Саркофаг для лейтенанта

Авторы:  XSha ,  Карбони

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: The Magnificent seven (2016)

Бета:  Helga

Число слов: 34753

Пейринг: Гуднайт Робишо / Билли Рокс

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: POV, Нецензурная лексика, Упоминание употребления наркотиков

Год: 2017

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 2823

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: История жизни Гуднайта Робишо, рассказанная им самим.

Примечания: обсценная лексика; сцены охоты и военных сражений; описание ранений и смертей; употребление курительных смесей; описание видений, упомянутых в каноне.

***


Если человек решил, что теперь-то его жизнь устроилась, пусть ждет, что все разрушится сей же час.
Я понял это уже давно, но Билли со мной не соглашался. К счастью, это не мешало нам понимать друг друга во многом другом и разделять наши чувства и стремления.
И вот недавно я подумал, что все идет как надо, наша жизнь вполне хороша.
Но, вопреки моим выводам, умру я не поэтому. Стоит умереть, знаете ли, чтобы доказать, что не ошибки приводят нас к смерти. Чаще всего к смерти нас приводят самые правильные наши поступки. И дело даже не в благих намерениях. Нет.
Я избегал предзнаменований, чтобы спастись не от смерти, а от страха смерти. Он доставляет куда больше проблем.

*


Уехал я из отеля в Роуз Крик, когда стемнело. Перед этим мы говорили о том, что отправиться сюда с самого начала было ошибкой. Мы спорили наверху, в той комнате, которую отвели нам почтенные горожане. Ах, знали бы они! Деревянные стены были оклеены светлыми обоями в мелкий цветочек. В эту пасторальную обёртку нашей конуры въелся опиумный дым, витающий здесь уже не первый год. Бьюсь об заклад, мы с Билли не добавили ничего нового к грехам, которые видели эти цветочки. Неделю мы раздевались, сходились и потели друг под другом, ночь за ночью, как делали этого много раз в других комнатах других отелей. И за столько лет это не стало ни проще, ни скучнее.

Билли. Мой Билли, данный мне в утешение и в искупление, скорее всего.

Мне пришлось оставить его и убраться из Роуз Крик. Мой Билли знал про меня всё, если не больше, одного он никак не желал знать — меня-труса. Кривился и отвечал, что я, мол, не люблю себя, но он-то знает. Ну так сегодня я доказал ему, что знает он не всё. Хуже нет доказывать о себе такие вещи, тем более тому, чьё признание единственно важно среди мнений всех прочих людей. Но видеть его мёртвым я не мог. И так погибать рядом с ним я не хотел. С давних пор одним из сладостных, но несбыточных моих мечтаний была быстрая и простая смерть. Например, во сне. Мы договорились, где он меня похоронит, он знал это место, хотя говорил, что можно выбрать любое. Но я настаивал, чтобы мы упокоились там, и он соглашался. И вот теперь он умрёт тут, в Роуз Крик. И я не хотел стать свидетелем этого лишённого смысла события. Пустого, как хлопок пробки. Нам следовало бы умереть друг для друга, но никак не таким образом. Он не согласился со мной, и я был взбешён. И напуган, раз уж на то пошло. Мне понадобилось дезертировать, чтобы разобраться с этим.
Я медленно ехал прочь из города, размышляя о том, где начался мой путь в Роуз Крик.

***


Скорее всего, я начал путь сюда из Луизианы, когда звал кормилицу и бежал за ней через большой двор к воротам, где она стояла, глядя на пыльную дорогу, ведущую прочь от нашего дома. Она смотрела вдаль, высокая и статная, приложив большую руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, а я стоял, держась за мягкое одеяло её юбок, и глядел снизу вверх на её тёмную ладонь с ещё более тёмными складками и светлыми мозолями. Она видела конец дороги, который прятался далеко впереди, затаившись между сошедшимися в точку старыми дубами где-то в конце неизведанного. Её мир был огромен по сравнению с моим, он включал в себя дорогу и всё, что можно увидеть, если пройти по ней; а мой мир заключался в её руках. Пожалуй, это самое первое моё воспоминание; удивительно, что на память приходит именно оно. Если бы я думал, что первое воспоминание связано с моими матерью, отцом или братьями, возможно, я решил бы, что мой путь в Роуз Крик начался позже. С Вест-Пойнта. Но нет. Он начался с моей чёрной кормилицы.

***


И сейчас, вспоминая её, я ехал через поле, оставляя за собой Билли. Истерзанного, растерянного, выдравшего мне всё нутро. Я почти чувствовал, как прореха, образовавшаяся во мне после разговора с ним, пропускает воздух и кровоточит, оставляя след на траве.
— Сова не простит, — говорил я, зажатый стенками в цветочек, которые с недавних пор начали меня душить. — Я уже сделал последнюю ошибку, всё, нет больше шансов извернуться, как раньше.
— Её не существует, Гуди. Ты, — он ткнул пальцем мне в грудь, — ты можешь вынуть из себя твой страх, прогнать навсегда, и она больше ничего тебе не запретит.
— Я видел её, как тебя сейчас.
— Нет. Всё, что ты видел, рисует страх внутри твоих глаз. Они покажут тебе что угодно, поверь мне.
— Хорошо бы так и было, — я ухмыльнулся и сел на кровать. — Но даже если её нет, ты знаешь, что мы не уедем отсюда. Завтра мы будем мертвы, даже если совы нет. Это элементарная логика, Билли. Я видел нас и видел горожан. У нас нет шансов.
— Есть, ты же помнишь. Ты рассказывал мне о битве при Луце, где четверо выжили, выстояв против сотни. Я сам знаю немало похожих историй.
— Случай, — я пожал плечами.
— Наш случай.
— Нет! Случаи на то и случаи, Билли! Они с-л-у-ч-а-ю-т-с-я! — я проорал каждую чёртову букву. — Они не происходят постоянно!
— Ты верил, что этот бой можно выиграть.
— Думаю, я просто рассчитывал на другое. Ты же знаешь, Сэму отказать я не мог.

*


Лошадь дёрнула головой и фыркнула, я очнулся от воспоминаний о нашем с Билли разговоре и посмотрел вперёд, где чёрное поле смыкалось с иссиня-чёрным небом. Звёзды, горы и редкие кустарники везде были одинаковыми. Эта незыблемая часть мира, неизменная уже тысячи лет, плевать хотела на всё, кроме своей сути. Мне хотелось быть таким же безразличным, но нет.
Билли был неправ. Я с самого начала не верил, что наше дело в Роуз Крик будет успешным. Разве что мне хотелось верить в нашу удачу, в то, что мы выкрутимся, как выкручивались с Билли уже много раз. Приходилось непросто; если быть откровенным, почти невозможно соблюдать обещание и одновременно жить той жизнью, какую вели мы. Но мы справлялись. Вот только когда Сэм позвал меня, я понял, что как раньше уже не получится. И согласился. Не мог не согласиться.
Мой путь в Роуз Крик прошёл через войну. А дорога на войну началась ещё раньше, когда я взял в руки ружьё.


Поля у Роуз Крик закончились, и узкая дорога вильнула вправо. Я не собирался пересекаться с людьми Боуга, поэтому направил лошадь мимо поворота, прямо в низину, чтобы заночевать там и с рассветом отправиться дальше. Мы медленно спускались в туман, лошадь громко тянула ноздрями влажный воздух, я снял шляпу и почти задремал. Воспоминания роились в голове, больше всего походя на сны.

***


Я вспоминал, как отец затемно будил меня. Когда мы ходили с ним на охоту, он не позволял ни кормилице, ни матери поднимать меня, всегда приходил сам. Чаще всего мы отправлялись вдвоём, в компании егеря.
Лес в моём детстве был светлым и свежим, рассвет только наступал. В присутствии людей лес замолкал далеко не сразу, поначалу все естественные шорохи и звуки без стеснения окружали нас. Мы успевали обнаружить следы ещё до того, как рассвет полностью заливал землю. Глубокие отпечатки копыт во влажной почве отец указывал мне сам. Сняв перчатку, он проводил пальцем по следу, обрисовывая его, и просил найти такие же. Я с восторгом принимал эту игру, мне нравилось искать лёжки и тропы, нравилось быть в лесу. Но больше всего я любил стрелять.
Я учился меткости вместе с моим братом Робертом; ещё для Алекса за домом построили тир, где он и упражнялся, пока не достиг кое-каких успехов, а позже мы пошли по его стопам. Поражая старые истрёпанные мишени, мы всегда видели свидетельство его стараний, и оба — и я, и Роберт — силились превзойти его. Роберт начал вместе со мной, но ему наскучило первому, он посчитал, что с него хватит. Я же учился куда охотнее.
В лесу я не был ограничен деревянной стойкой тира и неподвижными мишенями и вскоре научился стрелять гусей и куропаток. А вот на крупную дичь отец стал брать меня намного позже.
Видеть смерть ребёнку доводится с раннего детства, но значительным событием она становится далеко не сразу, а лишь после того, как наступает осознание, что жизнь бесценна. Мы наблюдали за гибелью насекомых, змей, лягушек и ящериц и не испытывали никаких мук. Проповеди, которым мы внимали в церкви, не имели ничего общего с обыденностью, где смерть была ещё одной стороной жизни. Я сидел у курятника, когда Нэн отрубала курицам головы; я смотрел, как умирает щенок нашей суки Матильды. Никакое из этих событий не трогало меня достаточно, чтобы чувствовать глубокое горе. Мы не были злыми, ни я, ни Роберт, ни, тем более, Алекс, нас воспитали в любви и благополучии, но даже когда умер старый Ричард, камердинер отца, мы не терзались ужасом присутствия смерти в доме.
Стреляя уток и гусей, я гордился тем, как ловко помогаю отцу — они падали в болото, Матильда неслась к ним по грязи и возвращалась обратно с доказательством моего успеха. Я обожал её. Все утки в её пасти уже были мертвы, ничем не напоминая тех, что ещё несколько минут назад взлетали, потревоженные лаем.

*


Первая охота на косулю произвела на меня удивительное впечатление.
Отец выстрелил первым. Я так и не знаю, что он сделал — вероятно, он нарочно промахнулся. Косуля, до этого увлечённая ощипыванием кустарника, вздрогнула и обернулась на звук. Подняв изящную голову, она смотрела на нас, но не должна была видеть. Мне казалось, что она не видит.
Неожиданно она метнулась прочь. Одним духом я вскинул ружьё и нажал на крючок.
Пуля вошла ей в шею. Косулю толкнуло вперёд, в воздухе мелькнули её светлые ноги, и я услышал глухой звук падающей туши.
Отец хлопнул меня по спине, призывая не медлить, и я побежал. Лицо мне будто спеленало горячим полотенцем, кровь прилила к щекам, и сделалось душно от волнения.
Довольно быстро оказавшись рядом, я стоял над трофеем и смотрел на дырку от своей пули. Бок животного всё ещё дёргался, но в большом блестящем глазу уже не было жизни.
Думаю, именно в тот момент я впервые почувствовал настоящую власть, которую даёт умение стрелять. Подбитые мною птицы не давали этого понять, но взгляд мёртвой косули говорил со мной. Загипнотизированный им, я присел на корточки и обнял её за шею, так и нашёл меня отец. Он спросил, неужели мне так жаль. И я честно признался, что восхищён ею. Он заставил меня подняться и отдал косулю егерю, а мне лишь попенял на испачканную в крови куртку.
«Нэн тебя убьёт», — сказал он смеясь, но это слово навсегда потеряло для меня прежнее, переносное значение.

*


После своей первой взрослой охоты я испытал настоящий прилив страсти к этому занятию. Отец гордился мной, он позволял мне беседовать об охоте не только с ним, но и с обществом, которое собиралось в нашем доме. Алекс как-то вернулся домой и привёз мне подарок, охотничью куртку с вышитой эмблемой в виде перекрещенных ружей. Я безумно гордился ею и не желал переодеваться, даже когда отправлялся спать.

*


По мере взросления я встречался со смертью всё чаще, и она всё глубже задевала меня. Когда заболела любимая собака отца, я, помнится, проплакал две ночи. А на третью он велел егерю отнести её за дом и пристрелить, поскольку та ужасно мучилась. И я снова ревел.
Но смерть, которую я нёс сам, была иного рода. Эта была «красота победы, обёрнутая в благородство погони», как писали в охотничьих журналах. Ну или что-то не менее великолепное.
Многие годы спустя война использовала эту мою страсть.

***


Мой старший брат Алекс учился, чтобы принять семейный бизнес; Роберт, и попробуй назови его Робом, учился, чтобы быть умным. «Таким умным, чтобы сделать кое-что», — говорил он. Что это за таинственное «кое-что», подозреваю, поначалу не знал и он сам. Но к девятнадцати годам он уже определил всю свою будущую жизнь — знал, на ком женится, знал, что посвятит себя политике, даже наследнику имя придумал. Роберт планировал всё. Он был прав, поскольку ступенька за ступенькой продвигался к своему счастью. Или к тому, что сам назначил счастьем.
Я же старался не учиться. Из кожи вон лез, чтобы знания, которыми мне забивали голову, не вытесняли те, что жадно запихивал туда я сам. Любил геометрию, но ненавидел считать; обожал литературу, но терпеть не мог учить стихи. И так было во всём, чего я касался. Какая-нибудь книга так увлекала меня, что я уходил далеко от дома, падал в траву и лежал, читая, несколько часов, забыв о еде и всех своих делах, а потом я не притрагивался к ней же неделю. Мне не хватало дисциплины, притом что я мог часами сидеть в кустах в одной позе и терпеливо ждать, когда едва заметное движение ветвей возвестит о приближении дичи. Учитывая мои особенности, никто не удивился, что отец посчитал необходимым определить меня в военную академию, где, по выражению матери, «мальчики находят себя». Если бы она знала, что именно я там найду, полагаю, она бы пожелала никогда больше не видеть ни одну букву из этого предложения.
Итак, после восемнадцатилетия я был отправлен в Вест-Пойнт. Отец с Алексом приложили значительные усилия, чтобы я стал кандидатом в академию от нашего избирательного округа. Подробностей этой сделки мне не сообщили, посчитав, что я должен знать лишь одно: мне необыкновенно повезло.
Суперинтендант Роберт Эдвард Ли, тот самый, кто много лет спустя стал нам отцом и богом, а после рухнул с небес под ноги северян, председательствовал на экзаменационной комиссии. Тогда я его не запомнил, думая лишь о возможном провале, но, несмотря на свои опасения, я справился. Возможно, я счёл бы забавным, что мы с ним впервые оказались в академии в один и тот же год, но, к счастью, никто из нас не знает своё будущее. Впрочем, теперь-то я его знаю.
Место было дивным. Впечатляющий вид, который навсегда врезался мне в память: зелёные с оранжевым пышные кроны деревьев и блестящая под солнцем вода Гудзона. Мне предстояло провести четыре года среди всего этого великолепия, но заметить его удалось только по прибытии, после всё потонуло в серости камня и сукна. Меня, как и прочих мальчишек, отправили во взвод новобранцев, и капрал, которому выпало несчастье выбивать из дух из маменькиных сынков, смотрел на нас с выражением крайней скуки. Его определённо было жаль: стоит только вообразить себе спесивцев, которые думали, что достойны быть здесь, а затем оказались разочарованы жестоким к себе отношением. В каждом из нас кипели обида, злость и гонор, и всё это ему предстояло выбить, да так, чтобы оставить себе время на посещение офицерской комнаты, горячее вино и сон.

*


Вначале был крик. Криком были наполнены и наши последующие дни, но этот первый крик забыть просто невозможно. Набрав воздух в лёгкие, капрал Кейси обдал нас первой порцией и уже не останавливался, найдя нужную, особо оскорбительную интонацию. Все ошалели, и я тоже. Мы бежали, вытягивались, замирали и поворачивались по его приказу. Его крик, как оплеуха, задел каждого. К середине дня наши красные рожи блестели от пота, как пуговицы на его сером мундире. Недоумение напополам с отчаяньем отпечаталось и застыло в глазах всех новобранцев. Я понимал, что так происходит каждый год, но утешиться этим никак не мог. Меж тем, мне предстояло самое сложное: перестать чувствовать себя чем-то отдельным и занять место в общей серой толпе кадетов, полностью осознавая себя неотделимой частью этой массы.
Нас распределили по шестеро. В комнате была дверь, без замков и запоров, но после того, как каждый из нас занял свою койку, вернулся капрал и приказал снять дверь с петель.
В первую ночь, когда новобранцы Вест-Пойнта осмысляли пребывание тут как грандиозную ошибку, мы познакомились с новым обстоятельством.
— Вы мясо! — крик отразился от потолка и рухнул на меня, как только я закрыл глаза. — Белые мучные черви! Слабаки!
Я подскочил на койке и повернулся.
В дверном проёме стояли несколько кадетов.
— Каждому из вас придется защитить свою честь, если она у него есть! Встать!
Мы поднялись и застыли в недоумении. Но тут же новый вопль выдрал нас из оцепенения.
— Во-о-он!!! — проорал кто-то из кадетов, и я увидел в его руке пистолет.
Мы кинулись прочь из казармы и оказались на улице. Никого из офицеров не было видно. Ночную темноту рассеивали только лунный свет да два фонаря, зажжённые над входом в здание. В таком скудном освещении все мы, примерно половина взвода, не успевшие одеться, казались привидениями.
Перед нами стояли старшие кадеты, и почти каждый из них был вооружён.
— Вы мясо! — повторил их предводитель. — Вы все должны убраться отсюда! Тут нет места ссыкливым потаскухам вроде вас!
Кое-кто из стоящих в подштанниках новобранцев, вероятно, не ощущал себя ни шлюхой, ни трусом, поэтому послал кричащего к чёрту. Вперёд выступил один из кадетов и ударил бунтаря рукояткой байонета в лицо. Я не успел толком осознать, что случилось, как раздался новый крик:
— Если вы, шлюхи, мне докажете, что достойны, то я вас помилую и оставлю! Вы хотите остаться здесь?! Сильно?! Готовы землю жрать?!
Он направил на нас пистолет.
— Жрите!
Остальные кадеты стали по одному подходить к нам и толкать под колени, чтобы мы опустились. Никто из нас не полез в драку, все стерпели унижение и были вынуждены подчиниться. Я знал, что происходит, но до сих пор не верил, что это случается вот так. Студенческие братства никому не открывали свои двери запросто, Алекс рассказывал мне, когда вернулся из университета, что он вступил в братство, где его заставили выпить пинту виски, не меньше, чтобы проверить крепость его духа. Это был весёлый рассказ, он смеялся, и я, помнится, тоже. По его словам, он, конечно, едва не умер, но все члены братства стали особым тесным кругом, в котором чувствуешь единение и крепкое плечо — почти так же, как и в семье. Очевидно, братство военных было более жестоким и гадким, но, как я понял, оно существовало. Кадет, лица которого я не видел, стоял надо мной и давил на затылок, чтобы я уткнулся носом в землю.
— Жри! — приказал он.
Мне вовсе не улыбалось наесться земли, и я не особо верил, что, откажись я, они пустят в ход оружие, но быстро понял, что избить меня им ничто не помешает. Стерпев первые удары, я выдрал пучок травы из-под сапог кадета и облизал корни.
— Ещё!
Запустив пальцы в землю, я зачерпнул пригоршню едва сырой земли.
— Давай, червяк!
Я засунул землю в рот, и меня выкрутил рвотный позыв, который пришлось давить что есть мочи.
Они успокоились не скоро. Ни один из офицеров не явился на этот шабаш, отзвуки которого, уверен, доносились до их корпуса. Кадеты знали, что никто не придёт, поэтому всё не унимались. Когда они ушли, мы сидели во дворе казармы с чёрными ртами, пахли страхом и блевотиной, но некоторые из нас думали, что прошли какое-то особое испытание и теперь всё будет по-другому. На следующую ночь, когда нас не потревожили, а во дворе развернулась та же сцена, но с новобранцами со второго этажа, я понял, что так и есть — мы съели достаточно, чтобы нас приняли.

Вопреки моим ожиданиям, после этого ничего особенно не изменилось, отношение к нам было жёстким — и со стороны офицерского состава, и со стороны старших кадетов. Никто не давал нам спуску. Муштра длилась от рассвета и пока солнце не уходило за горизонт; мы были самым ничтожным классом в обществе Вест-Пойнта, и подчёркивать это обстоятельство входило в обязанности всех и каждого. Тем не менее, подобная несправедливость заставляла сплотиться всех новобранцев. В самом начале мы, те, кто желал остаться во что бы то ни стало, были как орех — крепким единым целым, где внутренность сохранялась благодаря общему сопротивлению силам извне. Однако постепенно внешнее давление становилось всё сильнее, и подобно ореху в щипцах, мы раскололись.
Отец рассказывал мне, что суровая дисциплина рождает в академии уникальный дух братства и любви. И я знал об офицерах — выпускниках академии и гордости нашей нации. Нам предстояло с честью последовать их примеру, но уже тогда что-то пошло не так.
Нынче принято осмыслять последствия прошедшей войны, хотя я думаю, что она осталась жить с нами. Но кто мог увидеть тогда, что война поселилась среди нас гораздо раньше ясного заявления о себе в форте Самтер. В те годы, когда я постигал азы военного дела, кадетов из южных штатов в Вест-Пойнте было едва ли не больше, чем детей промышленников с Севера. Конфликты были неизбежны. Я прекрасно помнил слова Роберта о том, как северные штаты душат наши права, как грабят нас, а сынки из какого-нибудь Коннектикута воротят нос от тех, чьи семьи заработали состояние на плантациях. Взаимная неприязнь между группами кадетов чувствовалась, но сдерживалась строгой дисциплиной. Другое дело разговоры. Разговоры никто не в силах был сдержать. Поэтому когда я слышал взаимные упрёки и подначки, то думал, что братство, о котором говорил отец, братство, ради которого я давился землей в свою первую ночь тут, скорее невозможная мечта. Я был потрясён тем, что союз, который объединял Америку, на самом деле прогнил изнутри. Слова братьев о бедственном положении в политике и экономике обрели плоть и кровь. Эта плоть потела рядом со мной на марше, пускала пули в мишень, носила со мной одну и ту же серую форму. От макушки до пят — всё естество Вест-Пойнта ощущало лихорадку, которую мы не могли ещё вслух назвать болезнью. Мы были лишь миниатюрной моделью всей Америки, и несколько лет спустя давно задавленный неизлечимый конфликт изрыгнулся в самом отвратительном виде, который только можно представить — в виде гражданской войны. Но пока до неё было далеко, и неясное напряжение не так беспокоило меня, как то, что я не мог достойно управляться с саблей.

*


— Я разочарован.
Это сказал кадет-второкурсник, который взял мою лошадь под уздцы, когда я спешился.
— Я ожидал, что ты преуспеешь во всём, чему тебя учили в Луизиане, но ты держишь саблю, словно вертел.
Он был невысок, мне даже показалось, что ниже меня, с пшеничными волосами и необычным узким разрезом светло-серых глаз.
Я пожал плечами.
— Стараюсь, но, похоже, я бездарь.
— Ты точно хвастун.
— Что?
— Тайно хочешь, чтобы собеседник бросился доказывать наличие у тебя таланта, — он довольно заулыбался, — но нет, ты и вправду бездарь. Моя фамилия Кэрри. Исайя Кэрри.
— Филип Робишо.
Мы пожали руки.
— Я обожаю бездарей, сам я, конечно, прирождённый талант во всём, — признался Исайя, продолжая улыбаться, затем взял меня под локоть и отвёл в сторону, — думаю, мы поладим.
Меня располагал его лёгкий и шутливый тон. Я всегда любил людей, которые могут обескуражить при первом же разговоре, поэтому подыграл ему.
— Раз уж я хвастаюсь, то позволь сказать ещё, что я прочёл бессчётное количество книг, лучше всех танцую и знаю три языка, кроме двух родных.
Всё время, что мне полагалось провести в самостоятельных тренировках, мы проболтали с моим новым товарищем. Беседа, вначале касавшаяся нейтральных тем, вскоре свернула в русло общих интересов, которых у нас оказалось очень много. Мы говорили об охоте, родном доме, делились впечатлениями от академии, и каждая минута нашего общения увлекала меня всё сильнее. Когда стало ясно, что больше задерживаться невозможно, мы уже были друзьями. Прощаясь, мой новый друг спросил:
— То есть, ты знаешь пять языков?
— Нет… я наврал.
— И я, — он внимательно посмотрел на меня своими странными глазами, — мы определённо подружимся.
Думаю, я был в восторге. И невероятно напуган.
До того момента я никогда раньше не влюблялся. Никогда не задумывался о своих чувствах, а поскольку мои домочадцы до поры занимались обустройством семейного благополучия старших братьев, то никто не смущал меня разговорами о чувствах. Тем не менее, я знал о себе кое-что странное. Что-то, определённо выходящее за привычные рамки. Хотя кто знает, чего только не подумаешь в юности, когда купаешься в речке с друзьями, когда участвуешь в шуточных потасовках, когда смотришь на своих приятелей. Я был совершенно уверен, что женюсь. Когда-нибудь, когда дело дойдёт до такого отчаянного шага. Наличие двух старших братьев довольно сильно размывало эту и без того далёкую перспективу. «Сперва они», — думал я. Мои отношения с женщинами сводились к танцам, светским беседам и общению с сёстрами Пеллетье, которые жили по соседству. Две милые девочки, двенадцати и пятнадцати лет. Мы плевались друг в друга из трубочек. Я никогда не был влюблён.
До того дня.
И, чему я был несказанно счастлив, Исайя был влюблён в меня не меньше.
В академии я ежедневно делал открытия, в том числе и неприятные; например, что после удара прикладом в грудь можно потерять дыхание и едва не умереть; или что можно заснуть стоя; или что я вовсе не такой красавчик, как утверждали мама и Нэн. Впрочем, из-за последнего я не особо расстраивался, поскольку Исайя находил меня привлекательным. Как и я его, пусть у него и была масса недостатков: непомерно большие уши, отнюдь не красивое лицо, колкий и дерзкий характер, с которым непросто было смириться тому, чей нрав ничуть не мягче. Словом, я был отлично осведомлён о слабых сторонах своего друга, и все они казались прекрасны.
Я никогда не задумывался, откуда в нас родилось влечение друг к другу. Понимал, конечно же, что такое чувство опасно для нас обоих, но был уверен, что на самом деле мне ничего не угрожает: по возвращении из тесного мужского общества накинусь на девушек и стану сластолюбцем, хотя ни разу перед моим мысленным взором не представала реальная картина, как это могло бы быть. Исайя собирался жениться, этим он напоминал мне Роберта, который тоже запланировал свой будущий брак. Но больше сходства между ними не было. Исайя был сыном мехового промышленника с Аляски. Этим он уже отличался от нас всех — единственный, кто приехал из той части страны, о которой большинство знали лишь понаслышке. Он рассказывал мне об отцовской меховой фактории, о гарнизоне, куда распределится по договорённости, уже выбитой для него представителем в конгрессе. О снеге, о собаках, о пушнине. И конечно же, об охоте. Мы взахлёб говорили о ружьях, пристрелке, лёжках и следах. И я чувствовал, как из груди в горло поднимается сладкая волна дрожи, волнения, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Мне хотелось целовать его рот, который говорил мне всё то, что так нравилось слушать, хотелось обнять его и сжать что есть мочи. И я видел в нем отражение собственных ощущений.

*


Реализовать свою любовь в Вест-Пойнте было практически невозможно. Мы лишь беседовали, обсуждали промежуточные экзаменовки, смотрели друг на друга, и самым тесным нашим контактом могли быть дружеские объятия или похлопывания по спине. Но мы встречались за пределами академии, когда сбегали в таверну Бенни Хэвенса. К концу первого года обучения я не знал ни одного кадета, который не совершил бы вылазку, суперинтендентом называемую не иначе, как дезертирством.
Да только кого это останавливало! Наши ночные побеги и пьянство каждый раз могли поставить под вопрос само обучение в академии, но мы рисковали, потому что только там, в небольшой таверне, мы чувствовали себя свободными. Однажды ночью, вывалившись за двери после изрядной порции подогретого виски, мы не отправились обратно к казармам, а свернули за угол между заведением и уступом скалы, где чуть левее была вырублена лестница, ведущая к тропинке в академию. Мы держались за руки, как дети, а оказавшись в непроглядной темени, куда не проникал свет из маленьких окошек таверны, я прижал Исайю к стене и принялся жадно целовать, ухватив пятернёй за лицо. Он отвечал мне, но отдышавшись от первого приступа моей страсти, прошептал:
— Смотри, что мы сделаем, — Исайя словно приглашал меня в игру, и я с радостью последовал за ним.
Теперь уже он целовал меня, и делал это куда деликатнее; затем повернул меня спиной к себе и прижался всем телом, заставив распластаться по стене; он целовал меня в шею и уши, я пылал и не смел и пикнуть, чтобы не выдать нас, хотя мне хотелось скулить от нетерпения. Измучив меня поцелуями, он добился того, что я едва не разрешился, но прервался, расслабил мой ремень, облизал ладонь и запустил руку мне в штаны. Впервые кто-то касался меня так. Так нежно, так любовно и при этом невероятно пошло. У меня кружилась голова, я тёрся о его ладонь, он сжимал пальцы, шептал мне на ухо, обнимал за грудь и толкал меня бёдрами, затем достал свой член и спустил мои штаны ниже. Теперь его член касался моих ягодиц, и мне казалось, что он горит, почти обжигает. Нам хватило лишь пары мгновений, чтобы, задыхаясь довести себя до пика. Реальность ошеломляла. Всё, что случилось между нами за несколько минут у стены, смяло и полностью выпотрошило меня. Я отошёл в сторону и замер, согнувшись пополам и прислонившись задом к камню, стараясь отдышаться и унять дрожь. В тот миг я думал, что в жизни со мной не случится ничего прекраснее.
Исайя стоял рядом и застёгивал штаны.
— Я хочу делать это каждый день, — переведя дух, заявил он.
— Всю жизнь. Ежедневно, — подтвердил я.
— Так мы спечёмся, — Исайя заржал и одёрнул куртку. — Что-то видно?
— Какое там! — я махнул рукой и подошёл к стене, где мы только что стояли.
Было темно, хоть глаз выколи, я пошарил рукой по доскам и нащупал влажное пятно своей спермы.
Когда я вновь подошёл к Исайе, он взял мои пальцы и облизал их.
— Мне не хватит терпения ждать следующего раза.
Я был готов повторить прямо там же и в тот же момент, но мы всё же поднялись по лестнице и практически на ощупь стали пробираться к академии.
Стоит ли упоминать, что с момента открытия чувственных удовольствий жизнь моя существенно усложнилась.

*


К середине третьего года в академии мне удалось преуспеть в учёбе, завести некоторое количество друзей и накопить почти двести замечаний, которые капрал записывал в специальный журнал. После двухсот записей кадета выставляли вон.
Я был беспечнее, чем следовало, считал, что будущее моё решено, и надеялся, закончив Вест-Пойнт, посвятить себя чему-то, что могло бы вместить в себя часть из моей прежней жизни.
— Каким ты будешь через десять лет? — спросил Хейли, когда мы сидели в библиотеке над фортификационными чертежами.
— С бородой, — я поскрёб подбородок и задумался, — мрачный, измученный службой и семейством.
Рейнс, наиболее прилежный и увлечённый из всех нас, заявил, что видит себя во главе инженерного корпуса.
— За инженерным делом будущее, — добавил он, — нет смысла отрицать очевидное, человечество усложняет всё вокруг себя: отношения, механизмы, оружие и искусство. Необходимо держать под контролем эти изменения, направлять их туда, где будет наибольшее благо для страны.
— Во главе инженерного корпуса? — Хейли усмехнулся. — Ты должен стать президентом.
— Становись ты, я уступаю.
— Передумал! — вмешался я.
— Нет, поздно, мы уже знаем, что ты отрастишь бороду, пузо и заведёшь детей!
— Но я передумал! Через десять лет я буду военным историком.
— Будешь писать о моих подвигах и о президенте Рейнсе.
— В том только случае, если вы оба не облажаетесь и к этому сроку станете теми, кем наметили сейчас.
— Если сейчас не мечтать об этом, то какой смысл?
— Ты прав, никакого. Построй форт и назови его в мою честь.
Мы смеялись, представляя себе тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый год и себя в нём.

*


А спустя неделю после того разговора я вмешался в драку в таверне Бенни Хэвенса.
Мы успели напиться и еле передвигали ноги, но точно усвоили, что вернуться надо так, чтобы попасть между двумя обходами. Чем старше мы были, тем реже нарушали устав, однако наши прегрешения становились всё более тяжкими. Тогда я смотрел на новых кадетов, вспоминал комья вонючей земли, застрявшие в глотке и испытывал нечто вроде тоски. Свежесть ощущений ушла, я постепенно становился взрослее, мои чувства к Исайе искали выхода в случайных прикосновениях, в том, что мы говорили друг другу, оставшись наедине, но чем меньше свободы я давал себе, чем больше учебной нагрузки ложилось на мои плечи, тем сильнее я нарывался. Так и в тот раз. Сейчас мне и не вспомнить, кто это был, ни одного имени; но они дрались между собой и дело, казалось, вот-вот дойдёт до чего-то очень серьёзного. Это были чужие люди, никого из Вест-Пойнта; лица знакомые, ведь мы знали многих местных, но ни одного чёртова имени не осталось в памяти. Они дрались пятеро на одного.
— Пошли они к чёрту, — Рейнс еле языком ворочал, — к чёрту, уходим!
Он взмахнул рукой и пошатнулся.
— Нет, дай мне, — я пытался высвободить свой рукав из его захвата, — пусти!
— Не стоит того, давай, спой мне «Над Рейном в ночи», — он очень любил эту песню из-за созвучия имени, а я любил петь её.
— «Над серым Рейном в синей ночи…» — начал напевать я, чтобы он отвязался, но только блаженная улыбка тронула губы моего товарища и пальцы его разжались, как я дёрнул руку и отскочил в сторону. Весь выпитый в тот вечер виски всколыхнулся у меня в голове.
— Нет! Фил! Не надо! — воскликнул Хейли, но было поздно.
Я обернулся, оценивая обстановку: лежавший на полу был безнадежен — он был один, а его противников пятеро, и мне пришло в голову, что это будет первое убийство в нашей таверне. Я схватил со стойки бутылку и упал в гущу драки. Вероятно, в мои планы входило размозжить кому-то голову недопитым нами «Чёрным фазаном», но всё пошло не по плану. Ничего не помню, но Хейли потом рассказывал, что я рухнул на кого-то сверху; бутылку, зажатую в моей руке, тут же выхватили и разбили о мой же затылок. Только звук разбитого стекла и кровь слегка остудили дерущихся. Они разошлись, а Хейли и Рейнс остались со мной, поскольку я был без сознания.
Очнулся я в лазарете. На этот раз скрыть наше нарушение не представлялось возможным. Друзья, не менее пьяные, чем я, даже вдвоём не смогли отнести меня в казарму. Впрочем, похвально и то, что они предприняли не меньше двух-трех попыток; судя по моим разбитым локтям и синякам на спине, они несли меня, но недолго, затем роняли, мужественно поднимали и снова несли. В конце концов, когда стало ясно, что кровь из разбитой головы не желает останавливаться, им пришлось позвать кого-нибудь на помощь.

*


Исайя пришёл ко мне в лазарет и принёс мне «Оливера Твиста» с дарственной надписью, гласившей «Прославляю Чёрного фазана».
Поправился я на удивление быстро. Так же быстро решился и вопрос о моём исключении.
Рейнс и Хейли тоже едва не вылетели, но поскольку у них было значительно меньше предупреждений, чем у меня, и за них ходатайствовали представители их округов, они были наказаны, но оставлены в Вест-Пойнте.
Я же был представлен к отчислению и выдворен из академии одним росчерком пера.
— Вы превзошли самые смелые наши ожидания, сэр! — заявил сержант Джеймсон, даже не потрудившийся сдержать улыбку.
— Вот как?
— Поверьте, наше удивление с трудом поддаётся описанию.
Честно говоря, я так и не понял, иронизировал он или говорил серьёзно. Скорее всего, издевался, но мне нравится думать, что он верил в меня, как и во всех нас.

*


Несмотря на то, что я нарушал порядок, установленный в академии, нельзя сказать, будто я не любил её. Я тепло относился к товарищам, жадно впитывал знания и уважал всех, кто был старше по званию. Однако как любой мой ровесник, я не избежал стремления оспорить казавшиеся косными устои, рвался доказать что-то, изыскивал способы для этого, готовил себя к спорам по теории военного дела. И убеждался, что неправ, когда читал книги в поисках идей и мыслей, которые вернее всего выражали бы мои собственные. Мало кто становился свидетелем этих процессов: я сам с собою спорил, сам себя опровергал. В конце концов, проигрывать себе не так уж и позорно. Таким образом, мой вероятный бунт не выходил за рамки черепной коробки, и там ему было самое место. Обычно я нарывался по мелочам — проспал, «вызвал подозрения в нетрезвости», был невнимателен, подрался. Вот и печальный итог. К счастью, за неполные три года я успел многое узнать и приобрести важные навыки, но этого было вовсе недостаточно, чтобы составить из себя сколько-нибудь удовлетворительное нечто.
Чувствуя себя ничтожеством, я сидел в одиночестве на своей койке. Повязку с головы уже сняли, я только что вернулся, получив обратно свои бумаги, а сейчас ни о чём не мог толком думать, вцепившись в серое сукно колючего одеяла, как в последнее, что связывало меня с Вест-Пойнтом.
В косяк двери постучали, и я поднял голову. На пороге стоял Исайя.
— К тебе можно?
— Когда нет двери, — я кисло улыбнулся, — это означает, что можно всем.
— Не обижай меня, я не все, — он уселся на койку Рейнса.
— Все. Теперь есть я и есть все. Я уеду, все останутся.
— Когда ты жалеешь себя, ты ужасен. Давай вспомним МакНерфи, который не отучился тут и года. Вот был вылет так вылет!
— Видишь, я даже вылетел, как недоносок.
Исайя лёг поверх одеяла и задрал ноги на спинку. Он был мастером по части того, чтобы избежать наказания, как и сейчас — знал, что в корпусе нет ни единого офицера. За всю учёбу он накопил чуть более ста замечаний, и его четыре года заканчивались через несколько месяцев.
— Буду скучать по тебе, — он повернул голову и посмотрел на меня своими странными светлыми глазами. Мне казалось, что он хочет веселиться, быть таким, какими мы всегда были, но получалось скверно.
Я перевёл взгляд на окно: серый дневной свет, гладкое, затянутое облаками серое небо, которое подпирали острые верхушки деревьев — милый серый цвет. Отсюда, из корпуса, прежняя жизнь казалось пугающе далёкой и ужасно пустой.
— Чем займёшься? — не дождавшись ответа, спросил Исайя.
— Делами плантации, буду помогать Алексу, если он станет со мной разговаривать после всего. Но сначала я бы хотел понять, что я такое.
— И как ты собираешься это сделать?
— Если б знать, дружище. Если б знать.
— Спроси у меня, — предложил он.
Поднявшись с койки, я подошёл к платяному шкафу и, глядя на отражение Исайи в тёмной лакированной дверце, поинтересовался:
— Что я такое, Исайя?
Он потянулся, заложил руки за голову и, поразмыслив, ответил:
— Вольная птица. Мой брат. Клад, полный историй. И ружьё.
Я обернулся и в недоумении уставился на него:
— Что? Что это за белиберда?
— В голову пришло, — засмеялся он и встал.
Мне немедленно захотелось сделать что-то такое, что разрушит эту комнату, всю казарму, нас обоих, что-то безумное. Я схватил его за грудки и потянул на себя.
— Давай сделаем это сейчас, прямо тут? — шептал я ему в ухо, и я до сих пор помню, как его волосы пахли мылом. — Давай благословим это место, как можем, а? Никого нет!
Он сжал моё лицо и поцеловал, буквально проталкивая свой язык между моими зубами, я всасывал его в себя и едва не давился, забывая дышать.
— Нет, но обещай, что будешь писать, — попросил он, наконец оторвавшись.
— Хорошо, обещаю.
Он ещё раз поцеловал меня, на этот раз коротко, и вышел.
Немного постояв и не зная, куда девать себя, я вытер рот ладонью, размазывая его вкус по подбородку и щекам. Затем сел за стол, достал бумагу и письменный набор и написал письма о своём отчислении отцу и Алексу, закончив каждое одной и той же фразой «Factum est factum» и предоставив им обоим судить меня так строго, как они сочтут нужным. Роберту я писать не стал, понимая, что ничего путного из этого не выйдет.

*


На послеполуденном построении капрал Кейси встал передо мной и, находясь на расстоянии не более фута, проорал мне в лицо:
— Робишо!
Мне пришло в голову, что я буду скучать и по нему тоже.
Я сделал шаг из строя и теперь едва не прижимался к нему грудью и животом. Мы всегда так делали: он давил на нас, мы держали оборону. Его серые, слезящиеся от ветра глаза на загорелом, безупречно выбритом лице были так близко, что расплывались.
— Сэр!
— Вы замарали себя, сэр! Завтра вы уберётесь отсюда, сэр!
— Да, сэр!
— Но сегодня вы выполните всю норму по подготовке!
— Да, сэр!
На этой неделе нам предстояло совершенствовать кавалерийское мастерство, чтобы не терять навыков; к несчастью, я никогда не был особенно успешен в сабельной атаке, хотя хорошо держался в седле. Когда я познакомился с искусством нападать с саблей на противника и одновременно чутко управлять лошадью, то первое, что смутило меня — мишени, стоявшие без движения. Очевидно было, что сначала следовало тренироваться именно так — умудриться попасть в неподвижный мешок. А после длительных тренировок, когда каждый из нас на скаку вспарывал соломенное брюхо, мы оказались лицом к лицу с необходимостью защищать свою лошадь. Противник атакует её, подрезая поджилки, раня в шею, поэтому увести животное от удара стало вторым нашим упражнением, на котором мы надолго застряли. Затем мы вновь обратились к атаке. А после заново и опять. Мы никогда не останавливались, пробираясь по спирали вверх, к настоящему умению, но всё же счастливее всего я чувствовал себя с ружьём. Зная это, наш капрал в последний день отправил меня оттачивать сабельный бой. Ну, разумеется. Я тепло относился к Кейси, который обычно за неделю мог не сказать мне и десяти слов. Он был умным и чем-то напоминал Роберта. Такой же неулыбчивый и сухой, но такой же благородный человек. Голос, впрочем, у него был отвратительный.

***


Здесь, в Роуз Крик, я планировал остаться в низине и дождаться первых лучей солнца, чтобы лошадь не переломала ноги в темноте. Я спешился, привязал поводья к ветке потолще, расстелил походное одеяло и лёг, подложив под голову перемётные сумки. Опустившийся туман укрывал нас от всего мира, я пытался рассмотреть небо, но безуспешно. Тогда я закрыл глаза и продолжил вспоминать.

***


Я вернулся в Луизиану через две недели после описанного прощания с Исайей. Всю дорогу размышлял, каким мне покажется родной дом, что буду думать, когда увижу родные места, но не предполагал, что самым сильным чувством моего возвращения будет голод. Я ничего не ел почти сутки, с того момента, как отужинал в грязном отеле бобами и варёной картошкой. Поэтому, когда нанятый мной экипаж катил по родной аллее и высокие деревья сплетали над нами свои ветви, напоминавшие узловатые пальцы старой Нэн, я не мог думать ни о чём, кроме как о жарком, стейке или пироге.

*


После торжественного ужина, устроенного в честь моего возвращения, мы сидели в сигарной, и я думал, что моё кресло напоминает скорее адский котёл. По крайней мере, муки точно были адовыми.
Я очень хорошо знал, что мое отчисление больнее всего сделает даже не отцу, который привык детально разбираться в причинах и следствиях любого казуса, а Роберту. Мой средний брат более всего на этом свете ценил завершённость. Всякое дело должно было иметь начало, середину и конец. Причем конец подобающий, а не абы какой. Даже если Роберту когда-либо приходилось бросить что-то на полпути, он делал это так, чтобы ни у одного человека не возникло и тени сомнения в том, что так и было задумано. Поэтому мой вылет из Вест-Пойнта представлялся ему уродливым обстоятельством, таким же отвратительным, как кость, торчащая из сломанной конечности. «Нет бы сломать ногу так, чтобы она хотя бы с виду сохранила свою целостность! Но так? Отвратительно!» — вот что читалось на его лице, когда мы сидели вчетвером в небольшой комнате, где мне когда-то позволялось беседовать об охоте с отцовскими друзьями, сидя на подлокотнике его кресла.

— А всё потому, что Ли распустил вас. Всё это время, как я слышал, он был больше занят ремонтом и инженерными преобразованиями, нежели дисциплиной.
— Роберт, это неинтересно, — медленно прокручивая сигару в переставших гнуться пальцах, заметил отец.
— Папа, это важно! Всем известно, что даже его сын чуть не вылетел оттуда за пьянство.
— Он закончил первым на курсе, — заметил Алекс.
— Это неважно. На каком месте был ты?
— В первый год на пятнадцатом, второй на двенадцатом, сейчас на десятом, — ответил я.
— Это сносно, а не хорошо, понимаешь? По успеваемости ты десятый, а на отчисление ты первый! Ли выдающийся человек, я не спорю, но перед нами живой пример провала по части воспитательной работы.
— Почему мне кажется, что ты говоришь о моей воспитательной работе? — спросил отец. Его голос был таким же ровным, как и всегда, но мы все трое прекрасно знали, когда пора заткнуться.
Роберт замолчал и принялся остервенело сосать сигару.
— Мать считает, что ты потерян и не можешь найти себя. Это так?
— Нет, папа, — я покосился на Алекса, который всё это время пил в дальнем углу сигарной, и решил, что надо сказать правду: — Да, вероятно. Я не знаю.
— Прекрасный ответ, — отец прикурил и выдохнул дым. Белая завеса на мгновение закрыла от меня его лицо, и мне стало не по себе. — Я понял, что она права. Если ты не знаешь, что делать с собой дальше, мы все решим это сообща.
Я знал, что этим кончится, но не представлял, как себя вести.
— Но существует несколько вещей, которые я очень люблю… — начал я, но Алекс из своего угла прервал меня:
— У нас есть егерь, если ты об охоте. Этого недостаточно, Фил.
— Мне нравится история.
— И мне тоже. Этого тоже недостаточно.
Роберт не выдержал и вмешался.
— Все решено, не морочьте ему голову, он и так не совсем соображает, судя по поступкам. Вайолет ждёт ребёнка, — обратился он ко мне, — я больше не буду торчать в Европе, а должен остаться рядом с ней, должен быть в конгрессе, моя политическая карьера не станет ждать. Ты займёшься нашим экспортом.
Я по сей день помню, как у меня мгновенно взмокли ладони.
— Во Франции?
— Благослови Господи, это не Индия, — Роберт издевался, но мне было всё равно; я закурил и откинулся на спинку кресла. Спорить не имело смысла, они были правы. Роберт всё придумал, отец одобрил, Алекс согласился, и теперь я поеду в Париж.
Мы просидели вместе ещё несколько часов, обсуждая, чем именно я буду там заниматься, какие интересы мне стоит выдвинуть на первый план, чего добиваться, и что больше всего важно для плантации.
Когда мы выходили, Алекс положил мне руку на загривок и сжал пальцы.
— Я очень люблю тебя, Фил, — сказал он негромко; так, чтобы слышал только я, — но тебя занесло.
— Понимаю, — я кивнул, — теперь всё будет по-другому.

***


Я отправился во Францию спустя несколько месяцев, когда уже наступила зима. В Европе шёл снег, Париж был мокрым, серым, людным и, безусловно, непривычно новым.
Меня встретил низенький француз, черноволосый и смуглый, больше напоминавший араба. Его широкая белозубая улыбка сверкнула в сизом полумраке, и её тут же скрыл от меня мокрый липкий снег. Он стоял у входа в отель «Павильон» и ждал меня, судя по всему, уже давно — его цилиндр и пальто основательно промокли.
— Я Филип Робишо.
— Оскар Бонье, — он энергично пожал мне руку и снова широко улыбнулся: — Ваш делопроизводитель, секретарь и гид в этом городе.
— Рад знакомству. Вас больше, чем я мог ожидать.
К моему облегчению, Бонье засмеялся.
— Я всё вам тут покажу, — обнадёжил он, — пойдёмте, я взял на себя смелость заказать вам горячий ужин. Дорога была невыносима?
— Вы удивительно проницательны.
— Вовсе нет. Ваш брат Роберт всякий раз только так о ней и отзывался.
Ресторан отеля сверкал, как грани хрустального бокала. К двадцати двум годам я успел повидать роскошные интерьеры приёмных залов, напыщенные вензеля лепнины, чёрт знает что ещё, но помпезность Европы была иного толка. Я решил, что тут никто не обращает внимания на роскошь, здесь ею никто не наслаждался, будто не замечая. Ни один из обедающих не смотрел на люстры, канделябры и шёлк как на предмет удовольствия. Взгляды, скользившие по обнажённым шеям женщин и золочёным ручкам дверей отталкивали, а не поглощали увиденное. Вероятно, Париж хотел чего-то более земного.
Когда я прикончил горячие блюда, которые одно за другим появлялись из-под серебряных колпаков, к нашему столику подошла девушка. Сам этот факт показался мне странным, у нас в Луизиане это означало лишь одно. Здесь, возможно, нечто другое.
Высокая и худая, с пухлым влажным ртом; я засмотрелся и даже решил, что появился прекрасный повод проверить свои намерения относительно женщин.
— Это твой новый Робишо? — неожиданно сиплым голосом спросила она.
— Простите её, Филип, — засмеялся Оскар и представил нас: — Марина Бюжо, самая прекрасная из женщин, уж поверьте. Филип Робишо, наш поставщик из Луизианы.
Я поцеловал её руку и, подождав, пока она сядет к нам, вернулся к своим тарелкам.
Марина окинула взглядом наш стол и будто бы устало заметила:
— Самая прекрасная Од, ты сам говорил, или уже передумал?
— Вы обе самые, — Оскар кокетничал, а я старался незаметно для нашей новой знакомой прикончить всё, что успел заказать, и не показаться при этом мужланом. Мне было неловко за свой голод и за то, что я не знаю, как ей понравиться.
— Вы приехали торговать хлопком? — спросила она, наклонившись ко мне, как заговорщик.
— Да. Наша плантация давно экспортирует хлопок во Францию.
— Интересно, вероятно у меня есть бельё, которое произведено из вашего хлопка.
— Вполне возможно, мэм.
— Я вам не мэм.
— Простите.
Она отвернулась от меня и, поставив локти на стол, наклонилась к Оскару.
— Он всё ещё такой же красный? — громким шёпотом спросила она у моего делопроизводителя. Тот, смутившись, глянул на меня, и подтвердил, что да. — Тогда позови его к нам на прогулку, — попросила Марина.
— Согласен, — вставил я, пялясь на её лопатки.
— Превосходно, — ответила она, не поворачиваясь.
Она ещё немного посидела, разглядывая противоположную сторону обеденного зала, затем заявила, что совсем опоздала на важную встречу, быстро попрощалась и ушла.
— Я провалился?
— Она немного сумасшедшая, — хохотнул Оскар, — прошу прощения, нехорошо, что она вас смутила.
— Кто она такая?
— Ну, — Оскар стал улыбаться ещё шире, — теперь смущён я. Честно признаться, не уверен, что стоит говорить вам это слово. Она приличная женщина, но…
— «Приличная, но».
— Именно так. Если вы понимаете, о чём я.
Я многозначительно кивнул, по-прежнему ничерта не понимая.
— Завтра, если вы не против, я назначу несколько встреч с хозяевами ваших основных мануфактур.
— Сколько?
— Шесть.
— Мы продляемся? — поинтересовался я, беспокоясь, что пока мне приходилось пересекать Атлантику, кто-то успел передумать насчёт обновления контрактов.
— С четырьмя да, две желают включить новые пункты.
— Новые?
— В частности, о сырце.
Несколько лет назад, ещё до моего отъезда в Вест-Пойнт, отец предпринял рискованный для нас шаг и снабдил плантацию собственным производством. Никто из плантаторов в округе не стал вкладываться в обучение и станки, в основном они торговали с Англией, где собственные ткацкие фабрики перекрывали все нужды и даже сверх того, и экспортировать сырец было надёжнее и проще. Отец же перевёл часть мануфактур во Франции на ткани, некоторые промышленники соглашались на это — наше производство было дешевле, даже при условии, что поставка шла не менее месяца с момента выработки на фабрике. В случае бесперебойной поставки контракты гарантировали нам оплату вперёд. Однако подобный механизм с трудом работал на расстоянии, мы должны были меняться одновременно: и в Луизиане, и в Париже. Моей задачей было удержать наши интересы по поставкам тканей и, по возможности, расширить экспорт. Возвращение к разговору о сырце с теми, кто уже лет пять получал от нас ткани, было тревожным сигналом.
Утром меня разбудил солнечный луч, бьющий точнёхонько в глаз. Я поднялся и умылся ледяной водой. Мне хотелось быть бодрым, искрящимся, хрустящим, как накрахмаленное бельё. В общем, настолько свежим, насколько это вообще возможно. Я чувствовал себя готовым к успеху.
Оскар заехал за мной в отель к десяти утра, мы вместе заказали поздний завтрак, хотя поздним называл его я; мне даже пришлось объяснять метрдотелю, что именно я имею в виду.
— Здесь никакой завтрак не поздний, — прошептал Оскар, склонившись ко мне, когда тот отошёл, — тут можно заказать завтрак и в пять часов вечера.
— Бред! — я прыснул в кулак.
— Очень удобно, на самом деле, вы привыкнете. Мы встречаемся с представителями мануфактуры Лисбланк в нашем кабинете, добираться недалеко.

*


Через час мы уже сидели за большим столом в обшитом деревянными панелями кабинете на улице Вожирар. Витражные окна выходили на оживлённый проезд, в доме напротив расположился офис банка, этажом выше — представительство торговой ассоциации. Мне понравилась обстановка и мягкий свет, падавший сквозь цветные стёкла; красные, зелёные и белые квадраты на ковре напоминали мне о сахарных леденцах в вазе в любимой матушкиной гостиной.
Часы пробили полдень, спустя несколько минут я услышал голоса, Оскар вышел и вскоре вернулся, ведя за собой представителей Лисбланк.
Конечно, думая о леденцах из Луизианы, нельзя добиться чего-то стоящего, даже если утром встал с ощущением, что ты можешь повелевать миром.
Мы начали вполне плодотворно, обсудив первый десяток страниц контракта без особых условий; в конце концов, такой контракт мой брат заключал с ними ежегодно. Я не припоминал, чтобы он жаловался на несговорчивость наших партнёров, но, вероятно, они просто ждали меня.
Проблемы начались после десятой страницы.
— Мы ценим вашу инициативу, — старший мсье Эльбер сжал пальцы в замок, — и мы высоко ценим качество ваших тканей, но наша цель в этом году — вернуться к переработке хлопка на наших мощностях. Мы планируем обновить зал ткацких станков, можем контролировать процесс, влиять на него. Вы как деловой человек должны понимать, что удобство полного производства тут — приоритетный для нас вопрос.
— Как деловой человек я понимаю, что продавая вам фунт за десять центов, я не смогу считать сделку выгодной, ведь цены с того момента, когда мы работали с сырцом, изменились, и вернуться к ним мы уже не сможем. А установить новые цены на сырец я не могу, мы больше так не работаем. Все мы развиваемся, месье Эльбер, как вы, так и мы, — я улыбнулся.
Младший Эльбер, конспектировавший наши договорённости, улыбнулся в ответ.
Старшего, похоже, это совсем не убедило.
— Мы покупаем у вас то, что можем и хотим производить сами, господин Робишо, я говорил вашему брату в прошлом году и скажу вам теперь — нам нужна большая свобода, иначе нам придется найти другого поставщика. Увидев молодого человека, лишённого косных привычек, мыслящего свободно, я понадеялся, что смогу донести до вас мысль, что навязывать свою выгоду, не учитывая интерес партнёра — не лучшая позиция для заключения договора.
Младший Эльбер снова улыбнулся. Точно такой же улыбкой, какой ответил мне минуту назад.
А мне-то казалось, что он меня понимает!
— Вы правы, мсье Эльбер, никто не должен быть ущемлён. Лучшего качества и лучших условий вы не найдёте ни у кого в Луизиане. Ваша уверенность в этом сделала нас многолетними партнёрами. Я понимаю ваше желание вернуться в прошлое, но будущее уже правит, мы должны ему подчиниться, — мне казалось, что ещё более красноречивым быть просто невозможно.
Несмотря на это, старший Эльбер поднялся и сообщил, что он приостанавливает работу над контрактом и даёт мне время обдумать его предложение.
Я был растерян. Утренняя уверенность в полном успехе вытекала с каждой каплей пота, что катились у меня по спине. Я чувствовал, что стою на пороге нового провала.
Мы договорились увидеться на следующий день в то же время, пожали друг другу руки и расстались, улыбаясь так искренне, как только могли.
Когда Оскар вернулся и закрыл за собой дверь, я допивал вторую порцию виски.
— Сегодня ещё одни такие же?
— Да, а уж с остальными, слава богу, проблем не будет.
Я достал платок и промокнул лоб.
Быть заменой моему брату оказалось отвратительно.

Вторые переговоры прошли ничуть не лучше первых. Когда я понял, что не знаю, как привести их к нужному мне результату, я сам попросил время на размышление и предложил встретиться через пару дней. Представители мануфактуры Септьем-фис согласились, и я готов был прыгать от радости, когда они убрались.
Оставшиеся четыре обсуждения продления контрактов без каких-либо изменений показались мне отдыхом и спасением божьим.
Вечером, когда со встречами было покончено, я сидел напротив Оскара со стаканом в руке.
— Сделай что-то, чтобы я забыл этот день! — взмолился я.
— Я точно знаю, что нам надо, — Оскар просиял и подошёл к вешалке: — Отправляемся в Буфф-Паризьен!

*


Этот театр находился в Пассаже — крытой стеклянной крышей изящной галерее, полной огней и разодетой публики. Я почувствовал себя лучше — обстановка праздника увлекала всё сильнее, и Париж казался красивее час от часу. Прежде я не очень хорошо представлял себе, что такое оперетта, но быстро нашёл в этом прелесть для себя.
А лучше всего я чувствовал себя в обществе бокала шампанского и недавней знакомой Марины; в этот раз она была не одна, а с подругой, которую упоминала в прошлый раз, Од. Мы вчетвером прекрасно провели вечер, завершив его в ресторане.
После десерта, который уже не лез мне в горло, Марина предложила ехать «к Огюсту в его чудесный дом», и я перестал принимать живое участие в происходящем, поскольку завтрашний провал надвигался всё неумолимее, а как обойтись с мануфактурами, я понятия не имел. Остальными предложение было принято с восторгом; я не знал, кто такой этот Огюст и чем так прекрасен его дом, но мне было безразлично, где встретить утро, когда я взойду к позорному столбу. Мы ехали по мокрым парижским улицам, было чертовски холодно, мне казалось, что я весь отсырел и продрог до костей, хотя видал я раньше и снег, и мороз. Пока мы сидели в экипаже, мне не хотелось ни участвовать в разговорах, ни кокетничать с Мариной, которая на самом деле была чудо как хороша. Я только думал и думал, что не могу убеждать, не могу добиваться своей цели, не могу ничего сделать, а родился, чтобы быть никчемным и занимать чужое место.
Тем временем Париж впускал меня всё глубже. Полутёмный зал с уютным диванами, большой камин и накрытый стол, дамы и кавалеры, сидящие слишком близко друг к другу, излишне громкий смех — всё имело сладкий привкус разврата. Я видел такие собрания и в Луизиане; когда молодые люди развлекались до утра, а после, совершив каждый столько грехов, сколько успевал за ночь, возвращались на рассвете домой, пресыщенные и счастливые.
— От тебя и молоко скиснет, Филип. Я тоже становлюсь грустной, когда смотрю на твое унылое лицо. Тебе так плохо в нашей компании?
— Нет, мне весело.
Я встал, чтобы посмотреть в окно, как дождь размывает газон у подъездной аллеи.
— Глупо так врать, — Марина подошла очень близко и положила руки мне на талию. Фактически, она обняла меня.
— Я счастлив, что Оскар познакомил нас. Когда я ушёл из Вест-Пойнта, это было не так давно, я решил, что обязательно женюсь на женщине, которая впечатлит меня больше всех остальных.
— И каково твоё мнение на мой счёт?
— Ты впечатляешь, — я улыбнулся, глядя на её отражение в стекле.
— Я не выйду за тебя замуж, Филип. Ты очень грустный человек.
— Нет! Очень весёлый!
— Сейчас точно нет.
— Но я развеселюсь. Возможно, завтра. Не знаю. Или послезавтра.
Марина прижалась ко мне почти полностью, обвив руками и уперев острый подбородок мне в плечо.
— Однажды я очень хотела замуж, Филип. Была горячо, невыносимо остро влюблена.
— И что же помешало вам быть вместе?
— Я и помешала. Он был такой же грустный, как ты сейчас. И, вероятно, ждал, что я стану такой же — печальной хозяйкой его печального дома. Сначала мне очень хотелось развеселить его, сделать живым, заставить любить жизнь и все мелочи, вроде печенья, музыки или новых перчаток. Но когда я поняла, что не могу, я его бросила.
— Ты? Ты бросила его?
— Да, разорвала все обещания, отказала себе во всех мечтах на его счёт.
— И как ты это пережила?
— Прекрасно! После того как я запретила ему приближаться ко мне, он словно проснулся. Стал добиваться встреч, увидел красоту в цветах и стихах, начал посылать подарки.
— Вы помирились?
— Если бы я того хотела, — уклончиво ответила она и выпустила наконец меня из объятий.
Я мог вообразить, что вся её история целиком выдумана и имеет целью разогреть меня настолько, чтобы я стал целоваться с ней или даже больше. Но она стояла передо мной такая уверенная, ничуть не смущённая, с голодным блеском в тёмных глазах. Нет, вероятно, она не врала. Девушки, которых я увидел во Франции, всё меньше и меньше напоминали мне тех, которых я знал раньше.
Оскар сидел на одном из диванов в гостиной и целовал шею какой-то блондинки; кажется, это была не Од, с которой мы приехали, но в полумраке я мог и ошибиться. Я посмотрел на них и понял, что не стану сейчас ничего делать с Мариной. Слишком важен завтрашний день, а наш с ней разговор натолкнул меня на одну идею.
Мы уехали под утро, а к полудню я уже ждал обоих Эльберов с новым предложением.

*


Я заявил им, что мы не можем подвергать нашу компанию риску, ведь мануфактуры Парижа тесно связаны между собой, несмотря на конкуренцию. Как только мы вернёмся к прежним условиям, остальные последуют примеру Лисбланк, требуя от нас невыгодных уступок. Поэтому мы предпочтём отказаться от одной мануфактуры, чем потеряем все и наше производство в Америке. Я также сообщил, что на следующей неделе планирую отправиться в другие регионы Франции, чтобы заполучить новые контракты, поскольку предлагаемый нами хлопок выдающегося качества и современное оборудование цехов стоят того, чтобы рассматривать нас в качестве одних из самых выгодных партнёров в Новом Свете. Также я выразил надежду, что мы решим окончательно вопрос к концу этой недели.
— Мы вторые по объёму экспорта в нашем штате, — закончил я, — и отпустим вас на тех условиях, которые оговорены в контракте. Так что через три месяца у вас будет хороший шанс заключить договор с другим свободным поставщиком, если таковой найдётся на ваш оборот.
Оскар сидел потупившись, не смея или не желая смотреть на меня.
— Мне импонирует ваша решимость, — старший Эльбер пожал мне руку и поднялся, — наше многолетнее сотрудничество стоит того, чтобы ещё раз обдумать ситуацию, в которой мы оказались.
— Благодарю вас за это.
Когда дверь за ними закрылась, Оскар наконец поднял глаза.
— Безумие, — прошипел он, — вы вчера перепили?
— С утра трезв как стёклышко, к сожалению.
— Мы потеряем Лисбланк, а за ними и других. Еще два, а то и три предприятия. Помяните моё слово!
Я ничего не ответил, вытер вспотевшие ладони о брюки и налил нам обоим выпить.

*


Спать было невозможно, поэтому я сел за очередное письмо Исайе.
С момента моего увольнения из академии мы вели оживлённую переписку, в которой, впрочем, не было почти ничего неприличного. Несмотря на это, у меня каждый раз пересыхало во рту, когда я вскрывал его новое послание.
«Здесь полно женщин, — написал я после того, как расспросил его о погоде на Аляске, о пушнине, охоте и личной жизни, — все они, как одна, красивы до чёртиков. Этим похожи одна на другую, хотя есть блондинки, брюнетки, шатенки — на любой вкус. Каждая как цветущая роза. Смотрю на них и думаю, которая составит моё счастье? Не имею понятия. Может, надо сходиться с ними по одной, чтобы почувствовать, какая именно из них будет мне женой? Но больше всего мне хочется избавиться от этой необходимости. Представь, если бы жениться надо было только старшему брату в семье, как бы это освободило нас! Жаль, что ты единственный сын, иначе ты не назначил бы дату свадьбы и жил свободным. Только представь себе это!»
Я ухмыльнулся, воображая, как он читает мои рассуждения о браке. В одном из последних писем Исайя как раз писал, что отец познакомил его с будущей невестой.
Заснул я под утро, да так крепко, что едва не проспал.
Оскар уже ждал в кабинете и был белее моего носового платка. Впрочем, и мое лицо не отличалось румянцем.

*


Спустя четыре часа мы выскочили на улицу, едва не попав под колёса проезжающего мимо экипажа.
Представители Лисбланк подписали всё, что я им предлагал.
Если бы в тот момент меня спросили, понимал ли я, что делаю, я бы вероятно, сгорел от стыда. Я не верил в свой успех и собственные силы. Конечно, я всегда был горазд болтать и улыбаться, умел отвесить комплимент или понравиться друзьям отца. Но сделать то, что могли делать братья, повернуть всё в свою пользу? Я сам был страшно удивлён, что смог победить. От переизбытка чувств мы с Оскаром бросили всякие приличия в разговоре и, не сговариваясь, стали сквернословить, как пьяные вакерос.
— Это бред! — Оскар хохотал и тряс мою руку. — Глупость, страшный риск! Ах, ты ж сукин сын!
— Если бы я всё просрал, то не знаю, как вернулся бы домой, — я задрал голову к небу и раскинул руки, — но сучья порода знает, как поговорить с мужчиной, чтобы он вернулся!
— Что ты имеешь в виду?
— Марина. Это всё Марина. Я будто прозрел!
— Настоящая шлюха, чтоб ты знал! — разгорячённый Оскар сиял от счастья.
— Видимо, полезно быть шлюхой, а?
— Несомненно! Или говорить с ними, а не… ну ты понял.
Мы рассмеялись.
— Кстати о них, мы должны сегодня увидеться! — Оскар схватил меня под локоть и потащил вверх по улице.
Мы завернули в маленький бар и заказали бутылку вина. Сидя за столом, я смотрел на Оскара, который продолжал сиять, рассуждая о нашей удаче, и вдруг поймал себя на ошеломляющей мысли.
Невысокий француз с крупным носом и широкой беззастенчивой улыбкой возбуждал меня сильнее, чем такая красивая и доступная женщина. Наша совместная радость будто заводила; я рассматривал его широкие, блестящие чёрные брови, смуглую кожу, крупные черты лица, — и всё сильнее возбуждался.
Вскоре почувствовал, что не смогу встать из-за стола, пришлось спешно отвести взгляд и рассматривать полки над головой официанта.
Нет. По-прежнему уже не будет.
В тот день я не стал встречаться с нашими знакомыми, никуда не поехал, предпочтя остаться в отеле.
Как я теперь понимаю, это был один из тех моментов, которые принято называть поворотными. В один день я поверил, что мои слова и решения могут чего-то стоить. Я больше не был кадетом, получающим приказы, не был сыном или братом, я стал самим собой. Рискнул, но знал, почему и как рискую. И выиграл.
В тот же день я потерял ту часть себя, которая ещё верила, что я буду жить, как живут остальные. Мне не быть, как остальные. Оставалось научиться жить с теми частями меня, которые остались после этой потери.

***


В конце концов Париж приучил меня к мысли, что быть компетентным не только в стрельбе из винтовки интересно. Мне удавалось держать семейный бизнес на плаву, хотя давалось это не так уж и просто. Многие наши партнёры видели во мне мальчишку, на сотрудничестве с которым можно отлично нагреть руки. Сказать по чести, таковым я и являлся. Но, к счастью, знал эту свою слабость и прикладывал массу усилий, чтобы исправить это положение. Во мне вдруг проснулись амбиции, мои письма Исайе начали напоминать доску рефери: столько ударов я пропустил, столько вернул.
Оскар был хорошим другом, хотя, сам того не зная, открыл мне глаза на скверное положение меня как мужчины. За всё время, что я пробыл в Париже, Оскар предпринял пять или шесть попыток свести меня с разными женщинами. Все они оказались неудачными. После Марины он познакомил меня с ещё одной великолепной брюнеткой, которая грассировала так, что я не понимал ни слова не только в её английском, но и во французском. Тем не менее, она была очень хорошенькой. Затем была американка, приехавшая в Париж вместе с матерью; увидев соотечественника, она вцепилась в меня мёртвой хваткой. Мне нравилось быть галантным, да я просто и не умел вести себя иначе; мы танцевали и обсуждали поэзию, ужинали и гуляли. Я ценил красоту этих женщин, она меня искренне восхищала, но не могла пробудить внутри ничего, кроме отстранённого и слабого, как болезненный щенок, движения, не имеющего ничего общего с вожделением. Потом я познакомился с той, которой удалось заинтересовать меня настолько, что мы оказались в постели. Где я не получил ровным счётом никакого удовольствия, и очевидно не сумел удовлетворить её ожиданий. Наутро, уходя от неё, я дал себе обещание никогда больше не соглашаться на физическую близость с женщиной, потому что её разочарованный взгляд оказался для меня болезненнее любого упрёка. Вся сила, которую я в себе ощущал и которую никак не мог реализовать, грозила в любой момент вырваться наружу, но куда её приложить, я не имел ни малейшего понятия.
Я не заметил, как освоился, стал своим среди новых знакомых; завёл приятелей; у меня появились любимые места, скамейки и виды. Я изучил парижские мануфактуры и лично побывал на большей части производств. Мне казалось, что я хорошо живу.
Письмо о смерти отца застало меня по пути в контору. К тому времени я снял квартиру неподалеку от улицы Вожирар и вышел из дома с пачкой писем. Прочитав слова Алекса «как бы я хотел, чтобы это письмо никогда не было написано», я поймал экипаж и уехал в Булонский лес. Всю дорогу я сидел, уткнув лицо в грязную обивку экипажа, и мечтал разрыдаться. Слёзы вышли скудными, поэтому оказавшись наконец в одиночестве, я закричал.
Сейчас я почему-то не могу вспомнить, что думал в тот день; память милостиво затушевала мою истерику, оставив только воспоминание о запахе пыльной обивки.

*


Когда я вернулся в Луизиану, стояла душная безветренная погода. Солнце было повсюду, я чувствовал, что слепну от ярких лучей и задыхаюсь от слишком насыщенных запахов.
Со временем это чувство прошло.

— Ты хочешь остаться? — спросил Алекс, найдя меня у могилы отца. — В Париж я отправлю Лупе, здесь его мозги пропадут.
Лупе был младшим братом Санчо, мулатом, в отличие от нашего конюха. Алекс взялся его обучать, заметив потрясающие способности мальчика к арифметике, и до этого дня Лупе был его секретарём, помощником и правой рукой. Я кивнул.
Все Робишо, что умерли в Луизиане, покоились в вязовой роще. Отец не стал исключением. Новенькое надгробие торчало из земли, выделяясь неуместной яркостью белого камня. Я смотрел на свободное место рядом и представлял там Алекса, Роберта и себя. И маму.
— Я хочу увидеть что-то ещё, пока не станет слишком поздно.
Алекс постоял молча, вперив взгляд в невидимую мне точку, затем произнёс:
— Хорошо. Только помни, что «слишком поздно» может застать тебя где угодно.
— Ты прав, — я взял его под руку и потянул к дому.

***


Смерть отца раздавила нас, но мать переживала эту утрату особенно мучительно. Мы опасались, что внезапная трагедия повредит её рассудок; она надолго отказалась от пищи, и стоило больших усилий снова заставить её есть. Её траур изводил нас сильнее, чем собственное горе — оправиться от удара было непросто, а её страдания тянули нас обратно ещё сильнее. Дошло до того, что Роберт стал приезжать в фамильный дом один, оставляя жену и сына в городе. Мы же с Алексом, находясь всё время рядом, старались отвлечь её. Думаю, что я был самым главным утешением — младший сын, любимый и любящий. На мне и сосредоточилось, в конце концов, всё её внимание, а я был рад, что могу служить отдушиной. Впрочем, знай я, в чём мать найдёт своё новое призвание, вероятно, не был бы так беспечен.
Около трёх месяцев заняла перестройка нашего быта: я снова привыкал жить в семейном доме; Алекс принимал управление бизнесом; Роберт с ещё большим рвением занялся политикой; а затем мы привыкли. И следующий год пролетел незаметно, я охотился, управлял плантациями, вместе с Алексом мы установили ткацкие станки в последнем из цехов, тем самым завершив начатую отцом реорганизацию. А затем, сняв траурный креп, мать решила, что пора мне обзавестись семьёй. Видимо, она надумала взять судьбу младшего сына в свои руки ещё раньше, пока принимала визитёров, а получив возможность выезжать, твёрдо решила действовать.
Вопрос был поставлен в одночасье и ребром.

— В моём сердце не будет покоя до тех пор, пока ты не станешь мужчиной, — заявила она.
— Я полностью мужчина, уверяю тебя. Именно они к моим годам вырастают из мальчиков. Если ты родила мальчика, то это неизбежно.
Но моя мама всегда умела найти самый веский аргумент из всех возможных. Сжав похудевшими руками носовой платок, она принялась блуждать по комнате — от портрета отца, сдувая невидимую пыль, к окну, оттуда к чайному столику и обратно к портрету. Я следил за ней, сидя в кресле, и думал, что она становится всё беспокойнее с каждым шагом. Наконец остановившись, она обернулась — маленькая и хрупкая, она смотрела, немного склонив голову, как чёрная галка, и мне стало не по себе. Какое-то мгновение её взгляд ничего не выражал, затем в него снова вернулась осмысленность.
— Я лягу и умру, если ты не обзаведёшься семьёй.
К такому заявлению я был не готов.
— Брось, ты не умрёшь по такому ничтожному поводу, — я поднялся и взял её за руки.
Но она была непреклонна.
— Поговорю с Алексом. У Пеллетье подросла замечательная дочь, и она только первая из двух, милая и умная, как ты.
— Мама, я помню, как она кидалась в нас лягушками; я не могу на ней жениться.
— Можешь, дорогой. Особенно если помнишь такие чудесные мелочи. Иначе я лягу и умру.
С тех пор она часто обращалась к этому аргументу.

***


Женские платья шелестели, словно опавшие листья парижской осенью, и были яркими, как Булонский лес на пике своей красоты.
Наряд моей невесты невыгодно отличался мрачным лиловым оттенком. Она была в трауре по своей молодой жизни, с которой намеревалась попрощаться, как только мы произнесём свадебные обеты. Девочка, с которой мы когда-то кидались друг в друга илом и лягушками, превратилась в девушку, которая всё так же меня терпеть не могла. По слухам, её сердце было отдано малоперспективному клерку с одного из предприятий её отца. И по слухам же, отец Хлои едва не проломил бедняге череп чернильницей; благо, что промахнулся. Мне же чернильница грозила лишь от самой Хлои.
Я с тоской пялился на ведёрко для льда.
— Бросьте хмуриться, дорогой Филип. С женитьбой жизнь не заканчивается, поверьте мне, — произнёс кузен моей невесты Альберт Пеллетье, — даже если жена смотрит на вас, как на проклятого коллаборациониста.
— Она мне пока не жена. До нашей свадьбы может случиться что угодно. Я могу умереть, например. Очень надеюсь на это.
— Не печальтесь, мой милый будущий кузен, жизнь прекрасна, и вы определённо привлекательны, что бы там Хлоя ни думала.
Мне оставалось только вяло улыбнуться. В тот момент я счёл его фразу дежурным комплиментом, неловкой попыткой сгладить случайно услышанные мной слова его кузины, что на всём Юге нельзя найти троих мужчин столь же уродливых, как братья Робишо.
— Не сомневаюсь в этом. Мама, няня и Марта не устают твердить мне, что я Аполлон во плоти, — я огляделся, обед в мою честь должен был начаться через четверть часа, гости переговаривались перед входом в большую гостиную, мать и Роберт стояли рядом с моим будущим тестем, соратником Роберта по политической борьбе, а жена брата Вайолет мило щебетала с моей будущей тёщей. Я душераздирающе вздохнул, ощущая себя загнанным волком, серой смертью, неспособной вырваться из круга шёлковых тряпок.
— Зато вы станете членом нашей большой семьи, — Альберт взял меня под руку, — согласитесь, это звучит заманчиво.
— Ненадолго. Ваша сестра меня отравит. Санчо сказал мне, что она ходила к Ма Гере, интересовалась её услугами.
— Санчо?
— Наш конюх.
— Вы слушаете сплетни рабов? — тонкие чёрные брови Альберта изумленно изогнулись.
— Советы друга, — я нахмурился, — и они меня не подводили. Но, вы правы, я слушаю сплетни. Проведя столько времени в Париже, я понял, что любая информация может быть полезной.
Конечно, я хвастался. Мне почему-то хотелось произвести впечатление на этого красивого хлыща, к тому же, Санчо просил обязательно передать его слова кому-нибудь из членов семьи. Ма Гера с плантации семьи Эвери считалась колдуньей вуду, и хотя Санчо клялся, что мне ничего не грозит, он думал, семья моей невесты обязана знать о поступке девушки, и, тем более, что я в курсе её секретов. В этом я был полностью солидарен с ним.
— Послушайте, Филип, но если Хлоя вам так же безразлична, как ей противны вы, почему вам не разорвать помолвку?
Разве я не думал об этом? Мать старалась устроить мою судьбу, будучи уверена, что счастье любого человека заключено в границах его семьи. Разубеждать несчастную женщину, чей мир рухнул в момент кончины супруга, было бы жестоко, да и бесполезно. Мои слова о том, что мы с Хлоей разве что не утопили друг друга в отрочестве, вызывали у матери лишь умиление детскими шалостями. В моём браке она нашла для себя смысл жизни и всякий раз говорила о смерти, стоило мне только попытаться избавиться от безрадостных перспектив. Пришлось уступить.
— Ваша кузина чистый ангел, а я послушный сын. Возможно, я вновь попытаюсь сблизиться с ней, но помните, не моя вина, что мне не дали ни тени шанса завоевать её сердце.
Альберт наклонился ко мне и прошептал:
— Не думаю, что это возможно. И сомневаюсь, что вам это нужно.
И тут нас пригласили к столу.
Я направился к Хлое, но она демонстративно подала руку старому судье Виттеру, тот кивком попросил у меня прощения, и мне ничего не оставалось, как подать руку будущей тёще.
— Филип, Хлоя сама не знает, чего хочет, будьте добрее к ней.
Я соглашался, а про себя думал, что вот чего Хлоя не хочет, она знает прекрасно.
Обед был блестящим, как и все приёмы у семьи Пеллетье. Я сидел рядом с Хлоей и молился, чтобы мои мучения поскорее закончились. Хлоя меня игнорировала. Она обсуждала со старшей сестрой любимую тему, кто из троих братьев Робишо наименее красив, и что не зря считается, будто третий ребёнок в семье всегда глупее своих старших сестёр и братьев.
Я восхищался её умением вести беседу так, что слышали её только я и Изабель, впрочем, справа от меня сидела глухая тётка моего тестя.
Затем встал брат моей будущей тёщи, попросил внимания и произнёс короткую речь о счастье и удовольствии, которое семья Пеллетье обретёт в родственных связях с семьёй Робишо. Закончив, он так любезно наклонился к Хлое и так щедро облобызал её руку, что та, вероятно, сочла это благословением и решила произнести несколько слов для собравшихся.
Думаю, она ждала удобного момента.
— Как и все здесь присутствующие, — начала она, — я в восторге от партии, которую предлагает мне отец. Он мог найти мне умного и красивого мужа, которого я любила бы всем сердцем, но решил сделать правильный выбор, прозорливо полагая, что такой супруг послужит причиной моих страданий в будущем. Я буду женой мистера Филипа Робишо и постараюсь сделать всё, чтобы мои дети были красивыми и умными.
Несколько минут за столом царило молчание. Я не видел матери, только окаменевшее лицо Роберта и руки Вайолет, которые сжимались и разжимались, словно под её ногтями было горло моей невесты.
— Какая прекрасная шутка, у нас в Атланте принято ругать то, что нравится, чтоб никто не увёл предмет вожделения! — внезапно захохотал младший брат моего будущего тестя, отец Альберта.
— Да-да, шутка, — поддакнула ему тёща, и все за столом начали смеяться, неловко глядя в мою сторону.
Лицо Роберта вновь обрело привычное расслабленное выражение, и я окончательно осознал, что мне ничто не поможет и ведьма станет моей женой. Обед шёл своим чередом, а я словно бы оглох от своей боли и сидел, мечтая лишь об одном — скорее оказаться дома и попробовать рассказать Алексу, как меня унизили.
После обеда дамам подали дижестив, а мужчины прошли в курительный салон. Некоторое время царило неловкое молчание, я обливался потом и никак не мог разжечь сигару.
— Ну, что вы, мальчик мой, — брат тестя смотрел на меня с жалостью и облегчением, — моя племянница иногда такая несдержанная на язык, но не сомневайтесь, она во всём настоящая леди.
— Да пустая болтовня, вы же знаете Хлою, — мой будущий тесть одобрительно кивнул, — счастье, что в семье вашего брата ожидают прибавление, и Алекса не было среди нас. Он так горяч и несдержан, это могло повлиять на наши планы насчет свадьбы. Но, слава богу…
— Свадьбы? Свадьбы?!
Я замер.
Роберт затушил сигару, встал у моего кресла и положил руку мне на плечо.
— Поверьте, Эдуард, вы мой друг, мы соратники, но если вы думаете, что наша дружба или политические интересы мне дороже счастья брата, поверьте, вы ошибаетесь. Сейчас мы уедем, а вы принесёте наши извинения миссис Пеллетье, но ни о какой свадьбе не может быть и речи.
— Роберт, послушайте…
— Я всё выслушал во время обеда. Надеюсь, некрасивая выходка мисс Хлои не повлияет на наши дружеские отношения. Филип, ты не находишь, что нам пора?
Он развернулся и вышел вон. Я сдавленно попрощался и пошёл следом, размышляя, что Господь точно любит меня, раз дал мне такую семью.

Мать и Вайолет уже ждали нас в карете.
— Я думала, глаза ей выцарапаю, негодная девка! — моя невестка в три движения разорвала свой кружевной платок, — ничтожество!
— Я была неправа, сынок, — мать вытирала слёзы, — но она казалась такой хорошей партией для тебя.
— Не говорите Алексу. Я сам всё ему объясню, — Роберт вытер пот и подмигнул мне: — Ради её семьи не хочу позорить девушку.
— Она сама себя опозорила, — Вайолет раскрыла сумочку в поисках чего бы ещё разорвать, — не думаю, что вообще найдёт себе порядочного жениха. Как она смела говорить, что кто-то из Робишо некрасив?!
— Мы найдём тебе другую невесту, — пообещала мама.

*


В тот же вечер у меня началась горячка. Думаю, моё тело тогда лучше знало, как поступить, поскольку через неделю, отойдя от жара, я объявил, что сердце моё разбито и необходимо, чтобы на некоторое время меня оставили в покое. Для матери этот недуг и слова о разбитом сердце были достаточно веским поводом, чтобы решить: перерыв в матримониальной гонке пойдёт всем на благо. На это я и надеялся. Дня за два я собрался и уехал, отправившись на охоту на север штата, затем вернулся, а через месяц встретил Альберта у портного в Новом Орлеане.
Признаться, я хотел тут же уйти, но он удержал меня и рассказал, как семья Пеллетье признательна Роберту, что тот не стал поднимать скандал, и помолвка была разорвана тихо. И добавил, что в отчаянии от того, как редки наши встречи, и попросил меня отобедать с ним в одном из уютных кафе Нового Орлеана.
Я согласился. Он странным образом будоражил меня. Вызывал смутное ощущение близкого чуда, особенно когда будто нечаянно в пылу беседы брал за руку или его волосы касались моей щеки, если он наклонялся сказать мне что-то на ухо. Мы отправились во французский ресторан Мишеля Дэваера, и там он полностью овладел моим воображением, рассказывая такое, от чего даже мой рассудок пенился, не говоря уже о крови в жилах. Он тоже говорил о моей красоте, и — бедный мой разум! — ему я верил, хотя не должен был. Мы болтали не меньше трёх часов, носок его сапога касался моего, он будто в забытьи сжимал мои руки, а запах его одеколона мешался с моим. Я никогда не был влюблён в Альберта Пеллетье, но оказался абсолютно им одурманен.
— В следующий раз, — сказал Альберт на прощание, когда мы вышли на улицу и я чувствовал себя так, будто напился, — я покажу тебе в Монро одно место, где мы сможем говорить и общаться куда свободнее; ты же хочешь?
О да! Я хотел. Не просто хотел — вся моя плоть жаждала будущего приключения, и я был уверен, что оно грядёт.

***


С этой встречи началась моя жизнь по ту сторону признанной любви. Я впал в грех, стал мужеложцем, на что Альберт имел мнение, что если бы Господь не задумал нас такими, то сами бы мы точно не изобрели ничего подобного.
— Говорю тебе, мы все Божьи творения, и у Творца прекрасное чувство юмора, — убеждал он.
Впрочем, что бы он ни сказал в тот момент, остановиться я не мог. Запретная любовь поглотила меня, и если я и испытывал сожаления, то только о том, что не прознал раньше, где в Париже находилось место, подобное ресторану «Дон Падрон», в котором мы пропадали иногда целые дни напролёт.
Встречи наши были легки и безмятежны. Я не искал любви, мне было достаточно плотских удовольствий, веселья и красивых тел в самых фривольных одеждах. Нет, сам я не был поклонником корсетов или яркой подводки на глазах, но смотреть на других, наряженных подобным образом, мне нравилось необыкновенно. Мне хотелось узнать всё и насладиться всем.
— Дружище, — говорил мне Альберт, сидя в ногах кровати, где кроме нас лежало обычно ещё двое мужчин, поскольку он был ненасытен, — если мы не попробуем всё, что можно, в молодости, то в чём мы будем подозревать наших отпрысков, когда семьи всё-таки закуют нас цепями брака?

Альберт Пеллетье погиб в шестьдесят третьем году в сражении при Чанселорсвилле, счастливо избежав семейной жизни. Но тогда мы об этом ничего не знали. В то время я был с ним согласен. В этом заведении угроза женитьбы казалась призрачной, но она дышала мне в загривок, как охотничий пёс своей добыче. Я наслаждался до тех пор, пока над нашим убежищем не стали сгущаться тучи. Не знаю, кто из гостей заведения был столь непорядочен или, скорее, столь безумен, но про сборища содомитов под крышей ресторана «Дон Падрон» начали сплетничать. Я ни о чём не догадывался, и поэтому когда утром спустился вниз и увидел у стойки Алекса, чуть не умер от ужаса, стыда и изумления. Судя по порядку в зале и отсутствию где бы то ни было полуголых клиентов, брат сидел здесь уже не меньше получаса.
Он увидел меня в зеркало за спиной бармена и обернулся.
— Филип. Сядь со мной, — он указал на покрытый белой скатертью столик.
Не говоря ни слова, я сел и одёрнул манжеты. Мне показалось, что под рубашкой у меня, по меньшей мере, власяница. Брат опустился на стул напротив.
Официант Бобби, вопреки обыкновению не накрашенный и в куртке и штанах, принёс нам меню.
Алекс заказал вино и закуску; мне, не спрашивая, принесли виски.
— Сейчас сюда войдут люди. Говорить буду я. И запомни, если б не ты, я бы пальцем не шевельнул, чтобы обелить этот притон.
Он оказался прав. Вскоре на улице послышался шум, двери распахнулись, и порядка пяти возбуждённых фермеров ввалились в зал; за их спинами слышались воинственные возгласы остальных, оставшихся снаружи. Волосы на моих руках встали дыбом, едва я представил, что бы произошло, не приди сюда Алекс.
Несмотря ни на что, брат сохранял полное спокойствие и, отодвинув от себя тарелку с закусками, уставился на вошедших.
— Господа? Что происходит?
— Мистер Робишо? Но как?!
— Что вы здесь делаете в таком виде?
Я посмотрел на попятившихся к дверям погромщиков и заметил в руках некоторых револьверы. Снаружи кто-то спрашивал о причинах заминки. «Там мистер Робишо с братом!» — отвечали им. Гул на улице усилился.
— Кто-нибудь, — Алекс встал, швырнул салфетку на стол и рявкнул: — Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?!
— Нам сказали, — пробормотал один из фермеров, грузный Майк Нейботт, который периодически приходил просить у брата отсрочки по платежам, — что здесь собираются… собираются…
— Кто? — брат был удивлён. Так подумали бы те, кто не знал Алекса, кто знал — решили бы, что он в бешенстве и не ошиблись, но истинной причиной его гнева был я.
— Никто, они перепутали, сэр! Мы уходим, сэр! Простите! — Нейботт и остальные прятали оружие и сконфуженно толкались у выхода.
— Алекс? Господа? Что за сборище? — сквозь толпу в дверях протиснулся судья Бронсон.
Удивительно, когда он успел выскользнуть из заведения; его комната была за стеной, и я до утра слушал его вздохи. Да, отец семейства и столп общества Монро любил здоровых волосатых мексиканцев, и владелец «Дона Падрона» специально для него привозил соотечественников пострашнее.
Он махнул Бобби:
— Мне как обычно кофе и какой-нибудь пирог с ягодой.
— Простите, ваша честь! Ошибка вышла!
Спустя несколько минут всё стихло.
Судья подсел к нам и уставился в стол.
— Мы сейчас уйдём, — голос брата дрожал от ненависти, — я рисковал своей репутацией ради него, и поверьте, больше не стану. Не знаю, где вы теперь будете собираться, но не здесь. Вы меня поняли?
Судья кивнул, как провинившийся служка.
Алекс встал. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Мне было невыносимо гадко, но того, что может в гневе сделать Алекс, я совершенно не боялся. Это было удивительно, но в тот момент я думал, что может сделать человек тому, кого так наказал Господь? Тогда же я дал себе зарок, что больше не подвергну свою семью тому стыду, который сейчас, несомненно, терзал Алекса.
— Филип?
— Уеду через неделю. Не хочу, чтобы мой отъезд связали с… — я запнулся, — с событием.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал.
— Я не смогу измениться. Пытался, но нет. Ты считаешь, я гадкий, испорченный человек, так и есть, но… — как же тяжело было смотреть ему в глаза. Он был моим богом, моим защитником, и я ничего не мог сделать, чтобы вернуть ему прежнего Филипа, — измениться мне невозможно. Никак.
— Не хочу, чтобы ты думал, что и я могу измениться.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что я как любил тебя, так и люблю. И буду любить.
И он обнял меня.

***


Неделю спустя я подался к северу Скалистых гор. Там собирались артели охотников и трапперов, и я, скрыв происхождение, устроился на добычу куницы и рыси. Не скрою, пушной бизнес манил меня возможностью встретиться с Исайей, но мы так и не пересеклись, хоть и продолжали нашу переписку. Историю с рестораном «Дон Падрон» в ней я не упомянул.
Два года я бил зверя; охранял нашу добычу от менее удачливых охотников; дважды был серьёзно ранен и несколько раз чуть не замёрз; похоронил нескольких товарищей; влюбился два раза безответно и глупо, но третий раз моя страсть нашла отклик. У Пита были большие глаза и маленький член. И сам он был пушистый и лёгкий, как ветка можжевельника. На этот раз я потерял разум, но не осторожность. Провожая меня, Алекс просил об одном. «Только не попадись, — говорил он. — Мне страшно представить, что с тобой сделают». Ну, мне тоже было страшно, и я действовал чрезвычайно аккуратно. Я трахал его, только когда мы были одни на несколько миль вокруг, и за весь наш роман никто и подумать не мог, что мы сказали друг другу больше пяти слов, два из которых были «до свиданья».
Перед тем самым «до свиданья» Пит заявил мне, что устал быть с таким трусливым парнем, как я. Что он уезжает на Великие озёра, а я могу не бояться, что кто-то признает во мне педераста. Я так удивился, что даже не убил его, хотя очень хотелось. Мне-то казалось, что я бесстрашен. Пару месяцев я не переставая думал над его словами, отравлявшими мне кровь, пока старшина артели не устроил мне головомойку за мою никчемную отвагу.
— Ты очень храбрый, Филип, но ради бога, кому будет нужна твоя смелость, когда тебя порвёт медведь? Мне — нет. Медведю? Он сожрёт и не вспомнит. Разве что братьям, которым ты оставишь наследство? — Пол ухмыльнулся и огладил седую бороду: — То-то, парень. Золотой век трапперства ты не застал, так не пропусти золотой век своей жизни; он, парень, короток.
Сердце мое заныло так сильно, что я понял: он прав.
А еще короче был век моей матери.

***


В начале января 1861-го я вернулся в Луизиану.
Алекс рассказывал, что последние полгода она становилась всё более странной: то забывала, то вновь вспоминала своих сыновей, стала раздражительной и капризной. Могла подолгу смотреть в окно, а если её спрашивали о чём-то, начинала кричать, что все желают одного — её кончины.
Я застал последние её дни. С постели она уже не поднималась, но всё просила отворить окно, чтобы впустить побольше свежего воздуха.
— Ты наконец-то приехал, сынок, — сказала она, однажды вечером, когда я вошёл к ней, — я уж думала, что не прощу тебя.
— За что, мама?
— Ты совсем бросил меня. И больше не любишь?
— Мамочка, — я взял её ледяную маленькую руку и поцеловал, — люблю, обожаю.
— Тогда ты останешься со мной пока сова тут?
— Кто?
— Открой окошко, ей нас плохо слышно.
Я обернулся и посмотрел в окно. Был поздний вечер, поэтому ничего, кроме своего отражения я там не увидел.
— Там никого нет.
Взгляд матери стал злым, а губы сжались в тонкую линию.
— Ей нас не слышно! Открой, я сказала!
Я послушно поднялся и отпер створки.
— Распахни!
Ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
— Вот хороший, мой любимый сынок, теперь закрой. Видишь, как она смотрит на нас. Наказывает нас.
Так я провёл полночи, открывая и закрывая окно, и когда мать, наконец, заснула, вышел, оставив вместо себя сиделку.
Утром мамы не стало.

*


После похорон матери наш дом остыл и погрузился в сонное оцепенение. Алекс не только никого не принимал, но и сам перестал выезжать в общество. Мой брат и так был человеком суровым, но горе, как я видел, очерствило его до крайности. Марта то и дело приходила ко мне с просьбой посидеть рядом, пока он принимал фермеров, фабричных работников или рабов с плантации.
— Вы можете идти воевать, если на то ваша воля, — говорил он патриотически настроенным фермерам, — но учтите, никакой отсрочки по арендной плате вы не получите; хотите умереть за обречённое дело — воля ваша, я найду других арендаторов… Я найду других специалистов, нужно будет — выпишу из Англии, ваше место не будет вас ждать, мистер Дэниелс, незаменимых нет, — это сказал Алекс главному механику своей новой фабрики. — Решать вам, но хочу напомнить, обратно я никого из ушедших не возьму. После войны наступит кризис, работа будет роскошью, подумайте об этом, мистер Дэниелс.
— Алекс, но мистер Дэниелс работал на тебя больше десяти лет, — я попытался смягчить слова брата и его решение, но тот хлопнул кулаком по столу.
— Я сказал.
— Это и моя фабрика. И мои люди. Ты не имеешь права разбрасываться ими, не посоветовавшись со мной!
— Я разбрасываюсь? Это они настолько глупы, что хотят положить свои жизни на алтарь политиканов!
— Но это наша земля, мистер Робишо!
— Вон!
Механик поклонился и вышел.
— Ты тоже убирайся. Слава Богу, что хотя бы рабам я не должен объяснять, почему ни один из них не пойдёт на войну!
— Их не возьмут.
— Кто ходил и узнавал? — Алекс вспыхнул.
— Это всем известно. Даже добровольцами. Вообще, я не понимаю, чего ты так заводишься, к осени всё закончится.
Я не верил в то, о чём говорил; слишком уж хорошо знал, что такое политические и военные аппетиты и скольким нужно выслужиться и в генералитете, и в кругах сенаторов. Но угрожать людям за то, что они хотят нас защищать, я считал неприличным.
— Филип.
— Да?
— Ты ещё здесь?
Взгляд моего брата не предвещал ничего хорошего. Я вздохнул и отправился на конюшню, хоть немного отдохнуть душой. Санчо встретил меня улыбкой и стаканом лимонада.
— Масса Фил, масса Фил, ты уже отрастил седой волос, а всё споришь с мастером Элом?
— Все хотят воевать, Санчо. Все хотят воевать.
— Дом нужно защищать. Я бы пошёл, но боюсь. Мастер Эл собрал нас и сказал, что продаст любого, кто заикнется об армии. Не видел его таким злым. Очень злым. Он говорил и ненавидел нас. И старого Санчо тоже, да.
— Ты, конечно, не удержался, влез?
Санчо смущенно захихикал. Он был молочным братом Алекса, сестра моей няни Дафна кормила их одновременно, к одной груди приложив чёрного словно вакса Санчо, к другой — белого как зефир Алекса. Брат шутил, что Дафна всё молоко отдавала Санчо, поэтому он и вырос таким огромным, ну а его поила настойкой волчьей ягоды, поэтому-то Алекса все боятся.
— Нет, масса Фил, Санчо не глупец, Санчо знает мастера Эла, Санчо молчал, он только потом спросил, можно ли будет попроситься защищать мастера Эла, если война не пройдёт до осени.
— Представляю, что он тебе ответил.
— Да вы половину тех слов не знаете, масса Фил, я половину не знаю! А я, масса Фил и по-испански, и по-английски, и на суахили…
— …и по-французски, — я улыбнулся. Санчо был моим любимцем.
— А таких слов, как мастер Эл — нет!
— Ты думаешь, война скоро закончится?
— Обязательно, масса Фил. Обязательно. Поскачете на Юте?
Я кивнул, забрал гнедую кобылу и, уезжая, попросил передать Алексу, что вернусь к ужину.
Мысли мои все были о войне. И о том, что прожив больше двух лет на Севере, я так и не научился понимать их. Они говорили о свободе человека, но никто никогда не пожал бы руки Санчо, не придержал бы дверь для Дафны или Нэн, не разрешил бы своим детям играть с ребятишками с плантации или брать в рот грудь чёрной кормилицы. Отец, а потом и Алекс, считали, что их имущество — это их состояние, и как неисправный плуг не вспашет землю, так несчастный раб не будет вкладывать душу в свой труд. Алекс покупал людей только семьями и привозил лекаря, если кто-то заболевал; он много требовал, наши рабы не знали, что такое леность, но они не знали и что такое гнилая похлёбка или комната на пять семей, разделённая перегородками. Большой Лу, ездивший с моим братом на фабрику в Чикаго, когда вернулся, рассказывал такие ужасы о жизни фабричных рабочих, что Алексу пришлось запретить ему пугать людей. Я не был слеп и знал, что не все живут так, как наши люди, но даже во Франции видел немало такого, что полностью оправдывало мой уклад жизни и уклад жизни моей семьи.

Я доскакал до озера, спешился, привязал Юту, достал томик Диккенса, чтобы перечитать и лишний раз напомнить себе, как мне повезло родиться на прекрасном Юге.

***


Осень началась, а война и не думала заканчиваться. Северяне терпели поражения, в том числе оглушительное при Булл-Ран, и конгресс трусливо отозвал все свои требования об отмене рабства, но к сентябрю ситуация поменялась, битва при Чит-Маунтин была проиграна, и Алекс за ужином произнёс, что Вирджинию мы потеряли. Роберт, бывший у нас в гостях, чуть не разорвал с ним все отношения, но вовремя вспомнил о приличиях и о том, кто здесь глава семьи. Позже мы сидели в курительной комнате, и я с удовольствием наблюдал схватку двух ветвей власти нашего округа — бизнеса, который представлял Алекс, и политики, роль адвоката которой выпала Роберту.
— Ты не хочешь снижения налогов? — бесновался Роберт. — Ты за отмену рабства? Тебя не беспокоят грабительские тарифы?
— Беспокоят, но Роберт, пока никакой речи об отмене рабства не идёт, наоборот. Резолюция ясно объяснила, что речь идёт только о спасении целостности государства, но никак не об отмене рабства.
— Пустые слова! Попомни меня, Алекс, несколько успехов в сражениях — и они заговорят о свободе личности, о том, что негры не скот и не могут быть объектом купли и продажи, и что тогда?
— Что изменится для меня? Да ничего. Ничего, брат! Никто не уйдёт! А если чьи-то рабы хотят покинуть своих хозяев, прости, но мне это только на руку. Хороших работников я возьму.
— Иногда мне кажется, что ты не джентльмен! Как можно брать рабов, сбежавших от хозяев?!
— Если их освободят, они будут не беглыми преступниками, а свободными людьми.
— Которым ты должен будешь платить! Чем?
— Возьмём, к примеру, Санчо.
— Он твой любимчик, ты балуешь Санчо, как ни один плантатор своего раба.
— Возьми Нуба, — предложил я.
— Хорошо. У меня есть Нуб. Он работает на винограднике, и моя помощь ему составляет в месяц три доллара против семи, которые получают рабы на плантациях хлопка. Но у Нуба пятеро детей. Я даю ему по доллару за каждого, просто понимая его положение. Итого восемь долларов. Это деньги не на еду, не на жилье, не на одежду, всё это я оплачиваю сам как его хозяин. Когда болел его младший сын, Винни Джо, раз в три дня приезжал мсье Дюпон, визит которого стоит сколько?
— Двадцать долларов, — Роберт помрачнел.
— Зарплата рабочего на фабрике Лоуэлла — двенадцать долларов в месяц. Мне продолжать?
— Но тебя задушат налогами!
— Если я стану частью единого государства? А потом, я же зачем-то содержу вас, политиков. И даже выделяю средства на ведение войны. Поэтому, дорогой Роберт, людей ты не получишь. Если вы, политики, не смогли избежать войны, я из-за этого разоряться не собираюсь.
— Ты понимаешь, что добровольный взнос для тебя смехотворен.
Алекс пожал плечами:
— Именно поэтому я его и плачу.
Роберт встал, ткнул в Алекса сигарой и мрачно произнёс:
— Из-за таких изменников, как ты, войска Союза войдут в Новый Орлеан!
Алекс махнул рукой и засмеялся.

Двадцать пятого апреля шестьдесят второго года войска Фаррагута взяли Новый Орлеан.

*


Война была разлита в воздухе, как аромат одеколона из разбитого флакона. О ней говорили, ею жили; соседние плантации оплакивали мёртвых, и моё сердце ныло всё сильнее от каждого страшного известия. Взятие моего города стало последней каплей. Я решил идти на войну. В конце концов, что бы я ни думал про рабство, что бы я ни считал правильным относительно переустройства Юга, я был сделан из его земли, я был веткой его дерева, я был водой из Уошито, и я не мог оставаться дома, когда к нему приближаются войска северян. Просто не мог.
Утром я собрал вещи, проверил винтовку и отправился искать Алекса. Он собирался на виноградник, но увидев меня, придержал кобылу.
Я подошёл, положил руку на шею его лошади и сказал:
— Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас.
Алекс нахмурился:
— Говори.
— Прогуляемся до церкви? Я тебя не задержу надолго.
— Что ты задумал, Фил? — встревожился он.
— Ты идёшь?
Алекс кивнул и спешился.
Я взял его под руку и повёл за дом, к озеру, где на берегу в четверти часа ходьбы была наша церковь и кладбище при ней.
Всю дорогу мы молчали.
Я опустился на кованую скамью недалеко от входа. Брат стоял и смотрел на меня сверху вниз; мой брат, которого я любил так сильно, что просидел дома лишние два месяца, только чтобы не расстраивать его.
— Я ухожу на войну.
Алекс побелел.
— Я записался в Миссисипский полк. Прости, Алекс.
И он заплакал. Ни до, ни после той среды я не видел моих братьев плачущими. Роберта, думаю, и не увижу.
Алекс плакал неумело, пытался успокоиться, но не мог. А я встал, обнял его и ушёл. Не мог видеть его таким убитым.
Дойдя до дома, я собрал вещи, сам вывел Юту из конюшни и уехал в город. Если бы я мог вернуть тот день, я сделал бы всё так же. Только обнял бы брата ещё раз. Конечно, обнял.

***


В войну я вошёл в звании первого лейтенанта, поскольку Юг испытывал недостаток в численности офицерского состава и моё досрочное увольнение из Вест-Пойнта уже мало кого волновало. Северяне продвигались вверх по Миссисипи, мы были в тисках и со дня на день ждали бесчинств на наших землях, и моей задачей было привести отделение на позиции, чтобы войти в состав полка.
Если оглянуться назад и внимательно всмотреться в те дни, можно сказать, что я начал просыпаться ото сна, в котором знал мирную жизнь, и стал наконец понимать, как устроен мир. Оказалось, что мир устроен совершенно иначе.
Раньше я не видел настоящих сражений, лишь драки, когда зарабатывал добычей пушнины. Да, в нас стреляли, я стрелял в ответ, но стороны, по которым нас раскидала жизнь, всегда были легко определимы. Вот те, кто нас грабит, вот мы — защитники своего имущества и жизней.
Мне не суждено было остаться в Луизиане. Прибыв в Миссисипский полк под командование подполковника Тейлора, я встретил Рейнса. Старый друг смотрел на меня с ликованием и тряс за плечи, пока я не попросил его остановиться.
— Мы все скучали по тебе, — сказал он, когда перестал хлопать меня по рукам и спине.
— Вы были настоящие герои, закончили с честью. Не то, что я.
Мы сидели в палатке, в духоте которой едва можно было соображать.
— Отправляемся в Вирджинию и я беру тебя с собой, у тебя есть шанс обучить людей, — Рейнс пылал энтузиазмом.
— Ты уверен, что дело того стоит? Я не был в бою, что прикажешь делать, чтобы твои люди меня слушали?
— Для тебя не составляло труда подружиться с кем угодно, что-то изменилось с тех пор?
— Вот уж не знаю. Видимо, я стал недружелюбным.
— Нет, мы не будем это обсуждать. Твои люди, мои люди… знаешь, мы все в одинаковом положении; на нас наступают, и мы должны отстоять свою свободу. Проклятые янки, что они о себе думают! — он схватил флягу и сделал большой глоток. — Послушай, собери всю свою трескотню, которую мы любили слушать в юности, и выдай полный залп в уши этих парней.
Я выглянул из раскрытой палатки наружу — в жарком мареве составленные в ко́злы ружья будто дрожали, лица солдат, стоявших поодаль, блестели, как намазанная жиром сковорода.
Мы все понятия не имели, что нас ждёт.
Я постарался выполнить просьбу товарища как можно тщательнее. Первым делом, прежде чем выдвигаться к Ричмонду, нам требовалось обучить новобранцев, а мне следовало заручиться их расположением, чтобы иметь возможность командовать ими.
Ничего не оставалось — я пил, но меньше, чем они; травил байки, но не больше чем они; был каждому товарищем, но ровно настолько, насколько тот желал. За время подготовки я сорвал голос, заставляя их не бояться пушек. Сложнее всего было завоевать их доверие. Я не мог впечатлить кого-либо из этих людей единственным своим безусловным мастерством. Отчасти потому, что каждый из солдат так или иначе был знаком с охотой, отчасти потому, что стрелять на наших позициях было не во что.
Мне казалось, что я неплохо справляюсь, пока однажды не услышал случайно крайне расстроившие меня речи.
— Что ты думаешь, не слишком ли он беленький да гладенький, чтобы мы выказывали ему столько уважения? — спрашивал Джонсон, крупный детина с берегов Миссисипи. — Сдаётся мне, пороха он не нюхал.
— А что он нюхал? — подал голос малыш Хоск.
— Мамку твою!
Собравшиеся довольно загоготали.
— Я слышал, как лейтенант Рейнс говорил, будто он может такое, что не каждый осилит; мол, у него заговорённый уитворт, — продолжил Хоск.
— Не видал я ничего такого. Винтовка шикарная, что и говорить, но это просто винтовка.
Один из братьев Бакстер, по голосу я не различил, какой из двух этих рыжих идиотов, поинтересовался, чем таким вообще можно удивить современных людей, которые видели всё.
Хоск быстро сдулся.
— Я не слушал дальше, — признался он.
Мне оставалось только прервать унизительное подслушивание и вернуться в офицерскую палатку.
Тем же вечером я признался Рейнсу, что не преуспел, как того и опасался.
— Наказаний я почти не назначаю, обращаться с оружием они умеют, а маршировка… что с неё толку? Мне нечего им дать; всё, что умею я, умеют и они. Быть их командиром, не зная боя, не очень-то честно, ты так не думаешь?
— Кто тут знает бой, дружище? В нашем взводе таких людей нет. Подполковник Тейлор знает. Но не хочешь ли ты к нему пойти и признаться, что не годен для такого дела, Фил? Так и скажи: «Я негодный сукин сын. Пойду-ка я домой!».
— Ты передёргиваешь.
— Я только хочу сказать, что мы все в одной и той же заднице, милый друг. И давай сидеть в ней вместе.
— Моим людям в этой заднице со мной неуютно. Вот о чём я тебе толкую.
— Да, это печально, — Рейнс налил нам по рюмке крепчайшего пойла, названия которого я даже и не знал. — Очень печально, не представляю, что делать, — добавил он.

*


Два дня спустя погода испортилась. Дождь, сперва мелкий, а затем затяжной, повис над нашими позициями, размочив землю до такой степени, что солдатам было запрещено покидать палатки; каждый, кто таскался между рядами, развозил проходы ещё больше. Грязь с жадным чавканьем засасывала солдатские ботинки, офицерские сапоги вязли в ней по щиколотку, а дождь всё продолжал идти. Пару отделений снарядили копать отводы; стало легче, но ненадолго.
Мы с Рейнсом совершали обход лагеря, палатки заканчивались у редкого леска, дальше были только выставленные на дозор часовые.
Между палаток в крайнем ряду сидели несколько моих людей. Мы подошли, солдаты поднялись.
В такую погоду, полагаю, нам всем, что бы мы ни думали друг о друге, хотелось лишь одного — оказаться сухими и подальше отсюда. Мы обменялись несколькими фразами, как вдруг малыш Хоск заговорил:
— Сэр, вы же позволите спросить вас?
— Не вижу причин отказать, — ответил я, глядя на парня.
— Говорят, у вас заговорённое оружие, сэр.
— Что? — я сделал вид, что очень удивлён и, разумеется, не знаю о том, что они болтают за моей спиной.
— Ваша винтовка Уитворта, сэр, — терпеливо, как глухому, повторил он.
— Она весьма недурна, если хочешь знать. Но нет заговорённого оружия, парень, — я улыбнулся, — есть только заговорённые стрелки.
Детина Джонсон присвистнул, а братья Бакстер осклабились.
— Наш лейтенант точно такой, — сказал Джонсон. Мне крайне не понравился его тон, складывалось ощущение, что он разговаривает со слабоумным.
Очевидно, Рейнс тоже был не в восторге от его слов.
Неожиданно он взвился и сделал шаг к Джонсону.
— Сейчас вы увидите кое-что, солдат. Один раз. Только один единственный раз. И если после этого вы не признаете свои выпады ничтожными, вам, клянусь Богом, не поздоровится. — Он оглядел остальных: — Всем вам. Ну что? Есть у вас честь и смелость, как у настоящих солдат?
— Есть, сэр, — ответил один из Бакстеров.
— Тогда идём.
Все остались стоять на месте.
— Вперёд! — рявкнул Рейнс.
Солдаты недоумённо переглянулись, поднялись и после заминки зашагали в указанном направлении.
Чтобы не запороть театральный эффект, мне пришлось подыграть товарищу и полностью подавить все эмоции, не позволяя ни одной из них отразиться на лице. Я не понимал, к чему он клонит, но заранее этого не одобрял. Играть в игры офицеру с солдатами было последним делом. Я шёл рядом с ним и, не поворачивая головы, прошептал:
— Что ты затеял?
— Ты выстрелишь так, как никогда не стрелял.
— Идиот, почти ночь, посмотри на небо! — я задавил вопль, возмущение так клокотало во мне, что я едва не начал плеваться.
— Скоро начнётся гроза, там зарницы.
— Твою мать, ты рехнулся! Что будет, если я не попаду?
— Будешь выглядеть, как кретин.
— Ты не понимаешь…
— Попадёшь.
Мы двинулись вдоль палаток и вышли на свободный от построек и укреплений участок земли. Далеко впереди темнел небольшой полуразвалившийся сарай. Справа шла дорога, вдоль которой росли старые дубы, а налево, после заросшей кустами пустоши, начинались болота. Я знал это, поскольку ранее видел уток, поднимавшихся на крыло как раз над той стороной.
Сумерки набухли грозовыми облаками; их подбрюшье далеко на севере то и дело освещалось белёсыми всполохами немых зарниц. Ветер усиливался, гроза неслась на нас, как обезумевшая кобыла. Я почувствовал, что дальше идти нельзя.
— Стойте! — потребовал я и снял с плеча винтовку.
Идти дальше не было смысла, слишком быстро темнело.
— Мистер Джонсон, укажите мне расстояние в шестьсот ярдов, по вашему мнению, — скомандовал Рейнс.
— Не могу знать, сэр.
— Предположите, исходя из вашего опыта стрелка и охотника.
Джонсон задумался, посмотрел вдаль и указал на разросшийся кустарник у дороги:
— Думаю, там.
— А теперь скажите, мистер Джонсон, сколько, по вашим подсчётам, до того сарая.
— Ха! Если бы я ставил деньги, то сказал бы, что стану богачом, раза в два дальше, так далеко никто не достанет, — Джонсон заухмылялся.
— Не надо, сэр! — проорал малыш Хоск, перекрикивая первые раскаты грома.
Дождь лил мне в лицо, я вскинул ружьё и смотрел поверх него, изучая небосвод.
Туча висела очень низко, ветер дул мне в спину и не менял направления, поскольку линия дубов вела его в нужную мне сторону. Но воздух был напитан влагой, дождь сводил на нет все мои прикидки, заставляя встать иначе. Я уже не рассчитывал ни на ветер, ни на давление, ни на что другое, кроме как на то, что чёртов сарай был ниже, чем точка, на которой остановился я.
Рейнс что-то говорил братьям Бакстерам, когда новый всполох приблизившихся молний разорвал над нами небо. Я выдохнул. На мгновение сарай стал виден как на ладони — и тут же исчез в сгустившихся сумерках. Вместе с этим я нажал на спуск.
Они все как будто удивились, обернулись на меня и потом посмотрели в сторону сарая. Отсюда казалось, что ничего не изменилось. После вспышки молнии вновь стало темно, детали моей мишени размывал дождь. Повисло смущенное молчание, был слышен только монотонный шум дождя и удаляющийся гул грома, который переводил дыхание для нового залпа.
— Теперь идём, — скомандовал Рейнс.
Джонсон выматерился сквозь зубы.
— Гиблое дело, сэр, ничего там нет.
— Шагайте!
После показавшегося бесконечным путешествия под дождём мы наконец оказались у сарая.
— Куда вы целились? — нарочито официально поинтересовался Рейнс.
Я уже видел, что попал туда, куда хотел.
— В раму.
— Хоск, а ну посмотри, — велел один из Бакстеров.
Хоск несколько раз подпрыгнул и воскликнул:
— Есть!
— Да где есть-то?
— В кресте! — вопил Хоск, указывая в центр рамы, куда я засадил пулю.
— Твою мать.
— Вы будете идиотом, если начнёте утверждать что-то против того, что видите собственными глазами, мистер Джонсон, — торжествующе подытожил Рейнс.
— Да, сэр.
— Вы же не станете, полагаю?
— Не стану, сэр.
— Можем возвращаться, — сказал я и повернул обратно. — Как вам мой порох? — добавил я, не глядя в их сторону.
Похоже, они решили не отвечать.

Как бы там ни было, к моменту нашего выдвижения за меня проголосовало большинство моих новобранцев, и я на законном основании остался в распоряжении Тейлора.

***


Возможно, если бы я не оказался в бою при Малверн-Хилл, моя военная карьера пошла бы иначе.
Но мы прибыли туда в последний день, как раз когда перед армией Ли разверзся ад.
Нашу бригаду определили на левый фланг; мы засели в лесу, а впереди расположилась артиллерия.
Пушкари едва виднелись из-за кустов и тоненьких деревьев; впереди, далеко через поле находились позиции северян. Где-то высоко над головами щебетали пичуги, позади в отдалении фыркали кони, солдаты переговаривались вполголоса, кто-то тихо ругался. Голова казалась забитой хлопковой ватой, и все звуки были непривычно приглушёнными.
— Чего ждём? — спросили за укреплениями.
Кто-то из офицеров отозвался:
— Атакуем с генеральным наступлением.
И мы снова ждали, но бой не завязывался, и я никак не мог представить себе, что это такое.
После полудня напряжение стало невыносимым.
Мы сидели и лежали на земле, уткнувшись в стволы деревьев. Солдаты моего отделения в большинстве своём дремали.
Вдруг над головами, словно неуместные аплодисменты, прервавшие неоконченное выступление, послышались хлопки. Сверху посыпались сломанные ветви и рваные листья. И в тот же миг у наших позиций жахнуло.
Артиллерия северян вступила в бой.
Я инстинктивно втянул голову в плечи, но, тут же опомнившись, оглянулся. Больше никто не спал, но паники не было. Без перерыва справа от нас раздались взрывы. Их звук — то глухой, то свистящий и острый, смешивался с треском ломаемых веток и деревьев, с криками, которые доносились с позиций.
— Товсь! Пли!
Шипение и скрежет постепенно приближались к нам.
— К оружию! — заорал я.
Мои люди встрепенулись.
Наконец от генерала Хилла пришла депеша о выдвижении. Полковник Гордон лично вёл бригады на противника, сейчас он смотрел на позиции северян в подзорную трубу, а я оглядывал солдат, и мне казалось, что мы никогда не начнём. Найдя взглядом Рейнса, стоявшего за стволом дерева справа от меня, я подмигнул ему.
— Благослови Господь, — едва слышно произнёс он.
Словно в ответ на его мольбы до нас, наконец, долетела картечь противника. Пули взрыли землю, нас осыпало выдранной с корнями травой, я закашлялся и глянул вперёд — клубы пыли медленно оседали, и я силился разглядеть, не задело ли кого. Не сразу заметив, что моё лицо и куртка забрызганы кровью, я увидел нечто, напоминавшее развешанное на ветвях грязное бельё, и только после этого понял, что на самом деле там такое.
— Выдвигайся! — заорали мы и принялись медленно, под прикрытием леса, идти вперёд. Впереди, там, где засели северяне, в небо то и дело взлетали дымные облака от пушечных выстрелов. Картечь теперь прицельно била по нам, и бригады Армистеда, вслед за которой мы должны были присоединиться к наступлению, я не видел. Мы пересекли лес, и теперь нас ждало открытое поле, где мог промахнуться разве что слепой янки.
Поле превратилось в тир для пушкарей Союзной армии. Мы захлебнулись в собственной атаке. Я ошалел от взрывов и воплей; авангард рвало в лоскуты, и следующими были мы. Наша артиллерия, как я узнал позже, была далеко не так эффективна, как на то рассчитывало командование. Схлестнувшись с противником на открытой местности, мы попали в жернова, откуда всем нам была лишь одна дорога.
Бросившись второй волной на пехоту, мы останавливались, перезаряжали и вновь стреляли; я не оставлял выбора никому из своих людей, отдавал команды атаковать, но видел, что дело плохо. Новый снаряд взорвался совсем рядом с нами, волна от этого взрыва отбросила меня в сторону; я упал под ноги наступавшим, на мгновение выпустив винтовку из рук. Вслед за взрывом меня обсыпало комьями земли; поле боя накрыла густая пелена чада. Я перекатился на бок и увидел, как пушечное ядро неумолимым кулаком невидимого чудовища бьёт в отряд, находившийся впереди нас — несколько человек прямым попаданием разорвало пополам, но взрыва не последовало. Едва поднявшись, я приказал двигаться дальше под прикрытием огня артиллерии. Кое-кто из тех, кого разорвало этим ядром, был мне знаком.
— Вперёд! — кричал я, но не слышал собственного крика.
Ярдах в пятидесяти от нас взорвался новый снаряд, на этот раз фатально. Один из моих солдат оказался на жалких полшага ближе к нему, его швырнуло на меня и мы оба рухнули под ноги наступавших сзади. Я схватил его под мышки и потащил в сторону, в воронку от другого взрыва. Он едва дышал, лицо было полностью разбито, куртка пропиталась кровью. Я подтянул его повыше и силился рассмотреть то, что осталось от его черт, но не узнавал.
— Как тебя зовут, парень? — без особой надежды спросил я.
— Ничего не видно, темно.
Он хотел поднять руку, но не хватило сил. Наш полк двигался вперёд, вокруг гибли другие солдаты, я не знал, кто передо мной, но не мог от него оторваться. Раненый захрипел, и мне показалось, что он испустил дух, но он вдруг слабо произнёс:
— Наступила ли зима, сэр?
— Да, конечно, — отозвался я, не зная, что ещё сказать.
— Стоит ли ждать снега?
— Да.
— Тогда я посплю, — сказал он и попытался повернуться на бок.
— Конечно. Спокойной ночи, — прошептал я и понял, что плачу.
Вытащив из-под него руки, я ждал, когда он перестанет дышать, а когда это случилось, закинул винтовку за плечо и выполз из нашего временного укрытия. Я ничего не соображал, не чувствовал, что ранен, не понимал, почему онемело бедро; добравшись до следующих мертвецов, просто уткнулся в них, чтобы перевести дыхание. До янки оставалось ничтожно мало. Вокруг шёл ожесточённый бой.
Я отдышался, сел на землю и зарядил винтовку. Мою позицию едва ли можно было назвать безопасной или выгодной — я прятался за телами четырёх или пяти солдат, упавших друг на друга; редкий кустарник, росший на самом краю поля, прикрывал меня от линии огня янки. Защитой он не был, но на большее рассчитывать не приходилось. Я зарядил, прицелился в пушкаря и нажал на спуск.
Чтобы меня как можно дольше не могли обнаружить, я ставил цели беспорядочно, выбирая их всё дальше и каждый раз после выстрела опускаясь на землю. Пока все мои чувства вновь не стали мне подвластны, я сделал пятнадцать успешных выстрелов, тремя из них попав в боеприпасы противника.

Команда к отступлению последовала, когда мы уже отчаялись получить хоть какую-то поддержку.
Бой длился до самого вечера; пушки продолжали бить до темноты и золотые всполохи рвали сгустившийся сумрак.
Ночью меня вызвали в палатку, где расположился штаб.
Половина головы Гордона была замотана бинтами, глаз скрывала повязка. Я слышал, что ранение, которое он получил в этом бою, могло лишить его зрения. Но Гордона будто не волновало его увечье, вместо этого он посмотрел на моё перевязанное бедро.
— Как ваша нога? — поинтересовался он.
— Спасибо, сэр, уже лучше.
— Я должен поблагодарить вас за предпринятые действия.
— Сэр?
— За ваш снайперский огонь.
Мне сложно было представить, что Гордон, командовавший атакой всей бригады и сам раненный в этом бою, видел мою стрельбу, но я предпочёл не спрашивать.
— Не хочу прощаться с вами, да и не стану, но теперь вы будете действовать под началом подполковника Коннолли.
— Прощаться?
— Вы назначены в специальное подразделение.
— Сэр…
— Это приказ, Робишо. Вы и ваш бесценный уитворт отправляетесь брить макушку янки.
Чувствуя себя совершенно раздавленным, я вышел от полковника и стоял у палатки, пытаясь осознать услышанное.
Сражаться на поле брани, стрелять во врага тогда, когда он стреляет в тебя, рисковать и защищаться — я мог понять и принять всё это. Но снайперы вели тихую охоту за людьми. Действия снайперов были действиями убийц, а не военных. И пусть даже я знал, что отдельные отряды стрелков на войне действуют во имя общей цели, но этот метод не мог найти сопряжения с моей совестью. И вот теперь я стал одним из них.
По сути, я сделал всё, чтобы встать на этот путь.
— Мистер Робишо, — передо мной стоял Коннолли, — вы отличились в бою, впечатляюще отличились, должен признать. И я питаю надежду, что ваши умения послужат Конфедерации.
— Это честь для меня, сэр.

***


«Зелёная лента» — небольшой отряд, всего из двадцати человек, был собран из людей столь разных, что мы едва находили общий язык. Я оказался единственным офицером, поэтому был назначен его командиром и подчинялся напрямую Коннолли, человеку резкому и решительному.
Формально наш отряд входил в состав бригады Хилла, но на деле мы действовали практически автономно.
В моём подчинении находились шестеро профессиональных охотников, четверо снайп-шутеров, двое спортсменов, двое бандитов и один подозрительный тип. Остальные пока никак себя не проявили — это были южане, которым доводилось метко стрелять на охоте, но не более того.
Всё ещё подавленный своим назначением и перспективами, я, тем не менее, начал подготовку бойцов. Наше вооружение состояло из скорострелок Шарпс, я тоже раздобыл себе такое ружьё, оставив уитворта в запасе и снабдив его оптическим прицелом. Вскоре после начала учений, которые мы проводили под Ричмондом, пока наша армия зализывала раны после предыдущих сражений, мне стало ясно, что мы находимся в ситуации, когда бездействие влечёт ухудшение мастерства. Мы тратили свинец, я тренировался, не давая ни себе, ни своим людям свободно вздохнуть, но без настоящих заданий наши выстрелы были не лучше выстрелов в тире. Очевидно, меня ненавидели, но виду не подавали.
Через две недели наша группа наконец получила задание. Первое из тех, что вызывали у меня тошноту пополам со стыдом.
Нашей целью стал предполагаемый разведотряд. Я взял с собой двоих, и мы засели в ветвях дуба у развилки за фермой Остен. Дорога оттуда прекрасно просматривалась во все стороны не меньше чем на милю. Если бы враг собрался в разведку, то наверняка прошёл бы стороной, обогнув наши позиции; завязывать бой никто не планировал, поэтому использовать дальний выстрел было самым разумным. И для меня самым отвратительным. Хотя и разумным тоже.
Светало. Я не сводил глаз с туманной полосы, где бледнеющее небо сливалось с землёй. Сладкий утренний воздух нёс запахи детства, знакомые ноты просыпающегося леса, воспоминания о доме и юности. Я почувствовал себя чужаком посреди этой безмятежной картины. Мы ждали — я наверху, чуть ниже — подозрительный тип, которого звали Бернардо, и один из снайп-шутеров по имени Бен. Они, пожалуй, были самыми толковыми из всей моей команды.
Наконец в зефирной дымке на северной дороге что-то блеснуло. Я тихонько свистнул и приготовился нажать на спуск.
Нежное рассветное марево расступилось, и ярдах в восьмистах обрисовались фигуры трёх всадников. Я свистнул дважды и выстрелил. Мои люди выстрелили одновременно со мной.
Кони взвились, сбрасывая трупы, потревоженный убийством туман порвался на ленты и начал медленно рассеиваться. Мне отчаянно захотелось сказать хоть что-нибудь, и я произнёс первое, что пришло в голову:
— Спокойной ночи, — прошептал я, спускаясь на землю.
— Утро же, — заметил Бен, — хороший будет денёк.
— Действительно, день будет что надо, — мне не хотелось объяснять свои слова, я и сам их мало понимал в тот момент.

*


На таких заданиях за лето я со своей командой убил тридцать шесть человек, включая пятерых офицеров. В тех двух случаях, когда нас посылали в качестве застрельщиков на передовую, трупы я не считал и своим людям не позволял. В бою счёту не место. За это время я потерял четверых. Мы стали ближе друг к другу — ничто так не сближает, как общее чувство презрения к своему призванию. Впрочем, иногда мне казалось, что я наделяю своими эмоциями людей, которые вовсе так не считают.
В середине августа у меня состоялся любопытный разговор с Коннолли.
— Мистер Робишо, мне это не нравится, — заявил подполковник, когда я ехал рядом с ним верхом.
— Что именно, сэр?
— Ваш боевой дух, ваш взгляд.
— А моя стрельба, сэр?
— Ты грёбаный гений.
— В таком случае, сэр, со всем уважением, мой боевой дух в порядке.
Коннолли придержал лошадь и направил её так, чтобы мне пришлось съехать с дороги и остановиться.
— У вас ведь нет сестёр, мистер Робишо?
— Нет. Есть двое братьев.
— А невеста?
— Есть, — соврал я.
— Янки выебали твою невесту, Филип.
Я почувствовал, что мне дали пощёчину. Коннолли всегда виртуозно сквернословил, возводя низменную речь в ранг вдохновенного искусства. Я с удовольствием научился у него кое-чему, чего не почерпнул даже у трапперов. Но такой поворот нашей беседы будто окатил меня весьма прозаичными помоями.
— И в рот, и в жопу, — уверенно добавил Коннолли, наблюдая за мной.
Продолжая молчать, поскольку ответить на это мне было нечего, я чувствовал, как краснею от бешенства.
— Картинки хочешь посмотреть? — спросил меня подполковник, залезая во внутренний карман и извлекая сложенный вчетверо листок.
Я взял его и развернул. Это была агитационная листовка — гравюра, изображающая солдата в форме союзных войск, насилующего рыдающую девицу. Для верности картинку сопровождала подпись «Грязный янки дерёт твоих девок. Что ты сделаешь с ним?»
— Агитация — великая вещь, Робишо. Трогай, — приказал Коннолли, и мы снова двинулись по дороге.
После некоторого молчания он продолжил:
— Думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? Я же наблюдаю за тобой и вижу, как ты жрёшь себя изнутри, твою мать. Ненавидишь себя за то, что делаешь?
— Я палач.
— Палач, между прочим, — кулак правосудия. Так вот, что бы ты там ни думал, ты и твои люди нужны Конфедерации побольше, чем некоторые крестьяне, которых Лонгстрит и Джексон тысячами бросают в линейную атаку. Такие как ты переламывают ход войн.
— Я всё это знаю, сэр.
— А чтобы ты поженился со своей совестью и не сбрендил от тяжких душевных терзаний, я даю тебе стоохуенный рецепт, — он указал на листовку, которую я всё ещё держал в руках, — смотри на картинку почаще. И почаще думай о том, что они выебали не только твою невесту, а всю твою землю вообще. Даже если сомневаешься, смотри и повторяй: «Они выебали мою землю».
Я кивнул.
— Что ты раскивался, как моя кобыла? Повтори!
— Они выебали мою землю.
— Великолепно! — просиял Коннолли.

*


С тех самых пор я носил листовку с собой.
Разумеется, я не повторял слова, которые хотел вложить в мою голову подполковник, но, безусловно, на некоторое время мне полегчало. Я нашёл способ мириться с положением дел — открыл в себе неисчерпаемый, как мне тогда казалось, источник успокоения — иронию. Оценивая самого себя, я видел одинокого человека, чья беззаботная молодость закончилась, а зрелость пришлась на войну. Видел того, кто сидит под камнем, наглаживая свой уитворт, и выжидает момент, чтобы украсить дыркой чей-то череп. Что ж, у меня неплохо получалось. Я даже других этому учил, но некоторые вещи по-прежнему мог делать только сам.

*


В первый день осени шестьдесят второго года небо с самого утра было тяжким и серым, воздух будто сгустился. Мокрые от духоты и долгого пути, мы ехали верхом к позициям, которые развернули Тридцать пятый и Сорок пятый Джорджианские полки. Там нам предстояло получить депешу, в которой обычно указывалась дислокация отряда. Если нас не ставили в застрельщики, то это означало, что в бой мы вступим лишь в случае, когда командование исчерпает иные способы переломить его ход. Мы расположились в небольшом леске у дороги. К середине дня ливануло. Молнии лупили по земле так, что я решил — сам дьявол хочет принять участие в сражении. Гром, пушечные залпы, вопли, взрывы и выстрелы слились в один нескончаемый рокот, окружавший нас со всех сторон. Депеши не было. Мы ждали, вместе с нами ждали и джорджианцы. Ближе к вечеру гроза лишь усилилась, резко стемнело, хотя до ночи оставалось ещё далеко. Вымокшие и уставшие, мы не могли ничего предпринять. Наконец прискакал разведчик и доложил, что в нашу сторону движутся северяне. Майор Грайс дал команду рассредоточиться вдоль дороги. Мы предполагали, что полк северян окажется в поле видимости не менее чем через час, но довольно скоро я заметил одинокого всадника. Я тихо свистнул один раз, но мои люди были слишком далеко, чтобы услышать сигнал за шумом грозы. До всадника было не менее мили, но дорога, по которой он ехал, вела прямиком ко мне.
— Давно у меня не было свиданий, янки, — прошептал я и улыбнулся.
Люди Грайса были ближе к всаднику, чем я, но все они были вооружены гладкоствольными ружьями.
Конный приближался медленно, у него была хорошая лошадь – крупная и длинноногая, очевидно хороших кровей, на таких ездили офицеры, больше я ничего не мог сказать. Вода заливала оптический прицел, я посмотрел поверх; уверенности, что я сниму его с такого расстояния, не было никакой.
Темноту распорола очередная молния, отразившаяся в лужах на дороге, и всадник на мгновение оказался освещён, как прима на подмостках.
Я поразил цель, не мешкая.
Всадник качнулся назад, и это движение всколыхнуло во мне смутное воспоминание из детства. На полвздоха позже грянуло несколько выстрелов джорджианцев, словно мой их разбудил.
Всадник кулем рухнул в грязь.
Опустившись на землю, я пожелал спокойной ночи и этому несчастному. Спустя некоторое время около меня нарисовался Бен и сообщил:
— Поздравляю, вы только что сняли Филипа Керни. Правда, они хотят отдать всю славу кому-то из парней Грайса, но мы же не позволим им это сделать?
Из-за его слов я испытал ни с чем не сравнимое желание выблевать назад весь последний час, забыть и больше не вспоминать ничего из того, что делал. Но тогда, как и много раз после, я только ухмыльнулся. Хлопнув Бена по плечу, я попросил:
— Подари генерала парню из Джорджии. Он никогда не получал трофея больше, чем олень, а тут сам Керни. Куда бы он делся, а?
— Никуда! — кивнул Бен, — Значит, вы не хотите доложить?
— Пусть берёт себе.
Бен вздохнул, как всегда вздыхал, когда не понимал, почему мне не хочется вести учёт наших достижений.

Впрочем, вскоре он всё же добился, чтобы название «Зелёная лента» кануло в Лету, а вместо неё появился Ангел Смерти. Один чёрт знает, зачем ему это было нужно.
В самом ужасающем сражении, в котором я участвовал на войне, в битве при Энтитеме, мой отряд вступил в бой к концу дня. Я распределил всех по позициям, сам нашёл прекрасное место с чистым обзором. Следуя своему принципу, счёт тем, кого я застрелил в том бою, я не вёл. Однако мои люди вели.
— «Спокойной ночи», — улыбаясь, повторил мои слова Бен, когда всё было кончено. — Что за присказка такая?
— По ту сторону всегда ночь, полагаю, — ответил я.
— Знаете, что о вас будут говорить янки?
— Не хочу знать, — я закурил и лёг на землю.
Перед мысленным взором плыло лицо последнего убитого мной за этот день — белого как молоко офицера с чёрной воронкой на месте глаза.
— Вы как Ангел Смерти для них, — почти благоговейно продолжил Бен, — вот вы кто.
Я смотрел в ночное небо, курил и чертил огоньком восьмёрку в воздухе. Где-то в ветвях, над самой моей головой ухнула сова, и лицо мёртвого офицера растянулось в блаженной улыбке.
— Оставь его в покое, — к нам подошёл Бернардо.
— Не могу, — Бен был из Техаса, а я всегда знал, что этим парням легче позволить залезть на сосну, чем убедить, что он не хочет этого делать, — он наш шанс на славу, неужели ты не понимаешь? Восемнадцать человек в одном бою!
Меня словно ледяной волной окатило.
— Шанс на славу? — лениво протянул Бернардо. — Тогда научись считать. Двадцать три.
— Да ну! Отвечаешь?
— Я убил семнадцать, — повёл плечами здоровяк Бернардо, — но я не гений. Если б можно было бить прикладом… — добавил он мечтательно.
Меня трясло, а эти двое продолжали болтать, как ни в чём не бывало.
— Сейчас бы бабу, — вздохнул Бен, — горячую. Хочешь, Бернардо?
— Я и на тёплую соглашусь. Лишь бы живая была.
— Ты не романтик, — махнул рукой Бен, — а вы, Гуднайт? Хотели бы бабу?
— Я? Я? — парни удивлённо уставились на меня. — Не хочу! Я хочу воевать! Честно воевать! В штыковую ходить хочу! Но блядь!!! Я ёбаный гений! Ангел Смерти! Блядь! — я отшвырнул сигарету, вскочил и зашагал прочь.
— М-да… ему бы бабу, как считаешь, Бернардо? — услышал я за спиной.

*


Со временем стало казаться, что я привык окончательно.
Лица своих жертв я видел редко, они были слишком далеко, поэтому почти не тревожили меня по ночам, однако безмятежно спать не мог никто. Мы голодали, мёрзли или изнывали от жары; моих товарищей убивали. Меня самого несколько раз чуть не убили и дважды ранили — снова в ногу и в левый бок. Но я выживал и вновь прятался за каким-нибудь камнем, чтобы навести прицел на шею или голову янки. Меня почти перестал терзать вид раздробленных костей, торчащих из плоти, вывернутого наружу ливера или размозженных голов. Эти картины теперь не вызывали рвоту, они не оказывали ровным счётом никакого эффекта, моё сердце ничто не задевало.
Чем дольше шла война, чем больше Бен, Бернардо и другие солдаты «Зелёной ленты» рассказывали об Ангеле Смерти, Гуднайте Робишо, тем легче мне было найти себе кого-то на одну ночь. Легенда, которая родилась после Энтитема, была противопоставлена моими людьми той ненависти, которую испытывали к снайперам все без исключения — и янки, и южане. Поэтому неоперившиеся юнцы в полках, куда нас определяли, смотрели на меня с взрывоопасной смесью злобы и обожания. Сперва это обстоятельство очень смущало меня, но очень скоро я только посмеивался над тем, как они не могли при знакомстве решить, плюнуть мне в лицо или стиснуть ладонь в горячем рукопожатии.
Пользуясь этой неопределённостью, я несколько раз находил для себя приключения. Ведь жизнь не останавливается даже на войне, напротив, там лишь ярче хочется её ощущать.
В те минуты, когда Ли давал армии передышку, или тогда, когда отчаяньем южан можно было удобрять землю, я мог позволить себе забыться. Острый риск иного рода отвлекал меня от постоянных мыслей о возможной скорой смерти. Я отчаянно не хотел умирать. Очень странно, но и до сих пор не хочу.
Чтобы обеспечить себе хоть немного любви, я становился тем Ангелом Смерти, о котором судачили по обе стороны фронта. К шестьдесят третьему году я и чувствовал себя, и выглядел потрёпанным жизнью, хоть и старался, как мог, оставаться в тех рамках приличий, которые были важны для меня до войны, но какое там! Война изуродовала нас всех. Впрочем, всё это не имело значения; лучшим средством от грязи вокруг и в себе было новое имя, легенда, которая окутала меня, как призрачный кокон. Филип Робишо сменил имя, став Гуднайтом, моя легенда приросла к моей личности, и в то время мне казалось, что меня будто стало больше. Первого любовника на одну ночь я поимел в конце июня шестьдесят третьего в лесу за нашими палатками. Между боями офицеры позволяли себе скоротать тихий вечер за беседой: сначала мы рассказывали забавные истории из мирной жизни, потом разговор, как водится, сполз к темам более скабрезным. Смех стал громче, я несколько раз поймал взгляд мальчишки через языки костра. Тихий треск, летящие в небо искры и его тёмные, слезящиеся от дыма глаза по ту сторону огня. Он был очень молодой и восторженный, с тонким пушком на лице. Ближе к ночи, когда половина сидевших у костра ушла спать, а другая половина почти заснула, пригревшись у огня, я поднялся и ушёл курить за пределы лагеря. Туда, где росли самые густые кусты и старые деревья. Он пришёл через четверть часа. Видимо, никак не мог решиться.
Я сгрёб его за грудки и втолкал в черноту леса. Парень был будто в истерике, чуть не плакал, спеша расстегнуть мои брюки, упал на колени и с восторгом юнца так резво отсосал мне, что у меня едва не подкосились ноги. Когда я кончил, он поднялся и, утирая рот, взмолился:
— Уходите!
— А ты? Не хочешь ещё чего-нибудь? — с улыбкой спросил я, прижимая его к стволу.
— Нет-нет, я всё получил, чего желал, уходите, а то нас застанут.
— Ну, как скажешь, парень, как скажешь.
Я снова закурил и пошёл к своей палатке. Сейчас уж и не вспомню, как звали того парнишку.
Несколько связей, которые почти не оставили следа в моём сердце, были у меня и в шестьдесят четвёртом.
Но большую часть времени я убивал и голодал. Такой запомнилась мне война.
А затем, одной отнюдь не прекрасной октябрьской ночью, когда я отошёл подальше от лагеря, чтобы помочиться и покурить, я получил прикладом в висок и отключился.

***


Меня определили в Дуглас в начале ноября шестьдесят четвёртого года. К тому моменту жизнь там окончательно стала невыносимой. Об этом мне рассказали другие военнопленные, попавшие туда ещё в шестьдесят третьем, те, кому посчастливилось не умереть от оспы или кровавого поноса. Первым впечатлением, которое так и осталось самым ярким за всё время моего пребывания в лагере, стала невыносимая вонь, разливавшаяся над рядами деревянных бараков. Со временем нос всякого, кто оказывался там, будь то охранник, офицер янки или заключённый, начинал различать нюансы и оттенки этого смрада. Вот тяжёлый запах говна, поднимающийся из открытой канализационной канавы; вот сладкая вонь гниения мусора и огрызков, в которых мы надеялись отыскать хоть что-то ещё годное в пищу. Вот тревожный дух болезни, тянущийся из каждого барака. С момента, когда нос пленника переставал различать этот букет, считалось, что ты принюхался, а следовательно, освоился в Дугласе. Я привыкал долго. Виной всему была моя легенда.
По большей части военнопленные в Дугласе были мало интересны охранникам и офицерам, поставленным надзирать над нами. Лишь неповиновение и попытка к бегству могли привлечь личное внимание наших тюремщиков. Но интерес ко мне был обусловлен чудовищной ненавистью, что множилась у северян с каждым моим выстрелом. Гуднайт Робишо был известен каждой собаке, и каждая собака мечтала видеть не столько мою смерть, сколько мои бесконечные муки. Что ж, я прекрасно их понимал.
Я принял плен как неизбежную расплату за свои деяния. В конце концов, я знал, что так и будет. Должно быть. Дуглас пугал каждого, кто там оказывался; я сам просто умирал от ужаса, но за этим страхом пряталось ликование. Моя совесть наслаждалась этой пыткой, поскольку я знал, что каждая минута здесь — лишь малая плата за содеянное мной.
Майор Стерджес, отвечавший за содержание наших бараков, встретил меня едва ли не радушно.
— Я всё думал, как вас зовут, — тянул он, пощипывая бороду, — гадал, как ваше имя, поскольку некоторые наши источники утверждали, что вы Филип, а другие настаивали, что Бенджамин. Ну, и теперь вполне очевидно, что Филип. Конечно же! Думаю, что теперь про вас всё ясно.
— Что же? — поинтересовался я.
— К примеру, что вы будете определены на работу по очистке канализации, что можете попытаться бежать, а вам прострелят затылок. Ведь знаете что?
— Нет, не знаю. Что?
— У нас ведь тоже есть снайпер! Вот, пойдёмте, — он приобнял меня за плечи и вывел на крыльцо: — Смотрите!
Я проследил, куда указывает его палец — за высоким забором, которым была обнесена территория лагеря, на довольно большом расстоянии друг от друга возвышались небрежно сколоченные деревянные площадки. На каждой такой вышке, как курица на насесте, сидел солдат, вооружённый винтовкой.
— Взгляните, вот тот молодчина с шарпсом, видите? Этот вгонит пулю вам в затылок.
— Или в лоб, — предположил я.
Стерджес спорить не стал.
— Это уж как пожелаете, — согласился он, — лишь бы убил, по-моему.
— Когда?
— Да со дня на день, — он пожал плечами, — думаю, вы заметите, — он улыбнулся своей остроте и вернулся к столу, за которым сидел, когда меня привели.
Как майор и обещал, днём мне не давали скучать. Все пленные были определены к какой-нибудь работе — строительству, ремонту или уборке. В лучшие времена за это платили по пять центов, на которые можно было приобрести табак и свечи. Но, по рассказам старожилов, оплату теперь подолгу не видели. Бараки, в которых мы жили, промерзали насквозь, тепла от небольших печек, установленных в конце каждого помещения, не хватало. Вдоль стен шли нары, устроенные в три яруса. Мне запретили спать наверху, приказав лечь внизу у двери, чтобы при входе в казарму я мог быть сразу под рукой.
Первые дни в Дугласе я ждал свою пулю. Удивительно, но я верил, что Стерджес не шутил, несколько раз я даже смотрел на своего палача. Тот сидел на вышке или ходил вдоль стены, не обращая на меня никакого внимания. Спустя время я понял, что убивать меня никто не собирался.
Ирония моей ситуации заключалась в том, что Ангел Смерти очень интересовал газетчиков.
По нескольку раз в неделю в Дуглас наведывались репортёры, желающие убедиться, что легендарный стрелок, знаменитый конфедерат-убийца сидит в плену и никуда не делся. Писать что-то вроде «Его нечеловеческое лицо больше походило на морду животного, загнанного в угол, ощерившегося и исходящего пеной слюны» было их профессиональной обязанностью. Надо отдать должное, Стерджес приложил к этому руку. Несколько первых визитов прессы прошли для меня незамеченными, журналистов выводили на стену, чтобы они посмотрели вниз, где мы копошились в грязи или, отупевшие от голода, сидели у своих бараков. Но вскоре майор придумал устраивать для прессы небольшие представления.
Первый раз он обвинил меня в неповиновении. Обмотавшись выданным вместо шинели одеялом, я стоял на перекличке и ждал, когда дойдет до буквы «Р». Без видимых причин меня выволокли из строя и заставили залезть на бочку, специально установленную между бараками.
Простояв на ней полдня, я наблюдал, как Стерджес демонстрирует меня журналистам.
В следующий раз меня посадили на цепь, приковав к щиколотке ведро с песком, которое следовало носить с собой или стоять так, чтобы оно не опрокинулось. Тут уж я напросился сам.
«Кормушкой» назывались ящики с мусором, сваленные в конце каждой лагерной линии, образованной рядами бараков. Пленным запрещалось есть оттуда, да и нечего было, учитывая, что каждый из нас сжирал пайку полностью, включая очистки. Но иногда в мусор попадали объедки с офицерского стола. Тогда кто-то из нас отправлялся на охоту, в надежде добыть ещё годные в пищу куски. Того, кто был пойман около «кормушки», ждало суровое наказание. Но между охранниками и пленными существовало негласное правило: отнимать у заключённого добытые в «кормушке» куски нельзя, если того не застукали на месте. Наш охранник, юный мальчик, имени которого никто и не запомнил, ударив прикладом Стива Мельшера, рядового Семнадцатого Джорджианского, выбил у него из рук куриную шею и втоптал её в землю. Поскольку я сидел рядом, прислонившись спиной к стене барака, мне не стоило труда толкнуть того мальчишку под колени, чтобы он макнулся носом в грязь вслед за куриной шеей.
Парень позвал подмогу, и со мной всё было решено за четверть часа.
— Они очень хотят убить тебя, — сообщил мне Мельшер, чьи нары располагались на раз над моими, — просто мечтают. Но не могут. Потому что к военнопленным должны относиться благородно. Если бы не репортёры, я бы давно уже копал тебе могилу.
Мельшер, в составе похоронной группы помогавший гробовщику грузить трупы на телегу, знал, что говорил.
Умирали в Дугласе ежечасно. Чаще всего от удушающего кашля или поноса, который ничем невозможно было остановить. Случались и вспышки оспы. Порой кто-то пытался бежать, и мой несостоявшийся палач или ему подобные убивали неудачливого беглеца.
О побеге я не думал. Я думал о том, что это поле, застроенное бараками и утопающее в грязевом месиве, полное вшивых, больных, находящихся на грани смерти людей, — чистилище. Поэтому я не имел права сопротивляться и лишь старался сохранить остатки достоинства. Выходило это непросто, Стерджес, справедливо для северянина, полагал, что достоинства у снайпера-конфедерата оставаться не должно. Но тут уж приходилось выбирать — дать ему отстоять свою точку зрения или сохранить свою. Я старался, но и он рук не опускал. Чтобы не спровоцировать бунт, нас истязали по отдельности, вдали от посторонних глаз. Но я быстро понял, что скрыть в Дугласе нельзя почти ничего. Так или иначе, известно становилось обо всём. Я нарочно чаще других копался в «кормушке», опаздывал на построение и испражнялся, повернувшись к офицерским корпусам. В ответ меня уводили в пустой барак, который среди пленных прозвали «Щелкунчиком» за то, что там, по слухам, год назад одному из пленных раздробили суставы. Стерджес предпочитал порку остальным наказаниям. Ну, или, в крайнем случае, ледяную воду. Оправившись от истязаний, я продолжал делать то, что делал. Несмотря на это, я был преисполнен ужаса и отчаянья. Как любой человек, который хочет жить, я с трудом переживал лишения. Если на войне я думал, что узнал, что такое голод, то в Дугласе, наконец, понял, что голод выглядит иначе. Голод толкал нас не только к «кормушке», но и на ловлю и употребление в пищу крыс.
В один из похожих один на другой бесконечных серых дней пошёл крупный снег. Он медленно падал, оседая белыми перьями на грязевое месиво, пока не покрыл всю землю нежным тонким слоем. Я смотрел как заворожённый и не мог пошевелиться, как будто видел такое в первый раз.
Снегопад словно разбудил меня. Я понял, что чувство вины и отвращения к себе прекрасно уживаются в моей душе с желанием жить, согреться, освободиться и увидеть дом.
В день первого снегопада я заболел. И тогда же я впервые почувствовал её присутствие.

*


Меня оставили на нарах, Стив, с которым мы успели сдружиться, заплатил пачку чая, чтобы мне позволили лежать и не заставляли подниматься хотя бы один день. Это я знаю лишь по его рассказам.
Зато я помню, как смотрел в открытый дверной проём и ещё не видел её: пока лишь снег медленно падал на фоне черноты, но в глубине, там, где мы не могли видеть, за тонкими дощатыми стенами нашего барака она уже стояла, ожидая своего часа.
Пока я лишь чувствовал волны ужаса, окатывавшие меня, как морская вода лижет берег — они то приходили, обдавая меня потом, то исчезали, оставляя после себя блаженную пустоту.
Вскоре наваждение прошло, но предчувствие грядущего кошмара никуда не делось.
Когда я пошёл на поправку, Стерджес явился за мной лично и приказал двум солдатам вывести меня на улицу. Все слышали это, и никто не посмел шевельнуться; Мельшер перестал храпеть, лёжа с крепко зажмуренными глазами. Меня кинули в слепящий утренний снег. После полумрака снаружи было нестерпимо ярко, но ровно так же холодно, и ветрено в придачу. Я осторожно поднялся и стоял, глядя на свои босые ноги.
Стерджес вышел следом и обогнул меня спереди, неспешно ступая по нетронутому насту. Тонкая ледяная корка лопалась под его сапогами и еле слышно хрустела.
— Моя задача — обеспечить дисциплину в этом отряде. И единственный, кто является её насущным врагом — это ты, Робишо. Так?
— Нет, сэр, это не так, — ответил я, продолжая пялиться в снег.
— При наличии порядка ты отвечаешь только «Да, сэр!» или «Нет, сэр!», в отсутствии такового ты говоришь другие слова. Я ясно выразился?
— Да, сэр.
— Так значит, ты согласен со мной в том, какой угрозой являешься? — осведомился Стерджес.
Я поднял голову и посмотрел на него, а затем позволил себе улыбнуться:
— В чём же, сэр?
Майор улыбнулся в ответ:
— Да вот хотя бы в этом. Мы же только что обсудили, как тебе следует отвечать.
— Да, сэр!
— Ты сильно болел?
— Да, сэр!
— Но не умер.
— Нет, сэр.
— Почему ты так поступаешь со мной, Робишо?
Ни «да», ни «нет» не подходили для ответа, поэтому я просто молчал.
— Я всё жду, жду, но ты живёшь и живёшь. Если бы ты был при смерти, я бы позволил этим писакам провести рядом последние часы твоей проклятой жизни. Они написали бы, как Господь покарал тебя за стольких убитых, а я поблагодарил бы Создателя за то, что он, наконец, избавил мир от твоей грязной прогнившей души. Но ты, чёрт побери, не умираешь! Я жду, жду, а ты и не думаешь помирать, ты, чёртов ублюдок.
Мне нравилось его раздражение, но я почти не чувствовал ног.
— Пожалуй, тебе следует постоять тут ещё. Вместе с сержантом Биксом, он за тобой присмотрит.
Сержант вытянулся во фрунт.
Мы остались вдвоём. Сержант выдохнул облачко пара и посмотрел на ещё нетронутый снег впереди.
— Иди туда. Три шага вперёд.
Я встал на чистый наст, затем снял куртку и постелил себе под ноги.
— Что ты делаешь?
— Нет, сэр!
— Я спросил «что ты делаешь», ответ «нет, сэр» тут не подходит!
— Нет, сэр!
— Сойди с куртки, ты должен стоять, как стоял раньше.
— Да, сэр! — ответил я, не сдвинувшись с места.
Терпение сержанта моментально лопнуло, и он ударил меня прикладом в спину.
В сущности это мне и было нужно. Я подумал, что вскоре он устанет и решит, что я достаточно избит и наказан, и прикажет парням из барака затащить меня вовнутрь. И там я не умру, отморозив себе ноги.
Но всё вышло иначе.
Стерджес вернулся. И не один; с ним пришёл высокий негр, одетый во всё чёрное. Они стояли надо мной и рассматривали так, будто речь шла об индейке на рыночном прилавке.
— Вы уверены, что речь именно о нём? — спросил майор.
— Если это Гуднайт Робишо.
— Это Филип Робишо, прозванный Гуднайтом и Ангелом Смерти, презренный убийца и военный преступник.
— Да, тогда это точно он.
— Ужасно, — вздохнул Стерджес, не в силах скрыть разочарования.
— Я его забираю, — произнёс негр.
— Не забудь добавить «упакуйте в двойную бумагу», я немного прохудился, — ухмыльнулся я, вытирая рукавом разбитое при падении лицо.
— Ужасно! — повторил Стерджес и отошёл, в бешенстве сжимая кулаки.
Я смотрел в лицо своего будущего друга Сэма Чизэма и улыбался.

***


«Что потеряешь в огне, найдёшь ты в пепле», — сказал мне Сэм, когда во время своего бегства из Роуз Крик я наткнулся на него на чёрной лестнице. Мы говорили это друг другу с тех самых пор, как уехали из Дугласа. Была зима; крупный снег, напоминавший поднятые ветром хлопья сгоревшей бумаги, падал на его шляпу, на мой серый шарф, на гриву пегой кобылы, которая увозила меня прочь. Он нашёл меня в пепле, хотя никогда до этого не терял; с момента нашего знакомства прошло всего два дня.
Всю поездку, которую мы с Сэмом воспринимали по-разному, он пытался кого-то там поймать, а я ехал домой, и сердце моё истекало кровью. По дороге мы видели разорённые плантации, перепаханные ядрами хлопковые поля, посеченные картечью виноградники, наполовину выгоревшие господские дома. Видели угрюмых бывших рабов и солдат Конфедерации, как и мы возвращавшихся к родному порогу, в нищету и голод когда-то такого богатого и благополучного края. Я с ужасом думал, что творится вдоль берегов Миссисипи, где шли основные военные действия, если даже на севере чувствовался смрад разложения. Везде был виден упадок прежнего Юга, смерть моей земли, за которую я убивал почти три года.
Ко мне относились странно. Я был легендой, героем; с другой стороны, очень скоро я выяснил, что помимо этого я — брат одного из самых ненавидимых людей Юга, брат Александра Робишо. Я смеялся над обвинениями в его адрес и не мог дождаться встречи, пока мы не приехали в Монро, чьи жители, наоборот, восхищались Алексом и говорили, мол, так и надо вести бизнес, чтобы потом не оплакивать свои деньги.
Переночевав в Монро, мы уже собрались ехать на родительскую плантацию, когда у выхода меня встретил бой из «Шарлеваля», чудом уцелевшего шикарного отеля, и передал, что в Монро сейчас проездом находится мой брат Роберт, и он ждёт меня к завтраку. Сэм сказал, что ничего страшного, у него тоже есть ещё дела в Монро, и если я напишу ему записку, что он мой человек, то мы можем встретиться здесь же, часа через три. Я согласился и, отдав ему требуемый охранный лист, направился в «Шарлеваль».
Роберт встретил меня в номере, среди саквояжей и баулов, злой и встревоженный. Брат обнял меня, посадил на стул и некоторое время молча разглядывал. Согласен, после лагеря я был тот ещё красавец.
— Я вешу девяносто фунтов, если ты это вычисляешь, — я ухмыльнулся, — по меркам Дугласа очень даже толстый.
Роберт сглотнул.
— Весь Юг следил за тем, как тебя содержат в лагере.
— Я в курсе. Газетчики проверяли, жив я или подох. Благодаря им и вам меня не забили до смерти. Легендарная личность. Лучший снайпер Конфедератов.
— Алекс пытался тебя выкупить, но они даже не стали это обсуждать.
— Я знаю. Сэму, это человек, который вытащил меня из Дугласа, отдали меня по указу генерала Гранта.
— Странно, что Алекс не раздобыл такого указа. Он же опозорил нас всех.
В комнате стало тяжело дышать, сделалось очень душно, несмотря на открытые окна.
— В то время как весь Юг делал всё для победы над янки, Алекс трясся над производством и в обход блокады торговал с Европой через Мексику! Ты думаешь, твой брат отпускал ткани на обмундирование нашей армии бесплатно, как это делали все порядочные граждане Юга? Нет! Твой брат наживался на горе страны, и в итоге он и его семья оказались изгнаны из общества. На всём Юге нашлось всего пяток плантаторов-изменников, торговавших с Севером, и один из них — твой брат.
— Твой тоже.
— И это мои стыд и боль!
Я ухмыльнулся. Доходы Роберта проистекали оттуда же, откуда и все доходы нашей семьи — с плантации. И глядя на его одежду, чемоданы, завтрак, я понимал, что дела у Алекса идут хорошо.
— Я еду в Вашингтон. Буду помощником мистера Джонсона, представлю в сенате интересы южных штатов, что бы себе ни воображали проклятые северяне, — Роберт принялся что-то искать в саквояже, я взял со стола сэндвич, зажмурился от удовольствия и принялся медленно жевать.
— Чем ты намерен заняться, Фил?
Я вздрогнул. За три года я отвык от имени. На войне все звали меня Гуди, и мне это нравилось.
— Посмотрим. Пока в моих планах набрать ещё полсотни фунтов и перестать дёргаться при каждом шорохе.
Роберт замер, потом вздохнул:
— Ты можешь пожить у меня в Шривпорте. Вайолет сейчас занята сборами, через пару месяцев она и дети присоединятся ко мне.
— У меня есть дом, там я и буду жить, — я поднялся и положил в карман ещё один сэндвич, — Роберт, если не хотеть вернуться домой, то какой смысл в прошедших годах? Прощай, брат, надеюсь, когда мы увидимся в следующий раз, ты найдёшь меня таким же красавчиком, каким я был когда-то.
В ответ Роберт горько усмехнулся.
Я помахал ему и вышел за дверь. В голове было пусто. До встречи с Сэмом ещё оставалось время, я не стал возвращаться в наш отель, а отправился на берег Уошито и два часа смотрел на его гладь, по крошке отщипывая от сэндвича.
Вечером того же дня мы с Сэмом прибыли на плантацию. Я озирался по сторонам и ужасался. Боже мой, как можно было говорить о благополучии, когда я помнил её с цветущим виноградником, с бескрайними белыми полями? Аллея вековых дубов была наполовину вырублена, но больше всего меня почему-то ранили пустые клумбы вокруг дома, раньше я их не замечал, но сейчас подумал, что именно цветы делали мой дом домом.
— Масса Фил! Масса Фил! — от конюшни ко мне бежал Санчо.
Я выдохнул и прижал кулак к губам, чтобы унять дрожь в подбородке.

***


Алекс постарел.
Мы смотрели друг на друга и не узнавали. Я — похожий на половину прежнего Филипа, он — похожий на старого стервятника. Когда я вошёл в библиотеку, он читал. Скрип двери заставил его мельком посмотреть на меня; он вернулся к чтению, затем вдруг вздрогнул, отложил книгу и снова взглянул на меня.
— Боже мой, Филип. Ты писал, что будешь к субботе.
— Я спешил.
Я ничего не понимал. Алекс так и остался сидеть, вместо того чтобы подойти ко мне, обнять, сделать хоть что-нибудь, чтобы я почувствовал себя не чужаком, а его братом, «любимым братом», как он всегда мне говорил.
— Меня порой ноги не держат, доктор говорит — нервное, — заговорил Алекс, словно отвечая на незаданный вопрос. Его голос сорвался, он кашлянул и даже смутился: — Упаду ещё. Подойди ко мне, Фил, пожалуйста, подойди ко мне.
Я медленно приблизился, наклонился и уткнулся ему в плечо. Стоять так было неудобно, но какое это имело значение.
Наконец я оторвался от брата.
— Ты совсем не ходишь?
— Я уже в порядке. Сейчас встану.
Алекс гладил сукно моей куртки.
— Не моя поставка, — заметил он, глядя на материю. — Слышал уже? Весь Юг меня ненавидит. И за то, что их рабы готовы на любых условиях работать у меня на плантации, и за то, что удержал дом на плаву, и за то, что мои люди не голодали.
— Они…
— Глупцы, — перебил меня он. — Были настоящие мародёры, но кого это интересует, если есть Александр Робишо? Который привечал северян и сохранил все свои деньги. Глупцы… Я не сохранил, я преумножил. А северяне — тупые ничтожества. Спрашивали, как я, такой просвещённый человек, могу иметь людей в собственности, — Алекс взял меня за запястье и прижал мою ладонь к своей щеке, — они моя собственность не потому, что они принадлежат мне. А потому что я неустанно вкладываюсь в них. Берегу, охраняю. Марта — моя собственность. Дети — моя собственность. И любой может вернуть мне вложенные в него средства и уйти. Но никто не уходит. Только ты.
Я хотел ответить, но Алекс помотал головой.
— Пожалуйста, ничего не говори. Дай мне время привыкнуть к тебе такому. И я всё выслушаю. А сейчас ты меня убьёшь своими словами. Ты меня уже чуть не убил три года назад.
— Ничего. Я вернулся.

*


Месяц мы с Сэмом провели в поместье. Я отсыпался, ел, рассказывал племяннику про свои подвиги, а племянницам — про то, как скучал по ним, и какими они стали красавицами в моё отсутствие. Два раза мы с Сэмом ездили в Новый Орлеан за тем, что привело его на Юг. После второго раза он сказал, что если б меня с ним не было, он провалил бы задание своего генерала. И что он мне очень благодарен. Я так и не понял, что он добыл, но краем глаза углядел в его вещах пухлый конверт с сургучной печатью. Я мог поклясться, что до поездки конверта не было. На следующий день вечером, когда мы с братом пили в библиотеке кальвадос и по обыкновению молчали, Роби, сын Санчо, доложил, что джентльмен-янки собрал вещи и просит разрешения проститься с уважаемым хозяином. У меня сжалось сердце. Я предполагал, что Сэм скоро оставит нас, но узнав этого человека, искренне его полюбил и не хотел терять.
Сэм вошёл, Алекс предложил ему присесть и велел Роби налить гостю.
Сэм кивнул, поблагодарил брата и сказал, что его задача выполнена, и он должен вернуться к генералу, а потом его служба закончится.
— Чем вы хотите заняться, мистер Чизэм?
— У меня есть немного денег, возьму в банке кредит и куплю ферму. У меня жива мать и две малолетние сестры, хочу их обеспечить.
— Где вы хотите приобрести землю, мистер Чизэм?
— В Канзасе, сэр. Там дешёвая земля.
— Вы совершите ошибку. Там дурные нравы, вашу землю могут отобрать.
— Я всё-таки попробую, сэр.
— Послушайте, мистер Чизэм, хорошая земля есть на севере, западнее Миннесоты, поезжайте туда.
— Мать выбрала Канзас, сэр.
— Хорошо. Вы спасли моего брата, я ваш должник. Назовите мне сумму.
— Сэр, мне был нужен ваш брат. Вы мне ничего не должны.
— Мне Филип тоже был нужен, но в отличие от вас я ничего не смог сделать. Сумму, мистер Чизэм.
— Скажи ему, Сэм, ты не барышня, а он тебе не ночь любви предлагает оплатить, — я разозлился, — и лучше бы ты купил ту землю, что советует Алекс.
У Сэма было удивительно несчастное лицо, таким я его ещё никогда не видел. Он то сжимал рукоятку своего кольта, то теребил манжеты и хмурился, и Алекс не выдержал.
— Фил? Скажи ты.
— Пятьсот долларов.
Сэм едва не уронил стакан на ковёр, Алекс достал из кармана чековую книжку и выписал названную мной сумму. Тяжело поднявшись, он вложил чек в шляпу Сэма, похлопал его по плечу и вышел из библиотеки.
— Ты с ума сошёл! Это же огромные деньги!
— Не потеряй чек, Сэм Чизэм. И напиши мне, как устроишься. Я приеду в гости.
— Ну, если ты приедешь в гости, то сумма не такая уж и большая, — Сэм рассмеялся, мы обнялись, и спустя час он уехал.

*


После отъезда Сэма я прожил с семьёй год. Вначале всё шло совсем неплохо, но чем дальше я окунался в мирную жизнь, тем мрачнее она мне казалась. В конце концов я так измучился, что готов был ехать когда угодно и куда угодно, лишь бы не чувствовать то, что я чувствовал днями и ночами, глядя на брата, на Марту и племянников. Война изменила меня. Я уезжал из дома молодым, восторженным и полным иллюзий. Теперь меня даже звали иначе, и имя это было частью моей истории, написанной отнюдь не чернилами. Конечно, от того парнишки ни черта не осталось. Как я мог объяснить это Алексу, для которого оставался Филипом, «любимым братом»? Я и не мог. Но и в роль, что была уготована мне дома, я уже не вмещался.
Дома я постепенно сходил с ума. В основном — от того, что не смогу защитить их, если начнётся новый конфликт. Я вдруг решил, что пары снайперов хватит, чтобы перестрелять всех нас, как уток. Ведь меня ненавидели северяне, враги; а его — свои же. На меня накатывали волны бешенства, потому что Алекс не разрешил мне обнести дом стеной, а потом, когда появятся деньги, обнести такой же стеной плантацию. Он просил меня одуматься, а я не понимал, как он может медлить, ведь семье могла угрожать опасность. За год я начертил двести проектов фортификационных укреплений и умолял Алекса хотя бы выкопать ров вокруг усадьбы. Он с тревогой смотрел на меня и дважды приглашал в гости своего друга, изучавшего медицину в Сорбонне. Вероятно, он думал, что я спятил. Даже отрицать глупо, что, скорее всего, он был прав.
Однажды я чуть не убил Санчо, когда тот подошёл ко мне со спины.
Когда Алекс назло всем соседям, предвкушающим, как мои племянницы останутся старыми девами из-за подлого нрава их отца, стал собирать свою старшую дочь Луизу во Францию, чтобы породнить семьи Робишо и Эльбер, я сорвался и чуть не расстроил всё дело, так страшно было мне при мысли, что племянница должна пересечь океан. Марта разделяла мои тревоги, дело кончилось тем, что Алекс просто запер нас в библиотеке и отвёз дочь в Новый Орлеан. Когда я выломал дверь, Санчо сказал, что если я возьму лошадь, мистер Алекс убьёт всех конюхов, и Марта упросила меня ничего не предпринимать.
Но бывало и так, что меня отпускало, и я по несколько дней наслаждался жизнью. Ходил с племянником на рыбалку, как когда-то Алекс ходил со мной. Уезжал в поля и читал. Ездил верхом. Даже несколько раз плавал.
А потом решил поучить Алека охоте. После чего он привёл меня в дом, белый от страха, и сказал отцу, что я вдруг отбросил ружьё, зажал уши и принялся кричать так страшно, что, не будь я его дядей, он испугался бы и убежал.
Алекс несколько раз возил меня к врачам, но все они сходились в одном: мне нужно есть и спать. И то, и другое я делал с большой неохотой. Только один из них, бывший полевой хирург Шестого Луизианского, велел мне уехать и перестать трястись за родных. «На расстоянии, — сказал он, — вы быстро поймёте, какое спокойное и защищённое место ваш дом».

***


И тогда я сделал то, что давно следовало сделать. Собрал вещи, карабин и винтовку, обещал близким, что буду писать, поклялся Алексу, что вернусь, как только почувствую себя более-менее нормально, и поехал к Сэму. Потому что больше ехать мне было решительно не к кому.
Я опоздал на полдня.
На грёбаных полдня.
Проехал Буфалло-Спрингс, не останавливаясь, и разминулся с Боугом и большей частью его людей на время, достаточное, чтобы одному человеку выпить стакан виски.
— Не выходите пока, сэр, это очень плохие люди скачут, — бармен махнул ковбою, сидевшему у дверей, тот захлопнул двери и повернул табличку надписью «Закрыто» наружу. «Плохие люди» торопились и проскакали мимо. А я расплатился, уточнил, доеду ли я по этой дороге до Линкольна, и отправился дальше.
Сначала я увидел дым и ускорился. Затем услышал крики. В голове привычно зашумело, но тогда я ещё владел собой. Я пришпорил коня и поскакал на женский вой и выстрелы.
Сэм лежал, растянутый на дыбе, вокруг него флегматично проверяли верёвки трое белых мужчин в потрепанных и выцветших синих мундирах, ещё четверо держали на мушке небольшую толпу, человек двадцать. Двое мужчин и женщина лежали на земле неподвижно, а чуть дальше стояла виселица, и на ней висели две чернокожие девочки, лет десяти–двенадцати, ровесницы моих младших племянниц. Прямо под виселицей лежал труп пожилой негритянки, подол её платья в синий цветочек был задран и запачкан кровью.
— Кончай его, Лесс, — я увидел ещё двоих бандитов, ведших лошадей. Девять человек — девять пуль — девять трупов, у меня бывали дни и похуже. Я оценил расстояние, отстегнул карабин, прицелился и дал шпоры коню.
Никто не понял, что произошло. Я закончил спустя две минуты. Женский вой прекратился, я остановил коня, соскочил и подбежал к Сэму. Он лежал без чувств, на шее была туго затянута верёвка. Мне показалось, что он уже не дышит. Внезапно сзади раздался истошный вопль, одна из стоявших за моей спиной женщин схватила прислонённую к стене дома лопату и принялась бить труп бандита. Её оттащили прочь. Люди словно отмерли; кто-то подбежал ко мне и стал помогать разрезать верёвки; несколько человек бросились к девочкам на виселице. Чернокожий мужчина, священник, сказал мне, что в городке есть доктор, но все, кто успел, убежали в подсолнухи. Теперь они вернутся, он уже послал сына за ними. Я кивал и чувствовал себя пустым, словно ямка от козьего копыта. Сэм не простит меня, думал я. Не простит.

*


Когда он пришёл в себя, мы не стали говорить о его горе. Оно было огромно, и бередить раны не имело смысла. Несколько дней после похорон он о чём-то беседовал со священником, а потом сказал мне, что слишком много дерьма в этом мире, и мы можем его немного очистить, пока не стали древними стариками. К тому же, лишние деньги никогда никому не мешали. Даже если один из нас очень богат.
— Опять стрелять? Война кончилась, Сэм, — сказал я.
— Нет. Она ещё не кончилась.
И мы поехали в Вичиту, где оба нанялись на службу в окружной суд. Это была неплохая работа для людей с навыками вроде наших. Сэм стал уорент-офицером, я на понижение звания не согласился, поэтому числился там как «частное лицо на государственной службе», что меня более чем устраивало.
Три года мы с Сэмом были компаньонами. Хорошее время. Слава Ангела Смерти несла меня на своих крыльях. С Сэмом мне было спокойно, он надёжно прикрывал мою спину, а я его. Занимаясь поимкой преступников, я сам не заметил, как приступы паники оставили меня, я успокоился и даже войну вспоминал не так уж и часто. Нас захватила идея освобождения страны от бандитов, мы не вспоминали прошлое и то, что сражались по разные стороны фронта, поскольку о будущем у нас были схожие представления.
Но однажды утром я проснулся, чувствуя ошеломительный стояк после сна, о котором в присутствии не знавшего о моих предпочтениях Сэма лучше было не упоминать, и понял, что больше не могу терпеть. Тело моё полностью восстановилось, и друг рядом больше уже не радовал, а раздражал. Мне снова бешено захотелось любви, страсти и свободы. Наскоро распрощавшись с удивлённым Сэмом, я сказал, что хочу заехать домой. А потом, чёрт бы меня побрал, я знал, что Запад ждёт меня, и хотел найти приключений на свою задницу.
— Береги себя, Сэм Чизэм.
— Удачи тебе, Гуднайт Робишо, — он обнял меня и ещё долго смотрел мне вслед. Я это точно знаю, я всё оборачивался и оборачивался, а потом потерял его из виду на долгие девять лет.

***


То, что я нуждался в свободе и любви, ещё не означало, что мне не нужна была работа.
Не хотелось оставлять Юг, поэтому я направился в Арканзас, где получил должность при окружном суде, набрал десяток ордеров и как следует прокатился по всему штату. Потом были Миссисипи и Алабама. После того как мы занимались отловом преступников вдвоем с Сэмом, делать это одному было сложнее, но я понимал, что надо чем-то жертвовать, если я не решил поставить на себе крест.
Простым делом было заплатить пару монет бармену или проститутке, узнать всё что нужно, засесть на крыше салуна и спустить курок. Но подстрелить человека мне с каждым разом становилось всё сложнее, я тут же чувствовал, как война снова звучит у меня в голове. Поэтому я старался брать ордера, где требовалось привести человека живым. Мне проще было снести пулей какому-нибудь ублюдку шляпу с головы, чтобы отвлечь или оглушить на мгновение и, угрожая кольтом, скрутить его, чем застрелить и сдать труп шерифу. Получать всю сумму за живого человека было несравнимо приятнее.
Иногда я приезжал в какой-нибудь небольшой город и представлялся. На Юге было полно тех, кто не знал, как я выгляжу, потому что газеты читал один человек из двадцати, но имя моё слышали все поголовно.
— Бутылку «Чёрного фазана» и комнату? — не утруждая себя рассматриванием посетителей, спрашивал мальчик за стойкой.
— Да, с ванной и окнами на улицу. Для Гуднайта Робишо, — отвечал я, внимательно следя за реакцией.
Обычно после этих слов мальчик впервые поднимал глаза и пялился на меня не меньше минуты. Наглядевшись, чаще всего он звал отца, который был занят за стойкой в баре, и говорил благоговейным шёпотом: «Это мистер Гуднайт Робишо, он хочет остановиться у нас».
Дальше всё шло как по маслу. Если и случалась заминка, то только на словах «Девочек пришлю вам самых горячих». Просто отказаться от проститутки было довольно затруднительно: сначала хозяин думает, что у тебя нет денег и, движимый самыми добрыми побуждениями, предлагает девиц за счет заведения, второй отказ заставляет хозяина нервничать, потому что больше причин пренебречь халявным трахом он просто не в состоянии придумать. Вскоре я изобрёл отличный способ выкручиваться из этой ситуации. «Планирую надраться до беспамятства этой ночью. Не люблю, когда мне мешают пить. А вот завтра с удовольствием». К намерению приговорить бутылку в любом отеле относятся серьёзно, поэтому чаще всего после этой фразы никто не настаивал. Жаль, нельзя было попросить привести в номер парня, которого я заметил на кухне, или того юношу, что я встретил утром, когда въезжал в город. Я всегда жалел об этом. Моя жизнь была бы намного проще, если бы не приходилось скрывать довольно важную её часть.
Но иных вариантов у меня не было. К сожалению, переезжая из города в город в поисках нарушителей закона, я не мог обеспечить себе даже нормальный секс, не говоря о чём-то более серьёзном. Задерживаться где-то больше, чем на несколько дней, означало упускать работу. Не то чтобы я нуждался в деньгах, но мне было необходимо постоянно чем-то заниматься, потому что когда я расслаблялся и останавливался, мне делалось очень плохо. Пока мы работали с Сэмом, такого не случалось. Я не был один, и друг будто бы хранил мой покой, сам того не зная. В одиночестве же наваливалась жуткая тоска, которую не удавалось залить виски, и я чувствовал присутствие чего-то, чему никак не удавалось подобрать название или имя. Это пока непостижимое нечто всё теснее приближалось ко мне, и одинокое безделье словно открывало ему дверь.
И я ехал дальше, брал новый ордер и снова менял место.
В незнакомом городке, в какой-нибудь деревне, где скрывался очередной насильник или убийца, найти себе готового отдаться за удовольствие или ради денег мужчину — задача почти невозможная. Кто вернулся с войны, в любой момент старался залезть под женскую юбку, кто на войне не был — обычно не был и мужчиной. Я понимал, что лучше всего в этом случае завести постоянные отношения в крупном городе и периодически туда наведываться. Поэтому однажды я так и поступил. Поехал в Литл-Рок, благо там располагалась контора окружного суда, и решил попытать счастья.
Сняв на пару месяцев жильё в приличном районе, я изучил местное общество и нашёл клуб, который в большом городе отыскать гораздо проще, чем в захолустье. Мои имя и физиономия были слишком известны на Юге, чтобы заявиться в такое заведение просто так; обязательно поползли бы слухи. Поэтому каждый вечер я ужинал в ресторане «Терпсихора», расположенном около клуба. И в конце концов всё вышло так, как я надеялся. Несложно было заметить, кто из завсегдатаев «Терпсихоры» заходит в малоприметную дверь напротив с табличкой «Пять звёзд. Расчётная контора». Я приметил четверых самых молодых и миловидных мужчин и проследил за ними, узнав таким образом, что один из них женат и недавно в очередной раз стал отцом. Вероятно, все дети были его, поскольку были похожи на несчастного. Узнав всё о Винсенте, так его звали, я продолжил ужинать в «Терпсихоре», нарочно попадаясь ему на глаза. Винсент был молод, но достаточно зрел для того, чтобы война коснулась и его. Значит, он мог меня знать. В данном случае это было мне на руку.
Несколько дней я занимал столик напротив, но Винсент был полностью погружён в себя, лишь изредка окидывая зал невидящим взором. Тогда мне надоело ждать, и я столкнулся с ним в дверях. Наконец он меня увидел.
— Искренне прошу простить, ничего не замечаю, когда бегу на встречу к рульке.
— Сам виноват, — улыбнулся Винсент и всмотрелся мне в лицо: — Простите, я вас где-то видел.
— У вас тоже свидание с рулькой?
— Нет, я назначил стейку. Подождите, где же я вас видел?
— Наверняка не видели.
— Винсент Блэквул, — представился он.
— Филип Робишо, — я протянул руку.
— О боже! — он выдохнул и покраснел.— Конечно же! Бог мой!
— Нет-нет, так меня называют только близкие друзья, — я лучезарно улыбнулся.
Он засмеялся моей шутке, и я понял, что дело на мази.
Мы сели за один столик, что никоим образом не было предосудительно для южных джентльменов, желающих обсудить политику и финансы.
Выпили и посмеялись. И я приложил все старания, чтобы ему понравились и ужин, и беседа.
Расстались мы добрыми друзьями.
А через месяц переспали.
Винсент умолял сохранить его тайну, но если бы он знал, как тщательно я выбирал его, чтобы хранить свою тайну, то наверняка бы полностью успокоился.
Я заплатил за жильё на месяц вперёд и прекрасно проводил время в Литл-Рок, но вскоре что-то начало словно подталкивать меня под локоть, и я засобирался в дорогу.
— Ты надолго? — спросил Винсент, когда я сообщил, что мне надо ехать в Техас.
— Месяца три-четыре, потом я снова приеду сюда.
— Обещаешь?
— Непременно. Я должен уехать по службе, но я обязательно вернусь.

*


Перед самым отъездом в Техас произошло нечто ужасное. Я случайно столкнулся с Рейнсом. С тем самым Рейнсом, с которым мы учились в Вест-Пойнте и начинали вместе войну. Мы увиделись в баре, куда я заглянул промочить горло перед дорогой.
— Что это? — спросил он, когда мы сели за столик, чтобы поговорить. — Это седина?
— Где? Не может быть!
— Да вот же, смотри, есть седые волосы!
— Если учесть что ты и «есть волосы» вообще не подходящие друг другу понятия, то я скорее в плюсе, — я подмигнул и отпил виски.
— Ах ты, сукин сын, — хмыкнул Рейнс, который и в самом деле серьёзно облысел. — Чем занимаешься?
— Ловлю негодяев, а ты?
— Воспитываю двух негодяев. Они маловаты ещё, чтобы совершать серьёзные преступления, но когда подрастут, я дам тебе знать.
— Ты молодец, не забываешь старого друга.
Лицо Рейнса помрачнело, и он одним глотком осушил стакан.
— Никак Хейли не могу забыть, видел, как его убили.
— Господи, правда?
— Да, прямо у меня на глазах. Ты слышал, что стало с нашим курсом?
— Нет, дружище, ты же знаешь, с тех пор как я ушёл…
— Лучше и не знать, — вздохнул Рейнс, тут же продолжая рассказывать о наших общих приятелях: — Картер был на стороне Юга, как и мы, и погиб. Его к чертям разорвало. А Страйк и Фостер были за Союз, разумеется, и знаешь что?
— Что?
— Обоих застрелили.
— В бою?
— Нет, дружище, не в бою, что самое печальное.
Я почувствовал, как всё мое нутро будто наматывают на штопор.
Все знали обо мне и моём ремесле — и друзья, и враги. Я подумал, что заточён в свой мир, как в саркофаг. Каждый, кто оказывался рядом, мог полюбоваться на него, но, в конце концов, он любовался гробом.
— Снайпер, — горько усмехнулся я.
— А может и шальная пуля, кто знает, — спохватился Рейнс. — Я знаю, как ты служил, читал потом о тебе в газетах. Ты герой, Фил.
— Да, убивал таких, как Страйк и Фостер, даже если они просто стояли в штабной палатке, полагая себя в безопасности. Голову им простреливал!
— Эй, шшшш, — Рейнс взял меня за руку, и я осознал, что последнюю фразу проорал во всю глотку и на меня пялился весь бар. — Война никому не оставляет выбора. Ни солдату, ни офицеру. Думаешь, какому-нибудь янки очень нравилось вонзать штык в брюхо своего брата? Скольких мы потеряли… Давай оплакивать их, а не себя.
— Ты прав.
— А помнишь Исайю? Вы ещё были друзьями, — вдруг спросил Рейнс.
Кто-то ударил в медный поднос. Наверное, это был бармен, хотя к чему ему за стойкой чёртов поднос? Звук расплылся над монотонно гудящими посетителями, отразился от деревянного потолка и рассыпался дребезжащими нотами по столам. Он падал в пивные кружки, в стаканы с виски, отравлял пойло каждого, кто был в баре, но никто ничего не замечал. Я оглох от этого звона и на мгновение словно отключился.
Последний раз я писал Исайе из дома, когда мы с Сэмом приехали из Дугласа. Я написал, что жив и помню нас, и надеюсь жить дальше, не оставив эту память. Вот только успел уехать, не получив ответ. Наши письма уже не были прежними, между строк не находилось места для намёков на любовь, преданность или страсть. Постепенно чувства остыли, и мы писали друг другу всё реже, но безразличными к тому, что нас связало в юности, так и не стали. Это было так давно, я почти забыл его. А потом убил. Это же говорил Рейнс до того, как медный звон разлился вокруг меня? Я не дослушал, но был в этом уверен. Чего ради Исайя воевал? Его эта война не касалась, он ни за что не пошёл бы на войну, но, видимо, я не знал каких-то обстоятельств. И не узнав — убил. Снял с седла, как снимал десятки других офицеров. Моя пуля вошла в его светлый глаз и вышла через затылок, оставив безобразную дыру, унеся с собой всё, что он помнил и любил, и меня тоже. Что же я за зверь, если сделал такое?
Я выдохнул, и звон отпустил. Сидевший напротив Рейнс продолжал начатую фразу:
–… были друзьями. Я встретил его в Нью-Йорке. Представляешь, разжирел как боров! Трое детей, живёт себе в достатке и счастье. Вот у кого надо поучиться, — Рейнс хохотнул и посмотрел на меня: — Погоди, что с тобой?
— Что-то мутит, вчера ещё отравился, — сказал я, — ты прости, мне надо идти.
Я схватил шляпу и, не пожав ему руки, выскочил на улицу, завернул за угол, где меня ещё долго выворачивало наизнанку. Удивляюсь, как я тогда все кишки не выблевал.

***


После этой встречи я тут же уехал из Литл-Рока, и всю дорогу меня преследовало послевкусие ужаса, охватившего, когда я вдруг представил себя убийцей Исайи.
Чтобы избавиться от этого, я свернул с дороги и заехал в одну дыру, о которой давно знал — на маленькую ферму по пути из Литл-Рока в Тексаркану. Ничего примечательного, кроме особо крепких расслабляющих сигарет, которые продавал фермер. Выкурить парочку можно было за пять центов прямо там же, в сарае, где хозяин оборудовал удобные кресла. Сдаётся мне, за эти годы я выучил каждый закуток Юга.
Устроившись в кресле, я смотрел, как дым плывёт в полосах света, пробивавшихся сквозь щели в досках. Было жарко.
Через открытые ворота сарая виднелась дорога, мелкую травку трепал лёгкий ветерок, я слышал, как мой конь фыркает над кормушкой, около которой его привязали. Это было благословенное место, где я надеялся немного забыться.
Я затянулся, обжёг пальцы и затушил первую сигарету. Собираясь закурить вторую, бросил мимолётный взгляд во двор, и мне почудилось, что за мной наблюдают. Наверху на балках что-то завозилось, и на меня посыпался старый мусор — клочки шерсти и соломы. Что-то глухо шмякнулось на пол, и я увидел дохлую мышь, чьё брюхо уже основательно истрепал совиный клюв. Глянув под крышу, я рассчитывал обнаружить там сову, которая пережидает дневную жару в темноте и прохладе сарая, но ничего не мог рассмотреть.
— Спрос. С убийцы. С убийцы…
Я вздрогнул и повернул голову в сторону ворот, мгновенно вспомнив то чувство, которое посетило меня в Дугласе, когда я болел. То, что стояло у входа в сарай, я никогда не смог бы назвать человеком. Она, а вероятнее всего это была она, была чем-то, что не имело с человеческой природой ничего общего. Оно… нет, всё же Она, смотрела на меня широко распахнутыми жёлтыми глазами. Взгляд ввинчивался мне в зрачки, не позволяя отвернуться. Мрак и духота, которые шли от неё во все стороны, угрожали настигнуть и задушить любое живое существо. Где-то в стороне я слышал собственный вопль, полный ужаса, но не понимал, откуда я кричу. Существо продолжало всматриваться в меня, не двигаясь, не изменяясь, не позволяя осознать, что оно такое.
— Какой спрос с убийцы… — твердило оно.
Мне хотелось рухнуть на колени и умолять, даже не знаю о чём; но не было сил встать из кресла.
— Никогда не убивай, — услышал я.
В конце концов голос вернулся ко мне, и я закричал.
Видение отпустило. Я заметил, как из сарая во двор вылетела сова, вскочил на ноги и отшвырнул от себя кресло.
На шум прибежал хозяин:
— Сэр! Сэр! Что случилось?
— Это ты мне скажи! — я метался по сараю, охваченный паническим ужасом.
— Я слышал, как вы закричали, сэр. Орали без остановки, все громче и громче. Что здесь было?
Я посмотрел на тлеющую сигарету:
— Что ты туда намешал?
— Да как обычно, сэр… то да сё…
Подойдя к воротам, я выглянул на улицу, чтобы убедиться, что мне больше ничего не мерещится.
— Это твоё дерьмо в сигаретах. Я уезжаю.

*


Мне было очень плохо ещё несколько дней. Случались моменты, когда я думал, что легче залезть в петлю, чем успокоиться. Впрочем, в петлю мне совсем не хотелось.
И я решил прибегнуть к способу, который меня всегда выручал. Как следует поработать.
Раздобыв пять ордеров, в которых предлагалось доставить нарушителей закона в окружной суд живыми и относительно невредимыми, я отправился на дело.
Я провернул три ареста за две недели, и ни разу ни один кошмар меня не беспокоил. Впрочем, я здорово напивался каждый вечер, потому что иначе не мог заснуть. В те тревожные ночи я часто слышал крик совы, но ещё не связывал эту птицу с тем, что посетило меня в сарае недалеко от Тексарканы. Никогда прежде не придавая значения суевериям, я никак не мог понять, что же со мной приключилось; скорее всего, я перебрал с выпивкой и расслабляющими сигаретами. Может быть, слишком мало спал.
Так шло до тех пор, пока я не взялся за четвёртый ордер.
И всё вернулось, как только я был вынужден снова убить человека.
Его звали Толстый Эл. Он и в самом деле был необъятным. И первоклассным грабителем, несмотря на свои габариты. Эл был чертовски умным парнем; я слышал о нём, пару раз даже встречал на ярмарках, но никогда не заговаривал. Тем не менее, о его хитрости и смекалке не упоминал только ленивый. Эл ограбил не менее дюжины почтовых дилижансов, за его голову предлагали хорошую сумму, но страховые компании, желавшие узнать, кто давал Элу наводки, настаивали на том, чтобы судили его в Техасе, штате, наиболее пострадавшем от его талантов. Заплатив почти десять долларов за информацию о любовнице Толстого Эла, я устроил недалеко её дома засаду — забрался на дерево и стал ждать. К вечеру на дороге показался всадник. Судя по его размерам, я дождался свою добычу. План был прост — сбить его с лошади. Такому увальню не удалось бы быстро подняться, а под угрозой выстрела в коленную чашечку любой человек справлялся с ручными кандалами легко и просто, заковывая себя по моей просьбе.
Но в этот раз мой план не сработал. То ли Толстому Элу не жаль было своих коленей, то ли он просто не знал, кто я такой, но как бы там ни было, он попытался на меня напасть, и я его убил.
Взвалить эту тушу на коня я не мог, вламываться в дом его любовницы и просить у неё телегу и помощь, чтобы доставить труп в город, было бы слишком неблагородно. И я плюнул на выплату за Эла, решив, что, во-первых, мёртвым он уже ничем суду не поможет, а во-вторых, уже никого больше не ограбит. Я выбрал самый простой способ: волоком стащить его с дороги, привязав к коню, и похоронить за поворотом. Копать пришлось бы всю ночь, но, в конце концов, спал я всё равно паршиво.
Я связал ноги Эла и повёз труп к месту, которое наметил для могилы. Дорога шла через мост над высохшей речкой. Весной её каменистое русло наполнялось водой, а летом полностью мелело, лишь тоненький ручеёк пробивался между покрытыми сухой пылью крупными камнями.
На середине моста я услышал крик совы, а мгновение спустя увидел эту тварь. Оно заступило мне дорогу, скорчившись впереди тёмным пятном. Я будто мгновенно оглох, не мог пошевелиться и только смотрел в светящиеся в сумерках жёлтые глаза. Оно снова говорило со мной, и его ужасающий голос твердил несвязные слова, с каждым повторением обретающие всё более чёткий смысл:
— Тебя. Убийца. Не вернуть. Предупреждение. Тебе. Дам тебе предупреждение. Не поднимай. Нет. Не поднимай руку во имя насилия. Убийца. Делай что хочешь. Умрёшь страшной смертью, если поднимешься вновь ради насилия.
Голос этого существа становился всё чётче, и в нём слышался ветер, скрежет деревьев в лесу, шум воды и совиный крик. И мой крик.
Конь встал на дыбы и сбросил меня с моста. То мгновение, что летел вниз, я был уверен, что расшибусь насмерть, но упав на камни, понял, что жив, и сломал себе только пару рёбер.
Снизу я смотрел вверх, на мост, откуда тяжело, будто нехотя, улетала крупная сова. Мой конь с привязанным к нему трупом спокойно стоял, опустив голову и покусывая удила.
Тогда я закрыл глаза и начал молиться.

***


Последний ордер у меня был тоже в Техасе. Ещё до случая с Толстым Элом я навёл справки и узнал, где недавно видели чужого китайца. Мне требовалось время и место, чтобы прийти в себя, и я поехал прямиком туда, надеясь отсидеться и подлечиться, а если повезёт, то и пересечься с тем, кого разыскивала Северная Тихоокеанская железная дорога.
В ордере о преступнике не было почти никакой информации, только что он кого-то прирезал, но кого и за что, не сообщалось. Ему должны были устроить показательную порку на весь штат: судить так открыто, как было возможно, и так жёстко, как было нужно. Чтобы показать, как обходятся с теми, кто совершает подобные преступления.
Я был уверен, что с китайским парнем у меня проблем не возникнет.
Сняв комнату на втором этаже салуна и объяснив, что со сломанными рёбрами никаким девочкам ни на что не сгожусь, я неделю лежал на постеленном на полу матрасе, ел мясо и пил виски. К воскресенью почувствовав себя немного лучше, я решил вечером спуститься вниз, взглянуть на обитателей городишка. Если бы мне понадобилось укрыться, я бы тоже приехал сюда. Улица в четыре дома с каждой стороны — вот и вся песня; и на сотни миль вокруг нищета, песок и ветер. Никому нет дела до того, кто тут застрял. Правда, только в том случае, если ты белый. Этого китаец не учёл.
В семь часов вечера я сошёл вниз и уселся у барной стойки.
— «Чёрный фазан» и что-нибудь пожевать.
— Да, сэр.
Пока я пялился на полки за спиной бармена, дверцы салуна скрипнули и все, кто за минуту до этого болтал о своих делах, заткнулись. Поворачиваться не имело смысла; я и так знал, что нашёл свою добычу. «Только не стрелять, не убивать», — повторял себе я, допивая виски.
— Смотрите, опять притащился, — заметил бармен, кивая мне за спину. — Говорил я ему, если хочет жрать, так и быть, пусть покопается в помойке. Не с людьми же его кормить, в конце концов.
Я кивнул, вспоминая, как пробирался в Дугласе к «кормушке».
— Эй! Ты! — крикнул тем временем бармен и снял с плеча полотенце. — Сколько раз повторять? Тебе здесь не место!
Китаец, которого я не видел, ничего не ответил, но, судя по всему, столоваться на помойке не собирался. Понимая это, бармен обратился к дальнему столику, где играли в карты:
— Ребята, выбросьте его нахер.
Из за стола поднялись пятеро и я, предполагая, что представление будет кратким, наконец обернулся.
«Не пришибли бы его», — подумал я, когда впервые увидел Билли Рокса.
Он был удивительно стройным. Не тощим, каким бы его назвал любой другой в этом баре. Нет. Он был изящным и гибким. Голодным и злым.
Он стоял посреди зала и спокойно смотрел на людей, которые собирались надрать ему задницу.
Я облокотился на стойку и продолжал наблюдать.
Двое зашли слева, чтобы отрезать ему отход в глубину зала, трое двигались в лоб. Билли Рокс повернулся к ним боком и сжал кулаки.
Его решимость произвела на меня впечатление, но то, что случилось после, буквально привело меня в восторг.
Он напал первым.
Подскочив и оттолкнувшись ногой от подставки барного стула, он врезал коленом первому нападавшему под дых, и в то же мгновение кулак Билли вписался под челюсть второго.
Его движения были резкими и молниеносными. Деревенские увальни, что обрабатывали землю, охотились и били друг друга пустыми бутылками из-под виски, понятия не имели, что можно драться так. Китаец же, похоже, у себя на родине научился мастерству боя, о котором я читал только в книгах. Слишком поздно сообразив, что недооценили узкоглазого коротышку, как они его называли, трое оставшиеся на ногах пошли в наступление. Один из них врезал Билли табуретом по спине. Против такого оружия кулаки и прыть были бессильны, но Билли, свалившись на пол, тут же поднялся снова.
Через несколько минут побоища, которое вот-вот должно было закончиться убийством, я не выдержал.
Достав из-за пояса кольт, я взвёл курок и выстрелил в пол.
Драка мгновенно прекратилась. Билли сдул со лба прилипшую прядь волос и вытер рукавом сочившуюся из разбитой губы кровь.
По взглядам нападавших я понял, что самый старший из них узнал меня и сообщил остальным.
— Я забираю его себе, — я указал дулом кольта на Билли.
— Эта обезьяна мне табурет сломала, — заметил бармен.
Я положил на стойку монету.
— Тащи мои сумки вниз, — приказал я мальчишке с кухни и кивнул на дверь, давая китайцу понять, что собираюсь на улицу.
Билли встал и вышел за двери салуна. Я осторожно двинулся следом — рёбра всё ещё ныли.

*


С трудом взобравшись на коня, я посмотрел на Билли — он стоял, засунув руки в карманы, и выжидающе смотрел на меня.
Я размышлял. Такие уникальные способности к драке были редкостью, парень оголодал и определённо испытывал трудности с ассимиляцией. Я даже не знал, говорит ли он вообще по-английски. Судя по тому, как ныл бок после неспешной прогулки длиной в сотню футов, я ещё не скоро приду в форму. И самое главное — мои обстоятельства… Я сплюнул и оглянулся. Мои чёртовы обстоятельства. Эта тварь, сова. Я вспомнил, как умирала мать, её галлюцинации, и подумал, что вполне могу повторить её судьбу и сойти с ума. Поэтому китаец, который дерётся как чёрт, сейчас то, что нужно.
Подержу его около себя, пока полностью не приду в форму.
Всё время, что я думал о его будущем, Билли Рокс терпеливо и молча ждал, удерживая моего коня за поводья.
— Предлагаю поужинать в другом месте, кухня этого заведения мне не по вкусу, — в конце концов предложил я.
Билли кивнул.
Я пустил коня шагом, Билли шёл за мной. Бежать ему было некуда, от старины кольта далеко не убежишь, а обещание ужина придало парню сил.
Мы добрались в придорожный трактир спустя три часа очень медленной прогулки. Билли явно устал, но не проронил ни слова. Мои рёбра ломило от боли, поэтому когда мы оказались за столом не менее недружелюбного заведения, настроение моё было хуже некуда.
— Две порции самого жирного мяса, что у тебя есть.
— Слуг кормим на кухне, — подавальщица хмуро уставилась на сидевшего за моим столиком Билли.
Боль от рёбер поднималась вверх по позвоночнику к затылку, мне было не до любезностей. Поэтому я просто откинул полу сюртука, демонстрируя рукоять кольта, и попросил второй раз.
— Две порции для меня и моего друга, машер.
Девица кивнула и ушла на кухню.
Билли посмотрел на меня и спросил:
— Что такой «машер»?
— «Дорогая». Остальное ты понял?
— Почти да, но ты меня научишь лучше.
— Я тебе ещё ничего не предложил, — засмеялся я, и боль тут же прошила меня до макушки.
— Ты не арестовать меня, это один, — Билли ткнул указательным пальцем столешницу, — ты сидишь со мной за стол, это два, — он ткнул столешницу двумя пальцами, — просишь мне мясо; ты плохо ходишь, болеть сбоку; ты смотрел, как я дерусь.
Вся пятерня Билли легла на стол.
— А ты чертовски умный малый. И ты хочешь сказать, что не собираешься бежать?
— Нет. Я не бегу, ем, пью, полезный. Ты — говоришь мне хороший английский.
— Я учу тебя хорошему английскому, — поправил его я.
— Договорились, значит, — кивнул он и начал есть принесённое мясо.
Я восхищался тем, как ловко он всё обставил, сделав ровно то, что я собирался сделать, только мне даже напрягаться не пришлось. Он говорил лучше, чем я предполагал, почти не коверкая слова, что в его случае могло означать только одно — он был умным человеком с хорошим слухом. То, что он в стране недавно, сомнений не вызывало.
Что ж, мы одинаково смотрели на его полезность для меня, поэтому я спокойно принялся ужинать, надеясь, что боль в рёбрах в конце концов отпустит.
Я снял комнату для ночлега тут же. Хозяин щедро предложил разместить «узкоглазого» на конюшне, но я взял его с собой, за что был вынужден заплатить еще пять центов за дополнительную уборку после того, как я и «эта макака» съедем. Сил разбираться с хозяином заведения у меня не было никаких, голова гудела как колокол, поэтому я полез по лестнице наверх, думая только о кровати.
Билли снял со второй кровати матрас и положил на пол под дверью.
— Это я должен бояться, что ты сбежишь, а не наоборот, не так ли?
— Не так ли, — уверенно отрезал Билли и лёг. — Что бок болит?
— «Почему болит».
— Почему бок болит?
— Я упал с лошади.
— Ты можешь сделать бинтами себе… — Билли неопределённо помахал руками в воздухе.
— Перевязку. Неудобно, и бинтов нет. И лень, если уж честно. А если сильно стянуть рёбра бинтами, то можно сместить кости, если там перелом, понимаешь?
— Примерно да, — кивнул Билли, повернулся на бок и стал внимательно смотреть, как я раздеваюсь.
Он бесстыдно разглядывал меня до тех пор, пока я в одних подштанниках не забрался под одеяло и не потушил свечу.
Такой была наша первая ночь вместе.

*


Утром мне полегчало, мы спустились вниз; я заказал завтрак и сидел, откинувшись на стуле и оглядывая зал. Билли устроился на низком подоконнике и рассматривал меня.
Освободившаяся после ночи трудов проститутка, совсем ещё молоденькая девочка, спустилась со второго этажа и вразвалочку подошла к столу. Оценив мою платёжеспособность, она тронула меня за плечо и провела пальчиком по щеке.
— За два доллара я пожелаю тебе доброго утра, а за два с половиной позволю твоему китаёзе посмотреть, — промурлыкала она.
Я ласково убрал её руку от своего лица и чмокнул в тыльную сторону ладони.
— Спасибо, дорогая, но мы скоро уезжаем. Если бы не поспешный отъезд, я непременно воспользовался бы…
— Ой, хватит… — она высвободила ручку и отправилась искать счастья с другими мужчинами.
Билли облизал большой палец, вздохнул и наконец перестал на меня смотреть. Под его испытующим взглядом я поначалу чувствовал себя несколько неуютно, но вскоре привык.

*


Я купил Билли лошадь и, как мне показалось, немало смутил его таким поступком. Объяснив ему, что это подарок для напарника, я добился лишь нервной улыбки. В самом деле, неужто он думал, что я буду ждать, пока он будет бежать следом?
Поскольку Билли разыскивали в Техасе, а я так и не сдал его судье, мы быстро перебрались в Оклахому.
Билли был скуп на эмоции, долгое время мне приходилось учиться понимать мысли и чувства, которые слабо отражались на его физиономии. В конце концов я решил, что это гиблое дело; пытаться прочитать его, как я мог бы прочесть европейца или негра, было бесполезно.
В местном окружном суде я забрал несколько ордеров, и мы неплохо заработали на мелких преступниках, что-то около пятисот долларов. Мне было важно посмотреть, что Билли может на самом деле; что было важно ему, я не понимал.
На протяжении всего этого времени он внимательно слушал мою речь, не отвлекаясь на происходящее вокруг. Канкан, девки пляшут, парочка шлюх на мне висит, домогаясь внимания — Билли ничто не отвлекало. Я старался говорить сложными и длинными предложениями, использовать разнообразные слова, рассказывать что-нибудь интересное, чтобы он усерднее запоминал, но, похоже, что он и так был прилежным малым.

— Почему ты берёшь не все ордера? — спросил он однажды.
— Я больше не хочу убивать.
В самом деле, не мог же я вывалить перед ним неприглядную историю о том, что мне там мерещится.
— Раньше ведь ты убивал часто?
— Конечно, на войне. Здесь была братоубийственная война, знаешь, что такое братоубийственная?
— Могу понимать, — ответил он.
— Не дай тебе Бог понимать это, Билли.
— Я слышал, что тебя называют Ангел Смерти.
— Случается, — кивнул я.
— Я думаю, что это как Дух Смерти, что скажешь?
— Ты очень умный парень, я сразу это понял.
Билли как будто бы смутился, криво ухмыльнулся и стал смотреть в сторону.
Он не умел реагировать на комплименты, возможно, никто и никогда ему не говорил, чего он стоит на самом деле. Не знаю. Но я весьма ценил Билли Рокса и был очень рад нашему знакомству. В то время мне как раз не хватало хорошего напарника. Я начал размышлять, как бы аннулировать его ордер и сделать своим партнёром, но тут он снова спросил меня.
— А что ты делал так хорошо?
Сначала я оторопел, а потом сообразил, что Билли никогда не видел, как я стреляю. В самом деле, спросить о том, кто я такой и чем заслужил это прозвище, ему было не у кого. Кто же будет разъяснять что-то китайцу? Он лишь слышал краем уха перешёптывания в салунах, не больше того. А сам я про войну ему не рассказывал.
Меня тут же начали раздирать противоречия: с одной стороны, я видел, как Билли управляется с револьвером, хотя ему, к счастью, никого ещё не приходилось при мне убивать. Он определённо неплохо стрелял, и показать ему, что умею я, было чем-то сродни профессиональному интересу. С другой стороны, я слишком хорошо помнил ту тварь, что чуть не убила меня, и суеверный страх не позволял мне относиться к стрельбе по-прежнему.
В конце концов я решил, что убийство и стрельба по мишеням — понятия далеко не тождественные.
— Завтра покажу тебе, хочешь? — я снял с себя руку проститутки, которая заснула рядом, так и не дождавшись, что я отведу её наверх, — утром рано выедем. Пошли спать.
Билли кивнул и направился в комнату, которую мы снимали на втором этаже.
Ночевать на полу он перестал, чему я был очень рад, поскольку ещё со времён Дугласа не любил чувствовать, будто кто-то стережёт меня как собака.
Билли был удивительно хорошо сложен для китайца, к тому же он оказался весьма миловидным. Я искренне любовался им, когда он снимал рубашку перед тем, как лечь в свою кровать. С некоторых пор он почувствовал себя в безопасности, поэтому перестал спать в одежде, раздевался до белья и спал без одеяла, раскинувшись на матрасе.
Я исподволь скользил взглядом по его телу и отворачивался к стене — не хватало ещё от него получить обвинения в том, что я пялюсь на его живот или зад. Иногда мне казалось, что он нарочно оголяется при любом удобном случае, когда мы остаёмся в комнате вдвоём. Я относил это к вполне объяснимому желанию похвастаться. Человек, добившийся успехов в самосовершенствовании, будь то тренированное крепкое тело или мастерство стрелка, всегда не прочь продемонстрировать свои достижения. А поскольку даже проститутки в нашей хвалёной свободной стране весьма неохотно обслуживали китайцев, щеголять своими успехами Билли было не перед кем. Вероятно, именно поэтому он выделывался передо мной. По крайней мере, тогда я думал именно так.
Утром, как и обещал, мы отправились в поле, прихватив с собой мешок с жестянками.
Я выставил их на ограду, и мы отъехали на расстояние, достаточное, чтобы доказать понимающему человеку, чего стоит мой выстрел. Достав старый добрый уитворт, я спросил Билли:
— Что скажешь?
— Тебя ведёт Дух, если ты попадёшь.
— Я не просто попаду, Билли.
Тот в ответ сложил руки на груди и принялся выжидающе смотреть.
Протерев стекло прицела, я навёл винтовку на цель. Я наметил попасть во все первые буквы «О» в словах «tomato» на пяти банках из-под фасоли, что и проделал с большим удовольствием.
— Поехали, посмотрим, что вышло, — сказал я, пряча винтовку в кофр.
Мы вернулись к забору, Билли подобрал банки. В одной я немного промазал мимо «О», но не настолько, чтобы чувствовать себя пристыжённым.
Билли внимательно осмотрел все банки и присвистнул. Я решил, что у него это высшая форма похвалы, и полез за куревом в карман сюртука.
— Прикури и мне тоже, — неожиданно попросил Билли; я удивился, но просьбу его выполнил, решив, что он наконец-то стал спокойно чувствовать себя в моём обществе.
Пока я возился со спичками, Билли достал из своей перемётной сумки четыре кухонных ножа.
— Эй, где ты их раздобыл?
— В каждом салуне, где меня не хотели кормить по пути сюда, — ответил он.
— Их было больше, чем четыре.
— Остальные в комнате оставил.
Я рассмеялся.
— И что ты собираешься с ними делать, позволь спросить? — поинтересовался я, протягивая Билли зажжённую сигарету.
Он медленно забрал её из моих пальцев и глубоко затянулся, прищурившись от дыма.
— Подкинь её, — попросил он и протянул мне одну из банок.
Я подождал, пока он неспешно докурил, притушил окурок каблуком и сжал в руке по ножу.
— Давай!
Я подбросил банку.
В то же мгновение Билли метнул первый нож. Лезвие вошло в летящую цель. Банка перевернулась в полёте, но второй нож, подброшенный Билли, не дал ей упасть. Более того, он проткнул банку ножами крест-накрест.
Такого я ещё не видел.
Явно наслаждаясь произведённым впечатлением, Билли метнул нож в стойку ограды, а следующий бросил так, что тот воткнулся в рукоять первого.
— Да ты грёбаный гений! — вырвалась у меня знакомая по войне фраза.
— Какой? — спросил Билли обернувшись.
— Это такое выражение, не беспокойся. Знаешь, Билли, а ты далеко не так прост, как хочешь казаться.
— Не хочу казаться простым, — возразил он, влезая на свою лошадь, — наверное, я ещё удивлю тебя.
Иногда мне было неуютно от его серьёзности, поэтому я попытался пошутить:
— Я надеюсь, сюрприз будет приятным?
— Это будет хорошо, если так, — ответил Билли и толкнул пятками бока лошади, пуская её рысцой.

*


Ночью мне приснилась сова.
Это был ужасный сон, кошмар, но всё же не явь, как в прошлые разы. К тому же сова была обычной птицей, а не той тварью, которая вынимала из меня душу раньше.
Сова летела на меня и вот-вот должна была угодить мне прямо в грудь, но этого всё никак не происходило. И я бесконечно пятился, будучи не в силах скрыться от неё.
Скорее всего, я заорал во сне, потому что проснулся от того, что Билли тряс меня за плечо.
— Ты заболел? — он зажёг лампу и поднёс её к моему лицу.
— Нет, убери, — я отвёл его руку и сел на кровати. — Кошмар приснился.
— О войне?
— Да. Подай-ка мне флягу.
— У меня есть кое-что хорошее для тебя, — прошептал Билли, напустив на себя таинственный вид, и принялся рыться в сумке.
Я смотрел на его спину, на отсвет лампы, скользящий по его коже, и успокаивался; он обернулся и заметил мой взгляд, но деликатно не подал виду. А может быть, не понял, что я его рассматривал, подумал, что просто любопытствую, что же такого он для меня выудит из своего багажа.
— Сигареты? — спросил я несколько разочарованно.
— Очень хорошие, — заверил он.
Я прикурил и закашлялся, вкус был знакомым, я таких не курил с войны.
Затянувшись, я откинулся на подушки и раскинул руки в стороны, медленно выпуская дым тонкой струйкой.
Билли внимательно наблюдал за мной. Когда я докурил до половины, он забрал сигарету и затянулся сам.
Я ухмыльнулся, его жест показался мне довольно развязным. Чувствуя, как сон снова овладевает мной, я вяло махнул рукой и закрыл глаза.

*


Утром я решил, что пора уладить вопрос с ордером Билли.
Сообщив, что уезжаю на пару дней, я оставил его в городке, который мы выбрали своим перевалочным пунктом, и отправился в окружной суд. К вечеру я добрался до Клермора.
С Клемом Роджерсом мы подружились во время войны, а сейчас он заделался политиком и имел огромное влияние в своём городе, да и в Оклахоме в целом.
Так, как тогда в Клерморе, я не напивался никогда. Мы говорили и говорили без остановки, пили и пили до тех пор, пока я не заснул за столом, водрузив ноги на подлокотник кресла.
К счастью, свою просьбу я изложил до этого позорного обстоятельства, поэтому утром я уехал от старого друга с нужной бумагой. Документ гласил, что Билли Рокс нанят штатом Оклахома на пожизненную службу без денежного содержания во искупление нарушения закона, допущенного им ранее. По сути, бумажка была липовая, любой суд опротестовал бы её в два счёта, но ни один уорент-офицер на Юге к ней бы не придрался.
Когда вечером следующего дня я вернулся и показал документ Билли, он нешуточно забеспокоился.
Мне и в голову не приходило, почему он так расстроен, но когда мы собрались укладываться спать, чтобы назавтра выехать пораньше за очередным прохвостом, Билли сел на кровати и наконец решился со мной поговорить.
Хитрец дождался момента, когда я буду полностью безоружен, иными словами, окажусь стоящим посреди комнаты в одних подштанниках.
— Ты разрываешь наш уговор? — спросил он хмуро.
— Уговор? О том, что мы партнёры и вместе занимаемся поимкой всякого рода швали? Ты этот уговор имеешь в виду?
— Примерно этот, — кивнул Билли.
— С чего ты взял?
— Ты сделал документ, который говорит, что я могу ехать один, куда хочу.
Я усмехнулся.
— Всегда мог. Только сейчас тебе есть чем прикрыть зад, хотя я бы на твоём месте особо на эту бумажку не рассчитывал. Это так, тебе для…
Билли посмотрел на меня, и я заткнулся на полуслове; было в его взгляде что-то отчаянное, такое, чего я раньше не видел.
— Я тебе нужен, — произнес он, чем серьёзно меня озадачил, — точно знаю, что я тебе нужен. Ты только сам ещё не сказал себе.
— Конечно. Мы как и прежде будем заниматься тем, чем занимались…
— Нет, Гуди, — он поднялся и встал напротив меня. — Ты никогда не берёшь себе женщин, я заметил. Тебе нужен мужчина. Но ты видишь меня и не берёшь то, что я тебе предлагаю. Пожалуйста, подумай ещё раз, — он взял мою руку и положил себе на грудь, — я тебе нужен, а они все — нет.
Я был более чем ошеломлён. Словно воздуха лишился. В один миг все движения, взгляды и улыбки Билли обрели для меня иной, истинный смысл. Каким же я был слепцом! Просто не думал даже, что этот китаец может помыслить о таких извращениях. Что не он будет соблазнён мной, а сам станет виться вокруг, потратит кучу времени, а отчаявшись добиться от меня понимания, в конце концов поставит вопрос ребром. Отказываться от такого щедрого предложения было не в моих правилах.
Впервые за долгое время я не знал, что сказать. Стоял и гладил его по груди, как какой-нибудь деревенский увалень, который не представляет, что делать.
— Хочу показать, как я тебе нужен, — сказал Билли и принялся раздеваться.
Обнажившись, он отошёл на шаг, чтобы я мог как следует рассмотреть его. Хотя долго просто смотреть и ничего не делать у меня не было сил, я стиснул его и повалил на кровать.
Если бы сейчас, столько лет спустя, я взялся описать себя одним словом, то выбрал бы «лопух». Дожив до седины на висках, я решил, что много смыслю в удовольствиях. Как бы не так! Развалившись на перинах в клубе, заводя интрижки с грубыми парнями в охотничьих куртках, спуская на лицо юному офицеру в лесу или трахая любовника в Литл-Роке, я полагал себя настоящим подарочком для всех и каждого, кто оказался со мной в постели. Умел быть нежным и настойчивым, никогда ни к кому не подступался на сухую, не запихивал член насильно в глотку. Но чёрт бы меня побрал! Выяснилось, что о чувственности я и понятия не имел. Понимал, конечно, что можно разнообразить ласки, но за всю жизнь всё как-то не сподобился.
Язык Билли был виртуозным оружием, он пользовался им едва ли не лучше, чем ножами. Прикусывал соски, отпуская и сжимая меня, выписывал горячие вензеля на моём животе, не оставляя вниманием ни один шрам, его длинная чёлка щекотала кожу, пальцы, не останавливаясь, ласкали бёдра. Он приникал ко мне и отстранялся, в ту ночь я впервые узнал, каково это, когда любовник буквально заглатывает твой член. Возможно, я был жалок, но я едва не закричал, когда он это сделал. Обычный отсос, как бы искренне он ни был исполнен, не шёл ни в какое сравнение с тем, что устроил мне Билли в тот раз. Похоже, ему нравилось удивлять, а я не стеснялся удивляться. Доведя меня почти до пика, он сел сверху — так, чтобы я мог наслаждаться видом его изумительного тела, и впустил мой член в себя. Я понял, что бессилен остановиться и моментально разрешился, до синяков сжимая его ляжки. Боже правый, я снова хотел заниматься этим всю жизнь — при условии, что моим любовником будет Билли Рокс.
Он встал, достал из сумки свои чудодейственные сигареты, раскурил две и передал одну мне.
— Как ты медленно соображаешь, Гуднайт Робишо, — сказал он, блаженно улыбаясь и выдыхая дым.
Я не нашёлся, что ему возразить.

***


После той ночи я снова стал чувствовать себя счастливым. Мы шерстили Юг в поисках подонков, которых ловили и сдавали властям. Но я всё так же не стрелял, и так же тщательно отбирал ордера. Билли нечасто вступал в драки, но если уж такое случалось, справлялся безупречно.
Я многое давал ему — мы ели, пили и спали вместе, награду за поимку мы делили поровну, он всё лучше говорил по-английски. Но кое-чем я поделиться с ним не мог.
Иногда мне снились кошмары, я просыпался в холодном поту, в моей голове всё ещё слышались взрывы и свист пуль, застреленные мной солдаты падали и падали бесконечной вереницей. Но я был счастлив, потому что сова не являлась ко мне наяву. Лишь иногда в сон врывался её крик.
В таких случаях Билли будил меня, ложился рядом, где бы мы ни были — ночевали в отеле или под открытым небом. И, если позволяли обстоятельства, отдавался мне с таким жаром и страстью, что я забывал обо всём, кроме того, что я держу в руках его гибкое и сильное тело, что он стонет подо мной и я могу делать с ним что пожелаю. Занимаясь с ним любовью, я снова мог чувствовать, что живу.
Так прошло два года.
Я совсем расслабился.
И зря.

*


Я не помню названия того городка, много раз после спрашивал у Билли, но он говорит, что не помнит, хотя врёт, конечно же.
Мы охотились за вором, ограбившим миссионеров; поиски привели нас в Канзас, но наши дела шли ни шатко, ни валко. Уже неделю я не мог раздобыть никакой новой информации. Переезжая из города в город, мы не находили ничего полезного.
Проснувшись однажды утром, я не обнаружил Билли в комнате и решил, что тот спустился в салун. Внизу его тоже не было. Я неспешно позавтракал и вернулся в комнату. Я сидел на кровати и распаковывал коробку с патронами, когда услышал шум на улице.
Подойдя к окну, я отвёл занавеску и посмотрел вниз. На улице трое мужчин разбирались с моим Билли. Двое держали его за руки, третий бил. Я метнулся к кровати, схватил винтовку и снова вернулся к окну. Осторожно открыв створку, я выставил дуло наружу и прицелился.
— Сколько же вас, тараканов, поналезло на нашу землю. Жёлтые ублюдки!
Все трое были пьяны. Тот, кто стоял напротив Билли, держал в правой руке нож.
Я готов был спустить курок в любой момент. Не убить даже, а прострелить руку. Конечно, мне хотелось бы отстрелить ему голову, это было бы впечатляющим зрелищем для его приятелей, но я понял, что не смею. Неожиданно для себя я не мог нажать на спуск, пальцы будто свело судорогой, руки начали трястись, словно я замёрз. Накатило тошнотворное понимание, что я не попаду даже с такого мизерного расстояния. Меня охватила паника.
В этот момент Билли посмотрел вверх, на окно нашей комнаты, и увидел моё лицо. Уверен, что более отвратительного зрелища он не встречал. На моей роже отпечатался весь ужас, что распирал меня изнутри.
За спиной Билли и тех, кто его держал, медленно поднималась из тени тварь, которую я так давно не видел. Она будто стала больше за то время, что мы не виделись. И я всё ещё не мог понять, что она такое. Оно выламывалось и дрожало, и я чувствовал, что руки у меня трясутся в том же ритме, что и это существо. Винтовка ходила ходуном, я отпрянул от окна и бросил её на пол, но сова никуда не делась. Её светящийся жёлтый взгляд всосал всё мое внимание, я больше ничего не видел, кроме огромных круглых зрачков этой твари.
— Умрёшь страшной смертью. Ты. Ты. Страшной смертью.
Захлёбываясь немым криком, я подполз к окну; как раз вовремя, чтобы увидеть, как Билли полоснули ножом.
Мой голос наконец прорезался, и я крикнул:
— Эй!
Жалкое «эй!», которое подобает кричать пожилой матроне, обнаружившей в своем саду воришку яблок. Но не мне.
К счастью, этого хватило, чтобы Билли вывернулся, схватил нож из руки нападавшего и воткнул тому в ладонь. Раздался вопль. Билли выдернул нож и обернулся к тем, кто держал его мгновение назад. Оказавшись немного сообразительнее своего товарища, ублюдки не стали мешкать и бросились врассыпную.
Билли вытер нож о штанину и, зажав рукой порез на животе, вошёл в салун.
Я рухнул на колени у окна.
Слышал, как Билли поднимается по лестнице, как открывает дверь, но ничего не мог сделать, только стоял на коленях, держась за занавеску. На полу передо мной лежал мой старый добрый уитворт.
— Ты в порядке? — спросил я не оборачиваясь.
— Почти, — отозвался Билли.
Я всё ещё не мог поднять на него глаза. Меня пожирал стыд. И страх. И горе.
Я больше не мог находиться рядом с ним. Мой поступок, страх, чем бы он ни был вызван, был настолько отвратительным, что сил терпеть у меня не оставалось.
— Сейчас, — я поднялся и посмотрел на него.
— Что с тобой? — спросил Билли, снимая рубашку и разрывая её на полосы.
— Я уезжаю.
— Что?
Он замер и посмотрел на меня.
— Сам видел.
— Я не понял, что я видел. Объясни мне.
— Ты видел труса, — сказал я, пряча винтовку в кофр.
— Я видел человека, который мне врёт. Этого я видел. А труса не видел.
Он закончил рвать рубашку и посмотрел на порез, я протянул ему флягу, которую недавно купил. Билли намочил лоскут виски и, скривившись, прижал к ране.
— Что там врать, Билли. Я давно не тот Ангел Смерти, про которого ты спрашивал. Последний раз я стрелял по банкам с тобой в поле, помнишь? Думаю, что я не опаснее навозной мухи. Я трус. Поэтому мне бы не хотелось больше занимать твоё время.
Впервые за время нашего знакомства я услышал, как Билли говорит по-китайски. Это были весьма оскорбительные слова, судя по его интонации и выражению лица, но мгновение спустя он снова выглядел спокойным.
— В чём ты не говоришь правды?
— Да ни в чём, твою мать!
— Что тебя испугало?
— Сова!
— Что?
— Пошел на хер!
— Что за сова?! — заорал он.
Я скинул кофр с кровати на пол и лёг. Мне надоело спорить, я устал, у меня болела голова и всё ещё тряслись руки.
— Видение, которое является мне уже несколько лет. Помнишь мои сломанные рёбра? Я сломал их при встрече с совой за неделю до того, как увидел тебя. Моя мать сошла с ума перед смертью, поэтому я не думаю, что мой рассудок остался подвластен мне. Скорее всего, я просто двинулся, потому что в духов и демонов я не верю. И тем не менее она реальна, я видел её, как тебя сейчас. У неё ко мне лишь одно условие…
— Какое?
— Я не должен поднимать оружие во имя насилия. Иначе я умру.
— Значит, ты не будешь.
— Нет, Билли, ты не понял. Это всё отговорки. Я просто трус, такой же, как те, кто напал на тебя сегодня. Ещё хуже. Оправдываю свою низость сказочкой про сову. Поверь мне, я стольких повидал за свою жизнь, что труса отличу под любой маской. Себя я вижу насквозь.
— Это просто галлюцинации.
Я хмыкнул.
— У меня есть от них лекарство.
Повернув голову, я долго смотрел на него, взвешивая каждое слово, но потом не выдержал:
— От душевного порока нет лекарств, Билли. Я смотрю на тебя и мне хочется остаться, видит Бог, я малодушен. Но не думай, что сможешь меня вылечить. Можно избавиться от видений, можно излечить тоску, но то, что сидит внутри, суть человека, вылечить невозможно.
— Ты должен мне доверять.
— А ты мне нет.
— Ты остаёшься.

*


Я действительно остался. Со временем острый стыд за мою трусость сменился тупым ноющим чувством потери. Я потерял важную часть себя — уверенность в том, что не подведу. Чувствовал себя ненадёжным, будто больным. Первое время Билли то и дело беспокойно поглядывал на меня, словно опасался, что я в любой момент снова увижу сову. Но я не видел. Отчасти потому что зарёкся стрелять в людей, отчасти потому что Билли покупал замечательные сигареты, которые пришлись нам обоим по вкусу. Он доставал их среди своих сородичей в крупных городах или разживался запасом на ярмарках, которые мы проезжали.
Однажды на одной такой ярмарке Билли остановился у витрины и долго смотрел на что-то. Я стоял далеко и не видел, что ему так приглянулось, однако учитывая, что он вообще не проявлял особого интереса к вещам, я позволил себе полюбопытствовать. Когда он двинулся дальше, я решил узнать что лежит за стеклом.
Это был искусно сделанный набор метательных ножей — посеребрённые ножны и ручки украшены орнаментом, портупея сшита из кожи высокого качества. Отдельные крепления для каждого ножа были сделаны с таким расчётом, чтобы выхватить любой за одно мгновение. К комплекту прилагался тонкий стилет.
Я зашёл в лавку и, не раздумывая, купил набор, выложив за него пятьдесят долларов.
В тот же вечер, когда мы заночевали в Больших Камнях, я вручил его Билли.
Он редко когда казался растерянным. Даже спустя несколько лет знакомства я далеко не всегда мог понять по его лицу, что он думает или чувствует. Но в тот момент я был полностью уверен, что Билли не знает, что сказать. Он напомнил мне меня самого, когда Алекс подарил мне куртку с охотничьей эмблемой. Весь вечер он провозился с ножами — рассматривал их, кидал в дерево, росшее неподалеку.
Когда я собрался спать, Билли улёгся на камне, достал самый тонкий стилет и воткнул его в волосы на манер шпильки.
— Я могу опередить любого с этими ножами, — сказал он.
— Опередить?
— Я метну их быстрее, чем ты выхватишь пистолет.
— Ты порадовал меня, дорогой мой, это полезное умение.
— Мы будем зарабатывать так.
— На том, что ты будешь метать ножи?
— Хорошая идея, обдумай.
Он был прав, идея в самом деле была недурна. Моё имя до сих пор привлекало зевак, а Билли никто не воспринимал всерьёз, что играло нам на руку.
С того дня и до недавнего времени мы занимались тем, что ездили по стране, зарабатывая на моём громком имени и его таланте.
Так было до тех пор, пока Джош Фарадей и Тедди Кью не нашли нас в Волкано Спрингс.

***


Рассвет медленно проступал над Роуз Крик.
Я открыл глаза и вдохнул сладкий воздух, напоенный ароматом разнотравья и свежести. Так пахнет безмятежность.
Моя шляпа пропиталась росой, я ужасно отлежал себе спину, теперь поясница немилосердно ныла, напоминая обо всех моих годах и ночёвках под открытым небом. Поднявшись, я отвязал коня и достал флягу с водой. Свою маленькую фляжку с лилией я оставил в комнате с обоями в мелкий цветочек. Билли наверняка нашёл её и положил в карман.
Я посмотрел на розовеющий небосвод и подумал, что нет причин волноваться — что могут сделать злой рок, сова и видения, которые, безусловно, ужасны? Ничего, если ты знаешь, что тебе на самом деле нужно. Нам очень повезло, раз мы сами могли решать, в чьи руки вверить свою жизнь, а кому отдать свою смерть.
Взять хотя бы Билли — каждый день, все шесть лет, что мы были вместе, он показывал мне, что его слова «я тебе нужен» не пустой звук. Он делал всё, чтобы я чувствовал это, и у него прекрасно получалось. Но мы оказались в Роуз Крик, потому что Сэм позвал меня и я не мог отказать человеку, который вытащил меня из Дугласа и столько лет был мне другом. Поэтому можно сказать, что приехав сюда, я вручил свою смерть Сэму Чизэму.
Солнце появилось из-за горизонта, робко заливая лучами низину. Пора было возвращаться к Билли. Он обязательно должен увидеть, что свою жизнь я отдаю ему.

Комментарии

MARCH999 2017-08-17 21:15:47 +0300

Чудесные Авторы! с огромным удовольствием голосую за ваш текст! вы бесподобно пишете. Спасибо огромное! принесите и Безымянную звезду.

XSha 2017-08-17 23:48:36 +0300

Огромное спасибо!! Мы очень ценим ваши слова и поддержку! ("Безымянная звезда" — джен))) )

Cothy 2017-08-19 14:03:59 +0300

не жизнь, но голос, и хочу чтобы вы об этом знали :)
спасибо!

XSha 2017-08-20 02:19:08 +0300


Спасибо большое!! :) Как здорово об этом знать!!