Бемби ищет хозяйку

Автор:  Крия

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Natalia_Sat

Число слов: 83994

Пейринг: ОМП / ОМП, ОМП / ОЖП, ОЖП / ОМП, ОЖП / ОЖП

Рейтинг: NC-17

Жанр: Romance

Предупреждения: BDSM, First time, UST, Гет, Нецензурная лексика, Отложенный оргазм, Порка, Римминг, Секс с использованием посторонних предметов

Год: 2017

Число просмотров: 2326

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Главный герой – ботан и задрот Венечка, студент института геодезии и картографии. У Венечки есть тайна. Вот уже полгода он практикует БДСМ (он умеренный мазохист с оральной фиксацией и стыдливой любовью к аналу). На момент начала истории состоит в натянутых отношениях с госпожой, которая не слишком заботливо к нему относится, и охотно порвал бы с ней, если б было, к кому уйти. Новый знакомый готов помочь с этим, но не так-то просто найти идеальную госпожу для того, кто сам не знает, чего хочет.

Эпоха Галины


Две недели он держался, ходил даже гордый собой, потому что мужик, а не тряпка: хлопнул дверью и ушел наконец. Давно пора! В первые дни дышалось легче, потом свобода начала приобретать какой-то странный привкус, и Венечка вспомнил: вот именно такова была его жизнь прежде, до.

Блеклая и пресная, как рисовая каша.

За полгода он привык жить от субботы до субботы, от встречи до встречи, пролетая рабочую неделю на автомате. Его маленькая тайна, точно свет маяка, вела его сквозь серую повседневность. Теперь он своими руками выкрутил эту лампочку; болото безысходности деликатно чавкнуло и засосало его целиком. Он увидел свою судьбу точно на ладони: вереница безликих дней, пыльные книги и географические карты, учебу плавно и незаметно сменит работа, рано или поздно родственники насильно сосватают ему какую-нибудь непристроенную катеньку со зрением минус семь, дочку чьей-то сотрудницы; катенька будет безропотно гладить ему рубашки, пока оба они не умрут от скуки через полвека, протоптав дорожки в линолеуме своими неизменными маршрутами.

Никакого просвета в этом всем видно не было.

Ко вторнику Венечка понял: так жить нельзя и все-таки он тряпка. Не менее получаса он набирался смелости, вертел телефон на столешнице, чувствуя, как в животе все сводит от страха: даже перед экзаменами он не чувствовал себя так неуверенно. Ужасно было позвонить, ужасно было услышать приговор, и не менее ужасно — не звонить вовсе; он ткнул в кнопку вызова, и кровь ощутимо отлила от лица.

Позже он не вспомнил бы и под дулом пистолета, что сказал, может, даже и ничего совсем: Галина и так знала, зачем он звонит и чего хочет. Он очнулся только когда услышал тишину после отбоя, в голове звенел голос и любимый, и ненавистный:

— Что ж, жду тебя как обычно, но имей в виду, Рачков — тебя ждет суровое наказание. Настоящее, не игровое, поркой не отделаешься.

В горле стоял ком. Суббота надвигалась как утро казни, не было сил даже порадоваться тому, что тайна вернулась в его жизнь. Это совершенно точно было ошибкой — снова позвонить ей после всего, но и не позвонить было бы ошибкой тоже.

В субботу он шел к ней как в тумане, по ставшему уже привычным маршруту, под ногами хлюпала слякоть, рыхлый снег вдоль тротуара весь был испещрен желтыми кляксами собачьей мочи: снег лежал с середины октября. В подъезде пахло прогорклым маслом. Венечка долго поднимался по ступенькам, так долго, что на подсыхающих ботинках проявились разводы соли. Он посмотрел на них с тоской, вытащил телефон из кармана куртки — проверить время: не то чтобы Галина была пунктуальна, но опоздание могло ее рассердить. Минуты две он топтался у двери, обитой красным дерматином, потом нажал на кнопку звонка. Галина не торопилась открывать: верно, нарочно ждала, чтобы он почувствовал себя забытым. Каждый раз, когда она так делала, он мучился неизвестностью: что если сломался звонок? Или он нажал недостаточно сильно? Что если Галина не услышала? Ждать — значит опоздать, а позвонить еще раз — она потом будет глядеть строго, открыв, и выговаривать ему, что нетерпеливый, а она не обязана нестись ему навстречу, виляя хвостом.

Наконец лязгнула цепочка на двери, и Венечку впустили. Он подождал, пока Галина закроет за ним дверь, потом опустился на колени, разглядывая пушистые тапочки, лиловые с голубыми цветами, и ноги в шерстяных колготках. Галина постояла над ним, придирчиво оценивая степень его раскаяния, затем отвесила пощечину — лицо аж вспыхнуло.

— Иди мойся, дуралей.

Он торопливо встал, стряхнул с плеч куртку и повесил за капюшон на ручку шкафа. Галина прошла мимо него, источая превосходство и игнор, свернула в кухню — видно, не докурила.

В ванной он увидел приготовленную для него одежду на стиральной машине и поморщился. Это только начало. «Суровое наказание» по определению включало в себя нечто, чего он не любил, и было бы глупо думать, что Галина откажется от такой возможности его растоптать. Значит, сегодня его ждет что-то либо крайне болезненное, либо совершенно отвратительное.

Либо и то, и другое вместе.

Он поставил клизму, потом залез в душ, выбрил подмышки, вымыл голову. Чистый и благоухающий каким-то удушливым ароматом геля для тела, он обернул голову полотенцем и выбрался на резиновый коврик. Протер запотевшее зеркало, но едва глянул в него — было стыдно смотреть себе в глаза: бесхребетный! Достал из шкафчика флакон «Джонсонс бэби», щедро облил руку. Разрабатывать анус приходилось, даже когда они с Галиной встречались каждую неделю, а уж после перерыва тот и вовсе пугливо стискивал пальцы. Венечка дошел до трех и, подумав, добавил четвертый. Галина вполне могла устроить ему фистинг в качестве наказания. У нее маленькие руки, пухлые ладошки, это, в общем-то, было выносимо, если хорошенько подготовиться и не жалеть смазки. Он попытался вспомнить пальцы Галины. Видел он сегодня накладные ногти или нет?..

Полотенце соскользнуло, он поймал его на лету, повесил на шнур рядом с целлофановой душевой занавеской, зеленой с утятами. Пора было вылезать. Он оделся, с тоской натянул нелепые не то гольфы, не то чулки. Галина любила делать из него какое-то чучело, из-за этого они ругались постоянно. То, что он должен был надевать все это сам, раздражало еще сильнее. Юбчонка едва прикрывала гениталии; при малейшем возбуждении из-под нее выглядывала головка члена. Зачем обязательно напяливать юбку на парня? Спору нет, удобно иметь моментальный доступ ко всем нужным местам, но он предпочел бы тогда уж не одеваться вовсе. За школьные годы человек с фамилией «Рачков» выслушивает столько похабных шуточек, что от любой голубятни его неизбежно воротит.

Венечка и от анала раньше шарахался как от чумы, но Галина настояла, и неожиданно для себя он распробовал, хоть поначалу это и было унизительно до невозможности.

Он собрал влажные волосы в два кривых хвостика, завязал белые банты. Высохнув, волосы становились неуправляемыми, стояли дыбом, как пушинки на одуванчике; он бы совсем не мыл голову, если бы Галина не заставляла. Вид у него был несчастный, зеркало сочувственно запотевало. «Терпи», — сказал он себе, поправил дурацкий бант на блузке и решительно вышел из ванной.

Ну что она, в конце концов, бычки об него тушить будет? Нет же. А унижения... стерпит он и в этот раз.

За окнами стемнело, пока он плескался. В комнате горел торшер. Венечка даже не сразу заметил человеческую фигуру в кресле, а заметив, моргнул пару раз и будто врос в пол. Галина промчалась мимо него из кухни в спальню, сверкнув в тусклом свете брошью в форме богомола.

В кресле из искусственной кожи, с которой легко отмывались всякие телесные жидкости, — за это Галина и держала в гостиной этого бегемота, хоть один бок у него был подран чьей-то кошкой, — в кресле сидел посторонний. Чужой человек, незнакомец. Читал книгу, пил чай.

— Вот тебе, Князюшко, игрушка на вечер, — проворковала за спиной Галина, и незнакомец опустил книгу.

Венечка с трудом заставил себя обернуться к Галине. Шерстяная юбка, свитер — госпожа была одета не для сессии.

— А ты что думал? — с явным удовольствием глядя на его замешательство, сказала она. — Наказание из рук хозяйки еще надо заслужить! Вот если Князь мне скажет потом, что ты вел себя как послушный мальчик, не психовал и дверями не хлопал, тогда так уж и быть, возьму тебя обратно. Так что советую ходить по струнке и пятки ему лизать, тем более, что тебе это так нравится. — Она перевела взгляд на гостя, и голос ее снова стал каким-то елейным: — Ты же, Князь, любишь вроде, когда тебе ступни вылизывают? Ну так вы друг друга нашли, у Венечки фут-фетиш. С этого и начнете. А потом — на что фантазии хватит, хоть фистинг, хоть золотой дождь, он сегодня все стерпит, да, Рачков?

Обычно Венечкой она его называла, только когда кончала от кунилингуса. В остальное время он так и оставался Рачковым.

— Галя, какой фистинг, побойся бога, — отозвался человек, которого она назвала Князем, — привела мне олененка Бемби на растерзание, он и так трясется весь, а ты еще запугиваешь.

— Ну что ты встал столбом? — сказала она Венечке. — Приступай.

На негнущихся ногах он пересек гостиную и рухнул на колени у кресла. Князь отложил книгу.

— Я в сапогах весь день сегодня, — это Галине, она уже стояла в пальто и красила губы.

— Ой, делай, что хочешь. Я пошла по магазинам. Чао!

За ней закрылась дверь, щелкнул замок, и упала тишина.



***


Венечка изучал линолеум. Не было ни единой мысли, как будто от ужаса мозг ушел на перезагрузку. Крупная рука уперлась ему под нижнюю челюсть, вынуждая поднять голову, и Князь сказал:

— Вот что, «олененок Бемби». Пойди налей в таз теплой воды и принеси сюда. Если найдешь у хозяйки эфирных масел, капни пару капель любого, на твой вкус. И еще губку и полотенце. Все понял? Иди.

Зацепившись за простые команды, Венечка поднялся на ноги и побрел, натыкаясь на мебель. В ванной его немного отпустило, под шум воды пришла первая мысль: бежать. Бежать из этого дома, да пошла она нахуй, психопатка чертова. Тут же он вернулся к тому, о чем страдал несколько недель: потерять Галину окончательно — еще хуже. Полгода, полгода он чувствовал себя живым каждую субботу в ее руках, пусть все это превратилось в фарс, пусть скатилось в какие-то неигровые, по-настоящему стремные пытки, но это была единственная известная ему дверь в волшебный мир запретных удовольствий, и закрыть ее навсегда он не мог.

Такие карты судьба раздает только один раз.

Венечка не строил иллюзий: он был лузером и задротом. Детство его было ничем не примечательно, кроме баек деда-геолога, в школе девчонки Венечку дразнили, мальчишки — колотили, но в меру и без фанатизма. В остальное время о его существовании не помнил никто, включая учителей. Дни сменялись как во сне, после школы Венечку занесло попутным ветром в институт геодезии и картографии, где он обрел тихую заводь и продолжил спать, зарастая паутиной и пылью. Его не существовало в интернете, писал ему исключительно бот почтового сервиса, жизнерадостно сообщая, что сервис стал еще лучше, ярче, быстрее и безопаснее.

Зато читальный зал библиотеки был Венечке вторым домом, и там-то судьба его и подкараулила.

Библиотека вымерла за последнее десятилетие, в ней обитали только напрочь лишенные цвета люди невнятного пола и возраста, в очках с роговой оправой и стеклами не тоньше бутылочных донышек. Иногда встречались бабушки с озверевшими от скуки внуками, которые либо не отрывали глаз от айфонов, либо смотрели в пространство с таким видом, будто из них по капле вытекала душа, и механическими движениями листали книжки с картинками. Среди всего этого курсировала Галина Сергеевна, серая мышь с замашками надзирателя.

В первый раз Венечка посмотрел ей вслед с ужасом прошлой зимой, когда библиотекарша небрежно спихнула с верха стопки на его столе «Основы аэрофотосъемки», обнажая «Пятьдесят оттенков серого». Второй раз — когда она взяла с его стола «Венеру в мехах», полистала и положила обратно, раскрыв на странице, где герой в очередной раз ноет о том, как сладка боль от руки его богини. Венечка весь март старательно фильтровал выбор чтива, потом попался опять на каком-то неожиданно потрепанном томе Полин Реаж, и вскоре после этого Галина Сергеевна без всяких объяснений положила ему на стол роскошно иллюстрированную энциклопедию эротических пыток. Венечка минут сорок делал вид, что ничего не заметил, потом сдался и открыл книгу со сладостным томлением в чреслах. Ему на колени выпала фотография Галины Сергеевны в кожаном бюстгалтере с заклепками, мини-юбке и высоких лакированных сапогах, на голове у нее была фуражка, в руках — стек. Надпись на обороте фотографии велела Венечке отметить закладками все, что он хотел бы испробовать на себе.

Он мог, конечно, сделать вид, что не заметил, не понял, не заинтересовался. Однако через три часа он сдал книгу, пунцовый и измученный от стыда, и Галина Сергеевна удовлетворенно кивнула, оглядев хвосты закладок, торчащие над боковиной. В следующую субботу он стал ее игрушкой, и это было самое волнующее, что случилось с ним за всю его жизнь.

Венечка закрутил кран и попробовал воду пальцами. Теплая или горячая? Галина могла прицепиться к такой мелочи и выпороть за непослушание; не то чтобы Венечка был против, но в данной ситуации рисковать не хотелось. Масла она держала в шкафчике, рядом с солями. Он понюхал одно, взятое наугад, и залип — запах был волшебный. «Бергамот» — значилось на этикетке. Венечка понятия не имел, что это такое, ассоциации было ровно две: «бегемот» и «обормот», — но выбор был сделан. Резиновый коврик у ванны еще не высох, и дурацкие гольфы намокли. Стараясь не расплескать воду, Венечка вернулся в комнату.

Князь молчал, не торопил его. Смотрел спокойно, без раздражения, и его спокойствие было странным образом заразительно. Он опустил ногу в воду, чуть подтянув штанину, когда Венечка поставил таз у кресла. Черные джинсы, на нем были черные джинсы и самая обычная рубашка; не то чтобы Венечка думал, будто все верхние ходят исключительно в коже, но это было как-то непривычно. Его хозяйка переодевалась к сессиям, по ней всегда было ясно, что Галина Сергеевна закончилась, и называть ее теперь надо Госпожа Демона, или Ночная Волчица, или Леди Ванда: за полгода она уже дважды меняла ник.

Венечка взял губку и мягко провел ею вдоль стопы Князя. Сверху, снизу, между пальцами, смывая пушинки от носков. В этом было что-то чуть ли не библейское — стоять перед ним на коленях, умывать ему ноги. Ступни были куда крупнее галининых и, разумеется, без педикюра, но ногти аккуратно подстрижены, и Венечка не без удивления понял, что все это не вызывает у него отторжения.

Князь поднял ногу из воды, упер пятку в край сиденья. Повинуясь безмолвному приказу, Венечка промакнул полотенцем капельки, отражавшие мягкий свет торшера, и приник губами к слегка влажной коже.

Это было немного непривычно — то, как ложилась в ладони ступня Князя, но если не заострять внимание на том, что она мужская — пока это было отнюдь не наказанием. Венечка провел языком по гладкой коже, вдоль рельефно выступивших вен, пальцами массируя подошву. У Галины были жесткие мозоли от ношения каблуков; Князь, видимо, ценил удобную обувь. Кожа была загрубевшей на пятках и в основании большого пальца, но не слишком шершавой. Венечка скользнул языком между пальцами, где кожа и вовсе была тоненькой и нежной, и Князь шумно вдохнул; это показалось отчего-то воодушевляющим, и Венечка забрал в рот его большой палец. Он старательно сосал, причмокивая. Звуки смущали. Галина обычно включала музыку во время сессий, чтобы не пугать соседей вскриками и шлепками. В тишине все казалось каким-то более реальным, обнаженным, неприукрашенным.

— Галина, похоже, решила тебя подставить, — сказал вдруг Князь, голос его был чуть хриплым и севшим. — У меня ступни — эрогенная зона.

Венечка вздрогнул. Он так увлекся, обсасывая пальцы один за другим, вылизывая промежутки между ними, что совсем забыл, с кем он и почему. Подняв взгляд чуть выше, он обомлел. Князь не шутил: под джинсами явственно проступили очертания поднявшегося члена.

Венечка заледенел от ужаса. Он смотрел на ступню, которую все еще держал в ладонях, смотрел пристально и не отрываясь, потому что поднять взгляд было слишком страшно.

— Галина хочет, чтобы я тебя всерьез помучил. Но у Галины нет тормозов, а у меня есть. Бемби, в глаза мне смотри.

Венечка послушно вскинул голову.

— Ты не спишь с мужчинами, — утверждение, не вопрос. Галина, разумеется, все обсудила с Князем, отдавая ему свою игрушку. Разыграла провинившегося саба как по нотам, проверяя на прочность, на преданность идеалам хлыста и цепей.

— Я не... — Венечка медленно, будто во сне, покачал головой, хотя его ответа не требовалось. — Я не могу...

Князь взял его лицо в ладони.

— Бемби, я не насильник. Ничего с тобой не случится, не бойся. Обычная сессия, не больше и не меньше. Хватит и того, что тебя отдали в чужие руки. Хорошо?

Венечка хотел кивнуть, но чужие ладони оказались сильными, и он лишь дернулся.

— Не слышу, Бемби.

— Хорошо... господин Князь.

— Умница, — Князь выпустил его лицо, легонько дернул за белый бантик в волосах. — Тебе нравится то, что на тебе надето?

— Нет, господин, — сказал Венечка тихо, снова уставившись в линолеум.

— Тогда давай снимем эту дребедень.

Венечка потянулся рукой к дурацким бантикам, но Князь поймал его за запястье:

— Нет, не так. Встань.

На полу, отделенный тазом с водой от кресла, Венечка чувствовал себя сносно, но стоило выпрямиться во весь рост, как снова стало не по себе. Он машинально потянул подол проклятой юбчонки, что норовила задраться, и вцепился в нее ногтями: Князь встал из кресла и подошел вплотную. Не то что бы он был высок, но на Венечку умудрялся смотреть сверху вниз, хотя тот со школьных лет сутулился, стараясь быть менее заметным, и при своей далеко не спортивной комплекции с таким ростом напоминал швабру.

Князь потянул за ленты, распуская банты, и они опустились на пол, в полете крутясь спиралями. Осторожная рука растрепала Венечке волосы, собрала полный кулак и потянула назад, заставляя Венечку выгнуть шею. Не торопясь, Князь расстегнул на нем блузку, стянул по плечам, будто поглаживая. Венечка шумно дышал, втягивая воздух каждый раз, когда чувствовал прикосновение. Рука скользнула на бедро. Тихонько взвизгнула молния, и юбочка упала к ногам.

Венечка вдруг осознал, какой это было ошибкой — остаться совсем голым перед человеком, у которого и так в штанах твердо. Пусть даже блузка была прозрачной, а юбчонка мало что оставляла на откуп воображению — это все же была одежда, какая-то преграда, защита, пусть даже иллюзорная. Он чувствовал себя таким обнаженным, будто с него сняли еще и кожу.

— Что тебя сегодня ждет, Бемби?

Венечка панически вскинул взгляд, ища ответ в глазах Князя. Что он хочет услышать?

— То, что ты любишь больше всего, три слова, — подсказал Князь, и Венечка сглотнул. Так было нечестно. Он морально готов был к наказанию из этих рук, но получать удовольствие?

— Порка, воск...

— И?..

— Дилдо, — неохотно закончил Венечка, чувствуя, как жарко запылали щеки.

— Я постараюсь не трогать тебя сверх необходимого, — сказал Князь и выпустил его волосы. — И вот что, Бемби... если передумаешь, скажи мне. В любой момент.

Венечка не стал ничего отвечать на это. Кивок мог быть знаком того, что он понял — или того, что передумал; подобная двусмысленность могла дорого стоить. Князь, к счастью, не ждал ответа: отодвинув с дороги таз, он ухватился за подлокотники и вытащил кресло на середину комнаты. Венечка почувствовал, как екнуло где-то внутри: он сам не раз, чертыхаясь, тягал этого монстра из искусственной кожи и знал его тяжесть.

— Чем тебя выпороть, олененок?

— Ладонью, — брякнул Венечка и тут же прикусил язык: к чему это было, спрашивается? Спору нет, так он любил больше всего, а получал до обидного редко: Галина предпочитала паддл — уставали руки. Но ситуация была неординарная, и стоило думать не о собственных предпочтениях, а о том, что увеличило бы расстояние между венечкиной обнаженной плотью и чужими мужскими руками. Он поежился.

Князь взял с полки зажигалку, чиркнул колесом, и крохотное пламя взвилось с одной попытки. Галина держала кучу свечей на секции — в основном гелевых, с ракушками и фигурками, в пузатых стаканчиках. Князь зажег другую — белую, невзрачную, — и Венечка сразу понял: не для уюта. Дрожащий огонек заглянул в зеркала, таившиеся в глубине секции, швырнул горсть искорок на хрустальные вазы и рюмки за стеклом, отразился в полированных дверцах.

Князь похлопал ладонью по спинке кресла, и Венечка не без колебаний подошел поближе, оперся на нее животом. Было бы наивно полагать, что этого достаточно, и он совсем не удивился, когда жесткая ладонь легла между лопаток и подтолкнула, нагибая сильнее, пока Венечка не повис, перекинутый через высокую спинку. Ноги, потеряв точку опоры, разъезжались в воздухе — он сдвинул бы их, но Князь подошел вплотную, и все это было так... двусмысленно, что каждый нерв дрожал от страха и предвкушения.

Шлеп! У Князя оказалась тяжелая рука, хотя он явно рассчитывал силы. Венечка вжался лицом в дерматиновое сиденье. Шлеп! Звук, кажется, разнесся по всей квартире и просочился сквозь стены. Шлеп! Главное — не вскрикнуть, стены здесь тонкие, что подумают соседи? Шлеп, шлеп, шлеп, закусить кулак, не стонать, это звучит так глупо, будто он мычащий теленок, с левой ноги сползает дурацкий гольф, шлеп, не за что ухватиться, дерматин скользит под руками, пальцы хватают пустоту, шлеп, слезы из глаз, и вот уже становится неважно, что соседи и что стоны звучат нелепо, шлеп, о господи, еще, шлеп, шлеп, шлеп.

Он спохватился, когда шлепки прекратились — вспомнил, с кем он, вспомнил, что нужно бояться. Снова весь подобрался, заерзал. Чужая рука пригладила ему волосы, убирая их с шеи, прикрыла тканью — от парафина, понял Венечка не без удивления: Галина бы скорее позволила бы ему выдирать застывший воск с корнями, чем испортила полотенце.

От первых горячих капель на пояснице его бросило в дрожь. Венечка скосил глаза — огонек свечи мерцал высоко над головой, Князь начинал издалека, не желая обжечь. По спине побежала горячая струйка парафина, Венечка дернулся, выгнулся, почти выпрямляясь, но тут же на затылок легла властная ладонь, загибая его обратно, и Венечка снова оказался задом кверху. Он ничего не мог разглядеть из такого положения, и лишь косился на жилистую руку Князя: тот сдвинул ладонь ему на шею, потрепав по загривку, и снова плеснул расплавленного воска на спину. Несколько капель доползли до шеи, свернули к подбородку; Венечка вдруг понял, что они потекли вдоль преграды, обжигая Князю руку так же, как ему — спину. Князь чувствует это тоже. Мысль застучала в голове, заметалась, как в силках. От чего-то она была невероятно сладкой.

Венечка дернулся, по-лягушачьи дрыгнув ногами, стиснул ягодицы: парафин потек по бедру, замедляясь и быстро застывая дорожками на коже, от шлепков разгоряченной и чувствительной. На пояснице жар уже почти не ощущался — лишь тепло сквозь корку застывшего воска. Запахло дымом — Князь задул огонек. Последние капли потекли по спине. Кожи коснулась оплавленная свеча, гладкая, еще теплая. Она скользнула вдоль ложбинки между ягодиц, и Венечка почувствовал, что теряет рассудок. Инстинкт самосохранения требовал сжаться, скорчиться, уйти от прикосновения, но оно кружило голову, заставляя желать большего.

У него всегда было смешаное отношение к аналу: ужас и вожделение. Сейчас, когда Венечка был загнут раком перед незнакомым мужиком, ужас должен был преобладать в этом коктейле, но почему-то Венечка верил: не тронет. Вернее, тронет только так, как Венечка ему позволит. Это было странно и непривычно — решать, что позволить тому, у кого абсолютная власть над ним. Так могло быть только здесь, в мире его порочной тайны.

Князь убрал руку, прижимавшую Венечку к креслу, и тот с трудом выпрямился — аж в глазах потемнело. На пол посыпались струпья застывшего воска. На спинке кресла белые кляксы парафина казались потеками спермы. Венечка отвел взгляд. Это было мучительно. Он был возбужден, и если б на месте Князя была Галина — умолял бы уже давно трахнуть себя страпоном.

— Галина оставила на столе ваши с ней игрушки, — Князь словно в голову влез, впору было заподозрить его в телепатии. — Принеси мне любой дилдо, какой хочешь.

Венечка еле дошел до стола — ноги подгибались. Машинально взял тот, что они с Галиной использовали чаще всего.

— Любишь большие? — вопрос застал его врасплох. Большие любила Галина — вернее, всячески давала понять, что это правильный выбор. Допускала до тела, если он бывал достаточно терпелив. Кунилингус считался наградой, и по праву, хотя если вдуматься, от дилдо в заднице Венечка ловил не меньший кайф; все было как-то перепутано, хотя он никогда не задумывался об этом, воспринимая каждую встречу как нечто цельное, само по себе бывшее счастьем.

Чего от него хочет Князь? Нужно ли выбрать что-то конкретное? Но как узнать, что от него ожидают?..

— Я не знаю, что я должен выбрать, — сконфуженно пробормотал Венечка, и Князь рассмеялся за плечом.

— Не усложняй. Этот выбор для тебя, олененок, не для меня. Представь его внутри и поймешь, хочешь ты этого или нет.

Князь почти невесомо погладил его по щеке — это только больше пугало, Венечка уже знал, какими сильными эти руки могли быть. Он послушно раскрыл рот, впуская чужие пальцы, они пахли парафином и подпаленным ногтем, но Венечка сосал их с наслаждением. Было что-то невероятно чувственное в этом, он всегда любил работать ртом. Пальцы рук, пальцы ног, соски, половые губы... Он представил, что делает минет, и в первый момент мысль была возбуждающей, но Венечка тут же опомнился и испугался. Как он мог такое вообразить?!

Князь вынул скользкие от слюны пальцы, и Венечка вдруг осознал, где они окажутся в следующую секунду. Даже ожидая этого, он все равно вздрогнул, почувствовав прикосновение к анусу, осторожное давление. Мужские пальцы. Это было настолько гомосексуально, что не выдерживало никаких оправданий. Венечка дернулся, пытаясь отодвинуться, больно ушибся о край стола бедром, взвился на цыпочки. Князь настаивать не стал: убрал руку.

— Ты выбрал, Бемби?

Наверное, главным наказанием была эта постыдная неловкость. Как во сне, Венечка склонился над столом и сжал пальцы на одном из фаллоимитаторов — поменьше, с ребристой поверхностью. Протянул Князю. Тот взвесил его в руке, провел пальцем по миниатюрным гребешкам, потом взял со стола тюбик смазки и выдавил на силикон добрую половину; Венечка представил, как это все будет таять и хлюпать у него внутри.

С таким количеством смазки дилдо скользнул внутрь настолько легко, что Венечка едва успел расслабиться. Переступил с ноги на ногу, оперся на столешницу. Встревоженно покосился на секцию, ловя отражение Князя в полировке, в далеких зеркалах. Тяжелый дилдо заскользил наружу, и Князь толкнул его бедрами, втискивая обратно. Венечка заставил себя отвести взгляд: со стороны казалось, будто... будто его реально трахает мужик.

Кошмар какой-то.

Смотреть вперед. Не думать. Вязаная салфетка на столе, накрытая куском целлофана, арсенал дилдо и плагов. Венечка заерзал, застонал — прозвучало, как жалобный скулеж.

Он очень долго мирился с тем, что тащится от силиконовых игрушек в заднице. Его оправдывало только то, что это делала с ним женщина, но теперь... Все, что с Галиной было пикантной игрой, с Князем обретало устрашающий оттенок противоестественной связи. Воспринимать себя в этом контексте было дико.

Он поймал себя на том, что подается навстречу, от стыда захотелось провалиться сквозь землю. Что он творит... Весь этот вечер — какой-то бред...

— Я хочу, чтобы хоть один из нас сегодня кончил, и лучше — ты, Бемби, — сказал Князь над ухом. — Лучше для тебя, разумется, так что настоятельно рекомендую тебе этим заняться, пока я не заскучал.

Венечка волевым усилием запретил себе думать о том, что будет, если Князь заскучает, и взялся за член. Это был апогей неловкости вечера — дрочить при чужом человеке, но Венечка здраво рассудил, что все условности уже и так попраны, и было бы глупо смущаться, когда у тебя дилдо в заднице.

Эти неторопливые толчки сзади заводили и одновременно мешали. Слишком нежно, слишком осторожно, он не привык к такому. При каждом движении Князь касался его бедрами, и от него хотелось отдернуться, как от огня — где-то там, под джинсами, угадывались очертания настоящего, отнюдь не силиконового члена.

С горем пополам Венечка довел себя до оргазма, заляпав спермой чертову салфетку на столе — вот ведь влетит от Галины, если заметит! Ему понадобилось несколько минут, чтобы очухаться; Князь тем временем вытащил дилдо и присел на край стола.

— Я тобой доволен, Бемби. Хватит с тебя, иди одевайся.

Венечка посмотрел на него со смесью недоверия и счастья в глазах, робко выпрямился и поплелся в ванную. Сразу же он почувствовал, как устал. Весь этот стресс измотал его, он и так после сессий чувствовал себя, точно выжатый лимон, а тут еще этот постоянный страх, недоверие, моменты искрящего удовольствия, когда удавалось расслабиться, и последующая паника... И то, что Князь сдержал слово. Если бы Венечка знал заранее, что ему можно доверять, этот вечер был бы куда приятнее.

Сквозь шум воды он слышал, как закипел чайник. Должно быть, прошло немало времени, — подумал он и решительно закрутил кран. Галина не позволяла ему долго нежиться в ванной. Галина... Князь сказал, что доволен; значит, она тоже? Примет теперь обратно и все снова станет по-прежнему...

Волосы намокли от брызг, он зачесал их пальцами к затылку. Быстро вытерся, оделся и, стараясь не наступать в лужицы сухими носками, бочком выскользнул в коридор. В кухне горел свет, в гостиной же только фонари с улицы поблескивали в полировке секции. Венечка подумал, что лучше всего было бы сейчас сунуть ноги в ботинки, набросить куртку и тихонько улизнуть, хотя это, пожалуй, было бы невежливо. Пока он размышлял, Князь окликнул его с кухни, и выбора не осталось, пришлось отказаться от плана.

— Ты есть хочешь?

— Я?..

— Ну не я же, — беззлобно фыркнул Князь, роясь в холодильнике. — В смысле, я-то да, меня после сессий всегда пробивает на пожрать. Но мне хватит и бутерброда. Ты как? Могу сварить чего-нибудь, у нее вон гречка стоит, макароны...

Венечка робко пристроился на край табуретки.

Князь подозрительно оглядел хвостик «докторской», понюхал, бросил на тарелку. Достал масло и крупный бледный помидор.

— Яичницу хочешь?

— Да я, в общем, не голодный, — промямлил Венечка, соврав не то из вежливости, не то со страху. После оргазма есть хотелось — страшное дело.

Князь пожал плечами и вытащил из хлебницы батон. Хлеб был свежий и неохотно резался, больше мялся. Венечка почувствовал, как во рту собралась слюна.

— Ну чаю хоть попьешь, — сказал Князь и пододвинул поближе к Венечке чашку с золотым ободком.

Венечка вытянул чайный пакетик из коробки, заглянул в сахарницу — там было пусто. Князь налил ему кипятку, пошарил в подвесном шкафчике — верно, не впервые был на этой кухне, потому что знал, где Галина хранит запас сахара. Венечка втянул носом аромат чая и замер. Этот запах...

Князь глянул на него вопросительно, от него не укрылась перемена.

— Бергамот, — объяснил Венечка.

— Кажется, теперь ты будешь думать обо мне каждый раз, попивая «эрл грей», — хмыкнул Князь, — извини за это...

Венечка поймал себя на том, что улыбается, как полный придурок, и сконфуженно уткнулся в чай.

Князь расправился с бутербродом, лишив Венечку последнего шанса передумать. Теперь тот жалел, что постеснялся, но было поздно. Он отхлебнул чаю и устроился на табуретке поудобнее, разглядывая крошки на столе.

— Ты давно практикуешь, Бемби? — спросил Князь.

— Полгода...

— Так Галина у тебя первая и единственная, что ли? Она хвалилась мне весной, что подцепила студентика, это ведь был ты?

Венечка кивнул, обернув вокруг горячей чашки обе ладони. Было отчего-то уютно сидеть так, на кухне.

— Не в моих правилах вмешиваться в такие дела, но учитывая, из-за чего вообще случился сегодняшний вечер... Я давно знаю Галину. У нее винегрет в голове и желание контролировать то, что ей неподвластно. А ты... Мне странно, что вы с ней вместе, честно говоря.

— Мне больше не с кем, — вздохнул Венечка и опасливо покосился на Князя. Это, наверное, был плохой ответ. Не лояльный. Галина бы совершенно точно рассердилась на такое, наказала. Князь, впрочем, не хмурился, вроде не осуждал.

— Я с радостью повторил бы сегодняшний опыт. Чую, мы б с тобой сработались, Бемби.

— Но вы же... ну... — Венечка стушевался и посмотрел на Князя как мог многозначительно. Тот незло фыркнул.

— Это да, я со своими сабами обычно сплю... Бемби, вовсе не обязательно обращаться ко мне на вы, можешь звать просто Олегом.

Венечка смерил его настороженным взглядом, наморщив лоб, и помотал головой.

— Ну, как хочешь, — Князь пожал плечами и продолжил: — Галине нужен бессловесный раб, и что-то мне подсказывает, что ты на эту роль не подходишь. Не знаешь, где искать нормальную верхнюю — спроси у меня, познакомлю.

— Галина меня убьет, если узнает, — пробормотал Венечка, и перед глазами встал призрак бутерброда, словно олицетворение глупости. Он пожалел о своих словах тут же, немедленно. Ему предлагали открыть новую дверь, а он...

Князь, видно, что-то заподозрил по его унылому лицу, встал, порылся среди хлама на холодильнике, выудил пару старых товарных чеков и огрызок карандаша. Нацарапал номер, положил записку возле венечкиной чашки. Венечка машинально спрятал клочок бумаги в карман брюк и вздрогнул, будто застигнутый на месте преступления: брякнул ключ, поворачиваясь в замочной скважине. Вернулась Галина.

— Ты еще здесь? — она, кажется, всерьез удивилась, увидев Венечку на кухне. Думала, что он сбежит? Хлопнет дверью, снова не выдержав?

— Мне пора, — пробормотал Венечка и юркнул в прихожую. Галина, уже успевшая переобуться, сбросила пальто ему на руки и прошествовала на кухню, он слышал, как она говорила Князю:

— Хочу грязных подробностей!

На этом Венечка и покинул квартиру.

Спускаясь по лестнице, он подумал, что с лета не выходил от Галины с таким чувством... как будто жизнь была хороша. Сладко саднил анус, кожа на ягодицах чувствительно терлась об одежду, ноги замерзли почти сразу, как только он вышел на улицу — к вечеру похолодало, — и отчего-то все это вместе заставляло его чувствовать себя непривычно живым.



***


Пару дней он будто летал на крыльях, но мало помалу в голове прояснялось. В субботу его ждала к себе Галина, как обычно; что изменилось? Явно не ее отношение... Он стал думать о ней, и в груди налилась тяжесть, мешая дышать. Винегрет в голове — так сказал Князь. Венечка хорошо понимал, что это значит. Рано или поздно она его поломает, а после выбросит без всяких сантиментов. Он подозревал, что все может быть иначе, должно быть иначе... но только вряд ли с ней.

Он вспомнил ту записку, что дал ему Князь, с номером телефона. Венечка не собирался звонить, но было приятно знать, что у него есть такая возможность.

Быть с кем-то другим. Думать об этом было странно. Не так страшно, пожалуй, как просто «не быть с ней», и все же... В какой-то момент он забыл, куда дел записку, и неожиданно для себя пришел в ужас; перевернул вверх дном всю комнату, вспомнил, в чем был одет, рванулся в ванную; разворошил корзину с грязным бельем, пока отыскал свои брюки, и в кармане — о счастье! — нашелся смятый товарный чек с номером на обороте. Венечка долго расправлял его, разглаживал, как будто это могло волшебным образом повлиять на успех разговора. Потом спрятал чек между страниц «Геодезии» Куштиных, которая лежала на краю стола.

Надо было позвонить Галине, договориться на субботу... Одна мысль об этом вызывала панику. Волевым усилием он взял в руки сотовый, но вместо того, чтобы найти Галину в списке, дотянулся до «Геодезии» и торопливо вбил в записную книжку новый номер с клочка бумаги. Пальцы оказались быстрее разума — мгновением позже Венечка со сладким ужасом смотрел на экран, где уже происходило соединение. Сбросить звонок, скорее... На экране уже защелкали секунды. Сердце провалилось в желудок — звонок был принят. Поздно. Венечка медленно поднял телефон к уху.

— Алле, — раздраженно сказали в трубке — видно, уже не в первый раз.

— Здравствуйте, — выпалил Венечка, — я... Мы с вами встречались у Галины Сергеевны...

— Бемби, ты, что ли? — голос Князя ощутимо смягчился. — Хорошо, что ты позвонил. Решился?

— Д-да...

— У тебя найдется свободный час завтра или в четверг, в обед? Я придумал, с кем тебя надо познакомить.

— Я могу завтра, — соврал Венечка.

Бемби. Он снова назвал его Бемби. Это было так... интимно. Кличка оттуда, из того мира, из темной квартиры с бликами в полировке, где звуки шлепков и стоны и секреты и силиконовые игрушки в заднице. Венечка поежился. В последнее время он нечасто дрочил дома, но отчего-то накатило непреодолимое желание.

Он договорился с Князем о встрече и заперся в туалете. Стянул джинсы, нагнулся, опираясь на сливной бачок унитаза, стал ласкать свой член. Этого казалось недостаточно. Облизнув палец, Венечка протолкнул его в анус до второй фаланги. Уткнулся лицом в холодный кафель. «Бемби», — произнес в голове голос Князя. Бемби... Второй палец входил неохотно, всухую. Венечка никогда не делал этого дома, вне сессий, сам для себя. Он вспомнил дилдо, заполняющий до отказа, неторопливые толчки и прикосновения грубой джинсовой ткани, с неистовой скоростью задергал рукой на члене — и со стоном облегчения кончил.

— Фактически, я дрочил, представляя себе мужика, — виновато сообщил Венечка зеркалу в ванной, моя руки. — Но это же не считается? Просто в тот раз было классно, и...

У его отражения был такой вид, что Венечка понял: самое время заткнуться и больше не трогать эту тему.

Он плеснул воды на лицо. Что он делает? Эта встреча завтра... Если Галина узнает, она его убьет. Между ними совершенно точно будет все кончено. Окончательно и бесповоротно... Но ведь она больше не единственная ниточка, связывающая его с тайным запретным миром.

Тот, в зеркале, несмело улыбнулся.



***


Назавтра потеплело, да так, что все потекло. Венечка прогулял семинар по правоведению и примчался на место встречи раньше на четверть часа, сунул нос в кафе — Князя еще не было. Солнце пригревало по-весеннему, с сосулек капало — и не скажешь, что зима еще только впереди. Венечка распахнул куртку, ослабил шарф. Было скучно ждать, и он пинал ноздреватый сугроб у обочины, пока уже знакомый голос не окликнул его.

Обернувшись, Венечка застыл на месте.

Рядом с Князем у дверей кафе стояла Венера в мехах. У нее было лицо кинодивы, кроваво-красные губы, фарфоровая кожа и укладка волосок к волоску, будто из-под резца скульптора. Все, от перчаток до каблуков, было в ней совершенно. Пушистый воротник щекотал ее красивую шею. Венечка оробел. Если эта богиня и была женщиной из плоти и крови, то абсолютно точно не его уровня. Таких не встретишь в метро или в продовольственном магазине, они обитают где-то там, в принципиально иных сферах.

Князь помахал ему рукой, и Венечка послушно вошел в кафе вслед за ними, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Так ты, стало быть, тот милый юноша, который ищет хозяйку, и про которого Князь прожужжал мне все уши? — спросила чернобровая Венера, когда они устроились за столиком в углу. — Отвечай, мон шер, не стесняйся. Я не кусаюсь... на людях.

— Видимо, да... госпожа, — Венечка с трудом выдавил из себя это слово из тайной жизни, которому не место было в этом ужасно стильном и ужасно неуютном кафе. Он знал, что ляпнул глупость, но обращаться к неприступной красавице с меньшим трепетом и раболепием не мог физически. Она была просто... слишком. И хорошо еще, что Князь был рядом — мысленно Венечка цеплялся за него, как за спасительный плот.

Но богиня только улыбнулась:

— Милый, не называй меня так, у меня это слово ассоциируется с какой-то огромной старушенцией. На сессиях мои нижние зовут меня «мадемуазель», а на публике — просто Марго. Ну или, на худой конец, Маргарита.

— Хорошо, мадемуазель, — пробормотал он, пробуя на вкус новое обращение. — Я не могу по имени. Не получается.

Маргарита рассмеялась, стрельнула глазами в сторону Князя:

— Ему надо переходить на лайфстайл, похоже, модус саба у него не отключается в принципе.

— Не с кем, — отозвался Князь. — Я б сам взял, так он же не дается. Ему нужно расширить круг знакомств, Марго, я на тебя надеюсь. Фемдом — несколько чуждая для меня территория, а ты знаешь половину верхних в городе.

— В декабре я даю небольшой карнавал, — сказала Маргарита, повернувшись к Венечке, — для таких людей, как ты и мы. Это традиция, в честь самой длинной ночи в году. Будут гости, развлечения, шоу... Считай, что ты приглашен, представлю тебя нескольким дамам, выберешь, а может, и попробуешь сразу, у нас все демократично. Я не могу, конечно, обещать, что тебя возьмут, даже если попросишь, впрочем... Князь мне напел таких песен, что я и сама не откажусь посмотреть на тебя в деле. Мне как раз не хватает мальчика для комплекта.

Князь скрестил руки на груди, откинулся на высокую спинку сидения.

— Это не твой коленкор, Марго.

— А это мы еще выясним.

Подошла девушка-официантка, спросила, что им принести. Венечка, мельком глянув на цены, ограничился чаем. Дождавшись, пока официантка отойдет, Маргарита продолжила:

— Я люблю ролевые игры. Строгая матушка-настоятельница, нерадивый монашек. Взбалмошная патрицианка в окружении рабов. У меня две девочки и мальчик, мы играем все вместе.

Это было нечто новое для него, но интересное и привлекательное. С Галиной ролевых игр не получалось никогда — она не входила в роль, смеялась и комментировала происходящее, выбивая из настроя.

— Я думаю, тебе надо когда-нибудь прийти посмотреть на нас. Быть может, поиграть с нами пару раз, просто так, без обязательств. Скажем, в эти выходные?

Венечка сглотнул, все это вдруг обрело реальный вес.

Он уходил от Галины.



Эпоха Маргариты


В субботу он ехал к Маргарите, сверяясь с инструкциями в телефоне. Венечка ни разу не был в этой части города. Автобус поскрипывал на поворотах, что-то неразборчивое бурчало из динамиков перед остановками.

Венечка тайком разглядывал попутчиков. Куда ехали все эти люди? Утром, в выходной день? Бабулечка с кошелкой, в пестреньком легкомысленном платке: наверняка знает, где в мегаполисе купить кринку деревенского молока. У нее, конечно, дома кот с именем либо Мурзик, либо Васька, и ему непременно надо налить молочка; взрослым животным это ни к чему, но попробуй докажи это бабке. Две девчушки лет по десять едут, например, в бассейн, а может, на кружок рисования. Средних лет семейная пара выбралась в магазин. Женщина мужа пилила, пилила, и вот поехали наконец: выбирать что-то серьезное, диван или, может, плитки для кухни. Небритый парень у окна, покачивается; весело провел вечер пятницы, правда, мало помнит. Едет домой, ключи куда-то засунул, а телефон разрядился.

И посреди этих людей — Венечка, долговязый студентик, который едет на встречу со своей — возможно — новой Госпожой.

Он один владел этой тайной. Он один знал, что ею отличается от них всех.

За окном промелькнул мебельный магазин, и Венечка пробрался поближе к дверям. Автобус остановился, будто нехотя, и выпустил его вместе с облаком пара.

Ночью шел снег, он стыдливо замел мусор под свой белый ковер и разлегся на подоконниках и козырьках подъездов, как кот. Пахло так, как может пахнуть только морозное субботнее утро в большом городе. Венечка сверился с телефоном и свернул на перекрестке.

Здание бывшей фабрики, ныне отданное под шикарные дизайнерские лофты, было пронизано, по словам Маргариты, духом Манхэттена. Венечка понятия не имел, что такое этот дух и с чем его едят, поэтому просто верил на слово. Первый этаж занимала картинная галерея, и он заплутал поначалу, обходя здание по кругу, но потом вспомнил, что Маргарита говорила идти прямо внутрь. Пройдя мимо скульптуры, походившей на анальный плаг более, чем на что-либо еще, он нашел двери лифта.

Более всего в квартире Маргариты его поразили высоченные потолки и огромные окна. Само помещение было внушительных размеров и без перегородок, даже ванна бесстыдно демонстрировала себя, будто в магазине. Землистые тона, яркие акценты, ненавязчивое зонирование — в дизайне интерьера чувствовалась рука профессионала.

— Здесь я устраиваю светские рауты, — сказала Маргарита, — я говорила про карнавал? Роскошные костюмы, зажигательное шоу. Чудесное мероприятие, такая энергетика...

В ее квартире можно было, наверное, устраивать и балы — места хватило бы. Венечке это казалось неуютным, словно он еще не вошел в комнату, не отгородился от осуждающего мира надежными стенами. Тайна требовала, чтобы ее хранили; в темных комнатушках, в мрачных закоулках было ей место. Выносить ее под свет софитов, где каждый может заглянуть в нее — разве тайна остается тайной, если ее не прятать?..

— Переодевайся, милый, пора начинать.



***


В углу размеренно тикали часы, покачивая маятником. Сквозь щели в тяжелых шторах пробивался солнечный свет, но он не в силах был разогнать полумрак классной комнаты. За столом слева сидел парень, впереди — две девушки; все трое старательно держали осанку, и Венечка вслед за ними тянул шею. Мадемуазель, затянутая в строгое платье, прохаживалась мимо столов; каждый раз сердце замирало, когда она подходила близко, окутанная шлейфом аромата каких-то старинных духов, вызывавших стойкую ассоциацию: пыльные розы. Почему именно пыльные и как это отражается на запахе — Венечка не смог бы объяснить даже под пытками.

Немецкие глаголы, впрочем, сами по себе уже были пыткой. Перьевая ручка скользила в руке, пальцы уже покрылись пятнышками чернил. Он старательно перерисовывал буквы из книги, не понимая ровным счетом ничего; с таким же успехом эти завитушки могли быть китайскими иероглифами. «Урок» тянулся бесконечно, однако Венечка нащупывал некое очарование этого ожидания. Оно было частью сессии, позволяло проникнуться атмосферой безысходности. Поначалу Венечка без энтузиазма отнесся к идее переодеваний, помня малоприятный опыт с Галиной, но здесь это оказалось совсем не о том. Костюм был частью декораций. Венечка погладил усеянную чернильными пятнами столешницу. Антураж восхищал. Казалось, будто Венечка и в самом деле провалился сквозь пару веков, и на улице, там, за окном, дробно стучат по мостовой колеса конных экипажей и копыта.

Девушка впереди него вдруг ахнула, и мадемуазель стремительно обернулась к ней, тяжелые многослойные юбки обдали Венечку вихрем.

— Гадкая девчонка, вы испортили тетрадь! — строго сказала мадемуазель. — Встаньте, негодница. Вы заслужили розги.

Венечка почувствовал, как захолодело внутри, будто это он провинился. Поистине атмосфера проникала до самых костей, и все участники сессии прилагали к этому усилия. Девушку ему представили перед началом как Жюльетту Триумф Порока; в ее тетради расползалась огромная клякса, и Венечка не был уверен до конца, нарочно ли Жюльетта пролила чернила, играя свою роль в спектакле, или же впрямь не справилась с ручкой, в коварстве которой Венечка уже успел убедиться лично. Сам он был на этот раз лишь зрителем, но сердце его трепетало при мысли, что он мог бы легко оказаться на месте этой девушки, если провинившегося и впрямь выбирал случай.

Жюльетта подошла к учительскому столу и легла на него грудью. Мадемуазель обнажила ее зад, погребая девушку под ворохом крахмальных юбок и бесцеремонно стягивая белые панталоны; Венечка почувствовал, как запылали щеки от вида бледно-розовых ягодиц, выставленных на всеобщее обозрение. Господи, как будто он никогда не видел голой девичьей попки! Жюльетта стояла неподвижно, смиренно ожидая наказания. Он представил себя вот так же, животом на столе, три пары чужих глаз смотрят из-за спины и шаги мадемуазель от угла, где в ведре вымачиваются розги, к нему...

Внутри все сжалось.

Розга свистнула в воздухе, из-под вороха юбок донесся вскрик. Поперек бледных ягодиц легла розовая полоса, на глазах наливающаяся багрянцем. Новый удар, новый крик, затем снова и снова. Это, должно быть, больно. Венечка пробовал стек, но розги — никогда: Галина не слишком заморачивалась, используя только то, что было для нее удобно. Сидеть он после такой порки не мог, но в этом была дополнительная прелесть: в институте на лекции, в метро, дома за столом он все еще ощущал карающую руку госпожи, прикосновение из того, другого мира. Он терпел боль стоически и радостно, лелея свою тайну.

Впрочем, особо стараться не приходилось: даже когда он однажды спалился в раздевалке, забыв о том, что на бедрах видны вспухшие полосы, никто попросту не заметил. Сокурсникам не было дела до его тощей задницы.

Жюльетта снова вскрикнула, тонко, будто чайка. Венечка сглотнул. Парень, что сидел слева от него, увлеченно дрочил, сунув руку в карман. Девушка впереди них ерзала — тоже, кажется, наслаждалась зрелищем. Он перевел взгляд на исполосованные ягодицы Жюльетты. Как раз в тот момент мадемуазель сунула руку ей между ног, и Жюльетта почти сразу закричала, но совсем иначе, вздрагивая всем телом — не от боли, а от наслаждения.

Венечка отвел глаза. Вот так кончить на глазах у всех... Смог бы он? Вспомнил тот вечер у Галины, когда Князь заставил его дрочить. Это было так неловко, так стыдно... Что уж говорить о спектакле сразу для нескольких зрителей?

Венечка покосился на парня и девушку рядом. Они были постоянными игрушками мадемуазель, как и Жюльетта; если Маргарита и впрямь возьмет его под свое крылышко, эти чужие, незнакомые люди будут видеть его голым и уязвимым, наблюдать за его болью и удовольствием. Мысль эта была тревожной и некомфортной, хотя он не знал, чего боится толком. Никто из них не раскроет его тайны миру, да и миру-то по большому счету абсолютно все равно. Никто из них не осудит его извращенных наклонностей, потому как все они здесь по той же причине. Тогда что его так смущает?

В тот день он уходил от Маргариты последним — мадемуазель велела ему задержаться, и Венечка послушно сидел за столом, сложив руки, будто примерный ученик, пока прочие переодевались в свою обычную одежду и благодарили мадемуазель, прощаясь. Он думал о тесной квартирке Галины, убогой в сравнении с этим великолепием, да и не в сравнении тоже. О герани на подоконнике, хрустале в секции и вязаных салфетках на телевизоре и столе. О самой Галине, нарушавшей договоренности, унижавшей его, и тем не менее близкой, почти родной. Он не выбирал ее, как не выбирают родителей, и принимал как умел, пока не пришел тот день, когда ему показали отношения совершенно иные — и предложили решать.

— Тебе понравилось то, что ты увидел? — спросила Маргарита, встав возле его стола в своих тяжелых юбках, прекрасная и близкая.

— Я никогда не бывал раньше на таких... играх. Это необычно. Красиво. Продумано до мелочей, — он хотел было еще что-то сказать, говорить долго и много, торопясь и запинаясь, но Маргарита коснулась его щеки, и Венечка замолчал.

— А если бы ты мог стать частью этого?

В горле пересохло. Кто отказался бы от такой женщины? Кто нашел бы в себе силы сказать ей «нет»?

— Я целовал бы вам ноги, мадемуазель, — ответил он хрипло.

Маргарита тихо рассмеялась и уселась на стол, закинув ногу на ногу.

— Ну так целуй.

Он сполз на пол и взял в ладони ее щиколотку, затянутую в изящный высокий ботинок. Приник губами к безжизненной коже, пахнущей кремом для обуви.

— Расшнуруй теперь, — велела Маргарита, и Венечка бросился исполнять, но она одернула: — Медленнее, — и шнурок, послушный его чутким пальцам, бесконечно долго высвобождался из плена маленьких крючков, одного за другим, с верха до самого низа.

Дождавшись приказа, Венечка снял ботинок с ее миниатюрной ноги, и когда это было позволено, поцеловал подъем, обтянутый прозрачным чулком. Затем Маргарита велела снять его, и Венечка нырнул ладонями в пену кружев, касаясь гладкой ноги, чтобы не потерять дорогу в этом буйстве юбок; он нащупал край чулка, где шелк встречался с кожей, и стянул его. Это было сладостным безумием — касаться настолько интимно богини: почти святотатство. Венечка взял в ладони узкую ступню, теперь обнаженную и как будто бы беззащитную, и забрал в рот покрасневшие от тесной обуви пальцы, выпустил и опять всосал, затем стрельнул языком между ними, снова и снова, и Маргарита сказала:

— Такому талантливому рту найдется лучшее применение.

Венечку бросило в жар, когда мадемуазель потянула вверх юбки, давая понять, чего ожидает. Он уделил бы больше внимания ее прелестным ногам, но Маргарита давала ему шанс продемонстрировать, на что он способен — или не способен: ублажить божество.

Она была совершенна и там, между ног, скользкая от возбуждения между губами, похожими на лепестки, одновременно знакомая и непривычная на вкус. В жарком полумраке, погребенный под ворохом юбок, Венечка довел ее до оргазма и не помнил, как добрался домой, помнил только, что Маргарита позволила вернуться в следующий раз.

Снова от субботы до субботы, рабочая неделя на автопилоте. Тайна вернулась в его жизнь, но на этот раз все было иначе.

Когда в понедельник ему позвонила теперь уже бывшая госпожа, Венечка уверенно сбросил звонок.



***


Любая библиотека напоминала ему о Галине. Даже маленькая читалка факультета, где готовились к семинарам, к зачетам, хоть там и книг-то было — два шкафа. Венечка старался не думать о бывшей хозяйке, но не давил память насильно. Галина должна пройти, как проходит простуда: хоть лечи, хоть не лечи — неделю будешь шмыгать носом.

За окнами давно стемнело, вдоль улицы горели фонари. Он сидел на полу, у батареи. Диванчики были заняты. Таня — староста — и ее компания, они познакомились еще перед первым курсом и были с тех пор неразлучны. Сливки курса. На диванчиках было еще место для пары человек, но Венечка предпочитал уединение. Его вряд ли ждал теплый прием, половина из них не знала даже его имени, хоть они и учились вместе уже несколько лет. К тому же, у батареи было уютно, и никто не отвлекал. На диванчиках уже минут двадцать трепались о всякой ерунде.

— Круче всего — «принц Альберт»... А ты не знаешь, что ли? Это в головке, вот так проходит и через дырочку — фух! Говорят, девушки испытывают ощущения просто не-пе-ре-да-ваемые...

— А где Маша сегодня?

— Которая из них?

— Та, которая Маша-Даша.

— Дома, небось, сидит...

— Да какой дома, она каждый вечер тусит по клубам...

— Ага, ищет своего принца... Альберта...

Мокрый снег хлюпал по стеклу, по жестяному подоконнику. Венечка поправил книгу на коленях. Пора собираться домой, час пик прошел, и можно спокойно доехать. Хотелось есть. А дома, наверное, нечего — по вторникам мама приходила позже, и Лампа после школы подчищала запасы в холодильнике, не дожидаясь брата.

Вылезать из теплого уголка не хотелось. Там, на улице — слякоть, промозглый ветер, мерзостная погода. Впрочем, не ночевать же в институте?

Он захлопнул книгу, и на звук обернулись несколько человек, будто только сейчас заметив, что кто-то сидел в углу; впрочем, наверняка так оно и было. Венечка поднялся на ноги, подхватил рюкзак и кивнул старосте, прощаясь — с ней он за все годы учебы перемолвился парой десятков слов, и это было больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми.

Таня машинально помахала в ответ, и Венечка успел услышать, закрывая за собой дверь:

— Ты кому там машешь, Тань?

— Да никому.

Спящие коридоры были темными и казались больше, чем днем. Он спустился в холл, и старуха-гардеробщица, подслеповато щурясь, принялась ворчать по нарастающей еще издалека, ругаясь на бессовестных студентов, из-за которых ей приходится торчать на работе до ночи. Чем ближе Венечка подходил к гардеробной, тем больше старуха убеждалась в том, что перед ней — студент, а не засидевшийся преподаватель, и тем громче и сварливее звучал ее монолог. Никто не обращал внимания на ворчание гардеробщицы, и никто не принимал его за чистую монету: Венечка помнил, как еще на первом курсе бабка заботливо зашила распоровшийся шов на его куртке, ни слова ему о том не сказав.

Торопливо сунув руки в рукава куртки, Венечка выскочил на улицу.

— Скачут туды-сюды без шарфа, без шапки, а потом приносют мне свои бациллы, — проворчала старуха ему вслед, и Венечка, фыркнув, послушно намотал на шею шарф.

Вечерний воздух был влажным и не столько холодным, сколько освежающим после затхлости помещения. Венечка зашагал в сторону остановки. В желтых пятнах света фонарей еще немало встречалось народу, для кого-то вечер был в самом разгаре. Откуда-то из окон неслась навязчивая музыка. По дороге, брызгая мокрой снежной кашей из-под колес, ездили машины, неповоротливые и блестящие в свете фонарей.

Телефон завибрировал в кармане, Венечка извлек его, едва не уронив в лужу, и глянул на экран. Галина, как он и думал. В первый раз она звонила днем, и должно быть, решила, что он на лекции и потому не может говорить. Венечка снова скинул звонок.

Обидится. Ох, как же она обидится...

Венечка сунул телефон обратно в карман и держал его в руке, водя пальцем по ребру. Про Галину можно не думать больше. Даже если с Маргаритой не идеально, она, кажется, вменяема сама по себе. Если вдруг все будет идти, ну, не очень, всегда ведь есть этот ее карнавал в декабре, «Самая темная ночь», если только Маргарита не раздумает Венечку приглашать. Да и в конце концов... всегда есть Князь.

Телефон жег пальцы.

Проехавшая мимо машина, повизгивая стертыми колодками, обдала Венечку фонтаном брызг. Куртка приняла на себя основной удар, но штанам тоже досталось, и сразу же стало холодно и противно. Красные габариты затерялись среди вечерних огней.

Дышать, досчитать до десяти и дышать. Идиота кусок. Кто так ездит?!

Отряхнув рукавом штаны и только сильнее размазав грязь, Венечка поплелся вдоль по улице. В автобусе было почти темно, а вот в метро на него глазели исподтишка, и это было неуютно, все эти оценивающие взгляды, это внимание. Как такое может быть приятным — он не мог себе представить. Стоять голым и беззащитным перед чужими людьми. Не здесь и не так, но для него разница была не слишком явной. Пусть на него смотрит Маргарита и ее гарем — разве это принципиально иное? Он вздохнул.

В вагоне мигал свет, противно и навязчиво. Венечка достал телефон. Взять и позвонить Князю прямо сейчас, только что б Венечка ему сказал?

Ничего. Нечего. Маргарита — совершенство. И Маргарита может познакомить Венечку с кем угодно, с любой верхней. Князь выполнил свою функцию. Нет ни единой причины ему позвонить. Да и зачем? Венечка вздохнул. Кто ж виноват, что Князь родился мужиком. Если б не это — пожалуй, ведь был бы пределом мечтаний...

Грязные пальцы пробежались по записной книжке, нашли номер и быстро, чтобы не успеть передумать, удалили контакт. Венечка вернул телефон в карман и прижался лбом к поручням.



***


До дому он добрался усталый и уже почти сухой, о неприятности напоминали только разводы на куртке.

Галина поняла намек после третьего скинутого звонка. Венечка подозревал, что она не особенно расстроена — скорее, озадачена: если он не собирался к ней возвращаться, зачем тогда играл по ее правилам тогда, с Князем? Ушел бы сразу...

Венечка заглянул в продуктовый рядом с домом, отыскал в морозилке коробку блинчиков со сгущенкой, взял быстрой каши на утро. В подъезде он подумал было подняться по ступенькам, но хотелось домой поскорее, и он свернул к лифту. Тут же понял, что зря: в квартире напротив лифта щелкнул замок, и на лестничную площадку вырвался едкий желтый свет.

— Веня! Физкульт-привет!

Венечка вздохнул.

— Здрасте, дядя Сережа.

— Ты что так поздно-то? Мамка, поди, волнуется, — сосед бочком протиснулся мимо батареи почтовых ящиков, встал рядом, потирая ладони о штаны.

— Ее дома нету.

Лифт нехотя раздвинул створки, исписанные всякой похабщиной, и Венечка торопливо шагнул внутрь.

— Точно нету? Да ты погоди, чего ты...

— Дядь Сережа, я не ел весь день, — Венечка помахал покупками и потянулся к кнопкам этажей, но сосед ящерицей прошмыгнул следом за ним:

— Ну дык я с тобой прокачусь.

Венечка пожал плечами, втихаря отодвигаясь от него подальше, и локтем нажал на кнопку. Сосед шевелил пальцами в драных тапках на босу ногу и то и дело оглаживал пожелтевшие от табака усы, жесткие даже на вид. Кабина быстро наполнялась непереносимым сивушным духом, и Венечка старался не дышать, вперив взгляд в залепленную жвачкой панель с кнопками, кое-где прожженными сигаретой.

— Как там, это, сеструха твоя?

— Нормально.

— А мать как? Не болеет?

— Здорова, спасибо.

Лифт поднимался медленно, скрипя и завывая где-то наверху. Старая развалина. Сосед дернул Венечку за шнурок капюшона.

— Вырос ты совсем, Венька, ну прям, это, богатырь! Вымахал-то! Девчонки-то небось за тобой бегают? А? Ну скажи, бегают?

Лифт наконец притормозил и открылся.

— Дядя Сережа, мама сказала вам денег не давать.

Сосед гневно сверкнул глазами, судорожно вытер рот. Венечка отвернулся, торопясь к двери, зажал пакет между колен, нашаривая ключи.

— Ну как же это... сказала. Мы ж... Веня! Не чужие люди! Ты ж мне, можно сказать, как родной, ты ж бы, может, папкой меня называл, если б жизнь иначе сложилась, Веня... Венечка... Стольничек, до понедельника...

Венечка стиснул зубы. Сунул руку в карман, нащупал предпоследнюю сотку, протянул не глядя — банкноту тут же приняли, и он торопливо, ненавидя себя за это, заскрежетал ключом в замке, не слушая, как за его спиной дядя Сережа рассыпается в благодарностях.

— Ну, выручил! Уж я за твое здоровье, ага...

Закрывающиеся створки лифта заглушили его голос. Дверь в квартиру открылась, Венечка так и остался с ключами в руке. На пороге стояла Лампа, жуя жвачку.

— Этот, что ли, опять привязался? — спросила она равнодушно, посторонившись и давая Венечке пройти. — Мама сказала не давать этому алкашу ничего, а ты опять даешь.

— Не больно-то ты уважительно о родном отце, — буркнул Венечка, закрывая за собой дверь и скидывая на пол рюкзак.

Лампа пожала плечами, полезла в пакет:

— Ты чего принес? Я тоже хочу!

— А котлеты кто доел?

В тусклом свете разводы на куртке были совсем незаметны, и Венечка запихнул ее в шкаф: слишком устал, чтобы идти чистить, да к тому же, один снегопад — и будет как новая.

— Да когда это было! — Лампа обиженно надула губы.

Венечка сунул ей в руки коробку:

— Иди жарь. Не сожги только опять, дурында.

— Сам дурак, — Лампа показала ему язык и торопливо скрылась на кухне.

Когда сладковатый запах поплыл по квартире, Венечка с трудом оторвал лицо от дивана. Надо было пойти умыться, постелиться, да успеть еще поесть, пока ненасытная сестрица не лишила его ужина.



***


Ноября не было.

Была кутерьма дней, мокрого снега, конспектов, поздних возвращений в метро. Были субботы, и только они одни вызывали в этом всем хоть какие-то эмоции. После суббот случались воскресенья, бессодержательные и ненужные.

Венечка проснулся от тишины. Удивительно! Он попытался нащупать телефон на полу у дивана, но нашел только вчерашние носки. Конечно, чертова сестрица наверняка полазила по его списку контактов, вот же недоразумение в юбке! Венечка вздохнул, сонно проморгался. Лампа, видимо, ускакала к подружке, иначе его разбудил бы телевизор. Она бесила страшно, не давая выспаться в выходной, но все его доводы разбивались об упрямое «а я хочу смотреть свою передачу». Мама оказывалась плохим арбитром; если он пытался взывать к совести Лампы через нее, ответ был один:

— Венечка, ну ты же проснулся уже, котик, так вставай, чего валяться?

Мама разрешила ему перебраться в проходную гостиную, когда родилась Лампа — с условием, что днем постель всегда будет убрана и одежда спрятана. Пока сестренка была мелкой, все шло сносно: она властвовала в спальне, Венечка — в гостиной, и раздражался он только на то, что когда-то любимый им пластмассовый Заяц Морковкин был переименован в Антуана и сменил круг общения на кукол.

Но Лампа выросла и теперь не просто посягала на территорию брата — спасения от нее не было нигде.

Венечка выполз из-под одеяла и побрел на кухню. У двери наступил на свой телефон — хорошо хоть, что тот был из старых, неубиваемых. Венечка поднял его, мельком глянул на экран. Полдвенадцатого, вот это разоспался... Впрочем, неудивительно, после вчерашнего-то.

Он поджал ягодицы. Еще немного саднило. Все тело ныло, как после тренажерного зала, стертые колени болели. Обычно подобные ощущения после сессии его радовали, но сегодня отголоски субботы лишь наводили тоску.

На кухонном столе нашлась записка: «Поехала в магазин, вернусь к обеду. Приберитесь. Делайте салат, варите картошку». Лампа, значит, смылась без разрешения. Что ж, и на том спасибо, что не разбудила воем пылесоса над ухом, послушавшись указаний.

Венечка подумал было завалиться у телевизора, но Лампа могла вернуться в любой момент в компании подружек, и не хотелось давать им лишний повод позубоскалить, представ перед ними в пижамных штанах с овечками. Венечка сходил отлить, потом почистил зубы, оделся и вернулся на кухню. Лампа опять налепила на холодильник наклейку от банана; он содрал ее и открыл дверцу, волна холода коснулась лица. Венечка достал помидоры и застыл с огурцом в руках: огурец был точь-в-точь двусторонний дилдо. Венечка бросил его обратно на полку и сердито захлопнул холодильник.

Сердиться, в сущности, было не на кого. На себя, разве что.

Венечка сунул нос под крышку сковороды на плите: котлеты. Он положил одну на кусок хлеба и ушел в комнату. Судя по пустотам на сковородке, Лампа тоже не заморачивалась теплым завтраком. Венечка включил телевизор и меланхолично жевал бутерброд, не глядя на мерцающий экран.

Фантазии Маргариты можно было только позавидовать, эта женщина имела редкостный талант к зрелищам и игрищам разной степени разнузданности.

Голова побаливала до сих пор: свечи чадили. Их вчера было добрых полсотни — в высоких чугунных подсвечниках и на голом полу, будто насмешка над пожарной безопасностью. Жюльетта прохаживалась вдоль восковых нагромождений — следила за порядком, хоть предпочла бы, конечно, сидеть у ног госпожи, с благоговением заглядывая ей в глаза, как Лоу-Линь, вторая девочка Маргариты. Он подумал тогда, что Жюльетта, похоже, при Маргарите вроде ассистентки.

Лоу-Линь была молчалива и загадочна, а во внешности ее проглядывало что-то восточное. В прошлую субботу Венечке продемонстрировали ее удивительную способность: Лоу-Линь кончала по команде.

Третьим «коллегой» был Эжен, в миру — начинающий литератор и блогер Женька. Про Женьку Венечка уже знал, что тот живет по принципу «попробовать надо все», копит всевозможнейший опыт, бесценный для будущего писателя, и потому соглашается без раздумий на что угодно: дилдо ли, не дилдо, с девочками, с мальчиками, в активе, в пассиве, публично и за закрытыми дверями. Все свои похождения он описывал с веселой бодрой откровенностью в блоге, где называл Маргариту с удивительным тактом исключительно «мадемуазель М.» и говорил о ней с почтением, за которым проглядывала идеализирующая влюбленность — несколько фрагментов он подсунул Венечке почитать с телефона, когда в прошлую субботу после сессии они шли на ту же остановку.

В Маргариту невозможно было не влюбиться, это Венечка уже испытал на себе, и потому было невыносимо сложно сказать ей «нет», даже когда отказа требовали ею же установленные правила. Мадемуазель жестко постановила с самого первого дня, что не станет принуждать его ни к чему такому, на что он не согласен, и была уверена, что правило это соблюдается; однако когда глаза ее, темные и лучистые, горели азартом новой выдумки, когда она упрашивала Венечку ласково и игриво, накручивая на палец прядь его волос, не было никаких сил отказать ей ни в чем.

Так он и очутился на одном дилдо с Женькой, сталкиваясь с ним ягодицами и изнемогая от стыда за то, как похабно все это было, за публичность, которая всегда смущала его, и за то, что он снова был под каблуком своей госпожи — и вовсе не в интересном, фетишном смысле.

Он никогда, пожалуй, не чувствовал себя таким уязвимым. В этом не было пикантности, возбуждающей порочности и сладости. Он готов был на определенную долю откровенности с госпожой, но помимо нее рядом всегда были трое посторонних, которые жадно наблюдали за ним в моменты самые интимные — и хотя они были милейшие люди, приветливые с ним и дружелюбные, терпеть это было болезненно.

Венечка пытался убедить себя в том, что еще не привык к ним, но где-то в глубине души шевелилось горькое осознание — все это попросту не для него.

Смазка согрелась от яростного трения, Венечка взмок: никогда еще не приходилось так подмахивать, так отчаянно подаваться навстречу. Маргарита и ее девочки подбадривали возгласами. Колени болели, но остановиться передохнуть он не мог: на другом конце дилдо подавался ему навстречу Эжен, и нарушить ритм значило бы все испортить.

Это была, разумеется, ее идея — чтобы мальчики развлекали гарем, одновременно насаживаясь на двусторонний дилдо. Сама Маргарита возлежала на оттоманке, томная и прекрасная, покачивая на пальцах ноги восточного вида туфлю с загнутым носком, расшитую золотыми нитями. От свечей было жарко, и госпожа обмахивалась веером; откуда она брала все эти невероятные костюмы — одному богу известно.

Он сумел кончить, механически и без особого удовольствия, только чтобы порадовать Маргариту, и после с дивана наблюдал с отсутствующим взглядом за ее играми с девочками; мыслями он был далеко. Когда все закончилось, он умылся — это, впрочем, было частью сессии, Маргарите нравилось наблюдать за тем, как ее гарем плещется в огромной ванне, смывая друг с друга пот, сперму и смазку. Одевшись, Венечка надолго застыл в кухонной части помещения, перед полкой с красивыми банками, полными разноцветных листьев. Надеялся, что если выпить горячего, прояснится в голове.

— Ты чего завис? — спросили из-за плеча.

Жюльетта Триумф Порока казалась еще более чужой ему теперь, когда на ней была обычная одежда: свитерок да джинсы. Ее было дико даже представить себе голой и стонущей; Венечка смутился.

— Какой ты чай хочешь? — спросила она мягко, заметив его состояние.

— Эрл грей? — сказал он первое, что пришло на ум.

— Она, по-моему, черных чаев не держит, — сказала Жюльетта задумчиво, пройдясь вдоль полки, — но вот зеленый есть с бергамотом, пойдет?

Венечка кивнул, и Жюльетта взяла одну из банок, окатила горячей водой керамический чайничек, сыпанула в него заварки и выплеснула воду, едва успев ее залить; все эти манипуляции Венечке были малопонятны, хотя где-то он когда-то слышал, что правильный чай как-то так и полагается заваривать — с песнями и плясками вокруг да около. Он не знал ни сортов чая, ни тонкостей их употребления, ограничиваясь тем, что заливал кипятком пакетик с пахучими опилками, когда поутру надо было чем-то запить бутерброд; Маргарита же явно относилась к людям, чувствовавшим оттенки вкуса чая, как вина, и пивших его ради особого чайного удовольствия.

Жюльетта сунула ему в руки фарфоровую пиалку, более походившую на наперсток, нежели на нормальную кружку, и налила бледно-желтого чаю. Она уверенно чувствовала себя в квартире мадемуазель и, кажется, занимала особое место в иерархии гарема. Венечка опустился на неудобный, дизайнерского вида стул, и втянул аромат бергамота.

Тут же его унесло в темную комнатку хрущевки, с низкими потолками и скрипучими полами, в маленькую кухоньку с рассохшимися оконными рамами, от сквозняка заклеенными полосками пожелтевшей бумаги, и какое-то томление пробежало по всему телу, какого он не испытывал ни разу в этом богемном лофте, слишком занятый стыдом и стеснением.

На плечи легли мягкие руки, и Венечка вздрогнул. Маргарита села на соседний стул, чудесно домашняя в шелковом расшитом халатике. Жюльетта без слов поставила перед ней такую же крохотную чашку и наполнила.

— Бенжамен... Беньямино... — протянула Маргарита задумчиво. — На Сицилии тебя называли бы Минетто, — Жюльетта хмыкнула за спиной, и Венечка насупился. — Я люблю издеваться над именами. Это интереснее, чем использовать повседневные, ты не находишь? Своеобразный ритуал. Приходя сюда, ты оставляешь скучного, будничного себя за порогом, надеваешь маску, и начинается игра...

Венечка отхлебнул чаю. Надевал ли он маску, приходя на сессию с госпожой? Скорее, снимал, обнажал истинного себя, оголял каждый нерв, клал к хозяйским ногам душу.

— Обычно я быстро нахожу подходящую форму для каждого, — продолжала Маргарита, — но к тебе пока ничего не пристает. У тебя есть какое-нибудь прозвище?

«Бемби» не просто пристало — приросло намертво, но отчего-то сказать это Маргарите казалось неправильным. Не оттого ли, что в голове его «Бемби» всегда произносилось голосом Князя?

— Сестра называет Веником...

— Как очаровательно. Но вряд ли это подходит нам, мон шер. Мы подумаем еще, да? До «Самой темной ночи» еще полным-полно времени. Кстати, мне понравился ваш маленький дуэт с Эженом. Вы прелестно смотрелись, я бы с удовольствием включила этот номер в программу.

Венечка шумно сглотнул; от Маргариты не укрылось его смятение, она легкомысленно рассмеялась.

— О, не бойся, милый. Ты можешь закрыть лицо, это ведь карнавал. Никто не узнает тебя. Среди гостей, чтоб ты знал, есть знаменитости, и никто не опасается...

Собрав в кулак всю свою волю, Венечка осторожно подал голос:

— Я не уверен, что это мое... все эти публичные шоу...

Он покачал головой, и Маргарита вдруг стала серьезна.

— Послушай, мон шер. Ты волен уйти в любой момент, пока ты не подписал со мной контракта. Ты сейчас, считай, на испытательном сроке, но к «Самой темной ночи» ты должен уже быть во всем уверен. Мне было бы жаль потерять тебя, однако если ты несчастлив с нами — я помогу тебе найти кого-то, кто сделает тебя счастливым. Но если ты подпишешь — пути назад у тебя не будет. Придется принять правила игры. Ты понимаешь?

— Да, мадемуазель, — ответил он тихо.



Время Тишины


«Самая темная ночь» станет для него самым страшным кошмаром, если Маргарита и впрямь решит выставить Венечку на всеобщее обозрение голым и беспомощным. Такое унижение Галине и не снилось... Здесь нужно было проявить твердость и не поддаваться сиюминутному желанию понравиться хозяйке. С этим было сложнее всего: Венечка мучительно жаждал ее одобрения.

Он думал об этом на лекциях, пропуская мимо ушей скучный голос препода, и в перерывах, бредя вдоль стен и разглядывая узоры линолеума, пока однажды староста курса не поймала Венечку где-то на полпути в столовую.

— Тебя Пономаренко вызывает, — сказала она вполголоса, и сразу стало понятно — речь пойдет не об успехах в учебе.

— Таня, а с чего вдруг я? — спросил он, выныривая из бесконечной канители сомнений в реальность.

Таня пожала плечами, и он понуро поплелся в деканат.

Венечка примерно представлял, чего ожидать. У декана был бизнес на стороне — без геодезии не обходилось ни одно строительство; всей черной работой Пономаренко щедро, но безвозмездно нагружал студентов, по бумагам это проходило как практика. Услуги его по этой причине обходились клиентам дешевле, и бизнес процветал.

Венечка постучался, сунул голову в кабинет:

— Можно?

Пономаренко замахал руками, приглашая его войти. Пахло кофе. На столике в углу закипал электрический чайник.

— Рачков, ага, — сказал декан, что-то прикидывая мысленно.

Съездить на съемки местности, составить карту с высотами — это было интересно и по специальности, но гораздо больше попадалось работы бесполезной и малоприятной: смотаться на другой конец города, отвезти клиенту бумаги. В эру айфонов и вайфая быть курьером казалось особенно нелепо, но Пономаренко предпочитал не оставлять следов. Говорили, что карта местности обычно соответствовала потребностям строительства больше, чем реальности: меняли свое местонахождение канализационные люки, какой-нибудь неудобный ручей тек по совершенно новому руслу, а то и вовсе исчезал... В этом не было ничего удивительного: в строительном бизнесе экономили на каждом шагу и всегда торопились.

С щелчком отключился чайник, и Пономаренко резво выбрался из-за стола, прошествовал в угол, сыпанул в кружку пару чайных ложек молотого кофе и залил кипятком. На декане был неизменный клетчатый пиджак с кожаными заплатами на локтях; Венечка всегда размышлял, видя его — были ли заплаты частью дизайна или их пришили позже, когда локти и в самом деле протерлись?..

Пономаренко взболтал кофе ложечкой и сказал, как отрезал:

— Поедешь в «Тишину».

У Венечки екнуло сердце.

Учился он неплохо: звезд с неба не хватал, но и провалов за ним не числилось. Словом, был невидимым, поэтому «практики» до сих пор избегал, и пахать бесплатным курьером ему еще не доводилось. Про «Тишину», однако, он был наслышан. Там сидел страшный и ужасный Коновалов. Студенты курсом постарше говорили, что из всех начальников Коновалов самый зверь — безошибочно чует, у кого где слабое место, и давит без жалости. «Лучше держать язык за зубами, кивать и со всем соглашаться», — говорили они. По-хорошему бы собраться им с Пономаренко в одной комнате и утрясти все неясности, но декан, видно, сам опасался, что под грозным взглядом Коновалова на все согласится, вот и посылал агнцев на заклание: смягчать удар.

Венечка сложил в рюкзак пухлую папку и побрел на выход. Хотелось есть, но надо было поторопиться — до «Тишины» предстояло пилить через полгорода. Он подумывал перехватить шаурму по дороге, но побоялся, что будет благоухать луком или еще черти знает чем; лучше потерпеть. На улице было ветрено, противно. Венечка сунул руки поглубже в карманы и нырнул в метро.

Он еле втиснулся в вагон. Откуда такая толпа? Все бегут с работы пораньше, чтобы избежать давки? Прижатый к дверям, он уткнулся лбом в прохладное стекло и закрыл глаза.

Венечка не хотел конфликтов ни с кем, только игровых; последние были прекрасны даже не тем, что заканчивались поркой, но тем, что заканчивались. После наказания проступок забывался навсегда, от него не зависели оценки и зачеты, он не влиял на будущую карьеру. «Практика» была шансом закопать себя навеки — или зарекомендовать, если у студента был талант к переговорам: вовремя проявленная инициатива могла сэкономить обеим сторонам кучу времени и денег. Любую ситуацию на строительстве можно разрулить разными способами; какие-то более выгодны клиенту, какие-то — менее, и фокус заключался в том, чтобы протолкнуть компромисс.

С Коноваловым, говорят, этот номер не проходил еще ни разу.

Весь в сомнениях, Венечка доехал до самого конца ветки и позволил людскому потоку вынести себя из вагона. Выйдя из метро, он ломанулся напрямик через пустырь, это было большой ошибкой. Идти оказалось тяжело и долго, оттаявшие лужи чавкали под ботинками, плевались грязью. Венечка брел, проклиная себя — на автобусе он доехал бы куда быстрее, хоть тот и делал приличный крюк. Измотанный, вспотевший и в хлопьях грязи на ботинках, Венечка с тоской думал о том, что его ждет. Откуда взять силы? Он потерял целый час на этом проклятом пустыре. Был уже почти конец рабочего дня, стремительно темнело. Обратно — по пробкам и в давке метро. А до этого — выстоять против Коновалова... Который и не таких рвал как тузик грелку — просто за то, что ему принесли от Пономаренко не тот ответ, которого он добивался.

Со вздохом облегчения выбравшись на тротуар, Венечка зачерпнул колючего серого снега у обочины и как мог почистил ботинки. Все лучше, чем присохшие куски глины... Мокрые пальцы замерзли, к потному лбу липли волосы. Хотелось сдохнуть, но уже немного меньше, чем на пустыре. В такие моменты он сомневался в разумности своего выбора профессии: месить грязь во всяких ебенях, нагрузившись измерительными инструментами, ему предстояло часто.

Новенькое здание, сияющее стеклами, странно вписывалось в угрюмый пейзаж. Венечка вошел через дверь-вертушку и первым делом отыскал туалет; тот, к его облегчению, не только существовал, но и не был заперт от посторонних. Венечка вымыл руки, поплескал воды на лицо, пригладил волосы. В туалете было тепло, кафель под мрамор сиял чистотой. Хоть живи тут...

Венечка глянул на сотовый: конец рабочего дня стремительно надвигался. Что если Коновалов уже уехал? Он же начальник, не обязан сидеть от звонка до звонка... Не то чтобы эта мысль Венечку расстраивала, но тогда завтра пришлось бы опять сюда ехать, а Пономаренко наорет, да и Коновалову незачем давать лишний повод для трепки.

Он взял куртку в охапку и вышел в коридор, поднялся на этаж, который занимала «Тишина». Молоденькая секретарша с татаро-монгольским разрезом глаз окинула его любопытным взглядом.

— Я с бумагами от Пономаренко, из института, — сказал Венечка.

— А, студент! Куртку вон там можешь повесить. И присядь. Олег Александрович занят пока.

Венечка послушно сел на диван, исподтишка озираясь. Офис был неяркий и довольно дорогой, с громадного рекламного плаката улыбались люди, выражая счастье от обретенной мечты. Красоту портил лишь торчащий из дыры в стене пучок проводов, нелепый и ощетинившийся медной проволокой на концах; видно, меняли светильники. Венечка живо представил, как Коновалов разбивает плафон головой очередного студента, и нервно хихикнул.

— Олег Александрович — это Коновалов? — уточнил он вполголоса.

— Что, наслышан? — секретарша по-акульи улыбнулась.

Из кабинета Коновалова вышла дама, из тех, у которых вздернутый лифчиком бюст образует почти идеально горизонтальную полочку, подставку под фальшивые жемчуга. Явно бухгалтер, в ней было что-то такое... бухгалтерское. Наверное, это не на руку Венечке — кто ж будет в хорошем настроении после разговора о деньгах? Он вздохнул.

— Он своих не трогает, — доверительно сообщила секретарша Венечке. — Он только вам, практикантам, откусывает головы. Иди.

Лучше б молчала, коза. Он и так трусил. Венечка постучался, приоткрыл дверь и застыл на пороге.

Из-за длинного стола переговоров на него не менее удивленно смотрел Князь.

— Вениамин Рачков, а я-то еще думал, откуда мне это так знакомо, — сказал он, хмыкнув и заглянув в бумаги. — Ну заходи, бедолага... Чем ты так провинился перед деканом, что тебя послали ко мне?

Венечка закрыл за собой дверь.

— Прогулял его предмет. Он злопамятный.

— Мудак твой декан. Садись, сейчас быстро все решим.

В миру Князь разительно отличался от того образа, что Венечка рисовал себе с их первой встречи. Коновалов явно привык нахрапом брать свое у жизни, без нежности и деликатности. Такому Венечка не доверял бы ни секунды — если б не знал с совсем иной стороны.

Коновалов навис над плечом, разложил бумаги, пробежал взглядом.

— Вот, вот это мне не нравится, — он ткнул пальцем в холм на карте.

Венечка вгляделся, кивнул:

— Ну да, это высоковато. И склон резкий. Надо равнять...

— Ты меня не понял. Надо цифру менять.

Где-то внутри проснулся знакомый холодок. Так во время сессий с Маргаритой Венечка вдруг понимал, что она провоцирует, ищет повод наказать. Игра, где он заведомо проиграл — и был этим доволен.

— Олег Александрович, если мы вам по съемке напишем меньший уклон, холм ниже не станет.

— Умничаешь? С холмом я разберусь, не переживай. Выравняем за счет фундамента.

— Такой большой уклон? Но так нельзя! Есть же нормы...

Коновалов уселся на стол, беззаботно отмахнулся:

— Я твои нормы знаешь на чем вертел? Мы сроки просираем, некогда реверансы делать. Эти нормы пишут перестраховщики. Ты еще зеленый, не знаешь, как дела делаются, сидел бы молчал и учился, практикант.

Сложно было не думать о нем... в другой ситуации. От этой жесткости у Венечки аж все поджималось. Он упрямо помотал головой.

— Это небезопасно...

— Всю жизнь так делали, и ничего.

— Ага, а потом все разваливается через год и у нас очередной Трансвааль-парк.

Зря он это сказал, наверное. Коновалов аж взвился.

— Я что, по-твоему, первый день в этом офисе? Да я строил, когда ты еще слюни пускал в колыбели! Передай своему декану, что он старый мудак, блядь, посылает мне мелюзгу желторотую — и та на меня пасть разевает!

Сердце колотилось быстро-быстро.

— Олег Александрович...

— Развели тут черти что! Он еще меня будет учить...

Венечка чаще всего загнанно отмалчивался в спорах, и уж тем более не стоило заигрывать с таким стихийным бедствием, как Коновалов, но память услужливо подсовывала Князя, совсем иного, спокойного и уравновешенного, чуткого, и у Венечки неожиданно прорезался голос.

— Господин Князь, если вам хочется на ком-то сорвать злость, то я готов, но не надо на меня орать, как будто я не знаю, что вы из себя представляете!

Коновалов замолчал, будто налетев на стену с разбега, и скрестил руки на груди.

— С огнем играешь, — сказал он наконец, но было видно, что будуарное прозвище подействовало на него, как ушат холодной воды.

Под его тяжелым взглядом Венечка расстегнул брюки, стянул их вместе с бельем и позволил сползти, насколько позволяли расставленные ноги.

— Вот же бесстрашный олененок, — сказал Коновалов и шагнул к нему.

Венечка немедленно запаниковал, но Коновалов уже переключился на модус Князя, моментально успокоился, и прикосновения его были не менее осторожными, чем тогда, в первый раз, в квартире Галины. Венечка зажмурился — от воспоминаний голова шла кругом. Что теперь будет? На что он подписался?

Князь задрал на нем рубашку и свитер, обнажая соски, провел ладонью по спине, по бедрам. Его ипостаси так разительно отличались... Коновалов пер напролом с мощью парового катка; Князь взвешивал малейшее движение. Помнил ли он обещание, данное чужому сабу в прошлый раз? И если помнил, собирался ли выполнять и дальше, или же обстоятельства изменились, и вместе с ними — условия игры? Венечка переминался с ноги на ногу.

— Ремнем бы тебя, да звукоизоляция не рассчитана на порку, — прошептал Князь в ухо. — Тихонько, Бемби. Ни звука.

Князь выгреб из ящика стола горсть черных прищепок-биндеров. Нацепил пару ему на соски; Венечка с тихим шипением втянул воздух сквозь зубы. Боль разливалась по всему телу, словно яд, из глаз брызнули слезы.

— На стол.

Венечка с трудом повиновался. Брюки стесняли движения, не давали развести колени. Задранная рубашка за отсутствием груди сползала, давила на зажимы. Столешница была идеально гладкой и холодной; он встал на четвереньки. Пригнул плечи ниже, чувствуя тяжелую руку на спине — Князь, кажется, любил загнуть так, чтобы задница выше головы. Зажимы брякнули о столешницу, от тянущей боли в сосках дрожь пробежала по всему телу. Князь по-хозяйски сунул руки ему между ног, стянул зажимами кожицу на мошонке и в основании члена. Венечка некстати вспомнил, что не мылся перед этой спонтанной сессией, это было ужасно неловко, рубашка явственно пропахла потом, волосы падали на глаза неопрятными сосульками... Он хотел что-то сказать, поднял голову, но Князь уткнул его обратно в столешницу.

Из-под волос Венечка видел, что тот отошел и немедленно вернулся, в руке у него был маркер. Не нужно было обладать богатой фантазией, чтобы понять, какая его ожидает судьба; хрустнула, надрываясь, упаковка презерватива, и Венечка закусил губу.

Маркер входил тяжко и неохотно, смазки презерватива было маловато, да и обрубленный, не закругленный конец не способствовал удобству. В сравнении с зажимами это было ничто. Венечка замычал чуть слышно — так было легче переносить боль. Ладони вспотели.

Князь сунул руку ему под грудь, снял зажим с соска, потеребил, восстанавливая нормальное кровообращение, и это чувство несимметричного облегчения, смешанное с болью от других зажимов и анальной стимуляцией, едва не заставило Венечку взвыть в голос. А секретарша, наверное, даже и не удивилась бы, прибежав на крик и обнаружив практиканта голым на столе и с маркером в заднице... От Коновалова всего можно было ожидать.

Маркер вошел под другим углом, и Венечка дернулся неожиданно для себя самого: твердая кромка легонько ткнулась ...куда-то, совсем по-другому. Если верить статьям о пеггинге, она терлась о простату — по крайней мере, это было самое вероятное объяснение. Не сказать, чтобы это было особо приятным ощущением... скорее, странным. Непривычным. Новизна увлекла его; очередное прикосновение, еще и еще... раскрывая рот в немых стонах, Венечка выгнул спину. Он кончал. Бесконечно долго, совершенно не так, как обычно, да у него и не стояло даже, и тем не менее... Он едва в состоянии был заметить, что Князь убрал прочь маркер, снял зажимы, один за другим, потом уселся на столешнице рядом, гладя живую игрушку по пояснице.

Венечка с трудом выпрямился, пытаясь сесть. Князь притянул его к себе, прижал спиной к своей груди, это было отчего-то очень уютно, и даже угрожающе твердое под ягодицей не особенно пугало. Зажимы валялись рядом, на столе. Венечка разложил их в линию.

— Хорошо, что у вас степлера не было под рукой, — сказал он.

Князь фыркнул ему в шею. Кажется, он пришел в благостное расположение духа, хоть сам и не кончил. Обламывать ему секс становилось традицией, это вызывало некоторую неловкость, но Князь, слава богу, не настаивал, а добровольно покреститься в пидарасы дураков не было. Правда, обниматься с ним было приятно, да и анал с живым членом был бы, наверное, хорош... Что за дикая мысль!

— Почему вы так принципиально не хотите равнять этот дурацкий холм? — спросил Венечка, откинув голову Князю на плечо. Лучше уж переключиться на дела, чем сидеть думать... черти знает о чем.

— Там скальная порода. Сколько-то сверху можно снять, а дальше или динамитом, или бурить под сваи, а это совершенно новая песня, и по срокам, и по деньгам.

— Ну хотите, мы вам напишем высоту со снятой почвой?

— А толку?

— Все ж пониже... Ну мы же не можем просто написать любую цифру, которая вам удобна. Ладно б склады какие-нибудь строили или парковку, но торговый центр? Там же сотни людей могут пострадать, если оно расползется.

Князь поморщился. Вернее, уже не Князь, но еще и не Коновалов: где-то на полпути от одного к другому.

— Ты меня задолбал. Ну хорошо, я раскошелюсь на фибробетон, стены сделаем потолще. Все ж проще, чем взрывать. Доволен?

Венечка подумал о том, что Пономаренко, бывало, соглашался и на куда более рискованные изменения, а здесь, по крайней мере, все уже было в пределах разумного.

— Ладно...

Князь наградил его шлепком по голому бедру.

— Декану скажи, чтобы не присылал тебя больше, у меня рефлекс, что сабов слушать надо, если мне говорят «нет». Я так по миру пойду.

— Хорошо, господин Князь.

— Ну вот, другое дело, покорность, послушание, слушал бы и слушал! Одевайся, пока я еще чего не надумал. В следующий раз так легко не отделаешься.

Венечка сполз со стола, обиженно потер соски.

— Ничего себе «легко»...

В следующий раз?

— Что ты знаешь о боли, Бемби, из-за тебя теперь вся смета в жопу, а я домой собирался.

Венечка натянул брюки, кое-как привел себя в порядок. Не хватало еще, чтобы секретарша заметила...

— Как у тебя с Маргаритой? — спросил Князь.

Венечка замер.

— Она... чудесная. Все чудесно. Не знаю, как вас благодарить...

Князь нахмурился и подошел к нему вплотную. Взяв за подбородок, пытливо заглянул в глаза, и Венечка не выдержал — отвел взгляд.

— Врешь мне? — сказал Князь удивленно. — Ну-ка, ну-ка...

Мягко отдалившись, Венечка отвернулся. Говорить о Маргарите не хотелось, да что там — думать о ней было как-то тяжело и неловко.

— Она правда чудесная. Я просто... Наверное, я еще не привык, не знаю. Она любит, когда при всех, при людях, а я...

— А ты любишь свою маленькую грязную тайну, — прошептал Князь ему на ухо, и Венечка почувствовал, как встал дыбом каждый волосок на загривке.

— Мне надо идти.

Князь ничего не сказал, и Венечка поспешил ретироваться, на ходу подхватив вещи и надеясь, что у него не слишком потрепанный вид. Секретарша глянула на него обеспокоенно:

— Господи, ну вы и долго... Я уж думала — он тебя прибил случайно и теперь думает, куда прятать тело.

— Не, тело само уходит, — фыркнул Венечка. — Консенсус искали... Нашли.

Секретарша проводила его взглядом, полным священного ужаса.



***


Назавтра такими же взглядами смотрели ему вслед в институте — слух о том, что Венечке удалось выстоять против самого Коновалова, разлетелся моментально. Пономаренко был доволен им страшно и, кажется, в «Тишину» отныне собирался посылать исключительно его. Князь, может, и не обрадуется этому вовсе, но с другой стороны, он сказал «в следующий раз»... Это прозвучало отчего-то очень многообещающе.

Венечка ничуть не удивился, когда Пономаренко задержал его после своей лекции и велел отправляться в «Тишину» за бумагами. Насколько иначе воспринималась теперь дорога туда! Время в метро промелькнуло, как одна минута, а ведь вчера ветка казалась бесконечной. На этот раз Венечка был умнее — дождался автобуса вместо того, чтобы месить грязь по пустырю, и зеленоватое стекло здания, где располагался офис Коновалова, проплыло мимо на горизонте, скрылось из виду, а потом показалось с другой стороны, когда автобус сделал свой крюк. Он полз, пыхтя и кашляя выхлопами, длинный, со скрипящей гармошкой, и когда двери наконец открылись на остановке, его словно вытошнило пассажирами. Все это Венечка едва отметил, занятый предвкушением встречи с Князем.

Дела уладились на удивление быстро и бескровно. На этот раз страшный ужасный Коновалов был покладист и только поморщился над парой цифр. Бумаги, однако, подмахнул без споров. Венечка был почти разочарован. Однако причин задерживаться далее не было, как и особой надежды на повторение вчерашнего. Тогда кипели страсти; сегодня все было буднично. Он собрал бумаги в рюкзак и встал.

— Бемби, — задумчивый голос Князя догнал его почти у дверей, — ты торопишься?

— Нет. Ну то есть, мне бы съесть чего-нибудь, но это подождет. А что?

Князь выдвинул ящик стола, пошарил не глядя и помахал добытой из недр цепочкой. Приглядевшись, Венечка заметил на концах зажимы для сосков.

Он закусил губу, не в силах сдержать улыбку. Сбросил на пол рюкзак.

— А еще у меня есть картошка из Макдака, — сказал Князь, теребя цепочку. — Поиграем?

— Ладно, — кажется, это прозвучало слишком торопливо и по-щенячьи радостно, очень уж Венечка ждал этого приглашения, — но картошку — только орально.

— Договорились, — фыркнул Князь.

Он отодвинул подальше от края ноутбук, убрал бумаги, телефон и всякую офисную дребедень. Приглашающе похлопал ладонью по краю стола прямо перед собой. Венечка с некоторым замиранием сердца шагнул к нему. Что подумает секретарша, интересно, если запалит их? Князь, кажется, читал его, как книгу: встал, обогнул Венечку, направляясь к двери. Запереть на ключ было бы подозрительно, в приемной расслышат щелчок замка; Князь придвинул стул, подпер им дверную ручку: не нажмешь, если, конечно, стул не грохнется. По крайней мере, Венечка очень на это надеялся. С прошлого раза секретарша держалась с ним настороженно — явно не могла раскусить. От Коновалова, видно, редкий студент выходил не в слезах, а уж в приподнятом настроении!..

Князь вернулся на свое рабочее место, притиснул Венечку к краю стола. Пару секунд гипнотизировал взглядом, будто придумывая, что бы такого сделать с живой игрушкой, потом стянул шарф с венечкиной шеи.

— Правило светофора помнишь из детства? Красный свет — проезда нет, желтый — будь готов остановиться, зеленый — едем дальше. Если надо меня притормозить, пользуйся.

Венечка кивнул, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна предвкушения. Князь велел раздеваться, и Венечка стянул свитер; от статического электричества волосы зажили собственной жизнью, растопырившись во все стороны, как щупальца осьминога, он попытался пригладить их, но без особого успеха. Рубашка и майка присоединились к свитеру на полу, и Венечка взялся за пряжку ремня. Брюки, трусы, носки. В этом было что-то неестественное и волнующее — остаться совершенно голым в офисе, рядом с одетым Князем.

— Пол у вас холодный, — вздохнул Венечка, поджимая босые пальцы. Князь сжалился:

— Ноги сунь в ботинки, у меня на них планов нет.

Голым в ботинках было не менее странно, чем голым без ботинок, но зато не холодно, и Венечка с благодарностью послушался. Князь тем временем извлек из того же ящика наручники — самые обычные, металлические, разве что потоньше и полегче на вид, чем настоящие.

— У вас всегда в столе такой арсенал?

— Только когда тебя жду, — улыбнулся Князь, защелкнул наручники на своих пальцах и нажал на маленький рычажок, снова открывая браслет: — Это если вдруг припрет самому освободиться.

Венечка машинально пощелкал туда-сюда и вернул наручники Князю.

— А откуда вы знаете, что я приеду?

— Ясно, что твой декан не пошлет никого другого после такого успеха, так что мы теперь будем видеться часто, — Князь защелкнул браслеты на его запястьях, заведя руки Венечке за спину. — Так не туго?

Венечка помотал головой.

Приезжать сюда каждые пару дней... Князь, похоже, совсем не против делать каждую их встречу незабываемой, хоть условия офиса и не располагали к бурным игрищам. Это было совершенно не то, что Венечка себе представлял, когда впервые ехал в «Тишину» как на собственную казнь.

— Закрой глаза.

Князь все еще держал в руках его шарф, его собственный дурацкий шарф в клеточку. Венечка зажмурился, чувствуя, как сердце забилось громче и чаще. Ему завязали глаза; шарф пах со вчерашнего дня крепким афтершейвом из тех, что мама или Лампа дарили на все праздники подряд. Лишившись способности видеть, Венечка занервничал — все стало невероятно острым, каждое прикосновение, шорохи, запахи. Край стола врезался в бедро, наручники казались ледяными. Князь не прикасался, видимо, созерцал. Любовался картиной. Интересно, он в этом кабинете трахал когда-нибудь своих сабов?..

Венечка почувствовал, как запылало лицо.

Когда Князь мягко провел рукой по его плечу, Венечка вздрогнул. Мозг хватался за любое ощущение, усиливал его стократно. Какой же будет оргазм, в таком случае?.. В паху стало тяжело, член вставал, и было стыдно, что Князь видит это, но неожиданно пробудившийся эксгибиционизм заставил расставить ноги пошире и не думать, не думать совсем. Это было легко — не думать. Прикосновения отвлекали, заставляли сфокусировать на себе все внимание, предвкушая и тщетно пытаясь угадать, где окажется рука Князя в следующий момент. Прикосновения блуждали. Князь гладил по колену, касался спины, ногтем легонько царапал по груди, больно зацепив сосок, снова возвращался к бедрам. То сильно стискивал, массируя, то нежно гладил, и иногда Венечка слышал, как он дышит, ровно, но все же чаще, чем обычно. Еще недавно Венечке только в страшном сне могло присниться, что он вот так безропотно даст себя лапать какому-то мужику, да еще и зная, что тот на него возбуждается; Венечка закусил губу. Руки Князя неумолимо двигались вверх по внутренней стороне бедра. Пальцы проследили линию поперек ноги — там, где надавили швы белья и, наверное, еще остались отпечатки на коже. Слишком близко. Слишком... интимно.

— Ж-желтый, — выдохнул Венечка и зажмурился под повязкой, гадая, какие последствия могут его ожидать.

Теплые ладони помедлили и двинулись в обратную сторону, вниз. Венечка выдохнул. Черт бы побрал его дурацкие страхи! Чего он боится? Что такого ужасного случилось бы, дай он Князю полную свободу действий? Ведь не нагнут же его на рабочем столе, в самом деле. Судя по всему, Князь собирался ему отдрочить, а то и что посерьезнее... представив это «посерьезнее», Венечка почувствовал, что его поникший было член снова напрягается.

«Если передумаешь, скажи мне. В любой момент», — вспомнилось вдруг. Тот первый вечер, у Галины. Примерно сто лет назад. Если сказать это, все изменится.

Фантазировать об этом было куда легче, чем на самом деле решиться.

Зажимы сдавили соски, холодная цепочка мазнула по груди. Венечка едва не застонал, позабыв, что за стеной люди, а дверь ненадежно подперта стулом. Отчего-то риск спалиться возбуждал, хоть свое отношение к публичности Венечка уже уяснил; здесь было другое, этот страх добавлял перчинки в и без того жгучую спонтанность сессии.

Зашуршала бумага, запахло едой. Обещанная картошка фри! Подсохший кончик царапнул губу и прошелся по щеке, ускользнув раньше, чем Венечка успел поймать его ртом; облизнувшись, он почувствовал вкус соли.

— За каждую картофелину получишь по удару, — сказал Князь над ухом, тут же что-то коснулось мошонки и легонько пружинисто шлепнуло. Венечка едва не охнул. — Посмотрим, что окажется сильнее — боль или голод. Согласен?

Венечка кивнул, и вожделенная картошка снова коснулась губ. Он схватил ее зубами, цапнув Князя за палец, и весь захолодел, ожидая справедливого наказания, но Князь убрал руку лишь для того, чтобы взять очередной кусок еды.

Новый шлепок, почти бесшумный, но болезненный. Линейкой, что ли? После Князя Венечка и без того по-новому смотрел на офисные принадлежности, такими темпами ему гарантирована эрекция в магазине канцтоваров. Тихие шлепки не привлекали нежелательного внимания, но болели адски. По самому дорогому!

— Больно? Перестать?

Венечка, храбрясь, как мог решительно помотал головой.

Картошка остыла и уже не хрустела, но ничего вкуснее он не ел, кажется, никогда в жизни. Приправленная болью, она казалась наградой. Поначалу Венечка пытался есть аккуратно, но очень скоро сдался, позволяя играть своим ртом, кормить, дразнить... Он облизывал соленые пальцы Князя, сосал их, порой прикусывал на особо болезненном шлепке, и едва сдерживал стоны.

Отшлепанные яйца пылали и пульсировали. Картошка кончилась, губы горели от соли и сотворенного с ними непотребства. Венечка тяжело дышал.

— За то, что кусаешься, будешь наказан, — прошептал Князь весело, — во вторник я жду ответ от твоего декана. Если до тех пор кончишь — выпорю.

Князь не мог не знать, что в субботу Венечка идет к Маргарите. К своей почти что хозяйке! Кому, как не ей, распоряжаться венечкиными оргазмами? Вряд ли разумно перечить Маргарите, а тем более объяснять, из-за кого он противится ее воле... Впрочем, порка в исполнении Князя Венечку не страшила — наоборот, стоила того, чтобы намеренно ослушаться приказа. Не этого ли хотел Князь?

Наручники щелкнули и исчезли, следом — зажимы, потом осторожная рука ослабила узел шарфа, и блеклая повседневность ворвалась в мир тайн вместе с мерцающим светом галогенных ламп. Подслеповато щурясь, Венечка вытер тыльной стороной ладони крошки, соль и слюну. Ну и вид у него, должно быть... Князь взял его за подбородок, развернул лицо к свету и протер влажной салфеткой. Как ребенку, в самом деле! Пробормотав слова благодарности, Венечка оделся, пряча пылающее от стыда лицо, и торопливо распрощался. Стул, подпиравший дверь, предательски громыхнул напоследок, неохотно выпуская Венечку из кабинета.

Что ж, по крайней мере, секретарша Князя успокоилась. Ее мир вернулся в нормальное русло: заходивший в кабинет Коновалова студент был бодр и весел, а выходил заплаканный, на подгибающихся ногах.



***


Выполнять условие Князя поначалу казалось не так уж трудно. Весь вечер отшлепанные яйца были горячими и слишком чувствительными, чтобы думать о мастурбации — Венечка старался сидеть, пошире расставив колени, и поменьше себя трогать.

В субботу ему повезло: Маргарита была поглощена своей прекрасной китаянкой Лоу-Линь и не требовала от него ничего невозможного. Скованный цепями, он стоял неподвижно, со всей ответственностью выполняя возложенную на него роль мебели — вернее, канделябра. Свечи текли, заливая горячим воском руки, это было чувственно и красиво, как и разыгрывавшееся в трепетном свете представление, однако Венечка едва замечал его, занятый своими мыслями: разве он не изменяет Маргарите, отдаваясь чутким рукам Князя? Контракт еще не подписан, но что сказала бы госпожа, узнав, что Венечка ждет вторника с куда большим нетерпением, чем субботней встречи с ней?

Эстетская сессия помогла скоротать субботу, воскресенье прошло в обычных домашних хлопотах, но в понедельник стало невмоготу. С самого утра лезли в голову картинки, подозрительно похожие на гей-порно. Венечка надеялся, что институт отвлечет от крамольных мыслей, но даже обыкновенный стол вызывал нездоровое возбуждение. Венечка представлял себя обнаженным, животом на гладкой холодной столешнице, широко раздвинув ноги перед Князем. Руки скованы за спиной, повязка на глазах, кляп во рту — не взмолишься! Щиколотки привязаны к ножкам стола. Быть совершенно беспомощным, отдаться во власть чужих темных желаний, а Князь, может, решит, что пора преподать урок упрямцу...

Прикрывая пах рюкзаком, Венечка втихаря слинял с пары и закрылся в туалете. Он еще никогда не дрочил в институте, но утерпеть было выше его сил. Князь ведь ничего не говорил про сам процесс? Главное — не кончать!

Он напрасно это затеял, остановиться было ужасно трудно. Пришлось собрать в кулак всю волю, а заодно и собственные яйца, еще слегка чувствительные. Не то чтобы Венечка боялся нарушить условие Князя, но послушание наверняка заслужило бы ему что-нибудь особенное; к тому же, нелепо было терпеть три дня, чтобы сорваться в последний.

— Завтра, — пообещал себе Венечка, моя руки, и вернулся в аудиторию.

Он мог бы, наверное, ехать домой, все равно толку от него не было. Монотонный бубнеж препода целиком проходил мимо, Венечка мыслями был далеко. Если он дрочит на Князя, это ведь, наверное, о чем-то говорит? Или раз он не кончил, то не считается? Венечка закусил кончик ручки. Дурная привычка, все ручки у него были изжеваны — но зато их никто не одалживал, чтобы не вернуть потом, старательно забыв.

Он еле досидел до конца пары. В голове был бардак, Венечка побрел на выход, но его окликнули: Таня и ее компания.

— Мы собираемся в «Хрюшу», пошли с нами?

До сих пор элита вряд ли знала о его существовании, но теперь с ним хотели дружить. Венечка пожал плечами и согласился: ему нужно было развеяться. Он не питал иллюзий по поводу их внезапного дружелюбия — он не был ни душой компании, ни интересным собеседником, у него просто обнаружился секрет, за который любой из них готов был попотеть.

«Хрюшей» называли кабак на соседней улице, с толстенной свиньей на вывеске. У него было какое-то свое название, но набрано оно было абсолютно нечитаемым шрифтом. Студенты давно облюбовали это место, распугав всех прочих посетителей, и в кабаке появился вайфай, а в меню — бюджетные блюда.

Венечка спустился в полуподвал, озираясь. Подвальные помещения вызывали у него прекрасные чувства, они ассоциировались с пыточными. В «Хрюше» дизайн оказался чрезмерно веселеньким и с танцующими свинками на стенах. Компания свернула в узкий коридорчик, под потолком которого покачивались разноцветные эмалированные чайники, и попала в помещение с несколькими большими столами, за одним из которых и устроилась.

На стене висел потертый ухват, рядом примостились грабли. Венечку оттеснили в угол. К нему подсела одна из девиц, он не знал ее — не то Маша, не то Даша, кажется, двойное имя. У нее была фигура анорексички, тоненькие ножки, на которых даже колготки смотрелись мешковато, но вроде бы многие считали ее красоткой. Потому, видно, и назначили ее на роль Маты Хари... Венечка хихикнул. Рядом с Маргаритой она бы смотрелась как короткошерстная чихуа-хуа.

— Говорят, ты Коновалова убедил план изменить? — Маша-Даша сразу взяла быка за рога. — Это правда?

Венечка неопределенно пожал плечами. Похоже, он прогадал: вместо того, чтобы перестать думать о Князе, теперь придется говорить о нем весь вечер.

— Как тебе это удалось? Он же на студентах злость срывает!

— Ну да, а как сорвет — сразу нормальный, — объяснил Венечка, не вдаваясь в подробности.

— Меня один раз аж до слез довел, — сказала Таня недовольно, — он садист какой-то.

Коновалов-садист был куда нежнее и бережнее, чем Коновалов-начальник. «Что б ты понимала», — подумал Венечка, но вслух ничего не сказал.

— Так что мне, в следующий раз просто дать ему проораться? И все? — Маша-Даша выглядела разочарованной. Ждала, видно, секретов нейролингвистического программирования...

— В следующий раз декан опять Рачкова пошлет, сказал же, — подал голос один из парней.

В следующий раз... Венечку захлестнуло пленительными образами. Коновалов по жизни был личностью малоприятной, но вот в будуаре менялся до неузнаваемости.

Интерес к Венечке быстро сошел на нет, и компания переключилась на обсуждение тирании Пономаренко. Из соседнего зала доносились всплески хохота. Было накурено и пахло пролитым пивом, Венечка слегка опьянел от всего этого. Он не привык к таким посиделкам; люди редко интересовались им, еще реже с ним дружили. История с Коноваловым в одночасье сделала его популярным, но не надолго. Что ж, значит, надо пользоваться плодами своих пяти минут славы...

Маша-Даша потянула его за руку, и Венечка послушно дал себя увести в узкий коридорчик, втащить в кабинку туалета. Он даже не сразу понял, что происходит, когда Маша-Даша расстегнула ремень его брюк — это было как-то дико, вдруг, ни с того ни с сего, да он ее видел первый раз в жизни.

— Зачем ты это?.. — пробормотал он, отчаянно пытаясь вспомнить, как же ее все-таки зовут.

— Да просто так, — фыркнула она и присела на корточки. — Мне это ничего не стоит. Ты прикольный, вот и все.

У него никогда еще не было минета. Даже странно, учитывая богатство венечкиного сексуального опыта.

— О, ты бреешь? Никогда бы не подумала, — сказала Маша-Даша и взяла в рот его член.

Венечка оперся спиной на дверь, чувствуя слабость в коленях. На стене над сливным бачком нарисована была жизнерадостная розовая свинка; Венечка закрыл глаза. Позвоночник словно прошило горячей иглой: темнота под веками, офис Князя, завязанные шарфом глаза, наручники, хозяйские прикосновения по всему телу... Тугие мокрые губы на его члене дополнили картинку, Венечка охнул, чувствуя неизбежность оргазма, и кончил, запустив пальцы в локоны Маши-Даши.

— Классно я, правда? — как ни в чем ни бывало, Маша-Даша встала на ноги, сплюнула в раковину и вытерла рот.

— Классно, — повторил Венечка машинально.

Только вечером, ужиная дома, на кухне, он вдруг подумал — как странно фантазировать о том, что его ласкает Князь, ведь Венечка принадлежит Маргарите. Разве не о ней стоило бы думать? Разве не ей он изменяет с какой-то полузнакомой девицей? Да и не странно ли тем более, что ему вообще нужно что-то себе воображать, чтобы возбудиться, когда симпатичная девчонка делает ему минет?

Он жевал пережаренную котлету и рассеянно кивал, краем уха слушая монотонный рассказ матери о каких-то знакомых. Та любила пересказывать эпизоды из чужих жизней, со всеми подробностями, ей казавшимися крайне важными; с тем же энтузиазмом она пересказывала сериалы. Порой отличить одно от другого становилось невозможным.

— Сходил бы ты постригся! — сказала она посреди какой-то бесконечной истории. — В воскресенье к нам придет тетя Лариса с Юленькой, мне надо, чтобы ты прилично выглядел.

— С чего это вдруг? И кто такая тетя Лариса?

— Здрасте! Тетя Лариса со мной работает, а Юленька — это ее дочка, очень хорошая девочка, умница, на врача учится...

Венечка запоздало понял, куда она клонит. Он всеми силами избегал подобных разговоров, но нет-нет да и попадался в ловушку.

— Мам, я же просил...

— Ну и что, что ты просил, а я мать, у меня сердце за тебя болит! Каких тебе красавиц надо? Сам вон тощий, одни кости, ни гроша за душой, и то перебирает! Останешься один потом, помяни мое слово!

Когда ее несло, остановить этот словесный поток было никому не под силу. У матери был хорошо поставленный голос, помноженный на крупное телосложение; иногда Венечка думал, что она могла бы криком сбивать птиц налету.

— Ты даже не спрашиваешь, есть ли у меня девушка! — проворчал он, дождавшись паузы в ее монологе.

— А чего мне спрашивать, что я, не вижу?

Венечка возмущенно засопел. Он прекрасно знал, откуда растут ноги у этой проницательности: наглая, бесцеремонная сестрица регулярно утаскивала у него телефон и бесконечно ехидничала по поводу любого женского имени в его записной книжке, доводя Венечку до бешенства. Поразительно, что ему удавалось уже полгода хранить свою тайну; зная дурную привычку Лампы копаться в его вещах, Венечка шифровался с усердием шпиона.

— Не надо меня ни с кем знакомить, — взмолился он, зная, что продолжать этот разговор — бессмысленно. Единственный выход для него — кивать, со всем соглашаться и куда-нибудь смыться на все воскресенье.

Мать планомерно перешла к второй фазе: к слезам. Если пустить все на самотек, скоро начнет хвататься за сердце и пить корвалол. Все ее манипуляторские сценарии Венечка знал наизусть и давно не покупался, за что считался бессердечным; насколько же проще было там, в той другой жизни, где существовали четкие правила игры — за проступком следует наказание, после которого инцидент считается исчерпанным и не вытаскивается с пыльных антресолей прошлого каждый раз, когда это удобно...

— Никто меня не ценит... Стараешься, хочешь, как лучше, а вы... Я же для тебя это! Всю жизнь все для тебя!

Мысленно он отметил, что она уже пару лет не попрекает его дядей Сережей. Раньше, когда тот пил не так горько и беспробудно, Венечке никогда не давали забыть, что это из-за него, из-за сына-подростка, маму все никак не брали замуж. Венечка и тогда считал, что невелика потеря, а уж теперь и вовсе был уверен, что ничего хорошего из ее интрижки с соседом не вышло бы.

Ну, кроме Лампы, хотя та была сомнительным счастьем.

Однако чувство вины ходило за ним по пятам, и Венечка старался лишний раз не расстраивать маму. Ради собственного покоя он сдался, проглотив гордость, и обнял ее, уверяя в своей любви — иначе ссора тянулась бы бесконечно, пока они оба не забыли бы, с чего все вообще началось.

Так он дожил до вторника.



Шаг вперед, два назад


Ванная и туалет были единственными местами в квартире, где Венечка мог побыть один, но по утрам уединение было кратковременным и беспокойным: мама в то же время собиралась на работу, Лампа — в школу. У них давно установилась четкая очередность. Мама вставала первой, мазала кремами от морщин помятое подушкой лицо, шла в туалет, потом с плойкой в одной руке и чашкой кофе в другой становилась к зеркалу в коридоре и оттуда командовала парадом, призывая детей вставать, чистить зубы и завтракать. Лампа всегда долго возилась в ванной, умывалась, причесывалась и украдкой красила глаза. Если мама ловила ее на этом, то отправляла смывать, и узурпация ванной затягивалась. Венечка дремал вполглаза до последней минуты, уже при свете, вставал только когда ванная была свободна и молниеносно собирался, зажевывая вкус пасты какой-нибудь быстрой едой. Привязанная к розетке мама неизменно шумно возмущалась этим откладыванием всего на последний момент, но Венечка не мог ничего делать до посещения ванной: ни есть, не почистив зубы, ни одеваться, не сполоснув подмышки, а то и не уничтожив свидетельства приятных снов. Если он вставал пораньше, отработанная схема давала сбой, Лампа дежурила под дверью, не давая покоя, а за завтраком обнаруживалась куча бесполезного времени, и Венечка от скуки смотрел в окно, ожидая того момента, когда пора будет выходить. Он предпочитал проспать эти лишние пять минут и занимать ванную после сестры.

— Ма-а-ам! Где моя юбка? — слышалось сквозь шум воды.

— На полке! — отзывалась из коридора мама.

— Там нету!

— Ну как нету, заинька, когда я вчера ее туда положила!

— Тут только клетчатая!

— А ты какую ищешь?

— Да синюю, конечно!

— Синюю? Так я постирала ее!

— Мам!!! Ну ты что, совсем?! Она же еще чистая была! В чем я пойду теперь?!

— Пойдешь в клетчатой!

— Она уродская! Я ее ненавижу!

— Один день потерпишь!

— Я не пойду никуда в ней!!!

— Евлампия, не перечь матери!

Венечка включал воду посильней, пытаясь отгородиться от посторонних звуков, и горестно рассматривал очередной бесцеремонный прыщик на лбу. Давить их мама запрещала, грозя инфекцией, но он не слушался, после протирая кожу афтершейвом — все лучше, чем ходить с подобным украшением на людях. По вторникам он брился и неизменно опаздывал на автобус. Чайник остывал до приемлемой температуры как раз к тому моменту, когда Венечка дожевывал завтрак, он выпивал чай уже в коридоре и оставлял кружку на столике под зеркалом. Мама к тому времени уже чистила зубы, а надутая Лампа в клетчатой юбке шуровала в направлении школы.

Сонное зимнее утро было неотличимо от вечера. Оранжевые фонари сверкали в каплях воды на стеклах машин, откуда-то доносились скребущие звуки лопаты дворника об асфальт, буроватые сугробы вдоль тротуара подтекали, и подсоленная слякоть брызгала на ботинки. Влажный ветер казался липким на свежевыбритых щеках. В такие дни жить было возможно только ради тайны. Только застывающий на коже воск выдергивал из этой бесконечной дремотной реальности. Только боль ударов отрезвляла. Венечка зажмурился, поправил шарф, ставший нежданно-негаданно частью тайны и оттого драгоценностью.

Сегодня.

Сегодня Князь прикажет ему раздеться, встать на колени или, к примеру, на четвереньки, выставив задницу кверху и пригнув голову к полу, как он любит. И оставит розовые полосы на спине и ягодицах, может быть, своим же ремнем, от этого будет еще слаще.

Трудно было не думать об этом — ничто не имело значения в мутной рутине, кроме предвкушения встречи с Князем. Под курткой не заметно, если встанет, ничто не мешает представлять себе наказание... и, может, что-нибудь еще. Венечка завелся, пока доехал до института, и думал даже завернуть в туалет перед тем, как идти на пару — все равно он уже опаздывал, что там эти пять минут, — однако решил все же потерпеть.

Дотерпеть. Потому что передернуть по-быстрому в туалете не шло ни в какое сравнение с оргазмом во время сессии.

Венечка оказался не последним опоздавшим, и старик Гробовский оставил его в покое, вперив угрюмый взгляд из-под развесистых бровей в лицо менее везучей сокурсницы. К Гробовскому старались успевать вовремя, так как последний, кто входил в двери аудитории, всю пару вынужден был сидеть не подымая глаз — либо непрерывно встречаться взглядом с бесноватым дряхлым лектором. Оставшись без его внимания, Венечка благополучно отбыл в мир своих фантазий, рисуя чертиков на полях конспекта и лишь изредка выныривая, когда Гробовский особенно оживлялся и стучал тростью по кафедре.

Чернильно-черное окно незаметно посерело, тусклый синеватый свет робко смешался с ядовитым электрическим. Неизвестно, что было более мерзким — темное утро с желтыми фонарями или этот больной, мутный дневной свет.

Когда Венечка вышел из института и торопливо зашагал к метро, уже снова темнело. В центре предновогодняя иллюминация светила ярче зимнего солнца. До метро он добрался быстро, потом чуть не проспал свою станцию, задремав в вагоне, но вовремя встрепенулся и выскочил на платформу. Уже в автобусе, придумывая, что скажет Князю, Венечка привел себя в нервное возбуждение. Мимо секретарши в офисе «Тишины» он прошел в радостном головокружении и готов был уже у дверей становиться в позу полного подчинения, стоит Князю щелкнуть пальцами, но тот потребовал привезенные чертежи, а получив их, зарылся в бумаги по уши.

Отчего-то Венечка был убежден, что Князь прямо с порога заинтересуется его оргазмами, и рабочий настрой Коновалова сбил его с толку. Разложив бумаги, Венечка смотрел из-за его плеча не на распечатки, но на стол, вспоминая телом острый край и холодную поверхность, и не мог сосредоточиться на цифрах. Вчерашняя история в «Хрюше» жгла язык.

— Вчера одна девушка сделала мне минет в туалете кафе, — выпалил Венечка ни к селу, ни к городу. — Моя сокурсница. Я до сих пор не знаю, как ее зовут.

Князь поднял голову.

— И часто ты с незнакомыми людьми по туалетам развлекаешься?

— Я никогда раньше не... А она, ну, со всеми это делает.

Он замялся, уверенный, что Князю сейчас совершенно неинтересны его похождения, но тот смотрел в упор, чуть заметно улыбаясь.

— На месте Маргариты я бы тебя к венерологу выпнул на анализы. Продолжай.

— Она взяла меня за руку и отвела в туалет. Я думаю, ее друзья знали, зачем, нас было человек десять, больше половины парней, и они прекрасно могли себе представить, что мы делали. Может, даже шутили об этом, пока нас не было. Это глупо, но я чувствую себя какой-то шлюхой. Как будто она меня использовала.

— Может быть, она идет на рекорд, и ты — всего лишь очередная победа, — фыркнул Князь. — А может, ей просто нравится сосать. Знаешь, Бемби, член — это поинтереснее пальцев...

Венечка вздрогнул и зажмурился, гоня прочь образы, возникшие в его больном воображении.

— Она довела меня до оргазма, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я нарушил ваше условие и...

— И готов, очевидно, понести заслуженное наказание, — Князь плотоядно улыбнулся, выдвинул ящик стола и достал какую-то коробку. — Я тут припас для тебя кое-что.

— Для меня?

— Скажем так, для тебя отчасти, — нехорошо усмехнулся Князь, вытряхивая содержимое на стол: несколько целлофановых упаковок и инструкцию. — Я намерен принимать активное участие в процессе.

Венечка пролистал инструкцию и только тогда понял, что они распаковывали: анальный плаг с вибрацией и дистанционным управлением. С виду его с трудом можно было идентифицировать как секс-игрушку, такой штуке вполне было место в каком-нибудь магазине товаров Эпл. Князь выудил пульт, вынул из целлофана, вставил батарейки. Задумчиво переложил с места на место привезенные Венечкой бумаги, крутанул пульт на столешнице:

— До твоего вмешательства этот проект вызывал у меня больше энтузиазма, но черт с ним, ладно. Будешь моей совестью, Бемби. Снимай штаны.

Венечка торопливо расстегнул ремень, спустил брюки и трусы до колен и лег животом на стол. Плаг вошел туго, он был прохладным и скользким — смазка в бездонном ящике стола тоже нашлась. Венечка переступил с ноги на ногу, стараясь лучше почувствовать форму игрушки внутри, и тут она легонько задрожала. Венечка охнул. Это было приятно, но больше всего заводили даже не ощущения, а пульт в руках Князя. В его власти даже без прикосновений... В этом определенно что-то было. Вибрация усилилась — у игрушки, видно, существовало несколько режимов. Венечка заглушил стон рукавом свитера.

Князь невозмутимо вернулся к бумагам, как будто все было в порядке вещей. Полуголый саб с вибратором в заднице ничуть его не отвлекал, Венечка решил бы, что о нем забыли, но время от времени игрушка меняла режим скоростей, послушная пульту в чужих руках. Привыкнув к объему плага внутри, Венечка заерзал, прогибаясь в пояснице, выпрямился, опираясь на руки, испытывая возможности вибратора. Этого было одновременно слишком много и слишком мало, Венечка зажмурился, тихо постанывая. Липкая ниточка предэякулята соединила его торчащий член с ящиком стола.

Шею обдало теплым дыханием.

— Бемби... поехали ко мне, — прошептал Князь.

— А?..

— Я обещал тебя выпороть, и я хочу сделать это как следует, а не опасаться, что весь офис сбежится на твои стоны.

Венечка кивнул.

— Сможешь сидеть с плагом? — спросил Князь, легонько подергав внешнюю часть игрушки.

Развернувшись, Венечка осторожно присел на край стола.

— Кажется...

— Тогда одевайся.

Венечка натянул брюки, прижал стояк ремнем к животу. Каждое движение чувствовалось иначе. Князь выключил вибрацию, но и без того было сложно сделать хоть шаг: игрушка непривычно заполняла изнутри. Неровной, напряженной походкой он вышел из кабинета следом за Князем, надеясь, что на лице у него не написано «меня ебет ваш начальник, причем прямо сейчас».

— Ирина, я на объект и потом домой, сегодня не вернусь больше, — сказал Коновалов секретарше и как ни в чем не бывало зашагал к лифту.

Они спустились на подземную парковку. Венечка с трудом замечал что-либо вокруг себя, мир распадался на фрагменты: черная дверца машины, замызганная снизу, салон цвета кофе с молоком, пульт на коленях у Князя... Сидеть получалось немного боком, и это еще ничего не вибрировало.

Машина вырулила из темного подвала на улицу, и Венечка попытался отвлечься, глядя на вывески, пролетавшие мимо. Князь, казалось, был сосредоточен и совсем забыл о его присутствии, но на первом же светофоре, ожидая зеленого, он включил вибрацию, заставившую Венечку вздрогнуть всем телом. Теперь, прижатый его весом, плаг вибрировал сильнее; Венечке стоило некоторых усилий сохранять спокойное выражение на лице. При виде светофоров он замирал в предвкушении, косясь на пульт у Князя на коленях. Выключит? Или включит на максимум? Что, если они застрянут в пробке? Минуты пронеслись мимо как одна, под конец он сидел, опираясь на руки, весь взмокший и несколько раз едва не кончивший.

— Все, приехали, — сказал Князь, припарковавшись и заглушив мотор.

Венечка трясущимися руками нащупал защелку ремня безопасности. Он едва не вывалился из машины — ноги не держали. Вибратор дрожал на максимуме. На лестнице Князь сжалился — выключил, но Венечка все равно едва запомнил, как дошел до квартиры.

— Ванная — направо, освежись, если хочешь, — сказал Князь, пропуская его вперед, — можешь вынуть плаг, но не вздумай кончить без меня. На этот раз серьезно.

Под прохладным душем Венечка немного пришел в себя, и теперь его волновали две вещи. Во-первых, после плага в заднице чувствовалась просто-таки невероятная пустота, и никаких пальцев не хватало ее заполнить; во-вторых, кончить хотелось неимоверно, но Князь запретил, а Князя нельзя ослушаться. Усилием воли Венечка вытащил себя из ванной, замотавшись в полотенце.

Князь ждал в коридоре, опираясь на стену. Он кивнул в сторону комнаты и сдернул полотенце с венечкиных бедер, когда тот с ним поравнялся; махровая ткань мазнула по члену, заставив его покачиваться, как ветка дерева.

В комнате обнаружилась парочка тренажеров; что-то в их конструкции убедительно напоминало пыточные снаряды, и Венечка заподозрил, что держит их Князь не ради спорта. На полу перед диваном был закреплен довольно крупный дилдо на присоске, рядом стоял флакон смазки размером ничуть не меньше. Присев на корточки, Князь выдавил порцию прозрачного геля на силиконовую головку и жестом велел Венечке устраиваться.

Дилдо без особых сложностей вошел в растянутый плагом анус, когда Венечка встал на колени и опустился на игрушку. При Галине он принимал и более внушительные агрегаты. От прикосновения прохладного силикона он тихонько застонал от удовольствия.

— Руки за спину. Жди. И не урони мне, — Князь положил ему на голову книгу, придержал, нащупывая равновесие, и Венечка замер, боясь, что она немедленно свалится.

Щелкнул выключатель в коридоре, закрылась дверь ванной, и Венечка понял, что его оставили одного. Негуманно: больше всего ему сейчас хотелось насадиться как следует на дилдо, трахнуть себя этим монстром, выгибаясь, высоко поднимая бедра, крутя тазом, как стриптизерша. Но проклятая книга мешала, грозясь свалиться при любом неосторожном движении. Сколько ему так стоять? Князь знал толк в извращениях — это ожидание было той еще пыткой. Венечка осторожно, удерживая равновесие, приподнялся и мягко сполз обратно. Книга покачивалась, но падать не торопилась. Он повторил маневр, прикусив губу, потом еще и еще, подталкивая себя к грани, за которой остановиться будет уже невозможно, и разумеется, увлекся: книга скользнула по волосам и спикировала на пол, оказавшись крайне символичным томом Достоевского.

Венечка замер. Первой мыслью его было водрузить книгу обратно на голову и сделать вид, что ничего такого не было, благо, руки оставили свободными. С Галиной он так и поступил бы, но с Князем — нет, с Князем хотелось честности.

Он склонил голову, изображая раскаяние. Пусть наказывает. Одна лишь мысль об этом заставляла Венечку трепетать от предвкушения.

Князь не заставил себя долго ждать. Его рука зарылась в венечкины волосы, наматывая их на кулак, и Венечка выпрямился, послушный немым приказам.

— Не успел рассчитаться с одним наказанием, как уже заработал второе? Ты просто клад для садиста, Бемби.

Расслышав шелест ремешков, Венечка исподтишка покосился через плечо. В руке Князя был флоггер.

— Я обещал тебя выпороть.

Первый же хлесткий удар заставил Венечку взвыть в голос и закрыть себе рот рукой. Князь мягко рассмеялся, склонился к нему, щекоча поясницу ремешками.

— Не бойся кричать, здесь можно, никто не услышит.

Натянутый между небом и землей, между крепкой рукой Князя и дилдо на полу, Венечка не уверен был, что сумел бы удержаться от криков. От каждого удара он вздрагивал всем телом, ерзая на силиконовом члене. Контраст ощущений был восхитителен. Венечка кончил бы, но он помнил о запрете и потому ждал новых ударов с нетерпением — только боль помогала отвлечься от того, что уже томилось внутри. Он сдавливал свой член у основания, пытаясь снизить возбуждение, но получалось слабо.

Наконец Князь разжал кулак, выпуская волосы, и отбросил флоггер. Обошел Венечку, уселся на диван. Венечка только теперь увидел, что он босой. Взять бы в рот его пальцы, провести языком вдоль ступни, размять подошвы чуткими руками... Он отлично знал, что это доставит Князю удовольствие. Венечка облизнул губы.

— Ты хочешь кончить, Бемби?

— Да, господин Князь... очень, — Венечка поразился тому, каким хриплым и возбужденным был его собственный голос.

— Руки за спину.

Князь подвинулся на край сиденья, вытянул ногу и накрыл ступней его член. Венечка ахнул. От одного этого прикосновения можно было кончить. Он подался навстречу, вжимаясь головкой члена в тонкую кожу свода, потом насадился на дилдо и снова дернул бедра вперед, теряя всякий контроль над собой. Член был зажат между его животом и подошвой Князя, и Венечка тянулся навстречу этому тесному плену, чувствуя, что все, уже все... Он кончил, стиснув зубы и задержав дыхание, чтобы не стонать. Капли спермы потекли по ступне Князя, между пальцев и по тыльной стороне, Венечка смотрел на это, не отрываясь, и пытался отдышаться. Потрясающий оргазм, и он стоил того, чтобы ждать и терпеть.

— И что же мне с этим делать теперь? — сказал Князь весело, усаживаясь поудобнее и закинув ногу на ногу. — Ну-ка, прибери за собой. Языком, Бемби.

Венечка как в тумане наклонился к его стопе. Ничего нового для Венечки в этом не было, Галина не раз заставляла вылизывать забрызганные им туфли, и это было... скользко и чуть горьковато на вкус, но не настолько противно, как он предполагал. Он старался не думать о том, что слизывает собственную сперму; дикая мысль и явно лишняя в такой момент. Лучше сосредоточиться на стопе Князя, это территория уже известная и безоговорочно приятная. Венечка вспомнил тот вечер у Галины, когда впервые провел языком по этой коже. Казалось, что с тех пор минула целая жизнь. Тогда он не мог наслаждаться процессом, слишком боялся, но теперь... О, теперь он смотрел на Князя совершенно иными глазами.

Последние отголоски оргазма утихли, и на тело опустилась блаженная усталость. Неторопливо посасывая пальцы Князя, он осторожно снялся с дилдо и сел поближе к креслу, подобрав под себя ноги. Спермы давно уже не оставалось ни капли, но он все водил по коже языком, губами, легонько прикусывал; Князь вздрагивал от этого, и Венечка подумал — у него, наверное, стояк как камень сейчас. Отчего-то эта мысль наполняла его скорее гордостью, чем страхом.

— Ну и кто из нас садист после этого, — пробормотал Князь, морщась и поправляя член в штанах.

Венечка положил голову ему на колени. Закрыв глаза, он мог с легкостью представить, как Князь силой принуждает его к минету, и это воображаемое порно было горячо и восхитительно, не в последнюю очередь оттого, что вероятность подобного сценария стремилась к нулю. Князь был бы не Князь, если б нарушал обещания. О принуждении надо было бы просить.

Венечку так и подмывало дотронуться до чужого члена, накрыть его ладонью, почувствовать, какой он твердый. Увидеть, как изменится лицо Князя. Вместо этого он продолжал тихо сидеть у хозяйских ног; послушный саб, занятная игрушка, но — чужая и какая-то дефективная. Венечка не осмеливался переступить эту грань. Собственный интерес поражал его, он был... противоестественен.

— Ты голодный? Пошли съедим чего-нибудь, — сказал наконец Князь, взъерошив ему волосы. — Тут сушарня на первом этаже. Я б предпочел кусок мяса, но суши с отбивной еще не придумали, а куда-то ехать мне сейчас влом.

Если б он сел сейчас в водительское кресло, в отходняке после сессии и отвлеченный на свое возбуждение, они доехали бы, наверное, до ближайшего столба. Венечка вообразил, как полиция извлекает их трупы из покореженного автомобиля, и команда типа CSI находит следы его спермы и слюны у Князя на ступне.

— Суши так суши, звучит заманчиво. Надо же когда-то попробовать.



***


Назавтра в коридоре института Венечка мельком видел Машу-Дашу, но вспомнил сразу не минет в туалете «Хрюши», а наказание. Вибратор, флоггер, иззелена-голубой дилдо... Венечка улыбнулся.

Князю хотелось почаще давать повод для расправы.

Мысли о их последней встрече снова привели Венечку в неловкое, неуместное возбуждение. Он был на лекции, казавшейся бесконечной, то и дело поглядывал на телефон, но цифры сменялись так неохотно, будто время заснуло от скуки. Не выдержав, он прокрался к выходу из аудитории, прячась за спинами сокурсников. Выждав момент, когда преподавательница отвернулась, Венечка юркнул к дверям и благополучно улизнул.

Еще в коридоре, быстрым шагом направляясь к туалету, он торопливо набрал сообщение: «Дрочу в туалете института, это все вы виноваты». Замирая от сладостного ужаса, отослал. Реакция не заставила себя долго ждать: едва Венечка успел уединиться в кабинке и вынуть член, телефон залился нежной трелью.

— Бессовестный похотливый олененок, я же на работе...

Голос Князя превратил кровь в патоку. Зажмурившись и прижимая сотовый к уху, Венечка ласкал себя. Мир исчез. Во всей Вселенной существовали только голос в телефоне и рука на члене. Только бы Князь не умолкал! Не важно было даже, что именно он говорит, хоть сводку новостей, от его голоса мурашки бежали по загривку.

— Отшлепать тебя за такие фокусы... Отхлестать, пока слезы не брызнут, пока кожа не станет горячей...

Венечка видел насквозь эту деланную строгость: Князь с готовностью принял правила игры. Тяжелое дыхание врывалось между слов. Венечка подумал — да он же... тоже. Закрылся в туалете, а может, просто запер дверь в кабинет и прямо там трогает себя, гоняет член в кулаке. От этого все аж сильнее встало, и Венечка задышал загнанно, чувствуя, что выходит на финишную прямую.

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю, Бемби? Я придумал кое-что, тебе понравится...

Венечка застонал, кончая, и разбрызгал сперму по полу. Ноги едва держали, он оперся плечом на перегородку. Еле-еле отдышался. Мир возвращался; в коридоре стало шумно, кажется, кончилась пара, потом хлопнула дверь — кто-то вошел, и игнорировать Вселенную больше не получалось. Князь молчал, кажется, еще слышно было его дыхание, но звуки окружающего мира заглушили все.

— Мне надо идти, — прошептал Венечка в трубку и скинул звонок, леденея от собственной наглости.

Он привел себя в порядок, и по дороге в коридор, поймав свое отражение в мутном, засиженном мухами зеркале, подумал: «Выпорет и будет прав». Бессовестная выходка, игра в одни ворота, но что делать? В его отношениях с Князем не было четких правил, да им не было даже названия, и наверное, долго так продолжаться не сможет, оттого каждое волшебное мгновение стоило ценить как дар.

Возвращаться в аудиторию не было резона — в расписании после утренней пары зияла дыра, куда-то надо было деть себя на пару часов. Традиционно между лекцией голосистой мымры Венчик и семинаром старика Гробовского Венечка пил кофе. Он спускался на первый этаж, проходил мимо гардеробной и уже оттуда видел кофе-автомат в углу, возле стендов с объявлениями об отчислениях, должниках, и прочей бюрократической мишурой. Автомат выдавал недурной кофе нескольких видов и один растворимый чай, на вкус как горячий лимонад. То, что в меню возле серебристых кнопок значилось как гордый «горячий шоколад», на деле было водянистым какао, но чаще всего Венечка пил именно эту бурду — от кофе во второй половине дня он плохо спал, а чай был совсем уж мерзостный.

С картонным стаканчиком в руке Венечка выходил из здания и садился на ступеньки, с краю, у правого парапета: в погожий день оттуда в просвет между деревьями виден был клочок панорамы, и в голубоватой дали между старыми советскими зданиями торчал стеклянный небоскреб. От сидения на рюкзаке тетради вечно мялись, но так все же удобнее, чем на голом бетоне, да и здоровье лучше беречь. Поставив стаканчик на ступеньку рядом с собой, дожидаясь, пока подостынет кипяток и кутаясь в куртку, Венечка зарывался в учебник или какую-нибудь неприметную книжку. Своего рода ритуал, существовавший с первого курса, когда окна были, а знакомых, с которыми можно их провести, еще не было; но даже теперь, когда элита курса милостиво не возражала против его присутствия, Венечка по привычке предпочитал общество парапета и стаканчика. Популярность приходит и уходит, а парапет знает, что такое верность.

Утром был туман, и до сих пор сероватая дымка скрывала не только далекий небоскреб, но даже конец улицы, простиравшейся перед Венечкой. Шум города тоже доносился чуть приглушенно, и оттого близкие звуки казались четче. Прошуршал совсем рядом пакет, шаги затопали вниз по ступенькам, и боковым зрением Венечка увидел чью-то фигуру за плечом, а потом... Шмяк! Еще теплое какао веером разлилось по ступеньке, стаканчик и пластмассовая крышка поскакали по лестнице.

— Ой, — воскликнул незнакомец, — тысяча извинений, я не нарочно, честное слово.

Венечка встал, подхватил рюкзак, спасая от быстро расползавшейся лужи, без особого сожаления оглядел бледно-коричневую кляксу на бетоне.

— Ничего. Все равно там ни вкуса, ни запаха.

— Вздор, я виноват и должен загладить свою вину. Я куплю тебе новый кофе, вот что.

Венечка пожал плечами, но неуклюжий прохожий настроен был решительно и возражений не принимал.

— Это вопрос принципов, — пояснил он и протянул руку: — Меня Артур зовут.

— Веня.

— Веня, я отказываюсь пить дрянной кофе из автомата, и возражения не принимаются, я должен извиниться как следует. Кафе. Куда предпочитаешь?

Ритуал все равно уже накрылся медным тазом, а полтора часа на что-то надо было убить. Венечка вздохнул и сдался:

— Наверное, в «Хрюшу» ближе всего, — Артур кивнул и, дождавшись, пока Венечка уберет в рюкзак книгу, последовал за ним. — У тебя тоже окно? Ты здесь учишься?

— Типа того. Там, — Артур неопределенно махнул рукой.

Для студента он был слишком хорошо одет, да и лицо его было Венечке незнакомо, но бездельники при деньгах нередко появлялись только к сессии, благо, купить Пономаренко не составляло труда.

— Нужно быть тем еще мазохистом, чтобы пить эту растворимую дрянь из автомата. Тебе это так нравится?

Венечка привычно подавил холодок в животе — люди часто говорили подобные вещи, даже не подозревая о том, насколько близко подобрались к его тайне.

— Это вроде ритуала. В этом есть что-то умиротворяющее — посидеть молча, глядя на жизнь, наедине с городом. Я беру с собой что-нибудь теплое, просто чтобы не замерзнуть, и не так важно, что именно.

— Ты одиночка? Я тоже. Я чувствую себя одиноким, даже когда меня окружает толпа. Они не понимают, да что они могут понимать... Вокруг одно быдло. Люди думают только о том, чтобы повыше залезть, пожирнее поесть и подольше пожить. Бегут без оглядки, как какие-то роботы. Живут по накатанной, не вылезают за привычные им рамки... А вот ты не такой. То, что ты сказал, «ритуал»... Ты умеешь ценить то, что по-настоящему того стоит. Мгновения, когда чувствуешь себя живым, живее всех.

Слушать Артура было странно. Слова его удивительно резонировали с чем-то внутри Венечки. Он понимал прекрасно, о каких мгновениях говорил Артур, хоть, конечно, тот имел в виду совсем другое — не темные комнаты, не всхлипы, не шлепки ремней о плоть.

— Их как-то хочется держать в тайне от всего мира, — пробормотал Венечка, поправляя рюкзак на плече.

Они оставили позади ступеньки и двинулись вдоль по улице, неторопливо лавируя между застарелыми сугробами и припаркованными машинами.

— Эгоист. Одобряю, — покивал Артур. — Но когда видишь человека первый и последний раз в жизни, тянет пооткровенничать. Это как попутчики в поезде. Знаешь, когда я впервые почувствовал себя живым? Когда понял, что я смертен. Понял по-настоящему, не рассудком.

— Это как?

— Мне было четырнадцать, я подрался в школе со старшеклассником. Он был сильнее. Прижал меня к полу и душил, у меня все перед глазами плыло, стало темно, я чуть не обделался, а потом вдруг, ты понимаешь, передо мной открылись райские врата... это было так необыкновенно, неописуемо, я не понял даже, что снова дышу, что меня отпустили.

— Ничего себе...

Вывеска со свиньей выпрыгнула из тумана, и Венечка свернул в подворотню. В «Хрюше» сытный дух помещения окутал их липкой пеленой.

— Расскажи мне что-нибудь в ответ, для симметрии? — попросил Артур. — Какую-нибудь грязную тайну. А то я разоткровенничался и теперь чувствую себя как-то уязвимо, надо срочно восстановить равновесие. Для меня эта история очень личная, можно сказать, характерообразующая.

Они как раз проходили мимо знакомой двери возле лестницы, и Венечка хмыкнул.

— Позавчера в этом туалете незнакомая девушка делала мне минет. И потом я чувствовал себя очень живым. Не очень-то характерообразующе и не то чтобы большая тайна, но...

Он опустил, разумеется, ту промежуточную часть истории, где Князь хлестал его флоггером, насаживая на дилдо; строго говоря, Венечка не соврал, потому что действительно чувствовал себя невероятно живым в тот день, хоть Маша-Даша была к тому лишь косвенно причастна.

— Веня, да ты прямо полон сюрпризов.

— Обычно я не рассказываю о себе такого.

— Но-но, не вздумай смущаться, все только начало становиться интересным! — Артур придвинул себе стул, сбросил куртку, оставшись в свитере с горлом. — И как тебе понравилось?

— Мне было приятно, конечно, но... мы с ней ни до того, ни после не общались, я не очень понимаю, как это вообще, просто взять и сделать минет незнакомому парню?

— Да уж. Я б не смог!

Они рассмеялись. Подошел официант в хипстерских очках и с ламинированными меню, Артур заказал кофе, пиво и какую-то мелочевку в качестве закуски, в самый раз для дружеской беседы — сухарик или кольцо кальмара можно успеть забросить в рот, прожевать и проглотить, пока другой говорит. С Артуром было легко. Без неловкости, почти всегда сопровождающей новые знакомства — видимо, оттого, что оно началось с таких обезоруживающих фактов из биографии друг друга.

— Значит, ты из тех, кто трахается только по любви? — улыбнулся Артур, но не обидно, хоть и насмешливо.

— Да нет, не то чтобы... Но какое-то взаимное влечение должно же быть, чтобы захотеть делать такие вещи с другим человеком? На уровне мозга, я имею в виду, это же не просто увидел привлекательное тело, сунул, вынул и больше не встречал, это доставление удовольствия чужому человеку...

— Ты думаешь, принимающая сторона от процесса ничего не получает?

— Нет, почему... Я люблю, например, делать куннилингус, но я не веду в укромный уголок каждую девчонку, которая мне приглянулась, чтобы ублажить ее здесь и сейчас. Не знаю. Наверное, я просто не ожидал такого, вот и все.

Артур с сомнением оглядел его, будто пытаясь сложить в голове некую головоломку, которая складываться никак не желает.

— Еще недавно в моей жизни была любовь, большая и чистая, а также восхитительно грязная, но увы, как выяснилось, без взаимности, — сказал он задумчиво, — меня не хотели любить правильно и выбросили, как котенка на помойку.

— А правильно — это как?

— Правильно — это как надо мне.

— Эгоист, — фыркнул Венечка, цитируя самого Артура, но тот недовольно поджал губы.

— Я? Когда хочешь быть с кем-то — делаешь ему то, чего он хочет, так ведь? Если есть это самое влечение на уровне мозга, на уровне чувств, эмоций, то становится похуй на свои какие-то предрассудки, ведь правильно? Хочешь доставить любимому человеку радость, наслаждение... ничто этому не может помешать. Либо ты мудак, которого заботит только собственное удовольствие.

Венечка всматривался в мутные глубины кофейной чашки. В логике Артура было что-то порочное, но его слова липли, как репей.

Артур еще дважды заказывал пиво для себя и чай для Венечки, на столе уже скопилась маленькая армия пустой посуды. Время пробежало незаметно. Странный это был разговор. Венечке казалось, будто он смотрит фильм с сурдопереводом: оригинальная звуковая дорожка была вполне ванильной, но все слова Артура приобретали любопытный оттенок в контексте венечкиной жизни со всеми ее тайнами.

— Блин, уже половина?! — он спохватился, когда пора было уже сидеть в аудитории, и торопливо распрощался с Артуром. Было неловко оставлять чек на него, но Артур настоял, не желая и слышать о том, чтобы раскидать пополам; они сошлись на том, что в следующий раз угощает Венечка, и нежданно-негаданно договорились о новой встрече.

Все это удивительно напоминало начало замечательной дружбы, по крайней мере, если верить киношникам: с реальными друзьями Венечка дела практически не имел.



***


Он опоздал к Гробовскому и весь семинар избегал буравящего взгляда, чувствуя его лбом, как перфоратор. Делая вид, что усердно конспектирует, Венечка размышлял о том, что такого мог придумать для его наказания Князь. Спина еще болела после флоггера, и, поводя плечами, Венечка вспоминал огненные поцелуи ремешков, приходилось заставлять себя сидеть спокойно, чтобы не ерзать все время. Прошлая встреча... о, это было что-то. Чем такое переплюнешь?

Воображение убегало за горизонт, как кошка, и приносило к его ногам мертвых птиц. В последнее время он слишком часто думал о Князе, и фантазии становились все более нездоровыми.

По ночам, когда все спали, он яростно двигал рукой на члене, представляя себя связанным и беспомощным в руках Князя. Неистово фантазировал о том, как Князь насилует его в рот, удерживая под затылок, совершенно беспощадно, вонзаясь до горла, член его был в этих фантазиях просто огромным. Венечка представлял слезы на своих щеках, потеки слюны и предэякулята на подбородке, свои жалобные, обрывающиеся стоны, превращающиеся в жалкое бульканье. Он задерживал дыхание, пытаясь почувствовать, как задыхался бы с членом в горле, дергал рукой как эпилептик и предусмотрительно кончал в скомканную футболку, трусы или носок, чтобы не спать на мокром. Спрятав вещдоки за диван, Венечка заворачивался в одеяло с головой и крепко зажмуривал глаза, пытаясь спрятаться от волны стыда и раскаяния, немедленно накатывавшей после таких фантазий.

Он не хотел, разумеется, быть изнасилованным, и парадокс в том, что как бы его ни возбуждал образ Князя, вышедшего из-под контроля, в реальности Венечка бежал бы от него как от огня, если бы даже заподозрил, что такое возможно. Именно стальные нервы и железная выдержка Князя позволяли довериться ему, стоять перед ним раздетым, связанным, раздвинув ноги, и знать, что Князь не воспользуется этим ради собственного удовольствия... однако ночью, под одеялом, все происходило именно так. В грязных фантазиях Венечки Князь с демонической усмешкой расстегивал ширинку и пользовал его как последнюю шлюху, без спросу и без осторожности, и это было горячо, крышесносно и абсолютно неправильно.

Однако представить себе, что он может по собственной воле взять в рот или лечь под Князя без принуждения, было еще страшнее, еще чудовищнее. Венечка злился на себя, злился на Князя, на Маргариту, на Галину и на весь окружающий мир, и продолжал маскировать под насилие то, что не могло никак быть его желаниями, просто потому, что не могло быть никогда.

Сидя на семинаре, легко было ругать себя за слабость, но Венечка знал, что вечером, под одеялом, он снова будет дрочить на Князя — на секс с Князем, — и после снова считать, что не хочет ничего подобного. Господи, когда все стало таким сложным? Как легко и правильно было любить Маргариту, идеальную, прекрасную, и почему нельзя было иметь с ней вот то удивительное, которое было у него с Князем? Почему ни к ней, ни к Галине он не испытывал такого притяжения?

Гробовский задержал их на четверть часа, казалось, он и вовсе забыл, что все семинары должны когда-то заканчиваться. Из-за его неотрывного взгляда Венечке казалось, будто в задержке виноват он лично, хотелось превратиться в черепаху и втянуть голову в плечи насовсем. Когда студентов наконец отпустили, он долго копался, двигаясь, будто под водой, и вышел в коридор одним из последних.

У высокого окна, напомнившего Венечке лофт Маргариты, ждал декан с пухлой папкой под мышкой. Он пощелкал узловатыми пальцами, привлекая венечкино внимание, но даже эта беспардонность не перекрыла впечатления: вот как — теперь декан сам к нему приходит, да еще и ждет?..

— Рачков, смотри сюда. Съездишь к Коновалову, хорошо? Это другой проект, новый, очень важно сразу проявить твердость. Потом, конечно, пойдем на некоторые уступки, но для начала — ни шагу назад, понял? Иначе съест без соли, я его знаю. Постарайся, Веня, надеюсь на тебя. Сдюжишь — на экзамен можешь не приходить, поставлю высший балл автоматом.

Ишь ты, как он запел: «Надеюсь на тебя!» Кажется, Венечка недооценил уровень собственной крутизны в глазах Пономаренко.

Полистав бумаги в метро, Венечка понял, что предстоит нелегкая битва, и не ошибся: Коновалов уперся рогом сразу и намертво.

— Вот эта лужа, — сказал он, тыча в голубое пятнышко на плане, и Венечка с тоской вздохнул, — вы ее стираете с карты, я — с лица земли, и туда ей и дорога.

— Это не лужа, а пруд. И без разрешения с ним нельзя ничего делать, там утки гнездуются... вот, — он порылся в бумагах и вытащил распечатку. Декан, слава богу, был предусмотрителен и дотошен в том, что касалось переговоров с «Тишиной».

— Какой пруд, да там глубина полметра в дождь! — Коновалов пробежал глазами распечатку и оттолкнул листок от себя. — Что это за трэш?

— Статья из блога местного орнитолога.

— Да вертел я его блог, тоже мне, документ.

Венечка дотянулся до ускользнувшего по столу листка и терпеливо подвинул обратно:

— Не документ, конечно, но это значит, что просто засыпать этот пруд строительным мусором у вас не выйдет.

— С чего это? Пруд высох, камыши сгнили за зиму, сплошь и рядом бывает, ни следа не найдешь. На плане нет — значит, не было. Утки могут себе в в другом месте гнездоваться, мало ли луж. Чтобы какая-то Серая Шейка вставляла мне палки в колеса? Из-за двух или трех несчастных уток банальная лужа вдруг превращается в проблему, решение которой требует отсоса зеленым и постановления суда, да и то нет гарантии, что решение будет в нашу пользу!

— Вот этого орнитолога нашли за пять минут, пробив локацию в поисковике. Это значит, что вполне могут найтись и другие... заинтересованные. Там, может, еще какая-нибудь живность обнаружится, тритоны, жабы...

— Эти зоофилы из общества защиты вот этого всего писаются кипятком от каждой козявки. Бемби, мы строим офисный комплекс, жабам там нет места.

— Все эти «зоофилы» могут очень легко превратиться в проблему куда больше, чем беготня с бумажками, если выяснится, что вы построили этот комплекс на природоохраняемом объекте. А кто окажется виноват? Геодезисты, которые не внесли его в план?

— Не первый и не последний раз.

Не прошло еще десяти минут с того момента, когда Венечка закрыл дверь кабинета, а переговоры уже зашли в тупик, атмосфера накалилась, а сияющее видение зачетки несколько поблекло в воображении. Но больше всего бесило даже не это, а глубина пропасти между мудаком-начальником и заботливым, всегда здравомыслящим Домом. Как Джекилл и Хайд! И ладно бы приходилось иметь дело только с одним...

— Вам нужно заключение эксперта, — сказал Венечка, чувствуя, что теряет терпение.

— Мне нужна стерка. Я твоему декану могу и напрямую позвонить, так что не ерепенься. Все равно будет по-моему.

— Красный! — Венечка хлопнул ладонью по столу.

— Э, нет. Здесь это не работает! И не думай.

— Красный, — повторил Венечка упрямо.

Коновалов вздохнул.

— Перемирие на сбросить пар?

— Когда уладим дела.

— Бемби! Это шантаж!

— И как, работает? — поинтересовался Венечка со всей холодностью, на которую был способен.

— Захрена я с тобой связался вообще, объясни мне? Здесь не даешь, там не даешь, может, тебя конкуренты заслали, чтобы ты мне нервы шатал по всем фронтам?

Он сказал это в запале, но Венечка почувствовал, как душа стекает в пятки. Впрочем, Князь и сам пожалел, похоже, что затронул больную тему. Встал за спиной, аккуратно положил руки Венечке на плечи, помассировал, разминая.

— Поехали уже, — сказал он мягко, — по дороге договорим.

Ругаться за рулем — совсем плохая идея, но Венечка промолчал и послушно собрал бумаги в папку. Коновалов не дал ему даже сложить все в рюкзак, нетерпеливо встал у двери, и Венечка зашагал за ним, прижимая папку к груди; впрочем, для машины сойдет и так, это не по подземке трепыхаться через толпу. В машине они лениво переругивались, потом встали в пробке, и Венечка разложил карту на коленях. Коновалов, казалось, не намерен был сдвинуться ни на йоту, но потом вдруг сказал задумчиво:

— Может, получится выбить заключение, что пруд не имеет ценности. У меня есть один прикормленный эколог...

— А совесть у вас есть? — возмутился Венечка.

— ...но если нам все равно не дадут разрешение, придется эту лужу учитывать при проектировании.

— Ну так учитывайте.

— Допустим, я присяду с архитектором, прикинем, что можно сделать. Но я не могу тебе гарантировать, что клиент выберет этот вариант.

— Выберет, если вы не дадите ему другого.

— Бемби, ты акула бизнеса, — рассмеялся Коновалов. — Япошки не любят нефункциональных пустот. У тебя есть какие-то конкретные идеи, что делать с прудом?

— Господи, ну задвиньте им, что будет крутая рекреационная зона по фэншую...

— С встроенными утками, — хмыкнул Коновалов. — Дай сюда...

Он нашел среди бумажек распечатку из блога орнитолога и уставился на фотографию буроватой воды в камышах. Хмыкнул, задумался, и Венечка почти физически почувствовал, как дело сдвинулось с мертвой точки.

Сзади возмущенно посигналили — пробка потихоньку рассасывалась. Коновалов сунул ему бумаги и сосредоточился на дороге. Вскоре они вырулили из транспортного ада, и дальше движение шло нормально. Венечка не узнавал района — в прошлый раз, кажется, слишком занят был своими ощущениями. Машина свернула в дворы.

В подъезде он помнил фрагменты, расположение лестницы, цвет стен. Дом был современный, еще не изгаженный сомнительной публикой, с кодовым замком. Четвертый этаж без лифта.

— При моей сидячей работе это скорее плюс, хоть ноги размять два раза в день, — сказал Князь, отпирая дверь квартиры и пропуская Венечку вперед. — Проходи, раздевайся.

Это прозвучало так обыденно, что Венечка замешкался, повесив куртку на крючок в коридоре и оставив в углу ботинки. Переход от Коновалова к Князю иногда случался слишком плавно, и не совсем понятно было, прилично ли уже снимать перед ним штаны или лучше пока сохранять видимость деловых отношений.

Венечка стащил через голову свитер, опустил на столик в прихожей, куда Князь бросил ключи и перчатки. Через не до конца закрытую дверь видна была спальня с большой кроватью, на краю которой лежала вешалка; подавшись чуть вперед, Венечка увидел Князя. Тот, стоя в одних трусах, складывал брюки по стрелкам, затем аккуратно перекинул их через перекладину вешалки и убрал в шкаф. Это была, разумеется, не новость — что Князь любит порядок, — но Венечке стало вдруг неловко за свои дурацкие носки с футбольными мячами, протертые на пятках почти что до сеточки, за немытую голову и несвежую рубашку. Он торопливо содрал одежду, бросая ее на пол, но тут же поднял и сложил как мог ровно, стопочкой, водрузив на самый верх вывернувшийся наизнанку свитер; заметив лохматые от ниток швы, Венечка вытряхнул его лицевой стороной наружу и снова сложил. Торопливо опускаясь на колени перед дверью, он с опаской нюхнул свои подмышки. За день набегался, и надо бы привести себя в порядок, во всех местах, учитывая, зачем он сюда приехал, но не хозяйничать же в чужой ванной.

Дверь открылась, Князь глянул на него сверху вниз. На нем были черные джинсы и футболка — не то домашние, не то надевавшиеся специально для сессий. Венечка выдохнул: в глубине души он опасался, что Князь так и выйдет к нему голым, и с этим придется что-то делать.

— В ванную надо? — спросил Князь, и Венечка с облегчением кивнул. — Шагай.

Князь включил ему свет и зашел в ванную вместе с Венечкой, положил чистое полотенце на стиральную машину. Вымыл руки, выдвинул ящик столика под раковиной:

— Сам справишься или помочь?

Венечка заглянул в ящик.

— Справлюсь.

Князь оставил его одного, и Венечка занялся подготовкой. Одноразовые клизмы были ему давно знакомы, еще Галина приучила, и теперь Венечка испытывал к ней смутную благодарность. К Князю тоже — хорошо, что не нужно было ничего у него просить, а тем более самому идти за такими вещами в аптеку; Венечке казалось, что все увидят его насквозь и уж точно поймут, что клизма — для него, а не для захворавшей бабушки, и нужна она потому, что Венечка увлекается извращениями.

Кого не травили в школе — тому не понять, как можно принимать на свой счет любой смешок, любой косой взгляд.

Уже стоя под душем, он вдруг подумал — все причиндалы в ящике, клизмы, латексные перчатки, флакон смазки чуть ли не промышленных размеров, — не для него здесь появились. В этой продуманности, вежливой деликатности сквозил опыт. Венечка раньше не особенно задумывался о бывших — а может, и нынешних — любовниках Князя, о других сабах, которые у него могли быть; отчего-то думать о них было неприятно. Он поменял все предметы в ящике местами, стремясь оставить след своего пребывания, пометить своим прикосновением. Ребячество, да еще и совершенно беспочвенное: кто он такой, чтобы ревновать Князя? Сабу ревность не положена, а на любовника Венечка никак не тянул, впрочем, формально он и не принадлежал-то Князю, бегал к нему тайком от Маргариты, собираясь — или уже не собираясь? — приносить ей клятву верности...

Венечка до боли закусил губу. Бегать ему оставалось считаные дни.

Чистый изнутри и снаружи, с влажными волосами, он вышел из ванной, уже чувствуя легкую дрожь предвкушения. В огромное, как пол-одеяла, полотенце можно было завернуться хоть по уши, но Венечка сбросил его, решившись на беззащитную наготу. В квартире было тихо. Оставляя мокрые следы на ламинате, Венечка приоткрыл дверь в ту комнату, где Князь порол его в прошлый раз; про себя он называл ее «пыточной». Окна выходили на запад, из-под опущенных не до низу тканевых ролет сочился вечерний свет, на удивление теплый — кажется, солнце все же пробилось через туман перед самым закатом. Черные громады тренажеров — или все же пыточных агрегатов? — вставали по обе стороны от двери. В комнате почти не было мебели, помещение казалось больше из-за этой непривычной пустоты, не загроможденной хламом, в нем было очень много воздуха, но не слишком: в самый раз.

Не бездонный лофт Маргариты, но и не забитая вещами хрущевка Галины.

Он почувствовал прикосновение к спине и вздрогнул всем телом — не то от неожиданности, не то от возбуждения. Князь провел рукой по лопаткам, проверяя, остались ли следы с прошлого раза, и Венечка чуть откинулся, пока не почувствовал тепло чужого тела плечом, спиной, бедром. Кровь прилила к щекам: он вспомнил, о чем фантазировал прошлой ночью, позапрошлой...

— Свяжите мне руки, — попросил он.

— Веревкой? — дыхание Князя щекотало плечо, еще влажная кожа покрылась пупырышками.

— Не важно, чем.

Князь отодвинул его с дороги и вошел в комнату. Он принес пару свечей, Венечка наметанным взглядом прикинул скорость горения и температуру расплавленного парафина на коже. Тут же понял, что прав насчет функции тренажеров, сегодняшнее действо явно намечалось на них: Князь поставил свечи на черное сиденье, обитое не то кожзамом, не то клеенкой и поднятое до середины бедра. Слишком высоко для тренажера, но в самый раз, чтобы перекинуть через него беспомощного саба.

Венечка сглотнул.

Солнце за окнами, кажется, выдало все, на что было способно, и теперь свет едва пробивался через узкую полоску окна, сероватый и тусклый. Князь зажег свечи и опустил ролеты до самого низа, он двигался по комнате, словно тень, и все это ощущалось Венечкой как единственно правильное и истинное. Он провел ладонью над пламенем свечи, растер по пальцам бледную полоску сажи.

— Развлекаешь сам себя? — спросил Князь.

— Ну раз больше никто этим не занимается...

Князь шутливо погрозил ему пальцем:

— Не дерзи мне, Бемби, сейчас займусь — мало не покажется.

— Вы все обещаете...

Венечка сам не знал, что в него вселилось — он явно нарывался сегодня. Может, злосчастные утки были в этом повинны, хотя он знал точно, что Князь оставляет работу на работе, и Венечке тоже стоило бы выбросить дела из головы.

Князь подал ему кожаные браслеты с полукольцами для карабинов, помог застегнуть, и его почти невесомое прикосновение к запястью ударило будто током. Карабин с щелчком соединил руки за спиной.

— Я заказал для тебя забавную игрушку, — сказал Князь, исчезая из пятна света и вновь возвращаясь с черным дилдо в руке, — доставили с утра.

— Если вы про это говорили, что мне мало не покажется, то это несерьезно, — фыркнул Венечка.

Дилдо и впрямь был совсем небольшим, с одной стороны свисала трубка с какой-то фиговиной на конце, в целом, невзрачная штука. Но Князь усмехнулся, совсем как в венечкиных похабных сценариях, и ничего не сказал в ответ, только выдавил смазки на матовую поверхность. Заинтригованный Венечка повернулся к нему задом, оперся плечом на тяжелую металлическую раму тренажера. Маленькая игрушка втиснулась в анус с приятной легкостью, а потом Венечка понял, что в ней такого забавного.

Она увеличилась в размерах.

Фиговина на конце трубки оказалась грушей для нагнетания воздуха, совсем как в тонометре. Князь сжимал ее в кулаке, медленно и ритмично, и с каждым движением его руки дилдо рос, растягивая анус, все больше и больше. Суровая неотвратимость его роста ошеломила Венечку, сфинктер пульсировал, сжимаясь на латексной поверхности. Игрушка была легкой и оттого совершенно непривычной, она не выскальзывала под собственным весом, и Венечка заерзал, потянулся к ней скованными руками.

— Я сейчас лопну...

— Я тебе разрешал говорить? — спросил Князь строго, но на смену ритмичному звуку компрессора немедленно пришло шипение выпускаемого воздуха.

Игрушка внутри ощутимо уменьшалась в размерах, но еще отнюдь не достигла своей изначальной толщины, когда Князь мягко потянул за конец и снова засадил, едва высвободив до середины. Венечка подавался вслед за движением, мучимый нелепым страхом, что его вывернет наизнанку, нелепым оттого, что с Галиной ему доводилось принимать дилдо ничуть не меньше.

Игрушка снова заскользила наружу, послушная руке Князя, и в последний момент, вопреки ожиданиям, не всадилась снова глубоко внутрь, а исчезла, на бесконечно долгие несколько секунд оставив анус совершенно раскрытым. Венечка с ужасом ощутил прикосновение прохладного воздуха к внутренним стенкам, но вслед за тем скользкие от смазки пальцы Князя необычайно ласково и осторожно очертили края заднего прохода. Венечка почувствовал неумолимое и внезапное приближение оргазма, совершенно его огорошившего, подался навстречу пальцам и кончил стремительно и просто чудесно, сжимаясь вокруг них.

— Непослушный олененок! Как ты думаешь, что я с тобой сделаю после этого? — спросил Князь, и голос его был какой-то даже веселый, будто все шло в точности по плану.

— Накажете, — хрипло отозвался Венечка, силясь вынырнуть из блаженного дурмана, — накажете и будете правы...

— Стой так и не двигайся.

Князь ушел, но сразу вернулся, неся на тарелке пару кубиков льда. Венечка представил, как безжалостные пальцы вталкивают ледышку ему в анус, и по ногам немедленно начинают течь капли талой воды; он задрожал. Послеоргазменное марево уже отпустило его, и теперь снова охватывал радостный ужас, обычный для хорошей сессии.

Князь оставил тарелку на импровизированном столе и взялся за флоггер. Развернув Венечку, заставил выпятить грудь и стегнул раз, другой, третий, снова и снова, с обеих сторон, не прекращая ни на мгновение. Венечка запоздало вскрикнул, отшатнулся и впился ногтями в сиденье, упершееся в бедро. Он не стал сгибаться, закрываться — заслужил, что уж теперь — и терпел, поскуливая, пока экзекуция не прекратилась. Соски вспухли и торчали, как у двенадцатилетней девочки, кожа налилась красными полосками; Князь взял с тарелки ледышку и провел по его разгоряченной груди.

Венечка снова представил его руку у себя в промежности, и как от пронизывающего холода поджались бы яйца, жалко скукожился член. Князь, однако, мучил только соски. Те закаменели, съежились и ощутимо ныли. Тающий лед капал, вода противно текла по животу. Наконец Князь отбросил ледышку, отряхнул руку от воды и легонько коснулся его губ.

— Отогреешь меня? — спросил он низким, чуть хриплым голосом, и Венечка простонал что-то утвердительное, ловя ртом его холодные пальцы.

Он сосал их жадно, ласкал языком, не выпуская, и едва заметил, когда Князь другой рукой взялся за свечу. Топленый парафин плеснул на истерзанную грудь, и Венечка замычал, прикусывая пальцы Князя. Восковая корка быстро застыла на холодной коже; Князь подцепил ее ногтями и содрал, чтобы снова капнуть горячим на пульсирующие от боли соски. Он поднес свечу совсем близко к коже, опаляя ее жаром пламени, и в воздухе тут же разлился запах жженого волоса. Венечка взвыл, выпуская изо рта пальцы, и Князь снова взял ледышку, успокаивая холодом боль от ожога. Он чередовал жар и холод, пока Венечка не перестал их различать и только подвывал тихонько, на одной ноте, боясь вздохнуть. Потом он поймал себя на том, что продолжает ныть, хотя его уже не трогают, и с трудом проглотил рвущийся наружу скулеж. В ушах звенело.

— Замерз? — спросил Князь мягко.

Венечка жалобно шмыгнул носом и кивнул.

Князь стянул через голову майку, промокнул его мокрую грудь и приглашающе развел руки:

— Погреть?

Венечка робко шагнул навстречу и прижался к нему, притискивая заледеневшие соски к чужой горячей коже. Князь обнял его, погладил по спине. Венечка вдруг почувствовал ком в горле, глаза защипало. Отчего — он не знал и сам, все казалось необычайно правильным, точно мир как-то пододвинулся, поерзал и встал на место.

Князь освободил Венечке руки и гладил его по волосам, по плечам, по спине. Без излишней чувственности, ничего такого, что заставило бы Венечку занервничать, но в то же время необычайно интимно. Кожа к коже, жар чужого тела, объятия человека, которому Венечка доверял. Так было правильно, и хотелось, чтобы эти нежности не заканчивались никогда, однако Князь отстранился; Венечка потянулся было вслед, но замер, запоздало поняв причину.

Слишком близко. Слишком возбуждает.

— Отдыхай. Я пойду чайник поставлю, — шепнул Князь, потрепав его по волосам, и Венечка кивнул, ненавидя себя.

Он постоял пару секунд, прижавшись лбом к холодному металлу рамы, потом встряхнулся и пошел следом за Князем.



***


Полотенце все еще валялось на полу, там, где Венечка его сбросил, и теперь оно оказалось как нельзя кстати: в кухне горел свет, и было совершенно невыносимо появиться там голым, оттраханным и выпоротым. Венечка набросил полотенце на плечи, обнял себя руками, заворачиваясь в мягкий кокон. Не то чтобы оно прикрывало стратегически важные места, но отчего-то так было уютнее.

Князь сидел на табуретке, прислонившись спиной к стене. Одетый; Венечка не мог сказать наверняка, ободряло ли его это или огорчало. Щурясь от яркого света, он подошел, кутаясь в полотенце, перешагнул одной ногой через Князя и оседлал его колени. Довольно уязвимая поза, уж больно широко оказались раздвинуты ноги. Гениталии свисали, как диковинный фрукт, анус сжался от беззащитности.

Князь, однако, не стал лапать, только положил ладони Венечке на бедра.

— Границы сильно сдвинулись со времени нашего знакомства. Это растущее доверие или я слишком на тебя давлю?

— Границы?

— Ты поначалу не хотел, чтобы я тебя трогал вообще, ты помнишь? А теперь кончаешь на пальцах...

Венечка спрятал запылавшее лицо у него на плече.

— Очень утомительно, должно быть, общаться с человеком, который сам не знает, чего хочет, — вздохнул он.

— Отчего же. Каждый расслабляется по-своему. Кто-то после сумасшедшего дня в офисе скульптуры точит из рисового зернышка, а я вот достигаю максимального покоя, когда подо мной кончает какой-нибудь олененок.

«Какой-нибудь», вот еще! Венечка поджал губы.

— ...но я рад, что ты осознаешь это, — продолжал Князь, — не знать, чего ты хочешь — не такая уж и проблема, если ты готов над этим работать. Единственное условие — это абсолютная честность, как передо мной, так и перед самим собой. Нет — говоришь «нет», да — говоришь «да». И если что-то у тебя «может быть», то нет нужды лишать себя этого превентивно. Я всегда остановлюсь, если ты скажешь мне остановиться.

— Я знаю.

— Если ты захотел что-нибудь попробовать — скажи. Это не значит, что ты сдаешь позиции. Не понравится — вернемся на исходную, будем считать опыт проваленным.

Все эти разговоры... От них бросало в жар. Венечка отпустил край полотенца, и оно лениво сползло Князю под ноги. Возбуждение заваривалось, как чай, крепчало, растекалось по венам. Сессия закончилась — или все-таки нет?.. Венечка поерзал, стукнулся острым коленом о батарею.

— Есть вещи, которые не больно-то можно откатить назад.

— К примеру?

— Пирсинг.

— Заживает, если с умом. Тебе это было бы интересно?

— Может, и было бы...

Венечка осторожно коснулся своих сосков, все еще болезненно припухших. Пирсинговой фантазией он не делился ни с кем: Галине не доверял, а с утонченной Маргаритой это казалось отчего-то неуместным. Носить тайну с собой, под одеждой, чувствовать хозяйскую руку всегда — было в этом что-то притягательное. Штанги в сосках — не обвязка под одеждой, не следы порки: не так страшно, если кто-то увидит... К тому же, они всегда напоминали бы о Князе, даже когда Венечке придется с ним расстаться — а «Самая темная ночь» уже подкралась совсем близко.

— Было бы, — повторил он уже уверенней.

— Тебе б пошло, — сказал Князь и, склонив голову, тронул его сосок языком.

— Ох...

Соски затвердели от холода, пришедшего следом за влажным прикосновением. Больно сжались — не так, как обычно. Венечка обнял было Князя за шею, но тут же опустил руки, прижал локти к бокам: не залез в душ после сессии, и теперь от подмышек разило душным козлом. Да и обниматься с Князем... Как девчонка, ей-богу. Стыдно.

Он опустил голову, глянул вниз, где его член уже не висел безвольно, а упирался Князю в промежность.

— То ли я теряю квалификацию, то ли это ты такой гиперактивный, Бемби, — хмыкнул Князь и сдвинул колени.

Венечка ахнул. Его член оказался в плену. Зажатый между бедрами Князя, направленный вниз, под совершенно неестественным углом, это было неудобно и почти больно — тереться нежной головкой о джинсовую ткань, но Венечка не мог остановиться и легонько покачивался, подаваясь навстречу этой тесноте.

— Я давно хотел спросить... Почему «Бемби»?

— Не знаю, — рассмеялся Князь, — первое впечатление, я тебя когда увидел, ты замер, как олень в свете фар. Оно как-то прилипло сразу. Мне перестать тебя так называть?

— Нет. Мне нравится. Очень. Я не люблю свое имя, а из всех прозвищ, которыми меня звали, это самое нормальное. Ну и... оно очень личное.

— Мое, — заметил Князь, будто невзначай.

Венечка тихо застонал. Джинсы намокли от предэякулята и теперь скользили, а не терлись, будто наждачка, и только грубый шов царапал при каждом движении.

— Это плохо? То, что я сейчас делаю? — спросил он, чувствуя, что дыхание сбивается.

— Ты дивно хорошеешь, когда собираешься кончать. Я вовсе не против понаблюдать за этим лишний раз.

— Все равно, я эгоист.

— Абсолютно.

Бедра будто сами собой дергались, толкаясь, вбиваясь, и Венечка чувствовал: Князю вот-вот будет, что созерцать. Забыв про все на свете, впился ногтями ему в плечи, потом, подчиняясь какому-то безумному порыву, притянул к себе его голову, и Князь, поняв без слов, взял в рот его истерзанный сосок. Венечка застонал. Горячий язык ласкал и мучил. Руки Князя переместились на ягодицы, больно сжали, и Венечку швырнуло за грань. Он кончил, запрокидывая лицо к потолку, со стоном, больше похожим на крик.

Так хорошо... Словно сквозь толщу воды он смотрел на Князя; тот, усмехаясь, укоризненно покачал головой, и Венечка опустил глаза. Уделал ему все джинсы, даром что кончал второй раз за полчаса.

— Я в курсе, ага, — пробормотал он, сползая на пол, — почистить языком.

Князь ничего не сказал на это, но смотрел заинтригованно.

Венечка устроился между его колен, теперь широко разведенных, и слизнул с ткани одно из белесых пятен. Перешел к следующему, приник ртом, пытаясь высосать все, что успело впитаться, но больше намочил слюной. Он вылизывал, не отрываясь, сантиметр за сантиметром, потом предсказуемо нащупал губами то, к чему притронуться и хотел, и боялся: член Князя выпрямился и лежал вдоль ноги, плотно обтянутый тканью, весь рельеф его хорошо прощупывался сквозь мокрую штанину.

Сердце заколотилось как бешеное. Венечка продолжал вылизывать, танцуя языком по всей длине, отчаянно запрещая себе думать, к чему прижимает губы. Это ведь не считается за минет, если он, ну, не берет в рот на самом деле?.. Венечка покосился на Князя. Тот впился пальцами в край стола, и побелевшие костяшки красноречиво свидетельствовали: считается.

Еще как.

От смеси предэякулята, спермы и слюны джинсы промокли насквозь. Князь, кажется, боролся с желанием запустить пальцы в его волосы, притянуть поближе. Венечка как мог сильно вжимался лицом в его пах, терся о промежность, сквозь ткань захватывал ртом напряженный член, сжимал губами, а потом Князь шумно вдохнул воздух, и штанина джинсов стала еще мокрей — теперь и изнутри.

— Скажи мне, что ты добивался такого результата, иначе это очень неловко, — сказал он чуть хрипло. Голос этот пробирал до самых костей, и Венечка знал, что будет отныне слышать его всегда, кончая от своих грязных фантазий.

В голове творилась война. Эйфория против стыда, страх против гордости. Он кивнул, боясь поднять взгляд, и стало еще хуже. Венечка нашарил полотенце, бочком выскользнул из кухни, заперся в ванной. Залезть бы под горячий душ, отмокнуть хорошенько, но надо было уходить, поскорее, подальше, потому что это же дурдом, так нельзя. Невозможно бесконечно искать себе оправдания, рано или поздно станет очевидно, что это самообман.

Он наспех умылся и вышел из ванной, проклиная себя за то, что оставил одежду в коридоре. Князь ждал его там, опершись на столик, в мокрых джинсах и со сложным лицом.

— Это больше не повторится, — сказал Венечка, торопливо одеваясь и избегая его взгляда.

— Жаль.

Одежда противно липла к телу — поторопился, плохо вытер воду. Не важно; в свитере и куртке должно быть тепло, если к вечеру не похолодало.

— Вода закипела давно. Сделать тебе чай? Есть будешь?

Венечка помотал головой.

— Спасибо. Я пойду. Мне надо... на воздух. В какой стороне метро?

Князь объяснил и выпустил его без лишних разговоров, кажется, ему тоже было, что обдумать, не говоря уж о том, чтобы привести себя в порядок. Венечка сбежал по ступенькам, дверь подъезда выпустила его в зиму. Было уже совсем темно. Он огляделся, пытаясь сориентироваться, и побрел наугад туда, где ярче всего светили фонари.



***


Утром подморозило как следует, Венечка обмотался шарфом, надвинул шапку до самых бровей и натянул капюшон. Вчерашняя снежная каша, хлюпавшая под ногами, смерзлась в бугристый лед. На остановке даже бабки были неразговорчивы и лишь хмуро глядели на маленькие облачка пара, от дыхания повисавшие в воздухе и инеем оседавшие на побитых молью лисьих воротниках.

Лестница возле института оказалась обледеневшей, и Венечка пошел в обход — со стороны стоянок был пологий склон, на котором куда меньше шансов было сломать шею.

— Витамин-Вениамин! — жизнерадостно пропел кто-то за спиной, и Венечка не без удивления понял, что это зовут его.

Он обернулся. Ему махали какие-то дружелюбные люди.

— Подожди нас, пойдем вместе, — сказал женский голос, и Венечка узнал старосту курса.

Он пошел медленнее, оборачиваясь, и скоро группа поравнялась с ним. Таня, Маша-Даша, еще несколько человек, кажется, один парень был Любимов, имен остальных он не знал.

— Послушай, Витамин... Ничего, что я тебя называю Витамин?.. Это Толик придумал, — Таня кивнула на кого-то из своих спутников, он не понял, на которого. — Мы тут по воскресеньям ходим в бассейн все вместе. И мы решили, что тебе тоже надо с нами. Там классно, сауна есть, народу мало, можно и поплавать, и погреться.

Она стала объяснять, как добраться, и Венечка отрешенно запоминал, хотя ни про какие бассейны и не помышлял еще минуту назад, да и согласиться пока не успел. Он удивился только, как Таня с ее напористостью не нашла общий язык с Коноваловым — впрочем, когда два таких актива сшибаются рогами, искры летят.

— Все понял? Дай свой телефон, — Таня взяла у него сотовый, вбила номер в записную книжку и передала кому-то сзади, растирая покрасневшие от холода пальцы, Венечка и глазом моргнуть не успел, как телефон обошел всю компанию по кругу и вернулся к нему с другой стороны.

— Я тебе еще димкин записал, его нет сегодня, — веско сказал один из парней, как будто Венечка знал, кто такой Димка.

Они вошли в здание института, и пока вся веселая компания раздевалась и сдавала куртки в гардероб, Венечка отвел Таню в сторонку.

— Спасибо за приглашение, но... Таня, с чего вдруг? Я не жалуюсь, но мы за все годы не перемолвились и десятком слов.

Таня взяла его под руку, подвела к одному из стендов, где висели списки курса.

— Посмотри внимательно на эти имена. Посмотри на людей, которые с тобой учатся. Больше половины из них не будет работать по специальности. Часть осядет по школам, преподавать географию. Большинство переквалифицируется. Те, кто реально собирается что-то из себя представлять в строительном бизнесе — вот они, — Таня обернулась, обводя рукой друзей. — Будущие коллеги, конкуренты. Связи, которые завязывать надо уже сейчас, потому что без них — никуда. И ты, Витамин, один из нас, думается мне.

— Почему? Из-за Коновалова? — Венечка взъерошил примятые шапкой волосы. — Я вовсе не умею вести переговоры, я просто с ним знаком...

Таня улыбнулась ему, как маленькому.

— Ты еще не закончил учебу, а у тебя уже связи в нужных местах. Видишь, мы правы.

Она сбросила пуховик, утрамбовала в рукав шапку и шарф и направилась к гардеробу, Венечка остался у стенда, задумчиво теребя перчатки.

Собирался ли он работать по специальности? Венечка мало думал о будущем, больше плыл по течению, а на геодезию поступил скорее из сентиментальности. Карты нравились ему с детства. Дед каждый раз возвращался из очередной экспедиции заросший бородой по глаза, похожий на йети, привозил самоцветы и окаменелости, раскладывал потертую на линиях сгиба карту и проходил с внуком весь свой маршрут. За каждым изгибом нарисованной пунктиром тропы вставали поросшие мхом скалы, рокотали бурные реки, вечные снега белели на вершинах, слепя глаза. Не было ничего лучше этих вечеров, жаль, дед редко приезжал надолго. В городе он чах. Плохо спал на кровати, слишком мягкой и ровной после булыжников под боком, тосковал по травяному чаю и дыму костра, евшему глаза. Покупал сразу блок дешевых ядреных сигарет, доставал с антресолей бездонный рюкзак и снова прощался, уезжая куда-то на Урал. Там он и сгинул, Лампа уже и не помнила его, знала только по рассказам. В память о них Венечка и подал документы в институт — но с тех пор все очень изменилось, и карты давно уже не пахли лесными мхами. Пора было вытащить голову из прошлого и начать смотреть вперед — а там, в будущем, вставали городские стройки, и в одном Таня была права: пути сегодняшних студентов еще не раз пересекутся.

Если только Венечка не просрет свое будущее — а он шел к этому, пассивно наблюдая за течением собственной жизни.

Во всех ее аспектах.



***


Днем он снова поехал в «Тишину», мучимый неизвестностью: что если он все испортил и теперь легкость, так полюбившаяся в общении с Князем, уйдет навсегда? Впрочем, имеет ли это значение, если скоро все закончится...

На тусовке у Маргариты он должен либо принести ей клятву верности, либо распрощаться с мадемуазель; первое походило на брак по залету, Венечка вовсе не хотел подписывать контракт, передающий кому-то полное право на его тело, однако на иное не согласна была уже сама Маргарита. Второе — рулетка: может быть, повезет, и на балу он, как Золушка, встретит свою идеальную госпожу, а может, часы пробьют и карета превратится в тыкву, как это уже было с Галиной. Впрочем, он считал, что ему грех жаловаться: первые несколько месяцев Венечка был совершенно счастлив с ней. То, что началось потом, несколько портило впечатление, однако в конечном итоге Галина научила его всему, что нужно было знать и что он знал теперь о себе, и за это он был ей как минимум благодарен.

Так или иначе, выбор стоял между Маргаритой и котом в мешке. Князю в этом уравнении не было места ни при одном раскладе.

Венечка устало потер переносицу перчаткой.

Господи, что он творит? Зачем ему это все, Маргарита, о которой он вспоминает только по субботам, ее знакомые домины, с которыми еще неизвестно, как пойдет, ее чертов бал? Все это казалось прошлой жизнью. Тогда он не знал еще, как сладко кончать в руках Князя, теперь же не желал ничего другого.

Считаные дни. Вот все, что им осталось.

Он вошел в офис «Тишины» уже совсем потерянный и сел у ног Князя, забив на рекреационную зону с утками для японцев, толщину фундамента торгового центра на холме и прочие вещи, еще полчаса назад казавшиеся такими важными для будущей карьеры.

— Ты в порядке? — спросил Князь, гладя его по волосам.

— Не знаю.

Венечка потянулся за его ладонью, прижался к ней щекой. Как объяснить все то, что творилось у него внутри?

— У меня такое чувство, будто передо мной две дороги, а я не хочу идти ни по одной, ни по другой. Но сзади уже напирают, надо выбирать, надо идти дальше. Мне бы, может, хотелось вообще третью, но ее нет, и это нормально... Я вообще не из тех, кто может делать все, что хочется.

— У меня для тебя новости, Бемби, — сказал Князь весело. — Если тебе хочется члена, то уже без разницы, реализуешь ты это или нет.

Венечка вздрогнул. Князь, кажется, решил, что он говорит о вчерашнем.

— Нет, но... Я же...

— Это принципиальный вопрос? — Видимо, выражение лица у Венечки было многоговорящее, потому что Князь смягчился: — Ну знавал я и натуралов, которые просто экспериментировали. Попробовал, понял, что это не твое, и дальше живешь без сомнений и всяких крамольных мыслей. Не понравилось — возвращаемся на исходную, я ведь говорил.

А если понравилось? Венечка едва не произнес это вслух. Смутившись, полез в рюкзак, подал Князю очередные документы, и тот отвлекся на дела, перестал тыкать в больное.

— Посиди пока, поедем, когда закончу.

— Да я сегодня только бумаги привез, мне надо возвращаться. По расписанию вечером еще одна пара. Ее все вечно прогуливают, но скоро ж зачеты, надо показаться. Я посижу немного и побегу.

Князь кивнул и вернулся к делам, краем глаза Венечка видел таблицу на мониторе, радужную из-за угла, под которым он смотрел на экран. Было так уютно у ног Князя, обняв его колени... Уютно и правильно. Он мог, кажется, сидеть так вечно.

Впрочем, даже если бы ему стало скучно, за развлечениями далеко ходить не нужно.

— Ты что там делаешь? — хмыкнул Князь.

Он успел расшнуровать Князю ботинок и теперь запускал пальцы под язычок.

— Пока ничего. Могу массаж.

— Заманчиво. Не советую. Когда полдня в ботинках паришься, последствия могут быть суровы.

— А у меня, можно подумать, носки розами пахнут. Что я вам, барышня из института благородных девиц?

Князь пожал плечами и вытащил ногу из ботинка. Запах и правда ощущался, обычный запах потных ног, Венечка никогда не обращал особого внимания на такие вещи. Он стянул носок и взял ступню в ладони, водя пальцами вдоль выступавших вен. Сначала гладил, потом уверенно надавил снизу, на подошву, разминая, снова и снова. Князь довольно вздохнул.

— Хоть нанимай тебя массажистом на полный рабочий день. На совещаниях, правда, будет неловко со стояком...

Все же у Князя такие красивые ступни, соразмерные, гармоничные. Одно удовольствие трогать. Венечка находил их невероятно эротичными, отчасти из-за некоторой беспомощности босой ноги в мире асфальта — и особенно мужской. Оказалось, что это имеет значение. Женские ступни чаще бывали на виду — в туфлях, в открытых босоножках: иной раз совершенно обнаженные и лишь перевязанные парой ленточек, будто подарок; мужские прятались в более закрытой обуви и редко показывались на свет. Словно были тайной.

Тайны возбуждали. Венечка украдкой прижал стопу к своему паху, но маневр не остался незамеченным:

— Ты собираешься трахнуться об мою ногу, как похотливый кобелек?

Щеки запылали.

— Кажется, у меня появилась плохая привычка. Можно?..

— Надеюсь, Ирине не приспичит принести какую-нибудь бумажку на подпись. Черт с тобой, дерзай, Бемби.

Венечка торопливо сбросил свитер, через голову стянул рубашку, не расстегивая и застревая в рукавах, опрокинулся на спину, чтобы стащить брюки. Князь наблюдал за его суетой, едва заметно улыбаясь. Оставшись голым, Венечка распластался на ковре. Расставил колени пошире, открывая доступ взгляду, провел ладонями по груди, задев еще болезненные после вчерашних игр соски, по животу и вниз, к паху, где уже подрагивало и тяжелело. Обхватив член рукой, передернул пару раз, доводя до полной твердости. В этом было что-то особенное — лежать у ног Князя на полу, голым, в офисе, ласкать себя...

Венечка приподнялся на локте, сел, опираясь на руку. Встал на колени, прижался животом к ноге Князя, водя головкой члена по подошве, по той нежной ее части, которая не касается земли и где кожа тонкая, бледная. После вчерашнего нежная головка была чувствительной почти что до боли — натерлась джинсами.

Князь смотрел, не отрываясь. Потом подтолкнул в плечо, давая знак возвращаться на пол, и Венечка снова раскинулся на ковре, жестком и колючем, как мечта мазохиста. Ободрал спину, ложась; смех один, классика жанра. Князь осторожно провел стопой по его промежности, накрыл член, вынуждая убрать руку. Венечка не возражал — так было еще лучше. В идеале, конечно, задействовать бы обе ноги, входить между тесно сдвинутыми ступнями, но останавливаться не хотелось. К тому же, сегодня Венечке не много было надо. Он вспомнил вчерашний вечер, лицо Князя на грани оргазма и чуть севший голос после, и этого было достаточно. Сжав зубы, Венечка кончил, вжимаясь в свод стопы.

Только позже, уже по дороге обратно в институт, он посчитал дни и понял, что это был последний раз.



Улыбаемся и машем


В субботу он проспал. Телефон разрядился еще с вечера, Венечка уже в метро заглянул в мертвый экран, но моментально забыл о нем — слишком много всего происходило. Иногда он смотрел на часы просто так, машинально, и увиденные цифры сразу вылетали из головы; точно так же он, подумав, что надо не забыть воткнуть зарядку на ночь, немедленно вычеркнул эту информацию из памяти.

В любой другой день это было бы просто неприятно, но Венечка опоздал к Маргарите. Пока он второпях чистил зубы, в голову закралась даже мысль никуда не ехать вовсе, и он ужаснулся этому: все сессии с мадемуазель он мог пересчитать по пальцам, а они уже настолько не вызывали у него энтузиазма! Даже с Галиной ему понадобилось не меньше четырех месяцев, чтобы на смену розовым очкам пришел трезвый взгляд...

— Венечка, котик, ты завтра будешь дома?

Мама поймала его на кухне; завтракать не было времени, но выпить чай стоило, иначе могло пахнуть изо рта. Иногда на голодный желудок такое случалось, и Венечка старался не рисковать.

— А что?

Он был достаточно опытен, чтобы не попадаться на ее уловки, и никогда не давал ответа, не оставляющего пути к бегству.

— Да так, ничего... Я хочу пригласить тетю Ларису на чай.

— Я в бассейн иду с одногруппниками.

Кто бы мог подумать: их приглашение неожиданно оказалось кстати. Единственная проблема заключалась в том, что теперь действительно придется идти, впрочем, все лучше, чем знакомиться с тетиларисиной Юленькой.

— А сегодня? — спросила мама с надеждой. Он развел руками. — Опять эти твои ролевики?

— Мам, они называются «исторические реконструкторы», ты же знаешь, я всегда по субботам ухожу. А потом мне надо к экзаменам готовиться, на этой неделе уже зачеты начнутся.

«Реконструкторы» были идеей Галины, и отмазка эта работала на отлично: достаточно маргинальное хобби, чтобы не казаться неожиданным выбором для задрота, оно не требовало дополнительной маскировки, как посещение спортзала. Спортзал был первым, что пришло в голову Венечке, но он быстро отбросил эту идею, поняв, что для жизнеспособности такой отмазки каждую субботу придется приносить домой потную одежду и откуда-то взять хоть какой-то рельеф на своем худощавом теле.

— Тебе эти все игры интереснее, чем девочка, — мама отвернулась, демонстрируя недовольство, и Венечка воспользовался моментом, чтобы улизнуть от дальнейших расспросов. Мама была права на все сто, впрочем, девочки в «играх» занимали немаловажное место, но ей об этом говорить не стоило.

Он торопливо оделся и выскользнул из дома, уже в лифте завязывая шнурки и застегивая куртку на бегу. Добираться до остановки пришлось мучительно долго — все было покрыто ледяной коркой, кое-где раскатанной школьниками до зеркальной гладкости, он два раза падал, нелепо всплеснув руками. Транспорт тоже полз медленно. К тому времени, когда Венечка вышел из автобуса возле мебельного магазина, смысла идти к Маргарите уже практически не было — обычно в такое время они уже заканчивали. Но поворачивать домой было совсем уж глупо, и он решил поздороваться хотя бы, извиниться, раз уж все равно приехал.

В галерее меняли экспозицию, Венечка помедлил напротив одной картины, которую как раз вешали. То ли у него было бурное воображение, то ли абстрактно наляпанные пятна краски складывались во что-то порнографическое. Он помотал головой и поднялся в лофт.

Двери были открыты нараспашку, и столкнувшись с сосредоточенными людьми в рабочих комбинезонах, Венечка понял, что торопиться уже точно некуда.

В лофте монтировали какие-то конструкции из металлических рей. Все помещение преобразилось, окончательно утратив сходство с жилым. Деловитые рабочие не обращали на Венечку внимания.

— Мон шер ами! — он не сразу заметил Маргариту на кухне, мадемуазель была против обыкновения неяркой, без косметики, волосы подвязаны платком, обычная человеческая одежда вместо костюма. — Ты не получил мое сообщение?

— У меня телефон сдох, — Венечка зачем-то вынул сотовый из кармана и показал ей.

— Бедняжка. Мы не играем сегодня, как видишь. Чаю?

Он присел рядом с ней, расстегнув куртку и ослабив шарф. Спросил:

— Чем-нибудь надо помочь?

— О, нет, милый, все под контролем.

Жюльетта Триумф Порока быстрым шагом прошлась по опоясывавшему помещение балкону, с кем-то переговариваясь по рации, махнула Венечке рукой, и он вдруг почувствовал себя чужим здесь, ненужным.

— Вот там будет главная сцена, от нее небольшой подиум, все соберут сегодня. Наверху крепления под шибари, шикарные мастера обещали мне шоу, будет чудесно. Девочка фаерщица, пылающий кнут, очень живописная, но пока под вопросом, ждем разрешения от пожарки. Много еще осталось сделать, но это всегда так. В понедельник мы открываем двери в восемь, ребята из фейсконтроля будут в половину. Все интересное начнется в десять, до этого только несколько частных сцен, коктейли, к началу прибывают обычно только те, кому надо переодеться. В образе на улицу не выходить, в помещении не курить, алкоголь не проносить.

Этот заученный текст она, должно быть, повторяла сотни раз за последние дни. Венечка смотрел на то, как она держит чашку, и отчетливо понимал, что для Маргариты никогда не будет особенным.

— Мне пора, мадемуазель, — сказал он тихо, и Маргарита кивнула.

Он не хотел возвращаться домой, поехал в институт. Пустые коридоры отзывались эхом на шаги. Венечка обосновался в читалке и по уши погрузился в учебники — оставаться наедине со своими мыслями казалось невыносимо, а грядущие экзамены были хорошим способом отвлечься.

Назавтра он поехал в бассейн, с трудом найдя плавки на полках с летней одеждой в шкафу. В бассейне действительно совсем не было народу, несмотря на выходной день — в общем, неудивительно, если учесть, в каких ебенях он находился. Ветхое здание не вызывало желания в него заходить, однако внутри было чисто и довольно уютно. Современный ремонт сделали на скорую руку, только там, где было жизненно необходимо, остальное отгородили; новый кафель, свежевыкрашенные стены, но если поднять голову, в полумраке видны посеревшие от времени ряды кресел для зрителей, должно быть, в былые времена приходивших на какие-нибудь соревнования. Лестницы к ним убрали, и трибуны взирали с высоты, как призраки. Странное ощущение. Владельцы здания, видно, торопились открыть двери, чтобы бассейн хоть как-то отбивал свое существование, но этот поверхностный ремонт походил на улыбку, нарисованную на угрюмом лице клоуна.

— Как вы откопали это место? — спросил Венечка, потея в сауне.

— Машу-Дашу очередной принц на свидание сюда водил, — ответили с верхней полки, кажется, это был тот самый Толик, который окрестил его Витамином. — И кстати о свиданиях в сауне, чувак, я б на твоем месте на полотенце сидел, мало ли чем тут кто занимался.

Венечка подозрительно покосился на деревянные скамьи, но ничего страшного не разглядел. Впрочем, Толик был прав, скорее всего. Это место идеально подходило для какого-нибудь мальчишника с проститутками, вероятно, его сдавали для частных вечеринок — на нормальный бассейн он все равно не тянул, дорожки упирались в свежевыстроенную стену, едва начавшись.

— Я люблю представлять, что мы в постапокалиптическом мире, за окном ядерная зима, и мы в этом здании застряли навсегда, — сказал их третий сосед по сауне, если Венечка ничего не путал — Димка, чей номер был у него в телефоне. — Подлатали стены, чтобы было не так жутко, и выживаем.

— А в стекло скребутся зомби, — подхватил Толик, — а в заброшенной части здания — вампиры, они прячутся днем, но по ночам выходят на охоту! И мы такие пыщ пыщ мочим их арматурой, Маша-Даша в бронелифчике с бензопилой наперевес, Таня с калашом...

— Толик, в этом фильме ты бы умер одним из первых, — хихикнул Димка и плеснул на камни воды из бутылки.

Запахло хвоей, и волна жара прошлась по полкам. Венечка зажмурился, подставляя лицо. Пока хватит, пожалуй... Он встал с полки и шустро выскочил за дверь, стараясь не выпустить тепло. Встал под душ и включил ледяную воду, выкрутив регулятор до предела, все тело аж выгнуло от контраста температур. Он подумал про Князя, про кубики льда и свечу, и погнал прочь эти мысли, потому что следом наверняка придут другие — про то, что завтра «Самая темная ночь» и жизнь изменится капитально.

Развеяться, он пришел развеяться...

Венечка пустил воду потеплее. Стоило вспомнить Князя, как начиналось шевеление в плавках, в публичном месте такое надо пресекать сразу, но в закутке у сауны никого не было, и Венечка позволил себе немного понежиться в теплых струях, не заботясь о приличиях.

Он провел языком по небу, вспоминая ощущение чужого члена под тканью, и вздохнул. Снова пустил холодную воду, надеясь избавиться от намечающейся эрекции.

— Ты не обо мне ли там фантазируешь? — спросил веселый голос. Венечка распахнул глаза и увидел Машу-Дашу.

— Я не...

Он не успел договорить, к нему прижалось полуголое тело, цепкая девичья рука ухватила за яйца. Тут же, взвизгнув, Маша-Даша отскочила:

— Бли-и-ин! Ты рехнулся, холодная же!

Ее соски возмущенно торчали сквозь купальник. Венечка улыбнулся им, и Маша-Даша, фыркнув, крутанула регулятор воды. Сверху полилось горячее.

— Так-то лучше, — сказала Маша-Даша и нырнула рукой Венечке в плавки.

Он дернулся:

— Увидят...

— Ну и пускай, поржут и перестанут, свои же.

Отчего-то не хотелось кончать с ней. В прошлый раз было, в общем, неплохо, но куда жарче рассказывать потом обо всем Князю, а теперь... Теперь вообще ничего не понятно.

— Тогда твоя очередь, — сказал Венечка и опустился на колени.

Маша-Даша смотрела недоверчиво. Он легонько, едва касаясь, погладил ее между ног, кончиками пальцев угадывая под тканью губки, поцеловал в лобок, нащупывая ртом начало расщелинки. Маша-Даша вздрогнула. Это было похоже и одновременно совершенно непохоже на то, что он делал у Князя на кухне, и Венечка испугался, что забудет языком рельеф его члена, но Маша-Даша сдвинула в сторону полоску трусиков, открывая доступ к телу. Она была такая гладкая там, беленькая, будто ненастоящая, но Венечка провел языком по ее губам и раскрыл их, точно цветок. Как давно он этого не делал... Пришлось вспоминать уроки Галины, впрочем, она всегда говорила, что он талантлив в этом искусстве, и Маша-Даша, кажется, готова была с ней согласиться. Под его осторожными пальцами быстро стало скользко. Языком нащупав клитор, Венечка занялся делом бережно, начав издалека и обойдя кругами, потом с боков, пока Маша-Даша не начала подаваться навстречу. Поймав ритм, который ей, кажется, нравился больше всего, Венечка ласкал ее долго, бесконечно, пока не довел до оргазма, и еще немного потом, пока она не перестала вздрагивать.

— Ну знаешь, — она убрала мокрые волосы со лба. — Ты крутой.

— Спасибо... — Венечка едва не ляпнул по привычке «госпожа», но вовремя прикусил язык.

— Нет, правда. Я вообще-то очень редко с кем-то кончаю.

Она поправила трусики, подставилась струям душа. Венечка встал, потирая колени, поплескал воды на лицо. Что-то надо сказать, наверное? Она опередила:

— У тебя резинка есть? — Венечка сдернул резинку с мокрых волос и протянул ей, но Маша-Даша рассмеялась: — Да нет же, глупый. Презик.

Венечка помотал головой. Маша-Даша посмотрела на него несколько затуманенным, почти мечтательным взором:

— Найдешь — приходи... Заслужил.

Рядом с Венечкой она была совсем мелкая, как Дюймовочка: встала на цыпочки, чтобы поцеловать. Затем ушла в сауну, пленительно покачивая бедрами, Венечка смотрел ей вслед, как завороженный.

Он подумал, что мог бы спросить у парней из компании, наверняка у кого-то нашелся бы презерватив. Неожиданная перспектива. Венечка уже и не помнил, когда последний раз трахался с девушкой, не госпожой, а просто, по-обычному. Задолго до Галины у него была подружка — пресная, как и секс с ней, Венечка совсем не разочаровался, когда в итоге отношения сошли на нет. Правда, тогда сам он тоже ровным счетом ничего не представлял собой в постели; Галина утверждала, что у него темперамент размороженного хека. Однако с тех пор утекло много воды, а еще больше смазки, расплавленного парафина и еще бог знает чего. После всех практик разной степени разнузданности, перепробованных за последний год, ванильный коитус казался чем-то инопланетным.

На удивление скучным.

Выйдя из закутка, Венечка неторопливо побрел вдоль бассейна, мимо высоких окон. За стеклом видна была серая улица, и вправду напоминавшая что-то постапокалиптическое. С криками и гиканьем выскочил из сауны Толик, бомбочкой сиганул в голубую воду, подняв тучу брызг; девчонки взвизгнули. Он, кажется, тратил много сил на то, чтобы быть в доску своим, и казался позером, но Венечка хорошо понимал это желание быть частью целого. Вписываться.

Рядом с плеском упал на воду красный мяч. Венечка выловил его и бросил в сторону игравших, они звали к себе, но он только помахал рукой и сел на бортик, свесив ноги в воду. Приятно. Бассейн был отмазкой, Венечка не ожидал, что ему здесь вправду понравится, но... кажется, если его позовут снова, он согласится.

Таня подплыла к бортику, подтянулась и села рядом.

— Отдыхаешь? — Он кивнул. — Как тебе?

— Здорово. Я сто лет не был в бассейне, оказывается, тут хорошо.

— Ну и отлично.

Она помолчала немного, болтая ногой в воде, и Венечка подумал, что она тянет время. Что-то хочет сказать, но ей неловко. Запалила их с Машей-Дашей, что ли?

— Я только хотела сказать... Если у тебя есть проблема, ты не должен молча терпеть.

Венечка напрягся.

— Проблема? Таня, о чем ты?

Она огляделась тайком, будто проверяя, нет ли вокруг лишних ушей.

— Существуют специальные центры для таких, как ты... Для жертв домашнего насилия.

Он поперхнулся воздухом, закашлялся, Таня занесла было руку, чтобы похлопать его по спине, но тут же отдернула, и он вдруг понял, в чем дело.

Следы порки на спине. Он проверял с утра, глядя в зеркало через плечо, но в тусклом электрическом свете ванной синяки были незаметны, и он понадеялся, что они уже сошли. В бассейне свет лился через эти огромные, во всю стену, окна, он был яркий и, видимо, тайное стало явным.

— Я не жертва, — прохрипел он. Таня проникновенно заглядывала в глаза:

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь... Это добровольно.

Он выдавил это из себя, и в ушах зазвенело, как будто он нырнул в бассейн, на самое дно, и там сидел долго-долго, глядя вверх сквозь голубую толщу воды. Вытащить тайну на свет — еще недавно он и подумать об этом боялся, а теперь признался первому же человеку, который заговорил с ним... Пусть даже Таня и не понимала, что стоит за этими словами.

— «Стокгольмский синдром», я читала про такое. Ой, а еще был такой опыт, где у собак, которых мучили, вырабатывался синдром приобретенной беспомощности, и они не пытались уйти от абъюза, даже когда их не запирали в клетки. У людей так тоже бывает, сплошь и рядом люди живут с абъюзерами, боятся сделать шаг, боятся, что будет хуже. Слушай, я могу позвонить в полицию вместо тебя, давай, я позвоню? Кто тебя бьет? Отец? Отчим?

— Нет. Не надо никуда звонить, пожалуйста.

— Ну ты что, мазохист, терпеть такое?

Он набрал воздуха, зажмурился, будто перед прыжком, но слова не выходили, и он только коротко кивнул. Парадоксально, но этот скованный жест убедил Таню больше, чем все слова до того; она изменилась в лице, наклонилась ближе.

— Ты что, серьезно?

— Я не хочу об этом говорить, Таня, честное слово.

— Ничего себе. Ладно. Хорошо. Если ты все же захочешь поговорить...

— Спасибо.

— Не за что.

Беседа неловко и бессмысленно сошла на нет, и Таня соскользнула в воду. Оттолкнувшись от бортика, медленно поплыла, загребая под поверхностью, потом обернулась и помахала Венечке рукой. Отчего-то стало легче, и он тоже помахал в ответ.

Расскажет ли она кому-нибудь?

Он очень быстро получил ответ, когда в очередной раз отправился погреться в сауну. Там никого не было, и он растянулся на полотенце, заняв всю полку; однако стоило ему устроиться, как скрипнула дверь. Венечка приоткрыл глаза.

Толик обвел взглядом полки и, убедившись, что никого кроме Венечки в помещении не видно, прижал руку к сердцу.

— Май бразер фром эназер мазер! — сказал он торжественно.

— Чего?..

Венечка сел. Толик украдкой оглянулся, проверяя, не вошел ли кто-нибудь за ним, и плюхнулся на свободный край полотенца.

— Чувак! Ты честно... Ты точно... того? — он понизил голос до шепота: — Мазохист?! Настоящий?

— У вас тут коллективный разум, что ли? — Венечка нахмурился, чувствуя, как заливается краской, но Толик замахал на него руками:

— Танька хочет как лучше, забудь, это сейчас не важно. А важно, что... короче, я тебя понимаю, вот что. Чувак, у меня уже года три самая горячая фантазия — про то, как одноглазая женщина в военной форме ставит меня на колени, хлещет по щекам и требует секретные коды, господи, я ни одной живой душе, пожалуйста, скажи, что ты меня не осуждаешь, чувак, не молчи, я сейчас сквозь землю провалюсь.

— Да я не осуждаю, — пробормотал Венечка, и Толик выдохнул. — Более того, со мной похожее было. Не про секретные коды, но моя бывшая госпожа любила такие сценарии.

Толик тихонько заскулил от восторга.

Из всех безумных и фантасмагорических моментов венечкиной жизни этот был в десятке самых диких. Впрочем, предыдущая беседа, с Таней, тоже входила в этот список. Тайну выколупали из ее темной влажной раковины, как улитку, и разглядывали, вертя на вилке, цокая языком; один гурман был восхищенный, другой — настороженный, но улитка пребывала в ужасе от обоих.

— Никогда не думал, что кому-нибудь расскажу это, — Толик покачал головой, и Венечка мысленно отметил, что мог бы сказать то же самое. — Чувак! Я тебе дико завидую! Ты реально, ну, делаешь это все?

— Смотря что «все»... Всякий экстрим не практикую, у меня болевой порог невысокий. Порка, воск...

«...и дилдо», — чуть было не продолжил машинально, но спохватился и замолк.

У Толика горели глаза. Венечке было до боли знакомо это ощущение, эта потребность, — то, что гнало его самого к Галине, когда кроме нее не было ни единой ниточки, способной связать его со страной чудес.

— А на спине у тебя, это...

— От флоггера.

— От флоггера! — повторил Толик с благоговением. — Это такой с ремешками? Очень больно? А кровь идет?

— Толик, — Венечка встал на ноги, отступил от него на шаг, — я не могу это обсуждать, честное слово, мне... некомфортно.

Наверное, жестоко было бы послать этого восторженного неофита. Венечка с удивлением понял, что сам он уже далеко не новичок в тайных играх — а ведь еще недавно ему казалось, что он в самом начале пути. Он многое понимал теперь. Галина научила его азам, но с тех пор он далеко ушел по дороге самопознания.

— Не здесь и не сейчас, — сказал Венечка мягко. — Когда-нибудь потом, когда я свыкнусь с этой мыслью.

— Чувак, — расчувствовавшийся Толик развел руки, порываясь его обнять, — братэлла!

Венечка помахал ему и поспешно ретировался из сауны. Наверное, этот день можно было смело заносить в пятерку самых ебанутых.



Самая темная ночь


Понедельник был обычным, как ворчливая бабка в автобусе. Люди бежали, ничего не подозревая, на работу, с работы, с учебы, в детские сады и магазины, как хомяк в своем крепко привинченном колесе, и одновременно — Венечка точно знал — некоторые из них собирались вечером на бал Маргариты, и это были совершенно другие люди, хоть и неотличимые на первый взгляд. Он пытался понять, что их объединяет, но не мог выделить ни единого общего признака.

В институте Венечка чувствовал себя так, будто на него направили прожектор: слишком много внимания, он не привык быть таким... видимым. Маша-Даша помахала ему игриво с другого конца аудитории, Таня кивнула немного напряженно, прочие тоже не смотрели сквозь него, как обычно, а здоровались. Странное чувство. Перед самым началом пары подскочил Толик:

— Чувак, я тут подумал... Ты же, ну... Никому не расскажешь?

Венечка уверил его в своем умении хранить секреты; Толик мог бы, в общем, ничего и не говорить: то, что подобные темы не обсуждаются с посторонними, подразумевалось само собой. Впрочем, для «элиты» с их коллективным разумом это могло быть и не очевидно...

— Мне бы тоже не хотелось, чтобы про мою личную жизнь болтали, — сказал он.

— Обижаешь! Да я могила!

Венечка вздохнул.

— Ты не единственный, из-за кого я волнуюсь.

— Не бери в голову, бро! Я поговорю со всеми, скажу, чтобы не трепали языком.

Судя по этому «всеми», Таня не только его посвятила в венечкину тайну. Однако посылать Толика исправлять ситуацию было все равно, что запускать слона в посудную лавку.

— Забей, Толик. Не стоит.

Толик изобразил жестами что-то, предположительно означавшее «будь спокоен», и ретировался. Венечка видел, как он сел через несколько рядов впереди, с друзьями, и о чем-то с ними шептался; после, обернувшись, показал Венечке большие пальцы, на всю аудиторию сигналя об успехе, и Венечка уронил голову на сложенные руки. Отлично, просто отлично. Теперь из сплетни, промелькнувшей среди двадцати других и наполовину забытой, его тайна превратилась в белую обезьяну, про которую лично он — якобы — просил всех не думать.

Занятый душевными терзаниями, он едва не забыл, что после пары встречается с Артуром. Они не успели еще обменяться телефонами, неизвестно, ждал он или нет, но проверить стоило обязательно: совсем уж хамством было бы просто не появиться, понадеявшись на взаимность этого решения. К тому же, Артур его интриговал. Они вполне могли стать друзьями, и глупо разбрасываться такими возможностями — их и так слишком мало.

Приближающиеся зачеты существенно оживили лекции, на них больше не хотелось спать. Аудитория наполнилась звуками: шелест бумаги, шорох ручек, встревоженный гул шепотков. Впервые за семестр не видно было пустых стульев. Все заразились предвкушением чего-то невидимого, уже зависшего над головой.

Все, кроме Венечки, над головой которого зависло столько всякой фигни, что зачеты были всего лишь очередной болью в заднице.

После лекции он мастерски ускользнул от Толика, готового причинять добро, и затерялся в толпе сокурсников. Поток вынес его к холлу, и оттуда, набросив куртку, Венечка вышел уже один. У входа курили, он проскользнул мимо, задержав дыхание.

Артур действительно ждал, и Венечка подумал, что все же рад его видеть. Они не без труда нашли столик в «Хрюше»; в обеденное время студенты стекались сюда, как звери саванны — на водопой. Запах еды лип к одежде и потом долго еще оставался на ней, не стоило садиться так близко к кухне, но особого выбора не было.

— Знаешь, я много думал после нашего прошлого разговора, — сказал Венечка, — вернее, я понял только позже, что ты имел к этому отношение, просто... То, что ты говорил про эгоизм, про игру в одни ворота... В общем, я попробовал сделать одну вещь, на которую раньше не решался. У меня она до сих пор вызывает противоречивые эмоции, но мои старания оценили.

— Я о себе говорил, вообще-то. Совершенно с другой стороны! Я вовсе не советовал тебе ничего такого...

Реакция Артура удивила его. Артур казался недовольным, даже рассерженным — не то чтобы Венечка ожидал похвалы, но по их прошлой беседе у него создалось впечатление, что доверительная откровенность будет встречена с энтузиазмом. Впрочем, конец декабря, зачеты, грядущие экзамены — любой студент становился раздражителен. Венечка попробовал перевести тему на учебу, надеясь, что Артура обрадует возможность выговориться, но тот ясно дал понять, что не желает обсуждать экзамены и все с ними связанное. Они неожиданно перешли на средневековые пыточные агрегаты, когда Венечка сказал:

— Некоторым преподам сдавать без денег — проще повеситься, — а Артур подхватил:

— Вопреки расхожему мнению, повеситься не так-то просто. Во-первых, ты должен определиться с методом смерти: быстро — от перелома шеи, медленно — от удушения. В зависимости от этого нужно рассчитать длину веревки, исходя из массы тела...

Они заговорили о традиции публичных казней в разных странах и неожиданно нащупали общую тему. Венечка легко мог поддержать этот разговор, так как сам знал о пыточных приспособлениях немало, причем кое-что даже испробовал на собственной шкуре. Это был один из тех разговоров, который не казался странным обычному человеку, но тем не менее оставался тесно связан с тайной, хождение по грани было относительно неопасным — требовалось всего лишь сдерживать неуместный восторг.

В конечном итоге Венечка получил искреннее удовольствие от встречи и скоро позабыл о несколько скомканном ее начале. Видит бог, ему было о чем думать и помимо раздражительности Артура. Час пробил, момент истины настал: «Самая темная ночь» с фейсконтролем и фаерщицами ждала его.

А Маргарита ждала решения.

Венечка до сих пор не знал, что ей ответить. Это было нелепо, до начала оставались считаные часы. Влиться в гарем? Попытать счастья с кем-то из ее знакомых домин? Вдруг повезет, вдруг с кем-то заискрит... как с Князем.

Он вернулся в институт. Еще несколько пар — и домой, перекусить и переодеться, а потом — к Маргарите. От безнадежности он целиком погрузился в конспекты, ловя каждое слово препода. Свободной рукой через свитер провел по груди: как же жаль, что Князь не успел проколоть ему соски... Думать о нем было почти больно. Венечка заранее тосковал, хоть и видел его всего пару дней назад.

Ездить в «Тишину» будет теперь неловко. Князь не станет усложнять ему жизнь, с уважением отнесется к любому выбору, к любой госпоже, которой придется отныне хранить верность; однако без спонтанных офисных сессий Венечка потеряет, скорее всего, рычаги воздействия на Коновалова, а это уже могло сурово отравить ему существование. «Элита» забудет про него, наверное — без «связей» нет причин считать его серьезным контактом. Все вернется на круги своя — невидимый, бесперспективный и одинокий Венечка... И будет ли хоть какая-то радость от тайных встреч с новой хозяйкой — одному богу известно.

Всю дорогу из института домой он ломал голову над тем, что надеть — только поняв, что до начала «Самой темной ночи» осталось всего несколько часов, он задумался, в чем же полагается идти на такие мероприятия. Точно не в свитере, это он понимал, но дальше воображение отказывало. Рубашка, пиджак? Футболка? Вполне вероятно, что в повседневной одежде он окажется белой вороной — уж если сама Маргарита назвала все это карнавалом... Но особого выбора у Венечки не было, как и костюма. Он решил поехать в том, что найдет чистого, и сориентироваться на месте — у Маргариты столько костюмов в запасе, что в случае чего одеть можно хоть всех присутствующих.

Он поднялся по лестнице, опасаясь нарваться на дядю Сережу у лифта. Каждый пролет имел свою яркую индивидуальность: на одном этаже путников встречала надпись «хуй» большими буквами, кажется, губной помадой, на другом — заколоченное фанерой разбитое окошко, на третьем — цветы в разномастных вазонах. Дома Венечка никогда не считал этажи, как у Князя: в новом здании все пролеты были одинаковы.

В квартире он сбросил ботинки посреди прихожей. Через стекло в кухонной двери пробивался свет. На плите шипело и потрескивало, в комнате Лампа делала уроки перед телевизором, это автоматически обозначало, что мама дома. Судя по запаху, на ужин жареная картошка. Венечка сбросил куртку на пол и отправился прямиком в ванную. Утрамбовал в корзину с грязным бельем свитер и несвежую рубашку, пропахшие в «Хрюше» едой. Встал под душ.

Что ждало его у Маргариты? Она говорила что-то про «попробуешь», значит ли это, что надо готовиться к экшену? Венечка на всякий случай побрился везде, где наличие волос смущало его и Галину — Маргарита никогда не выражала мнения по поводу растительности на теле, Князь, впрочем, тоже. Как быть с остальными этапами подготовки — неясно; Венечка уж точно не хотел бы обнажаться прилюдно, а тем более принимать участие в каких-либо сексуальных практиках, но ему могли поставить условие, и тогда... Что? Он согласится переступить через себя? Венечка устало прижался лбом к холодному кафелю, потом отодвинул край целлофановой занавески и взял мамин крем со стиральной машины. Ночной, жирный, он впитывался медленно и вполне подходил для венечкиных нужд; мама подумает, что его брала Лампа, Лампа будет все отрицать, но это никого не удивит. Хорошенько вымазав пальцы, он по одному ввел их в анус, растягивая.

Согласится, наверное. Куда деваться.

Выйдя из ванной, Венечка нашел чистую майку и распаковал новые носки, Лампа косилась на него, болтая в воздухе шариковой ручкой. Когда он надевал рубашку, Лампа невинно поинтересовалась:

— А куда ты идешь?

— Не твое дело, — буркнул Венечка, но она не обиделась и, разумеется, не отстала.

— А я знаю, ты на свидание собираешься! Интересно, с кем, может быть, это... Таня Анцевич? Или «Маша-Даша»? Или «Маргарита, реконструкторы»?

— Опять в телефон лазила?!

Бить девочек нельзя, мама с детства внушала ему это, но иногда совершенно непонятно, что еще с ними делать. Раньше они с сестрой дрались, конечно. Мама сколько угодно могла повторять, что «тыжемальчик» и «тыжестарше», но мелкая пигалица умела заехать как заправский боксер. С тех пор Венечка вырос, и хотя мало что изменилось, устраивать разборки с применением физических воздействий было уже как-то некомильфо.

К тому же, он никогда не отмоется, если его побьет младшая сестра.

Венечка сделал глубокий вдох, выдох... Он мог бы жить в общаге, все равно здесь у него продавленный диван в проходной комнате, полторы полки в шкафу и на ужин чаще всего то, что он купит по дороге. По крайней мере, при прочих равных никто не совал бы нос в его личную жизнь. Мама, конечно, и слышать об этом не захочет — ведь у него есть дом, семья, и как он может думать о том, чтобы уйти жить к чужим людям? Это была бы обида на всю жизнь! Другое дело — снимать квартиру, как взрослый самостоятельный человек (желательно — с девушкой), но на это денег, разумеется, не было. Бабушка жила в трех комнатах, одна из которых, заставленная стеллажами от пола до потолка, походила на геологический музей; может, приняла бы квартиранта бесплатно, но оттуда далеко и неудобно ездить в институт. Венечка в который раз пообещал себе съехать хоть куда-то, как только найдет работу, и натянул через голову свитер.

Все это не имело значения, пока у него ладилось с Галиной и в последние несколько недель, когда он ездил к Князю. Если случится чудо и он найдет свою идеальную госпожу, мелочи жизни снова перестанут его волновать.

— Ну с кем, а? — не отставала Лампа. — Мама, он на свидание идет!

— У тебя появилась девочка? — спросила мама удивленно. Он обернулся — она стояла в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем с петухами.

— Я еду с сокурсниками готовиться к экзаменам.

— Ага, ага, помылся, нарядился, к экзаменам готовиться! — Лампа скорчила рожу, и он едва не запустил в нее диванной подушкой.

— Я помылся, потому что я был вонючий, понятно? Люди так делают! Или на твоей планете иначе принято?

— Ну-ну-ну, дети, не ссорьтесь. Идите кушать лучше.

Венечка был голоден, в «Хрюше» днем перекусил курам на смех, а Маргарита говорила, что к началу все равно никто не приходит, значит, можно особенно не торопиться. В кухне под столом Лампа пинала его ногу, Венечка стоически терпел, потому что дать сдачи означало получить истерику от нее и лекцию от мамы, а у него не было времени на скандалы.

Он выбросил все семейные неурядицы из головы, как только вышел на улицу. Венечке было о чем думать и без надоедливой сестрицы. Сегодняшний вечер решит все. Или нет?.. Скорее всего, он в последний раз увидит Маргариту; прислушавшись к себе, Венечка понял, что отпустить ее будет не так уж и трудно. Красивая, яркая, Маргарита была мечтой — но не его мечтой. Спору нет, ему чисто по-мужски приятно было иметь что-то интимное с такой женщиной, но когда моменты этой весьма относительной близости приходится делить с тремя другими людьми, все становится слишком запутанным.

Всю дорогу он пытался представить себе женщину, которая была бы его идеалом. Внимательная к нему, но не чрезмерно заботливая; властная, но не подавляющая; совпадающая с ним вкусами, но не до предсказуемости. Как Князь. В эту стену он упирался каждый раз: Князь был его идеальным верхним, за исключением маленькой детали...

Ну, то есть, не то чтобы прямо маленькой. Венечка с дрожью провел языком по небу.

Вполне себе такой... детали.

В переходе он все смотрел на парочку, которая шла в одном направлении с ним — женщина с уверенным, размашистым шагом и мужчина чуть позади, понурый, будто побитый. «Эти точно к Маргарите», — решил Венечка, но ошибся: на выходе они свернули совсем в другую сторону, к продуктовому магазину. Потом он подумал, что вряд ли многие гости Маргариты добираются на общественном транспорте. Она что-то говорила про знаменитостей, в общем, у нее там явно немного иного уровня публика.

Венечка поднялся на поверхность и зашагал по улице. Он уже издали видел красноватые окна лофта и ярко-желтый прямоугольник входа в галерею, где толпилось неожиданно много народу. Венечка вспомнил, что Маргарита, кажется, имела к этой галерее какое-то отношение; если так, то ему, пожалуй, не померещилось в прошлый раз — новая экспозиция, приуроченная к «Самой темной ночи», вполне могла пересекаться с нею тематически. Галерея, надо признать, была отличным прикрытием: на выставке современного искусства никого не удивишь экстравагантными личностями в эпатажных нарядах.

Был уже десятый час. Скоро начнется «самое интересное», если верить Маргарите.

Фары проехавшей машины осветили темные фигуры, и Венечка замер. Показалось или нет? Он бросился бегом, едва не сшибая редких прохожих, туда, где мелькнуло лицо Князя, думая лишь об одном — не потерять, успеть... И на краю тротуара действительно разглядел знакомый силуэт. Князь обернулся, махнул рукой, завидев его, и Венечка подбежал, проваливаясь в сугробы между припаркованными машинами. Только в шаге от него остановился и застыл; что он хотел сделать? Целовать Князю руки через кожаные перчатки? Броситься на шею? В ноги?

— Хорошо, что я тебя поймал, — сказал Князь. — Я хотел с тобой поговорить до того, как пойдешь туда.

Поймал? Значит, ждал его? Венечкины губы разъехались в дурацкой улыбке.

— О чем? — спросил он, чувствуя, как плещется внутри незваная радость.

— Ты помнишь, когда я впервые увидел тебя, у Галины, я назвал тебя олененком Бемби? С тех пор много чего случилось, в том числе с тобой и со мной, и я понял одну вещь... Ты не олененок, ты же, блин, олень просто, — Князь улыбнулся, легонько толкнул его плечом, но тут же снова посерьезнел. — Если ты протупишь, потому что я промолчал, я себе этого не прощу. Я не имею права подталкивать тебя ни к какому решению, но черт побери, Бемби... У нас с тобой офигенная динамика. И ты должен знать, что у тебя есть выбор... что такой выбор есть тоже. Что ты можешь выбрать меня.

Венечка остолбенело хлопал ресницами.

— Вы... предлагаете мне контракт?..

— Ты приезжаешь ко мне раз в пару дней и мы получаем удовольствие от общества друг друга. Нахуй контракты, но давай называть вещи своими именами, Бемби. Ты — мой нижний. Я — твой верхний. И хватит делать вид, что это не так.

Сердце заколотилось быстро-быстро, ноги стали ватными и грозили подогнуться. Венечка присел на капот ближайшей машины. Князь вздохнул, погладил его по щеке:

— Я не должен был этого говорить. В сущности, это против всего, во что я сам же верю. Просить об отношениях — дело нижнего, поэтому я не предлагаю тебе ничего, я только хочу сказать, что трахаться я могу и с ванилью, если секс — это единственное, что тебя останавливает. Ты стоишь того, чтобы изменить некоторые свои привычки. И если ты хочешь меня попросить... Попроси.

— Я...

Князь приложил палец к его губам, запрещая говорить:

— Не сегодня. Такие решения не принимают под влиянием момента.

Палец был холодный — Князь, видно, ждал давно. На улице. Что это значит? Боялся проморгать, сидя в теплом салоне? Для него это... тоже важно? От таких чудес плавилось все внутри. Венечка разомкнул губы и взял его палец в рот, облизнул по всей длине, преданно заглядывая Князю в глаза.

— Думай, Бемби. Ты знаешь, где меня найти.

Князь развернулся и, обойдя его, сел в машину.

— Вы разве не пойдете к Маргарите? — растерянно спросил Венечка.

— Что я там не видел? На новогодних корпоративах и не такие фрики пляшут, мне вон через неделю япошек в караоке вести — вот где шоу с Д/с.

Он завел двигатель, и Венечка торопливо обогнул машину, жмурясь от яркого света фар, нагнулся к окну со стороны водительского сиденья:

— Как долго я должен думать?

— Не меньше суток, — с напускной суровостью сказал Князь и мягко тронулся с места.

Венечка проводил взглядом автомобиль, пока тот выезжал и разворачивался, потом вышел на дорогу, чтобы припаркованные машины не мешали видеть, и следил за красными огоньками габаритов, пока они не скрылись за поворотом далеко в конце улицы. В голове было пусто. Эта кристальная ясность опьяняла — он давно не чувствовал такой уверенности ни в чем. Судьба сделала ему подарок, лучший из всех, на которые можно было надеяться. Венечка посмотрел на окна лофта, где за багровыми занавесями мелькали смутные тени, на огни галереи, полной народу. Улыбнулся, сунул руки в карманы и неторопливо побрел в сторону метро.

Все, что должно было случиться с Золушкой, уже случилось.



***


Думать было не о чем. Всю дорогу домой он словно парил над землей, в голове осталась лишь блаженная пустота, как будто тревоги выдуло декабрьским ветром. Быть с Князем, принадлежать ему, звать его хозяином, — ответ может существовать только один: да. Вернее, не так...

Да, господин Князь.

Это простое решение казалось теперь очевидным. Почему он раньше не додумался? Венечка посмотрел на время. Князь дал ему двадцать четыре часа на размышления. Значит, раньше завтрашнего вечера звонить нельзя — таковы условия игры. Что ж... Венечка запустил таймер и некоторое время наблюдал за тем, как сменяют друг друга цифры.

Каждая секунда приближала его к Князю.

Он почти не отрывал взгляда от экрана, пока не зашел в квартиру, и только там спрятал телефон в карман брюк, боясь, что Лампа в очередной раз утащит его с ловкостью, которой позавидовали бы и фокусник, и карманник. Не то чтобы ей интересна унылая личная жизнь брата — для Лампы это уже давно стало спортом, простейшим способом выводить Венечку из себя. Он нашел сестру там же, где в прошлый раз, как будто ничего не изменилось — у телевизора, в обнимку с учебником английского. При виде Венечки Лампа оживилась:

— Ой, чего это ты так лыбишься? Она сказала, что тебя любит?

— Что-то вроде того, — пробормотал Венечка, вытащил из-за диванной подушки пижамные штаны и ушел в ванную.

Там, почистив зубы, он простоял некоторое время с телефоном в руках, любовно поглаживая исцарапанный пластиковый корпус. Но цифры явно сменялись медленнее, когда на них смотрели, и Венечка отправил себя спать. Чем раньше он ляжет, тем быстрее пройдет эта ночь.

Утром он проснулся с телефоном в руке. Еще полусонный, глянул на таймер и улыбнулся — ночь откусила треть от его двадцати четырех часов. Лампа ругалась с мамой о колготках — она, насколько Венечка мог разобрать, хотела идти в нейлоновых, а мама говорила, что на улице мороз и надо надевать шерстяные, потому что «онажедевочка» и ей потом рожать. Пока они препирались, Венечка посидел в туалете, умылся и оделся в покое и безмятежности. Выбритый с вечера, он успел на ранний автобус и появился в институте одним из первых, старый хрыч Гробовский, кажется, даже удивился: в его бровях произошло движение, похожее на взмах крыла.

День тянулся, как назло, бесконечно. Наконец после всех занятий Венечка поспешил домой. Он летел как на крыльях — скоро, очень скоро выйдет срок, и можно будет позвонить Князю. Лампа была дома, с подружками; Венечка взял учебник и ушел на кухню. Оттуда он слышал, как они хихикают над какими-то глупостями. Одна из девиц, великовозрастная дурында, явилась на кухню — видно, придумали какую-то пакость с его участием, Венечка даже не поднял голову от книги.

— Ева сказала, что можно йогурт взять, — Евой Лампа называлась в школе. Венечка молча указал на холодильник. — А ложечку?

Так же не отрываясь от чтения, он указал на посудный шкаф. Девица некоторое время постояла над ним, демонстративно облизывая ложку, пока он не указал на дверь, и Венечка слышал, как в комнате она потом говорила Лампе:

— Ева, ну твой брат ваще непрошибаемый! Может, он гей?

Венечка стиснул зубы и мысленно досчитал до десяти. Потом взял телефон и досчитал еще раз, шевеля губами в такт сменяющимся цифрам. Ничего, кроме них, не имело значения.

Через пару часов подружки ушли, Венечка переместился на свой диван, потом вернулась с работы мама; был уже поздний вечер. Венечка достал телефон и посмотрел на таймер, щелкавший в уголке экрана. Еще час. Как дотерпеть?

Может, стоило бы сбросить напряжение...

Венечка втихаря заперся в туалете и расстегнул штаны. От деловитых прикосновений член уже вставал, подрагивая. Венечка погонял туда-сюда мягкую кожицу, то открывая, то закрывая головку члена. Лучше бы, конечно, оттянуть до предела и вбиваться в плотное кольцо пальцев, но для этого нужен был крем или что-то вроде. Иногда он отбирал у сестры вазелиновый бальзам для губ и конспирации ради даже пару раз использовал по назначению, но сейчас в карманах не нашлось ничего подходящего. К тому же, это слишком заметно — скользкая, липкая рука, его вполне могли запалить по пути из туалета в ванную.

Впрочем, гонять «шкурку» тоже было неплохо. Он зажмурился, сосредоточившись на ощущениях.

Через час он позвонит Князю. Дальше будет «долго и счастливо». Таять в его руках, вздрагивать под плетью, и когда-нибудь, может, решиться на большее... Он вспомнил лицо Князя тогда, на кухне, и по телу разлилась сладкая истома. Тут же представил себя в офисе, голым, послушным; вот Князь связывает ему руки за спиной, опрокидывает на стол. Обходит медленно вокруг, и его пах оказывается напротив запрокинутого венечкиного лица. Расстегивает ширинку...

В дверь забарабанили, и он вздрогнул от неожиданности.

— Веник! Ну ты там долго еще?

— Подождешь, — отозвался Венечка, изо всех сил жмурясь и концентрируя все внимание на процессе.

— Я писать хочу!

— Писай в раковину.

— Вот сам иди и туда писай, я же девочка! Я не достану!

Он попытался игнорировать плаксивый голос сестры, но Лампа так легко не сдавалась. Быдыщ! Быдыщ! Быдыщ! Судя по звуку, на этот раз ногой.

— Ве! Ник! Ве! Ник!

— Иди в пень! — крикнул он в отчаянии, но настроение уже улетучилось. Чертыхнувшись, он застегнул штаны, для конспирации нажал на слив и рванул защелку. Лампа предусмотрительно юркнула за угол и не показывалась, пока Венечка не скрылся в ванной.

— Зараза мелкая...

Он вымыл руки и вернулся в комнату. Снова глянул на таймер, положил телефон рядом, чтобы видеть, и взялся за учебник. Геодезическая астрономия предсказуемо не лезла в голову, он то и дело отвлекался и сладко вздрагивал, глядя на сменяющиеся цифры.

Наконец таймер остановился на нуле и запищал. Сердце подпрыгнуло, хоть Венечка и ждал этого. Стараясь не привлекать к себе внимания, он встал, ушел на кухню.

— Мам, ты какие банки просила на балкон убрать?

Мама сунула ему в руки несколько пустых трехлитровых банок из-под огурцов и велела возвращаться за другими, из-под алычи. Венечка прошел мимо Лампы, гремя стеклом, и скрылся на балконе. Через балконную дверь он отлично видел, что происходит в комнате, и назойливая сестра не могла подслушать разговор, как если бы он заперся в ванной или туалете. Поставив банки в угол, Венечка вытащил телефон.

Пора.

С замиранием сердца Венечка нажал на кнопку вызова. Тут же вспомнил, как звонил Князю в первый раз, тогда, еще осенью. Посмеялся над собой — каким же глупым он был, боялся набрать этот номер, боялся заговорить с Князем... Какое счастье, что он сумел побороть себя. Страшно подумать, ведь он мог потерять тот клочок бумаги с номером, и тогда всего этого не случилось бы. Князь, Маргарита, институтские друзья — все это появилось в жизни Венечки из-за одного звонка. И теперь еще один звонок откроет для него новую жизнь.

Венечка поднял телефон к уху. Опустил, глянул на экран — нет, все верно. Снова поднял, вслушиваясь. Перезвонил.

Телефон был отключен.

Бестолково потоптавшись на балконе, Венечка вернулся в квартиру. Сходил на кухню, взял у матери банки из-под алычи, снова вышел и, пользуясь уединением, снова позвонил, но результат оставался неизменным. Не то чтобы это было удивительно — вечер вторника, мало ли, лег спать человек, — однако Венечка надеялся, что его звонка будут ждать. Он перезвонил еще раз через полчаса и совсем на дурака — около полуночи, но телефон Князя был выключен, и Венечке не оставалось ничего иного, как лечь спать.

Утром он опять проснулся с телефоном в руке, но на этот раз в менее радужном настроении. Позвонил Князю по дороге в институт; телефон все еще хранил молчание. Днем Венечка попробовал снова, потом нашел среди бумаг номер офиса и позвонил туда, но секретарша Ирина не брала трубку.

— Какого хрена? — спросил Венечка у длинных гудков и пошел сдавать первый зачет.

Начиналась сессия. Часть зачетов должны поставить автоматом, не зря же он сидел на парах весь семестр, но к остальным надо срочно готовиться. До Нового года оставалась неделя, нужно купить какую-нибудь косметическую фигню Лампе, маме они договорились дарить новую плойку, сбросившись пополам. После Нового года — экзамены, Венечка заранее уныло предвкушал, как его будут дрючить на экономике, скорее всего — не один раз. Денег на все это не было ни шиша.

И в довершение всего у Князя отключен телефон. Впрочем, из всех венечкиных проблем эта, по крайней мере, не требовала решения прямо сейчас.

На пару дней Венечка выпал из жизни. Вчитывался в свои и чужие конспекты, пытаясь уложить в голове все, что требуется, и воспроизвести в какой-то логичной последовательности. Писал конспекты конспектов — это неплохо помогало и запоминать, и понимать. Дома даже Лампа присмирела, включала телевизор еле слышно. Венечка привык фильтровать шум, но без неестественно счастливых голосов, выдававших рекламные слоганы, сосредоточиться было легче. Да и потом, тужась перед экзаменатором, он вылавливал из памяти нужные данные, а не какие-то глупости про орешки или стиральный порошок.

К его удивлению, работа с бумажками «Тишины» сослужила ему отличную службу. Практика разложила по полочкам многие вещи, о которых он прежде читал, но не мог оценить в полной мере.

Венечка уже успел обзавестись несколькими подписями в зачетке, когда однажды вечером в дверь квартиры позвонили.

— К тебе пришли, — сказала мама, и по голосу Венечка понял, что она озадачена; очевидно, гость был ей не знаком.

Венечка отложил учебник. Выйдя в коридор, он едва не споткнулся на ровном месте: это, пожалуй, был последний человек, которого он ожидал бы увидеть у себя дома, тысяча мыслей промелькнула и исчезла, заставляя сердце колотиться от невнятного страха.

В прихожей стояла Галина.



***


Она привычным властным движением сбросила пальто ему на руки, одернула клетчатую юбку, наэлектризованную и прилипшую к ногам, и прошла за ним на кухню. Мама проводила гостью настороженным взглядом, слащаво улыбаясь лицом: что этой женщине, ее ровеснице, понадобилось от Венечки, было неясно. Сын, впрочем, на этот вопрос не мог ответить и сам; он не думал, что когда-нибудь увидит бывшую госпожу снова, и неожиданный визит не предвещал ничего хорошего.

Матери немедленно понадобилось что-то в шкафу-пенале, и она зарылась в него, ненавязчиво шурша каким-то хламом и всей спиной выражая готовность слушать. Галина закурила, усевшись на табуретку, и молча ждала, пока Венечка заваривал чай, очевидно надеясь, что неловкая тишина вынудит его маму оставить их наедине. Незримая битва манипуляторов увенчалась победой гостьи: когда чайник закипел, поиски в шкафу завершились.

По всей видимости, Галина не собиралась устраивать сцену и делиться с его матерью пикантными подробностями их совместной интимной жизни; но что еще ей от него может быть нужно? Пришла мириться, звать его обратно к себе?

— Рачков, ты же на геодезии учишься, — сказала она, оставшись с Венечкой наедине. Не вопрос, утверждение: она знала, конечно.

Венечка кивнул, едва не отозвавшись привычным «да, госпожа», и поставил на стол чайник. Полгода, полгода каждую субботу обнажал перед ней тело и душу, но не знал о ней даже такой простой вещи — с сахаром она пьет чай или без.

— А с деканом у тебя какие отношения?

— Никаких, — Венечка пожал плечами и сел напротив нее.

Проигнорировав чайник, Галина стряхнула в кружку с веселым козерогом пепел, и Венечка возблагодарил создателя, что мать этого не видит.

— Мне Олежа говорил, что ты у декана сейчас на хорошем счету.

— Кто говорил?..

— Ну Князь. Не помнишь, что ли, кто тебя за попу щупал у меня на кресле?

Венечка и прежде, конечно, предполагал, что Галина и Князь не просто знакомые, уж больно уверенно тот ориентировался у нее на кухне, но «Олежа» — это уже было за пределами всех его догадок. Да чего уж там — за пределами добра и зла.

— С деканом твоим надо поговорить. Еще надумает, что «погибать, так с музыкой», мало ли.

— Вы о чем?..

— Рачков, ты вообще новости смотришь? — Он наморщил лоб, и Галина в свойственной ей манере обдала его волной презрения. — Бестолочь. У «Набойки» парковка провалилась, котлован — как от снаряда, сторожа не нашли до сих пор. Ну что ты на меня смотришь, как баран на новые ворота? Соображай, Рачков... Ее «Тишина» строила.

Венечка соображал. Это строительство закончили еще до того, как Венечка вообще поступил в институт, он не знал деталей, но где и как Коновалов обычно срезал углы, было ему хорошо известно.

— Впрочем, ты, пожалуй, прав, — продолжала Галина, крутя на пальце кольцо с крупным, аляповатым подсолнухом. — С твоим деканом просто так разговаривать без толку, надо какой-то хоть грязи на него сначала нарыть, что ли, в качестве аргумента. Взятки берет? Со студентками мутит? Или, может, он по мальчикам, это было бы еще лучше...

— Я не буду собирать компромат на своего декана!

— Ну и зря, — Галина недовольно отвернулась. — Человек тебе помог, ты думаешь, я не в курсе, что он посводничал? Мог бы хоть такую мелочь сделать из чувства благодарности, или у тебя совсем порядочность отсохла?

Он вскочил с табуретки и нервно зашагал по кухне туда-сюда, от окна до мойки и обратно. Не сказать, чтобы он был удивлен. То, что по Коновалову тюрьма плачет, понятно было уже давно. Наверное, это был только вопрос времени. Иногда Венечка забывал, с кем имеет дело, вернее — закрывал на это глаза.

— Если сторож погиб, тут сесть можно на пару лет, вы что, серьезно считаете, что это может сравниться с взяткой за оценку на экзамене?

— Ты не философствуй, Рачков, а думай. Если сторож под завалами, то тут ни ты, ни я ничего не сделаем, это уже адвокат будет париться. А вот если он жив остался, то это уже совсем другая игра с совсем иными ставками. Не так страшно на деньги попасть — на штраф насобираем, но тут можно лицензии лишиться, у Олежи весь бизнес на кону. Декан твой проектировать не будет уже ничего и никогда, максимум — сортир у себя на даче. Все, его час пробил. Вопрос только в том, кого он утопит вместе с собой. Для него теперь преподавательская работа — единственный хлеб, он не станет ею рисковать, так что твой выход, Рачков.

Венечка прижал ладони к вискам.

— А сам он не мог мне позвонить?

— Кто, Олег? — Галина пожала плечами, раздавила окурок о внутреннюю стенку кружки и бросила на горку пепла. — Считает, наверное, что его ты пошлешь, ты же у нас любишь в белом плаще постоять. Но меня ведь не пошлешь, правда?

Венечка закусил губу и мысленно назвал себя идиотом. Галина ошибалась; это похоже было на правду, очень, если бы не одна существенная деталь. Князь не может ему позвонить, потому что это против его же правил. Он все еще не получил ответа, который Венечка готов был ему дать еще тогда, в понедельник, но до сих пор не дал.

— Ты же хороший, добрый мальчик, Венечка, — проворковала Галина, встав на ноги и подойдя к нему. — Редкостный хам, но я готова это простить. Сделай это, сладкий мой, ради меня, ради всего, что между нами было хорошего... Ведь было же, правда?

Все в ней ощущалось так знакомо — тепло рук на его груди, плавные контуры тела под облегающей водолазкой... Он еще помнил, как любил эту женщину, но все, что искрило и радовало, закончилось уродливо и неправильно, сведя на нет доверие. Хотя прошло не так много времени, Венечка с удивлением понял, что ворошить прошлое не больно. Он не чувствовал к Галине неприязни; бывшая госпожа не всегда была добра к нему, но ее стараниями судьба бросила его к ногам Князя, и за это Венечка был ей более чем благодарен.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

— Галина Сергеевна, а вы ему кто?

— Какой же ты недогадливый, — фыркнула Галина и помахала перед его носом рукой.

Венечка с полминуты тупил, пытаясь понять, что она имеет в виду. Потом осенило: обручальное кольцо! На фоне ее обычных массивных перстней тонкий золотой ободок терялся, но Венечка видел его раньше сотню раз и никогда не задумывался, что это значит. То, что она жила одна, то, как смело и беззастенчиво она подкатила к Венечке прошлой весной, — он даже не подумал, что Галина может быть замужем.

И за кем! Быть того не может... Тут же он вспомнил, что где-то когда-то даже видел какие-то бумажки, где была ее фамилия: Коновалова. Он поразился, что только теперь связал одно с другим; Венечка никогда не отличался особой наблюдательностью, но это уже граничило с абсурдом.

Она была Князю женой.

— А почему тебя это так удивляет? — в голосе Галины чувствовались обиженные нотки.

— Но он же... Разве он с женщинами спит?

— Не лезь в мою постель, Рачков, — отрезала она, и стало ясно, что нет. — Ты это право потерял, когда сменил меня на эту крашеную куклу Безбедскую... или с кем ты там сейчас.

«С ним», — чуть не ляпнул Венечка и тут же понял, что все снова стало сложным.

— Подумай, мой сладкий, — сказала Галина, погладив его по щеке. — Иногда нужно сделать что-то плохое, чтобы получилось что-то хорошее.

Она развернулась и вышла в коридор. Венечка бросился за ней, сдернул пальто с вешалки на шкафу, придержал, пока Галина сунула руки в рукава — она все же вышколила его до автоматизма. Как только Венечка запер за ней дверь, мама выплыла из комнаты, и на лице у нее написано было не меньше сотни вопросов; она выбрала самый важный:

— Вы что, курили?!

— Да, — ответил Венечка, удивив ее до замолкания, и ушел на кухню.

Прибираясь на столе, он прокручивал разговор в голове. То, что просила Галина, вызывало у Венечки острую неприязнь. Это было подлостью — шантажировать своего препода, хотя спору нет, Пономаренко сделал это крайне несложным. Взятки он брал, и практически со всех, а с кого не брал — те пахали у него в рабстве на «практике». До сих пор пойти против него никто из студентов не решался: декан был грозен, пожалуй, один только Коновалов и давал ему фору. Снять вручение взятки на видео легко — нужен всего лишь телефон. Правда, Венечке обещан высший балл автоматом, значит, на экзамене ему и вовсе не нужно появляться, но как тогда...

Он застыл с кружкой в руке. Вода из крана текла, пепла на дне кружки давно не осталось, а Венечка все стоял, глядя в одну точку.

Неужели он всерьез собирается это сделать? Поступиться принципами, перейти дорогу Пономаренко, закопать тем самым себя?

Венечка закрыл глаза и прижался лбом к подвесному шкафчику.

Только позже, наутро, прокручивая в очередной раз все ее слова в голове, он понял, что Галина не знает про них с Князем. Оттого и зашла с неудачной карты — заигрывать с ним, после всего, что было? Знала бы она, какие козыри держит на руках Князь... Пришел бы он сам — и Венечка знал, что сломался бы сразу. Впрочем, кто знает, где он вообще. Может, сидит где-нибудь у следователя. По крайней мере, теперь понятно, почему все телефоны не отвечают...

— Ты так сильно ее любишь? — спросила Лампа, не отрываясь от телевизора.

Венечка с трудом вынырнул из омута, в который превратились его мысли, и недовольно уставился на сестру.

— Отвянь. С чего ты взяла?

Была суббота. Мама уехала по магазинам, велев прибираться, они оба тянули время, завтракая у телевизора. Лампа хотела начать день с чипсов, но Венечка залил молоком шоколадные шарики из коробки с психопатического вида кроликом, отличавшемся дизайном от «Несквика» ровно настолько, чтобы не засудили за использование трейдмарка.

— Ты тогда пришел — аж светился. А теперь кислый уже который день. Поссорились?

— Не суй свой нос в чужие проблемы.

Некоторое время они смотрели в телевизор, звякая ложками. Потом Лампа снова заговорила:

— А эта, которая приходила...

— Я с ней встречался одно время, — сказал Венечка, рассеянно болтая ложкой в молоке. — Но она тут ни при чем.

Лампа даже обернулась:

— Она же старая!

— Вырастешь — поймешь, — ответил он с мстительным удовольствием, глядя, как сестра закипает от возмущения. Лампа ненавидела, когда ей напоминали, что она еще не доросла до чего-то; к его удивлению, она быстро сдулась:

— И все я понимаю, парни любят опытных женщин.

Он задницей почувствовал, что создал монстра; наверное, стоило сказать что-нибудь ехидное, пока эта оторва не пошла набираться опыта, но Лампа отвернулась к телевизору и спросила:

— Веник, а тебя в школе дразнили?

— Угу, — он допил молоко с крошками со дна и поставил тарелку на подлокотник дивана.

— И что ты делал?

— По-разному. С кем-то дрался, от кого-то прятался по туалетам.

Пора было прибираться — до маминого прихода лучше закончить и убрать пылесос в темную комнату, а мокрые тряпки и таз — под ванну. Мама терпеть не могла, когда пылесос стоял посреди комнаты, как мемориал уборке. Венечка сложил постель в диван, понес пустую тарелку на кухню, и Лампа соскочила с кресла, доедая на ходу, пошла следом.

— Мама говорит, что девочки не должны драться. Дискриминация же!

Венечка поставил тарелку в мойку и включил воду. Сестра вертелась рядом, делая вид, что ждет своей очереди, но с готовностью сунула тарелку ему, стоило только протянуть руку.

— Тебя кто-то дразнит? — спросил Венечка.

— Лесников из седьмого «Б». Кричит мне «Рачкова-дурачкова» каждый раз, как видит в коридоре, достал уже. Он здоровенный, я его не побью... А мне обидно.

— Это пройдет, Лампа. Закончишь школу и не увидишь больше ни Лесникова из седьмого «Б», ни других дебилов. Ну или увидишь, когда они будут мыть стекла твоего майбаха. Но для этого знаешь, что надо?

— Хорошо учиться, поступить в институт, построить хорошую карьеру... И не залететь, как мама.

Он кивнул, поставил в сушилку вымытую посуду и закрутил кран.

— Что-то я не вижу у тебя майбаха, Веник.

— Умолкни, пигалица.

— Сам дурак.

Венечка вытер руки и пошел в комнату. Отодвинув диван, выгреб грязные носки и белье — мама не любила, когда что-то валялось на полу, а Венечке порой было слишком влом нести снятую одежду до ванной. К тому же, периодически он дрочил перед сном, если все уже спали, и ношеными трусами удобно было вытереть сперму с живота: не так очевидно, как салфетки, горы которых оправдать можно было только непроходящим насморком, да и на ощупь приятнее. Еще грязными носками можно было отпугивать хищников — зная о залежах, Лампа не приближалась к дивану и на пушечный выстрел. Собрав накопившееся за неделю, Венечка отнес белье в ванную, забросил в стиральную машину. Порывшись в корзине с грязным, утрамбовал в машину пару футболок и брюки; мама и Лампа носили какую-то их женскую одежду, стирать которую нужно при особых режимах, в тщательно подобранных комбинациях цветов и тканей, он не заморачивался с этим и стирал свое барахло отдельно.

Тряпки для мебели, нарезанные из старых маек, сушились на змеевике; он намочил одну, отжал и вернулся в комнату. Стер пыль с телевизора, с полок и подоконника, потом принес из темной пылесос. Лампа тоже занялась делом — прибиралась в спальне. Обычно она доводила его до белого каления своим нежеланием ждать — пылесос нужен был ей именно тогда, когда его приносил Венечка, так же, как и таз и тряпка для пола, но сегодня Венечка был шустрее нее — он торопился: через пару часов он встречался с Артуром.

Было слишком странно не ходить никуда по субботам, и когда Артур позвонил, Венечка сразу согласился. Надо развеяться, да и мама в своем неуемном желании причинять ему счастье могла пригласить тетю Ларису с дочкой, если бы застала Венечку дома.

Они с Артуром встречались у «Хрюши». Субботнее расписание автобусов сбивало с толку, вносило сумбур в привычный маршрут; когда Венечка добрался, Артур уже ждал у здания.

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказал он вместо приветствия, и Венечка поморщился:

— Плохо сплю. Слишком много мыслей в голове. Прогуляемся? Не хочу сидеть в душном помещении.

Артур кивнул, и они неторопливо побрели вдоль сплошной стены припаркованных машин.

— И что же у тебя за мысли такие, что спать не дают? Поссорился кое с кем? — спросил Артур весело.

— Нет. Пытаюсь понять, что я за человек.

— Явно философ, если из-за таких вопросов не спишь.

Венечка вздохнул.

— У меня в руках судьба нескольких людей. Если я ничего не сделаю, у них у всех будут проблемы. Но единственное, что я могу — это помочь одному из них за счет другого.

— О боже мой, этическая дилемма, какая скука.

Смутившись, Венечка замолчал. Под ногами похрустывала ледяная крошка, было холодно; он сунул руки поглубже в карманы, пытаясь согреться. Артур, кажется, пожалел о своих словах:

— Этот человек, у которого проблемы и которому ты можешь помочь — он для тебя важен?

— Важен. Но сделать подлость ради него... я не знаю, смогу ли я после этого смотреть ему в глаза.

— Мой дорогой друг! — Артур заметно оживился. — Если ты и впрямь благородный герой, сделай подвиг и уходи, не надо смотреть никому в глаза. Тем, что ты теряешь этого человека, ты искупаешь эту самую подлость, но зато дело сделано, ты помог, все в выигрыше!

— Кроме того другого человека, которого я подставляю.

Артур отмахнулся:

— Ты же сам сказал, что у этого проблемы в любом случае. Значит, о нем можно вообще не говорить. Важно то, как ты решишь свой моральный конфликт!

— Меня удивляет, что все, с кем я об этом говорю, видят столько оттенков серого. Моя бывшая тоже сказала: «Иногда нужно сделать что-то плохое, чтобы получилось что-то хорошее». Может, я чего-то не понимаю в этом мире... Нельзя построить утопию на крови. Не могут отношения, основанные на доверии и уважении, существовать ценой лжи.

— Скажи это практически всем писателям книг про любовь. Знаешь, как говорят? «В любви и на войне все средства хороши». Да люди чего только не делают ради любимых, про это потом баллады слагают.

— Я не хочу его терять.

— Никто не хочет. Если ты его любишь — пусть тебя радует, что он будет счастлив.

Венечка прочистил горло. Кажется, Артур считает его геем. Все эти разговоры про любовь явно перестали быть метафорой в тот момент, когда он сказал «любишь» и «его» в одном предложении. К чести Артура — он и глазом не моргнул, говоря это, и кажется, ничего такого в своих словах не видел.

Пытаться его переубеждать — очередной случай «Толика в посудной лавке». Может, это все же была метафора?.. С чего вообще Артур взял, что речь идет о настолько близких отношениях? Венечка мог вполне говорить о ком-то, кого он исключительно платонически уважает, об отце, учителе...

— Холодно, — Артур поежился и указал на здание торгового центра, к которому они подходили: — Зайдем?

Венечка кивнул. Моральные терзания отвлекали его от физических, но стоило Артуру напомнить о погоде, как Венечка сразу почувствовал, насколько замерзли ноги.

Внутри было тепло, играла ненавязчивая музыка. Артур снял куртку, размотал длинный шарф; Венечка последовал его примеру. Оглядевшись, он указал на эскалатор: на втором этаже виднелись столики. Это оказалось хорошеньким уютным кафе; заглянув в меню, Венечка помрачнел: у уюта была своя цена. Он заказал чай и рассеянно пялился на витрины, подсчитывая, хватит ли на подарок Лампе того, что у него было с собой. До Нового года оставалось всего несколько дней; еще меньше — до экзамена у Пономаренко... И что-то нужно было решать.

Он поймал себя на том, что уже добрую минуту рассеянно пялится на маленький кулон у Артура на шее. Он не обратил бы внимания на побрякушку, если бы не слишком тугой шнурок, на котором она болталась, он врезался в кожу, это явно было неудобно. Венечка никак не мог вспомнить, откуда ему знаком этот символ, похожий на инь и ян, но из трех частей. Только к вечеру его осенило: так выглядела татуировка у Галины на лодыжке. Он никогда не спрашивал о ее значении, полагая, что это просто для красоты, но тот же символ на шее Артура — вряд ли банальное совпадение вкусов. Что-то буддистское?.. Галина не походила на человека, ищущего гармонию, да и Артур тоже.

Рядом с Артуром подкатывало чувство безысходности; мог ли он, не зная реального положения дел, дать хороший совет? Мог ли он, не заинтересованный в исходе лично, дать совет плохой? Неужели венечкины отношения с Князем обречены, как ни крути? И если так, что делать с компроматом на декана? Пойти против собственных принципов, сделать подлость из благородства... Слишком много парадоксов, от этого болела голова.

Если бы речь шла о Коновалове, Венечка не думал бы и минуты. Князь в личной жизни так разительно отличался от себя самого в офисе, что Венечка почти воспринимал его как двух разных людей. Гендиректор «Тишины», как и Пономаренко, регулярно играл с огнем и считал всех вокруг идиотами; стоило ли сочувствовать тому, что он наконец-то закономерно обжегся?

Бросить в беде Князя... это совершенно иная история.



***


Кате изменил парень. Сосался по пьянке с какой-то малолеткой в клубе, а Катя смотрела на это и глотала слезы. Ее парня зовут Руслан, они вместе четыре месяца, и все серьезно. Каждое утро он писал ей нежные сообщения, каждый вечер — желал сладких снов, часто дарил цветы и вообще относился, как к принцессе. Но однажды в клубе они поссорились, потому что какой-то мачо заигрывал с Катей на танцполе, а она ему улыбалась и ничем не демонстрировала, что пришла вообще-то со своим парнем. Разругавшись с Катей в чилауте, Руслан решил отплатить ей той же монетой и подцепил какую-то соплюшку в короткой юбке. В общем, оба идиоты, хотя катины сокурсницы, кажется, считали негодяем Руслана.

В этой истории Венечке непонятными оставались два момента: действительно ли поцеловать кого-то — измена, и кто такая Катя.

Напрасно он пошел в бассейн — голова забита тяжелыми мыслями, не до общения. Однако оставаться дома не было никаких сил. Мама не слезала с него уже который день: пытала про Галину. Кто такая, что хотела, где познакомились и что их связывает. Венечка отмалчивался: стоило лишь чуть-чуть приоткрыть эту дверь, как мама локтями протолкнулась бы в самое сердце его тайного мира. Она не признавала границ и секретов.

Удивительно, что Лампа не сдала его со всеми потрохами еще вчера. То ли после неожиданно искреннего разговора между ними зародилась некая солидарность, то ли Лампа целиком вытеснила его из памяти, стыдясь собственной слабости.

— Я ей говорю: надо было тогда уж сразу расплеваться, не тянуть резину...

Голубая вода мягко плескала в кафельные бортики. Таня шевелила ногами, держась на плаву. Постапокалиптическое здание бассейна нависало над никчемными людишками, высокие потолки терялись в сумраке. Две упрямые пенсионерки в купальных шапочках плавали туда-сюда по обрубленным дорожкам, в сауне грел старые кости дед, не то пришедший с ними, не то познакомившийся уже здесь. Все трое с неприязнью косились на молодежь, вполголоса осуждали белый бикини Маши-Даши и готовы были делать замечание, если кто-то нырнет, подняв брызги: студенты выглядели безобидными, не из тех, кто в ответ обхамит, а то и вообще притопит на месте. В самом начале троица пенсионеров уже возмутилась бурным играм в воде, и теперь красный мяч сиротливо лежал у ножки пластикового кресла возле дверей в душевые. После такой победы старики осмелели, и студентам мало что оставалось, кроме как лениво болтать, вися на бортиках.

— А она что? — спросила Маша-Даша.

Таня пожала плечами:

— А что она скажет? «Все равно его не брошу, потому что он хороший».

Вся компания издала единогласный стон:

— Танюха, у тебя опять сестра в гостях?

— Она как с племянником пару дней повозится, начинает разговаривать цитатами из детских стишков, — пояснил Венечке Толик. Они сидели с краю и обменивались ехидными репликами по ходу девичьих разговоров. — Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч! — крикнул Толик, подняв волну брызг в сторону Тани.

— Смейтесь, смейтесь. Зато у меня есть персональный стишок. А у вас?

— А у нас в квартире газ.

— Ешьте меньше капусты.

— А про меня тоже есть, — сказал Димка и продекламировал с выражением, поигрывая бицепсами: — «Идет бычок, качается, вздыхает на ходу»!

Венечка наклонился к Толику и произнес вполголоса:

— А я не могу спокойно слышать «Зайку бросила хозяйка». Зайка представляется мне в ошейнике и сбруе.

Толик рад бы был засыпать Венечку вопросами и делиться сокровенным, если бы только ему позволили, но Венечка держал его на пионерском расстоянии и активно сопротивлялся сближению. Говорить с ним о подобных вещах все еще было странно, но Венечка помнил, как сам льнул к Галине, когда только начинал, и как важно ему оказалось чувствовать, что он не одинок в своих тайных желаниях.

— Некоторые цитаты могут быть весьма многозначны, — объясняла Таня, — особенно без контекста. Ну вот как не ржать, читая ребенку фразу «Я и прямо, я и боком, с поворотом и с прискоком»? Похабень какая-то!

— Это явно про Машу-Дашу, — пошутил Венечка, и явственно повисшее молчание показало, что недостаточно тихо.

— Ну ты и хам, — сказала Маша-Даша, выбралась на бортик и оскорбленной походкой ушла в женскую душевую.

Димка хмыкнул:

— Маша-Даша, походу, будет теперь Маша-Даша-Всем-Кроме-Тебя...

— Обиделась, — вздохнул Толик, — зря ты это так... при ней.

Венечка вскочил, бросился было следом, но в душевой из клубов пара навстречу ему выдвинулась разъяренная старуха с грудями, отвисшими до пояса. Махая на него полотенцем, будто на черта — кадилом, она голосила, призывая полицию, милицию и добрых людей. Венечка в ужасе сдал назад.

Воскресенье явно не задалось. Впрочем, все выходные были хуже атомной войны. Венечка прошел через мужскую душевую в раздевалку, наспех посушил волосы полотенцем, оделся и вышел в холл. Он надеялся поймать Машу-Дашу, которую, кажется, звали на самом деле просто Маша, и извиниться, но она не то уже успела выскочить, не то сидела в раздевалке. Венечка бестолково потоптался в сумрачном холле с полчаса. Скорее всего, Маша вернулась в бассейн — вряд ли она оскорбилась настолько, чтобы вылететь на улицу с мокрыми волосами и не накрасившись, они же шутили постоянно о ее... легкомысленности, Венечка был уверен, что это в порядке вещей у них.

Он вздохнул. Как будто ему больше не о чем переживать. В последнее время от женщин одни проблемы: Маша психует, мама не дает покою, Галина подбивает на сделку с совестью...

Одна только мысль о Галине затянула его обратно в пучину тягостных размышлений. До экзамена у Пономаренко оставалось два дня, и нужно было что-то решать уже сейчас.

Знал ли Князь о ее визите? Венечка не удивился бы, узнав, что Князь послал Галину к нему: шантаж вполне вписывался в моральный облик Коновалова. Однако Князь был достаточно честен с самим собой и с окружающими, чтобы не бегать от тяжелых разговоров. Приперло бы к стенке — пришел бы сам. Спору нет, момент был неудачный: их отношения зависли, будто на острие ножа. Словно уже занес ногу для шага вперед, но еще не решил, куда ее поставить; это хрупкое мгновение равновесия и неопределенности затянулось непозволительно долго, но Князь знал, что торопить его нельзя. Подбрасывать в это уравнение новые переменные — риск. Вдруг Венечка решит, что иметь такого хозяина — себе дороже?..

Впрочем, Венечка знал давно, с кем имеет дело. При всем этом «будешь моей совестью» Коновалов все равно оставался беспринципным мудаком в том, что касалось бизнеса. Если Венечка мог решить его судьбу — никакие морально-этические тормоза у этой беспринципности не включились бы.

Правда, на судьбу Коновалова Венечка влияния не имел, да и «спасение бизнеса» — слишком громко сказано. Коновалов не вчера родился, пути к отступлению себе наверняка подготовил.

Впрочем, когда кончаются патроны, солдат поднимает камень. Один ловкий бросок не решит исход войны, не выиграет битву — но он может спасти жизнь здесь и сейчас, если попасть по башке тому, кто целится тебе в сердце.

Так или иначе, если бы Князь опасался повлиять на решение Венечки, он и Галину не послал бы. Скорее всего, шантаж — ее инициатива. Не то чтобы это было в ее духе, но сам факт, что Галина вообще пришла к нему... Это попахивало полной безнадежностью, паникой даже. Галина считала ниже своего достоинства просить Венечку о чем-либо; только в те недолгие мгновения, когда венечкин язык танцевал вокруг ее клитора, госпожа сбрасывала маску ледяной принцессы и шептала слова, которых позже стыдилась. Чтобы прийти к бывшему сабу, ей, должно быть, пришлось переступить через себя; значит, необходимость плотно взяла за горло. Галина, похоже, искренне беспокоилась за... мужа.

Это все еще странно звучало. Венечка попытался представить их вместе. Галина не пользовалась спросом у мужчин: не блистала красотой, не умела слушать, заглядывая в рот, зато могла срезать одним словом. Со стороны не заподозрить в библиотечной мыши темпераментную домину, скорее уж недотрогу-синий чулок. Секс как таковой ее не привлекал — только как часть игры; но для игры нужен был покорный нижний, об которого можно вытирать ноги. Князь на эту роль не подходил, даже если и не ограничивал свои интересы мужским полом.

Вряд ли брак их был обычным, по любви или как там это бывает. Скорее уж фиктивным. Бизнесмену неплохо иметь жену для прикрытия, если он развлекается с мужчинами и плетками. Галина, похоже, была в курсе всех дел мужа, знала, как он предпочитает проводить вечера и как ведет бизнес. Может, имела свой финансовый интерес в выживании «Тишины». Впрочем, Галина явно любила мужа, и если не как мужчину, то хотя бы как друга.

И в этом Венечка ее очень понимал.

Князь у всех вызывал яркие эмоции. У кого-то — страх, неприязнь, у кого-то — слепое обожание... Венечка зажмурился. Артур вчера ляпнул наугад, но, кажется, попал в яблочко: то, что Венечка чувствовал к Князю, давно вышло за рамки уважения и трепета перед верхним. Тот щенячий восторг, который Венечка ощущал при виде него, томление в ожидании встречи и тоска в разлуке — в сравнении с тем, что Венечка испытывал когда-то к Галине, это было как небоскреб, возвышающийся над избушкой. Если бывшую госпожу Венечка любил, то...

Давать определение своим чувствам к Князю Венечка не хотел категорически.

Он вышел из бассейна и побрел в сторону метро. Прошел мимо автобусной остановки — нужно было проветриться, лучше прогуляться пешком. Кожа пахла хлоркой: не залез в душ, торопился за Машей-Дашей. До чего нелепо получилось... Кажется, все в его жизни пошло под откос одновременно.

Как можно оставаться спокойным, когда с Князем беда? Как стоять в стороне? Спору нет, Венечка лучше всего на свете умел плыть по течению, не предпринимая ничего, но это же Князь. Его Князь. За него и в огонь, и в воду, и на край света. Почему же так трудно решиться? Вот он, огонь, вот она, вода, край света маячит тоже совсем близко, и ясно, что нужно сделать, так чего бояться? Сколько сказок есть, фильмов, книг, где простой мальчишка решает все и за себя, и за свою любовь, запертую в башне, делает шаг и выигрывает джекпот...

Венечка вздохнул. Кажется, без Конька-Горбунка ему не обойтись. Впрочем, если ради Князя он готов пойти по трупам, не все ли равно, чьи это будут трупы.

Не сделать бы хуже. Что, если этот дурацкий шантаж всплывет потом каким-то образом в суде? Ведь понятно, как это выглядит со стороны. У Венечки нет интереса в деле, зато у Коновалова — еще как есть. Кто поверит Венечке, что он сам надумал помочь человеку, с которым едва знаком? Тень Коновалова за его плечом очевидна, даже если на самом деле тот и не подозревает о плане. Впутывать в это Галину будет без толку: за ее плечом маячит та же самая тень.

А зачем невиновному человеку заниматься шантажом?

Впрочем, — одернул себя Венечка, — люди же не идиоты, невиновным Коновалова никто не считает, весь вопрос в том, что можно доказать, а чего — нельзя.

В окнах детского сада через дорогу белели бумажные снежинки, прилепленные к стеклу. Венечка постоял с минуту, глядя на наивные кривые орнаменты.

Это у него-то все плохо? Да Князя посадить могут! А что в тюрьме делают с такими, как он... Об этом лучше вообще не думать.

С каждым часом, с каждым днем все меньше шансов, что сторожа найдут живым. Венечка пытался смотреть новости, но про «Тишину» совсем ничего не говорили, да и про обрушение тоже. Может, еще обойдется?.. Но даже если Князь избежит тюрьмы, дела у него все равно плохи. Судьба «Тишины» в руках у Пономаренко.

Этот скажет, что облажался, больше ему нечего делать: лучше уж так, чем признаться, что брал взятки и вообще шел у Коновалова на поводу. Одно дело — халатность, и совсем другое — преступный умысел. Галина сказала, что Пономаренко не отвертеться — значит, там лажа с геодезией, скорее всего, что-то с грунтовыми водами, раз парковка провалилась. В очередной раз сэкономили, засыпали какой-нибудь ручей...

Если Пономаренко прикинется дурачком, его лишат лицензии, но хоть не посадят. Заплатит штраф, конечно; тоже приятного мало, деньги немаленькие. Восемьдесят тысяч, если Венечка правильно помнил, что говорили на правоведении, или зарплата за полгода. Это самый лучший из возможных исход для него. Но что, если на Пономаренко нажмут? Или сам сглупит, а потом уже потащит за собой всех, кого сумеет — просто из чувства мести... Может же. Тут Галина права — может. И дать ему понять, что Коновалова так легко не утопить — не такая уж и плохая идея.

Венечка вздохнул. Кого он пытается обмануть — это ужасная идея, идиотская, а самое страшное — вряд ли эффективная... Но он начинал понимать Галину: больше делать было решительно нечего, и либо он попытается подтолкнуть весы в пользу Коновалова, либо будет стоять в стороне, наблюдая за тем, как «Тишина» проваливается в гигантскую жопу.

Если, конечно, сторож останется жив. Иначе сядут все, независимо от венечкиных жалких попыток.

Настроение было такое новогоднее, что хоть вешайся на елке.

В понедельник он позвонил Толику и после долго стоял над унитазом, чувствуя дурноту. Наконец ударил себя по щеке, и боль вывела его из ступора. На лице будет видно, если переусердствовать; Венечка стянул штаны, звонко шлепнул ладонью по ягодице, потом еще и еще, этого было мало, внутри ворочалась тоска, тупая безысходность, не находившая выхода, он хотел орать, срывая голос, но не мог. Лечь бы под плеть — и то не хватило бы, пожалуй.

Ладонь горела, пульсировала. Задница наливалась багрянцем. Одевшись и умыв лицо, Венечка вышел из дома.

Толик ждал на ступеньках библиотеки. Солидное черное пальто странно сочеталось с ярким полосатым шарфом, впрочем, Венечка мало понимал в таких вещах. Он взбежал по лестнице и торопливо зашагал внутрь, поманив Толика за собой; было страшно растерять решимость, остановившись поболтать ни о чем.

Толик послушно бежал за ним, разматывая шарф и пытаясь говорить на ходу, но отвечать ему было недосуг, да и ни к чему: еще несколько минут — и говорить ничего не придется.

Они вошли в читальный зал, и Венечка направился прямиком к тяжелому дубовому столу у дальней стены, чувствуя, как ухает сердце в груди. Он не был здесь два месяца.

Здесь, где все начиналось.

— Витамин, ну погоди, куда ты несешься? Может, надо куртки снять хотя бы? Нет?

Галина сидела за столом, подсвеченная мерцанием громадного допотопного монитора. Венечка остановился напротив нее, но бывшего саба едва удостоили взгляда.

— Толик, — сказал он, — это Леди Ванда. У нее есть военная форма. Если ты принесешь ей стек в зубах, может быть, она согласится поспрашивать тебя о секретных кодах.

Галина окинула Толика пристальным взглядом, хмыкнула и глянула на Венечку уже куда внимательнее. Судя по задыхающимся звукам из-за спины, Толик был обескуражен; смотреть ему в лицо не было моральных сил, и Венечка неотрывно следил за голубыми бликами от монитора на галининых ногтях.

— Толик, — продолжал Венечка, — прежде, чем ты скажешь ей хоть слово, мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь. Можешь считать это шпионской миссией. Когда ты пойдешь на экзамен к декану, с тобой будет телефон с включенной видеокамерой. Ты дашь ему конверт с деньгами и снимешь это, снимешь, как он берет взятку. Если ты это сделаешь, Леди Ванда согласится тебя выслушать.

Галина покивала, не то соглашаясь, не то оценив венечкин талант к интригам. Так и не посмотрев на Толика, Венечка развернулся и зашагал прочь.

Толик нагнал его у подножия лестницы. Он хватал воздух ртом, как рыба, лицо пошло красными пятнами.

— Она что, реально?.. Это сейчас по правде все было? Она... — Толик перешел на испуганный шепот, — госпожа?

— Она не просто госпожа. Она — моя первая хозяйка.

Венечка все еще не мог смотреть ему в глаза.

— Офигеть, — пробормотал Толик и повторил: — Офигеть!

Внутри заскреблось, и Венечка понял: дно.

Толик что-то говорил, размахивая руками, бурно радовался, благодарил. Венечка кивал, глядя сквозь него, и машинально переставлял ноги. Находиться рядом с Толиком стало невыносимо.

Толик не понимал, во что ввязывался; впрочем, Венечка тоже. Прежде он думал только о том, что не сможет смотреть в глаза Князю, но теперь подозревал, что с Толиком будет та же история. Более того, вряд ли у Венечки хватит мужества встретить собственный взгляд в зеркале. Когда-то Князь назвал его своей совестью. Что ж... Эта совесть прогнила, как и та, что числилась за ним изначально.

— Но другого выхода нет, — прошептал он неслышно.

Князь видел в нем наивного, чистого мальчика, способного отличить добро от зла. У этого чистого мальчика было, несомненно, свое очарование в глазах прожженного циника. Возможно, одно только это и привлекало Князя — видит бог, Венечка мало что мог ему предложить помимо своей принципиальности. Он никогда не был никому нужен. Однако прийти к Князю, когда тот будет разгребать руины собственной жизни, и сказать — я мог спасти вас от всего этого, но я решил сохранить свою чистоту, чтобы вы не потеряли ко мне интерес, — вот это было бы цинизмом высшей пробы.

Даже уйти, как предлагал Артур, было лучше, чем такое.

Беда в том, что сделка с совестью никогда не бывает единственной. Снять видео сам он не мог, Пономаренко уже расписался в зачетке, и на экзамен идти незачем. Значит, привлечь кого-то еще необходимо, а Толик... ему было, что предложить. Галина, конечно, не подарок, но пока ей не надоест, она будет прекрасной госпожой для неофита. Впрочем, Толик способен удерживать ее интерес значительно дольше унылого Венечки, и как знать, может, она и вовсе не начнет проверять его на прочность. Как бы там ни было, Толик находится в более выгодном положении, чем Венечка: он знаком не с одним человеком, разделяющим его интересы, а с двумя. Если не понравится, уйти от Галины не будет такой проблемой...

Венечка потер виски. Все это он говорил себе не потому, что был уверен в правильности своих действий. Люди, довольные своими решениями, не уговаривают себя.

— Не позволяй ей манипулировать тобой, — сказал он Толику, глядя куда угодно — на предновогоднюю иллюминацию над дорогой, на витрины, на прохожих — только не на него. — Управлять — да, но не манипулировать.

— А что, есть разница?

От этих слов пропасть между ними только расширилась. Венечка почувствовал себя невыносимо взрослым, побитым жизнью; неужели он еще недавно был таким же незамутненным?..

Ночью он не спал. Смотрел в потолок, на темный силуэт люстры. В голове опустело: рой мыслей, метавшийся внутри в последние несколько дней, утих. Не было покоя, как не было и липкой дурноты — только изнеможение.

Когда дом начал пробуждаться, Венечка встал, влил в себя кофе без сахара и поехал в институт. Мама в ночной рубашке в цветочек еще только выходила из комнаты, когда он завязывал шнурки.

— Ты куда в такую рань? — успела спросить она.

— У меня экзамен.

— Когда ты вернешься? Елочку же надо купить, Венечка, котик, послезавтра Новый год уже!

— Мам, я сейчас не могу это обсуждать, — бросил он уже с лестничной площадки и закрыл дверь.

Экзамен начинался в девять, Венечка приехал рано и почти час бесцельно бродил вдоль здания. Около девяти позвонил Толику — тот еще спал, пообещал быть на месте через полтора часа и, зевнув, отключился. Скорее всего, заснул обратно. Торопиться ему было некуда — те, кто шел сдавать с конвертами, обычно появлялись ближе к вечеру. Вздохнув, Венечка отправился в «Хрюшу». Есть он не мог — кусок не лез в горло, но по крайней мере, так можно было убить время.

Толик появился к двенадцати. К тому моменту в коридоре у двери в аудиторию, где Пономаренко принимал экзамен, сидело человек двадцать — на полу вдоль стены, на подоконниках, с конспектами и картонными стаканчиками кофе.

— Бонд, Джеймс Бонд, — сказал Толик вместо приветствия и изобразил что-то похожее на кунг фу.

— Ты только там не начни в шпиона играть, — вздохнул Венечка и отвел его в сторону. — Вот мой телефон. Включим съемку сейчас, выключим — когда выйдешь. Покажи карман.

Толик сунул телефон в нагрудный карман, пристроил так, чтобы крохотный глазок камеры выглядывал над краем.

— Да не суетись, чувак, все под контролем, ты мне лучше подкинь сам знаешь кого телефончик.

— Ну не сейчас же.

Венечка оглядел его со всех сторон. Идиотская затея. Телефон запалят как пить дать — впрочем, Пономаренко нет дела до того, как и откуда скатывают студенты с конвертами, а бунт на корабле он вряд ли заподозрит.

— Ну я пошел.

— Толик... Ты даже не спросишь, зачем это нужно?

Толик озадаченно почесал в затылке. Похоже, мысль эта даже не приходила ему в голову.

— И зачем?

— Я его шантажировать собираюсь.

— Прикольно!

Венечка покачал головой.

— Ты ж понимаешь, что он может тебя вычислить по видео?

— И пришлет по мою душу двух здоровых амбалов, которые будут гнаться за моей машиной через весь город, пыщ пыщ! — Толик сделал вид, что отстреливается.

— У тебя нет машины. И все серьезно. Шантаж — это незаконно, вообще-то. Нельзя быть таким доверчивым, Толик.

— Так не я ж его шантажирую. Это, чувак, уже твои проблемы. Все, давай, пока не зашел еще кто-то. Включил? Ну ни пуха мне.

Толик скрылся за дверью, и ближайшие двадцать минут Венечка тупо пялился в нее, скользя взглядом по облупившейся краске косяков, бронзовой ручке и квадратам света, падавшим через окна. Он пытался уловить какие-то звуки в аудитории, но за гулом готовящихся студентов ничего невозможно было расслышать. Наконец дверь открылась, и Венечка взвился на ноги.

— Миссия выполнена, сенсей! — провозгласил Толик на весь коридор и танцующим шагом приблизился к Венечке.

— Дай сюда, покажи. Господи, я не знаю, кто больший идиот, ты или я.

Он впился взглядом в экран. Толик пожал плечами, продолжая танцевать.

— Хейтерс гонна хейт. Скинь мне контакты своей домины уже. Меня ждет свидание с Ле-е-еди Ван-н-ндой! Слушай, а мне тоже нужно какое-нибудь прикольное кодовое имя?

— У нее спросишь.

— А у тебя какое?

— С ней — никакое.

— А не с ней?

Венечка закусил губу.

— Олененок Бемби, — сказал он устало. Толику отныне нельзя было ни в чем отказывать.

— Ты серьезно?! — Толик расхохотался, от избытка чувств колотя кулаком по подоконнику. — Умора! Я теперь могу шантажировать тебя, это же золотая жила. Олененок Бемби, с ума сойти! Нет, я в чем-то даже вижу сходство...

Венечка глубоко вздохнул, задержал дыхание и мысленно досчитал до десяти. Толик с блеском выполнил свою «миссию». На видео есть все, что нужно.

Вдох и выдох. Вдох и выдох. До сих пор были шутки. Следующий шаг вынесет Венечку за точку невозврата.



С Новым годом, обезьяны


Елка походила на птичье гнездо, увенчанное крестом. Жалкое, никчемное подобие дерева; редкие, болезненно-бледные иголки уже потихоньку осыпались на ковер.

— А у Маринки искусственная, — Лампа шмыгнула носом и незаметно стянула с елки длинную серебристую ленточку дождика, — красивая — ужас, ровная вся, пушистая и до потолка.

— Фу, — скривилась мама, — пластмасса. От живой зато запах какой! Сразу чувствуешь, что Новый год в доме!

Запах и впрямь был, но не от елки, а от песка в ведре, куда ее воткнули. Песок украдкой набрали во дворе, в песочнице, он легонько, почти неуловимо подванивал кошачьей мочой. Назвать горе-елку «живой» нельзя было уже как минимум неделю, и Венечка с сочувствием смотрел на вечнозеленую покойницу, обмотанную гирляндой и увешанную игрушками. Кривая, косая, нелепая, но росла ведь, чего-то мечтала добиться в своем лесу...

Уродства несчастной елки не могли скрыть ни веселенькие лампочки, ни километры дождика, но мама не намерена была сдаваться. Впереди Новый год, и ничто не должно испортить праздник.

— Ничего, выключим свет, включим гирлянду и будет красота неописуемая! Евлампочка, повесь побольше дождика и приходи на кухню за тарелками, скоро гости придут, а стол не накрыт еще. Венечка, а ты стол подвинь ближе к дивану и иди переоденься, я погладила тебе рубашку белую.

Венечка мысленно застонал. Гости. Чертовы мамины гости. Он ловко избегал их уже несколько раз, оправдываясь грядущими экзаменами и исчезая из дома на весь день, но мама нанесла ему подлый удар в спину, пригласив тетю Ларису с дочкой на Новый год. Единственный день в году, когда Венечке некуда бежать: мама постановила давным-давно, что Новый год встречать полагается с семьей, а прочее подождет.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. До полуночи дотерпеть, а дальше можно смыться.

Задребезжал домофон, Лампа вприпрыжку рванула в коридор.

— Веня! Ты оделся? — взвыла мама из кухни.

— Мам, это бабушка! — крикнула Лампа на бегу, возвращаясь в спальню. — Куда ты мое платье убрала?

— Час от часу не легче, принесла же нелегкая, — проворчала мама на кухне, гремя кастрюлями, и крикнула Лампе: — Как куда, в шкаф! Оно ж зеленое, год обезьяны надо встречать в красном!

— Под цвет обезьяньей задницы, — подсказал Венечка, брызгая дезодорантом в подмышки. Лампа хихикнула и по пояс нырнула шкаф.

— У меня нету ничего красного!

— Как это нету, я тебе только что юбку купила!

Венечка застегнул рубашку, заправил в брюки. Аккуратно подпихнул складной стол, стараясь не опрокинуть бокалы. В коридоре щелкнул выключатель, и бабушка, стряхивая капли воды с пакета мандаринов, проворчала:

— Не ждете, что ли? Хоть бы свет включили!

— Бабушка! — Лампа в незастегнутом бледно-зеленом платье выскочила в коридор. Из кухни высунулась мама, всплеснула руками:

— Доченька, ну ты что напялила? В красном, в красном надо встречать!

— Можно в зеленом, — веско сказала бабушка, — я в газете читала. С наступающим вас.

— Мама, ну в каком зеленом! Обезьяна огненная! В красном надо, в оранжевом или в желтом! Евлампочка, почему ты не хочешь юбку надеть?

— В зеленом, в коричневом, в болотном, в песочном. Обезьяна любит природные цвета. Так написано.

Оставив их выяснять, кто прав, Лампа бочком проскользнула в комнату.

— Юбка уродская, — сообщила она Венечке. — Застегни меня.

— Она же не отстанет, — сказал Венечка, застегивая ей молнию на спине. Лампа пожала плечами:

— Сейчас придут уже, при гостях она мне слова не скажет.

Лампа упорхнула в спальню, Венечка мельком оглядел комнату и получше накрыл пледом гору своих вещей, наложенных между диваном и шкафом. Из телевизора что-то с воодушевлением пели, шутили, старательно веселились. Бабушка внесла тарелку с нарезанным хлебом и солонку, поставила на стол, поправила пиджак, как будто сшитый из ковра, и потрепала Венечку по щеке:

— Вымахал-то! Прямо завидный жених! Пойдем, поможешь матери.

В кухне мама выгружала оливье из кастрюли в салатницу, сытно пахло едой, всем сразу: вареными яйцами, шпротами, мясом из духовки, уже не видным под слоем растаявшего сыра. Венечке всучили миску с фруктами:

— Это не на стол, возле телевизора поставь.

Лампа цапнула мандарин, пробегая мимо брата в кухню, и в следующий раз, когда Венечка вернулся в комнату с тарелкой бутербродов, на секции валялись очистки; он смел их в ладонь и понес выбрасывать, в дверях столкнулся с бабушкой, и салатница ткнулась ему в живот.

— Ох ты господи, чтоб тебя! Иди замой скорее, пока мать не увидела!

Венечка опустил глаза: селедка под шубой раскрасила рубашку веселой свекольно-розовой полосой. Мама, как назло, услышала и немедленно выскочила из кухни, схватилась за сердце:

— Вы меня в могилу свести решили? Это же не отстирывается! Быстро снимай! Евлампия, я кому сказала, переодевайся! Не дети, а наказание! Бьешься, как рыба об лед, никто даже спасибо не скажет! А ты, мама, тоже хороша! Сядь и не суетись, только тебя тут не хватало!

— Я же помочь! — возмутилась бабушка, отступая.

— Где ты была со своей помощью, когда я одна двух детей растила? — рявкнула мама, набрала побольше воздуха, чтобы продолжить тираду, но тут в дверь позвонили, и она так и застыла, выпучив глаза. Спасительный домофон подвел их, не предупредил — видно, весь дом ждал гостей в новогоднюю ночь, и дверь внизу оказалась открыта.

Властным шепотом велев Венечке переодеваться, мама встряхнула завивкой, одним росчерком накрасила губы, сразу став непохожей на себя, и прикрыла дверь в комнату. Венечка извлек из кучи у дивана первую попавшуюся рубашку, нюхнул подмышки, торопливо переоделся. Рубашка оказалась голубоватой — самый неподходящий, по словам мамы, цвет, но перебирать не было времени. Из коридора слышались женские голоса, взаимные лобызания, поздравления, хлопнула дверца шкафа. Бабушка, поджав губы, водрузила злополучную салатницу на стол, устроилась в кресле и прибавила громкости в телевизоре.

— Гирлянду, гирлянду включите! — прошипела мама, входя, и Лампа ужом скользнула за кресло, нащупывая штепселем розетку. Следом за мамой вплыла тетя Лариса, похожая на нее телосложением, как клон, а из-за ее плеча явилась многократно разрекламированная дочка.

У Юленьки были длинные волосы, до поясницы, они плащом укрывали всю ее спину. Бабушки и дедушки про такое говорят «богатство», и «коса — девичья краса»; подобная естественность, не знавшая ножниц стилиста, была бы незаменима для ролевых игр вроде викторианской эпохи. Юлина челка была редкой и напоминала отслужившие свое грабли; крайние пряди торчали, и их хотелось завести ей за уши, спрятать. На гостье была блузка из тех, которые мама называла «миленькими», модная, кажется, то ли в этом, то ли в прошлом году, тоненькая и совершенно прозрачная. Сквозь нее просвечивала скромная маечка, сводя на нет весь сексапил. Юбка, черные капроновые колготки, пушистые тапочки, предложенные гостье в коридоре... при виде Юли Венечка почувствовал, как из-под ног уходит пол, но не блузка была тому причиной.

Венечка мог с легкостью представить себе Юленьку обнаженной: небольшие грудки с дерзко торчащими сосками, выбритый лобок, аккуратные губки между раздвинутых ног, раскрытые, будто цветок с нежно-розовой сердцевиной. Он слышал, как наяву, стоны и хлесткие удары розги по ягодицам, оставляющие яркие полосы, тонкий вскрик — будто чайка — в момент оргазма, когда уверенная рука с идеальным маникюром ласкает ее клитор, и ярко-красные ногти похожи на капли крови.

Венечка знал, что, глядя на него, Юленька представляет его обнаженным тоже, на коленях, в потеках спермы, застывшего парафина, слез, и будто наяву видит, как изящная рука с кроваво-красными ногтями гладит его по волосам. Одну и ту же руку оба они еще недавно покрывали поцелуями, моля о боли и наслаждении: руку их мадемуазель Марго, их Маргариты.

Он встречал Юлю прежде, но знал под другим именем, под прозвищем: Жюльетта Триумф Порока.

— Венечка, ну что ты застыл, как истукан, поздоровайся, — прощебетала мама с нажимом, для лучшего эффекта ткнув Венечку локтем.

— Сражен наповал, — вставила бабушка, не отрываясь от телевизора.

— Какая у вас елочка! — тетя Лариса с энтузиазмом пошарила взглядом по комнате и зацепилась за моргающие лампочки гирлянды. — А мне Юленька не разрешает ставить настоящую, ей жалко деревья губить ради праздника. Мы купили искусственную, и знаете, очень красиво...

— Зато настоящая пахнет, — отрезала мама, поджав нарисованные губы, но тут же опомнилась и снова защебетала: — Ну садитесь же к столу, уже готово все!

Сидящим на диване стол пришелся почти по шею, это породило новый виток суеты. Мама, согнувшись над столом в три погибели и купая бусы в холодце, указывала, как переложить диванные подушки, и Венечка искренне надеялся, что за ними не завалялся какой-нибудь его грязный носок. Гости оказались на возвышении, но без опоры за спиной, и лучше было бы, наверное, пересадить их на стулья, но те оставлены для мамы, которой нужен подход к кухне, и Лампы, которую туда предполагалось посылать за всякими мелочами. Венечка устроился на табуретке и то прятал глаза, то ловил юлин взгляд, гадая, когда разразится беда. Юле стоило лишь сказать «а мы уже знакомы», и мама немедленно вцепилась бы в них обоих, выпытывая подробности; кому-то, может, хватило бы простого объяснения, «у нас есть общая подруга» или даже «знакомая», но только не ей.

Юля, однако, гоняла вилкой по тарелке кусочек селедки и ничего такого не говорила, только отвечала на наводящие вопросы об учебе.

— Ну, — сказала мама, — давайте старый год проводим. Выпьем по бокальчику, а вторую бутылку под куранты откроем. Венечка, ты у нас единственный мужчина, поухаживай...

Роль эта на семейных застольях была ему привычна, Венечка легко открыл шампанское и разлил по бокалам. Лампе подал тот, где получилось больше пены — с виду казалось, что налито как и всем, и она не обижалась, что ее считают маленькой, а на деле же попадало всего ничего. Делая вид, что она пьет наравне с большими, Лампа порывалась хлестать шампанское как воду, тем более при гостях, и поглядывала на Юлю поверх бокала, будто сверяя возможности; Юля, однако, лишь пригубила и поставила бокал на стол.

— Юленька, что ж ты не пьешь, пузырьки из шампанского выйдут, будет невкусно! — мама бдила, кажется, опасалась, что на трезвую голову Венечка покажется Юле недостаточно привлекательным.

— Я за рулем, — кротко улыбнулась Юля.

— Так выветрится все до утра!

— Я с вами встречу и поеду к подруге, — то, как она это сказала, и выразительный взгляд, брошенный на Венечку... Она собиралась к Маргарите.

Каково это было бы — встречать Новый год с Князем? Венечка представил связанные гирляндой руки, плаг в виде елочной игрушки, оргазм под звуки салюта... Вот это был бы праздник! Венечка нащупал телефон в кармане.

Мама с тетей Ларисой обменялись серией взглядов и, кажется, подавали друг другу знаки, как будто их коварный план для кого-то не был очевидным.

— Ну что, пора горячее нести? Пойдем, мама, поможешь, — сказала мама бабушке, и та, скептически оглядев Юлю, удалилась на кухню. Лампа запрыгнула в освободившееся кресло, подобрав под себя ноги.

— Я тоже помогу, — встала тетя Лариса.

— Венечка, ты развлекай нашу гостью. Евлампочка, а ты с нами на кухню пойдешь.

— Но мам, я хочу смотреть телевизор! — заныла Лампа — единственная, кого не посвятили, кажется, в план по обретению Венечкой девушки.

— Посмотришь потом. Пусть Венечка с Юленькой поболтают, не будем мешать.

Недовольная Лампа удалилась, пятясь и корча рожи, изображавшие пламенную страсть в представлении девочки, воспитанной телевизором.

— Они что, надеются, что мы сосаться будем с порога? — проговорил Венечка вполголоса.

Юля пожала плечами.

— Тебя тоже достали? «Заведи парня, заведи парня», ужас, как надоело это слушать.

— Мне больше про девушку говорят, но да.

Она фыркнула и приглашающе похлопала ладонью по дивану рядом с собой, Венечка аккуратно обогнул стол, стараясь не потянуть бедром скатерть, и сел возле Юли.

— Это странно, — протянула она, сделав неопределенный жест рукой. — Вот это вот все. Но может, и неплохо. Если притвориться, что мы с тобой встречаемся, нам хотя бы дадут свободно дышать.

— Я тоже подумал сначала, но они же насядут через год, что надо жениться и детей делать.

— Кошмар.

Она, кажется, собиралась еще что-то сказать, но дверной звонок издал робкую трель, и следом послышался настойчивый, в противовес ей, стук; Венечка выбрался из-за стола. В прихожей зажгли свет, за рифленым стеклом в двери задвигались размытые цветные силуэты.

— Кого-то еще ждете? — спросила Юля без особого интереса.

— Вроде нет...

За тот короткий миг, пока мама открывала дверь, он представил, что приехал Князь. Это было совершенно нелепо, но внутри разлилась сладость предвкушения, сердце забилось, потом немедленно включилась паника — как, зачем, ведь маме невозможно объяснить, кто они друг другу, — но за дверью оказался всего лишь дядя Сережа, и Венечка выругал себя за этот глупейший всплеск адреналина, совершенно лишенный логики.

Как было бы волшебно, впрочем, увидеть Князя этой ночью... Говорят, как Новый год встретишь, так и проведешь, и Венечка многое бы отдал, чтобы с ним, а не... вот так. Несмотря на все, что пришлось пережить в последние дни из-за его сомнительной моральности, при одной лишь мысли о Князе сердце начинало колотиться.

Он выглянул в прихожую, там дядя Сережа рассказывал маме, что Новый год надо встречать без долгов, по случаю праздника он был выбрит и благоухал одеколоном, кажется, только снаружи. На шее, точно удавка, болтался галстук, полосатая рубашка заправлена в парадные — без дыр — треники, а в руках сосед теребил коробку конфет, из тех, что раздают детям на утренниках. Мама держала две сотенные бумажки, это было раз в десять меньше, чем дядя Сережа наодалживал за последний только год у одного Венечки, однако маме об этом вряд ли стоило говорить.

Приличия требовали после всех этих расшаркиваний пригласить дядю Сережу за стол, при чужих было некрасиво просто выставить его за дверь, да и праздник ведь... Венечка подумал, что ничем хорошим это не кончится. Стоило дяде Сереже войти в комнату в своих дырявых тапках, застолье было обречено.

Гости вернулись на свои места, дядю Сережу посадили на табуретку, Венечка же пересел на подлокотник дивана, возле Юли; мама с тетей Ларисой обменялись многозначительными взглядами. Ну и пускай думают, что хотят. До тех пор, пока родня заговорит о свадьбе, фальшивый роман может вполне и закончиться, пары разбегаются все время. И уж в чем можно быть уверенным — так это в том, что Юля от него не залетит, а значит, вынудить их жениться никто не сумеет.

Впрочем, они могли быть как Князь и Галина...

Дяде Сереже выдали тарелку, следом внесли на огромном блюде мясо по-французски с вареной картошкой, и все оживились, зазвенели ножи и вилки. Сыр успел растаять, запечься и засохнуть в духовке, и жевать его было все равно, что грызть подметку, но все нахваливали, чтобы не обижать хозяйку. Дядя Сережа с энтузиазмом взялся за мясо и холодец, шутил, балагурил и похож был на себя в те годы, когда ухаживал за мамой. Этим и взял тогда: веселый был, за столом — герой, байки травил — заслушаешься, песни затягивал с душой после рюмочки. Одно удовольствие пить с таким человеком, и желающих было много. Это теперь остались только самые верные собутыльники — прочие, кто не спился, уже не хотели иметь с ним дел.

Даже Лампа, в силу возраста не искушенная в людских душах, на дядю Сережу смотрела пустыми глазами, не питая ни малейших иллюзий.

— Ах, какой цветник! — с чувством сказал дядя Сережа, обводя жестом сидевших за столом. — Зин, налила б мне водочки, я б выпил за милых дам...

И гроза разразилась. Мама завелась с пол-оборота, в гневе позабыв о гостях, невольных свидетелях ее взрыва.

— Да щас, налью, ага. Держи карман шире. Может, тебе сразу бутылку с собой? Ты для этого сюда приперся — чтобы выпить на халяву?

— Ну отчего ж на халяву, — дядя Сережа стушевался, полез в карман. — Я вот, доченьке подарок принес...

Он достал айфон, без коробки, без ничего, и протянул зачем-то маме. Лампа цапнула его из нетвердой руки, впилась горящими глазами, тут же слегка потухла:

— Это уже старая модель...

— Так не поцарапанный же? И работает! Я только кода от него не знаю, так ты подбери, Евлампочка, и будешь в шоколаде!

— Ворованный, что ли? — нахмурилась бабушка, и тут все разом вздрогнули: мама хлопнула ладонью по столу.

— Не надо ей от тебя ничего! Она тебе никто, чужая, и мы тебе не семья!

— Зина...

— Вспоминает, что у него дочь есть, только когда клянчит на бухло, алкаш! Евлампия, отдай ему телефон.

Лампа округлившимися глазами смотрела на айфон, который мгновенно стал не более достижим для нее, чем Марс, хотя лежал все еще в ее руках. Счастье было так возможно, и важно ли, что не самой последней модели? Что без пина?

— Но мама, это же айфон!

— Евлампия! — гаркнула мама, вырвала телефон из лампиных цепких пальцев и швырнула дяде Сереже: — Не нужны мне твои подачки! Выметайся!

Дядя Сережа попятился в коридор, и входная дверь робко скрипнула в темноте на прощание. Глаза Лампы предательски заблестели.

— Твой папа сильно пьет? — спросила Юля вполголоса.

— Он не мой, только Лампы, — отозвался Венечка. — Мой с нами не общается.

— Мать ваша — дуреха, — отчетливо произнесла бабушка, и над столом повисла неприятная тишина, еще более тяжелая из-за веселой песни, лившейся из телевизора, — родила одного, чтобы удержать мужика, да не сумела даже этим отбить у законной жены. А вторую — вообще не знаю, чем думала.

Мама родила Венечку от женатого. Думала — бросит свою постылую бабу, уйдет к ней, к молоденькой и ласковой, а он, подлец, остался в семье, и крутись ты, как хочешь. Венечка стал неуместным напоминанием о ее ошибках, ее стыдом. Позже он опять испортил ей жизнь, когда судьба выдала матери второй шанс — с соседом: тот не захотел растить чужого пацана, и до свадьбы дело снова не дошло. Отношения между ними были запутанными и цикличными, то прекращались, то возобновлялись опять. Лампа родилась еще на первом году этой соседской дружественности, но мнения дяди Сережи не изменила; ему ни к чему было брать на себя семью с двумя — теперь уже — детьми. Когда стало очевидно, что судьба дяди Сережи — цирроз печени и регулярные ночи в обезьяннике, мама окончательно порвала с ним, однако было поздно: дядя Сережа считал себя вправе «по старой памяти» клянчить деньги у всей семьи.

— Берите картошку, стынет, — сказала мама ровным бесцветным голосом, — Лариса, положить тебе?

Что-то в этом голосе подтолкнуло Лампу к краю. Она, и без того красная, побагровела еще сильнее, подбородок задрожал.

— Это был мой подарок! Мой! Мне! Сколько я раз просила, ты мне купила айфон? Раз в жизни какой-то толк от этого алкаша, раз в жизни померещилось на минуточку, что у меня есть папа!

— Ты еще маленькая, вырастешь — поймешь, — веско сказала мама, и Лампа вскочила из-за стола:

— За что ты меня так ненавидишь?!

Она рывком отодвинула стул и бросилась в спальню, с грохотом захлопнув дверь.

— У нас папа тоже выпивает, — вздохнула тетя Лариса, но мама только закатила глаза и положила себе на тарелку еще шубы. Несколько минут все молчали и лишь остервенело жевали, потом бабушка встала:

— Пойду успокою ее.

— Венечка, передай мне хлеб, — отозвалась мама, и бабушка, покачав головой, скрылась в спальне. — Меня б кто успокоил.

Тетя Лариса, украдкой глянув на дочь и покосившись на Венечку, сказала вполголоса:

— Зин, ну пойдем, что ли, покурим?

Мама встала, сунула ей грязную тарелку дяди Сережи и в молчании сопроводила на кухню, унося ставшую ненужной табуретку. Венечка снова остался наедине с Юлей.

Странно, но он ждал этого. В домашних драмах и суете Юля была напоминанием о том, другом мире, где он чувствовал себя нормальным.

— У вас всегда так? — спросила она, наливая себе сока.

— Не одно, так другое. Обычный Новый год. Юль, ты ведь лесбиянка? — спросил он вдруг, ни с того, ни с сего. Юля кивнула. — А когда ты поняла это?

— В детстве я не знала, как это называется, но мне всегда девочки нравились, а мальчики — нет.

— Это всегда так? То есть, нельзя однажды проснуться и понять, что... ну...

— А что, тебе внезапно нравятся парни? — хмыкнула Юля.

— Нет, — ответил он торопливо, убедительно мотая головой. Юля пожала плечами и отвернулась. — Нет, просто... я не знаю. Иногда хочется странного.

— Надо понимать, с Женькой тебе этого странного не хотелось. Дай угадаю. Князь?

— С чего ты взяла?..

Венечку бросило в холодный пот. Откуда она вообще узнала про Князя? Знает ли про их встречи Маргарита? И кто еще в курсе?

Он встал с дивана и принялся мерить комнату шагами.

— Слушай, не мельтеши, — Юля поморщилась, — от тебя в глазах рябит. Что ты задергался?

Венечка замер у окна, вглядываясь в унылый городской пейзаж. Детская площадка была заставлена машинами, последнюю ржавую качель, наследие совка, выкорчевали еще лет пять назад. В те годы, когда строили этот район, никто и в страшном сне не мог представить, сколько автомобилей будет у потомков.

Юля встала, подошла к нему и обняла сзади. За окном все обманчиво замерло, готовясь ровно в полночь очнуться, и было уютно стоять так, возле батареи, чувствуя руку Юли на плече и зная, что этой девушке от него ничего не надо.

— Каждый раз, когда вы встречались, он звонил Маргарите и извинялся. И клялся, что больше никогда, потому что нет никаких сил и нервные клетки не восстанавливаются. Маргариту все это страшно умиляет, она с самого начала видела, что Князь тобой увлечен гораздо больше, чем готов признать.

— Я не сплю с ним, — отчего ему так важно было это подчеркнуть? Машинально, по привычке отмежеваться от всего «такого», лишь бы никто не заподозрил его ни в чем. Даже с ней, которая поняла бы и не вздумала осуждать.

— Зря, — просто сказала Юля, и ее уверенность в собственной правоте так задела Венечку, что захотелось уязвить эту выскочку.

— Ты любишь Маргариту, но у ее ног всегда сидит Лоу-Линь. Сложно, наверное, конкурировать с загадочной китаянкой, которая умеет кончать по команде.

— Пфф, не смеши меня. Лоу-Линь на самом деле зовут Наташа, она из Рязани, и самое близкое к Китаю, что в ней есть — это ее пуховик «мейд ин чайна». Разрез глаз у нее от деда-киргиза. Ты думаешь, чего она молчит все время? Она как рот раскроет, так вся ее китаянская загадочность улетает в трубу. Маргарита никого не выделяет, все равны, и потому все заменимы. Мне хотелось бы сидеть у ее ног, но я хочу стать незаменимой, и поэтому я слежу за свечами, завариваю чай и прибираюсь после сессий. Быть необходимой Маргарите — это круче, чем кончать по команде.

— И тем не менее ты не получаешь того, чего хочешь.

Юля посмотрела на него снисходительно.

— Она тусуется со знаменитостями сейчас, в бриллиантах и платье от кутюр. Но знаешь, кто будет ее вынимать из этого платья, пьяную и хохочущую укладывать в постель? Я. Знаешь, с кем она проснется рядом и с кем проведет весь завтрашний день? Не с Наташей, не с Женькой. Со мной, — она вздохнула и примирительно добавила: — На самом деле, ты в чем-то прав, я не получаю того, что хочу, только частично. В том, что касается боли, скажем так, я куда большая экстремалка, просто у Маргариты тоже есть своя зона комфорта, она не может воздействовать сильнее, чем ей кажется разумным. Я врач-травматолог. Ну, то есть, буду, когда доучусь. Для меня важно понимать боль. Нас учат, как что лечить и что говорить, но не учат, как это чувствуется изнутри. Я считаю, чтобы принимать определенные медицинские решения, нужно очень хорошо понимать, через что проходит пациент.

— И ради этого ты практикуешь?

Юля пожала плечами.

— Каждому свое. Я изучаю боль, Женька коллекционирует опыт, Наташа по работе устает от ответственности и хочет хоть пару часов в неделю побыть бессловесной игрушкой.

— А Маргарита?

— Маргарита хочет внимания. Быть яркой, красивой, в свете прожекторов, делать что-то, что всех эпатирует. Это в ее характере. Она стриптизершей была, потом скульптуры ваяла, огромные вагины, критики лаялись о них с пеной у рта. Какое-то невменяемое количество раз выходила замуж, один — сбежала из-под венца, разводилась тоже со скандалами. Она все делает на публику. Пороть тихо-мирно одного и того же саба все время и за закрытыми дверями для нее лишено смысла, — Юля стянула с елки сверкающую нитку дождика и обвязала Венечке лоб. — А ты? Чего хочешь ты?

— Не быть идиотом. Но у меня не получается.

Во дворе громыхнуло, над домами расцвел гигантский огненный одуванчик, и тут же засверкало со всех сторон, красные, зеленые, оранжевые, белые. Канонада оглушила их, чья-то шальная ракета пронеслась совсем рядом с окном и рассыпалась искрами.

— Ой, это что, Новый год уже?

Хлопая дверями и охая, в комнату вломилась мама с тетей Ларисой в арьергарде.

— Новый год! Бокалы! Шампанское! — от волнения мама говорила, как стреляла. Сунула Венечке в руки бутылку шампанского, а Юле — бокал с золотым ободком по краю, и причитала, размахивая руками и едва не пританцовывая от нетерпения: — Ну быстрее же, что ты возишься? В люстру, в люстру не попади!

Из спальни, приглаживая волосы, явилась бабушка, Венечка как раз справился с пробкой, и шампанское плеснуло на ковер под негромкий хлопок. Мама и тетя Лариса хором радостно заголосили, подставляя бокалы под пенную струю.

— Евлампия! Иди сюда немедленно, не порть всем праздник! — гаркнула мама, чокаясь с тетей Ларисой, и кислая Лампа выползла из спальни. — Ну, с Новым годом, дорогие мои!

Мама залпом выпила шампанское и смешно сморщилась: пузырьки щекотали в носу. Тетя Лариса обняла Юлю, потом стиснула Венечку в своих мощных объятиях и дальше пошла по кругу, обнимая всех, кто попадался в руки; следом за ней конвейером шла мама, задавшись целью додушить всех, кто остался жив. Ускользнувшая от цепкого плена Лампа у окна снимала фейерверки на телефон, стащенный, разумеется, у брата, и Венечку едва не хватил удар при мысли, что она сотрет видео с Пономаренко. Впрочем, это решило бы венечкины моральные проблемы; что он может сделать, если козыри больше не в его руках? Он дал ей добрых полчаса, прежде чем отобрать телефон, но Лампа все равно осталась недовольна. Видно, все еще оплакивала айфон.

И увы, видео с деканом было на месте.

Мама с тетей Ларисой обменялись какими-то миленькими пылесборниками с символом года, вручили подарки детям, своим и чужим, Венечка положил свои пакеты на подоконник: носки, свитер, дезодорант от Лампы, может, шарф или рубашка, — он примерно представлял себе, что там. Убедившись, что все отвлеклись на свои дела, он ушел на балкон и прикрыл за собой дверь. На месте складного стола зияла непривычная пустота, лишенные насиженного места вазоны сиротливо ютились в углу, из-под покрывала выглядывали трехлитровые банки.

Венечка прислонился лбом к стеклу и набрал номер Князя. Он не особенно надеялся на успех, было просто приятно слушать гудки, но Князь ответил, хоть и не сразу. Там, на его стороне провода, было весело и шумно, так, что Венечка едва слышал его.

— Я только хотел сказать... С Новым годом.

Князь ответил что-то подходящее случаю, голос его тонул в шуме.

«Олег, Олег! Куда ты ушел?» — расслышал Венечка сквозь музыку, звон бокалов и далекие петарды.

— Я помешал?

— Созвонимся завтра, ладно? Или лучше не завтра... на днях. С Новым годом!

Венечка недоверчиво посмотрел на замолчавший телефон. Князь слишком занят, чтобы выслушать его?.. Где он вообще, с кем? «Олег», — подумаешь!

Может, все дело в компромате на декана? Толик не стал терять времени даром, позвонил Галине еще позавчера, и Венечке пришлось подтвердить ей, что видео снято. Может ли быть такое, что Князь, от жены узнав про всю глубину венечкиного морального падения, теперь его презирает?

Или он уже передумал? Идти на уступки, возиться с Венечкой — не проще ли найти себе нормального саба, для которого оргазм хозяина — дар и цель?

Самая трагедия в том, что десять секунд знакомого до боли голоса в трубке явно окажутся единственным светлым пятном в этой унылой новогодней ночи. Оставаться дома было невыносимо: еще немного шампанского — и мама с бабушкой, забыв о ссорах, начнут танцевать под Сердючку, потом перейдут на что-нибудь покрепче, сомлеют, затянут заунывные песни нестройными голосами... Все это он видел каждый год. Но куда ехать? У Маргариты он будет пятым колесом, это слишком неловко, он ей никто теперь. Позвонить кому-нибудь из сокурсников? «Элита» договаривалась гулять где-то в центре, потом ехать к Тане; они приняли бы его, вот только там будет Маша-Даша, которую он умудрился обидеть, и всю ночь сидеть с ней бок о бок просто неловко. Венечка открыл список контактов и задумался, взвешивая новую идею: на глаза попался номер Артура.

— С Новым годом, — сказал Венечка в трубку.

— О-о-о, какие люди! С Новым годом! Как празднуется?

Что ж, по крайней мере, Артур ему рад.

— Так себе. Мандарины, оливье, сумасшедшая семейка.

— А я один, и у меня нет мандаринов, ни одного! Только бутылка вермута. Как не Новый год. Скучно это — нажираться в одно рыло.

Венечка решился:

— Я не знаю насчет нажираться, но мандаринов могу тебе привезти. Где ты живешь?

— Веня! Да ты мой спаситель! Приезжай, адрес скину сейчас.

Мама постучала в стекло, он помахал рукой в ответ. Она, конечно, не удовлетворилась этим, приоткрыла дверь, высунула голову на балкон:

— Юленька уезжает, иди попрощайся.

Он вернулся в комнату, выудил свитер из-под пледа, сунул в карманы брюк телефон и бумажник.

— Юль, у вас место найдется? Я тоже поеду, высадишь в центре?

— Я маму отвезу домой и тебя закину по дороге.

Венечка обулся, замотал горло шарфом. Прихватил сетку мандаринов с кухни — одну из нескольких: видимо, с этой данью приходили в Новый год все. На лестничной клетке пахло куревом, какие-то люди поздравили их с Новым годом — кажется, гости соседей. Снег во дворе был в черных проплешинах от петард. В кармане пискнул телефон: Артур прислал сообщение. Юля обошла свою машину вокруг, проверяя, все ли с ней в порядке, и они поехали: тетя Лариса на заднем сиденье, Венечка — на переднем. Все уже устали от общения, и поддерживать светскую беседу ради приличий не стала даже тетя Лариса.

Спальные районы казались вымершими: все веселье, выплеснувшее на улицы в полночь, вернулось обратно в квартиры. Ближе к центру было светлее, и все чаще встречались компании, куда-то бредущие или топчущиеся на месте, куча машин, какие-то даже маленькие пробки непонятно, откуда.

С кем же все-таки празднует Князь, интересно... С кем-то из своих сабов? Это жил он один, а встречаться, как с Венечкой, мог со многими. Голос в телефоне не был игривым, да и покорности в нем не слышалось ни на грош. Венечка помотал головой. Накручивает себя... может, Князь вообще с семьей, отчего бы не быть у доминанта родителям, братьям, какому-нибудь племяннику?

Впрочем, какого хрена? Чем он так занят в новогоднюю ночь, что не может выделить и минуты для человека, который ради него тут в лепешку разбивается и наступает на горло собственной совести? Для человека, который, может, звонит просить его об отношениях — нет, Венечка не собирался делать этого вот так, на бегу, но Князю-то откуда знать!

Он точно с кем-то. И этот кто-то ему важнее Венечки. Горло сдавило, на глаза навернулись злые слезы, еще сильнее рассердившие Венечку: вот только заплакать не хватало! Лузер, тряпка, неудачник...

По полупустым дорогам они быстро доехали, Юля припарковалась на остановке: вся улица была плотно заставлена вдоль тротуара. Тетя Лариса выбралась из машины и заковыляла к подъезду, Юля подождала, пока зажжется свет в окнах квартиры, и только после этого тронулась с места.

— Куда тебя подбросить? — спросила она, и Венечка объяснил, не рассчитывая особо ни на что, но тут же оказалось, что Юля едет не сразу в лофт, а забирать Маргариту с какой-то там фешенебельной вечеринки, и отвезти Венечку — совсем небольшой крюк.

— Маргарита на меня обиделась? Ну, что я пропал без объяснений.

— Да нет, она рада, что ты взял в собственные руки свою судьбу. Только...

— Что — только?

— Да не мое это дело.

— Говори уж, раз начала.

— Ты не прав. И Маргарита то же самое скажет. Если ты собрался иметь серьезные отношения с ним, то ты должен перестать страдать фигней и играть в игры. То, что ты делаешь — это управление снизу, манипуляция. Ты ставишь свои потребности выше его. Я не говорю, что нужно отбросить себя целиком и посвятить жизнь служению господину, хотя на твоем месте многие сочли бы за счастье делать именно это. Но если на компромиссы идет только он, то ты однозначно его используешь.

— Ты права — это не твое дело. Какого хрена ты вообще судишь о том, чего не знаешь? Я ради него такого нагородил, тебе и не снилось! А он не может даже поговорить со мной пять минут?!

Пожав плечами, Юля замолчала, и остаток пути ехали в тишине.

Юля не рискнула соваться в незнакомые дворы — неизвестно еще, как оттуда выезжать потом. Высадила его на улице, и Венечка, неловко махнув рукой на прощание, побрел вдоль блока, всматриваясь в номера домов. Ему пришлось дважды обойти двор, прежде чем нашелся нужный подъезд, и потом лифт привез его не на тот этаж — Венечка обсчитался с нумерацией квартир, — но все это было, конечно, совершенными мелочами, особенно в сравнении с тем фактом, что Венечка сумел вырваться из дома.

Артур встретил его с бутылкой в руке, уже навеселе, радушно обнял прямо в куртке, похлопал по плечам. На нем была майка с Кинг Конгом — видимо, в честь наступления года Обезьяны.

— Ты мне реально мандаринов привез? Жесть... Раздевайся, проходи.

Венечка сбросил куртку и ботинки, проследовал за Артуром, в темноте едва не налетев лбом на турник. Елки у Артура предсказуемо не оказалось. Единственным источником света в комнате были елочные гирлянды, развешанные по стенам; они создавали уютный цветной полумрак. На стене висел плакат какого-то вестерна, бравый ковбой закинул лассо на шею злодея — злодей четко опознавался по черной шляпе и усам, — и тащил его по земле за своей лошадью.

— Так, это тебе, — сказал Артур, подвигая ему стакан и начатую бутылку вермута, — а то с этой красавицей я уже полчаса взасос целуюсь, — он встряхнул вторую бутылку, ту, которую не выпускал из рук, и в подтверждение своих слов приложился к горлышку.

Устроившись на диване, Венечка плеснул себе вермута. Артур подключил айпад к колонкам, поставил ненавязчивую музыку. Затем, сев рядом с Венечкой, принялся чистить мандарин.

— Как там твои моральные дилеммы?

Венечка поморщился.

— Так плохо? — Артур покачал головой. — Понятно, что плохо. Иначе ты бы не со мной сейчас напивался.

— Там... Все сложно.

— Веня, а когда в жизни что было легко? Мы выбираем, нас выбирают, все вот это. Счастье — найти своего человека, но это редкость. Пытаешься быть с тем, который не твой — гарантированно огребешь. Все огребают раз за разом и все равно потом продолжают идти вперед... Пей давай, я не могу с трезвым про философию беседовать. Вот тебя ценит этот, ради которого ты дергаешься все время?

— Не знаю, — вздохнул Венечка, прихлебывая вермут мелкими глотками.

— Мандарины вкусные, попробуй.

Кисло-сладкая долька оказалась у него во рту, прежде чем Венечка успел ответить. Артур уже чистил следующий мандарин, роняя куски шкурки на диван.

— Если тебя не ценят, то можно, конечно, оставаться рядом, но если это не твой человек — все равно ничего из этого не выйдет. А вот если твой... За своего надо сражаться до последнего. Рано или поздно он поймет, что это судьба.

Венечка налил себе еще вермута. Пился тот хорошо, особенно с мандаринами. Артур, не церемонясь, сунул ему в рот новую дольку.

— Так ты, выходит, последний романтик?

Артур пожал плечами.

— Я верю в любовь, если ты об этом.

Беседовать с Артуром было странно. Во всем, что он говорил, чудился какой-то подтекст, двойное дно. Но сидеть так, в розоватом полумраке, цедить вермут по глотку и заедать мандаринами было хорошо. Расслабляло. Тело налилось тяжестью, как будто собираясь отойти ко сну. Двигаться не хотелось. Мигающие гирлянды казались болотными огоньками, куда-то звали, вели. Словно вот-вот расступятся стены, а там, за ними, дремучий лес, седые космы лишайников, черные стволы...

— Эй, ты там поплыл, что ли?

— Да просто устал.

Артур сунул ему дольку мандарина, и она брызнула соком на зубах. Венечка облизнул губы. Весь диван был усеян шкурками. Артур придвинулся поближе, отобрал у него стакан, поставил на стол. В этом было что-то нереальное, как во сне. Губ коснулась очередная прохладная долька, он надкусил ее, и кисло-сладкий сок потек по подбородку. Артур вытер его пальцем, неловко провел по щеке. Показалось, будто вот-вот поцелует, но нет; только придвинулся вплотную, внимательно заглядывая в лицо.

— Тебе это просто снится.

То ли мартини с шампанским оказались взрывоопасной смесью, то ли само по себе разверзлось в голове новое измерение, но все вдруг куда-то ухнуло в темную пропасть, когда Артур прижал его руку к своему паху, а Венечка, вместо того, чтобы отдернуться, послушно сжал сквозь джинсы его член. Дальше было одно только жаркое марево, расстегнутые брюки, укусы в шею, чужой ствол в руке — как свой, но в отрыве от ощущений, Артур, кажется, не кончил в итоге, а он — да, и кожу стянуло на животе, там, где засохли брызги.

А наутро голова раскалывалась, он проснулся от этой боли и несколько минут ошалело моргал воспаленными веками, пытаясь привести себя в чувство. Артур, слава богу, спал еще и просыпаться даже не думал, завернувшись в кокон из покрывала на другом краю дивана, будто ничего и не случилось вчера; Венечка сполз на пол, не без труда вернул себя в вид прямоходящих и по стеночке выбрался в коридор, на ходу застегивая брюки. В прихожей он чудом нашел свою куртку и ботинки, стены качались. На улице его вело, какой-то сердобольный дед предлагал пива, но Венечка хрипло пожелал ему стандартно-новогоднего и отказался. На встретившейся лавочке он посидел некоторое время, глубоко дыша, потом прямо перед ним раскрыл двери автобус, и Венечка вошел в них на автомате, не глядя на маршрут. Кондуктор невнятного пола, укутанный, как куль, в шерстяную шаль, спал и не реагировал на пассажиров, помятых и апатичных. Венечка доехал до незнакомой станции метро и нырнул под землю, там тоже все лица были ошалевшие от того, что им надо куда-то перемещаться. От духоты и запаха поездов, от мерцающего света его замутило, и на своей привычной станции он выбрался на поверхность уже полуживой. Пошел пешком, чтобы проветрить голову, было уже светло, в чьих-то окнах мигали гирлянды, но в основном было мертво. Дома еще все спали, он усилием воли загнал себя под горячий душ и оттирал засохшую сперму жесткой мочалкой, пока кожа не заалела, как обожженная. Диван заняла бабушка, и Венечка отрубился в кресле, завернувшись в плед.



***


Проснулся он уже под вечер. Кривая елка в углу светила гирляндой из-под дождика, из кухни доносился мирный перезвон посуды. Венечка встал, разминая затекшее плечо, натянул свежую футболку. Прошлепал босиком в туалет, потом на кухню, присосался к бутылке с остатками лимонада и не опускал ее, пока не выпил все.

Тогда он заметил, что мама и бабушка поглядывают на него как-то странно. Сердце упало в желудок: знают, они все знают...

— Поешь, там салаты остались, мясо, картошка, — сказала мама, и Венечка нашел в себе силы отвернуться, чтобы открыть холодильник. Несъеденная картошка на большом блюде уже покрылась трупными пятнами, тарелки поменьше, миски и плошки стояли друг на друге, он не рискнул их трогать, боясь, что все посыплется. Выбор пал на остатки оливье, Венечка взял ложку и там же, у подоконника, стал есть прямо из кастрюли.

Чем он себя выдал? На лбу у него написано, что ли, что прошлой ночью он дрочил чужой хрен?

— Возьми тарелку, что ты как поросенок...

— Тарелки все грязные, — буркнул он и едва узнал собственный голос.

— Так помой. Или будешь все доедать тогда.

Венечка оглядел кастрюльку, оценивая свои возможности, и пожал плечами.

В двери лязгнул ключ, и Лампа, свежая как майская роза, влетела в квартиру. Сбросила куртку и сапоги, положила на столик подаренную бабушкой сумочку.

— Руки помой, не забудь, — сказала мама торопливо. — Эти дети такие несамостоятельные, ужас один.

Лампа скрылась в коридоре и через минуту-другую явилась снова. Ухватив со стола последний бутерброд с дюжиной любовно разложенных икринок, запихнула в рот почти целиком и, пристально оглядев Венечку, ткнула пальцем ему в шею:

— А у Веника засос!

Венечка похолодел. Артур вчера впивался ему в шею, как заправский вампир, больше кусал, чем целовал, будто нарочно хотел оставить следы, хотя в тот момент Венечка не был особенно против. Но как можно было забыть про это?! Так нелепо спалиться!

— Шустрый, а? — сказала бабушка маме.

— Кто бы мог подумать.

— А Юля-то? В тихом омуте черти водятся...

Юля! Вчера Венечка уехал с ней, и что было дальше — не в курсе ни мама, ни тетя Лариса. Про Артура никто не знал, не мог знать. Венечка выдохнул.

— Как говорится, как Новый год встретишь...

Упаси боже провести весь год так, как эту дурацкую ночь. Венечка меланхолично жевал заветрившийся оливье. Лампа кривлялась, пыталась дразнить брата, но Венечка уже отмер: проблему Артура можно было отложить на неопределенный срок.

Как будто и без того ему не хватало источников стресса...

Обняв кастрюлю одной рукой, Венечка побрел в комнату. Плюхнулся в кресло, нашарил пульт от телевизора и ткнул пальцем в кнопку. Показывали фильмы и повторы, он дождался новостей, съев полкастрюли и уже достигнув границ своих возможностей; в новостях рассказывали всякие глупости про то, как празднуют в разных местах страны.

И ни слова о том, что было ему важно.

За окнами давно стемнело, бабушка уехала домой, Лампа сидела на стуле, задрав одну ногу на спинку, а другой то и дело пиная подлокотник кресла. Мама уже раза три говорила, что надо убрать стол, но встать с кресла означало моментально лишиться возможности сесть в него обратно, и Венечка тянул время. Она повторила снова, в голосе уже наметились сердитые нотки, и Венечка со вздохом поднялся на ноги. Откладывать дальше было нерентабельно. Он сложил стол-книжку и бочком потащил на балкон; Лампа, уже устроившаяся в кресле, возмутилась, что он загораживает телевизор, в другое время Венечка, может, попрепирался бы с ней, но в голове крутилось слишком много... всего.

На балконе было холодно. Венечка вдохнул пару раз полной грудью, пытаясь проснуться. Задвинул стол в угол, расставил по местам вазоны — от них на столешнице давно уже образовались полумесяцы следов, которые приходилось прятать под скатертью. Внизу, под балконами, дети взорвали пару мелких бомбочек, в ответ из соседнего двора взвились цветные плевки простенького фейерверка, но помимо этого стояла мертвая тишина. Не ворчали двигатели, не хлопали двери подъездов, не скрежетала лопата дворника.

Вчера здесь, на этом самом месте, Венечка слышал голос Князя в телефоне. Не прошло еще даже суток, но казалось, что это было так давно... И что на него нашло вчера — ревновать Князя? Какое право он на это имеет?

Венечка поежился. От холода все тело покрылось пупырышками. Он вернулся в тепло, растирая голые предплечья, и пошел в ванную. В зеркале отразились лилово-малиновые пятна на шее. Немудрено, что на него так странно смотрели: и впрямь та еще картинка. Приглядевшись, он нашел даже отпечатки зубов по краю одного из засосов. Осторожно провел пальцем; не болело.

Если бы таких украшений ему понаставил Князь, Венечка, пожалуй, носил бы их с радостью. Но вот какого хрена Артур решил его пометить — одному богу известно, мог бы и поаккуратнее. Венечка вздохнул.

Он о многом мог бы спросить «какого хрена». Что он исполнял вчера? Тискаться с Артуром... мало того, что неожиданно, так еще и напрочь лишено смысла! Князю, которого хотел давно и прочно, и то не позволял ничего настолько интимного.

Потому что Князь никогда не давил, вот почему.

Артур производил впечатление человека, привыкшего получать все, что ни пожелает. Непонятно, с какого перепугу ему пожелалось обниматься с Венечкой, но подошел он к этому решительно и бескомпромиссно. Напор этот обезоруживал; в глубине души Венечка подозревал, что в своем вчерашнем состоянии согласился бы и на минет, и на анал, если бы Артур задался целью его развести, а это уже ни в какие ворота не лезло.

Вот же пикапер хренов!

Впрочем, если бы Артур был так уж заинтересован именно в сексе, он не остановился бы на достигнутом. Но тогда где логика? Вряд ли его привлекают неторопливо развивающиеся отношения; прыжок от друзей до взаимной дрочки слишком радикален для этого. К тому же, Артур прожужжал ему все уши про свою Большую и Светлую к тому парню — а это, очевидно, был кто-то мужского пола — который бросил Артура, не захотев любить его «правильно». И с чего бы ему изменять теперь этому парню, если Артур не оставлял надежды быть с ним вместе снова?

Венечка раздраженно потер засосы. Если верить сокурсницам, даже поцелуй — измена. Что уж говорить о взаимной дрочке и обсосанной шее?..

Умывшись, Венечка вернулся в комнату, расстелил постель и нырнул под одеяло. Краем уха он некоторое время слышал телевизор и ворчание мамы о кастрюле с салатом, оставленной на полу у кресла, но скоро поплыл, как на волнах, и звуки окружающего мира отошли на второй план. За прошлую неделю он так вымотался, что мог бы проспать хоть сутки напролет.

Выходные прошли однообразно: сон, еда, конспекты. Остатки новогоднего изобилия в холодильнике постепенно редели, люди в телевизоре трезвели и возвращались к работе, засосы на шее понемногу желтели, но проходить пока не собирались. Каждый раз, заходя в ванную, Венечка морщился и вспоминал про Артура, а в понедельник поехал на экзамен в свитере с высоким горлом, чтобы хоть как-то прикрыть это безобразие.

В сравнении со всем, что творилось в его жизни, институтская сессия проходила довольно безболезненно. Даже известной своей стервозностью Венчик он сдал с первого раза — более того, на отлично, чем удивил и себя, и ее. Выйдя в коридор, он недоверчиво разглядывал зачетку у окна, как будто Венчик могла подшутить над незадачливым студентом и поставить оценку исчезающими чернилами.

Там, у окна, его и настиг оклик декана:

— Рачков! Зайди ко мне.

Венечка похолодел.

Пономаренко знает? Спалил Толика на экзамене? Но откуда ему знать, что того подбил Венечка? Или Толик его сдал? Откуда он вообще мог достать видео, оно ведь только у Венечки? Ватные ноги едва передвигались. Венечка вошел в кабинет следом за деканом; тот принялся собирать пухлые папки, разложенные по столу и подоконнику.

Нет, он ничего еще не знает, это другое. Судя по состоянию кабинета, декан собирался освободить помещение. Неужели уволили?

— Вы переезжаете?.. — ляпнул Венечка.

— Я принял решение сосредоточиться на преподавательской деятельности, — ответил Пономаренко, явно повторяя придуманную совместно с ректором формулировку, — руководство учебным процессом отнимает слишком много внимания.

Значит, просто понизили в должности. У Венечки отлегло от сердца, но оно немедленно затрепетало вновь: наверное, сейчас было самое время поговорить с ним?.. Сказать, что существует видео, где он берет взятку, а потом — что?.. Нужно было обсудить все заранее с Галиной, с Князем, да с кем угодно: Венечка смутно себе представлял, чем пригрозить — ректором, полицией? И чего требовать? Чтобы не делал проблем Коновалову? Это звучало по-идиотски даже в голове!

В раковине стояло пять больших кружек с остатками кофе; Пономаренко выглядел неважно. Острая судорога стыда пронзила Венечку. Ему пришлось напомнить себе, что он ничего еще толком не сделал, видео можно удалить — и всего этого как не было.

— Это из-за той парковки? — спросил Венечка еле слышно, и декан — теперь уже бывший — замер, оглянулся на него.

— Похвально, когда студент не просто в курсе событий, но и может сложить два и два. Не треплись только, еще мне не хватало, чтобы весь институт обсуждал это.

Венечка машинально кивнул, почти ожидая, что часы на стене потекут, точно расплавленный сыр: ситуация была безумнее картины сюрреалиста.

— Так, вроде по «Тишине» это все, — пробормотал декан и сунул Венечке тяжеленную стопку. — Отвезешь Коновалову. Не посей. Это все оригиналы и копии тоже, по всем незаконченным проектам. Не знаю, как они будут разгребать это все, ну да не моя это проблема.

— Я не могу! — Венечка едва не задохнулся. Ехать к Князю? Прямо сегодня?!

Пономаренко по-своему истолковал его испуг.

— Твоя лояльность меня радует, но это бизнес, Рачков. Постарайся не относиться к Коновалову с неприязнью просто потому, что это был его проект.

Понятное дело, декан не мог и предположить, что Венечка не на его стороне. Кровь пульсировала в висках, от стыда хотелось провалиться под землю. Чертово видео! Нагруженный тяжелыми папками, он вышел в коридор, и Пономаренко закрыл за ним дверь.

Не смог. Не человек, а тряпка. Еще не поздно, наверное, вернуться... Нет, это невозможно. По крайней мере, не сейчас, не вот так. Может, и вовсе не понадобится его шантажировать?.. Пономаренко расставался с «Тишиной» — оно и понятно, без лицензии не поработаешь, — но кажется, относительно дружелюбно?.. Вон, все бумаги отдал...

Часть папок уместилась в рюкзаке — тот сразу стал похож на дедов горный, пухлый и неподъемный. Остальные он разложил по двум пакетам. Уже хорошо знакомая дорога в офис «Тишины» сама легла под ноги, и Венечка погрузился в безрадостные размышления. Артур, Пономаренко, Князь, Галина, Толик — и вновь по кругу, мусоля одно и то же и не приходя ни к каким выводам.

Он постоял у здания некоторое время, глядя на зеленоватые окна, отсчитал нужный этаж. В груди заныло. Где-то там — Князь... В офисе, у стола, поверхность которого Венечка помнил кожей. Ботинки на жестком ковролине, исцарапавшем спину... Может ли быть, что тот раз и впрямь был последним?

Венечка закрыл глаза. Он не заслужил даже этих сладких воспоминаний, не то что прикосновений Князя.

Мимо, чихая выхлопами, пронесся грузовик, и Венечка помотал головой, выдергивая себя из цепких лап задумчивости. У него будет полно времени покопаться в себе на обратном пути, после того, как он отдаст Князю бумаги от декана. Улучив момент, когда поток машин поредел, Венечка перебежал дорогу и вошел в здание.

Секретарша узнала его, без слов кивнула на дверь, помешивая ложечкой кофе в маленькой чашке. Венечка замешкался, делая вид, что руки заняты пакетами, пробуя нажать на дверную ручку локтем — внутри он горел и падал, как сбитый биплан. Оттянуть неизбежное не вышло: секретарша, в сердцах бросив «Что за люди», встала и открыла ему дверь сама.

— Олег Александрович, к вам мальчик от Пономаренко.

— Спасибо, Ирина. — Князь сидел на своем обычном месте; семь шагов до стола и удержаться от того, чтобы опуститься на пол у его ног. — Привет, — сказал он Венечке, и смотреть на него было невозможно, потому что внутри крошился гранит и бились стекла.

— Я привез... вот.

Он встал у Коновалова за спиной, через плечо наблюдая, как тот разбирает бумаги в одной из папок. Потом перевел взгляд на его голову — среди темных волос разглядел несколько седых, — и почувствовал, как все внутри осыпалось осколками и умолкло.

То, что было неважным, отступило; важное же... важное было перед ним. Венечка погладил Князя по голове, и тот потянулся вслед за прикосновением, откинулся в кресле, глядя на Венечку снизу вверх.

— Сторожа нашли, кстати.

Венечка похолодел.

— Под завалами?!

— В вытрезвителе, — устало рассмеялся Князь, — он бухал все это время со страху, что обрушение повесят на него.

— А он-то при чем?

Венечка почувствовал, как отлегло от сердца. Князя не посадят!

— Недоглядел? — Князь пожал плечами. — Кто его разберет. Гость из Средней Азии, они привыкли, что на них все шишки вечно.

«В худшем случае» миновало, однако это решало только часть проблемы. Оставалась невеселая альтернатива: падение «Тишины», если Пономаренко окажется неосторожен в своих показаниях. Значит, шантаж возвращается на повестку дня. Венечка стиснул зубы.

— Да уж. Удивительно, но в этот раз все шишки достались моему декану. Бывшему, кстати. Вы хоть знаете, что он теперь бывший?

— Вот не надо только, — из взгляда Коновалова напрочь исчез весь Князь. — Можно подумать, что я его подставил. У нас у всех тут рыльце в пуху, у него — не в последнюю очередь. Он знал риск, мы все знали. И он легко отделался, через пару лет про этот скандальчик никто не вспомнит, кого у нас удивишь провалившимся асфальтом? Будет опять деканом. Что я, по-твоему, должен был делать? Чисто из солидарности с ним бизнес утопить, который с нуля строил полжизни? Я сделал для него все, что мог.

— Ага, компромат собрали, — вставил Венечка язвительно и тут же пожалел о своих словах:

— Я за него штраф заплатил. Теперь главное, чтобы мне самому не впаяли, и так впору на гречку переходить.

Коновалов отнюдь не ангел, но кажется, конченым мудаком его тоже не назовешь. Может ли быть такое, что он нашел выход, при котором все теряли минимально возможное?.. Венечка закусил губу.

— А Галина... Видео...

— С одной стороны, она права, случай бывает разный, а планировать надо заранее, но тебя она зря втянула в это.

— Так вы знали?

— Она мне сказала пару дней назад, постфактум.

Все отхлынуло, оставив только колкое прикосновение волос. Венечка молча обнял Князя за шею, прижался к его затылку лбом. Руку накрыла теплая ладонь.

— Я страшно устал за последние пару недель. Сплю на таблетках, кофе пью как воду, когда в душе был — вообще не помню. Сегодня я ни на что не гожусь, но я был бы рад твоему обществу. Если, конечно, ты не против.

— Не против, — эхом отозвался Венечка. — Я вам, не знаю, чай заварю... Массаж сделаю...

— Найдем тебе применение, — улыбнулся Князь, сложил бумаги в папку и сунул ту обратно в пакет. — Это все берем с собой, посижу дома поразгребаю.

Они спустились на подземную парковку. Сгрузив в машину рюкзак и пакеты, Венечка устроился на переднем сиденье, с хрустом расправляя уставшие плечи.

— У меня в телефоне семнадцать пропущенных звонков от тебя, — сказал Князь, когда они вырулили на дорогу.

— Так много?..

— Человек, который хочет сказать «Я нашел для себя другой вариант», не звонит семнадцать раз. Зная тебя — ты вообще не позвонил бы в таком случае. То есть, ты решился. — Венечка открыл было рот, чтобы ответить, но Князь продолжил: — Я не стал перезванивать тебе, потому как эти семнадцать звонков были до того, что случилось. И вся эта муть... Я рад бы сказать, что никогда тебя не попрошу идти против своей совести, но правда в том, что если бы меня прижало покрепче — я попросил бы. И ты должен это знать, Бемби, прежде чем решать, хочешь ли ты со мной связываться.

Некоторое время они ехали в тишине, Венечка собирался с мыслями.

— Мне не нравится тот человек, в которого я готов превратиться ради вас, — сказал он наконец.

— Ты на меня тоже влияешь, Бемби. И меня результат удовлетворяет еще меньше, чем тебя, наверное. Хоть я и знаю, что ты прав, а я — нет. Я, кстати, не говорил еще? Твоим уткам повезло, японцы дали зеленый свет на рекреационную зону при комплексе...

— С кем вы встречали Новый год? — перебил его Венечка и вжался в сиденье, боясь и ответа, и своей внезапной дерзости.

— Да я все праздники сосал не разгибаясь. Образно, Бемби, не надо на меня так смотреть. Я с инвесторами гулял. Они ж как зайцы, готовы разбежаться от любого шороха — пришлось пускать пыль в глаза, делать вид, что ничего не случилось. Ты расстроился, что я не мог с тобой разговаривать?

То, как он это произнес...

— Честное слово, я сам не знаю, откуда это берется. У меня в жизни не было ни к кому таких претензий. Кажется, я просто очень хочу быть с вами.

Сказал и обмер.

— Ну так будь, — мягко рассмеялся Князь.

Венечка по-разному представлял себе этот момент, и не во всех версиях он стоял, преклонив колено, но вот так, в машине, между делом — это было настолько абсурдно, что исчез весь страх.

— Я хочу быть вашим, — сказал он твердо, и Князь кивнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Хорошо.

— Так просто?..

Князь пожал плечами:

— В жизни и так много сложностей, чтобы еще и устраивать их себе самим.



***


В квартире был бардак: коробки от пиццы, немытые чашки, какие-то бумаги на полу, смятая одежда в кресле. Князь вздохнул и виновато развел руками.

— Я приберусь, — сказал Венечка, решительно открыл перед ним дверь ванной, и Князь спорить не стал, послушно зашел, на ходу расстегивая рубашку.

— С бумагами аккуратно, там нужное все.

Венечка кивнул, постоял на пороге, глядя, как Князь раздевается, но заставил себя уйти и заняться делом. Зашумела вода и через некоторое время затихла; значит, ванна, не душ. Не заснул бы он там...

Ареал обитания коробок от еды ограничивался кухней и диваном в «пыточной» — Князь, видно, ужинал за работой, вчитываясь в бумаги, теперь разложенные по полу. Зато кружки с остатками кофе можно было обнаружить в самых неожиданных местах: на подоконнике, по углам, на тренажерах; Венечка собрал их все и унес на кухню. Странное дело, дома уборка была ему в тягость, но поухаживать за Князем оказалось приятно.

Он собрал пропотевшие рубашки и, не удержавшись, вжался в них лицом, вдыхая запах. Такие вещи делали Князя живым, настоящим. Не бездушным идеалом, но человеком из плоти и крови.

Корзину для грязного белья он видел в ванной. Перешагнув через кипу коробок, поскребся в дверь; та была прикрыта неплотно, будто приглашающе, но из вежливости Венечка дождался ответа. В ванной было тепло и душно, ему немедленно захотелось снять свитер, но в голове словно зажглась лампочка: нельзя.

Увидит засосы.

Убрав белье в корзину, Венечка присел на корточки рядом с ванной, стараясь не глазеть. Оказалось непросто. Чем больше он твердил себе «Не смотри на его член, не смотри на его член», тем больше хотелось украдкой скосить глаза. Ванна была достаточно велика для двоих — если сесть лицом к лицу, они поместились бы оба, и Венечка подумал, что в другой день, пожалуй, он решился бы присоединиться.

Но, разумеется, не сегодня. Чертов Артур!

— Там в коридоре на столике мои ключи и кошелек, — сказал Князь, мокрым пальцем погладив его по щеке, — сгоняй в сушарню, возьми нам еды на двоих, хорошо? У меня холодильник пустой.

— Что вам заказать?

— Я голодный как волк, мне все пойдет.

Венечка кивнул и вышел из ванной. Обулся, застегнул куртку, собрал коробки от еды — вынести по дороге.

Суши Князь, помнится, не жаловал, да и ждать, пока приготовят... С таким же успехом можно поджарить кусок мяса дома, на кухне. Дело нехитрое — знай себе переворачивай, чтобы не пригорело, любой справится.

Мусорные контейнеры он видел за домом, со стороны парковки. Выбросив картонки, Венечка решился. Волка нужно кормить мясом, в худшем случае Князь накажет за непослушание — зато будет сыт. Венечка заглянул в суши-бар спросить дорогу, ему объяснили, как найти магазин, и довольно толково, потому что Венечка вышел к нему сразу, не заплутав во дворах. Ворчливая продавщица с круглым как блин лицом не только выбрала за него, но и нарезала ломтями кусок говядины.

На улице уже стемнело. Оранжевые фонари освещали выщербленный асфальт. Хорошо, что Князь не в форме для экшена — нет повода раздеться. Можно было, конечно, сказать, что засосы оставила девушка — в прошлом Князь отреагировал спокойно, тогда, после минета Маши-Даши. Правда, они встречались-то до этого всего пару раз, а теперь...

Венечка глубоко вдохнул и медленно выдохнул. У лица заклубилось едва заметное облачко пара.

Он вступает в постоянные отношения с Верхним, с Домом. Отношения, краеугольным камнем которых является полная, кристальная честность, и он начинает их со лжи.

Но рассказать Князю про Артура... Он же подумает черт знает что. Артур — венечкин ровесник, Князь — вдвое старше, решит ведь, что из-за этого, что Венечка его не хочет... Нет уж, признаться в таком можно в единственной ситуации: после секса.

А для этого надо раздеться. Замкнутый круг...

Венечка поднялся по ступенькам, бренча ключами. Князь еще нежился в ванной, Венечка помахал ему рукой через приоткрытую дверь и ушел на кухню. Выгрузил продукты, поставил на огонь сковородку и кастрюлю с водой. Плита была красивая, хитрая — ровное черное стекло без выступающих конфорок, он оробел поначалу, но справился с управлением.

Мясо шипело и брызгало соком, уделало всю плиту. Пока жарилось, Венечка вымыл кружки из-под кофе и расставил донышками кверху на бумажных салфетках, потом сполоснул огурцы, помидоры. Нарезал; хотел было бухнуть сметаны, но тут стукнула дверь, и на кухне появился Князь.

— Ты готовишь? — удивился он, ероша волосы полотенцем.

— Я... нет. Только самое простое. Мясо жарю... Хотел сварить что-нибудь вроде макарон, но вода еще не закипела.

— Мясо с овощами — это отлично. Нафиг макароны, я не дождусь, — Князь заглянул в холодильник. — А у меня как раз фета еще не испортилась. Остатки былой роскоши.

Трикотажные домашние штаны очерчивали формы тела — и Венечка мог бы поклясться, что под ними ничего не было. Он сосредоточил внимание на сковороде, чтобы не пялиться Князю в промежность; мясо, кажется, зажарилось, по крайней мере, пахло аппетитно. Венечка потыкал его вилкой:

— Не могу обещать, что мы этим не траванемся, но если что, я буду винить вашу фету.

Князь поливал салат маслом и уксусом: сметана явно оставалась не у дел. Среди помидоров чернели оливки.

— Не такой уж и пустой ваш холодильник.

— Угу. Только жрать нечего.

Было ли мясо съедобным и с чем вкуснее салат — Венечка понять не успел: оба они смели еду в мгновение ока. Он не ел с раннего утра, Князь, вероятно, тоже. Челюсти работали в молчании, и только отложив вилку с ножом, Князь улыбнулся Венечке:

— Спасибо за заботу, Бемби.

От того, как он улыбался, хотелось ходить по краю, дразнить его своей близостью и недоступностью. Раздеться догола, дать связать себя в беспомощной, открытой позе и дрожать от желания, но не переходить черту; это было негуманно по отношению к Князю, но срывало башню почище отложенного оргазма.

— Я вам обещал массаж, — сказал он, не подымая глаз. Под столом его колено чуть касалось бедра Князя.

— Нда? Ну обещал — так выполняй...

Князь встал и вышел из кухни, Венечка поспешил следом. Сердце затрепетало: в спальню. Князь включил тусклый ночник, лег на постель лицом вниз.

— Спину, — попросил он, — особенно плечи.

Венечка забрался на кровать и сел ему на бедра.

— Так не тяжело?

— Нормально.

Плечи были как деревянные. Придется потрудиться, чтобы распутать эти узлы...

— Тебе в свитере не жарко? — спросил Князь, приподняв голову.

— Н-нет...

Венечка закатал рукава. У плиты едва сам не изжарился, да и теперь было не намного лучше. Что ж, иного он не заслуживает...

Кожа у Князя была гладкая, чуть прохладная, быстро согревалась под прикосновениями. Венечка начал легонько, усиливая нажим по ходу дела, пощипывая и постукивая, прощупывая позвонки. Разминал шею и плечи, потом гладил по спине, перекатывал кожу, и снова массировал. Мышцы потихоньку расслаблялись. Венечка упарился.

Трогать Князя было приятно, а уж вжиматься пахом ему в ягодицы — совсем замечательно, в трусах давно стало твердо. Перевернуть бы Князя на спину, потереться... Сквозь тонкие штаны он как голый, это не то, что через джинсы довести его до оргазма, это было бы лучше, намного лучше...

Венечка украдкой сунул руку себе в брюки, впился ногтями в основание члена. Трус, лжец и тряпка. Не заслужил он от Князя ласки, нечего сидеть тут обтекать. Столько глупостей наделал... Засосы эти дурацкие — лишь вершина айсберга.

Выпороть бы до крови.

Он сглотнул. Наклонился к Князю, внутренне содрогаясь.

— Я должен вам сказать одну вещь...

Тот не ответил. Венечка сполз с кровати, присел на корточки у изголовья. Закрытые глаза, глубокое, ровное дыхание... Князь спал — нервное напряжение, в котором он провел последние дни, взяло верх, а может, просто сморило после ванны и еды.

Венечка укрыл его одеялом, выключил свет и ушел на кухню.

Хорошо это или плохо? Может, случай только что спас их отношения? Засосы пройдут, Артура можно отправить в черный список в телефоне, а Князю вовсе не обязательно знать, что Венечка динамит не всех мужиков в принципе, а конкретно его.

Венечка вымыл посуду, протер плиту. Наведя порядок в кухне, отправился в «пыточную». Ехать домой не хотелось. Он вытащил одну из папок с документами от Пономаренко, разложил бумаги на диване. С этим проектом он был знаком, нашел даже распечатки е-мейлов, которые сам отсылал во всякие комиссии; он оторвал от институтских конспектов цветные стикеры, зачеркнул то, что на них было написано и наклеил на распечатки, помечая те, на которые еще не получены ответы. Бумаги были засунуты в папку как попало, ему пришлось постараться, раскладывая документы в нужном порядке, найти, что к чему относится и всего ли хватает. К тому времени, когда он перелопатил всю папку, было уже глубоко за полночь, и он прикорнул на диване, аккуратно сложив бумаги стопками по категориям.

Утром он проснулся как на лекции. Возмущенно пищал телефон: мама объявляла, что собирается обзванивать все морги и больницы, он написал ей, что жив и здоров. В кухне горел свет. Зевая и пытаясь на ходу пригладить волосы, Венечка побрел в ванную. Князь сидел в кухне с ноутбуком, помешивая ложечкой в кружке, оглядел с ног до головы и хмыкнул.

— Можно мне тоже кофе? — пробормотал Венечка. — Я только умоюсь по-быстрому.

Он сходил отлить, потом почистил зубы пальцем, выдавив на него немного пасты. Не особенно эффективно, но все же лучше, чем ничего. На щеке отпечатались петли свитера, волосы торчали во все стороны, да и весь вид у него был помятый. Венечка вздохнул и, вернувшись в кухню, плюхнулся на табуретку.

— Я вырубился вчера намертво, — сказал Князь и поставил перед ним дымящуюся кружку. — Ты там нормально спал?

Венечка кивнул.

За окном еще стояла кромешная темень. В соседних домах светились только несколько окон.

— Вам надо ехать на работу? — спросил Венечка, отпив горячего кофе.

— Еще нет. — Князь повернул к нему экран ноутбука и показал текстовый файл. – Нашел отличный опросник. Заполняй, чтобы не тянуть из тебя клещами. А то мне определенно не хватает той информации, что выдала Галина, да и с тех пор много что могло измениться. Там сначала общие вопросы, опыт, степень мазохизма, медицинские ограничения, такого типа. Потом отношение к конкретным практикам. Раз уж мы вроде как формально начинаем.

Венечка пробежал глазами список.

— Пытки током... Клеймление... Вы серьезно собираетесь это все проделывать?..

— Не все, разумеется, — рассмеялся Князь, — ты заполнишь, я заполню, сверим результаты и посмотрим, какая картинка вырисовывается.

— А почему я первый? Я, может, смущаюсь, — Венечка потупил глаза и отхлебнул кофе. — Кстати, я вам йогурт купил на завтрак.

— Да? Спасибо, — Князь открыл холодильник. — Ты заполняешь первый, чтобы не было соблазна подогнать решение под ответ, а то знаю я таких умников. Потом выяснится через пять лет, что все это время терпел, стиснув зубы, чтобы угодить хозяину.

Венечка не особенно задумывался, где он будет через пять лет, но мысль о том, что Князь и тогда останется частью его жизни, невероятно грела. Опасение, впрочем, было не на пустом месте. Венечка вздохнул.

Он быстро справился с первой частью, споткнувшись лишь на вопросе об ориентации. Украдкой покосился на Князя. С кухней связаны были... воспоминания. С голосом Князя после оргазма — самые горячие фантазии. Перечитав несколько раз варианты ответов, Венечка выбрал осторожное «интерес к бисексуальности», и на этом его смелость кончилась: на сексуальных практиках он завис намертво.

— Можно я совру? — спросил он жалобно.

— Как ты думаешь, Бемби? — фыркнул Князь и отложил ложку. Затем спросил, окунув в йогурт палец: — Хочешь?

Венечка наклонился вперед, поближе к нему, и взял его палец в рот. Выпустил, давая Князю возможность окунуть снова, и с готовностью сполз с табуретки на пол, устраиваясь между его колен. Здесь ему было место, здесь он чувствовал себя живым и настоящим... Раз за разом обсасывая палец Князя, позабыл обо всем на свете, перестал слизывать йогурт с губ, позволил вымазать себя и только насаживался ртом на пальцы, теперь уже два, ритмично двигавшиеся туда-сюда, заходя глубоко в рот, почти на всю длину. Сжимал вокруг них губы и думал лишь об одном: как он хотел бы, чтобы Князь вот так же трахнул его в рот членом, глубоко, до горла, и кончил ему на лицо, головкой размазывая сперму по коже.

Он тяжело дышал и вздрагивал, зажмурив глаза, когда Князь убрал пальцы.

— Умойся и заполняй дальше, Бемби, — прошептал он, вставая с табуретки, — мы оба знаем, что врешь ты не мне, а себе.

Князь ушел в ванную, оставив Венечку в головокружительном возбуждении. Тот с трудом заставил себя подняться на ноги, шагнул к мойке и плеснул в лицо холодной водой.

— Вам тоже, — пробормотал он, вытерся бумажными салфетками и вернулся за стол.

Он покончил и с вопросами, и с кофе к тому времени, когда Князь вернулся, одетый и готовый к выходу. Писать действительно было легче, чем говорить — но сложности начинались, как только написанное нужно было показывать.

— Ты сможешь подъехать в офис в конце рабочего дня?

— Смогу, если ненадолго. Мне надо к экзаменам готовиться. — Князь кивнул и закрыл крышку ноутбука, Венечка встрепенулся: — Эй, а как же вы?

— Вечером. Пора уже ехать. Куда тебя отвезти?

Они спустились во двор. Ночью подморозило, и Князь, заведя машину, некоторое время не трогался с места, грея двигатель. В салоне было холодно, изо рта шел пар. За стеклами все еще царила темнота.

— Есть еще кое-что важное. Найди время на этой неделе или, в крайнем случае, на следующей, — сказал Князь, протирая запотевшее лобовое стекло. — Сходишь к врачу, сдашь анализы на венерические заболевания, это, в общем, не просьба даже... это требование, которое не обсуждается. В этом вопросе я не признаю личного пространства и медицинских тайн, извини. Разумеется, с моей стороны — та же прозрачность, я проверяюсь не регулярно, но при смене партнера — обязательно.

— Мой терапевт живет в одном доме со мной, — сказал Венечка жалобно, — моя мама с ней дружна.

— Ну хочешь, к своему знакомому свожу тебя.

Венечка вздохнул.

— Ладно...

Машина согрелась, и Князь вырулил с парковки.

— А вы со мной пойдете? — спросил Венечка, пристегиваясь. Князь фыркнул:

— Не боишься, что встанет по привычке? Аккурат у венеролога в руке.

— Там прямо так?..

— И так тоже. Малоприятная процедура, хотя не сказать, что больно.

Венечка с тоской смотрел на фонари, проносящиеся мимо.

— Лучше с вами, чем без вас.

— Не вопрос, Бемби.



***


Князь высадил его возле дома и поехал в офис. Хорошо, что не во дворе — мама могла увидеть из окна, а если не она, то кто-то из соседок, с которыми она обменивалась замаскированными под дружеские пикировками; не то чтобы было что-то предосудительное в том, что его подвезли, но Венечка еще не решил, какое выбрать алиби. Мама ведь будет тянуть из него, пока не получит какое-то мало-мальски убедительное объяснение, где он шлялся всю ночь.

— Вот тебе и на, — раздался совсем рядом знакомый голос, и Венечка застыл как вкопанный. Вот уж кого он точно не ожидал увидеть в своем дворе...

У подъезда стоял Артур.

— П-привет, — выдавил из себя Венечка.

— «Привет»? Уехал, даже не попрощавшись, не пишешь, не звонишь, не берешь трубку, и все, что ты мне хочешь сказать, это «Привет»?!

— Ты здесь живешь, что ли? — Венечка растерянно обвел рукой двор. Это был нелепый вопрос — конечно, нет, он не знал поголовно соседей, но видел хотя бы раз всех, он давно столкнулся бы с Артуром, да и к тому же, был ведь у него в гостях. Но откуда он тогда взялся?

— Нет, Веня, здесь живешь ты. Правда, ты об этом, кажется, не помнишь. Не ночуешь дома? Весело проводишь время? Не ожидал от тебя... такого.

Какого хрена? Артур считает, что после новогоднего недоразумения у него на диване они друг другу... кто? Он что, пытается предъявлять какие-то права? На Венечку? Это было так абсурдно, что он едва не пропустил важное:

— Откуда ты вообще знаешь, где я живу?

— Пфф, в эпоху Интернета кого угодно можно найти, если захотеть.

По спине побежали мурашки. Этот разговор пугал, Артур был странный, с какими-то своими играми, смысла которых Венечка не понимал. Что-то происходило за занавесом, и Венечка против своей воли оказался в это втянут.

— Послушай, Артур, мне надо идти готовиться к экзаменам...

— Так иди и готовься, — Артур отодвинулся, перестав загораживать дверь подъезда, и Венечка прошел мимо него, едва не задев плечом. — Увидимся...

Все это было крайне неприятно, и Венечка перевел дыхание, только заперев за собой дверь. Пискнул телефон; он открыл сообщение от Артура и долго смотрел на присланный видеофайл, не решаясь его проиграть. Когда он наконец нажал на кнопку, худшие опасения подтвердились.

На видео он дрочил Артуру.

Не помня себя, Венечка вылетел за дверь, сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Артура нигде не было видно. Он попробовал позвонить, но телефон оказался отключен. Бросило в жар. Что это было, предупреждение? Артур собирается его шантажировать? Венечка впился зубами в кулак. Карма. Это карма в действии. Вселенная решила поставить его на место за то, что он пытался сделать с Пономаренко.

Растерянный, не чуя под собой ног, Венечка побрел обратно в дом. Вызвал лифт; в кабине, поднимаясь, несколько раз пересмотрел короткий файл, зернистый и темный. Вспомнил айфон, с которого Артур пускал музыку — спрятанный на виду. Но зачем?.. Венечку бессмысленно шантажировать — кому вообще можно это показать, да так, чтобы Венечку это напугало? Ни карьеры, ни друзей, маме, что ли?

Вот разве что Князю... Но про него Артур не знал, не мог знать.

Он попробовал перезвонить еще раз, безрезультатно. Может, это просто дружеский подъеб, с чего он вообще взял, что его собираются шантажировать? Совесть мучает, вот и придумывает себе черти что...

Артур, похоже, добился своего этим диким способом: Венечка был весь внимание. Звонил, писал сообщения и горел желанием выяснять отношения.



***


Был конец рабочего дня, когда Венечка доехал до офиса. Автобус стоял в пробке, пришлось выйти прямо посреди улицы и шуровать через злополучный пустырь, по снегу оказалось не так долго, правда, брюки намокли по низу. Ирина, секретарша, уже ушла, дверь офиса Коновалова была открыта нараспашку. В кои-то веки пустота, тишина, хоть танцуй на столах... или еще чего.

Князь ждал. Сгреб ключи в горсть, набросил куртку:

— Мне нужно кое-что купить, пошли, прогуляемся.

Венечка не возражал: все равно по пробкам они далеко не уедут, лучше подождать час-другой, пока рассосутся. Погода стояла вполне человечная, почему бы не подышать воздухом. Особенно после долгих часов с книгами и конспектами — в мозгах творился какой-то беспредел, встреча с Артуром выбила Венечку из колеи, и учеба принесла только головную боль, ничуть не оседая в памяти.

— Куда мы идем? — спросил Венечка без особого любопытства. Куда — в сущности, было все равно, главное — с кем.

Князь кивнул на торговый центр в конце улицы — массивное, сияющее огнями здание. Неоновые снежинки вдоль парковки уверенно обещали Новый год. Плакаты и растяжки кричали о распродажах и праздничных скидках.

Внутри было светло и весело, дети с надувными шарами, подтянутые модницы с пакетами покупок, праздно шатающиеся гуляки. Где-то в здании прятался кинотеатр, они, видимо, подошли как раз к окончанию сеанса, потому что толпа быстро поредела, унеся за собой ощущение праздника.

— Нам сюда, — сказал Князь, сворачивая в супермаркет.

Они прошли мимо косметики и товаров для детей, свернули за полками с консервами и оказались между двумя рядами стеллажей: бытовая химия и корм для домашних животных. Здесь Князь остановился, и за секунду до того, как он протянул руку, Венечка понял, что он возьмет. Над ящиком с игрушками для собак висели цепочки, поводки и ошейники.

Кровь бросилась в лицо, забилась в висках. Неужели прямо здесь наденет ему, при всех? Венечка украдкой огляделся — не так уж много людей, может, никто и не заметит... Тут же, с опозданием, пришел страх: чтобы застегнуть на шее, придется отогнуть воротник, а там — оставленные Артуром следы.

Князь выбрал простой кожаный ремешок с полукольцом для поводка, проверил пальцем внутреннюю сторону — она выглядела жесткой.

— Мне нравится, а тебе?

— Д-да, — выдавил Венечка, немедленно представив ошейник на себе. За него так удобно потянуть, дернуть на себя, зафиксировать в нужной позе...

Князь кивнул и положил ошейник в корзину. Дико было видеть его там — будто дилдо или порножурнал, хотя Венечка понимал рассудком, что он один знает, сколько ног у питомца, для которого предназначен этот подарок. Князь прошел пару шагов и остановился у стеллажа напротив; на этот раз в корзину отправилась коробка стирального порошка.

— А это зачем? — спросил Венечка озадаченно.

— Затем, что у меня кончился стиральный порошок, — рассмеялся Князь.

Они зашагали в сторону касс, по дороге взяв кое-что из еды, расплатились и вышли в холл торгового центра. Поднялись по ступенькам на второй этаж — широкий балкон, опоясывавший помещение по периметру. Неудобные маленькие кресла у стеклянной ограды отмечали близость хипстерской кофейни; опыт подсказывал Венечке, что это означает неоправданно завышенные цены, и он вздохнул с затаенной тоской: у Князя существовали определенные стандарты, угнаться за которыми ему было не по карману.

Князь устроился в кресле у самого края, оттуда сквозь стекло ограды открывался вид почти на весь первый этаж. Ошейник прятался в пакете с покупками; Князь, кажется, позабыл о нем.

— Взгляни вон туда, — сказал он Венечке, — видишь там, внизу, витрины с бижутерией? Там наверняка должны быть побрякушки с буквами, такие, знаешь, из которых девочки составляют свои имена. Пойди туда и купи букву «К».

Дыхание перехватило, Венечка поднялся с кресла и медленно, как во сне, побрел к лестнице. Вокруг сновали люди, кто-то с покупками в красивых пакетах с логотипами, кто-то еще с пустыми руками, он шел сквозь это море повседневности, чтобы выполнить приказ своего хозяина. Князь наблюдал за каждым его шагом; этот невидимый поводок натянулся между ними, отрицая расстояние. Венечка чувствовал взгляд всем телом.

Он изучил витрину с побрякушками, и между сережками с блестящими камушками и кулончиками со знаками Зодиака нашел подвески с буквами разных форм и размеров. Князь не дал ему никаких конкретных указаний; значит, выбрать на свой вкус? Венечка отнюдь не был уверен в наличии у себя этого самого вкуса, но делать было нечего. Он украдкой обернулся, нашел взглядом Князя в кресле на балконе — как в театре, только представление разыгрывал один актер специально для него.

— Что-то подсказать вам? — спросила скучающая девица из-за витрины.

Он начал объяснять и тут же зацепился взглядом за маленький кулон в форме сердечка, дешевое матовое серебро без чернения, рельефная буква не бросалась в глаза, оттого, видно, он заметил ее только теперь. Выбор был сделан; оплатив покупку, Венечка стиснул подвеску в кулаке и, затаив дыхание, вернулся на балкон.

— Такая подойдет? — спросил он и положил сердечко Князю на ладонь.

— Вполне. — Тот достал ошейник и прямо там, на столике, приладил кулончик на полукольцо для карабина. Венечка затаил дыхание. — Дай мне руку.

Князь обмотал ошейник вокруг его запястья, дважды, как браслет, и застегнул. Сердечко с буквой «К» сверкнуло, отражая лампы. Достаточно нейтральное украшение, чтобы носить на публике, и в то же время...

— Учти, Бемби, теперь все твои оргазмы принадлежат мне, — сказал Князь вполголоса и подмигнул.



Эпоха Князя


«Зачем ты это снял?» — написал он Артуру вечером, и на этот раз тот не стал отмалчиваться, как раньше:

«Что, теперь уже хочешь разговаривать? — и сразу же вслед: — Считаешь, что ты лучше меня?»

Это был уже не первый раз, когда логика Артура ставила Венечку в тупик, и он все сильнее подозревал, что где-то должен быть ключ для дешифровки, с которым все сразу станет ясно.

«Нет, — написал он, — я вовсе не хотел тебя обидеть. Встретимся завтра, поговорим?»

Он мог не знать каких-то социальных условностей. Может, было неприлично уйти тогда, утром первого, не попрощавшись? Или перемещение отношений ниже пояса означало, что он обязан позвонить назавтра? Девушки в кино обижались на такие вещи; он никогда не примерял условностей жанра на свою жизнь, но что он вообще понимал в друзьях и любовниках?

«О чем? О том, что ты не отвечаешь за свои слова?»

Тут же, следом, пришло сообщение от Князя: «Ты разобрал мне бумаги по проекту Свиридовых», — и Венечка вздрогнул, как если бы они встретились, раз он отвечал обоим одновременно.

«Это плохо?»

«Ты как Золушка, в ночи отделяющая горох от чечевицы. Спасибо».

На душе потеплело. Венечка украдкой погладил свой новый кожаный браслет, тронул пальцем маленькую подвеску. Телефон снова запищал: Артур и тут же, следом, Князь.

«Я приеду завтра, если у тебя есть, что мне сказать».

«Заехать за тобой завтра?»

Господи, как между молотом и наковальней, попробуй не облажайся. Он договорился с обоими, и сотовый наконец угомонился. Венечка запихнул его между диванных подушек под собой: на этом телефоне скопилось столько всевозможного компромата, что впору было прятать его в прямой кишке, не то что там. Страшно даже подумать, что будет, если Лампа доберется до него теперь.

Венечка настороженно оглядел гостиную, будто пловец в опасных водах, высматривающий острый плавник над поверхностью.

Лампа весь вечер ела глазами кожаный браслет, но ничего не говорила: верный знак, что новый аксессуар брата ей страшно понравился. Венечка сделал мысленную зарубку — не оставлять ошейник без присмотра. Мама использовала браслет как повод завести разговор о его личной жизни, но Венечка мастерски увильнул, выдав только несколько расплывчатых фраз, общих и бесполых; если не приглядываться, «К» на подвеске легко было принять за «Ю», которая после новогодней ночи прокатывала без особых пояснений.

Спал он плохо — уже которые сутки. Стоило закрыть глаза, как приходили тяжелые мысли — о лжи, о засосах, о взятках, и снова по кругу: Князь, Пономаренко, Галина, Толик, Артур, Маша-Даша... Только под утро сморило. У Князя на голом диване и то выспался лучше...

Разбудил его телевизор, со сна Венечка подумал было, что Лампа прогуливает школу и можно пригрозить шантажом, но он тут же вспомнил, что у нее каникулы. То есть, спасения не было. Пришлось вставать; он предусмотрительно выковырял телефон из дивана и унес с собой. Ближе к вечеру он собирался встречаться с Артуром, Венечка пытался придумать, как с ним вообще разговаривать и о чем. Он предпочел бы больше никогда его не видеть — если после совместной дрочки от их дружбы еще что-то оставалось, то видео и вчерашнее появление у Венечки во дворе свели это «что-то» на нет.

Артур, однако, явно имел на этот счет иное мнение.

В ожидании назначенного часа Венечка устроился на диване с конспектами, но вскоре к Лампе у телевизора присоединились ее несносные подружки. Девичий щебет и взрывы хохота бесили, не давая сосредоточиться. Он хотел было рявкнуть на них — во время сессии мама спускала ему с рук бурные проявления эмоций, — но передумал и пошел одеваться. Стояла отличная погода, совсем не лишнее проветрить мозги. Он взял с собой тетрадь и сделал пару кругов по району, щурясь от солнца и яркого снега, потом почитал на скамейке и снова пошел гулять, мысленно пересказывая прочитанное. Время пролетело незаметно, он вернулся домой пообедать и снова ушел.

Артур опоздал; Венечка уже было обрадовался, что тот и вовсе не появится. Вероятно, Артур намеренно пришел позже — он играл в какие-то свои игры, и заставить ждать себя вполне могло быть способом придать себе важности. Беда в том, что скоро должен подъехать Князь; стоило, наверное, договориться с ним иначе, добираться до офиса самому...

Разговор с Артуром получился не из легких. Что ему надо? Артур мог одновременно говорить о своем интересе и демонстрировать его полное отсутствие, за его спиной всегда ощущалась тень Любви, Которую Он Потерял, он требовал от Венечки правды и открытости, и все это запутывало, а не проясняло ситуацию.

— Ты собирался принести себя в жертву во имя любви и уйти от него. Что-то пошло не так, герой?

— Артур, у меня с ним совершенно другие отношения. Это вовсе не то, что ты думаешь...

— Не то, что я думаю? — Артур схватил его за руку, вздернул запястье до уровня глаз, кивнул на кожаный браслет. — Ты серьезно мне рассказываешь, что это не то, что я думаю?

Неужели посторонний человек так легко угадывает в браслете ошейник, более того — его смысл?! Боковым зрением Венечка заметил машину Князя и вырвал руку.

— Мне надо идти.

Он боялся, что Артур последует за ним, но тот как будто превратился в соляной столб. Под ногами поскрипывал еще не спрессованный множеством ног снег, Венечка обернулся пару раз, но Артур точно прирос к месту, глядя ему вслед. Князь вышел из машины; Венечка заторопился к нему, ускорив шаг.

— Знакомый? — спросил Князь, кивнув в сторону Артура.

Венечка сглотнул ком в горле.

— Обедаем вместе иногда. Он учится в одном здании со мной.

— Артур уже года два как нигде не учится, у него стартап свой. Подожди здесь, я сейчас.

Венечка не успел еще удивиться, как Князь двинулся навстречу Артуру какой-то неприятной, агрессивной походкой. Артур встал у него на пути, будто только этого и ждал. От машины не было слышно, о чем они говорят; Князь казался рассерженным, Артур выглядел, как нашкодивший щенок, поджавший хвост, но все равно пытающийся лизать хозяйскую руку. О чем эти двое вообще могли спорить? Разговор оказался недолгим, но когда Князь зашагал обратно, Артур крикнул ему вслед:

— А его ты тоже дрессируешь в глаза смотреть, когда сосет?

Венечка ахнул.

Князь, казалось, сейчас взорвется, желваки на скулах так и ходили. Притормозил, решительно развернулся, нависая над Артуром, который неотвязно за ним следовал, рявкнул:

— Я тебя последний раз по-хорошему прошу — отъебись от меня!

Артур побледнел, лицо пошло пятнами.

— Ты на меня никогда не повышал голос, никогда.

— А ты меня никогда раньше не доводил до этого, — отозвался Князь уже почти спокойно и вернулся к машине. — Садись, — бросил вполголоса Венечке, и тот поспешил выполнить приказ. Нежданно-негаданно он стал свидетелем безобразной сцены... чего? Ревности? Мало того, что Артур был знаком с Князем — он имел на него виды! Через распахнутую дверь донеслось:

— Я вовсе не собирался попадаться тебе на глаза, это он подстроил, чтобы мы встретились здесь!

— Не трогай то, что мое.

— Это в твоих же интересах! Послушай меня, я просто хотел его проверить! И знаешь, что — я все выяснил, он тебе не подходит, поверь! В нем нет ни капли интеллигентности, лояльности, которая тебе нужна, он абсолютно бестолков в постели... Кстати, если ты думаешь, что он хранит тебе верность, то ты глубоко заблуждаешься!

— Артурик, это не твое дело.

Наконец Князь сел за руль, злобно хлопнул дверцей, будто поставил точку.

— Да что ты в нем нашел? Бледная моль! — крикнул Артур через стекло, но Князь завел двигатель и тронулся с места, никак не отреагировав. Он казался собранным, как всегда, но едва не снес открывающуюся дверцу джипу, припаркованному у выезда со двора. Пузатый военный с огромным букетом роз погрозил им вслед кулаком, и Венечка отстраненно подумал — господи, этот еще к кому?..

Всю дорогу Венечка подавленно молчал. До последнего времени он считал Артура другом, но стоило Князю показаться на горизонте, как все перевернулось с ног на голову. Или дружба эта была ложью от начала и до конца? Венечка разбирал в уме свое знакомство с Артуром и их стремительное сближение. Было ли в этом ходе событий что-то естественное, или Артур срежиссировал все до последней фразы?

Одно стало ясно: Артур вовсе не ревновал Венечку к Князю. Наоборот: Князя — к нему...

— Ты с ним спишь, что ли? — спросил Князь деланно-беззаботно, когда они встали в пробке.

— Делать мне больше нечего, — буркнул Венечка и выпалил, сердясь на себя самого: — Да один раз подрочили на брудершафт, что в этом такого?

— Ничего, — ответил Князь и замолчал, сосредоточившись на дороге.

В молчании его чувствовалось, как уязвлен был Князь этой новостью. Одно дело, когда не дают никому, и уже совсем другое — когда конкретно тебе... Никогда еще Венечка не чувствовал себя настолько скованным, запертым в ловушке. Лучше бы Князь наорал на него, назвал лжецом... Пробка казалась бесконечной. Молчание висело как сигаретный дым, щипало глаза, не давало дышать. Когда они свернули в спальный район, оно стало каким-то усталым, потухшим.

Припарковавшись во дворе возле дома, Князь отстегнул ремень безопасности, но вместо того, чтобы открыть дверь, задумчиво барабанил пальцами по рулю.

— У нас с тобой своя специфика, мы не пара, не любовники, — сказал он наконец, — мы не договаривались об эксклюзивности. Ты можешь спать с кем хочешь.

По тому, как это прозвучало, стало ясно, что убеждает он, в основном, себя.

Князя выбила из колеи не то встреча с Артуром, не то контекст этой встречи. Оба понимали, что сессии не получится, но Венечка все равно поднялся за Князем в уже хорошо знакомую квартиру.

— Ехал бы ты домой, — сказал Князь неожиданно мягко, когда они остановились у двери. — Я собираюсь нажраться, а с пьяных глаз какие игры?

Венечка помотал головой. Он испытывал иррациональный страх — если оставить все как есть, больше он Князя не увидит. Этому не было, в сущности, никаких объективных причин, но... Венечка чувствовал, что уехать сейчас было бы ошибкой.

Пожав плечами, Князь пропустил его вперед, запер дверь. Он не стал даже переодеваться, только скинул ботинки да повесил на крючок в прихожей пиджак и не по сезону легкую куртку. Оставив Венечку разматывать шарф, ушел на кухню. К тому времени, когда Венечка к нему присоединился, на столе перед Князем уже стояли дорогая на вид бутылка и один стакан.

— Артур прислал мне видеофайл, — сказал он. — Я хочу это видеть?

Венечка помотал головой. Опустился на пол, обнял колени Князя и застыл, уткнувшись в них лицом. Князь отодвинул телефон и взялся за бутылку: плеснул в стакан, на донышко — один глоток. Опрокинул в себя и налил еще раз, потом еще, стакан за стаканом. Говорить не хотелось, хотя стоило, наверное, много чего сказать. Что все это безобразие, случившееся у него с Артуром, не значило ровным счетом ничего; что согласился на приставания Артура из любопытства, порожденного самим же Князем; что Князя хочет давно и сильно...

Все самые дурацкие вещи происходили с ним по пьяни. Пожалуй, стоило напиться вместе с Князем и просто посмотреть, чем это кончится... Может, Князь его трахнет и простит.

Ну, или нет.

Наконец он поднял голову, и под его взглядом Князь дотянулся до полки и поставил на стол еще один стакан. Жестом указал на вторую табуретку. Пил он жутко крепкую бурду, от первого глотка у Венечки захватило дух. Чувствуя, как по горлу разливается жар, Венечка наконец нарушил молчание.

— Так Артур, он...

— Мой бывший, — кивнул Князь. — Стокерит меня уже пару месяцев, парень в принципе не понимает слово «нет». У меня уже в печенках этот цирк.

— Это вы, что ли, любовь всей его жизни? Он говорил, что его бросили.

— Какую лапшу он навешал тебе на уши? Артур любит только себя, а ко мне у него навязчивый психоз. Я сам виноват, видел же сразу, что с ним будут проблемы. Всегда надо доверять предчувствиям в таких делах, а я повелся, как в первый раз. Красивый молоденький мальчик, бог минета, чего еще хотеть от жизни, правильно? — Князь встал, заглянул в холодильник и неожиданно спросил: — Пельмени будешь?

Венечка кивнул, и Князь достал из морозилки сразу две упаковки. Поставил на плиту кастрюлю воды, хлебнул еще алкоголя и отодвинул стакан.

— Артурик кончает только от асфиксии. Игры с дыханием вообще стремные, я с этим не связываюсь, но с ним мы неплохо спелись поначалу, я позволил себя уговорить. Пару раз нормально было, только ему все мало, потом однажды он вырубился так, что я вообще уже думал — хана, не откачаю. Вся жизнь перед глазами промелькнула, хорошо, что обошлось. Я ему сказал — все, больше никогда. Так этот придурок съехал с катушек, сначала просто хвостом за мной ходил, упрашивал, потом начал условия ставить, динамить меня, обламывать секс на середине... Я терпеливый человек в этом плане, ты меня знаешь, но манипулировать собой не позволю. В конечном итоге меня задолбало, я перестал с ним встречаться. Он обрывал мне телефон, я поставил игнор на его номер. Приходил в офис, пока я охране не сказал его не пускать. Перед домом меня караулил, на парковке, в магазине, теперь вот тебя, видимо, выследил.

— Зачем?

— Видел тебя со мной, решил, наверное, что я променял его на нового саба. Еще по времени так совпало... Я его послал примерно тогда же, когда ты — Галину. Она меня и пригласила-то, чтобы отвлечь.

— Тогда?

— Тогда.

Венечка фыркнул, грея стакан в руке.

— По-моему, они были бы идеальной парой.

— Кто, Галина с Артуром? Это очень плохая идея.

— Почему?

— Во-первых, Артурик голубее неба, но даже если бы не это... У Галины нет тормозов, и у Артурика нету тоже. А это значит, что они будут очень счастливы вместе, пока однажды ночью Галина не позвонит мне в слезах с просьбой помочь ей закопать труп.

Вода закипела, и Князь снова встал. Снял с кастрюли крышку, ловко вспорол ножом упаковку пельменей. Было приятно просто смотреть, как он двигается, даже когда выполняет обычные повседневные действия.

— Что ж вы мне сразу не сказали, что вы на ней женаты?

— Да когда это было! Сто лет назад, я приехал только, мне прописка нужна была. А ей хотелось замуж, понтоваться перед подружками. Взаимовыгодное сотрудничество. Жил у нее одно время даже, спал, между прочим, на том самом диване, где она тебя страпоном хреначила.

Когда пельмени сварились, Венечка уже был изрядно пьян. От горячей еды его совсем развезло, и дальнейшее рассыпалось на фрагменты, часть которых он утратил навеки.



***


Первым, что он увидел поутру, едва разлепив глаза, были часы на руке Князя. Рука лежала поверх одеяла, возле самого венечкиного лица, он мог пересчитать волоски на предплечье. Хотелось пить, голова казалась неподъемной, и Венечка не сразу сумел понять, что его смущает во всей этой мизансцене.

Он спал в одной постели с Князем. И похоже, что голый.

Венечка приподнял край одеяла и уставился на свое незагорелое тело, напряженно восстанавливая картину вчерашнего вечера.

— Чего ты там так усердно рассматриваешь? — сонно фыркнул Князь.

— Пытаюсь понять, как вы воспользовались моей беспомощностью, — ляпнул Венечка и тут же прикусил язык, но Князь не рассердился, только проворчал, переворачиваясь на другой бок:

— Хорошего же ты обо мне мнения...

— А почему тогда на мне нет ничего? — спросил Венечка неуверенно.

— А я знаю? Раздевался ты сам. Я, к слову, предлагал тебе на диване постелить, но ты захотел со мной. Ты не помнишь, что ли, ничего?

Он посмотрел на часы, щурясь и поворачивая циферблат к окну.

— Провалы в памяти, — нехотя признался Венечка.

— Молодежь. Выпил же как цыпленок, — хмыкнул Князь и сунул руку под одеяло. Венечка вздрогнул: бесцеремонная ладонь прошлась по животу, по ноге, нырнула между колен и погладила очень нежно по внутренней стороне бедра. Он сжал ноги, стискивая ее, и умоляюще заглянул Князю в глаза.

— У меня голова болит, — он говорил чистую правду, голова раскалывалась, но прозвучало это как левая отмазка, достойная анекдотов.

Князь убрал руку, отогнул свой край одеяла и встал, оставляя вместо себя пустоту и холод.

— По-моему, твое подсознание не согласно с твоим сознанием, Бемби, — сказал он с улыбкой, выходя из комнаты, и Венечка заледенел: что он вчера выболтал? Судя по всему, Князь сделал какие-то выводы, потому что от вчерашнего подавленного настроения не осталось и следа.

Князь вернулся с кружкой и таблетками, присел на край кровати. Включил ночник, и тусклый огонек, едва разгоняющий темноту, резанул по глазам.

— Правда ничего не было?.. — спросил Венечка жалобно.

— Бемби, если б я ебал все, на что у меня встает, я б скончался еще в подростковом возрасте. Ты что, разочарован?

— Вот еще... — Венечка отхлебнул воды, с наслаждением проглотил и добавил полушепотом: — Ну, может, немножко.

— Ты прекрасно знаешь дорогу к моей кровати. — Князь встал, открыл шкаф с одеждой. Стянул штаны, обжигая взгляд наготой, неторопливо оделся — без демонстративности, как будто не помня о том, что чужие глаза жадно следят за каждым его движением. — Мне пора на работу. Тебя подвезти куда-нибудь?

Венечка потер глаза и с трудом подавил желание зевнуть.

— Я домой поеду. Мне сегодня никуда не надо, буду спать.

Вылезать из теплой постели не хотелось, тем более тащиться домой по морозу, да еще зная, что у Лампы каникулы и спать днем дома ему не дадут. Венечка вздохнул, и видимо, получилось горестно, потому что Князь сжалился:

— Спи здесь, если хочешь.

Пока он собирался, Венечка сквозь полудрему слушал его шаги в соседней комнате, в коридоре, в кухне, ловил темный силуэт в желтом прямоугольнике двери. Потом щелкнул замок, стало совсем тихо, и Венечка провалился в сон.

Когда он проснулся, сквозь шторы пробивался дневной свет. Голова больше не болела, тело налилось приятной истомой. Еще толком не проснувшись, Венечка перевернулся с боку на бок, уткнулся лицом в подушку Князя. Спать голым в его постели... Это так невероятно интимно, как будто они уже стали любовниками. Что-то такое ему снилось, оттого, видно, и проснулся с эрекцией. Венечка потерся членом об матрас. Подушка хранила едва уловимый запах Князя; Венечка приподнял бедра и погладил член ладонью, потом стиснул пальцы, сдавив его в сладостном плену. Вжался лицом в подушку, лаская себя, сначала неторопливо, сонно, потом все быстрее. Раздвинул ноги широко, как только мог — это была роскошь, которой он не мог себе позволить дома, на узком диване. Что если Князь вернется сейчас, застанет его? Сдернет одеяло... Навалится сверху, тяжелый, сильный, засадит сразу на всю длину... Венечка едва не заскулил в подушку. Стыдно, сладко... Он прогнулся в пояснице, приподнимая бедра, как будто готовясь принять его член, и тут же кончил, вздрагивая всем телом.

Тогда, окончательно проснувшись и тяжело дыша, он перевернулся на спину. Мир расширился, выйдя за пределы кровати. Венечка распахнул глаза и уставился в потолок. Это ведь жутко невежливо с его стороны — дрочить в чужой постели, это в принципе-то дикость, да к тому же, Князь сказал, что теперь все оргазмы принадлежат ему, значит, Венечка провинился со всех сторон.

Он отдернул одеяло и, заприметив на полу свою вчерашнюю футболку, принялся было вытирать ею скользкую лужицу спермы, но сразу же бросил. Какой в этом толк? Он заслужил наказание, и Князю в любом случае придется об этом сказать. Венечка вздохнул и процедил сквозь зубы:

— Придурок.

Голос его раздался странно и чуждо в пустой квартире.

До возвращения Князя у него было море времени; Венечка побрел в ванную, вымыл себя снаружи и изнутри, выбрил яйца, лобок и ложбинку между ягодиц. Засосы еще не сошли окончательно, но теперь, в общем, уже все равно. Приведя себя в порядок, он начал было одеваться, но раздумал: нагота в квартире Князя щекотала нервы. Голый, усилием воли оставив в ванной даже полотенце, он ушел на кухню и там доел вчерашние пельмени, холодные и приставшие друг к другу. Вымыл посуду; дома мама всегда жаловалась, что дети убирают за собой только после двадцати напоминаний, но здесь это казалось естественным.

Ближе к концу рабочего дня он устроился на полу в коридоре, сидя на пятках, голый и исполненный покорности. От долгого сидения в одной позе затекли ноги, но это было хорошо и правильно — ждать хозяина, размышляя о своих проступках. Прочищало мозги, расставляло все по местам. Он придумал себе суровое наказание — какого был достоин, — и решил, как попросит об этом.

От скрежета ключа в замке каждый волосок встал дыбом, сердце заколотилось: хозяин вернулся домой. Венечка отстраненно подумал, что теперь лучше понимает собак, несущихся навстречу владельцам, виляя хвостом и заливаясь радостным лаем.

— А мне нравится такой прием, — хмыкнул Князь, разуваясь.

Пора. Венечка привстал на коленях, положил руки ему на бедра. Расстегнул ремень, чуть замешкавшись, потому что немедленно понял, как это выглядит; лицо вспыхнуло, но остановиться было бы совсем нелепо. Он вытащил ремень из шлевок и протянул Князю, как подношение.

— Я был очень, очень плохим.

— Нда?..

— Я о вас... думал. Там, — он кивнул на дверь спальни.

— Ты обо мне думал, — повторил Князь, усмехаясь. Венечка почувствовал, что горит теперь не только лицо, но и уши, однако собрал волю в кулак и пояснил, отрезая себе пути к отступлению:

— Когда кончал.

— Я о тебе тоже думаю, Бемби, — весело сказал Князь, — чаще, чем нормально в моем возрасте.

Он взял ремень из венечкиных рук, взвесил, подергал, на пробу шлепнул себя по ладони.

— Это нужно тебе или ты считаешь, что это нужно мне?

— Обоим?.. — промямлил Венечка.

Князь покачал головой:

— Ремень требует от меня непрерывного самоконтроля. Получать удовольствие от этой порки я не буду. Поэтому если это нужно тебе — хорошо, но я бы предпочел что-то иное.

Дыхание ускорилось, Венечка сглотнул. Перед его мысленным взором заметались образы, обкатанные не одной дрочкой, из тех, за которые бывало потом мучительно стыдно.

— Сделайте то, что доставит вам удовольствие, — сказал он, тщетно заставляя себя смотреть на Князя, — я выдержу все, у меня сегодня нет табу. Я был плохим, и меня нужно наказать. Так, как вам будет угодно.

Князь присел на корточки, кончиками пальцев игриво пробежал по его щеке, вниз по шее, по груди, задев сосок и тут же больно сдавив его.

— Нет табу, говоришь. А если мне будет угодно оттрахать тебя, как сучку?

— Я подчинюсь вашей воле, — прошептал Венечка, чувствуя, что дрожит, и боясь поднять глаза.

— Неправильный ответ, Бемби, — Князь щелкнул его по носу и встал на ноги. — Секс со мной — награда, и полагать иначе — значит недооценивать меня как мужчину.

От неожиданности Венечка вскинул голову и уставился на него, удивленно моргая.

— Но...

— Я тебя выпорю, раз тебе это нужно, но ты расскажешь мне, за что. Расскажешь все, не увиливая и не замалчивая, и это будет твоим наказанием. А теперь принеси мне флоггер. Ремнем без разогрева — деньги на ветер, особенно с твоей костлявой спиной.

Венечка вскочил на ноги и метнулся в «пыточную», не разбирая дороги. Лицо горело.

Свой арсенал Князь держал в диване, как в сундуке с сокровищами. Флоггер лежал сверху, под рукой; Венечка любил его жгучие прикосновения, Князь любил их дарить. Кожаные ремешки щекотно мазнули по бедру. Рукоять уже чуть поистерлась, и Венечка подумал — он ведь и Артура порол этим. Наверняка. Стиснул в ладони, тут же вспомнив ощущение чужого члена в руке.

Князь не шел — видимо, ждал. Венечка побрел в коридор, уже растеряв всю решимость. Сегодняшняя порка, кажется, намечалась не в «пыточной»; он не ошибся — Князь повел его в спальню. Жестом велел становиться на колени у кровати и лечь лицом вниз на постель, запах высохшей спермы коснулся ноздрей.

— Ну, рассказывай...

Венечка глубоко вдохнул.

— Я испачкал вам простыни.

Как хорошо, что Князь уложил его именно так, лицом вниз. Неловкость не исчезла от этого, но говорить оказалось куда легче, чем в глаза. Зашелестели ремешки флоггера, Венечка подобрался и встретил первый удар, не издав ни звука.

— Я не за это тебя наказываю. А за что?

Второй удар; ремешки как град, по спине, друг по другу. Лицом вниз в постели Князя, почти так же, как он дрочил сегодня утром, только на этот раз Князь здесь, рядом.

— Мои оргазмы принадлежат вам, — сообразил Венечка, — я не должен кончать без разрешения.

— Молодец, — Князь растер ему спину ладонью, разгоняя кровь. — Рассказывай дальше.

Ремешки ужалили, как пчелы. Несанкционированная дрочка была, разумеется, хорошим поводом для порки, но не была причиной наказания.

— У меня на шее засосы от Артура, — сказал Венечка, приподняв голову и убирая волосы. — Я не хотел, чтоб вы видели. И это было неправильно, глупо... Это все вообще было глупо.

Новый удар — на этот раз по ягодицам, не так больно, скорее, стыдно. Еще один, потом еще — размеренно, ровно, взвешенно. Он вспомнил — это только «разогрев», наказание еще впереди.

— Я вовсе не хотел с ним обниматься, я был пьян, он полез, все как-то само получилось... — Князь останавливался, когда он говорил. Каждое слово дарило передышку. — Я не знаю, не знаю, что еще сказать... Вы лучше меня знаете, каким он может быть...

— Я знаю, да. Но это не я пришел к тебе с ремнем в руках. За что я тебя наказываю, Бемби?

— За то, что я плохой, — сказал Венечка тихо.

Князь положил флоггер на кровать, рядом с его лицом, и Венечка заледенел: «разогрев» закончился. Обернулся и успел заметить ремень в руках Князя, прежде чем тот мягко пригнул его голову обратно к постели. В висках стучало.

Удар лег вдоль спины, кончик ремня вгрызся в плечо. Венечка взвыл, из глаз брызнули слезы, он инстинктивно попытался приподняться на руках и уйти из-под следующего удара, но остановил себя усилием воли. Будет дергаться — Князь промахнется, зафигачит по позвоночнику. Он ведь говорил, что трудно. Нет, есть только один способ: говорить.

— Я плохой, потому что я лжец и шантажист. Я вру даже сам себе, я пытаюсь убедить себя, что это вы во всем виноваты, но вы меня не заставляли, я сам решил, что ради вас сделаю это... — Каждый удар выбивал из него новый поток слов. — Я собирался шантажировать человека, который, может, и не ангел, но мне он ничего плохого не делал. Он мой преподаватель. Я даже не сам снимал это видео, я готов был подставить друга, Толик, мой сокурсник, я использовал его, он же даже не понял, насколько все серьезно... У меня не было никогда друзей, а он, ну, нормальный, и у нас общие интересы, он мне сказал то, чего никому не говорил, как он хочет, чтобы его била госпожа, мы могли быть настоящими друзьями, я похерил все... Я не заслуживаю друзей, я идиот, моя сокурсница заигрывала со мной, а я взял и в лицо практически назвал ее шлюхой, я просто хотел казаться своим в компании...

Кровать чуть прогнулась под чужим весом: Князь зашел с другой стороны, ремень обжег по лопатке, кончиком не доходя до поясницы. Следующий лег на спину почти не больно, вся сила удара пришлась на ягодицу.

— Моя мама добиралась из роддома на такси. Отец приехал через пару дней, посмотрел на меня, развернулся и ушел навсегда, они больше не встречались. Он был военный. Мама говорила, он хотел сына, наследника, настоящего мужчину. А таких детей, как я, слабых, никчемных, в Спарте выкидывали со скалы, — он говорил торопливо, захлебываясь всхлипами, ослепнув от слез. — Мама радовалась, что родила мальчика, думала, ради меня он бросит жену и дочь. А я оказался бракованным. Лучше бы мне вообще не появляться на свет, по крайней мере, не сломал бы жизнь матери...

Он даже не отметил, когда прекратились удары: то, что годами гнило внутри, болело сильнее. Немного прийдя в себя, Венечка обнаружил, что рыдает, лежа головой у Князя на коленях, тот сидел на кровати по-турецки, безжалостно смяв офисные брюки, и гладил его по волосам.

— Сотри видео с телефона, извинись перед сокурсницей, а мне ты задолжал один оргазм, — сказал Князь мягко, дождавшись, пока он успокоился и затих. — Для всего остального нужен психотерапевт, у меня на это, увы, квалификации не хватит. Я могу хоть в лоскуты порвать тебе спину, но я не гарантирую, что тебе станет от этого легче.

— Я начал по-настоящему жить только прошлой весной, — венечкин голос был хриплым. — Боль делает меня живым.

— Жизнь делает тебя живым, Бемби, прочее — лишь вопрос качества, — Князь высвободился из-под Венечки и уложил его на кровать. — По-хорошему мне бы с тебя долг получить, кому катарсис, а кому тестостерон в голову, но бог с тобой, золотая рыбка. Отдыхай. Но знай, что я думаю о тебе.

Он ушел в ванную, и Венечка с минуту лежал неподвижно, взвешивая сказанное. Знать, что Князь «думает о нем», стоя под струями воды, ласкает себя... Было приятно. Не то чтобы возбуждало — после той взбучки, которую выдержала его спина, не хотелось вообще ничего, даже шевелиться. Венечка осторожно повел плечами, тело отозвалось болью. Следы останутся наверняка, в бассейн ему дорога закрыта. Впрочем... Князь ведь велел извиниться перед Машей, значит, придется идти?..

Он так и валялся бы хоть до вечера, но приперло в туалет. Не хотелось мешать Князю, но кто его знает, как долго он собирался плескаться? Венечка со стоном сполз с кровати.

Дверь в ванную оказалась приоткрыта, и он застыл, любуясь зрелищем. Стеклянная панель, заменявшая ванне занавеску, не скрывала ровным счетом ничего, и размеренно двигающаяся рука приковала его взгляд намертво.

— Бемби, ты еще и вуайерист? — спросил Князь, глухо сквозь шум воды.

— Я не нарочно. Мне отлить надо. Очень.

Венечка ужом скользнул в ванную и встал над унитазом, золотистая струйка брызнула на фаянс. Быстро пришедшее чувство облегчения несколько примирило его с неловкостью, впрочем, Князь явно не возражал против его присутствия.

— У тебя красивая спина, Бемби, я ее расписал под хохлому.

— Мне так еще постоять?

— Постой. А можешь, к примеру, наклониться.

Послужить Князю наглядным пособием... Венечка стряхнул последние капли и нажал на слив. Обернулся, подошел, положил ладони на стекло. Судя по тому, какими рывками двигалась рука Князя, процесс близился к кульминации. Венечка опустился на колени. Он никогда раньше не видел член Князя, и хоть рука мешала обзору, картина эта была волнующей. Если представить, что между ними нет стекла... Венечка приоткрыл рот, высунул язык, снизу вверх глянул на Князя: покорный саб, ждущий хозяйского оргазма как награды.

Жемчужная струйка плеснула на стекло, потом вторая, покороче, третья, капли повисли на костяшках. Венечка смотрел, будто загипнотизированный, как ручейки воды бегут по стеклу, смешиваются со спермой и текут дальше, помутнев. Князь вымыл руку, струей душа ополоснул стекло и выключил воду.

— Порнозвезда, блин. Доведешь же до греха, — сказал он, перешагнув через бортик ванны. Венечка подал ему полотенце.

— Может, мне нравится вас дразнить.

— Не сомневаюсь.

Больше всего Венечке хотелось бы остаться, но сколько можно злоупотреблять гостеприимством Князя? Одеваясь, он чувствовал глухую боль в спине, к завтрашнему дню расцветет синяками... Прикасаться к ней уже сейчас было невозможно, однако все это к лучшему. Боль принесла желанное облегчение, точно из Венечки вышибли дурь: как пыль из ковра. Боль прочистила такие углы подсознания, куда он и соваться-то не рисковал, докопалась, кажется, до самого фундамента.

Как там сказал Князь? Катарсис.

И после этого самого катарсиса он чувствовал себя обновленным, будто сбросившая кожу змея. В старой было тесно, но теперь... Теперь в жизни могло найтись место для чего угодно.

Он ехал домой в полупустом вагоне и думал — что будет, если убрать стекло. По всему выходило, что эта новая грань стоит риска.

В подъезде обычно было ни темно, ни светло: тусклая лампочка едва разгоняла сумрак. Подъезду это шло на пользу: скрадывались изрисованные стены, заросшие пылью углы. Сегодня все было иначе. Какой-то странный человек вкрутил лампочку помощнее, и яркий дерзкий свет все выставил напоказ. Венечка поморщился. Он давно не замечал, насколько все плохо здесь; впрочем, свет уже сам по себе дарит надежду на перемены.

Идти по лестнице не хотелось — поменьше бы шевелиться. Он поехал на лифте, чудом избежав встречи с дядей Сережей. Привычным движением сунул ключ в замок.

Дома что-то было не так. Он почувствовал еще с порога запах — что это, цветы?.. Пахло едой, сытным домашним духом, но сквозь него пробивался настойчивый аромат. Венечка включил свет. На столике, у которого мама по утрам накручивала волосы, в трехлитровой банке стоял роскошный букет роз. Он был огромен; таких не дарят на свидании, на праздник даже — только когда просят прощения за что-то столь же огромное…

Венечка почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Дверь спальни открылась, и оттуда вышел незнакомый пузатый мужик в форменных брюках и майке-алкоголичке, на ходу застегивая китель. Полковник, судя по звездам на погонах. За спиной его Венечка увидел маму, она смущенно улыбалась, румяная, в халате и, кажется, такая счастливая, какой не была еще никогда.

— Ну, здравствуй, сынок, — сказал полковник, и глаза его предательски заблестели.



***


Лампу до конца каникул отправили к бабушке, Венечка остался — поглядеть на папашу: кто его знает, сколько лет пройдет, прежде чем они встретятся снова. Разом помолодевшая мама порхала по кухне, напевая романсы, и варила, жарила, чистила, резала, готовя одновременно с полдюжины блюд. Полковник одобрительно наблюдал за священнодействием с табуретки.

Он так и представился — «Полковник Гордеев», Венечка только из собственного свидетельства о рождении знал, что его зовут Никифор. Имя это подходило скорее святому старцу, чем вояке, Венечка подозревал, что собственных детей мама называла с мыслью о нем: с ее стороны в роду не было хитровыебанных имен, ни Евлампий, ни Вениаминов, только простые и короткие.

С порога говорить незнакомому человеку «папа» не поворачивался язык, и Венечка называл его Полковником — это было тому привычно и воспринималось естественно. Общаться с ним было странно, дико даже — как со сказочным персонажем, которого всю жизнь считал выдумкой. Наткнуться в лесу на избушку Бабы-Яги или встретить кота в сапогах, — примерно так же.

Полковник явно испытывал ту же неловкость и, похоже, решительно не знал, как говорить с сыном: с парнями его возраста Полковник объяснялся на уровне «упал-отжался». Позвал на рыбалку; мама немедленно встряла:

— Гордеев, ну что ты такое говоришь, зима на дворе, ребенок простудится!

«Ребенок» двадцати с лишним лет и на голову выше нее ничего не возразил: понимал. Мама все еще отчаянно хотела доказать этому человеку, что он ошибся, уйдя от них. Выставляла напоказ свою заботу, свое материнство и то, как она хороша в том, что делает. Даже она сама видела, что мажет — Полковника ничуть не впечатлял маменькин сыночек-размазня, но остановиться было выше ее сил.

Полковник пригласил его на полигон, пострелять — в детстве Венечка, как любой мальчишка, отдал бы правую ногу за такой шанс. С Полковником, по всей видимости, можно было хоть погонять на танке. Мама поохала, Венечка согласился, понимая с печальной определенностью, что тоже очень хотел бы что-нибудь Полковнику доказать.

И дальше снова на кухне шипело и булькало. С запахом выпечки доносились обрывки разговора:

— Ты постарела, Зиночка, ну так и я уж не мальчик... у меня язва от столовой в части, мне нужна домашняя еда и уют вокруг...

Потом Полковник принес из машины чемодан, и стало понятно, что он надолго.

Грязное было мамой немедленно выстирано, неглаженное — выглажено и отправлено на вешалках в шкаф. Как пыль, поднимаемая вражеской армией, на горизонте замаячила чудовищная перспектива делить комнату с Лампой. Это было выше венечкиных сил. Уж лучше ездить через весь город от бабушки... От всего этого голова шла кругом, и когда Князь напомнил про визит к венерологу, Венечка обеими руками ухватился за возможность слинять из дома.

Князь заехал за ним после работы: совершенно удивительно, учитывая приемные часы любого специалиста, к которому выстраиваются очереди. На переднем сиденье лежал нарядный пакет из бутика, Венечка взял его в руки, устраиваясь, и вопросительно глянул на Князя. Тело отозвалось болью, соприкоснувшись со спинкой кресла; с прошлой сессии он спал исключительно на животе. Дома приходилось старательно прятать следы порки, переодеваться в ванной и превозмогать — инстинкт требовал нести себя, как фарфоровый сервиз.

— Это тебе, — сказал Князь, кивнув на пакет. — И вышвырни, пожалуйста, ту дребедень, которой пользуешься обычно. От одного только запаха подушки у меня слезятся глаза.

— У меня сестра, мама и бабушка, мне дарят афтершейв на все праздники, — сказал Венечка сконфуженно, — афтершейв и носки. И свитера.

Князь демонстративно оглядел его с головы до ног.

— Я так и понял. Но мне, в общем, пофиг, в чем ты ходишь, я тебя предпочитаю голым в любом случае.

— Вот умеете же вы опустить, — пробормотал Венечка.

— Не сердись, Бемби. Считай это неуклюжим намеком на то, что я был бы рад просыпаться рядом с тобой и впредь.

Встречаясь с Князем, он чувствовал себя, как Алиса в Зазеркалье: будто разом проваливался в другой мир. Правда, в его случае абсурдной была как раз повседневная реальность. Мир тайны, мир ремней и силиконовых игрушек обладал чудесной упорядоченностью. Князь прямолинеен и оттого понятен; несмотря на все страсти, бушевавшие в венечкином сердце, сомнения и нереализованные желания, с Князем было легко.

Запах нового афтершейва тоже был легок до невесомости, Венечка распаковал подарок и залип. Князь улыбнулся, довольный его реакцией, и спросил ни с того ни с сего:

— Ты какие-нибудь лекарства принимаешь?

— Нет, а надо?

— Перед обследованием нельзя. И в туалет пару часов тоже нельзя, смоешь там все.

Венечка поежился. Зря Князь напомнил о том, что его ожидает, уж лучше наслаждаться неведением до последнего, как пес, которого везут к ветеринару. Впрочем, чего еще хотеть — садист все-таки...

Князь припарковался у небольшого чистенького здания, совершенно непохожего на то, к чему Венечка был привычен.

— Это что, частная клиника?.. — спросил он, пугливо озираясь. — У меня нет столько денег.

— Отчего-то люди, оплачивающие услуги бутылками коньяка и коробками конфет, считают, что это каким-то образом дешевле, чем заплатить в кассу. Не парься, ладно? Это развлечение — за мой счет.

Они вошли в уютную приемную, перекинулись парой слов с вежливой милой девочкой за стойкой и отошли к окну. Очереди не было — то есть, неизбежное надвигалось стремительно.

— Кому развлечение, а кому мрак и безысходность...

Девочка выбралась из-за стойки и прощебетала:

— Пройдите за мной, пожалуйста!

Венечка вспомнил теток из районной поликлиники, «кудапрешь» и «вастутнестояло», и отстраненно подумал, что вот ради этой разницы стоит делать карьеру и пахать в поте лица.

Девушка шла впереди, покачиваясь на высоких каблуках. Князь не особенно торопился, они отстали от проводницы достаточно, чтобы он мог сказать вполголоса:

— Каждый раз, когда ты говоришь «нет», представляй удар плетью. Каждый раз, когда говоришь «да» — дилдо в твоей заднице. Если у тебя встанет, ближайшую сессию придумываешь ты и описываешь мне в деталях.

Венечка не успел понять, награда это будет или наказание; от слов Князя захватило дух. Каждый раз, когда Князь играл с ним в игры, пусть невидимые для посторонних глаз, но все равно на публике, внутри все замирало. Тайный мир просачивался в реальный, в мутную повседневность; это было страшно и сладко одновременно.

— Зеленые линии? — спросил Венечка, чувствуя, что ужас перед процедурой остался далеко позади, в приемной, уступив место предвкушению.

— Зеленые и желтые, побалуй себя.

Зеленым маркером Князь отметил в опроснике практики, к которым оба они относились положительно, желтым — вызывавшие энтузиазм у кого-то одного. Розовые линии отмечали табу: то, что было интересно одному, но неприемлемо для другого. В машине Венечка не успел прочитать распечатку целиком, но был страшно рад тому, что зеленый цвет в ней преобладал.

Будто документальное свидетельство их с Князем совместимости.

Девушка открыла одну из дверей и жестом пригласила их войти. Навстречу из-за стола приподнялся небольшой седоусый человечек, они с Князем обменялись рукопожатиями.

— Добрый доктор...

— Добрейший Князь...

Только после этой церемонии врач обратил внимание на Венечку, без лишних слов отправил раздеваться, а сам шагнул к раковине в углу — мыть руки и натягивать голубые латексные перчатки. Венечка бросил панический взгляд на Князя, боясь показать свою спину, расписанную синяками. Князь кивнул, и с одеждой пришлось проститься. Его спокойствие отрезвило, и пришло понимание: доктор назвал Князя по прозвищу, только те, кто в теме, могут знать его как Князя. Доктор — из «своих».

Венечка еще не успел определиться со своим отношением к этому, когда доктор вернулся, пристально рассматривая его со всех сторон. На Венечке оставался только браслет-ошейник — с таким же успехом он мог размахивать флагом с надписью «Послушный саб вон того чувака в кресле», впрочем, в известных пределах это было скорее поводом для гордости, чем смущения.

— Половой жизнью живете, молодой человек? — казенная формулировка вернула происходящее в рамки медицинской процедуры, но ощущение тайной игры осталось.

— Д-да, — ответил Венечка, машинально сжимая анус и против собственной воли представляя, как Князь медленно проталкивает в него дилдо и так же медленно вытаскивает целиком.

— Регулярной?

— Нет, — он почти услышал свист плети в воздухе и поджался, как будто готовясь встретить удар.

— Сколько у вас было партнеров за последние шесть месяцев?

— Эм-м-м... А дрочка считается?..

Врач неуютно посмотрел на него поверх очков, и Венечка обнял себя руками.

— Молодой человек, вы в курсе, какими путями передаются заболевания? Любые незащищенные контакты с чужими гениталиями, совместное использование сексуальных игрушек, даже поцелуи могут служить способом заражения.

За последние шесть месяцев — да что там, за четыре, — у него было больше «контактов», чем за всю жизнь до того. Все менялось, несколько раз становилось с ног на голову... Галина, Маргарита со всем ее гаремом, Маша-Даша, Артур и, разумеется, Князь; с последним, как ни парадоксально, он делал меньше всего «рискованных» вещей.

— Восемь?..

Врач молча пометил что-то в бумагах, и от этого сделалось стыдно и неловко, как будто Венечка официально был переведен в одну категорию с гулящими девками и прочими антисоциальными элементами. Он обернулся на Князя, ища поддержки; тот ухмылялся и явно ловил свое доминантское веселье в его унижении. Венечка улыбнулся ему, чувствуя себя заговорщиком. Присутствие Князя здорово скрашивало осмотр — так дополненная реальность изменяет восприятие обыденного. Венечка поймал его взгляд и остался стоять полубоком к врачу: все равно тот не заблуждался насчет природы их отношений.

Он сосредоточился на своих ответах, в воображении старательно следуя указаниям Князя: «да» — это анал, «нет» — порка. Ответы должны быть правдивыми, невозможно повлиять на истинное положение вещей, но иллюзия контроля грела душу. Когда добрый доктор велел открыть головку, член дрогнул в венечкиных руках, и Князь изобразил беззвучные аплодисменты.

Уретральное проникновение не значилось в списке приемлемых для него практик. Галина пыталась привить ему любовь к этому делу, но потерпела поражение. Князь из мужской солидарности отвел взгляд, когда добрый доктор извлек одноразовый зонд из упаковки, и Венечка разом потерял и боевой задор, и наметившуюся было эрекцию. Все дальнейшее он вытеснил из памяти, придя в себя лишь в коридоре. Князь поддерживал его за плечи.

— Домой или ко мне?

— К вам, — ответил Венечка жалобно. — «Добрейший Князь», это как в песне, да?

— Я по молодости пасся на всяких тематических сходках, типа того, что устраивает Маргарита, только, конечно, масштабы были помельче. Тогда пороли как-то больше под жесткач типа Рамштайна, а я вот под «Князя тишины». Прилипло с тех пор, да я не особо и сопротивлялся.

— Князь «Тишины», до меня только сейчас дошло...

— Ты придумал, чем мы займемся? — спросил Князь, когда они сели в машину и выехали с парковки.

Венечка теребил подвеску на ошейнике. Дать бы ему уже, говорят ведь — глаза боятся, руки делают. Может, перейдя Рубикон, Венечка смирился бы с той правдой, которую давно о себе знал. Какой смысл будет бежать от того, что не только в мыслях, но уже и в анамнезе?

— Я хочу беспомощности. Чтобы кляп во рту и повязка на глазах, чтобы руки скованы. И я хочу анала. А чем и как — на ваше усмотрение...

Князь бросил на него оценивающий взгляд и со смешком отвернулся опять, следя за дорогой. Читал его как книгу, вот ведь.

— Нет уж, так не пойдет. Я сказал — в деталях.

— Может, я не хочу знать.

— Знаешь, как называется эта игра? «Горячая картошка».

— Понятия не имею, о чем вы.

— Как скажешь, Бемби...

Нет, Князь не клюнет на такую примитивную удочку, он давно сам втянулся и теперь разве что не троллит Венечку этим затянувшимся целибатом. Венечка вздохнул. Хорошо если вообще трахнет, может ведь заставить в отместку ходить на задних лапках с пару недель...

— Ладно, пусть будет страпон. И... мы говорили однажды... Очень хочу, чтобы вы мне прокололи соски, так можно?

Князь кивнул.

Это было непривычно — точно знать, что с ним будут делать. Поначалу Венечка думал, что это не так интересно — без эффекта неожиданности пропадет страх; однако оказалось, что предвкушение выматывает нервы ничуть не хуже. Ожидание беспомощности пугало до трясущихся коленей. Нахлынуло что-то из детства, когда однажды в школьном туалете били, прижимая к полу, чтобы не закрывался, и из недавнего, когда Галина не выпускала из пут, считая его мольбы игрой. Она тогда придумала ему какое-то дикое непроизносимое стоп-слово, Венечка забыл его моментально. Не бог весть какая драма, но вспоминать это было неприятно.

Князю Венечка доверял. Это успокаивало и раздражало одновременно: какой смысл его соблазнять, если он совершенно точно не соблазнится? У этого мужика нервы из стали!

По дороге они заехали в тату-салон; пучеглазый дракон на вывеске скалил зубы. Князь подтолкнул Венечку к витрине с аккуратными рядами блестящих колечек:

— Смотри титан или медицинскую сталь.

Сам он пошел пообщаться с мастером, и в следующий раз, когда Венечка оторвал глаза от витрины, тот складывал в пакет какие-то припасы.

— Ты не помнишь, там в ванной перчатки еще остались? — Князь подошел, погладил по спине, и этот жест близости всколыхнул все внутри.

— Были в прошлый раз, — отозвался Венечка. — Мне нравятся или штанги, или кольца, а вам?

— На кольца можно груз вешать, — хмыкнул Князь, и Венечка машинально прижал ладони к груди:

— Может, не надо?..

— Заживет — посмотрим. Давай штанги пока. С шариками?

— Угу.

Дома Князь отправил его мыться, и Венечка ничего не мог с собой поделать — из ванной вышел уже с эрекцией. Предвкушение экшена заводило, а вид ванны только усугубил ситуацию: он немедленно вспомнил, как стоял на коленях, когда Князь мастурбировал в душе, и как сперма забрызгала стекло.

Князь ждал на диване, протирая руки антисептиком, рядом с ним на подносе среди пузырьков, коробочек и салфеток Венечка разглядел здоровенную иглу в упаковке и закусил губу.

— А нифига себе, это добрый доктор тебя так растревожил? — рассмеялся Князь, следя, как венечкин член покачивается при движении. — Иди ко мне на колени, мне видеть надо.

Венечка с замиранием сердца забрался на диван и устроился у Князя на бедрах. Возбужденный член уткнулся тому в живот. Испачкает рубашку предэякулятом, как пить дать; Князя это, похоже, не волновало.

— Так? — спросил он, проводя по венечкиной груди ногтем. — Или так?

— Горизонтально, — ответил Венечка едва слышно.

Его грудь протерли спиртом, Князь надел перчатки и взял иглу. Сдавил сосок, сильно оттянув.

— Не передумал?

— Колите уже, страшно...

Игла вспорола нежную плоть и вышла наружу в пятнышках крови. Венечка ахнул.

— Дыши, — напомнил Князь.

Яркая вспышка боли сменилась ноющим ощущением. Князь вставил штангу в полость иглы и вытянул из прокола, вдевая украшение. Прикрутил на конец шарик-ограничитель, неприятно пошевелив штангу в ране.

Сосок горел и пульсировал.

— Красиво? — спросил Венечка хрипло.

— Не то слово, Бемби.

Князь склонился к его груди и кончиком языка очертил сосок вокруг ареолы. По спине побежали мурашки, Венечка выгнулся, заерзал, руками упираясь Князю в колени, бедрами прижался к нему. Промежностью почувствовал твердый бугор в штанах, вздрогнул, замер.

— Я ж тебе проколю сейчас чего-нибудь не то, — усмехнулся Князь, — сиди спокойно.

Он оттянул второй сосок, и Венечка задышал испуганно, зная уже, чего ожидать. Эрекция не проходила, только чуть ослабела от боли: близость Князя кружила голову. Игла прошила сосок, Венечка со свистом втянул воздух сквозь зубы. Колоть было больно, но куда неприятнее — протягивание металла через ранку. Наконец обе штанги заняли свои места. Четыре маленьких шарика поблескивали у сосков; проколы слегка кровоточили.

— Если мой отец это увидит, его удар хватит, — сказал Венечка, с трудом сдерживаясь, чтобы не потрогать соски.

— Меня самого сейчас удар хватит, если ты не перестанешь ерзать.

Князь сгреб в горсть его яйца и сжал, вторая рука скользнула между ног. Прохладный латекс перчаток коснулся ануса. Венечка приподнял бедра, облегчая доступ, и подался навстречу, когда Князь протолкнул внутрь палец.

— Под салфеткой кляп и повязка, — сказал он, и Венечка наклонился вбок, дотягиваясь до подноса. Взял черный шарик с ремешками, вставил в рот, застегнул. Повязка для глаз была из плотной ткани, на резинках — как в самолете.

Мир сузился без зрения, оставив Венечку наедине с собой, и тут же на передний план восприятия вышли ощущения, звуки, запахи. Князь мял его одной рукой и растягивал второй, теперь двумя пальцами. Без смазки латекс входил туго, неохотно. Соски ныли, пульсировали, крохотные шарики на штанге казались тяжелыми с непривычки. Колени со скрипом ехали по кожаному сиденью дивана, Венечка пытался подаваться навстречу рукам Князя. Он едва не свалился, дезориентированный в темноте; Князь ухватил его за плечи и подтолкнул вбок, головокружительное мгновение спустя Венечка упал спиной на диван. Дыхание сбилось. Синяки от порки напомнили о себе, прикосновение холодного сиденья было приятным.

Князь взял его за запястье и расстегнул ошейник. Без него рука казалась голой, пустой, будто отняли важное. Венечка заскулил в кляп, протестуя, но тут же почувствовал прикосновение к шее.

— Все нормально? — спросил Князь и, дождавшись кивка, застегнул ошейник.

Символ принадлежности Князю держал за горло, подвеска легла в яремную впадину. Это смотрелось, должно быть, потрясающе. Венечка поднял руки, пытаясь ощупать шею, но Князь мягко пресек попытки, заведя его руки наверх и приковав над головой. К дивану, должно быть; чему удивляться, у него наверняка вся мебель приспособлена под наручники. Холодный металл врезался в запястье. Венечка подергал цепочку: крепко держится... Внутри застудило страхом. Во что он ввязался? До сих пор он ни разу не оказывался так близко к своим постыдным ночным фантазиям, и теперь не мог избавиться от мысли, что пришел час расплаты.

Князь вложил ему в ладонь что-то маленькое, шершавое и тяжелое, похожее на камень.

— Урони. — Венечка выпустил предмет, и тот с грохотом покатился по полу. — Хорошо. Держи крепко. Это тебе вместо стоп-слова.

Снова почувствовав камень в ладони, Венечка стиснул его, как утопающий соломинку. Страх отступил. Камень быстро согрелся в кулаке, быстрее, чем Князь снова коснулся тела, но когда это произошло, Венечка едва не разжал пальцы: диван прогнулся под чужим весом, и что-то холодное вдавилось в анус. Он успел расслабиться, и вовремя: скользкий от смазки дилдо-страпон въехал на всю длину, не резко, но уверенно и со знанием дела. Венечка охнул, кляп превратил его возглас в заглушенное «Мфф!» Князь прижимался к нему бедрами; как легко представить, что это не силикон там, внутри...

Грубая джинса терлась о внутреннюю сторону бедра. Князь двигался не размашисто, будто не хотел разрывать прикосновение. Каково это все ему? Тупой конец дилдо, закрепленный на сбруе, терся, должно быть, о его возбужденный член. Может ли это быть приятно? Возможно ли, что он сам кончит в штаны, толкаясь бедрами?..

Заставить Князя кончить — что может быть более возбуждающим... Венечка застонал, подаваясь ему навстречу. Чужая рука ухватила за ошейник, помогая удерживать темп; вторая взялась за венечкин член, лаская в одном ритме с дилдо, и мир снова сузился, оставив за гранью наручники, кляп и диван под спиной. Всего несколько движений — и Венечка выгнулся, едва не вставая на мостик, дрожь оргазма сотрясла все тело, горячие капли спермы брызнули на живот, на грудь, будто дождь.

Князь медленно вытащил дилдо.

— Ты сейчас выглядишь охуенно, — прошептал он, склонившись к самому уху. — Ты не возражаешь, если я тут... полюбуюсь немного?

Венечка выдохнул что-то невразумительное, больше стон, чем ответ. Вжикнула молния; Венечка сладко вздрогнул. По едва уловимым колебаниям воздуха он ощущал, как Князь двигает рукой, двигает на своем члене. Мастурбирует, глядя на проколотые соски, ошейник, лужицы спермы на животе, на своего беспомощного саба. Волшебное чувство... Он ловил дыхание Князя на щеке, потом на болезненных сосках, на мокром животе и в паху; близость его рта кружила голову. Там, внизу, дыхание было уже сбившимся, торопливым, обещая скорый финал. Смешать бы их сперму на коже... Венечка подался навстречу, нежную кожу на внутренней стороне бедра задел колючий от щетины подбородок, потом Князь невесомо коснулся ее губами — и шумно выдохнул, замерев.

Как удивительно чувственно — быть свидетелем его оргазма с закрытыми глазами.

Шуршали салфетки, вытирая сначала диван, потом венечкин живот. Щелкнул замок наручников. Венечка размял запястья, отстегнул кляп, стянул повязку с глаз; руки задеревенели и странно слушались. Князь сидел рядом, уже с застегнутой ширинкой, на полу валялись смятые салфетки, перчатки, дилдо в сбруе. С трудом сев, Венечка привалился к хозяйскому плечу и застыл, прижимаясь.

Никакое «погонять на танке» не могло конкурировать с этим.



***


В объятиях Князя было уютно и как-то естественно. Венечка облизнул пересохшие от кляпа губы и разжал кулак, разглядывая потемневший от пота камешек:

— Неожиданный предмет в квартире. Под диваном завалялся?

— Это с моей первой стройки.

— Ух ты, реликвия...

Князь дернул плечом, будто бы немного смущенный тем, что его поймали на такой сентиментальности. Потом тронул рукой промежность, морщась.

— Натер, похоже. Не хотел менять положение, ты там как раз нацелился взлетать.

— Спасибо, — пробормотал Венечка смущенно и уткнулся носом ему в шею, — это было офигенно, от начала и до конца.

— Я рад.

Тело налилось приятной усталостью, даже шевелиться было лениво. Венечка повертел в руках камень — самый обыкновенный, серый и шероховатый кусок гравия.

— «Камень» работает ведь как стоп-слово?

— Если не на природе, то должно работать. Разве что в квартире срач, ты связан и пытаешься сообщить, что у тебя неудобный камешек под коленом, а вместо этого прекращаешь сессию...

— У вас чисто, — фыркнул Венечка.

— Домработница приходит раз в неделю. Хорошая женщина, вопросов не задает, даже когда находит брызги крови на потолке. Так что, мне запоминать «камень»?

Венечка кивнул.

Пора ехать домой — мама, конечно, занята сейчас своей собственной личной жизнью, однако рано или поздно она позвонит тете Ларисе и выяснит, что ночи он проводит не с Юлей. Расспросов не хотелось, тем более не хотелось врать, проще съездить домой переночевать и вернуться к Князю завтра.

— Мне надо собираться... — вздохнув, Венечка нехотя встал, потянулся. Ушел в ванную, там, перед зеркалом, долго разглядывал проколотые соски, потом умылся и снова флиртовал со своим отражением, пока Князь не постучался в дверь.

— Заклей, чтобы за одежду не цеплялись, — он зашел в ванную, достал из бездонного ящика пластырь и протянул Венечке. — Не разочарован?

Венечка помотал головой.

Князь встал за спиной, провел руками по плечам, по шее, взял ее в плотное кольцо пальцев. Потом расстегнул ошейник и надел Венечке на руку.

— Спина не болит?

— Не болит, если не трогать.

— А вообще? Как ты?

Венечка улыбнулся.

— Хорошо, — он не без удивления понял, что впервые за долгое время мог сказать это искренне.



***


Дома царила все та же атмосфера семейной идиллии. Мама и Полковник смотрели телевизор: он — с кресла, как глава семьи, она — со стула рядом. Венечка разложил диван и ушел в ванную — промывать пирсинг физраствором. Стоя перед зеркалом, любовался блеском маленьких шариков у сосков и перебирал день по минутам, как четки.

Он пошел спать; проколотые соски не давали удобно лежать на животе, синяки от порки — на спине. Телевизор бубнил над ухом, бросал синие блики на вазу на полке, в которой Венечка хранил ключи и мелочь. Он успел подумать, что всю ночь промучается без сна, и тут же отрубился — будто выключили свет в голове.

Когда он открыл глаза, было уже утро. За окном сияло солнце — на редкость погожий день, да еще и выходной! Пахло чем-то вкусным — должно быть, мама продолжала удивлять Полковника своими кулинарными талантами. И куда только ушли те дни, когда на завтрак в семье Рачковых ели хлопья с молоком...

Венечка потянулся. Спина приятно заныла, соски болели уже меньше, но начали чесаться; верный признак заживления, но не трогать их было труднее, чем удержаться от оргазма, начав дрочить. Он встал и побрел умываться.

— Доброе утро, — сказал он в кухню, проходя мимо.

— Кому утро, а кому и день! — весело отозвался Полковник, бодрый и блестящий, подцепил вилкой оладью с верха аппетитной горки на большом блюде и обмакнул в сметану. — Ты, это, одевайся там, поешь и поедем на полигон, в такую погоду грех дома сидеть.

Венечка предпочел бы смыться к Князю, но надо было дать Полковнику шанс. Вздохнув, он отдал честь и направился в ванную. Привел себя в порядок, полюбовался на пирсинг. Подразнил себя, представляя язык Князя на своих болезненно чувствительных сосках; скорее бы уже заживало, хотелось теребить их, играть, всячески мучить, но Князь предупреждал, что пару месяцев придется обходиться с ними крайне осторожно, то есть, оставить в покое и не трогать вообще. Еще он говорил, что лучше всего ходить без одежды, дать ранкам подсохнуть на воздухе. Венечка вздохнул. Он бы с радостью ходил голым по квартире Князя хоть все выходные.

Одевшись и позавтракав, он побрел за Полковником во двор. Нежданное январское солнце подсушило тротуары, в воздухе повеяло весной, хотя впереди ждали еще два-три месяца холода и слякоти. Забравшись на высокое сиденье джипа, Венечка впервые остался с Полковником наедине.

Он многое, очень многое хотел бы сказать отцу, но ничего из этого в реальности говорить не собирался. Бессмысленно; какая разница, почему он ушел тогда? Что сделано, то сделано. Гнев, сожаление, возмущение не повернут время вспять. Психотерапевт, может, возразил бы; эти обычно ратуют за публичное обнажение души. Венечка предпочитал катарсис под ремнем и видимость нормальной семьи.

Полковник хлопнул дверцей и повернул ключ в гнезде. Джип заворчал, как тигр.

— Красавица моя! — Полковник потрепал машину по рулю. — С нашими дорогами только на ней, родимой. Проедет где хочешь. Сам-то водишь?

— Некому было учить, — честно ответил Венечка, и Полковник неловко замолчал.

Вырулив из двора, он включил музыку, заполняя пустоту между ними. Музыка оправдывала молчание, как будто оно было из уважения к песне, а не оттого, что двум людям решительно не о чем говорить.

Самые близкие отношения, которые Венечка сумел выстроить, были основаны на искренности, но общение с Князем однозначно попадало под правило «Не пытайтесь повторить это дома». В конечном итоге Полковник нужен маме, а не Венечке: вырос уже, чего теперь хотеть? Какой толк вываливать на него всю свою тоску по несыгранным футбольным матчам, несостоявшимся урокам бритья и вождения — что там еще полагается делать отцам с сыновьями?..

Уйдет Полковник, обиженный тем, что его не приняли с распростертыми объятиями — и мама снова останется одна.

— Расторгуева так прямо уважаю, — сказал Полковник, меняя диск. — Понимает он!

Что именно понимает Расторгуев — Венечка не стал уточнять. Выросший с мамой, сестрой и бабушкой, он был чужд всему тому, что традиционно считается мужественным: фильмы со взрывающимися вертолетами, оружие, гоночные машины, молодецкий посвист вслед девушкам в коротких юбках... Делает ли человека более мужественным любовь к песням про войну, если он бросил родного сына?

Венечка поморщился. Полковник сделал невозможный выбор, и судить его можно было разве что за плодовитость. Жена и дочь против любовницы и сына — кто его знает, может, Полковник остался с теми, кому нужен был больше...

— Я Наутилус Помпилиус полюбил с недавних пор, — сказал Венечка, чтобы, по крайней мере, не промолчать.

— Ну, наши хотя бы, не эти их, — пробурчал Полковник.

Многоэтажки спальных районов сменились стройками, ажурные деревья и вышки с проводами чередовались за окном. Потом машина свернула на грунтовку, проверяя на прочность амортизаторы, и вскоре остановилась посреди поля.

На припорошенной снегом грязи стоял тупорыленький уазик, похожий на игрушечный, и пара легковушек. С полдюжины солдатиков и двое в штатском топтались рядом, попивая кофе из термоса и попыхивая сигаретами. Венечка выдохнул. С одной стороны, стрелять он ни черта не умел, и позориться при свидетелях еще унизительнее, но все лучше, чем оставаться с Полковником наедине и сдерживаться, чтобы не сказать что-нибудь злое.

— Ну, что там, орлы, — Полковник выбрался из машины, — постреляем?

— Постреляем, Никифор Федорович, — отозвались «орлы», поднося ему фляжку: — Коньячку?

— Можно, — благодушно согласился Полковник и отхлебнул.

Венечка спрыгнул на землю. Хорошо, что хватило ума надеть ботинки «для ебеней», в которых он ездил на замеры и съемку местности — для приличной, городской обуви этот выезд мог стать последним.

— Федорыч, это что, твой, что ли? — вполголоса спросил один из мужиков, постарше и поусастее, кивнув на Венечку. — Слушай, одно лицо!

Лицом Венечка на отца не походил ничуть — у того были грубые черты, все крупное и будто отекшее. Но вот ростом явно удался в него. Рядом с Полковником, правда, все равно смотрелся заморышем: тот мог похвастаться внушительным пузом, из которого можно было сделать еще одного целого Венечку.

— Глотнешь для сугреву? — спросил Полковник, и Венечка с недоверием посмотрел на фляжку, к которой явно успели приложиться все присутствующие. Взять это в рот — и можно смело записывать еще десяток человек в свои сексуальные партнеры.

— Я потом по мишени вообще не попаду...

— Ну как знаешь.

Он поманил Венечку рукой, и они подошли к одной из машин. На капоте поверх расстеленной рогожки разложены были блестящие железяки, милые сердцу военного.

— Это вот винтовка, пневмач. В людей не стрелять, с близкого расстояния можно покалечить. Свинцовые пульки к ней, вот сюда, смотри — раз, раз, вот так, навел, нажал, оп, все. Ну, пробуй.

— Куда стрелять-то? — спросил Венечка, взвешивая винтовку в руке. Как в кино, разве что поменьше. Инородный, чуждый предмет в его действительности, а Венечка трогал за свою жизнь немало странных хреновин.

Полковник махнул рукой в сторону деревянных щитов, расставленных посреди поля:

— Выбирай любой, хлопцы не начинали еще.

Венечка неуверенно прицелился и нажал на спусковой крючок. Грохота не последовало — только громкий щелчок. В плечо долбануло отдачей, и он зашипел от неожиданной боли. Полковник рассмеялся, по-отечески хлопнул по спине, прямо по синякам.

— Пойдем, поглядим.

Они побрели по снегу и замерзшей грязи. На солнце все подтаивало, верхний слой уже хлюпал под ногами; еще пара часов, и поле превратится в болото.

— Неплохо для новичка, — Полковник поскреб ногтем крашеную фанеру, выковыривая свинцовую пульку. Та вгрызлась в древесину сантиметрах в десяти от центра — не так уж и далеко, в самом деле. — Начнут палить — не ходи, само собой. Хочешь посмотреть, куда попал — у меня бинокль есть.

Венечка украдкой потер плечо и зашагал обратно, перебирая в кармане куртки горсть тяжелых пуль. На такие на колени ставить нерадивых сабмиссивов... Он усмехнулся своим мыслям.

— Мать говорит, ты институт заканчиваешь? — спросил Полковник по дороге.

— На следующий год.

— И куда потом?

— В строительный бизнес, точно не знаю. Практики мало, но я знаком с одним человеком... С ним поездить можно, понаблюдать, с бумажками помочь разрешает...

— Бесплатно, что ли?

— Это мне нужнее, чем ему.

— У этих, вон, тоже практика, — Полковник кивнул на солдатиков, — рады до усрачки, что здесь, а не картошку чистят.

Вернувшись на старое место, Венечка снова прицелился и выстрелил, потом еще и еще; Полковник наблюдал в бинокль. Остальные тоже палили — куда успешнее, впрочем, Венечка вскоре пристрелялся и начал попадать.

— Опа! Гляди-ка, в яблочко! — Полковник сунул ему бинокль, снова хлопнул по плечу в порыве мужественной нежности. Хуже отдачи!

Венечка заглянул в бинокль и недоверчиво уставился на точку в центре нарисованного круга. Невероятно — он умудрился заслужить одобрение Полковника... Все это тянуло из него жилы. Страшно хотелось и удивить отца, и послать к чертям эти запоздалые сыновьи чувства.

— С барышней-то твоей, видать, серьезно все? Раз дома не ночуешь? — спросил Полковник заговорщицким голосом, когда в пальбе наметился просвет.

— Мама рассказала?

— Хорошая, говорит, девчонка у тебя. Не упусти! Но спешить, знаешь, тоже не надо. Если жениться надумаешь — это одно, а ребенка ей заделать не торопись. Какие ваши годы... Мало ли как еще жизнь повернется. А ребенок — он как якорь на шее. Никуда потом...

Вероятность заделать ребенка Князю была статистически невелика, но Венечка не стал ничего говорить. Годы общения с мамой научили его не приоткрывать дверь, в которую не ждешь гостей. Расспросы Полковника нервировали — все время приходилось ходить по краю. Плечо уже побаливало от приклада, хотелось есть. Венечка глянул на телефон. Полдня уже на этом поле!

— Ну что, закругляемся, что ли? — сказал Полковник, поглядев на небо. Солнце спряталось за влажными серыми облаками, похолодало, и сразу стало неуютно.

В машине Полковник еще раз добродушно потрепал Венечку по плечу:

— А ты молодец. Молодец парень, да, — и добавил зачем-то: — Ничего, ничего...

И этот день то ли ничего не менял, то ли менял все.



***


Он раздразнил себя в ванной под еле теплыми струями душа, растягивая анус, как перед сессией, хотя до завтра не предвиделось. Игра в стрелялки отняла весь день. Холодное зимнее поле, соратники в камуфле и вздрагивающая в руках винтовка — карикатурно, лубочно мужественное развлечение. Сложно представить, что кто-то воспринимает это серьезно. Что ж, Венечка по их критериям проходил как достойный сын своего отца; больше всего теперь хотелось показать средний палец чужим ожиданиям и пойти лечь под Князя, лечь покорно и с трепетом, как полагается хорошему сабу. Венечка подставил лицо под упругие струи душа. Князь хочет его, он хочет Князя, и пора с этим уже сделать... что-нибудь.

От мыслей о нем бросило в дрожь. Венечка усилием воли убрал руку с члена: начнешь дрочить — потом трудно сдержаться. Это было бы слишком просто — кончить сейчас, кончить без разрешения.

Князь, может, еще не спит, а если спит — потом будет лишний повод для наказания; можно позвонить, услышать его голос...

Венечка закрутил воду, торопливо растерся махровым полотенцем и натянул пижамные штаны. Собрав одежду в охапку, прижал к животу, надеясь, что под всем этим не виден его крепко стоящий член. На цыпочках вышел в коридор. В кухне не горел свет, видимо, мама и Полковник уже улеглись; в комнате тоже было темно хоть глаз выколи, даже телевизор молчал. Венечка на ощупь дошел до дивана, бросил шмотки во тьму и скользнул под одеяло. Легонько прижался членом к матрасу; опасно — так легко и кончить! Он перевернулся на спину, привстал на локте, нашаривая телефон под подушкой. Свет маленького экрана резанул по глазам. Почти вслепую, щурясь, Венечка набрал сообщение Князю и отправил; экран успел погаснуть, потом снова вспыхнул с деликатным писком.

«Уже не сплю, — пришел ответ и тут же, следом: — Есть только одна причина, почему ты пишешь мне среди ночи».

«Не хотел вас разбудить», — написал Венечка, но Князь, разумеется, не купился:

«Врешь. Хотя спору нет, я рад, что ты думаешь обо мне, когда кончаешь».

Венечка улыбнулся.

«Я о вас все время думаю. Только без разрешения мне было велено не кончать. Вы мне разрешите?»

«Разрешу».

Внутри все сладко сжалось. Венечка погладил себя сквозь тонкую ткань штанов, жмурясь. Просто подрочить было бы, в общем, неплохо, но куда больше хотелось кончить под руками Князя, кончить с ним и для него. И еще хотелось анала, но перспектива трахнуть себя огурцом из холодильника как-то не вдохновляла, а больше ничего подходящего Венечка придумать не смог.

Телефон завибрировал в руке, залился звонкой трелью, Венечка едва не выронил его, сердце заколотилось где-то в горле. Дрожащими пальцами он принял звонок.

— Ты там еще не кончаешь? — спросил Князь весело.

Венечка моментально придумал неубедительную легенду для мамы — что звонок по работе, что строгий начальник строительной фирмы, где он проходит практику, звонит ему лично, ночью, чтобы поинтересоваться успехами.

— Я еще не... не доделал этот проект. Только начал.

— Не один, что ли? — хмыкнул Князь. — Что вдруг за эвфемизмы?

— Стены картонные, а у меня родители в соседней комнате, — прошептал Венечка в трубку и, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому, продолжил: — Дело в том, что у меня, э-э-э... нет нужных материалов. То есть, я могу добиться... необходимых результатов... вручную, но это не оправдывает вложенных затрат. Хотя вот под вашим руководством...

Князь мягко рассмеялся.

— Думаешь, я способен выебать тебя голосом?

Венечка промычал нечто утвердительное, чувствуя, как уголки рта разъезжаются в улыбке, и расставил пошире колени. Князь напрасно сомневался в своих способностях — Венечка готов был кончать хоть сейчас, представляя на себе вес его тела и ритмично сжимая анус.

— Приезжай, — сказал Князь.

— А?..

— Прыгай в такси и приезжай ко мне прямо сейчас.

Венечка распахнул глаза. Сон как рукой сняло.

— Но...

— Улицы пустые, через полчаса ты у меня будешь кончать до звездочек в глазах.

— Обещаете? Если звездочек не будет, я буду жаловаться! — брякнул Венечка, отбросил одеяло и вскочил, нащупывая одежду.

— Я тебе вызову машину, одевайся и спускайся к подъезду.

Свитер нашелся легко, а вот брюки как сквозь землю провалились. Светя себе телефоном, Венечка попробовал было порыться в куче своих вещей, но чуть не свалил тяжелый том по астрономии. Впрочем, ночью и в такси вряд ли кого-то интересовали его штаны. Венечка торопливо напялил на себя свитер и прокрался в коридор, стараясь не шуметь. Сунул ноги в ботинки, надел куртку и отпер дверь, замирая каждый раз, когда замок порывался скрежетать. Прислушался: родители похрапывали на два голоса, выводя сложные рулады. Он обмотался шарфом, взял шапку и тихонько закрыл за собой дверь.

Неожиданная авантюра казалась ему невероятно привлекательной; все бросить, метнуться в ночь, к нему, к нему... Романтика тайного свидания кружила голову. Венечка старался не думать о том, на что все это похоже.

Он бы еще цветы Князю дарил, придурок.

Ждать машину пришлось недолго, но Венечка успел замерзнуть: ночной морозец кусался сквозь пижамные штаны. Поторопился, конечно, надо было одеться нормально. В подъезде было чуть потеплее, по крайней мере, не дуло, и он просидел у крохотного мутного окошка возле мусоропровода, выглядывая на улицу и от нечего делать пересчитывая взглядом окурки в банке из-под растворимого кофе.

Холод немного отрезвил его. «Куда меня несет?» — подумал Венечка, и по мере того, как рассеивался в голове розовый туман возбуждения, ответ на этот вопрос казался все менее вразумительным. Он уже начал было сомневаться всерьез, но тут у подъезда притормозила машина, и желание сделать вечер незабываемым нахлынуло по новой.

В такси его чуть не сморило от тепла и убаюкивающе бубнившего радио, но он немедленно встрепенулся, как только машина свернула во дворы. Фары выхватили из полутьмы фигуру Князя у подъезда, и сердце заколотилось, кажется, вдвое чаще.

Интересно — что на это сказал бы Полковник? Уж точно не обрадовался бы сыну-гомосеку! Венечка поморщился. Щенячая потребность в его одобрении боролась внутри с обидой длиною в жизнь. Хотелось ведь, правда хотелось доказать Полковнику, что он был не прав, бросив их с мамой! Что его сын точно такой, о каком мечтал Полковник — сильный, смелый, можно брать пострелять и на рыбалку с мужиками, подливать водки в пластмассовый стаканчик...

Или наоборот — что сын рос как трава и совсем, совсем отбился от рук без отцовской мудрости.

Полковник взбаламутил воду. До него все казалось понятным, хоть и непростым. Каждый раз, видя маму и Полковника рядом, видя ее счастливые глаза и его ботинки в коридоре, Венечка думал о том, что эта идиллия запоздала на двадцать с лишним лет. Или мир сошел с ума и их не было вовсе, этих двадцати с лишним? Всей его жизни?

Хотелось прокричать это отцу в лицо — что ты наделал, как ты мог, посмотри, я люблю человека, который делает мне больно, потому что иначе меня нет, меня не существует без боли, господи, я люблю его, как же я его люблю.

Венечка удивленно захлопал ресницами, заулыбался. Князь был единственным мужчиной в его жизни, достойным стараний, виляния хвостом и желания что-либо доказать. Что подумает об этом Полковник, не имеет ни малейшего значения. Полковник опоздал на четыре месяца. Еще прошлым летом, осенью даже, Венечка бросил бы ради него все и позволил бы лепить из себя идеального сына, но теперь — нет. Теперь все позволено только Князю.

Во дворе дул ветер, с неба сыпалась какая-то дрянь, мелкая ледяная крупа. Окинув Венечку взглядом, Князь сунул ему ключи:

— Поднимайся, замерзнешь. Я рассчитаюсь.

Ключи нагрелись от его рук. Венечка сжал их в кулаке.

Почти у самой квартиры Князь нагнал его, облапал за холодную задницу. Торопливо перебрав ключи, Венечка отпер дверь, боясь, что какая-нибудь не в меру любопытная соседка выглянет в глазок, спасаясь от бессонницы.

В кухне горел свет, в узкой прихожей было сумрачно. Едва закрыв за собой дверь, Князь оттеснил Венечку к стене. Стянул с него шапку, размотал шарф, запустил руки под свитер — будто заразившись той головокружительной жаждой прикосновения, что погнала Венечку из дома среди ночи. Она, притихшая было по дороге, снова напомнила о себе, и Венечка прижался к Князю, обнял его за шею, а потом... Он сам не понял, как это получилось, чужие губы оказались так близко, что на мгновение стало не важно, можно так или нельзя — он подался навстречу.

Если Князь и был удивлен поцелуем, он не выдал этого ничем. Приобнял покрепче и целовал в ответ, легонько прикусывая Венечке губы, будто все шло как должно.

Немногих девушек довелось Венечке целовать, но все были мягки и податливы, даже когда вели в этом танце. Князь же оказался напорист почти до грубости, щетина над его верхней губой кололась и царапала, но вот черт — это заводило. Самое бы время вспомнить все свои принципы, все страхи и обеты, да только оторваться было невозможно. Язык, скользнувший в рот и коснувшийся неба, хотелось ловить губами, трогать своим языком, прикусывать нежно и игриво; он напрочь лишил Венечку способности соображать.

Снова поднявшийся член беззастенчиво оттопыривал штаны; не то чтобы Князь прежде не видел Венечку возбужденным, но это было немного иначе во время сессий. Многое можно списать на боль, на нервы, на фетиши и физиологию. Но здесь и сейчас, в сумрачной прихожей, вставало от поцелуев Князя, от того, как Венечку обнимали мужские руки, и врать себе не получалось уже совсем.

Да и не хотелось, что уж там.

Он провел рукой по плечу Князя, по ключицам в вырезе майки, по пластмассовой молнии на куртке, расстегнутой и забытой. По горлу, потом по груди и опять по плечу — под курткой, снимая ее, сталкивая вниз. Князь изогнулся, стряхнул ее на пол. Обнял Венечку снова, гладя по пояснице, по бедру, потом легонько провел рукой по торчащему члену. Он мог бы заставить его кончить прямо так, через штаны, этими невесомыми поглаживаниями, но Венечка уже знал, зачем приехал к нему среди ночи; они оба знали.

Князь отступил на пару шагов, разрывая контакт, и молча открыл дверь «пыточной». Сделал еще шаг по коридору, к двери в спальню, и открыл ее тоже. И лучше бы он прямо там, в коридоре, развернул его и трахнул, впечатав лицом в обои, чем стоять вот так под ожидающим взглядом. Увы, Князь практиковал не только «нет значит нет», но и, мать его, «да значит да» — то есть, ему придется дать ответ.

Венечка вдохнул, медленно выдохнул, расправил плечи и, стаскивая на ходу свитер, вошел в спальню.



***


Где-то в глубине души Венечка, кажется, был уверен, что Князь сходу поставит его в коленно-локтевую и отыграется за все те разы, когда ему не давали. Отведет душу! Но Князь оставался собой и на простынях. Сел рядом с ним на кровать, целовал долго и нежно, пока Венечка не начал таять. Подтолкнул, укладывая на спину, помог снять штаны, оставляя Венечку окончательно, бескомпромиссно голым. Потом склонил голову, и Венечка ахнул: жаркий, влажный рот сомкнулся на его члене.

Минет в исполнении Князя был крышесносен. Галина считала, что госпоже не пристало ублажать своего нижнего; Князь, очевидно, не разделял ее мнения. Впрочем, он и не ублажал: брал свое. Играл, то выпуская изо рта, то снова пленяя, как будто ощущения Венечки от этой игры были побочным эффектом; языком изучал, знакомясь наконец после долгого, долгого ожидания... Терпеть это не было никаких сил, Венечка заерзал под ним, и Князь поднял голову:

— Все хорошо?

— Слишком, — простонал Венечка жалобно, пытаясь приподняться на локтях, — я сейчас кончу, и мне будет стыдно.

— Вперед, Бемби. Давай, покажи, как тебе нравится, — сказал Князь, подрачивая его член, и снова сомкнул губы на головке.

Веских аргументов у Венечки не нашлось, и он вскинул бедра навстречу этому потрясающему рту, отпуская себя на волю, отдавая контроль над своим телом тому, кто лучше него знал, как им пользоваться. Князь сменил положение и забрал венечкин член совсем глубоко, в скользкую тесноту, куда-то в самое горло; оргазм, заварившийся еще дома, под душем, наконец вырвался на свободу и обрушился на Венечку, точно лавина. Выбил воздух из легких, обездвижил.

Князь вытер рот тыльной стороной ладони и плюхнулся на кровать рядом с Венечкой.

— Ты вкусный, Бемби. Я уже забыл, как это.

— Мне никогда... ничего подобного... даже близко.

— А как же та девица, с которой ты учишься?

Помнит, вот же.

— Я с ней представлял вас, — признался Венечка.

Князь рассмеялся, привалился сверху, покусывая в шею под ухом, и щекотно, и жарко.

— Ты можешь меня хоть в постели по имени назвать? На ты?

— Олег, — с замиранием сердца прошептал Венечка.

— Еще.

— Не могу. Не заставляйте меня, — Венечка обнял его, прижимаясь к телу, горячему даже сквозь одежду, будто невзначай задевая бедром его член.

— Напрашиваешься на наказание?

— Слышал я, будто то, на что я напрашиваюсь, не наказание, а награда...

Князь приподнялся на локтях, пытливо заглянул ему в лицо, и Венечка спрятал глаза.

— Я лежу в твоей постели, голый, под тобой, раздвинув ноги. Можно я не буду больше ничего говорить?

— Нельзя. Я уже задолбался переводить с оленьего на человеческий.

— Ну хорошо, — вздохнул Венечка. — Олег... трахни меня, пожалуйста.

И небесная твердь не обрушилась на землю, не разверзлись адские врата, не засверкали молнии в ночном небе.

— Вот так, — прошептал Князь и поцеловал его. — Сейчас был бы идеальный момент обнаружить, что у меня нет гондонов. Шучу, Бемби, не делай такие глаза.

Он сунул руку под подушку и жестом фокусника извлек пачку презервативов.

— Ты их там всегда держишь?

— Обычно в ванной, в ящике. Но с тех пор, как ты у меня тогда ночевал по пьяни, я предусмотрительно решил, что до ванной может оказаться слишком далеко.

Венечка прижал ладони к лицу:

— Что я тогда наговорил?

— Раз пять обещал ко мне приставать ночью, правда, так и не начал, — Князь встал на колени и стянул с себя майку, — сказал «Хорошо, что вы не знаете, о чем я думаю, когда дрочу», потом рассказал, собственно, о чем...

— О Господи, — Венечка нашарил подушку и накрыл ею голову.

Князь продолжил раздеваться, и подушка вернулась на место: хотелось видеть его, рассматривать. Обнаженный и возбужденный, он вызывал желание принадлежать ему. Пока он вскрывал презерватив, Венечка протянул руку и дотронулся до чужого члена, кожа на нем была нежной и бархатистой. Сколько раз Венечка представлял его себе, в себе... Провел по всей длине кончиками пальцев, на головке они заскользили, размазывая предэякулят. Князь вынул резинку, глянул на свет, находя правильную сторону, раскатал по члену медленно и без суеты.

— Тебе так удобно? — спросил он, устраиваясь между венечкиных колен.

— Да я тебе уже хоть на еже готов давать.

— Ну нет, ежей мы не будем в это впутывать, — фыркнул Князь и сунул руку туда, вниз, между их телами, направляя член.

Внутри ощущение было знакомым, но живую плоть даже в презервативе невозможно оказалось спутать с дилдо. Настоящий член не вламывался бесцеремонно, но входил чутко и естественно; даже эта физическая разница уже меняла всю картину, но было еще другое: в отличие от бездушной игрушки, член не заканчивался на выходе, он был частью целого Князя.

— Блин, — только и смог сказать Венечка, поднимая колени повыше, чтобы заполучить его на всю длину, полностью. — Блин, — повторил Венечка, упираясь руками в стену.

С языка рвалось так много слов одновременно... Сильнее, быстрее, медленнее, полегче, пожестче, все сразу, пытаясь утолить голод, о котором он едва подозревал. Признаваться в любви, захлебываться его именем, будто право называть Князя так открыло все двери разом, и между ними не осталось никаких запретов. Шептать, стонать — еще немножко, господи, Олег, это так охуенно, еще, мой Князь, мой, только мой, никогда не прекращай, Олег, Олег, Олег. Что-то из этого он и впрямь выкрикнул вслух, и Князю, кажется, все-таки сорвало башню, потому что трахался он как зверь и напрочь позабыл о своем обычном хладнокровии.

Где-то посреди всего этого Венечка кончил, обвив ногами его поясницу, согнутый почти пополам, и после этого в голове немного прояснилось. Он чувствовал все свое тело, разгоряченное внутри и прохладное на коже — там, где испарина встречалась с холодным воздухом. Князь был так близко, что казался частью этого тела. Он двигался размашисто, все ускоряя темп в погоне за оргазмом, который уже настигал, как охотник — добычу. Внутри разлилась сладость: Князь кончает с ним, в нем, благодаря ему.

Как же долго они оба этого ждали.

Он притянул к себе голову Князя, прижался губами к его рту. Скользнул по небу кончиком языка, холодным от тяжелого дыхания, обвил руками шею, и Князь дернул бедрами в последний раз, а потом замер на долгие секунды удовольствия, словно завис в невесомости.

Полковник бы охренел.



Бемби находит себя


Утром Венечка проснулся один, сладко потянулся и еще несколько минут лежал в полумраке, прислушиваясь к своему телу. Чуть ныла поясница, проколы в сосках чесались, в остальном же ничего не изменилось. Не отвалился член, не появилось желание красить глаза и говорить манерным фальцетом. Венечка фыркнул.

Впрочем, одна вещь все же изменилась: на смену сомнениям и страхам пришло удивительное чувство свободы.

В душе шумела вода; Венечка выбрался из постели и побрел на звук. Свет в ванной показался таким ярким, что поневоле пришлось зажмуриться. Князь приоткрыл стеклянную дверцу, приглашая присоединиться, и Венечка послушно залез к нему, под теплые струи душа.

Как это все же пока непривычно — видеть Князя голым, да еще так близко, касаться его... Венечка позволил приобнять себя, но отстранился, когда Князь хотел его поцеловать, и тут же понял, как это выглядит: будто он снова пятится, бежит от себя.

— Я просто зубы еще не чистил, — сказал он, и Князь, усмехнувшись, снова приоткрыл дверцу, дотянулся до раковины и ухватил тюбик пасты.

— Пора тебе щетку здесь завести. Да и вообще... я тебе освободил пару полок в шкафу.

Князь хочет, чтобы он оставался почаще? Куда уж чаще, хоть переезжай к нему совсем. Венечка смутился. Он же не это предлагает?

— Наверное, неплохо было бы иметь под рукой какую-то одежду на случай, если у меня опять хватит мозгов приехать в пижаме...

Князь выдавил пасты себе на палец и раскрыл Венечке рот. Провел вдоль всей десны, сверху, потом снизу, сначала с внешней стороны, затем с внутренней, подушечкой пальца ощупывая каждый зуб, один за другим. Вспенившаяся паста потекла по подбородку, Князь добавил второй палец, и Венечка едва сдержал стон. Он никогда не заподозрил бы в чистке зубов такого эротического акта. Это неторопливое надругательство над его ртом было чувственно и абсолютно непристойно.

Князь поднял лицо навстречу струям душа, набрал в рот воды и приник к венечкиным губам, выполаскивая пасту и водя языком по его зубам. Хлопья пены капали на грудь, исчезали в потоках воды и оставляли холодок на головке члена. Пальцы Князя у Венечки во рту, язык Князя у Венечки во рту... казалось совершенно естественным попробовать на вкус еще какую-нибудь часть тела. Он опустился на колени, жмурясь от воды, слепо потерся лицом о чужое тело, напряженный член пружинисто шлепнул по щеке. Ощупывая его губами, исследуя по всей длине, Венечка испытывал радость, гордость — тем, что Князь возбужден от игры с его ртом. Сделать ему минет... Венечка так давно об этом думал, сначала с ужасом, позже — с томлением, и вот, наконец, рельеф головки на языке, губы смыкаются вокруг ствола. Венечка застонал. Это не шло ни в какое сравнение с тем разом на кухне, когда он сосал через штаны. Теперь, не сдерживаемый никакими преградами, член Князя входил глубоко в рот, терся о небо, растягивал, уткнувшись в щеку.

— Ты меня выпорешь, если я кончу сейчас? — спросил он, оторвавшись на мгновение, тяжело дыша.

— Всенепременнейше, — усмехнулся Князь, — и если не кончишь — тоже.

— За что это?

— За то, что кусаешься.

— Я?!

— Опыт приходит с практикой, Бемби.

С практикой, значит... Что ж, Венечка был старательным учеником, по крайней мере, в том, что касалось орального секса. В куннилингусе он был отличником, и теперь намеревался стоять на коленях столько, сколько понадобится, чтобы освоить новую науку.

Он отсасывает Князю, надо же. Еще полгода назад он не поверил бы, что согласится на такое, не то что захочет сам. Но теперь у него по члену в каждой руке, свой и Князя, и кажется, что можно кончить, даже не лаская себя, от одного только сумасшедшего чувства немеющих от усердия губ, от того, как Князь держится за кафельную стену, точно боится, что подогнутся колени.

Вперед-назад... Волосы струились по лицу с ручейками воды, Князь убрал их, будто по голове погладил. Впутал пальцы в мокрую гриву, сжал, и все тело вздрогнуло от предчувствия, будто от удара током: он сейчас кончит. Венечка подобрался, вслушиваясь в малейшие движения чужого тела, готовый подаваться навстречу именно так, как это нужно Князю... его Князю, его хозяину. Под рукой, глубоко внутри его члена, пробежала дрожь, и в рот брызнула сперма, горьковатая и чуть вяжущая. Закружилась голова, и Венечка не помнил, как глотал и как кончил сам, постанывая с членом во рту.

— Нафиг щетку, — сказал Князь, опускаясь на колени рядом с Венечкой, и поцеловал его в висок.

Венечка прилег на дно ванны, улыбаясь во весь рот, как полный придурок. Князь заткнул пробкой водосток и устроился рядом с Венечкой. Струи душа лились сверху, как летний дождь, барабанили по воде.

— Я собирался задвинуть речь о том, что после вчерашнего у нас с тобой три дороги, но оказалось, что их все же две, — сказал Князь, ладонью отгораживаясь от брызг.

— А какая была третья?

— Зная тебя — вернуться на исходную и делать вид, что ничего не было.

Венечка покачал головой:

— Я устал бегать. Это утомительно. Какие еще варианты?

— Ну, ты можешь приходить ко мне на сессии и оставаться ночевать после, секс — отдельно, тема — отдельно. Либо мы можем иметь совершенно крышесносный секс со связыванием, поркой, девайсами и прочими радостями... если хочешь.

— Я хочу. Вот это вот, с радостями.

Князь поцеловал его, провел языком по губам.

— Вот это я понимаю — «доброе утро».



***


Мама освобождала полки; все смешалось — книги, праздничный сервиз, видеомагнитофон, не включавшийся уже лет десять, новые полотенца, отхваченные еще при Перестройке бабушкой. Полковник подтянул штаны и махнул рукой Венечке:

— Ну-ка, подсоби. Берись с той стороны, давай, мы щас мигом передвинем, вдвоем-то.

Венечка взялся за боковину, навалился всем телом. Секция была тяжелая, отодвинуть ее от стены казалось невозможным. За годы она вросла в пол и пустила корни, и качнулась совсем как живое дерево, когда Венечка с Полковником потревожили ее покой. Пыхтя и отдуваясь, они сражались за каждый сантиметр, и Венечку мучили две мысли.

Первая — такими темпами он выдерет пирсинг. Вторая — когда Лампа узнает о том, что ей теперь жить на трех квадратных метрах за секцией, придется двигать эту тяжесть обратно.

— Давай-давай! Двигай! Вот тяжелая, зараза...

— Гордеев, — сказала мама умоляюще, — ну неужели ты не можешь попросить каких-нибудь солдатиков?

— Могу, — прохрипел Полковник из-за секции, — могу позвонить... Мигом здесь будут... Но с чего бы, когда вон мы два сильных мужика... Давай, орел, влево, влево ее!

Венечка прикинул, какими словами Полковник называл бы его, знай он, как Венечка провел это утро, и навалился на секцию. Вся эта перестановка мебели была, кажется, очередным способом Полковника сблизиться с сыном — и хорошим, действенным способом, потому что Венечка ловил себя на щенячьем восторге каждый раз, когда отец называл его мужиком. Ловил и давил это в себе: слишком долго он чувствовал себя виноватым в маминых слезах, в ее одиночестве, чтобы просто взять и распахнуть дверь незнакомому человеку, впустить в свою жизнь, будто можно наверстать упущенные два десятилетия. Полковник пришел на готовое, миновав грязные пеленки и разбитые коленки, и теперь поздно ожидать, что взрослый сын подстроится под его воображаемый идеал мужественности.

Достаточно того, что мама с ног сбилась, окружая Полковника заботой и уютом. С утра, и после работы, и все выходные напролет хлопотала по кухне, возилась, сверяясь с поваренной книгой, чтобы порадовать его биточками, котлетами по-киевски и домашними чебуреками; при всей этой обильной и тяжелой пище она, кажется, похудела за эти дни. Венечка смотрел на это со смешанными чувствами. Мама была счастлива, и это не могло не радовать, но внутри, будто червячок, копошилось раздражение: стоил ли Полковник всех этих усилий?

Полковник не укладывался в венечкины идеалы. Слишком шумный и деловитый, он заполнял собой любое пространство, не оставляя места для прочих. Дед был другим. Молчаливый, он казался многим угрюмым, но Венечка всегда чувствовал его теплоту и любовь. Когда они вместе склонялись над картами, перебирали яркие самоцветы и куски невзрачной породы, дед преображался в волшебника, в путешественника из книг. С ним хорошо было молчать: тишина наполнялась смыслом, а не повисала неловко, как с другими. Венечка в нем души не чаял. Сам для себя решил раньше, чем вырос: вот таким надо быть.

Вот такого нужно любить.

Когда он ушел, было грустно, но не тяжело. Все уходили, Венечка уже успел понять, что жизнь — проходной двор. По крайней мере, дед бросил Венечку не по своей воле, ушел навсегда, а не выбрал другую семью, как Полковник. Знать всю жизнь, что отец где-то рядом, просыпается по утрам как ни в чем не бывало, жует свой завтрак, едет в метро, — было куда тяжелее.

Секция только-только встала на новое место — поперек комнаты, разделяя ее на две части — когда Лампа вернулась от бабушки. Мама всплеснула руками, предчувствуя бурю, но Полковник отправил ее на кухню, где в духовке источали ароматы лампины любимые пирожки, а сам одернул майку, пригладил остатки волос и отправился в коридор.

— А вот и наша Ева, — сказал он, и Венечка понял: две дочери кое-чему научили вояку. Хитрый лис с порога подобрал к Лампе ключик. — Ева, у меня к тебе серьезный разговор, — продолжал Полковник доверительно. — Видишь ли, я люблю твою маму. Я хотел бы жить с вами, но беда в том, что мне неловко спать в одной комнате с молодой девушкой...

Венечка хмыкнул и ушел в туалет. Полковник, может, и был мудрым старым лисом, он говорил именно то, что затронет душевные струны девочки-подростка, вот только Лампа уродилась акулой и вертела все эти сантименты на своем треугольном спинном плавнике. Зная ее, Венечка мог с уверенностью сказать, что сестра блестяще разыграет свои карты и извлечет из ситуации максимум выгоды для себя.

Когда он вернулся в комнату, Лампа со скорбным лицом стояла у секции, теребя лямку рюкзака, как сиротка. Полковник записывал что-то в тетради.

— Полки на стену, телевизор передвинуть в зону видимости, плакаты твои мать разрешит, я с ней поговорю, — сказал он, перечитывая написанное.

Лампа обреченно вздохнула и обвела комнату пустым взглядом великомученицы под пытками; весь вид ее словно говорил: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят». Венечка фыркнул, но сестра ни на миг не вышла из образа, покуда Полковник не заглянул обратно в тетрадь — тогда Лампа аккуратно, за его спиной, показала средний палец.

— И айфон, — добавил Полковник, подумав.

Лампа с достоинством кивнула и поставила рюкзак у батареи. Учитывая, что ее согласие требовалось лишь формально, сестрица сорвала куш! Венечка ненароком позавидовал ее манипуляторским способностям: сам он от этой перестановки не получил ничего, кроме боли в пальцах и аннексии своей территории. Его не спросили; мама наверняка сказала: «Он добрый мальчик, он не будет против», а может, «Он уже взрослый, он поймет». Так или иначе, в доме воцарились мир и согласие, и Венечка обнаружил себя на обочине — как всегда.

Впрочем, все это мелочи. Венечка сорвал куш покруче айфона: у него был Князь, которого он не променял бы ни на какую другую «модель». Хрен с ней, с Лампой, главное, что секцию не придется двигать обратно.

Да и соски только слегка покраснели.



***


К вечеру посуда и полотенца вернулись на полки, телевизор переместился поближе к окну, а Лампа оклеила плакатами заднюю стенку секции. Венечка лениво размышлял, стоит ли дразнить сестрицу, называя ее часть комнаты стойлом, и вертел телефон в руке. Вот уже четверть часа он вел знойную и крайне неприличную переписку с Князем, и хорошо, что сидел уже в постели, укрывшись одеялом по пояс, и что всеобщее внимание приковала какая-то нелепая телеигра. Телевизор был единственным источником света, и в дрожащем полумраке Венечка сливался с диваном. Никто, к счастью, не замечал его тихой возни под одеялом; при новом положении телевизора Венечка смотрел им практически в затылки.

Пришло сообщение. «Оближи палец». Венечка покосился на домашних и выполнил приказ, готовый выдернуть палец изо рта в тот же момент, когда кто-нибудь повернется или даже просто пошевелится.

«Сунь руку под одеяло. Погладь себя по уздечке. Давай, представь, что это мой язык».

Бросило в жар. Член давно торчал из пижамных штанов, и только небрежно наброшенное одеяло скрывало этот конфуз. Главное, чтобы маме не взбрело в голову отправить сына за чем-нибудь на кухню! Венечка выполнил приказ, и по всему телу пробежала дрожь. Он вспомнил прошлую ночь, когда плавился от ласк Князя в его постели, все случилось так стремительно, он едва успел прочувствовать движения его губ, его языка.

После вчерашнего как будто плотину прорвало: все, что Венечка боялся сказать, сделать, испытать, теперь пело в нем, звенело, как струна.

«Я хочу еще, — написал он Князю. — Блин, я не знаю, как дожить до завтра».

Почти сутки: он собирался приехать к Князю в конце рабочего дня. Да это все равно, что в июле!

Как странно было все это... Обращаться к нему на «ты», писать всякую похабень и при этом ничуть не кривить душой...

«Хочешь, чтобы я пососал твой леденец, а, Бемби? Взял его в рот целиком, облизал от яиц до самого кончика?»

«Боже. Да. Олег, я сейчас начну стонать и спалюсь, сжалься».

Как бы незаметно ускользнуть из комнаты? Подрочить — может, хоть немного отпустит. Запереться в ванной и дать себе волю, ощупать себя изнутри, стиснуть снаружи... Будет ли заметно, если он прикроет футболкой член, прижатый к животу резинкой штанов?

«Запрети мне кончать до завтра», — отправил он, кусая губу.

«Ложись спать, Бемби. Положи руки на подлокотник, считай, что я тебя привязал. Если сумеешь сдержаться, я высосу тебя досуха. Пока не сморщишься, как изюм».

Венечка сполз под одеяло, завел руки за голову, следя, чтобы обе прижались к подлокотнику. Телефон снова пискнул, и пришлось задрать голову, чтобы прочитать сообщение.

«Сладких снов».

Вот же садист! Венечка уронил телефон за подушку и стиснул зубы. Впрочем, прошлой ночью спать ему довелось совсем мало, и стоило лечь, как комната начала легонько кружиться, будто на волнах. Венечка позволил этим волнам укачать себя и вырубился, невзирая на телевизор.

К утру руки занемели так, что казались чужими, когда Венечка попытался сменить положение. Что ж, зато выполнил приказ! В изголовье что-то шевельнулось, и Венечка распахнул глаза. Он не успел среагировать — Лампа шустро выдернула руку из-под его подушки, и секунду спустя была в коридоре; подушка полетела ей вслед, но встретилась с дверью.

— Лампа, тебе капец! Сколько раз говорил, не трогай мой телефон! — рассерженно крикнул Венечка, едва убедившись, что в кои-то веки сестра потерпела неудачу.

Полковник выглянул из спальни, нахмурился:

— Ты как с сестрой разговариваешь? А ну извинись быстро!

— Лампа, извини.

— Громче!

— Лампа, извини!

Сестра высунула голову из-за угла, показала ему язык и средний палец, торжествующе хихикая. Похоже, жизнь стала в разы сложнее — мало того, что Лампа теперь всю ночь будет в одной комнате с ним, как хищник в засаде, так еще и Полковник вздумал, что имеет право его воспитывать!

Какого, собственно, хрена? Венечка по привычке слушался старших, но стоило иногда напоминать себе, что единственный старший, чьи приказы он должен выполнять, называет его «Бемби» и сосет ему член. Все прочие могли высказать ему свое мнение и обижаться, если на него будет забит болт, но не командовать!

Ладно, к черту Полковника, в конце концов, ради мамы можно и потерпеть. Она терпела столько лет, неужели он не проглотит гордость ради ее счастья?

Венечка взвесил телефон в руке. На этот раз повезло, но рано или поздно Лампа своего добьется — теперь у нее куда больше возможностей нашкодить. Раньше Венечка просыпался, когда поутру открывалась дверь в спальню; теперь коварная сестрица сможет подкрасться в любой момент.

И лучше избавиться от всего компромата.

Он открыл файлы; видео с Пономаренко, берущим взятку, до сих пор хранилось среди снятых Лампой новогодних фейерверков. Венечка стер его, и с плеч свалилась гора. Князь давно велел выкинуть этот файл. Наивным хорошим мальчикам нечего вообще соваться в эти игры, пусть в них играют дяденьки в галстуках.

Пролистав на всякий случай фотографии, он не нашел ничего, кроме расписания за прошлый семестр, и перешел к сообщениям. Потер целиком всю переписку с Артуром, проверил, не остался ли где-нибудь присланный им видеофайл — тот самый, где Венечка ему дрочил. Оставались только вчерашние грязные разговорчики с Князем, Венечка пробежался взглядом по сообщениям и невольно заулыбался. Не без сожаления он удалил компромат; теперь телефон был чист.

«Доброе утро! Так что ты там говорил про изюм?» — написал он Князю, и тот ответил сразу же, будто тоже сидел с телефоном в руке:

«Приезжай в офис, с меня минет».

Венечка зажмурился: ураган пленительных образов унес его разум в сладострастную даль.

«Если запрешь дверь, можешь делать со мной все, что захочешь... и куда захочешь».

Лицо пылало. Сказать такое вслух он не осмелился бы, но вот так, не глядя Князю в глаза, получалось легче.

«Хулиган, ну вот и как мне теперь работать?»

Венечка улыбнулся.

— Ты еще не встал? — спросила мама, заглядывая в комнату. — Давай быстренько, пока ванная свободна, Лампе в школу сегодня.

Он откинул одеяло, одернул футболку, пряча наметившуюся эрекцию, и пошел умываться. Вкус зубной пасты напомнил о вчерашнем утре, и Венечка набрал очередное сообщение левой рукой:

«Чистить зубы щеткой так уныло... Я хочу к тебе».

«Ты додразнишься до генитального бондажа, гиперактивный олененок Бемби», — ответил Князь.

«А это наказание или награда?»

Он расчесывал волосы, ухмыляясь, как полный придурок, когда пришел ответ.

«Сними браслет. Приподними яйца, пропусти ремешок под ними и затяни на члене, только не слишком туго. Сфоткай и пришли мне».

Доигрался! Впрочем, Венечка так и не знал ответа на свой последний вопрос. Жесткий ремешок врезался в кожу. Хорошо еще, что член практически мягкий — а если он встанет? Венечка сглотнул. Кажется, Князь своего добился — придется перестать флиртовать с ним, иначе будет больно.

«Ты же не заставишь меня весь день так ходить? У меня экзамен, а я смогу думать только о том, что у меня в трусах».

Князь был суров и краток:

«Не сдашь — выпорю».

В тусклом электрическом свете фотография вышла мутной и зернистой, но важен был сам факт, поэтому Венечка не стал привередничать и отослал ее Князю. Лампа уже ломилась в дверь — появление в доме Полковника сбило отработанную утреннюю схему, и теперь приходилось заново искать функционирующую очередность. Натянув трусы и брюки, Венечка едва не выскочил в коридор, но в последний момент спохватился — надел майку, пряча проколотые соски.

Ремешок чувствовался. Он был незаметен, но черт побери, он врезался так, что забыть о нем казалось невозможным. Надев рубашку и свитер, Венечка заскочил на кухню, но завтракать не стал — это потребовало бы от него общения с мамой и Полковником, а гребаный ошейник захватил все его внимание. Бросило в жар: теперь вот так через весь город, в институт... на экзамен.

Впрочем, ремешок выполнил свою функцию: Венечка больше не витал в облаках. Правда, теперь он мечтал поскорее увидеть Князя по совершенно иной причине.

На улице Венечка чувствовал себя голым. В сравнении с ремешком брюки казались невесомыми, будто их и вовсе не было. Он вглядывался в лица прохожих: они как будто все знают, видят... По дороге он успел немного свыкнуться с этим чувством, и подъезжая к институту, уже сумел отвлечься на конспекты.

В коридоре он увидел Машу-Дашу, и прежде, чем успел обдумать, что ей скажет, позвал ее; Маша обернулась.

— Я тебя так давно не видел, — сказал Венечка, подходя к ней. — С Новым годом!

— И тебя с Новым годом, — ответила она, машинально прихорашиваясь.

— Я хотел извиниться. Я вел себя как полный придурок.

— Да? — Маша улыбнулась. — А я уже забыла. Ты сдал или только идешь?

Она кивнула в сторону аудитории.

— Пойду сейчас.

Маша привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Удачи.

Как легко все получилось и как легко стало на душе... Он подумал, что в благодарность за это чувство простит что угодно и кому угодно.



***


На экзамене пришлось попотеть. Венечка совсем не готовился за эти последние дни, и в голове все смешалось в кучу. Он занервничал, запаниковал, но застегнутый вокруг члена ошейник напомнил о себе и о порке, обещанной за несданный экзамен, стоило сменить положение, и Венечка тихонько рассмеялся. Ну, не сдаст так не сдаст... Придет на пересдачу.

А порка — дело хорошее.

Напряжение исчезло, и Венечка пошел к экзаменаторскому столу вполне спокойный. Кое-что он знал, кое-что вспомнил на месте, и преподаватель остался удовлетворен.

Выйдя из здания института, Венечка вдохнул полной грудью. Вытащил телефон, написал Князю, что едет, и всю дорогу до офиса перекидывался с ним сообщениями разной степени непристойности. Ремешок в трусах давил, Князь пообещал расстегнуть его зубами, и это ничуть не помогло, а совсем даже наоборот.

Никогда еще время не тянулось так медленно.

Когда он закрыл за собой дверь офиса, Князь без лишних слов сдвинул в сторону бумаги и указал ему на стол. Венечка присел на край, и мгновение спустя хозяйские пальцы ловко расстегнули на нем брюки. Он обернулся — дверь осталась не заперта, если кто-то войдет — глазам его откроется картина, которую трудно интерпретировать неправильно.

Гендиректор лицом в паху у молоденького практиканта — штука довольно однозначная.

Сердце колотилось. Князь взялся за ремешок — зубами, как и обещал; его дыхание обожгло. Яйца поджались, и возбуждение накатило с новой силой. Без рук расстегнуть ошейник оказалось не так легко, Князь мотнул головой, потянул, от каждого его движения по телу бежали мурашки. Наконец оковы пали, и Венечка судорожно выдохнул.

Руки Князя лежали у Венечки на запястьях — как если бы тому взбрело в голову бежать от этой сладкой пытки. Губами сдвинув крайнюю плоть, Князь взял в рот головку члена, увлажняя ее слюной, провел языком снизу, сбоку, сверху — по кругу, раз за разом, и венечкин разум засосало в эту воронку. Член погрузился чуть глубже, скользя стволом по языку, и снова вернулся наружу. Прохладный воздух коснулся влажной кожи, но ее немедленно согрели милосердные губы.

Венечка зажмурился. Каждый раз, когда его член двигался наружу, блестящий от слюны, щеки Князя слегка западали, точно он не желал выпускать драгоценный трофей. Зрелище не для стеснительных. Князь делал минет как истинный верхний: не принимал член покорно, позволяя трахнуть себя в рот, но доминировал, даже так оставаясь у руля.

Жаркий вакуум его рта быстро довел Венечку до края.

— Ты разрешишь мне кончить? — прошептал Венечка, задыхаясь.

Князь промычал что-то утвердительное, не выпуская добычи изо рта, и вибрация его голоса отдалась в члене, как электрический разряд. Венечка ахнул и запрокинул голову, как будто строгие унылые квадраты офисного потолка могли хоть на мгновение отсрочить неминуемое.

Оргазм настиг его и превратил кости в желе.

— Научи меня так круто сосать, — пробормотал он, едва не сползая со стола.

Князь мягко рассмеялся, и по спине пробежали мурашки — снова вибрация на самом чувствительном месте, это было волшебно. Он все еще ласкал языком головку, теперь нежно, не настойчиво, как прежде. Наконец он выпустил ее и откинулся на спинку стула, поправил свой член в брюках.

— Что прикажет мой Князь? — спросил Венечка хрипло, бросив взгляд на его пах, в равной степени готовый перевернуться, ложась животом на стол, и сползти на пол, к ногам хозяина.

Князь усмехнулся.

— Езжай домой, я освобожусь через пару часов, тогда продолжим.

— Но... — Венечка кивнул на его пах, где явно было твердо, и Князь фыркнул:

— Я еще не настолько страх потерял, Бемби. К тому же, торопливый перепих на рабочем месте меня не устраивает. Это ты молодой и гиперактивный, к вечеру будешь опять как неделю не трахавшись, а в моем возрасте надо рассчитывать свои силы.

Венечка смерил его скептическим взглядом — насколько он мог судить, проблем с потенцией у Князя не наблюдалось. Впрочем, как ему угодно, дома можно было, по крайней мере, помыться перед аналом. Князь достал связку ключей из верхнего ящика и протянул Венечке.

— Жди меня там.

Бренча ключами, Венечка подтянул брюки, привел себя в порядок. Князь поднял с пола ошейник, поманил Венечку к себе, и тот склонился, позволяя застегнуть ремешок — на шее. Не на руке. Ощущалось принципиально иначе: Князь не отпускал его, игра продолжалась.

Подцепив ошейник пальцами, Князь притянул Венечку к себе и поцеловал. Это все еще было ново — целовать его. Привкус спермы на губах заново преисполнил Венечку благодарности, и он прижался к Князю всем телом, обвил его шею руками.

— Опять дразнишь?

— На этот раз ты сам виноват, — фыркнул Венечка и получил увесистый шлепок по заднице.

Князь обмотал его шею шарфом, прикрывая ошейник, и Венечка вышел из кабинета. В голове и яйцах ощущалась чудесная легкость. Секретарша не удостоила его и взгляда — то ли привыкла, то ли слишком увлеклась работой. На улице было еще светло. Венечка доехал до метро, по дороге вычисляя, как поудобнее добраться — он, кажется, впервые ехал к Князю домой не на машине, а своим ходом.

В квартире было тихо, пусто. На глаза попались папки с бумагами, которые передал «Тишине» Пономаренко — частично еще неразобранные, Венечка взял одну из них и устроился на полу. Все равно сидеть пару часов — уж лучше с пользой, а не просто убивать время.

Шея скоро затекла, он глянул на телефон: еще долго. Сходил на кухню, сделал себе чай — эрл грей, тот самый, запах которого навсегда связан был с Князем, с их первой встречей. Вернулся в «пыточную», снова сел за бумаги.

Дело шло медленно, но не безнадежно.

К концу рабочего дня он аккуратно сложил все в папку, отметив закладками то, что требовало проверки или вмешательства. Убрал на место, отнес на кухню опустевшую кружку и медленно разделся. Прибавил мощности в обогревателе — голому было прохладно.

Отчего-то здесь, у Князя, он чувствовал себя даже свободнее, чем дома. У Галины он никогда без разрешения не стал бы хозяйничать; впрочем, она ни разу не оставляла его одного в пустой квартире. Князь доверял ему, и это было чудесно.

Взаимно.

Венечка умылся, приготовился. Дрожь брала, когда он думал о сегодняшнем вечере: второй раз будоражил ничуть не меньше, чем первый. В ящике под раковиной он нашел большую коробку презервативов, еще не распечатанную; снял целлофан, открыл, оторвал один квадратик от длинной ленты, чем-то похожей на пулеметную. Зажав в кулаке, вернулся в комнату.

Вовремя: в коридоре открылась дверь, и сердце едва не выскочило через горло. Он опустился на пол «пыточной», сунул в рот уголок фольговой упаковки, прихватил зубами. Несколько мгновений дрожал от ужаса в ожидании — мало ли кто мог войти в незапертую дверь? Потом в дверном проеме показался Князь, его Князь, и от облегчения, от радости чуть закружилась голова.

Медленно переставляя конечности, Венечка на четвереньках пополз к нему, с презервативом в зубах и глядя снизу вверх. Непослушные пряди упали на лицо, он едва видел сквозь них, но главное, что видели его; Князю нравилась венечкина спина, и пусть лопатки двигались не по-кошачьи, да и следы порки ремнем уже поблекли, картина, кажется, получилась привлекательной.

У самых ног Князя он остановился и встал, выпрямляясь в полный рост.

Князь принял его подношение и впился поцелуем в венечкины губы. Прижал к себе, голого — к одежде, отчего-то это показалось невероятно чувственным. Властные руки, поцелуй, полный страсти и нетерпения — Венечка понял, что все сделал правильно.

И что до кровати они в этот раз не дойдут.

Князь увлек его к одному из тренажеров, что-то покрутил, регулируя угол наклона кожаного сиденья. Подтолкнул Венечку в спину, вынуждая опереться тазом, раздвинул ему ноги пошире, застегнул кожаные браслеты-кандалы на запястьях и лодыжках. Волоски на загривке встали дыбом: все это было совсем как в венечкиных жарких фантазиях, вот только теперь он ожидал с жадным нетерпением всего, что с ним сделают.

Тяжелая металлическая конструкция повернулась, Венечка потерял точку опоры и завис, упираясь бедрами в сиденье; заведенные за спину руки вынуждали нагнуться вперед еще сильнее. За спиной вжикнула молния, потом с треском надорвалась упаковка презерватива, и еще мгновение спустя Венечка почувствовал головку члена своим анальным сфинктером.

В том, что касалось секса, Князь разбирался решительно лучше него. Венечка мысленно возблагодарил его за минет днем: если б не это, он кончил бы сразу. То, что Князь решил терпеть до вечера, тоже оказалось мудрым решением: долго в таком положении Венечка не выдержал бы, руки быстро заныли, заболела спина. Князь успел кончить до того, как из пикантной приправы боль превратилась в помеху.

Стремительный и довольно жесткий секс перешел в упоительно нежные ласки. Князь отстегнул свою покорную игрушку от тренажера, размял Венечке спину сильными пальцами.

— Кончишь для меня, Бемби? — спросил он, целуя Венечку в плечо.

— Для тебя — что угодно.

— Иди сюда.

Князь потянул его к дивану, сел и велел устраиваться у него на коленях, лицом к лицу. Измучил губы поцелуями, запустил пальцы Венечке в волосы, притягивая его голову поближе. Обняв его за шею одной рукой, другой Венечка дрочил, ерзая у Князя на коленях, и больше не было ни стыдно, ни неловко — только хорошо.

— Давай, Бемби, — прошептал Князь, оторвавшись от его губ, — давай, сейчас.

Слова его будто шибанули током, Венечка вскрикнул, и внутри распустились подснежники. Он кончил, забрызгав Князю рубашку, и отстраненно подумал — вот это да, как по свистку.



***


— В душ? — спросил Князь, когда они оба отдышались. Венечка прижался щекой к его виску.

— Не уверен, что могу стоять на ногах.

— Тогда ванна.

На ходу помогая Князю раздеваться, Венечка вместе с ним добрел до ванной, и пока Князь избавлялся от презерватива, открутил кран. Зеркало быстро запотело; кажется, вода была слишком горячей.

— Так нормально? — спросил он, и Князь, поболтав рукой в воде, кивнул. Затем, перешагнув через бортик, опустился на дно; Венечка последовал его примеру и устроился на другом конце ванны. Воды еще натекло не много, всего по пояс, но было приятно сидеть напротив Князя, касаясь ногами, и слушать ее шум.

Некоторое время они молчали, отдыхая, и только перемигивались. Уровень воды поднялся до груди, и Князь сделал знак ее выключить; тишина показалась оглушающей, каждая капля, срывавшаяся с крана, разбивалась о поверхность звонко, как гонг.

Под водой было легко дотронуться до Князя, будто бы случайно; впрочем, он не стал бы возражать, но скрытые прикосновения делали это игрой. Провести кончиками пальцев по его щиколотке, вверх по ноге, вниз по бедру, по нежной кожице мошонки, по его члену, в спокойном состоянии мягкому и небольшому...

— Пытаешься развести меня на второй раунд?

— Не знаю, — улыбнулся Венечка, — просто полапать, наверное. Можно?

Князь лениво пожал плечом и откинулся на бортик, устраиваясь поудобнее.

Почти все время с момента их знакомства Венечка избегал тесного контакта с ним, сначала инстинктивно, потом по привычке, даже когда уже хотел. Теперь любое расстояние между их телами казалось лишним. Ладони скользили по чужому телу, уже не таясь, упиваясь фактурой — жесткие волосы на ноге, гладкая кожа на животе, мягкие гениталии, твердые колени.

Нащупав под водой ступню Князя, Венечка потянул ее на поверхность и взял мокрые пальцы в рот. Облизал, покусывая, каждый отдельно и все вместе, засовывая язык в промежутки, потом спустился к подошве, лаская. Князь жмурился от удовольствия.

— Доиграешься, — пригрозил он ласково и, разумеется, никого этим напугать не сумел.

— Ты меня выпороть собирался, — напомнил Венечка, — кажется, даже два раза.

— Никакого сладу с этими мазохистами. Подкинь мне шампунь, чудовище, и иди сюда.

Венечка прилег к нему на грудь и замолчал, блаженствуя: сильные пальцы Князя впутались в его волосы, взбивая пену из шампуня. Так он готов был мыть голову хоть по пять раз на дню, Князь умел превратить в чувственное наслаждение практически любое занятие — чистку зубов, мытье, еду, даже экзамен!

— Я не помню, я говорил про твои анализы? Добрый доктор написал, что все нормально.

Венечка ничуть не удивился тому, что результаты получил Князь, а не он. Доктор знал, с кем имеет дело.

— Не говорил, но я так и понял, учитывая...

Князь усмехнулся:

— Ну да, я предпочитаю иметь представление о том, что беру в рот, и чем мне это грозит.

Венечка мечтательно вздохнул и зажмурился.

Был уже поздний вечер, когда они выбрались из ванной. Князь ушел на кухню, Венечка устроился на полу «пыточной» с бумагами: продолжать начатое. После ванны поначалу было жарко, он так и остался в двух полотенцах: одно на бедрах, другое — на голове. Влажная ткань быстро остудила тело, и стало зябко; он подкрутил температуру в обогревателе. В кухне шумела вода, звякала посуда, что-то закипало, было уютно слышать все эти звуки.

Князь вошел неслышно, поставил на пол две большие кружки чая, присел рядом. В кружках плавали две половинки лимона, но даже сквозь аромат цедры Венечка определил сорт чая: эрл грей, его любимый.

— Ты когда диплом получаешь? — спросил Князь, перебирая бумаги вместе с ним.

— В следующем году. А что?

— Да я смотрю, от тебя польза есть. Финансовая жопа в «Тишине» рано или поздно должна пройти.

Венечка посмотрел на Князя недоверчиво: он что, собирался взять его на работу?.. Князь невозмутимо читал документ. Переспрашивать Венечка не решился: мало ли, не так понял. Это было бы неловко — как будто он считает, что Князь обязан продвигать его карьеру.

Работать в «Тишине»... Коновалов — не то чтобы начальник мечты, скорее, начальник-мудак, но Венечка уже умел с ним совладать. В остальном же за такую возможность многие его сокурсники отдали бы почку.

Чашка из темного стекла грела ладони. Приятно было сидеть рядом с Князем просто так, работать параллельно. Ощущалось... нормально. Венечка подумал — они могли бы проводить время вместе. Как пара. Забраться под одеяло и посмотреть какой-нибудь фильм на ноуте, а может, даже на телефоне, потому что маленький экран требует близости. Читать книги, устроившись на диване рядом. У Князя на полке у кровати лежали очки и «Последний день Токио» с визиткой адвоката в качестве закладки, судя по обложке — фантастика, и это было здорово, потому что дополняло образ Князя новыми неожиданными штрихами. Венечка не так много знал о нем, в сущности — только о характере, но не о вкусах, привычках. Коновалов был понятен как начальник, Князь — как верхний, но Олег, просто Олег все еще оставался белым пятном на карте.

Олег любит мясо и редко пьет. Он женат на венечкиной бывшей госпоже, но предпочитает мужчин. Не курит, кажется, и вообще относится к здоровью без того пренебрежения, которым часто грешат его ровесники. Потрясающе делает минет...

— Ты улыбаешься, — сказал Князь.

— Я пытаюсь составить список всего, что я о тебе знаю.

— И как, длинный список?

— Не очень, — фыркнул Венечка. Князь повернулся к нему, отложил бумаги.

— Спроси меня. «Все, что вы хотели знать про Олега Коновалова, в прямом эфире».

Это было глупо, но рядом с Князем Венечка уже не боялся показаться придурком. Князь принимал его как есть, полным комплектом, и кажется, ему нравилось то, что он видел. Венечка почесал голову через закрученное полотенце.

— Ну... какой твой любимый цвет?

Из всех возможных вопросов этот, пожалуй, был самый дурацкий, но Князь и бровью не повел.

— Темно-зеленый. Как малахит.

— Ты тоже любишь самоцветы? — Венечка поднял взгляд от кружки, чувствуя, как в груди ворочается память того волшебства из детства, которое заставляло географические карты пахнуть лесом и травами.

Князь задумался.

— Камни надежны. Любые, и красивые, и обыкновенные, они меня успокаивают. Сами по себе, как явление, а не когда, скажем, поставщик задерживает гравий.

Венечка улыбнулся. Отодвинул кружку подальше, прильнул к Князю на мгновение, коснулся губами его колючей щеки. Потом вернулся в прежнее положение, глотнул чаю и спросил:

— Твои родители про тебя знают?

— Я говорил. Они делают вид, что суслика нет. Пишут мне длиннющие письма о том, что все счастье жизни — в детях, что мне надо либо развестись, либо пить виагру.

— Зачем?

— Затем, что я женат сто лет в обед, а до сих пор не размножился. То есть, или жена плохая, или у меня не стоит. Я им скажу в следующий раз, что у меня появился мальчик, сразу двадцатилетний.

Венечка хотел было возмутиться, но Князь ловко уложил его на лопатки.

— Что, не мальчик? Ща проверим...

Горячая ладонь нырнула под полотенце, облапала, и Венечка беспомощно заулыбался.

— Если ты девочка, то тебе крупно не повезло с анатомией...

Венечка посмотрел на него с укоризной, и Князь вздохнул, наморщил лоб.

— Бемби, я тебя старше в два раза, если ты мужик, то кто тогда я, старый хер? Давай лучше ты побудешь мальчиком ради моего спокойствия.

Он погладил Венечку по бедру, полотенце сползло на пол. В этом не было вожделения, так хозяин треплет шкуру любимца, но по спине пробежали мурашки.

— Называй как хочешь, — согласился Венечка и потянулся целоваться.

Губы Князя горчили от лимонной цедры. Нежные, будто бы сонные, теперь они не доминировали — ласкали. Не отрываться бы никогда, но Князь поднял голову, заглянул в глаза.

— Переезжай ко мне, — сказал он. — Это я тебе не как верхний предлагаю, а как... Кто? Любовник? Бойфренд, — Князь рассмеялся и лег на пол рядом с Венечкой. — Ужасное слово. Но я вполне серьезно, переезжай. Мне нравится, когда ты все время рядом.

Венечка зажмурился, потом открыл глаза. Реальность никуда не делась. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и глянул на Князя сверху вниз.

— Правда?..

Князь кивнул. Поерзав, Венечка устроил голову у него на груди. Если жить здесь, у Князя, спать с ним в одной постели, можно будет рано утром делать ему минет, еще спящему. Ночью прижиматься к нему в полусне. Трахаться утром, днем и вечером, до работы, после работы. Встречать его на коленях в коридоре и отсасывать сразу, не дав даже разуться, едва закроется дверь.

Венечка вздохнул. Это было бы охуенно, как ни крути.

— Я же еще учусь, денег у меня нету, не буду же я ночевать у тебя, а ездить кушать к маме? — сказал он задумчиво. — К тому же, если я перееду, мама в тот же день примчится посмотреть, куда. Я не хочу ей врать, а правду, боюсь, она не переварит.

— Ты же не будешь всю жизнь оглядываться на родителей?

Венечка пожал плечами.

— Мне тоже нравится быть с тобой все время, — вздохнул он. — Не знаю. Можно, я подумаю немного?

— Твоя мама вкусно готовит? — спросил Князь, поднимаясь на ноги. — Боюсь, мне с ней не тягаться, но если ты голодный, то на кухне есть мясо с овощами. Тушеными. Выглядит ужасно, но есть можно.

— Из твоих рук я съем практически что угодно.

Князь встал над ним, усмехнулся:

— Ужин подождет еще немножко, Бемби, ты так живописно лежишь, что мне хочется над тобой как-нибудь надругаться.

— Так надругайся, — промурлыкал Венечка, и Князь шагнул к дивану.

Оглядев арсенал, Князь достал из дивана уже знакомый Венечке иззелена-голубой дилдо и кожаную шлепалку, похожую на ракетку для пинг-понга.

— На диван, — скомандовал он. Венечка вскочил, теряя полотенце, и опустился коленями на прохладную поверхность. — У меня есть теория, Бемби. Я думаю, тебе никто никогда не делал римминг. Я прав?

Кровь прилила к щекам.

— Д-да, — выдохнул он в спинку дивана, и Князь, конечно, не удовлетворился его ответом:

— Не слышу, Бемби.

— Да, мой Князь, — сказал Венечка громче.

От влажного прикосновения к анусу Венечка вздрогнул всем телом. Казалось бы, с Князем он уже перешел все рубиконы, но нет — эта новая грань интимности стирала очередные границы в его сознании. Еще минуту назад он мог бы сгореть от смущения при одной мысли о таких ласках, теперь же готов был раскрываться навстречу чужому языку. Князь мучил его нежностью, заводил, и оставалось лишь расставлять колени пошире и неотрывно смотреть на голубой дилдо, гадая, как скоро он окажется внутри по самое основание.

Однако стоило Князю взять его в руки, как случилось неожиданное: в замке входной двери скрежетнул ключ.

Князь шлепнул Венечку по ягодице, ругнулся себе под нос и отложил дилдо.

— Извини, я сейчас приду. Я быстро.

Он торопливо вышел в коридор и прикрыл дверь.

У кого могли быть ключи от квартиры Князя? Уборщица вряд ли приходила так поздно вечером...

— Ой, а ты дома, и кажется, не один, — донеслось из коридора.

Голос был Венечке хорошо знаком. Галина, его бывшая госпожа и жена нынешнего хозяина. Венечка перевел дух. Что ж... по крайней мере, это был не Артур.

— Ну упс, — продолжила она. — Ты вроде собирался уезжать?

— Ночью обещают минус пятнадцать, я ж не ебанутый, чтобы в такую погоду сидеть посреди поля. Подожду, пока потеплеет.

— Не знаю насчет минус пятнадцати, но дубак уже сейчас даже в городе.

— Ты замерзла, чаю сделать?

Венечка услышал удаляющиеся на кухню шаги, перезвон кружек. Отсиживаться в комнате было глупо: как будто он нарочно прячется. Пойти поздороваться? Венечка вздохнул. Не то чтобы Галина его напрягала, нет. Скорее, ситуация. Он набросил полотенце и выскользнул из комнаты.

— Явление Христа народу, — сказала Галина, когда он вышел из темноты коридора. — Олежа, я потрясена до глубины души.

— Чем, интересно, — отозвался Князь, ставя перед ней кружку, — ты его под меня практически подложила, если помнишь.

— Нет, ну такого эффекта я не ожидала все же. Еще и соски проколол? Рачков, да ты забавней, чем я думала. И как, попа не болит? — Галина приподняла край полотенца, Венечка тут же застеснялся своей наготы, хоть Галина и видела его голым, стонущим, уязвимым, кончающим. Он отдернулся, прикрываясь полотенцем, и Князь сказал:

— Галка, оставь его в покое. У тебя, кажется, новый нижний, вот над ним и измывайся.

— Да-да, — проворковала Галина, — твой приятель, Рачков. Он такой... ну, своеобразный, с прибабахами, но занятный.

— Толик?

Галина кивнула.

Значит, Толику понравилось с ней? Венечка почувствовал, как немного ослаб тот узел, в который завязались его внутренности после всех этих безумных новогодних праздников и прочих... событий. Он удалил видео с Пономаренко, извинился перед Машей-Дашей и все выяснил с Князем, но вот Толик до сих пор оставался булыжником на его совести. Впрочем, с Толиком в любом случае стоило поговорить, но что сказать? Извиниться? Глупо, если Толик доволен своей судьбой. Предупредить, что это ненадолго?

Как знать. Галина ветрена, но Толик, судя по всему, витал в сферах принципиально иных, нежели Венечка. Толик мог оказаться достаточно «занятным», чтобы поддерживать ее интерес.

— Мы собирались ужинать, — сказал Князь, — ты будешь?

Галина покачала головой:

— Я только за книгой зашла.

Князь вышел в коридор, и на короткое мгновение Венечка запаниковал, оставшись с ней наедине. Галина смотрела на него с усмешкой. Он выдержал взгляд; Галина была далеко не идеальной верхней, по крайней мере, для него, но что, если они не ссорились бы, не разбегались так долго и тяжело? Поговорили бы как взрослые люди, высказав друг другу все претензии, и распрощались бы? Всего этого могло не быть. Ошейника с буквой «К» у него на шее могло не быть. Сидел бы сейчас в институте, невидимый, как всегда, или дома с Полковником шкафы двигал.

Уж точно не стоял бы у Князя на кухне в одном полотенце.

— Я рад, что все случилось так, как случилось, — сказал Венечка.

Галина хотела, кажется, ответить что-то язвительное, но Князь вернулся с знакомой книгой в руке.

— Ты хотел дочитать? — спросила его Галина, кивнув на закладку.

— Да ну, чернуха какая-то.

— Ну так! У автора сложная судьба!

— А кому нынче легко? Я вообще имел все шансы с ним на соседних нарах чалиться.

Галина хмыкнула, встала и приняла книгу из его рук. Полюбовалась рушащимися небоскребами на обложке, пролистнула страницы, вдыхая аромат еще свежей типографской краски.

— Спасибо, Олежа.

— Да не за что, с Новым годом.

Они проводили ее до коридора, и пока Галина одевалась, Венечка боролся с привычным желанием придержать ей пальто. Закрыв за Галиной дверь, Князь приобнял Венечку, невесомо коснулся губами его лба.

— Хочешь продолжать? Я как-то остыл уже. Пошли, что ли, ужинать, действительно.

По дороге на кухню Венечка заглянул в ванную, натянул брюки и майку. Волосы почти высохли, он снял полотенце и повесил на обогреватель. В кухне уже ждала еда; Венечка сел на табуретку, чувствуя, как от близости съестного пробудился голод. Весь день не ел толком, какую-то фигню перехватил по дороге — и все!

— Ты уезжаешь? — спросил он, когда тарелка опустела наполовину.

— Да надо смотаться на объект, больше некому. У меня иногда такое чувство, что в «Тишине» один я работаю. Страшная скука, делов на пять минут, а обратно в тот же день уже не поедешь.

Венечка поднял голову.

— Ну... я мог бы поехать с тобой. Спасти тебя от скуки.

— Выездная сессия? — хмыкнул Князь. — А что, мне нравится эта мысль. Опять же, спать вдвоем теплее... У тебя есть, что надеть? Термобелье, шерстяные носки, полный набор? Там все серьезно, посреди поля стоит вагончик, такая консервная банка с печкой, после минус пятнадцати это будет морозильник. Пока протопится...

Все это так напоминало поход, что Венечка заулыбался.

— Есть, — кивнул он, — но это будет выглядеть нифига не эротично.

Князь пожал плечами.

— Однако же эротичнее, чем сопли.



***


Дома все было как обычно, но после тишины и покоя квартиры Князя Венечка испытывал легкую клаустрофобию. С секцией поперек гостиная стала меньше и темнее, пахло едой, тяжелым, масленым духом. Полковник спорил с телевизором из кресла, в полумраке напоминая плюшевого медведя. Лампы не было видно, но за секцией горел свет — похоже, сестра окончательно перебралась в свой загон и обустраивала быт. В ванной шумела вода — мама или мылась, или стирала. Даже когда вся семья разбредалась по разным углам, чувствовалось, что в доме много людей.

Переехать, что ли, и правда, к Князю... Но что сказать маме? Что снимает комнату? За какие деньги? Венечка помотал головой.

Не сейчас.

Он пошел в коридор, отыскал в недрах шкафа теплую куртку и пакет с толстыми штанами, купленными для зимних поездок «в ебеня». Потом вернулся в комнату и собрал одежду, сложил в рюкзак.

— Практика? — мама прошла мимо, кутаясь в махровый халат и благоухая шампунем.

— Да, завтра с утра.

— Иди покушай, я блинов напекла с мясом. Сметану в холодильнике возьми...

— Я поужинал в городе, — сказал Венечка и выскользнул в коридор прежде, чем мама успела спросить, с кем и на какие шиши.

Закрывшись в ванной, Венечка промыл пирсинг, почистил зубы и оделся в пижаму. К тому времени, когда он вернулся в комнату, родители уже ушли в спальню, и только Лампа шуршала у себя, как мышь за печкой.

Снился дед. С рюкзаком, среди мхов и лишайников, вел внука к горным вершинам. Во сне Венечка был взрослый, с ошейником на шее, и все думал — как же его спрятать, ведь нет ни шарфа, ни свитера с высоким горлом. Дед шел впереди, потом оглянулся, и Венечка испугался было, но дед лишь расхохотался и шутливо погрозил пальцем: не балуй, мол.

Венечка редко видел его во сне и каждый раз просыпался с сожалением. На душе становилось хорошо и правильно. Этот раз не был исключением.

Дед был верен горам всю жизнь, любил их, как никогда не мог бы любить ни одну женщину. И хотя он пробовал изменить себя, ведь и женился даже, пытался жить на одном месте — сущность его все равно оказалась непобедима.

Может, он бы понял?

Венечка умылся, привел себя в порядок, оделся по-городскому — подумал, что за несколько часов в машине сварится в теплом. Рюкзак был собран с вечера, ждал в коридоре рядом с ботинками, еще замызганными после поездки на стрельбище. Оставалось только позавтракать; Венечка нашел в холодильнике вчерашние блины с мясом, сжевал один не грея и собирался обойтись так же со вторым. За этим занятием его застала мама и, всплеснув руками, отобрала добычу:

— Вечно ты все всухомятку! Испортишь желудок! Дай погрею.

Венечка с тоской проводил взглядом еду, но безропотно сел за стол. Погретые блины оказались засушенными снаружи и все еще холодными внутри, но он не стал ничего говорить: опять отберут! Пока он ел, мама упаковала еще несколько блинов в пластиковый контейнер:

— С собой возьмешь. На свежем воздухе знаешь, какой аппетит?

— Угу. Спасибо, мам. Чайник закипел?

Он залил кипятком пару чайных пакетиков и достал термос. Если в вагончике есть печка, то чай, может, получится вскипятить и на месте, но кто его знает? К тому же, до вагончика еще нужно добраться. В дороге неплохо будет выпить горячего.

— Возьми еще вон яблоко с собой, — крикнула мама с кухни, когда он упаковывал термос в рюкзак. — Или хочешь, яичек сварю парочку?

— Не надо, мам, я поеду уже. Ты мой телефон не видела?

Мама не ответила — на кухне шумела вода. Венечка вернулся в комнату, сунул руку между диванными подушками, но телефона в тайнике не было. Куда он запропастился? Венечка проверил карманы вчерашних брюк, заглянул под диван, но не нашел ничего, кроме пыльного носка.

Вставая, он едва не сбил с ног сестру.

— Ты это самое с парнем! — объявила Лампа, победоносно ткнув пальцем Венечке в грудь.

— Что ты мелешь, дура, — выдавил он, леденея, и немедленно заметил свой телефон у нее в руке. Венечка схватил ее за рукав, пытаясь отобрать предательский девайс, но Лампа ловко вывернулась, запрыгнула с ногами на диван.

— Веник — голубой, Веник — голубой!

Пружины жалобно поскрипывали под ее прыжками. Телефон, зажатый в руке, скакал вместе с этой ненормальной. Что она нашла? Он же только вчера все вычистил! Венечка почувствовал, как запылали щеки. Идиот! После вчерашней чистки он успел изрядно наследить, переписываясь с Князем... И ведь знал, что этим кончится!

Самое мудрое было бы развернуться и уйти. Дать ей время осмыслить сделанное открытие, оценить масштабы свалившейся на нее тайны, просчитать перспективы — и дивиденды. Любое сопротивление только сильнее раззадоривало Лампу. Он знал это, но телефон прыгал возле лица, а глаза заволокло багровой пеленой взращенного, взлелеянного с детства стыда, с которым он только-только учился бороться. Схватил сестру за руку, пытаясь отнять сотовый; Лампа взвизгнула и завела свою песню еще громче.

— Веник — голубой, Веник — голубой!

— Отставить, — раздался голос Полковника, и Лампа застыла. Диван еще разок спружинил под ней, качнув, как на волне.

Полковник вошел в комнату; в лице его что-то неуловимо переменилось, изнутри плюшевого медведя проступили очертания дикого зверя. Вне всяких сомнений он услышал ее — и сложил два и два.

— Я пошутила, — пролепетала Лампа, первой поняв, насколько все серьезно.

— Дай мне телефон, Ева, — сказал Полковник, и впервые в его интонациях почуялось военное железо.

Венечка сглотнул. Лампа заплакала, и Полковник забрал телефон из ее стиснутых пальцев. Глянул на экран, пролистал пару сообщений — тех самых, грязных разговорчиков; Венечка прижал ладони к вискам. Господи, почему он не удалил их сразу?

— Ты знаешь, что твой сын ебется с мужиками?! — рявкнул Полковник, будто током ударил, и Венечка увидел маму в дверном проеме.

Все, чего он когда-либо боялся, обрушилось на его голову, под ногами разверзлась пропасть. Шутки кончились. Венечка наблюдал отстраненно и хладнокровно за тем, как жизнь вышибает из-под него гипотетическую табуретку, оставляя болтаться либо в петле, либо вцепившись в соломинку. Он едва участвовал в разговоре — если это можно было назвать разговором; врать и запираться было бессмысленно, да и не хотелось. В конце концов, он взрослый человек, и не его вина, что окружающие ведут себя, как дети.

Полковник брызгал слюной и топал ногами.

— Я с педиком под одной крышей жить не собираюсь!!!

И это все перевернуло, эта фраза — вдруг — решила все.

Венечка поднял глаза на маму и прежде, чем она успела ответить, понял, что именно она скажет. По тому, как поджались ее губы, как залегли морщинки возле рта, он увидел, что не ему, а Полковнику она укажет на дверь. В третий раз за свою нелегкую жизнь останется одна из-за сына.

Мама выбирала его. Наблюдать за этим было невыносимо. Полковник, кажется, тоже понял — осекся, замолчал.

— Мам, не надо, — сказал Венечка мягко, — все нормально, мам, я поживу у Олега, он не будет против.

Мама заморгала часто-часто, и крупные слезы потекли по ее пухлым, мягким щекам, всегда пахшим пудрой. Венечка прошел мимо нее в коридор, и стоило ему сдвинуться с места, как Полковник отмер:

— Я эту гниду найду! И не думай, что так все оставлю! Попляшет у меня, ой, попляшет, говномес! Я ему все кости переломаю, будет знать!

— Гордеев, уймись! — голос у мамы был мощный, и перекричать она могла даже старого вояку, привыкшего орать против ветра на плацу. — Уймись, бога ради, сил моих нет это слушать!

— А ты куда смотрела? Ты кого вырастила, ты посмотри на него!

Венечка не стал даже завязывать шнурки — сунул ноги в ботинки, сдернул куртку с вешалки, накинул рюкзак на одно плечо. За криками почти беззвучно всхлипывала Лампа, некрасиво кривя лицо и размазывая слезы: плача не на публику, а для себя — кажется, впервые за много лет.

— Ты еще меня вздумал этим попрекать?! Ты — меня?! Двадцать лет не интересовался нашей жизнью, а теперь, значит, оказывается, что я плохая мать?

На лестничную клетку выглянула соседка, боязливо высунув острый нос через закрытую на цепочку дверь. Венечка не стал дожидаться лифта и зашагал к лестнице; любопытная баба шустро скрылась. Голоса мамы и Полковника гулким эхом отдавались по всем этажам. Хлопнула дверь, но даже из квартиры они были слышны, хоть теперь стало почти невозможно разобрать слова.

Выйдя из подъезда, он впервые в жизни пожалел, что не курит. Затянуться бы сейчас, дать себе эти несколько минут, чтобы осмыслить произошедшее. Куда теперь? К Князю, жить у него постоянно? Спору нет, интимная жизнь была бы чудесна, но безработный студент — обременительная ноша... Интересно, ему в офис не нужен какой-нибудь уборщик, готовый работать за еду? Ждать до получения диплома, увы, не выйдет...

Уже на остановке его догнала Лампа, опухшая от слез и в домашних штанах под курткой.

— Мама сказала, чтобы ты у бабушки переночевал, пока все успокоятся. И вот, на дорогу и на еду... — она протянула горсть смятых купюр, мама, видно, второпях выгребла из кошелька все, что там было. — Она завтра позвонит.

— Куда позвонит-то? Мой телефон у Полковника остался.

У Лампы опять задрожали губы, заблестели от слез глаза.

— Он не имеет права тебя выгонять, пускай сам валит! Кто он такой, чтобы командовать? Он вообще не прописан у нас! И он нам не нужен, всю жизнь обходились без него и дальше будем обходиться!

— Лампа, он нужен маме. Она заслужила, понимаешь? Она имеет право быть счастливой, а мне так и так давно пора съезжать.

— Я продам айфон и отдам тебе все деньги, — сказала она решительно.

— Не надо.

Лампа всхлипнула, некрасиво сморщилась:

— Веник, я не хотела, честно! И мне не важно, с кем ты там что, ты мой брат и все тут!

— Пигалица, — вздохнул Венечка.

— Сам дурак, — отозвалась сестра почти нежно.

Подъехал его автобус, и Венечка пошел к дверям, Лампа бежала за ним.

— Я заеду на днях за вещами, — сказал Венечка и вскочил на ступеньку.

Дверь закрылась, и лицо Лампы расплылось за мокрым грязным стеклом.



***


Когда Венечка позвонил в домофон, буря в душе уже несколько поулеглась. На сегодняшнюю ночь у него есть крыша над головой, а дальше будь что будет.

Князь ответил почти сразу — видимо, уже ждал.

— Ты зайдешь? Нет? Тогда я спускаюсь.

Венечка оперся рюкзаком на стену. День выдался неплохой, хмурый, но не особенно морозный. За городом, конечно, будет холоднее, а уж тем более — ночью, но Венечка не беспокоился: слава богу, успел хотя бы что-то собрать до своего неожиданного каминаута.

Он всегда считал, что умрет, если кто-нибудь узнает. Впрочем, его Тайна оставалась тайной — хотя то, что он ловит кайф от порки, вряд ли шокировало бы семью больше, чем его любовь к членам. Странно, но Князя не особенно-то и хотелось скрывать. Любить его казалось естественным — разве можно иначе?

Дверь подъезда открылась, и Венечка улыбнулся.

— Привет.

— Привет, — Князь легонько коснулся губами его виска, и сразу захотелось подняться с ним обратно в квартиру.

Однако впереди была долгая дорога, и Венечка безропотно зашагал на парковку.

Салон цвета кофе с молоком напомнил ему о тех временах, когда они с Князем только-только начинали встречаться. Сколько же времени прошло? Считаные недели, но Венечка готов был поклясться, что как минимум пара лет.

— Ты помнишь тот раз, когда ты заставил меня ехать с вибратором внутри? — спросил он, устраиваясь на переднем сиденье.

— Еще бы! — Князь бросил сумку в багажник и хлопнул дверцей. — Я его взял с собой, между прочим. Его и еще парочку игрушек, мало ли, что там тебе в голову взбредет.

— Мне?

— Ты ж меня развлекать собрался.

Князь повернул ключ в замке зажигания, бросил внимательный взгляд в зеркала и мягко тронулся с места. Пока он выруливал с парковки, Венечка думал про Толика и его нелепую фантазию про секретные коды. Не то чтобы ролевые игры возглавляли его список возбуждающих практик, но опыт с Маргаритой выявил интерес к ним; пожалуй, устраивать театр на каждой сессии — перебор, но время от времени — почему бы нет? Венечка, увы, не обладал бурной фантазией Толика и Маргариты, однако обстоятельства более чем располагали к экспериментам.

— Давай, ну... играем, как будто ты меня похитил.

— Ты замерзнешь в багажнике, — рассмеялся Князь. — Но я могу тебя связать, когда мы выедем из города. Поверх одежды. А зачем я тебя похитил?

— Ну... может, у нас мафиозные разборки!

— Бемби, я прямо чувствую, что ты сейчас откроешься передо мной с новой стороны.

Кажется, Князя страшно веселила эта перспектива. Что ж, есть много способов развлекать человека за рулем, вовсе не обязательно делать ему минет на полном ходу. Венечка наморщил лоб.

— С недавних пор я общаюсь с людьми, которые в сауне фантазируют о зомби-апокалипсисе.

— О, это неизбежно оставляет свой след на психике. И что же, зомби-апокалипсис тоже в программе?

— Забиться в фургончик посреди леса с, например, маньяком-садистом, в двери скребутся зомби... Мрачновато.

— Зато какой внутренний конфликт!

— Но тогда будет не выйти на воздух. Даже отлить.

— Да-да, придется аутентично справлять нужду в ведро. Лучше уж бандиты. Только ты учти, что там деревня рядом, особо лучше не расходиться. Так что там с мафией?

Венечка задумался. Дальше абстракции его фантазия зайти не успела.

— Ну... может, ты главарь одной группировки, а я — другой, и мы конкуренты...

— Бемби, ты себя в зеркале видел? Я-то на бандита еще тяну, а ты вот — разве что на сына какой-нибудь шишки. — Венечка мысленно вздрогнул: тема отцов и детей с недавних пор обрела особую актуальность. — И кстати, я точно видел порно с таким сюжетом, там были итальянцы против мексиканцев, сына мафиозного дона трахнули на столе прямо между стволов и пакетов с наркотой, он потом еще согласился подсидеть папашу и сотрудничать.

— Видно, хорошо трахнули.

Многоэтажки спальных районов вдоль дороги сменились вытянутыми коробками промзоны, кое-где стены пестрели граффити, разбавляя цветом единую серость бетона, асфальта и неба. Потом за окном замелькали заснеженные поля, столбы и рекламные щиты, а в потоке машин почти не осталось легковушек — только тяжеловесные фуры, одна за другой.

— Остановимся размять ноги? — спросил Князь.

Венечка кивнул, и они свернули на заправку.

— У меня есть чай и мамины блинчики с мясом, — сказал он, заглянув в рюкзак.

Скептически оглядев вывеску кебабной «Белочка», на которой красовался перерисованный нетвердой рукой крысеныш из «Рататуя», Князь пожал плечами и взял термос из венечкиных рук. Блинчики в запотевшем контейнере оказались еще призрачно тепловатыми.

— Твоя мама вкусно готовит, — с тоской вздохнул Князь, и Венечка сначала озадачился, но тут же вспомнил вчерашний разговор.

— Ты правда хочешь, чтобы я к тебе переехал? — спросил он, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Князь вытер пальцы салфеткой, сунул руку в карман куртки и выудил связку ключей.

— Это от двери, это от кодового замка. Если ты хочешь ночевать у мамы время от времени, дело твое, но ты в любой момент можешь приехать ко мне. Хорошо?

— Хорошо, — эхом отозвался Венечка, сжимая в кулаке ключи и расплываясь в глуповатой улыбке. Хотелось броситься Олегу на шею и расцеловать, но суровые дальнобойщики, цедившие кофе из литровых бумажных стаканов, вряд ли оценили бы эту трогательную сцену.

— Плесни мне чаю и поедем уже, — сказал Князь, улыбнувшись в ответ.

Закрутив термос и впихнув его обратно в рюкзак, Венечка снова устроился на переднем сиденье. Ключи согрелись в руке — он не решался отпустить их.

Машина тронулась, но едва они вырулили обратно на дорогу, Князь съехал на обочину, включил аварийку и сказал:

— Ну так что, юный мафиози, будем тебя похищать?

— Вы не посмеете, — отозвался Венечка с надрывом, — вы хоть знаете, кто мой отец?!

Князь ухмыльнулся и вышел из машины. Открыл багажник, обошел с другой стороны; сквозь мутноватое стекло Венечка успел разглядеть моток веревки, а потом в салон ворвалась волна холодного воздуха, и рука Князя рванула за ворот куртки. Венечку выдернуло из машины, и внутри все сжалось от сладкого испуга. Едва глотнув плотного от выхлопов воздуха, Венечка снова оказался в машине — на этот раз, лицом в заднем сиденье. Он слабо сопротивлялся, когда Князь сдирал с него куртку, потом руки оказались связаны за спиной. Дыхание сбилось, волосы лезли в глаза. Разгоряченной кожи ягодиц коснулся зимний ветерок, и Венечка задергался, едва не сползая коленями на грязный снег.

— Увидят же! — Неужели у Князя хватит безрассудства трахнуть его среди бела дня у самой дороги, в двух шагах от заправки?!

Шлеп! Звонкий удар припечатал правую ягодицу, и второй, для симметрии, не заставил себя ждать. Венечка охнул, зажмурился. Эти звуки, эти невыносимые шлепки плоти о плоть, перекрывали даже шум колес, даже редкие гудки проносившихся мимо фур. Все отдалилось, остались только резкие мгновения ладони на теле. Мир исчез. Теперь Венечка без колебаний раздвинул бы ноги, но Князь натянул штаны на его ягодицы и, дернув за волосы, заставил сесть.

— Это собьет с тебя спесь, щенок!

— По лицу, — попросил Венечка шепотом, и щеку немедленно обожгло ударом.

Он не сумел побороть искушения и прижался к руке Князя, когда тот убирал волосы с его лица. Ласковые пальцы в ответ очертили ему губы, потом грубо ворвались в рот, растягивая его бесцеремонно и жадно.

— Очень скоро, — провозгласил Князь с выражением, пафосно сверкая глазами, — я научу тебя покорности!

Венечка решительно укусил его.

— Никогда!

— Ах ты ж бля, — сказал мафиозный дон, тряся рукой.

— Слишком сильно? — пролепетал Венечка, и Князь, взявшись за веревку, нехорошо усмехнулся:

— Моя месть будет ужасна.

Через открытую дверь из машины выдуло тепло, и теперь без куртки становилось зябко. Петли веревки ложились поверх свитера, ныряли в пах; несмотря на нарочитую грубость процесса, обвязка не давила, лишь напоминая о себе при каждом движении. Закончив, Князь набросил куртку Венечке на плечи и застегнул спереди: связанные руки не влезали в рукава.

— Этот город слишком мал для нас обоих, — грозно процедил он, сузив глаза, и Венечка прижался к его плечу. Князь ласково потрепал его по щеке, сдал назад и захлопнул дверцу. Венечка следил в зеркале заднего вида, как он обходит машину. Пожалуй, мафиозный дон мог бы унизить своего пленника, засунув ему в задницу вибрирующий дилдо, но ехать оставалось еще слишком долго.

Под курткой быстро стало тепло, а когда машина влилась обратно в поток фур — и вовсе жарко. Веревка сковывала движения, и Венечка ерзал в своем коконе, косясь в окно: любой из водителей в соседнем ряду мог посмотреть на него, но не увидел бы ничего крамольного. Князь хорошо знал своего саба. Не публичность — но на грани, не сцена в свете прожекторов, но полумрак партера.

За окном проносились поля, заправки, мотели, у самого горизонта мелькнули пару раз деревенские крыши; странно было думать, что в таких местах могут жить люди. В полном отрыве от цивилизации, все равно что на острове. Каково было бы родиться в такой глуши?

Каково было бы расти при отце?

— Я мог быть всю жизнь Вениамином Гордеевым, — сказал он в пространство, — может, меня бы даже и назвали по-другому. Славой, Женей. Кириллом, в конце концов.

Князь бросил взгляд в зеркало заднего вида над ветровым стеклом.

— Это бы все изменило?

— Ну... Может, меня не травили бы в школе. Я, наверное, гораздо раньше смирился бы с тем, что меня тянет не только к девчонкам. И дал бы тебе еще тогда, у Галины.

Князь рассмеялся; было странно разговаривать об отвлеченных вещах, чувствуя на себе веревки, но Венечке все больше нравилась эта перчинка в бытовой стороне жизни.

— Может быть, в этой альтернативной реальности ты вообще не встретил бы ни ее, ни меня.

Венечка вздрогнул. Черт, а ведь Князь прав! Гипотетический Вениамин Гордеев с легкой руки Полковника маршировал бы в стройных рядах бритых затылков и знать бы не знал ни запаха книг в библиотеке, ни секрета их строгой хранительницы. И уж конечно не ехал бы сейчас на край света в обвязке под курткой, с единственным человеком, чье присутствие способно радовать даже после пяти часов подряд в замкнутом пространстве.

Венечка стиснул покрепче связку ключей в кулаке.

— Я, наверное, и вправду к тебе перееду.

Князь кивнул, не оборачиваясь, но Венечка и без того знал, что он улыбается.

Над деревьями уже занимался пастельный зимний закат, когда машина свернула на проселочную грунтовку. Вскоре она остановилась — посреди леса. Навигатор уверенно призывал ехать вперед, потом направо и еще направо. Князь заглушил двигатель.

— Приехали. Дальше пешком, очень уж снега много, потом фиг развернемся.

— Мне бы переодеться, — сказал Венечка, выглянув из машины. Узкая колея, утрамбованная трактором, ныряла в сугробы. На все четыре стороны простирались елки и снег, справа виднелся просвет — не то просека, не то поляна. Снег был по колено, а то и глубже; не беда для непромокаемых походных штанов, но городские брюки было жалко.

Вопреки ожиданиям, Князь не стал его развязывать: одел, как куклу, и это было и неловко, и приятно. Быть беспомощным в его руках заводило. Князь уложил его на спину, расшнуровал ботинки, и мысли немедленно унеслись вскачь к сексу на заднем сиденье. В кино машины всегда покачивались, когда в них трахались, и запотевали окна; совершенно непонятно, куда эти люди девали ноги, если не в открытую дверь.

Князь натянул теплые штаны прямо поверх венечкиных брюк, и эротичность предсказуемо упала ниже нуля: туда же, где остановился ртутный столбик термометра. Впрочем, что-то было в том, как Князь, склонившись, возился с замызганными ботинками. Как будто Венечка был его вещью, такой же, как машина: дорогой и любимой. Как не сомлеть от его заботы?

Наконец, тщательно зашнуровав ему ботинки, Князь вытащил Венечку из машины.

В лесу было тихо и сонно. Тоскливо гавкала где-то в отдалении собака, за лесом пронесся поезд, и снова стихло. Снег казался синим в тени и чуть розоватым на другом краю поляны, где его еще касался дневной свет. Князь набросил на плечо венечкин рюкзак, достал свою сумку из багажника и запер машину.

Они побрели по сугробам: Князь впереди, Венечка — за ним, след в след, вспоминая пустырь возле офиса «Тишины»: первое препятствие на пути к Князю. Как и прочие, его Венечка создал себе сам. Теперь они остались позади; трудно поверить, какой путь пришлось проделать от тех сугробов до этих.

Снег очистил ботинки от засохшей грязи. Связанные руки торчали из-под полы куртки и немного мерзли, Венечка поежился, пытаясь спрятать их в тепло. Споткнется — нырнет в снег носом... К счастью, идти пришлось не особенно долго: навигатор просчитывал путь по дорогам, бессильный перед кустами и елками, и набросил лишних полчаса лавирования там, где оказалось можно пройти напрямик. Еще виднелись сквозь ветви янтарики света, когда впереди показался изрядно занесенный снегом вагончик.

Небольшая площадка у входа была лишь припорошена — видимо, ее чистили относительно недавно. Князь потопал ногами, отряхивая ботинки, сгрузил сумки на землю и жестом велел ждать. Венечка догадливо опустился на колени возле рюкзака.

Хозяйские вещи должны держаться вместе.

Князь пошарил над дверью и извлек ключ — видимо, оставленный для него в условленном месте. Отпер замок; примерзшая дверь поддалась не сразу и отворилась нехотя, со скрипом.

— Хренассе, печка, — присвистнул он, заглянув внутрь, — какой соблазн отправить тебя дрова рубить, но тут есть запас.

Через незакрытую дверь Венечка наблюдал за тем, как Князь укладывает поленья в недра буржуйки, как чиркает спичкой, присев на корточки. Так по-походному, будто сбылось то, о чем мечталось в детстве над дедовскими картами.

— Принеси сумки, — бросил Князь, не оборачиваясь, и у Венечки затрепетало внутри. Под ровным тоном чувствовалось, что приказ — часть игры, и неповиновение будет сурово наказано.

Венечка неловко встал, потом присел, ухватился за лямку рюкзака связанными руками. Идти было трудно, гребаный рюкзак бил под колени, путался в ногах. Венечка едва не навернулся со ступенек.

Еще несмелый язык пламени облизывал полено в печи. В вагончике уже было сумрачно, но Венечка разглядел очертания нехитрой мебели: столик, подвесные шкафчики, сиденья. Он опустил рюкзак на пол и снова вышел наружу. От белизны снега не так заметна была надвигающаяся темнота, однако вечер уже вступал в свои права. За спиной щелкнул выключатель, и на снег упала венечкина тень: Князь зажег фонарь, похожий больше всего на реквизит из фантастического фильма.

Пытаясь ухватить сумку, Венечка едва не выронил ключи, все еще зажатые в руке. Ему пришло в голову, что Князь вряд ли заказал новую связку специально ради него, речь о переезде зашла слишком недавно. Значит, вполне могло оказаться, что раньше их вот так же влюбленно стискивал Артур. Жил ли Артур у Князя? Может, да, может, нет; за пару месяцев следы его присутствия могли исчезнуть.

Спрашивать Князя не хотелось: подумает еще, что из ревности.

Венечка к Артуру не то чтобы ревновал: в конце концов, он с Князем, а Артур — нет, и этого достаточно. Но хотелось все расставить по полочкам. Венечка относился к нему с опаской: мало ли, что выкинет? Как показывал опыт, бывший саб Князя умел играть в многоходовки, и решения выбирал нетривиальные.

Знать бы, что игры закончились, да только как...

Венечка поднялся по ступенькам и вошел в помещение, залитое тусклым желтым светом. Артур подождет. Сегодня можно не думать ни о нем, ни о Полковнике, ни о ком и ни о чем. Сегодня мир ограничен стенками теплушки.

Впрочем, принять решение проще, чем выполнить. Неприятные мысли лезли в голову. Выбить бы их хорошенько, как пыль из половичка...

Князь разглядывал какие-то бумаги, найденные, по-видимому, в подвесном шкафчике вместе с бутылкой портвейна.

— Ради вот этой фигни мотаться к черту на рога, — он поморщился. — Но не почтой же посылать. У нас такая почта...

Венечка пожал плечами, насколько позволяла обвязка, потом оперся на косяк и закрыл за собой дверь, подцепив ее носком ботинка.

— Зато приключение.

— Ты нормально? Раз уж я все равно вышел из образа.

— Я — отлично. Хорошо, что ты взял меня с собой, здесь здорово. Так по-походному... Мне всегда нравилось такое.

— Свитера с оленями, изгиб гитары желтой, пять небритых бухих мужиков в одной палатке, вот это вот все?

— Не издевайся, — мягко рассмеялся Венечка. — У меня дед был геологом, это наследственное.

Отложив бумаги, Князь обнял его, потерся щекой.

— Что ж, свозить тебя в Тай в этом году мне все равно не по карману, видимо, в отпуске придется кормить комаров у костра, раз уж тебе это в радость.

Венечка прижался к нему. Перед глазами снова оживали карты, вилась тропинка под ногами, убегала за горизонт. Бескрайнее небо над головой, купающийся в синеве жаворонок, лютики вдоль дороги, горные вершины, издали неотличимые от облаков — все это манило, как не снилось ни одному пляжу с пальмами.

— Я буду счастлив покормить тобой комаров, — сказал он, сияя, — и честное слово, это гораздо круче, чем в Тай.

Князь усмехнулся и поцеловал его — жадно, властно, обращая в рабство и без того во всем послушный ему рот. Отпуск еще нескоро, а вот насущные потребности уже вставали во весь рост.

— Сделай со мной что-нибудь негуманное, — пробормотал Венечка, боясь потерять решимость.

— Что, например? — Венечка неопределенно пожал плечами, и Князь облизнул губы: похоже, его фантазия заработала в «негуманную» сторону. — Не боишься, если следов наоставляю?

— Если не на лице — спрячу, не проблема.

Князь покосился на дверь, потом заглянул в глаза, и стало понятно, что Венечка выпустил джинна из бутылки.

— А на холоде больнее? — спросил Венечка робко.

Вместо ответа Князь плотоядно усмехнулся, и Венечка почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Князь расстегнул сумку и извлек флоггер. К его черным ремешкам Венечка уже давно привык, периодически он подумывал, что можно было бы попробовать девайс посерьезнее — опыт с ремнем был, в общем, весьма положительным, при всей его суровости, — но экспериментировать лучше дома, а никак не в снегу посреди леса, поэтому выбор Князя был единственно верным.

Флоггер повис на крючке для курток, покачивая ремешками. Князь подошел к Венечке, аккуратно расстегнул молнию его куртки. Сунул руку ему за спину, потянул за какой-то узел, и веревка виток за витком начала падать на пол, вслед за курткой.

— В следующий раз надо будет взять ненужную одежду, я б с тебя ножом срезал этот модный приговор, да нечего предложить взамен.

— Что ты имеешь против моего свитера? — возмутился Венечка.

— Он выглядит моим ровесником.

— Может, я люблю ретро.

Князь фыркнул и сорвал с него остаток веревки.

— Ты недостаточно бородат для хипстера, впрочем, меня это несказанно радует.

Венечка покрутил руками, разминая мышцы. При всей деликатности обвязки плечи устали от одного и того же положения так долго. Под выразительным взглядом Князя он разделся догола и встал, потупившись, на сомнительной чистоты пол.

— Поскользнешься босиком, Зоя Космодемьянская, — сказал Князь, — ботинки надень.

Он заглянул в печку, подбросил небольшое полено. Венечка шустро зашнуровал ботинки. Сердце колотилось. Убедившись, что огонь бодро потрескивает, Князь выпрямился и решительно распахнул дверь.

— Не простудись мне, — сказал он и, схватив Венечку за волосы, поволок на выход.

Холодно не было. По крайней мере, не сразу и не так ужасно, как он предполагал. Было удивительно, свободно, весело, снег сразу налип на верхнюю кромку ботинок и обжигал кожу, слезы брызнули из глаз — слишком крепко держала хозяйская рука. Как крепостного на выволочку, — подумал Венечка, но менять сценарий было, наверное, уже поздно. Да не все ли равно? От того, что он будет себе воображать, не изменится ни снег, ни Князь, ни он сам.

Ему стоило немаленьких усилий не свалиться в сугроб, когда Князь тащил его по лесу. Помня о роли мафиозного заложника, Венечка немного сопротивлялся — в меру, чтобы не слишком усложнять задачу, но достаточно, чтобы раззадорить. Раззадорил как следует: Князь приложил его об дерево, прежде чем привязать.

Перестав двигаться, Венечка сразу же почувствовал холод. Веревки впились в тело, вжали в замерзшую кору. Нагота ощущалась остро и странно, не только из-за холода, но и с непривычки: даже летом на озере плавки давили швами, не позволяли о себе забыть. Дома защищали стены, теперь же он будто снял еще один слой одежды.

Из-под растрепавшихся волос Венечка поймал сосредоточенный взгляд Князя — и покорно прильнул к спящему дереву. Вскинулись к небу черные ремешки флоггера, вгрызлись в спину, и Венечка вскрикнул. Обычно переносить порку удавалось куда легче, но на холоде… Каждый удар был как первый, и тело умоляло, чтобы он оказался последним. Веревки сдавили так туго, что не давали даже вздохнуть. Замерзли пальцы, лицо, от леденящего ужаса втянулись из мошонки яички.

Князь остановился ровно в тот момент, когда на языке уже вертелось аварийное «камень». Прижался всем телом, потерся бедрами, холодными застежками, — разгоряченный там, под одеждой. Веревки ослабли, и Венечка неловко осел в сугроб. Ткнулся коленями в снег, вскинул руки, хватаясь за дерево. Князь втиснулся между ним и стволом, вжал Венечку лицом себе в пах, где под тканью угадывались очертания твердеющего члена, еще неудобно согнутого; Венечка раскрыл губы ему навстречу. Наследник мафиозного клана, конечно, не стал бы терпеть такого обращения с собой. Вздохнув и на прощание поцеловав хозяйский член, Венечка старательно оттолкнул Князя. Проку в этом было мало — только сам опрокинулся на снег, и тут же холодом ужалило в бедро, в предплечье. Князь навалился сверху. Распластав по ледяному, в шуточном сражении отвесил пару оплеух, впился поцелуем в губы.

— Трахнуть бы тебя прямо здесь, но ты синий уже, да и я яйца отморожу, — прошептал Князь прямо в ухо. — Пойдем в тепло, разложим лежанку и тебя на ней.

Вагончик еще не протопился, но разница температур внутри и снаружи уже оказалась ощутимой. Князь решительной рукой свернул крышку с портвейна и сунул бутылку в венечкины замерзшие руки.

— Алкоголь расширяет сосуды. Пей давай, быстрее согреешься.

Венечка глотнул и приник к печке, ловя живительное тепло. На плечи легло одеяло, он благодарно кивнул. Остатки снега таяли, противно стекали в ботинки. За спиной Князь перевернул подвесной столик, тот оказался снизу мягким, как сиденья, и ловко встал в промежуток между ними.

— Как в поезде на боковушке, — хмыкнул Князь. — Приходи, согрею.

Венечка с бутылкой в обнимку прилег на торопливо расстеленную простыню, поежился, прячась в одеяло. Князь, на ходу раздеваясь, подбросил в печку еще дров, помог разуться. В вагончике было уже совсем темно, и только фонарь спасал от чернильной ночи. На узкой лежанке с трудом хватало места для двоих, и Князь решил эту проблему радикально: сразу лег сверху.

Облапал, обнял, и стало не то что тепло — жарко.

— Наигрался? — шепнул он. — Хватит бандитов, хочу уже своего саба обратно.

Венечка на ощупь поставил на пол бутылку, поерзал, устраиваясь поудобнее, пуская Князя между колен. Помог открыть презерватив, рванув упаковку зубами.

— Позер, — рассмеялся Князь, и мгновение спустя венечкины ноги оказались на его плечах.

В противовес агрессивной прелюдии, секс был нежным, впрочем, Венечка не возражал: они оба порядком подустали, и устраивать скачки не особенно-то и хотелось. Чувствовать Князя в себе, лениво тискаться и целоваться — тоже отличное окончание дня.

Когда прогорели дрова, Князь потянулся, встал.

— До утра остынет, — сказал он, потрогав печку. Одежда валялась на полу, переплетясь рукавами и штанинами, будто в порыве страсти; Князь выпутал из объятий свитера штаны и трусы, неторопливо оделся. Он был, наверное, прав, но шевелиться не хотелось. Хотелось спать — сладко, мирно и удовлетворенно.

Но когда Венечка уже начинал дремать, фургончик вздрогнул от стука в дверь.

Судя по силе ударов, стучал как минимум лось, и непременно рогами. Возможно, даже с разбегу, но промежутки между ударами были слишком коротки, чтобы отойти на достаточное для лося расстояние. Князь и Венечка переглянулись.

— Мы ж вроде отказались от зомби-апокалипсиса? — сказал Князь, через голову натянув свитер.

Венечка сполз с лежанки, пытаясь нашарить на полу трусы. Князь отпер дверь.

— Ну? — спросили из ледяной ночи.

— Не понял, — ответил Князь, и тот же голос пояснил:

— Я говорю — что стряслось тут у вас?

— У нас все в порядке, — сказал Князь осторожно, но тут его перебил другой голос, сиплый и старческий:

— А ты, Савва Никитич, яво-то чо спрашиваешь! Ежели ж он душегуб, так он тебе и не скажет ничаво!

— Один тут? — спросил первый и, не дожидаясь ответа, добавил: — Отойди-ка.

Зная Князя как Коновалова, Венечка не ожидал, что он молча посторонится и позволит какому-то мутному Савве Никитичу войти в свой дом, пусть даже временный. Когда гость показался из-за двери, стала понятна причина: это был немолодой суровый мужик в камуфле и с бляхой егеря, и за его плечом поблескивало ружье. Следом ввалился юркий дедок в треухе и с лицом невероятно карикатурным, как будто вырезанным для кукольного мультфильма советских времен, а за ним воздвигся молодой мужик с жиденькими усиками и внушительным размахом плеч.

Все трое уставились на Венечку, сидевшего на лежанке в трусах и одной ногой в штанине. Под их изучающими взглядами он невероятно явственно почувствовал наспех вытертые салфеткой брызги спермы на животе, припухшие от щетины Князя губы, ошейник на горле.

— У нас все в порядке, — повторил Князь, заслоняя его спиной.

Хмурый егерь стряхнул с плеча ружье.

— Тебя сейчас не спрашивают, — сказал он, и Князь отступил к стене. — Молодой пусть скажет.

— Э-э-э… — протянул Венечка, но старикашка ткнул в него пальцем и не дал сказать ничего более вразумительного.

— Вот этого вот! И по лицу, и по-всякому, и к дереву привязал! Вон, гляди, следы-то от побоев! Вяжи, Савва Никитич, бандита этого!

Князь хмурился, кусал губы, барабанил пальцами по бедру. Стало отчетливо ясно, что нужно говорить, потому как Князя не послушают. Это было странно. Венечка повернулся к нему, ища поддержки, и Князь кивнул. Легче от этого не стало — голова кружилась от того, что предстояло объяснить, в горле стоял ком, язык присох к гортани.

— Я его сам попросил, — выдавил он, но шамкающий старикашка встрял между ним и Князем, тряся куцей бороденкой:

— Ты, паря, не робей, нечего яво защищать! Мы яво к ногтю, к ногтю! Я свидетель, а этот бандюган тебе ничего не сделает!

— Это БДСМ! — брякнул Венечка, но не встретил понимания. — Это такая игра, — пояснил он, стараясь не паниковать, — для внесения разнообразия в интимную жизнь. Добровольно. Он не бандит, у нас все по взаимному согласию.

Тут он умолк, поняв, что про интимную жизнь сболтнул зря. Старикашка стоял, разинув рот. Молодой мужик раздувал ноздри, как бык. Из огня да в полымя! Князь, может, и спасен от поездки в районную ментовку, но как бы теперь их обоих не линчевали в зимнем лесу…

— Городские, епт, — сказал егерь, привычным движением забросил ружье за спину и сердито развернулся. — А ты, Лукич, тоже хорош!

Егерь растолкал своих спутников и сердито зашагал прочь от фургончика, снег поскрипывал под его тяжелыми сапогами. Чуть отойдя, он приостановился и гаркнул:

— Тихон!

Молодой мужик, готовый к насаждению традиционных семейных ценностей двум городским пидарасам, тут же сник и побежал за ним следом.

— Домой иди. Мамке скажешь, чтобы сырников пожарила на утро, — послышался из темноты голос егеря и потом — скрип-скрип-скрип по снегу, дуэтом, расходясь в разные стороны, покуда совсем не стихло.

И только старый хрыч, заваривший весь сыр бор, не торопился покинуть помещение.

— Так вы, получается — эти! Геи! — воскликнул он с плохо скрываемым удовольствием.

Князь присел на лежанку, утер лоб.

— Получается.

Старый хрен захихикал.

— А чо ж эта… ненакрашенные?

— Помаду дома забыли, — огрызнулся Князь, и Венечка миролюбиво пояснил:

— Это только в телевизоре.

— Да не, — решил дед, оглядев их обоих с ног до головы и пожевав губами, — никакие вы не геи. Вы нормальные мужики, с вами и выпить можно.

Он покосился Венечке через плечо с вожделением, и Князь хмыкнул.

— Принеси портвейн, Бемби.

— Вот! Я ж говорю! — расплывшись в улыбке, старикан потер ладони об штаны и, не дожидаясь приглашения, сел на ящик с дровами.

Поискав в шкафчиках, Венечка обнаружил стопку пластмассовых стаканчиков и разлил портвейн. Дедок жахнул свой залпом, как водку, довольно покряхтел и протянул пустой стакан обратно, не оставив Венечке иного выбора, кроме как снова его наполнить.

— Бабу тебе хорошую надо, — постановил дед после второго стакана. — Алевтина есть у нас, красавица, Давида-тракториста вдова… И тебе, молодой, сосватаем да хоть ба Ритку, она хромая, правда, но табуретовку ядреную гонит, с такой не пропадешь!

— Я женат, а этому доучиться надо, — сказал Князь серьезно, — семью поднимать — ответственное дело.

— Это ты верно говоришь, — покивал старикашка и снова протянул Венечке опустевший стакан, беззубо улыбаясь. Опрокинул портвейн в себя, экнул довольно и затянул во все горло: — Что-о-о стаи-ишь качаясь, то-о-онкая рябина…

Видя, что его песню не торопятся подхватить, дедок хитро прищурился и без всякого перехода спросил у Венечки:

— Так ты, паря, стало быть, ему заместо бабы?

— Что-то вроде того, — от неожиданности ответил Венечка.

— И что, жрачку готовишь, стираешь и все такое?

— Стирает машина, — ответил за него Князь, — готовим по очереди. Ты б, дед, не доебывался, он не любит.

Старикашка понимающе закрыл рот ладонью, но надолго его не хватило, и, покосившись на Князя, он громким шепотом спросил у Венечки:

— А что ж лупил тебя? За дело или так, руки распускает?

— Иногда мне нужно, и ему тоже. Он бы перестал, если бы я попросил.

— Отходчивый, стало быть. Ну, ты не ссы, бьет — значит, любит, — покивал дедок со значением, допил стакан и молниеносно заснул, привалившись к теплой стенке.

Князь некоторое время наблюдал за его мерно вздымающейся телогрейкой, потом поставил на пол едва пригубленный портвейн и покачал головой.

— Зомби съели мне мозг.

Он глянул на часы в телефоне и опустился на лежанку, оставив красноречивую пустоту сбоку. Спать не хотелось, сон слетел от волнений, но кроме лежанки, сесть было решительно некуда, и Венечка прилег рядом с Князем.



***


Он не думал, что сумеет заснуть, до тех самых пор, пока не открыл глаза уже в утреннем полумраке. Князь закрывал дверь за стариком, теперь казавшимся наваждением; вместе с ним испарилась как мираж бутылка с остатками портвейна на донышке.

— Проснулся? Поехали, пожалуй, — сказал Князь, — дома выспимся.

Утром зимний лес выглядел умиротворяюще, хотя Венечка ничуть не удивился бы, увидев егеря за какой-нибудь сосной. Трещала сорока, перепуганная их вторжением в свой традиционный уклад жизни, а столетние сосны несли свои головы высоко, выше всей этой нелепой людской суеты.

Вокруг машины натоптали следов — не иначе, вчерашние гости, а может, и один дед. Князь погрел двигатель, Венечка убрал в багажник сумки.

— Мог бы и вот так жить, — сказал Князь, когда они вырулили из лесов. — С вдовой тракториста и самогонкой.

Или с непристроенной хорошей девочкой, дочкой чьей-нибудь подруги. Или с тридцатью солдатиками в бараке, маршируя от забора до обеда.

— Знаешь, я вполне доволен своей жизнью, — сказал Венечка, — она моя, твоя и ничья больше.

Князь улыбнулся и включил дворники, стирая вместе с брызгами слякоти все проблемы и страхи.

Говорить не хотелось, и они лишь время от времени обменивались ничего не значащими фразами. Молчать вместе было комфортно. Дорога убегала за горизонт, через пару часов распогодилось, и на смену монотонному серому пейзажу пришел живой и будто умытый, залитый солнцем. От синевы неба больно было глазам. Венечка впервые подумал, что до весны осталось не так уж и долго.

Князь довез его до института и выпустил у парковки.

— Увидимся позже, — сказал Венечка, зевая. — Я подъеду в офис вечером, хорошо?

Князь кивнул, и Венечка выбрался из теплого салона. Мигнув поворотником, машина влилась в поток. Венечка снова зевнул: рот не закрывался после бессонной ночи. До пары оставалось еще немало времени, можно было пойти в читалку или выпить кофе, хоть немного взбодриться. Он направился в главный корпус института. Сдав куртку, побрел к кофейному аппарату, как сомнамбула, на ходу отсчитывая деньги.

Кофе не особенно помог. Хоть растирай лицо снегом, эффективный способ, только снежных процедур ему хватило за городом. Вода была ледяной и в кране. Венечка поднялся по стертым от времени ступенькам и свернул в туалет.

— Витамин, где ты ходишь, — услышал он за спиной, и в дверь за ним следом проскользнул Толик. — Полдня, блин, ищу тебя, уже никаких сил нет.

Не давая ему ответить, Толик ловко ухватил Венечку за рукав и втащил в кабинку. Бедром толкнул дверь, закрывая ее за собой, защелкнул замок. Венечка сложил руки на груди.

— Здесь не запалят... надеюсь, — пробормотал Толик и решительно дернул вниз молнию брюк.

Какого хрена?! Расстегивать ширинку перед парнем, спрятавшись в кабинке туалета — столь же недвусмысленно, как гендиректор лицом в паху молодого практиканта. Что еще может быть этому оправданием, кроме секса?

— Толик, если я бисексуал, это еще не значит, что я готов на все со всеми! — выдавил Венечка, прикрывая глаза ладонью. Сколько лет он уже учился в этом здании, но разглядел только теперь, что институтский туалет начисто лишен «наскальной живописи», привычной по школьным стенам кабинок. Краем рассудка Венечка подивился тому, как красиво ложится на взросление отдельного человека вся эволюция homo sapiens.

Толик застыл у переборки, на лице его нарисовался ужас.

— О мой макаронный боже, она тебе ничего не сказала.

— Кто? — переспросил Венечка бестолково и тут же понял: — Галина?

Ну конечно; это имело куда больше смысла, чем внезапно воспылавший гейской страстью Толик.

— Подожди, что? Ты би? С каких пор? — Толик замахал руками, не давая ему ответить: — Не, не так, вы такими рождаетесь, я в курсе, ты не думай, что я гомофоб какой-нибудь. Я просто... Вау. Ты б хоть предупреждал. А мы стебемся все время, пидоры то, пидоры се, мы ж не знали!

Сердце колотилось. После прошлого каминаута он ожидал чего угодно — кулака в челюсть, оскорблений, брезгливого молчания, но Толик сумел удивить. Венечка пожал плечами:

— Не знаю, кем я там родился или не родился. Я принял волевое решение игнорировать условности, раз уж меня угораздило втрескаться в мужика, и мне абсолютно пофиг, кто там кого стебет, мне не привыкать. Так что Галине от меня надо?

Толик сделал сложное лицо.

— Чувак. Ты только не подумай плохого, ну то есть, для тебя оно, может, наоборот... — он прочистил горло. — Госпожа дала мне приказ и сказала, что ты проверишь, как я его выполняю.

Венечка все еще отходил от невольного испуга. Первый сознательный каминаут, пусть и не слишком осознанный... Кому еще он говорил такое? Разве что Юле, но тогда он еще пытался перекрашивать действительность, отрицая то, что знал о себе.

— И что за приказ? — спросил Венечка, радуясь, что не нужно ничего объяснять.

Толик покосился на дверь.

— Я тебе лучше покажу. — Он снова начал расстегивать ширинку, но замешкался и спросил жалобно: — У тебя ж не встанет?

— Смотри, чтоб у тебя самого не встал, — проворчал Венечка, и Толик нерешительно стянул брюки на бедра.

На нем были хорошо знакомые Венечке красные кружевные трусы; не раз доводилось стаскивать их с Галины, когда-то даже зубами. Через ажурное кружево было видно, что пах у Толика выбрит, и рядом с этим его волосатые ноги казались нелепыми чулками. Женские трусики были беспощадны к мужской анатомии, яйца могли выскользнуть из них в любой момент.

— Запили селфи и отправь ей, — сказал Толик, нервно озираясь. — Господи, как они это носят? Лезут прямо в жопу весь день.

Фыркнув, Венечка взял из его рук телефон, присел на корточки и заглянул в глазок объектива, стараясь не слишком приближаться лицом к красным кружевам. Улыбаться, нет? Все одно компромат...

— Да я тоже не понимаю.

Он отослал фото Галине и сразу стер, наученный печальным опытом. Взвесил телефон в руке.

— В моем посмотреть на удаленные файлы — так можно подумать, что я очень интересно живу, — хмыкнул он и подумал, что это не так уж и далеко от истины. Жизнь стала какой-то удивительной. Не всегда это радовало, но... Умереть от скуки Венечке больше не грозило.

Толик торопливо натянул брюки и застегнул ширинку.

— Со стояком вообще пипец, все вываливается. А я ж как подумаю, что у меня там, так сразу моментально доброе утро, страна. У тебя так было?

— Я не поддавался на такие задания, она меня только на сессиях наряжала. Я не люблю.

Венечка вспомнил жаркое дыхание Князя на коже, когда тот расстегивал зубами ошейник, вспомнил свой пирсинг и все те разы в дороге, дома, в институте, — когда тело болело, и боль напоминала о минувшей субботе, он познал эту радость еще при Галине. Определенно возбуждение при мысли о том, «что у него там», было ему хорошо знакомо.

— Но сам принцип, — сказал он, высвобождая рубашку из-под ремня, — мне не чужд.

Толик с опаской наблюдал за тем, как Венечка задирает рубашку и свитер, готовый, кажется, в любой момент ломануться в двери, но лицо его немедленно просияло при виде открывшихся взгляду проколотых сосков.

— Чува-а-ак, — протянул он уважительно. — Хозяйка проколола?

— Хозяин, — поправил Венечка, с удивлением замечая, что говорит это без всякого стыда. Называть Князя своим хозяином было так правильно и приятно, что хотелось повторять это снова и снова. Толик икнул; кажется, ему нужно было немного времени, чтобы перестроиться. — Может, мы где-то в другом месте продолжим разговор?

Пока он заправлял рубашку, Толик приоткрыл дверь и огляделся.

— Никого, — сказал он заговорщицким шепотом и выскользнул из кабинки, пригибаясь и держась стен. — Точка рандеву — у правого парапета от входа, ты узнаешь меня по оранжевым очкам! Пароль — «Медуза», отзыв — «Горгона»! Первый пошел!

Венечка вышел следом за ним, с интересом наблюдая за шпионскими телодвижениями, выдававшими в Толике совершенно иной тип задрота, нежели он сам. Каким образом Толик умудрялся хранить собственную тайну от мира, было решительно неясно. Впрочем, он, кажется, не особенно-то и скрывал свои увлечения — даже Венечка узнал о его интересе к пирсингу еще до того, как начал с Толиком общаться.

Они покинули туалет, прошли по коридору и спустились в холл. Сухонькая гардеробщица выдала куртки. На улице светило солнце, искрился снег, слепя глаза. Венечка и Толик миновали курильщиков и двинулись вдоль парапета.

— Слушай, так тебе круто, если ты со всеми можешь... Хотя парня раскрутить трудно должно быть, это ж можно в глаз получить, или вы своих как-то вычисляете? У тебя этот... гейдар есть, да?

— Один раз я вычислил лесбиянку, но это было, скажем так, подтверждено очевидными фактами. К слову, куннилингус я делаю не хуже нее, мы проверяли. Я одно время тусовался с гаремом одной богемной госпожи...

У Толика опять было это выражение на лице, как будто рядом с ним шагал как минимум Чак Норрис.

— Чува-а-ак, — протянул он вдохновенно.

— С другой стороны, я умудрился не вычислить бывшего парня моего хозяина, так что мой гейдар явно сломан, — Венечка пожал плечами, но Толик замахал на него руками:

— Чувак, сдай назад, лесбиянки? Гарем? Соревнования по лизингу? Да ты бог! Как я скучно живу...

Венечка рассмеялся.

— Ну, еще меня выгнал из дома отец-полковник, спалив мою порнушную переписку с хозяином, так что да, «скучно» — это явно не из моего словаря.

— Пипец, — Толик покачал головой, — это реально? В смысле, когда, прямо сейчас? Тебе жить-то есть, где? Ты, если что, приезжай... Ко мне или к Таньке, я серьезно, мы же друзья, не бросим на улице. Если, конечно, ты поклянешься, что не полезешь ко мне в трусы ночью, я с этими делами сразу нет, андестенд? Ноу хомо!

— Меня хозяин давно к себе звал, — улыбнулся Венечка, — но все равно, Толик, спасибо за предложение.

Странное чувство — знать, что у тебя есть друзья. Такие специальные люди, которым не похуй, — и это не генетика. Люди, к которым можно приехать с полупустым рюкзаком и разбитым сердцем, сесть на табуретку с чашкой чая — и вся хрень, которая кружится перед глазами, ненадолго перестанет мельтешить. Не исчезнет, нет; просто даст передышку хоть ненадолго.

— У меня все хорошо, — решил Венечка, но тут же помрачнел. Все, конечно, хорошо, но он не договорил одного: «...разве что Полковник найдет Олега».

Угроза, к несчастью, была более чем реальна: телефон с номерами Князя так и остался у Полковника.



***


Тревожное предчувствие накрыло Венечку еще в холле, когда охранники проводили его любопытными взглядами, вполголоса переговариваясь. Он бывал в «Тишине» так часто, что знал уже, как их зовут: тот, который помоложе, угрюмый и бандитского вида — Леха, а веселый старикан с вечно блестящими глазами — Ксан Палыч. Обычно оба смотрели сквозь него: студент и студент, ишь, невидаль. Уж точно не конкурент секретарше из соседнего с «Тишиной» офиса — впрочем, там были такие буфера, что Венечка и сам засматривался.

Чем он стал интересен, Венечка узнал, едва войдя в «Тишину».

— Ты! Я так и знала, что от тебя будут одни неприятности, — воскликнула Ирина, ткнув в его сторону пилочкой для ногтей. — От вас всегда неприятности, то стокер, то трепло! Это же надо было додуматься, папе-военному рассказать! Совсем без мозгов?

— А вы в курсе?.. — растерянно проблеял Венечка.

— Да после сегодняшнего весь этаж в курсе, и хорошо, если только наш!

Это могло означать лишь одно: Полковник не шутил и решительно взялся за осуществление своей угрозы. Венечка втянул голову в плечи.

— Он живой хоть?

— Иди давай. Господи, хоть бы он вышвырнул тебя, а лучше вообще завязал с... вот этим вот всем, — она неопределенно покрутила запястьем в направлении венечкиного паха. — Прямо злость берет — такой мужик пропадает. Конечно, я в курсе, что я, слепая? Он мне за четыре года ни разу даже в декольте не заглянул. Очевидно же.

Венечка с тревогой заглянул в кабинет. Вопреки его опасениям, следов погрома видно не было, только тяжеленный стол оказался немного сдвинут, судя по вмятинам в ковролине, да жалюзи на окне выгнулись под неестественным углом, будто об них приложили что-то большое. Князь сидел на своем привычном месте. На подбородке у него красовался здоровенный синяк.

— Я познакомился с твоим папой, — сказал Князь, невесело усмехнувшись.

Закрыв дверь, Венечка в два прыжка одолел расстояние до стола, рухнул на пол и обнял хозяйские колени. Пальцы Князя зарылись в его волосы, ласково взъерошили.

— Вставай, горе луковое. Мне тут надо от тебя кое-чего, у нас внезапно новый проект. Карта нужна, с высотами, все дела, и сравнить, что там в кадастре, план делали при царе Горохе. Справишься сам?

Совершенно сбитый с толку, Венечка шмыгнул носом и поднял голову.

— У меня инструментов нету. Институтские без бумажки от декана не выдадут.

— Возьмешь наши. С тех пор, как Пономаренко отошел от дел, у меня катастрофически не хватает рук, так что давай, работай, раз ты у меня прикормленный. Не облажаешься — возьму в штат.

Сердце подпрыгнуло как пятиклассник, узнавший, что химичка заболела.

— Правда?

— ...А если найдешь пару толковых студентов в помощь, вообще будет зашибись. Проект достаточно большой, чтобы на нем можно было вывезти «Тишину» из всей этой жопы, с осени смогу платить вам, желторотым, а пока скажешь — практика. Пойдут?

— Пойдут. Таня, Толик, — мы друзья.

— Анцевич? — Коновалов прищурился и кивнул: — Эту помню. Весь мозг мне вынесла.

— Она вас тоже терпеть не может, — фыркнул Венечка.

— Будешь посредником, тебе хоть пиздюлей можно выдать, если сильно выбесишь.

Он сказал это сурово, хмурясь, но пальцами игриво теребил Венечке волосы, и ласка моментально превращала его из Коновалова обратно в Олега.

— А если ты меня выбесишь? — спросил Венечка, улыбаясь. Князь пожал плечами:

— Буду отсасывать?

— Ладно, договорились. — Венечка поднялся с пола, отряхнул колени. — Так куда ехать?

Князь помахал перед венечкиным лицом рукой с ободранными костяшками.

— У папы спросишь, это его территория. — Видимо, венечкины глаза полезли на лоб, потому что Князь довольно рассмеялся: — У него отличный правый хук, но я тоже не первый день живу. Кажется, он впечатлился, и теперь мы строим казарму.



***


Если бы кто-нибудь год назад показал Венечке его жизнь теперь, Венечка не поверил бы ни на грош. У него были друзья и любимая работа, он жил вместе со своим парнем — разделявшим его экзотические пристрастия в постели, — и у него был отец, который мог, по всей видимости, находиться в одной комнате с любовником сына и думать о чем-то помимо того, как свернуть ему шею. На карте венечкиного счастья не осталось белых пятен, он четко знал, чего хотел и как это получить. Все это началось с того, что однажды невзрачная библиотекарша задела бедром «Основы аэрофотосъемки» на его столе.

Он купил бы Галине бутылку шампанского, но после всего, что между ними было, Венечка справедливо считал, что они в расчете.

Сумерки опускались на город, за окнами угас розовый закат.

— Олег, — спросил Венечка, глядя снизу вверх, — а я тебе... нужен?

Князь погладил по щеке, склонился над его лицом.

— Что с тобой? Хочешь поговорить?

— Нет, просто... у меня все есть. Работа, дом, семья... любимый хозяин... Это пугает, у меня никогда не было так, чтобы все и сразу.

— Ты у меня тоже любимый, Бемби. — Князь легонько поцеловал его в губы, царапнул щетиной нос. — Тебя отвязать?

— Не надо. Зеленый. Продолжай, я готов.

Венечка раскрыл рот, и мгновение спустя вдоль языка скользнул напряженный член. Угол был непривычным, но Князь двигался медленно, давал освоиться. Одновременно завибрировал дилдо в анусе, и ощущений стало так много, что думать не получалось совсем.

— Выдохни, не задерживай дыхание нарочно, — услышал он, а потом головка скользнула в глотку и тут же вернулась обратно в рот.

Венечка рефлекторно хватанул воздуха, организм запоздало запаниковал.

— Нормально? — спросил Князь. — Не тошнит?

Венечка не без труда помотал головой, лаская его член языком. Князь снова двинул бедрами, проталкиваясь в глубину, и обратно, давая вдохнуть. Кожзам согрелся под выпоротой спиной и больше не остужал боль, растянутый анус пульсировал, и Венечка подавался навстречу вздрагивавшему дилдо в агонизирующе медленном ритме — в такт тому, как Князь трахал его в горло. Господи, какой же самоконтроль должен быть у человека, чтобы делать такое. Венечка едва сдерживался, чтобы не начать насаживаться по самое основание, быстро, резко, и кончить молниеносно, в десяток судорожных движений, но Князь мог, кажется, играть с ним часами.

Внутрь, наружу. Сразу с двух сторон. Больше, чем просто секс. Больше, чем просто сессия. Два в одном... И это именно то, что нужно.

Сосков коснулись прохладные ладони, накрыли пирсинг, одновременно дразня и защищая. Князь оперся на руки, и сладкая дрожь пробежала по телу еще до того, как он склонил голову к венечкиному члену. Дрожь предвкушения, осознания. Угадывать намерения хозяина стало радостной игрой. Когда Князь коснулся головки кончиком языка, Венечка застонал. Звук вышел задушенный, заглушенный, но Князю вибрация, кажется, пришлась по душе. Видеть его с такого ракурса было непривычно; почти как в порно.

— Держи рот открытым, — приказал Князь и взялся за свой член. Венечка повиновался.

Пара уверенных движений ладонью — и Князь кончил. Горьковатые капли спермы потекли по языку в горло, Венечка с наслаждением сглотнул. Он подался навстречу, и Князь милостиво разрешил вылизать головку дочиста.

После он отстегнул Венечку от тренажера и помог сняться с извивающегося дилдо, закрепленного на раме. Ноги еле шли, и Венечке пришлось повиснуть на хозяйском плече, чтобы не упасть. Князь уложил его спиной на диван и прилег рядом. Взялся умелой рукой за член, уже изнывающий от напряжения, наклонился к самому уху.

— Ты мне нужен, Бемби, — сказал Князь тихо. — А теперь кончи для меня, хорошо?

От его жаркого дыхания в шею вставали дыбом волоски. Выполнить этот нежный приказ было легко. Венечка позволил себе скатиться с той вершины, на которой балансировал в плену хозяйской ладони, и радость захлестнула его, унося в открытое море.

Князь облизнул ладонь и улыбнулся ему.

— Спать? — спросил он, дождавшись, когда венечкин взгляд станет осмысленным.

— Да как-то рано еще.

— Я скачал документалку про порнозвезду Миранду Хьюлет-Карлос в довольно приличном качестве. Завалимся в берлогу с ноутом?

Венечка кивнул. Вставать с дивана не хотелось, но надо было еще пойти почистить зубы, залезть под душ и постирать единственные трусы.

— Я съезжу к маме завтра, — сказал он, поморщившись, — заберу одежду и книги. Переезжать так переезжать.



***


Венечка глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Насколько вероятно, что Полковник снова будет махать руками, топать ногами и орать? Вроде бы, отмахался уже — Князю по лицу съездил, чего еще хотеть.

Может, повезет, может, его не окажется дома. Или вообще никого. Обсуждать свою интимную жизнь со всей семьей не хотелось, но вопросы были неизбежны.

Разве что его гомосексуальные связи шокировали всех настолько, что семейка предпочтет не видеть метафорического суслика, как родители Олега. Венечка хмыкнул.

Хорошо бы.

Он сунул ключ в замочную скважину и открыл дверь. В комнате шумел телевизор, мама сидела в кресле, а Полковник — на табуретке возле него; кажется, за время венечкиного отсутствия в атмосфере что-то существенно изменилось. Услышав возню в коридоре, мама вскочила, запричитала:

— Сыночек, ну где ж ты пропадал, я уже извелась вся! Ушел без телефона, к бабушке не поехал, я уже думала морги обзванивать!

— Мам, у меня все нормально. Я живу у своего... Олега.

— Сейчас я картошечку разогрею... — мама метнулась на кухню, и Венечка мысленно отметил, что она вернулась к простой и незатейливой кулинарии.

— Я только вещи забрать, — крикнул он маме вслед, но она то ли не услышала, то ли старательно игнорировала суслика.

Венечка вошел в комнату, расстегнул рюкзак, сунул в него пару любимых свитеров. Полковник, насупившись, смотрел телевизор. Лампа выскочила из своего закутка и плюхнулась на венечкин диван; некоторое время она наблюдала за тем, как Венечка складывает брюки и рубашки, потом перевела взгляд на затылок Полковника.

— Он живет у нас, потому что ему больше негде, — сказала она. Затылок напрягся. — Его жена вышвырнула и разводится с ним. — Затылок побагровел, и Лампа продолжила безжалостно: — Так что ты можешь возвращаться домой, он не посмеет тебя тронуть. Он тут на птичьих правах, если что — мигом вылетит.

Полковник рывком поднялся с табуретки и прежде, чем Венечка успел испугаться, зашагал на кухню. Лампа проводила его взглядом.

— «Зиночка, эта неблагодарная женщина выставила меня из собственного дома! — передразнила она противным писклявым голоском. — Я уже месяц живу в казармах и питаюсь в столовой, Зина, у меня язва, я не могу так жить!»

Венечка фыркнул.

— Нет уж, наслаждайся сама этим цирком, я, пожалуй, у Олега останусь.

— Такого шоу больше нигде не найдешь, это праздник каждый день, — сказала Лампа поучительно, чавкая жвачкой.

Динамика в семье и впрямь изменилась до неузнаваемости за время его отсутствия. Кажется, венечкин аутинг стал той первой косточкой домино, вслед за которой посыпались стройные ряды всеобщих иллюзий. Что ж... За время общения с Князем Венечка успел проникнуться силой открытости, кристальной прозрачности. Здоровые отношения могли существовать только так, прочее — фасад, за которым копятся обиды и обманутые ожидания. Хорошо, что мама сбросила розовые очки, и хорошо, что Полковник трезво оценивал свои перспективы; Лампа права, наблюдать за развитием этого романа будет по меньшей мере интересно.

— Венечка, котик, иди кушать, — позвала мама, высунувшись из кухни, — еда остывает, давай скорее, сыночек.

Мама сюсюкала больше обычного, кажется, компенсировала. Картошка пахла божественно. Встряхнувшись, Венечка послушался.

Полковник с мрачным видом сидел за столом и пил кефир. Под глазом у него красовался внушительный фингал, опухшая губа гармонично дополняла картину знакомства с Князем. Хмыкнув, Венечка сел напротив отца и принялся за еду.

— Господи, нарожаешь детей, а все равно в старости стакан воды некому подать, — сказал Полковник в пространство. — Старшая — шалава, в Эмиратах сиськами трясет перед обезьянами черножопыми. Младшая — дура, связалась с аферистом, он квартиру у нее отжал, дегенерат, осталась на улице голая-босая. Сын — хуесос...

Венечка невозмутимо жевал. Только инстинкт самосохранения удерживал его от какой-нибудь нелепой провокации. Полковник задумчиво потер фингал.

— Подумать, так из всех ты самый разборчивый, этот твой по крайней мере мужик, хоть и пидор.

В коридоре прыснула Лампа, Венечка хмыкнул. Он мог бы поклясться, что даже мама немножко улыбнулась, порхая от холодильника к плите и от плиты к мойке. Полковник наконец посмотрел на Венечку и пригрозил сурово:

— Блядовать вздумаешь — я тебе этими самыми руками шею сверну, как кутенку.

— А не поздновато ли вы, папаша, решили моим воспитанием заняться? — спросил Венечка.

Мама подложила еще картошки им обоим, вклинив раскаленную сковороду в небольшое пространство над столом и оборвав их зрительный контакт, и не то из-за этого, не то сдавшись под весом аргумента, Полковник промолчал.

Из всех семейных обедов, ужинов и завтраков этот, кажется, был самым диковинным.



***


Полковник, как оказалось, уже некоторое время придирчиво изучал строительный рынок в поисках конторы, которой можно было бы доверить проект новой казармы. Неясно, что в итоге убедило его связаться с «Тишиной»: то ли он счел, что гендиректор, которому в жертву принесена задница единственного сына, легче прогнется и в правильный карман распилит бюджетные средства, то ли и вправду по-военному впечатлился, получив в табло. Для себя Венечка отметил, что за денежными потоками он, как официальная совесть Князя, наблюдать должен будет особенно пристально.

Впрочем, для того, чтобы нагнуть Коновалова, яйца у Полковника были недостаточно большими, стальными и волосатыми.

Венечка хмыкнул. Это будет, по меньшей мере, веселый проект.

Он собрал рюкзак иначе, чем планировал. Не стал брать легкую одежду — только то, что носил сейчас, и сунул пару книг, от которых подумывал отказаться. Двери родного дома были для него открыты; приехать за очередными шмотками, за весенними ботинками — чем не повод повидаться с мамой и сестрой? Особенно — с сестрой: ни он, ни Лампа в жизни не признались бы в теплых чувствах друг к другу, и все же было приятно перекинуться парой фраз с этим мелким чудовищем.

— Лесников из седьмого «Б» пригласил меня в боулинг, — сказала Лампа мечтательно, пока он завязывал шнурки в коридоре.

— Это тот самый, который тебя донимал?

Лампа пожала плечами:

— Ой, ну мальчишки такие дураки в этом возрасте, что с них взять...

— Если он тебя обидит, скажи мне.

Оценивающе оглядев его с ног до головы, Лампа коротко кивнула. И на том спасибо, что не усомнилась в его физических возможностях поставить на место тринадцатилетнего пиздюка. Венечка взвалил на плечо рюкзак, вышел на лестничную клетку и вызвал лифт; сестрица выскользнула за ним следом, прикрыла дверь.

— Покажешь своего парня? — спросила она, хлопая ресницами. — Я тебе рассказала про своего, давай ты теперь!

— Только через мой труп, — по привычке отозвался Венечка, шагнул в лифт, и минуту спустя уже выходил во двор.

Как многое изменилось всего за пару дней... В прошлый раз он стоял у подъезда потерянный, опустошенный, и вокруг все плыло, текло, теряло очертания. Теперь мела такая метель, что можно было потерять себя самого, лишь сделав шаг, но на душе было спокойно. Венечка побрел к остановке знакомыми с детства тротуарами, он мог пройти этот маршрут хоть на ощупь.

В маршрутке он сидел у залепленного слякотью окна и наблюдал, как на огромной меховой шапке пассажира впереди тают снежинки. Медитативное зрелище! Городской снег выглядел совсем иначе, чем тот, в поле. Венечка хмыкнул. Он опасался, что вспоминать маленькое приключение будет неловко, но теперь оно казалось забавным.

В кармане лежал возвращенный Полковником телефон, Венечка написал Князю, что едет, и потом лениво перебрасывался с ним сообщениями из метро. Странно, непривычно думать о квартире Князя как о своем доме, но он ехал домой. К ним домой; внутри все сладко ныло от этой мысли.

На поверхности все еще мело, будто кто-то невидимый хорошенько встряхнул стеклянный шар с блестками в глицерине и теперь наблюдал, как маленький вихрь кружится, потихоньку опускаясь на дно. Зонты в руках людей превращались в белые купола. Мир иллюзий; год назад Венечка и сам затерялся бы в них, но теперь в жизни было что-то... настоящее. И вокруг этого настоящего можно построить будущее.

Уже подходя к дому, Венечка вздрогнул: у поворота во двор стоял Артур.

Венечка ускорил шаг, всем видом показывая, что не желает разговаривать, но Артур поднял руки, будто пытаясь его успокоить, и что-то в его виде заставило Венечку остановиться. Артур казался потухшим. Дерзость и чувство собственного превосходства исчезли из его взгляда.

— Я пришел с миром, — сказал он донельзя хрипло и очень тихо, будто потерял голос, — дай мне сказать пару слов, и больше я не побеспокою ни тебя, ни его. Я пришел попрощаться.

Очередные игры манипулятора? Артур собирается использовать его в качестве гонца, раз Князь не желает с ним разговаривать? Венечка скрестил руки на груди. Он был готов ко всему: к ультиматуму, к угрозе самоубийством, к драке, к шантажу, к мольбам, но не к этой печальной серьезности, несвойственной Артуру — слишком искренней она казалась.

— Скажи ему... или не говори, он так или иначе не захочет ничего слушать. Скажи, что он всегда будет для меня особенным. Мне жаль, что у нас ничего не получилось. И наверное, он был прав... во всем. Кое-что случилось...

— «Кое-что?»

Артур поморщился, нехотя размотал шарф, и Венечка ахнул при виде багровой полосы поперек его шеи.

— Князь говорил, что однажды я доиграюсь... да в общем, не важно. Просто мне придется несколько пересмотреть свои взгляды на жизнь.

Он поправил шарф, поднял воротник, прячась от холодного ветра.

— И что дальше?

— Не знаю. Я уеду домой на некоторое время. Дикая глушь, безбожно скучное, запущенное место... но мне сейчас, наверное, нужно именно это. Перестроиться. Побыть в прошлом, прежде чем планировать будущее. Это тяжело — собрать себя из кусочков. Отпустить все, что делает меня мной... Все и всех, — Артур вздохнул, отвел взгляд, будто говорить было мучительно: — А ты... Ты должен быть для него идеальным, понимаешь? Ты должен делать его счастливым, обязан. Сделай это ради меня, и больше я ничего не прошу.

Венечка сделал глубокий вдох и долгий выдох.

— Я ничем тебе не обязан, это раз. Идеалы у всех разные, это два. Насильно сделать человека счастливым не выйдет, это три. Но я могу обещать тебе вот что: я буду честен с ним и с собой, и я буду рядом с ним, пока это приносит радость нам обоим.

Ветер занес ботинки поземкой, Артур переступил с ноги на ногу.

— Наверное, этого достаточно...

Помолчав, Артур неловко хлопнул Венечку по плечу и зашагал по тротуару прочь. Глядя, как ветер заносит снегом его следы, Венечка подумал, что они вряд ли увидятся снова. За «своего» человека нужно бороться — так, кажется, говорил Артур когда-то давным-давно; но иногда куда больше сил уходит на то, чтобы признать, что этот человек не твой, а чей-то еще.

Только с «твоим» можно быть собой.

Силуэт Артура растаял в кутерьме снежинок, и Венечка пошел в противоположную сторону — к дому. Там, в тепле и уюте, ждал его Олег.

Его Князь.

И это было офигенно.

Январь 2015 - август 2017

Комментарии

rosstag 2017-09-14 19:24:24 +0300

Мой голос Ваш, разумеется.

MARCH999 2017-09-14 20:56:14 +0300

конечно голосую! и еще много много раз спасибо!

Veda 2017-09-14 22:22:53 +0300

Крия, голосую, жаль что можно только один раз! И тысячу раз спасибо!

Nellija 2017-09-14 23:29:06 +0300

Да уж, давно я таких подвигов не совершала, а именно регистрацию ). На ФБ два года гостем маячила, пока решилась. Крия, этот "подвиг" я посвящаю вам и вашей работе!). Вот жеж, зацепила! Спасибо!

хихикалка 2017-09-15 12:13:33 +0300

Спасибо.

Tigress 2017-09-15 14:13:43 +0300

Второй день читаю - не могу оторваться ))
Спасибо вам ) Мало таких текстов про Тему, которые хочется читать безотрывно, хотя все истории об одном и том же - отношения и чувства )

Крия 2017-09-15 14:28:48 +0300

Огромнейшее спасибо всем, кто голосует, мне ужасно приятно, что вы со мной ❤️

indiscriminate 2017-09-16 17:55:01 +0300

Потрясающе написано) Замечательный текст! Говорила это на дайри и ФБ, но повторить не грех. Ник там, правда, другой.

Крия 2017-09-19 19:30:35 +0300

Всегда рада видеть на всех ресурсах ❤️

latifa 2017-09-17 17:50:41 +0300

Безумно понравился ваш оридж, дорогой автор! Спасибо вам за него, мой голос ваш. Надеюсь, что вы порадуете поклонников еще не одним таким шедевром)

Крия 2017-09-19 19:33:01 +0300

Я тоже искренне надеюсь, что в дальнейшем мое творчество не разочарует! Приходите на дайри или на фикбук, там не много, но кое-что, может быть, найдете ❤️

Vitce 2017-09-18 15:27:18 +0300

Большое спасибо очень приятный и горячий оридж. Зашел и стиль и кинки, которые до этого никогда моими не были, а поди ж ты)

Крия 2017-09-19 19:35:09 +0300

Я придерживаюсь мнения, что не бывает плохой еды, бывают повара, которые ее неправильно готовят)))) Спасибо, что читаете ❤️

Kurilian Bobtail 2017-09-24 10:11:09 +0300

Потрясающая работа! Лучшее, что читала на конкурсе в этом году!

Крия 2017-09-28 14:33:37 +0300

Мимими, прямо нет слов, как приятно такое слышать ❤️ Спасибо большое!

Zateewa 2017-09-25 09:22:19 +0300

Это было офигенно, дорогой автор! Спасибо)

Крия 2017-09-28 14:35:39 +0300

Всегда рада! Спасибо, что читаете ❤️

Киссюшка 2017-10-01 20:28:15 +0300

Спасибо за совершенно потрясающую работу!

Крия 2017-10-02 18:41:24 +0300

Я очень рада, что вам понравилось! Надеюсь на новые встречи! ❤️