Призраки

Автор:  tigrjonok Лучший авторский слэш по зарубежному сериалу 15319слов

  • Фандом Downton Abbey
  • Бета  Jenny
  • Пейринг Томас Бэрроу / ОМП
  • Рейтинг PG-13
  • Жанр Drama, Romance
  • Описание Томаса окружают призраки.

  • Примечания:

    1. Написано на ФБ 2016.

Глава 1. Призрак первый: Чарльз Карсон

Еще в детстве в сборнике каких-то скучных нравоучительных сказок, которые с энтузиазмом покупала маменька, Томас вычитал странную фразу: самое тяжелое испытание, что может послать человеку Господь, это исполнение всех желаний. Бессмысленный этот парадокс запал Томасу в память, хотя в юности казался еще большим бредом, чем слащавые проповеди местного пастора. Просто очередная басня для идиотов, имеющая целью так задурить людям голову, чтобы они не обращали внимания на тех, кому живется лучше, и не пытались, как призывают социалисты, «отобрать и переделить». Однако теперь, двадцать лет спустя, Томас был вынужден пересмотреть свою позицию.

Альфред с первого дня пребывания в Даунтоне твердил любому, готовому его слушать, что желает быть поваром, и хотя к цели этой шел несколько извилистым путем, все же отчетливо видел где-то там, вдали, свой собственный сияющий огонек. За Уильяма карьерные перспективы обрисовала в свое время маменька, но тот, сколько помнится, не сильно возражал, а если его и посещали сомнения, то исключительно в смысле способностей, а не самой идеи. Томас в первую неделю работы заслужил репутацию человека амбициозного, причем с отрицательным подтекстом — читай: пойдет по головам и ни перед чем не остановится, — однако в глубине души понятия не имел, к чему же на самом деле стремится и стремится ли вообще. Ему не нравилось положение коридорного — а кому оно понравится? — и он приложил все силы к тому, чтобы подняться чуть выше и стать лакеем, а потом и старшим лакеем. Когда оказалось, что и эти будни не похожи на прогулку в парке, он вознамерился стать камердинером. Как он тогда сказал Филиппу? Меня тошнит от лакейской работы. В общем, все его цели сводились к понятию «облегчить себе жизнь». И почему-то каждый новый барьер, будучи взят, переставал казаться таким уж привлекательным спустя весьма короткое время.

О перспективе стать дворецким «амбициозный» Томас впервые задумался только после того, как об этом упомянула миссис Хьюз, хотя такой венец карьеры казался более чем логичным вариантом. В конце концов, он даже почти убедил себя в том, что именно этого с самого начала и хотел. А как же иначе? И что в итоге? Несколько недель работы в «желанной» должности у лорда Эшворда Томас вспоминал не иначе как с ужасом. Тогда он решил: проблема в том, что он уже привык к мысли стать дворецким именно в Даунтоне. Что ж, Господь — или судьба; все-таки материалистичные воззрения социалистов были Томасу, пожалуй, ближе — исполнил и это желание. И, разумеется, с уже знакомым результатом. Получите, мистер Бэрроу, и радуйтесь — если сумеете.

Радоваться получилось плохо. Более того, бывали дни, когда Томас был позорно близок к тому, чтобы проклясть час, когда согласился на «идеальный» вариант графа Грэнтэм.

В те дни, когда Томас уже осознал зыбкость как окружающего мира, так и собственной жизни, но еще не проникся к смерти даже подобием уважения, он вполне серьезно предполагал, что когда-нибудь Карсон поселится в аббатстве Даунтон в виде привидения и станет наводить ужас на молодых лакеев, хотя, естественно, сочтет ниже своего достоинства общаться с горничными, если вдруг тем вздумается устроить спиритический сеанс вроде того, что проводили в людской после войны. На поверку же оказалось, что такой пустяк как работающее сердце для превращения в привидение не помеха, а терроризировать Карсон предпочитает не лакеев, а своего непосредственного преемника. Впрочем, это, последнее, можно было предположить заранее.

Когда Карсон, с торжественно-похоронным видом передавая дела, вскользь упомянул, что не намерен отныне вмешиваться в жизнь Даунтона как это и положено удалившемуся на покой пенсионеру, — ну разве что изредка и в случае крайней необходимости, — Томас ни на секунду ему не поверил. И правильно сделал: «крайняя необходимость» случалась по десять раз на дню. Карсон, словно заправский фокусник, обладал даром материализовываться в самых неожиданных местах и в самое неожиданное время, что, в общем, изрядно напоминало те времена, когда он гонял нерадивых лакеев и точно так же внезапно возникал в дверях будто статуя возмездия. По сути, все вернулось к тому состоянию, в котором находилось до помолвки леди Эдит. Томас с самого начала подозревал, что так и будет. Он пошел на это с открытыми глазами: такой вариант «возвращения» в Даунтон его, как ни противно это признавать, вполне устраивал. Все-таки он и в самом деле, как метко заметил чертов Бейтс, непростительно размяк за прошедшие годы. Довольно быстро, однако, Томас понял, что чистая «номинальность» собственного статуса дворецкого его почему-то изрядно раздражает. Нащупать причину этого довольно странного феномена не получалось, — а может, просто не хотелось по-настоящему. Что ж, видимо, человек просто так устроен, что ему вечно чего-то не хватает. В общем, бойтесь своих желаний, господа добрые прихожане, ибо они имеют обыкновение исполняться.


* * *


После приснопамятной истории с замужеством леди Сибил Карсон словно нарочно нанимал на должность шофера мужчин, которые годились в отцы не то что дочерям графа Грэнтэма, но и подчас самому графу Грэнтэму. И вообще относился к этим собеседованиям как-то чересчур серьезно — словно выбор леди Сибил был заразной болезнью, которую, паче чаяния, могли подхватить и леди Мэри с леди Эдит, так что теперь следовало на всякий случай установить карантин. Так что, хотя обе леди были уже замужем, — а Карсон, к слову, уже не отвечал за наем персонала, — Томас, заприметив в день собеседования в людской этого пьющего чай ревизора с озабоченно нахмуренными бровями, ничуточки не удивился.

Состояние бровей Карсона объяснилось сразу же, как Томас увидел первого кандидата на недавно освободившуюся должность шофера Даунтона. Стивен Сирс, уроженец Лондона, почему-то решивший перебраться в сельскую местность — мода такая пошла, что ли? — был не только молод, но и вызывающе красив. Темные чуть навыкате блестящие глаза; длинные девичьи ресницы, отбрасывающие на щеки кокетливые тени каждый раз, когда их обладатель обманчиво скромно опускал взгляд; правильные скулы; почти аристократически бледная кожа; почти непристойно сочные губы, время от времени растягивающиеся в несколько самоуверенной — что было вполне простительно — улыбке. Томас и сам не остался равнодушен к этому образчику совершенства, и не только в эстетическом смысле. Опасен, с первого же взгляда определил Томас, крайне опасен, причем не для леди, пропади они пропадом, а для некоего дворецкого, которому не суждено в ближайшее время расстаться с приставкой «младший». Темноволосый и темноглазый Сирс ничем не походил на Джимми, даже его такая же самоуверенная улыбка была немного иной, и все же собственная реакция на него отчетливо напомнила ту давнюю встречу в коридоре, когда, казалось, блеклая краска стен, полутемные комнаты и весь окружающий мир будто бы стали чуть ярче от чужого присутствия. Первым порывом Томаса было немедленно выставить это ходячее искушение за дверь — и как бы не осенив себя при этом крестом в обережение от происков лукавого. Однако он быстро справился с собой. Нельзя же отказать человеку в работе по такой причине — даже не обольщавшемуся насчет собственного морального облика Томасу это казалось, мягко говоря, подлым. Да и потом, раньше Томасу не приходило в голову, что ему грозит своим поведением подтвердить худшие — и весьма далекие от реальности, надо заметить, — стереотипы. Похоже, думал он, быстро просматривая рекомендации, события последнего года плохо повлияли на его самосознание. А может, и не года, а лет, начиная с того дня, когда он потерял голову и самообладание настолько, чтобы прийти в комнату Джимми. Собственное благоразумие с недавнего времени Томас оценивал удручающе низко — причем это касалось всех сфер жизни. Разве не говорил он леди Мэри: «Иногда у меня просто вырываются некоторые вещи, и даже если потом я об этом жалею, ничего уже не поправишь»? Это было неприятное открытие — что он на самом деле просто легкомысленный идиот, да еще и склонный к истерикам в худших традициях мелодраматического жанра. Открытие, с которым пока еще только предстояло примириться. Пока же Томас чувствовал себя то ли неумелым канатоходцем, неожиданно оказавшимися под самым куполом цирка без страховки, то ли конькобежцем на подтаявшем под лучами внезапно выглянувшего солнца льду. А расплачиваться придется этому красавчику, кокетливо стреляющему глазками из-под полуопущенных ресниц, — и ведь наверняка это только иллюзия! — и уверенному, что работа уже практически у него в кармане.

Томас так увлекся самокопанием, что почти не помнил все остальные собеседования. Позже, по третьему кругу просматривая аккуратную стопку рекомендательных писем и перебирая свои заметки, он не смог связать с тем или иным именем ни одного лица из числа крутившихся в голове — кроме лица Сирса, разумеется. Непростительное, надо заметить, разгильдяйство. Возможно, Карсон, контролирующий все, что делает его преемник, не так уж и не прав. Еще одно неприятное открытие.

Кое-чему, однако, Томас все-таки научился. Глядя на его идеально-бесстрастное лицо, никто, включая Филлис Бакстер, не заподозрил бы, какое смятение царит у него в голове. Жаль, что привитая Карсоном дисциплина не распространялась на мысли, удержать которые под контролем было куда сложнее, чем тренированные и ко всему привычные мышцы.

— А, Бэрроу.

Возвращавшийся из конюшни Томас графа Грэнтэма заметил только тогда, когда чуть на него не налетел.

— Добрый вечер, милорд.

— Как встречи с кандидатами на место шофера?

Томас удивленно приподнял брови. Несколько последних лет граф Грэнтэм, казалось, вообще не знал, есть ли у него шофер или по каким-то причинам временно нет. Потом он сообразил: леди Эдит. Леди Эдит любила сидеть за рулем и частенько сама ездила на станцию встречать родственников и прочих гостей. Кроме того, был еще мистер Брэнсон, не возражавший при случае вспомнить прошлое. Теперь же первая вышла замуж и уехала в Бранкастер, а второй обзавелся собственным магазином, где и пропадал почти круглые сутки, частенько опаздывая к гонгу. В глубине души Томас подозревал, что граф считает это последнее чуть ли не святотатством и молчит только из опасения вызвать громкое недовольство леди Мэри, и что Карсон, вероятно, разделил бы чувства графа и предоставил бы сочувственное ухо. От этой мысли свело челюсть, и выдавить:

— Все отлично, милорд, — получилось с трудом.

— Что ж, я рад. Да и Карсон говорил про одного очень перспективного кандидата.

В строгом соответствии с поговоркой про черта в эту секунду с ними поравнялся Карсон, видимо, направлявшийся в свой коттедж.

— А, Карсон! — обрадовался граф Грэнтэм. — Мы с Бэрроу как раз говорили про того молодого человека, шофера, как же его?..

Карсон, казалось, смутился, покосился на Томаса, но все-таки ответил:

— Тэйлор, милорд. Джек Тэйлор.

Томас мысленно дал себе подзатыльник и все-таки извлек из памяти нужные рекомендации и послужной список.

— Тэйлор, надо же, — граф Грэнтэм улыбнулся. — Они, случаем, не родственники?

Томас открыл было рот, чтобы задать вопрос, но спохватился и с громким стуком сомкнул челюсти.

— Нет, милорд, насколько я понял, нет, — между тем сообщил Карсон, успевший, оказывается, даже поинтересоваться, не состоит ли этот «замечательный» молодой человек в родстве с тем Тэйлором, который работал в Даунтоне несколько лет назад.

— Ну да это неважно. Что ж, отлично, Бэрроу, — непонятно что похвалил граф Грэнтэм и, обрадованный перспективой избавиться наконец-то от проблем с транспортным средством, насвистывая, направился в замок.

— Мистер Бэрроу… — неловко начал Карсон.

— Все в порядке, — вздохнул Томас и зачем-то солгал: — Мистер Тэйлор мне тоже показался самой удачной кандидатурой.

Карсон недоверчиво приподнял бровь, а потом сухо кивнул и направился дальше по тропинке.

Томас же пошел в замок, отчаянно пытаясь вспомнить, как же выглядит «самый удачный кандидат» Джек Тэйлор.


* * *


Даже пребывай Томас накануне в меньшей прострации, он все равно вряд ли запомнил бы Джека Тэйлора в лицо. Выглядевший даже моложе своих тридцати трех Тэйлор во всем остальном вполне отвечал требованиям Карсона. Не то чтобы некрасивый, скорее, незаметный и, несмотря на темные волосы и смугловатую кожу, какой-то бесцветный, он обладал тем особым типом внешности, которую трудно запечатлеть в памяти даже при желании. Наверное, его часто принимали в толпе за кого-то другого. Кроме того, Тэйлор улыбался смущенной и будто бы извиняющейся улыбкой, а его голос, по природному тембру глубокий и наверняка насыщенный, звучал негромко и мелодично. Единственное, что сразу притягивало взгляд, — это руки. Огрубевшая кожа оставалась тонкой и не могла спрятать движения мышц, почти по-женски изящные и узкие кисти почему-то казались сильными, а длинные пальцы — ловкими. «Впрочем, скоро это великолепие скроется под форменными перчатками», — без сожаления, просто констатируя факт, подумал Томас, и повел Тэйлора осматривать гараж и «коттедж» — а точнее, просто пристройку в пару комнат, в которой полагалось жить шоферу.

За то недолгое время, что ушло на это мероприятие, Тэйлор едва ли произнес три фразы, так что Томас счел новенького молчуном, но очень быстро выяснил, что ошибся. В первый же день Дейзи, готовя ужин, угощала миссис Патмор мнением Тэйлора о фильмах с Рудольфом Валентино и Кларой Брукс. Энди, подхватывая очередное блюдо, смотрел на Дейзи взглядом побитой собаки — он, похоже, всерьез на нее нацелился и теперь все больше сгибался под тяжестью рушащихся надежд, — однако не забывал впитывать каждое слово. На второй день миссис Патмор давала Тэйлору советы по части того, в каких пабах хорошо готовят его любимые блюда. На третий Тэйлор уже пил чай с миссис Хьюз в ее кабинете — Томас заглянул туда на секунду и в первый момент подумал, что произошла какая-то неприятность: ему и самому случалось сиживать с чашкой чая в этой «исповедальне», но лица собеседников были чересчур беззаботны для обсуждения каких бы то ни было проблем. Когда на четвертый день Филлис Бакстер вскользь бросила:

— Хорошо, что ты выбрал на эту должность Джека, — Томас не выдержал.

— Джека? — переспросил он с предгрозовыми раскатами в голосе. Он не собирался разыгрывать из себя Карсона, отчитывающего горничную за флирт с лакеем, это получилось само собой.

Бакстер слегка покраснела:

— Мистера Тэйлора, если ты настаиваешь. Я ничего такого… — она запнулась и, улыбнувшись, добавила: — Обещаю при горничных следить за своим языком, мистер Бэрроу. Но я просто хотела сказать: это было мило с твоей стороны.

Она опустила глаза, и Томас почувствовал, что сам заливается краской: не столько слова, сколько тон голоса живо напомнил ему тот разговор в гардеробной накануне его краткосрочного исчезновения из Даунтона.

Томас прокашлялся и уточнил:

— Мило?

— Я случайно услышала разговор Джека с мистером Карсоном в день собеседования, — ответила Бакстер так, будто это что-то объясняло.

— Ясно, — протянул Томас. Он ненавидел выказывать неосведомленность, особенно если собеседник об этой неосведомленности не догадывался.

День, однако, выдался настолько суматошный, что добраться до бумаг в кабинете Томас не успел. На ужин в комнату слуг он явился в несколько мизантропическом — да что уж там, еще более мизантропическом, чем обычно, — настроении. Чем дальше, тем больше ему казалось, что не просто легко вписавшийся в рабочий коллектив, но и угрем втершийся ко всем в доверие Тэйлор плетет какой-то заговор. Это подозрение, впрочем, изрядно отдавало паранойей, так что Томас изо всех сил пытался воскресить собственное, хотелось бы верить, что крепко спящее, а не отсутствующее благоразумие и удержать на этот раз язык за зубами.

При его появлении все поднялись и резко замолчали. Томас уже привык к такой реакции. Она ему даже нравилась. Не так давно он и сам точно также замолкал при появлении Карсона.

Что-то, однако, было не в порядке. Томас окинул взглядом стол и заметил с краю неприметную фигуру Тэйлора.

— Мистер Бэрроу? — миссис Хьюз смотрела на него знакомым многозначительным и покровительственным взглядом: мол, не наделай глупостей, мальчик. Почему-то именно в ее исполнении этот взгляд Томаса совсем не раздражал.

— Садитесь, — бросил Томас и сам опустился на свое место во главе стола.

Тэйлор поймал его взгляд и робко улыбнулся краешками губ, — и Томас чуть не подавился глотком воды. Конечно, шофер обычно питался в своем коттедже. За все время, что Томас проработал в Даунтоне, только один человек осмеливался нарушать эту традицию и человеком этим был Том Брэнсон. Так может, стоило начинать опасаться за матримониальное будущее мисс Сибби? Хотя Тэйлор не производил впечатления революционера, жаждущего ломать барьеры. Но в его тягу к обществу Томас почему-то тоже не верил. В конце концов, он за все прошедшее время от Тэйлора и десятка слов не услышал.

Но робкая — и, надо признать, очень приятная — улыбка Тэйлора была именно благодарной, как будто разрешение остаться много для него значило. Томас опустил глаза и принялся с огромным вниманием вглядываться в жаркое на тарелке. Он опасался, что тренированные мышцы лица, каким бы невероятным это ни казалось, все-таки оплошают и выдадут его удивление. Хотя так до конца ужина и не смог понять, что же именно его до такой степени удивило.


* * *


Томас с легкостью и точностью описал бы любой закоулок аббатства Даунтон, включая кладовые, цветники и конюшни, но гараж мог разве что найти, и хорошо если без помощи компаса. Ни обязанности лакея, ни работа младшего дворецкого не требовали присутствия в этой части замка. Более того, Томас обнаружил, что даже если задаться целью ознакомиться с упомянутым помещением, сделать это будет не так-то просто. Банально не хватает времени, да и предлог найти — тоже не самая тривиальная задача.

Томас, правда, подозревал, что все эти так называемые препятствия существовали исключительно в его голове, но ничего не мог с собой поделать. Признаваться в этом странном интересе не хотелось даже себе и уж тем более не хотелось давать поводов для подозрений Тэйлору.

Томас решительно не понимал этого человека. С тех пор как Тэйлор начал время от времени присоединяться к трапезам в комнате слуг, Томас успел хорошо изучить оттенки его голоса, действительно сильного и звучного. Первоначальное впечатление оказалось ошибочным: Тэйлор не был молчуном и не отличался замкнутостью, хотя по-прежнему в присутствии Томаса странно каменел и уменьшал количество произносимых в минуту слов чуть ли не вдвое. Было и еще одно обстоятельство, о котором, вероятно, не догадывался больше никто из обитателей поместья: Тэйлор был скрытен. Как-то незаметно, очень под стать неприметной внешности, и все же — скрытен. Он легко и с удовольствием поддерживал разговор на любые отвлеченные темы, охотно делился мнением о еде, литературных произведениях или фильмах, казался открытой книгой — но на самом деле никто ничего о нем не знал. И в этой неуловимости, иллюзорности опущенных барьеров было что-то странно знакомое.

Томас в конце концов добрался до бумаг, из которых выяснил, что Тэйлор — местный уроженец, сын фермера из поместья сэра Энтони Страллана. Выяснил он и то, почему с его стороны было «мило» дать Тэйлору работу — тот оказался вдовцом, в одиночку воспитывающим сына. Не удивительно, что Карсон клюнул. («Да, такое восприятие действительности очень способствует установлению добрых отношений с окружающими», — с мягкой укоризной заметил у Томаса в голове голос Бакстер.) Однако помимо этих довольно официальных данных — какой смысл скрывать то, что написано в документах? — никто ничего о Тэйлоре не знал. Ни того, почему он оставил отцовскую ферму, ни того, планирует ли когда-нибудь туда вернуться, ни даже того, с кем живет его сын, пока отец круглыми стуками торчит на работе.

Томас как раз размышлял об этом феномене, когда в очередной раз наткнулся на Карсона. Вернее, услышал голос этого в очередной раз заглянувшего на чай неугомонного пенсионера и уже привычно почувствовал себя то ли наглым мальчишкой, незаконно влезшим в визитку вместо ливреи, то ли вообще самозванцем.

— Миссис Патмор меня об этом тоже спрашивала, — донеслись до Томаса слова Тэйлора. — Вы, наверное, не знаете, но в Йоркшире Тэйлор — самая распространенная фамилия. — Томасу показалось, что это утверждением прозвучало с непонятным удовлетворением. — А Джек — самое распространенное имя.

Томас неслышно вынырнул из-за косяка. Тэйлор сидел спиной к двери и увидеть его все равно не мог, Карсон же, даже если что заметил, то, разумеется, и бровью не повел. Да и с чего бы?

— Банальнее было бы зваться только Джоном Смитом, — продолжил Тэйлор, — да и то не в Йоркшире, а где-нибудь в Лондоне.

Он, судя по тому, как напряглись мышцы у него на виске, завершил свое утверждение фамильярным подмигиванием, и Томас с трудом удержался от желания протереть глаза. Никто, даже миссис Хьюз, не разговаривал с Карсоном в такой манере. В его присутствии все инстинктивно подтягивались и чуть деревенели даже теперь, когда он уже не был их начальником. Томас и сам при виде Карсона все еще машинально одергивал визитку и сильнее выпрямлял спину.

— Гм… — откликнулся Карсон. Шуток, тем более не отличающихся остроумием, он не одобрял не по долгу службы, а по велению сердца. — Добрый день, мистер Бэрроу.

Услышав его имя, Тэйлор немедленно вскочил, развернулся, чуть не опрокинув стул, и вытянулся почти что по стойке «смирно». Томас вскинул руку — сидите, мол, — коротко поздоровался с Карсоном и довольно невежливо исчез в темноте коридора. Его душил истерический смех.

Вечером после ужина Томас курил на заднем дворе в компании Бакстер. Когда-то это ее обыкновение время от времени выскальзывать вслед за ним и просто стоять рядом, словно наслаждаясь запахом дыма дешевых сигарет, удивляло, потом — после случая в ванной, в памяти помеченного как «тот», без дополнительных определений, — раздражало, а теперь не только стало привычным, но и грело душу. Приятно было осознавать, что кто-то не скрываясь ищет его общества. Приято было осознавать, что в неожиданной, удивившей его самого привязанности к этому дому есть толика взаимности.

— Мне кажется, или Тэйлор… — Томас, впервые решившийся озвучить терзавший его вопрос, замялся, подбирая слова, но все равно закончил двусмысленно, — как-то странно на меня реагирует? — Он взмахнул рукой, словно стараясь огоньком сигареты дорисовать суть.

— Он не знает другого начальника, — подтвердила Бакстер возникшие днем подозрения. — То есть, — она смутилась, поняв, как это прозвучало, — я хотела сказать… Ты же понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Томас с нервным смешком. — Понимаю, что я — идиот.


* * *


Обращение «Бэрроу» — а тем более «мистер Бэрроу» — звучало для Томаса как музыка. Недаром он скрупулезно и с каким-то мстительным удовольствием когда-то поправлял и Бейтса, и даже Тома Брэнсона, хотя уж этому, последнему, точно не было до подобных социальных игр никакого дела. Брэнсон просто ошибался, путался во всех этих условностях, сначала потому, что считал их несущественными, потом — потому что, как любому ученику, ему требовалось время, чтобы как следует заучить урок. (Томас втайне полагал, что на свой «урок» Брэнсон потратил чересчур много времени, а значит, оказался тугодумом; однако нехотя признавал, что результат вышел очень, возможно даже слишком впечатляющим, и это соображение довольно долго служило для него источником негативных эмоций.) Вот Бейтс, тот все прекрасно понимал. Томас не сразу сообразил, что для Бейтса, как и для Брэнсона, этикет обращений — вся эта атрибутика; микроскопический, но все же подъем по социальной лестнице — не имеет значения. Однако, в отличие от Брэнсона, Бейтс прекрасно осознавал, что это может быть важно для кого-то другого. Он говорил «мистер Мозли» не потому, что таково было пожелание семьи графа Грэнтэма, а потому, что считался с чувствами бывшего камердинера. Он после возвращения из тюрьмы какое-то время нарочно называл Томаса по имени — и не скрываясь ухмылялся, замечая, как в бешенстве расширяются чужие зрачки и непроизвольно вскидывается подбородок. С тех пор же, как — не без помощи Бейтса — Томаса назначили младшим дворецким, он вообще перестал к нему обращаться. Это казалось случайностью, просто стечением обстоятельств — но Томас научился подмечать вдруг сжимающиеся губы или на мгновение уплывший взгляд — свидетельства секундной задумчивости; короткая — другие и внимания не обращают — пауза в разговоре, пока мозг выстраивает фразу так, чтобы избежать неких вполне конкретных слов. Какое-то время это казалось Томасу победой, свидетельством внутренней капитуляции противника перед превосходящими силами объективной реальности и высшей справедливости. И лишь увидев манеру Бейтса обращаться с новоиспеченным лакеем Джозефом Мозли, понял, что его тот тоже просто жалеет. Бейтс, очевидно, сам был не рад, что результатом его помощи накануне памятного крикетного мачта стали не выданные на прощание приличные рекомендации, а повышение — да он этого и не скрывал, — однако что-то неуловимо переменилось в его отношении. Томас затруднялся подобрать определение этим переменам, но чувствовал их безошибочно — кожей, — а уловив в этой мешанине из старых обид и новообретенного понимания оттенок жалости, предсказуемо взбесился. Теперь, впрочем, это все было в прошлом, древняя история, античные Пунические войны, — и, положа руку на сердце, если бы Томас знал, из-за чего у Бейтса вскоре после визита мадам Мельбы возникли проблемы с полицией, он бы никогда не написал ту анонимку. «Да какими бы ни были причины, все равно не стоило», — обычно говорил у него в голове голос Бакстер при воспоминании о тех событиях.

При полном отсутствии природного великодушия Томас принадлежал к тому редкому типу людей, на которых стыд действует положительно и благотворно. Возможно, потому, что в большинстве порицаемых общепринятой моралью ситуаций он и не испытывал этого чувства. Он научился игнорировать эту самую чертову общепринятую мораль так же, как научился в свое время ходить или дышать — потому что без этого навыка было не выжить. Он не стыдился своих… наклонностей — и точно так же не испытывал стыда, подкладывая Бейтсу украденную табакерку, или заимствуя из графских кладовых вино, или напоминая Гвен о ее прошлом. И мир с его выверенным мнением и прилизанной добродетелью мог катиться к черту — для Томаса все это было справедливо, а значит, правильно. Но история с Грином в его личной системе ценностей относилась к другой категории — и личная же система ценностей была тем единственным, с чем Томас искренне считался. Так что да, ему стало стыдно, и вместо того, чтобы усилить неприязнь к человеку, заставившему испытать это, в сущности, довольно тяжелое чувство, данное обстоятельство помогло ему свою неприязнь преодолеть. Нечто похожее произошло и с его отношением к Бакстер, которую Томас с некоторых пор вообще готов был наречь ангелом во плоти — пусть даже он в ангелов и не верил.

Как бы там ни было, с тех пор как его взгляд на Бейтса утратил черный искажающий налет ненависти, с тех пор как чуть сместился, словно под воздействием новеньких линз, фокус, Томас стал иначе смотреть на ставшую привычной игру в обращения — или их отсутствие. Ведь, в конце концов, Бакстер, изредка, забывшись, но называла его «Томас», а он и не думал ее поправлять. И, пожалуй, даже не возражал бы, если бы это вошло у нее в привычку — хотя до сих пор не набрался решимости ей об этом сказать. Что в имени? — как повторяли за поэтом многие поколения англичан и не только. Этикет, этот идол светского общества, условия и условности, титулы и наименования — все это не более чем почтовые коды, нанесенные для удобства идентификации на карту, отображающую проложенные по земле дороги. Суть остается там, под низким облачным небом, и сколько ни перерисовывай копию, сколько ни поправляй нарисованные кем-то линии, реальность от этого не изменится. Отношение не изменится от того, что кем-то изобретенные правила предписывают сменить «Томаса» на «мистера Бэрроу», и уважения в голосе собеседника не прибавится. Да, наверное, именно в этом и было дело — в уважении. На тридцать пятом году жизни, достигнув, по крайней мере формально, пика своей карьеры, Томас наконец-то понял то, что с самого начала было очевидно тому же Тому, чтоб ему провалиться, Брэнсону, — титул не изменит, словно волшебная палочка, твою жизнь. Говорят же, что громкое имя не возвеличивает, а лишь унижает того, кто не умеет носить его с честью.

Вероятно, именно по этим довольно сумбурным и невнятным причинам Томаса так и удивило, а затем и взволновало поведение Тэйлора. Его неловкое — и, весьма вероятно, круто замешанное на страхе — уважение к статусу грело самолюбие. Ведь на самом деле не имело значения, в замке Карсон или где-то в деревне, в своем коттедже, или в пабе, или где там он проводил теперь свое время — его призрак все равно витал в коридорах Аббатства. Дворецкого Томаса Бэрроу не сравнивали с дворецким Чарльзом Карсоном только потому, что это было бессмысленно. Кому придет в голову выставлять беспородную клячу против чистокровного арабского скакуна — итог все равно очевиден. Даже Энди, который не знал Томаса до войны, который не видел живописный бардак в комнате старшего лакея в связи с поисками пропавшей табакерки, не слышал про украденное вино, не застал позорную драку с Уильямом на кухне; даже Энди, для которого он всегда был «мистером Бэрроу», инстинктивно подбирался и начинал быстрее перебирать ногами именно в присутствии Карсона. Так что о соперничестве речь не шла и не могла идти изначально. Да и не нужна ему эта недостижимая победа — во всяком случае, именно в этом Томас пытался себя убедить всякий раз, когда при виде знакомо нахмуренных косматых бровей в груди стремительно поднималось раздражение. Но с того самого вечера, когда Томас искренне назвал себя «идиотом» и заметил недоумение и лукавую теплящуюся смешинку в глазах Бакстер, он начал ловить себя на том, что при взгляде на Тэйлора сами собой чуть расправляются плечи. Это было невообразимо глупо и отдавало дешевым тщеславием, от которого Томас поклялся избавиться еще лежа в своей комнате с перебинтованными запястьями, но с тех пор в присутствии Тэйлора он — вопреки всем материальным и бестелесным призракам мира — в самом деле чувствовал себя настоящим дворецким.


Глава 2. Призрак второй: Джимми Кент и кое-кто еще

Наши привязанности суть наши уязвимые места. Томас усвоил этот урок еще в ранней юности и с тех пор старался не добавлять в свою броню лишних трещин. Однако если оные трещины все же появлялись, он не умел — и не желал учиться — делать вид, что ничего такого не происходит. Так что Мозли со своим: «Не давайте вашим врагам узнать об этом, а то сразу накинутся», — попал пальцем в небо. Томасу было глубоко плевать, кто там на него «накинется» — их проблемы, — но вот что его глубоко и неприятно поразило, так это тот факт, что старое аббатство с его переходами, галереями, анфиладами и, разумеется, обитателями все-таки с течением времени пробралось под стальной каркас его оборонительных сооружений. Хотя Джимми он тоже пустил туда, куда, несмотря на специфику их отношений, не добрался даже Филипп, так что можно было бы и раньше догадаться, что броня давно уже нуждается в капитальном ремонте.

Оказавшись в доме лорда Эшворда, Томас обнаружил, что в положении начальника, помимо множества приятных плюсов, есть и существенные минусы, которые неожиданно оказались куда более весомыми гирями, чем можно было предположить. Одним из таких минусов были трудности в общении с подчиненными. В Даунтоне после повышения до младшего дворецкого Томас не сталкивался ни с чем подобным, и не удивительно — слишком давно они с коллегами знали друг друга. Не то чтобы их отношения были дружескими, но в них присутствовала определенная легкость. Которую Томас, кстати, осознал, лишь покинув поместье, а вот Карсон в свое время часто ворчал, что младшему дворецкому не мешало бы лучше держать и чувствовать дистанцию. Упрек казался странным — уж в чем Томас себя никогда не подозревал, так это в отсутствии гордости, — но оказался верным.

Теперь, присматриваясь к Тэйлору, который одним своим видом из-за своей забавной манеры вытягиваться в струнку и опускать глаза в его присутствии неизменно вызывал теплое покалывание в груди, Томас вспоминал те перебранки и сам себе удивлялся. Неловкие попытки «подружиться» с Энди увенчались парой неприятных разговоров и одним отвратительным то ли объяснением, то ли допросом, и хотя Томаса выводила из себя и — да — обижала всеобщая подозрительность, в собственных действиях он не сомневался. Теперь что-то изменилось, и, словно в доме лорда Эшворда, сделать шаг навстречу этому новому человеку казалось довольно сложной задачей. Сколько бы ни материализовывался поблизости Карсон, Томас все равно чем дальше, тем больше ощущал, что штат Даунтона и весь сложный механизм работы большого дома был отныне его задачей, проблемой и ответственностью, и это соображение заковывало позвоночник в жесткие колодки, затрудняя такие простые еще несколько месяцев назад движения.

Тэйлор же исправно исчезал из поместья каждый вторник — и никто по-прежнему не знал, где же он проводит свой выходной, хотя, вероятно, все просто полагали это очевидным, — невинно, скорее по-дружески, чем всерьез, флиртовал с Дейзи — с Анной, замужней дамой и молодой матерью, Тэйлор разговаривал точно так же, но до Дейзи, похоже, не доходило, что это означает, — с дружелюбной улыбкой и недоуменным пожатием плеч сносил редкие вспышки Энди — вызваны они были ревностью, но тут не доходило уже до Тэйлора, которого почему-то никто так и не удосужился просветить, — продолжал легкомысленно шутить с заглядывающим на чай Карсоном, словно не замечая ритуальных танцев его бровей, — услышав из уст Тэйлора аттестацию «этот джентльмен, муж миссис Хьюз», миссис Патмор уронила сковородку, а потом долго объясняла, что к чему, — и вечерами выходил курить на задний двор. Он разминал сигарету с таким видом, будто был полон распространенной сомнительной и бесплодной решимости бороться с этой вредной привычкой — мол, еще одна, последняя, и все, бросаю, — и, если им с Томасом случалось пересечься, устраивался на почтительном расстоянии, а заметив Бакстер, и вовсе скрывался где-то в густых зимних вечерних сумерках, похоже, подозревая что-то неподобающее. Хотя, наверное, как раз подобающее — правила приличия ведь не запрещают мужчине разговаривать с женщиной, и мало ли коллег в конце концов решало соединить свои судьбы вполне пристойным, одобряемым обществом образом, — просто в случае Томаса очень далекое от реальности.


* * *


В роли почтальона Томас почему-то чувствовал себя довольно неловко. Возможно, потому, что ему чудились в чужих глазах подозрения и настороженность — мол, а не залез ли ты, случаем, в мою почту каким-нибудь рентгеновским лучом? Скорее всего, то была просто иллюзия. Все коллеги Томаса знали, что он жаден до чужих секретов и не слишком разборчив в методах, хотя вот чего за ним никогда не водилось, так это чтения чужих писем. Святость личной переписки была той общей ценностью, которую он разделял.

В день святого Валентина неловкость эта многократно усилилась, особенно после того, как он поймал усталый, но ободряющий взгляд Анны. Она ничего такого не имела в виду и смотрела на него так почти каждое утро, если присутствовала при раздаче писем, — о причине этой ее причуды Томас не задумывался, — но и без того неприятный праздник показался еще отвратительнее. Никакой шарады в этом не было — просто не слишком приятно лишнее напоминание о собственном одиночестве. Хотелось надеяться, что рано или поздно он к этому привыкнет, но Томас знал про себя, что не умеет смиряться.

Валентинки выделялись в общей стопке писем, как пятна крови на солдатской шинели. Пришедшее в голову «романтическое» сравнение красноречиво свидетельствовало о том, что Томас близок к знакомому состоянию «сейчас я скажу то, о чем впоследствии пожалею». Он беззвучно выругался — Карсон бы не одобрил, но от некоторых правил идеального слуги пришлось научиться отступать во избежание более крупных неприятностей — и передал очередное любовное послание, адресатом которого была Дейзи. Судя по довольному виду миссис Патмор и румянцу на щеках Энди, письмо отправил именно он — бог его знает, каким образом, то ли с ее помощью, то ли в рамках программы обучения, то ли и то, и другое сразу. Но Дейзи, поглощенная открыткой, ничего другого вокруг не видела, а поскольку в таких делах детективом она была отвратительным, оставалось надеяться, что Энди хватило ума эту валентинку подписать. Следующее письмо Томас с тщательно скрываемым удивлением передал не менее удивленной Бакстер и мысленно усмехнулся: «Похоже, работа в школе благотворно сказалась на решимости Мозли». Он время от времени развлекал себя подобной незамысловатой дедукцией с ироническим оттенком, потому что другого способа пораньше узнать новости у него не было — и не было другого способа не расстраиваться чрезмерно по этому поводу.

Однако на этот раз он ошибся. О том, что решимость Мозли росла быстрее, чем летают самолеты, это новое модное средство передвижения, Томас узнал первым. Точнее, вторым, после Бакстер, которой Мозли в тот же день сделал предложение. Вечером, слушая в «курилке» ее сбивчивый рассказ, Томас вспоминал, как когда-то давно говорил Анне: «Иногда мне бы хотелось чувствовать свою причастность», — и улыбался, наверное, еще глупее новоявленного жениха.

Впрочем, слухи в Даунтоне всегда разносились быстро. Томас просто не понимал, как это происходит: вроде бы никто ничего не обсуждал, ибо все, разумеется, давно усвоили, что главная добродетель слуги — сдержанность и способность держать язык за зубами, Мозли, на этот раз, похоже, твердо намеренный сделать все правильно и не допустить ошибок, еще толком не успел поговорить даже с самим Томасом по поводу своей будущей счастливой семейной жизни (хотя, по правде говоря, необходимости в этом не было, ведь в его распоряжении и так был коттедж, предоставленный мистером Доу), а Бакстер лишь наполовину собралась с духом, чтобы преодолеть свою стеснительность и поставить в известность о грядущих переменах леди Грэнтэм, а внизу уже начали мелькать характерные улыбки, которыми обычно провожают будущие счастливые пары, и обожавшая свадьбы миссис Патмор, подгоняя вечером медлительных, по ее мнению, лакеев, сыпала туманными игривыми намеками под хихиканье Дейзи.

Через пару дней Томас заметил, что, похоже, аромат приближающейся свадьбы странно влияет не только на женщин. В атмосфере всеобщего приподнятого настроения неожиданно оттаял Тэйлор. Вероятнее всего, то было просто совпадение. Просто так сложилось, что именно к этому времени он, наконец, освоился с новой должностью и новыми коллегами, новым домом и новым начальником. Но, как бы там ни было, Тэйлор, пусть и по-прежнему, завидев Томаса, расправлял плечи (природная осанка у него была немного неправильная, но у Томаса ушел почти месяц, чтобы это заметить), но уже не вытягивался вверх так, будто его подвесили на средневековой дыбе, с риском порвать позвоночник, и перестал, чуть что, опускать глаза. И что-то странное появилось в его взгляде: что-то незнакомое, и будоражащее, и потому тревожное. Томас не мог расшифровать этот взгляд, но чувствовал его теперь почти постоянно.

В принципе, не имело никакого значения, что там Тэйлор себе навоображал и навоображал ли вообще, но в конце концов у Томаса лопнуло терпение, запасы которого и без того были невелики.

— Мистер Тэйлор, — заметил он как-то вечером, затушив сигарету и открывая заднюю дверь, — если вы хотите меня о чем-то спросить, то прошу вас, не стесняйтесь.

Уже сказав эти слова, Томас подумал, что, наверное, опять сорвался — причем на пустом месте — и скоро о сказанном пожалеет. Тэйлор не отрывался от созерцания низкого зимнего неба, и можно было бы предположить, что он, погруженный в свои мысли, ничего не слышал, но напрягшиеся плечи выдавали его с головой.

Томас уже скрылся в дверном проеме, когда до него донеслось:

— Благодарю вас, мистер Бэрроу. Я так и сделаю.


* * *


Он действительно «так и сделал». На следующий же вечер Тэйлор передумал насчет того, что небожителям и начальству положено наслаждаться дешевыми сигаретами в почтительном одиночестве, и перестал делать вид, будто не замечает присутствия в «курилке» еще одного человека.

Впоследствии Томас даже не помнил тот первый вопрос, который задал ему Тэйлор, — что-то и в самом деле служебное, но настолько очевидное и банальное, что выскочило из памяти еще до того, как прозвучал ответ. Разговор быстро перешел на другую тему, потом на третью, четвертую — и опомнился Томас только через полчаса, когда тлеющий окурок обжег ему пальцы.

На следующий день Томас заговорил с Тэйлором первый, благо граф Грэнтэм как раз сообщил о своем желании приобрести новый автомобиль, а этот вопрос был как раз в компетенции шофера. А потом лед просто сломался, или растаял под лучами скрывающегося за тучами, но все равно все сильнее припекающего солнца.

Томас быстро понял, почему Дейзи оживает буквально на глазах, если рядом оказывается Тэйлор, да и все остальные обитатели Даунтона тоже не остаются равнодушными к его обаянию. Тэйлор не был ни ирландцем, ни социалистом, ни радикалом, напротив, он был обычным деревенским парнем, выросшим на ферме в соседнем поместье и не выбиравшимся дальше Лондона, который вряд ли можно было счесть экзотичным или даже интересным местом, но при этом смотрел на мир под таким углом, что казался инопланетянином. Его наблюдения были точными, слегка ироничными, но мягкими; он беззлобно подшучивал над окружающими с той самой смущенной и будто бы извиняющейся улыбкой, которую Томас приметил еще в день знакомства, а его вопросы о работе поместья были пропитаны той особой элегантной самоиронией, которой порой не хватало даже слывшим гигантами остроумия светским львам. Тэйлор, как оказалось, никогда раньше не работал в таком большом доме, и его интерес к самым банальным, привычным вещам расцвечивал ежедневную рутину яркими радужными красками, хотя Томас и не мог взять в толк, что же интересного может быть в обязанностях лакея или горничной, и даже, лишь наполовину шутя, любопытствовал, не желает ли Тэйлор сменить род занятий, а тот в ответ начинал расписывать устройство и работу двигателя внутреннего сгорания с таким чувством, словно говорил о предмете своего страстного и благоговейного обожания. Большинство, вероятно, сочли бы подобные чувственные монологи шуткой, но Томасу было знакомо это завораживающее чувство, когда казавшийся бездушным механизм под твоими руками обретает и голос, и силу, и волю.

Однажды, в особенно холодный и ветреный вечер, когда, наверное, благоразумнее было бы вообще не выходить на улицу, а если уж невтерпеж, покурить в комнате для слуг или даже в форточку в своей комнате, Томас вдруг понял, кого ему напоминает блаженно щурящийся на холодные капли — он даже в такой непогоде способен найти что-то приятное — Тэйлор. Они познакомились с тем офицером в пятнадцатом году и через неделю расстались, чтобы больше никогда не встретиться. Томас не знал о нем ничего, кроме имени — Питер, — даже звания, и того не знал — в день знакомства погоны залепила грязь, а в дальнейшем, ночами, это уже не имело значения, — и не знал, пережил ли Питер в итоге ту войну. Питер ругался по-французски, стаскивая с Томаса жесткий от чужой крови китель, а потом, после, мурлыкал что-то на незнакомом мелодичном языке. Он искал в отбрасываемых на стены палатки неровных тенях силуэты белых известняков Геркулесовых пещер и точно так же, как Тэйлор, щурился, стоя под мелким моросящим дождем. Днем Томас, прислушиваясь к докладам об атаках и потерях, гадал, который же из этих лейтенантов, капитанов, майоров — тот самый, и панически боялся увидеть на носилках, или больничной койке, или в мешанине покалеченных тел на поле боя знакомое лицо, а ночами забывал и о войне, и вообще обо всем на свете, вслушиваясь в негромкий напевный голос, повествующий о прибое, ласкающем горячий песок, и о солнечных водопадах, разбивающихся о мысы далеких земель с незнакомыми странно звучащими названиями. Он признавался в любви горячему, переслащенному сгущенкой чаю и часто повторял позабытое, а может, и вовсе незнакомое слово «счастье». Он с восторгом и благодарностью проживал каждое мгновение — может, из-за постоянно витающей рядом смерти, а может, просто не умел иначе. Через неделю его часть перебросили в другую сторону фронта, а Томас быстро забыл о случившемся — и не касался тех воспоминаний больше десяти лет. Они всплыли непрошенные, под английским привычным зимним дождем, который даже на коже ощущался иначе, чем тот, французский; под взглядом человека, который, похоже, тоже владел редким искусством с восторгом и благодарностью принимать любые проявления бытия и наслаждаться каждой прожитой секундой.

Об этом вечере Томас тоже поклялся забыть на следующее же утро.


* * *


Промозглый дождливый февраль сменился не по-английски теплым мартом, за которым уже подступал свежий, звенящий ласковым ветром и просыпающимися травами апрель. Томас и Тэйлор продолжали каждый вечер курить на заднем дворе, но в насквозь открытом любопытным взглядам доме этого, казалось, никто не замечал. Томаса это обстоятельство слегка занимало. Он не думал прятаться, ибо не делал ничего дурного ни с собственной точки зрения, ни даже с точки зрения общественной нравственности, но ведь с Энди они тоже не делали ничего дурного, что не помешало блюстителям морали забить во все колокола. Хотя, возможно, дело просто было в том, что к ним с Тэйлором частенько присоединялась Бакстер, которую статус невесты не отвратил от роли добровольной няньки извращенца с суицидальными наклонностями. Подобной аттестацией, надо заметить, Томас награждал ее не часто, только если пребывал в плохом настроении, что обычно случалось в дни визитов Карсона, да и эти приступы мизантропии в присутствии Тэйлора проходили довольно быстро. Томас не сразу заметил, что Тэйлор на появления Бакстер тоже реагировал неоднозначно, но вычислить в этих метаморфозах закономерность почему-то не удавалось. То он, заслышав скрип двери, досадливо поводил плечами, через секунду, впрочем, справляясь с собой и растягивая губы во вполне сносной дежурной улыбке, которая, однако, была бледной тенью его обычного выражения. А то, напротив, весь подавался вперед, словно с трудом сдерживая желание броситься Бакстер на шею в приступе какой-то сумасшедшей и беспричинной радости. Сам Томас не мог не признать, что присутствие третьего, да еще и женского лица ему на руку, ведь Карсон не так давно уже дал понять, что слово проработавшего в этом доме пятнадцать лет человека ценится очень невысоко — при воспоминании о том разговоре Томас до сих пор, словно десятилетний мальчишка, с трудом сдерживал злые обиженные слезы. Разумнее всего было бы вообще прекратить выбегать каждый вечер на задний двор, словно на свидания… то есть, разумеется, на дружеские встречи, но такой вариант Томас почему-то даже не рассматривал. Наверное, потому что все-таки не делал ничего плохого и даже порицаемого. Да, разумеется, именно поэтому.


* * *


Ярмарку в Тирске уже давно можно было внести в обычный распорядок жизни Даунтона. Летом Кроули уезжали то в Данигл, то к кому-нибудь другому, или хотя бы в Лондон. Конечно, кто-то из слуг всегда ехал с ними, но те, что оставались, имели возможность немного развлечься. Весной семья обычно жила в поместье, но как-то так получалось, что во время весенней ярмарки уже несколько лет подряд большинства все равно не было дома день-два. В общем, если бы Томас вздумал запретить весеннюю прогулку в Тирск, то, чего доброго, рисковал мини-революцией в одном отдельно взятом замке.

Желания такого, впрочем, у него и не было. У самого Томаса с Тирском, а особенно с ярмаркой, было связано несколько неприятных воспоминаний, но если бы он обращал внимание на такие мелочи, то последние несколько месяцев ходил бы немытый. А события, между тем, развивались по предсказуемому, уже ставшему привычным сценарию. Лорд и леди Грэнтэм уехали на несколько дней в Лондон и планировали остановиться у леди Розамунд. Том Брэнсон собирался поехать с ними — он с некоторых пор вообще что-то зачастил в столицу, — но в последний момент мистер Толбот уговорил его остаться и присмотреть за магазином, а сам посадил жену в машину и увез куда-то на те же несколько дней, даже не взяв с собой Анну. В общем, ярмарки в Тирске было не избежать.

Миссис Хьюз поинтересовалась у Томаса, намерен ли он в этот раз отправиться вместе со всеми. Его вообще посещала мысль увильнуть от развлекательного мероприятия, но как только он услышал вопрос, тут же изменил свои намерения. Только потом он догадался, что миссис Хьюз, вероятнее всего, намекала не на его сложности в общении, а на его новое положение дворецкого Даунтона. Карсон-то в вылазках в Тирск никогда не участвовал.

Тэйлор, похоже, тоже не горел желанием развлекаться. Возможно, он все же жалел, что не остался на отцовской ферме, и не хотел лишних напоминаний о том образе жизни, который мог бы вести. Томас вдруг сообразил, что, несмотря на ежевечерние встречи, так и не узнал, почему же Тэйлор сделал именно такой выбор. Что ж, это первоначальное впечатление оказалось верным — Тэйлор был общителен, но скрытен, просто эта черта его характера терялась за смущенными улыбками и беззлобными шутками.

Однако отправиться в Тирск ему все же пришлось. Миссис Хьюз спросила, не отвезет ли он всю компанию, — если, разумеется, позволит мистер Брэнсон, но это уточнение являлось чисто символическим, что все прекрасно понимали, — и надо было совсем не знать Тэйлора, чтобы предположить, что он может ответить «нет». Томас этой готовности помогать ближним в мелочах и не только не разделял в первую очередь потому, что не понимал. Самому ему мысль, что от него бы не убыло, если бы он выполнил ту или иную просьбу, приходила только тогда, когда было поздно. Говорят, что первые порывы души всегда благородны, и, вероятно, это даже соответствовало действительности — для кого-то вроде Тэйлора, смотрящего на мир с любовью и получающего то же в ответ — что вполне справедливо, нехотя признавал Томас, — но для изгоев, не созданных природой для того, чтобы существовать по законам общепринятой морали, все складывалось иначе.

На ярмарке было многолюдно. Томас заметил и мистера Мейсона, сразу же подхватившего под руку миссис Патмор, и того фермера, мистера Дрю, покинувшего поместье Даунтон при довольно странных обстоятельствах, и даже… Сирса, с трудом вспомнил Томас имя этого самоуверенного красавчика, сейчас стоящего в толпе восторженно охающих девиц и, похоже, готовящегося принять участие в соревновании по перетягиванию каната. Он почему-то явился на ярмарку в шоферской форме — может, считал, что отлично в ней смотрится? Если и так, это было вполне простительно, потому что соответствовало действительности. Судя по всему, Сирс в конце концов устроился шофером к сэру Энтони Страллану (во всяком случае, такое предположение казалось логичным, учитывая, что сэр Энтони был единственным из окрестных землевладельцев, кто никогда не показывался у Кроули — ни с шофером, ни тем более без оного).

Странно, но, глядя на его правильные, будто вытесанные из мрамора гениальным скульптором скулы или на тренированные мышцы рук, игру которых не могла скрыть даже рубашка из грубой ткани, Томас вспоминал собственную давнюю реакцию на этого человека так, будто все случилось не с ним. Просто кто-то пересказал скабрезный анекдот, не имеющий к нему никакого отношения, кроме общего соображения, что в такую ситуацию в тот или иной период жизни может попасть любой. Теперь это лицо и это тело не вызывали у Томаса никакой реакции, даже признание несомненной красоты зрелища было не столько эстетическим, сколько рассудочным.

— Желаете принять участие, мистер Бэрроу? — спросила миссис Хьюз.

Томас вздрогнул, а потом беззвучно выругался. Почему-то в голосе этой женщины, знавшей — так уж сложилось — о нем больше кого бы то ни было другого, включая Бакстер, ему постоянно чудился какой-то подтекст.

— Кхм, — прогудел рядом знакомый бас, и Томас тут же забыл обо всех подтекстах мира. Оказывается, миссис Хьюз на этот раз сумела вытащить на ярмарку своего супруга.

В первый момент Томас так растерялся, что не смог вымолвить ни слова, потом же испытал инстинктивное желание вытянуться в струнку. В замке он уже свыкся с новым положением вещей, но на новой сцене сразу дали себя знать старые привычки. Что ж, говорил же Карсон когда-то, что в его присутствии остальным будет неловко веселиться, — Томас случайно услышал их с миссис Хьюз разговор и подумал еще, что это просто отговорка, причем неубедительная. Теперь он уже не был так в этом уверен.

Наконец он взял себя в руки и перепросил:

— Да, мистер Карсон?

— Это, разумеется, отныне не мое дело… — возвестил тот, игнорируя возведенные к небу глаза миссис Хьюз.

«Но вы, разумеется, в него влезете», — мысленно закончил Томас.

— Любите перетягивание каната, мистер Бэрроу? — простодушным тоном поинтересовался Тэйлор. Еще более простодушным, чем обычно, из чего Томас сделал вывод, что тот вмешался нарочно. — Странно…

— Почему?

Если бы подобное замечание сделал кто-то другой, Томас усмотрел бы в нем оскорбительный намек — тем более что такое уже случалось, — но Тэйлор, даже если и знал, просто не стал бы играть в такие игры.

— Ну… — он повел рукой — изящные лишенные перчаток пальцы очертили в воздухе какой-то символ, и Томас на мгновение задохнулся. — Эта забава не для солидных людей.

Карсон поперхнулся возмущением, миссис Хьюз улыбнулась, а Энди, который, естественно, ничего не понял, поочередно окинул взглядом всех присутствующих.

— Но я, наверное, не прав? — закончил Тэйлор и взмахнул ресницами. Томас только теперь заметил, какие они пушистые — и, наверное, очень мягкие на ощупь.

— Наверное, — кивнул Томас, очень надеясь, что голос не звучит хрипло. — Я, правда, не собирался, но почему бы и нет.

— Отлично! Мистер Карсон, вы к нам присоединитесь?

Тот попытался выразить свое негодование бровями, но потом, видимо, вспомнил, что на Тэйлора это не действует, и только покачал головой.

Томас не ожидал, но с группой парней во главе с Сирсом (наверное, фермеры из поместья Страллана) они справились. Во многом благодаря Энди, который, помогая мистеру Мейсону, еще больше развил и без того недурные мускулы. К счастью, в этот раз обошлось без ставок, но соперники все равно смотрели на победителей волком. Точнее, некоторые из них, и началось это еще до соревнования, но Томас решил не ломать над этим голову.

— Миссис Патмор говорила, что раньше дворецким в Даунтоне был мистер Карсон, — заметил Тэйлор, когда они вдвоем ушли с площадки и взяли по паре кружек пива.

Томас хмыкнул. Он был готов поспорить, что миссис Патмор выразилась несколько иначе.

— Да.

— Суровый господин, — Тэйлор улыбнулся.

Томас так и не понял, нарочно ли тот выразился столь двусмысленно.

— И солидный? — добавил он.

— Это вопрос восприятия. Надо бы заглянуть в словарь. Я просто подумал, что его… стиль, — ввернул Тэйлор модное нынче словечко, — наверняка отличается от вашего. Но за последние годы мы все, я полагаю, уже привыкли к мысли, что перемены неизбежны, и перестали этого бояться. Просто нужно время, чтобы… как это говорится? Обучиться новым трюкам?

Томас удивленно округлил глаза. Он никогда не думал о случившемся в таком ключе.

— Надеюсь, вы не станете проверять свою теорию на Тии.

— О нет. Тем более, что это невозможно — она еще слишком молода.


* * *


Томас так и понял, как, а главное, почему это произошло. Они с Тэйлором разделились совсем ненадолго. Сначала Карсон поймал Томаса за рукав — фигурально выражаясь, естественно, — и с полчаса произносил речь на тему «вы очень неплохо справляетесь» (подтекст: «я даже не ожидал»). Томас не мог отделаться от ощущения, что за спиной супруга витает грозный призрак миссис Хьюз. Потом его остановили полюбоваться на то, как Энди кидает кольца, пытаясь выиграть для Дейзи какую-то плюшевую безделушку. Конечно, ничего у него не получилось. Томас неоднократно предупреждал его о подставах, распространенных на таких аттракционах, но Энди, похоже, был важен не результат, а процесс. Он откровенно наслаждался поощрительными возгласами Дейзи и вообще всей этой идиллией сельской жизни, и вот тут-то Томас и вспомнил о Тэйлоре, но решил его не искать. Мало ли какие дела могут быть на ярмарке у молодого мужчины. Или, может, он вообще уехал к сыну, ведь везти всех домой нужно будет только через несколько часов? К счастью, кратковременным отсутствием Тэйлора почему-то обеспокоилась миссис Хьюз. К счастью — потому что нашли его Томас и Энди у стоянки машин в компании знакомых фермеров, пытающихся выбить ему зубы, а то и что похуже. Большого сражения не получилось: фермеров было всего двое, и при появлении новых лиц они тут же ретировались. Наскоро осматривая Тэйлора, Томас не мог отделаться от ощущения острого дежа вю. А еще — от вопроса: «какого черта?» Хотя и понимал, что ответ ему получить вряд ли суждено. Карсон, тот бы вцепился в побитого мертвой хваткой: такие инциденты не должны происходить с работником солидного дома, а если уж случаются, то надо непременно убедиться, что его вины в случившемся нет и, следовательно, вероятность повторения ничтожно мала. У Томаса же к дракам, особенно двое на одного, было иное отношение. Слишком напоминало собственную юность.

Он никак не мог решить, вызывать ли по возвращении доктора Кларксона. С одной стороны, следовало бы: переломов, вроде, нет, но все равно это была не пара глупых ударов на полу кухни. С другой, тогда точно придется объясняться с миссис Хьюз, хотя, судя по уже наливающемуся сочным синим цветом «фонарю» под правым глазом Тэйлора, объяснения этого все равно не избежать.

Только заметив приближающихся дам, видимо, обеспокоенных их длительным отсутствием, Томас вспомнил, что теперь дворецким Даунтона является он сам, и, медленно поднявшись с корточек, оправил манжеты. Может, он уже и не такая молодая собака, но паре новых трюков обучиться еще способен.


* * *


Из Лондона лорд и леди Грэнтэм привезли мистера Пелэма и леди Эдит. То есть, лорда и леди Хэксам, разумеется. Те провели в Даунтоне всего пару дней, так что Томас не понял, зачем вообще приезжали: Бранкастер, вроде, не по дороге. В приступ тоски по дому у леди Эдит верилось с трудом, особенно если судить по ее довольному, словно бы посветлевшему лицу.

Леди Эдит никогда не казалась Томасу красивой. В противовес ярким, броским сестрам, она была не то чтобы дурнушкой, а просто серой мышкой. Незаметной. Вся в полутонах. Даже карие глаза не выделялись на чуть смугловатом лице, а медового оттенка волосы не притягивали взгляд. Теперь же Томас с трудом узнавал эту женщину. Возможно, дело было в откровенно, абсолютно неприлично счастливом выражении ее лица — говорят же, что счастье преображает человека, — а может, он просто неожиданно для себя начал иначе воспринимать людей с «незаметной» внешностью. Научился всматриваться внимательнее и глубже, подмечая плавные, какие-то умиротворяющие линии или едва заметные, но от того особенно красивые огоньки, время от времени вспыхивающие в глубине зрачков.

Ответ на этот вопрос Томас получил в тот день, когда лорд и леди Хэксам уезжали из Даунтона. Леди Эдит любила сидеть за рулем, но в этот раз предпочла роль пассажира. Точнее, за нее предпочел муж. Судя по загадочному виду Мардж, по случаю своего нового положения камеристки задравшей нос до самого потолка, а также по тому, что Томас слышал в гостиной, леди Хэксам была в деликатном положении, и, похоже, счастливый будущий отец всячески оберегал супругу даже от намеков на опасность или переутомление.

Тэйлор, все еще щеголявший выразительным «фонарем», ездил на станцию встречать поезд из Лондона, так что за те же деньги мог и отвезти лорда и леди Хэксам на ту же станцию. Он все-таки шофер, а не лакей. Карсон, конечно, в таком виде не выпустил бы на люди и шофера, но Томас решил иначе, и, что самое удивительное, миссис Хьюз и даже граф Грэнтэм с ним молча согласились. Хотя последнему, наверное, было все равно.

Томас стоял у главного входа, когда во дворе появился Тэйлор, на ходу застегивая форменную куртку. Машину он давно подал и, видимо, просто отлучался за чем-то к себе в «коттедж». Томас недовольно покачал головой: вот это уже действительно чересчур. Не дай бог, лорд и леди Хэксам вышли бы раньше. Как говорится, «мне чуть было не пришлось ждать»! Томас незаметно, внутренне улыбнулся, подумав, что, похоже, начинает перенимать от Тэйлора его специфическое отношение к действительности. Тот будто почувствовал, что о нем думают, поймал взгляд Томаса и чуть округлил глаза, безмолвно извиняясь за отлучку.

Луч яркого и теплого, заставившего листву зазеленеть на добрые две недели раньше положенного срока солнца отразился в идеально отмытых окнах, скользнул на лицо Тэйлора, зажигая огоньки в темных прищурившихся глазах. Тот вскинул руку, заслоняясь от света и заслоняя разлившуюся по губам блаженную улыбку, и его кожа будто впитала солнечные лучи и сама засветилась изнутри, — и Томас забыл, как дышать. В висках застучала кровь, задрожали колени, стало жарко, как, должно быть, не бывает и тропическим летом на берегу моря, — и только весенний легкий наполненный запахом трав ветерок все сильнее бил в ноздри, пьяня сильнее самого крепкого алкогольного напитка.

Когда машина, шурша шинами по гравию, отъехала прочь, а Кроули, проводив родственников, вернулись в дом, Томас прислонился к стене и постарался унять сердцебиение. Надежды на то, что все случившееся было просто игрой света и больше не повторится, у него не было. Как в старых сказках о духах вуду, услышанных на борту плывущего в Америку парохода, — стоит один раз поверить, стоит один раз позволить себе увидеть, и пути назад уже не будет.

Пару секунд Томас вполне серьезно размышлял над тем, чтобы подняться наверх в ванную и перерезать себе запястья точно по наложенным доктором Кларксоном швам. Потом несколько раз глубоко вдохнул и на негнущихся ногах вошел в замок.


* * *


Словосочетание «автомобильная авария» уже давно не было способно потрясти основы мироздания, но вполне могло пошатнуть крышу аббатства Даунтон.

Вернувшийся из школы Мозли рассказал о крупной аварии на центральной улице деревни — для Даунтона большая редкость и большое событие. Миновать эту улицу по дороге с вокзала или на вокзал нельзя было при всем желании.

Бейтс и миссис Хьюз долго совещались — хотя вернее было бы сказать «спорили», — стоит ли ставить в известность графа Грэнтэма или хотя бы леди Мэри, или лучше подождать дополнительных известий. Пожалуй, слишком долго. За это время уже можно было бы принять с десяток решений. Тут Томас, наконец, очнулся и понял, что все, даже Бейтс, от которого чего-то подобного можно было ожидать в последнюю очередь, ждут решения от него.

Искушение немедленно помчаться к графу Грэнтэму, а потом и сопроводить милорда на место событий — наверняка ведь он сразу бросится в деревню — было велико. Что ж, первые порывы Томаса никогда не были благородны. Но недаром он уже не первый месяц учился не давать им воли.

— Плохие новости за пару часов никуда не убегут, — абсолютно ровным тоном произнес Томас. — Думаю… — Он запнулся и поправился: — Я протелефонирую в госпиталь, но пока этим и ограничимся.

— Леди Грэнтэм может рано или поздно узнать об этом звонке, — заметил Бейтс.

— Я поинтересуюсь, не поступал ли к ним мистер Тэйлор, — пояснил Томас. — Благо это, — он невесело усмехнулся воспоминанию, — очень распространенная фамилия.

— О! — Бейтс округлил глаза и посмотрел на Томаса с каким-то странным выражением, но расшифровывать взгляд было лень.

— Я буду у себя, — сообщил Томас и вышел, провожаемой парой очень задумчивых глаз.

В кабинете он действительно первым делом протелефонировал в госпиталь, выслушал отрицательный ответ, а потом просто стоял, гипнотизируя взглядом молчаливый аппарат, — может, минуту, а может, и несколько часов, — и стараясь думать только о том, что если вдруг, то граф Грэнтэм этого, пожалуй, не переживет. Это соображение ему даже было не совсем безразлично.

От осторожного стука в дверь Томас вздрогнул так, будто рядом разорвалась бомба.

— Мистер Бэрроу, — миссис Хьюз заглянула в комнату и сразу посмотрела почему-то не на письменный стол, а именно в сторону телефона. — Мистер Тэйлор вернулся. Лорд и леди Хэксам уехали благополучно. У машины поцарапано крыло. Мистер Тэйлор сейчас в библиотеке, разговаривает с милордом.

— Спасибо, миссис Хьюз, — кивнул Томас.

Она долго смотрела на него в ответ, но так ничего и не сказала, а просто вышла, очень аккуратно прикрыв за собой дверь.

Томас опустился на ближайший стул так осторожно, словно тот был стеклянный. На самом деле, стеклянным был не стул, а он сам. Стеклянным, прозрачным, хрупким, вибрирующим от каждого звука окружающего мира — и тяжелым, как гигантская серебряная напольная ваза. Снова застучала в висках кровь, на этот раз спокойно и ровно, с идеальной точностью отсчитывая секунды. Раз — если он сейчас помчится наверх, то точно сделает какую-нибудь глупость вселенского масштаба. Два — хорошо, что встать не получается. Три — да и нельзя ему врываться в библиотеку. Четыре — черт, да вставай уже! Пять… Где-то на второй тысяче в дверь снова постучали.

— Миссис Хьюз сказала, что вы хотели меня видеть, — сообщил Тэйлор странно напряженным голосом.

«Черт бы ее побрал с ее проницательностью!» — мысленно взвыл Томас, молниеносно вскакивая на ноги. Он еще успел подумать, что напряжение в голосе Тэйлора наверняка вызвано тем, что его уволили, а потом его рука сама собой опустилась на чужое плечо и крепко сжала пальцы, словно пытаясь сквозь ткань формы добраться до кожи и ощутить живое тепло.

Тэйлор тонко и как-то беспомощно вскрикнул, а потом качнулся вперед, будто собираясь свалиться в обморок, и с глухим рычанием впился в губы Томаса грубым поцелуем.


Глава 3. Призрак третий: Филипп Кроуборо


«Наверное, для всех было бы лучше, если бы Тэйлора все-таки уволили», — думал Томас на следующий день. Но граф Грэнтэм не считал аварию, случившуюся по вине заснувшего за рулем поставщика из мясной лавки, и царапину на крыле вескими причинами для увольнения.

Томас сам не знал, опасается он или надеется, что Тэйлор станет искать с ним встречи. Но тот дисциплинированно сидел в гараже и, как примерный трудолюбивый работник, ремонтировал пострадавшую машину. Томас же между тем чувствовал себя попеременно то ли Томом Брэнсоном, отшивающим Эдну, то ли наоборот — в зависимости от точки зрения.

Томас знал, что Филипп после постельного эпизода с собственным лакеем выставил того из дома, или, точнее, добился такого решения от отца, сумев, однако, скрыть истинные причины, — все происходило в ту пору, когда предыдущий герцог Кроуборо был еще жив. Когда-то это вскользь упомянутое Филиппом решение казалось ему неимоверно глупым — и, вероятно, именно поэтому он не принял тот рассказ в расчет после: полагал, что Филипп с тех пор поумнел. Теперь же Томас пересмотрел свое мнение. Наряду с некоторыми — возможными — плюсами в таком соседстве было и множество минусов, причем не возможных, а однозначно существующих. Ведь воры не держат краденое в собственном доме, верно? Для этого существуют склады, закутки или какие-то подобные места. По правде говоря, Томас в ворах и воровстве разбирался очень плохо, даром что сам одно время мог считаться одним из них. Но ему очень хотелось взглянуть на ситуацию по возможности разумно и в известной степени цинично. Воспоминания о Филиппе этому последнему очень способствовали. Возможно, даже чересчур сильно способствовали, потому что, заметив в холле знакомую фигуру, Томас разом забыл все свои аргументы, резоны и планы. Голова, вроде, не кружилась, руки и ноги не пытались выйти из повиновения и средь бела дня на виду у всех сократить дистанцию, мозг сразу сообразил, что граф Грэнтэм вызвал Тэйлора, чтобы поделиться полученными утром сведениями из полиции, — но в животе все равно порхали легкомысленные и легкие бабочки, да кожа немного горела там, где ее вчера прихватывали чужие зубы. Томас понял, что, как бы все ни закончилось, не сможет сам отказаться от возможности видеть Тэйлора — или, наверное, уже Джека, — что было не только не цинично, но и в высшей степени неразумно.

Вечером Томас привычно отправился на задний двор, но успел выкурить подряд аж четыре сигареты, так что от дыма и избытка никотина даже немного заболела голова, прежде чем дождался Джека. Тот шел своей обычной походкой, осматриваясь по сторонам не чаще, чем всегда делал, и Томас позавидовал его самообладанию. Самого его очень нервировал тот факт, что теперь он не сможет дать честное слово, что ничего неподобающего между ними не произошло, — пусть даже этому слову и раньше все равно никто бы не поверил.

— Добрый вечер, — поздоровался Джек хриплым голосом, разом развеяв иллюзию отменного самообладания. Он не добавил «мистер Бэрроу», как всегда делал раньше: похоже, тоже увяз в таком неважном, но иногда все-таки значимом вопросе обращений.

— Добрый, — фыркнул Томас и услышал, что его собственный голос звучит не менее хрипло. После вчерашнего присутствие Джека ощущалось слишком остро. Они стояли друг от друга на более чем приличном расстоянии, но тепло теперь уже знакомого тела сжимало воздушное пространство, проникало под кожу и дразнило нервные окончания, предвещая разгорающийся пожар.

— Наверное, нам стоит… Черт! — Джек растерянно взмахнул рукой. Он всегда много жестикулировал, но Томас, испугавшись, что эта рука может опуститься на его плечо, резко отшатнулся.

— Вот, значит, как, — пробормотал Джек себе под нос. — Понятно.

— Что тебе «понятно»? — неожиданно для самого себя взорвался Томас. — Я не собираюсь превращать дом графа Грэнтэма в дом свиданий!

Джек недоуменно округлил глаза:

— О?.. — Смысл фразы дошел до него только через несколько секунд, а когда это случилось, он улыбнулся настолько хищно, что Томас только чудовищным усилием воли не послал собственные же возражения ко всем чертям. — Что ж, я полагаю, эту проблему мы сможем решить.


* * *


Наверное, глупо, живя практически под одной крышей, ездить аж в Рипон, чтобы лечь в одну постель. Но Томасу так казалось правильнее. Не то чтобы его останавливало уважение к графу Грэнтэму. Совсем нет. Конечно, за время работы в Даунтоне Томас проникся к графу живой симпатией и искренне переживал, когда тот угодил в больницу, но в данном случае проблема была совсем в другом.

Теперь, с высоты пары прибавившихся лет и прожитого скандала на тему оскорбления общественной нравственности Томас, вспоминая свой ночной визит в комнату Джимми, поражался собственному идиотизму. Даже если бы он оказался прав, и Джимми был бы заинтересован, то — что потом? Счастливая пара вместе уходит в закат под слезы умиления дам? Не в их случае. Томас знал, как это бывает — этот урок ему в свое время тоже преподал Филипп. Как он там сказал: «одно лето безумия»? Рано или поздно тело утолит голод, успокоится, свернется сытой кошкой в отведенном ему уголке сознания, — и проснется разум. Который скажет, что у этого несовершенного мира есть свои несовершенные законы, и пусть это сто раз несправедливо, но ломать лбом стены — занятие мало того что опасное, так еще и бесполезное. Разум скажет, что это… ну да, безумие, сладкое, острое, пряное безумие — всего лишь лишние проблемы, а перца и сахара в жизни должно быть в меру. А потому не стоит рассыпать приправы на полу дома, в котором живешь.

Правда, ответить самому себе на вопрос «зачем же он тогда снова делает ту же самую глупость» Томас не мог. Сладость и острота безумной любви под рипонскими одеялами не шла ни в какое сравнение с тем щемящим чувством, которое охватывало его, когда он за ужином через стол смотрел на задумавшегося о чем-то Джека или когда смеялся вместе с ним во время встреч на заднем дворе. Встреч, которые были куда опаснее рипонских вылазок. Встреч, которые давно пора было прекратить. Вот это — действительно безумие. Снова и снова объясняя себе суть происходящего, снова и снова напоминая себе, что рано или поздно хмель выветрится и все закончится единственно возможным способом, Томас отдавал себе отчет в том, что прогнозирует не собственное поведение, а поведение Джека. Милого, приятного, такого правильного Джека, всеобщего любимца, мужа — хорошо, вдовца, но это в данном смысле не существенно, — и отца, черт его возьми. Сам Томас вообще плохо умел задумываться о перспективах, и, возможно, именно свои наклонности и должен был благодарить за эту сомнительную привычку. В его планах на развитие собственной судьбы всегда присутствовало огромное темное пятно в той части, которая касалась личной жизни, и это пятно чернильной кляксой расползалось по всей картине, затеняя предметы и пейзаж. Не то чтобы он был уверен в своей готовности идти опасной дорогой безумия до самого конца, туда, где, возможно, разум смирится с тягой тела к сладкому и, заключив мир с вечным противником, откажется от навязанной моды на пресное — ради чего-то, что может стать не столько острым, сколько просто настоящим. Но он был уверен: надо быть готовым к тому, что Джек не станет даже смотреть на подобную дорогу.

Томас плохо умел задумываться о перспективах. Так что ему не требовалось усилий, чтобы не гадать, что же случится с ним самим в неизбежный миг окончания безумия Джека.


* * *


Томас не ожидал, что граф Грэнтэм попросит — точнее, прикажет — составить компанию Джеку при объяснении в полиции по поводу аварии. Если тому в самом деле нужна помощь, то это задача для Мюррея, а если нет, то зачем вообще чье бы то ни было участие? То ли граф Грэнтэм знал или подозревал нечто такое, что не было известно широкой публике, то ли просто тоже не остался равнодушен к обаянию Джека. Томас всерьез склонялся к последнему.

И оказался прав. Во всяком случае, объяснение не заняло и десяти минут, хотя Джек нервничал так, будто его обвиняли по меньшей мере в умышленном убийстве. Он вообще нервно реагировал на полицейских, но авария, разумеется, была тут совершенно ни при чем. Что ж, сложно было отрицать, что они оба уже с месяц действительно формально являются преступниками.

Обратный путь из участка лежал мимо школы. Поравнявшись со входом в здание, Джек вдруг сбился с шага и начал лихорадочно озираться по сторонам, словно искал кого-то или что-то. Прежде, чем Томас успел сообразить, что бы это означало, пожилая женщина, стоявшая в тени дуба, перевела на них немного рассеянный взгляд и тут же довольно громко вскрикнула.

— Добрый день, миссис Мартин, — тусклым тоном поздоровался Джек и принялся с места в карьер объяснять эпопею с аварией.

Сбитый с толку и — что греха таить — задетый подобным пренебрежением Томас собирался было ретироваться, но тут рядом раздалось звонкое:

— Папа! — и растрепанный мальчишка лет семи бросился Джеку на шею. Тот просиял.

Томас аккуратно прокашлялся, привлекая к себе внимание.

— Прошу прощения, мистер Бэрроу.

Джек, и не думая отцепить повиснувшего на нем сына, быстро познакомил Томаса с миссис Мартин, своей тещей, а потом выжидательно замолчал. В его глазах мелькнуло просящее выражение, вот только смотрел он почему-то не на Томаса.

— Вы можете быть свободны на пару часов, мистер Тэйлор, — тем не менее великодушно разрешил Томас.

— О, мистер Бэрроу, — зачастила миссис Мартин, — это так любезно с вашей стороны. Но, право, не стоит. Я позабочусь о Джонни. Джек, я уверена, не захочет пренебрегать своими служебными обязанностями.

Чем быстрее она говорила, тем сильнее у Томаса сводило челюсть. Этот тон он знал очень хорошо.

Призвав на помощь все годы обучения у мистера Карсона, Томас все-таки растянул губы в любезнейшей улыбке:

— Разделяю вашу уверенность, миссис Мартин. Рад знакомству. Два часа, мистер Тэйлор, — добавил он с металлом в голосе и, развернувшись, пошел прочь.

По дороге к замку Томас прокручивал в голове увиденное. Теща не любит зятя — что ж, случается, и довольно часто, а уж тем более в таких специфических обстоятельствах. Мальчик, Джонни, уже в этом возрасте почти по-мужски красивый, совсем не похож на Джека — и это не редкость. В конце концов, он мог пойти и в мать. Если можно судить по миссис Мартин, ее дочь, весьма вероятно, была очень хороша собой. Но вот взгляд, которым Джек смотрел на мальчика. Тут Томас не мог ошибиться: он сам смотрел на мастера Джорджа и мисс Сибби, конечно, не с такой любовью, но все же с очень — чрезмерно — похожим выражением.


* * *


Если бы не рипонские встречи, Томас тем вечером не задумываясь бросился бы в «коттедж» шофера сразу после ужина, на который Джек, кстати, не пришел. Теперь мешала та самая мысль, что если вдруг кто-то заметит и сделает неправильные — хотя как раз правильные, просто не соответствующие конкретному месту и времени — выводы, он уже не сможет поклясться, что ничего неподобающего между ними не происходит. Впрочем, какая разница, если ему все равно бы не поверили? Пометавшись с полчаса, Томас все-таки решился и направился к выходу, но, проходя мимо пустующего сейчас кабинета миссис Хьюз, замер как вкопанный, оглушенный воспоминанием.

Это случилось после скандала с Джимми. Томас, стараясь загнать назад злые бессильные слезы, рассказывал миссис Хьюз свою «шокирующую и отвратительную» историю, но собеседница отнюдь не выглядела шокированной. Да и отвращения явно не испытывала. Она подливала Томасу чай, говорила что-то утешительное — теперь-то Томас осознавал, что у него тогда была форменная истерика и что миссис Хьюз это прекрасно поняла: в противном случае была бы куда более сдержанна, — а когда увидела, что это не помогает, переключилась на примеры, частично ободряющие, а частично из серии «бывает и хуже». Томас не был уверен, к которому блоку относился тот. «Ничего не умел, кроме как работать на земле… Отец выгнал из дома… Ославили на всю округу, хотя, конечно, обошлось без полиции… Воспитывает приемного сына». Томасу, как он ни был выбит из колеи, еще тогда показалось: именно в этот момент миссис Хьюз спохватилась, что сказала лишнее, но он не придал значения, тем более что она не называла имен. Возможно ли такое совпадение? Хотя… совпадение ли это вообще? Томас припомнил, как на третий день пребывание Джека в Даунтоне застал его пьющим чай в кабинете миссис Хьюз и еще поразился его прыти. Если они старые знакомые… Хотя Карсон-то наверняка если что-то и знает, то только этот факт, не больше.

Томас еще с минуту постоял, прислонившись к стене и пытаясь уложить в голове новые кусочки мозаики. Потом плюнул на эту несвоевременную затею — он ведь мог и ошибиться в своих догадках — и направился к двери, а, открыв ее, столкнулся нос носом с Джеком.

— Я…

Томас не дал ему договорить, а схватил за руку и быстро затолкал в свой кабинет.

— Я понимаю, что это не мое дело, — начал он и запнулся, поняв, что копирует Карсона, причем в худших его проявлениях.

— Совершенно верно, — кивнул Джек. — Не твое.

Томас на мгновение оторопел, но быстро справился с собой. Конечно, как он мог забыть циничный парадокс, ныне завоевывающий популярность и у людей более традиционных наклонностей: постель — не повод для знакомства.

— И давно ты знаком с миссис Хьюз? — спросил Томас тоном прокурора, задающего коронный каверзный вопрос.

Джек удивленно взмахнул ресницами.

— Со свадьбы с Энни, — ответил он просто. — Она приятельница миссис Мартин, моей тещи. Я говорил об этом на собеседовании, ты что, не помнишь?

Томас и в самом деле не помнил. Да что там, он и самого собеседования-то не помнил, не то что отдельной из него фразы.

— Томас… — Джек прислонился к стене, словно ища поддержки. — Дело это, конечно, не твое, но… — Он запустил руку в волосы — Томас против воли залюбовался тем, как между сильных пальцев скользят такие мягкие пряди. — Пожалуйста, не спрашивай, — добавил Джек умоляющим тоном, глядя в пол.

«Как будто ты ответишь», — хотел сыронизировать Томас. Но раньше, чем успел открыть рот, вдруг с удивительной ясностью понял: ему — ответит. И тут же постарался выгнать эту мысль из своей головы навсегда.

Но прокурорский запал все равно улетучился. Однако об одном он все же не смог не спросить.

— А отец мальчика? Я имею в виду… — Томас запнулся, не в силах подобрать подходящее определение. Настоящий? Джек обидится и правильно сделает. Родной? Но разве только кровь делает людей родными?

— Он погиб при Витторио-Венето. Энни совершила ошибку, — Джек вскинул абсолютно больные глаза, и Томас осознал, что фактических вопросов больше не будет.

Он всегда был любопытен и жаден до чужих секретов, особенно грязных. По не самой достойной причине: ему доставляло удовольствие знать, что так называемые «приличные» люди тоже хранят в шкафу свои скелеты. Ему доставляло удовольствие знать, что, по сути, он не так уж и отличается от нормальных людей. Он не был жесток — просто постоянно забывал о том, что отдирать от стенки шкафа скелеты очень больно. Свой скелет он бывал вынужден доставать так часто, что уже привык к этой боли. А теперь Джек смотрел на него несчастными глазами, и сознательно ударить его Томас просто не мог. Черт с ней, с этой неизвестной Энни, кем бы она ни была Джеку, подругой ли детства, простой знакомой, с которой вдруг ураганным ветром накрепко связал случай, любовницей все-таки или только фиктивной женой… Последнее, вдруг отчетливо понял Томас. Ошибкой Джек назвал не любовную связь с тем погибшим — может, он и не думал бросать свою женщину, ведь на войне погибали и мальчишки, которым еще не было двадцати одного, — а огромную ложь, казавшуюся такой удобной. Сиюминутное спасение от всеобщего осуждения, за которое, словно заключая сделку с дьяволом, придется всю жизнь расплачиваться собственной душой. И ошибку эту они с Энни совершили вместе.

Чужое несчастье никогда не било Томаса под дых, но Джек смотрел на мир совсем другими, по-настоящему светлыми глазами.

— Зачем ты это сделал? — выдохнул Томас. Он просто не смог сдержать удивление, так что вопрос был риторическим, но Джек ответил:

— Ты просто не знаешь, что значит быть трусом.

Томас коротко усмехнулся и зло рванул левый манжет, одновременно стягивая перчатку.

— Ты полагаешь?

След от пули и едва заметные швы на запястье. На этой руке, словно на бумаге, что не подвластна ни огню, ни дыханию времени, и в самом деле была записана вся повесть его слабости.

Джек отлип от стены, подошел ближе и взял руку Томаса в свою:

— Знаешь, сначала я подумал, что ты и Бакстер…

— Знаю, — удивленно моргнул Томас. — Точнее, догадывался.

— Потом я решил, что или ты притворяешься, или притворяетесь вы оба. То есть, что она тебя прикрывает.

— Шпионские страсти. Чего ради? — сыронизировал Томас прежде, чем успел прикусить язык.

— Вот именно. Как я и говорил, ты не знаешь, что значит быть трусом. После того как Мозли сделал Бакстер предложение, мне кое-что рассказали. Про тебя.

— Догадываюсь, что именно. И кто же был столь… любезен? — ядовито поинтересовался Томас.

— Какая разница? Ты ведь все равно не скрываешь.

— Это слишком сильно сказано. Об уголовных преступлениях не кричат на каждом углу.

— Ты не скрываешь, — твердо, как недвусмысленно доказанный точной наукой факт, повторил Джек. — У меня никогда не было такой силы.


* * *


Звучавшее в голосе Джека восхищение изрядно Томаса напугало. С ним всякое бывало, возможно, его даже любили — в тот, самый первый раз, — но никто никогда им не восхищался. Разве что Бакстер, тоже называвшая его «смелым», однако это он всегда списывал на сочувствие.

Но Джек и Бакстер ошибались. Во всяком случае, такого острого, всепоглощающего страха Томас не испытывал даже на войне, высовывая из окопа руку с зажатой в ней горящей зажигалкой.

Он много раз рассказал себе, что случится после того, как Джек утолит грызущий голос тела и поймет, какого дурака свалял, и даже почти убедил себя в том, что оно того все равно стоит и что он в любом случае справится с последствиями. А мечтать о том, что события разовьются не по привычному, а по идеальному сценарию, он себе запретил. Хватит уже, в юности намечтался.

Говорят, что надежда может убить вернее пули. Это была еще одна прописная истина, с уверенностью в ложности которой Томасу пришлось распроститься. Правда, в качестве бронестекла для автомобиля своего спокойствия он выбрал довольно странную на первый взгляд вещь: принялся собирать сведения о миссис Мартин. Задачка оказалась не из трудных, и уже через пару дней Томас, улучив момент, спросил Джека:

— Тебе вообще нравится эта работа?

Джек не так редко упоминал, что в большом поместье, со всем здешним этикетом и всеми здешними условностями, чувствует себя неуютно, но Томас, как, впрочем, и остальные, пропускал эти слова мимо ушей, считая их обычным ворчанием на мелкие житейские неурядицы.

— Для кого-то это почти предел мечтаний, — улыбнулся Джек, не почувствовав подвоха. — Но мне нравилось работать шофером в госпитале. Только… — он замолчал на секунду, спрятал глаза, а потом закончил полуправдой: — Миссис Мартин живет в Даунтоне, а чем ближе к Джонни, тем лучше. Она с трудом меня терпит даже один выходной в неделю, но громкий публичный скандал ей неприятнее, чем я.

Это было похоже на правду — да, собственно, ей и являлось, вот только справлялся же он как-то со своей тещей все предыдущие годы, с тех пор как Энни умерла от испанки. Вот только… Деньги. Томасу, уверенному, что и теперь, после повышения, ему платят безмерно мало, было сложно поверить, что кого-то в Аббатстве может привлекать зарплата.

Томас вряд ли отдавал себе в этом отчет, но на самом деле он не был жаден. Просто людям со специфическими пристрастиями приходится за эти самые пристрастия платить, так что для него жизнь — по крайней мере, хотя бы относительно приятная — всегда стоила дорого. С тех пор как немного перебродила кровь, деньги для него стремительно утрачивали значение, и на первый план выходили другие вещи, но соотношение цен он по привычке мерил той, оставшейся с юности меркой. Джек же, похоже, провел юность как-то радикально иначе. К продажной любви, во всяком случае, он относился — по крайней мере, на словах — почти по-пуритански, что для гомосексуалиста было абсолютно неслыханно.

Но оставалась еще миссис Мартин и ее крохотный домик в деревеньке Даунтон, который был давным-давно заложен, и ее же большой долг местному банку, который надо платить.


* * *


Шулерским приемам его тоже в свое время научил Филипп. Томас не превратил это в источник дополнительного дохода по одной простой причине: такие фокусы можно себе позволить только в высшем обществе. В игорных же притонах штрейкбрехерам быстро объясняют, что к чему, и хорошо если не с таким результатом, после которого не потребуются уже никакие уроки. Да и потом, всегда был риск нарваться на куда лучшего мастера, чем был он сам.

Томас, правда, изредка садился за стол и в Рипоне, и в Лондоне — собственно, это и помогло ему выплатить долг после провала махинации с черным рынком, — но не позволял себе увлекаться такими прогулками.

В следующий выходной Томас с сожалением, но все же отменил свидание с Джеком и отправился в Рипон в компании Энди и его накачанных мускулов — на всякий случай. Тем более что тот был ему должен. Томас не собирался взыскивать этот долг ни деньгами, ни другим образом, но в такой ответной услуге была какая-то высшая справедливость и высшая же ирония.

По возвращении Томас нарушил свое же собственное правило хотя бы относительно благоразумного существования и бросился в «коттедж» возле гаража. Он чувствовал, что совершает ошибку, и надеялся, что это ощущение относится исключительно к самому факту визита — хотя появилось оно уже на пути из Рипона в Даунтон. Но иначе поступить не мог.

Надежда — чересчур опасное чувство, поговорка и на сотую долю не описывает эту опасность. У Томаса был настоящий талант к сбору часовых механизмов, он хорошо понимал эту вселенную шестеренок, колесиков и противовесов, говорил с ней на одном языке. Он всегда безошибочно чувствовал часы — и всегда безошибочно чувствовал время. Вот и теперь ему казалось, что это самое время перетекает сквозь пальцы в новую, незнакомую и очень хрупкую колбу, и песчинок на руках почти не осталось. Еще день, или два, или десять, — и мир бесповоротно изменится, и дороги назад уже не будет. У него чуть ли не секунды в запасе, чтобы вернуть все в несколько циничную, порой пошлую, порой приятную, неизменно горькую, но привычную колею. Перевести их с Джеком отношения на товарно-денежные рельсы казалось Томасу удачной и разумной идеей. Он чувствовал себя холеным циничным лордом, небрежно вручающим пару фунтов смазливому жеманному лакею, но никакого дискомфорта по этому поводу не испытывал, ведь это тоже был привычный сценарий, пусть раньше он и играл в нем иную роль. И по собственному опыту знал, что наличие в кармане пары фунтов не мешает получать удовольствие.

У Джека оказалось очень накурено. Томас машинально быстро подошел к окну и резким движением распахнул обе створки — он любил этот запах, но не в такой сильной концентрации.

— Ты ездил в Рипон с Энди? — вместо приветствия спросил Джек.

Томас, как раз собиравшийся с мыслями, чтобы начать разговор — с учетом финансовой неопытности Джека следовало бы быть поделикатнее, но все знакомые варианты сценария как раз ее и не предусматривали, — резко развернулся. Ему приходило в голову, что кто-нибудь, если узнает об их поездке, может усмотреть в ней что-то предосудительное, но он не предполагал, что этим «кем-то» окажется Джек.

— Ты ревнуешь? — в шутку поинтересовался Томас, пытаясь выиграть время.

— Скорее, любопытствую, — усмехнулся тот. — Хотя нет. Ревную. Самую малость. — Он подошел чуть ближе и очень серьезно спросил: — Можно?

У Томаса резко закружилась голова — от сигаретного дыма, должно быть. Такие игривые, отдающие началом любовной прелюдии разговоры не ведут столь серьезным тоном.

— Мне иногда кажется, что тебе нравится меня шокировать, — неожиданно для себя честно признался он.

— Нравится. Хотя это получается само собой, но так ведь интереснее, тебе не кажется? И потом, неужели тебя, старого циника, можно чем-то шокировать.

«Можно, — подумал Томас, отчаянно стараясь взять под контроль свой рот, чтобы не произнести это вслух. — Только этим, наверное, и можно». Он на своем веку повидал немало обнаженных тел и откровенной чувственности. А вот обнаженных душ и чувственной откровенности почти не встречал.

Джек чуть повернул голову, подставляя лицо ворвавшемуся в открытое окно порыву ветра, и довольно прищурился. Наслаждаясь. Потоками воздуха, скользящими по коже, расползающимися по комнате ароматами полнокровной, вступившей в свой расцвет весны, светом редких блеклых выглядывающих из-за облаков звезд. Жизнью. Каждой прожитой секундой. И это было то единственное искушение, перед которым отступало даже не привнесенное, а вскормленное глубинным страхом благоразумие.

Томас, пытаясь вытряхнуть из головы и от глаз эту чувственную картину, неловко повернулся, задел полную пепельницу. Та свалилась на пол, обнажив след на столешнице. Такой не появится за сутки, уж кто-кто, а дворецкий Даунтона это отлично знал.

— Ты так часто куришь в комнате? — изумился Томас, радуясь возможности сменить тему.

— Мне нравится запах, — кивнул Джек.

— Зачем же ты?.. — Томас прикусил язык еще раньше, чем заподозрил, что ответ на этот вопрос отберет у его привычного мира еще несколько секунд существования.

— Зачем я с первого дня приходил во двор? — переспросил Джек. — Знаешь, я и сам себя об этом спрашивал. За проблемами, наверное. Разве может быть другое объяснение.

Томас выдохнул было сквозь стиснутые зубы, но тут Джек подошел вплотную и тем же серьезным тоном уточнил:

— Я приходил, потому что не мог тебя не видеть. Каждый день говорил себе, что это в последний раз, что безопаснее курить рядом с открытым бензобаком, но ничего не мог с собой поделать.

Томас сам не знал, почему верит этим красивым — слишком красивым, чтобы быть правдой, — словам. Он давно научился справляться с причиной «хочу верить», а удобное «он просто не до конца понимает смысл произносимых слов» они прошли еще тогда, когда Джек был Тэйлором, изрекающим подчас удивительно меткие двусмысленности. Но — он верил, и именно от этого пытался защититься, нашаривая в заднем кармане бумажник с выигранными сегодня деньгами. Ведь истина и правда — далеко не одно и то же, и если даже некто говорит правду, это не значит, что его слова останутся истинными через недели или годы.

— Говорят, смелым людям тоже бывает страшно, — выдохнул Джек Томасу прямо в губы. — Это правда?

Томас закрыл глаза, сдаваясь, — и почувствовал, как между пальцев навсегда скользнула в небытие последняя песчинка.

— Тебе лучше знать.

Они все-таки превратили дом графа Грэнтэма — точнее, гараж графа Грэнтэма — в дом свиданий. Ну и черт с ним! Конечно, для внезапно на старости лет обнаружившего в себе склонность к сентиментальности мизантропа благоразумие — очень полезная добродетель. И все же — иногда просто необходимо поступать неразумно.


* * *


Кроули из-за беременности леди Мэри пропустили очередной лондонский сезон.

Свадьба Мозли и Бакстер состоялась в июле. Среди шаферов жениха были мистер Доу и мистер Карсон, а невесту к алтарю вел Томас Бэрроу.

Когда Бакстер предложила Томасу эту роль, по ее лицу было видно, что она готова почти ко всему. С одной стороны, он не так давно залез в теплую ванную и вполне профессионально — военный опыт, куда денешься, — перерезал себе вены по причине, которую сам бы не смог толком идентифицировать, но для приблизительного описания которой вполне подходило детское «меня никто не любит». С другой, слащавую сентиментальную чепуху от души не любил. А кроме всего прочего, не переносил в свой адрес ни выражения жалости, ни даже того, что подозревал в таковом. Так что с него сталось бы и разрыдаться от умиления, и расхохотаться в голос, высмеяв свадьбы вообще и мистера Мозли в частности, и смертельно обидеться и попытаться устроить какую-нибудь гадость (от которой, говоря по правде, хуже будет только ему самому). Все это было большими буквами написано у Бакстер на лбу. В итоге Томас и правда чуть не расхохотался в голос и сдержался только в последний момент чудовищным усилием воли — при виде изумления на лице Бакстер, когда он просто и спокойно, с умеренным, но не шаблонным выражением радости согласился. Она долго смотрела на Томаса, потом почему-то перевела взгляд на Джека (тот каким-то непостижимым образом при ее появлении сразу уловил некоторую торжественность момента и скромно удалился на приличное расстояние) и признательно ему улыбнулась.

Томас время от времени все еще гадал, кто же тогда рассказал Джеку о нем «кое-что» — природное любопытство, куда денешься. Хотя давно уже понял, что даже если узнает имя, это мало приблизит его к реальной цели. Раньше Томас полагал, что по имени «любезного» сплетника сможет сразу понять содержавшийся в сообщении подтекст, но с недавних пор его уверенность в этом серьезно пошатнулась. Он никогда не считал себя знатоком людских душ, накануне памятного крикетного матча понял, что и коллег-то своих знает куда хуже, чем думал; теперь же ему и вовсе начинало казаться, что он живет среди незнакомцев, лица которых по прихотливой причуде случая почему-то трогают в душе каике-то струны. Хотя дело было не в окружающих людях, разумеется, — это просто менялось его восприятие окружающего мира.

Карсон, по слухам, занялся изготовлением виски. Джек и Энди, те не очень понимали причину всеобщего ажиотажа, но Томас, Мозли и Бейтс знали Карсона как редкого специалиста по алкогольным напиткам. Правда, касалось это в основном напитков более тонких, то есть вин, но тем интереснее было посмотреть — попробовать — результат его довольно смелого эксперимента. Бейтс пока так и не выбрал подходящего момента — или не собрался с духом, — чтобы передать эти слухи посаженному на безалкогольную диету лорду Грэнтэму. Но тот был в достаточной мере занят возрождением крикетной команды замка. Джека играть в крикет Томас учил сам.

Томас довел невесту до алтаря, вручил бледному от волнения жениху и не забыл для порядка грозно нахмурить брови: мол, если что… Мозли побелел еще сильнее и чуть не свалился в обморок, только было не ясно, от страха или от удивления.

На скамье чуть позади Джек о чем-то шептался с Анной. Стоило Томасу увидеть их рядом, и он понимал, что они, такие непохожие — блондинка Анна с ее правильными чертами лица, светящейся бледной кожей и томными движениями и брюнет Джек со своей незаметной физиономией и полными жизни жестами — все же чем-то неуловимо похожи. Он забывал об этом, стоило только отвести взгляд, как — так уж сложилось — забывал о многом, связанном с Анной. Смерть леди Сибил, отъезд Джимми — память вычеркнула те эпизоды легко и естественно, без малейшего усилия, хотя, наверное, как раз об этом и не следовало забывать. Анна была еще более незаметной, чем Джек, — словно восточные рассветы, которые просто есть и на которые не обращаешь ни малейшего внимания, пока вдруг их не лишишься и не поймешь, что в мире не хватает чего-то очень светлого. Томас вдруг решил, что тем самым «любезным сплетником» была все-таки Анна. Хотя подобное было как раз не в ее характере — уж если кто и умел хранить секреты и прочно держать язык за зубами, то это она. Но она же, хоть и не любила жизнь так жадно, как Джек, умела тонко — сдержанно, как все в ней, — воспринимать простые мгновения бытия. В общем, Томас решил, что если и должен быть кому-то неожиданно благодарен, то это ей. Он все равно задолжал ей пару-тройку «спасибо».

После церемонии Анна подошла к нему, будто прочитала его мысли.

— Еще одна счастливая пара, верно? — с лукавой улыбкой заметила она, сделав едва заметное, сдержанное ударение на словах «еще одна», и Томас с ужасом почувствовал, что заливается краской. — Думаю, все за них рады.

Томас прокашлялся.

— Вероятно.

— Приятно знать, что люди вокруг добрее, чем кажется на первый взгляд, правда?

— Лишь время от времени, — усмехнулся Томас. Остатки репутации мизантропа были ему дороги как память.

Анна покачала головой, словно сетуя на не лишенное обаяния упрямство глупого дерзкого мальчишки.

Из-за чужих спин вынырнул Бейтс и сразу же положил руку Анны на свой локоть:

— Нам пора идти, вам не кажется? Анна? Томас.


Эпилог

Этот год пришел с ранней и теплой весной и теперь уходил со столь же ранней и почти столь же теплой осенью.

На заднем дворе крохотного старого домика на краю деревеньки Даунтон уже собралась небольшая гора желтых облетевших листьев. Джек спас из нее пару самых ярких, кленовых. Зачем — неизвестно, не собирался же он ими украшать свой «коттедж» над гаражом. Джонни Тэйлор, успевший за неделю где-то обзавестись внушительным «фонарем» под глазом, то вертел в руке стащенную у отца зажигалку (тот пока пропажу не заметил), то рассматривал листья, беззвучно шевеля губами — видимо, повторяя названия деревьев, с которых эти листья облетели.

Миссис Мартин посматривала на зятя и внука с опаской. На Томаса, уже второй месяц приходившего вместе с Джеком, она уже давно смотрела с подозрением, но высказаться пока не решалась. А может, и никогда не решится. Перехватывая ее взгляды, Томас только вздергивал подбородок: он переживал и молнии в глазах Карсона, где уж миссис сподобиться на подобные грозы. Джек же чуть сводил брови, и его голос начинал звучать тверже и решительнее. Он, терзаемый чувством вины, теще вообще не перечил, делая исключение лишь для тех моментов, когда ему казалось, что она пытается уязвить Томаса. Шпильки эти были абсолютно смехотворны, но именно из-за них — и из-за молний в глазах Джека — Томас и приходил.

Его подмывало спросить, чего же миссис Мартин так боится — молвы ли, сомнительной ли славы, полиции, или, упаси господь, у нее в голове живет нелепое подозрение, что Джек начнет одевать Джонни в женскую одежду, — но он не давал себе воли. Как бы ни изменился его мир, он все равно не Джек и его первые порывы никогда не будут благородными. В конце концов, скорее всего, миссис Мартин просто не хочет ни с кем делить последнего родного человека и, как это часто бывает, прикрывает для самой себя свои сомнительные желания удобным с точки зрения общественной морали оправданием.

Томас знал про себя, что не умеет чисто по-человечески очаровывать ни мужчин, ни женщин. Да черт возьми, если миссис Мартин не поддалась даже очарованию разумного спокойствия миссис Хьюз, то эта задачка будет явно не легкой. Но у Томаса были козыри в запасе. И нет, он имел в виду не выигранные в рипонском притоне деньги, которые Джеку так и не отдал. Потому что тот не примет. Томас только постигал тонкую науку уважительного отношения к чужим желаниям, но это, к счастью, понял вовремя.

Томасу было даже любопытно посмотреть, устоит ли миссис Мартин перед обаянием Анны, хотя, возможно, на даму такого склада разумнее натравить Бакстер.

— Мистер Бэрроу! — Джонни махал рукой, показывая на симпатичный маленький костерчик на месте горы опавших листьев. Его ноздри чуть раздувались — он, подобно отцу, любил запах горящей травы.

— Разбойник, — пожаловался Джек.

— Вандал, — добавил Томас.

— Ван… что? — переспросил Джонни.

Томас многозначительно хмыкнул и посмотрел в прореженную облаками синеву. Дым от горящих листьев поднимался вверх крупными кольцами, прочерчивал по пышным кучевым облакам едва заметные дорожки, рисовал над самым огнем какие-то узоры. Прошлое горело, с веселым треском, без сожалений и миражей, — и Джек смеялся, раскинув руки, словно обнимая небо.



Конец

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв, ставить лайки и собирать понравившиеся тексты в личном кабинете
Другие работы по этому фандому
Томас Бэрроу / Кристофер Робин, Винни-Пух

 Лис
Бертрам Вустер / Томас Бэрроу, Бертрам Вустер / Реджинальд Дживс

 Salome