Голод

Переводчик:  Protego Maxima

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/7544593

Автор оригинала: Eralk Fang (EralkFang), imochan, reserve

Номинация: Лучший перевод

Фандом: Star Wars

Бета:  Тунгусская Волчица

Число слов: 7132

Пейринг: Кайло Рен (Бен Соло) / Армитаж Хакс

Рейтинг: PG-13

Жанр: Fluff

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 3

Число просмотров: 1137

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Раз за разом, возвращаясь с задания, Кайло привозит Хаксу дары. Ни один из них толком не знает, что это значит.

Примечания: поцелуи, кормление с рук, облизывание, фрукты, сочный флирт, пугающий Кайло Рен, сексуальное напряжение, космические подарки, увлечённые натуралисты

Родиной кровавого плода является вторая планета системы Торулкан — точнее, две её экосистемы. В первой — той, что расположена южнее, — пуническое дерево выбрасывает множество низко расположенных ветвей, образуя пышные заросли вдоль береговой линии и возле русел рек. Плоды созревают в начале лета и достигают шести-семи дюймов в диаметре, приобретая насыщенный пурпурно-красный цвет и глянцевый блеск. Во время сбора урожая достаточно несильно потянуть плод: если он окончательно созрел, то сам упадёт вам в руку. Можно разрезать кожуру острым ножом, или, если хватает практики, открыть плод искусным скручивающим движением. Внутри, между плотными, горькими на вкус белыми перегородками, скрываются собранные в друзы зёрна — именно им кровавый плод обязан своим названием: тёмно-красные, полупрозрачные, цветом и блеском они напоминают грубо обработанные драгоценные камни. Зёрна достают пальцами или с помощью ложки и едят целиком. Мякоть должна быть плотной, но упругой, и подаваться под зубами перед тем как, лопнув, наполнить рот острым и сладким соком, оставляющим послевкусие меди или соли.
Другие названия фрукта: кровавое яблоко, отрада глаз, сердце любовника.

***

На рабочем столе генерала Хакса всегда не более пяти предметов. Справа лежит консоль управления данными, в удобном футляре покоится серебряный стилус (подарок отца по случаю первого повышения), слева ютится крохотная подставка, способная проецировать голографические изображения наиболее значимых планет. Рядом с ней находится небольшая прямоугольная папка для документов из флимсипласта. Единственное послабление себе — бережно хранимый рядом с консолью миниатюрный бонсай.

На этот раз привычный порядок нарушен: когда Хакс заходит в кабинет, он неожиданно замечает на столе шестой предмет. Обёртка из простой коричневой бумаги скрадывает очертания, но он, кажется, круглый. К сожалению, к нему также прилагается Кайло Рен, который только что прибыл с задания.

Хакс глядит на эту картину с выстраданной невозмутимостью — качество, которое он, благодаря Рену, довёл до совершенства, — и вздыхает.

— Только не говорите мне, — просит он, глядя куда-то за плечо Рена, — что вы опять вернулись с человеческими останками.

— Черепа вам понравились, — угрюмо отвечает тот.

— Потому что это были просто кости, а не... — Хакс вздрагивает. — Сердца же выглядели омерзительно.

— Это не сердце, — Рен, не снимая шлема, кивком указывает на небольшой свёрток. — Откройте.

Одно из кресел для посетителей само по себе отодвигается от стола, и Хакс чувствует, как что-то подталкивает его в спину: так Рен в своей неподражаемой манере поторапливает его сесть. «Колдовские штучки», — Хакс взмахивает рукой, словно так его можно прогнать, и садится.

— Давайте же, — говорит Рен. Свёрток слегка вздрагивает.

Хакс с трудом подавляет желание закатить глаза и берёт его. Предмет не крупнее мячика для фазбола, довольно тяжёлый, как раз помещается в ладони. Хакс начинает разворачивать бумагу, зная, что Рен наблюдает за ним: даже шлем не может скрыть пронзительного взгляда. Уже не в первый раз Хакс задаётся вопросом, что скрывается под маской, что за омерзительное лицо Кайло Рен так усердно пытается спрятать. Большую часть того времени, что они знакомы, Хакс вообще был уверен, что Кайло не человек: под слоями одежды угадывался мужской силуэт, но веяло от него чем-то потусторонним и жутким. Рен вообще мог быть оживлённым трупом. Трупом, который принёс ему подарок.

Под обёрточной бумагой оказывается шар роскошного красного цвета, с вкраплениями багрового там, где остались вмятины. На месте плодоножки небольшое углубление. Кожура твёрдая, глянцево-блестящая.

— Что это? — спрашивает Хакс, поднимая взгляд на Рена, привычно прислонившегося к стене. Тот протягивает руку к предмету и забирает его.

— Кровавый плод, — отвечает он и, не снимая перчаток, начинает перекатывать его в ладонях, словно пытается найти в нём недостатки. — Редкость. Там, откуда я родом, он высоко ценится и считается символом праведности.

— То есть он съедобен?

— Да, генерал, он съедобен.

Сглотнуть у Хакса почему-то получается с трудом. Возможно, он предпочёл бы сердце.

— Это лучше сердца, — говорит Рен, и из-под маски доносится слабый механический смешок. Очевидно, он только что бесцеремонно залез Хаксу в голову.

И прежде чем Хакс успевает высказаться о неумении уважать границы, Рен отвлекает его: неожиданно подходит ближе, держа фрукт вровень с лицом Хакса. Тот заворожённо смотрит, как Рен впивается большими пальцами в кожуру, погружает их глубже, тянет — и плод раскрывается с непристойным влажным звуком. В неровном разломе видны мясистые ярко-багряные зёрна, уютно угнездившиеся в белой мякоти. Соблазнительные зёрнышки так плотно прилегают друг к другу, что образовывали бы идеальный холмик — но несколько штук выпали, когда Рен разрывал фрукт, и теперь поблёскивают на чёрной коже его перчаток.

— О! — выдыхает Хакс, не отводя глаз.

— Попробуйте, — говорит Рен, чуть опуская руки в безмолвном приглашении: — Но ешьте только красные зерна. Белые горчат.

Хакс медленно стягивает перчатки, с опасливым любопытством разглядывая странный фрукт и его соблазнительное содержимое. Он никогда не придавал особого значения еде, ставя практичность выше чувственного опыта и удовольствию предпочитая удобство. Большую часть сознательной жизни он питался стандартными пайками, лапшой быстрого приготовления и безвкусным кафом, изредка, когда кожа приобретала нездоровый анемичный оттенок, позволял себе стейк из банты. Он не может припомнить, когда в последний раз получал что-то подобное: съедобное, пульсирующее жизнью, — но не наделенное разумом.

— Даже выглядит почти как сердце, — говорит Хакс и протягивает сложенную горстью руку робко, словно ребёнок, которому обещали конфету.

— Действительно, — в голосе Рена слышится веселье, когда он кладёт несколько сочных зёрнышек на обнажённую ладонь Хакса. На кожу тут же капает сок.

— Нерастраченную жажду крови нужно утолять. Хотя бы так, раз уж вы нечасто бываете на полях сражений.

Предвкушение Хакса неожиданно велико — настолько, что он не сразу успевает отреагировать на завуалированное оскорбление, и вместо этого спрашивает:

— Их можно есть целиком?

— Да, — Рен говорит слегка сдавленно, со странной настойчивостью. — Не только можно, но и нужно. — Он кладёт разломленный фрукт на стол и нервно переминается с ноги на ногу.

Хакс опускает взгляд на ладонь, смотрит на крохотные алые зёрнышки. Задумывается, не раздавить ли одно между указательным и большим пальцами. Решает вовсе отклонить предложение, но Рен смотрит так сосредоточенно, что Хакс не находит в себе сил для отказа.

— Почему вы не съедите его сами?

Рен пожимает плечами:

— Не могу.

— Но...

— Просто попробуйте. Прошу вас, генерал.

Так и не избавившись от подозрений, Хакс берёт одно зёрнышко и подносит к губам. Когда он кладёт его в рот и перекатывает на языке, чувствуя тонкую кожицу и сочную мякоть, то готов руку отдать на отсечение, что дыхание Рена, слышное через вокодер, немного сбивается.

— Кусайте, — говорит Рен.

Хакс подчиняется. Прокусывает зерно, и рот наполняется соком, одновременно сладким и кислым. Потрясённый ощущениями, он прожёвывает до конца, чувствуя остатки мякоти на зубах. Жадно съедает ещё два зёрнышка, прижимая их языком к нёбу, пока те не лопаются. Только тогда он прожёвывает и глотает — и всё это время Рен не отводит от него глаз.

— Как на вкус?

Проглотив ещё три зёрнышка, Хакс наконец отвечает:

— Очень сладко. И... необычно.

— Необычно?

— Никогда прежде не пробовал ничего подобного.

— Отлично, — говорит Рен. — Это всё вам. Доедайте.

Хакс прищуривается, но, прежде чем успевает сказать хоть слово, Рен поворачивается и уходит. Хакс кладёт ещё зерно кровавого плода в рот и, аккуратно жуя, рассматривает разорванный пополам фрукт, оставленный на столе. И вправду похоже на сердце.

***

Глациарийские двустворчатые моллюски обитают в юго-западном полушарии главной планеты системы, ещё один подвид встречается на третьей луне. Живут преимущественно колониями, объединяющими от шести до семи дюжин особей, предпочитая селиться на сводах или колоннах ледниковых пещер. Тот их вид, который называют иногда устрицами, питается сахарными водорослями, обитающими в солёных водах, и является жизненно важным звеном чрезвычайно редкой и хрупкой экосистемы. Зрелый экземпляр размером равен ладони ребёнка, обладает продолговатой неровной раковиной; в окраске преобладают глубокий мраморно-синий и белый цвета. Достаточно несколько раз резко постучать пальцем по окостеневшей, покрытой выростами «шее» моллюска, чтобы его примитивная нервная система впала в ступор, и створки раковины открылись. Мясо моллюска розовое и сочное, довольно плотное, с хорошо заметными красноватыми прожилками. Устриц употребляют в пищу как сырыми, так и приготовленными: вкус трудно определим, но сахарная водоросль придаёт мясу сладость, которую оттеняет острая нота соли. Аборигены высоко ценят полезные свойства моллюсков: если их выварить в травах, то полученный бульон обладает выраженными лечебными свойствами, сырые же устрицы, политые солёной водой, используются как средство, повышающее влечение.

***

Хакс возвращается в каюту глубокой ночью. Открывается дверь, и он, заходя, чувствует радостное облегчение, а уж шипение запирающего механизма за спиной оказывается и вовсе бальзамом для расшатанных нервов. Со-командующий (неуправляемый буян, который разрушает его корабль) вновь отбыл по приказу Верховного лидера Сноука, и Хакс чувствует себя неспокойно. Примерно так же неспокойно, как тогда, когда Рен стоит у него над душой.

Хакс ценит то время, когда Рена нет на корабле — время, когда можно спокойно передохнуть. Но вместе с этим его мучает растущее беспокойство о том, возвратится ли Рен вообще. Его приводит в замешательство странное чувство внизу живота, что-то вроде неослабевающего голода. Он ловит себя на том, что с пугающим постоянством думает о том, когда Рен вернётся, гадает, что ему привезут на этот раз. Избавиться от этих мыслей невозможно, как если бы его околдовали. Рена нет уже почти две недели, но заклятие всё не рассеивается.

Хакс успевает снять перчатки и расстегнуть воротничок рубашки, когда раздается звонок вызова, и он непостижимым образом знает, что в коридоре стоит Кайло Рен, как будто вызванный силой его мысли.

Он не сразу впускает Рена: остатки сдержанности не позволяют поступить иначе. Каким-то образом отношения между ними изменились, перестали быть такими, какими им следует быть. Тем не менее Хакс открывает дверь, и вслед за Реном в каюту врывается запах соли и моря, словно он, возвращаясь, захватил с собой океанский бриз.

Рен не удостаивает его приветствием, но Хакс замечает, что тот что-то принёс.

Ручка контейнера — ведёрка? — сверкает на руке Рена, в то время как сам сосуд покачивается у его бедра. Когда Рен замирает возле низкого столика, который стоит между парой кресел в приёмной, Хакс держится позади. Те немногочисленные сувениры, которые Рен привозил из миссий прежде, всегда были небольшими, как правило, яркими, упакованными очень просто. Особенно запомнился один раз, когда Рен открыл сладкое тягучее вино и молча смотрел, как Хакс выпил примерно четверть бутылки — а потом поспешно извинился и вышел. Хакс продолжил тогда напиваться в одиночку.

Ведро — это что-то новенькое.

— Не беспокойтесь, — наконец говорит Рен, держа ведёрко между ладонями. — То, что в нём лежит, не кусается.

— Я не беспокоюсь, — отвечает Хакс, заставляя себя подойти поближе.

— Конечно.

— Я не беспокоюсь!

Рен пожимает гигантским плечом, а потом с грохотом выворачивает весь свой улов прямо на несчастный столик.

Хакс вздрагивает.

— Их только что выловили в Баннионийском море, — Рен широким жестом указывает на это.

«Ну и запах», — думает Хакс.

Рен кивает головой, указывая на своё подношение так, будто ждёт, что Хакс рассыплется в благодарностях:

— Свежайшие, — говорит он.

Хакс против воли кривит губы: неприятно видеть ледяное крошево, которое Рен опрокинул на принадлежащий ему стол.

— Вы принесли мне гальку. Мокрую гальку.

— Это не галька, — Рен издаёт неопределённый низкий звук. — Моллюски. Дары моря. — Откуда-то из недр своего плаща он достаёт небольшой нож с заострённым кончиком, и Хакс отступает на шаг. — Их ещё называют устрицами.

Рен подхватывает блестящего моллюска, отряхивает и протягивает Хаксу, а потом берёт одного и себе. Теперь Хакс видит, что фестончатые края створок не смыкаются полностью, они поднимаются и опадают, как океанские волны. Тёмно-серая поверхность кое-где отливает зеленовато-белым и пронизана радужной синевой. Он вертит раковину в руках, скользит кончиками пальцев по влажным краям. Рен отбирает у него широкое плоское нечто, подносит нож к спинной стороне и вставляет его кончик в еле заметный стык между верхней и нижней створкой.

И Хакс, возможно, слишком увлечён зрелищем.

— Она ещё живая, — говорит Рен. — Нужно рассечь замковые мышцы. Смотрите.

Он уверенно вонзает нож, и Хакс слышит, как кончик лезвия скребёт по раковине. Слышит, как живая плоть расходится под ножом с влажным чмоканием. Он невольно имитирует звук, втягивая слюну, только чтобы ещё раз его услышать. Затем нож, вероятно, задевает нужную мышцу, скрепляющую створки, раздаётся негромкий щелчок, и Рен снимает верхнюю часть раковины.

По телу Хакса пробегает дрожь, а желудок будто делает сальто. Но у него не получается толком ничего разглядеть, пока нож не проворачивается внутри моллюска, и Рен не показывает Хаксу результат своего труда. Его вниманию предложена заключенная в перламутровую чашу розоватая мякоть, пронизанная бордовыми прожилками и окружённая серебристой водой. Смотреть на неё даже немного неловко: так великолепно, так бесстыдно выставлено напоказ её нутро — то, что должно быть ото всех скрыто. Она кристально чиста, но Хакс не может избавиться от мысли, что в этой картине есть что-то... непристойное.

— Вам лучше сесть, — говорит Рен, и Хакс устраивается на подлокотнике обитого плюшем кресла.

Рен подходит ближе, почти касаясь массивными бёдрами куда более узких бёдер Хакса. От него пахнет лесным пожаром и пряным ароматом тела. Хакс улавливает в запахе Рена и влажные ноты его подношения, острые и чистые, — это неожиданно. А вот солёный приморский запах, который он принёс с собой, вполне ожидаем.

— После ледяного вина с Явина это шаг назад, — говорит Хакс.

— У моллюсков есть свои достоинства. Их ещё не касалась ничья рука — чего нельзя сказать о гроздьях винограда.

Хакс поджимает губы и хмыкает.

— Откройте рот, — говорит Рен. — Откиньте голову. — Он подносит край раковины ко рту Хакса, прижимая гладкую кожу перчатки к его подбородку.

— Рен, не нуж... — начинает Хакс, сам толком не понимая, против чего он возражает.

— Ш-ш-ш, о края можно пораниться, так что молчите. Не вздумайте кусать.

Хакс послушно открывает рот. Он чувствует на языке солёную влагу, когда Рен поднимает раковину и наклоняет к его губам так, чтобы её содержимое вытекло.

— Если глотать медленно, можно почувствовать в горле её пульсацию, — говорит Рен, когда крупная, прохладная, сочная устрица соскальзывает на язык Хакса. Кажется, что рот переполнен её скользкой, странной на вкус мякотью.

— Глотайте, — поощряет Рен. — Если понравится, следующую попробуйте прожевать.

Хакс заставляет себя сглотнуть, с трудом подавляя рвотный позыв, когда устрица стекает в гортань. Глаза начинают слезиться, и он вскидывает руку к горлу, обхватывая ладонью кадык. Ему кажется, что там пульсирует моллюск — но, возможно, это просто биение пульса.

— О звёзды, — говорит он, всё ещё чувствуя её.

— Как на вкус? — спрашивает Рен, придвигаясь ближе.

— Как море, насколько я его помню. Неукротимое, но знакомое.

Рен наклоняется, и Хакс напрягается, опасаясь возможного прикосновения, но тот всего лишь берёт ещё одну устрицу и подносит к ней нож.

— Я больше не хочу, — говорит Хакс.

— Прожуйте вот эту, — нож царапает раковину, — иначе настоящий вкус не узнать. — Рен подаёт ему устрицу.

— Давайте же, — говорит он и снова утвердительно кивает шлемом: уже известный способ показать, что иного выбора нет.

Хакс бросает на него убийственный взгляд и приоткрывает губы.

***

Рен приносит ему смоквы — пухлые мешочки, набитые алыми и золотистыми семенами, которые просыпаются на язык, когда шкурка плода подаётся под зубами. Он приносит изысканные копчёности — прозрачные розовые завитки, от которых на белой бумаге и пальцах Хакса остаются масляные следы, а губы лоснятся, сохраняя вкус соли и кожи. Потом приходит черёд жёлтых тыкв — жемчужин дивной окраски, повисших на тонких плетях, — они остро пахнут свежей травой и оставляют на языке яркий ореховый привкус. Потом появляются сладкие креветки, их окраска навевает воспоминания о закатных лучах солнца, пробивающихся сквозь тяжёлые тучи. Нужно погрузить большие пальцы в панцирь на животе (где он тоньше) и разломить резким движением, чтобы высосать влажную блестящую мякоть оттуда и из головы, будто бы склонённой в молитве. После Хакс облизывает пальцы (так не принято, но Рен, кажется, не против). Затем ему приносят странный обсидианово-чёрный клубень размером примерно с кулак. Рен серебряным ножом пластает его на тонкие, как крыло бабочки, ломтики, которые дождём проливаются на горячее растопленное масло — и комната наполняется запахом плесневелой земли, мокрой кожи, жаркого дыхания, а в животе разгорается запретное чувство, названия которому не подобрать.

Ему приносят это и многое другое, всё в строгом соответствии со сложившимся ритуалом. Его направляют — он ест. Его кормят. Рен смотрит, но никогда не участвует в трапезе.

***

Яшмовый орех встречается в основном на материнской планете Балозорианский системы, в подлеске гористых местностей, где собирается плотными гроздьями на кустовых зарослях. Одревесневшие лозы выпускают тёмно-зелёные листья, а в конце сезона туманов, при благоприятном сочетании тени, света и влажности, раскрываются пятилепестные бледные бутоны, которые быстро отцветают. Кожура полностью сформированного яшмового ореха светло-зелёная, гладкая и настолько твёрдая, что её невозможно прокусить, пробить камнем или разрезать ножом. По мере созревания фрукт вырастает до 8 сантиметров в диаметре, а внешняя оболочка истончается, становится шероховатой, покрывается пятнами и буреет, приобретая глубокий оттенок киновари. Кожура легко снимается, открывая бледно-розовую, переливчатую, восхитительно упругую мякоть со сладким цветочным запахом. Она хранит в себе тёмный секрет, блестящий пример защитной адаптации: гладкое, круглое, глянцево-чёрное семя, окруженное тончайшей прозрачной плёнкой. Если её повредить, то семя, соприкоснувшись с открытой кожей, языком или губами, выделит мощный нейротоксин — для млекопитающего контакт с ним в 90-95% случаев закончится смертельным исходом. По этой причине местная фауна предпочитает обходить яшмовый орех стороной, единственное исключение — клубневая крыса: чрезвычайно развитая парасимпатическая нервная система и бронированная морда служат ей надёжной защитой. Тем не менее приготовленный должным образом яшмовый орех можно употреблять в пищу — он вызывает лёгкую эйфорию, природа которой до конца не ясна: она в равной степени может быть следствием остаточного влияния токсина или же психологической реакцией на саму возможность обыграть смерть.


***

Рен отбыл на пять дней: на этот раз к размытому, неясному пятну света на звёздных картах. Приказ, по мнению Хакса, был сформулирован расплывчато, и понять его мог только посвящённый. Вместо простого и определённого «подавить бунт» или «обеспечить порядок на маршрутах поставки топлива» — «были голоса» и «ты знаешь, что искать».

А вот Хакс не знает. Он чувствует, как ширится пропасть между их целями, которые, как предполагалось, должны быть общими. Когда они покидают переговорную, что-то искрит в воздухе: что-то новое, не до конца оформившееся. Голос Сноука наполняет голову, как густой туман, и планы ведения раскопок на мёртвой ледяной планете, над которой они кружат, жгут карман шинели. Рен сейчас улетит, и Хакс чувствует в горле дрожащий комок восхищения и страха.

Когда выдаётся свободная минутка, Хакс замечает, что начинает представлять себе, как Рен тихо крадётся по ночному рынку на какой-нибудь планете, ворует с прилавков драгоценные фрукты, пригоршнями стягивает пряные коренья, словно испорченный мальчишка, и набивает ими карманы и рукава. Как грабит грузовые корабли. Как переступает через истекающее кровью тело неудачливого контрабандиста, чтобы похитить золото виноградных гроздей, съедобные бутоны цветов или же связку богатых железом океанических водорослей. А потом приносит их генералу.

Ему и в голову не приходит, что Кайло Рен может платить за эти сокровища — сама идея слишком обыденна, слишком похожа на его собственное скудное представление о том, как следует оказывать... он и сам толком не знает, что. «Понять бы ещё, какое удовольствие в этом находит Рен — было бы спокойнее, — думает он. — Что в его инопланетном мозге или кибернетическом разуме откликается на эту игру в добывание трофеев, срыв покровов, поглощения, наблюдения?»

Когда он наконец заходит в каюту, время успевает перевалить за шестую смену, а панель безопасности нахально подмигивает красным глазом. Как будто он и так не догадался, что Рен каким-то образом обошёл систему охраны и вошёл, не дожидаясь приглашения. Он никогда не верил в мистику, но иногда кажется, что Рен оставляет за собой шлейф из потревоженных молекул. Там, где он задерживается хоть ненадолго, кажется, что воздух дышит жаром и расплавленным металлом, как будто из него выкачали весь кислород.

Рен оказывается в его личных покоях: стоит, прислонившись к проёму двери, руки скрещены на широкой груди, а взгляд обращён к звёздам. Хакс мгновенно оглядывает комнату, ища взглядом подарок Рена. Тот меньше обычного: уходит несколько секунд на то, чтобы разглядеть маленький тёмно-коричневый свёрток на консоли. Хакс медленно идет вперёд, проводит кончиками пальцев по её гладкой непрозрачной поверхности, смотрит на небольшое странное подношение. Какие бы предметы там ни лежали, их четыре: круглые, неровные, размером с человеческий глаз.

— Вы рано вернулись, — говорит он, не поднимая взгляда.

— Вам понравится то, что я принёс, — отвечает Рен, опускает руки и делает большой шаг к столу.

«Нетерпеливый», — приходит непрошеная мысль.

— Неужели? — он притворяется, что не заинтересован. Аккуратно, палец за пальцем, стягивает перчатки и кладёт их на стол рядом с консолью. Тянется к ней, чтобы включить, перебраться в кресло и просмотреть отчёт, который приходит в конце смены, как будто собственное тело не вибрирует от ответного нетерпения, но из вокодера Рена доносится тяжёлое шипение, сердитый вдох.

— Вам понравится, — повторяет Рен. — Это кое-что необычное.

Хакс молчит. Искусно пряча интерес, смотрит на небольшие клубни, которые покоятся на столе: маленькие, непримечательные внешне, соединённые тонкой высохшей лозой. Тёмно-коричневые, с лёгким красноватым отливом, с бугристой грубой кожурой.

— Орехи, — замечает он.

— Фрукты, — поправляет Рен. Сжимает в кулак прежде расслабленную руку: — Вам же они нравятся.

— Не похоже на фрукты, — Хакс протягивает руку, слегка царапает покрытую наростами шероховатую кожуру. Подхватывает один «орех», сжимает между указательным и большим пальцами, поворачивает, внимательно изучая.

— Будьте осторожны, — трескуче и низко доносится из-под маски.

Хакс застывает, даже не заметив этого:

— Он опасен?

Рен не торопится отвечать. Снаружи доносится еле слышное равномерное гудение: дроид-уборщик или, может быть, шум воздушных фильтров.

— Да, отчасти, — наконец говорит Рен. — Садитесь.

Хакс вместо этого прислоняется к столу: не подчиняясь, но и не бросая открытый вызов. Откидывается назад, чувствуя, как край столешницы врезается в ноги, скрещивает лодыжки и берёт лозу.

— Отчасти, значит? — не отрывая от них взгляда, он опускает фрукты на ладонь. Рен делает ещё несколько шагов, оказавшись угрожающе близко к Хаксу, и поднимает руку так, словно собирается забрать их.

— Балозорианские яшмовые орехи, — говорит Рен. — Они ядовиты.

— Вы принесли мне отравленные фрукты, — говорит Хакс, кривя губы. — Вижу, правила игры изменились?

Из-под маски Рена доносится тяжёлый механический вздох. Хаксу кажется, что в нём слышится поровну веселья и недовольства. Как будто то, что скрывалось под шлемом, могло смеяться.

— Они не отравлены, — возражает Рен, протягивает было руку в перчатке к пальцам Хакса, которые аккуратно держат гроздь яшмовых орехов, но нерешительно замирает, не касаясь их:

— Ядовито только семя, оно внутри. Фрукт можно есть... если соблюдать осторожность.

Хакс бросает на него косой взгляд:

— Значит, есть шанс выжить?

— Верно.

— То есть вы предлагаете мне с ходу сыграть в мандалорианскую рулетку? А сами будете на это смотреть? — Он фыркает и едва не бросает оказавшиеся с подвохом фрукты обратно на стол:

— Пожалуй, я откажусь.

— Подождите.

Большая рука неожиданно обхватывает запястье Хакса там, где заканчивается рукав, чтобы удержать его. Хватка сильная, Хакс чувствует, как мышцы рефлекторно вздрагивают от неожиданного прикосновения. В груди что-то сжимается, но неприязни Хакс не чувствует, только становится труднее дышать. Орехи в руке как будто тяжелеют. Большой палец Рена лежит прямо на точке, где под кожей запястья бьётся пульс. Хакс сглатывает:

— Рен...

— Подождите, — повторяет Рен, теперь мягче. — Я покажу.

Один удар сердца стоит такая тишина, что Хакс слышит только уже знакомое жужжание вентиляции: тревожащее монотонное напоминание о том, что кроме них здесь никого нет, что между ними протянулось нечто зыбкое и ненадёжное.

— Покажете? — собственный голос кажется смущающе хриплым.

Рен отпускает запястье. Поднимает руки к шлему и нажимает на скрытые позади шлема фиксаторы — когда они с лёгким шипением открываются, пульс Хакса резко ускоряется.

Он сам толком не знает, что ожидал увидеть. На долю секунды все мысли разбегаются, перед глазами проносится череда образов, которые он раньше воображал себе: блестящие микросхемы, которые заменяют дроидам нервную систему; слюна, которая капает с острых клыков (не один, не два, а дюжина рядов), огромная пасть, ненасытная, как щупальца сарлакка; что-то бесформенное, неопределённое, изуродованное до неузнаваемости. Он воображал себе что угодно, но только не то, что открывается взгляду.

Роскошная упрямая нижняя губа. Крупный мягкий рот. Слегка искривлённый, с горбинкой, нос. Удлинённое бледное лицо, созвездия хаотично рассыпанных родинок над густой бровью, в уголке губ, на щеке и вдоль челюсти. Ранимое выражение больших карих глаз. Он молод, моложе даже, чем Хакс. Тревожаще милый и ужасно, чудовищно человечный.

Рен наклоняется, кладёт шлем на стол, рядом с бедром Хакса, выбивая на мгновение почву у него из-под ног: кажется, что был нарушен какой-то фундаментальный закон мироздания, если последние шесть недель его совершенно обычных губ касались деликатесы со всей галактики, в то время как этот безупречный рот, изогнутый словно лук, был спрятан под глупой маской.

— Вы паникуете, — замечает Рен. Когда у Хакса получается отвести глаза и перестать пялиться, он обнаруживает, что Рен прищурился и выглядит немного самодовольно.

— Я не панику...

Вообще-то Рен прав, самую малость. Хакс смотрит на лицо Рена, на ядовитые орехи, которые сжимает во влажной ладони, и чувствует себя так, будто его загнали в камеру с неплотно задраенным шлюзом, да еще и приставили к затылку бластер.

— Прекратите, — говорит Рен. — Смотрите.

Он тянется обеими руками к ладони Хакса. Правой рукой удерживает лозу, а левой скручивает черешок и отрывает. Плод поддаётся неожиданно легко. На ладони Рена он как будто съёживается и выглядит почему-то беззащитно, даже несмотря на то, что Хакс знает, как коварно его содержимое.

— Внимание, генерал, — говорит Рен.

Хакс жадно втягивает воздух, глядя, как Рен подносит яшмовый орех ко рту, приоткрывает губы и прикусывает кожицу фрукта. Хаксу кажется, что это его языка касается кожура, что он сам, а не Рен, вращает плод, стягивая шкурку и обнажая сочную блестящую мякоть.

Сок пачкает нижнюю губу Рена, стекает по подбородку. Он наконец полностью очищает плод — и завиток кожуры шлёпается на пол. Кожа перчаток влажно блестит на кончиках пальцев. Яшмовый орех, лишённый покрова, вызывает смутное беспокойство: наверное, тем, что подрагивающий бледно-розовый шарик нервным блеском напоминает человеческий глаз. Появляется тяжёлый цветочный запах, от него почти дурно.

Рен держит это на волоске от губ, и когда он начинает говорить, то Хаксу кажется, что его щеки касается дыхание, и по затылку пробегает горячая дрожь:

— А вот та самая часть, — произносит Рен и откусывает — осторожно, даже нежно — самый краешек мякоти. Он поднимает голову, яшмовый орех с тихим стоном распадается перед его губами, и между дольками фрукта открывается небольшое углубление, из которого Хаксу подмигивает крохотный чёрный глаз.

— Семя, — говорит Рен и вытягивает руку: нежная мякоть подрагивает там, где тончайшие перепонки соединяют дольки фрукта с сердцевиной.

— Вот оно. Касаться нельзя — ни ртом, ни зубами. Если нет перчаток, то руками трогать тоже нельзя. Есть можно только сам фрукт.

Остальное остаётся несказанным. Рен держит яшмовый орех слишком далеко. Ровно настолько, чтобы Хаксу пришлось потянуться навстречу и взять его, помня о предупреждении Рена. Перчатки лежат на столе. Он может надеть их, забрать из рук Рена истекающий соком надкушенный фрукт и съесть его самостоятельно. Никакого риска. Но это будет нечестно. Получается, он должен податься вперёд и взять угощение губами.

Хакс свободной рукой хватается за край стола, выпрямляется, с вызовом встречает взгляд Рена и открывает рот. Рен не двигается с места — так и остаётся стоять менее чем в футе от него, с протянутой рукой, на которой истекает соком яшмовый орех, пачкая перчатки и пол каюты.

Хакс задумчиво пробегает кончиком языка по зубам: решает, как лучше поступить. Он слегка склоняет голову набок, вытягивает шею, замирает на волосок от пальцев Рена и точно замечает тот миг, когда зрачки Рена расширяются; он слышит (пусть это и сложно из-за гудения очищаемого воздуха), как у Рена перехватывает дыхание. Фрукт касается зубов, рот наполняется сладостью. Костяшки пальцев Рена касаются кончика носа Хакса, так что он чувствует запах кожи и пота, откусывая кусочек плода и втягивая его в рот.

— Какой у него вкус? — шёпотом спрашивает Рен. Его голос без помех, создаваемых маской, кажется неуверенным.

— Сладкий, — отвечает Хакс, дожевав. — Почти как мёд. Но эта сладость обманчива.

— Обманчива, — эхом откликается Рен, как будто не совсем понимает, что говорит. Он смотрит слегка осоловело, и Хакс с отчаянием думает, что запах фрукта также может содержать незаметный наркотик: сладкий цветочный туман плывёт в воздухе, убаюкивая, и собственный язык кажется тяжёлым и распухшим:

— Будто ловушка, — он сглатывает, облизывает губы. Смотрит, как взгляд Рена опускается на его рот.

— Ещё.

— Что? — взгляд Рена остаётся рассеянным.

— Ещё, — повторяет он. Это приказ.

Ресницы Рена вздрагивают, взгляд становится сосредоточенным, зрачки сужаются, когда он встречается с Хаксом глазами.

— Тогда откройте рот, — говорит он.

Хакс снова наклоняется вперёд, щёки и заднюю часть шеи начинает покалывать теплом. Что-то жаркое цветком раскрывается в груди, отчего становится трудно дышать. Словно толстые ползучие корни проросли в него, сжимают бёдра, лодыжки и запястья, лишают подвижности и пугают. Оно разрастается в горле, горячее и едкое, словно яд, и Хаксу кажется, что оно смотрит на него из больших, тёмных, человеческих глаз. Даже когда он сглатывает, из груди змеёй ползёт вверх что-то пульсирующее и дерзкое. На языке словно распускаются цветы — вкус нежный, исчезающий. В гортань стекает горячая, со странным привкусом, слюна.

— Шкурку обязательно снимать зубами? — спрашивает Хакс.

— Нет, — отвечает Рен. Его подбородок всё ещё испачкан соком, губы блестят. За полоской зубов темнеет провал рта, и Хаксу на ум приходит — «ядовитая яма».

Рен тянется к ладони Хакса, на которой по-прежнему лежат яшмовые орехи, и отщипывает от грозди ещё один.

— Давайте, — говорит он и слегка прижимает округлый бок ореха к нижней губе Хакса. — Ваша очередь.

Их взгляды вновь скрещиваются. Хакс обнажает зубы.

***

Гранатовая слива, несомненно, является самым крупным косточковым фруктом среди видов, распространённых в системе Тиннел. Хотя одомашнена и привита она была в южных бассейнах Тиннел II, саженцы гранатовой сливы часто разводят в оранжереях и садах во всей системе, независимо от планеты. Тому есть три основные причины: дерево легко прививается, обладает чрезвычайно эффективной корневой системой и привлекательной ланцетовидной формой листвы. Хотя гранатовая слива, которая может вырастать до 10 метров, начинает плодоносить со дня весеннего равноденствия, урожай лучше всего собирать летом. Плод высочайшего качества удобно помещается в ладони, обладает кожурой тёмно-фиолетового цвета и упругой кисло-сладкой мякотью, полупрозрачной на просвет. Косточка должна быть неправильной формы, блестящей и чёрной. Любители гранатовой сливы обычно едят её сырой, кроме того, в силу климатических особенностей, из неё делают всевозможные домашние заготовки, не говоря о том, что огненное вино из гранатовой сливы очень популярно в неурожайные для винограда годы, которые в этой системе случаются часто.

Когда Рен возвращается с Тиннел IV, Хакс намерен его игнорировать. Да, именно так он и поступит, если Рен проберётся в его каюту глубокой ночью с каким-нибудь ещё подарком. Но вот на личном комме в начале цикла для сна загорается огонёк, и рука инстинктивно тянется открыть дверь. Он останавливается в последний момент, потрясённый тем, как быстро заведённый порядок вошёл у него в привычку.

Хакс решает не отвечать: пусть пострадает в тишине, перед тем как в ярости умчаться прочь. Но мысль о Рене в каюте кажется более приемлемой, чем размышления о том, не притаился ли он у двери с очередным странным угощением и не простоит ли там весь цикл сна.

Хакс раздражённо трёт лицо и откладывает датапад.

— Входите, — отрывисто командует он, отвечая на вызов комма.

Двери в его покои открываются с привычным шипением, и показывается Рен в полном облачении. Нет, он не с поля боя — прибыл довольно рано и уже успел подать полный отчёт Верховному лидеру Сноуку, прежде чем в полдень встретился с Хаксом, но от него всё ещё веет гневом и гордостью. Что бы он ни сделал, он выполнил работу хорошо.

И принёс Хаксу трофей.

Рен не задерживается у входа. Он в несколько широких шагов подходит к столу, и дверь с шипением закрывается. Рен кладёт очередной дар перед Хаксом, рядом с датападом. Ещё месяц назад Хакс смерил бы его высокомерным взглядом, одёрнул и восстановил бы на столе порядок.

Тем не менее сегодня ночью Хакс смотрит на Рена и чувствует неуверенность. Рен глядит ожидающе, совсем как прежде, будто ничего не изменилось, будто Хакс по-прежнему не знает, что скрыто под маской.

Хакс моргает, слегка трясёт головой, чтобы прояснить её, прежде чем обратить внимание на подарок. Загадочный предмет крупный, — размером примерно с два кулака, сложенных вместе, — круглый, небрежно завёрнут в коричневую бумагу. Хакс стягивает перчатки, аккуратно кладёт их на край стола и осторожно разворачивает обёртку.

Бумага пропиталась соком и прилипла там, где плод помялся. Кожица мягкая и бархатистая настолько, что фрукт кажется живым дышащим существом, хотя на нём и остался кусочек неаккуратно обломленного Реном черешка. Мысли Хакса тут же перескакивают на то, откуда этот плод, где он побывал. Должно быть, Рен принёс его с собой, бережно довёз на шаттле до «Финализатора», чтобы не повредить мякоть.

Хакс сглатывает. Теперь, когда фрукт открыт выхолощенному стерильному воздуху каюты, заметно, что он переспел: по сладкому, вызывающему лёгкое головокружение запаху. Рен может многое, но даже он не в силах остановить время.

Хакс спрашивает:

— Что это?

— Гранатовая слива, — отвечает Рен, и Хакс впервые может различить, где механические интонации, созданные вокодером, а где голос Рена — человеческий голос.

— Его так назвали из-за цвета. Не редкость в столице Вал Денн, но жители его очень любят.

Таков порядок. Но сегодня что-то меняется, поэтому Хакс медлит. Что-то переворачивается у него в желудке от одной мысли о том, что Рен будет смотреть, как он ест. Что будет облизывать губы под маской, пока Хакс будет вгрызаться в сочную мякоть гранатовой сливы. Пауза затягивается, и Рен наклоняет голову.

— Ешьте, — поторапливает он, как будто Хакс успел забыть, что нужно делать с пищей, принесённой в подарок.

Хакс рассматривает фрукт. Он может послушаться. Съесть гранатовую сливу. Описать её вкус и вес. Позволить Рену смотреть, а потом дать ему уйти, оставить то странное и тяжёлое между ними нетронутым, невысказанным, непознанным.

Вместо этого Хакс говорит:

— Я хочу, чтобы её съели вы.

Рен вскидывает голову так резко, что капюшон соскальзывает со шлема:

— Простите?

— Я хочу, чтобы её съели вы, — повторяет Хакс, на этот раз увереннее. Он резко вдыхает, чтобы успокоиться, откидывается на спинку кресла и смотрит невозмутимо и задумчиво прямо в визор шлема:

— Раз в нашем... соглашении нет ничего предосудительного, то позвольте оказать ответную любезность. Вы так щедры ко мне, лорд Рен, было бы чёрной неблагодарностью не отплатить вам тем же.

Рен молчит. Он молчит так долго, что Хакс начинает задумываться, не ответят ли ему прямым отказом, сочтя предложение оскорбительным, но Рен неожиданно резко кивает — он согласен. Руки в перчатках взлетают к шлему, и замки с громким шипением открываются. Он стаскивает шлем, встряхивает головой, откидывая волосы назад, и приглаживает их рукой.

Когда Хакс видит лицо Рена, то опять чувствует потрясение, хотя за последние несколько недель успел не раз его вспомнить. Оказалось, память обманчива: она сгладила черты, сделав их чересчур симметричными, смягчила скошенную линию челюсти и преуменьшила полноту спелых губ. Рен отвратителен. Рен прекрасен. Рен не похож ни на кого из тех, кого Хакс прежде встречал.

Рен твёрдо смотрит в глаза, кажется, ничуть не обеспокоенный тем, что стоит без маски, и впервые Хакс задаётся вопросом: считает ли Рен, что Хакс знал с самого начала, кто скрывался под ней? Эта мысль кажется невыносимой. Хакс снова сосредотачивается на сливе.

Кожица очень мягкая, значит, лучше убрать фрукт от датапада и консоли. Аккуратно подхватив лежащую на бумажке сливу, Хакс перекладывает её на тумбочку. Ближайшее кресло развёрнуто: он вчера освободил себе место, чтобы вытянуть ноги, потому что работа над вечерними отчётами грозила затянуться до утра. Хакс плавно садится в него и наклоняется вправо, чтобы дотянуться до тумбочки.

Он неожиданно понимает, что сливу нечем разрезать, но когда поднимает глаза, Рен уже стоит в шаге от него и протягивает рукояткой вперёд нож, который принёс для фруктов.

— Благодарю, — говорит Хакс, принимая его. Большой палец скользит между большим и указательным пальцами перчатки Рена, и кожу начинает покалывать.

Хакс сжимает губы, сосредоточившись на разрезании фрукта. Он очень осторожно ведёт ножом вдоль желобка, который делит плод пополам, и его осторожность вознаграждается, когда остриё будто бы натыкается на камень. Хакс поворачивает фрукт, окончательно разрезая, и откладывает нож, чтобы пальцами разделить его.

Рен прав, внутри слива похожа на гранат: глубокий фиолетовый цвет кожицы исчезает тем больше, чем ближе к сердцевине, сменяясь пылающими, огненными оттенками оранжевого и красного. Мякоть чуть просвечивает, как это бывает у цитрусовых. Она исходит соком, непристойно влажная, липкая. Хаксу несложно представить, каким насыщенным окажется вкус. Косточка не гладкая, а зазубренная и выглядит, как чёрный хрусталь.

Пьяняще-сладкий запах теперь, когда фрукт разрезан, становится ещё сильнее. Хакс вытаскивает косточку. Она с влажным чмоканьем поддаётся и становится ещё сильнее похожа на кристалл, особенно сейчас, когда на гранях играет свет. Хакс откладывает её в сторону, чтобы сохранить.

Сок гранатовой сливы оказывается более липким, чем он ожидал, так что Хакс вытирает пальцы о всё равно испорченную бумагу, прежде чем скинуть с себя китель. Он аккуратно вешает его на спинку кресла, подворачивает рукава рубашки, избегая смотреть Рену в глаза. Вновь берёт нож и нарезает сливу аккуратными ломтиками, которые ещё раз делит пополам. Бумага промокает насквозь там, куда он их кладёт.

Когда он заканчивает, то рывком возвращается в настоящее. Рен стоит на прежнем месте, маячит на почтительном расстоянии. Хакс поднимает глаза, неуверенный в том, как именно накормить Рена фруктом, но тот решает его сомнения, одним удивительно изящным движением опускаясь на колени.

***

Когда Хакса сжигал гнев или, как в течение последних нескольких недель, любопытство, он часто думал, что там Рену самое место — у его ног. Но сейчас Хакс, несмотря на подчинённую позу Рена, чувствует, что власти у него не прибавилось. Длинные тёмные волосы, обрамляющие лицо Рена, в сочетании с высоким воротником придают ему львиную стать. Он выглядит диким и опасным, как создание, которое опустилось на колени по собственной прихоти, а не благодаря искусству того, кто претендует на звание дрессировщика.

Хакс снова сглатывает. Открытую кожу начинает покалывать.

— Откройте рот, — говорит он, и Рен с прежним спокойствием послушно раскрывает губы, так что становятся видны и кривоватые зубы, и розовый язык.

Хакс берет правой рукой кусочек сливы и прижимает к губам Рена. Рен берёт ломтик зубами. Хакс смотрит, как тот медленно жуёт, а потом шумно глотает. Его неожиданно раздражает воротник Рена, он мешает увидеть движение кадыка.

— Как на вкус? — спрашивает Хакс.

— Ягодный. Сладкий, — отвечает Рен. — Но он не так сладок, как можно предположить из-за запаха. — Рен приподнимает подбородок и смотрит на стол, как бы говоря: «Ещё».

Хакс подчиняется. На этот раз Рен не берёт сливу зубами, поэтому приходится положить её ему на язык, так, что кончики пальцев прижимаются к кромке зубов. Губы Рена оказываются совсем близко к покрытым соком кончикам пальцев Хакса, очень мягкие, как он и предполагал. Рен жуёт и глотает, ни на секунду не отводя глаз.

— Какая она? — чуть тише спрашивает Хакс.

— Вязкая, — говорит Рен. — Сытная. — Он открывает рот для ещё одного ломтика. Хакс, так же глядя на него, тянется за следующим.

Хакс просто не может оторвать взгляд, пока кормит Рена. Он видел открытым только его лицо — но вдруг осознает Рена целиком и полностью, как живого человека из плоти и крови. Ощущает, как широки его плечи, как сильны руки, как соединяются их тела, когда пальцы Хакса погружаются во влажный рот. Сок гранатовой сливы поблёскивает на нижней губе Рена, там, где к ней прижимается мякоть фрукта. Рука Хакса становится скользкой и слегка липкой от неё же.

Хакс слышит только их сорванное дыхание и влажные звуки, которые издаёт Рен, когда жуёт, глотает и раскрывает губы. Словно бы издалека доносится гудение климат-контроля. Система исправна, но Хаксу всё равно жарко, как будто от кончиков пальцев, когда он вжимает их в жаждущий рот Рена, по всему телу разливается тепло.

Скоро — слишком скоро — слива заканчивается. Хакс кладёт последний кусочек в рот Рена и позволяет себе провести двумя влажными пальцами по его сомкнутым губам, пока тот жуёт и глотает. Рен облизывает губы, проходится языком по пальцам Хакса так, что перехватывает дыхание. Он хочет потянуться и взять другой ломтик, он хочет продолжать кормить Рена, задержаться в том странном напряжении, но...

— Слива закончилась, — выдыхает Хакс. Рен кивает, не отводя лица от руки Хакса. На одно ужасное мгновение кажется, что этим всё и ограничится.

Но только он отнимает руку, крепкие пальцы обхватывают запястье и прижимают его ладонь к щеке Рена. Не отводя глаз, тот слегка поворачивает голову и прижимается к коже губами. Хакс сглатывает, когда язык тщательно очищает его пальцы от сока сливы. Он коротко, жарко выдыхает, Рен скользит губами выше и втягивает два пальца в рот.

Там горячо и влажно, Рен старательно обсасывает фаланги пальцев Хакса, и тот не может удержать слабое гортанное удивлённое «ах». Рен выпускает средний и указательные пальцы Хакса, их место занимают безымянный и мизинец. Рука Хакса безвольно лежит в чужой руке, полностью подчиняясь. Хакс чувствует, как сердце тяжело стучит в груди, когда Рен принимается за большой палец.

Наконец Рен закрывает глаза, и Хаксу отчаянно хочется узнать, моргнул ли кто-то из них хоть раз с тех пор, как Рен опустился на колени. Когда объект его мыслей берёт в рот большой палец, Хакс, глядя на это, чувствует, как его захлёстывает желание. Он пытается прижать подушечку пальца к нижней губе Рена, хочет слегка надавить, увидеть её мягкую изнанку, но Рен уже отпустил его.

Хаксу следовало бы убрать руку, вытереть её насухо, — теперь, когда её так тщательно вылизали, — но Рен на этом не останавливается. Вместо этого он переворачивает руку Хакса ладонью вверх, склоняется над ней и медленно выцеловывает цепочку поцелуев вдоль длинных сухожилий от запястья до локтя. Мягкие губы и тёмные волосы ласкают бледную кожу Хакса. Рен придвигается ближе, и Хаксу кажется, что он вот-вот почувствует запах его тела на языке.

Хакс жаждет этого.

Он удивлённо стонет, когда Рен оставляет поцелуй на внутреннем сгибе локтя. Он хочет положить руку на затылок Рена, прижать его теснее, но в тот же миг, как пальцы погружаются в волосы Рена, тот подаётся назад и садится на пятки.

Они встречаются взглядами, глаза Рена блестят внимательно и алчно. Он словно держит на крючке какую-то очень уязвимую, изголодавшуюся часть души Хакса, но при этом не двигается. Он ждёт.

Ему не приходится ждать долго. Как заворожённый, Хакс начинает расстёгивать рубашку, не отрывая взгляда от Рена. Внимание Рена перескакивает на его шею, ямку в основании шеи, на ключицы, когда они показываются в вороте, но всегда возвращается к глазам Хакса.

То, что он предлагает Рену себя, должно его тревожить. Но не тревожит. Наоборот, это кажется смыслом всего ритуала, конечным пунктом, к которому они шли неуклонно, пусть и несколько неуклюже.

Хакс тянется к манжетам, расстёгивает их по одной, чтобы стянуть рукава, и рубашка соскальзывает на бёдра. Он остаётся в нательной майке, остро чувствуя, как открыты плечи. Кожа теплеет под голодным жаром взгляда Рена, несмотря на прохладу вентилированного воздуха.

Хакс, сглотнув, наклоняется вперёд. Он неудобно выворачивает руку и предлагает её, длинную и белую, как подношение. Прижимает запястье с просвечивающими под тонкой кожей голубоватыми венами к щеке Рена. Тот низко, тихо мурлычет, как огромная кошка, и поворачивает лицо к руке Хакса. Густые волосы мягко касаются предплечья, когда Рен подвигается, чтобы продолжить с того места, где он остановился.

Рен оставляет поцелуй на небольшом, но твёрдом бицепсе Хакса. Он целует открытым влажным ртом, и Хакс чувствует, как к коже прижимаются краешки кривоватых зубов.

«Я думал, они острее», — приходит глупая мысль, в то время как дыхание становится короче и резче. Рен поднимается выше по руке, оставляя за собой влажные следы. Когда Рен отодвигается, Хакс думает, что время наконец вышло, но тот задерживается лишь на мгновение, кивает головой, а потом жадно, открытым ртом целует его шею, царапая нежную кожу зубами.

Ещё месяц назад Хакс считал: Рен настолько нечеловек, что способен убивать, как зверь — вырывая врагу глотку зубами. Он глубоко выдыхает, так, что даже слышится стон. Голова начинает кружиться и кружится ещё сильнее, когда Рен отодвигается снова.

Хакс мгновение недоумевающе смотрит на Рена. Рен выглядит иначе: губы кажутся полнее, словно слегка опухли от поклонения, которое он воздавал руке Хакса. Напряжение между ними душит Хакса, парализует его.

А потом Рен ухмыляется.

Хакс сжимает в кулаке тунику Рена и тянет, с силой сталкивая их рты вместе. «Угол неудобный», — приходит глупая мысль: Рен выше, это он должен склоняться над Хаксом, а не Хакс над ним. Большие руки Рена опускаются на бёдра Хакса, поощряя его скользнуть рукой вверх по груди, отогнуть воротник и запустить пальцы в волосы Рена, слегка за них потянув.

Рен раскрывает губы и делится вкусом сливы. Он прав, запах обещал большую сладость. Но Хакс понимает, что не может вспомнить, как пахнет гранатовая слива: он слишком переполнен ароматом Рена, обжигающим, необычным и, несмотря ни на что — человеческим.

Рен мог бы подняться, вжать Хакса в кресло, поцеловать так, словно собирается съесть живьём — но не делает этого. Нет, Рен ведёт себя так, словно он сам — последнее изысканное блюдо, последний дар, принесённый к ногам Хакса в знак уважения и тайной страсти.

Левая рука Хакса расслаблено лежит на груди Рена, и Хаксу, к его удовольствию, позволено поворачивать голову Рена то так, то эдак, как ему удобно. Вкус гранатовой сливы постепенно слабеет, и остаётся только вкус поцелуя Рена.

Наконец Хакс вынужден оторваться, чтобы глотнуть прохладного воздуха. Но Рен по-прежнему рядом, прижимается так по-домашнему и так волнующе.

— Каков я на вкус? — спрашивает Рен.

— Лучше, чем я ожидал, — отвечает Хакс и наклоняет голову за ещё одним поцелуем, ловя довольный смешок Рена.

Комментарии

yisandra 2017-10-12 02:07:32 +0300

самый горячий фуд-кинк, что я читала

Protego Maxima 2017-10-12 10:22:14 +0300

Спасибо. Я и начала переводить этот фик потому, что он красиво написан. И очень волнующий при довольно низком рейтинге. Рада, что вам понравилось.