Слова на "Л"

Автор:  Синий Мцыри

Номинация: Лучший авторский слэш по аниме

Фандом: Yuri!!! on Ice

Число слов: 3704

Пейринг: Виктор Никифоров / Юри Кацуки

Рейтинг: R

Жанр: Romance

Предупреждения: ER, PWP, UST, Нецензурная лексика, Пост-канон

Год: 2017

Число просмотров: 883

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Юри изучает русский язык, Виктор пытается посильно помочь.

В принципе, Виктор подозревал о чем-то таком, еще до того, как нашел дома учебник русского языка.
Не разговорник, именно учебник. Юри никогда не искал легких путей. Как человек, любящий запихать все четверные прыжки во вторую половину выступления, он проявил истинно русскую тягу к испытаниям и по мелочам размениваться не стал.
Еще Виктор как-то раз нашел буклеты месячных курсов русского языка для иностранцев под эгидой аж МГИМО. В Питере. МГИМО. Месячные курсы. Русского языка. Отличная шутка для понаехавших лопухов.
Виктор, посмеиваясь, сложил из буклета журавлика и оставил на столе на кухне: «Я знаю твой секрет, Юри, и никому не скажу, так уж и быть».
Юри мог бы просто попросить помощи, конечно, — но нет, не мог, это же был Юри. Виктор уже выяснил, что ему как воздух было необходимо сохранять самостоятельность и независимость, постоянно самоутверждаться и огораживаться, тайком стирая ноги на вечерних тренировках, записываясь на дополнительные часы в спортзале и вот, теперь тоже, решив учить русский втайне. Чтобы потом выбрать момент и устроить показательные выступления.
Моменты Юри всегда выбирал интересные. Однажды, скажем, он неделю запирался в своей комнате и молчал, как партизан, а потом очень внезапно оказалось, что он сжигал трафик интернета, учась делать глубокий минет. А выяснилось это не где-нибудь, а в душевой после Чемпионата России. Ну правильно, ибо где же еще-то.
Виктор спрашивал Юко, всегда ли Юри таким был, или стал только тогда, когда связался с Никифоровым. С этим-то все ясно было, удивлять — значит, жить, но Юри, Юри-то, скромная и скрытная душа, оказался самым большим выпендрежником из них всех, даже Плисецкому было до такого далеко. Юко многозначительно помолчала, а потом поведала, что окружающим свойственно недооценивать Юри. Никак не наоборот. Это не Юри себе на уме. Это дело во всех остальных.
Виктор, нежно улыбаясь, раскрыл учебник и удобно уселся на любимое место на диване, где между подушек было чуть-чуть продавлено, где диван давно принял форму своего шилозадого хозяина. Маккачин пришел из кухни, покрутился у ног и улегся, приготовившись сладко вздремнуть — Виктор положил на теплое лохматое брюхо босую ногу.
Юри ушел за продуктами час назад. Виктор показал ему супермаркет на соседней улице, где понимали по-английски со стопроцентной вероятностью и не было очень многолюдно.
Русский текст был отпечатан тем самым ублюдским шрифтом, которым обычно китайцы пишут инструкции для плохих электроприборов.
— Карандаш здесь?
— Здесь.
— Сигареты здесь?
— Здесь.
— А водка здесь?
— К сожалению, нет.

Виктор полистал еще, нашел на следующих пяти страницах восемь упоминаний водки и вдруг очень остро захотел выпить. Он задумчиво закрыл учебник и посмотрел на дверь. Юри задерживался.
Ситуацию надо было брать под личный контроль. Причем быстро. Одно дело — глубокий минет и четверной сальхов, и совсем другое — экзотически корявый русский язык в городе, где и за меньшее на улице в лучшем случае разденут. Виктор жил не в самом плохом районе, но Юри — это Юри.
В дверь позвонили, и вот это уже было совсем нехорошо, у Юри был свой ключ, а покупать он собирался только килограмм фарша и помидоры.
Виктор спрятал книгу под подушку и подкрался к двери, размышляя о том, что Юри все-таки чаще был уникально талантлив, чем не — с чего вообще думать, что русский ему не дастся? Плохой учебник не означал плохого ученика. У Юри всегда было наоборот — чем хуже тренер, тем лучше получится результат. От этой мысли Виктору стало жарко и немного тошно. Он выглянул в глазок, Маккачин подкатился к двери и оглушительно гавкнул, чуя своих.
На площадке мялся Юри с пакетами в окружении троих детей школьного возраста. Виктор поморщился и защелкал замками.
— Ты долго.
— Я прошу прощения, — Юри поклонился, и очки чуть не сорвались с носа. Виктор забрал у него пакеты и строго посмотрел на детей — это были трое мальчишек от десяти до двенадцати. У одного была в руках хоккейная клюшка. Дети уставились в ответ из-под шапок. Виктор растерялся.
— А к чему здесь этот Южный Парк?
— Это Мат-вей, Се-рый и Па-ша, — старательно выговорил Юри и покраснел до корней волос. Маккачин выл и прыгал, Виктор пытался задвинуть его ногой за дверь.
— Я, конечно, думал о детях, — Виктор поставил пакеты рядом с обувницей и улыбнулся своей улыбкой для прессы. — Но не так скоро, хотя бы после свадьбы.
Юри икнул. Виктор тяжело вздохнул и жестом пригласил всех в квартиру. Со стороны процессия выглядела так, как будто Юри взяла в заложники местная шпана. Виктор бы совсем не удивился.
— Чем обязан, молодые люди?
Пацаны отмерли и зашептались, Виктор уловил что-то вроде «оба по-русски нормально не говорят». Он фыркнул и оттянул Маккачина за ошейник, Маккачин сильно хотел общаться. Юри хмуро хлопал глазами и прислушивался изо всех сил.
Это ваш? — спросил, наконец, тот, что был постарше. Мат-вей. Двое оставшихся гоготнули в тяжелые хоккейные перчатки. Виктор улыбнулся:
Мой. Спасибо за возврат, сколько я вам должен?
— Вы же! Этот! Этот, как его…
— Я он самый. А это,
— Виктор кивнул на Юри, — тот, второй. Где вы его взяли и зачем?
Моя мама вас смотрит, — поделился Серый, глядя круглыми глазами. — Очень любит.
Вот Виктор и дожил до «моя мама — ваша фанатка», какая прелесть. А еще недавно было «я ваш поклонник».
Спасибо, — справился он с собой на удивление быстро. Юри узнал знакомое слово и расцвел. Паша прибавил:
— Вы на Чемпионате России победили.
— Да,
— Виктор улыбнулся шире. Он знал, но спасибо, что напомнили.
— А этот, Юра ваш, он ходил возле хоккейной коробки, — Матвей махнул перчаткой, — мы гоняли там, и он идет, башкой вертит, мы думаем — потерялся, что ли, на бомжа не похож, не пьяный, мы пошли за ним, ну, посмотреть, а он испугался… и ка-а-ак дернет!
Виктор мог это представить. И не мог представить того, кто бы в такой ситуации не испугался.
Юри зачем-то закивал, наверное, его русский в восприятии на слух, как минимум, был хороший.
— И вы побежали за ним.
— Ну да, хотели сказать, что все норм, мы ему кричим — типа, мужик, не бойся, а он быстрее бежит!

Виктор повернулся:
— Ты знаешь слово «мужик», Юри?
«Музыка»? — Юри снял шапку и пытался пригладить топорщащиеся волосы. — Эти милые дети решили, что я заблудился, и вызвались меня проводить. Спасьибо, — добавил он, обращаясь к мальчишкам.
Матвей, Серый и Паша смутились, начали переглядываться.
— А по-английски норм шпарит.
— А как, по-вашему, я с ним общаюсь?
— Виктору стало весело. Матвей скосил глаза на стену, на Маккачина.
— Может быть, вы хо-ти-ти тчаю? — Юри говорил медленно, но вполне внятно, и Виктору стало любопытно, как он вообще договорился с этими детьми до провожалок — и слава Богу, только до них.
— Не, мы пойдем, — Матвей шмыгнул носом и перехватил клюшку поудобнее, произнес четко и по слогам: — Нет, спа-си-бо.
— Пожа-ру-цта.

То ли Юри издевался, то ли нет. С Юри могло быть и так, и так. Виктор пробормотал, сдерживая смех:
— Но чай ты все-таки поставь.
Юри откланялся — в буквальном смысле, дети смотрели круглыми глазами. Виктор проводил его взглядом и повернулся.
— Я слушаю.
— Ну, — Серый потер лоб, — он, короче, бежит, мы бежим, он шустрый, спортсмен, мы уже употели, хотели бросить, а Пашка говорит — так он же теперь точно заблудился, ты думаешь, он смотрит, куда бежит, что ли?
Виктор тяжело вздохнул. Юри на кухне гремел чайником и шуршал пакетами.
— И?
— И потом он сам остановился и пакеты так поставил аккуратненько, мы заржали. А он повернулся и руки вверх поднял.
— И заговорил, — добавил Матвей. — По-русски, вроде как.
— Вроде как?
— И сказал, что у него нет «день-ге» и «вот-ка». И потом еще — ду ю спик инглиш?
Виктор ухмыльнулся.
Шагнул ближе.
— Значит так, ребят. Вы не были тут и адрес забыли. Совсем забыли адрес. Не хочу потом переезжать из-за вас.
— Фанатки? — с пониманием пробормотал Паша. Виктор кивнул ему и пожал заледенелую перчатку.
Закрыл дверь. Маккачин остался обнюхивать натекшие с их ботинок лужи. Юри выглядывал из кухни, моргая грустными глазами.
— Юри.
— Да, — печальное «да» Юри говорил по-русски. И Виктор тоже заговорил по-русски, самое время было разведать обстановку.
— Скажи «гопник».
— Гопник.
— «Мобила».
— Могира.
— Нет, «мобила».
— Мобира.
— «Я не должен никуда ходить один в ближайшие полгода».
— Я не скащу это.
Юри выпрямился и вытер руки полотенцем, смешно нахмурился. Виктор спасся, уйдя к заверещавшему чайнику.
— Как ты оказался у хоккейной коробки?
— Чи-то?
— Хоккейная коробка. The box. Нет. Ice-hockey rink. Почему ты был там?
— Я по-теряр сум-ку. Пакхет. Как ин Барсерона.
— В Барселоне.
— Точшно, — Юри покраснел. — Падезжи. В Барсероне. Хотер искхать.
— Что было в пакете?
Юри отвел глаза.
— Ты не знаешь это слово?
— Снаю.
— Юри?
— Кондомы.
Виктор постоял, глядя на него, потом отвернулся к окну и закрыл лицо руками. Его трясло от смеха, ребра распирало до боли, но смеяться было нельзя. Теперь нельзя, хотя раньше он бы заржал, не раздумывая.
— Я ин магадзин говорир на русски.
— Ты просто умница, Юри.
— Это кхорошо?
— Это заебись.
— За…
— Нет, — Виктор повернулся к нему и подошел ближе. Юри следил с опаской, с подозрением — не ржет ли надо мной мой милый, не придуривается ли опять часом? — Это не надо учить. Плохое слово.
— Как «кхуй»?
Юри взволнованно улыбнулся. Виктор нагнулся его поцеловать, мысленно пообещав себе оторвать Юрке голову.
Или Якову.
Или Гоше.
Корень зла мог быть в ком угодно, на самом деле. Может, вообще в случайном таксисте.
Надо быть самому острожным в выражениях.


— Здравцвуйте, Яков Борицович! Как ваши дера?
Обернулся весь каток, два уборщика и ночной сторож, который не успел еще утром уйти домой.
Плисецкий сделал большие глаза и медленно и гаденько улыбнулся, поймав взгляд Виктора. Гоша всплеснул руками и хихикнул. Мила и Лилия повернули головы так синхронно, что Виктор почти услышал щелчок. Малолетки примчались со своей половины льда, посмотреть.
Яков крякнул. На его широком лице читалось крупными буквами: «Все, последние корни обрубили парню».
— Здравствуй, Юра, — осторожно ответил он. Плисецкий изменился в лице три раза. Юри все мгновенно начали называть на русский лад, совершенно без подачи Виктора, причем Виктор не сомневался, что если бы Плисецкий меньше бомбил, никто бы не пытался Юри «обрусачить». — Ничего, помаленьку, как сам?
Юри завис. Слишком сложное предложение. «Ничего» означало отсутствие, «помаленьку» — скорость или количество. Виктор кинулся на помощь быстрее, чем сообразил, что кинулся. Но как было иначе-то?
Юри неуверенно улыбнулся.
— Все хорочшо. Спасибо?
Яков выдержал мучительную паузу, Виктор замер в двух шагах, совсем чуть-чуть запыхавшись.
— Молодец, — Яков протянул руку и хлопнул по плечу Юри. — Неплохо. Гуд джоб, говорю!
Он покивал, похлопывая Юри по плечу, и быстро дал с места, подальше от неловкости. Виктор медленно выдохнул, пытаясь вспомнить, когда стал таким нервным.
Юри моргнул и панически зашептал по-английски:
— Я ничего не понял, совсем ничего! Я же не оскорбил его?
— Нет, нет, — Виктору хотелось смеяться и обнимать Юри, чем крепче, тем лучше. Юри отчаянно глядел вслед Якову.
— Почему он предложил мне выпить?
— Что?
— Выпить, — Юри зашептал, опустив голову. — Он сказал «по маренькой». Я знаю, что это предложение выпить.
Виктор постоял, обтекая, а потом все-таки притянул Юри к себе под громкие блюющие звуки проехавшего мимо Плисецкого, обнял за шею и пробормотал:
— Мы должны выкинуть этот учебник. К чертовой матери.
— Что?
— Твой учебник русского. Его надо уничтожить.
— Ты его нашел.
— Да. Где ты только его взял?
«А еще я давно нашел твою коллекцию плакатов со мной, которую ты привез в Россию за неизвестным хреном, как будто живого меня недостаточно».
Юри смущенно молчал.
— Одно скажу — день, когда вы с Яковом решите выпить по маленькой, будет началом конца света.
— Вообще-то, мы уже пили, — Юри отстранился и поправил волосы. — В Барселоне. На банкете. Он подошел и сказал мне: «Что, доворен?». Я тогда не понял, и долго искал это в гугле, потом решил, что самое время учить русский…
Виктор застыл.
— Что?
— Что?
— Из-за Якова.
— А?
— Ты решил учить русский язык, потому что не понял, что сказал тебе Яков?
— Я давно хотел, — Юри глянул в сторону, помялся. — Юрио много ругался по-русски, я хотел однажды ответить ему тем же… я что-то не то говорю, да?
— Да, — не стал врать Виктор. — Ты все не то говоришь.
Юри заморгал, а потом снял очки. Где-то кашлянул Яков. Юри вскинул блестящие глаза.
— Я рюбрю тебя.
— Так, — одобрил Виктор, — допустим.
— Я р…рюбулю тебя, Витя.
— Так может любая моя фанатка в любой стране. И некоторые фанаты тоже.
Юри пожевал губу, у него покраснели уши и кончик носа. Он закрыл глаза и пробормотал что-то под нос. Виктор нагнулся, чтобы расслышать.
— …я старый сордат и не знаю сров рюбви…
Виктор закрыл лицо руками и засмеялся. Не смеяться было невозможно физически.
Подъехал Яков, заглянул в лицо, подкатился Плисецкий с восторженным лицом, принеслась Милка, и Юри, вспыхнув, развернулся и кинулся к бортику.
— Юри! Ну прости! Вернись, куда ты!
Виктор заикался от смеха.
— Прости дурака, айда обратно, ну! Юри!
Юри яростно натягивал на коньки блокираторы. Яков похлопал по плечу Виктора рукой:
— Что, нежный попался?
— Нет, наоборот, — Виктор отдышался, — это я идиот.
— А, ну это как водится, — Яков фыркнул. Юрка смотрел вслед Юри. Хихикнул:
— Уйдет полиглот.
— Сейчас догоню, — Виктор рванулся было, но Яков удержал каменной ручищей.
— Я тебе догоню, блядь. Вы опоздали на полчаса, знать не хочу, в какой пробке вы опять стояли…
— Да-а-а, в пробке, — протянул Юрка, словил свой подзатыльник от Милы и обиженно уехал к центру катка. Яков вздохнул.
— С ним вон Лиля пошла поболтать.
— В том-то и дело, — Виктор глянул на Якова умоляюще. Яков был неумолим.
— Ничего она с ним не сделает.
— Это она-то?
Яков поднял бровь, и Виктор поднял руки:
— Ладно, ладно, виноват. Богиню не трогаем.
Яков шуток не любил, а катание любил очень даже, и Виктор забыл о своей тревоге на некоторое время.


Дулся Юри недолго, с тренировки они вернулись вместе, в метро уютно молчали, прижимаясь бок к боку. Зачем Юри вообще надо было ехать в метро, Виктор не понял, но решил, что Юри, может быть, просто скучает по Японии, а подземка — она же везде одинаковая?
Ну, почти.
Юри шевелил губами, глядя в потолок, и Виктор не сразу понял, что он читает рекламные объявления.
— Это не лучший способ учить язык, — прошептал он на ухо. Юри дернул плечом:
— Фильмы меня уже подвели, учебник тоже, Лилия-сан сказала, что учат не язык, а культуру, так что…
— Иными словами: «Отвали, Витенька».
— Нет, — Юри глянул испуганно. Виктор прикрыл глаза: сердце заходилось, когда он так делал.
Юри был… горюшко, прекрасное, выстраданное, казалось бы — а вот хрен, ни разу же, каждый день как в первый раз.
И если так будет и дальше, Виктор согласен. На все.
— Юри, — вздохнув, позвал Виктор, — я что хотел сказать. Ты не смешной. И говоришь очень хорошо. Русский — самый сложный и нелогичный язык в мире. Я не хотел сказать, что у тебя плохо получается, наоборот, и тот фильм — это хороший фильм, Юри! Я же просто…
— Просто приревновал, — закончил Юри. — И обиделся, что я не прошу о помощи тебя.
Виктор помолчал. Потом сдался:
— Зачем тебе вообще язык? Скажите, Юри, вы давно телепат? Это началось в детстве, или уже в юности? В вас ударила молния?
Юри глянул на него укоризненно. И сказал по-русски:
— Отвари, Витенька.


Виктор понял, что шутки кончились, когда на них с Юри буквально накинулся таксист. Юри теперь говорил по-русски везде, где только мог, и колоритная внешность водителя ни о чем, несмотря на усиленное изучение культуры, ему не сказала.
Водитель обиделся смертельно.
— Да он вас не передразнивал, — устало уговаривал Виктор, — он просто плохо говорит по-русски, понимаете…
— Я-то понэмаю, ты сам-то понэмаэшь? Думаещь, вам все можно? А у меня мама русскэ, да?
— Я очень рад за вас, я же говорю… Вы посмотрите на него, Юри же из Японии, он хочет жить здесь, учит язык, вот и говорит с кем попало и что попало…
— С кэм попало?
Виктор обернулся на Юри, Юри бледнел, потел и пытался сказать хоть что-то. Виктор расширил на него глаза: молчи, мол. Виктор выглянул в окно, за бортом уже показались родные стены «Юбилейного», и Виктор облегченно полез за кошельком:
— Простите, я не это хотел сказать, я…
— Ты сам-то русски нормално знаэшь?
Виктор уже ни в чем не был уверен.
Он извинился еще раз и сжал руку Юри в знак поддержки. До места доехали в гробовом молчании, Виктор отвалил сверх таксы, извинился снова, поймал обиженное:
— Забэри своего чурку!
И поспешно, чтобы еще чего не прилетело, хлопнул дверцей.
Обернулся. Юри стоял, уставившись на Виктора с выражением сдержанного ужаса.
— «Чурку»?
— Бревно, — деревянно пояснил Виктор, — полено. Чурка — она моя, женский род, единственное число.
— Но почему… я же мужуской род.
— Это просто такое выражение.
— О чем он говорир?
— О том, что у тебя акцент. Так бывает, Юри, возможно, я должен тебе кое-что объяснить.
Юри постоял, обрабатывая предложение, потом осторожно кивнул:
— Водзможно.


Виктор пристегнул к ошейнику поводок и быстро встал, уходя от неизбежного и мокрого поцелуя истинной любви — сразу в пол-лица. Маккачин обиженно тявкнул, тут же обиду забыл и заплясал у ног — гулять, гулять. Виктор улыбнулся ему с затапливающей нежностью. Утро было хорошим.
Юри на кухне жарил омлет с сельдереем. «Омурэт». С «сэрудэреем».
И читал вполголоса по памяти. Это была новая привычка.
Плисецкий, маленький злой мудак, додумался в «образовательных целях» подсунуть Юри русский рэп. И Юри, как за ним водилось, хватал на лету, и довольно бодро начитывал тексты, кивая в такт. Это были плохие дни.
«Л» не давалась Юри ни в какую, и он выбирал композиции, где этой треклятой буквы было побольше. Сволочь Мила — «Рудмира» — вбросила Юри «Рабутены». И радостно укатила на чемпионат Европы. Виктор продумывал месть.
Но иногда, к бесконечному его восторгу, Юри кренило на другой борт, и он читал стихи. Шекспира в переводе Пастернака. Ахматову, Цветаеву, Блока, Пушкина. Маяковского Юри почему-то невзлюбил сразу, и Виктор про себя обрадовался. Юри и Маяковский — это немного слишком.
— Я ушел!
— Я жду! «Ты — мое васирковое срово, я навеки рублю тебя…»
Бедный Есенин.
— Люблю, Юри, — Виктор просунул голову в кухню, оценил готовность омлета — как раз на два круга с собакой вокруг дома, Никифоров был тонкий извращенец и омлет любил холодным, — и улыбнулся Юри. Юри просиял:
— Я тебя тоже!
— Нет, Юри. В стихах. «Люблю». Не «рублю» — это другое слово. Это ты убиваешь женщину топором. Это у Достоевского.
— Топором, — вполголоса пробормотал Юри и кивнул. — Я опять, да?
— Да.
— Брядь.
Виктор от неожиданности поводок выпустил, потом решительно прошагал в кухню и взял лицо Юри в обе ладони.
— Юри, пожалуйста, никогда так не делай.
— Почему? — Юри тревожно сдвинул брови, кто-кто, а он умел из-за пустяка так накрутить, что потом взрывом сносило всех. Виктор заглянул в грустные глаза и очень серьезно сказал:
— Потому что мы тогда совсем перестанем вас с Юрио различать.
Юри фыркнул. Виктор нагнулся и тронул его губы губами.
— Ты научишься. «Л». Ландыши. Лирика. Лутц, либела, Пл-л-лющенко. Кончик языка сразу за зубами. И оттолкнуться. Как в прыжке.
— Прыжки регче.
— Нет, — Виктор погладил его щеки большими пальцами, запрокинул его голову и поцеловал еще раз. — Ничуть. Это же легко, я покажу. Языковые курсы так не умеют.
Он скользнул языком в приоткрытый рот, слизал горький привкус кофе, обвел острую кромку зубов и скользнул по нёбу дальше, вернулся, обвел опять. Юри задохнулся и панически дернул его за рукав. Потом крепко обнял за спину и поцеловал в ответ.
Виктор вынырнул — именно вынырнул. Проморгался. Что-то пошло не так, омлет уже приготовился и изнывал паром, Маккачин сидел в дверях и пялился с искренним человеческим возмущением, так, что хотелось перед ним извиниться.
Юри, тяжело дыша, вытер губы. У него было горящее лицо и укладка «гнездом». Виктор довольно улыбнулся:
— Ну-ка. Понял, куда ставить язык?
Юри покраснел гуще и молча кивнул.
— «Лошадь».
— «Р-р-р… л. Ло-шадь».
— Молодец.
— Мородец, — Юри за долю секунды сник, шумно втянул воздух и отвернулся. — Радно. Иди гурять.
— Юри…
— Всо хорошо. Можно пуросто выбирать срова без этой буквы, и все.
— Юри, — Виктор подошел и прижался всем телом, поцеловал в затылок, улыбнулся, — я вернусь, и мы еще поучимся.
— И Яков Борисович нас убьет.
— Коньками, — засмеялся Виктор.
— Конками, — подтвердил Юри. — Всо. Иди.
— Я не сдамся, и ты не сдавайся, — пообещал Виктор, выходя из кухни. Юри кивнул, уставившись в окно.
— Ну, зорото Гран-При же я всо-таки победир.
— Выиграл.
— Не… неважно.
Виктор посмотрел на опущенные плечи и тяжело вздохнул, нагнулся за ботинками. Юри, упрямый идиот, был подкупающе амбициозен во всем, хуже всех, кого Виктор только знал. И проблема была в том, что он своими руками печать сорвал, Юри перестал сидеть тихо и все время теперь испытывал острую потребность чего-то добиваться.
Самое забавное было, что тот же дурацкий звук Юри в английском не смущал ни разу. А в русском — уперся в принцип.
Виктор улыбнулся в свои колени, когда на кухне снова тихо забормотали:
— «Как живот теперь наша корова, грюсть сороменную теребя?»


Юри всхлипнул и запрокинул голову, краснея от волос до ключиц, закусил зацелованные губы. Виктор опускался на него медленно, руки дрожали от напряжения, комкали подушку рядом с лицом Юри, волосы липли ко лбу.
Юри открыл глаза и прошептал что-то по-японски.
Виктор коснулся губами его лба, уткнулся в висок, все еще удерживаясь на весу.
— Ин инглиш, плиз.
Юри повернул встрепанную голову и прижался ртом к запястью Виктора, и Виктор сдался, рухнул, опустился всем весом и толкнулся на всю длину.
— Даваи, — Юри задышал в ухо и вцепился в спину ногтями. — Пожаруста, Виктор.
— Блядь, — очень искренне сказал Виктор. Заплетающаяся русская речь по всем законам жанра должна была сбить настрой и температуру, но вместо этого пустила по хребту волну дрожи и больно свернулась в животе. — Юри, не надо сейчас.
Юри погладил его затылок, ероша волосы, откинулся на подушку и облизал губы. И сделал по-своему, глядя в глаза, нагло и ласково:
— Быстурее.
Ообнял ногами и руками, свел брови. Ахнул.
— Сильнее.
«Сильнее» получилось идеальное. Виктор захлебнулся стоном. Выдавил раскатисто:
— Зар-р-раза.
— Инфекция? — Юри потерянно моргнул, опалил пустым сухим взглядом, заметался, когда Виктор просунул руку между животами, погладил, обвел головку.
— Ругательство, — Виктор нагнулся и поймал ртом распахнутые губы, скользнул языком вдоль языка, притянул за шею. Перехватил руки Юри и вжал в подушку над головой. — Я о том, что можешь ведь, когда хочешь.
— Я, — Юри задохнулся и выгнулся, когда Виктор пережал его у основания, подло улыбаясь, и задвигался быстрее. — Я могу, я, я хочу, да.
Виктор, вообще-то, говорил про произношение, но все вдруг обрело совсем иной смысл, простой — и пугающий в своей простоте и абсолютной власти над ними. Голос взлетел и сорвался, Виктор захрипел, пытаясь оттянуть неизбежную концовку еще не секунду.
— Скажи еще раз.
— Хочу, — Юри застонал высоко на одной ноте, зажмурился, — я хочу, я тебя хочу, Витья. Глубже. Пожалуйста.
Виктор держаться дальше не мог и не хотел, а потом не мог и не хотел двигаться больше, лежал мертвым грузом и слушал, как Юри пытается отдышаться.
Какая была прекрасная идея, чтобы Юри учил русский язык. Потрясающая.
— Пой мне еще, — Виктор закрыл глаза, пристраиваясь уснуть прямо так, и Юри осторожно толкнул его коленом.
— Виктор, дущ.
— Лежать, — лениво отозвался Виктор и засмеялся в липкую от пота кожу. — Как же я люблю тебя, ты не представляешь.
— И я тебя рублю.
Виктор промолчал, и Юри тоже выдержал паузу. Потом просипел:
— Я пошутил. Через «лэ».

Комментарии

Ru Tong 2017-10-06 20:58:15 +0300

Прекрасные слова о любви!)))

Astra 2017-10-18 18:39:24 +0300

автор, вы охуительны. Возьмите мое сердце. Оно валяется где-то под вашими ногами.