Перелом со смещением

Автор:  Ler-chan

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Число слов: 35737

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Drama,Romance

Предупреждения: ER, Hurt/Comfort, Гет, Инцест, Нецензурная лексика, Смерть второстепенного персонажа

Год: 2017

Число просмотров: 1710

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: По локоть в крови, по уши в чужой боли.
Их работа – опережать на шаг саму смерть.
Кто они – боги? Супергерои?
Да нет. Хирурги неотложки.
Про двух таких людей – они работают вместе. Встречаются. И мотают друг другу нервы.
А параллельно с историей нелёгкой любви между взрослыми людьми идёт война – за мечту их друзей, бывших и будущих. Настоящая война, на которой ранят и убивают.

Примечания: Название истории – шифровка. Что сломалось и куда сместилось – вам решать, Любезные Читатели!

Любые совпадения имён и названий случайны.


image

========== 1. ==========


Дежурство выдалось тяжёлым. Звягинцев не любил дежурить по субботам, но при составлении графиков его как-то не спрашивали о личных предпочтениях. Вообще-то, в отделении неотложной хирургии по субботам не любили дежурить все. Самый тяжёлый день, обязательно привезут жертв пьяных драк, пострадавших в ДТП, суицидников, хроников с обострениями гастритов-панкреатитов… Будто нет в неделе других дней, обязательно надо дождаться конца рабочей недели и оторваться на полную катушку – упиться вусмерть, обожраться, подраться, рвануть на красный свет и далее по списку. Тяжёлый, нехороший день – суббота.

Когда доставили жертв автомобильной аварии возле рынка, Звягинцев был на операции. Проникающее в печень, бытовуха – пили два другана и чего-то там не поделили. Один отчаялся доказывать на словах другому, что тот категорически не прав, и в качестве решающего аргумента использовал вилку. Перемазанную в шпротном масле. А что, отличный аргумент. Особенно если его повторить четыре раза под разными углами. Печень в лоскуты, задет тонкий кишечник, проколота брыжеечная вена. Если мужик выживет, надо будет ему посоветовать в следующий раз закусывать сушёной рыбой. Её хоть вилкой не надо поддевать.

Из операционной Звягинцев вывалился с одной мыслью – курить. Срочно, прямо сейчас, сразу две подряд. Мимо прогрохотала каталка с только что прооперированным любителем консервов. Выживет. Такие не дохнут от каких-то там вилок. Назло всем выживет и будет с уполовиненной печенью ещё лет пятьдесят жрать водку, закусывая шпротами. Ёпишь мякиш, как же хочется курить…

– Алексей, закончил? – Макар налетел на Звягинцева как мелкая, но увесистая торпеда. – Бегом во вторую, тяжёлый. Кислов один вытягивает, интерняшка наш не успевает в его темпе штопать. Бегом, бегом, чё тормозишь?!

– Курить есть?

– На! – Макар сунул Звягинцеву в рот «Бондину», щёлкнул зажигалкой. – Быстрее пыхти, ребёнок на столе.

В наружности человека, подпирающего стену в коридоре возле оперблока, Звягинцеву почудилось что-то знакомое. Но кто это такой, Звягинцев узнал намного позже. Через три с половиной часа, когда пошатываясь, выбрался в коридор и на автопилоте дотащился до ординаторской.

***


– Бабку не вытянем, – Макар деловито строчил в истории болезни, стряхивая пепел в банку из-под оливок. – Родственники приехали?

– Да, Макар Осипович, сын приехал. Я уж ему разрешила в бокс зайти, не ругайтесь, ладно? – Люся, старшая медсестра реанимации, ловко подтолкнула банку под уже осыпающийся столбик пепла. Макар вяло покивал, с отвращением глянул на дотлевшую до фильтра сигарету и сунул её в банку. Пошарил глазами по столу, но между бумагами пачки с сигаретами уже не было. Она уже была у Звягинцева, падающего на диван с закрытыми глазами.

– Лёш, что там с девочкой?

– Жить будет, – Звягинцев затянулся, не открывая глаз. Люся легонько стукнула банкой из-под оливок по низкому столу рядом с диваном. Звягинцев открыл один глаз и благодарно помахал медсестре рукой с зажатой в пальцах сигаретой. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось, только докурить и отрубиться хоть на полчасика.

– Водитель тоже не выживет, я думаю, – в ординаторскую вошёл ещё один хирург из дежурной бригады. Звягинцев открыл второй глаз. Если Марат добавляет к диагнозу «я думаю», можно ставить жирную точку. Хакимов не ошибается в прогнозах.

– Что случилось-то? Что за авария?

– На, читай, – Макар бросил на грудь Звягинцеву тонкую папку. – Люся, пошли, потолкуем с родственниками. У водителя кто-нибудь приехал?

– Жене позвонили, сказала, что едет.

Звягинцев вытянул из папки несколько помятых листов. Чёрт, что за почерк у фельдшеров со «скорой», это ж иероглифы какие-то, а не буквы! А у полицейских, составлявших протокол, почерк ещё хуже. Переутомлённые глаза отказывались складывать торопливые каракули в понятные слова. Пришлось подняться, затолкать бычок в уже переполненную банку и повернуть к себе настольную лампу. Надо же знать, каким образом маленькую девчонку размочалило чуть ли не до состояния котлетного фарша.

Дурацкая цепочка событий, перекорёжившая жизни трём людям. ДТП возле рынка. Девчонка поскользнулась на тротуаре, упала, выкатилась на проезжую часть. Пожилая женщина кинулась её поднимать. Женщине удалось поднять ребёнка, вывести обратно на тротуар. И тут же они поскользнулись обе. А в это время из-за угла выехал тяжело гружёный «КамАЗ». Водитель сделал всё возможное, чтобы избежать наезда – вывернул машину на встречную полосу, до упора нажал на тормоза. Но обледеневшая дорога решила до конца разыграть свою смертельную партию. Грузовик занесло, кузовом смело женщину с девочкой и впечатало в бетонное ограждение. А потом развернувшийся «КамАЗ» врезался в это ограждение сам. Кабина всмятку. Водителю пробило грудь рулевой колонкой и осколком лобового стекла выбило глаз.

До больницы всех троих довезли живыми. Девочка отделалась тяжёлыми, но не смертельными травмами, пожилая женщина прикрыла её своим телом. Выздоравливать будет долго, останутся шрамы, но это уже дело времени и денег. Косметическая хирургия творит чудеса. Водитель, судя по всему, пока жив… Звягинцев привстал, потянул к себе историю болезни, которую заполнял Макар. Так… Да-а… Не выживет. Только если чудом.

– Марат, женщину ты оперировал?

– Я и Макар. Безнадёжно, Алексей. У неё ещё и с сердцем проблемы. В сознание привели, чтобы родные попрощаться успели.

– Историю дашь?

Звягинцев не сразу понял, что именно он прочитал. Пришлось перечитать ещё раз. «Матросская 8/4». Это же его бывший адрес… «Красильникова Анастасия Петровна, дата рождения – 17 мая 19…» Тёть Настя?!

Звягинцев уронил банку, окурки разлетелись по всей ординаторской. Марат укоризненно посмотрел на захлопнувшуюся дверь и вышел следом за убежавшим Алексеем – надо где-то раздобыть веник, не будить же ради такой мелочи старенькую санитарку бабу Веру.

***


– Мама, больно?

– Нет, Гришенька. Не больно. Сынок… сходи, узнай, как там девочка… Она живая, а?.. Красивенькая такая… девчуленька… на нашу Лизоньку похожая…

– Я схожу, мам. Тебе пить не хочется? Дать попить?

– Не надо… Сходи, Гришенька… Прямо сейчас сходи… сынок…

Григорий Красильников, миротворец-контрактник в прошлом и тренер старшей подростковой группы спортивно-учебного комплекса «Школа выживания» в настоящем, плакать разучился ещё в детстве. И сейчас не собирался вспоминать, как это делается. Мать умрёт, не прямо сейчас, но обратный отсчёт уже пошёл. Сержант Красильников, для своих – Григ, видел умирающих и хорошо помнил, как менялись их лица перед началом агонии. Белели они, будто выцветали, оставляя яркие краски реальности перед тем, как шагнуть за край.

– Мама, говори со мной. Ещё поговори со мной, мам.

– Да уж всё… тебе сказала… сынок… Ты у меня молодец… Лизоньку береги… Надюшу поминать не забывай, Лизоньке про мать рассказывай… Ваську-то сильно не гоняй, старый он уже… Пусть доживёт своё… Ох, Гриш, я ж… забыла… отдать-то забыла…

– Что отдать, мам?

– Из пятой квартиры… Але… ты ей отдай… в серванте возьми… отдай за мен… Гриш… ох…

Кардиомонитор возле кровати щёлкнул и зашёлся в непрерывном надсадном писке. В бокс забежала медсестра, кинулась к пациентке. Следом прибежали ещё люди. Григория от кровати отодвинули, но выгонять не стали. Видно, медики уже тоже знали, что всё, конец. Но им долг не позволял просто так стоять и смотреть. Ни фига они, конечно, не сделают. Григорий их не винил. Всё правильно. Мама хорошую жизнь прожила, долгую. И умирала сейчас не от какой-нибудь старческой болячки, не от сердца своего, порядком её помучившего болью, а от почти боевых ранений. Самая правильная смерть. Девчонка, которую мать собой прикрыла, будет жить дальше, будет помнить. Всё правильно.

– Теть Насть! – влетевшего в бокс реанимационной палаты светловолосого врача Григорий поначалу не признал. А тот с разбегу бухнулся на колени рядом с кроватью Анастасии Петровны, схватил её за руку. Умирающая женщина с трудом открыла глаза и слабо улыбнулась.

– А вот и ангел по мою… душу… Лёшенька… вырос-то как…

Григорий смотрел на узкие плечи, обтянутые белым халатом. Плечи тряслись. И спина тряслась. Знакомая такая спина. Лёшенька… Кого из материных знакомых Алексеями зовут? Да нет, не может быть… Лекса? Звягинцев?!

– Тёть Насть, как же так, а…

– Лёшенька… Гришу не бросай… Один… он один совсем теперь… Лёш…

Григорий увидел, как один из врачей обменялся взглядом с медсестрой, набиравшей что-то в шприц, и отрицательно покачал головой. Всё. Почти конец. Красильников решительно ввинтился между обступившими кровать медиками и взял мать за руку. За левую – правую руку так и не выпустил стоящий на коленях полузнакомый врач.

– Мам, всё хорошо. Я здесь, мам.

– Гриша… Гри… ша…

Прерывистое пиканье кардиомонитора вытянулось в одну заунывную ноту. По экрану поползла ровная зелёная линия. Григорий не знал, сколько должно пройти минут, чтобы смерть стала фактом. Голос врача, диктовавший точное время смерти, звучал где-то далеко-далеко. А Григорий смотрел на мамино лицо и понимал, что раньше он ошибался. Не белеют и не выцветают лица шагнувших за край. Они светлеют. Будто на миг освещаются тем, закрайним солнцем. Потом-то этот отсвет пропадёт, тело без души – просто кусок мяса. Но совсем ненадолго лица умерших становятся светлыми и спокойными. Даже у тех, кто умирает тяжело и не в свой срок. Не врут про тот свет, похоже. Там и на самом деле свет.

– Лекса… Это ж ты, Лекса?

– Григ… Прости, я… поздно узнал.

– Здравствуй, Лекса.


========== 2. Лекса и Григ — взгляд в прошлое (1) ==========


– Откуда летите, птицы-ангелы?
– Из детства, страны невозвратной…

НеЯ, «Крылатые сказки»



– Гришка, куда опять сорвался?!

– На озеро!

– Стой, паразит! Какое озеро?! Стой, кому говорю!

Мать лучше не злить, может и веником потом отдубасить. Гришка это понимал, но остаться дома и помочь матери красить батареи сегодня он не мог. Никак. Завтра Звягинцевы уезжают в санаторий, они с Лексой не увидятся аж до самой школы. Целый месяц без Лексы, это ж можно с ума сойти от скуки.

– Григ, запрыгивай!

Лекса худой, как спичка, но жилистый. Велосипед вихляется под двойным грузом, только Лексе наплевать – губу прикусил и знай себе жмёт на педали. У Гришки велик сломался, цепь полетела. Надо будет починить, в сентябре ещё будет жарко, смогут погонять до того, как начнутся дожди. А пока Лексе приходится везти их обоих. Ничего, до озера не так уж и далеко.

– Сильно тёть Настя ругалась?

– Как всегда.

– Так ты бы сказал, что последний раз! Завтра ж я уеду, будешь ей весь август помогать.

– Да я говорил, всё равно ругается.

На озеро нужно попасть именно сегодня ещё и потому, что у Юльки Сафоновой из их класса день рождения, а Юлькин мелкий братан Санёк проболтался, что девчонки собираются отмечать на пляже. Лекса и Григ уже давно спорят, у кого из их класса грудь больше – у Юльки или у Динки Якушевой. Размер груди – важная вещь, от этого зависит, к которой из девчонок начинать подкатывать. Судя по откровениям одного из самых авторитетных людей в их дворовой компании, Василя-рыбака, чем больше грудь у девчонки, тем больше шансов, что даст. А попробовать охота до чёртиков, Лекса уже паспорт получил, Григ осенью получит, а оба всё ещё девственники нецелованные. Чего девчонкам надо, а? Ладно, Лекса, скелет ходячий, но Григ-то в классе по росту третий и мускулы ого-го! Правда, Лекса умный, с ним любую контрольную сто пудов напишешь и домашку даст списать, если что. Григ лучше всех про это знает, они с Лексой с первого класса за одной партой. Так что любая девчонка с Лексой не пропадёт.

Тут до Гришки дошло, что если Лекса обзаведётся девчонкой, то и сидеть за одной партой он будет именно с ней, и прощай халявная домашка! Но тут же себя утешил – ни фига. Девчонка девчонкой, а лучший друг у Лексы – он, Григ. Лекса его не кинет и ни какую девчонку не променяет, факт.

– Григ, смотри, точно пришли! – Лекса вывернул руль велика так резко, что они оба чуть не улетели в придорожные кусты. – Спрыгивай быстрее, заметят!

***


Кусты они выбрали удачно – их не видно, а пляж весь как на ладони. Девчонок на Юлькин день рождения собралось много, не только из их класса, ещё и какие-то совсем незнакомые. Наверное, из Юлькиной музыкальной школы. Григ тоже в своё время таскался в музыкалку, мать заставляла, но Гришкин «рассадник культуры» был недалеко от дома, а Юльку папахен возил на своём внедорожнике аж в сам мегаполис. По Юлькиным «музыкальным» подругам сразу видно, что непростые штучки. Таких купальников в их городе девчонки даже не видят, что уж говорить о том, чтоб носили. Стильненькие, как с картинки.

– Григ, смотри, вон та, рыжая! Бля, вот это сиськи!

– Ага…

В общем, было на что посмотреть. Григ перестал переживать о предстоящем дома скандале. Девчонки раздевались, подбегали к воде и с визгом отпрыгивали, когда набегающие волны окатывали им ноги брызгами. Вокруг них уже кучковались заинтересованные парни постарше. Они с Лексой тоже могли устроиться под каким-нибудь грибком на пляже, с независимым видом изображая культурный отдых на лоне природы. Но почему-то торчать в кустах было веселее.

– Ну, чё думаешь, Григ?

– У Динки больше. Сам посмотри, больше ведь!

– Зато Юлька красивая. А у Якушевой зубы торчат.

– Ну и что?

– Как что?! А целоваться с ней как? Зубами же стукаться будешь! А если укусит?!

Григ представил, как это будет, и заржал, зажимая рот рукой. Лекса тоже зафыркал. Целоваться с девушками им обоим ещё не доводилось, поэтому о технике поцелуев они имели только чисто теоретическое представление, из фильмов и рассказов старшаков из их компании.

– Ладно, убедил. Давай к Сафоновой подкатывать. Кто – ты или я?

– Щас решим.

Лекса сорвал два «кошачьих хвоста», один общипал, второй оставил как есть. И сунул в кулак, стеблями наружу.

– Тяни. Кому лысый – тот пролетает.

Григ дёрнул стебель. Нетронутый. Выиграл, ха!

– Вечно тебе везёт! – Лекса обиженно надул губы, но тут же хитро прищурился. – Григ, ты же мне всё рассказывать будешь, да? Ну, что да как? Будешь?

– Само собой.

– Тогда ладно. Айда искупнёмся? Жарко.

– Давай.


========== 3. ==========


На похороны Звягинцев опоздал. Приехал на кладбище, когда уже всё закончилось и рядом со свеженасыпанным холмиком осталось только несколько смутно знакомых старушек. Его признали, заахали, принялись осторожно обнимать, прижимая к заплаканным глазам разномастные платки. Алексей не удивился, что на похороны собралось много народу – у ограды стояло два битком набитых пассажирами автобуса. Анастасию Петровну, боевую управдомшу в доме, где до переезда жили Звягинцевы, любили, несмотря на её суровый нрав и тяжёлую руку. Зато при ней в доме никогда не случалось пьяных драк и детскую площадку во дворе строили всем миром. В новостройке, в которой Алексей жил с родителями до окончания школы, и в его теперешней элитной девятиэтажке соседи друг друга едва знали в лицо и никакой дружбы между собой не водили.

– Так ты теперь доктор, Алёшенька? – Звягинцев машинально кивнул пожилой женщине в чёрном платке, её имени он так и не вспомнил. С фотографии на памятнике на Алексея смотрела Анастасия Петровна, тёть Настя – рядом со знакомым до последней чёрточки лицом скупо чернели две строчки цифр. Родилась, умерла… Ну как же так, а? Она не могла вот просто так взять и умереть, это же тёть Настя, мама Гришки-Грига, она же их обоих гоняла веником и заставляла учить уроки, и шаньгами кормила, у неё такие вкусные шаньги всегда… были. Были, уже были. В прошлом. Да как же так, а?!

– Жена-то есть? Детки? – продолжала выспрашивать бывшая соседка. Звягинцев помотал головой, потом спохватился и закивал. Есть, есть, как не быть. А то, что они с Дианой уже давно в разводе, случайным знакомым знать не обязательно. Всё у него есть, всё как у людей. Только вот тёть Насти у него теперь нет. Единственной, которая его выслушала и поняла, когда он чуть на тот свет не отправился. Если бы тогда тёть Настя не отходила его веником по старой памяти… А он потом так и не заехал к ней, хотя собирался хрен знает сколько раз. В одном городе ведь жили, ну и что, что город не такой уж маленький? Не миллионник же, как гигант-мегаполис, под боком у которого небо коптят? Не стёр бы себе ноги в кровь, если бы дошёл, а, Лекса? Козёл, какой же он козёл. Мудак, урод последний, сука… Какой же он козёл…

– Вера, Аня, идёмте, автобус уезжает, – старушек-соседок окликнула какая-то незнакомая Звягинцеву женщина. Алексей кивком попрощался, не вникая в смысл торопливых слов, что ему говорили напоследок. Кажется, на поминки звали. Никуда он не пойдёт. Всё, что он должен был сказать тёть Насте, лишь она и должна была услышать, только вот поздно. Как же так, тёть Насть, а? Ну как же так?..

***


– Два дня, Григорий. Больше не могу, хоть режь, ты мне тут нужен, – директор «Школы выживания» и по совместительству бывший сослуживец Красильникова с силой потёр щёки. Раньше у Петрухи были щёки как у одуванчика из мульта, его в учебке даже пытались Одувашкой наречь. После воспитательных мордобоев с нанесением не особо тяжких, но запоминающихся, Глазунову присвоили уважительное погоняло Кабан. Только кликуха и осталась от мордатого Кабана с этой нервной работой. Знаменитые щёки ввалились, одни глаза торчат.

– Слышь, Кабан… А может, ну его, отдай ты им здание. Новую школу организуем, тренера-то всё равно с тобой уйдут. Я точно уйду.

– Захлопнись, Григ, – Глазунов так зыркнул на Красильникова, что тот мигом вспомнил, кто тут старший по званию и вытянулся по стойке «смирно». – Я не для этих хуесосов с нуля комплекс делал. И бля буду, если они не расхерачат тут всё к чёртовой матери. Переделают залы для жирных баб, чтоб целлюлитами трясли… Не отдам! Костьми лягу, понял?! Наши-то пацаны и девчонки уже на наркоту не сядут, по рукам не пойдут, хоть и всему свету на хрен не сдались! А другим куда торкаться, если «Школу» закроют? Пока мы ещё выбьем новый участок, пока отстроимся… Не отдам, Гриш. Умру, но не отдам.

Умрёт. Григ это понимал.

Петруха вырос в детдоме, и весь срок контракта, который они прослужили вместе, мечтал о спортивной школе. Не обычной секции, а именно школе, где бы учили выживать. В любой ситуации, в любых условиях – выживать. Самого Глазунова всё детство били смертным боем, потому что он был слабаком. Только кого-то такая жизнь превращает в забитое животное, а кто-то в ответ отращивает зубы. Глазунов клыки отрастил. Как подрос немного, начал учиться драться. Везде, где только можно. Мышцы качал. В армию не просто пошёл – побежал. Как отслужил положенное – подался в контрактники. Снова учился, жадно, доводил инструкторов до остервенения. После службы окончил педучилище, чтоб не только спортивными грамотами трясти. Сунулся в школы, в спортивные секции, в те же приюты – везде было не то. Не те ребята, которых надо учить, которым больше не на кого рассчитывать, кроме как на себя. Григ тоже отучился на физкультурника, как и планировал. С Глазуновым они продолжали дружить, и когда Петруха предложил купить вскладчину пустырь за городским парком с домом, идущим под снос, Григ согласился.

Денег у них не было, отправились за кредитом. В банках отказали, зато в одной полулегальной конторе приняли как родных. Бывшие сослуживцы вкалывали на стройке наравне с нанятой бригадой, несколько месяцев жили на бомж-пакетах и шаньгах от Гришкиной матери. Но просторный одноэтажный дом с несколькими большими залами для тренировок они построили. И оборудование закупили.

Потом незаметно подтянулись ещё люди – двое бывших военных, не знающих, куда себя приткнуть в мирной жизни, одна учительница – бессеребреница и подвижница, сбежавшая из официально-официозной городской гимназии. «Школу выживания» взяла под крыло мэрия – Глазунов лучше детской комнаты милиции справлялся с проблемой трудных подростков, давая всем этим никому не нужным пацанам и девчонкам возможность не шляться вечерами по улицам. Плата в «Школе» была чисто символической, многие ребята вообще не платили денег, отрабатывая уборщиками. В «Школе» и свой маленький буфетик был, и учебный класс, где «трудные» делали домашку, учились читать книжки и вытирать носы салфетками.

Зарплату тренерам-преподавателям платила та же мэрия – слёзы, а не деньги. Выживали за счёт платных секций, работавших по вечерам, тренажёрки для крутых с кошельками, репетиторства и ещё сотни других вывертов. Кабан тараном вышибал двери разных благотворительных комитетов, заставляя нервно икающих спонсоров отстёгивать бабки на помощь реальным детям, а не будущим жильцам предполагаемого в далёком будущем городского зоопарка. Григу нравилась такая жизнь, нравились пацаны из его группы, за Кабана он был готов, как и раньше, зубами грызть и берцами отпинываться, а ещё…

А ещё в «Школу» как-то раз пришла молоденькая девчонка с фингалом под правым глазом. Пришла, чтобы научиться драться и отомстить козлу-отчиму. Драться Надюшка научилась, только с отчимом пошёл разбираться Григ. На всю жизнь мужик уяснил, что детей бить нельзя, и этот завет увёз с собой. Куда свалил Надюшкин отчим, Григ не интересовался. Он и тёще запретил соваться в их жизнь. Надя Анастасию Петровну мамой называла. До тех самых пор, пока однажды вечером, после празднования дня рождения ещё крохотной Лизы не упала в обморок и не умерла, не приходя в сознание. Аневризма аорты. Мина, заложенная в груди человека самой природой, которая неизвестно когда может рвануть. Григ не знал. Надя тоже не знала. Никто не знал, даже врачи не увидели. А она была, эта мина. И она рванула, как и положено – в тот миг, когда никто не был готов к взрыву.

Как-то всё устаканилось. Глазунов несколько раз бил Григу морду, пил с ним и снова бил, чтобы тот в петлю не лез. Пацаны из группы ходили к Григу домой табунами. Ему не дали свихнуться и вытащили из запоя. И теперь Григ не знал другой цели в жизни, кроме работы в «Школе». Только на данный момент линия его жизни пересеклась с интересами людей, которым позарез понадобился участок в городской черте, занятый под одноэтажное здание со скромной вывеской.

Долг полулегальной конторе, на деньги от которой была построена «Школа выживания» они вернули. Влезли всем тренерским составом в ссуды-займы и вернули. Но Кабан сам ни разу не юрист, и не озаботился вовремя обзавестись хоть каким-то консультантом. В кредитном договоре была куча строк, набранных мелким шрифтом, которые они так и не удосужились прочитать. И теперь сумма, которую «Школа» уже выплатила, стала каплей в море по сравнению с процентами, набежавшими за просрочку платежей. Выходов два – отдать в счёт долга здание или сесть в тюрьму. Есть ещё один выход – наехать на кредиторов так, чтобы им небо с овчинку показалось. На пару с Кабаном Григ десяток-другой штатских точно в реанимацию отправит. Только это не выход. За этой конторой стоит реальный хозяин города. Один мужик из нанятой для строительства бригады по пьяни сболтнул Григу, что у их кредиторов главным боссом числится Задорожный. Только слепоглухонемые не в курсе, что это за птица. Всемогущий, второй после бога в их городе, директор предприятия «Факел» Задорожный Александр Борисович. Владелец завода, меценат, всеобщий любимец. Серый кардинал. Кабан ошибается. Не будет спортивного зала для богатых жирных тёток. На месте «Школы» выстроят очередной ночной клуб или ресторан.

– Мы с ними не справимся, Кабан. Даже если бучу поднимем в мэрии, всё равно раздавят.

– Меня ещё не закопали, Григ. – Глазунов больше не смотрел на Григория, набирая номер на сотовом. – Вот когда закопают, будешь отпевать. Давай, иди, поминки же. За меня матери своей спасибо скажи… я потом на могилу съезжу. Давай, давай, Григ, хватит тоску наводить. Есть у меня один знакомый в прокуратуре… как же его зовут-то?..

Григорий задержался в «Школе» ещё на полчаса – распечатал объявления о переносе своих занятий, отзвонился платникам, с которыми проводил индивидуальные занятия. Поминки, да. Спасибо двоюродной сестре, приехала, всё организовала, Лизу согласилась к себе забрать на пару недель. Или как получится – если они с Кабаном ввяжутся в разборки, лучше будет, если дочка поживёт у тётки подольше. У Светланы своих мальчишек двое, Лизку она любит. И та к тётке с брательниками всей душой.

До чего ж не хочется идти домой… Мамы-то там нет и больше не будет. Вот так вот, Григ. Раз – и нет.

Да хоть какая смерть, хоть самая геройская – черта это, обрыв. Тем, кто ушёл, наверное, всё равно, а вот тем, кто остался доживать, надо как-то вылезти. Сорваться с обрыва и вылезти. Григорий знает, для чего вылезать. Лизка, дочка, копия Надюшки, и «Школа», пацаны его, Петруха-Кабан. Ради них вот вылезет. Только не сегодня. Сегодня он там, на дне пропасти, в которую сорвался. Мам… Как же так, а? Эх, мам…

***


Диана позвонила, когда Алексей уже собирался выходить из дома. Сухо отчиталась о здоровье сына, перечислила, по каким предметам Марк заработал очередные высшие баллы, и поблагодарила за внепланово переведённые деньги. А, вот в чём причина звонка бывшей… За деньги Диана всегда благодарит от души, деньги она любит. Звягинцев похмыкал в ответ и нажал на «отбой». С Марком они виделись в прошлую среду. Сын специально сделал крюк по дороге в школу, чтобы забежать к отцу в платную клинику в мегаполисе, где доктор Звягинцев сидит на приёме два раза в неделю. Совсем уже большой. Ни капли не похож на Диану, такой же дрыщ, каким сам Звягинцев был по молодости. И умный, тоже в него. Только волосы тёмные, как у матери. Красивым растёт, чертёнок. Скоро прибежит с просьбой подкинуть деньжат на презервативы, вот как пить дать.

Звонок Дианы заставил Звягинцева затормозить перед уже открытой дверью, а потом и вовсе её закрыть. И сесть на стойку для обуви. Вот куда он собрался? Решил ведь, что ни на какие поминки не пойдёт. Да и поздно уже, почти десять вечера. Завтра у него нет утреннего приёма в поликлинике, и в больнице дежурство удалось передвинуть на воскресенье. Так почему ему приспичило тащиться сейчас, на ночь глядя, а не завтра с утра? Григ всё равно сейчас занят. И вообще… С какого перепуга Звягинцеву вообще идти к бывшему лучшему другу? Ну и что, что дружили в детстве! Раздружились же! Разбежались сто лет назад, сто лет друг про друга не вспоминали! То есть, Алексей-то вспоминал, ещё как вспоминал… Со стыда сдохнуть, как именно вспоминал и при каких обстоятельствах. Но сам-то Григ за все эти годы ни разу не дал о себе знать! Женился, дочка у него. Жена, правда, умерла, уже… сколько лет прошло? Четыре года? Или больше?

Дело в тех словах тёть Насти, да? Что Гришка теперь совсем один? Но не совсем же! Он же работает в этой своей «Школе выживания», Звягинцев специально ездил туда, поглядеть. Даже видел Грига несколько раз, в окружении целой стаи мальчишек разного возраста. Как щенки вокруг матёрого пса крутились, чуть в рот не заглядывали, забавно так. Если подумать, вокруг Грига вечно мелкота паслась. Он же постоянно всех лез спасать, Лекса на нём тренировался свои первые перевязки делать. Он и врачом-то решил стать именно из-за Грига – когда тот руку сломал. Вот тогда и решил, что станет врачом и будет сам Грига лечить, а не отдавать каким-то там чужим дядькам в белых халатах. Чтоб никто его больше не трогал, только он, Лекса. Сколько лет назад это было? Ох ты ж ё-моё, столько не живут…

Не один он. Никогда не был один и не будет. И Лексу Звягинцева Григ благополучно забыл, не вспоминал и столько же ещё вспоминать не будет. И самому Звягинцеву лучше бы сейчас снять ботинки, повесить обратно куртку и отправляться смотреть очередную серию какого-нибудь мыла. А ещё лучше – позвонить Марату и посмотреть мыло вместе. Под коньяк. И всё последующее в том порядке, который у них с Маратом никогда не меняется. Коньяк, душ, постель. Тихий, почти семейный вечер.

Если бы в этот момент снова не зазвонил телефон, Алексей так бы сделал. Разделся, достал бы из бара бутылку коньяка, набрал номер Марата. Но тот позвонил сам. И, глядя на знакомые цифры, Звягинцев понял, что не будет у него сегодня тихого спокойного вечера. Потому что он, Алексей Звягинцев… Нет, не так. Он, Лекса, хочет другого – поехать к Григу и убедиться, что тот в порядке. Можно было бы и позвонить, но Звягинцев забыл выписать из истории болезни Анастасии Петровны номера телефонов. А вот адрес помнит наизусть. До сих пор.


========== 4. Лекса и Григ — взгляд в прошлое (2) ==========


Ангел, паривший в облаках и свысока взиравший на Землю, был подбит, как вражеский истребитель, и теперь беспомощно кувыркался в воздухе, пытаясь не рухнуть на землю.

AnVi, «Занимательная геометрия»



– А дальше что?

– А дальше мать у Динки пришла. Еле успел штаны натянуть, прикинь?

– Во облом…

– Да ваще, бля… Болело потом всё, чуть не сдох.

Подкатить к Юльке оказалось плохой идеей. Сафонова не прониклась Григовской тонкой натурой (в музыкалку-то он честно три года отходил!) и мускулы тоже не оценила. Зря Лекса старался, то «случайно» запирая их вдвоём в классе после уроков, то подкидывая в парту к Юльке записки, им же сочинённые, а Григом старательно переписанные. Видать, богатенькая Юлечка выбирала себе птицу по полёту и на танцульках под кислым названием «Осенний бал» упорно приглашала повальсировать Никиту Ожанского, сына директора швейной фабрики. Только Нику Юлька на хрен не сдалась, Григ с Лексой знали, что у одноклассника есть крутая подружка на красной «Ауди», вроде даже взрослая.

А вот Динка Якушева оказалась не в пример сговорчивей гордячки Юльки. И потрогать разрешила, и в гости пригласила. Если бы не досадная помеха в лице Динкиной мамаши, Григ бы уже сегодня потерял осточертевшую невинность. Только целоваться с Якушевой было реально неудобно, из-за заметно выступавших вперёд верхних зубов. Но Григ мужественно терпел, компенсируя физические неудобства моральным удовлетворением от жадного любопытства Лексы, желавшего знать все подробности.

Самому Лексе с девчонками не везло. Получив пару не самых вежливых «от ворот поворотов», Лекса плюнул и насел на учёбу. Учиться в школе осталось не так уж долго, а в медицинский бешеный конкурс. Григ честолюбивые мечты друга горячо поддерживал, насчёт собственного будущего не заморачивался – армия, и потом в педучилище, на физрука. О своих умственных способностях Григ был хорошего, но не особо высокого мнения. По жизни не пропадёт, а вот на что-то большее смысла нет замахиваться, не его это.

– Григ, тут такое дело… Мы переезжаем, уже точно.

– Когда?

– Весной. Доучусь этот год, а потом в другую школу пойду.

– В нашу не сможешь ездить?

– Далеко. Почти два часа добираться, я проверял. А там школа прямо во дворе.

– Блин…

Можно было бы что-то придумать, наверное. Например, предложить Лексе пожить у Красильниковых до окончания школы, отцовская комната всё равно пустая стоит. Только вряд ли его родители согласятся. Они над Лексой трясутся, как над какой-то драгоценностью. Лекса в детстве часто болел, это он сейчас более-менее выправился, даже подкачался малость. А мать с отцом у Лексы уже оба в возрасте, намного старше Григовской матери. Будешь тут трястись над единственным чадом.

– Но ко мне-то ты будешь приезжать?

– Чё спрашиваешь, ясен пень, буду!

Вот и ладно. Ну не будут за одной партой сидеть, подумаешь. Всё равно у Грига только один лучший друг, Лекса. И это на всю жизнь.

***


Они поссорились прямо перед переездом семьи Звягинцевых. Весь сыр-бор разгорелся из-за какой-то ерунды, Григ поначалу даже не понял, с чего Лекса так разъярился. Сидели втроём у Грига дома, он, Лекса и Якушева, на правах первой женщины Гришки Красильникова. Пиво пили, не забывая пихать бутылки под кровать. Мать с работы поздно придёт, но бережёного, как известно, и черти не спалят. Динка какую-то фигню брякнула, Лекса вроде как не расслышал, попросил повторить. Якушева повторила. Лекса медленно встал и отвесил Динке пощёчину. Та от неожиданности сначала даже не заорала, только рот раскрыла и задышала часто-часто, как бегун на финише. Григ уже от пива совсем туго соображал, опомнился, только когда Динка вскочила и завизжала. Лекса рванул к двери. Григ не понимал, что происходит, сидел на полу как приклеенный, только головой вертел. Но тут Динка начала его трясти и орать: «Твою девушку ударили, а ты сидишь, смотришь?!» Лекса притормозил у двери, оглянулся на Грига.

– Лекса, что за херня?

– У бабы своей спроси. Ты слышал, что она про нас с тобой сказала?

– Ну, слышал. И что такого? Это же она пошутила.

– Ты совсем тупой, Григ? Это она сейчас только при нас варежку раскрыла, а потом по всей школе вонять пойдёт. Пойдёшь ведь, Якушева?

– Заткнись! – Лицо у Динки пошло красными пятнами, а выступающие передние зубы показались Григу какими-то уж запредельно длинными, как клыки у вампира. – Отвяжись от Гриши, это всё ты! Ты такой! Понял? Ты!

– Ты уж определись, Якушева, только я или мы оба. Только что сказала, что Григ тоже из «таких».

– Он просто дурак, что с тобой связался!

– А ты подстилка. Ожанский с Андреевым поигрались и отшили, теперь Григу лапшу на уши вешаешь, что он у тебя первый. Скажешь, вру?

Эти слова Лексы Григ расслышал отчётливо. И враз накатила какая-то запредельная обида. Лекса не врёт. Он вообще никогда не врёт. Но если всё так на самом деле, и Григу досталось то, что отшвырнули два его главных конкурента по силе и росту в классе, какого фига Лекса ему-то не сказал?

– Дин, это правда?

– Он врёт! – Якушева уже рыдала в голос, отпечаток Лексовой пятерни на её щеке полыхал, как подсвеченный изнутри. – Не верь ему, он просто нам завидует! Никого у меня не было, ты первый!

– Не веришь мне – сам спроси у Ника и Вадима, – Лекса так и стоял у двери, тонкий, напряжённый, как натянутая до предела струна. – Григ…

– Какого хуя ты мне не сказал, Лекса? – Григ не смотрел на Динку. Плевать ему было на Якушеву. Лекса… Он всё знал и молчал. Почему? Хотел потом выложить всё и поржать над обманутым Григом? А для чего тогда все подробности у него выпытывал? Чтобы потом обсудить с Ожанским и сравнить, что ли? Григ понимал, что все эти его домыслы – бред сивого мерина, но обида не давала сосредоточиться, нарастая в груди как снежный ком. Дышать стало совсем трудно. Лекса, чего же ты молчишь?

– Лекса… Так что? Почему сразу не сказал?

– Сам недавно узнал, – Лекса дёрнул дверь, и запертый на два оборота замок противно заскрежетал. – Григ, я не хотел говорить…

– Вот и молчал бы тогда! – Динка больше не рыдала. Она ухватила Грига за руку, и тот невольно поморщился – как капканом прижало.

– Извинись, Лекса. Извинись перед моей девушкой.

– Нет. – Лекса справился с замком и распахнул дверь. – Про меня пусть что угодно болтает, а тебя… Пусть тебя не вмешивает. Если ещё раз такое скажешь, Якушева, я тебе зубы назад выпрямлю, на стоматологе сэкономишь, поняла?

– Гриша! – Динка сжала руку Грига так, что у него аж зубы клацнули. – Он мне угрожает, ты слышал?!

Григ в два прыжка догнал Лексу и врезал ему в челюсть. Сразу за всё – за то, что молчал про Динку, за то, что ударил её и пообещал добавить. За то, что переезжает завтра. За всё.

А ещё за то, что злая шутка Якушевой была слишком похожа на правду. И этого Лексе Григ точно не мог простить.


========== 5. ==========


Входная дверь у Красильниковых оказалась открытой. Другая дверь, не та, которую помнил Алексей. Добротная такая, железная. Она мягко, но ощутимо подтолкнула Звягинцева в зад, пока тот неловко мялся на пороге. В квартире стояла тишина, кажется, поминки закончились. А Григ-то где?

Григ обнаружился на кухне. Сидел за столом, опустив голову на сложенные руки. Под ногами у него распушился толстый чёрно-белый кошак. Васька. Алексей помнил эту усатую зверюгу. Григ притащил домой облезлого худого котёнка незадолго до переезда Звягинцевых, на пару с Лексой отмывал и возил в ветеринарку. А потом, несколько лет спустя, Васька, уже раздобревший на домашней жратве, сидел у Алексея на коленях, когда Анастасия Петровна привела бывшего соседа на эту самую кухню. Сидел и слушал всё, что говорила хозяйка негромким спокойным голосом. И одобрительно взмуркивал, будто соглашался.

– Кис-кис… Вась, а Вась…

Кот лениво открыл глаза и сипловато мяукнул. Впрочем, подниматься с Григовских растоптанных шлёпанцев не торопился. Типа, привет, гость незваный, присаживайся и сам себе наливай, раз уж пришёл.

– Григ…

На столе стояла початая бутылка водки, тарелки со всякими соленьями-копченьями. Алексей выдвинул табуретку, пристроился на краешке. Куртку снимать не торопился, вдруг Григу не до разговоров – тогда лучше сразу уйти, чего лезть человеку в душу? Ему и так сейчас хреновее некуда.

– Григ… Гриша…

– Пришёл? – Красильников поднял голову, с трудом сфокусировал взгляд на Алексее. – Здорово, Лекса… Сколько лет, сколько зим…

– Прости, на похороны опоздал.

– Да не парься. Давай налью, что ли. Ты куртку-то снимай, тут тепло.

***


Вначале разговор не клеился. Опрокидывали рюмки одну за другой, заедали бутербродами. Когда бутылка опустела, Григ достал из-под стола ещё одну. Васька взобрался к Звягинцеву на колени и заснул, временами дёргая ухом. На кухне у Красильниковых теперь была другая мебель и холодильник тоже другой – большущий, со встроенным датчиком температуры и часами. Минуты мелькали, температура морозильной камеры стабильно держалась на минус восемнадцати. Почти как в их натужном неловком молчании.

Когда наступил «момент разморозки», Алексей не уловил. Просто Григ начал говорить. Вспоминать какие-то мелочи про их общее детство, про школу. Звягинцев охотно поддержал нейтральную тему. Вспомнили всех из дворовой компании, Григ рассказал, что Василь-рыбак недавно женился – мужику уже полтинник, а в дом привёл чуть ли не старшеклассницу. «Сиськи-то большие? – не удержался Лекса. – Помнишь, он нам про сиськи-то втирал?» Григ заржал. И плотина сломалась. Или это была не плотина? Стена, так точнее. Стена, которой они отгородились друг от друга много лет назад. Зачем? Так надо было. Вот надо было так и всё.

Про бывших одноклассников рассказывал Григ, Лекса ни с кем из них не общался после переезда. Якушева замужем уже в четвёртый раз, трое детей. Юлька Сафонова уехала за границу. Никита Ожанский в замах у своего отца, Вадим Андреев подался в политику. Лариска, Миха Самойлов, Валька Трошина… Григ называл всё новые имена и Лекса вспоминал давно забытые лица. Как много времени прошло, оказывается. Как много…

После школьных воспоминаний настал черёд армейских, и Григ сходил в комнату за фотоальбомами. Ну, сходил – это громко сказано. Сползал, держась за стены и роняя по дороге всё, что плохо стояло. Или лежало. Звягинцев не рискнул вставать и помогать, у самого перед глазами всё раскачивалось. Надо бы им что-то посущественнее на закусь, а то допьются скоро… Вернувшийся на кухню Григ с минуту понаблюдал, как Лекса пытается тупой стороной ножа почистить картошку, потом отобрал у него нож и вытащил из холодильника кастрюлю с чем-то непонятным, вроде овощного рагу с большущими кусками фарша.

– Дочка моя кашеварила. Что Светлана наготовила, на поминках съели… мамины подружки даром, что старушки, пожрать не дуры, прикинь? Подчистую всё умяли, мне вот Лизонька наготовила, чтоб с голоду тут не сдох.

– А где она, твоя дочка?

– К сестре отправил, к двоюродной. Помнишь Светку-то?

– Это которая тебе нос расквасила?

– Ага! Помнишь, как ты меня тогда лечил? Курицу из морозилки вытащил и на нос мне насадил!

Смеялись так, что у Звягинцева даже живот скрутило. Конечно, он помнит, разве такое забудешь? За курицу ему потом от матери так влетело, что до сих пор уши ноют, как вспоминает.

Овощное нечто, приготовленной Григовской дочкой, на вкус оказалось лучше, чем на вид. Особенно если полить сверху майонезом и кетчупом. Звягинцев предполагал, что его не особо крепкий желудок завтра вряд ли будет сильно благодарен хозяину, но Григ с таким удовольствием наворачивал эту кошмарную мешанину, что Алексей тоже не удержался. Под горячую сытную закуску вторая бутылка водки уговорилась будто сама собой.

– Слушай, Лекса, такой вопрос… Водки больше нет, зато есть коньяк. Что там медицина думает по поводу совместимости?

– Медицина не возражает, – Звягинцев покрутил в руках бутылку, извлечённую Григом всё из-под того же волшебного стола. – Крашеный спирт вполне совмещается со спиртом разбавленным.

– Чё, не пьёшь такого, аристократ?

– Надо же хоть раз в жизни попробовать. Наливай, Григ.

***


Про себя Звягинцев рассказывал мало, отделывался общими фразами. Не потому молчал о своей жизни, что не было в ней таких же ярких событий, как у Красильникова. Были, ещё похлеще, чем сочные армейские байки и жутковатые истории из биографии нынешних воспитанников Грига. У хирурга жизнь обыкновенной быть не может по определению. Только травить анекдоты про будни врачей у Звягинцева не было настроения. У него вообще мозги отказывались работать нормально, и тому была весомая причина. Очень весомая, килограммов под девяносто.

Кажется, зря Алексей-Лекса понадеялся на собственную выдержку. Григ здорово изменился, но изменился в лучшую сторону. Заматерел, в плечах раздался. И наверняка мышцы у него теперь не просто упругие, как в школе, а твёрдые, каменные. Чем чаще Алексей смотрел на руки Грига, до локтя закрытые рукавами растянутой футболки, тем больше ему хотелось задрать эти рукава и с силой провести пальцами по выпуклым бицепсам. От одной этой мысли в голове начинало шуметь. Или это уже пошла реакция между палёной водкой и палёным коньяком? Какая разница… Надо уходить отсюда. Григ в порядке. Пьян в жопу, но это нормально. Проспится и всё с ним будет в порядке.

– Григ, мне, наверное, пора…

– Оставайся, переночуешь. Тебе на работу ко скольки?

– У меня завтра выходной.

– Тогда тем более оставайся. Давай ещё выпьем, Лекса… а что, уже допили, что ли? Щас я сгоняю, тут круглосуточный рядом.

– Не продадут, время-то…

– Ничё, у меня там все прикормленные, мне продадут.

Надо было не слушать Грига, а вызывать такси. Но Алексей не стал делать того, что советовал некстати прорезавшийся здравый смысл. Когда они ещё потом пересекутся? Никогда, правильно. Нечего им делать друг у друга в жизнях. Но… хочется. Ничего особенного! Просто – ещё немного побыть рядом. Набраться новых воспоминаний. Запомнить как можно больше всего про нового, совсем взрослого Грига. Как он смотрит, как говорит. Как ходит. Вроде, такой же, каким его помнит Лекса. И в то же время совсем другой.

А крышу от него сносит ещё сильнее, чем в школе. В миллион раз сильнее.

***


Пока Красильников ходил за выпивкой, Алексей прошёлся по знакомой квартире. Другая мебель, новые обои. Что-то осталось из вещей, памятных по старым временам. Массивный стол в зале. Книжный шкаф со стеклянными дверцами. За стеклом темнели фотографии. Алексей зажёг свет и пригляделся. Это, наверное, умершая жена Грига, Надя. Красивая. Совсем молоденькая. Волосы светлые, на щеке родинка. Надо же, прямо как у него самого. Только немного ниже, рядом с уголком рта. У Звягинцева родинка ближе к носу.

Перед фотографией Анастасии Петровны Алексей простоял дольше всего. Сначала просто стоял и смотрел, а потом накрыло. Так накрыло, что щелчок захлопнувшейся двери и шаги Грига за спиной он просто не услышал.

– Лекса… – у Грига действительно очень твёрдые мышцы. Как к дереву прислонился. – Ты чего, Лекса? Не плачь…

– Сейчас… сейчас пройдёт.


========== 6. Лекса и Анастасия Петровна — взгляд в прошлое (3) ==========


Ангел камнем падал в ад…

AnVi, «Занимательная геометрия»



Мама расстроилась, когда Лекса позвонил и сказал, что не придёт ночевать. Он и так не баловал родителей частыми приездами, учиться в медицинском тяжело, каникулы и те приходится проводить в библиотеке. А тут выбрался в кои-то веки на историческую родину и тут же убежал к друзьям. Лекса заверил маму, что с завтрашнего дня и до самого отъезда будет сидеть дома. Ну, или с завтрашнего вечера, смотря, как всё сложится на этой вечеринке.

А пока что всё складывалось просто замечательно. Бывшая одноклассница – из новой школы, не из той, где Лекса учился с Григом – встретилась ему на вокзале и сходу позвала отмечать её день рождения. Мила Лексе и раньше нравилась, а теперь он вообще обалдел – такая хорошенькая стала. Конечно, согласился, он что, дурак отказываться от такого приятного вечера? Купил цветы, торт, какого-то кудрявого зверя – продавщица в цветочном магазине уверяла, что это медведь, но Лекса сомневался в видовой принадлежности странного животного к урсусам. Больше похож на недокормленного льва или болонку-переростка. Имениннице, впрочем, понравился и кудрявчик, и цветы. А больше всего понравился сам Лекса – парень из мегаполиса в модной куртке и узких джинсах. Такие в родном городе ещё не вошли в моду, на зад Лексы, в облипочку затянутый синей джинсой, пялились все прохожие, кто с неодобрением, а кто и с явным интересом.

– Лёш, ты уже на третьем курсе, да? Ой, а правда, что медикам надо трупы резать? Страшно, да?

Рисоваться перед девушками своей крутостью было приятно. Даже кое-кто из парней прибился послушать про будни студентов-медиков. А один из гостей, высокий плечистый парень, немного похожий на Грига, вообще приклеился взглядом к Лексе. Всё время оглядывался в его сторону, выискивал глазами. Это напрягало и будоражило воображение. Очень сильно будоражило.

У Милки, оказывается, уже есть молодой человек. Лекса попытался расстроиться, но с удивлением обнаружил, что расстраиваться не хочется. Есть и есть, очень хорошо. Счастья им и долгих лет. Гораздо больше Лекса расстроился, заметив, что тот, плечистый, вроде как собирается уходить. Карие глаза на мгновение задержались на лице Лексы. И мимолётный кивок нельзя было истолковать как-то иначе. К этому моменту вместо крови по венам Лексы уже тёк неразбавленный домашний самогон. Только этим можно было объяснить, что, не теряя времени на прощание с именинницей, Лекса выскочил на лестничную площадку через минуту после того, как за плечистым захлопнулась дверь. Его тут же схватили за руку и утащили на этаж выше.

Что было дальше, Лекса плохо запомнил. Он был почти до обморока пьян. Поэтому лицо парня, который его целовал, всё время расплывалось перед глазами. Но Лексе это не мешало. Перед глазами, как живое, стояло другое лицо – тоже кареглазое, только глаза посветлее, и волосы не такие тёмные. Но плечи и мускулистые руки – один в один. Мужские руки умеют быть такими нежными, оказывается.

До чего-то серьёзного они не дошли. Не то место, не то время. Уже ночь, но в любой момент в подъезд мог кто-то войти. Или выйти из своей квартиры. Поэтому случайный любовник только целовал Лексу и тёрся об его туго обтянутые джинсами бёдра. Лекса почти кончил, но не разрешил чужим рукам, даже очень нежным, лезть себе в трусы. Вот под рубашкой пусть хозяйничает как угодно, это нереально здорово. Лекса ещё ни разу так не отлетал. И чем сильнее в него вжимался незнакомый парень с сильными руками, тем больше Лексе хотелось заорать. От приближающегося оргазма, а ещё от ужаса. Он же изо всех сил давил это в себе. Давил странные желания и мысли, мешающие целовать девушек с открытыми глазами. Только плотно зажмурившись, и не дай бог коснуться мягких рук или груди. Тогда обязательно облажается, всё упадёт.

Уже с самой первой своей девушкой Лекса понял, что может заниматься сексом, только представляя на месте женщины другого человека. Это было чудовищно несправедливо. И это было той правдой про него, которую первой вытащила на белый свет сучка Якушева. А сам Лекса до сих пор не хотел этого признавать.

До такой степени не хотел, что вырвался из всё ещё ласкавших его рук и сбежал.

***


Ту ночь Лекса запомнил навсегда. Он бродил по улицам до рассвета, постепенно трезвея и понимая несправедливую правду про себя всё отчётливей. Будто встающее над городом солнце заодно просвечивало и его самого изнутри, как рентгеном. Всё становилось понятным – почему Лексе с детства не хотелось, чтобы к Григу прикасались другие люди, почему он кончал со всеми своими женщинами, только крепко зажмурившись и прокручивая в голове неясные картинки из школьных воспоминаний. Почему побежал за незнакомым парнем как ополоумевшая мартовская кошка, стоило тому только позвать. Потому. Потому что этот незнакомый парень реально похож на Грига. Немного, но похож.

Если мужчина хочет заниматься сексом с другим мужчиной, а не с женщиной, как положено по физиологии, как такой мужчина называется?

Правильно, студент Звягинцев, гомосексуалист. Садитесь, пять.

Мать не переживёт. Эта мысль в похмельной голове Лексы была такой же яркой, как солнечный луч, первым выбрызнувший из-за горизонта. У мамы с сердцем проблемы, она мечтает только об одном – дожить до рождения внука или внучки. Всё время об этом говорит. Она не переживёт того, что её единственный сын – гей. Отец, может, и выдержит, не свихнётся, он вообще флегматик. Но мама заболеет и умрёт, и её смерть будет на совести Лексы. Лучше бы он умер ещё в детстве, он же всё время страшно болел. Детскую карточку Лёши Звягинцева можно читать как справочник по детским болезням.

Может, у него как раз поэтому мозги набекрень? Что всё время болел, как только родился?

Лекса вдруг понял, что есть простой выход из всего этого кошмара. Ему надо всего лишь сделать то, что должно было с ним произойти ещё в детстве. Умереть. Просто умереть и всё. Мама, конечно, будет сильно плакать, но зато ей не придётся стыдиться перед знакомыми, страдать из-за него, мудака. То, что для матери его смерть станет ещё большим ударом, чем только что осознанная нетрадиционная ориентация, так и не протрезвевший до конца Лекса не думал. Он вообще как-то странно думал в ту ночь и утро. Про самого себя всё понял, ужаснулся, и решил всё исправить самым радикальным способом. А как это воспримут другие люди – не понимал. Думал только о том, что они тоже будут в ужасе. И обязательно от него отвернутся. Гей… Нет, с этим жить нельзя, это приговор. На работу не возьмут, будут шарахаться, как от зачумлённого. Нет-нет, всё, ему надо просто сдохнуть. Как-нибудь так, чтобы не заподозрили суицид. Например, попасть под машину.

Именно тот момент, когда Лекса уже стоял на обочине дороги, выжидая первые автомобили, выбрала Анастасия Петровна, чтобы пойти в дальний магазин за мукой – там, говорят, дешевле. И лицо бывшего лучшего друга Гриши, стоявшего на обочине дороги, ведущей к озеру, ей совсем не понравилось. С таким лицом на плаху идут, а не такси ловят.

– Алёша! Лекса!

Из-за резкого окрика Лекса пропустил молоковоз, которому уже была определена почётная роль последней жирной точки в его жизни. Анастасия Петровна успела быстрым шагом дойти до бывшего соседушки и дёрнуть его за руку, заставив перебраться с проезжей части обратно на тротуар. А потом решительная управдомша внимательно посмотрела на застывшее, будто неживое лицо парня и поволокла слабо упирающегося Лексу в знакомый двор.

***


Васька благоразумно забился под стол и не вылезал, пока хозяйка дубасила веником раннего гостя. Тот вначале не сопротивлялся, видать, офигел от такого приёма, потом отмер и принялся бегать от хозяйки. Кот даже выглянул посмотреть. Хорошо бегает, быстро. Точь-в-точь как сам Васька, когда угораздит его уронить на пол горшок с геранью или спереть со стола сосиску. Хозяйка на расправу быстрая и веник у неё жуть какой колючий.

– Анастасия Петровна, хватит! Тёть Насть! Хватит, пожалуйста!

– Я тебя, паршивца, насквозь вижу! Куда ехать собрался, а? Или не ехать? Под машину надумал кинуться? С какой такой стати, а? Ах ты, зараза, шмакодявка! Ты о матери подумал? Подумал, я спрашиваю?!

– Да я только про неё всю ночь и думал! Ай, тёть Насть, больно же! Ей лучше будет, если я умру! Тёть Насть! Хватит, а-а-а, хва-а-атит!

– Дурень… – Анастасий Петровна опустила веник и тяжело осела на кухонную табуретку. – Какой матери лучше будет, если ребёнок под машину кинется? Иди, садись за стол, Лекса. Рассказывай. Всё рассказывай, что случилось.


========== 7. ==========


– Она всё про меня знала. Григ, всё, понимаешь? Твоя мама всё знала про меня и не прогнала, не отвернулась. Она знала, Григ… Знала!

– Лекса, ну ты чего? Ты давай, садись… вот, выпей-ка. Это вода, простая вода! Пей, легче станет.

Алексей послушно выхлебал воду с сильным запахом хлорки. Из-под крана Григ набирал, в этом доме всегда такая вода была. Из реки качают, не из скважины. У Звягинцева дома вода вкуснее. Но эта… Как снова в детство вернулся.

– Григ, ты купил?

– Что? А, водяру-то? Купил. Три сразу взял, чтоб на утро осталось. Налить?

– Налей. Давай помянем тёть Настю… чтоб земля ей была пухом.

Кто ж знал, что с Григом будет всё в порядке, а сорвётся с катушек как раз таки он, Лекса? Кто ж знал…

***


Алексей ушёл из квартиры Красильниковых рано утром, ещё даже толком не рассвело. Крадучись выбрался на лестничную площадку с ботинками в руках, обулся, елозя задом по стене. Железная дверь негромко щёлкнула – Звягинцев специально немного подкрутил автоматический замок, чтоб дверь захлопнулась. Всё. Теперь точно всё.

Вспоминать о том, что он ночью наговорил Григу в пьяном угаре, не хотелось. Главное – сказал всё, что должен был. Теперь-то уже какая разница? Оба взрослые, оба при детях. Ничего не изменится, ни для Грига, ни для него, Лексы. Просто Григ больше не будет рассказывать своим подружкам про друга детства, Лёшку Звягинцева. Не было у него такого друга. Точка, печать, подпись. Обжалованию не подлежит.

Марат приехал через пятнадцать минут после звонка Алексея. Привёз упаковку таблеток от похмелья, пятилитровую бутыль минералки. И сидел в ванной на табуретке, пока размякший от горячей воды Звягинцев материл себя последними словами, временами окунаясь в воду с головой – чтобы не было видно слёз, которые всё никак не останавливались и текли по щекам.

***


– Алё? Кабан, чего в такую рань?

– Григ, хана всему.

– А что случилось-то?

– Пиздец случился, Григ. Полный и окончательный пиздец. Час назад приходили в «Школу». Пытались двери вскрыть, потом в окно зажигалку забросили. Я в кабинете ночевал, выскочил на шум. Трое их было.

– Вырубил?

– Не, не сумел. Побил только. Сбежали. Шустрые как тараканы, суки.

– В полицию звонил?

– Звонил, а что толку-то? Приехали, полазали тут. Сказали, состава преступления нет, бутылку из-под зажигалки как корова языком слизнула, те пидоры с собой унесли, по ходу. Свидетелей нет.

– Ты сейчас где?

– В «Школе». Драпать не собираюсь. Пусть выковыривают. У тебя что есть из боевого?

– Ничего нет. Могу кастеты достать. Броники старые у одного соседа есть, точно знаю. Брать?

– Бери и приходи. Жрачку ещё захвати! И водки. Сможешь?

– Смогу. Скоро буду, Кабан. Держись там.

Воспоминания о прошлой ночи и о той пурге, которую нёс Лекса, Григ отложил на потом. Если оно будет – это «потом». С Лексой надо будет серьёзно поговорить. Очень серьёзно. Может, придётся даже набить морду. Как тогда, ещё в школе. Когда Динка Якушева сказала… как она там сказала-то?

«Хорошо, что ты теперь со мной, Гриш, а то про вас со Звягинцевым уже болтают, что вы голубые. Вечно вместе ходите, прям парочка».

Чушь. И Лекса тоже чушь порол ночью. Что это правда. Чушь.

Чушь, понятно? Понятно?!

О маме он тоже подумает потом. Прости, мам, ладно? За всё прости.

***


Кабан приготовился к осаде основательно, по всем правилам. Все окна в «Школе» были надёжно закрыты жалюзи, двери заперты и задвинуты мебелью. Кроме одной, задней, через которую Кабан впустил Грига с огромными баулами. Потом и эту дверь завалили, уже вместе. Пока Кабан жадно жевал неряшливо накромсанные Григом бутерброды, тот ещё раз обошёл всё здание. Нормально, щелей нет. Прорвутся, только если вздумают взрывать.

– Теперь рассказывай, с какой стати на поджог-то пошли? Ты же сказал в той конторе, что выплатим долги?

– Сказал. Их сроки не устраивают. Требуют, чтобы через месяц всё погасили. И потом, пораскинь мозгами, Григ. Если нам тут всё спалят на хер, они не только здание заберут, ещё и страховку нехилую отхватят. С-суки…

– Даже если продать квартиры… Не успеем. И то не хватит.

– Не будем мы ничего продавать, Григ. – Глазунов запихал в рот последний кусок хлеба с колбасой, мощно заглотил, как удав добычу, и потянулся за бутылкой с минералкой. – Мы в своём праве. Я у юриста был, можно договор через суд опротестовать и потом выплатить пени в течение года. Нас как лохов разводят.

– Я не понимаю, почему мэрия молчит? Их же «Школа» устраивает.

– Мэра ещё больше устраивает, что ему Задорожный мэрить разрешает. Или правильно сказать – мэрзопакостить?

– Что делать-то, Кабан? Мы же не можем тут сидеть до усера, нас рано или поздно на измор возьмут.

– Надо высидеть до тех пор, пока журналисты не осмелеют. Я в Москву позвонил, есть там один пробивной человечек. Из одного детдома со мной. Может, он что сделать сумеет.

– Я всё равно думаю, что надо было сразу отдавать здание и искать другие варианты. Не те мы люди, Кабан, чтобы мафию мочить. Она ж бессмертная.

– Зато сами мафиозники очень даже смертные. – Глазунов дожевал, вытер руки об штаны и вытащил из кармана телефон. – По второму кругу начну. Ты тоже давай звони. Всем подряд звони, Григ. И рассказывай, как нас тут чморят. Чем больше народу узнает, тем лучше. Звони, Григ.

***


– Не отвечай…

– Я должен… Прости…

На звонок с этого номера доктор Хакимов должен отвечать в любое время суток. В любом состоянии, даже таком, как сейчас. Когда уже мало что соображаешь и видишь перед собой только бесконечно любимое лицо, желанное до боли в сжатых зубах тело. Даже когда его просят ломким срывающимся голосом: «Не отвечай!», – он должен ответить на этот звонок. Должен.

– Хакимов.

– Ты мне нужен. Через сколько подъедешь?

– Насколько срочно?

– Десять минут.

– Двадцать.

– Машину к дому подогнать?

– Не надо, я на своей.

***


Пока Марат говорил по телефону, Алексей успел закутаться в одеяло и закурить. Вот и хорошо, что ничего не будет. Секс из жалости – последнее, что ему сейчас надо.

– Вызов?

– Да. Ты сегодня дома?

– Пока не знаю. Может, на кладбище ещё раз съезжу.

– Дождись меня. Съездим вместе.

– Ладно.

Как-то между ними так сложилось, что они почти не целовались. Только в самом начале. И всё. Сейчас Алексей даже не мог вспомнить, как целуется Марат. Наверное, классно. Хакимов всегда на высоте, что бы ни делал.

– Ничего не надо купить?

– Нет. А, надо! Сигарет мне купи. Пару пачек.

– Хорошо.

Хлопнула дверь. У Марата есть ключи от его квартиры, но он редко ими пользуется. Всегда звонит перед тем, как приехать. Будто боится чему-то помешать. Будто не знает, что к Звягинцеву никто больше не приходит, кроме него. Даже с сыном, когда тот приезжает в гости к бабушке с дедом, Алексей предпочитает видеться где-нибудь в другом месте, только не в этой однокомнатной квартире на восьмом этаже. Здесь личное пространство Звягинцева, в которое больше никому нет входа. Никому, кроме его любовника.

Мерзкое слово. Испачканное, с запашком. Они друг другу не любовники.

Понять бы ещё, кто они друг другу…


========== 8. Лекса и Марат плюс Диана — взгляд в прошлое (4) ==========


Ангел упал на острые камни, поднимая тучи пепла, который медленно стал оседать на сломанных белых крыльях грязными чёрными пятнами.

AnVi, «Занимательная геометрия»


– Звягинцев, Хакимов – автомат, остальные берём билеты, рассаживаемся.

Лекса сочувственно хлопнул по плечу Мишку Первакова, тот мрачно зыркнул на него – типа, вали уже отсюда, отличник хренов. Ёлки, как здорово, что действительно можно свалить, оставив одногруппников сдавать итоговый экзамен по неврологии в душном кабинете. Там, на улице, вовсю бушует новорождённый май, можно доехать до городского парка и побродить по аллеям, вдыхая клейкий запах молодых тополиных листьев. Можно поехать в общагу и завалиться спать. Или не спать, купить пива и завалиться к кому-нибудь из соседей по этажу в гости. Можно всё. Можно даже поехать домой, завтра всё равно суббота. Забить на лекции и поехать. Мать обрадуется…

Лекса не заметил, как добрался до выхода из больничного корпуса. Бешено жарящее солнце мягко обрушилось на плечи, плеснуло в глаза расплавленным золотом. Жара как в июле, где-нибудь на курорте. Лафа. Целый день безделья. Жизнь прекрасна.

Единственное, что категорически не устраивало Лексу в этот зашибательски прекрасный момент его жизни – то, что следом за ним из дверей неврологического стационара вышел Марат Хакимов.

***


Молчаливый смуглый парень пришёл в их группу в начале четвёртого курса – восстановился после академа. И с самого первого занятия Лекса понял, что с этим человеком он точно не подружится. Никогда. Хакимов не пытался оспаривать у Лексы звание самого умного в группе, он просто выслушивал его ответы на парах с непроницаемым видом, а потом вставлял пару реплик. Или задавал вопросы на семинарах. На которые потом сам же и отвечал, потому что больше никто ответа не знал. Любое слово Хакимова звучало как аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. И самое обидное – так оно и было. Марат всегда знал больше Лексы. На самую малость – но больше. Лекса ввязывался с ним в споры, высиживал в библиотеке часами, читая дополнительную литературу, даже иногда переходил на личности. Хакимов только еле заметно усмехался и срезал ехидные подколки Лексы короткими чёткими фразами.

За их противостоянием с интересом наблюдала вся группа, а после того, как они сцепились на общей лекции – и весь их поток. Все циклы, входившие в программу четвёртого и пятого курсов, они доводили преподавателей до нервного тика своими пикировками, неизменно получая автоматы. И это совершенно не устраивало Лексу. Какого фига Хакимов из кожи вон лезет, доказывая миру, что самый умный и больше всех знает? Ему-то это зачем? Это важно только для Лексы. Потому что Звягинцев по-другому не выживет.

Ему же теперь только это и остаётся – доказывать миру, что он хоть в чём-то нормальный. Хотя бы мозгами. Раз уж собственное тело подкинуло ему такую подлянку.

Кстати, тёть Настя во время того памятного разговора то же самое сказала. Что неважно, с кем человек спит, важно, какой он человек. Если мозги варят, проживёт свою жизнь не хуже других. И всего добьётся. Тёть Настя тогда много чего правильного говорила, но Лекса лучше всего запомнил насчёт мозгов. Уж этого у него никто не отнимет. Алексей Звягинцев станет таким врачом, про которого все будут говорить, что он настоящий профессионал.

А Хакимов что хочет доказать? Он же нормальный. У него, кажется, даже девушка есть, такая же смуглая, как он. Восточные красавцы, блин. Всё уже при нём, чего он прицепился к Лексе?

***


– Алексей Юрьевич!

На циклах они привыкли называть друг друга по имени-отчеству, с пациентами же работают, надо соблюдать субординацию. Лексе нравилось, как звучит его взрослое имя. Лексой его называли только Григ и тёть Настя. Для всех прочих он Лёша, Лёшка, Лёха. Для родителей – Алёшенька. Но «Алексей Юрьевич» звучит лучше всего.

– Чего тебе? – они уже вышли из больницы, так что корректно обращаться к Хакимову «Марат Рафаэльевич» Лекса не собирался. Вот ещё.

– Ты сейчас куда?

– А тебе какое дело?

– Не хочешь пойти отметить?

Лекса даже остановился и обернулся к Марату. Где-то что-то крупное сдохло? Хакимов приглашает его, своего самого непримиримого оппонента, отметить полученный ими обоими автомат? С какой стати?

– Марат Рафаэльевич, при всём уважении – с кем угодно, только не с вами.

– А с моей сестрой? Как насчёт небольшого такого семейного праздника?

– Чего?!

Лекса не страдал от отсутствия интереса со стороны прекрасной половины человечества. Наоборот, в последнее время этого интереса было хоть отбавляй. Лекса не знал, в чём причина. Может, в том, что ответного интереса он больше не проявлял? Толку-то? Всё равно ничего хорошего из этого не выйдет.

– Я говорю, моя сестра хочет познакомиться с тобой. У неё сегодня день рождения. Хочешь пойти?

Когда Хакимов стоит так близко, видно, что у него очень гладкая кожа на лице. Никакой пробивающейся щетины, как у самого Лексы. А ресницы короткие, очень густые и чёрные.

– Почему твоя сестра вдруг такое попросила? Откуда она меня знает?

– Видела, когда ко мне приходила. Ты её тоже должен был видеть.

– Это та восточная красавица, вся в золоте и жемчугах? Ну, у неё, кажется, ещё такие серёжки были, как обручи!

– Да. Ди любит всякие большие побрякушки. У неё к украшениям ярко выраженная гигантомания.

– Ди?

– Диана. Так что? Пойдёшь? Она приглашает, можно прямо сейчас.

***


Диана оказалась не родной сестрой Марата, а какой-то там троюродной. И с Лексой она на самом деле хотела познакомиться, Хакимов не соврал. Чем уж тощий белобрысый студент привлёк роскошную восточную девушку – про то Лекса в тот вечер так и не узнал. Да и потом не смог понять.

Только Диане и не надо было, чтобы Лекса её понимал. Ей другого от него хотелось, и когда Лекса оказался на широкой, покрытой пушистым пледом кровати, в непосредственной близости от полуобнажённого смуглого тела, ему не оставалось ничего другого, как обречённо закрыть глаза.

С Дианой всё получилось. Она оказалась спортсменкой в прошлом, у неё были твёрдые плечи и не по-женски накачанные бицепсы. Если не прикасаться к пышной груди, вообще зашибись.

На третий раз Лекса перестал закрывать глаза.

***


– У меня будет ребёнок.

Сразу после выпуска Алексея Звягинцева без разговоров взяли ординатором в больницу, в которой он на последнем курсе подрабатывал медбратом. Зав.отделением общей хирургии сам оформил на него запрос. Звягинцев не пасовал перед самыми сложными случаями, охотно всем ассистировал и ему уже спокойно поручали делать несложные операции в одиночку. В больнице не хватало рабочих рук, и упускать такого самородка было никак нельзя.

Их с Дианой отношения трудно было назвать романом. Они не переписывались, почти не звонили друг другу, виделись от случая к случаю. Быстро перепихивались и разбегались. Диана работала офис-менеджером в достаточно известной фирме, прекрасно выглядела и стильно одевалась. Если приходилось выбираться куда-то с ней в людные места, Лекса чувствовал себя карликовой собачкой на поводке. Мелкой такой, зашуганной болонкой при особе королевских кровей. Зачем он нужен был Диане, он так и не понимал. Самому же Звягинцеву было на руку то, что после короткого жёсткого секса с восточной красавицей его переставали мучить эротические сны. Стыдные и горячие сны, в которых Лексу обнимали мускулистые нежные руки, а в карих глазах горели золотые точки от тусклой подъездной лампочки.

– Ты уверена, что это мой ребёнок?

– Уверена. Я больше ни с кем не сплю, кроме тебя.

Лекса сразу же поверил Диане. Она больше всего на свете любит деньги, это он уже понял. Но раздвигать ноги даже ради больших денег не станет. В Диане непостижимым образом переплетались жадность и почти болезненная гордость, и Звягинцев не знал, откуда это в ней. Да и не хотел знать, если честно.

– Что будем делать, Лёша?

Лекса уже знал ответ на этот вопрос. Тёть Настя-то опять как в воду глядела.

В том разговоре на кухне она ещё сказала, что родителей надо уважать уже за одно то, что на белый свет родили. А Лёшка Звягинцев на своих родителей вообще молиться должен. Лекса может считать себя голубее неба, но внука он им подарить обязан. Тёть Настя как никто другой знала про мечту его матери успеть стать бабушкой. Так что Лекса пусть хоть наизнанку выворачивается, но наследником обзаводится. Хоть с кем, хоть с гулящей девкой, хоть с нелюбимой женой.

– Давай поженимся, Ди.

***


Свадьбу играли в мегаполисе. Марат опоздал на регистрацию, приехал уже в ресторан. Они не виделись после выпуска, и Лекса не сразу понял, что широкоплечий смуглый парень в дорогом костюме – его бывший одногруппник.

На занятия Хакимов ходил в бесформенных свитерах и джинсах, поэтому Звягинцев ни разу не обратил внимания на то, какие у него широкие плечи.


========== 9. ==========


В телефонной книге у Грига было от силы номеров двадцать. Звонить кому-то просто так, за жизнь потрепаться, он не любил, сохранял только те номера, что нужны были для дела. Но примерно через семь дозвонов ему начали перезванивать. С незнакомых номеров, полузнакомыми голосами. Ребята, с которыми вместе служили. Одногруппники из педучилища. Родители тех пацанов и девчонок, которые после того, как прибивались к «Школе», возвращались домой. Григ кратко обрисовывал ситуацию и передавал трубку Кабану. Тот по складу ума был идеальным организатором, и начинал с ходу выяснять, кто и чем конкретно может помочь в нарисовавшейся проблеме.

Через пару часов отсидки на шухере в заваленную входную дверь постучали. Чем-то тяжёлым, вроде железной палки. Или бейсбольной биты. Открывать пошли вместе – в дырявых брониках, с кастетами, Кабан ещё и пустую бутылку из-под водки прихватил.

Бить противника по головам бутылкой не пришлось. За дверью главного входа в «Школу выживания» обнаружился тренерский коллектив объединения в полном составе, все три человека. Плюс девчонка из фитнес-центра, подрабатывавшая у Кабана на полставки.

– Какого хуя…

– Пётр Васильевич, не материтесь! – Оксана Анатольевна, по диплому учительница математики и информатики, а на деле Петрухина секретарша, главбух и руководитель танцевального кружка для девочек, строго сдвинула светлые бровки. – Вы тут что, воевать собрались? Без нас?

– Оксана… твою ж! Анатольевна! Я же всем сказал, по домам сидеть, не высовываться! Быстро валите все отсюда!

– Никуда мы не пойдём, Петро, – Гаврила Мисин, бывший десантник, лишившийся одного глаза, но не потерявший снисходительно-ироничного отношения к жизни, легко отодвинул Кабана в сторону и первым вошёл в «Школу». – Подыхать – так с музыкой и в хорошей компании, верно я говорю, девчат? Заноси провиант, гулять назло всем вражинам будем!

Григ хмыкнул и забрал тяжёлые сумки, которые еле удерживали в руках Оксана Анатольевна и молоденькая смешливая Танюшка. Действительно, еду притащили, выпивку. Вот ведь…

– Силовыми методами мы никому ничего не докажем, Пётр Васильевич, – тренер младшей подростковой группы Илья когда-то пытался учиться на журналиста, но армия и служба по контракту заняли слишком много времени, потом уже как-то не тянуло обратно за парту. – В наше время проще победить без крови. Информация действует быстрее и эффективнее. Особенно в свободном доступе. Я видеокамеру принёс, через какое окно поджечь пытались?

Илья оператором был аховым, Григ отобрал у него камеру и сам заснял короткое видео. Петруху пришлось переснимать раз шесть, пока у директора получилось произнести свою короткую, но эмоциональную речь без мата. Только факты. Потом по нескольку слов от всех тренеров, обзорный поход по залам, и напоследок – разбитое окно в подсобке, жирное пятно от зажигательной смеси на обоях. Получилось на четыре минуты двадцать одну секунду. Илья загрузил ролик в сеть через свой аккаунт.

Через двадцать семь минут страницу Ильи заблокировали, но видео уже разошлось по всем его многочисленным подписчикам.

***


– Что с ними произошло?

У одного из пострадавших было явное сотрясение мозга, многочисленные кровоподтёки на лице и теле, двое других баюкали вывихнутые пальцы. Тоже все в синяках-ссадинах. Кажется, у первого ещё и ребро сломано. Марат вправил вывихи, обработал раны. Кто бы этих троих не бил, действовал он на профессиональном уровне. Все удары – по жизненно важным органам.

– Нарвались на одного… отмороженного.

– Я сделал всё, что мог. Всех троих надо доставить в больницу, здесь я больше ничего сделать не смогу. Вот этому… в синем, необходим рентген. И строгий постельный режим.

– Ничего, на хате отлежится. Им ещё мало прилетело, втроём одного не смогли вырубить… Ур-роды. Спасибо, доктор. Вас отвезут домой. Оплата по тарифу, сейчас отправим.

Всё как обычно. Отвозить и оформлять пациентов в стационар нельзя – значит, криминалитет. Возможно, даже числятся в розыске. Что конкретно произошло, кто на этот раз не угодил хозяевам города – Марату никогда не скажут. А он не спросит. Он и так знает слишком много.

На крючке. Так это называется, да? Он давно и безнадёжно подцеплен на крючок. Не сорваться, только если вниз башкой, с пятнадцатого этажа. За всё в этом мире надо платить. А за добро – стократно.

***


Про то, что происходило с Григом и «Школой выживания», Звягинцев даже не подозревал. Он спал весь день. Пару раз просыпался, вяло курил, думал про то, что неплохо бы уже подняться, что-нибудь съесть, съездить на кладбище к тёть Насте, как собирался – и снова заматывался в одеяло с головой. На душе было так же пакостно, как во рту после вчерашнего неумеренного потребления дешёвого алкоголя.

К чёрту всё. Всё к чёрту. Всех к чёрту. И себя, себя в первую очередь. К чёрту.

Когда в замке входной двери звякнул, поворачиваясь, ключ, Алексей как раз собирался просыпаться в третий раз. Голова уже не трещала с похмелья, так, слегка ныла где-то на фоне. Гораздо сильнее головной боли мучили воспоминания о том, что он наговорил Григу. Вроде всё правильно сделал, давно надо было расставить точки над «ё», но бесповоротность их окончательного разрыва заставляла сжимать зубы. Пусть Звягинцев и не собирался больше никогда возобновлять дружбу с Григом, но одно то, что он мог бы это сделать, грело душу. Теперь всё. Частица «бы» заменена на частицу «не», а будущее время – на прошедшее. Больше не может. Даже вспоминать о нём больше не сможет.

– И на кого мне теперь дрочить? – забывшись, Звягинцев озвучил свою последнюю мысль вслух. Под неторопливыми шагами скрипнул пол. На лоб Алексея легла твёрдая холодная ладонь.

– Попробуй на фотографию главного. Лично у меня каждый раз при одном его виде встаёт.

– Извращенец ты, Хакимов. Что, заводят лысые и потные?

– Нет, просто выебать хочется. Сразу в мозг. Чтобы перестал отдавать дотации для неотложки в платную лабораторию.

– Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках… – Алексей, кряхтя, поднялся, но вставать с кровати не стал. Подтянул подушку под спину, нашарил сигареты. – Платные анализы – это живые деньги. А мы пашем для здоровья нации… чтоб дальше пила водку и жрала селёдку. За зарплату пашем и доходу с нас – нуль.

– Давай уедем отсюда.

Алексей подавился дымом и натужно закашлялся. Марат сходил за стаканом воды, подождал, пока Звягинцев отдышится. Поднялся с кресла, отвёл с окна тюль. За окном уже темнело. Осенние вечера такие серые, хоть вой.

– Марат… Что случилось, а?

– Ничего. Просто устал. Не обращай внимания.

Алексей всё-таки сумел подняться, но на одевание сил уже не хватило. Так и подошёл к Марату – кутаясь в одеяло, как в плащ-палатку. Прижался всем телом, просунув руки под его, скрещённые на груди. У Хакимова плечи широкие, а спина узкая, он вообще силуэтом напоминает перевёрнутый треугольник. И весь твёрдый, как из камня вытесанный. Сейчас особенно твёрдый, потому что напряжён до крайности.

– Марат…

– Я просто устал, Лёш… Я просто очень сильно устал.

Если бы не безысходность в голосе Марата, Алексей ему бы поверил. Да, они выматываются на своей работе до изнеможения, оба. Но Хакимов никогда, даже после самого тяжёлого операционного дня не предлагал ему уехать. Он же знает, что Звягинцев не может уехать из этого города.

– Слушай, а вот эта часть организма у тебя не выглядит слишком усталой. Опа, да она у тебя совсем даже не устала!

Алексей знал, что его наигранно-бодрый голос звучит фальшиво, а дурацкие слова только усиливают эту фальшь. Но спина Марата медленно-медленно расслаблялась, он чувствовал это голой грудью сквозь его колючий свитер. И когда уже начало покалывать кожу от трения об эту чёртову колкую шерсть, Марат отвёл его руки и потянул свитер через голову вверх.


========== 10. Лекса и Марат плюс/минус Диана — взгляд в прошлое (5) ==========


Ад ликовал.

AnVi, «Занимательная геометрия»



– С какой стати мы должны переезжать?! Пусть они переезжают сюда! Будешь торчать со своей мамой днём и ночью! Тебе же наплевать на нас, правда? Тебе наплевать, что я скоро с ума сойду! Я людей не вижу, света белого не вижу! И тебя я тоже вообще не вижу, сутками!

– Диана, не кричи, ты ребёнка пугаешь!

– Ах, ребёнка! Пугаю! Я! Это мой ребёнок! И он тоже скоро забудет, как выглядит его папаша!

– Это и мой ребёнок тоже!

– Да-а?! Ты хоть помнишь, как его зовут?! Ты ему когда последний раз подгузники менял?! Ты хоть один раз его видел больше минуты? Ну, чего молчишь? Я неправду говорю?

«Неправду. Ты просто не знаешь. Ты прекрасная мать, только ты ведь тоже должна хоть когда-то спать. И всё то время, пока ты спишь, я провожу с ним. С моим сыном. И подгузники я ему менял сегодня ночью. Когда пришёл с дежурства, а ты заснула на диване, не дойдя до кровати. Я сыну рассказывал, что было на работе, и подгузники менял. Я ему всё рассказываю, не тебе. Потому что тебе это рассказывать нельзя. Марк мне ответить пока не может. Зато он хорошо слушает. Ему нравится мой голос, он затихает и прислушивается, когда я говорю. Что бы я ни говорил…»

– Диана, я всё понимаю, ты устала. Давай подыщем няню…

– Ни за что! Я никому не позволю дотрагиваться до моего ребёнка!

– Тогда хотя бы домработницу!

– В моём доме не будет никаких чужих баб, запомни!

– Тогда давай переедем к моим родителям, чем тебе не нравится этот вариант? Я же тебе не предлагаю жить с ними в одной квартире, будем жить отдельно! Но ты сможешь оставлять Марка у родной бабушки, а сама отдыхать!

– Я ни-ку-да не по-е-ду! И Марка не отдам! А ты можешь катиться к своей ненаглядной мамочке! Прямо сейчас!

Алексей не хлопнул дверью. Сдержался. Аккуратно прикрыл дверь детской за собой, дошёл до кухни. Вытащил из холодильника початую бутылку водки и отхлебнул прямо из горлышка. Желудок моментально скрутило болью. Пофиг. Лучше пусть болит желудок, чем ноет сердце.

Это тянется уже больше года. Одни и те же скандалы, одни и те же обвинения.

Алина Михеевна, мать Алексея, уже несколько раз за последний год побывала в кардиологии. Ей все специалисты в один голос твердят, что надо оперироваться. Боится. Не хочет переезжать в мегаполис, хотя Лекса её постоянно уговаривает. Здесь бы он сам её курировал, выбил бы отдельную палату, нашёл самого лучшего кардиохирурга. Не хочет. Не хочет ничего менять, боится высунуть нос из своего маленького уютного мирка. Лекса её понимает. Но он больше не может жить на два города. Диана говорит, что устаёт. Знала бы она, как он сам вымотался… Уже давно не спал больше трёх-четырёх часов подряд.

Больница, дежурства. Платный приём в двух частных клиниках. Подработка в косметологической клинике. Каждую неделю – к родителям, два часа туда, два часа обратно. За рулём сам, так быстрее, чем с пересадками – на электричке и потом автобусом. На редкие выходные и праздники – к родителям, с недовольной Дианой и трёхмесячным Марком. Маму надо периодически вытаскивать на обследования, одна не пойдёт. И надо мчаться к ней по первому же звонку, иначе от страха она опять себе спровоцирует приступ аритмии. На отца надежды нет, папа сам измотан, всё время болеет.

Лекса забыл, когда в последний раз читал что-нибудь, кроме историй болезни. Телевизор не смотрит, некогда. В интернет выходит исключительно для того, чтобы на закрытом сайте посмотреть порнуху. Иначе окончательно свихнётся, гормоны никто не отменял.

Они с Дианой не занимаются сексом с того момента, как ей подтвердили срок беременности в восемь недель. На поиски временной замены для жены у Звягинцева нет ни времени, ни сил. А при мысли найти любовника, как того требует его ненормальное тело, у него темнеет в глазах.

Ни за что.

Лучше сдохнуть.

Даже порнуху Лекса смотрит обычную, традиционную. Разве что выбирает те ролики, в которых у актёров-мужчин тёмно-русые волосы, широкие плечи и карие глаза.

Думаете, ад или рай – это только после смерти?

Не верьте. Вас обманывают. Ад – это жизнь.

***


Звонок в дверь раздался в тот редкий вечер, когда у Звягинцева не было ночного дежурства, не надо было ехать к маме, Диана порезала палец, пока шинковала капусту для щей, и Марк был неохотно доверен отцу. Алексей возился с полугодовалым сыном, уже умеющим вставать на ножки, цепко ухватившись пальчиками за спинку кроватки, рассказывал ему сказки, пел песенки, потом понёс купаться. Он промок до нитки, Марк шлёпал руками по воде, как маленький тюлень ластами. Лекса звонка не слышал и вывалился из ванной с завёрнутым в полотенце Марком в тот момент, когда жена повисла на шее у нежданного гостя.

Наверное, вместе с гостем в их квартиру нанесло холодного воздуха из подъезда, ничем другим Лекса не мог объяснить свою внезапную дрожь. Пробрало до самых печёнок, все волоски на теле встали дыбом и уж совсем необъяснимо напряглись мышцы на груди. Мокрая ткань футболки неприятно облепила напрягшиеся соски. Они у Лексы слишком чувствительные. Так мешает жить.

Марат здорово изменился за то время, пока бывшие одногруппники не виделись. Сменил причёску, похудел. Ему идёт. И одеваться стал иначе. Из-за жены, продолжавшей обнимать брата за шею, Лекса не видел фигуры Хакимова целиком, но зато он видел его руки на располневшей талии Дианы. Широкие ладони, неожиданно длинные пальцы с коротко остриженными ногтями. Наверняка очень твёрдые и сильные руки. Сильные мужские руки.

Хакимов поверх плеча Дианы посмотрел на мокрого Звягинцева, прижимающего к груди барахтающегося сынишку, и глубоко вдохнул.

Словно пытаясь втянуть ноздрями запах, идущий от Лексы.

И на мгновение прикрыл глаза. А когда открыл – на покрытого мурашками Алексея будто плеснуло кипятком.

Миллион лет назад. Приклеенный к нему взгляд карих глаз. Неуловимый кивок, приглашающий следовать за позвавшим. Сильные нежные руки, расчерчивающие кожу под рубашкой на пылающие многоугольники. Золотые точки от тусклой подъездной лампочки в непроглядных омутах зрачков.

Если бы Марат сейчас кивнул головой, как тот, из прошлого, так и оставшийся безымянным, Лекса пошёл бы за ним как загипнотизированный. Хоть куда.

Но Хакимов не кивнул. Он снова закрыл глаза, позволяя Лексе отодрать от пола примёрзшие голые пятки и торопливо уйти в детскую, прижимая к груди сына. Звягинцев чувствовал взгляд Марата между лопатками, и секунды растягивались, как резиновые ленты.

***


– А почему не в нашем городе? Маратик, ты же говорил, что будешь работать здесь!

– Планы поменялись. Зато теперь смогу к вам приезжать в гости, если позволите.

– Что значит – позволим?! Ты мой брат! Ты можешь хоть жить здесь! Давай ещё положу картошки? Лёша, дай чистую тарелку!

Хакимов будет жить и работать в одной из больниц в родном городе Лексы. Это Звягинцев уловил. Как так сложилось, почему не в мегаполисе – он не говорит, а Лекса не собирается выпытывать. Просто – Марат будет работать в той самой больнице, куда Алексей постоянно возит маму на обследования. Он будет жить в том городе, куда Лекса мотается как на работу. В городе, куда Диана была бы рада никогда в жизни больше не ездить. Куда ни за что не поедет, даже в гости к брату.

Свободная от контроля территория. Ха-ха.

Диана собственница. У неё нет ни одной близкой подруги, только приятельницы в соц.сетях и коллеги по работе. У Лексы, её стараниями, нет ни одного знакомого, который бы осмелился прийти к ним в дом. Своих родителей Диана держит на расстоянии, сухо общается с родными сёстрами. Единственное исключение – Марат. Его Диана любит так же ревниво, как Лексу. Стоп. Лексу жена не любит. Она им владеет. Как необходимым придатком к бесконечно, на грани паранойи, любимому сыну. Пока Лекса нужен ей для того, чтобы обеспечивать всем необходимым Марка, Диана его не отпустит. И, зная, что Звягинцев точно так же, как она, обожает Марка, будет выносить ему мозг, выпуская на волю недовольство всем, что её не устраивает. Ведь Лекса, хоть сколько его не клюй, сам не сможет уйти от неё – из-за Марка. Долбануться, какая карусель с качелями.

Марат будет жить и работать в том городе, куда Диане хода нет.

И что с того?

– Алексей… Алексей Юрьевич, алло! Тарелку на стол поставь, уронишь!

Точно бы уронил, если бы Хакимов не успел перехватить летящую на пол посудину. Вместе с руками Лексы, дёрнувшимися её подхватить.

Диана как раз отвернулась нарезать хлеб. И еле заметный кивок Марата, сжавшего пальцы Лексы под прикрытием тарелки, она не увидела.


========== 11. ==========


Кажется, та последняя рюмка водки, которую Григ опрокинул под заливное, притащенное Танюшкой, была лишней. Точно, лишней. Красильникова не развезло, слишком плотным был напряг внутри, чтобы расслабиться и рухнуть где-нибудь в тёмном углу. Просто эмоции отключились и Григ на всё реагировал спокойно. Абсолютно на всё.

Ближе к полудню в «Школу» начали приходить люди. Разные. Одних визитёров Кабан впускал, с другими бешено ругался, стоя на крыльце. Полицейские машины подъезжали, уезжали, кто-то орал по телефону в кабинете главбуха Оксаны Анатольевны, кого-то поили чаем с карамельками. Григ ходил за Петрухой по пятам, не позволяя ему распускать руки, оттаскивая от особо наседающих гостей или отталкивая их от Глазунова – по обстоятельствам. Никаких драк. Никаких увечий. Они должны просто отстоять «Школу», а не умереть за неё. Вот так. Задача ясна? Так точно. Выполняйте, сержант Красильников.

Где-то на задворках сознания плескалось воспоминание о плачущем перед маминой фотографией Лексе. Об узких плечах, обтянутых тонким свитером. О злом срывающемся голосе. «Я пидор, Григ. Гей, понимаешь? Я такой. Права была Якушева, понял? Только не совсем. Мы не парочка с тобой. Ты нормальный, а я – пидор!»

Мам, так ты знала? Лекса сказал, что ты всё знала.

И не сказала мне. Эх, мам…

А что бы было, если бы сказала? Григ не смог простить Лексе истории с Динкой. Особенно потому не смог, что Лекса оказался прав. Якушева врала, что Григ у неё первый и единственный. Потом-то остыл, когда окончательно разругался со своей первой женщиной. Но всё равно не стал разыскивать Лексу. Всё ждал, когда тот первым к нему придёт. Раньше всегда приходил, после всех ссор и драк.

А Лекса не пришёл.

И на проводы Грига в армию не пришёл. Он тогда уже уехал в мегаполис, поступил в медицинский, как и хотел.

Это там, в большом городе ему напели, что он голубой? В этой бешеной молотилке и не такое напоют… Нет. Лекса, нет, понял? Неправда это. Чушь это, Лекса!

– Григ, приехали, – Кабан сжал плечо Красильникова. – Идём, встретим.

Уже вечерело. К крыльцу одноэтажного здания одна за другой подъезжали иномарки. Хозяева города соизволили прибыть самолично и глянуть, что за непослушные шавки надумали тявкать на слонов.

***


– Больно?

Да, больно. Только не в том месте, куда ты там сейчас долбишься, Марат. Не помогает твоё лекарство, вводимое «per rectum». Вот ни хрена не помогает.

– Нет, не больно. Сильнее давай, чего как в первый раз?

Уже лучше. Только всё равно не пронимает. Хакимову это сейчас нужнее, чем Лексе. Лекса, бля… Сдох Лекса, всё, окончательно и бесповоротно сдох! Шагнул под тот молоковоз. Таблеток наглотался и не проснулся. В тот, второй раз его Марат вытащил, не дал сдохнуть. Зря. Не надо было.

– Лёша… Повернись, Лёша…

Что-то новенькое. Позу они никогда не меняют, коленно-локтевая, наименее травмоопасная. Зачем поворачиваться-то?

– Лёша… Ты не хочешь на меня смотреть?

Не хочу. Не могу. Ты классный мужик, Хакимов, трахаешься как бог, оперируешь как песню поёшь. Всё в тебе классно. Только глаза у тебя не карие, а чёрные. И волосы чёрные, как вороньи крылья. И сам ты – смуглокожий, сильный, с широкими плечами, с твёрдыми нежными ладонями – ты не он. Не он, понимаешь?

– Прости…

***


– Я не собираюсь разговаривать с шестёрками, ясно? Вы же все Задорожному жопу лижете, так? Вот пусть он сам подъедет, и мы ему всё тут расскажем и покажем. И пусть уже он решит, что этому городу нужнее – очередная жральня или место, в котором ваших же детей из всякой хуйни вытаскивают!

– Глазунов, ты не оборзел? Ты с кем разговариваешь, в курсе? – дёрнулся какой-то полицейский чин, но его отодвинул вальяжный мужчина в дорогом светлом пальто. Укоризненно покачал головой, но ничего говорить пока не стал.

Этого важного Григ знал. Заместитель мэра по градостроительству. Сам мэр не приехал. Ходят слухи, что его вообще скоро с мэрства снимут, со здоровьем что-то. Может, поэтому на «Школу» наехали так открыто? Смена власти грядёт, надо успеть захапать побольше, пока не раскулачили…

– Александр Борисович слишком занятой человек, чтобы срываться с места по требованию какого-то… директора спортивной школы! – этого типа Григ тоже знал. Один из клерков в той конторе, где они кредит оформляли. Или он там какой-то управленец? Хрен их, этих прикостюмленных, разберёшь, кто там рулит, кто пашет. Все на одно лицо, то есть костюм. – Кредитный договор составлен по всем правилам, сумму кредита вы не выплатили. Здание переходит в собственность нашей фирмы как залоговое имущество. Выплатите долги в установленный срок – и забирайте обратно! Не выплатите – здание выставляется на продажу. В чём проблемы?

– Кредит мы выплатили! Сколько было написано – столько и заплатили! А сроки заранее не оговаривались! У меня все документы на руках, когда, сколько платили! Ни разу разговора не было, что с опозданием платим!

– Так внимательнее договор читать надо было, там всё русским по белому написано!

– А кто меня мордой ткнул в эту вашу писанину?! Я ж директор спортивной школы, твою мать, а не юрист! Ты тогда там на что сидишь, если ни хера не объясняешь?!

– Попрошу мне не «тыкать»! Вот, смотрите, всё оформлено по правилам!

– Ни хуя, это надо было крупным шрифтом и в начале, мне уж объяснили, как вы людям головы дурите! Через суд будем решать, я вашу шарашкину контору по кирпичику разнесу, ясно?!

– Пётр Васильевич! – мэровский зам надумал-таки подать голос. – Да что вы как маленький, ей-богу!

– А ты вообще молчи, градостроитель, бля! Тебе волю дай – весь город кабаками и борделями застроишь?!

– Господин Глазунов!

Что толку орать, Григ не понимал. «Школу» им сейчас не отстоять, суд затянется, если вообще начнётся. Кто возьмётся защищать интересы каких-то нищих, вздумавших собрать под крыло таких же нищих, только ещё и бесправных? Детей никто не спрашивает, как они выживают. Как-то не до проблемных детей с их проблемами взрослым людям, зашибающим деньги и играющим во взрослые игры.

Хотя нет, почему так орёт Кабан, Григ очень даже понимал. Глазунов сам прошёл через всё, что этот чёртов белый свет приготовил для слабаков. И теперь жилы готов порвать, чтобы научить кусаться таких же слабаков, каким сам был. Выживать. В любой заднице, в которую тебя загнала жизнь – выживать и выбираться на этот негостеприимный, но такой желанный чёртов белый свет.

Только неправильно орёт Кабан, не на тех. На этих орать бесполезно, они не видят ни детей из неблагополучных семей, ни самого Кабана с его заморочками. Они видят только кусок земли в черте города с хорошим крепким зданием, которое можно надстроить, перестроить, вообще снести и забацать что-то новое – и за счёт всех этих плясок с бубнами выбить из бюджета города кругленькие суммы, не хватит – выбить новые и так два, три, пять, десять лет. Пока не надоест. Или пока власть не сменится.

Илья зря не пошёл учиться в университет. Это он Григу всё по полочкам разложил. Тоже романтик, ха. Думает, что снятое ими кино вызовет отклик общественности. Ха-ха.

– Кстати, это ваше видео, порочащее всю городскую администрацию… Если вы, господин Глазунов, собираетесь дойти до суда, против вас будет выдвинуто обвинение в клевете! Вы называли фамилии и должности! Это недопустимо! Вы за это ответите!

– Отвечу, я вам всем отвечу! Думаете, высоко забрались, так не доплюну?! Вы у меня все полетите, как фанерки над Парижами! Все, бля!

Бесполезно. Орать, собачиться, что-то доказывать – бесполезно. Надо просто собирать документы и начинать ту самую бескровную битву, про которую говорил Илья. Битву на бумажках. Ха-ха три раза.

– В общем, заканчивайте этот ваш цирк, господин Глазунов. Здание переходит под ведомство компании «Живые деньги», прямо сейчас, если вы так и не собираетесь решать вопрос мирным путём. Отдайте ключи и освободите помещение.

– Хуй вам, а не ключи!

Неизвестно, чем бы всё закончилось для Петрухи-Кабана, рванувшего бить морду городскому начальству, если бы Григ вовремя не подсуетился и не перехватил бывшего командира сзади под локти. Затылком по подбородку от Кабана Григу прилетело знатно, чуть язык не прокусил, но хватки не ослабил. Нельзя. В тюрьму Кабану точно нельзя, он там всех искалечит, а его за это убьют. Нельзя.

Втроём – на помощь Григу пришли Гаврила и Илья – Петруху удалось дотащить до Илюхиной машины. Оксана Анатольевна с каменным лицом отдала ключи от здания хмырю из кредитной конторы. Заплаканная Танюшка взяла главбуха под руку, собираясь идти к остановке, но Григ их окликнул, чтобы тоже садились в машину. Потеснятся, ничего. Не стоит им сейчас ходить по тёмным улицам в одиночку.

***


Марат уже спал, а Звягинцев всё никак не мог заставить себя закрыть глаза. Всё лезли в голову воспоминания о его дурацких пьяных откровениях, о тёть Насте, потом неожиданно вспомнилась Диана. Вот уж кого не стоит вспоминать ночью, приснится ещё, тьфу-тьфу! Бывшая жена за их не такую уж долгую совместную жизнь превратила его в женоненавистника лучше, чем собственная нетрадиционная ориентация. Алексей осторожно снял руку Марата со своей груди и выполз из-под одеяла. Одеваться не стал, дома тепло. Немного пробрало холодом, когда пристроился с пепельницей под открытой форточкой на кухне, но это ничего, он потерпит. Хакимов не курит, нечего его заставлять дышать дымом хотя бы во сне.


========== 12. Лекса и Марат минус Диана — взгляд в прошлое (6) ==========


Падший Ангел поднялся с камней, раскрыл антрацитово-чёрные крылья и порочно улыбнулся.

AnVi, «Занимательная геометрия»


Первый раз они столкнулись именно в больнице, куда Звягинцев привёз мать – устраивать на стационарное обследование. Коротко поздоровались и разошлись. Маме Хакимов понравился, она принялась выпытывать у Лексы, кто такой да откуда. Пришлось рассказать всё как есть. Узнав, что симпатичный смуглый доктор почти что их родственник, Алина Михеевна обрадовалась. Тут же потребовала пригласить Хакимова к ним в гости. У Лексы всё внутри перекрутилось, но мать от него не отставала, пока не пообещал.

Скандалы дома у Звягинцевых продолжались. Алексей подозревал, что у Дианы та же проблема, что и у него – недотрах называется. Но если раньше Диана его к себе не подпускала, то теперь сам Лекса, как только мог, избегал даже намёков на близость. В конце концов плюнул и заявил Диане, что у него импотенция психогенного генеза, на фоне стресса. Жена не поверила. Звягинцев продемонстрировал. Ни на обнажённую Диану, ни на её настойчивые дёрганья-выкручиванья, ни даже на героическую попытку сделать минет, детородный орган Лексы не отреагировал. Звягинцев мог бы показать жене, за что его надо дёрнуть и куда сунуть пальцы, чтобы добиться желаемой реакции, но не захотел. Эту свою тайну он унесёт в могилу, решено. А оставшуюся жизнь проведёт в добровольной импотенции.

Благо, работы у него столько, что об отсутствии постельных радостей в жизни горевать просто некогда.

Диана после откровений супруга ненадолго притихла, но не успел Звягинцев насладиться мирной тишиной в доме, как нашёлся новый повод для скандалов. Точнее, не новый, а всё тот же, прежний. Мама Алексея, требующая внимания со стороны сына. И злость Дианы на жизнь-гадюку нашла новый объект для выплёскивания. Алина Михеевна после встреч со снохой вызывала «Скорую помощь», Диана требовала от Звягинцева немедленного отъезда на другой континент, а лучше – сразу на Луну, обе женщины нещадно баловали Марка, засыпая бедолагу горами игрушек, купленных на заработанные Лексой деньги – у Звягинцева начал подёргиваться глаз и действительно больше не вставал. Даже на гей-порно, которое Лекса, костеря себя на чём свет стоит, всё-таки решился посмотреть.

Последней каплей в бочке дерьма, в которой медленно, но верно тонул молодой перспективный хирург Звягинцев, стал визит бывшего одногруппника Марата Хакимова в гости к его родителям на обед.

***


– Вот и я говорю, Марат, переехали бы Алёшенька с Дианочкой к нам поближе! Хоть внука бы видела почаще… сколько мне там осталось! – Алина Михеевна кокетливо замахала руками, когда Марат принялся её уверять, что она ещё всех переживёт, и посеменила на кухню, за новыми разносолами.

Звягинцев страдал. Он не выспался, маме опять почудилось, что начинается аритмия. Сразу же после ночного дежурства Лекса сел за руль и погнал к родителям. Тревога оказалась ложной, он уже собирался ехать домой, как позвонила Диана. Грозным тоном жена потребовала от Алексея полного отчёта о его местонахождении, разъярилась, услышав, что тот у родителей и заявила, что домой может не возвращаться. Звягинцев психанул и заорал в ответ, что так и сделает. Потом, не слишком соображая от недосыпа и злости, что творит, поехал в главную городскую больницу, узнавать насчёт вакантных мест. Оказалось, таковых полно. Хирурги требовались позарез, и в неотложку, и в поликлинику на приём. Звягинцев узнал расписание приёмных часов главврача и откланялся. Злость утихала, недосып брал своё. Во дворе больницы навстречу Лексе попался идущий с дежурства Хакимов. Не иначе, бес толкнул Звягинцева в бок, когда тому вздумалось напомнить брату жены о приглашении от его родительницы на обед.

Марат ломаться не стал, попросил только притормозить у продуктового, чтобы не идти в первый раз в гости с пустыми руками.

И вот теперь Хакимов охмурял своей восточной галантностью Лексину маман, отец уже расставлял шахматы на доске, выпытав у гостя, что тот по молодости чуть ли не в мастера спорта по шахматам выбился, а Лекса погружался в пучину мрачных размышлений, как теперь выдержать ждущий его дома скандал. Никуда он переезжать не собирался. Без сына он окончательно слетит с катушек.

– Алексей… Алексей Юрьевич! У тебя случайно университетские записи не сохранились?

– Случайно сохранились, – Лекса с трудом переключился с собственных грустных мыслей на реальные события. Недосып всё-таки сказывался.

– Помнишь, нам альтернативные схемы резекций* желудка давали, ну, американцы разработали. Ты ещё перерисовал от руки.

– Ага, и кое-кто назвал это пустой тратой времени.

– Не стоит вспоминать мои прошлые ошибки. Осознал, был неправ. У тебя остались эти схемы?

– Пошли, посмотрим.

Все свои тетради, учебники, методички Алексей привёз домой сразу же после выпуска. До женитьбы на Диане и оформления ипотеки на их теперешнее жильё он жил на съёмных квартирах, таскать за собой чемодан с книгами было не с руки. Да и многое из того, чему их учили в университете, на практике не срабатывало. Вот и стояли растрёпанные тетрадки рядком на книжной полке, копили пыль, потихоньку превращаясь в никчёмный хлам. Как и всё под этим солнцем, впрочем.

Да, с позитивным отношением к жизни у Алексея Звягинцева серьёзные проблемы, это уже диагноз.

– Вот, нашёл. Это?

Хакимов оторвался от разглядывания фотографий на стене и подошёл к Лексе поближе. Глянул на раскрытую тетрадку, кивнул. И снова глубоко вдохнул, как тогда, когда первый раз пришёл в гости к сестре и её мужу.

– Марат, ты чего?

Хакимов не ответил, потянул из рук Лексы тетрадку, бросил на кровать. И таким же медленным, как недавний вдох, еле ощутимым, томительно-затяжным движением провёл ладонью по груди Звягинцева.

Лучше бы он ему под рёбра врезал. Или сразу убил.

Всё, что Лекса годами выжигал в душе и теле, давил со свирепой беспощадностью, доказывая самому себе, что человеческую природу можно перекроить в угоду общественному мнению, затаптывал ногами и периодически заливал алкоголем, рванулось наружу, заставляя его вжиматься в эту медленно скользящую ладонь затвердевшими сосками.

В сильную, твёрдую, нежную мужскую ладонь.

***


Вернувшегося под вечер домой Звягинцева встретили тишина, развороченные шкафы и короткая записка от Дианы, сухо извещавшая, что они с Марком уехали на неделю к родителям жены. Или на две недели. Или вообще навсегда.

Утром Алексей съездил в больницу и оформил отпуск за свой счёт. В платные клиники и центр косметологии просто отзвонился, ехать уже не было сил. Купил в супермаркете возле дома сразу ящик водки. Выключил телефон.

С него хватит. Действительно хватит.

***


Убивать себя Лекса не планировал. Он просто хотел заснуть. Ужраться до посинения, вырубиться, проспаться. Снова ужраться. Снова проспаться. И так несколько раз, пока не выспится за все бессонные ночи в жизни. А когда водка закончится, пережить похмелье и решить, как жить дальше. Вот просто сесть спокойно, взять ручку, бумагу и расписать свою жизнь по пунктам. Как раньше составлял для себя графики повторений учебного материала перед экзаменами. Конечно, все планы неизменно летели к чёрту, но само это занятие успокаивало.

То ли водка оказалась палёной, то ли очаг перевозбуждения в мозгу Звягинцева был слишком сильным – заснуть не получалось. Никак. Чем больше пил, тем больше трясло. Хотелось куда-то бежать, кому-то что-то доказывать, стуча кулаками по столу. Можно было бы даже подраться, только непонятно – кого бить. Единственный, кому с удовольствием бы набил морду Лекса – это он сам. Но самого себя бить не получалось. Хотя он пытался.

В какой-то момент полного помрачения рассудка, когда сознание уже отключилось, а тело всё ещё дёргается, Лекса выволок из шкафа домашнюю аптечку. Он помнил, что принимать снотворное, запивая водкой – чревато. Но рассудил, что от одной таблетки не умрёт, а вот заснуть наверняка получится.

Последним воспоминанием Лексы стал пустой блистер из-под снотворного, который он растерянно вертел в руках, пытаясь понять, сколько таблеток он всё-таки выпил.

***


– Это из-за меня?

Хакимов рванул к Лексе домой сразу же, как ему позвонила расстроенная Алина Михеевна и сказала, что не может дозвониться до сына. Долго стучал и звонил в дверь, пока не начали выглядывать соседи. Кто-то из всезнающих старушек поведал Марату, что видел Диану с ребёнком, усаживающихся в такси.

Дверь Марат сломал. Выбил ногой замок и разворотил косяк.

Тащить Звягинцева в больницу доктор Хакимов не стал. Промыл ему желудок насильственными методами, поставил капельницу, обколол всякой полезной при интоксикации хренью – у Марата в машине был полный набор. Так было надо в силу специфики его второй работы, про которую никто, кроме самого Хакимова и определённого круга лиц, не должен был знать.

Алексей приходил в себя трудно и долго. Может, потому что совсем не хотел просыпаться. Зачем? Ему было так спокойно. Просто тихо, темно и спокойно.

– Ты из-за меня, да? Из-за того, что я…

– Марат… Рафаэльевич… воды дай, а?

От воды Звягинцеву малость полегчало, он даже сумел сесть. Вставать пока не хотелось, как-то не вызывали доверия собственные дрожащие ноги и слишком далёкий пол.

– Не из-за тебя. Случайность это. Я просто выспаться хотел, представляешь, уже хрен знает сколько времени не могу выспаться нормально. Сам не понял, как вышло, хотел только одну таблетку. А ты как тут оказался? Я тебе позвонил? Слушай, прости, вообще в неадекват ушёл.

– Мама твоя позвонила.

– Вот зараза… Извини, Марат.

– Алексей… Лёша… Я больше не могу…

Может, поэтому они потом больше никогда не целовались? Потому что в первый раз Марат целовал Лексу вот таким, всё ещё не до конца протрезвевшим, жутко комплексующим из-за запаха изо рта и напуганным собственной бурной реакцией на жадно шарящие по его телу мужские руки.

Эту реакцию в полной красе увидела влетевшая тараном в квартиру Диана, ни к каким родителям не уехавшая, а высидевшая два дня в гостинице перед телефоном – в ожидании, пока Алексей ей позвонит.

***


Сразу после того, как они подали заявление на развод, Звягинцев уехал жить к родителям. Долго мучиться рядом с расстроенной мамой и печально вздыхающим отцом не пришлось. Марат подыскал ему квартиру, которую хозяева продавали в срочном порядке за вполне приемлемую цену. Денег у Звягинцева не хватило, но Хакимов и тут ему помог, добавил недостающую сумму.

Стараниями Марата мать Алексея согласилась на операцию. Шунтирование** прошло успешно, но порядком переволновавшаяся перед операцией Алина Михеевна взяла с сына клятву, что он никуда от неё не уедет, пока она жива.

Бывшей жене Звягинцев поставил условие – свободное общение с Марком в любое время и все заработанные им деньги пойдут только ей. За вычетом минимальной суммы ему самому: на коммунальные расходы, бензин и сигареты. Деньги Диана любила почти так же сильно, как сына. С её стороны возражений не последовало.

Марата Диана простила. Звягинцева – нет. И не собиралась.

Про то, что они с Маратом делают за закрытыми дверями квартиры Звягинцева на восьмом этаже элитной девятиэтажки, никто не знал. Во всяком случае, Лекса очень на это надеялся. Очень.

______________________________

*Резекция – операция удаления части органа, пораженного болезнью или повреждённого.

**Шунтирование – операция на сосудах, в данном случае – на сосудах сердца.


========== 13. ==========


До суда Кабан дело довёл. И даже выиграл. Зря Григ усмехался про себя, не веря в действенность задуманного Ильёй «кино».

Всю оставшуюся осень, а потом и почти всю зиму в заново открытую «Школу» присылали деньги, приезжали люди с предложениями помощи, с одеждой и едой, с бухлом для Кабана и Грига – это бывшие сослуживцы, и методичками по психологии детей и подростков – одногруппники из педучилища. Времена менялись, менялось отношение к власть имущим, не осознавшим ещё, что лихие девяностые уже канули в Лету и деньги, хоть и решают по-прежнему всё, но верить в их силу людям уже не очень хочется. Во что-то другое верить хочется. Например, в светлое будущее. Или в доброту. Смех смехом, но ведь так оно и есть.

Глазунов ворчал, что у него не приют, а спортивное объединение, нафига им одежда и жрачка. А сам мотался с Ильёй по домам своих пацанов и девчонок, раздавая подарки, вправляя мозги родителям, чтоб не вздумали отнять шмотки и пропить, а потом напивался вместе с Григом в своём кабинете, не умея плакать и оттого матерясь уже даже без запятых и предлогов.

Имя всемогущего Задорожного так и не прозвучало на суде. Отдувались за владельца безликие прикостюмленные из «Живых денег». После неслыханно быстрого судебного разбирательства – общественность наседала, мэр, завершая правление, торопился остаться в памяти народной героем-защитником интересов детей – кредитная контора закрылась. Предварительно покрыв полученной от «Школы выживания» пеней (вдвое меньшей, чем было изначально) судебные издержки. Так что в накладе крючкотворы всё равно не остались.

Григ был уверен, что скоро в их городе откроется новая контора с теми же служащими, просто под другим названием, но его это уже не волновало. Мафия бессмертна. А люди пусть своей головой думают, имея в арсенале их с Петрухой печальный пример.

Занятый всеми этими событиями Григ вполне достойно, с всё так же отложенной на «потом» душевной болью пережил третий, девятый, сороковой дни. Лизка вовсю шуровала на кухне, выбрав Василия на роль первого дегустатора, отчего кот к зиме превратился в чёрно-белый колобок, отказываясь выходить на улицу даже по естественным надобностям. Как-то незаметно в доме Красильниковых прижилась тоненькая смешливая Танюшка, сдружилась с Лизкой и Григ обнаружил, что у него не только по утрам в трусах ого-го, он, вообще-то, в любое время суток не прочь. Танюшка это открытие Грига одобрила, на предложение переехать жарко раскраснелась, и после новогодних праздников Григ сам перетащил нехитрые Танюшкины пожитки из рабочей общаги в свою квартиру.

Жизнь продолжалась. Лизавета временами навзрыд плакала, вспоминая бабушку, и тогда Танюшка бежала в магазин за апельсинами. А потом они вдвоём шли в больницу, где всё ещё трудно, но верно училась заново ходить невольная крестница Анастасии Петровны.

Про Лексу, их ночной разговор, собственное решение ещё раз поговорить и профилактически начистить рыло бывшему лучшему другу Григ пару раз вспоминал, но всё никак времени не находилось добраться до больницы, где Звягинцев работал. А телефона своего ему Лекса не оставил.

***


– Оставь его в покое. Аликин же приказал спустить всё на тормозах. И так ведь без ведома Задорожного всю эту бодягу начал, выслужиться хотел. Аликин чуть сам не слетел, когда босс узнал. Забыл, куда Задорожный метит? Ты им такую подлянку кинешь, что они тебе по гроб жизни не забудут. Давай просто свалим по-тихому, как и договаривались.

– Свалим. Но сначала я эту суку раздавлю. Грохну я его, понял?

– Вычислят. Он же на виду всё время. Тебя вычислят и ниточка потянется… всех под крест подведёшь.

– Не ссы, не вычислят.

Убить директора «Школы выживания» Костян хотел по двум причинам. Во-первых, этот хрен моржовый настолько виртуозно выломал ему пальцы на правой руке, что теперь два из них вообще не сгибались, а безымянный почти ничего не чувствовал. А во-вторых, из-за прокола с ним их выперли из боевиков. Личной тайной гвардии Георгия Аликина, начальника отдела охраны в империи Задорожного. За акции устрашения платили не в пример больше, чем за наезды на мелких городских торгашей, теперь денег не хватало ни на вкусную водку, ни на красивых девочек. А Костян уже привык жить на широкую ногу. Что ему теперь, обратно на завод идти, слесарем? Ага, щас. В боевики обратно не вернут, надо рвать когти из этого сраного городишки, но на прощание следует раздать все долги. Это будет по понятиям.

– Ты со мной?

Тот, кому был адресован вопрос Костяна, молча кивнул. Голова периодически болела просто адски, особенно перед всякими переменами погоды. Чёртов Глазунов основательно перетряс Артёму мозги. Врач сказал, что пройдёт со временем, но предупредил, что времени может пройти много. И не факт, что потом сотрясение не аукнется ещё какой-нибудь хернёй.

Убивать Глазунова не стоит. Но избить так, чтобы на всю жизнь запомнил – это да.

Третий из тех, кого встретил на пороге «Школы выживания» бешеный директор, уехал из города почти сразу же, как сошли синяки. Ну и хрен с ним, всё равно был залётным гастролёром.

Избить, переломать всего и уезжать. Вот при таком раскладе Артём был согласен идти на последнее дело с Костяном.

***


Нехороший день для дежурства в отделении неотложной хирургии – суббота. Везут и везут, избитых, перепивших, переевших. Из больницы скорой медицинской помощи отзвонились – у них мест не хватает, просят взять четверых. Драка с поножовщиной. Макар орал так, что в приёмном покое было слышно. Неотложка не резиновая, и так половину народа уже перевели из палат в коридоры, завтра будут сортировать по другим отделениям. Но согласился, куда деваться-то. Марат с Алексеем даже размываться не стали, только вышли в предоперационную. Кислов, третий хирург их постоянной бригады, поделился со Звягинцевым последней сигаретой из пачки. У Пашкиных ментольных сигарет противный вкус, но привередничать некогда.

– Давай подержу, – Марат взял корнцанг* с зажатой в нём тонкой сигареткой. – Лоб вытри.

Прозрачные капли на лбу и висках Звягинцева будили в Марате совсем неуместные воспоминания, но всё это было сейчас под запретом. За скобками, там, в другой жизни, которая начинается за порогом квартиры на восьмом этаже.

– Везут, – Алексей торопливо затянулся в последний раз. В коридоре нарастал многоногий топот, звякали колеса каталок. Не одна. Тяжёлые, значит. Макар по субботам сам всех осматривает в приёмном покое. Тех, кого можно быстро заштопать, старший хирург отправляет в перевязочную, только с проникающими везут в оперблок.

– Заходим, – Хакимов загнал поглубже видения прозрачных капель на висках и потемневших от пота светлых прядках. – Паша, иди мойся. Альберт пусть тоже готовится, зашивать после нас вы будете.

– Хорошо, Марат Рафаэльевич.

В предоперационную закатили две каталки. Одежду с пострадавших уже сняли, смыли кровь и грязь – насколько получилось. На одной слабо стонал коротко стриженый молодой мужчина. Кажется, этого человека Марат где-то видел… Память услужливо подкинула картинку: офисное здание производственного объединения «Факел», комната за кабинетом начхрана директора предприятия Задорожного Александра Борисовича, сам начальник охраны, Георгий Аликин. И три человека с травмами различной степени тяжести. Точно, это один из них. У него были вывихнуты пальцы на правой руке. И множественные ушибы по всему телу.

Кто там на второй каталке, Марат увидел не сразу. Потому что рядом рвано выдохнул Звягинцев и так резко качнулся к раненому, что не удержался на ногах, стал заваливаться прямо на каталку. Хакимов успел перехватить Алексея, вздрогнул сам, когда понял, что того трясёт, как в припадке. Человек на каталке с трудом открыл глаза – карие, мутные от боли – и прошептал несколько слов. Марат их расслышал, потому что наклонился вместе со Звягинцевым чуть ли не к самому лицу пострадавшего.

– Теперь и по мою душу… ангел?


______________________________________________________________

* Вот он какой, корнцанг. Реально сигарету удобно держать:
http://www.medtehnika100.ru/images/catalog/kornpryam.JPG


========== 14. Марат и Диана — взгляд в прошлое (7) ==========


Имя Марат в переводе с арабского означает «желанный». Также есть и другой перевод – «цель», «желание».

«Тайны имён», версия для печати


Диана – в древнеримской мифологии имя богини ночи и охоты Артемиды, властной, жестокой, не признающей первенства мужчин над женщинами и не терпящей ничьей власти над собой.

Т. Лариентис, «Имена людей, равных богам»



Он был единственным, желанным и долгожданным ребёнком. Родители ни в чём ему не отказывали, но старались не баловать. Каждую игрушку, каждую конфету нужно было заслужить. С самого детства Марат твёрдо усвоил правило: можно получить всё, что захочешь, если для этого хорошенько потрудиться. А трудиться от души – это не тягота, а радость. Так жили его родители. Так привык жить и он сам.

Природа-матушка тоже посчитала Маратика Хакимова желанным созданием, щедро наделив всем, чем можно – умница, симпатяга, всеобщий любимчик. Учиться в школе усидчивому и способному мальчишке было легко, получать хорошие отметки – приятно. Учителя его хвалили, мама на всех собраниях смущённо светилась от удовольствия.

Годы шли, Марат начал оправдывать второе значение своего имени, ставя перед собой высокие цели и превращая их достижение в собственные желания. Отец Марата, Рафаэль Айдарович, врач-травматолог с солидным стажем, обрадовался решению сына поступать в медицинский университет и усиленно принялся обновлять старые связи.

Поступить Марату удалось сразу же. Первые три курса отучился с той же неизменной, немного снобской лёгкостью – сказывались умение тщательно готовиться к каждому занятию и отсутствие забот о хлебе насущном. А потом судьбе надоело изображать ласковую собачку, лижущую ему руки.

Мама умерла летом. Тихо и незаметно, как она всё делала в этой жизни. Просто легла спать и больше не встала. И вдруг оказалось, что при всей своей незаметности именно Роза Кадыровна была главным столпом, на котором держался уютный прочный быт семьи Хакимовых. Большая, раньше всегда чисто прибранная квартира начала неумолимо превращаться в захламлённый лабиринт.

Отец и сын бродили в этом лабиринте, каждый по своей тропе. Чем больше проходило дней, тем реже они пересекались.

Решение отца уехать к дальним родственникам в другую республику Марат воспринял с плохо скрываемым облегчением. Смотреть на то, как подтянутый моложавый мужчина на глазах превращается в седого старика с потухшими глазами было слишком трудно.

Зимой, сразу после двадцать первого дня рождения Марата, отец уехал. Сбережений, накопленных тихой улыбчивой мамой Розой, Марату должно было хватить до самого окончания университета, даже если он будет завтракать чёрной икрой, запивая шампанским. Икру Марат не любил. Шампанское – тоже.

Он любил зелёный чай и бутерброды с сыром. Любил сидеть над учебниками заполночь, а по выходным читать биографии великих врачей. Любил бегать по утрам в сквере рядом с домом. Любил слушать в наушниках тяжёлый рок и классическую музыку. Любил быть один.

***


А ещё Марат Хакимов любил свою троюродную сестру Диану. Она, когда училась в школе, занималась фигурным катанием, неудачно упала и повредила позвоночник. Девочке пришлось долго лежать в больнице, в той самой, где работал отец Марата. Вначале визиты к травмированной дальней родственнице носили официальный характер – забежать, водрузить на тумбочку пакет с апельсинами и беляшами от мамы Розы и смыться.

Так было до тех пор, пока Диане не разрешили вставать и ходить с костылями. Однажды она встала при Марате, не удержалась на ещё плохо слушающихся ногах и свалилась прямо на него.

Была весна, им было по пятнадцать лет. У Дианы в широко раскрытых глазах плескался страх, совсем рядом с лицом Марата оказались влажно блестевшие полные губы, а под ладонями – мягкая, неожиданно большая для столь нежного возраста грудь. Гормоны правят мозгами, особенно в подобной ситуации, с этим трудно не согласиться, правда?

Никто не знал, что они больше не просто родственники. Пожениться им в любом случае не разрешили бы, хоть и слишком дальним было их родство. Но они не могли, да и не пытались сопротивляться запретной любви, вскружившей головы им обоим.

Они шифровались так умело, что их ни разу никто не поймал. Диана после школы не пошла в институт, предпочтя выучиться на секретаря-делопроизводителя и сразу заняться поисками работы. Когда умерла мама Роза, именно Диана стала для Марата спасательным кругом в море навалившихся бытовых проблем. Она уже давно жила отдельно от родителей и знала, как правильно жарить яичницу, заваривать чай и стирать белые вещи. И охотно обучила брата всем премудростям самостоятельной жизни. Марат предлагал ей съехаться после того, как остался единоличным хозяином большой квартиры Хакимовых, но Диана отказалась.

Она тоже любила быть одна, как и сам Марат. Но ещё Диана любила быть главной. Умным, иронично-спокойным братом верховодить Диана не могла, сразу превращалась в прежнюю девчонку, испугавшуюся падения на твёрдый пол и вдруг подхваченную сильными руками. Он всегда был сверху, даже в постели. А Диане хотелось, чтобы сверху была она.

Их сумасшедшая страсть давно перешла в спокойное крепкое доверие. Они всё реже оказывались на широкой кровати Дианы, покрытой пушистым пледом, предпочитая сидеть на кухне, за чашкой зелёного чая – для Марата и большой кружкой какао – для Дианы.

Через месяц после того, как Марат проводил отца на вокзал, неожиданно грянула оттепель. Марат возвращался вечером с занятий, поскользнулся и с размаху грохнулся, неловко выставив перед собой напряжённо вытянутые руки. Итог – перелом лучевой кости левой руки, сотрясение головного мозга, трещина в левой ключице. Пришлось оформлять академический отпуск в университете.

***


Придя в сентябре в свою новую группу, Марат сразу обратил внимание на худощавого светловолосого парня – тот красовался в окружении целой стайки девушек. То, что этот его одногруппник однозначно не станет его другом, Марат понял на первом же занятии. Алексей Звягинцев был умным. Слишком умным и начитанным, чтобы можно было относиться к этому факту спокойно.

***


Диана любила забегать к брату в университет, ей нравилось быть в центре внимания, приятно будоражили восхищённые взгляды парней-студентов и завистливые – девчонок в белых халатах. Она отдавала себе отчёт в том, что никогда не будет на равных с ними, умом Диану природа не обделила, но у неё не было никакого желания учиться. Зато практической сметки у Дианы было хоть отбавляй и её золотые серьги имели клеймо-пробу в отличие от жалкой бижутерии всех этих будущих медичек.

А ещё ей нравилось то, как темнели лица Маратовских одногруппниц, когда она брала его за руку. Вот вам, гордячки, съели?

Лишь один парень безмерно раздражал Диану тем, что никогда не смотрел на неё восхищёнными глазами. Вообще не смотрел на неё, вечно таращился в тетрадки или болтал с кем-нибудь. А Марат повадился через слово упоминать этого самого парня. Звягинцев то, Звягинцев сё – будто Диане интересно слушать о том, как её брат восторженно вещает про какого-то чужака, пусть и очень умного, вместо того, чтобы выслушивать её эмоциональные рассказы про долбанутого шефа и истеричек из бухгалтерии!

Постепенно неприязнь Дианы переросла в желание заставить этого противного Звягинцева наконец-то разглядеть, какое сокровище постоянно мелькает перед его носом, а он в упор отказывается замечать. Желание подогревалось ещё тем фактом, что Алексей Звягинцев казался полной противоположностью Марата – худой, узкоплечий, со светлыми волосами и родинкой на бледной щеке. Диана представляла, как легко будет ей, с её тренированным крепким телом, одержать верх над субтильным студентиком в постельной битве и от жарких мыслей по позвоночнику бежала сладостная дрожь.

До того момента, пока Марат не согласился пригласить Лёху Звягинцева к ней на день рождения, желание сломать ничего не подозревающего об уготованной ему участи блондина перешло у Дианы в самую настоящую манию.

И она его сломала. Он оказался именно тем, кто был ей нужен – человеком, с которым всегда, в любой ситуации Диана оказывалась сверху.

Это не было любовью. Это просто было.

***


То, что Диана спит со Звягинцевым, Марат узнал первым. И вздохнул с облегчением – у сестры теперь появилось то, чего он ей при всём желании не мог дать. Возможность над кем-то властвовать, именно так. Зная лучше всех характер Дианы, Марат не завидовал одногруппнику. Но он не думал про бывшего сокурсника и сестру до тех самых пор, пока от Дианы не пришло приглашение на свадьбу.

В жизни Марата Хакимова почти стразу после выпуска из университета произошло слишком много такого, чтобы у него оставалось время и желание думать о других людях.


========== 15. ==========


Григорий Красильников теперь мог спокойно говорить про себя, что родился в рубашке. Именно рубашка его и спасла – новая, в первый раз надетая. Подарок от Танюшки и Лизы к двадцать третьему февраля. Хотел принарядиться в сам праздник, но его девчонки настояли, чтобы влез в обновку сразу же, как подарили.

У новой рубашки были вставки на груди из более плотной ткани. Именно одна такая вставка изменила траекторию ножевого удара, и лезвие узкого длинного ножа отклонилось, слегка царапнув сердечную сумку и миновав левое предсердие.

***


Звягинцев провёл торакотомию* и ушивание поверхностной раны на перикарде** сам, от начала до конца. Ассистировать позвал Альберта, их интерна, хотя Марат предлагал взять себя или Пашу Кислова. Но Алексей упрямо помотал головой и кивнул на второго пострадавшего. У того по предварительному диагнозу была тупая травма живота, а ещё при кашле изо рта вылетали брызги крови. Марат не стал больше настаивать. Просто на споры уже не оставалось ни одной лишней минуты.

До конца дежурства Звягинцев периодически наведывался в реанимационный блок, внутрь не заходил, только смотрел на неподвижно лежащего Красильникова сквозь прозрачные двери. Марат прокрадывался вслед за Алексеем, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Кто этот человек, если у Звягинцева так дрожат пальцы, когда он возвращается в ординаторскую и хватается за очередную сигарету? Спросить у Алексея напрямую почему-то не хватало духу, будто Марат боялся услышать что-то, что непоправимо разрушит его уже устоявшуюся реальность.

А ещё Хакимова беспокоило то, что в отделение неотложной хирургии попали два человека, которые ни при каких обстоятельствах не должны были сюда попадать. У них при себе не оказалось документов и оба ещё не пришли в сознание – один после полостной операции, второй напрочь вырубился, когда Макар зашивал ему раны на руках под местной анестезией. Их личности пока не установлены, это вселяло некоторую надежду. Но обо всём надо срочно рассказать Аликину. Марат методично набирал давно вызубренный наизусть номер, но телефон неизменно выдавал «Абонент временно недоступен».

***


– Алексей, пойдём, я тебя довезу до дома.

– Я остаюсь, – Звягинцев зашёл в смежную с ординаторской комнату, пошуршал там и вышел уже в другом, свежем халате. – Ты езжай, Марат, я тебе потом позвоню.

– Кто этот человек? Ты же из-за него остаёшься? Он твой друг? Родственник?

– Друг. Бывший, – Звягинцев не смотрел на Марата, сосредоточенно разминая в пальцах сигаретный фильтр. Пальцы у него опять дрожали, и Хакимову захотелось врезать кулаком по столу. Или по стене.

– Ты очень сильно переживаешь за него, Алексей. Не надо так себя изводить. Операция прошла успешно, больной в реанимации, всё под контролем. Поедем домой. Тебе надо отдохнуть.

– Я остаюсь, – Звягинцев сломал сигарету, чертыхнулся и полез в карман за новой. Хакимов развернулся и вышел из ординаторской, с повышенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.

***


Марат всё-таки врезал кулаком по стене. Уже на улице, по пути к своей машине. Врезал бы ещё раз, но в этот момент задрыгался сотовый в кармане. Незнакомый номер. Какому хрену с горы от него чего-то надо?

– Хакимов.

– Ты мне звонил. Что случилось? – этот голос Марат узнал бы из тысячи. Он слишком сильно ненавидел обладателя приятного баритона, чтобы спутать его с кем-то ещё. Пришлось сжать свободную руку в кулак, чтобы не повысить голос. Нельзя на Аликина орать. Вот никак нельзя, как бы ни хотелось.

– Двое из ваших людей сейчас в больнице. Те, к которым меня вызывали в последний раз. Сильно избиты, внутренние повреждения. Я подумал, что вы должны знать.

В трубке воцарилось напряжённое молчание. Марат ждал.

– Насколько сильно их избили?

– Один в реанимации, пока прогноз не ясен. Второй в общей палате, спит. У второго повреждения не представляют угрозы для жизни.

– Ясно. Сейчас ребята подъедут, разберутся. Спасибо за информацию.

– Не за что.

Всё. Марат сделал всё, что от него зависело. Теперь можно уезжать домой.

Его решимости хватило на то, чтобы сесть в машину и завести мотор. А потом с той же решимостью повернуть ключ зажигания обратно. Уехать сейчас и оставить Алексея одного… с этим, бывшим другом. С другом? Просто с другом? Или всё-таки с «бывшим»? Устоявшаяся реальность Марата Хакимова трещала по швам, осыпаясь грудами щебня, и всё, чего ему сейчас хотелось – выйти из машины, подойти к больничной стене и бить, бить, бить в неё кулаками, пока костяшки пальцев не раздробятся в мелкое крошево. Или пока не рухнет бетонная стена.

***


Звягинцев оказался единственным, кто смог удержать рвущегося в реанимационное отделение полуголого мужика, обмотанного бинтами, как недоделанная мумия. Алексею просто повезло – его растопыренная пятерня пришлась в аккурат на самый большой порез на животе Кабана и того скрутило от острой боли. Осевшего на пол пациента отволокли обратно в палату. Алексей отправился следом, прихватив стерильный бинт и шприц с успокоительным. Дежурная медсестра напрочь отказалась сама делать укол и перевязку «этому бешеному медведю».

– Как там Григ?! – от имени, которым он называл Красильникова с детства, Звягинцев вздрогнул. – Он живой? Он живой, доктор?!

– Живой. Лежите спокойно, а то у вас швы разойдутся. Немного вправо сдвиньтесь… вот так. Не дёргайтесь, укол сделаю.

Успокоительное подействовало минут через десять – за это время Глазунов успел представиться, узнать, что Звягинцев дружил с Григом в школе, и коротко рассказать, что произошло ночью. Директор «Школы выживания» и тренер старшей группы засиделись допоздна, составляя график тренировок – желающих заниматься в «Школе» с каждым днём становилось всё больше, уже набралось несколько полноценных платных групп. Это радовало, потому что зарплату тренерам мэрия и не подумала повышать. Но бросать «бесплатников» Кабан не собирался, вот и пришлось перекраивать графики заново.

– На пороге прямо, Лёх! – Петруха-Кабан не собирался «выкать» другу Грига, сразу и прочно приняв доктора Звягинцева в свой личный, не для всех доступный круг общения. – Я их запомнил, хуесосов, ещё с того раза! Добить решили – не «Школу», так хоть меня. Григ, идиот, меня заслонил… кто его просил, сука! Я бы сам их… Не успел я, Лёх! Пока с мозгами собрался, Гришку уже порезали, я на второго отвлёкся! Я не успел, сука… Не успел!

– Всё нормально, Григ выкарабкается. Не переживай так, – Алексей удержал опять попытавшегося встать с кровати Глазунова. – Тихо, тихо, ты ничего не добьёшься, если сам убьёшься.

– Да ты прям поэт, Лёха, – у Кабана уже неудержимо слипались глаза, он силился улыбнуться, но улыбку тут же смыло, как приливной волной, гримасой боли. – Бля, как тянет… У меня кишки не вывалятся, Лёха?

– Обратно засуну и зашью. Ты спи давай. Тебе надо спать.

– Ребятам… Надо сказать, что да как. Танюшке Гришкиной… она уже с ума там сошла, наверное… дочке…

– Я всё сделаю. Номера телефонов дашь?

– В моей… мобиле… Бля, плывёт всё…

– Спи.

_______________

*Торакотомия – вскрытие грудной клетки.
**Перикард – околосердечная сумка, своего рода мешок из соединительной ткани.


========== 16. Марат Хакимов и Георгий Аликин — взгляд в прошлое (8) ==========


Чем тщательнее вымощена дорога и сладкоречивее ведущий по ней проводник, тем вероятнее, что эта дорога ведёт прямиком в ад.

Глубокомысленно изречённое Лиской после прочтения «Божественной комедии»



Что заставило его купить эту горящую путёвку – Марат и сам не понял. Сыграло ли роль осознание того, что это были его самые последние в жизни каникулы, или просто нашло какое-то временное затмение на обычно рассудительного и спокойного Хакимова? Как бы там ни было, путёвку на черноморский курорт он купил. За день оформил все документы, благо, медосмотр был только что пройден – для устройства на работу, но в турагентстве сказали, что им вполне подходит. Сделал прививку, от которой к вечеру нещадно разнылось плечо. Собрал вещи – самый минимум, стояла просто невыносимая жара, а в курортном городе, скорее всего, будет ещё жарче.

Там действительно было жарко и душно, как в хорошо протопленной бане. А ещё ярко, по-карнавальному пёстро, с привкусом вседозволенности, пропитавшим солёный воздух, и ощущением мимолётности каждого мгновения этого праздника жизни. Марат никогда не испытывал подобного. Вся его прошлая жизнь – родители, университет, учёба, диплом с отличием, Диана, честолюбивые мечты о собственной клинике, одинокие вечера над книгами – всё поблёкло, потеряло значимость, выцвело как надоевший до чёртиков узор на старой скатерти. Целый мир, покорно лежащий у его ног, море, сливающееся с небом, небо, обрушивающее на яркую зелень деревьев медовое золото южного солнца, полные тайных намёков улыбки красивых, нарядно одетых женщин – у Марата кружилась голова и захватывало дух от предчувствия чего-то сказочного.

Через несколько дней после того, как Марат заселился в пансионат, соседний номер занял новый отдыхающий. Невысокий, плотно сбитый, с аккуратно подстриженными волосами с едва заметной проседью. Про такие лица, как у нового соседа, принято говорить – породистые. И с очень приятным голосом – тягучий, ласкающий слух баритон. Сосед наведался к Хакимову в первый же свой вечер на курорте, попросил одолжить сахару для кофе. Марат в качестве приветственного жеста предложил вместе выпить чаю. Слово за слово – они разговорились, и Марат был полностью очарован Георгием Аликиным, тогда ещё секретарём и старинным другом директора предприятия «Факел».

Как-то так сложилось, что с момента знакомства между ними возникла обоюдная симпатия. Марату нравилось слушать рассуждения Аликина о природе человеческих слабостей и пороков. А Георгий был рад обрушить на благодарного слушателя свои измышления, которыми делился крайне редко и дозированно, в силу природной скрытности и нежелания признаваться в том, что практически все порочные страсти, о которых он с такой уверенностью рассуждал, Аликин познал сам. На практике.

Жаркое солнце вытапливало из душ и тел вбитые с детства правила приличий, и нечем было остудить его жар – вода в море была тёплой, как парное молоко, и чернильно-чёрные безветренные ночи не приносили желанной прохлады. Оставалось лишь плавиться в пахнущей сладко и приторно жаре, закидывая в зелёный чай кубики колотого льда и не замечая, как в чашку вместо кипятка тонкой струйкой вливается вкрадчиво-золотистое вино.

***


– Марат, ты, как врач, просто обязан понимать это лучше других – человек по натуре своей бисексуален! Нет никакой разницы, мужчина перед тобой или женщина, если требуется получить сексуальную разрядку, согласись? Это же простая физиология!

– Не могу согласиться, Георгий Валентинович. Это противоестественно именно в силу физиологии. Анальное отверстие… кхм… не предназначено для таких целей. Это чревато заболеваниями, травмами… и в конце концов это просто неприятно пахнет!

– Смотря как подготовить это самое отверстие. А болезни… Защита, мой друг, банальные презервативы – и никакие болезни не страшны.

– Всё равно не понимаю и никогда не смогу понять. У нормального мужчины просто не может сработать инстинкт продолжения рода при виде особи своего же пола, это нонсенс.

– А кто говорил о продолжении рода? Просто удовольствие, не более того. Один из величайшего множества способов получить удовольствие, причём, заметь, абсолютно безопасный в плане отсутствия нежелательных последствий.

– В смысле?

– В смысле, когда достигаешь этого древнейшего, как мир, удовольствия с мужчиной, детей точно не будет.

– Что ещё больше обессмысливает подобные отношения!

– А стоит ли так упорно искать во всём смысл, мой дорогой доктор?

Они говорили не только о нетрадиционных отношениях. Аликин прекрасно изучил человеческую натуру – и Марат с изумлением слушал рассказы Георгия о тяге к деньгам, о жажде власти, о том, на что способны люди ради этого. О предательствах, подставах, сборе компромата… разрушении семей, разрыве родственных связей, самоубийствах и способах довести до них. Аликин не называл фамилий, но Марат, холодея даже в нестихающем жаре беззвёздной курортной ночи, понимал, что все эти люди реальны, произошедшее с ними – правда, и обладатель приятного баритона, сидящий перед ним, ко всем этим событиям имеет непосредственное отношение. Аликин завораживал Марата, как смертельно опасная змея, и вырваться из-под власти его негромкого голоса было невозможно.

– Людей толкает на преступления их сущность – неуёмное любопытство. Стремление ощутить себя равным богам, поиграть чьей-то судьбой – каково это на вкус? Запомни мои слова, Марат, в основе каждого преступления сокрыта немалая толика любопытства.

– Мне трудно это понять, Георгий Валентинович. Я бы никогда не пошёл на преступление просто чтобы узнать, каково это. Только в силу обстоятельств, наверное.

– И тебе никогда не хотелось сделать что-то такое, что выбивалось бы за общепринятые рамки? Проверить самого себя – на какое безумство ты способен? Никогда не хотелось бросить вызов обществу, нарушив его устои?

Про Диану Марат не рассказывал никому. И Аликину рассказывать не собирался. Поэтому он просто неопределённо покачал головой. Может, и хотелось. Когда слушал забойные треки в наушниках. Но потом он выключал музыку, и всё возвращалось на круги своя.

***


– Давай проверим, настолько ли ты рационален, как пытаешься мне это доказать, Марат?

К подобным подначкам со стороны Аликина Марат уже привык. Георгий постоянно подбивал Марата на всякие безумства. Прыгнуть с парашютом, прокатиться на водных лыжах, отправиться на винодельческую фирму на открытую дегустацию, нырнуть с аквалангом. Марат неизменно соглашался и выходил победителем – со спортом он с детсада дружил, а споить его не удавалось никому, даже более крепкими напитками, чем молодое виноградное вино.

И чем-то нарушающим общепринятые правила Марат подобные развлечения не считал. Немного выходит за рамки здравого смысла, но не более того.

– И что вы хотите мне предложить на этот раз, Георгий Валентинович? Наркотики, киднеппинг, заказное убийство?

– Давай зайдём сюда, – Аликин махнул рукой в сторону какого-то неприметного увеселительного заведения. Судя по выцветшей вывеске, посетителям предлагались «Спиртные напитки на любой вкус и танцы до упадка!». Марат расхохотался, представив себе «упадок», в который отправлялись танцоры после пьяных танцев. Георгий тоже улыбнулся, когда Марат пояснил, что его так развеселило.

– Здесь есть и другие, более интересные предложения. Зайдём?

– Вы уже здесь бывали?

– И неоднократно. Тебе понравится. Заходи осторожнее, тут ступеньки крутые.


========== 17. ==========


– Как хорошо, что ты ещё не уехал! – Марат с трудом отодрал тяжёлый затылок от подголовника сиденья, торопливо разблокировал переднюю дверь. Звягинцев плюхнулся на соседнее кресло, зашебуршился, вытягивая ремень безопасности. – Я хотел такси вызывать, смотрю – денег с собой почти нет, пришлось бы заезжать к банкомату, а потом твою машину увидел, так здорово!

– Куда едем?

– К Григу домой! Ну, к моему другу, которого я оперировал! И, Марат, надо будет сюда привезти его… жену, дочку, и потом ещё в одно место съездить. Ты можешь?

– Пристегнулся? Адрес говори.

Звягинцев всё никак не мог остановиться – рассказывал, перебивая сам себя, пускаясь в какие-то воспоминания, называя имена, которые Марат не знал. По его измученному ночным дежурством лицу бродила улыбка – и Марат стискивал кулаки на руле. Алексей, его Лёшка, его любовник – он никогда так не улыбался ему, Марату. Так беззащитно и открыто, махом теряя половину прожитых лет, становясь тем худым светловолосым парнем, которого Хакимов когда-то ненавидел от всей души и не мог им не восхищаться. К которому ревновал сестру. Которого потом ревновал к сестре. Потом, намного позже, когда уже заглянул в свою душу и увидел сидящего на дне демона.

– Вот, такая история, Марат! Представляешь? Этот человек, которого ты оперировал – преступник! Как думаешь, его посадят?

– Не знаю. Он ещё не пришёл в сознание, когда ты уходил?

– Нет. И Григ тоже… не очнулся.

– Мой пациент может не выжить. Обширное внутреннее кровотечение, еле остановили. Ему плазму прокапали, не в курсе?

– Не спрашивал. Но ты же назначил? Тогда прокапали… Блин, Марат, он чуть Грига не прикончил, а мы его лечим, что за хрень, да?

– Мы клятву давали, Алексей. Обязаны лечить всех, и преступников в том числе.

– И как же это хуёво, да, Марат?

***


До дома, где жили Красильниковы, доехали довольно быстро – утро, пробок пока нет. Алексей опешил, увидев Григовскую дочку. Тоненькая, светловолосая, ни капли не похожая на могучего Гришку – и с его карими тёплыми глазами. Танюшка, такая же тоненькая, ярко-рыжая, как лисичка, казалась старшей сестрой Лизы, и Звягинцев с щемящей тоской подумал, как они классно, должно быть, смотрятся вместе – гибкая маленькая девушка и высокий мужчина с сильными мускулистыми руками. С нежными, твёрдыми, красивыми руками.

Забросив Григовских родных в больницу, поехали в «Школу выживания». Звягинцев уже созвонился с Ильёй, врачей встретили горячим чаем с подсохшими пирожками и взволнованными расспросами. Услышав, что Глазунов отделался неглубокими порезами, основной удар принял на себя Григ, но жизни обоих вне опасности, мужчины слитно выдохнули, а Оксана Анатольевна расплакалась. Из коридора доносилось невнятное шипение и шуршание – о том, что директор и тренер старшаков попали в беду, уже успел разнюхать кто-то из подопечных Глазунова, и теперь весть передавалась по цепочке, собирая в «Школу» всё больше народа.

– Вы нам позвоните, Алексей, когда можно будет прийти к Григу? И когда Петро выпишут, тоже позвоните, заберём. Он сам ни за что не позвонит, на своих двоих домой через весь город попрётся, – Гаврила так крепко сжал ладонь Звягинцева на прощанье, что тот чуть не взвыл. – Спасибо вам, Алексей. За Гришку нашего… спасибо.

– Рано ещё благодарить, он пока в реанимации, без сознания.

– Очнулся! – к машине Хакимова бежала заплаканная Оксана Анатольевна, размахивая телефоном. – Танюшка позвонила, Гриша очнулся! Гаврила, пойдём скорее, Илюша нас отвезёт!

Марат завёл мотор, вопросительно посмотрел на Алексея.

– В больницу?

– Домой, – Звягинцев вдруг как-то погас, будто его выключили, как лампочку. – Отвези меня домой, Марат.

– Твой друг пришёл в сознание, ты не хочешь с ним увидеться, поговорить?

– Нам не о чем с ним больше говорить, Марат. Отвези меня домой, пожалуйста. Или давай я такси вызову, дашь мне взаймы?

– Пристегнись, Алексей.

***


Марат хотел уйти сразу же, как довёл Алексея до двери. Но не смог. Не смог оставить его одного в пустой квартире, вымотавшегося, перегоревшего, но не до конца, будто внутри у него продолжало что-то сгорать, причиняя боль, тлело, отравляя удушливым дымом. Что произошло между ними, Алексеем и его «бывшим другом», которого Марат уже ненавидел только за то, что Лёша вспоминал их общее детство с улыбкой? И ненавидел в сто, в миллион раз больше за то, что Звягинцев не поехал в больницу, хотя хотел этого больше всего на свете. Марат же не слепой, он читал желания своего любовника, как открытую книгу. Научился уже за столько лет, проведённых рядом.

– Лёша, ложись спать. Или сначала в душ?

– Спать, – Звягинцев не стал сопротивляться, когда Марат потянул с него свитер. – Потом в душ. Когда-нибудь. Завтра…

– Тебе завтра с утра в твою клинику на приём ехать.

– Я помню.

– Может, уволишься уже? Сколько можно пахать как проклятому? Давай я открою счёт на имя Дианы, от твоего имени.

– Марат, хватит. Мы это уже обсуждали. Нет. Это моя семья, мой сын. Ты не обязан давать им деньги, я сам.

– Но я…

Марат не договорил, а Алексей уже ничего не соображал, чтобы насторожиться и переспросить. Да Хакимов бы и не стал пояснять. Он – что? Кто он, если разобраться? Кто он для Алексея, Дианы, их сына Марка? Дальний родственник бывшей жены. Коллега Звягинцева по работе и приятель, с которым тот проводит редкие свободные вечера за распитием коньяка и просмотром сериального «мыла». И всё. Для всех в этом мире – всё.

А что он на самом деле чувствует, Хакимов никому докладывать не обязан. Никому, даже самому Звягинцеву.


========== 18. Марат Хакимов и Георгий Аликин — взгляд в прошлое (9) ==========


Люди могут превращаться в демонов, но не в ангелов. К тому же, ангелы могут быть куда более жестокими.

Асано Ацуко, «Шестая Зона»



Внутреннее помещение внешне неприметного питейного заведения оказалось неожиданно просторным, а обстановка – ненавязчиво-богатой. Ассортимент предложенных напитков Марата впечатлил. Аликин попросил принести сразу бутылку коньяку и фирменное блюдо. Что-то из баранины, сочное, с огромным количеством специй, от которых в горле разгорался пожар, и коньяк уже не обжигал желудок, мягко проскальзывая из пузатых бокалов вслед за кусками мяса.

– И где то «более интересное», о котором вы упомянули, Георгий Валентинович? – язык у Марата немного заплетался, а тело приобрело обманчивую лёгкость. То состояние, которое называют «море по колено».

– Всё будет, Марат, не спеши. Самое интересное здесь начинается ближе к ночи.

Учитывая, что они пришли сюда под вечер, ждать оставалось недолго. Постепенно кафе пустело, уходили, обнявшись, парочки. К Аликину подошёл официант, что-то шёпотом спросил. Аликин кивнул, достал из бумажника белый картонный прямоугольник, показал. Официант улыбнулся и поманил посетителей за собой. Марат старался ступать твёрдо, но ноги предательски цеплялись за все неровности пола – настоящие и воображаемые.

За дверью возле входа на кухню оказалась ещё одна дверь. Марат вошёл в неё следом за Аликиным и тут же был оглушён, ослеплён и шокирован одновременно. Даже немного протрезвел. В танцзале, просторном, как стадион, гремела музыка, сверкали разноцветные огни, и множество людей танцевало, обнималось, целовалось прямо у всех на виду. Хлопали пробки открываемого шампанского, разом звучали сотни голосов – смех, выкрики, кого-то поздравляли и через весь танцпол два официанта в белых рубашках и чёрных жилетках везли на столике огромный торт со зажжёнными свечками.

– Что это, Георгий Валентинович? Что это за место?

– Частный клуб. Его владелец – мой друг, и сегодня у него день рождения.

Аликин потащил за собой ошеломлённого Марата к самому большому столу в дальнем конце зала. Марат озирался, пытаясь понять, что в окружающем не укладывается в привычную картину мироздания. Когда дошло, он снова споткнулся, на этот раз чуть действительно не упав.

Большинство танцующих и целующихся друг с другом в этом зале были мужчинами. Женщины тоже присутствовали, но их было до крайности мало.

– Жо-о-рик! – виновник торжества, жгучий, явно крашеный брюнет поднялся навстречу Аликину, широко распахнув объятия. – Какой приятный сюрприз!

– Я же обещал поздравить тебя лично, Сергей. Или ты сегодня Серж?

– Для тебя я – кто угодно! А это кто? Твой новый? Где ты находишь таких симпатичных? У-у, восточный принц, а не мальчик!

– Это Марат. И он не мой. Он просто пылкий честный юноша, врач с красным дипломом, девственный мозг которого я пытаюсь развратить.

– Тогда ты привёл его в нужное место! Присаживайтесь, друзья мои, добро пожаловать в логово разврата!

Марат не смог бы убежать из этого странного места, даже если бы захотел. Он был пьян, а через несколько минут стал ещё пьянее. Ему подливали, не интересуясь, пуст его бокал или полон, о чём-то расспрашивали, восхищались его красотой – вот прямо так, в лоб. Мужчины это или женщины, парни, девушки – Марат не различал лиц и не мог понять, старые они или молодые. Всё плыло, сверкало, взрывалось снопами искр и рассыпалось горстями конфетти. Это было странно, непривычно, безумно, но весело. Очень весело.

***


Как он попал в комнату с огромной кроватью, Марат не запомнил. Кажется, его вытащили танцевать, и он так лихо отплясывал, что ему хлопали со всех сторон. А потом его куда-то повели, расстёгивая на ходу рубашку и дразня мимолётными жаркими поцелуями. Марат пытался поймать сладкие, мягкие губы, но его отталкивали с лёгким смехом и всё куда-то вели, вели. А потом темнота, умелые руки, снимающие с него одежду, умелые губы, целующие его совсем не там, где положено – целующие, сосущие, доводящие до умопомрачения.

Когда его толкнули на кровать, Марат уже сам готов был свалиться – ноги совсем не держали. И безумно, до звериного рыка хотелось трахаться. Даже к Диане Марат не испытывал такого яростного влечения. Трудно было назвать тёмное чудовище, рвущееся из его тела, простым словом «желание». Это была умело разбуженная в нём похоть, заставляющая забыть обо всём, кроме собственного члена, который уже неважно куда совать – лишь бы выплеснуть из себя закипающее от нетерпения семя.

Лицо того, кто сел на него сверху, Марат не сразу разглядел. И не сразу понял, в чём неправильность крышесносного, никогда прежде не испытанного удовольствия. Туго, узко, сжимает так, что почти больно и – резко, жёстко, ярко. Диана никогда не умела так, хотя и не уступала Марату в скорости движений. Но у неё внутри всё было намного мягче. И у всех случайных партнёрш, с которыми успел переспать Марат Хакимов – тоже. А эта… Эта… Этот…

Марат понял это в тот момент, когда в глазах перестали плясать разноцветные пятна от оглушившего до полуобморока оргазма.

Он только что трахался с мужчиной… с юношей, очень молодым, на вид почти подростком. И этот светловолосый мальчик сейчас извивался на его члене, выбрызгивая ему на живот матово поблёскивающую сперму. На парнишке была тонкая, насквозь мокрая футболка и под ней отчётливо темнели маленькие напрягшиеся соски.

***


Аликин уехал на следующий день утром, оставив Марату записку с извинениями, что не может зайти и попрощаться лично – срочно вызвали на работу, ничего не попишешь. Марат был ему благодарен. Когда отпустило жестокое похмелье, навалился нестерпимый стыд. Георгию пришлось ночью волочь на себе не вяжущего лыка Марата, поминутно норовящего завалиться в кусты и заблевавшего всю выложенную галькой дорожку к пансионату.

Перед отъездом Марат сходил к тому кафе. На пыльном окошке криво висела табличка: «Закрыто на ремонт».

***


Марат вернулся домой. Оформился на работу в больницу, в которой некогда работал его отец. Несколько раз заходил к Диане, отнёс ей привезённые с курорта сувениры и бутылку вина. Сестра вовсю карабкалась вверх по карьерной лестнице, выбившись из обычных секретарей в офис-менеджеры с перспективой стать личной секретаршей директора фирмы. Рассказывать ей об Аликине и своём кратковременном погружении в пучины порока Марат не стал. Зачем? Это касается только его и больше никого на свете.

Так Марат думал до конца осени. Пока на номер его телефона не пришло сообщение от Георгия Валентиновича. С приглашением встретиться и обсудить кое-какое не терпящее отлагательства дело.

***


– Он несовершеннолетний. И до совершеннолетия ему ещё далеко.

– Сколько… ему лет?

– Пятнадцать.

Им с Дианой тоже было по пятнадцать, когда они… Когда они. Это что, такой своеобразный способ расплаты за прошлые грехи?

– И… что мне теперь делать?

– Ничего, – Аликин вкусно затянулся сигаретой и покачал в ладони бокал с коньяком. – Я всё уже уладил, Марат. Мальчик получил хорошие отступные, и его родители не станут подавать на тебя в суд.

– Георгий Валентинович… как мне отблагодарить вас? Давайте я верну вам деньги, я устроился на работу… Мне дадут кредит. Я даже могу продать свою долю в квартире!

– Нет-нет, не надо идти на подобные жертвы, Марат. Ты хороший человек, и я уверен, что если бы ты знал, ты бы ни в коем случае не согласился на подобное. Правда?

– Конечно! Я бы никогда, ни за что… с ребёнком!

– Вот видишь. Тебя просто ввели в заблуждение, ты был пьян, не контролировал себя. Такое случается в жизни. Не переживай, всё уже позади.

– Я просто не знаю, как благодарить вас, Георгий Валентинович. Вы… вы спасли меня, вы даже не представляете, как я вам благодарен!

– Твоя благодарность и дружба для меня важнее любых денег, Марат. Я же могу называть тебя своим другом?

– Конечно! Георгий Валентинович! Конечно!

– Вот и славно. А скажи мне, Марат – как другу, без всяких увёрток – тебе понравилось? Ты же понял, что не имеет значения пол, когда накатывает желание?

– Ну-у…

Марат и не подумал признаваться Аликину, что теперь для него пол как раз таки имеет значение. Он завёл короткую интрижку с симпатичной медсестрой из приёмного покоя, но после первого же раза понял, что пропал. Для будущего пропал, для женщин, для нормальной жизни. Нежная мягкость женского лона казалась пресным эрзацем, робкие поцелуи вызывали только досаду. Хотелось снова так же, как с тем, светловолосым, неистовым – чтобы было жарко, тесно, почти больно. Марат не стал окончательно записывать себя в небесно-голубые ряды, попробовал ещё с несколькими – за деньги, по вызову. Чуть лучше, профессионалки разрешали многое, в том числе и анальный секс, но всё равно это было не то. Совсем не то.

– Это был интересный опыт, Георгий Валентинович. Очень интересный, я бы даже сказал.

– И всё? Ты по-прежнему не разделяешь моего убеждения в бисексуальности людей?

– И всё. Убеждение ваше я принял к сведению, но остаюсь при своём мнении – это противоречит законам природы.

– Что ж… ты меня радуешь, Марат, ты человек принципов и это дорогого стоит!

Они расстались в тот вечер вполне довольные друг другом. Марат искренне считал, что Аликин его настоящий ангел-хранитель – с таким пятном в биографии, как обвинение в растлении несовершеннолетнего Хакимов мог бы смело ставить крест на всех своих мечтах о собственной клинике, на своей карьере, на приличной работе. Вообще бы мог лишиться диплома, сесть в тюрьму. Господи, даже думать об этом страшно. Аликин его благодетель, Марат не то что другом его готов назвать, руки готов целовать, прилюдно!

Целовать себе руки Аликин Марата не заставил. То, что он попросил от Хакимова в качестве «ответной услуги за сам знаешь что» было намного хуже. И отказаться Марат не смог.

Потому что в довесок к вызванному горячему чувству благодарности к Георгию Валентиновичу Аликину, у того имелась папочка с фотографиями Марата и его несовершеннолетнего объекта сексуальных утех во всех ракурсах, плюс собственноручно написанное подростком и нотариально заверенное заявление о том, что половой акт был совершен по принуждению.

Аликину, убедившему таки своего босса в том, что как начальник отдела охраны он принесёт Задорожному намного больше пользы, чем секретарь, требовался личный врач, который будет без лишних вопросов латать «боевые ранения» криминальных личностей, завербованных Георгием Валентиновичем в свой собственный, тайный отряд. Естественно, услуги Хакимова будут оплачиваться и щедро. От него требуется только одно – держать язык за зубами и приезжать к Аликину по первому же требованию. Ничего сложного, просто дополнительная работа. И делу о растлении несовершеннолетнего никогда не будет дан ход.

А у таких дел срок давности большой*. Марат об этом был очень даже в курсе.

Ангел-хранитель? Да… Каков хранимый, таков и хранитель, так, кажется, по кармическим законам полагается?

___________

Статья 134 УК РФ. Срок давности - от 7 до 15 лет.


========== 19. ==========


Марат переночевал у Звягинцева, сварил ему с утра кофе, загнал в душ. Настоял на том, чтобы Алексей не садился за руль сам, а вызвал такси. Трасса до мегаполиса оживлённая, а у Звягинцева до сих пор вид недобитой жертвы средневековой инквизиции. Алексей возражать не стал, послушно выхлебал кофе, съел бутерброд, сжевал витаминные таблетки, подсунутые Маратом. Из подъезда вышли вместе, и Хакимов лично убедился, что усевшийся в такси Алексей пристегнулся как положено.

Всё как обычно. Жизнь продолжается.

***


На очередном дневном дежурстве в больнице Марата ждали две новости. Для поступивших в ночь с субботы на воскресенье безымянных пациентов привезли документы, но одному они уже без надобности, а насчёт второго – всё в руках провидения. Тот, что отделался ушибами и поверхностными порезами, сбежал из стационара, прихватив – не иначе, на долгую память – больничную пижаму и шлёпанцы. А пациент с внутренним кровотечением впал в кому, не приходя в сознание.

Двух других участников драки Марат осмотрел лично. Красильникова и Глазунова перевели в двухместную палату, которую он курировал. У Грига – Марат вспомнил, как его называли Алексей и тренеры в «Школе выживания» – незначительно поднялась температура, но это нормальная реакция, антибиотики ему колют в лошадиных дозах, как и положено после полостной операции. Глазунов дисциплинированно лежал на своей кровати, но дежурная медсестра успела шёпотом наябедничать Марату, что «бешеный медведь» отказывается лежать спокойно и постоянно бегает на заднюю лестницу курить.

– А Лёха где? – вопрос Кабана застал Марата врасплох, он не сразу понял, про кого тот спрашивает. – Ну, Лёха, друг Грига, который ему операцию делал! Он придёт? Мы его ждём. Все его поблагодарить хотят, Танюшка в церковь побежала, свечку за здравие ставить.

– Алексей Юрьевич только дежурит в отделении в определённые дни, он не ведёт стационарных больных. Поблагодарите, когда придёт на дежурство. Или можете позвонить ему.

– А номер дадите? Он мне свой номер не оставил.

Марату очень не хотелось давать Глазунову номер телефона Алексея. Но пришлось, Звягинцева же поблагодарить хотят. Тем более, что это его друзья. А кто ещё, кроме друга, мог бы называть Звягинцева Лёхой? Даже Марату тот не позволял так себя называть. Только Лёша или Алексей. Больше никак.

***


– Лекса… Привет, Лекса.

– Григ… Ты откуда мой номер узнал? Ты как? Тебя уже перевели из реанимации? Как себя чувствуешь?

– Всё нормально, Лекса. Ты придёшь? Тут доктор, чернявый такой, сказал, что ты только на дежурства ходишь. Кстати, это он Петрухе твой номер дал, ты уж не сердись. Петруха бы не отстал, всё равно бы узнал.

– Классный у тебя друг, Григ. Тебе рассказали, как он чуть дверь в реанимации не протаранил?

– Он может, Кабан же. Не, не рассказали ещё. Правда, что ли?

– Сам ловил.

– Лекса, тебе повезло, что Петруха раненый был. Был бы нормальный – тебя бы вместе с дверью снёс.

– Так я и не сомневаюсь.

– Лекса, приходи, а? Ты опять потерялся, номера не оставил, адреса не сказал. Нехорошо так. Я тебя ждать буду, приходи, как сможешь, договорились?

– Я приду, Григ. Обязательно приду.

После звонка Грига Звягинцев считал минуты до окончания приёма в поликлинике. Григ сам его нашёл, узнал номер телефона, сказал, чтобы приходил. Он не запомнил того, что в пьяном бреду выкрикивал Лекса? Конечно, не запомнил, он же тоже был пьяный в уматину. Не запомнил… Как хорошо. Он не запомнил!

***


Марат не удивился, увидев в конце рабочего дня бегущего по коридору Звягинцева – в криво застёгнутом халате, с большим пакетом в руках. Из пакета торчали растрёпанные астры. Цветы принёс, это в хирургию-то! Медсёстры всё равно выбросят или унесут к себе в дежурку. Хакимов не собирался окликать Алексея, но не удержался, пошёл следом. И тут же пожалел об этом. Дверь в палату осталась открытой, и Марат хорошо разглядел, как радостно вскинулся навстречу Звягинцеву Григ, как по-медвежьи облапил невысокого доктора здоровяк Глазунов и как по-мальчишески беззаботно улыбался этим двоим Алексей.

Сотовый коротко вякнул, принимая сообщение. Марат с трудом отвёл глаза, вытащил из кармана халата телефон. Аликин. «В моём кабинете через час». Чёрт. Что опять ему нужно?

Кто-то – сам Алексей или Глазунов – толкнул дверь палаты, отсекая встречу друзей от посторонних глаз. Марат тряхнул головой и пошёл в ординаторскую. Его дежурство закончилось.

***


– Бля, Лёха, и как вы с Григом умудрились такую дружбу просрать? И из-за кого? Из-за пиздюшки малолетней! – Кабан затянулся, ополовинив за один вдох сигарету, закашлялся и прижал руку к животу. – Сука, больно ещё… Да если бы у меня такой друг был с детства, я бы всех баб на хуй послал!

– Мы не из-за Якушевой перестали общаться, Кабан, – пить Алексей не собирался, бутылку притащил исключительно по горячей просьбе Петрухи, но составить компанию Глазунову всё-таки пришлось. Хотя бы для того, чтобы тот не превысил дозу, ещё попадающую под определение «профилактическая». И вот теперь захмелевшего Кабана потянуло на откровенные разговоры – самое место для таких бесед на задней лестнице отделения неотложной хирургии, где ж ещё.

– А из-за чего тогда?

– Из-за меня. Из-за того, что я на самом деле такой… как она про нас сказала.

– Не понял. Какой «такой»?

– Ну, ты же помнишь, я рассказывал, как она нас с Григом назвала? Парочкой голубых. Так вот, я такой.

Глазунов снова глубоко затянулся, зашипел, когда затлевшим фильтром обожгло пальцы, и вытряхнул из пачки ещё одну сигарету. А Звягинцеву было уже всё равно. Пусть Кабан его сейчас обматерит и пошлёт. Он классно матерится.

– Из этих, что ли, заднеприводных?

– Из этих самых.

– И чё?

Алексей не донёс зажжённую зажигалку до Петрухиной сигареты. Тот вытянул пластмассовую одноразку из пальцев Звягинцева, щёлкнул колёсиком. Прикурил, посмотрел на неподвижно стоящего Алексея и сунул ему в руку подкуренную сигарету.

– Выдыхай, бобёр. Чё такого в том, что ты ебёшься с мужиками? Твоё дело, никого больше волновать не должно. Дружбу-то на хуя было херить?

– Тебе что… для тебя это нормально?

– А что в этой жизни нормально, ты мне можешь сказать? Все кого-то ебут, всех кто-то ебёт. А насчёт ваших… заднеприводных… был у меня такой под началом, когда служил. Голубой, аж светился. Я знал, кто его нагибает и сколько раз за ночь. И беседы с ним проводил, чтобы жопу зашитой держал, и морду бил – не помогало. Всё равно чуть ли не каждую ночь под кого-нибудь укладывался. А потом нас бросили на охрану, был один склад, с которого не успели вывезти взрывчатку. Где дело было, не скажу, прости, ладно? Но факт в том, что про этот склад узнали хмыри, которые в том городе власть менять пытались. И решили по-тихому охрану вырезать, боеприпас вывезти и подпалить стратегически важные объекты, чтобы все в администрации обосрались и им ключи от города вручили. На тарелочке с голубой, мать их, каёмочкой. Нас шестеро в оцеплении было. Двоих сразу убили. Мы с Григом ворота держали. Отстреливаться только по ногам, убивать нельзя, миротворцы же хуевы. Что нас убивают – дело десятое. И подмоги нет, связь плохая, дороги разбитые. Мы уже попрощались, Лёх. Думали, всё, там и ляжем, валетом. И тут всё-таки приехали наши, слышим – бэхи родные, по колдоёбинам громыхают. Хмыри тоже услышали, развернулись драпать. И нам прощальный привет – гранату в ворота. А мы все кучей там стояли, спина к спине.

Кабан выплюнул погасшую сигарету, провёл рукой по лицу. Алексей боялся шевельнуться, чтобы не нарушить тишину, в которой неслышно гремели автоматные очереди и лязгали траки.

– Веришь, Лёх, вся жизнь промоталась в башке, пока смотрел на эту гранату. Вся моя ебучая сука-жизнь – как один вздох. И тут Незабудка наш, Вовка Трофимов, от двери нас отшвырнул, меня, Грига, Андрюху, и на гранату – пузом.

Звягинцев на этот раз сам прикурил сразу две сигареты, Кабан поблагодарил его кивком.

– Вот так вот, Лёха. Я живой, Григ, Андрюха в своей Самаре живой, трое пацанов у него. А Вовки нет. И похуй мне, с кем он трахался, Лёха. Он за друзей смерть принял, не раздумывая. Ты ведь такой же.

– Я?

– Мне про тебя много чего сестрички рассказали. Что живёшь на работе, оперируешь всех подряд, а не только за деньги. Ещё на двух работах вкалываешь. Мать с отцом тянешь, жену с сыном – все на тебе.

– Они преувеличивают.

– Ладно, пускай так. Но ты Грига вытянул. И ещё куча народа жива благодаря тебе. И оттого, что ты с мужиками спишь, этот факт не изменится. Человека не его сексуальные предпочтения делают, знал про это? Бывает, весь такой из себя правильный, а глубже копнёшь – пидор. А бывает, голубее некуда, а присмотришься – такой человечище, хоть вместо памятника его ставь. Роду человеческому, хех…

***


Григу хватило одного взгляда на растерянное лицо Лексы, чтобы понять – что-то случилось. Что-то такое, от чего Лекса готов расплакаться, как тогда, перед материной фоткой – молча, неудержимо. И даже попытался встать, хотя ему это запретили делать строго-настрого. Лекса тут же метнулся к нему, прижал к кровати ладонями. Шумно ввалился в дверь палаты Кабан, вытирая мокрое лицо рукавом. С коротко стриженых волос капала вода.

– Куда собрался, Григ? Рано ещё на танцульки подрываться, не всё ещё допито. Там осталось чё, Лёх? Разливай.

Григ молча наблюдал, как Лекса расплёскивает по стаканам водку, как Кабан одним махом опрокидывает в себя дозу и тянет из пакета кусок колбасы. О чём они говорили так долго, пока курили?

– Григ… Мне Лёха всё рассказал.

– О чём?

– О том, почему от тебя столько лет бегал. Ты в курсе, тебе он тоже рассказал.

Григ замер. Лекса рассказал Кабану ту же чухню, которую ему порол?

– Григ, а теперь вспомни, чей день рождения мы с тобой отмечаем в марте. Каждый сраный год отмечаем. Вспомнил?

Григ помнил. Про такое не забывают.

– А теперь слушай сюда, сержант Красильников. Если из-за такой ерунды ты готов друга на хуй послать – то это ты пидор, а не Лёха, понял? Лёха тебя вытащил, как Вовка нас всех тогда. Ты им жизнью обязан. Тебя всё ещё ебёт, с кем такие, как они, трахаются?

Григ только молча помотал головой. С Лексой они ещё поговорят, не один раз. Но одного в их жизнях уже не изменишь, никогда. Григ живой и будет жить, потому что Лекса его спас. Наверное, другой врач тоже смог бы спасти его, но это был Лекса. Его друг с самого детства.

– Лекса… А у меня сын будет, представляешь? Я его Лёшкой назову. Алексей Григорьевич. Звучит?

Лекса всё-таки расплакался. Молча и неудержимо. Григ хотел бы его обнять, но ему нельзя было вставать. И Лексу обнял Петруха. Обнял за узкие плечи, прижал к себе и молча ждал, пока спина Лексы не перестанет вздрагивать.

***


– Георгий Валентинович, к вам пришли. Хакимов.

– Пусть заходит.

Марат впервые попал в кабинет Аликина не ночью, а вечером, когда в соседних кабинетах ещё было полно народу. Сплошь мускулистые мужчины с хмурыми взглядами. Отдел охраны, серьёзная организация крупного предприятия.

– Рад тебя видеть, Марат. Присаживайся. Кофе будешь?

– Я не пью кофе, Георгий Валентинович. Что вы хотели?

– Минутку… – Аликин нажал какую-то кнопку, и в дверном замке звонко щёлкнуло. – Защита от прослушивания. Надеюсь, ты не против?

– Зависит от того, что вы мне скажете.

Аликин побарабанил пальцами по столу, и Марат вдруг ясно увидел, что тот здорово сдал за последнее время. Виски совсем седые, глаза тусклые, на крупном породистом носу проступили сосудистые звёздочки. Руки заметно дрожат. Спивается? Или просто чего-то очень сильно боится?

– Марат, я не буду ходить вокруг да около. Ты в курсе о том, что начинается предвыборная компания, в которой участвует Александр Борисович?

– Задорожный? Что-то слышал. Простите, я мало интересуюсь политикой.

– Совершенно верно, Задорожный. Так вот… Марат, думаю, тебе не стоит объяснять, как в подобных ситуациях для человека важна незапятнанная репутация.

– Не стоит, я понимаю.

– Одно лишнее слово, давний скандал, какое-то досадное событие, уже оставшееся в прошлом – и всё, что было поставлено на кон, летит в пропасть, ты меня понимаешь?

– Пока не очень.

– Марат, этот пациент, которого ты оперировал… Он не должен выйти из больницы.

– В смысле?

– Он слишком много знает. Артёма мои ребята упустили, ему удалось сбежать. Но Константина упускать нельзя.

– Он в коме.

– Он может очнуться и заговорить. А если он заговорит – мне конец. И Александру Борисовичу, с которым я крепко повязан, придётся отзывать свою кандидатуру.

– Так заберите его из больницы. Вывезите куда-нибудь, держите под замком. У вас достаточно возможностей для этого. Георгий Валентинович.

– Я не смогу этого сделать так, чтобы в прессу не просочилась ненужная информация. Марат, я хочу попросить тебя об услуге. Последний раз. Если ты сделаешь то, что я прошу, я отдам тебе твоё досье и заплачу столько, сколько понадобится на открытие собственной клиники.

Марат внутренне заледенел. Услуга, за которую Аликин готов отдать такую цену, да и к тому же последняя. И что же это?

– Марат, Константина Шевелёва надо убить.


========== 20. Марат и Алексей — взгляд в прошлое (10) ==========


Знакомая боль... она сильней незнакомой жжёт.

Илья Кормильцев, «Когти»



Аликин настаивал на том, чтобы Хакимов переехал из мегаполиса в соседний город, на территории которого располагалось производственное объединение «Факел». Марату не хотелось терять своё место работы в престижной больнице, и он всячески тянул время, упирая на то, что не может продать свою квартиру без согласия отца. А жить на служебной, которую ему был готов предоставить Георгий Валентинович, Марат не хотел.

Согласие Рафаэля Айдаровича не понадобилось. Он скоропостижно скончался от обширного инфаркта в предпоследний день самого трудного года в жизни Марата.

Решить все вопросы с наследованием и последующей продажей жилья Марату удалось только через год. За это время он несколько раз выезжал к Аликину, и каждый его визит знаменовался появлением солидной суммы на его банковской карте.

Диана и Алексей поженились. Диана ждала ребёнка. Марат побывал у них на свадьбе, но быстро ушёл. Сестра выглядела довольной охотницей, сумевшей заполучить редкого зверя для своей коллекции шкур и клыков. Бывший одногруппник счастьем не светился, скорее, просвечивал – ещё больше похудел и как-то выцвел. Марат пожелал им счастья, а про себя подумал, что вряд ли этим двоим грозит хотя бы спокойная жизнь. Зная Диану… Больше к ним Марат не ходил, с сестрой созванивался, по телефону же поздравил с рождением сына и перевёл на её счёт деньги в качестве подарка.

Ремонт в родительской квартире, сбор документов, постоянные авралы на работе, напряжённое ожидание звонков Аликина – Марат вертелся как белка в колесе, забывая нормально есть и уже давно забросив утренние пробежки. Беготни и так хватало.

Всё разрешилось как-то сразу. Нашёлся покупатель на его квартиру, готовый заплатить сразу всю сумму. В больницу приняли нескольких новых докторов и главный врач, ворча, подписал заявление Марата по собственному желанию. Аликин подобрал ему несколько вариантов жилья, лично переговорил с главврачом самой крупной городской больницы. Марата ждало место в хирургическом отделении, а на оставшиеся после покупки новой квартиры деньги Хакимов купил себе машину.

Перед окончательным отъездом на новое место жительства Марат решил навестить сестру.

***


Наверное, так бывает, когда что-то теряешь, а потом обнаруживаешь пропажу на самом видном месте. И досадливо хлопаешь себя ладонью по лбу – и куда я раньше смотрел? Марату и в голову не приходило сравнивать белобрысого пацана из своего прошлого и мужа сестры. Разве что оба были светловолосыми, но у Звягинцева волосы светло-русые, а не соломенные, как у того мальчишки.

И тем не менее они были похожи. Узкими костлявыми плечами, сухощавыми телами. Марат не помнил, какие были руки у того мальчика. У Звягинцева были узкие ладони и тонкие пальцы. Он этими руками удивительно ловко и бережно прижимал к себе попискивающий свёрток, из которого торчали тёмные вихры их с Дианой ребёнка. А там, где тело Алексея не заслоняло синее полотенце, Марат видел обтянувшую его мокрую футболку. От Звягинцева пахло детским мылом, нагретой кожей и чем-то ещё, еле заметным, терпким, заставляющим принюхиваться, раздувая ноздри. А потом Марат увидел, как под его взглядом облепившая худощавое тело мокрая ткань чётко обрисовала тёмные бусины напрягшихся сосков.

Это было как гром среди ясного неба. Марат не мог поверить в то, что Алексей такой же, как он. Даже когда ощутил дрожь его пальцев под пойманной на лету тарелкой.

Окончательно в это поверить получилось только через несколько недель, когда Звягинцев пригласил Марата в гости к своим родителям.

А на следующий день позвонила мать Звягинцева, и Марат поехал узнавать, почему Алексей не отвечает на её телефонные звонки.

***


Что он пережил в тот день, когда выбил дверь в квартиру сестры и обнаружил Алексея, лежащего на полу без сознания, Марат не смог бы описать словами. В одно мгновение человек, о котором Хакимов не вспоминал долгое время, стал единственным, ради которого стоило жить. Ради него, вечного противника, упрямого, дерзкого, ради того, кто женился на некогда любимой женщине, только ради него. Если бы в тот день Марату сказали, что он должен умереть, чтобы Алексей пришёл в себя, он бы умер. Почему это произошло, откуда выплыла и схватила за горло эта безответная, горькая любовь – Марат не знал. Но она вломилась в его сердце, проткнув рёбра острыми каблуками, и поселилась там, напоминая о себе то еле заметной, то огромной, на полнеба, болью. Каждый день. Каждый день после ТОГО дня – боль, только боль, ничего, кроме боли.

Марат сам не знал, как у него хватило смелости поцеловать Алексея. Это было единственный раз за все годы, последовавшие за этим днём. Они больше никогда не целовались. Но Марат был готов ждать. Хоть целую вечность был готов ждать, довольствуясь тем, что Звягинцев разрешал ему любить себя. Любить его худощавое, вечно мёрзнущее тело. Ласкать, запоминая подушечками пальцев каждую впадинку, каждую родинку. Сзади, только сзади – никогда иначе. Марат был согласен на всё. Лишь бы Алексей позволял ему брать себя, напряжённо-сжатого в начале и бесстыдно открытого к финалу. Лишь бы позволял засыпать рядом с ним, с крепко зажмуренными глазами вслушиваясь в его постепенно выравнивающееся дыхание, осторожно нащупывать в темноте расслабленные тонкие пальцы, прижиматься губами к влажной прядке на виске. Краденое, горькое, незаменимое счастье – Марат довольствовался этим, потому что счастье не спрашивает, хочешь ли ты его, такого нескладного. Оно просто есть или нет.

Марат не представлял себе жизни без Звягинцева. А тот просто разрешал ему быть рядом.

***


На работе Звягинцев менялся. Он становился тем, прежним Лёшкой, с которым можно было сцепиться в споре или посмеяться над каким-нибудь курьёзом из их общей практики. Их часто ставили оперировать в паре, и Марат любовался точными уверенными движениями тонких пальцев. Алексей твёрдо придерживался канонов хирургического искусства – Марат всё время рвался применить новые методики. Из-за этого они тоже постоянно спорили, вовлекая в битву между классикой и прогрессом всех, кто мало-мальски разбирался в теме. Их считали друзьями, и никого не удивляло, что Хакимов забегает к Звягинцеву в гости по вечерам и нередко остаётся ночевать.

Это напоминало Марату, как они маскировались с Дианой.

И от того, что всё повторялось, что снова нельзя было открыто любить и добиваться ответной любви, у любви-боли в сердце Марата появлялся затхлый привкус – как у чего-то давно пережитого, но не изжитого до конца.


========== 21. ==========


На улице стояла промозглая февральская ночь, дул ветер, по небу неслись низкие тёмные облака. Но Алексей не чувствовал холода и не спешил застёгивать куртку. Ему было жарко – от выпитой водки, от недавних молчаливых слёз. И оттого, что в груди не умещалось слишком огромная для его худого тела радость.

Словно солнце внутри горело, необъятное, жаркое, живое.

«– Лекса… А у меня сын будет, представляешь? Я его Лёшкой назову. Алексей Григорьевич. Звучит?»

Лекса… Рано он решил отказаться от этого имени. Не сдох, ещё повоюем, да, Лекса?

Григ ему ещё устроит разбор полётов. И морду набьёт, аккуратно, чтобы незаметно было. Но он не отвернётся. И Петруха-Кабан от него не отвернётся. Им всё равно, что Лёха-Лекса – гей. Если он им сам напоминать не будет, они на это окончательно забьют. К тому же у него есть сын, есть жена, хоть и бывшая. Он обычный, просто немного не такой, как все. Но это только его дело.

Так Кабан сказал. А слову Кабана можно верить.

Он обычный. И как у любого обычного человека, у него есть друзья.

В какой-то момент Алексей понял, что вряд ли он теперь сможет думать о Григе для того, чтобы возбудиться. Не сможет. И о Кабане не сможет, хотя Петруха мускулист на зависть и руки у него надёжные, сильные. Но это не те руки, от которых хочется ласки. Совсем-совсем не те.

Как же хочется поделиться этой своей радостью, что есть, есть у него друзья… Вот только с кем? Сыну о таком не расскажешь, бывшей жене или родителям – да он ещё не сошёл с ума окончательно! Кому-то из приятелей по работе? С приятелями таким личным не делятся.

Только один человек на всём белом свете поймёт его так, как надо. И даже разделит с ним жаркую солнечную радость. Делил же он с ним все беды, что валились на голову Звягинцева с щедростью летнего дождя? Марат точно его поймёт.

Алексей выудил из кармана телефон и нашёл в телефонной книге номер Хакимова.

***


Марат вернулся в больницу, из которой уехал несколько часов назад. Всего несколько часов прошло? А кажется, будто год или два. Он не помнил, по каким улицам колесил, оттягивая тот момент, когда надо будет зайти в отделение неотложной хирургии и надеть белый халат. Кажется, объездил половину города, если не весь.

Жизнь человека, который успел стольким людям причинить зло. Марат читал его досье. У Аликина на каждого в этом городе есть своя особая папочка. Умный, хитрый, дальновидный Аликин. Жирный паук в центре паутины, незримо опутавшей всех, кто здесь живёт.

В досье Константина Шевелёва был длинный список фамилий с инициалами. Просто чёрные буквы на белой бумаге. Имена тех, кого этот долговязый, ещё молодой парень избивал по приказу Аликина. Кое-кто умер от побоев. Напротив их имён стояли даты смерти.

Он жил, творил свои чёрные дела, получал за это деньги – как зарплату. О чём он думал, к чему стремился? Когда он был ребёнком, думал ли он, что станет наёмником, избивающим людей до полусмерти? Кем были его родители? Какими они были, если их сын ни в грош не ставит чужие жизни и судьбы? В досье об этом не говорится ни слова. Как будто Константин Шевелёв никогда не был ребёнком, а сразу родился таким – взрослым и циничным.

Но он всё равно человек. Живой, пусть и пока в коме. Человек.

Его жизнь – на одной чаше весов.

А на другой – жизнь Марата Хакимова.

Свобода от Аликина. Свобода от угрозы уголовного расследования по факту растления несовершеннолетнего. Деньги, много денег.

Что перевесит?

Марат бесшумно добрался до ординаторской и вытащил из своего шкафчика свежий халат. В реанимацию лучше заходить в чистом халате.

***


У Алексея уже замёрзли руки, а Марат всё был недоступен. Он же домой собирался ехать, неужели уже лёг спать? Непохоже на него, обычно он засиживается чуть ли не до утра над своими книгами. Даже когда ночует у Звягинцева, вечно торчит на кухне с очередным талмудом.

Даже если Хакимов лёг спать, телефон он бы оставил включённым. Им могут в любое время суток позвонить и вызвать в больницу, такая у них работа. Нет, он точно не спит. Скорее всего, где-то в таком месте, где связь плохая. Или куда-то едет. Алексея вдруг неприятно кольнуло, что он совершенно ничего не знает о том, как вообще живёт Хакимов. Чем он занимается, когда они долго не пересекаются? А какой у него любимый цвет? Музыка? Еда? О! Любимый напиток Звягинцев знает. Зелёный чай, редкостная гадость. Но Хакимову нравится, и он так радовался, когда Алексей ему презентовал на Новый год жестяную коробку этих невнятных кручёных листьев. И вручил ему в ответ большой пакет кофейных зёрен. Такие подарки никого не удивили, и только они двое понимали, что это означает. Что они знают пристрастия друг друга, хотя бы в малом. Что они вместе.

Вместе? Как-то не подходит под это определение то, что связывает их с Маратом. По его вине, из-за страха Алексея Звягинцева подпускать к себе людей слишком близко. Он до сих пор не позволяет Марату смотреть на своё лицо во время секса или целовать в губы. Так сохраняется хоть какая-то видимость отстранённости.

Звягинцев фыркнул над этой своей мыслью, а потом и рассмеялся в голос. Отстранённость! Типа, пока не смотрю тебе в глаза, то и ведать не ведаю, чем там занимается с тобой моя задница! Господи, какой бред лезет в голову в первом часу ночи!

А ведь на самом деле уже первый час. И телефон Марата по-прежнему недоступен.

***


Марат успокоил дежурившую в реанимации медсестру, сказав, что беспокоится о состоянии пациента, которого он оперировал. И согласно закивал на просьбу молодой девчонки «вот на одну секундочку сбегать на кухню, только чаю попить». Курить побежала и болтать с кем-то по телефону, как пить дать. Пусть бежит. И пусть подольше не возвращается.

Убить человека, находящегося в коме после такой кровопотери – легче лёгкого. Марат знает, как это сделать. И нужное лекарство лежит в стеклянном шкафчике, вместе с одноразовыми шприцами.

Достать ампулу, вскрыть, набрать в шприц. Ввести во флакон, из которого в вену пациента неторопливо капает раствор глюкозы. И всё. Через какое-то время начнётся новое внутреннее кровотечение, которое истощённый потерей крови организм не выдержит. Остановка сердца, коллапс, смерть.

Просто, как два пальца об асфальт. Так, кажется, когда-то говорил Алексей, доказывая ему что-то – а вот что именно, Марат уже успел забыть.

Алексей. Лёша. Лёшка. Марат сможет увезти его из этого города. Чёрт с ним, пускай забирает с собой свою вечно ноющую мать, отца, пусть забирает Диану и сына. Тех денег, что обещал Аликин, хватит на всех, чтобы уехать, обустроиться, начать новую жизнь на новом месте. Новом, где их никто не знает.

Начать всё заново. Там, где у его Лёшки не будет никаких друзей – ни бывших, ни настоящих. Только он, Марат. Где Лёше не надо будет его ни с кем сравнивать и мучиться от несходства.

Марат думал обо всём этом, а тем временем его руки без малейшего участия головы профессионально отработанными движениями протирали ампулу спиртовой салфеткой, надавливали на белую точку, обозначающую место надлома, набирали в шприц два кубика прозрачного раствора. На кончике иглы этого шприца – жизнь человека. Сколько пафоса.

Константин Шевелёв лежал неподвижно – не совсем живой, но ещё не мёртвый. Он дышал, у него билось сердце. Но его мозг не реагировал на внешние раздражители, словно задёрнутый глухой шторой. Что он видит сейчас, там, почти за гранью?

Марат надел на иглу шприца колпачок, сунул шприц в карман. Ещё минуту. Или две. Надо ещё раз как следует всё обдумать.

Он ни разу за всю свою практику не отнимал жизни преднамеренно. Больные умирали во время операций, не выдерживали послеоперационного периода. Всякое случалось. Но всегда, даже в самых безнадёжных ситуациях, Марат боролся за их жизни до последнего. Без рук, без ног, без половины внутренностей. Лишённые зрения, слуха, возможности говорить. Неважно – лишь бы оставались жить. Человек должен жить столько, сколько ему положено природой. Или богом, кому как легче считать. Но человек должен жить. И должен умирать тогда, когда внутри иссякает его собственный запас прочности. А не по чьему-то приказу или прихоти. Не умея возвращать жизнь, люди не имеют права её отнимать. Это закон.

Он же клятву давал. Он верил в эту клятву всю жизнь и продолжает верить до сих пор!

Но… Свобода от Аликина. Свобода от тюрьмы. Лёшка, уезжающий с ним в другой город, в другую страну. Счастливо улыбающийся ему Лёшка.

Марат вытащил шприц из кармана и снял с иглы пластиковый колпачок.


========== 22. Алексей Звягинцев — сегодня, здесь, сейчас ==========


Мир – это больница для ангелов, которые разучились летать и позабыли дорогу на небо, свалившись с лестницы.

Илья Кормильцев



«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

Когда, в какой момент, в какую секунду их жизней протянулась первая тонкая нить между ними?

Когда Марат, высокий, немного нескладный, в мешковатом свитере и слишком широких для него джинсах, в белом помятом халате, небрежно накинутом на плечи, отступил от доски, на которой Лёшка Звягинцев рисовал схемы разрезов и указывал места наложения лигатур*? Отступил и показал своему вечному противнику поднятый кверху большой палец?

Или когда пили за здоровье Дианы слабенькое ягодное вино, и Лёшка украдкой заглядывался на солнечные искорки, вспыхивающие в коротких густых ресницах Хакимова?

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

Или это произошло позже? Когда он пришёл на их с Дианой свадьбу, такой незнакомый, с новой, очень идущей ему стрижкой, в строгом костюме, выгодно подчёркивающем широкие плечи?

Или ещё позже? Когда он стоял на пороге их квартиры, обнимая сестру за талию, и его ноздри еле заметно раздувались, как у зверя, почуявшего добычу?

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

Или только тогда, когда они целовались, как первый раз в жизни, и Звягинцев был готов провалиться сквозь землю от стыда за собственную двухдневную щетину, царапающую гладкую смуглую кожу? Тогда появилась и натянулась первая, тонкая, словно паутинка, готовая порваться от любого неосторожного движения ниточка?

Как получилось, что этих ниточек стало так много? Как получилось, что Алексей не может вспомнить ни одного дня из своего прошлого, в котором так или иначе не присутствовал бы Марат?

Из того прошлого, в котором больше не было Грига и не было веры, что когда-нибудь Лекса Звягинцев сможет кого-то полюбить?

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

Марат знает, как правильно перемалывать кофейные зёрна, и сколько ложек надо класть в турку, чтобы получился кофе той крепости, которая нравится Алексею. Марат умеет делать массаж, от которого у Звягинцева перестают ныть плечи. Когда Алексей пожаловался, что от резких запахов у него начинает болеть голова, Марат перестал пользоваться парфюмом и купил себе гель для душа без отдушки.

Марат всегда звонит, прежде чем прийти, и всегда его звонок раздаётся в тот момент, когда Алексею скучно или наваливается тоска. Он приносит с собой толстые умные книги и, просыпаясь по ночам, Алексей видит свет от настольной лампы на кухне. И снова закрывает глаза, успокоенный этим слабым тёплым кружком света. Не один. В темноте, в одиночестве – Лёха-Лекса всё равно не один. Марат всегда рядом. Нужно лишь позвонить и сказать: «Приезжай». И Марат приедет.

Звякнет ключ. Мягко лягут на плечи сильные тёплые ладони. Кольнёт спину сквозь тонкую рубашку всегдашний мохнатый свитер. Марат. Он всегда сзади, всегда за спиной. И он никогда не просит большего.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее...»

Хакимов, почему ты не берёшь трубку? Здесь по тёмной улице болтается один идиот, который хочет тебе сказать, что ты… Что он… Чёрт, люди придумали так много слов, почему, когда надо, ни одного умного слова не приходит в голову?! Ах, ну да, Лёха ведь только что сказал про себя, что идиот. Эй, Хакимов! Слышишь?

Алексей Звягинцев с полной ответственностью заявляет, что он идиот! Ты слышишь? А знаешь, почему?

Потому что он столько лет не мог понять, что тот, кто ему нужен по-настоящему – не друг детства Григ, который очень счастлив со своей лисичкой-женой и дочкой Лизаветой. У Грига сын будет, слышишь, Марат? И Григ собирается назвать пацана Лёшкой! И у Лёшки-Лексы есть своё место в жизни Грига. Друг. Не бывший и не лучший. Просто друг. Навсегда.

А тот, кто нужен этому идиоту Алексею Юрьевичу Звягинцеву, уже несколько лет стоит за его спиной. И этот тип, наверное, тоже идиот, да, Хакимов?

Почему ты ни разу за столько лет не набил морду своему тупому любовнику и не развернул его к себе лицом? Он же тупой, как ты не понимаешь?

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

Марат… Ответь… Возьми трубку, Марат… У твоего дурака окоченели руки, но он будет набирать твой номер, пока ты не ответишь, слышишь?

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее…»

___________

*Лигатура – нить для перевязки кровеносных, лимфатических сосудов, соединения органов и тканей.


========== 23. ==========


В тот самый миг, когда кончик иглы коснулся пластикового бока флакона с глюкозой, раздался первый тревожный сигнал кардиомонитора.

Сердце Константина Шевелёва дало сбой.

Марат отдёрнул шприц, нахлобучил колпачок обратно на иглу и в спешке сунул шприц мимо кармана. Потом его раздавили и закатили под кровать, и узнать, что было в том шприце, можно было бы только при помощи экспертизы, но её никто и не подумал проводить.

Кардиомонитор зашёлся в пронзительном писке. Марат метнулся к шкафчику с ампулярными препаратами и приступил к выполнению комплекса реанимационных мероприятий.

На задней лестнице отделения неотложной хирургии Анечка, медсестричка из реанимационного блока, торопливо затушила третью сигарету и написала подружке, что скоро снова выйдет в скайп.

Дежуривший в эту ночь по отделению Павел Кислов примчался в реанимационную палату следом за Анечкой и вытаращил глаза, увидев доктора Хакимова, подтаскивающего к кровати единственного пациента реанимации дефибриллятор. Но терять время на расспросы было некогда, и Кислов кинулся на помощь Марату, разматывая длинный шнур.

Марат забыл обо всём, кроме одного – у пациента остановка сердца и надо сделать всё, чтобы оно снова заработало.

На девятнадцатой минуте реанимационных мероприятий Константин Шевелёв открыл глаза.

Если бы сейчас здесь оказались Петруха-Кабан или Григ, или мирно живущий в Самаре Андрей Перепелицын, или любой другой из тех, кто воевал, видел смерть так близко, что успевал рассмотреть в подробностях, и выжил, они бы сказали докторам и медсестре Анечке: «Хватит, ребята. Он уже не жилец».

Но Марат Хакимов и Павел Кислов давали клятву. И они верили в неё и следовали ей до последнего, хотя и сами успели повидать немало смертей.

Они не прекращали качать сердце Константина Шевелёва до тех пор, пока его зрачки не перестали реагировать на свет. И качали ещё несколько минут после этого.

Под телом Шевелёва появилось и быстро расползлось тёмно-вишнёвое пятно. Внутреннее кровотечение, которое намеревался спровоцировать Марат, уже было, просто процесс шёл настолько медленно, что его не заметили сразу.

Кислов уселся оформлять нужные записи в истории болезни. Анечка побежала будить санитарку – в реанимации царил полный разгром. Марат ещё пару минут постоял, вглядываясь в лицо умершего, и уже направился к двери, когда в неё заглянул бледный, промёрзший до костей Звягинцев.

***


Какое завихрение в похмельных мыслях надоумило Алексея вернуться в два ночи обратно в больницу, не смогло бы объяснить и само это завихрение. Если бы даже удалось его найти в вымороженной холодным ветром голове Звягинцева. Но он увидел машину Хакимова на больничной стоянке и понял, что у пьяных идиотов путеводных звёзд ровно в два раза больше, чем у нормальных людей.

Онемевший сначала от удивления, а потом от злости Марат утащил еле переставляющего ноги Звягинцева в ординаторскую, согрел остатки воды в чайнике, заставил Алексея выпить кипятка и поволок его к выходу из больницы, забыв снять белый халат.

До дома Звягинцева Марат доехал в рекордные сроки, игнорируя светофоры.

***


– Пей, – Марат сунул в руки распаренного после горячей ванны Звягинцева стакан с коричневой жидкостью. Тот покорно глотнул и закашлялся – в стакане был коньяк.

– Добить меня решил?

– Ты промёрз, до сих пор губы фиолетовые. Пей, а не то заболеешь.

– Губы не так отогревают, Хакимов, – на старых дрожжах полстакана коньяка быстро вернули Алексея в состояние полного пофигизма. Ему было плевать на мороз, пока он бродил по улицам. А теперь ему стало плевать на то, как отреагирует на его действия Марат. Пусть хоть что делает, только пусть перестанет изображать доброго дядюшку-доктора. Лексе сейчас очень нужен доктор, только не добрый, а жестокий и злой. Мозгоправ. Который жёстко вправляет мозги через задницу.

Марат не успел ничего предпринять, даже подумать не успел. Потому что когда тебе на колени с размаху шлёпается худое, горячее тело, а к губам прижимаются пахнущие коньяком губы, думать некогда. Надо действовать в соответствии с тем, что советует спинной мозг – гораздо более сведущий в вопросах древнейших инстинктов, чем его более современный соратник, запертый в черепной коробке.

***


Всё, что между ними было до этого, каждый их раз, многократно воспроизведённый в воспоминаниях Марата – всё стёрлось, как черновые записи, начирканные торопливым карандашом.

Сначала сломалась табуретка – просто жалобно крякнула и накренилась, вихляя треснувшей ножкой. Они соскользнули на пол, Марат отшиб себе копчик, а Лёша с размаху приложился коленками. Но они на это не обратили внимания. Они целовались в первый раз за сто или тысячу лет – и не могли оторваться друг от друга. Марат уже не понимал, где его губы, где Лёшкины, всё сплелось и перемешалось, слилось в едино-неразделимое, оставаясь само по себе. А Лёшины руки лезли к нему под свитер, требуя избавиться от колючей преграды между их телами, и Марат по миллиметру оторвал свои-не свои губы друг от друга, всего на полвздоха, только чтобы скинуть одежду – не успел, один рукав не успел стащить, и окончательно свитер пришлось стягивать Лёше.

Они не забыли, где в этой квартире кровать, но так долго добирались до неё, что она не выдержала и сама ткнулась им под колени. По крайней мере, Марату именно так показалось, пока он падал на коварный предмет мебели, увлекая за собой задыхающегося Лёшку. Звягинцеву не хватало воздуха, но Марат не собирался давать ему дышать самому. Пусть дышит им, пусть вдыхает его воздух, горячий и влажный воздух, густой, пряный, как в тропическом лесу.

Это не воздух. Это их смешавшийся запах. Они перестали быть людьми и превратились в диких животных, рвущих друг друга на части.

Кажется, кровать тоже собралась ломаться. Она так жалобно скрипит и стонет, что хочется добить её, чтоб не мучилась так, бедняжка. Ох, нет. Кровать только скрипит. А стонет он сам, Марат. Громко, во весь голос. Потому что ему слишком хорошо, чтобы думать о соседях и половине четвёртого утра.

«Не закрывай глаза…» Кто это просит, он или Лёшка? Лёшка… Он просит, он требует, чтобы Марат не закрывал глаза. Тогда пусть перестанет быть таким. От его вида у Марата зудит кожа на груди и хочется её содрать. Выцарапать из-под кожи сердце, и отдать его Лёшке – нависающему над его лицом, с безумными пьяными глазами, с искусанными в кровь губами. Лёшка что-то делает с ним, с его отнимающимся от желания телом – и накатывает волнами сначала боль, потом жар, а потом… А что потом, Марат не может сказать. У него закончились слова, мысли, воздух в лёгких. Пусть Лёшка забирает его сердце и засушивает на память в каком-нибудь толстом справочнике. Потому что Марату больше не нужно сердце. Он сейчас умрёт, и это будет самая сладкая смерть, о которой только можно мечтать.

Они умирают вместе, и Марату кажется странным, что они всё ещё дышат. Разве можно дышать, если у тебя нет собственного тела? Есть какая-то слитая воедино конструкция из кипящей лавы, они плавятся вместе, они сейчас вспыхнут и спалят к чертям собачьим весь дом. А потом незрячие глаза Марата выхватывают из сполохов пламени маленькие, тёмно-коричневые, напрягшиеся соски, и мир взрывается.

Ничего больше нет. Пустота. Вакуум. И в этой пустоте Лёшка Звягинцев целует своего мужчину, и по щеке Марата скатывается тёплая слезинка – последняя капля только что сгоревшего мира.

Кто из нас плачет? Ты? Я? Ты. И я.

***


– И что? Ты возьмёшь у него деньги?

– Нет. Это не я убил его.

– Ты бы и не стал его убивать.

– Думаешь?

– Я не думаю, Марат, – Звягинцев перегнулся через Марата, потянувшись за сигаретами, и тот снова замер, ощущая, как скользят по коже прямо над сердцем всё ещё твёрдые соски. – Я знаю. Знаю тебя. Ты не можешь никого убить.

– Могу. Ради тебя – могу.

– Ради меня ты можешь только жить. И не давать умирать другим. Вот это я тебе разрешаю. Когда пойдёшь сдаваться в полицию, растлитель несовершеннолетних?

– Хоть сейчас.

– Тогда вместе пойдём. Я только докурю…

Марат был согласен идти куда угодно. Он всё рассказал Лёше – про Аликина, про того белобрысого мальчишку, про фотографии в досье. Про швы, наложенные на бесчисленные раны незнакомых хмурых людей, про их обработанные доктором Хакимовым ушибы. Про шприц с лекарством, которое должно было оборвать жизнь Шевелёва. Даже про Диану рассказал. Всё выложил и замолчал, ожидая приговора Звягинцева. А тот молча докурил и сам принялся рассказывать. Про Грига. Про Динку Якушеву. Про незнакомого парня с карими, как у Грига, глазами. Про тёть Настю и чёрно-белого Василия. Про то, что рассказал ему Петруха-Кабан. И про Диану – как они жили вместе, как не захотели больше жить вместе, но не могли оторвать себя от Марка. Про всё.

Когда оба выговорились, а Лёша докурил, наступила тишина.

Но теперь они знали, чем заполнять эту тишину. Потому что Марат больше не стоял за спиной у своего Лёшки.

В полицию они решили идти завтра. Сегодня у них редкий общий выходной.


========== Эпилог ==========


В подъезде своего дома доктор Хакимов, забежавший домой за документами, столкнулся с курьером из службы доставки. Тот вручил ему пластиковый пакет с синей папкой внутри. В папке было всё то, что Марат уже видел, но последние листки оказались ксерокопией паспорта того мальчика. Высчитав на калькуляторе в телефоне (почему-то в уме сосчитать не получилось, хотя Марат попытался, раза три), сколько же на момент их встречи ребёнку было лет, доктор Хакимов понял, что ему, мягко говоря, навешали полтонны лапши на уши. И поклялся сам себе больше никогда в незнакомой компании не пить ничего крепче зелёного чая.

Само собой, ни в какую полицию доктор Хакимов не пошёл.

Георгий Валентинович Аликин был тяжело ранен неизвестным, напавшим на него прямо возле дома. Операцию ему делал Алексей Звягинцев, выздоровление прошло быстро, но Аликин всё равно был вынужден уйти с поста начальника отдела охраны по состоянию здоровья.

Напавшего на Аликина бандита объявили в розыск, но пока не нашли. Бумажный пакет с больничной пижамой и шлёпанцами, найденный на месте преступления, приобщён к делу, как улика.

Диана снова вышла замуж. За директора фирмы, у которого долгое время работала личным секретарём. Во втором браке у неё родилась дочь.

Марк переехал жить к бабушке с дедушкой. Диана долго мотала всем нервы, требуя, чтобы сын вернулся домой, но вмешался Марат. Что он ей сказал, никто не знает, но Диана успокоилась, и больше не требует от Марка звонить ей каждый час. Он звонит матери два раза в день. Бабушка Марка, Алина Михеевна Звягинцева, забыла про все свои хвори, и упоённо занимается личной жизнью внука. Марк стойко выдерживает все атаки бабули – при молчаливой поддержке деда – и временами сбегает пожить на денёк к отцу или дяде.

У Грига родился сын Лёшка, а ещё через год – второй сын, Петька. Лизавета гоняет братьев веником, когда те таскают со стола конфеты, но Василий больше не принимает участия в гонках – старый кот мирно умер во сне. В доме Красильниковых поселилась кошка Василиса, по общему мнению – праправнучка чёрно-белого патриарха.

Петруха-Кабан набрался смелости и предложил руку и сердце Оксане Анатольевне. Суровая жена с высшим образованием заставляет Кабана разговаривать без мата, и Глазунов грустно всем рассказывает, что скоро совсем разучится говорить.

«Школа выживания» по-прежнему работает, в ней появились новые преподаватели и тренеры, но зарплата у них всё такая же маленькая.

Кстати, деньги, которые Аликин успел-таки перевести на счёт доктора Хакимова, тот вернул обратно.

Мечта о собственной клинике всё ещё остаётся у Марата мечтой, но теперь они строят планы вместе с Лёшей Звягинцевым.

Им осталось накопить не так уж и много. Учитывая, что они видятся от силы пару раз в неделю, всё остальное время проводя на работах и подработках, совсем скоро Марат и Лёша уедут из этого города.

Они решили открыть свою маленькую частную клинику у моря. Звягинцев хочет проверить, как подействует умиротворяющее влияние большого водного массива на внезапно проснувшееся неукротимое либидо его мужчины. В принципе, Алексея всё устраивает, но его измученный вид после общих выходных с Хакимовым наводит окружающих на ненужные подозрения. Марат, как и прежде, готов ехать с Лёшей куда угодно, но сомневается, что на его желание заниматься любовью со Звягинцевым двадцать четыре часа в сутки вряд ли подействует даже Тихий океан прямо под их окнами. По крайней мере, в ближайшие несколько десятков лет.


========== Бонус. Аллергия на ментол ==========


– Бронхит. Хронический. Обострение, – Инессе Михайловне, врачу-терапевту с тридцатилетним стажем для того, чтобы поставить диагноз, не нужно было прослушивать больного и отправлять его на рентген. Звягинцев споткнулся, заходя в кабинет, от резкого движения сбил дыхание и раскашлялся. Инесса Михайловна послушала сухой мучительный кашель, понаблюдала за тем, как менялась окраска лица Алексея, всё больше приобретая оттенок варёной свёклы. И без лишних разговоров отправила доктора Звягинцева на больничный.

– И бросай курить, Алексей Юрьич. Или хотя бы уполовинь дозу. – Рекомендацию уважаемого терапевта услышал не только Звягинцев, но и притащивший его на приём Марат.

С этого момента для Алексея Звягинцева наступили чёрные дни.

Курить он начал ещё в школе, родители с ним проводили воспитательные беседы, отбирали сигареты, лишали карманных денег – Лекса изобретал тысячу и один способ раздобыть или курево, или наличные. В университете дешёвый кофе с сигареткой частенько заменяли Лёшке Звягинцеву завтрак, обед и ужин, а когда он начал подрабатывать – привык снимать сонливость на ночных дежурствах глотками табачного дыма. В общем, Алексей Звягинцев курильщиком был заядлым, со стажем, и любое ограничение в этой сфере своей жизни считал ни больше ни меньше, как ущемлением права человека на свободу.

Марат начал с того, что перестал покупать Звягинцеву сигареты. Тот был вынужден сидеть дома, от холодного ветра сухое покашливание оборачивалось мучительными припадками, от которых чуть рёбра наружу не выворачивались. Никто из друзей и знакомых Звягинцева не торопился спасать его от никотинового голодания – Марат заблаговременно предупредил всех, с кем был знаком лично, а кого не знал – попросил общих приятелей передать, чтоб ни на какие жалобные уговоры, угрозы и щедрые посулы не реагировали.

Страдающий Лекса перезнакомился со всеми курящими мужчинами из соседей, кто выбирался курить в подъезд.

Марат организовал подъездных старушек и поднял их на борьбу с задымлением общественного воздушного пространства. Мужиков застыдили до такой степени, что больше никто не отваживался выползать на перекур из своих квартир на лестничные площадки.

Звягинцев попытался заказать блок сигарет по интернету. Сигареты были изъяты у доставщика на подходе к квартире на восьмом этаже, спрятаны неизвестно куда, а кабель для подключения стационарника к интернету таинственным образом оборвался. В телефоне у Алексея инета отродясь не водилось, а когда он, рассвирипев от всех обломов, решил-таки его подключить, выяснилось, что на счету Звягинцева закончились деньги. С банковской карты перечислить не получилось, а зловредный Хакимов отказался забросить ему денег на телефон и предложил погрызть морковку вместо сигаретного фильтра.

Звягинцев был бы рад прибить драгоценного возлюбленного этой самой морковкой или хотя бы обучить азам анального секса, но его скрутил очередной приступ кашля, и экзекуцию пришлось отложить до лучших времён.

Стараниями Марата, отпаивавшего Алексея травами и пичкавшего таблетками по схеме, бронхит сдавал позиции и скоро был окончательно побеждён. До следующего обострения, хронический же.

Первое, что сделал Звягинцев, выйдя из дома – купил пачку сигарет.

Марат, уже считавший, что с наркотической зависимостью Алексея покончено, пошёл на крайние меры и отказался с ним целоваться.

Алексей вспылил и заявил, что ему не привыкать вести аскетический образ жизни и вообще запретил Хакимову доступ к телу.

Пока у них не совпадали дежурства, обоим ещё удавалось сдерживать взаимное раздражение из-за сексуальной неудовлетворённости. Когда тандем Хакимов-Звягинцев заступал на смену в отделение неотложной хирургии, в ходе их ядовитых перепалок у коллег начинали дымиться уши, слезиться глаза и болеть животы. От смеха.

***


В эту субботу дежурство выдалось на редкость спокойным, всего трое поступивших, да и те – пожилые женщины с обострениями застарелых холециститов. Пашка Кислов с интерном Альбертом засели в дежурке с медсёстрами, Макар устроился в приёмном покое за компьютером с выходом в мировую сеть. Марат сделал вечерний обход, поболтал с санитаркой бабой Верой о житье-бытье и отправился в ординаторскую заполнять истории болезней.

В ординаторской ожидаемо обнаружился мрачный Звягинцев с сигаретой.

Марат непримиримо хмыкнул и демонстративно помахал ладонью перед носом, разгоняя клубы дыма. Звягинцев затушил сигарету и помрачнел ещё больше.

– Марат…

– Да, Алексей Юрьевич?

– Я перешёл на другие. Лёгкие.

– От степени так называемой лёгкости сигарет они не становятся менее вонючими, вы в курсе?

– Марат, ну хватит… Они с ароматизатором, вообще нет никакого запаха.

– Чушь собачья.

– Ну не веришь – проверь!

Хакимов захлопнул только что открытую историю болезни и встал. Лёшкин разнесчастный вид вызывал лишь одно чётко обозначенное желание – обнять, повалить на диван и целовать до тех пор, пока у обоих не собьётся дыхание. Прямо сейчас. Прямо здесь. У Марата есть сила воли, но он не железный. Ни разу.

– Гарантируешь? Меня не стошнит?

– Говорю – проверь!

Был запах табака, действительно не такой сильный, но всё равно неприятный. Но Марат настолько изголодался по этим губам, что от его решимости не осталось и следа, стоило только Звягинцеву притянуть к себе наклонившегося к нему Хакимова.

По всем законам жанра именно в тот момент, когда исследование интенсивности табачного запаха перешло на максимально глубокий уровень, в ординаторскую залетел Макар, а следом за ним постовая дежурная медсестра Алина.

***


Первым сориентировался в обстановке Макар Осипович – а как иначе, он же старший в этом дурдоме. Заслонил не особо широкой спиной замерших Марата с Алексеем и грозно вопросил:

– Что, опять? Кто здесь бросил эту гадость?

Обвиняющий перст старшего хирурга ткнулся в Пашкину пачку сигарет с ментолом, лежащую на столе.

– Быстрее, Марат Рафаэльевич, продолжайте искусственное дыхание, он же задыхается, вы что, не видите?!

Ничего не понимающий Хакимов растерянно хлопал глазами. Звягинцев, сообразивший, что имеет в виду Макар, растянулся на диване и надсадно задышал, временами переходя на хрип.

– Алина, не стой столбом! У Алексея Юрьевича аллергия на ментол, бегом на пост, нашатырку тащи, аптечку, кислородную подушку! Бего-ом!

Алина понимающе закивала и унеслась. Макар развернулся к дивану, заморозил взглядом начавшего подниматься Звягинцева, чуть не испепелил безудержно краснеющего Хакимова, погрозил обоим кулаком и вышел из ординаторской – надо дать отбой Алине, а то ведь на самом деле притащит кислородную подушку.

До окончания дежурства Марат и Алексей старались держаться друг от друга на расстоянии не меньшем, чем два метра, а Макара Осиповича обходили по широкой дуге, не поднимая глаз.

***


Спустя какое-то время до Марата дошли слухи, что он в одиночку спас Звягинцева от анафилактического шока, когда тот чуть не отдал концы прямо на рабочем месте. Кто был источником слухов, Хакимов понял сразу и на первый же подходящий праздник притащил Макару бутылку виски, которое старший хирург неотложки Пермяков уважал более всех иных горячительных напитков.

Макар подношение принял, для профилактики ещё раз – молча и грозно – потряс кулаком перед носом Хакимова и величественно удалился к своему шкафу.

Чтобы положить нарядную картонную коробку с бутылкой в сумку, в которой уже лежал точно такой же подарок – от Звягинцева.

___________

Анафилактический шок - тяжёлое проявление аллергии, нередко сопровождающееся удушьем. Само собой, так, как изображено в этой истории, от анафилактического шока не спасают ^_^))


========== Бонус. Презерватив ==========


– Алфёров оперирует? Сам? – Звягинцев украдкой покосился на Марата и потянул из пачки новую сигарету. Хакимов, не переставая строчить в истории болезни, грозно пошевелил бровями, но ничего не сказал. Алексей торопливо щёлкнул зажигалкой.

– Ага, сам, – Макар тоже закурил. На двойное окуривание Хакимов отреагировал шумным выдохом, но старший хирург на невербальные сигналы недовольства только чихнул. Громко, со вкусом.

– Будь здоров. А чего это зав решил сам? Родственник какой?

– Именно. Брат жены. Язва открылась.

– Бедный Пашка. Оскар его зашпыняет.

– Ничего, Кислов как танк, его хрен прошибёшь.

Заведующий отделением неотложной хирургии Оскар Кимович крайне редко самолично вставал к операционному столу. Звягинцев, случалось, ассистировал мэтру и каждый раз выползал из операционной в предынфарктном состоянии. Оперировал Алфёров прекрасно, но рта не закрывал ни на минуту, ехидно комментируя все действия операционной бригады. Девчонки-анестезистки потом ревели в дежурке, а старшая медсестра отделения выписывала им дополнительные отгулы, только бы не увольнялись.

Алексей снова затянулся и посмотрел на часы. Ещё целая ночь дежурства впереди. Зато потом два дня полной свободы. А что самое замечательное – завтра Григ с Танюшкой отмечают юбилей свадьбы и Звягинцеву с Хакимовым торжественно вручили приглашения. Открытки с сердечками и голубями рисовала старшая дочка Грига, и Алексей не терпящим возражений тоном заявил, что Елизавете прямая дорога в профессиональные художники. Талантище! Григ попытался скрыть довольную лыбу и обещал подумать над будущим дочери.

***


Насчёт подарка друзьям заморачиваться не пришлось – Григ оформил автокредит на давно облюбованный «Гранд Чероки», так что конверт с деньгами будет самым желанным презентом. Организацию празднества взял на себя Петруха-Кабан. В гениальной голове директора «Школы выживания» было полно самых фееричных (читай «особо извращённых») идей насчёт того, как сделать этот день незабываемым для четы Красильниковых. А Звягинцеву досталась роль верного адъютанта и первого помощника Глазунова.

Даже странно, но у Лексы и Петрухи нашлось множество точек соприкосновения. Они сошлись так быстро и накрепко, что даже Григ временами испытывал к их дружбе глухую ревность, а Марат, не будь Глазунов счастливо женатым стопроцентным натуралом, давно бы уже опробовал на шкуре Кабана остроту приобретённых больницей оптом одноразовых скальпелей.

К тому же младший Звягинцев начал занимался в платной секции «Школы выживания», Алексей периодически провожал сына на тренировки и дожидался там же, чтобы проводить домой. А ещё Лекса и Кабан повадились в будни созваниваться и вместе обедать в семейном кафе недалеко от больничного комплекса. Кормили в «Пышках-плюшках» вкусно, в обслугу брали только добропорядочных женщин «которым за», а не молоденьких вертихвосток, так что ни строгая Оксана Анатольевна, ни ревнивый Марат поводов для запрета на посещение этого заведения отыскать не сумели.

– В общем, ты понял, какие покупать, да, Лёх? Бери весь ассортимент.

– Как на маньяка смотреть-то будут в магазине.

– Ничё, пусть завидуют молча.

– А может, ты сам купишь? Мне на самом деле как-то неудобно.

– Неудобно на потолке спать, одеяло падает! – хохотнул Кабан. – Заодно пацану своему прикупишь, рановато вам с Хакимовым в дедули-то…

– Кабан!

– А чё – правда жизни! Себя вспомни? Каким местом думал, когда как твой Марк сейчас был? Яблочко от яблоньки! Мне Григ много чего интересного рассказал. Как вы девок-то по объёму дынек оценивали, а?

Звягинцев подавился компотом. Хорошо хоть вишенки в компоте были без косточек. На смеющихся Кабана и Лексу, невзирая на свою добропорядочность, кокетливо поглядывали официантки в кружевных передниках. Только их томные взгляды пропадали впустую: первый был без ума влюблён в свою жену, а второй – до конца своих дней монополизирован неким суровым черноглазым хирургом.

***


Многозначительная шуточка Кабана насчёт предполагаемых внуков гвоздём засела у Алексея в голове. Он всерьёз задумался – а ведь Марк уже практически взрослый. И наверняка заглядывается на девчонок, а может быть, уже и встречается с какой-нибудь симпатяшкой! Как-то за ворохом дел Алексей упустил тот момент, когда надо было провести разъяснительную беседу с сыном на тему пестиков и тычинок. Надо принимать срочные меры! Так что очень удачно, что именно на долю Звягинцева выпало покупать «подарочек с намёком» для Грига и Танюшки. Всё, никакого смущения, дело того стоит! С этой мыслью Звягинцев прямо на следующий же день отправился в один замечательный магазинчик, предварительно убедившись, что белый внедорожник Марата благополучно свернул за угол. Как-то не хотелось, чтобы про его визит в бутик с ненавязчиво-скромной вывеской «Интим» стало известно Хакимову. А вдруг Алексей всё-таки соберётся с духом и приобретёт там ещё одну вещичку, о которой давно тайком подумывал, но озвучить свои соображения при Марате не решался?

Вывалившись из бутика с заветными покупками, Звягинцев рысью доскакал до ближайшего минимаркета и к ужасу пожилой продавщицы выдул подряд три банки ледяной «Колы». Прямо не отходя от прилавка и забыв потом забрать сдачу.

***


Именно о своих приобретениях из «Интима», заныканных от греха подальше в рабочую сумку, думал Алексей, когда дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что Макар выронил чашку, а Хакимов вздрогнул, продырявив ручкой страницу в истории болезни.

Альберт, уже давно не «интерняшка», а полноправный штатный хирург неотложки, до ужаса сейчас напоминал лягушку из мультика про Шрека. Ага, ту самую, из которой влюблённый огр шарик надул для прекрасной Фионы. Выпученными глазами окинув ординаторскую, Альберт, наконец, вспомнил, как правильно делать вдохи-выдохи. И гаркнул во всю глотку:

– У кого-нибудь презерватив есть?!

Макар снова уронил только что поднятую чашку, Хакимов сломал ручку, а Звягинцев чуть не сел мимо стула.

Первым сориентировался Макар. Альберт был на подхвате в операционной, значит, с таким диким вопросом примчался именно оттуда. Для чего мог понадобиться Алфёрову презерватив во время операции на желудке?

– Оскар зонд взял! А там дырка! А второго нет! А Байгулов пищевод задел, когда интубировал! Не туда сунул! Вот! Есть презерватив?

До Макара дошло быстрее всех. Ну, это и понятно, он же старший хирург. Метнувшись к своему шкафчику, Макар быстро вытащил сумку и принялся шарить по многочисленным карманам.

– Марат, Алексей! У вас не завалялись резинки? Быстро доставайте, если есть!

Хакимов не тронулся с места – у него точно ничего такого при себе не имелось, а вот Звягинцев подскочил к своему шкафу, вытряхнул из сумки несколько коробок и принялся раздирать картонную упаковку ногтями.

Марат замер. Вот так номер… Эту марку презервативов он прекрасно знал, сам покупал точно такие же. Только вот маркировка на коробках указывала, что эти тоненькие резиночки не подходят для серьёзных мужских отношений. И каких только тут не было! Ароматизированные, светящиеся в темноте, с усиками, ребристые, с анестетиком и какие-то ещё. Со вкусом и ароматом земляники, надо же…. Но ведь Алексей терпеть не может всякие посторонние запахи!

– Вот! Бери несколько сразу! А лучше всё бери! – Звягинцев сунул Альберту в руки одну из коробок, лишивших Марата привычной невозмутимости. – Помощь нужна? Мыться идти?

– Не надо! Всё нормально! Спасибо! – Альберт во второй раз грохнул дверью и убежал обратно в оперблок.

– И что это было? – Марат решил отложить разборки со Звягинцевым до того момента, когда они останутся наедине. – Макар, зачем Оскару Кимовичу презерватив?

– А, так это же простой и гениальный способ останавливать кровотечение из вен пищевода! – Макар поднял свою кружку, опасливо покосившись на дверь ординаторской. – Не слышал, что ли?

– Я слышал, – Звягинцев собирал обрывки разноцветной фольги и грустно вздыхал. – Эх, опять туда тащиться…

– Я не в курсе. Расскажи, Макар, – Хакимову всё сложнее становилось держать себя в руках. Почему у Лёшки в сумке лежит куча коробок с презервативами, явно рассчитанными на традиционный секс? А?!

– В общем, если возникает кровотечение из вен пищевода, а под рукой нет зонда Блэкмора* – или, как в нашем случае, зонд неисправен – берётся обычный желудочный зонд, к нему крепится презерватив, конструкция вводится в пищевод, закачиваем воздух – и красота, вены прижаты, кровотечение остановлено. Дошло?

– Теперь дошло, – Марат с подчёркнутой аккуратностью закрыл историю болезни Козлова В.Н., выбросил обломки ручки в контейнер для мусора и поднялся из-за стола. Хотелось ещё что-нибудь сломать. Или кого-нибудь придушить. Медленно.

Вот что позволяло старшему хирургу неотложки Пермякову Макару Осиповичу в любой ситуации оставаться на высоте, так это отлично развитый инстинкт самосохранения. В ординаторской явно назревал скандал. Служить громоотводом в предстоящих разборках Макар категорически не желал. Но и позволить двум своим лучшим хирургам в пылу ссоры засветиться перед всем честным народом – тоже. Решение созрело моментально. Макар схватил папку с историями болезней вновь поступивших и выскочил из ординаторской. Тут же заскрежетал ключ в замочной скважине, злосчастную железяку явно поворачивали не в ту сторону и против её воли.

– Вот же… твою мать! Баба Вера! Сергей на месте? Я ключ сломал!

Хакимов и Звягинцев замерли, слушая, как Макар громко жалуется пожилой санитарке на свои кривые руки, а та сочувственно охает. Увлекая за собой всех, кто за какой-то надобностью торчал в холле перед ординаторской, Макар удалился к выходу из отделения, и за намертво заклиненной дверью наступила тишина.

***


– Н-ну? – Марат сложил руки на груди и вперил в Алексея тяжёлый немигающий взгляд.

– Марат, ты чего? Это для Грига и Танюшки! Кабан придумал. Подарим им с толстым намёком, чтобы прекращали уже детей плодить, а в койку только для удовольствия укладывались. Прикол такой, понимаешь? Танюшка со своими спиногрызами уже просвечивать скоро будет, а Григ всё мечтает про футбольную команду из потомков.

– Вот как… А это что? Григорий и Таня увлекаются ролевыми играми?

Проследив, куда указывает палец Хакимова, Алексей понял, что влип. Разборок не избежать. Коробочка с картинкой, на которой пухлая глазастая анальная пробка оттопырила пушистый хвостик, вывалилась-таки с самого дна сумки.

Врать бесполезно. Марат как детектор лжи – любое враньё Звягинцева вычисляет на раз-два. Алексей скрестил пальцы в кармане халата и честно ответил:

– Это для меня.

Хакимов на мгновенье онемел.

– И зачем тебе понадобилось это… орудие пытки?

– Давай дома поговорим, Марат. Я тебе всё объясню.

– Говори сейчас. – Хакимов не позволил Звягинцеву усесться на диван и прижал его к стене. – Тебе меня не хватает?

– Хватает! Только ты… да блин, Марат, давай уже отложим до дома, а?

– Быстро говори.

– Тебе больно! – выпалил Звягинцев, безуспешно пытаясь отодвинуться подальше от разозлённого Хакимова. Со стены с тихим шорохом посыпались чешуйки краски. – В самом начале… Тебе всё время больно, ты губы закусываешь! А с этим… Тебе же лучше будет, понимаешь? Если я заранее подготовлюсь!

Хакимов завис. Всё ещё было сложно привыкнуть, что Лёшка теперь может видеть его лицо во время секса. Раньше было проще.

– Так заметно?

– Я же не слепой.

Вся злость и глупая, на пустом месте возникшая ревность куда-то делись. Марата всегда больше беспокоило, как бы Звягинцеву не навредить, собственный дискомфорт он считал пустяком, не стоящим переживаний. А Лёшка, оказывается, всё понял и решился на такое… ради него! Ради него…

– Марат… Ты чего, Марат?

Ко всему можно привыкнуть. К равнодушию, к боли от неразделённой любви, к тому, что надо скрывать свои чувства. Но к счастью привыкнуть невозможно. Каждый раз, когда Лёшка говорил, что любит его или делал что-то такое, как сейчас, о чём Марат даже мечтать не смел, у Хакимова сносило крышу.

– Ты сдурел?! Марат, мы же на работе!

Хакимов не слушал. За дверью ординаторской уже топотали, басил больничный плотник Сергей, звякая инструментами. С минуты на минуту дверь откроется, возвращая их обратно – на землю обетованную, к привычной работе и намертво приросшим маскам «друзей и коллег». Но несколько мгновений у Марата ещё есть – чтобы поцелуем признаться своему Лёшке в любви. Потому что даже самых красивых слов для этого признания будет недостаточно.

______________________________________________________________

*Зонд Блэкмора – резиновая трубка с двумя баллонами. Вот так выглядит внутри у человека: http://www.hcv.ru/articles/bliver/image/port_hyper_tamponada.jpg


========== Бонус. Ни разу не романтик ==========


Юбилей свадьбы Грига и Танюшки удался. Так Звягинцев не веселился со студенческих времён. Только немного напрягало, что Хакимов периодически отключался от реальности, уставившись на кого-нибудь из соседей по столу немигающим взглядом. Алексей уж и локтем под рёбра его тыкал, и на ухо шипел, чтоб переставал пялиться, и водки подливал. Марат послушно отводил глаза, опрокидывал рюмку за рюмкой, смеялся над очередным традиционно похабным и жутко смешным анекдотом Кабана и снова впадал в транс.

Чем объяснить такое состояние Хакимова, Алексей не знал. Не мог же он настолько загнаться из-за анальной пробки? Хотя, наверное, мог. Хакимов – упёртый приверженец традиционного секса (правда, в их случае такое определение звучит, скорее, как сарказм). Никаких игрушек, никаких ролевых игр, никаких, боже упаси, наручников, верёвок и кляпов! Только в постели и только после обязательных гигиенических процедур. Такая приверженность Хакимова традициям была абсолютно не в его духе, в своей профессии-то он как раз любитель новых методик! Но Звягинцева это вполне устраивало. Иногда хотелось, конечно, чего-нибудь эдакого, но времени, и так оторванного от сна, еле-еле хватало на торопливый перепихон, какие уж тут сексуальные игрища.

Кстати, прикол с презервативами Григ оценил и так посмотрел на свою Танюшку, что у той уши запылали, даже под пышной причёской было видно. Звягинцев им по-хорошему позавидовал. Повезло Григу с женой. И Танюшке с мужем.

По домам расходились уже под утро, Хакимов не рискнул садиться за руль, и Алексей почти заснул в такси, привалившись к твёрдому боку Марата.

***


Утро их второго общего выходного началось в полдень. Во всяком случае, для Звягинцева. Голова с похмелья не болела, лишь слегка туманилась, всё-таки выпивку Григ выставил качественную. Видать, не стал затариваться в соседнем супермаркете, в центр сгонял на своём «Чероки». На такой махине гонять – одно удовольствие, Звягинцев уже оценил Григовского красавца. Даже у Марата в машине не так просторно.

От размышлений о салонах автомобилей мысли Звягинцева неторопливо перетекли к воспоминаниям о вчерашнем празднике. Воспоминаний было много, некоторые из них были отрывочными и нуждались в корректировке. Алексей повернул голову, надеясь восполнить провалы в своей памяти при помощи Марата, но того рядом не обнаружилось. Хакимова вообще не было в комнате, и, судя по тишине – нигде в квартире Звягинцева.

После трёх чашек чая с лимоном голова у Лексы перестала ныть вообще, зато на душе стало неспокойно. Марат не брал трубку и куда он мог подеваться, оставалось только гадать.

***


Под бормотание телевизора Звягинцев снова почти заснул, когда хлопнула входная дверь. Вставать с дивана и идти встречать Марата было лениво, поэтому Алексей только позу переменил – с полулежачей на полусидячую.

Первым в комнату вошёл куст. Каким-то другим словом назвать это гигантское творение неведомого флориста не получалось. Куст был зелёным, колючим и цветущим. Розы. Тёмно-красные, жёлтые, розовые, белые. Весь спектр.

– Марат? – из-за огромного букета Алексей не мог разглядеть Хакимова и терялся в догадках, по какому поводу такое цветочное изобилие. – Это кому?

– Я не знаю, какие тебе нравятся. Взял всех оттенков.

– Это что, мне?

– Нам, – Хакимов добрался до дивана и уронил всю охапку цветов прямо на колени Звягинцева. – Это нам с тобой.

– А что за праздник-то? – Алексей осторожно брал то одну розу, то другую, стараясь не уколоться об острые шипы, с удовольствием вдыхал нежный аромат. Почему-то от запаха живых роз у него голова не болела, как от духов с той же самой цветочной отдушкой.

– У нас с тобой тоже юбилей, Лёша.

– Опа… А какой? Прости, вообще всё из головы вылетает, скоро собственное имя забуду.

– Сегодня двадцать четвёртое апреля. Мы с тобой первый раз поцеловались двадцать четвёртого апреля.

– Надо же… Как ты умудрился запомнить, Марат?

– Просто это мамин день рождения. Вот так вот всё совпало. – Хакимов помолчал, глядя на руки Алексея, гладившие цветы. – Мама подарила мне жизнь. А ты подарил мне счастье. Потому и помню эту дату.

Звягинцев отчаянно пытался хоть что-то сказать в ответ, но не мог. Только продолжал перебирать розы. Марат так редко говорит о том, что чувствует. Нежных слов от него дожидаться бесполезно, Хакимов ни разу не романтик. Но он только что сказал: «Ты подарил мне счастье». У Звягинцева окончательно пересохло в горле и срочно пришлось закашляться, чтобы продышаться.

– Простудился опять? – Марат не раскусил нехитрой уловки растерявшегося Алексея. – А я тебе говорил, чтоб не бегал курить на балкон раздетый!

– Да нет, всё нормально. Просто в горле запершило.

– Пойдём чай пить, Лёша, я ещё торт купил и конфеты.

***


Чаепитие оказалось удачной идеей – было чем занять рты, заполняя неловкое молчание. Они оба не умели говорить красивых слов. Хотя обоим и хотелось. Но это было как-то не в традициях Звягинцева и Хакимова. Даже коротенькое «люблю тебя» Алексей мог произнести, только когда его накрывало оргазмом, а Марат вообще не мог. Хотел, но не получалось.

Торт закончился слишком быстро, конфеты тоже. Напряжение нарастало, и Звягинцев не выдержал первым.

– Я в душ. Ты пока это… цветы в воду поставь, ладно?

Ваза в квартире Звягинцева была только одна – напольный монстр, подаренный родителями на новоселье. В неё Алексей обычно совал свой зонт-трость. Половина роз туда уместилась. Вторую половину Марату пришлось распределять по банкам, графину и паре кастрюль. Вышло забавно, но вполне себе романтично.

– Марат! – замотанный в полотенце Звягинцев высунул голову из ванной. – А где эта… ну…

– У меня.

– Зачем ты её забрал отсюда? Я же хотел…

– Она сегодня мне понадобится.

– Че… чего?

– Сегодня я снизу, Лёша.

Звягинцев разжал руки и полотенце свалилось на пол. Марат не спеша оглядел обнажённую мужскую фигуру и довольно улыбнулся. Всё-таки они с Лёшкой молодцы. В отличие от Алфёрова или того же Макара, подкрепляющих свой высокий социальный статус солидным личным весом, Хакимов и Звягинцев мало изменились с университетских времён. Оба по-прежнему худощавые, даже намёка нет на пивные животы. Смотреть на Звягинцева было приятно, но больше хотелось его потрогать.

Что Марат и сделал. Прижал к себе – горячего после душа, с капельками воды на плечах, с потемневшими от воды светлыми прядками. Длинно, с нажимом провёл ладонями по спине, смял пальцами ягодицы, чувствуя, как учащается дыхание Алексея. Скользнул кончиком языка по щеке, уголку губ, потом вниз, на шею. Звягинцев запрокинул голову и закрыл глаза. Совсем как разнеженный кот – от неожиданного сравнения Марат улыбнулся и легонько прикусил нежную кожу под подбородком. Напрягшиеся под ладонями бёдра подтвердили наличие эрогенной зоны именно в этой топографической области тела Звягинцева. С тех пор, как они заново научились целоваться, Марат находил губами всё больше таких вот тайных мест на любимом мужчине.

– Марат… ты что-то такое сказал, я не понял. Ты снизу?

– Да. Хочу попробовать. Ты не против?

***


– Просто расслабься.

Марат попытался. Не получилось.

Сначала всё было хорошо. Пока Хакимов плескался в душе, Алексей задёрнул лёгкие шторы на окне, застелил диван свежим бельём. Сходил проверил, заперта ли дверь, выключил мобильные телефоны. Перекошенная физиономия вышедшего из ванной Марата насмешила Звягинцева до слёз – первое применение груши для клизмы поистине дарит незабываемые ощущения.

Потом они просто лежали, обнимались, гладили друг друга. Не надо было никуда спешить, не о чем было волноваться. Так странно и прекрасно. За окном ещё не зашло солнце, и Алексей вдруг вспомнил поговорку: «Мужчины любят глазами». Любить Хакимова при свете дня оказалось намного интереснее, чем в темноте.

Звягинцеву тоже нравилось искать на теле Марата эрогенные зоны. Только их было до обидного мало. Соски, вопреки всем надеждам Алексея, почти не реагировали на поцелуи, а от укуса Марат зашипел как змея. Тот же облом ожидал Звягинцева, когда он целовал Марату уши, шею, широкую грудную клетку и плоский живот. Хакимов честно отвечал, что это приятно, но не более того.

Какие-то проблески активности появились при поглаживании внутренней стороны бёдер. Марат перестал вспоминать названия мышц живота на латыни, чем занимался, пока Алексей исследовал его тело, и шумно выдохнул. Звягинцев развёл ноги Хакимова пошире в стороны, приудобился и провёл по гладкой коже уже не пальцами, а губами. Эффект ошеломил обоих.

– Вот это да…

– Лёша… давай ещё раз…

От такой довольно невинной ласки краса и гордость Хакимова сделалась ещё горделивей, встав по стойке «смирно». Губы Алексея подбирались всё ближе к ещё не исследованной области, и Марат мысленно отметил у себя нарастающую тахикардию.

– Лёша, не стоит… Лёш!

– Марат, ты сегодня пассив, так? Просто лежи и расслабляйся.

Попытки минета между ними уже были, но какие-то отрывочные. Так, скользнуть-облизнуть – и быстрее в привычные позы. Но раз уж сегодня их юбилей, то пора восполнить этот пробел в интимной биографии.

Решиться на подобное Звягинцеву было легко, а вот приступить к выполнению задуманного помешал Хакимов. Напрягся так, что диван жалобно закряхтел.

– Марат, тебе не нравится?

– Это тебе должно не нравиться. Лёш, не надо…

– Хакимов, ну чего ты стесняешься-то, а?

– Да не знаю я! Не по себе… как-то это слишком уж…

Идея, как отвлечь Марата, чтобы он перестал зажиматься, сверкнула в голове Звягинцева ослепительной молнией и заставила мысленно захихикать.

– Хакимов, тебе что досталось на зачёте по мочеполовой системе? Не помнишь?

– Помню. А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно. Мне вот мочевой пузырь достался.

– Половой член сдавал. Куршавин принимал, у вас тоже он вёл?

– Ага! Монстр, а не препод! Кстати, он всё ещё на кафедре, я на сайте универа видел.

– Серьёзно? – Хакимов перестал сверлить глазами Звягинцева, и тот поаплодировал сам себе – опять же мысленно. Пальцы Алексея уже потихоньку добрались до нежной кожи в складках между бёдрами и пахом Марата, и Хакимов неосознанно раздвинул ноги ещё шире.

– Куршавин же монографию писал как раз по мужской репродуктивной системе, да? Врождённые и приобретённые патологии, кажется?

– Да, у нас всю группу обязали купить и прочитать к зачёту. Он потом по ней вопросы задавал.

– А что он у тебя спросил по половому члену?

– Ну… строение, иннервация, кровоснабжение. Как обычно. А! Точно! Ещё размеры – в покое, в эрегированном состоянии… Алексей! Что ты делаешь?!

– Зачёт у тебя принимаю заново, Хакимов. Не отвлекайся, отвечай по существу, как Куршавину. Как называется вот эта часть полового члена?

Марат охнул и вцепился пальцами в простыню, безжалостно сминая гладкую ткань.

– Хакимо-ов… не слышу ответа на заданный вопрос!

– Головка… – Марат попытался вспомнить, как это будет на латыни и не смог. Мозги отказывались работать, потому что, кажется, вся кровь в теле устремилась к этой самой головке – то исчезающей во рту Звягинцева, то выходящей из его губ с негромким чмоканьем. Почему-то этот тихий звук казался до невозможности развратным. И от этого мозги отключались совсем.

– Дальше, Хакимов. Какие ещё есть отделы у полового члена?

– Тело… или ствол… и основание, корень… Лёшка… Лёшка-а-а…

– А какая часть самая чувствительная? Конкретно у тебя?

– Всё… все части…

Звягинцеву пришлось прервать опрос – сосать и говорить одновременно не получалось. Да и не требовалось больше отвлекать Марата болтовнёй. Хакимов втянулся в процесс, и его пальцы, отпустив простыню, осторожно гладили ещё немного влажные светлые прядки на висках Звягинцева. Пока ещё осторожно. Алексей подозревал, что очень скоро эти цепкие пальцы прирождённого хирурга изо всех сил вцепятся ему в волосы. Хакимов осторожничает только до тех пор, пока может себя контролировать. Но когда тормоза отказывают, Марат превращается в настоящего зверя.

К неудовольствию Лексы детально-оральное изучение члена Хакимова оказалось очень недолгим. Всё-таки сказалось долгое воздержание. В последний момент Марат попытался отодвинуться, но Звягинцев не позволил.

– Семенная плазма и форменные элементы, или же сперматозоиды, – Звягинцев облизнул губы. – Ничего так на вкус.

– Лёшка, ты дебил… зачем?

– Тебе жалко, что ли? Чего добру пропадать, это же чистый белок!

Из Хакимова теперь можно было вить верёвки, скатывать его в трубочку и вообще вытворять что душе угодно. Душе Алексея – и телу тоже – было угодно продолжать посвящать своего актива в прелести пассивной роли. Только бы этот пуританин не вздумал опять напрягаться.

– Марат, где игрушка?

– У меня… В кармане сумки лежит.

– Лежи так, никуда не уходи.

***


Расчёт Звягинцева на то, что после минета Хакимов расслабится, не оправдался. Марат опять напрягся, стоило только ему увидеть злополучную анальную пробку.

– Мне казалось, она меньше…

– Да я и так самую маленькую выбирал! Хакимов, ты что, забыл о том, какие эластичные мышцы в анусе? Они отлично растягиваются. Давай, переворачивайся на живот.

– А зачем на живот?

– Сам же говорил – наименее травмоопасная поза.

Вот зря Алексей произнёс это слово. При упоминании о возможных травмах Хакимов окончательно скис и решительно замотал головой.

– Лёша, давай пальцами. Не хочу, чтобы ты совал в меня эту штуку.

– Хозяин – барин. Но ты всё-таки лучше ляг на живот.

Теперь Марат не видел лица Звягинцева. Честно говоря, было страшно. Конечно, Хакимов доверял Алексею и знал, что тот остановится по первому же его слову. Может, ну её, эту смену ролей? Нет. Так нечестно. Он же сам обещал быть снизу, никто его за язык не тянул.

– Марат, поднимись немного, – под живот Хакимова пропихнулась подушка, за ней вторая. – Так мне будет удобнее.

– Что удобнее… – начал Марат и не договорил, охнув от совершенно незнакомого ощущения. В это место его точно ещё никогда и никто не целовал.

Звягинцев и подумать не мог, что ему самому сорвёт крышу. Он не переживал насчёт своей пассивной доли и не считал, что обижен судьбой. Секс с Хакимовым всегда был классным, с самого начала их отношений. А в последнее время стал вообще потрясающим. Но прямо сейчас ему предстояло сыграть ведущую партию в их дуэте. От картинки «шикарная мужская задница прямо перед носом» захватывало дух, а от мыслей о том, как, наверное, горячо и тесно в этой шикарной заднице по всему телу бежали мурашки.

– Хакимов, ты меня дьявольски возбуждаешь, знаешь, да?

– Ну… очень рад это слышать.

– Ты не понял, Марат. Я же сказал – дьявольски. Если ты боишься, скажи сейчас, потом я тебя не отпущу. Я серьёзно, Хакимов. Даже если будешь просить – не отпущу.

– Лёш, я не боюсь.

Марат и правда перестал бояться. У его Лёшки всё дрожало – руки, губы, голос. И всё потому, что Лёшка до ужаса его хотел. Как всегда хочет Звягинцева сам Марат. И это почему-то убеждало Хакимова в Лёшкиной любви гораздо больше, чем любые слова. Любит. Лёшка на самом деле его любит и хочет.

– Не слишком холодно?

Вопрос по существу – лубрикант с анестетиком был прохладным, а Звягинцев вылил на ягодицы Марата по ходу полфлакона, если не весь.

– Немного.

– Ничего, сейчас отогрею.

Как-то зловеще это прозвучало, а? Марат напрягся, когда почувствовал пальцы Алексея. Больно ещё не было, только отчаянно стыдно.

– Лёша, надень на палец презерватив. Лёшка! Это негигиенично! Звягинцев, ты меня слышишь?!

– Хакимов, может, мне ещё перчатки надеть и операционное поле обработать? А давай лучше надрез сделаю и зажимами укреплю, а? О, понял! Давай я тебя по башке молотком стукну? Рауш-наркоз*, средневековый вариант! Заткнись и кайфуй!

Особого кайфа от шурующих внутри Лёшкиных пальцев Марат не ощущал. До определённого момента.

– Хакимов, ты же у нас ходячая энциклопедия. Напомни, где предстательная железа расположена? Не могу снаружи сориентироваться.

– Между прямой кишкой и лобковым симфизом. Основание сращено с дном мочевого пузыря. Состоит из двух долей…

– Ага, значит здесь! – не слушая больше Марата, Звягинцев как-то по-хитрому согнул пальцы и протолкнул их глубоко-глубоко и так резко, что Хакимову показалось, будто в него воткнули палку. А потом кончики Лёшкиных пальцев шевельнулись, и у Марата перед глазами поплыли круги.

– Здесь, да? Эй, Хакимов! Марат, ты чего?!

– Лёша… Лёшка-а-а…

И больно было, не очень сильно, но было. И стыд никуда не делся. Просто это всё куда-то отодвинулось, стало несущественным. Марат теперь понимал, почему Звягинцев так балдеет под ним. Вовсе не потому, что хочет сделать ему приятно. И ни капли Лёшка не притворяется. Такое невозможно сыграть.

– Тебе хорошо?

– Лёшка… я люблю тебя… я тебя хочу…

Хорошо, что Алексей заранее натянул на себя презерватив. Иначе точно забыл бы про всякие там меры предосторожности.

Когда пальцы Звягинцева сменились его же членом, Марату стало по-настоящему больно. Очень. К счастью, недолго. Ведь длительное воздержание было у них обоих.

А когда Хакимов сполз с подушек, перевернулся на спину и увидел Лёшкино обалделое лицо, то напрочь забыл про боль и только что потерянную анальную девственность.

***


К утру все ещё не раскрывшиеся розовые бутоны развернули лепестки. Марат вскользь подумал, что это от жары. В квартире Звягинцева было очень жарко.

Алексей ещё спал. У него сегодня приём в поликлинике после обеда, потом ночная смена в больнице. Они не увидятся до завтрашнего дня, Марат уезжает на суточное дежурство в больницу мегаполиса. Хакимову очень хотелось разбудить Лёшку, но они и так не спали почти до утра.

Звягинцев вышел в прихожую, когда Марат уже застёгивал куртку. Сонный, растрёпанный, закутанный в одеяло. Родной-родной. Любимый.

– До завтра?

– До завтра.

– Позвони, когда вернёшься. Мне завтра ещё маму надо в больницу свозить, могу задержаться.

– Вместе свозим. Я тебя заберу с работы.

– Договорились.

Столько несказанных слов повисло в воздухе. Марат медлил, хотя время уже поджимало. Алексей не двигался с места, хотя больше всего на свете хотел шагнуть к Хакимову, прижать к стене и никуда не отпускать.

– Лёш… Игрушку выкинь, ладно?

– А что так?

– Я тебе даже с неодушевлёнными предметами изменять не собираюсь. И тебе не позволю. Никогда. А ещё это негигиенично.

Ну не умеет Хакимов правильно признаваться в любви. Что с него взять, ни разу не романтика. Звягинцев рассмеялся и запер за Маратом дверь. Трудно было, всю силу воли пришлось напрячь, но Алексею удалось-таки сдержаться и не поцеловать Хакимова на прощание.

***


Вообще-то хорошо, что обошлось без поцелуев и объятий. А то бы помялась роза, которая лежала у Хакимова во внутреннем кармане куртки. Единственная из всего огромного букета, у которой лепестки были примерно такого же цвета, как волосы Звягинцева.

___________________

*Рауш-наркоз – наркоз оглушением, кратковременный наркоз вследствие вдыхания паров эфира. Звягинцев намекает на вариант рауш-наркоза путём вырубания больного перед операцией в средневековье – реально, так и делали, доску на голову и тюк по ней молоточком.


Комментарии

latifa 2017-08-19 17:49:22 +0300

Автор, спасибо за эту работу! Здорово, что вы принесли ее на конкурс.

Ler-chan 2017-08-23 06:11:17 +0300

Огромное СПАСИБО ВАМ за душевное тепло!

ami_lime 2017-08-20 11:26:40 +0300

Спасибо большое за вашу работу, за живых героев и веру в людей!

Ler-chan 2017-08-23 06:12:05 +0300

ОГРОМНОЕ СПАСИБО, что прочитали и поделились светом своего сердца!

Nadhart 2017-08-25 14:35:21 +0300

И ещё раз спасибо за них!))) Перечитала с удовольствием.))))

Ler-chan 2017-08-25 19:38:09 +0300

Оу, это просто двойная награда - что историю не просто читают душевные и чуткие люди, но и возвращаются к ней! СПАСИБО БОЛЬШУЩЕЕ!

risowator 2017-09-02 13:28:55 +0300

Божемой, Автор!!!!! Это невероятно прекрасный-прекрасный-прекрасный фик!!!!!! Божееее ♥ Спасибо вам ♥
Фуф, проорался )) А теперь более связно ))
Я не читаю ориджи, когда-то пытался, но не пошло и забросил. После этого читал всего пару штук по рекомендациям. А сейчас что-то дёрнуло, потянуло на РСИЯ посмотреть не только фандомные фики, но и ориджи. И тут сработала моя чуйка, не знаю. как это еще назвать, но меня прям потянуло к этому фику, не к самой первой ссылке, кстати. И как же я не ошибся!!!! Меня прельстило саммари – медики моя слабость, а потом кааааак затянуло в текст. Какую-то часть запоем прочитал, потом в ночи опомнился и решил порасстягивать удовольствие )))
Вот в фиках всё просто: ты знаешь пейринг и предполагаешь, что у них будет ХЭ. А тут было всё так волнительно. Я ж сперва думал, что это история про стурых друзей, очень трогательно было в начале, все эти чувства Лексы. Но потом я начал понимать, что мне очень нравится Марат, и было грустно думать, что он станет таким очередным персонажем в свите героя с безответной любовью. И я притормозил чтение, чтобы обдумать. Логичнее было бы, чтобы люди, у которых много общих интересов и которые смотрят в одну сторону, были бы вместе. Мне на тот момент очень хотелось вопреки тому, что было в тексте, чтобы Лёха остался не с Григом.
А потом еще были переживания за отношения Марата с тем стремным Аликиным или как его там ) И написано было так здорово - верилось в то, как могут события и необдуманные шаги перевернуть жизнь.
А уж когда Лёха ледяной ночью наконец-то осознал, а в это время Марат решался, меня прям размазало от волнения и удовольствия ♥ Очень крутой кусок текста. И вообще их внутренние переживания очень классные, такие вот... не сопливые что ли. Один лишь момент в бонусах мне показался ООСным, если такое применимо к ориджам, но это скорее из-за разницы восприятия читателем и автором. Но сами бонусы диво как чудесны. Я так ржал! ))) Я вообще много ржал на каких-то моментах, и еще в текст хорошо вплетены всякие медицинские штучки, оно такое верибельное.
О, а еще второстепеные персонажи хороши, они не похожи на ширму или картон для массовости. И то, что не обговаривались конкретные даты, годы, места – это для меня очень ценно в фиках. Я не люблю, когда дается подробное описание незнакомых мест, мне инетереснее представлять что-то свое, когда автор дает общие описания так, что можно додумать и оживить картинку чем-то из своей памяти.
Спасибище за эту историю и за бонусы ♥

Ler-chan 2017-09-02 20:19:16 +0300

Ух...
СПАСИБО ОГРОМНОЕ!
Очень-очень рада, что удалось порадовать! Очень-очень!

risowator 2017-09-02 13:30:27 +0300

И, блин, у вас только один фик. Каг таг?

Ler-chan 2017-09-02 20:20:38 +0300

Только этим ребятам захотелось покинуть гнездовище на Фикбуке, всё остальное сонмище там обретается ^_^)) И покидать пока не хочет, пригрелись))

Nellija 2017-09-15 00:10:58 +0300

Читала на ФБ, достойная работа. Рада, что вы решили принять участие в конкурсе. Простите за сухой тон, но все эмоции и своё восхищение оставила в отзывах в Гнездовище)). Спасибо!

Ler-chan 2017-09-17 03:53:47 +0300

Очень-очень здорово, что удалось порадовать и развлечь! БОЛЬШУЩЕЕ СПАСИБО!