Они студентами были

Автор:  ~rakuen

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 63256

Пейринг: ОМП / ОМП, ОМП / ОЖП, ОМП / ОМП / ОМП

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Предупреждения: Hurt/Comfort, Гет, Групповой секс

Год: 2017

Число просмотров: 785

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Судьба — тётка неласковая. Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь, а она вдруг — р-раз! — как вышвырнет тебя из зоны комфорта, как раскатает по асфальту колёсами любви — света белого не взвидишь. Сквозь мрак пройдёшь, себя найдёшь, верных друзей обретёшь. Потом оглянешься назад: это я там был? Это я таким был? И от всей души скажешь злыдне-судьбе: «Спасибо!» Только ей-то что до твоих проклятий и благодарностей? У неё просто работа такая, сероволчья.

Примечания: Таймлайн истории: начало двухтысячных.

Замечание о порядке глав: события пятнадцатой главы хронологически происходят до событий четырнадцатой.

Глава первая, в которой Валька встречает Олега Воеводу и Серого Волка

Но жить в общаге хорошо!
В общаге хорошо!
Noize MC «Общага»

— Имя, фамилия?
— Валентин Захаров.
— Факультет, курс?
— Радиотехнический, первый.
— Первокурсникам общежитие не положено, — стандартно отреагировала комендант, по инерции продолжая перебирать стопку пропусков. Окончательно упавший духом Валька — так и знал, что ничего не получится! — собрался уходить несолоно хлебавши, но она вдруг нахмурилась: — Погоди-ка. На тебя действительно был приказ. Держи, — жёсткий картонный прямоугольник неприятно царапнул по ладони острым углом.
— Четыреста седьмая секция, четвёртая комната.
— А ключ?
— Сам сделаешь, — отмахнулась комендант. — Так, подпиши здесь.
Валька подписал.
— Скажи за дверью, что следующего я сама позову.
— Х-хорошо, — и всё? Три часа в душной, нервной очереди — ради трёх минут в кабинете? — Спасибо. До свиданья.
Его проводило ответное пустое «До свиданья».

Четыреста седьмая секция подразумевала подъём на четвёртый — последний — этаж общежития. Непростое дело, если у тебя в руках объёмная, тяжёлая сумка с вещами. Валька стиснул зубы, отрывая поклажу от пола, и приставными шагами побрёл к лестнице.
Первокурсникам, по крайне мере до зимней сессии, жильё от университета и в самом деле не полагалось. От трат на съём квартиры Вальку спасло только то, что в ректорате у отчима обнаружился старый армейский товарищ. Он-то и поспособствовал подселению чудом прошедшего по конкурсу студента третьим жильцом в комнату 407/4. «Надеюсь, дверь открыта, — умаявшийся подъёмом Валька смахнул со лба испарину. — И соседи окажутся нормальными, а не как обычно с моим везением», — он затащил сумку в секцию. Осмотрелся: общага и есть общага. Выщербленная плитка на полу, грязно-бежевые стены, тусклая лампочка под потолком. Догадаться о «прелестях» санузла было не менее просто. «Ох-ох-ох, чтож я маленьким не сдох?» — будущий жилец подволок поклажу к двери с цифрой «4». Аккурат под номером к крашенному-перекрашенному дереву был привинчен компьютерный винчестер без крышки. Валька крутанул диск, инородно блестящий в этом тусклом царстве: «Интересные товарищи здесь обитают», — и повернул дверную ручку.
— Привет, — «Надо было постучать».
— Привет, — недружелюбно отозвался широкоплечий светловолосый викинг, заваривавший чай в кухонном закутке комнаты. — Тебя что, мама с папой стучать не научили, когда к посторонним людям в дом заходишь?
— Научили, — ощерился Валька. — Только это теперь и мой дом тоже.
— О как! — викинг насмешливо заломил бровь. — Слышь, Серый, у нас пополнение!
— Слышу, — из глубины комнаты вышел второй её обитатель. — Привет. Первый курс?
— Ага, — Валька настороженно переводил взгляд с одного собеседника на другого.
— Не напрягайся так, — хмыкнул Серый. — Мы люди не злые, просто не любим, когда к нам незнакомые граждане без предупреждения вламываются.
— Я не вламывался! — «Молчи, ой, молчи, дурак!».
— Норовистый первачок нам попался, — прицокнул языком викинг. — Как тебя зовут-то, новосёл?
— Валентин.
— Я Олег. А это Серый Волк.
— В смысле? — Валька решил, что неправильно расслышал.
— Сергей Волк, — уточнил Серый представление приятеля. — В свою очередь, Олежа у нас Воевода — и по фамилии, и по должности.
— А я просто Захаров, — собственная обычность показалась банальной до предосудительности.
— Ну-с, со знакомством, — подвёл итог Олег. — Разувайся и проходи, будем тебе место искать.

Не зря Вальке не понравилось слово «искать».
— А где третья кровать? — упавшим голосом спросил он.
— На балконе. Чтоб зря пространство не занимала.
Да уж, пространство в этой комнате было на вес золота. Вдоль правой и левой стен, от окна к выходу отзеркаливали друг друга два стола, два кресла, две тумбочки и две кровати. Дальше шла перегородка из шкафов, и у Вальки даже идей не было, где здесь можно разместить что-то ещё.
— У тебя комп есть? — между тем поинтересовался Олег.
— Нет, — новый жилец самовольно открыл балкон и высунул нос наружу. Кровать действительно стояла там, правда в виде сетки и двух спинок, прислонённых к стене. «Как же я её собирать буду?» — у Вальки окончательно опустились руки. Он никогда не был силён в слесарной работе, но, наверное, для этого нужны отвёртка и болты. Спросить, вдруг у соседей имеется инструмент? Валька обернулся в комнату и слегка обалдел: Серый деловито скатывал с одной из кроватей матрас вместе с подушкой и одеялом. Переложил получившийся ком на соседскую и небрежно указал новичку: — Займёшь эту. Глобально-постельное тебе выдадут у завхоза; бельё, естественно, своё.
— А?.. — «ты как же?»
— Это на цокольном этаже, спросишь охрану — расскажут, — неправильно понял Валькино междометие Серый.
— Серёг, ты что задумал? — грозовым скандинавским божеством нахмурился Воевода.
— Рационализацию. Так, Олежа, освобождай второй свой шкаф.
— Офигел? Там всё нужное!
— Если только бомжам на свалке. Сто раз говорил: убей в себе Плюшкина, к образу не подходит. Захаров, давай, не тормози. Достоишься, пока Шурочка на обед свалит.
— Ага, — разморозился Валька. — Иду.
Он бочком выбрался в секцию, начал обуваться и снова завис, разглядывая шнурки кроссовок так, словно не знал, что с ними делать. Прошло всего полдня в новом статусе студента, а стрелка на счётчике моральных сил уже болтается около нулевой отметки. «Будем надеяться, это в начале так, пока не пообвыкнусь. А потом станет легче».

Чёрта с два. Не стало.
читать дальше
***

Из целой и разобранной кроватей Серый собрал одну двухъярусную, вместе с Олегом притащив откуда-то четыре полутораметровых стальных угольника, горсть болтов и дрель со сверлом по металлу. Соседи выделили Вальке шкаф, разъяснили нехитрую политику организации быта и питания в этой комнате, после чего сочли долг гостеприимства исполненным. Дальше новосёлу предполагалось выгребать самостоятельно, что получалось у него откровенно плохо.

Валька оказался совершенно не подготовлен к студенческой жизни. Он не умел быстро писать и вычленять из пространных речей лекторов главное, поэтому его лекции напоминали врачебные записи с лакунами для пропущенных кусков текста. Там же, где преподаватели диктовали с приемлемой скоростью, львиную долю материала составляли зубодробительные формулы, в которых первокурсник терялся, как в китайской грамоте. Даже физкультура шла со скрипом: ни подтянуться, ни пробежать на норматив он не мог. Конечно, кто-то другой не стал бы особенно переживать: лекции можно попросить у более расторопных одногруппников, к сессии или вникнуть в суть сдаваемых предметов, или написать шпаргалки, а зачёт по физре обменять на материальную «помощь кафедре». Валькина же беда была в том, что он, во-первых, слишком серьёзно ко всему относился, во-вторых, жутко стеснялся кого-то о чём-то просить, а в-третьих, над ним дамокловым мечом висел договор с отчимом: после первой сессии никакого денежного довольствия. Поэтому либо сдавай экзамены на стипендию, либо ищи подработку, либо учись питаться святым духом и телепортироваться в пространстве.

Который день Валька просыпался и ложился спать с мыслями о собственной бесполезности. Он настолько глубоко увяз в их трясине, что совсем перестал замечать светлые моменты жизни. На дворе же стояло ласковое бабье лето с непременными паутинками и дымным запахом листвы, с пронзительно-высоким небом и бледным нежарким солнцем. Студенческий городок находился практически за городом; с трёх сторон его обступал сосновый лес, и в открытые окна аудиторий частенько залетали гостьи-синички. Сумей Валька переключиться: посмотреть по сторонам, вдохнуть поглубже чистый осенний воздух, улыбнуться стайке галдящих воробьёв — и лежавший на сердце груз переживаний сделался бы легче. Но, например, сегодня он был чересчур поглощён пережёвыванием очередного прокола на лабораторной по физике и поэтому брёл в общежитие, глядя исключительно на растрескавшийся асфальт под ногами.
Дверь в комнату оказалась заперта — ещё один повод к самобичеванию: три с лишним недели прошло, почему он до сих пор не сделал ключ? «Потому что для этого надо просить образец у Олега или Серого, а я…» — Валька обессиленно прислонился к стене. Отношения с соседями были следующей гранью непростой студенческой жизни.

Оба старожила комнаты 407/4 учились на четвёртом курсе в одной группе. Более того, они были земляками и дружили едва ли не с младшей школы. Должно быть из-за этого рядом с ними Валька так ярко ощущал себя навязанным, незваным чужаком.
Внешне Олег и Серый разнились днём и сумерками: широколицый синеглазый красавец-северянин и скуластый житель средней полосы с будто присыпанной пеплом русой шевелюрой, с переменчивыми серо-сине-зелёными глазами. Первый — прирождённый лидер, вожак сплочёной компании, твёрдой рукой правивший четыреста седьмой секцией. Второй — скорее одиночка, вещь в себе: вроде бы со всеми, но в то же время отдельно. Однако эти двое понимали друг друга с полуслова, полужеста, могли спорить до хрипоты, но никогда — ссориться. Уж на что Валька не страдал от отсутствия близких друзей, здесь он частенько ловил себя на противном, неуместном чувстве зависти. Хотя лично ему от этой дружбы было больше вреда, чем пользы: какого бы мнения не придерживался каждый из соседей в отдельности, против внешних обстоятельств они всегда выступали единым фронтом. И Валька, на свою беду, оказался как раз таким обстоятельством.

Отчего-то Олег с самого начала невзлюбил новичка. То ли из-за того, что тот нахамил при знакомстве, то ли из-за отданного шкафа, то ли ещё по какой причине. В отместку он задался целью максимально усложнить Валькину жизнь и успешно воплощал замысел в реальность. В чём-то ему помогала сама общежитская действительность: здесь было не принято прекращать шум раньше полуночи, а «жаворонок»-первокурсник начинал клевать носом уже в девять. Или по отношению к продуктам: тезисы «всё кругом народное» и «в большой семье клювом не щёлкают» часто приводили к неприятным казусам. В частности, к тому, что переданных мамой с автобусом продуктов хватило на жалкие четыре дня вместо двух недель. Душа у Олега была широкая, поэтому он не стеснялся угощать приятелей общим содержимым холодильника. Но и этого ему было мало.
Иногда вернувшегося с поздних пар Вальку встречал громкий возглас: — О, Валёк! Мы там тебе перекусить оставили, ты только прибери после себя, ладушки?
«Ладушки-оладушки», — две затерявшиеся в сковороде ложки макарон по-флотски или плещущийся на дне кастрюли половник супа никак нельзя было считать полноценной едой. Зато отдраивать жирную, подкопчёную посуду приходилось по полной программе.

Впрочем, постепенно новичок адаптировался: научился засыпать в любом шуме и почти перестал стесняться намазывать не им купленное масло на остатки не им же купленного хлеба. Тогда Олег придумал себе новую забаву: пиво. Сам-то Валька не пил, да ему и не предлагали, однако соседи любили устраивать себе вечерами культурный отдых с бутылочкой пенного напитка и зарубом по локальной сети в «Героев» или «Контру».
— Получи, фашист, гранату! — довольный Олег не глядя протягивал назад руку с высокой кружкой, чтобы чокнуться с копирующим его жест верным соратником. — Эй, Валёк, не в службу, а в дружбу — дёрни-ка нам за пивком!
— Я пас, — негромко поправлял товарища Серый, и в чём-то Валька был ему за это благодарен: одна бутылка очевидно стоила дешевле двух.
Однажды он попробовал заикнуться о деньгах, но сосед только рукой махнул: — Не парься, со стипухи отдам!
Формулировка означала «никогда», и, обречённо бредя к киоску, Валька клялся себе, что этот раз — последний. Решимости для отказа хватало ровно до следующей «просьбы» Олега: ведь «нет» подразумевало обострение конфликта, а конфликтовать по касающимся непосредственно его поводам Валька мог только перешагнув некий стрессовый порог. Как это случилось в день заселения или прошлой зимой, с отчимом.

Второй раз мама вышла замуж год назад. Сын вырос, она ещё молода — каких-то тридцать восемь лет! — так отчего бы не согласиться на предложение хорошего человека, который давно оказывает ей знаки внимания? Пускай у счастливого жениха на редкость натянутые отношения с будущим пасынком — это не более, чем временные трудности. Пройдёт время, и они найдут общий язык.
Конечно, Валька честно старался избегать острых углов в общении с отчимом. Обычно он отмалчивался в ответ на мелочные придирки и лекции «как надо жить», но подспудное недовольство рано или поздно должно было вырваться наружу. Так и случилось в тёмном, пронизывающе-ледяном декабре: неприятная неделя в школе, жирный суп-харчо из баранины на ужин, высокомерная, презрительная речь сводного родственника.
— Хватит меня учить! Вы мне никто и звать никак!
Тогда отчим без лишних слов взял бунтаря за шкирку и выставил на холодный, всеми ветрами продуваемый балкон: «Поостынь, парниша. Захочешь извиниться — постучишь».
Когда прошёл час, а строптивый подросток и не думал проситься обратно, встревоженные взрослые сами открыли дверь. Заиндвиневший Валька обнаружился сидящим на корточках в самом дальнем от входа углу. Он позволил завести себя в домашнее тепло, но на все мамины вопросы и причитания упорно молчал, а ночью свалился в лихорадке начавшейся пневмонии.
С тех самых пор отчим больше не читал ему нотаций.

— Захаров? Ты что под дверью маринуешься?
Вопрос вернул Вальку из мрачных воспоминаний о прошлом в чуть менее мрачное настоящее.
— Да вот, — скрипнул он, — ключа нет.
— Потерял? — нахмурился Серый. Интересно, куда мог запропаститься его неразлучный приятель?
— Не сделал пока.
— За целый месяц?!
Валька опустил голову, безосновательно чувствуя себя виноватым. Ну вот такой он малодушный человек: откладывает неприятные вещи до последнего, предпочитая мириться с неудобствами, пока не станет совсем поздно.
Не в характере Серого было подробно расписывать людям, какие они идиоты; обычно эту обязанность с удовольствием брал на себя Олег. Поэтому Валькин сосед без дальнейших комментариев открыл дверь и отстегнул свой ключ от общей связки: — Держи. Где ремонт обуви знаешь?
— Нет, — от неожиданности растерялся Валька. Хотя, если подумать, то Серый его никогда не шпынял. Презирал за слабохарактерность — да, возможно, но в своих поступках оставался нейтральным.
— Обойдёшь общагу: на противоположной стороне есть дверь с табличкой, не перепутаешь. Минут за двадцать тебе сделают дубликат.
— Ясно. Спасибо, — Валька дёрнулся едва ли не галопом бежать, только бы не причинять благодетелю долгих неудобств, но Серый снова, будто по обязанности заговорил: — Скажешь дядь-Вите, что ты друг Серёги Волка. И потом даже не заикайся об оплате, понял? Обидишь.
— Понял. Я пойду?
— Иди, кто ж тебя держит?
Валька сорвался с места. «Друг Серёги Волка, — упругими мячиками скакали по ступенькам мысли. — А может, всё и вправду наладится?»

Глава вторая, в которой подчёркивается полезный эффект благородных поступков

Делай добро и бросай его в воду. Оно не пропадёт — добром к тебе вернётся.
м/ф «Ух ты, говорящая рыба!»

Валька терпеть не мог глубокую осень. Светает поздно, темнеет рано, холодина, слякоть. Если ветер, то обязательно в лицо и пробирает до костей; если дождь, то в ботинках хлюпает — бр-р-р! Вот почему обычно он старался проскочить расстояние от корпуса университета до общежития как можно быстрее, глядя под ноги, а не по сторонам: не влететь бы на скорости в какую-нибудь младшую сестрёнку Байкала.
И что за чёрт дёрнул его в этот раз поднять голову на шум и бросить взгляд в сторону здания столовой? Там, в углу между высоким крыльцом и стеной, собачья свора зажала какого-то мелкого зверька. «Кошка? Блин, а ведь порвут». Всего три дня назад был похожий случай: тогда от несчастной твари остались рожки, ножки и клочки шерсти. Валька против воли остановился. В принципе, человеку в такой ситуации тоже не сладко придётся. «Мне что, больше всех надо?» — мелькнула подлая мыслишка, и Валька привычно запретил себе думать.
— А ну, пошли прочь! — заорал он, с топотом наступая на противника. — Прочь, кому говорю!
Псы отвлеклись, и их жертва воспользовалась моментом. Вот только побежала она не куда-нибудь подальше, а непосредственно к Вальке. Цепляясь коготками за одежду, стремительно взобралась ему на руки, и спаситель успел только растерянно пробормотать: — Ой. Котёнок, — как его окружила скалящая зубы свора.
Что делать дальше, Валька понятия не имел. Он крутился на месте, отмахиваясь сумкой на длинном ремне от поочерёдно наскакивавших собак, и холодел при мысли, как будет отбиваться, когда они сообразят действовать сообща. Особенно с учётом крепко прижатого к груди злосчастного кошака, из-за которого у Вальки оставалась свободна только одна рука. «Бежать нельзя, падать ни в коем разе нельзя — думай, думай!»
Осмелевшие псы стали кидаться с двух сторон одновременно, хватая человека зубами за плотную ткань джинсов. «Всё, кранты», — Валька умудрился заехать ботинком в челюсть особо настырной сволочи, как вдруг со стороны раздался громкий, пронзительный свист. Собаки инстинктивно шарахнулись назад, разжимая тесное кольцо, а вслед звуку воздух рассёк с силой пущенный камень. Снаряд метко врезался в бок крупной тёмной псине — видимо, вожаку. Тот взвизгнул, развернулся к новой опасности и получил второй удар уже в грудину. Снова злой свист; пёс, щеря зубы отступил, подавая пример остальной своре. Третий по счёту камень укрепил его в намерении ретироваться ни с чем: собаки оставили жертву и дружно побежали куда-то за столовую.
— Не порвали? — в глазах соткавшегося из стылого сумрака Серого медленно гасли зелёные волчьи огоньки.
— Нет, — Валька с трудом сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как у него начинают мелко подрагивать колени.
— Что ты умудрился с ними не поделить?
— Я… Вот, — начинающий гринписовец ослабил хватку и продемонстрировал котёнка. — Они его сожрать хотели.
— Ну, прямо-таки сожрать, — не поверил Серый. Почесал спасённого кота за ухом и вдруг хмыкнул: — Слушай, это же Настасьин зверь.
— Чей?
— Одногруппницы нашей, тоже в общаге живёт. Нет, точно её — смотри, белый «галстучек», «носочки», а сам чёрный. Короче, пошли возвращать животину.
— Пошли, — уныло согласился Валька. Вот ведь незадача: какие-то новые люди, знакомства, а его и так малость потряхивает от адреналинового выброса. Только не бросать же мелкого прямо здесь, на улице?
— Стребуем с неё чай плюс заплатку тебе на штаны, — продолжил Серый. Валька машинально посмотрел на свои ноги и лишь сейчас почувствовал холод от большой рваной дыры на штанине.

Кота звали Жориком.
— На самом деле он Джордж, Жорик только пока маленький, — объяснила хозяйка, выставляя перед гостями на стол ароматный домашний пирог.
Вальке Настя понравилась с первого взгляда. Настоящая русская красавица: стройная, как березка, с длинной русой косой и большими карими глазами в оправе чернейших густых ресниц. Жила она на третьем этаже соседнего крыла в уютной комнате-«двойке».
— Где Маргоша потерялась? — полюбопытствовал Серый, когда улеглись охи и ахи вокруг спасённого котейки, а с его спасителя едва ли не силой были сняты джинсы для починки.
— В город с Катькой уехали, — с неодобрением ответила Настя. — Приключений искать.
— Доищутся, — в тон ей поморщился одногруппник. — А нам потом разгребать.
Хозяйка предпочла не развивать тему дальше, вместо этого обратившись к Вальке: — Так это, получается, из-за тебя Воевода с комендантшей сквозь зубы здоровается?
— Не знаю, — захлопал тот ресницами, неловко поправляя обмотанное вокруг талии длинное покрывало, которое ему выдали в качестве временной замены штанов. — И почему сквозь зубы?
— Просто они с Серым в этой комнате с первого курса исключительно вдвоём обитали, а тут вдруг третьего подселили, — Настя выключила закипевший электрочайник, не давая сработать автомату. — Серёж, тебе пакетик или заварку?
— Как всегда.
— Валь, а тебе?
— Всё равно, — что ж, вот и нашлась ещё одна причина Олегу не любить пришельца. Валька сгорбился на стуле, пристально разглядывая бледный рисунок застилавшей стол клеёнки.
— Нелегко, да? — посочувствовала девушка, разливая кипяток по кружкам. — Олег, он такой. Честно, Серёж, до сих пор не понимаю, за что ты с ним дружишь.
— Дружат, Настасья, не за что-то, а просто так. Как, впрочем, и любят, — Серый методично придавливал ложечкой кружащие по поверхности чайные листочки к краю кружки, заставляя их опускаться на дно.
Настенька вспыхнула.
— Они встречались на первом курсе, — специально для Вальки сделал ремарку сосед. — С сентября по март. А потом разбежались.
— Потому что он невозможный! — возмущённо начала Настя и осеклась под тяжёлым асфальтово-серым взглядом. — Ладно, проехали. Пейте чай, кушайте пирог без стеснения, пока я схожу к девчонкам джинсы прострочить.
— Спасибо, — Валька пригубил тёмно-янтарный напиток, не чувствуя ни его температуры, ни вкуса. Вечно он всем мешает: маме, отчиму, соседям по комнате…
— Не бери в голову, — вполголоса, словно сам себе сказал Серый. — Пройдёт время, Олежа перебесится. Характер у него, конечно, не мёд с сахаром, но сам по себе человек он неплохой. Бери пирог, Настасья умеет печь.
— Ага, — вкусно, почти как дома. Жаль, аппетита нет.
— Удивил ты меня сегодня, Захаров, — раздумчиво продолжил сотрапезник. — Не ожидал я от тебя такой храбрости. Только когда в следующий раз будешь кому-либо на выручку кидаться, продумай получше свои действия.
— Постараюсь, — вздохнул Валька. — Просто если думать, то начнёшь сомневаться, трусить и в результате упустишь время. Поэтому я сразу делаю.
— Любопытный подход, — с неясной интонацией прокомментировал Серый. То ли одобрил, то ли в идиоты записал, но продолжать разговор не захотел. А потом вернулась Настенька и не без гордости продемонстрировала профессионально поставленную заплатку: — Отлично получилось, да?
— Как на фабрике, — подтвердил Валька, торопливо сбегая в душевую секции, чтобы наконец нормально одеться.
Он отсутствовал совсем недолго, но Серый с Настей всё равно успели сказать друг другу что-то такое, отчего с девичьего лица исчезла вся радость от хорошо сделанной работы.
— Ладно, нам пора, — Валька не успел толком войти в комнату, как его сосед уже поднялся из-за стола. — Спасибо за чай, было очень вкусно.
— И за заплатку, — добавил кошачий спасатель.
— Вам тоже спасибо за Жорика, — тускло улыбнулась котовладелица. — Возьмёте с собой остатки пирога? А то мы с Маргошей с завтрашнего дня на диете.
— Так это была лебединая песня? — беззлобно поддел её Серый.
— Что-то вроде, — Настенька вручила Вальке блюдо с выпечкой. — Посуду как-нибудь потом занесёшь, хорошо?
— Хорошо, — пообещал он. — Пока, береги Джорджа.
— Пока, постараюсь.
Серый же только кивнул на прощание.

***

На следующий день Валька умудрился забыть оформленные лабораторные по химии, поэтому на получасовом перерыве он со всех ног помчался в общагу, а не в заманчиво пахнущий свежими пирожками буфет.
По идее, соседям уже пора было быть на лекциях, однако комната оказалась открыта.
— Привет! — ого, у них ещё и гостья вдобавок!
— Привет, — натянуто поздоровалась сидевшая за кухонным столом пухленькая рыжая девица. Перед ней стояли кружка с нетронутым чаем и блюдо с одиноким кусочком подаренного вчера пирога. Напротив девушки восседал Олег, удостоивший пришельца высокомерным наклоном головы. Что бы не утверждал его друг, менять гнев на милость Воевода не торопился.
Пока Валька рылся в немалой стопке неряшливо исписанных бумаг, пытаясь сообразить, куда умудрился запихнуть лабораторные, разговор между Олегом и гостьей продолжился.
— Маргарита, ещё раз русским языком тебе говорю: то, что вы умудрились сбежать через окно в туалете, лишь в очередной раз подтверждает истину о том, кому больше всех везёт. А так отлюбили бы вас с Катериной по-всякому и хорошо, если не порезали бы.
— Ой, не преувеличивай! — попробовала отмахнуться собеседница.
— Я не преувеличиваю, я преуменьшаю. Короче, Марго. Посидите-ка месяц в студгородке, пока страсти не улягутся.
— Да какие страсти, это же просто смешно!
— Смешно было бы нам потом искать тех ребят. Надеюсь, вы им про себя ничего не наболтали?
— Пф, конечно, нет! Но Олег, послушай…
Тут Валька наконец нашёл пропажу и заторопился обратно в корпус, так и не узнав, получилось ли у Маргариты переубедить сурового Воеводу.

Пускай химию он понимал не особенно, зато её преподаватель без проблем принимала лабораторные, написанные от руки. Чего не скажешь об информатичке, которая принципиально ждала от студентов распечаток.
— Я не собираюсь разбирать ваши каракули, — безапелляционно постановила она, и готовый божиться о разборчивости своего почерка Валька моментально скис.
С компьютером он был даже не на вы, а на «простите, пожалуйста, я вас чуточку побеспокою». Ситуация усугублялась тем, что единственным местом, где у него имелась возможность набрать текст, была лаборатория информатики. На каждом занятии Валька выкраивал минуты, чтобы набить хоть абзац, но к концу полугодия в электронном виде у него имелась всего одна работа из пяти. Требовалось срочно принимать меры, если он хотел получить зачёт «автоматом».
Всю дорогу до общежития Валька решался: у них в комнате стояли целых два компьютера и принтер, оставалось лишь попросить владельцев об одолжении.
— Привет!
Ему ответили неопределённым мычанием: оба соседа сосредоточенно смотрели в мониторы. Валька переоделся в домашнее, поставил подогреваться чайник и понял, что дальше откладывать некуда. «Кого же просить?» — положив руку на сердце, он предпочёл бы обратиться к Серому, но тот, к несчастью, сосредоточенно рисовал в специальной программе нечто, похожее на печатную плату без элементов. Олег же, наоборот, без дела болтался по сетке, периодически выстукивая короткие ответы в локальный чат. «Была не была!» — выдохнул Валька и подошёл поближе.
— Олег, а можно мне немного за твоим компом посидеть, лабу набрать?
— Извини, Валёк, — лениво ответил Воевода, даже на секунду не оторвавшись от экрана, — я занят чутка. Серёг, тут Димон у народа спрашивает, где темы рефератов по философии брать.
— Напиши ему, что на лекции препода слушать надо, а не Маху за ляжки тискать, — сердито буркнул Серый.
— Сурово, — хохотнул его друг.
— Зато справедливо.
— А распечатать четыре листа можно? — во второй раз попробовал привлечь к себе внимание Валька.
— Без проблем, — Олег наконец повернулся к просителю. — Рубль двадцать, и давай дискету. Цени, кстати: тебе, как своему, скидка. Тридцать копеек за страницу вместо пятидесяти.
«Ценю, ценю», — Валька полез в сумку за бумажником и дискетой. Обидно, зато завтра будет хоть что-то для защиты.
— Всё! — Серый довольно откинулся на спинку кресла. — Олежа, твоё мнение?
— Красиво, — одобрил тот, заглядывая в монитор приятеля. — Только я думал, после вчерашнего ты ей слово «хуй» дорожками разведёшь.
— Сам разводи, если так хочется, — Серый сохранил проект и свернул программу. — А мне стипуха дорога как средство существования. Обкурим?
— Легко! — Олег полез в валявшуюся у него на столе мятую пачку. — Чёрт, закончились. Эй, Валёк!..
— У меня есть, — не дал ему договорить приятель. — Пошли уже.
— Пошли, — похоже, Воевода совсем позабыл об обещании распечатать злосчастные четыре странички.
— Да, Захаров, — вдруг обернулся с порога Серый. — Ты там набрать что-то хотел?
Воспрянувший духом Валька с энтузиазмом закивал.
— Садись, работай. Если разберёшься как, можешь распечатывать. За мой счёт. Ты же сделаешь мне скидку, а, Олежа? Как своему?
Олег заиграл желваками, однако промолчал.

***

Чирканье колёсика зажигалки. Первая затяжка, вызывающая однозначное желание сплюнуть, напоминающая: он терпеть не может вкус и запах табака.
— Карму перед сессией чистишь?
— Не угадал. Олежа, люди на то и люди, чтобы помогать друг другу.
— Ха-ха, очень смешно.
— Смейся на здоровье. Только твои тридцать копеек за лист — жлобство чистой воды, о чём ты сам прекрасно знаешь.
— Заговариваешься, Серый.
— Я — твой друг. Кто ещё без обидняков скажет тебе правду?

***

Когда боженька отмерял для души Валентина Захарова количество выпадающих в жизни приключений, то какой-то раззява-ангел, пролетая мимо, нечаянно толкнул патрона. У того дрогнула рука, и вот результат: Валька не умел не влипать в истории.
Сначала он обратил внимание на идущую впереди невысокую рыженькую девушку. Со спины было не разобрать, однако смутное ощущение, будто они знакомы, присутствовало. Пока Валька размышлял по этому поводу, его обогнали двое плечистых парней.
— Вика! Викуля! Да погоди ты!
Девушка сообразила, что обращаются к ней, обернулась, и Валька её узнал. «Маргоша. Но почему они сказали „Вика“?».
— Вот и свиделись, а, солнышко? — один из парней по-хозяйски приобнял Марго за талию. — Не ждала? Подружку-то где потеряла?
«Отлюбили бы вас по-всякому», — вспомнилось Вальке. И людей как назло никого вокруг, и до общаги ещё шагать и шагать.
— Валерик, ты всё не так понял, — пропищала Маргарита, пытаясь аккуратно вывернуться из-под державшей её руки.
— Серьёзно? — в голосе приятеля Валеры слышалась откровенная насмешка. — Тогда у тебя есть отличный шанс всё нам объяснить. Сначала по очереди, а потом одновременно. Идём, машина тут рядом.
— Не пойду я!..
Валька уже достаточно приблизился к живописной группке, но этих двоих никоим образом не смущало его присутствие. «Ты вот за кота вступился, а здесь человек», — дальше он не думал.
— Привет, Маргоша! Давно не виделись, какие дела?
— Привет! — она его не помнила, но ухватилась за разговор, как за спасительную соломинку. — Дела нормально, всё по-старому.
— Это хорошо. Проводить тебя?
— Д-да.
— Тогда идём. Ребята, вы же нас извините? — Валька с необычной для себя ловкостью выдернул Маргариту из недообъятия потерявшего бдительность Валеры.
— Ну-ка погоди, щегол! — угрожающе начал тот, и тут на сцене возникли два новых действующих лица.
— О, Маргоша! Что домой не идёшь? — Олег будто невзначай занял позицию между двумя группками. — Ребят, у вас какое-то дело?
— Дело, — процедил сквозь зубы товарищ Валерия. — К Викуле.
— Викуле? — с преувеличенным изумлением приподнял брови Воевода. — Да вы обознались! Её Маргарита зовут.
— Обознались, говоришь? — сжал кулаки Валера, и молчаливый Серый мягко переступил по мокрому асфальту, заслоняя Маргошу и Вальку.
— Конечно, обознались. Бывает, — доброжелательная улыбка на лице Олега слабо вязалась с синим льдом глаз.
— И впрямь, — приятель Валеры неожиданно оказался благоразумным человеком. — Извините, Маргарита. Валер?
— Угу, — тот нехорошим взглядом смерил всю студенческую компанию с головы до ног. — Извините.

Когда чужаки отошли на достаточное расстояние, внимательно смотревший им вслед Олег обернулся к девушке: — Ну, смешно тебе? Или я опять всё преувеличиваю?
Маргоша всхлипнула, тряпочкой повиснув на Валькиной руке.
— Значит так. С сегодняшнего дня чтобы в одиночку только в сортир ходила, понятно? Катьке я тоже скажу; феммы фаталь, блин, на мою голову.
— Олег…
— Теперь шагом марш в общагу. Валёк, в саму комнату её заведи, понял? Головой отвечаешь.
— А вы? — Валька ещё не до конца растерял свою смелость.
— Прогуляемся, — вместо Олега негромко ответил Серый. Друзья переглянулись и без дальнейших разговоров зашагали в ту же сторону, куда ушли Валерий с товарищем.
— Маргош, ты только не плачь… — поздно. Перенервничавшая девушка разревелась в голос, спрятав лицо на груди своего негаданного защитника.

***

Через три дня после инцидента с Маргаритой Валька в задумчивости возвращался с занятий. Настроение было средней паршивости: морально давили неначерченные чертежи и несданные лабораторные, которых как-то чересчур много скопилось за месяц до сессии. Он настолько ушёл в себя, что едва не врезался в вынырнувшего из-за угла Олега.
— О, Валек!..
«Мы там тебе ужин оставили».
— …ты прям вовремя. Давай, в темпе дуй в комнату.
— А что случилось-то? — но Воевода уже помчался дальше.
Валька пожал плечами, однако тоже заторопился вверх по лестнице.
Первым, что встретило его за дверью с разобранным винчестером и табличкой «4», стал умопомрачительный запах свежеприготовленной еды. «Картошечка!» — от вида большой сковороды с горой наложенной жарёхи у Вальки потекли слюнки. А ведь на столе ещё были открытая банка с соленьями, и щедро нарезанные ломти хлеба, и даже блюдечко нежно-розовых полосок сала.
— Захаров, ну-ка пропусти, — застывший на пороге Валька спешно посторонился, давая Серому возможность занести в комнату пышущую жаром разъёмную форму для выпечки.
— Ух! Это что?
— Шарлотка. Давай, переодевайся живее, пока не остыло. Куда ещё Олежу черти унесли?
— А какой повод? — в принципе, без разницы, если еда! много! и его позвали, но по правилам приличия всё-таки требовалось спросить.
— День рождения. Мой.
Стягивавший куртку Валька на миг застыл в нелепой позе.
— Э-э, поздравляю.
— Спасибо, — Серый озабоченно выглянул за дверь. — Ну, друг!
— Слушай, отчего такая конспирация, если не секрет? — приглашённый просочился в секцию, чтобы помыть руки.
— Оттого, что в этот день я хочу видеть и угощать исключительно тех людей, кого сам выбрал, а не всю нашу шайку-лейку.
И вновь Валька замер истуканом, тупо пялясь на струйку воды из-под крана. Сердце шумно бухало в груди: его тоже, тоже выбрали! Пускай из вежливости, пускай из-за чего угодно, только он — Валька — сейчас не пустое место, помеха, балласт… Поток сумбурных мыслей прервал Олег, вернувшийся в обнимку с медово-жёлтой гитарой.
— Обсчественность желает концерта! — заявил он, вручая инструмент имениннику.
— А кушать обсчественность не желает? — ворчливо поинтересовался тот. — Сколько можно ждать?
— Ш-ш, не шуми. Все на месте? Все. Остыть успело? Не успело. Так что для возмущения нет повода.
— Садись уже, логик. Захаров, тебе отдельное приглашение нужно?
Валька замотал головой, забиваясь в свой уголок.
— Приятного аппетита, — Серый никогда не любил лишнее словоблудие.

Ужин был божественным. Валька уплетал картошку за обе щеки, млея не то от вкуса, не то от эфемерного ощущения «своего» в компании соседей.
— Пивка бы, — вздохнул Олег. — Серёг, это несерьёзно: днюха — и без бухла.
— Вот поэтому мы сейчас и пируем в столь тесном кругу, — поучительно наставил на него вилку Серый. — Поскольку меня, как виновника торжества, днюха без бухла устраивает целиком и полностью. И вообще, пиво с шарлоткой плохо сочетаются.
— Испёк-таки? — с предвкушением сверкнул глазами Олег. — Ну, Валюха, повезло тебе нереально: наш именинник такие пироги мастерит — закачаешься.

Чаёвничать собрались в основной комнате, но прежде Серый веско сказал: — Посуда, — и Валька машинально напрягся. За три прошедших месяца он успел назубок выучить, кто здесь ответственная посудомойка. Однако вечер продолжил удивлять: тарелки-сковородку отмывали все втроём, пускай Олег и заметил, что это исключительно из уважения к новорожденному.
«Может, я сплю?» — думал Валька, откусывая от большого куска ещё тёплого бисквита. Теперь-то он понимал, чем так влекли Олегову компанию дружные посиделки в комнате 407/4. Двое её старших хозяев обладали воистину магическим умением создавать вокруг себя атмосферу нужности, сплочённости, пресловутого «один за всех — все за одного!». Валька чувствовал себя одиноким, замёрзшим путником, который, спотыкаясь, брёл по заснеженному тёмному лесу, и вдруг неожиданно вышел на поляну к жаркому костру чужой дружбы.
— Концерт! — потребовал расправившийся со вторым куском Олег, и Серый покорно взял гитару в руки. Перебрал струны, рождая звук, подкрутил колки. Потом с бирюзовым лукавством в глазах посмотрел на товарища, бархатно продекламировал: — Как писала Каренина в письме к Меpилин: «Колёса любви pасплющат нас в блин…», — и заиграл.

Это знала Ева, это знал Адам —
Колёса любви едут прямо по нам.
И на каждой спине виден след колеи,
Мы ложимся, как хворост, под колёса любви.


Следующий куплет пел Олег, потом снова Серый, а их незнающий слов, но захваченный энергичной мелодией сотрапезник беззвучно мычал в такт.
— Обсчественность довольна? — поинтересовался гитарист, отыграв последний аккорд.
— Пока нет. Давай-ка что-нибудь из Виктора нашего Цоя.
— Только не «Звезду», — наморщил нос Серый. — «Звезда», скажем прямо, уже всех достала. О, точно! Захаров, это для тебя.
«Для меня?» — вспыхнул Валька и поспешно спрятался за пустой чайной кружкой.

Ночь коротка, цель далека,
Ночью так часто хочется пить,
Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька,
Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить.

Доброе утро!
Последний герой.
Доброе утро!
Тебе и таким как ты,
Доброе утро!
Последний герой.
Здравствуй!
Последний герой.


Олег подпевать песню не захотел, только Валька почти не обратил на это внимания. Всем своим существом он вслушивался в хрипловатые интонации исполнителя, желая запомнить слова и рифмы, — никто, никогда не пел ему песен, пусть даже таких горьких в своей правоте.
Следующим был «Орбит без сахара», который иногда крутили по радио в маршрутках, потом ещё что-то. Шумели в секции; Серый полушутливо жаловался на усталость драть горло, а Олег снова многозначительно вспоминал о пиве, как о лекарстве от всех напастей. Только их вынужденного «спонсора» такие разговоры больше не напрягали; он крепко верил: сегодня невозможно случиться плохому. Завтра — о, завтра ему в красках припомнят вечер вынужденного перемирия. Но пока Валька был просто очень-очень счастлив и старался не позволять пессимистичным мыслям омрачать это столь редкое в последнее время настроение.

Глава третья, в которой Серый узнаёт цену необдуманных слов, а Валька едва не совершает огромную глупость

Пусть она будет, Господи, мне наградою, пусть в ней вечно таится искомая мною сила.
Пусть бы из холодного ада, куда я падаю, за минуту до мрака она меня выносила.
Вера Полозкова «Птица»

То, что комната оказалась заперта, было необычно: соседи практически всегда возвращались в общагу раньше Вальки. «Свалили куда? — но на кухоньке нет и намёка на готовившийся сегодня ужин. — Неужели до сих пор на парах?». В таком случае, это отличная новость — он как раз успеет по горячим следам дооформить сегодняшнюю лабораторку по физике.
К сожалению, долго наслаждаться свободой не вышло: из секции послышался шум, и в комнату 407/4 вошли её старшие хозяева.
— Нет, ну как я Борисычу на последний вопрос ответил, а? Он едва карандаш от злости не сломал, — сияние самодовольной гордости Олега легко затмевало тусклую кухонную лампочку.
— Да молодец ты, молодец. Герой всея потока, — устало подтвердил его верный друг, стягивая зимнее пальто. — Привет, Захаров.
— Привет, — Валька пожал протянутую руку. С прошлонедельного дня рождения Серый завёл обычай рукопожатия, будто наконец-то признав новичка.
— Здорово, Валюха! — Олег сделал вид, что только заметил третьего обитателя комнаты. — Ты даже не представляешь, какой зачёт я сегодня заработал практически на халяву!
— Через три года представит, — негромко вставил Серый. Ничего особенного, но живот неприятно повело: Валька и эту-то сессию не знал, как будет сдавать, а тут его будущими пугают.
— Короче, гуляем! — рубанул ладонью по воздуху счастливчик Воевода. — Валёк, с тебя пивко, с нас ужин.
У Вальки помертвело в груди. Если сейчас согласиться, то в ближайшие пять дней придётся кататься «зайцем» в общественном транспорте и сидеть на диете «что соседи поесть оставили».
— У меня денег нет, — обречённо зажмурившись, выпалил он.
— Да брось! — не поверил Олег. — Стипуха два дня назад была.
— В первом семестре стипендия не положена, — снова вклинился в диалог Серый, заставив друга состроить недовольную гримасу, но от своего не отступить.
— Слушай, ну я не верю, что вот совсем нет, — заговорщицки понизив голос, продолжил экзекуцию Воевода. — Уж на пару «Жигулей» найдётся, а, Валюха?
— На одни, — тут же последовало уточнение от его приятеля.
— Ладно, на одни — у Серёги обострение язвы совести. Всего одна несчастная бутылка, меня порадовать. Давай, Валёк, что ты ломаешься, как целка?
Бесполезно. Всё бесполезно.
— Хорошо.
— Ай, молодца! Настоящий товарищ, да, Серый? Эх, что бы нам сегодня этакого замутить? Может, плов?
Валька понуро полез в шкаф за курткой.

***

Когда за Захаровым закрылась дверь, Серый будто между прочим заметил: — Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Не надоело тебе?
— Ни капли, — оскалился Олег. — Погоди, к концу года он мне тапочки в зубах таскать будет. А то ишь! «Денег нет»! Говорил я тебе: испортишь мне воспитательную работу своим либерализмом.
— Олежа, ну какая воспитательная работа? С чего ты на него так взъелся?
— С того, — жёстко отрезал Воевода. — В любом коллективе есть альфы и омеги, и последние должны знать своё место.
По лицу Серого скользнула тень крайнего отвращения.
— Так трахни его и успокойся наконец, — зло бросил он, отворачиваясь к компьютеру. — Достал уже своим «В мире животных».

***

В финансовом плане Вальке неожиданно повезло: случилась оказия из родного города, с которой мама передала огромный баул «помощи бедному студенту». Кроме свежего постельного белья и обязательного продуктового набора в нём была половина «декабрьских» денег — сумма невеликая, однако чертовски нужная. Валька представил себе, с каким лицом отчим наблюдал за сборами, и зябко повёл плечами. Скоро, совсем скоро в материальном плане ему придётся рассчитывать только на себя, а значит кровь из носу, но сессию надо сдать без троек.
С самого первого сентября он ни разу не ездил домой. Даже Олег с Серым за это время сподобились дважды смотаться на родину, хотя добираться им было ощутимо дальше, чем Вальке с его двумястами километрами. Только если мама и скучала, то по еженедельным телефонным переговорам заметить это не получалось.

Он кое-как привык, приспособился к жизни в общежитии: необходимость стала лучшим учителем. Пускай порой бывало невыносимо, но Валька искренне полагал, что принципиально хуже быть не может. Ведь «хуже» означало переход от морального насилия к физическому, а на такое Воевода всё-таки способен не был. Тем более, его лучший друг теперь относился к новичку достаточно лояльно. Вальке даже в голову не приходил третий вариант, лежавший посередине между психологической формой дедовщины и мордобоем, поэтому он не сразу вник в истинную подоплеку происходящего.
Олег начал идти на непосредственный телесный контакт. Он и раньше не гнушался нарушением границ личного Валькиного пространства, однако без фактического соприкосновения. А тут в него будто бес вселился: то панибратски приобнимет, то встанет в узком проходе так, что не коснувшись и вдоль стеночки не проползёшь, то говорит вроде бы обычные вещи, только от тона волоски на загривке дыбом встают. Валька сколько мог старался не обращать внимания, убеждая себя: кажется, это всё кажется. Мантра с грехом пополам работала до тех пор, пока однажды Олег не зажал его в углу секции. Приподнял указательным пальцем подбородок жертвы, вынуждая смотреть в глаза, мурлыкнул какую-то очередную чепуху, и стало ясно как день: он настроен абсолютно серьёзно. Валька в ужасе рванулся прочь, с непонятно откуда взявшейся силой оттолкнув соседа, и до поздней ночи просидел на подоконнике замызганного окна пожарной лестницы, где в итоге его обнаружил зачем-то забредший в те края Серый. Хмуро спросил: — Ты тут ночевать собрался? — вынудив молча вернуться в комнату, поскольку на правдоподобную отмазку не хватило воображения.

Инцидент случился двадцать восьмого декабря, а двадцать девятого Олег с утра пораньше уехал в город. Он вернулся почти в обед, когда допечатавший последнюю работу по информатике Валька собирался на занятия.
— Это чёрт знает, как называется! — Воевода пылал праведным гневом. — У них нет билетов, представляешь? Даже на дополнительные рейсы!
— Олежа, не заставляй меня плохо думать о твоих умственных способностях, — Серый бросил медитировать на конспект каких-то лекций и поднял глаза на возмущённого друга. — Ты забыл, что на Новый год по домам разъезжаются все без исключения?
— Может, и забыл, — сквозь зубы процедил Олег. — Да пусть подавятся! Стоя поеду.
— Шесть часов на ногах колбаситься — ты, конечно, нереально крут, — сделал ему друг сомнительный комплимент. — Только не возьмёт тебя водила «зайцем». Слышал, вчера Колян рассказывал, как им гайки прикрутили в честь праздников?
Воевода яростно саданул кулаком по стене: — Бля! Меня матушка прикопает, если я батину днюху первого числа пропущу.
— Не буянь, не прикопает, — Серый встал с кровати. Достал из верхнего ящика тумбочки бумажник: — На.
Никогда прежде Валька не видел ошарашенного Олега.
— Билет?
— Билет, билет. Бери, кому говорю.
— Серёг, погоди, это ж твой. А ты как поедешь?
— Никак. Проведаю родину после сессии. Олежа, я задолбался стоять с протянутой рукой.
— Спасибо, — Олег взял бумажку. — Слушай, друг, я…
— Сочтёмся, — отмахнулся Серый, возвращаясь к своей тетради. — Сам знаешь, меня, в отличие от тебя, ждать там особо некому.

***

Воевода уехал тридцатого, напоследок одарив Вальку шутливым замечанием о том, что будет скучать и рассчитывает на взаимность. Однако весёлый тон не обманул бы и ребёнка: Олегу пришла в голову новая блажь, а он был не из тех, кто смиряет собственные желания.
Следующим камушком на Валькином надгробии стала начертательная геометрия. Он чудом умудрился сдать все чертежи, но четвёртого числа в расписании стоял экзамен, к которому пора было начинать готовиться. Валька открыл свои обрывочные, криво написанные лекции, прочёл страницу и понял, что не понимает ровным счётом ничего. Спохватись он раньше, можно было бы попросить тетрадку у кого-нибудь из педантично ведущих записи девчонок, однако встретиться им теперь предстояло только второго января, на консультации. И даже тогда, если какая-то добрая душа согласилась бы дать ему конспект, то выучить предмет за две ночи и день — нереально. Валька пару раз приложился лбом о столешницу и побрёл в вестибюль к телефону-автомату: он обещал маме отзвониться, когда сдаст все зачёты.
Трубку взял отчим.
— Здравствуйте, Роман Игоревич, — Валька закрыл глаза. — Можно маму услышать?
— Лара в больнице, — сухо ответили на том конце провода, и сердце рухнуло вниз подстреленной птицей.
— Что случилось?! — дьявол, сейчас ведь на автобусе хрен уедешь — все места распроданы. Если только электричкой, с пересадками…
— Ничего страшного, просто доктор решила перестраховаться и положила её на сохранение. Двенадцать недель какой-то принципиально важный женский срок.
«Срок? На сохранение?» — Валька сглотнул.
— Ясно, — выдавил он из себя. — Ладно, я после экзаменов позвоню.
— Звони, — безразлично ответил отчим и нажал отбой.
Валька ещё секунд двадцать тупо смотрел затёртый коричневый пластик в руке. Гудки, гудки… «Почему она мне ничего не рассказала? Даже словом, даже намёком?». В носу противно защипало, и Валька с силой опустил трубку на рычаг. Почему-почему — потому что плевать они на него хотели. Всё, вырос птенчик, пора давать ему пинка под зад: пусть летит во взрослую жизнь. Во рту стало горячо и солоно от крови из прокушенной щеки, но боли чувствовалось. «Ну и по хрену! Пускай рожают нового, воспитывают под себя, что хотят делают — я со своими проблемами сам справлюсь. Один».

***

Каждое утро, несмотря на погоду и продолжительность светового дня, Серый отправлялся на пробежку. Он просыпался в немыслимое даже для ранней пташки Вальки время — половину шестого утра, — бесшумно соскальзывал со второго яруса модернизированной в сентябре кровати, одевался, не включая свет, и уходил, чтобы вернуться через полтора-два часа. Иногда Вальку будили эти перемещения по комнате, иногда он спал настолько крепко, что ничего не слышал. Тридцать первого декабря, например, так и не принёсший отдыха сон тоже ушёл бегать вместе с соседом. Валька ещё немного поворочался в кровати, а потом вздохнул и встал. Умылся, на автомате щёлкнул кнопкой электрочайника, но вовремя понял: аппетит по-прежнему дрыхнет без задних ног. Никаких общественно-полезных занятий в такую рань не придумывалось, кроме как натянуть попавшуюся на глаза первой осеннюю ветровку и идти гулять.

Декабрь случился, как в бессмертном романе Пушкина: унылый, бесснежный и относительно тёплый. Валька брёл, куда ноги несли: сначала до корпуса, потом по надземному переходу через четырёхполосную магистраль, по которой уже во всю носились машины. На противоположной стороне располагался большой спортивно-оздоровительный лесопарк, чьи основные трассы подсвечивались фонарями. Валька мазнул взглядом по разноцветной схеме на щите при входе и углубился в хитросплетение грунтовых и асфальтовых дорожек.
Горбатый мост над неширокой рекой выглядел сказочной декорацией. Валька заглянул через перила вниз: вода — как чёрное стекло. Наверное, там глубоко. Он задумчиво пожевал губу. Может, на трассу вернее? Но, блин, кровь, мозги по асфальту — фу! К тому же вдруг кто-нибудь будет ехать, дёрнет рулём и сам улетит в кювет? Нет, такого брать на душу Валька не хотел. «Дурак я, нет бы зимнюю куртку надеть. Она тяжёлая, наверняка бы утянула». Ладно, не возвращаться же теперь. Валька неуклюже перелез через перила. Снова посмотрел вниз, привыкая к высоте, и шагнул.

Он не собирался сопротивляться, но когда ледяные воды сомкнулись над головой, инстинктивно рванулся к поверхности. «Нет!» — мокрая одежда и ботинки тянули вниз, это хорошо, теперь надо просто перестать барахтаться. Опуститься на дно, позабыть, как дышать, не обращать внимания на гул в ушах и багровые круги под крепко сомкнутыми веками.
У него почти получилось. Но тут рядом раздался второй «бултых!», и Вальку грубо сгребли за шиворот, вытягивая наверх. Он протестующе задёргался: не надо туда, там нет ничего, кроме душевной муки и тоски одиночества — только его желания, как обычно, никого не интересовали.
Воздух показался намного холоднее воды.
— Не рыпайся! — рявкнули на ухо, требуя смириться. Что поделать, раз родился невезучим, то таким и живи, самоубийца-неудачник.

Так же за шкирку его вытащили на берег чуть дальше по течению, свалили на песок мокрым задыхающимся кулем. Кашель рвал обожжённые водой легкие, не позволяя толком вдохнуть, конечности тряслись, как у больного Паркинсоном, делая нелёгкой простейшую задачу устоять на четвереньках.
— Живой? — прохрипели рядом, и Валька наконец-то посмотрел в лицо своему непрошеному спасителю.
— Зачем?! Ну зачем?! — речные капли мешались с злыми слезами.
От последовавшей следом оплеухи его швырнуло на землю — рука у Серого была тяжёлой.
— Зачем? Ты, придурок, ты что несёшь, вообще?! Жить надо, мудила, слышишь, жить!
— Жить? — Валька больше не делал попыток подняться. — Да пошла она в жопу, такая жизнь! С сессией пиздец, стипуха не грозит, а на какие шиши тогда существовать? Может, в шлюхи к твоему Олеже податься, пока силой не взял? За еду и доброе отношение? Хрен вам обоим, ни под кого я не лягу, лучше сразу сдохнуть! И мама, мама… — он захлебнулся несказанным. — Мама беременна, понимаешь, ты?! Я ни им с отчимом не нужен, ни себе, никому! Зачем мне жить?
— Идиот! — взвыл Серый, за грудки вздёргивая оратора в вертикальное положение. — Бля, ну какой же ты идиот!
Валька приготовился к новому удару, но вместо этого его вдруг отпустили.
— В общагу! — рыкнул спаситель. — Бегом, пока воспаление лёгких не заработал! Шевелись, ну!
Столько силы было в этом приказе, что дрожащий, спотыкающийся на ровном месте Валька действительно побежал.

***

Примерно на втором этаже ноги совсем отказались повиноваться, и до секции Серый фактически тащил спасённого на себе. Впихнул в комнату, отрывисто бросил: — Раздевайся! — а сам остался снаружи.
Задание оказалось не из простых: пальцы вдруг вообразили, что они протезы, и слушались с трудом. Валька успел всего лишь разуться да снять куртку, когда вернулся сосед. Ни мало не стесняясь присутствия хозяина, он распахнул Валькин шкаф, выгреб оттуда банное полотенце и какую-то сухую одежду. Всучил тряпочный ком выстукивающему зубами чечётку Вальке: — Идём.
«Куда?» — недалеко, всего лишь до душевой, полной горячего пара из-за открытого на максимум крана.
— Грейся! — за Валькой захлопнулась дверь. Он по выработавшейся привычке задвинул шпингалет и обессиленно прислонился лбом к влажному кафелю. Зачем это всё, какой смысл сохранять здоровье его жалкому телу? Но Серый приказал греться, значит выбора нет. Валька неуклюже развесил вещи по крючкам и залез под тугие, обжигающие струи.
Он совсем потерял счёт времени, но почти согрелся, когда в дверь коротко стукнули.
— Захаров, или ты через три минуты выходишь, или я ломаю замок к чертям собачьим.
Пришлось выключать воду.

Серый дожидался его в секции. Конвоем проводил обратно в комнату и отдал следующую команду: — В постель.
Валька послушно залез в свою оставшуюся расстеленной кровать. Опять начался озноб, но тут сверху легло второе одеяло, а под носом оказалась кружка с чем-то горячим и вкусно пахнущим.
— Чтобы выпил всё до дна, понял? И ни шагу из комнаты, пока я не вернусь.
Только сейчас до Вальки дошло, что его спаситель до сих пор был одет в холодные, мокрые вещи. Стало ужасно стыдно: почему хороший человек должен заболеть, выручая никому не нужного дурня? «Ну, положим, не такого уж и ненужного, как выяснилось», — Валька торопливо отхлебнул из кружки с питьём. Шоколад, горячий шоколад с молоком, корицей и чем-то непонятным, отчего во рту будто костёр развели. Странно, но само сочетание общежития и настоящего, не растворимого напитка в тот момент не показалось Вальке чем-то из ряда вон выходящим. Вместо этого он подумал: «Мама бы заварила мне чай с малиновым вареньем», — и в горле тут же встал комок, мешая нормально дышать. Брось ты это, убеждал себя Валька. Нельзя же до старости цепляться за женскую юбку. Ты взрослый, совершеннолетний человек… Только катящимся по щекам раскалённым каплям было плевать на данное обстоятельство.
Щёлкнула «собачка» открывшейся двери. Валька в два глотка допил шоколад и с головой зарылся в одеяла — не хватало опозориться перед Серым ещё сильнее.
Сосед немного пошумел на кухне, включил чайник и прошёл в комнату. Поставил перед Валькиной кроватью стул, уселся и коротко сказал: — Жалуйся.
Валька упрямо сжал губы.
— Захаров, я тебе жизнь спас. Хотелось бы знать, чему я обязан внеочередным подвигом.
Начинался рассказ связно, только уже на третьей фразе дыхание сбилось, выплёскивая дальнейшее путаными обрывками. Валька говорил об экзаменах и о договоре с отчимом, о том, что за целых три месяца ему ни разу не сказали о грядущем пополнении в семье, ни разу не позвали приехать. О том, что общаговское житьё сидит у него в печёнках, но альтернативы нет. И об Олеге (вот тут Серый сильно помрачнел, однако смолчал), о новом витке «холодной войны», вылившимся в такое, такое… Валька понял, что сейчас заревёт в голос и резко оборвал словоизлияние, закусив кулак. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуками просыпающегося общежития да прорывающимися всхлипами.
— Значит так, Захаров, — Серый тяжело встал со стула. — Твои проблемы с универом — фигня полная. Не ты первый сессию сдаёшь, не ты и последний. Если не дурак, то справишься: три дня нормальный срок, а конспект я тебе найду. Об Олеже вообще думать забудь — это моя забота. Семья же, — короткая пауза. — Поверь мне на слово: то, что она у тебя есть, любая, намного лучше, чем если бы её не было. А теперь прекращай рыдать и попробуй уснуть. Воды принести?
Валька шмыгнул носом и отрицательно дёрнул головой.
— На нет и суда нет. Всё, спи, — Серый вернул стул на место, сгрёб со стола сигаретную пачку и вышел из комнаты.

***

Валька провалялся в кровати весь день. То задрёмывал, то просыпался, но глаз не открывал, слушая, как деликатно открывается и закрывается входная дверь, как негромко позвякивает посуда на кухне. В основную комнату Серый зашёл только один раз в обед. Тронул Вальку за плечо: — Захаров? Там суп готов — поешь, пока не остыл.
Валька зашевелился, выбираясь из защитного кокона. Казалось, будто мышцы превратились в желе — такая слабость была во всём теле.
— Температуру чувствуешь?
— Нет, — он прочистил горло и более внятно повторил: — Нет.
Только Серый всё равно перепроверил, приложив запястье одной руки к Валькиному лбу, а второй — к своему.
— Тридцать семь максимум. Легко ты отделался.
— Спасибо, — Валька сообразил, что до сих пор так и не поблагодарил соседа. Даже если он не желал быть спасённым, то всё равно — тот ради чужака с моста в ледяную воду прыгнул, да и теперь выхаживает будто своего.
— Пожалуйста, — сосед немного подумал и добавил: — Захаров, я тебя настоятельно попрошу кое о чём. Если у тебя вдруг когда-нибудь возникнут непонятки с учёбой, или преподами, или общагой — ты говори нам… мне. Лады?
Валька кивнул, стараясь снова не развести сырость. Пряча глаза, встал и медленно, едва ли не по стеночке, ушёл на кухню.

За всеми страстями он умудрился позабыть, что сегодня Новый год. Напомнил ему об этом всё тот же Серый, занявшийся организацией праздничного стола прямо в комнате.
— Давай помогу! — Вальке стало совестно валяться бездельным бревном, однако главный по застолью, выкатывающий в промежуток между кроватями свою и Олегову тумбочки, лишь отмахнулся: — Лежи.
Угощение было не особенно богатым, но традиционный «Оливье» шеф-повар четвёртой комнаты сварганил. Хлеб, сыр, немного сырокопчёной колбасы, немного обычной «варёнки». Солёные огурцы и помидоры, а в качестве основного блюда — картошка-пюре и тушёные куриные окорочка. Валька ждал появления чего-нибудь алкогольного, но так и не дождался.
— С десертом прокол, — неохотно признался Серый. — Шоколадку утром растопил, а с творогом меня тёть-Поля подвела.
Валька не знал, кто такая тёть-Поля и при чём тут творог, однако расстраиваться не стал. И без сладкого вкуснятины хватало.
Ели, что называется, от пуза — кулинар не постеснялся в объёмах наготовленного. С Валькой же вообще приключился приступ неконтролируемого голода, и он дважды дочиста подмёл тарелку.
— Ты прямо за весь год отрываешься, — дружелюбно поддел его сотрапезник.
— Угу, — дожёвывая бутерброд согласился Валька. — Пользуюсь моментом.
— Пользуйся, — щедро разрешил сосед. Достал с верхнего яруса кровати прятавшуюся там гитару: — Что тебе сыграть, суицидничек?
Валька зарделся: — Не знаю. Что-нибудь на твой вкус.
— На мой вкус, — Серый легко тронул струны. — Хм-м…

Я просыпаюсь в холодном поту
Я просыпаюсь в кошмарном бреду
Как-будто дом наш залило водой
И что в живых остались только мы с тобой.

И что над нами — километры воды
И что над нами бьют хвостами киты
И кислорода не хватит на двоих
Я лежу в темноте.


Валька поджал колени к груди. Странно получилось: часов двенадцать назад он в беспросветном отчаянии готов был сдаться, уйти в небытие, а сейчас так жадно хочет жить. И всё лишь оттого, что кто-то готовил для него еду и поёт ему песню про дыхание, одно на двоих. «Как мне благодарить его? Чем вернуть неоплатный долг спасённой жизни и отогретой души?»
— Серёж…
— Не надо, Валь. Не за что. Моя вина здесь не меньше Олежиной.
— Твоя?
— Да. Хочешь послушать что-нибудь из репертуара зарубежных рок-зубров?
— Хочу.
И Серый играл.

***

Валька засыпал счастливым и таким же счастливым проснулся. Воспоминания о вчерашнем утре потускнели, будто попытка самоубийства приключилась с кем-то другим, а не с ним. «Хорошо-то как!» — он от души потянулся, одарив лучезарной улыбкой трещинки на желтоватой штукатурке потолка.
Шумно открылась дверь.
— Всё дрыхнешь? — Серый принёс с собой довольный блеск глаз и удивительно чистый, свежий запах. — Давай, сонное царство, поднимайся и выгляни в окно.
Валька резво вскочил с кровати. По ту сторону стекла крупными, важными хлопьями падал самый настоящий январский снег.

Глава четвёртая, в которой рассказывается о том, к чему иногда приводят прыжки с моста в реку

Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
Почву выбили из-под ног — так учись летать.
Вера Полозкова «Одному мальчику, чтобы ему не было так холодно»

После завтрака Серый вытащил из тумбочки толстую тетрадь в тёмно-синей обложке, заложил обрывком листочка примерно на трети и вручил её Вальке.
— На, разбирайся, я отметил до каких пор. Закончишь — будем проверять.
Вроде бы не сказал ничего страшного, однако дурное предчувствие всё равно задело душу краешком крыла. Некстати припомнился эпизод двухнедельной давности, когда соседи готовились к какому-то зубодробительному зачёту. Полдня они в тишине читали записи, а вторую половину с азартом задавали друг другу вопросы по материалу. Больше всего это походило на игру, где выигрывал тот, кто лучше понимал саму суть предмета. Валька смотрел на разворачивающееся шоу круглыми глазами и тихо радовался, что участие в нём ему не грозит. Как выяснилось, радость оказалась сильно преждевременной.

Экзаменатором Серый был безжалостным. Причём он не просто спрашивал лекционный материал — он чертил для Вальки практические задачки.
— Я не понимаю, — в самом начале попытался вякнуть несчастный студиозус, за что немедленно огрёб: — Захаров, ты будущий инженер или где? На хрена тебе теория, если ты не умеешь использовать её в реале?
Впрочем, когда становилось совсем туго, Серый обязательно давал подсказку: цель-то стояла научить, а не завалить.
Валька не успел заметить, когда день на улице сменился ранней темнотой вечера.
— На сегодня достаточно, — объявил сосед, вызвав у замученного первокурсника приступ радости такой силы, будто в его зачётке уже стояло заветное «хор».
— Мне теперь всю ночь проекции сниться будут, — пожаловался «будущий инженер».
— Пускай снятся — крепче запомнишь, — Серый сложил в стопку исчерченные бумажки. — Знаешь ведь бессмертные слова Александра Васильевича?
— Декана?
— Суворова.
— А. Знаю, — Валька тяжело вздохнул.
— И нечего тут несчастную сиротинушку изображать. У нас ещё по плану променад после ужина.
— Зачем? — там же темно, холодно и вообще.
— За надом. Мозгам, Захаров, после интенсивной работы требуются кислород и разгрузка. Чем только ты биологию в школе слушал?

***

Из экзаменационной аудитории Валька вышел одним из первых и в состоянии лёгкого шока.
— Сколько? — Серый? Откуда?
— Четыре.
— Горжусь! — сосед хлопнул подопечного по плечу. — Теперь домой?
— Д-да, — это сон, точно-точно.
— С тебя хлеб и десяток яиц. Деньги есть?
— Есть.
— Отлично. Ладушки, бывай, — Серый пошёл дальше по своим делам, а Валька наконец отпустил лицевые мышцы, немедленно сложившиеся в глупую широкую улыбку.

Яйца понадобились для творожной запеканки — высокой, нежной, с лёгкой лимонной кислинкой.
— Офигенно! — Валька зверски жалел, что желудок — не резиновый, и ещё один кусочек, самый крохотный, в него элементарно не влезет.
— Я рад, — серьёзно кивнул Серый. — На Новый год не срослось, так хотя бы сейчас побалуемся.
— Ты вообще суперски готовишь, — вкусная еда и две кружки чая свели на нет вечную Валькину стеснительность. — Честно-честно.
Кулинар улыбнулся похвале: — Ешь на здоровье, Захаров. А то после студенческих харчей тебя дома не узнают.
Дома. Валька не хотел, но уголки губ сами дёрнулись вниз. Дома даже не заметят, у них есть дела поважнее.
Серый встал из-за стола: — Перемелется, Валентин. Перемелется — мука будет.
— На шарлотку, — попробовал пошутить Валька, и сосед согласился: — На шарлотку.

***

Воевода вернулся шестого числа, в обед.
— Не ждали? — громогласно объявил он с порога. — А я припёрся!
— Ждали, ждали, — Серый текуче спрыгнул со своего второго яруса. — Здорово, Олежа.
Друзья обнялись.
— Как родина?
— Тоскует и ждёт. Передала для тебя гостинец, — Олег открыл клапан дорожной сумки, — с комментарием: «Это для Серёжи, а ты чтоб даже кончик носа внутрь совать не смел». Держи, — он протянул другу перевязанный бечёвкой бумажный свёрток.
— Ого! — оценил тот подарок. — И что это?
— Откуда мне знать? — закатил глаза Воевода. Серый приподнял бровь. — Есть, правда, предположение о домашней пастиле. С корицей, как ты любишь.
— Вот спасибо тёть-Лене! У меня как раз чайник готов; Захаров, чай будешь?
— Валюха! — Олег всё-таки обратил внимание на забившегося в уголок кровати Вальку. — Здорово, приятель! Что не встречаешь?
Он протянул руку, вынуждая принять дробящее пальцы рукопожатие. Ладно, Валька бы стерпел, если б его вдруг резко не сдёрнули с места, поднимая на ноги прямиком в полицейский захват.
— Скучал? — хищной кошкой промурчал Олег на ухо жертве. Валька окаменел.
— Олежа, хватит, — Серый не просил, не угрожал — останавливал. — Дай человеку нормально жить.
Разгадать безмолвный диалог короткой паузы не сумел бы и лучший из психологов.
— Поговорим? — спокойно спросил Олег, на что непонятным образом телепортировавшийся обратно на кровать Валька только ошалело захлопал глазами.
Серый молча повёл плечом и первым направился к двери.

***

— Вот так и уезжай на недельку. Боюсь даже предположить способ, каким этот бесхребетник умудрился перетянуть тебя на свою сторону.
— Ты сгущаешь краски. Он далеко не трус, не дурак и не нытик. Когда требуется, способен упереться до результата. Только постоять за себя не умеет.
— Серьёзно? То есть ты разглядел человека под личиной амёбы и проникся к нему сочувствием? А я уж грешным делом подумал, что стоило мне уехать, как это ничтожество прыгнуло к тебе в постель.
— Это ничтожество, по твоему изящному выражению, прыгнуло в реку с Чёртова моста, и нам всем крупно повезло, что я случайно оказался поблизости.
— Ни хуя себе! Вот же дебил, бля…
Помолчали.
— Нет, Серёг, и всё-таки. Оно решило самоубиться исключительно из-за моих невинных шалостей?
— Там ещё в универе были проблемы плюс семейные обстоятельства. Однако твои «невинные шалости» тоже внесли немалую лепту, поэтому, Олежа, я тебя прошу…
— Понял, понял. Не волнуйся, никто больше не будет склонять твоего драгоценного Валеньку к принудительному минету. Теперь всё исключительно по любви. Удовлетворён?
— Доволен. И хорош упражняться в остроумии — фальшивишь так, что уши в трубочку сворачиваются. Сам же понимаешь: объективно Захаров будет получше львиной доли нашей гоп-компании.
— Знаешь, Серёга, вот с кем другим я, может быть, ещё и поспорил. А с тобой не буду.
— Моя благодарность не имеет границ. По чайку? С пастилой.
— По чайку. Но учти, если твой Захаров начнёт борзеть…

***

Впервые за четыре с лишним месяца Валька узнал, каково живётся в общежитии, когда тебя не шпыняют по поводу и без повода. И, положив руку на сердце, ему даже начало нравиться привольное студенческое бытие.
После начерталки сессия пошла веселее: то ли конспекты были понятнее, то ли мозги внезапно заработали в нужном ключе. А возможно причиной стала рабочая атмосфера в комнате — у соседей тоже начались экзамены.
— Халяву звать будем? — вечером перед первым из них поинтересовался Олег.
— Она тебе нужна? — рассеянно уточнил Серый, дописывающий последнюю шпаргалку.
— Не помешает.
— Можем устроить ещё один баттл.
— К-хм. Нет, спасибо, у меня после прошлого горло не восстановилось. Лучше халява.
— А как её вызывают? — встревая без приглашения в разговоры старших, Валька до сих пор будто по тонкому льду ходил.
— Ты два экзамена сдал, и не в курсе? — округлил глаза Олег. — Серый, что ж ты так плохо молодёжь учишь?
— Я полезным вещам учу, а не студенческому фольклору.
— Эх, Валёк, совсем бы ты без меня пропал! — Воевода таинственно понизил голос. — Чтобы вызвать халяву, надо накануне сдачи ровно в полночь высунуться в форточку с открытой зачёткой и со всей мочи заорать «Халява приди!».
— Так вот что за крики ночами слышно! — сообразил Валька.
— Хех, думаю, ночами чаще можно услышать вовсе не это, — скабрезно подмигнул Олег. — Но сейчас да, народ обычно «халявничает».
— Лучше б лекции учили, — проворчал Серый. — Из курилки орать будем?
— Ага. Там место такое, — Воевода неопределённо поводил пальцами. — Накриканное поколениями студентов.
Валька раздумчиво посмотрел в лежавший на коленях конспект. Конечно, Серый прав и учить надо обязательно, но почему бы тоже не попробовать воззвать к мистическим силам? Хуже ведь не будет.

Халява или знание материала — но сессию Валька закончил так, как в самом смелом сне не видел. Две четвёрки и две пятёрки обещали в следующем семестре повышенную, по сравнению с базовой, стипендию. «Заживу!» — довольно подумал прошедший боевое крещение первокурсник и на радостях задумал притащить в общагу большой вкусный торт. Правда, для этого требовалось съездить в центр, но с другой стороны билет домой тоже пора покупать. По спине пробежала неприятный холодок: что ждёт его на родине?
«Перемелется, Валентин».
— Мука будет, — вслух пробормотал Валька. — На шарлотку.
Не думая дальше, он заторопился к выходу из корпуса: хотелось засветло смотаться в город и обратно.

***

Валька принёс огромный золотистый «Наполеон», беспечно отдав за него почти все оставшиеся после покупки билета деньги.
— Сессию закрыл? — верно угадал причину угощения Олег.
— Ага. Половину — на отлично! — Валька практически лопался от гордости.
— Поздравляю, Валентин, — Воевода серьёзно протянул руку. — Теперь ты настоящий студент.
«Настоящий студент» ответил на рукопожатие самым естественным образом, лишь задним умом вспомнив, что следует опасаться таких внезапных приступов дружелюбия. Но Олег действительно завязал с «воспитанием»: никаких подводных камней в его словах и поступке не оказалось.
— Девчонок позовём? — спросил вышедший на кухоньку Серый.
— Накормим тортом, упоим чаем и устроим оргию? — всё-таки вот так вот выгибать бровь умел только Воевода.
— Я про других девчонок, про Настю с Маргошей. Они снова на диете.
— О-о, тогда мы просто обязаны их спасти! Валёк, не возражаешь?
Валька отрицательно помотал головой. Да, вопрос — больше формальность, но важнее то, что он, в принципе, был задан.
— Вот и ладушки. Тогда я пошёл звать, а вы тут по хозяйству пошуршите, окейна?
— Хоккейна. Ты, главное, торт всуе не упоминай — откажутся.
— Серёга-а, — отозвался Олег уже из секции. — Ну кого ты учишь?

— Ой, а мы на диете! — это было первым, что сказали гостьи, позабыв даже поздороваться.
— Поздняк, — вошедший последним Воевода технично заблокировал дверной проём. — И вообще, вы Валентина обидеть хотите? Он, между прочим, первую сессию без трояков сдал.
— Поздравляю! — тепло улыбнулась Настенька. — Хорошо, мы останемся, да, Маргош?
— Но мы только чай! — поспешно уточнила её подруга.
— Не вопрос. К тому же смотрите-ка, что ещё у нас имеется! — Олег жестом фокусника извлёк из-за спины гитару. Это была другая, не потёртая жёлтая, как на дне рождения Серого или на Новый год, а блестящая чёрно-алая.
— Иногда мне просто интересно: тут вообще хоть кого-нибудь интересует мнение исполнителя? — риторически вопросил последний. — Может, я сегодня не в голосе?
— Дружище, так что ж ты молчал? Я б специально для тебя бутылочку тёмного прихватил. Подогретое тёмное — лучшее средство от проблем с горлом!
— Угу, и поэтому лично ты предпочитаешь лечиться молоком с маслом и мёдом. Ладно, хватит лирики. В связи со всеми обстоятельствами, стол надо переносить в комнату.
— Ща! — Олег передал гитару Вальке. — Валёк, береги как зеницу ока. Девушки, прошу: занимайте лучшие места, а мы с Серым пока мебель потягаем.

До этого вечера пессимистичная часть Валькиной натуры была железно уверена: повторение декабрьского чуда ей в принципе не грозит. Жизнь показала, что он сильно заблуждался, хотя присутствие представительниц прекрасной половины человечества внесло в посиделки некоторые перемены.
— Олег, я же просила!
— Настенька, солнышко, ну нельзя же сидеть как бедная родственница, с пустой тарелкой! Не хочешь — не ешь, пускай торт просто рядом полежит.
— Ну, Воевода! — Настя надулась. — И вообще, я тебе не «солнышко»!
Серый страдальчески возвёл глаза к потолку и положил другой кусок «Наполеона» в тарелку к Маргоше, на что та лишь печально вздохнула. Валька из последних сил старался сохранять серьёзный вид — так забавно было наблюдать за внутренней борьбой девчонок.
Под чай и трепотню торт постепенно исчезал. Сидящие на диете гостьи незаметно для себя уплетали уже по второй порции сладости, соловьём разливавшийся Олег клал себе третью, да и самому Вальке пора было тянуться за добавкой. Он посмотрел на стол перед собой и изумлённо моргнул: на тарелке лежал большой, нетронутый кусок. «Я что, забыл, как его положил?» — растерянный Валька случайно встретился глазами с Серым, и тот улыбнулся самыми краешками губ: ешь, мол, настоящий студент. Твой праздник.
— Стол заказов открыт, — к обществу присоединилась чёрно-алая гитара.
— Серёж, а давай про любовь, — мечтательно вздохнула Марго. — Про настоящую.
— Про настоящую, — Серый нахмурил лоб. — Ну ладно.

Для меня нет тебя прекрасней,
Но ловлю я твой взор напрасно,
Как виденье, неуловима,
Каждый день ты проходишь мимо.


Гитарист пел негромко, словно сам себе, но с такой неподдельной нежностью, которую в нём трудно было угадать. На припеве же его голос окреп отчаянной решимостью, и от этого по спине у Вальки наперегонки побежали крупные мурашки.

А я повторяю вновь и вновь:
Не умирай, любовь, не умирай, любовь, не умирай, любовь!


После того, как затих последний отзвук мелодии, в комнате ещё добрых полминуты стояла потрясённая тишина.
— Ой, Серёжа… — шёпотом нарушила молчание Маргоша, а Настя просто смотрела на исполнителя огромными, немигающими глазами и прижимала к губам ладошку, будто боялась что-то сказать.

***

— Вот это ты дал, дружище. Даже я офигел.
Серый пожал плечами, раскуривая сигарету.
— Для Настюхи пел, верно?
— Верно.
— Думаешь, она поняла, что ты хотел передать?
— Естественно. Твоя девушка, — Серый умышленно упустил слово «бывшая», а Олег его не поправил, — отнюдь не дура и прекрасно знает: я тебе никогда дорогу не перейду. Значит, лирический герой песни — кто-то другой, и остаётся всего лишь сложить два и два, чтобы получить ответ об истинном подтексте.
— Серёг, — Олег незаметно запнулся. — Думаешь, получится?
— Куда оно денется. Просто не форсируй события.

***

На следующее после посиделок с тортом утро Валька уехал домой. Родной город встретил его метелью и пустынной автостанцией; впрочем, на что-то другое он даже не рассчитывал. До дома было пятнадцать минут ходу, поэтому не имело смысла ждать маршрутку посреди снежной круговерти.

— Валя! — всплеснула руками мама. — А Рома только-только тебя встречать вышел!
— Автобус раньше приехал, — но он всё равно почувствовал себя виноватым. — Я пойду, догоню?
— Ох, да, давай. Я пока ужин подогрею. Ты же голоден?
— Как настоящий студент, — вымученно улыбнулся Валька.

Отчима он догнал на середине дороги до станции. Окликнул, объяснил, что случилось, и заработал короткую брюзгливую гримасу, так не подходящую к мужественным чертам лица Романа Игоревича.
Они вернулись к уже накрытому столу. Валька ел, не отрывая взгляда от тарелки и плохо чувствуя вкус коронной семейной лазаньи. Причина была проста: заметная округлость живота хлопотавшей вокруг мужчин мамы.
— Как сессия? — вынужденно проявил любопытство глава семьи.
— Две четвёрки, две пятёрки.
— Умница мой! — мама ласково поцеловала сына в макушку. — Но отощал-то как! Ты же говорил по телефону, что нормально питаешься?
— Я нормально питаюсь, — как же так, почему даже остатки с барского стола соседей сейчас кажутся вкуснее любимой еды?
— Валентин, мы бы хотели обсудить с тобой один вопрос, — начал отчим, но мама его оборвала: — Рома, дай ребёнку спокойно поесть. Все вопросы завтра.
«Завтра», — Валька отговорился усталостью с дороги и после ужина сразу ушёл в свою комнату. О чём они могут с ним говорить? Он ничком рухнул на постель. Мягкая, совсем отвык — в общаге у него на сетке лежала дверь, жёсткость которой весьма слабо скрывал тонкий матрас. «Завтра, всё завтра».
В дверь тихонько стукнули.
— Солнышко, как ты? — мама присела на край кровати.
— Хорошо. А ты? Как прошло твоё, — заминка, — сохранение?
— Всё хорошо, это была всего лишь перестраховка.
— Почему ты мне не сказала? — Валька и сам не был готов к прозвучавшей в голосе муке.
Мама отвела глаза. Разгладила лежащие на коленях полы халата.
— Всё думала: ты приедешь, и мы тебе скажем. По телефону такие вещи плохо рассказываются.
«Так почему ты меня не позвала?!» — какая теперь разница?
— Когда срок?
— В конце июня, как у тебя.
Валька скрипнул зубами: вот только не надо таких сравнений.
— И кого ждёте?
— Пока неизвестно. Не «ждёте», Валь. Ждём.
Лучше вытерпеть неделю издевательств Олега, чем один этот разговор!
— Мам, а о чём отчим хотел поговорить?
Снова заминка. Плохой, отвратительный признак.
— Валюш, мы собираемся делать ремонт и начать хотели бы с твоей комнаты. Разберёшь свои вещи по ящикам?
Всё. Дома у него больше нет.
«Семья же… Поверь мне на слово: то, что она у тебя есть, любая, намного лучше, чем если бы её не было».
— Конечно, разберу, — Валька отвернулся к стене. — Конечно.

Оказывается, у него столько вещей. Валька смотрел на вывороченные, изнасилованные недра письменного стола и тумбочки. Тетради, папки с какими-то бумажками, школьные учебники. Несколько недособранных моделей самолётов, пучок письменных принадлежностей, всякая металлическая ерунда. «Мне что-нибудь из этого нужно?». Валька стиснул челюсти и вместо картонной коробки принёс с кухни пакет для мусора.
Книги — в семейную библиотеку, прочую макулатуру — на свалку. Туда же модельки, игрушки, сломанный калькулятор, привезённые когда-то с моря камушки. Кассеты зарубежной эстрады — в зал к магнитофону. Секретный блокнот с дневниковыми записями Валька отложил в сторону: потом сожжёт, не читая.
— Здравствуй, последний герой, — шептал он себе, выбрасывая прошлое на помойку. — Доброе утро тебе и таким, как ты. Здравствуй…

Ему хватило половины дня.
— В шкафу вещи остались, летнее в основном, я потом заберу.
— Валь, перестань! — маме было очевидно неловко. — Тебя же никто не выгоняет.
«Правильно. Не выгоняет. Я сам ухожу».
Во время разбора тумбочки в самой её глубине нашёлся конверт с некой суммой. Премия за прошлогоднее второе место на областной олимпиаде по географии, «подарок» от местного депутата, прилагавшийся к серебряной медали, сэкономленные на школьных обедах деньги. В общей сложности, должно было хватить и на билет, и на худо-бедное житьё до стипендии.
— Мам, я завтра уезжаю, — известие далось Вальке с необъяснимой лёгкостью.
— Что ещё за новости? — отчим сдвинул брови. — Ты и недели дома не пожил.
А мама… Мама так ничего и не сказала.

На автостанцию его снова провожал снегопад, но в автобусе было тепло и малолюдно. Когда же «Икарус» тронулся с места, водитель прибавил громкость бормочущего радио, и сидевшие в передней части салона пассажиры услышали:

Я свободен, словно птица в небесах,
Я свободен, я забыл, что значит стpах.
Я свободен — с диким ветром наравне,
Я свободен наяву, а не во сне!


Голос у исполнителя был незнакомый, только Вальке отчего-то упорно слышалась в нём лёгкая хрипотца — точь-в-точь, как у Серого.

Глава пятая, в которой Валька убеждается в истинности слов одной хорошей рок-песни

Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе…
Вера Полозкова «Выговор с занесением в личное дело»

С мороза да в тепло помещения — самое первейшее зимнее удовольствие. «Ух! И ведь всего километров на сто пятьдесят севернее», — Валька стянул перчатки, чтобы негнущимися пальцами достать пропуск из внутреннего кармана куртки.
В общежитии стояла непривычная тишина — почти все его обитатели разъехались на каникулы по домам. «Благодать!» — Валька взвалил на плечо тяжеленную сумку: столько ему даже к первому сентября не собирали.
Думал, что комната окажется заперта, но нет — дверь оказалась открыта.
— Привет! Уезжаешь?
— Привет, — удивился Серый. — Наоборот, только приехал. Ты тут какими судьбами?
— Да вот, — Валька зачем-то пнул сгруженный у порога багаж мыском ботинка. — Нагостевался. Слушай, я не понял — у вас же ещё больше недели каникул. Тебе-то зачем было так рано возвращаться?
— Тоже нагостевался, — криво усмехнулся сосед.
— А. А Олег приехал? — конечно, отношения между ними стали получше, но всё-таки Валька предпочёл бы провести оставшееся до второго семестра время в спокойной обстановке.
— Олежа сейчас трудится в поте лица: тёть-Лена припахала их с отцом ремонт делать, — Серый мимолётно улыбнулся какой-то своей мысли. — Поэтому ожидать нашу звезду раньше срока не следует.
Валька очень надеялся, что у него на лице не отразилось облегчение от свалившегося с души камня.

Вечером в комнату 407/4 зашла Настя. На руках у девушки сидел роскошный чёрный кошак с белым «галстучком» и «носочками» — единственными приметами, по которым было возможно опознать спасённого в октябре Жорика.
— Валь? Привет! У вас разве каникулы закончились?
— Привет. Не, это я раньше вернулся. А ты почему не дома?
— Ох, — кот задёргался, и хозяйка послушно спустила его на пол. — У меня вообще отдых только сегодня начался. Я три раза схемотехнику пересдавала. Три! — для большей весомости она показала цифру на пальцах. — А всё потому, что кое-кто полагает, будто девушкам не место на технической специальности!
— Так "отлично" же получила в итоге, — заметил Серый. — Смысл возмущаться?
Настя очевидно собиралась поспорить, а то и обидеться, но вовремя вспомнила о цели визита.
— Серёж, ты ведь больше уезжать не собираешься? — издалека начала она.
— Нет, — настороженно ответил Серый.
— А можно, пока меня не будет, Жорик у вас поживёт?
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне только его для полного счастья не хватает. Бонусом к Олеже и Захарову.
Валька, затеявший с котом обсуждения игривую возню, растерянно моргнул: он тут причём, вообще? — и моментально расплатился за потерю бдительности оцарапанным запястьем.
— Но Олега-то сейчас нет.
— И ты предлагаешь заменить его Джорджем? Настасья, имей совесть — мне тоже надо когда-то отдыхать.
— Ну, Серенький! — девушка умоляюще сложила ладошки перед грудью. — Ну, пожалуйста! Мне его правда не с кем больше оставить.
— Какой я тебе «Серенький»?! — ощетинился её одногруппник, на что Настя жалостливо шмыгнула носом. — И давай без ваших женских фокусов!
В комнате воцарилась тишина; даже Жорик перестал грызть Валькины пальцы. Нетерпеливо скосил круглые жёлтые глаза на вершителя своей кошачьей судьбы: разрешай скорее — я играть хочу! Серый перевёл хмурый взгляд с просительницы на обнимающего кота соседа. Устало вздохнул, покачал головой.
— Можно, да? — с надеждой подала голос Настя.
— Можно. С тебя еда для этого троглодита, лоток и чёткие инструкции, как оно питается. Сразу предупреждаю: если животина хоть раз нагадит мимо положенного места, то отправится дожидаться твоего возвращения на улицу.
— Ты что! — замахала руками владелица «животины». — Джордж — воспитанный кот. Я сейчас всё принесу, я мигом!
— Ох-хо-хо, ну вот на что я опять подписался? — поинтересовался в пространство Серый, когда за Настей хлопнула входная дверь.
— Да брось! — попробовал успокоить его Валька. — Подумаешь, кот. Что мы, с котом не справимся?
Серый как-то странно покосился в его сторону, но больше говорить ничего не стал.

***

Это была самая счастливая неделя за последние… пожалуй, полтора года. После завтрака сосед уходил в универ — как выяснилось, с нового семестра он устроился подрабатывать на кафедре, — и Валька оставался предоставленным самому себе. Можно было читать прихваченную из дома книжку, абсолютно легально сидеть за компьютером или играть с Жориком. Чаще всего получалось последнее, а ещё спать, отсыпаться за убойную студенческую осень.
— Ты хотя бы на улицу выходил, — ворчал Серый, на что Валька по-кошачьи передёргивал лопатками. Пускай за окном было солнечно, но с морозом в -20 гулять не тянуло совершенно.
В первый самостоятельный день он честно попытался приготовить ужин и в результате сжёг кастрюлю макарон. Вернувшийся сосед задумчиво оценил ущерб, причинённый посуде и запасам, после чего сказал: — Давай-ка, Захаров, вместе готовить. Экспериментировать когда-нибудь потом будешь.
Вальке стало ужасно стыдно, только одновременно и легче на душе: ещё бы, его безделье теперь было официально узаконено.
Да, дни были хороши, но всё равно уступали вечерам. Валька в жизни не болтал столько несерьёзной ерунды, не комментировал фильмы — преимущественно «экранки» новинок, появлявшиеся в общаговской сети через день-два после премьеры, — и, конечно, не играл с котом. Из-за маминой аллергии на шерсть о домашнем питомце никогда даже речи не шло, а тут в Валькином распоряжении оказался целый Жорик, обожавший гоняться за бумажной «бабочкой» или просто баловаться. Когда «детство» впервые устроило игру с беготнёй по всем горизонтальным, а местами и вертикальным поверхностям, Серый благоразумно ретировался из кресла на свой второй ярус: затопчут ведь и даже не заметят.

Это в самом деле было чудесное время. Передышка. Привал.

***

Жильцы начали возвращаться в общежитие ещё в субботу. К первым ласточкам относилась и Настя, забравшая Жорика. В качестве благодарности она презентовала комнате 407/4 по баночке липового мёда и малинового варенья. Хозяйственный Серый убрал подарки на самую верхнюю полку «складского» шкафа, где хранился «НЗ-шный НЗ», а Валька грустно подумал, что каникулы закончились.
К вечеру воскресенья в секции вновь стало шумно и людно, но по-настоящему жизнь вернулась на круги своя с понедельничным приездом Олега.
— Еле вырвался! — прокомментировал он «отдых», на что Серый сочувственно спросил: — Хотя бы закончили?
— Ремонт, дружище, закончить нельзя. Его можно только остановить. В общем, до лета я домой ни ногой.
Последняя фраза весьма опечалила слышавшего разговор Вальку. С приездом звезды секции 407 он снова «ушёл в подполье», как сам это называл. Только после вольного воздуха каникул дышалось там на редкость тяжело.

Первые шумные посиделки спонтанно организовались буквально на второй день нового семестра. Сосед по секции Колян привёз из дома большой пакет сушеной тарани, к которой сам бог велел организовать пиво и хорошую компанию. У отвыкшего от гвалта голосов Вальки в скором времени разболелась голова, и он по привычке тихонько убрёл на пожарную лестницу.
В окно светила яркая полная луна; снежные растения на стекле тянули к ней свои листья, суля морозы. Валька уселся на широкий подоконник, где спина и бок мёрзли от уличного холода, зато снизу шло приятное тепло батареи. Душу опять накрыло ощущением заброшенности с мыслями о маме и доме, которого у него больше не было. Просидев в печальной тишине до тех пор, пока как следует не замёрз, одинокий студент без желания отправился в обратный путь.
Удивительно: народ уже начал расходиться. Наручные часы говорили, что время — всего одиннадцать, в чём же тогда дело? Осенью ведь гудели и до часу, и до двух ночи. Или тогда это была специальная, «воспитательная» мера Олега? Валька потёр переносицу, но выстроить дальнейшее рассуждение не вышло: в комнату зашёл Серый.
— Вернулся, — констатировал он при виде Вальки. — Твоя часть за хлебницей.
«Часть?» — действительно, за соломенной корзинкой с остатками сегодняшней буханки лежало нечто, завёрнутое в газетный лист. Валька развернул бумагу и увидел две крупные жирные рыбины.

***

Он думал, что разгадал Серого: тот весьма неохотно впускал людей в ближний круг, но если это всё-таки случалось, то потом заботился об их благополучии, как о собственном. «Свойство характера, — говорил себе Валька. — Ты ему не друг — подопечный. Как Настя или Жорик. Друг у него один-единственный, и кто-то ещё вряд ли когда-нибудь понадобится». Но от разумных слов горечь и детская обида никуда не исчезали: оказывается, за прошедшую счастливую неделю он успел нафантазировать свою «особенность» для соседа, к чему тот, строго говоря, не давал ни малейшего повода.

Начался февраль, месяц двух праздников: дня влюблённых и дня защитников Отечества. Валька был индифферентен ко второму и не особенно любил первый из-за привычки окружающих плоско подшучивать на счёт его имени. Однако пламенное возмущение Олега, произнесшего прочувствованную речь о чуждости русскому духу буржуйского четырнадцатого февраля, тёзка христианского святого не разделял. Как, впрочем, и Серый, который терпеливо выслушал спич приятеля, кивнул непонятно чему и предложил оратору промочить охрипшее горло горячим молоком с мёдом.
— Неинтересный ты сегодня, Серёга, — разочарованно протянул Воевода.
— Звиняйте, барин. Не впечатлился. Молоко в холодильнике, мёд в шкафу.
— Угу, — Олег ушёл готовить снадобье от перманентной зимней ангины. — Но, между прочим, я сказал так, как действительно думаю!
— Кто бы сомневался, — негромко пробормотал его друг, и Валька мог поклясться, что расслышал в ответе ироничные ноты.

Четырнадцатого числа соседи пришли из университета вразнобой: сначала Серый, а примерно через сорок минут — Воевода.
— Олежа, не разоблачайся.
— Чой-то?
— Потому что ты сейчас пойдёшь звать Настасью на прогулку в город.
Вот тут обалдел не только Олег, но и привычно забившийся в угол своей кровати Валька.
— А можно поподробнее? — наконец осторожно поинтересовался Воевода.
— Можно. Сегодня на семь вечера у вас заказан столик в кафешке, маршрут я тебе накидаю. Цветы сам купи, девочки в киоске обещали оставить для тебя несколько роз.
— Так. Только я не понял: время — четыре вечера. До семи ещё три часа.
Серый возвёл очи горе: — Олежа, ты как маленький. Твоя Анастасия, конечно, не чета прочим девчонкам, однако и она не может собраться на свидание за пять минут. Поэтому давай, ноги в руки и в темпе вальса. Станет упрямиться — скажи, что зовёшь её в «Ривьеру».
— Это тут причём?
— При том. Слушать надо, о чём вокруг тебя люди разговаривают. Про «Ривьеру» неделю назад на перемене рассказывала Маргоша, а Настасья ещё вздохнула очень характерно.
— Ну, Серёга, — у Олега, похоже, не было слов. — Ну, Серый…
— Олежа, бегом.
Воевода шагнул к выходу, но вдруг, словно опомнившись, вернулся. Стиснул стоявшего посреди комнаты друга в неуклюжем объятии: — Спасибо, Волчара! — и умчался прочь с такой скоростью, словно на ногах у него вместо стоптанных домашних шлёпанцев были волшебные сапоги-скороходы.
— Сказка про Олега-царевича, Настасью-красу, длинную косу и Серого Волка, — пробормотал ему вслед Серый. — Согласен, Захаров?
Валька, немой свидетель всей сцены, кивнул, отводя глаза. То, что он сейчас чувствовал, было почти невозможно передать словами, но «правильных» эмоций в списке не значилось.
— А вдруг, — он кашлянул, прочищая горло, — вдруг Настя откажется?
— Не откажется. Она влюблена в него с третьего сентября первого курса.
— А он?
— Со второго сентября.
«А ты? Ты в кого-нибудь…» — Почему же они расстались?
— Потому что оба — идиоты. Но это поправимо, новая попытка видится мне удачной.
Валька аккуратно отложил в сторону книжку, которую читал до прихода Олега. Срочно, очень срочно надо выйти, побыть одному, пока он не брякнул что-нибудь лишнее.
— Далеко? — вопросительно приподнял бровь Серый.
— Так, вспомнил кое о чём.
— Ну, смотри, Олежа вернётся — сядем ужинать.
— Я успею.

Первая мысль: это неправильно. Вторая: более того, это даже нелогично. Ну ей-богу, сколько можно смотреть на мир сквозь розовые очки? Ты им чужак; ты ему чужак, временно прибившийся к стае. Да, он спас тебя, он пел тебе песни, он разговаривал с тобой, как с человеком, а не докучливой помехой. Разве это означает, что теперь он обязан посвятить себя тебе до самой гробовой доски? Помогать в столь деликатных вещах, как свидание с любимой девушкой, или отдавать свой билет на автобус, или… «Но я хочу! — Валька с силой саданул кулаком по стене. — Я хочу, слышите, вы?! Так нечестно, почему у Олега есть Серый, а у меня нет? Чем он лучше?» Чем-то. Возможно, везением. А возможно тем, что дружат — просто так. Как и любят.
Злосчастная стена пожарной лестницы получила второй удар, и Валька зашипел от боли в сбитых костяшках. «Сейчас я вернусь в секцию, — попытался он взять себя в руки. — Умоюсь и пойду ужинать. Спокойно, как всегда. Чтобы никто в целом свете не заподозрил, будто со мной что-то неладно». Хорошо, только дальше-то с твоей детсадовской ревностью как быть? «Не знаю и не собираюсь об этом думать». Трусишь? «Да. Всё только-только наладилось, а я безумно устал от нервных потрясений». Хозяин — барин. Потом не жалуйся.
Валька титаническим усилием воли оборвал внутренний диалог и заставил себя возвращаться.

***

Свидание Насти и Воеводы прошло прекрасно, о чём красноречиво свидетельствовало простое обстоятельство: после четырнадцатого февраля шумные компании в комнате 407/4 стали собираться реже, а хозяйка Жорика — появляться чаще. Обычно она приносила какую-нибудь выпечку, и вся компания сначала чинно распивала чай, а потом устраивалась смотреть фильм. Первое время Олег по-джентльменски выкатывал для гостьи своё кресло, но потом Настенька ненавязчиво перебралась к нему на кровать. Это обстоятельство создало для стеснительного Вальки реальную проблему: его собственная постель располагалась параллельно, и теперь весь киносеанс приходилось сосредоточенно смотреть в монитор, стараясь игнорировать замечаемое краем глаза шевеление в интимном полумраке комнаты.
А вот обитавший на втором ярусе Серый подобной деликатностью не отличался. Когда однажды затеянная парочкой возня приобрела чересчур бурный характер, он едко заметил в пространство: — Уважаемые бывшие влюблённые, не могли бы вы несколько утихомирить свои брачные игры, пока кровать на запчасти не рассыпалась?
Ему ответили девичье прысканье и весёлый, напрочь лишённый раскаяния голос Олега: — Прости, дружище. Нам очень, очень стыдно.
— Да уж, заметно, — Серый беззвучной тенью спустился на пол. — Двигайся, Захаров. Троих наш верный Боливар может и не выдержать.
Полусидевший на постели Валька буквально впечатался в стенку.
— Подушку забирай, я со своей.
— Угу.
— Олежа, «пульт власти» у тебя? Отмотай чутка назад.
— Сейчас, найду. Ага, — кадры на экране замелькали в обратной последовательности. — До сюда?
— Понятно теперь, какие вы фанаты синематографа. Ладно, оставляй, — фильм снова заскользил в правильном направлении и темпе, но теперь у Вальки вообще никак не получалось сосредоточиться на сюжете.
Против него ополчились практически все органы чувств. Глаза не желали смотреть вперёд, а так и норовили скоситься на чёткий профиль соседа. Уши вместо того, чтобы слушать раздающиеся из колонок голоса, всё пытались различить за киношным шумом звук дыхания сидящего рядом человека. Обнажённая от кисти до плеча кожа (дьявол, ну почему он не накинул рубашку поверх футболки!) ясно ощущала близкое тепло чужого тела, отчего волоски на руках топорщились, как шерсть у перепуганного кота. Даже нос, будь он неладен, умудрился различить в воздухе новый запах — можжевеловую свежесть шампуня или геля для душа, потому как никакую парфюмерию Серый не признавал. В остававшиеся до конца фильма полчаса Валька успел несколько раз пожалеть, что два месяца назад был вытащен из реки, и один раз едва не слечь с сердечным приступом, когда увлечённый развязкой киноистории сосед нечаянно задел его локтем.
Наконец по экрану побежали спасительные титры.
— Ну-с, как тебе американская трактовка фундаментальных законов физики? — Серый повернулся к приятелю.
— А в чём проблема-то? — удивился Олег.
— Блин, Олежа, я понимаю, насколько тебе было не до того, но такие-то ляпы ты мог заметить?
Далее развернулась оживлённая дискуссия, отвлекшая Воеводу даже от любимой девушки. Настя немного послушала спорщиков, со взрослой, материнской мудростью покачала головой и ушла делать на всех чай.
Вальку понемногу отпускало, но хорошего в этом было мало. Выходящий из ступора разум приходил во всё больший ужас: господи, откуда? Откуда такие реакции, почему сердце до сих пор болтается где-то в желудке? Осторожно, будто после долгой болезни, Валька встал с кровати и походкой зомби выбрался в секцию. Включил холодную воду, подождал, пока стечёт до температуры «бр-р, ледяная», и как следует умылся. Поднял мокрое лицо к потемневшей от времени амальгаме висящего над раковиной зеркала: м-да. Глаза, как у той белочки из анекдота, и чернющие от раскрывшихся во всю радужку зрачков; бледный до синевы, словно утопленник, губы же, наоборот, пунцовые. Валька снова набрал полные ладони воды и опустил в них лицо. Одна надежда, что пока прочая компания доберётся до кухни с её лампочкой, к нему успеет вернуться обычный вид. Самое важное сейчас — не думать, а уж избегать неприятные мысли Валька умел в совершенстве.

***

Он худо-бедно пережил вечер, а утром смотался из общежития даже до того, как Серый вернулся с пробежки. Пары сегодня были в городе, в главном корпусе, однако до их начала оставалось ещё больше часа. Валька с глупой надеждой подёргал ручку на двери центрального входа — семь утра, всё заперто. Тогда он натянул на голову капюшон, сунул руки поглубже в карманы, а нос — в толстый вязаный шарф, и пошёл гулять по хрустящему снегу окрестностей.
Анализировать вчерашнее не хотелось до отвращения, однако оставлять всё как есть было неразумно. Такие внезапные реакции на человека, с которым живёшь бок о бок, могли в два счёта разрушить установившийся хрупкий мир. Разум и эмоциональное нутро спорили между собой — копать глубоко? не ворошить, понадеявшись на авось? — и Валька пошёл на несколько малодушный компромисс. «Информации для каких-то однозначных выводов у меня пока нет. Подожду, понаблюдаю. Вдруг это действительно какие-нибудь фазы луны и пятна на солнце?» — чувствуя, как начинают терять чувствительность щёки, он вернулся к корпусу и снова попытался войти. О, счастье, дверь была открыта! Валька счёл данное обстоятельство добрым знаком и, отбросив тягостные размышления, нырнул в тёплый вестибюль здания.

С того дня он взял себе привычку прислушиваться к собственным ощущениям в компании соседей, но больше ничего из ряда вон выходящего не происходило. И вот, когда Валька уже практически успокоился, Серый случайно оставил в душевой бутылёк с шампунем.

Вообще-то, Вальке просто захотелось узнать запах. Вдруг тогда ему всё примерещилось, а значит есть повод окончательно сбросить происшествие со счетов? Конечно, брать чужое без спроса нехорошо, но он же сразу вернёт на место, никто и не догадается. Валька открыл флакон и аккуратно, будто колбу с токсичным химическим реактивом, поднёс к носу.
Запах был в точности тем самым: дождя и можжевельника. Он идеально ложился на образ сильного, уверенного в себе волшебного зверя, стремительной тенью несущегося сквозь зачарованный лес. «Может, Серый на самом деле оборотень? Каждое утро на пробежку — хоть в дождь, хоть в снег. Какой обычный человек на такое способен? А он что, перекинулся волком где-нибудь подальше от прохожих троп и бегает себе на здоровье». Путаная цепочка ассоциаций привела к воспоминанию: влажный, жёсткий песок под ладонями и коленями, выворачивающий лёгкие наизнанку кашель, хриплое «Живой?». Валька резко захлопнул пластиковую крышечку, но возвращать бутылку обратно на полку у него дрогнула рука. «Что это тебе вздумалось? Что за мерзкое извращение?» — всполошился внутренний голос. Не отвечая, Валька решительно запретил себе думать.

Шампунь пенится густой, плотной пеной, пропитывая запахом каждую микроскопическую капельку влаги в воздухе душевой. Валька тонет в хвое и свежести, растворяется под горячими струями — полной противоположностью ледяных объятий речного омута. «Захаров, или ты через три минуты выходишь, или я ломаю замок к чертям собачьим». Волна мурашек вдоль позвоночника: от затылка до копчика. Запах. «Это для тебя». Внутренности сладко сжимаются. Для меня. Не просто так, верно? Я же что-то значу, да? Всё быстрее сменяют друг друга цветные картинки: ключицы в расстёгнутом воротнике клетчатой рубашки, текучий, изменчивый от небесной бирюзы до асфальтовой серости цвет глаз, пальцы, ласкающие жёлтое дерево гитары. «Хочешь послушать?..» — «Хочу». Напряжение в паху настойчиво требует внимания, рука сама тянется помочь в успевшем позабыться удовольствии. До багровых кругов сомкнутые веки, шум дыхания. Сейчас, вот сейчас, сейчас-сейча… Ах-х! Сладчайшая судорога, колени слабеют, надо опереться, вода сверху. Благословенная вода, смывающая стыдные следы; можжевельник, перекрывающий специфический запах излившегося семени. И отвратительная в своей наготе правда.

***

В комнате был аншлаг.
— Олег, давай! Мочи гада! — шумно поддерживали зашедшие на огонёк соседи из первой комнаты с кем-то воюющего по сети Воеводу.
Валька отстранённо посмотрел на увлечённую компьютерной баталией компанию, убрал в шкаф банные принадлежности, накинул поверх домашней одежды зимнюю куртку и незаметно вышел.
К вечеру приличный утренний мороз ослаб до приятных -5. Небо затянули низкие тучи, из которых сейчас щедро сыпало снежным пухом. Валька спустился с заметённого крыльца и остановился чуть поодаль, за пределами светового пятна от уличного фонаря над входом. Запрокинул голову: если долго смотреть на снежных мух, золотых в искусственном свете, то покажется, будто они возникают из ниоткуда и снова исчезают вникуда. Совсем как люди.
«Зачем?!» — собственный декабрьский крик эхом отдавался в ушах. Насколько было бы проще, всем проще, останься он тогда на дне. А для второй попытки у бесхребетной падали нетрадиционной ориентации банально кишка тонка. По всем канонам Вальке сейчас полагалось испытывать крайнее отвращение и к случившейся в душевой мерзости, и к себе, и к тому, кто являлся причиной всего. Но была лишь усталость — замогильная, беспросветная — ведь ему только восемнадцать, а значит придётся долгие годы тянуть унылую лямку, смиряясь с открывшимся психологическим уродством. «Почему я, почему всё это со мной, чем я заслужил?..»
— Захаров, что случилось?
Валька шарахнулся на полметра в сторону, запутался в ногах и едва не улетел вверх тормашками в ближайший сугроб.
— Тише, тише, нервный ты наш, — Серый шагнул ближе, вынуждая автоматически попятиться. — Повторяю вопрос: что случилось, отчего ты добрых полчаса залипаешь на улице под снегопадом?
«Ничего», — очевидная ложь, поэтому Валька сумрачно промолчал, отвернув голову. Он давным-давно выучил урок: лучше проглотить язык, чем сказать нечто, которое потом долго будет ему аукаться.
— Захаров.
«Пожалуйста, можно я не буду отвечать?»
— Валентин, — у Вальки ёкнуло в груди. — Это личное?
Резкий кивок: «Да»
Пауза.
— Я могу помочь?
«Полюби меня».
«Уйди, прошу, уходи!»
Два диаметрально противоположных чувства рвали сердце в клочки. Валька отчаянно замотал головой.
— Ладно. Просто имей в виду: на меня всегда можно рассчитывать. Из комнаты почти все свалили, вернёмся?
— Я попозже, ладно? — Валька с трудом узнал свой голос.
— Уверен? Ну, как хочешь. Пневмонию только не заработай.
— Не заработаю.
Серый в последний раз смерил его внимательным взглядом, коротко кивнул и, не оглядываясь, пошёл обратно к крыльцу.
«Лучше бы ты меня презирал, как в сентябре. Потому что сейчас от твоей доброты во сто крат больнее».

Глава шестая, в которой исполняются Валькины мечты, но к добру или худу — сказать затруднительно

Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться.
М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Валька не был бойцом. Как бы погано не складывались обстоятельства, он старался приспособиться, найти консенсус. Антипатия к отчиму возникла при первой же встрече, но мама любила этого человека, мама устала от вдовьего одиночества, поэтому Валька проглотил свои протесты и скрепя сердце согласился на увеличение их семьи. В конце одиннадцатого он мечтал, как уедет учиться в другой город и будет жить там сам по себе. Его устроила бы даже гостинка на окраине — чтобы платить за съём, можно было бы найти вечернюю подработку, — но взрослые сказали однозначное «Нет». Кому нужен вчерашний школьник в качестве работника? А если и нужен, то за копейки, которых будет хватать исключительно на проезд. Подработка плохо скажется на учёбе, он останется без стипендии или вообще вылетит из университета — аргументы множились, у отчима как на грех нашлись связи в ректорате, и Валька опять смирился. Он угодил в общежитие, где к середине октября слепому бы стало очевидно: в комнате 407/4 ему не рады. Кто-нибудь другой начал бы огрызаться, активно выбивая себе место под солнцем, или, в крайнем случае, принялся искать варианты переезда. Валька же терпел и приспосабливался, сколько мог, а когда силы иссякли — попытался решить проблему совсем уж кардинально. Вот и решил, на свою голову.

Первым порывом стало: бежать. Не в другую секцию или даже другое общежитие — в город. Потому что если узнают — а узнают непременно, притворщик из Вальки отвратительный, — то первый семестр покажется ему райскими кущами. Валька купил газету и от корки до корки проштудировал два раздела объявлений: о сдаче жилья и о приёме на работу. Однако через пару дней звонков выяснилось: мама и отчим в своё время были абсолютно правы. На адекватные вакансии студентов-первокурсников не брали, а съём квартиры стоил столько, что ему не хватило бы даже повышенной стипендии. Валька пребывал в пучине отчаяния до тех пор, пока в какой-то момент не осознал: со времени, э-э, инцидента в душевой его извращенская натура более никаким образом о себе не напоминала. Возможно оттого, что оба соседа в эти дни были сильно заняты: один — устройством личной жизни, а второй — работой на кафедре. Валька чувствовал: он совершает роковую ошибку, но традиционно понадеялся на вывозящую кривую и затаился, оставив всё на своих местах. Февральские дни постепенно перетекали в мартовские, открывая незадачливому студенту новую истину: трудна отнюдь не борьба с ненормальными физическими реакциями. Трудно и больно, когда посреди спокойного течения вечера вдруг обрывается дыхание «Никогда, никогда, невозможно, не со мной, не со мной…», когда просто смотреть — как вести лезвием вдоль вены, когда в душе вскипает чернильная пена ревности всего лишь потому, что улыбка — не тебе, тёплая хрипотца в голосе — не тебе, всё — не тебе. Но тем драгоценнее были моменты совпадения, безмолвного понимания, ненавязчивой дружеской поддержки и доброты.

Как бы сильно не увлекали Олега возрождённые отношения, о горьком опыте Стеньки Разина он тоже помнил. И поскольку бросание любимой девушки «в набежавшую волну» в его планы не входило, то примерно раз в неделю, чаще под выходные, в комнате 407/4 стояли чад и угар суровой мужской пьянки. Обычно повода не требовалось, но в этот раз формальным лозунгом попоища стал «первый день весны». В принципе, Валька успел неплохо адаптироваться к таким событиям: как только в комнату начинали стекаться гости, он потихоньку уходил к своему «любимому» окну на пожарной лестнице. По уровню комфорта место было так себе, на троечку, зато тихое и безлюдное. Подобная тактика всех устраивала и, не засопливь Валька накануне, продолжила бы устраивать. К несчастью, то, что начиналось как шмыганье носом, за сутки плавно перетекло в хорошую простуду с ломотой во всём теле и температурой за тридцать семь с половиной. В таком состоянии сидеть на лестничных сквозняках — удовольствие ниже среднего, только вариантов-то нет.
— Знаешь, Захаров, а побудь-ка ты сегодня в комнате, — за ужином заметил Серый.
И без того замученный Валька совсем спал с лица. Пускай компания знакома и относится к нему терпимо — именно сейчас он был органически не готов к социальным играм.
— Перекантуешься на моём месте, — между тем продолжил сосед. — И в тепле, и народ тебя особо видеть не будет.
Зря он так сказал. Бедное Валькино сердце ухнуло куда-то в область пупка, горло моментально пересохло, а размякшие от болезни мозги с визгом забуксовали, изобретая немедленный, весомый повод для отказа. Тут в дверь ввалились Олег и сосед по секции Антоха в обнимку с ящиком пива и пакетом закуски, крайне удачно переключив на себя внимание Серого.
— Серёга! Почему пространство не готово? — начальственным тоном потребовал ответа Воевода.
— Потому что, в отличие от некоторых, я всего двадцать минут назад пришёл из корпуса, — у его друга давным-давно выработался иммунитет к подобным командирским замашкам. — Голодный, как мой однофамилец. Это веская причина?
Олег поджал губы: — Веская или нет, помогай давай: пацаны вот-вот подойдут. Валёк посуду помоет, да, Валёк? Тоха, заноси бухло в комнату.
Никогда ещё Валька так не радовался обязанностям Золушки. Сейчас бы оперативно всё отдраить и под шумок смыться на лестницу, благополучно избежав предложения, вызывающего весьма двусмысленные реакции у предателя-организма. Больной не по-больному резво подхватил собственную, давно опустевшую тарелку и кастрюлю из-под супа, попытался проскочить мимо сотрапезника к двери, но неудачно.
— Захаров, — Серый выставил руку, перекрывая узкий проход между столом и шкафами. — Наверх, — и взгляд у него при этом был весьма недобрый.
— А посуда? — вякнул Валька.
— Хорошо, вместе убираем, и наверх.
«А Олег?» — незаданный вслух вопрос поддержало недовольное: — Серый, ну где ты там?
— Сейчас, здесь закончу и иду. Валентин?
Валька сдался.

Всё оказалось совсем не так плохо, как он ожидал. Во-первых, его действительно не дёргали, особенно после небрежного объяснения старших хозяев, что «молодой» болеет. Во-вторых, наблюдать за посиделками со стороны оказалось достаточно интересно, хотя определённый перебор с обсценной лексикой порой резал слух. И в-третьих, даже через покрывало от подушки Серого исходил едва заметный хвойный аромат. Блаженно улыбающегося Вальку уже начал смаривать сон, которому нипочём были ни трепотня, ни всплески хохота собравшихся, ни яркий верхний свет, когда ровное течение вечера вдруг вспенилось буруном.
— Да пускай салажонок метнётся! — в сетку второго яруса ощутимо стукнули снизу. — Слышь, как там тебя, Захаров? Сбегай-ка нам с пацанами за пивком!
Выдернутый из температурной дрёмы Валька приподнялся на локте, осоловело моргая глазами. За пивом? Но ведь у них с Олегом уже пару месяцев как перемирие.
— Давай, чё залип? — незнакомый голос. Валька посмотрел вниз и встретился глазами с бугаём из делегации соседнего общежития, чьё имя успел благополучно позабыть. «Идти?» — но мышцы как желе, и голова мутная. Правда, к разборкам он сейчас тоже не сильно готов. Терзаясь вставшей перед ним дилеммой Валька совсем не обратил внимания, что прочий народ в комнате как-то притих.
— Ну и гости нынче пошли, — в голосе Олега слышалась скорбь убелённого сединами старца о манерах современной молодёжи. — Болеющих хозяев за пивом гоняют.
— Не говори, — согласился его друг. — Воспитание на грани фантастики.
— Чё воспитание-то сразу? — обиделся бугай. — Ему чё, тяжело?
— Ему-то, может, и не тяжело, — вместо Вальки ответил Серый. — Но, думаю, ты тоже нормально справишься. По «троечке» на брата, а, Олежа?
— Прокатит, — одобрил Воевода. — Сколько нас? Два, четыре, шесть… Короче, еще одного ящика хватит. Тох, что с закусоном?
— Неплохо бы добавить, — Антоха ненавязчиво расправил широкие плечи завсегдатая общаговской качалки.
— Ящик «тройки», пару пакетиков арахиса, штуки по три — сухариков и рыбки для любителей. Что сидишь, Илюх? Собирайся.
— Да чё я-то?
— Потому что, как говорил Иосиф Виссарионович, «предлагаешь — делай», — терпеливо объяснил Олег.
— Да как я один всё попру?
— Женька возьми, — подсказал Серый, назвав второго «делегата». — Только ко всему списку добавьте ещё бутылочку тёмной «Балтики». Персонально для обиженного тобой Захарова.
«Я ж не пью!» — у не ожидавшего подлянки Вальки даже сознание прояснилось.
А вот Олег всё понял правильно.
— Лечить будешь? — хохотнул он. — Ох, Серый, все-таки есть у тебя определённые садистские наклонности. Илюх, я не понял: кого ждём?
Возможно, будь расклад сил не «двое против семерых», бугай-Илья ещё мог бы заартачиться. Но тут выбора у него не оставалось.

Пока «посланцы» гуляли до магазина и обратно, Валькино болезненное состояние стало ещё хуже. Адреналиновый всплеск обернулся ознобом, от света начали поднывать виски. Но как бы плохо ему не было, Валька не переставал удивляться: они все вступились за него! Ладно Серый, но Тоха, всегда сверху вниз посматривающий на «дохляка»? Но Олег — тот самый Олег, который не так давно сам грешил подобными просьбами? «Надеюсь, это не бред воспалённого сознания», — больной свернулся жалким калачиком, отреагировав на внешний мир только тогда, когда его аккуратно тряхнули за плечо.
— Эй, Захаров, ты там ещё живой? — вроде бы Серый юморил, но взгляд у него был встревоженный. — Ну-ка, накати.
Валька заставил себя сесть и взял протянутую ему высокую кружку. Керамика оказалась приятно-тёплой, а внутри было налито нечто тёмное с запахом алкоголя.
— До дна, — скомандовал Серый, и Олег снова хмыкнул: — Ох, не завидую я тебе, Валюха. Та ещё отрава, между нами говоря.
— Зато работает, — проворчал лекарь. Ну откуда им обоим было знать, что из рук Серого Валька принял бы и чашу с цикутой? Хотя, возможно, цикута вкуснее подогретого тёмного пива, щедро сдобренного какой-то огненной приправой.
— Пацаны, дайте я до одеяла докопаюсь, — из-под восседающей на Валькиной кровати компании было извлечено одеяло и тут же отправлено на второй ярус. — Ну что, допил?
— Угу, — Валька последним волевым глотком осушил кружку. — Спасибо.
— Пожалуйста. Всё, ложись и не отсвечивай.

***

Так сладко Валька не спал, пожалуй, с каникул. Он бы и просыпаться не стал, если бы не естественные физиологические потребности организма, употребившего на ночь пол-литра жидкости. Валька недовольно разлепил веки и в первый момент не понял, почему картинка перед глазами отличается от привычной. «Меня же вчера наверх отправили!» — что полностью подтвердила тень можжевелового запаха не-Валькиной подушки. После такого открытия вставать расхотелось совершенно, но злосчастный организм требовал своё всё настойчивее. Три минуты спустя его хозяин поддался и слез на пол, мимоходом отметив отсутствие соседей и вернувшиеся к телу силы.
После совершения утренних (в данном случае, поздно-поздно-утренних) процедур Валька постеснялся снова забираться на второй ярус. Вместо этого он стащил своё одеяло вниз, с армейской аккуратностью заправил постель Серого и решил, что неплохо было бы позавтракать, а ещё лучше — пообедать. «Я действительно выздоровел?» — ничего себе чудодейственное снадобье! Может, спросить рецепт? На будущее. Валька выбрался в кухонный закуток, не ожидая, впрочем, наличия там особых разносолов после вчерашнего собрания. Хорошо, если хлеб остался.
Хлеб не просто остался: кто-то успел расстараться и купить свежую буханку. Следующим Валька обнаружил блюдечко начищенного чеснока, который обычно полагался к… «Борщ! — целая кастрюля ещё тёплого наваристого борща. — Живём!» Тут совесть и воспитанность напомнили, что, во-первых, готовил не он, во-вторых, готовили не для него и поэтому, в-третьих, неудобно просто взять и натрескаться соблазнительно пахнущего блюда. «Я чуть-чуть, — поклялся совести урчащий Валькин желудок. — Самую капелюшечку, никто внимания не обратит». Совесть скорбно поджала губы, но замолчала.

Валька как раз заканчивал первую тарелку, размышляя над тем, сильно ли себя выдаст, если положит ещё одну, когда без стука открылась входная дверь.
— Привет! — судя по ярким мазкам румянца на скулах, до общежития Серый бежал. — Здоров?
— Как космонавт! — Валька аж с места вскочил по стойке смирно.
— Это отлично, — отозвался стремительно разувшийся сосед уже из глубины комнаты. — Ты, я смотрю, с обедом разобрался.
— Э-э, — Валька слегка покраснел, скосив глаза на пустую миску.
— А то я задним числом подумал, что надо было записку оставить, — Серый снова появился в поле зрения. — Ты ж у нас существо щепетильное, мог и голодом себя заморить.
Вот тут Валька вспыхнул пунцовым цветом. «Это что, специально для меня?..»
— Да не красней ты так. Стеснительность — нормальное человеческое качество. Просто иногда жизнь усложняет.
«Вот уж верно», — Валька вздохнул и опустился обратно на стул.
— Ты ешь без смущения, только Олеже немного оставь на ужин. Вдруг его Настасья кормить откажется?
— А тебе? — к Вальке наконец вернулся дар речи.
— А меня сегодня тётки с кафедры пирогами угощать будут, не отвертятся, — Серый мстительно помахал в воздухе коробочкой с «болванкой», за которой, по всей видимости, и забежал. — После того, как я им нормальные «винды» поставлю. Понабрали, блин, хакеров-линуксоидов с руками из задницы! Ладно, Захаров, бывай — у меня пара через десять минут.
— Серёж!
Серый обернулся с порога: — Что ещё?
— Спасибо! За вчера, за борщ, за!.. — Валька запнулся, не зная, как продолжить. Счётчик благодарности зашкаливало, грозя вот-вот сорвать все предохранители.
Сосед состроил обычную мину «вечно вы придаёте значение всякой ерунде», но вслух ответил: — Не за что. Работа у меня такая, сероволчья, — весело подмигнул и исчез за дверью, оставив растерянного, безумно счастливого, по самые уши влюблённого Вальку в одиночестве.

***

Естественно, Воеводе Валька тоже выразил признательность за защиту, но и тот не воспринял это, как нечто важное.
— Да на здоровье. Будут ещё всякие ушлёпки моими людьми распоряжаться.
Позже, размышляя над формулировкой «мои люди», Валька пришел к выводу, что звучит она, конечно, обидно — крепостное право отменили аж в позапрошлом веке, — но какие-то приятные струны в душе задевает. В конце концов, всего четыре месяца назад Олег скорее откусил бы себе язык, чем добровольно признал навязанного соседа «своим».

Начало марта почти не отличалось от конца февраля: те же сугробы, тот же сильный северо-западный ветер, приравнивающий минус семь по Цельсию к добрым минус пятнадцати. Как и календарной зимой, в просторных лекционных аудиториях уже через десять минут начинали коченеть пальцы рук, а одежду в гардероб студенты предпочитали не сдавать.
С Валькой же творилось нечто непонятное. Тепло первых сентябрьских недель прошло мимо него, осень осталась в памяти сырой темнотой и холодом; он вообще постоянно замерзал тогда, лишь каким-то чудом избежав гулявшего по университету ОРВИ. Пожалуй, впервые Валька отогрелся только на Новый год и с тех пор больше не мёрз, даже полдня пробегав в насквозь промокших ботинках. Заболеть — заболел, но внутреннее тепло не растерял.
Он, в общем-то, догадывался о причине: банальность про греющую любовь на практике вышла не такой уж выдумкой. И ему хотелось — до покалывания в кончиках пальцев — сделать для Серого что-то большое и хорошее, вернуть хоть самую малость щедро отданной доброты. Но когда такой случай предоставился, Валька от души проклял все свои глупые желания.

Почему неприятности чаще всего происходят, когда ты в цейтноте? Это закон наподобие закона Мёрфи или просто несчастливая Валькина звезда? Он торопился на вечерние лекции, решил срезать путь через чахлую рощицу на окраине стадиона и напоролся на приснопамятного Илюху из соседнего общежития. В первый момент Валька его даже не узнал — проскочил мимо, но был невежливо пойман за рукав куртки.
— Эй-эй, помедленнее! Такой гордый, что с людьми не здороваешься?
— Привет, — буркнул Валька, припоминая историю пьянки в честь первого марта. — Извини, я на пары опаздываю.
— Да брось, подумаешь — пары! У тебя пять лет впереди, успеешь научиться, — Илюха по-свойски приобнял Вальку за плечи. — Ты, Захаров, извини, что я тогда тебя дёрнул. Я ж по-доброму, без умысла какого.
— Забей, всё нормально, — Валька попробовал вывернуться — фигушки. Зар-раза, а время-то не резиновое!
— Может, по бутылочке? — собеседник не обратил на Валькины трепыхания особого внимания. — За мир, дружбу, жвачку?
— Илюх, мне правда бежать надо, — вторая попытка. — Давай позже вечером, а? Или завтра?
— Захаров, ты меня обидеть хочешь? — показушно оскорбился Илья. — Я разве тебе девка, что ты меня до завтра посылаешь?
— Да никого я не посылаю! — ситуация ощутимо накалялась. — Блин, что тебе от меня надо, вообще?
— Сатисфакции, — осклабился Илюха. — В виде ящика пива, например. Хотя, разрешаю и деньгами отдать.
Справедливое возмущение вскипело в жилах огненной волной: как же они все надоели, почему каждая мразь считает себя в праве помыкать Валькой? «Больше никогда, — холодная, спокойная мысль пришла будто со стороны. — После Олега, после давящей тяжести речной воды — никогда».
— Хрен тебе, а не сатисфакция, — ровно сказал Валька, прекратив свои жалкие потуги вырваться. — Трусам она не полагается.
— Чего-о?! А ну повтори, кто здесь трус?!
— Ты, — а вот это уже ответил кто-то другой, незаметно подошедший сбоку. — Всё, финита ля комедия: пора расходиться.
Серый. У Вальки дрогнули колени, но он зло приказал им не расслабляться. Ишь, привыкли, что его постоянно кто-то спасает! Нет бы воспользовались шансом вырваться из недружелюбного полуобъятия.
— Ах, ты! — Илюха слишком поздно сообразил: не стоило расслабляться. — Значит, я у вас трус получаюсь? А вы все смельчаки? — взгляд у него сделался совершенно бешеным. «Ё-моё, с чего он так взблененился?» — Валька рефлекторно попятился, не сводя глаз с тёмной, набычившейся фигуры, в руках у которой вдруг мелькнула серебристая рыбка лезвия. Илья бросился на него молча, без предупреждения, и не отличавшемуся хорошей реакцией Вальке пришлось бы туго, если бы не стремительная серая тень.
Двое замерли, как на моментальном снимке. Серый был на полголовы ниже и килограмм на пятнадцать легче противника, но всё равно целых три секунды удерживал разъярённую тушу. А потом он что-то сделал, и Илюха взвыл не своим голосом, отшатываясь назад.
— Су-у-ка! — правая кисть у него была вывернута под неестественным углом.
— В следующий раз ноги переломаю, — ровно проинформировал его Валькин защитник. — В трёх местах, чтоб надолго запомнил.
— Да я!.. Да мы вас всех!..
Валька не видел, с каким лицом его сосед шагнул вперёд, но Илюха вдруг сделался белее лежавших под деревьями сугробов.
— Серёг, всё нормально, я всё понял, — забормотал он. — Ухожу, ухожу, — и действительно, сначала боком, прижимая к груди пострадавшую руку, а после того, как набрался духа, повернувшись спиной, Илья споро ретировался.
— У тебя, Захаров, настоящий талант к неприятностям, — резюмировал столкновение Серый, и у Вальки отчего-то появилось тревожное предчувствие.
— Серёж, слушай, у него ведь нож был, я видел…
— Нож? — сосед нахмурился и зачем-то приложил ладонь к левому боку. — А я-то гадаю: в чём дело?
Он медленно отнял руку. На пальцах алела кровь, незаметная на черном сукне пальто.

***

Серый шёл сам: скованно, зажимая рану ладонью, но категорически отказавшись от помощи. Единственное, о чём он попросил Вальку: найти в снегу нож и забрать с собой. Они благополучно прошли турникет в вестибюле общежития, добрались до лестницы, и тут Валька не выдержал: молча подставил плечо бледному до синевы спутнику. В этот раз упрямец артачиться не стал, позволив довести себя до секции. Но у входа он всё равно коротко сказал: «Сам», демонстрируя то ли гордость, то ли глупость. Валька послушался, однако был готов в любой момент снова поддержать товарища.
— Ты сегодня прям рано… — заваривавший на кухоньке чай Олег осёкся на полуслове. — Что случилось?
— Случайно налетел на кинжал одного абрека, — Серый попробовал выпрямиться, но тут же зашипел сквозь зубы от боли. — Олежа, я не разуваясь пройду: мне сейчас не наклониться.
— Конечно, не разуваясь, сдурел что ли — такие вещи уточнять? — Олег бережно приобнял друга. — Лучше за меня цепляйся, а не за стену.
— Тут идти-то… — однако вопреки словам Серый тяжело опёрся на предложенное плечо. — Нет, погоди, не на кровать. Надо что-то подстелить, кровью же перемажем.
Молчаливый, до предела собранный Валька уже застилал Олегову постель стянутым со своей кровати покрывалом, для надёжности свернув его в несколько раз.
— Так-так-так, сейчас мы аккуратненько… — Воевода со сноровкой профессиональной медсестры снял с пострадавшего верхнюю одежду. — Дьявол, Серёга! Херасе ты на кинжалы налетаешь!
Маячивший на заднем плане Валька только шумно сглотнул: левая пола тёмно-синей клетчатой рубашки была насквозь пропитана кровью.
— Походу, сосуд зацепил, — философски заметил Серый. — Так, руками я пока не особенно махать могу, поэтому предлагаю лишние тряпки банально срезать.
— Согласен. Валёк!
Валька оперативно протянул валявшиеся на тумбочке ножницы.
— Серёг, может, в больничку? — уверенные движения Олега поражали быстротой и чёткой экономностью.
— Не говори ерунды. Всего лишь рассекло мышцы, максимум — царапнуло по ребру. Вот был бы я не в зимней форме одежды или попади лезвие чутка пониже, дела обстояли бы печальнее. Промоем, пластырем стянем и всё заживёт, как на собаке.
— Угу, серой. Друг, я серьёзно.
— Олежа, везти ножевое в травму — значит огрести ментов. Оно нам надо? Захаров!
Тот вытянулся во фрунт.
— Посмотри, в чайнике кипячёная вода есть?
— Есть, но она не просто кипячёная, она кипяток, — ответил Олег прежде, чем Валька успел метнуться на кухню. — Перекисью зальём?
— Жалко.
— Там минералка оставалась. Неоткрытая, — немота оставила Вальку так же внезапно, как и возникла.
— Тащи. И тряпочку бы чистую найти…
— Ща, — Олег нырнул в недра своего шкафа и извлёк оттуда два белоснежных вафельных полотенца. — Ну что, берёшь обратно «Плюшкина»?
— Беру, — Серый устало смежил веки.
— Эй, эй, Серёга, только не отъезжай! — всполошился Воевода. — Валёк, давай аптечку!
— Уже, — коричневая сумка с красным крестом лежала на постели рядом с раненым.
— Ну-с, приступим, — Олег закатал рукава домашней рубахи.
Начал он с дезинфекции, вылив на руки с четверть полулитровой пластиковой бутылочки без опознавательных знаков, зачем-то лежавшей в аптечке. По комнате сразу же поплыл запах спирта, выдавая природу жидкости.
— Фу, — наморщился Серый. — Медичек, что ли, раскулачил?
— На фиг надо их кулачить, сами предложили поделиться. Кстати, вот у кого надо будет проконсультироваться.
— Не надо ни с кем консультироваться. Олежа, я тебя по-человечески прошу… — Серый с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы.
— Чёрт, прости, не хотел зацепить. Но рана хорошая, чистая.
— Говорю же: само заживёт. Вон уже сворачиваться начало.
Стоявший рядом Валька как никогда остро ощущал собственную ненужность. Эти двое просто фантастически чувствовали друг друга, замыкаясь единым контуром. Жестокая ревность кислотой выедала нутро, на сердце давил груз вины: опять он вляпался и вляпал хорошего, важного, близкого человека. Из пучины самоедства его выдернул металлический привкус крови на языке. Достаточно, твёрдо сказал себе Валька. Он ещё успеет настрадаться: позже, когда Серому больше не будет нужна помощь.
— Захаров, что это тебе в голову пришло? — перевязка была почти закончена, и раненый наконец обратил внимание на странные манипуляции младшего соседа. А тот занялся перемещением постельных принадлежностей с верхнего яруса на свою кровать.
— Меняюсь с тобой местами. Ты же не собираешься пока прыгать по второму этажу?
Обрезавший последнюю полосу бинта Олег хмыкнул: — Видал, какое самостоятельное поколение выросло? Ещё и командует.
— Всё он правильно командует, — Серый, покачиваясь, встал на ноги. — Блин, про обувь забыли.
— Сейчас помогу, — Воевода уже поддерживал друга под локоть. — Только перебазируйся сначала, хорошо?
— Стыдоба, — тихо, будто мысль вслух, сказал раненый, пока Олег помогал ему перебраться на расстеленную Валькой кровать, а потом стягивал с него высокие армейские ботинки.
— А вот этого чтобы я больше не слышал, понятно? Придумал тоже: передо мной стыдиться. Воды дать?
— Давай; сушняк как после пьянки пробивает.
Серый жадно осушил две кружки подряд и с медлительной осторожностью занял горизонтальное положение.
— Всё, отдыхай, — Олег укрыл товарища одеялом.
— Антибиотик надо выпить, — вспомнил тот.
— Потом выпьешь. Тем более, что у нас его нет. Валёк, сбегаешь в аптеку?
— Без проблем! — ура, для него опять есть задание!
— Купи марлю, пару широких бинтов, пачку ваты. Всё стерильное, естественно. Пластырь в рулоне и метронидазол, да, Серёг?
— Да. Он ещё трихополом может называться. Возьми мой бумажник во внутреннем кармане куртки.
Валька упрямо выпятил подбородок: а вот это уже чёрта с два! В конце концов, он не нищий: найдёт средства на лекарства для… «Любимого», — ух-х, как с крутой горки вниз.
— Я быстро, — и пусть хоть одна дрянь попробует попасться ему на дороге.

***

Не успел успешно выполнивший миссию гонец войти обратно в комнату, как его выцепил Олег, с непререкаемой интонацией сказав: — Валёк, на два слова.
«Хорошо, только в секцию зачем выходить?»
— Олежа! — в голосе без сил лежавшего раненого лязгнула сталь.
— Да? — с порога обернулся Воевода.
— Не впутывай Захарова.
— Пф!
— И сам не лезь; я просто недосмотрел, что там был нож.
— Разберёмся, — по-милицейски отрезал Олег. — Идём, Валюха, расскажешь, какой злыдень посмел обидеть моего друга.
Для разговора Воевода выбрал стихийную студенческую курилку на пожарной лестнице этажом ниже облюбованного Валькой окошка.
— Итак, я слушаю, — Олег жадно затянулся толком не раскуренной сигаретой.
Валька заговорил: короткие ёмкие фразы, только информация, без грамма сантиментов. Завершил историю пресловутый нож.
— Ильяс, значит, — внимательно слушавший Воевода выпустил клуб густого дыма. Покрутил отданное ему оружие. — Вывихом, значит, отделался. Ну-ну.
Валька промолчал.
— Ладно, Валентин, — сигарета была жестоко погашена о подоконник. — Что я хотел узнать — узнал. Не пойму только, почему Серёга не захотел сам рассказать. Ну, не суть. У тебя какие-то неотложные дела на вечер имеются?
Отрицательный жест: нету.
— Хорошо. Возвращайся в комнату и ни шагу оттуда, пока я не вернусь. Серого не тревожь, пускай восстанавливается. Дверь захлопни и обувь внутрь занеси — будто нет никого. Я открою ключом. Да, ещё одно, самое основное: без меня никакой самодеятельности. Пожар, террористы, землетрясение — сидите на месте, как привязанные. Задание ясно?
— Ясно.
— Тогда выполняй.

Вальке показалось, что Серый спит: он даже не шелохнулся на шум вернувшихся. Но когда Олег снова ушел, накинув старую осеннюю куртку вместо обычной зимней дублёнки, раненый подал голос.
— Всё рассказал?
Валька не до конца понимал, что подразумевалось под «всё», однако кивнул.
Серый посмурнел. Зашевелился, словно желая встать.
— Серёж, ты чего? — всполошился Валька. — Тебе лежать надо!
Упрямец скрипнул зубами, но попытки активных действий оставил.
— Антибиотик купил? — спросил он.
— Да. Принести?
— Неси.
Валька ушёл на кухню, где оставил пакет с аптечными покупками, и тут его с головой накрыла нервная реакция: адский коктейль из чувств вины, бесполезности, ревности, страха потери. Он сумел удерживать клокочущие в горле слова, пока носил таблетки и воду, но потом они всё равно прорвались покаянно-надрывным: — Серёж, прости меня пожалуйста!
— Захаров, у тебя совесть есть? — голос отвернувшегося к стене Серого звучал глухо. — Мне и без того хреново, чтоб ещё тебе сопли вытирать.
Словесная затрещина отрезвила лучше настоящей: действительно, нашёл время и слушателя для своей рефлексии.
— Конечно, извини, — Валька постарался придать голосу деловые интонации. — Сделать тебе чаю? Или, может, что посерьезнее сообразить?
— Чаю, — коротко ответил больной.
— Сейчас, пять минут.
Он слегка ошибся со временем: чайник стоял полупустым и пришлось наливать новый. Пока в кружке настаивалась заварка, Валька притащил к постели раненого табурет, который собирался использовать в качестве импровизированного стола.
— Почти готово, — он развернулся идти за чаем.
— Валь.
Валька замер.
— Прости, я зря на тебя сорвался.
— Проехали, — ох, ну нельзя же радоваться элементарному извинению, будто признанию в любви! — Слушай, у нас же к чаю нет ничего. Давай я по соседям пробегусь: вроде бы вчера к Коляну мать приезжала.
— Если только для меня, то не нужно, — остановил Серый доброхота. — Я пока больше пить хочу, чем есть. И потом, Олежа обязательно какую-то вкусность притянет, у него с детства сладости — лучшее лекарство от любой беды.
— А мне казалось — пиво, — поспешил пошутить Валька, перебивая словами новый приступ ревности.
— Про пиво он больше позёрствует. Ты сам-то чай будешь?
— Ага, — и, возможно, даже с бутербродами: от всех этих приключений появляется просто зверский аппетит.

Олег вернулся через пару часов и действительно приволок пакет выпечки. Первым делом он заглянул в основную комнату, где встретил внимательный взгляд неспящего друга.
— Ого! Я думал, ты тут в полуобморочном состоянии валяешься, а ты прям огурцом!
— Ну да. Такой же зеленый и в пупырышках. Как прошло?
— О чём ты? — Воевода состроил непонимающее лицо, на что Серый многозначительно промолчал.
— В общем, Илюха ужасно раскаивается. Мы немного поговорили, и он осознал свою вину: меру, степень, глубину. Да так сильно, что не заметил, как налетел на дверной косяк. Пару раз.
— Ты не один был?
— Тоху брал для подстраховки. Но он парень немногословный, тем более я попросил его особенно не распространяться о случившемся.
— То есть военные действия с той общагой нам не грозят?
— Брось, какие военные действия! Я ведь прежде, чем нашего абрека искать, душевно поговорил с их старшими. Они тоже согласны: на безоружного с кинжалом кидаться — последнее дело. Поэтому хорош на всякую чушню время и нервы тратить. Я там булочек принес, с корицей — как ты любишь. Употребим под чаёк?
— Употребим, — Серый завозился, принимая сидячее положение.
— Тихо, дружище, без подвигов, — шутливый тон Олега как ветром сдуло. — Куда тебя вообще нелегкая понесла?
— В сортир, — сердито буркнул раненый, позволяя, однако, помочь себе встать на ноги.
— Ну, пойдем, провожу, — друг бережно обнял его за талию.
— Может, еще и подержишь? — если судить по количеству яда в голосе, Серому было чертовски плохо.
— Только при условии, что ты очень-очень хорошо попросишь.

Тем вечером тишина и покой в четыреста седьмой секции установились задолго до одиннадцати. И всё благодаря абсолютной власти её старосты: Олег всего лишь прошёлся по комнатам с просьбой не шуметь. «С ума сойти, — думал Валька, поудобнее устраиваясь в коконе из одеяла. — Вот это он нас выдрессировал».
Но вопреки благоприятным условиям спалось ему так себе. Где-то около часа ночи неверную дрёму прервал тихий диалог.
— Водички?
— Да. Что не спишь?
— С Настькой по чату трындим. Блин, дружище, да ты горячий, как печка!
— Это нормально, кинжал у нашего абрека был далеко не стерильный.
— Может, полотенечко холодное на лоб? Или уксус на растирание развести?
— Пока рано. Ложись спать, завтра военка.
— Ложусь, ложусь. Тебе кружку у кровати поставить?
— Да.
— Станет хуже — буди меня, понял. Не изображай героя.
— Понял, понял, — шорох одеяла. — Спокойной ночи.
— И тебе.
Валька тоже завозился: он почти не дышал, пока слушал.

Следующий разговор, куда более сердитый, разбудил его в хмурых предутренних сумерках.
— Олежа, хватит играть в мать Терезу. Полкан и так тебя не любит, чтобы без уважительной причины военку пропускать.
— То есть ты — не уважительная причина?
— Я же не при смерти, и кругом люди.
— Серёга, у тебя температура тридцать восемь.
— Думаешь, она устыдится и спадёт от твоего присутствия? Олежа, специально для тебя повторяю: я остаюсь не в гордом одиночестве. В конце концов, здесь Захаров.
— Нашёл, кого в пример привести, — Воевода не без презрения посмотрел на второй ярус кровати. Валька тут же зажмурил глаза, делая вид, будто спит и ничегошеньки не слышит.
— Иди. Всё будет в порядке.

После того, как Олег негромко закрыл за собой дверь, сон ещё чуть-чуть посидел у Валькиного изголовья и сбежал, изгнанный мыслью: «Вот я дрыхну, а вдруг Серому что-то нужно?». Но больной сам спал как убитый, даже не шелохнувшись на утреннюю возню соседа. А тот сжевал бутерброд, немного послонялся по комнате и уселся с книжкой в Олегово кресло. Валька честно собирался лишь время от времени поглядывать в сторону спящего, однако в один прекрасный момент позабыл отвести глаза. Замечтался, любуясь, и пропустил тот момент, когда на его взгляд ответили.
— Привет, — Валька смущенно кашлянул. — Как себя чувствуешь?
— Привет, — раненый зашевелился, меняя положение тела. — Ещё не понял.
— Температура есть?
— Чёрт её знает. Но дышать пока больновато.
— Чем помочь? — Валька торопливо поднялся из кресла.
— Собственно, ничем… Хотя нет, погоди. Какова тема завтрака?
— Э-эм. Ну, есть немного батона. И масла. Чай. Гречка вчерашняя, Олег варил.
— Вдохновляющий перечень. Молоко в холодильнике осталось?
— Сейчас посмотрю. Не, нету.
— Зашибись. Ладно, тогда сделай доброе дело: сходи в магазин, купи свежий хлеб, большую пачку шоколадного печенья и литр молока, 3,2% жирности. Деньги есть?
— Найду! — беспечно отмахнулся Валька, окрылённый чувством собственной нужности. — Я мигом, подождёшь?
— Как будто у меня есть варианты, — хмыкнул сосед, поудобнее устраиваясь на спине и закидывая правую руку за голову.

Вернувшись, Валька застал Серого в том же положении, однако топорщащаяся влажная чёлка раненого с головой выдавала нарушение постельного режима.
— Удачно? — поинтересовался больной.
— Угу, — в Валькину душу закралось нехорошее подозрение, что его специально отсылали за покупками, дабы не путался под ногами со своей помощью.
— Тогда я тебя ещё слегка поэксплуатирую, не возражаешь?
Валька пожал плечами: не возражаю, с чего бы?
— Найди на кухне эмалированный ковшик и подогрей для меня кружку молока. Не до кипения, просто чтобы пар пошёл.
— Не вопрос, сейчас всё сделаю.
Ковшик нашёлся легко, более того — его даже не потребовалось отмывать. С подогревом дела обстояли сложнее: Валька страшно боялся недогреть или наоборот вскипятить молоко, но в итоге температура вроде бы получилась, как заказано.
— Готово, — объявил кулинар, перелив напиток в кружку. — Тебе принести?
— Не надо. За столом позавтракаю.
Идея не казалась особенно разумной, но кто взялся бы переубеждать упрямца? Медленно, держась за стену Серый выбрался в кухонный закуток. Валька занялся организацией для себя чая, чтобы иметь полновесную причину не уходить от стола, но при этом старался надолго не выпускать из поля зрения завтракающего соседа. Тот, в свою очередь, на «сиделку» особенного внимания не обращал: знай, размачивал в молоке печенюшку за печенюшкой.
— Вкусно? — не удержался от невежливого вопроса Валька. Ему никогда не приходило в голову таким образом сочетать эти два продукта.
— Попробуй. На вкус и цвет, сам знаешь, товарищей нет. Молоко ведь ещё имеется?
Имеется, конечно, но вдруг этого остатка не хватит больному?
— Захаров, ты просто находка для всяких экстрасенсов-шарлатанов. Всё, о чём думаешь, крупными буквами на лице написано. Сходи, нагрей ещё ковшик для себя и для меня.
Ну, раз он так ставит вопрос, то Валька согласен. Поскольку от утреннего бутерброда давно не осталось и следа, а что будет на обед сказать затруднительно: шеф-повар комнаты временно нетрудоспособен.
Молоко и печенье отлично дополняли друг друга, Валька даже не заметил, как схомячил добрую половину купленной пачки.
— Ой. Извини.
— Да было б что извинять, — Серый бросил короткий взгляд на наручные часы. — Тебе, кстати, к какой паре сегодня?
Памятуя о выдающейся честности собственного лица, Валька постарался не дрогнуть ни единым мускулом: — К последней, в полшестого.
— Врёшь, — сощурился сосед. — И не краснеешь.
Предательский румянец только этого и ждал.
— Я на лабы с другой подгруппой схожу.
— Так. И во сколько же лабы?
— В час, — только фигушки он Вальку на них выгонит.
Всё-таки Серый был мудрым человеком, который знает, когда стоит настоять, а когда спустить дело на тормозах. Хотя вполне возможно, причина была в его далеко не прекрасном самочувствии. В любом случае разговор перешёл на более животрепещущую тему: — Хорошо, раз уж ты тут до вечера сидишь, то тебе и обедом заниматься.
— Э-э, — Валька сразу почувствовал себя неуютно. — Ну, ты же помнишь, какой из меня повар?
— Помню. Поэтому кашеварить будешь под моим чутким руководством. Не дрейфь, Захаров, здесь нет ничего сложного: нужна лишь практика. Как раз к концу года подучим тебя готовить да морды обидчикам бить, чтоб не страшно было одного на каникулы отпускать.
«Да ладно, не такой уж я беспомощный!» — шутливо-возмущённый возглас так и не прозвучал — Серый вдруг переменился в лице, будто получил второй удар, да прямо под рёбра.
— Серёж, ты что? — Валька пружиной вскочил со стула.
— Нормально, всё нормально, — блин, ну кому он сказки рассказывает! — Не рассчитал силы, бывает, — раненый кое-как встал на ноги. — Пойду дальше бока пролёживать.
— Давай…
— Я сам. Всё нормально, — как глухую стену между ними поставил. — Вообще, не стоит со мной сидеть. Насколько я знаю Олежу, он как раз отстрадал две полковничьи пары и сейчас собирается по-тихому смотаться с самоподготовки. Через час примчится, к бабке не ходи.
— Серёж…
— Захаров, серьёзно: иди на занятия. Толку больше будет.

Глава седьмая, в которой подтверждается старая истина о том, что от себя не убежишь

Судьбу конём не объедешь.
Народная мудрость

Что-то сломалось. Валька бы не сумел дать имя этому «чему-то» — тем более, внешне всё оставалось по-прежнему — только нутром чуял: в тонком взаимопонимании, появившемся между ним и Серым после новогодних событий, случился сбой. Он не понимал причины, из-за чего не мог даже попытаться исправить положение, и оттого с каждым днём маялся всё сильнее.
Между тем, сосед семимильными шагами двигался к выздоровлению. Через три дня после инцидента он пошёл на пары, оставив без внимания неодобрительную гримасу Олега и сердито рявкнув на Вальку, осмелившегося вслух высказать робкий протест. Правда, через полтора часа вернулся, лёг на кровать, не переодевшись в домашнее, и до самого вечера почти не шевелился.
Это было в четверг, седьмого числа. После ужина Валька ушёл в вестибюль к телефону — звонить домой и объяснять, почему не приедет на предстоящие длинные выходные. В прошлые переговоры мама впервые спросила, ждать ли его на праздники, но радостное «Конечно!» умерло на губах после того, как она добавила: «Ремонт посмотришь — мне, например, очень нравится». И вместо согласия Валька попросил время на раздумье: мол, с учёбой завал, кататься особенно некогда — однако решение принял уже тогда. Он не хотел видеть, во что превратилось место, которое пятнадцать лет считал своим персональным убежищем.
Естественно, невнятный отказ расстроил маму, отчего Валькино настроение тоже сравнялось с уровнем цокольного этажа. Горестно вздыхая, он вернулся в секцию и неслышно приоткрыл дверь комнаты: как правильные хозяева, соседи поддерживали замок и петли в идеальном состоянии.
— Серёг, ну будет тебе. Сам же всегда говоришь: не надо торопить события.
Тихий разговор обратил невольного подслушивающего в соляной столб.
— Олежа, не могу я больше, понимаешь, не могу. Это унизительно, чёрт возьми!
— Болеть унизительно? Чушь какая!
— Нашёл болезнь — сраную царапину.
— Сраная она или нет, дай себе время восстановиться, а мне — редчайший шанс за тобой поухаживать. Я ведь тоже тебе друг, не забыл? Чем плохо принять от меня помощь?
— Ничем. Прости. Просто я не привык.
— Ох, Волчара, чудо ты серое! Со всеми нянчишься, а как сам в беде, так сразу начинаешь: «не привык», «бла-бла-бла». Разве это годится?
— Не со всеми, не преувеличивай степень моего альтруизма. Однако согласен — подход в корне неверный. Буду перевоспитываться.
— Вот и договорились. Обмоем чаем? Настька как раз ватрушек передала.
— Обмоем. Где там Захаров?
Тут Валька аккуратно прикрыл дверь, пошумел в секции и, наконец, официально вошёл.
Чего у него в душе было больше — ревности или радости — не взялся бы определить даже египетский суд мёртвых.

Март постепенно вспоминал, что на самом деле он — весенний месяц. Сугробы таяли на глазах, грозя превратить студенческий городок в подобие Венеции, только без архитектурных достопримечательностей. Вот почему витать в облаках по дороге из корпуса в общежитие категорически не рекомендовалось, однако Вальке пока было не до здравых рассуждений. Грязно-снежная каша под ногами — недостойная внимания мелочь, особенно сейчас, когда в комнате 407/4 закручивается нечто непонятное, но важное. Два дня назад Серый перебрался обратно на второй ярус, проделав рокировку в Валькино отсутствие. С одной стороны, знак был несомненно добрым: сосед выздоровел настолько, что мог позволить себе забираться на верхний этаж. А с другой: почему втихаря? Почему даже полсловом не озвучил своё намерение? И вообще, отчего Олег опять смотрит на Вальку в точности, как в первые месяцы их знакомства? Словно последний по незнанию вновь умудрился где-то перейти дорожку самодержцу Воеводе. «А может, мне всё кажется? Весеннее обострение паранойи на фоне безответной влюблённости? — Валька обогнул по стёкла заляпанную зелёную „ниву“, которую какой-то альтернативно одарённый гражданин припарковал у самого крыльца общежития. — Как бы разузнать наверняка?». Он взмахнул пропуском перед скучающим охранником в будке и легко взбежал на свой этаж.
Дверь четвёртой комнаты четыреста седьмой секции была открыта нараспашку. «Не понял?» Однако стоило войти, и всё стало очевиднее белого дня. «Ох, нет!»
Первым бросался в глаза девственно чистый стол Серого, возле которого больше не стояло его кресло. Вторым — раздутая дорожная сумка посреди комнаты. Третьим — скатанный матрас на втором ярусе сдвоенной кровати.
— Захаров? Рановато ты сегодня.
Валька вздрогнул и посторонился, давая соседу возможность пройти.
— Лекцию по физике отменили, — автоматически объяснил он. Тряхнул головой, отгоняя призрак светской беседы. — Серёж, что случилось?
— Ничего, — Серый взвалил на плечо собранную сумку. — Съезжаю.
— Куда?
— В город.
В город. Валька вдруг ясно почувствовал вес атмосферного столба, который, как говорят, давит на каждого обитателя дна воздушного океана.
— Почему? — спросил он одними губами.
— Потому что, — грубо ответил уезжающий.
— Серёж…
— Захаров, дай пройти.
Оказывается Валька умудрился перекрыть выход из комнаты, но вместо того, чтобы привычно уступить, он вдруг закусил удила.
— Сначала ответь, почему ты уезжаешь?
— Захаров, — угроза в низком рыке была более, чем осязаемой.
А они, оказывается, почти одного роста. Вот ведь странность, отчего он всегда чувствовал себя ниже?
— Не пущу.
— Валентин!
Валька бестрепетно выдержал гневный взгляд из серой стали. «Можешь попробовать прорваться силой, но учти: я стану сопротивляться». Серый ощерился. Шагнул вперёд, совсем-совсем близко.
— Не пустишь, значит? Так понравилось, когда Олежа тебя по углам зажимал, что и от меня на такие знаки внимания согласен?
Благоразумная Валькина часть выключилась с громким щелчком, предоставив полную свободу своей нерассуждающей, импульсивной близняшке: — Согласен!
Словно в замедленной съёмке он видел, как яростный прищур распахивается недоверчивым изумлением, как Серый отступает: «Не врёшь?» — «Нет, конечно!» И радость, щекотными пузырьками поднимающаяся из живота к гортани: «Если ты сейчас мне не поверишь, захочешь подтверждения — то я тебя поцелую, понял?»
Должно быть, он слишком громко подумал последнюю мысль.
— Ну уж нет! — у Серого злым тиком дёрнулась щека. — Не будет этого, слышишь? Никогда!
Он рванулся к выходу, напролом, как пушинку отбрасывая Вальку прочь с дороги. Шарахнул дверью — в вестибюле штукатурка посыпалась. И вместе с нею рассыпались, в асбестовую пыль разлетелись все глупые, наивные, неосуществимые, но такие сладкие Валькины мечты.

***

С того дня время перестало существовать. Точнее, его река вдруг изменила русло, оставив Вальку в илистой стоячей воде старицы. Он не видел в этом особого смысла, но зачем-то продолжал есть, спать, ходить на занятия — как единожды заведённая механическая игрушка. «Ещё лет пятьдесят, если повезет — сорок, — размышлял Валька ночами, пялясь в потолок и слушая мерное дыхание спящего Олега. — Долго, только что поделать? Не топиться же идти». После неудачной новогодней попытки мысли о самоубийстве вызывали у него стойкое отвращение.
Неизвестно, как Серый объяснил другу решение о переезде, но никаких репрессий для Вальки оно не принесло. Оставшиеся вдвоём жители четвёртой комнаты поддерживали вежливые соседские отношения, обмениваясь исключительно бытовыми фразами о том, что купить, что приготовить, кто во сколько вернётся с пар и тому подобным. Правда иногда Вальке казалось, будто он боковым зрением замечает задумчиво-оценивающий взгляд Воеводы в свою сторону. Тем не менее, вербально произошедшие в составе жильцов перемены они ни разу не обсуждали.

Неделю или полторы спустя, за мирным ужином, когда ничто не предвещало беды, Олег мимоходом заметил: — И всё-таки надо было тогда тебя трахнуть.
Валька подавился фрикаделькой.
— Не нервничай, Валюха, — хотя под таким пронизывающим взглядом и памятник занервничал бы. — История не знает сослагательного наклонения. А жаль.
— Почему? — наконец прокашлялся Валька.
— Потому что я не верю, будто ты был бы нужен ему порченым. Ладно, проехали. Слушай внимательно и запоминай. Завтра у нас отменили первые две пары, это раз. Парковый, двенадцать, квартира тридцать один, это два. Не переубедишь его вернуться — сам тоже можешь не приходить, это три. Вопросы по существу?
— Нет вопросов, — а те, что теснятся на языке, существенными не считаются. «Завтра», — Валька подобрался, словно перед прыжком с моста. Понятие времени больше не было умозрительной абстракцией.

***

Если бы ему кто-нибудь задал вопрос: «Слушай, а зачем ты бегаешь?» — Серый бы ответил: «Для синхронизации». Себя с собой, себя с миром. Бег отключал суетливый разум, оставлял наедине с ощущениями работы мышц, биения сердца, ритма дыхания. Реальность сужалась до петляющей между деревьев тропки или асфальта парковой дорожки, до глухого стука подошв, до скольжения вдоль кожи воздушных потоков. Серый с трудом представлял, как люди могут нормально жить, не счищая с себя хоть иногда липкую грязь бытовой суеты, неважных тревог, мелочных обид. Не встречаясь с собой лицом к лицу, без прикрас и осуждения. Ежеутренние полтора часа были невеликой платой за душевную гармонию; он привык к ним так же, как привыкают мыть руки перед едой. В частности поэтому вынужденные недели бездействия после идиотского ранения превратились для него в настолько тяжёлое испытание.
Олежа, кстати, прекрасно понимал суть происходящего: у него была своя собственная перезагрузка в виде боксёрского мешка в качалке общежития. Пускай не каждый день, но пару-тройку раз в неделю он методично отрабатывал удары на спортивном инвентаре, сражаясь с воображаемым противником. Здесь тоже заключалось различие между ними: то, что Серый искал внутри, Олег находил вовне. Идеально подогнанные шестерни противоположностей, где самой сложной формы зубцу соответствовала на микронном уровне подходящая впадина, соединяли их в единый сложный механизм дружбы. Серый чётко знал: если содрать с него шкуру, то на изнанке можно будет легко прочесть намертво выжженное клеймо «Олежа — друг».

Рядом с которым, похоже, теперь появилось второе: «Валя — любимый».

Серый ускорился. Говоря откровенно, он не любил бегать по парку: нет того простора, свободы выбора троп и направлений, как в лесу или в поле. Но что поделать, теперь он жил там, где ни лесами, ни полями и близко не пахло.
«Серёга, я не понимаю. Давай перетрём с комендой: что она, не найдёт куда Валька пристроить?»
«Олежа, это не по-человечески. Всё равно, как взять с улицы котёнка, отогреть, приручить, а потом отдать за ненадобностью совершенно чужим, равнодушным людям».
Поворот, поворот. Мало места — приходится бегать кругами и петлями.
«Дружище, он тебе что-то сделал?»
«Нет».
«Тогда почему ты не хочешь жить на одной территории с ним?».
«Потому что всё вышло так, как у нас с тобой обычно бывает: ты поиграл и забыл, а я… я влюбился».
Быстрее! Сердце заходится в некомфортном темпе, лёгкие работают, как кузнечные мехи. Долго ему так не выдержать.
«Бля, Серёга! Ой, бля…».
«Всё, закончилось кино про верных друзей?»
«Херню не неси. Я с тобой не из-за ориентации дружу. Но какое же бля… И, главное, было бы в кого! Слушай, но может, это несерьёзно? Давай по бабам, а? Медички будут в экстазе».
«Теперь ты херню несёшь. У меня не случается „несерьёзно“, забыл? А уж в каком экстазе от нашего загула будет Настасья — словами не передать».

Дружат и любят просто так, если, конечно, по-настоящему. Серый привык полагать индикатором «настоящести» меру добровольно взятых на себя обязательств за другого: наподобие тех, что сам нёс за Олежу и всех близких тому людей. Завершись стычка с Ильясом без кровопролития, возможно, на следующее утро получилось бы «добежать» до осознания, насколько важным вдруг стал для него навязанный сосед-первокурсник с огромными светло-карими глазищами на треугольном, неуловимо кошачьем лице. Разложить чувства по полочкам, спокойно решить, что делать дальше, а не медленно сходить с ума в замкнутом пространстве комнаты, получив откровение кирпичом по темени во время застольной болтовни. Серому было безразлично собственное отклонение от принятых норм — ещё в школе, обдумав первый опыт с симпатичной одноклассницей, он пришёл к выводу об одинаковости механики процесса с любым партнёром. Следовательно, принципиальное значение имеет только эмоциональная связь между участниками действа, обязательная разнополость которых — общественный стереотип, уходящий корнями в биологию вида Homo Sapiens. Таким образом, сама по себе инаковость вреда не несла, однако могла привести к серьёзным неприятностям у лучшего друга и любимого. Вот в чём заключалась её опасность, а исправить положение немедленно мешала треклятая, никак не желающая затягиваться рана.

Всё-таки, нельзя настолько резко останавливаться, кардиосистема спасибо не скажет. Но раз уж на то пошло, то и разгоняться до таких скоростей тоже пока не стоит: левый бок болит, как сволочь.
Неудачно, чертовски неудачно сложился его отъезд. Каких-то пять минут — и они бы разминулись, машина уже стояла под парами.
«Не пущу!»
Пребывавший в рассинхроне Серый был уверен, что злая, пошлая фраза одним махом разрубит все непрочные ниточки, которые успели протянуться между ними за несколько недель мира. И меньше всего ожидал золотом вспыхнувшего взгляда: «Согласен!»
— Дьявол! — у деревьев в парке кора такая же твёрдая, как и у их лесных сородичей. Серый оскалился: хренушки, никогда! Разлука позволит Захарову, как гриппом, переболеть втемяшевшейся глупостью, а Олежа проследит, чтобы не возникло осложнений. Сам же он вырвет, клыками выгрызет из души создающее столько проблем чувство. Оно не нужно никому из них троих, оно всё портит — и значит подлежит безжалостному уничтожению. Поэтому пока он будет нарезать круги в душном парке, дважды в день трястись в под завязку набитом автобусе и перебиваться подножным кормом вместо полноценной еды. Он заставит глупое сердце подчиниться воле — или… «Никаких „или“. Я обязан беречь их обоих, а значит справлюсь. Я справлюсь».

***

Тридцать первая квартира располагалась на последнем этаже старой пятиэтажки. Вальке пришлось порядком поплутать прежде, чем он нашёл дом — микрорайон не даром назывался «Парковым». Наградой за труды стала обитая тёмным дерматином дверь, при виде которой всю решительную уверенность как корова языком слизала. «Что я скажу? — Валька грыз костяшки пальцев, не имея сил поднять руку и нажать на прямоугольную кнопку звонка. — Он же открытым текстом дал понять: никогда». Да, но ведь Олег тоже неспроста завёл вчерашний разговор. «Вдруг я не справлюсь, провалю единственную попытку, как обычно, всё испорчу?». Нет, думать в критические моменты ему определённо не следует. Валька отключил мысли и позвонил.
Секунда. Две. Пять. Щелчок замка, открывается… Они встретились глазами буквально на удар сердца, а потом дверь захлопнулась прямо перед Валькиным носом. Так резко, что он рефлекторно покачнулся назад. «Всё. Поговорили».
По этажам гуляло эхо хлопка. Или это у Вальки в ушах никак не хотел улечься громкий звук? «Какая, собственно, разница?» — он прислонился к холодной стене, а потом и вовсе сполз на корточки. Надо уходить, ему не рады, ему нигде не рады, наверное, справедливо: он бесполезный, лишний, он…
Дверь открылась так же внезапно, как перед этим захлопнулась, выпуская стремительную серую молнию. Заметив, что на лестничной клетке она не одна, молния обернулась человеком у самого начала уходящих вниз ступеней.
— Ты здесь?
Валька молча кивнул, боясь не просто глаза отвести — моргнуть. О том, что людям надо дышать, он вообще позабыл.
— Заходи.

Мебели в единственной комнате почти не было: компьютер и тот стоял на полу, а вместо стола, похоже, использовали широкий подоконник. Серый сгрёб с узкой кровати кучу одежды, небрежно свалил её в угол на не до конца разобранные сумки: — Садись. Чаю?
Валька вновь кивнул китайским болванчиком. Слова не желали находиться, но, возможно, к лучшему: он был в том состоянии, когда брякнуть какую-нибудь глупость — раз плюнуть.
— Олежа сдал? — из кухни спросил хозяин. Валька бы и в третий раз кивнул, однако во время сообразил, что его не видят.
— Да.
— Ну, друг!

Чёрный чай «по-общаговски» — в чашке кружат тёмные листочки. Тусклый свет — на улице пасмурно, вот-вот пойдёт то ли дождь, то ли снег.
— Серёж, возвращайся.
Молчание.
— Не могу.
— Честное слово, я даже смотреть в твою сторону не буду, я… Чем хочешь поклянусь: ты меня замечать перестанешь!
— Валь, ну что ты несёшь. Как я смогу не замечать тебя? Как сам смогу не смотреть? Думаешь, если бы всё было так просто, я бы ушёл?
— Тебе противно?
— Нет. Погоди вскакивать! Дело же не в этом, дело в самой ситуации. Ты понимаешь, сколько геморроя можно получить за такие вот нетрадиционные связи? Как можно изломать себе жизнь?
— Никто не узнает!
— Шутишь? Общага — как деревня, здесь все всё и про всех знают. Валь, пойми, я не всесилен — однажды я не сумею защитить тебя. И потом, так подставлять Олежу тоже нельзя: он-то вообще никаким боком не виноват, что у его друга на двадцать втором году жизни прорезалась нестандартная ориентация. Самое правильное здесь: разбежаться и забыть, покуда забывать почти нечего.

Конечно, он прав. Груз на чашах весов совершенно не сопоставим. Валька поставил кружку с нетронутым чаем на пол. Подошёл к подоконнику, на краешке которого примостился гостеприимный хозяин, аккуратно забрал у Серого из рук его посуду и тоже отставил в сторону.
— Серёж, — очень близко, можно чувствовать чужое тепло, — не беспокойся о нас. Олег наверняка всё продумал и согласился с рисками, раз уж дал мне твой адрес. А я… я, конечно, тот еще воитель, но за себя постоять умею, правда-правда. Вместе мы со всем справимся, вот увидишь.
— Не знаю, не уверен, и вообще — так же неправильно! Ненормально, сплошные проблемы, как ты себе это представляешь…
Валька мягко закрыл ладонью рот излишне говорливого собеседника. Улыбнулся не без лукавства: знал бы Серый, сколько раз и в каких подробностях он себе всё представлял.
— Серёж, — твёрдые скулы, упрямый подбородок, а кожа — нежнее самого дорогого бархата. Горячие обветренные губы, подушечки пальцев царапает сухая корочка. — Возвращайся.

***

— Любопытный ты товарищ, Валентин, — вечером заметил Олег. — Рис подай.
Они готовили плов: большой казан, которого бы на несколько дней хватило. Хотя, если вдуматься, то Воеводе ничто не мешало столовничать у Насти, а Вальку предоставить его грустной дошираковой судьбе.
— Почему любопытный? — наверное оттого, что потерял страх задавать вопросы этому человеку.
— Потому. Обычно, когда Серёга так упрямится, уломать его даже мне не под силу. Не знаю уж, чем ты его соблазнил, да и знать не хочу, но результат меня устраивает.
— Он вернётся?
— Через две недели. А ведь не уболтай я тогда хозяйку взять плату за месяц вместо трёх, сидеть бы ему в городе до конца сессии.
Две недели. Совсем не срок.
— Ё-моё, Валюха, ты сейчас в точности, как обожравшийся халявной сметаны Жорик. Совесть-то поимей: может, окружающим неприятно смотреть на твои светло-синии мечтания.
Валька пристыженно сжался. Помрачневший Олег сердито надорвал упаковку крупы и высыпал всю пачку в глубокую миску: — На, иди промывай, пока вода более-менее чистой не станет.
— Угу.
— Блин, Валёк… Валентин. Только не надо делать такое лицо; схамил я, признаю. Беру свои слова назад, а то будто котёнка ударил.
— Проехали, — с ума сойти. Олег — и почти извинился! Неужели наконец признал Вальку таким же человеком, как он сам? Причём именно в тот момент, когда любой другой на его месте начинал бы плеваться даже при случайном взгляде на соседа. Чудеса.
Точнее, одно чудо. Обыкновенное. Серое.

Вплоть до самого дня возвращения Серый в общаге не появлялся. То ли давал Вальке возможность передумать в спокойной обстановке, то ли ещё по каким своим соображениям. Было это разумно, но бесполезно: поговорка «с глаз долой — из сердца вон» здесь не работала. Валька ждал с терпением караулящего мышиную норку кота и даже мысли не имел что-то переиначивать в своих чувствах.
Утром одного погожего апрельского денька Олег предупредил соседа: — Чтобы в шесть был дома, как штык. Будем вещи через дядь-Витю таскать.
— А почему не через главный вход?
— Потому что формально Серёга никуда не съезжал. Зачем вызывать лишние вопросы у охраны?
Втроём они справились играючи, за два захода разгрузив зелёную «ниву», которую Валька, кажется, уже когда-то видел.
— Ну-с, welcome back, — не скрывающий удовлетворения Олег шумно поставил на пол комнаты последнюю сумку.
— Благодарю-с, — возможно, Серый и не хотел демонстрировать свои чувства, только тихая радость всё равно светилась в нём отблеском весеннего солнца. — Дело за малым: распихать барахло обратно по местам.
— Да уж, — Воевода потёр переносицу. — Предлагаю начать самого главного — с чая.
— С козинаками?
— Бери выше, дружище. С тортом.
— Сами пекли, — вставил Валька свои пять копеек. — Вчера.
— Благородный дон поражён в самое сердце, — «блудный волк» приложил ладонь к груди и склонился в шутовском поклоне. — Серьёзно, что ли, пекли?
— Ага. Сначала хотели купить, но потом Олег решил, что мы тоже не безрукие, — Валька включил чайник и с гордостью вытащил из холодильника их чуть кособокое ореховое творение.
— Ну, спасибо, уважили, — когда бы ещё Серый так широко улыбался?
— Для тебя, Серёга, хоть луну с неба, — Олег подмигнул Вальке, — хоть гитару от Коляна, — он вытащил из шкафа красно-чёрную красавицу.
— Надеюсь, не силой отбирал?
— Ни в коем случае. Всё было добровольно и с челобитием.
Последнее слово звучало несколько двусмысленно, но умница-Серый не захотел уточнять его точный контекст.

Торт, пускай и выглядел неказисто, на вкус получился как надо.
— Вот никогда не поверю, будто вы крем руками взбивали, — заметил Серый, раскладывая сотрапезникам по второму куску.
— Я у Настьки миксер попросил, — признался Олег.
— И мы его сожгли, — простодушно добавил Валька.
Воевода укоризненно кашлянул: — Валюха, ну нельзя же так безапелляционно. Может, не сожгли. Вот Серёга приехал, инструмент привёз — разберём, посмотрим. Починим, наконец.
— «Мы починим» или «Серёга починит»? — с подозрением осведомился мастер на все руки четыреста седьмой секции.
— Дружище! — Олег шумно сгрёб его за плечи. — Я знал, ты меня не бросишь! Слышал, Валёк, Серый пообещал нам миксер починить.
Конечно, это было бессовестно, но Валька не удержал смешливое фырканье: до того потешным было растерянно вытянувшееся лицо Серого.
— Пятнадцать лет знаю этого человека, — принудительно назначенный ремонтник смиренно покачал головой, — и всё равно никак не привыкну к его фантастическому умению перекладывать на других неприятную работу.
— Приятель, но ты же не обижаешься? Я честно-благородно обещаю тебе помогать.
— Естественно, ты будешь помогать, причём не зудением над ухом: «Серёг, ну скоро там?» Завтра с утра я разберу вашу технику и выдам тебе список необходимых запчастей. Где находятся радиомагазины, ты, надеюсь, в курсе?
Теперь уже у Олега разочарованно вытянулось лицо.
— Пятнадцать лет знаю этого человека, — трагический вздох из самой глубины души, — и всё равно никак не запомню, что с ним шлангануть, в принципе, нереально.
Как бы не забавлял Вальку шутливый разговор друзей, ему всё равно стало немного жаль Воеводу.
— Хочешь, вместе завтра съездим? У меня пары только до обеда, — добросердечно предложил он, заработав одинаково удивлённые взгляды соседей.
— Спасибо, Валентин, — Олег отставил в сторону шутки-прибаутки. — Я сам. Потому что если поедешь ты, то поедет и он, — кивок в сторону друга, — а тогда пропадает весь воспитательный эффект.

Когда торт был на две третьи съеден, вещи разложены, а миксер раскручен и отремонтирован (там банально переломился провод), пришло время музыкальной паузы.
— Я сегодня добрый, поэтому принимаю заявки, — Серый нежно тронул гитарные струны.
— «Дым над водой», — моментально отреагировал Олег, — пинкфлойдов и полирнуть «Шоу маст гоу он».
— А почему сразу не губозакатайку? Кто тебе вообще сказал, будто я умею это играть?
— Вот только давай без ложной скромности. Можно подумать, не я через весь город пёр для тебя гитару, после чего пять этажей к закрытой двери на концерт приходили.
— Угу, рассказывай сказки про пять этажей. Олеж, кроме шуток, к этому позору я ещё морально не готов. Давай заказ попроще.
— Хм-м, «О любви»? Давно хотел её спеть на два голоса. Валюха, ты чего молчишь? Предлагай, пока маэстро не прикрыл лавочку.
— «Дыхание», — почти шёпотом попросил Валька. — Если можно.
— Отчего ж нельзя? — Серый слегка подкрутил колки. Улыбнулся краешком губ: — Заявки приняты, но начать предлагаю кое с чего другого. Скажем так, более энергичного.

Пуля спела, что ей за дело,
Какой у песенки конец.
Похоже, друг попал на тот весёлый бал,
Где пляшет сталь, поёт свинец.
Наши души морям и суше
Возражают в часы разлуки,
Это, дескать, конечно, дерзость,
Но не чаем души друг в друге.
А стало быть,
А стало быть,
А стало быть, вперёд!


Глава восьмая, в которой выясняются глубина тихого омута, толщина водящихся в нём чертей, а так же отдельные моменты биографий героев

Share my life,
Take me for what I am.
'Cause I'll never change,
All my colors for you.
Take my love,
I'll never ask for too much,
Just all that you are
And everything that you do.
Whitney Houston «I Have Nothing»

После недель штормов и туманов в комнате 407/4 наконец-то установилась тихая ясная погода. В точности такая же, как на улице, где балом правил юный месяц апрель. Снег сошёл давным-давно, золотое весеннее солнце просушило разбитый асфальт и утоптанные грунтовки, деревья заканчивали последние приготовления, чтобы облачиться в новенькие зелёные одежды. Словом, гулять по студгородку стало одно удовольствие.
Валька и Серый неспешно шли домой из университета, где случайно столкнулись у самого выхода, и обсуждали самый романтичный предмет на свете — квантовую физику. Как это обычно бывает, дорога закончилась раньше интересного разговора, и они, не сговариваясь, прошли мимо родного общежития. Тезис о невозможности адекватно понимать явления микромира с бытовой точки зрения привёл к дискуссии, посвящённой принципиальной ограниченности человеческого восприятия в целом.
— Ну, не знаю, — щурился в яркую небесную синеву Валька. — Лично меня устраивают и видимый световой спектр, и доступный звуковой диапазон, и прочие вкусы-запахи. Вот сейчас, например, идёшь, а всё кругом такое, — он потянул носом воздух, — такое чистое, свежее, обновлённое. Птички вон щебечут. Какой смысл искать от добра добра?
— Тут без пробы сложно судить, — Серый тоже запрокинул голову к начинающим зеленеть верхушкам старых берёз. — Но я с тобой согласен: весна — отличное время года.
— Она тебе больше всех нравится?
— Сложно ответить однозначно. Мне есть за что любить и осень, и лето, и зиму. Каждый сезон хорош по-своему, поэтому не вижу смысла выделять из них один-единственный. Это Олежу хлебом не корми — дай повыбирать самое лучшее. Он, кстати, официально предпочитает именно весну.
— А на самом деле нет?
— Как мне кажется, на самом деле ему глубоко безразлична погода за окном. Главное, чтобы одежда подходящая была.
— Не понимаю. Зачем, в таком случае, нужно его «официально»?
— Вдруг кто-нибудь поинтересуется. Тогда Олежа не просто ответит, но ещё и рационально обоснует выбор. Ты не представляешь, сколько он в своё время по этому вопросу заморачивался. Даже таблицу чертил: с плюсами и минусами каждого времени года.
— Однако, — удивительно, как в одном человеке могут уживаться такие противоречивые черты? Те же «плюшкинизм» и гусарская щедрость, например. — И что, у него ко всему такой подход? К вещам, к людям?
— Практически. Если, конечно, не случается любовь с первого взгляда, как с Настасьей. А до этого столько девчонок рыдать заставил — мне и то неудобно было.
— Только девчонок? — Валька прикусил язык, но поздно. Надо же было вспомнить дурацкую историю с «зажиманиями»! Только отчего Серый так долго молчит?
— Это было в одиннадцатом классе, после летних каникул. Олежа без меня съездил в лагерь на море, где умудрился соблазнить свою первую девушку. Теоретически он давно был подкован — вот и на практике опробовал. Но главный-то фокус в чём? Чтобы выбирать, надо иметь представление обо всех вариантах. В том числе и, м-м, однополовых. Короче, он полтора месяца выедал мой мозг чайной ложечкой. А потом свинтил после первого поцелуя.
— Почему? — от неловкости за свою беспардонность Вальке хотелось провалиться сквозь землю, но кто бы удержался от вопроса?
— Сказал, что на инцест он не подписывался. Собственно, кроме этого больше ни разу ничего не было, а то, насколько Олежа свободно подходит к данной теме, — преимущественно эпатаж и рисовка.
— Ясно, — ну-с, выяснил? Успокоил ревнивое чудовище внутри? Как теперь в глаза смотреть будешь?
Дорога вывела путников к развилке: прямо пойдёшь — в лес забредёшь, направо пойдёшь — назад круг сделаешь.
— Домой?
— Угу.
— Эй, всё нормально. Это же не какой-то великий секрет, особенно от тебя. Зато теперь ты будешь правильнее его понимать.
«Особенно от тебя», — сердце окатило жаркой волной. «Правильнее понимать», — ядовито напомнила зеленоглазая, острозубая тварь, которой тут же приказали заткнуться. Олег — слишком важная часть жизни Серого, не считаться с ним просто невозможно.
— Вот, держи, — Валька машинально повернулся к спутнику, и вся страдальческая рефлексия мигом вылетела у него из головы.
Непостоянный цвет глаз Серого сейчас в точности отражал нежный оттенок лепестков пролески, которую он держал в руке.
— Спасибо, — так горячо Валька не краснел ещё ни разу в жизни.
— Пожалуйста. Скоро их в лесу будет — видимо не видимо. Тогда назначим день и пойдём гулять, да?
— Да, — тысячу, сто тысяч раз да! Куда угодно, когда угодно, только бы вместе.

Отношения между ними складывались непонятно. Вроде бы никаких особенных перемен не произошло: Валькину душу всё так же согревали дружелюбием и ненавязчивой, каждодневной заботой. Просто исчез мерзкий ползучий страх ненароком выдать себя и быть отвергнутым, когда-то отравлявший самые светлые минуты. Теперь Валька имел полное право смотреть, улыбаться и смущаться, когда ему улыбались в ответ. Ещё случалось, что они встречались глазами и на миг замирали, ведя безмолвный разговор. Так порой Серый «переговаривался» с Олегом: мимолётная гримаса, тихое ответное фырканье — а кажется, будто всё на свете обсудили и по полочкам разложили. Валька всегда страшно завидовал этой способности — и вот научился сам.

«Ты очень красивый».
«Правда?»
«Когда я врал?»
«Никогда. Почему ты не подходишь?»
«Жду».
«Чего?»
«Кого. Тебя».
Меня. Валька плавился от сладости этой мысли, ему до мурашек хотелось большего, но проклятая стеснительность позволяла лишь ходить по самому краешку.

Дневной сон — тягостная повинность, когда ты детсадовец, и неземное счастье, когда студент. «Полтора часа!» — думал Валька, прискакавший в общежитие раньше обычного. Конечно, было бы неплохо сначала перекусить, только спать хотелось с совсем уж страшной силой. «Передремну, потом Серый с Олегом вернутся, будем ужин готовить», — Валька плотно задёрнул шторы. Проверил, что дверь закрыта на один оборот ключа — как всегда, когда дома кто-то был, но не хотел видеть чужих, — и блаженно вытянулся на постели.
Его разбудило чьё-то близкое присутствие. Неопасное, поэтому Валька позволил себе выплывать из сна постепенно. Обоняние слегка щекотал можжевеловый запах, но всамделишный или воображаемый разобрать не получалось. По щеке мазнуло теплом, как рукой рядом провели. В ответ Валька улыбнулся расслабленным счастьем: это же ты здесь?
Конечно, я.
Смотреть на Серого из-под ресниц было приятно особенным, утончённым удовольствием.
— Валь, — шёпот тише дыхания.
— Да?
— Можно, я тебя поцелую?
— Можно.
Прикосновение губ к губам: горячее, сухое, очень-очень нежное. Замирает время, замирает сердце. «Любимый!». Не оторваться, только воздух в лёгких вдруг вздумывает закончиться.
— Красивый, — шепчет Серый, — какой же ты красивый, — и в глазах его тёмная, безлунная ночь. Тогда Валька решается, обвивает руками за шею: — Иди ко мне, — но в этот миг в секции кто-то шумно роняет на пол что-то железное, матерится, и двое шарахаются друг от друга перепуганными мартовскими котами.
— Общага, — кривится Серый, а Валька молчит и улыбается про себя: пускай общага, не страшно. У них впереди есть целая огромная жизнь. Они ещё всё-всё успеют.

***

Олег Воевода дураком не был. Он прекрасно понимал природу происходящего между двумя другими обитателями общей комнаты, однако не вмешивался. Более того, его отношение к «третьему лишнему» сделалось самым человечным за всё время их знакомства.
— Это как в поговорке? «Любишь меня — люби и моего Захарова»?
Сразу после занятий официальные влюблённые умотали в город на сеанс свеженьких «Звёздных войн», оставив влюблённых неофициальных сумерничать вдвоём. Сидеть на кровати бок о бок, пряча в складках покрывала крепкое сплетение пальцев, и вполголоса разговаривать, пока в комнату по капле затапливает синий весенний вечер.
— В начале — да. Но теперь, мне кажется, он ценит тебя самого по себе, как личность. Второй взгляд оказался вернее первого; жалко лишь, что он вообще понадобился. Моя вина.
— Ничего подобного! Если б не ты, то не было бы ни второго, ни следующих взглядов. Да и меня самого тоже, — Валька покусал губу. — Знаю, для тебя глупо прозвучит, только всё равно скажу: я перед тобой в неоплатнейшем долгу, и когда понадобится…
— Не понадобится, — перебил Серый благодарное словоизлияние. — Не долги это, а нормальные человеческие взаимоотношения. Не без гиперопеки, конечно — есть у меня такой психологический пунктик, — но тем не менее.
— Знаешь, мне как-то с трудом верится в «нормальные». Очень уж редко они встречаются.
— В том-то и суть, что не редко, просто у тебя так сложилось… Валь, прости, если лезу грязными сапогами в душу, но я абсолютно не понимаю твоих родителей. Как можно было воспитать доброго, смелого, отзывчивого человека с настолько низкой самооценкой? Отпустить в жизнь, не привив ему элементарные способности самозащиты?
Валька шумно вздохнул и уткнулся носом Серому в плечо.
— Не «родителей», Серёж, — невнятно поправил он. — Маму. Отчим с нами всего полтора года живёт.
— Она тебя одна воспитывала?
— Угу. Папа умер, когда мне было четыре — перитонит, слишком поздно вызвали «скорую».
Молчаливое, крепкое объятие, как жест поддержки.
— Знаешь, зимой, на каникулах, я решил уйти насовсем, — давно копившиеся под сердцем слова хлестали неудержимым потоком. — В самом деле: отчиму я досадное напоминание о папе, у мамы скоро родится мой брат. Ну, или сестра — пока не понятно. Им втроём будет хорошо, а я один как-нибудь да приспособлюсь.
— Больше не один. У тебя есть я и, в определённой степени, Олежа. Мы всегда поможем, не сомневайся.
— Даже через год? Когда закончите универ?
— Пф, звучит так, будто "корочки" диплома способны в корне переменить настоящие чувства.
«Это тебе, слышишь? — с нажимом сказал внутренний голос. — Это для тебя, а ты всё стесняешься, трусишь, пусть и хочешь до нестерпимого стояка по утрам, когда исподтишка наблюдаешь, как он одевается на пробежку».
Набраться смелости во второй раз было проще, чем в первый. Кажется, или губы Серого стали ещё слаще? Невозможно тяжело оторваться, но он давно мечтает попробовать на вкус бархатистую кожу шеи, особенно на перегибе к плечу. Может быть, даже прикусить — вот так, ощутимо, но не до багрового клейма.
— Эй-эй, полегче! У нас дверь открыта.
К дьяволу дверь. Слушай, зачем они нашили на рубашку такое дикое количество пуговиц?
— Нет, нельзя, Олежа с Настькой скоро вернутся.
Мы успеем.
— Валя, Валя, Валя, погоди, не надо, я не хочу наспех, я хочу видеть тебя, наслаждаться тобой…
Крайне неохотно, но Валька отступил: — Тогда давай хотя бы целоваться, пока со мной не случился приступ острой сероволчьей недостаточности.
— Не случится, уж я постараюсь, — Серый подтвердил слова крепким поцелуем. — Омут ты мой тихий.

***

С наступлением тепла Олег перенёс «попоища» на лоно природы и теперь объявлялся в комнате наскоками «переодеться-поесть-поспать».
— Настасья не обижается, что ты периодически от её ужинов сбегаешь? — однажды поинтересовался Серый.
— Понятия не имею. Но если я буду жить только на их диетической жрачке, то скоро ножки протяну, — Воевода бухнул к себе в тарелку добавку наваристого борща. — Валёк, ты со мной?
— Угу, — Валька как раз подъедал первую порцию.
— Серёга?
— Половину от того, что себе положил. Там на завтра останется?
— Лишь счастливчику, который первым прискачет в обед.
— Понятно, значит Захарову. Валентин, можешь не стесняться — мы в столовку сходим.
Олег скорчил гримасу: «Добрый ты, Серый, местами чересчур», — однако поправлять друга не стал.
— А давайте я картошки сварю! — Вальке было до ужаса некомфортно: он получался совсем уж каким-то тунеядцем-троглодитом. — Я научился, честное слово, и в морозилке сало осталось.
Воевода одобрительно хлопнул добровольца по плечу, повернулся к Серому: — Видал, какого человечищу мы воспитали?
— Олежа, боюсь тебя разочаровать, но он всегда таким был. Принимаем предложение?
— Принимаем. Валюх, хлеб не покупай: мы из буфета пирожков притянем. Они стали печь шикарные пирожки с рыбой — не иначе, как тайное Серёгино влияние.
Беспечная трепотня перескочила на универ, а Валька в который раз поймал себя на любопытствующей мысли: где Серый мог научиться так потрясающе готовить?

Картошка получилась идеальной: не жёсткая, не разваренная, в меру рассыпчатая. Валька закутал кастрюлю отведённым специально под эти нужды куском шерстяного пледа и собрался идти подогревать себе вчерашний борщ.
— Здорово, Валюха! — вернувшийся домой Олег выгрузил на стол пакет обещанных пирожков. — Ещё не обедал?
— Привет. Нет, только приготовить успел. Картошка укутанная стоит.
— Ответственная ты личность, — прищёлкнул языком Воевода. — Да разогревай, не стесняйся. Я Серого подожду — его тётки с кафедры отловили, но, вроде бы, ненадолго.
— Тогда и я подожду, — Валька вернул кастрюлю на подставку под горячее.
Олег добродушно хмыкнул: — Ишь, компанейский. Ладно, ждём вместе. Заодно обсудим кое-что.
Валька подобрался: после такого начала жизненный опыт приятного разговора не сулил.
— Садись и не напрягайся: чай, не у стоматолога на приёме. Я хочу не столько поговорить, сколько рассказать. Конечно, рано или поздно ты бы и от Серёги всё узнал, только я считаю, что по-правильному надо сейчас.
Валька обратился в слух.
— Валентин, я ни капли не сомневаюсь в серьёзности происходящего между вами. Сразу скажу: до тех пор, пока Серый счастлив, мне плевать, с кем именно — девушкой, парнем или кракозяброй с альфы Центавра. По качествам характера и отношению к моему другу твоя кандидатура меня вполне устраивает. Вот почему я вообще затеял наш разговор.
Обычно мы стараемся не афишировать тот момент, что у Серёги всей родни — двоюродная тётка с материнской стороны. У которой, естественно, есть своя семья, поэтому он выходит практически детдомовцем.
Я помню его маму — когда мы познакомились в школе, она ещё была жива. Носила под сердцем будущего брата или сестру Серого.
Рассказчик нахмурился и замолчал.
— Её сбил какой-то столичный мудак на иномарке, — после паузы продолжил он. — Ублюдка так и не нашли, но я искренне желаю суке гореть в аду до конца мира. В том числе потому, что после похорон Серёгин отец начал выпивать. Ты не представляешь, каким редким человеком он был: инженер-золотые руки, знал пару языков, играл на гитаре, как бог или Джими Хендрикс. Но бухло — это такая дрянь… Дьявол, даже мне, постороннему школяру, невозможно было смотреть, как Дим Юрьич медленно себя убивает, что уж про Серёгу говорить. Он ведь не просто так алкоголь крепче пива на дух не переносит. Да и пиво — не больше бутылки, смешная доза. Курит, кстати, тоже исключительно за компанию со мной: мол, какая разница, сам я дымлю или ваш дым нюхаю?
В общем, оттуда у Серого и кулинарные навыки, и умение чинить всё, что чинится, и медицинские познания, и до фига всего прочего. Отец прожил с ним ровно до совершеннолетия, а потом угостился палёным спиртом под Новый год — и не стало Дим Юрьича. Само собой, тётка Серёгу не бросает, мои родители тоже к нему как к родному, только всё равно — это не то.
Олег грузно встал из-за стола. Тяжело посмотрел на слившегося с мебелью Вальку: — Валентин, полагаю, ты навряд ли представляешь всю бесценность ваших отношений. Я не буду сотрясать воздух пустыми угрозами, но запомни: за Серого я на что угодно пойду. Без оговорок.
— Я тоже, — Валька с поразительной лёгкостью выдержал многотонную синеву взгляда собеседника.
— Значит, мы друг друга поняли, — Воевода приподнял уголки губ в подобии усмешки, и тут дверь открылась.
— Все в сборе, как я посмотрю, — Серый с порога поймал необычную серьёзность атмосферы. Быстро просканировал обоих соседей рентгеном прищуренных глаз: всё ли в порядке? — и расслабился, получив ответом дружное «Всё!». — Обедали?
— Тебя ждём, желудочный сок вырабатываем, — как обычно, Олег говорил «за себя и за того парня». — Валёк вон чуть ли не в голодные обмороки падает.
— Тогда надо срочно исправлять положение. Накрывайте потихоньку на стол, я покуда переоденусь и руки помою. Есть ведь, чем накрывать?
— А то! — Валька деловито полез за тарелками.

Вечером он позвонил маме, и впервые ему не пришлось совершать над собой усилие, набирая первые цифры номера.

***

— Короче, ночевать меня не ждите, — за ранним субботним ужином объявил Олег. — Завтра вернусь. Наверное.
— Выжил-таки Маргошу на выходные? — многозначительно покосился на него друг.
— Ничего, пускай родителей проведает, — с хищным превкушением осклабился Воевода. — А то меня вся эта торопливость уже стала порядком раздражать.
— Вы только особенности местной шумоизоляции учитывайте, если не хотите, чтобы всё крыло сбежалось в секцию из-за двери советы давать.
— Молча пускай завидуют, советчики, — отрубил непревзойдённый герой-любовник, отодвигая опустевшую тарелку. — Ладушки, вы тоже тут не скучайте, — он поднялся из-за стола.
— Погоди, Казанова, а посуду за тебя кто мыть будет?
— Валёк. Всё, пока-пока, меня Настюха заждалась.
— Ни капли совести, — покачал головой Серый вслед захлопнувшейся двери.
— Он макароны варил, — вступился за Воеводу Валька. — И салат делал.
— Угу, перетрудился, не иначе. Будешь добавку?
— А есть?
— Для тебя найдём.

Возможность была редчайшей, и у Вальки от нервного напряжения даже стали слегка подрагивать пальцы. Последующая деятельность превратилась в недлинный список, из которого методично вычёркивались пункт за пунктом. Закончить ужин: готово. Помыть посуду: готово. Убрать со стола: готово. Занести в комнату обувь с порога, закрыть замок на два с половиной оборота, чтобы даже ключом не открывался. Всё.
— Ну-с, есть предложения на вечер?
Дурацкий вопрос, ещё успел подумать Валька перед тем, как наглухо отключил свою рациональную часть сознания. Для исполнения его давно лелеемых планов в ней не существовало и следа необходимости.

Формально говоря, он не был девственником. Знаковое событие случилось на выпускном вечере в тёмном кабинете химии, куда слегка пьяного, а потому присутствующего в реальности лишь частично Вальку увлекла единственная золотая медалистка выпуска. Глядя на неё в обычной жизни никак нельзя было догадаться, что милая скромная девушка способна разложить симпатичного одноклассника на парте, несколькими движениями заставить его член обрести каменную твёрдость и, изящным движением облачив вздыбленный орган в силикон презерватива, оседлать объект желания. Из-за «резинки» или бродящего в крови алкоголя, но Валька умудрился продержаться достаточно долго, что по достоинству оценила его партнёрша.
— А ты неплох, Захаров, — заметила она, заворачивая в салфетку использованное средство контрацепции. — Жаль, мы раньше не договорились.
Валька промолчал: его вдруг накрыло дурнотой.
— До сортира доберёшься? — заботливо осведомилась одноклассница.
— Угу.
— Тогда я пошла. Не задерживайся здесь.
Вальке повезло дойти до туалетов ни на кого не наткнувшись. Там он с горем пополам привёл себя в порядок, а потом вторая тошнотная волна заставила его ещё минут десять провести в обнимку с «белым другом».
Результатом всей истории стало практическое, но нечёткое представление о сексе. Конечно, бурное воображение вносило определенную лепту, однако жизнь играючи продемонстрировала: прежнее — не более, чем бледная тень настоящего.

Он целовал Серого, умирая от жадности: хотелось ещё, ещё, ещё, больше, сильнее.
— Две-ерь!
— Я закрыл, — проклятие, почему эти пуговицы такие вёрткие?!
— Шумят, народ по домам возвра…
Валька перехватил кисть партнёра и раскрытой ладонью прижал к своему паху, где тесноту ширинки рвало возбуждённое до предела естество. Да, вот чего он хотел! Диковатого взгляда затопивших радужку новолуний зрачков, глухого низкого рыка, и чтоб до кровати полшага, и футболку — в сторону, и неудобные джинсы соскальзывают одним движением, прихватив с собой нижнее бельё.
— Кр-расивый!
«Я? Ах-х!» — кожа на кончиках пальцев гитариста всегда загрубелая, а соски такие чувствительные — Валька даже представить себе не мог…
— Кричать нельзя, — предупредил Серый, левой рукой фиксируя Валькины запястья за головой. С дразнящей медлительностью огладил жёсткой ладонью бока, живот, скользнул ниже.
— Издевае?.. М-м-м! — нет, когда твой стон запирают поцелуем, тоже приятно, однако хотелось бы кое-чего другого. Валька ужом вывернулся из захвата и перевернул их, очутившись сверху.
— Что там было нельзя? — он совсем по-Олеговски заломил бровь и утёк вниз.
— Валя!
Неоспоримое преимущество домашних брюк над джинсами заключается в отсутствии у них молний и тугих пуговиц. Достаточно всего лишь оттянуть широкую резинку пояса, чтобы получить доступ к вожделенной, горячей, нежно-гладкой плоти.
— Сумасошёлчтотыделаешь!
А на вкус очень даже ничего. Жалко, глубоко взять в рот пока не получается, но он обязательно будет практиковаться.
— Ва-аля!
— Кричать нельзя, — мстительно напомнил Валька, на секунду отрываясь от своего увлекательного занятия.
— Не смогу долго!
«И не надо. Мне интересно: какой ты?»
Семя оказалось горьким и его было так много, что Валька едва не захлебнулся. «Терпимо», — он слизнул с головки последние капли. Потянулся к собственному паху, громогласно требующему разрядки, и вновь оказался на спине, вдавленным в матрас сильным жилистым телом.
— Услуга за услугу? — не в волчьей манере мурлыкнул ему на ухо Серый.
— Я и двух движений не выдержу, — честно предупредил Валька.
— Сейчас проверим.
Проверка неожиданно затянулась. Валька бессильно царапал простынь, заходясь в беззвучном крике, умоляя: давай же, давай! И когда страсть взорвалась тысячей солнц, умер, чтобы через кратчайшую вечность вновь возродиться в том же теле, на той же кровати, в той же вселенной, но совсем-совсем другим.
— Ох, и омут! — Серый сытым зверем вытянулся рядом. — Чёрт на чёрте и чертом погоняет!
Валька покраснел: это комплимент или намёк, что ему следовало бы вести себя целомудреннее?
— Люблю тебя, — разрешил сомнения Серый, прижимаясь губами к Валькиному виску.
— Я тебя тоже. Крепче жизни.
— Ну, это мы проверять не будем, согласен?
— Согласен.
— В секции вроде бы притихли: пойдёшь в душевую?
— А ты?
— А потом я.
— А потом?
— Накатим по чайку и повторим. Пару раз, м? Надо же мне перезнакомиться со всей твоей нечистью.

Глава девятая, в которой боги громко смеются

Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай.
Но самый радостный в году
Веселый месяц май.
«Робин Гуд и шериф» (перевод С.Я. Маршака)

«207: Invalid floating point operation» сообщил Турбо Паскаль.
— Где?! Ёшкин ты кот, где у тебя инвалид?
Красное окошко с сообщением об ошибке осталось равнодушным к воплю горе-программиста.
— Последняя задача, ё-моё, последняя! Ну что тебе не нравится?
Нет ответа.
— Чаю, мне надо чаю, — пробормотал Валька, выбираясь из кресла. — Пока ум за разум окончательно не зашёл.
Из секции донеслись невнятные звуки разговора, дверь в комнату открылась, и диалог стал разборчивым.
— Олежа, ты хочешь из меня Акелу раньше срока сделать?
— Говорю тебе, это как на велике кататься: раз научился, то не забудешь. И вообще, ты что, трус?
Разувшись, соседи вошли.
— Привет, Валюха.
— Привет, Захаров, — и уже отвечая другу: — Да, трус. Заячья душонка, которая даже в двенадцать лет не велась на «Слабо?».
Олег упрямо выдвинул нижнюю челюсть.
— Валёк.
Валька насторожился: что там случилось, отчего Воеводе посреди спора понадобилось его мнение?
— У тебя на майские планы есть?
— Нету.
— Хотел бы на природу выбраться с ночёвкой? Палатка, костёр, рыбалка — всё включено.
— Ты забыл добавить древнюю «ниву» с собой в качестве водителя, — едко дополнил рекламу Серый.
— Э-э, — последнее обстоятельство действительно смущало. Валька задумался. — Серёж, а ты водить умеешь?
— Я? Умею. Немного.
Вот и отлично, можно больше не сомневаться: — Тогда я бы поехал.
— За-ши-бись, — почему-то вместо того, чтобы обрадоваться, Олег обиделся. — То есть без Серёгиной подстраховки я тебя не устраиваю?
— Ну-у, — дипломатия, дипломатия и ещё раз дипломатия. — Просто так надёжнее.
Воевода оскорблённо сложил руки на груди, собираясь высказать всё, что думает о Вальках-недоверяющих, но тут заговорил Серый.
— На четверых будут нужны две палатки, пенки, спальники, котелок, большая фляга под питьевую воду, фонарики, лопата. Хорошо, если и топор найдётся. Запомнишь, или мне лучше записать?
— Запомню, не первый год замужем. Удочки, гитара?
— Опционально, особенно последнее. По поводу машины я сам с дядь-Витей поговорю, продукты тоже на мне. Ты Настасью-то в известность поставил?
— Пока нет. Да она согласится, смысл заранее спрашивать?
— В таком случае, начни с разговора со своей девушкой, а потом уже занимайся поиском инвентаря.
— Устроим приключение, — Олег с предвкушением потёр ладони. — Давненько мы ничего не мутили.
— К счастью.
— Серый, ты пессимист.
— Я реалист, у которого лучший друг — с шилом в заднице. Между прочим, сегодня по календарю двадцать девятое.
— Намёк понял, — Воевода устремился к выходу. — Валюха, несмотря на нелепые сомнения, объявляю тебе благодарность. Грамота и фото на доске почёта будут позже, — обещание прилетело уже из секции.
— Зря согласился, да? — спросил Валька, когда они с Серым остались вдвоём.
— Нет, почему? Тебе же хочется.
— А тебе?
— И мне теперь, — Серый притянул Вальку к себе. Легонько дунул в глаза, заставляя смешно наморщиться. — Всё в порядке, не заморачивайся по пустякам.
«Получается, я для него теперь важнее друга?» — да нет, вряд ли. Наверняка и без Вальки он бы поворчал-поворчал, а потом согласился. Но сам по себе эпизод всё равно приятно согревал.

Первого мая, в девять утра у входа в общежитие стояла зелёная «нива», а рядом с ней на асфальте громоздились тюки разных размеров, готовые к немедленной погрузке. В самый последний момент выяснилось, что палатку Олег раздобыл всего одну, а значит половину компании ожидал сон под открытым небом.
— Уступим комфортабельные условия женщинам и котам? — непонятно спросил Воевода у Серого товарища.
— Можно так, а можете с Настасьей под крышей ночевать. Спальники хорошие, мы с Захаровым нормально перекантуемся.
— Ладно, я подумаю. Блин, ну где эта царевна-Лебедь? Уговор же на девять был.
Фраза оказала волшебный эффект: на крыльце показалась опаздывающая Настя.
— Всем привет!
— Привет, радость моя, — Олег без капли стеснения наградил девушку звонким поцелуем. — Готова?
— Да. А кто поведёт?
Трое парней переглянулись.
— А я-то голову ломаю, отчего она так быстро согласилась, — в пространство заметил Серый. — Олежа поведёт.
Настя несколько изменилась в лице, но, к своей чести, говорить ничего не стала.
— Экипаж просит пассажиров рассаживаться согласно купленным билетам, — Воевода тоже оставил щекотливую тему без развития. Он откинул водительское кресло «нивы» и галантно помог возлюбленной забраться внутрь. Валька составил ей компанию на задних сидениях, Олег с Серым заняли места впереди, пристегнулись — всё, можно отправляться.
— Права, доверенность? — вполголоса спросил штурман.
— Взял, — перекинутый через плечо ремень безопасности сделал водителя необычайно серьёзным.
— Ручник.
— Помню. Карта у тебя?
— Да.
— Ну, вперёд и с песней, — мотор закашлялся, машина ощутимо дёрнулась, однако поехала. Приключение началось.

Они протошнили в правой полосе двадцать километров трассы, после чего указатель с надписью «Заречье» подал знак свернуть на широкую укатанную грунтовку. «Нива» рывком прибавила скорость и, ревя, запылила вперёд.
— Сделай передачу повыше, — посоветовал Серый. Машина снова вздрогнула, однако уровень шума упал до нормальных децибел.
— Господа пассажиры! — громко сказал Олег, не отрывая глаз от дороги. — Я сейчас окошко приоткрою; станете замерзать — кричите.
В пропахший выхлопными газами салон ворвался свежий весенний ветер, и Валька решил, что пусть его лучше продует, но жаловаться он не станет.
Заречьем, которое обещала табличка на трассе, называлась небольшая сонная деревенька. «Нива» без остановок прошила её насквозь, но вдруг затормозила у последних домов.
— Схожу, с местными аксакалами пообщаюсь, — Серый оказался снаружи раньше, чем улеглась поднятая колёсами пыль. — Товарищ водитель, вы как?
— Иду, — Олег тоже выбрался из салона, небрежно смахнув со лба выступившую от напряжения испарину.
— Валь, — Настя воспользовалась моментом, чтобы задать соседу немаловажный вопрос: — Ты знаешь, куда мы едем?
— Не-а, — беспечно ответил тот. — Но у Серого есть карта.
— Это утешает, — хотя называть картой обрывок бумажки с от руки начерченным маршрутом было несколько смело.
Водитель и штурман вернулись с довольными выражениями на лицах: аксакалы подтвердили уже имеющиеся инструкции.
— Полчаса, максимум сорок минут, — Олег повернул в замке ключ зажигания. — Там такое место — вы себе не представляете! Шишкин и Левитан плачут горькими слезами: они не сподобились его нарисовать.
— Где там-то? — рык двигателя неудачно заглушил Настин вопрос, но повторять девушка не стала.

Спустя полчаса пассажирам показалось, будто они едут куда-то не совсем туда. Раскатанная дорога сменилась условной стёжкой через невысокие холмы, чью нежно-зелёную шёрстку яркими всполохами украшали островки полевых цветов.
— Тормозни-ка, — на одном из перекрёстков попросил Серый, до того внимательно изучавший мелькающие за окном окрестности. — Надо осмотреться.
Снова он первым выпрыгнул из машины и легко потрусил вперёд — туда, где дорога огибала очередной округлый гребень, украшенный меловым останцем. Следом размашисто шагал Олег, а двум прочим участникам экспедиции досталось лишь с места наблюдать, как друзья взбираются на макушку холма.
— Заблудились, — с уверенным пессимизмом сказала Настенька.
— Да ну! Банальная рекогносцировка. Смотри, вон уже обратно идут.
Обе дверцы «нивы» открылись одновременно.
— В общем, ты понял: сейчас чутка прямо, а потом по правой тропке, — закончил объяснение Серый.
— Понял, — водитель пристегнулся ремнём безопасности. Повернулся к притихшим в глубине салона спутникам: — Всё по плану, не дрейфите. Пять минут; Валёк, можешь засекать время.
Традиционный рывок, машина покатила вперёд, а Валька для интереса взглянул на часы. Пускай Воевода слов на ветер не бросал, но было любопытно: действительно пять и ни минутой больше?

***

Предводитель путешествующей компании обладал редкостным чувством времени: точно через оговоренный срок машина остановилась на полукруглой опушке мелколиственного леса.
— Приехали! — передние сидения наконец были откинуты, позволяя пассажирам выбраться наружу.
— А где же левитановские виды? — наморщила носик Настя, обозревая вполне стандартный пейзаж.
— Там, — Олег махнул рукой дальше вдоль края леса. — Чуть-чуть сквозь деревья пройдёшь и увидишь.
— Только вниз с обрыва не слети, — добавил Серый. — Поэтому лучше всего будет, если вы с Захаровым возьмёте флягу и не просто сходите на природу полюбоваться, но заодно принесёте воды из родника. Раньше более-менее нормальный спуск был в двухстах метрах ниже по течению.
— То есть там река?
— Ну да, — Воевода как раз извлёк из машины удочку. — Ты думаешь, для чего я у Витька снасти вытребовал?
— С миру по нитке, — себе под нос прокомментировал Валька, доставая тюк с брезентовой, ещё советских времён палаткой.
— Не имей сто рублей, — так же негромко подтвердил волчьим слухом расслышавший фразу Серый.
— Олег, скажи честно: вы здесь уже бывали? — живописные виды интересовали Настю меньше, чем расстановка точек над i.
— Угу, с пацанами из группы после первого курса. На шашлыки ездили.
— А я где была?
— А мне почём знать? Ты тогда со мной принципиально не общалась.
Настенька надулась.
— Домой ты уехала, — не давая разгореться конфликту, сказал Серый. — У тебя последний экзамен «автоматом» получился, а мы ещё неделю тут тусовались.
— Ясно, — девушка успокоилась. — Что там, воды надо принести? Валь, идём?
— Идём, — он бы предпочёл прежде помочь с установкой палатки, но отпускать даму гулять по лесам в одиночестве тоже не годилось.

На разбивку лагеря у начинающих туристов ушло около часа. Зато облюбованный уголок опушки принял настоящий походный вид: палатка, кострище, в стороне — рукомойник из пластиковой бутылки, подвешенной на ветку стоявшей отдельно от прочих берёзы. Парни притащили из глубины леса два бревна под сидения, дрова для костра и охапку тонких веток для импровизированной платформы под спальники. Вопрос, кто где будет ночевать, до сих пор оставался открытым: с Настенькой-то понятно — её без вариантов под крышу, а вот мужская часть компании никак не могла определиться. В итоге принятие решения отложили до вечера, когда станет ясна фактическая температура. Сейчас, например, даже в тени было по-летнему жарко, поэтому куртки и кофты остались в салоне «нивы». Олег же, упарившийся ещё с вождения, вообще снял футболку, не без гордости демонстрируя торс древнегреческого атлета. Какое-то время он наслаждался восторженными взглядами любимой девушки и грустно-завистливыми Валькиными вздохами, а потом лучший друг (единственный, кого этот показ не впечатлил) тихо ему заметил: — Слушай, звезда бодибилдинга, ты бы оделся, покуда не сгорел. Солнце злое.
Воевода презрительно фыркнул.
— Олежа, как человека прошу. Красуешься сейчас ты, а выхаживать тебя потом мне. Забыл, что год назад было?
Напоминание оказалось неприятным: Олег состроил недовольную мину, но футболку надел.
— Я рыбалить! — громко объявил он. — Ставьте воду, минут через двадцать будет рыбка на уху.
— Самоуверенности — хоть в палату мер и весов, — ехидно прокомментировала Настя зрелище удаляющейся спины «добытчика мамонтов».
— Напрасно ты так, — костёр у Серого разгорелся, как у профессионала, с одной спички. — Понятия не имею, каким образом он это делает, только рыба к нему сама на крючок прыгает, можно даже червяка не насаживать.
— Правда? — не совсем поверила девушка. — Выходит, наш Олег — настоящий кладезь талантов?
— И не сомневайся, — серьёзно подтвердил друг талантливого Воеводы. — Олежа — личность уникальная во многих смыслах. Захаров, принеси из багажника коробку с продуктами.
— Сейчас, — по Валькиному скромному мнению, Серый сказал только половину правды. Оба друга — люди особенные, редкие, и если смотреть непредвзято, то «просто Захарову» чертовски повезло с ними познакомиться. «Хотя всего шесть месяцев назад мне бы и во сне такая мысль не приснилась». Да уж, порой жизнь совершает шпильки похлеще, чем на трассах «Формулы 1».
— Эй, Земля вызывает Захарова!
— А? Да, иду, несу.
Замечтался, как всегда. Обыкновенный, ничем не выдающийся просто Валька.

Олег вернулся, когда вода вот-вот начала бы кипеть. Сначала до его прохлаждавшихся в тенёчке спутников донеслось бравурное насвистывание «Турецкого марша», а потом показался сам Воевода: с удочкой и пакетом, из которого торчал крупный рыбий хвост.
— Скучаете? — громогласно вопросил знатный рыболов. — А я такую щучку отловил — одно загляденье!
Он подошёл к костру и гордо вытащил из пакета уже потрошёную добычу: — Вот она, моя красавица!
— Силён, — по достоинству оценил улов Серый. — Килограмма на три?
— Я бы четыре дал. Эх, весов нет! Да и фотика тоже: не поверят же, когда рассказывать буду.
— С ума сойти, — охотничьи навыки любимого поразили Настеньку в самое сердце. — Где ты её такую найти умудрился?
— Это, Настёна, чутьё, — Олег многозначительно постучал себя по носу. — Я тебе не рассказывал, какого сомика мы с Серым однажды поймали?
— Потом расскажешь, — прервал его друг. — Готовить пора.
— Готовить так готовить, — прекрасная часть компании сунулась к закрытому крышкой котелку, но была ловко перехвачена за талию.
— Уйди, женщина, твоё место в шезлонге! — словно игрушку переставил её в сторону Воевода. Игриво хлопнул по пятой точке, задавая направление в сторону складного стульчика: — Тут работа для суровых мужиков.
— Ты потроха-то нормально вычистил, суровый мужик? — вскользь поинтересовался Серый. — Или по принципу «прокатит для сельской местности»?
— Серёга, обижаешь. Как для любимой матушки!
— Значит, сойдёт. Давай-ка быстро организуй с десяток картошек, остальным я займусь.
— А я? — Валька категорически не хотел оставаться без работы.
— Принеси ещё воды. То, что сейчас болтается во фляге, можно вылить в рукомойник. Потом, если захочется, начинай без спешки накрывать на стол.
— Хорошо, — Валька споро опрокинул остатки содержимого шестилитровой пластмассовой фляги в бутылку-рукомойник и отправился по знакомой тропке к роднику.

***

Речные виды и впрямь были достойны кисти великого русского пейзажиста. Обрывистый правый и более пологий левый берега сочной зеленью укрывали лиственные рощи. Среди осин и ясеней ярко светились девушки-берёзки, плакучие ивы склоняли длинные косы к самой воде. Пышные кучевые облака вальяжно плыли сквозь лучистую синеву, а их отражения не менее торжественно скользили по водной глади. Уже возвращаясь обратно, Валька остановился передохнуть после крутого подъёма и загляделся, растворился в чистой красоте обновлённой природы.
— Валёк, тебя только за смертью посылать. Мечтательный ты наш, — голос Олега раздался за спиной чересчур неожиданно и громко. Стоявший в опасной близости к краю мелового откоса Валька резко развернулся, оступился и почувствовал, как земля под ногами вдруг потеряла всякую надёжность. Панические махи руками помогли лишь в том, что теперь он вместо падения спиной вперёд съезжал по склону на животе, судорожно пытаясь ухватиться хотя бы за жалкий клочок прошлогодней травы.
Броску Олега позавидовал бы иной профессионал-регбист. И всё равно: это была сказочная удача, что он успел поймать падающего за запястье.
— Валюха, блин! — рывок. — Вечно с тобой! — рывок. — Что-нибудь приключается! — последнее усилие, и Валька наверху — лежит на твёрдой поверхности, не до конца осознавая произошедшее. — Ну скажи, как тебя такого на целых два месяца одного оставлять? Серый же изведётся весь — к бабке не ходи.
— С-спасибо.
— Что ты там бормочешь? Горе наше луковое!
— Спасибо, — Валька тяжело перевернулся на спину. Небо, облака. Безбрежный покой.
— Всегда пожалуйста. Без травм, надеюсь?
— Вроде да, — штаны и рубашку он, правда, изговнякал, но это фигня — отстирается.
— Дай посмотрю, — умиротворяющую синеву заслонил сердитый Олег.
Валька со скрипом принял сидячее положение. Ох-хо-хо, синяки будут шикарные. Повезло ещё, что и ноги, и живот защитила одежда, а вот предплечья… Н-да, предплечья он неслабо стесал.
— Хорошенькое у тебя «вроде», — съязвил Воевода, бесцеремонно покрутив Валькины руки, дабы лучше оценить полученные ссадины. Заглянул в лицо: — Ё, да ты и нос расцарапать умудрился!
Валька совсем не ждал быстрого прикосновения, бережно стирающего меловую пыль со спинки носа, поэтому не успел отшатнуться.
— Горе-горюшко, — повторил Олег, и в его небесных глазах было столько неподдельных тревоги и заботы, что им верилось больше, чем пренебрежительным интонациям. Всё верно: первоначальная злая неприязнь сто лет назад утекла с талой весенней водой, а природа не терпит пустоты вежливого нейтралитета.
— Идём в лагерь, — Воевода пружинисто поднялся. Протянул ладонь: хватайся, несчастье ты этакое. Валька, чуть стесняясь от сделанного открытия, принял помощь и тоже оказался на ногах.
— Вода…
— Какая-такая вода? — Олег непринуждённо подхватил флягу. — Сам-то доковыляй как-нибудь, водонос.
«Спасибо. Друг».

Возившийся у костра Серый обернулся именно в тот момент, когда двое вышли из леса. Приложил ладонь козырьком ко лбу и со звоном опустил крышку котелка.
— Всё хорошо! — во весь голос крикнул Олег. — Жертв и разрушений нет! — но друг не поверил оптимистичному заявлению. Он что-то сказал обеспокоенно поднявшейся со стульчика Насте и заспешил навстречу бредущей по опушке компании.
Стоило им встретиться, как Валька быстро произнёс: — Просто чуть-чуть руки рассадил, — предупреждая самый насущный вопрос.
— С обрыва он сверзился, — добавил Олег. — Я успел поймать.
Скулы Серого заметно заострились, но вместо дополнительных уточнений он сообщил: — Уха готова, стол накрыт, ждём только вас.
Вальку кольнуло чувство вины: похоже, он и впрямь слишком замечтался.
— Олежа, помоги Настасье разлить суп по тарелкам. Пусть остывает, пока я первой помощью занимаюсь.
— Не вопрос, — Воевода пошёл к костру, перед которым был разложен самодельный походный столик, а Серый с Валькой направились к стоявшей за кустами «ниве».
— Запасную рубашку или футболку брал?
— Нет, — груз вины стал ещё тяжелее.
— Тогда держи, — из недр салона появилась тенниска камуфляжной расцветки. — Только перед тем, как наденешь, давай с ран грязь смоем.
— Чем?
— Сначала минералкой, — не машина, а волшебный сундук! — Потом перекисью зальём.
— Давай, — стыдящийся собственной «попадальческой» натуры Валька предпочёл бы заниматься всем сам, только в миропонимании Серого опция «оставить без помощи» отсутствовала как класс.
— Ты не сердишься? — перекись шипела на ранках, неприятно пощипывая.
— Головой ударился? За что мне сердиться?
— Ну, за то что от меня опять столько хлопот…
— Стоп. Нет никаких хлопот, понял? Забудь вообще эту чушь.
— Ладно.
— Научили, блин, — что-то в глупом Валькином вопросе всерьёз зацепило Серого. — Можно подумать, люди специально в неприятности попадают. Для собственного удовольствия, — особенно глубокую царапину закрыл последний кусочек пластыря. — Всё, свободен.
— Спасибо, — по идее, кусты и «нива» должны полностью закрывать их от оставшейся на костровой площадке компании. Валька поймал Серого за запястье и благодарно коснулся губами центра раскрытой ладони.
Время задержало дыхание на два удара сердца. Потом опомнилось: зашуршало ветерком в кронах деревьев, басовито загудело неповоротливым шмелём.
— Там уже, наверное, остыло всё.
— Да и чёрт бы с ним. Помочь с рукавами?
— Помоги.
Случайный контакт кожи с кожей — как замыкание накоротко. Сплелось дыхание — кто распутает? Время переминается рядом с ноги на ногу: жаль вас тревожить, ребята, но долго отлынивать от работы не в моей власти.
— Надо возвращаться.
— Надо. Чёрт.
Призрак можжевелового запаха на воротнике заёмной рубашки.
— Иди первым, я пока машину закрою. Только не улыбайся такой блаженной улыбкой — летателям с обрывов она по статусу не положена.
— Постараюсь. Так лучше?
— Да. Но только для конспирации. Всё, вперёд.
— Ушёл.
Определённо, время — отличный товарищ. У костра прошло не больше десяти минут, и уха как раз успела остыть до приятной температуры.

***

После обстоятельного обеда Олег с Настей коротко переглянулись и объявили, что отправляются к реке мыть посуду. Серый оценил эвфемизм по достоинству, однако заметил: если через час парочка не объявится в лагере, то пусть не обижаются — он пойдёт их искать. Валька тоже сунулся с вопросом: не надо ли чем по хозяйству помочь? — но оба друга в один голос отправили его лодырничать на расстеленном в тени раздвоенной берёзы спальном мешке.
После сытной еды глаза закрывались сами собой, шелест листвы складывался в тихую мамину колыбельную. Валька заснул, да так крепко, что не услышал возвращения влюблённых и слов Серого: — Нагулялись? Отлично, теперь моя очередь.
— Куда? — спросила Настя, на что Олег загадочно ответил: — За чаем.
— И найти место, — добавил интриги его друг. — Не шумите сильно, Захаров спит.
— Ничего не обещаем, — Воевода сделал независимое лицо, однако когда позже любимая предложила сыграть в сторонке в волейбол, мастерски отвлёк её от этой идеи.

Валька проснулся к ужину.
— Правильный студент растёт, — отметил Олег данное обстоятельство. — Чётко знает, когда выгоднее спать, а когда — бодрствовать. Серёг, что готовить будем?
— Ничего, всё уже готово, — Серый был занят выкатыванием из костровой золы неких серых шариков. — Картошка как раз испеклась.
— Восхищён, — прищёлкнул языком Воевода. — Стол раскладывать?
— Да, пора.
— А котелок с чем? — Валька без спроса сунул нос под крышку. — Пахнет ёлкой.
— Это, Захаров, особый походный чай, который мы будем пить после того, как вернёмся.
— Откуда?
— С проводов дня.

Серый выбрал место в получасе ходьбы от лагеря. Длинный меловой язык выдавался из береговой линии обрывом, да таким крутым, что Валькин обидчик показался бы рядом склоном неглубокого овражка. Компания подошла к пункту назначения ровно в ту минуту, когда ярко-алый диск самым краешком коснулся линии горизонта.
— Смотрите! — Настя взмахнула рукой, показывая вверх по течению, на восток. — А там луна!
Бледный круг ночной красавицы зеркальным отражением копировал заходящее дневное светило. Как в сказке, где брат-Солнце с порога прощается с сестрицей-Луной, уступая ей место в наливающихся фиолетовой темнотой небесах. Одна за другой вспыхивали хохотушки-звёздочки, с любопытством посматривали вниз: кто тут нас сегодня встречает? Ой, интересные какие! Жаль, не слышат ничего — люди, что с них взять? Молчат и только смотрят так заворожённо, будто никогда прежде не видали рек, лесов, полей, закатов. Забавные.
Догорели последние угольки в западном костре; промозглый речной холод многозначительно намекнул: май — ещё совсем не лето.
— Идёмте? — первым зашевелился Серый.
— Идём, — Олег обнял ёжащуюся любимую, делясь теплом. — Фонарики у тебя?
— У меня, держи. Замыкаешь?
— По традиции.

Валька шёл вторым и думал, что даже со светом вряд ли бы сориентировался в темноте незнакомого леса. А Серый ведёт их так, словно шагает по хоженым-перехоженым дорожкам студгородка. «Удивительный. Необыкновенный. Ума не приложу, как я умудрился ему понравиться? И как проживу без него целых шесть десятков дней?» — Валька запнулся о притворившийся тенью корень.
— Эй, Валюха! Под ноги смотри, покуда нос окончательно не расквасил!
— Смотрю, — «Друг моего любимого, и, кажется, теперь и мой друг тоже. Которому я, кажется, успел простить все издевательства. Сильный, властный, добрый тёзка древнерусского князя. По нему я, наверное, тоже буду немного скучать на каникулах».

К лагерю путешественники выбрались без происшествий. Костёр едва тлел, но охотно разгорелся вновь, подкормленный порцией сушняка. А в котелке настоялся травяной «походный чай», в составе которого Валька угадывал лишь молодые еловые метёлки.
— Пирожки! — Настя торжественно принесла из машины объёмный кулёк. — С вишней, поэтому могут попадаться косточки.
— Вот скажи мне, Настастья, — Серый закончил разливать по кружкам свой отвар, — зачем вам с Маргошей диеты, если ты так хорошо умеешь печь? Профанация искусства какая-то.
— Вот-вот, — подтвердил Олег. — У тебя шикарнейшая фигура и без всяких пищевых заморочек.
— Мужчины! — фыркнула Настенька. — Не было бы этих «заморочек» — не было бы и «шикарной фигуры». А пироги так, пустое.
— Пироги — важное, — не согласился Валька, уплетая третий по счёту. — Еда вообще такой вопрос, животрепещущий.
— Особенно для тех, у кого рёбра стиральной доской торчат, — хмыкнул Серый. — Может, тебе бутерброд сварганить, ценитель телесной пищи?
— Мне сваргань, — вместо Вальки откликнулся на приглашение Воевода. — Поджаристый, с сыром и сосиской, как ты делаешь.
— Пользуешься моими добротой и хорошим отношением?
— Пользуюсь. Духовная-то пища нам не грозит: редиска-Колян зажал гитару.
— Вправду зажал? — расстроилась Настя. — А я так хотела песен послушать.
— В другой раз, — развёл руками Олег. — Могу спеть для тебя а капелла, если желаешь.
— Не надо, — тут же сказал Серый. — Лучше держи бутерброд.
Воевода царственным жестом принял откуп и лукаво подмигнул Вальке: запоминай, студент, как опытные товарищи съестные бонусы получают.
— Захаров, твоё, — следующий поджаренный сандвич перекочевал к едоку. — Настасья?
— У меня дие… А, ладно! Давай.
Они ели вредные для фигуры вкусности, болтали, смеялись, не замечая течения времени. Сестрица-Луна всё выше взбиралась вверх по Млечной тропинке, паузы в разговорах становились длиннее.
— Настён, спишь? — Олег легонько тряхнул прикорнувшую у него в объятиях девушку.
— Кажется, да, — зевнула она, прикрыв рот ладошкой. Поднялась: — Пойду баиньки.
— Я провожу, — галантный Воевода тоже встал. — Одеялко подоткну, колыбельную спою.
— Только палатку не опрокинь, когда петь будешь, — беззлобно поддел его друг. — Как места делим? Мы с Захаровым на улице?
— Не простынет?
— Не простыну! — вскинулся задрёмывающий Валька. — У меня иммунитет.
— Ну-ну, — скептически прокомментировал заявление Олег. — Ладно, так уж и быть, соглашусь с вами. Серёг, толкни меня перед рассветом — схожу на зорьку.
— Не вопрос. Спокойной ночи, Настасья.
— Спокойной ночи.
После того, как за влюблёнными опустился брезентовый полог, Серый спросил: — Может, ты тоже ляжешь?
Валька мужественно попытался разлепить веки, но понял, что подвиги здесь неуместны.
— Лягу, — сладко потянулся он. — А ты скоро?
— Скоро. Пойдёшь утром рассвет встречать?
— Конечно, пойду! На обрыв?
— Да. Там недалеко есть заводь с приемлемым спуском. Олеже должно будет понравиться: рыбное место.
— И когда ты всё замечаешь?
— Просто умею смотреть. Примерно, как ты — мечтать.
— Твоё умение полезней, — пробормотал Валька, поуютнее устраиваясь в спальнике. — Спокойной ночи.
— И тебе.

Вроде бы он до смерти хотел спать, а глубокий сон никак не приходил. Или на самом деле ему всего лишь привиделось, будто Олег вернулся к костру?

— Спел колыбельную?
— Спел.
— А сам что?
— Да вот. Думки. О будущем.
— Вашем?
— Вашем. С нашим-то всё ясно: в июне договорюсь с замдекана о переезде к «семейникам», в сентябре вселимся. Пятый курс, диплом, аспирантура вперемешку с работой, свадьба. Стандартный план.
— Хороший план. Только с детьми не спешите. И, кстати, насчёт работы. Борисыч сделал мне недвусмысленное предложение о должности монтажника. Пока учусь — на полставки, но с трудовой и всеми делами.
— Заманивает специалиста.
— Угу. Я ответил: без проблем, только работаю исключительно с напарником. Конкретным.
— О как! А он?
— Скривился, будто лимон разжевал, и сказал, что не возражает.
— Ты, Серый, крутой дипломат, оказывается! Борисыч же клялся и божился руки мне не подать, даже если у него на глазах тонуть буду.
— Остыл, значит. Ты-то согласишься на него работать? Обещал гибкий график со сдельной зарплатой — мечта пятикурсника.
— Мечта. Серёг, так что с вами-то?
— Да ничего особенного. Если ты уйдёшь, то тоже переедем в какую-нибудь «двойку». Четыре года работа-учёба, а там видно будет.
— Аспирантуру потянешь?
— Придётся. Халявное жильё на дороге не валяется.
Молчание.
— Знаешь, я всё думаю…
— Знаю. Не думай. Сказано «вместе» — значит вместе. Отсюда и до конца.
— Успокоил, Волчара, — Олег встал с брёвнышка. Опустил ладонь на плечо другу, коротко, но сильно сжал. И ушёл обратно в палатку, в сонные объятия любимой девушки. А Серый ещё долго в задумчивости смотрел на огонь, время от времени шевеля веткой рубиновый жар углей.

Глава десятая, которой завершается самый небывалый год Валькиной жизни

Всё в жизни, что меня не убивает, делает меня сильнее.
Ф. Ницше

Свою вторую сессию Валька встречал в бодром расположении духа. Больше всего его обнадёживала возможность «автомата» по самому неопределённому экзамену: истории. Пять положительных оценок на семинарах требовалось подтвердить рефератом — и можно было готовить зачётку под красивое «отл». Валька честно потратил день на поиски материала в Центральной библиотеке, а потом три вечера компоновал найденное в связный текст. И всё равно пролетел бы, если б Серый случайно не заглянул в почти готовую работу.
— А кто у вас по истории? — поинтересовался он, просмотрев пару неподшитых листов.
Валька назвал фамилию.
— Тогда можешь сразу нести свои труды в сортир: она их не примет.
— Почему? — хорошенький поворот! Столько сил потрачено, неужели впустую?
— Потому что ей важно не содержание, а оформление, — из кип макулатуры, сваленных за монитором, была извлечена тоненькая замызганная методичка. — Держи. На ближайшие годы это твоя настольная книга.
— «ГОСТ 7.32-2001»?
— Именно. Все без исключения работы должны оформляться согласно ему вплоть до мелочей, вроде отступов абзацев. Правда, преподы редко ширину полей линейкой замеряют, но ваша историчка не из таких.
— То есть мне надо всё переписывать? — уточнил несчастный первокурсник. Серый лишь руками в ответ развёл: се ля ви, мой друг.

Валька поверил в волшебную силу невзрачной методички, когда оказался единственным, у кого реферат приняли с первого раза. А поскольку дело было на зачётной неделе, то и в ведомость сразу внесли наградное «отлично».
— В зачётку поставлю на экзамене, — строго сказала преподаватель. Возможно, она ожидала, что студент начнёт клянчить «а-прямо-сейчас-можно?», но Валька и так чувствовал себя на седьмом небе от счастья.
— Хорошо, — легко согласился он. В конце концов, не велик труд — на пятнадцать минут в универ сбегать. В особенности, если тебе безвыездно сидеть в студгородке до конца сессии.

Мурлыкая под нос нечто, смутно напоминающее «Не стоит прогибаться под изменчивый мир», Валька без приключений добрался до родной секции, толкнул дверь с привинченным под цифрой «4» жёстким диском и попал в эпицентр нешуточного спора.
— Олежа, я тебе русским языком говорю: эту бандуру элементарно некуда приткнуть.
— А я тебе русским языком отвечаю: ты просто не хочешь проявить смекалку.
Олег и Серый стояли посреди комнаты, отражаясь друг в друге скрещенными на груди руками и неуступчиво вскинутыми подбородками, а на полу между ними яблоком раздора лежал древний «Горизонт».
— На фиг он нужен?
— Традиция, Серёга. Каждый уважающий себя выпускник РТФ обязан после сдачи диплома сбросить с балкона телевизор.
— У тебя ведь уже один припрятан.
— Так нас же двое!
— Олежа, я чертовски ценю твою заботу, но мне персональный телек не требуется.
Воевода набычился.
— Тогда… тогда вон ему пригодится, — он ткнул за спину большим пальцем, показывая на тихонько стоящего в коридорчике Вальку. — Когда он защитится на красный диплом, такая электроника станет настоящей редкостью.
Серый задумчиво посмотрел в ту же сторону: — Хороший аргумент. Захаров, будешь следовать традиции?
Валька сглотнул: — Э-э, не знаю. Вдруг у меня не получится красный диплом получить?
— В каком это смысле «не получится»? — Олег повернулся к младшему соседу. Сурово свёл на переносице пшеничные брови: — Только попробуй нас опозорить, понял?
— Понял, — упавшим голосом подтвердил Валька. — Буду следовать традиции.
— Олежа, не дави на человека морально. Он же теперь спать спокойно не сможет, — укоризненно сказал Серый. — Валентин, а ты не принимай близко к сердцу: будет у тебя диплом с отличием. Без порванных жил и выкипевших мозгов. Что касается телевизора, то предлагаю оставить один кинескоп. Сбрасывают-то их зачем? Чтобы бабахнула ЭЛТ.
— Ладно, — нехотя пошёл на компромисс Воевода. — У нас точно все шкафы заняты?
— Точно.
— Значит, на балкон.
— Если вынесешь оттуда часть хлама.
Олег возмущённо засопел: — Сколько раз повторять, это не хлам! Это!..
— Да-да, предметы первой необходимости. Именно поэтому они который год гниют под открытым небом. Короче, уборку делать будешь?
Взъерошенная яркая синь столкнулась с насмешливым серым спокойствием и тоже притихла, возвращая себе самообладание.
— Буду. Но, Серёга, тут такое дело, — заминка. — Боюсь, у меня рука не поднимется взять и безжалостно выбросить хоть что-нибудь. Может, ты мне поможешь?
Взгляд Серого блеснул хищной зеленью: — Может, и помогу. Может, даже сам всё сделаю, без тебя, а, Олежа?
— Было бы неплохо, — Воевода чувствовал подвох, поэтому подбирал слова. — Я тебе покажу, что точно нужно оставить…
— Э, нет. Если я убираю, то решения принимаю сам. Определяйся: будешь один развлекаться или мне доверишься?
— Без ножа режешь, — Олег обречённо прикрыл глаза. — Я понял, это скрытая месть за Валюху, да? Что ж, действуй.
— Друг мой, в тебе умер великий трагик. Захаров вон на заднем плане едва слезу не пустил. Не волнуйся, ничего по-настоящему для тебя важного я не выброшу.
— Надеюсь. Ладно, пойду к Настюхе залечивать душевные раны. На ужин не ждите. И на завтрак, пожалуй, тоже — Маргоша собиралась проведать родные пенаты.
Теперь уже Валька с предвкушением сверкнул глазами, однако заметил это исключительно Серый.

Планы Олега сбылись лишь на половину: в девять утра следующего дня он объявился в четыреста седьмой секции. Серый и Валька как раз выходили на кухню с посудой и продуктами — готовить яичницу.
— Припозднились? — Воевода многозначительно поиграл бровями.
— Ничуть, — невозмутимо парировал его друг, а Валька вдруг чётко почувствовал малиновый след укуса на правом плече. — Ты здесь какими судьбами?
— Да вот, решил, что не по-товарищески вас так надолго бросать.
— Эталон верности. Сферический, в вакууме. Ты с нами?
— Спрашиваешь!
— Тогда с тебя кофе. Захаров…
— Взял весь десяток, — отрапортовал понятливый Валька. — И большую сковородку.
— Хорошо. Олежа, мы на кухне.

Кроме яичницы-глазуньи к завтраку полагались бутерброды с сыром на поджаренных остатках вчерашнего хлеба и нарезка из свежих ароматных огурцов. Воевода тоже расстарался, сварив на всю компанию по чашечке фирменного карамельного кофе. Завтракали в тишине, наслаждаясь каждым кусочком, и только в самом конце Олег завёл разговор, приподнявший завесу тайны над его незапланированным возвращением
— Вот скажи мне, Серёга, — издалека начал он, — почему ты для меня желтки зажариваешь, а для Валька, например, оставляешь жидкими?
— Потому что помню про твой сальмонеллёз в третьем классе, а от Захарова пока возражений не слышал.
— Вот! — Олег со значением поднял вилку вверх. — Ты помнишь и тебе не сложно. Так почему кое-кто другой кривит лицо: «Я не собираюсь каждому отдельно готовить»?
— Настасья, что ли? А ей ты историю с «бабушкиным гоголь-моголем» рассказывал?
— Нет. Я просто её просил. Дважды.
— И на третий молча ушёл?
— Как облупленного знаешь, да?
— Практически. Олежа, она считает это твоей прихотью, капризом. Расскажешь про месяц больниц — станешь получать на завтрак правильную яичницу.
— Она, между прочим, утверждает, будто любит меня. Разве сложно просто принять «каприз» любимого человека? Без объяснений и выписок из истории болезни?
— Разбаловал я тебя за полтора десятка лет, — проворчал Серый. — Пойми, окружающие не телепаты. Хочешь взаимопонимания — разговаривай.
Олег хмуро покачал чашку с кофе, осушил в два глотка: — Ладно, спасибо этому дому, пойду обратно.
— Может, на балкон заглянешь?
— Нет. Не хочу ещё сильнее портить себе настроение.
— Так мы ж ничего не выбросили! — Валька решил, что сюрпризы в текущих обстоятельствах неуместны. — Только перетасовали всё и от пыли протёрли.
— Врёшь! — Воевода недоверчиво переводил взгляд с одного сотрапезника на другого. — Или нет?
— Посмотри, — у Серого было лицо игрока в покер, но глаза лукаво посмеивались.
— Ну, други! — Олег резво встал из-за стола. — Ну, вы даёте! — последняя фраза прозвучала уже с балкона.
— Как мало человеку надо для счастья, — Серый довольно откинулся на спинку стула, и Валька прыснул, вспоминая вчерашнюю игру в тетрис Воеводиным «мало».

***

Готовиться к экзаменам, когда на улице солнечная летняя теплынь, — настоящее наказание. Поэтому погода сделала всем студентам подарок: первого июня небо нахмурилось, подул северный ветер, и температура с плюс двадцати двух упала до плюс двенадцати. Словом, сидите по домам и учите на здоровье.
Во время балконной уборки в самом грязном углу был обнаружен забытый масляный обогреватель с оборванным проводом. Теперь же настал его звёздный час: Серый где-то раздобыл вилку со шнуром и с помощью скруток, паяльника и синей изоленты починил прибор.
— Пользоваться аккуратно, — предупредил он. — За пожар нас по головке не погладят.
С того дня обитателям комнаты 407/4 стало нипочём уличное ненастье, а Воевода получил очередной аргумент в пользу своей запасливости.

Валька сдал математику на «отлично», виртуально смахнул со лба трудовой пот и сел учить физику.
— Не запоминается, — пожаловался он после третьей попытки рассказать Серому особо заковыристый вопрос.
— Пиши шпоры, — посоветовал старший товарищ.
— Так за шпоры нам вж-жик! — Валька чиркнул себя по горлу ребром ладони.
— Я же не сказал «списывай». Я сказал «пиши». Выделяй главное, думай над материалом — и запомнишь.
— Самое главное, халяву не забудь позвать, — ввернул Олег, заработав скептический взгляд друга-материалиста.

Валька исписал мельчайшим почерком двенадцатилистовую тетрадь и честно поорал «Халява приди!» из форточки курилки. Какое из средств сработало лучше — вопрос интересный, однако в зачётке стало на одно «отл.» больше.
— Информатика, — Валька взъерошил давно не стриженную шевелюру. Вот тут было до конца не ясно: с одной стороны, он выполнил все условия на «автомат», с другой — преподаватель хранила партизанское молчание.
— Поставит, — уверенно сказал Серый, и Валька, как настоящий сказочный герой, поверил ему в третий раз.
На консультацию он шёл в несколько нервном настроении: вдруг ошибка? Вдруг сдавать? Зато обратно в общежитие едва ли не летел.
— Поставила! Сессия на отлично! — в полный голос провозгласил он с порога.
— Я же говорил, — новость не произвела на Серого какого-либо особенного впечатления. — Поверь, с дипломом будет аналогично, просто работай.
— Верно ли я расслышал? — вслед за Валькой в комнату вошёл Олег. — Валентин у нас теперь круглый отличник?
— Ага! — эту радость было не под силу заглушить никаким подначкам.
— Мои поздравления. Я, правда, по другому поводу заглянул: сорока принесла на хвосте, что у тёть-Поли остался бесхозный килограмм творога.
— Намекаешь? — хмыкнул Серый. — Ладно, добудете к творогу яиц и сметаны — получите на ужин сырники.
— Вот спасибо, дружище! Не хочу плохо говорить про Настёну, но это блюдо ей откровенно не даётся, — Олег сгрёб Вальку за плечи: — Что, отличник, пошли по магазинам? Точнее, ты по магазинам, а я по творогам.
— Пошли, — удивительно, но физическое прикосновение не вызвало прежних отторжения и неприязни. Не из-за того ли, что в нём больше не было пошлого или унижающего подтекста?
— Серёга, ещё что-нибудь нужно?
— Вчерашний батон можно купить: сделаю утром гренки, если ты молоко не допьёшь.
— Ради такого, конечно, не допью. Ладушки, мы попёрли.

— А тёть-Поля — это кто? — задал Валька давным-давно интересующий его вопрос.
— Жена дядь-Вити. Они в деревне за лесом живут, держат хозяйство. Когда есть излишек молочки, сюда приносят. Те, кто в курсе, — держат руку на пульсе и всегда при молоке, твороге, а порой даже масле.
— Прикольно, — собеседники вышли на улицу и одновременно повыше подняли воротники ветровок: погода упорно не желала баловать теплом.
— Знаешь, Валентин, — Олег не спешил расставаться, — я хочу вынести тебе вторую благодарность. Ты, для моей пользы, чертовски положительно влияешь на Серого.
— Я? Влияю?
— Да. Думаешь, если б не твоя сессия, стал бы он вкусностями заморачиваться? Сырниками там, гренками? Или упомянул бы на днях, что в следующем году можно рискнуть и привезти в общагу отцовскую гитару? Это, приятель, практически предложение руки и сердца.
Валька засиял смущённым счастьем — словно солнышко из-за туч выглянуло.
— Олег, скажи, а ты не ревнуешь? — однако. Радость, оказывается, развязывает язык похлеще стресса. «Пошлёт, может быть, даже матом».
— Я что, по-твоему, уродец какой? — вместо грубого предложения не лезть не в своё дело оскорблённо, но по существу, ответил Воевода. — У меня лучший друг счастлив, как сто лет не был, а я ревновать должен? Собакой на сене сидеть? Ну, Валюха, ты прям в душу плюнул!
— Прости, — раскаялся Валька. — Я не нарочно, само сболтнулось.
— Прощаю, — великодушно кивнул Олег. — Всё, разбежались, пока кто-нибудь особо ушлый наш творог не увёл.

Казалось, будто этот день — один из тех, когда жизнь непринуждённо кружит тебя в вальсе. Всё удаётся, всё складывается, любое известие — приятное, любой поворот — к лучшему. Вот почему домашний номер Валька набирал с лёгким сердцем. До ужина оставалось минут пятнадцать, то есть ровно столько, чтобы позвонить маме и похвастаться успешно закрытой сессией.
— Умница, Валюша, — почему-то мамин голос звучал тускло. Помехи на линии? Раньше он такого не замечал. — Скоро приедешь?
— Ещё не думал, — Валька поспешил увести разговор прочь от щекотливого обсуждения: — У вас как дела?
Нет, связь была отличной. Настолько, что детский плач на заднем фоне не получилось бы списать на обман слуха.
— У нас, — мама замолчала. — Меня вот три дня назад из больницы выписали. Ты теперь старший брат, Валюша.
— Кто? — можно ведь было сообразить заранее, он же знал: в конце июня. А получилось, как нырок в прорубь.
— Девочка, здоровая. 3,5 килограмма, 46 сантиметров. Мы назвали её Дианой, в честь Роминой бабушки.
— Красивое имя, — надо ведь ещё что-то сказать? — Поздравляю.
— Спасибо, солнышко. Приезжай, — плач усилился, — мы все тебя ждём.
— Ладно, не буду тебя отвлекать, — торопливо сказал Валька. — Привет Роману Игоревичу и Диане.
— Я передам. Звони, Валюша.
— Ага, обязательно.
Он повесил трубку и тут же пожалел, что это получилось слишком быстро: следовало дождаться гудков с той стороны. «Старший брат», — Вальке стало зябко. Ужасная подлость, но он не хотел ехать домой: там всё, абсолютно всё теперь было чужим.

— А у меня сестра родилась, — просто сказал он, и накрывавшие на стол соседи на мгновение замерли. — Дианой назвали.
— Хорошее имя, — сделал комплимент Олег. — И вообще, хорошо, что девчонка. С младшим пацаном знаешь сколько мороки? У-у! Матушка частенько говорит: второго меня она бы не перенесла.
— Да, сестричка — это славно, — тепло улыбнулся Серый. — Ты погоди сразу мнение составлять, прежде с ней познакомься.
Валька сел на своё место. Надо же, у него внутри всё бунтует, а они рады. «Неужели я снова что-то не понимаю?».
— Я, кстати, Настёне сказал, что первой дочку хочу, — Олег щедро налил себе сметаны из мягкого пакета. — Пускай постарается.
— Это тебе стараться надо, — Серый поставил перед Валькой тарелку с толстыми золотистыми сырниками. — Рекомендую добавить варенье.
— Почему мне? — удивился Воевода, следуя доброму совету.
— Потому что, как нам объясняли на биологии, пол ребёнка зависит от мужчины. Вроде такая тема интересная, как ты умудрился её прослушать?
— Значит, занят был. Более важным, — Олег отправил в рот первый кусочек. Театрально закатил глаза: — М-м, пища богов! Валёк, твоё мнение?
Валька перестал купать сырник в сметанном соусе и наконец надкусил: — Да, очень вкусно.
Сотрапезники молниеносно переглянулись.
— Мы тебе, Захаров, одну идею подкинуть хотели, только теперь не понятно, насколько она хороша, — Серый потёр переносицу. — В июле вам положено проходить практику, и обычно это просто формальность. Но если захочешь, то мы договоримся, чтобы тебя устроили весь месяц поработать на кафедре.
Валька прикусил губу, не поднимая глаз от тарелки. Действительно, отличное предложение, только не станет ли оно предательством по отношению к маме?
— Не спеши с решением, — негромко и очень серьёзно сказал Воевода. — Время терпит. Скатайся домой, посмотри что к чему.
Протёртый творог комом встал в горле: они думают, заботятся. Будто Валька действительно заслужил.
— Ты ешь, остывает, — кто это сказал: Серый, Олег? Так по-доброму...
«У меня есть друзья, — сырники на тарелке вдруг начали терять чёткие контуры. — Как бы не повернулось, у меня есть друг и любимый. Вот», — Валька сморгнул.
— Спасибо вам, — он решился посмотреть на соседей. — Я подумаю.

***

День рождения подкрался к Вальке незаметно. Он, в принципе, не афишировал дату — было неловко взять и внезапно заявить: «А у меня завтра днюха!» Лучше уж втихомолку привезти из города три коробки с пиццей, трёхлитровую банку яблочного сока и какой-нибудь торт. За покупками именинник поехал сразу после того, как отзавтракал в одиночестве: соседи в тот день уже успели уйти на последний экзамен.
Вернувшись в обед, он обнаружил комнату всё такой же пустой. «Суровый экзамен», — обычно четверокурсники «отстреливались» за час, максимум — полтора. Валька прибрался на кухне, подготовил кружки-тарелки и как раз размышлял, получится ли у него самостоятельно разогреть пиццы в духовке, когда звуки из секции возвестили о возвращении старших хозяев комнаты.
— Ну что, новорожденный? — как всегда у Воеводы, дверь распахнулась настежь. — Подставляй уши.
«Они знают?»
— Идиотский обычай. Олежа, ты бы подвинулся — у меня противень горячий.
«Противень?»
— Сразу предупреждаю: готовил в первый раз, поэтому за результат ручаться не могу, — Серый поставил ношу на угол стола.
— Это что, лазанья? — откуда, ну откуда он всегда всё знает?
— Она самая, — Олег гордился результатом сильнее самого шеф-повара. — Ладушки, развлекайтесь, а я пошёл к Настюхиному приходу их комнату в порядок приводить. Ибо насвинячили мы там от души. Валентин, — он протянул руку, — поздравляю.
— Спасибо, — у Вальки никак не получалось собраться с мыслями. — Слушай, давай мы тебя подождём? Или вообще пошли вместе убирать?
— Действительно, Олежа, что ещё за новости с «развлекайтесь»?
Воевода посмотрел на соседей, как на идиотов: — Я им тут подарок делаю, почти романтическое свидание устраиваю, а они артачатся. Нормально, да?
Валька и Серый слегка покраснели.
— Оставите мне вашей итальянской штуки на попробовать, — из коридора распорядился Олег. — До утра же она доживёт?
— Доживёт, но, может, сразу возьмёшь половину?
— Или хотя бы две пиццы, — Валька протянул коробки. — Сегодняшние, только подогреть надо.
— Пиццы возьму, — согласился Воевода. — А лазанья — на завтра. Бывайте, други! — дверь закрылась.
— Подарок он сделал, — хмыкнул Серый. — Ох, Олежа.
— Хороший подарок, мне нравится, — Валька со спины обнял любимого за талию. Положил подбородок ему на плечо: — Давай обедать? У меня с восьми маковой росинки во рту не было.
— Нас дожидался?
— Ага.
— Самоотверженное чудо, — Серый развернулся в кольце рук, нежно коснулся губами кончика Валькиного носа. — С днём рождения тебя.

***

Ехать домой он откровенно струсил, однако неблаговидное решение не вызвало со стороны соседей и единого взгляда осуждения. Взрослый человек, сам разберётся. Поэтому они просто утрясли все бюрократические вопросы, и теперь Валька мог с чистой совестью просидеть июль в студгородке.
У закончивших четвёртый курс практики не было, её заменял месяц сборов — так завершались три года обучения на военной кафедре. Олегу и Серому предстояло сутки трястись в поезде до далёкого закрытого городка, чтобы за несколько недель ускоренным темпом пройти призывные полтора года.
— А вы «дедов» не боитесь? — на прощальных посиделках спросила одногруппников Настя. В ответ те громко заржали, будто услышав чрезвычайно смешную шутку.
— Ой, Настюха, — Олег даже слезинку смахнул, — ну ты и выдала! Это им нас бояться надо.

Жильцы комнаты 407/4 расстались первого июля. Обменялись телефонами, однако созвониться у них получилось бы лишь в августе, когда все вернутся по домам.
— Ты, Валюха, аккуратнее без нас, — дал последнее наставление Олег. — Чтоб в сентябре живым и непокоцанным приехал, понял?
— Понял, — забыв про всякую конспирацию Валька смотрел только на Серого, безотрывно, почти не моргая. — Я провожу? До вокзала.
— Не надо. С нами Настасья собралась — на пятого места в машине не хватит.
— Тогда… тогда тоже берегите себя.
— Сбережём, не переживай.
— Серёг, — Воевода мягко тронул друга за плечо. — Там дядь-Витя подъехал, наверное. Я пойду, посмотрю, а ты не задерживайся, ладно?
— Ладно.
Перед долгой разлукой поцелуи всегда самые сладкие, объятия — самые крепкие, а необходимость их разомкнуть — самая мучительная. Слова потеряны, но в них и нет нужды: настолько красноречивы взгляды.
— Удачи тебе.
— И тебе. Вам.
Закрытая дверь, затихающий звук шагов. Валька устремляется на балкон: да, «нива» уже у входа, грузят сумки. Перед тем, как исчезнуть в автомобильном чреве, оба соседа одновременно смотрят на свой четвёртый этаж. Валька машет рукой, прощаясь, и получает два ответных коротких взмаха. Машина урчит, трогается, белым облачком дыма ставя точку в очередной главе Валькиной жизни. Оставляя ему любовь и надежду на новую — такую не скорую! — встречу.

***

В отличие от аномально холодного июня июль получился что надо: безоблачный, жаркий. Практически безлюдный студгородок поначалу казался непривычным, но вскоре Валька распробовал вкус пыльной тишины. Он жил самостоятельно, как хотел когда-то, и у этого тоже были свои достоинства и недостатки. Ему пришлось вспомнить всё, чему научился за время совместных готовок: макароны больше не подгорали, супы — не разваривались в однородную бурду, даже борщ и плов весьма походили на самих себя в исполнении старших друзей. Наконец-то нашлось время осуществить давнюю задумку: каждое утро выходить на пробежку. Валька уже несколько месяцев хотел напроситься к Серому в компанию, но прекрасно понимал, насколько слаб как бегун. Два месяца тренировок могли помочь исправить положение, и он упорно работал над своей физической формой.
Конечно, он скучал. Засыпал в обнимку с подушкой, на которой чуткий нос до сих пор улавливал размытые нотки можжевелового запаха. Перемешивая на кухне жарящуюся картошку, вспоминал лучшего из кулинаров и улыбался оттого, что, казалось, стоит обернуться — и за спиной окажется Серый, заглянувший проверить, как без него справляется новичок. Пускай из места сборов не было известий, Валька знал, чувствовал — там всё хорошо. Всё идёт своим чередом, день сменяется ночью, крутится колесо года, приближая долгожданное свидание.

Только прежде, чем оно случится, предстоит последнее испытание: возвращение домой, который домом не был.

***

В этот раз приезд не отмечался природными катаклизмами — ни тропической жары, ни бури, ни банального дождичка. Просто пасмурно, и таким же пасмурным выглядел встречающий отчим.
— У Дины третью ночь животик болит, — пожаловался он пасынку. — Лара говорит, что это нормально, но всё равно — тяжело.
Валька кивнул, вспомнив свои первые месяцы в общежитии. «Кажется, сто лет назад было. Кажется, не со мной».

— Валюша! — мама совсем истончилась, поблекла. Обнимает его, а в руках силы почти нет.
— Привет, — он идиот, круглый, как дырка от бублика. По-детски эгоистичная сволочь. — Прости, я так долго не приезжал.
— Что ты, солнышко! — мама разомкнула объятие, отступила на шаг назад. — Ох, Валюша, как ты вырос! Совсем взрослый.
Разве?
— Ларочка, там из духовки горелым пахнет.
— Боже мой, лазанья! — хозяйка метнулась на кухню. — Совершенно забыла и таймер не услышала!
— Мам, да не расстраивайся, — Валька разулся и прошёл следом. — Можно просто макарон по-быстрому отварить.
— Да-да, — из глубины квартиры послышалось хныканье. — Диночка проснулась. Рома, поможешь мне здесь?
Валька на миг прикрыл глаза, сосредотачиваясь.
— Мам, иди к Дине, а обедом я займусь. Я же теперь человек самостоятельный, готовить умею.
— Съедобно? — не удержался отчим от язвительной реплики.
— Проверите, — спокойно ответил Валька. — Особых изысков не обещаю, но салат и спагетти с яйцом и сыром — легко.
«Молодец», — улыбнулся в воспоминании Серый.
— Студент, — какой скрытый смысл был вложен в короткую характеристику, знал только отчим.
— Валюша, я не уверена… — немного растерянно начала мама, однако детский плач становился настойчивее, и она сдалась: — Хорошо, делай, как считаешь нужным.

Валька остался один на один с кухней. Восемь месяцев назад он бы жутко разнервничался и наверняка умудрился испортить элементарную овощную нарезку. Только с тех пор жизнь заставила его накрепко вызубрить урок: на белом свете есть вещи пострашнее переведённых впустую продуктов, поэтому глупо переживать из-за всяких пустяков.
— Солнышко, познакомься.
Валька обернулся. Мама стояла в рамке дверного проёма: преобразившаяся, светящаяся мягким внутренним светом, словно Мадонна с картины итальянского художника. Она держала на руках крохотную девчушку, с любопытством рассматривающую нового человека. Глаза у девчушки были точь-в-точь Валькины: большие, карие до янтарной желтизны.
— Привет, — он отложил в сторону ложку, которой помешивал макароны в кастрюле. Подошёл ближе. — Привет, Звоночек. Меня Валя зовут. Я — твой старший брат.

Глава одиннадцатая, в которой Олег занимается воплощением планов в жизнь и мимоходом закрывает один незначительный гештальт

У ночного огня под огромной луной
Тёмный лес укрывал нас зелёной листвой.
Я тебя целовал у ночного огня,
Я тебе подарил половинку себя.
Танцы минус «Половинка»

О том, что он достоин только самого лучшего, Олегу Воеводе никто никогда не говорил: всё было очевидно без слов. Лучшие люди, лучшие вещи, лучшая еда — выбирать следовало придирчиво и тщательно. К сожалению, обычно приходилось идти на компромисс: брать самое достойное из доступного, переводя поиск более подходящего варианта в фоновый режим. Но иногда — возмутительно редко — идеал находился сразу. Как это было с его другом, например.

Они повстречались в первом классе, на школьной линейке. Просто взгляд сам собой зацепился за ничем не выделяющегося из толпы будущих одноклассников мальчишку, и внутри словно птица ударилась о рёбра: моё. А раз так, то надо действовать, пока кто-нибудь другой не понял всей уникальности стоящего особняком русоволосого паренька.
— Привет.
— Привет, — мальчишка смотрел на незнакомца с дружелюбным любопытством.
— Олег Воевода, — Олег по-взрослому протянул руку: так делал отец, когда здоровался с людьми, которых уважал.
Светлые глаза собеседника зажглись бирюзовой хитринкой, но лицо осталось непроницаемо-серьёзным.
— Серый Волк, — твёрдо скрепил он рукопожатие.
С того дня они стали практически неразлучны.

За прожитые бок о бок годы у друзей естественным образом выработались свои ритуалы и традиции. Так, каждый август перед Воеводиным днём рождения они выбирались на пару суток «дикарями» в лес. Строили на берегу реки шалаш, ловили рыбу, по ночам жгли костры, а днём — вволю плескались в не успевшей растерять летнее тепло воде. Чем старше становился Олег, тем отчётливее вагон пригородной электрички напоминал ему лодку Харона: сорок минут мерного перестука колёс словно ластиком стирали тревожные мысли о скором будущем, о незаконченных делах, об ответственности за немолодеющих родителей и любимую девушку. На короткую пустынную платформу он спрыгивал уже беззаботным самоуверенным подростком, полной грудью делал первый, самый вкусный глоток долгожданного воздуха свободы и широко улыбался верному другу, настороженно принюхивающемуся к запаху близкого приключения.
«Вперёд?»
«Вперёд».
Они очень мало разговаривали во время таких вылазок, предпочитая обходиться переглядками да неуловимыми для постороннего взгляда гримасами. «Я чертовски везучий тип, — часто думалось Олегу, когда он шагал по неверным лесным тропкам немного позади Серого. — Мало того, что нашёл такое сокровище, так ещё и до сих пор умудряюсь его не пролюбить». На этой мысли проводник обычно бросал назад короткий бирюзовый взгляд: «Вот именно, сокровище. Вспоминай об этом почаще», — и Воевода делал возмущённое «Пф!».
Потому как на самом деле они оба никогда не забывали о своей феноменальной удачливости.

В этом году местом стоянки стала уютная лужайка на берегу широкой дуги заводи.
— Камыши не помешают? — на всякий случай уточнил Серый.
— Не, они же по краям. Годная получится рыбалка, нюхом чую.
Пока соорудили навес для сна да наскоро перекусили захваченной из дома снедью, пришла пора готовиться к вечерней зорьке.
— Прогуляюсь, — сказал Серый разматывающему удочку приятелю и растворился в лесной зелени.
«Волчара, — с пониманием хмыкнул Олег, привязывая блесну. — Вот поймаю однажды, как через пень перекидываться будешь, — не отвертишься потом, будто обычный человек».
Друг вернулся в поздних сумерках, когда в подвешенном над костром котелке во всю бурлила вода.
— Щучка?
— Она любезная, — Олег закончил потрошить рыбину. — Ну-с, принимай эстафету.
Покуда он ходил к реке мыть нож и руки, улов вместе с небрежно почищенной луковицей, целой морковкой и ещё какими-то травками отправился в уху.
— Хорошо погулял? — между прочим поинтересовался Воевода у повара. Тот промолчал, лишь в глазах на миг вспыхнули зелёные искорки. «Оборотень», — здесь, в лесу, у края тёмной воды в сказочную породу Серого верилось как никогда.

Ужин получился добрым. Наевшись, друзья второй раз повесили над огнём котелок с водой для чая, а сами устроились отдыхать немного в стороне, под сенью дуба-великана. Олегу припомнился зачин «Руслана и Людмилы»: интересно, придёт русалка этой ночью, чтобы расчёсывать туманные косы, сидя в развилке могучих ветвей?
— Хочешь познакомиться?
— Не, я теперь товарищ практически женатый: такому знакомиться не с руки. А ты?
— А мне просто незачем. У меня персональный омут с чертями имеется.
Огонь затрещал, выпустив в звёздное небо золотой фейерверк. В ответ из чащи раздалось сердитое совиное уханье — правильные, привычные звуки ночного леса.

Омут с чертями. В мае или начале июня, повздорив с Настей по очередному мелочному поводу и получив «Не командуй, не дома», Олег грозовой тучей пришёл в свою законную комнату. Серый, как было обычно в те дни, пропадал на кафедре, и дома сидел один Валёк, готовившийся то ли к зачёту, то ли к экзамену. Его присутствие давно перестало раздражать Воеводу, поэтому вместо того, чтобы отвлекать первокурсника, он включил компьютер. Побродил по сетке в надежде отвлечься, но дурацкая размолвка никак не желала выходить из головы.
— Слушай, Валюха, — Олег сделал короткую паузу, давая себе возможность передумать задавать вопрос. — А вы когда-нибудь ссорились?
И без уточнения, кто такие «вы», Валентин всё понял верно.
— Нет, — ответил он, немного поразмыслив. Помолчал и добавил: — Наверное, оттого, что я размазня и тряпка.
— И какая же альтернативно одарённая личность про тебя такое сказала? — у Олега между бровей залегла глубокая складка.
— Отчим.
Н-да, тут уж ничем не поможешь.
— Ясно.
— А если бы это был кто-то другой? — полюбопытствовал Валёк. На лету смыслы ловит, паршивец.
— Тогда я бы переговорил с этим другим. Открыл бы ему глаза, так сказать.
Сосед растерянно заморгал. Вот ещё чудо в перьях: на элементарные слова и поступки реагирует, будто на нечто совсем из ряда вон выходящее.
— Спасибо.
Воеводино фырканье при желании можно было трактовать хоть «На здоровье», хоть «Да нужна мне твоя „спасиба“!». Недоразговор угас, потом вернулся Серый, и Олег, вместо того, чтобы остаться на ужин, отправился мириться с любимой.

Зачем он сейчас всё это вспомнил? Чтобы лишний раз глубоко в душе позавидовать? Ну, не было у него с Настюхой такого же стопроцентного совпадения, как с Серым. Так и она ему не друг, а возлюбленная. «Это то, что я упустил. Не проверил до конца. Зависят ли тёрки в паре от гендерного состава, или пальму первенства здесь держат личные качества?» Только где теперь взять второго человека для эксперимента? Серёга с Вальком однозначно заняты, а доверять кому-то ещё столь деликатный вопрос чревато. Увы, придётся оставить ситуацию без прояснения несмотря на то, что он крайне не любит чувствовать себя неуверенным в сделанном выборе. «Вообще, я до хрена всего не проверил, а туда же — съезжаться решил». Вот она, польза вылазок на природу: мозги однозначно начинают работать шустрее.
Итак, начнём анализировать по порядку. Количество и качество ссор при достаточно близких отношениях ему сравнить не с чем, потому как Серый — это Серый, а Валёк — такая хитровывернутая личность, которой проще с моста в реку сигануть, чем поругаться. Степень душевного комфорта: ну, тут вроде нормально. Где-то между лучшим другом и, э-м, просто другом. Однако. Ладно, про Валюху позже. Физическая близость. Вот здесь Настёна безусловно даёт фору вообще всем на свете. Она вся такая приятная, округлая, где нужно мягкая, где нужно упругая. Грудь — высокая, талия — осиная, попа — орех. Губы пухлые, одно удовольствие целовать.

На последнем соображении Олег замялся. Так-то оно так, те же медички и рядом не стояли. А вот ощущения от эксперимента пятилетней давности, заразы такие, припоминаются с трудом. «Ощущения, ха! Да твой первый детсадовский поцелуйчик с красоткой из старшей группы и то был более внятным!». Согласен, только он же не виноват в сильном, резком отторжении, которое почувствовал, когда всего лишь коснулся тонких, обветренных — дьявол, мужских! — губ?

— Олежа, мне кажется, или ты грузишься какой-то фигнёй?
Да нет, не кажется.
— Плюнь и разотри, — Серый поднялся со своего места, с удовольствием потянулся. — Сейчас чайку заварю, накатим вприкуску с тёть-Лениным пирогом и пойдём баиньки. А загрузы оставь для города.
Прав ты, Волчара, ох, как прав. Не буду думать, лучше тоже встану размяться.

Олег до последнего был уверен, что не собирается ничего предпринимать. Нормальная гетеросексуальная ориентация не предусматривала даже экспериментальные поцелуи с лучшими друзьями; друзья вообще не для того придуманы, чтобы с ними целоваться. Воевода подошёл к колдующему над котелком Серому, наклонился над плечом, нюхая травный пар: ёлок вроде бы нет, а что есть — один чёрт разберёт. Они распрямились одновременно, вдруг оказавшись слишком близко друг к другу, и Олег сам не понял, как сделал то, что сделал.
Он был готов к двум вариантам развития событий: собственному отвращению и твёрдому Серёгиному «Нет», да только не случилось ни того, ни другого. Целоваться оказался вполне себе терпимо, а верный друг стоически переносил очередную приспичившую Олегу блажь. Значит, следовало использовать ситуацию по максимуму.
«Ответь мне!» — повелительная настойчивость. Серый подчиняется, но в своей манере — лёгким укусом. «Ах, вот ты как!» — что ж, Олег тоже умеет кусаться, а после нежно гладить обиженную губу кончиком языка. О, он вообще много чего умеет и сейчас это наглядно продемонстрирует! Серёга смеётся: Олежа в своём репертуаре, — однако поддерживает игру, которая всё меньше и меньше походит на научно-исследовательский эксперимент.

Когда он сумел прервать оказавшееся таким увлекательным занятие, когда замер, прижавшись лбом ко лбу и тяжело дыша, Серый беззлобно спросил: — Ну что, закрыл гештальт? — и всё встало на свои места.
— На зубок меня выучил, да? За пятнадцать-то лет?
— Есть такое дело, — друг немного отстранился, заглянул в глаза. — Отпустило?
Олег кивнул, стараясь не обращать внимания на то, что губы по-прежнему чувствуют нажим чужого рта.
— Пьём чай? Уже должен был настояться.
— Пьём. Дружище…
— Опять ты глупости думаешь. Неужели сам меня за пятнадцать лет не вызубрил, как таблицу умножения?
«Выходит, не вызубрил. Есть в тебе тайна, Волчара, словно предчувствие сказки в обыкновенном ночном лесу, и нутром чую: разгадывать мне её до конца моих дней. Но ведь так только интереснее, согласен?»

***

Они договорились съехаться в студгородок двадцать седьмого августа: помочь Олегу с косметическим ремонтом нового жилища. Вообще-то, на обязательном присутствии Валька никто не настаивал — он вызвался абсолютно добровольно. Причём, кажется, вовсе не для того, чтобы поскорее свалить из дома. Воеводе даже сделалось несколько неуютно: года не прошло с тех пор, как он жестоко ломал пацана, а сейчас тот без тени сомнения предлагает помощь.
Вещей с собой везли по-студенчески: три баула на двоих плюс гитарный футляр, над которым Серый трясся, словно Кощей над златом. Пока выгружали багаж на автовокзале, Олег окончательно уверился: им потребуется такси.
— Серёжа! Олег! — по диагонали пересекающий платформу Валёк буксиром тянул сумку размером в половину себя.
— Блин, надорвётся же, — Воевода только заканчивал фразу, а Серый уже сунул ему в руки драгоценный футляр и поспешил на помощь.
— Привет! — у, золотоглазый! Солнце и то тусклее светится, чем он.
— Здорово, приятель, — Олег крепко, но не до дискомфорта пожал узкую ладонь. — Давно здесь тусишь?
— Минут двадцать. Ой, а это?..
— Отцовская, — Серёга перекинул через плечо широкий кожаный ремень. — Штурмуем маршрутку?
— Может, таксо? — до жути не хотелось таскать тяжести сверх необходимого.
— «Халява» подходит! — Валюхино восклицание однозначно решило вопрос. Сумки сумками, а вот сэкономленная на проезде в бесплатном социальном автобусе денежка в хозяйстве ой, как пригодится.

Трио беззастенчиво оккупировало заднюю площадку: ехать им было до конечной. Главные ценности — Валька, гитару и вещи — Олег с Серым разместили в углу, а сами встали так, чтобы отгородить пространство от напирающей сзади толпы пассажиров.
Все сорок с лишним минут дороги студенческая компания болтала без умолку. Воевода красочно расписывал месяц сборов и то, как под занавес они с другом едва не угнали БМП. При этом он благоразумно вставлял ремарки «Серёга не даст соврать», на что поименованный Серёга только посмеивался. У Валюхи из новостей была одна сестрёнка, Диана-Звоночек, но говорить о ней он мог бесконечно: настолько его изумляло чудо рождения нового человека.
Под разговоры путешественники как-то совсем незаметно добрались до двора общежития.
— Дом, милый дом! — Олег поставил сумку на асфальт, подавая сигнал к передышке перед финальным броском.
— А Настя когда приедет? — полюбопытствовал младший товарищ.
— Тридцать первого. Я ей, кстати, про комнату ещё ничего не рассказывал — сюрприз будет.
— И Джорджа к себе заберёте?
— Если найдётся, то без вариантов.
— Найдётся? — с беспокойством переспросил Валёк.
— Пропал он три недели назад и до сих пор не объявился. Настёна в слезах и соплях, а меня, честно сказать, такой расклад вполне устраивает.
— Жалко котейку, — грустно вздохнул двуногий представитель кошачьей породы.
— Ма-а-ау! — раздалось в ответ откуда-то из зарослей сирени под окнами первого этажа. — Ма-а-ау!!!
— Это что ещё?.. — опешил Олег. К отдыхающей компании огромными скачками мчался чёрный, худющий кошак в грязно-белых «носочках» и с треугольным «галстуком» на груди.
— Жорик! — обрадовался Валёк хвостатому знакомцу. А тот уже вовсю крутился вокруг ног, паровозно урча.
— Нашлась пропажа, — прокомментировал Серый. — За шестьдесят километров.
— Думаю, поболе, — Олегу было досадно, однако он не мог не чувствовать умиления, глядя, как кот-путешественник лезет целоваться к присевшему его погладить Вальку. — Второй сюрприз Настюхе получился.
— Мы же его на улице не бросим? — защитник усатой живности умоляюще посмотрел на соседей снизу вверх. — Он ведь голодный, наверное, и потом — тут собаки…
— Ма-ау! — подтвердил Жорик. — Мр-мр-мр! — и ткнулся лбом Серому в ноги.
— Охренеть! — возмутился Олег. — Эта скотина меня вообще ни во что не ставит!
— Не бросим, — друг проигнорировал справедливое Воеводино возмущение. — Ладно, все отдохнули? Тогда последний рывок. Джордж, дуй вперёд.
— Ма-а-а! — победоносно задрав хвост, кот поскакал к двери, а следом за ним куда как медленнее заковыляла человеческая троица.

От неминуемого купания Жорика спас любовно надетый хозяйкой противоблошиный ошейник, но лапы ему всё равно вымыли: «Неизвестно, где ты шлялся, а теперь по кроватям прыгать начнёшь». Кот обиделся, однако стоило на кухонном столе появиться кульку с пирожками, как люди вновь сделались его лучшими друзьями.
— Смотри, какая тварюга понятливая! — восхитился Олег гибкостью кошачьего подхода.
— Ты бы тоже понятливым стал, три недели на подножном корму пожив, — заметил Серый. — Что по плану: перекус и осмотр фронта работ?
— Ага, — Воевода за раз отправил в рот половину пирожка. Пожевал: — О, с капусточкой! Сто пудов, Серёга, матушка для тебя старалась. Так вот, я бы сегодня ещё хотел обои содрать. Они там на честном слове держатся.
— Ты определился: потолок будем белить или клеить?
Олег развёл руками: — Чёрт его знает. И в побелке неохота пачкаться, и обои под это дело я не привёз — покупать придётся.
— А на стены привёз? — удивился Валёк. — Я думал, мы здесь будем отовариваться.
— Да ну, время тратить, — отмахнулся Воевода. — Рулоны, клей и краска с кистями вон там, — он указал на один из неразобранных баулов.
— Я предлагаю следующее, — Серый весомо поставил на стол свою кружку. — Сейчас осмотримся, прикинем что да как, и мы с Захаровым останемся стены чистить, а ты смотаешься в город за потолочными обоями. Поскольку лично у меня нет ни малейшего желания изговнякиваться в извёстке.
— Ну, так, значит, так, — согласился Олег, допивая чай. — Попёрли?
— Попёрли.

Комната на втором этаже отдельного семейного общежития представляла собой гостинку пять на шесть. Обои в ней действительно чудом держались на стенах, однако линолеум был вполне ещё ничего. По поводу потолка возникла короткая дискуссия, но в итоге Воевода позволил себя уговорить оставить его как есть.
— Значит, стены, подкрасить батарею и косяки, а после всё отдраить, — резюмировал Серый. — Фигня-война, за два дня управимся, если сегодняшний не считать. Хлам с балкона сразу на мусорку?
Олег душераздирающе вздохнул: конечно, следовало бы хоть одним глазком посмотреть, что ему оставили предыдущие жильцы.
— На мусорку, — принял он волевое решение. — Только у меня просьба: займитесь этим с Вальком сами.
— Без проблем. Ну-с, приступим.
Работа закипела и как-то сразу вошла в поток, когда лишних вопросов не возникает, а помощь приходит раньше, чем о ней успеваешь подумать. «Валюха-то нормально вписался, — мимоходом отметил Олег. — Опыта у него, пожалуй, почти что нет, но старается он по полной».
— Молодцом, Валёк! — руководитель ремонта одобрительно хлопнул помощника по плечу, и тот расцвёл, будто получил минимум медаль «За заслуги в труде». Вот ведь характер у человека: за доброе слово расстелиться готов.
«Не за всякое доброе слово», — поправил Серёга. Воевода приподнял бровь, желая уточнения, а Валёк посмотрел на одного, на второго и вдруг спросил: — Обо мне болтаете?
— Только хорошее, — улыбнулся Серый.
«Фигасе! — Олег почувствовал, что глаза у него становятся размером с Валюхины. Даже Настя ни разу не замечала их безмолвных переговоров. — Ох, и непростой у нас соседушка! Как там Серый его обозвал, омут с чертями? Ну-ну».

Провозились едва ли не до сумерек, зато полностью подготовили комнату.
— Ай, да мы! Трое из ларца, — довольно резюмировал Воевода. — Серёг, может, на ужин пельмешек в магазе купим? Кушать хочется аж до желудочной колики.
— Ладно, давай, — обычно Серый брезговал полуфабрикатами, но сегодня, видимо, тоже умаялся.
— Пельмени со сметаной и кетчупом, — мечтательно протянул Валёк. — А Жорику мы что принесём?
— Банку кильки. Настасья говорила, он кильку с хлебом сильно уважает.
— Такое и я уважаю, — Олег был готов пересмотреть своё предложение в пользу варёной картошки с консервами, но раз младшенький настроился на пельмени, то пускай остаётся первоначальный вариант. — Я вам рассказывал, как эта зараза мохножопая у меня бутерброд увела?

В магазине Серый долго изучал названия на пачках в холодильнике, и наконец попросил у продавца ту, которая была дороже всех.
— Если уж травиться, то хотя бы не откровенной дрянью, — объяснил он свои сомнения. Олег в это время размышлял о бутылочке хмельного, однако снова передумал. Пить в одиночку не хотелось, однако вынуждать Серёгу или Валька составить компанию хотелось ещё меньше. «Совсем я добрый стал. Подозрительный признак».
После ужина Воевода посмотрел на часы и начал собираться.
— Далеко? — заинтриговано спросил друг.
— Схожу, кисточкой по батарее повозюкаю. За ночь как раз подсохнет.
— Пошли вместе! — подорвался Валёк.
— Сиди, — добродушно осадил его Олег. — Инструмент-то у меня всего один. Короче, через пару часов вернусь, — он сделал значительную паузу. — Не скучайте.
Намёк был понят верно: Серёга незаметно наклонил голову благодарным жестом, а Валюха слегка порозовел.

Пока маляр-сверхурочник шагал к месту работы, ему припомнилось полушутливое обсуждение достоинств и недостатков отношений «парень-девушка» и то, как Серый, защищая принятые нормы, сказал: — По крайне мере, твоя Настасья имеет полное право кричать в постели в голос. Никаких глобальных последствий, кроме соседской зависти, это не повлечёт.
«Ну, общага пока практически пуста. Им тоже можно будет не стесняться».

***

Пускай Олег прямо в этом не признавался, но он продолжал исподтишка наблюдать и сравнивать соседские отношения со своими. Пока самой очевидной разницей оказалось то, что внешне у Серого и Валька отношений не было в принципе. Даже в самый первый вечер, когда Воевода вернулся минута в минуту через два часа, в комнате пахло уличной августовской свежестью, а не мускусным ароматом недавнего секса. О том, что секс вообще был, говорила лишь нехарактерная для Валюхи расслабленность движений — как у натрескавшегося кильки Жорика, который вальяжно развалился в кресле своего будущего хозяина.

Следующим вечером, упахавшись на поклейке обоев, они смотрели кино под на скорую руку сварганенную Серым пиццу. Влюблённые поначалу собирались устроиться каждый на своей постели, но Олег благородно разрешил: — Да ладно, сидите уж вместе, — и они расположились на Валюхиной кровати. Памятуя о собственном опыте просмотра фильмов рядом с любимой девушкой, Воевода ожидал чего угодно, но только не того, что эти двое весь сеанс просто просидят рядом. Хотя нет, кажется — кажется! — они держались за руки.
«Не понимаю. Мою тонкую душевную организацию смутить боятся? Так Серый должен знать: я бы тогда и на покраску не ходил, и сейчас промолчал. Блин, откуда вообще берётся различие? Из характеров? Гендера? Привитых обществом правил поведения?».
— Олежа, ты думаешь настолько громко, что колонки не слышно. Расслабься и смотри кино.
Дельный совет; впрочем, других Серёга не даёт. Какая теперь разница, если Олег практически закончил обустройство их с Настюхой семейного гнёздышка? Отступать некуда.

Но на самом дне памяти углями лесного костра по-прежнему тлело воспоминание о травяном привкусе обветренных губ человека, которого он большую часть жизни называл своим лучшим другом.

Глава двенадцатая, в которой дружба подвергается серьёзному испытанию

Джеффри нет, не слабохарактерная бабёнка, чтоб найти себе горе и захлебнуться в нём.
Просто у него есть жена, она ждёт от него ребёнка, целовал в живот их перед уходом сегодня днём.
А теперь эта девочка — сработанная так тонко, что вот хоть гори оно все огнём.
Его даже потряхивает легонько — так, что он тянется за ремнём.
Вера Полозкова «Джеффри Тейтум»

Из двух сюрпризов по-настоящему удался лишь один, с Жориком. Настя радовалась нашедшемуся коту, как иные радуются обретению давно потерянного родственника. А вот новое жилище вместо счастливых взвизгов и писков вызвало неуместную, с точки зрения Олега, реакцию: — Жить вместе? Мне казалось, ты просто так об этом в июне заговорил, в шутку.
— Вот такой я фиговый юморист, — театрально развёл руками Воевода, удерживая себя от обидок в духе «Я столько старался, а ты что, против?». — Зато теперь у нас есть отдельный, тихий уголок со свеженьким ремонтом. Чем плохо?
— Да нет, не плохо, — Настиному голосу не доставало уверенности. — Я бы, конечно, обои другие подобрала, повеселее. И потолок бы подновила.
Олег скрипнул зубами: он по всем магазинам искал рулоны именно такого цвета и фактуры, пёр их из другого города, а потом вместе с друзьями три дня вкалывал папой Карло. И всё равно не угодил.
— На завтра переезд назначим? Пока сумки толком не разобраны? — нельзя срываться: зачем начинать совместный быт с ссоры?
— Ох, я не знаю…
Дьявол!
— Да, давай завтра. Только я всё думаю: электроплитку и чайник можно из нашей комнаты забрать — Маргоша пока на общей кухне поготовит, — а с холодильником как быть?
Если это единственное, что её смущает, то вопрос выеденного яйца не стоит.
— Не переживай, лебёдушка. На счёт холодильника я с Лёней договорился: за символическую плату он отдаст нам свой «ЗИЛ».
— Который рычит так, что вся секция слышит?
— Зато будет хорошо другие звуки заглушать, — подмигнул Олег. Сколько же терпения надо с этими женщинами! — Короче, назначай время: мы с пацанами тебя в два счёта переселим.

За суетой последних дней у него совершенно вылетело из головы, что ему тоже предстоит паковать чемоданы.
— Серёг, — Воевода в задумчивости стоял перед распахнутой дверцей шкафа, — вы точно решили съезжать?
— Договора с комендой ещё не было, если ты об этом.
Олег приподнялся на цыпочках и открыл верхние ящики, с первого курса предоставленные в его исключительное распоряжение. Отступил назад, прикидывая, как они с Настюхой будут распихивать общее имущество по тридцати квадратным метрам.
— Слушай, может, здесь останетесь? Вопрос о некомплекте жильцов я утрясу.
— Боишься шокировать Настасью количеством «нужных вещей»? — понимающе хмыкнул Серый. — Останемся, не вопрос. И за тобой койкоместо сохраним.
Успокоенный Воевода закрыл шкафы. Он ни при каких обстоятельствах не признал бы этого, но был эгоистично рад тому, что удалось сохранить надёжный путь отхода.

Подстеленная соломка пригодилась всего через две недели. Вина целиком и полностью лежала на Жорике: во время ужина пушистый засранец попытался стащить у Олега из-под руки бутерброд со шпротами, за что получил щелбан по излишне умной башке. Любимая же девушка вместо безусловной поддержки своего мужчины вступилась за кота, присовокупив к жесткому обращению с животными общую вредность жирных копчёностей. Воевода, перед этим пять дней завтракавший ЗОЖной овсянкой, а ужинавший лёгким овощным супом с микроскопическим кусочком куриной грудки, не выдержал и встал в позу: «Если тебе этот кот так важен — пожалуйста, выбирай: или он, или я!» Вот что стоило Настюхе сразу сказать: «Ну, я тебя выбираю»? Нет, она предпочла сделать усталое лицо: «Олег, прекрати этот детский сад», — не оставив ему другого выхода, кроме как уйти. Поэтому теперь он сидел на родной кухоньке комнаты 407/4, шумно прихлёбывал чай и изливал лучшему другу непонятую жестокосердной возлюбленной душу. Фоном для монолога служили сочувствующие вздохи Валька, которые оратор предпочитал относить на свой счёт, пусть и подозревал, что младшему товарищу просто жаль Джорджа, попавшего к таким безалаберным хозяевам.
— Олежа, так тебя овсянка выбесила или кот?
Олег задумался: — Пожалуй, всё-таки овсянка. Ну не моё это, понимаешь? Ещё и без соли — буэ.
— Я-то понимаю: столько лет тебя завтраками кормил. Только Настасье откуда об этом догадаться? Ты же ей не говорил, верно?
— Не говорил, потому что ссориться не хотел. А то началось бы: вот, тебе не нравится, как я о твоём здоровье забочусь, ты меня не любишь и, вообще, вали к своему Серому.
— Так не в лоб же предъявлять надо. Ты ведь умеешь с людьми договариваться, когда хочешь.
Воевода вздохнул под стать Валюхе. Уметь-то он умеет, но почему нельзя, чтобы Настёна всё без лишних слов понимала, как Серёга? Или хотя бы не обижалась на каждый пустяк.
— Олежа, она просто очень старается быть твоей идеальной женщиной. Поэтому настолько болезненно реагирует на промахи, реальные или воображаемые. Будь к ней снисходителен.
— А ещё приходите к нам в гости ужинать, — добавил Валёк. — Мы-то вас всегда нормальной едой накормим.
На том и порешили. Олег собрался в обратный путь, дошёл до лестницы, но вдруг заметил на первом этаже поднимающуюся наверх любимую.
— Шухер! — не разуваясь, вломился он обратно в комнату. — Настюха идёт! — и заправским ниндзей исчез в шкафу-кладовке, плотно прикрыв за собой дверцу.
Вдох-выдох — раз. Надо успокоиться. Вдох-выдох — два. Может, она не сюда? Вдох-выдох — три. И чего он так переполошился? Подумаешь, встретились бы — к друзьям же пришёл, не к медичкам. Вдох-выдох — звук открывающейся двери. Воевода перестал дышать.
— Привет!
— И тебе не хворать, — Серый.
— Привет! — Валёк. Блин, они третью кружку-то сообразили спрятать?
— Олега не видели?
— Видели, конечно, — спокойно ответил лучший друг. — Вон, в шкафу прячется.
Воевода облился холодным потом: ну, Серый, ну, тамбовский товарищ!
— Очень смешно, — судя по интонации, Настенька поджала губы. — Если увидите, то передайте, что я его искала. И вообще, дома каракуль остывает.
— Передадим, — пообещал Валёк. — Насть, приходите к нам завтра кино смотреть. С нас ужин, с вас вкусняшка к чаю.
— Спасибо за приглашение. Я не против, но что Олег скажет?
— Думаю, с этой стороны возражений тоже не последует, — сделал предсказание Серёга.
— Завтра ответим точно, — заупрямилась Настя. — Ладно, я пойду — вдруг, он уже вернулся?
— Проводить тебя? — а ведь младшенький прав, на улице давно стемнело.
— Спасибо, думаю, сама нормально доберусь. Всё, пока.
— Пока.
Воевода дождался щелчка «собачки», медленно досчитал до десяти и только тогда выбрался наружу.
— Ну, вы, блин, даёте! — возмущаться или восхищаться? — Я там чуть не закончился!
— «Чуть» не считается, — глаза у Серого блестели удовольствием от удачной проделки. — Тебя дома каракуль ждёт, слышал?
— Слышал, — Олег снова затосковал. — Отмазок нет, придётся мириться.
— Мирись, — поддержал Валёк благое начинание. — Она же не просто так тебя искала.

***

Тема каракуля вызывала неоднозначные ассоциации. С одной стороны, это был любимый (после шарлотки Серого) Олегов пирог. С другой — с ним получились связанными не самые светлые воспоминания.
Когда они с Настей официально расстались в марте первого курса, в общагу Воевода вернулся с видом «краше в гроб кладут». Серёге одного взгляда хватило, чтобы понять причину, поэтому вместо расспросов он молча ушёл на общую кухню и сварил для друга большую чашку густого сладкого какао. Олег пару минут грел руки о тёплую керамику, после чего задумчиво заметил: — А настоящий суровый мужик, наверное, водки накатил бы. Полстакана, одним махом и без закуски.
Серый презрительно фыркнул.
— Не мужик я, получается, — резюмировал Воевода, отхлёбывая горячий напиток.
— Нашёл критерий. Может, мне в таком случае и каракуль завтра не печь? Поскольку суровые мужики беды сладостями не заедают.
— С лимоном, небось? — проявил Олег слабую заинтересованность.
— Со смородиновым вареньем. Последняя банка осталась.
Варенье было маминым, проверенным.
— Пеки, — грустно махнул рукой «не мужик». — Буду без Настюхи, но хотя бы с пирогом.
Потом лучший друг целую неделю готовил исключительно любимую Воеводой еду и каждый вечер играл для него на бог весть у кого отжатой гитаре. Терапия разбитого сердца оказалась действенной: в скором времени Олег смог смотреть на бывшую возлюбленную, не испытывая тянущей сердечной боли.
Три года спустя, не без помощи того же лучшего друга, случилась вторая попытка, в основании которой лежала твёрдая уверенность: все ошибки учтены и прошлое не повторится. Надо лишь немного потерпеть, пока идёт притирка, а после молочные реки потекут вдоль кисельных берегов.
В конце концов, они с Настёной так давно любят друг друга.

Однако время шло, а разногласий меньше не становилось. Он привык всё решать сам — она хотела, чтобы с ней советовались. Он не видел ничего плохого, если его тарелка будет вымыта за компанию с её, — она полагала, что каждый должен убирать за собой самостоятельно. Он продолжал еженедельно собирать компанию в четыреста седьмой секции — ей казалось, будто её бросают. Они любили друг друга, им было о чём поговорить, и во время секса галактики сходили с орбит, но проклятые мелочи портили всю идиллию.
Олег вполне допускал: жизнь стала бы легче, умей он извиняться даже считая себя правым. Однако без чувства вины извинения были ложью, а любая ложь, если это не военная хитрость, унизительна. Как всё-таки удобно с Серым: тот всегда знал, когда приятель раскаивается в сделанном или сказанном, и прощал, не требуя покаянных речей. В принципе, вербальные Воеводины извинения последних лет легко пересчитывались по пальцам одной руки. Причём одно из них случилось совсем недавно.

Дверь с винчестером оказалась закрыта на полтора оборота, и если прислушаться, то за ней можно было различить тихий гитарный проигрыш. «Походу, музыкальный вечер устроили», — разнообразия ради, сегодня Воевода пришёл не с жалобами на любимую, а просто так. Он заранее разулся и беззвучно отпер замок. Музыка стала громче, теперь в ней угадывалась песня — «Дыхание» Нау. «И чем она Вальку так полюбилась?» Незваный гость ясно представил ожидающую его за углом шкафов картинку: двое сидят на кровати, Серый нежно трогает струны, поглощённый звучанием, а Валентин подтянул колени к груди и смотрит перед собой остановившимся взглядом. То ли грезит, то ли вспоминает ледяной огонь воды, как она заливает нос и уши, как выгорают в лёгких остатки кислорода. Олег до хруста сжал челюсти: да, были и другие обстоятельства, но вину за четыре месяца издевательств с него никто не снимал.
Он угадал положение бывших соседей до последней мелочи.
— Валентин, — это будет справедливо. — Я понимаю, насколько припозднился, однако: мне чертовски жаль, что из-за меня с тобой случилось… то, что случилось. Я вёл себя как последний ушлёпок, признаю, и, — осталось самое сложное, — прошу у тебя прощения.
Прямой, прозрачно-золотистый взгляд заставил чуть-чуть смутиться: раньше так смотрел на него только лучший друг. «Олежа, ну ей-богу, к чему? По-твоему, я сам не догадываюсь?»
— Прощаю, — Валентин протянул руку. Пожатие вышло сухим и твёрдым: точно таким, какой должна быть итоговая черта под уроком давней, некрасивой истории.
«Друж-ба креп-кая не сло-мается», — по слогам пропела гитара. Олегу не было нужды смотреть на исполнителя: он и так знал, какой улыбкой сейчас улыбается Серый.

***

Однако без стука открывать ключом запертую дверь — опасная манера. В первую очередь тем, что внутри тебя могут совсем не ждать.
Олег всего-навсего решил заскочить к друзьям за зонтом: пока он в качалке отбивал бока боксёрскому мешку, на улице успели разверзнуться небесные хляби. Комната закрыта, обувь только Валюхина стоит — по всем приметам младшенький вернулся домой раньше Серого и завалился поспать перед ужином. А зачем понапрасну тревожить человека? Поэтому Олег тихонечко отпер замок, на цыпочках вошёл внутрь и только тогда осознал, насколько был неправ.

Свет: тусклая настольная лампа на Серёгином столе. Звук: стук капель по навесу над балконом, рваные вздохи, испуганный вскрип кровати. Запах: дождевая вода, за которой чудится хвоя, и ещё один, особый, многозначительный аромат.
«Надо уходить», — чем скорее, тем лучше. Это настолько личное, интимное, что любой третий — лишний. Но любопытство, проклятое «мне надо знать» подталкивало взглянуть. Использовать шанс — редчайший! — увидеть самого близкого друга с абсолютно неизвестной стороны.
«Немедленно убирайся!»
«Всего одним глазком», — и быстро, если он не хочет быть замеченным. На задержке дыхания Олег плавно подался вперёд, заглядывая за угол шкафа.

Они оба были полуодеты, и это каким-то странным образом добавляло сцене эротичности. Моментальный снимок через объектив зрачка: задыхающийся, в полумост выгнувшийся Валентин — пальцы рвут ткань покрывала, бёдра бесстыдно раскрыты, а между бёдер…
— Серё-ёжа-а!
Олег шарахнулся назад. Его удача, что двое слишком заняты друг другом, и Серый не расслышит, как нервно возвращается в паз засов запираемого замка. Удачно, дьявольски удачно.
Он едва ли не кувырком выкатился на улицу, где злые струи холодной небесной воды помогли немного прийти в себя. «Ну-с, посмотрел? — издевательски пропел внутренний голос. — Увидел, как лучший друг делает минет второму твоему приятелю? Доволен?» «Заткнись, заткнись, заткнись», — не разбирая дороги, Олег бежал сквозь дождливую ночь: домой, к свету, к любимой девушке, вычеркнуть, забыть.

— Вернулся? — на шум в прихожую вышла тёплая, нежная, вкусно пахнущая выпечкой Настя. — Что-то случилось? На тебе лица нет.
— Ничего. Просто промок чутка.
— Тогда бегом переодеваться! Я как чувствовала: свежий чай заварила.
Да, чай. Чай.
— Ты знаешь, мне тут в голову пришёл альтернативный и намного более приятный способ согреться, — Олег с мягкой настойчивостью теснил возлюбленную в спальный уголок комнаты.
— Олег… — жадный поцелуй небрежно отмёл любые возражения. Он собирается любить её — долго, изобретательно, до соседского стука по батареям.
До тех самых пор, пока из памяти не сотрётся пропитанная дождём и чужим возбуждением картинка противоестественной страсти.

Серый не был бы Серым, если б с первого взгляда не заметил нечто новое в поведении друга.
— Рассказывай.
Дорога от общежития до корпуса после ночного дождя превратилась в натуральное болото, отчего идти приходилось медленно, просчитывая каждый шаг.
— Я вчера глупость сделал. Не вовремя заглянул к вам на огонёк.
Молчание.
— Серёга, я беспардонный идиот, сам себе злой Буратино, я…
— Ты сможешь принять то, что видел? Не забыть, а принять?
Олег остановился перед особенно широкой лужей. Заставил обмякнуть сковавшие плечи и шею каменные бугры мышц, сознательно вызвал в памяти увиденное. Серому надо было отвечать честно.
Компактно сложившаяся в изножье кровати фигура, лицо на уровне паха того, второго, который сладострастно изгибается под лаской. Полумрак, звуки и запахи, сорвавшееся с губ имя. Кто-нибудь другой брезгливо назвал бы картинку уродливой мерзостью, а Олегу почему-то виделась в ней пусть нестандартная, но гармония. Оттого ли, что он хорошо знал обоих любовников? Оттого ли, что когда-то сам подтолкнул их к такому итогу?
— Смогу.
Пауза. Краткое, горячее пожатие ладони.
— Спасибо, Олежа.

Задним умом, которым, как известно, все мы крепки, позже он сообразил, по какому краешку умудрился провести их дружбу. Ведь будь между ними хоть чуточку меньше доверия, совпадения, понимания — не спасли бы никакие совместно съеденные пуды соли. Оказывается, теоретически знать, с кем спит твой приятель, и увидеть всё вживую — две большие разницы. Зато теперь можно с чистой совестью ответить на любую подставу от стервы-судьбы: «Я буду дружить с ним любым», — и не солгать. «А всё потому, что у меня друг — высшей пробы, лучше не найти», — Олег в очередной раз мысленно повесил медаль себе на грудь — какого человека отхватить умудрился! — и получил от сидящего рядом Серого чувствительный тычок локтем в бок. Мол, лекция идёт, пиши давай, а не в облаках витай.

Да, дружбу они сохранили без единой трещинки, но что-то другое в Воеводиной душе явно разладилось. И одним из симптомов стал болезненный интерес: что ещё он увидел бы, задержись тогда в комнате? Какое у Серого выражение лица, когда под его руками и губами бьётся в экстазе чужое тело? Каков он сам за мгновение до оргазма? Конечно, Олег на чём свет стоит костерил свою пакостную
натуру, привыкшую оценивать и сравнивать без оглядки на элементарные нормы приличия. «Но согласись, было бы интересно узнать, — нашёптывал в левое ухо внутренний голос, — с кем больше удовольствия: с Настюхой или…». «Хлебало завали! — скалился в ответ Воевода. — Он мне друг, а не объект сексуальных исследований!». «Одно другому разве мешает? Ты с ним уже целовался, между прочим. Два раза». Вот тут Олег награждал боксёрский мешок совсем уж зверским ударом, выбивая из него и из себя всю дурь извращённых мыслей.
— Опять в качалку? — хмурилась вечерами любимая. — Ты и так туда почти ежедневно ходить стал.
— Всего полчасика, лебёдушка. Соскучиться не успеешь.
«Полчасика» оборачивались часом, а то и поболе, но внутреннее согласие с собой оставалось столь же далёким, как луна за плотными октябрьскими облаками.

— Олежа, что с тобой происходит?
— Да так. Стараюсь донести до своих хотелок, где у них берега.
Настёна уехала домой, Валёк тоже решил проведать маму с сестрёнкой, поэтому этот вечер друзья проводили вдвоём, как в старые добрые времена. Жарёха с солёными огурчиками на ужин, бутылочка пивка под чукалово по сетке — идеальное времяпрепровождение.
— Если хочешь о чём-то спросить — спрашивай.
— Искушаешь, Серый. Ладно, первый вопрос: есть разница, с кем спать, с девушкой или парнем?
— Кроме физических различий — нет.
— Физических?.. А, в смысле, попа, грудь и, э-э, прочее. Хм. Тогда второй вопрос: лично тебе с кем больше нравится? Объективно?
— Олежа, здесь нельзя объективно. Я люблю Валю, поэтому секс с ним перекрывает всё остальное вообще. Тебе, например, кто милее: Настасья или медички?
— Спросил! Естественно, Настёна, хотя у медичек техника позаковыристее. То есть ты хочешь сказать, что фишка в чувствах?
— Конечно. Влюбился бы я в девушку — никакой гомосексуальный опыт мне был бы на фиг не нужен. Вот отчего я тебе талдычу: держись за Настасью, разговаривай с ней, ищи компромиссы. Вы любите друг друга и если сейчас проявите немного мудрости, то пронесёте это чувство через всю жизнь. Только любовь имеет подлинную ценность, остальное — мишура и игры разума.
— Легко тебе говорить «держись»! У Валька, например, ПМСов не бывает.
— Зато у него тараканов в голове — мама не горюй. Почти как у меня. В этом смысле мы вообще два сапога пара: тяжёлое детство, деревянные игрушки, прибитые к полу и всё в таком духе. Один ты из нас троих нормальным получаешься.
— Прям редкий вид, занесённый в Красную книгу, — Олег поднялся из кресла. — Я сейчас туда-обратно и буду настойчиво требовать ублажить мой слух гармонией музыки.
— Договорились, — ого, какой он сегодня покладистый! — Как раз опробую на тебе одну песенку.

«Нормальный». Олег криво ухмыльнулся отражению в зеркале над раковиной. Знал бы ты, дружище, от чего у меня-нормального тёмной волной вскипает кровь — не говорил бы так. Впрочем, тебе и не надо знать. Это мой личный бой.
Он вернулся в комнату, и в первое мгновение дежавю пережало шею когтистой лапой. Неяркий свет настольной лампы, запах и шорох дождя за окном, скрипнувшая кровать.
— Я уж думал, не отправиться ли на поиски, — друг вышел в коридорчик между стеной и шкафами. — Олежа?
Дьявольское наваждение всего на доли секунды прорвало стальной заслон воли, но и этого было достаточно.
Сейчас Серый сопротивлялся. Олег чувствовал его жёсткое «Нет!» в напряжении каждого мускула профессионально блокированного, вжатого в стену тела.
«Мне. Нужно. Знать».
— Хватит, Олежа.
— Хватит? — он бы впился поцелуем в этот тонкогубый, желанный рот, если бы не неприступный барьер, возведённый бездонной чернотой волчьих зрачков. — Серё-ёга, — протяжный стон в миллиметре от сомкнутых губ, — у меня же после того случая реально крышу сносит. Я же теперь от Настёны минет не могу принять — всё тебя вижу, — шёпотом вдоль виска: — Ты нужен мне, слышишь? До конца, до донышка. Я должен узнать.
— Нельзя, Олежа. У нас у обоих есть обязательства. Мы не имеем права предавать любимых.
Нахлынувшее чувство вины отрезвило лучше ушата ледяной воды, но отшаг назад всё равно потребовал нечеловеческого усилия мышц.
— Прости. Совсем я совесть потерял. Клялся же себе: ни за что, никогда не допущу, чтобы ты выбирал между мной и им, — Олег смотрел в сторону, до бескровных костяшек сжимая кулаки. Он искренне ненавидел себя за слабость, за въевшуюся в плоть и кровь привычку немедленно, любым способом получать желаемое.
— Прощаю, — друг аккуратно взял его за руку, заставляя расслабить пальцы. — Ты справишься, я знаю.
— Знает он, — рот свела горькая судорога. — Ничего ты не знаешь, Волчара.
В ответной полуулыбке Серого были мудрость и понимание волшебного зверя, по собственной прихоти прикинувшегося человеком.
— Хорошо, пускай не знаю. В любом случае, утро вечера мудренее. Ложись-ка спать, Олег-царевич, а я тебе колыбельные петь буду.

Стучали по стеклу шарики-дождинки, тихо звенели струны. «Дружба крепкая не сломается…» Удобно подложив под щёку подушку, Олег смотрел на сидящего на соседней кровати человека. Сегодня он вновь едва не потерял своё самое важное сокровище и вновь получил подтверждение его алмазной подлинности. Как там: только любовь имеет цену? Нет, мой друг, не только. То, что накрепко связывает нас с тобой, ценно не меньше.
— Спокойной ночи, Волчара.
— И тебе, Олег-царевич. И тебе.

Глава тринадцатая, в которой доказывается: закон кармы ещё никто не отменял

You canʼt always get what you want,
But if you try sometimes well you just might find
You get what you need.
The Rolling Stones «You canʼt always get what you want»

Ещё не случалось, чтобы Олег Воевода чего-то сильно хотел и не мог этого получить. Бывало, желание перегорало само по себе. Бывало, на его исполнение требовались годы, как с Настюхой. Но неприступный бастион «никогда» встал между Олегом и целью впервые.
Да-да, нельзя всегда получать то, что хочется; мы все здесь взрослые, разумные люди и способны держать в узде свою тёмную сторону с, в данном случае, откровенно гомосексуальным душком. Но ёшкин Жорик, как быть, если эта сторона вылазит в самые интимные моменты с каверзным вопросом «А вот ежели сравнить?..», портя всё удовольствие от процесса? Что делать, когда случайно коснуться лучшего друга значит получить виртуальный ожог, а от рукопожатия сердце выписывает мёртвую петлю? Как вообще можно было умудриться прожить рядом бездну времени, но лишь сейчас заметить благородную посадку головы, уверенный разворот плеч, завораживающую пластику движений зверя в человечьей шкуре? Или красоту худощавых кистей с длинными ловкими пальцами, с выступающими косточками запястий? Олег чувствовал себя последним фетишистом-извращенцем, но всё равно не мог оторвать взгляд от перебирающих гитарные струны рук Серого. Самую капельку успокаивало то, что он оказался не одинок в своих стыдных фантазиях: потемневшие Валюхины глазищи говорили о сходном образе мыслей. «Нормальный, блин», — Олегу было обидно: этим-то двоим повезло, у них метания и страдания закончились пусть нетрадиционно, но хорошо. А когда пройдёт его наваждение — одному чёрту известно.
«Надо что-то придумать, покуда у меня совсем фундамент не растрескался. И так уже докатился до секса два раза в неделю — Настюха скоро обижаться начнёт».
Идея, как можно одним махом разрубить гордиев узел, снизошла на него в качалке, и Олег едва не уронил блин от штанги себе на ногу. «Да ты охренел! — взвыл он, отвечая внутреннему голосу. — Да ты за кого меня принимаешь?! Да я тебя!..» — и, переполненный яростью, ушёл мутузить боксёрский мешок.
Физическая нагрузка плюс изматывающий вечерний секс задвинули грязную мыслишку в дальний закуток сознания, однако это было далеко не то же самое, что прогнать её прочь. «А вдруг сработает? — искушал дьявол на левом плече. — Вдруг ты вообще слиняешь в самом начале, как это было с тем школьным поцелуем?» Угу, а вдруг не слиняю? Как это было в августе. «Тогда просто перебесишься. Закроешь гештальт». Да какой, на хуй, гештальт?! Ты о Настёне-то подумал, психолог хренов? «То есть целоваться кое с кем раздумий о любимой не требует, а тут они вдруг стали обязательны?».
— Блядь! — Олег схватился за голову. Хорошо, Настюхи дома нет, и некому спросить, отчего он ни с того ни с сего матерится, как сапожник.
— Мау? — поинтересовались из-под кровати.
— Отъебись, Джордж. Без тебя тошно.
«Не хочу я больше думать. Надоело. У меня два отличных друга: первый — самый лучший на свете, второй — тоже вполне себе годный, классная девчонка под боком и в целом радужные жизненные перспективы. Я не собираюсь всё это похерить ради какой-то светло-синей уёбищной хотелки», — Воевода уверенно кивнул самому себе и пошёл ставить чайник: любимая вот-вот должна была прийти с поздних лабораторных.

— Мог бы и ужин приготовить, — заметила Настя, снимая влажный от мороси плащ.
— То, что я готовлю, ты есть не будешь.
— Значит, приготовь то, что буду.
— Настён, не путай. Хозяйка у нас одна, и это не я.
— Ах да, ты же у нас хозяин, — фыркнула девушка. — Привык всё на блюдечке с голубой каёмочкой получать.
— Обижусь, — предупредил Олег.
— Сколько угодно, — возлюбленная гордо отправилась мыть руки.
За ужином разборки на пустом месте продолжились, хотя начинался разговор достаточно мирно: с объявления Настюхи о том, что после ГОСов она планирует на пару месяцев уехать к родителям и писать диплом у них.
— Да не вопрос, езжай, — легко согласился Воевода. — Мы с Серым примерно тогда же собираемся монтажниками к Борисычу пойти. Станем целыми днями на объектах пропадать.
— То есть не соберись я домой, скучала бы наложницей в золочёной клетке? — уточнила Настя.
Вот к чему такое сравнение?
— Скучала или нет — от тебя зависит. Только смысл об этом рассуждать, если ты на родину поедешь?
— Смысл очень простой: тебе на меня наплевать. Я возвращаюсь голодная и уставшая, а у нас кастрюли чище, чем в день покупки. Хотя кое-кто, не будем показывать пальцем, прекрасно умеет готовить и раньше не гнушался кухонной работы. Потом я узнаю, как меня на полном серьёзе собирались бросить одну в четырёх стенах. При том, что у тебя и так каждый вечер то «пацаны», то «качалка». По-твоему, это нормальные отношения?
— По-моему, у тебя ПМС, — Олег отодвинул на три четверти полную тарелку. — Спасибо, наелся.
— Давай, давай, скажи: «Я к Серому».
— Хорошая идея, — Воевода выпятил нижнюю челюсть, идя на принцип. — Конечно, в первоначальных планах такого не было, но, пожалуй, последую твоему совету. Развлекайся в одиночестве.

«Это ж надо, мне на неё наплевать! И деньги я, видимо, для себя одного зарабатывать собираюсь, и кофе по утрам не варю, и вообще», — Олег был зол до такой степени, что оставалось только удивляться, почему вокруг него не шипели паром висящие в воздухе капельки воды.
— Привет всем, кого не видел! — провозгласил он, по-хозяйски входя в четвёртую комнату. — А видел я, походу, всех. Серёга, колись: куда Валька подевал?
— Он на кухне. Ты к нам каким ветром?
— Да вот, мимо шёл и подумал: а не зайти ли мне в гости? — под тёплым взглядом серых глаз дурное настроение таяло, как льдинка у печки. А что сердце акробатические трюки выделывает — так и фиг с ним, мышцей безмозглой.
— Практически Винни Пух, — шутливо поддел друг. — С аналогичным нюхом на вкусности.
— Вкусности? — Олег повесил куртку на крючок и демонстративно потянул носом воздух. — Хм, это не шарлотка.
— Не шарлотка, — подтвердил Серый. — Дальше гадать будешь?
Тут в комнату вернулся Валёк с противнем, и нужда в «Угадайке» отпала сама собой.
— Печеньки!
— Печеньки, — гордо подтвердил младшенький. — Я сам делал.
— Офигеть! — преувеличенно изумился Воевода. — Слушай, да с тобой теперь дружить почти так же выгодно, как с Серёгой.
— Променял меня на печенье, — друг с укоризной покачал головой и полез в кухонный шкафчик за глубокой тарелкой. — Захаров, переложи сюда. Чайник полный?
— Ага, — обжигаясь и тихонько ойкая, Валёк по одной скинул выпечку с противня.
«Вот, у них вкусняшки, свежий чай, и никто не высказывает про „ты совсем меня забросил“, хотя с Серым мы сейчас видимся максимум на лекциях», — Олег сжевал первую печенюшку. — Валентин, жму руку: ты достойный Серёгин ученик. Я такое рассыпчатое только у него пробовал.
На кухоньке сразу же стало заметно светлее от Валюхиной счастливой улыбки.
«Предложу, — вдруг решился Воевода. — Пускай они сразу меня матом пошлют, зато успокоюсь».
— Короче, други, есть у меня к вам разговор. Причём в основном, пожалуй, именно к Валентину. Видишь ли, приятель, месяца три назад вскрылась одна небольшая проблема.
— Олежа, — пока Серый просто предупреждал.
— Серёга, честное слово: обиды ему не сделаю. В общем, Валя, оказался у меня незакрытым один психологический гештальт. Ну, знаешь, как некоторые тридцатилетние мечтают трахнуть одноклассницу, которая на выпускном не дала им за сиськи подержаться? Так вот, у меня что-то похожее по отношению к лучшему другу.
Всё, закончилась радость: Валентин побелел, как лист бумаги «Снегурочка». И без того не маленькие, его глазищи расширились совсем уж на пол-лица.
— Не подумай дурного — Серый меня сразу и совершенно справедливо отправил в лес за ёлкой, только вопрос-то до сих пор открыт. Так что у меня к вам двоим исключительно извращённое предложение: замутить тройничок.

— Олежа, ты в своём уме? — ох, и самообладание у Серёги! Предложи кто-нибудь такое Воеводе, он бы сразу полез морду бить.
Правда, при условии, что «кто-нибудь» — не из присутствующих в комнате людей.
— Дружище, я сам знаю, как оно звучит. Только жизнью клянусь: сил уже совсем не осталось. Всю душу мне эта дрянь вымотала, а конца-края не видно.
— Олег, — шёпотом спросил Валентин, — но как же Настя?
— Настя… — Воевода сжал керамику гостевой кружки с такой силой, что ещё чуть-чуть, и во все стороны брызнули бы осколки. — Настя никак. Моя это подлость и моя вина — слабохарактерного урода, который свою дрянную натуру приструнить не может. Мне за всё и отвечать в итоге.
Над столом повисло тягостное молчание.
— Слушайте, если вы меня пошлёте, то я переживу, — на всякий пожарный озвучил Олег. — Хреново, конечно, переживу, но тем не менее.
— Я не против, — зажмурившись, как всегда делал перед важным решением, выпалил Валентин. Однако поворот.
— С-спасибо, — надо бы чашку на стол поставить, пока не разлил ненароком. — Я и не надеялся, что… Но почему?
— Я, — Валя сглотнул, — помню, как плохо жить, если «никогда».
Помнит. А ведь Олег ни разу не полюбопытствовал, с чего у него всё началось.
— Тогда и я согласен, — кружка Серого тоже встала на столе.
«Веришь, что я попробую и остыну?»
«Сильно верю».
— А можно, — робко попросил Валентин, — можно вы вслух говорить будете?
— Можно, — раз уж он в любом случае всё замечает. — Мы с Серёгой хотим верить, что, получив желаемое, я успокоюсь, и жизнь вернётся в нормальное русло. Хотя самый лучший вариант, если я сбегу от вас в первые полторы минуты. Благо, прецедент имеется.
Серый наклонил голову, подтверждая сказанное.
— Назначай день, Олежа. И ещё раз хорошенько всё взвесь: мы-то к тебе хуже относиться ни при каком раскладе не станем, зато себе с Настасьей судьбу переломать можешь запросто.
— Ладно, — по спине вдруг пробежал холодок дурного предчувствия.
«Ничего, втроём прорвёмся. А Настюха никогда не узнает».

***

Вечером первого ноября, в преддверии трёхдневных выходных Олег посадил любимую девушку в автобус, дождался, пока транспорт без заминок выедет с территории автовокзала, после чего сам отправился на остановку. Сорок минут до студгородка, ещё десять до общежития — и вот он стоит на пороге комнаты 407/4.
— Здорово, други! Приютите сиротинушку на пару дней?
— Тебе тоже не кашлять. Глупый вопрос: на сколько скажешь, на столько и приютим.
— Привет, — Валюха улыбается — добрый знак. — Я думал, ты с Жориком придёшь.
Кто о чём, а этот о своём хвостатом кореше.
— У их шерстяного лордовства случился внеплановый месяц март, так что оне вчера растаяли дымкой в закатной дали. Я им форточку открытой оставил и жрачки в миску положил.
— Понятно, — слегка опечалился любитель четвероногой живности. «Может, им котёнка на Новый год подарить?».
«Не надо», — взгляд у Серого был крайне выразительным.
— Чаю? Или посерьёзней? — на этот раз безмолвный диалог прошёл мимо младшего приятеля.
— Давай чаю, — Олег открыл дверцу своего бывшего шкафа, на чьё содержимое никто не посягал, несмотря на переезд хозяина. — Хм, я был уверен, что оставлял какие-то домашние шмотки.
— Могу одолжить рубашку, — предложил Серёга.
— Это которую тебе моя матушка презентовала да с размером пролетела? Мне казалось, ты её давно кому-то передарил.
— Плюшкинизм — вещь заразная, — друг закопался в свой шкаф. — Так, так, так. Ага! На, держи.
— Новьё, ещё с бирочкой, — Олег оторвал ярлык и облачился в сине-зелёную клетчатую рубаху. — Нут-ка, Валюха, скажи как на духу: мне идёт?
— Бежит, — фыркнул Серый.
— Идёт, — сделал комплимент Валёк. — Я там чай заварил.
— Хозяюшка ты наш! — Воевода шутливо приобнял бывшего соседа за плечи. — Идём скорее, покуда не остыло.

Он прислушивался к себе: нормально ли? Не отталкивает ли прикосновение к мужскому телу теперь, когда они все знают о подлинной цели гостевания? Негативные ощущения отсутствовали, зато волнение нарастало в геометрической прогрессии. Да уж, перед своим первым разом он и то меньше нервничал.
— Олежа, выдыхай, — друг всё видел и понимал. — Нет никакой обязаловки: скажешь «потом» — будет потом, скажешь «не хочу» — вообще ничего не будет.
— Тогда я говорю «сейчас», — пускай он предатель и сволочь, но не трус. Раз решил — значит, сделает.
Серый с Вальком… Валей переглянулись.
— Мы начнём, а ты посмотришь: присоединяться или нет?
Бережёшь меня, да, дружище?
— Согласен.
— Ты, главное, не думай, — посоветовал Валентин. — Просто делай, как чувствуешь правильным.
Необычный подход. Из личного опыта? Ладно, запомним.

Они целовались, сидя на кровати, а Олег стоял в самом начале ведущего к двери коридорчика и не знал, чего ему больше хочется: подойти ближе или сбежать к чёртовой бабушке. Конечно, зрелище было диковатым, но не более. «Ну его на фиг, сейчас тихо развернусь и свалю. Не буду портить людям удовольствие», — здравая мысль, только вместо шага назад получился шаг вперёд. Потом ещё один, и Олег присел на краешек постели позади Серого. Ого, как увлеклись! Серёгина рубашка уже наполовину снята и можно коснуться обнажённой, сильной спины. Провести рукой вдоль гибкого хлыста позвоночника, обнять за плечи, прижимая к себе. «Дурень я, дурень — надо было свои пуговицы тоже расстегнуть». А теперь не до того, ладони намертво приклеились к шёлковой гладкости кожи, которую зверски хочется попробовать на вкус.
«Не думай — делай».
Серый рвано выдохнул. Из-за прикушенной связки между плечом и шеей или из-за вплотную занявшегося его сосками Валентина? Олег слегка подался назад, увлекая за собой друга, сильнее раскрывая его ласкам второго любовника. «Какой же ты беззащитный сейчас. Как доверчиво подставляешь шею моим губам и пальцам». Пожалуй есть смысл откинуться ещё дальше, чтобы Вале стало удобнее добраться до завязок домашних брюк их общей жертвы. Олег не видел, чем конкретно заняты губы и язык младшего на уровне Серёгиных бёдер, но ему вполне хватало шумных вздохов Серого сквозь закушенную губу да волн дрожи, то и дело пробегающих по жадно оглаживаемому и целуемому телу. В какой-то момент Валентин прервал своё захватывающее занятие, встретился с Воеводой глазами: «Хочешь? Показать тебе как?» «О чём ты?.. Ох-х!» — у Олега едва сердце не остановилось, когда его взяли за запястье и потянули ладонь вниз, к паху лучшего из друзей.
Раскалённый, шёлковый, каменно твёрдый. Валентин не убирает руки, показывая, направляя: «Вот так, ему нравится когда так, а ещё можно обхватить кольцом и тогда…». Серый почти беззвучно вскрикивает, сильная судорога пронизывает его от макушки до пяток, и Олег чувствует, как пальцы заливает огненная, вязкая жидкость. Ещё несколько движений — мягче, расслабленней, завершая удовольствие — и Валя довольно улыбается: «Видишь, как замечательно получилось?»
«Вижу».
Друг обмякает в его объятиях — о, мой хороший, я никогда не видел тебя таким. Пусть мне предстоит сполна ответить за моё предательство, я ни секунды не пожалею о том, что решился.
«Погоди, мы ещё не закончили», — Валентин подносит их по-прежнему сплетённые пальцы к губам, и Олег зарабатывает новый спазм сердечной мышцы. Кажется, или у этого непредсказуемого создания не только кошачий цвет глаз, но и шершавый язык? По крайне мере, запачкавшее ладонь семя он слизывает в совершенно Жориковой манере.
Тут до Олега доходит его второй стратегический просчёт: джинсы впиваются в плоть до адского дискомфорта, а обе руки как на зло заняты.
— Помочь? — вернувшийся из посторгазменного состояния Серый разворачивается так, чтобы, не разрывая объятия, видеть лицо друга.
— Я сам, — это что, мой голос? — Я… я хочу до конца досмотреть то, с чего всё началось.
Валентин непонимающе хмурится, мимоходом прикусывает тонкую кожу на внутренней стороне взятого в плен запястья. «Чтож ты творишь, я же сейчас в штаны кончу, как пятнадцатилетний сопляк!»
— Если хочешь, значит досмотришь. Валь?
Тот понимает без лишних объяснений: мягко отпускает Олегову руку, перетекает спиной на кровать. Приглашающе, но отчего-то совсем не пошло, разводит колени: «Иди ко мне!».

Ракурс другой, и освещение, и запахи — лишь суть остаётся прежней. Закушенная губа, выгнувшееся тело, вцепившиеся в покрывало пальцы. «А он красивый. Они оба сейчас красивые». Молния джинсов наконец расстёгнута, а уж как заставить себя продержаться до финала любовников Олег знает прекрасно. «Механика всегда одинакова». Валя давится криком — нельзя, никак нельзя! — протяжно выдыхает имя. «Значение имеет только любовь». Олег не уверен, но, кажется, последний стон у них получается на два голоса.

***

Трое лежали на узкой кровати: переплетённые, вжатые друг в друга так, словно были одним существом.
— Определённо, сюда нужна койка пошире, — заметил зарывшийся носом в Валентинову макушку Олег.
— Угу, траходром два на два метра, — не без сарказма поддержал идею Серёга.
— Не знаю, мне и так нравится, — стиснутый с двух сторон Валя завозился, словно между их телами существовал просвет, который срочно требовалось устранить.
— Вот в этом я не сомневаюсь, — Серый легонько поцеловал его в межбровье. — Ты бы вообще под кожу забрался, будь твоя воля.
— Омут с чертями, — без задней мысли добавил Воевода. Зря: разнеженное тело младшего сразу же встревоженно закаменело в его объятиях.
— Эй, успокойся: я просто не ожидал. Мнительная ты личность.
Фраза помогла, но прежняя расслабленность к Валентину так и не вернулась. Надо будет обязательно ему растолковать, что нельзя настолько серьёзно реагировать на чужие глупости.
— Кто первым в душевую? — умница, Серёга. Знаешь, когда пора переключить окружающих на более прагматичный лад.
— Иди ты, — Олегу было бесконечно лень шевелиться, а значит и выпускать Валю. — Всё равно с краю лежишь.
— Ладно.
Пусть ненадолго, но они остались вдвоём, а значит пора уточнить один важный момент.
— Валентин.
— Да?
— Ответь, только по чесноку: у тебя на Серого обиды нет? За сегодняшнее.
— Конечно, нет. Я вообще благодарен… Я понимаю, что вы могли бы и без меня…
— Дуралей, — грубоватость слова сгладила ласковая интонация. — Да Волчара скорее позволит себя заживо на кусочки разрезать, чем тебя обидит. Сказал бы ты «против», ничего бы не было. Никогда.
Валентин зашевелился, и Олег позволил ему повернуться, чтобы они оказались нос к носу.
— Правда? Ты же его лучший друг.
— А ты — единственная любовь. Только учти: заставлять его выбирать между нами — жесточайшая из подлостей.
Валя серьёзно кивнул.
— Ты его любишь, — с уверенностью сказал он.
То же мне, Колумб.
— Естественно, люблю. Кто бы смог столько лет прожить бок о бок — и не полюбить?
На этом месте разговор был прерван.
— Следующий, — вроде бы оборотни сквозь стены ходить не должны, но, в таком случае, как у Серёги получилось настолько незаметно вернуться?
— Я, ты? — засомневался Валентин.
— Ты, — вот, этот шумит, как нормальный человек. Даже дверью чуть-чуть хлопнул.
— Ну что? Сработало? — Серый присел на постель.
Олег задумался.
— Знаешь, вроде бы да, — удивительные тишина и наполненность внутри. Свет разъяснившихся после бури небес. — Смешно: я совсем не чувствую себя поганым извращенцем.
— А предателем?
— Чёрт. И предателем тоже. Серёг, это же пиздец полный получается: я что, на самом деле бессовестный ублюдок?
— Не думаю, — друг успокаивающе накрыл ладонью сжатый Воеводин кулак. — Погоди с выводами хотя бы до завтра.
— Утро вечера мудренее, а, Волчара?
— Мудренее, Олег-царевич. Собирайся помаленьку, душ освободился.

Когда Олег вернулся то нашёл стол накрытым для позднего чаепития, а кровати — сдвинутыми так, чтобы можно было относительно комфортно разместиться втроём.
Позже, лёжа в темноте и слушая ровное дыхание соседей, он вспомнил одну старую игру. Давным-давно они с Серым обнаружили, что умеют безмолвно перебрасываться импульсом странного, плохо поддающегося описанию ощущения. Это получалось не всегда: требовались особая сонастроенность, чувствительность к миру и друг другу — но сейчас имелись все шансы на успех.
«Ты здесь?»
«Здесь. А ты здесь?»
«Да. А ты?»
Бессмысленное с точки зрения передачи полезной информации действо отчего-то дарило покой и целостность не-одиночества.
«Валь, ты здесь?» — вряд ли они стали настолько близки, но Олег из интереса решил попробовать.
Ответ пришёл с лёгкой заминкой: «Здесь. А ты?»
«Я тоже. Серый, ты здесь?»
В игре не было системы, они просто принимали и отдавали — без раздумий о природе безымянного, объединившего всех троих поля. Оно пульсировало между ними, баюкало предвечным океаном, погружая в тёмные пучины снов без сновидений. Но даже на самом дне три маячка продолжали исправно работать.
«Вы здесь?»
«Да. А ты?»

Потом настало утро с высоченной стопкой толстых, безумно вкусных блинов от шеф-повара четвёртой комнаты. Праздно-ленивый день, когда мебель вернулась на свои места, завершился вечерней прогулкой, на которую приятелей выгнал всё тот же Серый, крепким чаем и песнями под гитару. А перед сном кровати вновь оказались сдвинутыми — просто так, без малейшего эротического подтекста. «Наверное, таким и должно быть настоящее счастье, — засыпая, думал Олег. — А ведь впереди ещё целые сутки — ох, как же здорово!». Он сознательно избегал размышлений о противоестественности происходящего с любой из точек зрения. Ничего страшного, если тягомотина покаянных мыслей подождёт до послезавтра, когда придётся снова впрячься в лямку быта и нормальных отношений. Пока же он всего лишь хочет немного восстановить силы после двух месяцев в качестве гражданского мужа, из которых почти половина прошла под знаком редкого душевного раздрая.

***

Наверное, им с Настей действительно требовалось банально отдохнуть друг от друга. Из родного города любимая вернулась в куда более уравновешенном настроении, и совместная жизнь заиграла свежими красками. Угрызений совести Олег так и не дождался: те два дня и три ночи словно случились в параллельной вселенной, а потому никак не пересекались с настоящим. Итог можно было бы подвести циничным народным присловьем о «леваке» и браке, на чём успокоиться, но подспудное ощущение незавершённости мешало взять и просто перевернуть страницу.

— Знаешь, у меня задержка. Три дня.
Совершенно обычный вечер: ужин, кино, неспешный секс. Приятная рутина пока неофициальной семейной жизни.
— Ты тест делала?
— Нет ещё. Боюсь.
— Чего? Глупая, дети — это всегда хорошо, — Олег говорил правильные слова правильным голосом, ещё крепче обнимая лежащую у него на плече девушку, и падал, падал, падал в ледяную воду c горбатой спины Чёртова моста.
— Ты серьёзно не против? — Настя приподнялась на локте, заглянула в лицо. Бессмысленная попытка понять правду: в комнате слишком темно, чтобы разобрать все нюансы.
— Серьёзно. Купи завтра тест.
— Ладно, — она снова легла. — Получается, Серый был прав тогда, а я не поверила.
— Чему?
— Ну, он как-то назвал тебя уникальной личностью. Я решила, что это ради красного словца.
— Глупая, — повторил Олег, закрывая глаза, сосредотачиваясь на голосовых связках. — Серёга о таких вещах всегда говорит правду.
— Буду знать, — Настя перебралась на подушку. — Спокойной ночи, любимый.
— Спокойной ночи.

Он дождался, пока дыхание спящей станет совсем неслышным, и лишь тогда осторожно выбрался из общей постели.
На улице было морозно и лунно: уверенной поступью приближалась зима. Студгородок засыпал полуночным сном середины учебной недели; заветные балконные дверь и окно на четвёртом этаже тоже темнели антрацитовыми прямоугольниками. «Разбужу ведь», — Олег с необычной для него нерешительностью топтался на пороге закрытой комнаты. Потом решил не стучать или вламываться с ключом, а тихо поскрестись. Услышит Серый — повезло. Не услышит — придётся уходить восвояси.
Серый услышал.
«Что?»
Олег сделал жест, будто подносит к губам сигарету. Друг кивнул и, не медля, вышел в секцию.

До мелочей знакомая площадка на пожарной лестнице. Жестяная банка из-под кофе, доверху набитая бычками, сквозняк по полу, сквозь не самое чистое стекло льёт холодный свет сестрица-Луна.
— Настюха беременна. А я её разлюбил.
Серый бледнеет до призрачной прозрачности.
— Завтра поеду за кольцом. Ты со мной?
— Да.
Олегу вдруг становится страшно и от этого механического «Да», и от бритвенной остроты скул друга.
— Серёга, — он с силой сжимает приятеля за плечи, — ты чего? Всё будет нормально, я тебе обещаю: Настёна с ребёнком будут как сыр в масле кататься.
— А ты сам?
— Подумаешь, я! Пару десятков лет как-нибудь выдюжу; некоторые вон всю жизнь так живут — и ничего, живы-здоровы.
— Олеж-жа, — Серого трясёт, как при температуре под сорок. — Прости, прости меня, идиота самоуверенного. Нельзя было соглашаться, ещё в августе, нельзя…
— Волчара, дружище, — Олег безуспешно пытается заглянуть ему в глаза, — ты это брось. Какая разница, когда бы я понял: сейчас, через три месяца или через год? Нету здесь твоей вины, слышишь? Одна моя натура блядская, которой всегда всего мало. Я, наоборот, по гроб жизни благодарен буду и тебе, и Валентину за то, что вы мне подарили.
— Подарили? — Серый наконец смотрит на него отчаянным, тяжело больным взглядом. — Ты о чём?
— О цели, ради которой буду жить ближайшие двадцать лет, — непонятно получилось, и словами тут фиг объяснишь. — Вот об этой, — Олег подаётся вперёд и со всей нежностью, на которую только способен, целует бледные, закушенные губы своего самого лучшего друга.

Глава четырнадцатая, посвящённая Елене Прекрасной и её маме

Почему всё бывает так хорошо, когда люди просто любят друг друга? Куда всё девается, когда они становятся мужем и женой?
к/ф «Девять дней одного года»

Самое сложное начиналось после обеда, когда пора было ложиться спать.
— Па!
— Папа на работе.
— Се!
— И Серый на работе, — каждый будний день, вот буквально каждый — одно и то же.
Леночка нахмурила лобик в совершенно отцовской манере.
— Ва!
— Валя на учёбе, — всё, надула губы. Сейчас станет реветь. — Милая, давай ты поспишь, а когда проснёшься — они все уже вернутся. Правда-правда.
— Па! — ребёнок капризно топнул ножкой. — Па, па, па!
— Елена, ну-ка перестань, — своим самым строгим голосом сказала Настя. К сожалению, для её дочери существовало всего три безусловных авторитета, и мама в это число не входила. Леночка набрала полную грудь воздуха, собираясь добиваться своего по-плохому, раз уж по-хорошему не выходит, но тут раздался стук в дверь.
— Ва!
— Ма-ау! — прятавшийся под кроватью Джордж стрелой рванул в прихожую. И откуда у них обоих такая уверенность в том, кто пришёл?

На пороге действительно оказался запыхавшийся, одетый в спортивную форму Валентин.
— Привет!
— Привет. Заходи, — Настя попыталась отпихнуть с прохода путающегося под ногами кота.
— Я на секундочку, с физры смотался…
— Ва-а-а!
— Ох. Валь, зайди, пусть она тебя увидит. Да не разувайся…
— Всё нормально, мне не трудно. Привет, Ленчик! Что это ты маму расстраиваешь?
Леночка пропустила справедливый упрёк мимо хорошеньких ушек — как и её родитель, она предпочитала слышать о себе только приятные вещи. Поэтому капризница просто потянулась к вытребованному человеку.
— Я, собственно, зачем пришёл, — Валентин послушно взял девчушку на руки. — Олег звонил — у них какое-то ЧП на объекте, поэтому когда вернётся, он не знает. Сказал, чтобы вы не волновались: если будет совсем поздно, то он у нас ночь перекантуется. А ещё у тебя телефон разрядился.
— Опять! — Настя всплеснула руками. Ну, чудо современных технологий! Аккумулятора на три дня еле-еле хватает.
— Ладно, вроде бы всё рассказал — побегу обратно, — притихшую Леночку вернули в кроватку. — После пар зайти?
— Да, пожалуйста. Иначе я её полночи укладывать буду.
— Договорились. Елена Олеговна, ведите себя хорошо.
В трагическом детском вздохе отчётливо прозвучало Воеводино: «Только из уважения к тебе, Валентин».
— Всё, Насть, до вечера.
— До вечера.

Теперь дочка покладисто позволила уложить себя на дневной сон, дав матери целых полтора часа свободного времени. Конечно, дел было невпроворот, но вместо работы по дому Настя подкатила глубокое мужнино кресло к балконной двери, забралась в него с ногами и отпустила мысли за стекло, на волю.
На улице ноябрь: деревья скинули почти всю разноцветную листву, небо низкое, тёмно-серое. Такого оттенка асфальт на дорожке вокруг дома — дождь, что ли, был? Совсем не заметила за рутинной суетой. «Я устала, как же я устала, просто смертельно. Ничего, завтра у Олега выходной; только бы сверху не капало, чтобы они взяли Лену на прогулку. Может, и обед сами приготовят», — веки тяжелели, а держать их открытыми не находилось сил. Память мерно покачивала Настю сплетённом из воспоминаний в гамаке: свадьба, беременность, рождение Лены. Три года, господи, каких-то три года прошло, а кажется — целая жизнь! «У меня всё хорошо: заботливый муж, здоровая дочка, своё жильё. Денег не сказать чтобы много, но нам хватает. Всё замечательно, так отчего я грущу?». В причудливое кружево размышлений вплёлся давний отзвук гитарных струн: «Печаль» Цоя. Серый страшно не любит играть по принуждению, но когда Леночку привезли в общежитие, и напуганный переменой места ребёнок плакал сутками напролёт, лишь гитара могла ненадолго успокоить кроху. «Они так любят Лену, все трое. Мне повезло, мне страшно повезло, только почему же настолько плохо и тошно? Почему?»

***

Свадьбу играли скромно: из гостей одни родственники да близкие друзья. Олег сам предложил организовать торжество на родине будущей супруги, в том числе потому, что с её стороны предполагалось больше приглашённых.

Из всех невест, выходивших замуж в ту пятницу, не было ни одной, которая могла бы сравниться с Настей. Даже много повидавшие работники ЗАГСа это признавали. Снежно-белое платье, которому объёмная вышивка придавала схожесть с древнерусским сарафаном, пышная фата, небрежно накинутая на плечи меховая мантилья и другая примета декабрьского времени — сапожки на невысоком каблучке. Царевна-Лебедь, Краса Ненаглядная; Олег гордился ею, как никогда. На свадебных фотографиях молодожёны представали сказочной парой: могучий витязь и нежная дева, которую он отбил у Идолища Поганого или ещё какого Змея-Горыныча.
Однако была в сказке маленькая несостыковка: отсутствие на тех изображениях верного друга, волшебного помощника богатыря — Серого Волка.
— Серёга не сможет приехать: деканат его по самую маковку бумажками завалил, — между делом заметил Олег, бросив взгляд в составленный любимой список гостей. — Останется здесь за нас обоих отдуваться.
— Подожди, разве он не твой свидетель? — пускай они не обсуждали кандидатуры, это казалось очевидным. Как Маргоша в качестве подружки невесты.
— Не, я Тоху попросил. Да, кстати, Валька тоже можешь вычеркнуть: ему пятницу пропустить смерти подобно.

Вопреки отсутствию близких друзей, в день торжества счастливый жених улыбался во все тридцать два зуба, хохмил и вообще всячески демонстрировал непробиваемую самоуверенность. Но когда молодые уже мужем и женой спустились со ступеней Дворца бракосочетаний и от грязно-зелёной «нивы», припаркованной на дальней стороне стоянки, к ним заторопились две знакомые фигуры, маска довольства собой и жизнью пошла трещинами.
— Лебёдушка, я мигом.
Пока Настя выпутывалась из непонятным образом перехлестнувшегося подола платья, пока объясняла родителям и гостям, ради кого супруг столь резко оставил компанию, пока сама подошла к новоприбывшим — прошло достаточно времени.
— Привет, Настасья. Поздравляю.
— Спасибо, — она действительно давно не видела Серого: то ли была слишком поглощена подготовкой к свадьбе, то ли он больше пропадал на кафедре, чем появлялся в аудиториях. Наверное, поэтому ей сразу бросилось в глаза как сильно потускнел лучший Олегов друг, сейчас полностью соответствуя своему прозвищу.
— Я тоже тебя… вас поздравляю — а вот Валентин выглядел совсем по-обычному. — Прости, мы не успели даже цветов купить.
— Да ну, глупости! Вы ведь до конца с нами побудете? — Настя уже мысленно переигрывала план кафешного застолья: по идее, проблем с тем, чтобы посадить двух лишних человек, возникнуть не должно.
— Извини, не получится, — Серый говорил ей, а смотрел на друга, только на друга, у которого будто язык отнялся. — Мы просто хотели вас поздравить.
— И поэтому отмахали шестьдесят километров? — не поверила новобрачная.
Одногруппник молча пожал плечами.
— Нам пора, — Валентин словно уговаривал товарища покинуть умирающего или тяжелобольного.
— Да, пора. Счастья, Олежа.
— И любви.
— Спасибо, — хрипло поблагодарил Олег. Прочистил горло и повторил: — Спасибо, други. Всё будет, вот увидите.

Пересматривая эпизод внутренним взором, Настя никак не могла избавиться от ощущения, что не до конца понимает заложенный в нём смысл. Будь Серый кем-то иным, можно было бы решить: он банально ревнует женившегося приятеля. Вот только не существовало для этого человека большей радости, чем видеть Олега счастливым, а значит дело было в другом, совсем в другом.

***

В подарок на Новый год Настя получила сотовый телефон: предстоящие месяцы грозили длительным расставанием, поэтому любящий супруг желал иметь с беременной женой канал оперативной связи. Тридцатого числа Олег привёл её в магазин электроники, с восточной щедростью взмахнул рукой у стеллажа с мобильниками: — Выбирай любой, — и Настя стала обладательницей серебряной раскладушки LG, укомплектованной камерой и двумя экранами. Удивительно, но муж без лишних слов купил приглянувшуюся жене модель, хотя раньше обязательно попытался бы предложить что-то своё. Зато в процессе покупки телефонов для него и друзей спор разгорелся нешуточный. К обсуждению пришлось привлечь второго продавца-консультанта, потому как первый откровенно терялся с ответами на каверзные вопросы придирчивых клиентов. В итоге же игравший роль немого зрителя Валентин несмело тронул Серого за локоть: — Серёж, а, может, этот? — и указал на «кирпич» Nokia 3310. Спорщики замолчали, коротко переглянулись.
— Устами младенца, — ровное настроение вернулось к Олегу мгновенно, словно решение было принято давным-давно, а весь балаган устраивался исключительно ради развлечения.
— Три штуки у вас будет? — уточнил Серый у продавца, и тот обрадованно закивал.
Так трое товарищей обзавелись простенькими тёмно-синим, серым и белым мобильниками, которые в ходе эксплуатации показали себя намного лучше навороченной Настиной «лыжи».

«Когда он почти перестал спорить со мной? Когда я сказала, что жду ребёнка? Или раньше?» Не вспоминается, слишком много всего случилось.

***

Беременность протекала поразительно легко. Токсикоз мучил Настю лишь в последнем триместре и то недолго. Будущее материнство не украло её красоту, а наоборот оттенило ещё больше. «Необычно, — качала головой акушер-гинеколог. — И ни отёков, ни пигментации? Повезло вам, девушка, радуйтесь».
Они все говорили: «Радуйся». Тому, что замужем за любимым человеком. Тому, что у вас практически отдельная жилплощадь, за которую не нужно платить. Тому, что супруг и два его товарища с тебя пылинки сдувают. И Настя радовалась бы, если б не гормональная перестройка организма, сделавшая её мнительной, слезливой, остро чувствительной к мелочам. Уже на последних сроках она порой просыпалась среди ночи в твёрдой уверенности: Олег её не любит. Он с ней ради ребёнка, вообще весь этот фарс ради ребёнка. Тут Настя начинала плакать, и муж возвращался с балкона, где методично добивал сигаретную пачку.
— Настён, ты чего?
Она мотала головой, не отвечая.
— Ну, всё, всё, успокаивайся. Сделать чаю?
Нет, ей не нужен был чай. Ей срочно требовалось, чтобы на любой из её беременных взбрыков супруг отреагировал как раньше: спором, ссорой, но только не бесконечным терпением скрытого равнодушия.
— Вы больше не ругаетесь, и поэтому ты считаешь, ему на тебя плевать? — даже по телефону было слышно крайнюю степень маминого удивления. — Доча, не сходи с ума. У тебя золотой муж, радуйся.
Опять это «радуйся». «Вы не понимаете! — хотелось закричать Насте. — Я сто раз говорила ему, что он меня не любит, только это всё была неправда. Он любил, потому и делал мне добро, как считал нужным, не спросясь моего мнения. А теперь — нет».

Впрочем, здесь она преувеличила. Были один или два случая, когда Олег хмурился на неё в своём прежнем стиле. К примеру, в феврале после ГОСов молодая семья и их приятель заглянули в продуктовый магазин по дороге до общежития. С самого утра гордо носящей небольшой, но характерный животик Насте хотелось чего-то этакого, и ассортимент алкогольной стойки помог ей чётко определиться с желанием.
— Я пива хочу, — будущая мать совсем не ждала от себя такого выверта. Она и до беременности не уважала хмельной напиток, а уж после строжайшее вето было наложено на любой алкоголь в принципе.
— Настюха, не дури, — помрачнел муж. — Тебе нельзя.
— Я знаю, только хочется — ужас как.
Олег посуровел ещё больше.
— Так, ну-ка пошли отсюда, — он твёрдо подхватил раскапризничавшуюся супругу под локоть.
— Купи ей, — пожалуй, впервые со времени свадьбы Серый вмешался в семейную жизнь друга. — Она не за себя хочет.
— Думаешь? — Олег ещё сомневался: складка между густых бровей никак не желала разглаживаться.
— Знаю. Мама, когда беременная ходила, мелки грызла, как леденцы. Отец специально за ними на карьер ездил.
— Не, ну мел — это понятно. Это кальций. А пиво?
— В пиве тоже какие-то витамины, группы B, кажется.
— Ого! И чего ты тогда вечно зудишь про «вредно»? — Олег подошёл к прилавку: — Ноль пять «Хайникена», пожалуйста.
Настя сделала всего один жадный глоток холодного напитка и поняла: хватит. Больше ей не нужно.
— Допьёшь? — она протянула бутылку мужу.
— И всё ради этого? Допью, конечно. Серёга, будешь? Как инициатор покупки.
— Обойдусь, — Серый и до этого не отличался краснобайством, а тогда стал совсем немногословным. Зато Олег беспечно болтал за двоих, словно хотел сгладить впечатление от лаконичности друга.
Что такого у них могло случиться?

«Странно, раньше мне почему-то думалось, будто Серый один в семье. Хотя, если разобраться, то я вообще мало о нём знаю. Вроде бы мы с Олегом обо всём на свете разговариваем, но эта тема всегда задевается по самому краешку. Даже про Валю мне известно больше».

***

Защита диплома оказалась нестрашной формальностью. Или комиссия просто пожалела находящуюся на последнем месяце студентку? Так или иначе, но вволю покричав после сдачи «Я инженер!», Настя через день уехала под мамино крылышко: рожать. Обратно в студгородок она вернулась лишь полгода спустя, в январе, хотя родители уговаривали подождать до марта.
— Мам, там же Олег совсем один. Мы ему нужны, — после разрешения от бремени сомнения в чувствах мужа казались надуманной нелепицей.
«Гостинка» всё также была в распоряжении молодой семьи: Олег играючи сдал экзамены в аспирантуру, сохранив за собой право на общежитие. Настя не могла не удивляться феноменальной работоспособности мужа. Он умудрялся вести лабораторные в универе, трудиться на стезе монтажа коммуникационных сетей и вдобавок выкраивать время на общение с дочерью, Еленой Прекрасной, как называл её в шутку. А вот Леночкина мама порой чувствовала, что катастрофически не справляется с обязанностями домохозяйки. Только сейчас она поняла, насколько ценно присутствие бабушки, но не выписывать же Олегову тёщу на тридцать квадратных метров? Приходилось справляться самой, и тут помощь пришла с совсем неожиданной стороны.

Начало положили гитара Серого и его магическое умение заговаривать всяческие детские болячки. Дальше — больше: выяснилось, что у Валентина есть сестрёнка всего на год старше Лены, поэтому он тоже имеет представление о маленьких детях. Два друга ненавязчиво подменяли Настю, когда той становилось совсем туго, откладывая любые свои дела по первой же просьбе.
— Счастливая ты, Настюха, — с некоторой завистью говорила Маргоша. — Вышла замуж за одного, а отхватила целый гарем.
Как ни льстили слова подруги, отвечать следовало скромно: — Ой, ну какой гарем? Мне вообще неудобно: я, наверное, плохой матерью в глазах окружающих выгляжу, если с моим ребёнком друзья мужа возятся.
— Неудобно по льду на шпильках ходить, — наставительно парировала Марго. — Поэтому не обращай внимания, кто о чём думает, и радуйся своей удаче. Дочка крепенькая, внешность у тебя после беременности — Джоли позавидует. Да ещё и трое парней вокруг вас обеих на задних лапках бегают. Вспомни только, как они к тебе в роддом приезжали.
Настя опускала глаза и старалась не улыбаться чересчур самодовольно. О да, такого их провинция не видела вообще никогда. Три товарища примчались повидать новоиспечённую мамочку уже на второй день после родов. На свидание их, правда, не пустили строгие медсёстры, зато потом всё родильное отделение смогло насладиться часовым импровизированным концертом под окнами Настиной палаты. Собственно, тогда и было развеяно последнее сомнение в любви Олега. Как думалось — навсегда.

— Олег, скажи, где вы обедаете, когда на объектах работаете? — вопрос пришёл неожиданно, во время вечернего чая. Леночка сладко сопела в своей кроватке, а её родители вполголоса разговаривали за столом. — Там же столовых нет, наверное.
— Ты что, какие столовые! Ссобойки берём.
— Ссобойки? Погоди, я же тебе их не готовлю.
— Так Серый готовит. И на себя, и на меня, — Олег не видел в этом ровным счётом ничего предосудительного, зато Настю сообщение покоробило. С дочкой посидеть — Серый, обед приготовить — Серый, а она тогда здесь зачем?
— Слушай, давай теперь я стану тебе тормозок собирать.
— На фига? — удивился муж. — Какая разница, если Серёге в любом случае себе делать?
— Такая. Ты, извини, на ком женился?
— Я, извини, женился не ради ссобоек. Не ты ли жалуешься, что сильно устаёшь? Зачем тогда ещё работу себе придумываешь?
Настя показательно надулась, но всё же чуточку была рада: разговор получился досвадебным, настоящим.
Однако брать на работу женины обеды Олег так и не стал.

***

Леночка завозилась в кроватке — вот-вот проснётся, а значит отдых закончился. Сейчас нужно будет её кормить, потом успеть посадить на горшок, потом что-то поесть самой. Знать бы, во сколько вернётся Олег и станет ли ужинать. И почему он не звонит?
— Я же телефон забыла на зарядку поставить!
— Ма-а!
— Иду, родная, — умилительный вид сонной дочки напрочь заслонил собой образ молчащего мобильного.

Как и обещал, вечером пришёл Валя.
— Ты ужинал? У меня суп почти готов.
— Спасибо, только я сегодня тоже готовкой озадачился. Ну что, Ленчик, ты умницей была?
Краем уха прислушиваясь к возне дочери с гостем и выбравшимся из тайного укрытия Джорджем, Настя закончила кашеварить и занесла с балкона охапку высохшей детской одежды. Ворох вещей сработал для Валентина напоминанием.
— Насть, я всё забываю одну штуку тебе рассказать, — он чуточку замялся. — Моя мама давно предлагает передать для Леночки некоторые Динины одёжки. Они с отчимом понакупили всякого, а Звоночек взяла и выросла прежде, чем на неё всё успели перемерить. Ты как, не возражаешь?
Настя задумалась. С одной стороны, их семья не бедствует, чтобы по друзьям и соседям гуманитарную помощь собирать. Но Лена тоже растёт, ей нужны вещи большего размера, которые надо покупать. Для чего требуется ехать в центр, в магазины, а времени и так ни на что не хватает.
— Не возражаю, — решила Настя. — Надеюсь, Олег тоже не будет против.
— И я надеюсь, — тепло улыбнулся Валентин. Чирикающей с котом Леночке или своим мыслям? — Елена Олеговна, зачем вы таскаете Джорджа за хвост? Ему же больно.

Валин мобильник заиграл, когда он уже стоял на пороге, собираясь уходить.
— Валюха, ты, случаем, не у нас в гостях? — долетел до Насти громкий вопрос Олега.
— У вас, а что?
— Будь другом, передай Настёне трубочку.
— Сейчас, — Валентин протянул сотовый хозяйке дома. — Это тебя.
— Алло?
От раздавшегося из динамика гневного рыка ненадолго заложило уши.
— Анастасия, ёксель-моксель, что у тебя с телефоном? Какого лешего я весь день не могу до вас дозвониться?!
— Он разрядился, — у Насти задрожали губы. Ну, опять забыла, со всяким бывает. Зачем же сразу кричать?
— Так поставь на зарядку. Немедленно, — зло приказал муж.
— Да, да, уже, — где этот чёртов шнур? — Ты во сколько придёшь?
— Не знаю, — выплюнул Олег. — Всё, отбой.
На заднем фоне послышалось негромкое «Погоди», в трубке что-то зашуршало, и другой — спокойный — голос сказал: — Привет, Настасья.
— Привет, — она постаралась не шмыгать носом. Вот проводит гостя, уложит дочку спать и вволю наревётся в ванной.
— Видишь ли, у нас тут такое дело. Один особо одарённый товарищ полез на леса без подстраховки, загремел вниз и сломал ногу. Мы полдня промыкались с ним по больницам, а работа, естественно, стояла. Поэтому сегодня трудимся до победного конца, чтобы завтра выходить не пришлось. Ты Елену во сколько баиньки отправишь?
Настя посмотрела на часы: девять вечера.
— Где-то через час. Пока искупаю, пока то да сё.
— Набери нас перед тем, как сказку ей читать, хорошо?
— Хорошо.
— И сама ложись. Интуиция мне подсказывает, что вернёмся мы неприлично поздно.
— Ладно, — надо же, а плакать больше не хочется. — Удачи вам.
— Спасибо. Всё, до связи. Хотя нет, погоди. Тут ещё Олежа добавить желает.
В динамике снова зашумело.
— Настюх, — намного уравновешеннее сказал муж, — ты не обижайся. Мне просто и так все нервы сегодня вытрепали.
— Не обижаюсь, — Серый Волк, сказочная зверюга, каким чудом ты сумел утихомирить буйный нрав Олега-богатыря? Уж не тем ли самым, каким заговорил слёзы Настасьи-красы?
— Ты звони, я буду ждать.
— Обязательно позвоню.
— Ну, тогда услышимся. Люблю, целую.
— И я тебя.
Настя протянула замолчавший мобильный его законному владельцу.
— Валь, ты, случаем, не в курсе, как у Серого это получается?
Валентин не стал просить конкретизировать расплывчатое «это».
— Трудно объяснить, — сделал он неопределённый жест. — Но у нас с тобой фокус не пройдёт, можешь мне поверить. Спокойной ночи.
— Тебе тоже.

Джордж ушёл в ночь вместе со своим человеческим любимцем, оставив хозяек дома одних. Довольная вечером дочка послушно перенесла процедуру купания и укладывания в постель, пора было звонить отцу и мужу. «У нас с тобой фокус не пройдёт», — Настя вынула штепсель зарядного устройства из розетки. Интересно, пустят ли её хоть когда-нибудь в святая святых этой дружбы? «Вряд ли: система идеальна, третьему — жене, дочери, да кому угодно — сюда не встроиться». Номер Олега — быстрый вызов на второй кнопке. «Но я всё-таки попробую с ним поговорить. В конце концов, это неприлично: когда друг преуспевает там, где пасует законная супруга».

Глава пятнадцатая, в которой повествуется о начале семейной жизни Олега Воеводы

Моя драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему жизнь считаю делом недостойным.
М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Что ж, теперь Олег знал, как умудряются жить вместе семьи, в которых завяли цветы любви. Рецепт оказался прост: реже оставаться тет-а-тет и держать при себе ценное мнение относительно всякой бытовой ерунды. В принципе, если б не характер, то при таком раскладе даже он смог бы нормально прожить с Настёной до старости. Умница и красавица жена, лапочка дочка, налаженный, отдельный от родителей быт — соблюдены все условия для долгого, счастливого брака. «Все, кроме главного. Можно вместо штампа «любовь» обозвать эту штуку «пониманием», «совпадением», «телепатией», но я, чёрт возьми, всегда хотел от отношений именно её, а не сраных мотыльков в кишках. И наивно полагал, что получу по умолчанию, стоит лишь выбрать идеально подходящую для меня девушку. Итог печален: девушка нашлась, синхрон отсутствует». Вот почему, когда Воевода Олег Святославович на вопрос сотрудницы ЗАГСа: «Согласны ли вы взять в законные супруги Лебединскую Анастасию Петровну?» — отвечал «Согласен», то клялся не в шелухе про «в болезни и здравии, в бедности и богатстве». Он мысленно обещал сделать всё от него зависящее, чтобы жена и будущий ребёнок были счастливы в те годы, которые они втроём проживут в качестве семьи.

Если разматывать ниточку воспоминаний с самого начала, то первыми на ум придут три недели перед свадьбой. Владевший тогда свежеиспечённым женихом нервно-весёлый кураж до рези в глазах обострил контраст между ним и его лучшим другом. Серый превратился в собственную тень; даже во время случившегося весной переезда в город он и то выглядел живее. Уточнять причину не требовалось: Серёга поедом себя ел за августовский случай, мелким камушком обрушивший лавину неожиданных откровений. Камнепад не просто надёжно похоронил наполеоновские планы о «жили долго и счастливо», но и попутно загнал Олега в ловушку вынужденного брака.

— Слушай, да всё нормально. Нет никакой трагедии.
До свадьбы оставался день: следующим утром жених, невеста и свидетели уезжали в Настин родной город. Пока прекрасная половинка будущей ячейки общества собирала кота и сумки, Воевода втихаря сбежал повидаться с жителями комнаты 407/4.
— Ты кому врёшь сейчас?
Наверное, дело в освещении кухонного закутка. Лампочку они, что ли, поменяли? Раньше Олег ни разу так явно не замечал: у Серого пыльно-русый цвет шевелюры вовсе не от природы, а из-за полезшей ещё в школе ранней седины.
— Вот в такие моменты я серьёзно жалею о том, что мы настолько хорошо знаем друг друга, — образ бесшабашного пофигиста слезал старой змеиной кожей, и Воевода перестал пытаться его удержать. — Давай тогда хотя бы чайком злоупотребим, с булочками.
— Булочки с корицей, — внёс важное уточнение Валентин, успевший освидетельствовать содержимое принесённого гостем пакета. «Тоже переживает, по глазам видно. Интересно, только за Серёгу или?..»
— Или, — вслух ответил лучший друг. — Хорошо, пусть сначала будет чай с булочками.
— А потом? — насторожился Олег.
— А потом я ещё на несколько минут украду тебя у невесты.

— Дверь закрыта? Впрочем, неважно, — Серый опёрся одной ногой на край бывшей Воеводиной кровати. Снял с верхнего яруса гитару, удобно разместил инструмент на колене и выдержал короткую паузу, сосредотачиваясь.
— Когда-то ты, мой друг, заказывал одну песенку. Прости, что я так сильно затянул исполнение твоего пожелания.

Empty spaces what are we living for
Abandoned places — I guess we know the score
On and on, does anybody know what we are looking for?..


Серый почти никогда не пел от своего имени — он исполнял песни, оставляя крохотный зазор между собой и лирическим героем. Именно поэтому его было не заставить выступать на сцене: чтобы избежать халтуры, там требовалось выворачиваться перед слушателями наизнанку. Слишком несоразмерная цена за пять минут славы. Но сегодня настал тот горький день, когда сквозь мрак и боль словами знаменитой песни кричала сама душа Серого Волка. Шоу должно продолжаться, пока мы живы.

Гитара молчала, но казалось, будто её отчаянный плач до сих пор мечется в тесном пространстве комнаты-«трёшки».
— Волчара… — Олег бы сгрёб друга в охапку, крепко, до хруста рёбер, да только сковавший тело ступор никак не желал отпускать жертву.
Серый отрицательно качнул головой: не надо, не говори. Я знаю.
— Мне так жаль, — он невесомо коснулся струн, — что я могу помочь только этим. Безумно жаль.
— Дружище…
— Однако концерт нельзя заканчивать на столь минорной ноте. Захаров, будь добр, впусти наших задверных слушателей.
«Задверных?» — отмерший Олег обернулся к порогу. Действительно, в открытую Вальком дверь вошли их соседи из комнаты 407/1: Тоха, Колян и в этом году вселившийся к ним второкурсник Жека.
— Да мы так, рядом постояли, — Тохе было жуть, как неловко. — Очень уж ты, Серый, поёшь хорошо.
— Ага, «Квины» отдыхают, — поддакнул Колян. — Мужики, вы извините, если мы помешали.
— Это уж как маэстро скажет, — надменно сощурился Воевода.
— Пусть живут, — проявил милосердие гитарист. — Рассаживайтесь, уважаемые слушатели, у меня ещё одна песенка в загашнике имеется. Те, кто знают слова, могут подпевать на припеве.

Living easy, living free
Season ticket on a one-way ride
Asking nothing, leave me be
Taking everything in my stride
Donʼt need reason, donʼt need rhyme
Ainʼt nothing I would rather do
Going down, party time
My friends are gonna be there too


На чужой взгляд безбашенная композиция AC/DC плохо сочеталась с трагедией «The show must go on», однако для Олега они вышли идеально дополняющими друг друга. Он от души проорался «Iʼm on the highway to hell!», и в жизнь вернулась толика оптимизма.
«Мы — втроём — прорвёмся».

— На этом концерт объявляю оконченным, — гитара со всем почтением отправилась обратно на второй ярус кровати.
— Слышь, а, может, ещё пару песен? Чего-нибудь нашего, русского? — молодой, незнакомый с понятиями Жека решил, будто его мнение кому-то здесь интересно.
— Концерт окончен, — мягко повторил Серый. Такие же мягкие подушечки на лапах у тигра, вот только прячут они острые бритвы когтей.
— Пошли, Женёк, — Тоха уронил тяжёлую руку на плечо новичку, увлекая его к выходу. Более понятливый Колян уже стоял на пороге. — У нас там картофан на плите. Спасибо, что позвали, парни.
— На здоровье, — Олег закрыл за гостями дверь и с любопытством прислушался к происходящему в секции.
— Жека, на носу заруби: Серый не лабух какой-то. Он играет тогда, когда хочет, и тем, кому хочет. Пригласили тебя — сиди в уголочке и благодарно сопи в тряпочку, понял?
Воевода удовлетворённо кивнул, незримо поддерживая речь своего будущего свидетеля. Не зря тот скоро как пять лет обитает в четыреста седьмой секции.
— Воспитывают? — поинтересовался подошедший сзади друг.
— Ага. И ты построже будь: не нравится он мне — уж больно борзый.
— Попробую. Олежа, половина десятого. Тебе пора.
«Не-хо-чу», — Олег сжал зубы. Всё, приятель, закончились твои нехочухи.
— Верно, — он снял куртку с крючка. — В понедельник увидимся: расскажу, каково оно — по ту сторону ЗАГСа.
— Мы будем ждать, — за весь прощальный вечер это была вторая или третья фраза Валька… Валентина. И подразумевал он, похоже, вовсе не то, что лежало на поверхности.

***

Смешно, но единственной переменой после «дня Эс», стала страничка «Семейное положение» в паспортах молодожёнов. Даже фамилии остались прежними: Настёна не захотела менять документы, и, неожиданно для неё, Олег согласился, однако взамен потребовал карт-бланш на ношение или не ношение обручального кольца. Невесту, конечно, бартер покоробил, но скрепя сердце она признала его честным. По возвращению в студгородок изменение гражданского статуса обоих отметили шумной гулянкой в местной столовой, на чём свадебные мероприятия закончились, а семейная жизнь — продолжилась.

— Новый год где встречать планируете? — в начале зачётной недели полюбопытствовал Серый. Свершившееся бракосочетание лучшего друга по непонятной причине повлияло на него благотворно, вернув глазам блеск, а скулам — сглаженность линий.
— К моим поедем, знакомиться поближе. Предупреждая следующий вопрос: билеты я купил.
— Похвальная предусмотрительность. Поведёшь супругу по местам боевой славы?
— Э-э, думаешь надо? Я бы предпочёл, чтобы она сохранила обо мне хоть толику хорошего мнения.
Выстукивавший по клавиатуре Валёк заинтересованно навострил уши.
— Надо, надо. Розовые очки — убийцы благополучного брака.
— Принципиальная ты личность, Серёга. Я ещё шесть лет назад раскаялся, что на ту горушку полез.
— Ещё бы ты не раскаялся, после месяца-то в гипсе.
Тут Валюха не утерпел: — А что там случилось? На горушке?
Олег состроил непроницаемую мину: от меня ты про этот позор не услышишь. Зато Серый не собирался щадить ничьё самолюбие.
— Наш общий друг как-то решил, что он мегакрутой лыжник — хоть завтра на Олимпиаду. Дабы подтвердить это звание, Олежа устроил скоростной слалом с самой опасной из найденных нами горок. Результатом стали перелом ноги, вывихнутое плечо и разбитый в щепки спортинвентарь.
— А ещё два часа ада, за которые Серёга вытаскивал меня на трассу, ловил машину и устраивал в «травму». Тогда он поклялся страшнейшей из клятв обязательно рассказать эту историю моей будущей жене: пусть знает, насколько её муж безмозглый экстремал.
— Вот не надо про «безмозглого» — такого я не говорил.
— Такое говорю про себя я сам, поскольку в этом плане за прошедшие годы мало, что изменилось, — Олег натянуто улыбнулся — шучу, мол, — и вернул вопрос: — А вы здесь остаётесь?
— Ага, — за обоих ответил Валёк. — У меня тридцатого последний зачёт, а второго — электротехника. Некогда кататься.
— Вон оно как… — с пониманием протянул Воевода. Кататься ему некогда, ну-ну. И то, что общага дней на пять остаётся почти пустой, совсем роли не играет.
Валюха отвернулся к монитору, сделав занятое выражение лица, но кончики ушей у него всё-таки покраснели. «Омут с чертями. Ох, знал бы я в сентябре… А лучше в июне, мае, апреле, год, полтора назад — идиот, столько наворотил, напутал, дров наломал!»
— Олежа.
«Да?»
— Не нужно.
— Тебе виднее, — Олег за шкирку вытащил себя из Серёгиного кресла. Он-то зашёл к ним на пять минут: перетереть с другом пару моментов по расчётам для будущего диплома — и завис на добрый час. — Ну, будьте здоровы, живите богато, а я попёр до дому, до хаты. Завтра в восемь десять на перекрёстке?
— Как всегда, — кивнул Серый. — Настасья пойдёт лабы защищать?
— В душе не знаю. Она собиралась их допечатывать, потом выяснилось, что записи куда-то задевались, — короче, ты понял.
— Понял. Передай ей: у нас варианты должны быть одинаковыми, поэтому пусть приходит, за полпары от руки напишет.
— Передам. Всё, всем пока!

«Фигасе, новости! — удивлялся Олег, сбегая по ступенькам общаговского крыльца. — Светлая память Михайло Потапычу, раз Серёга сам списать предложил». Это оттого, что он чувствует себя виноватым перед твоей женой, проскрипел снег под ногами. Не переубедил ты его, согласился кусачий декабрьский мороз. «Ничего, дайте срок — выплачу и этот долг. С процентами».

Вечером двадцать седьмого декабря неожиданно выяснилось: нельзя вот так просто взять и уехать на новогодние праздники.
— Олег, поговори с Серым — пусть Джордж у них недельку поживёт. Он автобусы плохо переносит, а к вам добираться шесть часов.
— Поговори сама, — бессердечно отмахнулся Воевода, перебиравший внутренности списанного с кафедры системника. Материнка нормальная, проц можно попробовать разогнать, и где-то в загашнике валялась подходящая планка оперативки. «Будет Валюхе полезный подарок к окончанию семестра. Если, конечно, Серёга монитор у секретарей выцыганит».
— Но это же твой друг, — не отставала Настя.
— Угу, и твой кот, — Олег аккуратно вынул процессор. Теперь понятно, почему машина так зверски тормозила: термопасты — Жорик три года плакал.
— Олег!
— Всё, Насть, проехали. Хочешь навязать парням Джорджа — твоё дело, только меня не впутывай.
Настюха надулась и занялась ужином, который в тот вечер получился особенно безвкусным.

Жорик был зверем понятливым. Стоило хозяйке достать с антресоли пластиковую переноску, как он сразу смекнул, к чему такие приготовления. Поэтому, когда Олег вернулся домой из качалки, его в дверях едва не сбил с ног меховой снаряд, устремившийся на волю, в пампасы.
— Их лордовство изволили свалить, — сообщил Воевода жене.
— Да ты что? Слушай, а вдруг он утром не вернётся? Мы же в девять уезжаем.
— Значит, здесь останется.
— То есть как здесь? — всплеснула руками Настя. — Его нельзя одного на улице оставлять: зима, мороз, собаки!..
Олег мог бы справедливо заметить, что Жорик, не будь дураком, завтра к вечеру объявится у Серого с Валюхой, сделает печальные глаза и благополучно перекантуется в тепле и сытости до приезда хозяйки. Однако для Настёны сентенции такого рода имели характер однозначно живодёрский, поэтому её супруг применил тактику «слово — серебро, молчание — золото», которую позже возвёл в ранг обязательного условия для сохранения мира в семье.

***

Перед началом последней студенческой сессии Воевода решил упростить себе жизнь и тонко намекнул верному товарищу: зачем учить, если красные дипломы для них уже заказаны? Достаточно слегонца почитать материал перед экзаменом, и пускай зачётки работают на своих владельцев.
— Олежа, тебе напомнить, ради чего ты пять лет штаны в аудиториях протираешь?
— Не надо, — поскучнел Олег. Естественно, ради того, чтобы выйти из универа более-менее приличным специалистом, а не ради «отл.» в ведомостях или плюшек от преподов. — Что, завтра на баттл приходить?
— Приходи. И Настасью бери, пускай слушает и пассивно запоминает.
— Если у неё других дел не найдётся, — уклончиво ответил Воевода. Что-то в последнее время Серёга стал часто поминать Настюху всуе. Неужели наивно верит в народную мудрость «стерпится, слюбится»?

Настя согласилась прийти, движимая больше любопытством, чем тягой к знаниям, и все два часа жестокой словесной дуэли просидела на кровати тише мышонка в подполе.
— Ну, вы и монстры, — резюмировала девушка итоговую ничью одногруппников. — Теперь понятно, почему вам предпочитают сразу «автоматы» ставить.
— Да, мы такие! — горделиво выпятил грудь Олег и закашлялся. — Чёрт, хреново горло — совсем житья не даёт.
— Молоко в холодильнике, мёд в шкафу, — традиционно отреагировал Серый. — Молоко, кстати, годное: сплошные сливки.
— Пойду греть, — вздохнул Воевода. — Серёг, может, ещё твоих секретных порошков для верности сыпанём?
— Настолько плохо? — вот тут друг уже встревожился. — Так, сиди, я сам тебе питьё приготовлю.
Настюха тихо, но с осуждением фыркнула: сначала кто-то балует чужих мужей и котов, а кому-то потом с ними жить.
— Не права ты, Настасья, — дешифратор чужих фырков у Серого был прецизионный. — Лучше я сейчас потрачу десять минут на молоко с пряностями, чем потом месяц буду с Олежей на промывание гланд таскаться.
— Бр-р, не напоминай, — вздрогнул почётный завсегдатай ЛОР-отделения. — Гастроскопия и то лучше.
Он был готов к продолжению дискуссии в ключе «Зачем с ним, взрослым мужиком, таскаться?», даже Настины интонации себе представил, однако жена предпочла заговорить о другом: — Ладно, пока вы тут лечитесь, я к Маргоше схожу. Олег, зайдёшь за мной?
— Или наберу, чтобы ты спускалась. Телефон взяла?
— Сейчас проверю, — Настя полезла в карман шубки. — Да взяла, но ты всё равно лучше зайди.
Воевода промолчал: пожелание супруги выглядело женской прихотью, на спор о которой у него не было ни настроения, ни голосовых связок.
Тем не менее, когда Серый принёс из кухни ковшик молока, отчего-то имевшего красивый золотой цвет, Олег не удержался: — Видел, как благоверная ко мне относится? Перед подругой хвастаться собралась, что Воевода за ней теперича хвостиком бегает.
— Ну и? — друг повёл плечом, переливая питьё в большую кружку и щедро добавляя туда липовый мёд. — С тебя убудет, если твоей заботой похвалятся? Вот, пей. И на ночь хлоргексидином горло прополощи.
— Прополощу, — Олег сделал пробный глоток. Вкусно, у него самого обычно хуже выходит. — Серёг, я ведь всё равно не отступлю.
— Не отступишь, — в этом плане Серый иллюзий не испытывал. — Но сейчас-то зачем её попусту обижать?

Жизнь и учёба катились по широкой колее «всё, как у всех»; лишь непреклонно округляющийся Настёнин живот намекал на перемены намного более серьёзные, чем предстоящий в июле выпуск в трудовую жизнь. После сдачи ГОСов молодая жена собралась уезжать в родные пенаты и попробовала уговорить Олега составить ей компанию, однако тот с деликатной твёрдостью отказался. Договор с Борисычем подписан, в ближайший понедельник — первый рабочий день и далее по списку. Поэтому Воевода заботливо усадил беременную супругу в автобус, вручил ей переноску с не успевшим вовремя смыться Жориком и взял торжественную клятву ежедневно отзваниваться. Есть любовь, нет любви — забота о матери будущего ребёнка от этого вообще никак не зависит.
По правде сказать, он планировал прожить предстоящие полтора месяца разлуки в «гостинке» семейного общежития, только Серый с Вальком задумали иначе.
— Переезжай к нам, — просто предложил друг. — Всё равно ведь сам себе готовить не будешь, а станешь сюда на завтраки-обеды-ужины бегать.
— Хм. И я точно вам не помешаю, если буду ещё и ночами храпеть над ухом? — чтобы когда-либо прежде Олега Воеводу смущала возможность причинить кому-то неудобства, особенно после прямого предложения? Да вы шутите!
— Во-первых, ты не храпишь. Во-вторых, раньше не мешал и сейчас не помешаешь.
«Раньше? Это весной, выходит? Ну, блин, партизаны-подпольщики!»

Итак, Олег временно вселился в комнату 407/4 и уже на следующее утро чувствовал себя так, будто никуда в последние полгода не переезжал. Они с Серым наконец-то вышли на ещё осенью оговоренную работу монтажниками — по двенадцать часов, два через два. Но во сколько бы и насколько уставшими друзья не возвращались домой, их всегда ждали готовый ужин, горячий чайник и полный холодильник. Бонусом шло довольное смущение Валька, когда его совершенно за дело благодарили и хвалили. Эту черту Воевода никак не мог в нём понять, однако признавал: видеть искреннюю радость в ответ на шутливое «Валюха! Спаситель ты наш от голодной смерти!» было весьма приятно.
Незаметно получилось так, что Олег вновь вернулся к наблюдению за соседскими отношениями. Благо, теперь пищи для размышлений стало больше: после ноябрьского нырка в параллельную реальность его частично перестали стесняться. К примеру, на время послеобеденной сиесты выходного дня парочка могла преспокойно завалиться спать вместе. Валёк, кстати говоря, и здесь отличился: во сне он умудрялся совершенно неудобным, невозможным для обычного человека образом «закопаться» под бок к Серому.
— Слушай, как только ты его ненароком придавить не боишься? Вот уж действительно, мог бы — под кожу бы забрался.
Как всегда случалось при упоминании Валентина в личном разговоре, взгляд друга ласково потеплел.
— Олежа, ты же знаешь про выверт психики, который происходит у долго голодавших людей?
— Про то, что они делают тайники с едой, даже когда всего становится вдоволь?
— Да. С Валей примерно то же самое случилось, только в отношении собственной нужности другим людям. Ему до сих пор не хватает уверенности в том, что его не прогонят, не оставят в одиночестве за какой-то проступок. Во время бодрствования разум держит иррациональные страхи в узде, но во сне они себя проявляют в полный рост. И это страшно, на самом деле.
— Да уж, — Олег покатал в пальцах нераскуренную сигарету. Щёлкнул зажигалкой, но поджигать никотиновую отраву не стал. — А я всё в толк не возьму, откуда такие реакции на банальнейшие из добрых слов.
— Я ведь говорил, наши с ним тараканы отлично друг друга дополняют, — Серый задумчиво смотрел сквозь окно курилки на размоченный февральской оттепелью двор общежития. — Встретились два одиночества, иначе не назовёшь.
— В смысле, «одиночества»? — «А как же я?».
— Прости, утрировал, не подумав. Только понимаешь, я всегда считал и продолжаю считать тебя в этом плане нормальным человеком со здоровой психикой.
Олег недоверчиво покосился на приятеля: да ладно, это после осеннего помрачения я «нормальный»? После того, как запланировал прожить в семье восемнадцать лет, а потом сделать ручкой жене и ребёнку? И особенно «нормальность» и «здоровье» подчёркивает причина моего будущего ухода, которая сейчас стоит рядом и вот-вот получит ожог дотлевшей почти до фильтра сигаретой.
— Олежа, я снова прошу тебя хорошо и честно обо всём подумать. Ты четыре года добивался Настасью, ты после первого свидания с ней знал, как назовёшь вашу будущую дочку. Тебе нужна обыкновенная, крепкая семья, которую мы даже приблизительно не сможем заменить.
— Дружище, поверь, прежде всего мне нужны понимание на грани телепатии и безусловное принятие меня со всеми некрасивыми сторонами характера. Родство душ, если желаешь патетики. Я и так, и этак пробовал семейную жизнь на зуб: ну, не выходит жить, постоянно приподнявшись на цыпочки. Мне нужно что-то лучше. Честнее.
Серый грустно покачал головой.
— Не боишься всё сломать, а потом снова разочароваться?
— Разочароваться? В ком? В тебе, которого знаю три четверти жизни? В Валентине, сумевшем простить такое, что я сам не до конца себе простил? Без сомнений и торга разделившим со мной самую великую свою драгоценность? Смешное предположение, тебе не кажется?
— Кажется. Долгий путь предстоит, да, Олег-царевич? Долгий и трудный. Но ты не печалься: мы будем рядом. Мы поможем.

***

Работа — работой, а два еженедельных похода в качалку — традиция незыблемая.
— Олежа, держи ключ. Пойду тётенек с кафедры проведаю, а заодно Захарова встречу после пар.
— Ага, давай.
Обычная ситуация, обычный диалог. Тут бы они и разошлись, если б не раздавшееся от двери: — Какие люди почтили вниманием наш скромный зал!
В качалку вошли Тоха и Жека, которому, собственно, и принадлежало восклицание.
— Приветствую человека искусства! — новичок четыреста седьмой секции с шутовским поклоном протянул руку. — Планируешь подкачаться, чтобы гитару удобнее держать было?
А вот это уже откровенное хамство. Как и неудачная попытка пережать обманчиво худощавую кисть Серого.
«Зарвался парниша», — едва заметно просигнализировал бровями Олег. Друг мягко опустил ресницы, соглашаясь.
— Нет, просто заглянул на огонёк. Мне ваши железные игрушки без надобности.
— Ну ты сказанул: «игрушки»! — переигрывает, пакость мелкая. — Такой крутой, что, может, пятьдесят раз не сходя с места отожмёшься?
— И сто отожмусь, — Серый буквально ухохатывался про себя, но видел это один Олег. Правда, Тоха тоже мог чувствовать подвох: не зря он просто стоял в стороне, зрителем наблюдая разыгрывающееся представление.
— Спорим? Сто отжиманий на…
— Два месяца дежурства по секции, — Воевода подхватил реплику с мастерством профессионального актёра. — Устроим Елизавете Степановне каникулы от уборки, м?
Жеке стоило быть поумнее. Но, с другой стороны, в этом случае он не затеял бы оскорбительный разговор, которым захотел отыграться за сотню лет назад полученное внушение. «Злопамятный идиот. Надо будет потом за ним присмотреть: обычно такие с первого раза уроки плохо усваивают».
— Согласен. На два месяца дежурства, — спорщики скрепили договор рукопожатием, которое разбил молчаливый Тоха.
— Считай, Антон, — Серёга снял лишнюю одежду, оставшись в футболке с джинсами. Не сходя с места (как условились), без разминки, принял упор лёжа и заработал.
— Один, два, три, — монотонно начал секундант-Тоха. На счёте «тридцать» к месту состязания стали подтягиваться прочие присутствующие в зале. На счёте «шестьдесят» Жека всерьёз заподозрил неладное: больше половины сделано, а темп ни на йоту не снизился.
— Девяносто восемь, девяносто девять, сто.
Последнее отжимание Серый сделал с хлопком — его любимый трюк, от которого и в этот раз у зрителей вырвалось дружное «Вау!».
— С тебя два месяца, — футболка была мокрая насквозь, но голос победителя звучал абсолютно буднично. — Олежа, верни мне ключ, пожалуйста. Схожу переоденусь.
— Я с тобой, всё равно на сегодня закончил. Пока всем, с кем больше не увидимся.
И тут аудитория наконец ожила настолько, чтобы разразиться аплодисментами.

Ещё древние верно подметили: кого боги желают наказать, того лишают разума. Жека не придумал ничего лучше, чем попытаться получить реванш с младшего приятеля обидевшего его соседа.
Выходной Олега и Серого пришёлся на Валюхин учебный день, так что ответственность за ужин лежала целиком и полностью на них. Друзья как раз закончили предварительные приготовления и собирались идти на кухню, когда из секции раздалось глухое «Бух!», а следом за ним тоненькое «Ой, бли-и-и-н!». Медлительный разум ещё компоновал события в единое целое, а мышечные рефлексы уже вымели Воеводу из комнаты с реактивной скоростью. Только Серый всё равно оказался быстрее, успев первым проскользнуть в дверной проём.
Представшая перед ними картина не требовала дополнительных объяснений: зажмурившийся Валёк, прижав ко лбу ладонь, прислонился к стене и рвано цедит воздух сквозь сжатые от боли зубы; рядом растерянный Жека с половой тряпкой в руках, у ног — ведро грязной воды; приоткрытая дверь душевой. Несчастный случай, бытовая травма.
— Захаров, давай-ка ближе к свету, — Серый оттёр растяпу-уборщика в сторону, словно тот был неодушевлённой вещью. Заботливо поддерживая вслепую бредущего приятеля под локоть, вывел его к раковинам. — Я взгляну?
Валентин с коротким всхлипом отвёл руку чуть-чуть в сторону.
— Ничего, просто шишка. Сейчас, — из воздуха возник чистый носовой платок, — мокрую тряпочку приложим, и станет легче. Вот, держи.
Валя послушно приложил компресс. Постепенно черты его лица расслаблялись, будто болтовня друга снимала боль лучше таблетки новокаинового спрея.
— Открой глаза, посмотри: изображение не двоится?
— Нет, — только пострадавший почти сразу опять зажмурился.
— Не тошнит?
Отрицательный жест подбородком.
— Хорошо, идём в комнату. Не волнуйся, я помогу.
Олег проследил, чтобы два шага, остававшиеся до входа в убежище, младший преодолел без проблем, и лишь после этого обратил арктический лёд взгляда на виновника случившегося.
— Да я случайно, — попытался оправдаться Жека. — Не заметил, что в секции кто-то есть, вот и открыл дверь слишком резко.
— Понятно, — сучонок врал как сивый мерин. — Бывает, — и Воевода неспешно удалился вслед за друзьями.

Валентин сидел на кухоньке, прямой спиной прижавшись к стене. У лба он уже держал не платок, а завёрнутое в вафельное полотенце нечто.
— Помнишь: считаешь до тридцати, потом столько же перерыв, — врач сметал рассыпавшуюся по полу нарезанную для ужина картошку, однако смотрел больше на пациента, чем на веник с совком.
— Помню, — Валя убрал компресс, которым оказалась банка кильки в томатном соусе. При виде некрасивой яркой припухлости точно на месте «рога единорога», Олег почувствовал нестерпимое желание вернуться в секцию, взять мстителя-Жеку за шкирняк и как следует приложить мордой о ближайший косяк.
— Два раза, — уточнил правильно угадавший мысли Серый.
— Он же нечаянно, — вступился за обидчика справедливый младшенький.
— За нечаянно бьют отчаянно, — Воевода показал завидную белизну клыков. — Не вписался Евгений в наше мирное общество. Согласен, Серёга?
— Не вписался, — друг высыпал собранный мусор в мешок. — Придётся ему другое место жительства себе подыскивать.
— В ближайшее время.
Старожилы четвёртой комнаты обменялись понимающими, одинаково людоедскими ухмылками.
— А на счёт тебя, Валентин, — Олег переключился на более миролюбивый лад, — у меня такое соображение. Надо бы тебе подучиться основам самообороны. Так, на всякий случай.
Валя изменился в лице: — Олег, я… нет, я, конечно, не совсем слабак, бегать вот летом начал, только сделать больше трёх подтягиваний подряд всё равно не сумею. От моего самого сильного удара боксёрский мешок даже не шелохнётся.
— Первый раз не шелохнётся, второй не шелохнётся, а на третий к стене отлетит. Ты, главное, согласись, а уж подходящую программу тренировок мы тебе распишем.
— Валь, никто не будет ждать от тебя немедленных результатов, — мягко добавил Серый. — Но мне тоже будет намного спокойнее, если я буду знать, что ты умеешь блокировать удары или, в крайнем случае, правильно бить сам.
— Ладно, — не выдержал уговариваемый двойного напора. — Я согласен тренироваться.
— Не вешай нос, приятель, — утешил Олег травмированного товарища. — Всё будет хорошо, это я тебе обещаю, — и грубоватой, чуть неловкой лаской взъерошил вразнобой торчащие прядки на Валиной макушке.

Две недели спустя, заскочив в комнату 407/4 за забытыми экономическими расчётами для диплома, Воевода столкнулся с Жекой, выносящим в коридор свои вещи.
— Переезжаешь? — Олег с размаху приложил его ладонью по спине. — Ну-с, в добрый путь!
— Спасибо, — сумрачно поблагодарил второкурсник.
— Ты только про спор на уборку не забывай, — продолжил бывший староста четыреста седьмой секции. — Сколько там, месяц остался?
Жека неохотно кивнул, понимая — голливудская улыбка Воеводы не более, чем ширма. «А если ты, говнюк, будешь работать спустя рукава, то я тебя языком полы вылизывать заставлю, — протелепатировал ему Олег. — Чтобы в следующий раз знал, на кого можно залупаться, а на кого — под страхом смерти нельзя». И, судя по рефлекторно съёжившемуся Евгению, послание дошло до адресата без искажений.

***

Настя вернулась позже, чем планировала: в конце апреля. Невозможно прекрасная, окутанная медовым ореолом будущего материнства, она павой выплыла из автобуса, и у Олега перехватило дыхание от её женственной прелести.
— Здравствуй, лебёдушка моя.
— Здравствуй, — она опустила ресницы, несколько смущённая горящим взглядом мужа. — У меня там сумки в багажнике, достанешь?
— Легко и непринуждённо. Ты иди пока на стоянку — нас с тобой сегодня дядь-Витя возит по моей просьбе.
— Хорошо.
«Эх, сколько живу, а никак не выучу, что Серый оказывается прав в девяносто девяти случаях из ста. На хрен мне все эти игры, если я женат на такой девушке?»
Планы по уходу из семьи казались Олегу клиническим идиотизмом ровно до тех пор, пока супруги не вошли в два месяца простоявшую нежилой «гостинку».
— Фу, ты здесь хоть иногда проветривал? — наморщила носик Настёна.
— Вообще-то, нет, — и напрасно, воздух действительно спёртый. — Но это без проблем: откроем балкон с входной дверью, и комнату в два счёта продует.
— Скорее, простуду сквозняком надует, — жена провела пальчиком по поверхности тумбочки. — Олег, серьёзно, ты же мог хотя бы элементарно пыль вытереть к моему приезду?
Где, ну где она нашла пыль в законсервированной на восемь недель квартире?
— Холодильник-то полный, надеюсь?
— Обижаешь! Вчера в круглосуточном от души затарился.
— Уже хорошо. Да, забыла рассказать: мне завтра с утра надо в женскую консультацию. Съездишь со мной?
— Лебёдушка, а до послезавтра оно не подождёт? Или хотя бы до второй половины завтрашнего дня?
— А в чём трудность? — Настя строго сдвинула брови. — У тебя же выходной должен быть.
— В том, что я сегодня отпросился на полдня, а завтра, соответственно, это время надо отработать.
— Понятно, — но обида у неё никуда не исчезла.
— Чайку? — супруг не терял надежд на выправление ситуации.
— Позже, сначала разберу сумки.
У, какой холод в голосе. Просто Снежная королева, а не обычная девчонка.
— Как захочешь, — Олег нащупал в кармане до сих пор не снятой ветровки сигаретную пачку. — Пойду, покурю на балконе.
«Ничего не изменилось: бытовые мелочи по-прежнему мелочны, но раздражают. Ёкарный бабай, глупо же разводиться из-за того, что один в паре полагает, будто другой ему по жизни глобально должен. Все… ладно, многие так живут. Многие. И чем я лучше? — Воевода выпустил бледный клуб дыма. — А вот поди ж ты, не желаю мириться с несовершенством отношений. Как и долгие годы по крупицам переменять их, дабы в итоге получить то, что и так у меня имеется. С другим человеком, правда. Точнее, людьми. Падла я эгоистичная, — он затушил недокуренную сигарету. — Которая всё понимает, однако сама меняться ни под каким соусом не собирается. М-да, уж».
— Олег, почистишь пока картошку? — на время беременности супруга отменила табу на «калорийное».
— Конечно, милая, — зачем зазря её обижать, когда до самой жестокой обиды остались какие-то жалкие восемнадцать лет?

Глава шестнадцатая, события которой происходят в сказочном лесу

Есть одна любовь — та что здесь и сейчас,
Есть другая — та что всегда.
Есть вода которую пьют чтобы жить,
И есть живая вода.
Nautilus Pompilius «Живая вода»

— Собирайся, жинка, мы едем на курорт! — с порога объявил Олег.
Донисившиеся из ванной шум воды и звуки стирки тут же затихли.
— Какой ещё курорт? — вытирая полотенцем мокрые по локоть руки, в тесную прихожую вышла Настя. — Когда? На сколько?
— Послезавтра, на три дня. Родной университет нижайше просит нас погостить на его турбазе. Обещает олл инклюзив, почти как на Туретчине: деревянный коттедж с печкой, продукты для трёхразового питания, река, пляж, лодочки и экологически чистый лесной воздух. Всё абсолютно бесплатно.
— Турбаза? Те три несчастные развалюхи посреди чащобы? И почему «продукты»? Предполагается, что мы будем готовить сами?
— «Да» на последний вопрос, а по поводу развалюх ты сгущаешь краски. Во-первых, их не три, а во-вторых, домики вполне комфортабельные. В каких-то даже санузел имеется.
— Любопытное у тебя представление о комфортабельности, ну да ладно. Лучше расскажи, в честь чего такой аттракцион неслыханной щедрости?
— Прошлой ночью какие-то злобные редиски потырили там провода на цветмет. Линию уже восстановили, но руководство озадачилось предотвращением подобных случаев. В общем, принято решение поставить на территории несколько камер видеонаблюдения, и тут в игру вступаем мы с Серым.
— Только не говори, что сам вызвался!
— Не буду. Заказ получил Борисыч, как свой из преподавательского состава, и выписал туда нас, как своих из аспирантского состава.
— Сплошной блат, — вздохнула Настя. — А теперь просвети меня, с кем ты собирался оставить Лену на эти дни?
— В смысле, оставить? Дочь поедет с нами, естественно. Кстати, почему она меня сегодня не встречает?
— Потому что они гуляют с Маргошей. Неужели не встретил, когда к дому подходил?
— Нет, — в межбровье отца и мужа залегла тревожная морщина. — Давно гуляют?
— Час, наверное. Олег, это утопия — брать с собой в дикую глушь маленького ребёнка. В ноябре месяце, между прочим.
— Вовсе нет, — Воевода принялся натягивать куртку обратно. — Я уверен: Елене там понравится.
— Причём тут «понравится», когда бытовые условия, мягко говоря, спартанские? И вообще, ты куда?
— Искать свою дочку и её нянюшку-раздолбайку. Нашла кому малую доверить.
— Так, — Настя упёрла кулачки в бока. — Во-первых, Лена — наша дочь. Во-вторых, Маргоша не «раздолбайка», а моя подруга. Ты же нормально воспринимаешь, если ребёнок гуляет с твоими друзьями? И в-третьих, мы с ней никуда не поедем.
— Настён, вот только не надо сравнивать моих друзей с твоей, к-хм, подругой. Что-то я не припомню историй, в которых Серый с Валюхой сбегали с дискача через окно в сортире. И не пори горячку про «не поедем». Подумай до завтра: предложение шикарное, когда ещё у нас получится куда-то выбраться на халяву?

— Это за пределами моего понимания, — «буханку» тряхнуло на кочке, отчего рассказчик едва не прикусил язык. — Она уже пару месяцев с завидной периодичностью вспоминает, что ничего в жизни не видит, кроме квартиры, магазина да детской площадки, а тут рогом упёрлась: не поедем!
Машина на полной скорости повернула вправо, заставив болтающихся в её чреве пассажиров хвататься за всё подряд, лишь бы не вылететь из кресел.
— Шумахер, — нелестно охарактеризовал водителя Серый. — Олежа, посмотри: пакет, который рядом с тобой, не рассыпался?
— Не, просто на бок упал, — Воевода вернул кулёк в правильное положение и продолжил: — Одним словом, мрак. У меня такое ощущение, что предложи я ей неделю на Мальдивах — и то получил бы отказ.
— Олег, это, наверное, не моё дело, — неуверенно начал Валёк, — только я на днях с мамой попробовал советоваться. Ну, про Настю. Коротко говоря, так и должно быть. Во время беременности женский организм перестраивается в одну сторону, а через время после рождения ребёнка возвращается к обычному состоянию. Оба перехода сопровождают гормональные бури, резкая смена настроений и тому подобное. В общем, мама советует воспринимать происходящее, как стихийное бедствие. Скоро оно закончится, и Настя станет более, э-э, понятной.
— Утешил, — буркнул Воевода.
— Захаров верно говорит, — поддержал Серый речь товарища. — Относись к этому проще. Ну, остались они дома одни, что теперь поделаешь? Сейчас мы втроём кабели быстро протянем, аппаратуру подключим, и послезавтра утром ты вернёшься к жене и дочке. Ничего плохого просто не успеет случиться.
«К жене и дочке», — Олег тоскливо посмотрел в окно, за которым мелькали тёмные колонны древесных стволов. Нет, он волнуется, конечно, ведь они обе ему дороги, особенно Леночка, но… Выработавшийся условный рефлекс отсёк остаток фразы. Никаких «но» на ближайшие сколько-там лет.
«Буханка» наконец-то выскочила на свободное от деревьев пространство.
— Приехали? — Валюха прижался носом к стеклу.
— Почти. Ты поосторожнее… — тут машину снова как следует подкинуло вверх, и нетерпеливый пассажир ойкнул, приложившись виском о металл борта. Да уж, Серёга зря предупреждать не станет.
— Лесок впереди видишь? С шлагбаумом через дорогу? — дал Олег ориентир. — База прямо за ним, от силы пять минут осталось.

Команду из двоих монтажников и их добровольного помощника довезли до самых дверей сторожки — единственного в это время года обитаемого дома на турбазе. На шум двигателя из одноэтажного бревенчатого сруба вышел высокий и сухой, как щепка, седовласый дед.
— Здрав будь, Никита Гаврилыч! — поприветствовал его первым выбравшийся из «буханки» Воевода.
— И ты не хворай, Олег, — сторож крепко пожал протянутую руку.
— Здравствуйте, — с уважением поздоровался Серый, и Валёк тоже смущённо вставил своё «Здравствуйте».
— Здравствуй, Сергей. А с вами, молодой человек, пока не имею чести быть знакомым.
— Никита Гаврилыч, это Валентин Захаров. Наш друг, — рекомендовал Олег приятеля. — Валентин, это Никита Гаврилович, охранитель всея турбазы, окрестных лесов, полей и рек.
— Приятно познакомиться, — судя по манере рукопожатия старика, проверку острым коротким взглядом Валюха прошёл на ура. Славно. — Кто это там вас сегодня привёз? Уж не Игорёк ли? Игорь, выходи, не сержусь я больше.
— Здрасьте, — «Шумахер» тоже вылез из укрытия кабины. Прощённый за неведомый проступок, он всё равно продолжал чувствовать себя неловко. — Никита Гаврилович, мне сказали, вы в город поедете?
— Придётся, Игорёк, — посуровел дед. — Молодые люди, будьте любезны: помогите мне перенести Чару в машину.
— Что-то случилось? — затревожился Воевода, а у Серого взгляд потемнел мокрым асфальтом. — Она ж вроде молодая ещё — от старости болеть.
— Отравили её те гады, которые провода посрезали. Не до смерти, к счастью, но врачу показаться сильно надо. Поэтому вы сюда, а мы отсюда.
— Ясно. Валёк…
— Ага, вещи, я понял. Пока у крыльца сложить?
— Да, пожалуй.
— Я машину сразу разверну, — поспешно предложил Игорь. — Чтобы лишний раз не трясти.
— Хорошо, Игорёк. Спасибо. Готовы, молодёжь? Нужно будет аккуратно вынести нашу больную вместе с подстилкой.

Чарой звали крупную немецкую овчарку, лежавшую сейчас бесформенной грудой тусклой шерсти на грубо сколоченных носилках. Только редко вздымавшиеся бока говорили о том, что собака ещё жива.
— Бедная, — Вальку, должно быть, казалось, будто он подумал это слово.
Несчастное животное бережно погрузили в недра машины через предусмотрительно открытую Игорем заднюю дверь.
— Никита Гаврилович, вам надо собираться? — уточнил водитель.
— Нет, Игорёк. Я давно собран, — дед указал на никем незамеченный раньше солдатский вещмешок у порога. — Едем?
— Едем, Никита Гаврилович.
— Тогда счастливо вам оставаться, молодые люди. Я для вас виповский дом протопил, ключ на щитке найдёте. Ежели что дополнительно понадобится — берите в сторожке без стеснения.
— Спасибо, — поблагодарил Серый. — Вас скоро ждать?
— Не знаю, Сергей. Надеюсь за пару дней обернуться, чтобы нас с Чарой сюда вернула та же машина, которая вас забирать будет.
— Понятно. Удачи вам в городе.
— Присоединяюсь, Никита Гаврилыч, — наклонил голову Олег. — Вам удачи, а Чаре выздоровления.
— До свиданья, — младшенький страшно переживал за овчарку, но сказать что-то больше обычной вежливой фразы ему мешало стеснение перед новым человеком.
Сторож кивнул и с моложавой резвостью нырнул в салон «буханки». Трое друзей провожали машину взглядами до тех пор, пока она не исчезла на лесной грунтовке. Тогда Олег взъерошил волосы, нехитрым способом возвращая мысли к делам насущным, и скомандовал: — Ну-с, предлагаю занести пожитки и отправиться на осмотр территории. Надо прикинуть план работ: может, до темноты что-то сделать успеем.

Вип-домик отличался от не-вип наличием крохотной кухни-пристройки, совмещённого санузла и кресла-кровати вдобавок к полуторной стационарной постели. Олег сразу же занял узкое ложе, благородно отдав приятелям более просторное спальное место.
— Думаю, у Никиты Гавриловича можно найти раскладушку, — Серого определённо не устраивала дружеская жертва. Как минимум потому, что рост Воеводы был сантиметров на пять больше длины разложенного кресла. — Тогда ты разместишься на кровати, а нам с Захаровым будет по отдельной постели.
— Да брось, пару ночей переживу как-нибудь. Вы только пружинами громко не скрипите, договорились?
Намёк был сделан с умыслом: Олегу страшно нравилось наблюдать, как Валёк смущается всяким скабрезностям. И это при том, что на деле он способен такое выкинуть, о чём самый отъявленный пошляк брякнуть не догадается.
— Договорились, — а вот чем можно смутить Серёгу, Воевода за пятнадцать лет так и не выяснил. — Разведка и обед или обед и разведка?
— Вариант А, ибо световой день дорог. Голодающим можно выдать «Сникерс» сухпаем.
— Не, мне нормально, — кто из троих «голодающий Поволжья», Валюха знал давно.
— Ну, смотри. Серый, план у тебя?
— У меня, — Серёга достал из пластиковой папки аккуратно сложенный лист формата А3. Документ содержал схематичное изображение территории турбазы с приблизительно расставленными точками видеокамер. — Честно говоря, я считаю, что Борисыч напрасно закозлился больше оборудования дать. Не хватит пяти штук на всю территорию.
— Значит, поставим на основные объекты и отчитаемся о слепых зонах. Пускай по данному вопросу у больших голова болит.

Никита Гаврилович не зря получал к основному окладу доплату за мелкие ремонтные работы. С позапрошлого лета, когда группа Воеводы отмечала на турбазе защиту диплома, в худшую сторону ничего не изменилось. Наоборот, на лавочках вдоль песчаного пляжа были заменены некоторые доски, «грибки» и раздевалка — подкрашены, а на новой двери лодочного сарайчика висел крепкий замок.
— Хозяйствует Гаврилыч, — удовлетворённо подвёл Олег итоги осмотра. — Заценили, какой в инструментальном порядок? На верстаке операции делать можно.
— «И лишь слегка несимметрично стоят щербатые закопчённые котлы», — вспомнил Серый где-то слышанный анекдот про перфекциониста в аду.
— Это да, — Воевода полководческим прищуром окинул фронт предстоящих работ. — Прав ты, Серёга. Если без форс-мажоров, то за сегодня-завтра управимся. Поэтому предлагаю оперативно заняться обедом: время самое подходящее.
Втроём начистить картошки на жарёху — дело десяти минут. А вот потом больше получаса пускать слюнки на аппетитные запахи — испытание потяжелее.
— Пойду на пляж прогуляюсь, — не выдержал пытки Валёк.
— Иди, только время рассчитывай. Скоро всё будет готово, — берег здесь был пологий, поэтому Серый спокойно отпустил «летателя с обрывов» одного.
Олег промариновался во вкуснопахнущем тепле домика немногим дольше.
— Я тоже на прогулку, — со вздохом сообщил он. — Покуда гастрит не заработал.
— Возвращайтесь минут через десять, — шеф-повар водрузил на вторую конфорку отмытый от известняковой накипи чайник.
— Угу.

Валентин нашёлся на одной из пляжных скамеек. Нахохлившись замерзающим воробьём, он просто сидел и смотрел на широкую реку и облетевший лес на другом берегу. «Ушёл в себя, вернусь нескоро», — стараясь не потревожить грёз приятеля, Воевода разместился рядом. Интересно, чем того так заворожили отражающиеся друг в друге, одинаково свинцовые вода и небо? Причудливым узором голых ветвей на унылом сером фоне? «Всё-таки есть что-то в одинокой заброшенности природы, стоящей на пороге зимы. Такое странное ощущение… не умирания, нет, но глубокого сна без сновидений. Может быть, тёмной ноябрьской сказки, не знаю», — Олег проваливался в неяркий пейзаж, теряясь, растворяясь в нём. Чувство было почти таким же, как в августовских походах, где груз из тревог и обязанностей отправлялся электричкой назад в город, оставляя душу прозрачно-свободной.
Сбоку почудилось движение, возвращая внимание от верхушек деревьев на той стороне реки обратно на лавочку. «Походу, Серый совсем без нас заскучал. Или жарёха наконец сготовилась». Однако добровольно вставать и куда-то идти не хотелось даже ради долгожданной еды. «Пускай скажет, что пора», — Олег снова устремил взгляд к зачарованному берегу.
Вместо ожидаемых слов раздался тихий звук переливаемой воды, и в кружеве из холодных, чистых ноябрьских запахов возникла тёплая нить корично-апельсинового аромата. «Чай?» — действительно, чай в крышке-чашке термоса, которую друг протянул Олегу. Воевода сделал глоток приятно горячего напитка и передал посуду дальше — Валентину. Тот тоже отпил, вернул назад, строго соблюдая единственное правило спонтанно выдуманной игры. Чашка переходила из рук в руки, а питьё в ней никак не иссякало — сказочная деталь сказочного мира, исподволь подменившего постылую реальность.
— Обед готов.
— Да, я догадался. Валь?
— Понял, — Валентин с видимым усилием заставил себя подняться на ноги.
— Моя чуйка намекает, — Серёга задумчиво посмотрел на плотные облака, — что к утру распогодится. Заморозок, конечно, ляжет, но день будет ясный и тёплый.
— Синоптик, — хмыкнул Воевода, однако про себя поверил безоговорочно. Кому ещё, кроме Серого Волка, загадывать завтрашнюю погоду?

***

Заказ был исполнен в точности: первым Олега разбудил не вернувшийся с пробежки приятель, а упавший на глаза нахальный солнечный лучик. Кряхтя и мысленно поминая нехорошим словом тех товарищей, которые сэкономили на приличном диване, Воевода выбрался из постели. Оказывается, он всё равно встал последним: судя по звукам из кухни, Валёк во всю развлекался готовкой. «Везёт мне, засранцу, на хороших друзей», — снова и снова в голову приходит эта мысль. Значит, и в правду везёт; значит, надо ценить, беречь и обязательно говорить, пускай даже они оба без лишних слов всё знают.

После завтрака напарники-монтажники занялись непосредственно тем, ради чего получили наряд на базу. Валюха остался на подхвате, но в инструментальный сарай или сторожку бегал с явным удовольствием. Он-то и заметил двух человек, бредущих к домикам от леса с шлагбаумом. В ответ на известие Олег с Серым обменялись короткими взглядами: «Думаешь, неспроста?» — «Уверен», — и Воевода повторил вслух для третьего их товарища: — Вот что, Валёк, давай быстренько инструмент попрячем и сами зашухеримся. Сторожка закрыта?
— Да, только сарай не на замке. Но я его плотно прикрыл — пока за ручку не подёргаешь, не поймёшь.
— Умница. Ладушки, вспомним молодость: сыграем в прятки.

Пришельцы не производили какого-то особенного впечатления: обычные деревенские алкоголики в заношенных куртках из кожзама и заляпанных старой грязью сапогах. Один из незваных гостей нёс за плечом небольшой брезентовый рюкзак, второй шагал налегке. Территория базы была этим двоим хорошо знакома, если судить по уверенности, с какой они сразу направились к дому сторожа.
— Гаврилыч! Эй, Гаврилыч! — тип с рюкзаком громко постучал в запертую дверь. — Ты дома?
— Нету никого, я же говорил: машина вчера приезжала, — заметил безпоклажный пришелец. — Идём, хули время терять?
— Идём, — с сомнением согласился его приятель. На всякий случай ещё пару раз стукнул по косяку, и парочка направилась к стоявшей на краю турбазы трансформаторной будке.
— Жадность фраера погубит, — пробормотал под нос хищно осклабившийся Олег. Он с друзьями прятался за инструментальным сараем и потому прекрасно слышал разговор, о скрытом смысле которого догадаться было легче-лёгкого.
— Валентин, жди здесь, — у Серого в руках не понятно откуда возникли два массивных гаечных ключа. — Олежа, это тебе, — один он отдал другу. — Только было бы неплохо чем-нибудь обмотать.
— Шарф пойдёт?
— Вполне. Готов?
— Как пионэр, — прятки незаметно обернулись игрой «в войнушку». Самой Олеговой любимой, между прочим.

Друзья-монтажники подоспели аккурат к тому моменту, когда оба противника были увлечены поиском способа забраться на крышу будки. Использовавшийся ранее, видимо, испортил предусмотрительный Никита Гаврилович, а новому так и не сложилось быть изобретённым. Олег и Серый действовали синхроннее, чем гимнастическая пара на соревнованиях: короткая перебежка до угла трансформаторной будки, потом несколько лёгких, стремительных шагов за спинами пришельцев, одновременный замах — и одновременное же глухое «тук!». Расхитители университетской собственности, не успев пикнуть, без сознания осели на землю.
— Идеально! — Воевода поднёс к губам сложенные щепотью пальцы, делая известный жест итальянских поваров. — Вяжем голубчиков?
— Вяжем, — кивнул Серый. — Посмотри в рюкзаке: может, они верёвку с собой притащили? А то неохота нашу страховку на всякую дрянь переводить.
— Притащили, — Олег вынул на свет божий автомобильный трос. — Спиной к спине?
— Угу, только руки лучше по отдельности. Захаров! — из-за домиков показался Валёк. — Иди, помогай.

Пленники стали приходить в себя уже в процессе связывания.
— Ну что, господа ханурики, — ласково поинтересовался Олег у очухавшихся, младенцами спелёнутых воров, — опохмелиться захотелось, а денежек — ку-ку? Да не дёргайтесь, узлы только крепче затянете.
— Ребят, — хрипло заговорил владелец рюкзака, — ребят, вы чего? Мы ж просто мимо шли.
— Ой, не может быть! — Воевода откровенно издевался. — Ничего, сейчас ментов вызовем — они разберутся. Кто мимо шёл, а кто провода тырил.
— Собаку зачем отравили, ублюдки? — от интонаций Серого даже у его друзей мурашки по спине побежали.
— Дык, она бы лаяла, — проблеял второй пленник.
— Естественно, лаяла, — презрительно скривил рот Олег. — Она, в отличие от вас, дармоедов, за честный труд свой корм получает. Короче, хватит рассусоливать. Серёга, звони ментам.
— Ждать долго, — равнодушно заметил тот, и Воевода по тончайшим каналам, что связывали их двоих, поймал суть шутки, пришедшей товарищу в голову.
— Предлагаешь просто грохнуть и не заморачиваться? — он в театральной задумчивости потёр подбородок.
— Может, не надо как в прошлый раз? — робко вставил Валёк. — Люди ведь.
Ого! А он, оказывается, тоже улавливает затею!
— Кто, эти? — Серый приподнял брови. — Да тараканы больше люди, чем они.
— Согласен, — кивнул Воевода. — Иди за ружьём, дружище. Помнишь, где оно у Никиты Гавриловича хранится?
— Как не помнить? — Серёга развернулся и мягко потрусил к сторожке.
— Парни, да ладно, да вы шутите! — на два голоса заголосили воры. — Какое ружьё, это ж криминал!
— Это санитария человеческого общества, — жёстко отрубил Олег. — Кто вас, бухариков, искать станет? Неужто кореша-алкоголики?
— Ребят, христом-богом клянёмся: больше никогда ничего чужого не возьмём!
— Естественно, не возьмёте: с того света особенно не поворуешь.
— Ребят!..
— Ну-ка цыц! Пока рты вам не позатыкали. Вроде мужики, а причитаете хуже баб-истеричек.
— Самим себе могилу копать будем заставлять? — спросил добрый Валюха, отчего испуганно замолчавшие пленники приобрели совсем уж болотный цвет лиц.
— На фиг. Лучше устроим сафари. Серёга! — крикнул Воевода возвращающемуся товарищу. — Как на счёт сафари?
— Положительно, — кивнул тот, снимая с плеча охотничью двустволку и патронташ. Со знанием дела переломил ружьё, загнал в ствол два патрона. — В урочище пойдём?
— Думаю, да, — Олег соорудил из страховки пару удавок со скользящей петлёй, которые накинул на шеи ворам. — Значит так, уроды. Сейчас мы вас слегка развяжем, но вздумаете рыпнуться — сами себя придушите. Ферштейн?

Урочище находилось по другую сторону от въезда на турбазу. Идти туда было не дольше пятнадцати минут, но ведомые на расстрел пленники от страха еле-еле переставляли ноги. Тот, кто пришёл без рюкзака, кажется, даже всхлипывал.
— Всё, Валёк, дальше не ходи, — остановил Воевода младшего у последнего коттеджа. — Не стоит тебе этого видеть.
Приятель молча кивнул и остался на границе, а Олег с Серым повели воров дальше, до начала длинного луга, упиравшегося в дымчато-синий хвойный лес.
— Итак, условия следующие, — Олег приготовился снимать удавки. — Считаю до трёх, и вы бежите вперёд. Повезёт до деревьев добраться — благодарите боженьку.
— Только это вряд ли, — обнадёжил Серый. — У меня КМС по стрельбе.
— Готовы? Пять секунд форы. Раз, два… три!
Пленники, которым так никто и не удосужился развязать руки, перепуганными зайцами рванули к спасительному лесу. Олег заливисто засвистел им вслед, а его друг плавно вскинул ружьё — бах! бах! Перезарядка, ба-бах! из обоих стволов. Один беглец упал, и это придало второму совсем уж спринтерскую прыть. Он ведь не знал, что приятель банально запнулся о травяную кочку.
Наконец, воры скрылись среди еловых стволов.
— Холостыми стрелял? — уточнил Воевода.
— Конечно. Никита Гаврилович других не держит. Хотя, я бы с удовольствием пальнул по ушлёпкам солью.
— Да ладно. Они и так обосраться пару раз успели. Пошли, там Валюха, наверное, волнуется.

Валюха встретил приятелей сияющим от восторга взглядом.
— Я с чердака всё видел! Круто вы их, прямо, как в кино!
— Ты тоже неплохо выступил, — Олег одобрительно хлопнул товарища по плечу. — Могилу копать! До такого даже я не додумался бы.
— Славная шутка, — Серый довольно улыбался полному успеху предприятия. — Теперь они до конца жизни сюда ходить зарекутся и прочей «синеве» зарок передадут.
— Это верно, — согласился Воевода. — Слушайте, не знаю, как у вас, но у меня от приключений просто зверский аппетит разыгрался. Пообедаем?

***

Пообедали, поработали и к закату с удивлением поняли, что осталась всего лишь пара незначительных доделок. Следовательно, ничего не мешало звонить и заказывать машину часов на одиннадцать завтрашнего утра.
— Трое из ларца, — вспомнил Олег давнюю характеристику. — Надо будет тебя, Валёк, в последнем семестре к нам выписать: шикарная бригада получится.
— Доживи сначала до его последнего семестра — не разделил Серый наполеоновские планы приятеля. — Вдруг тебе надоест тебе к тому времени мартышкой по стремянкам лазить? Уйдёшь в начальники, а какая тогда бригада?

После ужина на столе появился литровая бумажная коробка с надписью «Изабелла» и изображением виноградной грозди.
— Трофей, — гордо представил её Воевода. — Видимо, наши знакомцы-бегуны собирались отмечать успешное завершение дела.
Серый повертел добычу в руках.
— Олежа, ты всерьёз собрался это употреблять? Оно же натуральная «червивка».
— Вообще-то, я хотел предложить забацать из него глинтвейн. Как раз половина сивухи выпарится.
— Прикольно! Ни разу такого не пробовал, — простодушно обрадовался Валюха, не подозревая, как только что свёл на нет любые возражения известного поборника трезвости. Тайное Олегово средство манипуляции лучшим другом опять сработало на сто процентов.
— Ладно, будет вам глинтвейн, — смирился Серый. — Но распивать пойдём на пляж.
— Почему?
— Потому что полнолуние.

Где-то между лодочным сараем и раздевалкой однозначно существовал портал в сказочное измерение. Потому как не бывает в человеческой реальности такой огромной, янтарно-жёлтой луны, под лучами которой лес на противоположном берегу кажется мастерски вырезанной из чёрной бумаги аппликацией.
Друзья снова сидели на облюбованной лавочке и снова задумчиво передавали друг другу крышку-кружку верного термоса.
— Знаете, я, походу, падающую звезду видел, — нарушил Олег уютное молчание.
— Искать пойдём? — лениво спросил Серый.
— Не, это на тот берег надо.
— Можно лодку из сарая выгнать.
— В другой раз. Жалко, я не сообразил желание загадать.
— А я загадал, — мечтательно откликнулся Валентин.
— И какое? Если не секрет, — тут же поправился любопытный Воевода.
— Посмотреть, как вы целуетесь.
Ещё чуть-чуть, и глинтвейн оказался бы не в, а на Олеговом животе.
— Так, Валюхе больше не наливать, — и вообще, надо от греха подальше вернуть кружку Серому.
— Почему? — не понял тишайший из омутов. — Ты же нас видел? Мне вот тоже интересно.
— И не заревнуешь? — недоверчиво сощурился Олег. — Ни на капельку?
— Нет. Зачем ревновать, когда я вас обоих люблю?
Разговор неумолимо скатывался в полный сюрреализм.
— Серёга, — жалобно позвал Воевода, — ты-то чего молчишь? Нам тут под видом непристойного предложения в любви признаются.
— Я не спроста молчу. Я наслаждаюсь.
— Чем?
— Диалогом.
— У меня с вами крыша поедет, — Олег сжал виски. — Захотел винца попить, на свою голову. Может, ты тоже выдашь, будто любишь нас обоих?
— Сложный вопрос. Понятие «любишь» такая размытая штука… Наверное, наиболее правдиво будет сказать, что вы оба глубоко отпечатаны в моих душе и сердце.
«По-моему, это второе признание», — эх, был бы он вправе ответить, замкнуть круг. Знал бы, что назовёт переживаемое верным словом, что не ошибётся вновь, что не нанесёт обиды ещё двоим важным для него людям.
— Торопыга ты, Олег-царевич.
— Есть маленько. Но вы согласны подождать?
— Конечно, — Валентин по-кошачьи щурился на свет сестрицы-Луны. — Конечно, мы будем ждать. Столько, сколько потребуется.

Они вернулись в коттедж, однако сказка не пожелала остаться на ночном берегу. Лунным лучом, струйкой морозного воздуха через открытую на проветривание форточку скользнула она в человеческое жилище, играючи превратив обыкновенный деревянный домик в затерянную посреди заповедной чащи избушку. Винным хмелем в крови задурманила разум, убаюкала совесть и вместо «Спокойной ночи» дёрнула Олега будто в шутку спросить: — Ну что, Волчара, будем Валентиново желание исполнять?
— Раз звезда упала, значит, будем, — на полном серьёзе отреагировал друг.
Пожалуй, если захотеть, то можно было бы пойти на попятный, и его бы поняли правильно. Но пресловутый характер не допустил даже мысли об отступлении.

Этот поцелуй не был исследовательским проектом или попыткой выразить невыразимое. Он стал тем, чем, собственно, и являются поцелуи: способом донести свои чувства до особенного, близкого человека. Неспешная ласка с привкусом мёда и специй. Она закончилась, ведь даже в сказках всё рано или поздно заканчивается, однако оттиском на мраморных плитах памяти оставила тепло и нежность губ, мягкость прощального прикосновения пальцев к щеке, дымку неги в серых глазах. Как бы не было тяжело, но Олег отстранился первым. Перевёл взгляд на человека, столь неосмотрительного загадавшего желание падающей звезде, да так и не задал вопрос, доволен ли тот качеством исполнения.

Глазищи у Валентина: двойное солнечное затмение. А уж какие черти крутят водовороты в бездонных омутах зрачков — о том лучше вообще не задумываться.
— Ладно, пойду, — Олег прочистил горло, — обойду периметр на всякий случай. Через часок вернусь.
— Периметр? — недоуменно нахмурился Валя. — Зачем? Я… мне казалось, ты останешься с нами. Потому что, ну, сегодня можно.
— Оставайся, — тихо подтвердил Серый. — Такая уж это ночь, — и последний оплот благоразумия рухнул, как шаткий карточный домик.

За лесами, за морями, за высокими горами, в тридевятом царстве, тридесятом государстве жил да был славный витязь, могучий богатырь Олег-царевич. Были у него супруга Настасья-краса, длинная коса и дочка-лапочка Елена Прекрасная. И вот случилось однажды Олегу-царевичу охотиться на нехоженых тропах в заповедном лесу, и попал он в оборот к тамошней нечистой силе. Пленили его объятиями жаркими да губами жадными — не вырваться, не сбежать. В какой иной сказке взяла бы верная супруга железный посох, обула бы железные сапоги, а в котомку положила бы железный хлеб и, пройдя сто дорог, вызволила супруга ненаглядного. Только наша история печальней будет: сколько сапог не истопчи, посохов не сотри, а хлебов не сгрызи — не вернуть тебе мужа, Настасья-краса. По своей свободной воле остался он в дикой чаще заповедного леса, с теми, кого выбрал сам.

— Я вот думаю: если Олег — царевич, Серый — Волк, то я кем получаюсь?
— Котом. Котофеем Захарычем.
Валентин щекотно фыркнул Олегу под ключицы.
— А что? Хорошее имя, тебе подходит, — поддержал Серый придумку друга.
— Ну, если оба так считаете, тогда я согласен, — новонаречённый Котофей вздохнул с таким счастьем, словно только что исполнилась его самая заветная мечта.
Дрёма настойчиво предлагала гасить настенный светильник, но для спокойного сна Олегу требовалось уточнить один немаловажный момент.
— Валь?
— М?
— Ты серьезно говорил про «любишь»? Или это шуточки подогретого вина?
— Люблю. Правда, чуть-чуть по-разному, но иначе, думаю, и не получится: вы же сами по себе разные.
— Логично, — хотя логика у него далеко не банальная. — Слушайте, давайте я к себе на кресло уползу. Удобней будет.
— Кому? — поинтересовался Серый.
— Вам.
— Нам удобно, не переживай. И мне кажется, что тебе тоже.
— Уговорили, черти языкастые, — Олег сильнее притянул к себе Валентина, памятуя о бессознательных страхах младшего. Пусть этой ночью отдыхает бестревожно.
— Выключаю свет? — Серый был ближе всех к тусклому жёлтому ночнику.
— Угу.
— Выключай.
Щелчок, комната погрузилась во мрак, которому лишь узкая серебряная щель между штор не позволила стать совсем кромешным.
— Спокойной ночи, — кто из троих это сказал? Кто подумал?
— Приятных снов.

«Неужто привиделось?» — разочарование как рукой сняло остатки сладкого утреннего сна. Олег зашевелился и тут понял, что под боком у него лежит кто-то тёплый, на редкость компактно свернувшийся калачиком, отчего из-под одеяла выглядывает одна лишь русая макушка. «Было», — потому как вот он, Валя-Котофей, Серый же, скорее всего, по обыкновению ушёл бегать в предрассветном лесу.
Предположение подтвердила тонко скрипнувшая половица в коридоре, а потом дверь в комнату бесшумно приоткрылась.
«Спит?» — взглядом спросил возникший на пороге Серёга.
«Без задних лап», — хорошо, что не вслух: такой нежности Олег в жизни за собой не помнил.
— Неправда, я уже проснулся, — пробормотал из-под одеяла сонный голос.
— Ну, прости, сразу не разобрал, — шутливо повинился Воевода. — Только если ты проснулся, то давай вставать. Пока Серый всё самое вкусное на завтрак не съел.
— А «вкусное» — это что?
Олег вопросительно посмотрел на шеф-повара.
— Оладьи, — тот откровенно любовался ими обоими.
— Оладушки, — довольно протянул Валентин. — С мёдом, да?
— Да.
— И чай?
— Обязательно.
— Здорово-то как! — Валя, наконец, выбрался из-под одеяла. Солнечно улыбнулся любимым друзьям: — Доброе утро!

Редкое утро, хорошее утро с завтраком на речном берегу, с разговорами почти без слов, с пьянящим ощущением «здесь и сейчас». «Я запомню, — думал Олег, наблюдая за подъезжающей „буханкой“, — до мельчайшей подробности запомню эти сутки. Пусть в городе они покажутся мороком, навеянной полной луной сказкой — неважно. И в сказке можно черпать силы, когда становится совсем туго».
— Смотрите! — радостно закричал остроглазый Валентин, указывая на подпрыгивающую на кочках просёлка машину. — Там, в кабине, овчарка!

Глава семнадцатая, в которой все куда-то переезжают

Честность — лучшая политика.
Б. Франклин

Мало что способно сделать возвращение домой столь же чудесным, как выбежавшая тебя встречать золотоволосая красавица двух с половиной лет от роду.
— Па-а-а!
— Здравствуй, маленькая! Как вы тут жили-поживали?
— Щё! — это значило «хорошо».
— Маму не огорчала?
Леночка отрицательно замотала головой.
— Ты не поверишь, как шёлковая была, — подтвердила стоявшая поодаль Настя.
Олег самодовольно улыбнулся про себя: фокус с обещанием подарка сработал по задуманному.
— Ну-с, значит, не зря для тебя зайчик из леса гостинец передал, — из кармана куртки появилась завёрнутая в золотую фольгу шоколадная шишка. — Держи.
Лена взяла сладость, покрутила в руках, зачем-то понюхала.
— Чик?
— Да, зайчик.
— Се!
— Серый? Разве он обещал тебе что-то привезти?
Дочка шумно вздохнула: нет, не обещал, но я так надеялась.
— Ох, Елена, — Олег спустил девчушку с рук на пол. — Темнишь ты, подруга. На, это тебе от Серого Волка, — из другого кармана возникла вторая шишка, только не съедобная, а обыкновенная, сосновая. Единственное отличие от шишек, водившихся в студгородке, заключалось в её необычно крупном размере и сильном хвойном аромате. Счастливая Леночка прижала оба подарка к груди и убежала с ними в комнату.
— Олег, вот зачем ты ей сейчас сладкое дал? Она же теперь обедать не станет, — укорила мужа Настя.
— После одной крохотной шоколадки? Глупости! — Воевода шагнул к супруге, обнял её за талию: — Здравствуй, лебёдушка.
— Здравствуй, — жена послушно подставила щёку для поцелуя. — Спасли мир и турбазу?
— Спасли. За это дорогое начальство выписало нам целых три дня выходных, поэтому если хочешь куда-то сходить…
— Я подумаю. Но пока у меня одно желание: чтобы ты сегодня поразвлекал Лену после обеда.
— Легко и непринуждённо, — печально признавать, только у Олега взаимопонимания с дочерью было в разы больше, чем с её мамой. — Кстати о птичках, обед у нас когда планируется?
— Через полчаса, — тут в комнате что-то громко зашипело, запахло горелой едой. — Ох! — хозяйка метнулась к плите, а хозяин наконец снял верхнюю одежду, разулся и отправился мыть руки.
— Елена! — возмущённый Настин крик прозвучал, когда Олег уже выходил из ванной. — Ты что творишь!
Ожидавшая его в комнате сюжетная композиция называлась «Мать отчитывает дочку». Оскорблённая в лучших чувствах Леночка сидела на ковре, отвернувшись от рассерженной родительницы, а та обвиняюще нависала над негодницей, держа в руках отобранную шоколадку.
— Нельзя брать в рот то, что облизывал кот! — Настя кипела гневом почти так же, как её кастрюли. — И вообще, котов сладостями не кормят!
Теперь Олег заметил третье действующее лицо — притаившегося под дочкиной кроваткой Джорджа. Ситуация прояснилась: добрая душа Леночка захотела поделиться вкусным со своим усатым другом и была поймана мамой с поличным.
— Олег! — похоже, он тоже в чём-то успел провиниться. — Где ты ходишь, я же просила тебя присмотреть за ребёнком!
За почти три года семейной жизни Воевода наизусть выучил нехитрое правило: видишь, что супруга психует, — дай ей перебеситься в одиночестве, исчезни куда-нибудь хотя бы на пять минут.
— Знаешь, Ленок, а пойдём-ка, пока обед готовится, воздухом подышим. Для улучшения аппетита, — Олег споро закутал дочку в сдёрнутый с кровати плед-покрывало. Взял получившийся кокон на руки, ровным тоном проинформировал: — Настён, мы на балконе, — и ушёл на застеклённую лоджию.

Здесь, в студгородке, яркое сияние небес приглушила непонятно откуда взявшаяся дымка, отчего диск солнца сделался похожим лунный.
— Ты не обижайся на неё, — больше себе, чем Елене, сказал Олег. — Валюха, точнее его мама, говорит, скоро это закончится.
— Ва?
— Валя. Лен, нут-ка повтори: Ва-ля.
— М, — девочка наморщила носик. Зачем повторять, если и так понятно, о ком спрашивают? Интереснее другое: — Се! — она почти ткнула в глаз отцу сосновой шишкой, которую по-прежнему таскала с собой.
— Хочешь знать, где он её раздобыл?
— А! — «Да!».
— Ну, слушай. За горами, за долами растёт посреди густого леса, в самой-самой его волшебной части огромная сосна…
Олег плёл небылицу за небылицей, придумывая для подарка эпический ореол «Шишки Вселенского Порядка, Гармонии и Всего Такого». История постепенно отвлекла его от обиды на несправедливый упрёк жены, поэтому, когда за спиной открылась балконная дверь, он чувствовал себя готовым к нормальному общению.
— И что, всё на самом деле случилось именно так? — Насте было стыдно за свой срыв, и она прикрывала неловкость лёгкой насмешкой.
— Сам я при этом не присутствовал, — невозмутимо ответствовал Олег. — Можешь Серёгу спросить, если захочешь.
Жена состроила скептическое лицо: стану я ещё глупостями как серьезными вещами интересоваться! — и огласила причину своего появления на лоджии: — Обед на столе.
— Хорошо, мы идём. Ленок, может, отложишь шишку, пока будешь кушать?
— Не! — дочка на всякий случай спрятала гостинец в складках пледа. Настя поджала губы, однако чувство вины не позволило ей попытаться отобрать сокровище силой.

Леночка не расставалась с подарком до самого вечера, даже купаться и спать пожелала вместе с ним.
— Шишка Вселенского Порядка, Гармонии и Всего Такого, — фыркнула супруга, поудобнее устраивая голову на плече уже лежавшего в кровати мужа. — Сказочники вы с Серым.
— Какие есть, — ответ прозвучал немного грубо из-за вдруг припомнившейся дневной обиды. К счастью, Настя не обратила внимания на несоответствующий тон.
— А по правде, откуда шишка? — мирно полюбопытствовала она.
— Серёга утром с пробежки притащил, — Олег поторопился свернуть навевающий лишние воспоминания разговор: — Спокойной ночи.
— И тебе.
Снов ему не снилось, как, впрочем, всегда, когда он ночевал в кругу семьи.

***

Беличье колесо «дом-работа-дом-универ-дом» крутилось с такой скоростью, что только успевай конечности переставлять. После Нового года Борисыч обещал затишье среди заказчиков, и Олег всерьёз намеревался посвятить освободившееся время диссертации. Общую канву они с Серым уже успели обговорить, а местами даже записать; теперь требовалось собрать черновики в кучу и разделить их на два дополняющих друг друга исследования. Это была программа-минимум, а максимум — бонусом нарыть в имеющемся ворохе информации материалы, на основе которых Валёк будет писать диплом.

— Олег, напомни, о чём будет твоя диссертация? — спросила Настя в один из вечеров самого тёмного месяца года.
— О способах защиты электроники от жёсткого электромагнитного излучения.
— Это же космос, я права?
— Права. Ещё военные и местами атомка.
— Однако, — жена скормила зазевавшейся Леночке очередную ложку каши. Дочь сморщилась, но под многозначительным отцовским взглядом плеваться едой не стала. — Ты действительно что-то новое придумал?
— Придумали. Мы с Серёгой. Насколько оно новое и годное — пока не понятно, до конкретных расчетов всё никак руки не дойдут. Тут ещё декан когда-то обещал свести нас с толковыми ребятами из НИИ связи. Пора напомнить ему про эти слова.
— Здорово, — в сопровождавшем фразу вздохе звучала тайная зависть. — А у меня, кажется, мозги совсем заржавели.
— Ничего, скоро отправим Елену в садик, ты найдёшь работу, и всё восстановится.
— Да уж, отправим. Там везде очередь на пару лет вперёд. И вообще, кто меня возьмёт без стажа и с маленьким ребёнком?
— Настюх, — «тебе нужен план действий или повод для нытья?», — давай решать проблемы по мере их поступления. Ты хоть куда-нибудь на очередь встала?
Жена отчего-то напряглась: — Нет. Без прописки…
— Есть же временная.
— Мне некогда по детским садам мотаться. Бабушек-дедушек у нас под боком не имеется, ты дома только под вечер появляешься, а таскать с собой Елену я не хочу. Холодно, кругом все чихают-кашляют: один раз покатаешься с ней в маршрутке и потом месяц лечить будешь.
— Понятно, — ей просто захотелось поплакаться. В принципе, во время оно планируя семейную жизнь, Олег допускал вариант, когда супруга остаётся домохозяйкой. Однако теперь Настёне кровь из носу нужна нормальная работа, чтобы в крайнем случае она смогла самостоятельно обеспечить себя и дочь. «Надо обмозговать момент детсада. Блин, у кого бы проконсультироваться? Может, у Валюхиной мамы? Пускай город другой, конторы-то похожие», — новая проблема отозвалась в правый висок острым уколом мигрени. Чёрт, этого ещё не хватало.
— Спасибо за ужин, — Олег отодвинул тарелку, на дне которой плескалось немного супа. — Пойду, покурю.

В пачке осталось всего пять сигарет. Плохая новость, может не хватить до утра.
— Олег, — Настя вышла в лоджию в одном халатике. Плотно прикрыла дверь, намереваясь завести какой-то Важный Разговор. И почему именно сейчас, когда злые буравчики неспешно делают решето из его черепной коробки?
— Замёрзнешь ведь, — Воевода накинул на плечи жене свою специальную «курительную» куртку. — Что там Елена? Доела кашу?
— Доела, сейчас с Джорджем возится. Олег, я давно хочу спросить… Пожалуйста, ответь честно: ты меня ещё любишь?
Рубиновый огонёк на кончике недонесённой до губ никотиновой палочки мигнул и погас. «Честно». Если бы не мигрень, если бы не выглянувшая из-за туч полная луна, Олег бы солгал, даже не поморщившись.
— Нет, — спокойное, будничное слово, но Настя на миг задохнулась, как от обрушившегося сверху ведра ледяной воды.
— Разведёмся? — она постаралась задать второй вопрос также спокойно и буднично.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не из тех, кто сбегает от ответственности.
— Так ты, — собеседнице все-таки не хватило воздуха, — ты и женился, не любя?
— Да.
— Из-за ребёнка?
— Да.
— Я не верю, — пробормотала Настя. — Сколько я тебя знаю, ты бы ни при каких условиях не стал вешать на свою драгоценную шею ярмо отживших отношений. Ты всегда предпочитал рвать, а не смиряться.
Олег пожал плечами, вновь подкуривая сигарету: всё течёт, всё меняется. Я тоже изменился.
— Послушай, но как же нам теперь жить дальше?
— Дурацкий вопрос. По-твоему, что-то глобально изменилось?
— Да, — жена зло сощурилась. — Теперь я точно знаю: я тебе противна.
— Чушь. Я тебя не люблю, но ты всё равно близкий человек для меня. Мать моего ребенка, в конце концов.
— И на том спасибо, — супруга гордо повела плечами, стряхивая с них куртку. — Пойду купать Елену.
От сильного хлопка дверью задрожали стёкла лоджии.
«Сказал, да? Стало легче?» Возможно, стало. По крайне мере, в висках больше не высверливают отверстия тупой дрелью. «Не спеши радоваться. Она не простит тебе обмана нелюбви. Единичную измену, может, и простила бы, но отсутствие чувств — никогда».

Предсказание оказалось верным. В общении с мужем Настя сделалась холодна и лаконична, даже в неширокой супружеской постели умудряясь вести себя так, словно между ними лежал обоюдоострый меч. Зато на Леночку теперь выливались настоящие водопады ласки и заботы, чем, видимо, предполагалось усугубить Воеводино чувство вины. Провальный план, поскольку виновным в правде он себя не считал. Тем не менее, срочно требовался хороший совет.
— Я тут на днях фигню сделал, — с преувеличенной беспечностью начал Олег, подавая стоявшему на стремянке Серому обжимку. — Сказал Настюхе, что не люблю её.
— Просто сказал, не в запале?
— Просто.
— Плохо.
— Согласен.
Обжимку обменяли на пластиковый корпус щитка и отвёртку.
— Как реагирует?
— Сорокаградусным морозом.
— А дочка?
— Не поймёт, в чём дело. Но мы не ругаемся, поэтому сильного стресса вроде бы нет.
Друг закрутил последний винтик и спустился вниз. В молчании принялся собирать инструменты в пластиковый чемоданчик.
— Как думаешь, оттает? — вот оно, то самое, ради чего заводился разговор.
— Не знаю, Олежа. Но как есть точно не останется. Надо подумать.

Новый год супруга пожелала встречать в кругу своих родителей, о чём официальным тоном сообщила мужу за завтраком двадцать седьмого декабря.
— Ладно, поговорю с Борисычем о машине для вас, — Олег самым бессовестным образом игнорировал сковавшую их отношения вечную мерзлоту. — Думаю, «Соболя» на полдня он сможет выделить.
— Мы поедем автобусом, — королева в изгнании, ни дать не взять.
— Анастасия, не дури. До каких чисел ты туда собралась?
— До февраля.
— Вот видишь. И ты полагаешь, будто на себе унесёшь месячный запас вещей?
Настя сжала рот в тончайшую нить, но разумных возражений найти не смогла.
— Ты здесь останешься? — вынужденно поинтересовалась она.
— На Новый год? Нет, тоже к родителям поеду. У отца день рождения первого, если помнишь.
— Значит ты…
— Я предполагал отмечать с вами, — Воевода прервал обвинение. — Но раз так получается, то проведаю своих. Больше года только по телефону общаемся.
Было заметно, что жене хотелось разругаться вдрызг, однако она мужественно справилась с искушением, уронив короткое «Понятно».

Тридцатого Олег погрузил в рабочий «Соболь» две собранные супругой огромные сумки, усадил Настю с Леночкой в хорошо протопленный салон, напоследок ещё раз наказав дочке быть умницей и слушаться маму, после чего лично закрыл дверь автомобиля. «Соболь» тронулся, коротко бибикнул, и Воевода поднял руку в ответном прощальном жесте. Это было подло, но он чувствовал себя заключённым, которого ненадолго выпустили под подписку о невыезде. «Завтра мне тоже в дорогу», — Олег поднял лицо к пасмурному, сулящему снегопад небу. Хорошо бы жена и дочь добрались до места без ненужных погодных явлений. Сколько им ехать, час? Через полтора надо будет позвонить: обиженная Настя вполне могла пропустить мимо ушей просьбу обязательно сообщить о прибытии. «Завтра я буду на родине, а второго, как обычно, вернусь. Матушка расстроится, жалко, но работа…». В кармане куртки заиграл телефон, отчего в первую секунду Воеводу бросило в холодный пот: неужели что-то случилось с машиной? Они же ещё толком отъехать не успели. К счастью, на экранчике светилась надпись «Серый», и Олег, выдохнув, нажал «Ответить».
— Здорово, Серёга.
— И ты не чихай. Проводил?
— Только что.
— Ясно. Мне тут начальник позвонил: у нас каникулы до седьмого января.
— Ни фига себе!
— Аналогичного мнения. В общем, мы с Захаровым подумали и решили составить тебе компанию в поездке на родину. Числа этак до четвёртого, пятого у него экзамен.
— Слушай, но это же полный крутяк, это… — Олег понял, что начинает гнать пургу, как экзальтированная девица. — Серёг, а билеты? — вдруг пришло ему в голову.
— Сейчас поедем на автовокзал. Вдруг повезёт, и у них как раз парочка завалялась?
— Я с вами, — Воевода уже широко шагал к выходу со двора семейного общежития. — Жду на перекрёстке.
— Договорились.

Всё-таки кто-то из них троих был зверским везунчиком. Два билета на последний рейс оказались сданными ровно за десять минут до того, как приятели подошли к окошкам касс.

***

Олег звонил жене каждый день, около обеда. Получал стандартную сухую сводку «Все здоровы, всё хорошо» и успокаивался. Но четвёртого числа Настя позвонила сама, попав ровно на тот момент, когда нагруженные сумками друзья неторопливо шагали на автостанцию.
Первым, что раздалось из динамика, стоило Воеводе снять трубку, стал отчаянный детский рёв.
— Всё-всё-всё, — Настин голос терялся в шуме, — сейчас папа с тобой поговорит, не плачь.
Рёв приблизился.
— Здравствуй, красавица моя! — Олегу самому пришлось порядком напрячь связки.
— Па-а-а!!!
— Что у тебя случилось, почему плачешь?
— У-у-у! — всхлип. — У-у-учиась!
— Я тоже соскучился, но я же не плачу. Давай и ты вытирай слёзы.
— Омой чу-у-у!
— Ленок, так нельзя. Бабушка с дедушкой обидятся, они вас очень давно не видели.
Всхлипы стали чаще.
— Олежа, дай я чуть-чуть с ней поговорю, — попросил Серёга. — Здравствуй, Елена.
— Се-е-ый!
— Серый, Серый. И Валя тоже здесь.
— Привет, Ленчик!
— Ва-а!
— Вот слышишь, мы все рядом. Не надо плакать, хорошо?
— Щё! — Леночка хлюпала носом, но отвечала решительно.
— Елена, твой папа совершенно прав: обижать дедушку и бабушку никак нельзя. И потом, мы сейчас тоже в гостях, как и вы, — Серый дипломатично умолчал о том, что через десять минут у них автобус обратно. — Поэтому давай пока сделаем так: мы будем каждый вечер звонить тебе перед сном и рассказывать сказки, а ты перестанешь расстраиваться. Согласна?
— Да! — слово прозвучало неожиданно ясно и твёрдо.
— Молодчина. Всё, передаю трубку твоему папе.
Олег взял сотовый: — Значит, мы с тобой договорились, да, Ленок? Ты хорошо себя ведёшь днём, а вечером слушаешь сказку.
— Да!
— Вот и замечательно. Дашь мне теперь с мамой поговорить?
Леночка засомневалась, но потом из динамика прозвучало благородное «На!», и мобильный заговорил Настиным голосом: — Олег, она с самого утра истерит, я просто не знала, что делать…
— Всё, Настён, всё, мы условились о сказке на ночь по телефону в обмен на хорошее поведение. Поэтому набери мне сегодня, когда её укладывать станешь.
— Ладно. Олег…
— Насть, у нас автобус подходит. Давай, до вечера.
— До вечера.
«Наверняка решит, будто я просто не захотел с ней разговаривать», — только транспорт и в самом деле подали на посадку. Пора загружать в багажник сумки с щедрыми родительскими гостинцами, однако прежде неплохо было бы прояснить кое-что.
— Серёга, Валёк у меня к вам вопрос личного характера. Вы какие детские сказки знаете?

Месяц разлуки не добавил тепла супружеским отношениям. Наоборот, список мужниных прегрешений пополнился очередным пунктом о чрезмерной любви дочери к нему. Кто знает, возможно, длительное проживание отдельно являлось своеобразной попыткой ослабить силу детской привязанности, только результат получился прямо противоположный.
Одним особенно неприятным февральским вечером Олег принёс в комнату 407/4 на три четверти пустую пачку сигарет, злой приступ мигрени и желание либо кого-нибудь убить, либо немедленно сдохнуть самому. Валентин был на лекциях, Серый вдумчиво изучал распечатки статей по теме диссертации, подкинутые ребятами из НИИ, в секции кто-то шумел водой и хлопал дверями — всё, как обычно в это время суток. И, как обычно, на то, чтобы с позором изгнать головную боль с её закадычной подругой отвратным настроением, хватило меньше десяти минут.
— Мне вот отчего-то кажется, — Воевода валялся на своей бывшей кровати, рассеянно разглядывая сетку второго яруса, — нам с ней было бы проще в квартире попросторнее. Хотя бы двухкомнатной. Но блин, как не посчитаю, съём жилья — натуральная чёрная дыра для семейного бюджета.
— Про ипотеку думал?
— Думал, конечно. Банки обзванивал: не дадут нам ни шиша. Доходы не те, плюс маленький ребёнок.
— Тогда у меня осталась последняя идея, — Серый отложил распечатки в сторону. — Купи им с Еленой отдельное жильё, а сам переезжай к нам.
Олег сел.
— Как там в мультике говорилось: «Чтобы купить что-нибудь нужное, надо сначала продать что-нибудь нужное»? Например, почку на чёрном рынке?
— Или квартиру, собственником которой я являюсь со второго курса.
— Серёга, — Олег изо всех сил старался говорить спокойно, — ты совсем с катушек съехал? Это же твой дом.
— Давно нет.
— Хорошо, тогда твоя страховка на всякий поганый жизненный случай.
— Верно сказал: моя страховка. И я могу распоряжаться ею по своему усмотрению.
— Дружище, — да что он несёт, какое «по своему усмотрению»! — ты прости, но я от тебя такой подарок не приму. Это не билетик на междугородний автобус.
— Давай не в подарок. Составим график выплат, будешь каждый месяц класть денежку на специальный счёт. Как в банке, только без процентов.
— Да с моими доходами, я тебе долг до второго пришествия выплачивать буду!
— Хоть до третьего, мне не срочно.
Вот же непрошибаемая личность!
— Серёг, ну зачем? Ладно бы я, тьфу-тьфу-тьфу, болен смертельно был или ещё что-нибудь серьёзное. А то — плохая атмосфера в семье, ерундистика какая!
— Затем, что стоимость трёхкомнатной квартиры не кажется мне чрезмерной платой за твоё душевное спокойствие и физическое здоровье.
— Здоровье? Ты про мигрени, что ли?
— Про мигрени, про сигареты, пачки которых тебе едва хватает на полтора дня, про ангину, которая вот-вот перерастёт в какую-нибудь гнойную дрянь. Психосоматика, слыхал про такое?
— Слыхал, — Воевода мрачно отвернулся. Он и сам чувствовал: предел прочности близок, ещё немного, и организм начнёт сыпаться. — Серёг, как ты не понимаешь, не могу я!
— Не понимаю. Олежа, ты — мой друг, за которого мне ни почки, ни печени, ни прочего ливера не жаль. Не говоря уж об абстракции, придуманной людьми для облегчения товарообмена между собой. Есть у меня квартира в загашнике, нет её — не суть важно. Обеспечить себя и близких я сумею при любом раскладе.
«Господи-боже, зеленоглазый мой, чем я настолько потрафил тебе, что в награду ты послал мне этого упрямца?»
— Подумай над моим предложением, ладно? Вариант в самом деле хорош.
— Ладно, — капитулировал Воевода. Он подумает, прикинет бухгалтерию, и если срок возврата суммы покажется более-менее реальным… Это ещё не свобода, это всего лишь тень, болотный огонёк, но как же хочется в него поверить!
— Я ведь обещал, что помогу, Олег-царевич, — Серый улыбался, чрезвычайно довольный найденным решением. Пожалуй, в последний раз такая улыбка освещала его лицо одним сказочным ноябрьским утром.
— Обещал, Волчара, — подтвердил Олег, вставая с кровати. — И коли пошла такая пьянка, то сегодня я вас с Валентином ужинаю. Заказывай меню.

***

Стоило ему сказать «Да» и на пару с лучшим другом составить экселевскую табличку выплат беспроцентной ссуды, как выяснилось совсем прекрасное: объявление о продаже квартиры выходило в печати чуть ли не с первого января. Более того, совсем недавно нашёлся покупатель, произведший благоприятное впечатление на подозрительную натуру тётушки Серого, которая взяла на себя роль риелтора. Таким образом, от Олега требовалось лишь найти жилище, удовлетворяющее его придирчивый вкус, согласовать выбор с женой — и дело в шляпе.
— Ну, дружище!..
Однако контрольный выстрел принадлежал группе поддержки в лице Валька, который похвастался:
— Я, кстати, сегодняшнюю газету купил! Посмотрим, что нам могут предложить?
— Посмотрим, — кивнул Воевода. И откуда только к нему могла прийти мысль, будто он стоит со своими бедами один на один? — Серёг, открывай карту. Будем и инфраструктуру сразу прикидывать.

Интенсивный поиск продлился три недели, чтобы, как под заказ, завершиться к Восьмому марта. Олег уговорил до сих пор отчуждённо державшуюся супругу на полдня оставить Лену с его друзьями, обосновав просьбу желанием сделать ей сюрприз.
Он подобрал двухкомнатное жильё в одном из старых районов города за смешную цену: владельцам срочно потребовались деньги. Третий этаж, зелёный двор, рядом садик, школа и парочка продуктовых — идеально для женщины с ребёнком.
— Ты хочешь купить нам квартиру? — Настя не верила своим ушам. — Но откуда у тебя деньги?
— Друг одолжил.
— Серый? Не знала, что у него в родне миллионеры.
Воевода воздержался от комментариев: Серёгино семейное положение к сути вопроса отношения не имело.
— А сам ты останешься в общежитии?
— Верно.
— Будешь к нам в гости ходить, получается.
— Да.
— Ясно, — жена подошла к окну, выглянула на улицу и вскользь поинтересовалась: — Как же зовут твою новую пассию?
— Нет никакой пассии, Анастасия, — «А про то, кто есть, лучше молчать рыбой в аквариуме». — Мне банально нужна свобода, в неволе я пухну и дохну. Извини.
— Ты удивишься, — криво улыбнулась супруга, — но я тебе верю. Всё-таки не зря мы знакомы сколько? Восемь лет?
— Практически. Тебе как, нравится квартира?
— Нравится, — впервые за последние месяцев она ответила ему как обычный человек, а не ледышка-Снегурочка.
— Тогда давай через пару дней съездим в строительный: выберешь обои, плитку в санузел, ну, и тому подобное. Я ещё думал сантехнику всю поменять, ты как считаешь?
— Я… — Настя водила кончиками пальцев по растрескавшейся краске подоконника, — я… Зачем мы всё сломали?
— Потому что оба — идиоты, как говорит Серый, — с горькой прямотой хмыкнул Олег. — Но третья попытка нам, боюсь, не светит.
Жена печально кивнула, быстро провела ладошкой по щекам: — Ладно, показывай, что ты запланировал здесь переделывать.

Оформление договора купли-продажи и куча связанных с ним проверок, очереди в паспортном столе на прописку, ремонт, работа, университет под завязку заняли март, апрель и почти половину мая. Все эти недели домашние видели отца и мужа только утром и вечером, сам же он думать забыл о перекурах, мигренях или ангине — времени еле-еле хватало на обязательную сказку на ночь для Леночки. В водовороте срочных дел выяснилось, зачем нужны планировщики и напоминания в сотовом телефоне, а ещё открылись поистине безграничные возможности человеческого организма. Порой Олегу казалось, будто у него под солнечным сплетением работает миниатюрная атомная станция, бесперебойно снабжающая энергией разум и мышцы.
— Знаешь, это почти оскорбительно, — однажды заметила Настя. — Даже когда ты меня добивался, то был менее целеустремлённым.
Воевода отговорился тем, что она просто не в курсе, как выглядела та ситуация изнутри, однако про себя сделал отметку: пора сбавлять обороты.

Естественно, на протяжении всего пути друзья были рядом. Прикрывали по рабочим и аспирантским делам, помогали с ремонтом, да что там — элементарно обеспечивали приятеля нормальной едой на обед, а порою и ужин. Взаимопонимание между ними достигло совсем уж экстрасенсорного уровня, когда к одному приходит очередная гениальная идея, а через минуту раздаётся звонок, и второй начинает рассказывать о том же самом.
— Нас с вами можно по телевизору показывать, — подшучивал Олег, на что товарищи лишь фыркали в унисон: подумаешь, чудо-чудное, диво-дивное.
— Всё закономерно, — втолковывал ему Серый. — Мы варимся в общем котле одинаковых вопросов и проблем, постоянно о них думаем, вот и случаются совпадения. Когда ситуация устаканится, «телепатия» исчезнет.
— Хотя, конечно, так, как сейчас, интереснее, — добавлял Валёк. Из него, кстати говоря, энергия била не меньшим фонтаном, чем из Олега. Но если последний пережигал в атомной топке предчувствие скорой свободы, то первый — радость от того, что может быть полезен важным для него людям.

И вот ремонт окончен, новая квартира отмыта до блеска, грузовая «газель» для завтрашнего переезда заказана. Часы неумолимо отсчитывают минуты, оставшиеся до очередного жизненного перелома, возможно, даже более важного, чем свадьба три с половиной года назад. Муж и жена стоят на застеклённой лоджии, окна которой сейчас распахнуты настежь. За стеной сладко спит их почти трехлетняя дочь, её покой чутко охраняет крупный чёрный кот с белыми «галстуком» и «носочками».
— По поводу денег не волнуйся: пока не начнёшь толком зарабатывать, я все расходы беру на себя. Да и потом тоже буду помогать. Как там с садиком?
— Пойдём в сентябре. Олег, я постараюсь найти на лето что-нибудь надомное. Не хочу всё лето сидеть у тебя на шее.
— Твоя воля. Думаю, первое время имеет смысл приходить к вам каждый вечер. Сказка, то да сё.
— Но мы же ей расскажем? Объясним?
— По крайне мере, попробуем.
Настя ёжится от прохладного воздуха майской ночи, и муж накидывает ей на плечи свою ветровку. Жест напоминает обоим начало истории разбегания, отчего становится неуютно.
— Значит, если бы не Лена, ты бы не женился?
— Нет. Прости.
— То есть нашей семейной жизни хватило ровно на одну осень?
«Меньше». — Да, где-то так.
— Ты сейчас до конца растоптал остатки моей самооценки.
— Брось. Оба виноваты одинаково.
— И третьей попытки?..
— Не будет. Я заработал острую идиосинкразию на брак.
— Однако с разводом мы всё равно ждём Елениных восемнадцати?
— Насть, я против отчима при живом отце для моей несовершеннолетней дочери. Не поджимай губы, мачеха ей так же не угрожает.
— Неужели планируешь холостяковать до конца жизни?
— Планирую.
— Сколько женщин станут меня ненавидеть. Приятно.
— Ох, Анастасия, к чему этот сарказм?
— Ни к чему. Всё, я баиньки.
— Иди.
— Будешь курить?
— Вряд ли. У меня теперь психологический пунктик на сигареты похлеще, чем у Серёги на алкоголь. Спокойной ночи.
— Вежливый намёк на окончание разговора? Тогда тебе тоже снов без кошмаров.
Балконная дверь закрывается почти бесшумно.
— Итак, я на финишной прямой, — говорит Олег тонкому серпику новорожденного месяца. Тот молчит, однако в кармане джинсов коротко тренькает СМС-ка. Воевода тепло улыбается: он совершенно точно знает и автора сообщения, и текст послания.
«Ложись-ка спать, Олег-царевич. Утро вечера мудренее».

***

Переезд не зря сравнивают с пожаром. Пускай львиная доля вещей уже давным-давно собрана, распихать по сумкам остатки в цейтноте перед приездом машины — та ещё нервная встряска. Полчаса на погрузку, сорок минут дороги по пробкам, полчаса на выгрузку. И вишенка на торте: разложить всё привезённое на новом месте. Дело значительно упростило то, что Леночку с Жориком оставили на попечение Валентина, а заботу об обеде взял на себя Серый. Он честно отработал грузчиком, однако после уехал с машиной в студгородок, оставив новосёлам пирог с горбушей, зеленью и сыром, термос крепкого чая и большую сладкую ватрушку.
— Вот теперь я прекрасно понимаю, почему ты спокойно относишься к перспективам вечно холостой жизни, — заметила Настя, доедая последний кусочек выпечки.
— Будто ты раньше не знала, как Серёга готовит.
— Ну, я не думала, что он, ко всему прочему, и пироги печёт.
— Просто с дрожжевым тестом возиться не любит, а так моя матушка его в своё время хорошо выучила.
— Мне жутко хочется услышать эту историю в подробностях.
— В другой раз, Настюх. Когда со временем посвободней будет.

За особами высокой важности — Еленой и Джорджем — Воевода съездил на такси. Дочери квартира понравилась сразу: столько места для игр, почти как у бабушки с дедушкой. Кот же, наоборот, к новому жилью остался равнодушен, формально обежал комнаты и запросился на улицу. То ли захотел познакомиться с окрестностями и их обитателями, то ли вообще собрался чесать обратно в общежитие на своих четырёх.
Как было уговорено, Олег прочитал дочке сказку, которых теперь помнил немало, дождался, пока ребёнок сладко засопит в кроватке, и тихо вышел из спальни в прихожую.
— Поехал? — Настю выдавали лишь крепко сцепленные в замок пальцы.
— Да. Позвоню завтра с утра — узнать, как ночь прошла. Ну, и вечером тоже ждите.
— Ужинать будешь?
— Скорее нет, чем да. Я предупрежу.
— Ладно, — ей страшно хотелось что-то добавить, только слова всё не шли с языка.
— Спокойной ночи, Настюх, — Олег аккуратно коснулся губами жениной щеки. — Не забудь закрыть обе двери.
— Спокойной ночи. Не забуду.
Воевода задержался на лестничной клетке до тех пор, пока не услышал два щелчка замков, и лишь тогда заспешил по ступенькам вниз.

Майская ночь была прекрасна, как бывает прекрасна только первая майская ночь после сотворения мира. Черёмуховый воздух пьянил не хуже шампанского, редкая маршрутка подошла почти сразу — шёлковая нить жизни вновь заскользила сквозь пальцы с лёгкостью прежних, беспечных лет. Студенческий городок, естественно, не спал: половина одиннадцатого, детское время. Окна общежития светились разными оттенками янтаря, и то самое окно было в их числе.
Четыреста седьмая секция встретила своего блудного старосту звуками стрельбы и взрывов из первой комнаты, жители которой азартно резались в очередную компьютерную игрушку, и невнятным бормотанием кинофильма из второй. Олег бросил короткий взгляд на запястье: ещё час на шум у соседей имеется, а потом пусть пеняют на себя. «Расслабились, небось, без твёрдого руководства», — подходя к двери с цифрой «четыре» и привинченным под ней жёстким диском, он думал о чём угодно, кроме главного. Потому как отлично помнил Валентинов совет: порой мыслительная деятельность только мешает.
— Здорово, други! Приютите сиротинушку годиков этак на шестьдесят-семьдесят?

Эпилог, который случится десять лет спустя

Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец.
телепередача «В гостях у сказки»

Проснуться утром первого выходного дня после трёх недель работы без роздыха — удовольствие, понятное очень немногим. И пускай за окном ноябрь: солнце в узкие окошки бьёт совсем весеннее. «Интересно, сколько сейчас времени?» — вопрос, напрямую связанный с едой, а потому далеко не праздный. Олег прислушался к звукам старого дома, стоявшего на отшибе деревеньки-пригорода. Душ не шумит, зато со стороны кухни доносится негромкое позвякивание — значит, друзья давно вернулись с пробежки и занимаются завтраком. Можно ещё чуть-чуть поваляться, пока не засвистит чайник.
Олег с удовольствием вытянулся по диагонали. Подгрёб соседнюю подушку, уткнулся носом в наволочку: можжевельник или корица? Не разберёшь, слишком тесно переплелись запахи. Ну и ладно, получившийся аромат тоже весьма неплох, особенно тем, что напоминает сразу об обоих друзьях-любимых. Странное определение, только он сто лет назад перестал забивать себе голову — как бы помягче выразиться — необычностью их отношений. Счастье, знаете ли, не считает нужным согласовывать своё присутствие с моральным кодексом текущего периода развития человеческой цивилизации.
«Эк ты загнул, приятель!» — «Стараюсь. Не зря же доцента восемь лет назад получил».

Если вернуться от рассуждений о высоком к более низменным материям, то можно вспомнить, например, историю этой кровати. Она, а точнее матрас два на два с половиной метра с вставками из кокосовой койры, стал первым Олеговым приобретением в их собственное, не съёмное жилище.
— Олежа, ты не обижайся, но это попахивает гигантоманией, — прокомментировал тогда Серый занявшую почти всю спальню покупку. — Ты хотя бы примерно представляешь себе, зачем оно такое нужно?
Олега спас Валентин, которого не спрашивали, но который мечтательно пробормотал вслух: — Представляю.
Воевода в некотором смущении кашлянул и с напускной небрежностью кивнул в сторону младшенького: — Вот он представляет, все вопросы к нему, — завершив дискуссию самым блестящим образом.
Валюха, кстати сказать, за прошедшие годы почти не изменился. В том смысле, что как был тихим омутом, так им и остался. Только Олег решал, будто пересчитал всех его чертей и каждому бирочку на хвост повесил, как Валя умудрялся выкинуть очередное коленце. «Но, с другой стороны, примерно во время последнего переезда четыре года назад он перестал скручиваться во сне брошенным котёнком. Значит, мы с Серёгой наконец-то вытравили это его злобное тараканище».
По дому пронёсся тоненький свист чайника: всё, подъём.
— Утро доброе, — однозначно постановил Олег, заходя в большую комнату. Помещение являлось одновременно и столовой, и гостиной, поскольку примыкавшая к ней кухонька могла служить исключительно местом для приготовления пищи.
— Никто и не спорит, — согласился колдующий над плитой Серый. — Выспался?
— На сегодня да. Валёк где?
— Живность во дворе кормит, — «живностью» был спасённый год назад пёс Лохматыч, которого местная шантрапа хотела «запустить в космос» на самодельной ракете.
— Поня-ятно, — протянул Олег, заглядывая другу через плечо и одновременно приобнимая его чуть пониже талии. — А что у нас на завтрак?
— Сырники. Олежа, следи за конечностями.
— Какими такими конечностями? — невинно поинтересовался Воевода, чья правая ладонь сползла совсем неприлично низко.
— Вот этими, — Серёга цепко перехватил приятеля за левое запястье, не позволив тайком утянуть с большой тарелки готовый сырник.
— Ну и ладно, — обиделся Олег. — Ну и уйду.
— Кофе готовить? — Серому любые надуманные обидки лучшего друга всегда были водой с гуся. — Аккуратнее там с кнопкой на кофеварке: я её вчера отремонтировал не до конца.
— Учту.
В сенях раздались шаги, и в комнату вошёл третий житель дома. Точнее, первой в дверь проскользнула беременная кошка Жоржетта, а следом за ней уже объявился защитник всякой четвероногой твари Валя Захаров.
— Доброе утро!
— Доброе, — и какое Олегу дело до погоды за окном, когда рядом обитает персональное солнце? — Что там твой зверь?
— Здоров, доволен, передаёт горячий привет, — Валентин отправился мыть руки после общения со «зверем», а Жоржетта вежливо уселась в выделенном для неё уголке рядом со своей мисочкой.
— Молока тебе, Жоржи? — Серый отставил сковороду с огня. — Погоди, сейчас тёплого налью.
— Я для неё вчера булку оставлял, посмотри в хлебнице, — внёс бариста свою лепту в кошачий завтрак. Размоченный в молоке белый хлеб был любимой едой миниатюрной чёрной кошечки. Месяц назад она сама пришла к дому друзей и с первого взгляда влюбила в себя неравнодушного к тёмной масти Валентина. Серёга, как всегда, без оговорок принял пожелание любимого, отчего Олегу осталось лишь смиренно понадеяться, что кошка, в отличие от кота, не начнёт чересчур борзо качать права. Жоржетта действительно оказалась дамой воспитанной и деликатной, а когда обнаружилось её скорое материнство, то даже равнодушный к зверью Воевода начал оказывать ей некоторые знаки внимания.
Между тем, Валёк закончил с водными процедурами и вернулся в комнату.
— Вот скажи мне, Валюха, — цепочка вызванных кошкой ассоциаций напомнила Олегу один вопрос, который он давно хотел задать, — зачем нужно было поступать в политех и заканчивать радиотехнический с красным дипломом, если ты сейчас получаешь вторую вышку ветеринара?
— То есть как, зачем? — удивился сервировавший стол Валя. — Красный диплом — чтобы кинескоп с четвёртого этажа бахнуть. А политех — чтобы вас встретить.
— Логично, да, Олежа? — улыбнулся Серый, водружая в центр стола блюдо с высокой горой золотистых сырников.
— Логично, — три кофейные чашки придали натюрморту совершенную законченность. — Приятного аппетита?
— Приятного! — в один голос согласились друзья.

— У кого какие планы на день? — Олег не торопился доедать последний сырник, растягивая удовольствие.
— У меня только продукты, — первым ответил Серый. — Рынок, магазины — как обычно. Если кому-то нужно в город, то могу подкинуть.
— Мне нужно, — кивнул Воевода. — Настюха вчера звонила: что-то они с Еленой опять не поделили. «Здравствуй, переходный возраст» называется. Поеду мирить.
— Они из-за стрижки поссорились, — приподнял Валентин завесу тайны. — Лена снова заговорила о том, что хочет обрезать косы, а Настя против.
— Ты откуда такие подробности знаешь? — удивился отец и муж, впервые слышавший подоплеку истории.
— Мы с твоей дочкой договаривались сегодня в приют ехать, помогать. Только она после вчерашнего под домашним арестом.
— «В приют» — это к бездомным кошкам-собакам, куда вы на прошлой неделе катались?
— Да. Жаль, что в этот раз я один буду: Лене там очень понравилось.
— Помню-помню. Она мне потом все уши прожужжала, как хочет стать волонтёром, — Олег ненадолго задумался. — Ладно, тогда план таков. Выезжаем все вместе, сначала завозим Валентина в приют, потом Серёга высаживает меня у Настюхи и едет затариваться. К тому времени, когда он освободится, я восстановлю мир в семье, мы с дочерью снова упадём ему на хвост и присоединимся к благородной компании спасателей зверья. Предложения, корректировки?
— У меня отсутствуют, — Серый разделил остатки сырников по тарелкам друзей.
— У меня тоже, — Валёк без промедления переложил треть добавки скромничающему шеф-повару.
— Отлично, план принят единогласно, — резюмировал Воевода, так же отделяя часть от своей порции. — А вот следующий мой вопрос, Серёга, будет к тебе персонально. Скажи, если утром нас потчуют сырниками, то означает ли это, что поздний вечер прошёл весьма, м-м, увлекательно?
Бинго! Впервые за двадцать с копейками лет ему удалось смутить Серого. Чуть-чуть, едва заметным румянцем на скулах, но удалось!
— Означает, — друг сам понял свой прокол, однако делать вид «Да вам показалось!» не стал.
— Надо почаще повторять, — Валентин сощурил глазищи на манер блаженствующей над опустевшей мисочкой Жоржетты. Вот теперь порозовели оба его сотрапезника, припомнив отдельные детали увлекательно проведённого позднего вечера.
— К-хм, — Олег встал из-за стола. — Чья там сегодня очередь посуду мыть?
— Твоя, — отозвался Серый.
— Тогда приносите чашки-тарелки к мойке, — пусть это выглядело откровенным бегством, другой способ быстро перевести воображение в мирный режим Воеводе в голову не пришёл.

Солнечный свет придал невзрачной кухоньке радостный, уютный вид. Ударившая в стальное дно раковины струя воды запустила по стенам и шкафам стайку лукавых зайчиков, всё норовивших прыгнуть в глаза. На заднем фоне что-то негромко мурлыкал под нос вытирающий стол Валентин, Серый принёс последнюю грязную посуду и остался рядом — расставлять отмытые тарелки по местам.
— Серёг, как на счёт дёрнуть завтра на рыбалку? С ранья, так сказать?
— Одним днём, но подальше?
— Угу. Чтобы сотовый сеть не ловил.
— Боитесь, на работу вызовут, товарищ и.о. главного конструктора?
— Боюсь, товарищ инженер-электроник первой категории.
— Без проблем, дёрнем. Ты конкретное место задумал или так, свободный поиск?
— Конкретное. Помнишь, водила генерального сдал пароли-явки секретного лесного озерка?
— Мы куда-то собираемся? — с любопытством вклинился в разговор закончивший уборку Валёк.
— Ага, русалкам хвосты крутить. У тебя же завтрашний день свободен?
— Целиком и полностью!
— Отлично, — Олег в предвкушении хрустнул костяшками пальцев. — Ох, и славное приключение нам предстоит, други! Нюхом чую.