Слепота

Автор:  Gevion

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Shingeki no Kyojin

Число слов: 10241

Пейринг: Эрвин Смит / Ривай Аккерман

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, First time, Hurt/Comfort, UST, Насилие, Увечья

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 1404

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Эрвин, тот самый невыносимый сержант Смит, на которого Леви в первые недели смотрел волком, пролез ему под кожу, а Леви даже не понял, когда это произошло.

Примечания: Текст написан специально для команды fandom Force and Strength 2017. К тексту есть парный мини «Немота»: http://fk-2017.diary.ru/p213328322.htm?oam#more5
Военная AU в реалиях Америки конца 60-х; автор частично вдохновлялся сериалом «Наемник Куорри».
Доп.предупреждения: ПТСР, неприятие себя, ампутированная конечность, неполная историческая достоверность.

Дом, в котором они жили втроем, стоял в низине. Летом там было сухо, но к осени пол намокал и начинал пахнуть буро-зеленой тиной и гнилью, гибкими стеблями водорослей, лениво колыхавшимися под водой. Сизый поток нес мимо их дома мусор, слизь нарастала на берега.

Пока мама не заболела, они вдвоем играли в одну игру: перед сном усаживались поверх одеяла по-турецки, поджав холодные ноги, колени к коленям, и закрывали друг другу глаза ладонями.

— Что ты видишь? — Леви начинал первым, чувствуя ее теплые пальцы на веках.

— Реку, — говорила мама.

Она всегда отвечала так: полноводную реку. Леви, который каждый день следил из окна за мутной и неповоротливой Миссисипи, хмурился. Река — это совершенно неинтересно. Вот если бы что-то другое, из иного времени: разрушенный замок или острая, как костяной нож, и огромная, как хребет дракона, гряда гор, если бы то, что увидишь, лишь опустившись на дно океана, и то, что найдешь в сердце джунглей, в зеленом царстве обезьян… Но река?

— Это совсем другая река, — возражала мама. — Чистая-чистая, легкая, как солнечный луч. Если не веришь, попробуй сам. Взгляни.

И Леви жмурился сильнее, пока не различал в радужных кругах под веками первые брызги воды. Мама не отнимала ладони от его лица, ничем себя не выдавала, но Леви слышал, чувствовал, будто его омывает не только воображаемый луч, но и ее беззвучный смех. Потом она с сожалением вздыхала, говорила:

— На сегодня хватит, милый. Попробуй поспать.

С работы приходил дядя, молча наливал себе выпить и гасил свет. В жаркой июльской темноте Леви ощущал лишь укусы насекомых. Дядя ложился на полу веранды, шумно вертелся там на тонком матрасе, как огромный кашалот. Леви снова жмурился, но не видел ничего, кроме темноты.

Перед тем, как маму забрали на каталке, она слишком уставала даже для того, чтобы говорить. Ей было не до игр. В ночь первого приступа дядя не успел вернуться со смены. Леви пришлось в одиночку бежать ко знакомому врачу через неосвещенный квартал.

— Из таких, как ты, вырастают храбрые солдаты, — сказала мама после очередного визита доктора Йегера, погладила Леви по щеке. В мигающем свете дешевой лампочки у нее было бледное до неживой желтизны лицо.

Дядя, грея между ладоней бутылочку лекарства, которое не помогало, оборвал:

— Из таких, как он, вырастают самоотверженные кретины. Марширующие строем мальчики, послушно идущие на убой. Один такой отсюда уже ушел.

От отца Леви не осталось ни одежды, ни фото. Лишь письмо и медаль — в сорок четвертом таких медалей штамповали столько, что если бы их ссыпали в реку, Миссисисипи вышла бы из берегов. Мама его давно уже не ждала, но Леви ни разу не видел рядом с ней другого мужчину.

После ее смерти они остались вдвоем: Леви и его недобрый, сухощавый и длинный, как шпала, дядя, который по вечерам все так же не торопился домой.

Играть в здешних трущобах было не с кем. Леви закрывал глаза и пробовал вернуться туда, в иное время, на мягкий речной песок в древесной тени. Он знал, что все замки к двадцатому веку были разрушены или заняты новыми королями, все драконы — убиты или пойманы и спрятаны от человеческих глаз. Если где и оставались уголки необжитых земель, в которых можно было отыскать то, чего не увидишь в Мемфисе или любом другом крупном городе, то только в джунглях, в цепкой хватке хищных растений и цветов.

Леви хотел бы отправиться туда однажды ночью вместо того, чтобы идти в отсыревшую постель. Но дяде он о своем желании не говорил. Дяде он не говорил ни о чем, никогда.

* * *


Первым понял именно Эрвин — то ли по глазам, то ли по тому, как настойчиво Леви шагал вперед, в мангровые заросли в дельте Меконга. Остальные первогодки невольно оглядывались каждые пару метров, то и дело по колено проваливались в грязь. Леви умел выбирать сухие участки, перепрыгивал через зыбкие места, не боясь нарушить строй. Он почти не запачкал ботинки.

Наконец они разбили лагерь и кое-как развели костер в переплетениях корней. Любая еда здесь мгновенно портилась. Во флягах к концу дня закисала вода, а хлеб плесневел за несколько часов. В реках водилась съедобная рыба-кошка, но она была слишком верткая, без сети не поймать.

— Такие, как ты, недолго остаются в рядовых, — сказал ему Эрвин после того, как дожевал свой сухой паек.

У него была совершенно дурацкая улыбка. Леви сообщил ему об этом напрямик:

— У вас кретинская улыбка, сержант Смит, — и тихо, не зная, откуда взялась эта мысль, добавил: — Но она идет вашему кретинскому лицу, поэтому давайте-ка потише. Нас же слышно за километр.

Эрвин тут же заткнулся. Леви все ждал: сейчас ему сделают выговор за нарушение субординации, за то, что позволил себе оскорбить старшего по званию. За то, что высунулся, сумничал, выставил дураком. Сержант Смит, которому вдруг приспичило поболтать, в ответ лишь кивнул — спокойно и коротко, будто они были не братья по оружию, а друзья.

На следующий день Леви вытащил его из топи, едва в ней не завязнув. Еще через неделю подстрелили его самого, и Эрвин, отдирая зубами остатки порванной штанины, поливал антисептиком его бедро, не глядя по сторонам и рискуя собственной головой. До госпиталя нужно было еще дотянуть.

— Артерию не задело, но нужно на всякий случай перетянуть покрепче… Что ты видишь, Леви? Говори, говори, не закрывай глаза.

Леви булькающе засмеялся. К октябрю потрескавшаяся от зноя земля набухла, набрякла. Вокруг них теперь был жирный ил Меконга, вонючие болота, муравейники размером с замки, норы злых, как разбуженные драконы, скорпионов и ядовитых змей.

— Вижу только реку. Только блядскую реку, сержант. И еще тебя, самоотверженный ты кретин.

* * *


Валяясь в лазарете, он быстро оброс.

Эрвин заходил часто — единственный из всего отряда. Завидев его, остальные пациенты на своих хлипких койках пытались вытянуться во весь рост, как на плацу.

— У Меконга здесь другое имя, — говорил Эрвин, просто чтобы не молчать. — На самом деле это Река Девяти Драконов, ты знал? — он усмехался, отвечал сам себе: — Вот и я тоже не знал.

Леви закатывал глаза на всю эту чепуху, хмурился при виде улыбавшихся медсестричек. Эти сестрички, пока он не начал ходить, каждый день выносили после него утку, обтирали его с головы до ног. Дыхание, отдающее антибиотиками, сальные волосы, желтое, будто измазанное в партизанской краске лицо — не на что было смотреть. Это Эрвин был им по душе, это ему они улыбались.

Самоотверженный сержант Смит любил напоминать подчиненным о том, что солдат не должен бросаться в бой, который ему не выиграть, но сам это правило будто бы забывал.

* * *


Дядя был прав. Годы шли, подросших мальчиков все так же отправляли на убой. В шестидесятых настала очередь Эрвина и Леви, и они, как когда-то их отцы, тоже не отказались. Пошли. Каждый собрал сумку, помахал рукой тем, кто его провожал. В тысячах километров друг от друга они с разницей в год покинули свои дома, чтобы встретиться здесь. Вьетнам их ждал.

Вьетнам всегда их ждал — Леви каждую минуту чувствовал его гнилое дыхание за дверями лазарета. В последнюю ночь перед выпиской умер лежавший рядом с Леви рядовой. Новых еще не принесли. Сестрички мирно спали в своем закутке, и они с Эрвином переговаривались в темноте, сидя на противоположных койках.

— Тебя повысят. Я же говорил, — голос Эрвина звучал мягко и сонно, будто он улыбался. — Будешь так подставляться и дослужишься до лейтенанта раньше, чем я.

— Или умру.

— Или не умрешь, — отрезал Эрвин, потом заметил некстати: — Нужно тебя подстричь.

Леви отдернулся, почувствовав еще не само прикосновение — только обещание прикосновения протянутой к нему руки. Потерев повязку на бедре, проворчал:

— Такого урода не стерпит даже цинковый гроб?

У Эрвина были усталые глаза, загар выцвел в темноте — Леви видел перед собой почти белое лицо.

— Не шути с этим, Леви.

— Что, даже не скажешь, что я все еще красавчик?

Эрвин так и не убрал руку. Достаточно было чуть наклониться вперед, и пальцы дотронулись бы до щеки Леви.

Леви неловко поворочался на койке, шумно выдохнул, сползая спиной по подушке. Здесь пахло, как в настоящей больнице, как в Мемфисе, до которого даже на самолете было много часов пути. Наконец-то никакой гнили и муравьев.

* * *


Джунгли, в которые Леви мечтал попасть в детстве, оказались хищным местом, полным ловушек для наивных марширующих строем дураков. Мальчики-новобранцы, которых прислали через несколько месяцев после него, были совсем не готовы и мигом раскисли. Они косились на каждый плетеный оберег местных, сторонились пирог, на которых те охрой рисовали глаза, чтобы отогнать злых духов. Эрвин, глядя на пополнение, только качал выгоревшей на солнце головой.

— Если здесь в самом деле есть злые духи, то это мы, — фыркал Леви, задирая подбородок, но про себя вспоминал оставшийся от дяди отсыревший дом чуть ли не с ностальгией.

Во время патрулирования они прижимались друг к другу. Было темно, тесно, жарко и влажно, как в материнской утробе. От Эрвина сильно пахло потом и застоявшейся водой — как и от остальных. Сперва Леви морщился. Затем заметил: это не вызывает былого омерзения — и до чертиков испугался. Эрвин, тот самый невыносимый сержант Смит, на которого он в первые недели смотрел волком, пролез Леви под кожу, а Леви даже не понял, когда это произошло.

Зеленые первогодки вспоминали матерей и оставленных на родине девочек. Леви не вспоминал никого, ни разу не ходил в подпольный бордель.

Эрвин следовал приказам высокого начальства, а Леви следовал за ним и чаще, чем что-либо иное, видел перед собой его широкую спину: майка вся в разводах, широкое влажное пятно, перечеркнутое оружейным ремнем, ползет между лопатками вниз. Иногда еще, во время привалов, видел лицо, до упрямо сжатых губ скрытое тенью от козырька армейской кепки. Лицо солдата. Красивое лицо.

— Что ты видишь? — спрашивал его Эрвин во сне, обеспокоенно заглядывая в глаза, потом накрывал его веки тяжелой ладонью, дышал в шею.

Он нависал очень низко, придавливал собой, вжимая в землю, в глину, в омерзительно вонючую желтую грязь, но Леви было на все это плевать. А утром он как мог старался забыть тот сон и ту глупую детскую игру.

* * *


Когда их только привезли в учебку, один желторотый солдатик немногим младше Леви, болтливый деревенский увалень с румяными щеками, все пытался с ним задружиться: подсаживался в столовой, подавал голос после отбоя, свесившись с верхней койки, шутил, хлопая по плечу:

— Утро, приятель! Этот матрас не пуховая перина, конечно, но жить можно. Да и кофе не то чтобы супер, но терпимо. Правила здесь жесткие, конечно, но это ж ведь ничего?

Первые пару раз Леви терпел. Потом взорвался, заломил тому руку так, что лишь чуть-чуть не хватило до вывиха:

— Здесь тебе не сельский клуб, а я тебе не приятель.

На них во все глаза уставились остальные новобранцы. После этого Леви стали обходить стороной. Потом тот фермерский сынок все же нашел себе друзей. Леви хмурился, заслышав их гогот в столовке, и спешил дожевать свою порцию поскорей.

Кормили в учебке ужасно, матрасы, казалось, были жестче земли, а кофе Леви и вовсе никогда не жаловал. Вместо чая здесь подавали слегка подкрашенную заваркой воду. Он стискивал зубы покрепче и глотал ее горячей, стараясь делать это как можно скорее, чтобы не держать ее слишком долго во рту.

Когда Леви перебросили во Вьетнам, тот деревенский дурень отправился вместе с ним. Ожидая вертолет, он трепался без умолку — Леви старался не стоять к нему слишком близко, но чувствовал запах за пару метров. Так пах липкий и холодный, как смертный пот, страх.

— Эй, приятель, как думаешь, надолго это затянется? Меня дома девушка ждет. Три года встречались, а пожениться не успели. Но она меня ждет, точно ждет, — у него обиженно тряслась нижняя губа, весь румянец вылинял, полное белое лицо казалось совсем младенческим. — Мой отец вернулся в сорок шестом. Мама его дождалась. Теперь наш черед. Надеюсь, эта война будет другой…

Эта война и правда будет другой, подумал Леви про себя, повернувшись к нему спиной, но промолчал. Пожалел дурака.

Его самого никто не ждал. Дядя укатил на заработки на западное побережье полтора месяца назад и больше не писал. Дома оставались только сам дом и затянутые цветением мелкие поймы Миссисипи.

Их перебросили в джунгли, как балласт, как мешки с песком с воздушного шара в приключенческом фильме. В тех джунглях нельзя было жить, спать, есть, пить: вода в реке кишела паразитами, а немногие источники в лесу отравили, уходя, партизаны. Зато чай был отличный. Прямиком с плантаций, которые еще не успели полить напалмом с высоты.

Леви не сразу попал к Эрвину. Сперва был его предшественник, лысый, как коленка, и злой, как черт. Его подрезали в той же вылазке, во время которой погиб фермерский сынок. А Леви выжил — хотя за него некому было молиться, его некому было жалеть.

Новый сержант, Эрвин Смит — тот еще ублюдок, решил Леви, как увидел его взгляд: ясный, холодный, будто бы пустой. Этот взгляд он узнал бы везде. Этот взгляд их роднил.

* * *


В хижинах Эрвину приходилось пригибаться, чтобы не задевать потолок головой, а в казармах он спал на боку, подтянув колени к груди, чтобы ноги не свешивались с края постели.

Они остановились в точке, никак не отмеченной на картах. Вокруг нее был, насколько хватало взгляда, сплошной тропический лес. Внизу задыхался чахлый подлесок, его душили высокие и тонкие деревья, отнимавшие у собратьев воздух и свет.

— Похоже, здесь всегда шла война, — сказал Эрвин. — Неудивительно, что мы проигрываем. Местные привыкли умирать или убивать на много сотен лет раньше, чем мы ступили на эту землю.

Леви цыкнул на него, хотя знал, что их никто не услышит: Эрвин говорил тихо, нагнувшись к уху, тесно прижимаясь липким плечом к плечу.

Они проигрывали и прежде, но теперь Леви почему-то было не плевать. Он с самого начала не слишком-то надеялся выжить, не слишком-то об этом думал, никогда не молился, ни о чем не мечтал, а сейчас вдруг начал — и молиться, и мечтать. Не за себя.

— Когда-нибудь ты встретишь девушку и поймешь, — качала головой мама, когда пятилетний, семилетний, девятилетний Леви спрашивал у нее про отца. — Для нас, Аккерманов, это всегда бывает однажды и на всю жизнь.

Когда Леви пришла повестка, пьяный дядя начал орать ему в лицо, брызгая слюной:

— Ну давай, проваливай из моего дома. Авось когда-нибудь встретишь такую же дуру, как твоя мать, которая согласится лить по тебе слезы, если тебя вдруг убьют.

Леви пропустил половину мимо ушей, хлопнул за собой дверью с твердым намерением никогда не возвращаться.

Тогда он думал, что может выбирать: пойти в армию или отсидеть за уклонительство, испортить кому-то жизнь вечным ожиданием или нет. Теперь он закрывал глаза и чувствовал, как во влажной жаре вьетнамского леса грязная, потная кожа Эрвина при каждом движении терлась о его кожу, чужое плечо задевало его.

Леви так и не встретилась дурочка, которая захотела бы зайти в его дом, считать там минуты, часы, дни до момента, когда война, наигравшись вдоволь, наконец выплюнет его на берег. Но рядом был Эрвин — высокий, как каланча, и весь облезший от неровно ложившегося загара. Оказалось, что он умеет смеяться, скалясь от уха до уха, глупо шутить и болтать не пойми о чем, когда стоило бы помолчать.

Сперва они не были друг другу никем — ни друзьями, ни даже приятелями. Однако под командованием Эрвина Леви стал чаще осматриваться по сторонам, начал замечать, что у него самого, как и у других, под тонкой зеленой майкой течет холодный пот, а в грохоте перестрелки он повторяет про себя, едва шевеля губами: «Не хочу умирать, только не здесь». Эрвин незаметно для себя и для Леви справился с тем, что до него было никому не под силу. Эрвин заставил его чувствовать страх.

Эрвин ничего не замечал, ни о чем не спрашивал, ничего не говорил. Иногда Леви хотелось отвесить ему затрещину, иногда — сгрести в кулак мокрую майку, дернуть вниз, к себе, и тронуть губами рот. Леви попытался возненавидеть его за это. А когда не получилось, впервые задумался над тем, о чем когда-то с тоской в глазах отказывалась говорить мать, о чем кричал дышавший перегаром дядя.

Под небом Вьетнама и на его желтой земле, в казармах и лазаретах, в окопах и хижинах все случалось именно так: однажды и на всю оставшуюся жизнь — пару часов или пару месяцев, если повезет.

* * *


Эрвин слишком напоминал солдата с патриотических постеров, чтобы привыкнуть к нему по-настоящему: золотоволосый, голубоглазый, с упрямым взглядом и скульптурным лицом. Широкие плечи, огромные руки, длинные ноги — настоящий американский герой. В росте он уступал разве что сержанту Захариусу, но того Леви видел лишь изредка, а Эрвин всегда был перед глазами. Леви едва доставал ему до плеча.

— Ну и на черта ты такой вымахал? Мама слишком часто кашей кормила? — ворчал Леви. — Шел бы лучше в баскетбол играть. Ты же идеальная мишень.

Эрвин в ответ щурился, тер бритый затылок, словно был смущен чем-то — может, и правда стеснялся своего роста. Чуть разглаживалась вечная морщинка на его переносице. Он редко рассказывал о себе. Только однажды вскользь упомянул, что рос без матери, и это заткнуло Леви вернее, чем окрик или выговор.

Им долго везло, а потом вдруг резко перестало. Леви не видел, как в Эрвина попали, но мог себе представить его лицо в тот миг. Такие лица — у каждого второго в морге: он еще думает, что движется вперед, не понимая, что идти теперь некуда.

До лазарета бы не донесли, пришлось затаскивать Эрвина в заброшенную хижину, на плесневелый соломенный настил. Полевой хирург отвел Леви в сторону, чтобы не тревожить зыбкое медикаментозное забытье Эрвина, и, закурив пахучий местный табак, в перерывах между долгими затяжками сказал:

— Первая пуля скользнула вдоль кости, легко пробилась насквозь. Останется некрасивый шрам, будет ныть в промозглые дни, но это даже удобно, — он хохотнул, послюнявил бок самокрутки. — Можно будет предсказывать погоду.

— А вторая?

— А вторую не достать. В кисти множество мелких костей, и все разнесло в труху. Сам подумай, что тут еще сделаешь. Будем резать.
— Как далеко?

— Под локтем. Подержи его, если вдруг проснется. Он большой, что твой медведь. Одной дозы успокоительного может не хватить.

Леви держал Эрвина за плечи до самого конца, а потом старался не смотреть туда, где лежала отделенная от тела рука — заляпанная кровью, она выглядела, как муляж.

— Ну вот, — прокашлял хирург, отмывая пальцы. — Он везунчик. Теперь ему уж ни в кого не целиться. Не воевать.

Очнувшись, Эрвин будто бы даже удивился, что не умер. Леви долго смотрел в его лицо, но радости в нем так и не увидел.

День за днем Эрвин заново учился управляться со всем, что раньше делал механически, даже не замечая. При ходьбе его кренило на один бок, сперва он не мог не то что шнурки завязать — даже расстегнуть ширинку. Он отмахивался от сестричек, отмахивался и от Леви. Тот, не слушая возражений, вставал и шел помогать. Говорил как можно равнодушнее, заметив, как Эрвин сжимает челюсти:

— Это не навсегда.

Эрвин жмурился, потом открывал глаза, весь пунцовый от жары и стыда, следил за тем, как Леви деревянными пальцами неловко заправляет ему рубашку, застегивает верхнюю пуговицу и ремень, и отвечал сквозь зубы:

— Как раз это — навсегда. Новая рука у меня уже не вырастет. Через дней пять они меня спишут. Сошлют в почетное изгнание, понимаешь? Я отправлюсь туда. Обратно. Один.

Леви вцепился в это «один» зубами, думал о нем и перед сном, и вместо сна. Закрывал глаза, утыкался во влажную от пота подушку и представлял, что сможет это изменить.

Они попрощались рано утром. Небо над вертолетной площадкой было белесым, обещало знойный день. Прошлой ночью Леви, едва удержавшись от того, чтобы вжаться лицом в лицо Эрвина, взял его за запястье целой руки и медленно произнес:

— Только не вздумай геройствовать, когда вернешься на гражданку. Мемфис, штат Теннесси, левый берег Миссисипи. Адрес я напишу, ключи лежат под цветочной кадкой. Никто не спросит. Останься там. Подожди.

* * *


В первые дни казалось, что без Эрвина даже стало лучше, легче. Яснее думалось, крепче спалось. Леви оставил себе ремень Эрвина — носил на нем свою винтовку — и запретил себе даже мысленно зачеркивать дни в календаре.

Оставалось два месяца. Шестьдесят дней в этой духоте, а потом он вернется прямиком в сырость дядиной халупы на окраине Мемфиса. Миссисипи лениво поприветствует его плеском воды. Эрвин, наверное, не выйдет встречать. Может, он и вовсе передумал, уехал домой. Но зато в него никто не целится из мангровых зарослей. В Мемфисе не всегда спокойно, но там можно жить, не заглядывая за каждый куст в ожидании, что оттуда выпрыгнет оскалившийся враг.

Леви никогда не испытывал ненависти к тем, кто по нему стрелял. Стрелял в ответ лишь потому, что здесь это было естественно: убей или умри. Но сейчас в нем проснулась злоба, которая была словно бы не его — чужая, старая, ржавая и запекшаяся, как кровь на солнце.

Леви от нее тошнило. Леви бы выхаркал ее из груди, из легких, если бы не знал: только она и может заставить его тащить ноги вперед. Его ждал Эрвин. Впереди были два месяца ежедневного выбора между «ты» и «тебя».

* * *


Соседские дети вечно возились в иле и грязи: лепили куличики, рыли траншеи и окопы в склизкой земле. Мама надеялась, что он с ними подружится. Леви морщил нос и отворачивался к своему вырезанному из дерева солдатику — когда-то его смастерил для нерожденного ребенка отец.

Когда он пошел в школу, мама снова затаив дыхание ждала, что однажды он начнет рассказывать про других ребят. Он не начал. Потом мама вдруг стала неловкой, то и дело роняла что-то из рук, двигалась все медленнее, и из ноздрей порой сочилась кровь. Леви старался забыть о ее болезни, но каждый миг помнил только о ней.

После ее смерти к нему начали присматриваться: чужое горе притягивало взгляды. Детей без отцов было полно, но вот тех, у кого умерла и мать… Он учился не хуже и не лучше остальных, сидел в дальнем углу и выделялся разве что ростом. К четырнадцати годам подросли даже самые нерасторопные. До шестнадцати он оставался таким, каким был, и даже после небольшого скачка вверх стоял последним в шеренге на уроках физподготовки и в бассейне.

Воду он не любил. Однажды, отряхиваясь, услышал тихий смех — смеялась мелкая, меньше и младше него, девчонка.

— Чего уставилась?

Она снова прыснула в кулак:

— Ты шипишь, как старый кот.

Он ничего не ответил, но она все улыбалась — щербато и смешно, во рту не хватало зубов. На вторую встречу он с неохотой помог ей достать пузатый мяч из дальнего угла бассейна. На третий раз сообщил свое имя. На четвертый узнал ее: Изабель. На пятый Изабель привела с собой лохматого мальчишку-погодку, Фарлана.

Они называли это дружбой, а Леви даже годы спустя, когда стал шафером на их свадьбе, утверждал, что всего-навсего терпел. Их с Фарланом призвали почти одновременно, но тот оказался непригоден к службе: в детстве повредил ногу. В шестьдесят седьмом Фарлан увез Изабель в солнечный Сан-Фран.

После них никто не был достаточно наглым, чтобы добиваться внимания Леви, а сам он ни на кого не смотрел.

Впервые угодив в лазарет, еще до встречи с Эрвином, он познакомился с рыжей, как лиса, и тихой, как мышка, Петрой. Ни о чем таком даже не думал, пока не услышал, как кто-то из сослуживцев смеется за спиной: мол, счастливчик этот коротышка, даже обидно — приехал воевать, а уедет с красавицей-невестой. Если уедет, конечно.

Петра краснела, говорила быстро-быстро: про то, что нужно менять повязки, пока не заживет, и промывать дезинфицирующим средством или хотя бы кипяченой водой, и…

Леви почти не слушал. Про себя отстраненно, чуть ли не обреченно рассуждал. Что принято говорить в таких случаях? «Ты красивая»? «Я люблю тебя»? Петра, пожалуй, и правда была красива: волосы до покатых плеч, округлые бедра, стройные ноги, карие глаза. Леви все видел, но не чувствовал. Пытался представить, как это будет в первый раз. Сперва бессмысленные разговоры и этот румянец на ее щеках, потом поцелуй — вкус чужой слюны во рту, на языке, запах чужого тела слишком близко, так, что не отстранишься. Потная возня, еще больше запахов, мятая одежда. Расставание до следующего вечера, понимающие взгляды и ухмылки однополчан. Она скажет, что будет ждать его. Он предложит ей пожениться. В ближайшем будущем ему светят орущий младенец и смена пеленок каждые пару часов. И это если он выживет. Если не выживет — она останется со своим горем наедине.

Леви так ничего и не сказал. Петра перестала болтать, нервно заправила за ухо выбившуюся прядь.

Попрощались с той же неловкостью, с какой всегда здоровались. Потом Леви ушел к себе. Еще через неделю пришла весть: скоро прибудет новый сержант. Говорили, он хорош, да только не слишком-то дружелюбен.

Новый сержант оказался вполне дружелюбен, на вкус Леви — даже чересчур. Он держался уверенно, вел себя настырно, задирал подбородок с таким же упрямым выражением лица, как Фарлан, и улыбался очень редко, но широко — как Изабель.

Они с Эрвином словно перескочили этап, когда один впервые называет второго другом. Леви и опомниться не успел, как Эрвин, пригнув голову, с трудом уместился в пассажирском кресле вертолета, махнул уцелевшей рукой и был таков.

Леви падал с ног, едва успев подложить под голову вещмешок. Но иногда, если сон не шел, он сцеплял пальцы в замок под затылком и все думал, представлял, как за несколько метров до дома заметит на пороге знакомую фигуру.

Что принято говорить в таких случаях? «Ты красивый»? «Я люблю тебя»? Эрвин был красив, но дядя Леви с детства вбил ему в голову, что настоящий мужчина не должен быть красив, только силен. Леви любил Эрвина, но дядя приучил его не доверять даже самым искренним проявлениям чувств.

Леви долго смотрел на Эрвина со стороны, не дотрагиваясь, ничего не говоря. По-другому он не умел. Боялся даже пробовать.

* * *


Дни тянулись так медленно, словно это сам Леви ждал чьего-то возвращения домой. В назначенный срок ему пожали руку и пожелали удачи. Вот только ощущалось это как пинок под зад.

— Ну, чем займешься на гражданке? — попутчик попался говорливый.

Леви, похоже, на роду было написано терпеть чужую болтовню. Он неопределенно хмыкнул. Попутчик повторил вопрос. Леви закатил глаза:

— Начну вязать крючком, что же еще?

В междугородном автобусе все толкались локтями и коленями, а запах стоял такой, словно под сиденье забралось что-то отвратительное и там издохло. Леви пробовал считать до ста, до тысячи, до миллиона. Потом сдался и стал смотреть в запылившееся, все в высохших каплях окно.

В огромном Мемфисе его никто не узнал бы, но он на всякий случай переоделся в гражданское в тесной кабинке туалета и натянул кепку до самого носа. Подумывал нацепить темные очки, но в последний момент все же решил, что это лишнее. В очках и кепке он будет как шпион из третьесортного боевика.

В легкой сумке к концу путешествия остались фляга с водой, злаковый батончик, парадная форма, пара измусоленных десяток. И несколько кассет Эрвина. Дурак посылал ему кассеты, подумать только. Леви их не слушал: некогда было, да и проигрыватель между рейдами почти не достать, а еще он боялся, что Эрвин скажет что-то, после чего он больше не сможет оставаться в стороне. Сперва Леви думал выбросить записи в болото, чтобы не было соблазна, но рука не поднялась. Теперь Леви вез их туда, откуда они к нему пришли.

Его родную хибару было не разглядеть из-за разросшихся кустов. Жесткая, наполовину высушенная солнцем трава была подстрижена перед самым порогом. Леви перекинул лямку рюкзака с правого на левое плечо, вздохнул и негромко постучал — будто пришел в чужой дом.

— Ну проходи.

Он был в вытершихся на коленях джинсах, заляпанной чем-то майке и некогда синей, а теперь вылинявшей до грязно-серого рубашке, со всклокоченными отросшими волосами, босиком. На щеках — тень щетины. Эрвин даже двигался иначе. Попасть в него было бы легче легкого.

Леви никогда не видел его таким рассеянным. На кухне Эрвин задел локтем коробку с хлопьями и попробовал собрать рассыпавшееся одной рукой. Другую держал на весу так неловко, словно даже его тело до сих пор не понимало, что с ним случилось. Леви смотрел на это минуту, потом, не зная, плакать ему или смеяться, вздохнул и опустился на колени рядом. Взял за плечо:

— Да брось все это. Позже соберем.

Поднимаясь, Эрвин чуть не потерял равновесие. В последний момент выровнялся и устоял.

— Хорошо добрался?

— Нормально. Ты-то как здесь выжил со своей слоновьей грацией, не разнеся все вокруг?

На низкие потолки жаловался еще дядя, а Эрвин был выше него на добрых три дюйма. В этом доме он был как великан в норе.

Снова этот жест: рука трет затылок — прежде бритый, а теперь обросший. Волосы цветом как спелая пшеница. Сержант Эрвин Смит перестал быть сержантом и потерял руку, но остался все тем же красавчиком. Этого у него не отняла даже война.

Леви стал разбирать сумку прямо в гостиной, чтобы чем-то себя занять. Не пялиться. Не поднимать взгляд. Не ждать того, чего уж точно не будет. Во Вьетнаме по Эрвину сохла каждая медсестра. По выходным он наверняка ходит в бар цеплять местных домохозяек или скучающих студенточек. Будь Леви на его месте, он бы тоже… А впрочем, нет. Он бы не стал даже тогда.

Умывшись, Леви переоделся в чистое, пахнущее недавней стиркой белье — Эрвин подготовился; Леви представил, как тот перетряхивал платяные шкафы, чихая от пыли.

— Что-то купить?

— А? — Эрвин снова принялся собирать рассыпанные хлопья.

— Пожрать.

Эрвин покачал головой, почти обиженно ответил, сдувая челку с глаз:

— Холодильник же под завязку. Я не знал, в каком часу ты приедешь, но знал, в какой день.

— Тогда я выйду ненадолго на крыльцо. Подышу.

Прозвучало так, будто дышать рядом с Эрвином он не мог — почти правда. Эрвин промолчал.

Ужинали под истошные вопли: сосед снова что-то не поделил с очередной подружкой. Эрвин только сел, как тут же вскочил и унесся в спальню, а вышел оттуда, с трудом удерживая проигрыватель на весу. Леви хмыкнул:

— Решил и его разъебать ко всем чертям? — и осекся, вспомнив кассеты, которые привез с собой.

Эрвин улыбнулся, выбрал одну пластинку из ровного ряда, выставленного за стеклом секретера. Крики теперь чуть приглушала невнятная мелодия. Полная чушь на вкус Леви, но Эрвин больше не хмурился, и потому он смирился.

Есть в поздний час было странно, еще более странным казался вкус — мясо едва натерто приправой, вода чистая и чуть сладковатая, в огромном, невесть откуда взявшемся бокале — дядя таких отродясь не держал — красное вино.

— Мясо я готовил сам, — объяснил Эрвин, потер переносицу, уставившись в тарелку. — Нашел древний сборник рецептов в кухонном шкафу. Надо же было чем-то разбавлять свои дни в ожидании? Или это, или пить.

Знаю, хотел ответить Леви. У меня там тоже был выбор. Выключить себя и шагать на автомате или лечь в землю и не шагать. Он и сейчас словно бы продолжал куда-то идти, хотя нужно было остановиться.

В первую ночь в собственной постели он лег на новый двуспальный матрас. Эрвин никак не объяснил его появление, а Леви решил, что ему все равно, лишь бы утром не ныла спина. В автобусе Леви почти не спал. Он думал, что не удастся как следует выспаться и здесь, но вышло по-другому.

В девять утра он кое-как разлепил глаза и растер отекшее лицо. Спохватившись, попытался вслепую нашарить форменные брюки, не понимая, почему не слышит сигнала к построению, и только когда наткнулся на джинсы, понял: теперь можно хоть до обеда плевать в потолок. Ему некуда спешить.

Солнце сперва приходило в крохотную спальню, некогда принадлежавшую матери, потом лучи медленно заползали через кухонное окно. Где-то неподалеку звякала о кружку ложка: Эрвин пил чай. Кофе в этом доме был под запретом.

Леви прошел по чистому полу, чувствуя, как под голыми ступнями пружинят доски, и уселся рядом с Эрвином. Выпил первую чашку одним долгим глотком и впервые посмотрел ему в глаза:

— Ну привет.

* * *


— На матрасе непривычно, да? — осторожно заметил Эрвин спустя неделю, глядя, как Леви до хруста выгибается назад, для равновесия вцепившись одной рукой в край стола. — Я всю первую неделю спал на крыльце.

— Оно и видно. Что-то не припомню, чтобы доктор рекомендовал тебе валяться на голом полу.

Леви ткнул пальцем в его левую руку, нахмурившись, — Эрвин всю неделю пытался делать вид, что ему не больно, но выходило так себе. Забываясь, он часто морщился, прижимая завязанный в узел рукав рубашки к боку.

— На полу правда легче. Попробуй.

— Да ни за что. Раз уж деньги так жгли тебе карман, что ты решил раскошелиться на матрас, то пусть будет. Или забери его себе.

Эрвин пожал плечами. Леви прикусил язык, чтобы не ляпнуть: на нем вполне хватит места двоим.

Вечерами на весь квартал воняло горелым мясом: соседи делали барбекю. Эрвин и Леви, не сговариваясь, поплотнее закрывали окна и двери, несмотря на духоту. Облитые напалмом тела пахли не совсем как свинина, но похоже. Оба отклоняли приглашения присоединиться. Они выходили разве что в магазин, варились в собственном соку. А потом Эрвина заело:

— Пойдем лучше в бар.

— Не знаю ни одного приличного. Наверное, все снесли.

— Я знаю один, недалеко совсем. Пойдем?

Эрвин сидел перед телевизором, закинув ногу на ногу. Было легко представить его в той же позе в собственном маленьком доме с белыми занавесками и желтым забором. А может, с желтыми занавесками и белым забором. В сандалиях и шортах, в гавайской рубашке, с банкой пива в руке. А рядом, на подлокотнике кресла, — какая-нибудь белокурая Марта. Или Мэри. А может, Мерседес или Моник.

— Не думал, что ты пьешь.

— А я и не пью. Почти не пью. Но иногда готовка надоедала. Приходилось чем-то себя занимать, пока ты…

— Ну да, ну да, — проворчал Леви, отчего-то смутившись. — Наверняка просто приглянулась официантка.

Эрвин вдруг улыбнулся — волосы спутались, щетина вот-вот сможет гордо именоваться бородой. Под глазами темные тени, но взгляд яркий, наконец-то живой.

— Там одни официанты, — и захохотал, кретин.

— Что угодно, лишь бы вы не скучали, — Леви со вздохом козырнул и поднялся со своего места. — Вам бы сперва подстричься, сержант.

Со стороны казалось, у Эрвина очень мягкие волосы, но стоило провести по ним рукой там, где только что прошлись ножницы, и они кололи ладонь. Эрвин сидел на стуле, а Леви пытался подровнять последние непослушные волоски на висках и за ушами. Эрвин пялился в зеркало, а Леви пялился на него — на золотую макушку прямо под носом и шею в вороте, с которой еще не до конца сошел вьетнамский загар. А может, это был уже новый, спасибо долгому лету Мемфиса.

— Не дергайся, а не то отрежу ухо.

— Я не дергаюсь, — смеялся Эрвин, но послушно замирал на месте. Видимо, уха было все же немного жаль.

Пряди волос падали Леви на руки, на живот, он то и дело сдувал их и раздражался все больше.

— Может, купим тебе заколки? Такой набор: семь дней — семь цветов.

— Лучше тебе.

Леви с силой ущипнул его за правое плечо.

— Если не заткнешься — отхвачу оба.

— Молчу.

Укороченные вполовину волосы легли не слишком красиво, но все же лучше, чем было. Эрвин подошел к раковине, сунул голову прямо под кран. Потом, пару раз потерев макушку принесенным Леви полотенцем, по-собачьи встряхнулся — всем телом, передергивая плечами, не обращая внимания на брызги. Леви молча сунул ему в руку швабру. Эрвин странно на него покосился и покорно взялся за черенок, мазнув теплыми пальцами по руке.

Леви вдруг захотелось привстать на цыпочки, еще раз погладить его по совсем беззащитному без пехотной каски затылку, по длинной шее. Как же он боялся, что с Эрвином кончится все так же, как со многими: подловят сзади в сумеречном речном царстве Девяти Драконов и полоснут острым рыбацким ножом.

В баре крепко пахло табаком, но столы были чистые, и даже завсегдатаи не совсем уж походили на спившихся бомжей.

— Одни официанты, значит? — Леви кивнул на девчонку за барной стойкой: светлые волосы, прямой пробор, губы очень яркие — возможно, помада. Хорошенькая, наверное. А может, и вовсе красавица. Он не знал разницы. Он не умел смотреть, как надо, как все.

Эрвин серьезно кивнул:

— Одни официанты. И леди-бармен.

В дельте Меконга пили все, начиная с рядовых и заканчивая высшими чинами. Пили все, что только можно было пить, все, что горело, кроме напалма, однако Леви еще ни разу не видел Эрвина пьяным. Тот умудрялся вылить в себя всю флягу и не захмелеть, а тут раскис после второй бутылки пива. Извиняясь заплетающимся языком, он чуть качнулся вперед, едва не ложась грудью на стол. Леви чувствовал, как у него самого чуть поплыл взгляд: он словно смотрел через помутневший прицел.

— Надеюсь, ты впервые так надрался здесь. А то в следующий раз нас могут не пустить. Что скажет твоя леди-бармен?

Эрвин фыркнул, закашлялся на новом глотке.

— Это впервые, Леви, честное слово.

— Что именно?

— Да все.

Он помолчал, потом заговорил тише, быстрее:

— Я завел себе календарь. Дурацкий такой, из тех, что раздавали бесплатно: «Голосуйте за Никсона, скажем войне «нет». Красным зачеркивал дни и все думал — прежде чем ты приедешь, наверное, закончатся чернила.

Леви стало жарко. Уши, щеки и шея горели. Он на нетвердых ногах встал, подошел к Эрвина вплотную, потянул его за руку на себя:

— Кажется, тебе хватит. Пойдем-ка. Поднимайся, я не потащу твою великанью тушу на себе.

— А больше некому.

— Хорошо, что ты не женился. Ни одна женщина не заслужила такое.

Они вышли за порог бара, наконец-то можно было нормально дышать. Эрвин вдруг оттолкнул Леви. Тот пошатнулся и устоял, напряг зрение. В потемках можно было понять только то, что Эрвин избегал встречаться с ним взглядом.

— Эй, эй, я пошутил.

Эрвин чуть улыбнулся — сверкнула и исчезла мимолетная улыбка:

— Я знаю.

— Тогда чего встал?

— Голова кружится.

Леви с облегчением выдохнул, бросил:

— Меньше надо было пить и спать на полу, старикан.

Они отошли подальше от бара. Стихли последние отголоски битов. На востоке собиралась гроза, за тучами молнии то и дело взрезали темноту. Пахло дождем, хотя газон еще был сухой. Леви сел прямо на землю. Эрвин тяжело и разбалансированно опустился рядом, озабоченно похлопал себя по нагрудному карману куртки:

— Кажется, выронил ключи. Или у меня их вытянули.

— У нас все равно нечего красть.

— Только матрас.

— Да и хер с ним, — Леви махнул рукой. — Лучший на свете специалист по здоровому сну Эрвин Смит рекомендует спать на полу.

Когда от громыханий разболелась голова, Леви нехотя заставил себя встать.

— Идешь?

И они побрели домой — не касаясь друг друга, но очень близко, так близко, что Леви казалось: в ночном воздухе, сотрясаемом громом, можно почувствовать на коже чужое телесное тепло.

Дома, почистив зубы, Эрвин вытер губы от мятной пасты, прополоскал рот и, сплюнув, сказал, не отрывая взгляда от зеркала, в котором отражался Леви — в старой, но еще целой футболке с растянутым воротом:

— После школы, перед тем как пойти в армию, я собирался жениться. Сейчас даже вспоминать смешно. Ее звали Мари, и я был уверен, что это серьезно. А она просто дурачилась со скуки. Ждала, когда ее парень вернется домой.

Леви не успел ничего ответить. Эрвин уже вышел, притворив за собой дверь ванной комнаты. Были слышны его удаляющиеся по коридору мягкие шаги.

Значит, не Марта и не Мерседес, уж тем более не Моник. Мари.

* * *


В конце лета лило так, словно здесь тоже наступил сезон дождей. Разъяренная, бурая с белой пеной Миссисипи за ночь едва не смела пару сараев, разнесла в щепки старую конуру. Соседский пес теперь сидел на цепи прямо на пороге дома. Он был полуслепой от старости, но это не мешало ему вцепляться стершимися зубами в штанину каждого гостя. Эрвин этой псине почему-то нравился, а вот на Леви пес всегда рычал.

К октябрю непрерывные дожди пробили себе путь сквозь ветхую крышу дядиной халупы. В спальне матери на потолке набухло темное пятно, начала отваливаться штукатурка.

— Купи инструменты, я залезу наверх и починю, — твердил Эрвин.

— Черта с два ты туда полезешь. Костей потом не соберешь, — отрезал в последний раз Леви. — будешь спать рядом со мной, пока не вызовем мастера.

Он почему-то ожидал, что они лягут валетом. В армии так и делали: каждый утыкался носом в чьи-то носки. Радости мало, зато не приходится терпеть чужое дыхание. Леви сел на матрас по-турецки, потянулся выключить свет.

— Оставь пока.

— Что, раздеться вслепую ты никак не сможешь?

— Хочу почитать.

Эрвин и не думал ложиться головой в изножье. Он забрался под одеяло, вытащил книгу — наверняка какая-нибудь фантастика, угадать, зная его вкусы, нетрудно. Леви украдкой посмотрел на длинный свободный рукав рубашки.

— Так не будешь раздеваться?

— Не хочу ненароком задеть тебя этим во сне.

Проглотив то, что первым пришло на ум, Леви мотнул головой.

— Не мели чушь.

Эрвин продолжал сосредоточенно таращиться в книгу. Тогда Леви потянулся к нему, сжал пустую манжету, собрав рукав в кулак, произнес тихо и медленно, как упрямому ребенку:

— Не знаю, что ты там себе выдумал, но я видел тебя сразу после того, как ее отрезали. Я видел то, что от нее осталось в хирургическом лотке. Я не убегу с воплями от одного прикосновения. Мне не мерзко и не страшно. Если хочешь и дальше строить из себя и меня не пойми кого, можешь спать хоть в свитере. Но я по-хорошему прошу, не надо этой мученической чепухи. Когда я смотрю на нее, я думаю только о том, что ранение уберегло тебя от всего, что было потом.

Эрвин долго не шевелился, словно не слышал ни слова, но потом отложил книгу в сторону и кое-как спустил рубашку сперва со здорового, а потом и с больного плеча. Леви кивнул ему и отвернулся, натягивая одеяло.

Уснул он быстро, а очнулся оттого, что его подбросило на пружинах. Эрвина мотало из стороны в сторону, простыни и наволочка насквозь промокли от пота — хоть отжимай. Пахло кислятиной. Страх. Эрвин, который был готов надрываться, вытаскивая своего прямо из-под огневого ливня, в тихом доме на окраине мирной земли вертелся, запутавшись в одеяле, так, будто попал в рыбацкую сеть, и от него разило страхом.

Леви потряс его за плечо, когда это не сработало, отвесил ему оплеуху. Эрвин вскинулся, хватая воздух губами, и наконец открыл глаза. Потом, когда пришел в себя, он горячо заверял Леви, что это случилось впервые. Леви зашипел, удерживая его подбородок пальцами, заставляя смотреть на себя:

— Если не перестанешь врать, я врежу по-настоящему. Ни разу не делал этого, всегда терпел, а сейчас врежу. Веришь?

— Верю.

— Так сколько раз было?

— Несколько раз в неделю. Не каждую ночь, но часто.

— Только во сне?

— Иногда — наяву.

— К врачу ходил?

Эрвин помотал головой. Леви отодвинулся подальше, кивнул скорее самому себе, чем ему:

— Значит, пойдем завтра. А сейчас будем менять белье.

В госпитале проверили руку и плечо, посветили Эрвину в глаза фонариком и отправили его в комитет по делам ветеранов. Там на замызганных облупившихся стенах висели какие-то социальные плакаты, а из угла, тыча узловатым пальцем в каждого проходившего мимо, хмурил седые брови Дядя Сэм.

Очереди ждали долго. Наконец их подозвал к себе, не поднимая носа от стопки бумажек, толстяк с залысинами. Леви пересказал, что видел. Эрвин пялился в пол. Толстяк потер пухлую руку, осмотрел обоих с головы до ног, на мгновение остановив взгляд на протезе, который Эрвин почти не носил прежде, а тут зачем-то нацепил.

Леви ощерился.

— Ну так что? Таблетки? Волшебные пилюли? Что вы можете нам предложить?

— Я не доктор, — начал толстяк неприятно мягким тоном, — вы же понимаете…

— Да мне насрать, кто ты такой. Мы пятый час сидим в этом закутке, и что-то незаметно, чтобы хоть кто-то здесь ударил пальцем о палец.

Толстяк покачал головой — затряслись обвисшие щеки — и обвел рукой комнату:

— Мистер Аккерман, посмотрите по сторонам.

Леви посмотрел. У соседнего стола мялась бледная дамочка, а рядом с ней в инвалидной коляске сидело то, что иначе, чем человеческим обрубком, было не назвать.

— Как думаете, сколько у нас таких? Вы оба здоровы и целы.

Леви открыл было рот, и толстяк быстро поправился:

— Почти здоровы и целы. Приходите чуть позже. Пока у нас нет ресурсов, понимаете? Просто нет ресурсов…

Он продолжал что-то бормотать, краснея и отдуваясь, но Леви уже перестал слушать. Он хлопнул дверью, пронесся по коридору к выходу. В приемном кабинете пахло мертвечиной и гарью. Эрвин вышел следом за ним, ничего не сказав, даже когда Леви начал болтать про какой-то древний случай из школьных времен — просто чтобы не слушать тишину. Тишина напоминала ему радиомолчание на всех частотах. Радиомолчание напоминало ему смерть.

— Что теперь? — спросил Эрвин, едва они взошли по промокшим ступеням на крыльцо дома.

Леви обернулся к нему, зажав в руке ключ.

— Теперь я вытащу тебя из этого дерьма, даже если придется нести тебя на себе.

— И зачем тебе это?

— «Это»?

— Зачем тебе я.

Затем, что у Аккерманов только так и бывает, будто проклятие какое-то, подумал Леви: однажды и навсегда. И еще: «Ты красивый». И еще: «Я не могу с этим справиться. Устал, так устал». А вслух сказал:

— Я больше не вижу разницы между тобой и собой.

* * *


После смерти матери у Леви оставались деньги, которые им выплачивали за отца. Дядя те деньги не трогал, даже не заговаривал о них ни разу — летом, когда в карманах было пусто, он рано утром выгонял Леви стричь газоны в богатом районе, куда нужно было добираться пару часов, а сам брал подработку в речном порту.

До совершеннолетия на счет накапало достаточно. Стоило хотя бы подумать о поступлении в колледж. Леви смотрел на зубрившую химические формулы Изабель, на Фарлана, которому легко давалась американская литература, но не давалась алгебра, и пробовал представить, как уедет из Мемфиса куда-нибудь — куда примут. Станет жить в кампусе, протирать штаны в лекционных. Сдаст первые экзамены с отличием и на каникулы вернется домой. Дядя скажет: «Горжусь тобой, сынок», — и похлопает по плечу.

На этом фантазия обрывалась: его настоящий, а не взятый из кинофильма про счастливую жизнь за белым забором дядя возвращался с работы, не вытирая ноги, проходил в гостиную и падал на диван. Чесал живот, широко зевал и бросал хмурое:

— Неси пожрать.

На этом заканчивались, так и не начавшись, любые их беседы.

В колледж Леви не пошел. Даже документы посылать не стал. А вот в армию сбежал сразу, как получил повестку. В казармах деньги ему были ни к чему. Их исправно одевали и кормили, а в большем Леви не нуждался.

Сбереженное пригодилось ему теперь, когда выплат пособия едва хватало на продукты для двоих. На отцовские деньги починили крышу, купили выписанные новым врачом таблетки для Эрвина. Те, что выписал предыдущий, Леви смыл в унитаз: от них Эрвин становился податливым и тупым, смотрел куда-то в угол, отвечал с задержкой. Новые его не исцелили, но он хотя бы мог спать.

Сперва он все убеждал Леви, что ему пора съехать и жить своей жизнью — податься в родные края или остаться здесь, заняться чем угодно, хоть чистить бассейны. Леви смотрел в его худое лицо, запавшие глаза и говорил жестче, чем следовало:

— Сейчас декабрь. Никакие бассейны ты чистить не будешь. Я поищу старых дядиных знакомых на стройках и в порту, найдем что-нибудь. На пока нам хватит. А потом…

А потом были Рождество и день рождения Леви, двадцать шестой по счету, а после него — Новый год, и деньги на счете все таяли. Никсон победил, война и военные были не в чести. Им отказывали под самыми разными предлогами — вернулся старый работник, нет возможности дать необходимые рабочие часы, нет мест в штате. Эрвина заочно согласились взять в охранники. Потом, присмотревшись к протезу, покачали головой.

В феврале Леви устроился ночным сторожем в тот самый бассейн, где когда-то познакомился с Фарланом и Изабель. На собеседовании он ни словом не упомянул, что служил.

Эрвин вернулся в старую спальню еще в сочельник. Леви, приходя домой со смены, его не будил. Чуть приотворял дверь, чтобы проверить, все ли в порядке. Иногда Леви казалось, он боится его кошмаров даже больше, чем сам Эрвин.

Они виделись только под вечер. Эрвин готовил ужин, а Леви съедал его как завтрак. После еды усаживались в гостиной. Леви возился со старым радиоприемником, на который дядя махнул рукой, а Эрвин читал, читал все подряд: от старых газет до маминых романов. Пока Леви был на дежурстве, Эрвин драил дом. Леви не сразу заметил, но пол и стены, мебель, одежда — все было оттерто, отстирано.

— Ты мне не домохозяйка, в курсе? — однажды будто бы к слову заметил он. — Не стоит убиваться ради того, чтобы эта дыра стала чуть лучше, чем она есть.

Эрвин пожал плечами, улыбнулся:

— Мне нравится. И не думай, что я забыл, как ты гонял рядовых за каждое пятнышко.

Леви проворчал, пытаясь скрыть ответную улыбку:

— Этим засранцам лишь дай шанс — мигом сядут на шею.

— Вот я и сел.

По выражению его лица, по тону было не понять, шутит он или нет. Леви тряхнул его за здоровое плечо. На мгновение мелькнула мысль: а что, если сейчас? Он заглянул в глаза:

— Ну так я не против. А то выгнал бы тебя на мороз еще пару месяцев назад.

Эрвин больше не пил и не говорил ничего странного, только смотрел искоса, если думал, что Леви не замечает. Они каждый день проводили в одном доме, каждый миг дышали одним воздухом, но Леви отчаянно по нему скучал. Раньше, прежде, когда Эрвин был для него еще одним сержантом, пусть и непохожим на других, у них и то было больше точек контакта. Во влажном тепле тропического леса, лежа на гниющей прослойке задавленных солдатскими сапогами растений, они словно делились не только немым страхом, но и чем-то еще.

Леви ненавидел себя за один лишь намек на эту не оформившуюся до конца мысль, но иногда он думал: Вьетнам был не так уж плох. Затянувшееся перемирие всегда пугало его больше, чем грохот войны.

* * *


В апреле Миссисипи пахла еще терпимо, но уже в мае вода стала теплой, как молоко, и вечерами все острее ощущалась вонь. Возвращаясь с дежурств вдоль речной ленты, Леви зажимал нос.

Помимо ночных смен он теперь вел курс по подготовке юных спасателей. Услышав об этом впервые, Эрвин рассмеялся:

— Вот уж не думал, что ты будешь учить детей.

— Я тоже не думал, — отрезал Леви.

Малолетние придурки сводили его с ума, но платили за это лучше, чем за обход пустого бассейна в ночи с фонарем.

В начале июня Эрвина взяли на работу — в тот самый комитет по делам ветеранов, откуда они сами не дождались помощи. Леви не слишком радовался, но молчал. Эрвин извиняющимся тоном попробовал объясниться:

— Я не думал, что выгорит, но сам подумай. Лучше я, чем какой-нибудь мистер «У нас просто нет ресурсов».

К июлю лето вошло в полную силу. Стоял штиль, даже на берегу было нечем дышать. Четвертого они остались дома и, не сговариваясь, не включали ни телевизор, ни радиоприемник. Эрвин залез на тесный и темный чердак. Спустился только к обеду, весь измазавшись, со стоном потирая ушибленное плечо. Он помялся и сел рядом с Леви, вытащил руку, которую до этого держал сзади.

За спиной он прятал фотографии в растрескавшихся рамках: мама, дядя, отец, его родители, не пожелавшие поддерживать невестку, когда она осталась без мужа, с ребенком на руках.

— Она красивая здесь. Я не помню ее такой красивой.

— Вы похожи.

Леви усмехнулся, без особой радости взял фотографии. Потом унес их к себе.

* * *


В августе бассейн закрыли для проведения профилактики. Отпускные дни Леви тянулись медленно.

Эрвин вдруг решил, что его теперь интересует спорт — после работы частенько смотрел бейсбольные матчи, по выходным звал Леви в спортивный бар. Раньше тот отнекивался, говорил, что лучше отоспится, но без работы заняться было нечем. Пришлось идти. Весь матч Эрвин пялился на экран, а Леви пялился на него. За полгода Эрвин почти оправился. Чуть смягчились черты лица, чуть изменилась фигура — он все еще выглядел отставным военным даже в футболках, джинсах и шлепках, но больше не садился в дальний угол, не скользил по завсегдатаям за барной стойкой таким взглядом, точно рассматривал их через оптический прицел. Когда матч закончился, Эрвин будто бы не расстроился, что его команда проиграла.

— Давай выпьем, — у него горели глаза, по шее ползли пятна румянца.

Леви, который не чувствовал этого прежде, вдруг понял, насколько здесь жарко. Он покачал головой:

— Твоих Роугз размазали по стадиону. Что тут отмечать?

Но Эрвин его уже не слушал. Он заказал пару стопок текилы. Потом, когда Леви чуть смягчился и махнул рукой, — еще. И еще. Леви ждал, что его развезет, как тогда, но в этот раз Эрвин словно бы вообще не хмелел. Только взгляд становился все темнее.

— Ну ладно, мне надо отлить.

Леви с трудом протолкался сквозь толпу утешавших себя выпивкой болельщиков к туалету, потом, помыв руки и вытерев лицо, задержался у зеркала, с отвращением провел влажной еще пятерней по растрепанным волосам. Черные, прямые — как у нее. Мама была красавица. Эрвину стоило сходить к окулисту: Леви был совсем на нее не похож.

Дома Леви сперва переоделся, немного постоял на крыльце. В желтом пятне света на кухне Эрвин заваривал чай. Не для себя — для него. Леви почувствовал теплое дыхание на макушке слишком поздно, дернулся, когда вокруг плеч его уже обхватила рука: Эрвин подошел со спины беззвучно — а может, он звал Леви, а тот его не услыхал.

Леви дернулся пару раз, раздраженно проговорил:

— Кому другому я бы за такое врезал.

— Я польщен, — ответил Эрвин серьезно.

Он замолчал, но не двинулся с места, снова обдавая дыханием — текилой больше не пахло, он успел прополоскать рот. Жаль, подумал Леви. Терпкий запах и вкус алкоголя его раздражали — всегда, кроме тех случаев, когда дело касалось Эрвина. Он и здесь отличился.

— Да иди ты.

Хватка не ослабла: горячая тяжелая ладонь — поверх груди. Не шевельнешься. Можно дернуться еще раз, развернуться прямо в этом недообъятии, вскинув локоть, и как следует врезать под подбородок. На тренировках Эрвин усмехался всякий раз, когда к Леви подходил какой-нибудь самоуверенный кретин, надеясь уделать коротышку. Эрвин знал, что силы не равны, но не останавливал нахала, наслаждаясь тем, как тот половину отведенного времени валялся на лопатках. Знал он и то, что Леви мог справиться и с ним самим. Его это не останавливало — ни тогда, ни теперь.

— Ладно хватит, — надтреснутым голосом сказал Леви и повел плечом. Эрвин отступил, дал дорогу.

Рядом с газовой плитой на кухне стало жарко. По ногам тянуло сырым холодом промозглой ночи. Леви уселся на барный стул, притащенный откуда-то Эрвином. Кончиками пальцев бездумно водил по полу. Было тихо, так тихо, как бывает перед первым ударом грома — с самого утра собиралась гроза.

— Ну давай, произнеси это вслух, — проговорил наконец Леви. Про себя добавил: я давно этого жду.

Эрвин, не глядя вытаскивавший из миски с сухофруктами абрикосы, чуть нахмурился. Таким он был похож на вчерашнего салагу. Сержант Смит, который не понимает, что происходит, — редкое зрелище. Леви стало не по себе.

— Ну давай, давай. Ни к чему тянуть.

— Тебе говорили, что ты настоящий домашний тиран?

Леви треснул по столу ладонью с размаха — словно надоевшую муху прихлопнул — и мстительно, мелочно порадовался тому, как вздрогнул Эрвин. Пусть.

— Вот только этого не надо. Не нужно меня щадить или жалеть. Или как еще ты там называешь то, что сейчас делаешь, в своей пустой башке.

Эрвин смотрел на него во все глаза. Леви вдруг вспомнилось, как они перебрасывались репликами в темноте лазарета — лениво, до рассвета, словно это была игра, в которой никто не торопился победить. Он выдохнул. Желудок скрутило, на языке был горький привкус желчи. Тошнота, головокружение, вязкий воздух налип на небо и гортань — словно Леви выжрал целую пригоршню таблеток снотворного.

— Ты в порядке?

Леви отмахнулся, фыркнул в чай. Вопрос на все случаи жизни. «Ты в порядке?» — спросила его медсестра, которая ставила маме последний укол. «Ты в порядке?» — от болтливого соседа, после того как Леви попал под первый обстрел. «Ты в порядке?» — сейчас, когда Эрвин одним прикосновением словно содрал с него кожу. Каждый раз Леви отвечал: да, конечно. Про себя думал: да нихера. И никому не было дела до того, врет он или нет. Никому, кроме Эрвина. Эрвин просто делал вид, что не расслышал «отъебись», которое подразумевалось под вежливым «да».

Леви вздохнул.

— Ладно, не скажешь ты — скажу я. Ты прав, угадал верно. Так и есть. Что бы ни болтали про меня — все правда, до последнего слова. Если собираешься уходить, делай это прямо сейчас. Мне не нужны подачки.

Он словно видел себя со стороны. Вот его пальцы нервно барабанят по столешнице, вот его отвернутое от света лицо. Вот виноватая, униженная поза: ноги поджаты, спина сгорблена, плечи опущены. Не трогай, не приближайся, ничего не говори, а не то… Он забыл только об одном: Эрвин, который прочитал больше книжек за последний год, чем Леви — за пять лет, ни черта не смыслил в том, что стоит говорить, а о чем лучше промолчать. И вел себя так же, как когда-то: не считаясь с доводами здравого смысла, пер напролом.

Леви разбирал отдельные слова, но не смысл. В происходящем его не было. Эрвин начал громко, командным голосом, а под конец монотонно забормотал себе под нос, словно надиктовывал кассету за кассетой — Леви все же прослушал их однажды. Большую часть записей занимал тихий скрежет и невнятные звуки на заднем плане.

— ..а потом я решил, что, наверное, не заслужил. А потом — что заслужил, но не стану, раз ты никогда не говорил. А потом…

Леви спрыгнул со стула, ударившись пятками о пол, качнулся на месте и, не вслушиваясь, оборвал Эрвина:

— Заткнись, — и наступила милосердная тишина. Затем Леви наклонился и поцеловал его, забыв сделать вдох. Отстранился и снова вжался пересохшими губами в уголок губ. — Заткнись, заткнись, заткнись.

Он торопился и, кажется, слишком усердствовал: губы болели, и Эрвин тянул его за волосы то к себе, то от себя, но остановиться не просил. Он замолчал, словно понял наконец, что слова все портят, а Леви, который точно знал, что самого его сгубил слишком жадный взгляд, закрыл глаза.

Эрвин попытался встать. Леви с силой надавил на его плечи, извиняясь за отголосок боли, легко сжал локоть, забравшись пальцами под короткий рукав. Эрвин в ответ подцепил шлевку на его джинсах и упрямо тянул, пока Леви не повернулся к нему боком. Эрвин заставил его присесть к себе на колено, правой рукой погладил шею, потер яремную впадину, ласково провел ладонью по поджавшемуся животу. Леви задышал чаще, беззвучно разевая рот, как рыба на песке. Он больше не чувствовал ползущего по полу холода — только влажную, густую и горячую, как пар, духоту.

— Хорошо? — бормотал Эрвин, легко царапая его плечо зубами.

«Хорошо?» — оттягивая ворот футболки, «хорошо?» — слизывая с шеи соль.

— Заткнись, — повторил Леви со стоном, потом снова схватился за рукав, отзываясь эхом: — Хорошо, хорошо.

Ему бы хватило и этого, но Эрвин вдавил его в себя, потянулся к пряжке ремня.

— Сперва я, — прохрипел Леви и попробовал освободиться — он бы встал на колени прямо здесь, на кухне, толком не понимая, как так получилось, что все это происходит взаправду, а не во сне.

Эрвин покачал головой, улыбнулся, охнув, когда Леви ненароком задел рукой пах. Он заставил Леви встать и соскользнул на пол:

— Сперва я.

Леви беспорядочно гладил его по плечам, затылку, шее. Волосы кололи пальцы. Эрвин ткнулся припухшими губами в живот, задыхаясь, прикусил кожу, мазнул горячим языком там, где чуть выступала кость. Поднял потемневшие глаза.

— Я никогда…

Леви накрыл его рот ладонью. Чувствуя, как скользит между плотно сомкнутыми пальцами язык, вспыхнул и отдернулся, но Эрвин поймал его пальцы губами, затем прикусил костяшки, потерся о тыльную сторону шершавой щекой. Потом, не опуская взгляда, неловко, чуть не потеряв равновесие, остатком левой руки обнял Леви под коленями, а пальцами правой справился с молнией. Вжался носом в пах. Хотелось запрокинуть голову, выгнуться, но голова кружилась так, что от одного неосторожного движения Леви и сам бы не удержался на ногах.

— Хорошо? — в последний раз переспросил Эрвин, потом кое-как стянул с него джинсы, положил ладонь на оголившуюся поясницу, забравшись под футболку раскаленной рукой, и на пробу провел языком от основания до головки. Леви вцепился в него, содрогнулся: его ошпарило с головы до пят.

Раньше, едва решаясь даже думать об этом, он представлял все по обрывкам скабрезных анекдотов, которые слышал от дядиных собутыльников: словно случку у собак, словно грызню за власть. Один непременно проиграет. Леви был к этому готов — лежа в свежевырытой, вонявшей перегноем траншее, прижимаясь к Эрвину боком, бедром, плечом, он закрывал глаза и больше не врал себе. Один всегда подставляет шею, он с этим смирился. Он все знал, все понимал.

Теперь Леви смотрел на Эрвина сверху вниз — на беззащитный загривок и открытую для удара спину — и впервые понимал: подставляться, подчиняться не придется. Разве что ему захочется самому — почувствовать на себе этот вес, принять в себя этот жар. А если не захочется, Эрвин даже не заикнется об этом. Позволит испробовать все на себе.

Эрвин задыхался и давился, из уголков рта тянулась по подбородку вязкая слюна, но Леви жмурился, кусал губы и повторял искренне, как заведенный: «Хорошо, хорошо».

Судорога скрутила его неожиданно, заставила сложиться пополам. Эрвин успел бы отстраниться, но не стал. Леви вздернул его на ноги, прихватил за шею, ткнулся губами куда-то в кадык. Просто дышал ему в грудь, потом, забрав в кулак край рубашки, потянул в спальню, на двуспальный матрас. Подумал напоследок: не забыть бы спросить, зачем Эрвин его покупал, неужели он об этом и думал, — но уже знал, что не спросит. Теперь вопросы ни к чему.

В ушах шумела кровь. Он усадил Эрвина, рывком стащил с него рубашку, усевшись на его бедра, глядя в глаза, погладил больное предплечье до того места, где полтора года назад еще была рука, а теперь остался лишь шрам. Ухмыльнулся, на мгновение показав зубы, и заставил Эрвина опуститься на матрас спиной. Наклонился к его терпко пахнущим губам, тронул мочку уха и проговорил четко, чтобы Эрвин уж точно разобрал:

— Хорошо?

* * *


— Ну и чем займешься в последние дни отпуска? — спросил Эрвин, отвернувшись, чтобы надеть протез — он всегда отворачивался, даже когда Леви сам протягивал ему странную, неестественно гладкую руку ладонью вверх.

— Начну вязать, что же еще.

— Ты и острые спицы? Убойное сочетание. Но тебе пойдет.

Леви смерил его взглядом, потянулся, чувствуя, как под телом мягко пружинит матрас.

Оставалось пять дней. Потом снова начнется: гвалт школьников в гулких стенах бассейна, вода, от которой к концу смены чешется кожа, душевые кабинки, в которых пахнет самым дешевым шампунем. Леви по этому совсем не скучал. Он теперь ни по чему не скучал — ни по местам, ни по людям. Длинные дни, долгие ночи заполнял собой Эрвин. Некогда было скучать.

В выходные Эрвин вставал гораздо позже Леви, сонно тер глаза, широко зевал. Леви называл его лежебокой, а про себя думал: наконец-то он спит больше трех часов подряд. Сам он с трудом привыкал к тому, что утром необязательно куда-то подрываться.

За последнюю неделю августа весь Мемфис превратился в большую сковородку: стоит капнуть воды, и тут же зашипит. Ночью было нечем дышать. Тяжелая рука Эрвина ложилась поперек груди, придавливая к кровати, но Леви терпел, пока тот не переворачивался сам. Кожа к коже — как тогда.

Иногда Леви закрывал глаза и считал, пока не удавалось уснуть. Иногда, чувствуя, как кровь приливает к щекам, привставал, упираясь локтями, и смотрел на Эрвина в упор. Тот чувствовал, дрожали светлые ресницы.

— Все в порядке?

Леви отмахивался, боясь ляпнуть в ответ что-то, о чем позже пожалеет, и делал вид, будто только проснулся, а не сидел несколько минут в полумраке спальни.

— Ну ладно.

Эрвин утыкался обратно в подушку. Правая рука лежала вытянутой вдоль тела. Леви ждал, пока его дыхание станет медленным и ровным, и брал его за запястье, считал пульс. На рассвете вставал, без спешки принимал душ, собирал в корзину грязную одежду. Все лежало вперемешку: футболки Леви и рубашки Эрвина, носки разных размеров, белье. Чужое стало своим.

Леви не позволял себе надевать вещи Эрвина — думал, тот засмеется, скажет, что это пошлятина, — но Эрвин решил этот вопрос сам: просто вышел на крыльцо и набросил куртку ему на плечи. Сказал:

— Это тебе тоже идет, — и вжался горячими губами куда-то в затылок. Леви развернулся, обхватил ладонями его лицо.

Потом они ушли в дом, и Эрвин, который прежде ни о чем не просил, все выдыхал ему в затылок: «Пожалуйста, пожалуйста». И что-то еще — с такой интонацией, которую Леви не решался повторять даже про себя. Эрвин скользил между его плотно сжатых бедер, терпко пахло массажным маслом, свежим потом и спермой. На языке чувствовался вкус чужой слюны.

Когда стало зябко, Леви укрыл их обоих одеялом и, сцепив руки над головой в замок, уставился в потолок, который давно стоило побелить заново. От окна до угла расползалась тонкая и серая, почти не заметная сетка — тут прежде капала сочившаяся сквозь крышу вода.

— Что ты видишь? — улыбнулся Эрвин, не открывая глаз, будто откуда-то в точности знал, чем занят Леви.

— Реку.

— Меконг?

— Непохоже на него. И не Миссисипи.

— А еще?

— А еще вижу тебя.

Во сне Эрвин бормотал: «Леви, Леви». Леви слышал и знал: нет нужды отвечать.

Комментарии

babushka-hi-hi 2017-09-18 23:15:43 +0300

Обожаю этот текст (и тебя)))! Огромное спасибо за него!

Gevion 2017-10-06 23:23:59 +0300

тебе спасибо *3* если бы не ваша команда, я бы упустила и канон, и пейринг, и возможность познакомиться со многими талантливыми людьми.

meowfix 2017-10-02 18:53:31 +0300

Великолепный текст! Огромное вам за него спасибо.

Gevion 2017-10-06 23:25:41 +0300

спасибо! очень благодарна вам за теплые слова))))

ditofmoon 2017-10-07 16:26:01 +0300

Господи, это прекрасно

Gevion 2017-10-10 20:46:41 +0300

спасибо большое, очень рада, что текст нравится С:

Air Force Felicity 2017-10-11 18:44:14 +0300

Боже мой, какой охрененски живой и настоящий текст.
Прочла с огромным удовольствием, спасибо!

Gevion 2017-10-13 20:39:43 +0300

вам спасибо, я и счастлива, и смущена, и вообще

Aileine 2017-10-19 03:42:59 +0300

Как же сладко и терпко было читать! Твой текст - как гранёный шар из разноцветного стекла: читая, будто бы крутишь его в руках, и каждая новая грань накладывается на другие грани, открывая объем и переливы цвета. Спасибо тебе огромное за эту жизнь, которую ты дала Эрвину и Леви - непростую и не без боли, но вместе и с надеждой на покой :').

Gevion 2017-11-01 17:27:58 +0300

до меня почему-то не всегда доходят уведомления о комментариях, заглянула сегодня сюда, а тут твой комментарий висит неотвеченный т.т спасибище!
у меня первая эмоция была - "семпай меня заметил!"
в общем, всегда чувствую свою ответственность и стараюсь соответствовать. только додавать надежду на покой нам и остается т.т