По направлению к жизни

Автор:  Серпента

Номинация: Лучший авторский слэш по зарубежному фильму/книге/комиксу

Фандом: The Man from U.N.C.L.E.

Число слов: 30708

Пейринг: Наполеон Соло / Илья Курякин

Рейтинг: R

Жанры: Action,Drama,Аdventures

Год: 2016

Место по голосованию читателей: 1

Число просмотров: 4210

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Холодная война - совсем не время для любви. Особенно когда вас всё время пытаются убить. И особенно если вы - шпион.

Глава I


Поначалу ни Наполеон, ни Илья не испытывают симпатии к агентству АНКЛ. Уэйверли ведёт слишком свою игру. Габи — слишком человек Уэйверли, тёмная лошадка. Они же двое — слишком хорошо чувствуют неуютность другого: их забросили в лабиринт, и не сказали, что искать.

Против Ильи Наполеон как раз ничего не имеет: сработались раз, сработаются и два; Илью он понимает лучше остальных — у них похожая работа. Понятная работа. Схожая логика.

АНКЛ тем временем завоёвывает позиции. Начальство довольно, Уэйверли — тоже. И постепенно их временная группа превращается в постоянную — со штаб-квартирой, бюрократией, зарплатой (на этом месте Наполеону остаётся только возвести очи горе) и всеми радостями.

Уэйверли нарадоваться не может сплочённому механизму, а Наполеон не может забыть, что Габи — человек Уэйверли.

И совершенно не понимает, почему Илья практически игнорирует этот факт.

Габи осваивается в роли шпионки. Габи кусается, подтрунивает, учится — слишком быстро, на вкус Наполеона. И может заставить Илью улыбнуться парой слов.

Для Ильи всё просто — простил, понял, забыл — последовательность опциональна. Они на одной стороне — и вперёд, за дело. Разбираться будут, когда миссия кончится. Это то ли идеализм, то ли какое-то шестое чувство, то ли Илья просто влюблён, но последнее, на взгляд Наполеона, наименее вероятно.

Тем не менее, Илья возится с Габи, если та просит его научить её играть в шахматы, держит её инструменты, когда та возится с автомобилем, показывает приёмы дзюдо для самообороны после неудачного дебюта Габи в рукопашной.

Наполеон следит со стороны. Настороженно. Внимательно. Неотрывно.

Он видит сосредоточенность Ильи, его гордость за успехи Габи-ученицы, его озабоченность, когда у неё возникают трудности, его открытую готовность помогать.

Он смотрит на Габи — и не понимает, что видит. Ему мерещится запах палёной кожи, ему видится изломанная, в крови, фигурка, он вспоминает смущённого Илью — и от него ускользает цельный образ.

Габи язвительна и мила, Габи просит прощения и без стеснения пользуется ими обоими — и их опытом, если того требует миссия, Габи беззащитна — и она же легко и жёстко перехватывает инициативу в очередных переговорах, без труда выбивая им доступ к документам.

Габи ластится к Илье, иногда сердится на него, но быстро оттаивает, и смеётся над Наполеоном — этак снисходительно, подставляет ему спину, но не подпускает близко. Между ними несомненно есть понимание, даже уважение, но ни один не готов показать другому слабость. Так получается, что буфером между ними становится Илья — как ни странно. Надёжный и спокойный Илья, в котором Габи не видит угрозы, а Наполеон — не видит врага. Это рабочий баланс, и, кажется, всех всё устраивает — кроме Наполеона.

Потому что он может верить Илье, но не может верить Илье и его отношениям с женщинами. Габи с её изящными маленькими пальчиками крутит Ильёй (в котором насмерть забита учтивость к женщинам — гораздо крепче, чем в Наполеоне, между прочим, которому в досье приписали строчку, что он хорош в соблазнении), как хочет. На миссии в Осло Габи и Илья опять представляются парочкой — и когда план летит к чертям, Габи импровизирует и ва-банк крадёт необходимые документы. Габи удаётся ускользнуть — в прямом смысле благодаря Илье, который прикрывает её отход, перегородив коридор собой. Когда Наполеон его вытаскивает, у Ильи цветёт синяк на пол лица, вывихнуто плечо и он то и дело припадает на ногу. В гостинице Наполеон срывается и кричит на Габи.

— Командная работа — это не самодеятельность, после которой напарнику разбивают голову! — выплёвывает он ядовито, но экзекуцию прерывает усталый Илья:

— Оставь, Ковбой, она меня предупредила.

«Это ничего не меняет!» — отчаянно думает Наполеон, но Илья останавливает его взглядом, и он молчит. Пока.

А после Осла старается незаметно, как бы случайно разбивать их с Габи пару. В следующий раз жениха Габи изображает Наполеон; Илье отводят роль огневой и тыловой поддержки, и Наполеон дышит спокойнее: и не только потому, что Илья-снайпер увеличивает его шансы на выживание в отличие от Габи-снайпера.

Наполеон проверяет номер на жучки, но теперь — нарочно не выкидывает все. Те, которые британские, он, впрочем, безжалостно топит.

Наполеон догадывается, что прознай Уэйверли о его причудах, поездил бы по мозгам за любимого (Наполеон не упускает шанса поёрничать, что Габи у них любимица командования, но — не при Илье) агента, но пока — он удовлетворяет собственную паранойю и чувствует себя почти в безопасности.

Грань между осторожностью и паранойей — слишком тонка. Наполеон не осознает, как крепко влез, пока их не отправляют на задание вдвоём — не с Габи, у неё важная миссия в Лондоне, — с Ильёй.

И Наполеон не может перестать — физически не способен — отслеживать каждое его перемещение, хотя «угроза Габи» миновала, да и сам Илья как-то без них выживал.

Наполеон сидит в засаде и, затаив дыхание, слушает, как Илья беседует с их контактом, и мысленно благодарит его за то, что он не стал выкидывать все чёртовы жучки. Своеобразное такое доверие, мелькает мысль.

— В следующий раз, — тянет Наполеон как можно небрежнее, — отлёживать зад в засаде будешь ты.

— Терпения не хватает, Ковбой? — хмыкает Илья, и в глазах мелькает что-то такое озорное, почти детское. И совершенно беззлобное.

— Предпочитаю человеческое общество обществу кустов и кирпичей, — парирует Наполеон, прихлёбывая скотч и довольно жмурясь. До прибытия Габи ещё целых два дня.


* * *

Доверие — в привычном для большинства понимании этого слова — что-то размытое. Сентиментальное и не очень понятное. Говорить о доверии — проверка на вшивость, но чаще — какой-то эмоциональный шантаж. Особенно, если ты — шпион, разведчик — да какая разница, как назвать? Вопрос “ты мне доверяешь?” звучит между ними глупо.

У Ильи есть своя градация: шкала свой-чужой, вымеряется шестым чувством.

Соло и Габи в ней достаточно прочно обосновываются. “Напарники” — люди, с которым они заняты одним делом, с которыми они — на одной стороне. Это не в чистом виде “доверие”, как любят говорить “в миру”, но это “я готов подставить тебе спину и прикрыть твою задницу”.

Он готов подставить спину Соло. Готов подставить спину Габи. Готов выволочь их из воды и огня. Илья до сих пор прикрывает Габи собственным телом, когда они «выходят в свет», тянет её вниз, когда слышится стрельба, опекает. Соло — Соло такого не позволит. Но Илья всё равно отвлекает внимание противника на себя (Соло плоховат в рукопашной) и идёт первым, просто на всякий случай.

Он хорошо изучает слабости Соло — и знает, что тот так же тщательно изучает его: это отнюдь не шпионаж и не задание, а вопрос выживания для обоих.

Они, не сговариваясь, разворачиваются спиной друг к другу, обеспечивая наилучший обзор.

Они улавливают настроение друг друга по шагам, по дыханию. Илья может отличить Наполеона с закрытыми глазами — что с блеском доказывает, точным выстрелом обезвреживая в кромешной темноте подкрадывающегося к Соло противника. Соло на секунду зависает — но потом всё-таки говорит «Спасибо, что не в меня». Это — признание мастерства, и это — приятно, хоть Илья и не привык к благодарности за свою работу.

Признание равного — это гораздо больше, чем восторженные взгляды Габи, которая, кажется, всё ещё иногда думает, что они — супергерои, которые способны перевернуть небо и землю. Соло, кажется, не собирается её разочаровывать — но Илья считает, что лучше избавиться от наивности раньше, чем позже. Габи — несмотря на отличные актёрские данные — всё ещё наивна, когда речь идёт о старших коллегах. Хуже всего ей даётся разгадывать Наполеона Соло, на которого она частенько жалуется Илье. Илья только усмехается — лезть между молотом и наковальней ему не к спеху. Противостояние — негласное — Соло и Габи — забавно, но пока — остаётся исключительно за пределами работы, поэтому Илья не вмешивается. Он — верит обоим. Здесь и сейчас.

Но лёжа, скорчившись, в луже собственной крови, Илья не рассчитывает на то, что вернётся Габи. А вот на то, что вернётся Соло, — надеется. Где-то очень в глубине души (и это не очень профессионально, но — по-человечески, Илья всё-таки с этим смиряется).

Его действительно вытаскивает Соло — Наполеон (Илья перескакивает в мыслях с имени на фамилию, на прозвище, обратно, с языка на язык).

— У тебя слишком дурная привычка для вора — возвращаться, — замечает он иронически, кашляя. — Плохая примета, Ковбой.

— Твоё дурное влияние. «Своих не бросаем», а, Угроза? — тот оборачивается через кресло сиденья.

Свой. Наполеон Соло — свой, и это решает все вопросы доверия.


* * *

— Угроза?

Шорох. Помехи. Десять секунд. Двадцать. Двадцать две…

— Только не говори, что все маячки стёр в порошок.

— Сжёг. С солью. Ковбой, не кипишуй. Небольшая задержка.

— Я тоже рад тебя слышать, Угроза. Какого чёрта ты ещё не в пункте сбора?

— Проход оказался завален. Взрывная волна сместила породу. Не думаю, что тебе интересно.

— Ты цел?

— Достаточно, чтобы вернуться на своих двоих.

— Опять помехи. Ты можешь двигаться в пределах досягаемости, а, Угроза? Если что, только по маячку тебя и вытаскивать.

— Если не отзовусь, то, скорее всего, вытаскивать нечего будет, Ковбой. Порода нестабильная.

Молчание. Шорох. Стук. Помехи.

— Курякин.

— Соло?

— Сделай одолжение, подавай изредка хоть признаки жизни. Должен же я знать, когда давать отмашку Уэйверли тебя откапывать.

— Ковбой, я не радио, чтобы вещать бесперебойно. И твоим талантом гнать пургу меня природа тоже обделила.

— Спасибо за комплимент.

— Обращайся.

Кашель. Сухой. Громкий. Трескучий сквозь помехи.

— Угроза? Там никакого газа нет, случайно?

— Пыль. Везде лезет. Чёрт.

— Жаль. Лучше веселящий газ — хоть расслабился бы.

— У тебя извращённое чувство юмора, Ковбой.

— В некоторых аспектах я готов уступить тебе пальму первенства.

— Позер.

— Зануда.

— Детский сад, Ковбой. Ты можешь заткнуться? У меня раскалывается голова.

— Э, нет. Пока не выберешься наружу — будешь идти на голос.

— Это рация. Не льсти себе.

— Зато так веселее. С кем бы ты иначе там трепался? С заваленными камнями трупами?

— Тихая компания. Неплохой вариант.

Смех. И кашель.

— Судя по приборам, ты потихоньку приближаешься.

— Извини, что разочаровываю, Ковбой, но тут — стена.

— Чёрт!

— Ничего. Пойду в обход. Я помню схему, но на десять минут выпаду из эфира.

— Отсчёт пошёл. Задержишься — ждать не буду.

— Отбой связи, Ковбой.

Молчание.

— Не задерживайся, Курякин.


* * *

Следующий пункт назначения — Габи. На самом деле, конечно, Калькутта, но для Наполеона — Габи. Вымотавшийся Илья скрючился в соседнем кресле, его безудержно длинные ноги не помещаются между рядами — наверняка затекают при перелётах. Под головой — свёрнутая куртка, но Илья всё равно ёрзает сквозь дрёму, пытается кое-как прислониться, чтобы не трястись, в итоге Наполеон не выдерживает, они меняются местами — и Илья съезжает лбом по стеклу иллюминатора. Со стороны выглядит всё так же неудобно, но Илья благостно сопит. Наполеон, свернувшись на кресле, пытается последовать примеру. Глаза слипаются под мерный гуд двигателей, а когда он очухивается ото сна — куртка подсунута уже ему под голову, а у Ильи сна ни в одном глазу и он деловито догрызает предложенный авиакомпанией обед.

Габи ждёт их на выходе из аэропорта имени Субхаса Чандры Боса (на взгляд Наполеона, слишком длинное имя для столь непрезентабельного места). Она улыбается Илье из-под тёмных очков, приподнимается на цыпочках, чтобы мазнуть губами по щеке — тому приходится согнуться, а то Габи бы пришлось чмокать его куртку, — потом наконец кивает Наполеону.

В Калькутте жарко, душно, удушающе. Только Илья не изменяет любимым водолазкам, и Габи иногда заботливо обмахивает его газетой. На языке вертится что-то о «голубках», но Илью такие шутки не берут, а Габи только подстёгивают. Наполеон уходит в свой угол — самый тёмный — и зарывается в досье.

Возвращение Габи в их маленькую команду ощущается острее — и тяжелее, чем должно было бы. Им не так уж долго довелось бегать вдвоём, и всё-таки щебетание Габи неожиданно лишнее сейчас, после нескольких дней уютного молчания.

Илья воспринимает перемены проще — но он вообще воспринимает их легче, и в чём-то Наполеон ему завидует.

Он смотрит за напарниками со стороны, не вмешиваясь. Габи крутится вокруг Ильи, расспрашивает о миссии, делится мыслями, изредка слышится «Уэйверли сказал». Габи — умная женщина с отличными ногами, не может не отметить Наполеон, скользя взглядом по её силуэту. И Илья, конечно, её ноги тоже заметил, он уверен. Но точно так же он уверен, что между ними двумя ничего нет, не было и не будет, как бы Габи заманчиво не поглаживала Илью невзначай по предплечью.

Она действует, почти копируя Наполеона, и это, разумеется, тоже наносит удар его самолюбию. Жесты, мимика — Габи схватывает на лету, усердно тренируется — только вот напарника выбирать как объект для тренировки — не этично.

«Ничего тебе не светит», — думает Наполеон, наблюдая, как Илья задумчиво теребит пальцы, буравит взглядом позицию на шахматной доске и рассеянно кивает на вопросы Габи. Он так увлечён своим занятием, что Наполеон почти беспокоится, как бы Илья в задумчивости не отгрыз собственный палец, но тут тот наконец делает ход.

Миссия требует беготни и пальбы, так что за исключением Габи в наушниках на несколько часов жизнь возвращается к привычной рутине. Они обезвреживают противника, добывают информацию — и отсиживаются в овраге, дожидаясь, пока их вытащит Габи на вездеходе. Илья недовольно хмурится и разбирается со своими ранениями — полоснули по плечу ножом.

— Ты, конечно, на все руки мастер, Угроза, но прощупать плечо рабочей руки сзади — это надо быть восьмируким нагом, — заявляет Наполеон, когда у него кончается терпение, и разворачивает Илью спиной к себе.

— По поверхности, — говорит тот, как будто его слова что-то изменят. — Царапина.

— Царапина или нет — лучше перебдеть, — ворчит Наполеон, перетягивая порез носовым платком. Он не видит лица Ильи, но готов поспорить, что тот смиренно поднимает глаза к небу. — Габи задерживается, — замечает он, бросив взгляд на часы Ильи.

— Скорее всего выбрала обходной путь. Там по джунглям. Справится. Габи с автомеханикой на «ты».

Наполеону очень не хочется соглашаться, хотя это правда, так что он бурчит невнятно — и отсаживается, прислонившись спиной к стволу. Грязная спина будет, запоздало думает он.

Илья двигает плечом, пробует — остаётся доволен и усаживается почти напротив.

Позже, вечером, уже в номере отеля Габи перевязывает Илью заново. Носовой платок падает на пол. Габи поглощена тем, что ватой со спиртом протирает Илье плечо и спину, но стоит ей отвлечься на поиск бинтов, Наполеон вдруг видит, как Илья наклоняется за упавшим платком, расправляет и складывает вчетверо.

Не возвращает. Но наутро платок оказывается у Наполеона на прикроватной тумбочке.


* * *

За последние пару месяцев они успели объехать пять континентов. За всю насыщенную биографию Ильи это — рекорд. Сам он не жалуется, а вот Наполеон периодически выступает — Габи возражает ему в пику, так что Уэйверли вряд ли в ближайшее время снизойдёт до отпуска. Они переживут, что бы там ни говорил Ковбой, думает Илья, наблюдая за исступлённо молотящей грушу Габи (груша то и дело грозит сшибить её с ног, но Габи — упорный молодой агент) после их очередной перепалки. А вот ей не помешал бы отдых. Нормальный, человеческий отпуск, с путёвкой в санаторий, например. Габи, не привыкшей к их ритму, тяжелее всего, но она будет последней, кто в этом признается.

Поэтому Илья (по негласному соглашению с Наполеоном) отправляет её скучать на пресс-конференции и собирать информацию, в то время как они сами идут «в поля» искать «клад». Ничего романтического — очередной склад с оружием, и Габи здесь, несмотря на тренировки, лишняя.

И Илья, и Наполеон с запозданием понимают, что дело нечисто — и что они напали на куда более крупную рыбу, чем рассчитывали.

Наполеона выводят из строя ударом по голове, и Илья пытается прорваться к нему, пока в голове прокручиваются безумные планы «взвалить и вытащить на своём горбу». Чтобы скрутить Илью противникам требуется четверо человек и один электрошокер.

Их с Наполеоном сажают друг напротив друга. Как очная ставка — со всеми атрибутами допроса: свет в лицо, голову вперёд, глаза в глаза.

Соло морщится, получает по зубам, снова морщится. Едва заметно дёргается уголок губ, когда они пересекаются взглядами.

Кто-то над ухом кричит по-испански. Это не тот язык, в котором Илья усердно совершенствовался, но смысл уловить может — да и практика за последние месяцы попадалась. Он разбирает что-то вроде «американские прихвостни» и «белобрысый по-английски трепался», и было бы даже смешно, если бы не обстоятельства. Илья прикидывает время: часы у него забрали, но они лежат на столе, и, прищурившись, можно угадать время. Прошло уже не меньше получаса с их последнего сеанса связи. Габи должна была как раз успеть понять, что что-то не так и связаться с Уэйверли. Либо учинить самодеятельность — но аргентинцы, которые их поймали, не упоминают никаких девушек — есть шанс, что Габи повезло.

Илья косит взглядом на Соло, одновременно стараясь отслеживать противника: трое, сгруппировались по бокам, одного можно приложить стулом — к полу не прибит, упущение, — второго — головой в живот, главное, чтобы третий не успел заорать. Внимание только отвлечь.

Тут начинает говорить Соло. Он говорит, коверкая слова, с нарочитым британским акцентом — Илья почти уверен, что аргентинцы не оценят это чудовищную пародию на Уэйверли, но у Ковбоя отлично получается.

— Вам придётся иметь дело с Британской короной! — бушует Наполеон — и в третий раз получает по лицу. Сплёвывает кровь, но продолжает нарываться. Аргентинец поближе к нему выкручивает Наполеону руку со спины, тот шипит и выгибается, закусывая губу и одновременно глядя прямо на Илью. Сигнал «Действуй».

Стул шаткий, старый, Илья разворачивается поудобнее и с размаху ломает ножки о ближайшего противника. Потом — спиной выносит второго к стенке, стряхивает остатки деревяшек с рук, разворачивается — и замирает. Руки всё ещё скованы, а Соло не повезло — аргентинец пришёл в себя раньше и держит его за волосы, нож к горлу. Взгляд мельком — Наполеон почти не дышит, даёт отмашку одними глазами и сам изворачивается, изо всех сил врезая противнику по почкам лбом.

Илья блокирует дверь оставшимся стулом, пока Наполеон возится с наручниками, высвобождает Илью и подбирает оружие, на всякий случай ещё раз пристукивая по темечку заворочавшегося аргентинца.

Илья как раз застёгивает многострадальные часы, когда замечает, что воротник у Наполеона стремительно пропитывается кровью — всё-таки задел. Задирает водолазку, отрывает кусок майки — всё чище — и, не спрашивая, прижимает к наискось прочерченной по шее к челюсти царапине.

— Повезло, — отвечает Наполеон на невысказанный укор, улыбается — нахально, но невольно щурится от боли, когда Илья чуть придавливает ткань.

— Повезло, — соглашается Илья. Включается связь — это Габи.

— Кавалерия опаздывает, — нараспев приветствует Наполеон оживший передатчик.

— Ты бы ещё молоко за вредность попросил, — фыркает Илья, усмехаясь.


* * *

Габи ждёт сигнала.

Команда Уэйверли определила местонахождение пропавших Курякина и Соло и оцепляет базу — найденную благодаря этим двум, разумеется, — по периметру. А она — ждёт. Даже переодеться не дали — так в коктейльном платье в пол и ждёт.

Вялая отмазка.

Габи сосредоточенно давит ощущение беспокойства. И Курякин, и Соло в шпионском деле гораздо дольше, чем она. Прожжённые профессионалы, лучшие в своём деле, могут продержаться. Время рассчитывать умеют.

Не без косяков, конечно, вспоминает она Рим. И Штутгарт. И Макао.

Она когда-то хотела посмотреть мир, хотела изо всех сил одного — вырваться из-за Стены (именно так, с заглавной буквы; Стена — рок её юности). Мечты сбываются — Уэйверли не обманул. Не так, как хочется, — в этом не обманул тоже, хотя Габи не представляла масштабов. Ну и пусть, думает она, рассердившись на себя, пусть — так даже лучше. Ей нравится адреналин. Ей нравится работа, от которой что-то зависит. Её устраивают напарники — хотя с Ильёй гораздо проще, чем с Соло. С Ильёй они из одного теста, а Соло?.. Вор, изначально вор, шантажированный вор — и Габи совсем не уверена, что Соло одним прекрасным днём не сбежит. У ЦРУ были способы его контролировать, но есть ли эти способы у Уэйверли?.. Должны быть, но Соло достаточно нагл, чтобы рискнуть — и рискнуть ему наверняка проще, будучи агентом АНКЛ, а не ЦРУ. Габи не верит Соло — и знает, что Соло не верит ей, но это нормально.

Габи до сих пор не уверена, было ли самым оптимальным вариантом в Риме — сдать Соло, но тогда у неё не было выбора. Хотя Соло — это она уже понимает постфактум — рисковал гораздо сильнее.

Взгляд останавливается на часах.

Илья и Соло на базе уже час и десять минут. Пора бы действовать. Она постукивает ногтём по молчащей рации.

— Внутри какое-то движение, — передаёт наблюдатель. Габи распрямляется и включает зажигание. Движение — это почти наверняка не дождавшиеся их Курякин и Соло.

«Живые», — думает она с облегчением, когда они прорезаются в рации.

Соло, конечно, раздражающий элемент, но это вовсе не значит, что Габи нравится смотреть на его разбитые в кровь виски и скулу, весьма красочно контрастирующие с её вечерним нарядом. Слишком яркое напоминание, что её опять оставили в стороне.

Илья сразу же забирает из машины аптечку и вымазывает Соло пол лица пахучей мазью. Соло ругается и требует отстать от него с этими варварскими методами, но подставляется совершенно спокойно. Габи почти обидно, но это ощущение она тоже загоняет вглубь, подальше.

«Нужно потребовать у Уэйверли отгул», — мелькает внезапная мысль.


Глава II


Они в Алжире, и хотя Франция уже вывела свои войска, у неё всё ещё есть алжирские военные базы — и всё ещё действует хорошая местная сеть. Поэтому их маленький отряд временно разросся — Мишель Лемуан из DGSE больше похож на прохиндея-торгаша, чем на журналиста (местное прикрытие), и его присутствие явно тяготит Илью. Лемуан — трепло, курчавый щёголь, низковат, тощ, не изменяет французским беретам, вечно таскается с потрёпанным блокнотом и говорит по-английски с нарочитым прононсом. И если акцент Ильи — грубоватая маска, призванная ослабить бдительность, то прононс Лемуана сообщает с гордостью, что он француз, так, что морщится (незаметно, но — не для Наполеона) даже Илья. Наполеон — только улыбается ещё лучезарнее — это защитный рефлекс и одновременно попытка прикрыть напарника. Лемуан, как всякий француз, тоже любит улыбаться, заигрывать с девушками — Габи он начинает окучивать, когда они только сходят с трапа, — и как-то сразу принимает Наполеона за своего. Наполеон не против, он вообще не любит разубеждать людей, это дорого обходится.

Алжир — страна, оставленная Францией не по своей воле, оставленная не в лучшем состоянии. Не так давно здесь взрывали экспериментальные ядерные бомбы — и следы остались не только на ландшафте, но и в руках местной радикальной группировки. В то, что группировка сугубо местная, не верит никто, даже Лемуан.

Днём на улице пекло, и они пережидают самые жаркие часы на конспиративной квартире. Обычно рядом ошивается Лемуан — и чтобы дать Илье шанс расслабиться и спокойно поиграть в шахматы, Наполеон обычно уводит его на кухню, поит, закармливает какими-то баснями. Сквозь проём он видит, как к Илье подсаживается Габи — иногда напротив, но всё чаще — на подлокотник кресла, опираясь на плечо Ильи. Она смотрится безумно маленькой на фоне гиганта-Ильи — и безумно подходящей ему. «Из них бы вышла красивая пара», — думает Наполеон тускло, не спуская глаз с лопочущего по-французски Лемуана.

Габи над чем-то смеётся — и даже Илья, Наполеон готов побиться об заклад, хоть и видит его со спины, улыбается. Лемуан сочувственно похлопывает его по плечу — Наполеону стоит сил не сбросить руку, так нагло влезшую в его личное пространство.

— Что же, друг мой, вы сдаётесь? Пока вы мечтаете, ваш неотёсанный напарник уведёт красотку из-под вашего носа! Только не пытайтесь меня убедить, что вы играете в благородство.

Наполеон знает, что Илья всё слышал, но Илья и вида не подаёт, так что Наполеон разминает плечи и берётся за тяжёлую кастрюлю, которую держит перед собой, как щит:

— Мой дорогой месье Лемуан, в чём я совершенно не сомневаюсь, так это в способностях юной леди принимать самостоятельные решения.

— О-ля-ля, да она вас отшила! — несообразительно решает француз, чьё выражение лица принимает ещё более сладостно-скорбный вид. — Не отчаивайтесь, мир переменчив.

Наполеон переводит разговор на последние новости, на жёлтую прессу — он с тоски прочёл какую-то газетёнку с утра — на что угодно, лишь бы дурень Лемуан не спровоцировал Илью защищать чью-нибудь честь. Нет, Наполеон верит в благоразумие напарника, но ещё он хорошо знает его принципы.

Было бы просто отлично сбагрить Лемуана на Габи, думает он. Но — это слишком опасно, и они с Ильёй руководствуются одним и тем же чутьём, когда разбирают обязанности на двоих.

— «Вечный Алжир» согласился на встречу, — объявляет Лемуан, спустя два дня. «Вечный Алжир» — это их цель, конечно. И француз выглядит совершенно неприлично довольным. Как будто в одиночестве на чистую воду вывел. — Встреча завтра на рассвете. Прекрасное начало прекрасного дня.

Илья, судя по взгляду, которым он одаривает Лемуана, не фанат французского юмора.

— И? — нетерпеливо подгоняет Наполеон.

— Недалеко от города Утуль.

— У границы с Мали, значит. Пути отхода прорабатывают, — роняет Илья. Лемуан скользит по нему нарочито незаинтересованным взглядом:

— Это Африка, дорогой коллега, здесь не так сложно убежать, сложно добежать до цивилизации и остаться в живых.

Каламбур должен по плану вызывать улыбку, и Наполеон слегка усмехается:

— Пустыня может дать нам фору.

— Или поймать в ловушку, — в тон отвечает Илья — спокойно, даже очень спокойно. На француза не обращает внимания и смотрит только на Наполеона. Тот секунду молчит.

— Что же, я иду с тобой под видом продавца. Мишель — переводчик.

— И какие у тебя преимущества? Заболтать радикалов до смерти? Это не тот менталитет, они слишком предпочитают силу, — замечает Илья, глядя в упор.

— Я знаю французский, — пожимает плечами Наполеон, — а они об этом не знают. Преимущество.

О том, что Илья тоже знает французский, он молчит: раз тот не стал вываливать карты на стол, значит, надо. Наполеону кажется, сейчас Илья пойдёт ва-банк, но он только кивает, молча.

— Чудесно! — Лемуан звонко хлопает его по спине. — Значит, договорились.

Лицо Ильи, когда они с Лемуаном первые уходят, следуя плану, на дело, совершенно непроницаемо.


* * *

С начала миссии Илья то и дело ругает себя за то, что дал Наполеону перехватить инициативу. Чёртов Ковбой, конечно, и не думал его спрашивать, но Илья готов побиться об заклад, что тот провёл во Франции суммарно меньше времени, чем сам Илья, там несколько лет проучившийся — и французский язык у Ильи в чём-то даже сильнее.

Габи, остающаяся в «штабе», смотрит на него с беспокойством, когда Илья закидывает в сумку винтовку.

— Я могла бы…

— Кто-то должен держать связь с Уэйверли. На всякий случай, — прерывает её Илья. — Рассчитывать на DGSE — неверно.

— Им невыгодно нас сдавать.

— Но они всё ещё — на своей территории и хотят здесь задержаться. И если что, выбор может случиться не в нашу пользу.

«Может случиться» — это для Габи: Илья всё никак не может отделаться от привычки её опекать — хоть немного. На самом деле он не сомневается. И Лемуан вызывает слишком отчётливое подозрение.

И, конечно, Наполеону нужно было с ним уйти. Чёртов Соло. Если говорить объективно — у него есть шанс, хороший шанс. Соло — профессионал, Соло — умеет заговаривать зубы. Но там будет француз, и его присутствие слишком влияет на хрупкий баланс.

Илья ждёт в точке, пальцы сжимаются механически — ночью в пустыне холодно. В наушнике тихо поскрипывают тихие помехи.

Ему даже на часы смотреть не надо — он просто чувствует, когда истекает время.

Соло не выходит на связь.

Илья сверяется со сканером: сигнал слабоват, точное местоположение не определить — горные породы, подземные бункеры, вариантов масса. Но всё-таки сигнал есть.

Он связывается с Габи, скупо отчитывается и прерывает разговор, не давая ей вставить лишнего. Штурм в одиночку — не то, что одобрил бы Уэйверли, но это то, к чему Илью готовила вся его жизнь, и то, в чём он хорош.

Из вариантов «горы» или «бункер» выигрывает первый. Что же, естественная защита — оно надёжнее.

Сигнал пропадает, когда Илья как раз подбирается к «заднему входу».

Кажется, он выламывает замок куда небрежнее, чем стоило, но так — быстрее.

Илья маскируется под полупридушенного им тут же араба, заматывается, чтоб не разглядеть, и прохаживается по базе, прощупывая обстановку. «База», конечно, слишком сильное слово, но алжирцев здесь много — и у них много оружия.

Илья находит нужную комнату по глухим ударам за дверью и бормотанию. Напряжение немного отпускает — если бьют, значит, Соло жив. Дальше — дело техники, и Илья вырубает обоих охранников за пару секунд — они не поняли даже, что случилось.

У Соло разодрана рубашка, вся в грязи и крови — голова разбита, всегда много крови. Соло стоит на коленях, взгляд исподлобья, мутный. Илья успевает заметить, как сзади ему выворачивают руку. Хрустит сустав, Соло, выгибаясь, шипит, его валят наземь, придавливают сапогом — на плечо, и судя по позе, наверняка тоже вывернутое.

Илья уже практически врывается внутрь, когда замечает, что допрашивающий — не араб. И разговаривает он с Соло на чистом французском.

Илья замирает, впитывая жесты и слова: военная выправка, чёткий выговор, вопросы — об операции.

«DGSE,» — думает Илья. План на ходу меняется, и он стучит.

— Месьё, вам сообщение. Код 15-14, я прибыл сопроводить пленника, — исковерканный французский перекатывается на языке хрипловато. Код — Лемуанова начальства, Илья случайно подслушал. Почти случайно. И это — ва-банк, кот в мешке, но француз, прифыркнув, отстраняется, вытирая руки о носовой платок.

— Вот как? Оперативно они там. Забирайте. Только заткните ему рот, не затыкается.

Соло, играя свою роль, расплывается в широкой улыбке и интересуется:

— Надеюсь, там, куда вы меня везёте, получше обстановочка. И женское общество…

Илья запихивает ему кляп, салютует французу и уходит.

В машине, когда они отрываются от погони (тревогу подняли из-за прочухавшихся алжирцев минут через десять), Наполеон замечает вполголоса:

— Это не Лемуан.

Илья бросает на него косой взгляд.

— Его схватили первого. У меня как раз появился шанс проглотить твой датчик, — поясняет тот. — DGSE — да, но они сдали и его.

Илья скользит взглядом по неестественно повисшим в воздухе рукам Наполеона, к которым тот избегает притрагиваться, по разодранной рубашке, по виску, на котором запеклась кровь.

Он останавливается, съехав с дороги. Вытаскивает аптечку и разворачивает бинты.

— Сядь поудобнее, — говорит Илья и кладёт руки на плечо Наполеону привычным жестом. — И считай до трёх.

На счёте два он вправляет тому руку, а Наполеон издаёт вопль и ругается — грязно и смачно. И не замолкает всё то время, пока Илья перебинтовывает его пальцы.


* * *

Врач прописывает Наполеону разрабатывать руки.

Ничего удивительного для человека, которому вывихнули половину пальцев. К счастью, не сломали.

Наполеон, как прилежный пациент, чётко следует предписаниям. Поэтому на холодильнике появляется огромный лист бумаги, где он черкает свои послания. Габи. Уэйверли (тот всё равно не видит). Илье — Илье посвящено две трети, хотя в их переписке Илья отвечает в среднем в два раза короче.

Их переписка разрастается. Габи то и дело ругается, когда натыкается на записки, адресованные явно не ей, в неожиданных углах.

Габи находит Наполеоновы угловатые каракули — это он тренирует левую руку, — поперёк скатерти. Послание на французском, который она никак не выучит, разумеется. На подоконнике — округлые каракули — это уже правая рука. На немецком — глаз привычно выхватывает знакомые буквы. Цитата из Гейне, всплывает в памяти. Не ей, думает Габи почти с сожалением.

— Не поощряй его дурачества, — корит она Илью. Тот поводит плечом, неуклюже, и неопределённо хмыкает.

— Сегодня он мне наваял послание прямо на отчёте, — жалуется Габи.

— Это было благодарственное письмо, — поправляет Наполеон, вплывая на кухню. — И я могу повторить снова: я сердечно благодарен тебе за то, что ты не потравила нас вчерашним ужином.

Габи фыркает. Илья пихает под нос Наполеону порцию завтрачной каши. Тот мученически возводит глаза к небу.

— Дай мне сил пережить эту неделю и не сойти с ума, — возглашает он, и Габи готова с ним громогласно согласиться.

Они коротают время за сбором информации, прослушкой и игрой в шахматы.

Наполеон сворачивает из бумаги самолётики и запускает их в Илью. Тот успешно уклоняется, и пока, насколько Габи насчитала, баланс не нарушен. Очередной самолётик падает ей за шиворот, и она с силой пуляет его обратно в Наполеона, попадая тому прямо в лицо. Наполеон обиженно удаляется.

Вечером, когда Габи собирается ложиться, она замечает на кухне сидящего на табуретке в одном халате Соло. Он выглядит образцом спокойствия и только смотрит, полуприкрыв глаза, за тем, как Илья аккуратно перематывает ему пальцы, легонько массируя.

На несколько долгих секунд Габи чувствует себя до невозможности одинокой. Потом Наполеон роняет какую-то фразу на русском, Илья фыркает — и наваждение рассеивается.

На отчёте (уже новом) на следующее утро она находит росчерк на всю страницу. По-немецки: и это извинения по всей форме. И Габи кусает губы, чтобы не рассмеяться в голос и не разбудить парней.


* * *

Приходится признать — спустя сколько месяцев уже?.. — что работа не в одиночку имеет свои преимущества.

Например, когда раскалывается голова — так, что с кровати можно только сползти, а кости ломит так, что холодно даже под тремя одеялами.

Казалось бы, всего три месяца назад они были в Алжире. Почти год назад — в Риме.

Слабое утешение для Наполеона, который после возвращения с Аляски ухитрился свалиться с сильнейшим бронхитом. Хорошо ещё не отправили в больницу: уколы Соло прекрасно умеет делать сам. Но иногда — как сейчас — лучше довериться Илье. Тот, со шприцем наперевес, совершенно соответствует своему прозванию “Красная угроза” и действует так же скрупулёзно, как и снимая вражеского снайпера. Наполеон мог бы чувствовать себя польщённым, если бы не чёртова головная боль.

Габи — в офисе, у Ильи, если Наполеон правильно помнил график, предполагался законный выходной, но почему-то он сейчас в квартире Наполеона и его ладонь лежит на Наполеоновом лбу, пока Илья прощупывает температуру.

Это такой детский жест, что впору бы схохмить что-то вроде «Человечество давно изобрело градусники, Угроза, ты в курсе?». В курсе, конечно, но, видимо, даже градусникам параноящий Илья доверяет меньше, чем ощущениям, и это вроде мелочь — но греет. А ещё у Ильи холодные — обжигающе холодные ладони, и прикосновения — как глоток воды в пустыне. Или в Аду. Жарком, пламенеющем аду мерзкого бронхита.

Илья уходит — и спасительная ладонь исчезает, оставляя Наполеона в мучительном одиночестве. Он зажмуривается, как будто в темноте мир становится к нему немного добрее. Помогает не очень.

«И только Илья может вытащить меня из этой бездны отчаяния», — проносится патетическая мысль и почему-то застревает. Поэтому когда рядом вновь появляется Илья, Наполеон решает немедленно поделиться этой безумно важной сентенцией. Только вместо сентенции из горла вырываются невнятные звуки, заглушаемые кашлем.

— Ты, Ковбой, на больничном, так что не напрягайся, — Илья его приподнимает почти за шкирку, как котёнка, подхватывает под спину — и так хорошо от его холодных ладоней, что Наполеон почти готов попросить потереть ему спинку. — Давай, осторожно.

В губы утыкается соломинка. Наполеон осторожно сглатывает — и саднящее горло обволакивает убаюкивающим теплом бульон. Обыкновенный куриный бульон, но он кажется практически деликатесом.

— В твоём досье не было навыка «домоводство», — всё-таки хрипит Наполеон, благодарно улыбаясь — он надеется, что Илья, по крайней мере, углядит в его гримасе благодарность.

— Никто не выкладывает все козыри сразу, — не моргнув глазом, парирует Илья, и Наполеону чудится, что в глазах его пляшут смешливые искры. Или это просто освещение. Но как бы там ни было — Илья придерживает его за плечи, рука мягко, но крепко обнимает спину, и так хорошо чувствовать себя не в одиночестве.


* * *

Три дня подряд без таинственных происшествий, срочных заданий — три дня безвылазной бюрократической волокиты и рутины. Шли четвёртые сутки, три четверти которых Илья скрывался в лаборатории АНКЛ: повозиться с приборами — редко предоставляюшееся ему удовольствие.

Пару раз в день к нему заглядывает Габи, возмущённо рассказывает, как ей приходится переделывать отчёты Соло или выслушивать нотации Уэйверли, Илья сочувственно кивает — и иногда Габи зовёт его вместе пообедать: тогда Илья отказывается.

Наполеон приходит не по расписанию, но он, в отличие от Габи не спрашивает, а просто приносит с собой тарелку с едой и кружку кофе. Илья никогда не считал себя кофеманом, но Наполеон готовит отменно, и он начинает к этому привыкать. К хорошему быстро привыкаешь — и Илья то и дело напоминает себе, что привыкать — это не с их работой.

Габи каждый раз пытается зайти незаметно и застать Илью врасплох. Она хороша, но пока — недостаточно хороша, и это, по-видимому, её разочаровывает.

Наполеон заходит, предупреждая о своём визите каждым движением. Он треплется о погоде с ассистентками, вышагивает, клацая своими лакированными ботинками, стучит в дверь, уже открыв её и перешагнув порог. Ему, как и Габи, не нужно разрешение, чтобы войти, но для Наполеона, может быть, именно это и есть разнообразие — в конце концов, он специализируется на взломах.

А ещё Наполеон не накидывается на Илью со спины, зная о шпионских рефлексах, поэтому Илья не чувствует напряжения в его присутствии. Иногда Илья до сих пор удивляется, как хорошо они друг друга понимают, бывшие враги.

— Сегодня ты идёшь со мной в театр, — заявляет Наполеон с порога. Габи сегодня не появлялась — её куда-то срочно услал Уэйверли, а Наполеон необычайно долго не объявлялся, поэтому Илья уже соскучился в одиночестве, если быть честным.

— В театр? Ты решил сменить амплуа? С чего вдруг? — интересуется Илья уже всерьёз.

— О, Угроза, мы идём смотреть русский балет, — Наполеон назидательно трясёт пальцем. — В честь юбилея нашей совместной работы.

— Годовщины, — поправляет Илья машинально.

— Годовщина — это звучит по-похоронному, — морщится тот. — Юбилеем! В нашей профессии год — самый настоящий юбилей. Только я тебя умоляю, агент Курякин, никаких кепок.

— Я достану из кладовой цилиндр, — обещает Илья. Наполеон смеётся — заливисто, раскатисто — и хлопает его по плечу, чуть сгибаясь от хохота. Он почти повисает на Илье, а тот вдруг думает, что совсем не против. И что прикосновения…

Илья скучал по прикосновениям. Всю свою сознательную жизнь.

— Ровно в шесть тридцать у Метрополитен-опера, — предупреждает Наполеон перед тем, как исчезнуть. Уже постфактум Илья замечает на столе примостившуюся кружку с дымящимся кофе.

Он натягивает костюм и, с заминкой, надевает бабочку, внутренне усмехаясь. Соло не разочаровывает и реагирует бурно.

— Ты сделал это специально, чтобы довести мой эстетический вкус до отчаяния, — заявляет тот.

— Мы идём на балет. Он успеет реабилитироваться до конца первого акта.

— Ты невыносим! — восклицает Наполеон, останавливает Илью, ладонью упираясь ему в грудь, и развязывает бабочку. Пальцы Наполеона слегка щекотные и заставляют выгнуть шею.

— К счастью, я предвидел и такое развитие событий, — тот выуживает из кармана галстук жестом фокусника. Изящный синий галстук. Шёлковый. А ведь под цвет глаз выбирал, внезапно осеняет Илью.

Наполеон осторожно повязывает галстук, невесомо касаясь кожи. У него тёплые руки и изящные пальцы. Именно изящные — и хрупкие, по сравнению с лапами Ильи. Он вспоминает Алжир и эти замученные, припухшие руки.

Разочарование, охватывающее его, когда пальцы исчезают, — физическое, физиологическое и… неуютное?

Наполеон увлекает его в зал, и на время представления для Ильи исчезает почти всё, кроме музыки, кружащих по сцене фигурок и дыхания Наполеона на соседнем кресле.

Они возвращаются в ночи. Рука Наполеона — на плечах Ильи, хоть для этого ему и приходится то и дело подтягиваться на мысках. Илье — проще, поэтому Наполеона он придерживает повыше талии.

И старается отогнать неясное — сентиментальное, такое, по-американски сентиментальное — желание обнять напарника перед прощанием.

— Галстук оставь себе. И теперь у тебя нет оправдания носить эту жуткую бабочку, — заявляет Наполеон, ухмыляясь.

Илья игнорирует ремарку, но галстук занимает почётное место в его шкафу.


Глава III


Наполеон переезжает. Раз уж они прочно и надолго обосновались в Нью-Йорке, он отказывается жить в этой безобразной пародии на человеческое жильё, которое им предоставило рачительное начальство, а на отелях — разориться можно. Так что Наполеон присмотрел себе чудную квартирку на Манхеттене. Правда, после первого же визита туда, он уволил дизайнера без выходного пособия и принялся всё переделывать самостоятельно.

Илья первое время молча провожал его вопросительным взглядом, когда Наполеон отпрашивался пораньше. Потом наконец спросил, не собрался ли тот остепениться, а после того, как узнал истинную причину Наполеоновых хлопот внезапно предложил помочь.

«Я всё равно в подвешенном состоянии» — остаётся невысказанным. Они все в подвешенном состоянии: мир замер в ожидании. Неделю назад на пленуме ЦК КПСС был отправлен в отставку Хрущёв, и было неясно, продолжит ли его политику Брежнев. Илья ждёт, хоть и не подаёт вида, и Наполеон — тоже, хотя изо всех сил старается не спрашивать у Ильи. Есть слишком много вещей, которые не зависят от них. Хотя Наполеон бы соврал, если бы сказал, что ему всё равно.

Ему не всё равно, и он соглашается на предложение Ильи, зовёт его к себе в свой очередной отгул, договаривается с Уэйверли о расписании и даже заранее обдумывает меню на ужин — не отпускать же напарника некормленым.

Илья вдумчиво покрывает стену широкими, но аккуратно ложащимися мазками. Рука его движется с механической точностью. Рукава закатаны, и на локте видно пятно — нечаянно коснулся стены, догадывается Наполеон. Рядом — поблекший шрам, ближе к запястью — ещё один, но тот недавний и его историю Наполеон знает.

Мебель они, конечно, расставить не успевают, так что укладываются тут же — на полу. Наполеон расстилает два матраса — между постелями пристраивается ночник. Илья вытягивается на животе, и его пятки вылезают из-под одеяла. Голые пятки — впрочем, на плечи тоже не хватает. Илья, верный своему воспитанию, стоически терпит, но на его руках отчётливо видна гусиная кожа, и Наполеон не выдерживает: вытаскивает из запасника плед и как бы мимоходом кидает в напарника через комнату, пока шествует в ванную.

— Можешь не благодарить! — запоздало кричит он из коридора и ухмыляется — шалость удалась.

Когда Наполеон возвращается в комнату, опасно торчащие пятки Илья уже надёжно укрыты пледом, а сам Илья грызёт карандаш, расчерчивая листок колонками букв и цифр. Шахматная партия, с удивлением понимает Наполеон.

— Мы могли бы сыграть, — предлагает он, укладываясь на свой матрас. — В морской бой там. Или в покер.

— Предпочитаю преферанс, — отзывается Илья, не отрывая взгляда от листка. — Про шахматы я даже не спрашиваю — партию вслепую ты не потянешь, а нормального набора у тебя нет.

Наполеон почти готов возмутиться, но, в конце концов, это правда.

— Могу предложить распаковать набор бокалов, — не сдаётся он. — Стопки в качестве пешек, бокалы для шампанского — слоны…

— Пока ты будешь искать их в нераспакованных коробках, наступит рассвет, — фыркает Илья. — Как насчёт Го? Обойдёмся бумагой и ручкой.

— Го? — переспрашивает Наполеон. В мозгу что-то такое брезжит — со времён его работы в Японии. — Почему бы и нет?

Разумеется, Илья бьёт его сначала даже с форой — и, смилостивившись, начинает объяснять правила, но к утру Наполеону удаётся продержаться девять ходов уже на равной позиции.

Через неделю, когда Наполеон окончательно заселяется, Илья дарит ему шахматный набор.


* * *

Илью отзывают в декабре — практически под католическое Рождество. Никто не знает, надолго ли, хотя Уэйверли заверяет его, что это временно. Илья понимает — рационально: в определённом смысле это «визит вежливости» новому начальству.

На прощание Уэйверли трясёт ему руку, а Габи его обнимает, повисая на шее. Соло хлопает по плечу и интересуется, что Илье подарить на Рождество. Он возводит глаза к потолку:

— Укулеле.

Тот делает вид, что понял, о чём речь, говорит «замётано». Илья возвращает любезность:

— Хочешь сувенир из Москвы?

— А то! — радостно соглашается Соло. — Медвежью шкуру — мне как раз не хватает для интерьера.

И почему-то от этого дурацкого диалога становится теплее на душе.

Долго на родной земле ему задержаться не дают. Повидаться — не с кем, а всё равно тоскливо уезжать из Москвы под Новый год. В Нью-Йорке главный праздник — Рождество, русской любви к Новому году там не поймут, а без праздника — совсем не то. Пусть по-человечески праздновать его Илье уже давно не приходится — а всё-таки мандаринов и какой-никакой ёлки ему не хватает. Глупая сентиментальная мысль, ругает себя Илья. Не иначе, от Соло заразился.

Он выходит из аэропорта, хмурясь, кутаясь — не от холода, а по привычке. Его ждёт чужая, пустая и холодная квартира в чужой стране.

— Эй, Угроза! — окликают сзади, и Илья рывком разворачивается. У припаркованной алой — в цвете фонаря — шевроле стоит Наполеон и широко улыбается.

— Уэверли сказал, тебя вернули АНКЛ.

— И что ты здесь делаешь?

Наполеон пожимает плечами.

— Мне было скучно, — лаконично отзывается он. — И потом, я так и не отдал тебе подарок на Рождество. Предлагаю отпраздновать. Сразу — и Рождество, и Новый год — у вас вроде, Рождество сильно не празднуют?

Илья вспоминает про пустую квартиру и размышляет долю секунды, хотя решение принято, кажется, очень давно.

— Только нам понадобятся мандарины, — произносит он. Наполеон неопределённо хмыкает, но кивает:

— Мандарины — так мандарины.

Соло готовился — это видно по завёрнутой в фольгу фаршированной индейке, ждущей своей очереди в духовке. Ёлки нет, но Илья замечает разрисованные стёкла — на них кружатся белые снежинки и горят огни заснеженного города. Городов, понимает Илья, приглядевшись: он узнаёт в силуэтах Монмартр, Эйфелеву башню, лестницу Святого Петра, стамбульскую Софию и даже силуэты московских соборов и набережную Невы.

Индейка пахнет одуряюще, и Илья вспоминает, как проголодался.

— Кстати, — говорит он, когда Наполеон приносит десерт — английский пудинг и пресловутые мандарины, целую плошку мандаринов, — на медведя охотиться будешь сам, но пока вот, — и водружает на голову Соло меховую шапку-ушанку. Она сползает тому на глаза, и Наполеон так потешно вертит головой, что Илья, не сдерживаясь, смеётся.

— Отличный ход, Угроза, — оценивает Наполеон и в свою очередь тянется за красиво обёрнутой коробкой — большой такой коробкой. — А это твой рождественский подарок, кстати.

Упакована коробка на славу — и Илья то и дело подозрительно косится на довольного Наполеона (тот справился с шапкой и теперь щеголяет в ней, лихо заломив края).

— Хорошее у тебя чувство юмора, ковбой, — фыркает Илья, выуживая из обёртки укулеле. Действительно — натуральный укулеле. Наполеон улыбается, когда они встречаются взглядами. Илья, дрогнув, улыбается тоже и салютует бокалом:

— С праздником, Соло.


* * *

Наполеону давно не приходилось привыкать к людям. Но АНКЛ оказывается куда более осёдлой организацией, чем ЦРУ, и куда более компактной, чем ЦРУ, так что неожиданно в его жизни оказывается много людей, которых он видит регулярно — и что более важно, они напрягают его куда меньше, чем Сандерс.

Узнавание людей — увлекательнейшее занятие, думает Наполеон.

Он знает, что Уэйверли любит ирландский виски, отменно ругается по-китайски и только в офисе хранит пять разных пар очков. Он знает, что секретарь Лиза страдает аллергией на лилии, но её можно подкупить пирожными из французской кондитерской за углом. Он знает, что Габи ходит на двенадцатисантиметровых каблуках даже в поле, и что эти каблуки — опасное оружие, а ещё что она предпочитает немецкие автомобили японским — и совершенно не умеет готовить.

Отдельная глава — даже нет, отдельный том в его коллекции — об Илье.

Илья умеет играть на укулеле — однажды Наполеон всё-таки уламывает его сыграть.

Илья питает подозрительную слабость к рисовой каше и пельменям (благодаря нему Наполеон даже научается отличать манты от хинкалей и пельмени от вареников).

Илья всегда расставляет книги по языкам — и потом по алфавиту, причём с каждым визитом Наполеона в его квартиру книг становится всё больше.

Илья скупает пластинки Битлз — и очень шифруется, но однажды Наполеон слышит, как тот рассеянно бурчит себе под нос «Hard day’s night», когда они застревают в пробке.

Илья ходит по квартире в тапочках — и в носках там, где тапочек нет, но непременно снимает обувь в прихожей, поэтому через некоторое время Наполеон покупает тапочки — на всякий случай.

У Ильи есть водолазки на все случаи жизни — разных цветов и тонкости ткани, это Наполеон выясняет опытным путём. Они по-прежнему не сходятся в вопросах моды, конечно.

У Ильи смешливые глаза, но он почти никогда не смеётся вслух — и Наполеон далеко не сразу научается отличать, когда во взгляде Красной угрозы мелькают искры сдерживаемого смеха, а когда — ярости. Но научившись — считает это умение своим большим достижением. И понимает с запозданием, что куда чаще Илья сдерживает смех, чем ярость.

— Да вы просто сиамские близнецы, — говорит ему Габи где-то в марте 1965. Наполеон вскидывает бровь удивлённо, одним глазом кося в документы по миссии.

Габи пожимает плечами:

— Когда в ваш кабинет входит кто угодно — я, Уэйверли, Лиза, да неважно — у тебя застывает спина, а у Ильи первый рефлекс — проверить оружие. А когда входишь ты — или Илья — вы друг другу даже материалы перебрасываете, не оборачиваясь.

— Мы напарники, — в свою очередь пожимает плечами Наполеон — оправдываться и юлить не имеет смысла. — Привыкли.

Габи смотрит на него испытующе — они тоже напарники, но ей Наполеон никогда не доверял спину, — потом вздыхает и уходит на вызов Уэйверли.


* * *

Когда ты успел забыть, спрашивает себя Илья в бессильном гневе, что ты всегда работал один и что ты — и только ты за себя в ответе?

Бок прошивает резкой болью, Илья прикусывает губу. Соло, зажав фонарь в зубах, пытается вытащить пулю в полевых условиях.

Собственно, не пуля — причина недовольства Ильи, а как раз Соло, который задерживается и теряет драгоценное время.

— Сиди и не дёргайся, Угроза, — пресекает тот невысказанные возражения. — Я не собираюсь тащить на себе твой хладный труп, так что будь так добр — выживай.

Подбадривания Соло обычно не означают ничего хорошего, и Илья перехватывает его руку:

— Тебе тут делать нечего. Вызовешь подкрепление — они меня вытащат.

— Пока я доберусь до Габи, ты истечёшь кровью, — Соло твёрдо вырывает руку и продолжает ковырять пулю. От нажатия Илья едва не вскрикивает, но Наполеон вовремя впихивает ему в рот перчатку — и Илья что есть силы впивается в неё зубами.

Наполеон останавливает кровь давящей повязкой — и он делает это как будто нарочито медленно, осторожничает, и хотя Илья понимает разумом, что это — в его интересах, сейчас ему хочется материть Наполеона за несвоевременную заботу.

Когда он видит, как Наполеонову щёку царапает ствол винтовки, его раздирает злость на их противников — и раздражение на идиотскую расстановку приоритетов напарника.

Их выволакивают обоих на пирс. Приковывают друг к другу наручниками — спиной к спине. Илья слышит напряжённое, но чётко контролируемое дыхание Наполеона под ухом. Сам он с трудом держится на ногах — и всё-таки падает, увлекая за собой Наполеона, когда их пихают вперёд.

На него противники уже не обращают внимания, списав. Они беседуют с Наполеоном: вывернув голову, Илья почти видит, как главарь держит того за кадык и пальцы опасно скользят под подбородком, царапая ямочку.

Илья напрягает все силы, чтобы вырваться, но наручники не поддаются, и его пальцы соскальзывают — начинает сказываться потеря крови и его скоро потянет в сон.

За спиной их ладони неловко соприкасаются в попытках освободиться, и Наполеон коротко жмёт пальцы Ильи.

— Пора заканчивать с этой комедией, — объявляет главарь, и их обоих сталкивают в воду. Илью всего разом, с головы до ног, обдаёт холодом, вода заливается в уши, и только рефлекс спасает от того, чтобы не хлебнуть.

Это ненадолго — они тяжёлые, они связаны, и Илья ранен. Илья утягивает их на дно: был бы Наполеон один, он бы выбрался. Илья пытается подгребать, отчаянно, на последнем адреналине. Он чувствует спиной спину Наполеона, слышит, как тот шумно дышит, слышит, как тот отплёвывается, чувствует, как задевают его руки костяшки пальцев.

Они идут ко дну вместе — и эта мысль захлёстывает сознание экзистенциальным ужасом перед тем, как сознание Ильи отключается.


* * *

Пока Габи идёт по коридорам, она вяло отмечает тот факт, что за последние полтора года запахи больницы ей стали совсем не в новинку. Нет, надо отдать должное её коллегам-напарникам — они статистически чаще выползали из передряг целёхонькими.

Это не облегчает ни на йоту те моменты, когда им не так везёт и вытаскивать их приходится Габи.

Хорошо ещё, что есть, кого вытаскивать.

Она поправляет халат и, постучав (условленный сигнал — детский сад, но Илье и Соло так меньше дёргаться, а чего не сделаешь ради душевного комфорта напарников?), заходит в уже знакомую палату.

Соло, схлопотавший сотрясение мозга, пока брыкался в воде, приветствует Габи вялым взмахом руки. Илья — кивком и улыбается — не слишком радостно, но уже хоть улыбается, утешает себя Габи.

Они лежат напротив друг друга — два шага от одной койки до другой, Габи считала. Обоим запрещено сильно дёргаться, но, в самом деле, они ведь лучшие в своём роде? Так что Габи делает вид, что не замечает прибранных впопыхах мятых бумажных самолётиков и расписанные партии в морской бой.

— А где наши заслуженные апельсины? Больным положены витамины, — требовательно заявляет Соло.

— В следующий раз принесу ананас и оставлю неочищенным, — грозится Габи, но всё-таки вытаскивает на небольшую прикроватную тумбочку пакет с яблоками. — Апельсины пока на ветках.

— В следующий раз лучше неси кроссворды, а то мы с Угрозой тут совсем размякнем, — Соло тянется к пакету, выгребает два яблока, одно перекидывает Илье — тот ловит, даже не напрягаясь.

— У тебя сотрясение мозга, даже не надейся, — предупреждает она.

— Его и так в детстве роняли, одним больше, одним меньше, — внезапно отзывается Илья, вгрызаясь в яблоко. — Спасибо, вкусные.

Соло хохочет, запрокидывая голову и ударяясь затылком о край.

Габи возмущённо-испуганно вскрикивает, и даже Илья дёргается.

— Спокойно, можете пока не радоваться, я всё ещё жив, — фыркает Наполеон, потирая голову, откидывается на подушку и протяжно вздыхает.

— Череповец, — вдруг говорит Илья.

— Цинцинатти, — отвечает Соло — мгновенно.

— Ижевск, — Илья не отстаёт.

— Керкира.

— Азов.

— Вайкики.

— Гонолулу, — поправляет Илья. — Вайкики — пригород.

— Там точно есть такое селение, — упорствует Соло. Габи видит, как их взгляды встречаются — и спустя секунду Илья возводит глаза к потолку:

— Ладно. Иньямбане.

— Где это?.. — деланно ужасается Наполеон.

— В Мозамбике, Ковбой. Не отвлекайся, — у Ильи уголки губ дёргаются вверх, отчего весь его облик — в бинтах, взъерошенный, бледный — приобретает какой-то боевой окрас.

— Эдорас.

— Не считается.

— Да? Ну, ладно. Эфорие. Румыния. Забавное местечко, я вам скажу.

— Екатеринбург.

— Гаммельн, — вступает Габи, неожиданно для себя самой.

Они не запинаются и на долю секунды.

— Нанкин — говорит Илья.

— Нью Орлеан, — выпендривается Соло. Габи ухмыляется и протягивает руку за яблоком:

— Нью-Йорк.


* * *

Наполеон аккуратно подхватывает Илью под руку и помогает опуститься в кресло. Илья уже неплохо восстановился, но швы — всё ещё видны на заживающей коже, когда меняют бинты. Когда Наполеон меняет бинты — его всё равно не пускают работать, так хоть Илье помочь разрешили — и то хлеб.

Наполеон тянется за пледом, краем глаза замечая, как Илья неуютно ёрзает в кресле. Он подтыкает плед, касаясь — сжимая плечи, проводя по рукам как бы невзначай. Врачи говорят, прикосновения лечат — и Наполеон вовсю старается применить теорию на практике. Не в открытую, конечно, нет, но пока Илья не возражает, можно и рискнуть, ведь так?

Обязанности по дому они делят поровну: Наполеон готовит, Илья моет посуду; Наполеон бинтует Илью, Илья каждый вечер впихивает в него таблетки. Наполеон забывает тапки, где попало, а Илья, в конце концов, каждый раз раскладывает носки по цветовой гамме: от серого до чёрного.

— У нас с тобой прямо-таки идеальная сочетаемость! — восклицает Наполеон, плюхаясь рядом с Ильёй перед телевизором. Илья, выглядывая исподлобья из-за книги хмыкает:

— Для идеальной сочетаемости, Ковбой, у нас не те знаки зодиака.

На мгновение Наполеон зависает.

— За своё долгое знакомство с искусством астрологии, мой друг, — наконец поучительно выговаривает он, — я выяснил одну важную вещь: главное в знаках то, что они не должны сочетаться.

Справа от него раздаётся невнятный хлюп. Наполеон медлит, поворачивая голову, но когда Илья разражается смехом — неприкрытым смешком, — оборачивается в мгновение ока.

— Чёрт возьми, Ковбой, — говорит Илья, утыкаясь лицом ему в плечо, — можешь ведь, когда захочешь.

Наполеон отшучивается — на автомате, но доверчивый жест Ильи — ткнуться в него, сотрясаясь от смеха, — не идёт из головы. А ещё, думает Наполеон, Илья тёплый, даже горячий — если не считать руки. Не то чтобы у него было много шансов проверить.

И с этого момента он начинает замечать все их — такие рутинные, обычные, незаметные — прикосновения. Когда Илья выдирает у него из рук грязную тарелку; когда Наполеон свешивается ему через плечо, нахально заглядывая в книгу; когда Илья опирается на него, перетрудившись, и Наполеон ворчит, что у него от усердия так швы разойдутся.

Когда Наполеон смазывает его боевые ранения. Илья всегда молчит, напряжённый, хмурый — Наполеон хорошо понимает его нетерпение. Но сам всегда обследует заживающие края со скрупулёзностью, осторожно втирая мазь, а затем перевязывая. Кожа у Ильи гладкая, только в следах и шрамах. О таком говорить не принято — да и незачем, но Наполеон невольно читает историю их приобретения — будто приключенческий роман. На вкус Наполеона — немного слишком бурный, ведь сам он всегда предпочитал авантюрный роман приключенческому.

Через пару дней он застаёт Илью, погружённого в чтение Жюля Верна, и усмехается самому себе.

После очередной тренировки у Наполеона разбаливается голова — внезапно и очень противно. Сам он не очень беспокоится, а вот Илья весь вечер ходит кругами.

— Нет, — останавливает его Илья, когда Наполеон порывается встать с кресла, чтобы отправиться спать. — Погоди.

Наполеон мог бы возмутиться, но рефлекс: у Ильи сосредоточенный голос, а сосредоточенному голосу Ильи надо верить, — работает безотказно.

— Расслабься, — Илья обходит кресло сзади, останавливается — Наполеон слышит. Пальцы пробегаются по его плечам, обминая короткими, но глубокими движениями. Потом останавливаются на висках. Илья наклоняет его голову чуть назад — совсем лёгкими прикосновениями, не заставляя, а только направляя, — и принимается массировать от затылка к вискам. Пальцы, замечает Наполеон с удивлением, даже не холодные — наверняка долго отогревал.

Пальцы Ильи разглаживают лоб, растирают виски. Наполеон закрывает глаза и выдыхает: ноющая боль уступает свои права.

Илья провожает его до комнаты, отсыпает Наполеону положенную порцию таблеток и желает спокойной ночи — как будто это не Наполеонова вовсе квартира.

А на следующий день их уже снова вызывает Уэйверли.


* * *

Есть два места во всём Нью-Йорке, где Илья чувствует себя как дома. Это его лаборатория и квартира Наполеона. Его собственная — необжитая, по-спартански обставленная — так и не стала ему привычной, а апартаменты Наполеона уже чётко связаны в его сознании с успокоительно переливчатым голосом напарника, с долгими беседами по вечерам и тёплыми кухонными запахами.

Илья замечает как-то, что в мыслях совсем перестаёт звать напарника Соло и переходит на Наполеона, хотя, конечно, только в мыслях. Тот в свою очередь тоже не изменяет привычкам — хотя пару раз у него вырывалось «Илья» в совершенно невообразимой англообразной манере — с ударением на первый слог.

Илья механически отмечает, что приобретает новые привычки — проникается к американским тыквенным пирогам Наполеона, например, и раз в месяц захаживает в Метрополитен-опера. Он отмечает с удивлением, что и Наполеон перенимает новые привычки: начинает переодеваться дома в тапочки и заводит моду хлопать Илью по плечу в знак приветствия, если подходит со спины — очень рискованный жест, но, видимо, инстинкты Ильи на него срабатывают раньше, чем сознание понимает, кто это.

Между ними в принципе негласно позволяется гораздо больше тактильного контакта, чем у Ильи было за последние двадцать лет. И дело не только в том, что один периодически тащит другого на себе или перетягивать раны, а в том, что Илья может потянуть Наполеона за локоть, когда нужно что-то спросить, заснуть, съехав на Наполеоново плечо, во время долгого перелёта, а тот может нахально закинуть свои ноги на Илью, заявив, что на диване слишком мало места, или этак заговорщицки приобнять за плечо, склоняясь к нему.

Илья видит через проём, как Наполеон беседует с кем-то из агентов — Джеймс? Или Липгарт. Наполеон улыбается — лукаво, убеждающе улыбается. Габи, усевшаяся на столе Ильи, негромко ворчит:

— Распустил павлиний хвост.

— Это — павлин? — рассеянно отзывается Илья, поглядывая за Наполеоном из-за бумаг. — Это ещё даже не голубь.

— Эксперт в Наполеонах Соло, — усмехается Габи.

Когда заходит Наполеон, он привычно касается его плеча, а Илья подталкивает ему нужную папку. Габи усмехается одними глазами.

— Как больно сознавать, сколько времени мы тратим на рутину! — драматически декламирует Наполеон — и у него словно густеет тембр. — Угроза, тебе не кажется, что командование впустую разбазаривает наши таланты? Знаешь, — он понижает тон, наклоняясь почти вплотную, Илья может разглядеть густые чёрные ресницы, — до меня дошли слухи, что у Уэйверли в скором времени будет одно интересное дельце… Предлагаю проявить инициативу. Дублин.

— Что, ирландские борцы за независимость? — Илья вздёргивает брови. Наполеон загадочно улыбается:

— На первый взгляд… Но на второй — всё гораздо интереснее.

В его взгляде читается почти мольба — только согласись. «Вот теперь — чисто павлиний хвост», — внутренне усмехается Илья и сдерживается, чтобы не обернуться на Габи, чтобы увидеть реакцию.

Дублинское дело — крупная рыба, они живут три недели кряду на одном адреналине, заставляющим брать след и гнать вперёд, вперёд, вперёд. Когда дело закончено, они оказываются в неожиданно тесном и душном номере — Габи этажом ниже, а на Илье и Наполеоне АНКЛ в очередной раз сэкономил. Наполеон валится на кровать без сил, падает, даже не удосуживаясь снять халат и залезть под одеяло. Илья вытаскивает из-под него-спящего (и совершенно не реагирующего на окружающий мир) то самое одеяло, набрасывает сверху и отдёргивает руку, неожиданно для него самого потянувшуюся к всклокоченной чёлке, упавшей на глаза Наполеону.

Илья застывает, внутренне холодея при мысли, что сейчас едва не совершил ужасную ошибку.

Наполеон доверчиво зарывается в одеяло, обнимает руками подушку во сне, из приоткрытых губ вырывается шумный выдох.

Илья, справляясь с порывом, всё-таки убирает руку и отводит взгляд, стискивая пальцы. Как хорошо, что Наполеон спит, только и может думать он.

Это очень странное, нехорошее, зудящее желание — коснуться Наполеона, прижаться, ощутить тепло, дыхание, проверить, что живой — это оскорбительное желание. Оскорбительное для Наполеона — напарника, друга, просто человека, который не заслужил по отношению к себе несдержанных непрошенных порывов.

Илья опускается на постель. На третьем вдохе-выдохе решение приходит: ничего не случилось, ничего не случится, а ему стоит выпросить у Уэйверли одиночное задание под прикрытием. У них как раз намечалось жаркое время в Йемене.


Глава iV


Наполеон жалеет, что среди его полезных и многочисленных навыков не числится владение арабским. Жалеет — потому что в аравийскую пустыню, внедряться к бедуинам, отправляют Илью, а их с Габи — в британское посольство в Йемене. Вернее, его — в британское посольство, в должности атташе, а Габи — под прикрытием миловидной бойкой журналистки, его сестры — это, в конце концов, Ближний Восток, и женщине без защитника там не место. Всё ещё. Хотя Габи — всё равно Габи.

Илья прощается с ними в штабе: он улетает первым, на два дня раньше, а Наполеона с Габи всё ещё ждут формальности от британцев. Илья собран, серьёзен, невозмутим, отвечает Наполеону крепким рукопожатием и скупо улыбается, но Наполеон не видит улыбки в глазах, одну сплошную сосредоточенность.

В пору припереть дорогого напарника к стенке и вызнать, что так настораживает его в грядущем задании, но Илья обрубает его подозрения, выраженные приподнятой бровью, на корню, прощается и уезжает. Наполеона Габи тянет в кабинет Уэйверли — в третий раз за день, британская привередливость превзошла саму себя.

Британский выговор Наполеон уже привычно сдирает с начальства — и мучает стюардесс весь полёт с широкой улыбкой. Габи на соседнем кресле прикрывается от него газетой и пару раз замахивается, пока никто не видит.

Их план — не слишком ясен, не слишком продуман, и хотя цель, вроде бы, не допустить прихода к власти сторонников радикального консерватизма и прощупать местные настроения, Наполеон не видит чёткого плана действия. Импровизация — его конёк, безусловно, но без Ильи за спиной он вдруг чувствует себя не в своей тарелке. Доработался один, усмехается он самому себе.

Илья уже где-то в пустыне, с бедуинами и верблюдами, закутанный в паранджу — или как называется этот мешок?.. Апартаменты, которые временно выделили им с Габи, не в пример комфортнее. Наполеон вычёсывает по углам жучки, проверяет молчащий передатчик и найденный в чемодане советский жучок (Илья продолжает утверждать, что АНКЛовские и в подмётке этой технологии не годятся) устанавливает на почётное место — в кадку с пальмой. На всякий случай. Чтобы было.

В Сане — тихо, как в преддверии грозы. Британский посол — скучноват сам и отчаянно скучает. Пару раз Наполеон играет с ним в шахматы, но бросает это дело: после Ильи посла слишком легко обыграть. Местные девицы — вне его компетенции, дамы из посольства — редки и все при мужьях, работники посольства — не вызывают ничего, кроме зевоты. К концу недели Наполеона неявно раздражает всё: затаившиеся радикалы, затаившиеся британцы и пропавший в радиомолчании Илья.

От нечего делать Наполеон начинает учить арабский — старенький учебник позаимствован у Ильи. Вечерами, когда посольство не устраивает приёмов или заседаний, он заматывается в просторное одеяние, которое пользуют местные, вымазывает лицо кремом для загара, чтобы казаться темнее, и ускользает на улицу. Он шляется по кабакам, пытается уловить знакомые слова, большей частью — молчит и впитывает — не слова, нет, для этого не хватает знаний, но действия, настроения, всё, что может показаться подозрительным.

— Ты не знаешь языка и явно не специалист по местным традициям. Они тебя раскусят, — уверенно заявляет Габи, когда отлавливает под утро после очередного раунда и принимается честить — видно, разговаривала с Уэйверли. — У нас есть работа. Сегодня ночью пытались поджечь посольство. Охрана не заметила — или не захотела заметить. Уэйверли считает, что кто-то из британцев потихоньку поддерживает йеменских консерваторов, переправляет им из-за границы экипировку.

Всю её тираду Наполеон невозмутимо стягивает с себя запылённую одежду, складывает аккуратно, добирается до ванной и салфеткой обтирает маскировку, морщась на оставшиеся разводы.

— Илья тоже так считает, — говорит Габи, и Наполеон моргает.

— Что, он уже вернулся из-под прикрытия? — спрашивает он нарочито насмешливо.

— Передал нам сообщение через Уэйверли. И предупредил, чтобы ты не слишком переигрывал с британским выговором.

А вот это уже серьёзнее, понимает Наполеон. Габи, судя по всему, считает, что это их обычные словесные состязания, но Наполеон знает Илью: тот не стал бы тратить слова зря, не сейчас.

— Что же, пора нанести визит вежливости послу и осведомиться, как идут дела, — Наполеон всполаскивает руки и вытирает лицо. Сна — ни в одном глазу.

Перед выходом он на всякий случай ещё раз проверяет радио.


* * *

Торговый караван шествует по Аравийской пустыне — и словно бы не двадцатый век, а стародавнее сказание. Солнце печёт даже через куфию, и белая аба липнет к плечам. Караван движется медленно — и в сухом воздухе не чувствуется дуновения ветра.

Илья — не замыкающий, но ближе к концу: он здесь чужак, он здесь временно под присмотром. Верблюд размеренно переваливается c ноги на ногу. У Ильи — хорошая позиция, и он разглядывает впереди идущих караванщиков. Большей частью они выглядят достаточно безобидно, но Илья приметил парочку, у которых тяжело навьючены верблюды — они то и дело сбиваются с ритмичного шага. На вид определить сложно, но это явно не обычный товар.

Вечером они разбирают лагерь, и Илья подсаживается к соседнему костру, делая вид, что занят беседой с Кабиром. Кабир взял его под крыло почти два месяца назад, когда Илья только объявился в Алеппо со своей легендой предпринимателя полуарабского происхождения. Кабир был из алавитов, и тот факт, что легенда Ильи приписывала ему приверженность этому направлению, сыграл ему на руку. Кабир, конечно, не то чтобы не пытался Илью — Ильяса, как его тут звали, — обдурить, но делал это умеренно, не сдирал грабительских процентов за помощь и щедро делился сплетнями и опытом. Остальные Илью-Ильяса воспринимали как придаток к старику-Кабиру и быстро отставали. Он не вызывал особенных подозрений, исправно следовал ритуалам и умел обращаться с верблюдами, а ещё не раздражал акцентом — большинству этого было достаточно. В конце концов, кем была его мать, здесь не имело значения.

Те двое, которых Илья примечает в дороге, появились в караване четыре дня назад. Они идут не в Сану, дальше, но впереди ещё несколько перевалочных пунктов, поэтому Илья не спешит сбрасывать их со счетов. Они переговариваются негромко за ужином; Илья улавливает название — Мариб — и вспоминает карту: совсем недалеко от Саны, подходящее место. Двое снимаются с места, уходят в шатёр. Кабир ворчит на погоду, переругивается с Джамалом, племянником и подельником, жалуется Илье на задолжников.

В шатре холодно, несмотря на толстую ткань. Илья забирается в постель — в углу, вытаскивает из потайного кармана книгу — Наполеон изловчился, запихнул в мешок перед прощанием. Моби Дик, классика, и Илья перечитывает его кусками вот уже третий раз за последний месяц. Обложка простая, без опознавательных символов, так что и не распознаешь издали, а у Ильи здесь немного шансов отвлечься: играть в шахматы с самим собой, да читать Мелвилла.

В мешке — передатчик, на всякий случай, и Илья, конечно, в курсе, что Наполеон оставил ему пару жучков в ботинках. Это довольно бессмысленный жест — они слишком далеко, но выкидывать их Илья тоже не выкидывает — зачем?..

В Марибе караван останавливается на несколько дней на базарные торги. Кабир с Джамалом по уши в делах, Илья прогуливается вдоль рядов под предлогом торговли, но в действительности — ищет тех двоих из каравана.

Под вечер третьего дня ему удаётся засечь, как та парочка сворачивается и уходит на окраину селения. Илья следует за ними тенью. Идут медленно: двое перед ним тягают тяжёлые мешки, верблюдов брать не стали, слишком приметно.

Место рандеву — печальный проулок, пустой, между старых домов. Благодаря подкинутому жучку Илья слышит, о чём говорят — говорят на ломаном английском. И только раз внезапно в беседу врывается британский говор — чистый, что называется, стандарт, да ещё и с вкраплениями «высокого штиля».

Илья возвращается в шатёр, на следующий день — как будто ничего не было. Карван собирается и идёт дальше, но перед выездом Илья связывается с Уэйверли.

Человек в переулке — из британского посольства, в этом Илья уверен, хотя и не хочет прямо сообщать об этом в АНКЛ — слишком рискованно.

Он предупреждает через них Наполеона — и впервые за почти два месяца позволяет себе пожалеть, что не может связаться с ним напрямую.


* * *

Габи нравятся миссии в жарких странах. Север всегда ассоциируется у неё со старой квартирой, с подозрительностью, настороженностью к соседскому Союзу, с Железным занавесом и ощущением одиночества. Поэтому здесь, посреди Аравийской пустыни, она чувствует себя почти как рыба в воде. Она заигрывает с посольским секретарём, беседует на ломаном английском с хозяйками ближайших лавочек, выучивает по именам их детей, шустро шныряющих туда-сюда по улочкам. После пожара Габи пропадает в дальних кварталах Саны. Ей несложно найти провожатых из посольства — как минимум трое неженатых джентльмена из атташе всегда готовы составить ей компанию. Наполеон не одобряет её поиски — не только в своей роли её старшего брата, но и как коллега, и Габи сердится, считая, что не заслуживает беспокойства: она уже почти два года работает с ними с Ильёй на равных! Но, конечно же, Наполеон предпочитает полагаться на Илью, а не на неё. И хотя Габи и сама предпочла бы работать в паре с Ильёй, ей обидно.

Наполеон с чего-то вдруг почти безвылазно торчит в посольстве, но — не рассказывает подробностей, только вычёркивает фамилии из списка. Капитан Уоррингтон, который командует местным гарнизоном, приглашает её на прогулку по Сане, Габи соглашается — и прекрасно проводит время, хоть, к сожалению, прогулка не даёт ей ничего нового.

Впрочем, в Уоррингтоне есть что-то странное, притягательно-безбашенное, как в Наполеоне, но и что-то несгибаемо-упёртое. Он следует всем правилам, придерживает Габи коня — автомобили здесь в ходу разве что военные, что, конечно, не подходит для романтической прогулки. То, что прогулка романтическая, достаточно очевидно, и в то же время Габи, мило улыбаясь и прикрывая ладонью глаза, не верит, что это просто романтическая прогулка. Она слишком часто видела, как теми же методами пользовался Соло, только вот у него это получалось во много раз изящнее. Породистой англосаксонской физиономии Уоррингтона не хватает Наполеоновой мягкости мимики и движений, высокому выговору, явно предмету гордости обладателя, — переливчатости говора Уэйверли. Когда Габи смотрит на Соло в деле, она понимает, почему на него ведутся — и, чёрт возьми, Наполеон приковывает взгляды.

Уоррингтон рубит напролом, и как только он начинает интересоваться у Габи её «братом», она чувствует, что нащупала ниточку, которую они все искали.

— О, Уильям никогда не жаждал быть дипломатом, это больше желание отца, чем его, — она легко вытаскивает из памяти их легенду, — он предпочёл бы, наверное, долю охотника на львов в какой-нибудь Саванне.

— Ваш брат не кажется человеком, который умеет держать ружьё, — роняет Уоррингтон. Габи смеётся:

— О, он тактично молчит об этом перед дамами, но бедный Уильям в юности довоевался до того, что получил контузию.

В глазах Уоррингтона виден проблеск интереса — и проблеск сочувствия. Солдат едва ли посочувствует дипломату, но посочувствует бывшему солдату. Габи внутренне ликует.

— Мне кажется, он совершенно зачахнет здесь от бездействия, — делится она, завершая картину.

Уоррингтон приглашает Наполеона — Уильяма — на обед, передаёт ему наилучшие пожелания, о чём Габи сообщает напарнику. Соло хмурится, поднимает на неё голову. Молчание затягивается.

— У нас нет других вариантов, чем мой хуже? — Габи уже готова разозлиться, но тут Наполеон ловит её за руку.

— Отличная работа, — говорит он без насмешки. — На обед к Уоррингтону мы обязательно должны сходить, но ты скажешься больной — ближе к вечеру. В присутствии дамы он не разговорится.

«Типаж не тот», — имеет в виду Соло, и Габи проглатывает «Илью бы ты на моём месте не погнал бы». Илья тут вообще ни при чём, конечно, нет. И она уже давно не начинающий агент, чтобы на такое раздражаться.

— Я предупрежу Уэйверли, — говорит она вместо этого. Соло кивает, аккуратно выпуская её пальцы, выходит на балкон. Без Ильи он разговаривает меньше раза в два, и в тишине в номере становится опять невыносимо пусто.

Во время связи Габи не выдерживает и интересуется у Уэйверли, осторожно, нет ли новостей от Ильи — но новостей нет.


* * *

Наполеон обводит пальцами ножку бокала — вино здесь не лучшее, но всё ж таки британская территория в бывшей британской колонии. Уоррингтон, проникшийся его армейской легендой, пустился в воспоминания. Армейские байки, рассказы о доблести, сожаления об уходящей Империей, над которой не заходит солнце. Наполеон щурит глаза на закат и думает о том, что неудивительно, что колониальная система устарела, с такими-то соратниками.

— Что вы думаете о Йемене? Вы тут недавно, интересен свежий взгляд, — вдруг меняет тему Уоррингтон. Обработка пошла, понимает Наполеон.

— Йемен… хорошая ресурсная база. Сана — красивый город, арабская сказка, но только пока здесь спокойно, — Наполеон делает глоток, растягивая остатки вина. — Не то чтобы я не доверял вашей охране, мой дорогой Уоррингтон, но выпустить Алису из столицы?.. Благодарю покорно; не говорю уже о мятежниках, но нынешнее правительство пустило сюда головорезов из Египта. Иногда я удивляюсь тому, что Британия не эвакуирует посольство и своих подданных, но мы, в конце концов, всегда были не по зубам арабам.

Уоррингтон кивает удовлетворённо, хмурит брови:

— Всё так, Уильям, всё так. Республиканское правительство не может прекратить воевать несмотря на все декреты. Воевать, впрочем, оно тоже не умеет. Оно совершенно себя дискредитировало. И что же? Независимость, которую так жаждали йеменцы, не принесла им ничего, кроме нестабильности.

— Мы здесь — только наблюдатели, Уоррингтон, к сожалению, — бормочет Наполеон, искоса отслеживая реакцию.

— До поры, — отзывается тот глубокомысленно. — Очаровательная Алиса хотела посмотреть восточную Сану. Завтра. Вы не откажетесь присоединиться?

Наполеон соглашается (конечно, соглашается). С утра они с Габи (Уоррингтон помогает ей забраться в машину, Наполеон садится рядом, чуть придерживая «сестру» за плечи) отправляются в город. Расписные кварталы Саны играют на солнце, Уоррингтон обхаживает Габи, пусть и немного топорно, Габи смеётся, Наполеон размышляет о том, что Илья со своим караваном должны как раз приближаться к границе с Аденом — а значит, скоро жди новостей.

На обратном пути дорогу им преграждает толпа. Уоррингтон, ругаясь, палит в воздух, толпа, распаляясь, только подступает. Габи вскрикивает, вжимаясь в Наполеона, он пригибает ей голову, загораживая от летящих камней, потом перебирается в кабину и отпихивает водителя, выруливая через соседние кварталы к центру города.

Уоррингтон, отдышавшись (у него расквашен нос, запылился мундир, но он не выглядит особенно помятым), замечает:

— Вы рисковый малый, Уильям. Отличная реакция.

В его голосе нет удивления, но есть доля уважения. Наполеон подозревает, что нападение произошло не случайно, но не подаёт виду.

— Империи нужны такие люди, как вы, — с чувством говорит Уоррингтон и трясёт ему руку перед расставанием. В ладонь Наполеону он вкладывает записку, и Наполеон нутром чует, что отсчёт пошёл.


Глава V


Чем ближе к границе, разделяющей Южный и Северный Йемен, тем беспокойнее молчат те, кто в караване, тем больше выставляют дозор на ночь, и тем чаще им попадаются патрули.

Их обыскивают дважды: местный кордон и патруль египтян. Кабир ворчит: им пришлось отдать часть припасов, — а весь караван кажется притихшим.

Двое, за которыми он ведёт слежку, никак не проявляются. Нервничают, но, пожалуй, меньше, чем до Саны, да и спокойно себя чувствовать у границы не получается.

Они останавливаются на короткую передышку: впереди переход в Аденскую колонию — Южный Йемен.

Было бы дело в Европе — можно было бы узнать последние сплетни, заглянув в кабак, но арабы не пьют, и вместо кабака Илья находит кальянную. В маленьком помещении — дым коромыслом, сладковатый запах щекочет ноздри.

Илья наматывает куфию так, чтобы иметь возможность дышать — хоть это сложно, когда воздух, кажется, можно пощупать руками. Хозяин-араб отводит его в укромный угол, и Илья для вида пару раз прикладывается. Кальян, конечно, не сильнодействующий наркотик, но осторожность не помешает. Илья прислоняется к тонкой стенке, рассаживается на подушках и вслушивается в бормотания. В бормотании — молитвы (в Йемене кальян — целый ритуал), в бормотании — чьи-то жалобы на жизнь, на засуху и зятя, в бормотании — ненависть к египтянам-нахлебникам, ненависть к бывшим колонизаторам, тоска по бывшим колонизаторам — и слухи о том, что британцы стягивают войска на границу Адена с Йеменской Республикой.

Слухи, думает Илья, могут быть беспочвенными. Слухи — всего только слухи, но с египетской армией на границе? Конечно, британцы предпочтут перестраховаться.

Другое дело, что, по данным разведки АНКЛ, это не единственная их цель.

Радикальная британская группировка — о, разумеется, всё пройдёт под эгидой местных энтузиастов-консерваторов, но кого обманывает фасад?.. — собирается вернуть Йемен в лоно Британской Империи — целиком, а не частично. АНКЛ редко вклинивается в такие дела — им бы не хватило сил предотвращать бесконечное перетягивание одеяла, но тут — слишком эксцентричные мысли владеют британскими умами. И слишком опасным оружием они намереваются снабдить повстанцев. Оружие, по убеждению Уэйверли, переправят через границу с Аденом, поэтому Илья, заслышав о стягивающихся войсках, весь обращается в слух.

Должен быть и противодействующий фактор, думает он, теребя в пальцах мундштук и рассеянно закусывая его. Закон сохранения энергии — и закон перетягивания одеяла в истории. Республиканцы сделали свой ход, призвав египтян, британцы выжидают удобного момента, но партия йеменских монархистов тоже не дремлет, только вот они пока не сказали своего веского слова.

С монархистами его сводит Кабир. Неохотно — Кабир слишком далёк от политики и трижды предупреждает юного Ильяса «не лезть в эти дела». Илья убеждает, Илья говорит о «семейном долге», Илья, конечно, не Наполеон, в нём нет парящей лёгкости в мыслях, увлекающей собеседника, но он умеет убеждать искренностью — и это в определённом смысле куда более тяжёлая артиллерия.

— Они готовятся к походу на Сану, — сообщает Илья Уэйверли. Он секунду сомневается, просить ли прямого контакта с напарниками, но решает, что ещё не время. — Конец связи.


* * *

Габи ходит вдоль комнаты, протаптывая дорожку на шикарном пушистом ковре. Соло должен был объявиться ещё с два часа назад — они уехали с Уоррингтоном с утра, и только приказ Уэйверли — ждать — заставляет её сидеть на месте. И ждать.

На столе — разложенная карта, исчерканная изломанными линиями. Стук в дверь заставляет Габи схватить карту и запихнуть в горшок с пальмой, но голос из-за двери — Соло, и она раздражённо выдыхает, прикрывая глаза.

— Два часа и семнадцать минут. Будь на моём месте Илья…

— Он бы пошёл за мной, так что у него не возникло бы вопросов, где я пропадаю, — заканчивает Соло, ухмыляясь, но ухмылка — усталая. Не азартная, а скорее озабоченная.

— Ты права, — говорит он, опускаясь в кресло, откупоривает бутылку, глотает виски, не морщась. Ёжится — всё ещё от уличного холода. — Уоррингтон организует поставки. Они планируют передачу, но опасаются противодействия республиканских сил… Поэтому им нужны свои стоять на стрёме.

— Ты вызвался добровольцем, — Габи кусает губу, выуживает карту из кадки, отряхивает её:

— Последние разведданные. На границе с Аденом оживление — этого следовало ожидать. Но это не самое интересное.

Она расправляет карту на столе, и Наполеон наклоняется над ней, впиваясь взглядом в расчерченные линии.

— Катар? — он поднял взгляд, вопросительно вскидывая выразительные брови.

— Это британская территория. Дальше, чем Аден, получается крюк через Саудовскую Аравию, но Саудиты с британцами предпочитают договариваться, а не лезть поперёк, — Габи дёргает плечом. Соло молчит, изучая карту.

— Катар, — повторяет он. — Ход конём. Но ожидаемо — один из соратников Уоррингтона, с которым он меня знакомил, служил там. Наверняка остались связи.

— Когда у них час икс? — спрашивает Габи напролом. Соло хмыкает, прикидывая мысленно:

— Не раньше, чем через неделю. Но могут спугнуть. Как только дадут отмашку — тебе придётся эвакуировать республиканское правительство. Поаккуратнее с посольскими, — добавляет он.

Габи кивает. С Уоррингтоном тоже стоит быть осторожнее, — хочет она сказать, но молчит. Предупреждать Наполеона кажется слишком непрофессионально.


* * *

Передача бомбы должна произойти на территории Саудовской Аравии, и Соло тихо раздражается: дело выползает за ожидаемые пределы; АНКЛ им тут не поможет, но главное — Илья не успеет вовремя. Эвакуация с воздуха слишком привлечёт внимание, а по пустыне идти не сорок лет, конечно, но не те «максимум пять дней», на которые они рассчитывают.

Наполеон укутывается в бесформенную бедуинскую абу, уходит по переулкам в рыночные кварталы — подальше от посольства. Останавливается в кальянной, запирается в отдельной комнате, предварительно сунув пачку банкнот хозяину, и включает передатчик.

— Соедините меня с Красным-два, — просит он. Позывные — придумывал Наполеон, само собой, в честь Красной угрозы. В прошлый раз была очередь Ильи, так что можно сказать, что и в отместку за «Сосну» и «Тополь».

Из трескучих помех доносится уже два месяца не слышанный голос, и Наполеон невольно улыбается, чувствуя знакомые нотки.

— Саудовская Аравия, — говорит он, переходя на русский. — Координаты пересылаю.

— Когда? — задаёт единственный вопрос Илья.

— Пять дней. Максимум.

— Успею, — слышится, и Наполеон хмурится самому себе.

— Мы тут без поддержки, — уточняет он.

— Успею, Ковбой. На рожон не лезь.

Наполеон прячет улыбку.

— Увидимся, Угроза.

Он обрывает связь и тянется за кальяном. Затягивается — на долгом вдохе и выдыхает так же долго.


* * *

Прежде всего Илья доходит до своего монархистского контакта и подбрасывает слухов о том, что британцы зашевелились в Сане. Потом — возвращается в караван и объясняется с Кабиром.

— Моему другу очень нужна помощь, — говорит он, — Мне надо в Сану.

Кабир цокает языком.

— Твой друг далеко, — он почёсывает подбородок. — Тебе до него быстро не добраться. Да и в Сане сейчас небезопасно. Ильяс, йеменцы — сунниты, начнут гулять — тебя за своего не посчитают. У тебя семья, ты подумай.

Илья упрямо мотает головой.

— Мне нужен верблюд, а лучше — какая-нибудь колымага, — говорит он. — Все товары отдам. И приплачу — только скажи, где найти.

Кабир фыркает.

— Колымага твоя тебя не спасёт, — он чешет в затылке. — Что тебе тот верблюд. А вот скакуна мы тебе найдём.

— Говорят, они все перевелись в Аравии? — тут Илья действительно удивляется.

— Ну, так британцы своих-то не всех вывезли! — поучительно объясняет Кабир и хлопает его по рукаву:

— Пошли, пошли. Найдём тебе сейчас самую быструю лошадь в Аравии!

Фауз — вороная кобылица, не молодая, не старая, опытная, и щурит глаз на Илью, как оценивает. Фауз — значит, победа, и это хорошее имя. У коня должно быть хорошее имя, говорит Кабир.

Илья гладит её под шеей расправленной ладонью. Фауз не сразу, но тычется в него мордой — понравился, значит.

— До Саны — за четыре дней! — хвастается торгаш. — А если надо, то и больше может. Фауз — девочка крепкая.

Фауз — давно не девочка, а вполне сметливая гордая дама, но Илью она понимающе бодает в плечо.

— Нам придётся поторопиться, — едва-едва слышно шепчет Илья по-русски — арабы-торговцы погружены в свои беседы, что им до них? Фауз фыркает согласно и подаётся. Короткая мягкая шерсть скользит под рукой.

Три дня до Саны, один — до Аравии. Никто из них не уверен, что всё пройдёт по плану, и всё идёт слишком гладко у Наполеона, чтобы Илья был спокоен. Он перебрасывает вещмешок через седло, садится, натягивается поводья. Кабир на прощание поднимает руку, и впереди — рассветающая пустыня.


* * *

Соло уже второй день, как уехал с Уоррингтоном. Габи улыбается знакомым в посольстве, улыбается постоянно сопровождающим её охранникам, улыбается — и отсчитывает время до установленного сеанса связи.

Под платьем — по колено, европейская мода, слишком вызывающе для Аравии, но достаточно, чтобы пустить пыль в глаза местной «охране», — маленький шприц, прямо под шуршащей юбкой. Он холодит кожу и трёт, но Габи только иногда бросается взгляд на часы (посольские отстают на семь минут).

Передатчик — старый испытанный способ — в туфле, и когда Габи, отлучаясь в уборную, не может связаться с Наполеоном, она знает, что теперь она совершенно одна. Сигнал Уэйверли — сигнал бедствия. Илья — чёрт знает где в Аравийской пустыне.

Габи всаживает своему провожатому лошадиную дозу транквилизатора. Вымазывает лицо и руки кремом для загара — позаимствовала у Соло, — прячет под намотанный тюрбан волосы, стянутую грудь — под бесформенную абу, выскальзывает через чёрный ход — нищенствующего араба охрана посольства грубо выпихивает на улицы, не распознав в нём девицу-журналистку.

Туфли, вспоминает она через два квартала, сбрасывает впопыхах в канаву, и бежит прямо так, босиком, дальше. Ясное дело, к республиканскому правительству её не пустят, и вместо этого Габи заворачивает в их прикопанный тайник, вытаскивает оттуда пару дымовых шашек, холостую гранату — и устраивается на крыше близкого к забору правительственной резиденции дома. До забора — так-то не докинешь, поэтому Габи, вспоминая ночь их с Соло побега через Берлинскую стену, — подвязывает пакет к линии электропередач.

Из-за забора слышен громкий хлопок, валит дым, и люди начинают разбегаться.

Габи спускается, находит телефон-автомат и зачитывает (перевод предоставлен Уэйверли) паникующим голосом предупреждение о приближающихся мятежниках.

Этого должно быть достаточно, думает Габи, чтобы выкурить их из здания — и сползает по стенке в пустом переулке. Горло пересохло. Уэйверли обещал вытащить её ночью — и ей остаётся всего часов шесть ждать, гадая, где там сейчас её напарники.


* * *

Наполеон успевает не просыпаясь сломать нос одному противнику и, проснувшись, вывернуть челюсть второму, но на этом его удача заканчивается, потому что третий перехватывает его в замок, а четвёртый выкручивает руки.

Наполеона волокут по песку, не давая по-человечески идти, заставляя спотыкаться, падать; первым делом, когда его притаскивают к Уоррингтону «на ковёр» (этот породистый британский пижон действительно расстелил в палатке ковёр, куцый и тощий), он отплёвывается от песка.

— Что ж, Уильям, — Уоррингтон выделяет голосом его имя, — вы были близки. Но прогадали.

Наполеон отвечает небрежно-вопросительным движением брови.

— Вы не слишком сильны в конспирации, — снисходительно поясняет тот. — Как и ваши коллеги из КГБ. Непредусмотрительность — непозволительная роскошь, не правда ли, Уильям?..

Обстановка не очень располагает, но Наполеон сдерживается, чтобы не засмеяться. Впрочем, он догадывается, откуда растут ноги: Египет и Йеменская Республика достаточно дружны с Союзом, чтобы подозревать КГБ в том, что они вставляют британцам палки в колёса. «И русский язык, — вспоминает Наполеон внезапно. — В кальянной».

То ли не стряхнул хвост, то ли хозяин обеспокоился незнакомой речью. Что ж, не повезло. Жаль только, что координаты уже наверняка недействительны. Илье придётся крюк сделать.

— Очаровательная Алиса находится под присмотром в посольстве в Сане, так что рассчитывать вам не на кого. Мы на территории союзного Британии государства, Уильям, — продолжает рассказывать Уоррингтон. Он раздражён, но доволен — очевидно, своей предусмотрительностью.

— Вас бы повесить, но у нас не военное время, дипломатические скандалы нам пока ни к чему, а ваши коллеги готовы вас обменять, — сообщает Уоррингтон и кивает охране:

— Проводите товарища Уильяма. И готовьтесь к отправлению.

Наполеона под охраной сажают на верблюда, наматывают на голову мешок, и о происходящем снаружи он может догадываться только по периодически доносящейся до него брани своего провожатого. Солнце печёт, жарит незащищённую кожу на руках и спине. К счастью, ботинки он даже во сне не снимает, так что у Ильи, если что, будет наводка. Хотя, вспоминает Наполеон, у Ильи будет теперь хлопот полон рот, если Соло и впрямь решили обменять его коллеги из КГБ.

«Почувствуй себя настоящим советским разведчиком, — думает Наполеон, морщась, когда верблюда в очередной раз слегка заносит. — Какая жалость, что Илья пропустит всё представление».

Сколько они бредут? Час, два, много? Наполеон мысленно пытается нарисовать карту, приблизительно. Получается, что его тащат к тем самым координатам передачи. Решили переиграть.

Габи уже всё сообразила, умная девочка, всё успела сказать Уэйверли. Уоррингтон её недооценивает, охрана ей не помеха. Уэйверли в курсе, Илья, скорее всего, тоже… Другое дело, что их осведомлённость сейчас никак не поможет Наполеону, но тут уж он сам — договориться с КГБ в чём-то проще, чем с упёртыми анархистами. Монархистами. Да какая разница.

Его практически роняют с верблюда, стаскивают мешок — можно хоть вздохнуть. Наполеона поднимают на ноги и держат с обеих сторон. Их здесь всего человек пять — но только он сейчас не в том состоянии, чтобы их раскидывать. Вот если отвлечь бы, можно попробовать сбежать…

Взгляд притягивает фигура, приближающаяся по пескам. Белая. Сияющая в беспощадном солнце пустыни. На тёмном скакуне, и это выглядит почти так же сюрреалистично, как картины Дали с его потёкшим пространством.

Человек останавливается метрах в ста от них, спускается с чёрного коня — и Наполеон по одной только походке узнаёт гиганта в белой арабской простыне. Илья идёт твёрдо, свободно, как и не запыхался, кажется спокойным и безоружным. Как только успел? — вертится в голове.

Илья подходит ближе: не дальше, чем за десять шагов останавливается. По Наполеону скользит быстрым взглядом — и сразу же переводит на охрану. Наполеон же напряжённо следит за напарником. У того совсем выгорели брови, ресницы почти белые, а кожа посмуглела, отчего глаза кажутся ещё ярче и пристальнее. Лоуренс Аравийский, думает Наполеон, и Питеру О’Тулу фору даст.

— Ваш? — Пальцы на плече Наполеона больно сжимается, и он шипит.

— Наш, — отвечает Илья, на мгновение ловит его взгляд и снова смотрит поверх. Подбородок прямо, разворот плеч, словно ветер встречает, руки покоятся поверх белых складок — и не скажешь, что не статуя, но Наполеон чувствует, как он готов в любую секунду сорваться с места, выйдя из этой мнимой статики.

— Где оружие?

Илья кивает на оставленного в стороне коня. Не двигается, даже не моргает. Наполеон уже ослабил верёвки, но ещё не сбросил — ждёт сигнала.

Позади что-то грохочет, охранники оборачиваются, как один, и Илья двумя выстрелами снимает тех, что стоят ближе всего к Наполеону. Кидается к нему, валит на землю, подминая практически под себя — тяжёлый и колени жёсткие, между прочим, когда в ноги врезаются, — отстреливается, пока Наполеон возится с путами и вытаскивает у Ильи из-за пояса запасной пистолет.

— Ты быстро, — выдыхает Наполеон, падая на спину и тут же морщась от боли, — Угроза.

— Я тоже рад тебя видеть, Ковбой, — Илья склоняется над ним, переворачивает аккуратно, отряхивает белоснежным рукавом налипший песок, но рукой — не касается, только смотрит. — Обгорел ты знатно.

Он свистит — и по стуку копыт слышно, как к ним подходит вороной скакун.

— Чёрт бы побрал это британское воспитание, — шипит Наполеон. — Они поменяли место встречи.

— Знаю, — лаконично отвечает Илья. — Двадцать километров к югу. Перехватим на обратном пути — они остановятся на ночёвку, как раз подменим заряд — и готово.

Илья снимает с коня мешок, копается в нём, усаживает Наполеона к себе спиной.

— И откуда сведения? — он хмурится, кусает губы, чтобы не ругаться. Илья откуда-то раздобыл мазь — хорошо бы ещё запах у неё был не такой сногсшибающий. Мазь, впрочем, слегка снимает раздражение, и руки у Ильи осторожные.

— Габи, Уэйверли и советские связи. КГБ тебя признал, потому что у них тут свой интерес. Поделились информацией в обмен на нашу помощь в операции.

— Сдать чужого агента, чтобы не подумали на своего, — Наполеон смеётся, закашливается — в горле сухо, дерёт. — Высший пилотаж.

Илья оборачивает его в свободный хлопковый плащ, бережно, смахивает с растрёпанной головы песок и протягивает куфию.

— Подсадить? — спрашивает ещё так насмешливо. Наполеон дёргает бровью, кладёт ладонь на круп коню, неуклюже подтягивается — руки болят, — и тут сзади его всё-таки подхватывает Илья, почти забрасывая на седло. — Чёрт, предупреждать надо!

Сам Илья оказывается спереди, привычно устраивается, легонько тянет за поводья.

— Держись только, а не как в прошлый раз, — оборачиваясь, предупреждает Илья. В глазах — весёлые искры. — Дюны твёрдые, отшибёшь себе ещё что-нибудь.

Конь дёргается с места, и Наполеон, следуя мудрому совету, цепляется руками за широкую спину. Илья держится в седле, как будто влитой.

— Ильяс Аравийский, — бормочет Наполеон в складки абы и улыбается себе под нос. Илья не слышит.


* * *

Наполеон дышит ему в спину. Крепкие руки обхватывают рёбра. Переговариваться на ходу неудобно, поэтому оба молчат — все вопросы решат, когда вывезут эту несчастную бомбу.

Наполеон утыкается Илье под лопатку: Илья чувствует, как тот то и дело пытается сменить позу, вспоминает опасно покрасневшую кожу спины — ещё долго будет облезать.

Он думает, мимоходом, что нужно будет потом найти Наполеону сметану. Или что-нибудь кисломолочное. Айран, например. На худой конец поставить заквасить верблюжьего молока.

Рука Наполеона перехватывает его за пояс, и Илья косит глазом из-за плеча — тот отвечает едва заметной ухмылкой. Из-под белой куфии выбираются тёмные кудри, и Наполеон с его лукаво приподнятыми уголками губ и загорелой кожей сейчас как никогда похож на бедуинского пройдоху. Органично вписывается в обстановку, усмехается про себя Илья. Глаза только выдают слишком синие, не арабские.

Они издалека притормаживают — последние несколько километров приходится идти пешком, а мешки с оборудованием тащить на себе (у Наполеона, правда, Илья мешок отбирает сразу). Они возвращаются в привычный ритм, как не расставались, и Ильёй почти завладевает опасное ощущение лёгкости.

Наполеон идёт прикрывающим, Илья вырубает охранников — одного ударом по уху, второго попроще, по темечку — и Наполеон оттаскивает его за бугор.

Путь к пресловутой бомбе лежит через несколько «уровней защиты», и хорошо ещё, что Уоррингтон хоть и ненормальный британец, но не спит на ней, как дракон на золоте. Не хотелось бы по ходу дела перебудить весь лагерь.

Наполеон на стрёме предупреждающе округляет глаза, но молчит, а Илья всё ещё возится со взрывателем.

Они так и не произносят ни слова; Наполеон кивает и выскальзывает из шатра в противоположную сторону — отвлекать внимание пошёл. Илья усилием воли отключает инстинктивную реакцию на раздающиеся со стороны глухие выстрелы и стук.

Нечего и надеяться, что после такого концерта подмену не обнаружат до прибытия, но всё же — взрыватель у них, и в темноте по пустыне их не догнать. Илья осаживает тяжело хрипящую Фауз — ей приходится трудиться без продыху. Передатчик трещит, до Уэйверли не достучаться, и Илья досадливо морщится.

— К востоку — Наджран, километрах в сорока, — говорит Наполеон. — Пересидим, свяжемся с АНКЛ.

Илья кивает, зажимает поводья, но Наполеон перехватывает. Наполеон никогда не был профи в верховой езде, он предпочитает быструю езду, вспоминает Илья, но ведёт аккуратно, и Фауз не слишком возмущается. Илья отпускает руки, проваливается в полудрёму, роняя голову на грудь. Со спины тепло, и Наполеон, кажется, тянет его на себя, чтобы можно было опереться. Практичный Наполеон, думает сквозь полусон Илья, заботливый напарник, от которого совершенно не хочется отказываться.

Они залегают на дно в Наджране, пока Уэйверли улаживает дела с Йеменским правительством, которое подписывает наконец договор с монархистской оппозицией (Наполеон на известие возвещает с насмешливой гордостью: «А из нас вышли неплохие дипломаты, Угроза!»). Залегают на дно — это пытаются наконец отмокнуть в гостиничной ванной и зализывают раны. Вернее, Илья цел, а Наполеону он всё-таки находит прокисшее верблюжье молоко, пусть торговка и смотрела на него с подозрением. Наполеон на следующий день вдобавок сваливается с тепловым ударом и совершенно не может лежать на спине — отказывается даже от одеяла и терпит только когда Илья расстилает по его спине смоченную всё тем же молоком простыню и обтирает обожжённые подрагивающие плечи.

Наполеон терпит, даже молчит. Лежит на животе, смиренный и беззащитный, смотрит из-под полуопущенных век, как Илья коротает время за шахматами с самим собой. На следующий день он слегка оживает, подбивает Илью сыграть в нарды и выходит победителем. Впрочем, пару раз уступает.

Они ждут новостей, не высовываются, как велено, параноят — в меру. Иногда Наполеон шутит — как Илье бедуинская кухня? Тот парирует — как Наполеону британское гостеприимство?

Ни один из них не вспоминает, что лучше работает один.

Переговоры в Йемене завершаются благополучно, Уэйверли требует их обратно в Нью-Йорк. Габи обнимает их обоих по очереди, усталая, но довольная.

— Полагаю, вы вдоволь насладились жарой, так что не будете возражать против смены обстановки.

На карте красным обозначена точка: Исландия, Рейкьявик.

— Только не говорите, что кому-то пришло в голову взорвать вулкан.

Габи, не оценившая чёрного юмора, пихает Наполеона в бок. Илья с силой давит инстинктивный порыв дёрнуться. Наполеон невозмутимо ухмыляется, а Илья задерживает взгляд на его спине, мысленно обрисовывая обожжённые участки, где теперь розовеет тонкая кожа.

— Что, Угроза, не отвык за два месяца от нашей компании? — оборачивается на него Наполеон. Он смотрит смеясь — и пытливо.

— К хорошему привыкаешь быстро, Ковбой, — отвечает Илья — и это не вся правда, но правда и в том, что сбегать он больше не собирается.


Глава VI


Рейкьявик сменяется Сингапуром, Сингапур — Ла Пасом, а в начале октября они вновь оказываются в Нью-Йорке. Ненадолго — перегруппировка — но Наполеон вспоминает, что в прошлом году был слишком занят переездом и забыл сделать кое-что важное.

В свободный день он тащит Илью в центральный парк. Водит по аллеям, по памяти, и ни разу не повторяется. Громко ужасается тому, как Илья поглощает эти ужасающие парковые хот-доги, а тот невозмутимо обтирает с пальцев кетчуп — тщательно, насухо, как перед операцией. Наполеон картинно закатывает глаза и тянет Илью за рукав замшевой куртки, почти такой же, как и два года назад:

— Ни слова больше, сейчас идём ко мне, и я кормлю тебя человеческой едой. Человеческой, Угроза, а не этим ужасающим деликатесом, оскорбляющим моё чувство прекрасного и твой желудок.

Илья чуть вздёргивает бровь, колеблется. Наполеон берёт его под локоть:

— Ты слишком давно у меня не был, нечего.

И только произнеся эту вроде бы светскую фразу вслух, Наполеон обнаруживает, что это действительно так: Илья уже давно не заходит к нему. Не то чтобы Илья когда-нибудь заявлялся без повода, но до их долгого арабского лета у него периодически эти поводы находились. Теперь — только по приглашениям.

— Ладно, Ковбой, — соглашается Илья, и Наполеон подталкивает его к выходу из парка.

В квартире Илья залезает в простаивавшие без дела тапочки, требует дать ему задание — не сидеть же без дела, пока напарник кашеварит, — заявляет он. Наполеон выдаёт ему пакет неочищенных каштанов, а сам занимается мясом.

Оба молчат — не о работе же говорить, Илья кажется умиротворённым, расслабленным, а Наполеону как будто чего-то не хватает. В сердце ностальгически ноет, только знать бы, чего ему нужно?

Илья уходит поздно, жмёт руку на прощание, улыбается вскользь, а Наполеон с запозданием думает, что надо было предложить остаться — вряд ли его огромный диван сильно хуже спартанских условий курякинских апартаментов.

Рождество они опять встречают вдвоём — Габи срочно уезжает в Лондон по вызову Уэйверли. А Наполеону с Ильёй приходится коротать рождественскую ночь за вскрытием сейфов с секретными документами в Риверсайде, в Айовской глуши. Они возвращаются в штаб под вечер двадцать пятого и засыпают в кабинете практически вповалку на единственной софе: скрючившийся Илья, которому так и не получилось вытянуть ноги, и сползший на него Наполеон, тоже, правда, изрядно вывернувшийся. Он просыпается первым — шея ноет даже от попытки движения, и Наполеон затихает, собираясь с мыслями. Под щекой — жёсткое, но тёплое плечо спящего Ильи. Наполеон думает, что, наверное, отлежал напарнику руку, но тот не шевелится — и, кажется, даже не проснулся.

Наполеон осторожно сползает с дивана — Илья всё спит, голова откинута на спинку, губы чуть приоткрыты, но спит он — тихо, так и не поймёшь, не прислушавшись, только грудь вздымается , как по часам. Водолазка помялась, отмечает Наполеон, спихивает Илью аккуратно в положение лёжа; чувствуется, как тот почти просыпается, но виду не подаёт. Наполеон притаскивает две порции кофе, усаживается за бумаги — впору бы разбрестись им по домам, да привести себя в порядок, но начальство никак не объявится.

Габи заявляется — пятнадцати минут не проходит. Илья вскакивает сразу — практически из положения лёжа на ноги, только глаза напряжённые, уставшие, и Наполеону так и хочется отправить его домой досыпать. Но Габи пришла с новостями: добытые ими данные — дезинформация, и надо работать дальше.

Наполеон, поразмыслив, приносит ещё две кружки кофе и ставит перед Ильёй. Тот благодарно улыбается одними глазами и говорит вдруг:

— С Рождеством, Ковбой.

Наполеон засматривается: в глазах Ильи плещут светлые искры, — и уже сам улыбается в ответ.

Время поджимает — до нового года, в январе лаборатория, которую они ищут, опять сменит дислокацию. На благотворительном балу в Бостоне Наполеон соблазняет сотрудницу адвокатской конторы, которая частично покрывает поставки оборудования. Мисс Шмидт (она требует обращаться к ней исключительно так) достаточно молода — почти ровесница Наполеона. Она энергична, почти на голову ниже его, но это скрадывается безумными шпильками, на которых она выписывает пируэты на заслуженном бальном паркете. Мисс Шмидт — жгучая блондинка, в глазах — стальной непроницаемый блеск, а цепкость её очень длинных наманикюренных ногтей Наполеон чувствует на себе спустя десять минут, как с ней знакомится. Он явно интересует мисс Шмидт — и она не собирается его отпускать без боя. Мисс Шмидт позволяет ему наливает ей шампанское, смеётся — местами даже чересчур громко — над его шутками. Мисс Шмидт со свойственным ей юридическим профессионализмом давит окружающих авторитетом — кто-то даже называет это харизмой, и Наполеон может оценить её шарм. Крепкая хватка и недюжинное чувство юмора — убийственное сочетание, которое он ценит в собеседниках, но сегодня отчего-то всё время ждёт, когда наконец появится Илья и даст отмашку, что можно прекратить цирк и данные у них. Илья появляется только когда все расходятся, и по незаметному движению головы Наполеон понимает: дело не закрыто.

Мисс Шмидт — Шелли, просто Шелли — распластывает Наполеона по шикарной постели, он подчиняется, подстраиваясь, и выдерживает два раунда, пока мисс Шмидт наконец отключается на его широкой груди, цепко обхватив его, словно осьминог, и не двинешься. Тело тянет в сон, но блуждающие мысли не дают провалиться в дрёму, и Наполеон ждёт сигнала от напарников, утра, да хоть каких-нибудь новостей. Он бы с большей радостью, внезапно думает Наполеон, копался бы с Ильёй в документах.

Звонок в номер прерывает его размышления. Голос Ильи — безукоризненно вежливый — извиняется, что попал не туда, и Наполеон выдыхает. Он врёт с три короба обворожительной и недовольной мисс Шмидт, целует ей руку на прощание и исчезает, почти слетая по лестнице. В такси внизу его ждёт Илья, фуражка почти надвинута на глаза. Наполеон выцепляет взглядом синяк на скуле, тянется неосознанно, и от прикосновения почему-то ёкает сердце. Илья не отстраняется, морщится только:

— В темноте об дверь. Габи поставила.

Под пальцами — кожа мягкая, почти нежная. Наполеон убирает руку, кивает, растягивает губы в улыбке — полусочувственно, полунасмешливо, — а в голове роятся вдруг всколыхнувшиеся мысли — и все не о деле.

Новогоднюю ночь все они — и даже Уэйверли — отмечают в Нью-йоркской штаб-квартире АНКЛ. Уэйверли блестит очками и травит полуфантастические байки про свою бурную молодость, Илья опустошает уже третью тарелку мандаринов, Габи кружится между коллег — она отлично танцует, не может не признать Наполеон, и даже вытаскивает на танец Уэйверли, его и Илью — именно в такой последовательности. Илья ведёт её бережно — одна ладонь на талии, другая на плече, Габи обе руки закинула ему на шею. Илья улыбается ей уголком рта, покорно следует за Габи. Та убирает с его лба выбившуюся светлую прядь, ласково так, и Наполеон сглатывает ком в горле. Между ними, конечно, ничего нет, только дружеская привязанность, но ей — Габи — эта дистанция вполне позволяет обнимать Илью, виснуть на плечах, гладить по волосам — касаться его так, как это совершенно неприлично делать Наполеону.

Он ускользает в угол, по дороге любезно раскланиваясь знакомым и улыбаясь дамам, устраивается в мягком кресле с бокалом шампанского, которое быстро кончается, и нетерпеливо бросает взгляд на часы.

— Пять минут до Нового года, — замечает Илья, как из-под земли вырастая рядом. Он наполняет пустой бокал Наполеона, салютует своим. Наполеон смотрит, не отрывая взгляда. У Ильи — чудесная улыбка, светлая, только отчего-то невесёлая, и её хочется сцеловать с его губ. Кто-то кричит — часы бьют полночь, всё вокруг приходит в движение, и сам Наполеон, кажется, тоже кого-то поздравляет. Он находит Илью спустя пару минут, чтобы вручить подарок — коллекционное издание Диккенса, — и когда их пальцы соприкасаются Наполеон знает уже наверняка: он влюблён в своего друга и напарника.


* * *

Габи не замечает разницы — иначе она бы поделилась подозрениями с Ильёй. Уэйверли — кто его разберёт, но едва ли; не так уж и хорошо он знает своих агентов лично. Илья же отмечает мелочи: улыбки без повода, пара лишних минут до подъёма, предложение перекусить в забегаловке, когда Габи отсутствует — в такие дни Наполеон раньше всегда готовил сам. Что-то меняется в нём, будто надламывается; Наполеон — всегда тактильный, всегда чувственный, ощущающий — словно вымеряет свои прикосновения. Такого никогда не было — Наполеон слишком естественен в своей тактильной жажде, — но Илью он касается так осторожно, словно боится, что ему прилетит в нос. Это странно, это нелогично — кому как ни Наполеону известно, что Илья умеет себя контролировать. В то, что Наполеон до сих пор не в курсе, Илья не поверит, даже если ему предоставят заключение психиатра и сам Наполеон будет клясться и врать в глаза.

Возможно, пусть Илья изо всех сил старается не выходить за границы приличий, Наполеон всё-таки что-то почувствовал. Только поэтому Илья медлит и не идёт выяснять отношения напролом. Он следит за каждым своим жестом, словом, выверяет с большей скрупулёзностью, чем пишет отчёты начальству. Заканчивается дело тем, что однажды — в Гватемале, во время слежки — Наполеон спрашивает его:

— Угроза, я не оскорбил тебя чем-нибудь… случайно, в последнее время?

Осторожно спрашивает, а сам — весь напряжён, видно, как улыбается вроде, а глаза серьёзные. Илья мысленно отвешивает себе подзатыльник — перехлёст, поражение тебе, Курякин.

Он вздыхает, мотает головой и говорит, честно глядя в глаза Наполеону:

— Всё в порядке. Ты извини, если что не так. Вымотался, наверное.

Тот в свою очередь кивает, и мир восстановлен.

Ни один из них не прекращает осторожничать, но иногда Илья позволяет себе пригласить друга на концерт, а Наполеон периодически вытаскивает его на ужин.

Внутри каждый раз скручивает — неприятно, болезненно, невыносимо.

У Наполеона — карее пятно в левом глазу, указательный палец на правой руке — чуть выгнут (выбили в драке в юности), шрам повыше запястья, который он старается скрыть под рукавом. Наполеон умеет писать обеими руками, складывает пальцы в замок, когда нервничает, а когда смеётся — у уголков рта прорисовываются глубоко очерченные линии, которые Илья каждый раз мысленно обводит, запоминая заново.

Гвиана, Таиланд, Вьетнам.

В Гвиане они справляются чудом, в Таиланде — противник буквально преследует их по пятам, они практически проваливаются. Во Вьетнаме их вытаскивает на себе Наполеон. Илья, оглушённый взрывом, действительно хорошо помнит оттуда лишь его голос, зовущий его по имени, и бережные руки на горящей от нехватки воздуха под сломанными рёбрами груди.

Одним весенним утром Илью вызывают к Уэйверли одного. Вернее — без Наполеона, тот на задании.

В кабинете уже сидит Габи, мрачная, неправильно молчаливая.

— Три почти проваленные миссии — это перебор для команды вашего уровня, — произносит Уэйверли.

— Мы справились, — отвечает Илья коротко.

— По счастливому стечению обстоятельств. А вот ваши трудности не выглядят случайными, — продолжает Уэйверли и протягивает ему файл:

— Служба внутренней безопасности считает, что в АНКЛ — крот.

Внезапно отсутствие Наполеона на совещании приобретает зловещий смысл, и в мозгу Ильи щёлкает.

— Ваше предположение ошибочно, — Илья порывается вернуть файл, но Уэйверли останавливает его:

— Я не склонен к скорой расправе, мистер Курякин, вы знаете. Поэтому и не тороплюсь с выводами. Но наши коллеги действительно подозревают мистера Соло, и, как видите, насобирали целое досье.

Илья садится в кресло, проглядывает данные.

— Это всё — косвенные улики, ни одного реального доказательства, — заявляет он спустя несколько минут. Габи кусает губу, смотрит на него, молчит, но всё-таки согласно кивает. Уэйверли хмыкает.

— Кто угодно, — повторяет Илья, — но только не Наполеон.

Им выдают новую миссию — на вид совершенно обычную, даже простоватую. Уэйверли ничего не говорит о Наполеоне больше; Габи почти не разговаривает с Наполеоном; тот чувствует напряжение — ещё бы нет, но не спрашивает. Только вопросительно смотрит на Илью и, успокоившись, больше о том не вспоминает.

В Асуньсоне их ждут. Стреляют не то чтобы на поражение, а предупреждающе. Наполеон, Илья уверен, это тоже чувствует, и оба негласно пытаются прикрыть Габи, оставить её «за пределами зоны боевых действий».

Снаряд разрывается в отеле ровно в тот момент, когда они двое — на улице. В горящее окно Илья и Наполеон врываются одновременно, но первым до Габи добирается Соло.

Габи жива, отделывается ссадинами, парой ожогов, кашляет надсадно, у неё вывернута нога — и, к счастью, это самая значительная травма. Наполеон не отходит от неё ни на шаг, пока Илья ищет следы, потом они сменяются, и Габи, помедлив, спрашивает, с такой отчаянной надеждой, почти жалобно:

— Это ведь не он?..

Илья качает головой.

— Я знаю, — продолжает она, — Наполеон не причинит вреда тебе — нам, он мой… друг, в конце концов, но эти миссии — это не совпадение.

— Разумеется, нет, — соглашается Илья. — Кто-то целится в Наполеона.

Взгляд Габи тяжелеет.

— Тогда нельзя отпускать его одного, — заявляет она твёрдо. — Может быть, даже безопаснее запереть его как подозреваемого…

— Он предпочёл ЦРУ тюрьме, — напоминает Илья. Этого достаточно, чтобы Габи умолкла.

— И что теперь? — спрашивает она.

Прежде всего, думает Илья, — объяснить всё Наполеону. Полнота информации в их деле — особенно сейчас — фатальна.

Тот выслушивает спокойно, и даже складка между бровей не становится глубже — так, в состоянии обычной задумчивости.

— А ведь всё сходится, — говорит он со смешком. — Даже те провалы, которые случились не в наших группах — где-то я помогал, где-то мы неплохо общались с участниками. И четвёртый раз подряд… Случайностей таких не бывает. И я — вор, над которым висят ещё два года тюрьмы, — естественный вывод напрашивается.

— Не говори ерунды, Ковбой, — Илью передёргивает. Плечи стоящего рядом Наполеона еле заметно опускаются.

— Самое простое решение проблемы — исчезнуть. Мне — здесь и сейчас. Вы с Габи больше не будете под прицелом, Уэйверли получит дополнительное время вычислить крота в АНКЛ, если все будут считать им меня. Все в выигрыше.

Илья на мгновение почти верит (боится), что Наполеон и впрямь сбежит.

— Не твой стиль, — усмехается он, скосив взгляд. Тот заинтересованно задирает бровь:

— Вот как?

— Слишком банально. И ты слишком азартен, чтобы спустить дело на тормозах.

Наполеон касается его предплечья; они стоят так близко, что Илья замечает — редчайший случай! — недовыбритые, пробивающиеся волоски над верхней губой и тени под глазами. Обнять бы, проносится мысль, но Илья только ободряюще сжимает его руку, лежащую на предплечье — и отпускать друг друга оба как будто медлят.


* * *

Александра Уэйверли мало кто из собеседников бы назвал старым, но иногда он позволял тревожной складке прорезать лоб, и в такие моменты Габи ощущала и его годы, и тревоги, и особое оказанное доверие.

— Значит, Курякин уверен в невиновности Соло. Полезно для командной работы. Но опасный.

— А вы? — тут же парирует Габи. Уэйверли потирает переносицу:

— Я, моя дорогая, предпочитаю знание вере. По психологическому профилю это не Соло, но для прямого доказательства этого недостаточно. В любом случае, удар точечный и на перспективу.

— Илья считает, что это охота на Наполеона.

— Агент Курякин, скорее всего, прав, однако что ещё скорее — недооценивает собственную значимость в этой охоте.

Габи кидает на него быстрый вопросительный взгляд.

— Уберите Соло — и разобьёте самую эффективную оперативную группу, но уберите Курякина — и подставите большую подножку международному сотрудничеству. Тем более, если вину списать на бывшего агента ЦРУ.

— Это может подорвать АНКЛ, — замечает Габи, прокручивая в голове слова Уэйверли. Тот кивает — удовлетворённо:

— Отлично, мисс Теллер. Возможно, оптимальным вариантом было бы изолировать Курякина.

Габи фыркает:

— Тогда он скомпрометирует АНКЛ ещё быстрее. Лучше всего они работают вдвоём — дайте им поработать вдвоём и решить эту проблему.

По лицу Уэйверли невозможно понять, был ли это тест — или она действительно его удивила, но он тянется закурить — и ещё раз кивает:

— С этого момента отчитываетесь только мне лично. Даю вам карт-бланш, мисс Теллер.

Пункт назначения — Джакарта, Индонезия.

Все трое делают вид, что не нервничают, и Габи почти сердится на своих напарников, но каждый раз, когда видит тревожную складку, собирающуюся между бровей Соло, смягчается.

Первый день они обустраиваются, ещё два дня ведут слежку. К концу недели планируют вылазку, но на пятый день цель вдруг съезжает. Резко. И концы обрываются.

Они втроём сидят в номере Ильи и Соло, Габи меряет шагами комнату.

— Мы должны начать с начала, — говорит Илья, нарушая молчание. Соло смотрит на него задумчиво, потом переводит взгляд на Габи. Она не очень-то понимает, к чему озвучивать очевидное, и пожимает плечами.

— Пойду сообщу Уэйверли, — отвечает она. Что ещё? Все трое знают, почему так случилось, все трое знают, какими могут быть последствия.

Они возвращаются в квартиру, которую должна была занимать их цель — и Габи не успевает среагировать на окрик Ильи.

Габи приходит в себя: вокруг всё светлое, чистое, тихое. Больничное.

И никакого присутствия её напарников. В своих вещах (двое мужчин, которые доставили её сюда, принесли, по словам медсестры) она обнаруживает изрядное количество денег, поддельные документы и всё необходимое.

Они вывели её из игры, и Габи сердится на них — и будет сердиться, пока не встретит снова.

Она выжидает максимально возможный срок перед тем, как всё-таки позвонить Уэйверли.

— Курякин и Соло сами по себе, — сообщает она.

“Курякин и Соло вышли на охоту”. Уэйверли поймёт.


Глава VII


Если тебя переигрывают, меняй правила.

Железная логика подсказывает, что если АНКЛ до сих пор не вычислил крота изнутри, то сделать это проще снаружи.

Ему уже очень давно не приходилось работать так. Илье, судя по уровню сосредоточенности, тоже.

Наполеон попробовал Илью отговорить, когда они притащили Габи в больницу, ещё один раз после их первой беседы. Неудачно, конечно. Больше ни один из них на эту тему не заговаривал, только о деле.

В Джакарте их, скорее всего, искали, так что они пересели на паром. Негласным направлением стало «начать с начала», и через два дня они были в Гвиане. Лёгкость, с которой их противники ставили палки в колёса, означала, что сеть у них была разветвлённая, подготовленная, и так просто исчезнуть вряд ли могла.

В Гвиане их ждёт разочарование. Они с Ильёй методично прочёсывают «место преступления», квартал за кварталом вокруг, пугают местных жителей, раздражают местных жителей и не вызывают никакого понимания. Для местных дело заканчивается несколькими переломами и неудачной попыткой ограбления, для Ильи с Наполеоном — широкой, но поверхностной царапиной у Ильи на лбу. Наполеону приходится пустить все ресурсы на самоконтроль, чтобы не встречаться с ним взглядом, пока промокает кровь, залившую тому пол лица. Красные потёки обсыхают на светлых ресницах, Илья моргает, щурится.

Пока они ждут самолёта, Наполеон занимает руки местной прессой.

В Таиланде им везёт больше. Секретарь в гостинице, где они останавливались, удирает, стоит им только появиться в дверях. И тогда-то дёрганый был, припоминает Наполеон. Обменявшись взглядами с Ильёй, они беззвучно разделяются, загоняя съехавшего с катушек тайца в ловушку. Тот беспорядочно палит, но ни разу не попадает, и когда патроны заканчиваются, Илья подхватывает его за шкирку, как щенка.

Таец — мелкая сошка, ещё меньше, чем сошка, орёт страшным голосом что-то совершенно невразумительное — к сожалению, ни Илья, ни Наполеон не владеют тайским. Вытащить из него удаётся только одно имя — и вой тут же превращается в бессвязные мольбы. Спелёнутого, они оставляют его своеобразным подарочком на хорошем отдалении от столицы. Названное имя — одного из начальников полицейского управления. Быстрее было бы организовать похищение, конечно, но им надо быть как можно незаметнее, поэтому Наполеон дожидается ночи и влезает в кабинет господина Пханомёна. Под окнами, невидимый, его спину прикрывает Илья. Связи у них нет — в этот раз минимум техники, чтобы не прослушали, — но Наполеон может с закрытыми глазами представить место лёжки напарника.

Перед отлётом из Таиланда он заходит на почту и передаёт с отсрочкой телеграмму — Габи лично в руки — с координатами, где они оставили тайца. Документы в пухлой папке лежат в мешке у Ильи.


* * *

Пханомён хранит все шифровки, действительно. Видимо, на случай, если придётся обороняться. Проблема лишь в том, что имена отправителей — явно вымышлены, хоть и повторяются с циркулирующей периодичностью. С места отправления — картина ещё более занятная.

— Если это структурная сеть — то нелогично всё время передавать указания из разных мест, — говорит Илья вслух. Наполеон, склонившийся над разложенными списками, расчерчивает карту. — Ячейки должны быть автономны — ради выживания.

— А если это подвижная ячейка? — предлагает тот, старательно дорисовывая линию, и подсовывает Илье своё творение. На карте мира яркая линия опоясывает три континента, устремляется к островам в Тихом океане, идёт достаточно плавно, и судя по датам, в некоторых местах линия задерживается.

— Возможно, это один и тот же информатор, просто путешествующий, — озвучивает догадку Наполеон. — И мы знаем последнее место его пребывания — два дня назад — Австралия, Новый Южный Уэльс.

Проблема лишь в том, что они всё равно понятия не имеют кого искать. Как иголку в стоге сена.

— Кем бы ни был этот человек, он не имеет прямого отношения к АНКЛ. География не стыкуется, — бормочет Наполеон, постукивая ручкой по бумаге. Маршрут, проложенный им, весь тянется по южному полушарию, изредка забираясь в Северную Африку. Проваленные миссии — почти все в Азии или Северной Америке.

— Нет, не стыкуется, — повторяет Илья, вперивая взгляд в карту. — Есть два варианта, либо информатор и крот — два разных человека…

— Наиболее вероятно.

— Либо. Либо крот взломал АНКЛовскую защиту, но сейчас отношения к нам не имеет. Провалы начались не так давно, и хотя Уэйверли переполошил всю внутреннюю безопасность, что-то они могли и пропустить. Особенно если технологии схожие.

— Или даже свои, — добавляет Наполеон, угадывая его мысли. Во взгляде Наполеона Илья видит всё больше разгорающийся азарт. — Кто-то из бывших сотрудников.

План действий видится Илье широкой проторенной дорогой, в конце концов, это даже не самая сложная задача, которую им приходилось решать. Разве что на сей раз им придётся работать без поддержки. Без возможности быстрой эвакуации, без тщательного долгого планирования, без Габи, в конце концов.

Илья скашивает взгляд на Наполеона. А самая большая сложность, думает он, в том, что дело очень быстро стало для них личным.


* * *

Габи эвакуируют из Джакарты на следующий день после того, как исчезают её напарники. Уэйверли навещает её в больнице, приносит апельсины и шоколадку, интересуется, что да как, задумчиво кивает и испаряется тоже.

Габи выпускают домой через три дня. Уэйверли снова приносит апельсины, но поскольку она уже не в больнице, всё-таки добавляет к ним маленькую бутыль виски. Нет, ей нельзя выйти на службу, ей нужно поправляться, нет, никаких новостей, нет, мисс Теллер, разумеется, я вам сообщу первой.

Потом Габи получает телеграмму с координатами где-то в деревенской глухомани в Таиланде. Уэйверли реагирует сразу же, обещает проверить — и потом заглядывает (без апельсинов, прогресс) сказать, что агенты нашли по координатам изрядно напуганного агента противника, который готов был после суточного одиночества вспомнить всё, что не знал, и задокументировать кровью.

Ещё пара дней — и она получает такую же анонимную просьбу предоставить список всех вышедших в отставку АНКЛовских агентов. Габи заранее знает, что Уэйверли не одобрит разбазаривание закрытой информации, поэтому о передаче данных сообщает постфактум, заявившись к нему в кабинет посреди больничного. Уэйверли делает вид, что о чём-то глубоко задумывается, и отправляет её домой.

Проходит ещё три дня — и её вдруг выдёргивают в штаб. Уэйверли хмурится, кусает мундштук сигары.

— Соло вышел на связь во Вьетнаме, — он поднимает на неё взгляд.

В открытую вышел на связь, договаривает за него Габи. На живца ловит, -просыпается нехорошее предчувствие.


* * *

В списках, которые прислала Габи, слишком много имён. Наполеон и Илья вычёркивают слишком давно исчезнувших с горизонта, неподходящим по уровню доступа, но всё равно остаётся достаточно.

— Это вендетта, — наконец произносит Илья. — Кем бы ни был наш противник, козлом отпущения он выбрал тебя. У вас должно быть что-то общее, какой-то конфликт.

— Логичнее, что целились просто в нашу команду — мы ведь самая эффективная группа, — Наполеон задирает бровь.

— Не логичнее, — Илья скрещивает руки на груди, смотрит прямо:

— Проще было бы скомпрометировать меня. Агент КГБ, как ты сам метко заметил, Красная Угроза.

В словах его есть здравое зерно, вынужден признать Наполеон.

— Я работал только с вами с Габи, считай, остальные — так, знакомые, но не более, — он ещё раз вчитался в список. — Конфликты? Не припоминаю.

— А если ещё раньше? До АНКЛ? С кем ты мог пересечься, кому наступил на хвост? — напирает Илья.

Разве что…

— Была одна мелочь, — признаёт он почти нехотя. Глупость, в самом деле. Илья засмеёт! — Я увёл несколько картин из-под носа Ми-5. Прямо из перевозочного фургона. Ладлоу в это время должен был работать в Ми-5, и мы никогда особенно не ладили, но это был взаимный нейтралитет, а не конфликт.

Илья молчит, не усмехается, даже намёка на насмешку нет.

— Вытащим, что есть на этого Ладлоу, — заявляет Илья. Наполеон не сдерживает смешок:

— Как, позволь спросить, мы это сделаем, не спугнув его?

— То, что у нашего противника есть уши в АНКЛ, не значит, что у него есть связи с КГБ, — ровно сообщает Илья. Наполеон не знает, что и ответить.

— Самый эффективный вариант — выловить его на живца, — предлагает он, нарушая молчание. — Узнаём, где он, ты возвращаешься к Уэйверли с информацией и на всякий случай ждёшь моего сигнала. А я… иду ва-банк, — Наполеон пожимает плечами на скептический взгляд Ильи. — Ты ему не нужен, так что гробить свою репутацию тебе незачем. И у Уэйверли будет шанс сохранить отношения с КГБ. Если тебя убьют, это ему сильно подпортит жизнь!

Личная вендетта должна остаться личной вендеттой, ведь так? — спрашивает Наполеон сам себя. И Илья на потенциально смертельной траектории — лишний.

— Одного я тебя не отпущу, — лаконично отзывается тот. — Поздно, Ковбой. В самоволку ушли вдвоём — и вернёмся вдвоём.

— В жертвенные агнцы заготовили только одного из нас, — предостерегающе возражает Наполеон и осекается: Илья качает головой.

— По одиночке нас проще выследить и ликвидировать, а также воздействовать на нас психологически.

Он как будто медлит со следующим доводом.

— Агент не должен оставлять незащищёнными слабые места, — завершает Илья.

— Слабые места? — разговор, кажется, переходит в какую-то метафизическую плоскость, и Наполеон совсем не уверен, что имеет в виду дорогой напарник.

— В данном случае, ты и твоё состояние. Нам обоим будет проще, если я буду прикрывать твою спину, — говорит Илья, как-то просто, логично — чертовски логично! — и в то же время Наполеон подсознательно улавливает, как что-то меняется в этой интонации.

— Я безусловно предпочту твою компанию, чем её отсутствие, — кивает он, медленно, не отводя от Илья взгляда, наблюдая, впитывая его жесты, движения, глаза, пытаясь предугадать — или хотя бы увериться в том, что не примерещилось. — Но будет эффективнее, если о тебе буду знать только я, а наш предполагаемый Ладлоу — будет пребывать в блаженном неведении.

— У меня есть план, — сообщает Илья, и если это не удовлетворение написано на его лице, то Наполеон совершенно не разбирается в Курякиных.


* * *

Вьетнам — это чёртово развороченное поле боя. Место, за которым сейчас следит весь мир, и поэтому они и выбрали его местом действия.

Опять же, где ещё найти столько тел, непригодных к опознанию?

Их будит чьё-то радио, кричащее с улицы Вьетнаму доброе утро, и Наполеон спросонья гулко топает к обшарпанной душевой.

Они ещё раз обследуют намеченное место, прячут всё необходимое. Из города Наполеон сообщает Уэйверли, что напал на след, запрашивает подкрепление, и по примерной оценке у них остаётся часов пять на всю операцию.

Они сидят в засаде, и Илье виден только изгиб спины и тёмная макушка напарника.

Они не должны были ошибиться. Идеальный шанс для противника — они не должны ошибиться, повторяет Илья про себя.

Их едва не задевает взрывом. Первый удар — отвлекающий манёвр. Вторым их уже действительно пытаются достать, но промахиваются, хоть Илья видит, как сгибается закашливающийся Наполеон — но он цел.

— Впору почувствовать себя оскорблёнными, если наши противники считают, что нас можно вывести из строя парой бомб и парой дилетантов, — ворчит Наполеон, когда дело кончено. Дилетантов, строго говоря, шестеро, но Илья склонен с ним согласиться.

— Либо наша стратегия чрезвычайно хороша, — добавляет Наполеон и позволяет себе улыбку. — Пошли за твоей тушкой, Угроза.

Разодранное тело, которому не посчастливилось исполнять роль Ильи, слегка обгоревшее и присыпанное песком. Для легенды как нельзя лучше, приходится признать, хотя Наполеон открыто морщится — занятие, конечно, малоприятное.

Напоследок Илья снимает с запястья часы, обваливает их в грязи, и оставляет с телом.

— Габи сохранит их для тебя, не переживай, — зачем-то успокаивает Наполеон. Не то чтобы Илье было нужно утешение. Сейчас часы — это необходимость, важная деталь, которая облегчит им задачу и поможет поймать крота.

Он оборачивается на Наполеона — напряжённого, в копоти, — коротко сжимает его за плечо.

Через час здесь появятся люди Уэйверли, пора уходить.

Им не приходится долго копать — телеграмма, которую Наполеон находит в мусорной корзине во взломанном кабинете организатора их несостоявшегося убийства — засечь его было довольно просто, когда тот замельтешил после исчезновения своих наёмников, — послана из австралийского Куинсленда.

С этого момента они путешествуют отдельно: Илья всегда на полшага за Наполеоном.

Габи и Уэйверли, возможно, догадываются об их плане, но Илья надеется, что, разгадав, они помогут им с Наполеоном одурачить противника. Ладлоу — теперь они точно знают имя. Старый контакт Ильи в КГБ подтвердил, что его видели в Австралии, и по слухам, у Ладлоу есть связи с бывшими нацистами, но он ведёт себя тихо.

Всё удаётся почти по плану. Почти — потому что Наполеон, упрямствующий в желании лично притащить Ладлоу живым, ввязывается в рукопашную, и Илья не может даже пристрелить противника без риска задеть своего. Когда Илья подбирается ближе, Наполеон с разбитым носом уворачивается от пошедшего в ход ножа, и Илья с удовлетворением вырубает Ладлоу резким ударом по темени.

Габи заявляется во главе группы захвата спустя несколько часов, выражение её лица предвещает все казни египетские, но после пары подзатыльников она вручает Илье часы и тащит Наполеона к аптечке.

В самолёте Наполеон засыпает, сползая на Илью и почти утыкаясь носом ему в плечо. То, что Наполеон хуже спит на адреналине, Илья знает, и потому уже привык к тому, как тот отсыпается после миссий. Но, кажется, в первый раз за последние месяцы Наполеон не отстраняется.


Глава VIII


В Стокгольм их отправляют не то чтобы в ссылку, но, подозревает Наполеон, в воспитательных целях. Избежать ссылки удаётся разве что Габи, которая шлёт им краткие и не слишком информативные приветы из солнечной Италии, в то время Наполеон прикидывается итальянским эмигрантом, Илье — спасибо северному фенотипу — достаётся роль честного шведского бюрократа Сванте Свантесона.

Большую часть времени они копаются в архивах и ошиваются в мигрантских кварталах: в Швецию хлынул поток неудовлетворённых жизнью и работой из Южной Европы, и в этом потоке чрезвычайно легко затеряться. А им как раз надо выяснить, доехала ли до Швеции их цель — дальний родственник Винчигуэрра, улизнувший от облавы несколько лет назад.

Они расходятся утром, вечером встречаются на первой платформе станции Слюссен — старейшей в городе — и оттуда пешком идут в Стаден меллан броарна. Город между мостами, по-простому, но Наполеон любит раскатистое звучание исторического шведского названия. Шведский кажется похожим на немецкий громоздкими словесными конструкциями, и Наполеон то и дело тренируется выговаривать названия улиц и станций — пока хватит дыхания.

— После Исландии тебе это должно быть слишком легко, — фыркает Илья. — А если так? Sju sj?sjuka sj?m?n p? skeppet Shanghai, sk?ljde sju skjortor i sj?n.

Тараторит — как коды доступа чеканит, невольно восхищается Наполеон.

— Шу шёшука шёмайн… — он сбивается и интересуется жалобно:

— Про Шанхай я понял, но как насчёт всего остального?

— Семеро моряков с судна «Шанхай», заболевших морской болезнью, выстирали в море семь своих рубах, — переводит Илья так же непринуждённо, нарочно не повторяя оригинал, и улыбается. Наполеон оскорблённо вскидывает бровь — и когда это его дорогой напарник успел выучить шведский? — как тот поясняет:

— Это было в твоём разговорнике, между прочим. Предпоследняя страница.

— Что вообще шведы забыли в Шанхае? — ворчит Наполеон для порядка, но смягчается: если уж Илья подкалывает его на задании, у него действительно хорошее настроение, и этим надо воспользоваться.

По набережной они выходят к Королевской опере, проходят под арками с барельефами, ныряют в глубину узких улочек.

— Быть шпионом — неплохой способ посмотреть мир, а, Угроза? — Наполеон щурится на заходящее между домов солнце — на фоне заката чернеет силуэт шпиля Немецкой церкви.

— Не худший побочный эффект нашей профессии, — соглашается Илья. Он идёт совсем рядом, попадая точно в шаг Наполеона. — Жаль, обычно не удаётся как следует обойти город. Даже здесь — мы уже две недели в Стокгольме, но до музеев Королевского дворца не дошли.

В голосе Ильи, как обычно, чувствуется скорее констатация факта, чем сожаление, но тут Наполеону в голову приходится Мысль, и он тянет Илью за собой:

— Ты совершенно прав, это безобразие!

Уговорить Илью пробраться в Сокровищницу дворца шведской короны — дело почти невозможное, поэтому Наполеон просто не слушает его возражений и, когда город погружается в темноту, принимается за замок и сигнализацию. Илья бросает на него красноречивый взгляд, но умолкает и встаёт наизготовку прикрывать отход — если потребуется.

Они бродят по полутёмным залам, Наполеон оценивает на глаз век и материал — проверяет навыки; Илья временами залипает у табличек с исторической справкой.

— Оружие времён Северной войны, — говорит он внезапно перед очередной витриной. Пики, штыковые ружья, мушкеты. Расцвет Шведской империи — первый и единственный. Илья разглядывает витрину с почти детским любопытством:

— Мать когда-то упоминала, что мой пра-пра-пра… дед воевал со шведами. Подробностей, конечно, никто не знал.

«Неплохая у тебя родословная», — едва не произносит Наполеон, но проглатывает слова: для задушевных бесед о семейной истории не время и не место.

— Но в Эрмитаже коллекция интереснее, — продолжает Илья, косится на него с лукавством. — Правда, не уверен, что тебя безопасно пускать в Ленинград без присмотра.

— Я могу пообещать вести себя… в рамках, — предлагает Наполеон, усмехаясь. Илья качает головой:

— Не удержишься.

— Так и быть, Угроза, хоть я и оскорблён твоим недоверием, если судьба забросит меня в Ленинград, я попрошу тебя в проводники.

Разумеется, они опаздывают на метро. Съёмная квартира, которую им выделили в пользование, находится в стокгольмском пригороде, пешком не дойдёшь, и они бродят по ночному Стокгольму. Можно было бы взять такси, но когда ещё выдастся такой шанс, думает Наполеон, а Илья, к счастью, молчит и идёт рядом.

Рассвета — и начала движения поездов — они дожидаются на набережной, на деревянной скамье. У Ильи тёплый бок, и Наполеон некоторое борется со слипающимися веками — пригревшийся организм клонит в сон.

Завтра — воскресенье, архивы не работают, в эмигрантский квартал до вечера вылезать нет смысла, и у них ещё будет время отоспаться, тем более, что от Габи никаких новостей.

В воскресенье вечером они вдвоём обходят кабаки, где собираются приезжие итальянцы, ловят сплетни. Очередная «наводка» оказывается бесполезной, и Наполеон, распрощавшись со своими новыми знакомцами, уходит в угол, где примостился Илья.

— Это хуже, чем искать иголку в стоге сена, — возмущается он. — А мы слишком ценный материал для АНКЛ, чтобы заставлять нас заниматься такой ерундой.

— История с Ладлоу всколыхнула много проблем. Естественно, что Уэйверли отослал нас с глаз долой, чтобы мы не высовывались, — Илья пожимает плечами, как будто так и надо. Он прав, Наполеон это знает, и, в конце концов, с чего ему жаловаться, но для порядка надо поворчать.

Илья куда-то исчезает — и так же внезапно возвращается.

— По-русски говорят «подсластить пилюлю», — и протягивает Наполеону рожок с мороженным — гигантскую такую порцию. Усмехается уголком рта, и можно было бы подумать, что издевается, только взгляд выдаёт… заботу.

— Мороженое, Угроза? — рожок Наполеон всё-таки берёт. — Спасибо, но теперь ты, как честный человек, обязан пригласить меня в кино, что ли.

Илья выгибает бровь, копируя его же жест, и припечатывает:

— А над этим, Ковбой, я ещё подумаю.


* * *

В кино их ведёт Габи, перед отъездом, после завершённой миссии. Ни один из них по-прежнему не понимает по-шведски, поэтому весь сеанс они «угадывают» реплики. Все трое трясутся от беззвучного смеха — чтобы не выгнали за шум. Потом опять кружат по улицам Стокгольма, Габи виснет на них по очереди, не обращая внимания на шпильки Наполеона, и временами кажется странно задумчивой.

По возвращении со следующей миссии Уэйверли, выслушав доклад, просит Габи остаться. Илья переглядываются с Наполеоном, тот жмёт плечами. Габи находит их в холле, взволнованная и сосредоточенная одновременно, и выпаливает, что Уэйверли предложил ей повышение.

— Не говори, что ты отказалась, — говорит Наполеон и улыбается. — И кого нам пришлют тебе на замену?

— Никого, — она дёргает плечом. — Вы — всё ещё самая эффективная команда АНКЛ.

Габи бодрится, но чувствует себя неуютно и почти прямо избегает их взглядов. Илья обнимает её, ободряюще, и Наполеон, приобхватив обоих за спины (попытавшись), предлагает:

— Как насчёт отпраздновать?

В честь Габи Наполеон разворачивается вовсю: готовит свиные сосиски, штрудель на десерт, жертвует итальянское из запасов. Та всё ещё ощущает себя не в своей тарелке, но про себя Илья думает, что это к лучшему. Они с Наполеоном так и не научились отправлять Габи в поле без прикрытия со спокойной душой, да и Уэйверли с явной неохотой давал ей грязную работу.

— Ты нас посылай куда-нибудь к морю, где тепло, а? — шутит Наполеон, салютуя ей бокалом.

— Тебя — только в Гренландию, и поговори мне ещё! — грозится Габи.

Она уходит первой, поблагодарив их и напомнив, что завтра всё равно ждёт их с утра в штабе и «никаких опозданий».

— Работа в офисе ей больше подойдёт, — замечает Наполеон, наблюдая за выходящей из подъезда фигуркой. — И Уэйверли будет спокойнее.

— Иногда будет скучать, — добавляет Илья.

Они, наверное, тоже иногда будут скучать, догадывается он, но им — куда проще.

— А ты бы согласился? — спрашивает вдруг Наполеон. Илья мотает головой.

— Кто-то должен за тобой присматривать, Ковбой, — отвечает он с привычной иронией, но когда ловит его взгляд, думает, что Наполеон угадывает в его репликах куда больше, чем показывает, и что у Наполеона в глазах — слишком много искренности.

Они домывают посуду, и Илья уже собирается тоже уйти. Наполеон удерживает его в прихожей, смахивает пылинку с куртки, тянется поправить воротник. Илья перехватывает его руку, медлит, проводит подушечкой пальца вдоль фаланги. Кожа у Наполеона гладкая, тёплая, живая.

Он выводит Илью из ступора, подтягивая к себе, и мягкие, аккуратные губы касаются губ Ильи. Одуряюще мягкие, заставляют его приоткрыть рот, дыхание Наполеона скользит по лицу тёплой волной. Кажется, всё это длится считанные мгновения — и вот он уже отстраняется. Илья, почти не раздумывая, тянется снова, но Наполеон останавливает, обнимая ладонью за лицо. У него приоткрыт рот, дыхание чуть сбилось, мокрые губы блестят, ласковый, неверящий взгляд.

— Я, конечно, проверяю жучки, но сам знаешь, — поясняет он едва слышно, пальцем обрисовывая скулу и не опуская внимательных глаз: зрачки расплылись по синей радужке. Красивые — засмотреться. Илья, подавляя разочарование, кивает: им придётся быть осторожными. Нехотя выпускает Наполеонову ладонь. Другая рука Наполеона ещё раз касается щеки, ниже — уголка губ, и исчезает с его лица.

Перед тем, как наконец отпустить его, Наполеон всё-таки нарушает собственное же предложение и целует влажно, крепко, прихватывая нижнюю губу, — дразнится на будущее. Он молча улыбается, и Илья сбегает по лестнице, пока никто из них ничего не вздумал сказать.

На следующее утро в положенное время оба они стоят перед кабинетом Уэйверли, и, кажется, ничего не меняется, но из взгляда Наполеона теперь не пропадает вчерашняя искренность.


* * *

Когда в конце марта их отправляют в Японию, Наполеон мысленно обещает прислать Габи оттуда что-нибудь безумное. В качестве благодарности.

В первый же день, стоит им устроиться (отель с видом на белую шапку Фудзи, Наполеон выбирает придирчиво; Илья только возводит глаза к небу, но к счастью для Наполеона, у него преимущество — в знании японского языка) и установить наблюдение, он тащит Илью в лабиринты токийских каменных джунглей, в маленькую лапшичную со смешным названием Норари-Курари. Илья производит фурор, даже согнувшись, чтобы не удариться головой о дверь, и сухонький Такада-сан пытается судорожно объясниться с ним на ломаном английском, пока вперёд не выступает Наполеон — и лицо того не проясняется с выражением неожиданной радости узнавания.

Такада-сан выставляет им двойную порцию «за счёт заведения», с гордостью демонстрирует вырезку из местной газеты, где на чёрно-белой фотографии красуется всё семейство под вывеской, расспрашивает о новостях. Наполеон представляет своего «коллегу по работе» Илью, тот выдаёт две-три фразы, подсмотренные из разговорника в полёте, и удостаивается комплимента («О-о, вы так хорошо говорите, Ирия-сан!») и курса молодого бойца «как правильно поедать лапшу». Наполеон даже не пытается скрыть улыбку, глядя, как тот со всей ответственностью повторяет за Такадой-сан уморительные причмокивания.

— Я попал сюда впервые в пятидесятом году. Как раз успел увидеть Золотой павильон в Киото, — рассказывает Наполеон вполголоса. Илья, несмотря на все сложности преуспевший в японском методе поедания лапши и умявший две огромные порции, весь обратился в слух.

— Никакого нынешнего футуризма — откуда! Но везде — рисовые поля, ровными прямоугольниками, — Наполеон усмехается, вспоминая:

— Как-то мне пришлось по такому полю удирать ночью. Штаны были безнадёжно испорчены, и мне ещё пришлось на два месяца застрять в японской глуши.

Илья со смешком тянется за чашкой и морщится, глотнув непривычно горького зелёного чая.

— А Такада-сан? — спрашивает он, отфыркавшись. Наполеон задумчиво пожёвывает кусок маринованного имбиря:

— В пятьдесят седьмом меня послали в Токио. Я тогда жил на третьей улице, недалеко от Токийской телебашни — она торчала тогда недостроенная, как памятник безумному конструктивизму, — а сюда заскакивал каждое утро. У Такады-сан всегда был отличный чай. И есть, — добавляет Наполеон. Илья хмыкает неопределённо, но он просто ещё не представляет себе, что его ждёт, а пока, думает Наполеон, первое знакомство Ильи со Страной восходящего солнца можно считать удачно состоявшимся.

Миссия — как под Наполеона специально рассчитана. Суровый босс якудза в стеклобетонной громаде в Роппонги, его суровые телохранители в грузных чёрных броневиках, государственные тайны в кейсе, запертые в сейфе в его кабинете. Турист-Илья и гид-Наполеон обходят район, общаются между собой исключительно на английском. Они заглядывают в главный токийский парк Уэно, где в храме Тэндзина, божества учёных и студентов, госпожа Китано (дражайшая супруга пресловутого якудза) благодарит богов за поступление сына в университет. Потом вежливо позируют с щебечущими японочками в кимоно под раскидистыми ветвями сакуры в садах Хамарикю (Наполеон не удерживается и просит сфотографировать их ещё и на свой фотоаппарат, слишком уж прекрасен контраст) и чинно потягивают чай-маття в чайном павильоне, наблюдая, как сын Китано с друганами-студентами под пиво и жареную курицу распевают гимн университета Кэйо.

К третьему дню Илья уже смиряется с зелёным чаем, приобретает слабость к сладким рисовым шарикам данго и уже не дёргается, когда очередная восторженная школьница просит сфотографироваться.

Они выкрадывают документы на четвёртую ночь — и Наполеон, совместными усилиями с Габи, выпрашивает у Уэйверли отпуск. В эти дни в Токио сакура входит в самую пору, и вода в реке Эдогаве и в садовых прудах кажется бело-розовой от россыпи лепестков. Утро пятого дня в Японии и первого дня их долгожданного отпуска они встречают на рыбном рынке Цукидзи, поедая суши из свежевыловленного тунца и лосося.

— Доверься мне, — обещает Наполеон, вручая Илье билеты на пущенный специально под олимпийские игры суперскоростной поезд Синкансэн. За закатом они наблюдают уже сидя в горячем источнике в предгорьях горы Курама рядом с Киото, во дворе старинной и очень традиционной для японской глубинки гостиницы. Илья полулежит, откинувшись спиной и уперевшись локтями в плитку по борту, и блаженно прикрывает глаза. Наполеон, дождавшись, пока из воды сбежит, испугавшись общества страшных иностранцев, последний постоялец, перебирается поближе и проводит влажной ладонью по волосам. Илья негромко выдыхает и притягивает его к себе на ощупь. Наполеон склоняется над ним, целует, проводит по губам пальцами. Илья незаметным движением прихватывает их кончики ртом, небольно прикусывает и ловит его взгляд:

— Это всё ещё общественная баня. И мы здесь сваримся.

Они добираются до номера, кутаясь в одни полотенца — к счастью, пожилая хозяйка гостиницы не видит этого безобразия, — и валятся на матрас. Илья удерживает Наполеона над собой, не давая упасть, и Наполеон снова целует — губы, шею, кадык, гладит широкие покатые плечи, привыкает к сильному, ладному телу под его руками. Илья обвивает его ноги своими, тянется всем телом, тянет Наполеона к себе, обхватывает обеими руками, шарит по спине, словно методично изучает — позвоночник, рёбра, лопатки. Глаза безумные, и как будто ждущие от Наполеона разрешения.

Наполеон, чувствуя, как скручивает внизу живота, опускает руку, одновременно целует Илью в шею, слышит, как тот рвано дышит, как путаются обрывки слов. Наполеон срывается раньше, с задавленным стоном. Он слепо тянется к губам Ильи, гладит его, сжимает судорожно в ладони, зовёт — по имени: Илья, Илья. Тот утыкается Наполеону в плечо, чтобы не закричать в голос. Наполеон обтирает их наспех полотенцем, падает обратно, наполовину лёжа на Илье, и тот, не глядя, загребает его под одеяло.

Наполеон просыпается от того, что у Ильи — чертовски замёрзшие ноги и эти ледяные ступни елозят по его лодыжкам. Он открывает глаза, и натыкается взглядом на светлые ресницы, тонкие губы и гладкие линии такого знакомого лица. Близко — кажется, дыханием разбудишь, и Наполеон старается дышать как можно тише. Обводит взглядом высокий лоб, растрепавшиеся волосы, падающие на лицо, мягкие скулы. Он почти забывает про замёрзшие лодыжки, как что-то холодное резко проводит по его ноге; Наполеон вскрикивает — и тут же оказывается на спине, над ним — помятый со сна Илья, но взгляд — уже чуткий, полностью проснувшийся — и многообещающий. В молчаливом противостоянии Наполеон плюёт на последствия первым и тянется за поцелуем в счёт доброго утра. Илья поддаётся, трётся щетинистой щекой, дразнится, потом вскакивает на ноги и исчезает в душевой. Наполеон даже не пытается скорчить мину — бесполезное дело, — и думает, что здесь и сейчас абсолютно счастлив.

За завтраком Илью посещает навязчивая идея залезть на гору. И следующие несколько часов они карабкаются по склону Курамы. Над ними шумят вековые кедры, по обочине тропинки тянутся ряды красных деревянных фонарей; минуя старое святилище, они доходят до вершины — и внизу и впереди расстилаются, бугрятся зелёные горы, кое-где припорошенные цветущей вишнёвой порослью. Никого кроме них, да, может, пары паломников и священника в старом храме.

Илья стоит у обрыва памятником первопроходцам, встрёпанный, окрылённый. Наполеон обнимает его сзади, утыкается в затылок, носом водит вдоль линии волос. Целует за ухом. Илья стоически молчит минуту, после чего оборачивается и выдаёт, этак вкрадчиво:

— Мы находимся на священной горе короля лесных духов-тэнгу, Ковбой, думаешь, он простит нам такое святотатство?

Наполеон понятия не имеет, откуда у Ильи такие глубокие познания в японском фольклоре, и только вздыхает, прикусывая ухо и перемещаясь к шее:

— Я уже даже не удивлюсь, если ты сейчас зацитируешь «Сто стихотворений ста поэтов», — бормочет он, легонько покусывая кожу. Илья отвечает тихим смешком.

— На горном склоне

Сакура, как отшельник,

Уединилась.

Только она запомнит

О том, что мы встречались, — декламирует он с выражением.

— Почти не удивлюсь, — сдаётся Наполеон под тихий смех Ильи и запускает ладони ему под майку.

Они святотатствуют под раскидистой криптомерией, Наполеон спиной чувствует узоры её коры. У Ильи — мягкие, бесконечно большие ладони, которыми он, кажется, хочет объять всего Наполеона, его плечи, бёдра, ягодицы. Наполеон в отместку влажно выцеловывает солоноватую кожу, зарывается пальцами в светлые волоски на груди, жмётся к горячей даже через ткань коже.

Илья, выдохшись, сползает на колени и обнимает Наполеона за пояс, утыкаясь лицом ему в живот.

— Надеюсь, — бормочет Наполеон, устало откидываясь на криптомерию и восстанавливая дыхание, — мы не слишком напугали местных жителей.

— Странные звуки в горах списывают на проделки тэнгу, — отзывается Илья, и Наполеон, не выдержав, смеётся в голос.

На обратном пути они останавливаются у маленькой кумирни и оставляют тэнгу рисовый колобок. На всякий случай.


* * *

Наполеон показывает ему Киото, заставляет кидать пятийеновые монетки в храмах и хлопать в ладоши. Илья сначала отнекивается, что японские божества всё равно не понимают по-русски, но спорить с Наполеоном, который пытается приобщить его к традиционной культуре, бессмысленно. В храме Инари — в том самом, дорога к которому идёт по тоннелю из тысяч красных ворот, — он впихивает Илье в руки деревянную табличку, треугольной формой напоминающую лисью мордочку, для пожеланий.

Илья смотрит на него выразительно. Наполеон вскидывается:

— Угроза, не обижай Инари. Это наше с тобой божество-покровитель, в определённом смысле!

— Войны или шпионажа? — интересуется Илья.

— Успеха и процветания, разумеется, — отрубает Наполеон, с упоением разрисовывая мордочку своему лису. Последним штрихом пририсовывает кепку и удовлетворённо кивает сам себе. Пижон, качает головой Илья, и не меняется. И хорошо, что не меняется, думает он, возвращаясь к своей табличке. У него высшее техническое образование, разряд по шахматам и полтора десятка лет службы в разведке. Илья усмехается сам себе и исписывает дощечку арабской вязью — специально для Наполеона, который подглядывает через плечо.

— И это после всего, что с нами было, Угроза, ты меня ранишь! — укоризненно бурчит тот, но Илья невозмутимо дополняет лисью морду бонапартовской треуголкой и вешает табличку по соседству с наполеоновской.

Вечерами они играют в сёги. От шахмат сёги невыгодно отличаются тем, что одинаковые фишки различаются одними иероглифами, но Илья вполне осваивается к третьей партии. Матрасы после первой ночёвки они сдвигают вместе — на одном поместиться можно, но неудобно, и укладываются рядом, чтобы дотягиваться до доски и остывшего зелёного чая.

В ночь полнолуния — специально подгадал ведь — Наполеон взламывает сад Серебряного павильона, обычно в этом время закрытый для посетителей, и устраивает, как он это называет, “любование луной”. Они сидят на траве в пустынном саду и смотрят, как лунный свет освещает уровненые крыши храма и белый песок, волнами разровненный перед ним, создавая серебряную дорожку. Наполеон протягивает ему фляжку со скотчем.

— Что-то подсказывает мне, что японцы любуются луной по-другому, — говорит Илья, делая глоток.

— Если бы я был японцем, я бы сочинил какое-нибудь хайку экспромтом, — соглашается Наполеон. — Увы, я не японец.

Он кладёт подбородок на плечо Ильи, щекочет губами край уха, тычется носом под воротник.

На шум — а может, просто от бессонницы, — в сад выходит храмовый служка, и они удирают через кусты и забор, сбивая макушками лепестки с цветущих ветвей. Когда они останавливаются перевести дух через пару кварталов, в свете фонаря Наполеон кажется обсыпанным сакурой. В гостинице Илья, посмеиваясь, осторожно выуживает лепестки, не упуская случая разворошить кудри. Наполеон косит одним глазом, делая стоический вид, и театрально задирает бровь, когда Илья как бы невзначай почёсывает его за ухом.

Они обшаривают весь Киото в поисках оригинального презента для Габи. После мучительных раздумий Наполеон набирает во фляжку воды из счастливых источников в храме Чистой воды Киёмидзу. Источников там три: здоровья, любви и знания, — но поскольку никто толком не знает, какой где, а из всех трёх набирать нельзя — боги гневаются на жадничающих — приходится наугад.

— Что бы там ни было, пригодится, — заявляет Наполеон, закупоривая бутыль. — А что бы выбрал ты, Угроза?

Илья пожимает плечами:

— Здоровье. С остальным сам разберусь. А ты, Ковбой?

Наполеон задумывается, почёсывает бровь:

— Многие знания — многие печали, а в любви мне и так везёт. Так что — то же.

Во взгляде мелькает озорная улыбка, и были бы они не посреди толпы, Илья бы его поцеловал. Крепкая ладонь на плече обещает ночь в его полном распоряжении, и Илья отталкивает лишние мысли.

По его просьбе Наполеон доводит их до знаменитого сада камней в Рёандзи. В саду всего пятнадцать камней, но когда сидишь, помнит Илья, кажется, из комментариев к какому-то сборнику японских рассказов, можно увидеть лишь четырнадцать, и только достигнув буддийского просветления, как гласит легенда, можно увидеть пятнадцатый.

В саду — тихо, несмотря на многочисленных посетителей. Илья усаживается, следуя за Наполеоном, на доски, скрещивает ноги, как когда-то учили на разминке на занятиях по дзюдо. На автомате пересчитывает камни — четырнадцать. Если встать, конечно, не составит труда найти и пятнадцатый, но так — неправильно и слишком просто.

Слишком просто — это, конечно, не о них. Илья косит в сторону Наполеона, расслабленно блуждающего взглядом по саду и сквозь него. Если им суждено дожить до пенсии, вспыхивает мысль, они обязательно вернутся в Японию.

— Мой знакомый настоятель, — говорит Наполеон, прикрывая глаза на солнце, — говорил, что дело не только в просветлении. Дело в том, что иногда — четырнадцати камней достаточно.

Илья переводит взгляд с Наполеона на камни и улыбается.

Вечером он стягивает с Наполеона халат, который тот упорно зовёт японским словом юката, тянет, уже обнажённого, переваливается на спину, обнимает ногами, заставляя того передвинуться поближе. Наполеон дышит неровно, и хочет, и медлит, и тянет время, обводя ладонями грудь и ключицы. Обхватывает шею, поглаживая кадык, смотрит, как спрашивает. Илья в ответ выгибается и требовательно хватается за бёдра, призывно мнёт в пальцах упругие ягодицы.

Наполеон бережен, Наполеон дразнится и Наполеон занимает все его мысли — прикосновениями, оглушающим дыханием, вкусом кожи на языке, неотрывным взглядом глаза в глаза, — и Илья громким шёпотом выкрикивает, стонет его имя. Почти тайное.

Они оба просыпаются задолго до рассвета — инстинктивно, на дикий кошачий вопль, — и уже не засыпают, вслушиваясь в чужое дыхание. Их ещё не отозвали — в запасе, может быть, есть пара дней — неделя в самом лучшем случае, которого, конечно, не случится.

Наполеон в темноте нащупывает его руку, сплетает пальцы. Илья обхватывает его ладонь своей почти целиком и чуть-чуть сжимает. Этого мало, но, пожалуй, достаточно.


Глава IX


Когда они в Нью-Йорке, в офис они приходят с разницей от пяти до пятнадцати минут, на работе говорят о работе и через раз возвращаются домой вместе — Наполеон подбрасывает Илью до дома, потому что ему по пути, а Илья до сих пор не обзавёлся личным автомобилем, только мотоциклом, который не использует без лишней надобности. В Нью-Йорке они позволяют себе изредка — пару раз в неделю, не больше — совместные ужины у Наполеона, редкие вечера в кинотеатрах, но к ночи всегда возвращаются каждый к себе.

В Нью-Йорке у них есть улыбки, тренировочные спарринги, попытки спихнуть друг на друга бумажную отчётность — с переменным успехом. И только в стенах собственной квартиры, проверив все комнаты на жучки и задраив шторы, Наполеон тянет Илью прикорнуть на своём плече и повисает на его спине, комментируя шахматные партии. Плохая звукоизоляция удерживает их не только от громких объяснений, но и от резких движений, так что урывать моменты приходится в перерывах между миссиями, чем дальше от Нью-Йорка, тем лучше. Иногда Наполеону кажется, что конспирация даётся ему проще, чем Илье, который всё ненароком пытается соприкоснуться — хоть плечом, хоть пальцами, а в моменты напряжения обдаёт его слабой, едва заметной улыбкой. Иногда он думает, что Илья, при всей тактильности, позволяет себе гораздо меньше, чем сам Наполеон, когда приносит ему кофе, заворачивает с утра за хотдогами для Ильи и отслеживает балетные постановки в Метрополитен-опера.

Приказу немедленно лететь в Тайбэй Наполеон сначала рад. На Тайване сейчас жарко — соседство с Китаем, где гремит «Культурная революция» добавляет остроты к многолетнему военному положению на острове — и тем больше подстёгивает азарт. Когда их самолёт перенаправляют с гражданского Гаосюна в военный Хуалянь, а от Уэйверли поступает приказ кооперироваться с ожидающими их коллегами из дружественной организации, Наполеон привычно переглядывается с Ильёй и чувствует, как они оба зеркально копируют друг друга — наизготовку.

Пункт, который Уэйверли так аккуратно опустил в инструктаже, заключается в том, что дружественная разведка на Тайване оказывается советской. Что, безусловно, логично, учитывая весь сложный клубок взаимоотношений Мао Цзэдуна, Чан Кайши и СССР, но действует на нервы — прежде всего Илье, хотя Наполеон знает, что холодную отстранённость в его голосе распознаёт только он.

Коллеги из КГБ встречают их у аэропорта и сразу переходят на русский. «Огораживают территорию», — подмечает Наполеон, но спорить не спорит — только добавляет в речь акцент, будто содранный из шпионского боевика Яна Флеминга. У Ильи едва заметно дёргается уголок рта.

— В КНР, — говорит Огарков, негласный «номер первый» советской делегации, — на семнадцатое июня запланированы испытания ядерной бомбы. Генералиссимус Чан немолод, и потенциальные преемники стараются, как могут. Некоторые — слишком стараются.

— Они готовятся к семнадцатому июня, — добавляет Шувалов, тихий, приземистый, но крепкий азиат, несмотря на такую славянскую вроде бы фамилию.

— Но официальный Тайбэй, разумеется, не в курсе, — тянет Наполеон, на всякий случай отвлекая внимание от Ильи. Шувалов щурит глаз, глядя на него прямо, протягивает документы — Илье.

— У нас есть неделя, чтобы найти бомбу, — заканчивает Огарков сухо. — Ваша задача — штаб, наша — в поле. Там нужен язык, а это не ваш профиль.

Подколка не слишком изящная, но Наполеон проглатывает — и вежливо улыбается.

В Тайбэе они первым делом, расквартировавшись, идут на запланированную встречу с американским дипломатом — для общественности, для Чанкайшистов — военным советником. В реальности Сэмюель Алистер — засланец ЦРУ, и на самом деле в том, что именно их двоих прислали сюда работать буфером между двумя разведками, есть незамутнённая ирония.

Алистер, в отличие от советских коллег, начинает издалека, вспоминает о Сунь Ятсене, цитирует тысяча двести третье последнее китайское предупреждение от пятого числа и успевает трижды предложить сорговое вино гаоляньчжу отказывающемуся Илье перед тем, как наконец переходит к делу.

— Ядерная программа была запущена одновременно с КНР, но Мао сотоварищи получили бомбу уже в шестьдесят четвёртом, — взгляд Алистера многозначительно косит на невозмутимого Илью, — и с тех пор генштаб генералиссимуса Чана не может спать спокойно.

— Они рассчитывали на американскую поддержку, а вы не можете выбрать между КНР и КР, слово капризная невеста. — Замечание Ильи — риторическое, но тот смотрит скорее на реакцию Алистера, и Наполеон с удовлетворением засчитывает напарнику попадание.

— Можно сказать и так, — Алистер закуривает, стискивает в зубах мундштук. — Никому не выгодно, чтобы число стран-держателей ядерного оружия увеличивалось. Генералиссимус Чан даже почти готов пойти нам навстречу.

— За место в совбезе ООН, конечно, стоит бороться, но если бы у него была бомба, он бы не торговался, — встревает Наполеон. Гаоляньчжу в его бокале — изрядная дрянь.

— Если бы у них была технологическая база, вам бы нечего здесь было делать, как и нам, — добавляет Илья. В документах, которые им передали из советской разведки, есть данные по контрабандным перевозкам, но об этом Алистеру знать не обязательно. — Значит, они рассчитывают на краденую бомбу. Едва ли вашу, тогда бы вы не доверились АНКЛ. Китай?..

— Это ведь ваша специализация, — тот кивает Наполеону, — мистер Соло. Кто может поймать вора быстрее, чем другой вор?

— Польщён, что вы обо мне слышали, — откликается он автоматической улыбкой.

Алистер отдаёт им ещё одну папку.

— Вся эта возня — вне моей компетенции, — подчёркивает он, — так что не ждите поддержки, Соло. Только имена — и вас здесь никогда не было.

— Благодарность ЦРУ не знает границ, — вскользь замечает Илья, по-русски, когда они спускаются к машине. — Не верю, что твои бывшие коллеги самоустранятся.

— Им просто нужно сделать вид, что они держат нейтралитет, а АНКЛ — удачный подручный инструмент, — соглашается Наполеон. — Можем поспорить, чьих жучков будет больше в нашем номере.

— Китайских, — фыркает Илья.

Он оказывается прав. Они выгребают по углам несколько десятков устройств, оставляя по одному для каждой разведки в кухне, в конфетнице на столе, раскладываются в гостиной и садятся разгребать карты и фотографии.


* * *

С прибытия их пасут американцы и русские, от подъезда Алистера к ним добавляются две очухавшиеся китайские разведки, а с того момента, как они доходят до квартиры, Илья уверен, ещё и Ми-5, на всякий случай. На следующий день Наполеон замечает даже корейский хвост — хотя уж кто-кто, а корейцы никогда не славились своими шпионскими талантами.

— Все надеются использовать нас как отвлекающий манёвр, — философски замечает Наполеон. Илья не может не согласиться, но выражает своё молчаливое недовольство, разбирая чужие жучки, как детский конструктор. Наполеон складывает из разобранных деталей нечто вроде Вавилонской башни поверх расчерченных карт. Маршруты контрабандистов ведут в Макао, оттуда в Гуанчжоу, дальше следы теряются, но у них в любом случае будет только один шанс: перехватить поставку между Макао и территорией Тайваня.

— У твоих коллег есть свои контакты и знание китайского, — бормочет Наполеон, гипнотизируя списки, — а Алистер наверняка зажал половину списка, потому что у него тоже есть свои.

Их нынешняя задача похожа на математическое уравнение с двумя неизвестными, приходит в голову Илье мысль. Остаётся только добавить второе уравнение.

— Нам помогут китайцы, — говорит он, постукивая по столешнице. Наполеон задирает брови — лоб привычно морщится.

— Не добровольно, конечно? — уточняет тот.

— Совсем не добровольно, — подтверждает Илья. У Наполеона загорается пониманием взгляд, шальной, азартный, заговорщицкий. Илья чувствует себя, как под софитами; даже в Нью-Йорке было проще. Он уходит в кухню и возвращается с парой жучков — те, которые они определили, как китайские.

— Они распаковываются в Гаосюне, — Илья ведёт по карте пальцем, шурша бумагой. — Вывозят, скорее всего, грузовиками. Проверим дорожные маршруты.

Дорожные маршруты из сейфа начальника порта под полным наблюдением китайцев выкрадывает Наполеон, худо-бедно ориентирующийся по знакомым иероглифам, в то время как Илья патрулирует местность.

Даже без знания языка очевидно, что они навели шороху среди местных. Но не так интересны параноящие китайцы (к ним под надуманным предлогом заваливается полиция с обыском, ничего не находит, зато оставляет после себя в два раза больше жучков, и если бы не дипломатический статус их легенды, хлебать бы им баланду, Илья даже не сомневается). Наполеон с невозмутимым видом кивает на ломаные английские угрозы тайваньского полицейского, Илья хранит вежливое молчание — к нему они даже не приблизились, обходя стороной. Когда, наконец, их оставляют одних, Наполеон достаёт передатчик и делает пару звонков. По их расчётам, украденные документы должны найти у агента Ми-5 (Малькольм Лоусон, их личный эскорт от британской разведки, пару раз работал с АНКЛ, но заметать следы так и не научился) через час-два, через три об этом узнают все их временные союзники, и тогда уже можно будет поговорить. «Или не поговорить», — добавляет Наполеон, когда они настраивают аппаратуру на частоту жучка, который они оставили Алистеру.

Шувалов скупо сообщает под вечер, что маршрут изменён, новых данных нет. Алистер весь день проводит в каких-то заседаниях, и Илья сиднем сидит, прижимая к уху наушник. Наполеон отлучается всего раз, приволакивает тарелку с лапшой в красном остром соусе, жестом приглашает поменяться. Илья отказывается, так и ужинает, одной рукой держась за передатчик. Сменяются они уже к ночи, и Илья засыпает в той же гостиной, сквозь слипающиеся глаза наблюдая за полутёмным силуэтом.

— Я попросил Габи проверить все имена, которые упоминал Алистер. И она нашла одного владельца старого причала в Макао. По документам там всё снесено, но с этим никогда нельзя быть уверенным, — за непростительной бодростью Наполеона после бессонной ночи Илья безошибочно угадывает адреналин и подливает ему третью чашку кофе.

— Значит, нам пора в Макао, — Илья в задумчивости гнёт пальцы, — и так, чтобы не всполошить наших коллег.

— Поэтому в Макао поеду я, — кивает Наполеон, в два глотка приканчивая чашку. — Извини, Угроза, но твои соотечественники меня к себе и на пушечный выстрел не подпустят. Скажешь, что я на прослушке. А сам напросишься к ним в разведку. Не поверят — но лично проверять тоже вряд ли полезут.

— Напрашиваться не придётся, — предрекает Илья. План шаткий, но вслух говорить об этом бессмысленно — как будто Наполеон сам не знает. Звонка от Шувалова они дожидаются за шахматной партией. Илья уходит, кивая на прощание, и замеряет время: через пятнадцать минут и дальше коллеги из КГБ должны быть очень заняты. Алистера и корейцев он оставляет Наполеону.

Втроём с Шуваловым и Огарковым они проверяют прибрежные склады в пригороде, потом Шувалов — здесь его знают как Вэй Шу — долго цедит в кабаке гаоляньчжу, пока Огарков негласно присматривает за Ильёй.

От Наполеона ничего не слышно ни к концу дня, ни к концу второго, когда они обследуют близлежащие острова. Габи только передаёт коротко, что всё идёт по плану — та ещё шифровка. На календаре — пятнадцатое июня тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, и до китайских испытаний остаётся двое с небольшим суток.


* * *

В Макао — сумасбродном порту и практически царстве кутежей — дышится проще, чем в как будто осаждённом Тайбэе, и португальская речь после сплошных переливов кантонского китайского кажется совсем родной.

Наполеону не составляет труда найти дом Жилберто Амаду в португальской — и не такой загромождённой — части города.

По солидной ограде и блестящей черепице видно, что недавно в доме сделали ремонт; по светлой извёстке поверх накарябанных в стороне от ворот иероглифов можно догадаться, что ремонт сделали после китайских волнений нынешней зимой. Пекин и Лиссабон много лет не могут поделить Макао, и Амаду, похоже, решил подложить свинью надоевшим соседям.

Наполеон прохаживается мимо особняка, заинтересованно шныряет по соседним закоулкам. Если бы у него было время, он бы вернулся ночью. Если бы рядом был Илья — они провернули бы всё неспеша и без лишнего шума, но Илья в Тайбэе — и Наполеон, удостоверившись, что дома никого, кроме старого садовника, дремлющего на лавке, вскрывает дверь с чёрного хода. Интерьер Амаду выдержан в классически поблёкшем стиле былой колониальной роскоши. Наполеон профессиональным взглядом определяет подделки под китайский фарфор, установленные в нишах у камина, а вот с нефритовой статуэткой всё не так просто.

Кабинет хозяина особняка расположен на втором этаже, выложен махровым ковром, и на полстены в нём зияет громоздкий сейф. Для такого простого замка — слишком много железа, и это практически оскорбление. Впрочем, в сейфе нет ничего, что ему нужно, и Наполеон едва успевает перерыть комнату перед тем, как возвращается владелец.

Наполеон спускается по пожарной лестнице. Нужный адрес и имя наспех переписаны на салфетку.

Он устраивается в некотором отдалении от складов Амаду, снимает комнату в захолустом мотеле, откуда как раз открывается вид на бухту. Ему приходится ждать ещё ночь и весь день, пока к берегу не пришвартовывается «Пенинсюлер». Наполеон как раз успевает навестить пароход перед отплытием и делает крюк, чтобы заглянуть в город и передать сообщение Илье. Потом возвращается в мотель и на неколько часов валится спать.

Его поднимают на ноги инстинкты.

Наполеон ускользает из мотеля, оставив сотню патак на столе администратора; как раз вовремя, чтобы оценить слишком рано, по его расчётам, поднявшуюся вереницу поисковых отрядов и успеть завести мотоцикл.

Аппаратура остаётся в канаве. Он нанимает небольшой кораблик у местных рыбаков, и к полудню его обещают довезти до Гаосюна. Наполеон не страдает морской болезнью, но сон не идёт. Через пару часов после отплытия их настигает патруль. Патруль что-то спрашивает по-китайски у рулевого, оставляет Наполеону охрану и наручники. Их на буксире ведут совсем в противоположную сторону, как угадывает Наполеон, в континентальный Китай, в Гуанчжоу; и подозревает, что кто-то решил на нём отыграться за потерянную бомбу. Одно хорошо — значит, скорее всего, с бомбой Илья разобрался. Шансы два к одному, не худшая комбинация.

Пытаться сбежать, пока они на воде, бессмысленно — выплыть не успеет, поэтому Наполеон смиренно ждёт и щурится на горизонт. Его провожатые не понимают по-английски, либо прикидываются, но дела это не меняет, так что до Гуанчжоу они добираются в блаженной тишине.

Его не отводят в участок или какое-нибудь правительственное здание вроде местного ФБР, что настораживает; ему даже не дают переводчика, только запихиваеют в закрытый наглухо грузовик, и каждая кочка, по которой они проезжают, отдаётся чувствительным тычком пониже спины.

Наполеон ждёт и оценивает.

Он оказывается в типично обшарпанной комнате без окон, наедине с парой охранников и двумя внезапно говорящими на ломаном английском китайцами. Акцент одного из них — чудовищен, акцента у другого почти нет, но мрачные лица сполна компенсируют непонятные слова.

— Я ничего не знаю, — говорит Наполеон. Он бы развёл руками, только запястья в наручниках.

Ему рассказывают, что от него открестились, показывают фотографии, говорят, что видели его на Тайване и можно не отрицать, что он работает на чанкайшистскую разведку.

Наполеон теоретически знает, что сейчас совсем не время смеяться, но на этом месте не может сдержаться. Китайцы, надо отдать им должное, не ломают ему нос сразу же. Они просто топят его в бочке с водой — полторы минуты в воде, полминуты снаружи, по часам, и так пять раз.

После допроса его оставляют в каморке одного и, судя по всему, не собираются кормить.

Наполеон вытягивает ноги вдоль холодной стены и размышляет, что раз его якобы приняли за пособника РК, то возможно даже постарался Алистер, которому не досталось добычи. А РК не досталось и подавно — что же! Миссия выполнена. Хотя ему рассчитывать не на что — с Пекином у АНКЛ отродясь не было тесных контактов.


* * *

Как только маячок, подложенный Наполеоном на «Пенинсюлер», отпечатывается на экране, Илья подмечает приближающиеся снизу тени — и у них не остаётся времени на диверсию. Огарков передаёт в рацию приказ о ракетом запуске, и через минуту точка маячка гаснет.

Илья обменивается с бывшими коллегами сдержанными кивками, собирает технику и уходит связываться с Уэйверли. От Наполеона по-прежнему нет вестей, и Уэйверли велит отлежаться, сменив дислокацию.

Илья выжидает сутки, пытается связаться с Наполеоном сам, а потом наконец вытряхивает из Габи новости, что они потеряли его где-то в Макао.

— У АНКЛ там не очень с агентурой после китайских погромов, так что он сам по себе, — говорит Габи.

— Скорее всего, китайская разведка перекрыла выходы, — говорит Габи.

— Жди эвакуации, — говорит Габи. — Слышишь, Илья?

Илья размышляет недолго и вызывает на встречу Шувалова. У КГБ, в отличие от АНКЛ, в Китае и Макао агентурная сеть хорошая и с историей.

— Мне нужна помощь, — признаётся он бывшему коллеге, и это двойной минус в копилку их конспирации, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Шувалов выслушивает невозмутимо, докуривает и обещает связаться завтра. Они прощаются, не говоря о долгах и не обсуждая, зачем понадобился Илье бывший ЦРУшник живым и позарез.

Уэйверли обещает эвакуацию тоже «завтра», но в ночи, так что времени впритык.

— В последний раз его видели, когда он садился на «Цзинь-шу». Корабль грузовой, мелкого тоннажа, подрабатывает перевозками всяких почтовых отправлений, прибыл в Гаосюн с задержкой. Соло на борту не было, — сообщает Шувалов на следующий день. — В Макао он тоже не возвращался.

— Чанкайшисты? — рассуждает Илья вслух. Шувалов жмёт плечами:

— Или маоисты. Или хозяин баркаса утопил твоего напарника в заливе. Разведка молчит, дипломатического скандала не разразилось — сам думай. Но похоже, его так и спишут пропавшим без вести. В Макао можно много списать, а в Китай лезть — сейчас себе дороже.

— Я тебе должен, — говорит Илья, когда Шувалов уходит. Тот только качает головой:

— Не та у нас с тобой профессия, Курякин, чтобы долгами разбрасываться.

Уэйверли уговаривается на три дня передышки в Гонконге. От Гонконга до Макао — час езды, не считая бюрократических проволочек, с которыми Илья расправляется щедрыми чаевыми.

Илья пытается найти транспортный корабль, на котором плыл Наполеон, но в порту от него то шарахаются, то не отлипают. Он находит корабль — в итоге, но снасти покрыты брезентом, а рядом сидяшие грузчики понятия не имеют, куда делся владелец.

На почте, откуда Наполеон связывался с ними, дружелюбная телеграфистка на ломаном португальском потверждает, что да, был такой красивый высокий европеец пару дней назад, отправлял сообщения. Приезжал на мотоцикле, вспоминает она. Илья обыскивает стоянки вокруг причалов, находит несколько десятков бесхозных мотороллеров, и не приближается к своей цели нисколько.

Перед сном он почти час проверяет сигнал Наполеонова жучка — но дальнобойности не хватает. Илья проверяет его на следующий день, пока едет вдоль берега, из Гонконга и из самого Макао, на всяки случай.

Ему везёт после обеда — рядом с бухтой, где швартовался «Пенинсюлер», он натыкается на мотель, хозяин которого переругивается с полицией. Полиции зачем-то понадобилось опечатать номер — и в регистрационной книге Илья узнаёт знакомый почерк.

Он пробирается на верхний этаж, вскрывает опломбированную дверь и попадает в пустой номер. Всё, что могли, полицейские уже вывернули — что не могли, доломала разведка. Илья обходит комнату по стеночке, проверяет каждый угол, прощупывает датчиками — по нулям.

На выходе его засекает зевающий сторож, некстати выглянувший из-за угла, по какой-то безумной случайности, поднимает кипиш — и обратно Илью вынуждают продираться с боем. Местные полицейские не очень прытки, обучались на стихийных беспорядках, и все отчаянно уступают ему в росте, но со второго этажа Илье приходится прыгать. Он отделывается вывихнутым — по ощущениям — плечом и парой ссадин, пару раз в него сзади стреляют, но промахиваются.

От Соло по-прежнему никаких вестей, и совершенно ясно, что в Макао его следов нет.


* * *

Наполеон готовит побег вдумчиво — насколько это возможно с полным непониманием любых китайских диалектов в китайском плену.

Часов у него нет, но из щелей у самого потолка пробивается свет — его, кажется, посадили в подвал. Наполеон прикидывает часы по теням. Его распорядок — достаточно простой, даже скучный, кормят только через раз, но примерно каждый час вдоль камер проходит караул.

Его успевают ещё дважды допросить и после этого — перестают кормить вовсе.

Он забывается в полудрёме — когда дёргаешься на любой шорох, отдохнуть, конечно, не удастся, но к рассвету Наполеон всё-таки проваливается в сон.

Когда караульные задерживаются, увеличивая промежутки между обходами, он решает, что пора действовать. На то, чтобы вывернуться из верёвок, у него была вся ночь, на то, чтобы вскрыть замок, не уходит и пяти минут — инструменты, конечно, подручные и неудобные, но и замок стар и примитивен, хотя и тяжёлый, как будто вес делает замки надёжнее.

Наполеон по стене доходит до лестницы, выглядывает из-за угла. Проход вверх из подвала слишком хорошо просматривается, наверняка охраняется ещё и снаружи, а здесь у лестницы стоит стол, за которым клюёт носом китаец в форме.

Наполеон точно помнит, что караул состоял как минимум из двоих, которые ещё, очевидно, сменялись, поэтому задерживаться, пока остальные вернутся -пересменок, или, может быть, что-то экстренное их отвлекло? — бессмысленно. Он вырубает запоздало дёргающегося охранника ударом по шее, забирает оружие, связку ключей — на всякий случай.

На выходе его действительно встречают двое солдат, и Наполеону приходится стрелять. В гулкой тишине выстрелы звучат резко, слишком бьют по ушам и не оставляют никаких шансов спокойно убраться восвояси: он слышит громкий топот шагов, спустя какие-то считаные мгновения. У него — несколько патронов и десяток секунд, чтобы выбраться.

Он бросается в боковой коридор, прорывается к зарешёченным окнам, находит лестницу, сбрасывает сбегающего на него китайца, в другого стреляет. Отвлекает патруль на подходе, разбивая окно, сам добегает до следующего — на втором этаже, к счастью, уже нет решёток, и съезжает по занозистой стенке и крыше пристройки. Крики, грохот позади подгоняют его, и Наполеон, тяжело дыша, бежит, пригибаясь и выписывая зигзаги, напрямик, через кусты, через цепляющуюся сквозь драную одежду и хлещущую кожу траву.

Наполеон вываливается в какой-то проулок, пугает группку местных жителей, проскакивает сквозь толпу, с трудом, едва не падает в грязь. Толпа, отмечает он мысленно, движется и размахивает флагами, кажется, у них праздничное шествие? Он останавливается перевести дух, укрываясь между тюков какой-то колымаге, и понимает, что толпа направляется к набережной. В мозгу вспыхивает карта: если его привезли в Гуаньчжоу — или близко к нему — это скорее всего Чжуцзян. По Чжуцзян можно выплыть к Гонконгу, и в голове потихоньку складывается отчаянный план.

Наполеон пробирается к берегу тёмными переулками и огородами, напялив на себя широкополую шляпу, завернувшись в какую-то хламиду в попытке спрятаться. У реки — толпа, на реке — флаги, джонки, украшенные растяжками и плакатами, где-то видны портреты Великого кормчего Мао. Вот и разгадка, почему сегодня его охраняли не так усердно, думает Наполеон. Мао переплывает Чжуцзян, и весь народ его, разумеется, приветствует.

Он доплывает до ближайшей джонки, прячется под брезентом: лодочник слишком занят, размахивая флажками, а тень от парусов и кроны склонённых к воде деревьев надёжно скрывают его манипуляции. Когда солнце скрывается за облаками, а внимание всех оказывается приковано к происходящему на воде, Наполеон перебежками переплывает от буйка до буйка, добирается до баркаса, на котором установлена алая растяжка, и пережидает основное действо там. Когда баркас вечером отгоняют к причалу, он дожидается сумрака и перелезает на покинутую после праздненства джонку помельче.

Путь до Гонконга — неблизкий и небыстрый, и Наполеон проводит ночь и встречает утро перед тем, как достигнуть дельты Чжуцзян. Ему приходится двигаться близко к берегу, чтобы не быть сметённым морем, и осторожно обходить выходящих на промысел рыбков. Он приближается к Гонконгу, когда полуденное дневное солнце нещадно печёт, едва не попадается подозрительной полиции, едва отбивается от портовой охраны и скрывается в пыльных каменных джунглях. Ноги — будто деревянные, и голод подступает к горлу.

Наполеон мысленно перерывает старые контакты. В последний раз в Гонконге он был шестнадцать лет назад, и совсем не уверен, что его старый знакомый — скупщик Чжан, через которого он пару раз продавал гравюры, — всё ещё не сменил место жительства.

Чжан встречает его, прикладывая к разбитому носу полотенце. При виде Наполеона он морщится, как от зубной боли, и очень нехотя пускает внутрь. Наполеон едва успевает среагировать, замечая тень в углу, но — запаздывает. Его чётко поставленным движением прибивают к стене, практически перекрывая локтём кислород. На долгую секунду — и он теряет ориентацию в пространстве, оступается, трепыхается бессмысленно и хватается обеими руками за острый локоть. Перед тем, как вновь почувствовать свободу и, едва не задохнувшись, упасть в знакомые крепкие объятия.

В ухо ему дышит теплом «Ковбой», тихое, хриплое, и Илья подхватывает его, не давая упасть. Какие-то секунды — они не одни, Чжан ворчит на заднем фоне, и Илья кивает в благодарность — поверх плеча Наполеона. Наполеон, выворачивая голову, улыбается слабо, мысленно отмечает себе потом «прислать какой-нибудь подарок».

Илья запихивает его в машину, на заднее сидение, смотрит сосредоточенно, но нет-нет, да и скользнёт в зеркало взглядом — проверяя Наполеона. Они всё ещё — на миссии, поэтому как бы ни хотелось, ни один не тянет руки, но он по глазам Ильи читает бессонницу, отпускающее толчками волнение.

— Как ты нашёл Чжана? — спрашивает Наполеон. Илья коротко бросает через плечо:

— Когда мы потеряли след, просмотрел твои старые дела, Чжан оказался единственным живым свидетелем. Повезло, что ты вовремя объявился.

В ответ на невысказанный вопрос Наполеон тоже рассказывает о своих злоключениях. Коротко — потому, что сам знает лишь в общих чертах. Илья кивает в знак того, что всё слышит и понял, говорит, что Уэйверли ждёт их послезавтра в Нью-Йорке, и на том умолкает до самой конспиративной квартиры.

Илья тут же заталкивает его в ванную, сам уходит на кухню, и Наполеон слышит, как звенит посуда за стеной. Он отмокает в душе с полчаса, блаженствуя под горячими струями, подставляя зажмуренное лицо. Выходит в одном халате, и Илья тут же усаживает его, не давая увернуться, осматривает ссадины, проверяет рёбра. Китайские пельмени не успевают остыть за время осмотра, и Наполеон наконец чувствует себя человеком, уминая две порции и вымывшись впервые за сколько? четыре, пять дней?

Илья, сочтя, что всё необходимое сделано, собирает грязные тарелки, но Наполеон не даёт ему их вымыть. Он подходит сзади, обхватывает за пояс и лбом утыкается в основание шеи. Жмурит глаза, восстанавливает размеренное дыхание, потом поднимает руки выше, обнимает крепче, как будто перетягивает рёбра, и чувствует, как под руками вздымается грудная клетка. Он вжимается весь в спину Илье, ведёт носом вдоль линии плеч, тянется на цыпочках, чтобы прижаться губами к виску.

— В следующий раз условимся о месте встречи заранее, — предлагает Наполеон, шаря руками по широкой груди, ощупывая сквозь тонкую ткань выступающие ключичные косточки Ильи. Тот перехватывает его руку, накрывая ладонь — целиком, несильно прижимая к себе. Потом — вторую, и касается губами костяшек пальцев на обеих по очереди. Молча и согласно.

Наполеон целует его в шею, долго и шумно втягивая воздух. Подтянувшись, трётся подбородком о плечо Ильи, тянет на себя, разворачивая того лицом, и снова целует — переносицу, скулы, губы. На коже Ильи — всё ещё солоноватый привкус, пыльные улицы Гонконга и не ушедшая тревога. Наполеон разглаживает пальцами его напряжённый лоб, настойчиво раскрывает языком сомкнутые губы и гладит бережно по волосам, ласково прочёсывает пальцами пряди, от лба к затылку, от затылка к шее.

Рука Ильи ложится ему на шею, тёплая, крепкая, и тот подаётся вперёд, подхватывая темп. Наполеон вспоминает планировку квартиры и доводит их до спальни спиной, по дороге стягивая с Ильи рубашку и даже ремень. Илья тянется за его губами жадно, будто пьёт и пьёт с них, и у Наполеона заходится и замирает сердце, когда он целует Илью снова и снова, пока они оба не валятся на неразобранную постель, узкую и скрипучую, пахнущую пыльным покрывалом. Илья требовательно дёргает его за запах халата, прикусывает кожу между ключиц, пальцем обводит висок и скулы и смотрит в глаза, запрокинув голову, внимательно. Наполеон практически лежит на нём и, поймав взгляд, долго прижимается к раскрытой ладони губами. У Ильи — гладкая и мозолистая кожа, щекотно-тонкая в центре ладони, и он выдыхает судорожно и прикрывает глаза, когда Наполеон касается этого места языком. Они оба, думает Наполеон, сегодня никуда не спешат, и продолжает щекотать его руку, пока Илья, наконец, не улыбается в ответ.


* * *

В тот миг, когда они сплетаются руками и ногами вместе на неудобной койке в гонконгской квартире, с Ильи как будто стекает напряжение, и закостеневшие, натянутые мышцы вплавляются в горячее родное тело, подстраиваясь под его форму.

Илья поддерживает нависающего над ним Наполеона, разглядывает синяки и ссадины, появившиеся на его теле и руках, обводит их губами, подтягиваясь, целует начисто выбритый подбородок, ещё пахнущий пеной. Он выгибается на ласковые касания, раскидывает ноги, когда Наполеон ведёт языком книзу по бедренной кости, подтаскивает того ближе за пояс, ощущая соприкосновения кожи в паху, откидывается на подушку, повинуясь удерживающим его ладоням Наполеона.

Наполеон разгорячён, тяжело и неровно дышит, обнимает его за ноги, за бёдра, склоняется в горячке и упирается лбом ему в грудь. Волосы щекочут кожу, влажные губы оставляют мокрые следы, а внизу живота становится совсем жарко и тянет, и Илья прикусывает собственную щёку, чтобы не вскрикнуть.

Белые капли оставляют следы, стекая по рукам Наполеона, и тот осторожно, чтобы не запачкать Илью, целует его в уголок рта, носом утыкается в волосы, а потом скатывается на плечо, попутно обтирая пальцы о простыню.

Илья, разморённый ощущением сытой наполненности, прижимает его к себе обеими руками, натягивает тонкое одеяло, из под которого торчат ноги у обоих, и рассеянно приглаживает пальцами встрёпанные кудри, влажные и мягкие. Наполеон засыпает в его руках практически мгновенно, трогательно тычась щекой ему под мышку. У глаз и над переносицей его собираются морщинки, в полутьме кажущиеся глубже, и Илья рассматривает их пристально, касается губами лба Наполеона в защитном жесте, подушечкой пальца проводит невесомо по тёмным подрагивающим ресницам. Наполеон, не просыпаясь, доверчиво ластится к его рукам, касается всем телом.

Когда всё-таки сморённый двумя ночами бессонницы Илья просыпается, Наполеон всё ещё спит, распластавшись на нём и обвив руками и ногами. Выбраться из постели и не разбудь его не представляется возможным, и Илья тихо ждёт, разглядывая его спящего. В утреннем свете исчезают и залегшие морщины, и тёмные круги, и резкие тени на скулах. Он кажется совершенно спокойным, приоткрытый во сне рот — тёплый на вид, пухлые губы — нежно изогнутые, дрожащие от дыхания.

Илья целует его в голое, крепкое плечо. Укладывается так, чтобы лежать лицом к лицу, прямо напротив. Не удерживается — и всё-таки проводит пальцем по губам, улыбается, глядя, как подрагивают веки Наполеона.

— Сколько у нас ещё времени? — спрашивает тот, не открывая глаз. Илья разглаживает пальцем крылья его носа:

— Три часа до самолёта.

— Интересно, будет ли Уэйверли так добр, что выдаст нам отгул хотя бы на полдня?.. — ворчит Наполеон, приоткрывая один глаз, и прикусывает оказавшийся рядом палец Ильи. — Или впишет в счёт дни, которые я провёл у китайцев?

— У тебя есть шанс, — Илья терпеливо даёт ему терзать свои руки. — Но я накопившийся отпуск спустил на твои поиски.

Наполеон кусает его фаланги чуть чувствительнее, вздыхает, берёт Илью за подбородок и притягивает для поцелуя: его гладкий язык щекочет нижнее нёбо, трётся о щершавые бугорки, — перед тем, как встать.

В аэропорту Илья замечает пару скучающих китайских агентов и касается Наполеонова плеча, привлекая к себе. Тот без слов кивает, перекладывает чемодан в другую руку, поправляет шляпу. Илья не выпускает его спину из поля зрения ни на секунду, пока они не садятся наконец в самолёт, и только там позволяет себе выдохнуть — впрочем, садится Илья всё равно со стороны прохода, как будто ограждая Наполеона. Тот незаметно гладит его по запястью, пока не видит стюардесса, и взгляд его обещает всё, что угодно, как только они доберутся до Нью-Йорка.

Илье не хватает запала напоминать про конспирацию, когда они возвращаются в Наполеонову квартиру.


Глава X


Уэйверли вызывает её двадцать второго августа. Вечером, после тяжёлого трудового дня, в его любимый итальянский ресторан.

Габи съедает двойную порцию панакотты перед тем, как Уэйверли переходит к делу от абстрактного разговора об искусстве.

— Мы столько лет работаем вместе, моя дорогая мисс Теллер, — замечает он как бы между прочим. — И кто бы мог подумать! Ваши бывшие напарники, например, начинали с перевёрнутых столов, а нынче не разлей вода.

— Редкое совпадение, — отвечает она, чувствуя, что разговор этот Уэйверли начал неспроста. — Вряд ли вы жалеете о своём решении их оставить.

— О, об этом — ни в коем разе, — тот рассматривает винные разводы на бокале поверх очков. — О чём я жалею — так это о том, что не сумел заполучить их в полное распоряжение АНКЛ.

— Вы не хотите сказать… — Габи осекается и поспешно цедит вино, собираясь с мыслями. Уэйверли кивает:

— Через три дня, когда закончится Берлинский саммит, самая успешная группа нашего агентства перестанет существовать. Вчера Советы и их союзники по Варшавскому договору ввели войска в Чехословакию. Этот инцидент довёл напряжение между фракциями до предела — и Курякина, и Соло требует начальство.

— Но какой смысл?.. Через столько лет… — Габи подавляет вздох. — Соло практически отбыл свой срок.

— Годы в АНКЛ могут ему и не засчитать, но в любом случае — это меньше всего рациональное решение.

Уэйверли молчит недолго и добавляет:

— Как бы там ни было, агентство благодарно им за эти почти пять лет службы. И вы, мисс Теллер, отбываете ночью в Берлин — проследить за саммитом, поскольку ваши коллеги должны уже в понедельник быть на своих местах. Постарайтесь обеспечить мирное завершение этого мероприятия. Как-никак, инициатором его выступает совбез ООН, и было бы весьма некстати сейчас подливать масла в огонь противоречий главных действующих лиц.

Билеты забронированы, багаж Габи привыкла ещё с полевой работы умещать в компактный чемодан, и утро нового дня она встречает в Западном Берлине. Габи до сих пор не любит приезжать в Германию и не очень любит переходить на родной язык, здесь она чувствует себя слишком на виду, поэтому скрывается от прохожих за тёмными очками.

Её не встречают — о её приезде никто не в курсе, поэтому когда Илья открывает дверь их с Наполеоном номера, в руке он держит тяжёлый пистолет.

— Откуда?.. — спрашивает он, подавляя удивление. Габи дёргает плечом, заходит внутрь:

— Уэйверли прислал в качестве поддержки. ООН, сложная политическая обстановка, все дела. Какие у вас тут новости?

Она знает, о чём должна сказать в первую очередь, но не может заставить себя произнести и слова.

Наполеон появляется через полчаса — возвращается после слежки. Он делает нарочито удивлённые глаза, галантно целует её в щёку, и Габи старается не думать о том, как ей будет их всё-таки не хватать. Пусть даже они видятся теперь только в штабе и по праздникам.

— Выжидаем, — коротко и ёмко отвечает Илья.

— Но кое-что любопытное мне удалось выяснить, — добавляет Наполеон и выкладывает на стол плёнку. Из разговора — на немецком — можно понять, что противник планирует устроить фейерверк под самый занавес саммита, и Габи задумчиво кусает губу, рассматривая исчерченную пометками карту: аккуратные штрихи, почти печатные точные буквы и творческие символические картинки — Наполеон, резкие линии, съезжающий быстрый почерк, почти стенографический иногда — это Илья.

— Сегодня вечером состоится неформальный банкет, почти центральное событие, — сообщает Илья. — Ты, видимо, с нами?

— Отныне и на три дня вперёд вы работаете с консультантом МАГАТЭ, — Габи помахивает блестящим новеньким удостоверением и улыбается — улыбка это автоматическая защитная реакция. Мысленно она высчитывает, где будет безопаснее поговорить. Не на самом саммите, конечно, на улице?.. Или всё же в их номере, ведь и Илья, и Наполеон наверняка не раз прочесали его сверху донизу.

— Ты можешь быть спокойна, — говорит, словно угадывает, Илья. — Здесь ничего лишнего нет.

— И мы поставили глушилку, — теперь и Наполеон не отрывает от неё сосредоточенного взгляда.

— Организация АНКЛ благодарна вам за верную службу, — собирается она с духом. Наполеон хмурит брови. Илья кажется непрошибаемо спокойным.

— Наши услуги больше не нужны, значит.

— До окончания саммита три дня, и на них АНКЛ всё ещё рассчитывает, — поправляет Габи. Они выглядят так, будто ожидали — и, конечно, они ожидали. Может быть, все эти пять лет. Габи хочется сглотнуть.

Илья дотягивается до её ладони, легонько жмёт.

— Спасибо, — он тепло улыбается и поворачивается к Наполеону:

— Проверю оборудование. Через две минуты можешь спускаться, — это уж к Габи.

Она кивает, кусает губы, и жалеет, страшно жалеет, когда хлопает дверь, что не обняла Илью на прощание.

— Ещё три дня, — мягко напоминает Наполеон, вдруг оказывающийся рядом, и его руки успокаивающе ложатся на плечи. Габи молча кивает и всё-таки стискивает его в объятиях — она по-прежнему не дотягивается, и из широкоплечего Наполеона можно сделать двух-трёх таких, как она, но накатывающие воспоминания, подколки, недопонимания, ощущение — полузабытое — «плечом к плечу» заставляют вцепляться в подобранную ткань его пиджака.

— Что началось в Берлине, то в Берлине и закончится, да? — В его голосе чувствуется задумчивая ирония. Габи улыбается, отпуская старого напарника.

— В Берлине ещё всё только начинается, — парирует она.

Илья довозит её до места проведения саммита, подаёт руку на выходе из автомобиля, и Габи благодарно сжимает его локоть.

На её руке красуется отлично замаскированный жучок советского производства, их страхует Наполеон, а в сумочке лежит хорошо запрятанный газовый баллончик. На всякий случай. На ближайшие три дня они совершенно непобедимы.


* * *

Габи отсыпается в номере, а Илья с Наполеоном в ночь отправляются на разведку. По плану — сегодня очередь Ильи, и Наполеон мог бы остаться досыпать, но им нужно поговорить, и лучше делать это не в душной гостинице.

Впервые о путях отхода заговорил Илья — после Гонконга. Оба, конечно, думали об этом и раньше, но тогда — впервые произнесли вслух.

Они знают о тайных лёжках друг друга, о старинных контактах, у них есть условленные места рандеву во всех частях света. И всё же шансы Ильи вырваться вновь за Железный занавес стремительно падают.

— Мой непосредственный начальник скоро выходит на пенсию, — нарушает молчание Илья. — Обратно в поле меня не пустят.

— ЦРУ бы с удовольствием мной попользовалось, если бы могло, — Наполеон не может с точностью предсказать, как, он уже, в конце концов, не настолько юн, чтобы быть сверхценным приобретением, но пару грязных дел на него свалить успеют.

Илья некоторое время идёт молча, Наполеон — следует за ним, прикрывая и отслеж ивая потенциальные хвосты. Хвостов нет.

— Вариантов не очень много, Ковбой, — резюмирует Илья. Наполеон кивает — пусть тот и не может его видеть.

— Тебе придётся первым. У меня-то какая-никакая свобода передвижения будет.

— Не боишься, что тебя отправят доотбывать срок в качестве компенсации? — мрачно шутит Илья. Наполеон усмехается:

— Тогда тем более тебе надо исчезнуть первым. На кого иначе я могу рассчитывать?

Решение принято в миг, когда их взгляды мельком встречаются — в тусклом свете выражения лиц можно только угадать, но они действительно давно работают вместе.

— Не поверю, что ты не рассчитал пути отхода, — вполголоса замечает Илья. Дразнится, едва заметно, и Наполеон понимает, что тот храбрится и нервничает, как давно не случалось.

— Каждый хоть раз, да задумывается о пенсии, Угроза, — отвечает он в тон.

— С точки зрения чистой математики, с каждым годом шанс уйти на пенсию живым в нашей профессии неуклонно падает, — выдаёт Илья монотонно, как диагноз.

— Статистика плохо работает на конкретных примерах.

Со стороны Ильи, уткнувшегося в бинокль, слышен смешок.

— Радуйся, что на нас она отдыхает, Ковбой.

Луна высвечивает светлый затылок. Наполеон помнит его форму, помнит, как он перетекает в сильную шею, как под кожей прощупываются широкие лопатки.

Он усаживается рядом, вытаскивает аппаратуру, проверяет — ничего, кроме тишины и помех. Они почти касаются друг друга плечами, и Наполеон одёргивает себя: всего три дня, и они могут быть далеко отсюда. Страшная и желанная мысль, и искушающе близкое тепло тянет к себе.

Илья молчит, наблюдая за их целью, изредка скашивает взгляд на Наполеона и думает, наверняка, послать его в отель за ненадобностью, но так и не произносит ничего вслух. Наполеон остаётся с ним до рассвета.


* * *

План прост — выждать, пока зашевелится ячейка, жаждущая сорвать саммит, и убить одним выстрелом двух зайцев, предотвратив взрыв и исчезнув под шумок.

Илья практически не спит накануне — и знает, что Наполеон тоже.

Габи заговаривает зубы экспертам на кулуарных переговорах, мило улыбается, интересуется новостями каждые два часа. Когда её очередной визави — Штайн, фамилия вымышленная, контакт группировки с претенциозным названием «Шамбала», весьма радикально настроенной против нефтяной коалиции, — извиняется и покидает почтенное собрание, ему об этом сообщает Наполеон, и Илья уходит с точки наблюдения и следует прямо в логово противника. «Шамбала» огранизовала себе склад по дороге к пригороду, и задача Ильи сейчас — не дать им оттуда выбраться.

Перерезать телефонный кабель, вырубить электричество, посеять панику. По примерным подсчётам, на складе — дюжина человек. Одного, подшедшего к счётчику, Илья вырубает и оттаскивает.

От места проведения саммита до сюда — всего каких-то полчаса, если знать, где свернуть, и забыть о правилах дорожного движения. Илья отслеживает по часам — ему остаётся двадцать минут, пока сюда доберётся наверняка сорвавшийся с места Наполеон.

Когда Илья добирается до бомбы, механизм оказывается запущен, а с улицы доносится приближающийся вой сирен. Противник, осознаёт Илья мгновенно, решил уйти с помпой, подобно Самсону погребя с собой, кого сможет. Чтобы докопаться до предохранителя и обезвредить взрыватель, нужно пробиться через подобную сейфу конструкцию, которую мог бы оценить Наполеон, но Наполеон — в пятнадцати — уже, пожалуй, тринадцати минутах пути, а на сколько заведён механизм, ещё вопрос.

Илья разворачивается к выходу. Ему перекрывают дорогу, задевают по касательной — в узком коридоре не разминуться, и каменная крошка от выстрела засыпает спину.

Он оказывается снаружи — и замечает боковым зрением движение у стены, где стоят два грузовика. Илья реагирует на одних рефлексах — незадачливому водителю хватает одной пули.

С другой стороны на Илью практически сразу обрушиваются полицейские залпы. В громкоговоритель его призывают сдаться. Он отступает — снова в здание, отстреливается наугад, но аккуратно, чтобы не попасть, и в сознании мелькает мысль, что, возможно, это как раз его шанс не пустить лишних людей к бомбе.

Он оглядывается в перерывах между атаками, выискивая более-менее защищённой место. Оглушительный взрыв настигает его на полпути к спуску в подвал.


* * *

Габи довозит их до точки, выжимая все соки из несчастного Опеля, кажется, за двадцать минут. Они как раз подъезжают, когда на складе грохочет взрыв и всё здание оказывается объято огнём. Полиция теснит людей, устанавливает оцепление. Наполеон выскакивает из машины и бросается на пожар. Габи даже не пытается его остановить.

И вздрагивает, когда, спустя считаные секунды после того, как Наполеон исчезает в пылающем здании, грузовик рядом взлетает на воздух. Люди рядом отшатываются от продолжающего гореть с новой силой здания, а Габи стискивает руки, не в силах отвести взгляд.

После бессмысленного опознания ей остаются разбитые часы Ильи и Наполеонов перстень. Строго говоря, опознавать было некого — пожарным понадобилось слишком много времени, чтобы усмирить огонь.

Миссия, впрочем, выполнена. Габи возвращают в Нью-Йорк, где она получает извещение от адвоката: Наполеон оставил ей квартиру, Илья — немногие пожитки, книги, главным образом, и странный инструмент — укулеле, которые у него были. Габи долго ходит по апартаментам Соло, пустым, но как будто оставленным в ожидании. Она не притрагивается ни к чему, и только спустя месяц, когда получает официальное заключение и некрологи, возвращается и выпивает полбутылки отличного виски, который запасливый Наполеон оставил в секретере.

На вторую половину к ней присоединяется Уэйверли, каким-то одним ему известным образом нашедший её здесь.

— Я думала, — признаётся Габи, опираясь спиной на дверцу шкафа, — что сумею распознать их уловки — после стольких лет!.. Но как бы мне ни хотелось верить, я не знаю, чему, — она со вздохом роняет голову в колени. — Выжили они или нет?..

— В этом и состоит искусство, — отзывается Уэйверли, потягивая виски из позаимствованного из серванта бокала — манеры не пропьёшь. — Чем проще понять — тем проще найти. Если предположить, что Курякин и Соло чудом выбрались, им предстоит запутать следы и обдурить противников куда более опасных и искушённых, чем вы, дорогая Габи.

— Они всё ещё лучшие, — замечает она с неожиданной гордостью. Уэйверли кивает задумчиво, смотрит бутылку на свет:

— И потому как никто заслуживают как бы это… Прыжка веры? Прекрасный виски, между прочим. Японский, надо же. Сантори. Надо запомнить фирму. Удивительно приличный. У Соло отменный вкус, хотя не припоминаю за ним пристрастия к японскому алкоголю.

Габи решительно отбирает у него бутылку и доливает остатки:

— За Илью и Наполеона!

Когда эта история отправится в архив, Наполеону Соло объявят посмертную амнистию за заслуги перед отечеством, а Илье Курякину тоже посмертно выдадут орден (приказ за семью печатями, Уэйверли рассказал под большим секретом), Габи соберёт небольшую бандероль и отправит в осакское почтовое отделение, указанное на этикетке виски Сантори, до востребования. В бутылке скотча будет припрятан ключ от бывшей квартиры Соло. Сама Габи больше ни разу туда не зайдёт, а ещё через некоторое время в пустой квартире случится пожар — по официальной версии, из-за непроверенной проводки.


Эпилог


Июль в Киото жаркий и влажный, хоть выжимай. Спасает только то, что живут они на берегу реки Камо, и иногда оттуда веет прохладой.

Наполеон протирает запылившуюся доску с меню и придирчиво осматривает результат. Со спины его звонко окликают нестройным хором возвращающиеся по домам соседские дети — вся детвора квартала знает гайдзин-санов из джаз-бара «Дельфин» и в каникулы то и дело околачивается рядом, пытаясь обыграть Илью в сёги или выклянчить у Наполеона печенье.

Наполеон улыбается им в ответ, машет рукой, спрашивает, когда каникулы, и дети тут же откликаются, что им осталось учиться неделю.

— Как только, я вас жду, — обещает он, прикидывая, что раз школа уже кончилась, значит, уже обед, и скоро вернётся и Илья.

Тот и правда появляется на горизонте — не проходит десяти минут. Шагает размашисто, в тренировочных хакама, не переодевшись, с чехлом для бамбукового меча за спиной. Наполеон невольно улыбается, вспоминая, с каким шоком взирали на только начавшего заниматься кэндо («Надо держать себя в форме, Ковбой») Илью во всём облачении их соседи-японцы, когда тот прилежно разучивал движения в ближайшем сквере.

Когда они только приехали в Киото, Илья сразу же взялся за учебники, записался в секцию и уже год спустя разговаривал на сносном японском. Он совершенно очаровал соседских бабушек, немногословного сэнсэя из клуба кэндо и, вспомнив о своей научной квалификации, устроился преподавать в университет Досися. По вечерам, впрочем, Илья иногда помогает Наполеону — в выходные даже подыгрывает ему на укулеле. «Дельфин» процветает, и Наполеону не скучно.

В проигрывателе играет «Ну кому нужна война», и Наполеон подпевает себе под нос, разогревая для Ильи такояки по-осакски.

— Тебе сегодня нужна помощь? У меня накопились сочинения на проверку, — Илья усаживается по-турецки за низкий столик, в одной руке палочки, в другой — кипа листов, которые он ухитряется читать.

— Я справлюсь, — Наполеон дотягивается до кнопки включения вентилятора и блаженно жмурится на ветерок. — Конец семестра — кошмар студента?

— Всему своё время, — фыркает Илья — уж он-то точно все домашние задания выполнял вовремя, думается Наполеону. В очках на носу сосредоточенный Илья выглядит очень суровым преподавателем, и Наполеон может только заранее посочувствовать влюблённым в него студенткам.


* * *

Илья заканчивает проверять работы уже за полночь. Снизу — так повелось, что жилые помещения все на втором этаже, а первый этаж — «Дельфин» — доносятся песни Эллы Фицджеральд.

Без Наполеона всё равно не спится, и Илья гоняет по доске фишки сёги, отыгрывая у себя же тактическое преимущество.

Музыка затихает, и спустя некоторое время по лестнице поднимаются шаги.

— Тебя так замучили студенты или ты так соскучился по моей компании, что не жалешь ложиться? — В глазах Наполеона пляшут озорные чёртики, нисколько не меняющиеся за годы их знакомства. И озорства не скрашивает даже редкая серебристая паутинка благородной седины на висках.

Наполеон подходит, усаживается рядом на разостланный уже футон и тянет руку стащить с Ильи очки.

— Между прочим, — возвещает он заговорщически, и Илья терпеливо ждёт, пока дойдёт до главного, — сейчас уже половина второго ночи. Суббота.

— Можно никуда не спешить, — усмехается Илья и тоже тянет руку, но Наполеон вдруг вскакивает, жестом предупреждая подождать, и принимается искать что-то в углу под занавеской.

— Ты, надеюсь, помнишь, какое сегодня число? — спрашивает он, не оборачиваясь. Илья наконец понимает, к чему идёт, и фыркает в голос:

— Позволь напомнить тебе, что я родился в часовом поясе на шесть часов позже, чем расположен Киото, так что строго говоря…

— Это совершенно не важно, поскольку сейчас мы в Киото, и здесь уже наступил новый день, — обрывает его Наполеон и торжественно вручает ему горшок с сосной-бонсай не больше сорока сантиметров высотой.

— Какой старый друг

Со мной вместе доживет

До моих седин?

Лишъ сосны Такасаго,

Но они бессловесны, — цитирует Илья на память и улыбается, касаясь мелких пушистых колючек. Наполеон делает возмущённое лицо и возвещает в ответ:

— Сосны, Ирия-сан, означают терпение и умение ждать. А ещё долголетие и неизменность, так что всё логично.

Илья не может не поддразнить:

— Я рад, что ты оценил «Собрание старых и новых песен».

— О, там много чего подходящего, — Наполеон касается его губ и бережно обводит рукой под халатом шрам от ожога — от взрыва в Берлине, Илья тогда всё же не рассчитал отход и неслабо поджарил спину; вытащил и выходил его Наполеон.

— На утесе сосна,

открытая ветру морскому

и жестоким волнам,

тяжко стонет, изнемогая, —

так и я в томленье любовном, — шепчет Наполеон, покусывая его за шею.

Илья, не слишком церемонясь, разворачивает его из юкаты.

Позднее, когда они отмокают после бурной ночи — всё-таки заниматься любовью в японскую жару — отдельный вид наслаждения, Наполеон задумчиво произносит:

— Ты не замечаешь, Илья, что мы наконец начали обрастать атрибутами осёдлого образа жизни?.. Комнатные растения — осталось только живность завести!

Наполеон тёплый, разморённый и полусонный, и его мокрая макушка лежит у Ильи на плече — японские ванные вообще-то не очень предназначены для их размеров, поэтому ноги у Ильи свешиваются. Илья губами дотрагивается до тёмного затылка. Он не собирается, разумеется, говорить о своих коварных планах вслух, но уже знает, что подарит на следующий день рождения Наполеону — кота. Благопожелательный символ, как-никак.

Комментарии

Мойра* 2016-09-25 23:34:05 +0300

название города Осло не склоняется, поправте пожалуйста

yisandra 2016-10-20 16:07:12 +0300

Отличный текст. :) Спасибо за хороший финал для героев!

svasja 2016-11-16 21:57:08 +0300

Просто супер, прям сценарий для 2го фильма. Спасибо.

C-D 2017-08-16 21:09:41 +0300

до чего позитивный фик. Спасибо очень рада за них в итоге. Очень нежные отношения и всем бы такой любви.

Lorin 2017-09-27 13:33:53 +0300

потрясающий текст невозможно оторваться до последнего слова)