Золотой котенок

Автор:  Рин26

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Yuri!!! on Ice

Число слов: 6990

Пейринг: Отабек Алтын / Юрий Плисецкий

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Drama,Romance

Предупреждения: AU, Hurt/Comfort, POV

Год: 2017

Число просмотров: 712

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Две недели вдали от целого мира. Вдвоем, лишь друг для друга. А после - вынужденное расставание, карьера важнее личной жизни.
Юрий возвращается в Санкт-Петербург, всеми силами стараясь забыть, приуменьшая ценность проведенных вместе дней. А время неумолимо бежит вперед.

1

Я прикрываю веки.
И он снова передо мной, словно никуда не исчезал.

Отабек шепчет мне на ухо, а дыхание его пахнет морозным утром — обыкновенная зубная паста с ментолом — проснулся рано или вообще не спал. Наверняка некоторое время сидел на кровати, наблюдая за мной. Киношной романтики в нем — хоть отбавляй. Никогда прежде не подумал бы. А сейчас принимаю, как милую черту его характера, известную лишь мне.
Приятно. Подкупает.
— Юра, говорил уже... непростые у тебя глаза. Как будто ты бросаешь вызов всему миру. Буду по ним скучать, — произносит тихо. Смотрю на него. Замер на краю кровати. Одет в черные джинсы и обтягивающую темную футболку.
А на мне, кроме простыни, ничего.
— Что это ты? Не неси чушь, глаза как глаза, — смущаюсь, и оттого огрызаюсь, отстраняясь, натягивая на себя гладкую, тускло блестящую простынь. Сатин или шелк — кто его разберет. Вжимаюсь щекой в мягкую подушку.
Понимаю, что чушь несу лишь я.
Никак не могу привыкнуть к его откровенности, порой выворачивающей наизнанку.
А внутри скребут незримые когти, царапают, заставляют морщиться от охватившей боли, роняют густые, теплые алые капли.
Знаю, что времени совсем не осталось — сквозь плотные портьеры проглядывает солнце.
Уже утро, а мы почти и не спали.
Вздыхаю, приподнимаясь на руках. Простынь скользит по плечам, я сажусь на кровати. Поднимаю взгляд, встречая темноту его глаз.
— Что? — кривлю губы. — Что ты на меня так смотришь?
— Хочу запомнить тебя таким, — Отабек протягивает руку, касается моих светлых растрепанных волос, перебирает длинные пряди. Шарахаюсь от его руки, как дикарь.
Не могу. Каждое прикосновение причиняет боль, сжимает что-то внутри, давит тяжелым камнем.
Вижу, как меняется его лицо, как мелькает во взгляде нечто глубокое, сильное — и тут же исчезает, скрывшись за привычной маской спокойствия.
Отабек отворачивается, поднимается с кровати, бросает через плечо:
— Одевайся. Не буду мешать. Вещи уже внизу, я отнес, пока ты спал. Подожду там, в холле. Заодно и такси в аэропорт вызову.
Уходит? Хочу остановить его, приоткрываю губы, силюсь что-то сказать, а не могу произнести ни звука.
Опускаю голову, рассматривая собственные руки. Тонкие пальцы, почти женские. Сжимаю ладонь в кулак, так сильно, что короткими ногтями царапаю кожу.
Хлопает дверь. Закусываю губу и не сразу понимаю, что чувствую вкус крови. Очень похожий на вкус морской воды.
Тишина обрушивается на меня, окутывая со всех сторон. Угнетает.
Вот и минули неполных две недели, которые мы провели вместе, почти не выбираясь из номера нашего отеля.
Сумасбродство — сбежать от всего мира, выключить телефоны и исчезнуть, забывшись в объятиях друг друга.
Не понимаю, почему вообще согласился на эту авантюру. Кинул смску тренеру и дедушке, выключил смартфон, не дождавшись ответов, зашвырнув его в рюкзак — и выбросил остальной мир из головы, даже не думая о последствиях.
Может быть, потому что знал, что у нас двоих лишь эти проклятые недели, а потом — ничего.
Мы не строили никаких планов, не возлагали надежд. Нам обоим было очевидно, что ничего серьезного между нами быть не может. Наши дороги вели в разных направлениях, пересекаясь лишь на короткие мгновения.
Сегодня Отабек возвращался в Алматы, где его ждала новая программа и негодующий тренер, а я в Санкт-Петербург, где, наверняка, изрыгал проклятия Яков.
Чувствую себя хреново. Словно осыпаюсь внутри каменной крошкой, как стена, по которой ударил экскаватор с шаровым рыхлителем. Удар — и каменная кладка почти поддается, осыпаясь побитой штукатуркой. Еще один — и я разваливаюсь на серые кирпичи.
По телу дрожь. Сбрасываю простынь, подтягивая колени к груди.
Каково это будет — встречаться на соревнованиях, в раздевалке, на льду, на банкете — где угодно, и делать вид, что ничего не было?
Ухмыляюсь. Вот и узнаю.
Мотаю головой, вдыхая полной грудью. Да и черт со всем этим. Устроил тут сопли на пустом месте. Радоваться нужно, что прекрасно провел время.
Спускаю ноги с кровати, тянусь за футболкой, небрежно брошенной на полу. Замираю, цепляясь взглядом за прикроватную тумбочку.
Нахмуриваюсь, не сразу понимая. Протягиваю руку, беру в ладонь небольшой бархатный мешочек. Пальцы вдруг дрожат, с трудом справляясь со скользкими завязками.
Смотрю невидящим взглядом, перед глазами — пелена. Торопливо утираю свободной рукой случайную слезу, скатившуюся по щеке.
Склоняю голову к плечу, рассматривая длинную золотую цепочку и аккуратный кулон. Сердце сжимает тисками.
Золотой дурашливый котенок, приподнявшийся на задних лапках. Смаргиваю предательские слезы, чувствуя, как защипало под подбородком.
На лапках котенка — коньки.
В горле становится сухо, будто пробка встала, не сглотнуть. Облизываю губы, судорожно выдыхая. Пальцы стискивают кулон.
Позже — через час, а может, через пять минут — спускаюсь вниз, собранный и одетый.
На одном плече рюкзак, толстовка застегнута до самого подбородка. Отабек странно смотрит на меня, и я читаю в его глазах вопрос. Игнорирую, интересуясь, когда прибудет такси.
Отвечает не сразу, а когда говорит, то голос его звучит ровно, почти без эмоций.
— Не знал, как долго ты будешь собираться. Поэтому у нас еще минут пятнадцать.
— Хорошо. Пойду кофе в баре выпью, — не смотрю на Отабека, разворачиваясь, оставляя за спиной.
Мы как два случайных знакомых — словно еще вчера вечером, впиваясь пальцами в его шею, я не кусал губы, захлебываясь собственными криками.
Вчера. Это было вчера. А сегодня все иначе.
Ненавижу разлуки и долгие прощания. Они рвут душу на части, на лоскуты. И полоскают потом, как белые простыни в ледяной воде.
И нестерпимо пахнут ложью. Обещания скорейшей встречи, добрые пожелания — кому это нужно?
Мне всегда тяжело расставаться с дедушкой. С самого раннего детства, уезжая на сборы, соревнования, я ненавидел прощаться.
Успокаиваю этим свою кричащую совесть. А сам знаю правду.
Не хочу видеть лицо Отабека. Не хочу смотреть в темные пронизывающие глаза. Боюсь, что утону в их глубоких озерах.
Глотаю кофе, ощущая на языке горечь, как наказание за свои чувства. Хочу ничего не чувствовать, желаю унять беспокойно стучащее в груди сердце.
Интересно, а что чувствует Отабек?
Я жесток, я знаю. Оставил его в холле отеля, не произнеся ни слова, сделав вид, что не получил неожиданного подарка, не заметил, а может, не принял.
Уверен, он знает, что это неправда. Не потому ли его глаза скользнули по моей толстовке, отмечая, как я кутаюсь в нее, скрывая шею?
Потому что жжет сквозь тонкую футболку, касаясь груди, золотой котенок на золотых коньках.
Не замечаю, как пролетает время.
Вздрагиваю всем телом, когда тяжелая ладонь ложится на мое плечо.
— Идем, твое такси уже прибыло.
Вскидываю голову, устремляя взгляд на спокойное лицо Отабека. Стоит рядом с моим столиком, смотря на меня сверху вниз.
— Мое? — цепляюсь за слово, недоумевая. Сердце заходится, сбиваясь с ритма.
— Я же говорил, я вылетаю позже. Ты забыл? — чуть вздрагивают уголки губ в едва внятной улыбке. — Так что ты первый. Не торчать же мне в аэропорту несколько часов.
Понимание обрушилось сверху, придавливая к земле. На плечах — как груз.
Вот и все. Прощаемся и разъезжаемся каждый в свою страну.
Никаких переписок, смс, фотографий. Мы условились об этом с самого начала, будто так можно было облегчить то, что мы оба чувствуем.
Жестокая игра, в которой мы оба нуждаемся.
У спортсменов почти нет времени на личную жизнь — а я всегда выберу карьеру. Отабек это знает, как знает и то, что по-другому мне просто нельзя. Да и ему тоже.
Ухмыляюсь, кивком головы отправляя упавшую на глаза светлую прядь на место.
— Ну ладно тогда. Мой чемодан…
Отабек кивает, излишне, непривычно суетливо, явно хочет, чтобы скорее закончилось это мучительное для нас обоих прощание. Жестом указывает на выход из бара.
— Да, я сказал, чтобы погрузили, не волнуйся.
— Спасибо.
Хмыкаю и быстро, словно за мной гонятся демоны преисподней, возвращаюсь в холл отеля.
Храбрюсь, чувствуя, как зверь внутри рвет и царапает.
Миную большие стеклянные двери, услужливо распахнутые швейцарами. Вижу свое такси — желтое, обыкновенное, водитель ждет меня, поглядывая на наручные часы.
— Отабек… — резко разворачиваюсь, желая сказать что-то необходимое нам обоим, важное, и задерживаю дыхание, замирая.
Двери отеля прикрыты, а его нет.

Воспоминания проносятся перед мысленным взором, мелькая. Может быть, со временем я что-то придумал себе, добавил подробностей, которых никогда не было, приукрасил. Не знаю, я ни в чем не уверен.
— Юрио! — ехидно-веселый голос Виктора выдергивает меня из путаных мыслей.
Опять Юрио! Да когда его отпустит уже!
Недовольно фыркаю и открываю глаза.

2

Время неумолимо.
Начинаю понимать заезженное выражение, которое так часто слышу от дедушки.
Время, подобно воде, утекает сквозь пальцы — не удержать, как ни пытайся.
Меняются времена года, месяц за месяцем, и я уже не узнаю себя в зеркале. Два года минуло, как один день. День, который я едва заметил.
Я проживаю свою жизнь, не отклоняясь от расписания. Тренировки за тренировками, выступления, соревнования, гран-при, кубки, чемпионат России — два года проносятся перед глазами, а мне даже нечего вспомнить — краски смешались в воде, и я не могу различить цветов.
Удивляюсь, почему яркие цвета, слившись в один, превратились в нечто серое.
Механически отрабатываю элементы, работаю в зале, на льду. Рядом — Виктор. Мой новый тренер. Уже год боремся друг с другом, он — с моим раздраженным нетерпением, я — с его недостаточной серьезностью.
А результат нашей работы — я в тройке лидеров. Почти всегда первый.
Обожаемый Виктором кацудон, конечно, тут как тут. Куда без него?
Впрочем, после той аварии, что едва не лишила легенду фигурного катания возможности передвигаться на своих двоих — я почти не злюсь.
Знаю, они многое пережили вместе — расставались даже, что казалось мне просто невероятным — второй такой преданной парочки не найти. На целый сезон Кацуки выпал из жизни. Признаюсь, мне его не хватало.
Нет, ничего личного — я просто нуждаюсь в достойных соперниках.
Кацуки прекрасно подходит на эту роль.
И Отабек тоже.
Одно имя — и сердце замирает. Не понимаю, почему я все еще так реагирую на него. Прошло два года. Два года против двух недель, а меня все так же лихорадит, когда я слышу голос Отабека.
Конечно, мы встречались — соревнования в Хельсинки, турнир в Австрии, Кубок Ауди в Китае. Всего и не упомнить.
Почти не разговариваем. Кивком приветствуем друг друга, будто чужие, я затыкаю уши наушниками и исчезаю из этого мира.
Нет ничего важнее выступления. Ничто не должно отвлекать меня — никакие эмоции.
Повторяю это себе, как мантру, а сам — дрожу внутри, стискивая вспотевшие ладони.
Он — моя слабость, о которой никто не должен знать.
Единственное место, где я могу быть откровенен — это лед. Выплескиваю чувства там, выражая их в каждом движении.
В этом отношении Отабек для меня действительно лучший соперник. Ему даже не нужно выходить на лед — мне достаточно просто встретиться с ним взглядом, чтобы ощутить себя настолько дерьмово, что помочь мне может только заслуженная победа и рукоплескания ошалевших от восторга зрителей.
Иногда, мне кажется, Виктор что-то замечает. Щурится, с усмешкой поглядывая на меня, на золотой кулон, который я не снимаю даже на выступлениях, пряча под костюмом, но благоразумно молчит. Тем лучше для него. Пусть присматривает за своим кацудоном, а ко мне в душу не лезет.

***

Это продолжается. День за днем. Никак не могу превратить серые краски реальности во что-то яркое. Пытаюсь, выкладываясь по полной, отдавая самого себя выступлениям, и вот оно — мир вспыхивает на мгновение, отражаясь в прозрачном льду. Я всматриваюсь, ловлю кожей цветные пятна, греюсь в их тепле — а потом все исчезает.
Не понимаю, что я делаю не так. Наверное, скоро перестану задавать себе этот бесполезный, не имеющий ответа вопрос.
Вновь занял первое место. Второй этап серии гран-при. И я первый.
Долгое награждение, затянувшееся интервью.
А потом прямиком в раздевалку, за смартфоном — позвонить дедушке. Знаю, он ждет от меня весточки.
Столкнулся с Отабеком в длинном коридоре. Едва не налетел на него, слишком погруженный в собственные мысли.
Вскинул голову, ловя взгляд темных глаз.
И тут же — игла адреналина прямо в сердце. Холод по позвоночнику, стекая мурашками между лопаток.
Замер. Взгляд будто прошил насквозь, пригвоздил к полу, не позволяя сдвинуться даже на самую малость.
Смотрю на Отабека и молчу. Мы — почти одного роста, но он шире меня в плечах, лицо будто вытесано из камня.
Чувствуя себя рядом с ним хрупким. Глупость, конечно. За последние два года я изменился, исчезла былая субтильность. Виктор говорит, что я выгляжу как он в начале своей карьеры — судя по всему, это высший комплимент из его уст.
Отабек сжимает губы в тонкую линию, чуть склоняет голову к плечу. Молчим оба, не отрывая взглядов.
Мимо проходит кто-то из персонала ледовой арены.
Сглатываю, понимая, что затянувшееся молчание грозит разрушить мой с трудом устоявшийся мир.
Невозможно.
Сердце болит, внутри будто тянет, широкими мазками размазывая боль.
— Поздравляю, Юра, — произносит Отабек, а сам смотрит куда-то мне на грудь. — Ты прекрасно выступил. Как и всегда.
— Спасибо, — произношу, едва не подавившись воздухом. — Ты тоже.
Слова звучат жалко, голос словно принадлежит другому человеку.
Не могу больше. Медленно выдыхаю, натянуто улыбаясь.
— Рад тебя видеть. Мне нужно идти. Дедушка… — многозначительно смотрю за его плечо, будто дедушка собственной персоной ждет меня в раздевалке.
— Конечно, иди. Еще раз поздравляю, — отступает в сторону, пропуская меня.
Делаю первый шаг — самый трудный. Прохожу мимо, едва не коснувшись плечом.
Оставляю за спиной, сдерживаясь, чтобы не оглянуться. Стискиваю пальцы, на миг прикрываю веки.
Спокойно. Просто иди. Знаю — Отабек наблюдает за мной, почти чувствую его взгляд на себе.
Наклоняю голову. Смотрю на свою расстегнутую спортивную куртку и золотой кулон на груди поверх яркого костюма. Забавный котенок на коньках.
Сердце прыгает до самого горла. Лицо вспыхивает жаром.
Понимаю, что он видел. Это открытие потрясает меня настолько, что я, забыв обо всем, резко оборачиваюсь, надеясь посмотреть в его лицо, увидеть в глазах что-то, что дало бы мне надежду.
Коридор полон народа.
Вижу Отабека — его спину. Несколько шагов, и он свернул, скрывшись от меня за углом.
Разочарование опускается на плечи, горькое и вдруг невероятно разящее.
Не понимаю своих чувств. Не понимаю себя.

***

Откладываю звонок дедушке. Не могу говорить с ним в таком состоянии — он всегда чувствует мое настроение лучше других. Не хочу тревожить его. Да и как я смогу объяснить свою растерянность после того, как выиграл гран-при?
Приняв душ, успокаиваюсь. Неспешно одеваюсь.
Предвкушаю долгожданный разговор. Вытираю волосы полотенцем, тянусь за смартфоном.
Вздрагиваю, услышав в трубке голос матери.
— Мам? — убираю телефон от уха, убеждаясь, что правильно набрал номер. Все верно — звонил дедушке.
Нехорошее предчувствие просыпается, покусывая острыми зубами — еще аккуратно, примеряясь.
— Юра, все в порядке? — голос матери непривычно дрожит. Едва узнаю его. — Ты занял первое место, правда?
— Мама, что случилось? — безотчетно повышаю голос. — Мама! Где дедушка?
Она не отвечает. Я слышу тяжелое дыхание, а потом шуршание и тихий всхлип.
Сердце болит под ребрами, бьется часто, почти невозможно. В горле сухо.
— Мама?.., — сипло шепчу, а внутри все рушится. — Мам, где дедушка?
Слушая в трубке сдавленный вздох, медленно сажусь на длинную скамью. Смотрю на стену, краем глаза замечая, как открывается дверь в раздевалку. Виктор? Не вижу, не осознаю его присутствия.
Мама отвечает не сразу. Голос ее звучит нервно, она глотает слова, путается. И плачет, не скрываясь более.
Вдруг начинает говорить и не может остановиться. Слова льются из нее потоком, вместе со слезами, которые я слышу, вжимая смартфон в ухо.
Улавливаю отдельные слова, едва понимая их смысл. «Тромб», «не успели», «ничего нельзя было сделать».
— Юрочка, скорее возвращайся домой, — шепчет мама. — Ты слышишь меня?
Я слышу, но во рту будто кляп, не могу говорить.
Леденея, я понимаю. Мама продолжает звать меня, а я опускаю руку вниз, побледневшими пальцами сжимая телефон.
Звуки исчезают. Вокруг меня — тишина. Пальцы дрожат. Поднимаю взгляд, вижу Виктора, замечая, какое у него бледное, встревоженное лицо. Губы его шевелятся, он что-то говорит, но я не разбираю слов. Я просто не слышу их.
Взгляд мой мечется, смотрю на Виктора, на стену, на пол, на свои колени, снова на Виктора. Не могу успокоиться, не могу принять разумом то, что осознаю каждой клеточкой тела.
Поясницу холодит, на груди тяжесть, едва делаю вдох.
Опускаю глаза, смотрю на мерцающий экран. Вижу одно слово — «Дедушка».
И вдруг внутри все обрывается. Единым порывом, словно пол проваливается под ногами. Зверь внутри меня впивается в самое нутро, глубоко, разрывая нежную плоть.
Вскакиваю на ноги, с размаха швыряю телефон в стену напротив.
Собственный крик ударяет по ушам, возвращая звуки.
Вижу, как с треском разбивается мой смартфон, в сторону летит крышка. Кричу до боли в легких, кричу, пока не задыхаюсь, не падаю на колени. Колошматит всего, под ребрами болезненно сдавливает, я едва выношу это.
Слезы текут по щекам, скатываются по подбородку, облизываю губы, чувствуя соленый вкус. Кровь или слезы — не различаю.
— Юра, — слышу изумленный, полный тревоги голос Виктора. — Что случилось?
Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю носом. Дрожь сотрясает тело.
Спокойно. Зажмуриваюсь, чувствуя дорожки слез на скулах. Просто спокойно.
— Мне нужно домой, — говорю, запинаясь. Еще немного. Ну же. Успокойся. — Сегодня же.
Рука тянется к груди. Вспотевшие пальцы стискивают золотой кулон. Сжимаю так сильно, что почти больно.
Опускаю голову, ловлю себя на том, что монотонно раскачиваюсь, держась за кулон. Влажные волосы скрывают мое лицо.
Спокойно. Просто спокойно.

3

Помню, как вместе с матерью разбирал вещи в дедушкиной квартире.
Обыкновенная хрущевка, каких тысячи по всей стране. Маленькая однокомнатная квартирка с крошечной кухней, метровым туалетом и ванной, в которой едва поместилась душевая кабина — мама приложила много усилий, чтобы заставить дедушку расстаться с чугунной облупившейся реликвией советской эпохи.
Дедушка категорически отказывался продавать свою квартиру или разменять на что-то большее — он хранил воспоминания о молодости в стенах своего жилища.
Раньше я лишь смеялся над этим, а он качал головой, приговаривая, что когда-нибудь я пойму.
Кажется, это «когда» наконец наступило.
Я сидел на полу, разбирая пыльные коробки с антресолей, вытаскивая одну вещь за другой, расставляя их на паркете.
Старая статуэтка щенка с отбившимся ухом. Пачка черно-белых фотографий из дедушкиной юности — я смотрю на групповое фото и никого не узнаю. Лица у всех — счастливые.
Мама перебирает посуду на кухне, что-то грохочет, падая на пол.
— Мам? — кричу. — Что ты разбила?
— Все нормально, — отзывается мама.
Знаю, ей тоже тяжело. Прикрываю веки и чувствую, как мокнут ресницы.
Хватит. Одергиваю себя.
Наклоняю голову, рассматривая содержимое очередной коробки. Вижу лист бумаги, сложенный вдвое. Тянусь рукой, разворачиваю.
Детский рисунок. Кривая зеленая елочка с большими красными и желтыми кляксами, видимо, должными олицетворять елочные украшения. Мой рисунок.
Замираю, не смея оторвать взгляд. Лист дрожит в руке.
— Это ты подарил дедушке на Новый год, — слышу голос матери. Поднимаю голову. Она стоит в дверном проеме, устало прислонившись к косяку. — Тебе было года четыре, наверное.
Мама слабо улыбается, в глазах ее — влага.
Молчу, не находя нужных слов.
— Юрочка, — мама поднимает руку, спешно вытирая лицо от скользнувших по щекам слез. — Ты же знаешь, что дедушка оставил эту квартиру тебе. Что ты будешь с ней делать? Продавать?
Еще каких-то две недели назад я бы с уверенностью сказал «да». Сейчас же я понимаю, что не смогу расстаться с воспоминаниями. Как не мог расстаться дедушка.
— Нет, — кидаю рисунок в коробку, рывком поднимаясь на ноги. Отряхиваю пыльные джинсы. — Нет, конечно, не говори бред.
Кусаюсь. Потому что не умею по-другому. Украдкой смотрю на маму.
В ее глазах вдруг вижу облегчение. Отворачиваюсь, делая вид, что заинтересовался чем-то в окне. А сам едва делаю вдох.

***

Я не Кацуки. Я не сбегаю от трудностей, не прячусь от мира, зарываясь в собственные проблемы.
Я встречаюсь с ними лицом к лицу.
Только, как оказалось, ничерта это не помогает.
Не могу распутать клубок прочных нитей сложившихся обстоятельств, как ни пытаюсь.
Мне кажется, что сам я скован цепями — толстые звенья впиваются в кожу, опутывают руки и ноги. Чувствую, как задыхаюсь. Кругом темная вода, а я на самом дне, не в силах освободиться и подняться на поверхность.
Легкие горят, я сжимаю губы, дергаю плечами, но цепи не поддаются ни на миллиметр. Открываю рот в беззвучном крике, большой пузырь воздуха всплывает на поверхность, а в мое горло и легкие устремляется вода.
А потом я замираю, приоткрывая веки, бросая последний взгляд в мутную воду.
И вижу, как, нарушая законы физики, прямо пред глазами, словно в невесомости, колеблется золотая цепочка и переливается, будто на солнце, золотой котенок.
Я бессилен перед свалившимися на меня проблемами, потому что проблемами являюсь я сам.
Не могу преодолеть себя.
Пытаюсь. Раз за разом.
Выхожу на лед, заглядывая в глаза собственному безразличию.
Новый сезон я начинаю на французском этапе Гран-при. Откатываю короткую программу с тремя падениями.
На следующий день заваливаю произвольную. Получаю заслуженное шестое место, чем шокирую Виктора, но не удивляю себя.
Не отвечаю ни на чьи вопросы, отказываюсь от интервью, оставляя Виктора одного оправдываться перед журналистами, скрываюсь в себе, поглощенный музыкой, льющейся из наушников.
Кацудон пытался поговорить со мной, рассказывал что-то про то, как сам не мог выходить на лед, как ненавидел его.
Я не стал слушать — ледовая арена не вызывала у меня отторжения. Она просто стала казаться мне чем-то несущественным, не имеющим никакого значения.
Тренировки, хореография, сухой запах льда, мелкая ледяная крошка из-под коньков — когда-то это было моей жизнью, самим мной.
А теперь вместо Юрия Плисецкого на лед выходит его блеклая копия. Светлые волосы, стянутые в хвост, темный костюм, мерцающий как ночное небо, музыка — резкая, рвущая душу скрипкой. Всем кажется, что я не изменился.
Но на самом деле, за красивой картинкой скрывается пустая оболочка.
Только когда я прервал программу, подкатившись к бортику, Виктор понял. Я увидел по его глазам, что он, наконец, понял.
— Свело ногу, — грубовато говорю. — Снимаюсь с выступления.
— Уверен? — смотря мне в лицо, ровно спрашивает. — У тебя есть две минуты. Баллы потеряем, но если ты продолжишь…
— Уверен, — даже не изображая хромоту, шагнул с ледовой арены. Изумленный гул с трибун за спиной кажется мне чарующей музыкой.
Вечером удаляю аккаунт в инстаграм.

***

Город засыпало снегом. Дорожные службы, конечно, не справляются — не помню, чтобы Санкт-Петербург хоть раз был готов к зиме, будто наступала она, неожиданно для всех, в середине июля.
Иду по пустынной набережной, засунув руки в карманы пуховика, спрятавшись под капюшоном.
На улице темно. Время позднее, но мне захотелось прогуляться. Останавливаюсь, поднимая голову вверх. Смотрю на черное мутное небо, на котором не видно звезд. Наверняка опять затянуло облаками.
Холодный пронизывающий ветер бросает в лицо рыхлый снег, треплет волосы. Обветренные губы зудят. Криво улыбаюсь, чувствуя, как трескается тонкая кожа. Провожу языком — соленый вкус.
Звук мотора, совсем рядом. Шуршание шин по закатанному снегу — его ни с чем не спутать.
Вдоль набережной, поравнявшись со мной, тормозит автомобиль.
Поворачиваюсь. В свете светодиодных фар кружатся хлопья снега. Дорогая иномарка темного неразличимого цвета. Прищуриваюсь, стараясь разглядеть водителя.
Тревожно сжимается в груди — не хватало еще найти неприятностей. Спешно оглядываюсь по сторонам — как назло, ни единой живой души.
Водительская дверь распахивается. Я вижу силуэт. Отступаю на шаг назад, вглядываясь, не веря своим глазам.
— Садись, — Отабек кивает мне, на губах едва заметная улыбка. — Не волнуйся, верну в сохранности.
Ошалело смотрю на него. Сердце берет невозможный ритм, сбиваясь.
— Ты... откуда... тут? — с трудом выдавливаю из себя. Голос звучит сипло, почти надсадно.
— Садись, говорю. Потом поболтаем, — исчезает внутри автомобиля, захлопывая дверь.
Я стою и не могу пошевелиться. Приоткрываю рот, выдыхая облачка пара.
Моргают фары.
Вздрагиваю, будто над самым ухом слышу щелчок, обхожу автомобиль спереди, цепляюсь за ручку пассажирской двери, дергая на себя.
Ныряю в тепло салона.
— Что ты здесь делаешь? — задаю единственный вопрос, который в силах задать. Трясет всего, едва скрываю.
— Пристегнись, — не смотрит на меня, включая поворотник. Равномерный тикающий звук, как часы.
Едем по полупустынным дорогам, занесенным снегом. Поземка, подгоняемая ветром, исчезает под колесами.
Смотрю в боковое окно и молчу. Отабек тоже молчит. Боюсь нарушить ненормальную тишину. Боюсь посмотреть на него, словно от моего взгляда он может исчезнуть.
Так много хочу сказать, но не произношу ни слова.
— Даже не спросишь, как я тебя нашел? — говорит негромко, но с различимой усмешкой.
— Нет, — не отрываю взгляда от мелькающих за стеклом улиц. — Не знал, что ты водишь машину.
— Давно уже. Как тебе, кстати?
Поворачиваюсь. Недоуменно сдвигаю брови. Не улавливаю.
Ладони вспотели, вытираю их об колени, чувствуя холодную, с улицы, ткань джинсов.
— О чем ты? Как ты… водишь?..
— О машине. Шестьдесят часов пути до Питера. Только она и я.
Изучаю его лицо. Темные брови, выразительные скулы. Ровная линия губ.
Мне кажется, что это сон. Фантазия, которую породило мое воспаленное воображение. Потому что в реальной жизни Отабек никогда не приехал бы ко мне. Я никогда не встретил бы его в своем городе, гуляя по заснеженной набережной.
— Я ничего не понимаю в автомобилях.
— Ты говорил, что дедушка учил тебя водить, — произносит без единой эмоции в голосе и осторожно смотрит на меня. Опускаю взгляд, рассматривая собственные колени. Черные узкие джинсы облепляют худые ноги.
— Это было давно, — отвечаю не сразу. Беру паузу, поднимаю голову, смотря вперед на дорогу, освещаемую фарами. — Куда мы едем?
— На лед, — тень улыбки скользит по его лицу. — Куда же еще?

***

— Ты издеваешься? — хватаюсь за ручку двери, когда машина, словно большой неуклюжий жук, переваливаясь на рытвинах, медленно катится под уклон. — Ты же разобьешь подвеску!
— Значит, все-таки что-то понимаешь, — замечает Отабек, посмеиваясь. — Назовешь марку — дам порулить.
— Заткнись! — шиплю сквозь стиснутые зубы, подпрыгивая на кочке. Переднее колесо проваливается в пустоту огромной ямы, машина опасно накреняется влево. Отабек выкручивает руль и, плюхаясь вперед, автомобиль оказывается на ледяном поле. Оборачиваюсь, смотря на занесенный снегом крутой берег, оставшийся позади. Широкая укатанная колея кажется невероятно разбитой. Не представляю, как мы ее преодолели.
Даже не хочу думать, как будем возвращаться обратно.
Впереди, на поверхности замерзшего залива, огромная трасса. Я вижу пару десятков машин, сверкающих фарами в полной темноте.
Свет фар отражается от снега и льда, бьет по глазам, задевая лобовое стекло нашего автомобиля.
— И что теперь? — едва сижу на месте, взвинченный и раздраженный.
Злюсь, не находя причин.
Выворачивает всего наизнанку, царапает почти больно, а я все еще не верю в то, что Отабек рядом.
— А теперь держись крепко. Я покажу тебе настоящее фигурное катание, — рука в черной кожаной перчатке включает первую передачу. Мотор ревет и я не успеваю возразить, как машина срывается с места, сотрясаясь на последних снежных ухабах — и оказывается на голом льду.
— Отабек! — голос звучит возмущенно, словно он впутывает меня во что-то нехорошее, а сам дрожу, предвкушая.
— Юра! — передразнивает меня, тихо смеясь.
Ловлю на себе взгляд темных глаз и в мгновение сгораю. Он прежний — каким его никто не знает. Только я.
Не замкнутый и молчаливый, а открытый, предельно откровенный — такой, каким он был в те далекие, почти уже не существующие две недели.
Звук ревущего мотора ударяет по ушам, я смотрю вперед. Исполосованный шипами колес, серый в свете фар лед устремляется нам навстречу. Впереди — поворот, а скорость все выше.
Адреналин разливается по венам, запуская сердце, как мощный мотор. Кончики пальцев колет иглами, внутренности сжимаются ледяной хваткой.
— Стой! — кричу и тут же бесконтрольно смеюсь, когда Отабек резко дергает ручник. Зад автомобиля заносит, мы кружимся, волосы падают мне на лицо.
Звук мотора оглушает, резкий поворот руля и мы снова несемся по ледяной трассе.
Впереди, виляя задом, несется еле различимый в темноте автомобиль. Я распахиваю глаза, издаю какой-то невнятный звук, мельком вижу, как Отабек выкручивает руль, рука стремительно понижает передачу — и мы минуем чужую машину, едва не снеся ей зеркало.
— Ты сумасшедший! — выдыхаю и тут же зажмуриваюсь.
Ручник вверх. Ремень впивается в плечи и грудь, меня швыряет вперед, мы кружимся вокруг своей оси.
Слышу свой смех. Ненормальный, немного нервный, но совершенно искренний.
Автомобиль утыкается носом в сугроб и останавливается, меня откидывает на спинку кресла. Глубоко дышу, будто кросс пробежал. Сердце стучит в висках, облизываю обветренные потрескавшиеся губы.
— Теперь твоя очередь, — говорит Отабек, и я изумленно таращусь на него, не веря своим ушам.
— Нет, — мотаю головой, разбрасывая волосы по лбу. — Ты что? Нет!
— Покажи мне свое фигурное катание, Юра, — смотрит на меня, уголки губ изогнуты в легкой полуулыбке. — Или не рискнешь?
В глазах — очевидный насмешливый вызов.
Громко фыркаю и распахиваю свою дверь. Холодный ветер задувает за ворот куртки. Хорошо, потому что я весь горю. Кожа пылает, а внутри яркий костер.
Настолько яркий, что своим светом он разгоняет ночную тьму.
Меняемся местами. Выжимаю сцепление, включаю заднюю передачу, осторожно сдавая назад.
Последний раз я ездил за рулем старой ржавой дедушкиной Лады. На ней же он и учил меня в детстве, скрывая наши невинные шалости от матери, разрешая на черепашьей скорости покататься по дачным дорогам.
Ухмыляюсь.
После той развалюхи любая машина кажется космическим крейсером.
— Ну же, давай газу! — голос Отабека с нотками веселости заставляет меня улыбнуться. Первая передача и педаль до упора.
Мотор ревет, как невиданный зверь, и автомобиль, прокручивая колесами по льду, устремляется вперед. Вторая. Третья. Движения уверенные, резкие.
Смеюсь, как безумный, выкручиваю руль, обгоняя случайную машину. Вижу крутой поворот и вдруг пугаюсь.
Вдавливаю педаль тормоза в самый пол, смотрю вперед, а машина не тормозит, несется прямо, в огромный ледяной сугроб.
— Ручник! — слышу голос Отабека, вскидываюсь, хватаю ручник и тяну на себя. Недостаточно сильно. Теряюсь, а времени не остается.
Пальцы в кожаной перчатке ложатся на мою вспотевшую ладонь, сжимают. Тянут ручник вверх, помогая.
— Руль, Юра!
Опомнившись, стискиваю зубы, в последний момент выкручивая руль.
Автомобиль входит в поворот, я смеюсь, совершенно точно безумный.
Бросаю сцепление, машина дергается, мотор глохнет, а мне смешно. Останавливаемся на краю трассы. Падаю на руль и смеюсь.
Сердце грохочет в груди, голова гудит, тело словно ватное. Так похоже на удачное выступление, когда ледовая арена сотрясается от аплодисментов.
— Ты молодец, Юра, — понизив голос, почти шепотом говорит Отабек. Слышу щелчок отстегиваемого ремня, поднимаю голову, заглядывая в пронзительные глаза.
Молчим оба, не отрывая взглядов.
Сглатываю.
Голова как обручем сжатая, в висках гудит бурлящая адреналином кровь.
Подается вперед, протягивает руку, дотрагиваясь до моих взлохмаченных волос. Замираю, не успевая вдохнуть.
Смотрит прямо в глаза, медленно, будто с опаской, наклоняется к моему лицу.
Прикрываю веки, разливая темноту, словно краску.
Касается моих губ своими, нежно сминает, проводит кончиком языка по сомкнутым зубам, а я дрожу в ознобе.
Почти слышу треск беспощадного пламени, пожирающего меня изнутри.
Меня трясет от холода, и одновременно я сгораю.
Не торопимся, наслаждаясь друг другом. Чужой язык ласково, нежно, очень аккуратно проникает в мой рот, и я не сдерживаю глухого стона.
Ладонь перебирает мои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Тянусь вперед, замешкавшись, отстегиваю ремень.
Освобождаюсь, выдыхаю, прикусываю его губу, нетерпеливо облизываю, пальцами хватаю кожаную куртку. Желаю вжаться в него всем телом, впитать в себя, слиться, превратиться в ничто, став его частью.
Я не нужен себе без него.
Путаюсь в чувствах. Рассудок съезжает и я, прикладывая почти невозможное усилие, отстраняюсь, прижимаюсь щекой к его. Трусь волосами о его ухо.
Мне кажется, я различаю все цвета, сверкающими искрами устремляющиеся в ночное небо.

4

Покинули ледяную трассу. Не сговариваясь, не озвучивая вслух то, что очевидно для обоих.
Едем несколько минут в полном молчании вдоль залива, по темной запорошенной дороге. Фары разрезают тьму. Ни одного фонаря. Черное непроницаемое небо, склоненные под снежными шапками деревья. По правую руку серое бескрайнее поле залива. Позади — мажущие по заднему стеклу удаляющиеся огоньки — дрифтующие на льду машины.
Останавливаемся.
Отабек выключает фары и вокруг опускается глухая неподвижная ночь.
Тишина повсюду, глубокая и густая, которую, кажется, можно потрогать руками.
Смотрю искоса, неуверенный. Сердце колотится так сильно, что трудно дышать. В груди давит, словно вместо легких огромный тяжелый камень.
Ловлю изучающий меня взгляд, скованно улыбаюсь. Ладони вспотевшие. Чувствую себя влюбленным школьником. Смущаюсь от подобных мыслей и еще больше теряюсь в охватившей меня неуверенности.
— Юра, — шепчет, дотрагиваясь до моей ладони. Один простой жест, всего лишь прикосновение — и меня уже нет.
Поглаживает мою руку, переплетая наши пальцы. Смотрит мне прямо в глаза, а я хочу спрятаться, затеряться в окружающей нас тишине.
И все же... это сон.
Когда я проснусь — не останется ровным счетом ничего, кроме удушающего кома в горле. Чувствую укол боли между ребер. Не хочу просыпаться, никогда.
Но я не просыпаюсь, а это не сон.
Тянусь к Отабеку первый, прижимаясь ртом к его губам. Просто не могу больше ждать. Не могу гадать, сомневаясь в себе, в своей нормальности.
Потому что хочу.
В живот до боли впивается ручник — морщусь.
Я удивительно покорный, словно уставший. Во мне не осталось сил бороться с самим собой. Я подчиняюсь, ведь желаю этого.
Дышу чужим и одновременно — невозможно родным ароматом кожи. Вдыхаю полной грудью и не могу насладиться. Губами скольжу по шее — воротник кожаной куртки мешает, недовольно кривлюсь, дергая вниз собачку молнии. Запускаю ладони под куртку, чувствуя, как Отабек вздрагивает от моих прикосновений.
Диковатый. Закрытый от всех. Мой.
— Юра… — дыхание мне в губы. Снова собственное имя из его уст, обжигающее будто пламя. Подхватывает меня за бедра, перетаскивает к себе на колени. Пачкаю ботинками пассажирское сидение. Наплевать.
Сажусь верхом на его бедра, обхватывая за шею. Руль упирается в поясницу, колено царапается о ручник. Слишком мало места для нас двоих.
Отабек, кажется, читает мои мысли. Ищет рукой внизу сидения — и спинка плавно опускается, а мы вместе с ней.
Придвигаюсь ближе, прижимаюсь, живот к животу, нависаю сверху, ладонями касаясь лица. Губами ловит щекочущие его лицо волосы. Трогаю подбородок, обвожу линию скул, задыхаясь от нежности и ощущения колкой щетины под кончиками пальцев.
Языком облизываю его губы, приоткрываю, проникая внутрь. Замираю, встречая ответную ласку. Слишком мягко, слишком волшебно. Нереальная, фантастическая ночь.
Мой сбывшийся, самый желанный сон.
Лижу, ласкаясь, чувствуя себя не человеком — большим, изголодавшимся по нежным рукам котом. Волосами трусь о его щеку, влажными от слюны губами провожу по шее. Языком щекочу мочку уха.
Сжимает мои плечи, чувствую силу его рук и млею.
— Сними куртку, — тихо шепчет куда-то мне в шею, а руки уже расстегивают молнию, нетерпеливо тянут рукава. Куртка летит куда-то в сторону. Мне безразлично.
Уверенные пальцы дотрагиваются до моей груди, сквозь ткань поглаживая соски. Словно током бьет, ослепительные молнии прошивают тело. Выгибаюсь, кусаю губы, чувствуя, как возбуждение стекает вниз живота. В джинсах становится невыносимо тесно.
Руки Отабека на моей оголившейся пояснице, под тонкой, невесомой водолазкой. Гладят, и от каждого прикосновения меня потряхивает, вызывая только одно единственное желание — хочу его. Хочу так сильно, что едва сдерживаю себя, чтобы не заскулить, умоляя.
Ерзаю по его бедрам, трусь ширинкой, больше не смущаясь. Неуверенность сгорела в воющем, как зверь, высоком и жарком пожаре, охватившем тело. Шумно выдыхаю, когда чужие ладони по-хозяйски сжимают задницу.
Да, это он. Мой Отабек. Такой, каким я его помню — сводивший меня с ума, заставляющий показать свою темную, никому неизвестную сторону. Я вновь не стеснялся быть собой — с ним мне не нужно носить маску.
Горечь прокатилась по горлу. За два прошедших года я почти забыл это удивительное чувство.
Забыл, что можно быть открытым не только на льду, одеваясь в музыку, но и здесь - в объятиях Отабека.
Проникает языком в мой рот, подчиняя. Почти до самой глотки, забирая мое дыхание.
Шорох ткани — стягивает с меня водолазку. Успеваю ощутить контраст тепла одежды и прохладного воздуха салона, покрываюсь мурашками, и тут же забываюсь, когда он прикусывает мне кожу на шее. Сладкая, необходимая мне боль.
Ловлю его взгляд — ватный, полупьяный — быстро стискивает мои бедра, а пальцы уже возятся с ремнем.
Заставляет меня приподняться, тянет узкие джинсы вниз. С трудом отрываюсь от него, неловко заваливаюсь набок, спиной к двери, помогаю ему стащить ненавистные шмотки. Шнурки ботинок поддаются не сразу. Злюсь, дергая ногой. Теряю обувь где-то под сидениями и тут же забываю о ней.
Минутное промедление, едва не лишившее меня обретенной уверенности, а затем ладонь Отабека гладит мой напрягшийся живот, скользит ниже, проводит по кромке боксеров. Поддразнивая, не давая сделать вдох, проникает за резинку, поглаживая кожу.
Ну же, пожалуйста. Готов умолять, но молчу, закусывая губы из последних сил.
Отабек милостив - не ждет больше. Сегодня он такой же нетерпеливый, как и я.
Обхватывает пальцами член. Выгибаюсь, забывая сделать вдох. Волосы елозят по стеклу, путаные, падают мне на глаза.
Как хорошо... долгожданно... Улетаю, прикрыв веки.
Не сдерживаю стона. Почти скулю. Смотрю в его лицо и понимаю — ему нравится видеть меня таким — одуревшим от желания. Темные глаза лихорадочно блестят, он не отводит от моего лица взгляда, наслаждаясь.
Привлекает меня к себе, поглаживая по голой спине. Впивается ртом в мои губы, уже без малейшей нежности берет свое. Влажный язык подчиняет, играет со мной, лижет, а я впиваюсь пальцами в его плечи и не желаю прерывать мучительную пытку.
Рука ритмично двигается, пальцы сжимают мой член, я двигаю бедрами в такт, с трудом контролирую себя, чтобы не кончить прямо сейчас.
В помутненной голове путаница. Я больше не принадлежу себе, не являюсь хозяином своего одуревшего от желания тела. Я хочу...
Обводит головку пальцами, убирает ладонь — протестующе скулю. Облизывает пальцы, растягивая ниточку слюны, нетерпеливо опускает руку, бесцеремонно сдвигает в сторону ткань боксеров. Мои бедра широко раздвинуты — гладит, размазывая влагу между ягодиц.
Голова пустая. Меня просто не существует.
Падаю вперед, лицом в его шею, обхватываю руками, царапаю кожу, наверняка, оставляя красные полосы.
Палец проникает внутрь. Потом еще один. Сдавленно сиплю, выгибаясь. Не щадит меня, целует, кусая губы.
Знаю — поехавших здесь двое.
Губами касаюсь острой скулы, чувствуя пальцы, бесцеремонно трахающие мой зад. Сначала нежно, медленно, а затем грубо, увлеченно, забывшись.
Дрожу всем телом, почти не соображаю.
Слышу, как звякнула, ударившись о ручник, пряжка его ремня. Желание переполняет. Отабек не дает дотронуться до себя, уводя в сторону мою нетерпеливую руку. Недовольно кривлю губы, но не возражаю, просто не нахожу сил.
Обхватывает меня руками за бедра, направляя, опуская вниз. Чувствую горячую головку у самого входа, глухо, в предвкушении мычу. Скользит внутрь и я стискиваю зубы, не давая вырваться рвущему глотку крику.
Всхлипываю, шумно втягивая в себя воздух. Колено ноет, упираясь во что-то твердое.
Боль такая сладкая, ощущаю ее вкус во рту. Двигаюсь, запрокинув голову. Влажные от пота пряди на прикрытых глазах, липнут к сухим обветренным губам.
Отабек протискивает руку между наших тел, гладит мой живот, добавляя огня к ноющему в нетерпении члену. Обхватывает ладонью. Движения резкие, обрывистые.
Стон прорывается сквозь плотно сжатые губы. Насаживаюсь на твердый член, наклоняюсь вперед, желая ощутить влажный мокрый рот. Губы ноют, потрескавшиеся, истерзанные от мороза и изводящих поцелуев.
Кусаю, лижу языком, совершенно одурев.
Хватает меня за шею, заставляя отстраниться, посмотреть в глаза. Ладонь скользит вверх, по затылку, пропуская длинные пряди сквозь пальцы. Сжимает руку. Держит твердо, сминая волосы. Немного больно. Приятно больно.
Мои губы дрожат, перед глазами пелена. Смотрю в его темные радужки, вижу, как по смуглому виску стекает капля пота. Смотрю, не понимая. Его взгляд удерживает меня, изучает. Глаза почти изумленные, будто видят во мне что-то, чего я сам не осознаю.
Выдыхает.
— Боже… — сиплым шепотом. — Котенок…
Отабек разжимает ослабевшие пальцы, отпуская меня.
От промелькнувшей в голосе нежности меня окончательно сносит. Изгибаюсь, двигаю бедрами и кончаю, пачкая его живот, куртку.
Почти падаю на него, но крепкие руки удерживают, заставляют двигаться быстрее. Чувствую его предел. Еще немного.
Глухо стонет, изливаясь внутрь меня.
Едва дышу, опустошенный. Наклоняюсь вперед, губами прикасаюсь к его вспотевшему виску и замираю. Втягиваю носом горячий воздух. А ведь недавно казалось, что в машине прохладно.
Улыбаюсь, чувствуя себя безумным.
Сутулюсь, щекой прижимаясь к груди Отабека. Ощущаю мягкость кожаной куртки. В изнеможении прикрываю веки.
На ноющем колене точно будет синяк — боль неприятная.
— Вернемся? — перевожу дыхание. Подтягиваю руку к шее, поправляю цепочку, берусь пальцами за золотой кулон. Смотрю на него, будто вижу впервые. Котенок на коньках — ну как можно было додуматься?
— Куда? — тяжело дышит. Даже сквозь куртку я слышу глухие и частые удары его сердца.
— На лед, — отвечаю тихо, крутя в пальцах котенка. — На трассу. Ночь еще не кончилась.
Тяжелая ладонь касается моих спутанных волос.
— На лед мы вернемся. Обязательно, — голос звучит странно, и мне кажется, я понимаю, о чем он.

***

Сижу на пассажирском сидении и плачу. Слезы текут неслышно, теряясь за воротом водолазки.
— Ты должен был позвонить мне, — говорит Отабек. Руки его лежат на руле. Он смотрит прямо, на залив, на проблескивающую впереди яркую полоску восходящего солнца. — Ты должен был поговорить со мной. Рассказать о... дедушке. О том, как тебе сложно.
— Кому… — сглатываю, вытирая ладонью мокрое лицо. — кому интересно слушать мое нытье?
Слова звучат жалко, почти умоляюще. Понимаю это и ненавижу себя за такую слабость.
— Мне, — его голос твердый, непререкаемый. Поднимаю голову, смаргиваю повисшие на ресницах слезы.
— Если за два года мы не нашли причин, чтобы… — замолкаю, теряя мысль. Он понимает. Поворачивается ко мне, смотрит долго.
— Не все так просто, Юра. Я видел, что тебе нужна только карьера. Ты ничего не замечал вокруг, кроме того, что касалось тебя и твоих целей.
— Я такой эгоист по-твоему? — хмурюсь, недовольный его словами. В груди широкими мазками разливается ноющая боль.
Задело. Потому что очень похоже на правду.
— Да, такой эгоист, — кивает, барабаня пальцами по кожаному рулю.
Молчу, облизывая губы. Внутри рвет на части, выкручивая внутренности, словно веревки.
— Но что теперь поделать, если я люблю такого эгоиста?
Океан мурашек прокатывается по плечам и спине. Вскидываю голову, встречаясь со взглядом спокойных глаз.
Не соображаю. Пусть повторит, умоляю. Мне кажется, я не понимаю смысла. Я забыл родной язык. Я потерялся. Пусть только повторит…
Но Отабек молчит. В глазах — улыбка. И тепло, в котором я нуждаюсь.
Смеюсь сквозь выступившие слезы. Не без труда проглатываю вставший в горле ком.
— Ну и мучайся теперь, — голос хриплый, полный непролитых еще слез.
— Выбора у меня нет, — соглашается, улыбаясь. Переводит взгляд на залив, наблюдая за встающим солнцем. А я, изможденный, откидываюсь на кресле и смотрю на него.
Просто смотрю.

***

— Две минуты! — повышаю голос, жестом прерывая Виктора. — Я же сказал — две минуты!
— Да у тебя выход через десять минут! — на лице почти ужас.
Закатываю глаза. Не слушаю летящие вслед возмущенные крики. Ругается, но не останавливает. Знает, что бесполезно.
Торопливо иду по коридору, ловя на себе удивленные взгляды. Двери мелькают перед глазами. Ну же. Все не то. Быстрее.
Времени слишком мало. Ускоряю шаг.
Останавливаюсь перед нужной дверью. Уверенно поворачиваю ручку.
Отабек, присев на скамью, расшнуровывает коньки, его тренер смотрит на меня так, будто увидел привидение.
— Хотел поздравить. Ты прекрасно выступил, — говорю первое, что приходит на ум. Отабек замирает и медленно выпрямляется, не отводя от меня взгляда.
— Юрий, вам же скоро на лед! — изумленно восклицает его тренер. Даже не поворачиваю головы.
— Спасибо, — произносит Отабек. — Но ты выступишь лучше.
Краем глаза вижу, как тренер бледнеет, заламывая руки. Смешно. Не понимает, что перед ним стоят вовсе не противники. Вернее — не настоящие противники.
— Конечно лучше. — усмехаюсь. — Я во всем лучше тебя.
— Машину ты водишь ужасно, — говорит ровно, почти без эмоций в голосе.
Вскидываю подбородок, прожигая его взглядом. Фыркаю. Смотрит на меня, а потом улыбается заметно только мне.
— Но если займешь первое место — проведу пару уроков.
На тренера больно смотреть. Переводит недоумевающий, растерянный взгляд с Отабека на меня.
— Договорились. Можешь заправлять полный бак, — киваю на прощание. Двигаюсь было к выходу, но останавливаюсь. Смотрю через плечо. — У тебя же шестой Гольф? Зря купил. На седьмой ставят улучшенный турбированный двигатель.
Лицо Отабека непроницаемо, лишь глаза его смеются.
Тренер обалдело молчит, провожая меня взглядом. Он сильно удивится, когда узнает, что по окончанию сезона я намерен посетить Алматы.

Когда я неспешно подхожу к арене, Виктор, побледневший, хватает меня за плечи.
— Юрио! Я думал, ты не вернешься! Три минуты и на выход!
Проглатываю Юрио. Слишком хорошее настроение.
Рядом вьется кацудон. Удивляться нечему — где Виктор, там и его черноволосый любимчик. Выступил, кстати, неплохо. Лучше всех. Пусть не обольщается — это потому что мое выступление впереди.
— С тобой все в порядке, Юрио? — кацудон заботливо заглядывает мне в лицо.
Вздыхаю. Неторопливо расстегиваю спортивную куртку.
— Ты точно в порядке? - Юри болтлив как никогда. Приказываю себе успокоиться.
Собачка молнии скользит вниз. Еще немного и сильно разозлюсь.
— Где ты был? Виктор же переживает!
Стискиваю зубы.
— Мы думали, ты вновь разнервничался. Хотели тебя искать, вдруг тебе стало плохо...
Не смотря на него, медленно поднимаю руку. Показываю средний палец.
Кацудон замолкает. Лицо его вытягивается. Он краснеет, глядит на меня широко распахнутыми глазами.
— Вот тебе твои Курилы, — ухмыляюсь, наблюдая за потерявшим дар речи Юри.
До чего же все-таки японцы нежные и трепетные.
Кидаю куртку обалдевшему Виктору и делаю шаг вперед. Смотрю только на белый лед.

Поверх черного мерцающего костюма золотая цепочка с небольшим кулоном. Прохладу ледовой арены чувствую кожей.
Опускаю голову, прикрываю веки. Сжимаю пальцами золотого котенка.
Трибуны замирают, предвкушая.
Шепчу одними губами.
— Дедушка, это для тебя.
Музыка льется в воздухе. Отпускаю кулон, поднимаю вверх руку, запрокидывая голову.
Я открываю глаза.