Прощай, чужая земля

Автор:  Neisa

Номинация: Лучший ориджинал

Фандом: Original

Беты:  FleurDuMal, tearsfair

Число слов: 125183

Пейринг: ОМП / ОМП

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Drama,Mystical Story

Предупреждения: Cross-dressing, Abuse, Hurt/Comfort, Золотой дождь, Рабство, Смерть второстепенного персонажа, Сомнительное согласие, Унижение

Год: 2017

Число просмотров: 1341

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Что общего между художником, рисующим собственные сны, и загадочным незнакомцем, который следует за ним по пятам? Что более реально - чёрные глаза, которые он видит во сне по ночам - или серый лондонский туман, накрывающий улицы утром?
Одиночество и поиски того, с кем много веков назад переплелась твоя душа.

Примечания: Весь "Hurt" не так страшен, как может выглядеть в шапке.
Автор обложек к первой и третьей части - FleurDuMal

image


Пролог


Когда я проснусь — снова буду один
Под серым небом провинции.
Уже зажгутся огни, словно лужи — глаза,
Словно капли в воде…

Наутилус Помпилиус, "Чужая земля



У смерти — чёрные глаза. Дэниэл знал это всегда.
Бездонные, как колодец, в котором можно увидеть звёзды.
Глаза смерти смотрят на него — и боль растворяется в темноте. Тьма обволакивает тело ласковым покрывалом.
Он забирает боль. Он — тот, на ком кончается время. Он — начало всего и конец всего.
Чьи-то пальцы впиваются в бёдра — это маленькая боль, которая станет лишь каплей в море той боли, которая затопит его до краёв.
Это и не боль вовсе. Боль — там, внутри. Не там, в основании живота, где пульсирует огонь, где раз за разом обжигают прикосновения чужой плоти.
Боль — намного выше. Она в сердце. Она в глазах того, кто станет началом и концом всего.
Его переворачивают на спину, и чёрные звёзды исчезают из поля зрения. Теперь он видит перед собой другие — маленькие, злые глаза.
Нет, на самом деле они не маленькие. Это обычные глаза человека, которому безразлично, будет он жив или умрёт.
Дэниэл видел уже достаточно таких глаз, чтобы сказать абсолютно точно — им всё равно.
И свет гаснет, так же, как гаснет тьма. На смену им приходит ничто. Мёртвенная чёрная пустота. И боль. По-прежнему остаётся боль.
«Я убью его…» — Дэниэл слышит свой голос в пустоте, и, наверное, его мучитель тоже слышит его.
Мужчина бьёт его по лицу, так что искры сыплются из глаз, и дёргает ноги в стороны — его ноги, так, что кажется — рвутся связки. Он почти чувствует, как сочится между ягодицами кровь — или это ещё одна иллюзия? Дэниэл не может сказать.
Боль слабеет. Она теперь как волны океана, тихого после шторма — затопляет всё вокруг.
Дэниэл закрывает глаза, но даже сквозь веки всё ещё видит его.

I. ЗАМКИ В ТУМАНЕ ----Часть 2

Утро имело серый цвет — цвет дымчатого гранита и разбитых иллюзий. Город ещё не потушил огни, и они слабо мерцали в тумане за окном — там, вдалеке, по другую сторону Темзы.
Дэниэл заметил, что серый цвет имело каждое утро и каждый день. Казалось, солнце никогда не выглядывает из марева, повисшего над городом, и порой он спрашивал себя: а есть ли вообще солнце, или оно приснилось ему, так же, как снились боль, радость, холодная сталь и чёрные глаза, различимые даже в темноте.
Дэниэл встал и миновал череду колонн, оставшихся от прежних владельцев — когда-то их с Джеком студия служила вовсе не студией и даже не общежитием, а доком в восточной части Лондона. Иногда Дэниэлу казалось, что здесь, в полуподземном помещении с огромными стрельчатыми окнами, всё ещё пахнет смолой и промокшим дубом, и эти запахи, чем-то неуловимо напоминавшие запахи из его снов, помогали ему мириться с тем, кто он есть.
Дэниэл скрылся за перегородкой, отделявшей ванную от жилой части подвала, и сунул голову под ледяную воду. Бойлер давно уже перестал работать, и о горячей оставалось только мечтать. У Джека не хватало денег на новый, а сам Дэниэл даже не представлял с чего начать — он вполне спокойно мог обходиться и так.
Дэниэл всё равно не чувствовал холода от ледяной воды. По крайней мере, не больше, чем холод, пронизывавший стены по ночам насквозь, когда хотелось только закутаться в одеяло поплотней и не просыпаться никогда.
Видеть сны. Не такие, какой явился ему этой ночью — такие сны Дэниэл не любил. Они оставляли чувство тяжести в голове на весь день и ирреальность происходящего виделась ещё отчётливей. Мир вокруг превращался в чёрно-белое немое кино, снятое на старую плёнку: пожухлую и покрытую трещинками.
В такие дни Дэниэл особенно хотел нарисовать цвет — розовый, бледно-оранжевый, голубой. Цвет, которого не было в этом мире, который жил только в другом, существовавшем лишь в его голове.
Но были и другие сны. Просыпаясь, Дэниэл будто выныривал из зелёной, ещё тёплой морской воды.
Эти сны пахли вереском и лошадиным потом, а может быть — чем-то ещё. И тогда с самого утра тело наполняла жизнь — как отголосок той, настоящей жизни, которую Дэниэл видел во сне. В такие дни он ехал в Дувр, бродил по отвесным скалам и смотрел на волны. И хотя у него не было по ту сторону пролива ни знакомых, ни друзей, Дэниэлу казалось, что он ждёт вестей из-за горизонта — и вести обязательно придут. С почтовыми птицами, а может — с белокрылым кораблём. Он ощущал себя изгнанником в чужой земле, но в эти краткие мгновения ему казалось, что там, за горизонтом, его дом. И, может быть, когда-нибудь он увидит этот дом опять.
Ледяная вода стекала по волосам и узким лопаткам. Дэниэл приник плечом к покрытой кафелем стене и замер, надеясь, что наваждение, накрывшее его во сне, вот-вот пройдёт. Закрыл глаза и тут же почувствовал, как со всех сторон снова подкрадываются липкие щупальца кошмара.
Он качнул головой и шагнул к зеркалу, на ходу выключая душ. Спутанные тёмно-русые пряди сосульками повисли на плечах. Джек будет ругаться — наверняка. Скажет, что он простудится, и что-нибудь ещё.
Дэниэл завернулся в полотенце — очень хотелось закутаться в него с головой. Не потому что было холодно, а потому что так было теплей. Он справился с этим несвоевременным приступом и вышел из ванной.
На кухне уже шкворчало масло.
— Овсянка или тосты? — Джек на него не смотрел. Готовка поглощала его целиком.
Дэниэл подошёл к соседу и, взяв в руки вскрытую коробку из-под овсянки, заглянул внутрь одним глазком.
— Тосты, — сказал он. Коробка была пуста.
— Угадал, — Джек подцепил лопаткой хрустящие хлебцы и сбросил их в тарелку — Дэниэл тут же поймал один и попытался засунуть в рот. Обжегся и бросил назад.
— Ты помнишь, что обещал помочь Алистеру с плакатом?
Дэниэл поморщился.
Плакаты рисовать он не любил. Во-первых, в них не было ничего из того, что он стал бы рисовать сам. Даже обложки к книгам и портреты на заказ приносили больше удовольствия, чем примитивные росчерки карандашом, которые просили сделать для колледжа. К тому же платили за плакаты отвратно, и если бы не Джек, который каким-то образом успел взять на себя роль его старшего брата — видимо, пока Дэниэл спал — Дэниэл не взялся бы за такую работу никогда.
— Может, лучше им стену расписать? — Дэниэл снова покусился на тост и на сей раз смог откусить малюсенький кусочек.
Дэниэл отложил тост и провёл в воздухе рукой:
— Колледж святого Марка! Наши корабли идут на восток!
— Почему на восток? — Джек подхватил сковородку, поднёс её поближе к столу и бросил Дэниэлу в тарелку ещё два тоста, а затем снова отвернулся, чтобы поставить её на огонь.
Дэниэл запнулся. Он не знал, почему на восток.
— Потому что на западе суша, — сказал он растерянно.
— А почему корабли?
Дэниэл окончательно стушевался и замолк.
Джек бросил на сковородку два куска хлеба и, взяв в руки полотенце, принялся вытирать испачканные в масле пальцы. Он повернулся, прислонился бедром к столешнице и теперь смотрел на Дэниэла в упор.
— Не знаю, — Дэниэл пожал плечами и отвернулся к окну, чтобы только не смотреть на него.
С Джеком было хорошо. Их соседство оказалось, пожалуй, самым уютным из всех возможных соседств. Джек не требовал с него оплаты за жильё, если у Дэниэла не было денег, кормил его завтраками за свой счёт — и вообще относился скорее как к родственнику, чем как к жильцу.
Но иногда Дэниэлу всё-таки не хватало одиночества.
— Тебе опять что-то снилось?
Голос Джека прозвучал словно бы издалека, и Дэниэл не был уверен, что услышал бы его, если бы жёсткие пальцы не легли на его обнажённое плечо.
Дэниэл дёрнулся. Он не любил прикосновений — даже таких. Или, вернее, особенно таких. Он мог выносить их в метро или в автобусе, но когда кто-то касался его кожа к коже, нарочно, пытаясь проникнуть в самую суть, Дэниэлу казалось, что чужие пальцы безжалостно потрошат его душу, заходят туда, куда не должны заходить.
— Может быть, — сказал он, сбросив руку с плеча, и поднялся. Так и не съеденные гренки остались лежать на столе. — Тебе звонил Август, — бросил он, не оборачиваясь. Дэниэл спиной чувствовал, что Джек смотрит на него, дожидаясь ответа, но ему было всё равно. Он сбросил полотенце и, подхватив с пола вчерашние джинсы, принялся натягивать их на голое тело. — Сказал, что вечером зайдёт.
— Хорошо.
Джек не отворачивался. Его взгляд щекотал спину между лопаток, пока Дэниэл натягивал футболку и одёргивал её. Всё так же, не оглядываясь, он подобрал сумку с красками и перекинул через плечо ремень от этюдника. Наверняка Джек поймёт, что он не собирается в колледж и не будет рисовать никакой плакат, но и это было всё равно — Дэниэл просто хотел уйти отсюда. Остаться в одиночестве. Может быть, наедине со свинцово-серым морем. Сегодня он хотел рисовать его.
Джек лишь вздохнул, когда за спиной у Дэниэла захлопнулась дверь, и, подхватив с тарелки гренку, принялся размеренно жевать.

Дэниэл вышел из дома и, ещё раз поправив этюдник, медленно побрёл вдоль набережной. Далеко на западе в сизом рассветном тумане виднелись контуры аббатства, которое так любил изображать в своих картинах (Моне — или Манэ?). Дэниэл тоже любил его контуры — мрачные, тяжёлые, расплывчатые в этом сизом мареве полусна. Но на востоке прятались места, которые он любил куда больше. И будь его воля, Дэниэл давно бы уже переехал жить на побережье — но даже он понимал, что там ему не продать картин. Придётся ездить в город на вернисаж и на подработки, приобрести машину… Дэниэл не любил машин. Он любил лошадей. Но, как правило, на лошадей удавалось только смотреть издалека.
Вдали взвизгнули шины, и Дэниэл поднял руку — час с небольшим не-одиночества, чтобы на остаток дня погрузиться в вечность сизого океана.
Машина взвизгнула тормозами и остановилась рядом с ним. Дэниэл наклонился к окошку и замер, чувствуя, что сходит с ума. Оттуда, из полумрака салона, на него смотрели те самые чёрные глаза.
Дэниэл зажмурился, силясь вырваться из сна, который затягивал его теперь и наяву, и неожиданно чётко, близко-близко услышал:
— Тебе куда?
Голос у водителя был бархатистый, и Дэниэлу показалось на секунду, что он уже слышал его. Может быть там, во сне — но во снах не бывает звука, разве не так?
Дэниэл тряхнул головой, прогоняя наваждение. Водитель терпеливо ждал.
— В Дувр. Не в сам город…
— Садись.
От голоса незнакомца, мягкого и холодного одновременно, по позвоночнику пробежала дрожь.
— Можно, — Дэниэл облизнул губы, — можно вперёд?
Тот кивнул.
Дэниэл быстро залез в машину и, только оказавшись на пассажирском месте, вздохнул в облегчением. Водитель завёл мотор, и несколько секунд Дэниэл смотрел сквозь лобовое стекло, стараясь не выдать себя.
— Любишь замки? — спросил водитель, и Дэниэл вздрогнул. Обычно он не реагировал на людей так. Обычно ему было всё равно.
— Люблю их рисовать, — сказал он и чуть улыбнулся. Пользуясь случаем, Дэниэл повернулся и принялся внимательно разглядывать того, кто сидел рядом с ним.
У водителя было правильное лицо с чуть удлинённым носом и едва заметно опущенными уголками губ. Глаза обрамляли ресницы — слишком чёрные для мужчины, но безупречно подходившие к его чёрным волосам, собранными в низкий хвост.
«Цыганская кровь», — подумал Дэниэл, хотя на цыгана мужчина походил мало — слишком бледная кожа и тонкие черты.
Незнакомец молчал, и Дэниэлу вдруг показалось, что он упускает что-то важное. Может быть, время, которое можно было использовать с толком.
— Ты, наверное, занят сегодня? — спросил он.
Мужчина не ответил, и Дэниэл тут же пожалел, что задал вопрос. Среди его знакомых к отношениям между мужчинами относились легко, но этот человек мог оказаться другим. Он мог понять всё неправильно, и всё же Дэниэлу безумно, до боли не хотелось его отпускать.
— А ты любишь замки? — снова попытался он завязать разговор.
Мужчина долго молчал. Машина уже выехала за черту города, и Дэниэл принялся подбирать следующий вопрос, когда тормоза снова взвизгнули, и он услышал:
— Терпеть не могу.
Дэниэл будто очнулся ото сна. Только теперь он обнаружил, что стены Дуврского замка уже виднеются далеко впереди, будто вырастая из белоснежного тумана.
— Доберёшься сам?
Дэниэл кивнул, но выходить не спешил, судорожно пытаясь отыскать ещё хоть одну зацепку.
— Я буду рисовать его, — сказал он, кивнув на гранитные глыбы, возвышающиеся вдали.
Мужчина молчал.
— Хочешь, подарю тебе?
Чутким глазом художника Дэниэл уловил, как белеют костяшки пальцев на обтянутом кожей ободе руля.
— Выходи!
Дэниэл вздрогнул. Что-то было в голосе незнакомца, что заставило подчиниться не раздумывая — и в следующую секунду Дэниэл уже стоял на пустой дороге, а машина — только теперь Дэниэл заметил, что это был Крайслер — медленно исчезала вдали.

Часть 3

Снова утро — серое, как и каждое утро до него. Как каждое, которое придёт следом за ним.
Дэниэл открыл глаза и равнодушно уставился в потолок. Побелка облупилась кое-где и разбегалась тонкими трещинками, образуя паутинку, похожую на… на что?
Вспомнить он не мог. Как не мог вспомнить и сон, который видел только что.
Дэниэл улыбнулся. При воспоминании о том мире, откуда он вынырнул минуту назад, по сердцу разливалось тепло — хоть он и не мог вспомнить ничего. Ни одной детали. И всё же это должен был быть хороший день.
Джек жарил тосты.
Дэниэл натянул джинсы и, застегнув пуговицу, потряс ногами, заставляя их войти глубже в жёсткие после стирки штанины.
Взял со стола коробку от овсянки и заглянул внутрь — просто так, машинально. Внутри не было ничего.
— Ты сегодня поможешь Алистеру с плакатом?
Дэниэл закрыл глаза. Не поднимая век, нащупал спинку стула и, упав на него, откинулся назад.
— Хочется верить, что это значит «да».
Дэниэл открыл глаза и уставился на чашку кофе, которая выросла перед ним из ниоткуда. Чашка была прозрачной, с лёгким коричневым оттенком.
«Интересно, это тонировка… или просто грязь?» — подумал он.
Дэниэл взял в руки ложечку и чуть взболтал тёмную, почти чёрную жидкость.
«А у него волосы темней…»
— Дэниэл! Ты слушаешь меня?
Дэниэл медленно перевёл взгляд с взбаламученной жидкости на Джека. В глазах соседа стояло раздражение — но пока не злость. «Интересно, — подумал Дэниэл, — в его глазах вообще бывает злость?»
— Не кричи, — попросил он негромко.
Джек вздохнул. Рука его потянулась, чтобы погладить Дэниэла по волосам, но тут же опала.
Дэниэл знал, что Джеку нравятся его волосы. Он любил теребить их, перебирать. И оба они знали, что Дэниэл не любит, когда касаются его волос. Только если вечером, когда он возвращался с прогулки уставший и замерзший. В такие дни Джек отпаивал его горячим ромом со специями и, когда Дэниэл, расслабленный, засыпал, привалившись к его плечу, запускал пальцы в его длинные волосы, медленно прочёсывал их, иногда касаясь кончиками ногтей затылка.
Дэниэл чувствовал, что с ним делают, но с него будто бы спадал кокон, в котором он пребывал весь день. Кожа становилась чувствительной, точно воспалённой, и сопротивляться не было сил — по крайней мере, так он себе говорил.
— Когда займёмся блогом? — спросил Джек, видимо, осознавший наконец, что ответа — да и самого плаката — так и не дождётся.
Блог был второй из его любимых тем. Джек считал, что Дэниэл рисует хорошо.
Дэниэл подозревал даже, что это одна из причин, по которым ему прощаются задолженности за квартплату и полное равнодушие почти ко всему, что Джек говорит.
Но поскольку Джек считал, что Дэниэл рисует хорошо, он был уверен ещё и в том, что работы Дэниэла и продаваться будут хорошо.
Дэниэл не спорил. Он знал, что хорошо продаются цветы. Букеты на столе и натюрморты, которые можно подарить тётушке на день рождения или любовнице в любой другой день. Хорошо продаётся лаванда, равнины, усеянные сиреневыми венчиками, сливающиеся с синим небом где-то вдали. Хорошо продаётся Италия, Венеция, Рим, Прованские пейзажи и детки с пухлыми щёчками, нюхающие цветы.
Букеты Дэниэл рисовать не мог. Он мог ещё заставить себя рисовать лаванду — но не мог рисовать её из раза в раз, как делали некоторые, кто стоял на вернисаже рядом с ним.
Дэниэл не мог бы сказать, что он не любит Рим. Но Рима он не видел никогда, и этот город был для него мёртв. Он был лишь красками на картине, которым он смог бы придать смысл.
Хуже дело обстояло с Провансом — Прованс вызывал у Дэниэла ломоту в зубах, вместе с пухленькими детьми. Дэниэл не мог бы сказать, что он не любит детей, просто… просто стоило ему взяться за кисть, стоило нарисовать хоть одну пухлую щёчку, хоть один силуэт сиреневого цветка, как в голове сам собой проплывал вопрос: «Зачем?»
Что ему даст этот ребёнок? Что ему дадут эти цветы?
Две сотни фунтов, на которые он месяц сможет жить? Раз в месяц он вполне мог заставить себя сделать усилие и нарисовать «не своё», но чаще — об этом Джеку было бесполезно с ним говорить.
То же касалось и блога, где, как убеждал его Джек, он мог бы устроить свой собственный вернисаж, не выходя из дома.
Дэниэл не мог бы сказать, что он не любит Интернет. Просто пускать Интернет туда, в мир своих снов… было в этом что-то кощунственное. Заниматься некрасивым словом «промоушен», выставлять цену под каждой картиной из своих снов — будто бы вешать ярлык: «Я продам себя за пятьсот фунтов. Но если очень нужно, скину до двухсот.»
Нет, он мог нарисовать даже Прованс, но лишь за тем, чтобы иметь двадцать фунтов на краски, которыми он будет рисовать свой собственный мир.
А ещё Дэниэл любил вернисаж. Ему нравились люди, идущие мимо его картин, будто бы и не замечавшие его самого. Сгорбленные силуэты на фоне серого стекла реки. У каждого своё лицо — и постоянное ожидание, что среди разных — морщинистых, скуластых, слишком худых и, напротив, отёкших лиц, однажды Дэниэл увидит Его.
Это было глупо. Дэниэл готов был сам посмеяться над собой. А иногда ему попросту казалось, что он сходит с ума. Но заставить себя не верить — он не мог.
Если бы здесь были родители, мать погладила бы его по голове и вздохнула тяжело, а отец сказал бы, что он слишком далеко забрался в свои собственные сны. Но здесь был только Джек — и это было хорошо. Потому что ему Дэниэл не собирался отвечать. Это было легко.
Дэниэл поднялся со стула — так и не дождавшись гренок, шкварчавших на сковороде. Подошёл к кровати и подобрал с пола футболку.
— Дэниэл, у тебя деньги есть?
— Немного, — на сей раз всё-таки нужно было что-то сказать, — а что?
— Купи овсянки, пожалуйста.
Дэниэл, не оглядываясь, кивнул.
— И сам что-нибудь поешь.
Ещё один кивок.
Дэниэл натянул футболку, перекинул через плечо этюдник, подхватил под мышку стопку картин и вышел на набережную.
Вернисаж находился недалеко, и он медленно брёл, наслаждаясь влажным утренним воздухом и вглядываясь в туман. Дэниэл любил это время суток — когда всё вокруг дышало полусном, и там, за контурами хлопьев тумана, повисших над рекой, он мог угадывать всё, что хотел, и всё, во что верил. Чудесная Фата Моргана плыла над горизонтом, сотканная из клочьев тумана, и Дэниэл уже чувствовал, как через несколько минут раскроет этюдник, пристроится у самого парапета, расставит картины на асфальте и примется рисовать.

— А это что? — голос у девушки был скрипучий, но Дэниэл улыбнулся и поднял на неё взгляд. Затем проследил направление, куда указывал её палец, и только потом произнёс:
— Это Эйлен Донан.
— Что? — девушка нахмурила рыжеватые брови. Она походила на американку, но это как раз Дэниэла не удивило — его картины привлекали иностранцев чаще, чем англичан.
— Замок на небольшом скалистом острове Донан, лежащем во фьорде Лох-Дуйх. В восьмом веке там обитал монах отшельник, именем которого и…
Девушка вопросительно посмотрела на мужчину, сопровождавшего её, и Дэниэл замолк.
Мужчина пожал плечами.
— Зачем тебе? — спросил мужчина. — Никто не знает, где это. Вот… — он ткнул пальцами в другую картину, — это, по крайней мере, Дувр.
Дэниэл молчал.
Он мог бы сказать, что Эйлен Донан знали в своё время не меньше людей, чем Дувр. Что более пяти фильмов, известных по всему миру, снимались именно там. Но Дэниэл молчал, потому что попросту не хотел ничего говорить. Он любил не тот Эйлен Донан, который показывали в кино, а тот, который увидел сам, плывущий в утренней дымке, будто растущий из облаков.
— А сколько стоит? — протянула девушка, переключая своё внимание на Дувр.
— Пятьсот.
— Пятьсот… — мужчина присвистнул, а девушка заискивающе улыбнулась.
Дэниэл вздохнул.
— Можно сбросить до четырёхсот.
Торговаться он тоже не любил. Это было тяжело. Даже одно это слово — пятьсот — давалось ему с трудом. Как будто он ставил у себя на лбу клеймо. Но Джек просил купить овсянку. И Джек не мог каждый день его кормить.
— А что за краски?
— Эйлен Донан — масло, Дувр — пастель.
Мужчина фыркнул, и Дэниэл поджал губы. Он любил пастель. Но её, почему-то, не любил никто, кроме него. И он снова мог бы начать говорить, что пастель существует уже две сотни лет и что… Он не хотел говорить ничего.
— Да ну… Дувр я не хочу, — капризно протянула девчонка.
— Тогда пошли, — мужчина дёрнул её за руку.
— Могу…
«Могу нарисовать портрет», — хотел было сказать Дэниэл, но замолк на полуслове, когда взгляд его случайно упал на тёмный проулок, где, приклеившись к стене, едва виднелся знакомый силуэт.
«Знакомый?» Дэниэл сам не знал, откуда он мог быть ему знаком. Девчонка и её спутник спрашивали что-то ещё, но Дэниэл не слышал. Он поднялся с раскладного стула и молча прошёл мимо них — силуэт не двигался какое-то время, пока Дэниэл не приблизился достаточно близко, а затем отклеился от стены и стремительно двинулся прочь.
— Подожди! — крикнул Дэниэл ему вслед. — Стой!
Мужчина и не думал останавливаться.
— Да стой же! Кто ты такой?!
Мужчина бросился прочь бегом, и Дэниэл тоже перешёл на бег. Дома мелькали по обе стороны, но Дэниэл не видел ничего, он нёсся вперёд, и холодный утренний воздух хлестал его по щекам, пока наконец, решившись, Дэниэл не перешёл в бросок. Он почти повис у мужчины на плечах, оба покачнулись, и только в последнее мгновение незнакомец приник к стене, чтобы не рухнуть на землю. Дэниэл коротко вскрикнул — тяжелое тело придавило ему запястье, выворачивая его вбок.
— Что? — услышал он тут же, и от бархатистого голоса по спине побежали мурашки.
Сильная рука перехватила его руку и подняла вверх, поднося к глазам.
— Кто ты такой? — от боли голос Дэниэла звучал обиженно, хотя обиды не было — он просто хотел получить ответ.
— Больно? — незнакомец надавил куда-то под кость, и Дэниэл с трудом сдержал тихое «Ой».
— Всё хорошо! Кто ты такой?! — он вырвал руку и попытался перехватить незнакомца за его собственное запястье, так чтобы можно было прижать его к стене спиной и не дать сбежать. Они были почти одного роста и одинаково узкими в плечах, но всё же незнакомец казался немножко старше — и крупней.
Теперь Дэниэл был уверен, что уже видел его лицо — три дня назад, когда ездил в Дувр.
— Это же ты! — выдохнул он.
Незнакомец легко высвободил руку — Дэниэл почти не сомневался, что смог бы удержать его, если бы не запястье, которое тут же отозвалось болью.
Мужчина выскользнул в сторону, легко освобождаясь из-под веса его тела, и двинулся прочь. А Дэниэл так и остался стоять. Им овладело странное оцепенение. Чувство обречённости — как будто всё, что происходило с ним сейчас, случилось уже давным-давно.

Часть 4

— Не забываем про воздушную перспективу.
Дэниэл равнодушно смотрел на то, как Дэвид Рейзон ходит от мольберта к мольберту и поправляет ошибки учеников.
Он хотел попасть на этот мастер-класс давно. Действительно хотел и, может, за этим даже приехал в Лондон — но теперь, когда он видел работу своего кумира вот так близко, ему почему-то становилось всё равно.
Дэвид Рейзон был ремесленником. Каждое движение его руки над холстом — своим или чужим — развеивало магию воздуха, магию воды и солнечного света. Картина для него была лишь набором красок, который он привык продавать. И он учил рисовать на продажу ещё два десятка учеников.
Он легко выправлял ошибки, их Рейзон видел действительно профессионально — впрочем, в отсутствии профессионализма Дэниэл и не смог бы его упрекнуть.
Дэвид остановился около него, внимательно разглядывая холст.
— Хорошо. Довольно хорошо.
— Спасибо, — Дэниэл не прекращал рисовать.
Дэвид Рейзон был маринист. И хотя Дэниэла море интересовало лишь как часть его собственного мира, оно всё-таки входило в этот мир, а потому Рейзон знал об этом мире немножко больше его самого.
— Почему ты не размываешь края?
Дэниэл отвлёкся от картины и на секунду посмотрел на него.
— Воздушная перспектива. Твой замок — он как будто вырастает из воздуха, выпадает из плоскости. Но так не может быть.
Дэниэл снова посмотрел на холст и замер в полуулыбке. Он видел, о чём говорит Рейзон, очень хорошо. Края дальних предметов всегда менее чёткие, чем те, что находятся ближе к тебе. Особенно заметно это, когда смотришь на морскую даль или утреннюю дымку, застилающую горизонт. Его Даннотар нарушал законы перспективы. Дымка затягивала подножие утёса, на котором теперь стояли руины последней башни, а сам замок был необычайно чётким. Впрочем, Даннотар, который рисовал Дэниэл, вообще мало походил на тот, что увидел бы случайный турист, которого забыли предупредить, что от замка не осталось почти ничего.
— Но он такой.
— У тебя есть фото?
Дэниэл покачал головой.
— Я просто помню, что он такой.
Рейзен вздохнул и, выпрямившись, громко произнёс.
— Внимание. Вот ещё одна типичная ошибка — рисование по памяти. Память часто обманывает нас. Нам кажется, что мы помним предмет, объект. Но на деле это не так. Вряд ли кто-то из нас может похвастаться тем, что запомнил все переливы цвета, игру светотени, что в памяти его всплывает один конкретный момент, а не тысяча видов одного и того же объекта.
Дэниэл закрыл глаза. Он видел Даннотар абсолютно чётко. Волны бились о каменную глыбу утёса, и вереница конников неслась к откидному мосту, а над башнями — не над той, что осталась, а над другими, исчезнувшими давным-давно, трепетал белый флаг с синим крестом.
Дэниэл открыл глаза.
«Интересно, — подумал он, — как объяснить, что я уже не могу посмотреть? Что нет ни фото, ни натуры, с которой я мог бы рисовать. Есть только… Он. Образ в моей голове».
— У тебя яркое воображение, — услышал он голос Рейзена совсем рядом с ухом и вздрогнул, покраснел, поняв, что какую-то часть собственной мысли, видимо, произнёс вслух. — Но воображением нельзя заменить технику и композицию. Образ может быть у тебя в голове. Но ты не сможешь перенести его на холст, если будешь игнорировать законы, выведенные давным-давно.
— Я не пытаюсь игнорировать законы, — Дэниэл продолжал разглядывать холст. — Я никогда не был бунтарём. Ну, может быть, почти никогда.
Рейзен улыбнулся краешком губ.
— Я не говорю, что не нужно бунтовать — совсем никогда. Но чтобы рисовать то, что существует только в твоей голове, нужно научиться рисовать то, что видят все.
— И лаванду, — Дэниэл произнёс это машинально, но на губах Рейзена заиграла усмешка, как будто он понял шутку.
— И лаванду, — подтвердил он. — Потому что хорошими красками рисовать легко.
Дэниэл опустил кисть и замер, разглядывая пейзаж. Рейзен продолжал стоять рядом с ним.
— А всё-таки он был таким, — сказал Дэниэл без упорства, но тоном, не допускавшим возражений. — Даннотар. Неприступная крепость, удерживавшая викингов пять веков. И павшая… Павшая, когда…
Дэниэл не знал когда. Просто видел так же отчётливо, как совсем недавно — вереницу всадников, несущихся вперёд — как осадные орудия вгрызаются в каменные стены, пробивая бреши насквозь.
— Я просто хочу увидеть его ещё раз, — он закрыл глаза, зажмурился, пытаясь остановить невольно подступившие к глазам слёзы. Это было глупо. Не сейчас и не здесь, опозориться так перед человеком, которого он уважал за мастерство и презирал за него же.
Тёплая рука легла Дэниэлу на затылок. Мягко провела по волосам. Странно, но неприятно не было. Может, он просто слишком размяк, чтобы чувствовать неприязнь…
— Если хочешь… Можем позаниматься индивидуально. Я не буду требовать то же, что и ото всех. Разберёмся, что именно не так.
Дэниэл открыл глаза, и на губах его блеснула злая усмешка. Рейзен, безусловно, не упускал возможности подзаработать.
— Сколько это будет стоить? — спросил он холодно, но стараясь остаться в рамках вежливости.
— Договоримся, — Рейзен тоже сменил тон.
— Благодарю. Я подумаю.
Дэниэл отвернулся и снова уставился на холст, пытаясь восстановить тот контакт с собственным сном, который был ещё минуту назад, а теперь прервался, звякнув струной.
«Всадники, — напомнил он себе. — Да… пожалуй, не хватает их…»

Дэниэл не помнил, когда точно это началось.
Сидя в пабе за пару кварталов от Пикадилли, где он только что договаривался о месте на выходные, он потягивал пиво из большого стеклянного стакана, равнодушно смотрел на футболистов, мечущихся по экрану над стойкой, и пытался вспомнить. Сложить все осколки в один стакан.
Он точно помнил, что когда ему было шесть, он был ещё обычным ребёнком и куда больше интересовался новыми моделями немецких машин, чем возможностью нарисовать замок, которого нет.
Когда ему было семь, они ещё гоняли мяч с МакДоналом, и ему, кажется, было хорошо и легко, а потом… Потом мать повезла его в небольшое путешествие по Шотландии, и он впервые увидел замок Трив.
Трив — это было не то. Совсем не то. Он буквально чувствовал скользившую в каждом камне фальшь, и ему хотелось кричать, что должно быть не так — совсем не так. Что именно не так — он объяснить не мог. Но именно в том году он увидел свой первый сон.
Сон был коротким, и тогда уже это были кони, галопом несущиеся на него. Он видел, как люди, которые казались ему знакомыми, тут и там оседали на землю, срубленные ударами меча, а он стоял и смотрел широко раскрытыми глазами — не в силах сделать ничего.
Наутро он рассказал матери про сон, она потрепала его по волосам и сказала больше не смотреть на ночь такое страшное кино.
Дэниэлу было уже восемь, и он не боялся ни вампиров, ни пришельцев. Тем более не боялся викингов с неестественно яркими клинками в руках.
Больше он матери не говорил ничего. Зато с наступлением сентября, когда всерьёз зарядили дожди, попросил купить несколько книг — к удивлению родителей не про танки и машины, а про английские замки. Мать обрадовалась, и книги через пару недель уже были у него, но чем больше Дэниэл читал, чем больше рассматривал картинки и смотрел кино, тем яснее понимал — не то. Всё было не так. Иногда хотелось даже подправить фальшиво-гладкие строчки, выверенные историками за сотни лет, и когда в шестом классе на уроке средневековой истории он сказал об этом, его оставили после занятий и лишних два часа заставляли зубрить имена, про которые по-прежнему хотелось кричать: «Не то!».
Больше Дэниэл не говорил на уроках ничего. Если спрашивали, он честно отвечал то куцее количество фактов, которое давалось в учебнике — заучить их было довольно лёгко. И сам, пряча под партой книги, продолжал читать другую историю — поверить в которую было немножко легче.
Сны не становились чаще. Напротив, иногда они исчезали совсем, и какое-то время Дэниэл жил только книгами, общался со сверстниками и снова начинал играть в футбол — проблем с одноклассниками у него не было никогда, хотя они и считали его чудаком. Дэниэл тоже их не любил и однажды за «чудака» врезал крупному и широкоплечему веснушчатому МакФлою так, что в кровь разбил ему нос. Был большой скандал, но МакФлой больше не спрашивал у него ничего. А сам Дэниэл не отвечал.
Идея с живописью пришла ему в голову, когда Дэниэлу было уже четырнадцать лет. Он тогда поехал с родителями в очередное турне по замкам Шотландии — третье за всю его жизнь. В тот же год Дэниэлу подарили фотоаппарат, и он, не переставая, фотографировал всё — замки, горы, леса и пустоши. Но когда достал из конверта Kodak проявленные фотографии и стал просматривать их одну за другой, то пришёл в ярость. Всё это было не то.
Может быть, он фотографировал не очень хорошо. Дэниэл вполне это допускал. Фото у него получались плоскими и тусклыми. В них не было той жизни, которую он видел у себя в голове. И тогда он стал рисовать.
Рисовал Дэниэл и раньше — на полях тетрадей и в блокнотах, куда записывал домашнее задание, но теперь он стал рисовать всерьёз. А когда в восемнадцать встал вопрос о том, куда он хочет поступать — Дэниэл ответил абсолютно твёрдо: «Я хочу рисовать».
Большой скандал закончился покупкой билета на автобус и самовольным отъездом в Лондон, где какое-то время Дэниэл ночевал под мостом. Потом, как и предупреждали его родители, грузил мебель на складах и подметал двор американского посольства, чтобы через два месяца встретить Джека, с которым он и жил уже четвёртый год.
Дэниэл радовался, что ушёл. Радовался, потому что ему не надо было смотреть родителям в глаза, когда он впервые увидел свой настоящий сон. В том сне мужские руки путешествовали по его телу, скользили по бёдрам и даже проникали внутрь него — и Дэниэлу было хорошо.
Он тогда уже жил с Джеком, который был на два года старше его, знал, зачем мальчикам нужны девочки, и даже пробовал заниматься этим пару раз — но никогда не думал о том, что мог бы делать это с мужчиной.
Пару дней он косился на Джека, пытаясь понять, мог ли ему сниться он — как-никак просторный, но напрочь лишённый перегородок лофт, где они видят друг друга каждый вечер почти что голышом. Долгое отсутствие секса, потому что девочки любят богатых мальчиков на дорогих машинах, а на нищих художников предпочитают смотреть в кино. Дэниэл пробовал дрочить, представляя себе Джека, но не выходило ничего. И через пару недель признался ему во всём — время он выбрал удачное, насколько мог, разговор был начат вечером, за овсянкой, которую они ели два, а то и три раза в день, и та мгновенно встала у Джека в горле комом.
— Что? — переспросил он.
— Ничего, — Дэниэл покраснел и отвернулся.
Больше они об этом не говорили, но через некоторое время Джек стал водить домой не только женщин, но и мужчин, а сам он всё больше времени проводил, гуляя по берегу и пытаясь разглядеть в сизой дымке горизонта что-то из того, что видел во сне.

— Свободно? — Дэниэл с трудом выбрался из марева воспоминаний. Только теперь он понял, что давно уже покручивает почти пустой бокал в руке. Поднял взгляд и увидел перед собой крупного парня с розовыми щеками и веснушками, расползавшимися от переносицы к скулам.
Дэниэл приходил сюда, потому что здесь всем было безразлично кто он. Он не вписывался в компанию здоровых розовощёких мужиков, которые приходили в паб смотреть футбол, и они не проявляли интереса к нему. Но этот, похоже, был не таков — то есть, скорее всего, он тоже пришёл смотреть футбол. Но вот от Дэниэла явно что-то хотел.
Дэниэл поднял взгляд и оглядел полупустой зал, в котором и без его столика было множество свободных мест.
— Свободно, — сказал он, — я уже ухожу.
Поставил стакан на стол и, положив рядом несколько мелких купюр, поднялся со скамьи.
Рука мужчины легла на его запястье.
Дэниэл, уже повернувшийся было к двери, бросил на него короткий, полный невольного презрения взгляд через плечо.
— Пусти.
— Не уходи. Я же просто…
Дэниэл круговым движением вывернул руку, заставив мужчину вскрикнуть от боли в перекошенном суставе, и, оказавшись на свободе, стремительно прошёл к выходу.
На улице было уже темно. Паб выходил в небольшой проулок, в паре десятке метров от круглой двери пристыковывавшийся к широкой улице.
На секунду Дэниэл замер, вдыхая холодный воздух, и тут же пожалел об этом, когда сильные руки схватили его за плечи.
— Да стой же ты! Я просто хотел…
Дэниэл ничего сделать не успел. Мужчина коротко вскрикнул и повалился на землю, а когда Дэниэл развернулся, чтобы понять, что произошло, то увидел прямо перед собой уже знакомое лицо в обрамлении копны чёрных волос — теперь они были распущены, а вместо давешнего твидового пальто на мужчине была байкерская куртка, расстёгнутая на груди.
— Всё хорошо? — ровно спросил он.
Дэниэл замешкался, подбирая такой ответ, чтобы им не оборвать разговор. В голову закралась предательская мысль изобразить пострадавшего, но тут же исчезла — это было ниже него.
— Вижу, что хорошо, — ответил мужчина сам себе и отвернулся было, чтобы уйти. В последнюю секунду Дэниэл перехватил его за локоть, заставляя остаться на месте.
— Я не буду спрашивать, кто ты такой, — сказал он.
Мужчина замер. Обернулся. В глазах его появилась растерянность, будто он разрывался между желанием остаться и желанием уйти.
Дэниэл молчал, не зная, что сказать ещё, и внезапно мужчина повернулся к нему лицом.
— Я подвезу тебя домой, — сказал он.
Дэниэл улыбнулся одним уголком рта.
— Пойдём. Я люблю ходить пешком.
И снова секундная растерянность в глазах, от которой на сердце почему-то становилось тепло. Дэниэл был почти уверен, что в этих глазах не так уж часто можно увидеть признаки слабости, но он точно видел их уже — и это было настоящее. Более живое, чем сухие строчки учебников и фотографии старых камней.
— Пошли, проводишь меня.
— До самого Ист Энда? — мужчина поднял бровь.
— Ну да. Здесь немногим больше часа пешком.
Мужчина усмехнулся.
— Пойдём.
Они вышли на людную улицу, не говоря больше друг другу ни слова. Дэниэл лишь слегка касался незнакомца плечом, но от этого малюсенького прикосновения по телу разливалось тепло. Не было того чувства, которое Дэниэл испытывал всякий раз, если его касался чужой. Молчание, повисшее между ними, действовало успокаивающе, будто и не надо было говорить ничего.
— Как тебя зовут? — спросил Дэниэл, когда они уже двигались вдоль реки.
— Ты сказал, что не будешь спрашивать ничего, — напомнил тот.
— Перестань, — Дэниэл резко шагнул вперёд и, развернувшись, остановился, перекрыв таким образом дорогу своему спутнику. — Я же не спрашиваю твою фамилию или где ты живёшь.
Мужчина молчал какое-то время.
— Грег, — наконец сказал он.
— Грег, — повторил Дэниэл, пробуя имя на вкус. Было похоже, но всё равно немножко «не то». — Грегори? — когда он произнёс имя вслух, по телу будто бы пронеслась волна пламени, рассыпая по каждой клеточке искры мурашек.
— Грег! — резко отрезал тот.
В глазах его сверкнуло пламя, которое, Дэниэл был уверен, он тоже видел уже множество раз.
— Хорошо, — послушно подтвердил он и тут же обнаружил, что уголки его собственных губ ползут вверх.
— Что смешного? — произнёс мужчина резко.
— Ничего, — Дэниэл попытался подавить улыбку, но она стала только шире. Он покачал головой и поспешно отвернулся к реке, силясь спрятать её в темноте.
— Что? — рука Грега накрыла его руку, пальцы до боли сжали локоть, заставляя Дэниэла повернуться и посмотреть на него. Обида поднялась внутри, но страха не было. Секунду они смотрели друг на друга, а потом Грег медленно убрал руку. — Прости.
— Ничего, — Дэниэл снова улыбнулся, но теперь уже в его улыбке не было прежней искренней радости. Он снова отвернулся к реке и попытался успокоиться.
Грэг замер рядом с ним, снова чуть касаясь его плеча своим.
— Красиво здесь, — произнёс он.
Дэниэл покачал головой. По другую сторону реки разгорались огни ночного города, кое-где можно было разглядеть рекламные щиты, и он знал, что многие в самом деле считают это красивым, даже рисуют — но только не он.
— Город — как уродливый нарост, — сказал он зло.
Грег приподнял бровь, но Дэниэл не заметил этого, потому что не смотрел на него.
— Ты предпочитаешь деревню? Не видел, чтобы ты рисовал село.
Он замолк тут же, а Дэниэл резко развернулся и снова наградил его торжествующей улыбкой.
— Ты знаешь, что я люблю рисовать.
Грег на секунду упрямо поджал губы.
— Ты сам сказал. Замки. И скалы.
— Про скалы я не говорил ничего.
Дэниэл секунду смотрел на него, но видя, что в глазах Грега замерло непробиваемое упрямство, протянул руку и примирительно коснулся его щеки кончиками пальцев. Щека у Грега была колючая, видимо, тот не брился с самого утра, а может и со вчерашнего дня. Но в эту секунду эти коротенькие иголки щетины показались Дэниэлу самым настоящим, что только могло бы быть. Он зажмурился, погружаясь в это ощущение с головой — первое настоящее ощущение за всю его жизнь, целиком и ещё на маленький кусочек состоящую из снов. Руку не хотелось убирать, но поверх его кисти легла тёплая шершавая ладонь и чуть отвела её в сторону.
— Не надо, — сказал Грег. Без прежней резкости, почти просительно.
— Не буду, — машинально согласился Дэниэл.
Он не был бунтарём, но и такого желания соглашаться со всем, что только будет сказано ему, до сих пор не замечал за собой никогда.
— Идём домой.
Дэниэл коротко кивнул. По коже мягким мехом прошлось это «домой», но вслух он не сказал ничего.
Они двинулись вниз по течению реки и на какое-то время снова замолкли. И только когда до лофта оставалось совсем немного, Грег поймал его за плечо и, остановив, заставил повернуться к себе лицом.
— Я не хочу, чтобы ты снова ходил в этот паб, — сказал он жёстко.
По спине Дэниэла пробежала волна мурашек, а в паху разлился огонь. Дэниэл закусил губу, заставляя себя успокоиться, и, чуть улыбнувшись, шагнул вперёд.
— Хорошо. Если ты покажешь мне другой.
— Исключено.
Грег отвернулся и, не прощаясь, двинулся прочь.

Часть 5

Вернисаж, мастер-классы и недолгие поездки в Дувр составляли всю его жизнь.
Вернисажей было три — по выходным он выставлял картины на Пикадилли, в понедельник и вторник — на южном побережье Темзы, в четверг и пятницу выезжал в центр, где можно было рисовать портреты туристок за пятьдесят паундов штука. Оставшийся — седьмой день — занимал Дувр.
Когда-то, когда Дэниэл только приехал в Лондон, ему казалось, что всё, о чём он мечтает — это рисовать. Переносить на холст образы, будь то сны или что-то другое, которые роились в его голове.
Теперь, с наступлением осени, ему всё чаще казалось, что он хотел чего-то другого. Дорога из Вест Энда до Пикадилли, а затем полтора часа обратного пути — сорок минут, если ехать на метро — были огромной, тяжёлой рамой для слишком маленькой картины, которую он едва успевал нарисовать за день. Да и картина эта оставалась плоской, как ни старался он насытить её красками, и чем дольше Дэниэл думал о причинах, тем больше понимал, что Рейзон, пожалуй, был прав.
Ему не хватало возможности увидеть свои иллюзии глазами, коснуться древних шершавых камней рукой.
Раньше, до того как он приехал в Лондон, они с семьёй ездили в небольшие турне почти каждый год — и замки жили в нём, дышали, просились наружу.
Теперь, в Лондоне, сны начинали тускнеть, повторяться — и с каждым разом становились прозрачней, будто ускользали от него.
Зато теперь он всё чаще видел новый сон. Дэниэл не знал, можно ли отнести его к числу тех, что он видел прежде — ведь раньше ему тоже снился мужчина. Снились сильные руки, гулявшие по его телу, снились колдовские глаза, горевшие в темноте.
Теперь мужчина обрёл лицо.
Дэниэл видел его так же ясно, как наяву. Грег приходил к нему едва ли не раз в неделю, его руки были грубыми, но никогда не причиняли боли — только заставляли волны жара носиться по телу. Его член входил в Дэниэла, и Дэниэл чувствовал его от и до, целиком, хотя никогда не касался чужого члена наяву.
Весь он был в этих снах как натянутая струна, физическое, почти нестерпимое наслаждение, наутро оставлявшее мокрой постель, перетекало в пронзительную боль обречённости, которую Дэниэл наутро не мог осознать.
Он знал одно — Грег становился его наваждением, таким же, как прежде были замки, видимые ему одному. Грег вытеснял их из снов Дэниэла как завоеватель, как проклятый норманн, чужой на этой земле — и в то же время родной.
Наяву же Дэниэл почти не видел его. Ему приходилось довольствоваться видениями, такими же короткими и эфемерными, как и сны — то мелькала в просвете домов чёрная тень, и Дэниэлу казалось, что это Он, то взвизгивал мотор машины вдали — и Дэниэл дорисовывал в воображении чёрный Крайслер, который видел всего только раз.
Всё чаще домой он ходил пешком, потому что так у него было на сорок минут больше — сорок минут времени, которые он мог представлять, что Грег идёт следом за ним. Ловить всполохи теней в проулках и прислушиваться к таинственным звукам города — предрассветного и ночного. Заставлять себя верить, что это Его шаги.
Жажда становилась всё нестерпимее день ото дня, пока Дэниэл не почувствовал однажды, что сходит с ума.
Он остановился на краю моста, глядя на Темзу сверху вниз и покачиваясь с носка на пятку. Вода манила к себе, обещала охладить жар, пылавший в его голове день ото дня всё сильней.
Дэниэл резко вскочил на парапет и замер, вглядываясь вниз. Голова кружилась, но это чувство было настоящим, и он наслаждался им, пьянел от него.
Потом Дэниэл запрокинул голову назад и посмотрел вверх. В первую секунду он не увидел звёзд — только бесконечный чёрный купол, опрокинувшийся на него. Но стоило постоять так чуть-чуть, вглядеться внимательней — и купол начинал медленно кружиться, будто гигантское сито, открывая за собственной гранью холодные голубые огоньки.
Дэниэл почувствовал это вращение и скривил губы в усмешке, поняв, что теряет над телом контроль, улетает в эту бесконечную пустоту.
— Я прыгну! — крикнул он, и в эту секунду Дэниэл действительно верил, что прыгнет, оборвёт это всё одним шагом, избавится от необходимости просыпаться по утрам и видеть серое небо, затянутое смогом — а там, по ту сторону, может быть, снова увидит звёзды. — Слышишь, я прыгну, если не увижу тебя! — крикнул он громче и занёс ногу над пропастью, готовясь шагнуть вперёд.
Он уже почти оторвался от земли, когда сильные руки перехватили его поперёк туловища, и Дэниэл обнаружил себя прижатым к груди. Заклёпки на куртке больно впивались в тело сквозь тонкую ткань футболки, но даже это было правильным и родным.
— Не смей, — горячее дыхание коснулось уха, и по телу пробежала сладкая дрожь. Грег за его спиной тяжело дышал. Дэниэл ощущал близко-близко, как медленно и сильно бьётся его сердце, и этот ритм передавался ему самому.
— Тогда поговори со мной, — Дэниэл закрыл глаза и всем телом прижался к его груди. — Будь со мной.
Грег уткнулся носом ему в волосы, и Дэниэл ощутил, как его горячее дыхание скользит по позвонкам на шее — от самого затылка к основанию спины. Возбуждение, нараставшее с самого первого прикосновения, становилось нестерпимым, и выплеснулось в какое-то новое, невозможно болезненное чувство, когда из-за спины прозвучало:
— Не могу.
— Это я не могу! — Дэниэл резко развернулся. Руки, державшие его, поддались неожиданно легко, и он сам обхватил Грега за плечи, провёл пальцами вниз, едва ощущая его тело сквозь толстую кожу куртки, чтобы коснуться шеи и поймать лицо в ладони с двух сторон. — Это я без тебя не могу! Не могу… — закончил он уже совсем тихо. Взгляд Дэниэла наткнулся на чёрную, как небо, пропасть глаз, смотревших на него. Он качнулся вперёд, впиваясь в губы Грега. Губы оказались сухими и горячими. Мучительно долго — секунду или две — они не отвечали, и Дэниэлу оставалось самому пытаться пробить их оборону, проникнуть внутрь рта Грега. Это было неправильно, «не то» и «не так», но он не знал, как ещё, а потом язык Грега рванулся ему навстречу, захватывая, устанавливая свою власть. Дэниэл застонал — всем телом прогибаясь навстречу, вжимаясь в горячее тело другого мужчины, чувствуя собственным пахом такой же напряжённый бугор под толстой джинсовой тканью, как у него самого.
Руки Грега оказались на его пояснице, они сминали и силились стиснуть, прижать к себе ещё сильнее, хотя сильнее было некуда, и Дэниэл был уверен, что они чувствуют это оба — слишком мало, даже сейчас — слишком далеко.
Они целовались, не в силах расцепиться, Дэниэл снова попытался взять верх, и на сей раз всё было правильно, Грег впускал его в себя, отдавался целиком — и тут же сам проникал в него. Дэниэл снова стонал и чувствовал, как каждый стон посылает вибрирующие волны дрожи, передающиеся от тела к телу. Стоять, обнимать, даже просто соприкасаться губами уже не было сил, но они всё никак не могли разомкнуть губ, и только когда удовольствие стало превращаться в боль — в ноющей спине и измученных, искусанных и стёртых губах, Дэниэл обнаружил в своей голове первые мысли: о том, что целует мужчину, и о том, что не знает об этом мужчине ничего, кроме имени, которое может быть вовсе не его.
Дэниэл попытался отстраниться, задать новый вопрос — теперь он был уверен, что имеет право на ответ — но едва их губы разомкнулись, Грег прижал его ещё сильней, заставляя уткнуться лицом в плечо, и принялся быстро, судорожно, почти бешено гладить по голове, вплетая пальцы глубоко в волосы и с трудом пробираясь к кончикам спутавшихся за день прядей.
«Кто ты такой?» — вопрос пронёсся в голове, но Дэниэл тут же понял, что не задаст его, потому что стоит словам прозвучать вслух, как это мгновение оборвётся. Грег развернется и уйдёт, исчезнет, и снова выманить его из теней будет нелегко.
— Провожай меня каждый вечер, — попросил он вместо этого, — если, конечно, можешь. Или — я могу провожать тебя.
Где-то у виска Дэниэл скорее почувствовал, чем расслышал смешок.
— Я и так провожаю тебя каждый день.
Дэниэл сплёл руки позади шеи Грега, так, чтобы тот не смог вырваться если что.
— Провожай по-настоящему. Я тоже хочу видеть тебя.
Грег молчал.
— Я каждый день думаю о тебе, — продолжил Дэниэл, так и не дождавшись ответа, — ещё немного, и я начну тебя рисовать.
— Не стоит, — снова усмешка, — я не хочу смотреть на своё лицо.
— Грег… — Дэниэл сглотнул. Имя было непривычным, но всё же произносить его было приятно. — Я серьёзно. Если ты и дальше будешь избегать меня — я сойду с ума.
Грег какое-то время молчал.
— Ты ведь всё ещё не знаешь, кто я, — он сказал это как-то неуверенно, пытаясь спрятать вопрос.
— Но ты можешь мне рассказать… разве нет?
Грег молчал.
— Ты расскажешь мне, где родился, где ты живёшь… Зачем приехал в Лондон… Я хочу знать о тебе всё. Но это подождёт. Пока что я просто хочу видеть тебя. Чувствовать твои губы на своих губах и… — Дэниэл замолк, ощутив, как дёрнуло в паху.
— Хорошо, — согласился Грег неожиданно легко. Дэниэл, прижатый лицом к его плечу, не мог видеть мечтательную улыбку на его губах — Хорошо, я тебе расскажу.
Это был прекрасный выход — рассказать о себе, но не рассказывать при этом ничего.
— Пойдём домой, — он поцеловал Дэниэла в висок и выпутался из его рук.
— Хорошо.

Мир обрёл новую глубину. Не тот мир, который гудел автобусами и переговаривался шумом людской толпы, как можно было ожидать.
Мир, который жил внутри него, снова стал рельефным, обрёл плотность и казался живым, так что Дэниэлу целыми днями хотелось рисовать. Если бы не Грег, который теперь шёл рядом с ним каждый вечер, Дэниэл и вовсе перестал бы выходить из дома, потому что жаль было тратить время на что-то ещё.
Они почти не говорили. Просто двигались одним и тем же маршрутом плечом к плечу. Лишь иногда обменивались короткими фразами: о погоде, об огнях, горевших вдали. Случалось, Дэниэл пытался завести разговор о том, как он видит этот мир — почему-то ему казалось, что именно Грег его поймёт. Но тот мрачнел и уходил в себя, не желая отвечать.
А потом — однажды вечером, в самом начале октября, Грег произнёс:
— Мне надо уехать.
Дэниэл вскинулся, остановился и посмотрел на него. Это заявление было столь неожиданным, что в первую секунду он не смог ответить ничего.
Их отношения были настолько эфемерными, что Дэниэл никогда не пытался предсказывать, что будет потом. И в то же время с каждым днём молчаливое присутствие Грэга казалось всё более естественным, неотъемлемым для него.
— Куда? — выдавил он, чувствуя себя собакой, которую завезли на дальнюю станцию, чтобы бросить на перроне.
Грег слабо улыбнулся и, протянув руку, коснулся его щеки кончиками пальцев. Он не делал так ни разу до этих пор, и Дэниэл тут же поймал его кисть, чтобы прижать ладонью к щеке. Он закрыл глаза и сосредоточился на этом новом, необычайно настоящем чувстве. Чувство пронизывало его насквозь, так что слёзы подступали к глазам и, заметив, видимо, как выступает влага на ресницах, Грег вздохнул и, приблизившись к нему, легко коснулся губами лба.
— Ты совсем расклеился, Дан… — он запнулся, — Дан.
Дэниэл сглотнул.
— Это всё потому, что у меня нет тебя.
Грег покачал головой, хотя Дэниэл всё ещё стоял, закрыв глаза.
— Нет, — сказал он, — ты просто устал. Мне нужно уехать ненадолго, — он замешкался, — я бы хотел взять тебя с собой.
— Куда? — вопрос вышел тихим, а голос звучал слабо, потому что Дэниэла не очень-то интересовал ответ — куда больше значило то, что Грег вообще уезжает от него.
— В Европу. Я выбирал между Веной и Парижем, и выбрал Париж.
— Зачем?
— По работе, — Грег улыбнулся. — В Вену лучше ехать весной. И если сейчас я закончу с Парижем… Туда мы можем поехать вместе с тобой.
Дэниэл открыл глаза.
— Ты серьёзно?
— Да.
Дэниэл покачал головой. Ему уже было стыдно за недавний приступ.
«И правда, — подумал он. — Что это со мной».
— Я буду тебя ждать.
Грег вздохнул и отвёл взгляд.
— Было бы лучше, если бы ты жил своей жизнью, — сказал он.
Теперь не ответил Дэниэл.
А на следующий вечер Грег пропал.

Часть 6

«Данстан», — имя пришло к нему во сне.
Дэниэл не помнил, когда услышал его в первый раз — но помнил, что так его называли всегда. Это имя казалось более близким и более настоящим, чем-то, которым звали его здесь. «Дэниэл» всегда звучало немного издалека.
«Данстан» звучало так, будто обращались лично к нему.
И когда Грег назвал его «Дан», Дэниэл на секунду почти что поверил, что дальше прозвучит «Данстан» — тогда, наверное, он понял бы, что окончательно сошёл с ума. Но ничего не произошло, и он просто оставил «Дан».
«Данстан» — Дэниэл пробовал это имя на вкус и вместе с ним пробовал ещё одно — «Грегори». «Грег».
«Грег» ему не нравилось. Это звучало грубо. Но почему-то было чувство, что и это имя он слышит не в первый раз.
«Грег — это для чужих», — подумал он в один из одиноких вечеров, когда Грег уже уехал, и Дэниэлу внезапно снова пришлось ходить домой в одиночестве.
Это было странно. От одиночества он уже почти отвык и теперь чувствовал себя так, будто его лишили руки — той, которой обычно касался Грег.
«Нет, — поправил Дэниэл сам себя и невольно улыбнулся, — Гре-го-ри».
Так ему нравилось гораздо больше и, будто оправдывая самого себя, он добавил мысленно:
«Грегори — только для меня».
От этих мыслей в груди разливалось тепло. Чего нельзя было сказать об остальных, которые этой осенью роились в его голове.
Дэниэл был романтиком — и всё же до тех пор он отчётливо понимал, где сны и где явь. Одно дело было мечтать, сидя в сквере и разглядывая, как капли дождя падают на асфальт, о том, что его сны окажутся реальностью, и когда-нибудь он увидит их наяву. И совсем другое — увидеть в реальности осколок одного из таких снов.
Грег слишком подходил к тому, что до сих пор существовало только в его голове. Даже совпадением он мог бы назвать это с трудом. Мучительно хотелось рассказать кому-то о происходящем — но Дэниэл понял уже давно: такие вещи не сможет понять никто. «Разве что Грег», — подумал он и улыбнулся самому себе. Он не знал об этом человеке ничего, даже фамилии, но почему-то был уверен, что он — поймёт. Вот только Грег уехал, да и именно об этом с ним говорить Дэниэл не мог.
У Дэниэла было несколько идей, которые могли бы объяснить, что происходит с ним.
Первой — и самой очевидной — было то, что он начал сходить с ума.
Когда Грег уехал, и эта мысль впервые пришла ему в голову, Дэниэл стал осторожно задавать вопросы соседям по вернисажу — в самом ли деле этот мужчина встречал его по вечерам? Видели ли они его?
Грега не видел никто. И Дэниэла пробрал холодок.
Несколько дней он ходил сам не свой. Перестал рисовать замки и пропустил поездку в Дувр. Вместо этого остался дома и нарисовал лаванду — целиком, от и до. Получил за это в награду от Джека чашку чая с молоком, который терпеть не мог, и согласился вечером сесть за блог. Они ковырялись часа два, но Дэниэл наотрез отказывался ставить ценники к большей части своих картин — лаванду он оценил в двести фунтов, и, поскольку это был единственный лот, то Джек предложил поставить номер телефона и предложение рисовать на заказ.
Дэниэл, вопреки его ожиданиям, согласился довольно легко. Следом возникла мысль выставить фотографии и других картин, без ценников и предложений о продаже, просто как часть «портфолио» — и это тоже не вызвало возражений со стороны Дэниэла, который понял вдруг, что где-то в глубине души очень хочет, чтобы эти картины оценил кто-то, кроме него.
Спать ушли поздно, а наутро Дэниэл, вопреки расписанию, не пошёл на вернисаж, а отправился в галерею, где Рейзен проводил мастер-классы, и, выпросив у менеджера номер телефона художника, набрал его.
— Добрый день, мистер Рейзен… — он замешкался, — это один из ваших студентов, Дэниэл Фергюс… помните, замок Дан­но­тар?
Молчавший поначалу Рейзен немного оживился.
— Да, Дэниэл, привет.
— Это по поводу индивидуальных занятий, которые вы предложили мне… Я хотел бы уточнить детали.
— Да, минуту…
Рейзен, видимо, вышел из какого-то помещения, а затем уже продолжил:
— Да, Дэниэл, алло. Что ты хотел бы узнать?
Дэниэл задумчиво побарабанил пальцами по стене. Звонил он из лофта, потому что на мобильном денег не было, да и говорить отсюда было куда спокойней.
— Прежде всего я хотел бы узнать о цене и… сроках оплаты, скажем так.
Рейзен хмыкнул.
— У меня нет особой необходимости в деньгах, — сказал он.
Дэниэл поднял бровь.
— Но вы ведь вряд ли будете заниматься со мной просто так.
— Думаю, символическая плата всё же нужна, иначе мы оба будем чувствовать себя неловко. Но я не буду требовать её прямо сейчас. Мне было бы интересно узнать тебя… Разобраться в твоей манере письма. Так что в определённом смысле каждый из нас получит своё.
Дэниэл снова задумчиво побарабанил пальцами по камню. Людям он не очень-то доверял, но это был Рейзен, для него — почти что звезда. И уроки в самом деле были нужны, потому что многое, что он хотел сделать, не получалось у него до сих пор.
— Хорошо. А когда мы сможем начать?
Некоторое время в трубке царила тишина.
— Мои дни ты знаешь, — сказал Рейзен затем, — я имею в виду мастер-классы во вторник и четверг. В субботу и воскресенье я обычно уезжаю из Лондона, так что остаётся три дня. Выбирай.
Дэниэл прикусил губу. Это было логично, но означало, что придётся убрать или сократить какой-то из привычных дней — поездки в Дувр или вернисаж.
— Я бы предложил понедельник, — сказал он наконец.
— Лучше хотя бы два дня, потому что иначе я не смогу контролировать результат, за неделю ты будешь уходить обратно на свою волну.
Дэниэл вздохнул.
— Если ты не хочешь, то я не…
— Нет-нет, простите, мистер Рейзен. Я хочу. Понедельник и среду мы можем назначить?
— Хорошо, понедельник и среда во второй половине дня. Приезжай завтра, я сейчас продиктую адрес. Попробуем начать.
Дэниэл приехал к трём часам — адрес оказался домашним. На самой окраине города у Рейзена был небольшой особняк, и хотя Дэниэл знал, что рисует Дэвид очень хорошо, его немало удивило то, что тот и зарабатывает весьма неплохо.
— Не ожидал, — честно сказал он, разглядывая студию, под которую был отведён почти что целый этаж. — Простите, мистер Рейзен…
— Дэвид, — тот улыбнулся, — надо уметь себя продавать.
Дэниэл промолчал. Одна эта фраза неприятно проскребла по душе. «Продавать себя» он категорически не хотел.
— Много рисуете на продажу? — спросил он.
Рейзен пожал плечами.
— Я так не разделяю.
Дэниэл поднял бровь.
— Разве у вас нет проблемы с тем, чтобы продать то, что нарисовано для души?
Рейзен покачал головой.
— Я люблю корабли.
— Вам повезло, — Дэниэл улыбнулся.
Рейзен фыркнул.
— Нет. Я просто умею увидеть то, что люблю, в том, что любят другие.
— Не понимаю, — Дэниэл присел на краешек стола, где были разложены какие-то чертежи.
— Я люблю корабли. Но не те, которые вешают в кабинетах, — сказал Рейзен. — Я не романтик. Люди обычно любят паруса, ощущение свободы. А мне… мне интересно изображать дерево. Крепкое. Надёжное. Его текстуру и плотность. Его прошлое и его будущее.
Дэниэл снова поднял бровь.
— Тогда вы должны бы рисовать абстракцию, разве нет?
— Должен? — Рейзен снова усмехнулся, — не люблю, когда мне об этом говорят. Я не должен ничего и никому. Я хочу, чтобы мои картины нравились людям. В этом нет ничего плохого. А абстракцию покупают только те, кто не понимает в картинах ничего. Не из любви к ней, а только для того, чтобы показать свою рафинированность гостям. Но дерево — основа всего. Начало начал. Сельский дом, натюрморт на дубовом столе, лесная опушка, корабль у пристани или бегущий на солнце — всё это дерево. И я могу выбирать то, которое буду рисовать.
Дэниэл отвернулся.
— Я понимаю вас, — сказал он, — но мне труднее. То, что я вижу — не основа. Это цельные картины. Они движутся, пахнут, я почти могу их коснуться. Они нужны мне такие, какие есть — я не могу просто так их изменить.
Рейзен молчал, и, снова повернувшись к нему, Дэниэл произнёс:
— Вы, наверное, скажете, что так бывает у начинающих, да?
Рейзен покачал головой.
— Нет. Вернее — да, у начинающих тоже бывает так. Но я готов принять твой стиль как факт. Твоя картина… была интересной. Ты занимался где-то?
— Только мастер-классы. В основном я рисую сам.
— Значит, ты многое чувствуешь интуитивно. Но это не значит, что тебе не нужно развивать талант.
— Я хочу его развивать, — Дэниэл улыбнулся краешком губ, — я ведь потому к вам и хожу.
— Почему не поступишь в колледж?
Дэниэл пожал плечами. Причину он тоже чувствовал скорее интуитивно.
— Там… поток, — задумчиво произнёс он. — Понимаете, все как все? Мне проще учиться самому и брать у тех, кем я восхищаюсь, то, что они могут мне дать.
Рейзен тоже улыбнулся.
— Надеюсь, я — один из них.
Дэниэл быстро кивнул.
— Да. Ваши картины… Я с детства смотрел на них. У матери была одна… Залив Солуэй-Ферт. Он был как настоящий. Нет, не так. Я был там в детстве. Но залив на вашей картине был более настоящим, чем-то, что я видел, когда был там. Не могу объяснить… — Дэниэл снова улыбнулся и покачал головой, и Рейзен улыбнулся в ответ.
Они поговорили ещё о картинах и о том, кто и что хотел бы рисовать. К холсту в тот день Дэниэл даже не подошёл, но уехал неожиданно довольным и… живым. Дэниэл не помнил, когда он в последний раз чувствовал себя настолько живым и настолько близким к тому миру, в котором ему приходилось жить.
На некоторое время он почти перестал думать о том, что случилось с ним в сентябре. Он сам не заметил, что больше не видит снов — зато просыпался теперь каждый день свежим и бодрым.
Изначально, согласившись на индивидуальные занятия, Дэниэл планировал всё-таки оставить для себя некоторые поездки в Дувр, а на продажу картин выходить теперь через раз — то два, то три дня в неделю; но вскоре понял, что в Дувр его не тянет совсем — если уж отказываться от времени на берегу реки, то он предпочёл бы лишний раз позаниматься с Рейзеном. Даже мастер-классы теперь проходили иначе — Рейзен вроде бы и уделял всем одинаковое количество времени, но, подходя к нему, всегда точно определял ошибки — возможно, потому, что знал теперь его манеру письма лучше других и не пытался больше ставить его в дурной пример.
И тем не менее к концу осени, когда дожди стали особенно холодными, а ветер пронизывал насквозь, тянущее чувство в груди вернулось.
Дэниэл стал чувствовать неловкость в присутствии Рейзена, будто предавал кого-то уже тем, что приходил к нему на занятия, и тем не менее отказаться от этих занятий не мог — тем более теперь.
Когда ноябрь уже подходил к концу, а от Грега по-прежнему не было вестей, в лофте раздался звонок. Джек передал трубку Дэниэлу, и тот услышал энергичный голос Рейзена:
— Привет.
— Привет, — Дэниэл машинально улыбнулся, и тут же уголки его губ поползли вниз. — Ты что-то хотел?
— Да. В десятых числах декабря мы планируем открытие новой выставки. Я думаю, что мог бы взять парочку твоих картин. Я бы мог даже сразу их купить, потому что мне всё равно хотелось бы видеть их — если не на выставке, то у себя в особняке.
Дэниэл сглотнул. Горячая волна взметнулась к самому горлу и осела.
— Дэниэл? — добавил Рейзен, когда молчание стало затягиваться.
— Да.
— Да или нет? Это отличный шанс для тебя. Рисуешь ты хорошо, просто нужно быть на виду.
— Что там? — Джек, отошедший было, чтобы включить чайник, теперь снова оказался рядом с бутербродом в руке.
— Рейзен предлагает купить картины, — он тут же пожалел, что сказал об этом.
— И?! — Джек поднял бровь. Дэниэл вздохнул, чувствуя, что не выдержит напора с двух сторон.
— Хорошо. Спасибо, Дэвид. Куда их привезти?

Новость, которая должна была бы обрадовать его, не радовала Дэниэла совсем. Картины он отвёз, изо всех сил старался быть вежливым, но в тот же день отпросился с занятий и поехал в Дувр — бродил целый день вдоль кромки белых скал, разглядывая замок вдали и не решаясь к нему подойти.
В последний раз он был здесь с Грегом.
Грег, с тех пор, как перестал прятаться, отвозил его сюда всегда — только в основном не на машине, а на поношенном байке, который обнаружился у него через пару недель.
— Так быстрее, — сказал он, заметив на лице Дэниэла немой вопрос. — Машина больше… для городских дел.
Для Грега это был целый монолог, потому что обычно рассказывать о себе он не любил, но в тот, последний раз, они говорили довольно много — теперь Дэниэл понимал, что Грег, возможно, просто предчувствовал грядущую разлуку.
Он сильно кривил душой, упорно утверждая, что замки не любил — Грег знал о замках всё. И если его разговорить, мог описать назначение каждой бойницы, определить на глаз древность тех или иных камней с точностью до сотни лет. Когда Дэниэл подметил эту его особенность, Грег надолго замолк, а потом сказал:
— Всё равно, Дувр я не люблю.
Дэниэл обмакнул в краску кисть и сделал небольшой мазок — это была первая картина, которую он рисовал полностью с натуры, не пытаясь придать ей те краски, которых не видел вокруг. Холм и так был достаточно зелёным, камни достаточно древними… А слева, в тени дерева, приклеившись к стволу, чернела фигура Грега, которую он и пытался сейчас изобразить.
— Мне жаль, что я заставляю тебя таскаться сюда, — сказал Дэниэл, осторожно делая рядышком ещё один мазок.
Грег отвернулся и снова замолк, разглядывая серые стены крепости.
— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы ты нарисовал другой замок. Только для меня.
Дэниэл вздрогнул. От тембра голоса Грега его частенько пробирало насквозь, и это была одна из таких минут.
— Может, я бы и сам хотел его нарисовать… для тебя… — сказал Дэниэл и опустил взгляд на холст. Он не заметил, как Грег снова повернулся к нему, смотрел с минуту, а затем подошёл к этюднику.
— Продай мне одну из твоих картин, — сказал он.
Дэниэл вскинулся, резко поднял на него взгляд. В этой мысли — в идеи того, что Грег будет что-либо у него покупать, было нечто кощунственное. И не потому, что Дэниэл не хотел «продавать», Дэниэл не хотел продавать именно ему.
— Я давно говорил, что хочу подарить тебе одну… или не одну.
Грег слабо улыбнулся — улыбки у него вообще были куцые, и когда они появлялись на лице, глаза не покидала грусть.
— Нет, Дэни, ты ведь мог бы их продать.
— Прекрати! — Дэниэл бросил кисть и хотел было отшагнуть назад, но Грег поймал его поперёк туловища и прижал к себе.
— Ну хватит. Прости.
Он уткнулся носом в волосы Дэниэла, и тот ощутил горячее дыхание щекой. Напряжение, царившее между ними, иногда становилось невыносимым. Сердце щемило и хотелось большего, и в то же время, даже так, на расстоянии метра, с Грегом было хорошо.
— Я рад, что ты занимаешься любимым делом, Дэни, — зашептал Грег быстро-быстро, — я рад, что ты нашёл себя. Но я вижу, как ты живёшь. А я хочу, чтобы у тебя было всё. Хочу что-то сделать для тебя.
Дэниэл закрыл глаза и обмяк.
— Я просто хочу быть с тобой. Мне больше не нужно от тебя ничего.
— Я знаю. Поэтому я тебя и… — Грег замолк и зажмурился, так и не договорив.
Картину он всё-таки принял — правда, забрал не в тот вечер, а в другой, специально заехав за Дэниэлом на машине на вернисаж. Аккуратно упаковал и убрал на заднее сиденье — Дэниэл ещё не видел, чтобы с его картинами обращались так. А через три дня сказал ему, что собирается уезжать.

Часть 7

Когда выставка всё же состоялась – Дэниэл не поверил до конца, что это происходит с ним.
Уже наступила зима, и по улицам вовсю барабанил дождь вперемешку со снегом – где-то бился со звоном о стёкла домов, где-то падал мягко - и тут же таял.
Погода стояла редкостно серая и редкостно отвратительная – как ни старался, Дэниэл не мог увидеть красоты в том, что вдохновляло многих приверженцев декаданса – мрачной безнадёжности английской зимы.
Прогулки стали реже, да и на вернисаж он выходить перестал, потому что холсты промокали под дождём. Сидел, укутавшись в плед, у окна и читал, лишь изредка уговаривая себя выбраться и сделать на холсте несколько мазков.
Дэниэл никогда не задумывался о том, что такое «вдохновение» – может, потому что оно никогда не покидало его. Он хотел рисовать - утром, вечером, днём. Ему всегда не хватало только времени и красок, чтобы класть на холст те картины, которые роились в его голове. И ещё – мастерства. Он сам чувствовал себя неуклюжим танцором на пиру, кое-как собиравшим всполохи цвета в кусочки картины. И хотя Джек и все его друзья, видевшие картины Дэниэла, говорили, что рисует он «просто отпад», самому ему всегда казалось, что получается что-то не то.
Теперь, став посещать индивидуальные занятия с Рейзеном, он обнаружил, что то, что раньше требовало десятка эскизов и всё равно получалось с трудом, выходит неожиданно легко. И в то же время что-то менялось. Он переставал ощущать живопись как магию – она становилась ремеслом. Больше не нужно было гадать, как должна была лечь на камень солнечная тень – он точно знал, как двумя штрихами рассчитать нужный угол и спроецировать нужную форму. Но и тень переставала быть живой, превращаясь лишь в кусочек математической формулы, росчерк пера.
- Это пройдёт, - говорил Дэвид, которого теперь можно было называть Дэйв, – искусство и есть ремесло. Как для дикаря покажется то, что наши машины ездят сами по себе, так и для зрителя, несведущего в живописи, картина – это нечто запредельное, происходящее из вдохновения и таланта. Ничего этого нет. Вдохновение – просто верный эмоциональный настрой. Талант – задатки, интуиция, которая позволяет видеть чуть больше, чем видит обычный глаз, ловкость руки, точно делающей мазок. Нет никакой магии и «талант» бессилен, если нет умения рисовать. Прежде всего – нужно мастерство.
Дэниэл не мог спорить. Слова Рейзена выглядели слишком логично, да и практика показывала, что он прав – три картины, которые он нарисовал ещё осенью под его руководством, продались неожиданно легко. Вот только на эти картины не жалко было вешать ярлык. Продавать их тоже было легко, потому что в них не было ни грамма души.
Все три изображали замки – Виндзор, Лидс и Бодиам. Когда Рейзен спросил, какую тему он хочет взять, Дэниэл нарочно взял замки, которые не говорили ему ничего. Почему-то не хотелось делиться с Рейзеном тем, что до сих пор существовало только для него – и вскоре Дэниэл понял, что не ошибся. Все три картины, будучи нарисованными, стали выглядеть схемами, почти фотографиями, в которых не было ничего живого. Он жалел только о том, что не сдержался, и Бодиам написал в утреннем тумане, как он любил – очень уж хотелось прояснить с Рейзеном вопрос перспективы в такую погоду.
Туман перестал быть чудом, потому что теперь, благодаря Рейзену, Дэниэл знал про него всё.
Это осознание – понимание, что магия уходит из его картин – стало для Дэниэла чем-то новым. Ступором, которого он не испытывал никогда. Он думал, что нарисовав терзавший его мир, сделает его реальным – но теперь знал, что только изгонит его из себя. Перенесёт на холст. И всё равно этот мир останется так же недостижим.
Он сидел у окна, потягивая грог, и думал о том, какой промозглой может быть зима, и о том, что где-то на востоке – например, в Вене – зима бывает белой, а не серой, как всё вокруг.
Встреча с Грегом начинала казаться сном – и в то же время стоило подумать о нём, как в груди начинало потягивать болезненно и резко. Так что, когда зазвонил телефон абсолютно безо всяких причин, Дэниэл вскочил с дивана и бросился к трубке, уверенный в том, что это он.
Уверенность была глупой и бессмысленной, потому что он не давал Грегу телефон, как и тот не давал ему свой, и рухнула мгновенно, как только Дэниэл произнёс:
- Алло!
- Привет, Дэниэл. Можешь говорить?
Это был Рейзен, и Дэниэл мгновенно ощутил, как в его едва освободившееся сознание возвращается прежняя безнадёжная тоска.
- Да.
- А приехать можешь? Скажем, через полчаса.
- М… Ты хочешь провести внеплановый урок?
- Вроде того. У меня тут есть кое-что для тебя.
- Хорошо.
Дэниэл повесил трубку и отправился одеваться, а через двадцать минут уже стоял у дверей особняка Рейзена.
Домработница встретила его и помогла избавиться от мокрой куртки, которую держала при этом на вытянутых руках – как будто та была ядовитой змеёй.
Рейзен появился через полминуты – он спускался по лестнице и, завидев Дэниэла, улыбнувшись, раскрыл руки, будто бы для объятий, но Дэниэл решил этого не замечать.
Рейзен выглядел ухоженно и свежо. Обычно на занятиях он появлялся в потёртых джинсах и джемперах с оттенком бохо, хотя ухоженные руки и пальцы, на которых никогда не было и следа краски, внимательному взгляду могли бы открыть привычку к другим стандартам. Сейчас на Рейзене был светлый классический костюм, и принадлежность его к богеме выдавали лишь плотный шерстяной шарф серовато-зелёного цвета и вечная аккуратная бородка, обрамлявшая лицо.
- Дэниэл. Привет. Поднимешься со мной?
Дэниэл кивнул, и когда, развернувшись, Рейзен двинулся прочь, последовал за ним.
Они поднялись не в мастерскую, как обычно, а в кабинет, где Рейзен зачем-то взял в руки бумажник и, отсчитав четыре тысячи пятьсот фунтов, протянул их Дэниэлу.
- Что это? – Дэниэл поднял бровь.
Рейзен не переставал улыбаться.
- Картины проданы. Все три из трёх. Я отдал тебе за них по тысяче пятьсот фунтов за каждую, но, думаю, было бы нечестно присваивать всё – у меня забрали их по две тысячи. Из того я вычел тысячу пятьсот для себя – как организатора выставки – а остальное отдаю тебе.
Дэниэл, всё ещё не до конца осознавая, что произошло, машинально протянул руку и, взяв купюры, спрятал их в карман.
- Я думал… - произнёс он в недоумении. Оборвал себя на полуслове и покачал головой, а затем улыбнулся и окончательно замолк.
- Мне кажется, ты немного ошарашен. Нам нужно выпить – повод есть, а тебе это поможет всё осознать, - Рейзен откинул крышку глобуса, стоявшего на столе, извлёк оттуда два стакана и бутылку скотча. Поставил всё на стол рядом с глобусом и принялся разливать.
- Это ещё не всё, - сказал он, протягивая Дэниэлу полный бокал. Тот машинально сделал глоток. – Купили весьма серьёзные люди. Одна картина пойдёт на выставку в Париж. Ещё две будут висеть в хороших особняках, а это значит знаешь что?
Дэниэл покачал головой. Вообще-то он знал, но поверить до конца боялся, и потому хотел, чтобы Рейзен сказал это вслух.
- Это выход на новый уровень, Дэниэл. Картины будут висеть в гостиных, их будут видеть гости – а значит, твоё творчество заинтересует совсем другой круг, – Рейзен улыбнулся краешком губ, - я даже завидую тебе. Молодой малоизвестный художник – это особый статус. Ты можешь увязнуть в трясине, а можешь рвануться вперёд.
Дэниэл рассеянно улыбнулся.
- Чему завидовать вам? У вас уже был рывок.
- Этому и завидую, - улыбка Рейзена стала грустной, - у тебя ещё всё впереди. Но! Не будем омрачать грустными мыслями твою удачу.
Рейзен приподнял бокал, салютуя Дэниэлу, и тоже сделал глоток, но дальше пить не стал.
Они поговорили ещё – как всегда, с Рейзеном говорилось легко, хотя от его слов и становилось грустно на душе. Дэниэл не заметил, как время перевалило далеко за полночь, и понял, что задержался, только когда часы уже показывали два. О том, чтобы ехать на автобусе в такое время, речь не шла, и Дэниэл попросил дать ему телефон, чтобы вызвать такси, в ответ на что Рейзен с улыбкой покачал головой.
- Я сам тебя отвезу. Мне будет приятно посмотреть, где ты живёшь.
Дэниэл слегка смутился, но кивнул – в конце концов, Джек тоже частенько водил гостей, и далеко не всегда время было дневным.
Впрочем, заходить в лофт Рейзен не стал – довёз его до двери и, слегка приобняв, напоследок выпустил из машины.
Дождь продолжал лить, а Дэниэл остановился, хлопая себя по карманам и пытаясь отыскать ключи.
Машина уже отъехала, когда от стены отделилась тень, и сердце Дэниэла замерло – Грег стоял прямо перед ним, мокрый насквозь, но живой.
Дэниэл даже протянул руку, чтобы пощупать и понять, не снится ли тот ему. Пальцы прошлись по твидовому воротнику – Дэниэл видел на Греге это пальто всего пару раз, как и видневшийся из-под него край пиджака. Тут же рука Грега перехватила его запястье и сжала до боли, наверняка оставляя вдавленный след.
- Я тебя ждал, - сказал Грег. Голос его Дэниэл узнал с трудом. От тяжёлого, напряжённого давления, скрытого внутри него, но готового вырваться наружу, по телу Дэниэла пробежала дрожь.
- Я вижу… - Дэниэл не знал, что ещё сказать. Несмотря на этот голос, на тяжёлый взгляд чёрных глаз, в груди закипало невыносимое чувство тепла и свободы, будто птица, трепыхая крыльями, рвалась прочь из клетки его рёбер.
Грег явно не собирался ему помогать. Просто стоял и вглядывался в лицо Дэниэла, слегка прищурясь, будто пытался что-то отыскать в его глазах.
- Ты, наверное, прав, - сказал он.
- Прав в чём?
- Ты имеешь право на свою жизнь, - пальцы Грега резко исчезли с его руки, а сам он шагнул вперёд и вбок. На секунду поравнявшись с Дэниэлом, коснулся его плеча своим плечом, рассылая по телу новую волну дрожи, а затем двинулся прочь.
- Грег! – крикнул Дэниэл, поворачиваясь к нему и глядя, как фигура Грега исчезает в темноте.

Той ночью Дэниэл отвратительно спал. Ему снились солнечные лучи, разноцветные в преломлении руанских витражей. Гобелены в просветах стен, изображавшие сцены охоты – их явно привезли издалека, потому что даже во сне в тех местах Дэниэл не помнил такого леса и таких зверей.
А потом его поднимали рывком и бросали на пол – не на кровать, которая стояла рядом, а просто на холодный каменный пол. Грубые руки срывали с него одежду, и в ту ночь это было в десятки раз больней – потому что он уже отвык от подобных снов.
И чёрные глаза не переставали смотреть на него. Чёрные глаза, в которых плескались ненависть, боль и, как хотелось верить Данстану, любовь.
Он проснулся абсолютно разбитым. Джек, пытавшийся соорудить яичницу за перегородкой, казался неуместным, вклинившимся в его малюсенький мирок.
Дэниэл сел на кровати, подтянул к груди колени и какое-то время сидел так, пытаясь собрать себя по частям.
За окном всё так же накрапывал мелкий противный дождь, и всё было серым-серо.
Наконец Дэниэл поднялся, натянул на себя джинсы и свитер и, наматывая на ходу шарф, вышел в общую часть помещения.
- Ты далеко? – поинтересовался Джек, наблюдая издалека, как он подходит к двери и начинает натягивать сапоги.
- Не знаю, - сказал Дэниэл. Накинул куртку и вышел вон.

Часть 8

Дэниэл в самом деле не знал, куда собирается идти — просто шёл вперёд, как делал это иногда, когда ему снились подобные сны. По правую руку мелькали пейзажи северного побережья Темзы, вода отражала серое небо, нависшее низко над городом, и хотя время уже приближалось к десяти, на улицах ещё царил полумрак.
Он миновал те места, где обычно сидел с картинами — как и он, большинство художников либо не вышли на вернисаж вообще, либо только начали развешивать картины. Говорить ни с кем не хотелось, и он постарался обойти это место немного стороной.
Прошёл мимо кафе, куда заходил обедать, и двинулся дальше. Остановился на смотровой площадке перед аббатством и, перехватив стаканчик кофе в забегаловке неподалёку, стал смотреть на воду, на которой медленно кружились большие хлопья снега. Снег тоже казался серым — как и всё вокруг.
Дэниэл скучал — сегодня больше, чем в любой из дней прошедшей осени, он скучал по Грегу. И именно сейчас он не знал, где Грега искать.
Ему было всё равно, был ли тот настоящим или призраком, галлюцинацией из снов, которые он предал, когда пошёл на поводу у Рейзена — он просто скучал. И винил себя за то, что не догнал, не остановил и не смог объяснить… хотя и не знал, что, собственно, должен был объяснять.
Между ним и Грегом не было ничего — хотя Дэниэл не сказал бы, что не хотел бы это изменить. К Грегу его тянуло невыносимо, и чувство это было мистическим. Ничто не имело значения — ни то, чем Грег занимается, ни кто он на самом деле… Даже то, что Грег, как и он, разбирался в замках, а иногда и знал больше него самого, не имело никакого значения, потому что даже говори они на разных языках — Дэниэл всё равно чувствовал бы это родство.
С Рейзеном у него тоже не было ничего. Дэниэл не мог бы сказать, что не замечал намёков, скользивших в разговорах с художником — тот всё отчётливей выделял его среди других, всегда улыбался при встрече и никогда не пытался ограничить занятия тем временем, которое было оговорено. Рейзену можно было задать любой вопрос, и он всегда был доброжелателен — даже чересчур. Как, например, вчера. Но между ними всё равно не было ничего, в чём Грег, с которым у него тоже не было ничего, мог бы Дэниэла обвинить.
Это, впрочем, не объясняло того, почему на душе у Дэниэла было так паршиво. Почему ему приснился этот чёртов сон, где его брали как животное, на полу, и почему его терзало это проклятое чувство вины.
— Привет.
Дэниэл вздрогнул, услышав голос из-за спины — настолько неуместным он казался здесь, посреди мокрого города в половине одиннадцатого утра.
— Привет, — Дэниэл повернулся и неловко улыбнулся в ответ на улыбку Дэвида, стоявшего напротив него.
Дэниэл был укутан в пушистый синий шарф поверх зимнего пальто и прятал руки в карманах, но лицо его согревала тёплая улыбка, обращённая явно к Дэниэлу — Рейзен всегда улыбался так при виде его.
Рейзен подошёл к Дэниэлу вплотную и остановился рядом с ним. На пейзаж за рекой он не смотрел — только на профиль Дэниэла, и тот чувствовал его взгляд щекой.
— Планируешь его нарисовать?
Дэниэл пожал плечами.
— Это была бы хорошая картина, — продолжил Рейзен. — Твой колорит, и на продажу хорошо пойдёт.
— Мне не очень нравится имперский стиль, — равнодушно произнёс Дэниэл.
— Я бы не назвал его имперским. И ты не похож на человека, которому не нравится то, что он видит.
Снова лёгкое пожатие плеч. На Рейзена Дэниэл по-прежнему не смотрел.
— Я неправильно выразился, — произнёс он наконец. — Мне не нравится такой стиль, когда нужно его рисовать. И мне вообще не нравится рисовать город. Хотя ты, наверное, скажешь, что нужно уметь властвовать над собой.
Рейзен снова улыбнулся.
— Нет, — он покачал головой. — Мне нравится, когда ты рисуешь своё. Тебе просто нужно немного подучиться — вот и всё.
Дэниэл не ответил. Он с удивлением понял, что ему становится всё равно. Он больше не хотел рисовать ничего — хорошо у него получалось или плохо — не имело значения, как не имело значения и то, что Рейзен или кто-то ещё думает о нём. Грег — вот было всё, что важно. Все эти картины были лишь знаком ему, лишь способом приблизиться и, может быть, дать о себе знать. Теперь, когда Грег ушёл, не имело значения, что и как он будет рисовать — это всё равно могло быть только ремесло. Ремесло, лишённое души — Грега и его.
— Я знаю одно место, — сказал неожиданно Рейзен, — оно находится в Камбрии, на самой границе Англии и Шотландии. Там некогда стоял замок — на утёсе над водой. Замка уже нет, поэтому вряд ли ты там бывал. Но мне кажется, тебе понравилось бы там. И я бы хотел, чтобы ты это место нарисовал.
Дэниэл резко повернул голову и внимательно посмотрел на него.
— Почему именно там? — спросил он.
Рейзен пожал плечами и глубже спрятал руки в карманы.
— Ты же любишь рисовать замки, плывущие над водой.
Дэниэл медленно кивнул, принимая объяснение, хотя от предложения Рейзена ему внезапно стало не по себе — как будто чужой вторгся в то, что принадлежало только ему.
— Ты не замёрзнешь? — спросил Рейзен. — Простудишься и не сможешь рисовать. Может быть, зайдём в какое-то кафе, немного посидим?
Так же медленно Дэниэл покачал головой.
— Я, может быть, всё-таки буду его рисовать, — сказал он, снова переводя взгляд на аббатство.
— Хорошо, — Рейзен отклеился от парапета. Он выглядел разочарованным, но не слишком. — Тогда увидимся на занятиях?
Дэниэл покачал головой.
— Если можно… я хотел бы отдохнуть пару дней.
Рейзен поднял бровь.
— Мне просто нужно… побыть наедине с собой.
Рейзен смотрел на него какое-то время, а затем медленно кивнул.
— Хорошо. Позвони мне, когда это пройдёт. Или… я сам тебе позвоню.

Рейзен ушёл, а Дэниэл закрыл глаза. Вестминстерское аббатство, на котором сомкнулась едва ли не вся история Англии, не говорило ему ничего.
Он родился и вырос в Глазго, но причина была не в том, что он считал для себя Англию чужой. Так же равнодушно воспринимал Дэниэл и Эдинбург, по которому все туристы сходили с ума. Он принимал Дувр, но следовало признать, что ему куда больше нравилось расположение замка, чем он сам. И Виндзор он тоже никогда не стремился рисовать. Его тянуло туда, к холмам и равнинам в сердце Англии, и Рейзен, сам того не ведая, неожиданно точно определил куда. Дэниэла всегда интересовала Камбрия, и он подумал, что едва закончится зима — стоит поехать туда.

Он не знал, сколько стоял так. Ветер не становился теплее, и снег по-прежнему сыпал, оседая на его плечах. Куртка уже промокла насквозь, и по всему телу расползался промозглый холод, но Дэниэл продолжал стоять. Ему было некуда идти — он понял это вдруг абсолютно отчетливо. Во всём этом огромном городе не было места, которое он мог бы назвать домом. Он прожил в лофте у Джека четыре года, но лофт всё равно был всего лишь временным пристанищем, от которого он зависел больше из-за собственных долгов, чем из желания оставаться в нём.
Получив деньги за картины, Дэниэл вернул долги, и теперь им овладело странное чувство оторванности от всего. Он был как корабль, замерзший посреди серой глади океана без карты и компаса — со всех сторон расстилалась одна только безразличная, серая хмарь.
Немного рассвело — а затем снова стало темнеть, и полумрак уже опять опустился на город, а Дэниэл всё стоял, не зная, куда пойти. Он не сразу заметил, как плечи его накрыли чьи-то руки, и потому не попытался вырваться. Дэниэл понял, что происходит, только когда услышал у самого уха:
— Ты весь мокрый. Надо отсюда уйти.
Дэниэл вздрогнул и перехватил руку, лежавшую у него на плече — он не верил своим ушам и боялся, что стоит ему обернуться, как видение исчезнет.
— Грегори… — прошептал он негромко и зажмурился, опасаясь, что обманулся.
— Да. Дэниэл, пошли куда-нибудь под крышу.
Дэниэл покачал головой и только сильнее прижал холодную ладонь к своему плечу. Теперь он тоже чувствовал, что насквозь промок, но всё равно никуда не собирался уходить.
— Я по тебе скучал, — сказал он тихо и подался назад, прижимаясь к Грегу спиной.
Тот молчал несколько секунд, а потом высвободил руку и обхватил Дэниэла уже целиком, крепко прижимая к себе.
— Я тоже, — сказал он и уткнулся носом в мокрое плечо.
— Ты мне снился.
Грег вздрогнул, и на секунду его руки будто судорогой свело, а потом он глубоко вдохнул и спросил почти ровно:
— Что-то плохое?
Дэниэл молчал. Ужасно хотелось рассказать и в то же время в голову пришла новая мысль — он боялся, что не увидит Грега больше никогда. Боялся, что попросту не сможет его найти, если тот снова уйдёт. Ему нужна была связь, которая смогла бы объединить их между собой, и он попросил:
— Отвези меня к себе домой.
Грег молчал.
— Отвези, ты ведь хотел, чтобы мы отсюда ушли.
Грег на секунду сжал объятия сильней, а затем ответил:
— Хорошо. Пошли.

Машина Грега обнаружилась за углом — вопреки обыкновению это был Крайслер, а не байк, и, глядя на погоду, Дэниэл догадывался почему.
Он забрался в салон и неуверенно заёрзал, а когда Грег оказался рядом с ним, осторожно произнёс:
— Я тут тебе все кресла намочу… — он продемонстрировал насквозь промокший рукав.
Грег посмотрел на него и снова отвернулся к лобовому стеклу.
— Скинь на заднее, я потом разберусь.
Пока Дэниэл стягивал куртку и приходил в себя, наслаждаясь окружившим его теплом, Грег сидел, всё так же глядя перед собой. Пальцы его то сжимались на руле так, что белели костяшки, то снова разжимались. Но когда Дэниэл закончил, он так и не сказал ничего — молча тронул машину с места и медленно повёл вдоль Темзы.
— Как Париж? — спросил Дэниэл. Затягивающееся молчание начинало его напрягать, хотя обычно с Грегом было приятно молчать.
— Хорошо, — Грег бросил на него косой взгляд и снова уставился на дорогу.
Дэниэл закусил губу. Только теперь он заметил, что пальто Грега тоже насквозь промокло.
— Ты давно за мной следишь?
Грег какое-то время молчал.
— Год или около того, — сказал он наконец. Дэниэл вздрогнул.
— Год… — тихо произнёс он. Зажмурился на секунду, а затем открыл глаза и, сжав пальцы на плече Грега, внимательно всмотрелся в его лицо. — Почему… Почему ты раньше не…
— Дэниэл, мне нужно следить за дорогой.
Дэниэл глубоко вздохнул.
— Хорошо, — тихо произнёс он. В голове царил полный сумбур, и случайное признание только усугубило его. — Хорошо, что ты пришёл. Жаль только, что…
«Жаль только, что ты не сказал, что приезжаешь», — хотел было добавить он, но тут же остановил себя, откуда-то пришло абсолютно отчётливое понимание того, что Грега нельзя упрекать. Это просто не может кончиться хорошо.
Остаток пути они провели в молчании, но ехать оказалось не так уж далеко — минут через двадцать машина замедлила ход на одной из улиц Воксхолла. Дэниэл не успел заметить, как они оказались в подземном гараже, где Грег остановил Крайслер окончательно и велел ему вылезать. Дэниэл подхватил куртку с заднего сиденья и следом за ним направился к лифту. Грег выбрал десятый этаж, двери закрылись, а через пару секунд открылись на чистенькой лестничной площадке с четырьмя дверьми.
Грег выбрал самую левую, открыл её своим ключом и пропустил Дэниэла вперёд.
Тот замер, огладывая просторный холл, из которого вело несколько дверей.
— Я хочу, чтобы ты чувствовал себя как дома, — сказал Грег, и Дэниэл в самом деле ощутил, как спадает напряжение. — И я бы советовал тебе принять душ. Я найду сухую одежду и приготовлю чай.
Несмотря на то, что Грег сказал «советовал бы», по тону и общему строению фразы Дэниэл понял, что советом это не назвать — скорее походило на приказ. Если бы подобное сказал ему кто-то другой, например Джек, он, скорее всего, попросту пропустил бы фразу мимо ушей, но от того, что это говорил Грег, всё менялось. Дэниэл чувствовал, что должно быть только так. Что Грег должен решать. И, повесив куртку на вешалку, он молча скользнул в ванную.
Горячие струи в самом деле ощущались хорошо. Напор воды был куда сильнее, чем можно было добиться в лофте, и Дэниэл буквально таял, наслаждаясь каждым прикосновением тугих струй к спине.
Через некоторое время раздался стук.
Дэниэл улыбнулся сам себе. В собственном теле он был уверен на все сто, и ему ужасно захотелось вдруг увидеть, какое оно на Грега произведёт эффект.
— Войди! — крикнул он. — Я не запирал.
Дверь едва приоткрылась, и сквозь образовавшуюся щель прозвучал голос Грега:
— Одежда будет в спальне, надень, что тебе подойдёт.
Дверь закрылась, и Дэниэл разочарованно вздохнул. Он торопливо закончил принимать душ, обмотался большим пушистым полотенцем, висевшим на крючке, и вышел в холл.
Грег заваривал чай. Дэниэл постоял немного, выжидая, когда тот обернётся. Затем окликнул его, но Грег так и не повернул головы.
— Одежда в спальне, — повторил он, старательно отмеряя количество воды, и Дэниэл со вздохом поплёлся в спальню.
Ему здесь нравилось. В доме Рейзена или в лофте он никогда не чувствовал себя так свободно — хотя, возможно, ему просто не хватало этих магических слов. Впрочем, вряд ли они помогли бы, если бы были сказаны кем-то другим.
Дэниэл прошёл в спальню и выбрал один из двух лежавших на кровати свитеров — оба подходили ему почти идеально, разве что были самую чуточку широки. Натянул лежавшие рядом джинсы и вышел на кухню. Только теперь, наконец, Грег посмотрел на него.
— Тебе идёт, — сказал он и улыбнулся. — Садись, чай готов.
Чай они пили, разговаривая о мелочах, как и требовал того этикет, а потом перебрались на диван, и Грег первым спросил, внимательно вглядываясь в лицо Дэниэла:
— Что тебе снилось?
Дэниэл поёжился. Он уже порядком забыл про сон, но теперь его снова будто бы окатило ледяной водой. Он поджал губы и какое-то время смотрел перед собой.
— Знаешь, — сказал он наконец, — это был не первый сон, связанный с тобой. Я не хотел бы, чтобы ты подумал, что я псих… Но я вижу тебя уже давно. Во сне. И то, что мне приснилось сегодня — это не совсем то, о чём стоит рассказывать. И вообще говорить.
Грег придвинулся к нему и осторожно коснулся плеча.
— Я хотел бы знать, — тихо сказал он. — Что должно присниться, чтобы ты весь день провёл под дождём?
Дэниэл зажмурился, глубоко вдохнул и заговорил, так и не открывая глаз.
— Там был замок. Мне всегда снятся замки, конница… иногда поросшие травой холмы… и ты. Там есть и другие люди. Но больше всего ты. Сегодня… сегодня я видел спальню. Маленькую, но отделанную бархатом и гобеленами, с красивым трёхцветным витражом, — он закусил губу и замолк.
Грег ничего не говорил. Не спрашивал и не прерывал.
— Потом… — наконец произнёс он и, зажмурившись, обхватил себя руками, — не могу, — выдохнул он. — Не знаю, Грегори. Никогда раньше это не было так реально. Так глубоко. Так больно. Это всегда был просто сон. А в этот раз я будто бы сам корчился на полу. Хотел свести бёдра, но не мог. Я хотел, понимаешь! — он вдруг открыл глаза и посмотрел на Грегори в упор.
— Я знаю, — ответил Грег всё так же тихо и, притянув его к себе, заставил опустить голову ему на плечо. — Этого никогда больше не будет, Дэни. Это прошло.
Дэниэл обнял его одной рукой поперёк груди и покачал головой.
— Это всё из-за тебя, Грегори. Я так испугался вчера, что ты больше не придёшь… Я точно схожу с ума.
— Не знаю, — Грег провёл по его волосам рукой, потом ещё раз, и с каждым прикосновением Дэниэлу передавался его покой. — Ты раньше не был таким, никогда.
— Откуда ты знаешь, каким я был?
Грег не ответил.
— Ты же меня не знал, Грегори.
— Знал.
Дэниэл снова покачал головой.
— Может, ты просто не замечал?
Рука Грегори сжалась в его волосах, пальцы впились в основание шеи, но Дэниэл ничего не сказал. Ему было плевать на боль. Меньше всего его беспокоил физический дискомфорт. Впервые за долгие годы — за всю свою жизнь — он чувствовал, что вернулся домой.

Часть 9

Грег проснулся и какое-то время лежал, глядя в потолок и вслушиваясь в непривычные звуки, доносившиеся с кухни — тихонько шуршала вода и иногда позвякивали вилки.
Опасений не было. Напротив, было светло и легко. Человеку, который сейчас бродил по его квартире, он доверял от и до.
Когда Данстан сказал:
— Я останусь сегодня? — это звучало так естественно, что Грегори даже улыбнулся. Он не видел смысла задавать этот вопрос. Он…
Грегори тут же напрягся, вдруг осознав, что сам бы он не предложил. Долго ещё не предложил, потому что…
Грег дёрнул плечом и резко сел. Утреннюю расслабленность будто рукой сняло.
— Дэ-ни-эл, — повторил он по слогам. Имя давалось ему с трудом. Он не мог смотреть на Данстана и называть его чужим, ничего не значащим набором звуков. Пожалуй, ни о чём он так не мечтал все последние месяцы, как произнести это имя вслух: «Данстан».
Данстан… Дэниэл… был другим. В этом Грег не соврал, как не врал он с тех самых пор, как, не сдержавшись, остановил машину рядом с юношей, одиноко бредущим по рассветному Лондону. Грег предпочитал не говорить вообще ничего — только слушать и смотреть. Этого и без того было слишком много, и порой с трудом удавалось сдержать себя — а иногда не удавалось вообще.
Но этот Данстан был другим. Он был хрупче и ранимей того, которого Грег знал, так что Грег боялся ещё и этого — тот, прежний Данстан, простил бы ему всё. Или почти всё. Тот, прежний Данстан, не боялся ни холода, ни дождя. Этого Данстана всё время хотелось защитить, спрятать от других — таким пронзительным был его взгляд, будто взгляд насмерть раненого зверя.
Грег качнул головой, отгоняя от себя непрошенные мысли, терзавшие его в последнее время слишком часто. Опустил ноги на пол. Встал в полный рост и, потянувшись, побрёл к двери. Замер на полпути, поймав в зеркале отражение собственного обнажённого тела — в его квартире обычно не было никого. До того, как началась эта болезнь под названием «Данстан», у него были и девушки, и мужчины, но дома — никогда и никто.
Он открыл двери шкафа и, выудив лёгкие фланелевые брюки, натянул их на голое тело. Подумал и добавил к ним футболку, а затем всё-таки вышел в холл.
Данстан стоял у плиты и его пуританских взглядов явно не собирался разделять. Вокруг бёдер, таких же стройных, как и раньше, было обмотано белое полотенце, делавшее Данстана ещё более беззащитным на вид. Впрочем, само полотенце не скрывало ничего — даже тонкие косточки, обрамлявшие таз, были прекрасно видны, а от вида тоненькой ложбинки, убегавшей под белую ткань, у Грега скручивало в паху. Хотелось прижать его к стене прямо здесь — или просто согнуть над столом. Содрать это полотенце к чёрту и трахать, просто трахать, пока…
Грег со вистом вдохнул воздух.
— Что ты делаешь? — спросил он, стараясь снизить звеневшее в голосе напряжение — получалось, впрочем, с трудом.
Данстан едва не подскочил от неожиданности на месте — что вряд ли мог бы сделать прежний Данстан — а затем развернулся, демонстрируя впалый живот с едва заметным рельефом кубиков, маленькие розовые точечки сосков и ассиметричную улыбку, озарившую лицо.
— Привет, — сказал он, и в голосе его скользнула тень нерешительности, что тоже было странно для того Данстана, которого Грег знал. Впрочем, он уже заметил, что и этот Данстан мог нерешительно говорить, но делал всегда только то, что хотел сам. — Я решил приготовить завтрак. Вообще-то, это не то, что получается у меня лучше всего, но…
Грег поспешно отвернулся и уставился в окно, опасаясь, что ещё немного — и не сможет контролировать себя. На сковородку с двумя подгоревшими тостами он не стал даже смотреть. Впрочем, теперь и там, за окном, вместо хлопьев белого снега, медленно кружившихся в воздухе, он видел только силуэт Данстана, полуобнажённого, стоящего у него на кухне, улыбающегося так, что думать не получалось уже ни о чём.
— Я не был уверен, что у меня получится овсянка. Но тосты с яйцом — беспроигрышный вариант. Правда, я не нашёл у тебя яйцо.
— В зоне свежести. В самом конце, — Грегори снова попытался сосредоточиться на окне.
— Где?
В стекле отразились бёдра Данстана, повернувшегося к нему спиной и зачем-то наклонившегося к морозилке.
— Не могу найти. Можешь показать?
Грегори снова со свистом втянул воздух сквозь зубы. Развернулся резко, открыл верхнюю дверцу, дёрнул на себя прозрачный ящик и, вынув оттуда коробку с яйцами, грохнул её на стол.
— Вот! — он снова отвернулся и уставился в окно.
Данстан, отражавшийся в стекле, замер над коробкой — выглядел он так, будто его только что ударили лицом о стол.
Грег закрыл глаза и, досчитав до трёх, обернулся.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Да. Просто ты все перебил, но…
Грег понял, что это всё. Данстан казался таким ранимым в эту секунду, что крышу окончательно сорвало.
Грег толкнул Дэниэла к стене, лишь чудом не впечатав в полку со специями, прижал всем телом и тут же почувствовал, как в считанные секунды под полотенцем напрягается член другого мужчины. Грег застонал и впился зубами в изгиб бледного плеча. Тут же ощутил, как руки Данстана шарят по его собственной спине, пытаясь забраться под футболку, а тело почти что дрожит в его руках. Несколько секунд реальность тонула в бушующем вихре нестерпимых желаний, а потом Грег резко выдохнул и распрямился. Рук, удерживавших Данстана у стены, он не убрал.
— Чего ты добиваешься? — тихо спросил он.
Данстан, в глазах которого продолжала светиться улыбка, ответил так же тихо:
— Того, что ночью так и не произошло.
Грег молча уронил голову ему на плечо. Стоял какое-то время так, постепенно успокаиваясь. Нужно было идти в душ. Это бы точно помогло. Но оторваться от Данстана, выпустить его из своих рук, было слишком тяжело.
— У тебя уже были мужчины? — спросил он, всё-таки поднимая голову, но всё ещё избегая смотреть Данстану в глаза.
Дэниэл помешкал секунду.
— Нет, — признался он.
— Тогда почему ты думаешь, что тебе понравится?
Дэниэл молчал, и Грегори пришлось всё же посмотреть ему в лицо. «Ты сам знаешь», — говорили его глаза, а губы не говорили по-прежнему ничего.
— Мне нужно уехать по делам, — Грег заставил себя оторваться от тела Данстана и, не глядя на него, направился в ванную.
— Ты не будешь завтракать?
Грег на ходу качнул головой.
— Я отвезу тебя… — произнёс он, так же не оборачиваясь, а затем, запнувшись, всё-таки повернулся к Дэниэлу и, стараясь смотреть ему только в глаза, закончил. — Куда тебя отвезти?
Грег помнил, что на улице вторник, и что по вторникам Дэниэл обычно выходил из дома поздно и только для того, чтобы съездить на мастер-класс, но именно туда Грегу не хотелось его везти.
— Можно, я останусь тут? — Дэниэл приподнял брови, так что Грегу захотелось его либо задушить, либо расцеловать.
Пару секунд он старался побороть в себе оба чувства, а затем переключился на смысл сказанного.
Оставлять Данстана у себя не хотелось. Не потому что он мог что-нибудь сделать с квартирой — напротив, квартира могла что-нибудь сделать с ним. Грег до жути боялся подпускать его к себе, потому что, узнав что-то о нём самом, Данстан мог вспомнить что-то и об их общем прошлом, а этого допустить было нельзя — по крайней мере пока.
С другой стороны, нельзя было и выпускать Данстана в его несчастной тряпичной куртке на улицу в такую погоду. И тем более плохой идеей было отвозить его к Рейзену или Джеку, парню, с которым Данстан жил.
Грегу вообще не нравился этот лофт. Он понимал, что, скорее всего, нельзя просто подойти к Дэниэлу и сказать: «Привет, я снял тебе новую квартиру, может, ты станешь жить там?» Но в то же время район, в котором Дэниэл обитал, производил настолько тягостное впечатление, что страшно было оставлять его там одного.
Головой Грег понимал, что если в Данстане осталось хоть что-нибудь от того Данстана, которого он знал, то ему не может грозить ничего. Но поделать с собой ничего не мог.
— Я вернусь поздно, — произнёс он наконец в последней попытке сбежать от решения.
— Ничего, я позвоню Джеку, предупрежу чтоб не ждал — ответил Дэниэл, и Грег сдался на волю судьбы.
— Хорошо, — сказал он. — Только не трогай здесь ничего… В спальне. В гостиной всё твоё.
Данстан кивнул и, отвернувшись, побрёл обратно на кухню — несмотря на благоприятный исход переговоров, выглядел он потерянным и грустным — впрочем, Данстан выглядел так почти всё время весь прошедший год. Из тех немногих разговоров, что случались между ними, Грегори сделал вывод, что на Данстана давит этот город. Лондон был губителен для него. Но предложить Грегори ничего не мог — кроме самого очевидного и того, что, скорее всего, было бы ещё болезненней для Данстана — перевезти его к отцу.
Заставив себя отклеить взгляд от узкой спины с острыми лопатками и едва заметными бугорками мускулов, Грег нырнул в ванную и включил душ.

Ехать куда-то именно сегодня не было никакой необходимости. Редактор ждал — и мог бы прождать ещё две недели. Грегу просто нужно было вырваться из дома и хоть ненадолго остаться одному.
Он в самом деле позвонил и назначил встречу, и даже провёл короткие, не продвинувшие дело ни на гран переговоры, но всю дорогу до кофейни, где проходил разговор, и всю дорогу назад он думал об одном — пытался вместить внезапно ожившего Данстана в свою жизнь. Понять, сколько места он может там занять.
О том, что у него есть Данстан, Грегори знал почти всю жизнь. Он никогда не удивлялся странным мыслям, которые крутятся у него в голове, может быть потому, что таким же странным был и его отец.
Рейнард III Вьепон всю свою жизнь посвятил восстановлению родословной Вьепонов. Генеалогическое древо было у них в доме вместо святцев — на него едва ли не молились перед обедом и перед сном. Аристократические традиции были его десятью заповедями, и потому уже с шести лет Грегори-младший Вьепон, названный в честь трёх своих прапрадедов, учился фехтованию и езде верхом.
Всё это не казалось Грегори странным никогда. Скорее напротив — он не мог представить себе, что можно жить иначе, и когда в возрасте двенадцати лет впервые познакомился с мальчиками, игравшими в футбол в парке — был очень сильно удивлён.
Впрочем, к тому времени сам он уже бредил собственным безумием, о котором никогда не рассказывал отцу, но в котором был уверен на все сто — каждую ночь он видел во сне мужчину по имени Данстан и знал, что однажды встретит его. Когда же в возрасте тринадцати лет Грегори узнал, что его отец приобрёл замок, и отныне они переезжают жить туда, он не был удивлён — чего-то подобного он всю жизнь ожидал от своего отца. И когда сам он впервые ступил на каменные плиты меж полуразвалившихся стен замка Бро, что-то сдвинулось у него в голове и будто бы встало на свои места.
Он уже был в этом месте — сомнений быть не могло. Остатки здравого смысла ещё существовали в нём некоторое время, пока они с отцом не разобрали завал камней у восточной крепостной стены. За завалом обнаружились остатки смотровой башни, что само по себе не удивило никого из них. Впрочем, не очень удивило Грегори и то, что когда они сумели открыть дверь, Грегори увидел комнату, в которой абсолютно точно уже был. Сомнения ещё оставались у него, потому что до сих пор всё происходящее вполне вписывалось в рамки дежавю, и потому, дождавшись, когда отец уйдёт, а сам он останется в комнате с почерневшими остатками мебели в одиночестве, Грегори нажал на каменную плиту над остатками письменного стола. Соседний кирпич выскочил, приоткрывая щель. Грегори подковырнул его и, отодвинув в сторону, увидел связки драгоценных ожерелий и маленькую шкатулку. Грегори знал, что внутри. Там лежало кольцо с печаткой, оставленное его отцом. В тот миг он просто поймал себя на этой мысли: «оставленное моим отцом» — и только через несколько секунд понял, что он думает не о том отце, который только что договаривался с археологами, а о каком-то другом. Грегори пробрала дрожь, но эту мысль он принял относительно легко, потому что всегда был к ней готов. На всякий случай он открыл шкатулку и, бросив короткий взгляд на кольцо с гербом, снова захлопнул её. Он закрыл тайник и отцу говорить о нём не стал, решив, что сделать это никогда не поздно, а на следующий день, вернувшись в башню с сумкой, перегрузил туда всё, что нашёл. Впрочем, позднее он так и не решился ничего из этого продать — для той части его, которая убирала в тайник кольцо, все эти жемчуга не значили ничего. Он отлично помнил, что они достались семье легко — так же, как помнил и многие другие вещи, которые Грегори-младший никогда не знал. Например, назначение замковых бойниц и то, как правильно держать кавалерийское копьё.
Другая его часть понимала, как много эти предметы значат для той маленькой семьи, которая посвятила жизнь восстановлению замка Бро. В конце концов он всё-таки отдал драгоценности отцу, оставив себе только кольцо. Это было тем более честно, что и отец никогда не жалел для него ничего. Но кольцо должно было принадлежать только ему — оно было памятью о том, другом отце, и подтверждением того, что Грегори-младший Вьепон не сошёл с ума.
До двадцати пяти лет Грег жил так, как живут все — с поправкой на то, что занимался фехтованием и верховой ездой, а на рождественские каникулы ездил не в сельский домик на западном берегу, а в замок, стены которого постепенно вырастали из земли. Сам он в реконструкции участия почти не принимал, просто потому, что был ещё слишком мал. Он окончил колледж по специализации история Англии — отец никогда не требовал, чтобы Грег учился «по-настоящему нужному ремеслу». Он был романтиком и только радовался тому, что таким же точно растёт его сын. Грегори, в свою очередь, был рад пониманию, проявленному отцом.
Не минула его и обычная подростковая глупость, когда мнение друзей ценится выше всего — но настоящих глупостей он натворить так и не успел, потому что многое из того, что делали ровесники, казалось ему пошлым, бессмысленным, недостойной его суетой. Он заводил себе девушек, как это делали все, но никогда по-настоящему не подпускал их к себе — и не пускал их в своё сердце. Потом заводил парней, прекрасно зная, что и они никогда не войдут в его душу и в его дом. Там, в его груди, не могло быть никого — кроме одного. И когда в возрасте двадцати шести лет Грегори увидел юношу, сидящего на берегу реки в окружении картин, изображавших множество замков, тонущих в рассветной дымке, ему показалось, что мир, до сих пор собранный из осколков разноцветных камней, как драгоценный витраж, треснул пополам. Это мог быть только он — Данстан.
Грегори забросил всё. К тому времени он уже работал и сам зарабатывал вполне неплохо, но работа была заброшена на несколько долгих месяцев, потому что каждое утро он приходил сначала к реке, а потом и на Пикадилли, и смотрел, как работает Данстан.
Как и тогда, когда он впервые увидел замок Бро, Грегори всё больше вспоминал — и всё отчетливее понимал, почему это имя, «Данстан», отзывается такой болью в груди.
Данстан не должен был вспомнить того, что помнил он сам — как бы ни хотел Грегори подойти к нему, обнять и снова назвать по имени, которое помнил только он.
Он не ожидал, что Данстан тоже может помнить его. Когда Данстан впервые обмолвился о подобных вещах, Грегори пробрала дрожь — потому что это значило, что Данстан может вспомнить всё.
Но единожды не сдержавшись и заговорив, он уже не мог отступить назад. Данстан притягивал его лучше, чем любой магнит. Грегори мог стоять в стороне, когда просто смотрел на Данстана, и лицо юноши, полупрозрачный, будто истончившийся лист бумаги, профиль будил в его груди наслаждение, смешанное с болью. Он мог смотреть так часами, не делая ничего. Но когда Данстан говорил с ним, звал его к себе так, будто помнил что-то, будто точно так же хотел его — противиться уже не было сил. И Грегори чувствовал, как сдаёт стены своей крепости одну за другой.
А теперь Данстан вошёл в его дом.
Грегори отчётливо понимал, что, коснувшись его всего раз, всего раз позволив пересечь порог, не сможет отпустить уже никогда. Он чувствовал, как стремительно несётся к пропасти — и не может свернуть — если только самую малость замедлить ход.
Уже к двум часам дня он понял, что не сможет вернуться поздно, как обещал, если там, дома, его ждёт Данстан. И, бросив половину намеченных дел недоделанными, вернулся в машину и направился в Воксхолл.

Часть 10

Красивый.
Грегори с трудом удавалось подавить улыбку, когда он просто смотрел, как Данстан рисует, как запрокидывает голову назад, вглядываясь в рисунок облаков на небе, и как при этом открывается взгляду его нежное беззащитное горло с едва заметными прожилками голубоватых вен.
Дэниэл отказался уходить. И в этот вечер, и в следующий, и через неделю. Впрочем, отказом это всё-таки трудно было назвать.
На следующий день он всё-таки поехал на свой мастер-класс, и два часа, пока шло занятие, Грег ходил кругами вокруг машины. Крупные хлопья мокрого снега падали ему на плечи, но Грег не мог думать ни о чём, кроме того, что Данстан там, за стеной — рядом с другим. Он пытался заставить себя успокоиться, но сам факт того, что Данстан в самом дел существовал, не давал ему работать, спать и есть. Грегори смутно помнил, что раньше было иначе. Что он всегда умел контролировать себя — но эти мысли не помогали ничуть. Сейчас самым важным был Данстан. И от того, что он был не рядом, Грегори медленно сходил с ума.
Когда же в вечерних сумерках Данстан вышел наконец из особняка, с лёгкой улыбкой на губах и с картиной в руках, сердце сдавило от мысли, что эта улыбка может принадлежать не ему.
Грегори кивнул Данстану на дверцу машины с левой стороны, а сам обошёл её и сел за руль. Данстан тут же оказался рядом с ним — в замкнутом пространстве маленького салона, пахнущий красками и приближающимся рождеством.
— Я хотел подарить это тебе, — Данстан кое-как развернул картину в руках.
Грегори замер, разглядывая замок, изображённый на ней. Закрыл глаза, невольно сравнивая с тем, что помнил он. Замок был не тот — и в то же время Грегори чувствовал, что Дэниэл пытался изобразить именно его. Те же клочья тумана, что плыли по долине по утрам, когда…
Грегори качнул головой.
— Я был бы рад, — снова, стараясь спрятать улыбку, сказал он. Дэниэл улыбнулся ещё шире и замер, глядя на него.
— Что? — спросил Грегори, чувствуя, как и его губы силятся расползтись в улыбке.
— Я хотел бы нарисовать тебя.
Сердце Грега стукнуло, и он прикрыл глаза, задержал дыхание, пытаясь замедлить бег крови по венам.
— Зачем? — спросил он.
Дэниэл пожал плечами. Он всё ещё продолжал внимательно рассматривать лицо Грега.
— Я всегда рисовал, чтобы увидеть наяву свои сны. Наверное, и правда странно, что я хочу нарисовать того, кто и так существует наяву. Но я целыми днями думаю о тебе. И мне уже трудно представлять что-то ещё, кроме твоего лица.
Грегори открыл глаза.
— Ты так хочешь увидеть их наяву? — спросил он, и улыбка исчезла с его губ.
Дэниэл отвернулся, и взгляд его замер, устремлённый куда-то сквозь лобовое стекло. Потом медленно кивнул.
— Да. Они бывают болезненными, Грег. Но они куда реальнее всего того, что происходит здесь. А я устал… устал жить в мире, который безразличен мне.
Грег вздохнул.
— Ни в прошлое, ни в свои сны попасть нельзя. Нравится тебе или нет, но это твой мир. Ты должен научиться его любить.
Дэниэл вскинулся, взгляд его заострился, и Грегори на мгновение показалось, что он видит Данстана — такого, каким он был.
— Я не должен ничего и никому.
— Даже себе?
Дэниэл снова опустил плечи и замолк, растерянно глядя в пустоту.
— Не знаю, Грег. Я запутался. Но я знаю, что не хочу здесь жить.
Грег вздохнул. Он знал это чувство, хотя не мог бы сказать, что оно так уж близко ему. В отличие от Дэниэла у него было всё, что могло бы наполнить его жизнь — а теперь, кажется, был ещё и Данстан.
— Куда тебя отвезти? — спросил он.
Дэниэл плотно сжал губы. Грег ждал. Торопить его он совсем не хотел — ему хорошо было просто сидеть вот так, рядом, в тепле салона, и говорить. Если бы знать, что Дэниэл не отвернётся от него никогда — тогда можно было бы вообще никуда его не отпускать.
— Я не хочу к Джеку, — сказал Дэниэл. — Я не хочу расставаться с тобой.
Грег закрыл глаза. Представил стройную фигуру в одном полотенце на собственной кухне. Потом — лицо Дэниэла в окружении растрёпанных волос, тонущее в подушках на диване в гостиной. Захотелось взвыть.
Он молча завёл мотор, и только когда машина свернула, услышал вопрос:
— Куда мы едем?
Грег не стал отвечать. Впрочем, Дэниэл ответа особо и не ждал. Он убрал картину на заднее сиденье и, достав откуда-то блокнот, принялся что-то набрасывать карандашом. Не удержавшись и кинув взгляд на бумагу, Грегори увидел собственное лицо. Дэниэл поймал его взгляд и улыбнулся, и не думая прятать набросок. Грег покачал головой. Ему опять захотелось улыбаться, но он заставил себя подавить порыв.
Машина остановилась около небольшого ресторанчика, и Грег вышел, давая понять, что нужно следовать за ним. Поставил машину на сигнализацию и вошёл внутрь.
Они устроились на диванчиках у окошка и, заказав лёгкий ужин, замерли в молчании, глядя друг на друга.
Грегори заметил, что Дэниэл не очень-то любит говорить о себе. Это была не застенчивость — скорее, просто отсутствие потребности рассказывать о том, что происходило с ним. Сам он тоже не любил говорить, так что они постоянно оказывались в подобной тишине. Грег видел в глазах Дэниэла любопытство, но не спешил на него отвечать — боялся, что невзначай произнесёт что-то не то. С другими он легко разделял прошлое и настоящее, но другие были будто бы за стеной, а Дэниэл — здесь, внутри него. Он то и дело путал имена у себя в голове, то и дело ждал, что Дэниэл произнесёт что-то, что мог бы сказать только Данстан — но этого не происходило никогда. Или почти никогда. По крайней мере, такое случалось настолько редко, что Грег ничего не замечал.
— Расскажи о себе, — попросил Грег наконец, продолжая разглядывать его.
Дэниэл пожал плечами.
— Ты знаешь обо мне всё. Лучше расскажи о себе.
Грег улыбнулся. Хотелось ответить то же самое, но приходилось напоминать себе, что Дэниэл спрашивает, скорее всего, не о прошлом, а о том, что происходит сейчас.
— Где ты работаешь? — уточнил наконец Дэниэл вопрос.
Грег улыбнулся краешком губ.
— Я пишу.
Брови Дэниэла поднялись вверх.
— Замки, — уверенно сказал он.
— Нет, — Грег качнул головой, — первая работа была по Камбрии, да. Потом Лондон. И в следующем году будет Париж.
— Я почти угадал, — Дэниэл задумчиво улыбнулся, соотнося что-то у себя в голове. — А почему именно так?
— Мой отец увлекается историей, — произнёс Грегори то, что говорил всегда, и то, что ему самому впервые показалось враньём.
Дэниэл разочарованно покачал головой, но ничего не сказал. Иногда Грегу казалось, что Дэниэл помнит всё. Что видит его насквозь.
На какое-то время разговор снова заглох. Принесли ростбиф с картошкой и розмарином. Они ели, то и дело поглядывая друг на друга, и Грег чувствовал, что с каждой секундой всё более невыносимо становится просто смотреть — хотелось касаться волос Дэниэла, его щёк, чувствовать, что он в самом деле живой.
Дэниэл отставил тарелку в сторону и, наклонившись вперёд, негромко произнёс:
— Поцелуй меня.
От этой тихой просьбы, звучавшей почти как приказ, по телу Грега пробежала дрожь. Он тоже наклонился вперёд, вглядываясь в лицо Данстана, но не касаясь его губ. Горячее дыхание скользило по его собственным губам, а затем Грегори обдало жаром, когда Данстан жадно впился в его губы, куснул, требуя больше, требуя внимания к себе, сводя с ума и срывая остатки тормозов.
Грег думал, что поцелуй, если он и случится, будет нежным — потому что этого Данстана хотелось беречь, холить изо всех сил — но стоило прикоснуться к нему, как всякие мысли улетучивались из головы, и хотелось уже просто втиснуться в него, поглотить целиком.
— Я люблю тебя… — прошептал Дэниэл, оторвавшись наконец от его губ. Они соприкоснулись лбами, и Грегори закрыл глаза, просто наслаждаясь этой близостью и теплом. — Поехали к тебе.
— Ничего не будет, Дан…
— Всё равно.

Тем вечером они опять ночевали у Грега, и следующим, и ещё через один.
На третий день, когда оба пили кофе на кухне, раздался звонок. Грегори вышел из кухни, чтобы не мешать.
Когда он вернулся, Дэниэл выглядел расстроенным, то и дело покусывал губы, хоть и старался это скрыть.
— Что? — спросил Грег.
— Мне нужно в лофт, — Дэниэл тяжело вздохнул. — На несколько дней.
Грег отметил про себя, что «несколько дней» подразумевают возвращение сюда как непреложный факт, но ничего не сказал. Он и не знал толком, что сказать — он сам этого хотел, и в то же время понимал, что так нельзя.
— Я тебя отвезу, — сказал он. — Прямо сейчас?
Дэниэл пожал плечами.
— Мне всё равно.
— Не хочешь ехать?
Дэниэл молчал.
— Дэни… — Грег замолк, не зная, как подобрать слова. Он всё же был не из той среды, где можно просто зависнуть у друзей на три дня. И то, что Данстан был не просто другом, не могло этого изменить. К тому же Грега не оставляли мысли о том, что Данстан может что-нибудь узнать — увидеть что-нибудь, что заставит его вспомнить и поверить, как тот тайник заставил поверить его самого. Он так и не смог сформулировать мысль, когда Дэниэл поднялся со стула, подошёл к окну и, уставившись на сизую зимнюю реку, сказал:
— Рейзен звонил. Есть заказ.
— Какой? — имя художника мгновенно заставило Грега напрячься, тем более, что рядом стояло слово «заказ».
Дэниэл грустно улыбнулся.
— На Прованс.
— Что?
Дэниэл вздохнул и продолжил, глядя на город за окном.
— Понимаешь… Я не хочу рисовать Прованс. Не хочу рисовать цветы, ребятишек и прочую шелуху, которую так хорошо берут.
— Понимаю, но не до конца.
— Рейзен предложил выставить мои картины у него в галерее и их купили. Он сказал — это хорошее начало и мне могут заказать что-то ещё. Я думал… Думал, будет настоящий заказ. Не Прованс.
Грег подошёл к нему и остановился, прислонившись к стене плечом.
— Не рисуй, — коротко сказал он. — Будут заказы ещё.
Дэниэл поднял брови.
— Но я не могу. Во-первых, я благодарен ему.
— За что? За то, что он продал то, что ты сделал хорошо?
Дэниэл только повёл плечом.
— Во-вторых… — продолжил он. — Рейзен говорит, что надо брать, что дают. Если меня узнают по этим картинам, то потом я смогу рисовать то, что хочу.
— Тебя будут знать как художника, рисующего Прованс. И ты всегда будешь рисовать Прованс, потому что этого хотят они.
Дэниэл чуть повернул голову и внимательно посмотрел на него.
— Я об этом думал, — сказал он. — Но все говорят, что надо идти на компромисс. Никто не зарабатывает деньги на том, что любит делать. Всегда или то, или то.
Грег поднял бровь.
— Тогда что я делаю здесь?
Дэниэл растерянно пожал плечами.
— С первой книгой мне помог отец. Но потом я всё делал сам. И я бы никогда не стал писать про Прованс. Да, Рейзен прав, пока тебя не знают — ты никто. Но нет смысла завоёвывать признание среди тех, кому никогда не понравишься ты настоящий, такой какой есть.
Дэниэл пожал плечами.
— Наверное, разница в том, что у тебя есть отец. Разве нет?
Грег пожал плечами и попытался спрятать улыбку. Приблизился к нему и коротко поцеловал.
— Не езди никуда. Останься со мной.
Грег почти видел, как что-то меняется у Дэниэла в глазах. Потом он уронил голову ему на плечо.
— Надо позвонить и отказать, — сказал он через несколько минут, и Грег ответил:
— Хорошо.

Почему-то именно этой ночью Дэниэлу снова приснился сон. Вокруг было множество людей — они смеялись, пили из драгоценных кубков вино за длинным п-образным столом. Только он стоял на коленях в самом центре, там, где обычно стоят лишь шуты. Стоял долго, слушая их пьяный гомон и стискивая руки, закованные в кандалы, в кулаки, пока к нему не подошли. Сильная рука дёрнула за волосы до боли, заставляя поднять лицо. Плевок прилетел в лицо, и Данстан подавил желание плюнуть в ответ. «Терпеть», — звенело в голове.
Его снова дёрнули за волосы, но уже вниз.
«Лижи», — прозвучал приказ и, давясь своей ненавистью, своей гордостью и презрением к самому себе, Данстан принялся вылизывать подставленный сапог.
Лишь через несколько минут ему позволили поднять голову, и он снова увидел, как плещется, выливаясь через край, в чёрных глазах злость.

— Дэни… — его трясли за плечо, как никогда не позволял себе делать Джек и, глотая воздух как утопающий, едва вынырнувший со дна, он принялся точно так же хвататься за руку, терзавшую его.
Дэниэл открыл глаза. В углу комнаты филиалом луны слабо мерцал круглый ночник, а совсем рядом, будто он и не покидал своего сна, мерцали чёрные глаза — только теперь в них плескался страх.
— Грегори… — прошептал он охрипшим голосом. Дэниэл всё ещё тяжело дышал и не знал, чего хочет больше — прижаться лбом к обнажённой груди сидящего рядом с ним или, свернувшись в клубочек, попытаться спрятаться под одеяло с головой.
— Дэниэл… — Грегори не знал, что сказать, — снова сон?
Дэниэл стиснул зубы и, не произнеся ни звука, кивнул.
— Прости… — выдохнул Грегори и, не оставляя выбора, прижал его к себе. — Сердце моё, прости.
Дэниэл зажмурился и вжался в его грудь так сильно, как только смог.
— Не уходи, — попросил он. — Или пусти меня к себе, Грегори. Я хочу спать с тобой.
Рука, скользившая в его волосах, замерла, и на секунду Дэниэлу показалось, что Грег перестал дышать.
— Это невозможно, — тихо, но твёрдо сказал он.
Оба замолкли надолго, а потом Грегори сказал, будто извиняясь:
— Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь.
Дэниэл кивнул, хотя отчётливо ощущал, что это — снова не то.
Грегори устроился на подушках рядом с ним, и Дэниэл устроился у него на груди, обнимая поперёк живота. Грегори неторопливо гладил его по волосам, и Дэниэла уже снова клонило в сон.
— Увези меня отсюда, — сквозь дрёму попросил он.
— Куда? — так же негромко спросил Грег.
— Не знаю. Домой?
Грегори покачал головой, и Дэниэл скорее почувствовал, чем увидел глазами этот ответ.
— Отвези меня в Вену, — попросил он, — на Рождество. Я никогда не был на материке.
Грегори улыбнулся и снова провёл по его волосам рукой.
— Хорошо.

Часть 11

Самолёт мягко пошёл на взлёт. Дэниэл откинул голову назад и улыбнулся.
Это было первое за четыре года Рождество, которое он собирался провести вне Лондона — и первое в его жизни Рождество, которое он проводил так, как хотел.
За три дня до вылета путешествие едва не сорвалось — двадцатого, а затем и двадцать третьего числа раздались сразу два звонка с предложением о работе.
Первый звонивший назвался Ламбертом, секретарём графа Эссекского. Он сказал, что член семьи графа хочет заказать несколько — и на этом слове Дэниэл едва не поперхнулся — картин в том же духе, какую он видел в доме Вьепонов.
Сердце Дэниэла глухо стукнуло. Фамилии покупателей, заинтересовавшихся его картинами на выставке, он не знал, но сразу понял, что скорее всего предсказание Рейзена сработало.
Дэниэл вежливо ответил, что предпочёл бы обсудить дело после праздников, и секретарь спорить не стал — лишь так же вежливо отметил, что господа уровня Эссекса не любят ждать.
Второй звонок раздался двадцать третьего числа, когда Дэниэл уже собирал вещи перед отлётом — говоривший представился Чарльзом Блаунтом и тоже сослался на некоего Вьепона, который очень рекомендовал ему посмотреть картину. Блаунт готов был выбрать что-то из того, что уже есть, и особо интересовался возможностью заказать замок Бларни. Правда, встретиться он мог только двадцать седьмого числа.
Несколько долгих секунд Дэниэл метался между возможностью проложить себе путь в абсолютно новую среду и намерением провести Рождество с Грегом, но затем твёрдо сказал, что освободится только после праздников.
Повесив трубку, он закончил собирать вещи, попрощался с Джеком и предупредил того, что появляться в ближайшее время будет не часто — Дэниэл лелеял тайную надежду перебраться в дом Грегори насовсем. Не потому, что там было лучше жить, а потому что мысль о расставании воспринималась всё тяжелей.
Ему самому было странно от того — что за отношения складываются у них. Больше недели они жили в одной квартире, и Грегори даже дал ему ключи — хотя они по-прежнему не знали друг о друге ничего. Грегори продолжал отвозить его на занятия, хотя по лицу его Дэниэл видел, что перспектива оставлять Дэниэла наедине с Рейзеном его не радует.
Дэниэл и сам чувствовал себя неуютно — ему хотелось продолжать занятия, Рейзен многое ему дал, а теперь ещё и помог пристроить картины, но чем дальше, тем яснее Дэниэл видел, что им не по пути. Дэниэл хотел рисовать по-другому. Он нуждался в том мастерстве, о котором мог рассказать Рейзен, но это мастерство не могло стать для него абсолютом — Дэниэл видел в живописи нечто большее, чем просто умение точно накладывать мазки.
После первого же обещания заказа он позвонил Рейзену и долго благодарил. Тот молчал, а потом мягко сказал, что всегда будет рад помочь. Согласился, что в рождественские праздники нужно отдыхать, а не учиться, и взял с Дэниэла обещание, что тот перезвонит ему по возвращении из Европы — куда именно он едет, Дэниэл не говорил.
В ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое Грегори отвёз его в аэропорт. Всю дорогу Дэниэл, вопреки обыкновению, никак не мог заставить себя замолкнуть — рассказывал о поступивших заказах и предстоящей работе. Он успел даже посмотреть фотографии замков, о которых шла речь, но несколько раз повторил, что нужно съездить и посмотреть их живьём. Грегори только кивал, и в глазах его плясал искрящийся огонёк.
Уже в аэропорту, когда они сдавали багаж и протянули администратору паспорта, Грег спросил:
— У тебя есть смокинг? Или, лучше, фрак?
Дэниэл замер ненадолго, не совсем понимая, к чему этот вопрос. Ему было стыдно признаться, что с собой он не взял даже пиджака.
— Мы вроде не на свадьбу летим, — нерешительно произнёс он.
— Нам же нужно будет куда-то выходить по вечерам, — Грег протянул руку и, взяв паспорта из рук администратора, вежливо поблагодарил. — Ничего, я взял два. Думаю, тебе подойдёт мой.
Они сдали багаж и теперь, наконец, уместились в салоне. Дэниэл с трудом сдерживал улыбку — ему казалось, что он наконец вырвался из клетки на свободу.
Не открывая глаз, он поймал руку Грегори, и тот крепко сжал его пальцы в ответ.
Открыв глаза, он обнаружил, что Грегори внимательно смотрит на него и тоже улыбается.
Дэниэл вопросительно поднял брови.
— Я рад, что смог сделать тебя счастливым, — сказал Грег, всё так же продолжая улыбаться.
Дэниэл не нашёл, что ответить. Только покачал головой и прошептал:
— Я люблю тебя.
Слова пришли к нему сами, ещё в ту первую ночь, которую они провели в одной квартире, но Дэниэлу казалось, что они жили в нём всегда.
Дэниэл смотрел на Грега и думал, что так, в общем-то, не бывает — он мечтал о другом мире, полном красок, но не думал или, вернее, не верил никогда, что мир может быть настолько заполнен светом и теплом.
Дэниэл потянулся и, поймав нижнюю губу Грега, легонько потянул на себя. Тот почти привычно уже поколебался секунду и жадно ответил на поцелуй.
Грег никогда не целовал его сам. Но стоило вовлечь его в поцелуй, как его срывало с катушек, и Дэниэлу неимоверно нравилось, что именно он, Дэниэл, делает это с ним.

В Вену они добрались часам к двум ночи. Уже в машине Дэниэл спросил:
— Что мне дозволено?
Грег, сидевший рядом с ним на заднем сидении трансфера, вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, я не хочу слишком уж демонстрировать наши… отношения? Если ты к этому не готов. Вот и решил спросить. Могу ли я приходить к тебе в номер по ночам или что-то ещё?
Грег закашлялся.
— В Лондоне тебя это не смущало, — сказал он, закончив кашлять.
Дэниэл повёл плечом.
— Не знаю. Эта атмосфера так действует на меня.
Атмосфера в самом деле была такой, что Дэниэлу казалось, будто он попал в сказку — белые стены и колоннады исторических зданий проплывали за окном в ночном полумраке, широкие улицы застилал тонкий слой белого снега. Здесь не было серого — только белое и ночь, и Дэниэл необыкновенно остро ощутил, что не видел такого нигде и никогда — даже во сне. Это было странное чувство, которое он пока не успел осознать до конца — мир вокруг был прекраснее мира из снов, и рядом находился тот, кто наполнял его красками жизни.
Грегори долго молчал, прежде чем ответить на вопрос.
— Мы будем жить в одном номере, — сказал он наконец.
Сердце Дэниэла гулко стукнуло, когда он представил одну спальню, в которой они с Грегом оказываются голышом.
— А первый вопрос? — спросил хрипло он.
— Мне нечего скрывать, — ответил Грег и окончательно замолк.

Через двадцать минут Дэниэла постигло разочарование, к которому он был абсолютно не готов — они зарегистрировались в отеле в самом центре города, Грегори взял ключи. Они поднялись на третий этаж и, войдя внутрь, Дэниэл обнаружил, что номер состоит из трёх комнат — гостиной и двух спален.
Дэниэл не смог сдержать стон.
— Что? — спросил Грегори, оборачиваясь к нему.
Дэниэл молча покачал головой.
— Я возьму южную, — сказал Грег, — душ у каждого свой. Спокойной ночи, я уже на ногах не стою.
Дверь южной спальни захлопнулась у Дэниэла перед носом.
Он постоял несколько секунд, а затем дёрнул за ручку чемодана и покатил его в другую спальню.

Той ночью Дэниэлу не снилось ничего, но выспался он всё равно необыкновенно хорошо. Проснувшись, он обнаружил, что Грегори уже нет — вместо него на столе в гостиной лежала записка, где значились время и место — одиннадцать часов, ресторан «Монтенбло».
Времени было ещё полно, и Дэниэл, натянув джинсы, свитер и куртку, вышел на этаж. Спустился вниз и, оставив ключи у портье, вышел на улицу.
С полчаса он гулял по зимнему городу, разглядывая достопримечательности. В Вене было необыкновенно светло, и он бы гулял ещё и ещё, если бы время не приближалось уже к одиннадцати. Минут за пятнадцать до назначенного срока он поймал машину и попросил отвести его в ресторан «Монтенбло».
Грегори уже ждал. На столе перед ним стояла чашечка кофе, и на фарфоровом блюдечке лежал круассан. Оглядевшись по сторонам, Дэниэл почувствовал, что место это явно не для него — дорогие марки одежды так и бросались в глаза. Грегори, впрочем, было всё равно. Едва Дэниэл присел к нему за столик, он подозвал официантку и, не спрашивая ни о чём, попросил принести второй заказ.
— Ты знаешь немецкий? — Дэниэл поднял брови.
— Очень мало, — Грегори покачал головой. — Больше французский и немного латынь. Каждый следующий язык даётся легче, — пояснил он.
Заметив удивлённый взгляд Дэниэла, он добавил:
— Мне нужно по работе. Иначе бы не учил.
Дэниэл улыбнулся.
— Так о чём ты пишешь?
Грегори пожал плечами.
— О том же, о чём и все — о жизни, о войне и о любви.
— Ты романист?
Грегори покачал головой.
— Не очень люблю придумывать то, чего нет. Только история — там и так достаточно того, что стоит рассказать.
— И поэтому ты ездил в Париж…
Грегори кивнул.
Дэниэл закусил губу и замолк. Он помнил, что обещал не спрашивать ничего, но то, что Грегори начинал понемногу раскрываться ему, провоцировало спрашивать ещё и ещё. К тому же сейчас они были так далеко от Лондона и его пасмурных вечеров, что все обещания забывались очень уж легко.
— А Камбрия… Ты говорил, что писал и о ней… Там ты тоже был?
Грегори вздрогнул и внимательно посмотрел на него.
— Я предпочёл бы не отвечать на этот вопрос.
Сердце Дэниэла замерло и пропустило удар, ему показалось, что он и так получил ответ.
— Хорошо, — сказал он. И, пользуясь предоставленной ему привилегией, поймал руку Грегори и накрыл своей. — У тебя, наверное, есть план, что мы будем делать теперь?
Грегори кивнул, но перечислять места, которые они должны посетить, не стал — казалось, настроение у него испортилось напрочь, и теперь он почти всё время смотрел на свой кофе, забывая даже откусывать круассан.
Закончив завтракать, они отправились гулять по центру — к Грегори понемногу возвращалась разговорчивость, он рассказывал о дворцах и площадях. В основном, как и обещал с самого начала, о войне и о любви.
— Никогда бы не подумал, — Дэниэл стоял, разглядывая просторный бельведер.
— О чём?
— Не знаю, — Дэниэл пожал плечами, — это так странно, как будто целый новый мир, о котором я ничего не знал.
Грегори улыбнулся краешком губ.
— Мир не стоит на месте, — сказал он. — Пойдём. У нас ещё несколько дней, чтобы посмотреть город, а до Рождества остался всего один.
Дэниэл уговорил Грега осмотреть парочку рождественских базаров, и тот повел его на Ратхаусплац, где они набрали кучу безделушек — Дэниэл никогда ничего подобного не любил, но тут вдруг поддался всеобщему предпраздничному безумию. У самого выхода с базара он увидел нескольких художников и, не удержавшись, направился туда. Особо разговаривать с ними было не о чем, но Дэниэл расспросил о некоторых из картин и, выбрав себе одну, изображавшую Венский лес, взял, не торгуясь — за восемьсот евро, серьёзно подрезав таким образом свой небольшой бюджет.
Вечер накануне Рождества они провели в ресторане отеля, вместе со всеми, и только ближе к полуночи вернулись в номер с бутылкой Loimer Grüner, купленной в городе и припрятанной во внутреннем кармане пальто Грега — проносить в отель свои алкогольные напитки было запрещено, Грег не хотел пить то, что мог предложить минибар.
Они распили вино, стоя на маленьком старинном балкончике и глядя на крупные хлопья снега, оседавшие на белом мраморе зданий и скульптур. После долгого дня и незнакомого напитка Дэниэла довольно быстро развезло, и вскоре он уже обнаружил себя прижимающим Грега к стене и взахлёб целующим его прямо на морозе. Руки Грегори — прохладные, но всё равно желанные — шарили у него под свитером, касаясь голой спины, а напряжённый пах вжимался в — и Дэниэл был в этом абсолютно уверен! — такой же напряжённый пах Грега.
А затем что-то изменилось так резко, что Дэниэл не сразу сообразил, что — руки Грега стали злыми и нетерпеливыми, оторвали его от себя и едва не отшвырнули к противоположной стене.
— Я сказал — нет! — эти нотки в голосе Грега всегда действовали на Дэниэла волшебно, заставляя повиноваться беспрекословно, но сейчас чаша переполнилась и грозила вылиться через край.
— Но почему?! — почти что выкрикнул он.
— Потому что я так сказал. Этого мало для тебя?
Глаза Грега сверкали льдом. Он выждал несколько секунд, но, так и не получив ответа, развернулся и вошёл в гостиную, а затем, уже не дожидаясь, когда и Дэниэл вернётся в номер, быстро направился в спальню и заперся на замок.
Дэниэл ещё какое-то время стоял, глядя на гостиную сквозь стекло. Потом тоже вошёл внутрь и поплёлся к себе. Той ночью он не спал вообще.

Часть 12

Грегори нервничал весь следующий день. Он надеялся, что Данстан не заметит ничего, но наверняка что-то прорывалось наружу через взгляд или недостаточно твёрдые движения рук, потому что Дэниэл смотрел не столько на архитектурные изыски, сколько на него.
Всё это путешествие было афёрой — от начала и до конца. Грегори мог бы сам сорваться в Европу вот так внезапно, но он довольствовался бы отелем на окраине и больше бы посещал архивы и библиотеки, чем людные места.
Дэниэлу же нужно было показать всё. И если забронировать отель и удалось довольно успешно — хоть и не тот, который он хотел бы, но с точно такими же апартаментами, какие были нужны — то некоторые другие части путешествия до последнего находились под вопросом.
Грегори, к примеру, не был уверен, понравится ли Дэниэлу опера. Он интуитивно чувствовал, что она понравилась бы Данстану, но в отношении человека, которым он стал, не был уверен до конца. В то же время сам билет в оперу нужно было заказывать почти за год, а поскольку поездка появилась в планах только две недели назад, пришлось искать способы обойти обычную практику. Вьепоны не так уж часто приезжали в Вену и ложу для себя не держали — впрочем, её держали Блаунты, к которым Грегори и без того обращался совсем недавно, и Сеймуры. Джеральд Сеймур, с которым Грегори был знаком довольно хорошо, и сам собирался в Вену в эти дни. Он был обрадован звонком, и ещё больше тем, что они собираются в оперу в один и тот же вечер, однако и билетов, соответственно, предложить не мог — только на следующий день, когда ставили «Короля Артура», а этот вариант Грегори отметал сразу же. Слишком много мог напомнить Дэниэлу этот сюжет.
Сеймур, в конце концов, предложил обратиться к Маргарет Квинси, которая некоторое время назад переехала в Вену и вышла замуж за одного из главных режиссёров оперного театра.
Грегори Маргарет никогда не знал, она была на два года младше его, но Сеймур обещал дать рекомендацию — и тем не менее обсуждать такие вещи по телефону с незнакомым человеком было бы смешно.
Грегори всё-таки позвонил внучатой племяннице графини Квинси и предложил встретиться за лёгким завтраком двадцать четвёртого числа — когда они с Дэниэлом только приезжали в Вену. Маргарет была мила и, кажется, даже заинтересована им лично, но билетов не было и у неё.
Она предложила Грегори режиссёрскую ложу, что, конечно же, было не совсем то — и к тому же было чревато встречей с самим режиссёром. Никаких документов, подтверждающих знакомство с Маргарет или её супругом, у Грегори не было, и потому, когда вечером они с Дэниэлом, надев смокинги, взяли такси и направились к зданию оперы, он чувствовал себя аферистом и карточным шулером, который обещает то, в чём не уверен сам.
Дэниэл чувствовал исходившее от спутника напряжение на протяжении всего дня. Он принимал происходящее на свой счёт, и сам был молчалив, хотя ему беспрестанно хотелось коснуться щеки Грегори рукой — хотя бы кончиками пальцев провести вдоль скулы от виска. Он, впрочем, всё ещё помнил, что произошло накануне, и напрашиваться на грубость не спешил. Поведение Грега было Дэниэлу непонятно, но довериться ему всё равно было необычайно легко: когда Грегори был рядом, Дэниэлом овладевало странное чувство, что как бы всё ни произошло, всё будет так, как и должно быть.
Накануне вечером, когда перед выходом в ресторан он примерял костюмы Грега, им овладело ещё одно странное чувство — целостности, близости, защищённости и теплоты. В любой из этих вещей он чувствовал себя так, как будто кусочек Грегори был с ним, и в то же время так, будто вернулся домой.
— Ты потрясающе выглядишь, — сказал Грегори, останавливаясь у него за спиной и глядя в зеркало через плечо Дэниэла, когда тот мерил серый с металлическим блеском костюм. Тот улыбнулся. Если бы речь не шла о Грегори, ему было бы вовсе всё равно.
— Ты тоже.
Дэниэл не врал и не пытался быть вежливым — в смокинге Грегори походил на выточенную из оникса статуэтку.
— Думаю, для вечера в гостинице вполне подойдёт, — продолжил Грегори, будто не заметив его слов, — а на завтра попробуй примерить вот это. Не сейчас, может быть, потом.
Когда Грегори говорил, что «взял их два», Дэниэл представил себе два смокинга, лежащие в чемодане, но не полный набор вечерних костюмов, помноженный на два. Учитывая, что почти всё время их общения Грегори появлялся рядом с ним в джинсах и кожаной куртке и только с наступлением зимы перешёл на пальто, заданный уровень немного пугал — но Дэниэл решил воспринимать происходящее как часть рождественской сказки, которая началась два дня назад.
Омрачала её только абсолютная холодность Грегори. Она тоже была знакомой до боли. Дэниэл почти видел, как под белой кожей скул проносятся желваки, когда Грегори сцепляет зубы — и это тоже было именно то, что было всегда.
Дэниэл не задавал вопросов. Он чувствовал, что это бесполезно. Так что всю дорогу в оперу они молчали и так же молча шли по её кулуарам — соприкасаясь плечом к плечу.
По мере того, как на сцене разворачивалось действие античной драмы — Грегори выбрал «Электру» Штрауса и сто раз успел пожалеть, что предпочёл её «Королю Артуру», — Дэниэл видел, как всё напряжённее становится его лицо. Когда они покинули зал, и Грегори попытался поймать машину, он оставался всё так же напряжён. Впрочем, теперь Дэниэл эти чувства вполне разделял.
Он поймал руку Грегори и заставил того перестать голосовать.
— Пройдёмся, — попросил он.
Грегори кивнул, и они неторопливо двинулись по пустым уже улицам, освещённым праздничными огнями.
— Тебе понравилось? — спросил Грегори, и в голосе его едва заметно скользила нерешительность.
— Не знаю, — ответил Даниэл и поймал его за локоть, опасаясь, что тот исчезнет в один миг навсегда. — Я понимаю её.
Грегори кивнул и на секунду закрыл глаза.
— Я не хотел расстраивать тебя, — сказал он.
Дэниэл покачал головой.
— Мне очень понравился вечер. И то, что ты был рядом со мной.
Грегори слабо улыбнулся.
«Хотя бы это тебе нравилось всегда», — пронеслось у него в голове. Он накрыл заледеневшую руку Дэниэла, лежавшую на его собственном локте, своей рукой и остановился.
Дэниэл тоже встал и повернулся к нему лицом.
— Мне понравилась и музыка, — сказал он и сделал малюсенький шажок вперёд.
— Я надеялся, что это будет так.
Дэниэл улыбнулся и кивнул.
— Не совсем то, что я люблю, но очень красиво. И теперь я буду знать, что существует и такая красота.
Грегори утвердительно кивнул. Он не сомневался, что сердце Данстана всегда будет принадлежать тем краям, где он родился много лет назад. Но те времена минули, а тех мест давно уже не было на карте. Даже если бы они хотели вернуться туда — всё равно не смогли бы никогда. Сам он научился любить этот мир — но у него всегда было, что любить. И теперь Грегори хотел поделиться с Данстаном тем, что успел полюбить.
Он не заметил, как лицо его медленно сблизилось с лицом Данстана, потому что не отрываясь смотрел в затягивающие, как два водоворота, серо-зелёные глаза. Очнулся лишь тогда, когда понял, что целует его — медленно, наслаждаясь каждой секундой, но всё равно жадно, как будто в последний раз.
— Ты никогда не говорил, что любишь меня, — прошептал Дэниэл, когда так же неторопливо они разорвали поцелуй. Грегори не ответил ничего — сам поймал его локоть и, снова развернувшись лицом вперёд, неторопливо двинулся в сторону гостиницы.

Вторым обязательным пунктом программы был Императорский бал — и он стоил Грегу куда меньших усилий, потому что приглашения семье Вьепон приходили каждый год. Отец, как правило, ездил на бал сам — хотя дважды всё-таки брал сына с собой. Это была своего рода часть вхождения в аристократическую среду. В то же время кто-то должен был представлять семью в Вене раз в год, и эту привилегию Вьепон старший уступил Грегори с радостью, если не сказать с гордостью — сам он от неё давно уже устал.
Здесь не могло быть ошибок, связанных с выбором репертуара, а то, что Дэниэл питает симпатию к классике, во многом гарантировало выходу успех.
Для этого вечера были оставлены два фрака, и перед самым выходом Грегори долго завязывал на Дэниэле бабочку — делать это на ком-то другом было совсем не так, как на себе, а Дэниэл делать этого не умел.
— Мне кажется, это не моё, — сообщил Дэниэл, разглядывая себя в зеркале со всех сторон.
— Придётся один вечер потерпеть, — равнодушно сообщил Грег. Он, в общем-то, с Дэниэлом был согласен — это было не его. Его острую и хрупкую красоту подчёркивали вещи пронзительные, режущие глаз. Но в целом он всё равно выглядел хорошо.
Сам же бал Дэниэлу понравился — Грегори, весь вечер придерживавший его за руку, заметил блеск в его глазах и лёгкий румянец на щеках. Правда, здесь мужская пара привлекала куда больше внимания, чем в опере — несколько раз девушки пытались обратить на себя их внимание, а дважды их даже приглашали на белый танец — Грегори на венский, а Дэниэла на аргентинский вальс. Грегори согласился, но позже пожалел об этом, так как Дэниэл своей партнёрше отказал.
— Я вообще не умею танцевать, — признался он.
— Хочешь, научу? — Грегори не сдержал улыбки. Такое ему даже в голову не пришло.
— Здесь? — Дэниэл поднял бровь.
— Почему нет? — Грегори поймал его за руку и потянул на открытое пространство, где было не так много танцующих, но Дэниэл не поддался и с той же силой потянул Грега на себя.
— Нет, — он чуть заметно провёл по щеке Грегори рукой.
— Боишься? — спросил Грег, всё так же продолжая улыбаться.
— Мне всё равно. А вот тебе, судя по всему, стоит за собой следить.
— Мне плевать, кто и что решит.
Дэниэл рассмеялся.
— Поэтому и… — что поэтому, он не знал. Иногда узнавание находило на него с такой силой, что лицо Грега будто бы становилось в пазы, существовавшие в его голове. Он был уверен, что уже видел эту улыбку и слышал эти слова, но по-прежнему не мог понять, где и когда.
«Во сне», — отвечал он сам себе, но это объяснение подходило тем меньше, чем дольше Грег находился рядом с ним.
Грег, очевидно, собирался продолжить уговоры, но сказать ничего не успел, потому что одна пара танцующих отделилась и с улыбками направилась к ним.
Грегори тут же стал серьёзным. Встал рядом с Дэниэлом и чуть приобнял его за поясницу, показывая, что тот с ним.
— Грегори, — мужчина легко поклонился, и Грегори повторил его жест, — не ожидал, что ты приедешь в этом году.
— Мне так захотелось, — Грегори широко и зло улыбнулся, но Дэниэл почувствовал, как с силой сжались пальцы на его боку, будто в поисках поддержки.
— Кто удостоился чести быть рядом с тобой? — мужчина приподнял бровь.
Пальцы Грегори сжались ещё сильней.
— Моего спутника зовут Дэниэл, — сухо сказал он, и от внимания Дэниэла не укрылось, что Грегори избежал необходимости называть фамилию, — Дэниэл, это Колин МакФарлайн.
Дэниэл поклонился движением, пришедшим откуда-то из глубины памяти, и Колин повторил поклон.
— Не ожидал, что ты будешь настолько смел, — Колин наконец отвёл взгляд от Дэниэла и теперь уставился на Грегори с лёгкой насмешкой.
— А ты не хочешь представить, кто с тобой? — Грегори убрал руку от спины Дэниэла, будто приготовившись перейти в атаку.
Колин сделал инстинктивный шаг назад, кинул короткий взгляд на спутницу.
— Каталина, — представил он, — Каталина, это Грегори Вьепон.
Дэниэл вздрогнул и невольно перевёл на Грегори взгляд.
— Твой отец знает, что ты решил немного разнообразить свою жизнь? — поинтересовался Грегори тем временем.
Колин отступил ещё на шаг назад.
— Нам уже нужно идти, — сказал он, — приятно было повидаться. Каталина, идём.
Грегори, прищурившись, следил как Колин снова сливается с толпой.
— Я хочу выпить, — сказал он, когда те отошли достаточно далеко, — что тебе взять?
— Всё равно, — Дэниэл молча наблюдал, как Грегори перехватывает официанта с шампанским, принял из его рук бокал и так же беззвучно стал покручивать его в руках, в то время как Грегори залпом выпил свой.
— Не очень приятная встреча, — сказал он, пристроил бокал на поднос к уже другому официанту и тут же взял ещё один, но этот уже пить не стал.
— Ты справишься, — ответил Дэниэл рассеянно. Какое-то время он старательно не смотрел на спутника, делая вид, что разглядывает зал, а затем понял, что всё равно не выдержит, повернулся к Грегу и спросил: — Грег, почему ты мне не сказал?
— Что? — Грегори, который почти уже коснулся губами краешка бокала, замер и медленно опустил руку.
— Не сказал, что ты меня кому-то порекомендовал.
Пару секунд они внимательно смотрели друг на друга, а затем Грегори с облегчением выдохнул.
— Дэни, — произнёс с улыбкой он, — я просто показал твою работу нескольким знакомым, вот и всё.
— Но я подарил её тебе, — Дэниэл всё так же напряжённо смотрел на него.
— Ты бы предпочёл, чтобы это сделал Рейзен? — Грегори сжал ножку бокала так, что побелели костяшки пальцев.
Дэниэл какое-то время молчал.
— Не знаю, — сказал он наконец и на секунду прикрыл глаза, — Грегори, я рисую не ради денег.
Грегори молчал, ожидая более конкретного ответа, но, так и не дождавшись ничего, заговорил сам.
— Дэни, — тихо, но зло произнёс Грег, — в мире, где мы живём, у тебя есть два варианта — зарабатывать самому или жить за чужой счёт. Что бы ты выбрал?
— Конечно, я собираюсь зарабатывать сам!
— Хорошо. Это твой выбор. И теперь ты можешь так же выбирать — зарабатывать тем, что нравится тебе самому, или тем, что тебе отвратительно. Здесь я тоже не планирую за тебя выбирать.
— Может, мне бы просто хотелось знать — где-то, что я делаю для тебя, а где… — он не закончил, так и не придумав до конца, что сказать.
Грегори несколько секунду смотрел на него. Затем положил руку на запястье той руки, в которой Дэниэл держал бокал.
— Я понял, — уже спокойнее сказал он, — извини. Ты не должен был ничего узнать.
Дэниэл замер, не зная, что сказать.
— Я бы хотел, — сказал он с нажимом, — всё-таки в следующий раз о подобном знать. С самого начала. И от тебя.
Грегори ничего не ответил. Переместил пальцы чуть ближе к его локтю и, мягко надавив, заставил Дэниэла чуть продвинуться к двери.
— Пойдём. Посмотрим другие залы.
Вена действовала на них как волшебство. Уже через полчаса ссора была забыта, а по пути в отель они самозабвенно целовались на заднем сидении такси, и любая предосторожность напрочь вылетела у Грега из головы.
Руки Дэниэла шарили у него под фраком, не в силах понять, как забраться под рубашку, а Грегори просто обнимал его и прижимал к себе.
Однако, когда они поднялись на этаж и вошли в номер, Грегори провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок. Коротко поцеловал Дэниэла даже не в губы, а в висок и, сухо пожелав спокойной ночи, ушёл к себе.
Время уже близилось к четырём утра, а Дэниэл всё ещё чувствовал себя слишком трезвым для новогодней ночи. Впрочем, фраком он был сыт по горло и, двигаясь по направлению к гостиной, принялся стягивать его с себя.
В баре он нашёл открытую бутылку вина и, сделав несколько глотков из горлышка, вышел на балкон.
Затем вернулся к себе, натянул джинсы и футболку и спустился в бар. Заказал бутылку шнапса, но больше одной рюмки выпить так и не смог.
Когда, отчаявшись вернуть себе праздничное настроение, Дэниэл вернулся в номер, Грегори уже спал, а за окном начинало светать.
Дэниэл пристроил в холодильник остатки шнапса и, тихонько приоткрыв дверь спальни, постоял на пороге, разглядывая красивое лицо в обрамлении чёрных, рассыпавшихся по подушке волос. Даже во сне Грегори казался холодным, губы его были сжаты, будто он сдерживал себя.
Дэниэл тихонько прошёл внутрь и, сев на краешек кровати, погладил Грегори по волосам.
— Ты такой красивый, — прошептал он.
Грегори пошевелился, будто потянувшись следом за его рукой, но Дэниэл и не думал прятаться, напротив, поймал щёку Грегори в ладонь. Тот перехватил его запястье, прижал плотнее, а затем легко коснулся губами венки, вызывая по всему телу лёгкую дрожь.
Грегори приоткрыл глаза, самую капельку, и секунду вглядывался в его лицо.
— Данстан… — прошептал Грегори, и на губах его заиграла улыбка. А затем взгляд стал стремительно трезветь.
Дэниэл не двигался. Будто заледенев, он сидел неподвижно и смотрел на него.
— Дэниэл? — уже твёрже спросил Грегори.
— Что ты до этого сказал?

Часть 13

Грегори стремительно трезвел. Он почти мгновенно осознал, что сказал, и теперь вглядывался в лицо Дэниэла, пытаясь понять, расслышал тот оговорку или нет.
— Что ты сказал?
«Чёрт», — выругался Грегори про себя и, сам того не заметив, сильнее сжал ладонь, касавшуюся его щеки.
— Что ты здесь делаешь, Дэни?
— Что ты до этого сказал?! — в голосе Дэниэла послышались незнакомые истеричные нотки, так что Грегори показалось, что ещё чуть-чуть — и тот расплачется.
— Я ничего не успел сказать. Ты только что меня разбудил.
Дэниэл с глухим рыком вскочил, на ходу вырывая руку из пальцев Грегори, и сделал круг по комнате.
— Хочешь, чтобы я считал себя психом, да? — спросил он, резко останавливаясь и глядя на Грегори исподлобья, будто хищник, приготовившийся рвануть вперёд.
— Я никогда подобного не думал и не говорил, — Грегори сел и, прикрыв бёдра одеялом, опустил ноги на пол. — Дэни, перестань.
— Ты мало надо мной издевался, Грегори, да?
Грегори вздрогнул и нахмурился, но лишь от нежелания признавать свою вину вслух — сердце пронзила боль, говорившая о том, что Дэниэл слишком прав в своих словах. Больше, чем он хотел знать.
— Тебе не кажется, что за все… все годы… я заслужил хотя бы честность?
Грегори молчал. Только сжал краешек одеяла в кулак, чуть опустил голову и так же упрямо смотрел на Дэниэла из-под бровей.
Дэниэл смотрел на него какое-то время в упор, затем с глухим рыком ударил по стене, попал по занавеске и едва не обрушил её вместе с карнизом, но даже не заметил этого — он весь уже был устремлён в сторону выхода и спустя секунду ринулся прочь.
— Куда? — спросил Грег, не вставая, но так, чтобы было слышно из коридора.
— Куда-нибудь, — отрезал Дэниэл и, схватив с вешалки куртку, ринулся прочь.
Грегори дождался, пока дверь за ним закроется и, вскочив с кровати, принялся торопливо одеваться.
Дэниэла он нагнал минут через сорок — тот бродил по берегу реки, явно не зная, куда пойти.
Вычислить его было нетрудно — так он делал всегда, когда был занят его лофт в Лондоне, так же делал бы, наверное, в любом городе мира. Дэниэла всегда тянуло к воде.
Подходить Грегори не стал. Молча шёл шагах в пятидесяти позади, привычно уже стараясь держаться в тени. За прошедший год он изучил, кажется, все методы маскировки — впрочем, это не помогало всё равно. Дэниэл будто бы чувствовал его присутствие спиной.
Он не останавливался, продолжая двигаться от моста к мосту, но и не ускорял шага. Так длилось несколько часов, а Грегори так и продолжал следовать за ним.
Только когда на город уже стали опускаться сумерки, и по берегам реки зажглись первые огни, он опустился на заснеженную скамейку и устало прикрыл глаза — этой ночью ему так и не удалось поспать.
Грегори смёл в сторону снег и, опустившись рядом с ним, обнял за плечо. Дэниэл, не поднимая век, будто и не сомневался в том, кто мог оказаться рядом с ним, наклонился вбок и приник к его груди.
— Иногда я так ненавижу тебя, — прошептал он и, зажмурившись ещё сильней, обхватил Грегори поперёк живота, просунул кисть под борт пальто. Грегори накрыл его руку своей рукой.
— Я надеюсь, это пройдёт.
Дэниэл покачал головой.
— Ты ничуть не изменился, Грегори. Ты всё такой же. Один в один… Такой же красивый… такой же холодный… такой же… — он опять замолчал, а Грегори пододвинул руку на его плече так, чтобы можно было кончиками пальцев провести по щеке.
— Знаешь, как я ждал? — продолжил Дэниэл, так и не дождавшись ответа, — как я надеялся, что это не просто сон… Как я обрадовался, когда увидел тебя в первый раз…
— Знаю… — Грегори обнаружил, что голос его охрип, и прокашлялся. Сам он отлично помнил момент, когда увидел Данстана на берегу реки — когда сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Всегда, сколько он помнил себя, Грегори был один — в этой жизни и в той. И только Данстан мог нарушить границы этого одиночества, только Данстан существовал в нём, будто бы давно уже стал частью его самого.
— Почему ты не сказал?
Грегори молчал. Дэниэл ждал ответа какое-то время, но снова не дождался ничего. Он вздохнул, примиряясь с тем, что есть вещи, которые не изменятся никогда.
— На что я могу рассчитывать, Грегори? Не на честность — ты ясно дал это понять. Не на правду…
— Я никогда тебе не врал.
— Хватит! — Дэниэл резко отодвинулся и зло посмотрел ему в глаза. — Ты знаешь, что врал, Грегори.
— Я не хочу об этом говорить.
— Я тоже, — ответил Дэниэл после недолгого молчания и снова прижался к его плечу. — Я хочу, чтобы ты был со мной. Я это заслужил.
Грегори молчал. У самого горла Дэниэла медленно закипала злость. Грегори ничего не отрицал, но по-прежнему и не подтверждал ничего. Но больше Дэниэлу нечего было сказать. Слова разбивались о лёд, таяли, оседая на стекло.
— Здесь красиво, — сказал Дэниэл наконец, глядя на огни, отражавшиеся в глади реки.
Грегори облизнул губы, и тут же по влажной коже пробежал ледяной ветерок.
— Я хотел, чтобы ты увидел другой мир. Не тот, который остался позади. Тот, в котором ты мог бы жить.
— В котором могли бы жить мы, — поправил его Дэниэл, но ответа опять не получил. Он замолк, отчаявшись добиться хоть какой-то реакции на свои слова. Они сидели так, глядя на расцветающий огнями город. Грегори медленно гладил Дэниэла по волосам.
— Пойдём в номер, — предложил он, когда на Вену окончательно опустилась тьма, и оба уже стали замерзать. Дэниэл кивнул, и также молча они отправились домой.

Остаток праздников прошёл в молчании — вылет был назначен на утро третьего числа, но Грегори всерьёз подумывал перенести его на вечер, потому что находиться рядом с Дэниэлом, осознавая, что тот помнит многое, если не всё, было тяжело. И тем не менее Дэниэл ещё оставался с ним — значит, в его распоряжении были не воспоминания — не больше, чем сны.
Грегори проклинал себя за беспечность. За всю эту поездку, в которой расслабился так, что почти целиком потерял над собой контроль. За то, что вообще позволил себе показаться Дэниэлу на глаза, запустив тем самым процесс, остановить который уже не мог.
И в то же время, вспоминая лицо Дэниэла ночью, когда тот просыпался от общих их снов, Грегори понимал, что просто не мог оставить его одного. Такими ночами никто не должен был быть рядом с ним — только он.
Решение в конце концов далось ему нелегко. Подобрать момент, чтобы его озвучить, оказалось ещё тяжелей.
Когда они вернулись в Лондон, Дэниэл сел в машину, не задавая вопросов, и Грегори воспользовался этим, чтобы отвести его в Ист Энд. Дэниэл понял, что происходит, когда они уже пересекали мост.
— Куда мы едем? — спросил он, хотя всё было ясно и так. Грег не ответил ничего.
Заговорил он только, когда машина остановилась у лофта, и оба вышли наружу.
— Нам нужно это прекратить.
— Что? — Дэниэл чувствовал, как мгновенно его захлестнула злость.
— То, что происходит между нами сейчас.
— Исключено, — в глазах Дэниэла блеснул злой огонёк.
— Это новая жизнь, Дэниэл. И мы должны попытаться прожить её лучше. Не как в тот раз. Хотя бы… Хотя бы один из нас.
Дэниэл хотел ответить, но горло сдавил спазм.
— Не ищи меня, — Грегори медленно отступил назад, приготовившись нырнуть в машину. — И будь счастлив, Данстан.
Дверь хлопнула, заурчал мотор, Крайслер двинулся прочь, оставляя Дэниэла одного.

На следующий день Грегори уехал к отцу. Он сам понимал, что отъезд этот сильно походит на паническое бегство, но вырваться из города, где всё было пропитано Дэниэлом, было для него просто необходимо.
Впрочем, он довольно быстро понял, что решение было ошибочным.
Картина Дэниэла висела на стене в обеденном зале едва восстановленного замка Бро, но она была меньшим, что здесь напоминало Грегори о нём. Здесь, куда более чем в Лондоне, всё было пропитано Данстаном, и боль становилась лишь сильней.
Грегори продержался три дня, а затем задержался ещё на два, чтобы проверить, как идёт реставрация сокровищницы, пока отец уезжал. На пятый день, садясь в машину, он чувствовал себя вырвавшимся из клетки — и, едва вернувшись в Лондон, понял, что попал в неё опять.
Грегори показалось, что он окончательно сходит с ума, когда двери лифта открылись, и на лестничной клетке он увидел этюдник. Дэниэл сидел на ступеньках рядом, привалившись плечом к стене. Веки его были опущены, но едва Грегори сделал шаг, осторожно обходя его выставленную вперёд ногу, резко открыл глаза.
— Как ты сюда попал? — спросил Грегори, невольно бросая короткий взгляд на холст — и тут же вздрогнул, увидев своё собственное лицо.
Он снова посмотрел на Дэниэла. Тот казался прозрачным, словно моль. Под глазами кожа настолько истончилась, что сквозь неё проступала застоявшаяся кровь.
— Пришёл пешком, — ответил Дэниэл и потёр глаза рукой.
— Я имел в виду — как ты попал в дом?
— Консьерж узнал меня. Я сказал, что иду к тебе.
— И никто?.. — Грегори бросил короткий взгляд на соседнюю дверь. Дэниэл покачал головой.
— Всем всё равно. И видели меня все.
— А почему не вошёл в квартиру?
— Ты не разрешал.
Грегори глубоко вздохнул, прикрыл глаза и досчитал до трёх.
— Дэниэл, я ведь сказал тебе не приходить.
— Это исключено, — Дэниэл встал и в упор посмотрел на него. — Ты больше не решаешь за меня.
Грегори молчал. Его рука в кармане уже нащупала ключи, и можно было просто войти в квартиру, оставив Дэниэла здесь одного. Так он и собирался сделать — вот только сначала хотел ещё пару секунд на него посмотреть, запечатывая в памяти как и прежде красивое, хоть и осунувшееся сейчас лицо.
— Чего ты пытаешься добиться? — Дэниэл шагнул вперёд. — Ты же знаешь, что мы будем вместе, Грег.
Грегори сглотнул. Слова Дэниэла попали в цель — но именно этого он позволить себе не мог, как бы ни хотел.
— Уходи, — сухо сказал он.
— Я ждал тебя три дня — ты думаешь, я уйду, просто потому, что ты так сказал?
— Дэниэл, это смешно.
— Я не смеюсь. И не советую тебе.
Грег отвернулся и, вставив в замочную скважину ключ, резко повернул. Дверь открылась внутрь, и в следующую секунду тяжёлое тело навалилось на него со спины, сбивая ног.
— Дэниэл! — рявкнул он, пытаясь вывернуться из цепких рук, но получалось с трудом.
Пинком ноги Дэниэл захлопнул дверь, но именно в этот момент пальцы его немного ослабли, и Грег смог сбросить его с себя — и тут же придавить собственным весом. Зазвенела фарфоровая статуэтка, когда рука Дэниэла метнулась в сторону, задевая журнальный столик — и полетела на пол. Дэниэл вцепился в горло Грега двумя руками, так что когда тот попытался спросить: «Что ты творишь?» — изо рта его вырвался только сдавленный хрип. Дэниэл надавил сильнее, и хотя позиция у него была хуже, стоило Грегу попытаться оторвать от своей шеи пальцы противника, как он снова оказался внизу, а Дэниэл — верхом на нём. Грег не сразу понял, что происходит, когда пальцы Дэниэла принялись срывать с него пальто. Ему всё ещё не хватало кислорода, перед глазами всё плыло и сопротивляться было тяжело.
Поняв, что из такого положения ему не справиться с рукавами, Дэниэл бросил пальто и, взявшись за ворот рубашки, рванул её в стороны, срывая пуговицы. Он уже успел нащупать ширинку, когда на секунду руки Грега оказались свободны, и он снова смог придавить Дэниэла к земле. Удерживать его было тяжело — художник выглядел хрупким, но только теперь Грегори по-настоящему вспомнил, каким мог быть Данстан.
— Перестань! — рявкнул он, но Данстану было всё равно. Он попытался подмять под себя противника ещё раз. — Чего ты добиваешься?
— Ты будешь со мной! Так или иначе, Грегори!
Грегори нашёл наконец положение, в котором ему удавалось бы прижимать к полу обе руки Дэниэла и при этом иметь относительную свободу самому. Он придавил локтем его горло, перекрывая доступ кислороду. Дэниэл затрепыхался, пытаясь сбросить его с себя, и какое-то время все мысли Грегори были заняты тем, чтобы остаться «в седле», а потом Дэниэл затих как-то резко, и из горла его вырвался рваный всхлип.
Грегори держал его ещё секунду, опасаясь, что это уловка, а потом не выдержал, отпустил обе руки и, слегка приобняв Дэниэла за шею, приподнял его голову, прижал лбом к своему лбу.
— Ну что ты творишь? — спросил он уже совсем иначе. Веки Дэниэла были опущены и дрожали, точно так же дрожали и губы, и Грег коснулся их своими, желая снять эту дрожь, прекратить.
— Не оставляй меня…
Грегори обнаружил, что объятия Дэниэла смыкаются у него на загривке, ноги оплели его бёдра, так что если бы он и захотел, сдвинуться с места в эту секунду Грегори бы не смог.
— Грегори, я…
Грегори накрыл его губы двумя пальцами. Дэниэл поднял веки, и с минуту они просто смотрели друг на друга.
— Дэни… — сказал наконец Грегори тихо, — Данстан… я боюсь.
— Чего? Я же рядом с тобой.
— Если ты вспомнишь всё…
Грегори замолк.
— То? — продолжил за него Дэниэл.
— Есть то, чего ты не сможешь простить. Никогда.
Дэниэл качнул головой.
— Ничего нет такого, чего бы я не смог простить тебе, Грег.
— Ты просто не знаешь…
— Я знаю себя. И знаю тебя. У меня нет ничего дороже, чем ты. Просто не может быть.
Грегори закрыл глаза и устало уронил голову ему на плечо.
— Ты не уйдёшь? — спросил Дэниэл.
— Куда я уйду? Это же мой дом.
— И ты не выгонишь меня?
Грегори покачал головой.
Ещё несколько секунд они лежали неподвижно, а потом Грегори попытался отстраниться.
— Я сделаю чай, — сказал он. — А ты иди в душ. Весь замёрз.
— А ты? Ты тоже замёрз.
Грегори помолчал.
— Не отпущу, — предупредил Данстан.
— Поставлю чайник и приду.

Часть 14

Когда Грег вошёл в ванную комнату, Дэниэл уже стоял под тугими струями воды. Глаза его были закрыты, и весь он казался таким же истончившимся, прозрачным, как призрак.
Грег остановился на секунду, разглядывая тело — другое. Руки Данстана были сильнее, кожа — более смуглой. И в то же время — то же самое. Желание опуститься на колени и приникнуть губами к рисунку тонких мускулов пресса, слизнуть капельку воды, бегущую наискось к бедру — стало почти нестерпимым, и Грег уже шагнул вперёд, когда услышал голос Дэниэла:
— Я тоже хочу видеть тебя.
Грегори вздрогнул, только теперь вспоминая, что вошёл в ванную в одежде. Желание, затопившее его, было настолько сильным, что он готов был забыть обо всём.
— Не заметил, как ты открыл глаза.
Дэниэл приподнял веки ещё чуть-чуть, и теперь Грег заметил, как блестят между ресницами его зрачки.
Он улыбнулся и принялся медленно стягивать с себя одну часть одежды за другой.
Потянул узел галстука, освобождая шею, и шёлковая ткань скользнула на мокрый пол. Медленно, продолжая любоваться обнажённым телом напротив себя, принялся расстёгивать запонки.
Дэниэл, будто издеваясь, провёл рукой по животу. Очертил полудугу, почти касаясь пальцами островка темных завитков, так что Грег ощутил, как разливается острое ответное возбуждение внизу живота. Пальцы Дэниэла двинулись в сторону, очертили тоненькую косточку, выступающую у самого основания бедра, но Грег уже не мог оторвать взгляд от того, как плавно они скользят по влажной коже.
Грегори закончил расстёгивать рубашку и скинул её с плеч. Затем принялся за брюки, и здесь дело пошло быстрей. Пальцы Дэниэла как раз коснулись члена, когда Грегори, полностью освободившийся от одежды, шагнул вперёд и прижался к нему всем телом.
Дэниэл так же плотно прижался к нему, так что Грегори чувствовал кожей каждую клеточку его тела, каждый изгиб, каждую выпуклость — напряжённые мускулы живота, пойманную врасплох руку, и горячий, напряжённый член, который Дэниэл тут же выпустил из рук, перехватывая точно так же плоть Грега.
Грег со свистом втянул воздух, чувствуя, что от одного этого прикосновения готов кончить так бешено, как не кончал ни с одним из любовников в этой жизни.
— Дэни… — прошептал он.
— Назови по-другому, — потребовал Дэниэл, опустил чуть-чуть руку и сжал его член у самого основания. Он запрокинул голову, так чтобы можно было видеть каждую чёрточку лица Грега, и в эту секунду стал особенно красивым. Черты его заострились, а взгляд стал острым, как лезвие меча.
Грегори поймал его лицо в ладони, ещё секунду боролся с собой, опасаясь окончательно потерять контроль, а затем прильнул к его губам, жадно впитывая их в себя.
Рука Дэниэла исчезла с его члена, но Грегори лишь заметил, что теперь самым чувствительным местом вжимается в горячее, нежное тело.
Дэниэл накрыл ладонями его ягодицы, сжимая и теснее прижимая к себе.
Грег обычно позволял любовникам не слишком много, предпочитая оставлять за собой контроль — но это был Данстан, и Грегори сдавался шаг за шагом, чувствуя, как с каждой секундой растворяется в нём, полностью забывая обо всём.
Они целовались, поочерёдно прижимая друг друга к холодным стенам, скользили руками по влажным телам, напрочь забыв о том, зачем пришли сюда. И только когда губы Данстана, оторвавшись от губ Грега, принялись скользить по его влажным плечам, Грег смог прийти в себя ровно настолько, чтобы вспомнить, почему не подпускал Дэниэла к себе.
— Стоп! — сказал он.
Дэниэл замер, прижимаясь губами к его правому соску.
— Дэни, стоп. Данстан.
— Не хочу, — Дэниэл чуть отодвинулся, чтобы сказать это, и тут же снова лизнул сосок, чуть прикусил и втянул в себя, вырывая из горла Грега протяжный всхлип. — Я так долго искал тебя, Грег, — новый укус, — так долго видел только во сне, — мягкое поглаживание языком, — так долго мечтал о тебе.
Грегори улыбнулся, старясь скрыть внезапно проснувшуюся тянущую боль в груди.
— Я тоже, но…
— Не смей ничего говорить! — Данстан выпрямился, и теперь они смотрели друг на друга вровень.
Грегори толкнул его к стене, и когда Дэниэл коснулся затылком кафеля, поймал его губы своими, снова погружая в бешеный, поглощающий остатки сознания поцелуй.
Грегори сам нащупал рукой его пах и принялся мять — почти грубо, так, как хотелось обоим в этот миг. Тут же ощутил тонкие пальцы Дэниэла на собственном члене, а через секунду их руки задвигались в такт.
Он всё ещё чувствовал Дэниэла всем телом, каждой клеточкой кожи, хоть и ощущал теперь, что это слишком мало, и снова «не то». Им обоим хотелось большего, хотелось проникнуть друг в друга, слиться в одно, но именно в этом, последнем несоответствии, крылась надежда Грега.
Данстан кончил первым — с глухим всхлипом изливаясь им на животы. Грег мог расслабиться с трудом, и, видимо, чувствуя это, Данстан, не отрываясь от его тела ни на миг, скользнул на колени и поймал губами напряжённый член. Одного этого зрелища оказалось достаточно — белая горячая жидкость брызнула ему на лицо, а Грегори показалось, что он сейчас рухнет на пол.
Данстан сидел, не двигаясь, приникнув к его паху щекой и обхватив руками бёдра — то ли поддерживая, то ли не желая отпускать от себя — пока Грегори не пришёл в себя настолько, чтобы за плечи потянуть его вверх и прижать к себе.
— Любимый мой… — прошептал он, вжимаясь лицом в мокрое плечо. Дэниэл опустил руку его на затылок и медленно провёл по волосам.
— Ты со мной, — он глуповато улыбнулся самому себе.
— Иначе и быть не могло.
Потом они неторопливо смывали друг с друга остатки семени и пота. Жажда продолжала бушевать, но отступила глубоко внутрь, и Грегу теперь просто хотелось исследовать тело Дэниэла руками — и точно так же Дэниэл исследовал его тело в ответ.
— Один в один, — прошептал он, не переставая улыбаться, когда на теле Грега не осталось неисследованных участков. — Ты настоящий, Грег?
Грегори криво улыбнулся и поцеловал его в висок.
— Я — да.

Потом они заново ставили остывший чайник, интуитивно разделяя обязанности пополам — Грегори грел воду, Дэниэл доставал чай. Грегори засыпал его в чайник так, как умел только он — Дэниэл споласкивал чашки и ставил на стол.
Грегори заметил, что Дэниэл стал чувствовать себя будто бы свободней — хотя и раньше стеснительным его трудно было назвать, но внутри у него будто бы сидел какой-то болезненный зажим, движения были отрывочными и резкими, будто каждое причиняло боль. Сам же он был словно не здесь, сидел глубоко внутри того парня, что смотрел на Грега, как в толстой хитиновой скорлупе. Теперь Грег отчётливо видел, что Дэниэл на самом деле здесь. Он улыбался, и улыбка его была открытой, немного даже циничной, а на самом дне серо-зелёных глаз таилась злость. Удерживать с этим Дэниэлом дистанцию было невыносимо тяжело. Грег всё ещё был хозяином квартиры, но не был хозяином для него — зато сам, похоже, всё глубже запутывался в сетях.
Закончив накрывать на стол, Дэниэл, всё ещё завёрнутый в одно только полотенце, устроился на стуле, опершись одним локтем о стол и вытянув ноги вперёд. Грегу вдруг захотелось поцеловать его — и желание это было настолько невыносимо, что он в очередной раз сдался. Поставил чайник на стол и, присев к Дэниэлу на бедро, поймал его губы. Руки Дэниэла тут же обвили его спину, и на какое-то время они снова выпали из реальности, рискуя опять потерять драгоценный индийский чай.
— Всё, — выдохнул Грег разочарованно и, встав, переместился на другую сторону стола.
Чай они пили молча, а затем Грег всё-таки счёл необходимым пояснить.
— Дэниэл, это ничего не меняет. Мы оба давно уже знаем, что между нами происходит. Ты получил последнее подтверждение — я получил его уже давно.
— Когда? — тут же спросил Дэниэл.
Грег качнул головой.
— Неважно. Важно то, что… — он глубоко вдохнул. — Проклятье, я не знаю, как тебе объяснить. Было бы куда проще не говорить ничего.
— Как всегда, — Дэниэл со звоном опустил чашку на стол и, встав, подошёл к окну. Приник к нему лбом, разглядывая город далеко внизу.
— А знаешь, — после долгой паузы сказал он, — я не требую, чтобы ты рассказывал о прошлом. Я всегда думал, что хочу вернуться в тот мир… Но ведь ты прав. Нам уже никогда не вернуться туда.
Грегори кивнул.
— Оказалось, — продолжал Дэниэл, не глядя на него, — что мне не так уж нужен тот мир. Мне нужно главное, что было в нём — мне нужен ты.
Грегори на секунду прикрыл глаза, а затем снова посмотрел на него.
— Когда мы летели из Вены обратно в Лондон… Знаешь, что я больше всего хотел нарисовать?
— Меня, — хрипло произнёс Грег и тут же прокашлялся.
Дэниэл покачал головой и, чуть улыбнувшись, бросил на него косой взгляд.
— Это само собой. Я хотел нарисовать Вену. Понимаешь?
Дэниэл повернулся к нему и, шагнув, сам пристроился к Грегори на бедро. — Ни прошлое, ни свои сны. Впервые в жизни я хотел нарисовать то, что видел на самом деле. То, что показал мне ты.
Грегори молчал, и Дэниэл тоже замолк ненадолго и отвернулся.
— А потом… всё опять потеряло смысл. Я не продержался и двух дней. Если бы ты не приказал мне тебя не искать — я прибежал бы сразу же. Это просто нестерпимо — быть без тебя. И с каждым разом всё хуже. Я напоминал себе, что как-то жил до тех пор, когда увидел тебя в первый раз… но это не помогало. Я не понимал, как можно было так жить. Я не понимал, зачем нужны люди, которые окружают меня. Осенью, когда ты уехал, я начал думать, что схожу с ума. Никогда больше не заставляй меня испытывать это, Грег. Прошу тебя.
Грег не ответил. Лишь опустил руки ему на плечи и прислонился к плечу лбом.
— Я знаю, тебя бесполезно уговаривать… Просто хочу, чтобы ты понял меня.
— Ты не знаешь, что делаешь со мной.
Дэниэл покачал головой и на секунду тоже склонил голову, прижимаясь к Грегу — к виску виском. Потом снова выпрямился и продолжил.
— Я хочу, чтобы ты сделал меня частью этой жизни, Грег. Чтобы ты впустил меня в неё.
Грег нервно рассмеялся и, запрокинув голову, посмотрел ему в лицо.
— Ты давно уже занял её. Почти целиком. Я только и делал, что ходил за тобой весь последний год.
— Но ведь теперь в этом нет нужды? Я здесь. Я люблю тебя, Грег. Я никуда не уйду, что бы ты ни придумал… что бы ни было в прошлом. Не хочешь говорить о нём — не надо. Я хочу узнать тебя здесь. Чем ты живёшь?
Грегори откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на него. На губах его заиграла улыбка.
— Думаешь, что можешь себе это позволить? — Дэниэл улыбнулся, будто перехватывая его улыбку своими губами.
— Да. Кое-что, — Грег провёл ладонями по бокам Дэниэла, — если ты обещаешь не спрашивать меня о том, о чём я не хочу отвечать. И делать всё, что я тебе говорю.
— Как всегда, — Дэниэл наклонился и снова накрыл своими губами его.

Часть 15

— Ты уже познакомился с Эссексом? — спросил Грегори, полуоборачиваясь к Дэниэлу, идущему следом за ним.
В первый раз они приехали в клуб верховой езды, где Грегори занимался с шести лет — сначала как простой ученик, затем как юниор, и вот уже четыре года — как полноценный член клуба, расположившегося в Уимблдоне.
Грегори не очень нравилась та атмосфера, которая царила здесь. Зато он любил лошадей — несколько кругов по ипподрому вполне могли восстановить душевное равновесие, утраченное за время, проведенное в городе.
Теперь, когда рядом с ним за его плечом стоял Данстан, Грегу казалось, что он погружается в какое-то новое — и одновременно старое, давно забытое чувство — что тебя не ударят со спины. Здешнее общество могло быть ему неприятно, но он был здесь не один. И, чуть повернув голову, он увидел в глазах Данстана отражение собственных чувств — они были здесь вдвоём, и все остальные не могли им навредить.
— Я уже ездил к Чарльзу Блаунту, — сказал он и нахмурился. — Даже начал рисовать, но у меня нет уверенности, что он не передумает, Грег.
Грег улыбнулся краешком губ.
— Не волнуйся. Если он откажется, картину куплю я.
— Это не совсем то, чем мне хотелось бы зарабатывать на жизнь — продавать картины тебе.
Грег не ответил ничего. Ситуация получалась идиотская, и это понимали оба — Грегори в самом деле хотел видеть картины Дэниэла у себя. Ему было всё равно, как давно они нарисованы и насколько удачно получились. И причина здесь была не только в личном отношении к Дэниэлу — в волнах тумана, плывущих то над речной заводью, то над озером, он видел то, что могли видеть только они двое — рассветы у стен замка Бро. Но Дэниэлу нужно было встать на ноги, и Грег это отлично понимал.
Ещё один вопрос возник к вечеру того дня, когда Грегори вернулся из Бро — он сам, первый, спросил, будет ли Дэниэл перевозить вещи, и тот, не колеблясь, ответил «да». Однако, если перевести вещи было бы легко, то рисовать в доме Грегори Дэниэл не мог. Пришлось подыскать место, которое годилось бы под студию — для этого Грег снял небольшое помещение в паре кварталов от дома, но ни ему, ни Дэниэлу не нравилось, что студия будет находиться так далеко. Дэниэл вместо того, чтобы рисовать набело, как он делал это обычно, всё время задерживался дома, чтобы сделать лишний набросок грифелем, в котором уже не было нужды, пока Грег пытался войти в ткань и начать писать.
Грегори, в свою очередь, когда отвозил его в мастерскую, стал брать с собой ноутбук, с которым и оставался сидеть в углу, набрасывая не очень-то нужные для дела черновые варианты текста. Так уже можно было существовать, и Грег предчувствовал, что этот год в любом случае пройдёт более продуктивно, чем прошлый, который он просто проторчал, наблюдая за Дэниэлом издалека.
Близость Дэниэла наполняла краски Парижа новым смыслом, близость Грега придавала новые краски туману у стен замка Блорни.
Одновременно Дэниэл не переставал напоминать Грегу об обещании ввести его в свою жизнь — которую сам Грег порядком уже успел позабыть. Было две вещи помимо работы, которыми он хотел бы снова начать заниматься теперь, когда не он следовал повсюду за своим безумием, а безумие следовало за ним — это фехтование и верховая езда. К тому же отец звал его к себе на выходные раз в пару недель — но вести Дэниэла в Камбрию Грег не хотел до последнего, слишком много там было того, что могло бы причинить ему боль. Ещё отец требовал, чтобы он довёл до конца процесс, начатый пару лет назад, и защитил докторскую, но это пожелание уже вовсе отходило на второй план — если что-то Грегори и мог сейчас писать, то уж точно не научный труд.
Подведя итоги всем размышлениям, Грегори решил начать с клуба верховой езды, куда они с Дэниэлом вполне могли отправиться вдвоём. Беспокоила немного возможность встречи Дэниэла с кем-то из высшего света — как тогда, в Вене, им встретился Колин.
Грег не собирался ничего скрывать — ни от отца, ни от друзей. Скорее, сказывалась многолетняя привычка закрывать свою жизнь ото всех, а этой жизнью сейчас был Дэниэл. Почти инстинктивно Грегу казалось, что стоит кому-то узнать о существовании Дэниэла, как тот сможет причинить ему боль, использовать против него.
Теперь, когда они шли через конюшни к стойлу, где стоял Александр — его последний конь, Грег чувствовал, что нервы натянуты до предела, и только рука Дэниэла, то и дело задевавшая его плечо, дарила подобие покоя. Оборачиваясь к нему, Грегори неизменно ловил лёгкую мечтательную улыбку в его глазах, и ему хотелось улыбаться в ответ.
— Вот, это он, — сказал Грегори, останавливаясь напротив стойла.
Дэниэл склонил голову набок. Протянул руку, вынимая из пальцев Грега морковку, и вытянул её перед собой ладонью вверх, демонстрируя свои добрые намерения. Как обращаться с конём, Грегори тоже ему объяснил — впрочем, Дэниэл кивал весь его монолог и только улыбался всё шире.
Александр обнюхал подозрительно ладонь, пару раз боднул её носом, а потом милостиво подцепил морковку губами.
— Попробуешь сесть на него?
Дэниэл, не раздумывая, кивнул.
В отличие от Грегори, он абсолютно не чувствовал напряжения — напротив, ему казалось, что он попал в собственный сон.
Пока Грегори открывал калитку, Дэниэл поймал уже осёдланного скакуна за повод и повёл за собой.
— Должен предупредить, в седле я не сидел никогда, — сообщил он.
— Я так и подозревал, — Грегори с улыбкой смотрел на него, и Дэниэл на несколько секунд подвис, наслаждаясь искорками, мерцавшими в его глазах. В его снах Грегори не улыбался почти никогда. И никогда не улыбался так — открыто и легко. — Ставь ногу вот сюда.
Дэниэл поставил ногу в стремя, как показал Грег, а дальше всё случилось само собой — стоило только перестать задумываться о том, что он делает. Дэниэл и не заметил, как оказался верхом.
— Подстраховать тебя? — спросил Грег.
Дэниэл покачал головой. Чуть поиграл с поводьями, приноравливаясь, и чуть сжал бока лошади, предлагая пройти вперёд. Приятное покачивание под бёдрами воспринималось привычно, и сидеть было, пожалуй, даже легче, чем в метро.
Грегори, наблюдавший за тем, как Александр осторожно перешагивает, отпустил сбрую со своей стороны и отошёл чуть-чуть, давая Дэниэлу перейти на рысь.
— Только не пускай в галоп, — попросил он.
— Думаешь, не справлюсь? — Дэниэл с колючей усмешкой посмотрел на него.
— Честно говоря, даже боюсь предполагать.
Грегори отлично знал, как много времени требуется обычно, чтобы по-настоящему сесть в седло. В первый раз многие с трудом могут преодолеть страх настолько, чтобы вообще двинуться вперёд. И в то же время Дэниэл сидел в седле как влитой.
— Я возьму ещё одного скакуна и присоединюсь к тебе, хорошо?
Получив в ответ кивок, Грег вернулся в стойло и взял лошадь отца, которая стояла в соседнем стойле от его Александра. Вывел наружу и стиснул пальцы на поводьях так, что едва не прорезал кожу ногтями насквозь — Дэниэл был не один. Рядом с ним стояла серая кобыла Колина, и сам Колин сидел на ней верхом.
— Чёрт, — только и процедил Грегори и, потянув скакуна вслед за собой, направился к ним.
— Какая встреча, — Колин широко улыбнулся, — а я и не сразу узнал твоего мальчика. Всё думал — он или не он.
Дэниэл посмотрел на Грегори и вскинул бровь. Ситуация явно не смущала — и даже не напрягала его.
— Мой спутник, — поправил Грегори, — да, он по-прежнему со мной.
Чтобы не смотреть на говорившего снизу вверх, он сам запрыгнул в седло, но теперь ему не нравилось, что Колин стоит так, что оказался к Дэниэлу гораздо ближе его самого.
— А Каталина осталась в Вене. Есть вещи, с которыми нужно расставаться легко.
— Не знаю как насчёт вещей, а я не так уж часто подпускаю к себе людей, чтобы их легко отпускать. Ты мог бы об этом знать.
Колин фыркнул и, чуть сдавив бока лошади, позволил ей сделать несколько шагов. Теперь он оказался немного впереди, и Грегори не преминул воспользоваться этим, чтобы занять положение по правый бок от лошади Дэниэла. Так, чтобы Колин не заметил, он опустил левую руку и на секунду стиснул так же свободно висевшую ладонь Дэниэла. Тот мгновенно стиснул его руку в ответ и посмотрел на Грега — немного удивлённо, но тут же сгладил это сомнение твёрдым кивком, будто говоря ему: «Я в любом случае с тобой».
— Колин, у тебя нет других дел? Мы с Дэни хотели проехать пару кругов.
— О! Я бы с удовольствием присоединился к вам. А Дэни тоже умеет объезжать лошадей? На вид он не очень-то похож на одного из нас.
Грегори хотел было ответить, но краем глаза заметил, как мгновенно напряглось лицо Дэниэла, и вместо мягкого отказа участвовать в этих глупостях, который хотел озвучить он сам, услышал:
— Вполне. Вы, видимо, хотели бы посмотреть?
— Да, я не прочь даже поставить пару сотен на кон.
Грегори скрипнул зубами. Попытался поймать взгляд Дэниэла, но не смог.
— Хорошо. Сколько кругов?
— Три круга. Грегори, ты поедешь или будешь судьёй?
Грегори колебался секунду. Ему вообще не хотелось теперь пускать Дэниэла на ипподром. Верхом он мог хотя бы подстраховать его, но с другой стороны, в первый раз ему вообще стоило бы ехать одному — не стоило создавать давку, и Грег сказал в конце концов:
— Я буду судьёй.
Он обжёг холодным взглядом сначала одного, затем другого, но Колин и Дэниэл смотрели только друг на друга, кажется, полностью забыв про него.
Грегори отвёл в сторону скакуна и, дождавшись, когда Колин займёт своё место, дал отсчёт.
Обе лошади сорвались с места. Грегори был почти уверен в том, что Александр быстрей — но в эту секунду он предпочёл бы, чтобы Дэниэл не смог его толком разогнать, лишь бы только не рисковал собой.
Дэниэл явно был другого мнения. Он на первом же кругу вырвался на полкорпуса вперёд, вжав шпоры, видимо, как только мог.
На втором кругу немного сдал, но всё равно лошади шли голова к голове, а на третьем снова пришпорил Александра, так что уже к середине круга тот вырвался почти на корпус вперёд и финиш пересёк раньше на добрую секунду.
Грегори — для порядка — сделал фото на телефон. Хотя спорить о результатах не было смысла — Колин и сам видел прекрасно всё.
Дэниэл позволил Александру пронестись ещё один круг, постепенно замедляя ход, и затем только остановил скакуна впритирку с отцовским конём.
— Больше вопросов нет? — спросил он чуть более резко, чем позволял этикет.
Колин скрипнул зубами.
— Я должен вам двести фунтов?
Дэниэл милостиво улыбнулся.
— Оставьте себе. Сочтёмся как-нибудь.
Дождавшись, когда раздосадованный аристократ уберётся восвояси, Дэниэл наконец перевёл взгляд на Грегори.
— Кто это был?
Грегори поморщился.
— Мы договорились, что я не буду отвечать.
— Мы договорились, что ты не будешь отвечать на вопросы о снах. А этот парень точно не из моих снов.
Грегори недовольно дёрнул губами. Вскочил в седло и сжал поводья, старательно не глядя на Дэниэла.
— Грегори, — упрямо повторил тот.
— Мы с ним были… довольно близки.
— Давно?
— Пока не появился ты, — Грегори бросил на Дэниэла быстрый взгляд и замолк.
Дэниэл смотрел перед собой. Грегори поймал его руку и крепко сжал ладонь — Дэниэл ответил, но на сей раз как-то вяло.
— И ты с ним спал? — спросил негромко он.
Грегори промолчал, но это тоже был своего рода ответ.
Дэниэл вырвал руку и послал коня в галоп.
Грегори пришпорил своего скакуна и, рванувшись за ним, тоже сделал несколько кругов — однако езда не приносила того облегчения, которого он ожидал.
Пока они ехали домой из пригорода, Грегори почти уже забыл этот неудачный эпизод. Дэниэл льнул к нему, так что даже мешал вести машину, и все силы Грегори уходили на то, чтобы сохранить над собой контроль. Однако стоило им войти к квартиру, как стало ясно, что всё закончилось не так уж хорошо.
Дэниэл, разувшись, прошёл в спальню и остался стоять там, прислонившись лбом к стеклу — видимо потому, что это было единственное место, куда Грегори почти не заходил днём.
Грегори отправился было на кухню делать обычный для этого времени суток чай, но без Дэниэла под боком всё шло не так — посуда буквально валилась из рук, и когда фарфоровая чашка неудачно приземлилась на пол, он ругнулся и, бросив это безнадёжное занятие, пошёл в спальню.
— Дэниэл! — позвал он. Получилось жёстче, чем он хотел, но Дэниэл только чуточку повернул к нему лицо. — Что произошло?
Дэниэл покачал головой и снова уставился в окно.
Грегори вздохнул и, подойдя к нему, положил руки на плечи.
— Дэни… он никто.
Дэниэл зажмурился.
— Он никто, — медленно повторил он. — Но он был ближе тебе, чем я.
— Дэни…
Дэниэл зажмурился ещё крепче и покачал головой.
— Дэни, я люблю тебя.
Дэниэл закусил губу, будто и не слышал этих слов.
Грегори глубоко вдохнул и, взявшись за края его свитера, осторожно потянул его вверх. Дэниэл не сопротивлялся, хоть и не понимал, похоже, чего от него хотят.
На секунду Грег обнял Дэниэла, прижался к нему — кожа к коже — наслаждаясь близостью и теплом, а затем отстранился и принялся стягивать одежду с себя. Уже раздевшись до конца, он просто провёл ладонями по обнажённой спине Дэниэла и, развернув его к себе лицом, прижал к стене — и принялся целовать, коротко и легко, касаясь губами щёк, ключиц и плеч.
Дыхание Дэниэла постепенно учащалось. Руки сцепились у Грега за спиной, и когда тот, опустившись на колени, принялся целовать его живот, Дэниэл подался бёдрами вперёд, делая недвусмысленный намёк.
Вместе они стянули с Дэниэла джинсы и бельё, а затем Грегори поймал губами его член — обвёл головку языком, а затем прошёлся поцелуями вдоль ствола.
Дэниэл за плечи дёрнул его вверх и впился своими губами в его. Подхватил в ладони ягодицы Грега, крепко вжимая его в себя, потерся пахом о его пах.
— Возьми меня, — прошептал Дэниэл, и в эту секунду в голове Грега как будто бы сорвало затвор. Жажда, которую он сдерживал все прошедшие месяцы, рванулась наружу — и он снова принялся целовать Дэниэла, всё, до чего мог дотянуться.
— Ты действительно никогда? — спросил он, заставляя себя оторваться хотя бы на миг.
В глазах Дэниэла вспыхнул огонёк, и он покачал головой.
— Это плохо, да?
Грегори покачал головой. Продолжая целовать Дэниэла, он подтолкнул его к постели и, протянув руку, достал из тумбочки флакон. Грегори не был уверен, что его хватит надолго, но Дэниэл, распростёртый под ним, и не требовал осторожности — он подавался навстречу каждому движению и глухо стонал, когда пальцы Грега входили в него, глядя на любовника из-под густых тёмно-русых ресниц.
Грегори перевернул его на живот, услышав тут же обиженное:
— Нет!
— Так будет легче, — Грегори запечатлел на шее Дэниэла поцелуй и приставил член к пульсирующему, влажному от смазки анусу. Больше ждать, терпеть, сопротивляться себе он не мог — вошёл рывком, так что Дэниэл выгнулся дугой.
Едва Грегори толкнулся внутрь него, Дэниэл ощутил, как накатывает давно забытое наслаждение, как целиком охватывает его чувство правильности и наполненности. Дэниэл запрокинул руки назад, хватаясь за Грега будто утопающий за обломки корабля, и тут же Грег принялся гладить его грудь, пощипывать соски, силясь отвлечь от боли, накрывшей Дэниэла с головой, но Дэниэл не чувствовал его прикосновений — всё наконец-то было правильно, всё становилось на своё место. Он сам был на своём месте, и вставали на места обрывки памяти, ещё недавно казавшейся сном. Сердце пронзила боль, но Дэниэл лишь сжал зубы, плотнее охватывая шею Грегори у себя за спиной.
— Ещё… — прошептал он и сам качнул бёдрами навстречу. В тот же миг Грегори нащупал его член и принялся ласкать одной рукой, другой придерживая Дэниэла за живот. Он почти не двигался — Дэниэл сам насаживался на него, с каждой секундой всё яростнее, снова и снова причиняя обоим боль, но в тоже время заставляя оба сердца петь.
Грегори прикрыл глаза и спрятал лицо в его волосах.
— Данстан… — прошептал он…
— Да… — ответил Дэниэл ему в унисон, насаживаясь в последний раз, особенно глубоко. Он взвыл, вжимаясь в Грегори спиной, и тот почувствовал, как выплёскивается семя на его ладонь. Тело Дэниэла запульсировало внутри, и Грегори последний раз толкнулся в это пульсирующее тепло, кончая внутрь него.
Они рухнули на постель — друг на друга, тяжело дыша. Дэниэл извернулся так, что оказался к Грегори лицом, и теперь судорожно сжимал его двумя руками.
— Ты самый близкий, кто был у меня когда-либо… — шептал Грегори, всё ещё вжимаясь лбом в его плечо. — Никого и никогда я не боялся потерять так, как тебя…
Дэниэл молчал. Всё его тело дрожало, а пальцы вцеплялись в спину Грегори так, будто боялись, что тот выскользнет из рук.
Впервые с тех пор, как Дэниэл появился в этой квартире, Грегори уснул первым — болезненным, лихорадочным сном, в котором постоянно видел тени всадников и слышал топот копыт.
Когда он проснулся, в спальне, кроме него, не было никого. Как не было никого и в квартире. Этюдник и сумки, в которых Дэниэл хранил вещи, так и не собравшись их распаковать, тоже исчезли. Только записка лежала на кухонном столе.
Сердце Грегори сжалось — страх сковал его по рукам и ногам. Он заставил себя шагнуть вперёд и, взяв записку в руки, прочёл:
«Прости. Ты был прав — есть вещи, которые нельзя прощать».

image


II. ЗАМКИ НАЯВУ. Часть 16

Шёл 1217 год от Рождества Христова, и пятнадцатый год шёл Грегори де Вьепону, старшему сыну Роббера де Вьепона, когда граф Оксфордский отослал его домой из столицы, рекомендовав не присылать больше в пажи ко двору никому. Четырнадцать же было ему, когда Роббер де Вьепон выпорол его и, заставив ночевать две ночи в хлеву, смилостивился и, вызвав к себе, сообщил, что уходит в крестовый поход.
Последнее обстоятельство определённо удивило Грегори куда сильнее, чем сам факт его ссылки в родной замок Бро — Грегори рос капризным, своевольным и непослушным мальчишкой. Он никогда не признавал, что должен по традиции или какому-то ещё праву прислуживать кому бы то ни было, тем более прислуживать незнакомому ему графу, и то, что его отправят домой, было лишь вопросом времени — Грегори старался не говорить об этом вслух, но он и сам этого хотел.
Ему нравилась вольная жизнь в замке Бро. Нравилось всегда находиться рядом с отцом, который сам учил его владеть мечом и копьём. Нравились вылазки на шотландскую сторону, которые вообще-то были запрещены, но из которых можно было притащить барашка или козла, чтобы затем пожарить его на заднем дворе тайком ото всех, кроме ближайших соратников. И нравилось, что здесь к нему относятся как к наследнику местного лендлорда, которому, по большому счёту, позволено всё.
Отец раз за разом пытался затянуть узду, но раз за разом терпел поражение в борьбе с собственным сыном — на его горе, единственным из тех, что родились у него в браке.
Трижды Грегори отсылали в столицу пажом в знатные дома, и трижды он возвращался назад, но теперь уже возраст его служения истекал, и шанс найти дворянина, который возьмёт завоевавшего дурную славу мальчишку был невелик.
Грегори думал обо всё этом, когда замёрзший и голодный шёл с конюшни в отцовские комнаты и ожидал продолжения выволочки — но никак не того, что Роббер де Вьепон объявит ему:
— Сын мой, я ухожу в крестовый поход.
Впервые в жизни Грегори Вьепон не знал, что сказать. Просто стоял и смотрел на отца, ожидая, что тот поправится, скажет, что оговорился или пошутил.
— Зачем? — наконец спросил он.
Отец не ответил ничего.
— Ты не хочешь служить чужим, — сказал он, будто не заметил вопрос, — может, так и должно быть. Но ты станешь рыцарем, Грегори. Так тоже предрешено.
Грегори молчал. Отец, очевидно, собирался снова отправить его в столицу и отговаривать его не было смысла.
Впрочем, отец почему-то не торопился объявлять ему фамилию нового господина. Он встал и, подойдя к Грегори вплотную, приподнял его лицо за подбородок. Грегори был ростом пока ещё чуточку ниже него, но уже унаследовал семейный чуть горбатый нос, который так нравился женщинам у отца, густые длинные волосы и пронзительные, чёрные как у матери, глаза.
— Грегори, я ухожу. Может быть, мы не увидимся больше никогда.
— Я понимаю, отец, — Грегори сглотнул и накрыл его руку своей рукой.
— Ты можешь дать слово, что не опозоришь меня?
Грегори молчал. Только закусил губу. На глаза навернулись слёзы, потому что отец всегда представлялся ему таким же нерушимым и неизменным, как стены замка Бро.
— Клянусь, — сказал он наконец.
И в ту же секунду хлопнула дверь.
— Вот, — сказал отец, — идёт твой новый лорд.
Грегори почувствовал, как у него холодеет в груди, и медленно обернулся — а потом так же медленно выдохнул, чувствуя, как сердце вновь восстанавливает ход.
— Сенешаль Тизон… — губы Грегори дрогнули, почти расплылись в улыбке. Тизон Ковингтон был давним другом отца и обитал в замке столько, сколько Грегори помнил себя. Он был Грегори ближе дяди и любого из старших родственников, кроме, разве что, самого отца.
— Тизон возьмёт на себя заботу о тебе. А замком в моё отсутствие будет править Генрих — до тех пор, пока ты не повзрослеешь и не примешь рыцарский обет. От тебя зависит, насколько скоро это произойдёт. Ты понял меня, Грегори? — сэр Роббер так же бесцеремонно, как и несколько минут назад, повернул голову Грегори за подбородок к себе.
Грегори медленно кивнул.
— Тогда клянись, — приказал сэр Роббер и подтолкнул его к Тизону, стоявшему в паре шагов от него. Грегори послушно опустился на одно колено и произнёс клятву. Новость об отбытии отца подействовала на него фатально — сейчас он был готов на всё.

Роббер де Вьепон собрал отряд из пятидесяти рыцарей, забрав ровно половину из них, и столько пехотинцев, сколько пожелало отправиться с ним. Причину своего решения он сыну так и не объяснил — зато показал документ, запечатанный сургучом, который должен был подтвердить право Грегори наследовать замок в случае, если сэр Роббер так и не вернётся живым.
Его провожали втроём — не считая многочисленной челяди: брат, Генрих Вьепон, друг, Тизон Ковингтон, и сын — Грегори Вьепон.
Не успело войско сэра Роббера скрыться за горизонтом, как Генрих, не оборачиваясь и глядя удаляющимся рыцарям вслед, произнёс:
— Не лезь ко мне под ноги, Ковингтон.
Ковингтон дёрнулся и пристально посмотрел на нового лорда, но не ответил ничего. Вспрыгнул в седло и подав Грегори руку, помог забраться к себе за спину, а потом дал шпоры коню.
Служить Тизону Грегори нравилось куда больше, чем незнакомым графам в далёкой столице — почти как отец он ежедневно занимался с ним, учил кормить сокола, которого сам же и подарил следующей весной, владеть мечом и носить доспех. Как и граф Оксфордский он приказывал прислуживать себе за столом, но делал это скорее для порядка, чем в самом деле от того, что нуждался в прислуге. Можно сказать, что Тизон баловал его — и к тому же покрывал все мелкие грешки, которых у Грегори хватало с лихвой — всё так же он продолжал бегать через границу и воровать шотландский скот, всё так же носился по окрестностям на коне, в одиночестве наслаждаясь свежим ветром, запахом вереска и лёгкими шорохами полей и холмов.
В столице Грегори был как в тюрьме — здесь он был свободен, иногда даже слишком. Настолько, что не замечал вокруг ничего.
Прошло почти полгода с ухода отца, прежде чем он впервые услышал про набеги шотландцев, которые, оказывается, тоже воровали скот. Какой-то крестьянин пришёл к Генриху просить о защите, но тот ответил отказом, обосновав это тем, что тот не уплатил налог. Грегори в этот момент стоял за плечом у Тизона и видел, как тот нахмурился, но не сказал ничего.
— Разве мы не должны защищать свою землю? — спросил Грегори у Тизона уже потом.
Тот ответил не сразу, как будто бы надеялся, что мальчишка забудет о своём вопросе, но Грегори всегда получал своё, и в конце концов Тизон сказал:
— Должны, но… Твой отец забрал половину войска. Вряд ли мы справимся с Армстронгами сейчас. Тем более, когда Элиоты у них за спиной.
— Армстронги? — переспросил Грегори.
— Клан, что обитает по другую сторону границы от нас. У шотландцев всё не так. Нет маноров и лендлордов, только… дикие воины. Вот и всё.
Грегори нахмурился. Он видел шотландцев несколько раз — те казались ему странными, но дикими он не мог бы их назвать. И дрались они очень даже ничего.
— Что значит клан? — спросил он.
— Клан… — Тизон задумался, — род. Но не совсем род. Представь, что в наш род входили бы все крестьяне, все кто зависит от нас. И представь, что мы могли бы объявить войну другим замкам. Даже королю.
— Это значит, что Элиоты могут объявить войну Армстронгам, — предположил Грегори.
Тизон внимательно посмотрел на него.
— Да, может быть, — сказал он. — Но вряд ли твой дядя решится пойти с ними на переговоры.
— Решится, если предложишь ты.
Тизон рассмеялся.
— Генрих — не твой отец, Грегори. Ему плевать на всё, что я ему скажу.
— Но ты сенешаль. Он должен слушать тебя.
— А он не слушает, — Тизон пожал плечами. — Он лорд. И может всё.
Грегори больше не заговаривал о шотландцах и не задавал вопросов, довольствуясь тем, что слышал в зале, стоя у Тизона за спиной. А ближе к концу весны набеги участились настолько, что и сам Генрих решил наконец собрать совет, состоявший из него, сенешаля, главы ополчения и казначея.
— С шотландцами бесполезно воевать, — говорил казначей, младший брат Генриха и Роббера, Джон Вьепон. — Ты им в нос, они тебе в бок. Они уже не те, что были раньше. Их будет не так просто выкурить из крепостей, которые мы же и научили их строить.
— И у нас нет людей, — поддержал его глава ополчения, Седерик. — Слишком поздно, мой лорд. Крестьяне бегут. Сейчас мы уже не соберём никого.
— Скажи им, — Грегори толкнул Тизона в бок, и тот сердито посмотрел на него. Будущий барон позволял себе много и скрывал это слишком просто, будто напрашивался на хорошую порку, но Тизон всё равно продолжал баловать его. — Скажи! — упрямо повторил Грегори.
— Сенешаль Тизон?
Тизон поджал губы на секунду, потом быстро произнёс:
— Нужно заключить договор с Элиотами.
На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Тизон глубоко вдохнул и продолжил:
— Нужно разжечь войну между кланами. Зажмём Армстронгов в тиски. Если Элиоты ударят им в спину, то могут рассчитывать на обширные земли по ту сторону от границы…
— А если Элиоты не захотят иметь с нами дела вообще? Или, лучше того, объединятся со своими братьями по языку и направят войско против нас?
Тизон только пожал плечами.
— Ты спросил, я сказал, — ровно ответил он.
В тот день совет разошёлся, так и не решив ничего, а на следующее утро Генрих приказал послать гонца к Элиотам, чтобы предложить им мирный договор.
Ещё через неделю гонец вернулся и принёс оскорбительный отказ — что никак не могло улучшить настроение наместника. Набеги продолжались, крестьяне готовы были взбунтоваться, и в самом начале лета Генрих приказал начать сборы, рассчитывая до середины лета выдвинуться в поход.

Часть 17

Шло лето 1217 года, и Данстану, сыну Брайнена Элиота и Элизабет Уоркли, уже исполнилось четырнадцать, когда жизнь его, во второй раз за то время, пока он помнил себя, и в третий с его рождения, сделала крутой поворот.
Первый поворот Данстан не помнил, потому что тогда ему не исполнилось ещё и года. Об этих событиях ему рассказывал брат Мартин много позже: о том, как его мать, довольно знатная саксонская дама и уже три года как вдова барона Уоркли, явилась в аббатство Дандренон под покровом ночи и слёзно просила взять на воспитание младенца, не спрашивая, кто его отец.
В таком приходе ничего удивительного ни аббат, ни другие монахи не усмотрели — здесь много было таких, кто с младенчества находился под защитой монастыря. Данстана взяли на воспитание, согласившись оставить при нём некоторое количество личных вещей, которые передала ему мать — резную шкатулку, в которой лежал амулет с незнакомым гербом, серебряный кинжал и письмо.
«Мой милый Данстан, мне жаль, что я не могу остаться с тобой. Обстоятельства разлучают нас и вынуждают меня отказаться от тебя, но я всегда буду помнить, что ты мой сын, и всегда буду тебя любить».
Только из письма мальчик и узнал, что именем, данным ему при рождении, было имя Данстан, потому как монахи с детства окрестили его именем Патрик, и на это имя он и отзывался первые десять лет своей жизни.
Имя Патрик он никогда не считал своим. Его дали чужие люди, и имя это было чужим. Даже брат Мартин, ставший для него ближайшим соратником и наставником, не был близок мальчику настолько, чтобы тот признал его право давать имена — и в мыслях он то и дело перекатывал чудесное, пахнущее диким ветром и запахом вереска саксонское имя Данстан.
Этим именем он и назвался, вопреки осуждающему взгляду брата Мартина, когда жизнь его совершила второй крутой поворот: в году 1213, когда маленькому Патрику исполнилось десять лет, в монастырь прибыло несколько всадников. Они переговорили с аббатом, и вскоре после разговора в скрипторий к Данстану вошел брат Мартин.
— Собирайся, мы уезжаем отсюда, — сообщил он.
— Зачем? Куда? И когда мы вернёмся? — растерянно спросил Данстан, по обыкновению коротавший вечер за чтением писания — досуг в монастыре был не слишком разнообразен.
— К твоему отцу. Насовсем.
Несколько долгих секунд Данстан смотрел перед собой, просто пытаясь осознать то, что услышал только что.
Всё внутри него пело, и в то же время сердце объял страх. «На встречу с отцом», — повторил он про себя. Сердце стукнулось о рёбра и замерло. Не об этом ли он мечтал?
Здесь, за стенами аббатства, ему казалось, что он в плену. Хотелось плакать от мыслей о том, что так и пройдёт вся его жизнь — за чтением книг и работой в саду. Наибольшей радостью для него было перечитывать единственное письмо, связывающее его с миром за стенами монастыря. И вот теперь его забирал к себе отец.
Данстан бросился в келью и, молниеносно собрав свои небогатые пожитки, направился к условленному месту встречи — воротам монастыря. Он ожидал, что там уже увидит отца — но этого не произошло.
Трое суровых мужчин на сизых конях даже не взглянули на него и не показали лиц из-под низко опущенных капюшонов — только брат Мартин, сидевший на ослике рядом с ними, махнул Данстану рукой, призывая залезть на осла у себя за спиной.
Шёл дождь, и лошади месили копытами глину почти до утра, затем лишь на пару часов остановились на ночлег. С Данстаном по-прежнему никто не говорил — ему лишь молча протянули кусок мяса на кости за общим костром — что, конечно, было лучше того, чем кормили в монастыре, но всё равно не слишком обрадовало его.
Данстану почему-то стало тоскливо — здесь он был так же не нужен никому, как и за стенами аббатства. Зачем бы он ни понадобился отцу, тот явно не слишком-то жаждал увидеть его.
Они ехали три дня и три ночи, пока в рассветной дымке на горизонте не замаячили стены и башни замка, название которого Данстан узнал лишь спустя несколько часов, когда услышал: «Добро пожаловать в Карлевелок!»

— Добро пожаловать в Карлевелок! — Брайнен Элиот, рыжебородый мужчина с сетью морщинок вокруг глаз секунду стоял, разглядывая юношу, прибывшего в замок из аббатства Дандренон в окружении трёх рыцарей и одного монаха, затем губы его расплылись в улыбке и он, не сдержавшись, обнял его при всех.
Брайнен в самом деле был рад. Было бы преувеличением сказать, что он заочно любил сына, которого никогда не знал. Он отправлял гонцов не за сыном — за наследником, потому что старший его сын, рождённый в браке с Иннис, урождённой Армстронг, не оправдывал никаких надежд.
Юный Брайс Элиот откровенно сочувствовал своей родне по матери куда больше, чем дому отца. Сочувствовало ей и окружение Брайса, которое на каждом пиру не забывало напомнить Брайнену о том, как много сделали Армстронги для его дома, и о том, что именно они удерживают границу с англами, чтобы он, Брайнен, мог пировать вволю, пока они, Армстронги, проливают за Шотландию свою кровь.
Разговоры эти раздражали Брайнена чем дальше, тем сильнее, в особенности потому, что сам Брайс был ещё слишком мал, чтобы судить о чужой крови, пролитой за него и ради него. Он откровенно повторял то, что напевали ему старшие друзья, многие из которых сами имели родню в доме Армстронг, но до поры до времени Брайнен Элиот лишь скрипел зубами, пока, в один прекрасный вечер, монах, исповедовавший Брайса, не рассказал ему о заговоре, который готовится против него.
Брайнен не был уверен, что стоит верить словам монаха, нарушившего таинство исповеди, и тем не менее известие о предательстве стало для него ударом.
Собрав для совещания нескольких приближённых, среди которых был его младший брат Кестер, бард Рамсей и всё тот же монах брат Маркус, Брайнен стал вспоминать, кто ещё мог бы претендовать на роль наследника титула Элиота из Элиотов. Однако сердце его по-прежнему было неспокойно — не только его клан и его жизнь оказались под угрозой, он остро ощущал, что потерял человека, которого до сих пор, несмотря ни на что, считал родным.
Так Брайнен Элиот вспомнил о леди Элизабет, проезжавшей дорогами Шотландии десять лет назад, остановленной его рыцарями и приглашённой в замок Карлевелок погостить несколько дней. Элизабет осталась на добрых полгода, она не слишком спешила, и только когда Брайнен стал замечать округлость её живота, приказал снарядить отряд рыцарей, которые помогли бы английской баронессе добраться до границы в целости и сохранности. Лорд Эллиот немедленно послал отряд рыцарей на поиски, и уже довольно скоро пришли вести о мальчике, которого леди Элизабет отдала на воспитание в монастырь.
И за те шесть дней, что Брайнен Элиот ждал появления в доме нового сына, он много раз успел обдумать политическую часть своих планов, так что теперь разум его был свободен для семейных чувств. Он в самом деле был рад, что, потеряв одного сына, обрёл другого, и почти уже готов всем сердцем полюбить юного Патрика так же, как любил Брайса до сих пор.
— Сын мой, — повторил он, выпуская Данстана из объятий. Затем перевёл взгляд на монаха, стоящего рядом с ним, и спросил. — Есть ли подтверждение тому, что это сын Элизабет Уоркли?
Монах чинно кивнул.
— Патрик, покажи лорду Элиоту письмо.
Данстан поморщился, услышав нелюбимое имя, но послушно достал из-за пазухи свиток и протянул его Брайнену. Тот вглядывался несколько секунд в летящие строчки, а затем произнёс почти что с благоговением:
— Узнаю её почерк. И мальчик… так похож на неё, — затем протянул письмо брату Маркусу, ожидавшему решения Элиота в стороне, и приказал: — Прочти.
Монах зачитал письмо, и последнее напряжение ушло из глаз Брайнена. Он снова обнял сына, но уже не так порывисто, и замер, разглядывая его лицо.
Юный Данстан был красив. С сожалением приходилось признать, что он получился куда утончённей Брайса, хотя и тот со временем должен был привлечь немало женского внимания своей огненной шевелюрой.
Брайс, впрочем, был крепче — и это внушало опасения у Элиота. Он даже пощупал руки Данстана — натруженные мотыгой, но не мечом.
— Тебя учили драться? — спросил он.
— Нет, лорд Элиот, — Данстан опустил взгляд, как его учили в монастыре. — Латыни, чтению, письму и святому писанию, лорд Элиот.
— Смотри мне в глаза! — приказал Элиот, заметив, что мальчик по-монашески потупил взгляд, и Данстан тут же вздёрнул нос. Теперь он смотрел упрямо и даже зло. — Вот это мой сын, — усмехнулся Брайнен и обнял его в последний раз.
С тех пор жизнь Данстана круто переменилась второй раз.
От спокойной монастырской жизни не осталось и следа. В новом доме у него было всё, о чём он мечтал — подаренный отцом породистый конь, доспех, в котором Данстану было приказано тренироваться каждый день, чтобы развить тело и преодолеть отличие, отделявшее его от других воинов клана, и собственный меч — но было много и того, о чем он не задумывался никогда: врагов.
Ненависть к нему Брайса не выражалась напрямую никогда — но он видел её в блеске глаз на пиру, в том, как осторожно отбирали у того кубок, если Брайс порывался угостить брата вином, и в том, как демонстративно не замечали Данстана те, кто был на его стороне.
Брайс был достаточно умён, чтобы не подставляться драками или оскорблениями. Он — или те, кто учили его — отлично понимали, зачем отец привёз в дом нового сына и каким образом в аббатстве Дандренон была найдена рукопись, подтверждавшая их родство.
Сам Данстан тоже довольно рано понял, что именно происходит вокруг — об этом ему рассказал сын Кестера, с которым у Данстана сложились куда лучшие отношения, чем с единокровным братом, Эллер Элиот.
Все трое мальчиков были почти одного возраста, и хотя всем троим было немногим более десяти лет, их уже трудно было назвать детьми. Эллер многое знал о делах отцов и рассказывал обо всём, когда они с Данстаном занимались с мечом во дворе. Данстану доверяли пока меньше и всё же он чувствовал, что Брайнен любил его и берёг.
Спустя три года произошло то, чего ни Данстан, ни Брайс не ожидали — но над чем Брайнен работал все прошедшие месяцы: он добился, наконец, того, что Иннис Армстронг уличили в измене и, отправив её домой, стал подбирать себе другую жену. Рассчитывал он отослать и Брайса, лишив таким образом заговорщиков своего подрастающего короля, но Брайс внезапно рассорился со всеми друзьями и поклялся забыть о том, кем была его мать. Брайнену трудно было избавиться от подозрений, но всё же после долгих размышлений он решил, что отпускать Брайса к Армстронгам будет ещё опасней, чем оставлять его при себе. Он разрешил мальчику остаться рядом с ним, а сам, призвав брата Маркуса, приказал написать два документа: в одном он признавал Брайса своим сыном, а в другом отказывался от него. Документ о признании Данстана не только сыном, но и наследником, был написан им уже давно, но пока что хранился у Маркуса в ларце.
С тех пор, как Иннис покинула дом Элиотов, Брайнен снова занялся поисками невесты и уже через полгода вступил в новый брак. А через год — когда старшим его сыновьям было четырнадцать и тринадцать лет — стало ясно, что вскоре у Данстана, возможно, появится ещё один брат.
Именно беременность новой супруги Брайнена, леди Айслин, стало сигналом для заговорщиков, которые поняли, что истекает их срок. С рождением нового сына право наследования становилось совсем уж призрачным и, значит, нужно было нанести удар сейчас.
Брайнен, в свою очередь, обрадованный беременностью жены, тем, что она протекает хорошо, и воодушевленный предсказанием опытных повивальных бабок, что это будет мальчик, решил, что Данстан больше не нужен ему при дворе. Теперь его существование создавало нестабильность, и число возможных наследников было слишком велико, потому, снарядив ещё один отряд рыцарей, Брайнен Элиот приказал отправить сына в аббатство Дандренон.
Сидя в седле замечательного гнедого скакуна, подаренного ему всего пару лет назад, Данстан сжимал рукоять меча, висящего на поясе, и думал о том, как переменчива судьба. Соблазн сбежать из-под стражи был велик, и ему абсолютно не хотелось возвращаться в монастырь, но планы его так и не приобрели определённости, когда к концу первого дня поездки отряд остановился на ночлег в небольшой деревушке в землях Армстронгов. Таверны здесь не было, и все пятеро рыцарей разбрелись по домам крестьян, так что Данстана остался охранять всего один. Это был отличный шанс для того, чтобы сбежать, но Данстан не представлял, что будет делать потом. У него были меч и конь, но не было денег, и он слишком мало знал о мире вокруг, особенно по другую сторону границы с Англией, куда бежать было бы надёжней всего.
Данстан не мог уснуть всю ночь и уже глубоко за полночь, дождавшись, когда рыцарь, охранявший его, уснёт, прокрался к двери и вышел во двор. Снаружи уже начинал заниматься рассвет, и Данстан остановился ненадолго, вглядываясь в горизонт и думая, куда же ему идти.
Именно поэтому он стал первым, кто разглядел стремительно приближающуюся от границы кавалькаду всадников. Плащи их были тёмно-синими, как ночное небо, и на флагштоке развевалось знамя рода Вьепон.
— Fortiter et recte! — закричал Данстан, поднимая тревогу, но пока спящие рыцари поднимались на ноги и облачались в доспех, всадники уже оказались достаточно близко, чтобы нанести первый удар — достался он пастуху, проснувшемуся до рассвета, чтобы вывести в поля овец.
Жители один за другим выскакивали из домов — и словно тростник падали под ударами кавалеристских мечей.
Данстан, впервые оказавшийся в настоящем бою, растерялся ненадолго, но когда один из всадников подлетел к нему, руки сработали сами собой, вырывая меч из ножен и вонзая клинок лошади в живот. Та упала на бок, придавливая всадника собой, Данстан замахнулся, чтобы нанести удар противнику, тщетно пытавшемуся выбраться из-под коня, а затем увидел, как отлетает в сторону в ярости сброшенный шлем, как стелется по земле длинные пряди блестящих чёрных волос, как сверкают глаза англа — разочарованно и зло. Он не знал, сколько времени прошло, пока он вглядывался в его лицо — для него время остановилось, а весь мир за пределами этих чёрных глаз перестал существовать.
Он понял, что всё ещё стоит неподвижно, только когда обнаружил, что противник уже стоит перед ним на ногах и тянет из ножен клинок, но нанести удар никто из них так и не успел: копыта чьей-то лошади ударили Данстана в бок, он рухнул на землю, пронзённый дикой болью, и услышал у себя над головой:
— Ещё один готов!
Приподнял голову и успел ещё заметить, как тот самый, черноволосый, совсем ещё мальчишка, кричит отчаянно и зло:
— Мой! Пленник мой!
Ещё один удар копыт отправил Данстана в темноту.

Часть 18

Для Грегори этот поход был первым.
Сенешаль Тизон настаивал на том, что его для Грегори и вообще не должно было быть, но Грегори стоял на своём так яростно — апеллируя то к родовой чести, то к мальчишкам, которые его засмеют — что уверенность сенешаля могла бы пошатнуться. Последний удар по его решимости оставить пажа дома, впрочем, нанёс вовсе не Грегори, а Генрих, который отдал твёрдый приказ всех дворян старше четырнадцати лет, обитавших в замке, взять с собой. Дворянин этого возраста в замке был один, но Тизону оставалось только скрипеть зубами и надеяться, что Грегори в этой авантюрной вылазке, гордо называемой военным походом, всё-таки не убьют.
Он старался присматривать за мальчишкой как мог, но, как и следовало ожидать, при звуках боевого рога, трубившего атаку, тот вылетел далеко вперёд и стал первым, кто пересёк границу деревни, лежавшей на пути к замку Лиддел.
Накануне ночью разведчики донесли, что в деревне расквартирован десяток солдат, что и послужило причиной атаки — Тизон не хотел, чтобы во время основного сражения его ударили в спину или в бок.
Солдат оказалось куда меньше — всего несколько рыцарей и с ними мальчишка-оруженосец. И итог битвы вполне можно было бы считать успешным, если бы не два обстоятельства: во-первых, несносного мальчишку сбили с коня, и он основательно приложился ребром, так что нужно было немедленно отправлять его обратно в замок, а Тизон никак не мог выделить для этого людей.
Во-вторых, отряд рыцарей, истреблённый почти полностью, судя по расцветке плащей, служил вовсе не клану Армстронгов, а их северным соседям — Элиотам.
Открытие на взгляд Тизона было отвратительное — он не считал возможным в отсутствии лорда начинать серьёзную войну против двух шотландских кланов сразу. Можно было взять рыцарей в плен и за выкуп передать Элиотам, но если те состояли в союзе с Армстронгами — а именно об этом говорил их недавний оскорбительный ответ на письмо сэра Генриха — то наверняка посчитали бы это поводом развязать войну.
После недолгих колебаний рыцарей было решено убить, а о том, чьи цвета были на их плащах и щитах, забыть. Вопрос оставался только с оруженосцем, который их сопровождал, потому что раненый, но не растерявший прыти Грегори Вьепон орал во всё горло, что взял пленника, и пленник этот будет принадлежать ему.
Сэр Тизон предпочитал молчать о том, в каком положении застал обоих мальчишек, когда подоспел Грегори на помощь. Он дважды пожалел о том, что копыта его лошади не забили маленького Элиота насмерть, потому что теперь при любом раскладе выходило, что небольшую промашку не получится скрыть — если отдать Элиота Грегори, как тот и требовал, то сам Элиот стал бы свидетельством того, что рыцари были убиты. Если Элиота ему не отдать, то Грегори может поднять такую шумиху, при которой Тизон снова окажется во всём виноват.
Пока сенешаль принимал решение, а сержанты считали потери, Грегори сидел у себя в шатре над неподвижным телом своего трофея и разглядывал его.
Пленник мало походил на тех шотландцев, что он видел до сих пор. У мальчишки были красивые длинные волосы тёмно-русого цвета, которые так и хотелось перебирать, пропуская между пальцами как песок. Грегори не испытывал такого никогда — разве что в самом раннем детстве, когда играл с косами матери. Потом мать умерла, пытаясь произвести на свет ещё одного Вьепона, и больше Грегори не посещали подобные чувства ни к кому и никогда.
Ещё у Элиота были тонкие, будто выточенные из мрамора, на удивление правильные, как у церковных скульптур, черты лица и бледные губы, по которым хотелось провести пальцами — Грегори и сам не знал — зачем, и боялся себе признаться в том, что хотел бы коснуться их совсем иначе, не пальцем, а языком. Проникнуть в тёмную складочку, скрытую между ними, и… Грегори не знал, что потом. Чувствовал только, что когда он поддаётся подобным мыслям, в паху нарастает незнакомый приятный жар.
Элиота нельзя было отдавать и нельзя было позволить убить — это Грегори чувствовал интуитивно и словами объяснить не мог. Но для того, чтобы продвинуть своё решение, у него хватало других слов, которые он умел использовать в нужном месте и в нужное время. В конечном итоге сенешаль не отказывал ему никогда и ни в чём.
Грегори сидел над пленником долго, возможно, несколько часов, и сидел бы ещё столько же, если бы полог шатра не был откинут, и в проёме не показался один из рыцарей Тизона, сэр Джордж.
— Вас хочет видеть сэр Тизон, — сообщил он.
Грегори бросил последний взгляд на мальчика, лежащего перед ним, и, вставая, в последний раз легко провёл кончиками пальцев по его щеке — так, чтобы не заметил сэр Джордж.
— Иду, — сказал он и прокашлялся, обнаружив, что голос его охрип.

Сэр Тизон сидел на открытом воздухе за дорожным дубовым столом и перебирал карты прилегающих земель. Услышав шаги, он лишь на секунду поднял голову, кивнул и снова опустил глаза на стол.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Тизон, когда Грегори приблизился вплотную к нему.
— Хорошо! — ответил Грегори тут же. Инстинктивно повёл плечом, проверяя ушибленный бок, и тут же скривился от боли.
— Рыцари Томас и Свон сопроводят тебя обратно в Бро.
— Но…
— Пленника вы возьмёте с собой. Его нужно немедленно доставить к сэру Генриху. И прежде чем ты продолжишь возражать — судьбу шотландца будет решать он.
Грегори насупился. Он не ждал, что дядя примет решение в его пользу — тут дело обстояло куда хуже, чем с сенешалем Тизоном.
— По крайней мере его не убьют? — мрачно спросил он.
Сенешаль бросил быстрый взгляд на него и повторил ровным голосом:
— Судьбу пленника будет решать барон.
— Регент, — поправил Грегори ядовито.
Тизон ничего не ответил на этот выпад.
— Всё, — холодно закончил он. — Можешь взять лошадь убитого сэра Торвальда. И пленника повезёшь с собой.
Грегори мрачно кивнул и, развернувшись на пятках, направился обратно в шатёр.
Всю дорогу до замка пленник не приходил в себя. Не обращая внимания на ядовитые смешки рыцарей, охранявших его, Грегори осторожно усадил его в седло перед собой, будто девушку, и всю дорогу старательно придерживал голову Элиота, которая норовила съехать вдоль плеча и повиснуть у него на руке.
Тело пленника было тёплым, и от мысли о том, что тот находится в его руках, хотелось улыбаться.
Мысль о том, что всё-таки не совсем он взял Элиота в плен, и если бы не сэр Тизон, то скорее всего сейчас он бы лежал у Элиота на руках — если бы вообще не был убит на месте — приходила ему в голову, но тут же вылетала из неё. В конце концов для того и нужен был сэр Тизон, чтобы его защищать.
Мысли юного Вьепона омрачало, впрочем, то обстоятельство, что ему и его пленнику предстояла встреча с наместником Генрихом. Можно было бы сказать ему, что сенешаль приказал оставить пленника ему — в конце концов, какая разница, что станет с одним-единственным мальчишкой, взятым в плен? Однако в том, что Генрих не слушал сенешаля, Грегори неоднократно убеждался сам. Скорее наместник мог бы специально сделать наоборот, чтобы доказать, что в замке правит он. То же касалось и любых просьб самого Грегори — Генрих, очевидно, осознавал шаткость своей власти. Он не был особенно популярен ни среди крестьян, ни среди рыцарей, и это делало его неуравновешенным и подчас излишне жестоким.
Грегори боялся представить, что тот может сотворить с его трофеем, и мысли его судорожно метались в поисках возможности на Генриха повлиять.
Ответ пришёл сам собой, когда кавалькада уже въехала во внутренний двор замка, и Грегори попытался спешиться, не потревожив при этом своей ноши. Слезать с лошади, тем более незнакомой, с другим мужчиной в руках было неудобно, но кое-как Грегори справился с этим, лишь случайно зацепившись за кожаный ремешок, висевший на шее у Элиота. Что-то слабо блеснуло на солнце, и в сознании Грегори отпечатался герб правящей ветви клана Элиотов — меч, заключённый в круг. Он замер на секунду, озарённый догадкой. Затем уже специально залез к мальчику за пазуху и вытянул оттуда висевший на ремешке амулет.
— Грегори, в чём дело? — услышал он голос одного из сопровождавших.
Грегори быстро покачал головой, рванул амулет, разрывая шнурок, и спрятал его себе за пояс.
— Мы уже идём, — ответил он.

Пока двое сопровождавших делали доклад, Грегори стоял чуть позади них, удерживая пленника на себе. Он всё ещё надеялся, что ему позволят оставить мальчишку себе.
— Что здесь делает он? — спросил наконец сэр Генрих, когда доклад был окончен.
Грегори открыл было рот, чтобы ответить, но сэр Томас опередил его.
— Он был ранен, лорд Генрих. В бою он был бы лишней обузой, и сенешаль приказал отправить его обратно в замок.
«Наместник», — поправил Грегори про себя и чуть выступил вперёд, чтобы можно было смотреть сэру Генриху глаза в глаза.
— На вид он здоров, — процедил лорд Генрих сквозь зубы.
— Я принёс вам любопытную новость, — вмешался Грегори, пытаясь вклиниться в разговор, но Генрих не обратил на его слова внимания и снова обратился к Томасу:
— Кто у него на руках?
— Это мальчишка из Элиотов.
— Из Армстронгов, — поправил его сэр Генрих, который слышал уже как настоящую историю, так и её подправленный вариант.
— Именно так, — подтвердил сэр Томас.
— Нет, не так! — снова вмешался Грегори, и на сей раз ему всё-таки удалось обратить внимание на себя. Когда он произнёс: — Этот мальчик — из внутреннего круга Элиотов, — все уже смотрели на него.
Грегори выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над публикой.
— Он из правящей ветви, — продолжил он и снова замолк.
— С чего ты взял? — сэр Генрих поморщился, будто говорить с племянником было ниже его достоинства.
— Я слышал разговоры рыцарей до того, как их… Ну, в общем, когда они ещё могли говорить.
Сэр Генрих бросил быстрый вопросительный взгляд на сэра Томаса, но тот пожал плечами, как бы говоря, что не может ни подтвердить, ни опровергнуть этот рассказ.
«За него наверняка могут дать выкуп», — слова так и вертелись у Грегори на языке, но он заставил себя промолчать, и ещё через пару секунд сэр Томас произнёс:
— За него могут дать выкуп.
— Может быть, — признал сэр Генрих. — Может быть даже согласятся на союз. В этом сенешаль Тизон, пожалуй, был прав. Без Элиотов мы Армстронгов вряд ли разобьём. Он помолчал ещё, размышляя, а потом произнёс: — Хорошо. Бросьте его в темницу пока. Всегда успеем убить.
— Но это мой пленник! — на сей раз Грегори не выдержал, но этот вопль не имел уже никакого смысла. Элиота практически выдрали из его рук. Сжимая кулаки, Грегори смотрел, как всё ещё бесчувственное тело уносят прочь, как безвольно болтается его голова и как волочатся по полу ноги, цепляясь за камни.
— А ты, — Грегори даже не сразу понял, что Генрих обращается к нему. — Ещё раз посмеешь спорить со мной при рыцарях или перебивать наш разговор — сам проведёшь месяц на хлебе и воде. А может, и получишь плетей, которых давно уже пора тебе прописать.
Грегори скрипнул зубами и медленно обернулся к нему.
— Это мой пленник, — упрямо прошипел он, но тут же продолжил, отступая. — Но я в самом деле сожалею, господин наместник лорда, за то что стал с вами говорить. Могу я быть свободен сейчас?
— Да. Пока тебя не позовут.
Грегори развернулся и пошёл прочь.

Вечером того же дня сэр Генрих приказал привести к нему монаха и надиктовал следующее письмо:
— Дражайший мой союзник, драгоценный лорд Элиот. Хотя в прошлый раз ответ ваш на моё предложение о дружбе звучал немного грубо, спешу сообщить вам, что на земле Армстронгов был обнаружен и спасён молодой воин вашего клана, имя которого нам пока не удалось узнать. Ему на вид около четырнадцати лет, и у нас есть основания полагать, что это кто-то из вашей ближайшей родни, возможно даже ваш сын. Может ли вас интересовать наша помощь в деле возвращения его в отчий кров? Я полагаю, в этом случае вы были бы заинтересованы не только вернуть своего юного отпрыска домой, но вместе с нами отомстить Армстронгам за его похищение. Вечно вам преданный лорд Вьепон.

Ответ от Элиотов пришёл через восемь дней и звучал следующим образом:
«Верный вассал короля Англии и наместник замка Бро, сэр Генрих. Получив ваше письмо, хотим ответить прежде всего, что наш ответ уже был вам дан. Никто из нашей ближайшей родни не мог оказаться в руках Армстронгов. Если же некий самозванец выдаёт себя за сына лорда Элиота, то на вашем месте я четвертовал бы его, как и любого, кто смеет порочить чужую дворянскую честь. Верный единожды данному слову, Элиот из Элиотов, лорд Брайс Элиот».

Часть 19

Данстан приходил в себя долго. Последний удар пришёлся по голове, и теперь она гудела, как колокол после набата. К тому же вокруг было темно, и он никак не мог понять, проснулся ли или ещё нет.
Когда же он наконец разобрался кое-как, где находится, то по виску его пробежал холодный пот. Данстан попытался сесть и застонал в голос — ломило не только затылок, но и всё тело.
Он кое-как поднялся с ледяного пола, влажного от подземных вод, и прошёл по камере, изучая то место, где оказался.
Камера походила на келью его монастыря — с той разницей, что из кельи он мог свободно выйти в любой момент, здесь же его отделяла от коридора накрепко запертая решётка.
Вглядевшись в темноту, он мог разглядеть, что в обе стороны тянутся ещё ряды таких же камер, но все они пусты.
Для порядка Данстан подёргал прутья решётки, прекрасно понимая, что не сможет сделать с ними ничего — чтобы отомкнуть их, надо было быть троллем или великаном из древних легенд.
Он сгрёб солому, набросанную в углу, так чтобы сверху оказалась самая сухая, и, усевшись на получившийся сноп, закрыл глаза.
Медленно к нему приходило осознание, что жизнь его, кажется, сделала крутой поворот в четвёртый раз.
Англы, взявшие его в плен, могли бы казнить его сразу же. Но раз они не сделали этого, значит, хотели от него чего-то ещё. Вопрос был в том, чего именно.
Насколько он представлял себе отношения Элиотов с окружающим миром, англы всё же не были им прямыми врагами — они жили слишком далеко, чтобы быть реальной угрозой власти отца. Их не любили, но скорее просто за то, что они были другими и пришли издалека.
С другой стороны, противостояние англов с Армстронгами не прекращалось никогда — и те, и другие грабили поля, пролегавшие близко от границы, угоняли друг у друга овец. Неоднократно Армстронги обращались к отцу с предложением выступить против англов, отодвинуть границу на несколько миль вглубь острова, выбив чужаков из двух пограничных замков — Бро и Эплби. Отец не хотел лезть в эти дела. Ему хватало тех земель, что находились на севере и востоке.
Знали ли об этом англичане? Данстан не мог даже предположить. Для него самого все, кто жил за пределами границы, назывались одинаково — англы. И если бы он взял в плен кого-то из них, то вряд ли стал бы разбираться, к какому клану он принадлежит.
Англы могли думать, что он знает что-то о расположении войск Армстронгов, и тогда, скорее всего, его должны были начать пытать. Данстан поёжился, когда эта мысль пришла ему в голову и тут же постарался отогнать её от себя.
Был ещё один, куда более радужный вариант — они могли попросить выкуп за него. И тогда… Что тогда? Данстан не знал, даст ли выкуп отец. Ещё совсем недавно Брайнен Элиот называл его сыном, но Данстан успел понять, насколько переменчив нрав этого человека. Конечно, у него были и другие друзья в клане, но никто не посмел бы выкупить его против воли лорда.
Наконец, был и ещё один вариант. Его могли попросту казнить. Ну, или так же легко забыть о том, что он вообще сидит в этой тюрьме.
Глядя на ситуацию со всех сторон, Данстан приходил к выводу, что положительный исход случившегося с ним очень уж маловероятен, и полагаться на милость захватчиков не было никакого смысла. Нужно было попытаться бежать, как он собирался бежать от рыцарей, сопровождавших его в монастырь, и теперь уже было не важно куда.
Впрочем, поднявшись ещё раз на ноги и сделав новый обход камеры, он так и не нашёл ни одного способа осуществить этот план.
Данстан снова вернулся в свой угол и какое-то время сидел там, размышляя о возможных путях побега, пока не уснул.

Он не знал сколько прошло дней или часов — за то время, пока Данстан бодрствовал, день два раза сменял ночь, и четыре раза появлялась у решётки миска с похлёбкой.
Данстан съедал всё, не обращая внимания на вкус, который был куда хуже, чем у той еды, что он привык есть в клане или в монастыре.
Того, кто приносил похлёбку, он увидел только на третий день — это был мальчишка из прислуги, и, заметив, что пленник не спит, он, воровато оглядываясь, принялся махать руками и тсыкать, привлекая его внимание к себе.
— Чего тебе? — спросил Данстан, поворачивая голову.
— Сюда подойди.
Поколебавшись, Данстан встал и подошёл к нему. Мальчишка просунул руку сквозь решётку и вложил в руку Данстана свёрток из каких-то листьев, а затем быстро отстранился и скрылся в темноте.
Вернувшись в свой угол, Данстан развернул свёрток и увидел в нём приличный кусок жареного мяса. У Данстана слюнки потекли от одного запаха, который распространился по камере, и он быстро сжевал неожиданный подарок. Было любопытно, с чего вдруг мальчишка его пожалел, и на следующий вечер, когда тот появился снова и опять принёс ему мясо, Данстан попытался мальчишку осторожно расспросить, но тот только мотал головой.
Наконец на третий день Данстан решил, что терять ему уже нечего, и спросил у мальчишки, не может ли тот принести кинжал — но тот только яростно замотал головой.
— Господин не велел! Нет-нет-нет! — бормотал он.
— А мясо носить господин велел? — разозлился Данстан на ни в чём неповинного, в общем-то, слугу.
— Мясо велел, — мальчишка быстро кивнул. — Сказал, палкой отделает, если украду.
И пока Данстан стоял у решётки, пытаясь понять, что всё это значит, и какой ещё господин приказывает носить ему мясо, мальчишка скрылся в темноте.
В голову почему-то лезли чёрные глаза и чёрные пряди, разметавшиеся по камням, а губы, вопреки плачевности положения, растягивались в улыбке.
К тому времени, когда к Данстану пришёл уже не мальчишка, а двое взрослых стражников, он так и не придумал, что делать дальше. Мысли крутились вокруг того, чтобы попытаться сбежать, когда его поведут на казнь — если, конечно, поведут вообще — или попытаться связаться с неведомым «господином», которому, кажется, было всё-таки не всё равно.
Впрочем, ни то, ни другое осуществить ему не удалось — его взяли под руки с двух сторон. Оба мужчин были сильнее и тяжелее его. И так, под руки, позволяя лишь перебирать ногами, потащили по коридору, затем по лестнице наверх, вывели во двор и снова втолкнули в темноту, в зал — и наконец швырнули на пол перед стулом, служившим троном местному лорду.
Данстан заморгал, пытаясь привыкнуть к смене освещения, и через несколько секунд разглядел лицо сидящего перед ним мужчины: у того были длинные, не слишком ухоженные волосы и борода с лёгкой проседью. Под глазами залегли глубокие морщины, но тело сквозь контуры плаща и накидки казалось всё ещё достаточно мощным, так что Данстан мог бы предположить, что мужчине вряд ли больше сорока.
— Встать, — приказал он.
И Данстан тут же торопливо поднялся на ноги. Он не был уверен, чего от него ждут, и должен ли он смотреть в пол, как его учили в монастыре, потому решил делать так, как ему самому было комфортней, и стал смотреть лорду в глаза.
— Кто ты такой? — спросил лорд.
Данстан заколебался на секунду, не зная, стоит ли говорить всю правду, но потом решил, что хуже уже вряд ли может быть.
— Данстан из клана Элиотов, — сказал он. — Мой отец, если вы обратитесь к нему, возможно…
— Твой отец мёртв.
Данстан дёрнулся, как от удара, глаза его широко распахнулись, и весь он подался вперёд.
— Мёртв? — спросил он.
— Если это в самом деле твой отец, — продолжил Генрих Вьепон. — Потому что твой брат Брайс, лорд Элиот, ничего не говорил о тебе.
— Он мой отец, — тихо сказал Данстан и отвёл взгляд. Надежда на выкуп растворилась — в том, что Брайс не станет заботиться о его спасении, Данстан не сомневался.
Он снова чуть поднял взгляд и увидел, как пальцы англа барабанят по подлокотнику, будто тот не мог что-то решить для себя.
— Я всё-таки думаю, что ты можешь быть полезен нам, — сказал наконец он. — Есть ли у тебя союзники в клане Элиот?
Данстан пожал плечами.
Лорд фыркнул.
— Мальчишка… — задумчиво произнёс он, а потом приказал, — посмотри на меня.
Данстан тут же поднял взгляд на его лицо.
— Я дарую тебе великую честь. Куда большую, чем ты мог бы ожидать, будучи пленником в моём доме.
Данстан молча кивнул, давая понять, что слушает и слышит.
— Ты станешь моим пажом. Как если бы тебя отдал мне в услужение твой отец.
Данстан замер, пытаясь осмыслить, что несёт ему эта «честь». По всему выходило, что это в самом деле лучший из имеющихся вариантов, потому что он позволил бы, по крайней мере, свободно перемещаться по замку, вместо того, чтобы гнить в тюрьме.
— Благодарю вас… лорд… — он склонил голову в вежливом поклоне и тут же заметил протянутую вперёд руку лорда, узловатые пальцы его унизывали драгоценные перстни. В доме отца не было такого обычая, но Данстан догадался, чего от него хотят и, опустившись на одно колено, коснулся сухой руки губами.
— Вымойся… от тебя пахнет темницей, — поморщился лорд, — явишься ко мне за приказаниями через час, когда будет закончен приём.

Грегори, стоя за гобеленом, смотрел, как его пленник — его Данстан — поднимается в полный рост. Его силуэт, разворот узких плеч и стройный стан, скорее подходивший девушке, чем мужчине, завораживали, а почти физическое ощущение того, как тот уходит из его рук, заставляло сердце сжиматься.
«Мой!» — билось у Грегори в голове, и в эту секунду он ненавидел их обоих — дядю Генриха, который отнял то, что по праву принадлежало ему, и этого Элиота, который так легко согласился служить неизвестно кому.
Он жалел о том, что думал о пленнике все прошедшие ночи, что заставлял сына мельника носить ему еду, что вообще не позволил сразу же его убить. И о том, что сам он был слишком слаб и слишком юн, чтобы противостоять наместнику. Да что там — чтобы просто показаться Элиоту на глаза и объявить свою власть над ним. Ведь тогда он лишь посмеялся бы. Грегори было всего четырнадцать, и сам он был всего лишь пажом, и одна только мысль о равенстве их положения будила в нём новые волны злости.
— Войди, — услышал он приказ и понял, что он относится к нему.
Грегори стиснул зубы и, скользнув между гобеленами, остановился напротив лорда.
— Ты не преклонил колени предо мной, — заметил Генрих и испытующе уставился на него.
— Отец оставил тебе замок до своего возвращения, но он не оставлял тебе меня.
— Он имел это в виду.
Грегори промолчал.
— Я надеюсь, ты не ошибся, — продолжил Генрих, — и этот мальчик может быть нам полезен.

Сенешаль Тизон вернулся из похода через месяц. Армия его была разбита, и сам он был зол.
Грегори же с нетерпением ждал его возвращения все прошедшие дни — и прежде всего, чтобы задать один-единственный вопрос. Он произнёс его, подавая Тизону жаркое и вино в первый же вечер, ещё до того, как тот успел отчитаться перед наместником о результатах похода.
— Что мне сделать, чтобы стать оруженосцем? — спросил Грегори.
Вопрос был столь неожиданным, что Тизон даже забыл на некоторое время о своей неудаче. Никогда за всё то время, что сенешаль знал Грегори, тот не интересовался тем, что ждёт его впереди.
— Тебе было бы неплохо показать себя в бою, — сказал Тизон, делая глоток из предложенного ему кубка.
— Я пытался, но ты не берёшь меня в бой.
— Потому что ты ещё слишком юн.
— Ты видел, что шотландские юноши уже сражаются и…
— … и легко могут сбить тебя с коня.
Грегори скрипнул зубами. Зло стукнул миской с ужином по столу и отвернулся к окну.
— Грегори, — Тизон вздохнул. — Сейчас не лучшее время это обсуждать, но, может быть, действительно, самое время для тебя, чтобы задать этот вопрос.
Грегори бросил на него быстрый взгляд и кивнул.
— Я посвящу тебя в оруженосцы, когда буду видеть, что ты способен отвечать за свои поступки. Когда буду видеть, что ты смотришь хотя бы на пару шагов вперёд.
— Я смотрю!
— И поэтому ты опять поссорился с лордом?
— С намес… — Грегори замолк, и злость в его взгляде сменилась задумчивостью.
— Вот видишь, — Тизон встал и подошёл к нему. — Я не говорю, что не согласен с тобой. Я просто думаю, что нельзя делать всё, что тебе взбрело в голову, вот и всё. Ты хорошо управляешься с мечом, отлично держишься в седле… но именно то, что не в состоянии управлять собой привело к тому, что ты был побеждён. И мне пришлось вернуть тебя домой.
— Хорошо, — буркнул Грегори, — я понял, — и снова отвернулся к окну. Молчал какое-то время, но когда сенешаль уже стал укладываться спать, не выдержал, и произнёс: — А когда я стану оруженосцем, я смогу иметь пажа?
Тизон вскинул брови и посмотрел на него. До него начинало доходить, к чему был весь этот разговор.
— Пока ты думаешь об этом, оруженосцем тебе не стать.
— Да или нет?
— Да. Если мы с дядей Генрихом позволим тебе.
— Хорошо, — Грегори прищурился и снова уставился в полумрак двора. В том, что Тизон разрешит, сомнений не было. Но вот как отобрать Элиота у дяди — в самом деле был интересный вопрос.
— Закрой ставни, — донесся из-за спины недовольный голос Тизона. И Грегори послушно выполнил приказ.

Часть 20

В тюрьме Данстана больше всего беспокоило, выживет он или нет. Когда же непосредственная угроза миновала, он смог задуматься о вещах более значимых и долговечных.
Во-первых, он с неудовольствием обнаружил, что в пылу сражения потерял оставленный матерью амулет. Это открытие основательно подпортило и без того безрадостное настроение пленника, превратившегося разом в сироту и пажа на чужой земле, но, по сути, всё равно оставшегося пленником.
Весть о смерти отца нанесла ещё один, куда более серьёзный, удар по его душевному равновесию — Данстан неожиданно остро ощутил себя абсолютно бездомным, лишённым всякого места в мире и не знающим, куда податься теперь.
Легко было принимать решение о побеге, когда выбором были побег или смерть. Теперь же в голову лезли мысли о том, что он стал бы делать дальше, если бы сбежал.
Брайс вряд ли принял бы его обратно в семью. Просто потому что Данстан был и оставался угрозой для него и его старших друзей.
Вернувшись в Шотландию, он мог бы, пожалуй, присягнуть на верность одному из других вождей. «Например, Армстронгу», — мелькнуло в голове, и Данстан усмехнулся про себя. Это было ничуть не лучше, чем служить англичанину, который взял его в плен.
В любом случае возможности для побега ему не представилось ни в первый, ни во второй день. Зато жизнь его оказалась не так плоха, как можно было бы ожидать.
Лорд Вьепон — как называл себя местный правитель — судя по всему, надеялся извлечь из него какую-то выгоду как из наследника — или заложника. Это удерживало его от лишней жестокости какое-то время и позволило Данстану спокойно освоиться на новом месте, привыкнуть к новым обязанностям, которые свободный Элиот мог бы счесть для себя унизительными — но с детства обученный смирению Данстан воспринял относительно легко.
Правда, если Генрих Вьепон старался соблюдать пиетет, то его окружение делало это далеко не всегда.
В замке к Данстану цеплялись все, вплоть до сына кузнеца, который непрестанно похихикивал то над его дикарской манерой разговаривать, то над женоподобной внешностью.
Первое время Данстан частенько оказывался участником драк и их же виновником — поскольку для большинства взрослых было очевидно, что ссору мог затеять только чужак.
Ситуация заметно поменялась в октябре, когда лорд Вьепон отправил его за водой для ванны. Тут же у реки набирал в вёдра воду для кузни и сын кузнеца, Джон. Ростом он был дюймов на восемь выше Данстана и примерно на столько же шире в плечах. Привычный к работе с молотом, он пробовал держать в руках и оружие, Данстан же, напротив, не видел меча с тех пор, как попал в новый дом.
— Будешь своему хозяину ноги мыть? — спросил Джон, искоса поглядывая на Данстана.
Данстан стиснул зубы и решил досчитать до трёх.
— Хоть один поганый скотт знает своё место.
Данстан медленно выпрямился, и Джон, также оставив вёдра на земле, встал в полный рост.
Ударить он не успел, потому что со стороны донжона показался ещё один парень, тоже не слишком высокий и скорее стройный, чем мускулистый. Волосы его покрывал капюшон, но по мере приближения Данстан смог разглядеть его лицо, и сердце его гулко ухнуло, когда он узнал того, из-за кого оказался здесь. Он выкрикнул бы его имя, если бы знал, как этого мальчишку зовут. Странно, но обиды не было. Была даже какая-то радость, что этот английский оруженосец не приснился ему, а существовал на самом деле.
— Ты не слишком отвлекаешься, Джон? — поинтересовался тот, не взглянув в сторону Данстана.
Джон шумно засопел.
— Нет, господин, — ответил он и уставился на ведро, стоявшее у его ног.
Незнакомец подошёл и демонстративно пнул ведро ногой, опрокидывая его содержимое обратно в реку.
— Когда закончишь — и моему хозяину принеси.
Черноглазый мальчишка скользнул невидящим взглядом по лицу Данстана и, развернувшись, побрёл обратно в сторону башен.
Секунду в Данстане боролись гордость и любопытство, а затем он не выдержал и спросил:
— Кто это такой?
Джон с удивлением посмотрел на него.
— Сын прежнего лорда, Грегори Вьепон.
— Грегори Вьепон, — Данстан попробовал имя на вкус и невольно улыбнулся.
— Не советую с ним связываться, никогда не знаешь, чего от него ждать.
Улыбка Данстана стала ещё шире. Он опустил взгляд на опрокинутое ведро.
— Часто он тебя заставляет воду носить вместо него?
Джон насупился и промолчал, а Данстану стало совсем весело.
— Хочешь, буду носить вместо тебя?
Джон с подозрением посмотрел на него.
— Взамен ты отстанешь от меня и договоришься с остальными, чтобы отстали они.
Джон молча опустился на корточки и принялся наполнять ведро. Данстан присел рядом с ним и занялся своим.
— Хорошо, — сказал Джон, уже вставая, — его господин — сенешаль Тизон. Найдёшь его в южной башне. И он не любит ждать.

Джон сдержал слово, и с того дня с Данстаном вообще не разговаривал никто из живущих в замке детей.
Сам же Данстан, едва закончив с ванной своего господина, отправился за водой второй раз.
Грегори уже ждал его у рыцарской башни — он стоял, глядя куда-то поверх каменных стен, и, заслышав шаги за спиной, недовольно заявил:
— Что так долго? — на последнем слове он обернулся и замер, глядя на Данстана в упор.
Данстан тоже молчал, впервые с момента их первой встречи получив возможность внимательно рассмотреть это лицо с чуть удлинённым носом, твёрдым изгибом губ, капризно сжатых, и насупленными бровями, которые хотелось разгладить, проведя пальцем от самого носа к вискам.
— Ты, — сказал Грегори и свёл брови ещё плотней. — Поставь ведро.
Данстан послушно опустил ведро на землю.
— Почему ты принёс? Джон заставил тебя?
Уголок губ Данстана невольно пополз вверх от этого глупого предположения — сколько бы он не цапался с местными, заставить его пока ещё никто не смог.
— Я сам хотел, — не переставая улыбаться, произнёс он.
Грегори молниеносно шагнул вперёд и, поймав его руки, развернул ладонями вверх.
— Я не хочу, чтобы ты носил вёдра, — сказал он.
Данстан поднял бровь отчасти в искреннем удивлении, отчасти от того, что его позабавила эта неуместная и несвоевременная забота.
— Твои руки должны быть гладкими, — заявил Грегори.
— Это невозможно, — спокойно возразил Данстан. — Я не девушка и не собираюсь целыми днями прясть.
Грегори нахмурился ещё сильней.
— Мне это не нравится, — всё тем же голосом заявил он.
На сей раз Данстан не смог сдержать улыбки — и даже смеха — и уже через секунду почувствовал боль в затылке, стукнувшемся о каменную кладку стены. Одна рука Грегори крепко держала его плечо, а другая упёрлась в камень, перекрывая ему возможность ускользнуть вбок.
— Ты смеёшься надо мной? — прошипел Грегори ему в лицо.
Данстан попытался избавиться от улыбки, но так и не смог. Страшно не было совсем — напротив, впервые за всё время в замке Бро ему было легко. Он приподнял руку и, повинуясь внезапному порыву, провёл кончиками пальцев по щеке Грегори — ещё по-юношески мягкой, но тёплой и какой-то родной.
Не переставая улыбаться, Данстан покачал головой.
— Я так рад, что увидел тебя, — признался он.
Грегори стоял какое-то время. Его шумное горячее дыхание касалось губ Данстана, пробуждая незнакомое возбуждение внизу живота.
Ещё несколько секунд они не двигались. Грегори мучительно пытался перебороть желание впиться в эти губы, смять их, присвоить себе, пока этого не сделал кто-то другой — а потом резко отстранился.
— Оставь ведро, — приказал он. — Второе я принесу сам.
Данстан снова удивлённо приподнял бровь. Грегори, судя по всему, не понимал, сколько воды нужно на одну бадью. «То есть в самом деле заставлял кого-то работать за себя?» — понял он.
— Я тебе помогу, — сказал Данстан с улыбкой, но стараясь больше не злить избалованного англа, — там не одно.
Грегори поколебался.
— Сенешаль давно ждёт, — сказал он. — Ладно. Пошли. Я схожу с тобой.
За полчаса они перетаскали воду и заполнили бадью. Грегори взялся разводить огонь, а Данстан стоял в стороне, внимательно глядя на него. За всё время работы они не сказали друг другу ни слова, но Данстану хватало возможности просто смотреть, как двигается Грегори — плавно, будто кошка. Под тонким льном рубашки то и дело проступали бугры мускулов, которых не было у него самого.
Данстан вздохнул, невольно подумав о том, что четыре года тренировок с мечом пошли прахом — всё равно теперь ему быть просто слугой. Он не был уверен, но, кажется, начинал привыкать к своей судьбе.
Грегори, само собой, по-английскому обычаю посвятили бы со временем в оруженосцы, а затем он стал бы и рыцарем. Ему же здесь никто и никогда не позволил бы взять в руки меч. Хоть его и назвали пажом, а не пленником, для обителей замка он всё равно оставался врагом.
— Всё, — объявил Грегори, щупая воду рукой.
Данстан кивнул. Уходить не хотелось, но причин оставаться больше не было.
— Я завтра приду? — спросил он и тут же пояснил. — Воду принесу.
— Придёшь, — подтвердил Грегори, — только без воды. Вместе принесём.

Теперь Данстан приходил к Грегори каждый день, едва заканчивал свои дела — и помогал ему делать ещё и его.
Грегори принимал помощь с хладнокровием человека, который привык, что всё делают за него. Однако, хоть он и не говорил об этом вслух, ему было приятно от того, что рядом с ним шотландец, которого он с самого начала считал своим. И почему-то неловко от того, что тот делает больше него — хотя его в самом деле никогда не смущала необходимость заставлять что-то делать других.
Потом наступила зима. Жизнь в замке почти остановилась, но Грегори был этому только рад — тренировочная площадка почти всё время была пуста, и теперь он мог вволю упражняться с мечом. Данстан довольно быстро понял, где теперь искать англичанина, и стал приходить не к башне, а сразу туда.
Как-то Грегори вынес на площадку оружие, но тренировки начать не успел — его позвал к себе сенешаль, чтобы отчитать за очередную выходку с крестьянской овцой. Надо сказать, что овец Грегори не воровал уже давно, в основном потому, что ими надо было делиться со всеми, а он в последнее время не хотел видеть никого, кроме «своего» Данстана — но когда произошла пропажа, первым делом подумали на него.
Данстан остался один на один с мешком, в котором лежали доспех, меч и копьё. Какое-то время заповедь «не укради» крутилась в его голове, а потом уступила место более земным потребностям — пользуясь тем, что никого не было рядом, он достал из мешка меч и покрутил в руках. Затем извлёк из ножен и, опустив их на землю, примерился к рукояти. Ударил деревянного манекена наискось — меч был непривычно тяжёлым и перевешивал вперёд, так что сохранять равновесие было тяжело. Но он всё-таки ударил ещё разок, и ещё, а затем так увлёкся, что не сразу услышал вопль у себя за спиной — понял, что происходит, только когда почувствовал удар в плечо.
Данстан молниеносно развернулся, принимая новый удар на лезвие меча. В руках у стоящего перед ним Грегори был деревянный учебный меч, но Данстан к такому противостоянию всё равно был не готов. Он нанёс несколько ударов, но для него клинок был слишком тяжёл, а Грегори со своим игрушечным мечом двигался в пару раз быстрей. Через некоторое время он обманным манёвром заставил Данстана отвести меч в сторону, а сам ударил его кулаком в грудь. Удар был столь неожиданным, что Данстан отступил на шаг назад, оступился и повалился навзничь, едва успев отбросить в сторону меч — а Грегори наклонился над ним и ткнул кончиком деревянного меча ему в солнечное сплетение.
— Проси пощады, — приказал он.
Данстан стиснул зубы. Его обуяла злость. Он никого здесь не собирался просить.
Грегори постоял над ним ещё секунду, а потом убрал клинок и протянул ему руку, предлагая встать.
— Я бы и тогда тебя свалил, — сказал он.
Данстан не ответил ничего. Молча поднял меч и протянул его Грегори рукоятью вперёд.
Грегори принял клинок и покрутил в руках. Рукоять ещё хранила тепло.
— Будешь заниматься со мной? — спросил он.
— Мне не дадут меча, — мрачно сказал Данстан.
— А если я найду?
Данстан пожал плечами.
— Я скажу, — мечтательно произнёс Грегори, уже не глядя на него, — что мне нужно на ком-то тренироваться. И мне отдадут тебя.
Данстан улыбнулся, хотя от последних слов по спине прошёл неприятный холодок. Ему абсолютно не хотелось, чтобы его «отдавали» кому бы то ни было — и всё же смотреть на Грегори, мечтательно уставившегося куда-то на небо, было очень приятно.
— Хорошо, — согласился он.

Однако плану Грегори не суждено было воплотиться в жизнь. Сенешаль Тизон, ещё злой после необходимости разбираться с овцой, сухо ответил ему, что такое разрешение может дать только лорд Вьепон.
Грегори даже не стал спорить о том, что Генрих никакой не лорд — он почти месяц решался на то, чтобы подойти с подобной просьбой к наместнику, прекрасно понимая, что любая просьба с его стороны того только разозлит.
Когда же он решился наконец, реакция сэра Генриха была именно такой, какую он и ожидал. Тот долго молчал, прикидывая что-то в уме, а затем ответил, что отложит решение до весны.
Весной, впрочем, он ответа снова не дал — вместо этого объявив, что Тизон должен готовиться выступить в новый поход. Никаких разумных доводов он слушать не хотел, со своей же стороны предъявлял один единственный аргумент:
— Народ недоволен. И зол. Нужно занять их войной.
Тизон после недолгого спора согласился начать приготовления, а когда в апреле всё уже было готово к выходу, снова встал вопрос о том, должен ли Грегори идти вместе с ним в бой.
— Обязательно, — заявил Генрих. — Иначе он никогда не станет мужчиной.
Тизон стиснул зубы. У него было кардинально другое мнение на этот счёт. Ему начинало казаться, что сам этот поход устроен для того, чтобы наследник погиб где-нибудь на поле брани, и замок полностью оказался в распоряжении Генриха Вьепона.
Впрочем, приказу он всё-таки подчинился и через несколько дней вывел рыцарей за ворота.
Грегори, вопреки его ожиданиям, на сей раз вёл себя волне разумно. Не лез вперёд и не создавал проблем. Подавал оружие и старался прикрывать самого Тизона сбоку, будто всем видом показывал, что он уже настоящий оруженосец, а не просто паж.
Тизон был уже готов задуматься о том, чтобы в самом деле посвятить Грегори, когда картина на поле боя кардинально изменилась — на помощь почти разгромленному войску Армстронгов с холмов двинулась вниз лавина воинов с гербом Элиотов на плащах.
Снова армии Вьепонов пришлось отступить, и оставалось лишь надеяться, что Элиоты не станут их догонять.
Надежда, впрочем, не оправдалась — их гнали до самого замка Бро, где англичанам удалось укрыться за воротами, и до конца весны продолжалась осада. Потом, оставляя за собой разорённые поля, шотландцы отступили.
Весь май сэр Генрих вёл переговоры с Элиотами, то и дело напоминая про заложника, которого удерживает у себя, но так и не смог убедить никого из них.
В начале июня он призвал к себе Данстана — исхудавший и злой.
— Найди себе шапку шута, поганый скотт, — приказал он. — Будешь прислуживать нам на пиру. Люди должны знать, что я всё ещё в состоянии их прокормить. И что вы, дикари, склоняетесь предо мной.

Часть 21

Пиры теперь устраивались раз в месяц — рыцари собирали еду с окрестных деревень, чтобы затем устроить празднество, на которое приглашались все обитатели замка, а иногда и дворяне из соседних крепостей.
Сэр Генрих, раздосадованный чередой поражений, пытался скрыть свои неудачи.
Среди крестьян тем временем росло недовольство — хозяйства, и без того разоренные недавней войной, не могли — да и не хотели поставлять хлеб и мясо для празднеств знати.
Грегори мало занимал последний вопрос. Он вообще никогда и ничего не имел против пиров. Но первый же пир, устроенный Генрихом, заставил его белеть от злости.
Большой зал, где сэр Генрих обычно проводил приёмы, в тот день был разделён на два — в одной части стоял большой стол, предназначенный для лорда и его окружения.
Здесь наравне с самим сэром Генрихом сидел младший из братьев Вьепон, казначей замка Джон Вьепон. По другую руку от Генриха — сенешаль Тизон.
Это уже было нарушением этикета, потому что Тизон всегда сидел по правую руку от отца — теперь же было наоборот.
В дальний угол стола был отсажен и констебль, Осмунд Филмор, который не имел с сэром Генрихом кровного родства и занял своё положение при прежнем лорде, отслужив два десятка лет.
Начальник ополчения, занимавший при сэре Роббере место за верхним столом, теперь и вовсе оказался за нижним. Зато Генриха и его приближённых окружили несколько наиболее знатных рыцарей с супругами и двоюродные братья Грегори — всем им было уже больше двадцати, и все, кроме одного, были посвящены в рыцари. Именно это отличие Генрих посчитал поводом поместить их за верхний стол, а за нижний — стар­ши­х слу­г, лес­ни­чего, ко­нюшего и куз­не­ца. Каким-то образом в эту компанию затесался и капеллан — тоже не слишком довольный выделенным ему местом.
Грегори же места не досталось вовсе — впервые за всё время его жизни в замке Бро он должен был не пировать, а прислуживать за столом. И хотя Грегори понимал, что в этом состоит его обязанность как пажа, сам факт того, что он будет слугой там, где его дядя и кузены хозяева, не давал ему покоя. Осознав это, Грегори хотел было развернуться и покинуть зал, но взгляд его, презрительно скользнувший по лицам обитателей верхнего стола, зацепился за фигуру с длинными тёмно-русыми волосами, стлавшимися по плечам.
Там, в центре, окружённый подковой стола и смеющимися, галдящими фигурами гостей, сидел на полу Данстан. В отличие от Грегори, ему не дали возможности даже стоять у стены. Руки его были закованы в цепи, а на плечи была криво, будто её одевали против его воли, накинута шутовская ливрея.
Грегори скрипнул зубами и почувствовал, как медленно, будто закипая, абстрактная злость, адресованная к Генриху, недолюбливавшему его, нарастает и превращается во вполне конкретную ненависть.
В голове его промелькнула мысль, что, если бы Данстан стоял у стены рядом с ним — пожалуй, он и сам согласился бы остаться, наплевал бы на всё за одну только возможность провести этот вечер с ним.
«А впрочем, нет, — тут же одернул себя Грегори, — никогда». Никогда он не показал бы Данстану своего унижения. И от того, что мог видеть униженным его, в жилах Грегори вскипала кровь.
Он подошёл к малому столу и, подхватив с него чей-то глиняный кубок, сделал большой глоток.
— Как это понимать? — спросил Грегори у оказавшегося под боком лесничего и кивком указал туда, где оказался Данстан.
Лесничий недоумённо посмотрел на Грегори, проследил за его взглядом и наконец произнёс:
— А! Это Элиот. Господин собирается показать нам, как проклятый скотт будет лизать ему сапоги.
Грегори с трудом преодолел желание схватить немолодого уже лесничего за шиворот и впечатать в стол лицом.
Залпом осушив кубок, он с глухим стуком опустил его на стол, затем пересёк зал и остановился у самого плеча сэра Генриха, обсуждавшего что-то с дядей Джоном.
— Я не для того тебе его отдал, — сказал он негромко, но так что оба старших родственника мгновенно замолкли, воззрившись на него.
— Что ты себе позволяешь? — сэр Генрих поднял бровь, но Грегори не обратил никакого внимания на этот жест.
— Я не для того тебе его отдал, — упрямо повторил он. — Элиот принадлежит мне. Это мой трофей. Я привёл его тебе лишь потому, что он мог быть полезен семье как заложник, а ты…
Грегори бросил быстрый взгляд в сторону, где стоял на полу на коленях Данстан, и невольно поймал его взгляд. Они синхронно стиснули зубы и, почувствовав, что ярость достигает предела, за которым он уже не сможет сдерживать себя, Грегори поспешно отвёл взгляд.
— Ты много о себе думаешь, юный Грегори, — заметил тем временем сэр Генрих. — Ты нарушил установленный мной порядок, мешаешь мне говорить с твоим дядей, да ещё и смеешь оспаривать мои решения.
— Я пока ещё не начинал, — процедил Грегори, — оспаривать ничего.
Взгляд Генриха стал цепким.
— Это угроза?
Грегори стиснул зубы так, что по щекам заметались желваки. Тизон, безусловно, был прав. Не стоило так легко показывать Генриху своё недовольство — Грегори понял это вдруг необыкновенно хорошо. То, что до сих пор было просто стремлением уколоть друг друга побольнее, теперь перерастало в настоящую войну — и вести её следовало иначе.
— Конечно, нет, — сказал он и глубоко вдохнул. — Мне просто сегодня нехорошо. Могу я уйти к себе?
— Иди, — сэр Генрих наградил его ледяным взглядом. — Мы не слишком много потеряем.
— Благодарю.
Грегори едва заметно стиснул кулак и вышел прочь.

Каждый раз, когда дядя объявлял о том, что приближается пир, Грегори испытывал желание покинуть замок на все три дня, которые длилось празднество — только бы не видеть Данстана, коленопреклоненного, принадлежащего всем.
Каждый раз он обещал себе, что не появится на пиру. Каждый раз бессильно спрашивал самого себя — как могло произойти так, что Данстан склонился перед ними. Перед ними всеми — а не перед ним одним.
Грегори вспоминал те зимние дни, которые они проводили вдвоём.
Данстан говорил мало, но иногда всё же начинал рассказывать о тех местах, где рос — о вольных пустошах, где не нужно было прислуживать старшим, где крестьянин был равен рыцарю, и оба носили одно и то же имя — имя семьи.
Грегори не верил половине, а другая половина казалась ему лишь свидетельством дикости северных племён, но когда Данстан начинал говорить, лицо его будто наполнял неведомый свет. Волосы колыхал лёгкий ветер, и Грегори было всё равно, какие он произносит слова — он мог бы просто часами стоять и смотреть на его профиль на фоне низкого зимнего неба.
Данстан был необычайно красив. Будто бы выточен из дымчатого оникса специально для него.
Он не походил ни на грубых крестьянских детей, которых Грегори вдоволь навидался в замке, ни на заносчивых кузенов. Пожалуй, во всём замке Данстан был единственным, к кому Грегори не испытывал презрения или вражды — да ещё, пожалуй, сенешаль Тизон. А когда Данстан смотрел на него, Грегори казалось, что у него отнимается язык — чего не бывало с ним в присутствии никого другого, кроме него. У Данстана был такой взгляд, будто он видел Грегори насквозь.
Грегори не понимал, как этот Данстан, ясными серыми глазами смотревший на него, мог сейчас позволить издеваться над собой, встать на колени перед гогочущей толпой.
Грегори стискивал кулаки и вопреки собственным обещаниям каждый раз снова приходил в обеденный зал, чтоб, стоя в самом тёмном углу, наблюдать за тем, что происходит между столов. За тем, что делает Данстан.
Ему казалось, что если он не придёт, если не уследит, то развлечение может зайти слишком далеко — иногда шуты и менестрели покидали двор замка Бро калеками, а с Данстаном ничего подобного не должно было произойти. Данстан был слишком красив и слишком ценен лично для него.
Грегори прекратил видеться с Данстаном днём — он не знал, как стал бы смотреть тому в глаза после того, что видел по вечерам. Зато во время очередного пира взгляда оторвать не мог от его ссутуленных плеч. Внимательно смотрел, будто впитывая в себя каждую деталь, как Данстана пытаются заставить плясать — он отказывается, и его бьют сапогами прямо в зале, пока он не превращается в безвольный кулёк. Как его снова ставят на колени и, сгибая крючком, заставляют целовать только что бивший его сапог.
Грегори смотрел и скрипел зубами. Иногда он замечал, что Данстан смотрит на него — будто просит прощения, хотя Грегори был уверен, что прощения должен просить не он. Он сжимал кулаки и заставлял себя не отводить глаз, наполнявшихся злостью, и мысленно клялся себе, что убьёт Генриха — как только у него появится шанс.
Но шанса не было. Их силы с наместником были настолько не равны, что всё, что мог бы сделать Грегори — это броситься на него при всех и погибнуть, сражённый чьим-то мечом.

Данстан в свою очередь не мог поверить, что всё это происходит с ним. Он старательно убеждал себя в том, что судьба переменчива, но верилось с трудом.
В первый же вечер его, отказавшегося выполнять прихоти норманнов, избили так, что он не смог выбраться из зала на своих ногах. Двое рыцарей по приказу Генриха подхватили его на руки и отнесли в покои лорда, которые ещё прошлым летом приказал оборудовать для себя Генрих Вьепон. Здесь, с самого своего появления в замке Бро, Данстан спал рядом с кроватью лорда на полу.
Теперь его свалили в углу кулём, и так он пролежал до утра.
Но побои Данстан смог бы стерпеть. Хуже был позор. И не столько позор перед норманнами, которых с каждым днём он ненавидел всё сильней, сколько чувство стыда, которое охватывало его, когда он ловил на себе ненавидящий взгляд молодого Грегори.
Они не разговаривали с тех пор, как ранней весной Грегори вместе со всеми рыцарями отправился в поход.
Тот месяц, что Грегори не было в замке, показался Данстану вечностью — только теперь он обнаружил, насколько привык к тому, что тот всегда рядом, только теперь понял, насколько ярче и осмысленней становилась его жизнь рядом с Грегори. В голове то и дело мелькало слово «любил», но Данстан гнал его от себя.
Он видел мужеложцев в монастыре, но сам тогда не понимал ещё, как может любить хоть кого-то — женщину или мужчину. Как может кого-то желать. Ещё меньше он понимал, что будет, если они с Грегори окажутся вдвоём, обнажёнными — ведь никто из них не был создан для того, чтобы принимать другого в себя.
Но всё это не имело значения. Он просто понял необычайно отчётливо, что Грегори стал его жизнью. Что будь у него выбор — вернуться назад в дом отца или остаться здесь, рядом с этим англичанином, молчаливым и одиноким, он бы не смог отказаться от Грегори никак.
А потом вернулась армия, и следом за ней Элиоты подступили к стенам.
Данстан не знал, чего ждать теперь, и вопросы, ещё недавно лишь умозрительно терзавшие его, теперь встали перед ним с необыкновенной отчётливостью.
За ним никто не следил, и как-то на рассвете, отправившись за водой для похлёбки, Данстан обнаружил, что стоит ему только добыть верёвку и спуститься по ней со стены, он окажется среди своих.
К тому времени он уже два месяца не разговаривал с Грегори и так и не решился уйти, не увидевшись с ним в последний раз. Но возможность поговорить всё не появлялась, пока, наконец, Элиоты не отступили от стен замка — и не был устроен первый пир.
Ещё накануне Данстан обещал себе, что едва закончится осада, нарушившая обычный размеренный быт, он снова придёт к башне рыцарей и расскажет Грегори обо всём, что терзало его на протяжении весны.
Теперь же, свернувшись калачиком в углу маленького чембера*, Данстан необыкновенно отчётливо понял, что не может прийти к Грегори таким.
Он бы был, пожалуй, рад, если бы Грегори нашёл его сам — а может и нет, Данстан не знал. Потому что даже днём, когда сэр Генрих, как и прежде, заставлял его прислуживать себе, Данстан постоянно видел перед собой глаза Грегори тем вечером — чёрные, лишённые зрачков, переполненные ненавистью до краёв.
Для всех здесь он был «вонючим скоттом», и то, что шотландцы едва не взяли замок, лишь укрепило англичан в их высокомерном презрении к дикарям.
Похоже, что Грегори в этом ничуть не отличался от них.
Данстан опускал веки, жмурился, чтобы не видеть перед собой его ненавидящий взгляд — но это не помогало. Чёрные, полные ярости глаза Грегори продолжали стоять перед ним.
Данстан снова стал думать о побеге — но по-прежнему не мог уйти, хотя бы раз не переговорив с ним.
Так прошло лето, и наступила осень. Сэр Генрих продолжал устраивать свои безумные пиры, хотя каждый в замке уже слышал о том, что крестьяне готовы взбунтоваться — они ждали урожая, чтобы запасти еду на зиму, но если бы у них отобрали и его, то их уже невозможно было бы удержать. Крестьяне всё ещё надеялись, что лорд образумится, но этого так и не произошло — и в сентябре к воротам замка подошла новая армия. Вооружённая вилами и мотыгами. Но эта армия была по-своему страшней предыдущей, потому что ей могли открыть ворота изнутри.

Примечание к части

*Чембер - chamber(англ) маленькая комната, дававшая хозяину уединенность от других обитателей замка. В ней могли помещаться кровать, скамейка, сундук. Впоследствии размеры комнаты увеличились, и great chamber стал второй по значимости комнатой после большого зала в более поздние средние века и во времена Тюдоров.

Часть 22

Данстан не знал о приближающемся восстании. Весь его мир в последние месяцы вращался вокруг боли и унижения, которые продолжались изо дня в день.
Теперь, когда он стал посмешищем на пирах, изменилось к нему и отношение обитателей замка — ему могли подставить подножку, когда он шёл с вёдрами за водой, или толкнуть в коридоре, когда он проходил мимо кучки хохочущих рыцарей и дам.
Поначалу Данстан пробовал давать отпор, но чем дальше, тем меньше сил оставалось у него, и в начале осени, минуя очередную такую компанию и стараясь не оказаться с ними на расстоянии вытянутой руки, он вдруг понял, что сдался.
Это стало своего рода толчком. Если раньше Данстан не мог решиться ни на что, в тайне лелея мысли о том, что ещё увидит Грегори, то теперь возможность такого разговора уже не имела значения — ему казалось, что он перестал быть человеком, а значит уже не был тем, кто может рассчитывать на любовь.
Бежать возможности больше не представлялось — его знали все, и почти всегда он был на виду. К тому же на первом осеннем пире Данстан повредил ногу, падая на каменный пол, и после этого недели две боль не унималась, колено ныло, а организм так ослаб, что Данстан сильно сомневался в своей способности добраться хотя бы до ближайшей деревни.
Был, впрочем, ещё один вариант. Он по-прежнему спал на соломенном тюфяке на полу в углу спальни сэра Генриха. Наместник не опасался его, видимо, потому, что ещё не осознал, что его паж не так уж мал. Раньше он старался подкрепить свою власть над Элиотом сладкими речами, так что у Данстана не было особого повода ненавидеть его, и оба слишком привыкли к такому положению вещей, чтобы сразу осознать, насколько оно переменилось.
Данстан осознал перемену первым — потому что ненависть ещё в начале лета поселилась в его душе, и он лишь не знал до поры, к чему должен её применить. Теперь же, потеряв надежду, он всё чаще стал представлять холодными ночами, кутаясь в шерстяной плащ, как подходит к Генриху и, накрыв его лицо подушкой, зажимает горло, как наблюдает, как тот корчится в муках, как глаза сэра Генриха вылезают из орбит, и он хрипит, пытаясь заполучить последние в своей жизни крохи воздуха.
Картина была противна ему самому и со временем претерпела изменения — Генрих больше не хрипел. Он умирал молча, во сне, заливая простыни алой сентенцией жизни.
Данстану нужен был нож.
Он часто бывал на кухне, но долго не мог улучить момента, когда приборы остались бы без надзора.
Это удалось ему только в конце сентября, когда всего несколько дней оставалось до нового пира, и тут и там по замку уже шли шепотки о приближении мятежных крестьян.
Данстану были безразличны шепотки. Всё, что делалось за стеной, имело значение только за стеной. И за две ночи до предстоящего пира, дождавшись, пока сэр Генрих перестанет вертеться во сне, он бесшумно поднялся с пола и, скользнув к кровати, занёс нож — а затем резко опустил.
Данстан так и не понял, что сделал не так — слишком поспешил или, наоборот, слишком промедлил. Но рука сэра Генриха перехватила его запястье, выворачивая его под неестественным углом, Данстан вскрикнул, и нож упал на пол, а прямо перед собой в темноте он увидел, как светятся полные ненависти глаза.
— Вот оно, — произнёс сэр Генрих в наступившей тишине, — всегда знал, что ты, поганый змеёныш, однажды укусишь меня.
Данстан стиснул зубы, пытаясь скрыть боль в вывихнутой руке.
— А ведь я не убил тебя. Дал тебе кров.
Данстан рванулся, полный решимости закончить начатое, если не ножом, то голыми руками отправить лорда на тот свет, но он слишком ослаб, питаясь куцыми объедками с английского стола, и сэр Генрих легко перевернул его, утыкая в матрас лицом, а сам навис сверху. У самых своих бёдер сквозь тонкую ткань Данстан ощутил что-то горячее и твёрдое. Такое же горячее дыхание Генриха коснулось основания его шеи, и у самого уха Данстан услышал шёпот:
— Ты ответишь мне за всё.
Данстан сцепил зубы, чувствуя, как рушится последняя надежда — умереть, отомстив за все оскорбления, что нанесли ему здесь.
Секунду лорд удерживал его, видимо, решая, что делать дальше, а затем швырнул на пол, так что Данстан перевернулся на лету, и, едва тот коснулся лопатками камня, ударил его под рёбра ногой.
Данстан попытался прикрыться, но Генрих наносил удары один за другим, и каждый второй попадал в цель, так что юноше оставалось только закусить губу до крови и терпеть.
Наконец Генрих успокоился. Теперь он стоял над Данстаном, тяжело дыша. Секунда — и в лицо Элиоту прилетел плевок. Затем Генрих, будто забыв о нём, прошёл к двери и крикнул:
— Стража! В темницу его!

Грегори о предстоящем восстании знал куда больше, хотя поначалу оно и не слишком заботило его. Замок Бро, где он родился и провёл большую часть детства, казался ему нерушимым и вечным, и он представить себе не мог, что стены его падут перед толпой необученных крестьян.
Как-то вечером он, по своему обыкновению, стоял на северной стене и смотрел на пустоши, простиравшиеся до самой границы. Огни костров дымили с другой стороны, а здесь был лишь сумрак, свежий ветер и низкие тучи над головой.
В руках он сжимал амулет, снятый с шеи пленника в первый же день, и ему казалось, что Данстан стоит рядом с ним, как стоял прошедшей зимой.
Собственное бессилие доводило его до исступления. Смотреть на то, как кто-то другой приказывает Данстану, как перед кем-то другим он встаёт на колени, было невозможно. И всё же поделать он ничего не мог.
В один из таких вечеров дверь, ведущая на стену примыкавшей к ней башни, открылась, и в проёме показался Седерик.
Седерик был мрачен всё лето. Его, как и многих других, оскорбило изменение привилегий на пирах, но его недовольство имело под собой и более серьёзные причины.
Если сенешаль Тизон командовал рыцарями, которые по большей части были довольны щедростью нового господина, то подчинённые Седерика почти все были выходцами из крестьянских семей. Разорённые хозяйства и ужесточившиеся поборы сказывались на их настроении как ни на чьём другом.
Седерик первым узнал о том, что готовится бунт, но говорить об этом не стал, рассчитывая, что лорд образумится — всё же сэр Генрих был уже не молод и не мог не понимать, к чему приведёт разорение земель.
Сэр Генрих, впрочем, и не думал менять своих привычек, и теперь, когда стало ясно, что восстания не избежать, Седерик ни в коей мере не хотел его защищать. Защищать Генриха означало для него принуждать плетьми собственных людей подчиняться тому, кто, по его собственному разумению, был не прав. Однако и бунт он считал бессмысленным — о чём и сказал Джону Бадлрику, одному из своих людей, застуканных на передаче записки от бунтовщиков.
Он убедил Джона организовать встречу с вожаками восстания и спросил напрямик:
— Чего вы хотите добиться?
Выслушав многоголосую ругань о поборах, налогах, бесчинствах и грядущем голоде он продолжил:
— Вы убьёте своего лорда. Что потом? Думаете, вас поддержат крестьяне из соседних земель? Король пришлёт войска, и вас повесят на городских площадях ближайших городов.
Тишина царила несколько секунд, а затем взорвалась новой руганью, которая грозила занять всю ночь.
— Что ты предлагаешь? — раздался наконец голос одного из вожаков, Доба Воробья.
— Вам нужен лорд, — повторил Седерик.
— Не этот лорд! — отрезал Доб.
— Не этот лорд, — согласился Седерик и улыбнулся.
Обо всём этом он и рассказал теперь Грегори, стоящему на стене. Тот слушал молча, и лицо его не выражало ничего.
— Ты мне предлагаешь убить родного дядю и возглавить бунт? — спросил он.
— Не бунт, — поправил его Седерик, — ты — законный наследник. И достаточно взрослый, чтобы править без наместников.
Грегори промолчал о том, что до сих пор его считали слишком маленьким даже для того, чтобы стать оруженосцев. До шестнадцатилетия ему оставалось два месяца, но он мог бы назвать нескольких королей, которые были младше его.
Грегори молчал, обдумывая то, что услышал только что. Седерику он не слишком доверял.
Во-первых, сейчас он мог быть нужен ему как законный наследник, а завтра Седерик мог заключить договор с Генрихом и забыть про него.
Во-вторых, Седерик наверняка рассчитывал получить в его лице не мудрого лорда, а марионетку, которой смог бы управлять сам. Может, и неплохо управлять, но марионеткой Грегори всё равно быть не хотел.
— Каковы их требования? — спросил он.
— Они разумны, мой лорд. Крестьяне хотят, чтобы им оставили зерно на зимний посев. И им нужно что-то есть зимой. Если вы сможете раздать им немного еды, они будут любить вас всей душой.
Грегори сжал амулет в руке.
— И когда они собираются напасть?
Седерик медлил, тоже не уверенный в своём возможном союзнике целиком.
— Мне нужно встретиться с их вождём? — спросил Грегори, так и не дождавшись ответа.
— Да. Это было бы хорошо.

Встреча с Воробьём мало чем отличалась от той, которую описал Седерик — так же было много криков и брани в адрес сэра Генриха. На Грегори смотрели с недоверием. Сам же он молчал, спросив только:
— Чего вы хотите? В каком случае вы готовы прекратить бунт? — и люди Воробья повторили то же, что уже сказал ему Седерик — им нужна была еда.
Вернувшись в замок и стоя за спиной непривычно мрачного Тизона, Грегори думал, рассказать ли ему о том, что он слышал, или нет. Тизон наверняка понимал, что править так, как делает это сэр Генрих, нельзя.
С другой стороны, Тизон был дворянином — как и он сам. Дворянину в любом случае не пристало поддерживать крестьян.
Ночью Грегори плохо спал. Ему беспрестанно представлялись картины горящего замка, и к утру он проснулся в полной уверенности, что бунт нужно предотвратить — кто бы ни правил замком после этого. И, минуя сенешаля Тизона, он решил обратиться напрямую к сэру Генриху.
Говорить в общем зале он не хотел — тут и там портьеры отгораживали кулуары, в которых могли скрываться как шпионы, так и убийцы.
Он хотел было обратиться к Данстану, который, как слуга, мог бы выманить сэра Генриха из его покоев на стену, где их не подслушал бы никто, и тут только обнаружил, что ни он, ни кто-либо ещё не видел Данстана уже два дня. Только сын мельника видел, как шотландца тащили в сторону темницы.
Грегори скрипнул зубами. План летел к чертям, но, кроме того, случившееся напрочь вышибло у него из головы мысли о восстании. Он пытался заставить себя успокоиться, но никак не мог.
Уже вечером Грегори проник в темницу, подкупив охрану, обошёл верхние камеры, но Данстана не было ни в одной.
Такой ярости он не испытывал давно.
Наутро он снова направился к лорду и на сей раз завёл разговор напрямик:
— Мне нужно с тобой поговорить.
Сэр Генрих нахмурился, недовольный подобной наглостью, но всё же сказал.
— Говори.
— Не здесь.
Генрих молча смотрел на него.
— Я могу прекратить бунт, — сказал Грегори. — Если тебе интересно — как, я буду ждать тебя в полдень на северной стене.
Он вышел, не дожидаясь ответа, и ровно в полдень стоял на стене, не сомневаясь в том, что Генрих придёт.
Грегори не ошибся.
— Ты продолжаешь вести себя недопустимо, — сообщил наместник с порога, но Грегори только повёл плечом. — Если ты хочешь сообщить мне о заговоре, то я знаю о нём.
Грегори вздрогнул, нахмурился и повернулся к нему.
— Тем проще, — сказал он, — мне не придётся никого выдавать.
— Как это понимать?
— У меня любопытный выбор, дядя. Я могу поддержать крестьян и стать лордом собственного замка. Или же…
— Твой отец ещё не умер! — перебил его сэр Генрих. — И твой отец оставил замок мне!
— Или же, — продолжил Грегори, не слушая его, — я могу успокоить крестьян и оставить возможность править тебе. Но что я буду с этого иметь?
— Свою жизнь.
Грегори рассмеялся.
— Не угрожай мне. Если с этой стены спустится только один, то нет оснований рассчитывать, что это будешь ты.
Сэр Генрих нахмурился, а Грегори будто бы невзначай опустил ладонь на висящий у пояса кинжал. Сэр Генрих внимательно проследил за этим жестом.
— Я знаю, чья жизнь будет для тебя достаточно ценна, — сказал он.
— Вот как? — Грегори поднял бровь.
— Ты ходил к нему вчера ночью, но так и не нашёл. Я прав.
Грегори стиснул зубы и прищурился.
— Где он? — процедил он.
— Возможно, я освобожу его. Когда буду уверен, что ты не опасен для меня.
Грегори подавил злость, солёной волной подступившую к горлу, и, холодно улыбнувшись, произнес:
— Ты не просто отпустишь его. Ты отдашь его мне. Как должен был сделать уже давно.
— И что потом? Ты станешь главой бунтовщиков?
— Нет, — улыбка не сходила с лица Грегори, но стала ещё холодней. — Я дам тебе слово, что успокою их.
— Слово мальчишки, — Генрих фыркнул. — Я даже не уверен, что ты в самом деле можешь сделать то, о чём говоришь.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а затем Грегори произнёс:
— Хорошо. Ты дашь мне увидеться с ним. Когда я буду уверен, что он жив и здоров, мне нужно будет полтора десятка молодых воинов — я сам их отберу. Через две недели мятежники отступят, и когда я вернусь в замок, ты отдашь его мне, дядя. Он станет моим слугой, и никто больше не посмеет тронуть его помимо моей воли.
— Никто, кроме меня.
Грегори вскинулся и, крепче сжав кинжал, шагнул вперёд.
— Это последнее слово, Грегори Вьепон.
Грегори молчал какое-то время, а затем медленно произнёс:
— Хорошо. Таков будет уговор.

Эта камера не была похожа на ту, в которой Данстана держали в прошлый раз. В той, по сравнению с этой, было светло и тепло.
Его вели с завязанными глазами, так что он не заметил точно куда — только то, что несколько раз стражники, державшие его под локти, поворачивали и вели его по лестницам вниз.
Затем лязгнул замок, и его толкнули вперёд.
Теперь, когда его не удерживали за руки, он смог сорвать с себя повязку — но толку от этого было мало, потому что вокруг было абсолютно темно.
Он не знал, сколько времени прошло. Охранники ушли, оставив его одного в полной тишине. Данстан был настолько слаб, что не было сил искать выход, как он делал это в прошлый раз — он просто сел на землю и сидел так, глядя в пустоту перед собой. В голове то и дело всплывало лицо Грегори — и он улыбался, глубоко погружаясь в воспоминания о нём.
Данстан необычайно остро ощутил, что у него не было сейчас никого. Он не нужен был ни отцу, ни настоятелю, ни монахам, которые заботились о нём — даже Эллеру, с которым сдружился у Элиотов, было наплевать на него. И всё-таки, сидя в полной темноте, так хотелось верить, что Грегори, может быть, тоже хотя бы изредка думает о нём.
Когда в темноте раздался звук шагов, и в конце коридора показалось пламя факелов, Данстан не был уверен, что это не сон.
Прошло с полминуты. Он продолжал сидеть неподвижно.
По другую сторону решётки появились силуэты: один из них принадлежал сэру Генриху собственной персоной, и на секунду Данстан решил было, что тот явился ещё раз наказать его — всё тело ещё ныло после тех побоев, что он получил наверху.
А потом Данстан разглядел другой силуэт, и сердце его замерло. Он окончательно убедился, что это сон, потому что рядом с Генрихом стоял Грегори и нечитаемым, полным ненависти и боли взглядом смотрел на него.
— Убедился? — спросил сэр Генрих.
Грегори молча кивнул и первым пошёл прочь.

Часть 23

Кавалькада, покидавшая замок, несла новые стяги, невиданные до сих пор — на каждом из них помимо герба дома Вьепон развевался пучок зелёной травы.
Грегори ещё не имел привилегии выбирать себе знамя, но иначе никак он не мог дать понять недовольной толпе, что это его личный отряд.
Его пропустили свободно — через союзников он уже передал вожакам восстания, что отправляется за тем, что необходимо сейчас более всего.
Ветер овевал лица молодых всадников, никому из которых не было более двадцати пяти лет. Все они знали Грегори так же, как Грегори знал их, хотя в поход под его началом выступали в первый раз. Никто из них не задал вопроса, почему вперёд их поведёт паж. Все до одного были недовольны наместником и рады перспективе изменений.
Грегори, скачущий впереди всех, наслаждался каждой секундой галопа. Наконец-то никто не сдерживал его, и он сам мог принимать решения за всех. Он жалел только об одном — что Данстан сейчас не видит его.
При воспоминании о пленнике он стискивал зубы. Данстан, заключённый в темницу на нижнем ярусе катакомб под замком, выглядел страшно. Даже в темноте можно было разглядеть, как запали его щёки, а кожа, и без того светлая, стала синеватой, почти прозрачной. В первую секунду Грегори подумал было, что видит призрака, а не живого человека — но нет, покрытый грязью и синяками это всё-таки был Данстан.
Мысли о том, что может случиться с Данстаном за те несколько дней, что Грегори не будет в замке, не давали ему покоя.
Сэр Генрих обещал, конечно, что когда Грегори вернётся, Элиот будет жив и здоров, но Грегори не верил ему ни на гран. Он мог, к примеру, оставить Данстана без еды или снова избить, а Грегори оставалось лишь стискивать кулаки и надеяться, что всё будет хорошо.
Путь его и его отряда лежал на север, в земли клана Армстронгов — туда, где ещё пару лет назад Грегори с друзьями-мальчишками воровали овец. Многие из этих друзей скакали сейчас у Грегори за спиной. И так же, как он, знали все пастбища и амбары Армстронгов наперечёт.
Взяв в опустевшей деревне повозки для скота, всадники больше не останавливались до вечера — лишь слегка сбавили ход, чтобы телеги успевали ехать следом.
Забравшись достаточно далеко в лес на востоке, они устроили привал. Это было нужно так же, как и сам поход — вина почти не пили, зато Грегори успел переговорить со всеми своими воинами до одного и ещё раз убедиться в том, что выбрал правильно — все они были на его стороне. Каждому он пообещал, что в замке продолжит этот разговор, и только потом отправился спать.
На следующее утро всадники разделились по трое и весь день, до вечера, провели в шотландских полях — четыре группы сгоняли овец в лес, чтобы там загнать их в телеги, остальные грабили амбары.
Ещё через день обозы, полные овец и зерна, вернулись на землю Вьепонов — раньше, чем кто-то из шотландцев успел позвать на помощь солдат.
Крестьяне встретили телеги радостными воплями. Никого из них не интересовало то, откуда взялась еда.
Грегори, наблюдая, как в полном хаосе расхватывают трофеи, высмотрел в толпе Доба Воробья и подъехал к нему.
— Я решил вашу проблему? — спросил он.
Воробей нехотя кивнул.
— До поры, — уточнил он, — если сэр Генрих продолжит в том же духе, то…
— Я надеюсь, ты не забудешь этих слов, — Грегори холодно улыбнулся. — Однажды он возьмётся за старое. И вот тогда придёт срок навести в замке порядок. Я надеюсь, твои люди в этот час будут со мной.
Воробей прищурился, внимательно глядя на него, а потом кивнул.

В замке Грегори первым делом встретил Тизон — едва Грегори спешился, сенешаль взял его за плечо и потащил в полутёмный закоулок между донжоном и крепостной стеной.
— Ты в своём уме? — прошипел он, прижимая Грегори спиной к стене.
— Да, а что?
— Ты ведь у Армстронгов был, так? Ты понимаешь, что они придут мстить?
Грегори прищурился, и на губах его заиграла улыбка.
— Когда, в ноябре? Пока они соберутся в поход, наступит зима. Кроме того, мы зашли с востока, пусть думают, что их грабили Колвелы.
Тизон отпустил его плечи и покачал головой, смотрел он так же сердито, как и до сих пор.
— Когда ты начнёшь думать о завтрашнем дне? — спросил он устало.
— Когда он наступит, — Грегори вскинул подбородок и улыбнулся ещё шире, а затем мгновенно стал серьёзным. — Сэр Тизон, я прекратил войну, разве нет?
— Развязав новую!
— Которая состоялась бы в любом случае — Армстронги придут, когда наступит весна, буду я у них воровать или нет.
Тизон скрипнул зубами и промолчал.
— Сэр Тизон, признайте, я заслужил стать хотя бы оруженосцем?
Тизон секунду мрачно смотрел на него, затем, не переставая хмуриться, махнул рукой.
— На колени, — приказал он и выдернул из-за пояса кинжал.
Как только Грегори опустился на одно колено, Тизон коснулся кинжалом его плеч.
— Тебя, Грегори Вьепон, сим посвящаю в оруженосцы, — Тизон произнёс ещё несколько ритуальных слов, осенил Грегори святым знамением и приказал встать. — Иди. Тебя ждёт лорд.
«Наместник», — пронеслось у Грегори в голове, но вслух он не сказал ничего.
К сэру Генриху он не пошёл — лишь просил стражу передать, что слишком устал, и направился прямиком в темницу.
Когда и здесь стражники заступили ему путь, Грегори лишь свирепо зыркнул на них из-под бровей и бросил на ходу:
— С дороги! Приказ сэра Генриха!
Стражники расступились в стороны, но, едва он миновал их, направились следом.
Грегори же, оказавшись в темноте, снял факел со стены и стал спускаться вниз той дрогой, которой ходил уже один раз.
Данстан сидел всё там же, будто и не прошло для него трёх дней. Только исхудал и истончился ещё сильней.
— Отпереть, — приказал Грегори, услышав шаги за спиной.
— Сэр Генрих…
— Сэр Генрих приказал отпереть, — повторил Грегори с напором, и на сей раз стражник подчинился — подошёл к двери и принялся ковырять ключом в навесном замке.
Только когда металл зазвенел о металл, пленник поднял голову и тут же встретился взглядом с Грегори. Кровь ударила Грегори в виски, голова зашумела, и будто сквозь вату он услышал собственный голос.
— Поднять пленника и вести его следом за мной.
Двое охранников протиснулись в камеру и подхватили Данстана под локти, так что ноги его продолжали волочиться по земле, а затем потащили в коридор.
— Да не так, — Грегори поморщился, силясь скрыть злость.
Перехватил Элиота подмышку, так чтобы можно было закинуть его руку себе на плечо и, бережно придерживая другой рукой за пояс, сам понёс в сторону лестницы.
— Можешь идти? — шепнул он в самое ухо Данстану. Тот кивнул, но никаких усилий, чтобы сделать шаг, не предпринял. От волос его пахло тиной, а от тела — застоявшимся потом, но Грегори всё равно втянул его запах, силясь уловить в нём знакомые, хоть и забытые давно уже нотки.
— Мой, — прошептал он и на секунду довольно зажмурился.
— Ты пришёл… — произнёс Данстан почти в унисон.
Грегори не ответил ничего. Дальше они двигались молча. Грегори прислушивался к новому чувству, нарождающемуся в груди. Это было уже не желание обладать и не удовлетворение от новой игрушки, это было странное, пронзительное счастье, от того, что Данстан наконец-то находится в его руках. От того, что можно трогать его, обнимать… от того, что сегодня вечером Элиот не покинет его, как должен был делать это всегда. И не покинет уже никогда.
Радость его разбилась о заслон из трёх рыцарей, стоявших у выхода из темницы.
— Как это понимать? — спросил он, поднимая взгляд от земли, куда смотрел до сих пор, чтобы не споткнуться.
— Сэр Генрих приказал препроводить вас в башню.
— Я доберусь сам.
— Сэр Генрих приказал вас охранять.
— От ко… — Грегори замолк, осенённый внезапным пониманием. — Или кого-то от меня?
Грегори смотрел то на одного рыцаря, то на другого, ожидая ответа, но ответом ему была тишина.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Ведите.
Усталость вдруг навалилась на него, и он необыкновенно остро осознал, что двое суток толком не спал. Он бы, может быть, пустился в драку и сейчас, но на плече у него висел Данстан, и самым важным казалось донести его до постели и отмыть.
Рыцари быстро окружили его, и тот, что шёл впереди, стал указывать путь — но не к башне рыцарей, как ожидал Грегори, а к другой, стоявшей на южной оконечности замка, пустой и холодной до сих пор.
Поднявшись по узкой лестнице, рыцарь открыл дверь, и Грегори, всё ещё державший на плече Данстана, шагнул в открывшийся проём. Он замер, разглядывая то место, где оказался — здесь были все его вещи, включая кровать, гобелены и сундук с оружием и одеждой. Сэр Генрих явно подготовился хорошо.
— И сколько я буду находиться здесь? — спросил Грегори, уже догадываясь, что вряд ли переезжает сюда на один день.
— Пока не вернётся ваш отец.
Грегори сглотнул.
— Я смогу выходить? Или мне сидеть в четырёх стенах целый день?
— У вас будет два часа в день на прогулку, — рыцарь помедлил, и Грегори почудилось в его голосе сочувствие, от которого ему захотелось ударить рыцаря по лицу, — под нашим надзором вы сможете упражняться с мечом.
Грегори сглотнул.
— Мне нужна будет прислуга… Еда, растопка для очага.
— У вас есть слуга. Остальное он принесёт.
Грегори невольно крепче стиснул руку всё ещё не державшегося на ногах Данстана.
— Мне нужна прислуга прямо сейчас! — закричал он — почти истерично, чувствуя, что перестаёт контролировать себя. — Прислуга, врач и еда! И не смейте говорить мне ничего!
Какое-то время ответом ему была тишина, а затем рыцари обменялись взглядами, полными сомнения, и один из них всё же сказал:
— Мы принесём. И травницу приведём.
— Спасибо, — сухо сказал Грегори, чувствуя, что голос уже не слушается его. — Оставьте меня.
Лишь когда дверь захлопнулась за его спиной, он опустил Данстана на пол у входа. Затем забрался в сундук, достал оттуда плед и постелил на кровать.
Снова подхватил Данстана поперёк спины и, шепнув:
— Ну, давай же, — стал затаскивать его на кровать.
Травницу привели довольно быстро. Она бегло осмотрела ушибы и, приказав рыцарям принести воды, оставила Грегори обтирать Данстана мокрым куском полотна.
Вскоре принесли и еду.
Грегори думал, что аппетит у него отсутствует напрочь, но, почуяв запах похлёбки, понял, насколько голоден был.
Он съел две ложки, а затем взгляд его упал на лицо Данстана, наконец-то открывшего глаза, и он едва не подавился.
— Привет, — сказал Грегори, отставляя горшок в сторону и подсаживаясь на кровать рядом с ним.
Данстан молча смотрел на него, и, вопреки идиотскому положению, в котором он оказался, Грегори обнаружил, что начинает улыбаться. Данстан, которому явно было ничуть не лучше, чем ему, улыбнулся в ответ и, приподняв руку, коснулся его щеки. Грегори тут же накрыл его ладонь своей рукой и прижал ещё плотней.
— Ты настоящий… — прошептал Данстан.
Грегори крепче сжал его кисть и кивнул.
— Ты теперь мой, — сказал он.
Слова прозвучали глупо и бессильно для него самого, и не только потому, что положение его стало ещё более шатким, чем было два дня назад.
Он необычайно остро ощутил, что этого мало. Ему было нужно не просто, чтобы Данстан принадлежал ему, он хотел, чтобы Данстан стал им самим, до краёв заполнил его жизнь.
Данстан же молчал. В глазах его появилось смятение, будто он обдумывал что-то безрадостное.
— Что будет теперь? — спросил он.
Грегори облизнул губы. На этот вопрос он ответа не знал. Взгляд его заметался по комнате и упал на горшок с похлёбкой, стоявший на полу перед очагом.
— Есть хочешь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, потянулся за горшком. Затем, придвинувшись ещё ближе к Данстану, зачерпнул ложкой желтоватую жижу и попытался запихнуть ему в рот.
Данстан послушно проглотил первую ложку, а потом перехватил его руку, и от этого прикосновения от запястья до локтя Грегори разлилось тепло.
— Я сам, — сказал он.
Грегори кивнул и, отдав ложку Данстану, пожалел, что она всего одна — ему всё так же хотелось есть. Но он сидел, смотрел, как Данстан медленно запихивает похлёбку в рот — одну ложку за другой, и никак не мог избавиться от улыбки, поселившейся у него на губах.
Данстан съел не так уж много, поблагодарил и протянул обратно Грегори горшок.
Тот за несколько секунд проглотил остатки похлёбки и, отставив посуду в сторону, понял, что его начинает клонить в сон.
— Подвинься, — приказал Грегори и сам принялся стягивать с себя рубаху.
Данстан пододвинулся к стене и из угла с лёгким удивлением наблюдал за ним. Щёки его порозовели в предчувствии того, что должно было произойти теперь, а сердце забилось сильней.
Однако не произошло ничего — или почти ничего. Раздевшись, Грегори вытянул из-под Данстана плед и, нырнув на кровать рядом с Данстаном, укрыл им обоих. Потом потянулся и обхватил Данстана поперёк туловища, прижимая к себе как огромную грелку.
Оба замерли, прислушиваясь к ощущениям.
Грегори накрыло с головой горячей волной. Он почти задыхался от близости юноши, лежащего в его объятиях — до сих пор такого не было с ним никогда.
Данстан чувствовал, что Грегори возбуждён. Сам он был слишком вымотан и слаб, чтобы почувствовать физическое возбуждение, но сознание его затопило желание прижаться к Грегори ещё тесней, проникнуть в него — или хотя бы дать проникнуть в себя.
Глаза его поймали взгляд нового господина, и Данстан понял, что тот чувствует то же самое. Их обнажённые тела были прижаты друг к другу под одеялом, и ближе, казалось, стать невозможно — и всё же обоим хотелось ещё.
— Я так скучал по тебе… — прошептал Данстан и покраснел, обнаружив, что произнёс это вслух. В глазах Грегори затеплился довольный огонёк.
— Правда? — спросил он.
Данстан кивнул и сглотнул, преодолевая сдавивший горло спазм.
— Я думал, ты больше никогда… — он снова сглотнул. — Не знаю. Не подойдёшь ко мне.
В глазах Грегори снова загорелась злость, и Данстан понял, что сказал что-то не то, но Грегори просто уткнулся носом ему в плечо.
— Я убью его, — прошептал он. — Всех их убью.
Данстан не ответил. Только скользнул рукой по его спине и понял, что Грегори трясёт. Данстан провёл ладонью вдоль его позвоночника ещё раз.
— Ты что? — спросил он.
Грегори, всё ещё прятавший лицо у него на плече, только покачал головой.
— Ничего, — ответил он, и больше Данстан спрашивать не стал. Только прижался плотней и закрыл глаза, проваливаясь в сон.

Часть 24

Грегори всю ночь снилась какая-то дребедень.
Сначала он чувствовал тёплые руки, нежно ласкавшие его тело. В паху наливался жар, и бёдра сами двигались вперёд, силясь прижаться к чужому телу.
Потом он открывал глаза и видел перед собой Данстана. Тут же опрокидывал его на спину и входил в него, как в девушку, а Данстан выгибался и стонал под ним, и сильнее вцеплялся пальцами в его спину.
Наконец Грегори широко распахнул глаза и понял, что на самом деле проснулся.
Вдалеке за стенами башни кричал петух. Сквозь узкую бойницу пробивался первый рассветный луч.
К Грегори стремительно возвращалась память. Он медленно осознавал, что не всё, что ему привиделось, было сном — по крайней мере башня существовала на самом деле, и в самом деле за дверью стояли рыцари, назначенные его охранять.
Грегори стукнул кулаком по тюфяку и, резко перевернувшись на другой бок, обнаружил, что ещё одна деталь существовала наяву — рядом с ним, едва различимый в рассветном полумраке, лежал Данстан.
Его Данстан. Грегори рвано выдохнул и протянул руку, чтобы коснуться щеки, нежно трепетавшей во сне. Данстан был прекрасен вблизи. Грегори успел уже забыть, насколько его пленник красив. В голове не укладывалось, как можно было, владея этой красотой, отдать её на поругание другим.
Грегори провел кончиками пальцев вдоль виска к краешку губ, и те слабо дёрнулись, будто спящий пытался отогнать комара. Это лёгкое движение дрожью отдалось во всём теле Грегори, и он почувствовал, как уже наяву напрягается его член, как, подскакивая, обнажённая головка утыкается в такое же обнажённое бедро пленника.
Это было неправильно, и он этого не понимал, но от одного только соприкосновения с Данстаном сердце его готово было выпрыгнуть из груди.
Пальцы Грегори двинулись ниже, прослеживая тонкую косточку на шее. Один из них прочертил контуры ключицы — тонкой и изящной, не в пример тем мальчишкам, что он знал, или даже крестьянским девчонкам, обитавшим в замке.
Потом рука Грегори полностью накрыла плечо Данстана и, спустившись чуть ниже, остановилась на груди. Было странно трогать вот так мужскую плоскую грудь — странно и возбуждающе. Тело Данстана оказалось худощавым, не похожим на грубые мускулистые тела, которые Грегори видел раньше, и это почему-то заводило ещё сильней. Грудная клетка его медленно вздымалась под пальцами Грегори при каждом вздохе, и Грегори подумал, что если бы коснуться груди Данстана с другой стороны, можно было бы ощутить мерный стук его сердца.
Он уже собирался проверить эту догадку, когда взгляд его упал на лицо Данстана, и Грегори обнаружил, что тот наблюдает за ним из-под приспущенных ресниц.
Грегори мгновенно отдёрнул руку и тут же разозлился на себя. Чего, собственно, было стесняться? Данстан принадлежал ему и должен был принимать любой его каприз. Должен был радоваться тому, что господин захотел коснуться его нежно, а не отлупить.
— Почему завтрак ещё не готов? — спросил он, и Данстан мгновенно широко распахнул глаза, будто спрашивая: «Что?» — Ты думал, я тебя взял к себе, чтобы ты всё время спал?
— Взял к себе? — медленно повторил Данстан, всё ещё не до конца понявший, что происходит кругом и куда он попал.
— Ты теперь служишь мне.
Данстан несколько секунд недоумевающее смотрел на него, а затем резко сел.
— Простите, господин! — сердце болезненно кольнуло, но он загнал поглубже эту боль. У него не было никаких оснований ожидать иного — и ему следовало бы сразу это понять.
Данстан, кое-как перебравшись через лежащего рядом Грегори, опустил ноги на пол. Покачнулся, вставая — на секунду его подвело колено, которое в темнице разнылось ещё сильней.
Грегори пристально наблюдал за каждым его движением. Когда Данстан оступился, рука его метнулась поддержать, но тут же опала, когда тот восстановил равновесие. Ему самому всё ещё требовалось время, чтобы свыкнуться с мыслью, что Данстан теперь здесь, рядом с ним. Она была не менее удивительной, чем-то, что они оказались именно здесь — в башне, охраняемой людьми сэра Генриха. И будто в унисон его мыслям Данстан спросил:
— Где мы?
— Под арестом, — буркнул Грегори мрачно. Тоже сел на кровати и поплотнее завернулся в плед.
Данстан вопросительно смотрел на него, но Грегори нечего было сказать.
— Я не знаю, — произнёс он и, уронив лицо на ладони, принялся с усилием протирать заспанные глаза. — Слушай, я есть хочу. Сделай что-нибудь, а?
Данстан торопливо кивнул и продолжил натягивать одежду. Затем дёрнул за ручку двери и тут же обнаружил, что та заперта. Снова оглянулся на Грегори, ожидая, что тот достанет ключ, но тот только приказал:
— Постучи.
Данстан выполнил приказ, и через несколько секунд загремел замок, дверь отворилась, и в проёме показался рыцарь — Данстан смутно знал его, но только потому, что видел на пирах, за верхним столом. По телу его пробежала дрожь, но он тут же взял себя в руки и твёрдо сказал:
— Молодому господину требуется завтрак, — подумал и добавил. — А также вода для умывания.
Стражник отступил в сторону, видимо, обозначая, что эту проблему Данстану предстоит решить самому.
Данстан нырнул наружу, и обернулся на секунду — Грегори, сидевший на кровати, выглядел одиноким и потерянным. Не хотелось оставлять его одного, но, подумав, Данстан решил, что чем раньше начнёт, тем раньше сможет вернуться к нему.
Он отцепился от косяка и, оглядевшись, чтобы понять, куда их поместили, направился в сторону кухни.
С кухаркой справиться было легко. Сначала она было заявила, что завтракать положено за общим столом. Потом, когда Данстан сказал, что Грегори не может покинуть своих покоев, попыталась бултыхнуть ему в миску пшеничной каши.
Данстану желудок свело от вида густой жижи, сам бы он сейчас съел и её, но, поскольку еду надо было нести Грегори, решил поспорить ещё.
— Молодой наследник плохо себя чувствует, — заявил он. — Ты же не хочешь отвечать перед ним и его отцом?
Кухарка наградила Данстана злым взглядом и бултыхнула в миску ещё и ломоть мяса.
Данстан проследил взглядом его путь и сообщил:
— Я понимаю, что ты не ждала моего прихода, но к обеду я рассчитываю на соответствующую статусу моего господина еду и посуду.
Он взял миску и направился обратно к башне.
Грегори лежал на кровати, глядя в потолок. Он явно пребывал в апатии, но Данстан решил пока не обращать на это внимания и, поставив миску рядом с кроватью, снова вышел, теперь уже за водой.
Новый господин вызывал у него противоречивые чувства.
Грегори сам по себе притягивал его как магнит. И если бы Данстану дали волю выбирать, он бы его с ложечки кормил три раза в день — таким умилительным было его красивое лицо, когда Грегори злился или обижался.
В то же время Грегори он никогда не воспринимал как господина. Теперь уже в голове у него снова всплывал тот день, когда он попал в плен. Всё могло бы обернуться по-другому: если бы не рыцарь, напавший на него с фланга — сейчас Грегори был бы его слугой. При мысли об этом Данстан скрипел зубами, набирая воду. Сам он сполоснул лицо в реке — хотелось куда большего. Погрузиться в воду целиком, смыть с себя грязь и расчесать волосы, но на улице уже стояла осень, недолгое солнечное утро сменилось мелким дождиком, разбивавшим в клочья дорожную грязь, и купаться в реке был не сезон — а когда он в последний раз погружался в горячую воду, Данстан вспомнить уже не мог.
Он вернулся в башню и, поставив воду для умывания рядом с миской каши, заметил, что там осталась половина. Кусок мяса тоже стал меньше, но всё ещё лежал в ней.
— Помочь вам одеться? — спросил Данстан, выпрямляясь и склоняя голову в лёгком поклоне, как того требовали приличия. Всё ещё безумно хотелось есть, но, судя по тому, что господин оставил мясо, он сам ещё собирался вернуться к еде.
Грегори окинул его злым взглядом.
— Сядь, — приказал Грегори, снова отворачиваясь, — и поешь.
Судя по его тону, утренняя раздражительность ещё не прошла, и Данстан счёл за благо без лишних вопросов выполнить приказ.
Пока он запихивал в рот остатки каши, старательно обходя кусок баранины, лежавший в ней, Грегори придвинулся к нему поближе. Его пристальный взгляд начинал смущать Данстана, но рот был занят едой.
— Мясо тоже ешь, — приказал Грегори, увидев, что больше в миске не осталось ничего. Он продолжал пристально наблюдать, как двигаются челюсти слуги — зрелище завораживало. У Данстана был на удивление красивый, хоть и неправильный немного, изгиб подбородка, а когда он жевал — между ухом и щекой образовывалась ямочка, которую так и хотелось поцеловать.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Грегори, когда Данстан оставил миску и благодарно склонил голову.
— Спасибо, господин, хорошо.
— Ты лжёшь.
Данстан промолчал.
— Иди сюда, — приказал Грегори и отодвинулся к стене. — Согрей меня.
Данстан сглотнул. Теперь, когда он немного пришёл в себя, мысль о том, чтобы обнять обнажённое гибкое тело Грегори, казалась ему почти крамольной. В паху потяжелело, когда он только представил, как опускается на кровать рядом с ним, а когда Данстан осознал это — ещё и щёки его залились румянцем при мысли о том, что сейчас Грегори почувствует его возбуждение.
— Ну же! Чего ты ждёшь? — Грегори продолжал смотреть капризно и зло, и Данстан, скинув башмаки, нырнул к нему под плед и прижал господина к себе.
Грегори шумно дышал ему в шею, а у своего бедра Данстан ощутил такой же напряжённый член, каким и сам утыкался Грегори в бедро.
На секунду взгляды их встретились. Данстану невыносимо захотелось, чтобы взгляд этот перерос во что-то большее — в поцелуй или во что-то ещё. Но Грегори только прислонился лбом к его лбу, прикрыл глаза и зашептал:
— Они сказали, я не выйду отсюда. Пока не вернётся отец. Он может вернуться через полгода. А может не вернуться вообще. Понимаешь?
Данстан кивнул.
Грегори зажмурился.
— Я же… Я же всё сделал правильно. Люди были благодарны мне! Только Тизон… — горло Грегори сдавил спазм и, озарённый внезапным пониманием, он распахнул глаза: — Почему Тизон не помог мне? Ведь я всё ещё служу ему! Ведь отец сказал ему заботиться обо мне! Почему… Почему он не сделал ничего? Почему хотя бы не предупредил меня?
Данстан молчал, не понимая из этого невнятного бормотания ничего, кроме, пожалуй, одного — Грегори предали, и теперь сам он стал невольником в собственном замке.
— Твой отец вернётся, — Данстан поймал в ладонь его лицо и, задержав на секунду пальцы на щеке, провёл ими к затылку, разбирая на прядки длинные волосы. — Всё будет хорошо.
Грегори закрыл глаза и покачал головой.
— Я так устал от них всех. Я так ненавижу этого… этого… — Грегори стиснул зубы. — Что он сделал с тобой? Как посмел отобрать тебя у меня? Как ты посмел подчиняться ему, Данстан? — с каждой фразой голос Грегори становился всё сильнее и злей, а потом он резко надавил Данстану на плечи, опрокидывая его на спину, и, уже нависая над ним, спросил: — Как ты посмел вставать на колени перед ним?
Данстан молчал. Язык не слушался. Чёрные глаза, теперь снова полные ненависти, были так близко, что проливавшаяся из зрачков темнота затапливала его с головой, обволакивала его. Он хотел купаться в этом взгляде, не чувствуя ничего, кроме него, но голос Грегори нарушил наступившую было гармонию, когда тот рявкнул:
— Отвечай!
Данстан сглотнул.
— Прости, — только и смог выдавить он.
— Ни перед кем больше не смей вставать на колени, кроме меня! Ты понял? Никого не смей господином называть! Ты мой!
Данстан машинально кивнул. Взгляд Грегори лишал его воли, а руки сами, вместо того, чтобы оттолкнуть мальчишку, который был немногим сильнее его, поползли по его обнажённой пояснице, изучая и лаская.
Взгляд Грегори смягчился. Данстан почти видел, как он тает от каждого прикосновения. И только когда руки его, обнаглев, почти подобрались к ягодицам господина, тот вскинулся и непонимающе посмотрел на него.
— Что ты делаешь? — спросил Грегори.
Данстан замер. Он и сам не знал, что творили его руки — только то, что от этих движений вжимавшийся в его бедро член Грегори наливался кровью сильней, и точно так же откликался на них его собственный член.
Грегори выпутался из его рук и быстро сел, спустив ноги на пол.
— Помоги мне одеться, — приказал он. Вообще-то, до сих пор Грегори вполне справлялся сам, но теперь ему вдруг неимоверно захотелось испробовать все прелести своего нового положения. К тому же, когда руки Данстана скользили по его телу, Грегори уносило куда-то далеко в полёт, и он не собирался упускать возможность испытать это чувство лишний раз.
Данстан, кое-как успокоив дыхание, выбрался из постели и принялся выполнять приказ. Затем точно так же он помог Грегори умыться, и, когда уже собирался вынести грязную воду, Грегори негромко произнёс, так что Данстан даже не был уверен, что тот обращается к нему:
— Мне нужно поговорить с Тизоном. Я хочу понять.
Данстан замер у самой двери и обернулся к нему.
— Хотите, я его позову? — спросил Данстан.
Грегори закусил губу.
— Не знаю, — сказал он. — Нет. Сейчас ты вынесешь воду, и мы отправимся на тренировку. Мне обещали, что я буду заниматься с мечом каждый день. Тогда ты отвлечёшь охрану, а я попробую найти Тизона.
Данстан кивнул.
— Пока это всё. Иди. И… Данстан, ты помнишь, о чём я говорил?
— Нет, господин.
— Нужно найти тебе меч. Ты будешь тренироваться со мной. А потом, может быть, кое-что ещё.

Часть 25


Сундук с оружием они тащили вместе — просто потому что ни Данстан, ни Грегори не подняли бы его в одиночку. Внутри лежали меч, щит и кинжал, а так же полный кольчужный доспех, в который Данстану предстояло облачить Грегори.
Сама эта процедура могла бы занять у него полдня, потому что до сих пор он не застёгивал ничего подобного даже на себе — в его семье мало кто носил такие, а оруженосцем, в отличие от Грегори, он никогда не служил.
Грегори же поглядывал на его мучения с откровенной насмешкой. Для него ежедневное одевание Тизона было естественным, как завтрак. Он мог позволить себе не носить воду, да и на кухню совался не часто, предпочитая раздавать поручения тем, кто попадался под руку, но обслуживание доспеха и оружия, чистка лошади и кормление сокола всегда были только его делом. Ему даже нравилось касаться ледяного блестящего металла, как нравилось и гладить по взмыленным бокам гнедого английского коня.
— Надо достать тебе лошадь… — мечтательно произнёс он.
Данстан, в который раз пытавшийся затянуть непослушный ремешок, приподнял на него мрачный взгляд и спросил:
— Зачем?
— Будем ездить на прогулки по берегу реки… — на губах Грегори заиграла мечтательная улыбка.
— Мы под арестом, господин, — сухо напомнил Данстан, и взгляд Грегори тут же снова стал злым. Он шагнул вперёд и тихо произнёс над ухом Данстана:
— Брось это.
Данстан вопросительно посмотрел на него.
— Ремни брось. А лучше пряжку оторви. И иди попроси новую у Альберта. Это тот, что справа.
Данстан бросил быстрый взгляд на двух охранников и кивнул. Срезав пряжку с ремня, он направился к ним и принялся спрашивать, можно ли где-то достать новый ремешок.
Грегори тем временем собственными усилиями выбрался из кольчуги и, проверив, не наблюдает ли за ним стража, шмыгнул за ближайший угол.
Тизона найти оказалось довольно легко — он, как всегда в это время, сидел за столом на верхнем этаже своей башни и делал какие-то пометки в тех местах, где располагались сторожевые посты.
Увидев Грегори, он замер в недоумении, так что тот смог войти и прикрыть дверь за собой. Когда Грегори шагнул внутрь, Тизон, напротив, сделал шаг назад.
— Почему ты мне ничего не сказал? — спросил Грегори, делая ещё шаг вперёд.
— О чём? — по лицу Тизона проскользнула тень.
— О, да, великолепно! Глава рыцарей не знает, что его людям приказали сторожить его оруженосца?
Тизон нахмурился.
— Не хотелось бы говорить этого, но не все рыцари в замке теперь подчиняются мне.
— Как это понимать?
— Очень просто. Сэр Генрих, напуганный угрозой заговора, выделил десятерых рыцарей, которые теперь составляют его личную охрану. Они подчиняются только лично ему.
Грегори с недоверием смотрел на него.
— Это правда, — в голосе Тизона проскользнуло раздражение, — и хочешь знать, почему он так испугался?
— Почему? — не слыша собственного голоса, спросил Грегори.
— Кто-то донёс ему, что ты подговаривал рыцарей в походе на землю Армстронгов. Подговаривал против него.
Грегори отступил на шаг назад.
— Не понимаю… — медленно произнёс он.
— Теперь всех их допрашивают. И кое-кого наверняка казнят.
— Но зачем им сознаваться? Они же понимают, что…
— Не важно, виновны они или нет, Грегори. Сэру Генриху нужно утвердить свою власть. Показать, что заговорщики будут платить.
— Но если он казнит невиновных, то настроит против себя остальных!
— Это работает по-другому, Грегори. Прежде чем соваться во взрослые дела — постарайся повзрослеть.
Грегори молчал, силясь справиться со злостью, заполнившей его до краёв.
— И больше не приходи ко мне. Я не хочу, чтобы меня тоже начали подозревать.
Грегори только и смог, что сжать кулаки.
— Но я должен служить тебе. Как я стану рыцарем, сидя в башне? — спросил он, когда в голове его немного прояснилось.
— Это не то, что должно нас сейчас интересовать. Жди, когда вернётся твой отец. Уходи, Грегори. Твой визит компрометирует меня.
Грегори стиснул зубы, но с места не сдвинулся.
— Стража! — крикнул Тизон тогда. Грегори попятился к двери и выскочил наружу, не став дожидаться, когда его вытащат силком.

Какое-то время Грегори бродил по двору и стенам замка, пытаясь привести чувства в порядок. Впервые в жизни ему наносили удар вот так — не враг, а тот, кого он считал почти что отцом.
Предательство Тизона не укладывалось у него в голове.
Он долго стоял, вглядываясь в северные пустоши и почти жалея о том, что вообще вернулся в замок. И только развернувшись и обнаружив, что во дворе замка начинается какая-то шумиха, вспомнил наконец о том, что заставило его поступить именно так.
— Данстан… — выдохнул он, и сердце забилось бешено, а время, казалось, замедлило свой бег.
Там, внизу, устанавливали колодки. Двое рыцарей стояли поодаль от сооружения, а между ними стояла стройная фигурка Данстана. Он казался несоразмерно маленьким рядом с двумя взрослыми воинами, и на Грегори с новой силой нахлынула злость, когда он увидел, что Данстана берут под руки и, не обращая внимания на то, что он едва может касаться земли ногами, тащат вперёд к эшафоту.
Грегори рванулся к ближайшей лестнице, поскальзываясь на влажных после дождя камнях, едва не рухнул сам головой вниз, но в последний момент сбалансировал и, лишь вывернув ногу под неестественным углом, устоял. Не обращая внимания на боль, он бросился через двор туда, где намечалась расправа, уже издалека крича:
— Стоять! Именем сэра Роббера, стоять!
Рыцари остановились. Замерли и крестьяне, устанавливавшие дыбу. Все, включая праздных зевак, столпившихся кругом, теперь смотрели на него.
— Стоять! — Грегори остановился и попытался привести дыхание в порядок. — Что вы делаете с моим слугой?
— Приказ сэра Генриха, — неуверенно сказал один из крестьян и вопросительно посмотрел на рыцаря, удерживавшего Данстана.
— Твой слуга, как и ты сам, нарушил приказ лорда Вьепона, — произнёс один из рыцарей. Вблизи Грегори узнал наконец Альберта, который должен был охранять его ещё с утра.
— Он выполнял мой приказ!
— Хочешь в колодки вместо него?
Грегори замолк и, стиснув кулаки, перевёл взгляд на Данстана. Тот смотрел спокойно, будто не ожидал от него ничего, и это завело Грегори больше всего.
— Никто не смеет наказывать моего слугу, кроме меня! — прошипел он, шагая вперёд. — И я не знаю, как лорд Вьепон сумел отдать тебе приказ, если он сейчас далеко в Палестине!
По рядам крестьян прошёл шепоток, а когда Грегори обвёл ледяным взглядом толпу — мгновенно наступила тишина.
— Я — сын лорда Вьепона, — Грегори снова развернулся к сэру Альберту. — Если мой отец вернётся, он заставит тебя ответить за то, что ты оскорбил его наследника. Если же он не вернётся — я сам посажу в колодки тебя. Уверен, что променяешь свою честь и свою жизнь на полгода за верхним столом?
Грегори остановил взгляд на сэре Альберте, и какое-то время тот так же пристально смотрел на него, а затем отвёл взгляд.
— Освободить мальчишку, — приказал он. Затем снова вскинул взгляд на Грегори. — Только из почтения к твоему отцу.
— Само собой.
Грегори шагнул к эшафоту и, подхватив на руки Данстана, понёс его через двор.
— Опять ты во что-то влип, — тихонько сказал Грегори.
Данстан не стал спорить. Он и без того еле стоял на ногах.
Только поднимаясь на второй этаж, Грегори заметил, что Данстан с трудом наступает на правую ногу.
— Что произошло? — спросил он строго, укладывая того на кровать и опускаясь рядом с ним.
Данстан прикрыл глаза.
— Я просто спросил про пряжку… хотел потянуть время, но второй… сэр Оливер… обернулся… и увидел, что тебя уже нет…
Данстан покачал головой.
— Прости.
Грегори поджал губы и на секунду прикрыл глаза.
— В следующий раз будь осторожней, — сказал он, а про себя подумал: «Нам обоим нужно быть осторожней теперь». — Что у тебя с ногой?
Данстан покачал головой.
— Это давно уже… — сказал он. — Никак не пройдёт.
Грегори нахмурился и, положив руку ему на бедро, несильно сжал. Данстан чуть обмяк и выгнулся навстречу, наслаждаясь этим прикосновением, таким непохожим на все те, что он испытывал до сих пор. Грегори даже забыл ненадолго о том, что собирался сделать — он любовался нежным горлом, выставленным напоказ, будто для поцелуев, выгнутым дугой телом, запрокинутой головой и ресницами, трепетавшими будто крылья бабочки на ветру. Рука его против воли двинулась совсем не туда, куда следовала, пропутешествовала в сторону паха Данстана и остановилась, когда до Грегори дошло, что он делает. Он качнул головой, развеивая наваждение, и, проведя рукой вниз, сжал ногу Данстана ещё раз, теперь ближе к колену. Тот легонько застонал. Грегори спустился ещё ниже, и, когда стиснул пальцы в третий раз, Данстан вскрикнул в голос и распахнул глаза, полные обиды.
— Тихо, — Грегори мягко накрыл его губы другой рукой. Они были мягкими на ощупь и тёплыми, так что Грегори с трудом подавил желание перейти к изучению этого места на теле слуги. — Лежи, я травницу позову и попрошу обед.
— Я сам, они не то принесут.
— Ничего, переживу.
Грегори встал и, подойдя к двери, постучал в неё. Дверь приоткрылась, и в щели тут же показалось лицо одного из рыцарей.
— Вы избили моего слугу, — сказал он. — Если хотите, чтобы я забыл об этом — позовите травницу и принесите еды.
Рыцарь выглядел недовольным, но, пробормотав что-то неразборчивое, стоявший перед Грегори стал выполнять приказ. Дверь закрылась, а когда открылась в следующий раз, там уже стояла травница — пожилая полноватая женщина с растрёпанными волосами и подносом в руках.
— Что теперь? — спросила она недовольно.
— Колено посмотри, — приказал Грегори и сам сел в изголовье кровати, чтобы лучше видеть, как женщина будет выполнять свою работу.
Прощупав колено, та покачала головой.
— Почему не заметила вчера? — спросил Грегори резко, поймав её встревоженный взгляд.
— Да ничего страшного, — поводив пальцами по ноге Данстана ещё некоторое время, сказала она. Данстан тем временем стискивал зубы от боли и в какой-то момент невольно вцепился в руку Грегори, оказавшуюся на подушке рядом с его рукой. Грегори вздрогнул, почувствовав его прикосновение, но тут же перехватил ладонь слуги и стиснул в собственных пальцах, передавая тому своё кажущееся спокойствие. Внутри у Грегори по-прежнему была сумятица, но он не собирался показывать это при чужих.
— Просто молоденький ещё, — продолжила травница, — надо бы не запустить. А у него сегодня ещё хуже, чем вчера. Бегал куда? Тяжести таскал?
Данстан молчал.
— Дрался может быть?
— Не будет, — отрезал Грегори. — Ни таскать, ни бегать, ни всё остальное. Ты сейчас можешь чем-то помочь?
Травница кивнула.
— Я вечером отвар принесу. Пусть полежит пару дней — а там, может, воспаление пройдёт.
Поблагодарив травницу, Грегори выпроводил её вон и принялся за обед. Как и накануне, половину он оставил Данстану и ещё какое-то время сидел, наблюдая, как тот ест. За те месяцы, что они не виделись, Данстан заметно исхудал. Губы его обветрились, а под глазами залегли тени, которых раньше Грегори не замечал.
«Если бы у меня был дворец в столице, — подумал он, — я бы купал его в благовониях. Запер бы дома, чтобы он не смел портить руки мечом. Хотя нет, я всё-таки хочу, чтобы он занимался со мной с мечом…» — где-то на этом месте в мыслях Грегори начинался сумбур, потому что он никак не мог решить, чего же он хочет от невозможно красивого шотландца, который сидел перед ним.
Он вроде бы и понимал, что Данстан не девушка и относиться к нему как к девушке было бы смешно, и в то же время хотел именно того, о чём шептались мальчишки — держать его за руки, целовать ключицы… И конечно, всё это — и руки, и ключицы — должно было быть нежным и холёным.
С другой стороны, Грегори равнодушен был к деревенским болтливым девчонкам и к высокомерным, будто шест проглотившим аристократкам, которых видел в столице. Он не хотел делать из Данстана одну из них. Он хотел, чтобы Данстан был Данстаном. Чтобы можно было ходить с ним вместе на реку, хвастаться новыми трюками, которые он научился делать на коне… Хотелось ещё раз повторить тот упоительный момент, когда он увидел Данстана в первый раз, когда их взгляды встретились на острие жизни и смерти — и миг этот хотелось растянуть на всю жизнь.
— Я занимаю твою кровать? — спросил Данстан неловко, пытаясь сесть.
Грегори в недоумении посмотрел на него. Потом так же растерянно огляделся по сторонам. Кроме его кровати в комнате были ещё два сундука, а больше не на что было сесть, не то что лечь.
Вообще-то, если бы не нога, Данстана можно было бы уложить и на сундуке — в столице самого Грегори клали спать именно так. Но Грегори этого до жути не хотел, потому что тогда нельзя было бы ощупывать Данстана со всех сторон, обнимать и прижимать к себе.
— Нет, — сказал он и сам подтолкнул Данстана вглубь кровати, чтобы улечься рядом с ним. — Будешь спать со мной. Будешь согревать мне постель зимой.
Данстан закрыл на секунду глаза. Его стремительно отпускало. Прошлую зиму он провёл на полу, и это была самая страшная зима в его жизни, а ведь тогда сэр Генрих ещё считал его заложником, а не пленным.
— Ты чего? — спросил Грегори.
Данстан покачал головой и ткнулся лбом ему в плечо, забывая, что между ними пролегла пропасть, что один был господином, а другой слугой.
Грегори тут же притянул его к себе и, стиснув на секунду, погладил осторожно по спине.
— Всё хорошо, — прошептал Данстан, не открывая глаз, и вопреки словам судорожно стиснул пальцы у Грегори на плече.
— Я ей правду сказал, — произнёс Грегори растерянно, всё ещё не понимая, что должен говорить, — ты полежи несколько дней. Я рыцарей заставлю нам служить. Не станут же они меня голодом морить.
Данстан кивнул и плотнее прижался лбом к его плечу. Первый накативший на него приступ острой жалости к себе уже прошёл, и теперь он просто пользовался тем, что Грегори позволяет себя обнимать. Ни с кем Данстан до сих пор не был настолько близок физически, как с Грегори сейчас, и эта возможность просто обнять кого-то, погрузиться в чужое тепло, оказалась неожиданно сладкой.
Рука Грегори тем временем перебралась к нему на затылок и принялась разбирать спутанные волосы по прядкам. Пальцы его то и дело легонько щекотали основание шеи Данстана, заставляя того улыбаться.
— Завтра же нужно достать тебе гребень, — сказал он.
— Зачем?
— Хочу, чтобы ты услаждал мой взор.
Данстан хихикнул.
— Тогда и тебе тоже.
— А мне зачем? — фыркнул Грегори. — Не собираюсь никого услаждать!
Данстан приподнял голову и, продолжая улыбаться, посмотрел на него.
— Ты очень красив, Грегори. Это будет располагать к тебе людей не хуже твоих угроз.
Грегори прикусил губу. Взгляд его невольно упал на губы Данстана, двигавшиеся совсем рядом с его собственным ртом, и все усилия сосредоточились на том, чтобы удержать себя в руках.
— Хорошо, — только и смог выдавить он. Затем, резко высвободившись, отвернулся и, подложив локоть под голову, сделал вид, что собирается спать.

Часть 26

Грегори изнывал от безделья.
Он не привык сидеть в помещении целыми днями и медленно сходил с ума от того, что нельзя было хотя бы просто размять ноги.
Поначалу его забавляла новая игрушка — на Данстана можно было смотреть, можно было его трогать, а можно было слушать, как он рассказывает о мире за пределами границы — в чём-то схожем, а в чём-то совсем другом.
— Ты там был воином? — спрашивал Грегори, глядя в узкий просвет бойницы.
Данстан пожимал плечами.
— Как и ты. Должен был со временем стать.
Грегори улыбался. Он никогда не встречал в замке равных себе. Столичные мальчишки были высокомерны и совсем не похожи на него, крестьянских же детей он никогда не ставил на один уровень с собой.
На второй день Грегори выпросил у травницы гребень — простой, деревянный, какой ей было бы не очень жалко отдать.
Теперь по утрам он сидел и расчесывал волосы Данстана. Процедура успокаивала и позволяла лишний раз прикоснуться к своему наваждению. А потом Данстан становился красивым — как сказочный фейри, отнимал у него гребень и сам принимался расчёсывать Грегори.
К концу недели травница разрешила ему вставать и перестала приходить — только оставила несколько пучков трав для ноги.
Теперь Грегори молча завидовал Данстану, который, по крайней мере, мог ходить на кухню и за водой.
Сам он выбирался по утрам на тренировку на пару часов, дубасил мечом манекен и возвращался в башню на остаток дня. При этом его не оставляло чувство, что и эту вольность ему в любой момент могут запретить.
Из Данстана получился хороший слуга. Он с неизменным тщанием завязывал на Грегори одежду, оглаживал каждую складочку — не забывая пройтись руками и по бёдрам, хотя в этом не было особой нужды. Всегда доставал лучшую еду и никогда не огрызался. Тяжело давался ему только доспех, и тут Грегори приходилось помогать ему, в четыре руки с ним застёгивать те пряжечки, до которых Грегори мог дотянуться сам. Данстан при этом почему-то улыбался, но ничего не говорил.
Грегори, тем не менее, день изо дня думал, как ему выбраться из башни. Ненависть к сэру Генриху постепенно остывала, но мысль о том, что он может провести в башне всю жизнь, он рассматривать не хотел.
Грегори боялся теперь связываться с теми рыцарями, которые совсем недавно готовы были его поддержать — он не знал, кто из них оказался предателем, а тех, кто предателем не был, не хотел подставлять.
Были в замке и другие недовольные сэром Генрихом, в этом он не сомневался, прежде всего Седерик, лишившийся прежнего статуса, и отодвинутый за нижний стол капеллан, но с ними Грегори никогда лично дела не имел.
Седерик был для него чем-то столько же нерушимым, как и Тизон, но куда более далёким. Капеллана же он недолюбливал, потому что тот любил поговорить о спасении грешной души. В каком-то смысле Грегори даже понимал, почему сэр Генрих не хочет сидеть с ним за одним столом.
В конце октября зарядили дожди, и в башне стало промозгло и сыро. Грегори ходил кругами, не зная, чем себя занять. На тренировки он выбираться перестал, опасаясь, что в такую погоду может заржавить меч.
Данстан сидел на соломе у дальней стены и чистил доспех. Он занимался этим целыми днями, и постепенно это начинало Грегори раздражать — доспеху уделялось больше внимания, чем ему.
В один прекрасный день Грегори попросту подошёл к Данстану и наступил на кольчугу, лежащую на полу, вырывая её у того из рук. Данстан, привыкший к подобным выходкам, только поднял на него вопросительный взгляд.
— Тебе больше нечем заняться?
— А тут много развлечений?
Грегори пожал плечами.
— Когда я жил в монастыре, — Данстан задумчиво посмотрел в окно, — там тоже было так же тихо и мрачно, как здесь. Но там можно было читать. Я думаю, монахи учат библию наизусть именно потому, что им больше нечем заняться в своих монастырях.
— Ты умеешь читать? — Грегори присел на корточки напротив него.
Данстан кивнул.
— Только читать здесь всё равно нечего, — ответил он. — Но кольчугу чистить тоже ничего. Хоть для чего-то я в руках оружие держу.
Их взгляды встретились, и оба усмехнулись. На секунду Грегори залюбовался оказавшимся слишком близко лицом, а затем качнул головой и произнёс:
— Не скажи. Монахи и у нас тут есть… — на губах у него заиграла улыбка, кусочек мозаики наконец стал складываться в картинку. — Сходи-ка ты, Данстан, к капеллану, попроси у него писание, бумагу и перо. Скажи, я хочу обратиться к вере и буду выписывать для себя отрывки из евангелия.
Данстан поднял бровь.
— Ты, правда, думаешь, что делать выписки из библии намного веселей, чем просто сидеть взаперти?
Грегори усмехнулся.
— Я вообще не умею писать, — он хлопнул Данстана по плечу, — иди. И бумаги побольше принеси.
У Грегори уже мелькали мысли отыскать монаха, который смог бы передавать от него письма на свободу. Он думал даже позвать исповедника, но слишком хорошо знал, что исповедь часто доходит до ушей господина.
Теперь же оказалось, что у него под боком всё это время находился собственный монах.
Капеллан просьбе удивился, но удивления своего не показал. Напротив, давая Данстану то, что тот просил, сказал, что будет рад и сам почитать выписки, которые сделает юный лорд.
— Так и сказал? — уточнил Грегори, когда Данстан пересказывал разговор ему.
— Так и сказал.
— Юный лорд?
Данстан запнулся, а затем усмехнулся, поняв, что Грегори имеет в виду.
— Да, именно так.
— Очень, очень хорошо, — Грегори заметно повеселел. Писать он в самом деле не умел, но тем же вечером надиктовал Данстану несколько записок: одна из них была адресована капеллану, другая Седерику, третья — Добу Воробью. Подписей не было ни под одной.
— Эти две я передам, — сказал Данстан, посыпая песком результат и сдувая его. — Но Добу…
— Боишься? — Грегори усмехнулся. Данстан сердито посмотрел на него.
— Я для тебя готов сделать всё, что в моих силах, Гре… господин. Но если бы я мог выбраться за пределы замка… — Данстан запнулся, поняв, что если бы даже и мог выбраться, всё равно оставался бы здесь, с Грегори. Впрочем, сути это не меняло — пробраться к Воробью он не мог.
Грегори завалился на кровать и закусил губу, размышляя.
— Седерик в прошлый раз первым предложил мне переговорить с Воробьём. Может быть, он и смог бы передать записку?
Данстан покачал головой, здесь он ничего посоветовать не мог.
— Погоди тогда относить это письмо, — сказал Грегори после долгой паузы, и в голосе его звучало сожаление, — сначала удостоверимся, что Седерик на нашей стороне.
— Как ты собираешься это проверить?
Грегори бросил на него быстрый взгляд и пожал плечами.
— Если в ближайшее время нас не заберут на допрос, значит, Седерик не собирается нас предавать.
Грегори встал и подошёл к Данстану вплотную, вглядываясь в серые, как горный хрусталь, глаза.
— А это правда? То, что ты сказал? — спросил он.
— Что? — Данстан поднял бровь.
— Что ты бы для меня сделал всё?
— Да, — Данстан попытался отвести взгляд, но Грегори поймал его лицо в ладонь и развернул к себе.
— Но почему? Я же твой враг. Я виноват, что ты теперь в плену.
Данстан мягко отвёл его ладонь. Он коснулся губами жёстких пальцев Грегори — это никак не походило на то, как ему приходилось целовать руку сэра Генриха — и всё-таки отвернулся, но и теперь продолжал удерживать руку Грегори в своих руках.
— Меня везли в монастырь. Я бы снова оказался в заточении. Я как раз вышел на улицу и думал о побеге, когда увидел, как ты несёшься на меня.
Уголок губ Грегори дёрнулся вверх.
— А потом увидел твоё лицо, — продолжил Данстан, — и замер. Не смог нанести удар. Ты меня пленил, Грегори, хоть твой меч и был выбит из рук, и я… — он сглотнул, — я жалею только о том, что оказался пленником твоего дяди, а не твоим.
Грегори рванулся вперёд, обнимая его, прижимая лицом к плечу.
— Ты мой, — жёстко сказал он. — Всегда был только моим.
Данстан кивнул и оплёл его тело своими руками.
— Но это не значит, что я не скучаю по свободе, — после долгой паузы сказал он. — Я бы хотел оказаться на свободе с тобой. Хотел бы держать меч или нестись на лошади над бесконечной ароматной травой… И чтобы ты был рядом со мной.
— Так и будет, — тихо сказал Грегори и провёл рукой вдоль его позвоночника, — подожди немножко, Данстан.
Данстан улыбнулся ему в плечо.
— Я жду.

Грегори не понимал, что происходит с ним. В какой момент Данстан перестал быть просто желанным трофеем и стал по-настоящему заполнять его жизнь. И дело тут было не в том, что они постоянно находились рядом — напротив, это временами раздражало и служило причиной небольших ссор. Просто он всё чаще замечал, что делает нечто неподобающее поведению хозяина со слугой — тянется коснуться Данстана, спрашивает, чего бы тот хотел сам.
Все слуги спали на лежанках у ног хозяев, и только Данстан спал на кровати с Грегори, обнимая его. Тому была хорошая причина — холодный воздух, проникающий сквозь лишённое ставен окно. Но Грегори всё время казалось, что Данстан, как и он, знает, что они спали бы так даже в адской духоте.
Все слуги в замке питались тем, что оставлял им господин. Грегори же уже через пару недель приказал Данстану брать на кухне две порции еды и на все вопросы отвечать, что наследник болен, и ему нужно много есть. На деле они всё делили пополам — и когда Грегори снова стал выходить во двор заниматься с мечом, отпрыгав час напротив чучела, он передавал оружие Данстану и наблюдал, как занимается он.
Седерик довольно быстро прислал ответ и заверил Грегори в своей готовности стать связующим звеном между ним и Воробьём.
Связующее звено Грегори было не нужно, напротив, он как можно скорее хотел установить контакт напрямую, но для начала Седерик вполне мог передать первое письмо.
Переписав его — вернее передиктовав — он приказал Данстану сжечь первый вариант. Во втором же значилось, что в полночь в третью ночь новолуния из бойницы будет сброшена верёвка, к которой люди Воробья смогут прикрепить своё письмо.
Верёвку тоже предстояло искать Данстану, но этот вопрос решился довольно легко — он стащил на конюшне моток бечевы, когда ходил проведать по просьбе Грегори коня. Конь застоялся без езды, о чём Данстан и сказал, вернувшись в башню и привязывая бечевку к ножке кровати.
В назначенное время верёвка была спущена вниз ещё с одним письмом, а через некоторое время рывки показали, что послание принято и мальчики получили ответ.
— Дарагой лорд… — Данстан хихикнул, зачитывая письмо вслух, но заметив, как насупился Грегори, тут же замолк, — рад вам памочь. Скажите, нужно ли вам что? Можем передать еду, оружие или что-то ещё. Вы наш господин и никто другой.
Дочитав, Данстан посмотрел на Грегори.
Тот встал с кровати и прошёл по комнате от стены до стены.
— Всё же хорошо, — удивлённо произнёс Данстан.
Грегори резко развернулся к нему лицом.
— Что смешного в письме? Что он назвал меня лордом?
Уголок губ Данстана пополз вверх, но он заставил его оставаться на месте.
— Нет! Просто он забавно перевирает слова…
Грегори резко метнулся к нему и замер, глядя прямо в глаза:
— Думаешь, если человек не умеет писать, это смешно?
Данстан моргнул и, не сдержавшись, расхохотался. Он не смог сдержать смеха, даже когда Грегори вздёрнул его на ноги и, хорошенько встряхнув за плечи, прижал к стене.
Грегори какое-то время сжимал его так, но, то ли поняв, что это не производит эффекта, то ли так и не придумав, что сделать ещё, отпустил и, отвернувшись, отошёл к окну.
Данстан, успокоившись кое-как, отложил письмо и подошёл к нему со спины, а затем опустил подбородок на плечо.
— Грегори, хочешь, научу?
Грегори шумно сопел, но не отвечал.
Данстан оплёл его руками, прижимая спиной к своей груди, и тут же обнаружил, как нарастает возбуждение. Он ничего не мог поделать с собой. Каждый раз ему казалось, что если Грегори заметит, как ведёт себя его тело, какие мысли посещают Данстана в отношении господина — разозлится ещё сильней. Но когда Грегори был таким, его невозможно было не обнимать, и любые желания уступали одному — желанию вернуть улыбку на его лицо.
— Это женское занятие, — буркнул Грегори, накрывая руку Данстана, оказавшуюся у него на животе, своей ладонью.
Живот у Грегори был горячий на ощупь и плоский, и если бы не смущение, Данстан обнимал бы его так гораздо чаще, чтобы ощутить эту приятную жёсткость под своей рукой.
— Ну не хочешь — не научу, — Данстан снова не смог сдержать улыбки.
— Хочу.

С того дня по несколько часов за вечер они в самом деле проводили, разбирая писание. Грегори сидел на кровати или на полу с книгой в руках, а Данстан у него за спиной — обнимая за пояс или нависая над плечом. Данстан читал слово по буквам, а затем целиком, а Грегори сначала повторял за ним, а затем стал произносить с ним хором, пока наконец не стал разбирать целые предложения. Читал и писал он пока хуже Доба Воробья, но процесс обучения ему нравился, и продвигалось дело хорошо.
Затем наступила зима — мокрые хлопья снега залетали в окно, и теперь уже в башне в самом деле можно было сидеть только в обнимку, закутавшись в плед в полуметре от очага.
Зато люди Воробья передали им через окно несколько шкур, которые можно было постелить на пол, ещё один кинжал и короткий меч, а также пару кошельков денег, применения которым Грегори пока не нашёл.
Он продолжал переписываться с Седериком и капелланом, но всё ещё надеялся, что скоро вернётся отец, и всё разрешится само собой.
Весной рыцари в самом деле стали возвращаться из Палестины, но свидетельства их о судьбе Роббера были противоречивы: одни говорили, что он погиб, другие — что попал в плен. Ясно же было одно — в ближайшее время сэр Роббер не вернётся в замок Бро.

Часть 27

— При-ми-те мо-и собле… со-бо-лез-но-ва-ния, мо-ло-дой лорд.
Грегори со злостью отшвырнул письмо. Он сидел на полу перед очагом и теперь, подтянув колени ещё ближе к груди, уткнулся в них лицом всего на секунду, чтобы тут же закусить губу и снова уставиться в пламя.
Данстан тихонько опустился на пол позади него и осторожно коснулся ссутуленного плеча.
Грегори не отстранился. Только сильнее закусил губу, чтобы сдержать подступившие к глазам слёзы.
— Господин, это ещё не точно…
Грегори покачал головой и сглотнул. Он накрыл руку Данстана своей и после долгого молчания сказал:
— Я его любил, — голос дрогнул. — Только двоих в своей жизни я любил. Тизона и его.
Грегори снова сглотнул и наклонил голову, позволяя волосам упасть на лицо и скрыть увлажнившиеся глаза.
Данстан опустил веки на секунду, а потом уткнулся лбом ему в загривок.
— Знаешь… — сказал он, — мой отец умер два года назад.
Грегори кивнул, но ничего не сказал, позволяя Данстану продолжать. Он слышал этот разговор и хорошо видел лицо Данстана, на котором не дрогнул ни один мускул при вести о смерти отца.
— Я не очень хорошо его знал… — сказал Данстан. — Но когда он впервые появился в моей жизни, я так много от этого ждал… Я думал, что моя жизнь изменится. Я стану наконец… свободным.
Данстан замолк. Грегори не мог находиться в этой тишине, потому что мысли атаковали его со всех сторон, и, качнув головой, чтобы прогнать их, он спросил:
— Стал?
Вопрос был глупым, но Грегори в ту секунду в голову не пришло, как уколет он им Данстана, почти всю свою жизнь проведшего взаперти. Тот стиснул зубы, зажмурился на секунду, но вслух сказал только:
— Стал. Те годы, что я провёл в доме отца, были самыми счастливыми в моей жизни.
Грегори крепче стиснул его руку, и на какое-то время молчание снова повисло в воздухе.
— Давай возьмём лошадей и уедем отсюда, — сказал Грегори вдруг.
— Госпо…
— Плевать на всё. Я устал от этих стен. Мне тут душно. Я хочу траву. Как ты сказал. И нестись вперёд — туда, где только горизонт тонет в утренней дымке. Я хочу… — он замолк, снова не справившись с голосом.
— Нас не выпустят, — тихо сказал Данстан и улыбнулся.
— Но тебя же отпустили.
Данстан пожал плечами, не обращая внимания на то, что Грегори не может этого видеть. Только через секунду до него дошёл смысл сказанного Грегори, и, чуть отстранившись, он спросил:
— Так ты знаешь, кто я?
Грегори только качнул головой.
— Бери меч, — приказал он и сам направился к двери. Данстан секунду следил за ним с недоумением, но когда тот забарабанил в дверь, торопливо вскочил на ноги и принялся прятать записку.
Загремел засов, и пока дверь открывалась, Данстан успел прошипеть:
— Ты что, решил напасть на охрану?
Грегори лишь раздражённо дёрнул плечом.
— Бери сундук, — приказал он и, когда на пороге появился рыцарь, продолжил как ни в чём не бывал. — Мы идём тренироваться.
Сэр Родерик оглянулся на напарника.
Всего в карауле было пять рыцарей, которые сменялись поочерёдно, и большинство из них давно уже привыкло к капризам заключённого, которые приходилось принимать в расчет. Все пятеро остро ощущали щекотливое положение, в котором оказались, тем более теперь, когда пошли слухи о гибели старшего лорда Вьепона. Если бы вести о его смерти подтвердились, то арест наследника стал бы делом незаконным, а Грегори был не из тех, кто может долго терпеть нарушение своих прав. Ожидать от него можно было чего угодно — как, впрочем, и от его дяди, который тоже мог остаться правителем замка на много лет, если бы вести о смерти сэра Роббера так и не пришли.
Никто не хотел попасть между молотом и наковальней, и большинство домашних старалось соблюдать нейтралитет — даже те, кого возвысил наместник, не желали ссориться с наследником лишний раз.
Сэр Родерик присоединился к караулу недавно, причём без особого желания. Когда пошли слухи, всю стражу наследника стали перепроверять, и сэра Ральфа заподозрили в пособничестве узнику: кто-то передавал в башню еду, вино, овечьи шкуры, и сэр Генрих заподозрил его. Таким образом, одного из рыцарей пришлось заменить, но добровольцев не нашлось. Жребий выпал сэру Родерику, который, как и все, опасался теперь сделать неверный шаг.
Обменявшись взглядами с сэром Олафом, он бросил короткий взгляд в бойницу, где стояла полная, непроглядная темнота. В замке недавно закончился ужин, и новая смена стражи едва заступила на пост.
— Пусть идёт, — буркнул сэр Олаф, поднимаясь на ноги. — Только оружие сам понесёт.
У Грегори была раздражавшая всех привычка поручать охране то, что приличествовало делать слуге.
Данстан, в целом разделявший настроение караульных, быстро вытащил из сундука меч и кинжал и стал заворачивать их в шкуру, когда услышал оклик Грегори:
— Второй тоже бери.
Данстан замер и посмотрел на него, пытаясь подать взглядом сигнал, что Грегори переступает черту, но тому было всё равно. Вздохнув, Данстан достал и второй клинок и, тоже завернув его в шкуру, потащил свёрток к выходу.
— Бери меч, — приказал Грегори, когда Данстан опустил шкуру на деревянный брус, служивший в тренировочном дворе скамьёй.
Данстан послушно взял короткий меч и взвесил его в руке. Рука отвыкла от оружия, да и размер, форма клинка, рукоять — всё было не таким.
— Грегори, — сказал он тихо, чтобы не услышала стоявшая поодаль стража, — это плохая идея.
— Я так хочу, — Грегори тоже подхватил клинок и подбросил его в руке, а затем ударил наискосок, так что Данстан едва успел отразить удар. Грегори ударил ещё. Данстан попятился, но удар снова поймал.
Удар следовал за ударом. Грегори бил не слишком быстро и не слишком изощрённо, но Данстану хватало и такой скорости, чтобы дыхание сбилось, а сердце начало беситься в груди.
Грегори же наслаждался от души. Он успел уже забыть, когда всерьёз пускал в ход клинок, и хотя это не был полноценный бой, возможность атаковать живого человека, а не деревянного истукана, много значила для него.
Злость плескалась внутри, и он вкладывал толику её в каждый удар. Если бы удары были сильнее — и злость выходила бы быстрей, но даже в темноте он видел, как тяжело дышит Данстан.
— Всё, — сказал наконец Грегори, когда выдохся сам. Кинул меч на шкуру и, отобрав у Данстана второй, завернул свёрток назад, а затем взвалил на плечо и направился к башне, предоставив остальным следовать за ним.
В башне он ополоснул лицо заранее приготовленной водой и принялся раздеваться, не дожидаясь, когда Данстан займётся им.
Тот стоял, прислонившись плечом к стене у самой двери, и наблюдал, скрестив руки на груди. Грегори не мог сейчас ждать, молчать или бездействовать, это он понимал. Грегори весь был как расплавленный металл — и даже сейчас, когда он просто стягивал с себя рубаху, глядя, как гуляют мускулы по его спине, Данстан чувствовал исходивший от него жар. Будь он свободным, Данстан подошёл бы к нему и обнял сейчас. Повалил на кровать и… Данстан зажмурился и перевёл дух, выгоняя ненужные мысли из головы. Когда он открыл глаза, Грегори уже укладывался в кровать. Когда он поднял глаза на Данстана, во взгляде его привычная уже злость мешалась с незнакомой ещё Данстану болью.
— Иди ко мне, — то ли приказал, то ли попросил он. Никому из них и не требовалось говорить это вслух. Данстан скинул одежду и, нырнув под плед, прижался к Грегори всем телом. Руки Грегори тут же зашарили по его спине, заставляя выгибаться навстречу и едва не стонать.
«Жидкий металл», — повторил про себя Данстан и открыл глаза, вглядываясь в глаза Грегори, оказавшиеся совсем рядом с его.
— Не могу быть один, — прошептал тот, — говори со мной.
Данстан бережно обнял Грегори в ответ и тоже прошёлся ладонью по его спине.
— Всё будет хорошо. Только не делай глупостей, и всё будет хорошо.
Грегори закрыл глаза и уткнулся носом ему в плечо, потихоньку погружаясь в тревожный сон.

Рано утром, когда Данстан уже проснулся и отправился за завтраком, а Грегори всё ещё лежал в постели, раздумывая о том, что станет с ним теперь, и глядя в потолок, в дверь постучали.
Это было странно, к Грегори не приходил никогда и никто. Все прекрасно знали — с пленником встречаться запрещено.
— Войдите, — откликнулся Грег и сел на кровати, на ходу заворачиваясь в плед.
Дверь открылась, и на пороге показался Тизон.
Сенешаль замер ненадолго, оглядывая сундук, на котором стоял кувшин с вином и лежало писание, пол, застеленный шкурами, и два табурета на кривых ногах. С табуретами было трудней всего — в бойницу они не пролезали, так что пришлось передавать их по частям, а затем их сколачивал Данстан, который в столярном деле понимал примерно столько же, сколько и его господин, да ещё и должен был сделать всё тихо, так чтобы стража не заметила ничего.
— У тебя здесь уютней, чем я ожидал, — заметил Тизон.
— Ты надеялся, что меня держат в сырой темнице на хлебе и воде? — спросил Грегори зло.
Тизон проигнорировал выпад. Он пододвинул табурет к сундуку и сел на него.
— Откуда взялся второй меч? — спросил Тизон.
— Глупый вопрос. Оттуда же, откуда и табурет.
Тизон поднял бровь.
— Можно закрыть глаза на еду и вино, но то, что у тебя здесь оружие — серьёзный вопрос.
Грегори пожал плечами.
— Ты вроде бы не занимаешься заключёнными? Но если тебе очень хочется — ищи ответ.
Тизон побарабанил пальцами по сундуку.
— Грегори, я всё ещё твой рыцарь.
— И собираешься оставаться им всю жизнь?
— Я ещё не решил.
— Довольно честно. Я такой откровенности не мог и ожидать.
— А что бы ты хотел? Стать лордом замка Бро в шестнадцать лет?
— Генрих III в моём возрасте был королём.
— Не самый лучший пример.
Грегори уставился на Тизона упрямо и зло.
Тизон какое-то время так же смотрел на него, затем устало вздохнул и встал.
— Я просто пришёл предупредить, чтобы ты больше никому не демонстрировал этот меч.
— Мне нужен партнёр для занятий с мечом, — Грегори тоже встал. Тизон с удивлением заметил, что Грегори почти уже догнал в росте его самого.
— Я пришлю к тебе кого-нибудь из солдат.
— Нет. Я хочу тренироваться с Данстаном.
Тизон вздохнул ещё раз.
— Ты понимаешь, что я не могу позволить разгуливать по замку шотландцу с мечом?
— Мне всё равно, — Грегори выпятил подбородок, и Тизон невольно узнал жест, который так любил его отец. — Я — лорд Вьепон. И хочу, чтобы у моего пажа был меч.
Тизон закатил глаза к потолку. Потом посмотрел в окно.
— Хорошо, — сказал он. — Он получит меч для тренировок. Но будет оставлять его у рыцарей, которые охраняют тебя, как только вы будете возвращаться сюда.
— Хорошо, — Грегори широко улыбнулся, довольный победой. — Что-то ещё?
— Нет. Это всё.
Тизон развернулся, собираясь уйти, но Грегори окликнул его.
— Тогда я теперь скажу.
— Что? — Тизон обернулся через плечо.
— Я сожалею о смерти отца как никто. Вернее, кажется, в замке только я и сожалею о нём.
— Это не так.
— … но это не значит, что я буду прятать голову в песок. Мой отец, скорее всего, мёртв. И сэр Генрих больше не может править здесь.
— Грегори! — прошипел Тизон, резко разворачиваясь к нему лицом. — Не смей говорить подобное!
— Я хочу, чтобы ты посвятил меня в рыцари! И не смей говорить, что я должен это заслужить! Я не могу заслужить посвящение, сидя здесь, взаперти!
— Я уже ответил, — Тизон выпрямился, и лицо его стало холодным. — Ты будешь посвящён, когда поумнеешь. Не уверен, что это вообще произойдёт когда-нибудь.
Закончив разговор, он вышел из комнаты, оставив Грегори сжимать кулаки от злости, но меньше чем через минуту внутрь уже скользнул Данстан.
— Почему так долго? — рявкнул на него с порога Грегори.
Данстан замер на секунду, обиженно глядя на него, и Грегори тут же стало стыдно за свою вспышку.
— Я не хотел вам мешать, — Данстан отвёл взгляд и поставил поднос с завтраком на сундук. Всё ещё не глядя на Грегори, он принялся раскладывать по мискам первый весенний салат.
Грегори постоял пару секунд, сжимая кулаки, а затем подошёл к нему со спины и резко обнял.
— Ты не мог помешать, — сказал он тихо у самого уха Данстана, — я тебе доверяю куда больше, чем ему.
Данстан бросил на него через плечо короткий взгляд.
— Не уверен, что всем стоит это знать.
— Он сказал, что я не должен никому говорить, что не признаю власти сэра Генриха.
— И он прав, — ответил Данстан, не оборачиваясь.
Руки Грегори тут же до боли сжались на его боках.
— Прав? Как это понимать?
Данстан повёл плечами, высвобождаясь. Оставив посуду на сундуке, он повернулся к Грегори лицом и поймал в ладони его лицо.
— Послушай, Грегори… Знаешь, почему меня вышвырнули из дома отца?
— Нет, и знать не хочу.
— Да потому что я представлял угрозу. Потому что все думали, что я могу унаследовать титул отца.
— И что?
— По этой же причине ты здесь.
Грегори поджал губы. В очередной раз думать о том, как его предали, не хотелось.
— Я не позволю ему присвоить мой титул и мой дом, — тихо, но упрямо произнёс он.
— Я понимаю. Но не надо кричать об этом на каждом углу… И тем более говорить тем, кому, по твоим собственным словам, ты не доверяешь. Тем, кто уже предал тебя.
Грегори закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Хорошо, — сказал он. — Ты хочешь что-то предложить?
Данстан пожал плечами.
— Я в интригах не силён. Но думаю, первым делом тебе надо стать независимым от Тизона. Стать рыцарем.
— И сделать тебя своим оруженосцем, — Грегори улыбнулся краешком губ.
— Я не думал об этом.
— Я думал. Я понимаю, Данстан. Но он не станет меня посвящать. О том и был разговор.
Он вздохнул и на какое-то время замолк.
— Зато он разрешил нам тренироваться вдвоём, — сказал он через некоторое время и улыбнулся. Лицо Данстана осветила улыбка — прозрачная и невесомая, как утренний туман, и Грегори залюбовался на секунду, замер, пытаясь справиться с желанием коснуться бледно-розовых, нежных даже на вид губ. Затем отстранился и стал устраиваться за столом.

Часть 28

Той весной шотландцы так и не дали о себе знать.
Обе стороны зализывали раны, нанесённые прошлой войной.
Сэр Генрих какое-то время колебался, раздумывая о набеге, который мог бы принести замку немного продовольствия, но решил отказаться от этой идеи, опасаясь оставить замок беззащитным в преддверии нового восстания.
Неизвестность, связанная с судьбой брата, угнетала его. Юный Грегори Вьепон был популярен среди крестьян и среди рыцарей помладше, что никак не могло радовать наместника, который со своим титулом расставаться вовсе не спешил.
Если и были у него когда-либо тёплые чувства к племяннику, то с каждым месяцем отсутствия сэра Роббера в замке они таяли, как дым.
Грегори был проблемой. Одной из первых, наравне с бунтующими крестьянами и затаившимися шотландцами. И когда две из трёх проблем отступили, вопрос с Грегори вышел на первый план.
Генрих разместил Грегори в башне, отгородил верными рыцарями от остального замка, чтобы не позволить тому баламутить воду и кричать о своём наследном праве владения замком Бро. У этого, однако же, оказалась и побочная сторона — теперь недовольные правлением наместника вовсю выставляли юного Вьепона мучеником и несправедливо обделённым своим узурпатором дядей. Вряд ли сам Грегори прилагал руку к тому, чтобы завоевать подобную славу, однако о том, что он хочет получить титул отца в ближайшее время, Грегори говорил, не скрывая — об этом докладывала стража, и, значит, он становился лёгкой добычей в руках интриганов.
Грегори нужно было обезопасить. Возможно, даже привлечь на свою сторону. Сэр Генрих пока ещё не решил как, но уже к лету предпринял первые шаги к примирению.

Грегори тоже был мрачен на протяжении всей весны.
Весь его досуг за пределами башни сводился к непрестанным тренировкам с мечом. Он старался продлить их как мог — только бы не возвращаться в стены своей темницы. И хотя участие в тренировках Данстана заметно скрашивало это однообразное занятие, Грегори медленно овладевало уныние. Тренировки были бесполезны, если ему предстояло провести в четырёх стенах всю жизнь.
Данстан, напротив, стремительно набирал форму. Его уныние начало отступать, едва он попал в услужение к Грегори, и теперь уступало с каждым днём. Он тосковал по свободе, и его по-прежнему задевали насмешки дворовых детей, но к насмешкам он привык уже давно. А теперь, возобновив тренировки, он получил возможность отвечать на оскорбление не только словом, но и кулаками.
Данстан по-прежнему оставался стройным, и многие дети не могли разглядеть в нём серьёзного противника, но быстро обнаруживали свою ошибку. Нужно было только делать всё быстро и так, чтобы не заметили взрослые из числа дворян — это Данстан понял довольно быстро.
В конце мая он всё чаще стал подниматься на стену замка и смотреть на север, туда, где тонула в предрассветной дымке казавшаяся бесконечной равнина. Затем, когда солнце выползало из-за горизонта, шёл на кухню, брал еду для Грегори и возвращался в башню, а уже накормив хозяина и поев сам, отправлялся вместе с ним на тренировку.
Грегори становилось всё труднее сбивать его с ног, пока однажды, задумавшись о том, что ждёт его впереди, он не обнаружил, что лежит на лопатках сам. Данстан же стоял над ним, шутливо рисуя остриём меча в воздухе восьмёрки.
Грегори выругался, и когда Данстан протянул ему руку, предлагая помощь, оттолкнул её.
Данстан отошёл в сторону, позволяя Грегори встать самому, но лицо его так и светилось улыбкой — Грегори видел это, хотя губы Данстана и были прямыми как черта.
— Смешно, да? — Грегори подхватил меч, но тут же со всей силы воткнул его в траву.
— Что? Нет, — Данстан моргнул, не понимая толком, почему Грегори заводится от такого небольшого падения. Сам он падал по десять раз на дню и давно перестал обращать на это внимание. Смешно ему не было, но победа доставляла удовольствие — с этим Данстан спорить бы не стал.
— Ты тут нужен, чтобы мне было кого побеждать, — сообщил Грегори, подходя вплотную к нему и отбирая меч. Данстан и не думал сопротивляться, покорно отдал оружие и остался стоять на месте, всё так же в недоумении глядя на него. — Ты мой слуга, шотландец. Не забывай своё место. Никогда.
Данстан ещё раз моргнул и склонил голову в поклоне.
— Как прикажете, господин, — процедил он. — Желаете ударить меня, или мне пора отнести оружие в башню?
Грегори на секунду плотно сжал губы. Соблазн ударить был силён, и в то же время мысль о том, чтобы ударить по этому красивому лицу, изуродовать его синяком или кровоподтёком, не укладывалась в голове.
— Отнести в мои покои, — он бросил меч на землю. Отошёл в сторону, скрестил руки на груди и стал смотреть, как тренируются солдаты на соседней площадке. На душе было ещё более паршиво, чем когда он обнаружил, что лежит на земле, но причины Грегори понять не мог.
Данстан же наклонился, поднял клинок и понёс его к рыцарям, стоявшим поодаль и наблюдавшим за всей картиной. Ему тоже стало противно — больше от того, что вспышка Грегори произошла на глазах у всех, чем от самого того факта, что Грегори, бывавший вспыльчивым и раньше, на него накричал. Впрочем, слова Грегори тоже на удивление удачно попали в цель. Сколько ни пытался Данстан осмыслить своё отношение к молодому англичанину, его мысли без конца упирались в то, что его мнение, в сущности, не интересует никого. Как бы ни было названо его положение в замке с самого начала, он всегда был здесь всего лишь пленником. Он мог бы терпеть подобное отношение от тех, на кого ему самому было наплевать — но понимать, что и Грегори относится к нему так же, было по-настоящему больно.
Данстан собрал оружие и, когда Грегори направился к башне, встроился в конец процессии — за спинами охранявших его рыцарей. Грегори, не оборачиваясь, шёл впереди и повернулся к Данстану только тогда, когда они уже входили в комнату — придержал дверь, позволяя внести внутрь сундук.
Не разговаривали они и потом, в течение дня. Грегори стоял и смотрел за окно, а Данстан перечитывал письма, которые присылали им Седерик и капеллан — это было немного интереснее, чем читать евангелие изо дня в день.
Уже вечером, когда он отправился за ужином, к удивлению Данстана его остановил во дворе новый слуга сэра Генриха.
— Сэр Генрих просил выяснить, ты умеешь читать? — спросил он.
Данстан кивнул.
— Это письмо он велел передать твоему господину, — слуга сунул ему в руку свиток и пошёл прочь.
Данстан проводил слугу удивлённым взглядом и снова вернулся на привычный маршрут.
Возвратившись в башню, он молча положил письмо на сундук перед Грегори и сам стал расставлять еду.
— Что это? — спросил Грегори, и с самой тренировки это были первые слова, произнесённые им вслух.
— Передал слуга вашего дяди, господин.
— Данстан, прекрати.
Данстан не ответил, лишь опустил миску рядом с письмом и, зачерпнув похлёбки из котелка, налил в неё.
Грегори отложил свиток и принялся за еду, но, закончив есть, снова взял его в руки и, развернув, стал читать. Лицо его стремительно светлело, и улыбка расцветала на нём. Откладывая письмо, он уже с трудом удерживался от того, чтобы не вскочить на ноги и не пуститься в пляс. Даже Данстану стало любопытно, что за перемена произошла с его господином, и он потянулся было к письму, но затем отдёрнул руку и отвернулся, вспомнив утренний разговор.
— Достань бумагу и пиши, — приказал Грегори, не обращая внимание на этот маленький жест.
— Вы сами пишете уже достаточно хорошо, — огрызнулся Данстан и тут же пожалел о сказанном, потому что оно напрямую противоречило избранной им тактике — вести себя так, как должен вести слуга.
Грегори поднял на него взгляд и моргнул.
— Но у меня получается не так красиво, как у тебя, — растерянно произнёс он.
Данстан повернулся к нему, собираясь огрызнуться ещё раз, но не нашёл слов. Грегори смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными обиды и непонимания.
— Хорошо, — сдался он и в самом деле потянулся к полке, на которой стояли письменные принадлежности.
— Нет, подожди, — Грегори поймал его запястье, — что только что произошло?
Данстан поджал губы и продолжал смотреть мимо него.
— Данстан! — рявкнул Грегори, и тот вздрогнул.
— Слушаю, господин, — процедил он медленно, поворачивая к Грегори лицо.
— Что на тебя нашло?
Данстан покачал головой.
— Ничего. Господин, — после паузы добавил он.
— Тогда перестань это, я не люблю, когда ты такой.
— Ваши желания не предугадать.
— Данстан!
Данстан вздохнул и закрыл глаза, силясь взять себя в руки. В эту секунду Грегори шагнул к нему и, обняв за плечи, притянул к себе.
— Я что-то сказал с утра, да? Ты весь день… не такой.
Данстан покачал головой и уткнулся ему в плечо.
— Мне трудно привыкнуть к тому, что ты мой господин, — сказал он. — Меня учили смирению, но из меня, видимо, вышел бы плохой монах.
Грегори провёл ладонью по его спине. Он не знал, что сказать, потому что по-прежнему не видел своей вины. Данстан был его слугой, Грегори воспринимал это как должное. И то, что происходящее между ними постоянно выходило за пределы естественного для хозяина и слуги, удивляло его самого — и в то же время нравилось ему.
— Прости меня, — сказал он на всякий случай, решив не уточнять за что. — Я не хотел сделать тебе больно.
Данстан прикрыл глаза и кивнул. Он расслабился, ненадолго погружаясь в тепло рук Грегори, позволявшее забыть обо всём.
— Ты тоже меня прости, господин.
Последнее слово заставило Грегори дёрнуться, но он так и не сказал ничего. Ведь оно было правильным. Данстан был просто слугой.
— Что я должен написать? — Данстан наконец выпутался из его рук и стал раскладывать на сундуке чернильницу, бумагу и песок.
— Пиши… — Грегори закусил губу. — Пиши, я рад, что случившееся между нами недоразумение исчерпано. Я буду рад принять приглашение… — он сделал паузу, задумавшись, — но…
Данстан в недоумении поднял от бумаги лицо.
— Приглашение? — спросил он. — Ты собираешься уезжать?
Грегори криво улыбнулся, и в глазах его блеснул шаловливый огонёк.
— Недалеко. Сэр Генрих пишет, что на лето к нам приедет моя кузина, и дядюшка собирается устроить пир.
Данстан побледнел. Ему вполне хватило прошлого сезона пиров, чтобы составить представление о том, как веселятся англы, но Грегори этой перемены не заметил.
-… пиши дальше. Но мне нужна новая пара сапог, расшитый золотом плащ, обрез парчи и портной.
Данстан с сомнением посмотрел на него, но Грегори уже далеко забрался в свои мечты.
— Я не видел кузину с десяти лет, — с улыбкой произнёс он. — Как думаешь, она сильно изменилась?
— Полагаю, не меньше, чем ты, — мрачно ответил Данстан.
Он снова взял в руки перо и продолжил записывать то, что говорил Грегори.
— Твой любимый племянник и всякое, и всякое.
Перо замерло.
— Лорд Вьепон? — произнёс Данстан вопросительно.
Грегори поднёс палец к губам и прикусил.
— Просто, — сказал он после паузы, — твой любящий племянник Грегори Вьепон.

Ответ пришёл на следующее утро и был необыкновенно любезен. А в конце недели башню навестил торговец тканями.
Данстан мрачно наблюдал за тем, как Грегори перебирает шелка — внезапная перемена сэра Генриха казалась ему более чем подозрительной, тем более что он уже успел пообщаться с его дипломатией лицом к лицу.
— Данстан, не стой там! — окликнул его Грегори через несколько минут ковыряний. — Тебе какой больше нравится, изумрудный или цвета морских волн?
Данстан поёжился. Ему никогда не предлагали выбирать одежду и он не сказал бы, что сильно от этого страдал.
— Тебе пойдёт всё, — сказал он.
— Знаю, — Грегори дёрнул плечом и, отобрав у торговца два куска ткани, подошёл к Данстану. Сначала приложил к его виску один, затем другой. — Это для тебя. И знаешь, что…
Данстан замер, встретившись с его взглядом, и сам с трудом расслышал собственный голос:
— Что?
— У тебя глаза отливают сапфиром, — Грегори улыбнулся. — А обычно они серые, как туман над рекой.
Данстан сглотнул и покосился на торговца.
— Я хочу изумрудную, — сказал наконец Грегори, демонстрируя тому свой выбор. — И скажите дяде, пусть присылает портного. Его ливрея должна быть того же цвета, что и мой плащ.
Ещё неделя ушла на примерки. Данстан чувствовал себя не в своей тарелке, когда молоденькая саксонка обмеряла его со всех сторон, не упуская возможности ощупать руки и живот. Ещё более смущал жадный взгляд Грегори, который наблюдал за происходящим, сидя на кровати.
А затем пришла его очередь стискивать зубы и наблюдать, когда девчушка перешла к бицепсам его господина. Грегори же провожал её движения ласковым взглядом и, кажется, веселился.
Всё было готово через десять дней, а в конце второй недели наступило лето, и на первую пятницу июня был назначен пир.
Юная Ласе уже прибыла, но ни Грегори, ни Данстан не встречались с ней, так как по-прежнему не бывали нигде, кроме тренировочной площадки. Зато оба видели, как въезжал в замок обоз, содержимое которого было прикрыто мягким бархатом. Как собирались доверенные рыцари, чтобы снять ткань, и как из неё показался огромный по меркам мальчишек руанский витраж, изображавший, как пояснил Данстан своему господину, сцену в Гефсиманском саду. Витраж устанавливали на следующий день в спальню, которую выделил себе сэр Генрих после отъезда Роббера, а мальчишки продолжали звенеть мечами.
Грегори все две недели пребывал в мечтах о встрече с сестрой. Данстан оставался мрачен и слушал его молча. У него не было сестры.
Когда же наступил день пира, он и вовсе был готов ко всему, но самые худшие его ожидания так и не оправдались.
Грегори усадили за верхний стол, рядом с сенешалем, а Данстан в новой ливрее изумрудного цвета должен был прислуживать ему. Эта обязанность уже стала для него привычной, хотя он и чувствовал себя неловко от того, что как никогда отчётливо понимал разницу своего с Грегори положения.
Грегори, впрочем, на протяжении всей первой части пира норовил накрыть его руку своей. Время от времени он отклонялся назад, чтобы шёпотом спросить, чего из закусок оставить Данстану, и то и дело передавал ему бокал с вином — «проверить, не отравлено ли оно».
Данстан старался не смотреть на центр зала, где сейчас выступали акробаты, а ровно год назад стоял на коленях он сам. Поэтому он первым заметил, как расступились портьеры, и в зал вошла небольшая процессия, состоящая из девушки лет пятнадцати с длинными чёрными волосами, уложенными в косы, и двух монахинь. Девушка не походила на Грегори ничем, кроме цвета волос. Даже глаза у неё были синие, как васильки, и само лицо казалось куда более мягким, даже округлым. Данстан не стал обращать внимание Грегори на её появление, но тот заметил всё и сам. Поднялся и двинулся вдоль скамеек к леди Ласе.
Завидев его, девушка присела в реверансе, и Грегори тут же склонился в полупоклоне, чтобы поцеловать её пальцы. Данстан скрипнул зубами — никогда ещё он не замечал, чтобы Грегори знал этикет.
Стоя на своём месте, он наблюдал, как Грегори что-то рассказывает Ласе, улыбаясь при этом одним уголком губ, от чего в лице его появлялось что-то кошачье. Слова он подкреплял жестами — и до сих пор Данстан не замечал, чтобы Грегори умел так изящно махать руками, разве что если в них был меч.
Данстан скрипнул зубами снова, когда Грегори указал гостье на пустовавшее место по левую руку от него, и они вернулись назад — туда, где стоял слуга.
Больше Грегори в этот вечер не оглядывался на него. Из-за спины Данстан прекрасно слышал, как Грегори рассказывает Ласе о своих подвигах и трофеях, и кроме истории о похищенном у шотландцев скоте, которую Данстан слышал до сих пор только мельком от других слуг, в его речах активно фигурировала история о первом походе на Армстронгов, где он захватил себе пленника и слугу. Ласе заливисто смеялась нежным голоском, и когда дело дошло до последнего рассказа, даже посмотрела на Данстана — с любопытством, как на редкую бабочку.
— Он не плох, — сказала она, — а обучен хорошо?
— Сделает всё, что я скажу. Так, Данстан?
Больше всего Данстану в эту секунду хотелось макнуть Грегори лицом в его недоеденное жаркое, но он улыбнулся и вежливо произнёс:
— Да, мой господин.
После пира Ласе осталась ночевать в общей зале, в комнате, отгороженной портьерами, а Грегори снова проводили в его башню. Всю дорогу он мечтательно улыбался и молчал, а когда они уже оказались в спальне — едва скинув обувь, завалился на кровать, отвернулся к стене и уснул.

Часть 29

На следующее утро проснулся Грегори с трудом, зато на тренировке дубасил по подставленному Данстаном щиту с двойной силой, будто всерьёз решил разрубить его надвое.
Данстан смиренно держал оборону, не пытаясь перейти в нападение, от чего Грегори становилось скучно. Впрочем, в башню возвращаться он всё равно не хотел.
Так продолжалось до тех пор, пока двери донжона не открылись, выпуская наружу знакомую уже процессию из заспанной девушки и двух сопровождавших её монахинь.
Грегори тут же замер, пропуская удар, так что Данстан едва успел остановить меч. Взгляд его был прикован к Ласе, мило потягивавшейся и сонно потиравшей глаза.
Грегори, не обращая внимания на замерший в паре сантиметров от его плеча клинок, шагнул вперёд, вплотную к Данстану, и шепнул ему на ухо, опаляя горячим дыханием кожу:
— Правда, хороша?
Данстан поджал губы и покосился на девушку, появившуюся из дверей замка.
— Мне трудно судить, — процедил он, — я мало что понимаю в англичанках.
Грегори бросил на него насмешливый взгляд.
— А что, у шотландских девочек грудь в другом месте?
Данстан покраснел. Во-первых, он не видел шотландок слишком давно, чтобы судить. Во-вторых, когда видел их в последний раз, интересы его ещё были далеки от женской груди. И в-третьих, ни с кем и никогда он не обсуждал женские прелести так откровенно, а всё, что происходило между мужчиной и женщиной, знал только в трактовке Святого Августина.
Грегори, впрочем, и не ждал особо ответа. Едва встретившись взглядом с кузиной, он уже перестал замечать Данстана рядом с собой. Изобразил витиеватый поклон, который видел в столице, и замер в нижней точке, не отрывая от неё взгляда.
Ласе поморгала ещё, стряхивая с ресниц последние крохи сна, и, шурша юбками, направилась к ним.
— Доброе утро, мой дорогой брат.
— Просто Грегори, — не спрашивая разрешения, Грегори ловко поймал её руку и коснулся губами тонких пальчиков. — Мы ведь знали друг друга ещё детьми, моя дорогая Ласе.
Девушка улыбнулась и снова сонно моргнула.
— Тебе уже показали замок? Я бы мог… — Грегори кинул короткий взгляд на охрану и замолк.
— Нет-нет, — Ласе замахала руками, — я не так давно была здесь, чтобы всё забыть. Но ты бы и правда кое-что мог для меня сделать.
— Что именно?
— Отец хочет завтра утром устроить большую охоту. Он говорит, мне будет полезно отправиться в лес вместе с вами, и я с ним согласна — видеть не могу этих проклятых каменных стен, — она наморщила курносый нос.
Грегори грустно улыбнулся и кивнул. Он их тоже видеть уже не мог. Только если Ласе выбралась из своей монастырской тюрьмы хотя бы на лето, то Грегори предстояло провести в своей ещё много месяцев.
— Я спросила отца, поедешь ли ты, но он сказал, что ты никуда не выбираешься из замка? Почему?
Грегори открыл рот и замолк. Покосился на Данстана в поисках поддержки, и тот, скрипнув зубами, произнёс:
— Господин Грегори плохо чувствует себя с тех пор, как побывал в последнем походе.
— Но прошёл уже почти год! — Ласе широко распахнула глаза. — Грегори, я уверена, что ты просто притворяешься, чтобы не делать то, что говорит мой отец. Поехали с нами? У меня есть два сокола, — она хитро улыбнулась, — одного я могу подарить тебе.
Грегори стиснул зубы и кинул взгляд сначала на стражников, затем снова на Данстана. Но ответа так и не пришло ни с одной, ни с другой стороны.
— Я постараюсь придумать что-нибудь, — сказал он наконец и натянуто улыбнулся.
— Придумай, пожалуйста, — Ласе на секунду стиснула его руку и тут же смущённо отвела взгляд. — Мне так скучно будет среди стариков и грубых рыцарей. Ты здесь единственный, с кем мне было бы интересно провести эти дни.
Данстан, стоявший за спиной у Грегори, крепче стиснул пальцы на рукояти меча.
— Я верю, что у тебя получится выбраться, — Ласе улыбнулась.
— Ты только об этом хотела попросить? — спросил Грегори, когда она замолчала, и в разговоре наступила недолгая пауза.
— Нет, — Ласе игриво склонила голову набок. — Я сказала, что хорошо помню замок, но, если честно, не представляю, где бы здесь можно было искупаться с утра. Может быть, ты или твой слуга сможете мне показать?
Грегори закрыл глаза и, мгновенно увидев перед мысленным взором обнажённую Ласе, тут же снова открыл.
— Данстан покажет, — сказал он сухо. — А я пока постараюсь решить наш вопрос. Иди, Данстан.
— Мне нужно отнести оружие в башню, — попытался возразить Данстан, но Грегори лишь качнул головой.
— Стражники отнесут. Выполняй приказ.

Проследив за тем, как процессия, пополнившаяся Данстаном, удаляется в сторону речной заводи, Грегори глубоко вздохнул и направился в большой зал.
Сэр Генрих уже принимал, и Грегори, минуя длинную очередь просителей, остановился сразу перед его троном.
— Завтра я еду на охоту, — сообщил он.
Приближенные, стоящие за спиной у наместника, обменялись красноречивыми взглядами.
Сэр Генрих высоко поднял густые брови и, наклонившись вперёд, посмотрел на него.
— Кто это? — спросил он.
— Не валяй дурака… — Грегори подумал и добавил. — Мой лорд. Если не хочешь, чтобы я высказал все свои претензии здесь, при всех. Я бы мог поехать и без твоего разрешения. Так что я просто уведомляю тебя — я еду на охоту. Мне нужно два лука и два коня.
— Ты снова собираешься давать оружие своему шотландцу? — сэр Генрих поморщился, но на главную просьбу внимания не обратил.
— Не уходи от разговора.
— Хорошо, — сэр Генрих лениво махнул рукой. — Ты едешь на охоту — и с тобой твой скотт. Только никаких выходок, Грегори. Или твои претензии ко мне станут ещё сильней.
Грегори дёрнул плечом и донельзя довольный своей победой пошёл прочь.

Данстан тем временем молча провожал Ласе к тому месту, где обычно набирал воду. Заводь располагалась чуть ниже по течению, хотя купались там редко — большинство обитателей замка предпочитало выбираться за его стены, чего Данстан позволить себе не мог.
— Вот здесь, — сказал он, останавливаясь на берегу и сплетая руки в замок за спиной.
Ласе сделала ещё пару шагов вперёд.
— Ты будешь смотреть?
— Разумеется нет. Если госпожа позволит, я бы предпочёл вернуться к своим делам.
— Ты неплохо воспитан, — Ласе покосилась на него и вздёрнула нос, — для дикаря.
Данстан хотел было ответить, но только скрипнул зубами.
— Благодарю, — ровно сказал он. — Так я могу идти?
Ласе задумчиво посмотрела на него.
— Если Грегори согласится поехать на охоту, я не хочу, чтобы ты ехал с ним.
Данстан поднял брови.
— Ваше право, госпожа, чего-либо желать или не желать. Но я сделаю так, как прикажет он — и только он.
— Преданность, вызывающая зависть, — Ласе почему-то фыркнула, — или дело не в преданности?
— Не понимаю, что вы хотите сказать.
— Ты знаешь, как наша церковь относится к слишком тесным отношениям между мужчинами?
Данстан склонил голову набок.
— Честно говоря, никогда не изучал этот вопрос. Слышал только о том, что женщина — это сосуд греха.
— Ты слишком образован для слуги, — Ласе стиснула кулак.
— Не более, чем вы — для сосуда греха.
— Уйди!
— Как прикажете, госпожа.

Тем же вечером, незадолго до ужина, Грегори, непривычно весёлый для этого времени суток, поинтересовался у Данстана, умеет ли тот натягивать тетиву.
— Ты всё-таки надеешься поехать на охоту? — мрачно спросил тот, собирая в стопку миски, которые нужно было отнести на кухню.
— Что значит — надеюсь? — Грегори высокомерно вскинул бровь. — Я еду — и всё.
— Сэр Генрих знает о твоём намерении?
— Само собой. Он мне и слова не посмел возразить.
Данстан поставил миски обратно на сундук и посмотрел на него.
— Грегори, — сказал он, — тебе не кажется странным, что твой дядя так переменился к тебе?
— Но он же не может держать меня здесь вечно, — Грегори потянулся и, не снимая туфель, повалился на кровать. — Он, видимо, понял, что со мной следует заключить мир.
— Очень может быть, — согласился Данстан. Снова взял в руки поднос и отправился на кухню.
На полпути его остановил уже знакомый слуга, три недели назад вручивший Данстану письмо.
— Тебя ждёт сэр Генрих, — сообщил он.
Данстан опустил взгляд на поднос.
— Я отнесу, — слуга вынул поднос из рук Данстана и направился к кухне, так что тому не оставалось ничего, кроме как ответить на приглашение.
Сэр Генрих сидел у себя в комнате за крепким дубовым столом. Данстан невольно кинул взгляд на витраж, занявший своё место в стене и теперь озарявший спальню разноцветным светом преломлённых лучей закатного солнца.
— Красиво? — спросил сэр Генрих, поймав его взгляд.
Данстан кивнул.
— Это подарок монастыря, откуда приехала моя дочь.
Данстан склонил голову. Он уже догадывался, что и сам разговор пойдёт о Ласе.
— Ты всегда выглядел умным мальчиком, Данстан, — сказал наместник.
Данстан заставил себя разжать стиснувшиеся было в кулак пальцы.
— Благодарю… — он замешкался, не зная, какой титул употребить.
— Ты больше не зовёшь меня господином?
Данстан облизнул губы.
Сэр Генрих поднялся из-за стола и сделал шаг по направлению к нему. От его близости по спине Данстана пробежал холодок.
— Отвечай, — немного жёстче, чем прежде, сказал тот.
— Мой господин… — он снова замешкался, подбирая титул, — сэр Грегори приказал не обращаться так ни к кому, кроме него. Простите мне мою дерзость, наместник, — пальцы Данстана всё-таки сжались, и ногти впились в ладонь. Чем ближе к нему придвигался наместник, тем ярче становились воспоминания о зале, полном смеющихся лиц, и о темнице, где не было никого. — Ещё раз простите, сэр Генрих, — Данстан не выдержал и всё-таки сделал шаг назад.
— Мой племянник, — обманчиво мягко, но так, что Данстан отчётливо ощущал злобу, клокочущую в его горле, произнёс наместник, — ещё не сэр. И возможно, никогда им не станет. Хочешь всю жизнь провести в услужении у другого слуги?
Данстан опустил взгляд. Он молчал. Пауза затягивалась, и сэр Генрих готов был уже снова прикрикнуть на него, когда Данстан заговорил:
— Если позволите, сэр Генрих, я скажу. В аббатстве, где я провёл детство, говорили, что важно не то, кому ты служишь на земле. Все мы служим господу в равной мере.
Сэр Генрих скрипнул зубами и сделал маленький шажок назад. Он пристроился на край стола и хлопнул в ладоши несколько раз.
— А ты хорошо учился, — усмехнулся он. — Жаль, что мы здесь живём по законам мирским, а не по законам монастырей.
— И в этом ваша ошибка, — Данстан вскинул на него взгляд, и на губах его промелькнула холодная улыбка.
Сэр Генрих не ответил. Он снова обошёл вокруг стола и опустился на стул.
— Вот что. Сколько бы ты ни говорил о смирении, я достаточно знаю о том, что происходит в замке, чтобы не купиться на твои слова. Тебе, как и должно быть пленнику, не нравится здесь.
— Я не пленник, — Данстан потупил взгляд, но на губах его продолжала играть улыбка, — вы сами сказали, что я гость в вашем доме до тех пор, пока мои родные не пожелают забрать меня назад.
— Тебе некуда идти, — перевёл его слова сэр Генрих. — Но ты бы мог отправиться в город, вступить в какую-нибудь гильдию и стать учеником. А может, отправиться в монастырь? Там бы ты смог жить по законам, о которых говоришь.
— Это угроза или обещание награды? — Данстан вскинул брови.
— Возможно, и то и то? — сэр Генрих откинулся назад. — Я предлагаю тебе самому выбирать свою судьбу.
— Это было бы слишком легко.
— Само собой, я ожидаю ответной благодарности от тебя.
Данстан поднял глаза и уже серьёзно посмотрел на него.
— О чём идёт речь? — спросил он.
Сэр Генрих хрустнул пальцами.
— Мой племянник уже в том возрасте, когда многие благородные юноши вступают в брак.
Данстан медленно кивнул, хотя по спине его пробежал холодок.
— У меня есть невеста для него, — продолжил сэр Генрих.
— Леди Ласе… — тихо произнёс Данстан.
— Превосходный вариант, — подтвердил сэр Генрих. — Так мы навсегда избавимся от раздоров в нашей семье.
— Чего вы хотите от меня?
— Помощи в становлении мира между мной и Грегори. Для тебя это будет легко.
Данстан вопросительно посмотрел на него.
— Просто не мешай им. Помогай — насколько это возможно. Делай то, о чём попросит тебя леди — она довольно умна и со многим может справиться сама.
Данстан молчал.
Сэр Генрих, чувствуя заминку, коротко улыбнулся и тут же снова свёл брови к переносице.
— Не спеши отвечать, Элиот. Я увижу ответ по твоим делам.
— Я могу идти? — осипшим внезапно голосом спросил Данстан.
— Иди. И помни — свою судьбу ты выбираешь сам.

Часть 30

Процессия из двенадцати всадников и десятка собак покинула замок на рассвете. Долина тонула в тумане, и кони били копытами по мокрой траве, разбрызгивая капли росы.
Грегори впервые с прошедшей осени оказался в седле своего вороного коня, и тот, заметно отвыкший от хозяина, слушался не очень-то хорошо. Грегори то и дело приходилось сильнее сдавливать его бока и натягивать поводья, но тогда конь норовил рвануться вперёд, и так же резко приходилось тормозить.
То и дело он бросал смущённые взгляды на Ласе, которая, в свою очередь, поглядывала на него искоса с едва скрываемой улыбкой. Улыбку эту Грегори воспринимал как насмешку. Она выводила его из себя, и он ещё сильнее пришпоривал коня, чтобы затем с ещё большим трудом пытаться с ним совладать.
— Позвольте вам помочь, — шепнул Данстан, перехватывая поводья, но Грегори тут же рванул их из рук слуги.
— Думаешь, я верхом держаться не умею?
Данстан промолчал.
— Это всё из-за тебя, — прошипел он. — Всё потому, что ты вспорол брюхо моему коню!
— Само собой, милорд, — он поджал губы и заставил лошадь сделать шаг назад. Больше он не пытался помочь — молча ждал, пока Грегори совладает наконец с конём.
Самому ему достался немолодой мерин. При всём желании Данстан не мог расценивать это иначе, как оскорбление — такая лошадь подходила разве что крестьянину, но никак не воину или даже заложнику. Он, тем не менее, молчал, прекрасно понимая, что от этой охоты лично ему ничего хорошего ждать не стоит.
Слова наместника всё ещё крутились у него в голове, и выглядели они разумными до боли. Грегори должен был жениться. Сэр Генрих придумал отличный вариант, при котором их конфликт был бы разрешён — Грегори снова стал бы наследником, и они вместе с Ласе унаследовали бы замок уже после смерти Генриха Вьепона.
Ему же, Данстану, не на что было надеяться с самого начала. Его происхождение было слишком сомнительно, чтобы он мог называть себя дворянином и был бы нужен кому-то из семьи. Здесь же он навсегда остался бы слугой. Его странное чувство к молодому лорду было запретным и губительным для них обоих, и если ему самому было нечего терять, то Грегори вполне мог надеяться на настоящую правильную жизнь.
Ласе нравилась ему — Данстан видел это своими глазами. Возможно, она не любила его — но брак никогда не имел отношения к любви. Кроме того, ему самому Грегори никогда не давал повода думать, что чувства Данстана не безответны. Да, Грегори хотел его, но, судя по всему, Грегори сейчас было всё равно, кого хотеть.
Сэр Генрих был ещё достаточно милостив, предлагая ему возможность уехать и вступить в гильдию, стать в городе мастеровым и прожить свою собственную правильную жизнь.
И в то же время при одной только мысли о том, чтобы стать подмастерьем, прислуживать кому-то, кроме Грегори, и всю жизнь жить в каменных стенах маленького домика с тусклым очагом, Данстан сжимал пальцы на поводьях так, что сводило запястье.
Он не хотел уходить. Как бы плохо ни относились к нему в замке. Он готов был уйти, чтобы вернуться домой, но этого не мог бы предложить ему никто. Никакой правильной жизни он не хотел, кроме одной — служить Грегори, даже если тот обзаведётся женой.
Данстан следовал за господином как тень весь день, всё ещё не зная, какой должен дать ответ. Грегори же к полудню, справившись с конём, стал вести себя так, как вёл всегда — носился вслед за собаками, норовя вместе с ними добыть дичь, кричал, подбадривая псов, и лез вперёд как только мог.
Ласе была забыта напрочь, потому что вела себя пристойно и следовала по правую руку от наместника. Тот, в свою очередь, тихо свирепел, но поделать ничего не мог. За Грегори он не беспокоился, но то, что тот не собирается уделять внимание его дочери, приводило сэра Генриха в ярость. Ему начинало казаться, что Грегори не способен на привязанность вообще. Он был ещё мальчишкой и из него вышел бы отвратительный муж — и ещё худший лорд. Оставалось лишь напоминать себе, что для того и нужен этот брак — чтобы Грегори не помышлял об управлении замком.
К вечеру, однако, Грегори всё-таки порядком устал и стал держаться наравне со всеми. Ласе завела с ним разговор, и Грегори отвечал вполне вежливо, почти не поглядывая в сторону продолжавших носиться кругом псов. Когда же сэр Генрих распорядился остановиться на привал, пока свита устанавливала шатры, Ласе потянула Грегори за собой в лес.
— Вы покажете мне самые красивые места, — обещала она сама себе. Грегори с улыбкой следовал за ней. Данстан поколебался немного — по всему выходило, что в лесу парочка отлично справится и без него — но всё-таки решил, что его долг оставаться рядом с господином, и, привязав лошадь к дереву, направился за ними. Он шёл тихо, стараясь не бросаться в глаза и оставаться под прикрытием кустов. Стыдно не было, потому что стыд затмевала злость — необоснованная, как он сам понимал, но от того не менее сильная.

— Вы прекрасный охотник, — Ласе с улыбкой смотрела на Грегори. Они шли вдоль узкой просеки, убегавшей на закат.
— Спасибо, — Грегори улыбнулся. — Вы тоже прекрасно себя показали. Жаль, что ваш сокол так и не пригодился.
— О, пустяки, — не переставая улыбаться, Ласе махнула рукой. — Я больше хотела показать вам эту великолепную птицу, чем пускать её в бой, — она остановилась и заступила Грегори дорогу. — Ведь как я и сказала, она может стать вашей навсегда.
Грегори улыбнулся краешком губ.
— Птица великолепна, — согласился он. — Но я больше привык к собакам. Особенности жизни на границе, увы.
— Вы лукавите, — Ласе отразила его улыбку. — Я знаю, что вы жили в столице. У отца есть там дом и стоило бы вам только захотеть, как вы могли бы уехать туда.
— Самое главное слово здесь — захотеть, — в улыбке Грегори проскользнул холодок, — а я вовсе не хочу покидать родной замок в отсутствие отца.
Ласе говорила что-то ещё, но разговор стремительно вылетел из зоны внимания Грегори, когда взгляд его упал на землю, и он увидел в наступавшем полумраке примятую копытами траву.
Грегори присел на корточки, разглядывая след. Сердце ускоряло бег.
— Что там? — Ласе заметила наконец, что её уже не слушают, и тоже посмотрела под ноги.
— Кабан, — тихо сказал Грегори, и сердце его стукнуло так, как ни разу ещё не билось при мысли о Ласе.
Он резко встал и огляделся. Собаки были слишком далеко, но след был слишком свежим, чтобы упустить дичь.
Окончательно перестав обращать внимание на Ласе, Грегори почти бегом бросился к лагерю, но пробежал несколько метров и, увидев, что, подобрав юбки, Ласе несётся за ним, передумал. Ласе наверняка не удержала бы язык за зубами — Грегори видел в её глазах, что энтузиазма его она не разделяла и если бы даже и согласилась выслеживать кабана, то вместе со всеми, а Грегори этого не хотел.
Он хотел убить лесного зверя в одиночку, как подобало мужчине, и швырнуть его тушу под ноги Тизону, чтобы тот понял, что Грегори давно уже повзрослел достаточно, чтобы взять в руки собственный щит.
— Жди здесь, — бросил он Ласе. Ощупал меч у бедра, будто опасаясь, что тот мог исчезнуть, и бросился в другую сторону.
Вернувшись к следу, он замедлил ход и теперь уже двигался медленно, обращая внимание на каждую мелочь. Земля была влажной, и следы виднелись хорошо, Грегори почти не сомневался, что сможет выследить дичь без собак. Ласе следовала за ним, но совсем недолго — Грегори даже не заметил, когда она успела исчезнуть из виду, так поглотил его азарт.
Час или около того он следовал за кабаном, пока не увидел его — впервые в жизни он видел такого огромного зверя живьём.
Сердце понеслось вскачь. Он вынул из ножен меч и проклял всё, когда тот лязгнул, так что кабан обернулся и глухо зарычал.
С пару секунд Грегори и кабан смотрели друг на друга, а потом одновременно ринулись вперёд.
В последнюю секунду Грегори ударил кабана за левой передней ногой мечом, а сам ушёл в сторону, но и кабан не стал атаковать напрямик. Взвыв от боли, он развернулся и, раньше чем Грегори сумел подняться, кинулся на него со спины. Огромные клыки почти вонзились в его плечи, когда Данстан бесшумно скользнул из кустов и ударил кабана в живот. Тот завизжал ещё более оглушительно и, забыв про первую цель, бросился на своего обидчика. Данстан не успел отступить, когда кабан повалил его на землю и полоснул клыками по плечу. Грегори же вскочил на ноги мгновенно и, набросившись на зверя, оседлал его и перерезал горло, залив и себя, и лежащего на земле Данстана тёмно-красной горячей кровью.
Он ещё не восстановил дыхание, когда сбоку послышались приветственные крики и аплодисменты.
Грегори перевёл безумный после боя взгляд с туши кабана на собравшихся зрителей. Впереди всех стояла Ласе, и лицо её сияло так, будто это она победила кабана.
— Ты восхитителен! — крикнула она.
Сердце Грегори всё ещё бешено стучало.
Он медленно перевёл взгляд обратно на добычу.
Данстан, прижатый весом двух тяжёлых тел, лежал неподвижно. Глаза его были закрыты.
Грегори соскочил вбок и, сам не заметив как, сумел отбросить огромную тушу, попытался найти рану, но крови было слишком много, чтобы что-нибудь понять.
Где-то вдали продолжали шуметь зеваки, а Грегори стало так страшно, как не было ещё никогда. Ему не было страшно, когда кабан смотрел на него, и когда его конь первым нёсся в атаку в деревне Армстронгов, и только теперь ему показалось, что руки перестают его слушаться. Он не чувствовал кончиков пальцев, которыми пытался нащупать рану, и, только разорвав на Данстане рубашку, смог наконец разглядеть глубокие борозды от клыков кабана.
— Надо отвести его в замок! — крикнул он, заметив, что к нему приближается Ласе.
Ласе в недоумении посмотрела на него.
— А как же кабан?
Грегори с трудом поборол желание наброситься на неё и придушить прямо тут.
— Оставляю его вам, — он подхватил Данстана под мышку и, закинув себе на плечо, направился к толпе.
— Грегори, так нельзя! Ради какого-то слуги? — услышал он голос девушки из-за спины, но даже не обернулся. Оттолкнул ближайшего рыцаря, державшего лошадь в поводу, забравшись верхом, пристроил Данстана перед собой и пришпорил коня.
Всю дорогу до замка его сердце стучало так, как будто кабан ещё нависал над ним самим. Данстан не приходил в себя. Не пришёл он в себя и в башне, и даже когда травница, цокая языком, промывала рану — лишь вздрагивал от боли, но глаз не открывал.
Грегори сидел в изголовье кровати, уложив его голову себе на колени, и, то и дело путаясь в длинных прядях, гладил по волосам. Пальцы его дрожали.
Наконец травница ушла, оставив их вдвоём, но Грегори всё никак не мог отпустить свою ношу.
Три дня он не выходил из башни, не ел и почти не спал. Только сидел, обнимая единственного, кто существовал для него в эти дни.
Мысль о том, чтобы потерять Данстана, казалась дикой, кощунственной и невозможной.
На третий день Данстан открыл глаза. Он кашлял и тяжело дышал, было видно, что бинты пережимают его грудь.
— Убил? — спросил он хриплым шёпотом.
Грегори моргнул. За прошедшие три ночи он столько раз видел этот момент во сне, что не сразу поверил собственным ушам.
— Убил, — так же хрипло прошептал Грегори и, облизнув внезапно пересохшие губы, добавил: — Спасибо тебе.
Данстан закрыл глаза.
Они сидели так в тишине, пока Данстан снова не уснул.
На следующий день Грегори уже потребовал еду. Когда стражники принесли одну миску похлёбки на двоих, разозлился так, что едва не вылил похлёбку им в лицо, но затем одумался и просто отдал всё Данстану. Вечером еды дали уже столько же, сколько обычно приносил Данстан, но Грегори снова не стал есть почти ничего. У него самого от голода уже начинала кружиться голова, но едва он бросал взгляд на Данстана, как все мысли о собственной слабости вылетали из головы.
К концу недели Данстан уже начал понемногу приходить в себя — по крайней мере настолько, чтобы говорить. Раны оказались не такими уже серьёзными и к концу июня обещали поджить.
Грегори ходил кругами по комнате, и не думая выбираться во двор, а когда Данстан спросил его, занимается ли тот с мечом, только махнул рукой:
— Мне же не с кем тренироваться, — бросил он и отвернулся к окну.
Данстан помолчал.
— А что с Ласе?
Грегори поморщился.
— А что с ней? Она не владеет мечом.
— Сэр Генрих наверняка в ярости от того, что ты не стал общаться с ней.
Грегори в недоумении посмотрел на Данстана.
— Что ты хочешь сказать?
Данстан поджал губы, уже жалея, что завёл этот разговор. Вряд ли бы Грегори поверил ему. Но на попятную идти было уже поздно и пришлось продолжать:
— Грегори, сэр Генрих хочет, чтобы ты женился на ней.
Грегори прищурился, и в глазах его блеснула знакомая злость.
— Как это понимать? — он сделал шаг к Данстану и угрожающе сжал кулаки.
Данстан вздохнул.
— Он приглашал меня к себе и просил вам не мешать… Даже, пожалуй, помогать.
— И что ты ответил? — процедил Грегори, делая ещё шаг вперёд.
Данстан пожал плечами.
— Ничего. Я в колодки попасть не хочу.
— Почему мне не сказал?
— Я говорю.
Грегори молча смотрел на него. Злость медленно выкипала.
— Ты бы и не поверил мне, — сказал вдруг Данстан и отвернулся к окну, — ты так ухлёстывал за ней…
— Я… — Грегори подавился от возмущения. Ещё секунду смотрел на Данстана, а затем моргнул. — Ну, она хороша, и что?
— Да ничего, — Данстан так и не повернул лица.
Грегори тоже отвернулся. Было обидно. Но в то же время он представил, что услышал бы подобное от Данстана неделю назад, и подумал, что в самом деле вряд ли принял бы слова слуги в расчет.
Он снова повернулся к Данстану, подошёл к кровати и, сев рядом с ним, осторожно опустил лоб ему на плечо. Что-то нужно было сказать, но он не знал что.

Уже следующим утром, за завтраком, который Данстан уплетал с куда большим аппетитом, чем накануне, они продолжили разговор.
— Мне понравилось, как ты за мной проследил, — сказал Грегори и усмехнулся, — если бы не это, я был бы уже мёртв.
Данстан пожал плечами. Он и сам не знал, как так вышло. Просто увидел, как кабан бросается в атаку, и тело само понеслось вперёд.
— Не уверен, что смог бы повторить, — честно признался он, и Грегори расхохотался.
— Да я не о том, — сказал он, отсмеявшись, и, отставив тарелку, пересел к Данстану на кровать. — Смог бы ты так же последить за Ласе?
— Зачем? — в недоумении Данстан поднял на него взгляд.
Грегори пожал плечами и усмехнулся.
— Пока не знаю. Но ты ведь и в прошлый раз не знал.
Данстан осторожно повёл разорванным плечом, и Грегори, наблюдая за его медленным движением, вмиг стал серьёзным.
— Больно? — спросил он.
Данстан покачал головой.
— Просто думаю… Когда смогу исполнить приказ.
— Если пока трудно…
— Я завтра попробую, Грегори, — Данстан поднял на него взгляд. — Думаю, пора начинать выходить. Только пока без тренировок с мечом.

Часть 31

На следующее утро Грегори отправился тренироваться один, в то время как Данстану было поручено отыскать Ласе и следовать за ней, куда бы она ни направилась, не показываясь при этом ей на глаза.
Следовать далеко не пришлось.
Это был первый раз со дня охоты, когда Грегори выбрался из своей башни, и едва он начал звенеть клинком о деревянного болвана, как Ласе, шурша юбками, направилась к тренировочной площадке.
— Грегори, — она с улыбкой присела в полупоклоне, но даже Грегори заметил, насколько натянутой была эта улыбка.
— Моя дорогая сестра, — Грегори тоже легко поклонился и воткнул в землю меч.
— Я ожидала, что вы уделите мне больше внимания. Довольно странно смотрелся ваш побег с охоты из-за какого-то… — Ласе брезгливо пошевелила пальчиками, — слуги.
Грегори наклонил голову набок и скрипнул зубами.
— Он спас мне жизнь, — сказал он сухо, но всё же стараясь не выходить за рамки приличий, — считаю, что верных слуг следует награждать.
Губы Ласе дёрнулись, но она так и не ответила ничего. Вместо этого обошла Грегори полукругом, разглядывая его осунувшееся за время заключения лицо и остановившись спиной, так что Грегори чувствовал себя неуютно, произнесла:
— Но это же не значит, что вы вините в его ранении меня?
— Конечно нет, — Грегори обернулся и улыбнулся почти с облегчением. — У меня и мыслей не было, что это может быть ваша вина.
— Хорошо. Значит, нам с вами нет нужды ссориться?
Грегори пожал плечами.
— Жаль, конечно, — продолжала Ласе, — что мне пришлось провести все прошедшие недели в одиночестве. Но лето ещё только началось, и вы могли бы уделить мне немного внимания, побыть гостеприимным хозяином…
— Чего бы вы хотели? — последние слова успокоили Грегори окончательно, и он расслабился, глядя на Ласе уже без тени подозрения, скорее с любопытством.
Ласе была красива. В лице её девичья мягкость странным образом переплеталась с острым блеском глаз. А главное — Грегори так давно не общался со сверстниками — кроме, разве что, Данстана — что она и её затеи казались ему глотком свежего ветра в затхлом воздухе темницы.
— Вы могли бы показать мне здешние места. За пределами замка, я имею в виду.
Грегори колебался.
— Вы же и сами выросли здесь, — осторожно сказал он, хотя куда больше его волновал другой вопрос: позволено ли ему будет покинуть стены замка? И сможет ли выбраться следом за ним Данстан, ведь слугу на подобную встречу было бы странно звать.
— Это было так давно, — Ласе мечтательно улыбнулась, — я уже ничего не помню. Сэр Генрих не пустит меня одну, а если выбирать сопровождающих из числа тех, кто обитает в замке, я безусловно выбрала бы вас.
Грегори едва заметно прикусил губу. Не хотелось идти к сэру Генриху на поклон.
— Хорошо. Вы поговорите об этом со своим отцом?
— Само собой, — Ласе засияла, а затем, быстро качнувшись в его сторону, легко поцеловала в щёку.
Губы у неё были горячими и мягкими, а когда они коснулись кожи, Грегори ощутил, как от места их соприкосновения с кожей в разные стороны разбежалась обжигающая волна.
— Я буду ждать вас на закате у ворот, — Ласе стремительно отвернулась и двинулась прочь.

За обедом Данстан был мрачен и молчалив.
Грегори наблюдал за ним исподлобья, делая вид, что увлечён едой. Самого его подмывало поговорить, но он категорически не знал, с чего начать разговор.
— Данстан, а ты целовался когда-нибудь? — спросил он, переходя к вину.
Посуда звякнула в руках Данстана, и он медленно поставил её на стол, чтобы не уронить.
— С кем? — спросил он зло. — С кухарками, которые считают меня дикарём?
Грегори приподнял глаза от своей чарки и, посмотрев на него, приказал:
— Сядь.
Данстан резко опустился на табуретку по другую сторону от сундука.
— Ближе сядь, — Грегори поставил вино на стол и, поймав руку Данстана, дёрнул на себя, заставляя подняться. Данстан хотел было опуститься на краешек сундука, но Грегори поймал его за бедро другой рукой и опустил себе на колени. — Вот так.
Данстан замер, боясь шевельнуться. Тело Грегори под ним было горячим, как печь. Несмотря на жару, они продолжали спать в одной кровати — но это было ночью, в темноте. А сейчас Грегори оказался неимоверно близко, и каждую чёрточку его лица заливал солнечный свет, падавший из окна.
Глаза Грегори смотрели прямо на него, и казалось, взгляд его устремлён куда-то глубоко, на самое дно его собственных глаз.
Грегори тоже чувствовал это — от одной только близости Данстана по телу разбегались волны тепла. От мысли о том, что они делают нечто запретное, чего не должно существовать, и о чём никто не должен узнать, эти волны становились обжигающими и тяжелело в паху.
Он смотрел в глаза Данстану — серые, как туман, состоящие из множества дымчатых кристалликов, и от того куда более живые и реальные, чем всё вокруг — хотя должен был вовсе не смотреть. Он хотел понять: если бы его коснулись губы Данстана, а не Ласе, бежал бы по телу такой же жар?
Грегори казалось, что жар должен был бы быть куда сильней, и мысль о том, чтобы ощутить его снова, только на сей раз совсем по-другому, не от чужих женских губ, а от губ того, о ком он думал весь последний год, зачаровывала его. Этому искушению невозможно было противостоять.
— Что ты делаешь? — спросил Данстан, когда их губы сами собой оказались настолько близко, что кроме как поцелуем происходящее объяснить было нельзя.
Грегори сглотнул.
— Я должен буду с ней целоваться, — сказал он. — Но я не пробовал никогда.
Во взгляде Данстана прямо напротив его глаз мелькнула сталь.
— И чем я могу помочь? — спросил он.
— Я думал… Мы можем для начала попробовать с тобой.
— Плохая идея, господин, — Данстан резко выдернул руку и встал. — У меня совсем другой рот.
Грегори молчал. Он чувствовал, как к щекам приливает кровь, и не знал, что можно сказать. Опозориться так перед собственным слугой, перед тем, кого ему придётся терпеть рядом с собой изо дня в день — это было невыносимо.
— Уйди! — бросил он, хотя в приказе не было нужды — Данстан и без того торопливо звенел тарелками, не глядя на него. — Нет, постой! — тут же оборвал себя Грегори, увидев, что тот и так собирается выйти из комнаты.
— Что? — Данстан медленно повернулся, но смотреть продолжал мимо него.
— Вечером мы с Ласе отправляемся на прогулку. За пределы замка, — Грегори замолк.
— Я рад за вас, — не сдержался Данстан и тут же замолк.
— Я хочу, чтобы ты продолжал за ней следить… — Грегори замешкался. — Ты сможешь выбраться из замка следом за нами?
Данстан наконец посмотрел на него в упор.
— Зачем? — тихо спросил он.
— Мы же это уже обсуждали, Данстан.
Данстан стиснул зубы и процедил:
— Хорошо. Я придумаю что-нибудь.

Вечер прошёл тихо — Грегори гулял с Ласе вдоль реки, Данстан наблюдал за ними, сидя на дереве в темноте. Из башни он выбрался легче, чем сам ожидал — просто скинул верёвку из окна и спустился по ней. Потом верёвку пришлось немного спрятать за листвой, но даже в этом не было особой необходимости — вокруг замка всё равно было так темно, что нельзя было разглядеть ничего.
Зато теперь ему оставалось лишь скрипеть зубами. Как никогда остро он ощущал своё положение при Грегори, но сделать ничего не мог — ему оставалось только выполнять приказ.
Ближе к полуночи прогулка стала замедляться, Ласе всё чаще останавливалась, глядя на речную гладь. Что она обсуждала с Грегори, Данстан не знал, но вполне мог подозревать.
Ласе говорила о том, как красиво здесь, в Камбрии, по вечерам. О том, как она рада покинуть наконец каменные стены. О том, как пять лет назад, до того как отец догадался спрятать её в монастырь, они с Грегори бегали по этому вот берегу и играли в прятки.
— Ты всегда был противным мальчишкой, — Ласе рассмеялась, остановившись в очередной раз, и шагнула к Грегори, заглядывая ему в глаза.
— Так что же ты тогда делаешь здесь со мной? — сухо спросил тот.
— И обидчивым!
— Я не обиделся!
— Докажи, — в глазах Ласе промелькнул шаловливый огонёк.
— Как это понимать?
— Поцелуй меня. Ну же, Грегори, я ведь поцеловала тебя днём!
Грегори замер. Невольно взгляд его упал на губы Ласе — нежно-розовые, как молодая клубника, и мягкие на вид. Он не хотел их целовать. Сам не знал почему, просто это казалось неправильным и ненужным. И даже то чувство, которое он испытал днём, он не хотел испытывать сейчас второй раз. Не хотел разделять его с Ласе, какой бы милой она ни была. Он хотел разделить его с…
Грегори качнул головой, стремительно отгоняя ненужную мысль.
— Нам пора возвращаться домой, — сказал он и резко отступил назад.
Ласе приподняла брови, и взгляд её наполнился обидой.
— Грегори!.. — сердито произнесла она, но Грегори не обратил на это никакого внимания. Молча направился к лошадям и запрыгнул в седло.
— Надеюсь, сможешь забраться сама?
Ласе фыркнула и, следом за ним вскочив на лошадь, ударила её шпорами по бокам. Ни в чём неповинное животное огласило округу обиженным ржанием и пустилось в галоп.
Грегори окинул побережье последним взглядом — нужно было догонять сестру, пока с ней не случилось чего-нибудь, но он хотел хотя бы на секунду поймать тот взгляд, который сейчас его действительно интересовал.
Разглядеть Данстана в листве он так и не смог.

— Где ты был? — когда Данстан показался в проёме окна, Грегори даже не обернулся к нему.
— Выполнял ваш приказ, следуя за вашей возлюбленной, — ответил тот в тон ему, — в следующий раз с вашей стороны было бы весьма любезно снабдить меня конём… господин.
Грегори, сидевший на табуретке лицом к очагу, стиснул кулаки.
Данстан тем временем скинул плащ и встряхнул его, рассыпая по комнате тучи холодных брызг — уже заполночь начался дождь. Несколько капель попало Грегори на плечо, и две даже коснулись обнажённой шеи, что стало последней чертой.
— Ты мне лжёшь! — он взвился с места и замер, вытянув руку вперёд, будто собирался схватить Данстана за плечо.
— Не кричите, — всё так же холодно ответил тот, — разбудите стражу, и больше я подобных поручений выполнять не смогу.
Грегори со свистом втянул воздух через нос.
— Она давно уже вернулась к себе! Я сам проводил её!
Данстан поджал губы. Он не хотел продолжать разговор.
Грегори несколько секунд яростно смотрел на него. Его выводил из себя тот факт, что Данстана не оказалось на месте в нужный момент, но куда больше раздражало то, что произошло ещё днём.
— Ты не считаешь необходимым выполнять мои приказы, ведь так?
— С чего ты взял? — Данстан бросил наконец плащ на табуретку. — Я только тем и занимаюсь, что выполняю их — ночью и днём.
— Очень хорошо, — Грегори зло улыбнулся. — Тогда, полагаю, ты будешь рад продолжить выполнять мой последний приказ до самого утра.
— Что?
Грегори указал пальцем на дверь.
— Иди и охраняй мою даму, — последние слова Грегори выплюнул, уже не сдерживая презрения, — отчитаешься на тренировке. Ты, похоже, к ней уже готов.
Данстан несколько секунд в недоумении смотрел на него, а затем подхватил плащ, подошёл к двери и забарабанил в неё.
— Что опять? — нахмуренное лицо стражника показалось в образовавшейся щели между дверью и стеной.
— Господин приказывает мне ночевать на конюшне, — сказал Данстан и дёрнул дверь на себя, — я же не пленник, как он? Так выпустите меня!
Рыцарь в недоумении отошёл в сторону, и Данстан скрылся в темноте, а Грегори рухнул на шкуру перед очагом и провёл пальцами по волосам, заставляя себя успокоиться. Получалось с трудом.

Ласе не спала. Данстан весьма удивился, увидев её вначале через окно, оглядывающей двор, а затем, всего через пару минут, уже во дворе. Девушка торопливо двигалась в сторону рыцарской башни, накинув капюшон плаща низко на лицо, но эта маскировка сама по себе выдавала её с головой — ни у кого из местных крестьянок не могло быть такого плаща.
Данстан напрочь забыл о недавней ссоре, когда увидел, как она стучит в двери башни, и, спустя секунду, те открываются, впуская её внутрь.
Данстан тенью проскользнул следом и укрылся в кустах у окна. Ставни были закрыты, но сердце Данстана стукнуло и замерло, когда сквозь щели он разглядел, как Ласе бросается в объятия сенешаля, и как тот прижимает её к себе.
— Милая моя, — прошептал тот, — я так давно не видел тебя.
— Глупый, — Ласе погладила Тизона по щеке, — прошло всего два дня.
— У тебя всё хорошо?
— Конечно да! Я тебе кое-что принесла… — она извлекла из-под плаща холщовый мешочек и принялась выкладывать что-то из него — Данстан не разглядел что.
Ещё пару часов он сидел, прислонившись спиной к стене, и слушал их разговор, в котором не было ничего интересного, зато прозвучало множество ласковых слов. Затем Ласе ушла, а Данстан, поколебавшись, постучал в окно.
— Что, ты что-то забы… — Тизон замолк на полуслове, увидев его лицо.
— Господин сенешаль, — Данстан склонился в поклоне.
— Что ещё? — спросил Тизон, устало прикрывая глаза.
— Вы, очевидно, перепутали меня с той дамой, которая вас навещала?
— Что? — в глазах Тизона промелькнула злость.
— Не волнуйтесь, я не хочу вам зла.
— Что ты знаешь, щенок? — рявкнул Тизон и тут же огляделся по сторонам, поняв, что мог привлечь лишнее внимание.
— Абсолютно ничего. И не хочу знать ничего. Я просто защищаю интересы моего господина.
Тизон стиснул зубы, Данстан видел, как играют желваки на его скулах.
— Когда Грегори станет рыцарем, господин сэр Тизон? Это всё, что я хотел у вас спросить.
— Ты за этим пришёл?
— Не совсем. Но мне показалось, что сейчас удачный момент, чтобы задать этот вопрос.
Тизон продолжал ненавидящим взглядом смотреть на него, но Данстан слишком привык к таким взглядам, чтобы принимать их всерьёз.
— Мальчишка… — прошептал он.
— Простите, мне всё же хотелось бы услышать ответ на вопрос.
— Весной, — твёрдо сказал он.
— Весной? Почему весной?
— Пусть со смерти… С исчезновения его отца пройдёт хотя бы год.
— Странная причина. Но вы сдержите слово?
— Само собой.
Данстан кивнул, демонстрируя благодарность.
— Сэр Тизон… — продолжил он. — Это не моё дело, само собой. Но во избежание скандала вам лучше было бы способствовать возвращению леди Ласе в монастырь. О её визитах может узнать кто-нибудь ещё.
— Само собой, — процедил сенешаль и захлопнул ставни.

Данстан не был уверен, что хочет рассказывать о случившемся Грегори. Он выспался на конюшне, как и сказал стражникам, и к началу тренировки был уже относительно бодр, однако очередной перерыв в занятиях сказался на его навыках не очень хорошо.
Грегори, казалось, нападал со всех сторон. Меч казался тяжёлым, как каменная плита, а дыхания едва хватало сделать несколько разворотов.
Стоило Данстану только начать добиваться успеха в фехтовании, как случалось что-то, что надолго заставляло его забросить игры с мечом, и осознание того, что всё бесполезно, и в этот раз он снова так и не сможет добиться ничего, заставляло руки опускаться.
В конце концов он швырнул меч так, что тот глубоко воткнулся в мягкую землю, и сам сполз на траву.
— Эй! — Грегори сам опустил клинок.
Данстан сидел неподвижно. Ему было всё равно, чего хочет на сей раз капризный господин.
Грегори воткнул меч в землю и, подойдя к Данстану, опустился на корточки рядом с ним.
— Ты что? — спросил Грегори, пытаясь заглянуть ему в глаза. Для этого пришлось подцепить прядь волос, упавшую Данстану на лицо, и чуть отвести её назад. Кончики пальцев невольно скользнули по нежной коже виска.
Данстан покачал головой и попытался стряхнуть его руку.
Грегори бросил быстрый взгляд на стражников, стоявших достаточно далеко и занятых разговором между собой, и притянул его к себе.
— Данстан, всё хорошо. Просто ты ночь не спал, и рана ещё не прошла.
Данстан закрыл глаза и проглотил подступивший к горлу ком.
— Какая разница? Свою роль я исполняю, так?
— Что?
— Тебе есть кого побеждать.
Пальцы Грегори сжались на его плече, и в глазах промелькнула злость. Он не сказал ничего, и Данстан тоже молчал какое-то время, а затем вывернулся из его рук и попытался встать.
— У тебя блок слева всё время не выходит, — сказал Грегори негромко, наблюдая, как тот встаёт.
— И что? — Данстан не смотрел на него.
— Я всё время слева бью и выигрываю, вот и всё.
Грегори тоже поднялся и, подхватив меч за гарду, протянул его Данстану рукоятью вперёд.
— Давай отработаем его.
— Зачем? — всё так же мрачно спросил Данстан.
Грегори поднял бровь.
— Я так сказал. Тебе этого мало?

Часть 32

Ласе покинула замок на третий день.
Данстан внимательно следил за реакцией Грегори на её отъезд, но тот был лишь слегка удивлён и отчасти раздосадован. Когда Данстан спросил напрямую, жалеет ли он, что так и не смог сблизиться с кузиной, Грегори только пожал плечами и ответил:
— Она неплохая. Но мне не нравится, что дядя хотел устроить мою жизнь в обход меня.
— Все так делают, — теперь уже Данстан пожал плечами.
Грегори ответил ему насмешливым взглядом.
— Я не томная монастырская девица, чтобы вступать в брак по указке.
Данстан закатил глаза, но в ответ ничего не сказал.
Остаток лета прошёл без приключений. Армстронги продолжали устраивать набеги на окрестные деревни, но к стенам замка не подходили.
Пользуясь примером Грегори, рыцари Вьепонов совершили несколько ответных набегов и даже расширили границы манора на два скалистых утёса — которые потеряли в том же году.
Данстан постепенно успокаивался. Больше ничего не прерывало его занятий. Грегори же стал присматриваться к нему с новой стороны.
Раньше он не задумывался о том, что из себя представляет Элиот как человек. Тот был интересен ему скорее как удивительное приобретение. Но чем больше он наблюдал за Данстаном, тем больше внимания уделял деталям, которых раньше не замечал. По утрам, когда Грегори наблюдал за ним сквозь приспущенные веки, Данстан был сонным и ленивым, но без жалоб и нытья плёлся на кухню, чтобы взять завтрак. Он вообще не жаловался никогда — это Грегори заметил как-то в один момент, когда на тренировке случайно вывихнул Данстану руку, и тот весь день проходил молча, выполняя все поручения, пока ночью, когда Грегори ткнул его в плечо локтем, не завопил от боли.
С того дня Грегори стал воспринимать его молчание по-другому. Поначалу ему было просто любопытно понять, что за чувства прячутся за этим неподвижным лицом, а затем его стал зачаровывать сам процесс. К тому же Данстан, если ловил на себе его взгляд, вместо того, чтобы отвернуться и смутиться, начинал улыбаться и смотрел на него в ответ, пока что-нибудь не отвлекало от этого бестолкового занятия одного из них.
После отъезда Ласе Грегори ещё дважды просил Данстана выбраться из замка через окно. Один раз отправил его в деревню за вином, а второй просил отнести внеплановую записку Воробью, когда тот прислал письмо с жалобой на Армстронгов. Ничего, кроме сочувствия, Грегори ему выразить не мог. В данном случае он был полностью на стороне дяди — начинать войну осенью смысла не было. Чем и пользовались шотландцы, совершая свои короткие набеги.
На третий раз Данстан криво улыбнулся и загадочно посмотрел на него.
— А не хочешь прогуляться сам?
Грегори пару секунд смотрел на него в недоумении, а затем бросился к окну и, оскальзываясь на мокрых после дождя камнях, принялся спускаться по верёвке.
Данстан стоял и молча с улыбкой смотрел на него. Ему нравились эти взрывы — будто всполохи пламени опаляли теплом и снова исчезали в камине, за маской вечной холодности.
Он отчётливо видел, какой Грегори с другими — и какой с ним. Он и сам пока ещё оставался в чём-то «одним из других», но чем дальше, тем чаще приоткрывалась для него эта маска.
Грегори часто был заносчив, но если рядом с Данстаном эта заносчивость проявлялась вспышками, то в общении с другими не проходила никогда. Вежливость Грегори всегда отдавала таким презрением к окружающим, что казалась оскорблением. И только с Данстаном он бывал просто живым.
Грегори мог поссориться с любым — от лорда до последнего конюха. Для него не было никакой разницы, со всеми он был до наглости честен и до хамства вежлив. Сколько бы ни говорили ему Данстан и Тизон о том, что свои мысли иногда следует держать при себе, толку не было никакого — он продолжал высказывать все свои претензии в лицо. Многим его манеры не нравились, и те, кто ещё недавно сомневался в том, чью сторону занять, теперь поддерживали более спокойного и верного традициям аристократии наместника. Но немало было и тех, кому нравилась эта прямота. Грегори по-прежнему почти не имел возможности выбираться в замок, чтобы разговаривать с кем-то напрямую, но Данстан слышал достаточно разговоров о нём.
Роман Грегори с Ласе домашние понимали однозначно: как попытку сэра Генриха упорядочить линию наследования. Наместник не имел собственных сыновей. Его вполне устраивала перспектива оставить наследниками Грегори и свою дочь. Но те, кто знал Грегори, были уверены, что он никогда не пойдёт на подобный компромисс. Грегори не стал бы ждать двадцать или более лет, чтобы вступить в собственные права. Напротив, многие из них задавались вопросом — чего он ждёт? И другие тут же отвечали им — посвящения в рыцари.

В ту ночь, когда Грегори и Данстан в первый раз выбрались за пределы замка вдвоём, они в самом деле посетили деревню и купили бурдюк вина, но в замок его не повезли.
Грегори отобрал у одного из крестьян крепкую кобылу, обещав, что с ним расплатятся люди Воробья, и, усадив Данстана у себя за спиной, погнал её к реке.
Данстан вжимался в его спину, горячую и влажную от напряжения. Нос его утыкался Грегори в шею, а руки обвивали живот молодого лорда, и юноша с трудом мог сдержать улыбку. Грегори, впрочем, этой улыбки не видел. Его, как и Данстана, пьянила скорость, но смотрел он не на спутника, а вперёд.
Впрочем, добравшись до реки, он спрыгнул на землю и помог Данстану выбраться из седла — хотя тот прекрасно мог бы сделать это и сам. Грегори просто нравилось держать его в руках, касаться тёплого тела. Ощущать запах конского пота и горькой травы, пропитавшие кожу Данстана и его волосы. Грегори сам не замечал, как начинает улыбаться от одних только этих прикосновений.
Они устроились на берегу реки и стали распивать вино, передавая бурдюк из рук в руки. Потом Грегори потянуло купаться, и Данстан, наблюдая за ним, тоже скинул одежду и нырнул следом. Вода была холодной, но в ней откуда-то возникли горячие руки Грегори, и Данстан тут же ощутил его обжигающее дыхание у своего уха. Данстан выгнулся, прижимаясь к нему сильнее, и ощутил знакомое уже возбуждение, которое делало любое прикосновение Грегори обжигающим и сладким. Руки Грегори скользили по его спине, иногда касаясь ягодиц — и тут же убегая, будто опасаясь, что творят недозволенное.
— Данстан… — собственное имя показалось Данстану незнакомым и возбуждающим, когда прозвучало вот так, произнесённое шёпотом.
А потом руки Грегори исчезли, и вода показалась до жути холодной. Загребая ее сильными рывками, Грегори двигался к берегу. Данстан обнял себя руками и несколько секунд стоял неподвижно, силясь согреться, а затем двинулся следом за ним.
Они вернулись в замок под утро, но с тех пор такие ночные прогулки стали их новым развлечением, которое длилось, пока не наступили холода. С утра оба были медлительными, и на тренировку с трудом хватало сил, зато оба выкладывались ночью в верховой езде. Ближе к концу июля Грегори раздобыл вторую лошадь. Они платили трактирщику в деревне, чтобы тот содержал обеих, и брали их только по ночам.

С наступлением зимы поездки стали реже, зато тренировки упорнее, и Грегори стал замечать, с каким упоением выкладывается на них Данстан. Он, конечно, и раньше знал, что Данстан был воспитан как воин, но никогда не думал, что возможность проявить себя в бою так для него важна.
— А для тебя разве нет? — спросил его Данстан, когда Грегори произнёс этот вопрос вслух. Тот пожал плечами.
— Мне это интересно, — задумчиво сказал он. — Но по большому счёту это просто развлечение. Не знаю, чего я бы на самом деле хотел.
— Это потому, что ты всегда мог делать то, что хочешь, Грегори.
— Ты говоришь так, как будто…
— Не обижайся, — Данстан улыбнулся и коснулся его щеки кончиками пальцев. — Просто я никогда не мог позволить себе жить так, как хотел. То, что тебе кажется естественным, для меня может быть целью жизни. Ещё в монастыре я мечтал о том, чтобы быть свободным и владеть мечом. Но, похоже, и за стенами монастыря для меня не изменилось ничего.
Грегори помрачнел и отвернулся.
— Тебе плохо со мной?
Данстан покачал головой.
— Нет, дело не в тебе. Дело в том, что этот замок… Душит меня. Я для всех здесь чужой.
— С Элиотами было бы не лучше.
— Я знаю, — Данстан отвернулся и замолк, прикрыв глаза ненадолго.
— Я тоже чувствую это, — сказал Грегори задумчиво. — Я беспомощен в собственном доме.
— Но это лишь до тех пор, пока ты не станешь рыцарем. А я не стану им никогда.
Грегори внимательно посмотрел на него.
— Ты им станешь, — сказал он. — Я обещаю. Ты будешь моим оруженосцем, а затем, когда я верну себе замок — станешь моим сенешалем.
Данстан слабо улыбнулся.
— Меня всё равно не примут здесь.
— Как и меня. Никто не примет тебя или меня, или кого-то ещё просто так, Данстан. Своё право надо вырывать из чужих рук. Из мёртвых рук их вырвать легче всего.
Он замолк, вглядываясь Данстану в глаза, пытаясь отыскать в них страх, но глаза Данстана были спокойны, как воды озера, подёрнутого первым льдом.
— Если ты так хочешь, — сказал он.
— Разве ты не хочешь отомстить? — спросил Грегори.
Данстан качнул головой.
— Я хочу только быть с тобой, — сказал он и тут же замолк.
Грегори отвернулся и улыбнулся краешком губ. Данстан верил в то, что говорил, и Грегори тоже мог бы ему поверить, если бы не знал абсолютно точно, что Данстану нужны меч, свобода, рассветные туманы над долиной Бро и свежий ветер, бивший в лицо. И он любил его таким — за то, что Данстан любил это всё.
Осознание того, что это именно любовь, не удивило его, потому что-то, что он любит Данстана, казалось естественным, как дыхание. Данстан был его. Был с ним. Был частью его — как частью его правой руки был клинок.

Весной Грегори получил новое — первое за весь прошедший год — письмо от сэра Тизона. Само это письмо стало для него вестником наступающего лета, потому что в нём сэр Тизон писал, что в замке Бро в начале лета будет проводиться турнир.
— «Будут приглашены рыцари из замков Донатор, Лавуарье, Кастильон. От замка Бро выступят сэр Грюнвальд, сэр Корбен», — оба имени принадлежали кузенам Грегори, и потому он не был удивлён, — «и ты».
Грегори поднял глаза на Данстана.
— Но я не рыцарь, — растерянно произнёс он.
— Очевидно, он собирается тебя посвятить, — Данстан пожал плечами, с трудом сдерживая улыбку, а в следующую секунду Грегори бросился на него, сжимая в объятиях и, подняв в воздух, закружил в руках.
— Грегори! — Данстан с трудом сдержал смех. — Пусти, уронишь!
— Никогда! Ты нужен мне целым, какой сейчас! — Грегори поставил, наконец, его на пол и вгляделся в глаза. Данстан уже не сдерживал улыбки — все, что он ещё мог сдержать — это желание коснуться губ Грегори своими.
— Что я должен написать? — Данстан наконец выпутался из его рук и стал раскладывать на сундуке чернильницу, бумагу и песок.
— Пиши… — Грегори закусил губу. — Пиши, я буду рад принять приглашение… — он сделал паузу, задумавшись, — но… вначале я должен подготовиться и осмотреть всё.
Данстан в недоумении поднял от бумаги лицо.
Грегори усмехнулся.
— Ты же не хочешь до самого турнира здесь сидеть?
Данстан молча склонился над бумагой и стал писать.
Грегори надиктовал солидный список того, что было нужно ему «для участия в турнире», включая двух новых коней и перевязи для двух мечей, а затем поинтересовался:
— Тебе нужно что-нибудь ещё?
Данстан покачал головой.
— Тогда запечатывай и неси письмо.

Письмо было запечатано и передано, и, к удивлению Данстана и полному удовлетворению Грегори, в течение месяца им было предоставлено всё, что требовалось, а в мае рыцари передали разрешение выехать за пределы замка туда, где сэр Генрих собирался устроить ристалище.
Они выехали за ворота на рассвете, и Данстан с упоением вдохнул свежий воздух пустошей. Солнце ещё не взошло, и долину накрывал туман. Он не переставал улыбаться, с непривычки мягко направляя коня, и то и дело поглядывал на Грегори, который, в отличие от него, был мрачен и суров.
С двух сторон мальчиков окружал конвой из рыцарей, которые пристально следили, чтобы Грегори не сделал неверный шаг.
Некоторое время Грегори старался удерживаться от выходок, а затем, когда сопровождавшие почти что уже успокоились, резко дал шпоры коню, так что тот галопом рванулся вперёд.
Данстан выругался сквозь зубы и направил коня следом за ним. Рыцари повторили манёвр, но уже через несколько минут стало ясно, что они безнадёжно отстают. Грегори нёсся впереди, не разбирая дороги, Данстан довольно уверенно держал его в пределах видимости, но нагнать не мог, пока конь Грегори не начал взбираться в гору — на подвернувшийся кстати холм.
Холм порос небольшой рощей, и хотя расстояние между наездниками сократилось, теперь Данстану приходилось объезжать худенькие деревца, так что он по-прежнему отставал.
Только когда Грегори выехал на опушку и остановил коня, Данстан вздохнул с облегчением и, потянув за поводья, остановился рядом с ним.
— Хорошо здесь? — в первый раз за утро Грегори улыбался.
Данстан огляделся по сторонам. Они стояли на краю обрыва. Под ними простиралась долина с бегущей извилистой змейкой серебристой рекой. Она забиралась под стены замка и выбегала по другую сторону, которой отсюда мальчишки увидеть не могли. Рассветная дымка всё ещё застилала собой траву, так что Данстану показалось, что замок вовсе не стоит на ней, а плывёт над рекой.
— Очень, — Данстан чуть надавил на бока коня, заставляя его шагнуть вперёд. Вся злость на Грегори с его очередной выходкой улетучилась, и в душе поселился непривычный, пронизанный тоненькими лучиками рассветного солнца — как этот туман — покой.
Внезапно оказалось, что их кони стоят вровень, соприкасаясь боками — а всадники касаются друг друга бедрами.
Грегори чуть повернулся и, резко наклонившись, накрыл губы Данстана своими.
От неожиданности Данстан выдохнул ему в рот, и когда его губы разомкнулись на несколько секунд, между ними проник горячий напряжённый язык. Данстан прогнулся, подаваясь навстречу, силясь сильнее приникнуть к губам Грегори, но они уже отодвинулись, и теперь Грегори просто смотрел на него своими чёрными глазами, в которых в эту секунду Данстан не мог прочитать ничего.
«Что это было?» — замерло у Данстана на губах. Сердце бешено стучало, пах налился тяжестью, а всё тело объял холод, как будто его вышвырнули из горячей комнаты на холодный ветер. Он молчал, опасаясь спугнуть то, что произошло только что.
— Нужно возвращаться, — сказал Грегори первым, — пока никто не подумал, что мы собрались бежать.

Часть 33

Грегори чувствовал себя странно, если не сказать неловко, хоть и старался своей неуверенности не показать.
Выехав из замка однажды, он отказался возвращаться назад и, к его удивлению, сэр Генрих принял ультиматум. Им с Данстаном было разрешено остаться до конца весны в окрестностях озера Вето, на берегу которого предполагалось проводить соревнования.
Здесь были чистая вода, опушка леса совсем неподалёку, достаточное количество дичи, чтобы не страдать от голода, и большое поле, которое уже начали огораживать и расчищать в преддверии турнира.
Несколько недель Грегори с Данстаном жили в шатре на самом берегу, но хотя теперь их не окружали стены замка, свобода эта оказалась более чем сомнительной.
У полога шатра всегда стояло двое рыцарей из охраны Грегори. Тонкая ткань не позволяла свободно разговаривать, не опасаясь, что разговоры их будут услышаны. А всё поле легко обозревалось с двух сторожевых точек, и любые передвижения Данстана были видны охране, так что переписку с агентами пришлось прекратить.
Кроме того, хотя сэр Тизон через несколько дней приехал лично и подтвердил, что Грегори будет участвовать в турнире, посвящать его в рыцари он не спешил. Во время разговора Данстан внимательно наблюдал за ним, стоя в отдалении, в углу шатра, но Тизон ни разу не посмотрел на него и данное ранее обещание никак не подтвердил. Данстану пришлось перехватить его на выходе и тихонько спросить:
— Вы помните наш разговор? Ничего не изменилось, сэр Тизон, даже если той, о ком мы говорим, рядом нет.
— Я всё помню, — Тизон вырвал запястье, за которое удерживал его Данстан, и скрылся за пологом.
— Что это было? — едва отвернувшись от Тизона, Данстан встретился взглядом с Грегори, который смотрел на него, изогнув бровь.
— Он обещал мне помочь кое в чём.
— В чём? — голос Грегори стал жёстче. Данстан улыбнулся:
— Сделать тебе подарок к восемнадцатилетию.
Грегори приподнял уже обе брови и, откинувшись назад, теперь с любопытством смотрел на него.
— День рождения ещё не скоро. И раньше ты меня не поздравлял.
— Раньше у меня не было возможности, — Данстан обошёл его и, облокотившись Грегори на плечи, положил поверх своих рук подбородок. — А этот подарок, я надеюсь, ты получишь гораздо раньше. Хоть и не узнаешь, что он от меня.
Грегори запрокинул голову назад, Данстану на плечо, так что их щёки соприкоснулись, и попытался поймать его взгляд, но не смог.
— Жаль, что я не могу сделать для тебя того же, — сказал он, отчаявшись добиться своего, и выпрямляясь.
— Не бери в голову, — Данстан улыбнулся. Он уже рассказывал Грегори о том, что не знает, когда именно родился. Только дату, когда мать принесла его в монастырь — но никто не смог рассказать ему даже возраста, в котором младенец появился в аббатстве, не говоря уже о конкретном дне. Помолчав, Данстан улыбнулся. — Если ты позволишь, твой день рождения станет моим.
— Мне нравится эта мысль, — Грегори усмехнулся и, вывернувшись из рук Данстана, посмотрел таки на него. — Мы будем дарить подарки друг другу. Что бы ты хотел?
Данстан задумчиво посмотрел на него.
— Серьёзно? — спросил он.
Грегори кивнул.
Данстан закусил губу. То, что он хотел попросить, рвалось на язык, но всё же было стыдно сказать об этом вслух. «Я хочу провести ночь с тобой», — едва фраза оформилась в слова, кровь застучала в висках. Данстан сам не мог понять до конца, что это значит. Если бы Грегори был женщиной…. Наверное, он разобрался бы сам? Или нет, тогда им пришлось бы ждать свадьбы, и потом только была бы эта ночь, то таинство, которое происходит между двумя, когда их не видит никто. Но Грегори не был женщиной, и свадьбы у них не могло быть, и, наверное, не могло быть и ночи — или всё же могла бы быть?
— Подумай, — наконец прервал его размышления Грегори и улыбнулся. — Я не знаю как, но достану всё, что бы ты ни попросил. Мы идём тренироваться?
Данстан машинально кивнул. Вопрос он расслышал плохо, потому что мысли о ночи, которая, должно быть, была невозможна, сменились воспоминаниями о поцелуе, которого он так и не смог понять и не решился повторить.
Грегори никак не объяснил его, а Данстан боялся настаивать, потому что опасался услышать в ответ: «Я просто тренировался перед встречей с Ласе», — или что-нибудь ещё в этом духе. Он не хотел быть для Грегори возможностью сблизиться с Ласе. Он предпочёл бы вообще не быть, чем подтолкнуть его к этой девушке — или любой другой. И какие бы разумные доводы ни приводил Данстан себе самому, сколько бы ни убеждал себя, что Грегори должен жить полноценной жизнью, раз уж не может он сам, это не помогало. Он не хотел быть ступенькой к Ласе. А поверить в то, что Грегори так же сходит с ума, как сходил он сам весь прошедший год, Данстан не решался.
Грегори был близко — и в то же время далеко. Грегори был всё время рядом, но Данстан хотел чего-то ещё. Он хотел поцелуев, хотел прикосновений, которые становились между ними всё реже, хотел, чтобы они сливались в одно — как это может быть, Данстан пока не мог понять.
Он разговаривал с травницей — единственной, кто в замке вообще разговаривал с ним, если не считать господина. Конечно, Данстан не называл имён, и сказать, что его интересует мужчина, тоже не мог. Здесь подходило только нелепое «кое-кто», от которого в глазах травницы разгорался смешливый огонёк.
«Есть кое-кто, при виде кого…» — на этом месте Данстан краснел, но травница, кажется, понимала его и так. Он рассказывал ей про поцелуи и прикосновения, которых так хотел, на что немолодая уже женщина лишь пожала плечами.
«Это не болезнь. В твоём возрасте так бывает у всех».
«И… что? Что мне делать? Я же не могу это сделать с… с этим кое-кто?»
«Сделай с кем-нибудь другим».
Данстан не хотел с другим. Он честно присматривался к девочкам, помогавшим на кухне, и даже к некоторым мальчикам со двора — ни с кем из них он абсолютно точно ничего такого делать не хотел. Только с Грегори. От которого было труднее всего происходящее скрыть.
— Данстан, да что с тобой?
Клинок в который раз выскочил из рук и уткнулся в землю остриём, но Грегори даже не приставил меч к его горлу, чтобы подтвердить победу. Данстан давно уже не позволял так откровенно себя избивать, и после каждого поражения Грегори замедлял движения, чтобы присмотреться, нет ли у того каких-нибудь ран — объяснить такую неудачную тренировку ничем другим он не мог.
Данстан покачал головой и поплёлся за мечом. Грегори хотел было задать ещё один вопрос, но не успел, потому что заметил рыцаря в синей тунике с гербом дома Вьепонов, который направлялся к ним.
Грегори не видел кузена настолько давно, что с трудом мог узнать его лицо. Корбену было двадцать два, и он всегда казался Грегори ужасно взрослым, но сейчас он вдруг обнаружил, что Корбен выглядит не многим старше его самого. Роста они были одинакового, и даже плечи у них были одинаковой ширины. Разве что Корбен уже имел рыцарский щит, а Грегори — по-прежнему нет.
— Дорогой брат, — Грегори чинно поклонился, и Корбен ответил ему таким же поклоном.
— Я рад тебя видеть, брат, — Корбен выпрямился и замер. Он тоже рассматривал кузена. — Мы так давно не виделись…
— Мы виделись год назад на пиру.
— Но ты ко мне не подошёл.
Грегори повёл плечом. На том пиру он был с Ласе, и она интересовала его куда больше кузенов, которые обитали в замке и всегда были бы вроде как под рукой.
— И почему-то совсем не пишешь мне.
Грегори вздрогнул и, прищурившись, посмотрел на него.
— Ты же знаешь, сэру Генриху не понравилось бы, если бы я стал кому-то писать.
— В самом деле? — Корбен моргнул и улыбнулся. — Я слышал другое, но, наверное, это был разговор не про тебя.
— Само собой.
Данстан, поднявший наконец меч, убрал его в ножны, подошёл к Грегори и остановился у него за спиной.
Корбен замолк, наблюдая за его передвижением, и теперь внимательно смотрел на Данстана поверх плеча Грегори.
— Ты что-то хотел?
Корбен стремительно перевёл взгляд.
— Да. Я слышал, ты будешь выступать в первой части с копьём?
— Если сэр Тизон соизволит меня посвятить.
— Я думаю, да, — Корбен прищурился, — и я в свою очередь хотел бы тебя пригласить.
— Пригласить? — Грегори поднял бровь.
— Пригласить тебя возглавить наш отряд в меле*.
Грегори отвёл руку за спину и, нащупав руку Данстана, незаметно сжал её у себя за спиной.
— Пригласить меня, — повторил он, стараясь преодолеть дрожь в голосе, — Корбен, в чём подвох?
— Ни в чём, — Корбен качнул головой. — Это должен сделать или я, или Грюнвальд, но мы не хотим спорить между собой. Будет удобнее, если отряд возглавит кто-то третий — и кто подойдёт здесь лучше, чем сын сэра Роббера? Разумеется, мы надеемся, что ты не будешь мешать нам управлять нашими людьми.
— То есть, сделать вид, что я ваш командир? — Грегори прищурился.
— Ты всё равно не успеешь разобраться в том, как вести бой. Но вся слава достанется тебе.
— И ты рассчитываешь, что так будет всегда?
— Я думаю, что с твоей стороны глупо ожидать большего, когда ты младше нас и тебя едва посвятят в рыцари. По крайней мере, ожидать большего сейчас, — добавил он, заметив, как на лице Грегори проступает злость.
Данстан тоже обратил внимание на то, как сжимаются пальцы Грегори на его руке, и легонько подул ему на ухо, охлаждая дыханием запылавшую было кожу.
— Хорошо, — Грегори мгновенно успокоился. — Я принимаю ваше предложение. Оно мне льстит. Но в будущем надеюсь добиться большего.
— Мы обсудим это потом, — Корбен поклонился и, отвернувшись, направился к лошади, а Грегори, бледный как мел, развернулся рывком и прошипел в ухо Данстану:
— Он надеется сделать меня марионеткой! Марионеткой, Данстан!
— Грегори, он хочет сделать тебя командиром. Ты можешь быть им формально или реально — но ты не можешь получить сразу и то, и то.
Грегори скрипнул зубами и уронил голову ему на плечо. Данстан, торопливо оглядевшись, не следит ли за ними охрана — те вопреки обыкновению были крайне бдительны с самого выезда из замка — быстро провёл ладонью по его волосам.
— Грегори, победи. Для тебя и твоего положения в замке это в любом случае будет хорошо.
— Я даже не рыцарь! — Грегори говорил шёпотом, но Данстан чувствовал, что если бы он мог — то кричал бы сейчас.
— Ты им будешь. Остальное зависит от тебя.

И в самом деле, за три дня до начала турнира, когда помимо них вокруг озера уже был рассыпан десяток шатров, Грегори навестил посланец Тизона.
Его пригласили в шатёр к сенешалю, где кроме него оказалось уже достаточно много гостей — здесь были оба дяди Грегори, сам сенешаль Тизон, ещё несколько десятков рыцарей и незнакомый аббат.
— Ты обращался ко мне с просьбой о посвящении в рыцари, — произнёс сенешаль после приветствия.
Сердце Грегори стукнуло, и он сжал пальцы в кулак, чтобы не выдать волнения. Как никогда он жалел, что в эту секунду Данстан не стоит рядом с ним.
— Да, — Грегори обнаружил, что голос его охрип, но прокашляться не решился.
— Я думаю, что ты готов. Три ночи ты должен провести на посту. Затем, тридцатую ночь мая ты проведёшь в церкви, в бдениях и размышлениях о своём будущем — под опекой отца Брюнэ.
Грегори повернулся к незнакомому аббату и изобразил лёгкий поклон.
— Затем возвращайся сюда. И будешь посвящён.
Если бы Грегори и разрешили спать, эти три ночи он бы всё равно не спал. Есть он тоже не мог — даже постный хлеб, который позволял пост.
Наконец наступила последняя ночь, ночь бдений. Отец Брюнэ отвёз его в аббатство на границе с землями Армстронгов — аббатство Дандренон — и, опустившись на колени, Грегори склонил голову в молитве.
Молиться долго он не мог. Мысли теснились в его голове, и большая их часть мало приличествовала тому месту, в котором он проводил ночь.
Грегори думал об отце. О том, вернётся ли когда-нибудь сэр Роббер, и как долго ему следует оставаться верным памяти отца. Из рыцарей, отправившихся следом за Роберром в Палестину, вернулись только двое, но никто из них не мог сказать, что стало с отцом.
Он думал о сэре Генрихе, который никогда не был ему близок так, как отец или Тизон. О том, почему отец оставил управлять замком именно его. И о том, что было бы лучше для рыцарей, для братьев, для крестьян — кто был бы для них лучшим лордом, Генрих или он?
Грегори думал о Тизоне, который был ему близок — но предал его так внезапно и стал настолько чужим за прошедший год.
Думал о Данстане — который за этот же год из врага и пленника стал ему больше чем братом, стал второй половинкой его самого. О Данстане, без которого он уже не мог, хоть и не понимал толком себя самого.
«У язычников есть легенда, — думал он, — о том, как боги раскололи надвое людей, наказав их за что-то, ведомое только им. И бродят теперь половинки тех древних людей по земле, и ищут друг друга, чтобы слиться назад, в одно. Если это так, то моя половинка — Данстан. И если была когда-либо прошлая жизнь у наших душ, в которой боги раскололи нас, то в ней мы были одно».
Он вспоминал с болью те вечера, когда Данстан ещё не принадлежал ему. Когда сэр Генрих владел им, унижал его, причинял ему боль, а в силах Грегори было только смотреть.
И когда Грегори утром, поднявшись с коленей, вернулся в шатёр, когда Данстан надевал на него чистую рубаху и застёгивал доспех — все эти мысли слились в голове Грегори в одну. Он должен был стать лордом Вьепоном. Сэр Генрих должен был ответить за всё.

Турнир начался в тот же день, так что Грегори не успел даже переговорить с Данстаном — только опробовал нового боевого коня, на котором ему предстояло драться с копьём.
Впрочем, если бы у него было время, Грегори нечего было сказать. Ему было стыдно за все те месяцы бездействия, когда он и люди, верившие в него, такие как Доб, ждали, пока он осознает свою роль.
В первой же сшибке Грегори сбил противника на землю — и так же сшиб его во второй.
Он не думал о том, что делает, просто летел вперёд. Когда копьё противника невольно вздрагивало, и тот отводил плечо чуть назад, чтобы смягчить удар, Грегори не шевелился — он не мог представить себе, что такое боль от падения. Он знал, что упадёт противник, а не он.
Время уже клонилось к закату, когда Грегори выиграл шестой бой и спешился. Данстан снял с него шлем и поднёс к губам ковш с водой.
— Остался последний бой, — Данстан выглядел взволнованным, что случалось с ним не так уж часто, и Грегори неимоверно польстило, что тот волнуется за него.
Он усмехнулся.
— Хочешь сразиться разок за меня?
Данстан отразил его улыбку, но покачал головой.
— Жаль, что я не могу посвятить свою победу тебе, — сказал Грегори.
Данстан вздрогнул и невольно посмотрел туда, где среди зрителей возвышалась стройная фигура девушки в изумрудном плаще.
Грегори кивнул и, преодолев внезапное и неосуществимое желание поцеловать Данстана, закинул ногу в стремя.
Седьмой бой он выиграл точно так же без потерь.
Подняв копьё, он прогарцевал к ложе, где расположились сэр Генрих с приближёнными. Девушки заняли соседнюю ложу, и та, в изумрудном, стояла среди них. Грегори увидел её впервые за день, потому что победа интересовала его куда больше тех, кто на неё смотрел.
Девушка подкинула шарф, нанизывая его на кончик копья, а затем сбросила с плеч капюшон.
— Поздравляю с победой, дорогой брат. Я польщена, что ты посвятил её мне.
Сверкая искорками изумрудных глаз, перед Грегори стояла Ласе.

Примечание к части

*melee - групповые состязания в ходе рыцарского турнира.

Часть 34

В тот вечер Грегори так и не вернулся в шатёр.
Закончив последний бой и получив свой приз, он молча стоял в ожидании, пока Данстан снимет с него доспехи.
Грегори был зол. Настолько зол, что ему ничего не хотелось говорить. Если в прошлом году появление кузины обрадовало его, то теперь ни капли радости не было. Он больше не воспринимал Ласе как подругу детских игр, она стала женщиной, молодой и красивой, и эту женщину назначили его тюремщиком и палачом, его будущей женой.
Грегори отлично понимал, чего добивается сэр Генрих. Они с Данстаном обсуждали это уже множество раз.
Он, может, и согласился бы на брак — Ласе была приятна в общении, мила, не раздражала ни манерностью, ни грубостью — но зная, что это часть плана его дяди по утверждению у власти… Да зная, что это вообще идея его дяди — он не согласился бы никогда!
Грегори думал об этом, и о том, что сулит ему новый визит кузины, пока Данстан отстёгивал доспех, а едва последняя пластина была снята, и Грегори вновь получил возможность двигаться, как приказал:
— Встань на колени.
Данстан в недоумении посмотрел на него. Затем огляделся по сторонам. Многие из людей, окружавших их, отлично расслышали приказ и теперь смотрели на них. Были среди них и двое кузенов Грегори, и сэр Тизон.
Грегори с лязгом вынул из ножен меч и направил остриё на Данстана.
— Не позорь меня, — сказал он тише и повторил громче: — Встань на колени.
Данстан стиснул зубы и, медленно опустившись на одно колено, склонил голову.
— Я, сэр Грегори, сын Роббера Вьепона, барона замка Бро, рыцарь красного льва, — Грегори плашмя коснулся лезвием меча плеча Данстана, — беру тебя, Данстан Элиот, в оруженосцы. Посвящаю тебя своему гербу. Клянёшься ли ты служить мне верой и правдой… — Грегори сглотнул и, не сдержавшись, нарушил формулу, — пока смерть не разлучит нас?
Данстан вздрогнул и поднял на него взгляд — необычно светлый, будто озарённый счастливой улыбкой.
— Я клянусь служить тебе в жизни и в посмертии, сэр Грегори. Ни жизнь, ни смерть не смогут разлучить нас.
Данстан поймал свободную руку Грегори и, не отводя глаз от его лица, коснулся её губами.
Грегори ощутил, как по всему телу пробежала дрожь, но руки не забрал. С каждым словом всё происходящее всё меньше походило на установленный ритуал, но, сглотнув ещё раз, Грегори произнёс уже тише, так, чтобы слышал один только Данстан.
— Я тоже клянусь, Данстан. Клянусь, что моя душа всегда будет рядом с твоей душой, в жизни и в смерти ничто не сможет нас разлучить.
— Встань! — закончил он уже в полный голос, и Данстан поднялся с колен. — Сегодня ты свободен. Если хочешь, можешь отдохнуть.
Данстан прикрыл глаза и медленно кивнул.
Грегори убрал меч в ножны и, оглядевшись — глаза зевак отворачивались в сторону, едва их взгляды сталкивались с его — двинулся к своему шатру, но едва успел сделать несколько шагов, прежде чем путь ему преградили кузены.
— Ты уверен, что это хорошая идея — посвящать в оруженосцы шотландца? — спросил Грюнвальд.
Грегори окатил его взглядом, полным презрения.
— Да, — бросил он и, протиснувшись между братьями, продолжил путь, но ещё через несколько шагов его остановил Тизон. Сенешаль улыбался.
— Поздравляю, — сказал он. — Ты достойно показал себя в бою, Грегори. Хочется верить, что и за пределами ристалища покажешь себя так же.
Грегори скрипнул зубами и, прищурившись, уставился на него.
— Ты знал, — процедил он.
— Знал о чём?
— Не валяй дурака, ты всегда знал обо всём. Ты знал, что меня посадят в башню — но ничего не сказал. А теперь ты знал о приезде Ласе — но снова не сказал об этом мне!
Тизон помрачнел.
— Кажется, Грегори, ты изменился не так уж сильно за прошедший год, — Тизон развернулся на пятках и направился прочь. Грегори же снова шагнул к выходу с ристалища, и снова путь ему преградили двое — на сей раз это были сэр Генрих и Ласе. Ласе снова накинула капюшон, пряча свои роскошные локоны под нежной тканью.
— Мне показалось, ты мне не рад, брат? — с улыбкой произнесла она.
— Вам показалось, леди Ласе.
Ласе свела брови к переносице, от чего гладкий лоб пересекла морщинка, но ответить она не успела, потому что вместо неё заговорил отец:
— Ты будешь на пиру, Грегори? Мы с дочерью хотели бы видеть тебя подле себя.
— На пиру? — Грегори, безусловно, собирался быть на пиру, но весть о том, что он должен быть там рядом с Ласе основательно подпортила ему настроение. — Не уверен. Завтра у меня ещё один бой, братья пригласили меня выступить рядом с ними в меле.
— Я слышал, — в глазах Генриха блеснул недобрый огонёк. — Я бы предпочёл, чтобы ты отказался.
— Исключено, я не могу нарушить слово, данное им.
— Что ж, это твой выбор. Но я всё же хочу видеть тебя на пиру. Уверен, ты сможешь уделить нам немного времени, потому что в противном случае тебе лучше сразу отправиться домой.
Грегори бросил быстрый взгляд на Ласе, которая продолжала улыбаться, будто бы и не слышала этой угрозы, стиснул зубы и снова повернулся к Генриху.
— Хорошо, — процедил он. — Могу я по крайней мере освежиться перед тем, как мы сядем за стол?
Сэр Генрих смотрел с подозрением, будто Грегори собирался сбежать, и тот добавил:
— Не хочу оскорблять даму запахом конского пота и крови, сэр Генрих. Разве я не прав?
— Хорошо, — произнёс Генрих и наконец позволил Грегори покинуть площадку.
В шатёр Грегори так и не пошёл — вместо этого углубился немного в лес вдоль реки и в самом деле принялся плескать в лицо ледяной водой. Настроение становилось всё хуже. Ему казалось, что турнир стремительно превращается в капкан, расставленный лично для него.
Уже за столом, который был накрыт на поляне под открытым небом, когда стемнело, Грегори тщетно пытался отыскать глазами Данстана, но так и не нашёл.
Сэр Генрих задумал новую пересадку, объяснив её присутствием множества дорогих гостей. В этот раз по правую руку от него оказался Тизон, что дало Грегори повод думать, что тот в самом деле был посвящён в план дяди. По левую же посадили его самого — и рядом с ним сидела Ласе.
Оказавшись между молотом и наковальней, Грегори весь вечер скрипел зубами. Несмотря на голод, кусок не лез ему в горло, и, несколько раз поймав слугу, он спрашивал:
— Где мой оруженосец? Прикажите его отыскать и привести сюда!
Но почему-то никто приказ исполнить не мог.
— Почему вы так беспокоитесь о нём? — не выдержала наконец Ласе. — Я помню тот случай, когда вы убили прекрасного кабана, но даже не попробовали его с нами из-за этого противного шотландского мальчишки! И вот снова, вы подарили мне победу — но думаете только о нём!
Грегори обжёг её ледяным взглядом и хотел было промолчать, но подумал и всё-таки произнёс:
— Леди Ласе, если вы рассчитываете на мою благосклонность в будущем, вам лучше раз и навсегда запомнить, что мне неприятно слышать подобные слова о моём оруженосце. Да и о любом, кого я выбрал, вообще. И я не собираюсь это терпеть.
Грегори отодвинул стул и, не прощаясь, вышел из-за стола. Сэр Генрих, отвернувшийся к Тизону, заметил его манёвр, когда Грегори уже стоял, и успел лишь поймать его за локоть.
— Куда? — рявкнул он, с трудом перекрывая гомон толпы.
— Я пришёл на пир, как вы и сказали. Теперь, как того требует этикет, собираюсь поприветствовать гостей, — Грегори вывернул руку из его цепких пальцев и двинулся прочь вдоль стола. Уже через пару минут ему удалось затеряться в толпе. Грегори хотел лично переговорить с теми, с кем все прошедшие годы лишь переписывался — с капелланом, с Седериком, и, возможно, с братьями, которые так неожиданно решили выразить ему доверие. Однако план этот ему так и не удалось осуществить — молодой рыцарь остановил его, когда Грегори был уже довольно близко от интересовавших его людей, и, приглядевшись, Грегори не без труда узнал сэра Артура, одного из тех, кто сопровождал его в последний и единственный поход в земли Армстронгов.
— Я слышал, вы собираетесь участвовать в меле? — спросил тот, раскланявшись и поприветствовав Грегори как победителя первого этапа турнира.
— Да, мне предложил мой брат.
— Значит ли это, что вы решили принять предложение сэра Генриха?
Грегори склонил голову вбок и нахмурился, первым порывом было ответить: «Он мне ничего не предлагал!» — но Грегори сдержался. И всё же Артур разгадал его недоумение.
— Победитель меле может рассчитывать на руку леди Ласе.
Грегори на секунду широко раскрыл глаза, а потом прищурился, и в зрачках его сверкнула злость.
— Вот, значит, каков приз?
— Об этом знают все.
— В мою башню не приносят новостей!
Сэр Артур молчал, и Грегори тоже. Секундный порыв послать всё к чёрту и вернуться в замок мгновенно прошёл — меле было его шансом показать себя, в этом Данстан был прав. Не участвуя в турнирах и не появляясь на пирах, он навсегда остался бы лишь смутной тенью узника, запертого в башне. Никто не признал бы его право на власть.
— Так, значит, всё же нет? — осторожно спросил сэр Артур.
— Почему это так интересует вас?
— У меня свои причины. Но я, как и многие, хотел бы знать, что ожидает нас в ближайший десяток лет — полагаю, столько ваш дядя проживёт, если злодейское предательство не оборвёт его жизнь.
— Предательство… — задумчиво произнёс Грегори, — мне нечего вам ответить, сэр Артур. Я не знаю, сколько он проживёт, — Грегори прямо посмотрел ему в глаза, — если не боитесь, я бы обсудил это с вами потом.
— Хорошо, — сэр Артур кивнул.
— Больше не заговаривайте со мной, — продолжил Грегори, — если это возможно, попросите, чтобы вас поставили в караул около моей башни.
В глазах Артура сверкнул весёлый огонёк.
— Я думаю, возможно всё.

Больше Грегори не говорил ни с кем. Выбравшись из толпы, он добрался до тихой заводи на опушке леса и остановился, глядя на воду и размышляя о том, что ждало его впереди.
Победить в меле означало получить в качестве «приза» Ласе. Но проиграть означало опозорить себя и лишиться шанса обрести союзников среди братьев.
Он думал о том, что значили слова Артура и можно ли было верить ему. После того, как его предал Тизон, Грегори не хотелось доверять никому.
Думал о том, стояло ли что-то за предложением кузенов, и на чьей они были стороне. Знали ли они, что делая его предводителем, подталкивают к свадьбе с Ласе? Хотели ли этой свадьбы или, напротив, давали понять, что готовы видеть командиром его?
Грегори преувеличил, сказав, что новости не приносили в башню. Свою версию событий ему излагали капеллан и Седерик, но никто из них не смог предупредить его о приезде Ласе. Впрочем, изменилось бы что-нибудь, если бы он знал? Наверное, нет.
Он вдруг остро ощутил недостаток информации для того, чтобы принять решение. Для того, чтобы давать ответы на вопросы, которые задавали ему. И одновременно понял, почему он оказался взаперти — стоило ему выйти из башни, как его окружили те, кто хотел, судя по всему, «злодейского предательства» и скорейшей смерти наместника. Грегори не мог сказать, что не хочет того же, но кому он может довериться — не знал.
— Грегори! — окликнул его низкий мужской голос из-за спины, и Грегори невольно стиснул зубы, узнав в говорившем сэра Генриха. Наместник явно был зол. — Ты поступил невежливо, покинув стол.
— Что с того? — Грегори резко развернулся и посмотрел ему в лицо.
— Ну вот что. Хватит валять дурака. Я знаю, чего хочешь ты, ты знаешь, чего хочу я.
— Я не знаю ничего.
— Моё предложение, — не обращая внимания на его слова, продолжил Генрих, — тоже ясно. Ты не лезешь в мои дела и позволяешь мне управлять замком, как того хотел твой отец. Ты берёшь в супруги Ласе и после моей смерти — надеюсь, не скорой, но тут уж как повезёт — вступаешь во владение, как того и хотел. Я не молод, Грегори. Тебе вряд ли будет больше сорока, когда это произойдёт. До тех пор ты управлять замком всё равно не готов.
Грегори стиснул зубы и молча смотрел, как Генрих подходит вплотную к нему.
— Не рано ли мне вступать в брак? — спросил он. — Я только утром стал рыцарем. И славы дому Вьепон ещё не принёс.
— Это были бы мудрые слова, если бы на твоём месте стоял кто-то другой.
Сэр Генрих остановился в шаге от него.
— А если я откажусь? — спросил Грегори зло. — Что тогда? Силком поведёшь меня под венец?
— У меня впереди достаточно времени, чтобы решить этот вопрос.
Грегори поднял брови и улыбнулся.
— Очень хорошо, — сказал он. — Тогда отложим разговор.
Сэр Генрих нахмурился.
— До каких пор? — резко спросил он.
— Я хочу принести Вьепонам славу, как и сказал. Я хочу отправиться в поход.
— В крестовый? — в голосе сэра Генриха Грегори почудилась затаённая надежда.
— Не так далеко. Скажем, в августе я поведу рыцарей в земли Армстронгов. И если вернусь с победой — то в преддверии первого снега, в день моего рождения, мы продолжим разговор.
— Хорошо, — сэр Генрих улыбнулся. — Полагаю, с поражением ты не вернёшься?
— Само собой. И тогда тебе не придётся вообще решать наш с Ласе вопрос.
Впервые за долгое время два сэра расстались довольные собой, друг другом и сделкой, однако на душе у Грегори всё ещё скребли кошки. Он по-прежнему не мог понять, куда этим вечером делся Данстан.
Лишь войдя в шатёр и увидев Данстана лежащим на шкурах спиной ко входу, Грегори вздохнул с облегчением. Он скинул парадный плащ и верхнюю одежду, разулся и, оставшись в одной только льняной рубахе, нырнул под плед к нему.
Тонкий луч луны пересекал щёку Данстана, и лицо его, расслабленное и неподвижное, казалось особенно нежным в её серебристом свете.
Грегори легонько подул на краешек уха, выглядывавший из-под волос, проверяя, в самом ли деле тот спит. Данстан дёрнул бровью, но глаз не открыл.
Грегори улыбнулся. Ещё некоторое время он полулежал, опершись на локоть одной руки, а другой обняв Данстана поперёк живота, и разглядывал его лицо. Потом, нехотя разомкнув объятия, осторожно отодвинул в сторону краешек рубахи, в которой спал Данстан, и коснулся губами его плеча.
— Ты такой красивый, когда спишь, — прошептал он одними губами у самого уха Данстана и, прикрыв глаза, опустил подбородок ему на плечо.
Он не видел, как губы Данстана дрогнули в улыбке — впервые за вечер.
Данстан видел пир и видел Ласе, сидевшую за столом рядом с Грегори. Он не хотел смотреть на них, но и взгляда отвести не мог.
Он так и не решился подойти к господину, тем более что это значило подойти ещё и к сэру Генриху, который сидел по правую руку от него.
Данстан скрылся между деревьев и весь вечер наблюдал за Грегори из темноты, а затем слышал и его разговор с Генрихом. Но пока ещё не мог решить, что всё это значит лично для него.

Часть 35

— Ты идёшь в бой, чтобы выиграть — или чтобы проиграть?
Вопрос прозвучал из-за плеча и показался неожиданным, потому что Грегори был уверен, что в небольшом закутке, где рыцари меняли доспех, с Данстаном они одни.
Данстан, стоявший напротив Грегори, замер со шлемом в руках. Взгляд его был устремлён туда, за плечо.
— У меня есть выбор? — спросил Грегори немного зло. Повернуть головы в застёгнутом доспехе он уже не мог, и оставалось довольствоваться отражением брата в серых зрачках Данстана.
— Если ты решил проиграть, чтобы избавиться от навязанной тебе супруги — лучше вовсе откажись. Сейчас, — продолжил Грюнвальд, стоявший у него за спиной, — нам не нужен позор.
Грегори стиснул зубы.
— Я иду в бой, чтобы выиграть, — твёрдо сказал он. — Ждите. Данстан закончит с доспехом, и я приду.
Грюнвальд, кивнув, исчез, а Данстан перевёл взгляд на лицо Грегори. Губы его были плотно сжаты, выдавая недовольство, но он молчал.
— Выбора нет, Данстан, — сказал Грегори тихо, внимательно разглядывая его лицо.
— Ты женишься на ней?
— Я надеюсь, что нет.
— Если так тебе будет лучше — женись, — Данстан отвёл взгляд.
Если бы не кольчуга, делавшая каждое движение тяжёлым на грани неподвижности, он хорошенько встряхнул бы Данстана за плечи, но пришлось ограничиться вздохом.
Ревность Данстана была странна и понятна в одно и то же время. Грегори почти не сомневался, что это ревность, потому что Ласе сама по себе не сделала ему ничего.
С одной стороны, Грегори хотелось сказать, что Ласе и Данстан не сравнимы. Как может солнце ревновать к луне? То, что он чувствовал к Данстану, было ничем не похоже на то, что он мог бы чувствовать к Ласе.
С другой, что-то подсказывало, что это всё-таки одно. Данстан мог быть его другом, братом, опорой и слугой в одном лице, но это не исчерпывало всего, чем мог бы быть для него Данстан — это не покрывало того, что хотела отобрать у Данстана Ласе.
Данстан оставался мрачным всё время, пока надевал на Грегори шлем и проверял ремешки, а Грегори, лицо которого уже было скрыто забралом, боролся с желанием сказать что-нибудь, что стёрло бы этот недовольный изгиб с губ Данстана. Может быть: «Я тебя люблю?» — слова крутились на языке, но к месту не подходили, и в конце концов Грегори так и не сказал ничего — Данстан помог ему развернуться лицом к ристалищу и подтолкнул, хлопнув по спине.

— СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! Высокие и благородные принцы, графы, сеньоры, бароны, рыцари и дворяне… — разносился, перекрывая толпу, над ристалищем голос герольда.
Рыцари, упражнявшиеся в поднимании невесомых шарфов с земли, один за другим заканчивали своё занятие и занимали места между ложами.
Грюнвальд оказался по левую руку от Грегори, Корбен — по правую. Оба двумя столпами подпирали его плечи, и Грегори было немного неуютно от такого напора, но он молчал.
— Мои люди будут прикрывать тебя, — сказал Грюнвальд, — а рыцари Корбена отвлекут противника. Ты должен сбить как можно больше вражеских рыцарей булавой.
— Зачем это вам? — спросил Грегори.
— Потому что так должно быть.
Верёвки были разрезаны, и начался бой.
Схватки шли одна за другой, но в этот раз их было меньше, чем накануне, потому что рыцарям давали время отдохнуть. Турнирная пирамида подходила к концу, а отряд Вьепонов ещё не потерпел ни одного поражения, но Грюнвальд с Корбеном мрачнели от боя к бою. «Проклятые французы», — шипел Корбен после каждой победы противника, так же уверено двигавшегося к вершине пирамиды, и когда осталось два отряда, одним из которых были Вьепоны, а другим — французская команда Шарле, Грегори начал понимать почему.
— Хватит, — твёрдо сказал Грюнвальд, когда через ристалище, прищурившись, разглядел, что Шарле меняют булавы на пики, — заменим Грегори. Скажем, что ему повредили руку, или просто наденем на кого-то ещё его доспех.
— Что? — глаза Грегори расширились от возмущения. Он проследил за взглядом кузена и, тоже заметив смену оружия, растерянно спросил: — но пики… против булавы… разве это не бесчестно? Они же прошибают доспех насквозь. Они разрешены?
Корбен, стоявший по другую руку от него, кивнул — Грегори так и не понял, ему или Грюнвальду.
— Грегори надо убирать, — подтвердил он.
— Нет!
Кузены снисходительно посмотрели на него.
— Я не собираюсь прятаться! — упрямо повторил он.
— Грегори, смысл твоего участия в том, чтобы прославить тебя, а не в том, чтобы убить, — сказал Корбен негромко, заранее предчувствуя, что увещевания будут бесполезны.
— Много ли славы, когда вы всё делаете за меня? — он перевёл взгляд с одного на другого. — В августе я поведу вас в бой. В настоящий бой. Там вы тоже будете ставить мою жизнь выше, чем победу?
— Твоя смерть не принесёт победы! — прошипел Грюнвальд.
— Данстан! — крикнул Грегори, не слушая его. Данстан тут же появился в отдалении, готовый принять приказ. — Подай мне копьё!
Данстан бросился выполнять распоряжение, остальные же замолкли, глядя на него.
— Хотят смертный бой — будет смертный бой! — сказал Грегори твёрдо. — Если передумают, пусть попросят нас взять в руки булавы.
Корбен и Грюнвальд переглянулись.
— Джонси, подай копьё! — крикнул своему оруженосцу Грюнвальд, и Корбен повторил приказ.
Грегори улыбнулся торжествующе, как будто бы уже победил в бою, и принял из рук Данстана копьё.
Отряд Грегори вышел на ристалище, и металл снова зазвенел о металл. Рыцари падали один за другим, и только по цвету туники, одетой поверх кольчуги, удавалось разобрать, чья сторона потеряла бойца.
Уже лишь половина бойцов стояла на ногах, когда Грегори получил сильный удар копьём в плечо. Он пошатнулся, падая на одно колено, выронил копьё, но тут же выхватил булаву и, раньше, чем противник смог ударить его ещё раз, изо всех оставшихся сил ударил булавой ему под рёбра. Рыцарь замер, задохнувшись, и рухнул на землю как подкошенный, но и Грегори, не устояв, опустился на землю лицом. Плечо болело так, что с трудом получалось думать о чём-нибудь. Он всё же попытался встать, но боль накрыла его с головой, и всё — блеск доспехов, лучи солнца, синие туники Вьепонов — всё утонуло в ней.

Пришёл в себя Грегори уже в башне. Открыл глаза и долго разглядывал набивший оскомину потолок, пытаясь понять, приснилось ему всё случившееся или нет.
Только скрип двери прервал его размышления — повернув голову, Грегори увидел, что на пороге стоит Данстан, а за его спиной — сэр Артур.
Взгляд Грегори на секунду встретился со взглядом Данстана, сердце того замерло, а затем он торопливо приказал:
— Не шевелись! Растревожишь плечо.
Грегори моргнул в знак согласия и снова повернулся лицом к потолку.
Данстан закрыл за собой дверь и, опустив на стол котелок, принялся расставлять посуду — так обыденно и привычно, что Грегори снова засомневался, была ли вообще прошедшая весна, или он так и не покинул стен своей тюрьмы.
— Я пропустил минуты своей славы? — задумчиво произнёс он, обращаясь к потолку.
— О, это были не минуты, — ответил Данстан вместо потолка и улыбнулся, не отвлекаясь, тем не менее, от своего занятия, — толпа бушевала. Когда ты упал, они накинулись на французов и чуть не перебили их всех.
Грегори чуть повернул голову и с подозрением посмотрел на него.
— Не может быть.
— Французы не остались в долгу, — продолжил тем временем Данстан, — рыцарям сэра Тизона и ополченцам из Эплби с трудом удалось прекратить свалку, — он повернулся к Грегори лицом, и тот покраснел, увидев на лице Данстана улыбку. — Я не вру. Ты первый, кто осмелился ответить французам их же оружием. И англы были в восторге от твоей наглости.
— Англы… — повторил Грегори задумчиво, — ты говоришь так, как будто мы всё ещё чужие тебе.
Данстан отвернулся и снова принялся за еду. Улыбка исчезла с его лица.
— Ты больше не обязан прислуживать мне, — сказал Грегори, наблюдая за ним.
Данстан улыбнулся, уже по-другому, не торжествующе, а тихо и как-то даже ласково.
— И кто будет делать это, если не я? — он взял в руки миску, полную похлёбки, и, подойдя к кровати, сел на краешек.
Грегори поморщился, уловив неприятный запах многократно размоченной муки.
— Если бы я знал, что ты уже можешь жевать, нашёл бы что-нибудь получше, — сказал он. — Давай, я тебя усажу.
Данстан отставил миску на пол и принялся устраивать Грегори на подушках — тот заметил, что их стало больше, и теперь наволочки украшала вышивка, сделанная старательной женской рукой.
— Хочу фазана, — капризно заявил он.
Данстан улыбнулся и, снова взяв в руки миску, поднёс ложку к его рту.
— Ночью выберусь на охоту, — шепнул он, покосившись на дверь, и Грегори, просветлев, кивнул.

До последнего Грегори не был уверен, состоится ли его поход. Плечо заживало плохо, и даже когда вывих был уже вправлен, и внешних следов повреждения не осталось, ему по-прежнему было трудно шевелить рукой.
Когда он всё же решил, несмотря ни на что, возглавить войско, идущее в земли Армстронгов, Данстан не отходил от него ни на шаг и не позволял взять в руку ничего, тяжелее пера, хотя Грегори не был уверен, что такая забота сказывается на его руке хорошо. В конце концов, прикрикнув на него пару раз, Грегори стал всё же заниматься с мечом по утрам — пока не больше десятка минут. Мышцы после тренировки болели нестерпимо, но зато с каждым днём рука работала всё лучше.
Войско Вьепонов ножом прошло сквозь засеянные земли Армстронгов. Солдаты захватили достаточно продовольствия, чтобы компенсировать затраты на прошедший в начале лета турнир, и по всему выходило, что надо возвращаться домой, но Грегори не хотел вернуться удачливым грабителем. Впереди лежал замок Лиддел.
Грегори достаточно знал об истории своего рода и замка Бро, чтобы знать, что замок Лиддел не давался врагу никогда. Тизон ходил на него не меньше десятка раз, но всегда возвращался с поражением от его стен. У Тизона, впрочем, не было того стимула, который подгонял Грегори — дома его ждала Ласе. Жить в замке Бро на тех условиях, на которых существовал последние четыре года, он не мог. Грегори нужны были перемены, а значит — нужен был авторитет, и ничто не могло содействовать этому так, как победа, которой не совершал никто до него.
В сентябре войско, ведущее за собой обозы награбленного, подошло к стенам замка Лиддел.
Грегори не мог не улыбаться, глядя на то, какое воодушевление царило в лагере — не было уставших, и никто не говорил о том, чтобы вернуться домой. Разве что некоторые рыцари излишне рьяно пользовались содержимым обозов, что заставляло задуматься, с чем они вернутся домой.
Грегори отбирал людей сам. Он советовался с сэром Артуром, с кузенами и с Седериком, и первых трёх назначил командирами рыцарских отрядов. Седерик идею не одобрял и остался в замке, но укрепил войско Грегори сотней особо рьяных крестьян, таких же молодых, как и все, кто собрался здесь.
Уже накануне осады Грегори поговорил с ними и обещал, что каждый, кто вместе с ним войдёт в залу замка, будет посвящён в рыцари. Грегори отлично понимал, что не сможет даровать им земли, но на это и был расчет — только лорд замка Бро мог бы по-настоящему наградить своих людей. И, став его людьми, они бы так же были заинтересованы сделать его лордом, как хотел этого и он сам.
Осада длилась почти месяц. Дважды приходилось высылать отряды для грабежа окрестных земель, потому что продовольствие подходило к концу. Уже в последних числах сентября Грегори собрал военный совет. Боевой дух армии сильно угас. Грюнвальд и Артур предлагали вернуться домой.
— Домой ни с чем? — мрачно цедил Грегори в ответ, покручивая в пальцах кинжал. Он и сам понимал, что в словах командиров есть доля истины. Нужно было уходить, пока они могли унести с собой хоть что-то, но эта победа была не тем, что требовалось лично ему. — Какого чёрта, — он с размаху всадил кинжал в карту, расстеленную на столе, — у нас заканчивается еда, а у них нет?
— Они могли подготовиться заранее, — Грюнвальд пожал плечами.
— Или в замке есть чёрный ход, — голос прозвучал из самого тёмного угла, и все лица повернулись к Данстану. На трёх из четырёх было написано презрение к слуге, который решился говорить при рыцарях, но Данстан смотрел только на одного.
— Продолжай, — приказал Грегори.
Данстан пожал плечами.
— Нечего продолжать. Наше преимущество в том, что мы можем доставлять себе новую еду. Их же запас исчерпаем. Но мы видим, что всё происходит наоборот. У нас еда кончается. Кончается она и у крестьян. А в замке по-прежнему нет проблем с едой. Значит, крестьяне прячут еду и передают её в замок.
— Ни один крестьянин не отдаст последнее за своего феодала, — фыркнул Грюнвальд.
— Само собой, — Данстан бросил на него быстрый взгляд и снисходительно улыбнулся, — на земле англов было бы именно так. Но вы в Шотландии. Здесь нет феодалов и крестьян. Армстронги — одна семья. Ты бы отдал последнее ради своего брата?
Грюнвальд поджал губы и промолчал.
Грегори отвернулся к карте, на которой красными пометками красовались деревни и укрепления.
— Если это так, — он провёл кончиком пальца от одной до другой, — то обозы должны идти к чёрному ходу из деревень, — Грегори посмотрел на Данстана. — Ты мог бы за ними проследить?
Данстан повёл головой.
— Я не знаю, — сказал он. — Но попробовать я бы мог.
— Лучше поручить это своим, — перебил его сэр Грюнвальд. Грегори покачал головой.
— Попробуй, — сказал он. — Проберёшься в замок и подашь сигнал.
Данстан облизнул губы.
— Мне бы пригодилось некоторое количество людей. Одни займутся воротами, другие подадут сигнал.
— Хорошо, — Грегори кивнул, — ты возьмёшь троих ополченцев. Можешь выбрать их прямо сейчас, и к вечеру вы должны выступить.
Данстан склонил голову и бесшумно скользнул к пологу.
— Он нас предаст! — произнёс сэр Грюнвальд, едва тот скрылся из виду.
Грегори перевёл взгляд с колышущейся ткани полога на него
— Он служит мне, — сказал Грегори резко, — если он предаст вас, считайте, что вас предал я.
— Это не объясняет, почему идти должен был он, — вмешался сэр Артур.
— Кто знает быт шотландцев лучше него?
Никто не ответил. Несколько секунд царила тишина, а затем Грегори произнёс:
— Все свободны. Никто сегодня не ложится спать. Каждый воин должен быть готов к бою — ночью или на рассвете.
Всю ночь Грегори провёл, вглядываясь в стены замка. Он тоже боялся — не столько того, что Данстан предаст, сколько того, что тот не вернётся назад.
Наконец, за час до рассвета одновременно скрипнули ворота и взвился над смотровой башней сигнальный огонь.
Грегори мгновенно схватился за рукоять меча и, вынув его из ножен, так что пламя костров засверкало на лезвии, дал команду идти в атаку.
Из людей Седерика в ту ночь выжило только тридцать.
Половина рыцарей тоже осталась лежать неподвижно под стенами замка Лиддел.
Тех кто выжил, Грегори, как и обещал, произвёл в рыцари.
Замок, ни разу не покорявшийся англичанам, был взят. Оставив половину войска в его гарнизонах, Грегори возвращался домой.

image


III. ВРЕМЯ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО. Часть 36

Данстан не хотел признаваться в этом даже себе, но когда замок Лиддел был взят, он надеялся, что его господин будет восхищён.
Пробраться через подземный ход было не так уж трудно, основные сложности начались внутри, где нужно было послать людей к сигнальной башне и к воротам одновременно, и обеспечить им возможность пройти, минуя патрули. Это было довольно сложно, учитывая, что замок находился на военном положении, и патрули были усилены и ходили гораздо чаще, чем в мирное время, однако в конце концов Данстану удалось правильно рассчитать момент, и дело было сделано — войско Вьепонов ворвалось во двор замка. Во двор твердыни Армстронгов, которые для Данстана были одновременно сородичами и воплощением его собственной неприкаянной судьбы, одной из причин того, что Элиотам он стал не нужен.
И всё же он чувствовал себя предателем.
Одно дело было служить Грегори лично. Грегори был вне войны, мира и племенных распрей. Грегори был… Грегори. И при звуке его имени хотелось улыбаться.
Но Данстан никогда не думал всерьёз, что станет служить дому Вьепон. Все обещания Грегори и его дяди до сих пор казались эфемерными — и только теперь обрели плоть.
Данстан наблюдал со своего места в тени шатра, как Грегори одного за другим посвящает в рыцари вчерашних крестьян. Он, не скупясь, раздавал награды из трофеев, захваченных в замке, и одного только дать им не мог — земли.
Затем он долго разбирал карты и писал письма — собственной рукой, чего не делал почти никогда.
Данстан начинал чувствовать себя странно. Он был будто бы лишним здесь.
Наконец он кашлянул, решившись обратить на себя внимание.
— Вам принести ужин? — сухо спросил он.
Грегори вскинулся и поднял глаза от бумаг, будто бы только сейчас увидев его. Секунду смотрел в глаза Данстану, не узнавая, а потом резко поднялся из-за стола и в два шага оказался рядом.
Что произошло потом — Данстан не понял до конца, потому что когда руки Грегори окружили его с двух сторон — ноги подкосились, а когда губы Грегори впились в его губы — жадно, будто силясь поглотить его целиком — жар наполнил живот, и он понял, что тонет в диком пламени, исходящем от тела Грегори и обволакивающем его со всех сторон. Не было сил даже на то, чтобы ответить, обнять в ответ. Он просто таял, становясь бессильным в этих руках.
Грегори целовал его долго, не так, как в прошлый раз. Исследовал каждый уголок его рта, водил кончиком языка по острому краешку зубов и снова втягивал в себя нижнюю губу, прикусывал, будто силясь пустить кровь и испить её до дна, а Данстан всё не мог шевельнуться, только слабо прогибался навстречу в ответ.
Наконец Грегори отстранился и, тяжело дыша, посмотрел на него.
— Когда мы вернёмся в Бро, дядя устроит пир в честь моей победы — и в честь моего вступления в пору зрелости. Но сегодня мне исполняется восемнадцать, и сегодня только наш день. Прикажи принести вина, Данстан. Прикажи зарезать овцу. И пусть никто не беспокоит нас. Сегодня мы будем только вдвоём.
Данстан судорожно кивнул, но не шевельнулся, всё ещё чувствуя, как Грегори обтекает его со всех сторон. В паху пульсировало такое желание, какого он не испытывал ещё никогда.
— Я допишу письма, — закончил Грегори чуть охрипшим голосом, — и буду ждать. Иди.

Грегори было страшно. Не от победы и не от того, что ждало его в замке — он не боялся ни смерти, ни плена, ни дяди и его интриг.
Ему было страшно при мысли о том, что произойдёт через несколько минут, когда он коснётся Данстана. Он просто не мог представить, как это должно произойти.
Столько раз он касался Данстана, видел его без одежды — но всё это было не то. Он хотел, чтобы Данстан стал полностью его. Но Данстан был мужчиной — и это ломало всё.
Грегори давно смирился с тем, что ему никогда не рассказать о своей любви на исповеди. Он давно решил для себя, что сколь бы неподходящими казались другие кандидатуры, первым, с кем он проведёт ночь, станет Данстан. Но он всё ещё ничего не понимал в мужской любви — и больше всего боялся, что это обнаружит Данстан.
Тот вернулся, как и было приказано, с бочонком вина и, поставив его на землю, шмыгнул за полог — чтобы тут же внести внутрь ещё и вертел с бараном. Так много не требовалось на двоих, да и Грегори не хотел есть. Он лишь разлил по дорожным чаркам вино и протянул один кубок Данстану. Тот принял напиток и, благодарно кивнув, прикрыл на секунду глаза, полные нездоровым блеском. Данстан знал, — понял Грегори. Данстан как всегда всё о нём знал.
Грегори разозлился было на собственную нерешительность, но сделать ничего не успел, потому что Данстан спросил:
— Я справился?
Грегори судорожно кивнул.
— Ты принёс мне победу, — произнёс он и понял, что голос всё ещё хрипит. — Ты самое дорогое, что у меня есть, Данстан.
Данстан вскинулся и доверчиво, даже как-то с надеждой, посмотрел на него. Будто спрашивал: «Правда?»
Грегори не сказал ничего. Он залпом осушил свою чарку и, отставив её на стол, схватил Данстана за плечи — тот едва успел убрать в сторону собственную чашу с вином.
На секунду Грегори впился жёстким поцелуем в его губы — но уже в следующее мгновение спустился ниже, изучая ртом едва приоткрытые в вороте туники ключицы.
— Данстан… — выдохнул он и принялся искать кончики ремня, поддерживавшего тунику на животе.
Данстан судорожно шарил по его спине, но заметив, что руки Грегори не справляются, принялся помогать, и наконец они вместе избавились от пояса, а затем стянули через голову и саму тунику, и рубаху, оказавшуюся под ней. Данстан растерянно замер, не зная, что делать теперь, но Грегори тут же поймал его руки и уложил себе на живот, приказывая раздеть и его. Тело Данстана — обнажённое, хрупкое, натянутое как струна — было перед ним, и Грегори больше не мог терпеть. Он принялся покрывать поцелуями острые плечи и оторвался лишь на миг — когда Данстан стягивал одежду с него самого, а едва та оказалась на земле, резко прижался к нему, необычайно остро ощутив жар тела, которое давно уже казалось ему родным, но до сих пор оставалось далёким и неприступным.
Какое-то время они стояли так. Данстан тоже принялся целовать его плечи, и руки обоих юношей гуляли по телам друг друга, но больше они не делали ничего, лишь плотно вжимались друг в друга бёдрами. Каждый силился ощутить тело другого каждой клеточкой собственного тела.
Грегори опомнился первым. Он поймал в ладони ягодицы Данстана, ещё обтянутые тонким льном, и крепко сжал. Данстан выгнулся, подаваясь навстречу, и громко застонал. Чуть отстранившись, Грегори перехватил его безумный, затуманенный желанием взгляд.
— Хочешь меня? — спросил он, склонившись к самому уху Данстана. Тот прогнулся ещё сильнее и коротко выдохнул:
— Да…
Грегори стянул с него остатки одежды и, толкнув на шкуры, стал медленно раздеваться сам. Он любовался гибким телом, распростёртым перед ним, но и силился отсрочить самый последний момент. Сердце билось как бешеное. Вот он, Данстан, был перед ним. Полностью открыт. Оставался последний шаг — но что дальше делать, Грегори не знал.
Наконец покончив с одеждой, он опустился на колени перед Данстаном и развёл его ноги в стороны, как сделал бы это с женщиной. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, и Грегори замер, разглядывая доверчиво раскрывшееся ему тело. Всё это было неправильно — но это беспокоило Грегори лишь потому, что он не мог взять Данстана так же легко, как сделал бы это с дочкой мельника или кем-то ещё.
Он склонился над Данстаном и снова принялся целовать его грудь. Грегори ловил губами розовые соски один за другим, от чего Данстан стонал и прогибался под ним. Он бился в руках Грегори взбесившейся птицей, силился притянуть того ближе к себе, но, кажется, тоже ничего не понимал.
Наконец Данстан просто поймал член Грегори в ладонь, и теперь уже тот прогнулся, обнаружив, что эта рука на самом чувствительном месте сводит его с ума, даря ощущения, которые он никогда не смог бы доставить себе сам.
Данстан стремительно задвигал пальцами, и Грегори, взяв с него пример, тоже поймал его член и стал двигаться в такт.
Их животы были тесно прижаты друг к другу, едва оставляя несколько дюймов для движений, но никто из них не замечал неудобства.
Грегори прекратил целовать Данстана и теперь просто смотрел ему в глаза, краем глаза замечая, как тот судорожно облизывает губы и кусает их.
— Грегори… — шептал он.
Этот шёпот заставил его кончить первым. Грегори последний раз толкнулся Данстану в кулак и, на секунду прикрыв глаза, в изнеможении впился поцелуем в искусанные губы. Он сам задвигался быстрее, почти инстинктивно помогая себе бёдрами, продолжая толкаться в ногу Данстану обмякшим членом, пока тот не выгнулся в последний раз и не затих расслабленно, прикрыв глаза.
Руки его теперь крепко сжимались на спине Грегори, будто Данстан боялся, что тот захочет уйти, но ничто на свете не заставило бы в эти минуты Грегори отстраниться хотя бы на дюйм.
Это всё было не то, слишком мало, куда меньше, чем он хотел. Грегори хотел ворваться в Данстана, проникнуть в самую глубь. Но это было всё, что он мог получить, и сейчас даже от этого было нестерпимо хорошо.

По приезде в замок их в самом деле ожидал пир.
Генрих был мрачен как туча — Данстан, не отходивший от Грегори ни на шаг, наблюдал это, стоя у него за плечом. Каждую секунду он был готов к тому, что Грегори стиснет его руку так же, как это было, когда к нему подошли кузены перед турниром, но Грегори оставался спокоен и был даже, кажется, немного зол.
— Приветствую, наместник, — едва ли не с порога бросил он.
Гости, уже сидевшие за столом, замолкли, и все до одного посмотрели на него.
Сэр Генрих стиснул руку, лежащую на столе, в кулак.
— Приветствую, сэр Грегори, — холодно произнёс он.
Грегори, направившийся в зал, едва миновал ворота замка, не снимая плаща и не отстёгивая меча, теперь прошёл в центр залы и остановился, глядя на него сверху вниз. Три десятка вновь посвящённых рыцарей толпились за его спиной.
— Ты, видимо, уже начал праздновать мой триумф?
— Само собой, — Генрих немного расслабился и обвёл залу рукой, — мы ждали тебя.
Грегори проследил взглядом за его пальцами. Взгляд его поочерёдно падал на лица сидевших за верхним столом — Тизон по правую руку, по левую Ласе. Дальше те, на чью помощь он рассчитывал до сих пор — Седерик и капеллан.
Грегори скрипнул зубами, но и не подумал свернуть.
— Твой лорд прибыл, как видишь. Хотел отдохнуть с дороги, но башня, где ты держишь меня уже три года, показалась мне маловата.
Начавшая было оттаивать толпа снова замерла, все до одного переводили взгляды с наместника на самоназванного лорда и обратно.
Генрих откинулся в кресле, но фигура его оставалась напряжённой. Свёл густые брови к переносице и медленно произнёс:
— Обдумал ли ты моё предложение, прежде чем так со мной говорить?
— Обдумал, — ровно произнёс Грегори.
— И каков твой ответ? Ты не можешь стать лордом, пока не вступишь в брак, — Генрих снова обвёл рукой зал, — это признают все.
Грегори прищурился. Такого поворота он не ожидал, но не собирался показывать, как тот ошарашил его.
— Я завтра же прикажу разослать гонцов и привезти портреты, — сказал он.
— Зачем ехать далеко? У нас был уговор. Мы обсуждали Ласе.
Грегори кинул быстрый взгляд на кузину, бледную как мел. Ей явно было неуютно от того, что разговор, в котором она выступала товаром, шёл при всех, и оказывалось, что она не такой уж желанный товар.
Грегори вовсе не испытывал желания её оскорблять и потому решил сбавить тон:
— Я рассмотрю и этот вариант, — сказал наконец он, — когда займу свой трон.
— Ты займёшь место в темнице! — Генрих резко нагнулся над столом и стукнул по нему кулаком.
Грегори поднял брови.
— Ты уверен, что сказал то, что хотел сказать? — Грегори подал знак рыцарям, стоявшим за его спиной, и те сомкнули ряды стеной.
Генрих неподвижным взглядом смотрел на него. В голове у него крутились расчеты — количество людей в зале, и то, сколько из них выступит на его стороне.
— Я прикажу приготовить тебе новые покои, — тихо сказал он, — а помнишь ли ты другой наш уговор?
В глазах Грегори отразилось недоумение, и Генрих снова откинулся назад, чувствуя, что возвращает себе контроль.
— Твой слуга, — пояснил он, — ты помнишь, на каких условиях я отдал его тебе?
— Он не слуга, — тихо сказал Грегори. В голосе его клокотала злость, но он звучал куда менее уверенно, чем до сих пор. Грегори помнил уговор. — Он свободный оруженосец. Он не подчиняется ни мне, ни…
— Он, возможно, не подчиняется тебе, — перебил его Генрих, и в голосе его звучала насмешка, — но он, как и прежде, подчиняется мне.
Данстан, по-прежнему стоявший у Грегори за спиной, побледнел. Взгляд его упал на пол, где когда-то он стоял на коленях перед толпой.
Рука Грегори скользнула за спину и крепко сжала его ладонь, но Данстан не нашёл в себе силы стиснуть её в ответ.
— Пир в твою честь! — провозгласил Генрих. — Освободить для сэра Грегори рыцарскую башню — он достоин её больше, чем так и не сумевший одолеть наших врагов сэр Тизон!
На последнем слове Тизон, до сих пор смотревший в одну точку, вздрогнул и перевёл взгляд, полный недоумения, с наместника на юного лорда. Грегори даже не посмотрел на него. Всё, что интересовало его в тот момент — это холодная и неподвижная кисть Данстана, которую он сжимал в руке.
— А ты, — Генрих ткнул пальцем в шотландца и замолк, дожидаясь, пока тот посмотрит на него. — С этого момента и всю ночь до утра — служишь мне.

Часть 37

Данстан сглотнул и посмотрел на Грегори, пытаясь отыскать на его лице хотя бы тень поддержки — но тот стоял холодный и неподвижный. Глаза его смотрели прямо перед собой.
— Это правда? — спросил Данстан шёпотом. В голосе его была боль, но даже теперь Грегори не повернул головы.
— Делай всё, что он говорит.
Данстан медленно повернулся к Генриху лицом. На губах наместника играла улыбка. Он разжал наконец кулаки и теперь, подняв в воздух одну руку, щёлкнул пальцами.
— Вина мне. Кубок пуст.
Данстан на негнущихся ногах двинулся вперёд и, обойдя стол, остановился у Генриха за спиной. Руки двигались сами собой — он наливал вино, накладывал еду — но не чувствовал ничего.
Генрих тем временем приказал поставить ещё один стул по левую руку от себя, и Грегори занял появившееся место, как и на прошлом пиру — посередине между Генрихом и Ласе.
На девушку он не смотрел, как и она не смотрела на него. Разговор вёл в основном сэр Генрих — Грегори же лишь сухо рассказывал о ходе войны, и то старался не вдаваться в детали, чтобы не дать возможности Генриху использовать их против себя.
Ужин уже подходил к концу, и Данстан уже стал понемногу надеяться, что сэр Генрих забудет про него, и он проведёт эту ночь рядом с Грегори, как и всегда. Закрыв глаза, он видел перед собой гибкое тело и сильные руки, обнимавшие его. Ноги подкашивались при воспоминании о тех ночах, которые они проводили в походе, возвращаясь домой. Грегори изучал его тело — уголочек за уголочком, а Данстан в ответ изучал его и упивался сладкой дрожью, пробегавшей по мускулам любовника.
Грегори хотел его — так же, как он сам хотел его. Эта мысль сводила с ума, хотя и раньше Данстан по ночам чувствовал возбуждение Грегори бедром. Раньше это были лишь догадки — теперь же он точно знал, что Грегори чувствует то же, что и он сам.
— Так ты твёрдо решил? — голос сэра Генриха, выбивавшийся из светского трёпа, негромкий, но достаточно ясно слышимый с того места, где стоял Данстан, вырвал его из задумчивости.
Генрих не поворачивал головы, но то, что он обращался к Грегори, было ясно и так.
Грегори тоже не смотрел на дядю. Казалось, он был полностью сосредоточен на кубке, который держал в руке — разве что рассеянно улыбался при этом всем и никому.
— Не позорь мою сестру, — сказал так же негромко Грегори, — не заставляй повторять свой отказ.
Краем глаза Данстан заметил, как вздрогнула и стиснула пальцы в кулак Ласе.
— Ты понимаешь, что речь идёт не о твоих желаниях или… — Генрих усмехнулся, — хуже того, о любви?
— А кто здесь говорил о любви? — ни один мускул на лице Грегори не дрогнул.
— Ты ведёшь себя как упрямый осёл, — оборвал его Генрих. — Неужели не понимаешь, что ты здесь никто?
— Я — сын Роббера Вьепона! — Грегори произнёс это немного громче, чем собирался, и Тизон, сидевший слева, бросил на него недовольный взгляд, так что Грегори тут же смолк.
— Ты никто! — с нажимом повторил Генрих. — Я даю тебе шанс закрепить право на наследование…
— Прекрати этот фарс! — Данстан видел, что Грегори с трудом удерживается от того, чтобы сорваться из-за стола. — У тебя нет власти надо мной!
— Очень хорошо, — едва заметная недобрая улыбка коснулась губ Генриха, — Данстан, иди ко мне в комнату. Начинай готовить постель.
Данстан бросил короткий, полный надежды, взгляд на Грегори, но тот по-прежнему не смотрел на него.
— Как прикажете, — он развернулся и двинулся прочь.
Данстан не знал, о чём говорили Грегори и Генрих потом, но мог догадаться, что Грегори не уступит ни на йоту. Сам же он с трудом мог унять дрожь в руках, когда поправлял простыни и раскладывал грелки в постели Генриха. Он смотрел на холодный угол, где ночевал когда-то, и с трудом мог поверить, что это было с ним. Закрывал глаза и думал о том, как хорошо было бы, если бы всё это оказалось сном.
— Грегори… — Данстан сам не заметил, как его губы прошептали это имя вслух, и тут же услышал:
— Он не придёт.
Данстан вздрогнул и открыл глаза, а через секунду снова зажмурился, когда что-то тяжёлое, пахнущее пылью, пронеслось у него перед лицом и упало на постель. Он чихнул и открыл глаза. На постели перед Данстаном лежало женское платье, некогда дорогое, сотканное из бархата и расшитое бисером, а теперь истлевшее и проеденное молью в нескольких местах.
— Разденься и надень это, — приказал Генрих.
«Зачем?» — хотел спросить Данстан, но не успел произнести ни слова, прежде чем получил ответ, — иначе у меня не получится ничего с тобой. Как только этот выблядок трахает тебя…
Данстан вздрогнул, и взгляд его сам собой переместился на Генриха, потому что он не мог поверить собственным ушам.
— Он не… — Данстан покраснел. — Как бы он смог? Я же не…
— Да хватит уже, — Генрих поморщился и, шагнув к нему, провёл кончиками пальцев по щеке Данстана, по направлению к уху, а затем сгрёб волосы и оттянул назад. — Не будь тут других женщин, ты бы и правда за бабу сошёл. Весь двор говорит о подвигах моего племянничка. Сжечь бы его за такие дела, да жалко, родной. А ну надевай! — Грегори резко отпустил его и даже чуть подтолкнул в сторону кровати, так что Данстан согнулся пополам, с трудом удержавшись от того, чтобы упасть.
Кровь стучала в висках, он ничего не понимал. Почему-то хотелось плакать от обиды, хотя ничего ещё, кажется, не произошло.
— Давай быстрей! — Данстан вздрогнул, ощутив на ягодице увесистый шлепок.
Он выпрямился и принялся торопливо стягивать рубашку, неожиданно смутившись наготы, хотя стеснительностью никогда не страдал.
Сбросив одежду, он взял в руки платье и замер на секунду, зажмурившись и прижимая его к себе — и тут же широко распахнул глаза, ощутив, как на ягодицу ложится жадная рука.
Никто, кроме Грегори, никогда ещё не касался его здесь.
Руки у Грегори были жёсткие и сильные, но аккуратные, даже бережные, и хотя он мог быть груб на тренировочной площадке или когда был зол, в такие секунды он касался Данстана так, будто боялся разбить.
У Генриха была не очень сильная, но тоже жёсткая рука. Он мял ягодицу Данстана так, будто та была кулём с мукой, а потом пальцы его скользнули туда, в расщелинку, где не бывал до сих пор и вовсе никто.
Данстан подавился вздохом, когда те коснулись нежной кожи ануса и прочертили круг, изучая складочки.
— Надевай! — напомнил сэр Генрих, заметив, что Данстан замешкался, и тот, стараясь двигаться так, чтобы ненароком скинуть руку сэра Генриха с себя, принялся влезать в платье.
У него не вышло ничего. Платье Данстан надел, но рука Генриха так и осталась под юбкой, а через секунду уже на бедро к нему легла и вторая.
Генрих задрал юбки и рывком притянул его к себе, так что теперь Данстан ощущал его жаркое дыхание у самого уха и чувствовал запах чеснока.
— Вот так за девочку сойдёшь, — прошептал Генрих и потёрся уже возбуждённым членом о его обнажённую задницу. На секунду впился в бёдра Данстана пальцами, прижимая к себе, а затем толкнул вперёд, заставляя опуститься руками на кровать.
Юбку он закинул ещё выше, на спину Данстану, а сам ослабил завязки шосов, приспустил брэ и, высвободив член, коснулся головкой открывшейся расщелинки.
Данстан закусил губу, пытаясь преодолеть отвращение от мысли, что Генрих касается его там. Щёки пылали вовсю, но сопротивляться было уже поздно — из такой позы он сделать ничего не мог.
Данстан корил себя за глупость, за слабость, за то, что не дрался и не вырывался, но всё его тело будто бы онемело, а разум охватило отчаяние. Пальцы сэра Генриха гуляли по его промежности, ощупывая края ануса и иногда толкаясь внутрь — скорее дразнясь, чем всерьёз пытаясь проникнуть в него.
— У тебя есть выбор, — сказал Генрих у него за спиной, — можешь подготовить себя сам и уменьшить боль. Или можешь терпеть, потому что мне всё равно. Я люблю, когда узкий вход.
Данстан покачал головой, всё ещё не понимая ничего.
— Дело твоё.
Генрих сплюнул в ладонь и, смазав слюной собственный член, надавил головкой на вход. Данстан вскрикнул от боли и подался вперёд, силясь уйти от проникновения, но Генрих подхватил его под живот одной рукой, а другой направил свой член внутрь него — медленно, тяжело дыша и упиваясь каждым мгновением. Данстан был внутри тугой и горячий, так что на секунду наместник и вправду готов был поверить, что никто не брал мальчишку до него — но потом яйца его коснулись бёдер Данстана, он понял, что вошёл до конца и, чуть качнувшись назад, ворвался снова резко и глубоко. Все до единой мысли улетучились из головы. Он просто дёргал бёдрами, впиваясь в горячее нутро, а Данстан подвывал под ним, уткнувшись в руки лицом.
Боль, такая острая, как будто его резали изнутри, пульсировала между бёдер и становилась сильнее с каждым толчком. Он буквально чувствовал, с каким трудом Генрих помещается в нём, как туго сжимает член англичанина кольцо у него внутри.
А потом Данстан поднял взгляд и увидел в металлическом зеркале собственное раскрасневшееся лицо — и далеко позади, у самой двери, чёрные, полные ненависти глаза.

Грегори распрощался с Генрихом вскоре после того, как тот отправил Данстана готовить постель, но дойти до башни так и не смог.
Смутное беспокойство не давало ему покоя. Он не знал, что может придумать сэр Генрих за одну ночь — что можно сделать такого за несколько часов, чего нельзя было бы обратить? В голове мелькали картинки прежних пиров. Данстан, стоящий на коленях. Данстан, которого заковывают в колодки.
Рыкнув, Грегори развернулся на полпути к своей башне и, не обращая внимания на сопровождавших его рыцарей, недоумённо переглядывавшихся между собой, направился в донжон.
Всё, что он мог представить себе, меркло перед тем, что он увидел в спальне Генриха.
Данстан стоял на полу, облокотившись на кровать и опустив на руки лицо, а Генрих… Что делает Генрих — Грегори понял сразу. Волна ярости поднялась внутри него, но телом овладело странное оцепенение. С того ракурса, под которым он смотрел, хорошо был виден раскрасневшийся вход и врывавшийся в него член. Такого Грегори не видел никогда и помыслить об этом не мог.
Его собственная промежность налилась жаром, и он сцепил зубы, чтобы не застонать. Кровь прилила к щекам, но ярость стала только сильней. А затем Данстан поднял голову и сквозь зеркало посмотрел на него. Грегори не мог шевельнуться несколько долгих секунд. В глазах Данстана, в расширившихся зрачках, стояла беспросветная боль.
А потом Генрих, сдув с лица прядь волос, сквозь зеркало тоже посмотрел на него.
Грегори был уверен, что Генрих видит его, но тот не сказал ничего.
Он толкнулся ещё раз, так глубоко, что Данстан выпучил глаза и раскрыл рот, пытаясь выдохнуть, а затем резко вышел и швырнул Данстана на пол. На колени. Поймал за волосы, сейчас спутавшиеся и намокшие от пота, и уткнул себе в пах лицом.
— Соси, — приказал он.
Грегори не мог видеть, сосал Данстан или нет. Только то, как толкнулся ему в губы член и вошёл между ними — Грегори стоял как заворожённый, глядя на происходящее.
Генрих сделал ещё пару движений, прежде чем Грегори отпустило наконец.
— Отдай! — закричал он, рванувшись вперёд. — Он мой!
Грегори рванул Данстана на себя, не обращая внимания ни на что, прижал лицом к своему животу, так и не дав ему подняться с колен, и полными ярости глазами смотрел на Генриха. У него всё ещё не было слов, и что делать он тоже не знал — только это «он мой!» билось в голове, и сердце переполняла злость.
— Я уже всё, — сэр Генрих потянулся лениво и заправил в одежду обмякший член. — Забирай, он мне будет только мешать.
Грегори опустил ошарашенный взгляд на Данстана — тот сидел у его ног, почему-то разодетый в женское платье, с перепачканным прозрачной жидкостью лицом.
Подбородок его упирался в набухший член Грегори, и Данстану было противно от самого себя, от того, что он вызывает желание — только желание — и больше ничего.
— Пойдём, — слово должно было звучать как приказ, но получился только хрип. Грегори огляделся всё таким же ошалевшим взглядом, подхватил одежду, кучкой лежащую на полу, и, ухватив Данстана за плечо, потянул вверх, заставляя встать.
Они шли по коридорам, не замечая вокруг ничего и никого. Только у выхода во двор Грегори протрезвел настолько, чтобы накинуть на плечи Данстану плащ.
— Можно я… умоюсь? — спросил Данстан, когда они подходили к углу донжона, не глядя на Грегори, но чуть замедляя ход.
Тот кивнул. Голова по-прежнему была пустой.
Данстан попытался свернуть к реке, но Грегори не мог отпустить его одного. Он стоял и смотрел, как тот плещет себе в лицо водой, и никак не мог избавиться от возбуждения, поселившегося между ног. Картина, увиденная только что — Данстан, уткнувшийся носом в кровать, розовое отверстие и распирающий его член — никак не хотели покидать его мозг.
Грегори едва не направился по инерции в старое жилище, и только стражники, по-прежнему следовавшие за ними, остановили и направили его.
Кто-то уже успел перенести вещи, и в новой просторной комнате странно и нелепо смотрелась узкая детская кровать.
Грегори пропустил Данстана вперёд и захлопнул за собой дверь.
Злость душила его, накрывала горячей смоляной волной. Он смотрел на Данстана и видел, как тот прогибается в чужих руках. Пальцы сами собой сжимались в кулаки, но он понимал, что сделать не может ничего — он сам дал слово сэру Генриху, и не ему было забирать его назад.
Данстан тем временем прошёл в самый центр и замер, нелепо обнимая себя руками и глядя в пол.
Секунду Грегори сдерживался, а потом резко шагнул к нему и, рванув за плечи, прижал спиной к стене.
— Понравилось? — рявкнул он.
Данстан поднял на него испуганное лицо, но смог выдавить только:
— Грегори…
Грегори до боли сжал тонкие плечи, он хотел, чтобы на утро на белой коже остались его следы — его, а не чьи-то ещё.
— А знаешь, — шепнул он в самое ухо Данстана, — я хочу, чтобы ты сделал для меня то же. Ну!
Грегори надавил Данстану на плечи, показывая, чего хочет от него.
Несколько секунд Данстан в недоумении смотрел на него. Его собственные пальцы сжались в кулаки, и он из последних сил сдерживался, чтобы не закричать — но только скользнул вниз, бесшумно опускаясь на колени.
Грегори рывком развязал брэ и ткнулся пахом ему в лицо.
Данстан на секунду закусил губу, а затем, решаясь, схватил губами розовую головку.
Грегори видел его губы — ещё розовые, распухшие и покрасневшие в уголках — они сомкнулись на члене Грегори, и он мог бы кончить только от одного их вида, но этого было мало. Мучительно мало. Он хотел ещё.
Грегори надавил Данстану на затылок, почти без сопротивления проникая глубоко в его рот, и, не отводя взгляда от раскрасневшегося лица, принялся двигать бёдрами взад и вперёд.
Внутри Данстана было влажно и упоительно тепло, так что Грегори с трудом удавалось держаться на ногах.
Ему хватило всего нескольких рывков, когда наслаждение взорвалось на кончике члена и разлилось по всему стволу. Данстан хотел было отстраниться, но Грегори не позволил ему, ещё плотнее вжав в пах лицом.
— Какой же ты красивый, когда делаешь это… — прошептал он и за плечи потянул Данстана вверх, чтобы поцеловать — сначала в губы, солёные от семени, потом в такую же солёную щёку. Он понял наконец, чего всё это время хотел.
Данстан оставался вялым и безучастным, пока Грегори рылся в юбках, силясь задрать их, и стягивал с него платье. Пока укладывал его на кровать.
И только когда Грегори, освободившись от собственной одежды, развёл ему колени и устроился между ног, его накрыло беззвучное сухое рыдание, сотрясавшее всё тело целиком.
Грегори замер, в недоумении глядя на него.
— Данстан? — спросил он.
Данстан не мог ответить. Только бился в судорогах и силился покачать головой.
— Данстан, что с тобой?
— Не надо… — прошептал тот.
Грегори скользнул вбок, прижимая его к себе.
— Данстан, ты что?
Данстан впился пальцами в его локоть, то ли силясь оторвать, то ли, напротив, прижимая к себе, и покачал головой.
Грегори развернул его лицом к себе и заставил уткнуться лбом в плечо, а затылок накрыл рукой, чтобы другой начать медленно гладить по спине.
— Данстан, ну не надо, — шептал он. — Я же не делаю ничего.
Данстан продолжал качать головой, его всё ещё трясло, а потом он обвил тело Грегори руками, вжимаясь в него ещё плотней, пытаясь спрятать в его плече лицо и не показать проступивших слёз.
Грегори продолжал медленно гладить его — по волосам, по спине. Рыдания понемногу стихали, но Данстан по-прежнему не говорил ничего — голос всё ещё не слушался его.
— Пусти меня… — прошептал он наконец.
Грегори покачал головой.
— Ты никуда от меня не уйдёшь.
Данстан не ответил. Плотнее вжался в его плечо лбом и затих.
Грегори так и не смог понять, послышалось ему, или Данстан в самом деле прошептал перед сном:
— Я хотел этого… так хотел этого с тобой…

Часть 38

Когда Грегори проснулся, рука его инстинктивно зашарила по кровати, и он тут же распахнул глаза, поняв, что Данстана рядом нет.
События прошлой ночи нахлынули потоком образов — один отвратительнее другого. Он закрыл лицо руками и застонал. Где теперь Данстан? Не сбежал ли он после всего? Грегори ожидал худшего.
— У вас болит голова?
Грегори вздрогнул и сел на кровати. Данстан стоял около стола, оказавшегося на месте их обычного сундука. Стоял, впрочем, он тоже не там где всегда — у окна, а в уголке у очага. Сама комната была больше той, к которой он привык, раза в два, и старой мебели ощутимо не хватало, чтобы сделать её уютной.
Всё это Грегори отметил мельком, прежде чем вскочить и броситься к Данстану, который едва не выронил котелок, когда Грегори схватил его за плечи и прижал к стене. Котелок он всё же успел опустить на стол, но глубоко на дне его серых глаз замер страх.
Этот страх болезненным уколом отозвался в сердце Грегори, и тот зажмурился на секунду, отгоняя его от себя, а потом открыл глаза и попросил, мягко как мог:
— Не бойся меня…
Данстан покачал головой. Говорить он не мог — горло сдавил спазм, но кое-как выдавил наконец:
— Я не боюсь.
— Я сделал тебе больно?
Данстан качнул головой и отвернулся. Взгляд его замер где-то у Грегори над плечом, и, проследив за ним, Грегори понял, что Данстан смотрит в окно, расположенное непривычно высоко.
— Ты хотел сбежать? — спросил Грегори тихо.
Данстан какое-то время молчал, а затем отвернулся от окна.
— Возможно. Но здесь нет верёвки.
— Данстан, нет! — Грегори сильнее стиснул его плечи и попытался заглянуть в глаза. — Нет! Я всё что угодно сделаю, чтобы тебя удержать!
Данстан молчал. Он стоял, закрыв глаза и силясь совладать с обидой. Он верил. Почему-то всему, что говорил Грегори, он верил всегда. Но от этого боль не становилась слабей.
— Давай есть, — попросил Данстан негромко, силясь прервать этот бессмысленный разговор. Как смотреть Грегори в глаза после того, что было вчера, он не знал.
Ели молча. Они сидели по разные стороны стола и не соприкасались даже руками, хотя обычно Данстан использовал любую возможность встретиться хотя бы кончиками пальцев.
Когда завтрак, состоящий из яиц и каши с беконом, подошёл к концу, Данстан встал, собираясь отнести посуду на кухню, но Грегори накрыл его руку своей, не позволяя уйти.
— Было больно? — спросил он.
Данстан вздрогнул и попытался вырвать руку, но не смог.
Грегори тоже встал и, не отпуская руки Данстана, подошёл вплотную к нему.
— Скажи.
— Да, — Данстан попытался спрятать взгляд. — Но дело не в этом… господин.
— Не надо так, Данстан.
— А как? — Данстан вскинулся и наконец посмотрел на него прямо и зло. — Тебе понравилось, да? Тебе, не мне. Так понравилось, что ты захотел попробовать сам!
— Да, захотел! — Грегори крепче стиснул его кисть. — Ты бы видел, Данстан… Ты такой… — Грегори зажмурился и покачал головой. — Ты сводишь меня с ума. Один твой вид. И я хочу стать ещё немного ближе к тебе — но не знаю как.
— Нашёл способ? — Данстан, уже не пытаясь вырвать руку из пальцев Грегори, сжал её в кулак.
— Да. Мне кажется, нашёл, — Грегори тоже надавил на его запястье сильней. — Но если тебе больно… Если ты не хочешь… Я не причиню тебе боль. Я люблю тебя, Данстан. Что бы ты ни думал обо мне теперь.
Данстан зажмурился. Остатки обиды ещё отравляли его изнутри, но он уже чувствовал, что простит — и вчерашнюю ночь, и всё, что когда-либо сделает ему Грегори, какой бы сильной не была боль.
— Тебе можно всё, — сказал он вслух негромко, — я не хочу тебя бояться и не могу тебе не доверять. Я принадлежу тебе и буду тебе служить, как и обещал.
— Но тебе было больно? — повторил Грегори.
— Пусти! — не выдержал Данстан и снова попытался вырвать руку, на которой пальцы Грегори уже оставили красные следы.
Грегори опустил глаза и, заметив эти следы, медленно поднёс руку Данстана к лицу, а затем коснулся губами каждого из них.
— Мне было больно, — произнёс Данстан наконец, чувствуя, как его снова захлёстывает злость, — но я умею терпеть боль. Мне было в сто раз больней не от того, что он делал со мной, а от того, что ты видел меня таким. От того, что ты отдал меня ему. От того, что всё это было не с тобой, а с ним. И от того, что ты тоже этого хотел. От того, что тебе было всё равно, Грегори, ты просто хотел попробовать так же, как он. Я не хочу злиться на тебя. Я знаю, что в этом нет смысла. Ты можешь делать всё, что захочешь со мной. Но я не могу. Потому что я тоже… тоже тебя люблю, — он высвободил руку из пальцев Грегори и обхватил себя, силясь спрятаться и понимая, что спрятаться некуда — куда бы он ни пошёл, каждый шаг его будет проходить на чьих-то глазах. — Я боялся выходить во двор с утра, — сказал он уже тише, — потому что они могли знать. Все вчера видели меня. Я…
— Никто не видел, — тихо произнёс Грегори и приподнял было руки, чтобы его обнять, но когда Данстан отпрянул, настаивать не стал. — Я любого убью, кто что-то скажет про тебя.
— Любого? — Данстан вскинулся и снова посмотрел на него со злостью. — А его?
— Однажды — и его.
— Ты обещал ему меня? Что значит «ты дал слово», Грегори?
Грегори облизнул губы.
— Тогда, три года назад… Я заключил с ним сделку. Он не отдал бы мне тебя, если бы я не обещал, что ты будешь служить так же и ему.
Данстан вздрогнул.
— Это значит… — медленно проговорил он. — Значит… Это случится опять?
Грегори отвёл взгляд и молчал. «Я всё сделаю, чтобы этого не произошло», — билось в голове, но обещать он не мог и слабость свою признавать не хотел.
Плечи Данстана опустились, и он замер, не говоря больше ничего, будто смирился с судьбой. Теперь уже Грегори сжал кулаки и молча смотрел на него.
— Он сказал, — Данстан сглотнул, — сказал — все знают, что ты имеешь меня.
Грегори сильнее втиснул ногти в ладони.
— И что? — спросил он. — Какая разница, что они говорят?
— Но это не так! — Данстан поднял на него взгляд. — Ни разу, Грегори! До сих пор… Да и теперь…
Грегори шагнул к нему и, наплевав на попытки сопротивления, прижал к себе.
— Пусть говорят, что хотят, — сказал он тихо. — Они все никто. Для меня важен только ты.
Данстан издал звук, похожий на всхлип, и, обхватив шею Грегори руками, прижался к нему.
— Я люблю тебя, — прошептал он. «Несмотря ни на что», — пронеслось в голове.
— Я тоже тебя люблю, сердце моё.

Прошло три дня. Данстан оставался задумчив и мрачен — впрочем, таким он был почти что всегда.
Первую пару дней Грегори ходил от стены к стене, пытаясь осмыслить своё новое положение, но вместо мыслей об этом в голову постоянно лез Данстан. Он почти не выходил — ни во двор, где всё ещё боялся встретиться лицом к лицу с теми, кто о нём говорил, ни за стены замка, где тоже теперь чувствовал себя неуютно один. К тому же он предчувствовал, что не сможет достаточно долго держаться верхом.
На третий день вечером Грегори усадил его за стол и стал диктовать письма, одно за другим. Он писал всем, кому писал до сих пор, и вопрос во всех письмах был один: «Готовы ли вы поддержать меня, когда время придёт?»
Отсылать их с Данстаном он, впрочем, не спешил. Вместо этого дождался, когда в карауле будут стоять люди Артура, и попросил найти служку, который не умел бы читать. С ним были переданы письма, которые следовало отнести адресатам внутри замка, и оставалось ещё одно — для Доба Воробья, которое должен был, но пока не мог передать Данстан.
Ещё одно письмо было адресовано Тизону, и его относил Данстан, потому что скрывать эту переписку и связывать её с другими не было смысла — с Тизоном Грегори хотел поговорить лично и просто назначал встречу в письме.
С выездом за пределы замка он Данстана не торопил — ему самому было неспокойно от мысли, что тот отправится один, и в конце недели, попросив достать новую верёвку, Грегори прикрепил её сам и спустился по стене вместе с Данстаном.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он уже в деревне, наблюдая, как Данстан усаживается на коня.
Тот пошевелил бёдрами, будто проверяя собственное состояние и, поморщившись, сказал:
— Хорошо.
Звучало неправдоподобно, и, оставив свою лошадь, Грегори сказал:
— Возьмём одного коня. Ехать недалеко.
Он забрался за спину Данстану и обнял его, так что спина Данстана плотно прижималась к его груди. В паху мгновенно вспыхнуло возбуждение — ничего поделать с собой Грегори не мог.
Данстан чуть повернул голову, вглядываясь в его лицо, и Грегори понял, что он тоже это ощутил.
— Трудно быть с тобой рядом и не чувствовать ничего, — сказал Грегори тихо, прижимая его ещё плотней.
Данстан сглотнул. Качнулся чуть назад и прильнул своими губами к его губам.
С тех пор, как они вернулись в замок Бро, это был их второй поцелуй, и Грегори мгновенно ощутил жажду, которая до сих пор дремала в нём. Он стремительно перехватил инициативу, силясь проникнуть в Данстана хотя бы так, почти что трахая его рот языком. Данстан обмяк, полностью полагаясь на руки Грегори, державшие его, он отвечал мягко, не пытаясь вторгнуться на территорию господина и просто позволяя Грегори делать по-своему, а когда тот отстранился и заглянул Данстану в глаза, пытаясь отыскать там осуждение или одобрение, прошептал:
— Я хочу, чтобы ты сделал это со мной.
Грегори обнял его за талию и прижал ещё сильней.
— Ты уверен? — спросил он.
— Хочу знать, как это будет с тобой.
Грегори на секунду прижался лбом к его виску и прошептал:
— Когда вернёмся домой, — а потом сел ровно и дал шпоры коню.

Они отвезли письмо и тут же на месте получили подтверждение, что Доб способствовать готов. Он не попросил ничего взамен, но Грегори был почти что уверен, что среди соратников он один будет такой. Грегори предупредил также, что теперь следует передавать письма в другую башню, и передал Добу небольшой мешок золота — в благодарность за то, что тот был верен ему в нужде. Одновременно он намекнул, что ему пригодилась бы новая мебель, которую так же, как прежнюю, можно было бы доставить по частям.
Незадолго до рассвета они вернулись в башню и, смотав верёвку, стали снимать плащи.
Грегори внимательно наблюдал за каждым движением Данстана — они были ломкими и неловкими, будто тот боялся сделать что-нибудь не так.
Данстан поймал его взгляд и, стушевавшись ещё сильней, замер, придерживая плащ рукой.
— Не передумал? — Грегори шагнул к нему.
Данстан покачал головой.
Грегори отобрал у него плащ и отбросил прочь. А затем медленно, опасаясь спугнуть, принялся расшнуровывать рубашку Данстана. Расшнуровав ворот, он тут же коснулся губами открывшегося кусочка кожи между ключицами и затем делал так, едва обнажив новый участок тела — чуть засучив Данстану рукава поцеловал каждое запястье, затем приподнял рубашку и поцеловал живот возле пупка, и стал медленно двигаться поцелуями наверх.
Данстан постепенно расслаблялся.
Когда Грегори вернулся к его горлу и принялся выцеловывать ожерелье вокруг шеи, Данстан уже гладил его плечи, пытаясь дотянуться до края рубахи.
Грегори запрокинул голову, вглядываясь в его лицо, и, не найдя там сомнений, подтолкнул Данстана к кровати. Затем стянул с него остатки одежды и торопливо принялся раздеваться сам.
Данстан следил за его движениями, не отрывая взгляда от гладкого гибкого тела с едва заметными бугорками мускулов. Кожа Грегори была бледной, несмотря на желтоватый блеск свечи, и ни единой родинки не было на ней. Только когда Грегори оказался полностью обнажён, Данстан попытался перевернуться на живот, но Грегори тут же остановил его.
— Не так, — шепнул он, раздвигая колени Данстана и устраиваясь между них. — Хочу видеть твоё лицо.
Он осторожно провёл раскрытой ладонью по внутренней стороне бедра Данстана, поднимаясь к полурасслабленному члену — тело юноши снова напряглось, и Грегори со своего места почти видел, как пульсирует, сжимаясь, вход.
— Он сказал… Если подготовлюсь, будет не больно, — сказал Данстан и рукой скользнул между собственных бёдер, пытаясь понять, что же Генрих имел в виду.
— Не вспоминай о нём, — Грегори резко перехватил его руку и на секунду до боли стиснул запястье, оставляя красные следы. — Я всё сделаю сам.
Данстан кивнул, стремительно расслабляясь от звуков этого голоса, уверенного, но отдающего обманчивой мягкостью бархатистых тонов.
— Я люблю тебя, — прошептал Грегори, склоняясь над Данстаном и покрывая поцелуями его живот. Рука Грегори теперь опустилась к паху Данстана, огладила член и яички, которые были уже знакомы ему, и спустилась вниз, ко входу, где он не был ещё никогда. Палец покружил по тугим складочкам и чуть вошёл внутрь, от чего Данстан тут же рвано выдохнул.
— Больно, — шепнул он.
Грегори убрал руку и, смочив палец слюной, попробовал ещё раз.
Теперь палец входил чуть легче, и Данстан ощутил сосущее голодное чувство, как будто тело требовало ещё. Он прогнулся, пытаясь насадиться чуть сильней, и Грегори, осмелев, стал постепенно растягивать его, всё так же продолжая целовать живот, а затем и грудь. Напрягшийся ствол с розовым навершием головки манил к себе, так что Грегори хотелось и его попробовать на вкус, но было в этом что-то дикое, и он сдерживал себя.
Данстан всё сильнее прогибался навстречу, сначала просто мягко насаживаясь на пальцы Грегори, а потом уже попросту трахая ими себя, и, смазав слюной собственный член, Грегори наконец вошёл.
Данстан выгнулся, хватая ртом воздух.
— Больно? — спросил Грегори, тут же замерев.
Данстан наградил его злым взглядом и, притянув к себе, сам принялся целовать. Бёдра его качнулись навстречу, насаживая тело на член Грегори ещё плотней. Было больно — но было и что-то ещё. Жажда, накрывавшая с головой, желание почувствовать Грегори так глубоко, как тот только мог войти — и Грегори, уже не сдерживаясь, изо всех сил рванулся внутрь него, подчиняясь той же, одной на двоих жажде, желанию слиться в одно.
Руки его скользили по вспотевшему телу Данстана, отыскивая те чувствительные уголки, которые он уже успел изучить, наслаждаясь тугой упругостью, спрятанной под нежной кожей — и руки Данстана отвечали ему, стискивая спину, бёдра, плотно сжимали его, пятки скользили по ягодицам, подталкивая ещё глубже, так глубоко, как он только мог войти.
Они сцепились как два репейника, не замечая уже ни боли, ни удовольствия, только эту всеобъемлющую жажду, не вслушиваясь в эхом разносившийся по комнате шёпот: «Ещё…» Кто из них шептал, Грегори понять уже не мог.
А потом всё кончилось — резко и быстро, одним оглушительным всполохом, в сто раз более ярким, чем всё то, что они оба испытывали до сих пор, и Грегори рухнул Данстану на грудь, продолжая обнимать его, чувствуя, как липкая влага растекается по животу, но не в силах сделать ничего.
Они лежали так почти неподвижно, и Данстан гладил его по волосам, то и дело стискивая пальцы где-то у лопаток. Грегори не хотел выходить из него, и, хотя в этом уже не было нужды, продолжал просто наслаждаться теплом.
— Грегори… — позвал Данстан, и Грегори вскинулся, заглядывая ему в лицо.
Данстан облизнул губы, пытаясь облечь в слова волновавший его вопрос.
— Я похож на девушку?
Грегори пожал плечами, рассеянно поцеловал его плоскую грудь и опустился на неё щекой.
— Не знаю. Ты похож на себя.

Часть 39

Наутро Грегори решил, что дожидаться помощи от Доба не будет.
Несколько минут он разглядывал лицо Данстана, в нарушение всех правил проспавшего завтрак, потом легко поцеловал его в висок и, спрыгнув на пол, забарабанил по двери.
Когда сонный рыцарь отпер замок с другой стороны, Грегори, не тратя времени на приветствия, приказал:
— Принести кровать, которую я привёз из Шотландии. Мой письменный стол. Кресло. И, пожалуй, коллекцию шотландских книг.
— Сейчас? — поинтересовался рыцарь, бросив быстрый взгляд за окно, где едва поднялось над горизонтом восходящее солнце.
— Не вижу, по каким причинам я должен ждать ещё, вам следовало бы сделать это без напоминаний неделю назад.
Скрипнув зубами, рыцарь принялся выполнять приказ, а Грегори вернулся в кровать и, забравшись одной рукой под одеяло, пощекотал Данстану гладкий живот. Тот задёргался, пытаясь прикрыться локтями, но в итоге лишь оказался целиком у Грегори в руках. Тот притянул его к себе, укладывая на колени, и ещё раз поцеловал, на сей раз уже в губы.
Данстан приподнял веки.
— Как ты? — спросил Грегори, не отрывая взгляда от его глаз. Данстан обхватил его поперёк живота и, чуть подтянувшись, пошевелил бёдрами.
— Ничего особенного, — сообщил он. Грегори, как ему показалось, погрустнел, и Данстан поспешил добавить. — В смысле, не больно почти. А ты очень даже особенный, — Данстан окончательно стушевался и уткнулся носом Грегори в живот.
Грегори провёл ладонью по спутанным волосам любовника и, подтянув его так, чтобы губы оказались у самого уха Данстана, шепнул:
— Это незабываемо, быть в тебе. Ты должен это попробовать, Данстан.
Данстан чуть отстранился и, надломив бровь, с иронией посмотрел на него:
— Попробовать быть во мне? Боюсь, это я вряд ли смогу испытать.
— Быть во мне, — Грегори коротко коснулся его губ и сам уткнулся носом Данстану в висок. Вдохнул незнакомый запах — секса, пота и недавней скачки, и, наконец отстранившись, произнёс: — Принеси завтрак. Ты сегодня проспал.
Данстан заглянул напоследок ему в глаза, так же коротко поцеловал и соскочил на пол.
Он был на кухне, когда, исполняя приказ Грегори, в комнату на третьем этаже рыцарской башни принялись по частям вносить разобранную кровать.
Грегори стоял у окна, скрестив руки на груди, и равнодушно наблюдал за работой плотников.
— А что делать со старым столом? — спросил один из работников, и Грегори, подойдя к названному предмету, принялся задумчиво дёргать ящики на себя.
Стол был неплох, и Грегори знал его уже давно. Он принадлежал Тизону, и именно поэтому Грегори не хотел оставлять его у себя.
Он открыл один из маленьких ящичков под столешницей, который всегда был заперт, когда они с Тизоном жили здесь вдвоём, и замер на секунду, увидев конверт со сломанной печатью.
— Я пришёл, — раздалось от двери.
Грегори быстро спрятал за пазуху письмо и повернулся ко входу.
— Вовремя. Меня как раз спрашивали, что делать с твоим столом.
Тизон, стоявший в проёме, выглядел осунувшимся, но спину держал прямо.
— Отнести ко мне, само собой. Если ты настолько богат, что тебе не нужен стол.
Грегори усмехнулся.
— Как видишь, мне легко далось то, чего ты добиться так и не смог. Всё ещё считаешь, что я слишком мал?
— Я в этом уверен, — Тизон скрестил руки на груди, — ты об этом хотел поговорить?
Грегори окинул глазами рабочих.
— Да… — сказал он негромко и немного растерянно, — но сейчас не самый удачный момент.
— Подойдёт любой. На твой вопрос я отвечу нет.
— Нет?!
— А если ты спросишь моего совета — на что я уже перестал надеяться — то я скажу тебе: женись на Ласе. Так будет лучше для всех.
— Но, Тизон!
— Тебе придётся жениться, Грегори! А так ты сможешь установить в замке мир на долгие годы. Ты рыцарь. Ты будешь служить Генриху и будешь свободен, как сам этого бы хотел. Пост лорда не для тебя — по крайней мере сейчас. Быть может, через десять, двадцать лет…
— Вон! — Грегори сжал кулаки. — Он вышвырнул тебя, Тизон. Вышвырнул из этой башни, а завтра вышвырнет из-за стола. И ты по-прежнему будешь на его стороне?
— Я на стороне дома Вьепон!
— Вон… — повторил Грегори.
Тизон пожал плечами и выполнил приказ.

Вечером того же дня в башню пришло первое письмо. Его принёс мальчишка, найденный Артуром, а Данстан читал вслух, сидя за новым трофейным столом.
— Рад сообщить вам, молодой лорд, что всегда был верен вам… всегда надеялся, что однажды вы вступите в свои права…
— Давай ближе к делу, — Грегори сидел на полу, прислонившись спиной к боковой стенке стола, и грел ноги у очага. В руках он нянчил свободную руку Данстана и с сожалением рассматривал оставшиеся на запястье некрасивые синяки. — Он поможет или нет?
— … так… погоди… вот… «Я был бы рад поддержать вас в ваших начинаниях, если бы не обязательства, связывающие меня с лордом Донатон. Если бы вы изволили оплатить мои долги, то я, безусловно, был бы во всём на вашей стороне»…
Грегори присвистнул.
— И этот человек учил меня почитать родителей и никогда не играть.
— Ну, он не сказал, что он эти деньги именно проиграл, — заступился за капеллана, приславшего письмо, Данстан. — Просто… что их нужно оплатить.
— Это не проблема, — задумчиво произнёс Грегори. — Деньги у нас есть. Только как их переправить в замок Донатон.
Грегори поднял взгляд и обнаружил, что Данстан внимательно смотрит на него.
— Если ты доверяешь мне…
— Само собой, но отпускать тебя одного… я боюсь за тебя, Данстан.
— Боишься, что я сбегу?
Грегори быстро-быстро покачал головой.
— Если бы ты хотел сбежать, то сбежал бы уже давно. Разве нет?
Данстан медленно кивнул.
— На дорогах могут быть разбойники.
Данстан приподнял бровь, и один уголок его губ пополз вверх.
— Ты про Доба или про кого-то ещё?
Грегори молча смотрел на него, и Данстан тоже молчал, ожидая решения господина.
— Грегори, я могу за себя постоять, — не выдержал наконец он.
Улыбка коснулась губ Грегори, и, перевернувшись, тот опустился на колени у ног Данстана.
— Ладно, — сказал он, не переставая улыбаться, — только не сегодня, хорошо?
— Как скажешь, мой господин, — Данстан отложил письмо и вплёл пальцы в волосы Грегори — длинные, шелковистые и чёрные, как небо безлунной ночь. Грегори тряхнул головой и, перехватив руку Данстана, приложил к щеке, а затем поцеловал ладонь.
— Нужно отдать распоряжения, отсчитать золото… И к тому же, пока ты здесь, я хочу попробовать что-то ещё.
— Тебе мало того, что уже есть?.. — Данстан замолк на полуслове, когда Грегори с силой развёл в стороны его колени и принялся рывками развязывать шнуровку на брэ.
Данстан завороженно следил за каждым движением тонких пальцев, не веря своим глазам — потянув брэ вниз, Грегори высвободил мгновенно напрягшийся под его пальцами член и подул на него, а затем снизу вверх заглянул Данстану в глаза.
«Хочешь?» — стояло в его зрачках, но Данстан не мог ответить ничего.
Грегори и не ждал ответа, поймав в ладонь головку, он провёл рукой ниже по стволу, освобождая её от нежной кожицы, и приложил открывшуюся розовую плоть к губам.
Данстан шумно выдохнул и инстинктивно прикрыл глаза, но Грегори тут же приказал:
— Смотри на меня. Хочу видеть твои глаза.
Данстан послушно поднял веки и стал смотреть, как его собственный член погружается между скользких, раскрасневшихся от смазки губ.
Грегори ненадолго прижал головку к нёбу языком, затем покатал, поудобнее устраивая во рту. У самого у него начинало тянуть в паху, но удовольствие, которое он испытывал, глядя в лицо Данстана, касаясь его нежной плоти, ощущая, как невольно подпрыгивают его бёдра навстречу, было другим — и в чём-то более сильным, чем-то, что он испытал прошлой ночью.
В последний раз очертив головку языком, Грегори целиком насадился на член Данстана и принялся яростно сосать, не отводя взгляда от его глаз.
Пальцы Данстана впивались ему в плечи, бёдра силились двинуться вперёд, но Грегори почти сразу поймал их и теперь удерживал неподвижно — так, чтобы вся власть оказалась в его руках.
Данстан всё же вырвался в конце концов и вошёл так глубоко, что Грегори едва не подавился, но только сглотнул — и тут же Данстан выгнулся дугой, выстреливая семенем ему в горло.
— Святые угодники… — прошептал он и обмяк.
Грегори медленно облизывал опавший член.
— Мне понравилось, — сказал он и, обняв Данстана, положил щёку ему на живот.
— Ты… такой… — других слов Данстан так и не нашёл.

Следующей ночью, впрочем, отправиться Данстан так никуда и не смог.
Грегори собрал нужную сумму и готовился уже передать ему, когда раздался стук в дверь и передали ещё одно письмо.
— От Седерика, — сообщил Данстан негромко, как только дверь закрылась за его спиной.
— Что он пишет?
— Примерно то же. Только он просит отправить деньги его родным, на случай, если не выгорит ничего. И… хочет, чтобы вы подписали документ, в котором заверите своим рыцарским словом, что он останется на своём посту что бы ни произошло.
Грегори поморщился.
— Само собой я подпишу документ. Адрес родных он оставил?
— Да. Если хотите, я сразу же заеду и туда.
— Хорошо.
— Вы уже знаете, что потом? Я имею в виду, что вы собираетесь делать с поддержкой этих людей?
Грегори уклончиво качнул головой.
— Есть кое-что. Жаль, что нас отказался поддержать Тизон, — он помрачнел, а затем невольно коснулся ладонью груди, там, где за подкладкой всё ещё лежало письмо. Грегори только сейчас вспомнил про него и теперь, под пристальным взглядом Данстана, принялся извлекать его из складок одежды и открывать конверт. — Нашёл в старом столе, — пояснил он. Бегло пробежал глазами по строчкам и облизнул губы. — Данстан, иди сюда! Тут есть кое-что!
Данстан торопливо подошёл к нему и устроился рядышком на краешке кровати.
— Прочти, потому что мне кажется, что я сошёл с ума.
Данстан взял в руки письмо и негромко, уже предчувствуя, что увидит внутри, начал читать письмо:
— «Дорогой отец… — Данстан замолк и побледнел, но, поймав на себе пристальный взгляд Грегори, продолжил читать, — дорогой отец, мне жаль, что приходится так уезжать. Я бы хотела побыть ещё с тобой. Но если вы с Генрихом считаете, что так будет лучше, то я не смею противиться. Мне всё же кажется, что тебе нужно больше думать о себе, а мой брак… состоится как-нибудь сам собой. Всё будет хорошо. Твоя Ласе».
Данстан поднял глаза на Грегори.
— Почему она называет его отцом? — тихо, почти шёпотом спросил Грегори.
— Очевидно потому, что сэр Тизон — её отец.
Юноши продолжали смотреть друг на друга молча, решая, что это значит для каждого из них, когда зазвенел замок, и Грегори, вырвав письмо из рук Данстана, торопливо спрятал его на прежнее место.
— Сэр Генрих вызывает, — произнёс рыцарь, показавшийся на пороге.
— Уже поздно, — заметил Грегори и зевнул.
— Не вижу причин, — ответил тот зло, — почему бы вам не навестить любимого дядю в этот час. В конце концов могли бы догадаться и сделать это сами давным-давно.
Грегори скрипнул зубами, но, опустив ноги на пол, потянулся и встал.
— Приготовь пока постель, — бросил он через плечо и подобрал с сундука плащ.
— Нет, — перебил его рыцарь, — сэр Генрих хочет, чтобы вы явились вдвоём.
Данстан стиснул кулак, чтобы не показать испуга. Грегори тоже бросил на него короткий обеспокоенный взгляд. Быстро, будто бы невзначай, скользнул по плечу Данстана рукой и шепнул:
— Всё будет хорошо.

Впрочем, конечно же, ничего не могло быть хорошо.
Генрих ждал их в общей зале, в небольшом закутке, отделённом гобеленами. Время ужина уже прошло, и все домашние разбрелись по своим кроватям — и другим спальным местам. В относительном уединении Генрих сидел в кресле рядом с письменным столом и просматривал корреспонденцию, когда Грегори и Данстан, отодвинув полог, вошли к нему.
Генрих кивнул племяннику, но вставать не стал.
— Пройди ко мне и приготовь постель, — распорядился он, обращаясь к Данстану.
Грегори побелел.
— Плохое начало, дядя, — произнёс он.
— Не тебе об этом рассуждать, — Генрих выбрал из стопки письмо и бросил его на стол, — прочти. Ты ведь у нас, оказывается, умеешь читать и писать.
Грегори бросил короткий взгляд на письмо. Взял его в руки и пробежал глазами по строчкам, но понять, кому именно оно было адресовано, так и не смог — только то, что писал его Данстан под его диктовку неделю назад.
— Я этого не писал, — сказал он.
— Интересно, кто же? — произнёс Генрих и снова посмотрел на Данстана. — Я, кажется, отдал приказ.
Данстан вопросительно посмотрел на Грегори, и тот всё-таки кивнул.
Данстан отвернулся, направляясь к двери, и в последнее мгновение Грегори успел поймать и незаметно сдавить его ладонь.
— И сам будь готов, — произнёс ему вслед Генрих. Пальцы Данстана в ладони Грегори вздрогнули, и он выдернул ладонь.
— Итак, — продолжил Генрих, когда они остались вдвоём, — это заговор, Грегори.
— И что с того? Ты и так всегда считал, что я хочу отобрать у тебя власть.
— А то, — Генрих усмехнулся, — что теперь я могу это доказать, — лицо наместника стало серьёзным. — И тебя высекут на площади перед донжоном, как любого пастуха. Или, может быть, даже казнят.
— Я ни боли, ни смерти не боюсь, — Грегори лишь приподнял слегка уголки губ.
— Да. Но я знаю, как тебя напугать, — Генрих кивнул в сторону полога, за которым скрылся Данстан.
— И чего же ты хочешь от меня? — улыбка Грегори стала ещё более злой, хотя пальцы сами собой сжались в кулак.
— Ты прекрасно знаешь чего. Женись на Ласе. И забудем всё, что произошло между мной и тобой. Ты получишь свободу, а моя дочь унаследует замок.
— Вот как. Ещё недавно ты говорил, что его унаследую я. Теперь же — твоя дочь.
— Вы с моей дочерью станете одно!
— У тебя нет дочери, самозваный лорд, — Грегори внимательно вглядывался в лицо Генриха, наблюдая за каждой его чертой. — У меня есть письмо, подтверждающее, что отец Ласе — Тизон. Желаешь посмотреть?
Генрих побледнел и несколько секунд молча смотрел на него.
— И что? — спросил он наконец.
Грегори моргнул.
— Что с того, если у меня нет других детей?
Грегори молчал, чувствуя себя полным дураком.
— Идём ко мне, я напою тебя вином, — Генрих поднялся, двинулся к выходу из зала. Заметив, что Грегори не двигается, он чуть замедлил ход и бросил через плечо: — Ну же! Идём!

Данстан двигался как неживой, выполняя приказ. Он расстелил постель и наполнил грелки горячей водой, но и не думал готовиться сам.
Вместо этого он опустился на колени перед витражом, сквозь который в спальню проникал бледный свет луны, окрашенный в красный и синий цвет, и, глядя на лики апостолов, изображённых на витраже, принялся читать молитву.
Данстан не слишком-то верил, что она поможет ему избежать того, что должно произойти, но так, думая об искуплении, ждать было немного легче.
Он почувствовал злость, исходящую от Генриха, едва тот пересёк порог.
Что бы ни сказал ему Грегори за те полчаса, что длился их разговор, он явно лишь распалил Генриха сильней.
— Я сказал, что ты должен быть готов, — произнёс Генрих, но дожидаться ответа не стал.
Данстан почувствовал сильную руку на своём плече. Его толкнули вперёд, утыкая лбом в пол, и Данстан зажмурился, чтобы представить, что всё происходящее — только сон.
Рука Генриха рванула вниз его брэ, разрывая в ошмётки ткань, и Данстан почувствовал, как к его заднему входу прикасается твёрдый член.
Он закусил губу, чтобы не закричать, но ничего так и не произошло. Только прозвучал голос в тишине:
— Впрочем, нет. Я хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза.
Ещё один рывок — и Данстан оказался на спине. Руки Генриха с силой развели в сторону его бёдра. Глаза Данстана раскрылись от неожиданности, но вместо лица Генриха он увидел прямо перед собой чёрные, расширившиеся от злости и страха глаза Грегори, стоявшего у него за спиной.
Генрих рывком вошёл, разрывая его изнутри, но успел сделать всего один толчок, когда Грегори рванул его за плечо и отбросил в сторону.
— Хватит! — крикнул он, полностью теряя над собой контроль.
Рухнул на колени меж разведенных ног Данстана и, обхватив его за плечи, прижал к себе.
— Хватит! — повторил он уже твёрже, глядя на Генриха, сидевшего тут же, рядом, и мотавшего головой, будто потерявший ориентацию в пространстве охотничий пёс. — Я объявлю о помолвке с Ласе! Но ты никогда больше не посмеешь прикоснуться к нему, слышишь, Генрих? Никогда больше не позовёшь его к себе.
Генрих в последний раз мотнул головой, моргнул и несколько секунд внимательно смотрел на Грегори.
— Сейчас, — сказал он.
— Что?
— Ты объявишь сейчас. Я созову гостей, — Генрих, кряхтя и опираясь рукой о кровать, встал на ноги. — У тебя есть пара минут, чтобы привести в порядок себя и его. И даже не пытайся сбежать.
Генрих вышел, а Грегори продолжал сидеть, прижимая Данстана к себе и глядя на руанский витраж высоко под потолком.
— Ненавижу, — шептал он. — Как же я ненавижу его…
Данстан молчал.
«Помолвка с Ласе», — набатом билось у него в голове.

Часть 40

Сонная Ласе появилась в зале, когда все уже стояли на своих местах. Грегори, державшему её за руку, на секунду показалось, что она вовсе не понимает, что здесь происходит.
Эта мысль мелькнула и исчезла, сменившись злостью — на Генриха, который стал олицетворением тьмы, скопившейся по углам. На Данстана, который молча и безропотно подчинялся этой тьме, будто видел себя мучеником, из тех, что изображали на витражах. На себя самого, за то, что ничего не мог сделать, ни одно из данных слов не мог сдержать. И на Ласе — просто потому что она была здесь, заспанная и рассеянная, держала свою руку в его руке, когда он хотел касаться только одного человека на земле.
— Этот брак не принесёт вам счастья, сестра, — шепнул он, когда Ласе подошла вплотную — так близко, чтобы услышать его.
Ласе с удивлением воззрилась на него.
— Я думала, вы передумали, — сказала она так же шёпотом.
— Я вынужден был изменить решение — но чем ближе нас делает ваш отец, тем дальше мы становимся друг от друга. Сегодня я потерял сестру. Впрочем, я потерял её уже давно.
— Что ж, — Ласе вскинула бровь и сжала его ладонь своими холодными пальцами. — Если вы считаете, что весь мир должен учитывать ваши капризы, то пусть будет так. А я считаю, что мне выпала счастливая судьба — и буду считать так.
— Потому что вы даже не Вьепон, надо полагать. Самозваная наследница, которая не могла рассчитывать ни на что.
Рука Ласе дрогнула.
— Как ты смеешь… — прошептала она.
— Правда колет глаза?
— Какой же ты дурак, Грегори! Мой отец в сотню раз лучше твоего! И каким бы отвратительным мальчишкой ты ни был, лучше выйти замуж за тебя, чем за какого-нибудь жирного кабана из Лондона!
— Что ж, дело твоё, — Грегори надел ей на палец кольцо и, не дожидаясь окончания церемонии, под возмущённые охи зрителей двинулся к выходу. Данстан, всё это время стоявший в тени колонны, прислонившись спиной к стене, тенью скользнул следом за ним.
Генрих постоял секунду, тяжёлым взглядом провожая его, а затем подошёл к Ласе и взял её за руку.
— Ничего, дочь моя. Теперь он далеко не уйдёт.
Грегори прошествовал к своей башне и остановился, лишь поднявшись на третий этаж.
— Я требую, — произнёс он, не оборачиваясь, — чтобы охрана была заменена. Я сам выберу рыцарей. Которые будут меня охранять. Прислать ко мне утром сэра Артура — он станет начальником стражи.
Грегори переступил последнюю ступеньку и вошёл к себе, предоставив Данстану закрывать дверь. Прошёл к окну и остановился, глядя в темноту.
Злость клочьями дыма всё ещё клубилась в его голове. Пальцы сжимались в кулак, но сформулировать ни один из вопросов, волновавших его, он не мог.
Данстан стоял за спиной — в десяти шагах, у самого очага. Грегори чувствовал лопатками каждое его движение — как Данстан отворачивается, как ворошит угли и как разжигает огонь. Тогда, в спальне, Грегори тоже казалось, что он чувствует его. Что он сам лежит на полу. Но теперь, когда всё закончилось, Данстан был как никогда чужой.
Грегори стиснул кулак и ударил по стене.
— Почему? — выпалил он единственное слово, которое крутилось у него в голове.
Данстан долго молчал, и Грегори уже собирался было обернуться, встряхнуть его и, может быть, ударить, только бы не слышать эту тишину, когда Данстан наконец произнёс:
— Ты приказал. А я поклялся, что буду служить тебе.
Грегори издал гортанный звук, средний между воем раненого зверя и его яростным рыком.
— Подойди сюда.
Данстан отставил кочергу и подошёл к нему.
— Залезь на подоконник и спрыгни вниз.
Данстан выглянул в окно и сглотнул. Затем поставил одну ногу на подоконник и подтянулся.
— Что ты творишь?! — Грегори рванул его за плечи обратно в комнату и основательно, так что заныл затылок, приложил спиной о стену.
— А почему нет? — Данстан вскинул на него светлый до одержимости и пустой, как у блаженного, взгляд. — Может, я не хочу жить?
— Идиот! Теперь ты вспомнил, чего хочешь, а чего нет?
— Я всегда это знал! — Данстан перехватил его руки и оторвал от себя неожиданно легко. — Я хочу тебя, Грегори, тебя! Если для этого надо отдаваться твоему дяде, если для этого надо быть твоим слугой — мне всё равно! Я всегда…
Данстан замолк, прижимая ладонь к щеке, когда её опалил удар — ненастоящий, как будто бил не мужчина — или били не мужчину, но от этого ещё более обидный.
— Я хочу тебя, — он сполз на пол по стене, — это неправильно, но я ничего с собой поделать не могу. И это не имеет никакого значения, потому что теперь ты женишься на Ласе.
Данстан обнял колени руками и уткнулся в них лбом, силясь спрятать подступившие к горлу слёзы.
«Надо было согласиться, — думал он с тоской, — надо было уйти из замка давно, как предлагал этот проклятый лорд. Хотя… что изменилось бы тогда? Я всё равно не получил бы его… того, в ком смысл этой проклятой жизни для меня».
Грегори стоял над ним, глядя сверху вниз и стискивая кулаки.
Сейчас он ненавидел Данстана как никогда. Ненавидел так же, как ненавидел самого себя, потому что давно уже не мог различить, где заканчивается он сам и начинается Данстан.
— Мне душно, — сказал он и, шагнув к окну мимо Данстана, коснулся края бойницы рукой. — Я бы спрыгнул сам. Спрыгнул с тобой вдвоём.
— Дурак, — Данстан вытер рукавом лицо и коснулся его бедра рукой. — У тебя всё ещё будет хорошо.
Грегори покачал головой.
— Никогда. Без тебя не может быть хорошо, Данстан. И никогда я не смогу быть с тобой.
Он опустил руку и, нащупав плечо Данстана, притянул его ближе к своему бедру рукой.
Они снова замолкли, думая об одном и том же — о Ласе и помолвке, которая была объявлена только что.
— Полагаю, ехать в Донатон больше нет смысла? — Данстан усмехнулся, бросив взгляд на забытый под кроватью мешок золота.
Грегори медленно опустил на него взгляд.
— Нет, — сказал он вдруг. — Нет, езжай, — и поймав Данстана подмышки, потянул вверх. Прислонил к стене перед собой и провёл по щеке рукой. — Данстан, ты сейчас нужен мне, как никогда.
Данстан на секунду опустил глаза и вновь посмотрел на него.
— Я всегда с тобой.
— Отправляйся в путь сегодня же. Не нужно заезжать никуда. Отдай деньги и получи расписку, что я выплатил этот долг, а затем возвращайся ко мне. И по дороге подумай, Данстан, чьё это было письмо? Кто предал нас?
— Они были одинаковые, Грегори.
Грегори с сожалением кивнул.
— И всё-таки… Я тоже буду думать вместе с тобой. И, Данстан… — Грегори коснулся пальцами краешка его губ. — Не смей думать об этой ерунде, — он кивнул на окно. — Ты должен вернуться ко мне живым. Это приказ.
Не дожидаясь ответа, он коснулся губ Данстана своими губами и, не встретив сопротивления, проник внутрь. Данстан прогнулся, прижимаясь к нему, насыщаясь спокойствием и уверенностью, которые наполняли тело господина.
— Я тебя люблю, — сказал он и улыбнулся краешком губ, когда закончился поцелуй.
— Я тоже тебя люблю. Уходи. Пока не настал рассвет.

Данстана не было три дня и три ночи, и за эти три дня и три ночи в замке произошло немало перемен.
Наутро сэр Артур явился к Грегори и приветствовал его поклоном, но лицо его было холодно, как лёд на вершинах гор.
— Есть ли смысл менять стражу, — спросил он, когда Грегори завёл об этом разговор. — Если вы с Генрихом теперь суть одно?
Грегори поджал губы. Ему не нравилось, в какую сторону сворачивает разговор.
— Я сам решу, с кем мне быть единым целым, — сказал он. — Если ты верен мне — то выполнишь приказ. И сверх приказа выяснишь, чьё письмо я видел у Генриха на столе. Может, это твой мальчишка научился читать? Или кто-то ещё?
Артур какое-то время молча смотрел на него.
— Вы хотите сказать… — произнёс он наконец.
— Я уже боюсь что-либо говорить в этом замке вслух или даже писать.
Артур кивнул.
— Я понял вас, — мрачно произнёс он. — Но мои люди — воины. Они не так искусны в сыске, как нужно нам сейчас.
— Надеюсь, есть ещё что-то, что нужно «нам», а не каждому из нас.
Грегори внимательно смотрел на гостя несколько секунд, а затем вздохнул и сказал:
— Иди. Выбери тех людей, кому не страшен гнев Генриха, потому что я собираюсь часто нарушать его запреты. Точнее, — он хохотнул без всякой радости, — я вообще не собираюсь более их соблюдать.
Впрочем, особого желания покидать башню у Грегори не возникло. Замок, в котором он прожил большую часть жизни, казался ему сейчас чужим. Никому, кроме Данстана, он не мог здесь доверять, а Данстана не было рядом, и без него любые прогулки теряли смысл.
Стояла к тому же глубокая осень, и погода становилась хуже с каждым днём, так что единственный раз, когда он покинул покои, Грегори сделал это, чтобы потребовать на кухне побольше дров.
Вечером третьего дня в двери башни постучалась Ласе — злая как фурия, так что Грегори едва её узнал.
— Ты в самом деле просто избалованный жестокий мальчишка, Грегори! Любой старый боров был бы лучше тебя!
— Похоже, ты передумала становиться моей женой, — Грегори усмехнулся и уселся обратно в кресло, из которого встал было, чтобы поприветствовать даму, — чем я заслужил эту радость?
— Что тебе сделал сэр Тизон?
— Тизон? — Грегори поднял бровь. — Достаточно, но я, кажется, не давал тебе об этом знать.
— Его отправляют на зиму в окраинный гарнизон. Ты понимаешь, что это верная смерть?
Грегори моргнул. Он не был уверен, что хотел бы для Тизона такой судьбы, но с другой стороны — ничего не мог и поменять.
— Считай это поединком веры с судьбой, — сказал он жёстко, выпрямляя спину и чуть наклоняясь вперёд, чтобы прищурившись взглянуть на Ласе. — Он предал меня. Но не я наказываю его.
Ласе, сжимая кулаки, смотрела на него.
— Будь ты проклят, Грегори Вьепон! — развернувшись, она метнулась прочь.
— Не понимаю, почему ты пришла ко мне. Я даже свою судьбу не могу решать, — кинул Грегори ей в спину. Ласе обернулась к нему, а потом захлопнула за собой дверь, и Грегори остался сидеть в растерянности.
— Что она хотела? — раздался через полминуты голос в тишине, и Грегори вскочил было с места навстречу Данстану, выбиравшемуся из окна, но тот соскочил на пол и толкнул его назад, заставляя снова рухнуть в кресло, а сам упал на колени между его широко расставленных ног.
— Данстан… — прошептал Грегори, вплетая пальцы в его холодные и чуть влажные от дождя волосы.
— Я соскучился, мой господин, — Данстан запрокинул голову, заглядывая ему в глаза, и улыбнулся.
— Если бы ты знал, как… я… — Грегори замолк на полуслове, обнаружив ловкие пальцы Данстана на завязках своих штанов. Легко распутав узел, они уже выпускали на волю расслабленную плоть, — что… ты… ох…
Губы Данстана поймали головку его члена, и, втянув в рот, Данстан легко приласкал её языком, а затем выпустил на волю.
— Я всю дорогу думал о тебе, — пробормотал он, снова заглядывая Грегори в глаза.
— Что же ты… думал… — Грегори чуть сполз вниз по спинке кресла, когда язык Данстана прошёлся по его стволу.
— Я представлял, как сделаю это с тобой.
Грегори опустил веки, продолжая сквозь ресницы наблюдать, как голова Данстана двигается вверх-вниз, а глаза его жадно сверкают, когда он чуть приподнимает лицо.
— Ты… — Грегори выпустил волосы Данстана и впился пальцами ему в плечи, — с ума сошёл… — он оторвал Данстана от себя, и тот неожиданно послушно уступил, оставляя горящий член Грегори торчать вертикально вверх. — На кровать! — приказал Грегори, поднимаясь в полный рост, и Данстан, всё так же не отрывая от него взгляда, принялся торопливо расстёгивать плащ. Он успел скинуть верхнюю тунику и приподнять края нижней, когда Грегори перехватил его локти и, толкнув к стене, принялся целовать. Руки Данстана оказались спелёнуты рукавами, а Грегори шарил своими по его влажным после скачки, но уже остывшим бокам.
— Три дня без тебя… — прошептал Грегори, отрываясь от его губ, но лишь для того, чтобы скользнуть к уху и теперь развлекаться с ним — то прикусывать, то целовать. — Всё потеряло смысл.
— А у меня был смысл, — Данстан извернулся и сам укусил Грегори за шею там, где билась тонкая венка, так что тот застонал. — Я знал, что должен вернуться к тебе.
— Данстан… — выдохнул Грегори и, избавив, наконец, любовника от второй туники, прижался к его обнажённому телу.
— Мне не нравится эта штука, — шепнул Данстан, пытаясь выдернуть тунику Грегори из-под пояса. Тот попытался перехватить его руки, но не смог, и дальше они, сплетаясь пальцами, раздевали друг друга в четыре руки.
— Я кое-что привёз, — шепнул Данстан, когда Грегори подтолкнул его к кровати. Выскользнув из объятий Грегори, присел на корточки над ворохом одежды и извлёк откуда-то стеклянный флакон. Грегори в недоумении посмотрел на него. — Хочешь посмотреть, для чего? — с улыбкой произнёс он и, отступив к кровати, опустился на четвереньки. Расставил чуть-чуть колени и, вылив на пальцы немного жидкости из флакона, просунул руку между ног и скользнул по ложбинке между ягодицами.
Грегори секунду наблюдал за ним, прикусив губу, разрываясь между желанием участвовать и смотреть, а затем подошёл вплотную и, подтолкнув Данстана глубже на кровать, опустился на колени за его спиной. Двумя руками взявшись за ягодицы Данстана, он развёл их в стороны и теперь наблюдал, как тот осторожно проникает внутрь самого себя.
— С этой стороны ты ещё красивее, — шепнул Грегори и, наклонившись, легко коснулся губами самого нижнего позвонка, выпиравшего чуть ниже поясницы, выгнутой колесом. — Я люблю тебя, Данстан.
Данстан вошёл чуть глубже, так что Грегори увидел розовые стеночки, расступившиеся вокруг его пальцев, и, не удержавшись, добавил еще один — свой.
Данстан охнул от неожиданности и толкнулся навстречу, а Грегори, поцеловав маленький позвоночек на его спине ещё раз, отобрал у Данстана флакон и взялся за дело сам.
Он выдержал недолго. Тело Данстана было горячим и трепетало вокруг его пальцев, а Грегори слишком хотелось ощутить его плотней, погрузиться целиком.
Он вошёл рывком, так что Данстан тихонько вскрикнул от боли, а затем подхватил Данстана под живот и потянул назад, усаживая себе на колени.
— Сделай, как тебе нравится, — шепнул Грегори в самое ухо, оказавшееся теперь напротив его собственных губ, и тут же прикусил розовую мочку, а затем принялся посасывать её.
Данстан качнул бёдрами, на ходу подбирая нужный угол и с каждым движением набирая скорость, так что Грегори оставалось только прижимать его к себе и целовать то, что успевал — розовое ушко, бледную шею, тонкие плечи и даже острые лопатки, если Данстан подпрыгивал особенно высоко.
В какой-то момент Данстан перехватил руку Грегори, лежащую около его пупка, и потянул вниз, заставляя накрыть ладонью собственный член.
Грегори с удовольствием принялся за новую игрушку, поглаживая и потягивая, как делал бы это для себя.
А потом Данстан задышал чаще и стал насаживаться глубже — так глубоко, что Грегори и сам с трудом мог дышать, пока член его, вздрогнув, не брызнул семенем в ладонь любовника, а тело не запульсировало изнутри.
Грегори впился в оказавшееся поблизости плечо Данстана зубами и с глухим стоном кончил внутри него — а потом рухнул на бок, всё ещё сжимая Данстана в руках и утягивая за собой.
— Люблю тебя, — прошептал Грегори.
Данстан запрокинул голову Грегори на плечо и поцеловал в висок.
— Я принёс письмо, — он улыбнулся. — В нём не только расписка, но и кое-что ещё.
Затем улыбка сползла с его губ.
— Но всё это не имеет смысла, потому что скоро Ласе станет твоей женой.
— Нет, — Грегори покачал головой и, почти касаясь его уха губами, прошептал: — только если родит мне ребёнка в этот год. А иначе я верну её домой. Где бы ни был её дом.
Он в последний раз поцеловал Данстана и, закрыв глаза, уснул, всё ещё прижимая его к себе.

Часть 41

— Проси меня! — приказал Грегори и обвёл головкой члена розовое припухшее колечко ануса.
— Обойдёшься! — Данстан изогнулся, пытаясь без помощи связанных рук насадиться на раскалённый, обжигающий член. Нутро горело и требовало быть заполненным, но поддаваться он не собирался.
Зима уже приближалась к середине, и морозы стояли такие, что с трудом спасал едва тлеющий очаг. Окно пришлось завесить гобеленом, чтобы хоть как-то преградить доступ холодного воздуха внутрь слишком большой комнаты, а само помещение разгородить такими же гобеленами на несколько частей — чтобы не давать ветру гулять насквозь.
Выходить не хотелось никому — ни Данстану, которому по уши хватало ежедневных прогулок за водой и едой, ни даже Грегори, который теперь имел возможность свободно передвигаться внутри замка, но пользоваться ею не спешил.
Встретиться с союзниками он не мог всё равно, потому что не сомневался в том, что помимо рыцарей, верных лично ему, Генрих приставил к нему и других людей — следивших тайно из самых тёмных уголков и сквозь окна вторых этажей.
Всё замерло в замке Бро — войны, интриги и личная месть.
Вести из гарнизона перестали приходить ещё в декабре. Ласе была опечалена потерей отца, которого уже не надеялась увидеть. Сэр Генрих по большей части укрывался в своих покоях и пытался согреться горячим вином — ему было некуда спешить, время было на его стороне.
Грегори же так и не выяснил, кто его предал, и теперь поддерживал контакт только с самыми надёжными людьми, в число которых пришлось включить сэра Артура — без него Грегори снова оказался бы в заключении, а значит, ему приходилось доверять, и Доба Воробья, который ни разу ещё не подводил его. Впрочем, именно Доб первым высказался против того, чтобы выступать против сэра Генриха сейчас. Его люди были плохо одеты, и сейчас их больше всего беспокоила зима, которую нужно было каким-то образом пережить.
Артур согласился с тем, что войны не начинают зимой, а сам Грегори постепенно начинал привыкать к новому укладу, когда ничто не ограничивало его свободы, никто не пытался его женить, зато под боком постоянно находился Данстан — теперь ещё более доступный, чем раньше. Он тоже был уверен, что время работает на него, поскольку каждый месяц траура Ласе приближал его к возможности вернуть её отцу.
Впрочем, он всё-таки попросил сэра Артура приставить к ней нескольких людей, которые следили бы за непорочностью его наречённой.
Вместе с Данстаном он сутками безвылазно сидел в своей башне. Тоже грелся вином с ароматом диких трав, которое теперь доставляли открыто, а не через окно, и слушал, как Данстан читает ему те книги, которые удалось привезти из замка Лиддел.
В основном это были хроники, но нашлись среди них и сборники баллад, которые они с Данстаном распевали на два голоса, если Грегори проявлял к какой-то из них интерес. Однако уже к концу декабря книги подошли к концу, и Данстан стал читать их по второму кругу. Грегори продолжал слушать, но всё больше терял к этому занятию интерес, тем более что с Данстаном можно было развлекаться и по-другому.
— Хватит читать эту муть! — капризно заявлял он, когда дело доходило до самых скучных мест.
Обычно в такие вечера Данстан сидел за письменным столом, который они пододвинули ближе к очагу, с книгой в руках, а Грегори — на волчьей шкуре у его ног.
В тот вечер Данстан, как обычно, не обратил внимания на недовольство господина.
Грегори подобрал со стола перо и быстрым движением, так чтобы Данстан ничего не успел понять, приподнял ему рубаху и пощекотал кончиком пера пупок.
Данстан подскочил на месте, так что книга вылетела у него из рук, и он с трудом смог поймать драгоценный фолиант прежде, чем он упал на пол и порвался.
Грегори хихикнул.
— Ты что творишь? — поинтересовался Данстан обиженно, закрывая книгу и поглаживая кожаный переплёт.
— Ничего, — Грегори улыбнулся, захваченный неожиданной идеей, — абсолютно ничего. Пошли в кровать.
— Дай дочитать.
— А я о чём говорю? С книжкой пошли.
Данстан с сомнением посмотрел на него, подозревая подвох, но Грегори ответил ему молчанием, и, по-прежнему бережно поглаживая книгу, Данстан перебрался на кровать.
— Теперь место потерял, — пожаловался он, перелистывая страницы одну за другой.
Грегори не стал отвечать. Дождавшись, пока Данстан откроет нужное место и снова начнёт зачитывать рассказ о каком-то древнем сражении вслух, Грегори взялся за завязку его штанов и осторожно потянул.
Данстан замолк, подозрительно глядя на него.
— Продолжай читать! — приказал Грегори и, помешкав, Данстан выполнил приказ.
Грегори окончательно распутал узелок и потянул штаны Данстана вниз. Тот и не думал помогать — только плотнее прижал бёдра к кровати, но Грегори его бёдра были не нужны. Высвободив пах Данстана, Грегори аккуратно провёл кончиком пера по розовой полосочке, оставшейся от пояса.
Голос Данстана дрогнул, а расслабленный член чуть подскочил.
Грегори усмехнулся и провёл пером с другой стороны — по бедру. Скользнул на его внутреннюю поверхность, подбираясь к самым яичкам, но не касаясь их.
Член Данстана ещё чуть-чуть затвердел, и он замолк, внимательно глядя на Грегори.
— Продолжай читать! — повторил Грегори.
— Не буду… — Данстан хотел, чтобы это прозвучало уверенно, но именно в этот момент пёрышко скользнуло по яичкам, и голос сорвался.
— Отказываешься выполнить приказ своего господина?
Пёрышко коснулось основания члена, и Данстан закусил губу.
— Ещё и смеешь мне не отвечать! — Грегори убрал перо и, ловким движением вынув книгу у Данстана из рук, бросил её на пол.
Данстан дернулся было за ней, но подхватить не успел, потому что Грегори поймал одной рукой его запястья, а другой, дёрнув за пряжку, легко распустил собственный ремень. Завёл руки Данстана наверх и принялся прикручивать к деревянной шишечке ремнём.
Данстан мог бы вырваться, потому что одна рука Грегори была занята ремнём, а силы другой не хватило бы, чтобы удерживать его, но вместо этого только смотрел сверху вниз на то, что делает господин, а когда Грегори наклонился над ним, чтобы привязать, прогнулся, потираясь членом о его член сквозь ткань.
— Не сметь, — тихонько мурлыкнул Грегори и, нагнувшись ещё ниже, легко укусил Данстана за краешек уха.
— Так я не смогу читать, — заметил тот.
— Ты и так не выполнил приказ и теперь придётся тебя наказать.
Данстан обмяк, повинуясь судьбе, и только в глазах его остался мерцать любопытный огонёк.
Грегори выпрямился и замер ненадолго, обнаружив большой просчёт — рубашку Данстана следовало снять до того, как его руки оказались привязаны — но потом подумал и решил, что так даже хорошо.
Он потянул её наверх, перекинул через голову Данстана, так что она осталась болтаться на руках, сковывая движения ещё сильней.
Белая плоская грудь с бледно-розовыми шишечками сосков оказалась прямо перед ним. Она медленно вздымалась, как будто Данстан только что прекратил бег. Хотелось поймать одну из этих бледных ягодок зубами и прикусить, вырывая из горла Данстана стон, но Грегори решил не торопиться — и просто провёл пёрышком от ямочки между ключиц вниз, к самому пупку.
Данстан закусил губу. Грегори видел, как соски на глазах начинают твердеть. Он и сам не мог смотреть на это тело равнодушно — хотелось сжимать его в руках, целовать или делать ещё что-нибудь, только бы прикасаться к нему.
Грегори повис на одной руке и, прогнувшись, потёрся членом о бедро Данстана — тот тут же подался навстречу, требуя такую же ласку и себе, но Грегори качнулся назад.
Он провёл ещё одну линию кончиком пера — теперь от пупка к соску, и прочертил вокруг него круг.
Данстан з