Пророк Натан

Автор:  Такихиро

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу

Фандом: The Kings

Бета:  Red Sally

Число слов: 23489

Пейринг: Джек Бенджамин / ОМП

Рейтинг: R

Жанры: Angst,Drama

Предупреждения: AU, Hurt/Comfort, ОМП, Пытки, Религиозная тематика, Смерть второстепенного персонажа, Увечья

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 1573

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Часто солдат возвращается из плена другим человеком. Джек Бенджамин и вовсе вернулся пророком.

Примечания: Работа написана на ЗФБ-2016


Ранним вечером по обочине трассы, ведущей из Гефа, шел человек. Он слегка хромал и шагал не слишком торопясь, но казался настолько погруженным в себя, что водители редких машин и не думали предложить его подвезти. Человек шел так, будто у него была цель.
Он свернул с трассы. Недалеко от деревни, на которую указывал новенький указатель и где две трети домов казались целыми, он увидел почерневший, полуразрушенный храм.
Джек стоял перед Божьим домом, по новой привычке почесывая бритый затылок – волосы только-только начали отрастать. А потом опустился на колени и начал молиться.
Бог, скорее всего, Джека не слушал. Кому дано знать, когда Ему не до нас, а когда вдруг – Он отвлечется от дел, позабавленный или озадаченный потоком слов, прорвавшихся сквозь помехи небесного коммутатора. Но Джек возносил молитвы все равно – благодарственные, потому что Бог не оставил его, когда оставили все, когда Мэллори погиб, и отец не собирался спасать его, и Дэвид, даже если бы оказался поблизости, не стал бы вытаскивать вчерашнего врага...
Тогда Бог явился Джеку, и Джек стал не один.
Внутри храма казалось безопаснее – глупо. То, что Бог ведет тебя, не значит, что Он тебя хранит. Джеку ли не знать. Он сел на уцелевшую лавку, достал из рюкзака хлеб и бутылку теплой воды, перекусил. Потом вынул прихваченную из больницы мазь и смазал ожоги там, куда смог дотянуться. Они почти зажили, можно было обойтись и без этого, но Джек растер по запястьям холодный гель и подивился – насколько привычным и успокаивающим кажется процесс, который еще несколько недель назад был очень болезненным и неловким.
Жаль, некому теперь смазать спину – Джо рядом нет, нужно как-то обходиться самому.
О госпитале теперь думалось с ностальгией, даже с нежностью.
Мягкий вечерний свет упал на уцелевшую картину. Авраам и Исаак. У Исаака было очень знакомое выражение лица. Джек подозревал, что знает его из зеркала.
Джо сказал ему тогда, что не понимает - как Авраам смотрел Исааку в глаза, когда они вернулись домой. Джек думал, что Авраам смотрел совершенно как раньше - если вообще удостоил сына взглядом. А Исаак испытывал скорее разочарование, чем облегчение, поняв, что Господь его не хочет - даже как жертву. Тут Джо плюнул и сказал, что вряд ли в книге имелась в виду настолько дисфункциональная семья, хотя кто знает, нормальный отец не положит сына на алтарь.
Джек в какой уж раз велел себе не думать о Джо. Встал, отряхнул руки, осмотрелся и замычал себе под нос какой-то госпел.
«Я иду, Господь, я в пути...»
– Иду, – серьезно повторил Джек.
Бог не ответил. Еще бы. Джек вышел во двор и начал потихоньку растаскивать обгоревшие доски. Пальцы на правой руке сразу заболели, а левой это делать было неудобно, но худо-бедно он справлялся. Где-то через полчаса его нагнала слабость, прилечь бы где-нибудь... Джек отогнал эту мысль – и проснулся на закопченной доске под яблоней уже на заре, когда солнце еще было красным от холода. Яблоня над головой тихо шептала, шевелила ветвями. Он поднялся, разозлившись. Так не годилось – хоть никто не напал ночью и не ограбил. Он выпил еще воды и снова принялся за работу. Он наспех разгреб мусор со старинного клетчатого пола. Снаряд попал в фасад. Джек подозревал, что это сочли недобрым знаком, оттого и бросили храм. Если не считать разбитой розы, осыпавшейся вниз тонкими обломками, и разгромленного портала, в церкви вполне еще можно было бы молиться.
Он снова замычал псалом себе под нос. Физическая работа бодрила, радовала. После двух месяцев вынужденного бездействия он будто с разбегу окунулся в жизнь. Пальцы болели, усталость пронизывала насквозь, как холод, со лба тек пот. Через час такой работы левая рука начала подрагивать, потом – трястись. Джек выругался, но уже по опыту знал, что ничего не сможет сделать; надо сесть и отдохнуть.
Сел, перевел дыхание, глотнул воды. Закопченные своды храма прикрывали от палящего солнца. Рука потихоньку успокаивалась. Было хорошо.
Было хорошо, пока за грудами обгоревшего мусора он не нашел то, что искал: дверь, ведущую вниз: то ли в крипту, то ли в погреб. От спускающихся в темноту каменных ступеней дохнуло подвалом; холодной, глубокой землей.
Тихо. Тихо-тихо. Это не то.
Фонаря у него с собой не было, но Джек был уверен, что, спустившись, сможет ориентироваться в темноте, как раньше.
Это не тот погреб.
Спина взмокла. Пришлось отойти от двери, постоять в жарящих солнечных лучах.
Потом он долго искал свечи у алтаря. Нашел большой обломок прямо в канделябре, соскреб с фитиля воск и зажег. Так, с канделябром, и спустился вниз, пересиливая себя на каждой ступени.
Глупо бояться в доме Божьем.
Спустившись, Джек чуть успокоился. К привычному могильному запаху тут не примешивалась вонь нечистот – не менее привычная.
В погребе было чисто. Джек щелкнул выключателем – ничего. Но это не страшно, есть же свечи. В колеблющемся свете он рассмотрел стопки книг, тускло поблескивающие бока винных бутылок – неплохо... Надо бы взять одну с собой... Джек потянулся за бутылкой, но тут свеча выхватила на стене знакомое пятно плесени. Джек застыл. Он знал наверняка, как знают во сне, что, обернувшись, увидит в углу сгнившую голову Мэллори.
Схватился за стенку. Тише, ну. Капитан Бенджамин, так тебя и так.
Где-то нашел силы, чтобы взбежать по лестнице, вывалиться в приглушенный камнем солнечный свет. Сердце колотилось, подскакивая к горлу. Заболели ни с того ни с сего – будто от воспоминаний – рубцы на плечах.
Но тот Мэллори, безголовый и беспощадный, что являлся ему в видениях, показывал ураган, что налетит уже ночью. Если Джек не поторопится...
Левая рука опять дрожала. Оставшимися пальцами правой он стал неловко разгребать мусор вокруг алтаря, выискивая еще свечей.
Перед тем, как отправляться в селение, он попытался – не слишком успешно – привести себя в порядок. Из больницы он уходил в приличном виде – Джо одолжил ему свои джинсы, которые были велики, но с помощью ремня держались, нашел где-то черную водолазку и старую летную куртку. Но теперь все это было в хлопьях пыли и мазках копоти. Джек отряхнулся, как мог. Провел ладонью по шершавой ткани, представляя себе эти джинсы на Джо.
Бедняга Джо. Он выдал Джеку одежду для прогулок по саду, а не для того, чтобы убежать, не сказавшись, из больницы...
В селе следы войны были совсем свежими. Выбитые окна, опаленные стены. Но жизнь вернулась, по небольшой пыльной площади ребятишки гоняли мяч. В маленьком кафе, называвшемся почему-то «У вокзала», двери были распахнуты в летний день, и радио играло на всю площадь. Джек присел на крыльцо, слушая прогноз погоды. Говорили о «порывах сильного ветра», но ни слова об урагане, никакого штормового предупреждения.
– Нечего тут сидеть, – сказал Джеку выглянувший из двери пожилой человек в футболке с застиранной бабочкой. – Есть деньги, заходи и возьми чего-нибудь, нет – проваливай.
Джек не без труда поднялся со ступеньки.
– Извините. Я присел только послушать радио.
Человек обшарил Джека взглядом, и выражение его из подозрительного стало сочувственным.
– Ты зайди, сынок, – сказал он уже совсем другим тоном. – Заходи, не стесняйся. Ничего я с тебя не возьму.
Джека усадили за стойку, поставили перед ним запотевшую кружку пива и сэндвич с курицей.
– Где воевал?
– На Северо-восточном. Только в последнее время не воевал, а в больнице бока отлеживал. Вышел – а уже мир...
Он все еще поражался доброте, которую обычные люди проявляли к нему – понятия не имея, кем он был раньше, не ища никакой выгоды. Джек понимал, что это идет от жалости, и все равно не мог не удивляться.
– Моего в Кармел послали, – сказал владелец кафе. – Перед самой заварушкой. Кто же знал, что так приложит...
Посетители привычно и дружно завздыхали – мол, никто не знал. Джек молча поднял свою кружку с пивом.
– Сюда идет ураган, – сказал он, когда хозяин отошел протереть чашки.
– Какой еще ураган?
Джек вспомнил видение: ветер, шутя вздевающий к небу выдранные с корнем деревья, разлетающиеся крыши домов.
– Как два года назад, – сказал он. Люди у столиков и за стойкой повернулись к нему. Джек вспомнил о времени, когда всеобщее внимание не казалось ему таким угрожающим. Когда оно было чем-то само собой разумеющимся.
– По радио ничего не говорили. С чего ты взял, сынок?
«Господь мне сказал».
– Рука болит, – сделав над собой усилие, он выпростал правую руку из рукава и показал. – К ветру всегда ноет, а сейчас дико разболелась. И по дороге рассказывали, что по гефским новостям передают штормовое...
– А по радио... – опять начал кто-то.
– А по радио они просто не хотят поднимать панику, – Джек обратился к хозяину. – Я бы на вашем месте держал подвал наготове.
– А, – тот сплюнул, – мы в подвалах уже насиделись.
На Джека начинали посматривать странно. Он поблагодарил хозяина за еду и вышел из кафе. Неловко отбил запущенный детишками мяч, взял одного из подбежавших мальчишек за плечо и сказал:
– Передай матери, сюда идет ураган. По новостям о нем не рассказывали. Скажи ей, что к вечеру надо будет спрятаться в погребе. А если нет у вас пореба – пусть идет к старому храму.
– А ты кто? – спросил мальчишка, настороженно глядя на Джека.
– Тот, кого послали сказать про ураган.
Он успел предупредить еще нескольких – женщину, которая развешивала белье у дома, – ей он улыбнулся и запоздало понял, что в улыбке было бы больше шарма, если б у него сохранились все зубы. Сказал об урагане девочке, горделиво шествующей к молочнику с доверенным ей бидоном, старику, копавшемуся в огороде. Старик встретил его в штыки:
– Убирайся в ад со своими вестями, кем бы ты ни был! Я только что отремонтировал дом, а ты хочешь сказать, что его опять разрушат? Да иди ты... – старик замахнулся. Джек отошел, глянул на дом с только что побеленными стенами, вставленными стеклами, еще не успевшими помутнеть. Он надеялся, что этот дом устоит, но в видении ураган всю деревню сровнял с землей. Прилила резкая ненависть к Богу, который любое выживание, любую работу делал бессмысленной. Джек тряхнул головой, убоявшись этой мысли, как приютский ребенок, подумавший нехорошее о приемных родителях и тут же испугавшийся, что его снова бросят.
Тебе ли осуждать пути Его.
А потом дорогу ему преградили двое мужчин. Оба не первой молодости (молодые, скорее всего, сюда больше и не вернутся). Но в своем теперешнем состоянии Джеку с ними не справиться.
– Иди отсюда, иди, – заторопили они. – Нечего ходить тут и приставать к детям.
– И женщин пугать.
– Иди своей дорогой, тогда не тронем.
У того, что повыше, в руках был гефский карабин – трофей времен войны за Объединение.
– Будет ураган, – сказал Джек. – Сегодня ночью. От этого села мало что останется. Я бы на вашем месте спрятался.
– Пошел. – Его ткнули в ребра карабином. Больно.
К этому времени Джек успел понять: невозможно спасти всех; Бог этого и не требует.
Он вернулся к храму, заставил себя еще раз спуститься в погреб – отнести свечи. Поднявшись, он обнаружил, что от разрушенного портала на него смотрят две пары глаз. Мальчишки – из тех, кто гонял мяч.
– Нас мама послала, чтоб мы вам помогли, – доложился старший. Дальше дело пошло легче, дети проворно спускались и выскакивали из погреба, пытаясь обустроить его на ночь. Потом прибежала давешняя девочка с бидоном – только теперь она несла корзину с едой. Ну, хотя бы детей к нему отправили...
Отчего-то матери легче всего верили в такие вести – страх за детей делал их чувствительным и к пророчествам, и к суевериям. Сам Джек поверил собственному видению только к вечеру, когда с небом стало твориться неладное; оно стало густо, тревожно фиолетовым, и вечер окрасился в желтый цвет, а потом выцвел, как старая фотография, и тут уж стало ясно, что будет шторм. И тогда он увидел, как к храму торопятся еще несколько семей, нагруженные едой и одеялами.
В конце концов, Мэллори до сих пор ему не врал.
В первый раз – после подвала – он появился еще в больнице. Джека тогда уже перевели в палату «для выздоравливающих» – хотя она почти ничем не отличалась от предыдущей. Но в эту палату можно было заходить детям. Их в больнице было четверо – трое выздоравливающих, чьих родителей так и не нашли, и Алия, дочка старшей медсестры. Ее мать, молчаливая, вечно усталая женщина, была теперь в округе чем-то вроде фельдшера или дежурного врача – ходила на вызовы, пока Джо и второй доктор лечили тяжелых. Алия знала в больнице все входы и выходы и часто приходила к Джеку. Терпела, пока он заплетал ей косы (восстанавливаем мелкую моторику, говорил Джо). Обожала играть в «Уно» – Джек был единственным пациентом, кому эта игра еще не надоела хуже горькой редьки – и собиралась выйти за Джека замуж.
– Боюсь, у нас не получится, – вздохнул Джек.
– Мама говорит, в наше время разница в возрасте – это ничего.
– Дело не в этом. Просто... я не люблю девочек.
– Мама говорит, мальчики все такие. Это просто ты пока не созрел, – непреклонно заявила Алия.
В те часы, когда она не сидела у Джека в палате и не надоедала врачам и пациентам, Алия играла с остальными детишками в «замке» – полуразрушенном доме, который Джек видел вдалеке, если выбирался в больничный садик. Дом грозил со дня на день обрушиться полностью – как Джек подозревал, это детей и привлекало. Конечно, на «замок» был наложен строжайший запрет – и именно поэтому, стоило матери уйти по вызову, как Алия бросалась туда со всех ног.
Мэллори тогда пришел ночью, Джек почувствовал, как в темноте над ним кто-то нагибается – и, открыв глаза, едва не закричал. Голова у Мэллори была срезана очень аккуратно, так что шея напоминала пенек, пропитанный запекшейся кровью. Выглядело это нереально, будто на картине Босха. Посеревшие пальцы Мэллори настойчиво теребили Джеков рукав.
– Что такое, капрал? Я встаю...
Он и в самом деле встал, и на слабых ногах пошел за Мэллори к выходу из палаты, потом – к выходу из больничного сада – он никогда еще не пересекал эти ворота. Капрал указывал на уже знакомый «замок» вдали – и будто по его жесту здание начало падать, подняв вокруг облако густой пыли, и в несколько секунд сложилось наземь. Кажется, кто-то успел закричать – но потом смолк. Когда Джек перевел взгляд обратно на Мэллори, того уже не было. В палату он вернулся сам и долго сидел на кровати, пытаясь успокоиться.
На следующий день он подкараулил у двери палаты Алию, явно собиравшуюся улизнуть.
– Ты куда? Снова в «Замок»?
– Только ты маме не говори, – попросила девочка.
– Мне так скучно тут сидеть. Я думал, может, ты поиграешь со мной в «Уно»?
Ребенок явно задумался.
– Если ты собираешься за меня замуж, – сказал Джек, – тебе полагается за мной ухаживать...
Они проиграли в «Уно» весь остаток дня, так что у Джека уже рябило в глазах от карт, когда за окном вдруг послышался грохот – будто что-то взорвалось. Алия подскочила к окну; поняв, что оттуда ничего не увидеть, бросилась в сад и вернулась, запыхавшись:
– Замок! Замок упал!
Через полчаса вернулась мать Алии, без единого звука схватила девочку и сжала в объятиях; а потом совершенно так же – молча и крепко – обняла Джека.

Здесь, в погребе, были звуки – дыхание, сонное бормотание детей, тихий, но ожесточенный спор супругов, которые не могли договориться, куда идти, если дом будет разрушен – к теще или к свекрови. Джек был им рад – потому что треск и завывания урагана, которые здесь было еле слышно, все равно могли перенести его в тот подвал. Но тут, в окружении людей, он чувствовал себя в безопасности.
Впрочем, и звуки там были другие: довольно отчетливое, хоть и тихое буханье. Джек не запомнил дороги, его слишком сильно приложило, но догадывался, что они на территории Гефа, и надеялся, что орудия достигнут цели.
В том погребе до них хранились овощи, и стоял запах гнилой картошки и грязи. Погреб располагался чуть на отшибе от старого деревянного здания. Джек увидел это, когда его толкнули на колени и сорвали с головы мешок. Рядом озирался растрепанный Мэллори.
– Фотография на память, – на ломаном гелвуйском сказал один из гефцев. – Послать король. Пусть смотрит.
Щелкнул затвор. Джек моргал, глаза болели от света, голова просто болела, но он сообразил: эти ребята не знают толком, кто из них принц, иначе не сфотографировали бы обоих. Едва не засмеялся.
Впрочем, и так было понятно, что гефцы эти – не из регулярной армии, и даже не из горных братьев. Братья носили что-то похожее на форму, с собственными знаками различия. А эти были упакованы в видавший виды камуфляж, головы укутаны арафатками. Да и не похож деревянный дом на штаб полевого командира. Скорее всего, обычные бандиты, решившие сорвать куш...
К фотографу подскочил другой гефец – видимо, старший, потому что на гневную речь, которой Джек не разобрал, никто не осмелился ответить.
А потом их с Мэллори втолкнули в погреб. Было глубоко, Джек снова ударился головой, и над ним сомкнулась темнота.
Джек уставился на чадящие свечи, чтобы вырвать себя из воспоминаний. Сидевшая рядом женщина непрестанно молилась. Джек, глубоко вздохнув, занялся тем же.
Наутро, когда ураган утих и все вышли наружу, даже издалека было видно, что с деревней что-то не так, силуэт ее будто смазался.
Джек отошел в сторону и дышал, глубоко вбирая воздух в легкие, чтобы прогнать призрачный запах гнили. Дернулся, когда на плечо ему легла рука. Это была женщина – мать двух мальчишек-футболистов.
– Спасибо, – сказала она. – Спасибо вам, сэр.
– Не меня надо благодарить, – тихо сказал Джек, – а Его.
Он и сам не знал, говорит ли о Мэллори или о Господе.
На несколько дней он остался в храме. Растаскивал поваленные у входа деревья, потихоньку чистил неф. Поставил свечи на алтарь. Было тяжело, мышцы разболелись, и его то и дело заставал сон в самый разгар работы. И все-таки Джек чувствовал, что крепнет.
Он надеялся, что старик, накормивший его сэндвичем, остался жив. И обрадовался, когда тот явился в храм с остальными – во главе процессии, несущей тела.
Погибших оказалось всего четверо. Видимо, на всякий случай Джеку решили поверить. Приди он со своей вестью в благополучную деревню, его бы, верно, погнали прочь. Но люди, уже привыкшие к бедам, легко поверили еще в одну...
Процессия явилась, когда Джек зажигал свечу вместо отгоревшей, и он вдруг понял, отчего на него так смотрят, и быстро спустился с амвона.
– Я не могу, – сказал он хозяину кафе. – Найдите преподобного.
Он уже был фальшивым принцем, и становиться подложным служителем не хотелось.
– Преподобного тут и убили. А нового нам не шлют. А с тобой говорит Бог – чего еще нужно?
Пришлось Джеку проводить обряд. Что-то он помнил со времен, когда бегал в Храм к преподобному Самуэльсу, что-то придумал на ходу. Он уговаривал себя, что, по крайней мере, эта ложь не на нем, и если людям спокойнее видеть, как он провожает их мертвых – Господь вряд ли обидится.
По крайней мере, здесь люди не напустились на него, как в селе недалеко от больницы, где он сообщил о пожаре. Оттуда пришлось бежать, вернее – ухрамывать. Не все любят, когда им приносят дурные вести.
– Как тебя зовут?
– Я... – Джек запнулся. – Натан. Меня зовут Натан.
Ему не хотелось оставлять храм, но еще меньше хотелось, чтобы его принимали за того, кем он не был. Но на этот раз Мэллори не пришлось ждать долго. Капрал пришел, когда Джек спал в каморке, где жил раньше убитый преподобный. Вывел Джека во двор – только теперь это был не двор, а узкая дорога в горах – «тещин язык». Мэллори подвел его к краю дороги, и Джек следил за старым желтым автобусом – как он взбирается, пыхтя, все выше и выше в гору. Автобус приближался – но в тот момент, когда Джек услышал его натужное рычание, он соскользнул на высоком повороте – на секунду завис над пустотой – и рухнул в пропасть.
Утром, когда Джек собирал рюкзак, он услышал за стенами шум и возбужденные голоса, а когда вышел – увидел, что к храму движется целая бригада с тележками и лопатами.
– Мы к вам, преподобный Натан, – заявил их старший – тот, кто недавно тыкал ему дулом в ребра. – Будем храм чинить, а то что ж вы один...
«Преподобный Натан» спасся бегством, воспользовавшись суетой, пока строители распределяли, что и кому делать.

Сердобольный водитель грузовика подвез Джека до самого подножия гор, но подняться до автобусной остановки около ползшего ввысь городка он сумел едва-едва. Левая нога разболелась и хромала сильней обычного, голова кружилась под нещадным солнцем, то и дело приходилось отдыхать, присев на краю дороги.
Прежде он такого расстояния и не заметил бы.
Народу на остановке толпилось много. Единственный маршрут на серпантине развозил по деревням горных жителей, приезжавших вниз на рынок. Из видения Джек запомнил пожилую женщину с живой курицей в клети и молодую парочку с рюкзаками – откуда туристы в Гильбоа, когда война только-только кончилась? Женщина помоложе поила водой двоих хнычущих детей, измученных жарой.
– Да скоро придет уже, – сказал устроившийся на скамейке тощий старик.
– Не садитесь на этот автобус, – сказал Джек, подойдя к людям. Он пытался вспомнить свой командирский голос, которому солдаты подчинялись без раздумий.
– Отчего это?
– Он упадет в пропасть. Не впишется в один из переворотов. Все погибнут.
Замершая в ленивом ожидании остановка оживилась.
– Ты откуда это взял?
– Ничего себе разговорчики...
– Мы и так тут ждать измучились, а еще и на автобус не садись...
– Сам и не езжай, если такой умный.
– Но ведь через час будет другой, – беспомощно сказал Джек. Он спрашивал себя, не сродни ли эта беспомощность тому, что испытывает Бог, когда говорит с людьми, а они не слышат?
Как Он, к примеру, говорил с Сайласом?
– У меня был вещий сон, – он не хотел трепать имя Мэллори лишний раз. – Я видел вас, и вот эту курицу, и туристов... И автобус. У него красная полоса на боку, – вспомнил он с благодарностью, – видимо, закрашивали царапину, и желтой краски не хватило. Автобус поднимался вверх, не удержался на «серпантине» и рухнул. Я бы на вашем месте в него не садился.
Он отошел в сторону, сел у обочины, закрыл усталые глаза. В воздухе, как пчелы, вились голоса:
– Ну его, мне что-то страшно, может, и правда, не садиться...
– Да что ж ты, мать, такого слушать... Не видишь разве – человек кукушкой поехал?
– Не знаю. Вы как хотите, а я на следующем, мне торопиться некуда. Вот моей невестке раз приснилось, что дом разбомбили...
Автобус подошел, обдал запахом бензина. На желтом боку зияла, как рана, красная полоса.
– Мама, мама! Поехали!
– Подожди, сынок, это не наш. Мы на следующем.
Женщина метнула на Джека почти ненавидящий взгляд.
– И мы, пожалуй, тоже, – сказала женщина с курицей.
– На каком следующем? – высунулся водитель. – Вы что, перегрелись? Тут один маршрут, а того, что за мной, вам еще часа полтора ждать!
– А им вон тот парень рассказал, что мы, мол, в пропасть упадем, – засмеялся невысокий мужчина, запрыгивая на ступеньку.
Джек подошел поближе.
– Пожалуйста, сэр. Ведите осторожнее.
– Чего? В какую пропасть? Я вот щас как выйду...
– Тихо-тихо. Куда вы на больного человека...
В результате многие остались сидеть на остановке, но совсем заждавшиеся и усталые нырнули в прохладное нутро автобуса. Девушка-туристка беспомощно оглянулась, но парень решительно втянул ее за собой. Джек отвернулся – не смог глядеть, как закрываются двери.
Автобус все-таки упал – с другой стороны горы, и Джек узнал об этом только вечером, из новостей, когда сидел в маленьком баре. Пива ему тут не налили, но он был рад и простой воде. Журналистка с места катастрофы говорила, что повезло – в автобусе оказалось на удивление мало пассажиров для такого маршрута.
Джек допил воду и выскользнул из бара.

Храм Примирения был построен по приказу короля Дэвида, чтобы символизировать новую эпоху – эпоху спокойствия после войны и смуты. Храм ввинчивался шпилем в небо, возвышаясь над небоскребами Шайло, он был огромным – не охватить взглядом, так, что даже сам король Дэвид, произносивший речь с его ступеней, казался игрушечным солдатиком. На открытии собралась огромная толпа; Его величество с женой приветствовали ревом. Мэллори неведомым образом сумел протолкаться в первые ряды и протащить за собой Джека. И Джек смотрел, сперва восхищенно, как все вокруг, а потом с тревогой – потому что над храмом стали собираться тучи. Толпа, казалось, ничего не видела. Дэвид продолжал говорить. Мишель за его плечом улыбалась, сложив руки на большом животе, а рядом с ней стоял Сайлас. И никто из них не обращал внимания на тучи. А Джек наблюдал за сгущавшейся тьмой; и когда купол храма полыхнул пламенем и вниз посыпались обломки, он решил сперва, что ударила молния. Но нет – обломки разлетались слишком широко, и на верхних ярусах тут же занялся пожар. Это не молния, это теракт... Толпа качнулась, опять заревела, а с неба падали камни...
Джек очнулся, вскочил. Вокруг была прореженная луной, пахнущая травами темнота. Никакого пламени.
Господи.
– Мэллори, – позвал Джек, усаживаясь обратно на скамейку в парке, где ночевал. – Мэллори, мне что же, нужно вернуться в Шайло?
Капрал, конечно же, промолчал.
Он не хотел возвращаться – но сейчас только ощутил, насколько соскучился по дому. К тому же, проснувшееся любопытство тянуло его в столицу, хотелось посмотреть, что за все эти месяцы стало с остальными. Из новостей, что Джек видел по телевизору в больнице, он знал уже, что Шепард теперь король Гильбоа, хотя официальной коронации так и не провели – Дэвид «временно заменял» на троне своего тестя, ушедшего в отпуск по состоянию здоровья. Это «состояние здоровья» пришлось очень кстати: не возьми Дэвид правление в свои руки, война бы, пожалуй, уничтожила страну. Хотя говорили – Джек это пропустил – что с речью о мире к народу обращался сам Сайлас. Наверняка присовокупил что-нибудь о бабочках. Джек не сомневался, что отец остался во дворце и направляет Дэвида. Устраивает политические беседы утром за омлетом.
Что себе врать: из-за этого и не хотелось возвращаться. Джек боялся увидеть, насколько не изменился привычный мир без него. Насколько быстро его забыли и занимаются обычными радостными делами, лишь изредка мимоходом взглядывая на фотографию в траурной рамке.
Думаешь, после того, что ты сделал, Сайлас повесил на стену твою фотографию? Да он и имя упоминать, скорее всего, запретил...
Но ведь тогда – тогда отец положил ему руку на плечо.
Сказал: «Будь храбрым».
Сказал: «Если вернешься с победой, считай, что ты прощен».
Джек искренне хотел принести отцу эту победу. Не ради прощения, а чтобы загладить то, что сделал. Как воровал когда-то шоколад на кухне для Мишель после ссоры.
Хоть он и понимал прекрасно, что это невозможно.
И с чем он вернулся.
Джек оглядел себя.
Сказать-то стыдно.
Добираться до столицы предстояло долго. Джек мог не очень торопиться. О постройке Храма писали в газете, которую он подобрал на улице, – пока там только заложили фундамент. И все равно беспокойство гнало его вперед, как всегда после показанных Мэллори картин.
Еще одну картину ему продемонстрировали в Гидеоне – уже совсем недалеко от Шайло.
В Гидеоне он в первый раз испугался, что его узнают. Сам Джек казался себе настолько изменившимся за время плена и больницы, будто его бросили в какую-то божественную бетономешалку и перемололи вместе с костями и внутренностями. Он помнил, как был Джеком Бенджамином, заносчивым и ломким принцем, но думал об этой поре, как эмигрант о давно покинутой стране за океаном.
И все-таки, помывшись в душе гидеонской ночлежки, он увидел в зеркале кого-то странно знакомого: себя.
Но в город он все равно пошел. Слонялся по центральному рынку Гидеона, набросив на голову капюшон и делая вид, что просит милостыню, – подайте, мол, ветерану войны. А на самом деле отыскивал взглядом гефца со взрывчаткой. Людей было много, почти как в давешнем сне о Храме, они толкались, ругались, выстраивались в очередь у лотков. Джек наконец увидел его. Совсем мальчишка, темный, курчавый, в обычной спортивной куртке. Он неестественным жестом прижимал к боку большую клетчатую сумку. Слава Богу, не пояс – иначе Мэллори пришлось бы впредь приходить с пророчествами к кому-нибудь другому.
Но если повезет...
Джек нагнал его, осторожно тронул за плечо.
– Привет, кузен!
Мальчишка развернулся, сверкнул перепуганными огромными глазами.
Нашли, сволочи, террориста...
– Приказ отменяется, – тихо сказал ему Джек по-гефски. Не снимая руки с его плеча, он увлек мальчишку за крытый ларек. Если рванет сейчас – то хоть не посреди толпы.
– Дай сумку, – все так же тихо велел Джек. Он произносил слова достаточно невнятно – авось, парень не заметит, что гефский ему не родной. – Давай.
Джек инстинктивно протянул за сумкой правую руку. Как ни странно, именно покалеченной кисти юнец и поверил. Осторожно протянул Джеку свой груз. Руки у него дрожали – и у Джека, как назло, затряслась левая. Пальцы правой не без труда сомкнулись на клеенчатой ручке, и Джек потянул сумку к себе.
– Беги!
Мальчишка смотрел, не отрываясь, казалось, начинал что-то понимать.
– Беги, сын гиены!
Чего-чего, а гефских ругательств он наслушался...
Джек шагал размеренно, осторожно. Он понятия не имел, есть ли в бомбе часовой механизм, или же ее должен был привести в действие горе-террорист. По крайней мере, она не взорвалась сразу, как перекочевала к Джеку – это значит, что за парнем никто не наблюдал.
Джек дошел таким образом до поста охраны, лавируя, чтобы никто его не толкнул. У стен поста несколько полицейских безмятежно курили.
«Расстрелять к такой-то матери»...
– В сумке бомба, – отчетливо сказал им Джек, – вызывайте саперов.
Прежде, чем они успели удивиться, выплюнуть сигареты, поверить ему – или не поверить – он прошел мимо, к псевдовосточной арке у выхода. Если успеет выйти и пересечь дорогу, то можно достичь полуразбомбленного здания на той стороне, огороженного забором; лучше всего этой штуке взорваться там.
Хуже всего оказалось стоять на светофоре; Джек постарался отодвинуться, насколько мог, от остальных пешеходов, от детей, нетерпеливо скачущих на месте в ожидании зеленого света. Перебравшись через улицу, он вздохнул чуть спокойнее. В конце концов, Господь послал видение, чтоб он смог спасти людей – может, пошлет и немного удачи.
Наконец он достиг наспех построенного забора с надписью белой краской: «Аварийное здание». Надпись он тоже запомнил из сна. Пришлось искать дыру. Джек не мог сейчас обернуться, посмотреть, идет ли за ним полиция, не мог даже вытереть пот, градом катившийся по лбу. Слишком был сосредоточен на том, чтобы невзначай не шевельнуть слишком сильно сумку, не стукнуть обо что-нибудь. В конце концов он процарапался через зазор в досках и попал во двор разбомбленного здания. Дверной проем на первом этаже уцелел и все так же вел в несуществующий подъезд. Джек пересек двор и осторожно поставил сумку на порог, будто принося жертву злому божеству.
И все время, что он хромал обратно к забору, казалось, что божество сейчас взревет, взовьется к небу и поглотит его.
Он выбрался, наконец, обратно, думая, что придется отгонять людей от забора, но этим уже занялась полиция: пешеходов сгоняли с тротуаров и периметр оцепляли в ожидании саперов.
Тут-то его и повязали.
Вернее, сперва один из полицейских увел его со скамейки обратно к рыночным воротам. Здание оцепили; полицейский, который поверил Джеку и вызвал саперов, тихо ругался себе под нос, опасаясь нагоняя за ложный вызов. Джек уже и сам начал думать, не обманул ли его Мэллори, – но тут дом за забором дрогнул и осыпался окончательно, подняв облако пыли.
– Ну, – ошарашенно сказал охранник, – теперь городу не тратиться на слом...
Джека после этого увели на пост, где усадили и налили крепкого чаю. А потом за ним приехала служба безопасности.
Когда его сажали в машину, раздался крик:
– Куда вы его везете? Пророка схватили, пророка!
– Да что с тобой, мать, какой тебе тут пророк?
– Вот он! – Женщина не стесняясь тыкала в него пальцем. Да ведь это та, с курицей – откуда она здесь? – Автобус, тот, что упал! Это ведь он нас отговорил садиться! Куда вы его везете, ироды?
На крики быстро собиралась толпа – зеваки, еще не успевшие разойтись после взрыва. За Джеком быстро закрыли дверцу с тонированным стеклом, и машина сорвалась с места.

То, что его взяли, Джека не удивило. Он бы и сам на их месте собой поинтересовался. Злило то, что не успел уйти. Теперь выяснением его личности займутся вплотную, а он еще не готов воскреснуть.
Да и есть ли, чему воскресать?
Обращались с ним – пока – цивилизованно, но здесь, в безликом кабинете с закрытой дверью, вернулся страх.
Гсбэшников было двое. Заспанный человек в форме лейтенанта налил ему кофе из плюющейся кофеварки в углу. Спросил для начала, как его зовут.
– Натан, – сказал он. – Натан Мэллори.
– Откуда вы узнали о бомбе, мистер Мэллори?
Лейтенант сел перед компьютером, открыл файл. Потер, морщась, запястье – еще один пострадавший на бумажной службе...
Второй гсбэшник, в штатском, – он был с Джеком в машине – присел на краешек стола, глядя на него с интересом.
Джек выпрямился. Вернулось, казалось бы, забытое чувство неприязни – к этим, оставшееся у него еще с армии и разведки.
– Я увидел, как этот парень несет сумку. Если бы вы это видели, у вас бы тоже не осталось сомнений, что там.
О Боге с ними говорить не хотелось.
– Значит, нам очень повезло, что вы оказались поблизости?
– Совершенно верно, – сказал Джек. – Очень повезло.
– Свидетели сказали, – вступил лейтенант, – что вы говорили с террористом по-гефски. Вы знаете этот язык?
Какие шустрые, уже успели и свидетелей опросить.
– Знаю, – сказал Джек.
Тому, кто не говорит по-гефски, в разведке делать нечего.
Он допил кофе и аккуратно поставил чашку на стол.
– Почему вы не попытались задержать террориста?
Хороший вопрос. Тот, прежний Джек, уж конечно, не велел бы мальчишке бежать. Попытался бы ухватить, а потом вот так же посадил бы перед собой и выбил из него все, что тот знал.
Но у прежнего Джека и сил было побольше.
– Жизни гражданских в приоритете. Я не хотел, чтобы рвануло в центре рынка.
Второй покивал и с сочувственным видом уставился на правую руку Джека.
– Где вас так?
– На войне.
Джек устал и надеялся, что, по крайней мере, левая не примется сейчас трястись. Не хотелось показывать этим свою слабость.
– Где служили?
– На Северо-восточном. Пятьдесят первый отдельный батальон под командованием полковника Перфида. После перемирия лежал в госпитале около Коринфа.
– А теперь куда?
– Домой, – сказал Джек.
Хотя – разве Шайло можно назвать домом? Куда меньше, чем маленький госпиталь на границе...
– Вы не большой любитель разговаривать, – сказал, оторвавшись от компьютера, первый гсбэшник.
– Меня уже пытались заставить разговаривать. Мне не понравилось.
Поначалу он гордился – там – что сумел ничего не сказать. Пока не понял, что никакой особой информации им от него не нужно. Да и сам он нужен только для разрядки.
Эти – надо же – смутились. Джек воспользовался их заминкой, чтобы спросить:
– Ну что, я могу идти?
– Подождите немного, – попросил второй, – скоро придет майор. Он, без сомнения, захочет... поблагодарить вас за гражданскую сознательность.
Ему сделали еще кофе – от этого Джек не собирался отказываться. Перед тем, как выйти из кабинета, тот, что был в штатском, спросил, будто невзначай:
– А что это за история с автобусом? О чем та дама так кричала?
– Понятия не имею, – ответил Джек.
Его оставили в кабинете под присмотром лейтенанта, который взял со стола одну из папок и, казалось, думать забыл о Джеке, и дюжего охранника. Через полчаса пришла усталая женщина взять отпечатки. В разведке сдавали отпечатки пальцев в обязательном порядке, но его, наверное, уже убрали в архив. По сути, он теперь не существует, и они могут делать с ним, что захотят. Джек едва не засмеялся, подумав, как принц Гильбоа угодит за решетку по статье о пособничестве, чтобы сделать ребятам результат. Но тут же его пронзило острым, невыносимым страхом, и Джек выпрямился на стуле еще сильнее, чтобы не выказать его.
Надо же, сколько гонора. Давно ли ты валялся на полу в крови и рвоте, пока тебя пинали от нечего делать?
Странно - раньше он не боялся, хотя следовало бы, наверное - ночуя на открытых местах, в парках - или в ночлежках, где перебранки часто заканчивались поножовщиной. Но чем дальше он уходил от границы, тем сильнее было нерациональное ощущение, что собственная земля хранит его. А теперь оно пропало.
Даже если сказать им, кто он на самом деле – даже если отпечатки это подтвердят – то сперва не поверят, а потом могут сообщить королю. А Шепарду ни к чему вдруг оживший шурин...
За дверью послышались тяжелые шаги, и Джек напрягся. Интересно, сразу его станут «благодарить за гражданскую сознательность», или дождутся отпечатков? Вошел высокий человек с майорскими бабочками на погонах. Несколько долгих секунд он смотрел на Джека, а потом перевел взгляд на остальных и севшим голосом велел:
– Вон.
– Но, майор, сэр...
– Освободить помещение.
Когда в кабинете остались только они двое, человек шагнул к Джеку, опустился на колени перед стулом.
– Командир. Господи. Как же это...
– Тейлор. – Надо же, он почти не изменился. Джек будто ожидал, что война перекроит всех – как перекроила его. Тейлор выглядел, пожалуй, лучше, чем прежде. Впрочем, в окопах мало кто смахивает на звезду экрана. Тейлор был из его первого взвода, когда Джек был еще молоденьким сержантом и до боли в животе боялся, что солдаты станут презирать папочкиного принца.
Тейлор прошел с ним войну, а теперь на нем погоны Гелвуйской службы безопасности.
– Как же, – взгляд его метался с лица Джека на его руку, с руки – на поношенную одежду. – Нам ведь сказали, что вас убили. Мы все думали, что вы убиты, сэр...
– А я убит, – кивнул Джек. – Понимаешь?
– Да, сэр. О Господи. Ваше Высочество. Поверить не могу.


– Что же там случилось?
Они сидели под звездами, и Джек понемногу приходил в себя. Загородный дом Тейлора был на удивление большим – и целым. От сложенного недалеко мангала несло жареными сардинами. Джек сидел, чистый, в джинсах и рубашке Тейлора, с пледом на плечах и бутылкой пива в руке. Тейлор едва не со слезами упросил Джека переночевать у него: жена и дети у тещи, дом на отшибе – никто не увидит.
– Я могу и покрепче налить, – сказал Тейлор.
Джек кивнул. Покрепче бы не помешало.
– Мэллори погиб? – спросил Тейлор, разливая по двум стаканам резко пахнущий виски.
– Думаю, его и похоронили вместо меня.
– Мы все были на похоронах. – Теперь и майору понадобилось от души глотнуть. – Несли гроб. Все было очень красиво. Флаги, цветы... Капитан Шепард произнес речь...
– Мой отец безутешно рыдал, я полагаю?
Тейлор поглядел на него странно.
– Ну да, – сказал он. – Вы же не знаете. Его Величества не было на похоронах, он тогда лежал в реанимации. У него случился сердечный приступ во время опознания. Тело было...
– Я знаю, – сказал Джек, снова прогоняя из воспоминаний голову Мэллори.
– Ну вот. Его увезли на скорой прямо из морга. Несколько дней никто не знал, выживет он или нет. То еще было время. Принц убит, король в больнице, в стране война. Тогда и вспомнили, что преподобный одобрял капитана Шепарда... Хорошо, что он вовремя вернулся из изгнания. Вашей сестре пришлось срочно выходить замуж...
– «От поминок холодное пошло на брачный стол»...
– Точнее не скажешь.
– А Его Величество...
– Выздоровели. Это ведь король Сайлас произносил «Речь о мире». Если хотите моего мнения, у Шепарда бы так не вышло. А сейчас, говорят, уехал куда-то в деревню, поправляться…
– Хорошо, – сказал Джек, но слово прозвучало пусто.
– Мы не знали, что с вами, – тихо сказал Тейлор. – Вызвались пойти на поиски, но полковник запретил. А потом нас перебросили под Калвари... там было жарко. Мы вернулись только, когда уже шли переговоры...
Он все время будто оправдывался. Но Джек был искренне рад, что он жив и здоров. Хороший командир – тот, у кого не гибнут люди, а у Джека они и так гибли слишком часто. И Мэллори он не уберег...
Не надо было тащить его в ту разведку, но Джек видел, что парня трясло от бездействия, а это могло плохо кончиться. Они с капралом были одного возраста, но по сравнению с Джеком тот казался мальчишкой; и ему труднее всего было проводить время в бездействии, не зная, откуда ударят гефцы.
А в том, что ударят и мало никому не покажется, они не сомневались. Джек до хрипоты пререкался с полковником, пытаясь выяснить, за какими бабочками их отдельный батальон держат там, где он не приносит пользы. Но полковнику доставляло удовольствие шпынять опального принца, как проштрафившегося рядового, и на вопросы он не отвечал. Так что, когда до них дошел слух, что гефцы нашли где-то рядом переправу через реку – слишком часто они мелькали по обе ее стороны, – Джек был только рад пойти в разведку.
Позже он пытался себя уверить, что его терзало плохое предчувствие – но на самом деле он тихо наслаждался бегом по ночному лесу и сознанием, что делает что-то полезное.
Пока не услышал, как их окружают со всех сторон, как в Лисьем, не получил по голове и в угасающем сознании не пронеслась мысль, что история повторяется.
– Как наши?
– Почти все вернулись. Кроме Филипса. И ведь за день до перемирия...
Выпили молча – за Мэллори, за Филипса, за других погибших. Тейлор долго еще рассказывал об остальных, но Джека от усталости и выпивки безудержно клонило в сон. Он почувствовал, как Тейлор осторожно вынимает стакан из его руки и снова шепчет: «Да как же это, командир...»
На следующий день Тейлор вызвал шофера и отправил Джека на служебной машине в Шайло.

Могила ему понравилась. Аккуратная светлая плита в саду Храма, где хоронили прежних королей. Над могилой склонились две молоденькие яблони, явно в этом же году и посаженные. Пару лет – и здесь будет оглушительно пахнуть яблоневым цветом. На мраморе, под выбитыми бабочками, была надпись:
«Джонатан Бенджамин
Принц Гильбоа
Капитан Королевской гвардии
Погиб, защищая королевство».
И ниже – две строки:
«Домой воротился моряк из морей,
Охотник спустился с холмов».
Глаза защипало. Кто-то подумал о яблонях; наверное, Мишель вспомнила, как они носились по саду в загородном доме, все осыпанные белыми лепестками. И Стивенсон – в детстве Джек все просил отца прочесть это еще и еще, а отец качал головой: «Джек, это же эпитафия...»
И цветы; цветы были повсюду, и везде – свежие, видно, завядшие убирали сразу же. Разноцветные свечи в плошках, записки – «Спите, милый принц, вы навсегда в наших сердцах...»
Уходить не хотелось. Было так спокойно и хорошо, что на минуту он пожалел, что не лежит под плитой на самом деле. Покоясь здесь, под яблонями, он мог бы притвориться, что его и впрямь любили.
Ну, хоть бедняге Мэллори здесь должно быть удобно.
Джек поднялся и пошел из сада. Особо воскресшим он себя не чувствовал.
***
Джо намеревался уйти, как только пришлют нового врача. Отправили им, естественно, невесть кого, неоперившегося интерна, но Джо был рад уже тому, что больницу вообще вырвали из небытия. Джека эта история с госпиталем, которого нет на карте, рассмешила. Он тогда, кажется, в первый раз засмеялся. Те ублюдки повыбивали ему зубы, и со щербатым ртом Джек выглядел совсем мальчишкой. Как они могли такое с ним сделать.
Казалось бы, Джо на этой работе не первый день, пора уже привыкнуть и начать сыпать шуточками про изнасилования и пытки, как его коллеги. Но Джо до сих пор иногда доводило до слез то, что люди способны сотворить друг с другом.
Джек смеялся, конечно, а вот ему самому было не до смеха. Во время войны они принимали раненых и с той, и с другой стороны. Провинциальной больничке дали статус госпиталя Красного Креста.
После перемирия у двух докторов закончилась командировка, главного хирурга перевели в столицу, и Джо остался – с местным коллегой и двумя медсестрами – принимать неиссякающий поток покалеченных и больных и ждать, когда им пришлют еще людей. Так и пролетели два месяца – за которые Джо, по ощущениям, спал часов двадцать, и те на диване в ординаторской. Но потом так никого и не прислали, медикаменты кончались, а еще – ему на карточку так и не скинули зарплату. Хорошо еще, что местные их подкармливали, но вот лекарств и перевязочных материалов местным достать было неоткуда. Теперь Джо вместо того, чтобы спать, висел на телефоне – и в конце концов услышал, что их госпиталь, оказывается, эвакуировали сразу после перемирия. Перед доктором Д’Aнджело очень извинялись и готовы были устроить ему отправку на родину в ближайшие дни. Джо прикинул, сколько человек зависят от их больницы, сколько осталось медикаментов – и едва не выдал открытым текстом все, что думал о начальстве. Вместо этого он снова принялся звонить. Большим начальникам в международных организациях, своему старенькому профессору по полевой хирургии, даже дяде Ринальди, с которым связываться зарекался. У дяди по телефону голос был сиплый, и Джо почти ждал, что тот скажет: «Ты пришел ко мне за помощью, но ты просишь без уважения»... Но Ринальди, отругав его за не подобающее семье Д’Aнджело занятие, обещал «поговорить с нужными людьми».
Джо не знал, какой из звонков возымел действие, но скоро госпиталь признали «временно функционирующим», прислали груз из Красного Креста и даже обещали в скором времени отправить врачей. Джо и тому был рад: ему на руки тогда уже свалился Джек, и стало не до телефона.
Он до сих пор не понимал, каким образом Джеку в его состоянии удалось добраться до больницы – с такими повреждениями. Сам Джек ничего об этом не рассказывал . Как и о многом другом, о чем оставалось только догадываться. Иногда это сводило с ума. С одной – физиологической – стороны Джо знал его едва ли не лучше, чем родная мать. По крайней мере, родной матери лучше бы никогда не видеть Джека в таком состоянии. Джо сам – потому что рук не хватало - вычищал червей и гной из его ран, пытался сберечь ошметки, оставшиеся от пальцев на правой руке, удалял ожоговые струпья и лечил переломы. Он успокаивал Джека, когда тот бредил по ночам, напоминая, что он у своих, в больнице, и бояться нечего.
И при этом не знал о нем ничего. Джо был более-менее уверен, что зовут его на самом деле Джек – это было первое, что он сказал, на несколько минут придя в сознание. Но фамилия на армейском жетоне была не его. Джек оставил жетоны, когда ушел из больницы. Кроме них Джо осталось только коротенькое письмо.
«Я никогда не забуду тебя и того, что ты для меня сделал. Эта больница стала для меня раем после ада в плену. Никто не покидает рай по собственной воле, но я не выбираю, куда мне идти. Ты спас меня, а я буду утешаться мыслью, что не успел тебя погубить. Отдай жетоны Красному Кресту: они принадлежат не мне, а моему погибшему товарищу, чьим именем я прикрывался...»
Он ушел, не долечившись, не прихватив с собой денег и почти не взяв еды. Когда схлынула первая злость, у Джо заныла от беспокойства душа, да так и не прошла.
Уйти сразу не получилось: он и не осознавал, насколько врос в налаженный быт больницы, как тот сорняк, что прорастает плотной нитью по всему огороду. Еще неделю он оставался, помогал интерну и приводил для него в порядок истории болезни. И все это время клял себя, что не попытался выведать у Джека ни настоящее имя, ни адрес – и теперь понятия не имел, где его искать. Сперва было не до расспросов, Джека вытаскивали всем госпиталем – сколько там осталось персонала. Потом, когда опасность миновала и Джек стал приходить в сознание, Джо спросил, как связаться с его семьей. Джек странно улыбнулся краешком губ – щека была стянута швами – и сказал, что звонить некому.
К тому времени все тяжелые или умерли, или выздоровели, выписались и уехали домой. Некоторым бывший главный хирург организовал перевозку в Центральную больницу Шайло. И теперь у них в основном лежали хронические – или те, кому некуда было возвращаться. Потихоньку госпиталь превращался во что-то вроде семейного пансиона в несезон – по коридорам бегали дети, ходячие пациенты по вечерам засиживались на кухне с медсестрами или вовсе готовили завтрак для всего заведения.
Джек оказался у него единственным серьезным пациентом. Коллега шутил: Джо, мол, вцепился в оставшегося тяжелого, как мать вцепляется в младшего сына, когда старшие выросли и разъехались. Есть о ком позаботиться. Джо его, конечно, послал подальше - но ведь и правда, как мать новорожденного, он запомнил день, когда Джек впервые открыл глаза, когда в первый раз улыбнулся, а когда пролежал до ночи лицом в подушку, ни на что не реагируя.
Как-то раз Джо вошел в палату – спустя несколько дней после того, как Джеку сняли швы со щеки, – и вдруг увидел, как тот на самом деле красив, даже со шрамом на пол-лица и прореженными зубами.
А как-то вечером он притащил Джеку в палату телевизор. Теперь после вечернего обхода, когда «пансионеры» спали или вели бесконечные разговоры в общей комнате, он приходил в палату к «своему пациенту» – посмотреть очередной эпизод дурного местного сериала. Джек в это время не спал, его мучили боли и кошмары, оттого Джо и решил принести ему свой маленький телевизор. И не забрал, когда Джек оправился достаточно, чтобы смотреть «Любовь Соломона» в общей комнате с остальными. Он приходил в палату сперва с питательными коктейлями, а после, когда Джек уже мог есть сам – с чем-нибудь строго не одобряемым старшей сестрой, вроде американского шоколада или пончиков из ближайшей булочной. В медшколе Джо еле-еле натянул на «С» экзамен по общей психологии, но даже он понимал, что глупый сериал Джеку помогает. Разбираясь в его хитросплетениях, Джек начал понемногу рассказывать о своей семье. Оказывается, семья была, но отец выставил его из дома.
– Из-за того, что я педик, – сказал Джек. Первым порывом было сказать, что такие слова употреблять не следует, что человек имеет полное право любить людей своего пола – одним словом, выдать весь набор толерантной чуши из брошюры Красного Креста.
Но он слишком хорошо понимал Джека. Когда рождаешься в Бруклине, в итало-американской семье, которую до сих пор – и не без основания – называют Семьей, и тебе приходит блажь влюбиться в студента со своей параллели, именно этим ты и оказываешься – педиком.
– Ну что ж, – сказал он, протягивая левую руку, – теперь нас уже двое.
Джек пожал его ладонь; мелькнувший в его глазах огонек Джо наверняка почудился.
– Ты поэтому уехал так далеко?
– И поэтому тоже.
Джек улыбнулся, так и не выпустив его руки. После многих дней с раненой щекой его улыбка стала однобокой, и у Джо от этого глупо сжималось сердце.
– Нехорошо это говорить, но я рад, что так вышло.
«И я», – едва не ответил Джо, но они и без того уже злостно попирали врачебную этику.
И все же – были у них эти моменты близости, был поцелуй в темной палате – но каким-то образом Джек всегда умудрялся ускользать от него. Он уходил в неведомые дали, и то, что Джо сперва полагал обычным «взглядом на тысячу ярдов», было на самом деле взором в недоступную ему глубину. Джека окружали секреты, белые пятна, которые Джо не в состоянии был заполнить. Взять хотя бы его освобождение из плена. Или тот случай с Алией. Джо мог бы на Библии поклясться, что Джек предвидел обрушение «замка» и нарочно задержал девочку в палате. Но откуда он мог знать?
А еще Джо замечал в нем нечто, чего не было у других раненых. За глубоким смиренным отчаянием, за редкими, но яркими вспышками злости в Джеке читалась странная целеустремленность. Большинство выздоравливающих бойцов, которых Джо отпускал с миром, слабо представляли себе, что станут делать на гражданке. Джек, казалось, совершенно точно представлял себе, куда отправится, едва покинет больницу. И вот теперь он ушел, а Джо слишком берег его, чтобы спросить о направлении.
Когда настал наконец день «отпуска», на выходе из больничного двора его поджидала Алия.
– Найди его, Джо, – попросила девочка. Пришлось заверить, что обязательно найдет.
– Если найдешь, тогда можешь на нем жениться, – сказала она, чуть надувшись. – Все равно вы с ним тили-тили-тесто.
***
Дворец – на удивление – не изменился. Не уменьшился, как в тот день, когда Джек в первый раз вернулся из армии; не увеличился, подавляя, как бывало, когда Джек утром приходил от Джозефа. Остался точно таким же, как в воспоминаниях. И охрана узнала Джека тут же – у Бойдена отвисла челюсть, стоило ему узреть принца. Он повторял что-то нечленораздельное и рвался сообщить всем.
– Ну, будет, будет. – Джек почувствовал, как привычно покровительственная улыбка ложится на лицо.
– Вы вернулись, мой принц, вернулись!
– Тише, не кричи. А где же твой напарник? Где Клотц?
– Он женился на мисс Томасине. – Бойден все еще выглядел растерянным. – Они поехали жить к нему в деревню...
– Женился? – Он не представлял себе, что Томасину можно желать – как женщину. Что ж, теперь, когда нет цербера, легче будет пройти к нынешнему королю.
– Скажи мне, моя сестра здесь, во дворце?
– Да, Ваше Высочество.
– Тогда позови ее, пожалуйста, только тихо.
– Да, сэр! – Сияющий Бойден впустил его в холл и исчез. Джек поднял глаза к люстре. И тут все осталось неизменным. Он чувствовал, как прежний Джек Бенджамин, мятежный принц, вливается обратно в его тело – как душа, вышедшая погулять в колдовскую ночь, которой теперь пришла пора возвращаться.
Но новое тело принцу Бенджамину не пойдет; он бы, пожалуй, скривился, увидев себя теперешнего.
Он услышал суматошный стук каблуков и обернулся: Мишель бежала ему навстречу. Она неслась на всех парах, но в последний момент остановилась и, вместо того, чтобы заключить его в объятия, стала лихорадочно гладить его предплечья.
– Джек! Это ты, это правда ты! – Глаза у нее стремительно наполнялись слезами. Джек вдруг вспомнил, как по его приказу на сестру направили автомат. Он обнял Мишель, стараясь удерживать изувеченную ладонь в рукаве. Мишель округлилась и выглядела на удивление хорошо.
– Где ты был? – Она коснулась его щеки со шрамом. – Где же ты был все это время?
– В плену, – сказал он. – В больнице.
Мишель ахнула, но справилась с собой и сказала:
– У тебя племянники. Господи, Джек, я думала, близнецы никогда не узнают своего дядю...
Она опять принялась плакать.
– Близнецы? А вы с Шепардом ничего не делаете наполовину...
– Пойдем. О, Джек. Надо приказать, чтобы приготовили твою комнату... Я так рада, что ты вернулся, так рада...
Близнецы лежали в своих кроватках в их бывшей общей спальне.
– Это Абсалом, – шепотом сказала Мишель, указывая на младенца, сопевшего в колыбели. – А это Абигайль.
У младенцев был абсолютно безмятежный вид; казалось, что если сесть рядом и просто смотреть на них, все беды забудутся. Неужели и они с Мишель, когда родились, были такими же невинными? Джеку хотелось взять на руки хотя бы одного, но дети спали – а с его пальцами это будет слишком неосторожно.
– О Боже, – выдохнула Мишель, увидев его руку.
После они сидели у нее в спальне, как в детстве, – его собственные покои еще не подготовили. Джек попросил Мишель не поднимать большой суеты и по возможности держать его возвращение в тайне. Конечно же, дворец начнет говорить, но одно дело – болтовня слуг, а другое – официальное подтверждение от королевской семьи.
В спальню принесли столько еды, будто Мишель собиралась кормить полк солдат.
– Здесь все так поменялось, Джек. – Сестра изо всех сил старалась не смотреть на его руку и отводила взгляд от изувеченной щеки. – Все как будто... развалилось, когда ты пропал.
– У отца был инфаркт, мне сказали...
Мишель покачала головой.
– Тело, которое они привезли... Оно было в жутком состоянии, полуобгоревшее. Они нашли твои жетоны... мне сказали, они просто вплавились в труп.
Она задрожала и на миг прикрыла рот рукой.
– Он не выдержал этого, Джек. И мама... она не простила ему, что он послал тебя на войну. В больнице была дикая сцена.
– Где мама? – тихо спросил Джек.
– Она уехала, сразу после того, как мы с Дэвидом поженились. Сказала, что отправляется в духовное путешествие.
– Духовное?
– Думаю, она просто не могла здесь оставаться. Последний раз я получила от нее открытку месяц назад. Из какой-то хипповской коммуны. Не спрашивай. Боже, я ведь даже не знаю, как с ней теперь связаться, она не оставила ни номера, ничего...
– А Сайлас?
Лицо Мишель стало странно жестким – непривычно было видеть сестру такой.
– Отец отправился долечиваться... в свою вторую семью.
Джек не понял.
– Да. Я тоже была очень... удивлена, – на сей раз в ее голосе явственно прозвучали интонации Розы. Что ж; она теперь королева. – Оказывается, он все это время обманывал мать. У него есть любовница и... еще один ребенок. Помнишь, все время, когда он ездил в свои паломничества?
– Господи, – проговорил Джек.
– Она забрала его из больницы. Я... Я знаю, что ему было тяжело после того, как ты... мы думали, что ты погиб. Но я не могу заставить себя с ним разговаривать.
– Я понимаю.
– Я знала, что ты поймешь.
Может быть, он этого ждал; какого-то финального аккорда, квинтэссенции отцовского предательства, последней и решающей раны.
– Откуда?
– Я расспросила Томасину. Она сказала, что он познакомился с этой женщиной еще во время Войны за объединение, а на матери женился, потому что хотел стать королем. И что он... поддерживал отношения все это время.
Плохо же у тебя вышло заморозить свое сердце, отец...
Джек на минуту прикрыл глаза. Иногда куда приятнее иметь дело с мертвым Мэллори, чем с живыми людьми...
– Ты совсем не ешь, – сказала Мишель. – Такой тощий.
В ее взгляде было... не отвращение – она слишком добрая для этого – но какая-то неловкость.
Чтобы успокоить ее, он проглотил несколько канапе с сыром. Вспомнив о Мэллори, он вспомнил о долге.
– Мне нужно поговорить с твоим мужем.
– Да, конечно, – торопливо сказала она. – Дэвид в Аустерии, он должен вернуться к ужину. Он будет, – она прикусила губу, – конечно, он будет рад тебя видеть.
Теперь Джек ясно ощущал ее тревогу. Блудный брат вернулся – но от этого брата всегда одни неприятности.
– Я не стану ни на что претендовать, – сказал он спокойно. – Если Бог решил, что Дэвиду суждено быть королем, бесполезно идти против Него. Мне просто нужно сказать ему кое-что важное.
– Хорошо. Мне так жаль, Джек. И... насчет отца тоже.
– Это мальчик? – спросил он. – Тот ребенок?
– Джек, не надо.
Она подсела к нему ближе. Осторожно обняла.
– Надо все равно сообщить им обоим, что ты вернулся.
– Ты тоже поверила, что я убит? – спросил он в ее плечо. Мишель пахла уютно, сладкими духами и детской присыпкой. – Знаешь, все эти истории о близнецах...
– О, Джек, – она всхлипнула. – На меня столько всего тогда навалилось...
Он проснулся, резко сел на кровати, когда услышал чужие шаги. Всего-то слуги пришли забрать посуду. Слуги были новенькие и на Джека взглянули с любопытством, но и только. Видно, Дэвид поставил во дворце своих людей... Джек обнаружил, что лежит на кровати Мишель. Его укрыли одеялом, а под одеялом обнаружился Мистер Мишка – старый плюшевый медведь, из-за которого они с Мишель в детстве вели войны. Сайлас тогда решил, что их с сестрой нужно научить делиться, хотя прекрасно мог бы купить по игрушке обоим. Но Джек и Мишель считали Мишку боевым трофеем, и уступали его друг другу, только если кто-то из них был болен или плакал после родительской выволочки.

За окном было темно; судя по шуму в коридорах, король уже вернулся. Скоро в двери постучался отцовский портной: видно, новой жене Сайласа все равно, в чем он ходит. А вот перед Его Величеством негоже представать в обносках...
Шепард принимал его у себя в кабинете. Он неуловимо изменился за то время, что Джек его не видел. Будто вырос в плечах. Черты простого и честного лица стали чеканными, напоминая профиль на монетах. Надо же; при должных усилиях из ретривера вполне можно сделать королевского дога. Впечатление портили только усталые покрасневшие глаза.
Дэвид оказался странно рад его видеть. Неловко обнял и заулыбался от души – как тот самый деревенский мальчишка, отправившийся недолго думая за Джеком к неприятелю.
– Я сначала не поверил, знаешь... Думал – может, Мишель приснилось. Прости меня, Джек.
– За что? – Сперва показалось – за то, что не пришел за Джеком во второй раз. Но это глупо: Шепард понятия не имел, где его держат...
– Не надо было мне возвращать на трон Сайласа. Я только тебя подставил.
– Поверь мне, он бы вернулся сам – просто на пару дней позже.
– Как же вышло, что мы тебя похоронили? – тихо спросил Дэвид. – Труп опознали по армейским жетонам... Вы обменялись ими перед боем?
Некоторые ребята в армии так делали. Такие, как Джек. Неудивительно, что Шепард об этом спросил. Джек покачал головой:
– Мэллори обменял их, когда я заснул...

Когда Джек пришел в себя, голова его покоилась у капрала на коленях.
– Как вы, командир?
Джек ответил непечатно. С трудом поднял голову. Мэллори выглядел чуть лучше, чем он; но бедняге успели разбить нос, и на губе застыло темное.
– Глупо мы с тобой попались. Но я бы на твоем месте не тревожился. Они пошлют фотографию моему отцу. Король, конечно, зол на меня, но не до такой степени, чтобы потерять наследника престола.
Он прекрасно знал, что отец ломаного гроша не даст за его голову, но хотел как-то успокоить Мэллори.
- Но лучше бы нам, конечно, выбраться отсюда пораньше. Давай, Мэл.
Капрал умел сам снимать наручники – говорил, что у него какое-то особое строение кисти. Джеку, с его изящными запястьями, это никогда не удавалось. А Мэллори делал это на спор, только в последний раз надолго вывихнул палец, и Джек ему запретил. Теперь он завозился и через несколько минут торжественно продемонстрировал свисающие с левого запястья «браслеты». Джек велел ему убрать руку за спину и ждать момента. Какое-то время они просидели в тишине. Джек изо всех сил прислушивался к звукам снаружи, но слышал только иногда невнятные голоса и ругань. Он на всякий случай готовился к допросу, хотя плохо понимал, о чем вот эти станут его допрашивать. Разве что, когда с королем не выйдет, продадут его местному горному командиру – а то и сдадут на руки регулярной армии... Тогда и начнется веселье.
Его слегка тошнило, но постепенно дурнота улеглась, и он не заметил, как заснул. Потому и пропустил момент, когда квадратная щель в потолке заполнилась светом и в погреб спустили лестницу. Вниз сошли два дюжих гефца, один без лишних слов вздернул Джека на ноги за шиворот. Голова закружилась, стало нехорошо. Ему дали тычка:
– Пошли!
В это время Мэллори бросился. Сдавил бандиту шею, попытался отобрать пистолет, но на помощь метнулся второй. Джек прыгнул на него и получил дулом в лоб, ткнулся носом в земляной пол. Перевернулся, зацепил гефца ногами – тот поскользнулся, проехался задом по полу. Джек кинулся на него, подмял под себя, коленом ударил между ног. Но тут к ним соскочил третий бандит, а потом и четвертый. Мэллори заломили руку за спину, Джек услышал хруст и сдавленный крик. Рассвирепев, он кинулся на гефца, но тут в глазах померкло – и пришел он в себя, привязанный к стулу в светлой обшарпанной комнате.
Мэллори он с тех пор не видел.
Живым и с головой, по крайней мере.

– Мне так жаль, Джек. – Дэвид выглядел потерянным. – Если б мы только могли предположить, что ты жив...
– Послали бы отряд?
Взгляд Шепарда стал жестким:
– Послали бы.
Хотя... возможно, если бы это был Шепард...
Но на отправленную из Гефа фотографию никто не отреагировал, а ребятам запретили идти на выручку...
– Что в Кармеле? – спросил он, чтобы сменить тему.
– Ничего страшного, – Шепард зевнул и потер глаза. – Много пустых разговоров. Но знаешь, я так рад, что это разговоры не о войне... Мишель говорила, что у тебя ко мне какое-то важное дело...
Чего он ждет? Что я скажу «Отдай корону»?
Даже если бы и отдал – не хватило бы силы ее надеть.
– Ты выдержишь сейчас длинный разговор?
Дэвид поглядел на него так, будто сомневался, выдержит ли этот разговор сам Джек. Он велел, чтобы принесли кофе и плед – для Джека, и поудобнее устроился в кресле. Непохоже было, чтоб он вообще привык много спать.
Джек рассказал ему все с самого начала. И про то, что случилось с бандитами, и про Алию. И как Мэллори пришел за ним в больницу и указал дорогу. Джек надеялся, что Дэвид ему поверит: они с Сайласом разделяли одержимость бабочками.
– Я не знаю, что это за взрыв, – сказал Джек. – Возможно, теракт. Его не так сложно предотвратить, это не самое главное. Мне не понравились тучи. Они собирались над храмом, но никто их не видел.
– Что же это значит? Господь хочет наказать меня? Но за что? Ведь Он сам хотел, чтобы я стал королем Гильбоа...
Джек тоже тогда пытался понять – за что. Точнее – за что именно. За надменность, самоуверенность, глупость? За ложь, пропитавшую всю его жизнь? За то, что поднял руку на отца и короля? Выступил в суде против Дэвида? Погубил Джозефа? Или просто все его грехи перехлестнули через край, и Господь решил – хватит?
Довольно скоро до него дошло, что это неважно.
– Когда это произойдет, ты будешь знать, что заслужил. Но я прошу тебя, Дэвид, не навлекай Его гнев на себя и... – Он проглотил «мою страну», понимая, как это может прозвучать. – На себя и на Гильбоа, раз ты теперь король.
– Чего же ты хочешь от меня?
– Не я, – сказал Джек, – а Он хочет, по-моему, чтобы ты прекратил пока строить храм.
– Но ведь я Ему же...
– Может, Ему не это от тебя нужно.
– А что же? Разве Он тебе не сказал?
– Моему проводнику говорить трудно. Он в основном... показывает.
В это время в дверь постучали – и открыли, не дожидаясь разрешения. Джек решил было, что это Мишель, но на пороге стоял Эндрю Кросс.
– Эндрю, – Дэвид поджал губы. – Ты мог бы подождать, пока я отвечу.
– Простите, Ваше Величество, – тон Эндрю был все таким же бесстрастным, не потеплел ни на ноту. А этот откуда здесь взялся? – Но я полагал, что дело срочное. Вот бумаги, которые вы просили.
Его лягушачьи глаза обратились на Джека. Даже если Эндрю и удивило его возвращение, по его лицу невозможно было ничего угадать.
– Кузен, – проговорил он. – Я рад видеть вас в добром здравии. Хотя и не ожидал. Но в армии случаются ошибки.
– Я слегка удивлен, что застал вас здесь, кузен, – прищурился Джек.
– О, – безмятежно ответил Кросс, – Его Величество ценит мои услуги. Как и ваш отец.
Больше он ничего не сказал, вышел, но и этого хватило, чтобы Джеку стало не по себе.
– Ты взял на работу Кросса? – напустился он на Дэвида. – Серьезно? Я думал, хоть ты станешь учиться на чужих ошибках!
– Он был помощником твоего отца. А когда я попал во дворец, то понятия не имел, что делать. И не спросить – ни у Сайласа, ни у тебя. Мне нужно было на кого-то опереться. И потом, я думал, преподобные не судят людей так жестко. – Шепарда это, кажется, забавляло.
– О чем ты?
– Преподобный Натан, – сказал Дэвид. – До меня уже доносились вести о тебе. Просто... я не знал, что это ты. Так я и назову тебя людям. Скажу, что приостановил строительство храма потому, что пророк Натан мне так велел. Всякому королю нужен свой пророк...
– Что ж, – сказал Джек, помолчав, – а король из тебя получается изрядный...
Разговор с Шепардом измотал его. Джек думал, что заснет, едва доберется до спальни. Но сон не шел: все вокруг было слишком знакомым и непоправимо чужим. Даже удивительно: он ведь умудрялся засыпать на скамейках в парках и в ночлежках – если из окна были видны звезды. А тут, на королевской постели, только ворочался. Сильно болели пальцы и нога – к дождю; он нашел в ящике стола припрятанное еще до войны обезболивающее. Казалось, комнату никто не трогал, пока он отсутствовал, только смахивали пыль. Дворец ждал Джека, а он оказался неблагодарным гостем. От нечего делать он включил телевизор и неожиданно попал на «Любовь Соломона». Видимо, в столице сериал шел позже. Джек в пути попадал иногда в бары или в общие комнаты ночлежек, где его смотрели, но все равно понятия не имел, почему Ребекка выскочила замуж за Айзека. Будь рядом Джо, он бы наверняка возмущался, а потом принялся бы рассказывать о пропущенных сериях – обстоятельно и многословно, как говорил обычно. И внезапно тоска по Джо, по госпиталю нагнала его с такой силой, что Джек выключил свет, оставив гореть лишь экран телевизора, и четко представил, что лежит на больничной кровати, а Джо сидит рядом – как обычно в их вечера.
Для Джо эти вечера становились редкой передышкой в беготне от пациента к пациенту. Иногда они сидели в полутьме, пока по телевизору шла беззвучная ночная программа, и Джо рассказывал о работе. Наверняка пытался Джека развеселить, но видно было, как его веки набрякли от усталости.
Джек не знал, понимал ли Джо, насколько эти вечерние телепросмотры походили на свидания. И не говорил об этом, чтобы не спугнуть.
Они поцеловались – единственный раз, когда Джек уже выздоравливал и понимал, что скоро ему придется уходить. Получилось это случайно – Джек перевел взгляд от телевизора и увидел, что Джо смотрит не на картинку, а на него. Увидел, как смотрит, и удивился, а Джо смущенно отвел глаза. И Джек не удержался, дотянулся до его губ – а дальше было уже не разобрать, кто кого целует. Он сперва стеснялся своих зубов, а потом забыл о них.
Было хорошо, лучше, чем почти забытые уже поцелуи Джозефа. Даже слишком хорошо – и Джек не удивился, когда Джо вырвался из его объятий.
Поправил очки, пригладил волосы. Сказал с необычной жесткостью:
– Ты – мой пациент.
Вот так; они поменялись ролями. Джеку больше ничего не грозит, а вот репутация Джо может быть подмочена. Никто не обвинит Бога в отсутствие чувства юмора.
– Я готов быть твоей маленькой грязной тайной. – Голос опять не желал слушаться, как в первые дни после погреба.
– Ну да, – Джо улыбнулся. Джек все не мог перестать любоваться его улыбкой – совсем без двойного дна. – Грязная тайна из седьмой палаты, так и запишем.
Он поднялся. Снова поправил очки. У него хорошо получалось скрывать неловкость.
– Выздоравливай. Старайся на терапии. Ешь хорошо. Выпишу тебя – тогда поговорим.
Собрался было уйти, но Джек крепко ухватил его за запястье.
– С тобой я чувствую себя в безопасности, – сказал он. – Так почти не бывает. Это как...
– Как дома? – подсказал Джо.
Дома даже близко не было безопасно, и Джек промолчал.
– Если я не буду больше твоим пациентом, – начал он. Джо приложил пальцы к его губам.
– Не вздумай. Я связался с тобой не поэтому. Если ты перестанешь быть моим пациентом... Возможно, мне будет к кому возвращаться по вечерам.
А потом пришел Мэллори. Он тогда не показал ничего особенного, только дорогу – и Джек понял, что надо собираться и уходить. Отчасти в этот момент он почувствовал облегчение. Он тосковал по Джо – но в письме ему не врал. Все, кто сближались с ним, погибали или страдали: Джозеф, Люси, Стюарт, Мэллори... Джо был слишком хорошим, чтобы губить его. Когда Джек в первый раз его увидел, то решил, что Мэллори отвел его в рай: Джо склонился над ним, и над головой его горел нимб. Потом уже Джек понял, что это было просто солнце.

Он провел пару спокойных недель в Шайло. Мэллори не появлялся, и Джек стал думать – уж не оставили ли его вовсе, доведя до дома? Но домом дворец по-прежнему не ощущался, как не ощущалась и квартира в городе. Дэвид не спешил объявлять на всю страну о возвращении блудного шурина, и Джек его понимал. Зато Мишель ходила за ним по пятам – как в детстве, когда он приезжал из военного лагеря, куда девочки не допускались. Как сам Джек таскался за сестрой, когда она только вернулась из больницы.
Дни его все больше стали походить на будни обычного солдата, в первое время по возвращении не знающего, чем заняться. Люси, как сообщила Мишель, собиралась снова замуж, так что Джек мог в полной мере ощутить себя бойцом, которого не дождались с фронта. Он не собирался искать Лулу, хоть и сомневался, что еще один устроенный родителями брак даст ей счастье. Ну, хотя бы в темницу она не угодит...

Мишель предлагала ему денег, но когда он проверил свой счет, оказалось, что тот так и не был заморожен. А он полагал, что отец сделал это еще после покушения. И уж точно счет должны были закрыть после его «смерти»... Джек вставил себе несколько недостающих зубов и купил машину – не сверкающий царский выезд, с которым только Стюарт и мог бы справиться, а потрепанный джип, на котором хорошо ездить по проселочным дорогам. Он послал в больницу Джо чек от анонимного отправителя. Но один чек делу бы не помог, и Джек рассказал сестре об «эвакуированном госпитале». Мишель, казалось, успела утвердиться в роли безобидного министра здравоохранения и матери семейства – роли все-таки чуть более важной, чем играла Роза при отце. Они пили чай и завтракали вместе, как в детстве, Джек возился с племянниками и старательно не говорил с сестрой о Сайласе. Он не знал, сообщила ли она отцу о его «воскрешении», но подозревал, что нет. Что до Розы – ее искали, но пока безуспешно. Воображение Джека пасовало перед образом вечно аккуратной матери, облаченной в хипповское одеяние, в дыму марихуаны.
Мэллори пришел как-то под утро, уселся на край кровати, как делал отец, когда Джек был еще маленьким.
– Иду, Мэл, – сказал Джек с облегчением – и обреченностью.
Ему снова показали только дорогу – на сей раз уводящую от Шайло. Джек написал Мишель записку, предупредил Бойдена, чтоб тот не поднимал шума, и тихо уехал из города на джипе по пустым рассветным улицам.
Дорога спокойно и лениво петляла среди полей и низких холмов. Джек открыл окно и вдыхал аромат мокрых от росы цветов, перебивавший вонь бензина. Он никогда раньше здесь не ездил. Только теперь, бродя по дорогам и деревням, он узнавал страну по-настоящему – и понимал, насколько раньше был от нее изолирован. Как тот счастливый принц, усыпанный золотыми листьями и рубинами, торчащий статуей в закрытом саду.
Ну, может быть, не слишком счастливый.
Но все-таки принц.
А теперь Божья рука содрала с него позолоту – что поделаешь, если было больно.
Скоро ударила жара; к полудню джип накалился, а у Джека кончилась вода – сперва во взятой с собой бутылке, а после и в радиаторе. Ни заправок, ни магазинов рядом не наблюдалось, но чуть поодаль стояла ферма. Джек захватил с собой канистру и, оставив джип, похромал по душистой траве.

***

Хелен, сидевшая на террасе, увидела его издалека – черный силуэт в слепящем солнечном свете – и испытала неясную тревогу оттого, что силуэт приближался. Когда человек подошел поближе, она вспомнила, о ком говорили в городке неподалеку. Странный пророк со шрамом и искалеченной рукой, что всегда является с плохими вестями.
Сет. Что-то с Сетом.
Отчего-то эта мысль не вызвала у нее никаких сомнений. Она настолько привыкла бояться любых новостей о Сете, что сейчас с огромным трудом удержалась от того, чтобы не уйти в дом и не задернуть шторы. Осталась только потому, что вспомнила: пророк Натан сообщает о дурном заранее, чтобы люди успели предотвратить беду.
– Пророк Натан? – Она слегка поклонилась, когда он взошел на крыльцо. Человек неуверенно нахмурился, будто сомневался, что его так зовут, но лицо тут же разгладилось.
– Да, мэм.
Она не выдержала.
– Это Сет? Что-то случится с Сетом?
– Простите? – он, казалось, совсем смешался.
– Вы пришли с новостями о моем сыне?
– О, Господи, – сказал он. – Нет. Простите пожалуйста, я, должно быть, вас напугал. Я просто проезжал мимо и хотел спросить, не дадите ли вы мне воды.
– Боже мой, – она всплеснула руками, мысленно понося себя за глупость. – Извините меня, я набросилась на вас вот так, с ходу. Я просто очень боюсь дурных новостей.
– Я понимаю, – пророк улыбнулся. Черная фигура исчезла; перед ней стоял молодой человек, совсем еще мальчишка. – Ваш сын служит?
– Нет, слава Богу, он еще слишком мал, чтобы служить. Прошу вас, пойдемте в дом, у меня прохладно и есть мятный чай. Сет был сильно болен, и только недавно выздоровел. Мой... муж настоял, чтобы отправить его в школу-пансион, подальше от войны, а у меня теперь сердце не на месте...
Хелен провела пророка в гостиную. Когда он пересек порог, она испытала странное предчувствие. Будто бы от одного его посещения их жизнь должна измениться. Она налила прохладного мятного чая в высокий стакан, добавила лед, исподтишка рассматривая гостя. Даже в полутемной гостиной шрам на изуродованной щеке выступал ярко. И эта несчастная рука, которую он все прятал в рукаве черного свитера. Закрытая одежда по такой погоде – наверняка шрам у него не один. По выправке было ясно, что пророк раньше был военным. Непростой же дорогой он пришел к Богу... Теперь Хелен испытывала к нему инстинктивную жалость, что появляется у любой матери при виде пострадавшего солдата. Как же хорошо, что война закончилась – но за это она благодарила Господа только тайно и про себя, помня, какую цену Сайлас заплатил за мир с Гефом.
И все-таки.
Все-таки не Сет.
Она испугалась этой мысли – будто пророк мог прочитать ее и нажаловаться Богу на ее, Хелен, эгоизм. Но тот пил чай жадными глотками. Хелен отвела взгляд – никому не приятно прочесть жалость в чужих глазах – и сказала:
– Я только что испекла овсяное печенье. Хотите?
Он не стал отказываться. Хелен пошла за печеньем на кухню, думая, что она где-то видела его раньше. Возможно, тоже по телевизору... Один из гвардейцев Сайласа? Но он узнал бы, если бы кто-то из его солдат стал Гласом Божьим.
Когда она вернулась с тарелкой, то увидела что пророк разглядывает их с Сайласом фотографию. Ну конечно. Узнал. Хелен не так давно приучилась называть Сайласа мужем, и не так давно осмелилась поставить их семейную фотографию на камин, но убирать ее не собиралась. Вот только взгляд пророка стал очень болезненным.
А еще – очень знакомым.
Печенье едва не полетело на пол.
Хелен осторожно поставила тарелку на стол. Пророк совершенно ненатурально улыбнулся:
– Я, пожалуй, пойду, мэм. Благодарю вас за чай.
– Подождите, – сказала она тихо, и тут в дом зашел Сайлас. Он пришел с черного хода – опять грязными сапогами по вымытому полу, – прошагал в кухню. Спросил шутливо:
– И кого же ты тут прикармливаешь печеньем, стоит мне отлучиться?
А потом замер. Так и застыл, где стоял. И пророк застыл, едва успев подняться.
– Я же похоронил тебя, – глухо сказал Сайлас. – Я тебя похоронил.
У мальчика исказилось лицо.
– Я уже ухожу. Не беспокойся. Мертвым не годится оживать.
У Сайласа задрожала нижняя губа.
– Куда ты пойдешь? Что за манера – вот так выскакивать из-за стола? Посмотри, ты даже чай не допил. Сядь обратно. Тебе надо поесть. Хелен, в доме что, нет нормальной еды? Погляди на него, кожа да кости...
Он вдруг стал хватать воздух ртом, и только тут Хелен ожила. Усадила его в кресло, вытащила из нагрудного кармана нитроглицерин и сунула ему под язык.
– Успокойся. Сайлас. Тебе нельзя нервничать, ну-ка, дыши.
Обернулась к Джеку:
– Сядь, пожалуйста. Не уходи сейчас, хорошо? Видишь, что с ним творится?
Тот сел. Сайлас, слегка отдышавшись, схватил его за руку и сжал так, что мальчик поморщился. Хорошо, хоть не за больные пальцы стиснул.
– Ты вернулся, Джек? Ты в самом деле вернулся? Пришел к отцу. Это ведь ты? В самом деле ты?
– Это я, – очень тихо сказал пророк. Он не смотрел на отца, глядел на миску с печеньем, но руку вырвать не пытался. – Это я... папа.

***

Он не был готов – ни к встрече с отцом, ни к тому, что увидел на тех фото, – и потому просто сбежал. Сайлас что-то говорил ему вслед – что-то неразборчивое, пока любовница суетилась над ним, – и Джек машинально подумал, что дело наверняка не обошлось одним сердечным приступом. Сайлас слегка шепелявил и растягивал слова, как бывает после удара.
Джек не знал, что ему ответить.
Он ушел туда, где над травой возвышалась изгородь, обозначавшая границу владений. По ту сторону был луг, и только в самом далеке, за лугом, параллельно линии горизонта шла дорога. Джек сел у родника, пробившегося сквозь землю и через пару шагов вновь уходящего под камень. Он журчал слишком громко для такой маленькой струйки воды. Джек обмакнул пальцы в воду, стряхнул капли себе на лицо. Сел поудобнее и подставился солнцу. После погреба его часто знобило, и сейчас он с откровенной жадностью ловил тепло. Закрыл глаза, прислушиваясь к роднику. Скоро нервная дрожь ушла, его разморило – и он вздрогнул, услышав за спиной шаги. Вскочил. Рядом стояла та женщина. Та, ради которой отец их предал.
– Меня зовут Хелен, – сказала она и уселась на траву. Джек постоял и тоже сел обратно.
Она оставалась недвижной, обхватив руками колени, позволяя Джеку как следует ее рассмотреть. В ее облике было какое-то умиротворение – как и в этом солнечном поле.
– Он не знал, что ты жив, – сказала она наконец. – Ты давно вернулся?
– Нет.
– Ты ведь приехал сюда случайно, правда? А иначе он так и не узнал бы...
Упрека в ее голосе не было. Джек ответил честно:
– Не знаю. Мне всегда казалось, что ему удобнее с сыном, погибшим за родину.
– Это неправда, – сказала она мягко. – Его это очень сильно подкосило. В самой глубине, там, куда мне не дотянуться. Он потерял ребенка, почти проиграл войну... Даже Сайласа такое может сломать.
– А вы подобрали обломки, – съязвил Джек. Он будто сбросил лет десять и превратился в обиженного подростка.
Хелен вздохнула:
– Что же поделать, если и обломками он мне дорог?
Эта фраза резанула по сердцу; напомнила почему-то о Джо, который видел его в крови, гное и вшах – и все равно поцеловал.
– Я знаю, для тебя это все нелегко, – тихо сказала Хелен. – Но я прошу тебя, останься хоть ненадолго. Ради Сайласа.
- Я покушался на его жизнь, - резко сказал Джек. - Это ведь у вас он тогда отлеживался, я угадал? В него стреляли по моей милости.
- Я видела не это, - сказала Хелен. - Как и вся Гильбоа. Я видела, как ты оттолкнул его и кинулся под пулю.
- Телевизионщики вечно все искажают, - буркнул Джек.
- Я думаю, что он тебя простил. Останься.
– У вас здесь очень похоже на рай, – сказал Джек. – Очень... безмятежно.
Она молчала.
– У меня когда-то тоже был рай. Маленький, конечно, этому не чета. И его надо было прятать ото всех, но тогда это было не страшно. А потом я его разрушил. Потому что отец так сказал.
Хелен потянулась и осторожно погладила его по голове. Джек увернулся.
– Не надо. Я должен вас ненавидеть.
– Должен?
Он дернул плечом. Ненавидеть не выходило.
Джозефа погубил он сам. Какими бы ни были вина Cайласа и его лицемерие – это он сам посчитал, что трон и одобрение отца ему дороже. Каждый сам разрушает свой рай.
– Тебе и правда надо поесть. На ужин будет жареная курица. Твой отец любит суп, но невозможно жить на одном супе. Ты будешь?
У Джека заурчало в животе, хотя голода он не чувствовал. У этой женщины все получалось слишком просто – и эта простота манила.
Возможно, она привлекла и отца.
– Буду, – сказал Джек, поднимаясь на ноги.
Сайлас ждал их на крыльце. Он вглядывался в Джека прищурившись – будто забыл надеть очки и никак не мог разглядеть сына. Прижал его к себе и тихо говорил: «Спасибо, спасибо»... Джек надеялся, что Господь его слышит – Сайлас не так часто бывал благодарным.

***

Машина, которую ему одолжил коллега, то и дело застревала посреди дороги, и Джо осыпал ее ругательствами – даже итальянскими, если особенно злился. В конце концов, пришлось остановиться в маленьком городке и искать либо механика, либо того, кто согласится продать что-нибудь, на чем можно ездить. Пока механик выносил вердикт, Джо засел у стойки в пабе со стаканом пива. Фотографий Джека у него не было, и он описал его на словах.
– Был, конечно, – кивнул старик в футболке с бабочкой. – Предупредил нас об урагане, а потом ушел из храма. Мы теперь опять без преподобного... А вам зачем понадобился пророк Натан?
Поди объясни...
– Он мой друг.
Кажется, старик ему не поверил.
– Всякие слухи ходят, – сказал он все-таки, когда Джо был на своем третьем пиве. – Кто говорит, что его видели около Нофы – вот про автобус слышали? Кто говорил, что в Гидеоне. По мне, так не надо за ним гнаться. Он сам придет, если Господь пошлет. А чего спящую собаку будить...
Джо прикинул – Гидеон и Нофа были почти в разных концах Гильбоа. Так он Джека не отыщет.
Когда поздно вечером он сел за руль наконец починенной – по уверениям – машины, то уже решил, что будет следовать первоначальному плану и отправится в Шайло – из разговоров с Джеком он понял, что раньше тот жил в столице. Если повезет, окажется, что и его приятель с жетонами оттуда же.
Адрес ему сказали в местном военкомате. Дежурный, наверняка тоже ветеран с усталым равнодушным взглядом, помедлил перед тем, как попросить у Джо удостоверение – будто это требовало усилий. Ему явно не в первый раз приносили такие жетоны. Поморгав на карточку Красного Креста, он спросил:
– Сами известите родных, или мы?
– Сам, – сказал Джо. – Адрес дайте.
И стоял теперь перед аккуратным домиком в пригороде Шайло. За низким заборчиком, услышав его, залаяла собака.
– Ну, ну, Рекс, – послышался женский голос. Щелкнул замок калитки.
Джо случалось уже приносить дурные вести, и он сразу понял – пожилая женщина в платке, открывшая ему, уже знает, что ее сын мертв.
Она подала Джо чаю со льдом, несмотря на протесты.
– Вы издалека, устали, – против этого возразить он не мог.
– Произошла ошибка. Мой пациент объяснил, что ваш сын обменял их жетоны, пока он был без сознания. Я так и не понял, с какой целью...
– Как его зовут? Вашего пациента?
– Джек. Я не смог добиться от него фамилии, – Джо криво усмехнулся. – Уж если гефцы от него ничего не добились...
– Джек? – женщина покачала головой, а потом – ни с того ни с сего – рассмеялась.
– Ох Мэллори, мой Мэллори... Обязательно должен был выкинуть что-нибудь такое...
Джо не решался спросить – о чем она. Женщина смахнула слезы с глаз.
– Бедный мой мальчик. Уж не знаю, о чем он думал. Джека своего он всегда обожал, командир это, командир то... Видно, решил, что если возьмет его медальон, то спасет его от пыток... или от смерти, – она вдруг пошатнулась, прихлопнула рот руками и закачалась в беззвучном ужасе. Джо вскочил, усадил ее на диван, принес воды.
– Они хоронили его в закрытом гробу... сказали, что у тела... у тела нет головы, не хотели показывать его... Этот гроб... Господи, все знали, что он там – без головы. А я смотрела по телевизору и плакала... Выходит, я тогда уже знала, верно? – она снова засмеялась, плечи ее сильно тряслись. – Ну, по крайней мере, его похоронили как принца...
– Принца?
Женщина подняла голову.
– Откуда вы взялись?
– Издалека, мэм. Я из Красного Креста. Никогда раньше не бывал в Гильбоа.
– В отряде моего сына был только один Джек. Его командир, Джек Бенджамин. Наш принц... бывший принц. Сын нашего бывшего короля.
Джо сглотнул.
– Так вы его теперь ищете?
– Он сбежал из госпиталя. Не дождался выписки.
Он сказал, будто пытаясь оправдать Джека:
– Они пытали его, мэм. Сильно. Когда наши его подобрали, он был еле жив.
Женщина покивала.
– Возьмите, – сказала она неожиданно, протянув ему жетон. – Я на него все равно смотреть не могу. Теперь я знаю, где лежит мой Мэллори. У него хорошая могила. Нынешний король ее не забросил, там всегда цветы... А это... Отдайте принцу. Пусть хранят его.

***
Конечно, он понимал подспудно, что все это – сон и бред, и не было никакого чудесного освобождения, и уж тем более не было Джо и отцовских объятий. И все-таки надеялся, что на сей раз сон обернется правдой – пока не открыл глаза и не понял, что все еще в знакомом погребе. На сей раз даже на разочарование не было сил; а вот на то, чтобы беспомощно сжаться, когда наверху открылся люк, сил хватило, хотя он всякий раз обещал себе не дергаться, сохранить перед этими хоть какое-то достоинство.
Хотя какое достоинство у игрушки, которую вынимают раз в несколько дней, чтобы попинать, как грушу, после утомительного дня или начать прижигать сигаретами и смотреть, как забавно она корчится. Джек до сих пор не забыл, как они хохотали, надев на него раскаленные наручники. Он уже жалел, что, увидев на себе жетон Мэллори, решил не говорить, кто он на самом деле. Пусть считают, что убили принца. Теперь он, наверное, и рассказал бы – но этим не было разницы. Они даже не использовали его как раба, хотя в Гильбоа ходили слухи, что в горах так делают со многими пленными. А его – кормили иногда, когда вспоминали, лечили, если видели, что он готов от них ускользнуть, – и вытаскивали наверх для интереса.
В начале он пытался драться – яростно, безнадежно, особенно после Мэллори. Два раза попытался бежать, и после второго его так избили, что он с облегчением решил, что умрет. Но видно, Господь решил, что ему мало.
– Идем-идем, – сказал рябой гефец, самый изобретательный из них. Он в издевательском рукопожатии стиснул Джеку правую ладонь, и тот заорал.

Крик отозвался и улегся в просторной спальне. На приоткрытом окне трепетали кружевные занавески. Джек в панике несколько секунд не мог сообразить, где он; потом вспомнил и смог потихоньку отдышаться. У него давно уже не было таких правдоподобных кошмаров, и опять захотелось, чтобы рядом был Джо. Он надеялся, что никого не разбудил своим криком, но слава Богу, было тихо.
Успокоиться не получалось. Джек тихонько прошел на кухню, включил без звука телевизор, взял из холодильника стакан ледяного молока. Услышал в коридоре отцовские шаги и снова напрягся. Походка Сайласа из-за болезни не изменилась; он все еще чеканил шаги, как на плацу.
– Что ты в темноте сидишь, – Сайлас щелкнул выключателем, озаряя кухню резким светом.
И ахнул, застыл. Джек не надел майку, отправляясь на кухню, так что теперь отец мог видеть его во всей красе. Джек усилием воли заставил себя сидеть смирно. Раньше надо было стыдиться – что уж теперь
– Как они тебя, – тихо сказал отец, и ему снова захотелось прикрыться. Сайлас хотел, казалось, положить ему руку на плечо, но не стал.
– Извини, что разбудил.
– Ничего. Хелен спит, ее пушкой не поднимешь. Приснилось что-то?
Разговор этот казался Джеку каким-то нереальным – после всего, что произошло между ним и отцом.
– Приснилось, – сказал он.
– Хочешь, сварю какао?
– Как своему настоящему сыну? – не выдержал Джек. Отец, уже открывший шкаф, чтоб вынуть банку, взглянул на него:
– О чем ты?
– Мы с Мишель были тебе нужны для проформы. Для картинки. А по-настоящему только этот ребенок был твоим сыном. Так?
– Я ведь и вам с Мишель делал какао среди ночи, – сказал Сайлас. – Ты забыл... Так варить или нет?
Джек кивнул и притих, глядя, как отец вынимает кастрюльку, наливает молоко и ставит на огонь. У него было чувство, будто он наблюдает за большим зверем: у того сейчас игривое настроение, и он ласкается, но стоит только отвернуться – и нападет.
– Может, бутерброд?
Он опять кивнул. Сайлас отрезал несколько толстых ломтей хлеба, положил на них большие куски сыра и колбасы. Когда Джек был маленький, Сайлас говорил ему, что это «мужские» бутерброды, только их и можно брать на рыбалку, а не те изящные канапе, которые так любила Роза.
– Почему ты ушел от матери?
Отец, казалось, не удивился вопросу.
– Это она от меня ушла. В больнице она была всего один раз. Пришла сказать мне, что я некудышный король, раз не смог уберечь собственного ребенка. А потом она исчезла. Хелен сидела со мной все время в реанимации...
Он высыпал в кастрюльку какао и стал помешивать. Джек задал вопрос, не дававший ему покоя:
- Откуда у Мэллори были мои жетоны? Он же был... они отрезали ему голову. Как бы они удержались?
Сайлас помрачнел. Не надо было поднимать эту тему.
- Паталагоанатом сказал, что они, скорее всего, зацепились за ворот гимнастерки, - сказал он отрывисто. - А фотография оказалась в кармане.
- Фото... так это он? Господи. Я думал, я ее просто потерял.
Маленькое фото с причала - сколько ему тогда было лет? Десять? Одиннадцать? Сайлас смеялся, обнимая его. В погребе, не обнаружив ее, Джек решил, что это знак: что теперь он лишался всякой защиты.
- Она тоже оказалась в кармане штанов. Тело обгорело, но середина корпуса была почти целой.
Странно, подумал про себя Джек. Покрышек у этих не нашлось, что ли? Уж если жечь, так по-настоящему...
- Она у тебя?
Отец кивнул.
- Немного обуглилась, но я ее почистил.
- Хорошо...
– Господи, как вспомню, – Сайлас покачал головой, наливая какао в кружку. – Приехал в эту школу, а ты совсем бледный, одни глаза остались. Я тогда напустился на директора...
Джек тоже помнил: он просиживал тогда над книгами все время, потому что знал – раз он принц, то должен быть лучше других. А потом Сайлас приехал повидаться с ним, зацокал языком и на весь день увел его из школы – прогуливать. Они смотрели слонов в зоопарке, провожали корабли с причала и ели «хворост» прямо с прилавков на улице – мать бы никогда не разрешила. И на целый день отец принадлежал ему одному.
– Я и не думал, что ты ее хранил.
Джек пожал плечами. Взял кружку – уже привычно левой рукой. Вкус был из детства, и в самом деле успокаивал.
– Выходит, он спас тебя. Тот парень.
Джек никогда не винил Мэллори в желании сойти за принца. Любой бы испугался и попытался использовать шанс на спасение. Не его вина, что поторговаться за принца гефцам не удалось и они зарубили курицу, которая отказывалась нести золотые яйца. А его самого зачем-то оставили.
– Спас, – сказал Джек, чувствуя, как внутри закипает горечь.
Он всегда сдерживал слезы в присутствии Сайласа; не из-за гордости, а подчиняясь инстинкту самосохранения. Но сейчас воспоминания, которые он давил, отгонял как только мог, вернулись с невыносимой четкостью – наверное, из-за того кошмара. И когда рука отца легла ему на затылок, стало только хуже.
– Они бросили его голову мне в подвал, – сказал Джек, уже чувствуя, что проигрывает битву. Вот ведь – при Джо не плакал ни разу, а тут… Он сглотнул, пытаясь проглотить ком, перетерпеть, но было поздно. Все хлынуло наружу. Боль, беспомощный страх, пропитавший его до костей. Отец притянул его к себе, и Джек уткнулся мокрым лицом ему в живот, ощущая успокаивающе-тяжелую ладонь на макушке.
– Ничего, – говорил Сайлас. – Ничего.

***

Летний вечер выдался ясным. Возвращаясь из конюшни, Сайлас услышал, как Хелен поет, и на секунду сбился с шага. Хелен давно не пела ему – а Сайласу не хватало умения, чтоб объяснить, как ему это необходимо, как ее голос успокаивает, как отгоняет тревоги, стирает въевшееся в кожу беспокойство. Хелен сидела под деревом, очищая от косточек рано созревшие абрикосы, и пела, забывшись в себе. Закат бросал алые отблески на ее волосы, на руки, на корзину с абрикосами рядом.
Джек был тут же, он лежал в еле покачивающемся гамаке и спал. Сайлас остановился у гамака и глядел на сына, только сейчас осознавая по-настоящему, что Джек вернулся. У мальчика даже во сне не пропала траурная складка около рта. Свисающая из гамака рука была перетянута шрамом от наручников, как жуткая пародия на младенческое запястье. Почему-то именно от вида этого шрама на Сайласа тяжело навалилось чувство вины.
Хотя в чем он виноват? В том, что отправил Джека в армию? Но ведь тот все равно ушел бы, даже не будь всей этой истории. Передовой он всегда боялся меньше, чем собственного отца...
Но голос Розы снова всплыл в ушах:
«Не может быть королем тот, кто не в силах защитить собственного ребенка...»
Сайлас сходил за пледом и укрыл Джека – хоть и лето, а вечера прохладные. Осторожно взял его руку и уложил на грудь. Пальцы – ну что же, теперь каких только протезов не делают. Шрам уже не сведешь, если только пластической операцией...
Джек проснулся, вздрогнул всем телом, открывшиеся глаза заполошно, не узнавая, глядели на отца.
– Ну-ну. Тихо. Тихо...
Сын постепенно расслабился и опять смежил веки.
Хелен перестала петь, забрала корзину и ушла в дом.
– Абрикосовый джем будете есть? – спросила она, когда Сайлас пришел на кухню.
– Будем, – сказал он, благодарный за такой тривиальный предмет разговора – в момент, когда его жизнь, как неправильно сросшийся сустав, сломалась опять.
– Ты хорошо на него влияешь. Мне ли не знать, он же мой сын...

***

Конечно же, Сайлас узнал о пророчествах. Может быть, Хелен сказала ему, а может, сам подслушал разговоры на рынке в соседнем городке, куда ездил за продуктами.
– Что это еще за пророчества, Джек? «Преподобный Натан»?
Джек вздохнул.
– Иногда я вижу вещи, которые могут произойти, и предупреждаю людей.
- И тебя что же, слушают? - какая знакомая интонация.
- Когда как, - ответил он, вспомнив туристов в автобусе.
– Выходит, – сощурился Сайлас, – это Господь посылает тебе видения?
– Верно.
– Написано, что пророк Натан отговорил Дэвида от строительства Храма. Что же, Ему этот храм неугоден?
– Выходит, что так.
Вид у отца стал довольный. Джек ждал следующего вопроса, и он последовал:
– А обо мне Бог говорил тебе что-нибудь?
Он засмеялся:
– А ты не слишком изменился, отец. Нет, о тебе Он ничего не говорил. И это хорошо. Обычно видения, которые Он насылает, – о плохом.
Сайлас покивал. Какое-то время он молчал, покачивая гамак, будто колыбель. Джек едва не заснул.
– Как же ты стал пророком? – может, Джеку только кажется, что он слышит в голосе Сайласа зависть: почему Господь говорит с моим сыном, а не со мной.
– Я сильно задолжал Богу, – ответил Джек. – А ты сам говорил, что словами долг не отдашь.

Он и в самом деле задолжал. Потому что того налета, когда бомба попала прямиком в деревянный дом, где его столько мучили, вообще не должно было состояться: переговоры о мире были в самом разгаре, а место, где его держали, находилось на отшибе и уж точно никакой стратегической ценности не представляло. Но однажды, когда Джек сидел у стены, то погружаясь в забытье, то выходя из него, он услышал над головой знакомый рев, а потом – грохот. Погреб содрогнулся, и Джек подумал – с отчаянной надеждой – что вот тут он и умрет. Потом внутрь стал проникать дым, и в дыму Джек увидел Мэллори. Тот был без головы и протягивал ему руку: идем.
Джек встал с огромным трудом и взялся за протянутые холодные пальцы. Он все пытался убедить Мэллори, что нужно захватить его голову, куда он так, и вон же она лежит, но тот слушать не стал. Потащил вверх по приставной лестнице – и в этот момент Джек повернулся к нему и увидел: хоть у капрала больше не было глаз, он смотрел на него. Вернее, смотрел не Мэллори: на Джека был обращен почти невыносимый в своем спокойствии и свете взгляд. И взгляд этот говорил: ты со Мной, и Я тебя не оставлю. И Джек так и пошел дальше – вернее, поковылял, потому что нога срослась плохо и идти получалось еле-еле. И однако его терпеливо ждали; и Джек упорно хромал, уцепившись за руку Отца, плача от облегчения, потому что теперь был не один.
Так и дотащился почти до самого госпиталя – а там его подобрал Джо.

– Господь меня не оставил, – тихо сказал Джек. Он не хотел спрашивать, не хотел затевать этого разговора. Слишком хорошо ему здесь было – в саду, почти райском, где можно было просто отдохнуть и где отец оказался так добр к нему.
– Ты ведь не пожелал тогда вести с ними переговоры.
– Какие переговоры? – Сайлас казался искренне удивленным. – О чем?
– Разве они не прислали тебе фотографию с требованием о выкупе?
– Нет. О Господи. Нет. Я только получил сообщение от твоего полковника, что ты пропал без вести во время вылазки. А потом... потом они нашли труп. Какая фотография?
– Я думал, они послали за выкупом, – растерянно проговорил Джек.
– Нет, Джек. Клянусь тебе, я ничего подобного не получал.
Сайлас уже лгал ему, но если подумать – он не видел той фотографии. Да и сами « фотографы» доверия не вызывали - может, и не стали никого посылать, или их гонец попал под бомбежку...
– Клянусь, – снова сказал Сайлас. Было странно слышать от него оправдывающийся тон.

***

Вечером, раздеваясь ко сну, Хелен спросила, что с ним не так, и Сайлас рассказал о том, что услышал от Джека.
– Но ты ведь в самом деле ничего не получал? – она смотрела пытливо.
– Конечно, ничего! - вспылил он, но тут же сбавил тон. - Но, Хелен...
Она слушала.
– Если бы мне тогда пришло требование выкупа, я не знаю – ответил бы на него или нет. Я был так зол на него, ужасно зол. Я посчитал бы, что он это заслужил.
– Сайлас...
– Я не знаю, как бы я поступил. Он меня и не спросил. Страшно, насколько собственные дети видят тебя насквозь...
– Ну, хватит. Что теперь об этом думать.
– Мой мальчик был совсем один, - Сайлас не мог заставить себя лечь. Сидел на постели, невидящим взглядом уставившись в окно. - Совсем один с чудовищами.

***

Джек думал – может, отец не так уж и не прав, если Мэллори привел его сюда, значит, должен что-то передать. Но капрала как след простыл, а Джеку было слишком хорошо, чтобы сожалеть об этом. Хелен кормила его как на убой; ему вообще приходилось здесь в основном есть или спать. Отец водил его к лошадям и уже шутил насчет работника, которому не надо будет платить, но делать ничего не позволял. Джек иногда не узнавал отца: тот часто смеялся, обнимал его, обнимал Хелен. Казалось, он был счастлив – если к Сайласу Бенджамину вообще применимо такое слово.
Ну, или почти счастлив, потому что время от времени кидал на Джека выжидающие взгляды – что же скажет ему Господь?
– Он вернул мне сына, – говорил отец как-то раз. – Значит, Он все же любит меня.
О троне они с отцом не говорили - как при разбившемся автогонщике, ставшем инвалидом. не упоминают о машинах. Джек не был уверен, кто из них двоих был этим автогонщиком.
Как-то раз на закате он качался в гамаке с книгой – Хелен купила ему роман, по которому ставили «Любовь Соломона». Они с Сайласом уехали на дальнее ранчо смотреть лошадей, а Джеку было так лень покидать ферму, что его оставили. Он задремал, а проснулся от того, что на него смотрел, уставившись во все глаза, маленький смуглый мальчишка.
– А ты кто? – спросил он.
– Джек, – он протер глаза, уже понимая, кто перед ним. Ребенок был похож на самого себя на фотографиях – только казался чуть-чуть старше. За спиной у него был рюкзак едва не больше его самого. – Откуда ты взялся?
– Меня соседи привезли, – сообщил ребенок. – Родители Джосайи, они за ним приехали, а я попросился с ними, а где мама с папой?
– Уехали на ранчо.
– Я хотел им сделать сюрприз. На самом деле у нас только послезавтра должны были каникулы начаться, но нам с Джосайей разрешили раньше...
– Сдается мне, кому-то будет сюрприз по попе, – сказал Джек. – За самоволку.
Он не знал, чего ожидал: мини-версии Кросса? Мальчишка был совсем таким же, как дети в госпитале.
– По попе нельзя, я болею. Ну, то есть у меня ремиссия, но если ремиссия, это же не значит, что можно человека по попе? А можно к тебе в гамак?
Ребенок забрался, не дожидаясь разрешения.
– А хочешь шоколадку напополам? Это мне мисс Рейн дала, за хорошее поведение, – он разломил найденную на дне рюкзака плитку и протянул половину Джеку. Заметил его руку. Спросил тоном человека, который знает, о чем говорит: – Сильно болит?
– Так, – сказал Джек. – К дождю...
– Ты в травматологии лежал, да? А я в онкологии. Меня тоже брили, это сейчас все отросло. А разве в травматологии бреют? Или у тебя была рана головы? Это больно, я знаю. Но зато оттуда чаще выписывают. А у нас выписывают на небо. Это так сестра Ханна говорит. А в какой ты лежал больнице?
– В хорошей, – сказал Джек. – Мне там нравилось. Только она далеко отсюда.
Ребенок посмотрел с уважением:
– Правда? Я думал, так не бывает, чтобы в больнице нравилось. А Джосайе подарили собаку. Я тоже хочу собаку, только мне нельзя, мама говорит, из-за болезни. А у тебя есть? Я хочу ретривера, а папа говорит, он уже насмотрелся на ретриверов. Ты знал, что мой папа раньше был королем?
– Знал, – сказал Джек.
– Вот, а я долго-долго не знал. Взрослые всегда врут.
Джек вспоминал себя в возрасте мальчишки: он тогда был чинным, спокойным, лишнее слово сказать боялся. Если бы вздумал трепаться с такой непосредственностью – тут же напомнили бы, как должен вести себя принц.
«Если бы ты был моим вторым сыном...»
Если бы.
– А ты хочешь стать королем?
– Не знаю. По-моему, королем скучно. Я буду моряком. А ты катался на «Ракете»? Я прошлым летом катался два раза! И мне капитан дал фуражку поносить. А ты мамин друг или папин? Ты надолго приехал? Хочешь, я тебе лошадей покажу? А ты умеешь играть в «Уно»? А в войну умеешь?
– В войну, – сказал Джек, – я уже наигрался.
Когда Сайлас с Хелен вернулись, они с Сетом уже заканчивали четвертую партию в «Уно», и у Джека екнуло сердце, когда Сет забыл об игре, сорвался и побежал к Сайласу. Тот подхватил его на руки и прижал к себе. Правда, потом Сета долго распекали насчет поездок с соседями, но по попе он и в самом деле не получил. Джек смотрел на отца, на просветлевшую лицом Хелен, слушал, как ребенок возбужденно выкладывает им школьные новости, и пытался не тосковать.

Но на следующий день отец разбудил его с утра:
– Пойдешь со мной на рыбалку? Только тихо, а то Сет увяжется. А ему нельзя, Хелен мне голову снимет.
Они спустились к пруду. Было тихо, вода лишь чуть-чуть подернулась рябью – ветра не было. Рыбак из Джека всегда был посредственный, но ему нравилось просто сидеть и глядеть на воду, наслаждаясь покоем.
- Ты мне часто снился, - вдруг сказал Сайлас. - Маленький. Будто ты приехал из своего военного лагеря. У тебя была такая форма - с красными бабочками, помнишь?
Джек помнил. Алых бабочек на погоны выдавали не всем, и он ужасно гордился, что сумел - сам - их заслужить.
- Ты вернулся, а нас нет, мы уехали в загородный дом, и почему-то тебя никто не предупредил. И вот ты ходишь по коридорам, зовешь, а никто не отвечает.
Я звал, подумал Джек. В те моменты, когда не было уже сил терпеть боль - звал. Только никто не отзывался.
Никто, кроме Него.
Сайлас долго смотрел в пруд, на неподвижный поплавок. Джек его не отвлекал. Потом отец сказал:
- Я ни разу не видел внуков. Только в газетах, на фотографиях. Ты думаешь, Мишель когда-нибудь...
- Когда-нибудь - обязательно.
Джек думал - если б можно было вернуться десятилетним, в форме детской гвардии. Тогда у него получилось бы начать все сначала.
– Я солгал тебе, – сказал Сайлас. – В тот раз. Ты ведь мне не поверил, я знаю. Ты умный мальчик.
– Прости меня, – сказал Джек. – Прости. Я не знал, что они собирались в тебя стрелять.
– Гляди, – сказал Сайлас, – у тебя клюет.

Все испортилось, когда им пришло в голову поехать вместе за покупками. Хелен отвела Сета на карусели, а вокруг Джека потихоньку стала собираться толпа.
– Пророк Натан?
– Преподобный Натан, благословите меня, пожалуйста!
– Ой, преподобный! Что-то плохое случится? Скажите, скажите! Будет ураган?
– А я говорил, я вам всем говорил, нам еще воздастся за грехи...
– Преподобный Натан, пожалуйста, дотроньтесь до моего сыночка, он уже пятый год болеет, а вы его вылечите, я знаю.
Господи, подумал Джек. Господи всемогущий, что же Ты наделал?
Он благословил, наложил руки, объяснил, что ни о каких бедствиях ему пока не объявляли и что все будет хорошо. И поймал на себе жесткий, пронзительный взгляд отца.
– Уж если ты теперь благословляешь прохожих на улице, мог бы и родному отцу объяснить, какова для него Божья воля.
– Сайлас, – сказала Хелен.
– Это же не зубная фея, отец! Видения не приходят по заказу. Разве ты сам этого не знаешь?
– Не знаю, – желчно сказал отец. – Со мной Господь разговаривал прямо, без обиняков.
Пока не отвернулся.
Джек не выдержал. Спросил у отца:
- А если бы я сказал, что у меня есть для тебя пророчество? Что Бог велит тебе пойти и снова занять трон? Ты сделал бы это? Пошел бы воевать с Шепардом, снова затеял бы смуту? Начал бы опять все сначала?
«Ты не устал?» – вот что хотел он спросить.
Потому что он – устал. Он помнил, что двигало им, когда он пытался захватить трон и, хоть то решение вышло катастрофическим, уважал его. И понимал, что сейчас при всем желании не нашел бы в этом смысла. И сил на такое у него больше не было. Джек шел за Мэллори, потому что так было проще. В какой-то степени это походило на армию: тебе дают задачу, ты идешь и выполняешь.
В этом найти смысл было гораздо легче.
Отец ответил:
- Если Господь прикажет – я это сделаю.
Но голос у него дрогнул.
Вечером на кухне отец говорил Хелен:
– Он превратился в какого-то святошу. Что-то с ним не в порядке.
– Ради Бога, Сайлас! Подумай, через что он прошел! Он еще долго не будет в порядке.
– Я знаю, – уже мирно сказал отец. – Но иногда мне кажется, что его подменили. Я не узнаю прежнего Джека...
Он не выдержал, вошел на кухню.
– Прежний Джек тебя тоже не очень-то устраивал, отец, если ты помнишь. Прежний Джек устроил против тебя заговор, а ты запер его в комнате и не выпускал до самой войны. Ты и правда хочешь, чтоб он вернулся?
А ночью пришел Мэллори, и на сей раз Джек ему не обрадовался. Потому что Мэллори отвел его в больницу – в детское онкологическое отделение. Хелен сидела у кровати и держала за руку совсем бледного и худенького Сета. Сайлас ждал врача в коридоре. Джек не слышал их разговора, но судя по всему, новости были совсем плохие, потому что отец закрыл лицо руками. А потом Джек с удивлением заметил себя самого: он подошел к отцу, и тот крепко его обнял, спрятав лицо у него на плече.
Остаток ночи Джек лежал без сна.
Второй сын. Бастард – если вдруг он решит заявить права на трон, то в королевстве опять будет смута. Если он умрет сейчас – никто не заметит, кроме Сайласа и Хелен, рак – болезнь, которая часто возвращается...
И Джек останется у Сайласа единственным сыном.
Это больно, я знаю. Но зато оттуда чаще выписывают. А у нас выписывают на небо.
Джек плюнул, со злостью откинул одеяло и пошел к отцу.
Сайлас сначала не хотел ему верить, но когда Джек рассказал Хелен о видении, она торопливо собрала Сета и сказала, что если Сайлас не желает ехать в больницу, ей не составит труда отправиться самой.
В итоге поехали все вместе.
Сет дулся; он не хотел ехать в больницу и опять сдавать анализы. Но в конце концов перестал, перебрался к Джеку и заставил его рассказывать про войну.
В больнице Хелен повела Сета в процедурную, а Сайлас с Джеком уселись на диване в коридоре.
– У Сета началась ремиссия, когда ты... когда мы решили, что ты погиб. Почему Господь не хочет, чтобы оба моих сына были здоровы? Можешь ты объяснить?
Джек не мог; но знал, кого из сыновей Сайлас предпочтет видеть в добром здравии.
– Иногда я думаю, что мне следовало бы тоже заболеть, – сказал он. – Может, тогда бы ты был ко мне более милостив.
– Ты и так болен, – сказал Сайлас.
До Джека не сразу дошло, что он имеет в виду. А когда дошло, он сглотнул, поднялся и отошел к кофемашине, стоявшей в противоположном углу коридора. Такая же машина стояла в больнице, и там тоже был моккачино, которым Джо награждал его, если Джеку удавалось дойти от палаты до автомата. Он порылся в карманах, нашел пол-лавра и взял себе моккачино. Знакомый приторный вкус его почти успокоил. Люди удивились бы, пожалуй, что любимый «утешительный напиток» принца Гильбоа – дешевый кофе из больничного автомата...
Из ближней палаты вышла молодая женщина, подошла к машине, но вместо того, чтобы бросить деньги, прислонилась лбом к ее железному боку и молча застыла. Джек вгляделся в палату за ее спиной; на кровати лежал кто-то совсем маленький, меньше Сета. Джек теперь и без Мэллори чувствовал, что из палаты тянет болью, но нет там опасности и нет смерти. Он тронул бедняжку за плечо:
– Все будет хорошо. Он не умрет, поверьте. Все просто выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Девушка долго вглядывалась в его лицо, а потом шепнула: «Спасибо», – и ушла обратно в палату. Джек не понял, узнала она его или нет – зато узнали другие. Потрясающе быстро в Гильбоа распространяются новости...
И скоро – он даже кофе свой не успел допить – Джека осадили родственники больных, все желающие знать, поправятся ли их дети. Видно, он выглядел совсем несчастным, потому что отец решительно ворвался в эту толпу, схватил Джека за руку:
– За мной, живо!
Он потянул его на черную лестницу, по которой они спустились в гараж.
– Давай-ка я отвезу тебя домой, – сказал Сайлас. Он избегал смотреть Джеку в глаза. – Иначе они тебя разорвут.
Когда подъезжали к дому, Сайлас сказал:
– Не стоило мне этого говорить.
Джек только повел плечом.
Отец уехал обратно в больницу, а он сидел весь вечер перед телевизором, пока не услышал подъезжающую машину. Хелен вошла в дом и, недолго думая, направилась прямо к нему. Обняла и поцеловала в обе щеки. Джек вспомнил мать Алии.
– Его болезнь вернулась. Доктор сказал, что если бы мы ждали до следующего планового осмотра, все могло быть гораздо хуже. Болезнь прогрессирует быстро – но сейчас ее еще можно поймать. Сету пришлось остаться в больнице на ночь для наблюдения, но лучше я оставлю его на ночь, чем навсегда.
Она поднялась наверх. Джек услышал душ; потом Хелен сбежала вниз, переодетая в спортивный костюм, с сумкой, где наверняка были вещи сына. Она остановилась и долго смотрела на Джека.
– Тебя и правда Господь послал.
– Я не знаю, почему Он просто не захотел вылечить Сета, – сказал Джек. – Я не понимаю Бога.
– Знаешь, Сайлас все время пытается Его понять... Так вот по моему мнению – лучше бы он не пытался.

Роза приехала неожиданно.
Был вечер; Сета на выходные отпустили из больницы, и мать разрешила ему погулять. Сет потащил Джека показывать хижину на дереве. Но по дороге обратно ребенок все-таки устал, так что Джек подхватил его и закинул на плечо, втайне радуясь, что теперь на такое хватает сил. Сет довольно заверещал и задрыгал ногами. Джек прошел по темнеющей лужайке к освещенному дому. Внес Сета на кухню, где Хелен возилась с ужином.
- Куда это складывать, хозяйка? - спросил он. Сет восторженно захихикал.
- Сложи куда-нибудь в угол, буду наводить порядок - уберу на место.
Джек приземлил ребенка, корчащегося от смеха, на табуретку у стола.
- А ты бы не таскал его, - пожурила Хелен. - Сам еще не окреп. Скоро будем ужинать. Иди пока посиди с отцом.
Джек оглядел залитую светом кухню, миску с печеньем, куда Сет запустил руку, увидев, что мать не смотрит, шкворчащую сковородку; террасу за окном, где отец устроился с газетой.
«...И охотник вернулся с холмов...»
- Отбери у него газету, только глаза испортит.
- Хорошо, - сказал Джек. Он знал откуда-то, что Хелен не выгонит его, что в этом маленьком раю он может жить сколько пожелает.
Но это был не его рай; и напомнила ему об этом Роза, появившаяся, когда после ужина они все трое сидели на террасе. Джек сначала не узнал мать: она была в длинном многослойном балахоне, украшенном индейскими мотивами, на голове – изящно намотанный платок. Хелен попробовала предложить ей чаю, но Роза ни на нее, ни на мужа не смотрела. Только на Джека.
– Сынок, – сказала она, – собирайся. Пойдем.
Джек пошел – потому что не хотел унижать ее. Сет сбежал по крыльцу, обнял его за ноги.
– А куда ты едешь? А ты еще вернешься? Ты обещал научить меня драться!
– Конечно, он еще вернется, – сказал Сайлас. Роза без лишних слов открыла Джеку дверцу своей машины.
Они долго ехали молча. Джек то и дело бросал взгляды на мать: очень непривычно было видеть ее в этом хипповском одеянии. На открытой шее Розы висела снизка яблочных семечек. В конце концов, когда ферма осталась далеко позади, Роза остановила машину.
– Никогда больше не поступай так со мной.
– Второй раз у меня вряд ли выйдет остаться в живых, – фыркнул Джек. Глаза Розы сверкнули гневом. Она не слишком-то изменилась.
– Никакой больше армии. Никаких... хватит.
Она включила в машине свет, вгляделась в Джека.
– Господи. На кого ты похож.
Он сумел не дернуться, когда Роза погладила его по щеке. Тихо. Это мама. Мама.
Роза взяла его руку, осторожно поцеловала искалеченные пальцы.
– Мальчик мой. Маленький. Джек...
Он сморгнул слезы. Будто застеснявшись, мать резко снова завела машину.
– Куда мы? – спросил Джек, когда стало ясно, что едут они не в Шайло.
– Я покажу тебе одно место. Я часто приезжала туда до того, как вышла замуж за твоего отца. Да и после тоже... А потом мне стало некогда. А вот у Сайласа, как оказалось, всегда было время на паломничество...
«Местом» оказалось небольшое плато в вышине – оно спряталось за полосой деревьев, так что, когда машина выехала на него, Джек испугался, что мать решила сбросить их с откоса. Но Роза лихо вывернула руль и затормозила. Выйдя из машины, Джек обнаружил, что весь Шайло с его огнями лежит у его ног.
– Ух ты, – вырвалось у него. Роза улыбнулась:
– Впечатляет, не правда ли? Не подходи к краю.
Оба сели на капот. Роза достала из ридикюля косяк, щелкнула зажигалкой. Джек никогда не видел, чтобы мать курила, уж тем более – травку.
– А мне?
– Ты слабенький, тебя такой с ног свалит. Сейчас найду тебе что-нибудь не очень крепкое...
Она снова поискала что-то в сумочке, вытащила маленький пакетик с сухой травой и несколькими мастерскими движениями скрутила Джеку косяк. Зажгла от своего и протянула ему. Как же давно он сам не курил...
– Ты живешь во дворце?
– Я сохранила за собой апартаменты. Попробовали бы они выставить королеву-мать! Даже этот фермерский сынок на такое не способен.
Она глубоко затянулась и сказала:
– Нам с тобой нужно продумать план атаки...
– Какой атаки?
– Что значит – какой? Или ты хочешь, чтобы этот коккер-спаниэль так и занимал твое место на троне?
– Матушка, ну поглядите на меня. Какой из меня король?
Роза посмотрела на него, и Джеку показалось – в первый раз, – что она на самом деле видит его, хотя на плато было темно, а глаза у Розы – затуманены марихуаной.
– Отличный, – наконец, вынесла она вердикт. – Лучше, чем прежде. Народ засыплет тебя цветами.
Джек невольно любовался матерью. Она выглядела необыкновенно молодой и красивой, в глазах – боевой блеск. Вот только сам он так устал...
– Ты не слишком пыталась сохранить королевство...
– В этом не было смысла, – она снова взяла его за руку. – Неужели ты думаешь, что я так выбивалась из сил ради себя самой?
– А как же Мишель?
– Мишель... может быть ведомой, но не вести. А Гильбоа нужна сильная рука.
То ли оттого, что на плато было прохладно, то ли от травки по спине у Джека пробежала дрожь. Роза открыла дверцу, достала с заднего сиденья теплую накидку и укрыла ему плечи. Накидка была вышитой, в перьях и бубенчиках; когда Джек ее поправил, они зазвенели. Он внимательно вслушивался в этот звон; казалось, что он несет в себе гармонию и, если прислушаться по-настоящему, то на него снизойдет понимание всех вещей, и таким образом Роза с марихуаной, отец с новой семьей и безголовый Мэллори – все уложится в простую божественную систему.
Мать спугнула это состояние, сказав:
– Давай вернемся во дворец.
– Я туда не хочу, – сказал Джек, – и вещи мои у отца.
– Она и тебя околдовала? – Роза будто на глазах состарилась. – Или это из-за Сайласа? Знаешь, ты всегда считался моим мальчиком. Мишель была папиной принцессой, но ты, Джек... И все равно его ты любил больше. Делал все, что он скажет. Но у Сайласа есть талант – не замечать той любви, которая ему не угодна. Хоть в лепешку расшибись.
– Мама, – сказал Джек. После всего, что было, он по-прежнему не мог выносить ее слез. – Ну, мам.
Роза обняла его. Шайло перемигивался огнями внизу; казалось, он смеялся над ними обоими. Эйфория от травки ушла, осталась только глухая тоска.
– Когда я был там, я звал тебя, – пробормотал Джек. – Просил, чтобы ты забрала меня. Я звал и звал, а ты так и не пришла.
***
Джо чувствовал себя контуженным. Принц Гильбоа... что он знал о принце? Да ничего – кроме того, что ему страна была обязана миром. Сестры смотрели похороны в общей комнате, и потом еще долго шмыгали носом, но Джо тогда было не до этого. Но вот последовавшую через пару месяцев «речь о мире» от короля Сайласа он слышал – ее передавали по всем каналам. В лавке недалеко от больницы, где Джо покупал кофе и пончики, телевизор был включен, а двери – распахнуты.
Король выглядел так, будто помимо объявленного инфаркта пережил еще и инсульт; со слегка перекошенным ртом, он и говорил с некоторым трудом, но все равно его голос завораживал. Вернее, заворожил бы, если бы у Джо мир к тому времени не делился на две категории: «мои пациенты» и «не мои». Королем, слава Богу, его заниматься не заставят.
Но сейчас, прокручивая в голове сказанное матерью Мэллори, Джо вспомнил услышанное в тот день.
- Вчера я посадил яблони на могиле моего сына, - произнес Сайлас. Толпа внизу смолкла. - Прежде я был глуп и думал в гневе своем, что могу отказать ему в любви. Но любовь к своим детям - не то, чем мы распоряжаемся. Она послана нам свыше, и Господь напомнит нам о ней в самый жестокий момент - потому что только так мы учимся. Сегодня, - король выдержал паузу, - я снова послал в Геф предложение о мире, потому что хочу вернуть ваших детей домой.
Значит, это его сына Джо нашел в придорожной канаве и, отчаянно сигналя, отвез в госпиталь.
Все еще оглушенный, Джо дошел до публичной библиотеки Шайло. Попросил материалы о принце. Ему достали несколько книг «Кто есть кто в Гильбоа» и ворох ярких светских журналов. Джо увидел Джека на обложке одного из них, и долго не мог журнал открыть. Он бы усомнился в том, что сказала та женщина, если бы не глаза. Этот Джек был болезненно красивым, но в то же время – глянцевым, ненастоящим. И Джо догадывался: тот, кто лежал у него на больничной койке, и был подлинным Джеком. И теперь он почти понимал, отчго ему не расссказывали об этом глянцевом воплощении. Но всматривался внимательно в каждую фотографию – как человек, видевший лишь восстановленный после бомбежек город, будет вглядываться в снимки прекрасных довоенных улиц. И все-таки - не узнавал, и своего Джека нашел только на фотографии с фронта – сосредоточенного, со стиснутыми челюстями – так он их сжимал, когда накатывала боль.
Но никакие фотографии, никакие журналы не могли подсказать ему – где искать Джека сейчас. Газеты о возвращении принца молчали.
***
Джек все-таки вернулся с Розой во дворец – на несколько дней, просто чтобы не оставлять ее одну. Младший Кросс при любимой тете вел себя прилично, но порой Джек все-таки замечал на себе его взгляды, полные нехорошего торжества. Его это, впрочем, мало беспокоило: он не собирался надолго задерживаться в Шайло. Хотя Дэвид уговаривал его остаться при храме – пока в том, где прежде служил преподобный Самуэльс, а после – если Господь разрешит – то и в достроенном Храме объединения.
Пресса здесь обильно писала о пророке Натане, и Джек задумался – уж не Дэвиду ли он обязан тем, что не может спокойно пройти по улице. Теперь это началось и здесь, в Шайло – вопросы о будущем и просьбы о благословении. И – хуже всего – об излечении, потому что этого он точно даровать не мог. Джек и сам не понимал, как так получалось – стоило выйти на улицу, как вокруг него собирались люди. Теперь уже не он шел к ним, умоляя выслушать – это они за ним увязывались.
Они следовали за ним, как народ когда-то следовал за отцом, так же ловили каждое слово. Но что Джек мог им дать? У него-то не было ни знаков, ни бабочек, только мертвый изувеченный Мэллори, которого не хотелось отдавать на растерзание толпе. И все же, глядя на этих людей, Джек вспоминал, с каким отчаянием сам ждал божьего ответа, каким ударом под дых оказались слова Сэмюэльса – он тебя не хочет.
Но ведь хотел. Не так, не такого – но хотел.
Это Джек и старался объяснить. И учил себя не шарахаться от толпы, не пугаться резких, враждебных выкриков.
- Шарлатан! Городской сумасшедший! Да он же больной насквозь, что вы его слушаете!
Бывало и хуже:
- Хватать его надо! Он же гефский шпион, его послали нас деморализовать!
Джек заставлял себя сохранять спокойствие. Он говорил, его слушали, вцепившись взглядом то в покалеченную руку, то в те шрамы, что одежда не могла скрыть. Отчего люди считают увечья самой надежной Божьей меткой?
Дэвид, узнав об этих улочных посиделках, посоветовал ему быть осторожнее. Он, кажется, не боялся уже, что Джек захочет трона, и относился к нему с деловитой заботой - как, верно, к своим деревенским братьям. Джек покивал в ответ и не удивился, когда в него выстрелили. Слишком хорошо помнил, как его тыкали карабином под ребра. Никто не любит плохие вести. Повезло, стрелка увидели, кто-то из паствы толкнул его под руку, и пуля прошла мимо. Неудачливый убийца оказался братом весельчака, который высмеивал Джека, прежде чем сесть в автобус. Почему, мол, пророк спас других – а не его. Роза после этого устроила скандал, а Дэвид уже решительнее попытался навязать ему телохранителей. Но Джек не любил их, и будучи принцем, а теперь и вовсе боялся, как бы они не спугнули Мэллори.
Странно; тот Джек, которого он помнил, всегда отчаянно хотел жить. Даже не жить – выжить, не ухнуть в ту безымянную пропасть, где часто оказываются неугодные королевские дети. И цеплялся за край пропасти ногтями и зубами, как мог. А теперь чувствовал себя так, будто задолжал свою сегодняшнюю жизнь. А может, дело было в том, что и пропасти не стало, и когда настанет время, он снова пойдет за Мэллори по пыльной дороге, как уже привык. Но Дэвиду он сказал другое:
- Господь берег меня до сих пор. Если захочет – сбережет и сейчас.
Жаль было только труда Джо. Столько с ним возился, столько чинил. Иногда по ночам Джек вспоминал его руки – почти ощущал, как фантомные пальцы осторожно гладят поджившие шрамы, смазывают спину и запястья... Но верно, и госпиталь не был его раем.
На сей раз Джек отправился к дантисту – а обнаружил, что сидит на ступенях публичной библиотеки и объясняет про Бога собравшимся людям.
– То, что Бог с вами, не означает, что он вас хранит. Не значит, что он обязательно вам поможет или подскажет, что делать. Но когда вы почувствуете себя совершенно одинокими, когда все, кого вы знали, о вас забудут – Господь останется с вами. А в такую минуту вам будет этого достаточно.
– Но ведь вам Бог говорит, что делать! – выкрикнули из толпы. Джек слегка поморщился.
– Он показывает мне... некоторые картины. Но выводы из них я должен делать сам. И выводы ограничены моей слабостью как человека.
– Бог жесток! – крикнул кто-то еще.
– Я всегда так думал, хоть и не знаю, нам ли судить. Но но людской жестокости Ему далеко. И потом – другого у нас все равно нет.
***
Джо мрачно тащился по улицам Шайло. Министр здравоохранения опять не приняла его. И, кажется, примет еще не скоро – очередь на запись была такой, что Джо порадовался: его больница лишь частично зависела от государства Гильбоа, и куда больше – от Красного Креста. Он сперва и пытался получить встречу как представитель медицинской организации – но уже промаялся неделю, так и не увидев сестры Джека. Попытался сказать секретарю, что пришел по личному делу – и замялся, когда попросили объяснить. Судя по газетам, которые он здесь читал, Джек официально все еще был мертв – и «оживлять» его самовольно Джо не хотел. И тем более – объяснять, по какой именно причине он его ищет.
И по какой же, ехидно спросил он сам себя. Удрал, не долечившись – и это единственная доступная тебе причина. Или ты действительно поверил, что между вами что-то было? Когда парень за все время даже настоящей фамилии тебе не сказал?
Торчащие в центре города небоскребы выглядели уныло, огромный зеркальный Дворец единства – безнадежно: никогда Джо туда не проникнуть.
Может быть, нужно просто послушать Джека, вернуться в госпиталь и попытаться его забыть. И предчувствие плохого, будто с Джеком что-то еще случится теперь, когда Джо не смотрит больше за ним – просто проявление комплекса спасителя. Профессиональная деформация.
И все равно ему казалось, что, если он сейчас не отыщет Джека, то не найдет уже никогда. И его «грязная тайна» из седьмой палаты станет всего лишь воспоминанием, достаточно невероятным, чтобы со временем превратиться в легенду.
Проходя мимо припаркованной на углу машины, он вдруг услышал:
- Дался же вам этот пророк, майор... Пусть им ребята из Шайло занимаются.
Джо притормозил. Говорил парень в штатском, стоящий у машины с картонным стаканчиком кофе. Тот, кого назвали майором, сидел внутри, и его ответа Джо не расслышал.
- Вот здешние власти, – сказал тот, что с кофе, – пусть бы его безопасность и обеспечивали... А правду говорят, сэр, что вы с ним вместе служили?
Из машины донеслось что-то резкое, парень вздохнул, выбросил стакан и полез внутрь. Джо перестал завязывать бесконечный шнурок и, когда машина двинулась с места, просто пошел в ту же сторону.
Джо услышал знакомый голос совсем недалеко – на ступенях той самой публичной библиотеки.
– Но главное, что может дать нам Бог, если Он заговорит с нами и если мы будем слушать Его, – это смысл.
Глупо; у Джо быстрее забилось сердце. Ноги сами собой понесли его к толпе, которая слушала усевшегося на лестницу пророка.
Иисусе Мария, какой же он красивый. Рот Джека уже не был щербатым, лицо чуть округлилось (хотя скулы все равно торчали), и шрам не казался таким страшным. В черном свитере и черных брюках, необычно серьезный, он и правда выглядел отрешенным от земной суеты посланцем Божьим.
Вот так; он нашел Джека, а тревога не ушла, напротив, теперь в животе тянуло еще сильнее. Наверное, оттого, каким беззащитным он выглядел, открытым любому движению толпы.
– Смысл нашего существования, который, хотя и мелок с Божьей точки зрения, все-таки важнее нашего барахтанья и борьбы за собственное выживание...
«Спускайся, - думал Джо, - пожалуйста, замолчи и спускайся». Чтобы успокоиться, он напомнил себе о людях в штатском, что заботились о безопасности «пророка», но, сколько ни оборачивался, машины не увидел.
Может быть, из-за того, что он вертел головой в поисках машины, Джо и заметил того человека. Он даже не сразу понял, что происходит. А когда понял – метнулся на спину человеку, который, стоя будто бы в толпе, но чуть позади, вытащил пистолет.
Все случилось быстро: Джо вцепился в руку с пистолетом, вывернув ее к небу, человек грязно выругался, толпа прыснула в стороны, услышав выстрел. Джо боролся на земле со стрелком, пытаясь отобрать оружие – но он был всего лишь доктор, а не военный, и с ним быстро справились, ткнув мордой в асфальт и прижав к затылку дуло. Джо закрыл глаза, но тут раздался другой выстрел – и пистолет упал рядом с его головой, а на Джо брызнуло чужой кровью.
Как оказалось, стрелка не убили – просто выстрелили в плечо, и теперь его вязали оперативники в форме ГСБ. Джо бережно подняли с земли, отряхнули.
– Майор ГСБ Френсис Тейлор, – представился ему спаситель. – Позвольте мне от имени Гильбоа поблагодарить вас за храбрый поступок. Надеюсь, вы не откажетесь проехать со мной и рассказать о том, что произошло.
В какой-то момент Джо перестал слушать майора – потому что совсем недалеко стоял Джек и смотрел на него, кусая губы, как нашкодивший мальчишка.
– И вас, пророк Натан, – сказал ему майор, – я очень попрошу остаться.
– Какого черта, – тихо сказал ему Джек, когда оба оказались на заднем сиденье машины. – Ты что, военный? Спецназ? Он бы убил тебя!
– Вообще-то, – таким же злым шепотом ответил ему Джо, – это тебя они собирались убить. Что ты им напророчил?
– Никто не любит плохие вести.
– Знаешь, твое прощальное письмо мне тоже не понравилось.
– И что, я был неправ? Ты пошел за мной – и тебя тут же едва не убили. Джо, ты не знаешь... все, кто связывался со мной, всегда – кончали плохо. Возьми хоть Мэллори.
– Я был у его матери. Она отдала тебе жетоны обратно – чтоб они тебя защищали.
Джек вымученно улыбнулся.
– Что ж. Хорошо.
Джо многое мог бы ему сказать – и не слишком печатное, – но выстрелы на площади перебили ему желание. Он осторожно потянулся и взял Джека за руку – мягко, чтобы не причинить боль. И улыбнулся, когда оставшиеся пальцы обхватили его собственные.
В бюро их долго и обстоятельно опрашивали о произошедшем, а потом Тейлор ушел беседовать с очнувшимся стрелком. Джо сразу засыпал Джека вопросами: как себя чувствует, где болит, сколько ест. Сумка с лекарствами осталась у него в отеле. Он осторожно провел пальцем по шраму у Джека на правом запястье.
- Вот это неплохо зажило... Второе покажи.
– Все хорошо, Джо, – мягко сказал Джек. – Правда.
– Не все. Ты до сих пор не набрал нормальный вес. И мне не нравится, как ты хромаешь.
– Джо...
– Как ты умудрился стать пророком?
– Это Мэллори, – просто сказал Джек. – Он показывает мне, что должно произойти. Обычно – только то, что я могу предотвратить. Поэтому я думаю, что это награда Господня.
– Это Мэллори показал тебе «Замок»?
Джек кивнул.
– Ты мог бы рассказать мне.
– Ты бы решил, что я рехнулся из-за пыток.
– Ты мог бы рассказать мне, – упрямо повторил Джо.
Майор Тейлор вернулся мрачный:
– Раскололся почти сразу. Говорит, что задание получил от людей Кросса. Мы послали к министру Кроссу людей с обыском.
– И почему я не удивлен, – пробормотал Джек.
- Командир, - сказал Тейлор, глядя в пол. - Я... можно вас на пару слов?
Джек оглянулся на Джо. Его присутствие здесь казалось нереальным, и Джеку было боязно выпускать его из виду: пропадет, как видение.
- Говори так. Доктор Д’Анджело уже столько про меня знает... хуже ему наверняка не станет.
- Я хотел, - начал Тейлор, а потом вздохнул как-то обреченно. - Я виноват перед вами, сэр.
У него слегка изменилась поза, он неосознанно выпрямился и заговорил так, будто отчитывался перед своим командиром.
- Я сказал вам, что нас перебросили под Коринф вскоре после вашего исчезновения. Но меня задержали по состоянию здоровья на две недели. Оставили при штабе. Я не возражал, я полагал, что если буду ближе к полковнику, то, может быть, смогу еще похлопотать о спасательной операции. У меня не вышло... Бог с ним. Через две недели после вашего исчезновения было штатное собрание старших офицеров. Во время собрания меня оставили на вахте. Полковнику поступила телефонограмма. Примерно следующего содержания: груз доставлен, координаты такие-то, передайте наверх. Я тогда записал телефонограмму, передал и забыл о ней... Но когда нашли тело, его обнаружили по тем самым координатам...
Тейлор вытер вспотевший лоб.
- Тогда они и всплыли в памяти. После похорон я пошел к полковнику, добился, чтобы принял лично. И выдал ему все о телефонограмме. Я думал, может быть, в штабе крыса... Он меня усадил. Налил коньяку.
- Перфид? Череп Перфид?
- Тогда я и понял, что что-то не так. Он сказал, что я не должен придавать особого внимания тому, что слышал. А потом сказал, что после гибели принца... вашей гибели... король Шепард начал тайные переговоры о перемирии, и что, наверное, мы все скоро останемся не у дел. А его друг в ГСБ жалуется, что ему не хватает толковых людей. И он готов меня рекомендовать на хорошую должность. Если я буду молчать. Я от него вышел, как в тумане. Думал сперва наплевать на его слова и пойти выше. Только там ясно было сказано: «Сообщите наверх». Куда мне было идти? К вашему отцу? К Шепарду? Кто из них... кто отдал приказ? Тогда я не знал, что это может быть Кросс. И потом... Я стал думать о Саре, о мальчиках. Что с ними будет, если со мной что-нибудь случится.
Он поднял голову, с отчаянием посмотрел Джеку в глаза.
- Я думал, что вы погибли, сэр, и что все это - суета вокруг мертвеца. И я считал, что Мэллори мы тоже уже не найдем. Там, в бюро, когда я вас увидел, то подумал сперва, что вы с того света пришли. Спросить с меня. И правильно.
Джек вспомнил его комфортабельную виллу, роскошную ванну, в которой отмывался, наверное, часа два.
- Простите меня, сэр, - безнадежно сказал Тейлор.
- Мэллори, - выдавил Джек. - У него проси прощения. Это его... там нашли.
В этот момент в кабинет сунулись:
– Майор, у нас ситуация.
Тот вышел; а потом вернулся с еще более озабоченным лицом.
– Джек, – сказал он, – думаю, тебе это тоже надо слышать.
Он снял трубку в кабинете и включил громкую связь:
– ... правительство Гефа, конечно, открестилось. По предварительным подсчетам, их там штук пятнадцать, но они крепко засели в больнице. Требуют одного – чтоб им отдали Сета Пардиса. Еще не понятно, есть ли у них взрывчатка. Надеюсь, что нет, иначе им надоест требовать, и они подорвут все отделение.
– Кто этот Пардис? – почему-то спросил Тейлор у Джека. Тот был бледен, как в плохие дни в больнице.
– Сын Сайласа, – сказал он. – Надо доложить королю...

***

На сей раз Джек зашел к Дэвиду, не дождавшись, пока разрешат.
– Что ты делаешь? – сказал он. – Ребята готовы к штурму, а Его Величество не дает им действовать. Или ты собираешься сам говорить с террористами?
Голубые глаза Шепарда стали льдистыми. Он закрыл дверь в кабинет, подошел к Джеку вплотную.
– Послушай меня. Я знаю, чьи это люди. Их послал генерал Гаваон.
Плохая новость, сообразил Джек. Гаваон был одним из полевых командиров, сумевших высоко подняться, и стал одним из тех, кто решал, куда будет двигаться политика Гефа.
– Его малолетние сыновья погибли после одного из наших налетов. Гаваон винит Сайласа и поклялся отомстить. Ты знаешь, как для этих людей важна кровная месть. Он согласился на переговоры о мире, только узнав, что ты мертв. А потом он обнаружил, что у Сайласа есть еще сын. Джек, он поклялся мне, что будет хранить мир, если ему выдадут ребенка Сайласа. Ты в безопасности – Гаваон не знает, что ты воскрес. И никто ему не скажет.
– Ты серьезно? Он же ребенок, Дэвид. Просто больной ребенок, и ты приговорил его? Или ты боишься, что потом он помешает твоему царству?
– Это необходимая жертва. Джек, ты без меня знаешь, что мир в стране держится на... честном слове. – Тот Дэвид, которого Джек знал, который отправился за ним под пушки «Голиафов», сказал бы «на соплях». – И я обязан удержать его.
– Он всего на несколько лет старше близнецов.
– Если Гаваон начнет войну, тоже погибнут дети, только их будут сотни и тысячи.
– Отчего же ты не выдашь ему меня?
– Оттого, что тебя нет, Джек, – мягко сказал король. В этой мягкости Джеку почудился прежний Дэвид. – Вся страна видела твои похороны. Люди знают только пророка Натана.
– Значит, – Джек усмехнулся, – я все еще мертв. Не ожидал.
– Как Джонатан, принц Гильбоа – да.
– А я думал, ты зарежешь в честь моего возвращения тельца на площади...
– Разве Сайлас не сделал этого за меня?
– Оставь ребенка, Дэвид. Иначе Господь отвернется от тебя.
Тот сощурился.
– Это угроза?
Джек в отчаянии покачал головой. Неужели и Дэвид не понимает, насколько безыскусно на самом деле действует Бог?
Просто – как фермерский мальчишка.
Король раздраженно вздохнул.
– Как будто ты не сделал бы то же самое, узнав, что у Сайласа есть бастард… Ты просто поздно узнал.
Джеку отчетливо вспомнилось, как Дэвид глядел на него через решетку, умоляя остановить заговор.
«На моем месте ты сделал бы то же самое».
Неужели корона – это все-таки приговор? Тогда Джеку стоило бы получить ее. Его бы она не испортила так сильно, он-то уже был испорчен.
– Ты прав, – кивнул он. – Это то, что сделал бы я. Но не ты, Дэвид! Именно потому ты сейчас на троне. Тот, кого Он выбрал, никогда бы не пошел на такое.
– Как легко, – сказал Дэвид, – навешивать на другого бремя добродетели, которая тебе самому не под силу.
В этот момент он был настолько похож на Сайласа, что Джеку стало страшно.
Господи, ты ведь не мог желать, чтобы все короли Гильбоа были такими?
– Тебе лучше уйти, Джек.
Он повернулся и направился вон из тронного зала, но перед тем, как выйти за дверь, сказал:
– Послушай. Чтобы стать королем, не обязательно превращаться в моего отца.

– Ну что? – спросил Тейлор, когда Джек вернулся в машину.
– Ничего, – буркнул он. – Едем к больнице.
Забравшись на заднее сиденье, он уткнулся лбом в плечо Джо, не обращая внимания на бывшего подчиненного. Тейлор вздохнул и тронул машину.
Больницу оцепили. ГСБ, спецназ, журналисты. Маленькой растерянной кучкой – персонал и пациенты, которым удалось улизнуть. Переговорщик объяснял что-то в рупор подчеркнуто спокойным голосом. Тейлор провел Джека вместе с Джо туда, где стояли в окружении солдат Сайлас и Хелен. Хелен молча и неотрывно смотрела на окна палаты, где был ее сын. Палата находилась под охраной, и, едва террористы ворвались, двое вооруженных бойцов из бывшей гвардии Сайласа заперлись в ней вместе с мальчиком и закрыли ставни. Но террористы грозили теперь смертью другим пациентам – если им не отдадут Сета.
Сайлас, едва увидев Джека, напустился на него:
– Почему твой Бог не рассказал об этом?
– Сайлас, – машинально одернула Хелен. – Мальчик-то тут при чем.
– Я не знаю, – сказал Джек растерянно. – Я правда не знаю.
А ведь отец мог бы подумать, что Сет оказался в больнице по вине Джека; возможно, что Джек разыграл историю с видением и подкупил доктора, чтобы избавиться от бастарда. И почему-то Джек был глупо благодарен Сайласу, что тот не допустил такой мысли.
– Я пробовал пойти к ним, хотел, чтобы меня обменяли на Сета, – сказал отец. – Но это бесполезно.
Джек вполголоса объяснил ему про Гаваона. Сайлас побелел и покачнулся.
– Папа! Таблетки! Где таблетки?
Тут ожила Хелен, уже отработанным движением сунув Сайласу под язык нитроглицерин. Отец дышал часто, будто запыхавшись.
– Что же удивляться, что они не захотели меня. А Дэвид...
– Я говорил с ним. По-моему, это бесполезно.
– Это я виноват, – глухо сказал Сайлас. – Я подвел вас всех, всех... Я позволил ему...
Он провел рукой по лицу.
- Все мои дети все... И ты, и Мишель, и даже... Господи, я ведь думал... Что я дал вам, кроме болезни и опасностей?
- Отец, - сказал Джек, - сейчас не время.
- Что же я дал вам, - шептал Сайлас, не обращая на него внимания. Приблизились камеры, объективы: журналистам хотелось запечатлеть бывшего короля - таким. Джек двинулся, чтобы прикрыть отца от вспышек, и поразился, поняв, что им движет. Жалость. Никогда он не испытывал этого чувства к Сайласу, и помыслить не мог. Но человек, что стоял сейчас перед ним, не внушал ни страха, ни обожания; несчастный старик, у которого грозятся отобрать сына.
В это время подошел переговорщик.
– Они хотят видеть пророка Натана.
– Зачем? – выдохнул Сайлас.
– Сказали, что заметили его из окна и хотели бы поговорить.
Джек почувствовал, как живот наполняет тяжкий, ледяной страх.
Ничего. Ничего. Ты ведь будешь со мной, Мэл?
Ты будешь со мной, Господь?
Джо рванул его за рукав:
– Не смей!
Он обернулся. Заглянул в теплые глаза своего доктора.
– Там дети, Джо. Ты пошел бы.
– Так давай я и пойду! – Тот с отчаянием обернулся к переговорщику:
– Скажите им, здесь представитель Красного Креста! Международной организации! Я желаю с ними поговорить!
Тот покачал головой:
– Они хотят только пророка.
– Хорошо, – Джек вдохнул поглубже, пытаясь побороть страх. А потом потянулся к Джо и поцеловал его. Губы у Джо были мягкие и сладкие, как он помнил. Джеку было безразлично, смотрит ли на них кто-нибудь. Пусть себе смотрит.
– Нет, – тяжело сказал Сайлас. Своим прежним, королевским голосом, тем, который заставлял всех прислушаться. – Ты никуда не пойдешь, Джек.
– Это не ты решаешь, отец. Ты уже достаточно за меня решал.
– Ты не поможешь Сету, идиот! Этим ублюдкам не нужен глас, ни твой, ни Божий! Они хотят моего сына! Они наверняка знают, кто ты. И ты станешь им легкой добычей, посмотри на себя! Умрете оба, и дело с концом!
Наверняка знают – тут Джек был согласен. Он вспомнил рыбьи глаза Эндрю Кросса.
К ним приблизились два спецназовца.
– Если вы готовы, преподобный...
– Он с вами не пойдет, – отчеканил Сайлас так, что солдаты отступили на шаг. – Я тебе запрещаю, Джек.
– Ты ничего уже не можешь мне запретить, – сказал он устало. Повернулся к спецназовцам. И услышал за спиной:
– Пожалуйста...
Он никогда не слышал у Сайласа такого тона. Если на то пошло – и слова этого ни разу не слышал.
– Пожалуйста, сынок. Не ходи. Не надо.
Джек не выдержал, обернулся. Отец плакал. По некрасиво сморщившемуся лицу текли крупные слезы.
– Но как же... – сказал он растерянно. Сайлас качнулся к нему и вцепился в плечи.
– Глупый мальчишка. Ты ничем не поможешь, не надо, не заставляй меня хоронить тебя второй раз.
Отцовская рука лихорадочно гладила его затылок, и Джек прикрыл глаза, уже сдаваясь.
Плачущий Сайлас Бенджамин стал первым чудом, которое узрели в этот день жители Шайло – по крайней мере, те, что смотрели новости. Вторым же чудом стал король Шепард, который в этот самый момент подъехал на обычной машине. Вышел из нее и спокойным шагом, не обращая на выставленные из окон дула автоматов, отправился разговаривать с террористами. Так же, как пошел когда-то за пленным принцем; так же, как упрямо шагал под танки, будучи еще просто капитаном Шепардом, чтобы прекратить кровопролитие.
Неизвестно, о чем он договаривался с террористами, но – зная капитана Шепарда, никто особенно не удивился – через час они сдались, и маленького Сета Пардиса сдали на руки рыдающей матери под взорами множества телекамер.
Чего камеры не зарегистрировали – это как король, когда террористов повязали, приблизился к пророку Натану. Пророк сидел тут же, на скамейке у больницы, положив голову на плечо Джо.
– Спасибо, – сказал он Шепарду. Но тот устало покачал головой.
– Тебе спасибо. Что удержал меня. Я же... помнишь, когда погиб Илай? Я просто не хотел крови...
– Я знаю, – сказал Джек.
– Как можно избежать крови, когда проливаешь ее? Думаешь, королю необходимо это знать? Твой отец, наверное, знает.
– И посмотри, куда его это привело... Может быть, тебе нужно совсем другое знание.
– Где же я его возьму?
Джек улыбнулся.
– В твоем новом Храме.
Шепард тоже расплылся в улыбке.
– Ты не захочешь быть там преподобным?
– Я не знаю, смогу ли. Это только Ему решать.
А потом, когда король уже давно ушел, к парочке на скамейке подошел Тейлор. Это в новости тоже не попало.
– Вас уже поздравлять со свадьбой или еще рано?
– Заткнись, – фыркнул Джек.
– У Кросса сделали обыск. Командир... у него нашли много интересного, но я хотел показать вам вот это.
Он осторожно протянул Джеку фотографию. С нее смотрел он сам и перепуганный лохматый капрал Мэллори в окружении гефских молодчиков.
Господи.
– Джек, – испуганно сказал Джо. – Джек, тише, тише, все хорошо.
А его будто ударили в живот.
– Он же знал. Господи. Он спасал меня. Я все это время думал, что он струсил... считал, что его выкупят... А он... Он знал.
Может быть – так же, как теперь узнавал обо всем остальном – и подсказывал Джеку.
Потому и взяли их отморозки, а не настоящие гефские бойцы. Потому и тело не сожгли в покрышках – нужно было, чтоб его нашли и опознали. Наверняка с головой бандиты перемудрили. Так же, как и с фотографией. Кросс как вчера родился – разве можно что-то доверять такой банде?
– Ох, Мэллори, – выговорил Джек.
Только теперь он смог оплакать капрала по-настоящему. Джо накрыл его курткой и терпеливо ждал, пока слезы не перестали литься.

Эпилог

День заканчивался, яркий свет схлынул, остались темно-желтые полосы на траве и на стволах деревьев. Джек бездумно разглядывал эти полосы, покачиваясь в гамаке, а потом закрыл глаза – и открыл, только когда сверху легла чья-то тень.
Над ним стоял Мэллори, с головой, в новенькой форме – как в тот день, когда они только отчаливали на фронт.
– Эй, Мэл, – Джек попытался сесть в гамаке и запутался, чуть не упал.
Капрал засмеялся.
– Прости меня, – сказал ему Джек, когда наконец смог усесться. Похлопал рукой рядом с собой, но Мэллори только мотнул головой – некогда рассиживаться.
– Прости, – повторил Джек. – Я плохо о тебе думал.
– Да ерунда, – сказал Мэллори. – Все нормально, командир.
– Ты за мной? – если уж он пришел целым и веселым – то значит, из тех мест, где смерть теряет значение. Что ж...
– А вы бы хотели, командир?
Джек вздохнул.
– Джо расстроится. И родители тоже. Наверное.
– Тогда не за вами. Просто... попрощаться.
– Ты совсем уходишь?
Мэллори пожал плечами.
- У вас мои жетоны.
- Точно.
Джек поднялся и обнял его.
– У тебя... все в порядке? – более идиотского вопроса нельзя задать мертвецу.
Капрал оглядел гамак, террасу, ферму вокруг.
– У вас здесь хорошо. А у нас лучше.
Он протянул Джеку руку. Тот пожал ее правой – во сне она была целой.
– Прощай, командир.
– Прощай, капрал. И спасибо.
Джек долго смотрел, как Мэллори шагает безмятежно, уходя в летний вечер; кажется, он даже засвистел.

– Джек! Джек!
– М? – Он разлепил глаза. – Черт, я опять заснул.
– Сон полезен, – сказал Джо. – Я отнес все сумки. Попрощайся с родителями, и можем ехать.
– Ты уверен? – спросил Джек. – Ты точно хочешь ехать со мной? Если Мэллори... Если Господь вернется, мне снова придется вот так же бегать по свету.
– Если обо мне вспомнит начальство, завтра меня могут отослать в Конго, – в тон ему ответил Джо. – Ты откажешься от меня из-за этого?
– Нет, – сказал Джек. Он не мог отказаться от своего доктора. Тот простил ему, казалось, все – и побег, и случай с Сетом. Возможно, не простил бы, если бы Джек погиб. Но Джо сам был из тех, кто первым ныряет в опасность; а еще он, похоже, Джека любил. Как бы странно это ни звучало.
Сет все еще был на лечении, но доктора говорили, что прогноз отличный и что события в больнице на мальчике почти не сказались. Хелен наготовила им столько, что в багажник уже не помещалось. Сайлас обращался с Джо натянуто, но при этом делал вид, что никакого поцелуя не было, и доктор находится тут просто по делу. Джека это не волновало. Однако перед отъездом он обнял отца.
– Возвращайся, – сказал Сайлас.
- Когда-нибудь вернусь.
Потом он сел в машину; джип взревел, и они поехали на другой край Гильбоа, в маленький городок, спасенный от урагана, с недавно отстроенной церковью.
– И все же, – сказал Джо, когда они выехали на трассу, – я убей не пойму, зачем Ребекка вышла за Айзека...

Комментарии

Васса 2017-11-24 02:44:33 +0300

Поздравляю тебя, Отец! :)