Ваш возлюбленный н'вах

Автор:  hwaja

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Skyrim

Бета:  Математик

Число слов: 20192

Пейринг: Довакин / Телдрин Серо, Гат гро-Шаргак, Сангвин

Рейтинг: PG-13

Жанры: Humor,Аdventures

Предупреждения: UST, Упоминание употребления наркотиков

Год: 2017

Число просмотров: 178

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: «Прекрасный летний день. Вы обнаруживаете странного дворянина, который чистит вашу печь. Интересно. И что ещё хуже, прямо перед вашими друзьями. Вы попросили его прекратить, но ему очень нравится видеть, как вы краснеете».

Примечания: душеспасительные беседы, тысячи их, употребление вымышленных наркотических веществ, неграфическое насилие, упоминание каннибализма, эйблистская лексика, кровожадность, эметофобия, очень неловкое развитие отношений; в тексте присутствуют переложения некоторых внелорных легенд на подходящий манер

Часть 1

Телдрин Серо был готов к опасности. Он не раз смотрел в лицо неведомому и, положа руку на сердце, не слишком боялся даже Принцев Даэдра. Мир для Телдрина представлял собой понятную, легко подлежащую анализу структуру — сверху боги, снизу черви, между ними немного добрых драк, сверкающих аметистов и забористой суджаммы. Он не столько на самом деле являлся простаком, сколько обожал напяливать личину простака, когда ему это было выгодно.

Опять же, всегда приятно блеснуть неожиданной мудростью перед клиентом, который в состоянии её понять... особенно если последний уже успел составить о Телдрине не слишком-то лестное мнение. Мудрость легко спутать с занудством, а бравость — с хвастовством. По крайней мере, если ты дурак.

Дураков Телдрин, как водится, не любил.

Довакин совершенно не укладывался в изящную философию Телдрина; связанный с этим дискомфорт грозил вскоре перерасти в полноценную ненависть.

Шёл двадцать седьмой день Руки Дождя, четыре месяца с тех пор, как крошечный даже по данмерским меркам странник подвалил к нему в «Пьяном Нетче». У мальца водились деньжата, но Телдрин взялся за дело с неохотой. Первое правило уважающего себя наёмника — не связывайся с детьми, орками и даэдрапоклонниками. С другой стороны, за хороший довесок золота Телдрин взялся бы работать даже на Телванни. Ни расизм, ни запашок тухлых яиц квамы не могли встать на его пути к обогащению.

Телдрин начинал думать, что время серьёзно пересмотреть жажду наживы наконец настало.

Наниматель представился Перагоном Бородатые Штаны. Тогда-то Телдрин и почувствовал второй укол раздражения, а ведь они были знакомы менее пяти минут. Удивительный талант. Дальше — больше. Несколько часов и три флина спустя незнакомец снял стеклянный шлем, жестами попросив Телдрина сделать то же самое. Характерный разрез глаз выдавал в нём мера, и Телдрин облегчённо выдохнул. Босмерское имя ничего не значит, когда кто-то всерьёз представляется «Бородатыми Штанами». Обычно такое дерьмо выкатывают только норды, а нордов Телдрин наелся на всю жизнь.

Перагон повторил предложение снять шлем. Он даже пожаловался, что не может нормально вести беседу, если не видит лицо собеседника.
Телдрин не шевельнулся.

— Это совершенно не помешало нам надраться, — резонно заметил он.

— Пить через щель в шлеме — моветон, — парировал Перагон, подмигнув.

— Ты только что прикончил половину запасов «Пьяного Нетча»! Не хочу, чтобы меня критиковал тот, кто сам так делает, — надменно ответил Телдрин.

На его удивление, Перагон рассмеялся, и скрепя сердце Телдрин подумал, что они, вероятнее всего, поладят.

Уже ближе к утру, когда они, слегка пошатываясь, шли в поместье Северин (снимать комнату в трактире его наниматель отказался насмерть), Перагон сказал:

— Ты ещё пожалеешь, что связался со мной, — Телдрин едва ли не подскочил от таких признаний, но Перагон тут же исправился. — Будет весело, я обещаю. Тебе понравится.

Весельчаком Телдрин не был, и это заявление порядком напрягло его. Пораскинув умом, он решил полностью игнорировать сентенцию.

В конечном итоге, многие дни спустя, ему пришлось признать, что слова Перагона были пророческими.

Не раз и не два Телдрин с тоской думал о том, что даже просиживание штанов в Вороньей Скале не так ужасно, как босмерское чувство юмора и походная привычка его нанимателя спать на дереве, как какая-нибудь обезьяна. «В следующий раз свяжусь с данмером», — с тоской думал Телдрин, а потом вспоминал про Телванни и немного приободрялся. По крайней мере, Перагон казался простым и незатейливым малым, без всякого желания встревать в многоуровневые интриги с совершенно бесстыжими ублюдками. Защищать того, кому в любой момент могут сунуть кинжал под ребро — тот ещё геморрой.

А потом маленький урод спелся со старым параноиком Нелотом. Телдрин не один год провёл на Солстхейме, но предпочитал держаться от Тель Митрина подальше. Однако работа есть работа, и этот факт — единственное, что утешало его после очередного приступа тошноты в связи с предпочитаемыми Телванни способами вертикального перемещения. Какими же снобами нужно быть, чтобы ненавидеть такое замечательное достижение прогресса, как лестница?

Надо сказать, часть недовольства Телдрина была вызвана банальной завистью. Он не принадлежал к аристократии. Есть особая романтика в бродяжничестве и работе за деньги, но когда буйная юность сменяется расчётливой зрелостью, каждому хочется перестать грызть жареную злокрысью кожу и морщить нос при виде дырки в сапоге.

Телдрину, по крайней мере, хотелось.

Нелот был тем ещё мудаком. Скверный характер и амбициозность — коктейль, от которого даже Вивек потерял бы равновесие. Нелот любил только свои посохи, свою Аркану, свои мутные эксперименты, орать на подчинённых, расторопность слуг и чай из собачьего корня, воняющий как дерьмо гуара.

Почему они с Перагоном спелись, долго оставалось для Телдрина загадкой. Только значительное время спустя ему пришлось признать, что его наниматель — извращенец, каких поискать. Пришлось заодно подумать, что этот факт, возможно, также явился причиной, почему Перагон не рассчитал его после первого же раза, когда Телдрин выдал монументальную гневную тираду в связи с незначительной неприятностью.

Ублюдку просто нравилось смотреть, как люди теряли всякое достоинство в связи с экстремальным дискомфортом. Он также впитывал ругательства, как губка, и отвратительно улыбался, когда Телдрин от фрустрации начинал пинать грибы, пни или торопящихся мимо куриц. Перагон даже специально снимал шлем, чтобы лучше было видно его улыбку и хитрую удовлетворённую рожу.

Телдрин всерьёз подозревал, что тот снимает шлем именно затем, чтобы покрасоваться. Выглядел он при этом ничуть не харизматично и, если честно, вызывал у Телдрина странную смесь жалости и отвращения.

В конечном итоге, ни странные пристрастия Перагона, ни его невыносимая дружба с Нелотом и подобными отморозками не могли затмить его главнейшее достоинство — септимы он сыпал направо и налево, щедро покупая Телдрину деликатесную пищу, лучшую выпивку, а также оплачивая услуги кузнеца без всяких вопросов.
«Н’вах, но щедрый», — думал Телдрин, клятвенно обещая себе уволиться через месяцок.

А потом случилось страшное. Два месяца их тандем скитался по Солстхейму, да что там, по всему Скайриму, выполняя прихоти старика, получая в награду всякую дрянь — чтобы в итоге хрыч растрогался и принял Перагона Бородатые Штаны в клан.

— Вот уляжется всё это пепельное недоразумение, представлю тебя Дому Телванни официально, — сказал Нелот, и Телдрин мог поспорить, что его голос звучал почти растроганно.

Перагон Бородатые Штаны! Мудак. Ублюдок. Ни стыда, ни совести, ни принципов. Настоящий Телванни — не по рождению, так по духу. Был ли план Перагона таков с самого начала? Втереться в доверие к маразматику и стать его наследником? Бесчестно и — что ещё хуже — так несправедливо.

Кто убивал полчища и полчища порождений пепла? Телдрин Серо. Кто в это время обшаривал чужие сундуки и, звякая отмычками, приговаривал «сейчас, сейчас»? Перагон, чтобы ему пусто было, Бородатые Штаны. Кто, высунув язык, убивал Изгоя за Изгоем, пока кое-кто другой шарился в выгребной яме ворожей в поисках когтей и перьев? Телдрин Серо и Перагон Бородатые Штаны соответственно!

Телдрин почувствовал, что готов заплакать. Хорошо, что хитиновый шлем скрывал все свойства его личности, кроме одного — загадочности. Чувства Телдрина мог выдать только его голос, и потому в минуты любой эмоциональной нестабильности он предпочитал молчать, восполняя это ругательствами по поводу всего на свете в любое другое время.

Поддавшись мелочному порыву, Телдрин именем Боэтии пообещал себе не снимать шлем при босмерской роже, даже если это грозит ему прелой кожей, прыщами и другими подобными радостями.

Конечно же, Бородатые Штаны не оставил это без внимания.

Они засидали в «Вересках», в одном из самых ужасных мест Скайрима. Морфал насквозь провонял болотом; запашок присутствовал даже в Зале Высокой Луны, о чём Телдрин не преминул упомянуть вслух. И ещё раз. И ещё один раз, для верности. Как будто этого мало, в таверне зависал самый ужасный бард во всём Тамриэле — некто Лурбук, чей голос одновременно походил на скрип тележного колеса и гневный ор ворожеи.

Ничуть не смущённый обстановкой, Перагон заказал стейк из лосося и дешёвое пойло, именуемое местными нордским мёдом. Тердрин решил обойтись обычной водой и куском эйдарского сыра, к которому питал определённую слабость.

— Слушай, мы уже давно друг друга знаем, — сказал вдруг Перагон. — Ты мне семья практически.

«Н’вах тебе семья», — подумал Телдрин, но вслух решил не выражаться. В углу гостиницы, прямо на полу, дрых малец. Телдрин не настолько низко пал, чтобы сквернословить при детях, которые меч-то ещё в руках удержать не могут.

— Сними шлем? Всего разок. Я посмотрю тебе в глаза, ты посмотришь мне в глаза, натянешь свой очкастый панцирь обратно, и больше мы эту тему не поднимем, — продолжил Перагон.

— Как насчёт «нет»? — осторожно спросил Телдрин.

— Сто септимов! — моментально среагировал Перагон.

Телдрин посмотрел на него очень выразительно. Хотя это не было очевидно из-за приснопамятного шлема, незадачливый делец быстро всё понял.

— Тысяча! — сказал он.

Телдрин одновременно поморщился и поднял брови. Эта игра начинала ему надоедать.

— Ладно. Давай так. Я угадаю, почему ты носишь свой шлем без перерыва, а ты за это покажешь мне своё лицо хотя бы разок.

Телдрин вздохнул и кивнул. Они ударили по рукам. Это обещало быть гораздо интереснее, чем утомительные и непотребно длинные истории про то, как Перагон заработал своё прозвище.

Морок, впрочем, длился недолго.

— Первое предположение — ты отвратительно уродлив! — выпалил Перагон.

Так сильно Телдрин не жалел ещё ни о чём. Воистину, это стало началом долгих и мучительных дней.

— Тебя разыскивают по всему Тамриэлю за убийство! — сказал Перагон, стоило им выйти из занюханной таверны и направиться в сторону болот.

— У тебя такие стрёмные татуировки на лице, что даже норды над тобой смеются, — предложил он новый восхитительный вариант, когда они миновали безымянную речушку к западу.

«Он скоро сдастся, — подумал Телдрин. — Он непостоянный и отвлекается, как ребёнок. Он скоро отстанет».

— Ты... — начал Перагон, и Телдрин застонал, остановившись как вкопанный.

Его наниматель смотрел недоумённо, как будто и в самом деле не понимал, в чём дело.

— Почему ты сразу не сказал мне, что ты Драконорожденный? — перебил его Телдрин. Этот вопрос занимал его какое-то время, и сейчас он был готов на что угодно, лишь бы заткнуть невнятный поток задорной фантазии своего нанимателя.

К его удивлению, Перагон стушевался.

— А какое это имеет значение? — спросил он почти стыдливо. — Я убиваю драконов и высасываю их жизненные силы. Не очень-то доблестно.

«Ульфрик Буревестник с тобой бы поспорил», — подумал Телдрин, в кои-то веки без всякой желчи.

— Тебя называют «героем Скайрима» почти в каждом месте, которые мы посещаем, — тактично отметил он.

— Я помогаю людям, — ответил Перагон резко, голосом, который Телдрин у него никогда не слышал. — Я спасаю деревенский скот, выручаю упавших в ущелье детей и рублю бандитов, как лес. Простой люд меня любит, потому что в отличие от имперцев и Братьев Бури мне не насрать на их беды.

— И на их толстые кошели, очевидно, — не удержался Телдрин.

Перагон пожал плечами. Совесть его явно не мучила.

— Я не отбираю у нищих. А богачи перебьются без септима-другого.

— Без тысячи-другой, ты имеешь в виду. Если пересчитать всё, что ты сбываешь скупщикам, — резонно уточнил Телдрин.

На это, как ни странно, Перагон не обиделся. Он смотрел прямо перед собой, спокойный, каким практически никогда не бывал за всё время их путешествий.

— Я это я. Я не Святой Велот, чтобы учить людей разнице между добром и злом. В конечном итоге, жизнь каждого проходит в серых тонах, и когда наша душа покидает Мундус, важно лишь то, был ты счастлив или нет.

Дальше они шли молча, погружённые каждый в свои мысли. Перагон выглядел едва ли не просветлённым, и Телдрин против воли почувствовал раздражение. Когда они остановились на ночлег, он закутался получше в шкуру саблезуба и отвернулся от костра.

Спать ему почти не довелось. Всю ночь что-то стучалось в его сердце, но с рассветом он отринул это, как нечто неважное.

Следующим днём они только и делали, что собирали ядовитые колокольчики. Жалких познаний в алхимии, коими Телдрин всё-таки обладал, хватало, чтобы понять, что дело это попахивает убийством.

— Зачем тебе столько...

— Ты носишь шлем, потому что на самом деле ты Клавикус Вайл, — перебил его Перагон.

Уже совсем другие колокольчики мигом затрезвонили в голове Телдрина.

— Нет, ну это ни в какие ворота! Если я Принц Даэдра инкогнито, почему я просто не сменил внешность? — тупость злила Телдрина даже больше неуместной настойчивости.

— Ты прогнал пса и лишился большей части своих сил, — равнодушно ответил Перагон. — Мы именно так и познакомились в прошлый раз, помнишь?

Он подмигнул Телдрину, будто действительно подозревал, что тот прямо сейчас громогласно захохочет и скажет: «Ты раскусил меня, смертный!»

Иногда Телдрин совсем его не понимал. Это бесило, но и заставляло задуматься. Временами Перагон приоткрывал перед ним своё нутро, и за фасадом вечно готового к клоунаде дурачка виднелась та самая мудрость, которую Телдрин любил в себе и превозносил в других выше многих иных качеств.

— А, знаю! Ты на самом деле аргонианин и прятался в Вороньей Скале, чтобы данмеры тебя камнями не побили.

...Или нет. Телдрин вновь поморщился.

— Расскажи лучше, откуда ты так интимно знаком с Клавикусом Вайлом, — спросил он.

Они оба знали, что это капитуляция.

— Ну, слушай. Пришёл я как-то раз в Фолкрит, а мне стражник и говорит: «Ты не видел собаку тут, большую, такую, серую?» А я ему: «Ты попутал, брат, это поди волчара был!» А он мне...

Телдрин расслабил мышцы челюсти и выпал из повествования, как частенько делал во время монологов Перагона. По крайней мере, это давало ему передышки между невыносимыми всплесками типичных для Перагона идей.

Они сделали крюк, чтобы забраться на Пик Древних и убить тамошнего дракона. Перагон стоял, окружённый потоками магической энергии. Его тело подсвечивалось изнутри, и Телдрин против воли подумал богохульную мысль, что именно так, наверное, должен выглядеть Ауриэль, Великий Дракон Времени, а потом сам ужаснулся своей наглости. Впрочем, наваждение скоро спало — Довакин поглотил душу дракона, и лишь огромный крылатый скелет напоминал о бойне, разразившейся только что на этом самом месте.

Перагон утёр рот.

image

— Есть причины, по которым я ненавижу быть Драконорожденным. Во-первых, я этого не выбирал. Во-вторых, они, в некотором смысле, — мой народ, — его голос звучал совсем грустно. — Я давно покинул Валенвуд, и там меня никто не ждёт. Я изредка вижу других босмеров, но они — просто чужаки, такие же крупицы родных лесов, как и я, в этой недружелюбной земле.

К Телдрину вновь вернулось щемящее чувство, схожее со страхом. «Если он скажет, что ему не нравится быть Довакином, потому что это вынуждает его быть убийцей, я стяну с него этот дурацкий шлем и хорошенько отхлестаю по щекам», — неожиданно для себя подумал он.

Вместо этого он прочистил горло и спросил:

— Где твоя семья, Довакин? У тебя остался кто-нибудь?

«У тебя остался кто-нибудь, кроме меня, кто-нибудь, кто терпеливо слушает твои едва ли остроумные шутки и ждёт тебя ночами у костра, когда за каким-то даэдрой убегаешь в лес, полный воющих на луну волков?»

Телдрин осёкся. Перагон выглядел на редкость виноватым.

— Мы об этом не говорили... Но, в общем, у меня есть супруг. И... двое детей. Девочки. Прелестные маленькие засранки. Тебе они придутся по душе.

Телдрин низко, утробно зарычал, и практически сразу пожалел об этом. В конечном итоге, лучше не говорить о семье с человеком, которого плохо знаешь. И всё же Телдрин почувствовал укол обиды. Ему казалось, совместная зачистка драугрских подземелий располагает на откровенность, особенно если ты болтун, который каждому встречному готов рассказывать, как переспал с Намирой. Или то была Мефала?
Перагон будто бы почувствовал настроение Телдрина.

— Моего мужа зовут Гат гро-Шаргак... — сказал Перагон и зажмурился. — Он орк.

Телдрин покраснел так, что внутри шлема стало жарко. «Как-то я короткое время служил орку-воину. Пришлось уйти от него — он отказывался мыться. Омерзительно».
Его собственные слова. Как же стыдно.

Телдрин молчал, и Перагон продолжил, сбиваясь и частя, что ни капли не было похоже на его обычные сладкоголосые, складные речи.

— Он очень хороший. Покинул своё племя ещё подростком, не хотел сражаться с братом насмерть за титул вождя. Ты же знаешь, какие в орочьих крепостях условия. Сначала пошёл в Имперский Легион, участвовал в Великой Войне... он совсем не кровожадный, знаешь, напротив, любит готовить, с детишками возится... меня-то дома не бывает практически, а хускарл у меня хоть и хорошая женщина, но совсем не по родительской части... Да и не её это обязанность...

Телдрин продолжал молчать. Ему было невыносимо, мучительно стыдно — впервые за долгое время он действительно чувствовал, что облажался. Кажется, у него покраснели даже кончики ушей.

«Нет уж, — подумал он. — Этот шлем он снимет только с моего трупа».

Перагон Телванни по прозвищу Бородатые Штаны очень быстро забрался к нему под кожу, сначала заставив Телдрина испытать раздражение, затем восхищение, а теперь и стыд. Отвратительно.

— Расскажи мне, — Телдрин прочистил горло ещё раз. — Расскажи мне больше.

— С удовольствием! — воспрял Перагон. — После войны Гат со своим другом-легионером, Павоном, принялись работать в шахте Колскеггр. Муж говорил мне, что напился крови до конца жизни и не стал пробоваться ни в стражу, ни в вышибалы... Потом Изгои стали нападать на шахты, и его друг, Павон, погиб... примерно тогда мы и встретились.

Перагон замолчал. Телдрину в кое-то веки совершенно не хотелось его перебивать, и, гляди-ка, именно теперь привычная харизма подвела его спутника.

— Мы встретились, и я посочувствовал работягам. Перебил всех Изгоев, очистил шахту... Гат сказал, что теперь я друг орков и мне будут рады в любой крепости. Всё рассказывал и рассказывал, какие у них там кузнецы, какое оружие я себе куплю, ну я и... не знаю как сказать. Вышел во двор, надел амулет Мары, который на такой случай приберегал. Он как увидел — сразу всё понял. Откуда в нём прорезалась совершенно нетипичная для орка... галантность.

Перагон покраснел. Телдрину становилось всё тяжелее слушать эту речь, но остановиться он не мог. Не после того, как Перагон доверился ему, несмотря на то, каким н’вахом он был.

— Он засыпал меня комплиментами, искренне, как умеет только человек, который говорит, что думает. Сказал, что у меня есть и ум, и сила, и добрая душа... Что такое сокровище на дороге не валяется. Он совсем не знал меня, понимаешь? Не знал, что я Довакин, не знал, что я тан в семи пределах из десяти...

Этого Телдрин тоже не знал. Надо же, какой пострел. Босмер, добившийся таких высот в типично нордской провинции? Да будь ты хоть трижды Драконорождённый, это не так уж и просто.

— В общем, не успел я очухаться, как мы стояли перед алтарём Мары в Рифтене, и я сказал ему: «Да. Сейчас и навсегда». Дети у меня к тому времени уже были... удочерил двух сироток, пока путешествовал. Одна побиралась в Вайтране, у храма Кинарет, вторая — продавала цветы в Виндхельме, в одном платьице по лютому морозу.

— Софи? — вдруг спросил Телдрин. — Когда я жил в Квартале Серых, я знавал цветочницу, молодую женщину с ребёнком лет семи. Она уже тогда помогала маме... Осиротела, значит.

Перагон улыбнулся уголками губ.

— Вряд ли она тебя помнит, но клянусь, если ты подаришь ей деревянный меч, она полюбит тебя, как родного, — в его голосе прорезалась нежность.

— Что ещё она любит? И чего бы такого мне привезти второй? Как её зовут?

— Люсия? Она у нас книгочейка, вырастет — в Коллегию поедет, не иначе. Купи ей книгу загадок, она их обожает. Ну и сладости там всякие, куклы, цветы... жратвы для их кролика.

Они начали болтать о том, к каким купцам следует заглянуть по приезду в Вайтран, и такая трудная тема, как семья, была оставлена позади.

Этой ночью Телдрин спал даже беспокойнее, чем обычно, и пустая лежанка Перагона смущала его ещё больше.

Подобно тому, как наглый босмер пытался вклиниться под его шлем, он уже — и гораздо более успешно — вклинивался в его жизнь. Телдрин знавал эти чувства и раньше, давно, до того, как окончательно вырос и выбрал нелёгкую стезю наёмника.
Как её звали? Телис? Телс? Телвон?

В итоге, это означало только одно. Пора подыскивать себе нового нанимателя. Ворча, Телдрин перевернулся на другой бок.

Он решил, что подумает об этом завтра.

Вайтран его не обрадовал. Он не был мерзким, подобно Морфалу, но не был и прекрасным, как Блэклайт, чем Телдрин не преминул поделиться вслух.

Несколько прохожих посмотрели на него искоса, но Перагон даже ухом не повёл. Телдрину пришлось признать, что с ним он позволяет себе больше, чем с любым другим своим клиентом — беззлобный нрав и устойчивость к любому занудству делала его более ценным спутником, чем было очевидно в самом начале их знакомства.

— Папа! Папа! — закричали две девочки, одетые в одинаковые красно-серые платья, и побежали им навстречу.

Телдрин подавил желание ругнуться. Интересно, был ли Перагон единственным ребёнком в семье? Знал ли он, каково это, быть маленьким и не иметь никакой возможности выразить свою индивидуальность через нечто иное, кроме подачек родителей?

— Ты нам что-нибудь принёс? — спросили Софи и Люсия хором, практически нараспев.

Могучий орк в простой рубахе стоял на крыльце и приветливо махал им рукой. Домик, располагавшийся совсем рядом с въездом в город, выглядел уютным и ухоженным. Из-за приоткрытой двери раздавался восхитительный запах свежей выпечки и мёда.
Телдрин сглотнул слюну. Он чувствовал себя чужим на этом празднике, но все остальные, кажется, не замечали его неловкости.

После раздачи гостинцев и обмена нежностями (Перагон потянулся и поцеловал мужа прямо между клыков — это было так сюрреалистично и нелепо, но одновременно трогательно и сладко, что Телдрин зажмурился) они славно поужинали за большим деревянным столом. Вскоре Гат уложил детей спать, и они вчетвером — хускарл Перагона, Лидия, присоединилась к ним — выпили немного вина, обмениваясь новостями и прибаутками.

Гат оказался прекрасным поваром. От него пахло специями и кожей, а вовсе не разлагающейся трупниной, как от большинства почитателей Малаката, которых Телдрин встречал по жизни.

Лидия ушла ночевать в «Гарцующую кобылу», позвякивая заботливо выданной Перагоном мелочью. Телдрин долго не мог заснуть в её кровати, ругаясь на себя за то, что не настоял покинуть дом и вынудил хорошую девушку расстаться с собственной комнатой, пусть даже и всего на ночь.

Телдрин провалялся до четырёх утра, прежде чем смирился с бессонницей, и, несколько раз на всякий случай проклянув Вермину, поднялся с постели, чтобы отлить. На обратном пути он заметил, что дверь в хозяйскую спальню приоткрыта. Оттуда слышались приглушённые голоса — высокий босмерский и глубокий, низкий — орочий, гораздо менее разборчивый.

Телдрин присел на корточки и подкрался ближе. Он чувствовал себя неловко, но любопытство пересилило.

— ...даже на три дня не останешься? Девочки скучают... Я скучаю, Пер.

— Прости, родное сердце. Ты же знаешь, кто я, знаешь, что я должен сделать. Мы уже говорили об этом.

— ...с тобой?

— Софи и Люсия не смогут без тебя. Идёт война. Да и не хочу я подвергать тебя постоянной опасности, я не могу так, ты не воин, Гат...

Гат ответил ему что-то резкое, в конце фразы перейдя на скрип. С ужасом Телдрин понял, что тот плачет.

Телдрин присел на верхнюю ступень и подпёр голову руками. «Плачущий орк, — подумал он. — Теперь я видел всё».

В этой мысли не было ничего снисходительного. Он просидел так довольно долго, погружённый в раздумья, пока его грубо не прервал знакомый голос.

— Хэй, — сказал Перагон. — Ты только не оборачивайся, а то я сразу увижу, как выглядит твоя уродливая данмерская харя.

В плечо ему упёрся сосуд. Телдрин, не задумываясь, протянул руку и с удивлением обнаружил кувшин суджаммы.

— Подарок, — сказал Перагон. — Приберегал на особый случай, но почему бы и не сейчас.

Телдрин молча подвинулся, и Перагон сел, всё ещё избегая смотреть ему в глаза.

— Я не снимал шлем, чтобы позлить тебя, знаешь? — спросил Телдрин.

— Знаю, — ответил Перагон.

— Посмотри на меня.

Перагон даже не пошевелился.

«Это мой камень, — подумал Телдрин с глухим отчаянием. — Мой камень, и я пойду с ним ко дну, и никакое зелье хождения по воде меня не выручит».

Досыпал он сладко, как поцелованный Ноктюрнал в лоб.

Днём они всей гурьбой сходили на рынок. Перагону нужно было в Драконий Предел, а Гат завис у соседей — он учился традиционным нордским способам ковки у Адрианы Авениччи, взамен рассказывая ей о кое-каких кузнечных орочьих хитростях.

Телдрин взял детей за руки и повёл в лавку Белетора, где купил Софи жёлтое платье с оборками, а Люсии, проявлявшей гораздо меньше интереса к плану материального, приобрёл копию «Детского Ануада». Они поели в трактире, заодно сообщив Лидии, что её комната освободится к вечеру.

Дети убежали играть с соседским мальчиком, и Телдрин остался наедине с собой. Он сходил поглазеть на Небесную Кузницу, а также неожиданно для себя получил благословение Талоса, к которому был абсолютно равнодушен.

Когда Перагон Бородатые Штаны наконец освободился, Телдрин ждал его на скамейке у Златолиста, прямо в сердце города.

— Ну что, пойдём прощаться? — спросил Перагон невзначай, так, будто это нечто само собой разумеющееся.

Как будто старая шутка про семью на самом деле не была шуткой. Как будто Телдрин действительно признал это правдой в сегодняшней ночи, приоткрыв Перагону своё лицо.

Как будто Перагон не отказал ему в этом признании, отказавшись поднять глаза.

— Конечно, — сказал Телдрин.

Он обнял девочек (Люсия плакала, но старалась не показать слабости, и он поразился храбрости её маленького сердечка) и первым подал Гату руку для рукопожатия. Тот взялся за неё орочьей хваткой и притянул к себе, сжав в могучем объятии.

— Береги его, — прошептал Гат ему прямо в ухо. — Береги, ты справишься лучше, чем я, пожалуйста, береги его.

Телдрин молча кивнул ему в плечо. Это было обещание. Боги знали это — знал и Гат, и Телдрин, и только насмешливо смотревший в небо босмер не знал ничего.

Телдрин вновь немного возненавидел его.

— Ну что, готов размяться? — спросил Перагон. — Мой ярл повелел мне зачистить бандитское логово неподалёку.

— Всегда. Бандиты ещё хуже, чем твари, что заполонили пепельные пустоши в наших краях, — ответил Телдрин.

— Успокойся, боец. Мы с тобой ограбили и убили больше людей, чем эти «твари» когда-либо смогут. — Насмешка не ушла ни из голоса Перагона; не слезла она и с его лица.

Телдрин предпочёл не отвечать, хотя был категорически несогласен.
После пары зачисток настало время политики. Они отправились в Солитьюд — город-средоточие дипломатии и другой мерзости, свойственной только разумным расам.

Месяц Второго Зерна благоволил им нежной погодой, и Перагон стал уходить каждую ночь, и каждую ночь вдали был слышен утробный волчий вой.

Кем-кем, а глупцом Телдрин не был.

— Ты ведь ликантроп, верно? — спросил он как-то раз, после очередной бессоницы. — У тебя мех из ушей растёт.

Перагон так быстро прижал руки к шлему, вовсе позабыв, что носит его на себе, что всё стало очевидно и без ответа.

— Я не осуждаю, — продолжил Телдрин, проглотив осуждение. — На Солстхейме есть целая община оборотней, они торгуют с людьми и не нападают на тех, кто не заступает на их территории.

Перагон надулся.

— Я не горжусь тем, что сделал этот выбор, — сказал он. — Но и не стыжусь его. Я босмер, Дикая Охота у нас в крови.

Он помолчал немного, а затем расхохотался.

— Зато теперь ты знаешь кое-что про бородатые штаны, чего другие не знают, — сказал он, подмигнув Телдрину.

— Так эта ужасная байка про то, что тебя воспитывали бесноватые норды — брехня? — возмутился тот.

Перагон посмотрел на него, как на дурака.

— Я вырос в Валенвуде, — напомнил он Телдрину. — Первого в своей жизни норда я увидел уже в Хай Роке, но это случилось сильно позже.

— Когда-нибудь ты расскажешь мне историю своей жизни. А ещё лучше, книгу напиши, Люсия раздуется от восторга.

Перагон только отмахнулся от него, и Телдрин с запоздалым разочарованием понял, что не шутил. С медленным ужасом он начинал осознавать, что этот ужасный, полоротый, экзальтированный и беспринципный босмер — не только его друг, первый настоящий друг, но и великий человек, которому суждены великие свершения.

— Что ты думаешь о гражданской войне? — дрогнувшим голосом спросил Телдрин вслух.

Перагон посмотрел на него снисходительно.

Что-то менялось в душе Телдрина, он чувствовал себя маленьким и уязвимым.

— Норды убивают Изгоев, а имперцы убивают нордов. Альтмеры режут всех нас. Данмеры веками набирали в Чернотопье рабов, а потом аргониане перерезали половину населения материкового Морровинда. Сиродил атаковал мою родину, пока у них не было слишком много внутренних проблем. Редгарды тоже натерпелись от имперцев, но так и не отказались от завоевательских планов. Даже риклинги теснят скаалов из их домов, пока скаалы перебивают риклингов целыми кланами. Драконы? Драконы проблема лишь потому, что они огромные, владеют ту’умом, летают и несут скорую гибель. Они угрожают всем нам: данмерам, оркам, аргонианам... Но скажи мне, Телдрин Серо, разве каждый из нас не дракон? Разве ты не ненавидишь орков, Изгоев, вампиров? Оборотней и босмеров? Скажи мне, Телдрин Серо, разве не все мы драконы братьям своим?

Перагон кинул меч в траву и смачно плюхнулся на задницу.

«Я люблю тебя, отравленный ты кусок гулящей плоти», — подумал Телдрин.

— Ты хороший проповедник для вора и проходимца, — сказал он.

На самом деле, речь произвела на него сильное впечатление — он просто не мог переварить нахлынувшие эмоции и прибег ко второму лучшему способу справиться, который знал — сарказму.

— Я лучше буду вором и проходимцем, чем пойду проливать кровь во славу правителя, которому даже не верю.

Вот это действительно было Телдрину по душе. Он снял хитиновый шлем и положил его поодаль, рядом с мечом Довакина.

— Посмотри на меня, — попросил он.

Перагон посмотрел.

Они целовались в траве, посреди чертополоха и синего горноцвета, а потом долго смотрели в небо. Один раз их накрыла громадная тень пролетавшего дракона, но никто из них даже не пошевелился.

— Знаешь, я всегда думал, что нет ничего хуже детей, орков и даэдрапоклонников. Ну только что Телванни. Но ты Телванни, и ты ничего. И дети у тебя хорошие. И муж очень приятный. Так что, можно сказать, ты меня переубедил. Ну, во всём, кроме фанатичного даэдрапоклонничества.

Перагон замялся.

— Кстати, об этом... ты никогда не думал, откуда у меня столько уникальных артефактов? И почему я так сильно боюсь умирать?

В душе Телдрина расцвело отвращение. И обожание. Но отвращения было больше.
Он запрокинул голову и рассмеялся. Не было никакого смысла искать нового нанимателя.

Он знал, что сегодня ночью будет спать спокойно.



Часть 2

У Телдрина уже несколько дней болела голова. Он ходил мрачный, «надутый», как охарактеризовали его домашние, и разговаривал исключительно ругательствами или туманными предсказаниями, которые не сулили Скайриму ничего хорошего.

Софи упёрла руки в бока и критически осмотрела его с ног до головы.

— Когда мы ещё жили в Вайтране, у нас была соседка, старушка по имени Олава. Про неё ходили слухи, что она будущее предсказывает. Вам бы пообщаться, а там, глядишь, и до алтаря Мары недалече, — сказала она с сарказмом, обычно не свойственным детям её возраста.

Терлдрин посмотрел на неё с такой мукой, что она моментально осеклась.

— Прости, дядя, — сказала она ласково. — Плохо тебе, да?

С тех пор как Телдрин сменил любимый хитиновый шлем на зачарованный обруч, его жизнь претерпела множество изменений. Во-первых, теперь удар кувалдой по черепу он мог и не пережить. Во-вторых, даже дети начали жалеть его.

Воистину, решение, исполненное мудрости.

Телдрин вздохнул ещё раз. Софи испытующе смотрела на него.

— Я просто засиделся на одном месте, сокровище, — наконец, ответил он.
Она присела на корточки и погладила своего кролика. Кролика звали Мзулфт, и Телдрин находил этот факт прискорбным на нескольких разных уровнях, но молчал, потому что желания Софи считал более важными, чем собственные представления о правильном и неправильном.

По крайней мере с тех пор, как чертовка стала называть его «дядей». Телдрин скрывал, но каждый раз, когда она или Люсия обращались к нему так, его сердце делало кульбит и замирало в районе горла.

«Это старость, — думал он. — Я становлюсь сентиментальным».

— Скучаешь по папе? — спросила она, воспользовавшись паузой.

Взгляд её умных глаз, казалось, скоро пробуравит ему череп и вытащит оттуда всё, что Телдрин так старательно прятал. Дети — даже не его дети! — прикладывали все усилия, чтобы свести его в раннюю могилу. Как можно быть наивным и проницательным одновременно? Как можно ничего не знать, но понимать всё?

— Папе не до меня, — сказал Телдрин и поморщился.

Не дай бог Перагон каким-либо образом узнает, что Телдрин назвал его так — не спустит ему даже после смерти.

— Отец тоже скучает, — невзначай ввернула Софи. — Может быть, вы могли бы поговорить с ним об этом. Всегда приятно иметь собеседника, который чувствует то же, что и ты.

«Н’вашья дочь, — с восхищением подумал Телдрин. — Куда это она копает?»

Дети, по крайней мере, эти дети, видели гораздо больше, чем взрослые привыкли думать.

Прошло уже больше двух лет с тех пор, как судьбоносная встреча в Вороньей Скале перевернула жизнь Телдрина вверх дном. Он был лихим наёмником и грозой суджаммы, а стал нянькой двух очаровательных девочек и соседом грозного, но нежного орка. Перагон, мать его, Бородатые Штаны походил на камень, брошенный в пруд — камню наплевать, а круги по воде расходятся такие, что все обитатели пруда вынуждены переосмыслить свою жизнь. Телдрин долго убеждал себя, что это нормально, с учётом того, кем Перагон являлся, и какое-то время с уважением относился к беспорядочному и полному тайн образу жизни Довакина.

А потом случилось второе и удачное покушение на Тита Мида II, и поведение Перагона стало непостижимым даже для самых близких. Он купил собственность в Солитьюде, перевёз туда семью, несмотря на их довольно бурные возражения, дал Телдрину столько денег, сколько тот не видывал за всю свою жизнь, и велел охранять их, ну... лучше, чем охраняли императора, в общем.

Будучи довольно осведомлённым мером, Телдрин понимал, что концы вполне сходятся с концами. Другое дело, что между упомянутыми концами существовал такой тугой и переплетённый узел, что он начинал побаиваться, как бы вервь не оказалась затянута на чьей-то невыносимой шее.

Гат ни на каплю не облегчал жизнь Телдрина. Его спокойный, в общем-то, характер также изменился после переезда в столицу — Гат стал куда более замкнутым и тревожным. Однажды он накричал на Люсию после того, как та вышла погулять на улицу вечером и едва не стала жертвой нападения вампиров.

Их быт тоже оставлял желать лучшего. Замкнутый шахтёр и желчный наёмник — не самые хорошие воспитатели. Да оставь Перагон своих детей с караваном каджитов — и то было бы не так плохо.

Впрочем, деньги, как обычно, решали многое, а Софи и Люсию, кажется, всё устраивало.

Сегодня был один из плохих дней — их управительница, Йордис, взяла двухнедельный отпуск и уехала в Маркарт, а Уна, служанка из Синего Дворца, иногда помогавшая им по дому, была занята на каком-то чрезвычайно важном приёме Элисиф.

Шла очередь Телдрина готовить, и в этот раз он превзошёл сам себя — сварить такое дерьмо нужно было умудриться, особенно если ты не добавлял в суп подмётки башмаков.

— Фу, — сказала Люсия. — Я это есть не буду. Н’вах!

— Выбирай выражения! — гаркнул Гат и выразительно посмотрел на Телдрина.

— Ты вчера в кузнице и не такое говорил, — вступилась за сестру Софи. — «Яйца Малаката мне в глотку, это не железо, а полная срань!»

Она так точно передразнила голос отца, что Телдрин против воли прыснул. Гат покраснел — с учётом цвета кожи, румянец на его щеках выглядел как два расплывшихся бурых пятна — и вдруг со всей силы ударил кулаками по столу.
Воцарилась тишина.

— Люсия, Софи, — устало сказал Телдрин. — Возьмите пятьдесят золотых и поужинайте в «Смеющейся Крысе». Нам с вашим отцом нужно поговорить.

Гат сидел, выпрямив спину, и смотрел в одну точку до тех пор, пока девочки не ушли. Потом он досадливо рыкнул и уронил голову на руки.

Телдрин совершенно не знал, как начать разговор.

— Знаешь... — начал было он как раз в тот момент, когда Гат открыл рот.

На этот раз тишина была ещё более неловкой. Телдрин жестом предложил ему продолжить, но Гат молчал, а лицо его выражало крайнюю степень отчаяния.

— Ненавижу этот город, — наконец проворчал он. — Отвратительное место. Девочки растут неженками. Чему они могут научиться здесь? Петь? Как будто это поможет им выжить, если в нашу дверь постучатся агенты Пенитус Окулатус.

Телдрин присвистнул и откинулся на спинку стула. Что же, по крайней мере, теперь он знал, что Гат тоже чётко осознавал их положение.

— У меня есть скума, — медленно, с расстановкой сказал Телдрин. — Давай разведём водой и налижемся как кошки?

Гат сморщил лицо, а потом как будто бы задумался. Телдрин не особо рассчитывал на успех — Гат, которого он знал, вероятнее всего отмёл бы предложение ещё на подлёте. Видимо, жизнь в столице отразилась не только на его детях, но и на нём самом.

— А что будет? — после минуты молчания неуверенно спросил Гат.

— Ну, ты почувствуешь эйфорию, прилив сил... чувство вины исчезнет. Тебя перестанет волновать то, что волнует, и ты дашь своему разуму необходимый отдых. Главное, чтобы в дальнейшем тебя волновало хоть что-то, кроме скумы, — Телдрин криво улыбнулся.

— Что-то нехорошо звучит, — осторожно отметил Гат.

— А что в нашей жизни хорошо? — резонно парировал Телдрин.

— Ладно. Давай только уйдём куда-нибудь, чтобы не пугать детей, — сказал Гат, и на том они и порешили.

Гат вытащил из закромов четыре сладких рулета — кажется, это был его способ извиниться за грубость, а Телдрин написал короткую записку о том, что они пошли рыбачить.

Старый Ма’зака и без того сдавал свою каморку на маяке всем желающим, лишь бы платили, а за скуму был готов не появляться хоть целый день. Он покосился на их странную парочку с подозрением — снимали его халупу, как правило, лишь несчастные возлюбленные и бесчестные супруги, — так что его догадки не составляли для Телдрина никакой тайны.

Его это порядком развеселило.

— Знаешь, а он ведь решил, что мы с тобой будем предаваться здесь разнузданному разврату, — поделился Телдрин. — Видел, как он прижал уши? Каджиты делают так, когда что-то не умещается в голове, да и по спинному мозгу никак не растягивается.

Гат к веселью не присоединился, просто сел на продавленную кровать, которая жалобно скрипнула под его весом, скрестил руки на груди и уставился на Телдрина. Тот намёк понял — полчаса на медленном огне и раствор скумы был готов. Телдрин разлил жидкость по пивным кружкам.

— Ну, за Перагона, чтоб его дремора за задницу покусали, — сказал он и выпил, не морщась.

Гат сначала понюхал содержимое и только потом припал к кружке.

— Теперь давай говорить, — сказал Телдрин. — Выкладывай всё, что знаешь.

Мир нежно расплывался по краям. Ласковое, как объятия матери, чувство проникло в Телдрина, и он с ностальгией припомнил бурные деньки юности в Балморе, когда город ещё стоял, и никто не мог предсказать, что однажды на его месте останется лишь пепелище.

— Мой муж... — начал Гат.

— ...н’вах, — подсказал Телдрин.

— Нет. То есть, да, — вздохнул Гат. — Мой муж состоит в Тёмном Братстве, я почти уверен.

Телдрин выразительно посмотрел на него.

— Гат, ты был в Хельяркен-холле? Там, в оружейной, стоит манекен, одетый в императорскую мантию.

Гат вздохнул и опустил голову.

— Перагон убивает врагов, он воин, это его призвание. Но все эти... интриги мне совсем не по душе, — пожаловался он.

Телдрин захихикал. Честный, исполненный доблести воин Перагон — такой образ не помещался уже в его голову.

— Мне всё это не нравится, — продолжил Гат. Таким разговорчивым Телдрин его ещё не видел. — Перагон появляется на часы, чтобы исчезнуть на годы. Меняет мир, вновь объявляется, полуживой... устал я от всего этого. Если честно, знать ничего не хочу о том, кончал он императора или нет. Я не могу всё время волноваться. У меня дети...
Телдрин присел рядом и сочувственно похлопал его по плечу.

— Езжайте в глушь, — вдруг сказал он не своим голосом. — У Перагона есть дом в Фолкрит-холде, а у меня есть от этого дома ключ. Райю, хускарла, я предупрежу. А сам останусь здесь, чтобы дождаться нашего ублюдка.

— Любишь его? — вдруг спросил Гат резким, неприятным голосом.

Телдрин пожал плечами.

— Это не очень важно. Главное — есть он или нет, я остаюсь собой. А вот тебя его отсутствие подтачивает, того и гляди развалишься в труху. Если так продолжится, ты потеряешь последнее уважение к нему, и дни вашего общения станут мукой, а не радостью. Это часто случается в данмерских семьях... мы слишком долго живём.

Телдрин перевёл дух. Он ненавидел, когда на него снисходило словоблудие — всегда чувствовал себя по-дурацки после очередной проникновенной речи.

Однако на Гата это, похоже, возымело решающее действие. Он сидел мрачный, как туча, но потом просветлел — даже немного повеселел, как и всегда, когда принимал решение.

После этого диалога эффект скумы стал заметно очевиднее. Как и любое изменяющее сознание вещество, она лучше действовала на расслабленных и благостных, чем на нервных и зажатых.

Они поиграли в кости, померялись силой, поднялись на маяк и долго беседовали на отвлечённые темы — Телдрин в очередной раз вызверился на Восточную Имперскую Компанию, а Гат снова пожаловался на то, как расхолаживающий образ жизни в столице скверно влияет на характер детей.

Через два дня они уехали. Телдрин стоически выдержал и ор, и рёв, и даже пропустил мимо ушей несколько не по-детски ёмких замечаний со стороны обеих девиц. Они вышли за городскую стену. Подсаживая в повозку сначала Софи, а потом Люсию, Телдрин как никогда жалел о том, что с ним нет любимого шлема.

Он не прослезился, конечно, но был к тому близок. Крепко обняв Гата и пожелав всем хорошего пути, Телдрин развернулся и пошёл обратно, прибавив шаг. Смотреть вслед он ненавидел.

Говорят, в давние времена, когда редгарды ещё не перебрались из Йокуды в Хаммерфелл, среди них бытовала традиция ритуального самоубийства — опозоренные редгарды должны были вспороть живот кинжалом, чтобы таким образом очистить себя от гнева божеств, наблюдавших за их падением. Телдрин драматизм не переваривал — своя шкура дороже всего, да и Гэйден Шинджи, величайший редгард за всю историю мира, считал, что выживание личности должно быть первейшим её приоритетом.

Тем не менее, теперь, когда он шёл в опустевший «Высокий Шпиль», желание избавиться от бренной плоти шевелилось в нём как никогда сильно. Он понимал, что высказал Гату лишь то, что думал на самом деле, но избавиться от мысли, что сильно перешёл грань дозволенного, не мог.

Нет ничего плохого в том, чтобы блюсти свои интересы, это любой данмер подтвердит. И всё же Телдрин чувствовал себя манипулятором, мерзавцем... и, конечно же, побаивался реакции Перагона.

Вернувшись в поместье, он решил бороться с чувством вины радикально — растопил лунный сахар в котле, залил его вином из погреба, а потом добавил туда зелье восстановления сил.

— Скёль! — сказал он сам себе по-нордски и выпил густоватую жидкость.

Больше он не запомнил ничего — следующие два дня полностью стёрлись из его памяти.

— Вставайте, чтоб вас драугры драли! — прошипел чей-то голос. — Господин дома и требует отчёта!

— ...а? — спросил Телдрин.

Во рту у него будто бы пировали тролли. Телдрин приподнял голову и тут же уронил её обратно, застонав. Головная боль, мучившая его предыдущий месяц, показалась вдруг желаннейшим из забвений. Та головная боль? Пф, кроличий укус. Нынешняя головная боль? О-о, Ямы Периайта, помноженные на Хладные Гавани.

А потом Уна — то был её голос — отошла, и чья-то рука схватила его за шиворот. До боли родная, перекошенная в отвращении рожа приблизилась к его лицу.

— Шестнадцать дозволенных ересей и одна недозволенная! — ругнулся Перагон. — Выглядишь так, будто тебя неделю трахал Имперский Легион полным составом!

Телдрин содрогнулся. Так как он практически ничего не помнил, такая возможность, хоть и маловероятная, всё же была.

Рот он благоразумно решил не открывать — сейчас его дыхание могло сразить ястреба на подлёте.

— Где мои дети, Телдрин? Где мой муж? — Перагон наконец отпустил его и теперь бегал по комнате, как ужаленный.

— Поместье «Озёрное». Гат, что, не написал тебе? А, проклятье, он же не умеет писать. — просипел Телдрин. — Уехали они, в общем.

Перагон опасно сузил глаза. Он мигом подлетел к Телдрину и отвесил ему смачную пощёчину.

— Сколько раз я говорил тебе перестать оскорблять представителей других рас? — взвыл он. — Почему ты так яростно настаиваешь на том, чтобы быть полным мудаком?

Ошеломлённый, Телдрин потёр скулу. Как ни странно, от удара туман в его голове немного прочистился. Перагон, со своей стороны, выглядел так, будто из него вышибли дух. Весь его запал, казалось, сгинул.

— Хорошо же ты знаешь своего мужа, — язвительно протянул Телдрин. Отсроченное осознание того, что его ударили, наконец накатило на него, и он начал злиться. — Гат гро-Шаргак не знает грамоты.

Перагон пристально посмотрел на него, а потом отвернулся.

— Я погорячился, — сказал он. — Извини меня. Через полчаса давай встретимся в столовой, а пока не трогай меня и сделай что-нибудь с вонью. Ты пахнешь как разлагающийся труп злокрыса. Для того, кто жаловался на никогда не моющегося нанимателя-орка, такое состояние просто непозволительно.

Тридцать минут водных процедур и пять зелий спустя Телдрин стал гораздо больше напоминать себя. Он сидел за столом и вяло пил молоко, пока Перагон, мрачный, как будущее Скайрима, снимал доспехи и привыкал к мирной обстановке.

— Расскажи мне всё по порядку, — попросил он довольно смиренно.

Телдрин почесал лоб, а потом рассказал. Он умолчал о своём участии в решении Гата уехать, зато постарался вменить Перагону в вину всё, что только мог придумать.

— ...секреты эти твои сраные, ты бы хоть скрывал их получше. Если б имперская знать не была шайкой тупых оболтусов, тебя давным-давно вздёрнули бы, Драконорождённый ты или нет.

Телдрин отметил, что защищать имперцев от нападок Перагон не спешил. Телдрин уже понял, что в голове у него существовала чёткая схема: кого, когда и по какому поводу можно оскорблять. Схема эта была довольно сложной и менялась в зависимости от географических и исторических предпосылок. Например, имперцы угнетали нордов, но норды угнетали Изгоев, зато простые выходцы из Сиродила, не принадлежавшие к знати, также угнетались нордами на типично нордских территориях.

Если так подумать, охотно Перагон защищал только орков и каджитов. Причудливый он тип, ничего не скажешь. По его справедливости хрен поступишь — интуитивно ничего не понятно, и сначала, видимо, нужно поехать в Коллегию Винтерхолда, чтобы прочесть все хранящиеся там книги. Кстати об этом...

— Архимага Коллегии тоже ты убил? — спросил Телдрин, пока Перагон не успел перейти в словесную оборону.

— Что? Нет! — воскликнул Перагон. — Я архимаг Коллегии, Телдрин, тупой ты кусок мяса!

Ну, по крайней мере, это объясняло робу архимага у него в шкафу. Хотя новость, конечно, немного выбила Телдрина из колеи.

— Ты даже колдовать не умеешь! — заорал Телдрин в ответ. — Боже, ну ты и заврался, может ты и императора не убивал?

Перагон судорожно выдохнул, перегнулся через стол и прикрыл ладонями рот Телдрина.

— Я виноват, — сказал он проникновенно. — Я ничего вам не рассказывал, относился к вам, как к благу, которое само собой разумеется в моей жизни. Я был эгоистичен и скрытен, и теперь моя семья сбежала от меня. Правда, в мой же дом... это ты их надоумил переехать в поместье?

Телдрин кивнул.

— Молодец, — впервые за их встречу улыбнулся Перагон. — Я бы не пережил, если бы Гат сдурел с горя и перевёз детей в какой-нибудь Душник-Йал... нет, так бы он не поступил. Но шахта Колскеггр немногим лучше.

Он отнял руки, и Телдрин немного потянулся вслед за исчезающим теплом. По традиции, ему моментально захотелось придушить Перагона голыми руками.

Вообще-то, эта реакция становилась нелепой. Как бы ни ругался на него Перагон за то, что Телдрин мыслит стереотипами, если уж орк понял, что ты влюблён в его мужа, наверное, это действительно очевидно — для всех, кроме Перагона, мать его растак, Бородатые Штаны.

Телдрин был так сильно погружён в свои мысли, что не заметил, как Перагон расплакался. Вот так вот взял и зарыдал, сотрясаясь всем телом, прямо там, где сидел.

— Ты чего? — опешил Телдрин. — Да не бойся ты, любят они тебя. Вот приведёшь себя в порядок, навестишь их — спорим, Гат тебя так сожмёт, что кишки из ушей полезут? Просто иногда нужно быть подальше от того, кого любишь, иначе это чувство разорвёт тебя на куски. Сам же видишь, какой ты... хаотичный и непостоянный. Простые люди не поспевают за тобой.

«Мы, простые люди, не поспеваем», — подумал он, но вслух не сказал.

Перагон утирал сопли кухонной тряпкой, издавая хлюпающие и подвывающие звуки. Фатализм, на минуту овладевший Телдрином, быстро сменился привычным нежным отвращением.

— Почему Гат просто не поговорил со мной? Я даже не знал, что ему не нравится Солитьюд... я даже не знал, что он не умеет писать. Я ужасный муж, да? — хлюпнул Перагон напоследок и утёрся окончательно.

— Просто омерзительный. Я бы скорее вышел за твоего папика Нелота, чем за тебя, — хмыкнул Телдрин и осторожно улыбнулся.

— Ты просто расист, тебя кроме данмеров никто не привлекает, — заулыбался Перагон в ответ.

«Если бы ты только знал», — вновь подумал Телдрин и вновь промолчал.

Они переместились к камину и посидели так ещё немного.

— Больше никуда не отлучайся без меня, хорошо? За тобой глаз да глаз. Ты ведь даже к Эленвен меня брал, почему я не могу торчать с твоими друзьями из Тёмного Братства? — с обидой, которой совершенно не гордился, сказал Телдрин.

— Честно? Это ради твоего же блага. Они все... интересные личности, — пожаловался Перагон. — Сейчас хоть большая часть поперемёрла, а новички в рот мне смотрят. Ах да, я же теперь главный, даже старичьё меня слушает. Был там один вервольф, знаешь, как он меня называл? «Мой деликатесик». И это несмотря на то, что я тоже ликантроп! Всё время вертелся рядом и принюхивался... мерзкий тип. Слава Хирсину, умер.

— Я в состоянии о себе позаботиться, — сказал Телдрин. — Ты меня потому и нанял, что я с тобой нянчусь, а не ты со мной.

Перагон пожал плечами.

— Не хотелось как-то поссориться из-за тебя с группой профессиональных убийц. Я из-за себя-то всё время с ними ссорился. Да и Убежище, прямо скажем, неприятное место. Пыточная, всё такое... давай сменим тему. Скажи, что это ты такое убийственное пил, что тебя с пола соскребать пришлось, чтобы на ноги поставить?

— О, ты не поверишь, — сказал Телдрин.

Перагон не поверил. Пришлось доказывать на практике.

— Это что? Ты выпил что? — ахнул Перагон, когда Телдрин не без гордости показал ему неизвестно чем заляпанную лабораторию. — Ты вообще знаешь что-нибудь про алхимию?

— Конечно, знаю, — с достоинством сказал Телдрин. — Нельзя жрать ядовитые колокольчики. Они не зря называются «ядовитыми».

Перагон закрыл лицо руками и затрясся всем телом, беззвучно смеясь.

— Вчера я выудил Древний Свиток из настоящей задницы, пропутешествовав для этого через двемерскую канализацию под всем Скайримом, — сказал он, успокоившись. — Сегодня я узнал, что мой муж покинул меня, забрав с собой детей. Почему бы не начать день завтрашний с того, чтобы вбить в голову самого нудного данмера в мире толику алхимического искусства?

— Ты якшаешься с Телванни, а я — самый нудный данмер? — возмутился Телдрин. — Да моё очарование попирает собой Красную Гору, чтоб ты знал. Все без ума от моего чувства юмора.

— Твоё чувство юмора ещё хуже, чем умения по части зелий. А теперь, будь так добр, заткнись, я очень устал, — сказал Перагон и сразу как-то ссутулился, будто вся жизнь вышла из него, оставив квёлую, пожухшую оболочку безо всякого наполнения.

Иногда Телдрин всерьёз подозревал, что все босмеры немного растения, но говорить этого вслух не стал — он уже схлопотал сегодня по лицу за расизм, получить в тот же самый день кулаком в живот всё по той же причине ему не улыбалось.

Остаток дня они не общались — даже не виделись, и Телдрин, заказавший новые подштанники в «Сияющих Одеждах», украдкой вздыхал по этому поводу. Когда столы успели развернуться так радикально? Помнится, Телдрин не мог заткнуть Перагона, не мог скрыться от его назойливого общества. А теперь, гляди же ты, сидит без штанов меж двух собачащихся сестёр и думать ни о чём не может, кроме как о завтрашнем дне, когда они с гнусным босмером примутся вместе за занятие, которое Телдрина, на самом-то деле, и вовсе не интересует.

Воистину, всегда есть куда падать.

Следующее утро также не было к нему ласково — Перагон поднял его засветло и дал час на сборы. У ворот, ведущих из города, их ждали лошади, но Перагон молча кивнул в сторону причала.

— Погоди, ты что, хочешь отправиться вплавь? — ошалевший от такой перспективы, Телдрин повысил голос.

Перагон только поморщился и начал шариться в безразмерном мешке, где хранил всякую мелочёвку.

— Вот, выпей, — сказал он, подавая Телдрину жёлтый флакончик, в котором тот с удивлением признал зелье хождения по воде.

Ну, что же, это гораздо приятнее, чем форсировать Карт при полном параде. Сам Перагон продолжил копаться в сумке, вскоре выудив оттуда тяжёлые уродливые сапоги с железной окантовкой.

Телдрину они показались смутно знакомыми — помнится, когда их с Перагоном сотрудничество только начиналось, тот инвестировал немалую сумму в какие-то раскопки, надеясь достать полный комплект древних доспехов, которые за всё время не надел ни разу.

Перагон наклонился и начал переобуваться. Кожаные штаны неприлично обтянули его задницу, и Телдрин машинально отвернулся.

— Ты никогда не думал о мифологии скаалов? — спросил Перагон так, будто это был самый естественный в мире вопрос.

— Нет, никогда, — честно ответил ему Телдрин.

— А зря. У них совершенно уникальная для Тамриэля культура и религия. Тарстан, историк, несколько лет живший в деревне скаалов на Солстхейме, немало мне про них понарассказывал... напомни, где ты был в это время?

«В хвост и гриву драл драугров, от которых ты уворачивался», — подумал Телдрин. Он старательно не смотрел вниз — видеть, как под ногами проплывает лосось — зрелище не для слабонервных.

— Где-то рядом ковырялся. Ничего не помню, — сказал он.

— Ну, неудивительно, — продолжил Перагон. — Тебя никогда ничего особо не интересовало — кроме выпивки и похабных шуток в придорожных трактирах.
Это было бесчестно и незаслуженно, и било в самое больное — в чувство собственного достоинства Телдрина. Он проглотил обиду, но на всякий случай хорошенько её запомнил. Есть время собирать шпильки, будет время и втыкать их Перагону в податливый бок.

— В общем, — продолжал ничего не замечающий Перагон. — Они поклоняются Всесоздателю, то есть, Ануиэлю. Тут ничего особенного, но в их мифологии отсутствует свойственная другим народам дихотомия. Падомай, как и его душа, Ситис, не играют никакой роли в пантеоне скаалов, как не свойственна им и вера в Восьмерых, и тем более в Девятерых. Если говорить аналогиями, образ жизни скаалов ближе всего к образу жизни, как ни странно, босмеров... Ты слушаешь?

— Да, — сказал Телдрин. Он действительно старался сконцентрироваться на содержании, но получалось с трудом. Он совсем отвык от мерно журчащего голоса Перагона, с родными нотками занудства, которые просыпались, когда тот был исключительно доволен собой и своими знаниями.

— Хорошо, хорошо, — Перагон пересёк последний участок реки и вскарабкался на берег.

«Знать бы, куда мы, — подумал Телдрин, — Хотя какая разница, потом спрошу». Несмотря на некоторое напряжение между ними, компанией Перагона он искренне наслаждался.

— В общем, вся эта ерунда про единство с природой, из-за которой я сбежал из Валенвуда, только в более мягкой форме, — продолжил Перагон, как только они оба выбрались на твёрдую землю.

— Ты сбежал из Валенвуда? — спросил Телдрин.

Перагон резко помрачнел, всем видом показывая, что сболтнул лишнего и дальше тему развивать не намерен.

Следующий час они бродили по болотам Хьялмарка, собирая мухоморы.

— Болотный стручок тоже пригодится... — бормотал Перагон, — А вот Гнили Намиры у меня и дома навалом, она хорошо прижилась в оранжерее...

«Ну, по крайней мере, я теперь знаю, куда мы идём», — радостно подумал Телдрин и прибавил шагу.

Его обувь не промокала, но конденсат собрался на внутренней поверхности сапога, и это начинало причинять ему дискомфорт.

— Так что там про скаалов? Ты так и не закончил мысль, — напомнил Телдрин уже на подходе к Уинстаду.

— Про скаалов... ах, да, конечно. У них есть странные легенды, что когда Ануиэль отпустил свою душу, Ауриэля, учить скаалов жизни, тот помимо прочего научил их ходить по воде. Их представления об Ауриэле даже страннее чем у альтмеров — послушать скаалов, так Ауриэль полжизни бродил по Морю Призраков, не проваливаясь под воду, а вторую её половину проповедовал любовь и всепрощение. Тут идёт явное наложение на образ Стендарра, но я не историк и не богослов, подробнее рассказать ничего не могу. Потом его распяли из-за предательства Врага... ты знаешь его как Мирака, сосунка, из которого я выбил весь дух в Апокрифе. В общем, скаалы почему-то считают, что Ауриэль придумал хождение по воде, дал людям соответствующее зелье, а ещё зачаровал сапоги драконьего жреца, которые по счастливому стечению обстоятельств теперь принадлежат мне... Вот мы и дома.
Перагон резко прибавил шагу.

Валдимар, угрюмый норд-управитель, встретил их на подходе к поместью. Он удивился, не обнаружив лошадей, и без разговоров забрал у Телдрина и Перагона их поклажу.

Иногда Телдрин забывал, какими огромными бывают норды, когда доживают до средних лет. Валдимар, впрочем, был крупным даже по меркам обитателей Скайрима. Он пробормотал что-то про то, что господская ванна скоро будет готова, и срочно ретировался. Телдрин, который тоже хотел помыться, резко почувствовал себя человеком второго сорта — то есть в той роли, которую Перагон успешно избегал ему навязывать всё это время.

— Можно я тоже приму ванну? — спросил он смиренно.

Перагон прыснул.

— Здесь тебе не Солитьюд, красавчик. «Господской ванной» Валдимар зовёт обычную деревяную лохань, куда я и сам влезаю лишь по частям, — пояснил Перагон. — Я просто поставил корыто возле кузницы в подвале, грею воду на огне и сливаю её прямо на пол. Настил частично земляной, частично деревянный, причём доски я стелил с небольшим расстоянием, чтобы вода могла спокойно стекать. В кузнице достаточно жарко, чтобы дерево не успевало прогнить... для человека, который так зациклен на гигиене орков, ты сам удивительно мало знаешь о том, как содержать себя в порядке.

— Хватит! — не выдержал Телдрин. — Это было всего один раз, и тогда я был совсем другим мером! Я признаю, долгое время я придерживался очень стереотипных представлений о быте многих народов. К моему оправданию, тот орк, про которого я говорил, действительно вонял хуже компостной кучи — и всё же я понял, что был неправ. Я усвоил урок. Пожалуйста, прекрати меня дразнить.

Перагон покосился на него, всем видом показывая, насколько же он не убеждён в данном акте показательного раскаяния, но потом пожал плечами и принялся раздеваться — прямо в прихожей, прямо у Телдрина на глазах! От удивления тот даже не отвернулся, как того требовали приличия, а начал пялиться во все глаза. Они, конечно, целовались с Перагоном, но это было всего один раз, и в тот момент они были полностью одеты. Списать это на «босмерский обычай» тоже не получалось — ни один босмер, даже конкретно этот, ни разу не намекал Телдрину, что подобное поведение является для него обычным.

Упала на дощатый пол кожаная броня, которую Перагон предпочитал надевать в короткие путешествия, не сулившие осложнений. Наручи, поножи, сапоги — всё осталось на полу. Он стоял перед ним голый по пояс, в своих дурных кожаных штанах, которые, вопреки прозвищу Перагона, даже начёса не имели и натягивались при движении самым неприличным образом.

Левая половина его тела была обезображена ожогом — кажется, остался после первого боя с драконом. Редкие волосы на теле оказались, что и неудивительно, рыжими, как на голове. Даже территория распространения веснушек не ограничивалась лицом.

Телдрин почувствовал, что краснеет.

— Ну, ты чего? — удивился Перагон. — Раздевайся. Я разрешал тебе ходить по дому в доспехах, но раз уж мы собрались помыться, зачем лишний раз пачкать всё вокруг?

— Вместе? — спросил Телдрин голосом гораздо более высоким, чем говорил обычно.

Перагон понял его неправильно — моментально нахмурился и скрестил руки на груди.

— Ты уж прости, — язвительно сказал он, — что живу не во дворце. В Солитьюде совсем размяк? Забыл уже, как приходилось буквально плескаться в луже во время длинных переходов?

— Нет, я не... — начал было оправдываться Телдрин, а потом чертыхнулся и начал судорожно раздеваться.

Он поблагодарил Боэтию за то, что вчера всё-таки раскошелился на роскошные кальсоны. Было бы стыдно предстать перед Перагоном в том застиранном шмотье, которое он носил с тех пор, как они познакомились.

Они спустились в подвал, где уже парило так, что разглядеть свои руки не представлялось возможным. Телдрин немного расслабился. В такой атмосфере он чувствовал себя менее уязвимым.

Перагон не преувеличивал — лохань была всего одна, наполненная растопленным льдом с озерца неподалёку. Горячую воду предлагалось черпать из котелка, примостившегося на углях.

— Пришлось полностью перекроить планировку, чтобы не задохнуться случайно, намывая подмышки, — сказал Перагон. — Это было бы ужасно. Чертежи, предоставленные мне хускарлом Идгрод, не выдерживали никакой критики и практически не отличались от чертежей, по которым я строил Озёрное. Я вот думаю, у них что, один чертёж на всю провинцию?

— Посети Блэклайт, — ответил Телдрин по привычке. — Чудесный город, и канализация в наличии.

Перагон расхохотался и хлопнул его по плечу. Телдрин чудом удержался от того, чтобы не подскочить.

— Блэклайт, Блэклайт... хорошо. Ты мне так надоел со своим Блэклайтом, что я, пожалуй, созрел, — сказал Перагон, а потом добавил, подумав. — Как только у меня не останется обязательств перед нордами, сядем с тобой на корабль в Виндхельме и махнём в Морровинд. Только смотри мне, если ты мне наврал, и этот город сущая клоака...

— Следи за языком, — отрезал Телдрин. — Ты говоришь о моей родине.

В импровизированной бане сразу похолодало. Перагон упёр руки в бока, постоял так, а потом расслабился.

— Прости, дружище, — сказал он. — У меня нет никакого уважения к той дыре, из которой я вылез. Я не могу понять твоего патриотизма, но могу уважать его.

— Ты так сильно ненавидишь Валенвуд? — спросил Телдрин. Любопытство победило вежливость, и он прибавил: — Расскажешь, почему ты оттуда сбежал?

— Давай я тебе лучше спинку помылю! — жизнерадостно ответил Перагон и придвинулся поближе.

Телдрин отстранился.

— Э-э, нет, спасибо, я сам, — сказал он.

Он и так прилагал максимум усилий, стараясь лишний раз не соприкоснуться кожей кое с кем, кто, кажется, вообще не понимал концепцию личного пространства.

— Ну хорошо, хорошо. Но мою-то потрёшь? Я сам варил это мыло. Щёлочь для него, между прочим — из пепла Красной Горы. Помнишь огромный тюк, который ты пёр на себе из Солстхейма? Это был пепел. А жир я выварил из дохлого яка, который...

— Замолчи немедленно. Спину тебе потру, что скажешь потру, только не нужно про дохлых яков, — быстро сказал Телдрин.

Перагон хитро улыбнулся, развернулся и поднял руки, приглашая Телдрина к действию. Тот сглотнул. Мёртвые яки моментально показались ему более желанной темой для беседы.

— А с Валенвудом такая беда приключилась. Ты знаешь, что такое Мясной Мандат? — спросил он, чуть обернувшись.

— Нет, — честно ответил Телдрин, тщательно намыливая руки.

Он редко обращал внимание на культуру народов вне Морровинда. Возможно, Перагон действительно не преувеличивал, называя его расистом и ксенофобом.

— В общем, тело врага должно быть целиком съедено по истечении трёх дней. Остальное не обязательно, но из костей можно сделать музыкальный инструмент, или лук или, быть может, игрушку для детей... волосами следует набить подушку или сплести из них украшение.

— Волосами? — в ужасе переспросил Телдрин.

История так заворожила его, что он почти не замечал, как его руки трогают соответствующие части тела Перагона. Вовсе не замечал. Ни текстуру, ни податливость, ни даже температуру, которая могла бы поспорить с общим жаром парилки.

— Да-да, волосами. И под «врагами» я подразумеваю не только другие народы. Недружественные босмеры также считаются. — Перагон вдруг резко дёрнулся, а потом блаженно замычал.

Телдрин от неожиданности выронил мыло и, с коротеньким «н’вах» принялся шарить по полу. Один неосторожный взгляд, и он узнал, что задница у Перагона такая же обожжённая, как бок и спина. Тот, казалось, и вовсе не замечал странного поведения Телдрина.

— Так вот. Я жил в глуши, и семья моя была нищая. Все семьи в нашем клане были точно такими же, а также семьи из соседних кланов. Охота спасала лишь частично. Если большая часть голодных ртов, которые ты кормишь — маленькие дети, особо не разгуляешься. Братья и сёстры мёрли часто, но, в основном, от болезней... таких не съешь. И тут нам объявили войну, — продолжал свою историю Перагон.

Телдрин почувствовал укол жалости. Жалость, замешательство и нарастающее возбуждение — отвратительный коктейль, способный уничтожить чувство собственного достоинства даже самого стойкого данмера.

Стойким, как водится, Телдрин не был.

— В общем, всё было плохо и становилось хуже. Мы оборонялись. Мне тогда было не больше пятнадцати — засада, грабёж, отступление, оборона, засада. Воевать, голодая, скажу тебе — то ещё удовольствие. В общем, все бы всех перебили, или съели бы, или ещё чего — но в нашу склоку был вынужден вмешаться Сильвенар. Он предложил изысканный выход из ситуации, — Перагон замялся.

Телдрин намылился сам и начал яростно чесаться, отскребая дорожную грязь. Он твёрдо решил, что не впадёт в кататонический ступор, что бы там ему Перагон не наговорил.

— Короче, нам предложили выбрать по одному босмеру из каждого клана. Им полагалась великая честь быть подаными к столу Сильвенара в качестве блюда. — Перагон говорил мрачно, даже несколько агрессивно. — Я даже не стал дожидаться вердикта. Вышел ночью на дорогу и шёл в сторону границы, пока хватило сил. Ел бантам-гуаров, жуков... через три дня меня подобрал каджитский караван, возвращавшийся в Эльсвейр.

— Я очень сожалею, — сказал Телдрин искренне, но Перагон только отмахнулся.
Когда они вылезли из погреба, их уже ждал Валдимар с сухой сменной одеждой — простыми домоткаными рубищами. Одеваясь, Телдрин не мог отделаться от мысли, что остаётся обнажённым — без привычного доспеха было некомфортно.

За ужином он поймал себя на том, что ест только овощи и зелень, игнорируя кроличье жаркое. Перагон, от чьего взгляда это не укрылось, только усмехнулся сочувственно.

— Можно ещё вопрос? — сказал Телдрин, доедая.

— Рискни! — предложил Перагон.

— Как оборотень, ты же ешь трупы? — спросил Телдрин.

— Конечно, — просто ответил Перагон. — Я вообще не очень хорошо понимаю, чем так плох каннибализм, если это люди, которых ты бы всё равно убил — бандиты, там, служители Стендарра...

Телдрин поперхнулся.

— Почему служители Стендарра?

— Ну, они не очень любят оборотней, — пожал плечами Перагон. — Я так считаю, если ты первый напал, то сам виноват, если кто-то выжрал твою печень.

— А Намира? — не унимался Телдрин.

— Что Намира? — не понял Перагон.

— Ты же часть её культа, верно? — спросил Телдрин и, дождавшись кивка, продолжил: — Служители Намиры жрут трупы. Ты ей служишь тоже потому, что каннибализм для тебя не в новинку, или это независимые явления?

Перагон покосился на него неодобрительно.

— Госпожа моя Намира щедро наградила меня за служение. Но если тебе на самом деле интересно, плоть маркартского служителя Аркея была жестковата, хоть и не противна на вкус.

Самым ужасным во всём этом было то, что отвращения, которое Телдрин испытал, не было достаточно, чтобы с криком выбежать из помещения и гнать, куда глаза глядят, хоть бы обратно в Солитьюд, хоть бы даже половину пути пришлось проплыть. За двойные стандарты костерить Перагона тоже не хотелось — Телдрин не очень любил лицемеров, но сам лицемерия не чурался. Кроме того, он по себе знал, что те, кто пережил травму, имеют потом особенное отношение к предмету или обстоятельствам травматизма.

Вместо этого он вытер рот и спросил, где ему стоит устроиться на ночлег. Выбор был невелик — кроватка в детской, по соседству с храпящим Валдимаром, или на второй половине кровати Перагона.

— В детской, конечно, — отрезал Телдрин. — Вот ещё, терпеть твои пинки. Кроме того, мне всегда страшно, что ты случайно перешибёшь меня Криком, слегка разозлившись во сне.

— Не было такого и не будет, — возмутился Перагон, но настаивать не стал.

На следующий день Перагон не разбудил его, так что Телдрин проспал до обеда, несмотря на то, что спалось ему отвратительно. Снились разлагающиеся трупы молодых босмеров, подаваемые к столу Намиры на свадьбу — причём вступали в брак, судя по всему, Перагон и Зелёная Леди. «Значит ли это, что Перагон — Сильвенар?» — подумал Телдрин во сне, а потом Зелёная Леди обернулась, и Телдрин с ужасом признал в ней свою мать. Проснулся он в поту, и хотя солнце стояло высоко, больше всего ему хотелось зарыться обратно в мягкие шкуры.

— Мне снилось, что ты женишься на моей матери, — мрачно сказал он Перагону, уминавшему яичницу.

— О, я читал про такое. Это значит, что ты, сам того не осознавая, желаешь с ней интимной близости, — бодренько ответил Перагон. — А сколько ей лет? Больше ста? В наших краях такой союз сочли бы неподобающим.

— Сто лет — расцвет жизни данмера, — быстро ответил Телдрин, радуясь смене темы. — Мне скоро будет сто. Моя мать, конечно же, соизмеримо старше, с учётом того, что я не первый ребёнок. А сколько лет тебе, Перагон?

— Девятнадцать, — ответил тот, облизывая ложку.

Телдрин дернулся и выпустил из рук миску, которая с грохотом покатилась по полу.

— Сколько? — ахнул он.

— Девятнадцать. По крайней мере, было, когда я последний раз праздновал миновавший год.

— И как давно это было? — не успокаивался Телдрин. Одна только мысль о том, что он пускает слюни на вчерашнего младенца показалась ему более отвратительной, чем все трупы Валенвуда вместе взятые.

— Ну... лет пятнадцать-двадцать тому назад, ещё когда я жил с мамами в Эльсвейре. Что пристал? Понятия не имею, сколько мне лет, — нахмурился Перагон.

— С мамами? — переспросил Телдрин.

— Каджитки, которые подобрали меня и впоследствии усыновили. Я связываюсь с ними, но реже, чем раньше. Даже не знаю, что они ненавидят больше — Империю или холод, а в Скайриме и того и другого навалом. Матушка Третья Луна, вообще какое-то время слышать обо мне не хотела, а мама Дар’Джари не очень интересуется чем-то кроме того, хорошо ли я ем, — выдал Перагон очередную порцию информации о себе.

Сразу стало ясно, откуда у него такое трепетное отношение к каджитам. Босмер, воспитанный каджитками, вышел замуж за орка и удочерил двух очаровательных нордочек, в свободное время шатаясь с данмером по лесам и полям... эта история подходила Перагону идеально.

— Ладно. Сейчас пойдём в лабораторию и оценим, что у меня есть, что нужно докупить, а что придётся добирать в недружелюбных подземельях, — отвратительно бодро сказал Перагон. — Я покажу тебе настоящий класс. Поверить не могу, что у меня наконец-то есть дело, в котором я могу проявить себя как алхимик! И всё ради того, чтобы лизнуть жабу, ты только подумай!

— Лизнуть... жабу? — переспросил Телдрин.

«Слишком много информации за утро, — подумал он. — Не успеваю усвоить».

Перагон сморщил нос.

— Ну это... такое. Высказывание, — он сделал смешной жест рукой. — На босмерисе. Мы в детстве часто ловили лягушек по пещерам, а у них налёт на шкурках... лизнёшь так жабу и разговариваешь с духами леса.

Телдрин не нашёлся, как прокомментировать, и кивнул.

— Эх, сейчас бы пяток красных лягушек из Гратвуда... ну да ладно, обойдёмся тем, что есть. Кстати! — оживился он. — Гулял я тут по двемерской канализации, наткнулся на фалмеров. Перебил всех, а потом шарил по округе и знаешь, что нашёл? Плантацию мухоморов! Удивительно ловко устроенная для меров, которые и языка-то своего не имеют. В общем, я сейчас попробую такую построить, а ты отправляйся в Морфал, в лавку алхимика. Записывай, я диктую.

Телдрин автоматически потянулся к поясной сумке и выудил оттуда аккуратную книжицу, перетянутую завязками. Перагон уставился на него, как на некроманта.

— А это что? — спросил он тупо. — Ты ведёшь дневник?

— Нет, — быстро сказал Телдрин, проклиная себя за непредусмотрительность и одновременно пытаясь запихнуть дневник обратно в сумку. — Ничего подобного.
— Ты ведёшь дневник! — завопил Перагон.

Он выглядел так, будто Месяц Утренней Звезды только что наступил.

— Не веду. Дневники ведут только люди с монументальными злодейскими планами, чтобы непременно бросить эту писанину на самом видном месте — тебе на потеху. Я ничего такого не делаю. Я... это записная книжка. Помечаю в ней, что нужно купить, когда хожу на рынок, — попытался оправдаться Телдрин.

— Дай прочесть, — безапелляционно, ни разу не вопросительно, сказал Перагон.

— Нет, — Телдрин машинально прижал книжицу к себе. — Ни за что на свете.

Ловкий, как угорь, Перагон в два счёта оказался совсем близко. Практически прижав Телдрина к стене, он схватился цепкими пальцами за корешок книги и потянул на себя.
У Телдрина перехватило дыхание. Перагон смотрел на него снизу вверх, насупившись, а в глазах читалась решимость, отрицающая понятия «уместного» и «неуместного».

— Нет, Перагон, — прошипел он. — Ты должен понимать, когда тебе говорят «нет». Нельзя.

Ещё какое-то время они напряжённо смотрели друг другу в глаза, потом Перагон поднял руки в примирительном жесте и отошёл.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был... список напишу тебе сам. Иди пока, переоденься.

Телдрин молча вышел из комнаты, изо всех сил делая вид, что у него не трясутся руки. Он никак не мог обернуть разум вокруг того, что произошло, не мог даже понять, произошло что-то или нет. В его дневнике не содержалось никакой особо таинственной информации — по большей части, там действительно содержались списки дел на будущее, информация о том, как можно улучшить технику боя, и небольшие заметки о повседневном. Наверное, именно раскрытие последнего взволновало его так сильно — там было очень много о Перагоне, о том, как тот думает, что делает, как жил до сих пор.

Телдрин очень боялся, что Перагон посмеётся над ним, или того хуже — найдёт его записи неуместными, странными, оскорбительными.

Одно стало ясно — прямой отказ Перагон понимал. Это утешало.

Телдрин быстро надел сияющий доспех — и когда только Валдимар успел почистить его — и присел на скамью у входа. Вскоре к нему подошёл Перагон со свитком в руке. Он очевидно старался вести себя как обычно, но судя по тому, как он прятал взгляд, инцидент оставил свой след и на нём тоже.

Иногда Телдрин сомневался в том, что Перагон не замечает его чувств. Иногда он думал, что это жестокая игра с непонятными правилами, в результате которой он непременно окажется в проигрыше.

С другой стороны, несмотря на то, что их отношения давно переросли отношения нанимателя и наёмника, Перагон платил ему исправно, в три или в четыре раза больше изначально оговоренной суммы. Телдрин полагал это слегка извращённым способом показать, что тот также понимает ценность их союза.

— Бесовской гриб, жир тролля, икра рыбы-убийцы, это, положим, нетрудно, — пробормотал Телдрин себе под нос. — Но где в этих широтах я найду ему сердце даэдра и... лунный сахар? Что это за пометка? Что значит двадцать фунтов?

Занятый ворчанием и жалобами (вслух, потому что никого вокруг всё равно не было), Телдрин довольно быстро дошёл до Морфала.

Лами, местная травница, посмотрела на его список с подозрением.

— Ежели ты извести кого решил, милок, то так тому и быть, — сказала она. — Но меня не проведёшь. Тут явно затевается что-то покрупнее обычного отравления. Я не в своё дело лезть нивжисть не стану, только это... подальше от города, хорошо? У нас тут и без зельев все дохнут, как мухи.

— Да он этого прихвостень. Тана нашего нового, — подала голос девушка, подметавшая у камина. — Не боись, нормально всё будет, голым с поместья не добежит.

Телдрин прочистил горло. Обе дамы с неодобрением воззрились на него.

— Голым? — переспросил Телдрин.

— Ты новенький у него, что ли? — сказала Лами. — Он нас тут всех переполошил, когда три дня волков по лесу резал. Один раз вернулся голым, говорит, спёрли доспехи его, но почему он вообще их снял и нагишом гулял, ответить не смог.

Телдрин почувствовал, как по шее стекает холодный пот. Пожелав Перагону скорее провалиться в Обливион, он принялся быстро-быстро сочинять наименее подозрительную историю.

— А! Так это нормально, — сказал он. — Хозяин мой босмер, у них принято голыми охотиться. Типа, мол, ближе к земле и всё такое. Лесной бог их за то благословляет и, вроде как, даёт защиту, чтобы босмеры сами себя не ранили, и охота была успешной.

— Правда что ли? — открыла рот Лами. — Вот ведь дикари. Бедняга, нелегко тебе с ним, наверное.

— Ой, и не говорите, — вздохнул Телдрин.

У него немного отлегло от сердца. Непонятно, как при такой безалаберности оборотничество Перагона всё ещё оставалось тайной. Ну, что же, по крайней мере, местные вроде бы пока не собирались сжигать Уинстад.

Дальше его путь лежал в неизвестность и только в неизвестность, потому что лунный сахар можно было достать либо у контрабандистов (нужных связей Телдрин не имел), либо же купить напрямую у каджитов. Рассудив, что бандитских лагерей много, а он один, да и скумщики явно не обретаются в каждом, Телдрин сделал ставку на караван.

Так сильно прогадать в чём-то другом он не сумел бы при всём желании.

Годы в Скайриме посбивали с Телдрина чисто данмерскую спесь. Ему никогда, что бы там Перагон ни говорил, не были свойственны оголтелые предубеждения — за свою жизнь Телдрин вёл дела и с каджитами, и вёл бы снова. Какая разница, кто пытается тебя нагреть — каджит ли, человек, или другой мер? Другое дело, что убеждение Перагона в том, будто дышащее существо должно уважаться априори, Телдрин не разделял — слишком уж многие из ныне дышащих (а также более не дышащих) пытались помешать самому Телдрину вздохнуть свободно. Тем не менее, ни один каджит, кроме случайных искателей наживы, не делал Телдрину зла, и он мог с чистой совестью сказать, что как расу их не ненавидит.

А потом он решил погоняться за каджитским караваном.

Ориентирование по слухам никогда не было сильной его стороной, как и ориентирование на местности. По пути из Морфала в Вайтран он умудрился встрять в такое количество стычек, что стало стыдно — кроме того, он разминулся с караваном всего на два дня. Решив мужественно перетерпеть невзгоды, он не стал ночевать у Лидии, вместо этого сразу направившись в Рифт — надеялся перехватить каджитов до того, как те уедут далеко на юго-восток.

У Серозимней Заставы его нашпиговали стрелами, да так, что он едва скрылся. «Скрылся», впрочем, было слишком вольным описанием для произошедшего: Телдрин упал в реку и потерял сознание, а также коня и всю поклажу. Он чуть было не умер, но два странствующих охотника выловили его у Башни Валтхейм. За эбонитовый кинжал охотники отволокли Телдрина в Айварстед, где тот с ужасом выяснил, что его раны, по мнению общественности, совершенно несовместимы с жизнью. Фактически, местные жители по доброте душевной предложили ему бесплатно лечь в землю на местном кладбище, когда придёт срок. Несколько суток ругаясь так, что на постоялом дворе, где он обосновался, закоптились окна, Телдрин без всякой лекарской помощи пережил худшую горячку в своей жизни. Нa его счaстье в лесу неподaлёку стоялa хижинa стрaнствующего aлхимикa, и хозяин её кaк рaз временно посетил своё жилище.

Голословно обещая золотые горы каждому, кто привёл бы этого алхимика к нему, Телдрин-таки добился успеха.

Алхимик поднял его на ноги в два счёта, к огромному разочарованию местного гробовщика и облегчению Телдрина. Теперь он отставал от каджитского каравана на добрую неделю. Решив обратить это в свою пользу, он засел у тракта, ведущего в Рифтен, надеясь подловить котяр по пути назад... совершенно забыв о существовании Виндхельма, куда караван вполне мог направиться после.

Ещё неделю спустя, озверев от сна на свежем воздухе и довольно-таки скудной диеты, Телдрин решил всё же добраться до Рифтена. Там, к недовольству хускарла Перагона, он устроил себе краткий отпуск, то есть три дня, не просыхая, заливался мёдом. Проснувшись как-то утром в объятиях бритой данмерки из рода презренных Хлаалу, Телдрин впал в такой ужас, что умудрился с этой самой барышней подраться прямо на месте. Иона, окончательно устав от его выходок, выставила обоих за дверь, крепко-накрепко запретив Телдрину возвращаться в «Медовик» без хозяина. К счастью, запасной ключ от Медовика лежал в воровском тайнике, в палисаднике прямо за домом, и от щедрого предложения своей новой знакомой Нилувы из рода презренных Хлаалу остановиться в ночлежке он с большим удовольствием отказался.

Иона в конечном итоге махнула на него рукой (немного грубой лести и лебезящие увещевания в том, что его действия полностью одобрены Перагоном, помогли), а Нилува оказалась гораздо лучшим мером, чем ему показалось изначально. По крайней мере, она ненавидела Дом Хлаалу не меньше самого Телдрина, и они решили заполировать это единение душ чем-нибудь покрепче мёда... тут-то Телдрин и вышел на свою первую ниточку в этом, казалось бы, совершенно безблагодатном деле. Нилува оказалась скумазависимой и, как следствие, знала где достать скуму в Рифтене.

Заручившись небольшой поддержкой ярла Лайлы, Телдрин к чертям разорил притон торговцев лунным сахаром, конфисковав весь товар. Вознаграждение за труды он отдал Нилуве, заслужив её, как она выразилась, посмертную благодарность — теперь она никому не была должна, да ещё и осталась при наваре.

Послав каджитов в задницу Клавикуса Вайла, Телдрин с чистой совестью засел в Медовике и начал строчить письма. Он решил, что ноги его не будет на дороге, пока план дальнейших действий не окажется окончательно утверждён.

«Дорогой Перагон», — написал он на листе пергамента, а потом вымарал эти два слова и начал заново. «Ушастое, бессовестное ты хайло, хабар у меня. Собираюсь выдвигаться, как только отойду от того кошмара, на который ты меня обрёк. Если у тебя на меня другие планы, сообщи мне сразу, заклинаю Столпом Забот. С уважением, Телдрин Серо».

«С уважением» он тоже вымарал, нарисовав поверх кривой детородный орган.
Затем он написал длинное письмо Софи и Люсии, где не совсем подробно, но многословно жаловался на свою жизнь. Затем — извинительную записку Бриньольфу, правой руке Перагона в Гильдии Воров. Телдрин не был до конца уверен, что не разрушил чей-то бизнес, сперев из заначки в порту несколько пресловутых фунтов лунного сахара. С другой стороны, сахар нужен был их великодостойному лидеру, на что Телдрин для надёжности сослался несколько раз.

Он начинал понимать, что имя Перагона очень, очень удобно — практически любой власть имущий в Скайриме, будь то человек, зверочеловек или мер, знали это имя даже слишком хорошо. Радовал также факт, что открытые враги Перагона долго не жили: ещё никто не попытался отомстить Телдрину за грехи его компаньона.

Весточка из «Уинстада» пришла довольно быстро и ввергла Телдрина в такую ярость, что он отбил себе кулак, врезав изо всех сил по деревянной панели. В записке значилось: «Ты опоздал, я вышел на поставщика напрямую. Есть новое задание». Дальше прилагался список, от которого у Телдрина задёргалось левое веко.

«Живица Сонного Дерева — лагерь на севере от Грота утопленника, к западу от Вайтрана.
Красноводная скума — Красноводное логово, на северо-запад от Тревской заставы.
Скума двойной перегонки — Новый Гнисис, Виндхельм.
Балморская синь — под твоим любимым причалом в Солитьюде».

Телдрин вскочил на ноги и пошёл седлать коня — не прошло и двух часов, как он скакал прочь от Рифтена. «В задницу Перагона, в задницу его задания, — думал он, сжав челюсти так плотно, что зубы вот-вот грозили начать крошиться. — Пусть скажет мне в лицо, н’вашье отродье, что я должен мотать по всему Скайриму ради его забав, он заплатит, он за всё заплатит...»

Телдрин провёл в дороге без малого две недели, спешившись за это время всего несколько раз. Загнав коня до смерти, он вынужден был раскошелиться на нового в предместьях Вайтрана.

Ещё на подъезде к Уинстаду он почувствовал запах гари, витавший в воздухе. Чуть позже показались костры. «Ну всё, — решил он. — Жители Морфала устали от его дерьма и ночью спалили дом со всеми обитателями». Телдрин почувствовал бесконечную усталость. Доигрался. Доигрался, Перагон, жабий лизун, всеобщий тан и просто хмырь. Теперь Скайрим обречён, Тамриэль обречён, возродившиеся драконы погребут под собой мир, и не будет никому покоя больше никогда.

Продолжая скакать по инерции, погружённый в полные фатализма думы, он не замечал знаков, которые могли бы навести его на мысль, что ситуация не выглядит такой однозначной, как ему казалось, поэтому толпа пляшущих вокруг костра каджитов стала для него полной неожиданностью.

Уинстад стоял, непоколебимый, зато во дворе его происходило действо, которое Телдрин иначе, чем «оргия», охарактеризовать не смог.

Повсюду были установлены палатки, как тканевые, так и сделанные из кожи, натянутой на костяные основания, в которых Телдрин не без удивления признал рёбра мамонта. Как долго всё это длилось, если у празднующих было время как следует здесь обосноваться?

Перагон, как оказалось, был жив и условно здоров — он танцевал сложный танец, обходя самый большой, центральный костёр по кривым, явно наспех сколоченным подмосткам. Перагон двигался по окружности, одновременно поворачиваясь вокруг своей оси и сопровождая каждый поворот хлопками в ладоши и подпрыгиваниями. На нём не было ничего, кроме нижнего белья и царственной диадемы, в которой Телдрин с ужасом признал этериевую корону. Вместе с Перагоном вокруг костра танцевали две каджитки и один здоровенный каджит с роскошной гривой, все, как и хозяин поместья, частично обнажённые и увлечённые своим делом.

С учётом времени года — шёл месяц Восхода — и общей погоды в Скайриме, такое количество нагих тел на открытом воздухе показалось Телдрину оскорбительным. Под доспех он надевал вязаную шерстяную рубашку и ещё одну, льняную — в качестве исподнего. С другой стороны, обилие костров действительно подавляло даже привычный для этого места ветер, дующий с болот.

Телдрин поначалу решил не вмешиваться в происходящее, глазами выискивая Валдимара. Кто-то же должен был пояснить ему происходящее, а вменяемых личностей Телдрин покуда не приметил. Затея оказалась тщетной — кроме него самого и Перагона вокруг наблюдались только каджиты. Их, теплолюбивых, было особенно странно видеть обнажёнными.

С другой стороны, у них хотя бы была шерсть. Загорелая кожа Перагона даже отсюда, казалось, была покрыта мурашками, хоть и вёл он себя так, будто плясал не на стылой северной почве, а на песках сердца пустыни Алик’ра.

Телдрин спешился и повёл коня в стойло. Молодой каджит, хихикая, подбежал к нему и без слов забрал поводья, предложив взамен грубую деревянную чашу, наполненную полупрозрачной жидкостью. Телдрин машинально кивнул, благодаря. Каджит улыбнулся (или оскалился, Телдрин слабо понимал выражения их лиц) и подмигнул ему, прежде чем ретироваться.

На верстаке, который Перагон решил не убирать «на всякий случай», грозясь всё же придать однажды поместью некоторую индивидуальность, сидела Акари — каджитка с пронзительными голубыми глазами, с которой Телдрин уже имел дела в прошлом. Он моментально направился к ней.

— Мутсера, — автоматически поприветствовал он её на морровиндский манер и тут же осёкся.

Она смерила его интересным, нечитаемым взглядом и смешливо, но дружелюбно фыркнула.

— Данмер очень далеко от дома, — сказала Акари. — С другой стороны, каджиты тоже забрели далече. Акари так понимает, вы друг нашего щедрого господина?

Она махнула рукой в сторону Перагона, который, запыхавшись, освежался у ближайшей палатки, вливая в себя бокал за бокалом из каждой установленной бочки.

— Воистину так... госпожа, — ответил Телдрин. — Мы уже встречались. Я — Телдрин Серо, компаньон и сопровождающий достопочтенного Перагона Б... Б-бородатые Штаны.

Акари, не пропустившая мимо ушей запинку, дружелюбно оскалилась. По крайней мере, Телдрин решил считать, что оскалилась она именно дружелюбно.

— Каджитка припоминает. Кажется, в те времена вы носили ужасный шлем, и она была лишена всякой возможности увидеть ваше лицо. Впрочем, это едва ли помогло бы... вы, меры, очень похожи друг на друга и различаетесь, на вкус Акари, лишь ростом и окрасом.

Телдрин, страдавший от точно такой же проблемой в том, что касалось распознавания каджитов и аргониан, согласно кивнул, хотя шпилька насчёт шлема отозвалась в нём неким болезненным чувством. Он всё ещё тосковал по своему хитиновому доспеху, хоть и признавал теперь, что тот очень плохо подходит для боевых действий в условиях тундры.

— Могу ли я поинтересоваться, госпожа, что именно происходит здесь и сейчас? Я отъехал по поручению на месяц, а когда вернулся, застал... — Телдрин сделал неопределённый жест рукой, указав сразу на костры, голого Перагона и молодую каджитку поодаль, которая, смеясь, лакала что-то из ладошек своей соседки.

Акари только усмехнулась.

— Мы празднуем, конечно же, — сказала она.

— И каков повод? — не отставал Телдрин.

— О, лучший из возможных. — Она потянулась и кивнула на чашу, которую Телдрин всё ещё сжимал в руках. — Каджиты празднуют крупную сделку, проведённую в угоду Риддл-Т’хару ко взаимному удовольствию и обогащению сторон.

— Я так понимаю, наш общий друг Перагон выступил в качестве одной из сторон?

— Вы понимаете верно, — сказала она и прижала палец к пасти, тем самым давая понять, что диалог закончен.

Телдирн посмотрел на чашу. Он, конечно, сложил скромное число полученных данных — изыскания Перагона, пропавший караван, каджитский праздник. В чаше могла быть только скума, причём, судя по консистенции, неразбавленная.

Он вздохнул и огляделся по сторонам. Перагон и гривастый каджит, танцевавшие вместе, отошли к одной из палаток. Перагон всё ещё пританцовывал, как будто не в силах унять рвущееся к действию тело, пока каджит... хм, растирал его, насколько Телдрин мог видеть, промасленным полотенцем.

Телдрин вознёс короткую молитву Азуре, чтобы Перагон после этого не пошёл танцевать у костра и дальше. Драконорождённость — драконорождённостью, но он серьёзно подозревал, что если Перагона подпалить, тот вспыхнет и прогорит, как простой смертный.

Телдрин вздохнул и направился в их сторону. Он подошёл со спины, совсем близко — практически вплотную — прежде чем Перагон заметил его присутствие.

Перагон развернулся, потеряв равновесие, и, засмеявшись, уткнулся Телдрину в воротник. Слова застряли у Телдрина в глотке, а чаша с мягким стуком выпала из его рук прямо в снег.

От Перагона разило скумой за милю, а жар, исходивший от его тела, наводил на мысли о горячке или лихорадке. Непослушными руками Телдрин ухватил его за плечи и оторвал от себя, пристально вглядываясь в знакомое и одновременно незнакомое лицо.

— Привет, — сказал Перагон. — Я соскучился.

Каджит, отошедший в сторону, когда Телдрин приблизился, похабно осклабился. Телдрин почувствовал к нему ярость, животную, непробиваемую ненависть и сильнее сжал плечи Перагона, который только улыбнулся кривовато, явно не отдавая большого отчёта в происходящем вокруг.

— Спасибо, — сказал Телдрин каджиту. — С этого момента я займусь... тем самым, чем бы вы здесь с ним не занимались.

Каджит, не прекращая скалиться, кивнул и отошёл в сторону. Каджитки, наблюдавшие за этой сценой, захихикали. Одна из них покручивала в руках хвост другой. Практически идентичный окрас выдавал в них близняшек, по крайней мере, Телдрин полагал так. Он строго посмотрел на девиц, но они лишь засмеялись сильнее.

— Перагон, — сказал он, решив сосредоточиться на главном. — Как ты себя чувствуешь.

— Просто потрясающе, — прошептал тот и приподнял голову, посмотрев Телдрину прямо в глаза. — Лучше не бывает.

Его зрачки, расширенные до практически полного подавления радужки, придавали взгляду Перагона некое буйное обаяние с оттенком чего-то, что Телдрин затруднялся охарактеризовать иначе, чем безумие. Не к месту он подумал вдруг о том, что Шеогорат — в пантеоне каджитов называемый «Шеггоратом» — имеет народное прозвище «Скумный Кот».

— Ты хочешь чего-нибудь? — спросил Телдрин. — Воды, может быть? Тебе не холодно?

Перагон привстал на цыпочки и положил подбородок ему на плечо, прижавшись щекой к щеке, а телом — к доспеху. Палило от него так, что Телдрин и сам захотел раздеться. Не думая, он опустил руки ниже, охватив бока Перагона. Текстура шрама-ожога отлично прощупывалась пальцами. Телдрин резко выдохнул, боясь пошевельнуться.

— Ты хочешь, — ответил Перагон. — Ты хочешь выпить со мной и веселиться до утра.

— Я боюсь, — сказал вдруг Телдрин правду, хотя совершенно не собирался этого делать.

— Тебе нечего бояться, — сказал Перагон. — Сегодня праздник, и ничего плохого попросту не может произойти.

«Я боюсь что-нибудь с тобой сделать, — подумал Телдрин. — Я боюсь всё испортить».
С невероятной ясностью Телдрин вдруг припомнил собственные слова, которые однажды сказал Гату гро-Шаргаку: «...есть он или нет, я остаюсь собой». Они более не казались ему такой уж правдой. Перагон оторвался от него, и Телдрина повело ему навстречу. От всего происходящего кружилась голова, и он соображал плохо, хотя ничего пока и не принимал.

Перагон присел на корточки, взяв в руки упавшую чашу. На её дне плескались остатки напитка, и Перагон запустил туда палец, а потом облизал его.

Телдрин не мог отвести взгляд.

— Это пойло никуда не годится, — сказал Перагон. — Пойдём, я угощу тебя напитком получше.

Он взял Телдрина за руку и повёл в закрытый шатёр на другом конце лагеря. Тот не затормозил и не возразил ничего. Силы, которых у Телдрина и так оставалось немало, казалось, покинули его.

В шатре было жарко по-настоящему. На подушках, во множестве своём раскиданных по полу, сидели три каджита — Акари, которая, по всей видимости, пришла сюда после того, как Перагон перестал танцевать, Ма’дран Перебежчик, известный тем, что сбывает товары сразу имперцам и Братьям Бури, и их лидер — седоваласый Ри’сад, чьё имя Телдрин припомнил не без труда.

Здесь царила спокойная, расслабленная атмосфера, столь разительно контрастировавшая с буйством, творившимся снаружи, что Телдрин невольно почувствовал себя так, будто попал в другой план реальности.

Перагон сложил ладони вместе и поклонился, и Телдрин неловко последовал его примеру.

— Старейшина Ри’сад, — сказал Перагон с задором. — Я привёл друга.

Ри’сад вытащил изо рта трубку кальяна и выпустил струю пара.

— Друзья Перагона — друзья каджита, — сказал он скрипучим голосом. — Присаживайтесь и разделите с нами скромное увеселение.

Перагон повернулся к Телдрину.
— Советую раздеться, — сказал он. — Тебе будет очень жарко — очень скоро.

— Не сомневаюсь, — кисловато ответил Телдрин, но совету последовал.

Очень скоро он сидел по правую руку Ма’драна, который моментально сунул ему в руки пузырёк с зельем интенсивно-фиолетового цвета.

— Волшебный меланж, — сказал он. — Мастер Перагон предоставил нам неограниченный доступ к своей алхимической лаборатории в обмен на некоторые секретные знания, которые он поклялся не разглашать. Попробуйте.

Телдрин посмотрел флакон, потом на Ма’драна, потом на Перагона, который победно улыбнулся. Потом снова на флакон.

— Во славу Шеогората! — сказал он и глотнул.

Ма’дран одобрительно хлопнул его по колену, и это последнее, что Телдрин запомнил.
Очнулся он с чётким ощущением дежа-вю. Резко сел и задохнулся от сдавившего горло ощущения, будто всего внутренности сконцентрировались именно там, в спрессованном и неудобоваримом виде.

— Уна? — спросил он хрипло. — Ты пришла поднять меня, потому что я нажрался, а теперь Перагон приехал надавать мне пощёчин?

— Крепко тебя взяло, — ответил Перагон. — И ту оплеуху, ты мне, кажется, так и не простил. Ну и злопамятный же ты тип.

Телдрин проморгался и посмотрел по сторонам. Его тело покалывало от холода, хотя ноги, казалось, находятся в тепле — поверхностная инспекция показала, что да, так оно и было: его ступни были плотно прикопаны пеплом от кострища, того самого, вокруг которого когда-то давно, в другой жизни, плясал Перагон.

Память возвращалась к нему — очень жаль, было бы гораздо лучше столкнуться с более привычным последствием скумы, а именно, полным забвением. По какой причине он заснул на пепелище, да ещё и в нижнем белье (и рубаха, и кальсоны более никуда не годились — такую дрянь не смогла бы отстирать даже армия прачек Синего дворца), он, впрочем, припомнить не мог. Всплывать совершенно другие образы — вот он сидит на коленях у Ри’сада, заплетая его седую гриву в косы. Вот Акари рассказывает ему, что служение Боэтии — не только интриги и предательства, но и полное отвержение своей половой принадлежности в угоду приближения к понятию «сущность», против типичного лишь для жителей Нирна разделения на мужей и жён. Вот они с Перагоном... о, святая Азура, вот они с Перагоном жарко целуются, стоя на четвереньках, пока все вокруг свистят и кричат одобрительно.

Твёрдо решив больше не вспоминать, Телдрин перевёл взгляд на Перагона. Тот выглядел плохо или, если быть точным, так, будто даэдроты Молаг Бала играли им в мяч несколько поколений подряд. Были и улучшения. По крайней мере, на нём были штаны — что ещё более удивительно, штаны были сравнительно бородаты — обшиты некогда белым, а нынче серым из-за пепла мехом. Он сидел на корточках рядом с Телдрином, держась за воткнутую в стылую почву лопату.

— Хорошо посидели, — сказал Перагон. — Жалко, что у меня.

На его плечи была накинута — святой Велот — шкура! Настоящая каджитская шкура. Все прочие мысли моментально вылетели из головы Телдрина, а ведь их и так было не очень много.

— Ты что, — спросил он страшным шёпотом. — Освежевал кого-то из гостей?

— А-а? — переспросил Перагон. — Совсем с перепоя мозги отшибло? Это шкура внучатого племянника Ри’сада, который не так давно решил, что если дед далеко, то можно и восстание поднять.

Телдрин приложил руки к лицу и с силой потёр глаза. Зря — пепел немедленно попал на слизистую. Выступили слёзы.

— То есть называть каджитов кошками плохо, а носить шкуру убитого каджита — нормально? — спросил он, проморгавшись.

В его голосе слышались скандальные нотки, которые по обыкновению он избегал, но теперь просто не мог удержаться.

— Ну, — пожал плечами Перагон. — Этично или нет, я потом решу. В тот момент мне нужно было ответить благодарностью на уважение, проявленное Ри’садом.

Телдрин взревел, как раненый мамонт, а потом, качаясь, поднялся на ноги. Он попытался пнуть Перагона, но потерял равновесие и завалился на него, роняя их обоих в жидкую грязь.

— Лицемерный н’вах! — закричал он, стуча кулаком по луже. — Мразь, каких не сыскать! Дерьмо Мефалы! Ты годами мыл мне ум своими представлениями о добре и зле, чтобы что? Чтобы продать свои идеалы за мешок лунного сахара?

— К твоему сведению, это был маленький склад лунного сахара, — оскорблённо парировал измазанный в грязи Перагон.

Телдрин приподнялся, кряхтя, и откатился в сторону. С удивлением он обнаружил, что по его лицу текут слёзы.

— Я тебя ненавижу, — сказал он Перагону. — Рожи бы твоей больше не видеть — никогда снова!

Перагон лежал, раскинув руки и пялясь не глядя в хмурое хьялмаркское небо.

— Ну так уходи, — сказал он тихо. — Бросай. Ты наёмный работник, а не раб, ты можешь в любой момент уйти с моей службы.

Телдрин осёкся. Этот разговор был слишком трудным для скумного похмелья и грязных подштанников. Он хотел по обыкновению своему пожаловаться на жизнь, но спровоцировал Перагона на слова, которых боялся услышать так сильно.

Возможно, подумал он, не ему одному трудно в этой их шальной связи. Возможно мерзкий Перагон, лицемерный Перагон тоже устаёт от нудного, проевшего плешь Телдрина.

— Понимаешь, в чём дело, друг мой, — сказал Перагон. — Босмеры едят людей, меров и зверолюдей. Противно ли это? Мерзко? Жестоко? Да, именно так. Но босмеры не убивают разумных существ для пропитания — только после долгого голода, но так поступают все голодающие, это всего лишь отвратительная составляющая нашего отвратительного существования. Убивают ли другие? Ещё как. Все убивают всех, и этот бесконечный цикл воспевается веками. У всех — у нордов, альтмеров, имперцев... данмеров и босмеров есть культ преклонения перед воинской честью, поэзией боя, звоном клинков и свистом стрел. Так ответь мне, Телдрин Серо, насколько бесчестным будет взять кость уже погибшего мера и сделать себе ложку, в сравнении с тем, чтобы убить мера только потому, что он, не знаю, родился этим самым мером? Насколько бесчестным будет носить шкуру каджита, чья смерть уже стала фактом к тому моменту, когда эту шкуру преподнесли тебе? Мерзко — быть может. Неуважительно — быть может. Только знаешь, что? Я бежал из Валенвуда, бежал из Эльсвейра. Я бежал далеко на север, надеясь жить спокойно, открыть лавочку, возможно, жениться или выйти замуж, а вместо этого шарахаюсь по курганам и возвращаю в землю то, что Алдун из этой земли поднял. Я такой жизни не просил.

Он перевёл дыхание. Телдрин своё затаил, потому что знал, что речь не закончена.

— И вот я лежу в своём собственном дворе на остатках пиршества, в течение которого мне было по-настоящему хорошо, и которое смогло случиться лишь потому, что некий караванщик продал мне с огромной скидкой весь свой товар. Что я должен был сделать? Швырнуть шкуру его племянника ему в лицо, сказав ему, что он, поступая согласно традициям и законам своего народа, был недостойным, и прогнать вон? Да, возможно, лучший мер поступил бы именно так. Я — не лучший мер. Я тот мер, которым вырос и в которого перековала меня моя жизнь. Я стараюсь поступать по совести, подавать нищим, не скупиться для тех, кто мне дорог и не убивать без нужды. Я вижу смысл в том, чтобы поучать тебя в тех местах, где над тобой довлеют стереотипы и глупости, потому что ты дорог мне и мне дорог мой рассудок, ведь я провожу вместе с тобой много, много времени. Но ты мне ничего не должен. Свои деньги ты отрабатывал честно и беззаветно — и дал мне больше, чем можно было бы ожидать от наёмника... ха-ха, смотри, вот и я не обошёлся без стереотипов. И всё же, по-моему, лучше постараться и не оскорбить живого каджита, чем трястись над шкурой мёртвого. Иначе было бы как-то лицемерно, ты не находишь?

Перагон перевернулся в луже и дружелюбно посмотрел на него. Телдрин нервно улыбнулся в ответ.

— Я был неправ, — сказал он. — Я буду внимательнее относиться к тому, что говорю — не для того, чтобы избежать твоих пощёчин, но для того, чтобы не быть человеком, которому хотят врезать.

Он подал руку Перагона и помог ему подняться.

— Всё хорошо, — сказал Перагон. — Я знаю, ты тоже всё время хочешь врезать мне.

Остаточный дым (не все костры погасли до конца) рассеивался в рассветных лучах. Пепелища, голые мамонтовы рёбра, чёрные участки земли в тех местах, где стояли палатки, и развалины различных деревянных окружений навевали мысли о сожжённых деревнях. Среди всего этого Уинстад возвышался, как нерушимая цитадель. Кажется, как бы Перагон ни был пьян, в дом он никого вчера не пустил.

Перагон ощутимо хромал. В своей развевающейся шкуре и штанах он напоминал бастарда норда и ворожеи. Телдрин подставил ему плечо, и Перагон с благодарностью на него опёрся.

— И вообще, наврал он, — проворчал Перагон. — Посмотри на шкуру, её явно сняли с четвероногого. Сенч, наверное, а не каджит.

— Ты такой дурак, Пер, — сказал Телдрин, подтаскивая Перагона к двери. — Существует минимум семнадцать пород каджитов. Некоторые из них ничем внешне не отличаются от домашних кошек.

— Откуда ты вообще столько знаешь, — проворчал Перагон.

— Я якшаюсь с архи-магом Коллегии Винтерхолда, — отпарировал тот.

Перагон только сморщился. Глубокие тени, залегшие под его глазами, делали его визуально старше.

— Помоемся? — с надеждой спросил Телдрин.

— Помоемся, — ответил Перагон. — Пойду, скажу Валдимару.

Удивительно, но на этот раз никакой неловкости не было. Наверное, дело было в том, как Перагон вцепился в скамейку, когда Телдрин вправлял ему лодыжку, как дышал через нос, пока тот обрабатывал ссадины на его спине. Нет ничего волнительного в обстоятельствах, где кто-либо из участников испытывает боль.

— Назвать каджита кошкой это как назвать меня обезьяной, — сказал Перагон. — Или орка свиньёй, аргонианина ящером или данмера н’вахом.

Ассоциативный ряд показался Телдрину нелогичным, но придираться к словам он не стал.

— Я всё время называю тебя обезьяной про себя, — вместо этого сказал он Перагону, за что получил мокрым полотенцем по лицу.

Они вышли в холл. Валдимар, явно не отошедший от вчерашнего, смотрел на Перагона во все глаза и всё время забывал закрывать рот. Краем глаза Телдрин увидел, как с губы управителя протянулась ниточка слюны.

Отвратительно.

Они поужинали картошкой со свининой, запивая всё исключительно молоком. От одной мысли выпить мёда или вина Телдрина начинало мутить.

Как ни странно, в целом он чувствовал себя не так плохо, как в тот день, когда накидался варевом собственного изготовления.

Перагон действительно знал, что смешивал.

— Теперь ты удовлетворил свою пагубную страсть к скуме? — спросил Телдрин. — Мы сможем вернуться к старому-доброму спасению мира?

— Ну что ты, — добродушно ответил Перагон. — Это лишь предварительная оценка продукта. Ты же наверняка не привёз мне ничего из списка, который я тебе прислал.

Мысли бураном завертелись в голове Телдрина, и среди них была одна, вышедшая вперёд почти сразу. «Он помрёт, — подумал Тердрин. — Он доэкспериментируется до ранней могилы».

В невозможности Перагона вовремя остановиться, довлеющая над ним страсть делать всё на полной мощности, дожимая до конца, а затем пережимая за пределы этого самого конца, чувствовалась превратность. Останавливать его, впрочем, было бесполезно — по крайней мере, до этого Телдрин успел додуматься.

После завтрака он вышел наружу. Валдимар, бормоча что-то себе под нос, работал приснопамятной лопатой, закапывая кострища. Остатки хлама он грузил на телегу чертовски недовольного этим извозчика — Маркуса.

— Свези это куда-нибудь в лес, а? Будь другом? — попросил его Валдимар.

— Никак не могу, — ответил Маркус. — Могу в Морфал или в Вайтран.

— Так это же далеко. — Валдимар почесал голову. — И на кой им там, в Вайтране, древесный мусор? А в лесочке оно перегниёт славно...

— Я могу только в Морфал или в Вайтран, — упрямился Маркус. — Ещё в Солитьюд, Рифтен, Маркарт...

— Дык это же ещё дальше! — удивился Валдимар.

— Я в незнакомое место не поеду, хоть ты тресни, — сказал Маркус своё последнее слово.

Телдрин тяжело вздохнул, утомлённый подслушанным диалогом чуть ли не сильнее, чем давешней попойкой. Впереди его ожидал долгий день.

Внутри было ещё хуже, чем снаружи — перевозбуждённый Перагон разложил на кухонном столе тюки с лунным сахаром, ничуть не боясь просыпать ценный груз, и теперь колдовал у алхимической станции.

— Что делаешь? — без энтузиазма спросил Телдрин.

— Пытаюсь посмотреть, насколько чистый дистиллят я смогу создать. — отозвался Перагон. — Глядишь, так выпарю это дерьмо, что создам совсем новую разновидность скумы. Эх, начну приторговывать — сбывать можно через тех же каджитов — в гору пойдём, дружище, разбогатеем!

— Тебя казнят! — ахнул Телдрин.

Перагон только отмахнулся.

— Довакина не казнят.

Телдрин прикрыл лицо руками. Нет, пускать дело на самотёк было категорически нельзя. Он поднялся наверх, в библиотеку, и присел за чтение, хватая с полки книгу за книгой, и почти не глядя в текст — ровно до тех пор, пока наконец не нашёл себе чтение по душе.

— Азура, чья сфера заря и закат, — прочитал он вслух и пожевал губу. — Клавикус Вайл, чья сфера дарование сил и исполнение желаний посредством ритуалов, просьб и соглашений.

Свет медленно загорался в его тяжёлой голове. Ну, конечно. Если ты не можешь справиться сам, а молить богов бессмысленно, смертный может обратиться только к ересям.

— Сангвин! — воскликнул Телдрин. — Конечно, Сангвин. Или Шеогорат.

Он спешно открыл свой ежедневник, на странице с календарём Тамриэля, успев порадоваться, что не зажилил три септима и купил себе книжечку подороже. Помимо важной информации о нарастающих и убывающих лунах, важном для фермеров и желающих зачать дитя каджиток, календарь содержал и вовсе уникальные данные — а именно, о том, когда именно нужно призывать интересующего тебя Даэдрического Принца.

С Шеогоратом ему не повезло сразу же — второй день Восхода Солнца миновал буквально позавчера, а пометка о том, что во время грозы годится любой день, помогала слабо — до начала Второго Зерна гроз можно было не ждать.

А вот с Сангвином всё обстояло просто удивительно удачно. Шестнадцатое Восхода, согласно календарю, наступало всего через десять дней.

Приободрённый, Телдрин привстал с места, горя желанием начать приготовления... и немедленно присел обратно. Как именно следует вызывать Принца Наслаждений, он не имел ни малейшего представления.

У Боэтии, Азуры и Мефалы были алтари на Солстхейме. Меридии был посвящен храм на северо-западе. Даже у Малаката было святилище в одной из орочей крепостей, которую они с Перагоном посещали вместе.

Но как вызвать Сангвина? Согласно общепринятому мнению, Сангвина не вызывают, он находит интересующих его смертных сам. В одной из более чем неправдоподобных баек Перагона так и случилось: зашёл он как-то в «Очаг и свечу» и без памяти напился с каким-то кутилой. Потом шла какая-то муть про служительниц Дибеллы, Изольду из Вайтрана и ворожею-невесту, а закончилось всё в Очагах Наслаждения, где Перагон, э-э, получил в дар от Сангвина его... Розу. Телдрин потёр уши и постарался не думать ни о чём, особенно не о том, о чём только что подумал.

В любом случае, это была его единственная зацепка.

— Телдрин! — заорал Перагон с первого этажа. — Иди сюда, испытай мой новый состав!

— Не пойду! — заорал Телдрин в ответ, даже не подумав сдвинуться с места. — Я ещё от вчерашнего кутежа не отошёл, побереги мою печень!

— Ну как хочешь, — едва слышно ответил Перагон. — А я оскоромлюсь...

— Ты сдохнешь как собака, — сказал Телдрин себе под нос. — И в отличие от Тайбера Септима, тебя не канонизируют.

— Что ты говоришь? Не слышу! — проорал Перагон.

Телдрин вздохнул и вышел в холл, а затем свернул направо, в спальню. Чтобы разработать хороший план, требовалось как следует выспаться. Заснул он быстро, утомлённый, а проснулся лишь к вечеру.

Умывшись и переодев рубаху, он спустился к столу, ожидая видеть тот накрытым к ужину — есть хотелось зверски. Тем не менее, накрыт он был всё также лунным сахаром. Перагон валялся поодаль, скукоженный в некоторый человеческий ком. Изо рта у него натекло изрядно слюны; сам он слегка корчился и очень тихо стонал.

Телдрин бросился к нему быстрее, чем сумел подумать что либо внятное, подбежал, плюхнулся на колени и робко подложил ладонь под его шею.

— Ты помираешь? — спросил он с ужасом. — Ты сейчас помрёшь у меня на руках.

— Мнэ-эх! — сказал Перагон, а потом задёргался.

Телдрин не сразу понял, что его тошнит — к тому моменту, когда он догадался перевернуть Перагона на бок, тот едва не захлебнулся своей рвотой.

Телдрин молча придерживал одной рукой его торс, второй убирал волосы с лица, и не чувствовал ни капли отвращения. Страх в его голове вообще легко перебивал брезгливость.

Он позвал Валдимара — вместе они перенесли Перагона в кровать и, напоив водой, а затем двумя зельями восстановления сил, оставили спать.

Валдимар вызвался дежурить — бедняга принимал удары судьбы с честью, как настоящий норд, хотя по его лицу было понятно, что с большим удовольствием он столкнулся бы с полчищем бандитов.

До конца вечера Телдрин вместе с Валдимаром занимались уборкой. Они прибрали сахар в подвал, вымыли полы и мебель, расчистили алхимический стол. Телдрину вымылся, немного тоскуя по тому факту, что с ним нет Перагона — мысль, которая удивила его самого. Рвоту, к его невероятной радости, Валдимар убрал сам.

Телдрин встал у кровати, наблюдая за тем, как неровно вздымается грудь Перагона, трудного и непокойного даже во сне. Поддавшись порыву, он погладил горячий лоб, отвёл в сторону несколько рыжих прядок.

— Дерьма кусок, — ласково сказал он.

— Тоже тебя люблю, — сонно пробормотал Перагон и перевернулся на другой бок.
Это было так нечестно, так болезненно — в самое уязвимое место! — что Телдрин застыл, не смея пошевелиться и запретив себе даже думать о том, что только что услышал.

Простояв минут десять, он лёг с другого края, повернулся к самому страшному меру в своей жизни спиной, и уснул — во второй раз за день.

Наутро сил прибавилось. Перагон сидел рядом, голый по пояс, всклокоченный — Телдрин по привычке потянулся к чувству нежной ненависти, но понял, что ненависти там больше не осталось.

— Нам нужно поговорить, — сказал он спокойно. — Как взрослым людям.

— Что, прямо с утра? — Перагон сонно потёр глаза.

Телдрин горестно вздохнул.

— Ладно, ладно. — Перагон вскочил и направился к умывальнику. — Я слушаю, говори.

— Я так понимаю, ты от своей затеи не откажешься, — сказал Телдрин.

— Нет, — булькнул Перагон, поливая лицо водой. — Нивжисть.

— Хорошо. Тогда предлагаю следующее, — Телдрин скрестил руки на груди. — Я поеду в Рифтен и найду там самых заядлых потребителей скумы. Привезу двух-трёх — я там недавно гнездо скумщиков разорил, небось полгорода в ломке.

Перагон утёр лицо и уставился на Телдрина так, будто тот только что испражнился слитком золота. Телдрин почувствовал себя слегка неуютно.

— Это гениально! — воскликнул Перагон. — Я ужасно жалею, что не догадался до этого сам!

— Хоть всех их прикончи, только себя не мучай больше. Кстати, — как будто бы невзначай сказал он. — Тебе всё ещё интересуют те смеси, о которых ты писал мне в письме?

— Не то слово! — ответил Перагон. — Уникальные совершенно жидкости, с уникальным составом и, предположительно, уникальным же действием.

— Вот что, уникальный. Тебе давно пора поездить по провинции и напомнить ярлам, что ты существуешь, — сказал Телдрин. — Несколько недель без скумы тебе не повредят, только помогут, хотя возьми пузырёк с собой на всякий — а то вылакаешь своё уникальное пойло до того, как успеешь понять состав. Поездишь, развеешься... поохотишься — только в Хьялмарке этого больше не делай, тут все итак подозревают, что ты оборотень.

— Правда, что ли? — удивился Перагон. — И кто только слухи распускает.

Телдрин кисло промолчал. Он до сих пор не мог понять, туп Перагон или исключительно умён, и на данный момент склонялся к тому, что оба варианта — правда.

— В общем, я предлагаю разделить обязанности. Я займусь набором подопытных, а ты раздобудешь свои зелья. Возьми с собой кого-нибудь, у тебя же много... друзей повсюду, — сказал Телдрин.

— Ладно, хорошо, — без проблем согласился Перагон. — Я действительно подзадержался на одном месте, популяцию драконов пора бы и проредить — отмечу на карте курганы, чтобы всех их по пути объехать.

Телдрин промолчал. Ощущение, будто Перагон одержим собственным самоубийством, усилилось.

Лёгкий на подъём, Перагон собрался и составил себе маршрут за день. Он немного посетовал, что Фолкрит ему совсем не по пути — очень хотел навестить дочерей, поскольку не видел их давненько. Впрочем, в его голосе Телдрину почудилось также и облегчение — как будто он боялся конфронтации с Гатом, а то и конфронтации с плодами собственного отвратительно поведения.

«Нужно будет поговорить с ним, если мы все выживем, — подумал Телдрин. — Избеганием проблем проблемы не решаются».

Он чётко ощущал свою зависимость от Перагона. Дело было вовсе не в том, что он был давно и безответно влюблён, и даже не в том, что Перагон ему платил. Чувство скорее напоминало неискоренимое желание вмешиваться в дела другого, отдельного человека, желание навязчиво заботиться и оберегать — вплоть до того, чтобы отрицать Перагону в том, куда вела его собственная дорога — даже если эта дорога вела в Обливион.

В любом случае, выживание Перагона стояло в списке приоритетов Телдрина выше, чем его же свобода воли. О свободе можно было подумать и после.

Справив быстрые проводы, он сел сочинять письмо.

«Дорогая Нилува! — написал он. — У меня к тебе просьба невероятной важности и беспрецедентной же тонкости. Дело в том, что...»

Дописав, он положил письмо за пазуху, чтобы не потерять, а потом взял из сундука Перагона щедрый взнос золота. Остальные приготовления к вызову Сангвина он решил подготовить на месте. Оставалось последнее — забрать Розу из оружейной, и можно было выдвигаться в путь.

До Маркарта — а направиться он решил именно туда, не в Рифтен — путь лежал неблизкий. Юго-запад был выбран им неспроста — Перагон со своим маршрутом Солитьюд-Вайтран-Рифт-Виндхельм никак не мог вдруг очутиться в городе, да и было это место чуть ли не единственным, где рыжему пройдохе не удалось создать себе по-настоящему хорошей репутации — какая-то мутная история с поклёпом и тюремным заключением, которая случилась в былые дни, ещё до Телдрина.

Пять дней прошли без приключений. Остановившись в «Серебряной Крови», Телдрин быстро купил себе расположение всех местных пьянчуг, щедро угощая их каждый вечер. Потом он принялся за сирот и торговцев. Первых он одаривал сластями и скупал у них все цветы, которые произрастали в предместьях города, а вторым лил мёд и в уши, и за шиворот, покупая дорогущие деликатесы и отполированную двемерскую утварь, которой в городе было навалом.

На поклонников Намиры он тоже вышел достаточно быстро — сверкнуть удобно прихваченным колечком в нужном месте разок, помянуть имя Перагона другой — и вот у него есть парочка друзей-каннибалов, готовых в любой момент поставить тебе несколько пинт крови, буде такая необходимость.

Клепп, хозяин таверны, невзлюбил Телдрина сразу, хотя хозяйке и её детям тот пришёлся по душе. Впрочем, и сердце Клеппа завоевать оказалось легко — Телдрин всего лишь пару раз посочувствовал ему по поводу жены, а затем предложил пару сотен септимов безвозмездно, исключительно из благих побуждений — нужно же было им с Фрабби наладить, наконец, отношения, съездив в храм Мары и помолившись о возобновлении былой страсти (если она вообще когда-либо там была).

Оставив все свои дела на Хрейнна и Хроки, которые, надо сказать, бросали на Телдрина очень... заинтересованные взгляды, старшее поколение трактирщиков уехало прочь. Самое вовремя — занимался канун дня призыва. Весь день Телдрин и двойняшки готовились к празднику — Телдрин наплёл им, что хочет отпраздновать свой день рождения с размахом. Украсив таверну цветами, и расставив всюду фонарики, крошечные фонтаны, источавшие мёд и вино, а также пригласив половину жителей города на будущий праздник, Телдрин заперся в своей комнате.

Схватив Розу Сангвина, он ударил посохом оземь. Дремора появился моментально, сопровождаемый вспышкой света.

— Ещё кто-то хочет смерти? — прорычал он, с подозрением оглядывая комнату на предмет наличия врагов.

— Нет, нет, дружище. Как раз наоборот, — миролюбиво ответил Телдрин. — Я тут отчаянно пытаюсь сохранить кое-кому жизнь.

Дремора смерил его незаинтересованным, высокомерным взглядом.

— Я хочу, чтобы когда твоя минута выйдет, ты пошёл к Принцу Сангвину и сказал ему, что завтрашним днём я, Телдрин Серо, желаю пригласить его на пирушку, созванную в его же честь. Всё понял? Сделаешь?

— Ты слабак, смертный червь! — с негодованием сказал он.

— Да, безусловно, куда уж мне до тебя, — нетерпеливо ответил Телдрин. — Так скажешь или нет? Я полагаю, Сангвин и без тебя почувствует, что его чествуют половина немаленького города, но всегда приятно получить официальное приглашение.

Не дожидаясь очередного бессмысленного ответа, Телдрин пихнул в руки дреморы кусок бумаги. Тот, слегка помешкав, аккуратно прихватил его когтями.

— Вот и договорились. — Телдрин расчувствованно хлопнул дремору по плечу. — Ты отличный парень.

Дремра смерил его ещё одним высокомерным взглядом, но потом, прямо перед тем, как раствориться в воздухе, кивнул.

В эту ночь Телдрин спал как убитый.

Шестнадцатое наступило, и всё было готово. Завсегдатаи начали нализываться ещё поутру, а более цивилизованные гости стали подтягиваться уже после обеда. Больше всего Телдрин переживал за кровь — ею он разбавил всё вино в бочках, потому как не без оснований предполагал, что Владыка с таким именем не может не купиться на этот смелый ход. На странный вкус пожаловалось уже двое — им Телдрин, без всякого смущения, предложил залиться мёдом.

Все поздравляли его и даже дарили подарки — их Телдрин расчувствованно складывал на стойку бара, и гора всё множилась. Воистину, когда у тебя много денег, в друзьях отбоя не будет.

Он расслабился и сам выпил немного. В конечном итоге, философски подумал он, если затея и провалится, по крайней мере, торжество уж точно выйдет на славу.

— Вот это правильный настрой, — сказал человек, внезапно оказавшийся по его правую руку. — С таким настроем я бы оценил и половину тех усилий, которые ты вложил в своё мероприятие.

Человек подле него был немолод и одет в холщовое рубище. Он не выглядел весельчаком, хотя морщины в углах рта и возле глаз выдавали того, кто очень много улыбается.

— Мой господин, — сказал Телдрин. — Пожалуйста, располагайтесь. Сегодня вино и кровь текут рекой.

— Просто Сэм, — сказал Сангвин. — Я не собираюсь раскрывать свою личину здесь и сейчас. Кроме того, с кровью ты знатно схитрил. Я поражён.

Телдрин обворожительно улыбнулся.

— Пожалуйста, попробуйте крабовое мясо в луковом соусе. Оно вышло на славу! — сказал Телдрин. — А что до хитрости... я долго искал компромисс между весельем и кровожадностью, и если оскорбил вас этим, прошу прощения. Скажите слова, и я перебью каждого в этой таверне, не моргнув и глазом.

Сангвин оценивающе посмотрел на него.

— Ты не врёшь. Хорошо. Ты привлёк моё внимание, — ответил он. — Сейчас я собираюсь хорошенько поесть, славно выпить и пофлиртовать с братом и сестричкой, которые бросают на тебя томные взгляды. Присоединишься?

— Как пожелаете, — ответил Телдрин.

Сангвин вздохнул.

— Тебе не очень весело, и это заставляет меня приунывать. А когда я унываю... ты не хочешь знать, что случается, когда я унываю. Говори, — в его голосе прорезались жёсткие нотки.

— Я пришёл просить за Перагона Бородатые Штаны, — сказал Телдрин. — Он развлекается так бурно, что боюсь, скоро лишиться последнего рассудка.

— Это к Шео, — моментально отозвался Сангвин. — Безумцами я не занимаюсь.

— Но ещё же не лишился! — парировал Телдрин.

— Ладно. Что там не так с моим любимым смертным? — сказал Сангвин. — Кстати, где он. Почему он лично не пришёл почтить меня и попросить о помощи, раз уж она так ему нужна?

— Боюсь, он впал в грех самонадеянности, — сказал Телдрин грустно. — Впрочем, здравые мысли не появлялись в его голове уже давно, ибо он одержим идеей создать некий ультимативный сорт скумы, который заставит испытывать смертного такое блаженство, какое недоступно ничему из существующих ныне веществ.

— А, — отозвался Сангвин. — Не проблема! Сейчас соображу и создам. Передашь ему?

— Нет-нет, — быстро отозвался Телдрин. — Я хочу, чтобы он перестал.

— Перестал веселиться? — тупо отозвался Сангвин.

— Ему не весело, в этом-то и беда, — вздохнул Телдрин. — Боюсь, он подавляет какое-то несметное количество тревоги из-за всей той ответственности, которую несёт, как Довакин.

Сангвин сплюнул прямо на пол и прошипел что-то на даэдрическом.

— Да, это глубоко неуважительно по отношению к вам, Сэм, — сказал Телдрин. — Подменять искреннее веселье безудержным буйством, которое не несёт радости. И всё же, я пришёл просить за него. Он безусловно заслуживает наказание, и я прошу вас... прошу вас наказать его таким образом, который хочу предложить.

— Ты вызвал меня, чтобы я наказал кого-то другого так, как хочешь ты? — переспросил Сангвин. — Ну ты и хам!

Телдрин склонил голову.

— Я прошу прощения. Это действительно очень дерзко с моей стороны, но я не видел иного выхода.

— Ладно, — Сангвин хлопнул его по плечу. — Наглость это тоже разновидность счастья, а мой любимый вид смертных — счастливые смертные!

Он потёр висок, прикрыл глаза, а потом смачно чихнул.

— Готово, — сказал он. — Его теперь от скумы так своротит, что один лишь её запах заставит припасть к земле и начать рыть себе могилу. Зубами.

Телдрин горячо, с удивительной для самого себя истовостью, начал бормотать слова благодарности.

— Не стоит, — сказал Сангвин. — Но ты теперь мой должник, и душа твоя принадлежит мне.

— Ура, — выпалил Телдрин. — Всегда мечтал после смерти попасть в Очаги Наслаждения.

Сангвин поперхнулся вином.

— Ты мне очень нравишься, Телдрин Серо, — сказал он, утерев рот. — Всё становится пресным с годами, но твои реакции доставляют мне удовольствие. Я, пожалуй, буду рад увидеть больше твои забавных реакций. Слушай моё условие — у тебя есть времени до Первого Зерна, чтобы признаться, наконец, Перагону Бородатые Штаны в своих чувствах. И никакого мошенничества с Марой! Сам, своими усилиями.

Телдрин почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.

— А теперь мне пора прощаться, — подмигнув, сказал ему Сангвин.

Он деловито направился в сторону Хрейнна и Хроки. Что-то моментально до неузнаваемости изменилось в нём — разгладились старческие складки на лице, выправилась осанка, походка приобрела вальяжную уверенность.

— Да какого даэдрота, — сказал себе Телдрин, быстро допил бокал и направился за ним.

Впоследствие он припоминал, как Перагон несколько раз упоминал о своей пьянке с Сангвином как о «незабываемой ночке». Что ж, если б тот только мог представить, насколько незабываемую ночь провёл с Сангвином Телдрин, он, наверное, заткнулся бы на полчаса, а то и больше, хотя последний раз Телдрин видел его молчащим столь долгий срок лишь в тот раз, когда Нелот наслал на Перагона проклятие немоты.

Он задержался в гостинице ещё на день, потом ещё на один. На исходе Миддаса гонец принёс ему письмо следующего содержания: «Срочно приезжай — П.» На поставленной печати красовалась плетёная корона Солитьюда.

Телдрин удовлетворённо выдохнул и порадовался, что не успел отправить письмо Нилуве. Было бы неловко теперь столкнуться с толпами страждущих — теперь, когда Перагон едва ли сможет войти в собственное поместье, пока его хорошенько не вычистят.

Телдрин чувствовал себя благостным настолько, насколько это было возможно. Предстоящее признание тревожило его, но меньше, чем можно было предполагать — наконец в его жизни появилась некая уверенность.

«Неужели, — думал он, — я настолько упрям и твердолоб, что для того, чтобы успокоиться и принять решение признаться в любви, мне потребовалось вмешательство Принца Даэдра?»

Но, в конечном итоге, даже это показалось ему смешным.

Он увидел Перагона издалека, ещё на подъезде к побережью Карта. Сначала Телдрин, конечно же, увидел дракона — не раздумывая, достал посох из-за спины и успел призвать дремору, который также сориентировался очень быстро, рванув в сторону бойни.

Несколько трупов стражников валялось поодаль, и Телдрин сделал себе отметку на память не забыть прибрать к рукам их щиты — Перагон питал странную любовь к щитам городской стражи разных владений.

Вскоре Телдрин подобрался достаточно близко, чтобы увидеть картину, которая всегда поражала его, хоть и видел он её достаточно часто — сделав кульбит, поразительный для мера его роста, Перагон вскочил дракону прямо на холку и, сжав его шею бёдрами, со всей силы воткнул удерживаемый двумя руками меч тому в переносицу. Телдрин знал, что именно в том месте драконий череп расходился, а кость уступала место хрящевой ткани — и всё равно зрелище каждый раз поражало и ужасало его.

Как бы Сангвин не расстарался, от самоубийственного поведения Перагона это явно не избавило.

К тому моменту, когда они встретились, Перагон сидел у огромного костяка, сияя так, будто свежая драконья душа усвоилась не до конца, оставив вокруг него некий ореол.

С щемящей доброй тоской Телдрин подумал о том, что этот героический, славный, воспеваемый всеми герой, тот, чьё имя на века останется в истории Скайрима — всего-навсего опасный для себя и других обормот, который, похоже, и сам не понимает, насколько ему везёт. Кто его знает, возможно, нордский Талос действительно приглядывает за Перагоном, благословляет его перед боем, чтобы тот не вывихнул случайно ногу во время этих своих акробатических трюков с драконами. Возможно, Ноктюрнал действительно целует его в лобик перед сном, наполняя своей удачей.

Что бы там ни было, на пользу это ему явно не шло — удача-удачей, но подобная самоуверенность свела на нет даже Альмсиви. Перагон — беспринципный, жадный до наживы каннибал Перагон, который задолжал душу всем, кажется, неземным сущностям, до которых смог достучаться, был всего лишь мером, смертным, жалким, отчаянным мером, которого однажды стошнило Телдрину на колени.

Если бы Телдрин мог любить кого-то другого, он бы любил. Но вот он стоял и смотрел, как Перагон щурится в лучах солнца, смешно поводя носом, и понимал, что эта затея обречена на провал, и что боги действительно посмеялись над ним, подтолкнув их друг к другу в «Пьяном Нетче» годы тому назад.

— Посидим на причале? — спросил Телдрин. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

— Конечно, — сказал Перагон. — Я знаю, что это твоё самое любимое место во всём Скайриме.

Это не было правдой, но и неправдой не было тоже. Так или иначе, несмотря на все «но», ему нравилось везде, где Перагон заполнял пустующее пространство звуками своих зачастую совершенно невменяемых речей.

— Есть такая легенда, — начал вдруг Телдрин. — Однажды редгарды осталось без правителя. Они обратились к оракулу за советом, кого выбрать правителем. Оракул предсказал, что избрать нужно того, кого они первым встретят едущим на повозке по дороге к храму Сатакала. Этим человеком оказался простой земледелец. Став правителем, он основал столицу — Сентинель, а в цитадели города установил свою повозку, благодаря которой пришёл к власти, опутав ярмо повозки сложнейшим узлом. По преданию, считалось, что человек, который сумеет распутать этот узел, станет властителем всего Хаммерфелла. Знаешь, что случилось дальше?

Перагон покачал головой и завороженно уставился на него. Телдрин продолжил.

— Спустя многие столетия в столице родился величайший из воинов древности — Гэйден Шинджи. Историки пишут, что молодой воин вошёл в древний храм, пригляделся к прославленному узлу и, вместо того, чтобы попытаться распутать его, выхватил меч и разрубил его одним ударом. Жрецы, увидев это, решили, что Гэйдену суждены великие свершения — но мечом, а не при помощи искусства дипломатии.

Перагон откинулся назад и похлопал в ладоши.

— Шикарная история, шикарная! Я не знал, что ты такой мастак рассказывать байки. У тебя есть ещё? Я с удовольствием послушаю. У тебя даже голос меняется, ты становишься таким вдумчивым, — сказал он.

— Я рассказал тебе притчу не просто так, чтобы повеселить тебя, — ответил Телдрин. — Эта история — моя последняя попытка донести до тебя тот факт, что чем сложнее ты делаешь свою жизнь, тем вероятнее, что у неё будет лишь один исход — от меча кого-то, кто в определённый момент окажется моложе и сильнее тебя.

— О, — сказал Перагон. — Хорошо, давай поиграем словами. Когда я рассказывал тебе, что побывал в Очагах Наслаждения, я забыл упомянуть главное.

Телдрин вздрогнул. Несколько панических мыслей пронеслось у него в голове, а также несколько досадных, но он прогнал их, изо всех сил сохраняя лицо.

Перагон, ничего не заметив, продолжил.

— Сангвин предложил мне эксперимент. Я назвал его «счастливейшим», и он, смеясь, позволил мне занять его престол на одну ночь. В тот же миг тёмные соблазнительницы подбежали ко мне и переодели в прекрасный наряд, предварительно намазав душистым маслом, а затем посадили на место Принца; все вокруг суетились, исполняя каждое моё слово. Я чувствовал прилив сил и удовольствия, я чувствовал себя всемогущим. Однако в разгар веселья на пиру я внезапно увидел над головой меч без ножен, висевший на тонком, почти невидимом волосе, и меня прошиб страх. Сангвин смотрел на меня, как на мясное блюдо, хищно улыбаясь. Я понял его урок. Любое благополучие призрачно, а смертный, имеющий власть, всегда живёт на волосок от гибели.

Он замолчал и принялся отковыривать щепу от опорного столбика причала.

— Я никогда не забываю про меч, который висит надо мной. Но вот какая мысль дарит мне успокоение: в какой бы узел не завязалась моя жизнь, она конечна, а всё конечное имеет смысл. Все, кто смертен, имеют выбор — и свободу, которая просто недоступна мышлению тех, кто живёт вечно.

Он резко, недовольно округлив рот, кинул щепу в Карт.

— Я люблю самоубийцу, — сказал Телдрин с горечью. — Моя жизнь будет печальна, коротка и полна попыток уберечь того, кто сам себя не побережёт ни за что на свете.

— Ты сейчас мне что, в любви признался, — сказал Перагон с лицом таким ровным, что по нему могла бы проехать телега.

— Нет, — быстро сказал Телдрин. — Ты ослышался.

— Я точно расслышал правильно, — всё так же ровно ответил Перагон. — Ну и дела. А я-то думал, ты меня терпеть не можешь.

Он подсел поближе, и выражение его лица наконец изменилось — на нём прорезалось острое, отчаянное любопытство.

— Одно совершенно не исключает другого, — назидательно сказал Телдрин, мучительно стараясь не краснеть. — А теперь заткнись.

— Но как же... — начал Перагон снова.

Телдрин думал поцеловать его, чтобы заткнуть, но решил, что это будет слишком хорошо для такого невыносимого создания.

Громко завопив, он ухватил Перагона за шиворот и свалил в реку. Тот плюхнулся вниз, как тюк с мукой, правда, очень быстро всплыл на поверхность, плюясь и шипя.

Телдрин повалился на спину, на доски причала и захохотал.

Короткая или нет, горькая или нет, жизнь ждала, чтобы он прожил её, и он вдруг понял, что проживёт её, как хочет — и никакой Перагон этому не помешает.