепился в ошейник обеими руками, оттянул, вминаясь подушечками пальцев в жесткую кромку. Снова хотелось боли — потому что больно было смотреть. И не смел просить. Не смел даже пошевелиться — он не должен мешать, не сейчас.

Занзас провел большим пальцем по члену — от мошонки вверх, тронул головку, и Гокудера вздохнул, переступил с ноги на ногу, будто решался на что-то, а потом перехватил запястье Занзаса и потянул ниже, к промежности. Вздрогнул, когда Занзас просунул пальцы под мошонку, вглубь, и подался вперед, упираясь ему в плечи.

Занзас поднял голову и притянул Гокудеру ближе. Они смотрели друг на друга не отрываясь. Занзас то мял в горсти яйца, то сдвигал пальцы к анусу, тер, нажимал, а Гокудера тяжело дышал, приоткрыв рот, склоняясь все ниже.

— Давай, — сказал Занзас, будто соглашаясь с чем-то, и Гокудера тут же подался к нему всем телом, обхватил за шею и порывисто прижался к губам. Занзас дернул его на себя, опрокидывая на кровать и наваливаясь сверху. Гокудера целовал его с исступленной жадностью, глубоко, зажмурившись, шарил ладонями по спине и плечам, сжимал коленями, и Занзас позволял ему, отвечал, обеими руками оглаживал бедра. Ни одного слишком резкого движения, ни одной попытки причинить боль. Занзас не мог быть ласковым, просто не мог, но сейчас Цуна понял, что он способен на нежность. Свою, особенную, горячую и грубоватую, но, кажется, необходимую Гокудере.

Почему-то от этого понимания становилось легче — и больнее. Теперь Цуна видел, что все сложится, уже сложилось, их шанс сыграл. Но видел и другое — как хорошо Гокудере не с ним. Наверное, можно было и не смотреть, чтобы понять — хватило бы прерывистых вздохов одного и частого дыхания другого, стонов и поцелуев, короткого «да, так» Гокудеры после того, как Занзас развел его ноги и надавил пальцами на анус. Но Цуна не мог отвести взгляда — от запрокинутой головы и рассыпавшихся по подушке волос, от жаркого румянца, от длинных пальцев, прослеживающих потемневшие шрамы.

Занзас опирался на локоть, нависая низко над Гокудерой, позволяя целовать себя и трогать. Гокудера то находил его губы, то обводил языком шрам на щеке, то снова запрокидывал голову, подставляя шею — и тогда Занзас вел губами вдоль часто бьющейся жилки, вылизывал, слегка прихватывал, не оставляя следов. А сам тем временем тер анус, погружал и вынимал скользкие от смазки пальцы — все глубже, все дольше задерживая внутри. Зрелище было стыдным, красивым и возбуждающим, и Цуна торопливо облизнул пересохшие губы. Его задница все еще саднила, внутри тянуло, но от мысли, что Занзас может вот так же — при Гокудере — сунуть пальцы и в него, к паху горячо прилила кровь.

Гокудера застонал и подхватил себя под колени, раскрываясь. Занзас приставил головку, надавил. Входил короткими, мелкими толчками, Гокудера тихо вскрикивал, а Занзас одной рукой придерживал его за бедро, а другой гладил по животу, слегка задевая член. Когда вставил до упора, остановился, оперся на руки и резко выдохнул, опустив голову. Сдерживался, изо всех сил сжимая челюсти, давал время привыкнуть. От него тянуло жаром, и вдруг остро захотелось придвинуться ближе, позволить себе прикоснуться к нему сейчас, как Гокудера: к шрамам, к телу, к лицу. Может, даже узнать, как это — целовать его.

— Сколько же ты не был снизу, мусор? — сдавленно спросил Занзас и качнул бедрами. Гокудера молча притянул его к себе, обхватил ногами. И хрипло сказал:

— Давай.

Цуна зажмурился на мгновение, прикусив костяшки пальцев. Теперь его жег другой, худший стыд. Гокудера любил быть и сверху, и снизу — одинаково. Раньше у них получалось так, но последние годы… Занзас понял правильно, слишком давно Гокудера был только сверху, давал больше, чем получал, пытался дать еще больше — и даже не заикался о том, чего не хватает ему самому.

А Цуна не подумал об этом.

— Долго… не будет. — Гокудера кусал губы, глушил резкие короткие стоны и пытался говорить. — Я не…

— Неважно. — Занзас останавливался после каждого толчка, прикрывал глаза и болезненно кривил губы. Он тоже был на грани. — Не сжимайся. Ты и так узкий.

— Не могу. — Гокудера вскрикнул, заметался, хватая Занзаса за плечи, за волосы, дотянулся до свободной руки, переплел пальцы и крепко сжал. — Не могу. Хочу так.

«Хочу так»…

Цуна тоже хотел. Даже не знал, кого больше, и Гокудера, и Занзас возбуждали сейчас одинаково. Смотреть и ничего не делать стало невыносимо. Он сжал член, двинул рукой. И дернулся от громкого:

— Руки, мусор!

Занзас не смотрел на него, не должен был видеть, но видел. Сбился на привычный, быстрый ритм всего на пару секунд, но этого хватило им обоим.

Занзас рыкнул, просунул руку между телами, и тут же мучительным стоном отозвался Гокудера. Напрягся, выгнувшись навстречу Занзасу, — а тот замер, только вздрагивал мелко, и наконец обмяк, тяжело навалившись на Гокудеру. Тот шумно выдохнул и опустил ноги. А Цуна понял, что до сих пор сжимает член, и торопливо убрал руку. Сердце билось так, будто тоже трахался — и совсем немного осталось до разрядки.

Занзас приподнялся, снял презерватив, посмотрел в упор и лег посередине, когда Цуна подвинулся.

— Теперь дрочи.

Гокудера повернулся на бок, положил руку Занзасу на бедро. Водил пальцами по шраму — легко, едва касаясь, и смотрел на Цуну. Вопросительно, слегка тревожно и вместе с тем — вызывающе. «Все хорошо?» и «Ты этого хотел?» сразу. Цуна задвигал рукой. Разрядки хотелось мучительно, и так же мучительно не хватало прикосновений. Гокудеры, Занзаса. Чем быстрее и резче дрочил, тем ясней понимал, что не кончит от этого. Не сейчас, когда рядом — два человека, которые настолько сильно ему нужны.

Он вцепился свободной рукой в ошейник. Занзас…

— Занзас, пожалуйста…

— Дай смазку. — Цуна как-то понял, что это не ему. Застыл в ожидании, крепче сжав кулак на члене. Гокудера, не оборачиваясь, нащупал позади себя тюбик и отдал Занзасу. Тот не торопясь сел, подсунув под спину подушку, выдавил на ладонь смазку, сказал: — Спиной ко мне. Быстро, мусор.

Цуна развернулся, перекинул ногу через его бедра, уперся руками Занзасу в колени и напряженно замер.

— Подрочишь ему? — спросил Занзас и втолкнул в анус сразу несколько пальцев. Согнул, повернул, и этого хватило бы, наверное, но тут Гокудера сжал член у основания. Смотрел несколько секунд в лицо и только потом начал дрочить. Быстро — быстрее, чем обычно это делал, и грубее, с силой оттягивая кожицу, замирая и сдавливая у основания. Доводя до слез и не давая кончить. А Занзас трахал его пальцами — вгонял резко, сгибал, вынимал и тут же вставлял снова. Придвинулся ближе, так что теперь Цуна упирался спиной в его грудь, терся о нее и чувствовал каждый шрам, хотя сейчас они не были такими шершавыми и горячими. Зато его пальцы обжигали внутри, и по сравнению с ними ладонь Гокудеры казалась прохладной. От этого контраста и от невозможности кончить Цуну трясло. Мелко дрожали бедра, бросило в пот. Он откинул голову назад, Занзасу на плечо, вывернул шею, пытаясь достать, кое-как выдавил сквозь стоны: «М-можно?», — почти уверенный, что Занзас не позволит. Но тот ухватил за ошейник, дернул, сместился немного, и Цуна все-таки дотянулся до его губ, в последний момент услышав резкое:

— Сейчас!

И тут же Гокудера ослабил хватку, легко прошелся пальцами по стволу, и Цуна закричал, выгибаясь от острого, долгожданного наслаждения.

Занзас вытащил пальцы, а потом под головой оказалась подушка. Цуна лежал с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание, и чувствовал удивительное умиротворение. Справа угадывался Занзас, слева — ближе, задевая плечом, — лежал Гокудера. Цуна провел ладонью по животу, размазывая сперму, отстраненно подумал, что надо бы вымыться, но вставать и идти куда-то совсем не хотелось.

— Так что там у тебя за новости? — вернул в реальность голос Занзаса.

— Мы нашли, — Гокудера говорил медленно, расслабленно. — Ирие Шоичи и, возможно, Спаннер — радар пламени. Бьякуран Джессо — почти наверняка убийство Альфи, подозрительные строительства в Вероне и, похоже, в Намимори. Сквало и Хибари разбираются, думаю, скоро будем знать точно.

— Джессо, — задумчиво сказал Занзас. — Что за хрен? Откуда вылез? Никогда не слышал.

— Очередная мелочь, не первая и не последняя. Я по своим каналам тоже его пробью, вдруг что интересное обнаружится, но тревожит не он, а эти изобретатели. Связывает цепочку Ирие, он дружит с Джессо с университета, со Спаннером — со школы. С ним надо поработать. Кстати, он из Намимори, там наверняка найдутся рычаги.

— Мягко, — быстро сказал Цуна. — Они не помешают нам в Вонголе, так что осторожней с рычагами.

— Не забегай вперед, сначала посмотрим, что там, — Гокудера свесился с кровати, достал из одежды сигареты и зажигалку и снова лег. — Конечно, я не предлагаю зазывать этого Ирие в Вонголу, приставив нож к шее его матери, сестры или невесты. Изобретать силой не заставишь. Но должны же быть у него за душой какие-нибудь мечты, которые не по зубам Джессо. А Вонгола…

— Вонгола может быть их целью. Иначе вопрос, — Занзас сел, — зачем им понадобился ты? Два покушения подряд — слишком нагло для мелких уебков, которые не представляют опасности. Либо они подбираются к Саваде, либо проверяют силы на рыбе покрупнее, чем какие-нибудь мелкие придурки со слабыми кольцами. Третий вариант — они собираются убрать конкретно тебя. Я бы ответил им взаимностью и грохнул нахер всех троих. Превентивно.

— По-моему, достаточно убрать Джессо, — Гокудера щелкнул зажигалкой и выдохнул дым. — Останутся без хозяина, легче перебегут к новому. — Протянул Занзасу сигареты: — Хочешь?

Тот, проигнорировав пачку, вытянул прикуренную у него изо рта и встал с кровати.

— Мне будет похуй на твое мнение, если они открыто попрут на Вонголу, а пока сам разберешься. — Надел брюки и поднял с пола рубашку. — Скажу, чтоб несли ужин.

За Занзасом закрылась дверь, Гокудера закурил снова, закинул руку за голову. Цуна смотрел, как он курит, и улыбался. Гокудера казался вполне довольным и даже, пожалуй, счастливым. Цуна вдруг вспомнил разговор в траттории Марко и рассмеялся:

— Сироп от кашля, да?

Гокудера, усмехнувшись, покачал головой.

— Внутривенный антибиотик широкого спектра. Афродизиак. И комплекс витаминов, наверное. Но от передоза возможен летальный исход.

— Мгновенное привыкание, — добавил Цуна. — А передоз… сомневаюсь, что это возможно.

— Проверим. — Гокудера притянул к себе, коротко поцеловал и отстранился. — Пойдем. Думаю, ужин ему приволокут в пять минут.