Квартира на Мейден-лэйн

Автор:  Earl-aye

Номинация: Лучший авторский RPS по зарубежному фандому

Фандом: RPS (X-Men)

Число слов: 8762

Пейринг: Джеймс Макэвой / Майкл Фассбендер

Рейтинг: NC-17

Жанр: Drama

Предупреждения: AU, Гет, Нецензурная лексика, Смерть второстепенного персонажа

Год: 2017

Число просмотров: 930

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: "Квартира на Мейден-лэйн, тесная, тёмная, вечно неприбранная, стала для него чем-то вроде маяка, и каждую пятницу он уверенно прокладывал путь именно сюда: поднимался на третий этаж, стучал в дверь, отдавал МакЭвою бутылку виски, а потом отдавался сам – ну, или брал, это уж как настроение было".

Примечания: *«Beelzebub has a devil put aside for me, for me, for me!..» – строчка из песни Bohemian Rhapsody группы Queen, которую можно перевести как «Вельзевул приготовил в аду местечко специально для меня».

Часть первая

Декабрь. Майкл лежит под капельницей. Возвышающийся над ним мужчина в белом халате монотонным голосом перечисляет: «…черепно-мозговая травма, перелом грудного отдела позвоночника без повреждения спинного мозга, множественные переломы рёбер со смещением, закрытый перелом ключицы, закрытый перелом локтевой кости…». Кто-то, стоящий сбоку, шепчет в ответ: «Господи, да он же чудом выжил. Видели, во что превратилась их машина?..».
Майкл отворачивается и смотрит в окно – так проще. Там виднеется тусклое небо, разрезанное вдоль чёрными ветками деревьев. Ветки едва заметно подрагивают, словно туго натянутые канаты, по которым кто-то карабкается вверх. Майкл долго смотрит на них, а потом засыпает.
Январь. Лекарств становится меньше, боли – больше. Во время очередного приступа он дёргается в руках медперсонала так сильно, что сносит капельницу, даёт по зубам медбрату и разбивает доктору Бэйлу очки. Ему начинают колоть успокоительное. Мысли становятся тягучими и медленными, придавливая, как ватное одеяло, а по ночам под веками мечутся тёмные бесформенные твари с раззявленными в безмолвном вопле пастями.
Февраль. Мелисса заходит к нему в палату и садится на краешек кровати. Только через пару секунд он понимает, что этого не может быть. Майкл моргает, и Мелисса исчезает. На его вой прибегает медсестра. С этого дня дозы успокоительного снова увеличивают.
Март. Кости срастаются, и Майклу разрешают встать. Через пару дней он делает первые после аварии шаги – от кровати к окну и обратно. Из вены его до сих пор торчит катетер, но хотя бы в туалет он может сходить самостоятельно.
Апрель. Небо становится выше и прозрачнее, на чёрных ветвях набухают почки, и доктор Бэйл сухо объявляет, чтобы Майкл готовился к возвращению домой. К бумагам, которые он получает в день выписки, доктор прикрепляет визитку своего знакомого психотерапевта.

Из больницы Майкла забирала Рут. Она привезла ему одежду – пальто, джинсы, футболку и ботинки, которые перед этим долго искала в его квартире, в кладовке, одной рукой разгребая вещи, а другой прижимая к уху сотовый, откуда доносились чёткие указания: «Справа, под вешалкой, должна быть синяя коробка. Нет, не зелёная. Синяя».
Майкл ждал её, сидя на скамейке в коридоре рядом с приёмным отделением больницы Святой Анны. Оделся он здесь же – быстро, сбивчиво, не попадая пуговицами в петли. За эти три с лишним месяца Майкл похудел и оброс и сейчас, в пальто, которое стало ему велико, выглядел неприкаянно, как бездомный. Когда он нагнулся и, морщась от боли, начал зашнуровывать ботинки, Рут, всё это время сохранявшая на лице деловито-бодрое выражение, всё-таки не совладала с собой – её чёрные брови страдальчески изогнулись, а взгляд затопила жалость. Как только Майкл выпрямился, она быстро сунула ему в руку стаканчик кофе из автомата и отвернулась.
Медсестра на посту кивнула обоим на прощание.
– Патрик у тебя? – спросил Майкл, когда они сели в машину.
– Да, я привезу его вечером, – внимательно прислушиваясь к звукам, которые издавал сейчас мотор её старенькой «Пежо», Рут потянулась к бардачку и достала оттуда сигареты. – Скучал по тебе, мерзавец рыжий. Первую неделю вообще места себе не находил. От еды отказывался. Я тебе не говорила, чтобы… ну, не расстраивать, – она стушевалась и замолкла. Майкл подумал: сколько разговоров в его жизни теперь будут оканчиваться вот так – неловким молчанием?
– Спасибо, Рут.
Пальто, ботинки, кот – всё это было мелочью в сравнении с тем, что Рут сделала для него в эти три месяца. Плюнув на работу и личную жизнь, она храбро вмешалась в его судьбу: поставила на уши всех врачей Святой Анны, куда Майкла привезли сразу после аварии, сидела под дверью операционной, пока хирурги вытаскивали его с того света, а когда пришло время переводить Майкла из реанимации, Рут сделала невозможное – договорилась с главным врачом об отдельной палате.
Мотор в последний раз взрыкнул недовольно и наконец-то заработал как надо. Рут щелчком отправила сигарету в окно, бросив на Майкла быстрый взгляд. Он знал, что должен ободряюще улыбнуться в ответ. Улыбка вышла жалкой и ломкой, как ноябрьский лёд.
– Я привезу тебе Патрика вечером, после работы, – зачем-то повторила Рут и осторожно вырулила с парковки госпиталя.

Дома всё было не так, как раньше. Не те запахи, не те звуки, и даже рисунок на паркете, казалось, изменился. Майкл медленно прошёлся по квартире, зажёг лампы в прихожей, гостиной и на кухне. Только в спальню он заходить не стал: знал, что там, на заправленной наспех кровати, до сих пор лежит ночная сорочка Мелиссы, на комоде стоит золотистый флакон My Burberry, а под подушкой прячется книга, которую она читала перед сном.
В тот вечер они собирались на рождественскую вечеринку, которую устраивала их фирма. Мелисса пила вино, долго подбирала туфли к новому платью, смеялась и без конца танцевала под поставленную на повтор Twist And Shout. Она была так хороша, что Майкл не выдержал – плюнул на время, на то, что их ждут, и взял её прямо там, на диване в гостиной, взял быстро и одновременно нежно, как она любила, дыша ей в затылок и прикусывая мочку уха.Чем дольше они жили вместе, тем реже у них случался такой вот спонтанный секс, и оба научились его ценить, и у обоих мелькнула мысль никуда не ездить, а вместо этого остаться дома и продолжить – уже не под «битлов», а под что-то более романтичное, – но Майкл занимал слишком высокую должность в «Хейзель медиа», чтобы прогуливать корпоративные вечеринки, и потому они с Мелиссой привели себя в порядок, спустились на улицу и поймали такси.
До галереи в Фулхэме они так и не добрались. На Гросвенор-роуд в их машину въехал тяжёлый, как каменная глыба, внедорожник. Таксист и Мелисса погибли на месте.

Около десяти приехала Рут. Дверь в квартиру она открыла запасными ключами, которые были у неё со дня аварии. Зажгла свет в прихожей, разулась. Патрик вырвался из её рук и, сердито мяукнув, побежал к своей миске.
Майкл сидел на диване в гостиной и пялился в телевизор, работающий без звука.
– Привет, – она села в кресло.
– Привет.
– Как ты?
– Нормально.
Рут молчала, выжидая. Майкл вздохнул и посмотрел прямо на неё:
– Правда, нормально. Лучше, чем могло бы быть.
Из кухни примчался Патрик, недовольный отсутствием еды, и запрыгнул Рут на колени.
– Ну, ладно. Как знаешь. Помочь тебе с ужином?
– Я не хочу есть.
– Это не новость, Майкл, – Рут решительно встала. – Пойдём, я сделаю бутерброды.
На кухне она нарезала хлеб, разложила сверху сыр и ветчину, разлила по чашкам крепкий чёрный чай. Звяканье ложек, стук ножа, тихий рассказ Рут о новой книге, которую она сейчас редактирует, заглушали поселившуюся в квартире тишину. Прибежал Патрик, потёрся об ноги Майкла, и тот привычным движением открыл нижнюю дверцу буфета, где хранился запас кошачьего корма.
– Мне сегодня звонил Дэвид, – Рут смотрела в окно. – Спрашивал, как ты, и просил узнать, собираешься ли выходить на работу.
Дэвид был кадровиком в «Хейзель медиа». Отвечал за «позитивные тенденции в коллективе». В марте, когда Майклу стало лучше, Дэвид заявился в Святую Анну с делегацией, состоящей из пары сотрудников среднего звена. Над головами у них жизнерадостно покачивались воздушные шары, в руках Дэвид держал огромную корзину с фруктами от старика Маккарти, главы их медиахолдинга.
Встреча вышла скомканной и нелепой. Коллеги избегали любых упоминаний о Мелиссе, с опаской косились на почти незаметные уже синяки и старательно выдавливали из себя дежурные слова поддержки. Майкл молчал. Когда они ушли, он попросил медсестру унести шары и фрукты в детское отделение.
– Я ему сам позвоню, – ответил Майкл. – Потом. Слушай, помоги мне, пожалуйста, привести тут всё в порядок.
– Без проблем. Ведро и тряпки в кладовке?
– Ты не поняла. Я хочу убрать отсюда вещи Мелиссы.

Пустых коробок у Майкла не было, но Рут нашла в ящике на кухне упаковку огромных чёрных пакетов для мусора. Они были плотные, и напоминали мешки, в которых перевозят трупы. Под ровный гул автомобилей, доносившийся из приоткрытого окна, они принялись сортировать вещи Мелиссы. Майкл занимался одеждой, Рут – книгами, косметикой и украшениями. Патрик сидел на шкафу и, не мигая, наблюдал за тем, как движутся их руки, как чёрные пасти пакетов одно за другим глотают все доказательства того, что его молодая хозяйка когда-то существовала на этом свете.
В час ночи они сделали перерыв, и Рут варила кофе, а Майкл, простроившись рядом, смотрел, как под медного цвета туркой тихонько горит синее беззащитное пламя.
Потом Рут разбирала спальню, а Майкл залез в кладовку. Здесь, среди разноцветных, как леденцы, коробок, в которых хранились туфли Мелиссы, он просидел минут двадцать, стараясь дышать размеренно и глубоко, чтобы не разрыдаться. Доктор Бэйл предупреждал его, что это нормально, что он не должен сдерживаться, но Майклу почему-то было стыдно, настолько стыдно, что он готов был вцепиться зубами в свою же руку, лишь бы не дать отчаянному воплю прорваться наружу.
Потом ему полегчало, и он сложил коробки с туфлями в мешок – одну за другой – и вынес его в прихожую.

Дальше было хуже.
Каждое утро его накрывала тошнотворная волна паники. Приходила она как по часам – ровно через полминуты после того, как он открывал глаза. Разум вспоминал о потере, о том, что Мелиссы больше нет, и заново переживал случившееся. Майкл вскакивал с дивана, шёл на кухню, включал чайник. Потом наливал в высокую кружку кипяток, бросал туда ложку растворимого кофе и доливал молоком.
Кофе был своего рода ритуалом, помогающим цепляться за реальность. Хотя кому нужна была такая вот реальность, Майкл не понимал. Он ставил пустую кружку в раковину, возвращался на свой диван в гостиной и часами смотрел в экран телевизора, пока внутри у него ворочался мерзкий, холодный, чешуйчатый зверь. Зверь этот шептал, что смысла больше нет и не будет, что ушло последнее, ради чего стоило просыпаться по утрам. Майкл понимал: это пройдёт, он говорил себе, что нужно просто переждать, пережить – всю боль, и безразличие к своей судьбе, и страх, и панику… но слова эти оставались пустыми, они ничего не значили и не дарили ему даже самой крохотной надежды.
Он снова начал курить, хотя до аварии не покупал сигарет уже два года. А сейчас просто вышел в супермаркет за молоком и не удержался – попросил у кассира пачку «Мальборо» и зажигалку. Курил он прямо в квартире.
Громко, размеренно тикали часы.
Нужно было ехать на Айлингтонское кладбище. Эту мысль Майкл гнал от себя так старательно, что иногда мозг подбрасывал спасительную иллюзию: будто бы он там уже побывал и уже видел серый надгробный камень с выбитым на нём родным именем и какой-нибудь глубокой цитатой, выбранной матерью Мелиссы. Он живо представлял себе и этот камень, и свежий дёрн, укрывающий могилу, из которого, напоенная весенними дождями, прёт ярко-зёленая трава, и букет белых роз, оставленный им возле камня.
Рут приезжала раз в два дня. Она предусмотрительно не стала возвращать Майклу запасной комплект ключей, но о своих визитах всегда предупреждала заранее, сообщением в Whats App (был там и диалог с Мелиссой, который Майкл ни за что не хотел удалять, но при этом малодушно надеялся, что со временем он спустится ниже и скроется из виду). Майкл старался отвечать ей сразу: однажды, на тринадцатый день после возвращения из больницы, он чувствовал себя настолько паршиво, что выпил двойную дозу таблеток и отрубился, проспал до самого вечера, а проснулся оттого, что Рут била его по щекам и орала на него. Хорошо хоть, что неотложку вызвать не успела.
После этого Рут взяла с него торжественное обещание, во-первых, принимать таблетки строго по инструкции, а, во-вторых, всегда – всегда, Майкл!– оставаться на связи.

На семнадцатое утро после возвращения из больницы он привычно глотнул кофе, и его вывернуло прямо в раковину на кухне.
Ритуал не сработал.
Зверь довольно заурчал.
В груди что-то натянулось и, казалось, вот-вот лопнет, словно перетёршийся о камни страховочный трос.
Майкл тщательно сполоснул чашку и поставил её в сушилку. В ванной почистил зубы, стараясь дышать преувеличенно спокойно. Закрыл воду, выпрямился и, облокотившись о край раковины, глянул в зеркало. Оттуда на него смотрел вылинявший до рыжины, бледный, худой мужик с воспалёнными глазами, с напряжённым от боли телом. Эта боль, уже не такая изматывающая, как в самом начале, стала, тем не менее, привычной, как звук собственного дыхания.
Вернувшись в гостиную, он медленно подошёл к столу. Там до сих пор лежали документы из больницы Святой Анны. Майкл оторвал от одного из листов визитку психотерапевта. Офис у мозгоправа, доктора Ричарда Годи, располагался где-то в Уондсуэрте.
Майкл задержал дыхание и потянулся за мобильным. В ту же секунду телефон, словно почувствовав тепло рук владельца, ожил и разразился отчаянной трелью. Майкл всмотрелся в номер, высветившийся на экране. В висках быстро и громко застучала кровь – чёрная, вязкая, горячая.
Звонил Джеймс.


Часть вторая

Прошло почти шесть лет с тех пор, как они расстались.
Майкл тогда трахнул его – на прощание, как выразился Джеймс, – трахнул жёстко и так стремительно, словно боялся, что, задержись он внутри ещё на минуту, – и они срастутся, сольются, станут одним целым. И не получится уже разорвать эту связь, прекратить это безумие, в которое превратилась жизнь Майкла.
Когда он уходил, Джеймс даже не пытался его поцеловать в последний раз– только улыбался, отчаянно, дико и беспощадно; знал, гадёныш, что Майкл эту улыбку не забудет никогда.
Так и вышло.

Они познакомилисьв День святого Патрика. Майкл тогда зачем-то потащился на Трафальгарскую площадь, где гремел ирландский фолк, били изумрудные фонтаны, и тысячи людей в зелёных шляпах радостно махали вышагивающим по улице лепреконам, рыжебородым великанам, волынщикам в килтахи прочим персонажам парада.
Майкл пил третью кружку эля, когда из толпы на него налетел невысокий парень в жёлтой штормовке с намалёванным на щеке шотландским флагом.Эль выплеснулся и расплылся пятном на светлой футболкепод расстёгнутой кожанкой. Очертаниями и цветом пятно удивительно напоминало Ирландию – именно так её рисовали во всех школьных атласах.
– Оу, прости, друг!– парень поднял на Майкла глаза и обезоруживающе улыбнулся.– Я нечаянно.
– Да я вижу, – буркнул Майкл и поставил кружку обратно на прилавок. – Салфетка есть?
– Неа, – тот внимательно вгляделся в пятно и зачем-то потрогал его пальцем. – Но есть кое-что получше.
– Что?
– Квартира в трёх шагах отсюда. На Мейден-лэйн. Там мыло и горячая вода. Если застирать прямо сейчас, следов не останется. Пошли?
Майкл невольно рассмеялся. Отчего-то желания послать нахала по известному адресу не было. Наоборот. Может, дело было в выпитом эле, может – в честнейшем взгляде ярко-голубых глаз. Или в сумасшедшей, сбивающей с толку жёлтой штормовке.
– Что, вот так сразу – к тебе домой? – спросил он.
– Почему же сразу? Давай знакомиться. Джеймс МакЭвой, переехал сюда из Глазго. Мне двадцать три, я вроде как актёр, но сейчас работаю где придётся– лишь бы хватало на оплату квартиры. Пью всё, что горит, и трахаю всё, что движется. Ну как, такой характеристики достаточно или паспорт показать?
Майкл смотрел на Джеймса с ухмылкой.
– Не стоит, я готов рискнуть, – сказал он. – Моя очередь? Майкл Фассбендер. Мне двадцать пять, приехал из Ирландии, окончил здесь университет. Работаю в издательстве. Что там дальше? – он сделал вид, что вспоминает. – Ну, насчёт «пью» – это ты видишь и сам. А вот про то, с кем и как я трахаюсь…
– Понял, про это спрашивать не буду, – Джеймс невинно улыбнулся. – Ну что, пойдём?

Если поначалу у Майкла и возникли вопросы, как этот парень умудрился снять жильё в районе Ковент-Гарден и не разориться, то сейчас они полностью отпали. Квартира была убогой и крохотной настолько, насколько это вообще возможно.
– Не обращай внимания, это так – декорации, – говорил Джеймс, поднимаясь по узким грязным ступеням с отбитыми краями. – По документам тут подсобка, но ушлые владельцы здания сделали из неё квартиру.Размером с чемодан, конечно, но это всё фигня, главное – что есть вода, свет, и нет крыс!
Ботинки они снимали по очереди – двоим в тесной прихожей было не разминуться. Джеймс стянул штормовку и повесил её на крючок, оставшись в чёрной футболке. Рядом он пристроил куртку Майкла.
– Спальня налево за углом, кухня направо, – сказал он. – Выбирай.
Майкл выбрал кухню. Здесьвозлезаваленного посудой стола примостилась одинокая хромая табуретка, а узкое окно упиралось прямо в стену соседнего дома, стоявшего так близко, что можно было разглядеть список покупок, пришпиленный на холодильник у жильцов напротив. На подоконнике росло лимонное дерево.
– Бывшая девушка оставила, – прокомментировал Джеймс, кивая на горшок с лимоном. – Думал, не выживет, окно-то на север выходит, но пока вроде держится.
– Ты называешь это «окном на север»? – Майкл многозначительно приподнял брови. – Я бы назвал его «окном в колодец».
– Ой, ну и ладно, зато это Ковент-Гарден! – ворчливо отозвался Джеймс. – Так, в холодильнике есть пиво, угощайся. Где-то ещё был сыр…
Он замолчал и посмотрел на Майкла.
– Что? – спросил тот.
– Как «что»? Забыл уже, зачем мы сюда пришли? Раздевайся, а я пока в ванную.
Майкл хмыкнул, стянул с себя футболку и протянул её Джеймсу. Оставшись один, достал из холодильника бутылку тёмного пива. Открыл, глотнул. Прислушался к плеску воды, доносившемуся из-за двери ванной. Поставил недопитое пиво на стол и сделал несколько шагов по коридору. Остановился на пороге, плечом прислонившись к косяку.
Джеймс стоял к нему спиной, застирывая футболку под струёй воды, лопатки его, обтянутые чёрной тканью, двигались туда-сюда, и Майклу вдруг страшно захотелось ощутить это движение под своей ладонью.
МакЭвой поднял голову и поймал его взгляд в зеркале.
– Почти готово, – сказал он, выжал футболку и повесил на сушилку для полотенец. Потом повернулся. Чуть прищурившись, посмотрел на Майкла. Что там было, в этих синих глазах,– не разгадать. Но что-то определённо было, иначе почему вдруг внизу живота будто бы натянулась невидимая струна?
– Выпустишь меня? – спросил Джеймс.
– Конечно, – легко согласился Майкл, но вместо того, чтобы отступить в коридор, протиснулся вперёд, словно ему вот прямо сейчас, немедленно,потребовалось пройти к раковине.Теперь они стояли совсем близко друг к другу в узком пространстве между стеной и ванной. Оба уже всё понимали. Джеймс поднял руку, дотронулся до груди Майкла, провёл пальцем от ключицы к соску. Фассбендера тряхнуло. Джеймс закусил губу, бросил на него красноречивый взгляд и спросил:
– Так значит, ты ирландец?
– Да, – Майкл сделал паузу. Голос его охрип. – Поцелуешь на удачу?
– Удача мне понадобится, – пробормотал МакЭвой и впечатал Майкла голой спиной в холодный кафель.

Целует Джеймс грубо, не церемонясь: секунда – и его язык оказывается у Майкла во рту, толкается, обжигая, проворный и быстрый. Фассбендер задирает чёрную футболку, дотягивается наконецдо этих острых лопаток, и там, где он касается голой кожи, та моментально вскипает мурашками, и Джеймс стонет в ответ на каждое такое прикосновение, и стоны эти вибрацией отдаются где-то глубоко внутри, отчего Майкл окончательно теряет голову. Он тянется к пуговице на джинсах шотландца, а тот зеркалит его движение: тонкие пальцы скользят вниз вместе с язычком молнии, обхватывают твёрдый член через ткань белья и нежно обводят головку, и Майкл запрокидывает подбородок, подставляя шею. Джеймс стягивает с него джинсы, опускается на колени и берёт так глубоко, как только может, учитывая внушительный размер Майкла, и тот готов кончить уже от первых его – рваных и не очень-то ритмичных – движений. Но Фассбендер сдерживается, чувствуя, что такой мощный старт может означать только одно – не менее вдохновляющее продолжение.
И продолжение действительно оправдывает все его ожидания.Из ванной они перемещаются в спальню, которую уже заливает вечерним светом, продолжая целоваться, путаясь ногами в собственном белье и сшибая по пути книжные стопки, громоздящиеся на полу. Джеймс толкает Майкла на кровать, садится на него, выгибается, чтобы дотянуться до лежащих под подушкой презервативов, и на секунду замирает.
– Кто сверху? – дышит тяжело, склоняется совсем низко, прикусывает губы Майкла, мазнув по его щеке щетиной, шелестит упаковкой.
Тот отвечает едва разборчивым шёпотом и срывается на стон, когда Джеймс раскатывает презерватив по его члену. Шотландец приподнимает бёдра, насаживается, и Майкл матерится и рычит, и поначалу это туго, тесно и даже больно, а потом – восхитительно, и крышу сносит уже через пару минут – от равномерных движений, от звуков и запахов. Майкл смотрит, не отрываясь, амартовский закат заливает красным грудь Джеймса, его живот и прижатый к животу член; шотландец мешает стоны с самыми забористыми ругательствами, и Майклу кажется, что ничего более странного и прекрасного он в жизни не слышал.
Кончив, Майкл даже не даёт себе времени отдышаться – вместо этого он тянет Джеймса на себя, заставляя его наклониться вперёд, чуть запрокидывает голову, и нескольких движений языком вдоль члена хватает, чтобы шотландец задрожал мелко-мелко у него в руках и обмяк, судорожно вздыхая.
Потом они долго лежат, восстанавливая силы.
– Знаешь, а я ведь не гей, – говорит Майкл.
Джеймс поднимает голову, смотрит на него – расхристанного, мокрого от пота, с ещё не до конца опавшим членом, – и громко хохочет. В ответ Майкл обиженно лупит его подушкой.
– Да я, в общем-то, тоже не гей, – отсмеявшись, говорит МакЭвой. – Я с девушкой месяц назад только расстался.
– Аналогично, – вздыхает Майкл и переворачивается на живот. – И что же тогда это было?
Джеймс пожимает плечами:
– Сам в шоке. Обычно-то я сюда мужиков не вожу. Ты первый.
Фассбендер не знает, что на это ответить, и оба долго молчат. За окном темнеет.Лица Джеймса скоро будет не разглядеть.
– Ну что ж, – Майкл первым нарушает тишину. – Футболка, наверное, высохла, так что я пойду…
При желании в этой фразе можно услышать вопросительную интонацию, но Джеймс её то ли не замечает, то ли не хочет замечать. Он говорит только:
– Давай сюда резинку, я выкину.
И уходит на кухню.

Это могло бы остаться в памяти как нечто восхитительное, но постыдное – такое, о чём не расскажешь друзьям. Просто секс на одну ночь. Просто новый опыт. Ирландец отметил День святого Патрика, хорошенько выебав подвернувшегося под руку шотландца. Что тут такого?
Они даже телефонами не обменялись, не говоря уже о чём-то большем.
Но неделю спустя, вечером в пятницу, Майкл вернулся на Мейден-лэйн. МакЭвой был дома. Он открыл дверь – смешной и заспанный, с растрёпанными волосами, в растянутой футболке с логотипом какой-то рок-группы.
– Привет, – начал Майкл и замолчал.
– Привет, – ответил тот.
Майкл сунул ему в руки пакет из супермаркета.
– Вот, – сказал он. – Тут виски. Ирландский. Как ты сказал тогда?..
– Я пью всё, что горит, – спокойно отозвался Джеймс.
– Да, а ещё…
– Трахаю всё, что движется, – в глазах МакЭвоя заплясали черти.
Майкл набрал в грудь воздуха:
– Именно за этим я и пришёл.

Джеймс был обманчиво нежным. Он входил по чуть-чуть, не жалел смазки и вообще вёл себя так, будто под ним – не крепкий мужик, а неопытная первокурсница. И всё равно Майклу было больно и страшно, поэтому он сосредоточился на том, как дышит МакЭвой– прерывисто, горячо и совсем близко, почти касаясь губами кожи Майкла. А потом Джеймс что-то такое сделал, и Майкл сначала застонал, а потом, уже ничего и никого не стесняясь,начал вскрикивать и подмахивать, пока шотландец толкался в него глубоко и грубо.
Они кончили тогда одновременно, и тогда же Майкл понял, что пропал.
Квартира на Мейден-лэйн, тесная, тёмная, вечно неприбранная, стала для него чем-то вроде маяка, и каждую пятницу он уверенно прокладывал путь именно сюда: поднимался на третий этаж, стучал в дверь, отдавал МакЭвою бутылку виски, а потом отдавался сам – ну, или брал, это уж как настроение было.
Он оставался здесь до утра понедельника, просыпался по будильнику и, в чём был, приходил на работу– словно перешагивал каждый раз из одного измерения в другое. Коллеги понимающе хмыкали: у девушки опять ночевал? А Майкл лишь кивал и, зажмурившись, молился: только бы они ничего не поняли, только бы не выдать себя.
Они просто трахаются.
И он может прекратить это в любой момент.
О да!
В первый раз Майкл попытался спастись спустя два месяца после святого Патрика. Он пришёл к Джеймсу поговорить, но, как только представил, что больше никогда не увидит это лицо, одновременно жёсткое и нежное, эту сумасшедшую улыбку, этот невыносимый взгляд, потерял контроль и сдался – сам себе, ещё до того, как вывалить на МакЭвоя тщательно отрепетированные «Так больше не может продолжаться» и «Мы же взрослые люди, Джеймс».
Эти слова казались пустыми и глупыми, когда он был рядом.
И, конечно, секс. Да. Каждые выходные.
Майкл никогда бы не подумал, что он может – вот так. Подставляться, выгибаться, стонать, кричать, с каждым движением забивая остатки гордости куда-то глубоко-глубоко. Давно стёрлись все понятия о том, кто сверху. И кто главный. Рулили по очереди, иногда меняясь ролями прямо в процессе.
«Ещё месяц, – говорил себе Фассбендер каждый понедельник, шагая по Мейден-лэйн в сторону метро. – Месяц – и хватит».
Месяц пролетал как одно утро на двоих в тесной ванной комнате.
В какой-то момент Майкл плюнул и перестал давать себе невыполнимые обещания.

Об их связи знала только Рут. В мае в издательстве что-то отмечали, Майкл тогда выпил чуть больше, чем обычно; остальные давно разошлись по домам, а он всё ещё сидел за столом на офисной кухоньке и наблюдал, как Рут аккуратно раскладывает по пластиковым коробкам остатки еды.
– Ты какой-то сам не свой в последнее время, – заметила она, бросив на него очередной внимательный взгляд. – Что случилось?
Майкл помолчал.
– Обещаешь никому не говорить? – спросил он.
– Клянусь, – Рут тряхнула чёрными кудрями.
Майкл вздохнул и сказал с обречённостью приговорённого к казни:
– Я сплю с мужиком.
Рут приподняла брови, сунула стопку контейнеров с бутербродами в холодильник и села напротив.
– Рассказывай, – потребовала она.
– А что тут рассказывать? Я. Сплю. С мужиком. По-моему, и так тянет на главную новость года, не находишь?
– Мне нужны подробности, Фассбендер! – глаза Рут сияли. – И вообще – я только за. Хоть что-то новенькое, а то ведь сплошные блондинки с модельной внешностью и куриными мозгами.
– Не обижай моих блондинок, – пробурчал Майкл. – У каждой из них было как минимум два достоинства.
– И каких же?
– Отсутствие члена – раз. И возможность выйти вместе в люди – два.
– Майкл, да ты гомофоб! – Рут рассмеялась. – И как его зовут?
– Джеймс.
– Надеюсь, он-то хоть не модель?
– Хуже – он актёр. И к тому же шотландец.
– Даже не знаю, позавидовать тебе или посочувствовать. Познакомишь нас?
– Нет! – Фассбендер замотал головой. – И не проси. Всё равно мы скоро…
Он не договорил. Рут смотрела на него.
– Ладно, не бери в голову, – сказал он. – Просто решил, что пора внести разнообразие в личную жизнь.
Бодро улыбнулся ей и вышел.

Потом-то они, конечно, познакомились, и Рут осталась от Джеймса в полном восторге, а ещё она без конца повторяла, что давно уже не видела Майкла таким счастливым, но тот всё отрицал. «Это просто секс», – твердил он, а Рут только закатывала глаза.
– Вот подожди немного, и ты жить без него не сможешь, – сказала она тогда, а потом, немного подумав, добавила: – Хотя, мне кажется, что уже.
После этого Майкл в очередной раз задумался, не пора ли всё прекратить, и в очередной раз не смог. Жизнь текла своим чередом. Безумие по выходным, рутина – с понедельника по пятницу.
Однажды МакЭвой затащил его на свой спектакль: вместе с друзьями, такими же невостребованными, молодыми и, без сомнения, гениальными актёрами, они ставили что-то модное и современное, и Фассбендер, воспитанный на классике, поначалу не понимал вообще ничего, тупо разглядывая декорации. А десять минут спустя на сцену вышел Джеймс.
Голый до пояса, но не в этом дело.
Майкл не успел ничего сообразить, не успел как-то подготовиться, сгруппироваться, а Джеймс первой же репликой, первым же жестом сбил его с ног, раздавил и размазал. Он был невероятен. Он менялся мгновенно и неуловимо, лицо, тело и голос его словно подчинялись каким-то своим, нечеловеческим, законам, и смотреть на это можно было бесконечно. Всё, что притягивало в нём в обычной жизни, многократно усилилось, стало выпуклым и чётким, и Майкл подумал, что никогда ещё не испытывал такого сумасшедшего влечения.
Потом была актёрская вечеринка в соседнем пабе, где Майкл сидел притихший и пил виски как воду. Джеймс же, словно не до конца ещё выйдя из образа, горел и плавился: он разговаривал одновременно со всеми, хохотал, запрокидывая голову, облизывал губы, улыбался и бросал на Майкла такие взгляды, от которых становилось душно.
Когда деньги наконец закончились, они вышли из паба и всей толпой побрели в сторону центра, и на повороте к Мейден-лэйн, после того, как Джеймс шумно попрощался с каждым из этой компании, Майкл сделал с ним то, что давно хотел: развернул лицом к себе, поцеловал в губы, словно обозначив свои права на него, взял за руку и повёл прочь, спиной чувствуя удивлённые и насмешливые взгляды. Кажется, кто-то из труппы даже засвистел им вслед, но Майклу было на это наплевать.
В ту ночь он трахал Джеймса медленно, до последнего оттягивая развязку, словно не мог наглядеться на него и надышаться им. Шотландец, кажется, всё понял: он был послушным и податливым, смотрел на Майкла из-под ресниц серьёзно и внимательно и, против обыкновения, молчал – лишь скупо выдыхал сквозь сжатые зубы.
Фассбендер бы ничуть не удивился, если бы это оказалась их последняя ночь: слишком уж далеко всё зашло. Но нет. Безумие продолжалось, только теперь уже обычная жизнь подчинялась ему, а не наоборот. И когда Майклу предложили высокооплачиваемую работу в «Хейзель медиа», он первым делом спросил, где находится редакция, чтобы прикинуть, удобно ему будет добираться оттуда до Мейден-лэйн или нет.

Однако именно с «Хейзель медиа» всё и началось, а точнее – закончилось.
Майклу здесь не то чтобы сразу понравилось, но он решил: ради таких денег и таких перспектив можно привыкнуть к суете одного из крупнейших в Лондоне медиахолдингов. Компании принадлежали три глянцевых журнала, бесплатная газета с гигантским тиражом и невероятными доходами от рекламы, Интернет-издание и четыре городские радиостанции. Майкл возглавил редакцию одного из журналов и первые месяцы практически жил на работе, въезжая в процесс создания глянца. Он много курил, много ругался, почти не видел Рут, а по пятницам приезжал к Джеймсу уже глубокой ночью.
Правда, тот без него не скучал: их дурацкий любительский спектакль внезапно выстрелил – спасибо лондонским театралам и всемогущим соцсетям, – и МакЭвою предложили роль Макбета в будущей постановке «Трафальгарских студий».
Это была невероятная удача.
Теперь, поздно вечером, приходя с субботней репетиции, Джеймс раздевался, нырял в постель к Майклу, читавшему новости с планшета, клал голову ему на живот и мечтал о том, как уедет с Мейден-лэйн.
– Я хочу большую ванную, – говорил он. – И балкон. Интересно, в центре Лондона вообще можно найти квартиру с балконом? Хочу огромную кровать, и чтобы в спальне при этом ещё оставалось хоть какое-то место…
Майкл молчал. Он уже тогда точно знал, что уйдёт. Вот дождётся мартовской премьеры
«Макбета»… Будет ровно два года, как они знакомы. Самое то.
Дело было не только в том, что Майкл устал от этой зависимости, как устают от любимой, но изматывающей работы. Не так давно в их редакции появилась новенькая. Её звали Мелисса, она работала менеджером по рекламе, у неё были каштановые волосы, голубые глаза и невероятный смех.И, кажется, она по-настоящему нравилась Майклу.
Но главное – она ему подходила.
Правда, как сказать об этом МакЭвою, он пока не знал.
«Ведь мы же взрослые люди, Джеймс…»

После премьеры Джеймс шаровой молнией вылетает из гримёрки, врезается в Майкла, ждущего в коридоре, притискивает его к стене. От МакЭвоя пахнет шампанским, на щеке виднеется отпечаток чьих-то красных губ.
– Хочу тебя прямо сейчас, – бормочет он, бешено целуясь. – Сука, так хочу, аж член болит, нахуй вечеринку, поехали домой…
Майкл отстраняется, но тут же утыкается носом ему в шею, вдыхает знакомый запах.
«Надо сказать, – стучит в голове.– Надо сказать, пока не поздно».
К служебному входу подъезжает такси, и там, на заднем сиденье, Джеймс отсасывает ему так, что перед глазами всё плывет, и таксист с ухмылкой тянется к магнитоле, выворачивая громкость до максимума; они едут по лондонским улицам, а вокруг грохочет Bohemian Rhapsody, и Майкл чувствует, как язык МакЭвоя движется в такт гитарному соло, а потом его срывает, и на оперной части он летит куда-то в поднебесье, задыхаясь, мир рассыпается на осколки, а в голове эхом отдаётся торжественное и страшное «Beelzebub has a devil put aside for me, for me, for me!..»
Они выходят из авто, расплачиваются с таксистом – Майкл оставляет ему чаевые, в два раза превышающие стоимость поездки, – и поднимаются на третий этаж. Там, у входа в квартиру, Джеймс опять его целует, и у Майкла снова встаёт. Он не даёт шотландцу раздеться, не даёт даже запереть дверь – толкает в тёмную прихожую, гонит по коридору в спальню, валит на кровать и трахает быстро, не помня себя, трахает, уже зная, что вот сейчас, прямо сейчас, всё закончится.
…Джеймс тяжело дышит, переворачивается на живот, смотрит на Майкла устало и счастливо.
А потом взгляд его натыкается на сумку, стоящую у стены.
Он поднимается, натягивая джинсы, щёлкает выключателем. В электрическом свете лицо у Джеймса бледное, словно на нём до сих пор шекспировский грим. Алый рот на белом выглядит дико и неуместно, как ухмылка Джокера.
Майкл молчит.
Джеймс садится рядом.
– Значит, это было вроде как на прощание? – спрашивает он.
Фассбендер встаёт с кровати, застёгивает ширинку. Джеймс смотрит упрямо, но спокойно, не делая никаких попыток остановить его. Майкл подхватывает сумку, идёт к двери.
На пороге он оборачивается.
Дьявольская улыбка МакЭвоя долго ещё стоит у него перед глазами.


Часть третья

И вот теперь Джеймс позвонил.
Номера МакЭвоя в памяти телефона не было уже давно, но Майкл, оказывается, до сих пор помнил его целиком, до последней цифры. Надо же. Номер Мелиссы забыл, а его нет.
Сука.
Он не знал, что делать.
Не надо отвечать, шептал внутренний голос, никому от этого лучше не станет.
Майкл провёл по экрану телефона слева направо.
– Алло, – сказал он осторожно.
– Привет, – раздалось из трубки.
– Привет.
– Это Джеймс.
– Я понял.
– Спасибо, что ответил, – МакЭвой говорил чуть виновато, но твёрдо. – Мне Рут всё рассказала. Я тебе очень сочувствую.
– Угу, – буркнул Майкл, не зная, как ещё на это можно отреагировать.
– Я могу тебе чем-то помочь?
Майкл помолчал.
– Знаешь кладбище в Айлингтоне? – спросил он наконец.
– Да.
– Сможешь быть там через три часа?
– Да.
– Договорились.
Майкл повесил трубку, положил обратно на стол визитку психотерапевта, которую, оказывается, всё это время сжимал в руке. Достал из шкафа полотенце и пошёл в душ. Там он долго-долго стоял, уткнувшись лбом в стену. Зверь в груди притих, свернувшись в плотное кольцо где-то между диафрагмой и желудком.

На самом деле, была ещё одна встреча.
О ней не знал вообще никто. Даже Рут. И тем более – Мелисса.
Актёрская карьера МакЭвоя после «Макбета» сделала стремительный рывок. О нём заговорили критики, а главное – шотландец всё чаще начал появляться в телевизоре, смущая своими прямолинейными высказываниями ведущих и гипнотизируя зрителей обаятельнейшей улыбкой.
Потом Джеймс снялся сначала у одного именитого режиссёра и почти сразу же – у другого. Пока журналисты осторожно высказывались на тему возможной его номинации на Оскар, он оттягивался по полной. Завёл инстаграм, где выкладывал дурацкие селфи, на одной из актёрских вечеринок напился и приставал к какой-то блондинке, за что получил в глаз от её спутника, а несколько лондонских газет напечатали у себя размытый снимок, на котором Джеймс якобы целуется с кем-то в такси, причём пикантности ситуации прибавляло то, что целовался он с мужчиной. Интерес к новоиспечённой звезде не ослабевал: народ гадал, какой ещё выходки ждать от этого хулигана.
Ходили слухи, что его вот-вот позовут в Голливуд.
…Майкл, случайно натыкаясь на новости о Джеймсе, немедленно переключал канал или закрывал вкладку сайта. Но однажды Мелисса, разглядывая фотографии МакЭвоя с очередной красной дорожки, сказала задумчиво:
– А этот голубоглазый чудо как хорош. Надо бы его к нам затащить – сделать интервью с восходящей звездой.
Так что появление Джеймса на страницах «Хейзель мэгэзин» было лишь вопросом времени. И когда старик Маккарти заявил, что хочет два разворота с ним и обложку – обложку!– Майклу нечего было на это возразить.Слава богу, что хотя бы интервью у Джеймса брал не он, хотя обычно со звездой номера беседовал как раз главный редактор. Зато дату и время фотосессии, которая также проходила в стенах «Хейзель медиа», Майкл, увы, знал прекрасно.

– Майкл, ты идёшь? – на лице Сары такой восторг, что Фассбендер невольно морщится.
– Позже. Нужно срочно отправить пару писем.
Сара кивает и убегает в студию, где вот-вот начнётся съемка. Ей повезло, ей – можно. На правах помощницы мистера Фассбендера она присутствует на всех мало-мальски важных событиях, связанных со звёздами, будь то пресс-конференция модного рэпера или совместная благотворительная акция «Хейзель медиа» и Тома Хиддлстона в поддержку какой-нибудь малоизученной болезни.
Майкл врёт: нет у него никаких срочных писем.
Он просто не хочет видеть Джеймса.
И снова неправда: он хочет, но боится.
Нет, он безумно любит Мелиссу и всё такое… но вдруг?
Полчаса спустя Майкл встаёт и идёт по направлению к студии. У входа толпятся сотрудницы «Хейзель медиа» с заготовленными для автографов снимками. Майкл видит лицо Джеймса, размноженное на цветном принтере, и чувствует иррациональную ревность. Он молча подходит к двери,– девушки расступаются, – и проскальзывает внутрь. Там темно, лишь где-то впереди – равномерные вспышки и серое пятно задника. Майкл пробирается влево, замирает на границе света и тьмы – так, чтобы его никто не увидел, – и смотрит, смотрит, смотрит…
МакЭвой стоит перед фотографом, глядя прямо в камеру. На нём джинсы, тёмно-синяя футболка и кожаная куртка. Волосы уложены так, чтобы казалось, будто он только что встал с постели. Джеймс хмурится. Улыбается. Взгляд из-под бровей, взгляд вполоборота, вздёргивает подбородок, потом наклоняет голову. Движения отточенные, умелые. Фотограф что-то говорит, и МакЭвой снимает пиджак, скрещивает руки на груди.
Майклу почти физически плохо. Он следит за тем, как Джеймс двигается, и не знает, чего хочет больше – сбежать или остаться, послать всё к чёрту или подойти. Изнутри поднимается странное чувство, которое он тщательно прятал все эти годы. Вина? Стыд? Майклу хочется попросить прощения у Джеймса, но он не до конца ещё понимает, за что именно. Может, тот ему подскажет?..
Раздаётся громкое «Стоп!», и в студии вспыхивает свет. Майкл моргает, разворачивается и почти бежит к выходу, но резко останавливается. Джеймс прямо перед ним. Смотрит насмешливо.
– Привет, – говорит он. – Давно не виделись.
Майкл чуть отстраняется и выдавливает:
– Привет. Спасибо, что согласился на интервью.
– Как я мог отказать такому солидному журналу?– Джеймс приподнимает левую бровь в притворном недоумении. – Да и агент настаивал. Обложка! Для него это звучит примерно как «номинация на Оскар».
Майкл кивает и незаметно переводит дыхание.
– Обложка – это отлично, – говорит он. – Тебе отложить пару экземпляров, когда журнал выйдет из печати?
Глаза Джеймса очень близко, и это смущает, вызывая в памяти неловкие, слишком личные воспоминания. Например, о том, как они пили растворимый кофе по утрам в тесной кухоньке и невольно наблюдали в окно за жизнью соседей напротив – семейной парой, чей быт был наполнен скандалами прямо-таки театрального размаха и не менее бурными примирениями. Джеймс искренне верил в их страстную любовь и считал, что это и есть – настоящее, пока молодой муж однажды вечером не расквасил своей супруге нос и не свалил из дома в неизвестном направлении. Наблюдая за тем, как девушка исступлённо рыдает, сидя за кухонным столом, МакЭвой только качал головой, а потом утащил Майкла в спальню и, прижимаясь к нему всем телом, словно в судорожной попытке согреться, задумчиво прошептал: «Беру свои слова назад. Иногда и впрямь лучше не влюбляться в тех, с кем спишь…»
Майкл отмирает. Джеймс внимательно наблюдает за его лицом. Вокруг суетятся ассистенты, убирая по местам реквизит. Кто-то выходит из студии, и в открытую дверь влетает волна возбуждённых девичьих голосов.
– Отсюда есть другой выход, – внезапно говорит Фассбендер. – Там к тебе никто не станет приставать. Пойдём?
И Джеймс идёт за ним.
Спускаются они в полной тишине, с десятого этажа на первый, в холле МакЭвой прячет руки в карманы куртки и бросает взгляд на улицу, где мимо здания ползут один за другим такси. Он готов попрощаться, выйти вон и сесть в один из этих автомобилей, и Майкл понимает вдруг, что не хочет этого.
– Тебя подвезти? – спрашивает он быстро.
Джеймс долго молчит, смотрит испытующе, чуть исподлобья. Фассбендер уже хочет взять свои слова назад, но МакЭвой вдруг кивает.
Они идут на служебную стоянку, садятся в машину. У заднего стекла лежит бирюзовый шарф, принадлежащий Мелиссе. В салоне едва заметно пахнет её духами. Майкл старается об этом не думать.
– Куда?
Джеймс слегка поворачивает голову, смотрит с лисьим прищуром.
– На Мейден-лэйн, – говорит он.
Когда Майкл заводит мотор, руки у него трясутся.

Джеймс ждал за воротами Айлингтонского кладбища. В руках у него был букет белых лилий; Майкл пришёл с розами. Майское солнце клонилось к западу, и всё вокруг заливали его густые, тревожно-жёлтые лучи. На кладбище было тихо, только в кустах орала какая-то птица.
Они пожали друг другу руки. За прошедшие месяцы Джеймс здорово изменился: стал как будто бы выше и шире, чуть загорел и отрастил бороду – та оказалась неожиданного, медного, цвета. На безымянном пальце правой руки тускло блеснуло обручальное кольцо.
– Не знал, что ты был женат, – Майкл комкал слова, как после анестезии у зубного врача. Смотреть на Джеймса было непросто, и он не поднимал глаз. Не мог.
– Да это так… ерунда, – МакЭвой пожал плечами и переложил букет из одной руки в другую. – Пожили и разбежались, даже года вместе не протянули.
Он замолчал. Потом сделал странное движение, будто хотел обнять Майкла, но в последний момент передумал.
– Мне так жаль, – сказал он. – Не представляю, каково тебе сейчас.
Майкл кивнул. Посмотрел на аллею, ведущую к новой части кладбища,и двинулся по ней вперёд. Джеймс шёл за ним.
Могилу они нашли быстро. Майкл стоял над ней, вцепившись в руку Джеймса, чтобы не упасть. Тошнотворно пахло лилиями. Мелисса любила эти цветы и этот запах, подумал он машинально, и откуда только МакЭвой узнал?..
Майкл с трудом оторвался от Джеймса и сделал шаг вперёд. Нагнулся, положил розы, выпрямился. Достал сигарету, попытался закурить, но не смог – руки тряслись, как у алкоголика.
Изнутри шёл холод.
Зверь вдруг ожил, облизнулся и беззвучно завыл. И тут же, в один миг, Майкла скрючило, он не смог удержаться на ногах и присел на корточки. Его колотило.
– Тише, тише, – голос Джеймса был так близко, что Майкл мог чувствовать его дыхание у себя на щеке. – Всё в порядке, ты справишься.
Майкл сосредоточился, вынырнул из черноты и внезапно понял, что снова может дышать.
– Ты справишься, – упрямо повторил шотландец и добавил еле слышно: – Если нужно, я помогу. Понял меня?
Джеймс был рядом.
Майкл обмяк у него в руках и наконец-то смог заплакать.

С кладбища выходили уже в сумерках. Прощались у ворот. Здесь горел светильник – чугунный фонарь, стилизованный под старину, – и в его жёлтом свете синие глаза Джеймса светились какой-то потусторонней майской зеленью. Майкл долго смотрел в них, ничего уже не смущаясь, – все чувства, включая стыд, остались там, у серого камня.
«Поцелуй меня, – подумал он вдруг тоскливо. – Дай мне снова почувствовать себя живым».
Джеймс моргнул, как будто бы услышал. У Майкла похолодело в животе.
– Ну… – сказал он, откашлявшись. – До встречи?
МакЭвой кивнул:
– Буду рад, если ты позвонишь.
Майкл, не говоря больше ни слова, развернулся. Хлопнула дверца машины, зарычал мотор. Отъезжая, он видел, как Джеймс направился к ближайшей станции метро. Мелькнула быстрая мысль – остановиться, предложить подвезти. Но Майкл проехал мимо.

Главное – ни о чём не думать. Он съездил на кладбище, он оставил ей цветы, он наконец-то смог пролить слёзы над её могилой.
Больше не было ничего. Ему нельзя вспоминать о нём. Ему нужно это пережить.
Рут, словно почуяв что-то, приехала тем же вечером. Майкл рассказал ей о встрече с Джеймсом. Лицо Рут было непроницаемым – или это он разучился читать эмоции? – и Майкл так и не смог понять, осуждает она его поступок или одобряет. Всё, что ему досталось от неё, – это дружеские объятия и тихий, неторопливый, успокаивающий разговор о чём-то неважном, о чём-то будничном.
А неделю спустя они пришли к нему вместе.
– Привет! – Рут улыбалась неловко и слегка торжествующе. – Я тут случайно встретила Джеймса на соседней улице и пригласила его зайти. Надеюсь, ты не против?
Они сидели на кухне. Майкл включил чайник, достал из буфета банку кофе, а из холодильника – сыр и молоко. Это был странный и мучительный разговор, потому что говорила в основном Рут – о погоде, пробках и прочей ерунде. Майкл смотрел только на Джеймса, а тот не поднимал глаз от чашки, иногда вставляя какие-то необязательные вежливые замечания. Полчаса спустя Рут, видимо, решила, что её миссия выполнена, и засобиралась домой, сославшись на выдуманную работу.
Майкл не стал её удерживать.
Джеймс мог уйти с ней, но не ушёл.
Они убрали со стола грязную посуду, а потом Джеймс сгрёб в охапку Патрика, уселся на диван и включил телевизор, а Майкл пристроился рядом, укрыв всех троих пледом, и они смотрели какой-то фильм, и это было на удивление спокойно и хорошо. Потом Майкл встал, чтобы выпить вечернюю порцию таблеток, а когда вернулся, МакЭвой уже спал, уткнувшись носом в свернувшегося клубком кота. Майкл постоял над ним минуту, выключил телевизор, развернулся тихонько и ушёл в спальню. Расправил постель, лёг, сунул руку под подушку и нашёл там книгу Мелиссы. Осторожно отложил её в сторону. Накрылся одеялом.
Впервые с момента возвращения из больницы он спал в своей кровати.

– Всё это время я был на связи с Рут, – говорит Джеймс. – От неё я узнал об аварии. Я знал, что ты в Святой Анне.
Он ставит чашку с кофе на стол и добавляет медленно и аккуратно:
– Я приходил к тебе. Один раз, в январе.
– Я тебя не помню, – отвечает Майкл и отворачивается к окну. Там яркое, солнечное, лондонское утро, каменно-серое, алое и бирюзовое, там гудят автомобили, галдят туристы и перемигиваются светофоры. Майкл может себе позволить жить в хорошем, пусть и шумном районе. Не Мейден-лэйн, конечно, но всё-таки…
– Ты тогда почти всё время спал, – говорит Джеймс и тоже смотрит в окно.
Разговор не клеится. Майкл прислушивается: в груди тихо, но это ещё ничего не значит. Зверь может проснуться в любую минуту. Майкл смотрит на Джеймса. Он выглядит чужим, незнакомым почти, хоть и проспал всю ночь тут, на диване в гостиной, в обнимку с Патриком. Вчера это было – стук сердца близко-близко, еле уловимый родной запах, от которого когда-то сходил с ума. А сегодня этого нет. Ушло, затерялось, заблудилось где-то в майской ночи.
– Я пойду, – говорит Джеймс и встаёт. В этой фразе нет никакой вопросительной интонации, и Майклу не за что зацепиться, да и надо ли?
Как-нибудь переживём.
Но, когда за Джеймсом закрывается дверь, он роняет голову на руки и долго-долго сидит так, пытаясь отдышаться.


Часть четвертая

Июнь. Майкл начинает ходить к доктору Ричарду Годи. Они встречаются раз в неделю, по вторникам, и там, в кабинете с мебелью из тёмного дерева и увивающим оконный переплёт плющом, он рассказывает обо всём – о Мелиссе, о звере, поселившемся в груди, и о бесконечном своём чувстве вины.
Но только не о Джеймсе.
Доктор Годи – опытный и умный психотерапевт, он прекрасно видит, что пациент скрывает от него что-то важное. Он ждёт, терпеливо и спокойно. И однажды Майкла прорывает. Ричард слушает его, что-то записывает и иногда задаёт вопросы – неожиданные, заставляющие задуматься. Он ничего не советует, не даёт никаких оценок. Выводы Майкл делает сам.
Июль. Майкл окончательно прощается с «Хейзель медиа» и возвращается в своё старое издательство. Книги он редактирует, работая из дома, и ему внезапно нравится такой образ жизни. Он вытаскивает из шкафа огромные колонки, подключает их к компьютеру и всё чаще слушает музыку – не ту, что нравилась им с Мелиссой, а разнообразный трэш, который любил ещё в юности. Выясняется, что под душераздирающий экстрим-металл работается и дышится немного легче.
Август. Боли мучают его всё реже. Когда таблетки в очередной раз заканчиваются, Майкл с удивлением понимает, что новая упаковка ему не нужна. Тогда же Ричард сокращает частоту их встреч до двух в месяц.
Сентябрь. Джеймс улетает на съемки в Канаду. На три месяца. Майкл узнаёт об этом из новостей. В тот же вечер он идёт в бар и напивается. Он уверен, что эти два события между собой никак не связаны.

– Чего вы хотите, Майкл?
Ричард Годи смотрит на него внимательно и с интересом. Он сидит в кресле напротив, подавшись чуть вперёд, на коленях у него папка с записями. Там листов сорок и половина из них – о Джеймсе.
– Я хочу… – Майкл замолкает, опускает взгляд вниз, на пёстрый иранский ковёр, и сидит неподвижно минуту или две. – Я хочу больше не думать о нём и не чувствовать себя так, будто бы без него всё это, – он делает неопределённый жест рукой, – не имеет никакого значения.
– А оно и правда не имеет?
Майкл застывает.
– Видимо, да,– бормочет он растерянно и машинально обхватывает себя руками за плечи.
– Этот жест, – от Ричарда не ускользает ни одной детали, – что он означает, как вы думаете?
Майкл выпрямляется, смотрит удивлённо на свои руки.
– С кем связан этот жест? – Годи не отстаёт. – О ком вы думали сейчас?
Майкл впервые за время сеанса смотрит психотерапевту в глаза.
– Я должен сказать, что о Мелиссе, – говорит он тихо. – Но, видимо, это не так.
– Вы как будто бы обняли себя, – мягко подсказывает ему доктор Годи. – И думали в этот момент о том, кого вам не хватает?
Майкл кивает.
– Вы когда-нибудь разговаривали с Джеймсом о том, чего хотите от этих отношений? – спрашивает Ричард.
– Мы… мы никогда не думали об этом как об отношениях, – отвечает Майкл. – По крайней мере, я.
– А Джеймс?
– Даже не знаю, – Майкл откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. – Я его не спрашивал.
– Почему?
– Боялся. Боялся, что если он как-то назовёт то, что происходит между нами, всё будет по-настоящему.
Ричард что-то записывает, а потом поднимает голову.
– Но это и было по-настоящему, – мягко говорит он.
Майкл молчит и смотрит вниз, на ковёр. За эти несколько месяцев он, кажется, выучил этот сложносочинённый арабский рисунок наизусть.
– Я повторю свой вопрос. Чего вы хотите, Майкл?
Джеймс, выгибающийся в его руках. Джеймс, толкающий его на кровать и наваливающийся сверху. Джеймс, который пьёт виски, матерится и орёт ему вслед: «Милый, возвращайся быстрее, моя попка уже скучает!» так, чтобы слышала вся улица, хохочет и с громким стуком закрывает окно, когда Майкл в ответ вскидывает руку с оттопыренным средним пальцем.
«Этого я хочу?»
Джеймс, который ходит по комнате, бормоча текст Макбета. Джеймс, напряжённо вглядывающийся в экран ноутбука, где молодой Иэн Маккелен захлёбывается яростью и безумием, и шепчущий вместе с ним слова великой пьесы. Джеймс, который ночью сидит на кухне, уставившись в стену дома напротив, вертит в руке нож для хлеба, а в глазах его горит нездешнее пламя, и, когда он возвращается в спальню, Майкл обнимает его, замёрзшего и напряжённого, и не знает, кто сейчас лежит рядом с ним – Джеймс МакЭвой или убийца короля.
«Этого я тоже хочу?»
А ведь были ещё тихие зимние вечера, когда снаружи шумел предновогодний Лондон, а в квартире на Мейден-лэйн всё замирало, и единственным звуком, который слышал Майкл, было глубокое дыхание спящего Джеймса, да иногда ещё – еле различимое треньканье телефона, забытого в груде скомканной одежды на полу.
И было что-то вроде драки, когда МакЭвой, не предупредив, ушёл куда-то на всю ночь, отключил телефон, вернулся под утро, пьяный как чёрт, тут же получил по морде от взбешённого неизвестностью Майкла, попытался ответить ему тем же, но промахнулся, попал кулаком в зеркало, брякнулся на колени и почему-то попытался собирать осколки голыми руками, и Майкл не знал – то ли ему взять пальто и гордо уйти, то ли бежать в аптеку за бинтами и перекисью, потому что у этого олуха дома не было вообще ничего, даже аспирина.
«Чего я хочу?»
– Я не знаю, – отвечает наконец Майкл, не отрывая взгляда от ковра.
– Постарайтесь подумать над этим, – всё так же мягко говорит доктор Годи и закрывает папку.

Декабрь.
Рождественская вечеринка в издательстве в самом разгаре. Майкл пьёт шампанское и смотрит, как Рут разговаривает о чём-то с главным редактором. Вместо привычного свитера и джинсов на ней платье цвета красного вина и туфли на каблуках, а чёрные кудри уложены в высокую причёску… Сейчас она отчаянно напоминает Мелиссу.
Майкл машинально напрягается, готовясь к появлению зверя, но в груди тихо.
Если честно, он уже не может вспомнить, когда тот давал о себе знать в последний раз. Лишь глубоко внутри едва заметно пульсирует тёмный сгусток – сконцентрированные печаль, боль и тоска. Майкл понимает, что теперь ему с этим жить, и эта мысль словно бы заземляет его, даёт силы и помогает расставить всё по своим местам.
Рут садится напротив, берёт бокал.
– С кем ты встречаешь Рождество? – спрашивает она.
Майкл пожимает плечами.
– С Патриком, наверное.
– Ты точно не хочешь поехать с нами?
Новый ухажёр Рут везёт её куда-то за город, чтобы отметить там праздник большой шумной компанией. Но Майкл даже не рассматривает такой вариант.
– Не хочу, – говорит он и наливает им обоим ещё шампанского. – Поверь, это будет самое лучшее Рождество в моей жизни. Только я, кот и бутылка вина. Можно будет посмотреть какое-нибудь дурацкое шоу, а потом врубить «Металлику» на полную громкость…
Он замолкает на полуслове. Рут смотрит на него, и взгляд у неё странный.
– Джеймс вернулся в Лондон, – говорит она.
Майкл молчит.
– Он по-прежнему живёт в квартире на Мейден-лэйн, – добавляет Рут и встаёт. – Если, конечно, тебе интересно.
Пять минут спустя Майкл берёт пальто, шарф и выходит из офиса.

В Лондоне тепло и снежно. Снег прилипает к ткани пальто, пушистым облаком ложится на волосы и ресницы, с дыханием проникает в легкие. Снег стирает город, словно ластиком, вокруг ничего нет, кроме размытых цветных огней, но Майкл помнит, что где-то поблизости, через два или три дома, работает супермаркет, и он идёт к нему, прокладывая курс по приборам, как попавший в бурю Боинг.
В магазине светло, всюду ветки омелы, остролист и бубенцы. Из приёмника льются рождественские песни. У кассы стоит молодая женщина с тёмными волосами,в тележке у неё шоколад, каперсы, маслины, упаковка мороженого и бутылка вина. Майкл берёт виски и встаёт за ней. Ловит на себе её заинтересованный взгляд и едва заметно качает головой. Женщина отворачивается, расплачивается и выходит на улицу. Мгновение – и её уже не видно за снежной пеленой.
Майкл ловит такси. Ему везёт – свободная машина появляется уже через пять минут. Он садится назад, кладёт бутылку на сиденье рядом с собой и говорит:
– На Мейден-лэйн, пожалуйста.
Откидывается на спинку, закрывает глаза. Машина не спеша ползёт по лондонским пробкам в сторону Ковент-гарден. В голове у Майкла пусто.
Через полчаса они останавливаются в начале улицы. Майкл расплачивается, забирает бутылку и ныряет под снег, подняв воротник пальто. Мейден-лэйн празднует Рождество: над головой горят вывески, бросая золотистые отблески на лица туристов, то и дело, звеня колокольчиками, распахиваются двери пабов и ресторанов, где-то играет музыка.
Майкл сворачивает в переулок. Заходит в здание, поднимается на третий этаж. Тянется к кнопке звонка.
Дверь открывается, за ней стоит Джеймс.
С растрёпанными волосами.
В растянутой футболке с логотипом какой-то группы.
Майкл смотрит на неё, хмурится, поднимает глаза.
– Это же моя футболка, – говорит он. – Это Slayer.
– Да, это она,– отвечает Джеймс, слегка пожимая плечами. – Ты её тут оставил, а мои все износились, ия её забрал себе. В качестве прощального подарка, так сказать.
Голос его серьёзен, но в глазах снова пляшут черти.
– Можно войти? – спрашивает Майкл.
Джеймс щурится, словно бы раздумывая.
– У меня есть виски, – быстро говорит Фассбендер, показывая на бутылку.
– Ладно уж, проходи, – ворчливо отвечает Джеймс и делает шаг назад.
Майкл снимает мокрое пальто, стягивает ботинки. Джеймс гремит чем-то на кухне, хлопает дверцами буфета, звенят кубики льда, ударяясь о дно бокалов для виски.
Майкл закрывает глаза, вслушивается в эти привычные, родные звуки.
Он дома?

Комментарии

reda_79 2017-10-11 11:47:28 +0300

Огромное спасибо, вы заставили мое сердце биться сильнее!

Earl-aye 2017-10-12 06:48:55 +0300

Это вам спасибо за отзыв! рада, что фик понравился)