Мой океан

Автор:  Рин26

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Yuri!!! on Ice

Число слов: 4931

Пейринг: Виктор Никифоров / Юри Кацуки

Рейтинг: NC-17

Жанры: Drama,Romance

Предупреждения: ER, AU, Hurt/Comfort, POV

Год: 2017

Число просмотров: 466

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Постканон. Виктор и Юри. Россия. Жаркое счастливое лето и происшествие, изменившее жизнь героев и их самих.
Авария, оборвавшая карьеру Виктора, обернулась для Юри еще большей трагедией - он потерял себя и потерял Виктора.

Тот день был прекрасен, будто в нем уместилось все лето — необычно теплое для привыкшего к дождям Санкт-Петербурга.
По крайней мере, так говорил Виктор. У меня не было причин ему не верить.
Жар поднимался из трещин на асфальте и, будто мираж, удивительно глазу колыхал воздух. Духота оседала в легких, каплями пота скользила под прилипающей к телу футболкой.
Красивый, но несносный город.
Влажность делала жару почти невыносимой, я заливал в себя воду, бутылку за бутылкой, но лишь еще больше хотел пить.
Непривычно. Не знаю, как люди живут здесь.
Виктор говорил, что я слишком избалован, не привыкший к большим, из камня, стали и стекла городам, всегда бывавший в них мельком, проездом, случайным гостем.
Возможно, он был прав — у фигуристов не так много времени на изучение достопримечательностей города, в котором проходит соревнование — куда важнее было сосредоточиться на поставленной цели, не позволяя себе лишнего. Дорога из аэропорта, мелькающие окрестности сквозь стекло такси, гостеприимно распахнутые двери отеля и — как апогей дня — свежие хрустящие простыни, а затем благословенная темнота смеженных век.
В то утро, разделившее мою жизнь на до и после, в застывшем воздухе висела непривычная для центра города знойная тишина, изредка нарушаемая звуками моторов да возгласами прохожих. На безоблачном небе светило раскаленное до предела солнце.
Хотелось просидеть в номере отеля весь день, наслаждаясь комфортом включенного кондиционера.
Виктор желал показать мне залив. Он был по обыкновению весел, улыбался, заражая меня своим настроением.
Не обратил внимания на мои слабые попытки сопротивления, вытащил из кровати, заставил спешно позавтракать и одеться.
Все говорил и говорил о том, как красиво на заливе, вызывая у меня лишь сдержанную улыбку. Ну что я — моря не видел?
Виктор, будто прочитав мои мысли, глянул на меня из-под длинной светлой челки:
— Это совсем другое море, Юри. Совсем другие птицы и совсем другой ветер. Не такой, как у вас.
Я не нашел слов, чтобы возразить ему. Да и, сказать по правде, вовсе не хотел возражать.
Наверное, он бы не понял, если бы я озвучил то, что крутилось на языке — не нужно мне было никакого моря, кроме океана, заполнившего мое сердце. Океан, имя которому Виктор.
Теперь я жалею о том, что так и не сказал ему этих слов тогда.
Виктор был увлечен идеей показать мне все в этом городе — величественный Невский и венчающую его Дворцовую площадь, бесконечные реки и каналы, арки мостов, знаменитые фонтаны Петергофа, сравнимые лишь с Версалем, ну и конечно — Финский залив.
Его восторженность радовала меня, как радовало все, что он делал. Возможно, Санкт-Петербург оказался бы обыкновенным, полным пыли и людей городом, если бы не Виктор. Когда он был рядом, все обретало цвет — даже серый каменный город казался наполненным красками.

***

Такси везло нас на север города. Устроившись на заднем сидении, я смотрел по сторонам, удивляясь гранитным набережным и запруженным автомобилями улицам. Все казалось мне необычным — дома, тротуары, бесчисленные рекламные вывески, дорожные знаки, да и сами прохожие — другой мир, не похожий на мой собственный.
Сколько храмов с возносящимися в небо крестами мы проехали? Я спросил Виктора, сидящего рядом, но он лишь понимающе улыбнулся, выглядывая в окно автомобиля.
Существовал ли Бог, которому воздвигли эти храмы? Я не знаю. Может быть, существуй он, не случилось бы того, что убило во мне всякую веру, во всех богов.
Мы выехали на шоссе, узкое, двухполосное, разделенное от встречного потока зелеными насаждениями.
Виктор протянул мне свою руку, сжимая мои пальцы в простом, ободряющем, нежном жесте.
Наклонился и положил подборок мне на плечо.
— Заставлю тебя искупаться, — говорит он, и я чувствую его дыхание на своей шее. — А дно все в камнях, представляешь?
Я не представлял, но охотно верил.
Поворачиваюсь к нему, щекой почти касаясь его губ, хочу сказать что-то, приоткрываю губы — и не успеваю вымолвить ни слова.
Прошлому нельзя доверять. Память часто подводит, подшучивает, насаждает образы, которых никогда не было, рисует правду, в которую приятнее верить.
Я помню, как слышу визг тормозов, невообразимый, раздирающий уши скрежет, меня кидает вперед, со всего размаху бьет лицом в подголовник водительского кресла. Треск очков, чувствую боль в переносице, голова мотается, а машина кружится, как карусель. Пытаюсь открыть глаза, не властвую над своим телом, не понимаю, путаюсь, не различаю мельтешения перед глазами. Картинка смазана, мышцы напряженной шеи тянет, ударяюсь виском о боковое стекло, слышу стон — свой? — и мир, покачнувшись, замирает.
С трудом заставляю себя поднять голову, щурюсь, чувствую себя беспомощно, лишившись очков. Вижу размыто, зажмуриваюсь, поднимая руку, касаясь гудящей головы. Пальцы пачкаются в чем-то теплом, струящемся по лбу. Моргаю, пытаясь сфокусироваться. Кончики пальцев испачканы алым.
Сердце прыгает до горла.
— Виктор, — едва слышно шепчу, вскидываясь.
От хриплого, рваного дыхания рядом холодею. Волосы будто шевелятся на затылке, ледяные, колкие мурашки стекают по спине вниз.
Поворачиваюсь, не замечая боли в гудящей голове. Ищу глазами, проклинаю себя за свою беспомощность, за то, что ношу очки, за то, что ленюсь сделать коррекцию — за все эти вдруг возникшие в голове глупости, мешающие разглядеть самое важное.
— Виктор, — шепчу снова. — Виктор!
Повышаю голос, тянусь к застывшей неподвижно фигуре, а сердце заходится, бьет в груди, ошеломляет, заставляет дрожать всем телом от одной только догадки, что Виктор, может быть, почти…
— Юри… — слабый, невнятный голос, такой непохожий на его обычный. — Ты… как?
Думает обо мне, глупый. Всегда обо мне.
Вздох облегчения, почти стон, сорвавшийся с губ.
Скованно улыбаюсь, тело непослушное, ватное, щедро сдобренное адреналином. Кончики пальцев будто иголками колет.
— Нормально, я нормально. Очки сломал, — несу какой-то бред, беру его лицо в ладони, поворачиваю к себе. Разбил губу — смеюсь, облегченно выдыхая. Какая малость. Наклоняюсь, целую, невесомо, заботливо.
В голубых глазах — боль. Ловлю ее, встречаясь взглядом. Нахмуриваюсь, всматриваясь в самую глубину. Пытаюсь понять, ищу, не озвучивая вопросы вслух. Протягиваю дрожащую руку, отвожу с лица светлую прядь, улыбаюсь глазами, стараюсь увидеть в его лице свет, застать ответную улыбку.
Он молчит и просто смотрит на меня. Дрогнул уголок его красивого рта, гримаса боли исказила лицо, скривила губы.
Я дрожу, медленно опуская взгляд.
Покореженный металл, вдавленное пассажирское сидение. Кровь на светлой ткани летних брюк. Темное пятно расползается, впитываясь в жесткий лен, вверх по бедру — удивительно красивый рисунок — он не пугает меня. Я не верю в то, что вижу. Моргаю, изумленно рассматривая зажатую скомканным передним сидением ногу Виктора.
А потом понимаю.

***

Пальцы совершенно замерзли во влажных перчатках. Я тороплюсь, выскакивая из такси. Ругаю свою глупость, вынудившую прогуляться от отеля до подземки. Сам не знаю, почему решил повременить с вызовом такси — этот проклятый сырой город я знаю плохо, немудрено, что заблудился, свернув не на ту улицу. Они все для меня похожи, сливаясь в однообразную вереницу унылых каменных строений.
Конечно, не взял с собой зонт. Виктор будет смеяться над моей забывчивостью — он предупреждал, что в городе, где дождь идет почти всегда, зонт куда важнее моих очков.
Очки я, впрочем, больше не ношу. Мучаюсь с линзами. Но лучше так, чем терпеть запотевающие стекла и капельки сырости, оседающие на оправе.
Я мокрый почти насквозь. Джинсы неприятно липнут к ногам. Дрожу от холода, наклоняю голову, ступая на тротуар. Мелкая морось холодит лицо. Съеживаюсь в своей новой утепленной куртке — никогда раньше не думал, что куплю себе куртку на птичьем пуху. Но здесь иначе никак.
Виктор отказался лететь в Германию. Клиника в Мюнхене предлагала ему реабилитацию, но он отказался, не желая никого слушать.
Вердикт врачей не подлежал сомнению, а значит, не имело смысла выкидывать огромные деньги.
Глупости, конечно — деньги не имели значения, но Виктора было не переубедить.
Лучшие врачи Санкт-Петербурга взялись за него, а он не видел большой разницы, где пройдет его восстановление. Отчасти я понимал Виктора — в России ему было знакомо все. Это был его дом.
Конечно, я пытался возражать, настаивал на операции, в успех которой он не верил. Я общался с врачами Мюнхена, веря, что они восстановят ногу Виктора, но даже они не могли гарантировать полного выздоровления.
А Виктор лишь грустно улыбался, видя мои суетливые попытки все устроить.
Не знаю, когда он сдался.
Может быть, тогда, в покореженной машине, истекая кровью, смотря на меня потухшими глазами. Удивительно, но даже тогда он думал только обо мне, забывая о себе.
Мы ждали карету «скорой помощи», а он спрашивал меня, все ли со мной в порядке. Задавал вопрос за вопросом, будто немного не в себе, не веря в мои успокаивающие ответы.
И только когда прибывшие врачи заверили его, что я невредим, он словно обмяк, наконец расслабившись, вспомнив о собственной боли.
Возможно, он сдался тогда, когда услышал заключение врачей. Консилиум за консилиумом, лучшие умы боролись за его ногу, спешно сшивая порванные мышцы и — самое страшное — собирая раздробленную кость. Я даже не помню, сколько операций он перенес. Шесть? Восемь?
И все же я был уверен, что внутренний огонь Виктора потух тогда, когда ведущий профессор академии, где его лечили, сухенький старичок с мировым именем, зашел в палату и сказал то, что было очевидно — Виктору не суждено больше выходить на лед.
Сквозь завесу зачастившего дождя бегу к виднеющемуся впереди длинному, невысокому, характерному для центра этого города зданию — госпиталь, где Виктор каждый день проходит сложнейшую реабилитацию.
Где он заново учится ходить.
Хватаюсь за ручку двери, дергаю на себя. Тяжеленная дверь поддается не сразу — здание старое, не современное, из прошлого века. Внутри тепло, расслабляю плечи, опускаю капюшон, стряхиваю с плеч мокрые капли.
Меня, конечно, все знают. Я выделяюсь своей наружностью.
И я почти каждый день прихожу сюда, не смея оставить Виктора, желая только одного — находиться с ним рядом. Если бы мог — и жил бы с ним в одной палате.
Он давно злится на меня, напоминает о предстоящих соревнованиях, твердит, что я должен тренироваться, а не впустую тратить свое время, наблюдая за его попытками встать на больную ногу.
Только Виктор не знает правды — я не могу думать ни о чем, не могу заставить себя вспомнить ни одного элемента, не могу даже чувствовать сухой, холодный запах льда.
Лед стал противен мне.
— Добрый день, — говорю на ломаном русском, привычно склоняясь. Одергиваю себя. Так не принято в России.
Пожилая женщина — гардеробщица — принимает мою мокрую, всю в каплях дождя, куртку, улыбается мне, говорит что-то, а я не разбираю. Русский язык кажется мне паутиной едва различимых моему уху обрывистых звуков, я с трудом выучил лишь несколько слов. Скованно улыбаюсь в ответ, устремляясь к лифту.
Нахожу Виктора в большом светлом помещении, на тренажере для ходьбы. Держится двумя руками за брусья, медленно переставляя ноги на подобии беговой дорожки.
Увидел меня, улыбнулся, стирая с лица выражение муки.
Я знаю, что ему больно. Кость, собранная заново, срасталась мучительно долго. Атрофированные после долгих недель бездействия мышцы ноют, причиняют ему боль.
Первое время после аварии Виктор жаловался на судороги, прошивающие правую половину его тела. Врачи радовались — мышечная активность поврежденной ноги восстанавливалась.
Несколько долгих недель, перетекающих в месяцы — а боли не отступали.
Втайне от меня, скрываясь, Виктор принимает обезболивающие, а я старательно играю в свою игру, будто не замечаю этого.
Маленькая ложь во благо — он верит, что тем самым делает меня счастливее, а я верю, что делаю счастливее его.
— О, уже намного лучше! — жизнерадостно говорю я, приближаясь. — Скоро будешь как новенький.
— Неужели? — делает шаг, закусывая губы. Лицо бледное, как и всегда, когда он испытывает боль.
Смотрит мне в глаза, и тут же широкая улыбка рисуется на его губах. Взял себя в руки. Ради меня.
Зачем, Виктор? Я хочу видеть твое страдание, хочу разделить его с тобой.
— Послушай, у меня на руках заключение клиники Мюнхена. Ты удивишься, когда прочитаешь. Я думаю, есть смысл вылететь в Германию…
— Нет, Юри, — обрывает на полуслове, впиваясь глазами в мое лицо. Сглатываю, рассматривая потемневшие голубые радужки.
— Почему? — поражаюсь его упрямству. Стискиваю кулаки, нервным движением облизывая губы.
Вместо ответа морщится, перехватывает брусья побелевшими от напряжения пальцами. Вижу, как капля пота скользит по его виску.
— Когда ты продолжишь тренировки, Юри? Ты целые дни проводишь около меня. Прекрати. Я говорил тебе — ты должен начинать готовиться. Все, чего мы достигли — ты хочешь потерять это?
Я молчу. Замер, как истукан, старясь выглядеть равнодушно, не выдать ни единой эмоции, всем своим видом демонстрируя непонимание.
Только я все хорошо понимаю.
Знаю, Виктор прав. Я должен вернуться на лед. Должен надеть долбанные коньки и заставить себя.
Но одного Виктор не знает — мой огонь тоже погас в тот самый момент, когда потух его.

***

Вот оно — твое море, Виктор. То самое, которое ты так стремился мне показать. Теперь оно неспокойно. Серая, почти черная вода накатывает на берег, оставляя на таком же сером, грязном песке коричневую пену в окружении поломанных веток и камышей.
Странный климат. Отвратительный. Жаркое, удушливое лето и теплая, почти дождливая зима. Залив не успел замерзнуть, хотя минул Новый год — праздник, который я встретил в твоей стране.
Стоим на берегу, кутаясь в теплые куртки. Ветер, холодный и сильный, кидает в лицо извечную морось — в этом городе я впервые услышал такое странное название — «мокрый снег».
Осторожно поглядываю на Виктора. Смотрит усталыми глазами на панораму залива, обводит взглядом небо, сливающееся с водой.
Вдыхает полной грудью, на пару мгновений прикрывая веки.
Вырвался из больничных казематов, едва придя в себя, обжился в номере отеля, давно ставшим мне домом, и первым делом сюда — на пустынный берег.
— Юри, — произносит со странным выражением. Голос — чужой, незнакомый. Почти жесткий.
Удивленно поворачиваюсь к нему, вопросительно заглядываю в лицо.
— Почему ты забросил тренировки?
Вздрагиваю всем телом, не ожидая вопроса. Запретная тема, о которой мы больше не говорим. Бывает, Виктор роняет пару фраз, намеки, которые я всегда не понимаю. Не хочу понимать.
Голубые глаза, как лед — холодные, полупрозрачные.
Долгих несколько минут молчу, опуская взгляд, рассматривая схваченный легким морозом песок под ногами.
— Не могу. Не хочу, — бормочу себе под нос, не поднимая взгляда. — Виктор, оставим это. Пожалуйста.
— Посмотри на себя. Ты потерял форму, — отвечает незамедлительно, разворачивается, чуть припадая на правую ногу. Протягивает руку, берет пальцами мой подбородок, вздергивает, заставляя смотреть себе в глаза. — Я все еще твой тренер, или ты забыл об этом?
— Конечно, нет, — тряхнул головой, сбрасывая его руку, уводя взгляд в сторону. Не могу смотреть на него так — по принуждению. — Прекрати.
— Понятно, — берет паузу, раздумывая. — Значит, все, что я для тебя сделал — это ничего не стоит?
Заколошматило разом. Будто холодом пробило позвоночник. Стискиваю кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони.
Не то, Виктор. Мимо.
Не нужно…
— Если ты не хочешь больше тренироваться — собирай вещи и уезжай в Японию. Я не могу смотреть на то, что ты делаешь с собой. Вернее, — горько хмыкнул, покачивая головой. — не делаешь.
— Ты что — выгоняешь меня? Никуда я не уеду, пока ты не восстановишься! Я же говорил, я снова созванивался с Мюнхеном, через пару недель можно вылетать. Они обещали, что… — не дает мне договорить, жестом прерывая мою несвязную быструю речь.
— Очнись, Юри! Какой Мюнхен? Зачем? — Виктор замолкает, нахмуривая светлые брови. Молчит, а потом продолжает ровным безэмоциональным голосом: — Ты видел мою ногу. Ты видел, во что она превратилась. То, что я могу ходить — это уже счастье. Как ты не поймешь? Сколько можно изображать заботливую мамочку, сколько можно внушать себе надежду? Я ценю то, что ты сделал для меня, но ты должен думать о себе. Теперь — только о себе.
— Виктор, прекрати…
— Кого ты пытаешься обмануть, Юри? Меня? Или себя? Давай я скажу тебе как есть — я не выйду больше на лед. Ты же понимаешь это! Прекрати тешить себя ложными надеждами!
Дрожу в охватившей тело лихорадке. Смотрю вниз, стискивая челюсти. Пытаюсь найти нужные слова, сказать хоть что-то, но не в силах выдавить ни звука.
Не могу объяснить ему.
Все напряжение, скопившееся внутри за долгие месяцы, всю душевную боль, что, будто извечный мой спутник, неотступно преследовала меня — не могу выразить ничего.
Внутри — крик, а на лице — ничего. Не могу позволить себе быть слабым, когда ему намного хуже, чем мне.
Слабым должен быть Виктор.
— Хорошо. Я уеду, — выдавливаю из себя. В горле противный вязкий ком, который силюсь проглотить. Выдыхаю, понимая, что на этом все.
Я проиграл. Себе. Ему. Нам.
Не знаю, в какой миг мы отдалились друг от друга. Но глупая авария сломала не только карьеру Виктора — она сломала нас.
Если я уеду, я потеряю его. И он, и я — мы оба понимали это.
— Идем, здесь холодно, — собираю остатки самообладания, вкладывая их в эту простую фразу. Получилось неважно. Голос дрогнул.
Виктор будто не замечает, всматриваясь в мое лицо.
Разворачиваюсь, оставляя его за спиной, молча иду вперед по мерзлому песку, к ожидающему нас у шоссе такси.

***

Сколько я его уже не видел? Полгода?
Пропустил сезон, выпав из жизни. Дома вопросов не задавали — зачем? Я бы все равно не ответил ни на один. А потому — молчали, перешептываясь за спиной, не отважившись открыто затронуть больную тему.
Я не выходил на лед. Ни разу за все это время. Я ненавидел лед. Я ненавидел себя.
Я ненавидел Виктора, оставшегося в России, забывшего мой номер телефона, мое имя.
Пару раз я напивался, срываясь. Звонил ему, слушая в трубке длинные гудки. Сердце заходилось в груди, томясь от ожидания. Вспотевшими пальцами вцепившись в смартфон, я вслушивался, представляя Виктора. Мысленным взором я видел, как он узнает мое имя на экране своего телефона, улыбается, проводит пальцем, подносит смартфон к уху и говорит с отчетливым русским акцентом: — Алло.
Но Виктор не отвечал.
Конечно, я знал, что происходит в его жизни. Таблоиды неотрывно следили за ним, а я неотрывно следил за таблоидами, впитывая как губка любую информацию о Викторе Никифорове, пятикратном чемпионе, чью карьеру погубила страшная и нелепая авария.
Виктор жил то в Москве, то возвращался в дождливый Петербург. Писали, что он близко общается с Плисецким, что, якобы, впереди долгожданный союз — удивительно, но я почти ничего не почувствовал, узнав, что Виктор берется тренировать Юрия.
Мельком я подумал о том, что, наверное, он понемногу выходит на лед. Мысль возникла и исчезла, будто ее и не было - настолько она казалась мне невероятной.
Писали, конечно, и обо мне. Первые несколько месяцев наши имена полоскали, как только можно, придумывая причины нашего разрыва. Казалось, наша личная жизнь была куда интереснее трагедии, случившейся с Виктором.
Журналисты донимали меня по телефону, ловили у дома, но я отмалчивался, не комментируя произошедшее. Виктор, в своей далекой России, делал то же самое.
Постепенно, к моему облегчению, о нас почти забыли.
А потом наступило жаркое лето.

***

— Привет, Виктор, — смотрю в его округлившиеся глаза, слушая гул крови в ушах. Маккачин прыгает вокруг, ставит лапы мне на колени, радостно виляет хвостом, а я едва замечаю его.
Сердце заходится в бешеном ритме. Улыбаюсь, замечая, как дрогнули красивые губы.
Голубые глаза влажно заблестели, широко распахнутые, таящие в себе целый мир.
Мой мир.
Виктор молчит, стискивая ручку двери, не верит тому, что видит.
Его московскую квартиру я нашел легко. Один звонок Плисецкому — и вот я здесь, на пороге роскошных апартаментов на самом верху небоскреба из стекла и стали.
После целого дня пути я немного устал. Бесконечный перелет, пересадка, ожидание — и все же не выдержал, бросил вещи в отеле и сразу примчался сюда.
— Могу войти? — немного теряюсь под изумленным взглядом.
Виктор сглатывает, суетливо отодвигается, пропуская меня внутрь. Прохожу в гостиную, забыв снять обувь. Волнуюсь сам и вижу его волнение — такое неприсущее Виктору.
Чувствую спиной его взгляд, оборачиваюсь и застываю, смотря в лицо, полное эмоций.
— Послушай, я… — неуверенно начинаю давно подготовленную речь, но Виктор не дает мне договорить.
Ступает вперед, вплотную ко мне, протягивает руки, беря мое лицо в ладони, прижимается губами к моему рту.
Сердце грохочет в ушах, мгновенно задыхаюсь. В груди стучит так сильно, что, кажется, Виктор не может не слышать.
Прикрываю глаза, теряя себя в его руках.
Пальцами зарывается в мои волосы, лаская затылок, перебирая пряди. Чувствую каждое его прикосновение. Кончики пальцев, поглаживающие мои волосы с забытой нежностью — кажется, я схожу с ума.
Глухое судорожное дыхание, ловлю его, глотаю, как путник, умирающий от жажды. Так и есть, Виктор, я смертельно истосковался по тебе.
Влажный язык проникает в мой рот, проводит по зубам, ласкает нёбо.
Не сдерживаю стона, когда его язык встречается с моим. Поднимаю руки, стискивая плечи, чувствую под пальцами тонкую ткань рубашки.
Люблю, когда он целует меня. Жадно, и одновременно очень нежно, поглаживая руками мои волосы, касаясь шеи, оглаживая ладонями мои плечи, вызывая волну мурашек, заставляющих выгибаться в пояснице, прижиматься к нему низом живота.
Всегда уверенный, всегда нежный — мой Виктор.
Смеюсь ему в рот, не веря. Голова кружится, опьяненная. Обхватываю ладонями его запястья, замираю, прижимаясь лбом к его лбу.
Так близко, Виктор. Ты подобрался слишком близко к моему сердцу.
— Почему ты не брал телефон? — спрашиваю, стискивая пальцы. Не смотрю на него, не в силах заставить себя поднять глаза. Трусь носом о его щеку, провожу линию по скуле, медленно сгорая.
— Я злился.
— Злился? На меня? За что? — отстраняюсь, заглядывая в голубые глаза, предательски блестящие. Он смаргивает повисшую на ресницах одинокую слезу, смотрит в сторону.
— На себя. На тебя. На то, что подвел тебя.
— Подвел… — шепчу, глупо повторяя. Не понимаю.
Разжимаю пальцы, отпуская его безвольные руки. Поднимает на меня взгляд, пугая чем-то глубоким, скрывающимся за потемневшими радужками.
— Из-за меня ты все бросил. Погрузился в… — пытается подобрать слова, а я дрожу, осознав то, к чему он ведет. — …меня. У тебя были цели, мечты. Ты так много сделал для того, чтобы достигнуть их, а я…
Не могу слушать эту чушь. Невыносимо больно. От того, что Виктор поставил мою карьеру выше себя. Выше нас.
А сам, потеряв все, думает обо мне. Глупец.
Мотаю головой, зажмуриваясь, желая избавиться от невыносимых мыслей, забыть произнесенные слова.
А когда поднимаю взгляд, сердце перестает биться. Словно пелена упала, давая рассмотреть сокрытое. В голубых, смотрящих уже по-иному, глазах, я вижу любовь.
Чистую, искреннюю — твою, Виктор, такую, какую я привык видеть.
Улыбаюсь и встречаю ответную улыбку.
Уверенно ступаю вперед, мельком бросая взгляд на его правую ладонь. Не обратил внимания, забыв. Теперь вижу — носишь. В груди становится тепло.
Отступает на шаг назад, чуть удивленно приподнимая брови. Увидел что-то в моем лице? Все просто, Виктор, ничего нового для тебя — я просто снова хочу чувствовать.
Толкаю в грудь, усаживая на мягкий диван. Виктор удивительно покорный, но меня не обманешь. Я знаю, что за кажущимся спокойствием скрывается то, что сделало его чемпионом — сила, сокрытая за голубыми глазами, полными нежности.
Упираюсь коленями в край дивана, а потом просто падаю на него сверху, садясь на бедра. Обхватываю за шею, прижимаясь губами к уху. Запрокидывает голову, упираясь затылком в мягкий валик. Влажно целую шею, лижу за ухом, а сам млею от его ладоней, скользящих по спине. Дразнит меня, ныряя под футболку, касаясь горящей голой кожи. Вздрагиваю от прикосновения, приглушенно застонав.
— Юри, иди сюда, — от проникновенного шепота покрываюсь мурашками.
Как я скучал, Виктор. По твоим прикосновениям, по твоим губам, по твоему голосу, произносящему мое имя.
Послушно прижимаюсь губами к его губам, впускаю влажный язык — и млею от знакомого вкуса рта. Лижу чужой язык, немного касаясь зубами. Играю, зная, что Виктору нравится.
Чувствую бедром его возбуждение и съезжаю напрочь.
Ерзаю на нем в нетерпении, не стесняясь, стискиваю плечи, вбираю в пальцы ткань легкой рубашки. Кусаю его губы, не отрываясь от мокрого рта. Тяну рубашку на себя, нетерпеливо, слишком резко. Опускаю руки, непослушными пальцами расстегиваю тугие пуговицы. Помогает мне, облизывая мои губы.
Наконец избавляю его от ненужной преграды. Рубашка скользит по дивану, падая на пол. Черт с ней.
Мои пальцы тянут ремень, а сам прижимаюсь губами к обнаженным ключицам. Боготворю его тело, ласкаю, готов вылизывать его всего, чувствуя родной аромат кожи. Сводящий с ума, отпечатавшийся в моей голове вместе с его улыбкой.
Виктор стаскивает с меня футболку, уверенным движением расстегивает пряжку ремня, пока я еще неуклюже вожусь с его джинсами.
Слышу его приглушенный смешок, смущенно ловлю затуманенный взгляд. Прерывает мучительный, невозможно влажный поцелуй, опрокидывая меня на спину. Валюсь на диван, а он нависает надо мной, снова сплетая свой язык с моим. Подбородок весь мокрый от слюны, губы уже протестующе ноют. Но я готов терпеть сладкую муку бесконечно.
Я так долго ждал, не верил, что когда-нибудь еще почувствую мягкий вкус и тепло рта Виктора.
Поцелуй становится настойчивым, покоряющим, и я не противлюсь, уступая.
Виктор отстраняется, оставляя мой истерзанный рот. Закрываю веки, медленно, прерывисто выдыхая. Кожу живота холодит, чужие пальцы оглаживают низ живота, дразня.
Подтягивает мою ногу, одну, затем вторую, стаскивая ботинки. Вместе с носками летят на пол, с глухим звуком падая на ковер.
Сжимаю пальцы рук, царапая ногтями обивку мягкого дивана, когда Виктор тянет мои штаны на себя, заставляя приподнять бедра. Стаскивает их, оставляя в одних красных, почему-то показавшихся неуместными боксерах.
Раздосадовано сиплю. Прости, Виктор, не подготовился, не ожидал что будет… так.
Но ему, кажется, безразлично.
Ладони Виктора уверенно скользят по моим ногам вверх, по тонкой ткани боксеров.
С губ срывается стон. Едва соображаю. Выгибаюсь навстречу его руке, нетерпеливо двигаю бедрами. Ну же, пожалуйста.
Оттягивает резинку, пальцы обхватывают член. Почти кричу. Нежно опускает руку вниз, а затем вверх, постепенно ускоряя темп. Большим пальцем касается головки, размазывая каплю. И тут же убирает руку. Недовольно бессвязно мычу, глотая вязкую слюну.
Слышу бряцанье пряжки ремня, звук расстегиваемой молнии. Справился сам, без моих неуверенных, дрожащих рук.
Тихо, утробно, возбужденно стонет, наклоняясь ко мне, раздвигая мои бедра коленом.
Внизу живота — пожар, почти больно. Член ноет, требуя прикосновений.
Распахиваю глаза, встречаясь взглядом.Голубые глаза плывут, в них — страсть, желание, горящее подобно огню. Я млею от их жара, кусая губы.
Дрожу, когда головка касается ягодиц, скользит, вверх, вниз, между широко разведенных бедер. Виктор не торопится. Протягивает мне руку, не отводя затуманенного взгляда. Толкается в рот двумя пальцами, по языку. Ощупывает, изучает, будто впервые.
А бедра его ритмично двигаются, дразня. Член трется о мой, заставляя нетерпеливо выгибаться, елозя голым задом по дивану.
Оставляет мой мокрый рот, прощально проведя влажными пальцами по нижней губе. Проникает пальцем, смоченным слюной, между ягодиц. Гладит, растягивает. Нежный, всегда заботливый.
Думает обо мне. Как и всегда.
— Виктор, — в дрожащем голосе мольба. Не могу терпеть. Пусть будет больно, пусть. Мне нужна эта сладкая боль, не сравнимая с той, что терзала меня своими когтями так долго.
Приглушенно стонет, сдаваясь. Хватает меня за бедра, подтягивая к себе. Прижимается, надавливая.
Почти кричу, когда он входит.
Мне кажется, я схожу с ума. Голова уплывает, я обнимаю его за спину, прижимая к себе, впиваясь пальцами во влажную от пота кожу.
Виктор хрипло дышит, двигаясь внутри меня.
Запрокидываю голову, одной рукой тянусь к своему изнемогающему члену. Вздрагиваю, когда Виктор хватает мое запястье, останавливая. Дрожу от предвкушения — его пальцы обхватывают мой член, и я до крови кусаю губы. Мотаю головой, ерзая волосами по дивану, поднимаю руку, закусывая собственный кулак. Иначе буду кричать. Кричать, как поехавший.
Всхлипываю, прогибаясь в пояснице, шире разводя ноги.
Виктор глубоко втягивает воздух, стонет, ускоряя темп.
Сегодня нам не нужно много. Сегодня все будет так — быстро, рвано, до изнеможения.
Виктор резок и немного груб. Выходит полностью, выжимая из себя шумный вздох, чтобы тут же, рывком, одним движением бедер войти снова.
Толкаюсь в его ладонь, сипло кричу, теряя голос. Кончаю, сжимая его внутри, чувствую его конвульсии и тепло.
Виктор почти падает на меня, с трудом удерживая себя на руках. Тяжело дышит, низко опустив голову. Светлые волосы закрывают от меня его глаза.
Обрывисто смеюсь, тут же закашлявшись. Воздуха не хватает, легкие горят. Поднимаю руку, вытирая мокрый от слюны подбородок.
— Всегда бери… от меня… трубку, — говорю полную глупость, первое, что пришло на ум.
Виктор поднимает голову. Мокрые от пота пряди прилипли ко лбу, глаза тускло блестят, еще пьяные нами.
— Я билет… купил, — произносит с запинкой, несмело улыбаясь. — Вылет через неделю. В Японию.
Понимаю не сразу. С трудом сглатываю, часто моргая. Хочу что-то сказать, но горло словно онемело.
Лишь глупая улыбка растягивает губы.

***

Огромный многоэтажный торговый центр, полный народа. Шумно и многолюдно, я порядком устал.
Не знаю, зачем нам столько вещей, но Виктор, весь день пребывающий в приподнятом настроении, был неумолим. Казалось, он хотел скупить все, что видел, нужное ему и не очень.
Раздосадованный, немного раздраженный от скопления народа, после нескольких часов, за которые стоптал ноги едва ли не по колено, стою в огромной очереди за жизненно необходимой Виктору порцией картошки-фри. Пытался его образумить, предлагая заглянуть в ближайший ресторан с нормальной едой, но он даже не стал слушать.
Вздыхаю, поглядывая на спины маячивших впереди людей. Оборачиваюсь, выглядывая Виктора.
Оставил его за пластиковым столиком, в окружении многочисленных пакетов. Вижу наш столик, вижу пакеты на мягких диванчиках, но не вижу Виктора.
Хмурюсь, с недоумением оглядывая пространство, заполненное квадратными столиками. Кругом люди, поглощенные своей едой, дети в колясках, даже декоративные растения в больших кадках — все на месте, но нигде нет Виктора.
Что за сумасбросдство? Куда он исчез? Чертыхаюсь сквозь зубы, колеблюсь — впереди лишь трое, не хочется покидать очередь. Ругаюсь, понимая, что безрассудство Виктора иногда не имеет границ — оставил без присмотра новые вещи. Как будто забыл, что мы еще в России. Последний довод перевешивает стремительно уменьшающуюся очередь.
Решительным шагом направляюсь к нашему столику, когда в череде неразборчивой русской речи слышу знакомые слова.
Никифоров. Виктор. Виктор Никифоров.
Все громче, слева. Многоголосый шепот, с восторгом повторяющий одно имя.
Разворачиваясь, недоумевая — и замираю.
Прямо посреди широкого зала — небольшой каток. Приехав в торговый центр, мы едва обратили на него внимание, пройдя мимо. Плохой лед, предназначенный для развлечения, ничего серьезного, но детям и влюбленным парочкам нравится. За небольшую плату можно взять коньки в аренду, покружить под незатейливую музыку.
Вижу людей, прильнувших к бортику. Смех, улыбки, и одно лишь имя, повторяющееся из уст в уста — Виктор.
Забывая про пакеты, бросаюсь вперед, спотыкаюсь, взмахивая руками, едва не падаю. Ударяюсь плечом о какого-то мужчину, извиняюсь на японском, даже не смотря, не понимая.
Бесцеремонно пропихиваюсь вперед, слушаю недовольные возгласы — хорошо, что я не знаю языка.
Впиваюсь пальцами в высокий бортик, вскидываю голову.
Сердце заходится в груди. Грудь давит, внутри, будто колючий, невозможно-алый цветок, распускается тягучая боль.
Смотрю на Виктора и забываю, как нужно дышать.
Черные джинсы, светлая рубашка. Полуулыбка, очаровавшая миллионы. Скользит по пустынному катку. Рука вверх, поворот головы, длинная челка падает на глаза. Разворот.
Нет, Виктор, нет. Тебе нельзя. Слишком рано.
Делаю вдох, ощущая, как полыхает внутри. Сдавленные легкие горят, я дрожу, сжимая побелевшими пальцами бортик катка.
Плавное движение кистью, взгляд из-под длинных ресниц — дразнит, играясь с очарованными зрителями. Разворот от бедра, делает дорожку шагов.
Механически отмечаю элементы. Ни одной ошибки.
Едва соображаю, сердце колоколом стучит в висках. В горле сухо, с трудом проглатываю вставший ком.
Поворачивается на одной ноге, меняя направление. Скользит вперед, поворачивается через левое плечо, уже назад.
Замираю, понимая. Предвкушая.
Стискиваю зубы.
Разворот, ударил зубцом конька и прыгнул, мгновенное промедление и снова прыжок. Приземлился, переходя во вращение. Вскинул руку в изящном жесте.
Толпа в единодушном порыве взрывается аплодисментами. Восторженные вздохи, крики, приглушенный шепот, повторяющий одно имя. Вижу, как многие снимают на смартфоны.
Улыбается, склоняясь в полушутливом поклоне. Поднимает глаза, ловя мой взгляд.
Увидел в толпе. Я не удивлен.
Задерживаю дыхание, когда подкатывается ко мне. Кладет спокойные ладони поверх моих, дрожащих. Нас снимают — я знаю, но это больше не имеет значения.
— Юри, видишь, я могу. А ты?
Не отвечаю, смотря в голубые глаза. И вижу в них мой океан.
Имя которому — Виктор.