Пять лет — не так уж много

Переводчик:  littledoctor

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/573826

Автор оригинала: scioscribe

Номинация: Лучший перевод

Фандом: James Bond

Бета:  shiraz

Число слов: 2961

Пейринг: Джеймс Бонд / Кью

Рейтинг: R

Жанр: Drama

Предупреждения: Hurt/Comfort, Увечья

Год: 2017

Число просмотров: 1239

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Бонд говорит, что от телевизора у него болит голова, но иногда Кью все равно застает его за экраном, обычно когда сам проводит все утро в своей комнате, полной безжалостно ярких компьютерных мониторов. Глаза у Бонда всегда чуточку стеклянные, а пальцы стискивают одну из диванных подушек. Кью его целует, чтобы хотя бы его губы смягчились, и произносит: «Ты не обязан».

Примечания: Переведено для WTF Bond 2017 на ЗФБ 2017. Отбечено TylerAsDurden и shiraz

На какое-то время окружающий мир сводится к мигающему свету и писку аппаратуры, неудобным пластиковым креслам, еде в пластиковых лотках с толстыми крышками и запаху разогретого жира. Кью забывает мыться и менять одежду. Когда вспоминает, моется и переодевается там же, в больнице, после чего заталкивает все, кроме брюк, в мусорную корзину и прикрывает сверху бумажными полотенцами. Ему не хочется возиться со стиркой и воспоминаниями. Он носит сменный комплект одежды второй день, когда Бонд приходит в себя.

Кью говорит с М.

— Если оставите мне допуск, я смогу продолжить работать по контракту. Разрабатывать проекты.

Нельзя сказать, что он торгуется. Если М откажет, у Кью есть сбережения, да и с его талантами он не пропадет — независимые организации по всему миру его с руками оторвут на любых условиях.

К тому же, оба прекрасно понимают, что с допуском или без, Кью при желании без проблем найдет вход в систему. Если он решит играть против своей страны, стране нечего будет противопоставить. Более вменяемое правительство давно бы его пристрелило. Англия решила его нанять. Поэтому то, что Кью продолжает ей служить — вопрос в первую очередь верности. Как и все остальное.

М говорит:

— Знаешь, у моей жены был рак груди.

Кью склоняет голову. Вряд ли есть что-то, чего он о них не знает. Сара Мэллори, умерла в тридцать семь, последние два года зубами и когтями цеплялась за жизнь, пытаясь побороть болезнь, пожиравшую ее изнутри, и эти два года Мэллори провел на карьерной обочине. Интересно, сжимал ли он ее ладонь так, что оставались синяки? Как у Бонда. Впрочем, у них все по-другому... о чем Кью и напоминает:

— Бонд не умирает.

— Знаю. — Одним быстрым росчерком М одобряет запрос Кью на работу по контракту с сохранением уровня доступа. — Поэтому ты лучше меня.

(Когда Кью сообщил, что уходит, Таннер кивнул. Глядя куда-то ему за плечо, произнес:

— Я говорю об этом только потому, что это должно быть сказано. Пять лет — не такой уж большой срок для отношений. Никто не стал бы думать о тебе хуже, если бы ты с ним не остался.

Пять лет — это дольше, чем продержался брак его родителей, и все же мать до сих пор снисходительно повторяет, что с Бондом у них ничего не получится, что долгие любовные истории — не про их семью. Если бы Бонд был женщиной, и Кью от него ушел, он был бы последним мудаком, и окружающие точно стали бы думать о нем хуже).

Он этого не говорит, потому что Таннер, как и остальные, всегда относился к ним доброжелательно или же был слишком занят, чтобы интересоваться, кто и как проводит свободное время. К тому же, к четырем часам утра, когда вокруг становится так тихо, что слышно, как капает кран в соседней квартире, Кью додумывает сам: пять лет — это не так уж много. В сравнении с всей оставшейся жизнью.

Но ему предстоит отдать именно ее, и он отдает.

«О себе стал бы хуже думать я».

Он открывает дверь и сообщает:

— На всех лампах регулируется яркость. Шумно тоже быть не должно. — Он пытался снять квартиры, расположенные над и под собственной, а когда план провалился, отдал почти астрономическую сумму за звукоизоляцию. В квартире становится так тихо, что Кью кажется, будто его заживо похоронили в вате, но когда Бонд попадает в могилу, в которую Кью превратил их мир, его лицо впервые за долгое время расслабляется, и Кью думает, что привыкнет к их новообретенной вязкой тишине, от которой так и отдает капканом.

Бонд говорит:

— Спасибо. — И Кью кивает, словно в этом нет ничего особенного, словно у него и мыслей не было поступить как-то иначе.

В постели... сложно.

Бонд бросается в дело с такой зацикленной напряженностью, что это скорее пугает, чем льстит. Он будто боится, что разбросанных осколков его внимания не хватит, чтобы справиться с таким сложным созданием, как Кью, если он не будет гореть с той же силой, с какой сжигает солнечный луч, пойманный в увеличительное стекло. Каждый акт он воспринимает как препятствие на пути, каждый поцелуй — как вызов, в котором должен доказать, что остался прежним. Однажды Кью расстроенно говорит:

— Ну почему ты не можешь просто расслабиться... — И Бонд застывает так, что под кожей отчетливо рисуется каждая мышца.

Кью отодвигается.

— Если мы даже поговорить не можем, я не знаю, что нам делать.

— Я не могу говорить, — отвечает Бонд. Ужасно, но в некотором смысле так и есть. Его слова — размытая смесь согласных с гласными. Хотя Кью его всегда понимает — и ненавидит до мозга костей, когда не понимают другие, как бы деликатны они ни были — у него на это ушел не один день, и поначалу речь Бонда казалась ему невнятным бульканьем. — Ты же знаешь. Я не могу думать.

— Ты можешь думать. — Глупо ввязываться в этот спор, он понятия не имеет, что происходит в голове Бонда, где способность сосредотачиваться превратилась в прах, где разрушились почти все мосты между кратковременной и долгосрочной памятью. И все же Кью продолжает — он сам подписался разбираться с этим бардаком. — К тому же, проблема в другом. Ты просто слишком стараешься.

— У меня больше ничего нет, — говорит Бонд. — Только ты. — Он проводит ладонями по его бедрам и опускается между ними на колени. У него горячий рот, и Кью закрывает глаза, потому что это гораздо проще, чем говорить или думать, пока ему не приходит в голову мысль — отношения без обязательств теперь не про них, теперь вместе с любовью рука об руку идет благодарность, и он кончает, вцепляясь пальцами Бонду в шею с мыслью: «нет, нет, я не позволю этому стать правдой».

Бонд говорит, что от телевизора у него болит голова, но иногда Кью все равно застает его за экраном, обычно когда сам проводит все утро в своей комнате, полной безжалостно ярких компьютерных мониторов. Глаза у Бонда всегда чуточку стеклянные, а пальцы стискивают одну из диванных подушек. Кью его целует, чтобы хотя бы его губы смягчились, и произносит:

— Ты не обязан.

— Я не понимаю, о чем они.

— Мало кто понимает, — отвечает Кью. Он заглядывает в кладовку. — Закажем сегодня на дом?

— Раньше я понимал, — произносит Бонд так мягко, что его едва слышно. Он говорит не с Кью. Он думает о приснившемся однажды сне, который был записан на клочке бумаги, но с тех пор листок так часто складывали, что он вытерся по краям; его мочили дожди, размывая чернила, и теперь буквы расползлись и их не различить. Теперь Бонд сам как этот сон, сон о прежней жизни с ее острыми гранями и огнями, с ясной головой и без боли.

Кью кладет меню пиццерии на стойку рядом с бокалами для вина. Перед глазами все расплывается. Что тут еще добавишь.

Было бы проще, думает он не в первый раз, если бы Бонд не помнил, если бы просто превратился в идиота, а не потерял способность к концентрации, если бы его разум не напоминал пол, на котором годовалый ребенок раскидал игрушки, которые все время двигают туда-сюда, но не могут ни подобрать, ни спрятать в шкаф. Все, что было, осталось при нем — но теперь в беспорядке рассыпано по разным полкам. Было бы проще, если бы ничего не осталось.

Но Бонд помнит, что раньше для каждой вещи была своя ячейка, что связь между ощущениями и памятью была мгновенной и само собой разумеющейся, и сейчас он в аду, и пицца на вынос, которую предлагает ему Кью — совсем не то, что ему нужно. Это всего лишь то, что он может получить.

— Ты же не думаешь, что он сделал бы то же самое для тебя? — интересуется мать Кью. Она не пытается причинить ему боль. В ее представлении она пытается ему помочь, заставить увидеть, насколько глупо привязывать себя на всю жизнь к Бонду в том состоянии, в котором тот сейчас. Ее беспокоит не секс, ее беспокоит то, как Кью, по ее мнению, из-за него влип, хотя как раз этого не должно было случиться, хотя как раз в этом должна быть выгода того, какой он есть. — Он ведь и женщин любит, да? Пусть найдет себе какую-нибудь. С комплексом мученицы. Ты не такой.

Кью просит ее больше не звонить, сообщает, что не возмет трубку, даже если она попытается, и заканчивает разговор прежде чем понимает, что так и не успел ответить — да, он думает, что Бонд сделал бы для него то же самое.

Он не рассказывает ей, что нашел пару обручальных колец в коробочке, засунутой в самый дальний и пыльный угол шкафа; не рассказывает, что каким бы Бонд ни был, что бы ни делал, он не из тех, кто любит наполовину. Он чуть не набирает ее номер снова, но уже поздно, а Бонд снова мучает себя телевизором. У Кью есть дела поважнее.

Однажды за завтраком Бонд говорит:

— Ты должен меня бросить.

— Не будь дураком, — очень разборчиво произносит Кью. Теперь он все произносит разборчиво, если бы он мог, он бы накрахмалил слова, отутюжил их и сложил по-больничному четко, с острыми углами, в противовес тому, как мямлит и путается Бонд. В худшие свои мгновения Кью делает так специально, выстреливая слог за слогом; в лучшие ненавидит себя сразу же, как только закрывает рот. Сейчас он где-то посередине.

Бонд вздрагивает, и Кью думает, не извиниться ли за дурака, но отказывается от этой затеи из принципа, потому что Бонд не был дураком раньше, и не стал теперь, и он знает, что Бонд знает, что Кью имел в виду.

Кью вгрызается в тост. Добавляет еще варенья. Бонду требуется больше времени на то, чтобы составить ответ, хотя выходит всего лишь:

— Почему нет?

— Потому что ты покончишь с собой, как только за мной закроется дверь, — отвечает Кью.

— Я и сейчас могу.

— Не станешь. — Кью мало в чем уверен в жизни, но в этом не сомневается. — Ты знаешь, что я никогда тебя не прощу.

— Ты это сделаешь.

— Нет.

— Я о том. — Бонд смотрит не отрываясь на пар, поднимающийся от его чайной чашки. — Ты бы сделал так. На моем месте.

Если бы страдал от мигреней, если бы мир вокруг ставил в тупик, если бы не мог смотреть новости, не мог работать, если бы внимания не хватало даже на строку в книжке, если бы долго и мучительно пытался сложить неподдающиеся буквы в слова, если бы секс остался единственным занятием, в котором он еще мог доказать, что остался собой, если бы заботились о нем, а не он — Кью мало в чем уверен, но в этом не сомневается: Бонд прав насчет него и сам поступил бы так же, просто не может найти оправдание. Кью не сомневается — они любят друг друга, несмотря на то, в какое дерьмо превратилась их жизнь, и этой любви едва хватает, чтобы спасти обоих. Он откусывает кусочек яичницы.

— Ты не я, — произносит он наконец.

— Потому что ты потерял бы больше, — отвечает Бонд, и он не пытается его задеть — по глазам понятно, что он правда так считает, что удар, одновременно расплющивший и изломавший его жизнь, тяжел для него, но для Кью стал бы настоящей трагедией, потому что жизнь Кью всегда была гораздо более сосредоточена внутри, в голове, чем снаружи.

— Потому что ты лучше меня, — говорит Кью. — Потому что ты не сделал бы этого, пока я рядом, а я бы сделал. Сделал бы. Если бы был в отчаянии.

Окружающие иногда обращаются с ним так, будто он святой, раз остался; но никто не считает святым Бонда; однако если бы они поменялись ролями, Кью покончил бы с собой давным-давно. Оставил бы записку, что не может больше так жить, особо не раздумывая. В конце концов, Бонду не привыкать хоронить любимых. В своем эгоизме они не равны, думает Кью, и желток высыхает на тарелках и вилках, пока он пытается доказать, как много значит его любовь, пусть даже у нее есть пределы. Пределы есть у всего. В этом он тоже уверен.

— Я не в отчаянии, — произносит Бонд пару дней спустя. Он старательно проговаривает каждую букву, словно подражая Кью.

— Хорошо, — отвечает Кью. Он проводит тряпкой по столешнице и бросает ее. Надо нанять домработницу: обоим нравится порядок и ненавистна уборка, хотя страсть Бонда к мытью посуды поистине маниакальна. — Отчаяние — это скучно. — Кью скребет ногтем по стойке, пытаясь счистить невесть откуда взявшееся пятно.

Бонд отбирает у него тряпку, трет сам, и пятно исчезает в мгновение ока.

— Я должен быть впечатлен? — Он знает, что ведет себя как мудак, хотя бы только потому, что раньше Бонд впечатлял его каждый день, каждый час, хотя бы из-за того, что тот сделал пять лет назад в Париже с пачкой макарон и шариковой ручкой, когда Кью восхищенно выдохнул в микрофон: «Чтоб меня, это было охуенно», после чего они и сошлись — из неудачных начал рождаются династии и так далее. В последнее время Бонд удивляет гораздо более обыденными вещами. Он все еще жив. Он все еще Бонд. Он все еще здесь.

Но Бонд говорит:

— Вообще-то, да, — и почти лениво обвивает тряпку вокруг его руки. Кью поднимает на него глаза. Кажется, впервые за этот месяц Бонду комфортно в собственном теле. Он улыбается и играет бровями, и что-то внутри Кью распускается. Отчаяние уходит — его сменяет восхищение. И возбуждение.

Наверное, он понимает. Бонд есть Бонд. Он может смириться с бардаком в голове, но не с тем, что стал для кого-то обузой.

Поэтому когда Кью говорит ему, как поступил бы, если бы их роли поменялись, Бонд слышит не признание в эгоизме, или, по крайней мере, трусости, или неспособности смириться с переменами.

Что бы ни сказал Кью, Бонд предпочитает откусить от этого яблока сладкую мякоть, не докапываясь до горькой сердцевины. Бонд слышит, что Кью любит его, что ему ненавистна мысль его потерять, что каждый день, который он остается — день лучший, чем был бы без него, день, когда он рядом, когда должен удивить и впечатлить. И это тоже правда. Просто это правда любящего. Кью видит себя более трезво, думает, что понимает больше.

В постели дела тоже идут на лад. Когда благодарность обоюдна, она не так уж отличается от взаимного восхищения, и Кью безмерно благодарен, что Бонд ни разу не произносит: «Ты любишь меня меньше, чем я тебя», потому что это бы его убило, потому что это неправда. Просто у них по-разному расставлены приоритеты.

Он говорит Бонду:

— Знаешь, ненавижу что-то терять.

Бонд целует его в подбородок.

— Знаю. Не бойся.

У Бонда долгая история потерь — родители, Веспер, его дом, М, жизнь (почти) — несколько раз — а у Кью до сих пор неплохо выходило уворачиваться. Бонда он тоже терять не собирается. Вдвоем они наверняка смогут прийти в этой игре к балансу (по крайней мере, он предпочитает думать именно так).

Бонд бросает телевизор и берется за газеты.

— Да их скоро печатать перестанут, — заявляет Кью, почти с опаской убирая бумагу со стола. На пальцах остаются мерзкие чернильные следы. — Сейчас все читают онлайн. — Но Бонд терпеть не может резкое свечение монитора, а когда Кью пытается вручить ему киндл с электронными чернилами, одаряет взглядом, в котором столько бессознательного отвращения, что Кью в конце концов забирает читалку обратно. Они становятся единственной парой в доме, которой доставляют газеты, и Кью понимает, что Бонд начинает справляться с печатным текстом, когда однажды ночью тот приходит к нему с улыбкой до ушей и оставляет чернильные отпечатки на его коже. Поэтому Кью примиряется с газетами, хотя и настаивает на том, чтобы старые складывались в углу.

— Нас снимут в «Барахольщиках», — убеждает он. — Храним не больше недели. Это, 007, называется компромисс. — Или разумный баланс потерь и приобретений. У Бонда остаются газеты, Кью избавляется — или пытается избавиться от боязни сороконожек.*

Иногда становится хуже. Иногда язык Бонда будто заплетается в узел, и, если это происходит где-то на людях, некоторые, глядя, как он силится что-то сказать, закатывают глаза. Однажды такое случается в ресторане, и Кью стискивает в кулаке салфетку, чтобы не дать по роже самодовольному мудиле-официанту.

Купленная полгода назад груша для битья полностью побеждена и отделана как следует. Считается, что теперь у Бонда должны быть сложности с управлением гневом, но Бонд справляется со сложностями, и Кью знает, почему — он сам служит постоянным напоминанием, что Бонд потеряет, если сорвется. Кью не задает вопросов, если тот приходит с разбитыми кровоточащими костяшками — он просто идет за бинтами.

И все же память Бонда постепенно восстанавливается, как и способность строить логические связи. Это превращается в подобие игры — «иногда-всегда», как про себя называет ее Кью: иногда Бонд может воспользоваться его мылом вместо своего (и по крайней мере один раз, судя по ухмылке, нарочно), спалить чайник или запутаться в пазле, принесенном от доктора. А иногда ведет себя так, что никто и никогда не догадается о его трудностях. Но у них всегда будут другие «иногда», мгновения сбоя, когда по Бонду видно, что он забыл, о чем шла речь, когда он будет пялиться на рубашку, словно не помня, как ее складывать — и потом до него дойдет. Медленно. Рано или поздно.

Но иногда — это всего лишь иногда, думает Кью, глядя на Бонда, и если брать в расчет всю их жизнь, количество их ничтожно.

Честно говоря, вопрос с сороконожками беспокоит его больше.

Они вместе десять лет. Кью не фанат годовщин, но десять лет кажутся внушительной датой, поэтому он покупает шампанское, и чувствуя себя немного глупо, розы. Бонд достаточно сентиментален, чтобы их оценить, хотя никогда в этом не признается, и Кью с нетерпением ждет, как тот весь вечер будет исподтишка кружить вокруг цветов и любоваться ими. Он открывает дверь, вдыхает аромат готовящегося ужина — что-то из курицы — и идет в кухню, неся подарки.

Бонд стоит к нему спиной с длинным черпачком в руке, засунув полотенце за пояс брюк. С губ Кью чуть не срывается шутка на тему того, как отлично смотрится Бонд на пенсии, ведь в самом-то деле, кто бы мог представить, что у них на кухне Джеймс Бонд будет готовить ужин, помешивая соус? «Неотвратимость времени», — приходит на ум Кью, и вдруг у него перехватывает дыхание — до него доходит, что в их случае не было ничего неотвратимого, и что сам он едва всего этого не лишился, что едва не остался без Бонда вообще, не то что получил в свое распоряжение на десять дет. Пять лет — не так уж долго, а десять — вообще ерунда, Кью нужно больше, он жаден до времени.

Он ставит шампанское и розы на стол.

— Я дома, — говорит он, и это самое неважное и самое значимое, что он когда-либо говорил. Его не было всего минут двадцать, да и Бонд наверняка слышал, как он вернулся. Но Кью очень хочется сказать: «Я дома».

____________________________
* Кью, конечно, имеет в виду чешуйниц обыкновенных — насекомых, питающихся целлюлозой и живущих в местах скопления дерева и бумаг, например, старых газет.

Комментарии

АТуин 2017-11-05 23:22:02 +0300

Это чертовски печально. Но тоже в своем роде ХЭ... Спасибо за интересное видение!

littledoctor 2017-11-06 13:00:17 +0300

Ну, с их работой шансы на то, что Бонд дожил бы до пенсии живым и здоровым, вообще - дожил бы, все равно стремились к нулю( А так да, пусть покореженные, но они есть друг у друга. Спасибо, что читали