Тот, кто умел ждать

Автор:  Undead

Номинация: Лучший авторский слэш по компьютерным играм

Фандом: Dragon Age

Бета:  kaiSSa666

Число слов: 7717

Пейринг: Хоук / Фенрис

Рейтинг: PG-13

Жанры: Angst,Drama

Предупреждения: Deathfic, Self-harm, Безумие, Смерть персонажа, Упоминание трансформаций тела

Год: 2016

Число просмотров: 508

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Хоук остаётся в Тени, но Фенрис полон решимости встретиться с ним снова.

Известие о пропаже Хоука («он остался там», — пишет Варрик в проклятом письме ровными крупными буквами, не иначе как чтобы Фенрису было легче прочесть эти прекрасные новости, — «но мне хочется верить, что он жив. Ты же знаешь его. Он смог бы».) застает Фенриса врасплох. Такие вести никогда не бывают кстати, но, читая пересказ о событиях в Адаманте, Фенрис уже знал, что именно и какими словами выскажет Хоуку при встрече по поводу всех этих магических катастроф и уверенности, что именно на его, Хоука, плечах лежит ответственность за весь мир. Да что там, он почти видел виноватую улыбку, и то, как Хоук пожмет плечами, признавая чужую правоту, не споря, и притянет в объятие в качестве последнего и единственного аргумента.
А потом эти три слова — «он остался там» — и Фенрис вдруг не может больше вдохнуть, бесполезно хватает ртом воздух, давится им и, словно ослепнув в миг, не видит ничего, кроме режущих своей четкостью букв, не складывающихся больше в осмысленные слова.
Он вслепую делает несколько шагов к стене, нашаривает ладонью прохладный шершавый камень и тяжело приваливается к ней плечом, закрывает глаза, считая вдохи и выдохи, уговаривает себя продолжать — вдох-выдох, вдох-выдох, ничего проще, — и старается держать себя в руках. Все, что ему нужно сейчас — найти в себе силы перечитать это еще раз, убедиться, что он неправильно понял. Чтобы лист перестал трястись в руках так, что пляшущие строчки не поймать взглядом.
Повторное прочтение ничего не меняет. Слова все те же, смысл тот же — тоже, и Фенрис потерянно обводит взглядом комнату — их с Хоуком комнату, — цепляется взглядом за их с Хоуком вещи, и не может понять, как это — Хоук не вернулся. Хоук не вернулся, не вернется, и комната теперь только его, Фенриса, и вещи его, и мабари тоже, и он теперь должен нести ответственность за несносного пса, которого он конечно же любит, но сладить с ним — та еще задача...
Фенрис медленно и осторожно, словно каждый шаг может стать последним, подходит к кровати, садится на нее и замирает надолго, глядя в пространство, стиснув дрожащие пальцы до побелевших костяшек. Только один раз он коротко, будто испуганно, всхлипывает, тут же зажимает рот ладонью, но глаза остаются сухими.
Когда он приходит в себя, солнце уже клонится к закату, и по полу тянутся длинные розовые полосы света, которые почему-то кажутся Фенрису настолько отвратительными, что он поспешно отворачивается, чувствуя приступ тошноты. Если не смотреть, становится легче, и Фенрис, стараясь не наткнуться на них взглядом, закрывает ставни чтобы избавить себя от этой мерзости. В комнате тут же становится темно, но Фенриса это не волнует — к тому же темнота необъяснимо успокаивает. Он пережидает взаперти достаточно времени, чтобы розовый свет больше не побеспокоил его сегодня, и выходит на улицу подышать прохладным вечерним воздухом. Мир вокруг едва воспринимается сквозь захватившую его вдруг отрешенность, и он бы порадовался ей, если бы мог. Все как в тумане, собственные эмоции настолько далеки, что его не трогают даже отголоски, и ему спокойно. Возвращаясь в дом, он несколько безучастно, но улыбается мабари, лежащему на своем месте, и поднимается наверх, чтобы лечь спать. Постель уже не кажется ему непривычно—широкой, как это было, когда Хоук только-только уехал, и засыпает он почти сразу, проваливаясь в черноту без сновидений.
Утром его будит мабари, тыкаясь в лицо холодным мокрым носом, и, прежде чем открыть глаза, Фенрис вспоминает.
Дыхание перехватывает, горло пережимает так, что становится невозможно дышать, но он заставляет себя сделать вдох, который тут же переходит во всхлип, и мабари Хоука скулит и слизывает слезы с его лица, пока он пытается и никак не может успокоиться, обнимая его за мощную шею и утыкаясь лицом в короткую жесткую шерсть. Это так глупо, бесполезно и бессмысленно, но вчерашняя отрешенность не хочет возвращаться, и Фенрис не знает, как справиться с накрывающей его болью — это хуже лириума, это глубоко внутри, не выцарапаешь, не вытащишь, даже вскрыв себя кинжалом.
Время растягивается. Ему кажется, что он просидел так непозволительно долго, но сколько именно — не может даже предположить. Он вытирает ладонями лицо — свои слезы и слюни встревоженного пса, — и заставляет себя улыбнуться ему.
— Все в порядке, — успокаивает он его, и слова прерываются судорожными вздохами, и мабари, кажется, совсем не верит ему, но слушает внимательно.
— Все в порядке, — повторяет Фенрис и гладит пса по лобастой голове. — Нам с тобой нужно собираться. Найти Хоука.
При звуке имени хозяина пес дергает обрубком хвоста, и Фенрис кивает.
— Да, Хоука.
***
Киркволл встречает их разрухой. Куда большей, чем помнит Фенрис, но он списывает это на то, что в последний раз, когда он был здесь, времени особо осматриваться у него не было. Он идет по нагретым солнцем камням и узнает и не узнает город одновременно.
Зато узнают его. Не все, конечно, но многие. В основном торговцы, реже — простые горожане. Друг Защитника. Шепотками — любовник. Ему не рады — как наверняка не были бы рады и Хоуку, не разбираясь, кто виноват, а кто поверил тому, кому верить было нельзя.
Знакомые улицы вызывают странное ощущение. Словно замерли вне времени, как будто они с Хоуком уходили отсюда совсем недавно и ненадолго, а теперь вот он вернулся. Хоук задерживается, но он тоже вернется, когда закончит с делами.
Только он не вернется.
Фенрис отгоняет эту мысль, треплет мабари по ушам, просто чтобы отвлечься от воспоминаний, и сворачивает к крепости наместника. Вернее, теперь уже, наверное, просто крепости — насколько Фенрис знал, с тех пор, как был убит Думар, нового наместника так и не избрали. Впрочем, это не так важно.
Авелин встречает его как родного, и в какой-то момент Фенрису даже кажется, что она собирается его обнять, но она только поднимается ему навстречу, улыбается солнечно и ясно, рассматривает внимательно, помнит, что он не любит чужих прикосновений.
— А где Хоук?
Это ее первый вопрос. Логичный и правильный, они ведь всегда вместе, он не мог вернуться в Киркволл один даже после произошедшего — но вернулся. И он не знает, как сказать об этом Авелин. Все те дни, что он добирался сюда, прошли как в тумане, и он едва помнил, какой дорогой шел, где ночевал, что и кому говорил. Как-то не нашлось возможности продумать, что он скажет теперь, и он молчит, бесцельно шарит взглядом по серому камню стен, судорожно пытается найти нужные слова, но выходит только:
— Мне нужно его найти.
Авелин хмурится и тут же как-то неуловимо превращается из простой девушки в капитана городской стражи. Во взгляде ли дело или в манере держать себя — Фенрис не может сказать. Единственное, что он может сказать точно, так это то, что на этот раз стража бессильна.
— Хоук пропал? Когда? Что вообще случилось?
Фенрис не хочет рассказывать. Словно, если сказать вслух, это станет единственной и непреложной правдой. Реальностью, которую не изменить. К этому он пока не готов — и вряд ли когда-нибудь будет.
— Он ушел помогать Инквизиции, — говорит он, и Авелин немного светлеет лицом. Инквизиция сейчас на слуху. Все только и говорят о том, что милорд Инквизитор спасет Тедас, что, благодаря им, все вновь вернется на круги своя, и Авелин, похоже, разделяет эти взгляды. Фенрис — нет.
— Инквизиция помогла нам отстоять город, — говорит она Фенрису. — Себастьян не смог противостоять ей.
Фенрис скептично поднимает бровь. Он не сомневается, что Авелин говорит правду, просто он ни капли не впечатлен. Хотя в последние дни он вообще не замечал за собой особой эмоциональности — все чувства словно замерли, и это куда лучше шквала, обрушившегося на него тем самым первым утром.
— Инквизиция не смогла уберечь его, — на автомате бесцветно отвечает он Авелин, и с ее лица сходит краска, а Фенрис поздно и равнодушно спохватывается, что не хотел этого говорить.
— Что ты имеешь ввиду? — уточняет она звенящим голосом, и Фенрис едва заметно морщится от внезапной головной боли — она раскаленным прутом ввинчивается в висок и обручем обхватывает голову.
— Он... — Фенрис запинается. Нет, он все еще не готов. — Я найду его. Я привел... Присмотри за ним.
Он кивает на мабари у своих ног, и пес отвечает внимательным и укоряющим взглядом. Наверняка он хочет тоже пойти искать Хоука, но Фенрис не уверен, что сам переживет это путешествие, и не хочет рисковать еще и мабари. Нечего ему делать по ту сторону Завесы.
— Фенрис, — с нажимом произносит Авелин, как будто он — один из ее допрашиваемых, кто-то, кого можно запугать, надавить, вытребовать правду. Фенрис правду отрицает, поэтому с ним это не сработает в любом случае.
— Я найду его, — повторяет он упрямо и смотрит на Авелин открыто и твердо. Надеется, что не видно, в каком он отчаянии, но Авелин видит — и молчит. Кивает, опускается на корточки перед мабари, который только рад лишнему вниманию и тут же лезет ей под руку, выпрашивая ласку, разве что лицо не лижет — Хоук отучил.
— Удачи.
Теперь кивает Фенрис. Они оба знают, что удача ему очень понадобится.
Чего Авелин не знает — так это того, что Фенрис не собирается оставлять в живых того, кто поставил жизнь Хоука под угрозу, и ему уже совершенно все равно, даже если этот Инквизитор действительно отмечен самой Андрасте.
***
Дни сливаются в одну бесконечную череду лун и солнц. Фенрис не считает их, не помнит, сколько времени прошло и сколько еще нужно, чтобы добраться до Скайхолда.
На корабле, плывущем через Недремлющее Море, он только пьет и спит. От мешающихся запахов алкоголя и соленого морского воздуха уже тошнит, но он не находит сил отказаться от следующего за опьянением ступора, в котором тонут все мысли и эмоции. Он сидит, сутулясь еще больше обычного, и смотрит в одну точку — так каюта перестает вращаться. Реальность расплывается, забывается, остается только плохо спиленный сучок в стене и приглушенная, отдаленная боль на краю сознания.
Когда он сходит с корабля на твердую землю, то щурится болезненно на непривычный после долгого пути солнечный свет и первые шаги делает так неуверенно, словно ждет, что под ногами снова окажется качающаяся палуба.
В портовом городе, названия которого он не знает, он покупает лошадь, безропотно и безразлично отдавая за нее названную сумму, хотя она явно завышена — он совершенно не уверен, что в будущем ему будут часто пригождаться деньги. Что это будущее у него вообще будет.
Разрывы встречаются все чаще с каждым днем — будто реальность кто-то взрезал ножом, оставил рваную дыру, сквозь которую смутно видно что-то неясное, далекое, зыбкое, как душное марево в жаркий день. Каждый раз, стоит ему приблизиться, с той стороны лезут демоны, словно только этого и ждали. Может, это действительно так, а может, он выманивает их невольно. Они чуют запах его горя, как дикие звери — кровь, и приходят за своей добычей. Фенрис почти доволен этим — так у него появляется возможность выместить на ком-то свою боль и злобу. Клейма обжигают кожу, и это хорошо, потому что отвлекает от того, что грызет изнутри, не давая покоя ни днем, ни ночью.
Он работает тяжелым мечом на автомате, едва задумываясь о своих действиях, и бои отчего-то даются легко как никогда. Поверженные враги возвращаются в Тень ошметками чего-то уже нематериального, и Фенрису это только на руку — ни останков, ни крови, ни необходимости смывать с себя отвратительно воняющие последствия стычек.
Как назло, все разрывы слишком высоко, чтобы подобраться к ним поближе и изучить — может, даже шагнуть внутрь. Раньше подобное ни за что не пришло бы ему в голову, но после письма Варрика это уже не кажется таким уж невозможным, и таким уж безрассудным после известия о том, что Хоук остался по ту сторону. Даже если так, Фенрису нет дела до разумности своих действий, пока есть хоть какой-то шанс на то, что это поможет ему добраться до Хоука.
Чем выше в горы он поднимается, тем холоднее становится. Он заранее озаботился покупкой теплого плаща и сапог, но к тому, что лошадь сбросит его, испугавшись открывающегося прямо над ними разрыва, и умчится в неизвестном направлении, он готов не был. Теперь все, что у него осталось — это его меч и одежда, и он надеется, что доберется до Скайхолда быстрее, чем смерть от голода или холода доберется до него.
В Скайхолд он приходит незаметно и нежданно, как беда, перед самым рассветом, в самый темный час. Минует охрану так легко, словно против него выставили детей — более удачливые патрули просто не замечают в тенях замотанную в черное фигуру, более внимательные — платят за свою внимательность жизнями. Он пересекает пустынный главный зал Скайхолда, и безошибочно сворачивает к двери, ведущей к инквизиторским покоям, идя на незнакомую прежде магию, отдающуюся неясным ощущением в клеймах. Когда он поднимается по лестнице в абсолютной темноте, под его шагами не скрипит даже рассохшееся дерево. Не скрипит и легко открывающаяся дверь — другого он и не ожидал. Еще одна лестница приводит его в комнату — небольшую, почти уютную, освещенную только лунным светом и одной свечой на столе, за которым спиной к нему сидит темноволосый мужчина. На последних ступенях Фенрис замирает ненадолго, рассматривая этого самого Инквизитора, их новый светоч, их единственную надежду. Светоч-Инквизитор подозрительно покачивается, словно вот-вот заснет прямо там, уронив голову на руки.
Таиться больше нет смысла. Фенрис открывает лицо — он хочет, чтобы Инквизитор знал, кто пришел за ним, и в несколько шагов оказывается за его спиной, мимолетно удивляясь его беспечности. Он уже заносит руку, чтобы в следующее мгновение стиснуть в пальцах чужое бьющееся сердце, и заранее предвкушает удовольствие, которое принесет такой простой жест, когда понимает, что не может пошевелиться и едва способен вздохнуть. Лед толстой коркой покрывает все тело, сковывает грудь, позволяя глотать воздух только малыми порциями — настолько малыми, что он практически сразу начинает задыхаться.
Инквизитор вскакивает со своего места, задевает бедром стол. Бумаги, над которыми он сидел, разлетаются по полу, и лицо у него не испуганное даже, а удивленное. Красивое. Фенрису хочется превратить это красивое лицо в кровавое месиво, он возненавидел его с первой же секунды как олицетворение всего произошедшего.
Кто-то выходит из-за спины Фенриса, но тот не может повернуть голову и посмотреть.
Голос мужской, фальшиво-спокойный, искусственно-насмешливый.
— Думаю, теперь ты еще больше рад моему присутствию, аматус.
Фенрис узнает тевин сразу же, и на какое-то мгновение ему кажется, что лед хрустнет и расколется от его рывка, но в результате с его губ только срывается судорожный вздох — и ничего больше.
— Я всегда рад твоему присутствию, — отзывается Инквизитор, уже вполне взявший себя в руки. Отзывается рассеянно, на автомате и не совсем в тему — все его внимание приковано к замершему во льду пленнику. Он хмурится, всматривается внимательно, отводит капюшон плаща, чтобы свет от свечи попал на лицо, до того скрытое в тени.
— Фенрис?.. — спрашивает он неуверенно, глядя ему в глаза, и Фенрис только скалится в ответ, забывая удивиться тому, что его узнает незнакомый мужчина. — Дориан, отпусти его.
— Ты серьезно? — переспрашивает невидимый Фенрису Дориан, которого он уже ненавидит почти так же, как Инквизитора. — Не хочу лишний раз пугать тебя, но, кажется, он не поздороваться зашел. Не могу не признать, что я хорош в некромантии, но мне будет недоставать твоего материального тела.
— Конечно, я серьезно, — отзывается Инквизитор неожиданно раздраженно, хмурит брови, нервным жестом складывает руки на груди, постукивая пальцами по плечу. — Он был с Хоуком.
Слова ударяют наотмашь, заставляют сбиться с ритма легкое поверхностное дыхание, и Фенрису хочется просто и незатейливо удавить Инквизитора на месте даже без помощи лириумных клейм. Потому что он не «был» с Хоуком, он до сих пор с Хоуком, и никто не имеет права говорить о нем как о мертвеце.
Наверное, это отражается в его взгляде, потому что Инквизитор добавляет поспешно:
— Я прошу тебя успокоиться, Фенрис. Давай поговорим. Я понимаю, что ты чувствуешь, но... Позволь мне поговорить с тобой, хорошо?
Его тон такой понимающий, успокаивающий и мирный, что от одного его звучания Фенриса продирает злобой. Но вместо ответа он только жадно хватает ртом воздух, когда ледяные оковы исчезают, а потом смеется неожиданно даже для себя. Инквизитор понимает его чувства, подумать только. Этот холеный мужчина, выросший в достатке и роскоши, не знающий одиночества и не утративший то единственно значимое, с чем — с кем — было связано все светлое, что было в его жизни. Фенриса трясет — от холода ли, от хохота ли, — он сгибается почти пополам, упираясь ладонями в колени, и никак не может остановиться, пока на глаза не наворачиваются слезы и смех не обрывается всхлипом. Тогда он резко замолкает, словно испугавшись, выпрямляется и смотрит на Инквизитора снизу вверх с таким кристальным презрением, что у другого бы под этим взглядом не нашлось больше слов.
У Инквизитора находятся. Он говорит долго и обстоятельно, убеждает и увещевает, объясняет и ни разу не срывается на оправдания. Его речь, слишком идеальная, выдает привычку обходить острые углы и вести светскую беседу, с ювелирной точностью подбирая слова. Но хотя бы в искренности ему не откажешь.
Фенриса тошнит и от его спокойной уверенности, и от его сочувствия, и от себя самого — почему-то слушающего, принимающего его аргументы, соглашающегося помочь и закончить дело Хоука. Он слишком вымотан, усталость наваливается именно теперь, сковывает тело, путает мысли, и у него не остается сил спорить — да и есть ли, с чем? Дело Хоука все равно должно быть закончено, даже если он сам — временно — не может этого сделать.
Их прерывают солдаты инквизиции, с топотом врываются в покои с оружием наизготовку и резко останавливаются, видя их мирно беседующее трио. Докладывают о трупах двоих караульных, и Фенрис смотрит равнодушно, словно нет ничего необычного в том, чтобы убивать людей, просто оказавшихся не в то время не в том месте.
Эмоций по-прежнему не хватает.
Инквизитор молчит совсем недолго, потом окидывает Фенриса взглядом и отсылает солдат, сказав, что сам разберется. Что можно не волноваться — он с Дорианом. Фенрис видит, как смотрят на его руки, перепачканные в крови, но не смеют перечить светочу.
Инквизитор снова осматривает Фенриса и, видимо, решает отложить разбирательство до лучших времен и продолжить прерванный разговор. Инквизитор извиняется, Инквизитор говорит, что ему жаль, и что шансов на возвращение Хоука все равно что нет, и что он не сможет удержать Фенриса от шага в разрыв, но не станет сам открывать его и пособствовать самоубийству, потому что Тень бесконечна и изменчива, и шансов на то, что ему удастся найти Хоука еще меньше, чем на возвращение, и Фенрис старательно не слушает. Ему нужна надежда.
Удивительно, но его понимает Дориан. Фенрис успел забыть о его существовании, несмотря на то что он стоял рядом — протяни руку и коснешься.
— Макс, — мягко прерывает он Инквизитора, и Фенрис невольно морщится и отступает от него на шаг. Маг из Тевинтера, худшей компании и представить нельзя. И убить на месте тоже нельзя, нет достойной причины — той, которую одобрил бы Хоук. — Я думаю, сейчас не самое подходящее время для соболезнований. Мы ведь не знаем точно. Многое казалось невозможным до недавних пор.
За это Фенрис ему почти благодарен.
Инквизитор кивает и жестом зовет Фенриса за собой, спускается по лестнице вниз, поворачиваясь к нему спиной, словно это не Фенрис совсем недавно собирался вырвать его сердце. За это глупое доверие Фенрис тоже презирает его, но действительно просто идет следом, слишком измотанный прошедшим путешествием, разговором и внезапным взрывом эмоций, на которые не оставалось ни времени, ни сил во время перехода через горы. Принять окончательное решение не получается даже для себя, но он понимает, что упустил шанс убить Инквизитора — теперь такая возможность вряд ли представится, за ним наверняка будут приглядывать, да и не кажется уже это таким уж правильным решением.
Фенрис почти не замечает, куда ведет его Инквизитор — лестницы, переходы, коридоры сливаются, и когда они останавливаются у нужной двери, Фенрис едва помнит, как они сюда добрались.
— Здесь останавливался Хоук, — зачем-то сообщает Инквизитор, и у Фенриса на мгновение замирает сердце. — Ненадолго, но...
Фенрис его не дослушивает. Обходит, почти отодвигает собой от двери и замирает перед ней, держась за ручку, но не решается ее повернуть. Потом злится на себя и, рывком распахнув дверь, заходит внутрь.
Ничего. Самая обычная пустая комната, какой могла бы быть любая в этой крепости. Ни следа пребывания Хоука. Фенрис медленно обходит ее, касается спинки кровати закованными в броню пальцами и не может понять, на что надеялся. Увидеть его вещи? Записку? Что-то еще? Он тяжело опускается на кровать, как был, в плаще, в доспехах с брызгами крови, и замирает, запустив руки в волосы и стиснув кулаки.
Инквизитор какое-то время стоит на пороге, а затем, не дождавшись больше никакой реакции от Фенриса, выходит, осторожно прикрыв за собой дверь.
***
Он становится одним их лучших агентов Инквизиции. Не задает вопросов, не медлит с выполнением приказов, кажется, даже не испытывает страха — просто плывет по течению, живет будто бы по инерции и словно совсем ничего не хочет. Его сторонятся в Скайхолде, и его это полностью устраивает. Варрик пытается какое-то время помочь ему освоиться и влиться в эту новую жизнь, но натыкается раз за разом только на стену отчуждения и в конце концов оставляет его в покое. Это вызывает только слабое чувство удовлетворения и спокойствия, и Фенрис равнодушно отмечает, что ему, наверное, должно быть стыдно за такое отношение к старому другу, но испытать этот стыд не выходит.
Почти все свое свободное время он проводит за чтением — по нескольку раз перечитывает страницу, к концу забывая, что было в начале, не в силах сосредоточиться на тексте, и в итоге начинает читать вслух. Собственный голос помогает хоть немного держать концентрацию, помогает забыться, представить, что он читает Хоуку, как когда-то.
На его столе и под ним — неровные ряды пустых бутылок из затемненного стекла. Фенрис предпочитает пить в одиночестве, никогда не спускается в таверну и даже ест в своей комнате. Наверное, это было распоряжение Инквизитора, и молчаливая эльфийка, опасливо поглядывая на него, несколько раз в день тенью проскальзывает в его комнату, чтобы принести еду или убрать посуду. Чаще всего Фенрис едва обращает на нее внимание, занятый чтением или своими мыслями.
Он старается брать одиночные задания, когда не нужно ни на кого оглядываться, и не приходится раздражаться на то, как неудобно и непривычно с ними — совсем не как с Хоуком, с которым они сработались так, что даже координировать друг друга во время боя стало не нужно. Поэтому, когда Инквизитор вызывает его в ставку командования и Фенрис видит стоящих там же Кассандру, Дориана и незнакомого паренька в поношенной одежде, он сразу понимает, что на этот раз работать придется вместе, и это совершенно его не радует. Он встает в отдалении ото всех, скрещивает руки на груди и смотрит в сторону — но прислушивается к разговору, запоминает все, что считает важным, и совершенно точно не собирается их подводить.
Чужой взгляд слишком осязаем, чтобы не заметить, и слишком долог, чтобы проигнорировать. Фенрис неохотно поднимает глаза и видит, что его внимательно рассматривает тот самый незнакомый парнишка со светлыми волосами и светлыми прозрачными глазами. Фенрису не привыкать к повышенному вниманию к своей персоне — лириумные клейма, вьющиеся по коже, всегда обращали на себя внимание — но обычно на него прекращали пялиться, как только встречались с его тяжелым взглядом. На этот раз не срабатывает. Паренька не смущает встречный взгляд Фенриса, и смотрит он не на клейма, а на него самого, и так сосредоточенно, будто внутрь заглядывает. От этого хочется закрыться, и Фенрис отворачивается, когда слышит его голос в первый раз за всю встречу.
— Темно, холодно, как будто толща воды давит, душит, солнце слишком далеко, на той стороне, не дотянуться, не выплыть, невозможно дышать без него...
— Коул, — монолог прерывается тихим, но твердым окликом Инквизитора, и Фенрис сбрасывает с себя потрясенное оцепенение, разворачивается всем телом к ним, чувствуя, как клейма начинают жечь кожу.
— Ты, — выплевывает он, надвигаясь на Коула и переводя взбешенный взгляд с него на Инквизитора и обратно, — демон, проклятое отродье, не смей лезть ко мне в голову, я вырву твое...
На этот раз его прерывает Инквизитор, даже встает между ним и Коулом, прежде чем Фенрис успевает что-то сделать.
— Фенрис, — говорит он поспешно и умудряется даже сейчас звучать спокойно и убедительно. — Коул — не демон, он дух. Дух сострадания. Он здесь, чтобы помочь. И он больше не будет докучать тебе, я поговорю с ним.
— Никакой разницы. Мне уже встречался один «не с демоном, а духом» в голове.
Он чувствует, что пальцы у него снова дрожат, и стискивает кулаки. Отвратительное ощущение, будто с него сорвали одежду и сняли кожу, выставили на всеобщее обозрение раздетым до самого нутра. Он не собирался ставить всех в известность о том, что он чувствует — это было пусть и очевидно, но не озвучено до сего момента.
— Он не одержимый, — продолжает мягко втолковывать ему Инквизитор. — Он дух. Это его тело, он здесь один, и он не захватывал никого.
— Я не буду сражаться с ним за спиной. Я не буду вообще сражаться вместе с ним.
— Он нам нужен. Он действительно помогает, и он не опасен. Я ручаюсь за него.
Усмешка Фенриса полна горького пренебрежения.
— Твои слова ничего не значат для меня, Инквизитор. Не после того, как ты оставил его умирать.
Он уходит, горбясь словно под невидимой тяжестью, чувствует взгляды в спину, но никто не решается его остановить.
***
В Изумрудных могилах неуютно. Может, Фенрису бы даже понравилось здесь — зелень, насколько хватает глаз, запахи трав и цветов, мягкая земля под ногами и тишина — если бы не знание, что каждое дерево равно одному мертвецу. Он не уверен, что они все захоронены здесь, но и подозрений хватает, чтобы лес перестал выглядеть так уж привлекательно.
Коула заменяет Варрик, и от этого Фенрису спокойней — старый друг, пусть и бередящий болезненные воспоминания, лучше демона, духа или кем бы там Коул ни был. Он ругается на отсутствие дороги и вздыхает о том, что Мерриль была бы счастлива здесь побывать, и Фенрису в очередной раз кажется, что стоит обернуться, как он увидит Хоука — и именно поэтому он не оборачивается.
Несколько дней подряд они не встречают никого, кроме диких зверей — да и те предпочитают обойти небольшой отряд стороной, так что их вылазка больше напоминает прогулку, небольшой отдых от постоянных стычек. Но несмотря на это, когда они останавливаются и разбивают лагерь на ночь, то по-прежнему всегда оставляют караульных — обычно это Фенрис. Он вызывается дежурить первым и не будит смену до последнего, пока не начнет шатать от недосыпа — ему не привыкать к такому режиму, в Тевинтере у него на сон времени было не много. Он тренированный, он должен быть выносливым, как волк, способным сражаться голодным, уставшим, раненным. Теперь в этом нет необходимости. Зато появилась другая причина. Ему снится Хоук. Каждую ночь, каждый раз, когда он закрывает глаза — Хоук снова рядом, убеждает, что все плохое — сон, дым, демонский морок, а он здесь, живой, настоящий, и теперь все будет хорошо и больше он не оставит Фенриса — и Фенрис верит ему всякий раз, чтобы затем проснуться утром и заново учиться существовать без него. Поэтому он предпочитает измотать себя так, чтобы не оставалось сил на сны, чтобы не было ничего, кроме глухой темноты.
Он сидит у костра, завороженно глядя в огонь, наслаждаясь редкими моментами покоя. В такие моменты кажется, что даже боль, с которой он уже сроднился, немного отступает, сменяясь разгорающейся надеждой. Он еще может дождаться Хоука — просто потому что это Хоук, он не может просто так умереть, он обещал. Значит, нужно просто проявить еще немного терпения — а пока продолжать помогать Инквизиции, потому что это то, чего хотел Хоук, ради чего так рисковал.
Фенрис шевелит палкой угли, и из костра светлячками вылетают искры — он видит их боковым зрением, они исчезают почти сразу, не успевая коснуться земли. Над головой таких же искр — не счесть, все небо усыпано звездами, необычайно яркими и крупными, и они тоже падают и исчезают, не долетая до земли.
Наверное, то, что он сейчас испытывает — это почти умиротворение.
Его отвлекает едва слышный треск за деревьями — он тут же сбрасывает приятное оцепенение, напрягается, подбирается, как зверь, и тянется за мечом, не сводя глаз с того места, откуда слышался звук. Больше ничего не происходит, но, несмотря на спокойствие последних нескольких дней, они не в том положении, чтобы списывать ночные шорохи на ветер или диких животных.
Он двигается бесшумно, заходя сбоку, сливается с тенями и проходит сквозь заросли так легко, что ветви лишь едва заметно покачиваются там, где он только что был.
За зарослями лежит поляна, и Фенрис останавливается на ее краю, всматривается в темноту, стараясь не выдать себя даже лишним вздохом, и сначала не видит ничего, а потом догадывается опустить взгляд.
В высокой траве, у ручья, где они брали воду вечером — двое. Они переговариваются шепотом, и за журчаньем не слышно слов, зато видно сплетенные объятия и склоненные друг к другу головы, и в залитых лунным светом фигурах Фенрис узнает инквизитора Тревелиана и Дориана. Он отворачивается и старается уйти так же тихо, как пришел.
Возвращается к костру, садится на свое место и снова замирает, глядя в огонь.
— Слишком много, слишком больно, злость, тоска, зависть переплетаются, режут, жгут хуже лириума...
Фенрис подскакивает, шарахается от голоса, звучащего почти над самым ухом, и падает с бревна, на котором сидел, едва не угодив ладонью в угли. На него смотрит Коул — на его лице скорбь и сочувствие, и первый раз это не раздражает — возможно, потому что Коул застал его врасплох, слишком неожиданно.
— Что ты здесь делаешь? — хмуро спрашивает Фенрис, поднимаясь на ноги, и медленно отступает, отчаянно жалея, что меч остался вне досягаемости, как раз за спиной Коула.
— Я прихожу туда, где я нужен, где я чувствую боль. Я хочу помогать.
— Твоя помощь мне не нужна. Как ты оказался здесь? Ты должен был остаться в Скайхолде.
— Я шел с вами. Отводил глаза, заставлял забывать, — Коул смотрит так проникновенно, что Фенрис снова чувствует себя неуютно под этим проникающим взглядом. — Так много боли, что я не могу заставить ее исчезнуть, не разрушив ничего. Хоук мог. Я видел его, разговаривал с ним, он горит, как солнце, Тень сияет вокруг него, и его боль похожа на твою. Но он не злится. Почему ты злишься?
— Потому что он не должен был... — Фенрис запинается и замолкает. Он не собирался вступать в беседы с демоном, он не собирался ни в чем винить Хоука, и все же делает и то, и другое, но все это меркнет перед тем, что Коул единственный кроме него, кто не говорит о Хоуке в прошедшем времени. Может, это всего лишь очередная уловка, демонская ловушка, в которую он уже однажды попался и предал Хоука, но он не может ничего поделать с собой и отказаться от этого разговора.
— Если ты дух, — грубовато спрашивает он, — значит ты... Чувствуешь, что он жив? В Тени?
— Он жив, — тут же соглашается Коул. — В твоих мыслях. Я не могу дотянуться до той стороны, но ты не отпускаешь его, и он продолжает жить в тебе.
Фенрис только кривит губы в злой усмешке и отвернувшись, сплевывает на землю. Не нужно быть ни духом, ни демоном, чтобы сказать что-то подобное.
Рассвет застает его у тлеющего костра. Он спит, уронив голову на подтянутые к груди колени, и Коул сидит рядом, невесомо касаясь лириума в его теле, словно прислушивается к чему-то.
***
Иногда Фенрису кажется, что сражения — единственное, что теперь еще может доставить ему удовольствие. Подаренный Хоуком меч поет в руках, со свистом рассекает воздух, с глухим чавкающим звуком — чужую плоть, с хрустом раскалывает лириум. Мысли отступают, остаются только инстинкты, мышечная память, простые и привычные действия — удар, рывок, уворот.
Варрик ругается, Фенрис молчит, но он солидарен. Твари, в которых превратил людей красный лириум, заставляют содрогаться от отвращения и ужаса, и, убивая их, Фенрис чувствует себя не повергающим врага, а проявляющим милосердие.
Коул больше не скрывается от них — зато тенью проскальзывает за спину противнику, незамеченный вонзает кинжалы под ребра и снова исчезает, оставляя его истекающим кровью, легкой мишенью, чтобы добить. Инквизитор был прав насчет него, он помогает — пусть Фенрис и все еще далек от того, чтобы доверять ему.
Сам Инквизитор бьется впереди, рядом с Фенрисом, и иногда ведет себя поразительно смело, почти безрассудно — потому что за его спиной Дориан, всегда страхует, всегда успевает прикрыть щитом изо льда, если собственный щит Тревелиана не справляется. Фенрис старается подавить в себе душное горькое чувство — он узнает эту слаженность действий и понимание без слов.
Ему хочется верить, что он привык снова надеяться только на себя, что он не так опрометчив в битве, как Инквизитор, но, когда на них неотвратимой скалой надвигается огромное красное чудовище, он медлит секунду, завороженный тем, как быстро и точно движется эта ужасающая глыба лириума, и успевает отскочить в последний момент, когда в землю, где он только что стоял, врезается что-то, в чем он опознает как двуручник, сросшийся с рукой и покрытый лириумными наростами.
Чего он не успевает — так это увидеть, что лириум прорезает землю под его ногами, вздыбливая ее волной и поднимаясь красным частоколом, не успевает понять, что кровь на нем теперь — его собственная, и продолжает рубить, пока все вокруг не меркнет, отступая в темноту.
Приходит в себя он ночью.
На этот раз звезд нет, все небо затянуто тучами, и ветер холоднее, чем вчера. Точнее, это Фенрис считает, что вчера, но не вполне уверен в том, сколько времени прошло. Он пытается приподняться на локте и тут же замирает, пережидая приступ головокружения. Вместе с этим приступом запоздало появляется боль, тупая, ноющая, оплетает левое бедро и спускается по ноге. Фенрис стискивает зубы и морщится, стараясь больше не двигаться.
Он снова в лагере, у огня, остальные сгрудились вокруг развернутой на коленях Инквизитора карты, и шум в ушах не позволяет Фенрису разобрать, о чем идет речь. Первым его замечает Варрик — тут же замолкает, кивает собеседникам, обращая их внимание на проснувшегося Фенриса, и подходит к нему. В руках у него фляга с водой, и Фенрис жадно припадает к ней и пьет, пока она не пустеет. Варрик выглядит обеспокоенным, но улыбается.
— Все в порядке. Всего лишь кровопотеря, отлежишься и все. Мы перевязали тебя, но не дергайся лишний раз, ладно? Я же говорил, он крепкий парень, — это уже остальным спутникам.
— Все в порядке, — сипло повторяет за ним Фенрис и кивает. Действительно, бывало и хуже.
Он ощупывает себя под тонким шерстяным одеялом, натыкается пальцами на бинты на бедре и невольно вздрагивает от отвращения, понимая, что эти люди, практически незнакомцы, прикасались к нему, раздевали, осматривали рану, пока он был в отключке. Вынужденная мера, необходимость которой он осознает, но не может справиться с застарелой неприязнью к чужим рукам на своем теле.
— Повреждена бедренная артерия, — объясняет ему Варрик, делая вид, что не замечает его короткую дрожь, — и, возможно, кость. Может быть, трещина. Без целителя не скажешь точнее. Был выбит сустав, но Максвелл вправил его, пока ты был без сознания.
Фенрис переводит взгляд на Инквизитора и коротко благодарно кивает, на самом деле не испытывая никакой благодарности.
Ему приходится вернуться в Скайхолд вместе с рядовыми солдатами Инквизиции. Путешествие кажется куда более долгим и утомительным, чем если бы он мог идти сам, а не ехал в повозке. Его вызывается сопровождать Коул, который почему-то никак не хочет отвязаться, и от того Фенрису еще более тошно. Он уже смирился с его существованием, но это вовсе не значит, что он рад его компании.
Коулу, кажется, все равно. Он сидит рядом, рассматривает задумчиво и неуловимо-цепко, иногда выдает свои дурацкие размытые фразочки и все прислушивается к чему-то.
Он говорит — это единственное, во что ты веришь, ты держишься за свою боль, не позволяешь ей отступить ни на минуту, боишься потерять себя, если откажешься от нее.
Он говорит — твоя песня изменилась, она громче, страшнее, тебе страшно, Фенрис? Ты слышишь себя, Фенрис? Она голодна, она сожрет тебя, если поддашься.
Он говорит — в тебе больше надежды, чем отчаяния, ты сам не знаешь, насколько сильна твоя надежда, насколько опасна твоя надежда.
Фенрис отворачивается, старается не слушать, не вникать и не искать смысла в этих словах.
Скайхолд по-прежнему кажется ему чужим, полузаброшенной громадой, в которой по какой-то случайности поселилась горстка людей — сколько бы народа ни прибывало, это не избавляет от ощущения пустоты. Только в его комнате — комнате Хоука — это чувство немного отпускает, отступает постоянный холод отчужденности и непринадлежности этому месту.
Пока заживает бедро, ему запрещено слишком много ходить, и его жизнь снова возвращается к кругу книги-алкоголь-сон. Во снах Хоук больше не убеждает его, что реальность не реальна. Он обещает вернуться.
Дни снова сливаются в одно долгое безвременье — Фенрису непривычно долго сидеть без дела, но рана заживает плохо, и иногда он не может спать ночами от боли. Это даже приятно в какой-то степени — физическая боль очищает сознание, оставляет белый лист, не запятнанный ни событиями, ни воспоминаниями. Она привычна, он давно научился жить с ней, не обращать на нее внимания, просто теперь ранение разбудило ее, и она взялась за его тело с новой силой. Это пройдет — или он привыкнет и теперь.
Он действительно привыкает. В конце концов рана затягивается, а ходьба больше не причиняет неудобств. Фенрису кажется, что точно так же, пусть и куда медленнее, затягивается рана глубоко внутри, оставшаяся после письма Варрика. Он все еще скучает по Хоуку, все еще не может привыкнуть к мысли, что он по ту сторону Завесы, но ему легче — он верит, что Хоук вернется. Он же знает Хоука. Он смог бы.
***
В Эмприз-дю-Лион он вызывается сам — и мимолетно радуется этому, усматривая в том, что его снова начинает волновать хоть что-то, первые шаги к возвращению к полноценной жизни — той, которую хотел бы увидеть Хоук, вернувшись. Сейчас его волнуют люди из Сарнии, которых насильно забирают для работы в карьерах красные храмовники. В его глазах это ничем не лучше рабства. Он изучает отчеты, снова и снова сверяется с картами — привычка работать в одиночку дает о себе знать, и ему удобнее разобраться во всем самому, нежели услышать от кого-то. Крепость Суледин лишь на втором месте — в первую очередь он едет сюда, чтобы освободить крестьян, а штурм пусть будет заботой кого-нибудь другого.
Проблемы начинаются еще на подходе к деревне. Фенрис, кажется, единственный, кто слышит лириум — сначала это едва уловимый шепот на краю сознания, становящийся все громче по мере их приближения к карьеру.
— Все в порядке? — в очередной раз спрашивает Инквизитор, глядя на то, как Фенрис снова спотыкается, слишком погруженный в себя, прислушивающийся к недоступному другим пению, пытающийся разобрать слова. Ему кажется, что лириум поет именно ему, нужно только смочь понять.
Он кивает Инквизитору с отсутствующим видом и говорит:
— Лириум поет.
Инквизитор обеспокоенно переглядывается с Варриком, но Фенрис больше не обращает на них внимания. Потом они натыкаются на патруль из красных храмовников, и ему становится не до лириумных песен.
Когда они добираются до деревни и останавливаются отдохнуть немного и поговорить с местными жителями, Варрик подходит к Фенрису.
— «Лириум поет»?
Фенрис кивает. Ему не хочется разговаривать, это сбивает с мысли и отдаляет от разгадки.
— Ты же помнишь, что было с теми, кому пел лириум? — Варрик хмурится. — Не отворачивайся и поговори со мной. Где ты подхватил эту заразу? И давно ты слышишь его?
— В Тевинтере, — неохотно отзывается Фенрис и сухо усмехается, протягивает вперед руку, демонстрируя вьющийся на коже узор. — Здесь его слишком много, чтобы не слышать. Ты не поймешь — никто другой тоже. Это не я слышу, а лириум во мне. Он отзывается.
Фенрис не врет — клейма тоже поют, это пение окутывает его, туманит сознание и отодвигает боль. Он слышит в нем обещание и не замечает, как Варрик уходит.
Его отсылают в Скайхолд следующим утром.
Фенрис не противится — он действительно помнит, что ничего хорошего за пением не следует. Плохая идея была идти тому, кого зовут лириумным призраком, в подобное место — но и никто не мог знать, что так случится. Он подгоняет лошадь, чтобы побыстрее оказаться подальше от карьеров, и успокаивается только тогда, когда пение снова превращается в едва слышный шепот, который тоже должен вот-вот исчезнуть.
Долгое путешествие ему скрашивают мысли о Хоуке. Он ловит себя на том, что в последнее время только и может думать, что о нем — о том, как он вернется, как встретить его, что сказать и как себя повести. Это приятные мысли, успокаивающие и убаюкивающие, позволяющие отрешиться от действительности и жить дальше. Они помогают и дают смысл, от которого он не готов отказаться. Вряд ли когда-нибудь будет.
Дни напролет в седле не лучшим образом сказываются на едва зажившем бедре, и боль возвращается. Фенрис каждый вечер заготавливает связку эльфийского корня на следующий день, чтобы жевать его, когда становится слишком плохо. Это почти не помогает, но ничего большего он пока сделать не может. По крайней мере, рана уже не откроется, а остальное не так уж и страшно.
Добравшись до Скайхолда, он первым делом идет принять ванную — он уже давно мечтает о горячей воде и теплой кровати. Спать в горах, имея единственным источником тепла костер — удовольствие ниже среднего, и только теперь он наконец сможет по-настоящему согреться.
Доспехи со стуком падают на пол, следом летит поддоспешник и остальная одежда — Фенрису не терпится окунуться в кадку и насладиться долгожданным теплом. Обжигающая вода смывает грязь, вымывает усталость и успокаивает боль. Он закрывает глаза, откидывает голову на деревянный бортик и надолго замирает так, наслаждаясь отдыхом. Когда вода уже начинает остывать, он моется и только тогда замечает, что шрам на бедре воспалился и покраснел. Ругаясь под нос, он смывает мыло, вытирается полотенцем и, как был, раздетый, подходит ближе к факелу, чтобы изучить его.
Он не сразу осознает, что видит, а когда, наконец, понимает — сердце пропускает удар, а к горлу подкатывает тошнота. Розовый шрам ничуть не изменился с последнего раза, зато пересекающий его завиток лириумного клейма окрасился алым, ползущим кровавым следом куда-то за спину. Дрожащими пальцами он касается этого красного и тут же отдергивает руку — клеймо больше не похоже на татуировку, теперь оно твердое, как...
Он обрывает мысль, не позволяя себе додумать.
Шепот на грани слышимости словно в насмешку становится громче.
Фенрис одевается резкими нервными движениями, и руки у него трясутся так, что он едва может справиться с застежками. Оказавшись в комнате, он запирает дверь и убедившись, что его никто не может увидеть через окно, снова сдирает с себя одежду. Каждая секунда промедления кажется ему фатальной, и вместо того, чтобы как следует подготовиться, он просто прокаливает поясной кинжал над пламенем свечи и, изогнувшись перед зеркалом, чтобы видеть себя, начинает вырезать покрасневшее клеймо. Комната тут же наполняется запахом горелого мяса, кровь шипит на раскаленной стали, стекает по ногам, пачкает пальцы, и рукоять неудобно скользит в ладони. Фенрис стискивает зубы, не позволяет себе издать ничего громче глухого стона, а когда тянется снова накалить кинжал, то он так прыгает в его судорожно сжатых пальцах, что он едва не сносит свечу. Это не больнее того ритуала, убеждает он себя, не может быть больнее, а значит, он может вынести это, всего лишь раскаленное лезвие, не лириум, ничего страшного. Раскаленное лезвие движется слишком медленно, было бы быстрее — было бы легче, но работа слишком кропотливая — поддеть острием, нащупать, где кончается затвердевший лириум, срезать, повторить с другой стороны. К тому моменту, когда он заканчивает, пот катится с него градом, его мутит от боли и кровопотери, трясет от страха — кажется, он никогда не было так страшно за самого себя. Он подползает на коленях к кровати, рвет простыню ослабшими руками, помогая себе кинжалом, и сооружает повязку, стараясь остановить кровь. Потом садится прямо на пол, вслепую нашаривает бутылку у кровати и крупными глотками пьет крепкий алкоголь, как воду.
Комната защищает его, закрывает стенами от внешнего мира, и призрачное присутствие Хоука чувствуется как никогда. Фенрис уже не раз обходил всю комнату, надеясь неизвестно на что, хоть на какой-то след его присутствия, но все, что у него было — это знание, что Хоук был здесь, трансформирующееся в это необъяснимое ощущение присутствия. И это становится последней каплей, ломающей самоконтроль, высвобождающей все, что он старательно прятал даже от самого себя последние месяцы. Фенрис всхлипывает, вздрагивая всем телом, зарывается лицом в покрывало и тихо монотонно воет, комкает грязными пальцами простыни и оставляя на них кровавые разводы. Ему отчаянно хочется, чтобы Хоук был рядом, поддержал как всегда, помог, и он зовет его снова и снова — беззвучно шевелит губами, повторяя имя, как молитву.
Потом эмоции стихают. Он забирается на кровать, припадая на пострадавшую ногу, и, обессиленный, засыпает непривычно быстро.
***
Он пытается скрывать. Сначала вырезает кристаллизующийся лириум, но быстро бросает, поняв, что это бесполезно. Он похож на инфекцию, которая уже захватила его тело, пустила корни внутри, и сколько бы он ни пытался, он не в силах избавиться от нее.
Тогда он достает себе одежду, скрывающую клейма — слабо пульсирующие алым, набухающие, словно порез, наполняющийся кровью. Он еще не может позволить списать себя со счетов, ему еще слишком многое нужно сделать, и самое главное из этого всего — дождаться Хоука, потому что он обещал вернуться, а он всегда выполняет обещания.
Однако это тоже спасает не на долго — зараза добирается до клейм на лице, и их уже не спрятать. Тогда приходится рассказать.
Он идет к Варрику, молча стаскивает с себя плащ и впервые видит, что тому нечего сказать. Потом он, конечно, говорит. Кричит. Ругает Фенриса всеми богами и демонами, и Фенрис терпеливо ждет — ему нечего ответить.
Инквизитор не ругается. Он каменеет, глядя на него, стискивает зубы так, что на щеках играют желваки, и трет лицо. Интересуется, давно ли это происходит. Фенрис равнодушно пожимает плечами, но говорит, что, наверное, с тех самых пор, как его ранило красное чудовище.
К нему приходят целители. К нему приходит гномка, которая представляется специалистом по рунам. Их присутствие только раздражает Фенриса — они мешают присутствию Хоука и ничуть не помогают избавиться от заразы в его теле. Он с самого начала знал это, но Инквизитор почему-то упрямо не хочет сдаваться, даже когда кристаллы растут, разрывают кожу и раздвигают плоть. Фенрису кажется, что лириум постепенно пожирает его тело, и старая боль от клейм меркнет и забывается перед новой.
Они выясняют, что кровь ускоряет рост лириумных кристаллов, и Фенрису хочется смеяться — он действительно кормит лириум собой, помогает ему увеличиваться и разрастаться — уродливым воротом на шее, пугающей пародией на его боевые перчатки на руках, гребнем на теперь вечно сгорбленной спине. Фенрису хочется смеяться, но он не может — лириум растет в обе стороны, тисками сжимает внутренние органы, пережимает связки, и он едва может дышать, не то что смеяться.
Крыло, в котором находится его комната, расселяют и оцепляют.
Боль уходит, когда нервные окончания тоже превращаются в лириум. Он прорастает все глубже и захватывает все больше, боковым зрением в зеркале Фенрис видит уродливую пародию на свою фигуру, видит постоянно сочащуюся из разорванной плоти кровь и посеревшую кожу, и это все, что он может делать — наблюдать. Двигаться слишком сложно, наросты цепляются друг за друга, не позволяют даже простейших жестов, и он бросает попытки после первого же раза, не видя в них смысла. Ждать можно и не двигаясь.
Иногда к нему приходит кто-то — Фенрис не уверен, что знает его, но хрипит ему едва разборчиво и так старательно, словно очень важно донести до него эту мысль.
Я жду Хоука. Я чувствую Хоука, он придет. Он рядом. Он смотрит на меня. Я чувствую его. Мне нужно дождаться.
Потом он перестает понимать, есть ли кто-то рядом или нет. Необходимость в этом отпадает — он поймет, когда придет Хоук, а остальное не имеет значения, необходимость реагировать на бесполезные вещи бесконечно утомляет, и Фенрис отгораживается от них стеной воспоминаний. Разница между сном и бодрствованием стирается, и единственное, что он помнит — он должен дождаться.
***
Хоук приходит ночью.
Фенрис просыпается от хлопка двери и на уровне инстинктов понимает, кто пришел. Ему хочется выйти навстречу, обнять его, ударить его, никогда больше не отпускать. Красная глыба содрогается, когда он пытается подняться на ноги. Напрягает мышцы, которых не чувствует, которых, возможно, больше нет, видит лириумную крошку и осколки, падающие на пол, когда он пытается снова подчинить себе тело.
Встать у него не получается, но он все еще может ползти — и он двигается в сторону двери или надеется, что двигается, но это тоже почти сразу теряет значение, потому что Хоук уже рядом, и Фенрис не может поднять голову и взглянуть на него, но он выглядит точь-в-точь таким, каким был в день, когда они попрощались, и у Фенриса отлегает от сердца — живой, здоровый, в порядке.
Веки больше не опускаются, а глаза слепнут, превращаются в бесполезные красные стекляшки, но Фенрису уже все равно — он видит вернувшегося Хоука, видит собственные руки, скользящие по его лицу, по его телу, жадно ощупывающие, словно он боится, что Хоук окажется нематериальным видением, но Хоук не исчезает. Улыбается, смотрит тепло, и Фенрис обнимает его, чувствует одной щекой прохладную сталь нагрудника, а другой — мягкость меха на его плечах, чувствует, как вокруг талии в знакомом ответном объятии обвиваются горячие руки, и впервые за много времени чувствует себя абсолютно счастливым.