Вверх и вниз

Автор:  Таня_Кряжевских

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Бета:  Nadhart

Число слов: 74806

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: PWP, Нецензурная лексика

Год: 2017

Число просмотров: 1348

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: У него внимательный взгляд, напрочь отсутствующее смущение и охуенное тело. Он сам - чистый секс в этих серых стенах, когда стоит вот так, опираясь задницей о низкую кафедру, скрестив ноги в лодыжках и расставив руки по обеим сторонам от себя. В костюме, зауженных брюках, белой рубашке под свободно расстёгнутым пиджаком.

Примечания: Повседневность, учебно-производственный роман
Обложка - Motik71

image

Серия 1


Не звонок, а набор звуков: начинаются у самой двери и уходят куда-то вглубь квартиры, застревая в ворсе ковров и полосатых обоях. Мист засовывает руки в карманы, сгибает колено и прислоняется плечом к желтой штукатурке подъезда. Звонок затихает. Мист прислушивается, ковыряя дырку в подкладке кармана. Никого нет, что ли?

Дверь резко распахивается. Соболев, не отрывая телефон от уха, кивает куда-то внутрь квартиры и туда же уходит сам.

— Да… Нет, я вас отлично понимаю, но не могу…

Мист успевает увидеть распахнутую белую рубашку, застёгнутый ремень брюк и взъерошенные чёрные волосы. Соболев мастерски умеет отказывать. И соглашаться.

Мист стаскивает тяжелые ботинки с тупыми, затёртыми трудолюбивыми китайцами носами, отодвигает дверь шкафа-купе в кладовку-Нарнию и цепляет куртку за единственный крючок. То ли для зонтов, то ли для шнурков. Остальная одежда повешена и повесилась от идеального порядка на вешалках-плечиках, разложена по антресолям, полкам-решёткам, а под ними – коробки с обувью и крупные буквы кричащих марок.

Стягивает шапку, заталкивает её в карман куртки, поправляет перекрутившиеся на шее побрякушки и завязывает дреды друг вокруг друга в торчащую во все стороны антеннами кичку. Для связи с космосом. И выходит из Нарнии в серо-серебристую комнату-студию. Кухня за половиной стены и барной стойкой. Только спальня и ванная-туалет отдельно. Соболев вообще способен отгораживаться так, что никому и в голову не придёт ни о чём спросить.

Он стоит у окна и всё ещё спорит с кем-то о своих правах и обязанностях. Кивает теперь в сторону спальни, Мист усмехается и послушно плетётся. Снимает цепляющиеся за дреды шнурки и цепочки, клацает металлом о прикроватный столик. Туда же бросает лонгслив, джинсы, такие по ширине, что закрывают собой почти всю столешницу, и стыдливо прячет под них трусы и носки.

Мист колеблется, но выходит обратно в комнату, ближе к Соболеву, и, не обращая внимания на выгнутую бровь, опускается на колени.

У него ремень с узнаваемой буквой на пряжке, острые складки на смятых движением вниз штанах и красно-белый узкий флаг этикетки на резинке трусов. Мист поднимает голову, глядя на Соболева снизу вверх, растягивает губы в улыбке, перекатывает языком металлическое кольцо в губе, подмигивает и выдыхает на обтянутый тканью член.

Соболев, глыба равнодушия, даже не дёргается. Болезненно тянет от себя, впиваясь пальцами в спутанные дреды. Чёрта с два. Мист назло подаётся вперёд, ближе, и широко, щедро делясь слюной, лижет его через трусы.

— Подразнить захотелось? — в голосе Соболева злость, угроза. И предвкушение. Значит, чрезвычайно важные переговоры закончились. Мист не успевает отклониться, Соболев одной рукой сдёргивает трусы вниз и вжимает его в пах другой. Мист и не думает сопротивляться, мычит, зажмурившись, и трётся лицом о жёсткие паховые волосы.

Соболев отрывает его сам, тянет за подбородок вниз, не отпуская сжатых пятернёй волос. И скользит по послушно высунутому языку в глотку. Мист старается смотреть ему в глаза — всё равно делать больше нечего, Соболев держит крепко, не дёрнешься, заполняя собой.

Мист цепляется за крепкие, жилистые ноги, впивается в поджимающуюся на толчках вперёд задницу. Двигает языком так, чтобы тот попадал по гладкому, выпирающему кольцу, и мстительно надавливает пальцами на сухой, сжатый анус, гадая, выебет его Соболев здесь или отправит в спальню.

— На кровать, — командует Соболев. Всё-таки отправит. Мист неспешно поднимается, красуясь, проводит кулаком по гордо стоящему члену, сдвигая кожицу, оголяя головку, и обратно. Разворачивается и идёт, покачивая бёдрами. Соболев догоняет и звонко шлёпает по ягодицам.

— Нарвёшься ведь.

— Очень надеюсь, — Мист забирается на четвереньках на середину кровати и садится, сложив ноги по-турецки. Дальше представление для него. Соболев, словно ему не отсасывал Мист минуту назад и словно он не стоит сейчас с полуспущенными штанами и членом, торчащим из трусов с влажным тёмным пятном, неспешно кладёт часы на подоконник. Методично расстёгивает пуговицы на манжетах, снимает рубашку, встряхивает её, вешает на лакированные деревянные плечики. Брюки — стрелка к стрелке — на перекладину, ремень - рядом. Буква «Н» тяжело виснет головой вниз. К вечеру у Соболева заметна щетина, острее складки от носа к губам и между бровей. Мист смотрит на него не отрываясь.

Вряд ли Соболев делает это специально. Он такой и есть: до тошноты правильно-аккуратный и плюющий на всех с высоты Останкинской башни.

Соболев достаёт из прикроватной тумбочки презервативы, смазку, кладёт на край подушки, толкает Миста в плечо и нависает над ним. Сильный, чужой, которого хочется трахнуть до зуда в яйцах, и с такой же силой — подставиться.

— Прекрасное начало для прекрасной беседы, — по-идиотски шутит Мист. Соболев дёргает уголком губ и резко разводит его ноги, с силой оглаживает, нажимая основанием ладони, придавливает член, мошонку, трёт промежность. Мист напрягает живот, рванувшись следом.

Соболев убирает руку, только чтобы взять смазку, выдавливает холодный гель прямо на горячий анус и тут же заталкивает внутрь два пальца. Видимо, чтобы добро не пропадало.

Мист шипит, бьёт Соболева кулаком по плечу и застывает, пережидая. Соболев хмыкает, то ли целует, то ли касается губами плеча и методично растирает у него внутри уже нагревшийся гель.

— Ещё раз так сделаешь, я для тебя с ментолом выберу, — предупреждает Мист, переворачиваясь. Соболев удерживает его бёдра, как фиксирует, давит на шею там, где она соединяется со спиной. Мист даже не дрочит, так, лениво пропускает член между двумя пальцами. Соболев стискивает задницу, яйца, кладёт ладонь поверх руки Миста и с силой сжимает. Больно и хорошо и тянет прогнуться в спине.

Мист расставляет ноги шире, разводит руками ягодицы. Захлебнись слюной, дорогой. Мист и не сомневается, что Соболев тот ёж, которого голой задницей не испугаешь, но с удовлетворением слышит, как он поспешно шуршит обёрткой презерватива и резко входит в одно движение, мощно и уверенно тянет на себя бёдра.

— Кайф, — стонет Мист, ложится щекой на постель, растекается, оставляя всю работу на Соболева, только сжимая мышцы ануса. И то - для себя, чтобы лучше, плотнее чувствовать его член.

Соболеву бесполезно навязывать свои желания. Он делает так, как ему нравится. Быстрее, медленнее, замирает, крутит бёдрами, толкает вперёд, дёргает на себя, натягивает, сжимая рукой плечо, накручивает на пальцы дреды.

Мист ловит свои ощущения. От рук Соболева, уверенных, крепких и знающих, что они делают, от его члена, от того, как тяжёлые яйца ударяются о промежность. Он помнит, что ближе к концу Соболев замедляется, трахает рвано, касается лбом, обжигает щетиной щек взмокшую спину Миста, вбивается резче и глубже. И кончает, отклоняясь назад.

Мист дожидается этого равномерного и наполняющего движения члена, дотягивается до шлёпающихся в такт яиц Соболева, гладит их и себя, помогает рукой и ловит оргазм вместе с ним. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, и он подрагивает всем телом, упираясь лбом в подушку.

Соболев выходит так же внезапно, скручивает презерватив в узел и кладёт на край кровати — чтобы не затоптали. Мист лениво поворачивается к нему, с размаху кладёт руку ему на грудь.

— Круто было. Надо повторить. Только я сверху буду.

— Это типа по очереди, что ли? — Соболев широко зевает, даже не пытаясь прикрыться. — Ты записывай, а то вдруг до следующего раза забудешь.

— Не забуду, — Мист улыбается, тянется ниже, перебирает пальцами завитки волос внизу живота, в паху, и перекатывает опустевшую, мягкую мошонку с желваками яиц. Соболев убирает его руку, встаёт, достаёт из тумбочки штаны, начинает одеваться.

— Эй, у меня были планы, — возмущается Мист.

— А у меня нет, — отрезает Соболев. — Деньги на такси есть?

Мист изворачивается и смотрит на часы — половина двенадцатого. Быстро они сегодня управились.

— Не надо, так доберусь, — в голосе прорывается раздражение.

Соболев не собирается уговаривать.

— Завтра не опаздывай, отмечаю в начале пары, — предупреждает он у входной двери.

Мист только кивает, распутывая провода от гарнитуры. Соболев захлопывает за ним дверь.


Серия 2


На Соболева приходят все. Даже лежачие больные: лучше сдохнуть на его паре, чем пропустить. Мист перепрыгивает через ступеньку, жмёт руки, кивает приветы, вваливается в аудиторию с концертными окнами под потолок и такими же шторами — три метра пыли, оседающей на нежно-лиловых парусах. Втискивается между рядами и ухает рюкзак на парту.

Соболев уже здесь. Его почти не видно за кружком активисток-воздыхательниц, только рука в тёмно-синем пиджаке появляется из-за спин и снова пропадает, блеснув стеклом циферблата часов.

— Здорово, — сосед справа поднимает голову, сонно моргает, смотрит, нахмурившись, на собрание перед кафедрой, что-то мычит и падает спать дальше.

Рядом с Соболевым мелькает цветочный ободок Кораблёвой, и Мист напрягается. То ли гиперзаботливая, то ли просто чокнутая кураторша уже вторую неделю его вылавливает с проваленным зачётом.

Кораблёва оборачивается, и Мист малодушно съезжает вниз, надеясь спрятаться. Она оглядывает аудиторию, чему-то улыбается и возвращается к Соболеву. Кружок из активисток разгоняет надрывный звонок.

Отличницы рассыпаются по первому ряду, Кораблёва уплывает к двери, прижимая папку к необъятному декольте.

— Антенны убери, — тычут в спину карандашом. Мист завязывает дреды в хвост и ловит взгляд Соболева. Быстрый, скользящий, не останавливающийся.

— Сейчас я называю фамилии, вы встаёте, говорите «я» или издаёте любой другой звук, — ему разве что не аплодируют. — Абрамов, — краем глаза Мист замечает движение. Кораблёва наблюдает, забыв выйти из аудитории.

Соболев не выделяет, не смотрит, не наблюдает. Ровно здоровается при встрече, обращается на вы, не делает поблажек.

Кораблёва кивает Соболеву и выходит.

— Теперь, когда самая увлекательная часть нашего занятия закончена, убираем ручки, тетради, учебники и телефоны, — по рядам проносится гул. Соболев встряхивает рукой, разворачивает кисть тыльной стороной, часами к себе, и опускает обратно. — Я хочу видеть только чистые столы.

У него внимательный взгляд, напрочь отсутствующее смущение и охуенное тело. Он сам - чистый секс в монументальных стенах академии, когда стоит вот так, опираясь задницей о низкую кафедру, скрестив ноги в лодыжках и расставив руки по обеим сторонам от себя. Вместе с этим костюмом и зауженными брюками, белой рубашкой под свободно расстёгнутым пиджаком.

— Туманов. В каких случаях суд назначает экспертизу?

Мист поднимается, проснувшийся сосед суёт под партой открытый учебник. Как будто с такой высоты можно что-то разглядеть.


Соболевым легко восхищаться, и так же легко его ненавидеть.

Мист помнит, как эти часы блестели у его бедра. И были видны лучи сухожилий, тянущихся от запястья к вцепившимся в него пальцам. Мист был раздражён. Соболев рывком задрал на нём футболку, натянул на голову, закрывая лицо, и дёрнул вниз штаны.

Дверь только захлопнулась. Мист выпутался из футболки, швырнул её в сторону, белеющим пятном оставляя в темноте прихожей. Он дёрнул Соболева на себя, грубо целуя, и надавил на голову, заставляя опуститься на колени.

Соболев избегал поцелуев и охотно соглашался отсосать. Мист сжал его щёки, раскрывая рот, резко скользнул внутрь. Соболев был не готов, он не успел прикрыть зубы, царапнул, и боль завела ещё больше. Мист дёрнул бёдрами, но Соболев уже успел отстраниться.

— Попробуй, и останешься без хуя, — спокойно предупредил он. Мист поднял руки ладонями вверх.

Были видны неснятые ботинки, белый воротник, запонки, светлая кожа рук, лица и тёмная макушка. Соболев всегда делал то, что ему хочется. Он втянул щёки, вылизывая член языком, заглатывая глубже, сам, так, что пальцы разжались, и Мист застонал, всё равно подаваясь вперёд. Соболев придавил его руками к стене. Мист мстительно стянул волосы пальцами, натягивая на свой член, как резиновую куклу, и кончил прямо в глотку.

Соболев легко поднялся, дёрнул пятернёй дреды на затылке и вытолкнул в рот Мисту его же сперму.

— Глотай, — он разулся и вытер большим пальцем губы. — Или выплёвывай, мне похрен, — крикнул Соболев из глубины квартиры. Звякнуло стекло. — И ещё. Всё, что происходит за дверью, меня не волнует. Твои оценки, проблемы, даже твои паршивые знания по гражданскому процессу. Мы либо трахаемся без заёбов, либо проваливай.

Мист хмыкнул — как интересно звучали его же коронные слова в чужом исполнении. Соболев остановился в дверях, облокотился, по прихожей поплыл терпкий алкогольный запах.

Мист снял ботинки, стащил до конца штаны вместе с трусами и развёл руки в стороны. Трахаемся.


Телефон звякает сообщением. «Приходи сегодня. У меня никого», несколько похабных смайликов и сплющенная косым ракурсом голая задница в отвратительном качестве. Чтобы уж наверняка. Мист усмехается и выключает экран.

После пар наиболее удачливые ломятся за темами рефератов на кафедру к Соболеву. Мист не спеша докуривает, давит бычок о чёрный бок урны, прощается по второму кругу, заходит в столовую и поднимается, только когда точно уверен, что никого нет.

Кроме неучтённой Кораблёвой: на тоскливом коричневом столе колышется в такт быстрым движениям Соболева её необъятное декольте. Рядом опасно пошатывается монитор.

Вот так пердимонокль. Все знают, что Соболев кого-то трахает, но никто не знает, кого именно. Похоже, всех может назвать только он сам.

Мист осторожно прикрывает дверь. Сука ебливая, надо же такое вымя отрастить.

«Жди», — печатает он в ответ и разматывает наушники.


Серия 3


— Да, я таблетка, соси меня, детка, — Мист переваливается через подлокотник дивана, сгребает Крыську рукой за плечи и с громким чавкающим звуком втягивает её нижнюю губу. Парень, сидящий на журнальном столике напротив, озадаченно моргает и ошарашенно сваливает. Крыська скульптурно выгибает бровь.

— Он мне не понравился, — отмахивается Мист и съезжает вниз по сиденью, копаясь в бездонных карманах.

— Было бы хуже, если бы понравился. Вообще-то, он за мной ухаживал.

— Тебе тоже на него насрать, — Мист вытаскивает сигарету, не доставая пачки, и щёлкает зажигалкой.

— Не кури здесь. Потом выветривать заколебусь.

— У тебя и так топор можно вешать, не упадёт. — Мист сгибает одну ногу, ставит на диван, кладёт расслабленную кисть с зажатой между пальцев сигаретой на колено и выдыхает в потолок, запрокидывая голову.

На освободившемся журнальном столике смятые пластиковые тарелки, расплющенные бутерброды и только начатая бутылка вина.

— Что, никого не присмотрел?

— Кого, Крысь? Никогда не слышал столько анекдотов про пидорасов, сколько от твоих супернатуральных товарищей. Разве что, — он интимно наклоняется к ней и добавляет, понижая голос, — на пати этих пидорасов.

— Да иди ты, — Крыська толкает его локтем и смеётся. — А Жэк?

— Это какой?

Она кивает в сторону увитой металлическим плющом арки на кухню. В проёме мальчик-спичка в обтягивающих чёрных джинсах и такой же футболке разговаривает с кем-то, постоянно поправляя лезущую на глаза чёлку.

— Пфф. Для меня, что ли, привела?

— С чего для тебя-то? Это мой одногруппник.

— Да? — Мист заинтересованно разглядывает его. — И что, никто не заподозрил?

— Это филфак, Никит. У нас даже Лев Николаевич на портрете выглядит подозрительно.

— Всегда догадывался, что он из наших, — кивает Мист. Телефон звякает сообщением. «Сегодня в десять». Он убирает сотовый обратно в карман и глубоко затягивается.

— Твой загадочный Лучший секс? — улыбается Крыська. — Поедешь?

Мист смотрит на темень за окном. От замкадовой дачи Крыськиных родоков до Соболева пилить добрых часа два, и то, если найдётся на ком.

— Ну нахуй, пусть дрочит, — он дотягивается до оставленной бутылки, пьёт из горла и морщится. — Кислятина какая. Пойду, предложу твоему другу.

Крыська перехватывает его за руку и громко шепчет:

— Будете трахаться на родительской кровати, яйца оторву.

— Уже боюсь, — аккуратно освобождает руку Мист и целенаправленно идёт к мальчику-спичке.

Чёлка мешается постоянно: когда тот целуется, когда восторженно гладит пальцами жесткий, твёрдый живот Миста и даже когда сосёт, старательно глядя в глаза. И перестаёт раздражать, только когда тот, шумно выдыхая, кончает в ладонь, стоя на коленях над Мистом. Какая самостоятельная умница.

— Приоткрой окно, будь другом, — Мист закуривает, лёжа на огромной кровати Крыськиных родителей. Чёрта с два они поедут сюда с проверкой, разве что дядь Толя очередную мадам привезёт. Мальчик-спичка ложится рядом, и Миста подмывает сбежать. Не о погоде же с ним разговаривать. Надо было сразу и тогда… Он свешивается с кровати, достаёт телефон из брошенных на пол джинсов и проводит по экрану. Девятый час. Если сейчас сорваться, то можно успеть до полуночи.

— Слушай, всё было здорово, но мне пора бежать. Поэтому я в душ, а ты лучше быстренько за дверь, пока Крыськины супернатуралы не начали сочинять анекдоты и про тебя.

Мальчик-спичка недоверчиво смотрит на Миста и опять поправляет осточертевшую чёлку.

— Думаю, оставлять телефон смысла нет?

Мисту хочется похвалить его за сообразительность, но он лишь пожимает плечами, мол, дело хозяйское.

После блужданий по замусоренному, пьяному и обкуренному коттеджу выясняется, что Илья, неудавшийся Крыськин ухажёр, едет в город за чем-то там в ящиках. Мист с сомнением косится на не слишком довольного водителя и на всякий случай захватывает начатую бутылку мартини. Чтобы не передумать.

Илья по дороге оттаивает под несвязные объяснения Миста о подруге детства, общей песочнице, горшках по соседству, квартирах напротив, и милостливо довозит до дома.

Мист достаточно пьян, чтобы брататься с Ильёй, и недостаточно, чтобы завалиться к Соболеву за полночь. Он ставит пустую бутылку у кованой ограды вокруг элитной высотки и вытирает ладони о джинсы. В крови пузырится волнительное предвкушение.

Идиотский звонок затихает в глубине квартиры. Щёлкает замок. Соболев стоит на пороге в непривычно домашних трикотажных штанах и белой футболке.

— Не спишь? — глупо интересуется Мист, покачиваясь с пятки на носок. Он тянет Соболева к себе, уцепившись за футболку, ухмыляется, быстро проводит языком по губам и пытается поцеловать, но тот отворачивается и выходит косо.

Ладно, золотая рыбка. Мист заходит в квартиру — пустил же, и то хлеб, — несёт полупьяную чушь про температуру, снег, международное право, шельфовую зону Арктики и глобальное похолодание. Стаскивает водолазку, без красования, как дома перед сном. Поправляет джинсы: трусов нет, похоже, остались на память Крыське и мальчику-спичке.

Соболев молча слушает или пропускает мимо ушей — его не разберёшь, — останавливается у окна и закуривает под открытой форточкой. Мист подходит к нему, ловит руку и, придерживая за кисть, затягивается той же сигаретой.

— Хорошо погулял? — наконец спрашивает Соболев, щурясь от едкого дыма.

— Неплохо, — Мист усмехается, запрокидывает голову, удерживая взглядом. Внутри пузырится ожидание. И не успевает понять, как Соболев в одно движение разворачивает его, толкает вперёд и прижимает локтем шею, размазывая по стене.

— Мне плевать, где и с кем ты трахаешься, — просовывает руку под джинсы, стискивает ягодицы. В живот болезненно врезается пояс. — Но если ты собрался ко мне, то будь добр приехать вовремя, — пальцы проводят по мошонке, легко, щекоча, и тут же прижимают, пробивая током до грудины. — Не отнимай место у кого-то другого.

Мист довольно улыбается — ему нравится эта злость и то, что она за собой тянет. По-кошачьи выпрямляет спину, выгибает, почти упираясь затылком в плечо Соболева, трётся задницей о его пах. Соболев мнёт, давит, проталкивает палец насухую, дразняще, садняще растягивая мышцы. Мист толкается бёдрами вперёд и назад, навстречу.

Алкоголь смазывает ощущения и делает грубость желаннее.

Соболев убирает руку.

— Не поворачивайся.

Бёдра обжигает сдёрнутыми вниз джинсами, Мист переступает, давая им спасть, отшвыривает в сторону. Разводит ноги в стороны - врозь, устойчиво и широко; опирается о стену ладонями, лбом, и слушает, как сзади рвётся шелестящая обёртка презерватива, щёлкает крышка тюбика.

Шипит - гель, как всегда, холодный.

— Хоть бы погрел, сука.

Соболев хмыкает, но не отнимает пальцы от поджавшегося ануса. Держит, греет — спасибо за услугу. Только свободный язык не может оставить без дела.

— Что ж ты не готовый, редко подставляешься? — хрипло говорит он на ухо, и Мист задерживает дыхание, впитывая его голос и свои мурашки. Провокационный вопрос. Судя по графику их встреч, не так уж и редко. Но он ловит кайф не от бабского оргазма, не от волшебного члена в заднице. Он кончает головой. От того, что его ебёт Мужик. С большой буквы. Не клубная шваль или озабоченные малолетки, а такой, который может заставить кончить от одного взгляда.

Соболев придерживает за бёдра и раскачивается, с каждым движением глубже проникая внутрь. Мист ещё чувствует быстро исчезающее неприятное натяжение и прогибается сильнее под дёрнувшими на себя руками — на плече и бедре.

Соболев трахается так, что летишь с ним на одной волне. Миста штормит в мгновении от оргазма, он не трогает себя, ждёт, двигается через раз и запрокидывает голову. Соболев поворачивается к нему, Мист лижет его шею. Тот неожиданно отвечает, сплетаясь языками, и, оторвавшись, вжимает щекой в стену, крепко держа за спутанные дреды.

Мист застывает, пытаясь удержать, балансируя на тонкой грани, но уверенные пальцы небрежным прикосновением рушат его усилия нахрен. Он громко и протяжно стонет, сжимаясь на бешено трахающем его члене, потому что Соболев, сука, не находит лучшего момента, чтобы догнаться следом.

Соболев приходит в себя первым. Ходит по квартире, звякает стеклом, шумит краном, возвращается со стаканом воды. Мист вяло оглядывается и вытирается водолазкой. От неё всё равно воняет, как от пепельницы, залитой винищем, не наденешь. Подходит сзади, ведёт рукой по плечу, рёбрам, талии до резинки штанов, возвращается через спину и сжимает ладонь на шее, где выпирает острый кадык. Соболев, не глядя, протягивает ему воду.

— Ещё?

Мист делает неудобный глоток и кивает, хотя Соболев вряд ли может его увидеть. Подлезает под штаны, сжимает ягодицы, по очереди и одновременно растягивая их в стороны. Вытаскивает руки, шлёпая резинкой, и подталкивает его к кровати. Соболев размеренно развязывает шнурок, раздевается, складывает штаны на тумбочку и ложится, вытягиваясь светлым совершенством на тёмном покрывале. Снобизм сотого левела даже с голыми яйцами, где такому учат?

Мист любуется, и в голову приходит шкодливая мысль вылить остатки воды на эту спину с раскрытыми крыльями-лопатками, ложбиной позвоночника, прогибом поясницы. Посмотреть, что тогда будет. Мист опасливо обходит оставленный на тумбочке стакан, садится верхом, устраивая полувставший член между расслабленно разъехавшихся ягодиц, и пальцами чертит на Соболеве спирали.

— Ты меня спать укладываешь или трахаешь? — спрашивает Соболев, приподнимаясь на локтях. Мист мстительно кусает его за загривок и давит на затылок, вжимая в подушку.

— А это насколько твоих сил хватит, дяденька.

Соболев выворачивается, и Мист с хохотом летит в сторону, едва удерживаясь на кровати.


Серия 4


Мист прикусывает скулу, шею, ключицу, дёргает ворот рубашки в сторону. Ведёт носом, втягивает запах бальзама после бритья и туалетной воды. Соболев даже пахнет так, что сразу встаёт. Адреналин в крови пузырится, как шампанское. Внизу уже пытаются открыть дверь, и он рывком расстёгивает ремень, пуговицу на брюках, тянет «молнию» вниз. Соболев, обманчиво расслабленный хищник, лишь позволяет. Смотрит с интересом, словно проверяет — что ещё ты сделаешь? Как далеко сможешь зайти?

Более чем. Мисту от этого взгляда срывает чердак напрочь. Он и так не сильно крепко прибит, а от подачи Соболева тянет опасно проверить на прочность.

— Откуда золотой ключик?

— От черепахи Тортиллы, конечно.

Сосок под рубашкой твердеет от влажного дыхания.

— Боюсь представить, чем ты его заслужил, — Соболев усмехается, а глаза уже тёмные, дымные. Мист расплывается в долгой улыбке и облизывает губы. Здесь, на галерке, в тесной каморке для проектора, приглушённо слышно, как в дверь аудитории кто-то стучит. И Соболева ведёт от этого не меньше.

Мист срывает брюки вниз, рубашку вместе с пиджаком сминает — вверх. Даже не гладит, растирает кожу ладонями, заставляя пошатнуться, падает на колени и больше не смотрит в глаза. Соболев воспринимается кусками, через призму бешеного желания трахаться. Выебать его, лощёного, самовлюблённого, до одури сшибающего прущим из него сексом. Почувствовать, как член Соболева двигается в его заднице, во рту, упираясь в глотку до абсолютной наполненности.

— Сколько осталось? — спрашивает он у члена, качнувшегося перед его лицом.

— Минут пятнадцать.

Мист несильно сжимает ладонь, неожиданно мягко ведёт вниз, оттягивая кожицу, оголяя головку, разглядывает её - гладкую, розовую, ещё сухую, тёплую и нежную, с впадиной и едва приоткрывшимся каналом, швом, уходящим на него. Заворожённо прикасается губами. Чувствует, как член дёргается, напрягаясь, в его руке. И резко срывается на торопливую, жесткую дрочку. Из-под кисти видны чёрные завитки волос на лобке и тёмная кожа мошонки, натягивающаяся от его движений.

Мист не медлит, не растягивает удовольствие - ни своё, ни Соболева. Толкает его, крепко стискивая ладонями ягодицы, на себя и в себя. Задаёт ритм. Соболев подчиняется, пока не сжимает рукой его хитрозапутанную кичку из дред и не заставляет принимать, как ему нравится.

Мист мгновение приноравливается и отпускает горячую, наверняка раскрасневшуюся от его пальцев задницу. Гладит мошонку в ответ, перекатывает яйца, трёт промежность, втягивает в себя член, как в вакуум. Соболев всё-таки стонет и на бешеных рывках кончает, не отпуская от себя.

Да пожалуйста! Мист согласно вылизывает его, удерживая за бёдра, когда по телу Соболева проходят посторгазменные судороги. Встаёт, беззастенчиво целует не успевшего отстраниться Соболева мокрым от чужой спермы, слюны ртом, расстёгивает штаны и прижимает его ладонь к паху.

— Платок, салфетка - что-нибудь есть? — Соболев двигает рукой быстро и ритмично, тоже не собираясь задерживаться в пыльной каморке. Позади них нагромождением на старом лакированном столе стоят серые ящики приборов.

Мист мотает головой. О чем он вообще?

— Ладно, будешь должен, — Соболев, не снижая темпа, жестом фокусника достаёт из кармана пиджака настоящий тканевый платок.

— Я… уж думал… такими не… пользуются… м-м-м… сейчас! — Миста прошивает и трясёт, пока он кончает в белый, блядь, платочек.

— Приличные люди пользуются, — невозмутимо отвечает Соболев, сворачивает кулёк и засовывает Мисту в карман. — Своё добро носи с собой, — подмигивает, заправляет рубашку в брюки, клацает металлической пряжкой ремня, расчёсывает волосы пятернёй, спускается с галёрки проекторной и открывает дверь в аудиторию.

После каморки в ней кажется неприлично много света и воздуха. Соболев уже холоден, отстранён, собран и притягателен. Настолько, что Мист не против ещё раз повторить утреннее приключение. В дверь снова ломятся. Соболев вскидывает руку с часами.

— Три минуты до начала. Будешь прятаться под парту? Или сразу под кафедру?

Перед глазами мелькает соблазнительная картинка, но Мист отгоняет её.

— Нет, лучше подожду в укромном месте, — он не спеша поднимается обратно на галёрку и краем глаза успевает зацепить, как Соболев равнодушно пожимает плечами и отпирает дверной замок. Две двери: одна распахивается, другая закрывается — одновременно.

Мист сидит на пыльном полу, крутит ключ, перекидывая его между пальцами. Сквозь стену приглушённо, но чётко слышен голос Соболева. Баритон и хрипотца, лёгкость, уверенность. И живая тишина аудитории: шуршание бумаги, обёрток, перешёптывание, тихий смех, не вовремя зазвонивший телефон.

Мист прикрывает глаза, сжимает промежность и гладит себя, впитывая интонации Соболева. Спасибо судебной медицине, которой на той неделе для «весёлых картинок» с видами колото-рубленых ран во весь экран понадобился проектор. И тем, кто оставляет ключ на гвоздике у входа в каморку. За нескучное утро.

***


Крыська гоняет маршмеллоу по горячему шоколаду.

— Американо и сливки. Или молоко, всё равно, — официант в бордовом фартуке чиркает в блокноте, кивает, забирает меню под мышку и сваливает. Мист целует Крыську в щёку, косясь на его тощую задницу. — Привет, сорян за опоздание, — и кивает на её чашку: — Не слипнется?

— Разработаем, — отмахивается Крыська, тоже смотрит на официанта. — Что ты в нём нашёл? Он такой тощий. Кормить и плакать.

— Был бы у тебя член, поняла бы. Хорошо выглядишь.

— Ага, пасиб. Зато ты не очень. Снова бессонная ночь? Пылкий и страстный любовник… — она поводит бровями, Мист притворно прячется за ладони.

— Лучше бы он. На этот раз работа.

— Разгружаешь, сторожишь? — Крыська наконец вылавливает маршмеллоу, откусывает, жуёт.

— Лучше, — официант ставит перед Мистом чашку на блюдце, молочник и отвечает едва заметной улыбкой на его долгий откровенный взгляд. — Помнишь, я тебе говорил, что мы собираемся делать экскурсии по московским крышам? Вчера второй раз пробовали.

Мист размешивает сахар, отпивает и доливает сливки.

— И как? Всё равно не понимаю ваших высоких отношений.

— Можешь не стараться. Вроде неплохо.

— Тётка звонила, — невпопад говорит Крыська, — жаловалась, что ты до сих пор административное сдать не можешь.

Мист морщится.

— Лучше бы она сказала, что делать с этим ебучим зачётом, — Кораблёва и так в последние дни плешь проела с последним китайским предупреждением.

— Не ругайся. Тут пахнет недопуском до сессии. И у тебя летом ещё экзамен по нему. Останешься на год без дредов. И без крыш. Кроме тех, с которых скажут снег счищать.

— Как пессимистично. И что она предлагает?

— Сдать. Ладно, ладно. Тётя говорит, что подкупить Серафиму невозможно, а вот попросить о новом задании вполне.

— Отпадает.

«Эти стены ещё не видели большего позора, чем ты, Туманов, — сказала Серафима. — Да за один твой внешний вид тебя стоило бы выгнать».

Мист покрутил языком кольцо в губе и подмигнул побагровевшей профессорше, возвышавшейся на фоне своей фотографии с восьмидесятилетия.
Не самое подходящее начало для большой и нежной дружбы.

— Значит, найти того, кто попросит за тебя.

— Ещё более маловероятно.

Кораблёва просила. Серафиму и того, кого старая грымза точно бы послушала - своего любимчика Соболева. Видать, не тем местом.

— Тогда думай. Ну, хочешь, я тебе её адрес найду?

— Чтобы подкараулить в тёмном подъезде?

— Нет, дурак. Костюм наденешь, цветы принесёшь, тортик там, коньячок. Может, и помиритесь.

— Может, и помиримся, — меланхолично соглашается Мист. Не рассказывать же Крыське, как Серафима застукала его целующимся с пацаном с соседнего потока. С засунутыми друг к другу в штаны руками.

Крыська машет рукой, официант кладёт бордовую кожаную книжку перед Мистом.

— Я заплачу, — Мист убирает счет от протянувшей руку Крыськи. — Если ты добавишь мне… две шестьсот пятьдесят? Когда ты столько нажрать успела?

— Шёл долго. А сколько всего?

На чеке красовалась ровная цифра в три тысячи.

— Давай сюда, — вздыхает Крыська. — Когда стану старой, нищей и страшной, будешь обо мне заботиться.

— Я куплю тебе самого красивого и самого молодого жиголо.

— Жду не дождусь этого момента, — она зарывается в сумку и достаёт, как ныряльщик за жемчугом, откуда-то со дна кошелёк. — А это я забираю себе в качестве компенсации. Тебе об учебе беспокоиться надо.

Крыська машет вырванным из блокнота листком с номером телефона и бросает в свою бездонную сумку.

— Да-да, мамочка. И не думать о белой обезьяне... — Мист ловит напряжённый взгляд официанта и с виноватой миной пожимает плечами. Всё, что мог, всё, что мог.

О белой обезьяне и о том, что он ни за какие коврижки не будет просить Соболева.


Серия 5


Под коленкой мешается тюбик со смазкой, впивается в кожу острым гофрированным краем. Мист вспоминает об этом, сдвигается в сторону, опять натыкается и тут же забывает, проваливаясь в острый, жгучий колодец. Толкающее вперёд наслаждение от движения, пальцы, сжимающие бёдра, твёрдая кость, за которую рывками, на себя, выгнутая спина Соболева, влажная от пота ложбина позвоночника, густые тёмные волосы в пятерне, частое шумное дыхание с полустонами, шлепки кожи о кожу, скрип, трение.

Он надавливает на плечо, к себе, в противоход, навстречу, вбивается быстрыми рывками и останавливается, пережидая, пока отхлынет. Соболев, пользуясь передышкой, лениво водит ладонью, пальцами по члену. Мист видит только неспешно двигающийся локоть, но он и так знает.

По-хозяйски гладит поднимающуюся от тяжёлого дыхания спину, мнёт задницу в расплывчатых красных следах от его рук, нежно, интимно обводит растянутую кожу вокруг члена, прилипшие, влажные от смазки и пота волосы. Соболеву плевать с высокой колокольни на эпиляцию, гладкие яйца, солярий и спортзал.

Мист разве что дреды на лобке не закручивает.

— Что это? — Соболев с интересом заглядывает за резинку спортивных штанов. Мист пожимает плечами.

— Звезда.

— А почему зелёная?

— Какая была, — что осталось от пацанов после раскрашивания ирокеза, то и пустил на дело. Не пропадать же добру.

Соболев многозначительно мычит и резко заводит руку между ног, подцепляет пальцами за анус.

— Там тоже всё зелёное?

Мист хмыкает, инстинктивно напрягая живот, и едва сдерживается, чтобы не ухватиться за кисть, удерживая.

— А ты проверь.

Соболев улыбается-ухмыляется, разворачивает и бесцеремонно сдёргивает штаны вниз.


Мист медленно раскачивается, набирая темп. Соболев подаётся назад под его руками. Видно, как перекатываются мышцы, поднимаются крылья лопаток. Мист хочет ещё, дальше, дольше, а член уже пульсирует, и из живота подбирается жаркое, горячее. Мист сгибается, утыкается лбом в позвоночник. Соболев дёргает плечом.

— Щекочешь.

Мист приподнимается и дует на то же место, просто так.

— Перевернись, а то я сейчас кончу.

Упирается ладонями в задницу и выходит из него. Соболев ложится на спину, перекидывает одну ногу через согнутые колени Миста, чтобы он оказался между ними. На лбу, над верхней губой — крапины пота. И натёрто над правой бровью, где упирался в сжатый кулак.

— А глядя на меня, не кончишь?

Мист только коротко улыбается, ведёт ладонями от лодыжек до паха и на живот, докуда дотягивается, обратно, подхватывает под икры и кладёт его ноги себе на плечи. Водит бёдрами, трётся членом о промежность, возбуждаясь ещё больше — хотя куда уже? — от того, как Соболев двигается за ним следом, пытаясь поймать. Губы слипшиеся, запёкшиеся, и только поэтому молчит, не ляпает ничего пошло-скабрезного: «Хочешь? Как сучка моего члена? Чтобы я заткнул твою дырку?»

Соболеву надоедает, он дёргает за член, за бедро к себе, вставляет и поторапливает, надавливая лодыжками на плечи. Мист трахает его, сжимая ноги ниже колен и неотрывно глядя на лицо. Соболев на своей волне, с закрывающимися глазами, полуоскалом. Мист ловит момент, когда он начинает уплывать, и вбивается в него быстрее, планомерно сдвигая вперёд. Соболев улыбается - мутно, согласно, - упирается одной рукой в спинку кровати.

Мист едва не валится на него, вовремя опирается на выставленные вперёд ладони, нависает. Дреды липнут ко лбу, щекам - мешают. Ноги Соболева разъезжаются, падают на кровать. Мист едва дожидается, когда он кончает, запрокидывая голову и подаваясь вперёд грудью, острым кадыком; сдёргивает презерватив, бросает, не глядя, в сторону. В кулаке с бешеной скоростью мелькает головка, он со стоном выпрямляется на коленях, и сперма оседает густыми каплями по груди Соболева до подбородка.

Мист с шумным выдохом валится рядом.

— Круто потрахались, — выдыхает он и дрыгает ногой. Соболев звонко шлёпает его по заднице, поднимается и голышом закуривает у окна. Из открытой форточки веет ноябрьской свежестью. В комнате не то что топор, рояль повиснет от сладко-мускусной смеси пота, спермы, табака, секса.

Коротко пиликает телефон. Соболев водит пальцем по экрану, отбивая ответ, и его лицо светится бледно-голубым от подсветки.

— Если за пятнадцать минут соберёшься, могу подбросить, — Соболев отбрасывает телефон, выдыхает белёсый дым в форточку и стряхивает пепел в изогнутый глянцевый лист пепельницы.

Мист сгибает руки в локтях и кладёт на них подбородок.

— А если не соберусь? — ему не очень-то интересно, но раз уж зашла речь. Соболев пожимает плечами.

— Пойдёшь тогда сам до… Докуда ты там ходишь?

Мист недоверчиво поднимает брови и с весёлым удивлением фыркает. Да ладно, знать наизусть по пунктам и постановлениям совместный бред двух вышек вместе и по отдельности и не запомнить за почти три месяца, что он ездит на метро?

— Не парься, — Мист машет рукой, подскакивает, стонет от вынужденно-бодрого движения и перебирает в темноте вещи на полу. Как можно было так раздеться? Соболев давит окурок в пепельнице и включает свет.

Мист докуривает, наблюдая, как Соболев уходит в ванную, возвращается таким же голым, да ещё и мокрым, швыряет в него намоченное полотенце, надевает трусы, брюки, рубашку, выволакивает чемоданы. И удивительно бодро передвигается после ночного марафона.

Загнав сигарету в угол рта и щурясь одним глазом, Мист застёгивает ему пуговицы на манжетах, щёлкает пряжкой ремня.

— Далеко ли до Тал-лина? — тянет он с акцентом.

— До Парижа, — поправляет Соболев, встряхивает кистью с часами.

— О. Один? — зачем-то интересуется Мист.

— Хотел бы я сказать, что со своим самоваром в Париж не ездят, но да, — Соболев обувается в блестящие лаком ботинки, накидывает пальто и поправляет волосы перед зеркалом, — не один.

Наверное, Мист должен ощущать обиду или ревность. Или злость. Но тело приятно, довольно ноет, опустошённое и уставшее, и приходит только лёгкая досада.

В пустом дворе пиликает отключенной сигнализацией чёрная Камри.

— Я думал, у тебя красный ягуар. Ну или феррари. Или крузак хотя бы, — Мист тянет слова вместе с мятной жвачкой. Огни на полупустых улицах несутся мимо сплошной нитью бус.

— Крузак тоже красный? — Соболев небрежно держит руль одной рукой, шарясь другой по радиостанциям.

Мист первый раз с ним в машине. Пахнет парфюмом Соболева, кожей, маслом, искусственным озоном — машиной. В полутьме в профиль Соболев кажется уставшим, невыспавшимся. С острыми скулами, уже пробивающейся щетиной. Длинные ресницы мелькают, когда он моргает.

— Крузак можно и чёрный, — разрешает Мист. — А вот бэха - обязательно белая. Оставь, нормальная песня.

Игги Поп стар, и даже супер стар, но иногда вполне ничего.

— Какие жёсткие рамки. Я тебя здесь высажу, — Соболев притормаживает у тротуара, щёлкает дверной замок. Заглавная М светится в добром квартале по подмёрзшему асфальту.

Мист возмущённо говорит про жадных обывателей, берегущих бензин, и понимающе затыкается, с любопытством разглядывая то ли циркуль, то ли эфемерное создание в острых серых брюках и стриженой голубой норке, вычертившее из подъезда напротив.

— Отличного взлёта, мягкой посадки, — «на таких-то мослах», подмигивает Мист. — Целоваться снова не будем?

— Не смею задерживать, — Соболев улыбается одним уголком губ и смотрит спокойно, выжидающе. От усталости и щетины видна только щетина, которая через день станет модной небритостью.

Мист неспешно открывает дверцу, сталкивается нос к носу с циркулем в серых брюках, наслаждается калейдоскопом его недоумения, равнодушия, надменности, и удаляется в рассвет.


Серия 6


— Смотрите под ноги. Арматуру, осыпи и дыры обходите.

Луч фонаря скользит по серому бетону, исписанным стенам. Рядом мелькают круги от идущих позади. Крыська спотыкается и, чертыхнувшись, ищет, за что зацепилась.

— Сколько народу здесь уже переломало кости?

— От трёхсот до восьмисот. Никто точно не знает, — в гулкой темноте шаги эхом и шорохами разносятся между стенами.

— И теперь они ходят привидениями, — шипит Илья, направляя луч себе на лицо, снизу вверх.

— Дурак, — вздрагивает Алла, Илья ржёт. У него оказывается не только тачка и необидчивый характер, но и сталкерское прошлое. Компания экскурсионщиков пополняется на ещё одного коллегу.

— Тихо. Подождите, — Мист останавливается. Крыська настороженно замирает.

— Правда, что ли? — неуверенно тянет она. Кроме Крыськи и Аллы ещё двое «туристов» - тоже стоят, молчат, ждут. Об Амбрелле, Ховринской больнице, ходят легенды.

— Нет, забыл, где поворачивать нужно, — бросает Мист, шаря по тёмным проёмам в стенах.

— Вы специально меня доводите? Я про погибших.

— Илюха не врёт, — Мист шагает в тёмный коридор, и берцы давят осыпавшееся крошево. — Кого здесь только не было, от жертвоприношений сатанистов до замученных жертв братков. Даже вон, пара самоубийц затесалась.

Круг дёргается в сторону старых запылённых ботинок у дыры балконного проёма.

— Типа сняли ботинки и, взявшись за руки, шагнули вниз? — недоверчиво переспрашивает один из «туристов», то ли Вася, то ли Коля. У Крыськи нюх на таких, как из параллельной реальности.

— Ага. Романтично, правда?

Они выходят на балкон, и Илья в одно движение забирается на парапет. Ограждение шириной в скудные сантиметров десять, по ту сторону — этажи высоты, обрывающиеся в чёрной бесконечности.

— Слезай! — нервно требует Крыська. Вася-Коля хлопают в ладоши. Почёт и дорогу ебанутым. — Слезай, а. Никит, скажи ему, а то будет восемьсот первый труп от инфаркта.

Мист только усмехается. Илюха картинно спрыгивает, телефон вибрирует сообщением. Мист открывает, долго ждёт, когда прочухавшийся экран сообразит, где у него входящие, и давится выпрыгивающим позитивом скидок.

— Что пишут? — заглядывает через плечо Алла.

Алла — девушка-виденье, появляется раз в полгода, творит херню и снова пропадает на шесть месяцев.

— Да так, ничего, холодильник задёшево. Хочешь?

Соболев не звонит уже неделю. Мист даже посмотрел сводки новостей: самолёты не падали, зомби на Париж не нападали.


Мист бросает рюкзак на бетонный пол и лампочкой Ильича крепит на опору фонарик. Пятачок тускло и точечно виден в рассеянном свете.

— Илюх! — он оборачивается и рассеянно озирается. — А где Илюха?

— Вроде за нами шёл... — Алла тоже оглядывается и кричит в пустоту заброшенного здания: — Илья-а!

Эхо зловеще отражается от стен.

— Пойдёмте обратно, чего вы стоите-то? — Крыська начинает паниковать. Вася-Коля испуганно крутят фонариками.

— А он с балкона возвращался вообще? — тихо спрашивает Мист.

— Я… я не видела, — Алла жмётся ближе. — Он…

Мист машет рукой, чтобы замолчала. В тревожной, давящей тишине чиркают по нервам шорохи, быстрые шаги, скрипы. Кажется, что даже слышны голоса.

— Пожалуйста, давайте уйдём отсюда, мне страшно, — Алла почти плачет.

— Надо найти Илью, — Крыська собирает похвальные остатки мужества.

И визжит, когда в шаге от неё с треском что-то ломается.

— Бу!


— Я вас ненавижу! Козлины! Чуть с ума от страха не сошла. Я ухожу, развлекайтесь, как хотите! — Крыська расталкивает опешивших Васю-Колю, клокочет от злости.

— Мы пошутили. Подожди, Крысь, — Мист ловит её, пытаясь выглядеть серьёзно, и снова ржёт.

— Очень смешно. Я бы над тобой посмеялась, если бы тебя так напугать. Ты со мной? — это Алле. Та мнётся. В план Аллиной ночёвки входило всё, кроме сна.

— Ну прости, Крысь. Мы не думали, что ты так отреагируешь, — с другой стороны наседает Илья.

Крыська сдаётся, дуется и капризничает, пока хватает сил и стервозности.

Вася - длиннотелый, бритый налысо йог, вчера из Индии - неторопливо выдавливает ключом круглую дырку в боку пластиковой бутылки, раскуривает, передаёт по кругу. Крыська звенит тёмными бутылками коллекционного вина. Коля мучает жалобно мяукающую флейту.

На третьем круге Мист выпадает, отползает в сторону, к стене, на развёрнутую позитивно-оранжевую пенку и олдовый трёхслойный спальник. В голове легко и радужно. Закуривает, не отпуская это ощущение. Коля снова пытает флейту, Вася треплется, Илюха пугает.

Рядом садится Крыська, видимо, уставшая злиться. Мист подталкивает к ней серый металлический портсигар раньше, чем успевает сообразить, что Крыська не курит. Она мотает головой и как признаётся:

— Марк вернулся.

И нет больше лёгкости. Её съедает тяжелый, неповоротливый свинец мыслей.

— Тоже лысый, тощий и в оранжевом халате? — Мист тушит окурок о стену, оставляя чёрную точку, стреляет бычком в окно.

— В Бушере вторую АЭС начали строить, какой халат? Ты не знал разве?

Очень хотел бы не знать. Мист молчит, Крыська чего-то выжидает.

— У меня День рождения скоро.

— Ага.

— Я всех приглашу.

— М-м.

— И… Вы же всё равно бы встретились…

— Обещаю вести себя хорошо, — Мист поворачивается к Крыське почти вплотную, в упор. В полутьме видно, как блестят её глаза, распадается на точки-пиксели лицо. Пространство между ними густеет в вязкий кисель.

— О чём болтаете? — по другую сторону плюхается Алла, расплескивает вино, ложится подбородком на плечо, дует губы и едва ли не целоваться лезет.

Я липучка, рубль штучка, ты кому меня продашь?

— Так, ни о чем. О внешней политике на Ближнем востоке, — Крыська уходит. Мист давится коллекционным Тио Пепе из Аллиного хрупкого стаканчика.

***


Утром, промёрзшие, невыспавшиеся и растерявшие сталкерский адреналин, они допивают вино под сухарики с чесноком, смываются раньше, чем могла бы заметить охрана, и бодрым шагом валят к метро.

Алла приклеивается намертво, как дешёвый пластырь.

— Я перекантуюсь у тебя до вечера? Родоки думают, что я на учебе.

Что же они думают про то, где она была ночью?

— Ему нельзя, — приходит на помощь Крыська, а оказывается, сдаёт с потрохами: — Он на учёбу едет. Да, Никит?

— Слушайся мамочку, — наставительно говорит самый живой из всех живых Илюха и смывается в сторону мягкой и тёплой кровати.

Мист с какого-то перепугу, ещё накуренный и уже пьяный — а может, и поэтому, - тащится на пары. Переспать налоговое право, пересидеть английский и на свободу с чистой совестью.

***


Сон заклинивает на промежуточной стадии, когда вместо сухой, носатой англичанки в кабинет входит-влетает Соболев. Живой, здоровый и вроде как невредимый. Аудитория на одну-две группы — это не потоковая лекция. Даже с задней парты видны бледно-розовые узкие полоски на галстуке цвета мокрого асфальта.

Соболев говорит о каких-то перестановках, шутит, не улыбаясь, дожидается, пока все перестанут смеяться, и вместо того чтобы уйти, садится за первую парту.

Апогей когнитивного диссонанса — когда Соболев остаётся и после лекции. Сидит. И Мист сидит, ждёт. Все медленно расходятся, рассасываются по ветвям коридоров.

— Давно не гостил, — Соболев в одно мгновение оказывается рядом, напротив, опирается задом и руками на парту. Смотрит невесомо, едва заметно улыбается.

— И ты решил, что если гора не идёт к Магомеду? — Мист усмехается, откидывается на стул, руки за спинку. Отклоняется назад, балансируя на двух ножках, выставляет себя. Взгляд Соболева жжётся сильнее прикосновений. Он резко отталкивается, наклоняется к Мисту, надавливает на затылок и дёргает к себе. Ножки со стуком ударяются об пол.

— Надеюсь, ты готовился.


— Раздевайся, — Соболев после алкоголя - не опьяневший, но другой. Резче, жестче, внезапнее. Он расстёгивает часы, пуговицы на манжетах, вытаскивает рубашку из брюк. И Мист раздевается под этим взглядом - вызывающим, проверяющим, обещающим все удовольствия сразу.

Отшвыривает ногой сползшие штаны и разводит руки. Давай. Соболев, ещё одетый, проводит ладонями по плечам, груди, животу и хозяином положения опускается на колени.
Миста клинит от несовместимости, от абсурдности ситуации. Что Соболев, недосягаемый Соболев - магнетическое совершенство, эфемерный образ там, за кафедрой - отсасывает ему. Трахает своим ртом, языком, губами. Мист не может кончить, потому что это всё дохрена как слишком. И потому что пьян слишком, всем сразу.

— На кровать? Или останемся здесь? Ты хоть трахался с кем-нибудь, вообще? — Мист кивает, не вникая, и ложится на спину. Не горизонтально, под углом, на брошенные друг на друга подушки.

Закидывает руки за голову, широко разводит ноги. Он и сам видит, как, приподнимаясь над животом, крепко стоит член. И от гладко выбритого паха вверх, к пупку, уходит тонкая полоса волос.

Надо было стрелку оставить, как ему и предлагали.

И улыбается. В эту игру теперь играют они двое.


Соболев держит его взглядом. Тёмным, тягучим. Пока ебёт сидящую к нему спиной Аллу. Откуда она, блядь, здесь взялась? Откуда эта блядь здесь взялась? Его член виден у неё между ног, когда она подпрыгивает и стонет. Видна тугая мошонка, мужские ноги между её, гладких и худых.

Сиськи прыгают вместе с Аллой, пока Соболев не отрывает одну руку от её широко разведённых бёдер и не сминает их, сжимая пятернёй сразу оба соска.

Мист сидит на пятках и коленях в двух шагах от трахающихся Соболева и Аллы, смотрит на них, и у Аллы почему-то лицо Кораблёвой. Как тогда, на столе, на кафедре. Кораблёва запрокидывает голову на плечо Соболева, он целует, кусает шею, мочку уха, а смотрит на него, на Миста.

Зовёт к ним. Мист, путаясь в мыслях, что для него нет там места, что ему не нравятся женщины, подползает ближе. И Соболев, отпустив грудь Аллы-Кораблёвой в красных пятнах от его пальцев, толкает её в спину, вжимая лицом в пах Миста.


— Туманов! — почему-то громко зовёт то ли Кораблёва, то ли Алла. — Туманов! — повторяет она.

— Никитос, просыпайся давай! — в бок что-то больно тыкается, Мист подскакивает, не понимая спросонья, где он, почему ещё в аудитории.

— Здесь, — говорит кто-то добрый, и Мист хрипло гаркает своё «Я!».

— Фига ты дрыхнуть, — завистливо шепчет сосед с костлявым локтем. Мист ёжится, ещё толком не проснувшись, и, полуоткрыв-полуприкрыв глаза, разглядывает свою группу.

Соболева нет и в помине.


Серия 7


— Пойдём покурим, что ли, — Кораблёва накидывает на плечи кофту, оставляя зияющий проём декольте, проворачивает ключ, отсвечивает глянцево-красным лаком на опасно длинных ногтях, запирает кабинет и цокает каблуками на запасную лестницу. Мист плетётся следом. Он бы обязательно удивился, но после четырёхчасового ожидания и двух минут позора у Серафимы на охреневание сил не остаётся.

— Чем ты ей так досадил? — Кораблёва прикуривает от прозрачной пластиковой зажигалки, встряхивает волосами и выдыхает дым ярко-красным ртом. — Я ведь с Серафимой Аркадьевной вчера разговаривала, всё нормально было. Попросила послушать моего студента, она согласилась. А тут…

Мист пожимает плечами и отмалчивается, таращась в грязное окно на полупустую стоянку и лежащий клоками снег. Вряд ли Кораблёву порадует рассказ о том, что он обозвал Серафиму старой маразматичкой и нетолерантной ханжой, забывшей, как трахаться, ещё при живом Ленине.

— Из-за тебя у меня премия накрывается, — доверительно жалуется Кораблёва. — Ректор обещал, что кураторам без хвостов дадут двойной оклад. А слово Серафимы Аркадьевны закон, сам знаешь.

Мист кивает. Он понимает Соболева — в Кораблёвой что-то есть. Незамутнённое, простое, чувственно-низменное. Мужики должны хотеть её выебать, оставить денег на новую шмотку и свалить, пока не пропели петухи.

За окном зимняя темень и сливающаяся желтизна огней.

— … домой?

— А? — переспрашивает Мист, пока до него доходит. — А, нет. У подруги день рождения.

— День рождения, — вздыхает и ворчит одновременно Кораблёва, утаптывая окурок в припорошенной серым пепельнице. — Ну иди. Учи остальное, что ли. Но шансов у тебя…


Расщедрившиеся родоки отдают на растерзание Крыськи городскую квартиру. Два уровня стекла и металла содрогаются под «Тополиный пух, жара, июль» и "ты пойми, что первый поцелуй — это не любовь" так, что даже лестничная площадка вибрирует. Мист нажимает на кнопку звонка без особой надежды и отступает. Дверь тут же распахивается во всю ширь, сметая волнами музыки и топота, как от стада слонов.

— Здаров! — у Васи глаза цвета сиреневого тумана. Он перетекает ближе, протягивая обе руки. Мист недоумённо таращится и по привычке жмёт правую.

— Это тоже из Индии? — кивает он на радужный растаманский берет, опасно свесившийся с лысой макушки.

Вася скашивает глаза сначала к носу, потом в сторону, пытаясь разглядеть, о чём говорит Мист, и трясёт головой. Берет падает.

— Не, это… откуда-то, — Вася ржёт и удавом складывается до пола, пытаясь подобрать. Мист помогает ему, но Вася машет рукой: — Забирай. Дарю. Ты же будешь хорошо с ним обращаться?

Мист обещает, что хорошо, и Вася-удав удовлетворённо уползает в коридор. Мист крутит берет на указательном пальце, смотрит на мелькающие круги и с трудом напяливает на хвост из дред.


Откуда-то из-за угла вываливается Крыська-невеста.

— Пришё-ол! Где ты был? — удушает объятьями и сладким цветочным запахом.

— С днюхой тебя. Желаю счастья в личной жизни, Пух, — Мист суёт ей коробку в бумаге с шариками, приглядывается и понимает, что не невеста. Белая, прозрачная, ажурная. Наверняка в чулках с широкой резинкой и завитушками. Он опускает руку, проверяя, и Крыська возмущённо шлёпает по пальцам.

— Прекрати! Ты вообще гей, нечего меня лапать. Будешь со мной спать сегодня? — без перехода спрашивает Крыська, виснет на шее, выпячивает губы вперёд и дышит на Миста трофейным забугорным вискарём. — Охранять мой сон. Будешь, а?

— Буду, буду, — обещает Мист, Крыська отцепляется, прогибаясь в спине, и грозит пальцем.

— Смотри мне, ты обещал, — приваливается снова и громко шепчет в ухо: — Тут Алка с новым мальчиком. Ну, с Колькой, помнишь его? Но мне кажется, он не мальчик. То есть, мальчик, конечно, но не по девочкам. Он твой телефон спрашивал, имей в виду!

— Я учту, — соглашается Мист. Крыська подмигивает и снова исчезает за поворотом.

Короткое платье невесты задирается с одного боку и ткань краями разреза цепляется за ажурную резинку чулок. Задолбавшимся секьюрити нервно следит за ней Илья.

Мимо проходит девушка-виденье Алла. Видит Миста, кивает и гордо вскидывает голову, проплывая дальше. Смотри и жалей, что потерял! Мист смотрит и не жалеет.

Мелькает Марк, пересекается с ним взглядом и отводит глаза, как от пустого места. Рядом, в обнимку, прижимается длинноволосая русалка. Смеётся, показывая белые зубы, и поглаживает по плечу. Стой смирно, сноровистая лошадка.

Мист поднимается наверх через десятки рукопожатий, поцелуев губной помадой, стаканы и бокалы с шампанским, вином, пивом, вискарём и намешанным не разберёшь чем. Через чужие «как дела» и свои «лучше всех». С каждой ступенькой становится невесомо и тошно. Проталкивается через обнимающиеся парочки, упавшие куски бутербродов, бутылки, салфетки, очистки, чудом замечает сбежавшую черепаху Саманту, подбирает, нажимает на дверную ручку. И заходит в Крыськину комнату.

На полу — мягкий ковёр с длинным трубчатым ворсом. Кровать-аэродром и здоровая, перевязанная алым бантом дура белого медведя по центру. Напротив — минималистично-белая стена с яркими пятнами вкривь и вкось развешенных картин юных авангардистов, найденных Крыськой не пойми где. Красочная мазня, линии и брызги.

А вокруг сиреневые шторы, сиреневые разводы на потолке, сиреневые обои. И алтарь их дружбы над сиреневым же блестящим столом с батареей флаконов.

Крыська совсем маленькая с круглым животом вперёд, в сарафане и сандалетах; они на горке зимой, чёрно-белые, закутанные, замотанные, в пальто и валенках. В школе за партой, сложив руки перед собой: Крыська – с бантами, он — в рубашке и жестким воротником-стойкой вокруг цыплячьей шеи. На утреннике, на «ёлке», на море, у дверей музыкальной школы, в библиотеке, дома, на детской площадке, на колесе обозрения, американских горках, у памятника Пушкину, Ленину. В Питере, Калининграде, Ярославле, Владимире, Угличе, Екатеринбурге. В аэропорту перед отлётом Крыськи в Лондон, Тайланд, Индонезию, Испанию, Мексику, Турцию, Италию, Китай.

Везде довольная улыбающаяся Крыська - девчонка, подросток, девушка - и верные рыцари круглого стола по обеим сторонам от неё — Мист и Марк. Вечные провожающие и встречающие. Мист — потому что ну какие ему Канары. Марк — потому что в Суворовском училище тоже Канары не предусмотрены.

Три закадычных друга. Два злейших врага.

Мист отрывает фотографию, где они все вместе. Ощутимо похожие друг на друга Крыська и Марк и он с грязной щекой и разбитой губой. Отрывает от обоев, и на стене остаётся белый неровный кусок бумаги. Ложится со снимком на кровать, сбрасывает белого медведя, кладёт Саманту на грудь, шарит по карманам, закуривает.

Черепаха недоверчиво смотрит на него блестящими бусинами и по инерции куда-то гребёт. За дверью ритмично ухают Руки вверх и вечная молодость.

Телефон пугает внезапным оживлением. Мист вытаскивает его из кармана, проводит пальцем по экрану, выдыхает дым и здоровается:

— Привет, мам. Да, всё хорошо… Ага, поздравил… У неё, да… Нет, я сдал… Мало ли, что Крыськина тётка говорит… Ладно, я не буду называть её Крыськой… Ты больше слушай. Сегодня сдал… Говорю же, всё нормально, допустили… Я знаю, что папа мечтал… Мам!.. Я учусь. Я стараюсь, да… Вам что-нибудь нужно?.. Но ты же знаешь, что и за два года после инсульта не все восстанавливаются. Значит, надо ещё время. Я постараюсь прислать денег… Нет, не в ущерб учебе… Хорошо… Меня зовут, мам. Ага, и я тебя.

Блядство.

Мист убирает телефон и пялится в потолок цвета сиреневенького бесперспективняка.

— Занято? А, вот ты где, оказывается, — в дверь просовывается Коля. Мист приподнимается на подушке, кивает и ложится обратно. Тогда, ползая по Ховринской больнице, он не сильно его разглядывал, да и темно было. После слов Крыськи рассматривать получается невольно. Коля приземистый, невысокий, плотный, темноволосый. Сбитая кровь с молоком.

— Тебя там внизу ищут.

— Крыська?

— Ага. Почему ты её так называешь?

Да ладно, ищет ли? Мист медленно усмехается и протягивает руку.

— Подняться не поможешь? — Коля ведётся, обхватывает его ладонь и Мист резко дёргает на себя. Коля падает на кровать, на него, они дерутся и хохочут, сбивая в бугры идеальную поверхность сиреневого аэродрома. Зависают, застревают на точках соприкосновений, друг на друге. Мист сдвигает ногу, вклиниваясь между Колиных, трёт уже заметный стояк, не отпускает взглядом.

— Кристин… — вечер открытых дверей продолжается. Мист удерживает попытавшегося слететь Колю, опирается на локоть и выжидающе смотрит на Марка. — Ты… Вот ты сука! А ну-ка, слез с её кровати!

— А может, лучше ты, третьим? — облизывается Мист в лучших традициях дерьмового порно. Марк покрывается пятнами, сжимает кулаки, бросается вперёд.

Коля всё-таки слетает. Недобрал крови и молока малец. Даёт Мисту фору: скатиться, встать, выставить блок и отскочить.

— Тварь пидорасная, — Марк тяжело дышит, кто-то визжит на заднем фоне. Мист уворачивается. Ему не победить, Марк всегда был сильнее. — Ещё и на Кристининой кровати!

— Скажи спасибо, что не на твоей, — подначивает Мист. Белый медведь летит вперёд, что-то рушится, бьётся, падает картина. В спальню врываются миротворцы, и Марк бессильно машет кулаками, зажатый в неравнодушных руках.

— Чтоб вы все сдохли, хуесосы, — кричит он. Мист отнекивается от помощи, отворачивается, прячется в смежной с комнатой ванной. Включает воду, чтобы не слышать возбуждённого обсасывания драки и слабеющих ругательств Марка. На скуле ссадина и ноет бок.

Он разглядывает себя в зеркале, пока не заходит Крыська. Садится на край ванны и печально разглядывает Миста. Виски повышает уровень её эмпатии и желания спасти этот мир.

— Вы никогда не помиритесь?

— Да мы и не ссорились, — пожимает плечами Мист. Таращиться на себя надоедает. Он умывается, промокает полотенцем лицо, и Крыська, очнувшись, лезет за аптечкой.

— Только в одном городе не можете находиться. С чего Марк так на тебя злится?

— Может, он латентный гей? — Мист шипит от Крыськиных прикосновений. Та грустно улыбается.

— Это был бы интересный поворот. Оставайся, куда ты пойдёшь?

— Завалюсь в клубешник, сниму парочку мальчиков, натрахаюсь до изнеможения, и утром буду, как огурчик.

— Тогда удачной тебе охоты. Возвращайся, если что.

— Обязательно, — Мист целует её в щёку и под прицелом десятков заинтересованных глаз сваливает из гостеприимного дома.

***


Мист не знает, на что надеется. Ярость и невыплеснувшийся адреналин адским коктейлем жгут вены. В нём кипит дурная, злая энергия, и он затыкает себя, как колбу с напалмом, тащит туда, где его обезвредят, чтобы не спалить всё вокруг нахрен.

Миста выносит к выходу на правую сторону, в подземный переход и по тротуару вдоль половины квартала. Мимо подсвеченных витрин с чёрными манекенами и разноцветьем детских игрушек.

Соболева может не быть дома.

Соболев может быть не один.

Он докуривает, затаптывает. Мимо проходит дамочка, демонстративно не обращает на него внимания. Мист провожает исподлобья, поправляет съехавшую лямку рюкзака, заслоняет собой домофон, набирает номер.

Соболев отвечает после четвёртой или пятой трели. Мист молчит и поворачивается к камере. Соболев тоже молчит. Дверь пищит, принимая его внутрь.

Соболев уже ждёт на коврике у собственной квартиры. Значит, томного вечера не предвидится.

— Что-то случилось?

В майке, домашних штанах. Тапочках, блядь. Кто бы видел.

Мист мотает головой. Улыбается-усмехается.

— Соскучился.

Соболев приподнимает брови в удивлении.

— Что за бред, Туманов? — Надо же, даже фамилию помнит. — Зачем ты пришёл?

— Правда соскучился, — Мист, всё улыбаясь, пытается ухватить Соболева за затылок, за грудки. Дёргает на себя, клюёт нелепым поцелуем. Соболев зло выворачивается. Мист и не собирается с ним целоваться. Не на лестничной же площадке, прости Господи, в первый раз-то.

Это какая-то глупая игра, на которую Соболев повёлся, и теперь Мист его каждый раз провоцирует, доводя до каления.

Плохо прикрытая дверь проваливается внутрь и они вместе с ней. Соболев усмехается — долго, протяжно; вскидывает голову, приглядывается. Мист отзеркаливает, снимает шарф, куртку, ботинки. Он ещё чувствует морозный, холодный запах от одежды. Соболев пахнет парфюмом, мужчиной, домом.

— Мне некогда и я тебя не звал.

Миста тянет скривиться и передразнить Соболева, но благоразумно сдерживается.

— Я тихо, тсс, — он прижимает палец к губам и шипит в него. — Ты даже не заметишь.

И кивает, подтверждая свои слова. Соболев качает головой, отступает на шаг, возвращается в комнату.

— Выгонять не буду, но времени на тебя нет. Хочешь, расти здесь, где выход знаешь. Будешь мешать, пойдёшь вон.

Мист облокачивается плечом о косяк, останавливается в дверном проёме, засунув руки в карманы штанов, и смотрит. Ну, сразу не прогнал, есть шанс пустить корни. Сосредоточенное лицо Соболева освещает синим горящий экран ноута. Вокруг ворох бумаг: по стопкам, россыпью, с карандашными пометками, подсчетами, наброски, перевёрнутые вверх обложками книжки-кодексы.

— Трудное дело? — Мист прекращает дурачиться, отталкивается, подходит ближе, садится у ног Соболева и залипает. На том, как быстро двигаются пальцы по клавиатуре, с клацаньем набирая текст, как сменяются картинки на экране, как он быстро ищет, выделяет, копирует, как задумывается, глядя в сторону и ничего не видя, и печатает дальше, обгоняя мыслями слова.

Соболев ворошит стопку бумаг, перебирает, и Мист невзначай легко гладит одними подушечками его щиколотку. Ему хотелось бы опрокинуть на пол ноут, бросить веером бесконечные листки, сжать подбородок Соболева — до боли, до красных отпечатков — и обратить внимание на себя.

Но — сдерживается.

Соболев поднимает голову, странно смотрит на него, молча возвращается к работе. Мист смелеет. Со щиколотки поднимается до крепких мужских икр, обхватывает, разминает. Мягкая ткань штанов послушно растягивается, позволяя пролезать руке выше.

— Давай помассирую тебе плечи, — тихо предлагает Мист. Соболев игнорирует или делает вид, и Мист пересаживается ему за спину, втискивается между спинкой дивана и ним, сдвигая его вперёд.

Он мнёт плечи пальцами, гладит, режет-растирает ребром ладони. Спускается ниже, проводит вдоль позвоночника, обрисовывая его с обеих сторон, и Соболев всё-таки прогибается. Мист улыбается, забывая о своих сомнениях, дотрагивается губами до шеи, втягивает мочку уха, сжимает руками бока, обхватывает, обнимает. Лезет под футболку, водит ладонями по тёплой гладкой коже, трёт, щиплет соски, расправляет пальцы в коротких волосах на груди.

От массажа ничего не остаётся, только чистое предложение себя. Соболев изворачивается, долго, непонятно смотрит и тянет на колени. Мист послушно перебирается.


Соболев стискивает пальцами кожу, рывками стаскивает одежду, царапает короткими ногтями, но не кусает, не оставляет следов.

— Презерватив возьми, — кивает в сторону спальни. Мист скачет к рюкзаку в одной штанине — куда ближе. Опускается на колени, разрывает фольгу, надевает на член Соболева и раскатывает губами. Соболев дёргает его вверх, разворачивает спиной к себе, разводит руками ягодицы, широко, болезненно от натяжения; давит большими пальцами внутрь.

— Надо же, сам пришёл, — говорит он непонятно к чему и резко опускает на свой член. Мист впивается ногтями в его руки, выветрившийся алкогольный дурман не заглушает резкое, саднящее проникновение.

— Полегче, не резиновый же.

Соболев только сбрасывает его пальцы, сжимает бёдра и вбивается сам. Мист глухо стонет и дрочит себе, поглаживая мошонку другой рукой. Удовольствие утопающих — дело рук самих утопающих.

Соболев быстрый, резкий, грубый. Он не похож на того, кто давно не трахался — не жадный, не голодный. И это злит. Он недовольный, он проверяет, берёт, что предлагают, что само пришло в руки.

Долго и нудно в одном темпе трахает Миста, пока тот не заводит руку ниже и не начинает гладить Соболева вместе с собой. Потирает основание члена, выскальзывающее из него, помогает, и их обоих накрывает вымученным оргазмом.


— Мне ещё работать нужно, — Соболев одевается, то ли расчесывает, то ли взъерошивает волосы пятернёй. Вскользь смотрит на Миста. Золушка приехала на бал без приглашения. Золушку отымели и самое время сматываться, пока принц не понял, что никакая она не знатная особа. Потому что принцы имеют золушек только в фильмах. А в жизни они их даже не замечают.

От выпитого, драки, секса и слишком длинного дня остаётся только спокойная, выверенная злость. Мист собирает вещи, неторопливо одевается и натыкается на сумку с выпирающими купюрами. Отворачивается, поворачивается, проверяя — не показалось ли, и удивлённо тычет пальцем:

— У тебя снова девяностые? Деньги в чулках хранишь?

— А? Ну да. Как в том анекдоте, когда одна сторона занесла сто косарей, а другая сто двадцать. Судья подумала, решила вернуть двадцать и судить по справедливости.

— Значит, не брезгуешь взятками?

— С чего бы? — Соболев не отрывается от экрана, и полумрак накладывает странные тени на его лицо. — Моральные нормы, принципы — это способ обезопасить себя. Ни убий, не укради, не чревоугодничай. Это не для других, для своего же блага, чтобы не попасть под строгач или не умереть от рака или диабета.

— Не возжелай ближнего своего?

Соболев кивает и наконец смотрит на Миста.

— Туда же. Если не хочешь, чтобы тебе проломили череп в подъезде. И если взятки или не важно, какие ещё способы, позволяют мне получить желаемое, почему я должен от них отказываться? Младенцев я, конечно, убивать не буду. Но остальное…

Мысль приходит неожиданно. Безбашенная и безумная. Когда бьёт двенадцать, золушки теряют туфли и головы.

— Тогда для тебя не составит труда поговорить с Серафимой Аркадьевной.

— Даже так? — весело изумляется Соболев, откидывается на диван, заводит руки за голову. — И что же ты хочешь? Зачёт, пятёрку автоматом? Всё вместе с правом не посещать лекции?

— Только пересдачу. Пусть выслушает меня и поставит по справедливости.

— Надо же, какой честный, — восхищается Соболев. Мист тоже не предполагал в себе такого благородства. Соболев молчит. Встаёт, в полной тишине подходит к сумке с деньгами и наугад достаёт несколько купюр. — Конечно, не составит. Но я предпочитаю эквивалентные способы расплаты. Держи. Не знаю, сколько здесь и сколько сейчас берут за подобные услуги, но, думаю, тебе хватит.

Миста обдаёт холодом.

— Что?

— Когда я прошу что-то для моих клиентов, я делаю это не потому, что трахаюсь с ними. Даже когда я трахаюсь с ними. А за продажный секс предпочитаю платить наличными.

— Погоди, ты же сам сказал…

— Я сказал, что если клиенты и ебут меня, то только в мозг. А до этого времени единственное ценное в тебе было то, что ты этого не делал. Жаль, что всё когда-нибудь заканчивается. Свободен.

Мист ошалело улыбается и шепчет одними губами: «Сука». Спасибо Соболеву, злость тоже уходит, остаётся что-то выжженное, неправильно-весёлое и бесшабашное. Такое, с которым творят хуйню и влипают в неприятности.

Он всё-таки пускает веером тысячные бумажки. И, закуривая в подъезде, думает, не зря ли это сделал. Метро закрыто, на такси денег нет. И если с Соболевым всё закончилось, какая уже разница, что тот будет о нём думать.

На улице стыло, тёмно и погано, как и во всём, навалившемся за один день. Мист поправляет рюкзак и выходит на дорогу, поднимая руку большим пальцем вверх.


Серия 8


Коля с Ильёй мнутся у витрины с попкорном, разливной колой и россыпью чипсов-орешков в цветастых упаковках.

— Значит, ты теперь с Колей? — Крыська открывает пудреницу, взбивает пальцами волосы и встряхивает головой, поправляя челку. Смотрит в маленькое зеркало исподлобья. На пластиковом столе в фойе кинотеатра веером разложена реклама фильмов.

— А ты с Илюхой? — Мист перебирает флаеры. — Зацени, — поворачивает к ней. На пол-листа растянулись ноги роковой женщины в чулках и красных туфлях и мужик, придавленный каблуком.

— Скорее, постель не повод для знакомства, — Крыська показывает большой палец.

— Илюха не очень с этим согласен.

— Вы, мужики, вообще странные. То о сексе без обязательств мечтаете, то готовы в ЗАГС тащить, прежде чем намекнуть на постель. И ты не ответил.

— А что я? У меня знакомство не повод для постели, — Мист откидывается назад и заводит руки за спинку стула.

— Врёшь, — убеждённо говорит Крыська. — Вы же везде вместе.

Мист поднимает брови, мотает головой, изображая невинность, и сбивается. Мимо стены с кусками зеркал, косо изображающих название англоязычной синема, проходит тот самый Циркуль. В подвёрнутых до щиколотки светлых джинсах, небрежно расстёгнутом пиджаке с закатанными рукавами и — даже отсюда видно — красных мокасинах. Сезон весна-лето в досрочном дефиле. И мужик с ним.

— Не, не вру, — Циркуль сворачивает на лестницу, и Мист переводит взгляд на Крыську. — Удивительное рядом.

У них с Колей самое странное "вместе" из возможных. Мист не знает, как назвать их общение. Слишком дружба? Недороман? Коля таскает его по выставкам, кино и музеям, словно Мист не студент из Королёва, а приехавшая погостить тётка из Воронежа. Порывается познакомить с родителями и пишет неловкие сообщения на ночь.

Коля с Илюхой возвращаются, сгружают на стол бутылки, шуршащие пакеты, прозрачные стаканчики и трубочки. Коля ловит взгляд Миста и едва заметно улыбается.

Мисту приспичивает, когда главный герой летит на мотоцикле над крышами прямиком в ровную гладь бассейна. Он протискивается и извиняется через полряда задетых коленей и отдавленных ног, сбегает по пологим ступеням вниз к плотной портьере, за которой прячется дверь. Слепо моргает в освещённом вестибюле и меньше всего ожидает встретить в туалете Циркуля.

Мист косится на него, проходит мимо. И от толчка в спину летит грудью на дверь кабинки из матового стекла.

— Ебанулся?

— Послушай, ты. Лучше забудь о Соболеве, — без предисловий начинает Циркуль. — Он с такими, как ты, никаких дел не имеет, только трахает, когда ему становится скучно. Но это ненадолго, так что не обольщайся.

— А с кем он имеет дело, с тобой, что ли?

— Представь себе.

Мист не выдерживает и ржёт, запрокидывая голову. Надежнее поделить шкуру неубитого медведя, чем Соболева.

— Он мой, слышишь? Мой!

— А ему ты не забыл об этом сказать?

Циркуль встряхивает его за грудки и толкает к стене.

— Отвали от него, пока цел, понял?

Он встряхивает руки, будто испачкался об Миста, и уходит. Мист выпрямляется, шарит по карманам, ища сигареты, и глубоко затягивается. Вот придурок. Лучше следил бы за своим Соболевым. Только затихать стало.

***


Сигнальная сирена орёт во сне, а потом телефон — наяву. Комп гоняет песни по кругу, как заевшая пластинка — от тяжёлых ударов и скрежета металла режет желудок. Рядом кто-то пихается, жмётся ближе и жарко дышит в шею. Мист нашаривает телефон, с трудом вглядывается в расплывающиеся буквы и хрипло здоровается:

— Привет, — голос, словно связки натирали наждачкой. Мист стряхивает чужую голову с предплечья, лапищу с груди и ногу с живота. Заглядывает под покрывало и с интересом разглядывает по-утреннему полувставший член. А заодно, откинув одеяло, и того, кто спит рядом. Вид средненький, но сойдёт.

— Разбудил? Я не вовремя?

— Ну, не то чтобы…

Мист вылезает из кровати, выключает надрывающиеся колонки, спотыкается о тёмные пивные бутылки, ищет воду. Открывает окно, переваливается через подоконник и ложится лицом в снег. Хорошо!

Трубка продолжает невнятно говорить Колиным голосом.

— Что?

— Как ты относишься к сноуборду, спрашиваю?

Мист смотрит на отпечаток лица в снегу на карнизе.

— Не знаю, как к борду, а к сноу крайне положительно.

— Тогда я заеду за тобой через час. Сможешь на выходные вырваться?

Мист смеётся и стонет от головной боли. Пока Коля примерным мальчиком спит в своей кровати, он просирает вторую неделю по клубам, кабакам и общажным попойкам, прощаясь со студенческим билетом. Билет давно простился бы с ним первым, но тогда возникнут проблемы на вахте.

Вряд ли выходные что-то изменят.

— Заезжай, да. А, погоди, погоди! Воды захвати. Литр. — Он поднимает бутылку, читает, что они вчера пили, ужасается. Замечает валяющиеся под кроватью использованные презервативы, надорванные квадраты сверкающей чёрным фольги и лужицу спермы между ними. Какая поразительная предусмотрительность. — Или лучше два.

***


Мист закидывает спортивную сумку на заднее сиденье, хлопает дверью, лениво пристёгивается и сонно смотрит на Колю.

— Привет, — тот улыбается и сжимает пальцы. На глазах у всей общаги не нацелуешься. — Если пробок не будет, часа через два доедем.

Мист кисло растягивает губы в ответ, низко накидывает капюшон и щурится от яркого солнца.

— Разбудишь?

— Конечно.

Коля светится лицом, глазами. Мягко трогается и включает радио тихо-тихо, чтобы не мешать.


На въезде в Яхрому Коля будит его, протягивает стаканчик с кофе из МакАвто.

— Прекрати, — Мист отгораживается рукой.

— Что прекратить?

— Так смотреть на меня.

— Как? — Коля убирает его руку и снова улыбается.

— Так.

— Так? — Коля щекочет его и Мист отбрыкивается. — Так? Так?

Коля целует его, щелкает блокиратором.

— Пойдём знакомиться?

От невысоких построек с горящими гирляндами уходят вниз укатанные снежные горки и провода подъёмника. На вершине уже стоят Колины друзья в одежде позитивных цветов, словно с рекламы экипировки для сноуборда. Даже доски такие же — кислотные, в летящих иероглифах. Мист жмёт всем руки и никого не запоминает, различая их только по расцветке. Розовая, фиолетовый, зелёный, синий и девушка синего. Трое парней и две девчонки.

Одна из них чем-то напоминает Крыську и оказывается таким же непродвинутым пользователем, как и Мист. Они вместе собирают все ухабы и трамплины, ржут над остальными, над заботливым парнем этой девушки и заодно над Колькой. Болтают ногами на подъемнике и смываются отогреваться в бистро.

— А ты давно с Колей знаком? Я тебя раньше не видела, — девушка, похожая на Крыську, режет блин на мелкие куски, и сгущёнка расползается по всей тарелке.

— Не, не очень. Я вообще не знал, что он увлекается сноубордом, — Мист держит в ладонях кружку с горяченным чаем и нюхает заледеневшим носом травяной пар.

— Это ты ещё не знаешь, что вечером будет, — Коля появляется из ниоткуда, прячет под усмешкой напряженность и внимательно смотрит на Миста. Шутит, что ли? Где Мист, а где девочки.

Вечером любители экстрима собираются на продвинутой трассе и показывают номера. Мист в редкой толпе зрителей, растянувшейся вдоль всего спуска, провожает каждого криками, свистом и аплодисментами. Это не как в фильме — без крутых переворотов в воздухе на выпрямленных ногах, вокруг головы и прочих штучек профессиональных спортсменов, но всё равно впечатляет. Мист в унисон с девушкой, похожей на Крыську, орёт, чтобы «Коля давал», и Коля подпрыгивает вместе с доской на трамплинах то спиной, то лицом, приседает, поднимается. В общем, даёт.

— Тебе понравилось? — Ужин и глинтвейн размаривают. Мист вливается в общую болтовню, чокается айришами и без разноцветных курток всех путает.

— Очень. Особенно, когда ты рухнул в сугроб под конец доской кверху, — подначивает Мист.

Коля рычит.

Он ловит Миста на выходе из туалета, заталкивает обратно в кабинку и горячечно целует в щёки, нос, губы — куда попадает.

— Завтра ещё на тюбинге покатаемся или на каток можно.

— Да мне и так нормально, не парься, — Мист мягко ловит его лицо в ладони и целуется нормально, непривычно долго и влажно. Коля то отвечает, как срывается с горы, то застывает испуганным сурикатом. — Ну что, пойдём?

Мист прижимается лбом к его лбу и гладит скулы большими пальцами.

— Не хочется тебя отпускать, — Коля обхватывает его запястья и смотрит глаза в глаза, близко-близко.

— Так я вроде и не исчезаю.

— Надеюсь.

Мист отстраняется первым, выходит из кабинки, оглядывается и машет Коле, что путь свободен.

***


В гостиничном номере прохладно и пахнет синтетическим средством для мытья. Они кое-как устраиваются на четырёх одноместных койках, стучат в стену и сочувствуют пятому, отправленному ночевать с девчонками.

— Евнух! Е-евнух.

— Надо было меня туда поселить, — шепчет Мист, запихивая сумку с вещами под кровать. — Или тебя. Было бы намного безопасней, чем одного из них.

Коля мотает головой, делает страшные глаза и прижимает палец к губам. Он спит в двух шагах, на соседней кровати, их вряд ли кто-то видит и уж точно никто не слышит. Мист поднимает брови и понятливо кивает. Чего же тут непонятного. Он лет в семнадцать уже всё это проходил: с тайными переглядываниями, запарой на тему «что скажут друзья» и потеющими подмышками от одного лишь взгляда на привлекательного парня.

Только сейчас ему двадцать два, всё это пройдено и второй раз совершенно неинтересно. Но здесь не его жизнь, и если Коля хочет играть в натурала и целоваться по туалетам — это его выбор.

Утром они сонно слоняются по номеру, небритые и полуголые, чистят зубы, кто-то моется, Мист подмигивает Коле и косит глазами на одного из парней с рельефным, загорелым торсом. Коля щурится и показывает кулак. Мист беззвучно смеётся.

Отбитые на сноуборде бока мстительно напоминают о себе при падении с тюбинга, но кататься на нём оказывается гораздо веселее. Они дружат парами и друг против друга, сталкиваются, атакуют, выпирают с трассы, пока инструкторы, взрывая снег, не подъезжают с пронзительным свистком.

Вечером все вяло собираются по машинам, перебрасываются короткими фразами. Рассказывают, шутят, договариваются о новой встрече. Мист обнимается со всеми подряд, целует девушек в холодные, румяные от мороза щеки и обещает, что как только, так сразу.


— Спасибо, было здорово. У тебя хорошая компания.

Коля заводит машину, дожидается, когда выедут остальные и, не глядя на Миста, нерешительно спрашивает:

— Ты очень торопишься?

— Да нет, — в машине тепло и не хочется выходить. У Коли поюзанная Субару, но со всеми приблудами: подогрев сиденья, кондиционер, жаркая печка и хорошая магнитола.

— У меня в Дмитрове дом остался от бабки. Здесь недалеко, километров десять. Я там был недавно, если нормально протопить, то не замёрзнем. Ты как?

Мист поворачивается к Коле — волнующемуся, ждущему ответа, и наверняка не только ответа — и едва сдерживает рвущуюся усмешку. Коля обхаживает его, как барышню, разве что цветы не дарит. Неужели он думает, что Мист потребует сначала предложение руки и сердца?

Руки и перца, скорее.

— Вези давай в свой Дмитров. Посмотрим на твоё наследство.

***


Коля радостно суетится, топит печь на кухне, пускает горячую воду по батареям, что-то режет, кромсает, заправляет, ставит на стол. Мисту надоедает, он ловит его за руку, тянет на себя и падает вместе с ним на высокую, скрипучую кровать.

— Передохни, — Коля напрягается и тут же лезет целоваться.

— Я как тебя увидел, всё хотел узнать, каково это, с такой штукой, — говорит он, трогая кольцо подушечкой большого пальца. Мист машинально облизывает губы.

— Ну как, узнал? — Коля важно кивает. Мист зачесывает ему назад падающие на лоб пряди, пропуская волосы между пальцев. — А ты, значит, завидный жених? Квартира в Москве, дом в Дмитрове. Машина опять же. Что ещё?

— Да я как-то не спешу жениться, — Коля лежит сверху. Непривычной, странной тяжестью незнакомого тела.

— Так и я не гожусь в невесты.

— Никит, я… — Коля меняется в лице, Мист шепчет «тш-ш» и снова тянет его к себе. Коля целуется так, что становится жарко, гладит через одежду грудь, бока, сжимает плечи, нерешительно касается дредов.

Мист выползает из-под него, садится напротив, снимает через голову худи, футболку. Кулоны бряцают, падая на грудь.

— Ну, останешься там или всё же пойдёшь ко мне? — Мист кладёт руку ему на затылок, залезает под кофту, гладит подрагивающий живот, сжимает пах и кладёт его ладонь на свой. Коля осторожно проводит по выпирающему члену пальцами. Мист кусает его за нижнюю губу, оттягивает. Расстёгивает штаны и, почти не отрываясь, спихивает их на пол, помогает раздеться Коле.

— Не пригорит?

— Разве что я, — Мист соблазняет, не задумываясь. Гладит, играясь, Колины бёдра, задевает мошонку, касается тыльной стороной ладони подрагивающего члена. Коля стонет, подаётся вперёд всем телом. Мист удерживает его, обнимает одной рукой и быстро, жёстко двигает другой, оголяя головку.

Коля как-то низко и жалобно подвывает, хнычет и, сотрясаясь от оргазма, кончает, утыкается влажными от слюны губами в шею Миста. Тот убирает волосы со лба, успокаивающе, легко целует в висок, макушку.

Отодвигается и, глядя в глаза ошалевшему, ошарашенному Коле, демонстративно облизывает пальцы. Прижимает их к Колиному рту, тот машинально проводит по ним языком.

Мист сжимает его ладонь на своём члене, но Коля, будто опомнившись, отдёргивает руку.

— Никит, Никит, подожди. Я ещё, ну, не спал с парнями. То есть я когда-то встречался… Вернее, пытался встречаться, но мне тогда лет-то было… И я думал, что всё. А тут ты. Мне крышу напрочь снесло. Ты такой охуенный был там, в заброшенном здании. И потом тоже.

Коля замолкает. Мист трёт ладонями лицо и надевает футболку обратно. Крыська со своей фразой о не-мальчике, уверенные ухаживания Коли — всё это сбило его с толку. А мальчик оказался принцессой, только не той, на которую рассчитывал Мист.

— Не обижайся, а, — тянет Коля совсем жалобно, и Мист устало гладит его по взъерошенным волосам.

— Ладно. Тогда ты подожди тут, я сейчас.

Он плетётся в холодный, стылый туалет в коридоре, быстро дрочит над дыркой в полу, пока не продрог окончательно.

Коля виновато выставляет на стол бутылку домашней настойки и они сидят на скамейке перед печкой, глядя на пляшущий в устье огонь. Коля первым вспоминает что-то нелепое и смешное, связанное с детством, с Дмитровом, с бабкой, Мист рассказывает в ответ. Невольно повисшее напряжение отпускает, уже за полночь они заваливаются в холодную, пахнущую сыростью кровать, и Коля тесно прижимается к Мисту.

***


В Москве Коля едет в универ, и Мист, глядя на знакомые переулки, решает поностальгировать:

— Высади меня здесь.

— На учёбу всё-таки?

— Типа того.

Попрощаться, простить и забыть. Облобызать портрет Соболева на доске преподавателей, плюнуть в лицо Серафимы. Или наоборот. Как пойдёт.

Коля сжимает пальцами его ладонь на прощание, гладит, смотрит в глаза, говорит, что уже скучает, и Мист нерешительно высвобождает руку.

Здоровается с курящими одногруппниками, скукожившимися в одних свитерах на крыльце, стреляет сигарету и охает от уверенного шлепка по пальцам.

— Туманов! — припорошенная снегом, в короткой норковой шубе наступает Кораблёва. — Ты где пропадал?

— Болел, — отмазывается Мист первым, что пришло в голову.

— А справка где?

— Э-э… Без справки? Так сильно болел, что до врача не дошёл.

Кораблёва поджимает губы, хватает его за плечо и тащит ко входу.

— Пока ты тут болел без справки, Серафима Аркадьевна уже несколько раз тебя искала. — Мист от удивления стопорится и Кораблёва его подгоняет: — Давай скорее. И не подведи меня!

В голове вата серого тумана и отголоски мыслей. Административного права там ни по каким сусекам не наскрести. Мист поднимается на третий этаж, стучится в аудиторию, сдавленно здоровается, машинально сгребает дреды в кичку, перевязывая друг другом. Серафима в серой вязаной шали величественна и неприступна.

— Садись, Туманов. Тяни билет, рассказывай.

— Сразу?

— Ну, уж за столько пересдач ты должен был всё выучить, — на её бледных, подкрашенных давлением фиолетовых губах мелькает усмешка. Мист тупо смотрит на белые листочки, пасьянсом разложенные на столе, тянет из середины. Боженька, сделай так, чтобы я знал хоть слова из вопросов.

— У тебя же отец адвокат, да?

— Да, — Мист поднимает голову и смотрит на неё с недоумением.

— В одиннадцатой коллегии, я помню, — кивает Серафима. — Он до сих пор там работает?

— У него инсульт был два года назад. Теперь ложку с трудом держит, — сухо отвечает Мист и утыкается взглядом в билет.

— О. Интересный был мужчина и неплохой специалист. Мои соболезнования. Особенно твоей матери, нелегко ей с вами двумя, — сочувствует Серафима, и Мисту кажется, что для неё он такой же полуовощ, как и отец. — Значит, ты по его стопам пошёл?

— Надеюсь, — слабо улыбается Мист и протягивает ей бумажку. — Давайте начнём.

Ответы всплывают сами, как надиктованные. Он отчаянно плавает в дополнительных вопросах и, не задумываясь, шпарит то, что было в обязательных.

Серафима стучит карандашом по столу. Мист ждёт, скрестив указательный и средний пальцы.

— Ладно, Туманов, — наконец говорит Серафима, — вроде что-то знаешь. Но толку из тебя не выйдет, если хорошенько не задумаешься над собой.

Мист с готовностью обещает, что с понедельника, завтрашнего дня и нового года обязательно этим займётся.

— Только у меня зачётки с собой нет, — осторожно предупреждает он.

Серафима поджимает губы, сражая гордым молчанием, и выводит ровными, подрагивающими буквами заветный зачёт в ведомости.

— Потом зайдёшь.

Мист прижимает руки к груди, раскланивается, расшаркивается и сбегает, пока старая карга не передумала. Твою-то мать!

— У-ух! — кричит он, выбегая на крыльцо, и танцует победный танец орангутанга. Ему аплодируют, Мист раскланивается.

Он пропускает вторник, среду, четверг и даже пятницу встреч с Колей, зарываясь в кособоких интернетовских рефератах. Десять дней перед зачётной неделей готовы аукнуться новым недопуском, и он пишет, читает, сдаёт и почти не видит Соболева. Кроме четырёх пар в неделю в полдевятого утра. Собранного, стильного, уверенного.

Каждый раз Мист порывается подойти к нему и не решается. Это просто — вычислить, кто именно просил Серафиму. Но Соболев не тот человек, который примет благодарность. Может, и правда, костюм и цветы в подъезде? Не поблагодарит, так напугает.

— Спасибо, — Мист забирает распечатку с тестом, и Соболев только смотрит на него с лёгким недоумением.

— На здоровье. Готовьтесь и возьмите у кого-нибудь лекции.

Мисту хочется съязвить что-нибудь на тему «всегда готов», но он сдерживается, машинально катая языком кольцо. Соболев на мгновение, долгое, говорящее мгновение залипает на его движении, и Мист чувствует удовлетворение. Его место у преподавательского стола занимает следующий, но он увидел то, что ему было нужно.

***


В субботу Коля обрывает телефон и пытается вытащить Миста куда-то в «Зону». Или «Саботаж». Или «Рай». Или ещё какую-то пафосную херню в духе Крыськиных друзей. Мист считает, что котят надо учить плавать радикально, и зовёт его в «Секрет». Коля запинается и аккуратно интересуется, кто будет ещё.

— Да хоть все, — великодушно разрешает Мист и решает сжалиться: — Хочешь, могу Крыську позвать и ещё кого-нибудь, кого ты знаешь?


Мисс Наоми в кислотно-леопардовом жжёт с её мальчиками на сцене. Мист лавирует между танцующими, целующимися, пьющими, и позади, уцепившись за руку, телепается Коля. Мист оборачивается к нему, подмигивает, смотрит вперёд и останавливается в изумлении. За столиком сидит вся Яхромская компания. И Крыська с Ильёй для полноты картины.

— А это?.. — тянет Мист, расплывчато обрисовывая их рукой.

— Я им всё рассказал.

Мист смаргивает и качает головой

— Вот дурак. Зачем? Тебе плохо жилось натуралом?

— Тебе же было неприятно, что я скрываю наши отношения, а ты мне нравишься, очень. Пусть знают. Они нормально восприняли.

Коля так храбрится, что не только Мисту, ежу понятно — нихрена там не нормально. Но он не спорит. Это Колино решение скрывать, и его же — признаться.

Они подходят, здороваются, и Мисту кажется, что они одеты в те же цвета, что и куртки из снаряжения: зелёный, фиолетовый, розовая девушка, похожая на Крыську, и синий со своей подружкой. Он с облегчением называет их про себя так же.

На Колю смотрят с интересом, на Миста с меньшим, но каким-то изучающим, словно пытаются разглядеть, что мальчик-натурал мог в нём найти. Да ничего: дреды, цепочка, перепутавшаяся с кулонами, кольцо в губе, майка с широкими проймами, свободные штаны и деревянные побрякушки на запястьях. Потому что Коля и не был натуралом, но кого в этом убедишь.

— Мы уже заказали. Будешь? — Крыська наслаждается общей неловкостью и чувствует себя местной. Мист кивает.

Коктейли и текила быстро примиряют с действительностью, окружающие оттягивают внимание на себя. Зелёный возвращается с танцпола удивлённый и подавленный. Через две стопки признаётся:

— Я думал это девчонка, представляете? Девчонка! Юбка там, топик. Грудь маловата, так не беда, мне такие и нравятся, — они изображает руками лифчик нулевого размера. — А это пацан! Я чуть с ума не сошёл, еле сбежал.

Крыська ржёт, сгибаясь пополам от смеха.

— На кадык смотри, балбесина. Не потрогаешь, не различишь.

— Так если бы только это. К кому не подкатишь, они уже заняты. И было бы кем! Другими бабами. Пиздец какой-то.

Зелёный снова пьёт, а Крыська с девушкой, очень на неё похожей, странно переглянувшись, целуются — по-настоящему, с языком и закрывая глаза. Илья затравленно оглядывается. Мист ждёт продолжения банкета, Коля закусывает щёку изнутри и гладит его руку под столом.

Фиолетовому везёт больше, он кого-то цепляет и кочует между столиком и барной стойкой, пока не перебирается туда окончательно. Мист ищет его глазами, и внутри всё съеживается, как после удара под дых.

Он даже не узнаёт, нутром чует, что это Соболев. Что вообще можно разглядеть в синем свете мерцающих вспышках огней? Угадывает по очертаниям, жестам, по тому, как он держит стакан, пьёт, сидит. Рядом вьётся какой-то парень из молодых да ранних, в футболке с прорехами, штанах в облипку.

Мист не ожидал, настолько не ожидал увидеть Соболева, что и сам не знает, что чувствует. Напряжение, ожидание, разочарование, болезненное любопытство, злость.

Коля кладёт ему руки на плечи, плотно, близко, двойным кольцом на затылке. Смотрит, запрокинув голову, в глаза и первым начинает поцелуй. Трудно не поддаться общей волне, когда вокруг обнимаются, танцуют, прижимаются друг к другу.

Мист отвечает и отстраняется.

— Пойдём посидим.

Столик поредел на двоих или троих человек. Мист пролезает к стене, допивает из своего стакана и со своего места снова видит Соболева с мальчиком-вьюнком. Развели дендрарий, все растения разбежались.

— Подвинешься? — из мельтешащей толпы выныривает Синий с девушкой, затаскивает её на колени, размахивает руками и давится негодованием: — Я почти час очереди в туалет ждал, представляете? Диарея всех разом срубила? Что они там делают?

Зелёный отодвигает недоеденный салат. Мист меланхолично втягивает в трубочку остатки коктейля, вполуха слушая возмущённый трёп Синего.

— Ебутся.

— Что? — осекается Синий.

— Ебутся они там, что-что.

— А-а… А почему в туалете?

— Ну, не на улице же, — дергает плечом Мист. Вьюнок оплетает Соболева, тот откидывается всем корпусом на барном стуле, трёт голую поясницу, лезет ниже, под тесные штаны. — Можно ещё в тёмной комнате. Там каморка два на три. Но большинство всё равно прётся в сортир, при свете ощущения острее.

За столом должна была бы повиснуть тишина, но только музыка гремит так, что это можно понять лишь по вытянувшимся, недоумённым лицам. Даже Коля молчит, опустив голову.

— И что, здесь все так? — выплёвывает то ли Зелёный, то ли ещё какой-то. Он спотыкается на «всех» и понятно, что ему интересно, делал ли так Мист. А ещё больше — делал ли так Коля.

— И не только здесь, — Мист ненавидит эти разговоры. Натуралов, рисующих по себе образцовые лекала. — Или когда мужик увозит девицу из клуба потрахаться в мотель или к себе на хату, что-то происходит иначе?

— Но хотя бы не в клубе, — уже не так уверенно возражает Синий.

— Почему? — Вьюнок тянется к Соболеву целоваться и обламывается. Неожиданно это повышает настроение, и Мист разворачивается к Синему, кладёт руку на спинку кожаного дивана, готовый к непродуктивным и неконструктивным спорам. — Потому что так честнее и проще? Вы оба знаете, что хотите секса, вы идёте и трахаетесь. Ты думаешь, что без обязательных ритуалов секс не такой интересный?

— Нет. Потому что не все надеются только на секс, — девушка, похожая на Крыську, кивает на танцующего парня. — Он совсем недавно уходил с другим вон туда, где ваши туалеты или комнаты, и теперь снова один. А ведь кто-то ищет любовь, нормальные отношения. Что он здесь увидит?

Мист чиркает зажигалкой, закуривает.

— Много ты знаешь девушек, внезапно осчастливленных знакомством в клубе? Кто из них потом вышел замуж? Завёл детей? Получил своё долго и счастливо, м?

— Некоторые из них встречались.

Мист поднимает брови в «ну, может быть» и пожимает одним плечом.

— Отсюда тоже кто-то продолжает встречаться. Не в этом дело, — цепкий Вьюнок тянет Соболева за собой, и не надо быть гением, чтобы догадаться куда. Желание спорить пропадает. — Все мы одинаковые. Да, здесь оголённее и циничнее. Но это не значит, что геи не мечтают о белом платье и розовых подушках. На самом деле, нам намного проще эту мечту продать. Только я точно не буду рассказывать — как.

Мист поднимается, тушит окурок и смотрит на Колю:

— Потанцуем?


Коля хорошо двигается. Тело спортсмена в облегающей футболке притягивает, вызывает интерес. На него смотрят, его хотят. Как и Миста. Но ощущение того, что липкие, оценивающие взгляды направлены на того, кто рядом, кто с ним, неожиданно будоражат. И Мист танцует вольнее, развратнее, прижимается ближе, соприкасается бёдрами. Стискивает, оглаживает.

Пока не замечает, как Соболев в обнимку с мальчиком уходят к туалетам. Перед глазами опускается мутная пелена. Он выжидает и не может ждать. Его выключили и загнали рубильник на полную мощность.

Мист останавливается, сжимает плечи Коли и, не глядя, просит:

— Коль, такси вызови.

— Что-то случилось? Давай я с тобой.

— Не надо. Вызови такси.

Он обходит Колю, просачивается между телами. Или они расступаются перед ним. Открывает дверь в туалет и в кабинку. Запираться надо.

— Не видишь, занято.

— Съебись, — Мист стаскивает мальчика-вьюнка с Соболевского торчащего из ширинки члена за волосы и отталкивает.

— Эй! Найди себе другой хуй, этот я уже занял.

Мист смотрит на него и не может понять, что мальчик здесь делает.

— Сам найди. Я сегодня по дыркам.

Соболев стоит с приспущенными джинсами, оперевшись затылком о стену кабинки. В соседних кто-то трахается и спускает воду. Он следит из-под полуопущенных век, будто смотрит забавное кино. Соболев то ли пьян, то ли под чем-то.

Мист опускается на колени, вылизывает его член, втягивает в себя и с громким, влажным звуком выпускает.

— Хотел, чтобы на тебе остался мой вкус, — застегивает ширинку, пуговицу, поднимается и вглядывается в расширенные зрачки. Рывком дёргает на себя — грубо, жестко. Не пытается целовать, только трётся щекой о его, покрытую колючей щетиной.

— Поехали, — и уводит его из клуба.


У входа стоит такси: его, чужое — Мисту плевать. Он ждёт, пока сядет Соболев, залазит следом, говорит адрес и краем глаза успевает увидеть, как на крыльцо выбегает раздетая Крыська.

Дура, что бы она понимала.

Соболев так же странно, пьяно улыбается, беззастенчиво гладит бёдра Миста, разводит ноги, трёт пах.

Мист и не думает сопротивляться. Съезжает ниже, сжимает футболку вместе с кожей на животе, на груди Соболева. Водитель матюгается, но везёт дальше.

До Миста доходит, что они в том, в чём и были в клубе: без верхней одежды, без вещей. Как были, так и ушли. Взявшись, блядь, за руки, в закат. Ладно Соболев, его-то с чего так кроет?

За дорогу Соболев успевает протрезветь. Спокойно проворачивает ключ во входной двери, захлопывает за ними, и только лёгкая расфокусированность выдаёт его состояние. Мист прижимает его к себе.

Соболев без костюма, в тёмной футболке, джинсах выглядит моложе и проще. Даёт Мисту уверенность вести. Он втискивается под ремень, сжимает ягодицы, давит, толкая бёдра Соболева и толкаясь в него, как будто уже трахает. Соболев выдыхает длинно и шумно.

Мист скользит языком по его шее, наступает. Соболев делает шаг назад и вяло сопротивляется.

— Значит, ты сегодня по дыркам?

— Точно, — Мист сдвигает носом футболку, кусает ключицу, плечо.

— А я рассчитывал на другое.

Мист смотрит в глаза и тихо, низко отвечает:

— Тогда у тебя есть микроклизма и десять минут, чтобы передумать, — разворачивает его к ванной и от души шлёпает ладонью по заднице. Соболев, не оглядываясь, показывает фак.

Мист перебирает ящики в гардеробной, пока не находит то, что ему нужно. Соболев не утруждается одеждой, полотенцем, и от босых ног остаются мокрые следы на полу.

— Ложись на живот, — Мист не приказывает, эти игры не для него. Объясняет, как нужно. Иначе, он уверен, Соболев бы и не послушался.

Ложится.

— Вытяни руки вверх, пожалуйста, — и не просит. Хочешь потерять Соболева, будь слабее его, растворись в нём, стань его частью, его тенью. Мист не знает правил, доверяет течению, не думает, ощущает.

Соболев, поколебавшись, скрещивает запястья над подушкой. Мист обматывает его руки шарфом наискосок — так, чтобы каждая оказалась в петле. Длины едва хватает, чтобы завязать узел на батарее за спинкой кровати.

Соболев дёргает, проверяя, и Мист успокаивающе гладит его от предплечий до ладоней, переплетает пальцы.

— Что дальше? Кляп?

— Было бы неплохо.

Мист накидывает ещё один шарф, плотный, кашемировый — какой нашёлся — на глаза.

И до боли сжимает член вместе с яйцами: Соболев, неприступный, недоступный, выводящий из себя и как магнитом притягивающий Соболев лежит перед ним. Обнажённый, со связанными руками, закрытыми глазами.

Света из прихожей достаточно, чтобы любоваться его кожей, его телом. Спиной, прогибом поясницы, задницей, крепкими ногами, мышцами вытянутых рук. Мист снова разглядывает его, запоминая. В ушах шумит от грохота клуба, от выпитого. И от того, что происходит.

Мист ведёт одними пальцами от лодыжек, через коленные сгибы, выше, касается ягодиц, и волоски на теле Соболева поднимаются под его рукой. Садится на пятки между ног и сгибает их, выставляя напоказ, перед собой его зад, сжатый, влажный анус, мошонку.

— Мне лечь грудью на матрас и покорно ждать? — с усмешкой спрашивает Соболев, но Мист слышит в его голосе волнение и предвкушение.

— Как хочешь, — просто отвечает он.

Мист не спешит. В нём — в голове, в крови — такая каша, что надо притормозить. Мнёт ягодицы, кружит вокруг входа в тело, надавливает, отступает. Гладит спину, спускается ладонью на живот и ниже, проводит по члену, оголяя головку, раздразнивая и поддерживая стояк, перекатывает в ладони яйца.

И облизывает пульсирующий анус. Соболев втягивает воздух, съезжает куда-то вперёд. Мист не пускает. Ему неудобно держать одной рукой ягодицы раздвинутыми, чтобы вылизывать, трахать Соболева языком, и дрочить другой, но его сдавленные стоны того стоят.

Слетают оба. Кажется, что собственный стояк мешает дышать. Соболев подаётся назад, ищет удовольствия. Мист трёт простату изнутри, снаружи. Легко, невесомо, не выдаивая, без болезненности. Доводит Соболева до края и отстраняется, пережидая, пока подбирающийся оргазм схлынет.

— Когда-нибудь ты кончишь на моём языке, — шепчет Мист ему в ухо и прикусывает мочку. Соболев вздрагивает. — Или на члене. Может, даже сегодня.

Он разрывает упаковку презерватива, не жалея, заливает всё смазкой и входит сразу и полностью.

Соболев дёргает руками так, словно хочет вцепиться в бёдра Миста, вогнать в себя ещё глубже. И он выпрямляется, натягивает Соболева на себя, толкается вперёд. Тот скручивает в пальцах шарф.

— Развяжи.

— Нет, — Мист мотает головой.

Убирает только повязку с глаз. Слишком жаркую для комнаты, где и так нечем дышать от мужского мускуса, запахов пота и — удушливо-сладкого — секса.

Соболев трахает себя — им. Бьётся, борется, берёт. Прогибается в пояснице, выпячивает зад, делает так, как хорошо ему. Под кожей натянутые мышцы выпрямленных вперёд рук, крылья грудины.

— Развяжи, сука!

Как хорошо им обоим.

— Нет. Давай, кончи на моём члене!

Мист вытирает пот со лба предплечьем, наклоняется, прижимается грудью к влажной спине, дышит в плечо и с бешеной скоростью дрочит. В руке пульсирует, он замедляется, позволяя Соболеву дойти до конца, и уже после срывается сам.


— Это была благодарность или месть?

Сердце колотится в груди. Слышно, как оно стучит, словно о кости.

— И то, и другое. За то, что сравнил меня со шлюхой и что помог с Серафимой.

Мист, совершенно пустой и лёгкий, дотягивается до батареи, развязывает узел и не может.

— Затянулся, никак.

— Тогда режь, — равнодушно советует Соболев.

Резать жаль. Мист ползёт к подоконнику, тянет зубами. Узел неохотно поддаётся, выпуская зажёванный кончик. Он разматывает до конца, массирует запястья с вмятинами от шарфа и со вздохом откидывается на подушку.

— Ты всё-таки попросил. Даже про отца узнал.

Соболев встаёт, надевает домашние штаны на голое тело, открывает форточку.

— Как только ты начинаешь действовать по шаблону, ты допускаешь ошибки.

Он закуривает, выдыхает вверх — так, чтобы дым вытягивался наружу. Мист переворачивается на живот и кладёт голову на скрещенные руки.

— А как же алгоритмы?

— Это люди. Если тебе нужен успех, а не средний результат, то к каждому из них нужен подход.

— И ко мне тоже? — Мист спрашивает просто так. Его самого коробит от сквозящего кокетства, но Соболев и не отвечает.

— Деньги на такси есть? Поздно уже.

Миста тянет рассмеяться от абсурдности ситуации.

— Ты опять?

— Нет. На этот раз без связи с сексом. Только на дорогу, — Мист прикидывает, что последнюю наличность, затесавшуюся в задний карман, он отдал таксисту и добираться действительно не на что. — Не парься, заплачу водиле.

Мист встаёт рядом, напротив, вытаскивает из оставленной на подоконнике пачки сигарету и наклоняется к Соболевской прикурить. Долго не получается, но Соболев почему-то терпеливо ждёт.


Серия 9


Мист заматывает на голове тюрбан из полотенца, собирает в пакет шампуни-мочалки и чавкает мокрыми шлёпанцами по выстланному линолеумом коридору. На кухне перехватывает недожаренной картошки из девчачьей сковородки, а заодно и по рукам.

— Галь, утюг одолжишь?

— Поесть тебе дай, утюг тебе дай. Больше ничего не надо? — Галя перемешивает безнадёжно пригорающую картошку и заразительно зевает.

— О чести, я так полагаю, спрашивать бесполезно? — интимно понижает голос Мист, наклоняясь к ней.

— Дурак! — Галя смеётся и тычет в бок острым локтем. — Зайди к нам, там кто-нибудь всё равно есть. Скажешь, я разрешила.

Мист возвращается к себе в комнату и так и останавливается с утюгом в руках и тюрбаном на голове. На его кровати сидит Коля.

— Здаров.

— Привет, — Коля откладывает в сторону какую-то из наваленных на покрывало тетрадей и смотрит с внимательным подозрением.

Может, он зря утюг-то?.. Паяльника отродясь не было, а вид у Коли решительный.

— Всё нормально? То, из-за чего ты уехал.

— А, да-да. Всё разрешилось.

Мист цепляет пакет за спинку стула, распутывает полотенце и растирает волосы.

Сказать — не сказать?

Коля явно хочет спросить что-то ещё, но оглядывается на макушку соседа, торчащую над учебником, и не решается. Хоть какая-то от этого ботаника польза.

Если кто и беспокоит Миста меньше всего в жизни, так это его соседи по комнате. Один либо спит, либо читает книги, либо спит на книгах, а другой всё время на сборах по гребле. Существование с заучкой осложняется только на время сессии его паническими атаками и приезжающей из Тьмутаракани матерью. Она отпаивает ботаника валерьянкой, водит на экзамены, получает зачетку на руки и увозит сына домой на все каникулы. К началу занятий он возвращается по-прежнему сонным и обложенным учебниками.

Спортсмен пригребает, как отпустят, что-то сдаёт, за остальное получает охапку «удовлетворительно», как гордость универа, и уплывает на очередное соревнование.

— На моей кровати не трахаться, — единственное, что помнит о нём Мист. И кружку с засохшим чайным пакетиком на краю тумбочки.

— Давно ждёшь?

— Не, не очень. — Коля смотрит на него изучающе. — Хотел к себе позвать.

Мист фыркает и встряхивает головой. Мокрые дреды шлёпают о лицо.

— Мне ещё часа три сохнуть.

— Я думал, вы не моетесь, — Мист удивляется, сосед всхрапывает над учебником, Коля смеётся, и атмосфера в комнате оттаивает.


— Когда ты их сделал? — Они лежат на кровати лицом друг к другу. Мист на животе, положив щеку на скрещенные запястья, а Коля подпирает голову согнутой в локте рукой.

— В семнадцать. Ну, почти восемнадцать, это подарок на день рождения был. Я тогда с парнем встречался, у него вся компания была дредастой. И он тоже. У девчонок такие яркие, длиннющие, я только потом узнал, что это искусственные. Захотел — заплёл, надоело — обратно открутил. Даже Крыська когда-то делала.

— Кристинка? — переспрашивает Коля.

— Ага. У меня и фотка осталась, потом поищу. Крыська там чудовищна: смесь кислотно-розовых и фиолетовых прядей. Но она ради попробовать, потом быстро сняла.

— А ты?

— Так и остался. У меня сейчас волосы вот посюда были бы, представляешь? — Мист прикладывает ребро ладони на несколько сантиметров выше поясницы. Коля гладит пальцами там же. Кожа под его рукой покрывается мелкими мурашками.

— М-м, ещё помассируй, пожалуйста.

— Какие же они у тебя сначала были? — Коля стискивает кожу на спине вместе с футболкой, Мист довольно постанывает и вытягивает руки вперёд, упираясь в стену.

— Тоже длинные. Я же тогда хвост носил. Слушал хэви метал, ходил на сейшены и тряс хайром, — Мист изображает, Коля ржёт.

— Врёшь.

— Не, честно.

— И трудно это, сделать дреды? — Коля ведёт пятерней по коже головы, пропускает между пальцами скрученные пряди, щупает, мнёт. Мист щекочет его дредлоком, Коля отворачивается, деланно возмущаясь, улыбается.

— Больно, пиздец. Мы тогда восемь часов провозились и шесть из них орали друг на друга. — Мист усмехается, глядя куда-то в сторону, и Коля сжимает его волосы, привлекая внимание. Тянет к себе и долго целует.

— А что потом? Ты до сих пор к нему ходишь, к тому парню, с которым встречался?

— Нет, конечно. Он так и остался хипстером, колесит где-то по Европам и Азиям. Последний раз начитался Кастанеды и улетел в Южную Америку пить настойку пейотля и искать просветления. Такие е-мэйлы мне строчил…

— Я тебя ревную, — шепчет Коля, подкатившись совсем близко. Прижимается грудью к его плечу, пахом к бедру. — Ко всем, кто был раньше и будет потом.

Мист хмыкает и молчит. Знал бы он, к кому действительно стоит ревновать.

Вместо ответа Мист приподнимается на руках, опирается по обеим сторонам от Колиной головы и опускается на него. Коля послушно поворачивается на спину, обнимает и нерешительно, нешироко раздвигает ноги, чтобы прижаться плотнее.

Мист оглаживает живот, бока, задирая футболку, перекатывает между пальцами соски. Коля выгибается и подаётся вперёд, вверх бёдрами. Мист трахает его через одежду в ответ.

Он просовывает ладонь под джинсы, между бельём и напрягшимся животом, касается кончиками пальцев гладкой головки. Набухшей, возбуждённой. Коля тихо стонет, зажмурившись…

И в дверь стучат.

— Мальчики, вы чай будете? — спрашивают из-за двери. — Я бутербродов сделала.

Мист скатывается, как ошпаренный, зачем-то натягивает чужую футболку наизнанку и задом наперёд. Коля вскакивает, ошарашенно оглядывается, смотрит на него и начинает истерично ржать.

— Попозже, мам, я сам сделаю, спасибо.

Мист давится от хохота и стягивает футболку обратно. Коля вздрагивает от смеха, уткнувшись лицом в подушку.

***


Мист бросает в корзину к кефиру слойку со сладкой начинкой.

— Что на ужин? Сосисок, может?

Сосед-ботаник поправляет очки и оглядывает завёрнутые пирамидами сосиски-сардельки так, словно впервые их видит. Он не самая хорошая компания, но вдвоём выходит дешевле. Если взять в долю девчонок, то и вовсе можно разжиться домашними консервами или тушёнкой.

Мист скучающе оглядывается вокруг и сначала думает, что ошибся. Между овощными рядами неспешно толкает тележку Соболев. Его только в отдел к коньякам ставить, для увеличения продаж. В тёмно-сером пальто с высоким воротником под самое горло, шарфе в узкую продольную полоску. Что-то выбирает, рассматривает. Мист мстительно загадывает, чтобы огурцы, но ошибается.

— Слушай, я в другой раз, ладно? — он забирает кефир и слойку из корзины и идёт к Соболеву.

— Здравствуйте, Алексей Юрьевич. Не ожидал вас здесь увидеть.

Соболев мимолётно оглядывается на него и продолжает медленно катить тележку. Призывно торчит вытянутый тощий багет в целлофане, на дне разложены тёмная зелень, яйца в картонной коробке, белеет пачка творога.

— А ты думал, я питаюсь исключительно кровью молоденьких студентов?

— Я бы не удивился.

Соболев едва заметно улыбается и останавливается у мясного прилавка.

— Могу составить вам компанию за ужином. Готов внести даже свою скромную лепту. — Мист складывает надоевшие в руках кефир и булку в кучу к продуктам.

— Студенческий сухпаёк? — Соболев ставит на чёрную потёртую ленту кассы пятилитровую бутыль с водой. — И три пакета.

Это да или нет?

Пищит считыватель.

— Складывай в пакеты, — бросает ему Соболев, и Мист с готовностью козыряет.

— Есть, сэр. Будет исполнено, сэр.

Кассирша безуспешно пытается спрятать улыбку.


На кухне Мист разбирает продукты и не может понять, что Соболев собирается со всем этим делать.

— Хорошо, яйца всегда пригодятся. Любые, — он играет бровями и откладывает коробку в сторону. — Морковка тоже ничего так. Картофан пойдёт. И куда же мы без чеснока в наше неспокойное время. Но свинина, чернослив и имбирь? Май… Майоран, тмин… Стесняюсь я спросить, они-то для чего? Это десерт? Загадочное основное блюдо? Ты извращенец?

Соболев в домашних штанах и футболке отбирает у него пакет и кивает на морковь.

— Лучше почисти и порежь соломкой, потом увидишь.

— Хозяин — барин. Какой прекрасный овощ. Тебе нравится? — Мист оглаживает морковь с добрых две ладони в длину. — А ты его так жестоко, соломкой.

Он вздыхает и прицеливается ножом.

— Теперь чернослив, — Соболев включает духовку, готовит загадочную смесь из масла, специй и трав, натирает ими розово-красный кусок мяса.

Мист проводит большим пальцем по черносливу, подушечка проваливается внутрь, в размягчившиеся от воды волокна.

— Фу. Не, вагины не моё, — он подносит открывающиеся створки к лицу Соболева и двигает ими. — Привет, можно с тобой познакомиться?

— Балда, — Соболев отбирает у него чернослив и, словно лаская, проводит мизинцем вдоль шеи Миста, оттягивая ворот лонгслива ниже. На плече покрытый синими звёздочками лопнувших сосудов след от засоса. Неясный — Мист успел оттолкнуть Колю, — но заметный.

Мист затыкается и молча трёт имбирь. Мало ли, какие у Соболева были на него планы, лучше уж сразу в труху.

— Сколько будет готовиться? — Мист стоит, скрестив ноги, опирается задом о столешницу. Он первый раз в квартире Соболева вот так, наравне с хозяином. На вытянутой вдоль стены кухне с жизнерадостными оранжевыми фасадами и тёмным нутром, прозрачным столом напротив и странными, пластиковыми креслами-стульями. Барной стойкой с мраморно-чёрным покрытием, за которой — пространство гостиной. С чем-то зелёным, высоким, раскидистым в горшке на подоконнике, оранжевыми же занавесками в крупных чёрных бутонах и растянутыми римскими шторами на окне. От подсветки и лампы в комнате создаётся приглушённое освещение.

— Час… — Соболев выставляет время на таймере, присев перед панелью. — Или час десять.

Он выпрямляется, тянет Миста за руку на себя и разворачивает лицом к шкафчикам.

— И чем мы займёмся?

Соболев сдёргивает штаны вниз, вместе с нижним бельём, под ягодицы. Ведёт ладонями по спине с нажимом, обрисовывая позвоночник. Массирующими движениями спускается от плеч к локтям. Мист прогибается и опирается о столешницу, чтобы не упасть.

— Потрахаемся? — предлагает Соболев в самое ухо низко, хрипло, с полуулыбкой. Прикусывает мочку, вылизывает ушную раковину, касается губами шеи.

Он сжимает зубами и зализывает влажным, задевающим нервные окончания языком. Холку, выше, к линии роста волос, снова там, где шея переходит в плечи, где болезненно и остро.

Мист чувствует, как между ягодиц упирается, тычется и проскальзывает тёплый, упругий гладкий член. Наугад тянется к стеклянной бутылке с маслом, роняет её и собирает пролитое прямо со столешницы. Заводит руку назад, гладит, натирает себя, Соболева. Расставляет ноги шире.

Соболев трахает его резко и быстро. Мист упирается одной рукой в противоход, помогает себе другой. Член блестит от масла, легко движется в его ладони, и Мист неожиданно сильно кончает, напрягаясь всем телом.

Соболев замедляется, почти останавливается, но даже так для Миста его слишком много. Он шипит, пытается сняться с члена, но Соболев не даёт, удерживает, прижимая к себе обеими руками.

— Давай я лучше отсосу тебе? — после оргазма накатывает расслабленность, и хочется побыстрее со всем закончить.

Соболев делает так, как хочет он сам. Замирает, не давит, но и не даёт уйти. Трёт горошины сосков, катает их ладонями, сжимает пальцами. Ведёт руками ниже, мягко, не настаивая, тыльной стороной пальцев обрисовывает член в масляной плёнке. Почти щекочет невесомыми прикосновениями. Спускается по внутренней стороне бёдер, снова поднимается до опустевшей мошонки.

И начинает неспешно раскачиваться. Мист стонет от заново накрывающего, почти болезненного возбуждения и подаётся навстречу. Соболев набирает темп, пока не начинает вбиваться в него: мерно, быстро, жёстко, рывками. Натягивает его бёдра на себя.

Мист наклоняется ещё ниже, распластывается по столешнице. Соболев дрочит ему сам, так же, как и трахает, на грани с болью. И Миста накрывает, когда Соболев кончает глубокими толчками внутри него, жарко дыша в мокрую спину.

***


Мист разваливается на стуле-кресле, закуривает. Соболев включает вытяжку и достаёт тарелки. Масло вытерто, в кухне прибрано и соблазняюще пахнет прожаренным мясом.

— Надеюсь, ты не предложишь мне вина какого-нибудь лысого года? — Мист с удовольствием принюхивается к запаху и отклоняется назад, пытаясь разглядеть, что делает Соболев.

— Водки? — оборачивается тот.

— Пойдёт.

— В холодильнике.

Мист недоверчиво открывает дверцу и правда находит в стенке початую бутылку.

— У меня вечер разрушенных стереотипов и разорванных шаблонов. Как я буду жить дальше? — жалуется он, роясь в шкафчиках в поисках рюмок. Соболев достаёт их сам и ставит перед Мистом.

Крыська в порыве идиотизма однажды зачитывала вслух статью о том, как определить, хорош ли мужчина в постели, по тому, как он ест. Мист зависает, разглядывая руки Соболева, держащие нож и вилку. У него родинка на безымянном пальце правой руки. Бледная, едва заметная. Как вечное обручальное кольцо, заклеймённая кем-то собственность. Чужая и недосягаемая. Ровно обстриженные ногти, без белых прожилок, как у Миста. Без заусениц. Лучи сухожилий, выступающие вены. Косточка на запястье.

Смотрит на губы, скулы, которые кожа облегает так плотно, что видно, как движутся желваки, когда он жуёт. На длинные чёрные ресницы, тёмные брови. И удивляется, насколько Соболев может быть близким и далёким за одним столом.

***


Телефон пиликает вайберовским сообщением от Коли. По другую сторону от платформы со свистом набирает скорость уходящий электропоезд. «Весь день паял микросхемы. Нашёл нормальную канифоль и в комнате можно токсикоманить XD А подушка всё равно пахнет тобой. Скучаю. Ты что делаешь?»

Мист гипнотизирует взглядом табло, отсчитывающее время красными цифрами.

А он ждёт трамвая, как не такая. Ещё бы номер кто подсказал.

От тепла, исходящего от Коли, Мист чувствует себя неловко и виновато.

Ближе к полуночи метро радует иллюминацией и полупустыми вагонами. Мист ставит рюкзак на колени, запихивает в него шапку, откидывается головой назад и с чистой совестью убирает потерявший сеть телефон.


Серия 10


— Всем добрый вечер. Меня зовут Мист, а это Илья, — тот машет рукой. При дыхании изо рта выходит пар. — И сегодня мы с вами отправимся в одно из самых загадочных мест Подмосковья, заброшенный пионерский лагерь «Сказка». Здесь, — он показывает на ворота, — вы уже можете видеть странную водоросль из камня…

— Так это водоросль, — коротко хохочет один из туристов.

— Ага, — кивает Мист. — Что, почувствовали уже зашкаливающий психодел советского наследия? И водоросль ещё самое невинное, что вы увидите. Про привидения все слышали? — Группа нестройно поддакивает. — Будем хорошими детками и не станем никого пугать или наведём шороху?

Когда среди туристов оказываются девчонки, обычно просят не шуметь, не кричать, не разговаривать и лучше не дышать. Зачем они лезут ночью в заброшки, отдельный вопрос. Но эти оказываются смелее.

— Наведё-ом! — отвечает за всех девица в кислотно-жёлтой шапке и ярко-фиолетовом комбинезоне.

Мист одобряет выбор программы и советует спрятать шапку, чтобы сторожа не заметили. Хотя лучше было бы спрятать всю девицу, но за пазуху ведь не засунешь.

— Ступаем осторожно, обходим места сильных осыпаний, провалы, не шагаем в темноту, — привычно предупреждает он. Шесть человек с фонариками в руках, зубах и на лбу дружно топают позади. Илюха замыкает шествие.

В здании низкие потолки, пустые комнаты с облупившейся штукатуркой, обвалившимися потолками, выбитыми полами. На удивление сохранившиеся стёкла, брошенная мебель.

Он выбирает для ночёвки корпус с огромным осьминогом на стене. Его облезлые щупальца пересекают окна чудовищными лапами, и кажется, что кто-то заглядывает, наблюдает. Фигуры и рисунки морских гадов по стенам только добавляют атмосферности.

Темнота рисует страшилищ из детских страхов, воет, предупреждая об опасности, и обступает, заставляя жаться друг к другу. Такой ночной контингент — это любители острых ощущений, экстрима, а не архитектуры заброшенных зданий. Они хотят пощекотать себе нервы и получить в запас ещё одну леденящую кровь историю о рискованном приключении.

Мист не то чтобы не боится совсем — инстинкты, призывающие остерегаться темноты, безлюдных и неизученных мест, замолчать не заставишь. Но уже умеет отсекать реальную опасность от монстров, порождаемых паникой.

Он только однажды ночевал в заброшке один. Ещё там, в Королёве. Недострой, хотя и в самом городе, окружённый жилыми домами, населёнными, живыми, пугал чёрными пустыми глазницами окон. На спор Мист пролез через ограждение, поднялся по гулко отражающим его шаги коридорам на второй этаж, забился в угол и просидел там всю ночь.

Сначала было страшно так, что дышать едва получалось. Мышцы задеревенели. Он вглядывался в темноту и видел всё, что боялся увидеть. К рассвету Мист не стал новым супергероем. Он замёрз, хотел есть, спать и больше никогда не оставаться один. Но это происшествие сделало его широко известным в узких кругах и разом подарило тот вес, ради которого многие шестерили годами. И стоило выпоротой задницы, отобранных карманных денег, приставки и запрета на все развлечения до конца четверти.

Утром Мист прощается со всеми на Савёловском вокзале, делит с Ильёй нетрудовые доходы и пытается не уснуть в метро. Четыре остановки с одной пересадкой, и в восемь утра он стоит напротив главного входа в универ, плохо соображая, что делать оставшиеся полчаса.

— Никитос! — Мист оборачивается и ловит радостно спешащего навстречу одногруппника. Тот ещё крепыш, он бодро жмёт замёрзшую руку Миста тёплой мясистой ладонью и улыбается во все тридцать два зуба. — Ты чего в такую рань припёрся?

— Так зачёт же на первой паре.

— Какой зачёт! Староста одна пойдёт со всеми зачётками. А мы гуляем до третьего.

— А-а, — Миста коротит. — Погоди, так надо ещё старосту найти.

— Мы ей ща позвоним! — Неприлично бодрый с утра, крепыш водит пальцами по экрану, здоровается, шутит, размахивает руками и убирает телефон.

— Всё нормально, скоро будет. Пойдём пока посидим где-нибудь.

Мист кивает и нацеливается на крыльцо.

— Не, давай в «Кузькину мать». Здесь-то что делать? Ты чего такой сонный? — он пихает Миста плечом и топает к переходу на соседнюю улицу. Мист плетётся следом. Не у входа же зимовать.

«Кузькина мать» работает круглосуточно и без санитарного часа. На полу всегда натоптано, высокие фуршетные столы в крошках, зато заламинированное меню, прибитое над прилавком, обещает любой перекус: от песочного кольца с арахисом и кофе три в одном до бутерброда с копчёной колбасой и водки на разлив.

— Чо, по пиву, может?

Они обрастают однокурсниками и просто знакомыми, как снежный ком. Одни уходят, другие приходят. Староста собирает зачётки и возвращает здесь же, за столиком. В коротком белом полушубке и белых ботфортах на высоченных каблуках модельной снегурочкой прилетает Крыська. Крепыш давится несъедобными пересушенными анчоусами.

Крыська активно жестикулирует, пьёт самопальный коктейль из смешанных на глаз водки, шампанского и ананасового сока «Привет!». Жалуется, негодует и смеётся над странными шутками крепыша к вящей радости последнего.

— Мы это, в кустики, — поясняют мужские две трети их стихийно сложившейся компании и выходят.

— Покурим? — предлагает Мист. Крыська соглашается постоять рядом. Кустики ушедших обнаруживаются здесь же.

— Как ты думаешь, ничего, что смотрю на них? — интересуется Крыська, разглядывая шеренгу разномастных парней со спущенными до середины задниц штанами напротив торчащих из сугроба веток.

— А я? — Мист смотрит туда же, Крыська фыркает.

— Тебе уже нельзя, ты занят Колей.

— Это он так сказал? — Мист чувствует растущее раздражение от того, что Коля за его спиной разводит мыльную оперу с сердцами и ангелочками.

— Нет, это я так думаю, — Крыська поворачивается к нему, неожиданно серьёзная и не улыбающаяся. — Никит, может, твоему Сексу в большом городе и плевать, а Коля хождений налево терпеть не будет. Он же не в курсе, да?

Мист молча задирает подбородок, выдыхая дым вверх.

— Тогда или определись, или не морочь ему голову. Ничем хорошим это не закончится.

Они возвращаются, заказывают ещё, и Мист только по вибрации понимает, что ему звонят.

«Коля», — говорит он одними губами Крыське, усиленно прикрывая микрофон. Та важно кивает.

— Ты не хочешь вечером на каток? — Коля, за утро успевший побывать в ста местах, нацелен продолжить день в том же духе. Мист прикидывает, как долго он ещё сможет продержаться на энергетиках, и так же заговорщически спрашивает у Крыськи:

— На каток пойдёшь? — и скользит ногами по полу, словно она может не понять, о чем речь.

— Илюха будет? А, ладно, пойду.

— Мы согласны, — объявляет Мист. — Через час заедет.

Крепыш разочарованно провожает взглядом Крыську, семенящую на каблучищах к вычищенной Субару. Коля хрюкает, глядя, как она заваливается в машину, но никак не комментирует.

Колина компания из Синих, Зелёных и Фиолетовых катается на коньках не хуже, чем на сноуборде. Олимпийский резерв по зимним видам спорта, блядь. Даже девушка, похожая на Крыську, вычерчивает кренделя спиной. Сама Крыська, вцепившись в её руки, катится на полусогнутых ногах, радостно повизгивая.

Мист умеет только простейшие шаги да повороты по предельному радиусу. Кузькина мать сподвигает крутиться и цепляться за змейку-паровозик, серпантином пересекающую каток. Он держится за Колину талию, норовит подлезть под куртку, под кофту, нашёптывает пошлые обещания. И вдруг замечает знакомую фигуру среди хоккеистов.

Мист понял — его карма спотыкаться о Соболева на каждом углу. А ещё в клубаках, универе, на катке и... И где-нибудь.

Отгородив себе пространство сумками, они ловко, с рычанием, цокотом и скрежетом рассекают лёд. Ловят, отбрасывают клюшками шайбу в импровизированные ворота. Мист подъезжает ближе и залипает на одном из них. На Соболеве. В тонкой трикотажной шапке, короткой спортивной куртке, утеплённых штанах, защите. Быстрый, сосредоточенный, смеющийся, перекидывающийся фразами и командами с остальными. Снова другой.

Рядом группой поддержки толкутся зрители, подбадривая и освистывая самопальных хоккеистов.

— Я тебя обыскался. Все уже по домам собрались, — рядом тормозит Коля, отслеживает его взгляд. — Знакомый?

— Ага. Препод из универа, — отстранённо отвечает Мист. Соболев останавливается, замечает его, кивает, здороваясь.

— Зачётные у вас преподы.

— Да, ничего так, — Мист лезет в карман за телефоном, посмотреть время, и замирает. Девица из группы поддержки протягивает бутылку воды Соболеву, тот пьёт, закрывает крышку, улыбается и обнимает её обеими руками, прижимает к себе.

— Ты идёшь? — спрашивает Коля. Мист невнятно мычит и отрешённо скользит следом за ним.

Соболеву однозначно плевать на его походы налево, направо и прыжки на месте. А ему на Соболевские?


Мист хлопает себя по карманам, потрошит рюкзак, заглядывает под сиденье.

— Чего там? — Коля, отрываясь от дороги, бросает на него быстрый взгляд.

— Да позвонить хотел, а телефона не найду. Можешь меня набрать?

— На сам, — Коля протягивает ему свой сотовый, Мист звонит себе и после долгих секунд тишины слушает, что «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». И второй, и третий раз тоже.

— Проебал, — мрачно констатирует он, сбрасывая вызов.

— Возвращаемся?

— Не. Я даже не помню, где выронил. На катке или когда в машину садился. Даже симку уже выкинули. Буду тебе красную тряпку на окно вывешивать, что занят. И зелёную — что свободен.

Коля коротко усмехается. А Мист, как в снег головой окунули, понимает, что вместе с телефоном безнадёжно проёбан и номер Соболева.

***


Пар от горячей воды такой, что дверь в душ виднеется словно в тумане. Мист смывает пену от геля, намыливает помазок, бреет подмышки, скудную поросль на груди. Яйца и, того хуже, задницу заколебёшься пытаться достать станком самому, зато потом под пальцами приятно ощущается гладкая кожа.

Закидывает бритву в пакет сразу, чтобы не забыть. Подставляет лицо под струи воды, выжимает волосы, ведёт ладонями ниже — по рёбрам, бёдрам. Возвращается обратно, специально не задевая полуэрегированный член.

Последний раз они встречались с Соболевым больше недели назад. Когда тот смачно и на совесть выебал его на собственной кухне.

Коля с интересом естествоиспытателя и робостью девственника напополам с неуклюжестью освоил дрочку и теперь пытается практиковаться в минетах. За стеной обычно бубнит телевизор, грохочет кастрюлями Колина мать. То и дело невпопад запевает «Широка-а страна моя родна-ая» отец с круглым животом, будто проглотил футбольный мяч, не сдувая.

После таких вечеров Мист ощущает себя всё тем же голодным студентом, которого накормили всухомятку, лишая основного блюда. Трахаться хочется адски.

Он представляет Колю, стоящим коленями на плиточном полу душевой. С его членом во рту. Растянутые, припухшие губы. Мокрые волосы, по которым струями стекает вода. Взгляд вверх, на него, на Миста. Как он смаргивает влагу с ресниц и движется вперёд, назад, спиной, головой. Как держится за его бёдра или даже вцепляется в задницу пальцами.

Мист быстро дрочит. И останавливается, чувствуя приближение оргазма, когда вместо Коли воображение рисует лицо Соболева.

Он отгоняет видение, снова пытается представить Колю. Высеченный спортом рельеф плеч, рук, широкой спины. Узкие крепкие бёдра, густая растительность в паху. Коренастый и крепкий.

И сдаётся. Миста в одно мгновение вышвыривает к грани от одной мысли о Соболеве. О том, как тот уверенно, развратно, без тени покорности и подчиняясь ему всасывает в себя член. Втягиваются щёки, меняются глаза.

Мист видит под закрытыми веками, почти физически ощущает, как Соболев сжимает его бедро одной рукой, а другой помогает себе, сдвигает кожицу на члене, мнёт яйца, надавливает пальцами на анус. Сначала лишь кружит, дразнит, а потом вставляет средний или указательный, сгибает.

Мист стонет, упирается лбом о стену, покрытую кафелем. Ласкает себя спереди и сзади, представляя Соболева. Калейдоскопом — его губы, руки, до боли широко раздвигающие ягодицы. Чтобы всё напоказ. И язык там. Остро, колко, стыдно, сладко. Толкается бёдрами между своими пальцами.

Рисует в воображении, как Соболев прижимает его к стене, надавливает между лопаток, заставляя жмуриться от текущей сверху воды. Проскальзывает членом по заднице и между половинками, утыкается в анус и снова трётся, не входя в него.

Мист прогибается в пояснице так, чтобы Соболеву было удобно его трахать, а ему — подаваться на член. Вода везде: в набрякших дредлоках, на лице. Не даёт раскрыть глаза, затекает в рот. И Мист крепко зажмуривается, на последних мгновениях отчаянно ярко представляя Соболева за своей спиной, в себе, его руки на бёдрах, на животе, на груди, на шее. Резкие, уверенные, сильные. Трахает себя двумя пальцами сзади, остервенело дрочит и с мычанием кончает, забрызгивая спермой бежевый кафель. В тёмно-коричневую, блядь, крапинку.

***


Коля шутливо кусает за нос, Мист щекочет его под мышками в ответ. Они смеются, перекатываясь полуголые на разворошенной кровати.

— Сдаюсь, сдаюсь! — выстанывает Коля, хохоча. Мист рычит, что пленных не берёт, и набрасывается на него снова. — Погоди, я тебе… А-а-а! Я тебе телефон нашёл!

— В подъезде отжал? — шутит Мист. Садится на пятки, шумно и быстро дышит от их возни, заматывает растрепавшиеся пряди.

— Не, у меня валялся. — Коля перегибается через кровать к столу и выдвигает верхний ящик.

— Вот это древнятина! — восхищённо присвистывает Мист, разглядывая серый гробик Сименса с крохотным чёрно-белым экраном.

— Зато работает. Ты симку восстановил?

— Ага, сейчас, — Мист срывается с кровати к рюкзаку, достаёт конверт, выдавливает сим-карту, разбирает-собирает телефон, ждёт, когда загрузится. — Такой потеряешь, из вежливости вернут. Но я типа благодарен.

— Я так и понял, — соглашается Коля.

Телефон победно играет сообщениями и тут же предупреждает о закончившейся памяти. Сколько же в него влезает? Три слова и два звонка? Мист, нахмурившись, стирает шлак от оператора, из магазинов, банка, приветы левых знакомых и едва не обжигается о «Сегодня в десять». Ищет дату — день назад, позавчера. И Соболев, конечно же, не перезвонил.

— Много прислали? — Коля лежит поперёк кровати и водит ступней по спине Миста. Тот угукает, ловит его ногу, не глядя, чмокает куда-то в подъем и быстро набирает: «Сегодня?»

Мист оборачивается к Коле, наваливается на него сверху.

— Хочу попробовать, — шепчет Коля, заправляет непослушные дреды за уши.

— Что попробовать? — так же тихо спрашивает Мист. Он почти лежит на Коле, близко-близко, так, что можно увидеть редкие веснушки под глазами, родинки на щеке и на верхнем веке, покраснение на носу от задумавшегося прыщика. — В тебя кто-то влюбился.

— Надеюсь, ты, — серьёзно отвечает Коля, приподнимается, цепляясь за шею Миста, и говорит в самое ухо: — Всё хочу. Родоков ещё час точно не будет.

Сименс жужжит, словно готовясь на взлёт, и поёт о входящем сообщении. Мист отталкивается от кровати, снимает блокировку, ловит себя на том, что волнуется, и сердце бьётся быстрее в предвкушении.

«Тогда отбой».

И замирает.

Мист бросает бесполезный теперь телефон на стол, подальше. Расстёгивает штаны, демонстративно медленно, красуясь, под улыбающимся взглядом Коли снимает их вместе с бельём.

— Всё, говоришь? — двигает он бровями. Коля с готовностью ему подыгрывает.

Выбор сделан, господа. Ставки больше не принимаются.


Серия 11


Мист бежит по тёмному коридору, и в разбитые окна цветными всполохами врывается салют. Ухает, гремит, сотрясая, раскачивая щербатый пол.

В нём нет страха, лишь подспудное ощущение опасности, заканчивающегося времени. Мист сворачивает на лестницу, но вместо неё вокруг улица, и фейерверки совсем рядом. И лица. Одних он не может различить — слишком размыты, размазаны черты. Других узнаёт. Крутится между ними, несётся дальше. Рядом оказывается Коля, и Мист не помнит, кто из них кого спасает, но отчетливо понимает, что ничего не получится.

Нет страшных щупалец, катастроф, охотников, смертей и взрывов. Только в один момент Коля пропадает. Не исчезает вдруг, а сначала расплывается лицо, потом и весь силуэт.

Мист бежит мимо серого бетона недостроя к забору из железной сетки. Ловит отголоски разноцветных взрывов уже внутри здания. Протискивается в прореху в ограде, прикрытую листом фанеры, и неожиданно попадает в свою комнату.

Не настоящую, не повторяющую достоверно обстановку в родительском доме. И всё же он знает, что — его комнату. Узкую, как чулок, светлую от большого окна прямо посередине стены, дальней от двери. Сложенный диван, напротив — старая стенка и письменный стол. Кажется, плакаты или фотографии. Тетради, учебники, ручки.

Мист подходит к столу, разглядывает шкаф. Он совершенно его не помнит: вытянутая полка для книг за двумя стёклами в разных пазах, чтобы можно было сдвигать и в одну, и в другую сторону. Модели кораблей, чёрно-белый Пушкин в рамке, конусообразная деревянная подставка для карандашей.

Позади кто-то поёт. Мист оборачивается и видит сидящего на диване Соболева, лихо выдающего:

— И-и уно-осят меня, и уно-осят меня в звенящую снежную да-аль три белых коня, эх, три белых коня: декабрь, январь и февраль!

Мист отрывает голову от стекла, сонно обводит глазами вагон, таращится на растягивающего меха аккордеониста, которого всё уносят кони. Ёжится, обнимая рюкзак, и приваливается обратно к окну.

Приснится же такое.

***


Новогодняя ночь отгремела на Крыськиной даче-загородной усадьбе взрывами петард и фейерверков. Первого числа Мист сгрёб себя с дивана и на ближайшей электричке уехал в Королёв.

Коля предлагал остаться. Потом — подвезти. Или хотя бы проводить до Ярославского вокзала. Мист видел, как Коля привязывается к нему, к их отношениям. К тому, как он терпеливо провёл его по грани удовольствия, смешанного с болью.

Лет в шестнадцать Крыська, Марк и Мист нашли залежи любовных романов у матери Крыськи и Марка. «Восхитительный и прекрасный» были самыми безобидными эпитетами, которыми награждали секс в мягких книжонках. Нет, какой секс! Это слово заменяли эвфемизмы: грубые и нежные толчки, слияние тел и душ, древний танец и прочая брехня.

Они тыкали пальцами в серые дешёвые страницы, ржали и всё подряд называли умопомрачительным и волшебным. Мать поглядывала на них с опаской.

В восемнадцать любой секс казался прекрасным и восхитительным. В двадцать два — прекрасным с натяжкой.

Мист не сравнивал их между собой — Соболева и Колю. Они были разными, и он был разным с ними.


В их первый раз Мист перевернул уже раздетого Соболева на живот, дёрнул его согнутую за спиной руку вверх, завоёвывая своё право. Придавил ладонью голову к матрасу. Пьянящая агрессия, клокочущий в крови адреналин, отрывающий от реальности полёт. Коленом раздвинул ноги, лёг сверху, ритмично скользя членом по заднице, между ягодиц, вниз, вдоль промежности и яиц — как придётся. Прикусил загривок, плечи, выпирающие лопатки, словно показывая дикому, хищному зверю его место.

Размазал пальцами прозрачный лубрикант по анусу и внутри, куда дотянулся. Не столько смазывая, сколько возбуждаясь ещё больше от предвкушения. И вошёл одним медленным слитным движением в плотно обхватывающий нежный жар.

Чёртова Нарния в заднице.

Соболев выгнулся, длинно выдыхая, расслабляясь. И сам толкнулся навстречу. Умопомрачительный. Охуительный.

С Колей было иначе. Смущённо и решительно расставленные колени, широко распахнутые внимательные карие глаза, частое дыхание, растрёпанные волосы, волнение и добрых часа полтора подготовки из двух имеющихся. Нелепые подколки, валяния по кровати, случайно заехавший под дых локоть, зацелованные губы. Минет глаза в глаза, дразня прикосновениями языка. Вылизанные пальцы, соски, засосы на шее, нервный смех, доверительные объятья.

Мист, наверное, бомбу обезвреживал бы с меньшей осторожностью. Колины ноги на плечах («Нет, я не встану на колени. Я хочу видеть»), ладони на крепких, узких бёдрах, минное поле чужой боли и выстраданного удовольствия. Пот стекал каплями, оставляя мокрые дорожки. Мист стёр его плечом и усмехнулся:

— Я как рудокоп — ищу сокровища в тёмной шахте.

Коля страдальчески скривился.

— Лучше молчи. Сейчас рассмешишь, и столько времени коту под хвост.

Мист опустил его ноги, опёрся на выставленные рядом с Колиной головой ладони, наклонился и лизнул губы.

Тогда Коля напоминал ему себя, семнадцатилетнего пацана, встречавшегося с таким же, ничего не знающим гиперсексуальным подростком. Гормонов было больше, чем мозгов, а неловкости, юношеского стыда больше, чем желания узнать чужое тело, познать его. Начинали решительно и сразу с главного через короткий мост от поцелуев к сексу.

«Кто сверху» выбирали по критерию опытности. У Стефа — Стёпки — в отличие от Миста, уже был один раз, хотя и по глубокой синей теме в подсобке рок-клуба.

«Опытный» делал уверенное лицо, когда дрожащими пальцами раскатывал презерватив по члену. И потом рывками пытался втиснуться внутрь. Не бёдрами, не рукой, а дёргая на себя Миста, елозя им по дешёвой ситцевой простыне.

Было странно, неприятно, будто сильно хотелось в туалет, и садняще-болезненно. Мист даже не успел толком разобраться в ощущениях, как «опытный» задёргался и кончил, подвывая на одной ноте.

Потом всё получилось. Так же быстро, неудобно, остро, выкраивая время между школой и возвращением родителей с работы. В парке, сидя на толстом поваленном дереве; под предлогом рыбалки — на жёсткой пенке и буграх еловых лап под днищем палатки. Даже на заброшенной стройке, рискуя быть замеченными местной гопотой. Пронесло. Внимания к дредам хватало с лихвой, чтобы получить ещё и славу пидоров.

Москва — сорок минут на электричке — другое государство. Открытое и откровенное. Эпатажное, шокирующее, плюющее на всех и живущее чужим интересом к себе.

А там, в Королёве, был по-прежнему дом — знакомый, родной. И уже не его. Передвинута мебель, исчезла ненужная, нефункциональная, мешающая. Появилась ортопедическая кровать взамен пузатого дивана с пухлыми подлокотниками. В ванной сушились грелки и «утки». Мать заняла бывшую детскую, сняла плакаты, изрисованные обои заклеила котами. На столе вместо стойки с дисками стояли таблетки, пузырьки, бутыльки и их старая фотография. Серьёзный отец, улыбающаяся мама с пышными кудрями до плеч, обиженная Светка, боком, сложив руки на груди, и он, тогда ещё Никита, во все глаза удивлённо смотрящий в объектив.

Теперь пахло лекарствами, расписанным по часам распорядком, болезнью, безнадёгой и бедностью. Не было ни ёлки, ни мигающих гирлянд, ни праздника.

Мать рассеянно спрашивала про личную жизнь.

— Да нет у меня пока девушки, мам.

— Нет? Ну и ладно, ну и хорошо. Ты, главное, об учебе думай, а девушки — дело наживное.

И заговаривалась, повторяя одно и то же по нескольку раз.

Они ведь нормально жили. Хуже, лучше, но в целом — нормально. В девяносто восьмом совсем плохо. В две тысячи восьмом плохо, но не совсем. Сейчас многое сгладилось. Казалось, как все: они с сестрой учились, отец с матерью работали. Мист забыл, когда стал чужой для Светки. Как они вообще стали чужими.

Светку забросило к чёрту на кулички, куда-то за полярный круг, по распределению мужа — сотрудника ФСБ. Мист и город-то не запомнил. Ям, Ял, Мар? Светка, злая и уставшая, срывалась на нём, на матери, сжимала зубы при ничего не понимающем отце. Мать, измученная, запертая в четырёх стенах с инвалидом, плакала, закрывая лицо ладонями.

Мист с чистой совестью собрался второго вечером и потрясся на восьмичасовой электричке обратно в Москву.

На Ярославском вокзале пахло фастфудом и поездами. Мист привычно миновал долгий переход Комсомольской, спустился вниз. И почувствовал, как даже дышать стало легче.


В сессию общага вымирает и оживает одновременно — дышащий, едящий, зубрящий, трясущийся и отчаянно надеющийся на «авось» организм. У всех можно стрельнуть кофе и сигареты, и ни у кого — лекции и учебники.

В их комнате — тишина. От ботаника и макушки не видно, только дом из книг. О приплывшем студенте напоминает вспоротое брюхо спортивной сумки и вывалившееся по всему покрывалу нутро из футболок цветов российской сборной, штанов, трусов и дезодоранта.

— Привет, — здоровается он в пустоту и заваливается на пружинящую кровать. Где теперь его настоящий дом?

Экономика каким-то чудом проходит с ровным «хорошо» на правой стороне зачётки. В ночь перед экзаменом Мист ведёт экскурсию на территорию ЗИЛа. На самом деле там мало что осталось: огромная площадь, застроенная заброшенными цехами и разрухой внутри. Но новички в восторге от высоченных потолков, разбросанных деталей, оставшихся механизмов, ржавых душевых, широченных коридоров. Они набирают валяющейся под ногами дряни полные карманы, ночуют в трёхслойных спальниках и перекусывают импортной тушёнкой.

Мист к таким экскурсиям относится со здоровым юмором. Упитанные обыватели платят не торгуясь, всему удивляются, легко пугаются и не доставляют хлопот блужданием поодиночке.

И только странное совпадение с его сном в этих коридорах, вспышках салютов за окном, прикрытом фанерой лазе мешает и давит.

Студенты кочуют между универом, «Кузькиной матерью» и общагой. Мист выцепляет Ксюху и новый телефон по дороге. Номера снова теряются — Вселенная явно намекает на «вот, новый поворот», — и он плюёт на всех с большой колокольни и балкона. Гребец плавает где-то рядом, ботаник ночует на съемной квартире наседки-мамаши, и к вечеру в их комнате толпится больше народа, чем живёт на этаже.

Ночью толпа, манимая притяжением Луны, схлынувшей волной катится до ближайшего клуба. Мист изображает флирт с однокурсницей и сбегает от неё же в сортир. Когда он поднимает голову, в зеркале за его спиной отражается Циркуль. Драная футболка и кожаные штаны в облипку. Как его не зашибли ещё на фейсконтроле?

— Ты, — склабится тот.

— Кто бы мог подумать, — вторит ему Мист.

— Что же один-то? Серьёзному дяде надоело играться с мальчиком?

Мист пропускает удар.

— Оставил тебе. Но, видимо, зря? — он делает вид, что оглядывается в поисках Соболева, и печально разводит руками. Циркуль сжимает зубы и кулаки. Мист облизывает губы, расслабляется, готовый к нападению.

Хлопает дверь и в туалет заходят. Мужик нервно озирается на них, отворачивается к писсуарам. Настрой пропадает, дуэль заканчивается технической ничьей. Один потерял, другой так и не смог найти.

Циркуль показывает фак и сваливает. Мист удовлетворённо отмечает, что ему не хочется запихать этот средний палец в жопу Циркулю. Хотя, если подумать…

***


Утром Мист просыпается от воющей Крыськи. Он бы не удивился, если бы она пела про трёх белых коней, но та просто мычит на одной ноте, раскачиваясь из стороны в сторону. Мист переворачивается на живот, путается в покрывале, спихивает на пол что-то тяжёлое, придавившее ноги. Тяжёлое гулко ухает и матерится.

Мист щурится в сумерках, пытаясь разглядеть время, и со стоном выдыхает. Пять утра, твою-то мать.

— Крысь, — зовёт он. — Крысь, давай помолчим пару часиков. А лучше до полудня.

Крыська замирает и начинает с новой силой, подползая ближе.

— Никит, я такая дура, Никит, у-у-у-у.

Мист накрывает голову подушкой, понимая, что просто так теперь от Крыськи не отделается. Вылезает и мужественно садится на кровати. На полу россыпь бутылок и упаковок. У порога — три мусорных ведра. В постели ботаника многорукий Шива, да и многоногий тоже.

Он сам не лучше — штаны, футболка, даже неснятые носки уляпаны соусами и пахнущими алкоголем пятнами. На груди жирный след от еды и перламутровый от губной помады.

— Ну, рассказывай, что оплакиваем. Невинность? Молодость? Ноготь?

— От меня Илюха ушё-ол, — Крыська некрасиво кривит рот в рыданиях и упирается лбом в плечо Миста. Он шарит рукой по кровати, дотягивается до тумбочки, ища сигареты. Закуривает и приобнимает Крыську.

— Так ты же с ним и не встречалась. Только секс и никакого знакомства, — трудно сочувствовать в пять утра после двух бессонных ночей, клубешника и разбитого инсультом отца.

— Я т-тоже так д-думала, — Крыська хлюпает носом и сильно, часто вздрагивает от долгих слёз. — А к-когда он-н ушёл, т-то поняла, что люб-блю его.

Крыська снова плачет, Мист курит. Живот тоже поднывает, недовольный хозяином.

— Что ты натворила хоть?

— С Серёгой переспала, — бубнит Крыська в плечо.

— С кем? — не сразу понимает Мист и даже отодвигается, чтобы посмотреть на неё. — С гребцом, что ли?

Крыська кивает несколько раз и отчаянно прижимается ближе.

— Вот дурында. А Илюха как узнал?

— Я сама его позвала. Думала, весело будет.

— Очень. Ваще круто вышло, — Мист не выдерживает и смеётся. Крыська мстительно бьёт его кулаком под дых, невольно заражаясь смехом.

Мист охает — в боку неприятно колет то ли от Крыськиного удара, то ли от того, что пора переходить на подобие нормального питания.

— Тебе смешно, а мне что делать? Ты бы простил?

Мист поглаживает живот, раздумывая. Мысли лениво кочуют между Колей и Соболевым. Простил бы он Коле измену? А Соболеву?

Если у Соболева можно считать что-то изменой.

— Как Илюха тебя любит, простил бы. На первый раз точно.

— Правда? — спрашивает Крыська с надеждой.

— Что ты радуешься? Он тебя месяц точно изводить будет. И себя заодно.

— Ну и пускай, месяц я выдержу, — Крыська отстраняется, успокоившись, и вытирает слёзы.

Ему бы такая уверенность в сроках. Двустороннее обязательство: ждёшь хорошим мальчиком, ведёшь себя паинькой, больше не шалишь и взамен получаешь загаданный подарок от Деда Мороза. Не исполнил или исполнил, но не так и не то — неустойка, штраф. Компенсация за разрушенные мечты как упущенная выгода.

***


Мист каждый день обещает себе есть овсянку на завтрак и куриный суп на обед, но желудок ему не верит и болит всё сильнее. Приезжает Коля, смотрит на вялого, заваленного ксерокопиями лекций Миста, робко предлагает зайти к нему в гости.

Мист смеётся со всхлипами от жалости к себе и несётся в конец коридора до туалета. На этот раз его рвёт зразами с сыром.

— Тебе надо к врачу, — хмурится Коля. — Давай я тебя доброшу?

— Не могу, — бунт желудка поддерживает простуда. Температура поднимается второй день, Мист держится на чистом упрямстве и железной установке сдохнуть, но закрыть сессию. — Вот завтра сдам экзамен, и хоть к северным оленям меня вези. Только на один день, ещё экологическое и уголовный процесс впереди.

Ночью гребец говорит: «Заебал», и ставит рядом с его кроватью ведро.

Утром Кораблёва смотрит на Миста с недоверием.

— Туманов, ты ко мне помирать пришёл или билет тянуть?

— Лучше бы билет, а там как пойдёт, — честно признаётся Мист. Его бы стошнило снова, но нечем. Боль в животе, подавившись дешёвым Белластезином, затихарившись, ждёт. Почти идеальные условия пережить экзамен.

Он садится за парту, достаёт ручку, листок, смотрит на вопросы. И не успевает их поймать, когда они уплывают куда-то вверх.

Сквозь глухую пелену слышится, как в панике кричит Кораблёва:

— Лёша, Лёша! У меня студенту плохо! — Мист через силу приоткрывает глаза, без удивления узнаёт Соболева.

— Ему? — тот показывает на Миста, Кораблёва кивает. — Идти можешь? Где болит?

— Ему, ему. Вдруг что-то серьёзное. Может, его в больницу отвезти?

— Живот, — Мист сидит, едва не упираясь лбом в парту. Соболев прикладывает прохладную, сухую ладонь ко лбу, и Мист тянется за ней, как собака.

— Ого! Хронические заболевания есть?

— Нет вроде, — Мист мотает головой. Откуда он знает? Неделю назад не было. — Траванулся чем-то.

— Может, «скорую»? — снова встревает Кораблёва. — Так, разошлись все! — разгоняет любопытных студентов. Версии столпившихся одногруппников одна бредовее другой. От птичьего гриппа до палёного спирта.

— Я дойду.

Соболев хмурится, но помогает, поддерживает, Мисту хорошо и плохо одновременно.

— Если я умру, кремируй моё тело и развей над океаном, — он лежит скрючившись на заднем сиденье. От Соболева виден затылок, плечо, кисти, пальцы на руле и совсем немного — профиль.

— Кто мне позволит, Туманов? Ты же юрист, должен знать законодательство. Только близкие родственники.

— Тогда женись на мне срочно или выйди замуж, пока я ещё жив, — стонет Мист. В животе режет так, что уже непонятно, где и как болит. В голове вата от температуры, тело отзывается интоксикацией и ломит суставы. Ему так хреново, что хочется шутить и нести бред напропалую. — Ну, или хотя бы поцелуй меня.

Соболев только усмехается и выдавливает педаль газа. Трус.

В приёмном отделении от него требуют полис, отказывают и не пускают. Соболев оставляет скукожившегося Миста на пластиковом стуле в коридоре, спорит с медсестрой, ругается, куда-то звонит, и через долгие минуты выходит высокий, худой и хмурый врач в рубахе и штанах цвета разбавленной зелёнки. Слушает, смотрит на Миста, подходит и трогает его за плечо.

— Туда идёмте.

Мист вяло ползёт следом.

— Где я могу подождать? — слышит он Соболева, пока закрывается дверь.

— Да хоть на луне, — и раздражённый голос медсестры.

Врач щупает его, мнёт, Мист стонет. На каждое «здесь больно?» у него пионерское «всегда». На клеёнке холодно и неудобно, и хочется набок.

— Оформляем и в операционную на аппендэктомию.

— Погодите, а что у меня? Жить-то хоть буду?

— А? Будете, будете. Кто же в наше время от аппендицита умирает? Но запустили вы его знатно. Хотел бы я сказать, что в следующий раз так не затягивайте, но следующего раза уже не будет.

У него выспрашивают имя, год, адрес, снова требуют полис, настороженно советуют найти и побыстрее, кого-то зовут и с грохотом прикатывают носилки.

— Хороший костюмчик, — по инерции отвешивает Мист, глядя на расплывающегося медбрата.

— Мне тоже нравится, — несерьёзно воспринимает тот и толкает дальше по коридору. Мист с трудом раздевается, напяливает что-то мало похожее на рубаху и заваливается на кушетку. У него берут кровь, пытаются и мочу, но Мист говорит, что вряд ли. Не после того, как он вторые сутки блюёт дальше, чем видит. Медсестра отстаёт, медбрат катит его дальше.


В первые три дня после операции к Мисту заезжает Крыська, Коля, половина парней из экскурсионщиков, звонит староста и даже Кораблёва. Крыська находит в его комнате паспорт, полис, врачи и медсёстры успокаиваются и переводят в другую палату.

Из четырёх кроватей заняты только две: им и старикашкой. Всё это кажется раем, пока не выясняется, что старикашка не ходит в туалет. Под себя он, к счастью, тоже не ходит, а только в горшок и выливает его за окно. Туда же он бросает раскрошенный хлеб, подкармливая голубей, и хранит паштет в плоских блестящих контейнерах.

Мист зажимает нос, утыкается в планшет и поворачивается только когда приходит медсестра, молоденькая девчонка, с подносом набранных шприцов.

— Ложимся на живот и оголяем филей.

Её пожилая коллега говорит «попочка», медбрат — «готовимся к уколам». А жаль, ему бы Мист нашёл, что ответить.

На нём пижама Соболева, его футболка, трусы. Хочется в это верить. Мист разглаживает тёмно-серый ромбик на колене и незаметно нюхает рукав. Только порошок, отдушка.

И сообщение, пришедшее во время операции: «Выживешь, поцелую».

Какой оптимистичный настрой.


Серия 12


Соболев приходит на пятый день после операции. Мист вяло ползает, ест что-то невнятное и кашицеобразное, тайком курит и кое-как успевает помыться, заколебавшись чесаться.

— Привет, — Мист сидит в гнезде из одеяла, подушки, скрученной от долгого лежания и ёрзанья простыни, и не может сдержать улыбку. — Ловушка для спасателя? Чувствуешь себя ответственным за мою жизнь?

Ему неловко от своего вида и радостно, что Соболев пришёл.

В больничной палате со стенами, выкрашенными в светло-зелёный, узкими казёнными кроватями, выцветшими штампами на застиранном белье Соболев выглядит киношным детективом. Строгий серый костюм, стрелки брюк, выглядывающая поверх воротника белая полоска рубашки. И накинутый на плечи врачебный халат. Только дико смотрящиеся шуршащие синие бахилы опускают Соболева с недосягаемых небес до обычного посетителя и примиряют Миста с действительностью.

Соболев несёт в руках тёплую кожаную куртку с широким воротником из лисьего меха и пакет-авоську, сквозь который просвечивают ярко-оранжевые мандарины.

Мист пытается встать, но Соболев машет рукой, мол, лежи. Мист не против. Он не знает, как вести себя с таким Соболевым. Как вести себя с ним вообще. В постели привычнее будет.

— Юлия Михайловна волнуется. Спрашивает, как же там её лучший студент, — Соболев оглядывается, бросает авоську и куртку на соседнюю койку, переносит деревянный стул за спинку и ставит его рядом с кроватью Миста. — Один лежишь?

— Это когда я на её зачёте в обморок грохнулся, она меня в лучшие студенты записала? — Соболев едва заметно улыбается в ответ и пожимает плечами. — Ага, вчера дедка выписали. Прикинь, он ссал прямо в палате и выливал горшок за окно.

— Фу, Туманов, лучше молчи, — морщится Соболев. — Что читаешь? Надеюсь, учебник по гражданскому процессу?

— Не, Крыська притащила, — Мист поворачивает книгу с лицом Мэтта Деймона в шлеме на всю обложку к Соболеву.

— Сачкуешь, значит. Что врачи говорят?

— Лежать, не напрягаться, думать о вечном. И что выживу.

Соболев молчит. Мист смотрит на него. На такие знакомые черты. Он думал, что знает их абсолютно, до двух родинок на правой щеке и давнишнего шрама на брови. Что может в точности представить его лицо, хмурую складку между бровями, светло-серую строгость глаз, насмешливый изгиб губ. А оказывается, что без живого взгляда, настоящего голоса отполированный памятью Соболев всё равно недостаточно совершенен.

Становится неожиданно волнительно и тревожно. Вроде бы тот же Соболев, которого он трахал, разложив на кровати, прижав к стене, заставляя насаживаться на свой член. Который вылизывал его яйца и задницу. Которому он кончал в рот, называл сукой. И неожиданно другой. Чужой, взрослый, притягательный.

— Ты обещал поцеловать меня, помнишь? — Мист двигает бровями, смазывая момент, но напряжение не исчезает. Он и сам не знает, почему Соболев на него так действует. Не иначе, как последствия наркоза сказываются. Слышно, как за окном с рёвом проносится машина.

Соболев оглядывается на дверь.

— Прямо сейчас?

— Ну, не через год же. Сюда, кроме утренних обходов и уколов с таблетками, никто не заходит. Давай, — Мист тянет Соболева за затылок, и тот неожиданно наклоняется.


Соболев ужасно целуется.

Непонятно как. Сухо или слишком влажно. Быстро, медленно, скользит языком и невнятно захватывает губами.

Соболев целуется умопомрачительно. Сшибающе. Мист пьянеет от прикосновений его губ, ловит их, запоминает, ловит его язык своим. Открывает глаза и видит, что Соболев и не думал их закрывать.

— Ещё! — Миста влечёт к нему. Он на ощупь находит руку Соболева, кладёт на пах, под одеяло, где всё твёрдо только от поцелуев. Трёт его ладонью свой член, приподнимает бёдра навстречу.

Соболев гладит и мнёт его под тканью штанов. Мист льнёт к нему, словно хочет весь прижаться, слиться.

— Всё, всё, хватит, — Соболев давит на член, прижимая к животу, и убирает руку.

— Ну нет, — хнычет Мист. — Так нечестно, — он откидывает одеяло и показывает свой стояк, оттопыривший пижаму.

— Хочешь медсестру или врача до инфаркта довести? — Соболев легко щелкает пальцами по головке, и Мист шипит.

— Не зайдёт никто, правда. Давай, давай, — Мист гладит, трёт его щёку, ерошит волосы на затылке и через сопротивление тащит руку Соболева себе между ног.

Соболев тяжело выдыхает.

— Берёшь своего Марсианина и читаешь вслух. Я сяду сюда, — он пересаживается на кровать, отставляет локоть в сторону, загораживает их от входной двери натянувшимся халатом. — Собьёшься — сразу же прекращу.

Мист с готовностью хватает книгу, открывает наугад и бодро выдаёт речитатив, не понимая ни единого слова.

— Сегодня спал допоздна. Я это заслужил. После… четырёх ночей в марсоходе моя койка кажется наимягчайшей… — Соболев водит ладонью, сдвигая тонкую, нежную кожицу, сжимает до болезненности, отпускает, быстро дрочит, с характерными щелчками, оголяя головку, трёт большим пальцем самую вершину, надавливает на уретру, мягко сползает к мошонке, — наиуютнейшей периной. В конце… В конце концов…

Захватывает основание члена между большим и указательным пальцами, перекатывает остальными яйца, ведёт по шву к анусу, возвращается обратно, массирует узкий участок между мошонкой и анальным отверстием. И Мист сбивается нахрен.

— …концов я… поднялся… и…

— Я что сказал? — Соболев отстраняется и смотрит на Миста с упрёком.

— Ладно, ладно, — частит тот. — Не останавливайся!

Вряд ли они могут привлечь больше внимания тихой вознёй, чем сбивчивым чтением Миста.

— …в марсоходе моя койка ка-ажется наимягчайшей, наи… наиуютнейшей пуховой… блядь, м-м-м…

Он кончает, содрогаясь всем телом, в свою же вовремя выставленную ладонь и вытирает руку о простынь где-то под изголовьем.

— Мэтт Деймон уже никогда не будет прежним, — Мист осоловело смотрит на Соболева. На его расширенные зрачки, взъерошенные волосы, на часто поднимающуюся под пиджаком грудь. — Иди сюда.

Мист, не думая, опускает ноги на пол. Где-то внутри отдаёт колющей болью, протестуя против внезапно возросшей активности, но ему плевать. Рывком дёргает Соболева к себе, на себя, цепляется и задевает пальцами за всё подряд, расстёгивает ремень, пуговицу, ширинку, злится, что мешают трусы, стягивает их вниз. Наверное, до колен, если бы не вовремя поймавший свои штаны Соболев. Мгновение смотрит на член, улыбается ему, втягивает, касаясь носом, запах внизу, под мошонкой, пробует языком головку, прячет зубы и медленно насаживается целиком, вылизывая его кругами.

У любого, заглянувшего в палату, не осталось бы сомнений в том, что происходит. Ладонь Миста на оголённой до половины заднице Соболева. Его быстро движущиеся бёдра и поджимающиеся мышцы ягодиц. Голова Миста у самой ширинки.

Соболев трахает его в рот быстро, размашисто, до самого корня и, кажется, ещё глубже. И Мист чувствует, что возбуждается снова. Соболев хочет кончить, замирает, когда подходит близко к оргазму. И вдавливает Миста в себя, словно вспомнив о том, где они.


Соболев падает на стул, едва подтянув штаны. Мист обессиленно ложится ему на колени, уткнувшись лицом, носом в паховые волосы и опадающий член. Возбуждение мягко сходит на нет — слишком много физической и эмоциональной нагрузки.

Соболев бездумно перебирает его скрученные в жгуты пряди. И Мист понимает, как же он по нему, оказывается, скучал.


— Где здесь курят? — Соболев застёгивается. Закрытый, недосягаемый, недоступный. Шарит в кармане куртки.

— Пойдём, — Мист берёт из верхнего ящика пачку с сигаретами и засунутой внутрь зажигалкой. — Там комната перед туалетом с надписью «курить запрещено».

— Кто бы сомневался, — Соболев выходит за ним, плетущимся со скоростью сонной улитки, оставляет только пакет.

Быть рядом, снова рядом, вместе — как оказаться дома после долгого дня. Мист о чем-то спрашивает, рассказывает. Соболев шутит с серьёзным лицом. Смеются все в курилке. Его костюм смотрится бальным платьем Наташи Ростовой рядом с вытянутыми в коленях трениками и драными тапками мужиков.


Возвращается Мист один. Толкает дверь в палату и едва не вздрагивает — на том же стуле, где несколько минут назад сидел Соболев, его ждёт Коля.

— А я и не заметил, как ты пришёл, — Мист смотрит на него настороженно, и ему кажется, что Коля разглядывает, изучает. Он ещё чувствует прикосновения Соболева, ещё ощущает его рядом. Пытается угадать, видит ли Коля то же самое.

Но Коля лишь улыбается, подходит ближе. Мист едва целует его в ответ и тут же отстраняется.

***


Миста выписывают на четырнадцатый день, когда уже сняты швы. Ровный, уходящий вниз и вбок ярко-розовый шрам остаётся ему на память. За это время Соболев присылает два дежурных сообщения «Как дела?». Мист проявляет чудеса эквилибристики, пытаясь развести его на виртуальный секс, но тот стойко не реагирует.

Прилежно приходит Коля, и вместе с ним — иррациональное чувство вины, то, о котором говорила Крыська. Мист оправдывает себя, что ничего не обещал. Ни верности, ни любви до гроба, ни общего кактуса. Но обманывать себя глупо.

Можно продолжать встречаться с Колей. Ходить по тусовкам, ездить с его компанией на горки и каток, а чтобы нормально потрахаться — в Дмитров. Без предупреждения исчезать к Соболеву. Не врать, но и не говорить.

А главное — зачем? Чтобы было? Чтобы не обидеть? Для развлечения?

В жопу такие развлечения.

Коля подвозит его после выписки. Треплется, пытается погладить бедро, сжать руку. Мист всю дорогу таращится в окно, невпопад отвечает. И уже у самой общаги, устав от себя, решается на мелодрамное «ничего у нас не выйдет».

Нет правильных слов, чтобы расстаться. Любые «дело не в тебе» только портят. Или Мист этих слов не знает.

Коля застывает. На лице сменяются удивление, растерянность и такая беспомощность, что становится его жалко. Только назад не отмотаешь.

— Почему? У тебя кто-то появился?

Мист мнётся. Он не видит смысла во вранье, но добивать Колю правдой не хочется.

— Я и сам не знаю, — отвечает он честно. И советует: — Лучше ударь.

— Куда тебя бить, калеку, — выплёвывает Коля и растягивает губы в болезненной, дрожащей, кривой улыбке. — Ну ты и блядь, оказывается.

Мист не спорит. Не извиняться же. Скомкано прощается, неловко развернувшись, сдёргивает с заднего сиденья сумку, выходит из машины. Позади с обиженным рёвом срывается с места Субару.

Становится легко и как-то тоскливо одновременно. Он вытягивается на кровати, прямо так, в одежде и едва ли не обуви, закрывает глаза. Воспоминания лезут сами разбуженным ульем, фестивалем любительского кино. Короткометражкой о том, как Коля улыбается, смеётся, смотрит на него. Из-под ресниц, кокетливо и застенчиво. Переплетает пальцы, подмигивает.

Как жарко, часто дышит, растрёпанный и раскрасневшийся. Упирается рукой в спинку кровати и подкидывает своё сильное натренированное тело ему навстречу.

"Моя сладкая девочка", — шепчет ему Мист, и Коля закрывает глаза от удовольствия.

Как Коля легко и не задумываясь ввёл Миста в свою компанию. Как парня, бойфренда. Не любовника или партнёра, а кого-то близкого. С кем хочется быть дольше и больше, чем в одной постели.

Как они дурачились, азартно рубились в икс-бокс, откровенничали, ссорились, мирились. Неловкость первых объятий и простота общения.

Память листает картинки их дней, и Мист отпускает каждую из них, пока не выплывает из тоскливого марева вместе с забойным роком Крыськиного звонка.

— Здаро-ов! Тебя выписали? Правда, что ли? А мне почему не сказал? Надо встретиться. Что тебе можно? Хочешь, я бульон привезу? Не бойся, сама варить не буду, я только Галину Бланку буль-буль могу в кипяток бросить… Ты же пьёшь бульон? А вообще, тебе пить когда можно будет?

Мист страдальчески кривится и закрывает лицо рукой.

***


В Пропаганде вечеринка «Даём только в рот». Мист с сожалением и лёгкой завистью наблюдает за полуголым парнем, лежащим на барной стойке. Под одобряющие крики зрителей в него из двух рук заливают мартини и шампанское. Рядом смачно целуются, поедая друг друга ртами, зубами и языками.

— Тоже хочу в рот, дашь мне? — Мист обнимает Соболева за шею прямыми руками, скрещивает запястья за спиной, улыбается.

— Больной больше жив, чем мёртв? — тот проводит ладонями по предплечьям и обратно.

— Очень жив, — соглашается Мист. И просит: — Поцелуй меня.

Нахально тянет к себе. Мист понимает, что Соболев уступает ему, пока чувствует нелепую ответственность за его здоровье. Как только безумный марш-бросок до больницы забудется, поблажки закончатся. И беззастенчиво пользуется своим положением.

Слово «операция» магическим образом действует и на остальных преподавателей. Никому экзамены не даются так легко, как беременным и больным. Мист получает свои «хорошо» вне очереди и уходит на каникулы. С удовольствием он ушёл бы и в отрыв, но на каждое «хочу» врачи заранее возвели перед ним стену «нельзя», сохранность которой свято блюдёт Соболев.


Целуется он по-прежнему так себе, очень так себе. И будь это первое их свидание, да что там свидание, первая встреча, Мист вряд ли бы захотел продолжить дальше. Но сейчас его целует Соболев, и одного этого достаточно, чтобы плыть, цепляясь за него.

— У тебя предубеждение против поцелуев? — Они стоят у стены, Мист ощущает спиной её холод. Соболев держит его в своих руках, гладит ладонями, опускается на задницу, сжимает ягодицы, притягивая к себе.

Соболев задумчиво трётся носом о его щёку и пожимает плечами.

— Да нет. Я как-то не понимаю их смысла. Слюняво и негигиенично, — он улыбается, и Мист поджимает губы в наигранном осуждении.

— Всё остальное гигиеничнее некуда.

— Всё остальное я делаю только с презервативом. И тебе советую, — Соболев наклоняется к уху, говорит низко, интимно. Член, и так находящийся в напряжении всё время, что они вместе, твердеет, упирается в ширинку, и Мист стонет на выдохе.

— Пойдём, — Мист убирает руки и тянет Соболева за собой.

— Куда?

— Не знаю. В туалет, в Тёмную. Хочу отсосать тебе.

— Я не хожу по Тёмным, — морщится Соболев. — Да и по туалетам поздновато уже.

— Значит, самое время, — резюмирует Мист. Ему сейчас похрен, что там в голове у Соболева. Не любит целоваться — на здоровье. Трахаться-то он любит.


Соболев принципиально сопротивляется, не поддаётся и увозит его домой.

— Как бы тебя положить, чтобы ничего не повредить? — Мист всё больше ненавидит свой аппендикс. Он на спине, голый, до зуда нуждающийся в хуе, в хорошей ебле после долгого перерыва. А Соболев с его ногами на плечах рассуждает о правильности выбранной позы. — Причинение вреда по неосторожности, преступная халатность.

— У тебя смягчающее обстоятельство, — Мист бьёт пяткой по плечу Соболева, подгоняя его. — Потерпевшей хотел и требовал этого вреда.

Соболев хмыкает, дёргает его на себя, упираясь членом в готовый, влажный анус. Мист подаётся навстречу, но тот вдруг останавливается, легко, одними пальцами невесомо проводит по шраму, словно приговаривая «у кошки боли, у собаки боли…». И что-то в этом чудится необъяснимое, мимолётное и сильное. Мисту кажется, что его скручивает в сухом оргазме от одного лишь прикосновения.


Серия 13


Крыська с шумом выцеживает остатки молочного коктейля из розовой пены.

— Два.

— Ты меня недооцениваешь, — Мист смотрит на неё с укором.

— Три?

— Не-а.

— Я не поверю, что четыре.

— Пять. Я кончил с ним пять раз, — Мист окидывается на спинку и победно улыбается.

— Бедная твоя задница, — резюмирует Крыська и отодвигает стакан.

— Не только моя и не только задница. А у тебя что?

— Не знаю, завидовать тебе или пожалеть. Ничего, — Крыска пожимает плечами. — Илья дуется, я жду. Фазер отобрал машину, и я стала похожа на принцессу в замке. Осталось только косу отрастить.

— Что на этот раз? — Вдоль тротуара вытянулся нанятый Крыськой белый лимузин. Женщина мстит с размахом.

— Отказалась знакомиться с очередной ёбанкой. Фазеру было пофиг, но ёбанка с какого-то перепугу обиделась. Я сказала, что много чести у всех имена запоминать. Ну и на даче мы перестарались. Кажется, дверь от туалета до сих пор не нашли.

— А тёть Лида?

— Мама тоже их не запоминает, — фыркает Крыська.

— Высокие отношения.

— Её устраивает. Сухо, тепло, светло и мухи не кусают. И можно подумать, у вас с твоим Лучшим сексом иначе.

— На то он и Лучший секс, — философски замечает Мист.

***


Мист глотает тёплую, густую сперму, втягивает щёки, пропускает член через вакуум и с громким чпоком отстраняется. Целует в живот, ложится сбоку и сверху на Соболева. Мисту и раньше нравилось его дразнить поцелуями, когда тот расслабленный, не готовый к сопротивлению. Сейчас игра стала ещё интереснее. Соболев по-прежнему избегает целоваться, но, поддавшись единожды, даже он понимает глупость и нелепость этих попыток.

Звонит телефон, и Соболев изворачивается, дотягиваясь.

С кем-то разговаривает, встаёт, отходит к окну, закуривает. Мист переворачивается на живот, подбородком на скрещенные руки, и наблюдает за ним. За тем, как тот начинает одеваться. Не в домашние штаны, как он обычно делает, а достаёт тонкое тёмно-серое облегающее термобельё, тёплые спортивки, кофту.

— Ты куда-то собираешься?

— Сегодня хоккей, мужики уже выехали.

— Я с тобой! — Неожиданно хочется влезть на его территорию, пометить, оставить свой след и узнать, что там. Мист легко отталкивается от кровати, поднимая себя, становится на колени и с них — на пол.

— Зачем? Что-то я не припомню в тебе таких талантов. Или ты за последний месяц заделался в форварды?

— Нет. Рядом постою, термос погрею, помпонами помашу, — он быстро собирается и накидывает на голову капюшон.

— Вот этого мне точно не надо, — Соболев бросает сумку с формой, коньками в прихожей, шнурует ботинки.

Мист ждёт. Напряженно и нервно. Правда, что ли, не пустит?

— Ладно, поехали, — небрежно роняет Соболев, держа в каждой руке по связке ключей, как заправский фокусник.

Мист едва не виляет хвостом, обещает петь гимн России стоя и держать плакат с портретом Соболева. Замотавшись толстым шарфом и подпрыгивая на месте.


На катке совсем не так радужно, как хотелось. Хоккейная «коробка» свободна, и Мист оказывается в числе болельщиков без шанса смешаться с празднокатающимися. Теперь он и сам не знает, зачем напросился. Соболев, не склонный к доверительной близости, на людях становится совершенно чужим.

Он не делает демонстративных жестов, не отворачивается с презрением, не смотрит сквозь него, но Мист чувствует, как Соболев отдаляется. Кажется агрессивно ничьим. Таким, который никому не принадлежит и которого каждый хочет заполучить себе.

— Новенький? — спрашивает его всё та же девица, что обнималась с Соболевым в прошлый раз. Она перетаптывается с ноги на ногу, мерзнет. Мист кивает, не высовывая лицо из шарфа. — А чего не катаешься?

— Коньки забыл, — врёт Мист. Девица бесит.

Мист с болезненным наслаждением, с каким расковыривают только зажившую рану, ждёт, когда она полезет к Соболеву, и девица не подводит. Приобнимает, похлопывает по спине, поворачивает голову, и её лицо так близко к лицу Соболева, что в желудке недобро ухает. Тот лишь улыбается, глядя ей в глаза, и Мисту хочется свалить нахрен.


Он отходит в сторону, закуривает. Медленно бредёт к раздевалкам проката. Выбрасывает окурок в снег. Если что, скажет — замёрз.

И ругает себя, что ищет повод уйти и причины, чтобы остаться. Как будто для него важно, что о нём думают.

Покупает кофе в автомате, слишком сладкий, слишком солёный. Пьёт мелкими глотками, роется в инете, проматывая ленты. Ради прикола заходит в Гриндер, вылавливает с десяток готовых к общению и всему. Головы, лица, животы, бицепсы, утиные губы, выпяченные задницы, члены наперевес. Мигает сообщение, и тут же его перебивает входящий.

— Собираемся. Ты едешь?

Нет, он остаётся здесь. Здесь он нужнее. Здесь его хотят и соблазняют.

Мист стягивает рюкзак со скамьи, плетётся к выходу, и идущий навстречу парень с лицом фотографии в Гриндере подмигивает ему.


На переднем сиденье всё та же девица. «Мы не успели познакомиться. Оксана», — улыбается она Мисту, и тот выплёвывает в шарф Никиту. Он теряет нить разговора на первых же минутах. Соболев и девица перебирают общих знакомых, Оксана сплетничает, хихикает, поправляет волосы, так же глупо и со смешком говорит о рабочих проблемах. Выводит.

Мист смотрит в окно на мелькающее разноцветье витрин, на вяло скользящие в пробке машины, маршрутки, автобусы рядом.

— А это твой новый практикант?

Мист поворачивается к ней, не сразу понимая, о чем она вообще. Глухое раздражение шершавой наждачной бумагой трёт изнутри, и хочется его выдавить, избавиться уже.

— Что-то вроде того, — отвечает за него Соболев.

— Ох, берегись, — зачем-то грозит ему указательным пальцем девица. — Алексей Юрьевич строг и взыскателен.

— Стараюсь соответствовать, — не выдерживает Мист.


Оксана выходит, и Соболев смотрит на него в зеркало.

— Пересаживаться будешь?

Сиденье нагрето теплом девицы, и в салоне ещё чувствуется приторно-сладкий запах её духов. Мист опускает стекло до половины и прислоняется головой к обивке.

— Может, подогрев выключить? — невозмутимо интересуется Соболев, кивая на приоткрытое окно.

— Не, не надо. Люблю противоречия.

— Я так и понял, — усмехается Соболев и без перехода продолжает: — Меня попросили присмотреть за загородным домом, там газовый котёл и что-то ещё. Ну, как присмотреть? Хотя бы наведаться, проверить. Сегодня вечером выдвигаюсь, не хочешь составить компанию?

От неожиданности Мист думает о чем угодно, кроме предложения Соболева.

— Тебе разве завтра не на работу?

— Да заебался я. В конце года суды дела закрывали, чтобы не пропустить сроки… Ты же помнишь, что праздничные дни тоже считаются? — Не особо, на самом деле, но Мист уверенно кивает. — Ваша сессия, на начало года ворох назначений. Ещё административка за праздники накопилась.

О, после всех пересдач в административном праве Мист знатный специалист.

— Ты же не мелких хулиганов защищаешь, надеюсь? — усмехается он.

— Шутишь? — словно удивляясь, спрашивает Соболев. — У нас крупный перевозчик в клиентах. Что ни праздники, то понос, то золотуха. Оборзевшая таможня, испортившийся товар, сорванные поставки. Теперь с одними неустойками волокиты на полгода, в лучшем случае.

Мист смотрит на него, и внутри мелькает то же ощущение, как и перед отъездом Соболева. Что перед ним уставший мужик. Пробивающаяся щетина, складки между бровями, полуулыбка-полуухмылка на губах в одну сторону. Уверенный, цепкий, на которого хочет быть похожей добрая половина курса. Для которого хочется сделать всё, что он попросит.

***


У Соболева родинка под правым соском, и на том же уровне, как пуля навылет, на лопатке. Мист обводит её пальцами, гладкими от геля, и накрывает другую ладонью. После сухой, жаркой сауны под прохладным душем кожа кажется горячей, раскалённой.

Соболев стоит к нему спиной. Одной рукой он опирается о прозрачную стенку душевой кабинки, а другой быстро водит сжатым кулаком по члену, запрокидывая голову и толкаясь назад, на неспешно скользящего в нём Миста.

— Блядь… я близко, — Соболев насаживается сам, двигаясь всё быстрее.

— Подожди, подожди, — Мист пытается отсрочить оргазм, плотно прижимает к себе, обняв поперёк груди, накрывает его пальцы.

И не успевает. Соболев со стоном кончает, сгустки спермы забрызгивают стенку. Сверху падают редкие струи душа, смазывая всё вниз.

Соболев снимается с его крепко стоящего члена, поворачивается и сыто, лениво оглядывает неудовлетворённого Миста.

— Ты будешь дальше мыться? — невозмутимо выключает воду и толкает дверцу.

Мист собирается спросить что-нибудь идиотское вроде: «А как же я?», или просто подрочить, пока задница Соболева маячит перед глазами, но тот приглашающе расправляет полотенце. Мист со вздохом стягивает презерватив и выходит следом.

Соболев вытирает его, как куклу, что становится даже смешно. Промокает дреды.

— Не представляю, как ты это сушишь. Ты вообще их моешь?

Ещё один.

Сжимает через полотенце плечи, руки, спину, собирая воду. Осторожно дотрагивается до розового рубца с точками шва. Опускается на колени, проходится мягкими прикосновениями по ногам. Мист обалдело глядит на него сверху вниз. От вида Соболева на коленях перед ним стоит так, что тянет в яйцах.

— Ну, — получается просяще и жалобно. — Не будь сукой.

Соболев коротко улыбается, прижимает ладонью его член к животу, натягивая мошонку, и проводит влажным от слюны языком от промежности до уздечки. Скользит рукой вниз, облизывает гладкую, нежную кожу головки, отстраняется и дует. Миста трясёт от неожиданно сильных ощущений. Он рвано вдыхает и подаётся бёдрами вперёд.

Соболев дёргает его на себя и тут же останавливает, не даёт входить глубоко. Двигается сжатыми пальцами по члену и позволяет оставаться во рту только самой вершине. Вылизывает в жаркой, влажной тесноте. И Мисту этого достаточно. Он непроизвольно толкается вперёд, Соболев отклоняется и смотрит прямо в глаза, пока Мист кончает куда придётся: на грудь, подбородок, на свой живот.

Он оседает рядом, обнимает Соболева в ответ, измазывая обоих и склеиваясь с ним.

***


Дом оказался совершенно другим, чем представлял Мист. Они долго выбирались по московским пробкам на север, пока не выехали на серую ленту трассы между заснеженными стенами деревьев то ли на Питер, то ли сразу в Мурманск.

Мист думал, это будет камень, стекло, бетон, штукатурка и металл хай-тека внутри, как в загородном доме Крыськи или её друзей с золотыми кредитками вместо пропуска в жизнь. Но Соболев свернул на просёлочную дорогу, попетлял по деревне и остановился перед бордовым забором, за которым виднелась веранда и черепичная крыша финского сруба из покатистых круглых брёвен тёплого золотисто-коричневого цвета.

— Нравится? — Соболев повесил ключи на крючок у входа и прошёлся по первому этажу, включая свет. Гостиная с камином, переходящая в кухню, лестница с резными перилами наверх.

Мист крутил головой, сдерживаясь, чтобы не начать фотографировать. Один снимок он потом сделал, лёжа на широкой, высокой кровати на втором этаже дома, под мансардным скатом. На фоне лоскутного пледа, бревенчатых стен и матово-чёрной плазмы в углу.

И отослал свою голую спину и задницу Крыське. Та ответила поднятым вверх пальцем и просьбой включить скайп. И не выключать. Мист показал язык и кукиш.


Он не рассчитывал ни на что сверх ленивого, усталого секса под одеялом и сна до победного, но Соболев снова удивил. Раздул мангал на летней кухне, быстро нагретой тепловой пушкой, кивнул Мисту на пакет с овощами, позаимствовал у хозяина бутылку вина.

Вечер и правда был лениво-расслабленный, неторопливый, с выключенным телефоном, под цветастыми шерстяными пледами, с пряным мясом, дымящейся картошкой, кисло-сладким Божоле в пузатых бокалах на той же веранде, где можно курить. Тихо падали хлопья снега, сугробы искрились под желто-оранжевым фонарём за стенами-стёклами.

Потом Соболев долго, выматывающе долго трахал его. Он сидел на диване, Мист на его бёдрах, на его члене, в его руках. Соболев сжимал ягодицы, подкидывая вверх, натягивая на себя. До саднящей боли стискивал пятернёй волосы, оттягивал голову назад, оголяя шею. Царапал спину короткими ногтями так, что хотелось прогибаться и сводить лопатки.

Мист чувствовал кожей прохладу — настоящую в непрогретом доме или фантомную от полностью открытого пространства без привычных стен, штор. И она смешивалась с жарким возбуждением. Мист несколько раз подходил к грани, и Соболев замедлялся, застывал, выжидал, не слушая его злых просьб. Пока Мист не кончил: вымученно, неярко и с облегчением.

— Я теперь неделю ничего не смогу, — пожаловался Мист, растёкшийся на диване под колючим пледом. Соболев с незастёгнутой ширинкой, в которой виднелся треугольник тёмных паховых волос, и голой грудью собирал остатки ужина.

— Заодно и проверим, — не проявил сочувствия он.

На следующий день они чистили снег, чтобы выйти из дома, и Мист выкладывал его фигурно-порнографическими инсталляциями. Соболев, не оценив, заставил разровнять «лубково-лобковое творчество и доморощенную похабень».

Мист, подловив момент, опрокинул Соболева, хохоча и брыкаясь. Соболев не сдавался, и лубочный сугроб мстительно забирался за воротник, в ботинки, под перчатки и штаны.

Соболев смеялся, матерился, и они грелись в пахнущей эвкалиптом сауне. После сухого, жаркого пара под прохладным душем кожа Соболева казалась горячей, раскалённой.


Мист находит в гостиной гитару. Соболев крутит колки, тренькает и выдаёт Настоящего индейца, которому нужно только одного.

— Ты умеешь играть?

— Скорее, могу заебать тремя аккордами. А ты?

— Ну, и я так же, — Мист отвечает Человеком и кошкой, и до самой ночи они мучают гитару, до хрипоты перебирая песни. В какой-то момент Мист ловит себя на опасной, крамольной мысли, что всё слишком хорошо. То, что сейчас происходит между ними. Дом в заснеженной деревне, тлеющие угли в камине и это тепло, которое, кажется, можно потрогать. И то, что любая сказка скоро заканчивается.

***


Мист плохо спит вторую ночь — с непривычки трудно засыпать не одному. Мешают чужие руки, ноги, чужое присутствие и дразнящая нагота рядом.

Он тихо выползает из-под нагретого одеяла, шлёпает босыми ступнями по остывшему полу в летнюю кухню, забирается с ногами на диван, заворачивается в плед, курит.

Заставляет себя почистить зубы, с наслаждением ныряет обратно к раздетому, нагому Соболеву и прижимается к нему, греясь. Он пахнет сандаловым гелем для душа, собой и немного потом. Мускусно, знакомо и маняще.

Соболев лежит на животе, согнув ногу, и незаметно получается потереться о его бедро полувставшим членом. Мист закидывает на него руку, гладит спину, ягодицы, сжимает их ладонями, обводит, словно любуясь вслепую.

— Неугомонное существо. Спи уже, — недовольно ворчит в подушку Соболев.

Но Мист только придвигается ближе, прижимается плотнее и толкается в него бёдрами.

— Значит, проснулся, — констатирует Соболев, открывая глаза. Мист улыбается и кивает.

Соболев хватает его за нагло шарящую между ягодиц руку, поднимается, удерживая её в захвате, и наваливается сверху.

— Ну, держись, сам напросился, — говорит он на ухо. В животе вибрирует от предвкушения, и Мист вытягивается кошкой. Оранжевый свет уличного фонаря ложится в спальне длинными полосами, разбивая темноту до сумерек.

Соболев ставит ноги Миста как ему удобно. Щёлкает крышкой, щедро заливает промежность смазкой, выдавливает как придётся, одной рукой. И плавно скользит в него. Натруженная, натёртая кожа отзывается слабой болью, смешанной с покалывающим удовольствием. Мист балансирует на одной руке, сдаётся и ложится грудью на матрас. Соболев резко, глубоко вбивается в него, придавливает ладонью на холке. Мист елозит по простыни, и ему хорошо даже от ощущения решительности и силы, идущих от Соболева.


Серия 14


Свист взлетающего самолёта разрезает наэлектризованный воздух. Вовремя. Всё внутри кипит от злости, готовое выплеснуться резкими, обидными, а главное — ненужными словами.


— Куда, мам? Куда ты потратила обе пенсии, если ты их совсем недавно получила? Лекарства я привёз, подгузники и какую там ещё лабуду положено — тебе выдали. Куда?

— По мелочи разошлись. То-сё… — мать теряется, неловко теребит подол халата и добавляет тише: — Светочке с собой дала.

Светочке. Понятно.

— Зачем? Она недееспособная? Инвалид, который не может работать?

— Ну какая там работа! — взмахивает руками. — Кому нужна учительница испанского на Крайнем Севере? Денег у них кот наплакал, кредиты. А цены там знаешь какие? И Светочка на маленького решилась, — мать робко улыбается, Мист сжимает зубы, гоняя желваки. Против ребёнка у него нет аргументов, как и против слепого желания матери содержать взрослую дочь.

В тот момент свистом взлетающего самолёта приходит сообщение. Мист на автомате снимает блокировку, проводит по экрану, и сжимающие тиски отпускают от двух слов: «Сегодня в десять».

«Если ты меня заберёшь с Ярославского», — наглея, набирает он.

«Ок. Во сколько?»

Мист лихорадочно вспоминает расписание электричек. Ссора отходит, стирается, оставляя ноющее, но уже глухое ощущение в грудине.

«Полвосьмого».

Ну? Это далеко не Соболевские десять… Мист не отрывается от телефона, дожидаясь ответа. Не глядя, толкает дверь в свою комнату и ловит:

«Буду».

Есть! Если он успеет быстро собраться, то успеет. Так, рюкзак, зарядка… Мист поднимает голову и натыкается на пустой водянистый взгляд отца. Блядь. Он и забыл, что эта комната теперь ему не принадлежит. Ортопедическая кровать, стул, поднос для кормления, лекарства, стопки бумаг.

— Я поеду, пап, — Мист шагает к отцу и коротко обнимает ссутуленные худые плечи. Расслабленные черты лица ни на миг не изменяются. Отец даже вряд ли его узнаёт.

Мист скомкано прощается с матерью и с постыдным облегчением сбегает из когда-то родного дома.

***


— Я небритый, немытый и нерасчёсанный. Могуч, вонюч и волосат, как настоящий мужик. И сменного белья у меня с собой нет. Может, мы в общагу сначала? — Мист бросает рюкзак на заднее сиденье и пристёгивается.

Соболев выезжает от Ярославского вокзала на Краснопрудную и перестраивается во вторую полосу.

— Выгнали или сам сбежал?

— Сам, — радио фоном рассказывает страсти-мордасти, произошедшие за последний час. — Когда в Королёв приезжаю, я вообще стараюсь поменьше дома быть. Зато прошёлся по местам боевой славы, привёз вкусняшки.

Мист подмигивает и, распластавшись на переднем сиденье, достаёт из переднего кармана штанов целлофановый пакет с зелёной трухой. Вот она провинция: хоть сто лет не появляйся, а люди всё те же всё там же. И если другие, то всегда подскажут, где найти нужных.

— Зайдёшь? Ты же против плана у тебя дома, — соблазнительно намекает Мист.

— А если преподавателя и студента застукают за раскуриванием ганжи в общаге, всё нормально? — усмехается Соболев.

— Да кому там застукивать, — отмахивается Мист. — Соседи на каникулах, общага полупустая. Тебя никто и не заметит, кроме Нины Фёдоровны на вахте. И то, если не спит или не втыкает в Малахова. Соглашайся.

Мист тычет в бок Соболева локтем, играет бровями. Тот качает головой, словно поражаясь его упрямству и вере в полную безнаказанность, и паркуется за дом от общаги.


Мист свешивается с кровати и прижимает тлеющую папиросу к губам Соболева. В открытую форточку неохотно стекает терпкий травянистый дым.

— Ты точно запер дверь? — Соболев сидит на полу, облокотившись спиной о металлический каркас кровати, в одной футболке. Мист согласно мычит в ответ, ждёт, когда Соболев затянется. Нагло забирается пальцами под ворот, гладит грудь и то легко, невесомо сжимает соски, то грубо их выкручивает.

Соболев выдыхает, оборачивается к нему, а зрачки тёмные, съедающие острую серую радужку. Хочется улыбаться, пить, целоваться и ласкаться до изнеможения.

Соболев облизывает губы, тянет его за руку на себя, и Мист гуттаперчевым мальчиком сползает к нему на колени. Целует, раскачиваясь, потираясь пахом, прикрытым лишь тонкими шортами, о жёсткую джинсовую ткань. Ловит языком его язык, цепляет, убегает, возвращается, переплетается, играясь.

Соболев звякает пряжкой, та сбивается вбок и отвлекающе холодит кожу, пока Мист не забывает о ней, толкаясь в руку Соболева. Сухо, болезненно и отстраниться невозможно.

Соболев подносит ладонь с выпрямленными пальцами ко рту Миста. Он внезапно залипает на линиях, что-то бормочет о жизни и любви, вертит её и так, и сяк. Долго таращится на бледную родинку под указательным пальцем. Соболев, не выдержав, прижимает руку к его губам.

Мист высовывает язык, шершавый, неповоротливый. Усиленно лижет, как кошка, поводит всей головой. Влажные пряди свисают тут же, и всё смешивается в мокрую плёнку. Соболев обхватывает этой рукой оба оголённых, трущихся друг о друга в движении члена, неспешно водит по ним.

Мист задирает его футболку до подбородка и выше, за голову. Чертит пальцами по коже, обрисовывает мышцы, наклоняется низко и неудобно, прикусывает соски. Снова возвращается в ставшую сухой, но единственно приносящую освобождение руку.

***


Мист ищет Кораблёву и натыкается на неё, цокающую по коридору с букетом цветов.

— Здравствуйте, Юлия Владимировна! У вас праздник? — бодро интересуется Мист.

— Не у меня. У Алексея Юрьевича день рождения. Так что не портите человеку настроение.

— Да мы и не портим, у нас сегодня его вообще нет, — рассеянно отвечает Мист. Он совершенно упустил, что у Соболева когда-нибудь должен наступить день рождения. Он не рассчитывает быть приглашённым за сервированный стол в ресторане, но хотя бы номинально отметиться стоит.


Мист слоняется по магазинам до закрытия, выбирает что-то китчевое и нелепое синего цвета. Не понравится, спрячет под барахло в кладовке. Не выдерживает и покупает в придачу карту таинственного острова, случайно попавшуюся под руку в книжном. Свиток с чёрной сургучной печатью, имитация обгоревших краёв, деревянный штурвал с овальными наконечниками осей, стороны света, неровные очертания земли, горы, озёра, крест похороненных сокровищ. Чёрт знает зачем. Если Соболев спросит, даже ответить нечего.

Находит по дороге ларёк с хот-догами и долго прыгает, залитый кетчупом и майонезом, под дверью в подъезд. Хмурый бородач пищит магнитным ключом, неохотно пропускает его внутрь. Мист поднимается к Соболеву, безнадёжно звонит ещё раз и преданной собакой садится ждать.


Соболев возвращается глубокой ночью. Мист успевает околеть, размяться, проголодаться, поспать и замёрзнуть. Лучше бы торт купил — хотя бы съесть можно. Не грызть же синюю витую вазу.

Курит у окна лестничного пролёта, и отсюда, сверху, хорошо видно, как со скрипом тормозов останавливается машина, выходит Соболев, заглядывает внутрь, выпрямляется. Следом вылезает другой мужик, они обнимаются, расходятся, опять прощаются. Наконец, Соболев машет рукой и неровной дугой идёт к подъезду.

Мист невольно улыбается — надо же так напраздноваться, он первый раз Соболева таким встречает.

Соболев выходит из лифта, едва заметно покачиваясь, приветственно машет рукой при виде Миста и не с первого раза попадает ключом в замок.

— Что сидишь, кого ждёшь? — Соболев открывает дверь нараспашку, проходит внутрь и со звоном бросает ключи в подставку. Ключи падают, тоже со звоном.

— Тебя, — Мист идёт следом, закрывает за собой замок, начинает стягивать ботинки за задники и замирает. Соболев похож на блядь, пущенную по кругу. Распахнутые полы пальто, неровно застёгнутый пиджак, съехавший узел галстука, пятна на брюках, губная помада, еда, вода, белое, красное. Да что он там делал-то?

Мист принюхивается, и его окатывает ледяной волной.

— Ты же сейчас трахался с кем-то, да?

— Тр-рахался, — раскатисто подтверждает Соболев, как наступает всей ступнёй, и появляется в прихожей с горстью винограда в руке. Он подбрасывает ягоды, пытается поймать ртом. Виноград падает на пол и скатывается под ноги Мисту.

— Это ты так день рождения отметил?

— День рождения? Какой день… — хмурится Соболев, его ведёт в сторону и он с трудом удерживается. — А-а, мой, что ли? Ну да, можно и так сказать. Что, проходишь-уходишь?

Мист криво улыбается, разворачивается, наступая на виноград. Тёмный сок брызжет в стороны, покрывая пол каплями, в полутьме кажущимися кровью.

— Да, с наступившим тебя, — бросает он у двери вполоборота.

Ненужные подарки в матовой бумаге с серебряными бантиками — вот глупость-то — бросает там же.

Некстати и непонятно с чего вспоминается Коля. Что они оба в одинаковом положении — псы, учуявшие измену. Хочется скалить клыки и мстить за обиду. Только рвать предлагают лишь резиновые грелки.


Мист сбегает вниз, в улицу, в холодный ветер. Отворачивается, долго щёлкает зажигалкой, прикуривая. Трясёт её, снова крутит колёсико, вышибая искры, обжигает палец и, матерясь, выбрасывает нахрен в слежалый сугроб.

***


Мист успевает накидаться ещё до клуба. Шатается в никуда по улицам, натыкается на круглосуточную рюмочную, берёт бутылку водки, уходит от назойливого любопытства болтающегося там забулдыги. Находит лавочку под гирляндами лампочек, опутавших деревья. Забирается на спинку, наливает половину хлипкого белого стаканчика, выдыхает в сторону и хлещет большими глотками, чтобы не чувствовать вкуса.

Водка обжигает пищевод, горячо падает в желудок. Царапающий ком в солнечном сплетении разжижается, растворяется и плавает внутри серыми грязными хлопьями.

В «69» набирает обороты предутренняя вечеринка для отчаявшихся. Мист с кем-то танцует, целуется, получает в морду, извиняется, мирится, снова пьёт. Вторую, третью и все последующие стопки текилы оплачивает подкатывающий папик. Мист позволяет себя поить, лапать, дышать смесью лука, сигарет и перегара.

Ведущий в женском платье, парике и с накладными сиськами спрашивает, готовы ли девочки ко дню Святого Валентина. Девочки свистят, орут хорошим мужским баритоном и топают, выражая свою готовность. Папик несёт херню, тычется влажными, слюнявыми губами в ухо, шею. Трогает мясистыми пальцами дреды. Сально лыбится, спрашивая, каково это — отсасывать с кольцом в губе. Мист с трудом фокусирует на нём взгляд и предлагает попробовать.

Папик откровенно так себе, как бы текила ни снижала планку. В нём больше бекона и сала, чем мяса и мышц, но Мисту сейчас плевать. Он стаскивает с запястья чёрные бусы. Квадратные, с серебряной гравировкой из рун, на тянущейся нитке. Наматывает на дреды, завязывает хвост. Стекает с высокого барного стула.

Штаны так низко спущены, что между поясом и майкой видна линия поясницы, живота с полоской волос, уходящей от пупка к паху. Папик теребит их пальцами-сосисками, ухмыляется, блестит потным лбом и тянет Миста к выходу.

По дороге в такси он объясняет, почему надо ехать не в тот мотель, а в этот. Или наоборот. В каком-то из них работает жена. Или подруга жены. Или подруга подруги, которая на ком-то его ловила и был смачный скандал. Мист смотрит мимо, в окно. В нём плещутся стаканы алкоголя и ему плевать.

Папика зовут то ли Виталик, то ли Валера — дурацким именем для таких, мнящих себя необузданными жеребцами, лохов. Он тянет руку Миста к паху, горделиво раздвигая ноги и демонстрируя натянутую ширинку. Мист мнёт и штаны, и трусы, и член под ними.

В мотеле он раздевается сам, едва удерживаясь на одной ноге, чтобы не сковырнуться на пол, пока стягивает ботинки, штаны. Бросает на кучу из одежды майку, цепи-кулоны с груди. Сдёргивает покрывало, ложится, опираясь на локти.

Валера-Виталя поправляет занавески, хмыкает, стучит по тумбочке и разве что каналы не переключает, удостоверяясь, что не зря потратил деньги. Оголяется на публику, залезает сверху.

— Давай, — говорит ему Мист, прижимая колени к груди.

Папик ретиво набрасывается, тычется. И сдувается, когда доходит до дела. Мист через алкогольный туман смотрит на вяло покачивающийся сморщенный конец. Его и свой. Хмурится, пытаясь сообразить, что им делать.

— Подрочи, — командует Валера-Виталик.

Мист дрочит, пока ему не надоедает и не устаёт кисть.

— Отсоси.

Мист вздыхает и лениво сползает ниже. Сосать там неинтересно и невдохновляюще. Пах выдаётся вперёд жировой складкой, отвисают волосатые яйца. Мист мнёт их из любопытства и вопросительно смотрит на пыхтящего папика.

— Встань раком.

Встаёт. Папик елозит, протискивает свой вялый струк Мисту в задницу. Дёргает его бёдра на себя, болезненно давит пальцами на тазовые косточки, тянет за волосы так, словно хочет вырвать.

И внезапно кончает.

Мист даже не успевает понять, был ли у него секс, когда папик шлёпает его ладонью по ягодице, смачно и с оттягом, говорит что-то вроде похабщины про хорошо поработавшую жопу и валит в туалет.

Мист садится на кровати, трёт лицо, прикрывает один глаз рукой, пытаясь понять, в каком из них двоится. Встаёт, пошатнувшись, и начинает одеваться.

— Уже уходишь?

Мист кивает. Кулоны-цепочки цепляются за пряди, майка перекручивается и впивается в подмышки. Он долго втискивается в ботинки, ищет куртку.

Виталя-Валера зевает во всю ширь, чешет жирные складки живота, щёлкает пультом, лёжа на кровати удовлетворённым студнем.

— Что, бабла подкинуть тебе на дорогу?

Мист смеётся от нелепой схожести и огромной разницы между похожими фразами.

— Подкинь, — развязно протягивает руку.

Папик под пристальным взглядом Миста выгребает из кошелька всё вплоть до мелочи. Тот рассовывает деньги по карманам, козыряет, желает моря удачи и дачи у моря, и уплывает на проспиртованных волнах ловить тачку.

Сука Соболев. Даже здесь сумел про себя напомнить.


Серия 15


Февральский мокрый снег тяжело прибивается к земле, смешивается с грязью и лужами. Мист с утра мотыляется по городу, договаривается с охранниками заброшенного особняка на выходные, отдаёт мзду и трясётся на автобусе.

Он пытается читать, но шлёпающий по стеклу снег отвлекает. Мист прислоняется головой к окну, смотрит. Плывут мимо маршрутки, люди, дома. Автобус сворачивает, и под рёбрами железный кулак стискивает внутренности от узнавания: рядом со своей машиной стоит Соболев. С кем-то разговаривает, жмёт руку, улыбается.

Мист оборачивается, выкручивая голову, пытается ухватить ещё, но автобус мешает, а потом Соболев и вовсе исчезает из вида.

Он откидывается на сиденье и закрывает глаза. В груди тоскливо ноет. Мист не понимает, что делать. Что он вообще может сделать.

***


Крыська открывает дверь в одном халате, покрытом махровыми сердечками, и с тюрбаном из полотенца на голове. Мист суёт ей в руки Рафаэлло и чмокает в непривычно гладкую щёку.

— Это ты меня так сильно любишь или больше не с кем праздновать?

— А тебе?

Крыська притворно поджимает губы и несильно толкает его кулаком в плечо.

— Один-один, герой-любовник. Заходи, будем есть мороженое, смотреть сопливые фильмы и рыдать в бумажные салфетки. Ты хоть что-нибудь принёс? А то у меня этой байды не водится.

Мист хмыкает, поднимается к ней в комнату, заваливается на кровать и ждёт вопросов.

— Погоди, сейчас напишу, — Крыська улыбается телефону и тычет розовым блестящим ногтем с золотой полоской в экран. Длинные гладкие ноги отливают бронзовым загаром. Мист смотрит на неё как на статуэтку в витрине: красиво, но непонятно, зачем она нужна. Крыська-девушка с разгромным счетом проигрывает Крыське-подруге. — Поздравляют тут, в любви признаются… — Крыська наконец убирает сотовый и подмигивает. — Я вчера на такой тренинг ходила. Как правильно делать минет, назывался. Еле записалась, там очередь на три месяца вперёд, представляешь.

Мист фыркает.

— И как, научилась?

— Ага, хочешь, покажу? — Крыська сползает с кресла, лезет в нижний ящик комода, из сложенного стопками белья выуживает перламутровый фаллоимитатор длиной в половину полицейской дубинки.

— Что это? — Мист садится рядом и с интересом смотрит на чудо резиновой промышленности.

— Это Федя, — знакомит Крыська, уверенно шлёпает присоску на столешницу комода, и перламутровый член зазывно покачивается, отражаясь сразу в трёх развёрнутых друг к другу зеркалах. — Сейчас я его протру… вот так. Давай, иди сюда, вместе делать будем.

Мист поддаётся её энтузиазму, и они по очереди облизывают псевдочлен.

— А теперь «крылья бабочки», — командует Крыська. — Ведём языком от самого низа… — она облизывает Федю и говорит неразборчиво, не отрываясь от фаллоса. — И вдесь явыком фуда-фуда.

Мист ржёт, но послушно повторяет.


— А ты не пробовал с ним поговорить? — Крыська облокачивается на локоть, и тюрбан съезжает вбок.

— Как ты себе это представляешь? — Мист возвращает тюрбан обратно и изображает фальцетом прирождённую жеманность: — Дорогой, я неуютно себя чувствую, когда ты трахаешь других, а не меня. Давай ты не будешь этого делать.

— Он хоть звонил тебе?

— Прислал сообщение, — вспоминать о Соболеве не хочется, а не вспоминать не получается.

— И ты, конечно, не ответил. Да, так мы слона не продадим, — говорит Крыська обо всём сразу и вздыхает. — Давай я тебе ещё «шёлковый водоворот» покажу.

Крыська воодушевлённо засасывает Федю. Федя неумолим и стоек.

— Ну как, круто? Ты раньше знал о таком?

— Руки некуда деть. Не хватает входного отверстия, — Мист тычет пальцем в воздух рядом с присоской, Крыська шлёпает его по руке и смеётся.

— Меня несколько раз просили сделать массаж простаты во время минета, — неожиданно признаётся она. — Сначала стрёмно было, а потом ничего.

— Надо вот так, — показывает Мист на пальцах, — и туда провернуть. Знаешь, какие ощущения! На тебе бы точно женились.

— Смотрю, у тебя очередь из желающих взять замуж стоит, — огрызается Крыська и дёргает на себя член. Член сопротивляется, гуттаперчиво отклоняясь. Крыська выпускает его из рук, и Федя со всей дури шлёпает в лоб наклонившемуся Мисту.

Крыська ржёт так, что не хватает воздуха.

— Помнишь, я год жила в Ирландии? — После вспышки веселья приходит усталая тишина. Крыська становится неожиданно задумчивой и серьёзной.

— В десятом ещё, — кивает Мист и потирает ладонью пострадавший лоб.

— Да, да. Я тебе с Марком тогда не рассказывала, да и потом не рассказывала, потому что… Вы бы точно обозвали меня дурой,— она поспешно и неловко усмехается. — Я по обмену в семье жила: мама там, папа, двое детей, собака, дом и две машины. Как на картинках. Ну, то есть, когда читаешь про них или смотришь на фотографии, они кажутся плоскими. Понимаешь, о чем я?

Если честно, не очень. Мист мотает головой и пожимает плечами. Крыська отрешённо шкрябает ногтем большого пальца лак.

— Когда я собиралась в Ирландию, думала, ладно, в школу я похожу, раз требуется, а на самом деле ехала шляться по пабам, ездить по стране, завести кучу романов и вырваться от родоков. Кто из вас мне сунул пять пачек презервативов в сумку? Придурки. Они в первый же вечер у меня вывалились прямо под ноги хозяину дома, Патрику. Я не знала, куда спрятаться от стыда.

Крыська улыбается, и Мист смеётся в ответ. Не так неудержимо, как над перламутровым членом, а легко, со светлой грустью.

Перламутровый член независимым экспертом торчит на столешнице комода, беззастенчиво устремив ввысь гладкую головку. Мист машинально крутит зажигалку — хочется курить, но пока не припекает.

— И оказалось, что, наоборот, трудно не начать общаться с теми, с кем живёшь целый год под одной крышей. Я влюбилась в Патрика. Он отвозил нас в школу, брал меня в поездки по фьордам. И сначала так смешно было: я даже не понимала, о чем он говорит. У них язык такой в Ирландии — не английский, а не пойми что. Любовь глухого к слепому. Потом привыкла.

— А он что?

— Он? Ничего. Иногда мне казалось, что любит меня. Чаще, что нет, и я ревела в подушку, представляя, как он за стенкой занимается любовью со своей женой. Но мне настойчивости не занимать, ты же знаешь. Один раз мы поцеловались. Бедный Патрик сам был в шоке. Пригрел на свою голову сумасшедшую малолетку, которая вместо того, чтобы крутить романы с ровесниками, набросилась на сорокалетнего мужика… Покурим, может?

Крыська открывает окно. Мист садится на подоконник, спиной к закрытой створке, и протягивает пачку. Всем важным разговорам в его жизни суждено произойти под форточкой с сигаретой в зубах. Крыська затягивается и морщится, разгоняя дым.

— Фу, дрянь какая! Потом я вернулась, прорыдалась и поняла. Не сразу, конечно, со временем. Что та поездка была самой лучшей из-за влюблённости в Патрика. Несмотря на мои наивные подкаты и глупые приставания. И что просто его присутствие в моей жизни сделало тот год ярким и запоминающимся.

Мист щурится и улыбается одним уголком рта.

— Это ты себя так уговариваешь?

— Я тебе тут о высоком, а он!.. — Крыська пытается спихнуть Миста с подоконника, он сгибается пополам, отбиваясь, дверь хлопает и на пороге демоном возмездия застывает тёмный от злости Марк.

— Развлекаетесь? — цедит он. Из-за его плеча выглядывает Илья и белая голова очередного плюшевого медведя. Илья блуждает взглядом между перламутровым Федей, Мистом, Крыськой со съехавшим тюрбаном, и его лицо вытягивается, как у мультяшного героя.

— Кажется, Федю я могу забрать себе, — делает вывод Мист.

***


Темнеет ещё быстро, рано. По корпусу курсируют редкие студенты между библиотекой, секциями и поздними спецкурсами. Мист находит в расписании кабинет Соболева, останавливается, прижимается ухом к двери, прислушивается. Вслушивается. В размеренный баритон, диктующие интонации. В то, как он говорит быстрее и оживлённее, приводя примеры из практики.

Опускается на корточки и прижимается спиной, затылком к заколоченной двери, рядом с основной. Ждёт, когда аудитория заполнится голосами, шуршанием, смехом. Тогда он поднимается, отходит в сторону, дожидается, пока все выйдут.

Соболев почему-то задерживается. Мист шагает внутрь, тихо закрывает за собой дверь, но в тишине пустого помещения всё равно кажется, что слишком громко и гулко. Соболев отрывается от бумаг, бросает безликое «здравствуй» и продолжает раскладывать что-то по стопкам.

Мист садится за первый ряд, ставит перед собой рюкзак. Ждёт, наблюдает, любуется. Спокойно-сосредоточенным лицом, тёмными волосами — пора стричься, уже отросли и от этого стали ещё лучше. Можно вцепиться всей пятернёй, запрокидывая голову, подставляя его губы себе...

На движения рук. Самих пальцев не видно за бортиком кафедры, жаль, но плечи, грудь, светлая рубашка и галстук — всё для него.

Соболев заканчивает, убирает бумаги в плотно набитый кожаный портфель, застёгивает с клацаньем. Идёт к Мисту, на первый ряд. Становится рядом, опирается задницей на парты, скрещивает руки на груди.

— Ну что? — спрашивает.

Мист молчит.

Оказывается, я так не смогу?

Это не для меня?

Внезапно понял, что я принцесса?

— Херня выходит, — Мист не смотрит на Соболева. Тот и так слишком близко, чтобы мыслить разумно. — А точнее, ничего не выходит.

Он усмехается и наконец поднимает глаза. Соболев глядит на него в ответ. Такой же спокойный, уверенный, внимательный и со своим ебанутым вывертом мыслей, который он никак не догоняет.

Соболев кивает несколько раз, соглашаясь то ли с Мистом, то ли с собой. Прикусывает нижнюю губу — кожу изнутри.

— Похоже на то.

И почему-то жжёт внутри. Как будто он хотел, чтобы Соболев его уговаривал, бросался под ноги и умолял остаться с криком: «Вернись, я всё прощу!» Смешно даже.

Мист непроизвольно трёт солнечное сплетение, Соболев смотрит на него обеспокоенно, хочет что-то спросить, но сдерживается. Мист поднимается, с грохотом отодвигая стул. Стягивает рюкзак, закидывает на плечо.

Всё правильно, но как больно-то.

И, не оглядываясь, идёт к двери.




Да блядь!

Резко оборачивается, бросает рюкзак здесь же, на пол, быстрым шагом подходит к кафедре за знакомым светло-зелёным брелоком. Проворачивает ключ в двери. Оборачивается, улыбаясь криво, шало.

Соболев смотрит с ожиданием и затаённым интересом.

К чёрту всё.

Мист на ходу стягивает тонкий свитер через голову, путаясь в волосах и кулонах. Расстёгивает ширинку. Сжимает лицо Соболева в ладонях, перегнувшись через парту, так и оставшуюся между ними.

И целует, как давно представлял. Как целуют перед сексом, когда хотят так, что легче дать и взять здесь же, где бы ни был, чем ждать. Трахает его рот языком, кусает, вылизывает. Кажется, стонет или рычит. Или это Соболев? Уже ничего не понять. Мист перекидывает ноги через стол, садится на край, прижимается пахом к Соболеву. Прижимает его к паху. Шарит руками под пиджаком, выдергивает из брюк рубашку.

— Не замерзнешь? — Соболев стискивает его голые плечи, спину, катает ладонями напряженные соски.

— Если ты поможешь.

Мист всё-таки запускает пятерню в его пряди и тянет сначала от себя, вылизывает подбородок, скулы, шершавые от вечерней щетины, а потом к себе, снова целуя.

— Ты вообще с кем-нибудь встречался, жил? — Мист мнёт крепкий, хорошо очерченный под одеждой член Соболева, тянет вниз змейку, воюет с пряжкой ремня.

— Встречался… Выходные считаются?

Мист фыркает. Выходные! Кто бы сомневался. Съезжает на пол, утыкается носом в паховые волосы, в нежную, гладкую головку. Втягивает запах - шумно, нескромно. Соболев коротко стонет на выдохе.

— Мужчина, женщина? — Мист стягивает с себя штаны вместе с нижним бельём.

— Женщина, — Соболев подсаживает его за талию обратно на парту. Мист шипит от соприкосновения кожи с холодным деревом и толкает Соболева на стул.

— Почему расстались? — Садится сверху, раскачивается бёдрами на нём.

— Не сошлись характерами.

Соболев сжимает его ягодицы, стискивает пальцами до боли, мнёт, толкаясь в ответ. Мист смачно плюёт на ладонь, заводит руку за спину, размазывает по анусу.

— С тобой не сойтись невозможно. От тебя уйти никак. Так почему?

Соболев дразнит его членом, скользящим по промежности, и жёстко, длинно водит ногтями по обнажённой спине Миста.

— Она хотела семью, детей. Что обычно хотят женщины?

— А ты? — Мист приподнимается, кладёт ладонь поверх Соболевской руки и направляет его в себя.

— А я хочу тебя, — низко, хрипло шепчет Соболев ему на ухо и давит на бёдра, опуская вниз.

Как разрядом тока прошибает от копчика до затылка. Мист стонет, сжимает пальцы на плечах Соболева, запрокидывает голову. Возвращается, наклоняется к нему. Повинуется ритму, быстрому, резкому, двигается навстречу, крутит бёдрами. Вскользь целует, сбиваясь на рывки. Только соприкасаясь губами. Глаза в глаза.

Соболев затыкает ему рот ладонью, не отводит тёмного, жаркого взгляда. Фиксирует в железных объятьях и вбивается, пока Мист кончает, кусая его руку. Приглушённое мычание эхом разносится по аудитории. Соболев тихо чертыхается и вздрагивает всем телом.


Серия 16


Накатывает такая расслабленная усталость, что свернуться бы прямо здесь, на коврике под сиденьем, и уснуть. Мист пристёгивается, через силу заставляя себя двигаться, и обессиленно сползает ниже.

— Мы куда?

— Кто куда, а я на север, — так же утомлённо и невесело шутит Соболев. — Я домой. Сегодня от меня толку никакого.

Он зевает и клацает зубами. Мист вяло усмехается — серый волк, блин. Этот-то где успел так перенапрячься?

— Ну что, студент, ходишь на лекции Серафимы Аркадьевны? Или снова борешься за право на десять пересдач?

— Это она тебе так сказала? — удивляется Мист. Вот хитрая старая лиса. — Хожу. Она нормально преподаёт, — подумав, добавляет Мист.

Соболев кивает, снова зевает и встряхивается.

— Что ж такое-то! Второй год с вами, студентами, без отпуска. А не вы, так работа, — он плавно ведёт машину, перестраивается, обгоняет, притормаживает у светофора. Бросает быстрые, цепкие взгляды в зеркала. Мист залипает, любуется и не сразу понимает, о чем тот говорит. — …на море, буду жариться на солнце, пить ром и закусывать папайей. Сначала сутки просплю… Нет, двое. А потом закажу в номер узкоглазых тайчиков, мальчика и девочку. Щуплые, гибкие… Никогда не пробовал?

Миста как холодной водой окатывает.

— Не доводилось. Странно, что с такой активностью никто от тебя не залетел.

— Почему никто? – Мист разглядывает его. Соболев и правда выглядит уставшим: мутные глаза, кривая усмешка. – У меня сын есть, 10 лет уже.

— Сын? Погоди… Как это есть?

— Так, родился и есть, — откровенно веселится Соболев. — Я даже почти два года женат был.

— Ты же сказал, что не жил с женщиной…

Соболев останавливается за дом от общаги, поворачивается к Мисту и приваливается плечом к спинке сиденья.

— Мы и правда не жили вместе. Встречались, спали, пили, ели, гуляли. Нечаянно или специально, не знаю, она залетела, мы расписались, и сразу после этого она уехала к себе домой. Кстати, мы из одного города. Наверное, поэтому и вообще стали общаться. Там живут её родители, мои, все мальчика любят и поддерживают. Так что никто не в накладе.

— Но зачем ты решил развестись? Это же выгодно — кольцо на пальце, никаких вопросов.

— Ну, кольцо можно и без жены надеть… Я тогда крупный кредит брал, не хотел вешать на неё и сына долги. Она умная взрослая женщина, у неё всё хорошо. Замужем, и вроде на этот раз удачно.

Мист рассеянно мычит, переваривая услышанное.

— Кстати, — Соболев тянется назад и бросает Мисту на колени ламинированную брошюру с крупным синим скоросшивателем. — Ты своим подарком подал мне интересную идею… Да, спасибо за него… Давно хотел сделать какую-нибудь эмблему, символ моей фирме, не знаю, там мой светлый лик с крылышками или ещё что-то, а увидел твой штурвал и понял.

Мист коротко улыбается и листает бумаги — это оказывается не брошюра, а толстый, многостраничный договор на разработку знака, углового штампа, выпуск визиток, календарей, ручек и прочей лабуды. На него смотрит круглый штурвал с набалдашниками на осях, и вьётся лента в нижней части руля с надписью «LEX».

— Ваш отважный капитан в море законов и несправедливости?

— Ну как, нравится?

— Неплохо, — соглашается Мист. — Необычно.

— Зато узнаваемо, — Соболев забирает договор, и Мист понимает, что пора выходить. — Ты завтра как?

— Не, не могу, мы группу ведём на заброшку.

— Что вы в этом находите? Ладно, тогда до связи.

Мист подмигивает и толкается языком в щёку. Соболев отворачивается к лобовому стеклу и коротко смеётся.

***


Мист ковыряется в телефоне, прислонившись к подоконнику. Рядом две кадки с чем-то вечнозелёным и табличка «Мусор не бросать». Мигает пропущенный от Илюхи, и Мист заторможенно решает, сейчас позвонить или потом.

В этот раз обошлись без ночёвки — по большому счету там и смотреть-то нечего, хотя группа рвалась чуть ли не костёр разводить. Просторные, пустые помещения, колонны-сваи, лестницы, надписи на стенах. Да в любом районе таких полно. Если бы не история заброшки. Бывший секретный объект НКВД, Бутовский полигон, два десятка тысяч расстрелянных людей. Хотелось бежать и не тревожить память погибших.

Настроение даже утром остаётся поганым. Мист крутит телефон в руках, проводит пальцем по экрану и нажимает на вызов.

— Здаров… Да, да, всё нормально… Слушь, какие у нас есть места поприличнее?.. Да не ржи ты, — он морщится и передразнивает Илью. — Ага, сводить хочу кое-кого… Нет, у него нет пятого размера. Зато у тебя есть Крыська, и если… Куда? В Припять? Очень смешно! Хотя я бы сгонял… Этим летом? Надо прикинуть, вообще, нормальная тема. Но я не про то… А что можно посмотреть в метро? То же самое, только без людей и ремонтников?.. — Мист выпрямляется, уставившись в окно: к стоянке быстрым шагом идёт Соболев. Тёмно-серое пальто, перчатки, тёмные брюки. — Погоди, это за те самые ещё не открытые Минскую и Деловой центр? Недёшево, — одна из машин сверкает фарами, Соболев поворачивает к ней и уверенно открывает дверцу рядом с водителем. — А? Да, скорее всего. Скинь номер, я договорюсь.

Мист механически, не замечая, втискивает телефон в карман. Машина медленно разворачивается, проезжает мимо его окна боком, и Мист готов поклясться, что за рулём довольно улыбающийся Циркуль.

Сука.

***


Соболев курит у открытой форточки. Мист подходит к нему как есть, безо всего. Прижимается, но не плотно, лишь едва соприкасаясь, удерживая тепло кожи к коже. Соболев сгибает колено. Мист послушно расставляет ноги по обеим сторонам от него, ощущает шершавую ткань трикотажных штанов. Соболев без футболки и при любом движении задевает Миста обнажёнными плечом, локтем, кистью. Это будоражит, волнует.

Мист вытаскивает из лежащей на подоконнике пачки сигарету и наклоняется низко к Соболевской. Выдыхает, отворачиваясь в сторону, обнимает Соболева другой рукой. Под ладонью твёрдые мышцы спины, ложбина позвоночника, где тот стремится от лопаток к пояснице. Гладит, опускаясь ниже, и сжимает через штаны ягодицы.

Соболев наблюдает с насмешкой на губах и в глазах, словно выжидая, что тот сделает дальше.

Дальше Мист, не встретив сопротивления, с удовольствием залез бы под штаны и затащил обратно в кровать. Но Соболев тушит окурок, звонко шлёпает Миста по заднице и командует:

— Одевайся, пока не замёрз. У тебя какой размер ноги? — Он в несколько движений ловко заправляет кровать и набрасывает сверху покрывало жемчужного цвета в невнятных разводах.

— Золушку потерял? Сорок третьего, вряд ли твоя хрустальная туфелька налезет.

— Вот сейчас и проверим, — кивает Соболев. Уходит и возвращается уже готовый к низкому старту. Мист вяло копается в своих вещах. — У меня есть ещё одни коньки, на, попробуй.

— Если ты едешь играть, то я лучше в общагу или в городе где-нибудь зависну, — Мисту не хочется этого говорить, но стоять в группе поддержки как не пришей кобыле хвост ему тоже не нравится.

— Нет, не играть. Увидишь, — Соболев подмигивает и садится у его ног на колени. — Ну?


Он так и надевает коньки Мисту в прокатном домике. Сам втискивает ноги в тёплых толстых носках, шнурует, крепко затягивает зигзаг завязок. Мист растерянно следит за ним, трусливо озираясь по сторонам, но быстро понимает, что они никому неинтересны. Что такая помощь не считается чем-то зазорным или ненормальным. Это не ботфорты на ноге стриптизёрши расстёгивать.

Соболев уверенно скользит рядом. Отталкивается широко, переносит вес то на одну, то на другую ногу. В одно мгновение, словно это ничего ему не стоит, разворачивается и едет спиной вперёд, с улыбкой наблюдая за Мистом. Тот семенит, едва удерживая равновесие, тут же его теряет при попытке оттолкнуться, машет руками и всё норовит куда-нибудь завалиться.

— Отталкиваешься вот так, — показывает Соболев. Мист сосредоточенно повторяет и его заносит в сторону.

Соболев смеётся, ловит его за капюшон, за рукава, за грудки и что подворачивается под руку. Внезапно откатывается дальше, лишая Миста последней опоры. И, убрав руки в карманы, делает развороты полукругом, разгоняется, поворачивается спиной, снова передом, переступает, как на простом ковре, но в разы быстрее.

Он ведь красуется, вдруг понимает Мист. Передо мной красуется.

От осознания в груди разливается тепло, и он лишь в последнюю секунду замечает неумолимо несущегося на него грузного болида. Как таким коньки-то дают? Болид орёт во всю глотку, и Мист смотрит на него испуганным оленем в свете фар, бесполезно перебирая ногами на одном месте.

— Рокировка, — Соболев дёргает его на себя, меняется местами, и неуправляемый болид проносится мимо, тормозя в сугробе.

***


— Ты подозрительно бодр для человека, который почти два часа старался не переломать руки, ноги и все кости разом, — Соболев вытирает пот со лба предплечьем. Мист мстительно наваливается сверху и прижимает его к кровати лицом в подушку. Он и сам не знает, откуда берётся столько сил.

После катка, после того, как он трахал Соболева лицом к лицу, удерживая ноги под коленями, давя собственным весом.
Позади него, стоящего на четвереньках, на коленях и локтях. Языком, губами между его раздвинутых ягодиц.

— Дай мне кончить, иначе это я тебя сейчас выебу.

Мист только усмехается и прижимает ладонью его член к животу. Соболев в бессильной злости бьёт кулаком по кровати и со стоном прогибается.

Грудью к спине, повторяя контуры друг друга, мерно вбиваясь в горячее тело. Мист видит, как его член входит внутрь, в хорошо растянутый анус, снова появляется, и это заводит его едва ли не больше, чем сами ощущения.

Мист наваливается сверху и тут же приподнимается на вытянутых руках. Целует, покусывает, ощупывает пальцами родинки. Ту, которая похожа на сквозной след от пули, под лопаткой. И выше — на плече.

Раздвигает коленями ноги Соболева шире и медленно опускается вниз и в него. Тянет на себя, садится на колени. То удерживает Соболева за бёдра, трахая его резко, ритмично. То прижимает к себе, гладит по груди ладонями, как шарит вслепую, легко проводит по члену, сжимает мошонку, снова поднимается вверх и крутит чувствительные соски.

— Лёша, Лёша… — Соболев замирает, оборачивается к нему. Мист смотрит в помутневшие глаза, на стекающий по виску пот, прилипшие волосы. Хочется провести по его коже пальцами и облизать их. Губы Соболева дёргаются, словно он сейчас что-то скажет. Мист ждёт, и тот вдруг вздрагивает, кончая, и со стоном сгибается пополам, обвисая на его руках.


Серия 17


Соболев задерживается. Мист перекладывает телефон из просторного подколенного кармана штанов в плотный, рядом с ширинкой. Звонок не услышит, так хоть вибрацию почувствует. Одергивает майку и едва не сгибается обратно от тяжёлого хлопка по плечу.

— Какие люди! Снова в поиске или ждёшь своего трамвая?

Перед ним вырастает Коля. В дымину. Его штормит, и вместе с ним раскачивается пиво в стакане.

— Жду. А ты, я вижу, уже дождался.

Из-за грохота музыки плохо слышно, да и видно не очень, приходится наклоняться, вдыхая адскую смесь алкоголя, пота, туалетной воды и ещё какой-то синтетической дряни.

— Да вот, проверял свою ориентацию, — Коля замедленно и широко ухмыляется, проводит ладонью по ёжику волос, и пиво всё-таки проливается.

— Да блядь, Колян! — Мист шипит, отскакивая. Встряхивает майку, надеясь, что ещё не всё впиталось. — Проверил? Всё в порядке с твоей ориентацией?

— Как-то не очень, — интимно признаётся Коля, снова взмахивает рукой со стаканом. Мист опасливо отодвигается. Сзади кто-то толкает, извиняется, задевает локтями. Коля покровительственно приобнимает его за плечи, дыша перегаром, и едва не тычется мокрыми губами в ухо. — Вот ты сука, но с тобой было как-то правильно, что ли. А эти все… — он машет рукой и пьяно кривляется: — Де-евочки!

Пытавшийся подвалить блондинчик в блестящей футболке отшатывается, и Мист невольно усмехается.

— А ещё это, как его… — хмурится Коля, проскальзывая не желающими щёлкать пальцами. — Нет, сейчас-то я понял, что это вроде как в порядке вещей: один, сразу другой, третий по выходным, но, блядь…

— Не всегда так. И так тоже, но и по-другому бывает, — Мисту почему-то хочется доказать, что блядство — оно да, есть, но ведь всё зависит от самого человека, от двух людей. Это не правило.

— Ага, я помню твою проникновенную речь, — резко и пьяно кивает Коля. — О, смотри, твой, похоже. Сейчас меня на фарш пустит.

Коля ржёт своей шутке, тычет в бок локтём, и Мист наконец отстраняется. Соболев мало похож на человека, мечтающего о котлетах из Колятины. Он быстро и вскользь пожимает руку, касается слабым свежим древесным запахом.

— Я около бара буду, — и уходит. Мист отмирает, не понимая, нахрена он остался с Колей, если Соболев исчезает.

— А я его помню, — неожиданно трезво говорит Коля.

— Что?

— Помню его, говорю, — громче повторяет Коля, и в его глазах снова плавает алкогольный туман. — Он на катке был. Я ещё подумал, что ты сейчас всё бросишь и к нему ломанёшься. И сам над собой смеялся, дурак. Значит, всё-таки угадал. — Мист не отвечает, и Коля по-медвежьи хлопает его по плечу. — Молоток, чё. Палитесь вы, конечно. Хотя кто в этой темноте разберёт. Можно ебаться, и то не заметят.

Мист только пожимает плечами. Ему-то что. Будет неприятно так глупо засветиться, но если уж Соболев не волнуется, его какая печаль.

— Я пойду, — Мист вдруг устаёт от Коли. От его эмоций - смешанных, слишком тесно и ярко переплетённых. Соболев как другая планета, и никто не виноват, что Мист может жить только там.

***


С началом учёбы возвращается сосед-ботаник, и вместе с ним столбы книг и россыпь конспектов. Наскоками заезжает спортсмен, спрашивает про Крыську:

— Ну, чё она?

— Ничё, всё норм.

Спортсмена этот ответ неожиданно устраивает, и он удовлетворённо кивает.


Мист раздражённо отпихивает тетрадь по уголовному процессу и валится на кровать. В голове уже мешанина из сроков и стадий следствия, дознания: укороченных, продлённых, где каких, кем и насколько.

Проверяет телефон в надежде увидеть пропущенное сообщение и подкупить совесть перед завтрашним семинаром. Экран горит заставкой, часами и стройными рядами разноцветных значков. В груди ёкает от квадратика с зигзагами поперёк.

Одногруппники зовут то ли пить, то ли в боулинг, то ли всё вместе. Сталкеры из ночных экскурсий зависают у кого-то на квартире и тоже зовут. Да он нарасхват!

Мист выключает телефон и с тоской раскрывает записи лекций. «Следователь в течение трёх суток со дня поступления сообщения о готовящемся или совершенном преступлении обязан принять решение о возбуждении уголовного дела, либо об отказе в возбуждении, либо направить дело по подследственности в случае, если…»

Что быстрее сломается — язык или голова?

В одну из встреч, уже после его трусливого бегства, Мисту чудом удалось остаться у Соболева.

Он помнил, что там, в доме за городом, на одной кровати с Соболевым не высыпался и поднимался утром словно с похмелья. Разбитый, с ощущением ломоты во всём теле. Но сейчас этого остро не хватало. Того, чтобы Соболев был рядом. И не просто рядом, не во время секса, даже общения или тусовок, а так доверчиво близко, как бывает лишь возле спящего человека.

Хотелось засыпать не одному и, что ещё страннее, просыпаться вместе с ним.

Соболев открыл шкаф-нарнию, достал из одной стопки пододеяльник, из другой — простыню, и наволочку из третьей. Сиреневые, со строгими полосками по диагонали. Откуда-то сверху вытащил подушку, одеяло. И отправил на диван в другую комнату.

Потом они так натрахались, что Мист обессиленно подкатился к боку Соболева, закинул на него ногу и пробормотал в подмышку:

— Я полежу немного.

— Я посплю на вас, если вы не против, — передразнил его Соболев.

Мист засмеялся и лягнул его.

Отсюда, с его ленивого места на поднимающейся и опадающей груди Соболева, была видна ваза. Та самая, пальцем в небо выбранная как подарок. Синяя извилистая хрень стояла на полу рядом с плазмой и из неё торчали сухие изгибы веток икебаны.

— Надо же, думал, ты её выкинешь, — удивился Мист. Под его рукой напряглись мышцы живота и снова расслабились: Соболев приподнялся посмотреть, о чём он говорил.

— Нет, мне понравилось. С этими делами день рождения — праздник детства, от которого никуда не деться — совершенно из головы вылетел.

— Да ладно, выглядел ты вполне напраздновавшимся, — Мист был рад, что лежал именно так, на груди Соболева, и он не видел его лица, его глаз. Интонации выходили лёгкими, обычными.

— Какое там! — Соболев провёл ладонью по спине Миста, обозначил пальцами позвоночник. — Долгосрочный договор аренды земли почти в центре с приоритетным правом выкупа по скромной цене. Миллиардная сделка на животе у шлюхи. — Мист молчал. Мысли путались, не складывались в одну картину, в одну оценку плохо-хорошо. — Обиделся, да? — вдруг совершенно просто и буднично спросил Соболев.

Не дождавшись ответа, он потянул Миста вверх, лицом к лицу.

— А зря.

И поцеловал. Сам.

Лишь губами, без языка и страсти, касаясь и обхватывая. Мист не выдержал, обнял его за шею и подтянулся, прижимаясь ещё теснее.

Утром он стоял за спиной Соболева, обхватив его руками, положив подбородок на плечо, откровенно мешаясь. Уже сейчас Мист, ненамного ниже ростом, сравнялся с ним в плечах. Соболев - жилистый, худощавый, с красиво очерченными мышцами рук, спины, живота - наверняка таким и останется. Притяжение сжатой материи — энергии, привлекательности, харизмы.

Мист смотрел в зеркало, как Соболев полосу за полосой снимал белую взбитую пену со скул. Окунал бритву в чашу с тёплой водой, болтал в ней, с мягким стуком задевая стенки. Отклонял голову назад и в сторону, оголяя шею, натягивал кожу пальцами и плавно вёл станком.

Пахло мылом, ментолом и отдушкой.

— У отца была опасная бритва. Мне её даже трогать не разрешали, — поделился Мист с Соболевым в зеркале. — Я потом уже попробовал. Мой быв… хороший знакомый работал типа как в салоне красоты, но для мужчин, и там были барберы.

— И как ощущения? — Соболев потёр подбородок, и Мисту захотелось повторить то же самое лицом: щекой, носом, губами.

— Странные. Лезвие шире и идёт по-другому. Но я думал, что это страшно, а страха не было. Только инстинктивно хотелось прикрыть шею.

Соболев поболтал бритвой в воде. На поверхности плавали оседающие хлопья пены и чёрные точки щетины. Повернул вентиль с красной точкой посередине, и тот фыркнул в ответ.

— У меня раньше электрическая была, намного удобнее… Опять что-то с краном, сантехника ещё вчера вызвал… Быстро и никакой возни с пенами-станками.

— Эх ты, — засмеялся Мист, — электрическая! Это же целый ритуал и романтика, а ты — пять минут жужжания, и на работу.

Соболев улыбнулся в ответ и мазнул его пеной по носу.

На сиреневое бельё Мист всё-таки Соболева затащил перед уходом. Гладко выбритого, вылизанного и грубого от спешки.

А то чего напрасно стиральную машинку гонять?


— …вать тебя?

— Что? — Мист провалился и уловил даже не окончание, а отголосок вопроса.

— Говорю, поспрашивать тебя? — ботаник, лёжа на животе в окружении лучших подарков – книг, кивает на тетрадь Миста.

— Да, давай, — он протягивает ему конспекты и вздыхает. — Начинай с подследственности.

***


Соболев коротко здоровается, ухает набитым кожаным сумкой-портфелем о стол, встряхивает рукой и смотрит на часы. Вслед за ним дребезжит звонок, и он поднимает палец вверх, округляя губы в «о». Группа смеётся.

Клацает застёжками, достаёт листки, ручку, обходит обычный стол, заменяющий кафедру, — маленькие аудитории больше похожи на школьные кабинеты, чем на просторные залы — опирается на него задом и ждёт, когда все закончат говорить, шуршать, хихикать и копаться в телефонах.

— Начинаем, — группа замирает и тихо слушает. С четвёртого ряда Мист видит затылки: русые, белые, рыжие, блестящие волны волос, коротко стриженные ёжики и разноцветную асимметрию отличницы, метящей в аспирантуру. — В этом семестре с теми, кому посчастливилось записаться на мой спецкурс, мы будем разбирать особенности доказывания и доказательств в гражданском и арбитражном процессе. В основном, они схожи, вы должны это знать ещё из лекций по процессу… Знаете, надеюсь? — Студенты нестройно то ли подтверждают, то ли отрицают, то ли просто мычат. — Заодно и проверим, — обнадёживает Соболев. — Но есть и особенности. Итак, на ком лежит обязанность по доказыванию?

Мист последний раз был с Соболевым, был у Соболева ещё тогда — на сиреневых простынях. Сообщения закончились, звонки и не начинались. Мист несколько раз безуспешно пробовал раскрутить его хоть на что-нибудь, но тот отделывался короткими «сейчас некогда», «занят» и «позже».

— Только на истце? А ответчик ничего не должен доказывать, он в суд послушать ходит?

Жизнь и без Соболева идёт. Бежит, сменяется в учёбе, оживившихся с приходом тепла туристах, посиделках в общаге и "Кузькиной матери". Но когда он видит его так близко, живого, тёплого, отстранённого, недосягаемого для остальных и интимно близкого для него, ощущение даже не необходимости, а какой-то нехватки выползает, затапливает.

— … определились. Каждая из сторон должна доказать обстоятельства, на которые она ссылается. Истец в обоснование своих требований, ответчик — возражений.

Мист признаётся себе, что скучает.

— ... основания освобождения от доказывания. Это обстоятельства, признанные судом…

Соболев неярко жестикулирует. Рубит ладонями воздух, словно ограничивая размеры — отгораживает значимые моменты. Приподнимает кисти и с лёгким, едва слышимым стуком опускает обратно на парту — тело отражает эмоции. Но Мист залипает на его руках. Мужских, крепких. Пальцах с коротко стриженными ногтями, выпирающими костяшками, лучами сухожилий и просвечивающими венами.

— … в первую очередь доказательства представляются самими сторонами, как на момент…

Его спина и плечи, очертания лопаток, прогиб позвоночника выше поясницы, выпирающие косточки на шее — как фетиш. Странно знать, что он много раз видел это тело, спрятанное под рубашкой, бельём, брюками, пиджаком, обнажённым. Враньё, будто будоражит скрытая, запретная тайна. Будоражит мысль, что он прикасался к нему без одежды, и теперь не спрятаться от этого воспоминания и не запереть его.

— … перечень должен быть указан в приложении к исковому заявлению. Сами документы прошиваются, нумеруются и заверяются…

То, как Соболев нависает над ним. Быстрое, шумное дыхание, пульс вены на виске, выступивший пот на лбу, над верхней губой. Неконтролируемое выражение лица. Схожее с болью, но совершенно иное. Его наслаждение и наслаждение благодаря ему.

— … копии допустимо, но тогда оригиналы должны быть предоставлены в судебное заседание, либо заверены…

Мист фантомно ощущает, как Соболев сжимает в ладони сильными пальцами дреды, натягивая кожу головы. Опирается на предплечье. Обхватывает другой рукой ногу под коленом, ближе к бедру. Давит, прижимая к груди. Так неудобно, растянутые мышцы отвлекают.

— ... также относятся к доказательствам объяснения третьих лиц, показания свидетелей, письменные и вещественные доказательства, аудио- и видеозаписи, заключения экспертов.

Он дёргается, погрузившись в свою фантазию. В ней Мист выпрямляет ногу, вырывая из крепкой хватки Соболева, обнимает, прижимая колени к его рёбрам, и с трудом приподнимает бёдра, в такт толчкам. Соболев, не заметив, опускается ниже, на оба предплечья, и вбивается, сдвигая Миста вверх по кровати.

— … поговорим позже. На сегодня это всё, и в заключение оба нормативных акта солидарны в том, что именно суд оценивает доказательства по…

Мист протискивает руку между их телами. Где уже влажно, горячо. Сжатый кулак упирается в живот Соболева, давит в него, и снова неудобно, и уже всё равно, когда яркое удовольствие жаркой волной подкатывает по бёдрам и выше, сжигает поджавшиеся яйца, пульсирующий член и выплёскивается.

Из-под толщи воды натужно дребезжит звонок.

***


Мист бессмысленно пересаживается на серую ветку, болтается на поручне до Боровицкой и признаётся себе, что здесь его выход. И переход. До той остановки, где дом Соболева. За последние дни он несколько раз уезжал с Циркулем на своей машине или заметном небесном Бентли. Мимо не пройдёшь.

Мист выискивает взглядом. У подъезда стоит только чёрная Камри. Он привычно дожидается входящих-выходящих, проскальзывает в подъезд и поднимается по ступенькам. Иррационально не хочется предупреждать о себе, словно Соболев может, как неверная жена, успеть спрятать любовника, пока он добирается до его квартиры.

Вот уж точно глупости. Ещё и познакомит.

Мист накручивает себя, и трель от звонка рассыпается по квартире долго и противно. Щёлкает металл замка.

— Привет.

Соболев выглядывает куда-то за его плечо, будто Мист мог привести ещё полгруппы, кивает в сторону и делает шаг назад, приглашая войти.

— Чего тебе? Я говорил, что буду занят.

В ванной шумит вода, но Соболев ещё не в домашнем. Брюки, рубашка. В одежде он, что ли, моется?

— Совсем занят? — Мист растягивает губы в полуулыбке, пытается оттеснить его к стенке. Проводит ладонями по груди, сжимает мягкий пах. — А я всю пару о тебе думал. Рассказать?

— Обойдусь, — Соболев хмурится, убирает его руки. — Я правда занят, работы много. Давай потом. Я напишу.

— Давай сейчас. Быстро, обещаю. Тебе понравится, — отказ злит. Мист не понимает, почему Соболев с таким упорством избегает его.

Куртка мешает, Мист расстёгивает молнию, опускается на колени, дёргает пряжку ремня, и Соболев рывком поднимает его обратно.

— Я же сказал — не сейчас.

— Да ладно, я потом даже помогу тебе. Производственная практика, — Мист подмигивает, и Соболев одновременно леденеет и кривится в усмешке.

— Хорошо. Давай, назови мне все возможные способы сделок между тремя субъектами по передаче товара без купли-продажи. Причем, в идеале, чтобы это устроило сразу три стороны.

— Обмен.

— Договор мены. Окей, предположим, что у каждой из сторон есть что-то нужное для другой. Так, ещё.

— В счет погашения долга, если они все были друг другу что-нибудь должны.

— С некоторыми нюансами, но пойдёт. Ещё.

— Ещё… Не знаю, что ещё.

— Не знаешь? Два варианта — это всё, на что ты способен? Думай.

— Не знаю! Зачем ты это делаешь? Хочешь показать, насколько я хуже этого Циркуля? Или что я способен только трахаться с тобой?

В звенящей тишине слышно, как во дворе едет машина, громко играет музыка у соседей.

И больше не шумит вода в ванной.

— Лёш, у тебя… — на пороге прихожей застывает Циркуль. — Алексей Юрьевич, там что-то с краном.

В тапках, носках, трусах, рубашке, галстуке и с брюками в руках. Мист чувствует себя героем второсортной пьесы, где сэкономили на суфлере, да и на сценарии тоже. Мелодрамы вам в помощь.

— Барахлит, — мрачно отвечает Мист. — Лёша и Алексей Юрьевич уже вызвали сантехника.

На лице Циркуля проступает весёлое удивление. Он протягивает правую руку вперёд, мешкает и перевешивает брюки на левую.

— Павел.

С гладкими, блядь, ногами.

На сцену тяжело ухает пыльными портьерами закрывающийся занавес.


Серия 18


— Сколько у нас всего, пятёрик? Запоминайте: полтинник, двадцать… двадцать два восемьдесят.

— Это что за говно?

— Не говно, а продукты жизнедеятельности. Что-то из томатной пасты, после третьей сойдёт. Кто-нибудь считает?

— Юрист должен уметь не считать, а сделать так, чтобы ничего не пришлось платить.

— Боюсь, это грозит как минимум административным наказанием.

— А кто у нас здесь из адвокатов? Вот пусть тренируются.

— Пф-ф. Кто пойдёт на спецкурс по адвокатуре, когда Соболев ведёт свои Процессы.

Миста прошивает от этой фамилии, и он поворачивается к болтающимся между заставленных стеллажей однокурсникам. Восьмое марта требует загула, с усилием собранный общак — экономии.

Ботаник трётся рядом, трепетно прижимая к груди сетку с картошкой. Из тележки обещающе поблёскивают стеклянные бока бутылок, празднично окольцованные гирляндой сосисок — гулять так на все. Неудивительно, что ботаник так ревностно охраняет продовольственные запасы.

— Никитос, не спи, замёрзнешь и останешься трезвым! — Его приобнимают за плечи, подталкивают вперёд, и Мист делает удивлённое лицо, мол, сам не знает, что нашло.


Напиться - изначально оказывается плохой идеей. После Соболева, после Циркуля, их неожиданного, совершенно нежеланного знакомства и уже привычного бегства он и так превысил все возможные нормы по количеству алкоголя и дурных поступков. На этот раз обошлось без клубов. Пострадали только пожарная лестница, крыша общаги и нервная система вахтёрши. И внутренний голос твердит, что лучше бы на этом и закончить, но кто его слушает.

Женский день наступает мимозами в обрезанных пластиковых бутылках вместо ваз и в глубоких тарелках, стойко пахнущих рыбными консервами.

Девчонки мутят стол. Кто-то снова подрывается до магазина. Мист обитает на кухне, перехватывает бутерброды и хохмит напропалую, пока его не выставляют в коридор. Оттуда он кричит об ущемлении гражданских прав и свобод, закреплённых Конституцией, равенстве всех, независимо от пола, в том числе и перед лицом наступившего на него праздника.

Девчонки смеются и предлагают написать жалобу в суд. Сразу в Гаагский международный, чтобы не мелочиться. Мист обвиняет их в незнании процедуры обжалования и уходит на балкон. Выбивает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, прикуривая, и уже оттуда замечает машину Крыськи. Та паркуется так, словно у неё косоглазие и девять жизней.

Мист морщится и со вздохом давит окурок в ощерившуюся бычками пепельницу.

Крыська не подводит ожидания.

***


— Хорош киснуть. В свои кафе можешь ходить хоть каждый день по два раза. Сегодня надо что-то особенное, — Мист щёлкает пальцами, раздумывая, и тычет указательным в Илью. — Высотка на Пятницкой.

— Не вариант, — рука Ильи лежит на спинке сиденья за Крыськиной головой, в другой он держит стакан с пивом, неспешно потягивая, пока Мист опустошает коктейли. — Либо местные с ножами и вилками наперевес, либо менты охрану выставили, чтобы никто не шлялся.

— Башня Федерации?

— Когда ты там был последний раз? Теперь без пропуска даже внутрь не пустят.

— Да я вообще не по крышам, — Мист пожимает плечами и шкрябает ногтями по коже головы. — Тогда Синий зуб. И пролезть можно, и вид нормальный.

— А может, мы здесь останемся? — недовольно ноет Алла.

Миста тянет ответить, что она как раз может и остаться, но он вежливо приводит аргументы:

— И будем тухнуть всю ночь? Давай! Когда ты ещё посмотришь на Москву с высоты двадцать второго этажа?

— Ещё и пешком карабкаться, — ворчит Алла, и Крыська фыркает в цветной зонтик над клубничным дайкири.


Крыська оставляет машину у общаги, и они едут до Юго-Западной на метро. Мист успевает пригреться, задремать, проснуться, пошутить насчет рекламы центра обучению русскому языку и Аллы, получить под рёбра и выгрести из карманов всю мелочь на шампанское.

За забором, огородившим высоченный, сплошь покрытый синими зеркалами недострой, непроглядная темнота. Громада Синего зуба высится пугающим великаном со скошенной прямоугольной головой.

— Перелезаем, — Мист переваливается через забор первым. Ему в руки падают Крыська и Алла. Алла шипит, что к утру она останется без шубы и без каблуков. Мист задумчиво смотрит на поперечно пришитую шиншиллу и гадает, где бы ему покурить так, чтобы охрана не просекла.

Илья демонстративно игнорирует протянутые к нему руки, оглядывается и машет, что можно идти.

На всех этажах одно и то же. Строительный мусор, осыпающиеся стены, потолки, надписи. В колодце лестницы шахта лифта. Шагнёшь — и на первом этаже. Илью почти не слышно. Крыська с любопытством светит во все стороны фонариком на телефоне. Алла пыхтит позади. После десятого этажа она начинает основательно тормозить, Мист спускается ей за спину и подталкивает, упираясь в задницу.

Задница у Аллы, как и ожидалось, вполне ничего. Даже соблазнительная, если бы Миста она могла волновать. Если бы его вообще сейчас мог волновать кто-то другой.

От злости Мист усиливает напор, и они, спотыкаясь в темноте, добираются до крыши.

— Ого, — удивляется Илья, и Мист чувствует иррациональную гордость. Перед ними лежит сверкающий неоновыми и золотыми огнями город. Высотки Москва-сити усеяны гирляндами зажжённых окон. Мист включает на телефоне камеру, приближает картинку и видит, как на башне крутятся цифры — два часа тридцать семь минут. Правее отчетливо виден шпиль МГУ на Воробьёвых горах.

Алла сверкает вспышкой, и Мист шипит на неё. Будка охранников внизу перед носом. Они выжидают несколько минут, но никто не выходит.

— Пронесло, — выдыхает Мист и достаёт из-за пазухи две бутылки шампанского. — Ну, за присутствующих здесь дам.

Илья поворачивается спиной к улице, раскрывает жестяной портсигар, щёлкает зажигалкой, задерживает дым в лёгких и передаёт самокрутку Крыське.

— Папиросные гильзы нашёл, — сдавленно говорит Илья, выдыхая. — Сто штук в пачке.

— Накуриться и не жить. — Мист жестом предлагает Алле свою помощь. — По плечу постучишь, когда всё.

Алла округляет глаза и колотит, как заводной барабанщик.

— Да понял я, понял, — раздражённо отмахивается Мист. От смеси выпитого, сигарет и травы в голове, по телу расползается тёплая, вязкая вата.

— Там! Там идут, полиция едет, мигалки, мигалки видны! — Алла тычет пальцем, мельчит, сглатывает слова и окончания.

Мист смотрит вниз и сплёвывает.

— Быстро, спускаемся. Бутылки пустые? Траву здесь придётся оставить. Сколько у тебя ещё? — Илья молча показывает заполненный портсигар. Мист матерится и теребит волосы. — Тогда уводи девчонок, я что-нибудь придумаю.

Мист не успевает не то что придумать, а даже среагировать. Охрана и полиция несутся в их сторону, и он не находит ничего лучше, чем заорать и броситься от них. Илья и Крыська с Аллой скрываются в темноте, пока Миста за шкирку стаскивают с забора. Он брыкается, получает по уху и обмякает, обещая вести себя смирно.

— Что творишь? Нарушение общественного порядка, сопротивление полиции. В тюрьму захотел?

Мист честно признаётся, что нет, мотает головой для достоверности и строит испуганно-умильные рожи.

— Бля, да он в дымину. А ну-ка, дыхни!

Надо же, какой догадливый. Мист набирает воздуха, раздувает щёки и крепится до последнего, щурясь от яркого света фонариков.

— Давай его в отделение, там разберёмся. Документы хоть есть?

Мист на всякий случай молчит и снова мотает головой. Кто же берёт с собой на пьянку паспорт?


УАЗик подпрыгивает на яме, «вертолётики» подпрыгивают вместе с ним и стекают вниз.

В участке народа как в будний день. От стремительно улетучивающегося алкоголя и наступающего похмелья трещит голова. Мист, как в анабиозе, отвечает на вопросы плечистого мужика в тёмно-синей форме. Ждёт понятых — двое мальчишек, хихикающих между собой в кулак, — где таких нашли в четвёртом часу утра? — раздевается, поворачивается, перетряхивает одежду, одевается, снова отвечает что-то про наркотики и алкоголь («Нет», «Да точно нет… ну, совсем чуть-чуть»). И только под конец догадывается спросить:

— А что мне будет за это?

— Что суд решит, то и будет, — философски замечает плечистый. — Участковый придёт, он всё и расскажет.


В камере — три стены, деревянные скамейки в две доски и решётка — на спине, закинув ногу на ногу, загорает бомжеватого вида сосед.

— О, земеля! — обрадованно приподнимается тот и шепчет так, что слышно у выхода: — Курить есть? Третий час здесь маринуюсь, хоть пожевать табак.

Мист машинально хлопает по карманам и мотает головой. Ни телефона, ни денег, ни сигарет, ни зажигалки.

— Жаль, — искренне расстраивается сосед. — А тебя за что замели?

— Да так, — отрешённо отвечает Мист. — По крышам лазил.

Вместе со стремительно надвигающейся трезвостью приходит страх на грани паники. Воображение живо рисует уголовное дело, суд, приговор, волчий билет на четвёртом курсе универа, скорбно сжатые, опущенные вниз губы матери, замшелый Королёв.

И потерянный для него Соболев.

— Товарищ… — Как у них звания-то отличаются? — Дайте мне телефон!

С его места не видно ни стола дежурного, ни тех, кто там толпится, но разговоры и смех эхом разносятся по отделению.

— Не положено, — выкрикивают в ответ.

— Я имею право на звонок! Тем более следователь не может допрашивать меня без присутствия адвоката, — подготовленно требует Мист.

— Тебя никто ещё и не допрашивает. Развелось умников. Насмотрятся фильмов, а потом начинают права качать. Лучше бы вели себя нормально, тогда и не попадались, а то…

Мист дальше не слушает заезженную пластинку недовольства полиции, грызет ногти и его всё больше накрывает обречённым пониманием своей незавидной участи.

— А меня снова за водку, — внезапно продолжает доверительную беседу сосед. — Четыре бутылки! И почти успел вынести, уже на ступеньках поймали. Посмотри, сильно меня там помяли.

Мужик задирает клетчатую рубашку с заскорузлым грязным пятном, и Мист брезгливо прищуривается.

— Вот здесь, — сосед тычет неровно обломанным ногтем с черным пятном синяка куда-то себе в спину. — Видно что, а?

— Не, нормально всё, — не глядя, врёт Мист. Он-то откуда знает? Освещение — только чтобы мимо скамьи не сесть.

Мист напряжённо следит за каждым проходящим-приходящим сначала из боязни, что это и есть участковый, а потом в надежде. Спина, задница, ноги затекают, голова раскалывается, словно её сжимают в медных тисках. Хочется пить, курить и отлить. Мист просится в туалет, долго топчется на нашесте утопленного в пол поддона-унитаза, всё равно промахивается и испытывает от этого мелкое мстительное удовлетворение. Моет руки, лицо, пьёт, низко наклонив голову, прямо из-под крана и вытирает рот рукавом.

— Мужики, ну дайте позвонить, а. Правда надо, — просит он жалобно.

— Тебе что сказали… — начинает тот же непримиримый борец с правами задержанных.

— Да дай ты ему телефон, пусть позвонит. Утро почти, наверняка дома ждут.

В невидимой зоне разговаривают, копошатся, раздаются шаги, и плечистый протягивает сотовый.

— На. Только быстро.

Мист сбивчиво благодарит, пытается собраться, решиться, придумать, кому ещё можно позвонить в такое время, передумать, договориться с оскорблённым достоинством, возмутиться остатками алкогольного опьянения, решить, что «сам виноват, вот пусть и вытаскивает меня отсюда».

И набирает номер Соболева.

Вдохновлённая самим собой уверенность тает с каждым гудком. Первый, второй, третий… Спит, что ли? Четвёртый, пятый… А если не возьмёт трубку? Шестой, седьмой, восьмой… Что он там делает? Девятый…

Сердце ухает в желудок.

— Да, — раздаётся хриплое, и Мист чувствует такое облегчение, словно его уже освободили без суда и следствия.

— Привет.

Соболев откашливается, и Мист тараторит, опасаясь, что кто-нибудь из них передумает продолжать разговор.

— … привезли, и пока ещё ни с кем не разговаривал, а…

— Что ты от меня хочешь?

Мист сбивается.

— Заканчивай уже, — поторапливает плечистый.

— Я думал, ты поможешь мне, — растерянно и совсем уже жалко мямлит Мист. Хочется бросить трубку и отмотать разговор обратно. Лучше бы Крыськиному бате позвонил.

Телефон молчит и с холодной вежливостью интересуется:

— Чем, позволь узнать? Незаконное проникновение на охраняемый объект, распитие спиртных напитков и употребление наркотиков, нарушение общественного порядка, сопротивление полиции… Хотя бы подраться ни с кем не успел? — Мист отрицательно мычит. — Я не адвокат и ничем не помогу. Если участковый высосет из того, что ты натворил, уголовное дело, сразу проси бесплатного адвоката. Из моих знакомых вряд ли тебе будет кто-то по карману.

— Телефон, — нервно требует плечистый. Мист скупо прощается, сбрасывает вызов и просовывает между прутьев сотовый.

Дурацкая была идея.

Что, блядь, за повторяющаяся идиотская ситуация, когда он сбегает, просит помощи, а Соболев самоустраняется?! Разве что не притворяется, что они вообще не знакомы.

Сосед в клетчатой рубашке разглагольствует, поддакивает и спорит сам с собой. Мист запрокидывает голову, упираясь затылком в холодную крашеную стену, и закрывает глаза.


Он успевает задремать. Его колотит крупной дрожью от холода и на отходняках, туманом бродят по телу остатки опьянения и бессонная ночь.

Участковый входит высокой жердью, в джинсах и короткой куртке-дублёнке. Зевает, промаргивается, листает компромат на Миста — надо же, какую поэму успели насочинять. То ли спрашивает, то ли пересказывает прочитанное и насмешливо интересуется:

— Один был?

— Один, — без промедления соглашается Мист.

— Врёшь? — Врёт, конечно. Мист отнекивается.

— Ладно. Что тут у нас, — участковый сонно шелестит бумагой, — Туманов Никита Максимович. Без соответствующего пропуска и разрешения проник на территорию… Был замечен… Доставлен в отделение полиции. Это у нас… — он листает засаленный том со знакомой красно-синей обложкой Кодекса об административных правонарушениях, — самовольное проникновение на охраняемый в установленном порядке объект. Согласны с предъявленным обвинением?

Мист настороженно переспрашивает, с каким именно.

— А было что-то ещё? — равнодушно уточняет участковый.

Мист выдавливает «вам виднее» и держит пальцы крестиком. Участковый снова копается в бумагах, щелкает ручкой, шкрябает стержнем, скрипит стулом и протягивает Мисту постановление.

— Читайте, если всё понятно и согласны, так и пишем. Штраф - пять тысяч, оплатить можно в любом банке, — участковый нудит наизусть, отрешённо глядя ему за плечо.

***


В серых предрассветных сумерках перед входом в отделение на фоне мрачных однотипных домов и отечественной копейки вымпелом борьбы за независимость красуется небесно-голубое Бентли. Инородная, как тарелка НЛО посреди кукурузного поля. Грудь сжимает ледяными руками и накатывает тоска от понимания происходящего.

А он ещё, дурак, радовался штрафу. Думал, новая жизнь началась. Ему же по максимуму вкатали. Надо было спорить. С такими-то защитничками.

Мист не спеша вытаскивает сигарету, щёлкает зажигалкой, курит, стряхивая пепел в чёрную урну.

Бентли мигает фарами, словно Мист может промахнуться. Он выбрасывает окурок, дёргает плечами, надвигая куртку выше, убирает руки в карманы и плетётся к машине. Вблизи заметно, что блестящие бока покрыты пылью и грязью, стёкла в подтёках с полукруглыми прозрачными островами видимости, свет фар пробивается сквозь мутные разводы.

Мист рывком открывает дверь и небрежно заваливается на заднее сиденье. На переднем, рядом с Циркулем, виднеется чья-то коротко стриженная голова.

— Всем доброе утро! — Разочарование, усталость и распадающийся организм аккумулируются в наглость. — Какая неожиданная встреча, кто бы мог подумать!

— Куда тебя везти? — не ведётся Циркуль и сосредоточенно смотрит на него через зеркало.

«К Соболеву», — тянет ответить, но Мист дотошно диктует адрес общаги вплоть до номера комнаты и вежливо интересуется: — Просёлочные дороги проверяли?

— Нет, два часа до тебя добирались, — Циркуль выруливает со стоянки и разгоняется на пустой утренней дороге.

— Какая похвальная преданность, — восхищается Мист. — Сколько Алексею Юрьевичу, минут сорок до отделения ехать? А тебе всего два часа.

— Четыре, не считая времени на регистрацию и дорогу от аэропорта.

— Что? Каких четыре? — сбивается Мист.

— Алексею Юрьевичу от Парижа до Москвы лететь три пятьдесят пять. Плюс пройти регистрацию, контроль безопасности… Ну, и здесь сколько от Домодедово добираться, сам считай.

Мист сникает и ловит странный, нечитаемый взгляд молчаливого пассажира Циркуля. Его лицо толком не разглядеть — что там видно в боковом зеркале, отдельные куски: открытый лоб, тёмные глаза, широкие скулы и уверенный подбородок. На руке, расслабленно лежащей вдоль выступа двери, массивное бело-жёлтое кольцо.

А Циркуль молодец, не промах. Таких мужиков цепляет. Соболев, этот окольцованный. Вряд ли они в шахматы играли в той деревне, откуда Циркуль помчался спасать заблудшую овцу Миста.

— А ты, значит, стоит только позвать, как пионер, всегда готов, — Мист делает паузу, хлопает по карманам, проверяя, не потерял ли отданный назад телефон, — прийти на помощь?

Он ожидает услышать в ответ «ты бы предпочёл остаться в отделении до утра?» или «сесть за решётку?», или что там полагается говорить приличествующее случаю умудрённым жизнью спасителям, но Циркуль внезапно усмехается, похоже, уставший вести себя хорошо и понимающе, и в его интонациях отчётливо проявляется выбешивающий мажор.

— Ты, я вижу, настроен серьёзно. Давай сразу проясним. Я с Алексеем Юрьевичем никогда не спал, не трахался, не подставлялся и его не ебал. Хотя я вообще сомневаюсь, что Соболев бывает снизу, — на этом месте Миста тянет расправить плечи и выдать гордый хмык, но он сдерживается. — Не говорю, что не хотел… Хотел - ещё как, несколько лет мечтал об этом, но не срослось. Может, надо было сразу дреды закрутить… Объясняю сейчас не для тебя, ты меня вообще не интересуешь, можешь расслабиться и дышать спокойно, а чтобы ты лишний раз Алексею Юрьевичу мозги своими подростковыми гормональными взбрыками не имел.

Циркуль уходит в поворот, и машина слушается его, как продолжение тощих длинных рук.

— А тот раз, когда я тебя застал у Соболева без штанов? Тоже, скажешь, дружеское дефиле?

— Какой раз? — недоумённо переспрашивает Циркуль и тут же тянет: — А-а. То есть, носки, трусы и рубашка тебя не смутили? Нет, я вляпался в какое-то дерьмо и пытался его отмыть, пока не прилипло окончательно. Хотя дерьмо в последнее время крайне прилипчивое стало.

Мист только чмокает воздух в воздушном поцелуе. Это же Циркуль, что с него возьмёшь.

Фонари гаснут как по команде. Горят прямоугольники окон, витрины, растяжки реклам. Мист смотрит в окно и внезапно понимает, что всё это — сдержанность Циркуля, показная вежливость, даже откровения - было не для него, а для этого мужика, который сидит сейчас рядом с ним.

— Я закурю? — спрашивает Мист, и Циркуль кривит губы в усмешке.

— Потерпишь. Я же терплю.

Мист улыбается в кулак, на который опирается подбородком, расслабляется в тепле, распластывается по сиденью, и проплывающие мимо дома сливаются в одну цветастую линию.

***


Мист караулит Соболева у кафедры, дожидаясь, когда он вернётся, и во вторник в коридоре мелькает знакомое тёмно-синее пальто. Время, нетерпение, ощущение вины и обида взвинчивают его настолько, что от случайной встречи бросает в дрожь. Объяснение, примирение - что уж там получится - кажутся избавлением и желанной целью.

Мист приходит к нему тем же вечером кающейся Магдалиной. И с порога понимает, что если бы позвонил в домофон, то и до этого порога не дошёл.

Соболев злой, мрачный и отстранённый слушает его сбивчивые благодарности, не реагирует на откровенности и отступает на шаг назад, когда Мист пытается дотянуться.

— Извини, мне некогда.

В дежурном «извини» нет ни грана сожаления. Соболев отрезает его, как подгоревшую корку с праздничного пирога своей жизни.

— Лёш, не надо, — в голове снова крутится про «не могу», но смысл уже иной до нелепости. Мисту тошно от самого себя, от того, как выклянчивает прощение, но если он не сможет остаться сейчас, Соболев больше не позовёт. И в этом он почему-то совершенно уверен.

— Лучше уйди. Я не имею дела с неуравновешенными малолетками и ревнивыми психопатами.

Мист мотает головой. Уходить он совершенно не собирается. Соболев чего-то ждёт, и от его мрачной, концентрированной задумчивости веет опасностью.

— Ладно, сам напросился, — взгляд тяжёлый, острый. — К столу, лёг грудью, штаны вниз, чтобы задница была голой.

В солнечном сплетении всё сжимается от страха, мышцы ануса сокращаются в спазме в ожидании боли, и Мист идёт как на эшафот. Он не смазанный, нерастянутый, невозбуждённый. А тон Соболева не добавляет романтики и желания.

Звякает пряжка, Мист косится назад.

— Не оборачиваться, — хлопает кожа, и до Миста доходит, что сейчас произойдёт.

Он зажмуривается, воздух разрезает свистом и громким, резким шлепком. Это больно, слишком больно.

Один, второй, третий… Да сколько же можно!

— … ведёшь себя, как подросток, значит, и объяснять буду так же…

Больно адски. Боль резкая, острая, нестерпимая. Мист напрягает ягодицы, пробует их расслабить, но всё без толку.

Четвёртый, пятый… Хватит, хватит!

— ... может, так дойдёт, что надо отвечать за то, что натворил…

Он может уйти, распрямиться, врезать, просто надеть штаны и выйти из этой квартиры, дома - от Соболева.

Шестой, седьмой… Чего он ждёт? Когда Мист упадёт от боли?

И не уходит. Ждёт, терпит. Не потому, что считает это правильным — порка ремнём слишком унизительна и оскорбительна, чтобы он проникся её воспитательным эффектом. Ему нужно вернуть Соболева, и это та цена, которую он готов заплатить.

Восьмой, девятый… Да сколько же у него сил?

Хватит! Сквозь шум в ушах и непрерывную, бесконечную боль он не сразу замечает, как воет. В голос, на одной ноте, отчаянно и безнадёжно.

Десятый.

Пряжка звякает об пол.

Задница, выше, ниже - всё горит, саднит и ноет, снаружи, внутри до самых костей и глубже. Он промаргивается, проводит рукой по лицу. Мокро-то как. Ещё и в слезах, и в соплях. Шумно шмыгает носом, вытирается рукавом, медленно, по-старчески неуверенно распрямляется.

До ягодиц страшно дотронуться. Педагог, блядь, Макаренко. Нашёл мальчика для битья.

В полной тишине Мист не спеша и без аккуратности натягивает трусы, штаны, застёгивает ширинку, продевает пуговицу. Всё высушено, вычерпано. Больше ничего не осталось, только глухая злость, смешанная с обидой.

— Всё, наказание окончено? — вяло спрашивает он. Соболев пронзительно смотрит на него и не отвечает. — Тогда я пойду.

Мист разворачивается. В прихожей кое-как надевает ботинки, не нагибаясь. Куртку, шапку. Ему до последнего кажется — Соболев должен остановить, окликнуть.

Но он точно знает, что не останется. Они квиты, и нет смысла открывать новый счет.

Мист открывает замок, дёргает за ручку.

И входную дверь уверенно прижимает ладонь с широко расставленными пальцами.

— Снова сбегаешь?


Серия 19


В чайхане Мист беззастенчиво ложится на колени к Крыське и прячется в плотно затянутом капюшоне. Крыська сползает по низкому, заваленному подушками дивану. Где-то там наверху она говорит, смеётся, тянется за кальяном. Трубка задевает Миста, и он лениво отодвигает её сторону; слышно, как булькает вода и легко пахнет дымом и синтетическими фруктами.

— Ты поспать сюда пришёл? — Крыська наклоняется к Мисту, и он сонно зевает.

— Была такая мысль. Что-то я вообще раскладной.

— После своего Секса в большом городе ты всегда такой. Что он с тобой делает? — Крыська тянет дым из трубки и выдыхает ему в лицо.

У Крыськи неудобные, костлявые колени, мягкий живот, цветочный запах духов и другой, грубее и слабее — от одежды. Мист показательно машет рукой перед носом и уползает обратно в свой панцирь.


Соболев, вздохнув, обнимает его, прижимает к себе. Мист отталкивает, упирается ладонями в грудь. Соболев отстраняется, не отпускает, смотрит, мол, что? А чёрт его знает - что. И Мист не знает. Соболев словно вытягивает злость, обиду, и он настороженно ждёт, что придёт на их место.


— У тебя точно всё нормально с полицией? Только штраф? Я тебе полночи названивала, чуть с ума не сошла. Хотела уже фазера пустить по следу, но его разве найдёшь. Опять улетел в Испанию с очередной мадам. Мёдом ему там, что ли, намазано.

Какое совпадение. Предводители их кланов с удивительным единодушием сваливают в самые значительные моменты.

Мист неопределённо мычит и крутит кистью, что как-то так. Жить будет, в общем.


Они лежат на неудобно узком, не разложенном диване в гостиной. Мисту кажется, что Соболев специально не повёл его в спальню, чтобы не провоцировать, не смешивать сегодняшний вечер с их встречами в постели.

— Ты понимаешь, чем тебе грозит судимость? Административка уже никуда не денется, но это в разы лучше уголовного дела.

Мист стыдливо сопит ему в шею. Намазанная Троксевазином задница ноет, но умеренно.

Соболев говорит ровно, спокойно, словно устало, и от этого становится тепло и неловко.

— Хорошо, Пашин знакомый в Управлении дежурил. После его звонка все и забегали, иначе сидеть бы тебе до утра, — имя Циркуля неприятно царапает. Везде, куда ни плюнь, этот Паша. Соболев машинально сжимает его плечо и добавляет: — Вряд ли уголовное дело дошло бы до суда или закончилось приговором, но нервов бы тебе попортило.



— Пять штук штрафа, и государство отпускает мне все грехи. Если бы на обычную высотку полезли, никто бы не придрался.

Крыська пихает его в бок, и Мист цепляется за её кофту, протестуя.

— Больше никаких высоток. Ты в прошлый раз как сумасшедший был. Или обдолбанный. Я даже испугалась. У тебя точно всё нормально?

— Точно-точно, — ворчит Мист, снова устраиваясь на её коленях, и скрещивает руки на груди, пряча ладони в подмышках.


Мист невесомо водит пальцами по животу, скрытому футболкой, ему видна полоска чёрно-белой широкой резинки трусов, вылезшая из-под трикотажных домашних штанов, серый шнурок на поясе с двумя пластиковыми колпачками на концах, скрещенные между собой ноги и обнажённые ступни. Он смотрит на них, на выпирающие кости лодыжек, на пальцы с редкими короткими волосками, на широкие ногти на больших и намного меньше — на остальных.

Близость Соболева неизменно возбуждает. Особенно такая, горизонтально-расслабленная, когда он рядом и прижимается всем телом из-за узости дивана, всем собой - от груди до пуритански выпрямленных ног.

Мист пытается сдвинуться назад, но он и так плотно прижат к спинке дивана, уползать некуда. Мист пытается думать о мерзких и гадких вещах: раздавленной кошке, расчленёнке, Серафиме.

Бесполезно. Его организм хочет жить, и пальцы немеют от желания потрогать обнажённые ступни Соболева. Помассировать, проверить, шершавая ли пятка, провести по центру стопы, чтобы Соболев поджал её. Поцеловать косточку на лодыжке и пробраться ладонями под штаны, лаская до лёгкой щекотки, как пух или перо. Прикусить, сжать зубами большой палец и лизнуть, дразня…

— Я тебя ревновал к нему, — неожиданно для себя признаётся Мист. Во рту скапливается слюна, и надо прекращать мечтать. — До сих пор ревную.

— К Паше? — Соболев переспрашивает, и Мист слышит, как он хмурится. — Я никогда с ним не спал.

— Знаю. Но он вьётся за тобой вшивым хвостом. Даже мне угрожал, чтобы я не смел к тебе приближаться, — ябедничает Мист, смягчая откровения смешком.

— Ну, Паша. Делец, — Соболев хмыкает в ответ, и под щекой приятно вибрирует. — Нет. Он сын моего хорошего знакомого, и я, конечно, видел, что Паша мной увлечён. Но не думаю, что с его стороны это серьёзно. Скорее, юношеская влюблённость. Таких соблазнять себе дороже.



Напротив через стол сидят Алла, ещё какие-то их общие знакомые — Мист не вникает. Он приехал в чайхану сразу от Соболева, Крыська перехватила. Мист настолько наполнен их встречей, что не может вместить кого-то ещё, не расплескав себя. И не может оставаться один, чтобы внутри не забурлило, не закипело, мешаясь с мыслями, воспоминаниями, переживанием заново каждого слова, жеста, откровения.


Соболев встаёт первым, подходит к окну, вытаскивает из брошенной на подоконнике пачки сигарету. Мист перекатывается на живот, на нагретое Соболевым место. Кладёт подбородок на скрещенные ладони и смотрит на него. Думает, наблюдает, любуется. И поднимается следом.

— Значит, если бы у меня были к тебе чувства, ты и от меня бы сбежал, сверкая пятками? — Мист щёлкает зажигалкой, вопросительно и игриво выгибает брови. Он хочет свести всё к шутке и, наоборот, спросить наконец обо всём напрямую.

— Представляешь, как бы это выглядело? — Соболев улыбается одной стороной рта, губы сжимают фильтр. Он проводит по спине Миста ладонью, давит пальцами, и тот выгибается.

— Ай, что там? Больно.

Соболев снова теребит кожу в одной точке.

— Что-что... Воспаление, прыщик. Надо меньше пить и не ночевать по камерам.

— И больше трахаться. Тоже, говорят, помогает, — передразнивает его Мист.

Соболев коротко смеётся, и напряжение, витавшее после ссоры, нарастающее между ними от разговора, растворяется.

За окном тает грубый мартовский снег, и деревья, дома, детские площадки, утопающие в лужах, под ярким солнцем кажутся особенно неприкаянными, голыми, ободранными.


— А у тебя с Илюхой как? — Мист запрокидывает голову и приоткрывает один глаз. — Мы на Восьмое марта даже толком не пообщались.

— Ещё бы, — язвит Крыська, — разве тебе до того было? С Ильёй как всегда: он пытается найти разумное зерно в моих закидонах, а я терплю его занудство и ночные забеги по развалинам. Сегодня вообще в область куда-то попёрся.

— В Сказку?

— А? Да, в Сказку. Из сказочного там только то, как потолки ещё не обрушились на голову. Идиотское занятие. Он и меня не отпускает, и за мой счет никуда идти не соглашается, и сам заработать не может.

— Правильно делает, что не соглашается, — пожимает плечами Мист.

— Из-за этой правильности я снова сижу в Москве. Даже в Тайланд, куда уж дешевле-то, не могу слетать.

— Зато у меня теперь отличная работа, — словно невзначай хвастливо заявляет Мист, с трудом сдерживая довольную улыбку. — Получше, чем у некоторых.


— Думаю тебе кое-что предложить, — Соболев тоже смотрит в окно и переводит взгляд на Миста.

— Что-то новенькое, — Мист двигает бровями и ведёт ладонью по внутреннему бедру Соболева. — Я, как Герасим, на всё согласен.

— Очень новенькое, — Соболев ловит его руку и мягко отводит в сторону. — У нас три месяца назад ушла в декрет секретарь. Секретарь, курьер, что потребуется. Сначала вроде как справлялись, но в последнее время нас совсем завалило бумагами, скоро из-за папок не видно будет. Не хочешь попробовать? И чтобы не было скучно, могу отдать раздел с вопросами от благодарных читателей на нашем сайте. Обычно его берёт кто меньше всего занят или по настроению, но под моим присмотром, думаю, справишься.

Хочет ли он? Сердце бьётся, опережая ток крови. Мист не мечтал об этом, отметая сразу как невозможное, а теперь Соболев предлагает работать у него так просто, буднично, во время перекура.

— Шутишь? Конечно, хочу! Это так… — Мист взмахивает руками, не придумав подходящих слов. — Это круто. Я буду стараться, честно.

Он прижимает ладонь к груди, клянясь и обещая, и Соболев смотрит на него сквозь насмешливый прищур. Мист замечает, трётся лбом о его плечо.

— Только я вообще ничего не знаю по практической части, ты же видел. Сколько времени придётся потратить, чтобы чему-нибудь меня научить.



— Погоди… Твой Лучший секс взял тебя на работу? Я так и думала, что он из этих. — Мист выгибает брови, говоря о том, что Крыська явно запоздала со своим открытием. — Да не смотри на меня так!.. Из юристов. Значит, решил пристроить поближе к телу и делу.

Мист щипает Крыську за бока, живот, она хохочет и шлёпает его по рукам.

— Я сначала тоже так подумал, — Мист шарит по карманам, ища сигареты, и с сожалением убирает пачку обратно. — Дай хоть дымом подышать, — Крыська протягивает ему мунштук, Мист приподнимается на локтях. — Но ведь всё равно глупо отказываться. Даже если для тела и дела.

Что точно не Соболевский вариант. Но ведь это не объяснишь, не скажешь, что он так чувствует. Что Соболев крайне удивится, если ему предложить смешать работу и постель для удобства.


— Я это делаю не потому что трахаюсь с тобой. Никаких поблажек не будет, ещё сам пожалеешь, что согласился, — Мист коварно улыбается и отрицательно качает головой, Соболев кивает, не соглашаясь. — Да-да. А с такой зарплатой я и так трачу на вас всех время.

— Почему ты тогда не уйдёшь из универа? Тебя же ничего не держит.

— Может, поэтому и не ухожу, что у меня есть выбор. Закон противоречия в действии. Да и выглядит это солидно. Преподаватель! Столько гордости.

— Сколько соблазна, — подмигивает Мист.



— На тебя уже второй час пялится вон тот молодой человек, — вполголоса интригующе говорит Крыська, показывая глазами в сторону соседнего дивана.

— Гадает, не сдох ли я у тебя на коленях, — мрачно предполагает Мист.

— Сдаёшь, дорогой. Совсем недавно ты бы уже вовсю близко с ним знакомился.

Мист приподнимается ещё раз, хмуро оглядывает незадачливого поклонника. Тот смотрит прямо, намекающе, без стеснения. Он ложится обратно и закрывает глаза.

— И всё равно нет. У меня ещё задница не готова к таким подвигам.

— Завидую твоей бурной личной жизни.

Это она зря, думает Мист. Вряд ли бы Крыська вдохновилась поркой ремнём.

***


С пятничного вечера Мист закидывает Соболева сообщениями. Тот отвечает через раз, в лучшем случае, но к воскресенью сдаётся и подбирает его у общаги.

— А ты точно уверен, что в такую погоду играют в хоккей? — опасливо уточняет Мист, глядя, как колёса разбрызгивают юшку луж, смешанных с тающим снегом.

Мист не горит желанием торчать грибом в группе поддержки хоккейной сборной с участием Соболева, и слякоть не добавляет энтузиазма.

Соболев загадочно улыбается, включает поворотник. Через полчаса он паркуется на стоянке перед Дворцом ледового спорта.

— Ну что, посмотрим, как ты держишься, — и, пропищав сигнализацией, добавляет: — Весной мало кто играет. Что-то в мозгу так устроено: раз на улице тает, значит, всё, с хоккеем до следующего года покончено. Словно крытых катков мало. Только основной костяк и остаётся.

Мист здоровается с остальными, опасливо поглядывает на высоченных широкоплечих мужиков, с третьей попытки правильно застёгивает шлем, наколенники, налокотники, нагрудник, пластмассовую дуру на пах. Надевает сверху шорты, объёмную кофту с пятым номером и гадает, доедет ли он вообще в этой амуниции до ворот. Зато в ней можно лечь поперёк и хотя бы так не дать врагу пройти.

Его щадят и бьют вполсилы, пока не увлекаются игрой. Тогда Мист понимает предназначение вратарских доспехов и необходимость шлема. Шайба влетает болезненно, но не опасно.

— Ни пяди родной земли! — подбадривает Мист, размахивая клюшкой, и со звоном врезается в штангу.

— Лёх, где ты его откопал? Отдай его нам, мы в четверг в Морозово играем. Не спасёт, так рассмешит.

— Своих не сдаём, — отказывается Соболев и завораживающе легко переступает в повороте. Мист заглядывается на него и пропускает шайбу.


На выходе их встречает немолодой мужик со свистком и в спортивном костюме.

— Смотрю, у вас пополнение? Отличный кадр: стоит с трудом, но энтузиазма на всю команду.

У него морщины вокруг смеющихся глаз и седые виски.

— Приветствую, — Соболев пожимает протянутую руку. — Наш герой матча Никита. А это Вячеслав Игоревич, он из нас и сделал когда-то команду. Как вам игра?

— Как у ЦСКА, — весело отвечает тренер, мужики из команды гогочут. — А из Никиты вышел бы толк, приди он лет на двадцать пораньше, — Мист озадаченно останавливается, прикидывая, что было бы ему тогда почти два года. — Вот ты, Лёша, техничный игрок, но такого огня не хватало. Он зря, кстати, не пошёл в хоккей, способности были, — поворачивается тренер к Мисту. — А то что это за работа, бумагомарательство, там правды нет.

— Вячеслав Игоревич за аскетизм и близость к природе. Люди должны сеять хлеб, учить детей, играть в хоккей, — поясняет Соболев для Миста. Тот показательно серьёзно вставляет одобрительное «Правильно», и тренер добродушно посмеивается.

Мист впервые в этой части жизни Соболева, на закрытой для посторонних территории. Впитывает как губка слова о нём, про него, его интонации, общение, его самого.


В раздевалке Мист старается смотреть на что угодно, кроме беззастенчиво обнажающегося Соболева. На косые линии линолеума, серый металл шкафчиков, круглый циферблат часов над входом. Соболева и в форме хочется выебать и отдаться тут же на льду, не снимая коньков, а безо всего — тем более.

Светлая задница Соболева притягивает к себе взгляд, Мист снова залипает на нём, не замечает, что ему говорят. Надо было первым идти, чтобы Соболев мучился.

В душевых кабинках толстые матовые стёкла дверей и пластиковые перегородки. Соболев открывает одну из них, и Мист заскакивает в соседнюю.

Он включает воду, регулирует на необжигающе-тёплую и отводит рожок душа в сторону: если намочить дреды, он тут полночи проторчит. Выдавливает из контейнера жидкое мыло, водит по телу ладонями, в какой-то момент больше лаская себя, чем смывая пот и грязь.

Возбуждение и адреналин от игры не проходят. Мист упирается в пластик перегородки рукой, проводит другой по члену, сдерживаясь, растягивая удовольствие. Соболев так близко, что он почти видит его.

Видит, как вода льётся сверху, стекает струями по его макушке, лицу, плечам. Как Соболев наклоняет голову низко-низко, и всё равно приходится закрывать глаза. Влажные волосы облепляют затылок, лоб, виски. Там, в паху, тоже всё намокает. Чёрные завитки обвисают, склеиваются.

Мист сжимает внутренние мышцы, напрягает пресс, будто пытается сдержать себя непонятно от чего. Представляет, как прихватывает губами паховые волосы, снимает с них воду, широко, шершаво ведёт языком по мошонке, втягивает в рот по одному яйца.

Придерживает рукой член Соболева, прижимает его ладонью к животу. А потом так же — щекой, носом, губами… Или нет, без рук, никаких рук. Под коленями твёрдая плитка, жёсткая и нагревшаяся от воды. Конденсат и брызги на стенах, на матовой двери, за которой ходят, говорят, смеются, моются.

Набрякшие дреды опускаются тяжёлыми прядями по спине, плечам, свисают на грудь. Мист не убирает их, он водит ладонями по ногам Соболева, с нажимом, собственнически и едва заметно, легко — пальцами. От тех самых косточек на лодыжках, по сильным икрам, по внутренней стороне коленей, бёдрам, мнёт, тискает ягодицы. Давит на себя, к себе, отодвигает, крутит Соболевские бёдра, трахает себя им.

Но не даётся. Щекочет языком гладкую, нежную головку, теребит уздечку, облизывает по кругу под венчиком. Даже не закрывая рта, не смыкая губ. Член, подгоняемый им самим и непонятно как держащимся Соболевым, давит, рвётся вперёд, глубже в него. Мист дразнится, пока властно сжавшиеся пальцы на волосах не становятся сильнее.

Член вламывается в его рот резко и до конца, до глотки и глубже. Соболев прижимается пахом, мокрыми волосками. Давит с обеих сторон: бёдрами и рукой на затылке. Мист приподнимает язык, пытается облизывать, втягивает щёки. Соболев рычит, дёргает на себя. Мисту неприятно и одуряюще хорошо от ощущения своей власти. Он ловит пульсацию заполнившего рот члена, сжимается вокруг него сильнее и едва успевает проглатывать тёплую, густую сперму.

Мист шипит сквозь зубы, бешено двигая рукой. Головка мелькает в кулаке. Ему не хватает совсем чуть-чуть. Чего-то ещё. Он жмурится, запрокидывает голову, подаётся вперёд всем телом. И вдруг совершенно четко, ярко представляет себе, как Соболев стоит точно так же. Расставив ноги, водит ладонью по крепко стоящему члену, а другой упирается в перегородку ровно в том месте, где и Мист.

Его прошибает волна, будто шипастый шарик кто-то катит от поясницы, вдоль позвоночника и растворяет в затылке. Низ живота обжигает поднимающимся удовольствием, и он выплескивается на бледный пластик.

***


— Ты раньше хорошо играл? — Мист растекается по переднему сиденью и неторопливо щёлкает застёжкой ремня безопасности.

— Играл — громко сказано. У нас была любительская команда, а Вячеслав Игоревич помогал. Так, катались, назначали какие-то матчи, даже турниры проводились. Я когда в Москву приехал, в первый же год устроился на каток подрабатывать. Билеты проверял, снег расчищал. Огромными такими лопатами, — Соболев отпускает руль и разводит руки. — Там мы все и перезнакомились.

Мист сосредоточенно слушает Соболева, слышит или хочет слышать больше, чем тот говорит. Соболев подпускает Миста к тому, что ему дорого. И его переполняет жажда показать, отдать в ответ часть своего мира. Неважно, сколько это будет стоить. Ему нужно разделить своё увлечение с Соболевым, показать, что он в этом находит. Поделиться.

— Я на работу хотел заехать, чтобы с утра по пробкам не пробираться. Ты со мной или у метро высадить?

— Конечно, с тобой! — Возможность увидеть место, где работает Соболев, будоражит. Где он сам работает.

Мист не отрываясь смотрит на приближающуюся футуристическую громаду Москва-Сити. Ночью она светится картинкой из фильма про мир будущего, опоясанная бусами огней-окон. Возвышается нереальным островом.

Тихо наигрывает радио, о чем-то говорит ведущий, и Мисту нестерпимо хочется спросить, неужели правда — они едут именно туда? И он молчит, боясь разрушить, спугнуть мечту своим вопросом.

Соболев сворачивает с набережной, останавливается у шлагбаума, показывает пропуск, ждёт. Заезжает на стоянку. Так обыденно и просто. Мист ощущает себя рядом с ним чужеродным элементом.

Вблизи небоскрёбы кажутся блестящими тёмными столбами, упирающимися в небо. Мист крутит головой, идёт следом, в высокие стеклянные двери, по сверкающему белому холлу.

— Это со мной. Выпишите пропуск по моему паспорту. Надо тебе тоже заказать.

Турникеты пропускают их дальше, к лифтам. Мист заходит следом, следит за Соболевым в зеркальном отражении. Тот поворачивается, и Мист быстро, вскользь целует его от необходимости выплеснуть хотя бы часть распирающих его эмоций. Соболев понимающе усмехается и показывает рукой на дверь. Тридцать восьмой этаж - горит оранжевыми цифрами над выходом.


— Здесь будет твоё рабочее место, — Соболев нажимает на горящий жёлтой полосой выключатель, лампы моргают и заполняют кабинет светом. — Метро в пяти минутах ходьбы, почта любая, которая ближе, с остальным потом разберёмся.

Четыре стола, компьютеры, узкие шкафы. Мист бегло оглядывает их и уже ничего не замечает: всю стену, от пола до потолка заполняет стекло.

Он заворожённо идёт к нему и смотрит на город как загипнотизированный. Там, внизу, простирается Москва-река, Кутузовский проспект, крыши двух корпусов сразу под окном, громада Башни 2000 и куча всего ещё, высокого и низкого, светящегося, спящего, переплетения дорог, прямоугольники движущихся машин.

Сзади щёлкает замок, Мист нехотя отрывается от окна. Соболев закрывает портфель с документами, перекидывает лямку через плечо.

— Так и думал, что тебя впечатлит.

— Знал бы, сразу предложил? — усмехается Мист. Между ними устанавливается негласное правило не молчать о произошедшем.

— Мы ещё не настолько похожи на заброшенную и разваливающуюся высотку. Идём?

— Погоди, — спохватывается Мист. — А где твой кабинет?

Соболев неслышно ступает по толстому ковролину, распахивает дверь из тёмного стекла, и Мист с любопытством заглядывает внутрь. Он примерно так и представлял себе: шкафы из дерева, просторный рабочий стол в тон, кресло, отдельный вытянутый стол для переговоров, два ряда стульев, небольшой диван, разлапистое растение в напольном горшке.

— Здесь кухня и, неслыханная роскошь, свои раковина и туалет, — Соболев проводит экскурсию, Мист привязанным бычком таскается следом.


В машине Мист не замечает, как успело подморозить. Непролазная юшка схватилась ледяной коркой, застыла, замерла в ожидании тепла. Он неохотно вылезает из нагретого салона и с удивлением ловит снежинку.

Соболев тоже выходит, хлопает «дворниками», наклоняется к середине основания стекла. Мист шагает к нему, тянет за рукав и, до того как Соболев успевает что-нибудь спросить дёрнувшимися губами, целует его.

Под оранжевым фонарём и припозднившимся мягким снегопадом.


Серия 20


Соболев придерживает ладонью ногу Миста у своего плеча, словно приобнимает. Тянет другой рукой на себя бедро, резко, с напором, и подаётся вперёд. Трахает ровно, размашисто. Руки съезжают вниз, походя, вскользь оглаживают член Миста, и Соболев сжимает его ягодицы, приподнимает, держит на весу и тогда уже срывается в мелкие, частые толчки.

Мист смотрит на Соболева, разглядывает его. Он и любит эту позу, и нет — распластанный по кровати, по простыне в суровую полоску из оттенков серого. Он почти не может двигаться, только руки свободны — до груди бы дотянуться. Или лениво помогать себе, сдерживаясь на высоких оборотах, чтобы продлить удовольствие.

Но и нравится то же самое: вынужденное бездействие, подчинение и ощущение себя причиной помутневшего взгляда, выступившего пота на лбу, над верхней губой, блестящего на груди, тихих, коротких стонов Соболева на выдохах.

Мист смотрит, как сокращаются мышцы пресса у Соболева, как напрягаются руки в предплечьях, выступают сухожилия на кистях, вдавливают его кожу широко расставленные пальцы. Как меняется лицо Соболева. Тёмное, сосредоточенное, но совершенно иначе. Будто он тоже там, внутри себя, ловит и слушает свои ощущения, плывёт по своей накрывающей волне.

Соболев ловит его взгляд, отпускает бедро и широко ведёт ладонью от паха до плеча через живот, грудь. Яйца мягко и прохладно касаются промежности при каждом толчке внутрь, до основания, до самого корня. Соболев стискивает плечо и наклоняется ниже, грубо, болезненно всасывает нижнюю губу, тут же отпускает. Мист обхватывает его руками, прижимается, приподнимается вместе с ним.

Соболев нависает сверху, лицом к лицу, и колено Миста почти касается его плеча. Мист изворачивается, убирая тянущее, неприятное ощущение, Соболев не даёт, удерживает. Он упирается руками.

— Погоди, давай не так, — Мист сдвигается вверх, Соболев выпрямляется. И Мист толкает его к спинке кровати. — Садись, сюда садись.

Мист перекидывает через него ногу, трётся о пах Соболева, дразнит. Заводит руку за спину, сжимает мошонку, гладит ниже, докуда достают пальцы, задевает одними кончиками внутреннюю сторону бедра. Приподнимается на коленях, выгибает спину и уже обеими руками раздвигает ягодицы, словно ловит — открытый, готовый — член Соболева.

Тот с силой давит, опускает ниже и сам подбрасывает бёдра вверх. Мист подстраивается под него, двигается волной. Соболев не даёт ему раскачиваться, его руки заставляют привставать и насаживаться — жёстко, ровно вертикально. Только когда Соболев застывает, глубоко дыша, пережидая, пока отойдёт, Мист обводит указательным и средним пальцами его губы, давит, втискивая в рот. Сжимает в пятерне волосы Соболева и быстро трахает, добиваясь низкого, наполненного хриплыми вибрациями стона.

Соболев, зажмурив глаза, откидывает голову назад, водит по спине Миста ногтями, вычерчивая путанные линии, и срывается. Вколачивается в него бешено, грубо, кончает, прижимаясь мокрыми от слюны губами к выпирающей ключице Миста.

Мист надрачивает себе в том же темпе, руку неудобно зажимает животами, натирает кожей костяшки, и застывает, выгибаясь спиной от поясницы до затылка.

— Круто было, — выдыхает Мист, невольно улыбаясь. Грудь, шея, его и чужие, всё в брызгах. Обмякший член Соболева ещё в нём. Он сдвигается, выпуская его, кривится от неприятных ощущений в сжимающихся мышцах и, не собираясь слазить с коленей, водит пальцами по телу Соболева, размазывая свою сперму.

***


Мист с трудом досиживает последнюю пару, уставившись на часы в телефоне, со звонком хватает рюкзак, бегом срывается с места. Даже если сразу сесть на автобус и вприпрыжку проскочить два перехода в метро и эскалаторы, всё равно опоздает. Кораблёва спутала все карты своей внутрисеместровой проверкой. «Ваши баллы будут складываться в два этапа». Но сейчас только его планы складывались и накрывались медным тазом.

В метро он успокаивается, из-под полузакрытых век смотрит в окно напротив, откинувшись головой на спинку сиденья. Предупреждающее сообщение отправлено, больше от него ничего не зависит. Перед глазами мелькает расцвеченная огнями станция, исчезает хвост платформы, тянется неровными волнами серый провод на сером фоне, и всё пропадает в темноте, чтобы снова вынырнуть вместе с притормаживающим вагоном. Он ведь и раньше хотел посмотреть на метро изнутри, не как турист на обзорной экскурсии с автобусом, галопом и в бинокль, а как хирург, вскрывающий грудную клетку. Вот лёгкие, вот печень, вот селезёнка. А это контактный провод, лучше его не трогайте.

Мист выходит на Проспекте Мира, оглядывается и спешит к мужику в оранжевой жилетке. Тот с кем-то прощается, пожимает руку и без промедления протягивает её Мисту.

— Здаров. Ты на субботу просился? — У мужика чёрные вьющиеся волосы с проседью, такие же топорщатся из выреза рубашки, и дородный нос с горбинкой.

Мист кивает, что он.

— Тогда давай деньги, — он снова протягивает руку, и Мист лезет в рюкзак за конвертом. Мужик приоткрывает, быстро просматривает, убирает за пазуху. — Подъезжайте к двум к Деловому центру… Знаешь, где это?

— Ага.

— Ну и молодец… Значит, подъезжаете к двум туда, я вас подхвачу и отведу вниз. Что-то ещё… А, да, если спросят, вряд ли, но вдруг, вы оба из Трансспортньюс. Это типа спорт и новости. — Мист хмыкает: почти угадал.

— Что?

— Нет, ничего. Название забавное.

— А-а. Да интернет-шарага одна. Я через них получу разрешение и счет проведу, всё официально будет. Жилетки выдадим, каски наденем, экскурсию обеспечим. Можно фотографировать и вообще вести себя, как нормальные журналисты. Всё понял? Ну, бывай, до субботы.

Мист только поддакивает, поражаясь, как всё устроено.

***


Мист влетает в рабочий процесс с разбегу.

— Вот наш новый помощник, зовут Никита, прошу любить и жаловать. Можно не жалеть. Только расписание пар уточню, чтобы знать, когда его нагружать можно.

На него смотрят три пары глаз. Насмешливо-выжидающих — Циркуля, словно тот уже занял место в партере, хрустит чипсами и готов к первому акту провального выступления Миста. Цепких и хищных — Лены, темноволосой женщины в костюме с рисунком из крупных чёрных цветов на светлом фоне. И устало-любопытствущего, быстро брошенного взгляда Стаса, третьего участника их знакомства.

— Так он ещё и студент, — Лена выгибает бровь и скептично оглядывает Миста.

Студент, а ещё дреды, пирсинг в губе, свисающая с затылка шапка крупной вязки, руки в кожаных, нитяных и металлических браслетах, толстовка и кроссовки с широкими шнурками кислотного цвета.

Что же, никто и не обещал, что будет легко. Даже наоборот, Соболев гарантировал обратное.

— Пока да, — отрезает Соболев и, к счастью, на этом вопросы к Мисту заканчиваются. Начинаются поручения. Подай, принеси, отксерокопируй, отсканируй, убери во-он в ту папку. Ты по алфавиту положил? По фамилии истца или ответчика? Нет, надо не так. А ты умеешь варить кофе? Странно, наша прошлая девочка умела…

— Это в Арбитражный суд Москвы, это в Мосгорсуд… Ты своим ходом? Тогда посмотри, какие маршрутки или автобусы от метро идут, — Лена наваливает папки, как игрушечный домик строит. Такой же высоты. — Так… Это в Лефортовский обжалование, ещё одно обжалование… Достали херню выносить. Откуда они вообще практику берут? Сами у себя создают? И это иски в Тимирязевский, тоже две штуки.

Мист смотрит на кипу документов и судорожно соображает, как ему запомнить и не перепутать. Трёт бровь и оценивает свои шансы не проебать работу в первую же неделю.

— Ну, что ещё? — нетерпеливо переспрашивает Лена.

Соболев проходит мимо них, прижимая трубку к уху плечом, оглядывает композицию: застывшего в бешеной работе мысли Миста, раздражённую Лену и стопку бумаг между ними.

— Стикеры наклей, — бросает мимоходом и снова набирает номер. — Повесились на проводе, что ли?

Лена оборачивается к нему, едва не подскакивая.

— А сам он не в состоянии на «шапку» посмотреть? Читать вроде умеет, раз в универ поступил.

— Лен, не козли. Наклей стикеры и не мучай парня.

Лена садится за свой стол, дербанит стопку и демонстративно шлёпает на каждую связку бумаг тёмно-розовый стикер с косыми, едва читаемыми надписями.

Мист благодарит, сгребает всё в кучу и сваливает от греха подальше.

Из курилки выглядывает Циркуль и машет рукой. Покурить — да, хорошая идея.

— Ты не обращай на неё внимания, — Циркуль затягивается и выпускает дым в потолок. Узкие брюки облегают ноги, выделяясь только по цвету и наутюженным стрелкам. — В коллективе четыре мужика, три из них пидоры, а последний женат. Вот она и кидается злой собакой. Только таблички на рабочем столе не хватает.

Мист усмехается, достаёт сигарету и чиркает зажигалкой, с готовностью вплывая в оппозиционную общественность. Циркулю, не спящему с Соболевым, можно доверять и позволить зваться Пашей.

— Так Соб… Алексей Юрьевич и нашим, и вашим. Или не подходит? — прощупывает он почву.

— Может, и подходит, — Паша пожимает плечами и залихватски подмигивает. — Или подходил, только мы не в курсе. Последние полгода Алексей Юрьевич тебя ебёт, почти потерян для общества. Даже на работу пристроил к себе, чего за ним раньше не водилось.

Мист чувствует себя так, будто его ударили. Как был Циркуль сволочью, так и остаётся.

— Спасибо за совет. Я пойду, пожалуй, а то мне ещё по всему городу мотаться.

— Иди, иди, — Циркуль улыбается сквозь клубы дыма, и Мист едва сдерживается, чтобы не сбить эту ухмылку нахрен. — Не забудь мелочь на метро попросить.

***


Мист всю неделю уходит из общаги, когда ещё темно, а возвращается, когда уже совсем темно. Небоскрёбы ещё удивляют, но уже отстранёно — когда он видит их издалека или на фотографиях в интернете.

Ухает рюкзаком на пол рядом с кроватью, нюхает подмышки и кривится. Хочется жрать, спать, ссать, мыться и трахаться — выбрать в любой последовательности.

— Есть что пожевать? — спрашивает Мист у ботаника, стягивая худи и футболку. Кулоны и цепочки путаются и неохотно опадают обратно на грудь.

Ботаник поднимает голову от учебников, рассматривает Миста так, словно решая, он ли это, а если он, то что ему от него, ботаника, надо, и пожимает плечами.

— Я не видел. Вроде ещё позавчера всё доели, — и утыкается обратно в книгу. На тумбочке россыпь крошек, начиная от жирного пятна на клетчатом тетрадном листе и до самого подоконника.

Значит, нет. Мист, не теряя надежды, открывает маленький, усердно гудящий холодильник, висит на дверце, разглядывает унылый пейзаж пятен из заляпавшего всё вокруг кетчупа и сдохшей ветки петрушки, клацает отделением для овощей. К нему скатывается лимон с заплесневелым боком и такая же свёклина.

По дороге из душа он сворачивает к девчонкам, те отмахиваются:

— Какие запасы в начале апреля? После майских приходи.

— До майских я вряд ли дотяну, — честно признаётся Мист. Его жалеют и делятся половиной сосиски, ролтоном, солёными огурцами и почему-то листом салата. Он съедает их на месте, отрабатывает ужин пододвинутым шкафом и вынесенным мусором, смеётся и соглашается на какой-то сейшн, дату которого даже не запоминает.

***


Соболев ссаживает Миста с колен, тот растягивается на спине, утягивая его за собой.

— Давай поваляемся немного, а потом побежим мыться, бриться и спасать мир.

Соболев, на удивление, не протестует и распластывается на животе.

— Тогда помни мне спину, где-то защемило, ноет.

Мист ворчит про старость не в радость, получает в бок локтем, добавляет про неблагодарных некоторых и устраивается у него на заднице. Сдвигается назад и с чувством мнёт ягодицы.

— У меня в спине тянет, — напоминает Соболев.

— И у меня опять что-то начинает тянуться, — потирается об него Мист. — Ладно, где защемило? Здесь, здесь?

Он щупает и давит вдоль позвоночника и дальше, на плечи, пока не находит места, где Соболев болезненно охает.

— Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, ехал поезд запоздалый… — Мист разминает обеими руками, словно чертит на коже покрасневшие дороги.

— Из последнего окошка вдруг просыпалось горошка… — Вместо горошка он тискает Соболева, как сдобное тесто.

— Пришли куры, поклевали, пришли гуси, пощипали… — Вот здесь всё по-честному. Мист злорадно оттягивает и щиплет спину, горячую и пятнистую, как после крапивы.

— Пришёл дворник, всё подмёл… — Пусть Соболев благодарит за неожиданную ласку поглаживанием. — Поставил стол, стул, печатную машинку… — Мист с силой давит вниз и вперёд, в стороны, растягивая кожу.

— И напечатал: якупилженеидочкеразноцветныечулочки точкиточкиточкиточки, — Мист со всей дури колотит пальцами, как распоясавшийся рок-н-рольщик по клавишам, и не сразу замечает, что спина под ним вздрагивает, аж трясётся. Соболев, содрогаясь, ржёт в подушку, хрюкая на особо высоких нотах:

— Где… Где ты взял эту чушь?

— Классика, знать надо, — укоризненно замечает Мист, бережно укрывая его одеялом. Зря, что ли, старался?

***


Шкандыбать от Дмитровской до Девятого арбитражного суда столько, что Мист успевает посадить телефон до мигающей красным батареи, помечтать об ужине, прочитать все надписи по дороге и, в конце концов, оставшиеся метры надеяться лишь на то, что он успеет до закрытия. Даль адская. Если бы не распечатанная карта с буквой «Г» маршрута, неровно прочерченная зелёным маркером, хрен бы он что нашёл.

Его записывают, копаются в карманах и вещах, забирают куртку с запиханной в рукав шапкой и пропускают дальше. Девочка в обтягивающем шерстяном платье кричит «занято» протиснувшейся в проём голове Миста и шваркает на рычаг аппарата трубкой. Мист исчезает и появляется снова через минуту.

— Теперь можно?

В бонусах юриста Соболевской фирмы обязательно должны присутствовать сапоги-скороходы, скатерть-самобранка и что-нибудь от стресса. Кажется, в сказках такого ещё не придумали.

Мист объясняет, ждёт, преданно смотрит на мелькающее мимо шерстяное платье и сбившуюся набок косу. Взамен получает белые в чёрных буковках, пахнущие краской и ещё тёплые от принтера листы с толстой белой ниткой прошивки и синей кляксой печати на приклеенной позади бумажке. Бережно убирает в рюкзак, рассыпается в благодарностях — языку-то что, не отвалится, а глядишь, ещё приживётся у Соболева, придётся и с шерстяным платьем дружить. И уныло плетётся обратно к метро, на ходу набирая сообщение:

«Посмотри ежедневник на завтра».

Ответа не приходит ни сразу, ни через полчаса. Уже в метро, на станции телефон ловит сеть и рассыпается звоном монет на входящем сообщении.

«Кто тебе позволил портить мои вещи? Будешь переписывать полностью».

Зануда. Настроение падает ниже некуда. Хочется ответить что-нибудь острое, колючее, чтобы Соболев подавился, оцарапался словами. Но ссориться сейчас нельзя. С кем ему ещё идти? С Крыськой? Ботаником? Вспомнить кого-нибудь из старых знакомых? Это подарок, который нужно развернуть вместе, и точно не с Крыськой или кем-то ещё.

Мист, скрепя сердце, покаянно соглашается заранее с любым наказанием, которое придумает для него Соболев, ставит грустный смайлик и упрямо интересуется снова:

«Так что насчет завтра?»

«Я подумаю».

Сука.

***


На станции Деловой центр их встречает тот же мужик в оранжевой жилетке. Здоровается, пожимает руки, выдаёт униформу — жилеты и каски, чтобы сошли за местных. Со смешком жалуется на погоду и на то, что жить, похоже, можно только наверху, иначе затопит.

Мист поддакивает, Соболев так всё разглядывает, словно он здесь в первый раз. Мист смотрит на него внимательнее и с подозрением: не может же быть, что в первый?

Он даже не стал спорить, когда Мист попросил отвезти его к работе в выходной день. Лишь уточнил, с чем связан внезапный трудовой порыв, и явно не поверил в невнятные объяснения Миста. Особенно учитывая заимствованную зеркалку у него на плече.

Вестибюль — металл, блеск, гранит, прозрачный пластик и хай-тек — огромный. Мужик ведёт их на эскалаторы, на второй ярус, где переход на третий пересадочный контур ещё закрыт светлыми панелями.

— Нам сюда, — мужик уверенно открывает одну из них и пропускает их внутрь.

— Сколько здесь работаю, даже не знал, что под ногами, — замечает Соболев.

— Все так живём, — философски отзывается мужик-экскурсовод. — Пока носом не ткнут, даже не посмотрим в другую сторону от привычной дороги.

Мист фотографирует платформу, стены, колонны, эскалатор, и ему кажется, что он попал в другой мир, параллельную вселенную. Для Миста всё это место, Москва-сити, становится кроличьей норой.

Станция один в один повторяет Деловой центр, откуда они только что ушли. Тот же размах, тот же блеск хай-тека, металл, разбавленный чернотой гранита. Только вместо пассажиров внизу рабочие, видны квадраты необлицованного пола, стен, незакрытых потолков.

— Впечатляет? — понимающе улыбается их экскурсовод. Мист кивает. Ещё бы. — Станцию сначала в прошлом году обещали сдать, но, как всегда, сроки перенесли, потом ещё раз перенесли, и теперь надеемся на лето. Уже почти всё готово.

Они идут по широкому балкону второго яруса. Вместо ограждения — скат из досок, провода над головой и упаковки стройматериалов вдоль стен.

— По эскалатору спускаемся сами. Любуемся, спрашиваем, что интересует.

Мужик здоровается с рабочими, громко смеётся, хлопает по плечу, кому-то машет. Соболев подходит к краю платформы, смотрит вниз.

— Плиты на специальных вибропружинах, чтобы не разрушались небоскрёбы, — со спины внезапно возникает мужик-экскурсовод. — Рельсы пока не проложены, но контактный провод уже идёт. Видите во-он тот короб? — он показывает на выступ — узкую коробку по левой стороне от будущих рельсов. — В нём как раз спрятан контактный провод, за счет которого движется состав.

— Значит, рельсы не под напряжением? — оборачивается к нему Соболев. — Все эти рассказы про упавших на пути и получивших разряд током — неправда?

— Нет, конечно, — фыркает мужик. — Но если ты умудришься пробить короб и наступить на сам провод, то удар в восемьсот вольт получить реально. А так, упал — поднимайся и либо проси помощи у стоящих наверху, либо иди в начало платформы, там есть лестница.

— Можно лечь между рельсами, — добавляет Мист. — Я слышал, что так делали.

— В метро действительно предусмотрен желоб безопасности, но проверять не советую. Фотографироваться будете или дальше пойдём?

— Будем, — с энтузиазмом откликается Мист. Соболев в оранжевой каске на фоне затянутой в защитную плёнку колонны, закрытых серой бумагой лестниц эскалатора, проёма путей с растянувшимися синими буквами «Деловой центр». И понимает, что это первые снимки Соболева за несколько месяцев.

Тоннель округлой трубой, срезанной в основании, уходит вглубь. Электронное табло над их головами ещё молчит, и в проёме виднеются знакомые яркие жилеты.

— Пока идут работы, весь путь освещён. Неярко, но достаточно.

Их нестройный шаг гулко отражается от стен, и эхо тонет в скрежете сварки.

— Сколько до следующей станции?

— До Шелепихи? Тысяча триста, за двадцать минут дошагаем. Она в меньшей готовности, чем Деловой центр, но вам, наверное, и поинтереснее будет. Кстати, не заметили, что тоннель сначала уходит вниз?

Миста слепит яркими брызгами сварки, и он, морщась, закрывается рукавом.

— Так легче разгоняться, а потом, на подъезде к следующей станции, наоборот, идёт подъем. Экономия электроэнергии. Но Шелепиха сама на несколько метров выше Делового центра, поэтому настоящего эффекта не достигнуть.

Соболев оглядывается назад, Мист за ним, и ничего не видит, никаких спусков и подъемов.

— Представляешь, здесь ночью одному оказаться, — тихо спрашивает Мист.

— Не уснёшь точно, — соглашается Соболев и топает по выступающей балке. — Вибропружины, это они и есть?

Провожатый тянет долгое «не-ет».

— Это уже внешний слой, плита из железобетона. Под ним здоровая конструкция в половину человеческого роста. Тянутся металлические трубки, на них вяжут квадраты, тоже из арматуры. В общем-то, похоже на пружину. Они и смягчают ход поезда, уравновешивают его вибрацию, чтобы не было резонанса с ядром Москва-сити. Представляете, если какая-нибудь Башня Федерации с макушкой в пятьсот метров раскачается от поезда метро?

— Всё продумано, — кивает Мист.

— А то! — соглашается мужик. — Почти пришли. Здесь тоннель давно прорыт, хотя, например, от Шелепихи до Хорошевской только в том году копали.

— В смысле копали? — в голосе Соболева слышится недоумение. — Надеюсь, не кирками и лопатами?

— Скажешь тоже, лопатами! В тридцатые годы, да, так и начинали. Правда-правда, буквально прорубали и прогрызали проход в земле. И глубина-то какая, попробуй здесь поработай вручную.

Впереди снова что-то сверлят, варят, он здоровается и продолжает, развернувшись вполоборота:

— Сейчас есть специальные машины, такие огромные, что их собирают уже на месте, в самом котловане. Они и прокладывают тоннель. Но следом всё равно идут рабочие, устанавливают железобетонные обода, чтобы земля не осыпалась. Тоже долгая история.

Его голос тонет в шуме, Соболев показывает на уши, что ничего не слышит, и мужик машет рукой, мол, потом расскажу.

***


Мист борется с любопытством, хотя внутри зудит от желания спросить: ну как, понравилось? Тебе — понравилось? Но он сдерживается и только в машине протягивает руку:

— Давай свой ежедневник.

— Зачем? — Соболев замирает с ремнём безопасности и, вспомнив, безуспешно прячет улыбку. — Можешь не переписывать. Замазки будет достаточно. И спасибо за сюрприз, — неожиданно добавляет он.

***


Мист, устроившись за барной стойкой на кухне Соболева, с энтузиазмом водит белой кисточкой по странице, теребит языком кольцо в губе от усердия. Дует, машет одетым в кожу ежедневником, закрывает, отдаёт Соболеву.

— Всё сделал, как ты и сказал, надписи больше нет, — и отворачивается, пока не спалился.

На всю страницу яркой белой замазкой нарисован художественно органичный, анатомически выверенный и любовно выведенный до каждой детали хуй.


Серия 21


— Ты остаёшься? — Мист отрывается от экрана и поднимает голову.

Соболев запирает свой кабинет, открывает шкаф с одеждой, достаёт вешалку с курткой Миста, распахнутой изнанкой наружу, пальто, манерно, чопорно обтекающее округлые «плечики», вешает расхристанную куртку обратно. Надевает пальто, протискивает пуговицы в потайные петли.

Мист залипает на его манипуляциях.

— Я бы поработал. Если можно, конечно.

— Чего же нельзя-то? — Соболев хлопает себя по карманам, берёт со стола брошенные перчатки, но не надевает, а так и оставляет зажатыми в одной руке.

Зачем Соболеву перчатки, если он на машине?

— Но любая работа выполняется в течение рабочего времени. И если ты не успеваешь, то либо я плохой руководитель и даю заданий сверх меры, либо ты не умеешь грамотно организовать свой день. Что у тебя, кстати, с вопросами на нашем сайте?

Вот и Мисту это интересно. А ещё больше, когда он должен был хотя бы прочитать их? Пока пилил час с лишним до Мосгорсуда? Стоял в очереди на Почте России, среди квитанций за коммунальные услуги?

Мист физически не успевает, даже прогуливая всё, что только можно, и немного — что нельзя. На Соболева он забивать не решается. Но количество дел только копится, словно обрадованных появлением Миста. Почта, полученная по уведомлениям, почта, полученная на ресепшене и кем-то лично. Письма разобранные и зарегистрированные. Письма разобранные и ждущие своей очереди на синий штамп с номером, датой и закорючкой его подписи.

«Мог бы запомнить, какие из организаций я веду». Лена цокает мимо каблуками, на её костюме рябит полоска. Даже пытаться не буду, думает Мист, мысленно передразнивает и показывает ей язык.

Письма на отправку. Конверты, реестры, с трудом осваиваемая программа Почты России, чтобы забыть о квитанциях с коммунальными платежами, уведомления… Как ценное с описью вложения? А сразу, блядь, нельзя было сказать? Нет, я не ругался матом, вам послышалось.

И маршрут бешеной собаки с крюком в семь раз по семь вёрст.

— Тебе нужно объединять обязанности, — Соболев опирается рукой на спинку кресла, на котором сидит Мист, и смотрит на него сверху вниз. — Один день посвятить корреспонденции, другой — курьерской работе, третий — сайту. Новую почту, текучку заносишь в журнал ежедневно.

— У каждого всё срочнее срочного, — не специально ябедничает Мист.

— Лена любит включать начальницу, Стас не думаю, что тебя беспокоит, а Паша… это Паша, — усмехается Соболев. — Если у них что-то сверхсрочное, значит, сами дотянули до последнего. Сколько у нас срок обжалования?

— М… месяц?

— Месяц, — соглашается Соболев. — Разумный срок ответа — десять дней. Ну, этого достаточно, чтобы отправлять письма или отвозить нарочным два раза в неделю?

Мист покаянно кивает. Осталось остальным объяснить.

— Хочешь, я с ними поговорю? — неожиданно предлагает Соболев, и Мист, не задумываясь, открещивается. Ему только не хватало, чтобы Соболев выстроил всех в ряд и погрозил пальцем, чтобы не трогали его детку.

Соболев напоминает про ключи и сигнализацию, коротко сжимает его плечо и, наклонившись, быстро целует. Чмокает.

— Тогда удачно поработать, — прощается он. — Завтра после обеда меня не будет, так что не задерживайся.

Мист смотрит на него с насмешливым удивлением. Чудеса, да и только.

Он до сих пор не знает, как Соболев проводит вечера, что они не вместе. Как тот проводит выходные, в которых нет Миста. Они не рассказывают этого друг другу. Не отчитываются. Система сообщений так и не отменена, но регулярно заменяется тем, что Соболев везёт его к себе после работы.

Его подбрасывает с кресла, и Мист в одно мгновение оказывается между Соболевым и дверью.

— Может, ты тоже задержишься сейчас? — Он проводит ладонями по гладкой шерстяной ткани пальто, заходит на бёдра, подталкивает к себе и одну руку протискивает Соболеву между ног, трёт ребром промежность.

Соболев недоуменно выгибает брови.

— Разве я не озвучивал правило насчет секса в офисе?

— Насчет этого нет, — отговаривается Мист, сжимая мошонку и стремительно твердеющий член. — Это и не секс вовсе. Не такой секс.

— А какой? — весело уточняет Соболев. Он отлично держится для того, кто явно готов нарушить своё правило. Мист пропихивает обе ладони под ремень брюк и ниже, сжимает тёплые, почти горячие ягодицы и резко выдергивает руки.

— А вот такой.

Споро, умело раскрывает ремень, заставляя разлетаться его концы в стороны, раздражённо дёргает за задранное вверх, мешающее складками пальто:

— Сними ты его наконец! — и сползает на пол.

Мечта двухнедельной давности сбывается: Соболев, покрасневший, рвано дышащий, возвышается над ним.

Мист сглатывает. Медленно, не спеша, блуждает взглядом между лицом и пахом. Расстёгивает ширинку, стягивает вместе брюки и трусы. Соболев толкается вперёд. Рано, рано… Мист придерживает его одной рукой, а другой вытаскивает полувставший член, несколько раз проводит по нему пальцами, одними подушечками. Ощущает бархатистую, послушно растягивающуюся кожу, напряжённый, крепкий венчик под головкой. Облизывает большой палец и трёт уздечку. И смотрит, смотрит, смотрит — не отрываясь. Соболев подаётся вперёд всем телом, будто именно внимание Миста возбуждает его больше, чем всё то, что он делает.

— Давай, соси уже.

Мист бросает взгляд вверх, на лицо Соболева. Волосы свисают на лоб, пальто съехало на плечи, пиджак расстёгнут, рубашка задрана вверх.

Дверь закрыта, нет?

Мист высовывает язык, облизывает, оглаживает, щекочет кольцом-пирсингом и втягивает в себя член, в вакуум, создаваемый губами, щеками, горлом. Медленно насаживается и снимается, в несколько раз опережая себя рукой у основания члена.

— Без рук, убери руки! — командует Соболев на выдохе. Сжимает голову Миста в ладонях, впивается пальцами в дреды, в кожу.

Убирает руки. Пропускает член целиком, упирается носом в паховые волосы. Не пошевелиться. Только сглотнуть или выводить носом фигурные кренделя. Но Соболев, похоже, улетает и так. Держит руками виски или держится за них, и трахает, двигаясь сам. Мист позволяет — Соболев, не контролирующий себя, стоит его слюней и соплей.

Спешно оттягивает штаны, дрочит себе вместе с ощущением пульсирующего во рту члена Соболева. Мист чувствует, как меняется вкус от приближающегося оргазма, и хочет успеть кончить вместе.

Он стонет, разжимая губы, падая в своё удовольствие, и Соболев, матерясь, помогает себе сам, забрызгивая Мисту волосы, ресницы, щёки, рот.

Мист оседает и, довольно улыбаясь, смотрит на него, подняв голову.

— Чума просто, — Соболев проводит большим пальцем по брови, смазывая свою же сперму, коротко смеётся. — Что ты творишь?

Мист вытирает лицо ладонями и показывает Соболеву язык. Плевать, какой у него сейчас вид. Но куда бы Соболев ни собирался, пойдёт он теперь с пустыми яйцами.

Мист умывается, снова прощается с Соболевым — не коротким поцелуем в щёку, а расслабленным, лениво ласкающимся, прижимаясь грудью к груди через скафандры одежды.

Отпирает оказавшуюся закрытой дверь и заново проворачивает ключ, оставаясь один. Разложенные бумаги и затесавшаяся тетрадь по таможенному праву — в надежде что-нибудь выучить — смотрят на него осуждающе. Мист не разделяет их настроя и готов к подвигам.

Включает чайник, музыку, листает треки и спохватывается, не понимая, откуда звучат одновременно две песни.

— Никит, — мать всхлипывает и вдруг плачет прямо в трубку, горько и тихо. Всё? Неужели всё, или что, что случилось-то?

— Мам? — Мист подходит к окну. К огромному стеклу, за которым под его ногами лежит город, позолоченный россыпью огней.

— Отцу хуже стало, в больнице лежит, сказали, микроинсульт. Ты… ты не сможешь приехать? — она всхлипывает, шуршит целлофаном, говорит в сторону: — Если нет, то ничего, выкручусь. Просто я здесь всё время, ни постирать, ни в магазин сходить, ни приготовить.

Мать справляется с собой, и её голос звучит глухо, но не так растерянно, как вначале. Мист закрывает глаза, зажмуривается. Под веками ночь и белые пятна. Если он даже доедет стопом или наскребёт на билет, а потом? Два часа в метро по цене двух месяцев проживания.

Самое время жалеть.

Только не жалеется. Мист вытряхивает все запасы, звенит мелочью похлеще любой кубышки и уезжает пятничным вечером. Соболев не спрашивает, не предлагает, не зовёт, его и самого нет в офисе, а Мисту не до него. Ему не хочется ничего объяснять, а ещё меньше — слушать пустые слова сочувствия.

***


В больнице стойко пахнет йодом и ультрафиолетом. Он ожидает найти отца в реанимации или палате интенсивной терапии, но тот лежит в обычной. На койке у окна.

В палате темно, но света из коридора и уличного фонаря достаточно даже для того, чтобы разглядеть всё в деталях. Сначала Мист видит тело до груди. Прямоугольник коричневого клетчатого одеяла в вырезе посеревшего от стирок пододеяльника. Отец кажется почти невесомым. Холмик выпрямленных ног, сложенных поверх одеяла рук. Высушенный болезнью, уставший от самого себя.

Мать сидит рядом. Она выглядит не лучше: в руках зажата книга обложкой вверх, перевёрнутая на коленях, опущенная на грудь голова.

Когда-то, когда отец попал в больницу первый раз, она приносила постельное бельё из дома, в мелкий розовый цветочек. Теперь ни у кого сил не осталось.

— Мам, — Мист зовёт и не сразу понимает, что она спит. — Мам!

Он мелко трясёт её за плечо, мать испуганно, резко открывает глаза, моргает, вяло улыбается и обнимает его, склонившегося, за плечи. От матери тоже пахнет лекарствами, больницей и чем-то, что похоже на запах дома, но появляется с возрастом. Так пахло от бабушки — привычно, странно.

Мист замечает россыпь пигментных пятен на руках. Когда она успела так измениться, почему он раньше не обращал внимания?

— Сядь, посиди, — громко шепчет мать, хлопая по стулу ладонью. — Или сначала домой съездишь?

В палате четыре койки. Одна, напротив у стены, пустая, белеющая светлым, расчерченным широкими полосами пятном матраса. На другой бородатый мужик наблюдает за ними, сверкая в полутьме глазами, а на третьей, последней, виден только ком из одеяла и деревянный прямоугольник спинки кровати.

Мать поднимается, и Мист удерживает.

— Не, я здесь останусь. Чего мотаться? — и кивает на отца. — Как он?

— Говорят, что кризис миновал. А он лежит и лежит. Не знаю, сынок, — мать молчит, разглаживая ровное, натянутое на ногах и груди одеяло. — Мне бы хоть до дома сбегать. Помыться, переодеться, собрать кой-чего. Поесть приготовить. Соседка помогает, но я же не могу на неё всё свалить.

Мист мнётся и нерешительно, виновато признаётся:

— Только, мам… я без денег совсем.

Мать снова слабо улыбается и похлопывает его по плечу.

— Ничего-ничего, главное, сам приехал.

— А ты где спишь? — спохватывается Мист.

— Ночь в коридоре пришлось, а потом в женской палате, спасибо, койку выделили. Не по правилам, но куда деваться. За ночь несколько раз вставать приходится. Он ходит под себя, если не успеть до туалета довести. Бывает, мычит во сне, и громко так, протяжно… Может, болит где… А здесь кровать пустует, я договорилась, тебе разрешат лечь.

Мать говорит об отце, о Светке, о людях, которых он не помнит или вспоминает с трудом, — выговаривается. Потом уходит, а Мист садится на остывший стул и смотрит на покрытое морщинами лицо, потемневшее, будто от загара. Или это кажется из-за плохого освещения? Смотрит на острые скулы, покрытые редкой острой, седой щетиной.

Отец дышит так слабо, что Мист даже пугается. Легко, на весу прижимается ухом к груди и слушает чужое сердце. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, на вдохе быстрее, тревожнее, на выдохе — замедляясь, успокаиваясь.

Мист успокаивается вместе с ним. Роется в рюкзаке, достаёт телефон, сигареты, рассовывает по карманам и выходит в коридор. По обеим сторонам белые двери и длинное широкое пространство, застеленное линолеумом. Мист идёт мимо пустого сестринского поста со включенной лампой, ищет туалет.

В предбаннике тоже щербатая плитка на полу, крашеные стены, белая жестяная раковина, накрытая клеёнкой низкая тумбочка и табличка «Не курить». Может, правда запрещено, и надо идти куда-нибудь на пожарную лестницу, но в коридоре и туалете никого, и Мист чиркает зажигалкой. Затягивается, со стуком открывает рассохшуюся раму окна, впуская сырой весенний воздух.

Тихо шуршит машина, останавливается, хлопают дверцы. Мист смотрит в темноту, на горящие окна соседнего корпуса, и в этом прохладном, ночном апреле он вдруг понимает насколько одинок. Вот телефон, звони. Но кому? Крыське, Соболеву? Что он ему скажет? Пожалуется? Всё не так и не то…

Мист настолько редко нуждается в том, чтобы уткнуться в чужое плечо, попросить «защити меня». Не силой, не кулаками, а собой. Теплом, пониманием. И нет никого, с кем он мог бы разделить своё одиночество.

Мист вдавливает окурок в карниз, бросает вниз и с хлопком захлопывает окно. Запирается на шпингалет в пахнущем хлоркой туалете, моет руки, плещет в лицо холодной водой. Поднимает голову, разглядывает себя в зеркале, изъеденном сеткой тёмно-серых пятен. Машет руками, стряхивая воду, проверяет молчащий телефон. И скрипит дверью на выходе.

***


Если бы не наушники, чёрта с два Мист бы услышал сообщение. Проводит по экрану, с недоумением открывая входящие вызовы — когда пропустить-то успел? — от Илюхи и Соболева. И сообщения от него же.

«Заедешь вечером?»

«Если будешь в районе проспекта Мира или кольца со стороны Сити, могу подхватить».

Мист оставляет экран гореть и откидывается головой на спинку, зажмурив глаза. Электричку потряхивает на скорости. Капюшон наезжает на переносицу и прячет его.

Не будет он в районе Мира, да и в районе кольца Соболев на одну остановку ошибся. Ему с Комсомольской пилить до зелёной ветки. В аккурат по противоположной стороне.

В солнечном сплетении снова тяжелеет и подсасывает, как бывает от волнения, от предчувствия чего-то плохого. Нашёл время объявиться — не раньше, не позже. Или сказываются две полубессонные ночи, угнетающая больничная атмосфера и осязаемый страх матери? Тяжело не физически — таскать никого не приходилось, отец медленно и не всегда, но ходил сам, — а морально. И всё же тело ноет словно после хорошей драки.

Куда он попрётся, турист с большой дороги? Одежда не стирана добрых дня четыре, сам не мылся столько же, вместо дред сосульки, на рюкзаке разве что с горки не скатывались и в футбол не играли, джинсы в тёмных точках брызг, кроссовки — захочешь, под грязью не найдёшь. Могуч, вонюч и волосат — настоящий мужик.

Соболев, рассчитывающий на встречу с ненавязчивым любовником, будет счастлив.

Домой бы, в общагу, завалиться в душ, а потом спать, спать и спать.

Если вентиль успели отремонтировать: последний раз из обеих труб хлестал кипяток. И постельное бельё не меняно. Блядь, ещё стирка. Руками, как ебучая трудолюбивая крошка Сорти.

Мист стонет внутри себя и скатывается виском к холодному окну. Вибрируют грохочущие колёса.

Он не отвечает Соболеву до последнего. Пусть радуется, что его облагодетельствовали. Звонит в домофон, шлёт воздушный поцелуй настороженному глазу камеры и поднимается, перешагивая через ступеньку, на третий.

— Привет! — Соболев уже стоит на пороге. Тёплый, домашний, в штанах и футболке, босиком, с ещё мокрыми волосами. — Лучше не приближайся, радиация, снесёт нахрен.

Соболев хмыкает и отступает внутрь, протягивая руку. Мист пожимает в ответ, стягивает кеды друг об дружку, сминая задники.

— Стройки-помойки, чердаки и подвалы?

— Ага. Полный список моих достижений. Лёш, найдёшь что-нибудь на меня? Воняю хуже бомжа, и ни одной чистой тряпки.

Соболев молча уходит в Нарнию гардеробной, копается там и возвращается со сложенными в ровные прямоугольники вещами. Мист мелькает голой задницей за стенкой душевой кабины, благодарно кивает, показывая большой палец. С учетом пижамы, которую Мист так и не отдал после больницы, это уже второй комплект Соболевской одежды. Ничего, скоро и на костюмы перейдёт, Соболев будет знать, как со студентами-нищебродами связываться.

В свёртке оказывается полотенце, футболка со штанами. И без трусов. Мист заматывает на голове тюрбан, переодевается, закидывает грязное бельё в машинку, роется по полкам, находит дутую синюю бутыль с разноцветными значками и кричит в проём двери:

— А сколько этой штуки для стирки наливать?

Приходит Соболев, хвалит причёску, наливает, выставляет режимы, нажимает кнопки. Машинка сосредотачивается и с шумом набирает воду.

— Не представляю тебя, гладящим бельё или моющим полы, — поддразнивает его Мист.

— А я не глажу и не мою. Для этого Галина Пална приходит раз в неделю, уже несколько лет, как только я понял, что это дешевле обойдётся, чем тратить время, нервы и всё равно жить в грязи.

Мист хмыкает. Раковина, душевая кабина, зеркало, плитка блестят и сверкают. Домработница работает на совесть.

— Ты есть хочешь? — спрашивает Соболев. Мист кивает. Ещё бы. — Тогда пойдём, я пока не ужинал.

Мист любит кухню Соболева, его самого у плиты, за столом-барной стойкой между кухней и гостиной. Любит смотреть, как он ест, режет мясо ножом, а не накалывая целый кусок на вилку. Как он пьёт, не оттопыривая мизинец. Если бы мужика можно было выбрать за обедом, Мист без раздумий указал бы на Соболева.

Он отдаёт Мисту тарелки с жареным куриным филе и смесью овощей с рисом, хлеб. Мист сам раскладывает приборы, желает приятного аппетита. Есть в этом что-то необъяснимо интимное — вместе ужинать под тихий бубнёж телевизора, разговаривать, молчать уютно, почти идиллически. И Мист чувствует, что его отпускает тревога последних дней. Падают стены, которые он возвёл вокруг себя, утопая в своих переживаниях.

Соболев комментирует слова ведущего о дорогах, и Мист успевает спросить прежде, чем подумать:

— Куда ты ездил? — и замирает, медленно накалывая на вилку зелёный горошек. Соболев вкусно готовит мясо. Потрясающе. Даже сухую постную грудку обжаривает так, что можно съесть её с вилкой и ножом. Овощи хуже. Какие-то несолёные и слишком мягкие. Но мужик же и не должен готовить хорошо овощи?

— Домой, в Ярославль.

Горошек вовремя заканчивается, и Мист отмирает. Оказывается, он ждал ответа и боялся его не услышать.

— К родителям? — Он поднимает голову и смотрит на Соболева. Тот расслаблен и спокоен.

— К родителям, сыну. Давно не видел. Хотя я для него скорее дядя Лёша, чем папа, — Соболев усмехается, но легко, без обиды, и Мист улыбается, отзеркаливая. — Но всё равно у нас, кажется, неплохие отношения, и это заслуга его матери. А ты?

— У отца был микроинсульт.

Вот такие у них вышли семейные выходные.

— Он в больнице? — в голосе Соболева тревога, и Мист думает, что это не так уж и трудно — делиться.


Мист моет посуду, ставит на решётку и возвращается в ванную. Машинка с рёвом гоняет бельё на быстрых оборотах по кругу. Притормаживает, останавливается и разгоняется снова. Космический корабль, а не стиралка.

Мист ждёт, развешивает бельё по натянутым тросам на балконе. Курит, вдыхая запахи приближающегося тепла, чистит зубы и в темноте прокрадывается в спальню. В городе не бывает абсолютной, чернильной ночи. Она разбавлена фонарями, огнями, рекламами, фарами машин. В густых сумерках виден остров кровати, силуэт Соболева, оставленный на тумбочке толстый журнал.

Обычно Мист спит в трусах, и за их неимением раздевается полностью, оттягивает край одеяла, ложится к Соболеву. Даже если тот приготовил для него сиреневый комплект и место на диване в гостиной, Мисту плевать, а прогонять его некому. Он безнаказанно перекатывается ближе к разнеженному сном телу, вдыхает его запах, ловит ощущения. Потом переворачивается на живот и блаженно вытягивается, широко зевая.

Соболев шевелится рядом, вдруг неловко тычется рукой в плечо, шею, ерошит влажные пряди. Скользит ладонью вниз по спине, мнёт ягодицы, с напором проводит пальцем между ними, толкается пахом в бедро.

Мисту интересно, что будет дальше, и ему приятна эта неосознанная ласка. Соболев тискает его задницу, мошонку, уверенно разводит бёдра шире, что-то шипит ему в ухо. Притискивается ближе, закидывает ногу на Миста.

И засыпает, так и оставив руку на заднице Миста.


Серия 22


Выспаться можно, если ночевать вместе чаще одной ночи в несколько месяцев. Мист засыпает на животе, придавленный сладкой тяжестью руки Соболева, согнутым коленом. Упирается тыльной стороной ладони в тёплую кожу, манящие выпуклости под трусами. Ворочается, прижимается грудью к спине Соболева, облепляет руками, втискивает между его ног свою, притирается к заднице, инстинктивно толкается в него. Оглаживает широкой линией от бедра, через рёбра к шее, захватывает расставленными пальцами ключицы, задевает подбородок и спускается обратно.

Соболев и вчера вряд ли бы предложил остаться. Но не выгонять же Миста на улицу раздетым и с баулом мокрого белья.

Редкий совместный сон балансирует на грани возбуждения. Мист проваливается в дрёму, откатывается на другую сторону и тянет за собой Соболева. Тот послушно переворачивается, но ложится не плотно, не кожа к коже. Мист вслепую нашаривает его руку и дёргает на себя. Чтобы Соболев уткнулся носом в шею, щекоча дыханием, волосами выпирающие позвонки. Сдвигается бёдрами сам, жмётся ягодицами к паху.

Нетерпеливо набирает громкость будильник. Мист недовольно мычит, впечатывается в Соболева плотнее, трётся обнажёнными ягодицами о напряжённый член, отчётливо ощутимый под трусами. Откидывает голову назад. Соболев что-то бормочет, втягивает воздух сквозь сжатые зубы, щиплет соски, перекатывает их раскрытой ладонью, и мышцы живота вздрагивают.

Будильник надрывается трелями, надеясь помешать. Мист перехватывает пальцы Соболева и накрывает свой член, раскачивается бёдрами в обе ладони, одна в другой. Выдох Соболева проходится как дуновение ветра, тёплой волной мелких иголок по спине. Он сжимает пятернёй пах, всё сразу, вместе с мошонкой, цепляет волоски. Легко потряхивает уверенным собственником. Не отпуская руки, изворачивается, снимает трусы, и Мист, выгибаясь, чувствует, как в ягодицы тычется упругий член.

Соболев скупо целует сухими губами в шею, плечи, в спину между лопаток. Будильник, замолкший на мгновение, начинает взлетать снова. Соболев стонет и откидывается на спину.

— Выключи ты его, всё равно вставать.

Мист резво переворачивается следом и залезает сверху.

— Нет-нет-нет, давай ещё подождём немного.

Он протискивает руку Соболева под себя, дразнит довольным мычанием, толкаясь в сомкнутые пальцы.

Соболев усмехается, ложится набок, другой рукой мнёт ягодицы, трёт ребром ладони промежность. Ноги Миста с готовностью раздвигаются. Рефлекс на Соболева.

Мист заводится, распаляется, раскачиваясь между его пальцами спереди и сзади. Соболев прикусывает плечо, смотрит затуманенными глазами, трётся о его бедро. Мист неудобно приподнимается на предплечьях, вцепляется в волосы Соболева, тянет на себя, выворачивая голову. Лижет его губы, втягивает в рот нижнюю, выпускает, провоцирует, ласкаясь языком.

Будильник набирает отчаянные обороты, пытаясь достучаться до них.

— Блядь, блядь, я сейчас, — Мист вытягивается в струну, прогибается в спине лодочкой и кончает.

Соболев резко распрямляется, садится на пятки, задевает торопливо движущимся локтём. В каком-то своём удовольствии мнёт ягодицы Миста, агрессивно, с нажимом трёт пальцами вход в его тело, и тот чувствует, ловит тёплые брызги, падающие на поясницу.

Будильник, надорвавшись, замолкает.

***


Тонкий белёсый лёд хрустко ломается под расхлябанными кроссовками с вытянутыми «языками» и яркими лентами шнурков. Мист ждёт, пока Соболев прогреет машину, курит, ёжится от холода, сутулясь. Сначала в офис — послушать понедельничную летучку и забрать свой список дел для Золушки: просеять, разобрать, отделить зёрна от плевел и кровь из носу получить исполнительные листы. Заскочить на учёбу и снова вернуться на работу с сумкой, набитой письмами до востребования, срок хранения семь дней. И потому что ему там нравится.


— Итак, на повестке дня два вопроса, — Соболев опирается задом о массивную столешницу, скрещивает лодыжки, расставляет ладони по обеим сторонам — преподавательскую привычку не вытравишь. Остальные сидят за овальным переговорным столом вдоль панорамного окна. Влетает Стас, обдавая свежестью морозной улицы и запахом кофе. Хлопает дверью, чиркает ножками стула о пол, чвякает просевшим под ним сиденьем. Привстаёт, кивает Лене, пожимает остальным руки. — Первый. В четверг утром я уезжаю в командировку, и мне нужен помощник.

— Если во Францию, я согласен. И в Питер тоже, если что, — бодро отзывается Паша. Кто вообще выглядит по утрам таким энергичным? Всю ночь на зарядке висел?

— В Вологду. Четырнадцатый апелляционный суд, заседание в четверг вечером, но можем и задержаться.

Паша разводит руками и качает головой.

— Я занята, — Лена задумчиво-молчалива. Она только в понедельник приходит вовремя. Легче сразу уволить, чем ждать к девяти.

— Надолго могут задержать? — уточняет Стас. Как опоздавший, он ощущает необходимость реабилитироваться.

— До пятницы или понедельника, если судья объявит перерыв. Как пойдёт.

Стас качает головой. Пятницу он досиживает на низком старте, готовый сорваться в Тверь к семье. Понедельник утром — поездка обратно, и Вологды после недельного отсутствия ему не простят.

— Остаётся наш самый молодой и необременённый сотрудник, — торжественно подводит итог Паша, в упор глядя на Миста. Он не против, он очень даже за то, чтобы ехать, лететь, плыть куда-нибудь вместе с Соболевым, но какой из него помощник?

— У тебя с учёбой как в эти дни? — Соболев смотрит спокойно и серьёзно. Мист ответил бы, что нормально, даже если бы у него были назначены курсовая, экзамены и зачёты разом.

— Тогда переходим ко второй части нашей обязательной программы, — Соболев оборачивается назад себя, поднимает папку-скоросшиватель и кладёт её на переговорный стол. — С участием одного из грузовиков Сергеева произошло дорожно-транспортное происшествие. Погибших нет, но машины всмятку и пострадавших вагон и маленькая тележка. Страховая что могла — заплатила, и теперь за остатками все пришли к нам. А остатков там, — он перелистнул несколько страниц, — ни много ни мало почти на десять миллионов, — Стас свистит, Соболев пожимает плечами. — Выезд на встречку, чего же ты хочешь. Нужно посмотреть, на что в принципе могут рассчитывать потерпевшие, как нам уменьшить расходы, а в идеале — как их избежать. Готовые варианты я жду к среде. Вопросы?

Мист ловит проплывающую мимо него папку, раскрывает, жадно вглядывается и тут же жалеет об этом. На него выпрыгивают справки, схемы, объяснения, приговор («..., управляя транспортным средством… не справился… выехал на встречную полосу, нарушив пункт… что привело к… пострадали семь человек, из них… осуждён на два года лишения свободы в колонии общего режима»). Пестрят печатями выписные эпикризы: переломы, переломы, открытые, закрытые, рук, ног, левых, правых, челюсти, носа, черепно-мозговые травмы, ушибы мягких тканей, рваные раны, пластины, шунты. Синими листами сложены больничные. И даты, сроки — это ведь два года уже прошло! Справка об инвалидности. Отчеты об оценке стоимости восстановительного ремонта повреждённых транспортных средств. Сотни тысяч, снова сотни, восстановлению не подлежит, два с лишним миллиона за угробленную тачку. С ума сойти, какие суммы.

Мист смотрит на путевой лист, фамилию директора и вспоминает, откуда она ему знакома — Сергеев Д.С. Отец Павла Дмитриевича Сергеева, наследника заводов, газет, пароходов? И чего ему дома не сидится на мешках с золотом-бриллиантами.

Соболев встряхивает рукой, смотрит на часы и хлопает в ладоши:

— Тогда работаем.

***


Мист возвращается уже вечером, привычно шлёпает электронным пропуском по кружку на турникете, взмывает ввысь в просторной кабине лифта, мешкает перед дверью офиса, убирая наушники. И замирает, прислушиваясь.

— …помочь? Он здесь-то не может ничего найти, а в Вологде и в отеле заблудится, — Лена.

— А вы думаете, ему придётся там выходить из номера? — спрашивает Паша с сарказмом. Мист как наяву видит его поднятую бровь, слышит смех остальных. Словно холодной водой обдаёт.

Разговор сворачивает на другую тему, Мист зажмуривается, считает до десяти и энергично распахивает дверь.

— Всем добрый вечер. Готовьте шарфы и перчатки, в феврале таких заморозков не припомню, как в середине апреля.

Он вешает куртку в шкаф, садится за свой стол, выводит комп из спящего режима и открывает сто раз переделанный вордовский файл с ответами на присланные посетителями сайта вопросы.

Уходят Паша и Стас, Лена, как самая задерживающаяся по утрам, задерживается и по вечерам.

Мист стучится в кабинет Соболева, заглядывает. Тот кивает, не поднимая головы, и что-то строчит в ежедневнике. Мист прикусывает щёку, чтобы не улыбаться от воспоминаний о своих художествах, подкрадывается ближе и осторожно кладёт на край стола распечатки со своими ответами. Соболев бросает быстрый взгляд на бумаги и пишет дальше.

— Я потом посмотрю, ладно? Ты пока здесь?

— Ага, подожду, — соглашается Мист.



— Не годится! — Соболев походя швыряет распечатки Миста обратно. Булькает кулером и пьёт воду из кружки. — Ты читаешь мои замечания или я их для себя пишу?

Опять включает училку и началку. Мист закрывается щитом и с упавшим сердцем подтаскивает к себе бумаги. Крест-накрест и три слова: «Где судебная практика?».

В пизде.

— Это уже третье. На четвёртый раз увижу то же самое, будешь только бумажки развозить.

Он со стуком ставит кружку на полку, хлопает дверцей шкафчика, забирает пальто, портфель, бросает небрежное «до свидания» и, не дожидаясь нескладного хора из двух человек, выходит из офиса.

Мист киснет над выученными наизусть фразами, роется в интернете, по сотому кругу перечитывает спереди назад и сзади наперёд Гражданский кодекс, комментарии к нему, комментарии к комментариям и никак не может въехать, какого лешего от него хочет Соболев. Может, выебать его прямо на рабочем столе, грудью на перечёрканных документах? Заставить ухватиться ладонями за край и натянуть его так, чтобы вся канцелярская дребедень скатилась на пол.

— Мечтаешь?

Мист вздрагивает от неожиданности. Лена тащит стул, шкрябая ножками по полу, и садится рядом. Мист вежливо отодвигается.

— Что там у тебя? — Она берёт бумаги, бегло просматривает, и Мист разглядывает её строгое, неэмоциональное лицо. Татуаж на бровях, губах и на верхнем веке, как прорисованные стрелки. Женские ухищрения, чтобы тратить минимум времени на максимальный эффект. — Неустойка, пени, основной долг… Понятно. Мужик взял кредит, всё, что можно и нельзя, просрочил, и теперь банк списывает поступающие денежные средства в счёт погашения выставленных им штрафов и неустоек, а основной долг продолжает расти. Это хоть не житель солнечного Таджикистана, позарившийся на Быстроденьги?

— Вроде наш, отечественный, — неуверенно отвечает Мист.

— И то хлеб. Только не вздумай написать, что он может обратиться за подробной консультацией к нам в офис. Сам будешь рассчитывать, сколько банк не так и не туда зачислил.

— То есть вы такими делами не занимаетесь?

В груди неприятно леденеет. От него отмазались, как от надоедливой собаки. На кость, погрызи, пока большие дяди решают свои дела.

— Конечно, нет. Но когда к Алексею Юрьевичу обращается клиент со стомиллионным кредитом, правила остаются те же самые. Только от такого дела ты сразу лапки сложишь, а здесь, может, хоть думать начнёшь и даже что-нибудь напишешь, — она замолкает. В голове такая путаница, что Мист не знает, как ему реагировать. — Ну, в чем проблема?

Лена откладывает листы и смотрит на Миста открыто и даже заинтересованно. От неожиданности он пожимает плечами и ненавидит себя за этот идиотский жест. Как школьник на уроке.

— Обычно я всем рассказываю эту историю. Когда только устроилась работать после универа — красный диплом, грамоты, конференции, — мне надо было составить запрос в налоговую. Самый элементарный. Вроде того: числится ли у вас данное юридическое лицо, или что-то в этом роде. Я три дня сидела над формулировкой из двух предложений и так и не смогла его сделать.

Мист невольно улыбается, и сжавшаяся внутри пружина начинает отпускать.

— Наше образование, увы, непрактично. Нам дают знания, но совершенно не объясняют, как ими пользоваться. А Алексей Юрьевич частенько об этом забывает. У него и студентов сто лет на работе не было, все мы тут битые-перебитые, и сам он давно этот путь прошёл. Поэтому давай с самого начала. Мама мыла раму. Помнишь, как в букваре?

Мист кивает и отодвигается, освобождая место наклонившейся к монитору Лене.

— Твои первые помощники Консультант и Гарант. Умеешь ими пользоваться?

— Примерно.

— Примерно, — передразнивает Лена и щёлкает мышкой. На экране сменяются открытые вкладки. — Если что, у них есть бесплатные курсы, но там всё просто. Забиваешь строку поиска… Давай, — командует Лена, и Мист под её пристальным взглядом набирает запрос.

— Теперь смотрим. Кодексы, кодексы, законы, ещё законы… и мореплавание, и почта, какая прелесть… Так. Вот пошла судебная практика. Здесь в основном арбитраж, но кое-что и из федеральных судов встречается. Смотрим. Пожалуйста, информационное письмо Высшего арбитражного суда с разъяснениями. Дальше постановления кассаций и Московской области, и Северо-западного региона. Читаешь, сравниваешь, делаешь выводы. И далеко не всегда один.

— Но зачем мне судебная практика, если у нас не прецедентное право?

Мист полностью разворачивается к ней, сгибая ногу под себя. Лена легко поднимается, поправляет узкую юбку-карандаш и ставит стул обратно.

— А как же нарушение разъяснений Верховного и Высшего арбитражного судов как прямое основание для отмены? — Лена смеётся и цокает каблуками к вешалке. — Вот такое у нас загадочное непрецедентное право. Но даже не заморачивайся. Это вам для экзамена важны классификации и правила, в работе ты забудешь о них в первый же день. Долго не засиживайся и не забудь всё закрыть.

Светлый бежевый плащ робко выглядывает из-за тёмной куртки Миста.

— Ага, — Мист залипает на ней, почти не видя, ловит упрямо ускользающую мысль и, опомнившись, кричит вслед: — До свидания, Елена Леонидовна!

А жизнь-то налаживается.


Серия 23


— А почему ты? Ты за мальчика у вас? Ну, который типа танцует даму? Я думал, наоборот.

Илья так искренен, что даже смешно становится. На столе завал из салфеток, стаканов, коробок, обёрток от гамбургеров, биг-маков, картошки, соусов и молочного коктейля. Крыська проводит благотворительную акцию помощи голодающим студентам.

— Лучше бы ты не спрашивал, — безразлично замечает Крыська. Она сидит, привалившись спиной к груди Ильи, сложив руки поверх его переплетённых пальцев на своём животе. — У Никиты плохо со смущением, а с тормозами ещё хуже. Сейчас узнаешь много нового, но вряд ли тебе интересного.

— Не дождётесь, — таинственно улыбается Мист.

— И ты реально отвалил столько денег за два часа в подземке? — продолжает недоумевать Илья. — И хочется, и колется. Вот что ты меня не взял, а? Я бы согласился.

— Тебе бы вряд ли понравилось продолжение, хотя… Коля не жаловался, — Крыська трясёт коробку из-под картошки над салфеткой. Ссыпаются крошки, и она вздыхает, оглядываясь. — С вами, как в большой семье: только отвернулся, уже и очистки подъедены.

Мисту хочется спросить, как он, Коля. Их неправильный и скоротечный роман сейчас кажется чем-то таким далёким, почти чужим. Всё, происходящее с Соболевым, покрывает яркими мазками его прошлое, затмевает собой, оставляя размытые силуэты.

— Я схожу, — Илья подтягивается, широко зевает и встряхивает кудрявой головой, как пёс. — Кстати, бедный студент, не хочешь подработать?

— Где? — флегматично интересуется Мист. Не то чтобы Соболев запрещал ему болтаться по заброшкам, но восторга от этого точно не испытывал.

— Усадьба в Пущино. Серый заболел, а у меня и так в следующие выходные группа в Подольск едет, не сорваться.

Мист медлит, невнятно обещая «потом».

— У тебя действительно такая хорошая работа? — без издёвки, искренне интересуется Крыська, и Мист не знает, что ответить.

У него работа мечты и одновременно та, с которой хочется уйти, громко хлопнув дверью и кладя хер на всех остающихся. Как и во всём, что связано с Соболевым.

Он пачками, оптом, походя получает такие вещи, о которых даже не подозревал. И о которых не хотел бы знать. Мист случайно попал на летучку разбора дела с аварией и пострадавшими. Его изучение вопроса закончилось на стадии «должны»: машина обзывалась грозным словосочетанием "источник повышенной опасности", организация обязана заплатить за то, что натворил её работник. Всё просто, как ясен пень. Десять миллионов, конечно, некислая сумма, но вряд ли сильно расстроившая Сергеева.

Первое, что он услышал, было Ленино:

— Нам повезло, что водитель числится не в основной компании. Там фирма с уставным капиталом в двадцать тысяч и письменным столом на балансе. Даже автомобили передавались по договору аренды. За символическую сумму чуть ли не в один рубль, но всё же.

— Грамотный подход по разграничению мух и котлет, — Паша крутанулся на стуле и откинулся на спинку, закидывая ногу на ногу. — Отдельно реализация, отдельно хранение и левая контора по доставке. Опять же получение страховых выплат, если груз разворовали или умудрились испортить. А иначе с кого спрашивать, со своих водил? Не вариант.

Соболев кивнул, одобряя.

— Машина под арестом?

— Вроде да, — Лена пожала плечами. — Вернуть нетрудно, но она в хлам разбита, всю разворотило. Стольких зацепить по дороге, заснул водитель, что ли?

Позади Соболева зажужжал оставленный на столе телефон.

— Перезвоню, — он сбросил вызов и посмотрел на собравшихся. — Значит, что у нас получается с деньгами?

— Что могли, потерпевшие выгребли со страховой, горе-водителю присудили выплатить по полмиллиона каждому за моральный ущерб, ну и с нас двадцать тысяч и письменный стол.

— Отлично. Подготовишь отзыв в суд?

Мист не знал, что так бывает, что так можно вести бизнес, не в девяностые, не в мелкой, зашивающейся от налогов фирме, а в крупном концерне. Увиливать, не платить, обманывать. И кого? Мужика, месяц пролежавшего в коме, женщину с раздробленными ногами, девочку-школьницу с черепно-мозговой травмой. Ещё шестерых, увезённых с места аварии по больницам и реанимациям.

***


— Лёш, это неправильно, — разговор всплывает в дороге.

С Вологдой косо налаженное железнодорожное сообщение: несколько вечерних поездов туда и почему-то вечерние же — обратно. Соболев забирает его в ленивые и зябкие шесть утра, сонный и спокойный щёлкает радиостанциями в первых «пробках» и выезжает на дорогу к Ростову. Мисту тепло и дремотно в его машине, с ним. Он медитативно разглядывает голые деревья и вытянувшиеся вдоль трассы деревни, руки Соболева, уверенно ложащиеся на руль, передаёт старбаксовские стаканчики с кофе, долго цедит свой, со сливками и корицей.

И почти успевает заснуть, когда Соболев мягко сжимает его бедро и улыбается.


— Что именно? Делать то, для чего меня нанял клиент?

— Нет, не совсем, — в интерпретации Соболева всё звучит иначе, чем у него в голове. — То, как поступает Сергеев, неправильно.

— А ему стоило безропотно выложить деньги и потом до конца жизни возвращать их с водителя? Да и то вряд ли бы у него получилось. Люди раскаиваются и клянутся всем, чем захочешь, в момент, когда понимают, что натворили, и легко забывают об этом, стоит пройти немного времени. Тогда у них появляется множество более необходимых трат, чем надоедливые пострадавшие с их бесконечным лечением. Так с чего Сергеев должен гореть желанием заглаживать чужие грехи?

— А гражданский кодекс на него не распространяется? Когда он открывал фирму, нанимал работников, отправлял их в рейс, он знал, что это за собой влечёт. Сергеев хочет получать только выгоду и не нести ответственность.

— Какое удивительное поведение, — хмыкает Соболев.

— Но из-за этого страдают другие. Сколько они потратили на лечение? Десять миллионов? Лёш, мы и сотни тысяч не можем найти, чтобы оплатить хотя бы физиотерапию, я уж не говорю про сестру-сиделку, санатории и прочие развлечения. И я хорошо представляю, каково этим людям, когда их налаженная жизнь в одно мгновение летит к чертям. Операционные, больницы, инвалидность, потерянная работа — да всё рушится нахрен.

Мист не думал об этом раньше настолько конкретно. Он ощущал какую-то неправильность, несправедливость, и сейчас, сравнив с собой, понимает, в чем именно.

— Никит, я вам с матерью очень сочувствую, правда. И тем пострадавшим в какой-то степени тоже, — Соболев спокоен и уравновешен. Словно монолог Миста на него действует не больше песни по радио. — Но возмещать ущерб должна страховая компания, сам знаешь. Всё, что не влезло в размер выплаты, - виновник. Сергеев никого из них на трассу не зазывал, сам машину не толкал и вообще никак в аварии не участвовал. Какое место он занимает в твоей стройной морализаторской системе?

Мист отворачивается к окну и молчит, перекатывая языком кольцо в губе. Соболев видит перед собой студента, мальчишку, который делит мир на чёрное и белое, плохо и хорошо. Да он и сам не ожидал от себя такой реакции. Какая ему на самом деле разница, если его задача не назначать правых и виноватых, а делать свою работу? Был бы он на стороне потерпевших, бил бы себя в грудь, утверждая, что Сергеев вор и мошенник. Нанял Сергеев — будь добр доказывать обратное. Интеллектуальная проституция.

Мист долго, медленно выдыхает. Это просто работа.

***


В Вологду они приезжают после обеда, едят в столовой, заправляются, ищут отель, проклиная безбожно врущий навигатор, и с наслаждением заваливаются на широкую двуспальную кровать в гостиничном номере.

— Если бы Сергеев знал, то мог бы сэкономить на оплате отеля.

Соболев обнимает одной рукой за плечи, глядя в потолок, и Мист со смешком приваливается щекой к его груди.

— А он не в курсе? Паша разве что объявление в газете не разместил.

Соболев отплёвывается от лезущих в рот рассыпавшихся дредов и убирает их от лица.

— У них как статус в вк: всё сложно. Я даже не в курсе, начали они общаться или нет. К Паше привыкнуть надо, но он нормальный парень, потом увидишь.

Мист лишь неопределённо угукает. Не плакаться же на так удачно подставленном плече.

***


Соболев оставляет Миста напротив канцелярии и поднимается вверх по блестящей лестнице. Его задача проста: отдать бумагу, получить другую, подождать, сфотографировать толстенный трёхтомник дела и отправить всё это на общую почту «Лекса». Он возится до самого закрытия, встречается с Соболевым у входа в гардероб и то ли от недосыпа, то ли перетрудившись находит это по-семейному милым.

— Так и хочется спросить, куда ты поведёшь меня, дорогой, — негромко говорит он Соболеву.

— Ужинать и спать. Завтра в девять утра продолжение нашей увлекательной беседы. Истцы рвут и мечут, судьи в панике, я изображаю айсберг в океане и только успеваю вовремя тыкать пальцем в нужные документы.

— У вас же открытое слушание? — оживает Мист. — Можно я с тобой? Обещаю вести себя хорошо.

Мист почти шутит, и молчание Соболева становится неожиданностью.

— Лучше не стоит, — наконец говорит он. — Что тебе там делать? Поспишь подольше, возьмёшь нам что-нибудь в дорогу, и сразу после суда поедем.

И Мист не знает, почему он чувствует себя униженным.

***


Он в одно движение стягивает галстуком запястья Соболева, прижимает их над головой и наклоняется, как падает, к губам. Даже не целует, а вылизывает. Играется с его языком, кружит с ним, режется о кромку зубов, заглаживает мягкими прикосновениями, втягивает нижнюю губу.

Кровать в гостиничном номере неудобно продавливается под коленями, под их телами, но Миста уже ведёт так, что он ничего не замечает.

Соболев тянется за ним, Мист сползает ладонью вниз и чувствует, как напрягается пресс под его пальцами. Отталкивается другой рукой, отрывая себя и отрываясь, кусает-целует плечи, грудь, живот.

Спохватывается, когда Соболев стискивает его волосы. Поднимается на четвереньки, качает головой, улыбаясь, и прижимает запястья снова над подушкой. Нависает над ним, невесомо скользит, дразнит, заставляя Соболева тянуться к себе.

Постельное бельё, безликое, выбеленное, пахнет кондиционером. Мист вжимается носом в шею Соболева, вдыхает его — его тело, его парфюм, его день, осевший запахами на одежде и коже.

Вытягивается рядом и всё держит одной рукой его запястья. В этом ограничении что-то заводящее, возбуждающее их обоих. Во власти, доверии, сопротивлении. Не открытом, а покорности хищника, готовом сбросить с себя заигравшегося любовника, когда ему надоест.

На мгновение Мист переплетает пальцы, словно напоминая, что это лишь игра, напоминая о своей нежности, и с нажимом, грубо проводит вниз, вдоль сгиба локтя и предплечий, по влажной подмышке, быстро поднимающимся рёбрам, впадине под ними, соскальзывает на поясницу и мнёт ягодицы.

Мист не знает, что так действует: другой город, усталость, отказ Соболева и его обида, но всё вместе это вскрывает в них обоих что-то спрятанное и потаённое.

Соболев послушно раскрывается, отводит согнутую в колене ногу, позволяя оцарапать коротко стриженными ногтями кожу внутреннего бедра, потянуть за волосы в беззащитном паху, сжать мошонку. Мист на ощупь находит флакон со смазкой, несколько раз нажимает, щедро заливая анус, и легко скользит внутрь сразу двумя пальцами. Проворачивает, пропихивая смазку внутрь, втирая в нежные мышцы.

Мист почти наваливается сверху, толкается крепко стоящим членом, елозит животом по стояку Соболева. Смешивает наслаждение и неприятное растяжение. Его самого опаляет жаром так, что наверняка по шее, груди расползлись неровные красные пятна. Хочется втиснуться, чтобы его сжало упругим горячим телом. И двигаться, двигаться, не останавливаясь, до самого конца.

Мист подтягивается, перекидывает ногу через грудь Соболева. Заводит руку назад себя и несколько раз небрежно проводит скользкой от смазки ладонью по его члену. И подползает ближе, утыкаясь стояком Соболеву в лицо.

— Давай же, пососи! — Тот послушно обхватывает головку губами, и Мист мягко въезжает глубже. Обратно и снова в него, в тесную, влажную теплоту. — Покажи, как он тебе нравится. Как ты хочешь его.

Соболев убил бы за такие разговоры или заржал, скидывая его нахрен с себя. Но этот Соболев позволяет Мисту неспешно раскачиваться, опираясь на его сомкнутые запястья. Сам приподнимает бёдра в воздух, ему навстречу.

— Да, вот так, — Мист выгибается, дотягивается рукой до его члена, задевает пальцами мошонку. Просто гладит, едва сдвигая кожицу. Но и так видно, насколько Соболев проваливается в его голос, интонации, прикосновения. Старательно облизывает языком член, щекочет уздечку, втягивает щёки. Прилипшие ко лбу влажные волосы, бисер пота на висках, над верхней губой, закрытые глаза с трепещущими ресницами.

Мист дотягивается до флакона со смазкой, и трахает себя с обеих сторон — ртом Соболева и рукой.

— Ещё. Глубже. Ты же не хочешь, чтобы я кончил так? А мне хватит, — Мист дразнит его, подаваясь то между плотно сомкнутых губ, то на свои пальцы.

Соболев стонет на выдохе. Мист знает, как ему не хватает хоть чего-нибудь вокруг члена. Руки, рта, его тела. Даже прикосновения.

— Подожди, — предупреждает Мист. Сдвигается назад, пережидает, разглядывая Соболева. Кто бы мог подумать, что тот позволит такое. Связанные руки, грязные словечки, и будет стонать и просить выебать его.

В груди опасно жжёт, смешиваясь с желанием. Мист поспешно, гася колющее десятками игл ощущение, придерживает член Соболева и проталкивает в себя. Улыбается, видя его ошарашенное, удивлённое лицо. И, раскачиваясь, опускается до конца.

Мист не позволяет убрать руки. Соболев довольствуется опорой на ступни, подкидывает себя вверх, в него. Мист почти не двигается, принимая его. И волной от бёдер он перетекает, пока не срывается на приближающие оргазм скорые, резкие движения.

Соболев кончает первым, запрокидывает голову и низко стонет, вгоняя себя глубоко и сильно внутрь Миста. Тот встаёт на колени, гладкая, тёмная головка быстро мелькает в плотно сжатом кулаке. Вязкие сгустки расчерчивают живот, грудь Соболева. Каким-то образом попадает на ногу Миста, и он, устало осев, собирает с себя сперму и вытирает руку о кожу Соболева. Тот хмыкает, но не возражает.

— Что это вообще было? — спрашивает Соболев, растирая запястья. Мист критически оглядывает их и успокаивается. Что ему станется.

— А черт его знает, — пожимает плечами Мист и подмигивает: — Но тебе же понравилось?

— Буду бояться с тобой ездить. Мало ли что ты выдумаешь.

Мист важно кивает и не верит ни единому слову. Соболев, вымотанный, уставший и расслабленный, выглядит каким угодно, только не раздражённым.

***


Они возвращаются пятничной ночью, Мист, уснувший по дороге, качается совёнком под фонарём у общаги, хохлится в лёгкой куртке и кивает на прощание. Их личные выходные закончились перед календарными.


Соболев всё делает быстро, на лету. Распахивает дверь, проносится мимо, оставляя едва заметный шлейф древесно-свежего аромата парфюма. Ухает портфель, щёлкает замками, достаёт документы, пока Мист залипает на его пальцах, кистях, ободке манжета рубашки, видимой под рукавом пиджака, на нём самом.

Расстёгивает пуговицы на пиджаке, поправляет галстук, защипывает брюки, когда садится.

— Это тебе, — Соболев кивает на три стопки разношёрстных папок с торчащими со всех сторон углами бумаг. — Давно надо заняться, ни у кого руки не доходят. Сергеев одно время спонсировал индивидуального предпринимателя для выдачи кредитов. Типа Быстроденьги и какая-нибудь другая шарага этом духе. Получаешь пять тысяч, отдаёшь через месяц пятнадцать. Но кто-то отдал, а кто-то так и остался должен. Здесь дебиторка на общую сумму в заветные десять миллионов.

Мист недоверчиво оглядывает на глазах расползающиеся кипы.

— У меня есть предложение. Ты берёшь всё это в работу: составляешь, направляешь претензии, общаешься с должниками, подаёшь в суд, возишься с судебными приставами. И все полученные деньги, все эти десять миллионов Сергеев готов отдать тем самым пострадавшим, — Соболев встаёт из-за стола, подходит к окну, убирает руки в карманы и смотрит на улицу. — Либо ты занимаешься тем же самым, но под десять процентов гонорара. Чисто в свой карман. С десятью миллионами я погорячился, конечно, хорошо, если четыре за год отобьёшь, но и то, за вычетом всех налогов, больше трёхсот тысяч твоего дохода. Зарплата в любом случае остаётся при тебе, и, я надеюсь, не надо говорить о том, что от остальных обязанностей ты не освобождаешься. Как и от учёбы.

Отличное предложение. Акулы бизнеса аплодируют Соболеву стоя — какая прекрасно разыгранная партия. Что выберет идейный новичок: пахать задарма, чтобы восстановить пошатнувшуюся справедливость, или же соблазнится звоном золотых монет, став не лучше того, кого так рьяно осуждает.

Четыреста тысяч. Он мог бы помочь отцу с физиотерапией, массажем. Да хотя бы на месяц сиделку нанять, чтобы мать могла съездить отдохнуть. Купить шмоток, смотаться в Турцию или в тот же Питер.

Мист ловит его мягкую, понимающую улыбку, и становится только хуже. Соболев пробегается пальцами по столу, как горох сыплется.

Пришли куры, поклевали, пришли гуси, пощипали.

— У тебя есть сутки, чтобы подумать. Завтра вечером скажешь, что решил.


Серия 24


Всю неделю Мист проводит не отрываясь от калькулятора и подсчитывая основной долг, неустойку и проценты. Скрепя сердце он соглашается работать ради всеобщего блага, доказывая неизвестно что и неизвестно кому.

Известно. Соболеву, что прав, хотя уже в этом не уверен.

— Ты же готовил ответ для должника, искал обоснование, законодательные нормы. Здесь то же самое, но с обратной стороны. Теперь ты кредитор, наслаждайся, — напутствует Соболев и снова по четыре раза перечёркивает пробные варианты документов.

Мист ебашит претензии, меняя цифры и фамилии. Он помнит текст наизусть и готов цитировать избранные места всем желающим: заключили договор с… получили денежные средства в размере… обязались вернуть до… с учетом процентов сумма задолженности составляет… однако до настоящего времени вами так и не погашена… прошу перечислить по следующим реквизитам… в противном случае мы будем вынуждены… сумма вашего долга возрастёт на размер неустойки, оплату услуг представителя, госпошлину… телефон для связи, исп. Туманов Н.В.

Заполняет конверты, реестры, уведомления, живёт между работой и почтой, передаёт пламенный привет универу.

Мист понимает, что ещё немного, и он возненавидит всех потерпевших вместе взятых, себя и Соболева-провокатора заодно, и срывается в первомайский загул. Одногруппники и парни-сталкеры с экскурсий вытаскивают его на холодные пикники и шумные пьяные квартирники. Мист пьёт, поёт, кажется, рвёт струны на гитаре и отправляется в общагу при попытке уснуть в кустах.

***


В воскресенье Соболев названивает ему, то ли пьяному, то ли слишком похмельному, до тех пор, пока Мист не отлипает от кровати. Отключить звук, телефон и опцию прямохождения у него не хватает смелости. Соболев везёт его на хоккей и гоняет до седьмого пота, синяков на ногах и одного — на плече, чтобы протрезвевший Мист пришёл в себя. Расслабленный и растекающийся по сиденью.

— Как учёба? — интересуется Соболев, прислонив ладонь к печке и регулируя мощность.

Как-то, хочется ответить Мисту. Ему хорошо. Сидеть рядом, смотреть, как Соболев водит машину, бездумно таращиться в окно, слушать музыку.

— Идёт, — неопределённо отвечает он.

— Надеюсь, не на хуй? — словно между делом спрашивает Соболев. Мист поворачивается посмотреть, шутит ли он. Нет, Соболев совершенно серьёзен и сосредоточен.

— Нет, куда надо, — в такие мгновения Мист чувствует себя студентом, а Соболева – грозным преподавателем.

— М-м, — задумчиво мычит Соболев и наконец оставляет обогреватель в покое. — А мне Юлия Владимировна на тебя жаловалась. Говорит, испортил студента.


Точно. Кораблёва перед праздниками вцепилась в него железной хваткой и не отпускала до самой кафедры.

— Рассказывай, — велела она.

— Что рассказывать? — осторожно уточнил Мист.

— Что у тебя произошло. Несчастная любовь? Залёт? Родители выгнали из дома? Подсел на наркоту?

— Нет, ничего такого, — удивился Мист.

— Да? А откуда столько пропусков? Прогуливаешь?

— Работаю.

— Работа — это хорошо. По специальности, надеюсь? — Мист кивнул. — Тем более. После четвёртого курса вам как раз нужно проходить практику, тебе есть где?

— Так я же у Соболева… работаю, — тихо закончил Мист и понял, как он влип. Кораблёва округлила от удивления напомаженный рот в беззвучном «о» и ошарашенно посмотрела на его дреды, пирсинг, перепутавшиеся на шее кулоны и цепочки, браслеты на руках.

Словно, блядь, змею увидела. Мист раздражённо сжал челюсти и хмуро взглянул в ответ.

— Я, честно говоря, ожидала, что он возьмёт кого-то… с лучшими оценками, — выкрутилась Кораблёва, подняла брови и недоумённо пожала плечами. — Ладно, с этим разобрались. Ты не залетел и не влюбился. Значит, нечего прогуливать, Алексею Юрьевичу нужен нормальный специалист, а не юрист со справкой.

Кораблёва свела всё к шутке, но её удивление, интонации, недоверие осели неприятной мутью.


— Исправлю, — бубнит Мист в толстый объёмный шарф и отворачивается к окну. Такое настроение, коза, испортила.

***


В перерыве между праздниками Паша подбрасывает в руке брелок от машины, звенит ключами и тычет в него пальцем:

— Все помнят, что у нас сегодня зарплата и новенький проставляется?

Оказывается, что помнят все, кроме Миста. Он отдаёт добрую четверть получки за ужин в «Мэд Мэн бар» на пятом этаже Афимолла, и оставшиеся три четверти от суммы счета раскидывают на себя остальные. Мероприятие кажется странным, неловким и напоминает рабочий консилиум на пленере.

***


— Есть планы на девятое?

С приходом весны Соболев чаще курит на балконе, чем в комнате. Мист походя проводит ладонью по сгорбленной спине: Соболев стоит, опираясь локтями на ограждение. Наклоняется к нему и затягивается сигаретой из его рук.

— Ничего особенного вроде.

— Съездишь со мной в одно место? — Мист прислоняется задом к ограждению, лицом к Соболеву. Тот тушит окурок в пепельнице, выпрямляется и нарочито медленно, дразня поглаживает тыльной стороной пальцев бёдра, живот Миста, обводит ещё розоватый шрам после аппендицита.

— Посмотрим, — бросает он, и, выходя с балкона, коротко смеётся над недовольным лицом Миста.

До Пущино два часа хорошей дороги, без пробок и того быстрее. Мист собирает в рюкзак термос, бутерброды, фонарик на всякий случай. Туристы подъедут позже — он скинул координаты и забился встретиться сразу на месте.

Они плутают по Москве, бодрой даже в субботний полдень, пересекают Чертаново и выезжают на Симферопольское шоссе. Радио вполголоса рассказывает о банях, за окном поля сменяются лесами, леса полями, домами, и всё по кругу. Ведущий цитирует отрывок из романа Дюма.

Пущино появляется вдруг. Из-за деревьев становятся видны красные кирпичные дома, и широкую дорогу перерезает пешеходная «зебра».

— …и здесь налево, — командует Мист, Соболев легко перестраивается, плавно тормозит и вопросительно смотрит. — Приехали.

Мист выходит первым. И всё наваливается сразу: широкий, крутой берег, зазеленевший первой нежной травой, звенящая, блестящая речная гладь, не успевшая полностью опасть от половодья. Поля на той стороне, упирающиеся в густую кромку леса, прячущиеся за деревьями города, золото куполов далёкого храма под ясным майским небом. Переливы пенья птиц, бесконечный простор — они словно ударяют в лицо, заставляя пошатнуться.

Мист скорее чувствует, чем видит, как Соболев встаёт рядом. Разводит руки в стороны и орёт в полный голос. Эхо неохотно повторяет его «эге-гей», растаскивая по воздуху.

Соболев смеётся.


— Мы жили почти на набережной Волги. В старом-старом доме, таком, знаешь, где на подоконниках спать можно, потолки под три метра и в подъезде высокая деревянная дверь.

— Как будто из квадратов сделана? — угадывает Мист.

— Да-да, и окно сверху. А на тренировки…

— На хоккей?

— Во Дворец спорта, — кивает Соболев. — Ездили туда через реку Коростель. Она узкая и мелкая, Ока на порядок шире. И со стороны моего дома тянулась длинная белая стена кремля с башнями по углам. Мне казалось, что это так круто - жить сразу около двух рек, и вообще, что у меня самое козырное место: вот тебе набережная, вот центр. Сколько ни гуляй, в любое время попадёшь домой.

— Не представляю тебя гуляющим, — улыбается Мист, щурясь от яркого солнца. На Соболеве тонкая кожаная куртка, джинсы, чёрные кроссовки, и он кажется ярче и моложе от свободы, весны и ожившей после зимы природы вокруг. — Я думал, ты всю жизнь что-нибудь читал, учил и доказывал.

— Балда, — Соболев щёлкает его пальцами по лбу. Мист уворачивается, убегает, пытается обойти догоняющего Соболева со спины, выкручивает кисть. Тот выскальзывает, уходит от его медвежьих объятий и неожиданно наваливается, подсечкой роняя Миста на твёрдую холодную землю.

Мист охает и стонет от гулкого удара. Грудная клетка будто подпрыгивает и оседает обратно, сверху давит тяжестью Соболев. Мист елозит, скидывает его и, обессилев, сдаётся, обхватывает руками и ногами. И щёки у Соболева гладкие после утреннего бритья и прохладные.

Мист проводит по ним пальцами, берёт в ладони, смотрит глаза в глаза — серые льдины, не прозрачные, густые и спокойные, как небо, разъяснивающееся после дождя.

— Пойдём в машину, — тихо предлагает он. Соболев колеблется и поднимается, пружиня руками.


Мист втискивается между сиденьем и рулём, машина безбожно верещит, и Соболев резко, порывисто сдвигается, откидывает спинку, не до конца, не до середины — не поймёшь как. Мист придвигается ближе, болезненно врезается коленом в дверцу и думает, что надо было идти назад, но уже поздно. Соболев целует его, скрытый под рассыпавшимися дредами, задирает озябшими, холодными пальцами футболку. Мист шипит от прикосновений к соскам и выгибается в груди рассерженной кошкой.

Соболев усмехается, снова тянет его на себя и медленно, невесомо проводит по пояснице. Мист вздрагивает, коротко стонет.

— Ну и руки у тебя всё-таки. Погрей обо что-нибудь, — Соболев слушается и подлазит под пояс штанов, под резинку трусов, обхватывает задницу. Мист выдыхает «сука», кусает в отместку, отодвигается и сосредоточенно расстёгивает друг за другом по чёткому порядку ремень, пуговицу, ширинку. Обнаруживает, что больше нечего, хлёстко шлёпает ладонью по бедру:

— Приподнимись! — и дёргает джинсы вниз.

Свои штаны так не стянешь. Мист приспускает их, толстая грубая ткань скатывается в складку, в толстый валик вместе с джинсами Соболева - не прижмёшься, не перепрыгнешь. Матерясь и чертыхаясь, Мист изгибается и фокусником вместо кролика вытаскивает из штанов и трусов ногу.

Обнажённую кожу холодит обивкой двери, остывшим воздухом салона и согревает жаркая жадная ладонь Соболева.

Мист подносит руку ко рту, влажно облизывает, насмешливо глядя из-под полуприкрытых глаз. Соболев ухмыляется, качает головой и, обхватив кисть, сжимает пальцы Миста на своём члене.

Мист неспешно оттягивает тонкую, тёплую кожицу вниз, захватывает мошонку, возвращается обратно. Наклоняется, жалеет, что не может отсосать грубо и сильно, так чтобы Соболев стонал и вбивался в его рот, а он прижимал его бёдра к сиденью и втягивал в себя член, как в вакуум.

И без хитростей быстро и с нажимом дрочит им обоим, вместе и по очереди, меняя руку с Соболевым и перехлёстываясь с ним. Мист кончает первым, и Соболев легко скользит по сперме — за ним.

— Ну и экстрим, — Мист отваливается-скатывается на соседнее сиденье, с наслаждением вытягивает ноги. Соболев переваливается через него, лезет в бардачок. Мист тянется потрепать его волосы и вовремя останавливается — на пальцах остывают белёсые сгустки. Он смеётся и довольно смотрит на вскинувшего брови Соболева. Нет, ничего, просто хорошо.


— Развалины пойдём смотреть? — они стоят, опираясь на капот, и пьют кофе из термоса с самодельными бутербродами Миста. — Вкусно, правда?

— Ага, — соглашается Соболев и ищет, куда выбросить скатанный пакет.

— Не мусори, — укоряет его Мист и забирает комок в карман.


Тропинка изгибается вдоль набережной. Заброшенный парк, едва зазеленевший, прозрачен, и сквозь деревья видны старые постройки усадьбы.

— Никакого Пущина в доме никогда не жило, — они поднимаются от реки через полуразрушенную дугу мостика над сухой канавой к мрачному фасаду здания. — Имение его, но после оно столько раз передавалось из рук в руки, что уже и концов не найдёшь. Хозяйский дом в конце восемнадцатого века построен, остальное — что тогда же, что позже.

Дорожка оканчивается лестницами с заросшими, разломанными ступеньками, сбегающимися к центру и ввысь.

— И такая история была. В жену хозяина усадьбы, Офросимову, влюбился композитор Алябьев. Ты слышал о нём? Вот и я нет, а он «Соловья» сочинил и наверняка что-то ещё. И уж не знаю, как у них обстояло дело при жизни мужа, но гостил этот композитор частенько. Когда Офросимова овдовела, Алябьев на ней женился. Правда потом потомки умершего мужа отсудили имение, и молодожёнам пришлось уехать.

— А могли бы быть всю жизнь несчастны, если бы тот не умер.

Мист оборачивается и смотрит на него со смешанным чувством. Он ожидал цитаты или афоризма — того, чем легче всего прикрываются люди, когда речь заходит о неоднозначных лабиринтах любви. И слова Соболева производят странное впечатление.

Дом возвышается тремя этажами с заколоченными окнами внизу и зияющими проёмами и покосившимся рамами — выше.

— А дальше? — спрашивает Соболев, задирает голову, разглядывает стену. Лепнина утыкается в обвалившуюся штукатурку, вместо балкона торчит металлическая арматура.

— Потом его снова перепродавали, пока усадьба не попала к одному промышленнику, не помню, как звали, и он обновил дом, построил конюшни… Кстати, конюшни и сейчас неплохо сохранились, кирпичная кладка даст фору любым современным монолитам. Началась революция, промышленник эмигрировал, церковь снесли, а в доме устроили сельскую больницу.

Мист смотрит вдаль, на реку, сверкавшую между деревьев, на отчаянно-голубое чистое небо.

— Со второго этажа можно внутрь забраться. Там неплохо: сами комнаты, арки дверных проёмов, остатки от печной кладки. И стены, выкрашенные до середины в синий цвет.

— Уродские надписи, осыпавшаяся извёстка, щепки, вскрывшиеся от времени полы, — продолжает Соболев. Мист подходит ближе, встаёт за его спиной и обнимает, опираясь подбородком на плечо.

Соболев поворачивает голову, целует в висок и не отстраняется, смешно выдыхая тёплый воздух ртом.

— Представь, здесь раньше жили, давали балы, принимали гостей, — из-за прижатых к коже губ слова выходят размытыми, невнятными, но Мист вслушивается, затаив дыхание, и слышит. — Встречались, расставались, ссорились, растили детей. Любили, как тот Алябьев, безнадёжно и бесправно. А теперь остались только полуразрушенные стены, обваливающаяся крыша. Дом без хозяев и хозяева без дома. Брошенная родина.

Мист молчит. Он знает, о чём говорит Соболев и, к счастью, не знает одновременно.

— Красиво, — добавляет Соболев, повернувшись к реке и не размыкая объятий.

***


Мист, не отрываясь от разложенных веером листов, жмёт руки уходящим Паше, Стасу, машет Лене, кладёт ступню одной ноги на колено другой и заезжает под стол.

За одиннадцать рабочих дней у него написана и отправлена почти сотня однотипных претензий. Урна под столом Миста полна скрученных в спирали полосок от клеящегося края конвертов. Он тратит на приблуду для почты едва ли не больше времени, чем на письма. Подпиши, заклей, заполни уведомление, опись вложения, составь реестр, сходи, отдай.

Первые семьдесят тысяч лежат на Сергеевском счету, и он не знает, гордиться ими или расстраиваться.

— Всё работаешь? — Соболев выходит из своего кабинета, оставляя дверь распахнутой. Набирает в кружку воды из кулера. Тот глухо булькает пузырями воздуха.

Мист согласно мычит в ответ.

— Как продвигается? Со всем разобрался? — он болтает в кружке одноразовый пакетик за ярлычок, открывает нижнее отделение шкафа, достаёт несколько кубиков рафинада, бросает в воду и размешивает, постукивая ложкой о стенки.

— Вроде бы, — осторожно отвечает Мист, не понимая, где кроется подвох. — Я же отдавал тебе отчёт.

Соболев делает глоток, оглядывается, берёт из стопки бумаги листок и ставит на него кружку. Садится на край стола Миста, опираясь на одну ногу.

— Отдавал. И раз уж ты благородно и, главное, безвозмездно, то есть даром трудишься во благо страждущих, скажи, как ты будешь распределять между ними поступившие денежные средства? Поровну? Пропорционально? По очереди?

Мист катает языком кольцо в губе, лихорадочно соображая. А как надо?

— Пропорционально, наверное.

— Хорошо, — кивает Соболев. — Ты составил список, сверил суммы, определил их процентное соотношение?

— Блядь, Лёш, можешь нормально сказать? — не выдерживает Мист. Он отталкивается от стола и непринуждённость позы исчезает, сменяясь крепко стоящими на полу ногами.

— Могу, но это ведь ты требовал справедливости, земли крестьянам, а заводов рабочим. Вот я и жду, что, кому и в каком количестве достанется.

Заебал.

— Так неправильно, надо по-другому? — прямо спрашивает Мист.

— Документы изучать надо, прежде чем бросаться словами и кидаться выполнять чужую работу. Ты читал дело?

Мист невнятно мычит, что читал.

— Если читан, то не понят, если понят, то не так. Давай, открывай, будем, как в школе, по ролям.

Мист плетётся к шкафу, ищет папку по фамилии первого из истцов и кладёт на свой стол.

— Найди приговор, в нём должно быть расписано, как всё произошло. Бери листок и начинай рисовать, в каком порядке каждый из них друг в друга врезался.

Мист старательно выводит прямоугольники машин, путается, перечёркивает. Переворачивает бумагу и чертит их снова. Соболев смотрит на его художества, не слезая со стола.

— У тебя получилось, что две машины наш виновник сшиб сам, а на третью отлетела одна из них. Пометь, кто из истцов был в третьей.

Он снова пьёт чай, ставит кружку и продолжает:

— Выпиши всех потерпевших и суммы, затраченные на лечение, — Мист перечисляет их мелкими, острыми буквами в столбик. — Сравни с чеками. Если всё совпадает, вычеркни из каждой по пятьсот тысяч, их выплатила страховая. Или не выплатила, но это не наши трудности.

Мист обращается с калькулятором, как с родным. Он врёт при повторном подсчете, «четвёрка» западает, «ноль», наоборот, слишком чувствительный.

— Посчитал? И отминусуй ещё по пятьсот у тех, кого сшибло другой машиной по инерции. Будем исходить из того, что там вред, причинённый сразу двумя автомобилями, а значит, действуют обе страховки. Сколько у тебя осталось?

Мист сравнивает фамилии, пыхтит, сопит и выводит цифры.

— Пять с копейками, — растерянно говорит он.

— Потому что у тебя и вначале было всё вперемешку: и лечение, и стоимость ремонта, — едва заметно улыбается Соболев. — И часть мы отсекли. А теперь самое интересное. Кому из этих пяти с половиной принадлежит львиная доля расходов?

Мист смотрит на фамилии, на суммы и понимает, что двое из пострадавших, муж и жена, потратили на себя больше половины.

— Тебя не смутило, что они лежали в платных индивидуальных палатах, несколько месяцев провели по санаториям? Счета за помощницу по хозяйству, массажистку, фитнесс-тренера, возмещение нереализованных путёвок в Доминиканскую республику?

— Да я как-то…

Не подумал.

— Итого полтора миллиона для тех, кто действительно пострадал.

Соболев хлопает ладонью по столу, как вынося приговор невнимательности и ненадёжности Миста.

— Но ты молодец, — неожиданно добавляет он. — Оперативно всё сделал, даже деньги пошли. Процент от поступлений свыше полутора — твой. А если я сумею договориться на мировое соглашение, то сможешь получить и того больше.

В груди расплывается приятное, жгучее тепло, смешиваясь с виной.

— А машины? — спохватывается он, когда Соболев открывает дверь своего кабинета. — Ремонт ведь тоже надо оплачивать.

— Никит, не наглей. Или снова предложить работать за бесплатно? — Соболев подмигивает, и Мист прикусывает язык. Велено отдавать десятину, значит, десятину. А не всё, что нажито непосильным трудом.


Серия 25


Ручка вываливается из занемевших пальцев и скатывается по столу к наставленным пластиковым стаканчикам из-под кофе. Столовая универа субботним днём заполнена до отказа. Мист выпрямляет руки вверх, прогибается в спине и широко зевает.

— Я всё. Будет чем зимой печь разжигать, — он шумно захлопывает тетрадь и ухает рюкзак на стол. Серафима требует на экзамене лекции, методичку, листок с ответами и гоняет по дополнительным вопросам, чтобы жизнь мёдом не казалась. Стерва. С его пропусками Мист последние дни строчит пулемётчиком за синюю зачетку и передвигается между кафедрами с неменьшей скоростью.

Мист косится на девчонок, увлечённо чертящих схему купли-продажи земельного участка, оценивает свои силы и решает забить до лучших времён.

«Дома?»
«Привет ;)»

«Приезжай»
«Хлеба купи»
«Или нет, тут что-то осталось. Пока не убегает»


«Если что, ставлю на тебя, спортсмен!»

Мист с усмешкой выключает телефон, впихивает в карман джинсов, собирает свои стаканчики в стопку — выкинуть — и переваливается через стол с вытянутой для прощания рукой.

***

— Что ищешь? — Мист кладёт ладони на плечи Соболева, сжимая массажными движениями, прислоняется грудью к спине и опирается на свою же руку подбородком. Соболев трётся колючей щекой о его и задевает тугие дреды.

— Билеты на Питер. Сможешь со мной? В пятницу ночью туда, в воскресенье обратно. Сначала думал на машине поехать, но я выдохнусь за столько времени за рулём, лучше на поезде.

— Соблазнительно, — Мист улыбается и накрывает лежащие на «мышке» пальцы Соболева своими. Прокручивает расписание и невольно присвистывает. Улыбка стекает холодной струёй в желудок: больше пяти косарей за билеты туда-обратно. Он смотрит ниже, ещё ниже в забавной надежде, но и так всё понятно. Бесполезно. Прибавить ещё расходы в Питере, даже по-минимуму, на шаварму и пиво, и выходит половина заработка за трое суток с Соболевым. Кто горазд?

— Лёш, наверное, нет, — обтекаемо отказывается Мист. — У меня дела там, и…

Он отстраняется, встаёт с дивана. Мог бы, искал, где спрятаться от неловкости.

Да почему он должен молчать-то? Велика тайна.

— …и это слишком дорого для меня.

Соболев смотрит на него поверх открытой крышки ноутбука с внимательным удивлением. Включён только неяркий мягкий свет на кухне, и экран отбрасывает сине-белые блики на его лицо.

— Почему дорого? В смысле, какая разница, сколько это стоит?

— Я не поеду за твой счет, — выходит резче, чем хотелось, но и тема не слишком приятная. Мист наконец прячется за вспыхнувшей зажигалкой, зажжённой сигаретой и витками молочного дыма.

Всё у Соболева не как у людей. И даже ноут, тот же ноут — чёрный глянец. Кто вообще на таких работает? Ни одной наклейки. Только заводские аббревиатуры на голограммах с внутренней стороны.

— Все расходы за счет фирмы. Оформлю как сопутствующие расходы, клиент возместит. Я и мой помощник, — Мист видит, как зажигаются глаза Соболева в усмешке, и отворачивается, пряча невольно растягивающиеся в ответ губы.

— Так что, заказываю? — явно подначивает Соболев.

— Угу, — отвечает из своего кокона Мист.

***


Сиденье впереди занято ребёнком — мальчик лет десяти неотрывно смотрит в окно, прижимаясь к стеклу лбом, носом, губами, и Мист ловит себя на том, что выглядит так же. Соболев копается в ноуте, грызёт ноготь… Даже не грызёт, а будто чешет об него зубы. Странно выходит. Мист редко видит, как Соболев работает вот так — увлечённо и вовлечённо. За окном то тянутся, то мелькают однообразные поля, леса, станции секундной длины. В десять вечера становится непролазно темно, и Мист откидывается на спинку кресла, наблюдая за Соболевым.

— Я думал, ты спишь, — Соболев бросает на него быстрый взгляд и вскользь, легко улыбается. — Через два часа приедем.

Мимо между сиденьями с тихим шорохом катится синяя тележка, рядами заставленная «чипсы, кофе, чай чёрный, зелёный, вода, соки, орешки» и какой-то ещё лабудой. Хочется прилечь головой на плечо Соболеву и закрыть глаза. Или тупо таращиться на строчки чёрных букв на экране. Статья номер, название жирным, пункт отменён федеральным законом от… смотреть текст в предыдущей редакции, судебная практика по вопросу… Здесь читать, здесь не читать, здесь рыбу завернули бы, если бы смогли.

Мист мимолётно сжимает пальцы Соболева своими и ловит ответное движение. Ещё немного, и он выйдет на площади Восстания, пройдёт по Невскому до отеля с невыговариваемым названием и чем-то про Балтику и Ренессанс. Хотя, зная Соболева, вряд ли тот захочет гулять по Питеру в полночь с сумками документов и ноутом.

— Завтра, ладно? — говорит Соболев, закуривая на перроне. — Сегодня есть, мыться и спать.

— А ещё любить и молиться, — усмехается Мист. У матери была такая книга с макаронинами и чётками вместо букв.

— Молиться дельная мысль. Только это нам завтра и поможет.

— Всё так плохо? — Мист втягивает носом запах вокзала, дымный, маслянистый, запах дороги и запах Питера.

Соболев пожимает плечами, затягивается последний раз — Мист смотрит, как западают щёки, — бросает окурок под колёса стоящего поезда и поправляет лямку сумки.

— Мы здесь больше для очистки совести, чем для дела.

Есть что-то непередаваемое в том, чтобы идти рядом, вместе. Словно они пара, отправляющаяся в путешествие, вырвавшая несколько дней для совместного отдыха. Словно у них забронирован номер для двоих с огромной кроватью и бутылкой шампанского в колотом льду, как показывают в фильмах. И целые выходные впереди.

Которые даже так — только для них, напоминает себе Мист.


— Ты взял номер на двоих? Сергеев окончательно разорился на судебных исках? — удивлённо шепчет Мист, стоит им отойти от ресепшена и девушки в униформе с приклеенной улыбкой.

— Обалдеть, — выдыхает он, обходя номер. Гостиная с диваном и телевизором («Диванчик твой» — «Иди ты»), лежачая ванная, блестящий хром, зеркало, его всклокоченное отражение, отгороженная спальня.

Мист переползает на коленях через кровать с поперечиной горчичного покрывала и вплавляется в окно. Подсвеченные прожекторами, огнями фонарей зеленеют болотистые крыши Исакиевского, сверкает золото куполов, подпирают крышу монументальные колонны.

— Нравится? — Соболев подходит ближе, на шаг позади. Мист чувствует его улыбку, оборачивается, притягивает к себе, приобняв за плечи, и снова утыкается в окно.

— Очень, — с промедлением отвечает Мист.

***


Гугл-карта упрямо твердит, что Якубовича четыре именно здесь. Ресторан, мини-отель — и ни одного суда.

Мист снова оглядывается и нетерпеливо злится. Он несколько раз проходит мимо неприметной белой двери, пока наконец не натыкается на табличку «Федеральный арбитражный суд Северо-западного округа». Значит, вот какой ты, северный олень.
Утром Соболев ткнулся губами куда-то в плечо, мазнул гладкой, прохладной щекой, обдал запахом афтершейва и свежей туалетной воды («Спи, я скоро») и смылся. Мист и правда думал, что встанет после обеда, закажет кофе в номер, заляжет в ванну на пару часов, смакуя вкус чужой жизни. Или спустится в бар.

Исакиевский оказался ближе — всего несколько сотен метров.

Мист, задрав голову, смотрел на буйство красок уходящих ввысь куполов. Росписи — настоящие картины, даже лучше, чище в цветах и свете, яркая, праздничная позолота вокруг них. Исакиевский собор как праздник. Было странно видеть его таким после привычных, пропитанных ладаном тёмных церквей.

Мист обошёл его несколько раз, всё порываясь достать телефон, но так и не стал. К чёрту это всё. Таких фото в инете завались. Видеть самому, через себя — этого не найдёшь.

Он опустил голову, потёр затёкшую шею и поймал взгляд парня, стоявшего совсем рядом. Тот смотрел из-под длинной чёлки, склонившись над телефоном. Смахнул чёлку движением головы так, что теперь наблюдал за Мистом из-под полуопущенных век.
Мист отвернулся. Нет, нет.

Парень оттолкнулся от колонны и сразу пошёл к выходу.

Из Исакиевского Мист брёл куда-то прямо, свернул налево и, уткнувшись в череде узких, пересекающих друг друга улиц в оживлённую дорогу, обернулся. Невский. Он влился в движущуюся массу людей, впитывал в себя город, лица домов, завитушки, полоски, даже бесконечные ряды сменяющих друг друга названий кофеен, магазинов, ресторанов. Впереди возвышалась луковица Дома Зингера и мшелая зелень Казанского.

Колоннада надвинулась на него двумя рядами каменных столпов. Денег почти не было — что он взял-то, на кофе и сигареты, и Мист зарёкся: будет дорого, не пойдёт.

Было бесплатно. Собор раздался, распахнув тяжёлую высокую дверь, и пустил внутрь.

И здесь оказалось темно, пахло ладаном, горели свечи. Казанский затаился в своей грозной мощи и неторопливо, скупо отдавал, растягивая благодать на сотни лет.

Мист несмело шагнул за тяжёлую дверь. Между иконами, колоннами, растянутыми канатами ограждений ходили, смотрели, молились. На Миста оглянулась девочка, раскрыв рот разглядывая его дреды. Мист подмигнул, и девочка потянула мать за подол, посмотри, мол. Мать бросила быстрый осуждающий взгляд на Миста и одёрнула девочку.

Он поискал глазами церковную лавку, купил свечи и поднёс фитиль к горящему огню у иконы Николаю Чудотворцу. Фитиль вспыхнул маленьким, слабым светом. Подплавил свечу с другой стороны и вдавил в подставку. Николай Чудотворец смотрел сурово и требовательно.

— Помоги мне, — искренне попросил Мист. Пламя свечи накренилось, дрогнуло и вытянулось вверх.


Предбанник суда — всего ничего: окошко для принятия документов, стол, рамка металлоискателя и двое охранников.

— Вы на заседание, молодой человек?

Мист хотел было кивнуть, но осёкся. На какое, куда, к кому? Он так был опьянён ощущением Питера, себя здесь, что даже не подумал о своей роли в поездке. Помощник, который не может пройти дальше канцелярии.

Мист выходит и нерешительно оглядывается. Можно пойти к Эрмитажу. Или погулять. Вернуться в отель.

За спиной едва слышно хлопает дверь.

— Уже встречаешь? — Соболев в костюме и куртке смотрится странно, непривычно, и Мист хмыкает.

— Переоденься, пока конкуренты не увидели.

— Конкуренты уже празднуют, — отмахивается Соболев. — Я могу хоть в тапочках ходить, им не до меня.

— Всё-таки проиграл? — они опять проходят мимо Исакиевского, сворачивают на Почтамтскую, и оживлённый Вознесенский проспект в одно мгновение сменяется тихой узкой улицей с односторонним движением.

— Ага, — невозмутимо отвечает Соболев. — Какие планы?

— Пообедать, потрахаться и завоевать мир.

— Мне нравится, — одобряет Соболев.

Они пьют, едят, смеются, не видят и не замечают никого и ничего вокруг. Растворяются. Мист втекает в Питер, ощущает себя его частью. Его домов, улиц. Расползается каналами и лучами проспектов, вбирает в себя город и остаётся прежним.

— Побывать в Питере и не сходить в Центральную станцию — зря съездить, — говорит Соболев.

Мимо проплывает Михайловский замок, над ними — дуга моста над Фонтанкой.

— Я думал, так про Эрмитаж говорят, — дразнится Мист. Он кутается в синий плед и упрямо не уходит с верхней, открытой палубы.

— Если успеем, — обещает Соболев на полном серьёзе, и Мист тушуется. Он на культурную программу напрашивается или Соболев решил устроить ему выходные просвещения? Днём — Юсуповский дворец, ночью — римминг? Миста передёргивает то ли от отвращения, то ли возбуждения. Он косится на Соболева и закутывается в плед плотнее.

Соболев в джинсах, той самой кожаной куртке, кроссовках. Мист и сам не понимает, как они выходят к огромной площади перед Зимним. Та расстилается с размахом, для парадов и смотров. Перед Эрмитажем вяло движется скромная очередь, двое суженых-ряженых в имитации костюмов для туристов смеются над шутками нетрезвого ухажёра псевдо-императрицы.

— Надо загадать желание и потереть ногу атланту, — со знанием дела говорит Мист.

— Какую? — практично интересуется Соболев.

— Правую? Левую? Три обе, не прогадаешь.

Массивные пальцы статуи сверкают, как лакированные. Их фотографируют — атлантов, Миста, Соболева, щебечущими стаями проносятся туристы, похожие одновременно на всех азиатов.

Нарисованное кофе мелькает на каждом углу, в каждой подворотне и подвале. В бумажных стаканчиках и толстостенных приземистых чашках. Белоскатерные, сияющие хромированными наборами, соблазняющие кухней, алкоголем, чаем рестораны за стеклом основательны, как аквариумы. Рыбки-посетители едят, сидят, ждут, пьют.

— Где-то здесь была самая вкусная шаварма, — Мист оглядывается, пытаясь вспомнить узкий маленький бар рядом с Дворцовой площадью.

— Шаверма.

— Шаурма.

— Ебануться, — комментирует Соболев и коньяк в нём.

Стойка вдоль зеркальной стены, стулья вдоль неё и пара столиков с другой стороны. Штука, из которой наливают пиво, в центре прилавка, и сразу за ней — дверь в подсобное помещение, где крутят самую вкусную шаварму, складывают гамбургеры и жарят картошку-фри.

Пышечная на Большой Конюшенной, два шага от Невского, золотистые буквы названия и родные одноногие столы-инвалиды внутри. Сахарная пудра на руках, лице, на груди, и дешёвый кофе три в одном.

— Мы полдня ходим, пьём и едим, — жалуется и хвастается Мист.

***


Необычно и пьяняще — целоваться у всех на виду, без оглядки и боязни быть узнанным. Музыка грохочет в скользящих, мерцающих огнях, растворяется сухой дым. На подиуме-стойке над головами танцуют-перетаптываются, крутят бёдрами «зажигалки» — полуодетые парни в серебристом облегающем чем-то и лямками крест-накрест.

— Что это? — Соболев откручивает крышку маленького красного бутылька, вдыхает и протягивает Мисту. — Попперсы? Круто. Когда ты успел?

Мист оплетает шею Соболева руками-лианами, прижимается к нему, целует шею над курткой, щекотно вылизывает ухо, долго не выпускает. Или Соболев не отпускает его. Мист смеётся в ответ на всё и ни на что от переполняющих пузырьков счастья, пальцев Соболева, щекочущих под рёбрами, и любит-любит-любит Соболева, его член, его задницу.

— Я бы сейчас вылизал тебя… Или сначала связал, перекинул через ту стойку у тебя дома, привязал руки, чтобы ты не смог ничего сделать, и выебал тебя языком, — Мист вываливает всё, что мелькает у него в голове.

— Сейчас договоришься, — предупреждает Соболев. Мист трёт его промежность, очерчивает пальцами упругий, так хорошо ощутимый член, с трудом протискивая руки между ними.

— Искусал бы твои соски, зубами, тёрся об тебя лицом, волосами. О твой хуй, — он гладится и ластится о плечи, щёки Соболева.

Темноту вокруг прорезают мелькающие лазеры лучей, музыка окутывает шумом, остальные движутся где-то рядом, по орбите фоном, и Мист не замечает их. Он весь в Соболеве, срастается с ним сиамским близнецом.

— Вдыхал бы тебя… А потом носом, вот так, твои яйца, и языком, ущипнул их губами, — он показывает, и Соболев куда-то его тащит, ведёт.

Мист не различает, как сменяется танцпол и ступени. Соболев и сам не убирает жадных, жарких рук от Миста. Ощупывает, тискает, царапает. Пальцы уже между ягодиц, и Мист мешает идти, пытается насадиться на них, стонет Соболеву в рот.

— Трахни меня, ну!

Соболев вталкивает его в черноту лабиринта за барной стойкой третьего этажа, куда-то дальше, прижимает грудью к стене, жарко дышит в шею.

Мист на ощупь находит в его кармане попперс, вдыхает, морщится от неприятного запаха.

— Почему они так отстойно пахнут?

— Написано, свежестью.

Бутылёк катится куда-то в темноту. Соболев стаскивает его джинсы вниз, до колен, дёргает бёдра Миста на себя — резко, грубо. Трётся членом о ягодицы, оглаживает грудь, промежность, щиплет соски. Мист толкается ему навстречу, неудобно выгибаясь в спине, матерится, Соболев затыкает ему рот ладонью и одновременно сильно входит в него.

Мист стонет, шипит, кусается, пытается двигаться, но куда там. Соболев зажимает его и бешеным зверем вбивается, плавя своим желанием.

— Да… блядь, давай… ещё-о-о… — Мист нихрена не осознаёт, что он говорит, он вообще сейчас ничего не видит, не слышит и не чувствует, кроме обжигающего удовольствия и подступающего оргазма.

Соболев отталкивает его руки от члена, Мист зло бьёт кулаком в стену и вдруг захлёбывается от мощной, сносящей волны. Она расходится, как от эпицентра, из глубины его тела, вибрирует на грани боли и опустошает его полностью.

Мист оседает в руках Соболева и расслабленно смеётся.

— Охренеть можно. Я думал, сейчас скопычусь, сердце не выдержит.

Соболев усмехается и сжимает влажную от пота шею, поглаживая её широко расставленными пальцами.

В сером питерском рассвете они бродят по улицам. Соболев протягивает недопитую бутылку шампанского, и Мист вяло отбрыкивается:

— Я скоро, как рыба, булькать начну.

От каналов тянет холодом и сыростью. Город живёт, дышит, мерцает утренними огнями.

— Летом ещё круче, — невпопад делится Соболев, тоже вглядываясь в водную рябь. Отпивает прямо из горла и ставит бутылку на парапет.

В груди шевелится ленивое, устало-очарованное «люблю». Мист пьян шампанским, ночью, бессонницей. Он не осознаёт своего тела, живёт зрением и путанными, разрозненными мыслями. Поворачивается и разглядывает Соболева в упор. Белеющую в сумерках футболку в прорезе расстёгнутой молнии. Смотрит на очертания его лица, кажущиеся незнакомыми, когда не разглядеть хорошенько, когда их дорисовывает воображение.

Соболев встречается с ним взглядом, и Мист молча кладёт руку на его затылок, притягивает к себе и целует.

Соболев отвечает и после сам держит его так же, вплетает пальцы между дредами, прислоняется лбом к его лбу. От него пахнет дымным, пряным, сигаретами, потом, туалетной водой.

Из проезжающей мимо машины свистят, что-то выкрикивают. Мист хмыкает, пьяно провожая глазами поборников морали. Мелькает мысль запустить вслед бутылкой и растворяется. Как хорошо, когда нет тела, только глаза, и мысли, и губы, и что-то ещё внутри — жаркое, трепещущее.

Мист влезает на металлическое ограждение вдоль Мойки, чудом не падает, декламирует стихи, путая все строки и смешивая поэтов, размахивает бутылкой. Соболев держит его за штанину, хохочет так, что сгибается пополам. Они спорят о Петре Первом, доказывают, забывают, с чего начали, и сходятся во мнении, что Меньшикову быть. Как будто кто-то сначала сомневался. И снова ссорятся, решая, можно ли оправдать его казнокрадство физической помощью на войне и в постели.

На ресепшене та же самая или уже другая девушка с одинаковой улыбкой («Они её друг другу как сменку передают, чесслово», — уверяет Мист), встречает их в холле и желает доброго утра.

— Сначала ванная, зубы, пижама, а потом только спать. Никаких грязнух-ползух в нашей кровати, душа обязана трудиться и день, и ночь, — Мист набирает воду, забывая заткнуть слив.

Соболев вылавливает его в остывшей воде со стаканом какой-то дряни против похмелья. Мист говорит, что он чудо, но лучше бы помог дреды выполоскать от шампуня. Соболев задёргивает шторы от внезапно очнувшегося солнца, и Мист, высунув руку из-под одеяла, цепко хватает его за ногу, затаскивая к себе.

***


Мист просыпается первым. Открывает глаза, отворачивается от солнечного света, льющего через почему-то незанавешенные окна, прикрывает лицо согнутой в локте рукой и поворачивается набок.

Соболев спит на животе. Одеяло — рыхлое, мягкое — закрывает его тело до середины спины, прячет родинку-навылет. Мист смотрит на его плечи, широко расставленные в локтях руки, сомкнутые в запястьях над головой. Спина едва заметно приподнимается от дыхания, тихого и спокойного.

Мист проводит кончиками пальцев по шее, где видны тонкие короткие волоски, считает позвонки вниз, стаскивает одеяло и останавливается на пояснице. И ещё ниже, обнажая расслабленные ягодицы, расставленные ноги.

В солнечном свете кожа кажется золотистой и мягкий пух на заднице словно светится. Мист приподнимается на локте, наклоняется к нему и проводит кончиком языка вдоль поясницы. Солёная. Вчера, когда они наконец-то кое-как доползли до отеля, Мист больше расплескал, чем помыл их.

И всё равно у кожи едва заметный солоноватый привкус.

Мышцы сокращаются, вздрагивая, и кожа покрывается мурашками.

Мист улыбается, встаёт на колени, откидывает одеяло окончательно и садится между ног. Ластится щекой, лбом о стиснутые пальцами ягодицы, выводит носом круги, беспорядочно целует, дует, снова лижет, едва касаясь языком и оставляя стынущие, мокрые дорожки. Соболев недовольно мычит, вяло лягается и ворчит в подушку:

— Дай поспать, похотливое чудовище. Потом потрахаемся.

— Тш-ш-ш, — успокаивающе шепчет Мист. — Лежи, лежи, я сам всё сделаю.

Он и правда тянется за смазкой, брошенной вперемешку с презервативами, трусами, носками, обёрткой-фольгой с оторванным краем. Разводит ягодицы и выдавливает прямо на анус. Соболев шипит и пытается сжать мышцы.

Мист дышит открытым ртом на холодный гель и растирает его пальцами, вдумчиво и обстоятельно, пока Соболев то ли отпихивает его, то ли подаётся навстречу.

Целует и прикусывает от переполняющих чувств задницу, поясницу, спину, лопатки, холку, вытягивается на Соболеве, приставляет член и гладко, осторожно въезжает по скользкой смазке. Соболев запрокидывает голову, поднимает плечи, встречая его, и расслабляется снова, теперь уже действительно приподнимая бёдра в такт его движениям.

— С Днём рождения, — говорит Соболев, когда Мист распластывается по нему, опадая. Мист прячет лицо у него на спине, не замечая, как стискивает пальцами кожу на плечах. Значит, знал, помнил, не забыл.

— Спасибо, — и благодарно, осторожно целует его между лопаток.


Серия 26


Мист просыпается первым и не может понять ни где он, ни сколько времени. В темноте только слабо угадываемые знакомые силуэты. У Соболева, точно. Ночью же приехали. Шторы занавешены так плотно, что через них даже сквозняк из открытой форточки не проходит, слышны щебет птиц и шум от проезжающих мимо машин.

Мист тянется к тумбочке посмотреть время на телефоне, и со спины плотно, тяжело наваливается Соболев, прижимая его к себе.

Мист ложится обратно, гладит покоящуюся на груди руку. Волосы щекочут кожу. В спальне густо, тепло пахнет сном, их телами, слабо — шампунем. Мыть голову на ночь плохая идея: дреды наверняка внутри не просохли.

Мысли вяло текут, переливаясь одна в другую, распадаются, теряются и снова начинаются с какого-то обрывка. Соболев спокойно и тихо спит рядом. А и правда же, думает Мист, ведь они как легли после двух суток в Питере, после дороги, так и не просыпались, не ворочались, ища удобное положение, не тревожили друг друга. Вплелись и вплавились коленками и локтями, плечами, носами, всем остальным, без конца мешавшим раньше.

Мист выворачивает шею, вглядывается. Глаза, привыкшие к темноте, различают светлую постель, тёмное объёмное пятно волос, очертания тела под одеялом, оголённое плечо. Он проводит пальцами от кисти до согнутого локтя, по расслабленным мышцам выше, до шеи, докуда дотягивается, и некрепко, неудобно обнимает.

Хочется в туалет и пить. Мист осторожно высвобождается из-под тяжёлой от сна руки Соболева, крадётся к двери, открывает и зажмуривается от яркого света. Сколько же они проспали?

Кухня и гостиная до середины разделены перегородкой, а дальше — барной стойкой. На противоположной стене, граничащей со спальней, матово блестит чёрный прямоугольник телевизора. Включить, заполнить квартиру звуком, мельтешащими картинками, поставить вариться кофе, зажужжать блендером. Но Мист растворяется в тишине и безвременье, расслабленных, вязких, как патока.

Он умывается, пьёт сырую воду, пропущенную через фильтр, снимает блокировку с телефона. Тот оживает и судорожно подмигивает конвертами, квадратами, трубками и завалившими соцсети сообщениями. До него пытаются дорваться, достучаться, поздравить с днём рождения и выразить соболезнования по поводу него же. В Питере он забил на звонки в первые же два часа — баланс как в пропасть спрыгнул, моментально ушёл в минус и даже сообщения доставлять отказался. С матерью успел поговорить и ладно. За ночь, отъевшийся на вечерней подкормке, сотовый оператор скинул всё разом. Наслаждайся.

Мист пробегается по сообщениям, отвечает Крыське, гневно стучащей гифкой с каблуком, сталкерам с экскурсий, соседу-ботанику, отделавшемуся вежливым «Поздравляю» и «Когда ты вернёшься? Макароны выбрасывать?».

В прихожей лежит плоская коробка из плотного картона благородных серебристо-лососевых цветов.

— Не стал брать с собой, оставил дома до приезда.

Мист снимает ленту, поднимает крышку, отворачивает в сторону хрусткую, полупрозрачную, как калька, бумагу и завороженно проводит пальцами по чёрной коже портмоне. Элегантная простота, бронза кнопки на хлястике застёжки. Внутри лежит купюра не пойми какого государства — на развод.

— Это чтобы было куда гонорары складывать? — неловко шутит Мист.



Он зевает, потягивается и оглядывает кухню. Солнечные лучи ярко, жарко отражаются от чёрной глади плиты, полосами ложатся на серо-зернистый камень столешницы и светлый кафель полов.

С кухней, с домом, с Соболевым хочется слиться, сжиться. И эта мысль приходит внезапно, пока он открывает, осматривает шкафчики со специями, запасами круп, макарон, чая, зернового кофе (зачем ему столько сортов?), сухого молока, муки и почему-то ламинарии.

Словно столбит территорию: приготовил еду — завоевал высоту.

Он усмехается этой мысли, но желание что-нибудь сделать самому, одному — не уходит.

Мист шарится по холодильнику, в поисках живых продуктов. Не дребезжащий «Полюс» в их комнате, конечно, но разнообразием тоже не блещет. Алкоголь, алкоголь… Что за дрянь? Мист морщится и закручивает крышку обратно. Колдует он, что ли, на этих настойках… Соевый соус, лечо, контейнер с готовой едой, суп. Не, не суп. Мист поднимает крышку и нюхает. Компот. Да ладно, Соболев сидел здесь и варил компот из яблок?

Он наклоняет кастрюлю над кружкой, наливает, пробует. Надо же, не забродил. Оставляет.

За кастрюлей компота притаился пакет с творогом, в дверце холодильника одиноко торчат из пластиковых ячеек два яйца. Ящик со специями предлагает любые травы и семена от кориандра до базилика. На дне бумажного пакета пластинки лаврового листа. Перец горошком, молотый, приправы. И две упаковки ванильного сахара. Совпадение или кто-то заранее озаботился?

Мист достаёт открытую пачку муки, уже высыпает в миску и запоздало сомневается — стоит ли. Как случайная любовница, решившая утвердиться в доме через желудок. А если Соболеву не понравится его самоуправство? Или он вообще творог не ест. Жареное, печёное, сладкое.

Мист вздыхает, смотрит в окно, на колышущиеся макушки высоких берёз. Зато он ест. Решительно замешивает творожное тесто, разогревает сковородку и выкладывает в недовольно плюющееся масло овальные лепёшки.


— М-м, сырники? — Соболев наклоняется и нюхает тарелку с поджаристыми, румяными творожными оладьями. — Пахнет вкусно.

Голос со сна хриплый, низкий. Соболев подходит к окну, раскрывает форточку и закуривает, опираясь бедром о подоконник.

— Куришь натощак, — укоризненно замечает Мист, пряча довольную улыбку, встаёт рядом. Сейчас Соболев кажется старше, чем он есть. Взрослый мужик. Не портящие его, но заметные морщины на лбу и между бровями, складки от носа к уголкам губ, впалые щёки, щетина, по-мужски рельефные, сформированные плечи, давно утратившие юношескую ломкость. Да и была ли она, с его-то хоккеем? Чёрные, едва вьющиеся волосы на груди, тёмные, съежившиеся соски, выемка пупка и густеющая растительность ближе к паху.

— Привычка. Пытался избавиться, пробовал курить хотя бы после кофе, но потом решил, что вряд ли это поможет, — Соболев держит сигарету на отлёте, приобнимая другой рукой Миста. — Когда-нибудь брошу.

Соболев выдыхает дым в сторону, скашивая губы, и Мисту нестерпимо хочется их поцеловать. Он утыкается в уголок рта, кусает за плечо, сжимает зубами сосок и опускается на колени. Соболев смотрит сверху вниз вопросительно и насмешливо.

— Ты виагры с утра хлопнул? А я ещё нет.

Кому бы прибедняться. Мист тянет вниз штаны, под ними нет белья, и всё открытое, откровенное отзывается внутри Миста волнением, хотя давно должно было приесться и стать знакомым, привычным.

Он смотрит на некрепкий, расслабленный член, поднимает голову, встречая взгляд Соболева через прищур. Сжимает ягодицы в ладонях, толкает на себя, влажно водит губами по животу, трёт металлом кольца, щекочет впадину пупка. Неожиданно кусает, и Соболев охает, инстинктивно отстраняясь и напрягая мышцы живота.

Мист легко смеётся, снова притягивает к себе. Не бойся, не бойся. Трётся головой, грубыми, шершавыми дредами. О живот, пах, о красный след с беловатыми вмятинами от зубов, оставшийся от укуса. Скользит ладонями по ногам от задницы к коленкам и обратно.

Целует куда-то в бедро, другое, ещё. Быстро облизывает губы и, закрыв глаза, втягивает полувставший член целиком в рот. Ласкает и облизывает, отпускает раньше, чем чувствует, как тот набирается силой. Всасывает мошонку, остро, резко задевает языком яички, прищипывает губами тонкую горячую кожицу.

— Дразнишь? — заинтересованно спрашивает Соболев сверху.

Дразнит, соглашается Мист внизу. Член тычется в нос, задевает о подбородок. Мист непослушно игнорирует. Шлёпает ладонью по внутренней стороне бедра, прося раздвинуть ноги. И спускается языком ниже, между мошонкой и анусом, щекочет самым кончиком, расчерчивает зигзагами кожаный шов. Играет. Наслаждается сам.

Соболев негромко стонет, сжимает пальцами дреды, цепляется за них, болезненно путаясь между волосами. Мист отстраняется. Он садится на колени, убирает руки Соболева из своих волос.

«Нет?» — выгибает бровь Соболев.

Мист мягко улыбается и качает головой. Не отпускает руку Соболева, держит. Прижимает к губам и неторопливо вылизывает каждый палец. Соболев подаётся бёдрами вперёд, сжимает плечо другой, свободной ладонью.

Мист широко, мокро проводит языком по ладони и одним слитным движением— от мошонки до тугой, налитой головки. Соболев прекращает его кружения одним грубым движением руки, плотно сжавшей дреды в кулаке.

Соболев трахает его, резко и быстро толкается в рот, давит на затылок. Мист высовывает язык, приглашает. Слюни стекают по подбородку. Сжимает губы, позволяет. Он бы с удовольствием приложил ладонь к щеке, посмотреть, пощупать, как её натягивает налитая головка, но приходится держаться, цепляться пальцами за ноги Соболева.

Мисту нравится знать, что происходит с Соболевым. Вязкая терпкая смазка как предвестник скорого оргазма. Почти незаметно из-за слишком быстрого темпа — зубами бы не задеть — расширяющаяся головка. И пульсация, проходящая по члену, толчками выбрасывающего семя. Он глотает, почти не чувствуя вкуса, сразу горлом, быстро поднимается, обхватывает себя влажной рукой Соболева, показывает как. Будто Соболев сам не знает, не помнит. Мычит куда-то в шею и всем телом дёргано и рывками подаётся вперёд, кончая.

Соболев массирует занемевшую кожу головы, болезненную от слишком сильного натяжения. Держит другой рукой шею сзади, прижимая Миста к плечу.

— Не больно? — Мист отстраняется, и Соболев смотрит внимательно и обеспокоенно. Миста хватает только на то, чтобы качнуть головой в сторону.

— Не, было круто. Мне нравится, когда ты такой властный и неудержимый.

Соболев хмыкает, и Мист расплывается в ленивой довольной улыбке.

***


Мист исправно высиживает последние пары перед зачётной неделей, по-свойски встревает в лекцию по арбитражному процессу и сникает на спецкурсе Соболева.

— …оставляет исковое заявление без рассмотрения при отсутствии доказательств досудебного урегулирования спора в тех случаях, когда оно было необходимо. Какие это случаи? Закон о связи, так… Если указано в договоре, ещё… Требования в рамках обязательного страхования…

Соболев неторопливо ходит в пространстве между доской и первым рядом столов, шагает в проход и отступает обратно.

— Причем в некоторых особо счастливых ситуациях при несоблюдении обязательной процедуры предъявления требований в иске может быть отказано.

— Расскажите! — оживает группа.

— Э, нет. Вам бы только байки травить. В следующий раз.

— Ну расскажите, пожалуйста, — из любопытства, смешанного с желанием
отвлечься, студенты ноют с удвоенной силой.

Соболев смотрит на часы и трёт бровь.

— Ладно, подстрекатели. В нашей практике был случай, когда покупатель дорогостоящей техники примерно через месяц решил вернуть деньги, заявив о производственных дефектах…

Соболев нагоняет его в коридоре и вполголоса бросает:

— А ты, Туманов, должен бы и знать об этом.

Мист оборачивается, и удивление смешивается с досадой.

— Если бы ты хоть раз позволил мне посмотреть на то, как ведёшь судебные заседания, я бы, конечно, знал.

Соболев только поправляет ремень портфеля и бодро шагает вперёд.

— В офис сейчас? — негромко спрашивает Мист. При посторонних — одногруппниках, других студентах, преподавателях — до сих пор неловко общаться с Соболевым как с равным, но привычное прорывается, хотя и смягчённое интонациями, обтекаемое.

— Сначала на встречу, а потом может быть. Я в центр, могу подбросить.

***


Он увязывается следом, Соболев, хмуро постучав пальцами по рулю, соглашается. Мист выходит из машины и с изумлением узнаёт Манежную площадь. Кирпично-красная стена Кремля уходит влево и вдаль, Исторический музей смотрит вверх остроконечным куполом, Георгий-победоносец закалывает змея в раскрытую пасть за бьющими струями фонтана.

— Нам сюда, — Соболев сворачивает к громаде отеля «Четыре сезона». В холле пространство концертного зала, под ногами геометрия белых и зелёных углов, по сторонам — массивные приглушённо-салатовые кресла и овальные столики. Мисту даже представить страшно, кто может позволить себе снять в нём номер.

Соболев уверенно ведёт его на второй этаж, мимо расторопного администратора, к диванам, скрытым за ширмой из деревянной сетки. В ячейках винные бутылки смотрят на стык между стеной и потолком.

— Алёша, дорогой, — навстречу поднимается немолодой кавказец, сжимает руку Соболева в обеих ладонях и хлопает его по спине, приобнимая.

— Самвел, доброго дня. Как добрался?

Сидящая рядом с кавказцем девушка улыбается одними губами и пьёт что-то разноцветное в высоком стакане через трубочку.

— Это Никита, мой новый сотрудник. Самвел, Аня, — Самвел жмёт руку и Мисту. Крепко и без тени того дружелюбия, с которым он здоровался с Соболевым. Аня по-прежнему улыбается.

— Вводишь в курс дела? — Самвел машет официанту: — Подойди.

— Никита работает курьером. Растим кадры.

Мист отчётливо чувствует, что они говорят больше, чем он слышит, но не может уловить сути.

Самвел расстёгивает пиджак, вольготно располагается на диване, облокачивается на выступ, широко взмахивает свободной рукой. Спрашивает, рассказывает. Соболев отвечает, упоминает о совершенно незнакомых Мисту людях и событиях. Официанты приносят шашлык, зелень, овощи, открывают тёмное, как венозная кровь, вино, разливают по пузатым, прозрачным до блеска бокалам.

— Здесь же вроде итальянская кухня, — усмехается Соболев.

Самвел отмахивается.

— Итальянская, швейцарская, мне всё одно. Это Анна, вон, может морскими гадами питаться, а мужчина должен есть настоящую еду.

Аня вежливо улыбается с трубочкой во рту.

Пахнет так, что сытый не откажется. Мист снимает с шампура куски мяса, цепляет помидоры, огурцы, ест. И понимает, что занять себя больше нечем. Не в телефоне же рыться.

— Это надолго, — вдруг говорит Аня, закончив с коктейлем. — Можешь пока сесть со мной, если хочешь.

Мист озадаченно оглядывается на Соболева, но тот, кажется, совершенно его не замечает.

— … двадцать две тонны, и договор с условием о неустойке при неполной выборке товара…

— Ладно, — нерешительно соглашается Мист. Соболев только на мгновение поворачивает к нему голову, незаинтересованно скользит взглядом и продолжает.

Аня красива. Абсолютной, гармоничной красотой изящных черт лица, фарфоровой кожи, ровных белых зубов, очерченных губ, правильного небольшого носа, уходящих восточным разрезом вверх глаз, почти чёрными блестящими волосами.

— Они всю ночь так могут. А то и в сауну пойдут, вообще не дождёшься, — Мист вздрагивает от зимних воспоминаний о сауне и контрактах Соболева. Неужели снова? Но Аня говорит спокойно и даже с сарказмом, как о забавном, хотя и досадном событии.

— А откуда вы приехали? — переводит Мист тему, оглядывая зал. За окнами башня Кремля, и если встать, то увидишь караул у могилы неизвестного солдата. Официанты расторопными тенями скользят между столиками, растопыривая пальцы под широкими тарелками.

— Самвел сейчас в Новосибирске живёт. Я в Москве. У меня родители в возрасте, не хочу их оставлять.

Его картина мира переворачивается несколько раз. Аня, сначала казавшаяся девочкой на одну ночь для состоятельного кавказца, теперь выглядит едва ли не законной женой.

— И как вы видитесь?

Наверное, это не самая лучшая тема для начала знакомства, но и его тут развлекать не торопятся. Интересно же.

— Когда Самвел в Москву прилетает или я к нему иногда. У меня учёба, много не наездишься. После сессии на месяц поеду в Новосибирск.

— Медовый месяц? — шутит Мист из вежливости.

Аня тихо смеётся и поддакивает.

— Это трудно, вот так, через тысячи километров, — добавляет он, представив.

— Сейчас уже не настолько. Мы же в Москве познакомились, потом его пригласили возглавить в Новосибирске филиал. Даже расставались, думала, навсегда. Ревела, как белуга, неделю, потом покидала в чемодан купальник, шорты, футболки и улетела на море. И, представляешь, Самвел меня нашёл. Я ведь не в гостинице жила — как он узнал город, дом? Родителям ничего не говорила, позвонила, что всё нормально, и пошла по частному сектору искать объявления. А утром в дверь тарабанят, открываю — он стоит. Похудевший, злой, как чёрт.

Мист коротко хохочет. У Ани мелодичный голос, словно колокольчики перезванивают, и Мист понимает Самвела. С ней просто и хорошо. Как домой попал.

Она замолкает, и Мист невольно оборачивается. Самвел смотрит чёрным, тяжёлым взглядом.

— Аня, — у него выходит твёрдо, «Ана», — покажи нашему гостю выставку. Там есть две Аниных картины.

— Поздравляю, — отстранённо говорит Соболев. Мист поднимается. Он понимает, что от них избавляются, отсылают, как неразумных детей, мешающих беседе взрослых, но возразить не может. В желудке, царапая, скручивает кольца ледяная змея.

Картины оказываются неплохими. Южный город, отражение в реке, предрассветная дымка.

— Это Армения.

Мист кивает, восхищается, Аня понимающе улыбается одними губами.

Он сталкивается с Соболевым в туалете.

— Вы уже разрешаете нам вернуться? — желчь пролезает сама, против воли.

Сушка шумит, как реактивный двигатель.

— Тебе так не понравилось общество Ани?

— Да нет, понравилось, — пожимает плечами Мист. Ему и правда понравилось. — Хорошая девушка. Они женаты?

— Женаты? — в зеркальном отражении Соболев выгибает бровь, наклоняясь над раковиной. — У Самвела два месяца назад родился третий ребёнок. Жене сорок два, он радовался так, что в тот же день купил ей шубу. Видимо, чтобы летом не замёрзла. Вряд ли они могут быть женаты.

Холодная змея опасно поднимает голову. Мист, ненадолго забывший о ней, снова чувствует, как внутри режет от движения ледяных чешуек.

Аня ждёт в холле. Невозмутимо-прекрасная точёная статуэтка. У Соболева звонит телефон, он поднимает палец вверх, чтобы не беспокоили, и отходит в сторону.

— Пойдём? — будь его воля, Мист бы остался и ни шагу не ступил без Соболева, но перед Аней становится неловко, и он привязанным бычком плетётся рядом.

— Вам понравилась выставка? — кавказец вежлив, но его взгляд похож на глаза притаившейся в животе змеи.

— У Ани талант, — обтекаемо хвалит Мист.

— Она ещё и модель, — «мадэл», говорит Самвел, наполняя бокалы. — Мисс Москва, да, Аня?

«Ана».

— Когда это было, — как-то благодарно возражает Аня. — Я теперь редко снимаюсь.

— Москвичи плохо работают, — шутит Самвел, — это давно известно. То ли дело приезжие. Выпьем, Никита? — он придвигает бокал, и Мист нехотя берёт двумя пальцами тонкую хрустальную ножку. — Ты ведь слышал, как грузины любят тосты? Я сам армянин, но родился в Тбилиси, потом куда только не переезжали, да и разной крови во мне намешано. Даже греческая есть… Ты знал, что в Древней Греции было принято брать покровительство над юношами, только вступающими во взрослую жизнь?

Мист неоднозначно кивает. Если и не знал, то не уверен, что хочет. Аня смотрит спокойно и доброжелательно. Змея в животе — настороженно, не мигая.

— Взрослые мужчины помогали им получить образование, обучали хорошим манерам: есть, говорить, одеваться. Конечно, их связь была не платонической, но кто мы такие, чтобы судить наших предков.

Змея расправляет кольца и заполняет желудок, солнечное сплетение, пролезает в кишечник.

— И я хочу поднять бокал за наших учителей, без которых неизвестно, где бы мы были сейчас.

Бокалы поют, соприкасаясь. Мист глотает и не чувствует вкуса. Возвращается Соболев, они снова говорят, пьют, едят. Мист с трудом высиживает несколько минут, и сообщение о скидках в Спортмастере приходит как спасение.

— Мне, к сожалению, нужно идти. Было приятно познакомиться и спасибо за вечер, — Мист безупречно вежлив, собран и отстранён. Это легко, когда змея уже заполнила грудь и леденит руки. — Откроешь машину? Рюкзак заберу.

Соболев не прощается, обещает вернуться, провожает. Мист закидывает рюкзак за спину и не выдерживает, шипит ему в лицо:

— Курьер?

Соболев неторопливо и спокойно достаёт сигарету, зажигалку. Плавность жестов сбивается резким, порывистым ветром, ему приходится ссутуливаться, отворачиваться. Огонёк гаснет, и он нажимает на кнопку-клавишу снова, пытаясь прикурить.

Мист ждёт. Выжидает. Внутри всё клокочет, и он молчит, чтобы не вывалить, не скатиться в грязную истерику.

— А кто ты, напомни мне? Ты работаешь у нас, у меня курьером. Разве нет?

— Странно, а мне казалось, что я ездил в Питер как твой помощник. Правда, теперь непонятно, в чем заключалась помощь. Хуй подержать?

Звонят колокола собора Василия Блаженного. Звонко отбивая шаг сменяется караул. Слова тонут в общем гуле, и Мист вываливает их зло, перекрикивая.

— Ты спихиваешь на меня работу далеко не курьера. Разбери, составь, отнеси, просудись. Что-то ты забываешь, кто я, когда нужно подписывать исковые заявления и прикладывать доверенность на моё имя.

— Потому что доверенность и не от Сергеева.

Мист рвано вдыхает обжигающе холодный воздух. Змея заполняет его, словно в прорубь проваливается.

— Вот как, значит. Для Сергеева я недостаточно хорош, а для ипэшника, раздающего кредиты направо и налево, — в самый раз?

Соболев то ли пожимает плечом, то ли дёргает бровью, всё вместе — да, вот так.

— И на судебное заседание с истцами мне вход заказан, — горько усмехается Мист. — Что, не дашь посмотреть? Моя же судьба, можно сказать, решается. Сколько мне корячиться, отбивая для них деньги.

— Нет, не дам, — Соболев смотрит в сторону, и на мгновение Мисту кажется, что сигарета в его пальцах дрожит. И от этого почему-то становится не легче, змея вбрасывает свой яд, опаляя горечью.

— Да почему? Чем я так не устраиваю твоего Сергеева? Пашу своего хотел к тебе приставить? Боится, что я всё испорчу? Так я тихо буду сидеть, рот на замок, ручки на коленочках. Или всё-таки…

Мист запрокидывает голову, свистит и смеётся. Вот он дурак! Всё же было ясно с самого начала. То, как его встретили в «Лексе», как удивилась Кораблёва, как сегодня смотрел Самвел, что он говорил.

— А ты думаешь, кому-то из клиентов понравилось бы, чтобы его интересы представлял студент с кольцом в губе, дредах и джинсах-мешках? — выплёвывает Соболев. — Захотелось бы подписать доверенность на тебя, рискнуть своим бизнесом?

— Можешь не стараться, я всё понял.

— Ты понял только то, что хотел увидеть, — Соболев стоит так близко, что Мист чувствует его дыхание, отдающее вином и табаком. — Тебя никто не притесняет и не унижает. Иначе тебе не доверили бы и ту работу, что сейчас есть. Но если ты хочешь дальше, выше, больше, то всегда приходится от чего-то отказываться. Даже поступаться своими принципами. Каждая ступень даётся труднее. Ну, сможешь подняться или предпочтёшь сидеть внизу лестницы и страдать о том, что кто-то её построил?

— Значит, лучше уйти? — то ли спрашивает, то ли утверждает Мист.

Соболев смотрит прямо, холодно. Мист и не помнит, что у него может быть такое лицо. Как маска.

— Если ты боишься разочароваться или разрушить свои идеалы. Смотря что тебе дороже.

Соболев не изменится. Он сам не станет другим.

Значит, лучше уйти.

Змея прокусывает сердце ледяными зубами, и оно осыпается острыми звенящими осколками.


Серия 27


Мист пытается вытащить сигареты, пачка застревает в кармане, и он дёргает, раздирая её нахрен. Руки дрожат, огонёк пьезозажигалки, тонкий, дрожащий, гаснет от ветра, он снова и снова чиркает, стирая до боли палец, пока наконец не затягивается - глубоко, продирая горло.

— Это часть меня. Да блядь, я почти пять лет так хожу, с чего мне их резать?

— Хоть десять. Хочешь прогнуть мир, прогибай. Но сначала реши, что важнее - то, что внутри, или твои хвосты. За что ты держишься? Быть не как все? Да таких дохрена и больше. Не как все - в голове должно быть, а не на ней.

Он выбрасывает окурок в чёрную накренившуюся урну, глухо накидывает капюшон. Воздух сухой, словно из него выжали всю влагу. Ветер швыряет в лицо песок и обрывки целлофана. Мист открывает двери, идёт между, мимо и с — другими. Пищит электронным проездным, спускается в пахнущее чем-то машинным, искусственным нутро метро.

— А что же принципы? Свобода самовыражения?

— Да ты можешь хоть ебаться со своими принципами, кого это волнует? Тогда я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь.

— Понятно. Это как юрист или… для тебя?

— Для меня, как профессионал.

Двери вагона открываются напротив, Мист заходит в мир света, рекламы, мелькающих стрелок-остановок. Вечного праздника. Садится и закрывает глаза.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Курская, переход на Арбатско-Покровскую линию…»

В окне успевает показаться непроглядная, непролазная стена.

— Значит, лучше уйти? — то ли спрашивает, то ли утверждает Мист.

Соболев смотрит прямо, холодно. Мист и не помнит, что у него может быть такое лицо. Как маска.

— Если ты боишься разочароваться или разрушить свои идеалы. Смотря, что тебе дороже.

Слова Соболева бьют как унизительная пощёчина.

Вагон раскачивается, замедляется. В груди дыра размером в половину лёгких и сквозь неё с болью проходит наэлектризованный воздух.

Обида, страх, боль, упрямство, непонимание, уязвлённая гордость смешиваются, сплетаются в тугой узел, мешая жить, дышать, смотреть, ходить.

Он выходит на платформу, механически и бездумно. Бредёт по коридорам станций, поднимается, опускается, огибает летящих навстречу и попутно. Останавливается, ждёт. Садится, занимая свободное место, и боится расплескать в себе то ядовитое, отравленное, что разъедает тело и душу. Чтобы сохранить себя.

Ничего не изменится. Соболев не изменится. Не станет тем, кто будет рядом. Он всегда параллельно, не вместе, соприкосновение орбит. Пересеклись и полетели дальше каждый в свою сторону.

На хуй. Просто на хуй.

Его знобит. В метро тепло, но его трясёт. Мист скрючивается, прижимая к себе рюкзак, и утыкается лицом в шершавую ткань. Холодно, холодно, холодно.


Мист не помнит, как он добирается до общаги. Здоровается, поднимается, открывает дверь в комнату. В нос бьёт запах жареного лука и сала, такой сильный, что тошнит. Ботаник лежит на кровати, перед ним учебники, тарелка с остатками еды, грязная ложка. В протёртой дыре на носках розовеет пятка.

Мист молча проходит к окну, распахивает форточку, сбрасывает верхнюю одежду, отшвыривает кеды, роется в шкафу.

— Ты гречку будешь? Там ещё осталась, — растерянно предлагает ботаник. — А макароны я тогда выкинул, ты же как уехал на прошлой неделе, я так тебя и не видел.

Уехал, да.

Мист вытаскивает полотенце. Вместе с ним валятся на пол трусы, футболки, Мист ничего не видит, не замечает. Бредёт в душ. Холод пробирает настолько, что хочется лечь и замёрзнуть во сне.

В Питер.

Мелькнувшее полувоспоминание-полукартинка ласково касается чем-то тёплым, солнечным. Мист поддаётся ему, тянется навстречу, и наотмашь ударяет осознание, что всё, не будет больше Питера. Не будет Соболева, его рук, губ, его голоса, помятого со сна лица, насмешливого прищура сквозь сигаретный дым. Не будет их ночей, разговоров, споров.

Пустота обрушивается на него, выдавливает слёзы, и Мист торопливо выкручивает вентиль с горячей водой, запрокидывает лицо.

Пар такой густой, что не видно входной двери. Кожа на руках, ногах, животе покрывается красными пятнами. Мист быстро обтирается, натягивает обратно футболку, штаны, в комнате достаёт тёплую толстовку и прямо так зарывается под одеяло, свернувшись в беззащитный эмбрион.

Тело ломит будто от растущей температуры. Ему кажется, что он долго не уснёт, кружась в обрывках мыслей, кусках разговоров, чужих слов, своих ответов. Но почти сразу соскальзывает в липкую, пугающую черноту.

***


Утром он просыпается согревшийся, но ещё разбитый. С трудом открывает глаза, опухшие веки непривычно мешают, ищет телефон и с ужасом разбирает цифры на часах — почти десять.

На мгновение кажется, что ничего не произошло, что всё как раньше. Сейчас он подорвётся, за десять минут оденется, умоется и полетит на работу. Кофе можно и по дороге перехватить.

Мист уже вскакивает — тело отзывается ломотой и тянущей болью, и оседает обратно. Он не сможет видеть Соболева, разговаривать с ним, быть рядом.

Мист крутит телефон, нерешительно проводит пальцем по экрану. Шесть входящих — мама, мама, Крыська, парни, клиент. Сообщения от них же. «Приедешь на выходные?» — мама.

Приедет. Сбежит, чтобы не сорваться к Соболеву среди ночи и не натворить того, о чем после будет жалеть.

Мист прокручивает список контактов вверх, вниз, обратно и звонит на рабочий.

— Алло.

— Стасон, я тут приболел что-то, — голос со сна и правда сипит. — Прикроешь меня на сегодня? За выходные попробую отлежаться.

— А-а, — тянет Стас. — Всё равно начальства пока нет, — ещё бы оно было после вчерашней встречи, — но ты бы сказал сам шефу. А так прикрою, да. Выздоравливай. Я тебе почту на столе оставлю.


Мист соскрёбывает себя с кровати, плетётся в туалет, на кухню, жадно пьёт воду, возвращается, достаёт рюкзак, тупит над вещами и до него доходит.

— Стас, слушай, а ты сможешь мне дело на понедельник захватить? В шкафу стоит, Ибрагимов, Одинцовский районный суд.

— Погоди, сейчас посмотрю…

— И доверенность на столе!

— Нашёл. Я тогда с офиса буду выезжать, тебя наберу.

— Спасибо, друг!

Одинцово, Лотошино, Сергиев Посад, Балашиха, Шаховская, разбросанные по подворотням Москвы мировые суды — вот его уровень. Доверенность от индивидуального предпринимателя, где даже с краю не упоминается фамилия Сергеева, стоптанные до колен ноги и сомнительный контингент должников.

***


Крыськины сообщения даже открывать страшно. Она рвёт и мечет за зажатый День рождения и молчание в эфире.

Мист набирает в вайбере длинное и путанное письмо, стирает, пишет снова, всего несколько слов, отправляет далёкому адресату и только тогда решается поговорить с Крыськой.

— Ну наконец-то! Ты живой или со дна Москвы-реки звонишь? Или Грибоедовского канала? Ты где вообще? — Машины шумят так, что приходится зажимать другое ухо. Мист, закутавшись в толстый шарф по самые глаза, забирает документы у Стаса. Тот торопится, ругается на пробки, суёт папку и, не вникая в его лечение, спешит выехать на Ленинградский проспект.

— Живой, живой. На Театральной, только выбрался.

— Отлично, — подозрительно радуется Крыська. — Дуй на метро, доедешь до Новокузнецкой, перейдёшь на Третьяковскую, там выйдешь, вернёшься к Водоотводному каналу… Или тебе пешком быстрее? — растерянно спрашивает она.

Моросит дождь. Мист представляет, как он сейчас будет вихлять и толкаться ради одной остановки или прошкандыбает добрых полчаса ради… Ради чего, кстати?

— Зачем, Крысь?

— Как зачем? — захлёбывается та от возмущения. — Я здесь!


Мист идёт мимо Кремля, мимо обожжёно-красной кирпичной стены и ГУМа с резными наличниками над арками окон по левую руку. Мимо праздничного Собора Василия Блаженного, поднимается на мост над Москвой-рекой и вслед чисто, звонко доносятся колокола.

Большая Ордынка начинается внезапно. Вот площадь, разъезды, перекрёстки. И после неё узкая улица с низкими, длинными домами жёлтого цвета, расчерченными белой горизонтальной полоской, окнами над самой землёй. Совсем близко, в сотне метров видна советская застройка, блочные стены, застеклённые балконы, нависающие плитами, но он не успевает до них дойти. Не успевает разочароваться, потерять что-то ожившее в нём, вытеснившее загустевшую боль, приправленную тоской и обидой.

Мист толкает дверь, шагает внутрь и ошарашенно моргает, снесённый обилием баночек, флакончиков, склянок, коробочек.

— Здравствуйте, вы записаны? — он замечает улыбающуюся девушку за стойкой, кивает и мотает головой одновременно.

— Я… не, у меня подруга тут.

Мисту предлагают присесть, выпить кофе, посмотреть каталог, телевизор, прайс, буклет, спецпредложения, в окно. Он отказывается и настырно пробивается в святая святых женской обители. Крыську Мист находит в светлой маленькой комнате, за самой последней дверью, как похищенную принцессу. Только выглядит она не в пример довольной.

— Никита! — Крыська взмахивает руками, женщина напротив ловит её за рукава, возмущается, засовывает пальцы обратно в светящуюся синим фигню. Крыська крутится на месте, сверкая глазами от радости. — Садись, я скоро. Хочешь, Наташа и тебе маникюр сделает? Нет? А депиляцию? Она на мальчиках тренируется, хорошие скидки. Да, Наташ?

Женщина тихо кивает, незло посмеиваясь, и Мист расслабляется.

— Да вроде не надо уже.

— Раз не надо, тогда тем более надо, — глубокомысленно замечает Крыська. — Это каждый день можно кустом ходить, а к случайным встречам нужно готовиться. Рассказывай, что у тебя случилось? Всё ведь так хорошо было.

Мист косится на Наташу, но та, не обращая на них внимания, низко склонившись над Крыськиными пальцами, выводит на ногтях узор тонкой кисточкой в три волоска.

— У Наташи свой такой же, ей полезно будет, — мимолётно хмурится Крыська и смотрит на него с любопытством.


Сквозь поредевшие тучи неохотно, лениво проглядывает солнце. Три окна, подряд, полукругом, цветы на подоконниках и ажурные римские шторы, собранные в «гармошку», отражаются в зеркале. Негромко поёт радио.

— Когда я ходила на курсы по психологии, нас учили, что можно через дробление своих чувств и подмену кусков разлюбить кого угодно и что угодно.

— Как-то странно это звучит. Значит, ты можешь в любой момент разлюбить Илью? — недоверчиво вскидывает брови Мист.

— Могу.

— А чего тогда рыдала в пять утра у меня в комнате?

— Пьяная была и дурная, — смеётся Крыська. — На самом деле большинство людей не хотят разлюбить. Им даже в чём-то нравится страдание. Это сильные эмоции и, несмотря на их болезненность, мы часто не готовы от них отказаться.

— Принести вам кофе или чай? — Наташа распрямляется и сильно прогибается в спине, поводит плечами, растягивая уставшие мышцы.

— Если только с коньячком, — подмигивает Крыська.

Наташа важно кивает и уходит.

— Разве так можно? — спрашивает Мист полушёпотом, низко наклоняясь над столом. — Я, кстати, думал, ты ходишь куда-нибудь типа пафосного Альдо Копполы.

— Вот поэтому и не туда. Мы сто лет с Наташей знакомы, мне всё можно. Ни один психолог и тем более муж не знает о женщине столько, сколько маникюрша. А после Копполы вся Москва будет в курсе твоей жизни. Мне мазер хватает с её сплетнями. Ей там рассказывают про всех батиных любовниц, что за удовольствие?

Сотовый Миста оживает ответом в вайбере, Крыська заглядывает через плечо и присвистывает:

— Стёпка? Ну-ка, покажи!

— Стефан, он просит называть себя Стефом.

— Да хоть Ромуальдом. Он вернулся, что ли?

— Не, на пару дней только. Ну, значит, нет пути назад, — усмехается Мист.

***


В подвале тату-салона «для своих» крутят, подкручивают — корректируют — дреды, если успеть отловить мастера. Помещение так просто не найдёшь. Мист шутит, что нужно три раза обойти вокруг квартала, повернуться лицом на восток, задом на север, пять раз прокукарекать, подпрыгнуть, и тогда, может быть, увидишь заветную дверь. Простую, металлическую, выкрашенную в чёрный цвет и с люминесцентно-синим нечитаемым граффити посередине.

И из тёмного коридора — лишь бы ноги не переломать на этих ступеньках — проваливаешься в сказку из тысячи и одной ночи. Распахивает двери гостеприимный Восток, опаляет пряным ароматом сандал, вибрирует льющаяся мелодия нью-эйджа.

Стеф выходит навстречу: майка, джинсы, шлёпанцы — спасибо, что не босой, — в берете на гладко выбритой голове. Худой, как и всякий веган, умиротворённый, само воплощение буддистской философии, загорелый дочерна то ли в Индии, то ли в Бразилии, покрытый татуировками с ног до головы, до самых ушей. Чужой человек, которого Мист видит раз в несколько месяцев, и родной, каким навсегда остаётся бывший любовник.

Мист обнимает его, и мелькнувшая, затесавшаяся мысль о том, что пути назад нет, обретает законченность и уверенность.

— На коррекцию? Тебе повезло, что так удачно попал. Дреды уже отросли и распушились. Совсем не следишь?

— Я стричься.

— О. Будет коротко, — предупреждает Стеф, растягивая скрученные пряди в разные стороны. Мист смотрит на него через зеркало и согласно кивает. Значит, коротко.

— Тебе понравится, — Стеф аккуратно и быстро выстригает дреды до линии скрутки. — Чем больше я стригся, тем сильнее мне хотелось всё убрать с головы. Внешняя атрибутика ограничивает нас. Если это не амулеты и не символы веры, конечно.

Мист неопределённо хмыкает, разглядывая рисунок из цветных пятен на парикмахерской накидке. Жил столько лет и никаких ограничений не испытывал.

Вместе с каждой прядью Стеф словно отрезает что-то от него самого. Скрипят волосы, зажатые между лезвиями ножниц. Мисту страшно и хочется остановить, задержать, и он давит в себе это желание, потому что всё, поздно, назад пути нет.


— Ты согласился срезать дреды через силу? На спор? — Стеф наклоняется, заглядывает ему в лицо. — Из-за любви? Тогда глупо. Меньше всего любовь нуждается в жертвах и лишениях.

—Тогда в чем же она нуждается? — с плохо скрываемым сарказмом спрашивает Мист. Что-то Стеф не похож на человека с безоблачными отношениями.

— Да ни в чём, — спокойно и почему-то радостно отвечает Стеф. — Люди слишком часто относятся к любви потребительски, собственнически. Хочу, мне, моё. Глупо. Взаимность очаровательна, но это совершенно необязательное условие. Прекрасно просто любить, наслаждаться своим чувством, делиться им. Какой смысл в том, чтобы поставить своё клеймо?

Мист молчит. Взгляды Стефа, будто почерпнутые из общины очередных божьих избранников, не вызывают даже желания спорить. И ему кажется, что только глубокое разочарование в любви может подкинуть такие бредовые идеи.

— Но ты зря сомневаешься в себе, — вдруг продолжает Стеф. — Тебя легко любить. Ты привлекательный, даже красивый, интересный собеседник, думающий, знающий. И главное, рядом с тобой ощущаешь себя живым. Не так много людей дают это чувство.

Мист дёргается, Стеф убирает ножницы, чтобы не порезать. Мист поднимает голову, долго смотрит на него и благодарно бодает лбом в живот. Стеф, чудак Стеф знает его лучше, чем те, с кем он живёт, учится, работает бок о бок.

Мист обводит пальцами контуры распахнутой пасти дракона и просит набить и ему татуировку, на животе, поверх шрама.

— Полгода прошло после операции? Тогда приходи завтра. Нет? Ладно, задержусь до вторника, всё равно билет с открытой датой.


Когда Стеф заканчивает, из зеркала на Миста смотрит едва знакомый короткостриженный парень.


Серия 28


Нервная система, не выдержав перегрузки, даёт отмашку, и Мист, едва добравшись до Королёва, сваливается с температурой. Мать укоризненно смотрит на градусник:

— Чего тебе в Москве не болелось? Заразишь отца, сам с ним возиться будешь. Только получше стало.

Укрывает одеялом, вздыхает и гладит по коротким, мокрым от пота волосам.

— Даже постригся, как детдомовец стал. Ну, точно заболел.

Ещё как, думает Мист. Жаль не продаётся таких лекарств, чтобы помогали от Соболева. Порошок, микстура, сироп, принимать по пять миллилитров три раза в день, в случае усиления симптомов — возможно чаще.

Мать уходит заваривать липовый цвет. Выпаивает, выкармливает, грозится вставить свечку, если Мист откажется от таблеток, обкладывает смоченными в уксусной воде тряпками, проветривает и тихо напевает про милую мою и солнышко лесное.

— Расскажи, — просит Мист, клацая зубами.

— Да ты наизусть всё знаешь, — ворчит мать и рассказывает: — Я тогда на четвёртом курсе училась, как ты была. Красивая, глаз не отвести.

Мист смеётся, дрожа от озноба. Мать никогда не считала себя красивой, да и, по правде говоря, не была. Миловидная, обаятельная активистка студвёсен и отличница учёбы. Работа в Королёве по распределению, квартира как молодому специалисту, семья, дочь в двадцать три, сын в двадцать шесть, перестройка, закрытые предприятия, розданная собственность, бедность и синтетические синие спортивные костюмы. Мист их лучше всего помнит. С огромными белыми буквами «адидас».

— …И каждый вечер твой папа приходил ко мне под окна общежития и начинал концерт. Всех замучил. Девчонки, едва его завидят, зовут, смотри, твоё солнце лесное пришло.

— Ты для этого замуж и вышла, чтобы он петь перестал? — слабо улыбается Мист. Переход от озноба к жару, как черту переступить: только что не знал, где ещё одно одеяло раздобыть, а уже выворачивается из-под горячей простыни.

— А ты думал? — подмигивает мать. — Надоело от комендантши выговоры слушать.

***


К утру понедельника Мист если не оживает, то прекращает умирать. Революционно красный треугольник вяло плетётся вместе с ним по экрану телефона на электронной карте гугла вдоль вокзальной площади и Одинцовского рынка. Подъём в шесть утра, пробежка до станции, сорок минут в тряском вагоне, десант на метро, продираясь сквозь утреннюю толкучку, три остановки от Комсомольской до Белорусской и оттуда полчаса с хвостиком на электричке до Одинцово. Поддержи железнодорожную промышленность.

В коридоре суда Мист с одного взгляда узнаёт «своих», дежурно интересуется желанием вернуть нетрудовые доходы и сверху три раза по столько же. «Свои» жадничают, надеясь на чудо.

Он учится относиться к делам отстранённо, но получается откровенно плохо. Легче всего с агрессивно настроенными. Они злятся, метафорически и не очень плюются в его сторону, обещают засудить, посадить, вывести на чистую воду и всем показать. Родители, ошеломлённые долгами едва достигших совершеннолетия разгильдяев, возмущённые жёны, похмельные мужики.

Хуже с теми, кто вызывает жалость. Мист и так знает, что социальная несправедливость — его слабое место, но поделать ничего не может.

— Дочке на лечение срочно деньги нужны были. Думала отдам, а тут… — она не плачет, лишь теребит пальцами, покрытыми тёмными трещинами, длинную чёрную юбку. — Теперь мне даже с внучкой видеться не разрешают.

Мист ненавидит эту горечь в горле и свою беспомощность.

— Приносите документы: чеки на лечение, свидетельство о смерти, свидетельство о рождении внучки, я поговорю с истцом, он наверняка пойдёт вам навстречу.

— Да какая уже разница. Отдам.

И Мисту самому хочется вернуть долг за неё и приплатить сверху. Ничему жизнь не учит. Не быть ему зубастой акулой холодных бизнес-морей, как Соболев, хоть налысо побрейся.

Мист строчит мировое соглашение, скащивает позволенные тридцать процентов, расписывает годовую рассрочку. За час шесть судебных заседаний, по трём из них — упирающиеся должники, уговаривающая судья, обложившийся бумагами Мист. От писанины отваливается рука, рукав в чернильных пятнах, а на среднем пальце вмятина от ручки. Тяжёлый физический труд рядового юриста.

Пятое дело гордо швыряет на стол платёжку волосатой рукой кавказца. Половина суммы долга, южный акцент и полная уверенность в своей правоте. Подруга, сидящая рядом с щедрым дарителем, сияет начищенным чайником. И деньги потратила, и возвращать не пришлось.

— Может, откажетесь от требований? — с надеждой просит судья.

Мист вздыхает и пишет отказ. Синица в руках ещё никого не подводила.

Шестое брызжет слюной, пыхтит, гудит, размахивает руками с тусклыми синими наколками и дышит перегаром.

— Да хоть миллион, — ухмыляется он в ответ на трёхзначную цифру в решении. — Хата на брательника оформлена, у меня одни штаны да рубаха свои. Отдать, коллектор канализационный?

***


Мист доезжает до работы к полудню, пугается себя в отражении, размноженном зеркальными окнами Башни, и осторожно ощупывает волосы. На нём серый костюм, провисевший в шкафу с выпускного и до сих пор пахнущий лавандой, чтобы моль не съела, лишь половина браслетов, верёвок-цепочек и позорные остроносые лакированные ботинки. Какие были. Крыська долго смеялась над тем, что к новой стрижке Мисту в первую очередь надо прикупить сумочку.

Без дредов не стало удобнее, не проще и уж точно не захотелось обстричь остальное. Без них странно и как-то лысо. Беззащитно.

Мист предвкушает встречу с Соболевым, надеется на неё и боится. Что он скажет? Смотри, я всё сделал, как ты хотел? Но ведь чёрт знает, чего на самом деле хотел от него Соболев.

И, главное, что сейчас хочет Мист.

Он устал быть ведомым неразумным ребёнком, которого приходится держать за ручку, говорить, куда идти, что надевать, как причёсываться, с какой интонацией здороваться. Которого отчитывают за каждый проступок.

Мист до отчаянья и нелепого упрямства хочет доказать, что он тоже чего-то стоит. Один, без Соболева.

И, не признаваясь даже самому себе, чтобы Соболев так же тосковал.

***


В офисе никого, все в полях, и Мист не знает, радоваться или огорчаться этому. Он неспешно заваривает чай, подходит к окну, смотрит на тихую гладь Москвы-реки, зелень, укрывшую другой берег, оживлённый Кутузовский, дома, выстроившиеся причудливым лего.

Они трахались прямо у этого окна. Мист опирался ладонями о плотное стекло и испытывал иррациональный восторг и страх одновременно от того, что они могут оба полететь вниз со спущенными штанами. Смерть во время оргазма.

В животе холодеет от внезапной мысли — какой смысл Соболеву держать его в «Лексе»? Не самый лучший работник, недоучившийся студент и уже не любовник.

Нужен ли он Соболеву таким?

После того самого первого разговора Мист ведь ни разу не задумывался, кто он здесь, кем его считают Соболев, остальные. Мальчиком, которому надо на что-то жить и не клянчить деньги у любовника, стажёром, который исчезнет после первых трудностей, таким же работником со странным названием «коллега»?

Апрель, май, июнь — десять дней до окончания испытательного срока. Поторопился он с расставанием.

Мист невесело усмехается, оставляет кружку у кулера, возвращается к столу и охреневает. Та работа, которую он разбрасывал по дням, с трудом выстраивая график и лавируя между учёбой, офисом, почтой, судами, навалилась снежным комом за дни Питерских каникул и его душевной рефлексии.

Неразобранные письма, раскрытые и брошенные на регистрацию, на отправку, на курьерскую доставку, на сканирование и отсылку по электронной почте; вопросы неблагодарных и требовательных читателей на сайте «Лекса»; вернувшиеся претензии, стопки папок «на подачу иска» с совершенно сбитыми сроками. Чёрта с два он даст себя уволить, если сумеет перелопатить всё это.

Закатать рукава и въябывать — запатентованное лекарство от любовной лихорадки, тоски и лишних мыслей.

***


Благоухающая и подозрительно энергичная Крыська вваливается в подвал к Стефу как нельзя вовремя. Миста мутит от непрекращающейся боли, расползающейся по всему животу, рёбрам, паху («Я трахаться-то смогу потом или это такой вид немедицинской кастрации?» — «Хочешь посмотреть на мои татуировки?»). Он почти ненавидит немигающий глаз на тыльной стороне ладони Стефа и дуреет от бесконечного жужжания машинки.

Крыська громко здоровается, распахивает ковёр, заваривает травы, нюхает их, хвалит и нависает над Мистом, едва не утыкаясь носом в болезненно красную, опухшую кожу вокруг чёрного контура.

— Круто получается. Что это будет, спасательный круг?

— Ага, небо вокруг. Он мне даже рисунок не показал, представляешь? Правда спасательный круг, что ли? — растерянно переспрашивает Мист у Стефа. Тот только хмыкает. — Третий час в меня иголками тыкает. Я, наверное, похож на решето. Можно просеивать муку и печь пирожки. Чем так вкусно пахнет, кстати?

— Вкусно? Значит от меня, — довольно крутится Крыська. — Массажное масло. Ваниль, персик, орхидея и жемчужная пыль.

— Орхидея не пахнет, а жемчужная пыль тем более, — говорит Стеф, не поднимая головы от работающей машинки.

— Ой, много вы, мужчины, в этом понимаете, — отмахивается Крыська. — Я же решила спортом заняться, — бодро продолжает она. — А меня спрашивают: вам какой, ленивый или активный. Конечно, активный, отвечаю я. Зря, что ли, пришла? В общем, мой активный фитнес закончился после первой тренировки.

Мист смеётся и стонет одновременно от боли.

— Потом все мышцы ныли так, что еле с кровати встала. И сразу на массаж. И на ленивый фитнес, что делать, если я для другого не приспособлена, а нужно привести себя в порядок до отъезда.

— Ты всё-таки едешь? Куда?

— Бери выше, плыву! По Средиземному морю на огромном белоснежном лайнере в каюте класса люкс на одном из верхних этажей. Бассейн, корт, рестораны, клубы, даже стометровая стена для скалолазания.

— А Илюха что на это сказал?

— А что он должен был сказать? — Крыська отпивает из чашки и морщится: горячо. — Я устала с ним спорить. Не хочет брать денег у меня, пусть хотя бы не мешает их тратить.

— Тебе не кажется, что это похоже на твоего отца?

Мист дёргается и болезненно кривится — Стеф заполняет контур, и иглы впиваются в кожу, как пыточные инструменты.

— Интересно, чем? — взвивается Крыська. — Если отец не отличился чем-то новым, он сейчас трахает какую-нибудь тёлку в Майами, пока мазер окучивает сплетниц в Альдо Копполе и Маноне в надежде разузнать подробности… Что за мазохизм?.. И, похоже, их обоих это устраивает.

— Но Илью-то не устраивает. А ты оставляешь его ради своего удовольствия.

— Тогда напомни мне, когда путешествия оказались под запретом! Знаешь что, если твой отец даже не выходит из дома, это не значит, что не вёл бы себя точно так же, будь он здоров.

Мист ошарашенно моргает. В лицо бросает жаром от возмущения.

— То есть, ты считаешь, единственное, что останавливает людей от блядства и загулов, это инвалидность, когда ты ходишь с трудом и под себя, и отсутствие денег на любовниц?

— Любовь долго терпит и все прощает, — нараспев вставляет Стеф.

Крыська открывает рот, опасливо косится на Стефа, закрывает и покаянно морщит лоб.

— Ладно, прости, я погорячилась. Достала эта ситуация с Ильёй, вот и ищу себе оправдание. Вообще-то я к тебе по делу... Плохо начала, да? — неловко улыбается Крыська. — Марку помощь нужна. Он попал в серьёзную аварию... Нет, сам не особо пострадал, а машину покорёжило, и тот, кто виноват, подал на него в суд, представляешь? Как эти ваши законы работают, не понимаю. Мы уже трёх адвокатов сменили, только деньги дерут. И ладно деньги, наплевать на них, но толку никакого. Один пообещал дать взятку судье и смылся с этой взяткой, другой просто взял сто косарей за консультацию и отдал документы обратно, мол, сделать ничего нельзя, про третьего и говорить не хочу... Ты же говорил, у тебя сильный юрист, твой начальник. Может, поможет, а?

— Ты думаешь, Марк согласится? Он же сбежит, если только меня увидит.

— Куда он денется, — заверяет Крыська.

Мист мнётся. Теперь просить Соболева последнее дело, да и вряд ли он согласится. И Крыську жалко. А ещё больше хочется доказать Марку, чего он стоит.

— Пусть приходит в офис, там не откажут.

Крыська на радостях стискивает его в объятьях, и Мист охает.

— Зато я уже закончил, — Стеф вытирает татуировку, дует, растягивает кожу и разглядывает её. — Видишь, ты даже не заметил, а то больно, больно…

Мист изгибается, пытаясь разглядеть татуировку, и Стеф подносит к нему зеркало. Компас и часы на циферблате, стрелы, полосы словно следы от движения. Некрасиво опухшая, воспалённая, но даже так — летящая и одновременно держащая у земли. Стремление вперёд, к своей цели, и постоянство. Напоминание о скоротечности времени и оборванные пробелы, где нужно остановиться.

Шрама почти не видно — если не знать, не заметишь.

— Почему ты раньше не предлагал мне сделать татуировку? — Мист осторожно проводит пальцами по чёрным контурам и рубину наконечника стрелы, красным полосам в оперении.

— Можно каждый день просить яблоню, но яблоки не созреют от этого быстрее, — Стеф щедро накладывает на кожу густую белую мазь, заматывает пищевой плёнкой, ласково разглаживая края.

Мист думает о том, что ничего не чувствует от его прикосновений. Дружескую благодарность, поддержку, тепло, но ни грана тех эмоций, что вызывает у него Соболев.

— И люди приходят к нам, когда мы к ним готовы. Не зря же я оказался в Москве, — он подмигивает и отходит к раковине, включает воду. — Крем в аптеке купишь. И ещё не забыл, как ухаживать за тату?

Мист усмехается, вспомнив их бессонную ночь над первым рисунком Стефа. Шесть лет прошло, а как вечность.


Серия 29


Ощущения не подводят — день не задаётся с самого утра. Мист умудряется отключить будильник, не просыпаясь. Носится по комнате, прыгает на одной ноге, втискиваясь в непривычно узкие брюки; шнурует кеды, допивая кофе. Бежит до метро. Замечает кеды, чертыхаясь, возвращается обратно, под мусорным пакетом находит пыльные остроносые ботинки с мокрым пятном от протёкшего и протухшего томатного соуса. Отмывает ботинки, мочит манжеты рубашки — да что, блядь, за круговорот дерьма в природе! — подумывает забить на работу, но опасается, что тогда Соболев окончательно забьёт на него, и с чудовищным опозданием добирается до Пресненской набережной.

— Доброе утро, — бодро здоровается он в одиннадцатом часу утра. Даже Лена уже на месте. Стас присвистывает, подрывается с кресла и бесцеремонно ощупывает остриженную голову Миста. Он как новобранец перед отправкой в горячую точку: никого не знает, хочет домой под одеяло и выжить.

Лена улыбается с весёлым изумлением, Паша выгибает бровь, морщится, снова утыкается в бумаги. Соболев — и этот здесь, сердце, замри! — встряхивает рукой, смотрит на часы и так же тошнотворно невозмутимо на Миста.

— Опаздываешь.

Мист неловко кается, теряя боевой задор. Пробирается к столу, бросает сумку на тумбочку. Компьютер пищит, приветствуя его на рабочем месте.

— Платёжки на госпошлину, — перед носом ложатся ослепительно-белые листы, покрытые червоточинами букв, цифр и лабиринтом квадрата штрих-кода. — И я не видел отчёта за прошлую неделю.

Мист чувствует на себе любопытствующие взгляды и с досадой решает, что лучше бы дреды оставил.

Это они татуировку не видели, злорадно думает он.

— Сейчас подготовлю, — Мист заставляет себя посмотреть на Соболева, но тот только кивает и отходит.

— Паш, как голова? Может, всё же домой?

— Справлюсь, — вяло отказывается Циркуль.

От удивления Мист таращится на них обоих. Смена фаворита? Закон электрички — задницу поднял, место потерял?

Но он ведь сам хотел быть независимым, показать, чего стоит. Отделиться от Соболева. Понять это для себя.

В призрачную схему никак не укладывалось, что Соболев легко может заменить его кем-то другим. Не дожидаясь самостоятельности и небывалых успехов.

— Отчёт, — повторяет Соболев, и Мист активно кивает. Лучше быть шутом, чем просравшим всё идиотом.

Мист погружается в расчеты словно в первозданный хаос. С трепетом первооткрывателя и полным непониманием происходящего. Три таблицы с цифрами повергают его в ужас. Калькулятор выдаёт разве что не набор случайных цифр, и каждый раз другой.

— Проверять за тобой некому, считай сразу нормально, — предупреждает Соболев. С таким напутствием только и начинать.

Мист подбивает суммы, изменяет даты в сопроводительном письме, распечатывает и стучится в кабинет к Соболеву.

— Можно? — в ответ молчание.

Как его теперь — на «ты», на «вы» — называть?

Соболев, не поднимая головы, протягивает руку. Мист отдаёт листы, садится, ждёт, смотрит в окно. Небо серое, тяжёлое, неподвижное. Почти конец июня, а температура хорошо, если до двадцати градусов добирается.

Поворачивается к Соболеву и едва не вздрагивает от острого, внимательного взгляда. На короткое, обжигающее мгновение они смотрят друг на друга, и Мист опускает глаза.

— Всё уже? — вырывается у него. Подписанные документы лежат на краю стола.

— Отправишь по электронке Сергееву. И подавай вторую партию исков.

Миста тянет ответить обычное дурацкое «есть, сэр» или «йа воль, майн генерал», поймать сдержанную усмешку, но он не решается. Соболев сейчас не кажется тем, кто оценит юмор местного разлива.

***


Марк появляется к обеду, когда Мист начинает надеяться, что брезгливость и отвращение к «извращенцам» в нём окажутся сильнее жажды справедливости. Но нет, нужда заставляет и гордецов если не идти на поклон, то прикрывать свои принципы ажурной салфеткой «делового соглашения».

— Добрый день, — Марк нерешительно останавливается посреди офиса, явно не ожидая увидеть здесь Миста. — Мне посоветовали к вам обратиться за помощью. С кем я могу переговорить?

Лена показывает на единственный стул в кабинете и широким жестом предлагает:

— Садитесь сюда.

Марк задерживается взглядом на Паше, и Мист впервые за день ощущает удовлетворение от происходящего. Гомофоб, попавший во вражеское окружение, да ещё и вынужденный просить у них о помощи — хоть что-то хорошее.

Марк придвигается поближе к Лене, как к последней надежде и оплоту, копается в папке, шурша бумагами, и наконец достаёт все сразу.

— Почти четыре месяца назад я попал в ДТП… — он рассказывает о перекрёстке в Подмосковье, без камер, зато со светофором, о жёлтом Ягуаре, пронёсшемся на красный свет, когда он поворачивал, столкновении, сбитых пешеходах («Нет, уже всё нормально, их и с больничного выписали»), долгом и ни к чему не приведшем разбирательстве в ГИБДД («Оба административных дела прекращены за истечением сроков») и судебном иске на семь миллионов со стороны виновника.

— А кто за рулём был?

Все незаметно стягиваются вокруг Марка. Даже Соболев, вышедший с кружкой за кофе, и тот подходит ближе, слушая его сбивающийся голос.

— Парень, молодой, мой ровесник, наверное. Через полчаса понаехали его дружки, пытались меня запугать, но я тогда от шока вообще ничего не соображал, мне угрожать бесполезно было. Обе машины всмятку, у меня сотрясение, бровь разбита, люди, лежащие на дороге, кровь. И мне кажется, он пьяный был, тот водитель, но теперь что уже…

— Видеорегистратор-то у вас есть?

Марк молча разводит руками и замирает.

— Вы возьмётесь за это дело?

— Мы не занимаемся частными клиентами, — дежурно отвечает Соболев. — Если мои сотрудники согласятся, то пожалуйста.

Марк напряжённо ждёт, и вместе с ним остальные, сочувствовавшие и переспрашивавшие. Никто, понимает Мист. Никто не хочет тратить своё время на гиблую трясину дорожно-транспортных разбирательств, допросов и экспертиз с неизвестным исходом.

Крыська, коза. Чтоб тебя шенгена лишили.

— Я попробую, — как в омут бросается, говорит Мист. И точно знает, что снова вляпался со своей жалостливостью.

Даже внезапно очнувшийся Циркуль смотрит на него с недоумением. Только Соболев по-прежнему невозмутим.

— Значит, Никита Максимович попробует, — и уходит как ни в чём не бывало.

Впервые с того момента, как Марк вошёл, он упирается взглядом в Миста, и тот понимает, что в этой войне лучше не проигрывать.

***


По радио начинается реклама, Мист тянется к магнитоле раньше, чем успевает подумать, сталкивается с пальцами Соболева и отдёргивает руку. Чёрт. Зачем он вообще согласился поехать с ним до универа? Лучше бы сделал крюк на метро. В машине висят гнетущая тишина и неловкость.

У Миста два «автомата», два экзамена впереди и консультация сегодня у Соболева. Мист стонет от мысли, что придётся подходить к нему в универе, тянуть билет, сидеть напротив, отвечать на вопросы. И всё время помнить, как он отсасывал за хлипкой дверью проекторной, трахался на первом ряду, слал дикие в своей откровенности сообщения на парах.

— Что будем делать с Марком? — прочистив горло после молчания, спрашивает Мист.

— Определишься с материалами дела для начала, — Соболев останавливается на светофоре и барабанит по матовой поверхности руля, — посмотришь, что с доказательствами, составишь позицию.

Я?

— Ты же хотел самостоятельности, настало время начинать, — Соболев смотрит в зеркало заднего вида и бросает быстрый взгляд на растерянного Миста. — Тем более дела по авариям тебе не в новинку.

***


Соболев коротко пробегается по экзаменационным вопросам, требует:

— …выучить сроки на принятие искового заявления судом, рассмотрения дела, изготовления решения, обжалования. Обязательно посмотрите изменения, вступившие в силу в начале года...

Мист, спрятавшись за чужими спинами, разглядывает его, такого привычного, знакомого. Сколько раз он видел Соболева обнажённым: худощавое жилистое тело, родинка на груди и по той же линии — на лопатке, след от прививки на предплечье. Соболев вздрагивает, если втянуть губами мочку уха, облизать. Стонет, когда Мист расчерчивает языком его рёбра, прикусывает кожу на животе. У него лёгкий пух волос на пояснице, золотистый и солоноватый от пота. Заметнее — на ягодицах, и темнее, гуще — ниже, на бёдрах, икрах, лодыжках. Детский шрам через всю пятку от битого стекла в реке.

— Вы должны знать основания для отмены решения судами всех инстанций, их различия, этапы обжалования, момент вступления в силу постановлений. Что касается особого производства…

На улице завывает сигнализация.

Однажды они трахались на заднем сиденье машины прямо на университетской стоянке. Ещё зимой, когда рано темнели и пустели улицы. Соболев лишь приспустил брюки вместе с трусами, Мист сдёрнул штаны, оставил болтаться на одной ноге. Вцепился в передние сиденья, раскачиваясь на коленях Соболева, а тот обнимал его со спины, гладил горячими сухими ладонями грудь, живот под футболкой, сжимал соски, катал их между пальцами, до боли впивался в рёбра, бёдра.

Миста вело от адреналина, от того, что Соболев влажно и громко дышал ему в шею, в затылок открытым ртом. И становилось жарко там, где его губы соприкасались с кожей и прохладно ниже по позвоночнику. Он плавился в руках Соболева, заставлявших двигаться быстрее, резче.

Соболев сжимал его бёдра, толкал вверх и тут же тянул на себя, вбиваясь в него снизу. Мист прогибался в пояснице, сжимал пальцы на обивке так, что остались следы от ногтей. Его уносило от силы, власти Соболева, их смешанного желания.

Колени неудобно бились о спинки передних сидений, Мист упёрся одной рукой в крышу, а другой довёл себя в несколько движений сомкнутой ладонью. И успел почувствовать, как Соболев глубоко входит в него, замирая на каждом толчке.

Потом Мист вытер испачканную руку о пыльную тряпку, откинулся ему на плечо, а Соболев лениво и расслабленно водил кончиками пальцев по подрагивающему от прикосновений животу.

— Вопросы по… По вопросам? — группа засмеялась, и Мист с сожалением отвлёкся от воспоминаний.

Надо потрахаться. И всё пройдёт.

***


С лестницы слышно — в их комнате квасят. Через неплотно прикрытую дверь доносится серьёзный голос "Грибов" и нестройный хор подпевающих про тающий между нами лёд. Кто-то успел бесстрашно накурить и отважно напиться — Мист переступает через парня, лежащего на пороге со сложенными ладонями под щекой. Очки опасно и криво топорщатся, Мист аккуратно снимает их и с удивлением узнаёт в спящем Ботаника. Его-то когда отловить успели?

Миста радостно встречают полторашкой пива и разочарованием, что он ничего не принёс.

— Это кто? — хмурится Спорстмен, уставившись на Миста, и рядом истерично ржут девчонки.

— Никитоса не признал, что ли?

Спортсмен резко наклоняется к нему, обдавая густым и тяжёлым запахом водки, и недоумённо вскидывает брови:

— Тебя отчислили разве? В армию загребли? Чего тогда обкорнался?

Мист толкает Спортсмена в грудь, желает типун на язык и ищет поесть. Чипсы, чипсы, сухарики, пиво, вакуумная упаковка с колбасной нарезкой — пустая, — кукурузные палочки, вино в коробке, открытая банка с зелёным горошком, надкусанный со всех сторон батон и пакет с мусором. Горячее и холодное в ассортименте.

К ночи большая часть компании расползается по комнатам, до кухни и туалета. Особо стойкие не сдаются и отправляют ходока в Кузькину мать за добавкой. Мист, своротившись со стола на чью-то гитару, понимает, что если он ещё что-нибудь выпьет, то последствия могут быть печальны. И через минуту опрокидывает рюмку с локтя «как гусар». Браслеты, фенечки и цепочки, намотанные на него будто на новогоднюю ёлку, с лязгом и бряцаньем съезжают по руке.

***


Реальность шлёт сообщения азбукой морзе: точка, точка, точка и три длинных тире. Мист плетётся покурить, перешагивает через кого-то, хлопает по плечу, шутит и козыряет в ответ. Хлопает дверь, отрезая комнату от коридора, и звуки тянутся, как из ваты — глухие и смазанные.

Он выходит на балкон, выбивает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, прикуривая, и только тогда замечает, что вплотную к перилам уже сидит Галя.

— Привет. Ты чего здесь? — он опускается рядом, скрещивает ноги по турецки, протягивает ей пачку, предлагая: — Будешь?

— Не, я не курю, — Галя мимолётно улыбается и снова отворачивается к улице. У неё пышные рыжие волосы. Вьющиеся, если бы не стягивающая их коса, и в полутьме кажется, что они ореолом коротких прядей окружают голову.

Мист тычет в них пальцем, проверяя. Галя вдруг отшатывается, отгораживаясь рукой. Мелькает грубый, красный, свежий шрам на запястье.

— А это что? — Галя пытается отдёрнуть руку, но в Мисте плещется столько алкоголя, что ему до приличий и социальных условностей, как до Луны. Он неловко крутит кистью, задевает Галю сигаретой, та шипит и дёргается в захвате, пытаясь подняться. — Погоди. Откуда у тебя шрамы?

Мист успевает поймать её руку, задирает широкий рукав и с изумлением таращится на запястье. На белой, нежной коже с тонкими синими прожилками вен уродливо топорщится стёсанная полоса. Не шрам, как он подумал вначале, а след от верёвки, может быть, наручников.

— Пусти, — Галя с силой дёргает руку на себя. Мист ошарашенно смотрит на неё и раскрывает ладони, поднимая перед лицом.

— Всё, всё. Галь, Галь, ты как? — Мисту кажется, что она, и так побледневшая, дрожит крупной, колотящей дрожью. — Пойдём в комнату?

Галя мотает головой, отказываясь. Трёт под одеждой страшный, чужеродный след, оставленный каким-то уродом.

— Ладно, ладно, садись сюда, — Мист понятия не имеет, что нужно делать в таких случаях — и каких таких случаях — и просто отвлекает её. И себя. Усаживает в продавленное кресло в углу балкона для ленивых курильщиков, опускается рядом на бетонную плиту и безотчетно гладит тыльную сторону Галиной ладони.

— Ну, чего ты испугалась. Подумала, что я скажу кому-нибудь? И не собирался, — он успокаивает её интонациями, и Галя расслабляется.

— Я не думала, что это так сильно будет, — усмехается она, едва заметно поднимая уголки губ.

Мист готов вытирать холодный пот со лба. Опьянения как не бывало. Только зря алкоголь переводил.

— Ну ты и пугать, мать. Теперь-то расскажешь? — кивает он на запястья.

Галя сомневается, мнётся, но говорит. Сначала скупо и однобоко. Потом увлекается, раскрывается. Кто-то заглядывает на балкон ("О-о, понял, не дурак, уже ухожу!") и загадочно, блядь, улыбается. Понял он. Мист свистит вслед и просит принести пива. Курит. Предлагает Гале, та неожиданно соглашается.

— Кира меня накажет, — обречённо говорит Галя, прикуривая от его сигареты. Ночь, сдвинутый сон и призрачное уединение протягивают между ними тёплые, доверчивые нити.

— Тебе же вроде это и нравится, — Мист не понимает этих отношений. Потребность в том, чтобы причиняли боль. В мучении. Его при одной мысли о связывании до красной, стёсанной кожи, о порезах до крови, о ремне, да ещё и добровольно, по собственному желанию, по просьбе, бросает в дрожь от отвращения. Дичь какая.

Слова о контроле со стороны другого человека, его наказаниях и поощрениях вызывают протест. Жажда подчинения — недоумение. А для Гали это выглядит как образцово-показательные отношения, к которым только и стоит стремиться. Поди ж ты, казалась ведь нормальной девчонкой. Зацикленной на учёбе слегонца, но не как Ботаник.

Может, того тоже стоило отдать на перевоспитание к Кирам-Ирам. Вернулся бы нормальным человеком. В следах от наручников и плётки.

Ну, к чёрту.

Он пьяно озвучивает свои мысли, Галя смеётся и впервые за вечер, да и вообще за всё время, смотрит прямо ему в глаза. Мист раньше не задумывался, что она всегда стремилась отвести взгляд, посмотреть снизу вверх, мельком, словно невзначай.

— Нет. Наказание — это наказание. А сессия — это награда.

— Ебануться можно, — честно отвечает Мист, не собираясь вникать, какая разница между тем, что тебя выпорют и что тебя выпорют. И спрашивает другое, созвучное: — Но если ты настолько зависима от неё и вам обеим это нравится, ваши доминирование и подчинение, почему ты живёшь отдельно, в общаге?

Галя сникает, но улыбается. Тихо, грустно и покорно.

— Она ещё не готова к этому. И я не уверена, что когда-нибудь будет готова, — Галя молчит и добавляет: — Кире нравятся мужчины. И я тоже… Не знаю, честно, не знаю.

— Тогда зачем?

— Я люблю её. Люблю и благодарна за всё, что она для меня делает.

Мист зябко ёжится, смотрит в темноту. Где ему взять столько мудрости или глупости, чтобы хватало того, что Соболев может дать.


Серия 30


Мимо тянется реклама кредитных карт, турагенства и новой коллекции шуб. Мист отгораживается наушниками, прибавляет громкость, листает музыку — Крыська ухнула ему французского рэпа от души, пока грассировать не начнёт. По плечу ощутимо стучат, Мист оборачивается и с удивлением узнаёт довольно улыбающегося Циркуля. В розовой рубашке с короткими рукавами, светлых брюках и розовом же галстуке в бежевую полоску. Какая прекрасная гармония с его небесным Бентли утрачена.

— Не ожидал встретить тебя здесь. Решил сесть на пол, быть ближе к людям?

— Видишь, действует: ты уже потянулся, здороваешься, даже спрашиваешь чего-то, — Паша играет бровями и сдвигает ладонь ниже по ленте на ограждении эскалатора. — Ты на переход или выход?

— На вход. Какие неожиданно богатые познания в сфере общественного транспорта. Картинки из гугла — наше всё?

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — вздыхает Паша, перешагивает с движущейся ленты на плиточный пол. — За мной, мой юный падаван, мастер научит тебя всему.

Паша несётся вперёд на своих циркульных ногах, рассекая толпу. Сумка шлёпает о бедро на каждом шагу.

— Поднажмём! — Циркуль дёргает Миста за рукав и втискивается вместе с ним в последний вагон. Мист ошалело пролетает дальше, к проёму противоположной двери, загораживается телефоном, наушниками и крутит плеер в надежде и Циркуля переключить, как надоевший трек.

Паша расслабленно становится рядом, прикрывает глаза.

— А мы хорошо смотримся.

— Что? — Мист внимает один наушник и таращится на него. Паша оживляется и придвигается ближе.

— Говорю, мы хорошо смотримся вместе. Я — воплощение вкуса, стиля, аристократизма. Ты — дикая агрессия улиц. Ар-р-р, — он проводит по воздуху растопыренными пальцами за неимением лап и когтей.

Придурок.

Мист качает головой и снова утыкается в телефон.

На них и правда смотрят, замечает он, невольно озираясь исподлобья. Паша с его замшевыми мокасинами, обтягивающими брюками и ребрами «стрелок», рубашкой цвета розового фламинго, залаченной небрежностью разворошенных волос.

И Мист, противоположный ему от кед и широких штанов до капюшона свитшота с дурацким рисунком — единственный костюм, вычищенный и наглаженный, оставлен до послезавтра, до дела Марка, — перепутавшихся верёвок и цепочек на шее и поношенного рюкзака за спиной.

Садись и пиши картину маслом про нежную дружбу хулигана и принцессы. Только в их сказке погода была прекрасная, а принцесса какая-то ужасная попалась. Голову откусит и облизнётся.

— Разве это не романтично? — словно угадывает его мысли Циркуль. — Нет? Какой-то ты грубый. Что Лёша в тебе нашёл? Мне кажется, он должен любить романтику. Весь такой холодный снаружи и…

— Ты на берега-то хоть изредка поглядывай, — обрывает его Мист. — Что ни нашёл, всё его.

Циркуль демонстративно вздыхает, пряча ухмылку.

— Значит, ты мне тоже не расскажешь, почему Алексей Юрьевич последнюю неделю ходит как зверь перед полнолунием и разве что метки на косяках не оставляет, а ты то появляешься, то исчезаешь?

Мист поднимает на него глаза с искренним недоумением. Соболев — что? Злится, нервничает? Скучает? Да нет, нет… Циркуль смотрит в ответ грустно и обиженно.

— А я надеялся, посидим, поболтаем, кофе попьём. Ладно-ладно, не злись, возьмём чего-нибудь покрепче, — у Миста явно что-то с лицом, и Паша частит всё быстрее: — Кофе с коньяком. Снова не то? Коньяк с кофе? Кофейный коньяк?

— Лучше заткнись, — честно предупреждает Мист.

Циркуль оскорблённо замолкает, опирается спиной на надпись «не прислоняться» и скрещивает руки на груди.

***


Экзамен проходит странно. Соболев и раньше не раз насмешливо поднимал брови и кивал на стол:

— Да? А теперь посмотри, что в кодексе сказано.

Но без отстранённых интонаций, безликого «вы», без равнодушного взгляда и молчаливого ожидания его ответа. А такой Соболев чужой и непонятный. И заводящий этой подчёркнуто холодной строгостью.

— Назовите стороны и третьи лица в гражданском процессе.

— Стороны… Истец, ответчик.

Так и тянет провести ногой от щиколотки до паха или докуда достанет под тёмно-коричневым преподавательским столом.

— Хорошо. Лица?

— Тоже стороны, прокурор…

Соболев ставит «четыре», и Мист чувствует себя обманутым. Пусть покажет того, кто лучше него разбирается в перипетиях работы в суде среди отличников, и он безропотно подвинется.

Зато на Кораблёву работа у Соболева действует безотказно.

— Не зря же тебя Алексей Юрьевич держит, — говорит она уважительно и задним числом ставит «отлично» автоматом. Конечно, не зря, скабрезно думает Мист. За что он его только не держал, о чем Кораблёвой знать не обязательно.

***


Паша то ли от безделья, то ли вдохновившись переменами в Мисте снова увязывается за ним следом. Подвозит на небесно-голубой Бентли до Хамовнического суда, молчит, не отсвечивает, садится на ряды для зрителей и даже не собирается участвовать:

— Я только слушатель.

И Мист в глубине души ему благодарен за немое присутствие. Ему страшно. Страшно быть рядом с Марком, страшно отвечать за него, страшно говорить одному и самому. И страшнее всего — проиграть. Не только деньги Марка, но и ему самому. Не доказать, что он выше и лучше, чем о нём думает Марк, получить презрительную усмешку, как клеймо.

— Вы будете представлять ещё какие-либо доказательства? — судья задаёт один и тот же вопрос раз третий, и третий раз Марк возмущённо начинает про светофор, превышение скорости и раненых пешеходов.

— Я это уже слышала. Суд разъясняет вам, что решение будет выноситься на основании того, что имеется в деле.

Адвокаты алчущего истца расслабленно и царственно взирают на растерянного Марка, паникующего Миста, невозмутимую судью. За дверью толпятся их свидетели. Секретарь наманикюренным пальцем тычет в телефон. Паша сидит как памятник самому себе посреди клумбы в парке.

— Если у сторон больше нет дополнений, оглашаются материалы дела. Исковое заявление…

— Подождите! — Мист понимает, что всё, сейчас она вынесет решение, и это будет конец. Для забрезжившего перемирия с Марком, для его способностей в глазах Соболева, для его мнения о себе.

Марк сглатывает, бледнеет, покрывается пятнами и беспомощно смотрит на Миста. Тот и сам с удовольствием на кого-нибудь посмотрел, ища поддержки. Внутри холодно и пусто от страха, что ничего не получится, что он подведёт.

— Мы просим вызвать в качестве свидетелей пострадавших в результате ДТП, — выдавливает Мист.

— Для чего? — недовольно спрашивает судья.

— Для того, чтобы они пояснили обстоятельства дела.

— Понятно, — многозначительно тянет судья, листая испещрённые чёрными точками букв листы дела. — А объяснений, которые нам переслали из ГИБДД, вы считаете недостаточным?

— Достаточно, но…

— Зачем тогда их ещё раз допрашивать? — Марк дёргается, и Мист успокаивающе придерживает его руку.

Паша морозится каменным гостем на скамье. Юрист страховой компании строит ферму на экране смартфона.

— В связи с тем, что сторона истца ходатайствует о допросе приглашённых ими свидетелей, просим отложить слушание и допросить всех свидетелей одновременно для создания полной и объективной картины происшествия, — Мист выдыхает, как после долгого бега, опускается на стул, и вдоль рёбер щекотно сползает капля пота. Ебучее дело, скольких лет жизни оно ему будет стоить.

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Мист стоит не чувствуя ног, холодный от ужаса и необходимости ожидания. Он никогда не понимал, какая разница для осуждённого к смертной казни, сейчас умереть или через месяц, год, если финал неизбежен.

Теперь понимает.

Марк бросает что-то презрительное, брезгливо скривив губы, Мист отмалчивается, в животе плещется ледяная вода, затекая в лёгкие.

***


Он вылетает, хлопает дверью, заходит за угол и останавливается на набережной. Мост из стекла и металла выгибает прозрачную спину с рёбрами металлических опор над рекой. За ней высотки Москва-сити с родными тёплыми окнами, где, оказывается, всё просто и понятно. Зачем в это полез?

Возомнил себя юристом.

Киевский вокзал словно припыленный, на той стороне реки кинотеатр. Солнечный день окрашивает здания, реку в весёлые желтоватые оттенки. Мист закуривает и глубоко, долго затягивается.

— И что это, блядь, было? — Циркуль появляется шипящей змеёй. — Ты вообще ни хрена не готовишься? Или свою собственную правду по судам ходишь искать, поэтому ебал и законодательство, и доказательства, и нас всех вместе взятых? Знаешь что, по большому счету мне глубоко плевать, что там у тебя с Соболевым, — радуйся, кстати, — но если ты просираешь дело под его фамилией, то изволь хотя бы посовещаться с ним.

Мист затравленно косится на Циркуля. Посоветоваться и расписаться в своей неопытности, незнании, неумении.

Или… Соболев же говорил ему показать план действий, обсудить, решить. Но он хотел всё сам, влететь на белом коне сказочным принцем-освободителем.

Сам. С усам.

— Ладно, я понял, — цедит он и топчет окурок.

— Не мусори, — кривится Циркуль.

***


Мист нарезает круги по офису, подходит к кабинету Соболева, разворачивается, грызёт ноготь большого пальца. Надо поговорить. Снова обосновывается рядом с ксероксом, обкладывается бумагами, ставит кружку чая, кладёт телефон, распутывает наушники. Открывает последнюю страницу искового заявления со списком приложений и торжественно кладёт первый документ.

Ровные кучки путаются, сбиваются, теряются, и к полудню Мист может поставлять макулатуру кубометрами.

Всё равно придётся поговорить.

Мист вздыхает, перебирает документы, поправляет края, перекладывает бумажки, зажмуривается. Стас собирается уходить, смотрит на него с лёгким подозрением. Циркуля нет, Лена тоже в отъезде, и это придаёт решительности.

Мист царапает зубами кожу там, где раньше было кольцо, вытирает слюну с губ, стучится костяшками пальцев в дверь, открывает.

— Не отвлекаю?

— Проходи.

Соболев за компьютером — серьёзный, сосредоточенный. Негромко клацают клавиши, шуршит принтер.

Мист садится в кресло напротив, кладёт на стол папку с документами, тянет в рот большой палец, убирает, сжимает между коленей, чтобы не грызть.

— Я по делу Марка. Там план набросал, посмотришь?

Соболев читает. Звонит телефон, он смотрит, сбрасывает. Трёт лоб, бегло листает, хмурится, перечеркивает, дописывает. По радио негромко поёт Баста Раймс про то, что он даст что-то, если это дадут ему.

Снова звонит телефон. Да ответь ты уже, не Рыбка ведь тебя ищет.

По позвоночнику проходит холодная волна, и Мист повторяет себе — нет, нет.

— Даже не знаю, что проще, исправить или написать заново, — усмехается Соболев.

Мист отмирает, наклоняется к нему через стол, ничего не понимает вверх ногами, не задумываясь, обходит и нависает со спины.

— И что нужно делать? — с интересом спрашивает он.

— Мне больше интересно, что ты уже натворил, — Соболев поворачивается к нему. — Это же четвёртое заседание, и на одном ты был.

Мист всё ещё опирается на плечо Соболева, его лицо в нескольких сантиметрах — так, что можно видеть крапины в серой радужке глаз и чёрные точки пробивающейся щетины.

Я был ловок и чертовски хитёр.

Я чуть не просрал дело.

Лучше тебе не знать.

«Это не шутки», — ответит тогда Соболев, потемнеет лицом. Нет уж.

В животе сжимается от предчувствия и лёгкого налёта опасности, от волнующей близости, будоражащей. Сам Соболев волнует.

Мист как в омут летит, наклоняется и целует его.

Соболев отстраняется от неожиданности, но Мист удерживает его, положив руку на затылок, шепчет быстро:

— Поцелуй меня, ну пожалуйста. Там никого нет.

Он откуда-то знает, что Соболев уступит, сдастся. Что он не против, что он хочет этого.

Соболев дёргает его на себя, и Мист послушно забирается на колени. Кресло скрипит под двойным весом.

***


Тело ноет от бессонной ночи, горит ставшая чувствительной от прикосновений кожа. Глухо, болезненно тянет в растянутых мышцах задницы.

Мист со стоном потягивается, с затаённым восторгом ощущая и боль, и раздражение, и путающую мысли сонливость.

Первый раз Соболев трахнул его почти сразу же, стоило им доехать до дома. Спасибо, что не на столе в офисе.

Или жаль, что не на столе.

— Найдёшь дело Берадзе, там были подставные свидетели, задашь такие же вопросы, — Мист следил за Соболевым, за тем, как тот ослабил узел галстука, стянул его через голову, звякнул пряжкой ремня.

— Будешь внимательно записывать все ответы, как стенографистка. Ловить на вранье у тебя пока не выйдет, — Соболев снял брюки, сложил стрелка к стрелке, клацнул зажимами вешалки, сверху набросил рубашку, повернулся к Мисту и небрежно стянул трусы, переступая ногами.

Мист лежал на кровати, широко расставив ноги, и ласкал себя одной рукой, медленно и дразняще-откровенно.

— Сделаешь запросы, ходатайствуешь о назначении экспертизы.

— Какой? — Соболев навалился сверху, и Мист, не понимающий к чему тот клонит, плашмя упал на кровать.

— Автотехнической, — Соболев сжал его запястья над головой и мазнул носом по виску, скуле, вниз — к шее, ключицам. — Хорошо бы она ничего не определила.

Прикусил плечо. Мист выдохнул и подался навстречу. Напряжённое ожидание рассеялось, уступило возбуждению от острой и тяжёлой силы Соболева.

— Что ещё? Найдёшь решения по схожим делам. Сможешь?

Под головой зашуршала и уколола острыми краями фольга презервативов. Мист дёрнулся в сторону, но Соболев положил ладонь на грудь, поцеловал, прикоснулся влажными губами к животу.

— Я… я буду стараться.

Соболев усмехнулся в паховые волосы — жарко, щекотно. Поднял голову, обвёл пальцами вокруг татуировки, осторожно дотронулся до чёрных, красных линий. Гладкая тонкая кожа ещё шелушилась.

— Изменился. Красивая будет тату. Не больно?

Мист помотал головой. Он смотрел, смотрел на выпуклые мышцы на руке Соболева. Красиво очерченные, тянущиеся от кисти до локтя и не сильно, но округло бугрящиеся — на плечах. Его макушку с тёмными волосами. Хотелось вцепиться в эти волосы, перебирать пряди, пропускать сквозь пальцы. Вылизать его всего.

Соболев распрямился, шлёпнул раскрытой ладонью по бедру, Мист перевернулся. Соболев прижал пятернёй его голову к матрасу, лицом вниз, вздёрнул задницу, бесцеремонно втиснулся, протолкнулся одним движением.

Мист выгнулся, заныв. Повернул голову, придавливая раскрытый тюбик, смазка испачкала волосы, осела влажным склизким пятном.

Соболев надавил ладонью на поясницу и начал быстро, грубо вбиваться в него, то ли мстя, наказывая, то ли голодно забирая своё, навёрстывая дни разлуки.

Мист зашипел и расслабился, обмяк на кровати, пережидая саднящее натяжение. Тогда Соболев навалился сверху, касаясь грудью спины, протиснул руку под Миста, сжал в ладони его член, замер. И Мист задвигался сам, в тесном пространстве между пальцами, ласкающими спереди, и Соболевым, насаженный на него.

После второго или третьего раза у них закончились презервативы.

Соболев кончил ему на лицо, на короткие, торчащие остриженные волосы. Сжал их, сильно натягивая кожу головы, и наконец поцеловал.

Соболев отсасывал Мисту, стоя коленями на дне душевой кабинки. Водил членом по его губам, толкался в щёку изнутри. На плече зудел след от укуса, у Соболева наверняка болезненно ныл сосок, прикушенный от неуправляемой, дикой смеси злости, страсти и агрессии.

Между ними словно убрали чувства, эмоции, запреты, оставив только чистый животный секс. Мытьё под душем закончилось золотым дождём — Мист размазывал по телу желтоватую мочу, слишком быстро смытую водой.

А потом он лежал, тихо воя, уткнувшись лицом в подушку, сам, от невозможности пошевелиться, чтобы не кончить, от одной только мысли, что Соболев, широко раздвинув его ягодицы, вылизывает растянутый анус. Дул прохладным воздухом на горячее, открытое, согревал дыханием, тёрся жесткой щетиной, задевал зубами совсем рядом, чтобы невесомо дотронуться поцелуями до нежного, беззащитного.

Уже ночью Мист трахал Соболева, рывками дёргая на себя, согнув ногу в колене, чтобы входить глубже, чётче. Оглаживал вздымающиеся от сбитого, шумного дыхания бока, нажимал между лопаток — ниже, ниже, подставься сильнее. Переворачивал, чтобы видеть лицо, и хотел, так хотел, но почему-то не осмелился затащить на себя, усадить спиной и долго, медленно раскачиваться в одном ритме. Наоборот, навис, опираясь на руки, неловко плечом смахнул пот со лба и, не отрывая взгляда от затуманенных глаз Соболева, дёрнулся несколько раз от выматывающего оргазма.

Они спали как в первые ночи, натыкаясь на руки и ноги друг друга, мгновенно заводясь вымученным, болезненным возбуждением, засыпали, ласкаясь и прижимаясь пахом, грудью, спиной.

Мист проснулся от того, что Соболев сжимал его шею ладонью, тёр другой рукой между ног. Мист недовольно повёл задницей, уходя от прикосновений. Соболев отвернулся на мгновение и густо, не жалея, намазал холодным, скользким снаружи, сунул пальцы внутрь и следом вошёл сам.

Соболев надавил ему на поясницу, словно хотел отодвинуть дальше от себя, несколько раз проскользнул, царапая короткими ногтями по волосам, пытаясь ухватить их, и, в конце концов, сжал плечо, натягивая на себя.

Мист выгнул спину, заводясь от того, как при каждом движении Соболева его яйца, кожа бёдер соприкасаются с его, и неспешно, не в такт мягко дрочил себе, дожидаясь Соболева.

Тот притиснул его к себе, прижал спиной к груди, положил ладонь плашмя на татуировку, как привыкая, и убрал руку. Обнял, задел колкой щетиной, шёлково прошёлся волосами по шее, щеке, и застонал в поцелуй, когда Мист вывернулся, ища губами губы Соболева.


— Может, никуда сегодня не пойдём? — Мист не то что встать, шевелится с трудом. Соболев курит у открытого окна. Птицы безостановочно щебечут, слышно, как проезжает машина.

— Не могу, мне ещё нужно обратно в офис, потом к Паше и сразу на вокзал.

— К Паше, — бездумно повторяет Мист.

— Да, забрать его и документы.

— Ты снова с ним летишь?

Соболев молча кивает и тушит окурок в пепельнице.

— Одеваемся?

Мист нехотя сползает с кровати и неприкаянно бродит по комнате, пока Соболев бросает вещи ему в руки.


Серия 31


— Зачем я согласилась пойти с вами? — Крыська карабкается по бетонным плитам дамбы, поскальзывается, и Мист протягивает ей руку, помогая подняться.

— Ты не согласилась, а напросилась, — едко замечает он. — Проследить, чтобы мы со Стефом не слились в едином порыве чувств и я не сбежал с ним… Куда ты там улетаешь?

— Сначала в Перу, потом, наверное, в Бразилию.

Они забираются на гребень дамбы высотой с семиэтажный дом. Внизу обмелевшая речка, поля травы, ржавая арматура, штыри и мусор. Стеф останавливается отдышаться и оглядывается.

— Где много диких обезьян? — Мист тоже притормаживает, оборачивается к ним. Крыська со стоном садится на залитый солнцем серый бетон.

— Ага. А донов Педро ещё больше.

— Охренеть, высотища, — Крыська заглядывает вниз и отползает. — Вам смешно, а когда ты первый раз уехал, я боялась, что Никитос с тобой эмигрирует, и всё, останусь я одна. Ещё эта история с Марком, бывают же такие упрямые ослы.

— Вы так и не общаетесь? — Стеф поднимает голову, почти запрокидывает и с интересом смотрит на Миста. Тот пожимает плечами и шкрябает щетину на подбородке. Острым уколом отдаёт от задетого ногтем воспалившегося прыщика, Мист шипит, прижимает пальцами, чтобы быстрее прошла боль.

— Лучше, — вклинивается Крыська. — Марк как та мышь: плакала, кололась, но пошла за помощью к Никитосу. Я великий стратег.

Стеф хмыкает и качает головой.

— Ты знатный подстрекатель. А если Мист проиграет? Марк же ему жизни не даст.

— Выиграет, — отмахивается Крыська и подмигивает Мисту. — Ему есть кому помочь, правда?

— Да как-то… наверное, есть, — неохотно соглашается он.

— Конечно, не знаю, как решаются проблемы у настоящих мужчин, — она делает кавычки пальцами, ясно показывая, что думает и о настоящности, и о мужественности Миста заодно, — но ты сбежал, тебе и возвращаться.

— Я не сбегал, — Мист садится на самый край, свешивает ноги вниз. Без дредов голова всё ещё кажется непривычно лёгкой. — В какой-то момент у меня появилось стойкое чувство, что он подавляет меня. Вынуждает вести себя, как ему нужно. Нет, я не спорю, что в работе есть какие-то свои устоявшиеся правила, и не мне их менять. Но он словно провёл черту между нами, куда мне можно заходить, а куда вход только по пропускам после сдачи экзамена. Я так не хочу, не могу.

— И что, трудный экзамен? — Крыська вроде бы шутит, но в её голосе слишком много сочувствия, чтобы не начать жалеть себя.

Мист пожимает плечами, колупает неровный край бетонного ограждения.

— Я уже после обстригся и кольцо снял. Так что не знаю, всё на этом или мне как конкурному коню нужно бегать кругами, перепрыгивая препятствия.

В тишине слышны переливы пения птиц, стрекот кузнечиков. Об отношениях трудно говорить не раня, и ещё труднее промолчать.

— Мне кажется, — Крыська тоже смотрит вниз и вдаль, туда, где город за зелёными кустами, — вам нужно просто поговорить. Ты же видишь, что получилось с Марком. Хоть кто-нибудь помнит, из-за чего вообще всё началось? Если не поговорите сейчас, потом будет ещё сложнее.

Мист молча растирает между пальцев серое крошево. Всё так, да не так. Что он скажет? Давай вернёмся, в прокуренной кухне осталось вино? Ты всё не так понял?

— Или забыть о прошедшем, — неожиданно предлагает Стеф. Мист и Крыська синхронно поворачиваются к нему. — Представь, что ты река. Если перед тобой стоит преграда из объяснений, которых ты не хочешь, обойди её и неси свои воды вперёд. Со временем любая стена истончится и рухнет.

Крыська с чувством матерится.

— Может, мне каждый раз после пляжей и лыжных курортов просто делать вид, что ничего не было, и не париться?

— И будешь ты ждать до столетнего юбилея, пока такая стена, как эта дура, — Мист хлопает по бетону, — пропустит твою воду. Погоди, я же сегодня разговаривал с Илюхой. Что-то он не выглядел расстроенным.

— Ещё бы. Всю ночь мирились и ещё один раз утром, — Крыська усмехается и показывает язык. — Не тебе одному хвастаться.

Мист фыркает.

Поговорить. Легко сказать. Как, о чём?

Здесь, на открытом месте, ветер дует сильнее. Он зажмуривается, подставляет лицо мягкой прохладе и чувствует, как волосы ерошит чья-то рука в безмолвной поддержке. Не тонкие прохладные пальцы Крыськи, мужская, сухая. Стеф. Вот уж кто без раздумий признался бы в любви.

«Но пусть она вас больше не тревожит».

В любви?

Мист открывает глаза и слепо пялится вперёд. В животе сжимается ком из разочарования и надежды, потери, неопределённости и желания, чтобы скорее всё разрешилось.

***


Мист отправляется в командировку раньше, чем Соболев успевает вернуться. Лена собирает его как родного сына или сотрудника-идиота: вроде и ничего не может, а выгнать жалко. Авось сгодится хоть на что-нибудь. Проверяет доверенность, иск, возражения, жалобу, документы, билеты.

— Паспорт взял?

Мист решает не обижаться, послушно показывает.

— Если решение отменят, лучше не возвращайся, — предупреждает Лена. — Я это дело год выхаживала.

— Чего сама не едешь?

— Когда мне? — отмахивается Лена.

Не отменяют. Он волнуется, потому что это чужое дело, и нет — по той же причине.

Поезд прибывает в Вологду в десять утра. Мист болтается по городу, обедает, меняет в туалете суда футболку на рубашку с коротким рукавом — жарко же, да и несподручно пиджак с собой таскать. Судьи улыбаются, слушают, соглашаются, понимают всех и сразу: истцов, ответчиков, зачем-то приехавшее третье лицо. И оставляют решение первой инстанции в силе.

Странно находиться в том же городе, где он был с Соболевым. Видеть те же дома, улицы, кафе и торговые центры. Мист нарочно проходит мимо гостиницы, где они ночевали, и ноющий, не рассасывающийся ком внутри отзывается глухой, тоскливой болью. Плохая была идея.

Он гуляет, чтобы скоротать время до поезда, бредёт мимо низких деревянных домов с резными ставнями, вдоль белоснежных стен уцелевшего кремля. Покупает на рынке вологодское масло, откусывает, не выдержав, — рот обволакивает мягкое, сливочное — заедает батоном. Вкусно.

Сворачивает в переулок и понимает, что влип. Навстречу идут два пошатывающихся мужика, явно ищущих, к чему доебаться. Неудержимо тянет найти бутылку из-под пива и разбить её в «розочку». Мист незаметно оглядывается, но, как назло, вокруг никого. Спящие тёмные фасады многоэтажек и закрытые магазины с радостными лентами огоньков.

— Закурить есть? — Мист готов рассмеяться от банальности. В Королёве раз в неделю вечер по расписанию заканчивался махачем. Дреды — та ещё мишень для гопоты. Добро пожаловать на родину.

Мист оглядывает набычившихся в ожидании мужиков. И вдруг расслабляется.

— А, да, вот, — хлопает по карманам, достаёт пачку. — Зажигалку? Такое дело, где тут ближайший бар, не подскажете? С девушкой проблемы, выпить охота.

Мужик, успевший прикурить, усмехается и хлопает его по плечу.

— Да ладно тебе из-за бабы убиваться. А выпить — дело хорошее. Даже провожу. Проводим ведь, да, Толь?

Толя вяло поддакивает, видимо, ещё не переключившись между режимами гопоты и своего парня. Мист благодарит и жалуется на судьбу.

— Значит, она твоя началка и прессует тебя на работе и по жизни, — резюмирует тот, который не Толя, получасовой рассказ Миста. — А в постели что, тоже руководит?

И ржёт. Мист кисло улыбается. Литр пива едва не выплёскивается словами «он» и «Соболев», но вовремя подменяется женским полом.

— Не, в постели как раз равноправие.

— Лучше бы наоборот, — философски замечает Толя. — Баба должна подчиняться по жизни и верховодить в койке.

А может, это как раз мне надо подчиняться по жизни и верховодить в койке, думает Мист и отпивает из толстой рифлёной кружки. Да нет, с бабой у Соболева тоже не сложилось. Хоть в собачку превращайся. Или котика.

Он булькает от смеха, представив себя чихуа-хуйнёй, и крутит головой, выставив вперёд ладони, показывая мужикам, что всё нормально.

Те провожают его до вокзала — «а то мало ли что», — напрочь забыв о том, что этим «мало ли что» недавно были они сами, зазывают в гости, жмут руки и советуют забить на эту бабу, а лучше приехать и купить цветы или вытрахать всю дурь — они не определились.

Мист со всем соглашается: и с цветами, и с дурью. И на ватных от усталости и алкоголя ногах плетётся к поезду.

***


Мист мужественно не звонит, не пишет, ждёт, когда что-то бурлящее, мечущееся внутри выкристаллизуется в готовый ответ. Но неожиданно и неприятно выясняется, что Соболев на неделю в отпуске.

— Если что-то нужно, Алексей Юрьевич каждый день ненадолго заходит. Можешь ему позвонить, — скучающе предлагает Циркуль, не отрываясь от монитора. Загорелый, хорошо пахнущий чем-то свежим, морским, в тонкой сорочке с изящным вышитым якорем на кармане, сквозь которую тёмными ареолами беззастенчиво просвечивают соски. Сука!

Мист крутит телефон в руках, снимает блокировку, ставит обратно, начинает набирать сообщение, стирает и не может решиться. В живот словно камень положили.

Что он напишет? Как обычно, «дома?», «можно заехать?».

Можно потрахаться, блядь.

Мист заходит в сообщения и набирает самое идиотское из возможных.

«Привет».
«Привет».


«Что делаешь?»
«Да ничего вроде бы».


Соболев явно не спешит облегчить задачу.

Ладно, лажать — так по полной.

«Я заеду?»

Одна минута.

Две.

Три.

Мист проходит по аллее вперёд, назад, курит. Смотрит на экран. Садится на скамейку, роется в интернете. Проверяет сообщения. Ставит лайк под какой-то нелепой картинкой, листает новые фото их группы сталкерских экскурсий, комментирует. Ждёт.

Через сорок минут Соболев отвечает.

«Заезжай».


Заезжай.

Ни «приезжай», ни «хорошо», ни что-то ещё, что дало бы надежду остаться.

Не «зачем?», и на том спасибо.

Мист по привычке ищет карман, вспоминает, что он в шортах, и убирает телефон в рюкзак.

Протоптанный сотню раз маршрут, знакомая до каждой царапины дверь подъезда, домофон.

— Подожди, скоро спущусь.

Ладно.

Ладно?

Мист в нерешительности оглядывается, замечает скамейки на детской площадке, идёт к ней. В это время — почти одиннадцать — уже никого. Он садится на качели, легко отталкивается. Ждёт.

И в сердце что-то щемит, когда он видит Соболева в простой футболке и бриджах. Родного до невозможности, снова чужого и — к чёрту, пора уже в этом признаться хотя бы себе, — любимого. Он кажется уставшим и расслабленным одновременно. Заспанным, будто Мист его разбудил. Поднимается волна ревности и стихает, придавленная радостью, что он рядом.

Соболев пожимает руку, здороваясь, слабо улыбается, закуривает и выгибает бровь, мол, что.

Ничего, мотает головой Мист, смотрит, смотрит, смотрит.

И неожиданно для себя признаётся:

— Я люблю тебя.

Миста спасает, что он не готовился, не хотел и ничего не ждал от Соболева. Тот молчит, трёт лоб, кивает в сторону арки.

— Пойдём.

— Куда? — не понимает Мист. Ничего не понимает.

— Не на детской площадке же нам целоваться.

Соболева не разглядеть — шутит он или говорит серьёзно. В голове пусто и легко, сила, давившая его к земле, отступила, ошарашенная. Хочется лететь надутым гелием шариком, привязанным за ленту к руке.

В Москву наконец пришла жара, вокруг фонтана по трёхъярусным клумбам свисают разноцветные петунии, лениво перелетают отъевшиеся голуби.

— Будешь? Угощаю, — щедро предлагает Мист и покупает два рожка фисташкового мороженого. Солнце уже село, летние сумерки серой дымкой обволакивают город. Все лавочки заняты, рядом смеются, пьют, поют, идут, разговаривают, обнимаются, целуются. Из проезжающих мимо машин слышны обрывки музыки, не успевают доиграть телефонные звонки.

Соболев сидит, скрестив лодыжки, рассказывает о чем-то несерьёзном, Мист улыбается ему и просто так вытирает потёкшее по руке Соболева мороженое пальцами, моет их в фонтане. Оборачивается, брызгает в него каплями воды. Соболев в притворном порыве мести нагоняет Миста, удерживает, крепко прижимая к себе. Тысячи прикосновений, грань между дружбой и большим, намного большим, видимая только им, ощутимая лишь ими и незаметная для других.

Ловит себя на мысли, что между ними нет работы, учёбы, нет даже секса, и это тоже правильно — то, что Соболев не позвал его в квартиру. Что у них есть этот вечер, почти ночь, чтобы спорить о фильмах, говорить ни о чём и обо всём сразу, смешить, любоваться, слушать завораживающий голос, глубокий баритон с лёгкой хрипотцой.

— …и космический корабль пришельцев просто стоит. Не стреляет, не двигается, из него, по-моему, даже никто не выходил…

Разглядывать чёрные ресницы, желанные губы, резко очерченные скулы с заметной щетиной, шею и выступающий кадык, разворот плеч, спину, которую Мист помнит и так, не видя. Угадывать крылья лопаток, мышцы, выступающие по бокам, когда Соболев поднимает руки. Знать, что там, под тканью, невидимая для остальных грудь с чёрными завитками волос, мягкими тёмными ареолами вокруг сосков, крепкий, сильный живот, вздрагивающий от невесомых прикосновений, даже паховые волосы и всё то, что ниже.

— … а там вот такой знак, похожий на треугольник, но не ядерная опасность…

Мечтать о его пальцах, сложенных в остроконечную фигуру. Втянуть бы в рот, вылизать.

Мист видит себя раскинувшимся на кровати, ноги согнуты в коленях, беззастенчиво расставлены в стороны, крепко стоящий член. Соболев рядом, опирается на локоть, а другой рукой, влажной от слюны, опускается от рта Миста ниже, проводит между ягодиц, надавливает, не сильно, дразня, так, чтобы Мист сам поднимал бёдра навстречу.

Во рту скапливается слюна, и поясницу, низ живота пронзает длинной иглой возбуждения, приятно и остро.

Мист сглатывает и сильно сжимает мышцы промежности.

— Пора, а то придётся тебе пешком идти, — Соболев смотрит на часы. Мист встаёт, поворачивается к нему и демонстративно потягивается, из-под задравшейся майки полностью видна татуировка. Соболев жадно разглядывает её, дотрагивается взглядом, и Мист улыбается его реакции.

— В следующий раз я её вылижу, — негромко предупреждает Соболев. Игла возвращается. Хорошо, квиты.

Соболев отступает не пряча усмешку, прихватывает ладонью шею Миста, будто в игре. Сжимает крепче, проводит пальцами по затылку.

— Весь вечер хотел это сделать.

Соболев провожает его до метро, Мист хмыкает, не поднимая глаз от своих ног и асфальта. Внутри разливается тепло, нежность и что-то ещё, от чего счастливо, спокойно и волнительно одновременно, как бывает в первый день поездки, когда уже все сборы и дорога позади, а предчувствие радости, удовольствия ещё разливается по телу шипящим шампанским. И кажется, что можно всё и всё получится, только бы… Только бы.


Серия 32


Всё утро Циркуль дёргается, как на электрическом стуле. Вздрагивает от каждого шороха, скалится, норовит укусить и сбегает, стоит только скрипнуть двери в кабинет Соболева.

Мист вначале посмеивается, шутит о недержании, скабрезничает про странную реакцию Циркуля на договоры и претензии, а потом устаёт и недоумённо следит за его курсированием между офисом, туалетом и курилкой.

Цокая каблуками, возвращается Лена.

Тёмная стеклянная дверь сотрясается от движения. Циркуль резко подрывается, выскакивает в коридор, и они оба удивлённо переглядываются, пожимают плечами.

Выходит Соболев, за ним, переговариваясь, тянутся остальные. Мист знает их по сплетням и рассказам: крупные клиенты, сотни тысяч гонораров, миллионные проблемы. Мимо проходит Сергеев-старший — они такие разные с Пашей, что и не догадаешься, чей тот сын.

Соболев пожимает им руки по очереди, обещает «сейчас спуститься» и прямиком идёт к Мисту.

— Не в службу, а в дружбу, съездишь за документами? Они дома на верхней полке в стенке лежат, сразу увидишь. Мне через два часа нужно быть в суде по твоим потерпевшим, никак не успеваю.

Мист смотрит на протянутые ключи. Те матово поблескивают на ладони, закругляются в тёмно-зелёной «таблетке». Тишина вокруг, выжидающая, недоумевающая, становится осязаемой, он и сам не может понять — что? Почему он медлит? Почему внутри что-то сворачивается в такую же тёмно-зелёную спираль, жесткую, с холодной металлической основой страха?

Два часа свободного времени. Разве это значит, что Соболев не успевает сам? На метро ближе? Нет-нет, всё не то. Соболев пытается устранить Миста или, наоборот, загоняет внутрь, как в клетку к хищному зверю?

— Л-ладно, — неуверенно соглашается Мист, забирая ключи.

На Пашином столе так и лежит серебристая зажигалка с откидывающейся крышкой. Куда же он сбежал-то?

Мист забирает её, плетётся следом. Паша стоит в курилке, зажав сигарету зубами и резко, порывисто хлопает себя по карманам пиджака, брюк, снова пиджака и даже нагрудного — рубашки. Кто ходит по такой жаре как в оперу?

Мист подходит ближе и щёлкает, высекая ровный, низкий огонь.

— Чего ты скачешь всё утро? — миролюбиво спрашивает он. — От отца бегаешь?

— Вот ещё, — Паша кривится, резко затягивается и явно хочет ответить какую-нибудь колкость, но в последний момент обрывает себя: — А Донецкий выходил уже?

Мист смаргивает и понимает, откуда ему это лицо кажется знакомым — Циркуль вместе с Донецким забирали его из участка.

— Все ушли, одна Лена в офисе.

— Если увидишь его… — Циркуль неловко дёргает себя за налаченные пряди волос у виска и странно усмехается. — Слушай, можешь сказать, что не видел меня сегодня? И вчера. Давно, в общем.

— Смогу, — растерянно отвечает Мист. Чего не смочь-то?

Циркуль неловко пытается благодарить, Мист несильно хлопает его по плечу и первый выходит из продымлённой курилки. Вряд ли философские сентенции на тему «не парься» здесь помогут.

На крыльце его и правда дожидается Донецкий. Плечи, руки, тело — всё здоровенное, широкое, из мышц и стали. Мист, привыкший к худощавому Соболеву, с интересом его разглядывает, гадая, что их связывает с Циркулем.

Хотя тут и гадать не надо.

— Ты же у Алексея работаешь? — Мист кивает. Он. — Не приходил Паша сегодня?

Как ему ответить? Соврать в угоду Циркулю? Сказать правду?

Мист невнятно поводит плечами в «да», «нет», «не знаю» и «забыл» одновременно.

— Понятно, — тяжело усмехается Донецкий и уходит широким, массивным шагом к стоянке. Мист смотрит ему вслед, пытаясь представить их вместе: щепку-Циркуля и этого медведя.

***


Он едет в метро, привычно до автоматизма поднимается и опускается на переходах, трётся бедром о боковую ленту эскалатора, слушает рекламу, разглядывает наизусть выученные плакаты. Высмеивает свои страхи. И боится — не разумом, как боятся чего-то знакомого и нежеланного, — а протестом изнутри, необоснованным и жалким «не хочу».

Но это почти неправда. У него есть точный ответ, что он может увидеть: чужие вещи, брошенные походя, невзначай, дожидаясь нового хозяина. Другого мужчину. Может быть, вчерашнего мальчишку с юной светлой кожей, отпечатками от прерванного сна и недоумевающими глазами: «Он сам вас прислал?»

Или мужика. Взрослого, состоявшегося, уверенного. «Проходи, бери, что там надо», — и властный жест рукой, расслабленная поза перед телевизором.

Нет-нет, вряд ли. Если и так, то это будет женщина. Молодая, но уже не девчонка. Спокойная, самодостаточная. Таких называют «бизнес-леди». Ей станет немного неприятно и в то же время любопытно: что за курьер, которому Соболев доверяет ключи от дома.

А ему, каково будет ему? Мист растравливает в груди дыру. Рёбра смыкаются, стягиваются, уплотняют в ком, превращая дыру в камень — тяжёлый и неповоротливый. Но Мист расковыривает её снова и снова так легко создаваемыми образами, вопросами и своими ответами.

Дверь распахивается, резко, порывисто, на Миста смотрят знакомые серо-стальные глаза.

— Мам, там дядя пришёл!

У мальчика тоже тёмные волосы, чёрные ресницы, брови — доминантные гены. Звонкий голос, футболка, шорты — он же дома, — босые ноги…

И Миста отпускает.

В коридор выходит женщина: спортивный костюм, хвост вьющихся русых волос, очки.

— Здравствуйте. Меня Алексей Юрьевич просил документы забрать.

Он улыбается против воли. Не к месту, некстати. Напрягшиеся мышцы отпускает, и улыбка лезет, растягивая щёки.

Это их Соболев хотел показать? Это их Мист должен был испугаться? Передумать? Забрать слова о любви обратно?

Нет. Мист знает, что у Соболева есть семья. Пусть и живущая с другим мужчиной — или, к счастью, живущая с другим мужчиной, — но есть сын и женщина, которая его родила. И, что удивительно, Мист хотел бы, чтобы Соболев общался с ними чаще.

— Паспорт покажите, пожалуйста.

Какая осторожная. Мист с готовностью раскрывает жёсткие от ламинирующего слоя страницы и скользит взглядом по ней, по этой женщине. По вьющейся пряди, упавшей на лоб, по едва заметным морщинам и сосредоточенном лицу. Красивая. Возраст делает черты лица чётче, резче, забирает у кожи прозрачность, но всё равно — красивая.

Мальчик подходит ближе, так же внимательно разглядывает Миста в ответ. Тянет назвать его по имени или показать язык. Мист сдерживается и только подмигивает.

Они не соперники, не единомышленники, не даже пострадавшая сторона. В химии водятся молекулы, где от центра-шара уходят петли ковалентных связей. И они живут такими петлями — не соприкасающимися, но связанными друг с другом.

— Берите, если знаете где, — отдаёт она паспорт и показывает в сторону комнаты. На разложенном диване в гостиной пакеты с вещами, разбросанные пазлы, пульт от гоночной машины и две подушки. Её и сына Соболева.

— Значит, это ты — Никита, — вдруг говорит она уходящему Мисту. Тот мешкает и смущённо кивает.

Вот и познакомились.

***


Мист привозит документы в Мосгорсуд. Топает через площадь, толчётся в очереди за пропуском, проходит через контроль по частям: сумка отдельно, он отдельно. Поднимается на второй этаж. Везде блеск и глянец, чёрные костюмы, кожаные портфели, обрывки разговоров: собственность, владение, недвижимость, риск. Перед залом заседания толпится народ. Шутка ли — девять пострадавших, их представители, юристы страховых компаний, помощник прокурора и роспортребнадзор. Они говорят все разом, не слушая и не слыша друг друга. Спорят, перекрикивают. Юристы поопытнее пытаются быть объективными и отстранёнными, пострадавшие требуют справедливости и обвиняют всех и во всём. Кто-то отстранённо сидит в углу с телефоном в руках. Парень, ровесник Миста, дёргает за рукав дородную, раскрасневшуюся от гнева женщину:

— Мам… Мам, ну хватит… Мам!

— Ты их слышал? Нет, ты слышал, что они говорят? Не должны они ничего! Чтоб вас так всех обманули!

— Мам…

Мист хватает обрывки разговоров, как склизкие, переваренные куски в густом жирном супе — слишком много и неприятно. Находит Соболева. Тот сосредоточен и похож на стену для игры в пинг-понг: любые слова отскакивают от него, не задевая.

Соболев замечает его, что-то говорит собеседникам и машет в сторону коридора, подальше от толпы.

— Как ты с этим справляешься? — негромко спрашивает Мист, отдавая документы.

— Привыкнешь.

— Мне с тобой нельзя? — на всякий случай уточняет Мист. Соболев качает головой.

— Лучше не стоит. Не в этот раз. Тебе снова станет всех жалко, и вместо мирового соглашения будешь бесплатно работать ещё добрый десяток лет.

Мист укоризненно поджимает губы, но не спорит. Эту кость ему пока не разгрызть — теперь он понимает.

— Тогда я поехал, — Мист смотрит на Соболева, и они оба словно чего-то ждут.

— Ага, — отмирает Соболев. — Я с тобой до туалета дойду.

Мист бегло оглядывается и впихивает Соболева в кабинку. Чистая плитка, блестящий фаянс, у раковин и писсуаров никого — сплошное везение.

Соболев разворачивается и сам целует его — крепко, остро.

— Давай здесь, а? По-быстрому, — шепчет Мист, стискивая в пальцах тонкую ткань сорочки, и тут же разглаживает ладонями, опомнившись.

Соболев тихо смеётся, прижимается лбом к его лбу.

— Приезжай вечером.

— Так у тебя же гости.

— У них поезд после обеда. Как раз успею проводить.

Мист снова целует его, мстительно втягивает нижнюю губу и неохотно отстраняется.

***


После раздачи долгов, празднования победы над сессией и покупки летнего костюма — он сдался социуму, сдался! — от зарплаты остаются рожки да ножки. Как он раньше жил только на экскурсиях?

На «ножки» Мист пытается дотянуть до аванса, «рожки» отправляет матери. Та звонит, всхлипывает в трубку, какой он взрослый, вот, работает уже, а не пытается сломать шею на стройке, снова спрашивает про девушку и обрывает сама себя:

— Я не тороплю, не тороплю, успеется. Сколько их в Москву, вертихвосток, стремится, только держи ухо востро.

Мист честно заверяет, что вертихвостки ему не грозят.

— Когда ты теперь приедешь-то? — спрашивает мать нарочито бодрым голосом, и от этого становится только хуже.

— Как получится. А папа что?

— Да ничего… Я привыкла.

Иногда Мист злится на отца, на его беспомощность, на то, что тот стал обузой, заперев ещё нестарую женщину в четырёх стенах. Мать даже на пенсию не вышла. Потом становится стыдно за свою злость.

Но порой, как отражение в зеркале, увиденное мельком, походя, он думает, что для матери и такой отец лучше, чем если бы он умер. Она рада тому, что тот просто жив.

И это странно, непостижимо. Мист пытается перенести, примерить то же самое на Соболева, когда он был бы самым нужным, самым важным в его жизни, и со страхом отгоняет пугающую мысль.

Чур меня, чур меня.

***


Мист лениво отталкивается ногой от земли, покачиваясь на знакомой качели на детской площадке, копается в телефоне, ждёт Соболева. И подвисает, наблюдая с весёлым изумлением, как тот едва не вываливается из такси.

— Идём, — царственно командует он.

Мист идёт.

Соболев сосредоточенно жмёт на кнопку вызова лифта, на цифру «три», в упор смотрит на Миста. Тот в ответ — выгибая бровь и стараясь не заржать.

— Где ты так успел набраться?

— Это нужно было запить, — бескомпромиссно отрезает Соболев и со вздохом проводит по затылку Миста. От тёплой ладони расходится приятное, будоражащее покалывание. — Где твои крылья, которые нравились мне?

— Какие крылья? — удивляется Мист.

— Которые дреды. Помнишь, у Наутилуса было? Классика, знать надо, — наставительно поднимает палец Соболев.

— Ага, — не спорит Мист и забирает у Соболева знакомый ключ от входной двери. Тот даже попасть не может. — Значит, всё-таки нравились?

Соболев резко оборачивается, почти врезаясь в Миста. Хмурый и воинственный.

— Конечно, нравились. И дреды, и кольцо твоё, — он сминает большим пальцем нижнюю губу, дотрагивается до того места, где видна точка от прокола. — И то, что ты с ним делал.

Мист ловит его палец зубами и прикусывает, глядя глаза в глаза.

— Дуй на кровать. Становись раком, — хрипло командует Соболев. — Гондон в зубы, смазку в жопу. Ебать буду.

— Прям так сразу? — Мист тщательно прячет улыбку, покорно идёт в спальню.

— Можешь постепенно. Сначала раздеть меня, — Соболев спотыкается о свои ботинки, заваливается на кровать, раскидывает руки и блаженно стонет. — Давай, я жду.

— Слушаюсь и повинуюсь, — Мист садится между его ног, снимает по очереди носки, расстёгивает брюки, тянет их на себя и на пробу щупает мягкий, спокойно лежащий член.

— Чего лезешь, — Соболев недовольно отпихивает его руку, поворачивается на бок и вздыхает. — Ненавижу суды.

Мист усмехается, приподнимает его, помогая раздеться. Кладёт рубашку поверх брюк на тумбочку и вытаскивает из-под Соболева покрывало, накрывает его.

— Ненавидел бы, не занимался ими.

— Такие ненавижу, — Соболев заразительно зевает и закрывает глаза, закутываясь в одеяло. — Даже не верится, что, сука, закончился. Погоди, — вдруг оживает он, — покажи грудь, у тебя всё на месте?

— Что на месте?

— Соски. Она сегодня распахивает кофту, а там ничего, только два шрама. Рак, последствия нервного потрясения от аварии. У тебя точно на месте? — с подозрением уточняет он.

Мист успокаивает, что всё в порядке, укладывает его обратно.

— Я уговорил их на шестьсот косарей и стоимость… — Соболев зевает, скатывается на последнем слове в неразборчивое бормотание и неожиданно чётко спрашивает: — Ты всю ночь собрался там просидеть?

Мист смотрит на него — пьяного, уставшего. Ложится рядом, за спиной Соболева, кладёт руку поверх покрывала, утыкается носом в затылок, улыбается в волосы. Кто бы мог подумать. Он вертит эту мысль, неопределённую, неоформившуюся, и не замечает, как засыпает сам.

***


Утром Мист отлавливает умывшегося, пахнущего зубной пастой Соболева, затаскивает обратно в кровать в качестве компенсации, ложится щекой на плечо, закидывает ногу на бёдра, руку через грудь — для надёжности. Соболев рассказывает о вчерашнем деле, о долгом и трудном торге, спорах и требованиях.

— И ведь они понимают, что я могу вообще ничего не предлагать, тогда получат они двадцать тысяч и ножки от стола на всех. Но всё равно настаивают, выдвигают свои условия. Что за люди?

Соболев машинально поглаживает его ногу, Мист лениво выводит круги по мягким тёмным волосам, катает пальцами шарики сосков. Потому что так правильно — как Соболеву это объяснить?

Из приоткрытой форточки сквозит, на открытую кожу прохладно ложится уличный воздух, но вставать, вытаскивать из-под себя покрывало, двигаться не хочется.

— Почему ты всё-таки ушёл тогда? — Соболев проводит раскрытой пятернёй по его волосам и открытой, оголённой шее. Он говорит про встречу с Самвелом, про его нелепый загул, про обиды.

— А ты расстроился? — напряжённо усмехается Мист. После признания стало легче и слишком откровенно. Словно кожу содрал и отдал, вручил себя — бери, делай, что хочешь.

— Сначала разозлился, потом испугался. Я не знал, где ты и что с тобой. То ли просто каприз, то ли с тобой что-то случилось.

— А когда увидел меня с короткой стрижкой? — Мист поднимается на локте, заглядывая в лицо.

— Охуел, — смеётся Соболев. — Ты стал так похож на…

— Детдомовца? Мама так сказала.

— Что-то в этом роде. А ещё твоя татуировка, — Соболев спускается рукой ниже и обводит контуры компаса на дрогнувшем от прикосновения животе Миста. — Весь изменился.

Мист трётся носом о плечо и ложится обратно. Такие вещи лучше говорить не глядя.

— Я боялся, что недостоин тебя. Студент, без образования, с сомнительными знаниями…

— Вообще без них.

— Тем более. Из увлечений только грязные подвалы и пыльные захолустья, эти дреды, кольцо в губе.

— Как ты прошёл мой кастинг, ума не приложу.

Мист тычет его кулаком в бок, Соболев притворно охает. И, помолчав, добавляет:

— Я и сам не подарок. Ближайшие семь лет ипотеки, работники на зарплате, налоги, с трудом вырванные дни отпуска, бывшая жена, алименты.

— Из нас получилась прекрасная пара, — замечает Мист.


Соболев загружает зёрна в кофеварку, наливает воду, включает. Закуривает у открытого окна. Мист подходит сзади, обнимает, скрещивая на груди руки. Трётся шершавой щекой и кладёт подбородок на плечо Соболева. Затягивается от его сигареты.

— Надеюсь, в твоё окно никто не подглядывает.

Его близость, тяжесть его тела, ощущение его кожи.

Соболев не отвечает, курит, мелко и неосознанно поглаживая обнимающую его руку.

— Я тебя тоже.

Мист отстраняется, и мысли ошарашенно скачут.

Что тоже?

Меня?

Любит? Он?

Но… Почему?

— Почему ты раньше не сказал?

Соболев тушит окурок, разворачивается к нему. Не выспавшийся, полуголый, с двумя скошенными к центру морщинами между бровей. Родной, свой со всеми родинками, непонятностями, с этими умелыми руками, цепкими мозгами. Притягательный, необходимый.

— Ты сам-то хоть знал, чего хочешь? Куда там было говорить.

Мист ерошит короткие волосы, смущённо улыбается. В груди взрываются фейерверки, и хочется всего и сразу: целоваться, трахаться, упасть на колени здесь же, накормить, заласкать всего и самому нежиться в объятьях.

— Значит, если бы я не признался тебе, ничего больше не было?

— Если бы ты не решил наконец, — поправляет его Соболев, — было бы всё по-прежнему. Мы бы встречались, трахались, расходились, работали вместе, пока кто-нибудь не встретил другого.

Миста передёргивает от этой мысли, и он крепко прижимает к себе Соболева. Как он мог сомневаться? Всё так просто: не ради Соболева, не вопреки ему, не потакая его желаниям или борясь за свои. А вместе. То же самое, но без борьбы, отнявшей столько сил, времени у них обоих.

Соболев поглаживает его по спине, щекотно дышит в ухо, шею, невесомо целует плечо.

— В кровать?

Мист согласно сжимает его ягодицы и трётся пахом о пах.

***

Мист нервничает, пьёт валерьянку из офисной аптечки и нервничает на пару с валерьянкой. Соболев оглядывает его и говорит собираться.

— Поехали со мной, послушаешь, может, что-нибудь на место встанет.

У Соболева заседание в Хамовническом суде на час раньше дела Марка. Мист, впервые попавший на Соболевский процесс, забывает обо всём, кроме его голоса, спокойного, уверенного, нешироких жестов.

— …договор аренды находящегося в государственной собственности земельного участка, заключённый между Администрацией…

Мист с трудом улавливает суть спора. Соболев, трое мужчин и женщина, похожая на пуделя шапкой кудрей на голове, за столом напротив сыплют номерами статей, повторяют одно и то же разными словами, спорят, пока судья листает дело, не обращая на них внимания.

— …вопреки доводам истцов является действительным и…

Соболев заявляет ходатайство об истребовании документов, и Мист слышит в его голосе злость и раздражение. Ему безгранично нравится этот Соболев — тот, с которым он хочет работать вместе. Быть вместе. Любить.

Судья объявляет перерыв, все выходят, и Мисту пора подниматься на свой эшафот и Голгофу. Марк тоже здесь, бледный и нервный, Мист смотрит на дверь, чтобы не заразиться от него паникой, невольно ищет глазами Соболева. Цепляется, как за якорь. Как за спасительную мантру, что всё будет хорошо и он не один.

Соболев с кем-то разговаривает, но поворачивается к Мисту, будто почувствовав. Улыбается. Залитый июльским солнцем, улыбается через коридор, через других людей.

Только ему.

Комментарии

Ler-chan 2017-08-23 18:26:34 +0300

О, ДА! Читаю и читаю, снова и снова! Великолепно!

Таня_Кряжевских 2017-08-24 11:07:22 +0300

Оо, спасибо, дорогая!
Скоро я к тебе приду ))

Nadhart 2017-08-25 14:32:46 +0300

Мое мнение, конечно, пристрастное, но раз мне тоже можно голосовать, то почему бы и не да!;)

Таня_Кряжевских 2017-08-25 21:23:23 +0300

Чой-то сразу пристрастное )) Без твоего независимого взгляда со стороны многое не было бы таким живым и последовательным! И грамотным, чего уж.
Спасибо!

Jammm 2017-08-29 21:02:50 +0300

Как здорово, что они вместе!
Замечательная история получилась, дорогой автор, спасибо за нее и удачи!

Таня_Кряжевских 2017-08-29 21:26:01 +0300

Спасибо, моя хорошая, за поддержку!

klena80 2017-09-05 01:53:10 +0300

красота-то какая!!! до двух ночи читала, оторваться не могла!

Таня_Кряжевских 2017-09-05 23:30:06 +0300

Спасибо большое! Мне очень приятно ))

ГОСТ 2017-09-09 15:09:58 +0300

Работа грандиозная во всех смыслах. Спасибо. Однозначно - проголосовать:)

Таня_Кряжевских 2017-09-09 22:04:52 +0300

Спасибо большое! Какой приятный комплимент ))