Twinkle-twinkle little star

Автор:  Злая Зайка

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным и видеоиграм

Фандом: Final Fantasy

Бета:  Taziana

Число слов: 8047

Пейринг: Сефирот / Генезис

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Drama,Mystical Story

Предупреждения: AU, OOC, Пост-канон

Год: 2017

Число просмотров: 123

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: С Генезисом регулярно происходят странные вещи, и он давно уже ничему не удивляется. Но вот то, что творится сейчас, пожалуй, стоит того, чтобы научиться удивляться заново.


Холодно. Адски, нечеловечески холодно, настолько, что вымерзают даже мозги, — это первое, что он чувствует, очнувшись.

Холод приходит раньше имени, раньше ощущения, что он жив, раньше дыхания и раньше, чем начинает биться сердце.

Мелко дрожит все тело от ступней до макушки, дыхание не согревает ладони — когда он вообще успел поднести их к лицу? И кто он?

Наверное, это — самый главный вопрос, но вспомнить собственное имя никак не удается, холод забивает все мысли и все чувства.

Он подтягивает колени к груди, открывает глаза, с трудом разлепив слипшиеся ресницы, но не пробует оглядеться. Перед лицом все равно только белизна — и что она такое? Откуда она взялась?

Где-то на краю сознания вертится смутная мысль, что он должен быть не здесь, но вспомнить где никак не выходит.

Холодно, почему так холодно? Что случилось, как он тут оказался, где он, что происходит, кто он?

И вокруг все белое, белое, белое… Когда он встал?

Тело не слушается, дышать — больно, ледяной воздух обжигает грудь и лицо, лезет под одежду, заставляя трястись, и хочется лечь обратно и умереть, но он откуда-то знает, что нельзя.

Нужно двигаться, хоть как-то, а лучше быстро, тогда получится согреться, а там, возможно, и подумать, вспомнить, понять — но что понять?

Богиня, как же холодно.

Он дышит на ладони, затянутые в красное, трет предплечья и шагает в сугроб. Куда идти, ему без разницы, что впереди, что позади, что по бокам расстилается бесконечная белая пустыня.

Он точно никогда не видел ничего подобного, ни разу в жизни, хотя он и не помнит из этой самой жизни абсолютно ничего. Впрочем, наверное, где-то есть ответы на все вопросы, надо только туда дойти.

Он идет. Снег, белое — это снег, подается под сапогами, и он проваливается в него по щиколотки, с трудом вытаскивает ноги и делает шаг, еще один. Бессмысленное на первый взгляд занятие, потому что теплее не становится, вокруг ничего и никто не появляется, но и стоять на месте как-то глупо.

Что происходит?

Куда его занесло?

И где его… меч?

Точно, у него был меч, тоже красный — похоже, красный был когда-то раньше его любимым цветом. Про “теперь” сказать ничего невозможно, но, скорее всего, все осталось по-прежнему. Во всяком случае, никаких причин менять свои вкусы он не видит.

Что он, собственно, видит, кроме снега?

И да, кто он все-таки? Как его зовут, кем он был, где он был и как сюда попал?

Очень хочется запахнуть на груди плащ, но на нем нет никаких застежек, он в принципе какой-то странный, словно сделанный специально, чтобы украшать, а не греть. Для чего и кому вдруг понадобилась такая одежда?

Вопросы, вопросы и никаких ответов на горизонте, вообще ничего на горизонте, ну что за свинство. Зато холод отходит на задний план, погребенный под лавиной мыслей. Слово “лавина”, кстати, тоже вызывает какие-то ассоциации, что-то такое смутное и непонятное, не больше, но и это — явный прогресс.

Отчаянно не хватает меча, он сжимает пальцами пустоту, пытаясь почувствовать рукоять и привычную тяжесть, но меч появляться не желает. Кажется, он никогда и не появлялся из ниоткуда, у него так точно, а вот кто-то другой так умел. Но кто?

И опасности вроде нет, но с оружием было бы однозначно спокойнее.

Лес возникает внезапно — а тот меч, который так умел, назывался Масамунэ, но и он, и его владелец давно исчезли, — только что его не было, и вот вокруг вздымаются до самого неба покрытые узорчатой изморозью стволы, такие толстые, что не обхватить.

Это… странно, а происходящее начинает напоминать то ли сон, то ли бред. Наяву приличные деревья виднеются вдалеке и постепенно приближаются, а не вырастают разом рядом с бедными странниками. Вот только для сна ощущения слишком реальные. Чересчур отчетливые, и дерево под ладонью шершавое, и холод все еще пощипывает щеки и кончик нос, и ноги ощутимо вязнут в снегу, хотя…

Светло, но на небе нет ни луны, ни солнца, ни туч, за которыми они могли бы прятаться. Нет ветра, но волосы то падают на лицо, то отлетают назад и щекочут уши. Нет ни зверей, ни людей, ни монстров, но постоянно слышатся шорохи, вздохи и тихий вой.

Что здесь не так?

Он сжимает переносицу пальцами и глубоко вдыхает, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь или что-нибудь понять, то ничего не выходит. Такое ощущение, что кто-то основательно покопался у него в мозгах, вытащив из них все важное, — но ему кажется, что ничего такого быть не могло.

Он идет дальше, снега не становится меньше, зато он плотнее, и двигаться по нему легче. Только куда — совершенно неясно.

Деревья, деревья, то ли обломанные ветки, то ли верхушки кустов, торчащие из сугробов, снова деревья, небольшая поляна, которую он на всякий случай обходит по краю. Правильное решение, потому что за его спиной она осыпается, открывая бездонный провал. Чем-то смутно знакомый, но вспомнить, чем именно, тоже не получается. Смотреть на него можно долго, но толку с этого нет абсолютно никакого, и, так и не дождавшись каких-нибудь проблесков памяти, он продолжает путь.

Снова деревья и кусты, он то ли ходит по кругу, то ли этот лес состоит из повторяющихся квадратов, потому что вон то дерево, похожее на лиру, он точно уже видел. Недавно.

Сегодня.

Он останавливается и прислушивается, но звуки все те же: шорохи, вздохи и вой, далекие и сразу отовсюду, но они не приближаются, как к ним ни иди. Зачем к ним идти, он тоже не знает, но, возможно, если он увидит каких-нибудь существ, то поймет, куда его занесло.

Ему по-прежнему холодно, и лицо ощущается приклеенной к голове маской, неподвижной и почему-то горячей, он не чувствует рук, и ноги словно одеревенели, но лечь и замерзнуть насмерть — не выход.

Нужно двигаться. Где-нибудь там, впереди, будут люди, дом, камин и огромная ванна, полная горячей воды.

Он делает новый шаг с трудом: за остановку, пусть и недолгую, тело успевает закоченеть. Следующий дается тоже с трудом, как и третий, на четвертом становится легче, но все равно сложно.

Ему никогда еще не было так холодно и так плохо, даже когда он… что? Болел? А чем?

Шорохи и вой — такие звуки издают монстры, это он помнит. Шепот — нет, шепот — это люди, но зачем и, главное, как люди смогли бы двигаться на одинаковом расстоянии от него со всех сторон?

Волосы покрываются инеем, и плащ, и перчатки — это будит ассоциации, неприятные, но неопределенные.

Он трясет головой, ежится и снова останавливается. Что-то изменилось — звуки изменились. Стихли, словно их выключили, сменились отчетливыми шагами.

Сзади.

Он разворачивается — шаги остаются позади. Разворачивается опять — они все равно сзади, а потом перед ним появляется тень.

Он шарахается назад, ударяясь спиной — о дерево, наверное, только оно горячее и поддерживает, обнимает поперек груди, и вот этого никак не может быть.

Тело реагирует само по себе, выворачивается, отпрыгивает, принимает боевую стойку, и лишь потом он догадывается взглянуть на то, что же его, собственно, обнимало.

Кто.

Высокий, беловолосый, бледный до синевы мужчина. Знакомый, однозначно знакомый, и его имя он вспоминает на секунду раньше своего:

— Сефирот.

— Генезис.

Они смотрят друг на друга, как бывшие враги, холодно и довольно равнодушно, будто в последний раз виделись пару дней назад, а между тем прошло семь лет.

И их последняя встреча была совсем не радостной, но думать о ней не хочется, хотя бы потому что Сефирот горячий и о него можно погреться. Что Генезис и делает. Шагает вплотную, обнимает, залезая руками под плащ, прижимается всем телом и закрывает глаза.

Так хорошо, хотя почему-то начинают чесаться щеки.

На затылок ложится ладонь, еще одна пробирается под плащ и скользит по спине — и во всем этом есть что-то крайне неправильное. Неуверенность, например, — раньше Генезису не пришло бы в голову поставить это слово в одно предложение с именем Сефирота. А теперь его пальцы перебирают волосы Генезиса именно неуверенно. Словно он боится, что его оттолкнут.

Сефирот? Боится?

Кажется, это что-то из области сказок для наивных вутайских солдат. Мол, если выскочить из кустов, внезапно и глубокой ночью, то Сефирот испугается и тут же умрет от инфаркта прямо на месте. Похожие байки бродили и среди пехоты Шинра, а вот идиотов проверить, соответствуют ли они действительности, не находилось. Возможно, потому, что совсем молоденький тогда Сефирот был страшнее всех врагов вместе взятых.

И не боялся он ничего и никогда — так что неуверенность сейчас Генезису однозначно мерещится от холода.

Чужие пальцы путаются в его волосах, от них мгновенно тает иней, и противная, ледяная вода стекает за шиворот, как-то сразу вымочив безрукавку до пояса. Тут что-то не то, и Генезис ежится, прижимаясь к Сефироту еще немного сильнее.

Они молчат — почему они молчат? Им бы орать друг на друга, если вспомнить последнюю встречу и чем нежелание Сефирота помочь закончилось для каждого из них, но они не говорят ни слова и даже дышать стараются потише. Словно их кто-то может услышать и помешать. Чему, собственно, помешать? Чем таким они занимаются, что им вдруг стало можно помешать, — и почему Генезис вообще об этом думает?

Впрочем, если учесть, что он вспомнил себя буквально пару минут назад, то неудивительно, что в голову ему лезут странные мысли. Кстати, а почему он себя забывал?

Он прекрасно помнит основную часть своей жизни, кроме того времени, когда был маленьким, и редких приступов бреда уже в конце болезни. Да и они расплываются только потому, что ничего четкого в них не было.

Помнит “Цвета”, помнит свой отказ и решение подождать в кристалле, пока не придет пора всех спасать, помнит сам кристалл и долгое засыпание, больше похожее на приближающуюся смерть.

Так с чего вдруг он себя забыл?

И где он?

Генезис отстраняется от Сефирота, совсем немного, чтобы получилось заглянуть в глаза, и спрашивает:

— Где мы?

Не очень вежливо, но последнюю встречу все еще никто не отменял.

Сефирот смотрит на него, выгибая брови, и пожимает плечами:

— Понятия не имею. Это твой бред, а не мой.

Рук он не разжимает, наоборот, тянет Генезиса обратно, чтобы вплотную и только два слоя ткани между телами, — это тоже странно, Сефирот не переносил физические контакты почти любого рода, а тут неожиданно обнимает сам.

И говорит странное.

— Мой бред? — уточняет Генезис, и в этих словах ему чудится что-то крайне нелогичное. Например, то, что бредить ему не с чего, в общем-то, он же спит. И вытащить его из кристалла не могли, он бы проснулся раньше, чем кто-нибудь коснулся бы внешней сферы, значит, он все же спит. И видит сон — это логичнее, но что-то все равно напрягает. Но что именно, Генезис не понимает. И задает следующий вопрос:

— Тогда что здесь делаешь ты?

— Это все еще твой бред, Генезис. Почему я должен знать, зачем ты меня сюда придумал? Возможно, тебе было скучно или ты захотел извиниться. Или пообниматься со мной, не зря же ты так ко мне прижимаешься.

И разговаривает он странно, как будто копирует чужую речь, — интонации не те, что ли?

В любом случае, что именно не так, Генезис не понимает, но разберется позже.

И да, если это бред и галлюцинации, причем его собственные, то получится ли наконец-то уломать Сефирота на секс, как хотелось чуть ли не с самого первого дня знакомства? Или тут тоже выяснится, что к Сефироту лучше не подходить со спины, да и вообще не подходить слишком близко? Или подойти можно — обнимается же вот, — а остальное нет?

Попробовать Генезис не решается, более того — выпутывается из чужих рук и отходит на пару шагов назад. На всякий случай.

Сефирот смотрит удивленно, но молчит. Как будто может только отвечать на вопросы или говорить что-то, когда у него об этом попросят. Или им просто не о чем разговаривать, хотя такое поведение со стороны собственной галлюцинации кажется Генезису свинством.

Он не верит в то, что бредит, несмотря на потусторонний шепот со всех сторон, в котором явно слышны слова, но смысла не разобрать. Интонации те же у Сефирота, странные — все странное. А еще рядом с ним тепло, даже в трех шагах от него, как будто он костер. Генезис присматривается повнимательнее, вдруг Сефирот горит, но нет. На вид обычный, нормальный Сефирот, живой и здоровый. Это отлично, особенно если забыть, что Сефирот семь лет как мертв. А так изумительно просто.

Нужно что-нибудь сделать, что-нибудь сказать, но слова как-то не идут на ум, поэтому Генезис пожимает плечами, разворачивается и решительно направляется куда-то вправо. Не туда, куда шел изначально, но какая разница?

Если это его бред, то где-нибудь впереди им и в самом деле попадется пустой дом, в котором найдется еда, горячая вода и постель. Почему-то именно этого Генезису сейчас хочется больше всего.

Деревья, снег и кусты, торчащие из сугробов, — ничего не меняется, разве что к звукам теперь прибавляется чужое ровное дыхание за спиной. Оно успокаивает — хотя Генезис и не волновался, — прогоняет одиночество, а ведь казалось, оно въелось в кости и никогда не исчезнет.

Оно, дыхание, просто есть, и Генезис заставляет себя не оглядываться. Вдруг там не Сефирот, а какое-нибудь чудовище — это и страшно, и не страшно, да и чувствует себя Генезис странно. Словно снова заболел. Он вытягивает вперед руки и смотрит на них, потом дергает прядь волос и изучает ее цвет. Все вроде такое же, каким и должно быть: плащ и перчатки красные, волосы рыжие — но навалившаяся внезапно слабость не исчезает.

Как будто что-то пытается утащить Генезиса еще куда-то, то ли прочь отсюда, то ли глубже. Он спотыкается и чуть не падает, деревья и снег сливаются в сплошную непроглядную тьму, Генезиса ведет в сторону, а потом на плечо ложится чужая ладонь, и все прекращается.

Рука Сефирота как якорь, держит, не давая свалиться или исчезнуть. Или проснуться. В любом случае спасибо ему за это, и Генезис касается пальцами чужих, прежде чем стряхнуть их.


* * *
Они идут довольно долго и очень медленно. Снег вдруг становится рыхлым, Генезис проваливается в него то по колено, то по бедро, и один раз чуть не ломает себе ноги. Сефироту легче, он то ли как-то чует, где находятся более или менее твердые места, то ли удачливее, но двигается он без падений и прочих радостей.

И логично было бы пустить его вперед, но Генезис чувствует, что идти Сефирот должен сзади. Так просто правильнее, а почему — не важно.

Пейзаж вокруг не меняется, а ощущение, что они проходят один тот же кусок местности кругу уже по пятому, все усиливается. Хотя Генезис не видит следов на снегу или того дерева в форме лиры, ощущение все равно крепнет с каждым шагом. С каждой секундой. С каждым вдохом, чужим и своим — они с Сефиротом почему-то дышат вразнобой, а надо бы одинаково, но почему это важно, непонятно абсолютно.

Сефирот молчит, Генезис тоже, потому что не знает, что сказать.

Да и нужно ли что-то говорить?

Да и… Местность вокруг напоминает окрестности Северного кратера, не центр, а какие-то окраины. Промороженный лес, много снега — таких мест на Гайе было очень мало, так что, скорее всего, это Северный кратер и есть. Другой вопрос, зачем Генезис видит его во сне, неужели не нашлось ничего поприличнее? Например, родная Банора, тот же Мидгар, мелкая деревушка в Вутае, которая досталась им нетронутой и в которой они отлично провели время, вутайская столица, красоту которой не испортили даже солдаты Шинра. В общем, на Гайе достаточно всего теплого, красивого и приятного — так какого лысого Бахамута Генезису понадобилось наблюдать во сне снег, снег и почти ничего, кроме снега?

Он начинает злиться, физически чувствует, как тяжелое, острое чувство поднимается от солнечного сплетения к горлу, медленно и величественно, как рассвет в горах, и так же неотвратимо. С ним — с этим чувством — даже идти становится легче.

Генезис распрямляет плечи и бесится, бесится, бесится, пока не ударяется о дерево. Стоящее шагах в десяти от него. Справа.

Дерево с тихим и мелодичным звоном разбивается, оседает на снег миллионами мелких, ярких, переливающихся на отсутствующем солнце кристаллов — и это настолько красиво, что нужно остановиться и посмотреть повнимательнее.

Генезис опускается на колени, набирает полные ладони блестящей красоты, сжимает пальцы, превращая ее в пыль, и наблюдает, как она медленно падает вниз. Надо сделать это снова, и еще, и снова, пока кристаллы не заканчиваются, засыпав пылью волосы и плечи, сделав их абсолютно седыми, как раньше, как…

— Нужно просто отряхнуться. — Сефирот возникает рядом, тянется к нему, ведет ладонями по плечам, раз, другой, третий, пока из-под белого не проступает красное. А потом по волосам, по рукавам, по крыльям, по лбу, по щекам и губам, осторожно, почти нежно. И не останавливается, когда вся пыль куда-то исчезает. Гладит, смотрит, и под его взглядом Генезис вдруг осознает, что, оказывается, боится опять заболеть и медленно, мучительно умирать. Боится боли и слабеющего тела, боится дней, когда не сразу удавалось встать, когда собственная беспомощности уже не злила — на злость попросту не оставалось сил.

Боится — а думал, что уже все равно, после Лайфстрима, после Богини… Нет, как выяснилось. Он никогда ничего не боялся, даже в детстве, даже когда болел, а вот теперь начал — и это неприятно.

— Хватит. — Генезис ловит Сефирота за запястья, когда прикосновений становится слишком много. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Сефирот отстраняется как-то чересчур быстро, рывком поднимается, взметнув вокруг себя снежное облако, прыгает куда-то в сторону и вдруг говорит:

— Смотри, — и машет рукой: — Вон туда.

Генезис послушно переводит взгляд “вон туда” и видит там стену. Ярко-красную, удивительно не вписывающуюся в общую монохромность пейзажа, но она есть, и, возможно, к ней прилагаются еще три таких же стены с крышей вместе. Отсюда не разобрать, но все ведь может быть, правда?

Он не замечает, как оказывается на ногах и делает до стены три подозрительно длинных шага, а потом ему становится не до длины шагов. Потому что — дом.

Маленький, красный, как плащ Генезиса или его же меч, уютный даже снаружи и совершенно не жилой. Последнее понятно как-то без объяснений, да и следов вокруг нет, из крохотной трубы не идет дым, в окнах нет света.

За домом обнаруживается огород, промерзший насквозь, как деревья, — и это тоже красиво. Грядки помидорных кустов, зеленые листья под корочкой льда, прозрачные помидорки, такие маленькие, что есть их было бы страшно. Припудренные снегом тыквы, размером с бахамута, стеклянные на вид перцы, тоже красные, ярко-синие баклажаны, а дальше кусты, усыпанные ягодами всех видов и цветов.

Жалко только, что их не съесть, а Генезису хочется. Малины или, скажем, черники, но, увы, ломать зубы о каменные ягоды — явно не самая хорошая идея. И вообще лучше пойти в дом. Потому что Генезису вдруг снова становится холодно, сразу до костей, и кажется, он вот-вот рассыпется в пыль прямо здесь.

А в доме может найтись камин. Дрова. Одеяло. Сефирот, в конце концов, — правда, внутрь его сначала нужно заманить и только потом греться. Не самая невыполнимая задача, зато очень четкая, и Генезис разворачивается на каблуках, решительно шагает к двери, а Сефирот за ним, послушно и опять почти не дыша.

Интересно, ему не нужен кислород, или Генезису всего лишь чудится, что он временами не дышит? Можно спросить, но это подождет.

Ручка легко подается вниз, дверь легко открывается, словно Генезиса за ней ждут, в лицо бьет ледяным воздухом, мгновенно вымораживающим глотку и нос изнутри. К спине прижимается огненно-горячий Сефирот, и от контраста температур можно немножко сойти с ума, но это Генезис откладывает на потом. Они так и заходят внутрь — Сефирот сзади, Генезис в кольце чужих рук, и в них так уютно, что больше ничего и не надо. Ни кровати, соблазнительно мягкой на вид, ни горящего и стремительно нагревающего комнату камина, ни каких-то консервов в шкафу. Их видно через стеклянные дверцы, чуть припорошенные пылью, а вот названий не разобрать.

— Интересно, чей это дом и куда делись хозяева, — лениво тянет Генезис, устраиваясь в руках Сефирота поудобнее. — Вдруг они вернутся?

— Отобьемся, если что, — усмехается тот в ответ и садится на пол перед камином. Теплый пол, уютный такой.

Никогда раньше Генезис не думал, что пол бывает уютным.

— Куда мы денемся.

Он закрывает глаза и откидывает голову Сефироту на плечо: так еще удобнее и намного теплее, да и вообще хорошо. О чем-то таком мечталось очень давно, но так и не случилось, зато сейчас можно оторваться по полной и насладиться — тоже по полной. Теплым дыханием, шевелящим волосы на виске, например. Сплетенными на животе пальцами, которые так приятно накрыть ладонью и забыть на пару минут, что это бред, что Сефирот уже много лет мертв, а если бы был жив, то ничего подобного не произошло бы.

Кстати об отобьемся… А где Рейпир? Генезис дергается и судорожно оглядывается, но меча нет, и на зов он не откликается. Это странно, неприятно и почти страшно, потому что без оружия последний раз он ходил лет в пятнадцать, а после даже спал с ножами. Особенно во время учебы, ну а потом, на войне, и выбора особого не имелось.

— Ты чего? — Сефирот смотрит на него так удивленно, что Генезис забывает, с чего он вообще вскочил и мечется по комнате, заглядывая то под кровать, то в шкаф, который открывается медленно и с противным скрипом, то в ванную, размером превышающую весь дом как минимум вдвое.

— Я? Да ничего вроде. — В собственном голосе слышится явная растерянность, какая-то детская, и Генезис замолкает, опять опускаясь на пол на пороге ванной.

Сефирот хватает его за щиколотку, как будто боится, что Генезис сбежит, и растерянно смотрит ему куда-то за спину. Словно там кто-то есть, но там никого нет и не может быть. Хотя какое-то движение — колебание воздуха, что ли — чувствуется. Едва заметное, но все же.

Надо бы оглянуться, но тело вдруг становится неподъемно тяжелым, каким-то вязким и ватным, похожим на желе. Генезис шевелит рукой, только пальцами, медленно и невнятно.

То, что есть в темноте, приближается. Шагов не слышно, но отчетливо чувствуется движение, какое-то томное, предвкушающее, почти сладкое. Словно что-то за спиной наслаждается одной мыслью о том, что сделает.

Ничего хорошего это Генезису не предвещает и не обещает, и он давно бы уже развернулся к опасности лицом, но не может. Тело каменеет, Генезис сам себе напоминает статую, даже моргнуть не выходит, и в широко распахнутых глазах Сефирота отражается темнота и движение. Все ближе и ближе, далеко, недалеко, рядом, чьи-то руки касаются волос и шеи, спины, сразу кожи, ведут вдоль позвоночника вниз-вверх, гладят чуть ли не ласково, а Генезису очень хочется позорно, по-девчачьи завизжать. В полный голос, чтобы звук заставил то, что в темноте, исчезнуть, — не получается. Рот не открывается, воздух не попадает в легкие, Сефирот смотрит прямо перед собой, в ванную, и не шевелится.

Ледяные пальцы трогают кости и вены, и теперь по телу течет снег, такой же белый, как и тот, что за окном, только не пушистый, а тяжелый. Генезис силится моргнуть, вдохнуть, сделать хоть что-нибудь, но прикосновения становятся все нежнее — так в детстве трогала его мама, когда он не мог заснуть, начитавшись каких-нибудь страшилок. Гладила по голове и по спине, тихо пела колыбельную или рассказывала сказки — может быть, это она? Там, в темноте?

Чужие ладони ложатся на плечи и разминают их, промораживая легкие и кожу, ведут от уха до ключицы, нежно-нежно, трепетно, словно боятся причинить боль. А Генезис видит, что они… кости. Без кожи и мышц, просто кости, скрепленные в суставах чем-то ярко-оранжевым. Они шевелятся, каждая фаланга по отдельности, мелко и торопливо, так быстро, что почти незаметно.

— Мама? — зовет Генезис. Сефирот вздрагивает и судорожно оглядывается, шарахается в сторону, дернув его за собой. За ногу, и Генезис предсказуемо падает, хорошенько приложившись затылком о клейкий пол.

На волосы налипает что-то мягкое, щекочет спину, зато теперь Генезис может двигаться. Он вскакивает на ноги и разворачивается к темноте лицом. В ней угадывается смазанный силуэт, текучий, одетый в длинные летящие одежды. Существо тянет к Генезису руки и хохочет, как-то абсолютно мертво, и понятно, что если шагнуть ближе, то оно утащит всех во тьму.

Шагать нельзя, двери нет, зато есть родившийся в ладонях огонь, безумное жидкое пламя, пляшущее и тоже хохочущее, дрожащее, дикое, ручное — свое. Генезис швыряет его в темноту, сразу с обеих рук.

И все пропадает.

Силуэт, темнота — ничего этого больше нет. Огонь ровно и тепло горит в камине и в ванной, запрятанный в цветные светильники на стенах и такие же на дне мелкого бассейна, полного горячей, исходящей паром воды.

Желание искупаться возникает внезапно и мгновенно становится невыносимым, Генезис делает шаг вперед и стаскивает с себя плащ, роняет его на пол, следом остальную одежду, плюхается в воду и с наслаждением потягивается. Сефирот напротив него ныряет с головой в воду, появляется на поверхности и отфыркивается, откидывая абсолютно сухие и чистые волосы назад.

Еще он смеется и выглядит юным и беззаботным. Как в тот день, когда они познакомились — на поле боя, по колено в крови, уставшие, почти измученные. Все, кроме Сефирота, которому происходящее доставляло удовольствие.

— Псих и маньяк, — сказал потом, уже в лагере, Сэнди, парень из их выпуска. Не согласиться с ним было невозможно, именно психом и маньяком Сефирот им всем тогда и казался.

Пока они — Генезис и Анджил — не поняли, что он просто не совсем от мира сего. Что он ничего не понимает в нормальной жизни — в такой, которую в Баноре, например, считали нормальной. И не умеет ничего выходящего за пределы войны, даже банально приготовить себе какой-нибудь бутерброд.

Кстати о еде... Нет, валяться в воде здорово, она напоминает удобную и мягкую постель, в ней уютно, и очень приятно смотреть на то, как разноцветные блики переливаются рыбками в волосах Сефирота. Но и голод просыпается тоже, резко и внезапно, как будто кто-то включил в теле Генезиса желудок и тот мгновенно затребовал поесть.

Пол на кухне нежно холодит ноги, дерево столешницы упирается в живот над ремнем штанов и шершаво лежит под ладонями. В шкафчиках полно всякой еды, от круп и муки до вутайских приправ, стоивших в Мидгаре бешеных денег. И сыр есть, и мясо, непонятно как не испортившееся без холодильника.

Разделочную доску Генезис находит в нижнем выдвижном ящике, ножи в верхнем, миски и кастрюли в подвесных шкафах, кладет все на стол, достает продукты и задумывается, что бы такого приготовить.

Хочется чего-нибудь необычного, но вот чего именно?

Сефирот стоит за ним, неподвижно и не дыша, достаточно далеко, чтобы не чувствовать тепла от него. Жаль, Генезис не отказался бы от объятий или хотя бы прикосновений, но попросить не решается. Почему-то ему кажется, что Сефирот скажет “нет”.

Мясо шкворчит на сковородке, овощи ложатся на доску ровными кружками, нож холодит ладонь. За большим, во всю стену окном, медленно кружась, падает снег. Такой, какого никогда не бывало в Мидгаре: легкий и пушистый, мягко сияющий в свете далекой луны.

Красиво.

— Что там? — Сефирот неслышно возникает за спиной, как-то слишком близко.

Генезис не отвечает, внимательно рассматривая опускающиеся на сковородку снежинки. Они вспухают, соприкоснувшись с кипящим маслом, становятся громадными и ярко-красными, задевают друг друга острыми краями и лопаются. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Как колокольчик на двери их любимого бара в Мидгаре.

Возле барной стойки стоят ровными рядами пустые стулья, на полке сверху золотятся бутылки с крепким алкоголем, капает кран, трепещут на ветру сложенные в стопку салфетки. Генезис делает шаг вперед, с его плеч соскальзывают горячие руки, за спиной возникает оглушительно огромная пустота — и тут же исчезает.

Никого нет, словно никого и не было никогда, словно здесь ни разу не находился ни один человек, только следы в пыли, длинные и размазанные, как-будто кто-то прыгал из позиции сидя вверх. Кто?

Генезис поднимает голову к потолку, внимательно рассматривает следы и там и опускается на кровать возле полуголого Сефирота.

Сефирот сидит рядом, очень близко, почти касаясь плечом плеча, и еле слышно дышит, будто боится чего-то. Спросить бы чего, но Генезису тоже неожиданно страшно, то ли ответ услышать, то ли, наоборот, не услышать — и неизвестно, что хуже.

Они оба вообще стали странными, не именно сейчас, а довольно давно, достаточно подумать о том, что они творили и насколько это было нелогично, с самого начала. Работай они тогда вместе, от Шинра остались бы одни воспоминания, а так…

О прикосновении Генезис скорее догадывается, чем чувствует. Где-то между лопаток возникает едва заметное легкое тепло, двигается вниз до поясницы и исчезает. Прижать ладонь — или пальцы — Сефирот так и не решается. Это более чем логично, Сефирот и физические контакты всегда были не особо совместимы, а…

Та ситуация вспоминается вдруг и совершенно не к месту, просто возникает в голове, словно кто-то включил воспроизведение записанного фильма, и мучительно стыдно Генезису становится в одно короткое мгновение. Как будто не прошло больше десяти лет и не забылось все, как будто это случилось вчера.

С чего вообще начался тот разговор? Они с Анджилом поругались по какому-то пустяковому поводу, которого уставшему Генезису хватило, чтобы вызвериться и разораться. Что именно не так было Анджилу, он не знает до сих пор, но тогда Анджил, обычно спокойный, тоже разорался, чуть ли не брызгая слюной.

Они едва не подрались и остановились лишь потому, что обоим не хотелось на гауптвахту, и почти мирно разошлись. Почти — потому что Анджил, развернувшийся и собравшийся уходить, вдруг тихо сказал:

— Попроси Сефирота тебя трахнуть, может быть, после этого ты успокоишься и перестанешь вести себя, как идиот.

От смерти его спасло исключительно то, что Генезис — наверное, впервые в жизни — впал в ступор и не только не нашелся с ответом, но и с места сдвинуться не смог.

Ни разу после они не вспоминали этот разговор, хотя Анджил и пытался извиниться. Одного взгляда хватило, что он замолчал и к этой теме больше никогда не возвращался. И даже не удивлялся, почему Генезис, умеющий извлекать из любой ситуации выгоду для себя любимого, эту предпочел забыть.

Он просто не знал, что Сефирот все слышал, сделал свои выводы, как всегда не имеющие с нормальными человеческими ничего общего, и пришел к Генезису с предложением, от которого невозможно было отказаться.

Генезис отказался, когда — после сказанного прямо в глаза: “Если тебе нужно, я готов” — вспомнил, как дышать и говорить. Отказался, хотя согласиться хотелось до истерики, хотелось того, что Сефирот предлагал, вот только не так. И стыдно тогда было настолько, что Генезису казалось, еще немного — и он научится сгорать в пепел и проваливаться сквозь землю одновременно.

Не научился, кстати.

Сефирот на отказ никак не отреагировал, плечами пожал и удалился, мотнув волосами. Оставив Генезиса таращиться вслед и потом долго и мучительно дрочить, представляя, как бы все могло быть, — если бы Сефирот не предлагал услугу, себя в качестве машины для секса, а что-то большее. Генезису хотелось именно большего, хотелось Сефирота себе, всего и сразу, но ничего подобного с ним не получилось бы. Сефирот не понимал — и не желал понимать, — зачем людям отношения, а просто секса Генезису банально не хватило бы.

Он никогда не умел довольствоваться полумерами и предпочел не иметь вообще ничего, чем хоть что-то.

Теперь это кажется глупым, но теперь ничего уже и не изменишь.

И даже сейчас вспоминать об этом стыдно, и Генезис невольно отстраняется, совсем немного, но тепло от чужой кожи чувствовать перестает. И собственная реакция не удивляет — удивляет то, что делает Сефирот. Он ловит Генезиса за бок, весомо и уверенно положив ладонь под ребра, а предплечье прижав поперек спины, тянет к себе и заставляет прижаться. Ни слова не говоря и, похоже, не дыша. Обнимает, сцепив пальцы на животе, пристраивает подбородок на плечо. Вот так, упираясь локтем в бедро, практически улегшись Сефироту на колени, неудобно, но садиться как-то по-другому не хочется, да и вообще в чужих объятиях тепло и уютно. Генезис ерзает, устраиваясь чуть комфортнее, и почти мгновенно засыпает, хотя вроде бы не устал совершено.


* * *
— Почему именно туда?

— Потому что разницы куда нет абсолютно никакой.

Диалог, который повторяется каждое утро уже дней двадцать подряд.

Сефироту на самом деле не интересно, куда идти, да и Генезису плевать, но диалог все равно имеет место быть, как будто без него им неприятно.

Туда — это на восток от домика, в ту сторону они еще не забредали. Но можно и не ходить, вряд ли там найдется что-нибудь интересное.

Деревья, снег и кусты на мили вокруг, поляны, похожие друг на друга, как копии или клоны. Как будто кто-то вырезал квадрат из одной местности и вставил его в другую, предварительно размножив до бесконечности. Здесь даже звери одни и те же в одних и тех же местах — хорошо еще, что мирные, никаких монстров, саммонов и прочей пакости.

И люди. Точнее, не люди, а зыбкие, расплывающиеся силуэты, всегда между холмом, увенчанным крупным черным камнем, и кучкой мелких деревьев высотой Генезису по пояс.

В первый раз ему кажется, что он видит Анджила, и Генезис кидается к нему, падает в снег, а когда поднимается, то никого уже нет. Кроме Сефирота, но он за спиной — и он молчит. Словно ничего не заметил. Генезис пробует выяснить у него, не видел ли и он что-нибудь, но в ответ получает лишь полный недоумения взгляд. Неискреннего недоумения, ну да Сефирот никогда не умел хорошо притворяться.

Назавтра они встречают Ходжо, но подходить к нему не хочется никому. Он испаряется, когда Генезис отворачивается, что не может не радовать.

После него приходят какие-то незнакомые люди, потом Клауд, Зак, Рено — вот кого Генезис не ожидал тут увидеть, так это его, — Артур Шинра, Руфус Шинра, Ценг, женщины в белых халатах, мужчина, одетый в красное. Последний, кроме Генезиса, является единственным цветным пятном в этих местах, но и с ним пообщаться не получается.

В первый день появлялся только Анджил, во второй — куча народу, в третий один лишь Клауд, зато возле каждого холма с камнем.

Это странно и должно бы беспокоить, но Генезиса не беспокоит абсолютно ничего.

Здесь слишком монохромно, чтобы о чем-то тревожиться.

Он и Сефирот выбираются из домика каждый день, после того как Генезис просыпается и готовит завтрак из взявшихся непонятно откуда продуктов. Шляются по лесу, иногда быстро, словно летят, иногда медленно, как будто бредут в густом, кисельном тумане. Разговаривают ни о чем или молчат, гуляют часами или буквально несколько минут, а потом наступает вечер — значит, время вернуться, поужинать и уснуть, чуть ли не забравшись Сефироту на руки и завернувшись в его волосы. Они, кстати, стали еще длиннее — точнее, становятся ближе к ночи, когда в домике холодает и Генезис начинает мерзнуть.

Тоже каждый вечер.

Да и вообще вокруг много странного. Чаще всего мир выглядит нормальным, если не обращать внимание на местность. Но временами все вдруг ускоряется — Генезис не успевает о чем-то подумать, а это уже сделано, — или замедляется. Или декорации меняются со скоростью звука: только что он был в ванной, через мгновение вдруг оказывается на кухне, а за спиной возникает из ниоткуда Сефирот.

И все это очень напоминает сон, вопрос только в том, почему Генезису снятся совершенно незнакомые ему люди.

Впрочем, он думает об этом первые пару дней, а потом перестает, потому что ответа все равно не найти.

Зато в этом сне он может разговаривать с Сефиротом, как после войны, спокойно, ни о чем и обо всем сразу, и даже мелькающие между деревьев смазанные силуэты животных им не мешают.

Они вспоминают Анджила и Зака, Юну, помощницу Лазарда, отвечавшую за экипировку солджеров первого класса, повара, который погиб в один из боев в Вутае — случайно, рядом не оказалось никого, кто мог бы его защитить, — и видят его через несколько минут после разговора.

А еще… что-то происходит. Что-то, чему нет объяснений или начала, просто с каждой прошедшей минутой Генезису хочется быть к Сефироту ближе. Не то чтобы в этом было что-то новое или необычное, но раньше это желание исходило полностью от него самого, а теперь к нему добавилось ощущение, словно его зовут. Подманивают и очень ждут.

Наверное, именно поэтому он, хоть и старается держаться подальше, все равно с каждым днем подходит все ближе — это если не считать сна в обнимку, но он и не считается.

— Там все равно ничего нет. — Голос Сефирота звучит глухо и как-то расстроенно, так что Генезис, успевший пройти уже пару десятков шагов, останавливается и разворачивается к нему.

— Нигде ничего не было. Но ты же не станешь сидеть все время дома? Это же… скучно.

На самом деле нет, не скучно, но Генезису надо сбегать из этого какого-то домашнего уюта, чтобы слишком не расслабляться. Сефирота он с собой не зовет, тот идет сам, и вот сегодня что-то вместе с ним пошло не туда.

— Не скучно. — Сефирот набычивается, как маленький ребенок — во всяком случае, маленький Анджил делал так постоянно, да и взрослый страдал тем же. — Может… вернемся?

— Давай вернемся.

Генезис не хочет, но прямо сейчас происходит что-то не то, иначе Сефирот не смотрел бы так жалобно. Генезис идет к нему, высматривает за его спиной дом, который почти не видно в поднявшейся пурге, хватает за руку и тащит за собой, по колено утопая в снегу.

Они оба мгновенно промокают и сильно замерзают. На себе Генезис это просто чувствует, а Сефирота трясет, и губы у него синеют, как у мертвого. Такое пугает, в секунду и до дрожи, так что появившейся перед носом двери в дом Генезис рад как родной.

Внутрь они буквально вваливаются и падают на пол, в кучу снега, которую притащили с собой. Она теплая и мягкая, в ней уютно, а еще в ней много маленьких резиновых уточек. Таких Генезис когда-то видел в детском магазине в Мидгаре. Они тогда возвращались с Сефиротом с какой-то миссии из трущоб, кажется, и тоже шел снег, было зверски холодно и мокро.

Уточки взлетают в воздух и тоненько крякают, машут крыльями, играют друг с другом, а Генезис падает поперек кровати, раскидывает руки и ноги и радостно жмурится. Ему хорошо — он неожиданно счастлив, словно случилось что-то очень хорошее, долгожданное и нужное, вот только ничего вроде не случалось.

А, не важно.

Под ступней лежит что-то странное, чего тут явно не наблюдалось еще утром, мягкое и, похоже, плюшевое. На то, чтобы поднять это что-то пальцами ног и рассмотреть, уходит примерно три секунды. Игрушка-чокобо, вытертая и довольно старая на вид, у Анджила была такая же, а у Генезиса нет. Он болтает в воздухе ногой, наблюдая, как игрушка раскачивается и начинает махать крыльями, а потом отбрасывает ее куда-то в сторону.

Сефирот отчетливо фыркает и вдруг обнаруживается позади Генезиса на кровати. Он сидит там, упираясь ладонями возле плеч, так близко, что можно почувствовать тепло его кожи. И молчит — впрочем, он молчит практически всегда. Генезис вжимается затылком в одеяло, поднимает подбородок и ждет чего-то неясного. А Сефирот смотрит, и взгляд его ощущается на лице почти как прикосновение, долгое, едва заметное.

Он наклоняется — волосы густой волной сыплются из узла на затылке Генезису на плечо и шею. С такого ракурса видно тоненький шрам на подбородке снизу, и Генезис трогает его кончиками пальцев, очень-очень осторожно, тянется немного вверх, легко целует Сефирота в кончик носа и прикрывает глаза.

Чужое дыхание гладит переносицу и исчезает. Чужие шаги от изголовья к боку кровати, прогнувшийся под чужим весом матрас. Генезис приподнимается на локте в тот момент, когда Сефирот опускается на колени между его ног. Подается вперед, в протянутые руки, запускает пальцы в волосы, поднимает лицо, встречая первое прикосновение губ. В уголок глаза, от него к переносице, обратно к щеке, ниже к краю челюсти, к подбородку, словно Сефирот чертит на его лице какой-то магический знак. Генезис подставляется, откидывает голову, чтобы Сефироту было удобнее, сжимает в кулаке его волосы и ждет. Чего-нибудь, что показало бы: это все не сон, это все происходит на самом деле, с ними, здесь и сейчас. Потому что ему кажется, что он вот-вот проснется и рядом не окажется никакого Сефирота, неуверенного и нежного настолько, что это почти страшно и до странного хорошо. Чужие губы скользят по щеке, теперь по правой, чужие пальцы легко гладят затылок, чужое дыхание — кожу, и Генезиса будто затягивает куда-то в невесомость, в пахнущее снегом ничто, в котором нет ничего, кроме едва заметных поцелуев.

Он словно плывет в теплой, прогретой солнцем воде, в руках Сефирота, как в мягкой перине, в ласке его волос, как в сладком забытье — и талия между ног как последний нужный-ненужный якорь. Генезис теряется в этих ощущениях, тонет в них, позволяя Сефироту делать с собой все, что тому захочется. Провести кончиком языка по шее до ключиц, например, положить ладонь на поясницу, заставляя выгнуться и подставиться.

Теперь губы касаются под ребрами, осторожно, но все равно щекотно, трогают живот, и волосы скользят по коже, будто живые и обладающие собственной волей. Генезис приоткрывает рот и облизывается, цепляясь за чужие плечи, то ли для того, чтобы удержаться, то ли для того, чтобы утащить Сефирота за собой туда, где хорошо будет им обоим. Выдыхает его имя, совершенно непроизвольно, когда губы добираются на кожи над ремнем.

Наверное, нужно что-нибудь сделать, что-нибудь сказать, но здесь и сейчас все слишком правильно, чтобы что-то менять.

Обжигающе горячее дыхание, обе ладони на пояснице, под ступней — спина, которую так приятно гладить, прижатая к бедру щека. Плещущееся в теле не возбуждение, а какая-то сладкая, томная нега, не дающая пошевелиться и податься навстречу губам. Зато в ней тело становится чувствительным, не сразу, а как-то постепенно, с каждым прикосновением языка и пальцев, каждой скользнувшей по коже пряди все больше и больше, пока с губ сами по себе не срываются стоны. Еле слышные, и каждый второй — чужое имя. Каждый третий — беззвучное “пожалуйста”, знать бы еще, о чем просит.

Сефирот не отзывается, словно не замечает, что происходит, словно ему достаточно водить ладонями по ногам Генезиса — вниз, к щиколоткам по внешней стороне, вверх, к паху, по внутренней. Несколько раз подряд, и Генезис быстро перестает понимать, что именно с ним сейчас делают.

Он тонет, погружается в теплое и мягкое ничто с головой, но не захлебывается. Он подчиняется чужим рукам и чужой воле — там, где он сейчас, по-другому невозможно и неправильно.

Ладони Сефирота касаются его легко и нежно, как будто он боится что-нибудь случайно повредить или не верит, что это происходит с ним, сейчас и здесь. Он смотрит Генезису в лицо, не отрываясь: взгляд ощущается чуть ли не отчетливее ладоней, такой же теплый, немного шершавый и ласковый. Ощущается отчетливее тяжелого тела, нависшего над грудью, плеч под ладонями, талии, на которой так хорошо скрестить ноги, первого, неуверенного движения внутрь и тут же наружу.

Генезис выдыхает Сефироту в губы, тянется к нему и получает наконец-то полноценный поцелуй — о том, что именно его хотелось сильнее всего, Генезис понимает, только когда его язык сплетается с чужим.

Он прижимается к Сефироту изо всех сил, втискивает пальцы в затылок и шею сзади, открывает глаза — с трудом, сил это стоит неимоверных, — чтобы поймать чужой взгляд и не отпускать никогда. Чтобы смотреть, как зрачок из узкой полосы превращается в почти правильный круг, растекается по всей радужке, а взгляд подергивается мутной пеленой, становится пьяным и бессмысленным.

Это лучше и приятнее, чем медленные движения, чем текущее по телу наслаждение, не острое, не жгучее, а теплое и мягкое, нежное, заставляющее стонать, подаваться бедрами Сефироту навстречу. Целовать все, до чего получается дотянуться, скулить и хныкать, выпрашивая больше, — и Сефирот дает.

Он не делает ничего — вроде бы, — но мир вдруг переворачивается с ног на голову, скручивается внутри, где-то в животе Генезиса, в тугую пружину — и разжимается. Взорвавшись, ослепив, швырнув в теплую воду еще глубже, туда, откуда не выбраться.

Свое тело Генезис почти не чувствует, зато обнимающего его Сефирота ощущает отлично. Слышит колотящееся в его груди сердце и нарочито медленное дыхание, чувствует подрагивающие на животе пальцы, так сильно, как будто он и Сефирот каким-то образом ухитрились стать одним целым. Это глупо и как-то совсем нереально, но что здесь вообще реально?

Все нереально, поэтому можно делать, что взбредет в голову, — например перевернуться на бок, закинуть ногу Сефироту на бедро, обнять за шею, поцеловать расслабленные приоткрытые губы, провести кончиками пальцев по скуле. Поймать поцелуем слабую улыбку, прижаться и прикрыть глаза.

Сефирот гладит его по спине, трется кончиком носа о нос — это немного смешно, но улыбаться нет сил, как и что-то говорить или делать что-нибудь еще. Да и не нужно, просто лежать рядом более чем достаточно, особенно сейчас.

Они дышат в унисон, медленно и глубоко, как будто нет ничего нужнее, чем это. Генезис сползает немного ниже, утыкается лбом Сефироту в плечо и вздыхает. Ему очень хочется сказать: “Я люблю тебя. Так давно, что не не помню, как это — тебя не любить, словно не было в моей жизни времени без тебя. Я скучал по тебе, я не верил в то, что ты умер, потому что этого просто не могло быть”. Хочется — но что-то мешает, что-то не дает открыть рот, да и пошевелиться почему-то больше не выходит.

Руки на его спине замирают, Сефирот отодвигается и садится, оставляя Генезиса лежать на боку и таращиться в стену.

Он пробует спросить, что случилось, но и это не получается. Тело не слушается, перевести куда-то взгляд не удается, не говоря уже обо всем остальном. Сефирот встает и натягивает на себя одежду, это слышно, но не видно. Пьет, проливая воду на пол. Ходит по комнате, три шага от кровати, два к ней и снова прочь. Туда-сюда, как заведенный.

Шуршат штаны, что-то металлически звякает — пряжки на плаще, что ли, — Генезис силится перевернуться, повернуться хотя бы голову, пока Сефирот не хватает его за плечо и не укладывает на спину — и не становится так, чтобы его было видно. Спасибо ему за это, потому что пошевелить глазами Генезис тоже не может.

Или не спасибо.

Лицо у Сефирота откровенно страшное, дикое, и надо встать, что-нибудь сделать, сказать, чтобы ушло вот это кошмарное выражение бесконечной, отчаянной тоски, но ничего не получается.

Даже вдохнуть нормально, даже моргнуть.

Сефирот наклоняется к нему — по щеке мажут почему-то холодные волосы — и выпрямляется снова.

— Ты… — начинает он и тяжело, с явным усилием жмурится. — Ты не он. Ты такой же, как остальные, копия, иллюзия, морок. Ты не настоящий.

Он говорит это очень-очень тихо, но каждое слово все равно отлично слышно, и Генезис все бы сейчас отдал, чтобы доказать, что он настоящий. Ему не позволяют.

— Не настоящий, — повторяет Сефирот и смеется, только в его смехе нет ничего радостного, то же горькое отчаяние. — Почему я верил, что ты окажешься другим, реальным, а не очередным бредом? Почему, скажи?

Генезис бы сказал, но и язык, и глотка ощущаются словно заледеневшими и совершенно не предназначенными для извлечения звуков.

Почему-то ему совсем не страшно — за себя, во всяком случае. Точнее, понятно почему: он давно осознал, что спит и видит сон, причем не свой, а Сефирота, а умирая во сне, всего лишь просыпаешься в реальности. Так что ничего с ним не случится.

А вот с Сефиротом…

От одной мысли, что тот останется здесь один, на затылке встают дыбом волосы, и Генезис рвется из плена собственного тела изо всех сил, вскочить, обнять, все объяснить — и ничего, абсолютно ничего. Он не двигается с места, все еще не дышит и не моргает.

Именно последнее дает ему возможность лицезреть Масамунэ во всей ее жестокой красоте, от кончика лезвия до сжатых на рукояти пальцев.

— Ты не настоящий, — снова повторяет Сефирот, только теперь так, словно ставит печать под важным документом. Или закрывает на замок ворота форта. — И тебе нечего тут делать.

Масамунэ подмигивает красным в отблесках огня, взлетает под потолок и опускается вниз, прямо Генезису в шею. Он чувствует в ней инородный предмет, лезвие, его середину, если судить по тому, как близко теперь Сефирот. Чувствует движение меча вперед, вниз по грудной клетке, чувствует, как Масамунэ медленно разрезает кожу и сосуды, съезжает в бок, описав в легком полукруг, и тянется вверх, обратно к потолку.

Почему-то это совсем не больно. И не страшно. Генезис смотрит Сефироту в глаза и очень хочет поморщиться, потому что хлещущая во все стороны кровь мгновенно промачивает простыню, и лежать на ней противно.

Смотрит и видит его глазах пустоту, бесконечную и черную, хоть зажигай внутри черепа огоньки, чтобы немного ее разбавить.

Смотрит, и думает, что нельзя уходить и умирать, никак нельзя, он обязан остаться тут и доказать Сефироту, что он настоящий, а потом вытащить его отсюда, вот только выбора нет.

Его сердце, еще живое и бьющееся, нанизано на Масамунэ, как мясо на шпажку, и чем-то это даже красиво. И заодно расставляет все точки над "и" куда лучше, чем каждое сказанное до этого слово. Генезису здесь не место, его выгоняют — убив, но он должен, должен, должен остаться.

Он силится это сказать, попросить вернуть все как было, но вместо слов на губах пузырится кровь, тело немеет, почему-то с ног, леденеет, пока не превращается в сугроб, — а потом он чувствует боль.

Сразу везде, болит каждая клеточка, боль переливается огнем, волнами, темными и страшными, как глаза Сефирота. Как то, что он сделал, — зачем он это сделал?

Генезис тянется к нему, уцепиться, остаться здесь, несмотря ни на что, — вот только бесполезно. Вместе с болью приходит туман, заволакивающий все вокруг, делающий и Сефирота, и домик мутными, расплывчатыми. Генезис тонет в этом тумане, захлебывается то криком, то воздухом, то очень холодной водой и…

Кристалл разбивается со звоном, осыпается на землю, и Генезис падает следом, ударившись коленями и ладонями. В горле застревают остатки крика, невыносимо болит грудь, слезятся глаза, но он жив. Жив.

Жив.

Это неудивительно, но все равно странно, потому что Сефирот его убил, хладнокровно и словно не впервые…

Генезис садится прямо в воду, плещет ее на горящее лицо и снова обдумывает последнюю мысль.

Словно не впервые — Сефирот ведь говорил что-то про других, таких же ненастоящих. Наверное, и в самом деле этот раз был далеко не первым, вопрос в том, что это значит.

Теорий можно построить множество, можно даже просто решить, что ему все приснилось, примерещилось в горячечном бреду, но Генезис знает, что нет, это не так. Он провел с Сефиротом почти двадцать дней в царстве льда, холода и снега. Вот только Генезиса выгнали, а Сефирот остался там. И можно снова уснуть в надежде, что они опять приснятся друг другу, а можно поступить по-другому.

Сефирот ведь жив — совершенно точно жив, мертвые не видят снов и тем более не затаскивают в них других людей. Значит, его нужно найти и разбудить, а там будет видно, что делать дальше.

Найти и разбудить — звучит очень просто, с какой стороны начинать поиски, Генезис не знает, но знает одно: он доберется до Сефирота во что бы то ни стало, и никто ему в этом не помешает.

Комментарии

Z_Iren 2017-09-16 11:45:22 +0300

И добавить тот кусочек продолжения как эпилог)))

Злая Зайка 2017-09-16 19:33:03 +0300

Не) Он все же отдельная история)