Записки о Галльской войне

Авторы:  Мэвис ,  philippa

Номинация: Лучший авторский слэш по вселенной Гарри Поттера

Фандом: Harry Potter

Бета:  fandom Retellings and Crossovers 2016

Число слов: 116073

Пейринг: Рон Уизли / Драко Малфой, Оливер Вуд / Виктор Крам, Маркус Флинт / ОМП, Дин Томас / Симус Финниган

Рейтинг: NC-17

Жанры: Angst,Drama,Romance

Предупреждения: ER, AU, Dark, Deathfic, First time, OOC, UST, Безумие, Гет, Жестокость, Насилие, Нецензурная лексика, ОЖП, ОМП, Пост-канон, Пытки, Смерть второстепенного персонажа, Смерть персонажа, Сомнительное согласие, Увечья

Год: 2016

Место по голосованию жюри: 1

Число просмотров: 4062

Скачать: PDF EPUB MOBI FB2 HTML TXT

Описание: Заметки о некоторых эпизодах из истории Третьей Магической войны (1998-2001 гг.), не вошедшие в монографию Э.Голдстейна «Третья Магическая: день за днем» и обнаруженные в бумагах автора после его смерти.

Примечания:
Персонажи и пейринги: Гарри Поттер, Невилл Лонгботтом/Ханна Эббот, Гермиона Грейнджер/Билл Уизли, ОМП/Джинни Уизли, Рон Уизли/Драко Малфой, Панси Паркинсон/Драко Малфой, Панси Паркинсон/Энтони Голдстейн, Маркус Флинт/Ньют Скамандер, Дин Томас/Шеймус Финниган, Дин Томас/ОЖП, Чарли Уизли/ОЖП, Оливер Вуд/Виктор Крам, Лаванда Браун/ОМП, Эрни Макмиллан/ОЖП, Сьюзен Боунс/ОМП, Луна Лавгуд, Молли Уизли, Перси Уизли, Джастин Финч-Флетчли, Блейз Забини, Кэти Белл, Теренс Хиггс, Хагрид, мадам Максим и другие, ОМП, ОЖП.
Все персонажи, вступающие в сексуальные отношения, являются совершеннолетними.
Автор отчасти вдохновлялся драбблом «Авиньонские любовники» команды Рона Уизли, ЗФБ-2016. Параллели с историческими событиями будут раскрыты в примечаниях. Автор напоминает, что действие происходит в 1998-2001 годах и просит учитывать реалии маггловского мира, соответствующие описываемому периоду.
Название «Записки о Галльской войне» позаимствовано у Юлия Цезаря: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%BF%D0%B8%D1%81%D0%BA%D0%B8_%D0%BE_%D0%93%D0%B0%D0%BB%D0%BB%D1%8C%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B9_%D0%B2%D0%BE%D0%B9%D0%BD%D0%B5

24 июня 2074 года

…Я не собирался хранить эти записки, но, каюсь, жалко было моих трудов, дней, проведенных в архивах или здесь, за письменным столом. Годы шли, нас становилось все меньше; и теперь, почти достигнув столетнего рубежа, я думаю, что они — записи — имеют право на существование. Хотя бы потому, что вряд ли мисс Лавгуд, мистер Лонгботтом, мистер Томас и мистер Хиггс будут предъявлять мне претензии, а с остальными я рассчитываю встретиться в лучшем из миров — и тогда-то мы всласть наговоримся.

Честно говоря, я побаиваюсь этой встречи: там некоторые из моих соратников по-прежнему молоды, а я явлюсь к ним дряхлым стариком и буду держать ответ за все, что произошло… после них. Но я готов и рассчитываю на снисходительность самого высокого суда.

24 июня 2044 года

Эти истории не могли войти в мой главный труд — «Третья Магическая: день за днем», — но я все равно еще раз выражаю признательность тем, кто поделился со мной своими воспоминаниями:
мистеру Поттеру и миссис Джиневре Поттер — за рассказы о семье Уизли, мистере Малфое и мисс Грейнджер, за разрешение воспользоваться сугубо личными материалами, которые были им переданы после войны;

мистеру Чарльзу Уизли и его очаровательной супруге, мистеру Хиггсу и мисс Белл — за подробности из жизни Арморики;

мисс Лавгуд — за самую полную информацию о восстании на острове Джерси;

мистеру и миссис Лонгботтом — за сведения о Броселианде и незабываемые путешествия по тем историческим (во всех смыслах!) местам;

а также:

мсье и мадам Гару — хранителям Леса — за гостеприимство;

мистеру Томасу и мистеру Финнигану — за дружескую поддержку и веселые разговоры, скрашивавшие любые, даже самые болезненные воспоминания; миссис Томас — за ее бесконечное терпение и неизменное дружелюбие, с которым она переносит этих двоих, а также их незваных гостей;

мистеру и миссис Финч-Флетчли — самым близким друзьям нашей семьи, прекрасным рассказчикам, родителям нашего с Панси любимого крестника Жака — за то, что всегда оставались рядом и поддерживали меня в любых начинаниях.

Моя признательность школе Бобатон, а также ее директору, мадам Максим, не имеет границ: это лучший приют для независимого исследователя, ищущего покоя и сосредоточенности.
Благодарю Министерства Магии Соединенных Штатов Америки, Франции и Британии за предоставленную возможность работать в их архивах.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это были… лучшие годы моей жизни. Лучшие — несмотря на все тяготы и лишения, несмотря на боль потерь и муки при осознании собственного бессилия. Потому что мы были молоды, потому что верили в дело, которому служили, даже если оно и выглядело совершенно безнадежным, и эта вера вела нас подобно путеводной звезде по волшебным дорогам Галлии.

Мы были молоды, некоторые из нас — влюблены. Нужны ли нам еще какие-нибудь оправдания и объяснения?

События Третьей Магической уходят в тень, заслоняемые сиюминутным; сиюминутное всегда кажется главнее, важнее прошлого. Нас, помнящих те дни, все меньше, но мы все еще назначаем друг другу встречи у дорогих могил в далекой Франции. Именно там мистер и миссис Поттер и мисс Лавгуд согласились поделиться своими самыми личными воспоминаниями, которые и стали источниками некоторых глав «Записок». В дальнейшем я решил расширить сферу поисков — и теперь с чувством выполненного долга укладываю свой труд в ящик письменного стола. Его время еще не пришло, может быть, и не наступит, но держать эти истории только в памяти — значило бы предать себя самого, форрестье Энтони Голдстейна, прибывшего во Францию из Нью-Йорка вместе с Гермионой Грейнджер в январе 2000 года.

Думаю, мне простятся некоторые стилистические вольности — ведь это не официальное исследование, а частный взгляд на творившуюся вокруг нас историю. Кроме того, хронологический порядок изложения событий — «Пятого января 2000 года произошло то-то, а шестнадцатого — следующее» — после написания монографии мне изрядно надоел. Я позволил себе объединить рассказы тематически и советую возможному читателю обращать внимание на даты в тексте.
Не стану уклоняться от обвинений в необъективности. В конце концов, это — не научный труд; это пристрастный взгляд автора на тех, кто ему дорог.

«Записки», так же как и монография «Третья Магическая: день за днем», посвящаются памяти моей супруги, Патриции Голдстейн, урожденной Паркинсон, разделявшей со мной все трудности и все радости. Именно первые рассказы Панси о прекрасной и безумной, героической Авиньонской Коммуне и подтолкнули меня к написанию книги, а также ее неофициального продолжения. Я люблю тебя, Пэнс.

Предисловие

Чувствую себя отвратительным педантом, но все равно должен обратить внимание возможного читателя на некоторые важные для понимания «Записок» моменты.

Сложившаяся в послевоенные годы традиция не считает необходимым выделять Галльскую войну из общего потока событий Третьей Магической. Публикуя свою монографию, я пытался избежать ненужной полемики и последовал общепринятому канону, поэтому все данные о деятельности Сопротивления в Британии, в Америке и во Франции представлены в едином хронологическом порядке. Но все равно я считал и продолжаю считать, что Галльская война — именно так мы, форрестье, называем её между собой — заслуживает отдельного кропотливого исследования и тщательного заполнения лакун. К великому сожалению, мне не удалось свести воедино все данные, поэтому я оставляю их в виде разрозненных рассказов, связанных общими героями и общим, с позволения сказать, сюжетом, который прояснился впоследствии.

...Тогда же мы, волею обстоятельств оказавшиеся в гостеприимной, но невыносимо далекой Америке и устроившие официальный штаб в Нью-Йорке, не воспринимали Францию как главный полигон войны. Самоотверженная деятельность мистера Шеклболта, мистера Аберфорта Дамблдора, профессора Макгонагалл нашла свое отражение в многочисленных мемуарах и документальных источниках (заинтересовавшимся советую фонды «Британское правительство в изгнании» и «Организация Сопротивления» в архиве Министерства Магии США).

Информация, поступавшая из Франции, выглядела недостаточной. И, честно говоря, сомнительной. Гермиона Грейнджер смогла убедить Шеклболта и Макгонагалл в том, что это — привычный modus operandi Гарри Поттера, оказавшегося во Франции и возглавившего местное движение. Мы не знали деталей; большую часть информации приходилось получать через самые непредсказуемые каналы: например, от Персиваля Уизли, сохранившего должность в британском Министерстве Магии и делившегося с нами тем, что ему удалось узнать и по месту основной службы, и в случайных проговорках «французов». Выводы его, как потом подтвердила сама история, были верны.

«Французы» (так их называли в официальном штабе) вели себя даже в некоторой степени нагло: требовали денег, магических и маггловских (и тут я не могу не отметить поистине героическую деятельность мистера Теренса Бута, который практически снял с нас заботу о маггловской финансовой составляющей, обеспечивая требуемые суммы из собственных средств: его семье в нескольких поколениях принадлежит одна из самых крупных аптечных сетей Британии). Французы требовали маггловские документы — и мы по мере сил обеспечивали их паспортами. Французы хотели получить запрещенные во Франции ингредиенты для зелий (в первую очередь — для зелий, связанных с уходом за драконами и их лечением); впоследствии им потребовались артефакты, вовсе не редкие, но свидетельствующие о массовом производстве во Франции определенных магических предметов, но к этому времени я уже и сам был «французом».

Шеклболт и Грейнджер объясняли происходящее предосторожностью и поведением Гарри Поттера. Что ж, они оказались правы в обоих случаях: Галльская война не обошлась без своих предателей, а Поттер, следовавший собственным курсом, совершенно не хотел вмешательства извне.

Должен отметить, что неосуществившийся план Альбуса Дамблдора нанес Гарри Поттеру, пожалуй, большую травму, чем его неудачное противостояние с Волдемортом в Запретном Лесу. Позволю себе напомнить: результат их поединка оказался нулевым. Никаких ожидаемых последствий его самопожертвование не принесло; Гарри чудом остался жив, его вышвырнуло на опушку Леса, ближе к Хогсмиду. Впоследствии он рассказывал, что, перед тем как потерять сознание, видел закрывавшие его от Темного Лорда фигуры родителей и крестного, но было ли это на самом деле или явилось ему в порыве отчаяния, теперь уже не узнать.

Путь в Хогвартс для Волдеморта был открыт, Поттер — серьезно ранен, и защищавшимся пришлось срочно пересматривать свои действия. Если силы можно было восстановить, а раны рано или поздно исцелялись, то веры в планы, составленные другими, у Гарри Поттера больше не оставалось — и никто, я думаю, не посмеет его упрекнуть.

Через «Кабанью голову» нам удалось эвакуировать почти всех — в первую очередь раненых, затем остальных. Мистер Шеклболт и профессор Макгонагалл смогли обеспечить дальнейшее перемещение собравшихся в трактире Дамблдора. Путей отступления было два: Франция и Америка.
Сейчас, на середине седьмого десятка, я могу более-менее связно описать события, происходившие в «Кабаньей голове». Тогда же — и это очень важный момент! — царившая в залах растерянность явилась определяющим фактором. Из молодого поколения наиболее ясные головы сохранили мисс Грейнджер (ну, в этом никто не сомневался!) и Рональд Уизли (несмотря на то, что его родственники — мать, отец, братья Джордж и Персиваль — остались в Хогвартсе или около него). Рональд настаивал на Франции, упирая на то, что там, по крайней мере, есть знакомые и Бобатон не откажет в приеме. Гермиона не то чтобы хотела оказаться в Америке, но идея, что им надо разделиться и координировать действия по разные стороны Атлантики, определенно нашла её понимание.

В результате несколько сумбурной эвакуации, главной целью которой была безопасная доставка раненых, те, кто оказался в «Кабаньей голове», поделились на неравные части. Старшее поколение выбрало Америку: именно там планировалось создать штаб. Подходящая языковая среда, удаленность от эпицентра событий, благожелательное отношение американского Министерства — все свидетельствовало в пользу земли за океаном. Молодежь, а также Сибилла Трелони, предпочла близкую Францию (кто же мог знать, что впоследствии она окажется настолько далекой от Родины!). Хагрид вызвался доставить Гарри в Бобатон. Рон последовал с ними. Миссис Уизли и Персиваль оставались в Хогвартсе: после гибели одного из близнецов Уизли второй пропал, и Молли не могла бросить сына на произвол судьбы. Персиваль намеревался найти отца, помочь матери и присоединиться к младшему брату; увы, человек предполагает, а Бога нет. Джордж Уизли нашелся, но был не в себе, отец семейства погиб; в итоге и Молли, и Персиваль оказались на территории, полностью находящейся под властью Волдеморта; но об этом речь впереди.

Я же, как мне казалось, поступил рационально, предположив, что главные действия развернутся в Штатах. Не хотелось бы быть обвиненным в прагматичности (никто не мог предположить в мистере Шеклболте будущего Министра), но Америка определенно выглядела перспективнее. Из «трио» с нами отправилась мисс Грейнджер, расставшись с Рональдом Уизли в полном понимании миссий обоих и удивительном для этой пары единодушии. Большинство студентов перебралось во Францию в надежде скоро вернуться домой. Helas!

Итак, наш штаб в США по мере сил поддерживал оставшихся в Британии магов и магглов — противников Волдеморта; занимался эвакуацией (так называемой «переправкой») тех, кому угрожала опасность, — но таковых на острове оставалось все меньше и меньше. И уж точно никто не ожидал, что атака Темного Лорда на Францию будет столь стремительной и безжалостной. Разгромленные магические кварталы в Париже и Марселе, сожженный в который раз несчастный невезучий Альби, вывезенные из Реймса и Буржа ценнейшие реликвии и артефакты стали, так сказать, первыми ласточками.

Полномасштабная капитуляция Франции без всякой «странной войны», если прибегать к маггловским терминам, состоялась осенью 1998 года, но самым удивительным было то, что группа молодых людей, находившихся на территории магической школы Бобатон, оказалась практически подготовленой к страшным событиям.

Я, в некотором роде, являюсь свидетелем второй степени и отвечаю за подлинность своего рассказа. Патриция Паркинсон, оказавшая мне впоследствии честь и ставшая моей женой, присутствовала на той встрече, где вырабатывался план Сопротивления.

Позволю себе небольшое отступление. Во время лекций, занятий со студентами Хогвартса, Илверморни и Бобатона мне часто задают вопрос: каким образом выходцы из семей, связанных с Волдемортом, слизеринцы мисс Паркинсон и мистер Малфой оказались в рядах сражавшихся во Франции? Что ж, у каждого была своя история, но я начну со второго, потому что ответ прост: я не знаю. Конечно, существуют разнообразные версии: от попытки оплатить Долг Жизни Поттеру, который спас Драко Малфоя в Хогвартсе, или желания отомстить за разрушенное семейное гнездо (несколько мелковато, вы не находите?) — до самых непристойных, которые я не собираюсь озвучивать сейчас. Единственный человек, который мог знать ответ на этот вопрос (кроме самого Драко, конечно) погиб вместе с ним в Авиньоне, и мы даже не знаем, где их могилы, — в этом городе форрестье всегда встречаются у моста.

Достоверно известно одно: Малфои, как бы странно это ни прозвучало, тоже пострадали во время боевых действий. Ложь миссис Малфой, объявившей Поттера мертвым, была разоблачена. Никакой защиты в виде сестры, приближенной Волдеморта, более не существовало, напротив, имелась другая родственница, чьи семейные связи (муж магглорожденный, зять так и вообще оборотень) были более чем предосудительны. Люциус Малфой и его супруга Нарцисса бежали из Англии, захватив с собой миссис Тонкс и её маленького внука; Драко лично рассказывал Панси, что на эвакуации Андромеды настояла мать, взявшая бразды правления в семье в свои руки. Говорят, они нашли приют в Латинской Америке. В любом случае факты таковы: взрослые члены семьи Малфоев исчезли, а Драко Малфой в конце мая 1998 года объявился во Франции, и не один, а в компании мисс Панси Паркинсон.

Услышь я её историю до Галльской войны — не поверил бы ни на кнат. Но война столько раз заставляла поверить в невероятное и разочароваться в очевидном, что я просто перескажу события, приведшие мисс Паркинсон во Францию, своими словами.

…Почти все старосты остались сражаться в Хогвартсе; никто не знает, чем занимался Малфой, но шестеро других достойно приняли бой. Панси была седьмой; она выводила младшие классы Слизерина через подземный ход и была рядом с ними в тот самый злополучный момент, когда кто-то из ребят крикнул: «Кажется, там папа!». Увы, так вполне могло быть: отцы многих слизеринцев находились в армии Волдеморта. Испуганные дети побежали вперед и — самым страшным кошмаром — оказались перед авангардом Лордова войска. Да, они попали к дементорам. К тем, у кого нет души, к тем, кому все равно, чью душу выпить, к тем... Мне бы не хотелось углубляться.
Несколько ребятишек проскочили через страшную цепь, остальные... Панси пыталась вызвать Патронуса, но что могла одна её белка против шеренг стражей Азкабана? Она пыталась воззвать к помощи — за дементорами шли ряды Пожирателей смерти, — но услышала в ответ только оскорбительные предложения. Их не интересовала её чистокровность, слизеринские цвета мантии; боги войны забирали свое, и она была такой же добычей, как и вверенные её попечению дети. Пытаясь вызвать Патронуса в третий раз и спасти еще хоть кого-нибудь, она потеряла сознание.
Потом выяснилось, что её нашла мисс Лавгуд и доставила в «Кабанью голову», откуда мисс Паркинсон быстро и бесцеремонно выперли, убедившись, что она может стоять на ногах. Панси всегда была сообразительна и, можете не верить, но это факт — честна сама с собой. Потому и составила компанию Драко Малфою, возникшему на крыльце Бобатона в то время, когда весна уступает место лету.

Итак, на встрече, состоявшейся в середине лета, присутствовали Невилл Лонгботтом, Рональд Уизли и Гарри Поттер, Панси Паркинсон и Драко Малфой. Не буду сейчас углубляться в детали, скажу только, что Драко, приглашенный вместе с Панси в качестве некоего «эксперта» по Пожирателям, представил остальным информацию, которая и определила дальнейший ход событий. Сейчас невозможно установить, какими источниками он пользовался (лично я предполагаю, что без помощи мистера Фламмариона не обошлось) но, так или иначе, картина вырисовывалась следующая.
Помимо магических кварталов, более-менее напоминающих наш Косой переулок за «Дырявым котлом», Франция располагала (располагает и будет располагать во веки веков, я надеюсь) двумя центрами, находящимися на северо-западе и юго-востоке. Безусловно, речь идет о лесе Броселианд и Авиньоне. Именно там и хранится то, что во всех книгах поэтично называют «душа и сердце de la belle France». Как ни удивительно, эти душа и сердце имеют материальные воплощения. Не менее удивителен практически ничем не затрудненный доступ к ним. Пожалуй, это можно объяснить исключительным галльским легкомыслием, а также иррациональным неверием в то, что и до «прекрасной Франции» может докатиться война, уничтожавшая магическую Британию.
Что ж, пятеро молодых людей правильно определили цели Темного Лорда на континенте, а дальше… Дальше и был выработан тот самый план, который привел к победе, пусть и ценой невосполнимых жертв. Им предстояло разделиться: Драко и Рональд отправлялись в Авиньон, Невилл и Гарри планировали перебраться в Бретань. Панси не определилась, чувствуя себя лишней и там, и тут. Я никогда не задавал ей этот вопрос, но, думаю, она собиралась заняться примерно тем же, что и Джиневра Уизли. Подозреваю, что она понимала: ей не хватит сил. Повторюсь, она всегда была честна сама с собой.

В Америке существовало свое видение победного пути, совершенно не совпадающее с французским. Мы предполагали, что Гарри сможет вернуться в Англию и там повторить попытку поразить Темного Лорда. Увы, проникновение на наш родной остров было максимально затруднено; об этом будет рассказано в свое время.

К тому же сам Поттер не испытывал ни малейшего стремления выполнять наши указания. Он отговаривался или просто пропадал; французский связной мог привозить требуемое и передавать его Лонгботтому, который, конечно, отвечал за свой участок работы, но сообщить, где Поттер, искренне не мог. События во Франции развивались своим чередом, совершенно мимо нас, и мисс Грейнджер не выдержала. Именно так я и оказался во Франции — в качестве её сопровождающего, и, смею надеяться, друга зимой двухтысячного года. Оказался, чтобы увидеть смерть, и узнать любовь, и прожить лучшие полтора года своей жизни.

Но в «Записках» я начну с самого начала.

Примечание:

Форрестье (от фр. «forret» — лес) — самоназвание, образованное по аналогии с «маки», французскими партизанами времен Второй Мировой войны.


Глава 1. Небесные ласточки

Лето — осень 1998 г.

Гарри


Мадам Максим принимает решение в одиночестве.

Не вопрос, Альбус Дамблдор тоже не был большим фанатом педсоветов и консилиумов, но никогда не держал профессоров перед закрытой дверью кабинета, чтобы выйти и огласить решение. Впрочем, здесь не только профессора. Гарри оглядывается. Невилл и Ханна, которая все время держится рядом с ним, послушно сидят в легкомысленных креслах, украшенных золочеными финтиклюшками, а ткань на сиденьях и спинках кресел — в розовых и голубых розочках. Бр-р-р. Рон привалился к стене, украшенной очередной позолоченной фигней, и разглядывает собственные ногти, как будто на них что-то написано. Сибилла Трелони — чтоб ему не сдвинуться с этого места никогда, её пригласили только из преподавательской солидарности — промывает мозги Паркинсон. На лице Панси выражение удивленной тоски — очень, сколько помнит Гарри, частое выражение лица на Предсказаниях. Прочих не позвали. Мистер (мсье — в голове само щелкает, переключая на правильное слово) Селестен покачивается с пятки на носок, профессор Перро что-то говорит ему вполголоса. Остальные французы стоят ближе к директорским дверям, явно желая отгородиться от них. Гарри, в общем, их понимает: гонцов, принесших дурную весть, не жалуют. А они принесли не весть — настоящую беду. Бесполезно доказывать самому себе, что это не они. Что плохое было неизбежно, что Волдеморту плевать на кучку сопляков и Сибиллу Трелони, оказавшихся во Франции. Все равно — гонцами выглядят именно они, англичане, ввалившиеся сюда в мае.

Дверь скрипит, в комнату проскальзывает Хагрид. Проскальзывает Хагрид — отлично звучит, а? Но он как-то очень уместно передвигается здесь, в королевстве зеркал, тонких тканей на стенах, золотой лепнины и блестящих паркетных полов. Хагрид, ловкий и изящный. Охренеть.

Гарри смотрит в окно — надо же хоть куда-то смотреть? Бобатон не похож на Хогвартс примерно так же, как день не похож на ночь. Вот точно так: сияющее белым и золотым огромное здание, белое и золотое не только внутри, но и снаружи, так что в солнечный день больно смотреть, слепит глаза. Никакого леса ни рядом, ни вокруг: ровные ряды подстриженных деревьев и кустов, симметрично расположенные статуи и беседки, никакого озера, реки — ряд плоских, как блюдца и одинаковых, как блюдца, прудов. Прудиков — в свое время уточнил Рон и был прав. Даже некое подобие хижины Хагрида тут выглядит как два уютных беленьких домика, с золотом, чтоб ему! и огромными, от пола до потолка, застекленными разноцветными квадратиками окнами. Домики симметрично расположены у кованых черных и — ха, с золотом! — ворот.

Но если между днем и ночью есть вечер и утро, то между Хогвартсом и Бобатоном тоже есть общее: магия. Только здесь она другая. Легкомысленная, что ли? Интересно, что тогда в Дурмштранге? Мистер (щелк — мсье!) Селестен сказал, что там «мрачный тевтонский дух». Интересно, он посчитал бы Хогвартс мрачным? Селестен нравится Гарри больше всех.

Вот именно у этих домиков и отирался вчера Дин Томас: войти не мог, потому маячил за решеткой как черное всклокоченное привидение. Гарри и Невилл неслись к сторожкам почти наперегонки. По договоренности Дин мог появиться в Бобатоне только в самом экстренном случае. Случай и случился. Дин оглядел их, выдохнул, как будто тоже бежал, и сказал:

— Шеймус ночью написал, что, — зажмурился и воспроизвел дословно: — Средний сообщает: оба французских министра заболели так же, как наш. Думаю, начинается.

— Маггловский президент? — уточняет Невилл.

— Чувак пошел вразнос, — констатирует Дин.

— Нет, ну логично. — Гарри оглядывает их. — Он же все время хочет больше. И Франция больше, и больные… Дин, ты останешься?

— Час-полтора, не больше. Мне еще обратно пилить, с пересадками.

— Я — к мадам Максим. Вы тогда…

— Я есть хочу. С утра кофе ухватил, а круассаны эти долбанные не лезут уже.

— Ага, пойдем, — Невилл проводит Дина через сторожки; у них тут дурацкая защита.

Дурацкая, но по-своему надежная: войти можно только с местным сопровождающим, если, конечно, не хочешь получить тяжеленной золоченой решеткой по шее, так, что тебя прижмет к земле.

— Не то чтобы мы одобряли принципы гильотинирования, мсье Поттер, — объяснял ему профессор Перро, — но традиции. И, согласитесь, это просто красиво. Насчет «красиво» Гарри не спорит: вспыхивающее золотым непонятно что между домиками завораживает. Рон вот так заворожился разок — два дня валялся в их «л'опиталь», госпитале, Больничном Крыле то есть, и костерил французов почем зря. Красная полоса на шее не сводилась ничем, маячила аж до июля, Малфой, узнав, ржал как ненормальный, зато их всех, живущих в Бобатоне, вроде как посвятили в местные, и теперь они сами могут проводить в школу посторонних.

— Хоть какая-то польза от Уизли, — резюмировал Малфой. А Рон сказал, что пусть теперь Драко проводит Паркинсон, он — пас.

Гарри проще думать о Роне и Малфое и их дурацких перебранках, сопровождающих каждое появление Драко в Бобатоне. Или о том, что Рон сам вызывался ехать в Авиньон, объясняя это тем, что все там знает. Интересно, роновское «все» включает и Малфоя тоже? В любом случае, они уже разделились: Гермиона в Америке, и Рон упирает на это, выторговывая себе Авиньон, как какой-то там французский король. Гарри их не помнит, он и своих-то знает постольку-поскольку. Вот Герми бы оторвалась; но ему нет дела до прошлого. Его интересует настоящее, в котором он провожает Невилла и Дина до обеденного зала и идет к мадам Максим.

Она выслушивает его, внимательно разглядывая что-то на своем огромном письменном столе. Не поднимая головы — и Гарри страшно. Он думал, что разучился бояться после Запретного Леса и Хогвартса. А вот и нет.

— Мадам, — говорит он, просто чтоб в кабинете не было тихо, — я не имею никакого права, но вы знаете, что случилось у нас.

— Да, — отвечает она. — Спасибо, я подумаю, Гарри. Я не рассчитывала… Мы все не рассчитывали.

Гарри рад, что она понимает. Что ей не надо доказывать, объяснять. Что она была на Турнире и помнит. Хоть один вменяемый человек, пусть и великан, из всех французов. Ну, еще Селестен, конечно. Но даже Селестен не верит, когда она вызывает его и сообщает:

— Мсье Поттер получил информацию. Их, — в ее голосе презрение мешается со страхом, — их Лорд добрался до наших властей. Скорее всего, мсье Ширак и мсье Ногарэ находятся под Империусом.

Селестен поворачивается к Гарри и смотрит так, что тот готов провалиться сквозь землю. Сквозь паркет.

— Это сведения из Министерства Магии, мсье Селестен.

Потом они вдвоем, оставив мадам Максим в раздумьях, идут по официальному залу. Чем еще Бобатон не похож на Хогвартс? Да хоть этим: едят в одном месте, а собрания проводят совсем в другом. Здесь. Никаких стульев, никаких кресел: может, они появляются, когда директор выступает перед студентами? Гарри не знает; весь май и половину июня он провел в «л'опитале», и толком рассмотрел Бобатон уже пустой: летом здесь, как и в Хогвартсе, остаются только несколько профессоров. А спросить про стулья он все время забывает. Может, сейчас?

— Мсье Селестен, а здесь сидят? Ну, во время собраний?

— Что? — явно думая о своем, спрашивает тот. — Нет, Гарри, все стоят. — И добавляет, улыбнувшись: — Девочки. Осанка.

Селестен — единственный, кто называет их по именам. Остальные, даже очень старый и очень симпатичный профессор Перро, преподающий историю магии, говорят «мсье», но это хоть коротко, а вот «мадемуазель» каждый раз вызывает у Панси кривую ухмылку.

***

Первым подбирается Хагрид, хотя еще ничего не слышно. Он только успевает пригладить волосы, когда за дверью раздаются тяжелые шаги и мадам Максим появляется на пороге.

— Что ж, все в сборе, — говорит она и обводит их тяжелым, как шаги, взглядом. — Мадам и мсье, школа Бобатон официально объявляется закрытой.

***

Она, огромная, но ловкая, выпускает в синее небо серых ласточек. Ласточек подают ей Селестен и Перро; Хагрид открывает клетки. У птиц на лапках кольца. В каждом кольце — письмо, в котором сообщается печальная новость.

Селестен переминается с ноги на ногу. Фламмарион рассказывал, что французские заклинания своей формой зачастую обязаны ритуальным танцам, так что если преподаватель Чар приплясывает —
это, наверное, нормально.

Гарри никогда не привыкнет.

Рон, например, если не считать гильотины на входе, освоился как родной. Феечки в Обеденном зале обожают его и вечно тащат добавку. Рон машет рукой, то есть в сравнении с феечками — лапищей, конечно, и зовет его присоединиться.

Они едят, пьют, разговаривают, решают вопросы, собираются (особенно в Лес, хотя Гарри предпочел бы вместо стопок книг одного-единственного Фламмариона, но тот решительно выбрал Авиньон), проводят все время вместе, сбившись в кучу, как стая выброшенных на улицу щенков.

Но все равно, они уже тоже поделились. После того совещания в июле, когда сошлись все маршруты. Точнее — разошлись. И вероятно, насовсем.

Рон

И вот так всегда.

Рон уныло оглядывается. Обстановка не прибавляет радости — все учебные классы одинаково тоскливы, хоть в Бобатоне, хоть в Хогвартсе. А здесь еще и сад такой, то лишний раз не хочется выходить. И вот так всегда. Мечтаешь, что тебя оценят, что будешь не хуже других, а потом, когда выпадает шанс доказать, двух слов связать не можешь.

Потому что все мысли — не о спасении мира, а, извините, о заднице Драко Малфоя. И о других, не менее интересных частях его тела. А сам Малфой, появившийся в Бобатоне впервые за месяц, следит за дискуссией очень внимательно и вставляет замечания по существу. И не смотрит на Рона — действительно, чего смотреть на дебила, который вообще не врубается, о чем идет речь?

Рон заставляет себя забыть про Малфоя хотя бы на время, тем более что слово берет Гарри.

— Душа и сердце Франции, — говорит он. — Томми… да и любой завоеватель может хоть короноваться в Соборе Парижской Богоматери — но если душа и сердце Франции свободны, его вынесут не позднее чем через пять лет. В этом сходятся все… историки, в общем.

Гарри говорит то, о чем обычно рассказывает Гермиона, и получается у него хоть и убедительно, но по-другому. По Гермионе Рон скучает ужасно и иногда даже думает, что ей-то мог бы объяснить, как ему хреново без Малфоя… потом, правда, приходит в себя и решает, что нет. Зато Гермиона в безопасности — а это дело не последнее.

— Так что нам нужно их сохранить, — заключает тем временем Гарри.

— Нам? — вырывается у Рона. — А французы на что?

— Скажи, дружище, зачем ты полез на ту шахматную королеву? — спрашивает Гарри, расплываясь в улыбке. — И к паукам, и к…

Мерлин! Не хватало только, чтобы он хоркруксы припомнил! Рон вжимается в спинку стула.

— Тебе, Уизли, за француза все равно не сойти, — говорит Паркинсон, бросая на Рона презрительный взгляд.

Это да, это резонно.

— Душа находится в лесу Броселианд, сердце в Авиньоне. Нам придется разделиться, по всем расчетам, опасно будет и там и там — так что, наверно, поровну.

— Лес, — говорит Невилл. — Мы с Ханной в лес.

— И я, — говорит Гарри.

— Авиньон. Я возвращаюсь. — Это Малфой, и Рон пытается не смотреть на него. Мечтает, что Малфой скажет вдруг: «Уизли, ты со мной?» и не хочет бросать Гарри.

— Поттер, я с тобой, — заявляет Паркинсон. Все поворачиваются к ней. — Лес, — повторяет она, убирая за ухо черную прядь. Что непонятного?

— Хм… — Гарри прикидывает что-то в уме. — Лаванда, конечно, в Лес. Значит, ты, Рон — в Авиньон.

— Я… я да.

Они перечисляют имена и фамилии, спорят, соглашаются или нет, говорят о балансе сил и тому подобном, но Рон не слушает. Он все еще старается не смотреть на Драко Малфоя и проваливается на месяц назад, в тот день, который помнит, кажется, с точностью до минут.

***

Невилл растерянно крутит в руках синий блестящий прямоугольник с выдавленными на нем цифрами. Кроме этой фигни, в конверте, засунутом между кирпичей у ограды Бобатона, обнаруживается лист бумаги — на нем еще цифры и нацарапанное знакомым почерком Дина: «От Бута».

— Это?.. — начинает Невилл.

— Деньги.

Малфой подкрадывается неслышно, смотрит через плечо и совсем не аристократически присвистывает.

— Спятил? — подозрительно спрашивает Рон. — Какие еще деньги?

— Маггловские, — Малфой меряет его странным взглядом, дергает носом, но голос звучит довольно мирно. — Если считать по последнему известному мне курсу, около трех тысяч галлеонов.

— Трех тысяч? — ахает кто-то за спиной.

Сотню отдать мадам Максим за прожитье и еду, щелкает в голове у Рона. Целителям… за Гарри и остальных пятьдесят самое меньшее, но ведь не возьмут! Из Бобатона нужно убираться — собственно, это почти решено, непонятно только, как. Не ехать же всей толпой здешним «Ночным рыцарем», если тут он вообще есть?

Но один вопрос все-таки остается.

— У магглов не такие деньги. Я видел.

Малфой поднимает бровь. Вот ведь хорек: ни дома не осталось, ни родителей — хотя, обрывает Рон себя, старшие Малфои живехоньки, просто умотали хер знает куда, — а наглости не убавилось.

— Это карточка, — говорит Малфой, выхватывает прямоугольник из пальцев у Невилла и поднимает над головой. Все собравшиеся смотрят, открыв рты, кроме разве Джастина. Лучше бы Джастин объяснил, думает Рон. Этот хорек соврет — недорого возьмет. Но хорошо, что кто-то еще разбирается. Кстати, а откуда он, чистокровный?..

— Не смотри так, Уизли. Разумеется, меня учили. У отца были… есть партнеры-магглы, собственно, и переехать-то помогли именно они …

Рон принимает к сведению. Слушает объяснения, каждую минуту желая Малфоя придушить и все-таки держа руки при себе. Джастин вставляет слово-другое, у Рона внутри все болит и переворачивается, так ему хреново. Ему до ужаса не хватает Гермионы, которая бы все нормально — ну, для нее нормально, а для него привычно — разъяснила бы и под конец выдала бы что-нибудь вроде:

— Завтра утром едем получать деньги. В Париж, здесь ловить нечего, так?

Она бы выразилась по-другому, но Рон слышит именно это, и именно это повторяет вслух. Джастин вздыхает, поглядывая на Эрни, Ханну и Сьюзен — ясное дело, не хочет уезжать от них. Рон до последнего уверен, что назовет его имя, и сам фигеет, когда говорит:

— Малфой.

То есть это он сам позвал Малфоя? Собрался с ним ехать?

Паркинсон фыркает, Невилл таращится как на последнего идиота. Рону остается только мрачно оглядеть их — пусть не думают, что свалял дурака, — и спросить:

— Два комплекта маггловской одежды где возьмем?

Ханна и Сьюзен, которые — тоже неизвестно как — отвечают за снабжение, переглядываются:

— К утру будет.

***

Провожать их выходят все. Рону ни с того ни с сего кажется, будто они с Малфоем отправляются… ну, не на войну — потому что у тех, кто отправляется на войну, не осматривают придирчиво одежду и прическу, не стряхивают невидимые соринки с плеча.

Ханна жалобно поднимает брови, оправдываясь, что не нашла подходящих брюк, эти неважно сидят. Паркинсон опять хихикает, и даже Гарри, которому, конечно, все рассказали, выходит, отказываясь от помощи, и улыбается молча: говорит он в последнее время совсем мало.

Рон искоса поглядывает на Малфоя: у того с брюками все нормально, конечно, небось нарочно пошел и отхватил себе получше. Даже сейчас, под Оборотным, Малфой выглядит… выглядит, в общем. Типичный француз — они уже навидались таких в Бобатоне, — черноволосый и черноглазый. А самому Рону и оборотное достается какое-то кривое: из зеркала на него глядит средних лет низкорослый тип с заметной лысиной.

К тому времени, как их поезд подъезжает к Парижу, Рон в который раз убеждается, что не завидует магглам ни разу. Хорошо, что в следующий раз можно будет аппарировать, вздыхает он. Малфой молчит всю дорогу, только все время дергает носом — простудился, что ли? — и старается делать вид, что ничему не удивляется. Получается у него хреново. Уж лучше, как Рон, честно признаваться, что ни фига не знаешь, и попросту читать инструкцию, написанную Джастином. Хаффлпафф, убеждает себя Рон, похлопывая по карману с инструкцией. Хаффлпаффцы старательные, и пока все идет по плану.

На движущейся лестнице, уезжающей под землю, Малфой вдруг вздрагивает и судорожно хватает Рона за руку. Тот кое-как умудряется не заорать. Малфой бледнеет, прикрывает лицо ладонью свободной руки, на лбу у него выступает пот.

— Ты чего? — совсем пугается Рон.

Малфой мычит что-то из-под ладони и держится за него, будто боится упасть или потеряться — до тех пор, пока они снова не оказываются на улице.

— Запахи, — говорит он, вытаскивает из кармана фляжку с Оборотным и отхлебывает. Рон поспешно достает из сумки свою. — Там, под землей. У меня, — он смотрит на Рона исподлобья, — нестандартная реакция на запахи, не могу выносить… почти ничего. Особенно если много людей в замкнутом пространстве. И нет, я не оборотень.

Рон хочет съязвить насчет некоторых чересчур чувствительных, но вдруг вспоминает, как Малфой цеплялся за руку, и отступает на пару шагов.

— У тебя… нормальный запах, — будто через силу цедит Малфой. — Терпимый.

Насчет банка им приходится выяснять самостоятельно: адреса его Джастин, само собой, не знает, зато знает, где туристы могут получить информацию.

Рон стоит у Малфоя за спиной, пока тот лопочет по-французски, выясняя что-то у девушки за стойкой. Девушка строит ему глазки. Рон наклоняется вперед, принюхивается — может, у самого Малфоя тоже какой-то особенный запах, потому он и на другие так реагирует? — но вовремя вспоминает про Оборотное.

Дальше они идут по карте с нарисованным на ней маршрутом, и без особых хлопот доводят дело до конца. Рон складывает деньги в карман, оглядывается и выдыхает. В животе у него бурчит — еще бы, завтракали они рано утром.

Малфой опять поводит носом.

— Туда, — говорит он.

— Что туда?

— Туда мы пойдем обедать, Уизли. Оглянись, наконец! Мы в Париже, у нас полные карманы денег, и это надо отметить!

— Какое еще отметить?!

Рон сжимает кулаки, готовясь защищать общественные деньги от покушений Малфоя, но тот усмехается:

— Купился? Но поесть-то нужно. И я не шучу, Уизли — это Париж! Когда еще мы его увидим? Вот там, смотри, — он указывает подбородком в сторону реки, серой ленты между каменных берегов, — остров Сите, магический квартал. Туда нам нельзя, а здесь… И это бистро, не ресторан, много не потратим.

Рон честно собирается терпеть и преодолевать, но воспоминания о бобатонском луковом супе и тушеной чечевице с пореем перевешивают. Он идет за Малфоем.

***

Полтора часа, две бутылки вина и три порции тушеной баранины спустя, он пытается почувствовать угрызения совести, но совесть как-то подозрительно молчит. Наверно, обожралась и заснула, думает Рон. Он с трудом представляет, что сейчас опять придется спускаться в метро, покупать билеты на поезд и ехать… куда-то, потому что аппарировать в таком состоянии невозможно. Но его отпустило — впервые хрен знает за сколько времени. Он уже и не помнит, когда сидел просто так, осоловев от еды и выпивки, не оглядываясь по сторонам и не дергаясь при каждом резком звуке — включая упреки Гермионы, конечно.

Он не думает, что Гермиона там, в своей Америке, которую она выбрала, так уж голодает. Нет, он отлично сознает, что никого она не бросала, что решение принимали все вместе, но она там, а он здесь, и с этим ничего не поделаешь. Ладно, пить она и в Америке не пьет, но ведь ест же свою здоровую пищу. И пусть ест, и пусть заставляет ее есть кого-то другого. Он пытается донести эту гениальную мысль до Малфоя, тот салютует ему фляжкой.

— Париж, — говорит Рон.

— Париж, — кивает ему Малфой. — Что, оценил? Кстати, когда нас ждут?

Рон задумывается: время их возвращения особо не оговаривалось, но было ясно, что вернуться нужно как можно скорее. И при этом не рисковать.

— Туда, — снова говорит Малфой, когда одна из цветных бумажек перекочевывает из Ронова кармана в загребущие руки официанта.

— А там?..

— Отель. Мы переночуем и утром приедем. А сейчас пошлем Патронуса. Ты сможешь? Сейчас?

Малфой, конечно — зло. Рон не знает, как это ему удается, но через четверть часа спустя за ними захлопывается дверь гостиничного номера.

— Заметь, и это не «Пале Рояль», — выдыхает Малфой, падая на диван. — Мы с родителями раньше…

— Вы жили в маггловских отелях?!

Малфой вздыхает.

— Жили — правильный термин. Вряд ли сейчас они могут себе позволить… — он замолкает, а потом поворачивается к Рону, который все еще топчется на пороге. — Ты что-нибудь знаешь? Про… своих? Отец, — он поджимает губы, но договаривает, — отец спрашивал про твоего…

Рон моргает. В голове шумит, то, что спрашивает Малфой, там не умещается в принципе, но ответить ему нечего. Часы остались дома — если сам дом еще остался, конечно.

— Не буду пить Оборотное, — говорит он. — Хочу, чтобы я здесь был, а не этот придурок.

Он не знает, протрезвеет или нет, когда вернется в собственное тело, но не спрашивать же у Малфоя!

— Н-да, — кивает тот, — брюнеты — определенно не мой выбор. Но если ты не собираешься завтра ехать нагишом, лучше раздеться.

— Зачем это?.. — начинает Рон — и тут же догадывается.

— В ванной есть халат. Вряд ли он будет тебе впору, но лучше, чем ничего.

***

Пуговиц на халате нет. Рон затягивает пояс, но на груди халат все равно расходится.

Рон крутится перед зеркалом, пытаясь так и эдак стянуть края, потом решает плюнуть и выходит.

Малфою собственная одежда оказывается впору — еще одна несправедливость. Зато вино по-прежнему действует, голова идет кругом, как до превращения или даже еще сильнее. Прямо хоть пиши эссе, вдруг думает Рон: «Влияние Оборотного зелья на органы чувств». А что, Гермионе бы понравилось. И можно опыты ставить на себе.

Он хмыкает. Малфой зачем-то забрался с ногами в кресло и сидит там, как курица на насесте. Он ни на что не реагирует, и Рону становится обидно. В конце концов, это же Малфой его сюда затащил! Стоило талдычить «Париж, Париж!», чтобы засесть в четырех стенах!

Вопрос вылетает будто сам собой. Малфой вздрагивает и сдавленным голосом говорит, что никуда не хочет идти, потому что там…

— Запахи. Не знаю, что сегодня такое, обычно не так сильно действует. Окно…

Окно открыто, легкий ветерок колышет занавеску, с улицы веет разве что бензином и немного свежими булками. Рон подходит, берется за створку — и вдруг останавливается. На запахи ему плевать, но… он смотрит на реку, на арки мостов, на легкую дымку, окутавшую другой берег, и поворачивает ручку, отгораживаясь от всего этого.

— Магглы, — не слишком уверенно говорит он. — Слишком много магглов. Наверно, от них что-то такое прет, а?

— Не знаю, — говорит Малфой почти что ему в ухо — когда только успел подобраться? Рон подпрыгивает:

— Ты чего?

— Ты четверть часа пялишься в окно, Уизли. И не реагируешь ни на один вопрос.

Четверть часа? Что за бред?

Рон хочет развернуться, но тут Малфой снова тянет носом, совсем близко, так что по шее бегут мурашки.

— Запах, — говорит он полушепотом. — Не понимаю… Раньше он был слабее, но… Можно? — И не дожидаясь разрешения, тычется Рону в затылок.

Надо оттолкнуть его, думает Рон. Надо показать этому хорьку, что Рональд Уизли не такой, что нельзя просто так его… Его — что?

Мысли становятся странными, тягучими, необязательными, их просто лень додумывать. Малфой тяжело дышит за спиной, по голым ногам — Рон и позабыл, что на нем всего лишь халат — вдруг тянет прохладой, и только через такую же тягучую, бесконечную минуту Рон понимает, что Малфой попросту лапает его. Запускает руку под халат, ведет по бедру. Говорить лень, и шевелиться лень, и он вздыхает и поворачивается — ну, обозначает поворот, но Малфою довольно и этого.

Когда он хватает Рона за волосы и тянет на себя, тот все-таки сбрасывает внезапный морок — но вместо того чтобы врезать или хотя бы наорать, встряхивается, позволяя халату соскользнуть. Малфой шипит сквозь зубы и наконец касается так, как нужно.

Его никто так не трогал с того злосчастного единственного раза с Гермионой — собственно, и она не трогала, только держалась за плечи и закрывала глаза. А с тех пор не было ничего, кроме торопливых задыхающихся минут наедине с самим собой, когда перед глазами вспыхивали поочередно то коленки Гермионы в разрезе мантии, то капли воды на голой спине Гарри, когда тот выходил из душа в одном полотенце, то — об этом нельзя было думать, но мыслям не прикажешь заткнуться — шрам на груди у Чарли, след драконьего огня. Но не Малфой, это уж точно — и он готов был поставить последний собственный галлеон на то, что и Малфою в сладких снах едва ли является Рональд Уизли в одном халате. Но сейчас и здесь больше никого нет, только они двое.

И быть никого другого не может, мелькает опоздавшая мысль — и исчезает, когда Малфой целует его. Малфою не нужно тянуться, они почти одного роста, и все получается само собой: халат, пинком отправленный в угол, рубашка, расстегнувшаяся без всякого волшебства, сползающие брюки.

Путаясь друг в друге, они пятятся к кровати и падают. Под закрытыми веками пляшут огненные круги, Малфой проводит рукой по члену, и Рон лихорадочно шарит по его животу, торопясь ответить тем же.
— Красивый, — слышит он и не верит, потому что не может же Малфой, изводивший его все эти годы, говорить такое. По крайней мере, для самого Рона ничего не меняется — хорек есть хорек, но он касается носом и губами плеч, груди, живота и соглашается, что запах — это что-то, от этого запаха остатки крыши уезжают в никуда — иначе не объяснишь, как он, Рональд Уизли, доходит до того, чтобы… Чтобы отсосать Драко Малфою, да. Но слова здесь не при чем, они ничего не значат, мешают.
Рон старательно прячет зубы, сжимая член одними губами, и Малфой под ним выгибается и стонет. Он едва успевает отодвинуться, теплое брызжет на подбородок и на шею, Малфой открывает глаза и смотрит на него, будто получил на рождество целую гору подарков, а потом подается вперед, сжимая ронов стояк, задевая ногтем головку — и мир исчезает.

***

— Уизли?

Рон просыпается и понимает: что-то не так.

Не потому, что рядом, хмуря брови, садится на кровати совершенно голый Малфой, не потому, что прилипшую простыню приходится отдирать от живота. «Не так» происходит не здесь, не в комнате, а снаружи.

Они бегут к окну с палочками наизготовку: ночной Париж залит огнями, это нормально, но там, где течет река, огней слишком много, и Рон готов поручиться, что это не фейерверк. По крайней мере, зеленый луч Авады он узнает сразу, и бледный купол Протего, и другие.

— Пожиратели?

Малфой уже глотает Оборотное, хватает с пола штаны, Рон кидается в ванную за одеждой.

Через пять минут они несутся по улице, Рону до одури хочется взять Малфоя за руку, он с трудом перебарывает неуместный порыв и вдруг останавливается — картинка в голове складывается мгновенно и целиком:

— Малфой, головной пузырь! Не дыши!

Малфой поднимает на него дикий взгляд, машет палочкой.

Брать его за руку больше не хочется.

Первого волшебника — ободранного, кое-как бредущего неизвестно куда — они замечают на набережной.

***

Рассвет в июле наступает рано. Солнце пробивается сквозь дымку, угнанный в суматохе автобус с магглорожденным волшебником-французом за рулем катит по дороге в Фонтенбло. По крайней мере, так говорит Малфой. Кроме них, в автобусе около тридцати человек, которых они выволокли с острова Сите и собрали по окрестностям. На всех наложен «Сомниус» — неизвестно, как действуют чары, накрывшие остров, и чары ли это вообще. Водитель, по крайней мере, надышался меньше других только потому, что вовремя сообразил завязать рот и нос мокрой тряпкой.

Малфой сидит вытянувшись, прямой как палка, и старательно не касается Рона даже локтем.

— Ты не того… — говорит Рон. Язык слушается с трудом. — Не думай. Это не мы, ну… мы не виноваты, просто оно дошло, то есть подействовало, а так… Я никому не скажу.

Малфой молчит.

Он покидает Бобатон — скорее бежит, чем уезжает — несколько дней спустя с первой партией парижских беженцев. Рядом с ними он смотрится на своем месте, а от Рона так и шарахается и, разумеется, не говорит ни слова. Рон некоторое время представляет, как получит от Малфоя сову или там ласточку — безнадежно.

***

Как и нынешняя встреча.

— Вот что, Уизли, — деловым тоном начинает Малфой. — Делать там пока нечего, я и сам, в общем, зря кручусь под ногами. Я тебя позову, когда понадобится.

Рон слышит только оно слово.

— Позовешь?

Малфой поднимает глаза и смотрит на него в упор, смотрит так, что Рон чувствует этот взгляд и вспыхивает под ним мгновенно и целиком.

Наглый взгляд скользит сверху вниз и останавливается на заметно оттопырившейся ширинке. Малфой вытягивает губы трубочкой — на одну секунду, но Рон замечает и окончательно сходит с ума.

— До встречи, — бросает Малфой.

Рон с минуту проклинает его, а потом уходит в ванную.

Он почти не верит, что Малфой сдержит слово. Он помогает Гарри — на самом деле помогает, — он уговаривает Джинни не дурить и вернуться к остальным, он изводится при мысли о родителях, Джордже и Перси немного, он… Он, Мерлин побери, каждую ночь думает о заднице Драко Малфоя, думает так, что, получив письмо, не сразу верит в него.

И уж тем более не сразу верит, когда Малфой обнимает его в залитой солнечным светом жаркой комнате с видом на Авиньонский мост признается… Признается, что ждал.

После этого даже попытка Пожирателей смерти взять мост штурмом как-то не слишком запоминается — разве что фактом, что они сначала отражали нападение вдвоем. Отбросив врага, Рональд Уизли ступает на мостовую магического Авиньона и понимает, что хочет остаться здесь навсегда. Между ним и Малфоем больше нет ни Амортенции, на которую можно было списать прошлый раз, ни вечного противоречия богатства и бедности, Гриффиндора и Слизерина. Есть только они двое… и задница, круглая белая задница, на которую он залипает окончательно.

— Да ты, Уизли, фетишист, — ржет Малфой, залечивая синяки. Кто бы говорил! Только не Малфой, который толкает длинные речи, обращаясь к Ронову члену.

Вот так всегда. Хочется вообще не вылезать из кровати — но хрен получится.

— Я скоро вернусь, — говорит Рон как можно увереннее. — Заберу всех, попрощаюсь с Гарри — и вернусь.

— Всех, — кривится Малфой. — Трое хаффлов, за что мне такое наказание!

Он закрывает глаза, втягивает в себя воздух, проводя носом Рону по шее: того пробивает дрожь. Бесцеремонные малфоевские пальцы касаются груди и живота, сжимают его сквозь штаны…

— Попробуй только не вернуться!

— А то что?

Малфой не отвечает — прижимается и стоит так бесконечно долго.

***

Бобатон закрывают.

Гарри ждет Рона у выхода, между домиков-сторожек: он все еще ходит не слишком уверенно, да растягивать прощание и времени нет.

— Слушай, — говорит вдруг Гарри, и его зеленые глаза сверкают любопытством, точно как в школе, — вот уж про кого не думал, так это про вас с Малфоем! По-твоему, это что?

Рон понятия не имеет, что. Но отказываться не собирается.

— Он… Ну, он…

— Ясно, — смеется Гарри и обнимает его.

Эрни, Джастин и заплаканная Сьюзен уже ждут, координаты аппарации готовы.

— Пока, — говорит Гарри, отступая на шаг. Вся Броселиандская команда придвигается ближе к нему.

— Пока, — откликается Рон. — Аппарейт!

Гарри

Чары Авроры — это, конечно, очень красиво. Школу накрывает туман, а потом золотые завитушки начинают прорастать зеленым, откуда-то пробиваются побеги, выстреливают и распускаются листья, колонны становятся стволами, коричневыми и серыми. Невилл смотрит, не отрываясь, даже рот приоткрыл. Паркинсон легонько шлепает его по подбородку. Все поворачиваются к ней. Кроме Лонгботтома, которому сейчас можно голову отрубить, наверно — он и не заметит.

— Что, Лонгботтом только для гриффиндорцев? — ехидствует Паркинсон.

— Уймись, Панси, — беззлобно говорит Гарри. — Учись жить в коллективе.

— Какой коллектив, она привыкла к террариуму, — вступает Ханна.

Отличное начало. И это они еще не вышли за территорию Бобатона, от которого остаются две сторожки, охраняемые Перро и Селестеном, парк с прудами-блюдцами и лесное марево на месте ослепительного здания.

— Пошли, — приговаривает Гарри. — Координаты аппарации у всех?..

Все кивают.

И они аппарируют в неизвестность.

***

Неизвестность встречает их щебетом птиц, веселыми опушками, любителями собирать грибы и просто прогуливающимися магглами.

Они выглядят обыкновенными туристами, уходящими в лес, картину портит только юбка Паркинсон, Ханна и Лаванда давно перешли на джинсы.

Все оглядываются, дожидаясь хоть какого-то сигнала, знака, но лес совсем не похож на Лес. Может, деревья чуть выше; может, воздух немного другой, свежий и затхлый одновременно, но в целом — ничего особенного.

— Ребята! — зовет их кто-то сзади. — Там дальше бурелом, тропа для туристов по указателю.

— Спасибо, — говорит Гарри, — мы знаем.

С Билингвой он уже справился. Там и справляться нечего: пей и старайся, чтобы не вырвало.

Джордж остался Джорджем до конца. За день до взрыва в Косом переулке, который разнес магазин, лабораторию, Ли Джордана и самого Джорджа, тот успел передать Шеймусу склянку и рецепт. Селестен, Перро и Рец только охали, разглядывая записку. Билингва: пять минут мучений и ты шпаришь по-французски как настоящий галл. Про галлов красиво выразился Перро.

Билингву тестируют на Джинни. Есть вещи, которые не забыть, так вот, ее взгляд после первого глотка прожег память Гарри насквозь. И запечатлелся на затылке изнутри. Но когда она залопотала по-французски, с удивлением прислушиваясь к самой себе… В общем, первая доза улетела на раз. Все глотали жидкое дерьмо, но поминали Джорджа добрым словом.

Гарри помнит всех. Может быть, если они задержатся в Лесу надолго, он расскажет о них, погибших Англии, деревьям… Нет, не деревьям. Всему Лесу, который меняется на глазах. Исчезает бурелом, поваленные в беспорядке стволы, непроходимый кустарник, деревья уходят совсем уже вверх, закрывая небо полностью, но при этом сквозь них продолжают пробиваться солнечные лучи. Высокая трава — сырая от росы, и джинсы тут же промокают до колен.

Невилл, который идет первым, оглядываясь по сторонам, вдруг спотыкается и чуть не падает.
Перед ними простой невысокий колодец, полный темной и одновременно прозрачной воды. Камни в основании колодца круглые, а по краям плоские. Над колодцем растет здоровущее даже по местным меркам дерево. Над колодцем царит звенящая тишина.

— Пришли, — говорит Гарри. — Распаковываемся.

Примечания:

Название главы «Небесные ласточки» позаимствовано у фильма:
ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%B5%D0%B1%D0%B5%...

Остальные историко-культурологические параллели остаются на совести автора.


Глава 2. Месса по Деве

Ноябрь 2000 года


Она стоит на мосту, кутаясь в джинсовку, и смотрит на тягучую серо-зеленую воду. Ноябрь в Орлеане вообще какой-то одноцветный, несмотря на все попытки местных скрасить и раскрасить время до наступления Рождества. Серая река под серым небом, серые островки-отмели, серый город на берегу. И время раскрасить нельзя.

Унылый пейзаж Джинни почти не интересует; постоять на мосту — это примета, хотя в легкой куртке, мягко говоря, прохладно, и даже свитер с рубашкой, предусмотрительно поддетые вниз, не спасают от ветра, который сифонит вдоль реки как по трубе. До поезда — час, до вокзала — пятнадцать минут пешком, поэтому она стоит на мосту и думает о том, почему им с Роном — младшим — достались мосты? Орлеан, Авиньон. Франция в чистом виде. Перси — в Америке, у Чарли вообще все небо над головой, у Билла, Фреда и Джорджа — теперь ничего.

— Ни-че-го, — повторяет она вслух и ежится.

А у них с Роном — реки, два берега и мосты. Вот такие, старые, выцветшие от времени, столетиями выгоравшие на солнце, с водой, которая гудит под пролетами, с огромными камнями в основаниях. Может, в этом есть какой-то смысл? Нет, скорее всего. Ей надо соблюсти примету и скоротать время до поезда.

Если смотреть со стороны, она сейчас похожа на персонажа маггловского кино, но тоже старого, черно-белого. Серого. Не хватает только сигареты, прилипшей к нижней губе. В маггловском кино Джинни теперь разбирается как никто. Ну уж лучше всех британских магов точно. После двух летних месяцев, проведенных в Париже, точнее, в маленьком зале кинотеатра, где она чуть ли не ежедневно смотрела по три фильма подряд, ела попкорн, пила приторную колу, засыпала в неудобном кресле, просыпалась, моргала, пытаясь понять: это еще сон или уже действительность?

Лица на экране путаются. Блондинки и брюнетки, пухлые губы, вздернутые носы, смешные купальники, смешные прически. С мужчинами тоже самое: один — отвратительно слащавый брюнет со светлыми холодными глазами, другой похож на обаятельную обезьяну, есть и красавчик в костюме, восхитившем бы Вальбургу Блэк, еще одно лицо явно рубили топором по неизвестному лекалу… Но так проще жить: вроде как ты не дома, но и не здесь, во Франции, а в третьем, потустороннем мире с потусторонними проблемами.

Самое странное, что она все понимает. Это последний подарок от Джорджи, самого любимого, самого безумного брата. Билингва. Раз в полгода выпиваешь стакан жидкого дерьма и понимаешь, о чем лопочут лица на экране, и сама можешь ответить на лепет безо всякого акцента. Она сжимается в кресле, отдаваясь воспоминаниям, мыслям о близнецах. Рон, приезжавший в Париж, сказал: «Помни, но не думай». Это только Рон так может, она — нет.

Джинни нравится, что из нее сделали опытный экземпляр. Она первой получила кредитку от Терри Бута, и Дин научил ее снимать деньги в банкоматах. «Терри будет закидывать деньги раз в месяц». Хорошо, раз в месяц. Самый первый маггловский паспорт Дин и Гарри сделали для нее. Ей нравится фамилия Вобер, потому что она начинается с W. Но вот имя — Вирджини — бесит. «Можно сократить до Джинни». Дин опять прав, но как же раздражает их забота. Она прячется от Гарри, который полдня ждет ее в хостеле, она молчит, слушая увещевания Рона — неправильно, надо хотя бы кивать, из всех здесь присутствующих один Рон понимает, что значит ее молчание. Но она и кивать не может.

А потом все эти дурацкие недо-отношения, недо-выяснения взрываются, словно неправильно приготовленное зелье, и котел — горшочек, как любят писать в местных сказках, — остается варить сам по себе, а Джинни обретает свободу.

Свободу, которая связывает сильнее правильных слов Рона, неодобрительной поддержки Дина и мрачных взглядов Гарри. Свободу, которая и приводит ее сюда. В Орлеан.

Осень 1998 года

Этот же самый мост в начале октября 1998-го выглядел совсем не так. Он отражал золотые блики воды, он светился под солнечными лучами и уводил в сказочный город на северном берегу. Там стояла покрытая вековой зеленью конная статуя какой-то девы, там двумя башнями возносился к небу собор с разноцветными витражами... Джинни не приглядывалась ни к статуе, ни к витражам. Она замерла на мосту, подставляя лицо теплому ветру, дувшему вдоль реки. Ни один Пойнт ми не достал бы её от мрачного Дома Гроло, перед которым обнаружилась еще одна статуя девушки — на этот раз без коня. К тому же они не знают, кого искать, тупицы. Ничего, еще узнают.

Джинни было плевать на всех лошадей мира и на все мрачные дома. Гарри ошибался, и Дамблдор, от которого он набрался глупостей по самые уши, ошибался тоже. Может, неправедное убийство и разрушает душу, но вот лично она, Джиневра Уизли, ничего плохого и просто тревожного не чувствовала. Ей было так легко, что хотелось запрыгнуть на очередной порыв ветра и улететь на нем, как на метле.

Никакая душа не разрушена; все осталось при ней: и этот ветер, и это солнце, и теплая ласковая осень — весь прекрасный мир, в котором больше не существует мистера Руквуда.

Когда на последнем их собрании — собрании всех, ведь закрывали Бобатон, — Дин случайно проговорился...

Ладно, она подслушала. Подслушала, как Дин Томас объясняет Гарри, кто из англичан, по мнению Среднего, пожалует во Францию, и что они думают о проверках старых городов, где кварталами селятся маги.... Ей осталось только дождаться знакомой фамилии, порадоваться, что он объявится здесь, и тихо ускользнуть из-за белоснежной шторы, подтянутой золотым шнуром. Стоило, наверно, сразу свалить, но они договорились ехать вместе с Дином до Парижа, и да, внезапно тот возник рядом с ней, а за ним Гарри — и в ультимативной форме потребовал вернуть мантию.

Вот тут они и поругались. Мерлин свидетель, она терпела его отчуждение и замкнутость: так было правильно, так было даже лучше, потому что теперь она понимала его как никто и собиралась даже поговорить с ним об этом... Но когда она сказала, что мантия в Париже, Поттер просто облапал её на глазах у Дина, прикусившего губу то ли от удивления, то ли от восхищения — и нашел, конечно. Кто же оставляет такие вещи дома!

Джинни даже не пнула его и не съездила по злой, такой же, как её собственная, физиономии. Оттолкнула, проследила, как он запихивает очень нужную, необходимую ей вещь в карман джинсов, и сказала, стараясь оставаться спокойной:

— Мне не нравится то, что вы тут напридумывали. И я в этом участвовать не буду. Мне нужны только деньги, будешь передавать через Томаса. Или сразу переводите на карту. До встречи, Поттер.

Ей ужасно хотелось разбить какое-нибудь особенно навороченное бобатонское зеркало, чтобы осколки брызнули по полу, чтобы смешалось крошево амальгамы и их приторного, липкого, медового золота, но она развернулась и пошла к выходу.

— Джинни! Джин! — они орали ей вслед оба, на пути возник привлеченный шумом Рон и, как часто случалось с Роном, огреб совершенно ни за что.

Гарри догнал её у сторожек:

— Ты же не выйдешь, сейчас прилетит по шее.

— Пусти! — она попыталась вырваться, но Гарри держал крепко.

— Джин, не бушуй. Просто помни, что Дамблдор говорил про убийства.

— И что же он такого говорил?

— Что убийство разрушает душу, — растерянно ответил Гарри и поправил очки. Наверно, он не рассчитывал, что она забудет такую гениальную фразу такого гениального Альбуса Дамблдора.

— Выведи меня отсюда, — ледяным голосом ответила она, — и считай, что у меня нет души.

Но душа была. И сейчас на мосту она пела, как птица, парила как птица, а Джинни все время прокручивала в голове прекрасную, лучшую в мире картинку: бородатый человек в темно-синем отрывается от земли, подброшенный зеленым лучом, а потом тяжело падает на брусчатку рядом с высоким крыльцом, с которого только что сошел. К ногам очередной местной девы, бесстрастно созерцающей вот такое британское неприличие. И паника этих, вокруг, доставляет ей не меньше удовольствия, чем смерть Августа Руквуда. Она просто отступает назад, за тяжелую темную штору, совсем непохожую на легкомысленную бобатонскую, прячет палочку в узкий внутренний карман куртки и догоняет свою экскурсионную группу. Половину Дома Гроло занимает музей. Везет тому, кто везет.

Да, она три недели прорабатывала этот план, но три недели — это не семь (и хорошо, если семь!) лет Дамблдора и не тоскливая бесконечность Гарри, который уверен…

Плевать на них. Просто плевать.

— Вас не унесет ветром, мисс?

Она поворачивается и смотрит на спрашивающего. И сама спрашивает вместо ответа, на своем почти безупречном, безакцентном французском:

— А почему вы решили, что я мисс?

— Вы очень похожи на англичанку, — смеясь, отвечает смуглый парень. — Но если я ошибся — тысячу извинений.

Это их «миль пардон» звучит так забавно, что она улыбается. Или не надо притворяться? Она улыбается просто так. У нее отличное настроение, ее душа крылата, и симпатичный француз не сможет ничего испортить.

При знакомстве она настолько весела, что представляется: «Джинни», но быстро уточняет: «Вирджини».
Через полчаса дело доходит до кофе на маленькой площади южного берега, почти на набережной, и Деде уверяет, что теперь она знает о нем все. Что правда, то правда — он говорил без умолку все эти полчаса. «И теперь, если Джинни все знает о Деде, может, она захочет узнать что-нибудь о городе?»

— Мне не нравится «Деде», — говорит она вполголоса и поднимает глаза от пустой чашки, пробуя, проверяя свою силу. Он смотрит не моргая: у него темно-карие, почти черные глаза, пушистые ресницы и густые брови, а еще чуть втянуты щеки, и это делает его похожим на… она не может определить, на кого, но этот кто-то явно голоден.

— Здесь опасно жить с моим именем. То есть с фамилией, — поправляется он. — Дени Дюнуа в Орлеане практически обречен.

— На что? — смеется она.

— Так. Вставай и пошли.

— Куда?

— Побывать в Орлеане и не узнать, кто такой Дюнуа, это… слов моих нет.
Он тянет ее за руку, они спешат обратно на мост, а потом в старый город — неужели к Дому Гроло? Нет, в собор.

— Только не говори мне, что не слышала про Жанну д‘Арк, Орлеанскую девственницу.
Джинни даже в своем дурацко-смешливом состоянии вспоминает, что какое-то кино про Жанну она видела летом.

— Ее сожгли?

— Ты точно не француженка, — констатирует Дени. — Или Канада, или у тебя тотальная амнезия. Она спасла Францию, освободила Орлеан, короновала Карла в Реймсе, но проклятые англичане…

— Ах! Проклятые англичане! — веселится она.

— Ну хорошо, там были и бургундцы. Но у нас не любят об этом вспоминать.

— Она правда была девственницей?

— После тех проверок, которые ей устроили, боюсь, что нет, — непочтительно фыркает Дени. И добавляет серьезно: — На самом деле — да. Смотри, вот лучшее наглядное пособие по Жанне!

Про наглядные пособия Джинни уже поняла. Весь город — наглядное пособие Девы. Но она честно рассматривает красивые разноцветные витражи, где девушка, сначала с косой, потом — коротко стриженая, сначала в простом платье, потом — в латах, молится, воюет, разговаривает и умирает на костре. А еще Джинни старается не обращать внимания на то, что рука Дени уже у нее на талии и он стоит сзади, почти обнимая ее.

— Вот, — Дени тычет пальцем в фигуру рыцаря, который находится рядом с Жанной на нескольких витражах подряд. — Вот он, человек, испортивший жизнь всем Дюнуа на сотни лет вперед! Жан, Орлеанский бастард. Жан, граф Дюнуа, один из лучших ее рыцарей.

— Его тоже сожгли? — уже не стесняясь своего незнания, спрашивает Джинни.

— С чего бы?

— Он бросил ее? Предал?

— Все сложней, понимаешь…

— Предал?

— Нет, — твердо говорит Дени, — он сделал все, что смог.

Джинни молчит, и он, наверно, думает, что она злится. Но ей нет никакого дела до того Дюнуа, потому что этот, сегодняшний, наклоняется и целует ее прямо под витражом, на котором девушка с белым знаменем, с мечом и в латах входит в осажденный Орлеан.

Это очень смешно, но они опять почти бегут через мост (его квартира на южном берегу) и тянут друг друга по очереди, и она уже не вспоминает, что стояла вот здесь, представляя Руквуда, лежащего у ног Жанны.

Через час Джинни, то есть Вирджини Вобер, ощущает себя точно как в магловском фильме. Сейчас полагается лениво потянуться, и закурить, и произнести какую-нибудь глупость хриплым сексуальным голосом. Что-то типа «это было потрясающе, милый». Но дело в том, что ей не нравится курить, хрипеть и говорить чепуху. Поэтому она только прогибается, потягивается и, усмехаясь, думает о том, что в Орлеане, наверно, большие проблемы с девственницами. Если события развиваются такими темпами.

Джинни решила вопрос еще летом, между фильмами, попкорном и спорами с гостями из Бобатона. Просто подумала, что и это надо оставить в прошлом, и без проблем переспала с мальчиком из того же хостела. Ей даже не было стыдно — Гарри своими моралями довел бы и святую Жанну. Немного неадекватная месть за разговоры об убийствах и самопожертвовании, но кто вообще сказал, что она адекватна?

Дени вот точно в этом не уверен.

— Ты не англичанка, — говорит он и гладит ее по щеке. — Они совсем не такие.

Ей смешно.

— Ты переспал с тысячей англичанок и уверенно делаешь выводы?

— Но даже если ты оттуда, это ничего не меняет.

— Вот уж точно.

Их диалог нравится ей гораздо больше, чем услышанные в кино. И Дени нравится гораздо больше, чем черно-белые красавцы и обаятельные обезьяны.

Он весь смуглый, и это не загар, а просто цвет кожи. Худой и сильный. Еще у него мягкие губы и грубая, жесткая кожа на пальцах, от этого его прикосновения то щекотные, то почти царапающие. Она пытается собрать воедино все впечатления, но ничего не успевает, потому что его рука с этими жесткими пальцами оказывается у нее между ног, и она легко подставляется под ленивые, потягивающие, поглаживающие движения.

После второго раза он вежливо предлагает ей кофе, чем вызывает приступ идиотского смеха у обоих.

— А что? Разве я не могу…

— Ты все можешь, — радостно говорит Джинни. Еще вчера ей казалось, что радости больше не будет, октябрьский мир выцветет, пожелтеет и скукожится, а сейчас она сидит голая в квартире человека, которого знает… хорошо если три часа, и абсолютно счастлива. Руквуд, ветер на мосту, яркий витраж, Дени Дюнуа — это просто такой день. Такой прекрасный день.

Она слушает, как гудит кофеварка, как он ходит по кухне, напевая на ужасном английском песню, которая играет сейчас везде, и которая впервые за тысячу и одно прослушивание кажется ей милой. «Love can touch us one time and last for a lifetime and never let go till we're gone» в исполнении француза звучит забавно, Джинни хихикает, опознавая текст только потому, что не запомнить эти глупые слова нельзя.

Дени выходит в коридор, все так же напевая. Наверно, собирает одежду, которую они начали стягивать прямо у входа. Сбивается на минуту, идет в комнату и уже стоит в дверях — вылитый Локхарт в Дуэльном клубе, с ее волшебной палочкой, нацеленной ей прямо в грудь.

***

Дени Дюнуа ни на что особо не рассчитывает, когда сообщает рыжей девушке на мосту, что ее может унести ветер. То есть он имеет в виду стандартный план, включающий кофе, упоминание знаменитого однофамильца и быстрый пересып в его квартире, которая находится всего в двух кварталах от кафе на улице Тюдель — там, где она почти упирается в набережную.

Обычно этим и заканчивается; девушки все понимают и не претендуют, увозя с собой в далекие Америки, Австралии и прочие страны воспоминания о любвеобильных французах («Признайся, Деде, ты подумал: “ебарях”», — улыбается Поль, но с девушками даже думать такими словами не стоит, еще ляпнешь невзначай). И Деде доволен тоже: просто ему интересно, какие они, девочки с разных континентов, оказывающиеся в небольшом городе почти в центре Франции по прихоти экскурсионных туров или собственного любопытства.

Он не считает себя ни развратником, ни придурком, ни насильником, хотя последняя мода обвинять в изнасиловании, даже если сама сначала стягиваешь с парня трусы, ему не нравится. Ему нравится коллекционировать их для себя, без адресов (хотя некоторые писали на электронную почту и звонили, даже из Перта), без фотографий, часто без настоящих имен, и он не удивляется, услышав в ответ на «Деде» — «Малышка» или «Киса». Бывало и такое. Много чего бывало за те три года, пока он клеит девушек в Орлеане, случились даже несколько девственниц, но и они не предъявляли ему никаких претензий.

А вот встретить девушку с отличным французским, настолько отличным, что кажется родным, которая не знает, кто такой Дюнуа, а про Жанну — только то, что ее сожгли, — странно. Такого экземпляра в его коллекции нет. Поль охуеет и не поверит («Нельзя думать: “охуеет”», — напоминает он себе).
Поэтому привычный план проходит с вариациями, с заходом в старый город — хотя ему нравится проходить по мосту Георга Пятого, у него выходной, времени навалом, отчего бы и не просветить рыжую?

Рыжая она настолько, что у него захватывает дух: веснушки, кажется, есть даже в глазах, нет, не на веках, а в самих глазах, там, где зрачок и радужка. У нее молочно-белая кожа, словно политая капельками бронзы, и еще на мосту, когда они торопятся в собор, он представляет себе ее грудь, тоже белую и тоже с веснушками, — и у него встает.

А вот от вопросов в соборе может упасть все что угодно, в первую очередь бедный его, Дени (Деде ей категорически не нравится), мозг. Что значит — Дюнуа предал? Ему, что, надо было влезть на костер? Взять Руан штурмом? Он и так вел переговоры о выкупе, и Орлеан собирал деньги, но ведь это как долбаные США: если решат разнести Ирак — никакие переговоры и уступки не помогут, дело принципа; и уничтожить Жанну было делом принципа, политики всегда одинаковы, что тогда, что сейчас.

Но, блин, объяснять это рыжей Вирджини перед витражами глупо, правда? Тем более что она не против: не вздрагивает, не отстраняется, когда он обнимает ее в полутемной церкви, наоборот, талия так удобно ложится в его ладонь, словно их вытачивали и подгоняли специально. Он представляет эту же ладонь у нее груди — и у него опять встает. В соборе. В Сен-Круа. Приехали. Не то чтоб он верил в Бога, но мама водила их с братом в церковь, и какие-то понятия о приличиях есть даже у Дени Дюнуа. Как будто он, блин, жених, сейчас отговорили все положенные речи и можно поцеловать измученную церемонией невесту. «Вот зачем им шьют такие пышные платья, — думает Дени, — чтоб бедные женихи не это… не того…» Мысль уплывает, потому что он сам явно из другой категории: целует, и она отвечает, раздвигая губы, пропуская его язык, в ответ упруго касаясь своим. Он двигает бедрами, еще ближе — и Вирджини повторяет его движение, и значит… черт, ах ты, черт, в соборе — черт, в соборе же нельзя… ничего нельзя, ругаться и вообще, и они на северном берегу.

Они быстро проходят обратно по мосту, так неприлично и здорово, потому что она понимает, куда и зачем они спешат, и сама тянет его за руку, когда он притормаживает на середине, у четвертого пролета.

Ну да, она стояла вот здесь, не то чтоб уж прям такая красивая — просто веселая и свободная, и измученная, как та невеста, задним числом понимает он, слышит ее нетерпеливое «Дени!» — и больше не задумывается.

Вирджини очень ладненькая, не сильно умелая, но явно настроена на апгрейд своих способностей. Почему-то он понимает, что в первый раз можно не выебываться («Деде», — предупреждает Поль), а просто переспать с ней как обычно: лечь сверху, опуститься между ее раздвинутых ног и вставить, да; и довести эту встречу до логичного конца, а потом опять целовать грудь, именно такую, как он и представлял: бледные соски, белая кожа и веснушки, и от этой груди у него сейчас встанет второй раз. Прямо в ней.

Но он отодвигается, выходит, придерживая презерватив, и чуть не краснеет, наткнувшись на любопытствующий взгляд.

— Что-то не так? — спрашивает Дени, завязывая чертову резинку узлом и бросая ее за кровать, где должна стоять мусорная корзина. Плюх. Корзина, судя по всему, была им благополучно забыта на кухне.

— А без этой штуки можно? — спрашивает она и проводит пальцем по его мокрому члену.

— Ну…

Нет, в теории он только «за», но что вот, сейчас объяснять ей про СПИД и прочие радости секса — прямо как в соборе про Бастарда?

Она правильно понимает его «ну», откидывается обратно на подушки, зевает и тянется, прогибаясь, так что между ребрами и рыжим лобком образуется самая настоящая впадина, и рука сама…

Нет. Стоп. Антракт. Дени вытягивается рядом с ней, гладит по щеке (он давно выяснил, что щека, если снаружи, — самая асексуальная часть женского тела) и говорит:

— Ты не англичанка.

Она улыбается, глядя в потолок.

Потом он варит кофе — мама шутит, что это одно название, а не приготовление: нажать кнопку на кофеварке. Вирджини просит латте, и давно загибающийся в холодильнике пакет молока обретает, наконец, смысл жизни. Типа он варит кофе и типа напевает душераздирающую в своем пафосе песню из «Титаника», но ее нельзя не напевать — она давно просочилась в уши и выела мозг, а потом идет собрать их вещи в коридоре. Честно, он уже не помнит, когда вот так начинал раздевать девочку у двери. Все стали такие церемонные — просто ужас. Его джинсовка, ее джемпер с треугольным вырезом, его футболка… лифчик и джинсы они снимали уже у кровати…ее куртка.

Откуда-то из куртки выпадает длинная и тонкая деревяшка, удивительно легкая и ладная какая-то… Вроде палка палкой, но выглядит обработанной и обточенной, что ли? Он проводит по деревяшке тыльной стороной руки, пальцами после мастерской хрен что почувствуешь. Нет, похоже, и лаком не покрывали. Забавная штуковина. И пошутить с ней можно здорово. Вспомнить.

Она сидит на кровати, по-прежнему улыбается — не ему, чему-то своему, поднимает голову…
Дени просто стоит в дверях в классической четвертой позиции («Предплечье горизонтально, кисть ладонью «вверх-внутрь», локоть на воображаемой линии под гардой»… ну, тут без гарды, конечно, но…Но.)

Вирджини замирает вся, до последней реснички, до мизинцев на ногах, он даже от двери чувствует, как ее всю сводит, стягивает в комок немыслимое напряжение. И не делает выпад, хотя уже почти шагнул вперед, на автомате. Просто говорит «Ап!», бросая деревяшку к ее коленям.

Она явно хочет схватить палку и спрятать или даже убежать. Как самый настоящий загнанный зверек. Лиса?

— Прикольная штуковина, — как ни в чем не бывало говорит он и идет на кухню за кофе, чтобы дать ей выдохнуть, успокоиться. Хотя больше всего боится сейчас, что она уйдет, поэтому спрашивает прямо от кофеварки:

— Ты играешь, что ли?

— На чем?

— Не на чем, а во что. Ну, ролевики.

— Кто?

Ему хочется выглянуть и посмотреть, как она сейчас, но он нарочито медленно досыпает сахар в сахарницу, достает блюдца, ложечки и говорит, говорит, словно заговаривает ее страх. Нет, ее ужас.

— Это же долина Луары. Тут весь сезон под каждым кустом что-то происходит.

Из комнаты слышится смешок. Уже хорошо.

— Раз в пять лет по полной осаждают Орлеан, в Блуа костюмированные балы, а дальше, к морю, — Вандея, там вообще мочилки беспрерывно.

— Мочилки?

Она заходит в кухню, слава богу, по-прежнему голая, даже не в простыне, без этой своей палки. Успокоившаяся.

Но про реконструкторов и прочую лабуду она тоже явно не знает. А зря, они с Полем даже подумывали запустить маленькую мастерскую — мечи, щиты, латы, шпаги. Немцы, например, отлично поднимаются в этом бизнесе.

— Я несу кофе, и он горячий, — честно предупреждает Дени. — Ролевики — это те, кто играет в прошлое, ну или в сказки какие-нибудь. Реконструируют осаду Орлеана у нас, например. Даже англичане приезжают.

Она улыбается странно, берет с подноса свою чашку и пьет кофе — не по правилам, наверно, ну или не выпендриваясь: обхватив чашку двумя ладонями, как маленькая. Девочки в пересыпах так себя не ведут.

— А ты, — не выдерживает он, — ты чем занимаешься?

Вирджини облизывает молочную пену с верхней губы, и у него почему-то екает сердце, а она отвечает, совсем спокойно и немного заученно:

— Я живу в Париже. У меня достаточно денег, чтобы ничего не делать. Деньги от старого друга, не думай, никаких этих ваших наркотиков и криминала.

— Наших? — удивляется он.

— А еще я смотрю старые фильмы. Годар, Шаброль, Рене… И Аньес Варда.

Господи, хоть что-то знакомое! По крайней мере, он точно где-то слышал эти имена.

— А ты? — продолжает она. Они забрались обратно на кровать и сидят друг напротив друга, как два китайских болвана, только с чашками.

— Работаю в гараже — ну, ремонтирую автомобили. У моего друга… гараж принадлежит его деду, но Поль точно получит его в наследство, так что, считай, хозяин.

— Поэтому у тебя такие пальцы?

— Ну… да. Тебе не нравится?

— Очень нравится, — и без перехода, глядя в окно за его спиной, щурясь от солнца, Вирджини говорит: — Мой папа очень любил маггл… автомобили.

Дени не понимает, что такое «маггл», но его больше беспокоит прошедшее время.

— Любил? — переспрашивает он.

— Он умер, — говорит она. — Недавно. Весной.

***

Зачем она рассказывает этому парню про отца, Джинни не понимает — просто вырвалось и теперь никак не может убраться обратно. Дени отбирает у нее чашку и отправляет на пол вслед за своей, а потом говорит просто:

— Бедная девочка, — и Джинни с ужасом понимает, что сейчас разрыдается — за все, чуть ли не в первый раз за полгода, отплачет их, наконец, и, может, чуть-чуть отпустит от себя, ведь Руквуда больше нет, и они тоже могут ее отпустить. А еще понимает, что никто и никогда не говорил ей: «бедная девочка».

Она всхлипывает, хочет отвернуться, но Дени обнимает ее и прижимает к плечу.

Джинни просыпается, когда за окном полноценный вечер, она укрыта одеялом, а этот… Дени Дюнуа сидит в наушниках в кресле и листает журнал с ярким автомобилем на обложке.

— Выспалась? — только и спрашивает он. — Как насчет ужина?

Они идут в то же кафе, что и утром, и та же тощая женщина приносит им какие-то нереально огромные порции тушеного мяса с картофелем и столько салата, что его хватило бы на полномасштабный ужин в Норе.

— Ешь, Дени, ешь, — смеется она и треплет его по волосам, поясняя для Джинни: — Он всегда хочет есть, а уж когда с девочками…

И этот говнюк даже не краснеет, а смеется вместе с ними обеими.

Кассирша Ивон беспрерывно что-то говорит, и поначалу это звучит непривычно, а потом Джинни понимает: в таком количестве она слышала разговоры только в Бобатоне и в кино. Но кино понятно, потусторонний мир, в Бобатоне — свои, а тут?..

— … Когда он приезжал к деду. И старый Жиль водил его сюда есть мороженое. Тогда он был такой… — Ивон поднимает руку на дюйм над столешницей, — а теперь как вырос! Знаешь, когда он один, — все трое опять смеются, — то всегда забывает здесь куртку, а потом прибегает за ней полуголый, даже зимой.
Они уходят вдвоем, и Дени небрежно, на ходу, прихватывает ее за талию, но тянет ладонь выше, к груди, когда Ивон кричит им вслед:

— Эй!

— Черт, — смеется Дени, исчезает на мгновение и возвращается с джинсовкой. И говорит, вроде извиняясь: — С тобой я прямо сам не свой.

Она тоже сама не своя, ей не хочется никуда уезжать. Билет в Париж был без открытой даты: она рассчитывала смыться из Орлеана как можно быстрее, теперь он пропал. Наверно, его можно как-то обменять, Джинни хочет спросить, как, — него можно спросить о чем угодно, и он ответит, объяснит, без этих маггловских вздернутых бровей и косых взглядов. Если Дени и удивляется, то успешно это скрывает.

Но вместо разумного вопроса про билет она спрашивает:

— А вот эта поза?

И с переменным успехом воспроизводит позицию Локхарта.

Он легко поправляет ей руки: локоть чуть больше в сторону, вторую руку выше над головой; давит на плечи, чтобы она присела, пружиня.

— Четвертая позиция. Классика, — довольно говорит он. — Если отвести локоть, — он отводит ее руку чуть дальше от тела, — и приподнять кисть, — поднимает, — вообще шестая, первая боевая стойка, с нее все начинается.

— Что — все?

Он моргает. Самое невинное маггловское проявление удивления на ее памяти.

— Фехтование. Я дошел до молодежной сборной, а туда пробиться тоже было… Это же наше традиционное. Рапиры, мне не нравились шпаги, а сабли тем более. Сейчас.

Он исчезает во второй комнате (она про нее совсем забыла) и возвращается с альбомом.

— Отомри, — командует Дени, потому что она так и стоит в шестой позиции, чуть покачивая ладонью. Ей нравится.

Альбом маленький, с обложкой в дурацкий цветочек и неподвижными колдографиями.

Так она видит деда, от которого Дени получил квартиру, и второго деда — от которого Поль получит гараж (деды дружили с войны), и самого Поля (если мальчик не изменился, пока рос, то «миль пардон»), и родителей Дени («Садовники в Блуа, я прям как из романа какого-то получаюсь», — усмехается Дени), и его старшего брата, который женился на немке и теперь живет в Ганновере (через Ганновер проходит «Европейский экспресс», маршрут номер пять, что ли, вспоминает Джинни расписание магического автобуса), и для орлеанца хуже женитьбы на немке только женитьба на англичанке, но любовь и все такое…

— И все такое, — смеется она.

А вот и фехтование: Дени Дюнуа с десяти примерно до семнадцати, в белом, в маске, без маски, с медалями, кубками, которые он прижимает к груди вместе с тонкой рапирой.

— А потом ты бросил?

— Двойной перелом со смещением, — Ну да, она заметила несколько шрамов на его локте. — Для жизни нормально, для спорта — не хватает. Поспорил с придурком, — Дени кивает на альбом, — и нырнул с моста.

Джинни грустно, и она меняет тему:

— Но ей же нельзя проколоть?

— Нет, конечно. Там специальные куртки — засчитывают укол. У кого больше уколов, тот и король. Но зоны поражения есть, — Он вытягивает из ее рук альбом. — Секторами: верхний внешний, — он зарывается ей в волосы и целует ухо, — нижний внешний, — его ладонь оказывается на ее бедре.

— А средний?

Он кивает и добавляет:

— А еще есть атаки, контратаки, финты (она не успевает сказать, что финты, похоже, есть везде), батманы и завязывания. Обычно завязывания начинаются в верхних позициях…

И Джинни сама задирает руки, чтобы он стащил с нее джемпер и продолжил урок.

Прежде чем заснуть, она перебирает в памяти события сегодняшнего безумного дня и улыбается в темноте, вспомнив Руквуда.

— Ты что? — Дени не смотрит на нее, но, наверно, угадывает улыбку.

— Сегодня я сделала то, о чем мечтала, — ей даже не надо считать, она точно знает, — сто пятьдесят шесть дней.

— Ты хочешь сказать, что мы встретились в мае? — смеется Дени, мгновенно сопоставив даты.

— Нет, — мягко отвечает Джинни. — В мае я была далеко отсюда. Совсем в другом месте.

***

Конечно, никуда она не уезжает. Какая разница, где получать смс от Дина: здесь или в Париже? Дени сам начинает разговор ранним, темным еще утром, пока быстро и почти бесшумно собирается на работу.

— Если вдруг… — он замолкает и, пропустив кучу слов, договаривает: — Ключи отнеси Ивон. Если ее нет в кафе — значит, она у себя. Подъезд за кафе, квартира на третьем этаже, Ивон Турдуа. — Он неожиданно неловко целует ее и добавляет: — Я буду в восемь. И да, можешь отвечать на звонки.

Она улыбается и вместо ответа зарывается в подушку. Ключи звякают о кухонный стол, хлопает дверь — и Джинни засыпает, так, как не спала года полтора, если не два, наверно. Просто без снов, когда отдыхает все.

Потом ей лениво. Лениво одеваться, лениво приготовить кофе; не то чтобы не хочется ничего — хочется. Остановить мгновенье. Потому что если она выйдет из дома…

И она не выходит. Натягивает футболку Дени, бродит по квартире, залезает в шкафы, разглядывает, трогает. Телефон звонит пару раз, но она не снимает трубку. Зато сама соображает, как пультом включить телевизор, и целых пять минут гордится собой, но теленовости — это почти как выйти на улицу, поэтому телевизор идет нафиг.

У Дени вообще нет книг, так странно. И очень мало мебели; он сказал, что вывез дедовскую, а ему самому только и надо что…

— Кровать, — договаривает она, и они смеются. Она выплакалась и насмеялась за все последние полгода — и это за один день. А что будет дальше?

Она находит годовые подшивки каких-то автомобильных журналов. Наверно, ему это интересно. Папе бы тоже понравилось.

Во второй половине дня Джинни волевым решением выгоняет себя из дома. Надо хотя бы сходить на вокзал и забрать рюкзак. В рюкзаке умещаются все ее вещи.

Так странно, думает она, пока идет к вокзалу, сжимая в руке ключи, так странно, что у мамы с папой выросли близнецы и они с Роном — абсолютно неправильные в мамином с папой понимании дети. Нет, про близнецов она думать не будет, но вот они, живые: разве маме понравилось бы, что ее дочь спит практически с первым встречным? Но даже это еще можно объяснить. А вот что у мамы, с ее Норой, полной всего, обязательного и не, забитой миллионом вещей, есть дочь, чье имущество целиком и полностью помещается в одном небольшом рюкзаке, неприглядном и незначительном, как вся дочкина жизнь? А Рон? Рон и Малфой — и пусть они делают вид, что по-прежнему лютые враги, но что-то там приключилось у них в Париже… Маме не понравилось бы, решает она. Но у нее есть Перси. И Билл с Флер. И Чарли. Как будто родители рожали их на все случаи жизни, про запас. Она знает, что несправедлива, и ей стыдно.

Джинни забирает рюкзак и зависает у киоска с газетами и книгами: в витрине обнаруживается толстенная книга про Жанну д'Арк, и она, не удержавшись, покупает ее. Не лучший день для денег Терри Бута, ничего не скажешь.

Она оглядывается: вряд ли получится определить, проводят ли какие-то мероприятия после убийства Руквуда, но вроде полиции не прибавилось. Она спрятала волосы под бейсболку Дени, и — спасибо солнцу — темные очки сегодня вполне уместны.

А билет в Париж она просто выбрасывает.

***

Дени возвращается домой через кафе, сам не веря, не веря — не знает, чему. Он ужасно боится, что она ушла, и в качестве психотерапии повторяет: «Да и хрен с ней, со странной Вирджини Вобер, фантазеркой». Слово всплывает из детства, из сказок, которые вслух читал дед: фантазерка, точно. Придумала себе что-то, а из реального есть только она сама и то, что ее отец умер весной, такое горе не нарисуешь, не наиграешь.

И тут же он думает, что если она ушла, мир вернется на привычные рельсы и понесется дальше, как поезда TGV по новому мосту через Луару. Они круты, но он все равно больше любит старый, тот самый, «Георга Пятого», хотя в этом и признаться неловко.

Да, она не отвечала на его звонки, но, может, гуляла? Или спала? Или просто не подошла к телефону? И только когда Ивон со своего места за кассой отрицательно качает головой и подмигивает, Дени понимает, что всю дорогу у него тряслись руки. Или начинают трястись сейчас. Пальцы дрожат, как у последнего нарка, когда он представляет…

Нет, вот именно этого он не представляет. От дверей сразу видно спальню: он специально так поставил кровать, чтобы девочки не сомневались. И первое, что он видит, — белоснежные, по-другому и не скажешь, ноги и розовые пятки. Она лежит на животе, задрав ноги, и что? Читает.

— Ты мне соврал, — строго говорит Вирджини, когда Дени, скинув куртку и кроссовки, подбирается к ней. Натягивает его футболку дальше на колени, заправляет за ухо рыжую прядь и продолжает голосом, достойным Прокурора Республики:

— Ты не только Дюнуа.

— Что? — удивляется он, насторожившись.

— Про тебя есть еще,— Она перелистывает страницы, палец с веснушкой на средней фаланге упирается в новую строчку: — Вот это что?

— Это? — Он читает и фыркает. — Девиз. Девиз королей.

Она смотрит строго, Дени мысленно благодарит слишком уж образованных ролевиков, с которыми доводилось поболтать, и объясняет:

— Монжуа… Ну, можно сказать, моя радость, если просто. Это от имени меча, у Карла Великого был меч Жуаез — «радостный», так что радость, только пишется по-старому. А Сен-Дени — это вообще усыпальница. Место, где хоронили королей.

— Но Жанна…

— Ну да, она же сражалась за короля, так что…

— Все равно, — упрямо говорит она, — это тоже считается. Ведь Дени есть? Есть?

— Пусть считается, — он тянется к ней, опрокидывая на постель, — пусть считается, как ты хочешь…
Он и в самом деле с трудом вспоминает про презерватив — Вирджини права: останавливаться просто глупо и вообще невозможно, — но вспоминает, на автопилоте, и не смотрит на нее, пока она ждет, закусив губу. Нет, он не уступит и вообще, кому здесь решать?

Вроде бы ему, но он жадно вглядывается в ее лицо, чтобы дотерпеть до того, чтобы она кончила, чтобы увидеть это так — в зажмуренных глазах, в мокрых от его поцелуев губах, а не только почувствовать внутри, где она сжимается на несколько мгновений, чтобы довести его…

Довести.

Она открывает глаза — карие, с золотыми крапинками внутри, у зрачков, и шепчет, улыбаясь:

— Монжуа. Монжуа Сен-Дени.

***

Через три дня все внезапно образовывается, как-то само собой. Дени ходит на работу шесть дней в неделю (как же удачно она попала на его выходной!) — и пропадает на работе до вечера. Джинни пока остается дома, но прекрасно понимает, что пора, пора снова браться за дело, искать, находить и… Она легко проговаривает про себя: убивать. Труднее всего, как ей кажется, первое и второе, — чтобы получилась Авада, ничего и не требуется особо. В Доме Гроло, например, ей просто улыбнулись близнецы.

Смсок от Дина нет; парижский хостел был оплачен ровно до 5 октября, так что двигаться с места пока и некуда. Она отдает себе отчет, что работать в агломерации — французы почему-то очень любят это слово, у каждого мало-мальски большого города своя «агло» — работать в агломерации Орлеана опасно: ее вычислят, и быстро. Да и Пожирателей тут не так много, Руквуд был главным, остальных — мелких сошек — можно оставить на потом. Цели, конечно, она выбирает главные: Лестрейнджи, наместники, так сказать, Лорда во Франции; Долохов, которому на откуп отдан юг, и это все, что она о нем знает. Дин говорил, что может появиться и Макнейр, но новых сведений пока не было.

Ей очень хочется хотя бы на пять минут заглянуть в магический квартал, послушать, о чем говорят, что думают, есть ли у них свои ордена и армии, хоть какое-то сопротивление. Ей так нужна, необходима информация. Она крутится вокруг границ старого города (квартал как раз и начинается от Дома Гроло), но внутрь войти не рискует. Дину хорошо, устроился же: воткни свой этюдник где хочешь и рисуй, хоть месяц подряд, а как быть остальным? Джинни в первый раз мечтает о фамилиаре. Гермионин Живоглот наверняка принес бы что-нибудь полезное… газету, например.

С газетой она здорово придумала. Все-таки в этом принципе жизни по кварталам есть свой плюс. Потому что даже у волшебников остается мусор. Теперь, когда Дени уходит в гараж в семь, она выскальзывает следом и идет к мосту параллельной улицей, чтобы не напороться на бдительную Ивон. «Твоя Вирджини куда-то сматывается по утрам». В городе, где она знает хорошо если пять человек. Нет, спасибо.

Квартал вообще малонаселен; то ли все разъехались, то ли действительно в Орлеане почти не осталось волшебников. Джинни втягивает воздух: пахнет осенью, сырой увядшей зеленью (в центре квартала прячется небольшой сквер) и магией. Она так соскучилась. Палочка перепрятана в рюкзак, рюкзак — вопреки всем запретам Гарри — укрыт чарами и лежит на пустой верхней полке шкафа в квартире мсье Дюнуа. Детская предосторожность, маг найдет его на раз, но для маггловской полиции сойдет.

И в самом деле — мусорные баки есть, почти по периметру квартала, только внутри, за невидимой границей. У этих улиц-границ смешные названия: улица Доброго дитя или улица Змеи. То есть «Извивающаяся улица», но она, во-первых, прямая, а во-вторых, Джинни предпочитает отбросить «е» в конце слова и называть «Змеей». В Билингве внезапно обнаруживаются забавные плюсы.

Прикрытая темнотой, она выуживает из мусорного бака газету, прячет в сумку, опять же позаимствованную у Дени, и спешит домой, на этот раз через кафе — чтобы позавтракать у Ивон.

Французская магическая газета «Le Sorcier Quotidien» теперь почти не отличается от английской. Статьи о запретах, статьи о Лорде судеб, о чистоте крови и о «благоприятном примере, который подают нам дружелюбные соседи». Соседи. Подают. Она тысячу раз поверит в «презренный Альбион» от Дени (не то чтоб Дени Дюнуа был настолько образован, он просто цитирует слова времен Жанны), чем в «дружелюбных соседей» из газет.

Но ее не интересует политика. Она ищет фамилии, упоминания, со злорадной радостью узнает, что после трагического случая резиденция наместника доминиона Луары — они решили поделить Францию на доминионы, уроды! — перенесена в замок Шатоден в 10 лье от города. Дурацкие континентальные порядки, только привыкнешь к километрам, переходи на какие-то лье, почему во всем мире нельзя пользоваться милями? «Замок Шатоден, столь долгое время находившийся в маггловской юрисдикции, любезно передан в распоряжение новой администрации. Мы рады, что в нашей старой крепости снова забьет жизнь, и Шатоден станет настоящим центром магического общества…»

Понятно. Трусы свалили, в замке их достать сложнее, но пока «доминионом Луары» («Козлы»!) управляет француз, пусть себе управляет.

Мысль о французском приспешнике наводит Джинни на простую мысль: ведь их должно быть много и они куда более… досягаемы. Особенно в Париже. Она с новым интересом берется за газеты и через полчаса точно знает: англичане — они само собой, но ей и так скучно не будет.

Это все происходит днем и в будни, когда Дени на работе. Джинни даже успевает пару раз смотаться в Париж. Сите как магического квартала больше нет, остров закрыт щитами с объявлениями об археологических раскопках по вновь открывшимся... А вот Маре стоит, и она с группой туристов бродит по кварталу, приглядываясь, ориентируясь, запоминая. Чары — что здесь, что в Орлеане — наложены, конечно, мощные. Прямо как Мерлин колдовал. Целые улицы прикрыты от любопытных глаз примерно по такому же принципу, как дом Блэков на Гриммо. Прикрыты от глаз, но только от маггловских. Она отлично видит за фасадами домов другие здания и улицы, людей в мантиях, которые спешат, не спешат, разговаривают, заходят в магазины или лавки, рассматривают что-то в витринах… Ей до обморока хочется войти — только приложи палочку вот к той двери, изрисованной граффити. Но нельзя же!

И так обидно, что нельзя, что вечером она опять всхлипывает в плечо Дени, ничего не объясняя. Потому что ему — и это такое счастье!— можно ничего не объяснять.

***

Но вместе с Джинни в квартире на улице Тюдель живет и Вирджини Вобер. Вирджини, которая примерно дожидается возвращения своего дружка с работы или даже ходит вместе с ним в гараж и сидит в углу, наблюдая, как Дени с Полем стараются выплыть в условиях жестокой конкуренции. Она уже знает, что их обоих с руками оторвет любая сетевая мастерская, но парни цепляются за старое здание опять-таки в нескольких кварталах от дома Дени, потому что оно — свое.

Поль — отдельная и очень грустная песня. Французская вариация на тему «у каждой красавицы должна быть уродина-подружка». Нет, Дени не красавец, конечно, да и Поль — не урод и очень милый, но… Невысокий (Дени примерно по плечо, они совсем не выглядят ровесниками), тощий, белобрысый и какой-то бесконечно больной: то сморкается, то кашляет, то задыхается и прыскает в рот лекарство.

— Не вздумай что-нибудь сказать, — предупреждает ее Дени, — он такой с детства, у него то астма, то аллергия, то все сразу.

Странный выбор друга для бывшего спортсмена и коллекционера девочек, но Джинни это ужасно нравится. Поль умудряется жить так, словно все с ним в порядке

— Он постоянно лез в какие-то драки, лет до восемнадцати, я задолбался его вытаскивать. Сейчас хоть немного угомонился, из-за гаража.

—У тебя есть подружка? — спрашивает Джинни, когда они втроем гуляют по набережной. Она смотрит на северный берег: солнце на закате подбавляет красного в черепичные крыши магического квартала.

— Откуда, — вроде серьезно вздыхает Поль и тут же добавляет: — Дени у нас… старался за двоих.
И смеется.

Старательный Дени тут же получает от нее пинка, чисто символически. Про девочек он рассказал Джинни сразу же, да и так все было понятно: квартира-то заточена под вполне определенное времяпрепровождение.

Они идут дальше, вдоль уже по-осеннему серой Луары, Джинни слушает их перебранку по поводу какой-то БМВ, где барахлит электроника. Они обсуждают это так серьезно, словно важнее вопросов нет. Вопросов, правда, нет. Ладонь Дени протиснута в задний карман ее джинсов, ее ладонь точно так же расположилась в его кармане. Ей неловко ходить в обнимку при Поле, поэтому они идут так. А Поль делает вид, что не замечает их рук.

***

Она, конечно, ненормальная, думает Дени. Поль с ним не согласился бы, но с Полем Вирджини обычно молчит или говорит о чем-то нейтральном. О девушках, проходящих мимо, или о городе — теперь она знает гораздо больше и не выглядит совсем уж дикой… Вот, точно: она дикая. А он постепенно приручает ее. Он слышит даже сквозь сон, как Вирджини не спит ночью: она вздрагивает, открывает глаза и не шевелится, чтобы не разбудить его, но Дени все равно ловит ее изменившееся дыхание, словно она убегала от кого-то, от чего-то… жуткого, и знает, что под одеялом она почти неслышно сжимает руку в кулак.

Дикая, ненормальная, англичанка, да кто угодно — уже ничего не изменить. Он запал, залип в ее темно-рыжей бронзе, словно тот пацан, которого покрасили золотом, и потом он умер. Дени не собирается умирать, ему нравится окружающий его цвет. Нравится — не то слово. Других слов он пока избегает, но все равно ужасно пугается, когда Вирджини сообщает, что ей надо уехать. В Париж. На неделю.

— К старому приятелю? Деньги кончились? — стараясь не заводиться, спрашивает он.

— Возьми мою карточку и посмотри выписку в банкомате, — спокойно отвечает Вирджини. — Я дам тебе пин-код. Деньги там есть, и они никак не связаны с поездкой.

— Тогда зачем?

— У меня не может быть дел?

— О которых нельзя сказать?

— Дени, пожалуйста. — Черт, за месяц с лишним она ни разу не просила его так. Постельные разговоры не считаются. — Я не могу сказать правды и не хочу врать тебе. Я уеду на неделю, хотя… может, мне понадобится меньше времени.

— Меньше времени на что?

— Дени!

Они засыпают в ссоре, и в первый раз с того октябрьского дня Дени не притрагивается к ней. У него, конечно, стоит чуть ли полночи, и из-за этого тоже особо не поспишь, поэтому он дожидается, пока ее дыхание выровняется, и, презирая себя, идет в коридор за ее сумкой. То есть бывшей его сумкой — Вирджини поразительно равнодушна к вещам и тряпкам, ходит в его футболках, таскает его бейсболки и толстовки, хотя они велики ей до смешного.

Нет, она точно ненормальная.

В сумке только документы и кошелек с той самой карточкой. Деревяшка опять появилась в кармане куртки. Он рассматривает паспорт: на фотографии она совсем не похожа на себя сегодняшнюю — мрачная и злая какая-то.

Может, у нее амнезия, как любят показывать в сериалах? Нет, какая амнезия, если есть карточка и пин-код…

Он забирается обратно в постель и уходит на работу не выспавшийся и злой, хотя она обещает звонить из Парижа каждый день и тянется поцеловать. И он целует ее, не выспавшийся и злой, и она довольно жмурится, так, что видны только рыжие ресницы.

— Не сердись, — шепчет она напоследок.

Поль резонно замечает, что у каждой девушки может быть секрет. Ок, но не на неделю же!

— Я уйду пораньше, — предупреждает Дени.

— И как ты собираешься искать ее в Париже?

— Да не собираюсь я ее искать, пусть делает что хочет!

Он пойдет и подцепит девочку, вот что. Чтобы некоторые рыжие козы не думали, будто на них клином свет сошелся. Точно, и оставит ее ночевать. Он вспоминает, как с утра Вирджини просто обходила квартиру, выискивая что-то: в постели, переворачивая подушки и встряхивая простыни; под кроватью, совершенно блядски оттопыривая зад и не обращая на него никакого внимания; на кухне; в ванной комнате, проверяя сливы.

— Да что ты ищешь? — не выдерживает он.

Вирджини смотрит на него, словно решая, можно ли доверить ему тайну.

— Волосы, — наконец объясняет она. — Не люблю оставлять после себя беспорядок.

Охуеть. Оставлять. После себя. Беспорядок. Охуеть!!!

Точно, он найдет какую-нибудь блондинку и… Светлые волосы в стоке душевой кабины прямо стоят перед глазами. Господи, мерзость-то какая.

С девочками не получается. Никак. Речь не о сексе — какой, нахер, секс, если ему не нравится ни одна из сидящих в трех кафе, хотя среди них есть вполне симпатичные… Не вполне, выходит. Он даже слов подобрать не может. Слов, которые обычно слетают у него с языка без тормозов, как будто сцепление отжал — и понеслось. В последний раз он так говорил… ну да, с ней же и говорил, с Вирджини Вобер, 5 октября. На мосту, в кафе у Ивон, в соборе.

И он идет в собор. Вот уж тут все как всегда: Жанна въезжает в город, и Дюнуа при ней.

Он не думает, что молится, — нет, бред совершенный. Как можно молиться, не очень-то веря? О чем? О ком? О Вирджини Вобер? Дени Дюнуа еще не совсем рехнулся.

Он непочтительно поворачивается спиной к витражу, но в дверях оглядывается: Дева в ослепительных латах смотрит на него с веселой надеждой.

На мосту дует сильный ветер и холодно.

***

Вирджини возвращается даже раньше, как и предупреждала: через пять дней, вечерним поездом. Дени, который сидит у Ивон с Полем, видит, как она торопится, не зная, что он вот тут, в теплом кафе, за большим окном. Она прямо как летит, темные в свете фонарей волосы треплет ветер, подталкивая ее в спину, туда, к улице Тюдель, к нему же; и он не выдерживает — ну какая к черту ссора, что за глупости! — хлопает Поля по плечу и выскакивает вслед за ней.

— Эй, — кричат ему вслед Поль и Ивон хором, но он не слышит; куртка остается дожидаться хозяина на спинке стула.

— Вирджини! — зовет он, она останавливается, словно наткнулась на стену, а потом медленно поворачивается.

Господи Боже, Жанна и Дюнуа, все вместе, — спасибо вам! Вирджини делает шаг ему навстречу, утыкается в рубашку и вроде даже дрожит, хотя на улице не так уж холодно, просто дует сильно, из долин к далекому морю.

— Ты вернулась, — растерянно говорит Дени, потому что — ну да, они поссорились, и он не хотел, чтобы она уезжала куда-то, но она сейчас такая… такая… как будто вернулась с того света, или из другого мира… Такая же, как была тогда на мосту, вот. У нее сияют глаза, бледная кожа чуть ли не светится, но это из-за фонарей, наверное. А еще она полна какой-то совершенно для него необъяснимой силы, слишком откровенной, очевидной и — сейчас, именно сейчас! — доступной, ее можно потрогать руками.

— Пойдем, — бормочет он, — ты вернулась, пойдем скорее.

Потому что нельзя же начать прямо здесь, у кафе, на улице, но если они простоят вот так еще хотя бы минуту — он начнет. Прямо здесь, наплевав на Поля, и Ивон, и всех старых любителей пропустить стаканчик перед сном.

Он все-таки легко целует ее в губы, чуть касаясь, просто чтобы доказать себе, что с выдержкой у него все в порядке.

— Ты пил! — если это и возмущение, то очень веселое.

— Всего один стакан, — оправдывается Дени, — зато с сиропом.

Вирджини смеется, запрокидывая голову, и тянет его домой, пусть даже «домой» — очень условное обозначение слова «постель». И там, дома, в постели, стелется под ним, плавится, и опять невозможно остановиться, надо трогать и трогать, гладить и гладить это ее непонятно что, которое и в коже, и в губах, и в волосах. У нее сейчас вкус как после грозы. Дени никогда не думал, что грозу можно лизнуть или поцеловать, — но вот же, он делает это и чувствует: и прозрачный воздух, и свежую примятую дождем траву, и листья деревьев, сбрасывающие капли, и первые солнечные лучи, пробивающиеся из-за туч. Как можно чувствовать лучи? Никак, а у него получается. Из нее просто вырывается жизнь, ослепительная, яркая, и замирает, дрожа, в его руках.

— Подожди, — он не может оторваться и, целуя ее в шею, шарит под подушкой в поисках резинки. — Подожди, ну ты что, хочешь меня развести сегодня?

— Дай я.

Вирджини не очень-то ловко разрывает упаковку и так же неловко пытается натянуть презерватив, так неловко и так прекрасно, что он кончает ей в руку.

Она падает на подушки и начинает смеяться, совсем необидно, словно ее радует все, даже эта глупость.

— Ах так? — тоже смеется Дени, подхватывает ее за ноги и подтягивает ближе. — Ну ты попала, Вирджини Вобер! Пощады не будет!

Вирджини вздергивает бедра и раскрывается перед ним, и бесстыже давит ему на затылок, направляя — туда, где жизнь и гроза.

***

Убить в Париже оказалось гораздо проще, чем в Орлеане. Слишком много людей, при этом — слишком мало любопытных. Даже в Маре. И потому Бертран де Бланшфлор, «координатор французского Министерства Магии», то есть какая-то из рук Рудольфуса Лестрейнджа, обречен, приговорен ею чуть быстрее, чем она рассчитывала. Может, где-то в магической Франции и есть уединенные поместья, как у Малфоев, или сельские дома вроде Норы, но Бланшфор живет прямо в городе, на улице Фран-Буржуа в красивом особнячке, похожем на маленький замок. И там же, на улице Фран-Буржуа, Бертран де Бланшфлор встречает свою смерть. Именно встречает — в этот раз ей хочется, чтобы он увидел. Понял. Джинни заранее подбирает пути отхода: не в ожидаемую сторону на улицу Архивов, а вниз по Фран-Буржуа, чтобы свернуть во двор и по лестнице выскочить на улицу Белых Одежд. Мерлин, ну что у них за названия! Вот Косой переулок: войдешь — и сразу ясно, что Косой. Она уходит по этим самым Белым Одеждам, не оглядываясь, думая, что глаза Бланшфлора тоже стали белыми, выцвели всего за пару мгновений, которые потребовались послушному ее воле зеленому лучу, чтобы преодолеть расстояние от конца палочки до его груди. В этот раз ей хватило совсем простой картинки: Фреда, который выглядывает из их комнаты в Норе и прикладывает палец к губам. Потом Фред исчезает, а комната близнецов оказывается полна зеленым светом, ей только и остается превратить свет в луч и направить его в нужную сторону. Все, что вы хотели знать о Непростительных, но боялись спросить. Если Джинни выживет — непременно надо будет написать такую книгу. Если выживет, ага.

Ей, конечно, страшно. К Бланшфлору она вышла с распущенными волосами, на лестнице натянула бейсболку, спрятав под нее непослушные пряди (может, подстричься? Но Дени нравится так…). Бейсболка и очки, на этот раз не солнечные, а какие-то декоративные, круглые, с синими стеклами — она, наверно, вылитый этот… как говорит Дени? Фрик. С такими мыслями идти проще, она добирается до очередного выхода из Маре и переводит дух, оказавшись в маггловском городе.

Рюкзак приходится оставить в камере хранения в Орлеане: там и палочка, и несколько номеров «Le Sorcier Quotidien», прихваченных в Париже, и мобильник. Ей ужасно хочется позвонить Дину и… похвастаться, чего уж там, и чтобы он передал в Лес… Но это минутная слабость — и больше она о Дине не вспоминает, оставляет его, их всех там, в камере хранения, ячейка номер 61.

Она бежит по мосту, ветер подхватывает ее и чуть ли не поднимает над землей, Дени возникает за спиной, словно и его принес ветер, и все получается именно так, как она представляла, глядя в темное окно на обратной дороге.

***

Повседневная жизнь Вирджини Вобер, заключенная в нескольких кварталах на южном берегу Луары, у любого деятельного человека может вызывать приступ тоски — и больше ничего. Она ходит к мальчикам в гараж, она сидит у Ивон и потихоньку помогает старой женщине, по крайней мере, ей уже доверяют загрузить посудомойку. Джинни отказывается от предложенных вовсе не кассиршей, а, как выясняется, хозяйкой кафе денег. Помогает в свое удовольствие — что-то еще требовать за это глупо. Она и Рождество проводит с Ивон, потому что Дени обязательно надо съездить в Блуа, к родителям, а Джинни ехать отказывается. Она не хочет никакой чужой семьи в этот праздник, даже если это семья Дюнуа; с Ивон и то честнее.

— Он ни одну девушку не приглашал в Блуа, даже ту, из секции…

— Откуда?

Ни Ивон, ни Поль давно не удивляются ее вопросам. Интересно, что им напел Дени.

— Фехтовальщицу. Славная была девчушка. — Ивон разглядывает ее, словно сравнивает.

Вот что ее поражает у французов: способность обсуждать какие-то совершенно личные моменты с полузнакомым человеком. Она пытается спроецировать на свое, привычное: «Три метлы», и мадам Розмерта обсуждает с ней Чжоу. Б-р-р, Мерлин упаси. А тут все так же просто, как выпить рюмку арманьяка, которую она уже полчаса греет в ладони. Ей не нравится алкоголь.

Ивон разглядывает подарки — они обе не дотерпели до утра, тем более что и главный даритель, мсье Дюнуа, усвистел к своим еще в девять вечера, а брошенные им дамы честно дождались полуночи. И хватит.
Джинни осторожно разворачивает свой пакет. Ивон она купила шаль, а практичный Дени приволок новую микроволновку. Полночи они упаковывали огромную коробку в фольгу и прикрепляли к ней звезды, снежинки и бантики. «Почти как в Норе», — думает она и, чтобы избавиться от наваждения, утыкается носом ему в волосы.

Диким образом украшенную печку Дени тащит вниз по улице, а Джинни идет за ним и, хихикая, подбирает облетающие с фольги звездочки и снежинки.

Свой подарок она видела только в красном носке. Вот глупость, но и в пакете все тот же носок, а в нем — что-то пушистое. Джинни сжимает пальцы и вытягивает из красного логова грустного рыжего лиса. Ивон смеется, спрашивает, что она подарила «мальчикам».

— Абонементы на футбол, — отвечает Джинни, прощается и уходит домой, прихватив игрушку.
Дени обещал вернуться утром, но до утра еще уйма времени, Джинни достает из шкафа рюкзак, сажает грустного лиса напротив и начинает ему рассказывать. Обо всех по порядку, раскладывая, как пасьянс, вырезки из газет и выписки — плоды её дневных трудов. Рудольфус и Рабастан, Долохов, Макнейр, французы — она так научилась вытягивать информацию из скупых или пространных и велеречивых газетных заметок, что сейчас они все встают перед ней, как живые. Прямо за лисом. Как живые — чтобы потом стать мертвыми.

В пять утра звонит телефон, Джинни снимает трубку: Дени выезжает из Блуа. В половине шестого ей кажется, что в окно кухни стучится сова, и она, обмерев, бросается к стеклу — но за окном темно и пусто, а сова ей только померещилась.

Когда они засыпают, рыжий лис спит между их подушками.

***
Как только Дени думает, что все между ними наладилось и стало как у людей — непременно происходит какая-нибудь хрень. Вот было почти правильное Рождество, хотя ему пришлось ехать в Блуа без нее, но тут он не в претензии даже: отец Вирджини недавно умер, может, ей тяжело вот так сходу влиться в семейный праздник.

Но подарки… нормальные такие подарки: годовые абонементы на футбол им с Полем (Поль делает «сложное лицо» и шепчет: «А мне-то за что?»), шаль для Ивон… И когда он влетает в квартиру с маминым пирогом, домашней колбасой, бутылкой смородиновой наливки от отца, она сидит на кухне и они с лисом смотрят в окно: рыжие, немного грустные и очень настоящие. Она тащит игрушку в постель, как девочка, настоящая девочка, а не… Дени смешно, и лис пару раз все-таки вылетает с арены — не нарочно, конечно, но Вирджини терпеливо шарит под кроватью и водружает его между подушек.

Нормально же, правда?

Или футбол. Футбол вообще оказался внезапен. Он не хотел оставлять ее одну и пропустил матчей пять, но Поль проболтался, они отправились втроем, и выяснилось, что она отлично все сечет. Ну, не сразу, конечно, никто уже не удивляется, что ей надо объяснять правила, но, поняв, Вирджини втягивается в просмотры с откровенным удовольствием. Теперь они ходят на «Орлеанских ос» вместе. Дени купил ей шарф и перчатки клубных цветов, красно-желтых, и она таскает их даже в дни, когда игр нет. Красно-желтое просто приводит ее в восторг.

— Мой брат, — вдруг проговаривается она, — в школе был вратарем.

Понимает, что сказала лишнего и прикусывает губу. Ну, если у нее был папа, почему бы не быть и брату?

— А где он сейчас? — осторожно спрашивает Дени.

— В Авиньоне, — отвечает она таким тоном, что ясно: тема закрыта.

Но и это неплохо.

Поэтому он сразу думает о брате-вратаре, когда же она опять собирается уехать на неделю, и спрашивает:

— В Авиньон?

— Нет, — машинально говорит она, — мне туда нель…

И опять осекается.

Он ужасно хочет спросить, почему, но вместо этого произносит:

— А куда же?

— В Руан.

Дени так же машинально уточняет:

— Посмотреть на Костер?

— Какой костер?

Нет, все-таки к ней очень сложно привыкнуть.

— Там же памятник, Жанна на костре. Ну, у нас его зовут просто Костер. — Он сдерживается и спокойно договаривает: — Не забудь посмотреть.

Она сначала гладит его по щеке, как маленького, и только потом целует.

Какого черта ее понесло в Руан — ну не смотреть же на их музей Жанны и памятник, в самом деле? Он бесится и твердо решает, что в следующий раз проследит за ней. А еще очень боится, что после Руана она не будет такой, как после Парижа. Дени всего лишь вспоминает о той ночи — и у него пересыхает во рту. И ведь никому ничего не объяснишь, даже Полю! Они не обсуждают Вирджини, да хоть бы и обсуждали, что сказать: чувак, я трахал грозу? Космос? А хуже всего то, что он знает, что ответит Поль:

— Ну да, она и есть космос.

Поль тоже запал, но только по-тихому, и Дени страшно неудобно, в первый раз за пятнадцать лет их дружбы. И этому… романтику, вот, покажешь, не расскажешь — таких слов просто не существует. Ну, или его им не научили, самокритично признает Дени.

Они все рехнулись. Пару раз его посещала мысль если не о психиатре, то хотя бы о психотерапевте, но Дени отлично понимает, что объяснить ничего не сможет, а вот потерять Вирджини после таких экспериментов — запросто.

Поэтому он ждет ее возвращения из Руана, обещает себе, что в следующий раз непременно проследит, стойко переносит сочувствие Поля (иногда это просто выбешивает, если честно) и… и даже не дрочит. Ну, это типа недостойно. Мелко. Для грозы.

***

Вот куда надо привезти Рона, потом. Вот этот город — для него, пусть здесь сожгли Жанну, сама Джинни в Руане задерживаться не собирается. Палата шахматной доски, улица Больших часов с действительно огромными часами магическими — и приглядываться не надо. Квартал опять надежно укрыт от магглов, но магия сильнее, чем в Орлеане, который выглядит отсюда маленьким и провинциальным. Пожалуй, Руан впечатляет больше Маре, а в разоренном Сите Джинни так и не побывала. Она представляет, как Рон приезжает из своего Авиньона (как быстро и просто Франция вписалась в их жизнь, ну, в ее уж точно), если хочет — с Малфоем, и тащит его, белобрысого и тощего, в Палату шахматной доски. Туда, где придумали магические шахматы. И пусть Ронни выглядит как всегда, когда речь заходит о том, что ему интересно: глаза распахнуты, рот приоткрыт в вечном «вау!», и обязательно надо куда-нибудь влезть, чтобы самому проверить…

Тот Ронни остался в Англии. Что с сегодняшним — она не знает.

Джинни пробует силы. Некто мессир Артуа, канцлер Министерства, расположился со своим штатом и консультантами от «дружественных соседей» в здании Финансового бюро. Мерлин с ним, со штатом и даже с консультантами, хотя и к ним стоит присмотреться. Финансовое бюро находится на границе маггловского и магического городов. Она кружит по центру Руана, присматривается. Честно — ведь обещала Дени — идет к памятнику. Здесь Жанна не такая, как на витражах. Простая девушка. Ну так она и была простой. Джинни оглядывается и быстро гладит подол балахона, в который укутана Жанна. Мрамор гладкий и влажный: тут в Руане все время моросит противный зимний дождь, и она промокает каждый день, несмотря на купленный дождевик. Промокает и мерзнет — и понимает, что просто отвыкла спать одна. Не стоило привыкать… Но теперь уже поздно.

Ей не нравится, что Артуа придется доставать издали. Скорее всего, от собора. Она не боится, что не хватит сил. Не боится паники, на панику ей, если честно, очень хочется посмотреть. Боится непутевого маггла на пути луча, зазевавшегося туриста с фотоаппаратом. Если бы Артуа появлялся ранним утром или поздним вечером… Ох, не стоит жаловаться: ей вообще везет, французы склонны к понтовым жестам. Нет чтоб по-простому, камином, так им обязательно войти через крыльцо, через тяжелые старинные двери с кольцами, бронзовыми блестящими ручками, всякими нашлепками, как в Бобатоне. Там-то можно было просто ослепнуть.

Она терпеливо караулит, и дождь приходит на помощь, разгоняя туристов. Артуа выходит под чарами, но это чары от дождя и против Джинни Уизли не сработают. Она спокойно протягивает руку, вспоминая Дени и его «в шестую позицию, локоть свободно…». Заклинание пролетает сквер почти мгновенно, толстый мужчина оседает на крыльце. Что видят его сопровождающие? Синий дождевик, исчезающий в толпе точно таких же.

Душа крылата, и душа рвется в Орлеан. На мост и дальше. Но следующий раз стоит продумать еще лучше. Ей не нравится покладистость Дени. Может, отвести ему глаза, совсем чуть-чуть, и поработать в Орлеане?

***

Поль в гневе выглядит забавно. Потому что держит газету, тыча в нее пальцем, и показывает ее зеленому «ситроену». Автомобиль пребывает в стадии «дешевле новый купить», но мальчики ремонтируют все, без отказов. Джинни пьет латте; восемь утра, она принесла в гараж кофе для всех и газету для Поля, и теперь он возмущается, демонстрируя машинке и Дени под ней какую-то статью.

— Ты можешь нормально прочитать? — голос Дени звучит глухо: он возится с почти оторванной подвеской в яме. Они хотят поставить в гараже новое оборудование, с подъемниками, но денег пока не хватает.

— «…После консультаций принято решение о том, что в этом году праздник будет проводиться в новом формате. Мы предложим нашим жителям и гостям Орлеана взглянуть на хорошо известную всем историю Жанны по-другому. Мы не утверждаем, что приговор суда в Руане был справедлив; но что если в нем скрыта некая истина? В конце концов, Дева действительно носила мужское платье; почему бы не пойти дальше? Если Жанну сожгли как ведьму, не была ли она ведьмой на самом деле? Тогда говорили — ведьма, сейчас мы сказали бы — волшебница. Ведь что такое снятие осады Орлеана, как не чудо?»

Ага, думает Джинни, просто обалденный Империус на всю английскую армию…

— Они охренели? — перемазанный чем-то черным Дени выглядывает из-под «ситроена». — Что она еще делала? Может, летала на метле?

— Думаешь, будет петиция? — Поль готов насмерть стоять за привычный праздник. — Вообще, странно: не было слушаний, объявлений. Это же касается всех, а тут какие-то консультации и сразу — новый формат….

Дени пожимает плечами и кивает на стаканчик с кофе. Поль все понимает без слов, берет стакан и поит его, присев на корточки перед ямой: стягивать перчатки, отмывать руки, чтобы сделать два глотка, — пустая трата времени.

Пока они возятся у машины, Джинни просматривает статью. А вот это плохо. Не для Орлеана даже, вообще: ей знакома фамилия журналиста, он пишет в «Le Sorcier». А теперь и в маггловские газеты. В самой постановке вопроса ей не видится ничего странного — ведьм сжигали и до, и после Жанны, времена такие были. Но вот тот, кто этот вопрос ставит…

— Я погуляю, — говорит она, допив кофе. — Дени, слышишь?

— Ок.

— Но там же…

Поль смотрит за окно: снег с дождем. Орлеан накрыл внезапный циклон, на улицах — грязная каша, хотя им только в радость: чем больше мелких аварий, тем больше ремонта.

— Отличная погода, — Джинни улыбается ему и сбегает из теплого гаража.

Правда, отличная: в такую погоду никто по доброй воле не попрется даже до ближайшего магазина, не то что на другой берег. Ветер гонит по Луаре серые волны и в гордом одиночестве танцует и свистит на мосту.

В мусорных баках газет — бери не хочу, похоже, орлеанским магам новая пресса не по душе. Она находит и вчерашнюю, и позавчерашнюю, и даже свежую сегодняшнюю. Идет домой и там, обняв лиса, начинает внимательно просматривать.

Дени ждет ее февральского отъезда, вот просто ждет, становится все напряженнее, но делает вид, что ничего не происходит. И поэтому ей ужасно неловко, просто стыдно в тот вечер, когда он возвращается с работы, а она сидит на темной кухне с игрушкой в обнимку и смотрит в окно. Джинни боится включить свет, но он догадывается и так, вынимает лиса у нее из рук, строго говорит:

— Нечего ему смотреть на такое, — и тащит в комнату, а потом, наконец, спрашивает:

— Что это, Вирджини? Что с тобой происходит? Я не понимаю.

— Я тоже, — шепчет Джинни ему в шею, — не знаю, может, наследственное…

Простое слово из нормальной жизни звучит так дико после того, что здесь сейчас творилось — и Дени фыркает. Но ведь она даже не соврала, она теперь отлично понимает, как маме удалось убить Беллатрикс.

Дени гладит ее, словно не хочет упустить ни капли силы, переполняющей Джинни, и так и засыпает с рукой на ее груди. Как будто эту силу можно передать. Если бы она могла. Если бы она могла.

***

Журналист из «Le Sorcier» и «Le Journal du Centre», молодой тощий волшебник, слушает ее с интересом. Она сходила в парикмахерскую, уложила волосы в затейливую прическу, попросила залить оттеночным лаком, купила косметики на две косметички примерно и провела несколько часов перед зеркалом, просто прямо-таки заштукатуривая веснушки, рисуя себе другое лицо — с темными бровями и ресницами, ярко-красными губами и неестественным румянцем поверх слоев тонального крема и пудры. Может, излишняя предосторожность, вряд ли кто-то ждет здесь Джиневру Уизли, но все-таки. В торговом центре карточке Терри Бута был нанесен, она хочет надеяться, восполнимый ущерб. В любом случае она не выбирала все деньги до конца, и за полгода там накопилось… прилично, как она понимает, прицениваясь к платью и туфлям.

Джинни кажется, что она выглядит как кукла, но зеркало отражает невысокую шатенку с ярким макияжем и вызывающим взглядом. Пойдет. Главная проблема — палочка, к свежекупленному (прости, Терри!) длинному плащу приходится пришивать внутренний карман. Джинни уговаривает себя, что сначала стоит поговорить с парнем, убедиться, так сказать, в его намерениях. Может, он под Империусом? Может, Тибо Годен добросовестно заблуждается?

Джинни находит его в редакции маггловского «Le Journal», где он работает кем-то вроде заместителя главного редактора. На главного можно не смотреть; остановившийся взгляд говорит об одном: в редакции заправляет Тибо. Она представляется студенткой, Лиз Дюлен (имя взято с вывески около гаража, там была швейная мастерская), пишущей диплом о прессе Центральных департаментов. Через пару минут, уточняя терминологию, Тибо проговаривается: доминионов, и все понятно, но не убивать же его прямо в редакции, в зале, разделенном невысокими перегородками, на глазах у десятка магглов?

Тибо не прочь продолжить знакомство, и они выходят на набережную — дойти до кафе. Дождь со снегом исчезли вместе с циклоном, но на улице все равно сыро и противно, моста почти не видно за холодным туманом.

Они идут, разговаривая о Жанне, о том, как ошибались магг… Годен ловит оговорку и исправляется: священники и англичане, но вера в чудо свойственна простому народу, поэтому…

Джинни останавливается, смотрит вверх (он на голову выше немаленького Дени) и спрашивает:

— Как вы думаете, Тибо, а Дюнуа знал, кто она?

— Учитывая их отношения, не думаю, что между этими двумя оставались какие-то секреты…

— Отношения?!

В ней закипает злость и сила. Вот же скотина, а? Ну делайте из деревенской девушки волшебницу, если вам приспичило! Но шлюху-то зачем?

— Чему вы удивляетесь, Лиз? Ведь еще Бодрикур…

Он успевает отшатнуться, но совсем недалеко. Ей в любом случае нужна дистанция: Авада — это не маггловские пистолеты, которыми можно тыкать в живот. Тибо почти отпрыгивает — на метр, не больше, но этого достаточно.

Дени ровно дышит ей в шею, не выпуская из объятий. Сегодня он задал вопрос, на который она не смогла бы ответить, даже зная ответ. «Я убиваю людей, и сразу после этого ты трахаешь меня и говоришь, что я — космос»? Отличная реплика.

Она совершенно точно могла бы сказать про убийства Гарри и сказала бы, не думая о последствиях, окажись Поттер рядом. Но его нет, а есть Дени Дюнуа, и она не хочет, не может его потерять.

***

Внезапно выясняется, что мальчики из гаража не так миролюбивы, как ей казалось. Некрологи Тибо Годена во всех газетах центральной Франции вызывают у них приступы нехорошего злорадства. Про «прилетело по делу» Джинни слышит раз десять, но ведь как «прилетело», никто не знает. В маггловских газетах сообщается о «скоропостижной смерти в результате сердечного приступа на набережной обожаемого мсье Годеном Орлеана». В «Le Sorcier» —«покинул нас, скорбим и помним». Холодность «Le Journal» Джинни объясняет тем, что редактор с пустыми глазами, наверно, избавился от Империуса.

Поль, впрочем, спохватывается и произносит совершенно правильные слова о родителях, которых жаль. Ей не жаль: во-первых, неизвестно, что там за родители, может, и похлеще сынка; во-вторых, воспитывать надо лучше. Следить, так сказать.

Дени в ответ на сентенцию Поля равнодушно пожимает плечами и лезет в яму. И Джинни он ужасно нравится сейчас, когда не прикидывается правильным. Впрочем, вздыхает она, ведь и Поль не притворяется.

Смерть Годена приводит к небольшим осложнениям, которые ее пока забавляют: добавилось полиции на вокзале. Джинни, улучив момент, когда три поезда подъезжают к перронам в течение пяти минут, забирает из камеры хранения рюкзак и исчезает, влившись в поток пассажиров. Пусть полежит дома; в следующий раз она опять поедет в Париж.

***

Дени едва успевает на TGV. Заскочить в гараж, схватить сумку, рвануть на вокзал — это быстро, билет с открытой датой у него куплен уже неделю как, в тот самый день, когда Вирджини предупредила, что опять уедет. Но ведь на вокзале надо не попасться ей на глаза и при этом проследить, в какой вагон она садится. Она вроде и не скрывается, но выглядит совершенно неприметной: джинсы, легкая серая куртка, рюкзак... Где это она его хранит? Дома он такого не видел. Рыжие волосы заколоты и убраны под бейсболку, на носу — темные очки. То ли студентка, то ли туристка, ничего выделяющегося, совершенно непохожая на его собственную Вирджини с улицы Тюдель.

До Парижа он сидит как на иголках, пару раз встает проверить, на месте ли она. Куда можно исчезнуть из скоростного поезда, Дени не знает, но почему-то уверен: с нее станется. Но Вирджини спит, надвинув кепку на лицо и прижимая к себе лиса.

Если на вокзале в Орлеане она была просто незаметной девушкой, то на вокзале Аустерлиц появляется еще одна Вирджини, и к этому Дени не готов. Она вроде расслаблена и лениво любопытна, но при этом напряжена так, что, кажется, спина у нее звенит. Такое несоответствие внешнего и внутреннего он видит вообще впервые и против воли вспоминает о том старом друге, который переводит ей деньги. Ну а что еще может так ее завести?

Дени следует за ее рюкзачком, наталкиваясь на встречных прохожих, запоздало понимая, что эти вот шпионские развлечения — не для него, чуть переводит дух на мосту через Сену, где особо не повиляешь, проходит по малознакомым кварталам: каждый бывал в Париже постольку-поскольку, но Вирджини явно идет привычным маршрутом.

Идет, больше не глядя по сторонам, невысокая, прямая и такая ладная, такая классная, что Дени хочет догнать ее, сказать: «Брось весь этот бред» и увезти домой. С каждым шагом ему хочется этого все больше, но когда он ускоряется, то обнаруживает, что Вирджини пропала. Узкий прямой переулок виден насквозь, он зажат между двумя шумными улицами; в нем с трудом помещается одно кафе, пара мелких магазинов и несколько крылец, ведущих к мертвым подъездам с дверями, исчерканными граффити. И Вирджини в этом переулке нет.

Дени не знает, стоит ли признаваться в позорной во всех смыслах слежке. Мало того, что шпионил, так еще и облажался, как последний кретин. Пока он чешет все свои комплексы (так выражается Поль) и кается во всех грехах (так представляется самому Дени), проходит пять дней. А Вирджини нет.

Только через сутки он вспоминает, что изначально она договаривалась о неделе, так что вроде можно и не психовать. Поль предлагает выждать семь дней и пойти в полицию, но полиция — Дени просто жопой чует — будет еще хуже, чем психиатр. Он ничего не может, только ждать, и какой нахрен гараж?

Вирджини появляется утром восьмого дня, сразу после рассвета. Есть такой поезд — из Парижа в 5.50, здесь в 7.20; он уже выучил блядское расписание наизусть. Дени видит ее из окна спальни, которое выходит на улицу, ведущую к мосту. Она спешит, нормальная, местная, не парижская Вирджини, почти не похожая на девушку, пропавшую в Маре. Черт с ним, с Маре, пускай ездит куда хочет, только чтобы не исчезала вот так. «Черт с ним со всем», — думает он, когда она обнимает его двумя руками за шею, совсем по-детски, и шепчет, встав на цыпочки: «Я так скучала».

***

«Дружелюбный сосед» Эдвард Сатклифф оказывается хлыщом. Таким, что зубы сводит. Таким, что напомаженные — прежние — Малфои ему в подметки не годятся. Идеально сидящая мантия, высоко поднятый воротник, словно он брезгливо отгораживается от мира, правильные черты скучающего лица. Все это Джинни видит мельком. Больше того: мельком и в окне красивого пятиэтажного дома. Англичанин предпочитает пользоваться каминной сетью и если появляется на улице, то она даже не может предположить, где. Совершенно бесполезные дни, за которые можно научиться только одному: терпеть и ждать. Она чувствует себя неловкой неумехой, как будто от нее зависит, выйдет ли очередная жертва на улицу или нет. Прятаться в Маре сложно; иногда ей кажется, что кто-то смотрит в спину, иногда ей хочется позвонить Дину и вызвать его в Париж, хотя бы поболтать, но она сдерживается — потому что не представляет, как объяснить Дину Томасу все то, что с ней случилось за прошедшие полгода.

Поэтому, когда Сатклифф все-таки выбирается не то что на улицу, а вот прямо по-настоящему в город, пройтись в Тюильри, прогулка его оказывается короткой. В Тюильри, насколько она помнит, слишком мало деревьев и слишком много пустого пространства. Неудобно, некуда скрыться, к тому же хлыща постоянно сопровождают два неприметных волшебника. Ей почему-то кажется, что это бывшие авроры, и она ставит их на мысленный учет. Эдвард Сатклифф не добирается до сада со скульптурами и фонтанами. Он получает свое прямо на улице Архивов на выходе из Маре. Получает прямо в спину и рушится, как декоративный столб, как статуя, лицом вперед. Джинни стоит у витрины книжного магазина, с непосредственным удивлением разглядывает суетящихся охранников и, купив план-схему Парижа, заходит в кафе. До поезда — вечность.

— Я так скучала, — признается она, обнимая Дени. Он даже не тянет ее в постель, как было в прошлый раз. Прижимает к себе и молчит. И это ей тоже нравится. Ей, со страхом понимает Джинни, нравится в нем практически все.

***

Если «Осы» не выиграют четыре матча из оставшихся пяти, они вылетят в третий дивизион, а такого позора Орлеан еще не знал. Именно это обсуждают Поль, Дени и даже Ивон, распивая бутылку местного белого вина. Бокал перед Джинни пуст; она проглотила первую порцию залпом и теперь хочет одного: чтобы ее не трогали, хотя бы полчаса. Перед тем как идти в кафе — встретиться с мальчиками после работы, она проверила телефон. За все время, прошедшее с сентября, от Дина пришло три смски. Первая — поздравление с Рождеством (она ответила: «Спасибо. И тебя»). Вторая — после убийства Артуа: «Твоя работа?» — осталась без ответа. Третья пришла сегодня, и теперь ей меньше всего хочется думать о печальных перспективах несчастных непутевых «Ос».

Дин пишет: «АД в Тулузе с третьего мая на пять дней. Верняк».

Долохов. Непонятно почему проявившийся, он, наверно, пожалует на юг прямо из Англии — чтоб Лорд да не отметил первую годовщину победы?

Она сжимает губы. Нервничает. Почти кричит на Дени, когда тот лезет к ней вечером. То есть он не делает ничего необычного, но вот сейчас — просто невыносим.

Успокаивается Джинни только утром следующего дня, купив билет в Тулузу. На послезавтра.

***

Долохов настолько занимает ее мысли (сам Долохов, и незнакомый город, и всего пять дней на все про все, тут Джинни времени не хозяйка), что она забывает предупредить Дени и спохватывается только вечером перед отъездом. Днем она отнесла рюкзак в камеру хранения; полицейских стало еще больше, но это связано с праздником — 8 мая, день снятия осады Орлеана, Поль говорил, что за неделю до восьмого всех начинают гонять, тренировать и проверять. Пусть тренируют, ей-то что?

Она слушает шум воды в ванной, уже привычно натягивает его футболку на колени и пытается убедить саму себя, что не боится. Боится, еще как. Почему-то именно Долохова. А может быть, незнакомой южной Тулузы, непохожей на города Севера и Центра. Джинни не понимает, почему в памяти сами собой всплывают Компьень, поднятый мост, предательство и плен. Вот что страшнее всего: не костер, нет, — плен и допросы. Она честно старалась не слушать разговоры в Бобатоне, почти сразу решив, что ей с остальными не по пути. Она не приехала на совещание, где были даже Малфой и Паркинсон. Малфой и Паркинсон, с ума сойти, а ее не было! Гарри злился, Рон мотался к ней в Париж, как папа на работу когда-то, она отмалчивалась, пряталась в кинотеатрах и добилась своего: от нее отстали и она почти ничего не знает про их планы. Но у волшебников есть масса милых и забавных способов добиться желаемого результата. Никакому режиссеру никакого фильма в голову не придет, что можно… А она знает, что «можно», отлично себе это «можно» представляет, и ей страшно.

Голый Дени выходит из ванной, вытирая голову, не глядя швыряет полотенце обратно и встает перед кроватью. Как он ей нравится — до мурашек, до какого-то озноба внутри, когда потряхивает и сердце колотится как ненормальное. С Гарри было похоже, но не так, Гарри ужасно похож на Поля, он очень хороший, он, может, лучший, но…

Она опять поправляет футболку, смотрит на Дени снизу вверх и жалобно говорит:

— Мне нужно уехать на несколько дней. Завтра.

Дени наклоняется, словно хочет поцеловать, но не целует, а произносит что-то ужасное:

— Опять в Маре?

Джинни замирает. А потом, выдохнув, думает: если в Тулузе не повезет — пусть он хотя бы знает, что я не сумасшедшая. Была не сумасшедшая. Хотя бы часть правды.

Он смотрит не моргая, так же, как давным-давно осенью, в кафе — и он совсем не изменился. А она?
Джинни тянет его на кровать и неожиданно легко выговаривает:

— Хочешь, я расскажу тебе?

Дени даже не кивает — вытягивается, устраивая голову у нее на коленях. Теперь он смотрит снизу вверх.

— Ну, ты был прав: я — англичанка…

***

За ту минуту, пока она, замерев, не сводит с него глаз, Дени Дюнуа готов вырвать свой проклятый язык и съесть его, не посолив. Какого черта он ляпнул про Маре? Похвастаться знанием? Хотел удивить?

Но Вирджини, словно решив что-то для себя, начинает рассказывать… такое… такое, что его мгновенная радость (угадал же с англичанкой, а!) быстро сменяется удивлением. Фантазия у его девочки работает что надо. Он внимательно слушает, ему и в самом деле интересно: про войну волшебников в Англии — ну, все неприятности оттуда, это вообще не обсуждается, хуже алжирцев, честное слово. Про победу Темного Лорда — тут, главное, не ляпнуть: «Люк, я твой отец». Про оказавшихся во Франции побежденных, но не сдавшихся бывших школьников — и ему представляется Вирджини с длиннющими рыжими косами, в матроске и неприлично короткой юбке, провозглашающая: «Я несу возмездие во имя Луны!». Был такой мультфильм, и парни в школе обстебывали японских девчонок почем зря. Про какие-то непростительные заклинания — как полагается в сказке, их три; про волшебные палочки — ну просто песни матушки-гусыни, вот хрен знает что всплывает в памяти под такие рассказы. Феи. Подарки этой… как ее… Авроре.
Дени сказать-то нечего, когда она замолкает и смотрит на него выжидательно. А нет, есть.

— А ты? — спрашивает он, чуть повернувшись и проводя ладонью по ее ноге и выше, под футболку.

— Что — я? — почему-то пугается Вирджини.

— Ты и твой брат?

— Мы с… братом… ну, помогаем тем, кто здесь.

— И поэтому тебе надо уезжать?

— Да.

Дени с явным сожалением вытаскивает руку из-под футболки и садится напротив.

— Знаешь, что я думаю? — он старается говорить серьезно, так же, как она. — Если продать эту историю как сценарий, то можно срубить кучу денег. Только не в Европе, здесь не умеют снимать такое. «Уорнер Бразерс» какие-нибудь? Ты станешь миллионершей, правда! — он улыбается. — И проспонсируешь гараж. Мы заработаем и отдадим, честное слово!

— Ты мне не веришь? — спрашивает Вирджини.

***

Как можно испытывать злость и облегчение одновременно? С этим придурком — легко! Она старалась, она боялась ляпнуть что-нибудь лишнее, она даже погордилась, что спонтанный рассказ вышел таким связным и ей удалось ничего не сказать ни о себе, ни о семье — и хорошо, что удалось! Потому что Дени весело смотрит на нее и несет какую-то чушь.

— …И поэтому ты уезжаешь? Чтобы спокойно все записать? Слушай, ну не надо ездить, я могу на неделю сваливать к Полю. Или вообще к Ивон, — Дени вглядывается в ее лицо и честно добавляет: — Нет, не смогу. Уезжай, только пиши быстрее. И пострашней — в кино такое любят.

Она даже не может рассердиться. Ну вот как ему доказать?

— Ты куда? Обиделась? Вирджини? Но я же…

Джинни возвращается в комнату с волшебной палочкой. Не верит — так пусть увидит. То есть ровно наоборот.

— Закрой глаза и считай до десяти, — говорит она.

***

…И когда он открывает глаза — то что же он видит? Комната пуста, только он сам, голый идиот, сидит на кровати в полном одиночестве.

— Вирджини!

— Я здесь.

— Где?!

Он не видит, но слышит, чувствует, как она садится на кровать. Как невидимые пальцы дотрагиваются до его плеча. Невидимые губы касаются его, а потом она тянет его руку и кладет себе на грудь. Невидимую.

Он сейчас рехнется. Нет, сначала он ответит на поцелуй, а рехнется потом. Через пять… м-м-м… десять минут… короче, потом.

Дени замирает. Гроза? Космос? Ха! Они дошли до невидимок, и, надо признаться, невидимки эти вполне себе…

— Нет, — выдыхает он, чувствуя губы на своем члене, — нет, не так, пожалуйста.

Он шарит руками по пустоте, и пустота перед глазами обретает невидимые формы в его ладонях. Гладит грудь, целует — это ее теплая кожа с самым простым запахом геля для душа и с ее собственным вкусом; ее острый подбородок и тонкий нос — их он целует тоже, не торопясь, подбираясь к губам; и звуки ее, потому что Вирджини тихонько стонет прямо ему в рот. Тогда Дени толкает ее на кровать и почти падает сверху, а она хихикает.

— Ну что ты смеешься? — бормочет он, невидимые ноги обхватывают его бедра, и пустота оказывается податливой, мокрой, мягкой, тесной, такой, что сдержаться нельзя совсем, а мысль, что он сейчас трахает ничто и одновременно — все, что имеет для него ценность и смысл, взрывает мозг. И не только мозг. В мягком и тесном становится еще мокрее, они смешиваются окончательно, и призрак Вирджини Вобер шепчет ему в ухо:

— Монжуа и Сен-Дени, Дени. Монжуа.

Он переводит дух, оставаясь на ней и в ней, невидимой, но не выдерживает и просит, с трудом подбирая слова:

— Ты… проявись, а?

Вирджини тихо смеется, потом что-то шепчет, вздрагивает в его руках, призрак обретает плоть — и вот, пожалуйста: она лежит под Дени и довольно щурится. Самоуверенно, словно доказала что-то важное. Но ведь и правда, доказала.

Дени сейчас столько трогал ее, ощупывал, гладил, что теперь просто смотрит. Все как обычно, кроме темных пятен засосов на шее и груди. Он помнит о ее тонкой коже и сдерживается, но сейчас она была… как не она. И он тупо не рассчитал.

— Прости, — он хочет поцеловать, но Вирджини уворачивается, берет деревяшку («Волшебную палочку», — напоминает он себе), лежащую на подушке, опять шепчет, проводит деревяшкой над синяками — и они тают, испаряются на глазах.

— Черт! — это потрясает его не меньше невидимости. — Вот это штука! Я в школе душу бы продал за такую… — Но тут сразу сто мыслей валятся в его несчастную, не успевающую все переварить голову. Впрочем, главное вычленяется просто: — Если все, что ты рассказала, — правда, — продолжает он, — то ты никуда не поедешь одна. Это опасно, я поеду с тобой. Завтра скажу Полю, что мы едем вместе, и…

— Нет, — неожиданно почти чужим, низким голосом говорит она, — ты никуда не поедешь.

***

Вот этого она не ожидала, как-то не просчитала, начиная рассказ, и теперь ей зло и радостно. Радостно, потому что он не рассуждая готов отправиться с ней неведомо куда и зачем. А зло — потому что это феерическая глупость. Может, с прикрытием в виде милого француза было бы и проще. Но не в магическом квартале, где он будет крутить головой по сторонам, дергать ее за руку и хорошо если не показывать пальцем.

Она привыкла рассчитывать только на себя, ей элементарно не хватит сил бояться еще и за Дени. «Ты никуда не поедешь» вырывается у нее автоматически, и он готов к спору, но Джинни уже отступает, потому что не хочет ссориться сейчас.

В итоге они мирно обсуждают поезда в Тулузу (Тулузу пришлось сдать, пусть думает, что она согласна). Решают ехать ночным; Дени спрашивает, успеют ли они вернуться к 8 мая — празднику Жанны.

— Должны успеть, — серьезно отвечает она. — Поспи, я пойду проверю…

— Опять волосы?

— Я же говорила, Дени.

— Да-да, — он старательно хмурится, вспоминая, — это… Оборотное зелье?

— Правильно, — она легко целует его. — Поспи пока.

До ее поезда два часа, но ему об этом знать не обязательно.

— А твои, — уже сонно говорит Дени, — твоя семья? Ты же расскажешь?

— Непременно. Потом.

Джинни дожидается, пока он перестает моргать и задавать несвязные вопросы, целует его ухо, полускрытое черными волосами, и шепчет:

— Сомниус.

Достает из-под подушки лиса и уходит с ним на кухню.

На вокзале, куда она приходит за десять минут до отправления, не так много пассажиров. Только те, кто едут на работу в другие города и городки прекрасной Франции. Джинни никак не может отделаться от ощущения, что видит кого-то знакомого; наверно, кто-то из местных: посетители гаража или фанаты «Ос». Ей остается только забиться в вагон, надвинуть бейсболку на глаза и обнять лиса. Поезд несется к Тулузе — к ее славе или позору — она не знает.

***

Поль нависает над его лицом, как самый настоящий эротический кошмар. Дени снилось нечто прекрасное и неприличное, но потом он открывает глаза — и что? То есть, кто? Поль. Тоже бледный, как Вирджини, бледный, но без ее прозрачности, с какой-то нездоровой желтизной. Встревоженный взгляд. Светлые волосы почти дыбом.

— Ты чего спишь? Мне пришлось брать у Ивон запасные ключи.

— А где?

Дени трясет головой и запускает руку под подушку: лиса нет. Рыжие покинули крепость. Вот же зараза, Вирджини Вобер!

— Поль, мне надо уехать на несколько дней. Мы договорились смотаться в Тулузу.
— Вместе?

Дени кивает, вспоминая свой вчерашний якобы триумф и понимая, что она его просто-напросто провела.

— Я поеду вечером.

Поедет и найдет. Тулуза — не Париж, как-нибудь он вычислит магический квартал. Разберется.

— Что там на яме?

— Сегодня пусто.

— Справишься, если что?

Поль смотрит сердито — на самом деле он не хуже Дени ремонтирует что угодно, просто в яме сыро, но сейчас май…

— Я за билетом.

Дени встает, поздно сообразив, что совершенно голый.

— Не смотри, — неловко говорит он, укрываясь простыней.

— Тогда звони, — так же неловко отвечает Поль и сматывается.

Уф.

На вокзале полно полицейских, с некоторыми он даже знаком; Орлеан не самый большой город.
Он кивает и пожимает руки, берет билет и идет к Ивон. Дома сидеть просто невозможно: может, волосы Вирджини отыскивает и уничтожает, но воздух, пропитанный ею, уничтожить нельзя.

Времени до поезда — умотаться, в кафе мертвый час между двумя волнами завсегдатаев, он отпускает Ивон вздремнуть в задней комнате, а сам устраивается в баре.

Странный из него бармен: Дени сидит на невысоком табурете, смотрит в одну точку на стойке и думает.

О том, что она все-таки англичанка. Мама, конечно, ничего не скажет, но посмотрит. Пусть смотрит, он же не собирается уезжать, они точно останутся в Орлеане, Вирджини здесь нравится.

О том, что если ее рассказ правдив хотя бы наполовину (об остальном он побаивается думать), то он будет ей помогать сколько понадобится. Хотя что он может, если она умеет… вот так? Сначала он почти злится, потому что она поступила нехорошо, но перед «нехорошо» было не то что «хорошо». Не описать словами, что это было, до «нехорошо». Дени закрывает глаза, представляя невидимое тело (охуенно звучит — «представляя невидимое тело») под руками.

И тут звякают металлические палочки у двери.

Сначала ему кажется, что она вернулась. Но шаги в кафе совсем не ее, летящие, — топают двое здоровых мужиков.

— Привет, Деде, — произносит знакомый голос. Он поднимает голову: о, мсье Фарис. С его сыном он занимался фехтованием. Орлеан маленький, да. Мсье Фарис — помощник комиссара, серьезный здоровый мужчина, изрядно растолстевший за последние пару лет. Второго Дени тоже знает, мелькал в комиссариате, когда они там халтурили на экспертизе по авариям (был в их с Полем жизни и такой недолгий, но приятный приработок).

— Ты сегодня бармен?

Дени кивает, шикарным жестом обводя стойку. Выбор местных вин у Ивон действительно хорош, только скоро все схлопнется этим их Евросоюзом.

— Потом, — улыбается Фарис. — Пойдем-ка, ты нам нужен. Небольшое дельце.

Он пугается до такой степени, что почти прислоняется к прохладным бутылкам и спрашивает, откашлявшись, чтобы не хрипеть:

— Что-то случилось с?..

— С кем? — все так же весело говорит Фарис. — С твоим Полем? С ним случилось мороженое на набережной.

— И не в… Блуа?

— Господи, Деде, ну стал бы я хихикать, если бы твои родители…

— Нет. Конечно. Простите.

— Пошли. Это что-то вроде той экспертизы. Прокатимся быстренько.

— Ага. — Он выходит из-за стойки. — Но мне надо быть на вокзале через четыре часа.

— Будешь, не вопрос, если сейчас поторопишься.

Жюве (он вспоминает имя второго) уже разбудил Ивон; та ворчит.

— Я еще заскочу, — Дени говорит громко, чтобы было слышно в задней комнате.

Старая хозяйка, шаркая, идет к стойке, качает головой, глядя на забытую куртку:

— Эй!

Но Дени уже у машины; он скорее угадывает, чем слышит ее окрик, разводит руками и улыбается.

— А куда мы едем? — спрашивает он, устраиваясь между Жюве и еще одним фликом.

— Полчаса, — неопределенно отвечает занявший место рядом с водителем Фарис.

Дени слушает мотор их «рено» — отлично отлажен, смотрит вперед — солнце начинает потихоньку опускаться к Луаре и выглядит каким-то застенчиво-золотым. Они уже выехали из города и пока едут на запад, к угасающему солнцу, мимо зеленых и ядрено-желтых (люцерна цветет в полный рост) квадратов полей. Его все время тянет зевнуть — не из-за недосыпа, а нервное, так всегда было перед боем на соревнованиях. Надо бы расслабиться, но это сложновато: он зажат на заднем сиденье полицейского «рено» между двумя немаленькими парнями.

На развязке машина сворачивает севернее. Ну, тут и соображать нечего.

— В Шатоден?

— Угу, — кивает Фарис.

— Какая там экспертиза? Я что, разбираюсь в живописи?

— А что — нет? — хохочет Жюве, и Дени затыкается.

Шатоден, конечно, красив, даже по меркам обожравшихся архитектурой орлеанцев. Здоровущий донжон, построенный самым первым, мрачен, но сады у его подножия считаются лучшими на Луаре. Это Дени знает точно: его родители тоже работали тут. Раньше он жил у замка каждое лето, потом уже они перебрались в Блуа. Крыло, построенное Лонгвилями, невысокое и немного легкомысленное, а вот крыло Дюнуа, возведенное Бастардом, темно-серое, суровое, вполне под стать донжону.

Машина заезжает во двор, Дени вылезает и подпрыгивает, разминая затекшие ноги. Его как-то никогда не возили на экспертизу под конвоем. И потом, Шатоден, запоздало соображает он, это же полиция Шартра, а не Орлеана! Что за фигня?

Им навстречу уже торопятся двое в каких-то длинных одеждах, типа балахонов.
Фарис подтягивается.

— Мсье Данкворс, мсье Макнейр… Жан-Дени Дюнуа, — он даже умудряется усмехнуться, — собственной персоной.

Вот же сука, а! Дени забыл про свое первое имя навсегда, как только закончил школу. Ну да, оно есть в документах, но зачем сообщать эту херню первым встречным?

— Благодарю, Фарис, — церемонно говорит невысокий дружелюбный Данкворс, а второй, не самого приятного вида, смотрит на Дени так, словно примеряется, как его лучше обезглавить.

— Мсье Дюнуа? — Данкворс кивает. — У нас к вам небольшой разговор. Давайте пройдем в замок. Как вы предпочитаете, чтобы вас называли? Дени? Жан?

— Деде, — отвечает он, с трудом поборов желание сплюнуть на чистенький гравий двора. Данкворс кривится, но тут же стирает гримасу с лица.

Они входят в крыло Лонгвилей.

Замок… как-то непохож на себя. Ну, не такой, каким его помнит и знает Дени. Непонятные шумы и шорохи; для туристов, конечно, поздно, но администрации закон не писан. А где мсье Лоран, прежний хранитель? Умер? Да нет, родители бы сказали, и старичок был вполне себе бодрый.

Он идет, потихоньку оглядываясь. В галереях раньше никогда не зажигали факелов. Они вроде должны давать свет, но, кажется, только сгущают темноту — может, это из-за того, что солнце еще не село?
Им вслед скрипят двери, ветер колышет пламя факелов в опасной близости от дорогущих гобеленов, но двое в балахонах не обращают на это…

Тут он наконец, выходит из тупого оцепенения.

«Волшебники ходят в мантиях…» — медленно, как сказку на ночь, рассказывает Вирджини.
Дени косится: никаких деревяшек не видно, но ведь и у нее тоже не сразу поймешь, где палочка. В рукаве? В нашитом кармане?

Очередная дверь распахивается без всякого видимого воздействия, словно приглашает зайти, он успевает глянуть краем глаза — и не останавливается только потому, что они идут медленно, почти торжественно. Данкворс что-то говорит о замке. Светская, блядь, беседа.

Там, в комнате, какие-то плакаты. Ну, как в вестернах. «Разыскивается» и прочая муть, включая цифры с нулями. Похоже на постеры к фильмам, но не постеры, потому что на одном из них — парень в очках, на втором — тощий, похожий на крысу, блондин, а между ними расположилась она. Вирджини Вобер. Только не Вирджини, у нее какое-то другое имя, и она моложе, гораздо моложе, чем сейчас. И нулей на ее постере — просто умотаться.

Плакат стоит перед глазами, Данкворс журчит справа, Макнейр… Блядь, он тупой мудак, фамилия-то шотландская! Макнейр пыхтит слева, галерея скоро кончится залом, и значит…
В голове у него звучит голос не-Вирджини.

«…Но я думаю, самое страшное — это Империус. Он парализует волю. Некоторые волшебники могут противостоять ему, но магглы… — Дени не нравится слово магглы и он хмыкает, тогда не-Вирджини наклоняется, щекоча его лицо рыжими прядями: — А если ты — самый любимый маггл? — И он смиряется. — Ты будешь выполнять все, что они скажут. Все: убить Поля, убить себя, убить меня…»

Они этого хотят, что ли? Или чего? Обязательно дождаться, выяснить? И тут Дени понимает, что верит ей — как это говорится? Во веки веков. Аминь.

До зала — один переход. Один переход и еще кое-что. Сколько эта банда сидит в Шатодене, он не знает. Но он — Дюнуа, и в замке от него секретов нет.
Он считает шаги, смотрит под ноги, кивает, наконец, Данкворсу, а когда их теплая компания подходит к нужной точке, толкает толстячка на Макнейра и проскакивает между ними.

Дверь, слава богу, не заперта, он несется по витой лестнице почти на границе галерей Лонгвилей и Дюнуа, матерясь про себя: бастардовы ублюдки могли бы построить здание повыше. Сзади орут, шипят и бормочут, ему вслед летят какие-то разноцветные лучи, Данкворс визжит:

— Не убивать! Не убивать! Инкарцеро!

На голову и плечи падают непонятно откуда взявшиеся веревки, но спиральная лестница сворачивает, и он проскакивает ловушку. По рукам лупит каменная крошка, которую лучи отбивают от стен не хуже молотков.

Вот кто придумал про «всю жизнь перед глазами», тупой враль? Он бежит, уклоняется, оступаясь, опираясь ладонями о гладкие ступени, и думает, что тому чуваку из «Крепкого орешка» повезло: падать с небоскреба — это наверняка.

Дени толкает дверь и вылетает на стык галерей несколькими этажами выше. Во дворе кроме полицейских уже стоят несколько человек в балахонах, подняв свои деревяшки. Но он туда и не хотел.

Крыло Дюнуа кончается почти на обрыве, внизу — он помнит точно — серые валуны, дальше шоссе, еще дальше — мост через реку.

Он разбегается на ровном скользком полу, выбивает плечом раздробленное на десяток мелких окно и на один вдох замирает на подоконнике, увидев огромное небо, закат, Луару и мост. Потом отталкивается и прыгает вверх, выгадывая себе для надежности еще хотя бы метр.

И никакой жизни перед глазами. Ни хрена. Только шепот: «Монжуа Сен-Дени» — и камни, которые оказываются слишком близко. Слишком близко. Но ему хватает.

***

Сколько бы Джинни ни возвращалась на мост, никогда больше она не видела такой Луары, как вечером седьмого мая 1999 года. Поток расплавленного золота струился в темных пролетах, кружился водоворотами, обтекал островки с пронзительно-яркой зеленью и, не торопясь, плавился между невысоких набережных дальше — к заходящему солнцу и морю.

Та Джинни была совершенно счастлива. Несмотря на то, что ничего не получилось. Долохова она смогла увидеть только один раз и не рискнула — между ними была огромная площадь перед тулузским Капитолием, заполненная по самому плохому варианту; у нее появились свои критерии заполняемости улиц и площадей. В розовой Тулузе все вышло неправильно: группки людей и между ними — пустое пространство. Она могла бы, конечно, от группы к группе пересечь площадь и влепить Аваду в открытую, прямо в наглое довольное лицо, и снова увидеть, как выцветают глаза, как чья-то жизнь кончается из-за простого движения ее руки; почувствовать, как сила распускается внутри огромным, не помещающимся в ее теле цветком, и Непростительное — лишь малый ее выход.

Если бы она смогла уйти живой и невредимой после такой дерзости — надо было бы спешить на вокзал, спешить к Дени, чтобы он успел, почувствовал, принял от нее этот дар, хотя бы так, единственным доступным им — волшебнице и магглу — способом.

Однако седьмого мая она возвращается… пустой. И все равно торопится, потому что, как и обещала, вернулась к восьмому мая, потому что никакая сила уже не имеет значения здесь и сейчас… Да просто потому, что он ждет.

Но как бы она ни спешила, Луара в этот вечер настолько хороша, что она останавливается на мосту. Торжественный, готовый к празднику Орлеан, и в нем пульсирует золотая артерия реки.
Это стоит сохранить в памяти. Может быть, из таких воспоминаний, как птенцы из яиц, и вылупляются потом Патронусы.

Даже разочарование, накрывшее ее на вокзале и в поезде, быстро прошло. Инстинкт подсказывает: она не зря боялась перед отъездом, она избежала чего-то ужасного, чего-то, что страшнее, чем смерть. Долохов еще объявится — и вот тогда Джинни встанет на его пути.

А Дени она все объяснит. До следующего отъезда месяц, и она справится.

Джинни выдыхает, взглянув на реку в последний раз. Интересно, где он ждет ее — в кафе или дома?

До квартиры на улицы Тюдель остается, если быстрым шагом, десять минут.

И вечность. Но она еще не знает об этом.

Ноябрь 2000 г.

Джинни Уизли — мадемуазель Сильви Лану — смотрит на южный берег. За набережной, если пройти пару домов, есть новый супермаркет, который занял место кафе Ивон. Бойкое место, и торговля у них идет хорошо.

Поль не справился в одиночку; когда она проходила мимо месяца три назад, гараж был закрыт, на объявлении отпечатан номер его мобильного телефона и адрес техобслуживания станции «Рено». Их, Ивон и Поля, Империусы должны были уничтожиться еще полгода назад, когда она убила Макнейра в Бурже.

У нее остались только грустный рыжий лис и джинсовая куртка.

И знание, которым она никак не решится поделиться с Гарри. И совсем не уверена, что Гарри поймет.
Душу разрушает не убийство. Нет. В мести нет ничего несправедливого; возмездие неотвратимо, об этом должны помнить все.

Душу разрушает осознание того, что кто-то умер за тебя. Кто-то умер, а ты живешь, ешь и пьешь, и по-прежнему расцветаешь проклятой силой, и раз в месяц, перед тем как выехать в очередной город, стоишь на мосту Георга Пятого в Орлеане.

В Орлеане, где Жанна, наверно, была счастлива. И ее Дюнуа, Орлеанский Бастард, был рядом.

Она запахивает куртку поплотнее и идет на северный берег. Но не к собору. На вокзал.

Примечания:


«Love can touch us one time and last for a lifetime and never let go till we're gone» — цитируется песня из кинофильма «Титаник»: «Любовь нас коснется однажды и продлится всю жизнь, пока мы не уйдем навсегда».

«Le Sorcier Quotidien» — Ежедневная газета «Колдун» (франц.)

«Le Journal du Centre» — «Центральная газета» (франц.)

«Месса по Деве» частично перекликается с историей английского агента во французском Сопротивлении, Нэнси Уэйк https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A3%D1%8D%D0%B9%D0%BA,_%D0%9D%D1%8D%D0%BD%D1%81%D0%B8.

Ее первый муж, француз Анри Фокко, в 1943 году был захвачен гестапо, подвергнут пыткам, но так и не выдал ее местонахождения и был казнен. Нэнси узнала о его смерти только после войны.

С историей Жанны д’Арк и подробными сведениями о Жане, графе Дюнуа, Орлеанском Бастарде, можно ознакомиться в монографии Режин Перну и Мари Клэн:
http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/pern/.

Монжуа Сен-Дени (Montjoie! Saint-Denis!) — боевой клич французских королей, известный с XII века. Среди версий его происхождения фигурирует и та, о которой рассказывает Дени Дюнуа.
https://fr.wikipedia.org/wiki/Cri_de_guerre

Замок Шатоден — один из самый известных архитектурных памятников долины Луары, расположен в 40 км от Орлеана, принадлежал графам Дюнуа, а когда род Дюнуа пресекся — их родственникам, герцогам де Лонгвиль.
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%B4%D1%91%D0%BD_(%D0%B7%D0%B0%D0%BC%D0%BE%D0%BA)

Название «Месса по Деве» позаимствовано у драматурга Юлиу Эдлиса:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%B4%D0%BB%D0%B8%D1%81,_%D0%AE%D0%BB%D0%B8%D1%83_%D0%A4%D0%B8%D0%BB%D0%B8%D0%BF%D0%BF%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

Остальные историко-культурологические параллели остаются на совести автора.

Глава 3. Очарованная душа

Осень 1998 г. — весна 1999 г.

Долина без возврата


— По-жа-луй-ста-а-а…

Драко наклоняется: мокрые губы, нос в испарине, всклокоченные светлые пряди.

— Пожалуйста.

Он нависает, упираясь локтями в подушку, намертво прилипнув к Панси ниже пояса, и требовательно трется, толкается вперед, вминая ее в теплую мягкую кровать.

В теплую и мягкую — просто отлично. Она этого и хочет, теплого и мягкого, а еще — пить. Хоть какой-нибудь жидкости, поэтому тянется вверх и слизывает каплю пота с его щеки.

За окном ноябрь, за дверью шныряют Кэрроу, но у старост Слизерина в этом году столько привилегий, что старосты внаглую ночуют в одной спальне, зная, что директору не до них, а новому декану плевать.

Драко отодвигается, его лицо тает в тумане, но голос продолжает просить по-английски:

— Пожалуйста.

Панси улыбается. Даже в этом видении Драко остается самим собой: проще дать, чем объяснить, почему нет.

— Панси! Я прошу тебя!

Глаза открываются с трудом. Зачем, кто подменил ее прошлогоднего Малфоя? Ну что за шутки?!

Тео?

Она никак не может вернуться в реальность. Хорошо, что реальность вообще… кончается. Но вот когда кто-то вытаскивает тебя из сладкого теплого дурмана в настоящее, в ледяной туман, за которым не видно ни неба, ни земли, то провалиться ему к василиску, даже если это Тео Нотт.

Теодор Нотт, откинувший капюшон, внезапно оказывается настоящим Теодором Ноттом.

Это он наклонялся к ней. И говорил «пожалуйста», и просил… О чем?

— Панси! Панси, я прошу: помоги мне!

Вот чего она не понимает: обычно пить хочется, когда жарко. Здесь, вокруг нее, ужасно холодно и сыро, она лежит в тумане, как когда-то в мягкой постели, почти не чувствуя спиной земли. И до обморока хочет пить. Хотеть пить в ледяной сырости — немного абсурдно. Нет?

— Паркинсон!

Неужели все парни ее Дома — такие прилипчивые идиоты? Почему-то раньше она не обращала внимания.

Губы еле шевелятся. Хочется воды, не зачарованной, не туманной, не обманной. Простой воды. Сейчас она, наплевав на все, с удовольствием напилась бы прямо из Источника
.
— Чего тебе?

— Это же ты! Ты! Я слышал! Ты говорила с Пиритсом!

— С кем?!

И тут у нее, наконец, все совмещается: черно-белая мантия с капюшоном, белые перчатки, то, что она не опознала Теодора — а как его было опознать, в маске? Он и сам не спешил с объятьями.

Она пытается сесть, но получается только встать на четвереньки. Идеальная поза для разговора со студентом, староста Паркинсон.

Хотя Нотту все равно, даже если бы Панси сплясала джигу, или этот французский… когда ноги задирают к голове. Он выдыхает, услышав, что она поднимается.

Туман стекает со спины, с волос, замирает под ней, наверно, ждет сигнала, чтобы вернуться обратно. Чтобы забрать ее. Совсем.

Тео с ужасом смотрит, как она выныривает из мутно-белых волн.

— Панси, — он почти плачет. — Это же ты? Выведи меня отсюда! Ты можешь, я знаю!

— Ты был в отряде?

— Ну конечно! Пиритс — отцовский приятель, и когда он собирал команду для Франции, я…Ты что? — Нотт перехватывает ее взгляд, направленный на его руку в перчатке. — Ну, Пиритс, Раймонд Пиритс, помнишь, его еще за перчатки обзывали…

— Помню, — отвечает она и боком падает в туман.

— Панси! Не ложись! Я же вот не лежу, я держусь, Пан…

Его голос стихает. То ли Тео устал, то ли Долина без возврата берет свое. Она закрывает глаза и ждет, когда вернется Драко.

***

Драконы отправились в Арморику две недели назад. Если сегодня — сегодня. То есть, тот день, когда она вышла навстречу отряду, оставив у Источника растерянных гриффиндорцев и примкнувшую к ним Ханну. Но она не уверена, что прошел всего один день. Время остановилось: тоже запуталось в тумане, в жухлой желто-зеленой траве, в разбросанных по Долине серых камнях.
Наверно, говорит Поттер, за ними следили. Никто в здравом уме не полезет туда, где стражу несут драконы. Все кивают — это очевидно. И про следили, и про драконов.

Проводив драконов, они ставили щиты, включая те огромные хогвартские, Протего Хоррибилис. От щитов у Панси сутки текла кровь из носа, так что никакой Эпискей не помогал, а Ханна два дня лежала пластом. Но перед этим, словно в школе, они сидели над учебниками.

Когда окончательно прояснилось, кто собирается в Лес, Поттер и Невилл отправили их троих — Ханну, Лаванду, Панси — в библиотеку. Сначала — отбирать учебники. Чары, Трансфигурация, Зелья. Все, начиная с их, бобатонского, первого курса. Потом они искали учебники конкурентов, то есть свои, хогвартские. Эббот плакала, обнаружив «Мое первое пособие по Трансфигурации» за авторством Макгоннагал. Сидела, прижав к груди книгу, и давилась слезами.

Панси и Лаванда продолжали обшаривать полки. Акцио в библиотеке запрещено лично мадам Максим, но это во всех библиотеках так.

В читальном зале тихо, как и всегда летом. Персонал, или кто тут у них, в отпуске. Пыль, поднятая ими, переливается, танцует в солнечных лучах, и Панси кажется, что это не пылинки вовсе. Что это школьные феечки наблюдают за ними.

Она вытаскивает из плотной линейки книг знакомый, зеленый с черным, учебник по зельям. У Розмари Хоуп весь первый курс ничего толком не получалось, даже на уроках слащавого Слагхорна. Снейп бы ее изничтожил, но бывший декан теперь директор, и Хоуп обретает надежду. Ее так и дразнят: хоуп-хоуп, и говорят, что непременно — на удачу! — подержатся за ее мантию перед первыми экзаменами. В июне. Только вот перед июнем случается май, и надежды больше нет.

Не будем уподобляться Хаффлпаффу, говорит себе Панси, откладывая «Зельеварение. Первый курс» в стопку уже отобранного и глубоко вдыхая пыльный библиотечный воздух.

Книг набирается прилично, Поттер заявляет, что все это они заберут в Лес. Потому что лично он помнит хорошо если половину нужных заклинаний.

Панси вообще-то отличница, но с рулевым не спорят.

В Лесу выясняется, что Поттер прав, и они заново учат Чары. Так, как никогда не учили. Поставить защиту, снять защиту полностью, приподнять, пропуская кого-то через границу.

С определением границ сложнее всего, но тут командует Невилл, осваивающий Лес быстрее остальных.

Главное — прикрыть значимые места, оставив хоть какую-то часть Броселианда магглам. Лаванда предлагает устроить обманки для туристов. Воссоздать Источник или Могилу Мерлина где-нибудь на окраине, подальше от настоящих, пусть ходят, поклоняются. Своих этим не проведешь, а вот магглов — вполне, и все находят идею отличной. Подбирают подходящий ручей для Источника, веселятся, выкладывая его обыкновенными, не зачарованными камнями, смотрят, как в маленьком колодце постепенно поднимается вода. Магии требуется совсем немного: чтобы ручей не пересыхал и чтоб не переливалось через край. Но когда они уже затемно приходят в лагерь, усталые и довольные, выясняется, что надо возвращаться: бледный Невилл стоит у настоящего Источника и с ужасом смотрит, как оттуда уходит вода. Как бессильно тускнеет нежный свет.

… Панси еще никогда в жизни не бегала, как той ночью. Они вчетвером несутся обратно, в темноте путают тропы; непонятно откуда взявшиеся корни цепляются за ноги; на ровных днем тропинках почему-то полно камней, а Люмос Максима издевательски посверкивает, освещая не ярды — дюймы вокруг. Поттер выскакивает к фальшивому источнику первый, орет, наплевав на конспирацию, зовет их и оставшуюся часть ночи они, ломая ногти и расцарапывая пальцы, без всякой магии, уничтожают дело рук своих.
Лес не терпит фальши, уныло констатирует Невилл и отпаивает их замечательно горячим чаем.

В итоге каждая получает свой участок границы. Браун уходит к Зеркалу Фей, Ханна — к могиле Мерлина, совершенная глупость, конечно, кто же не знает, что Мерлин спит в пещере… Но они уже поняли, что с Лесом лучше не спорить. Могила — так могила, никто же не утверждает, что Мерлин в ней есть.

Панси достается Долина без возврата, и она почти счастлива.

***

Сейчас она выдаст секрет. Драко — можно.

— Знаешь, — шепчет Панси ему в ухо, словно признается в любви, но это важнее любви. — Тут есть ручей. У северной границы, он впадает в Зеркало Фей. Ты веришь, что феи могут наплакать целое озеро? Они такие маленькие.

— Маленькая, — вторит Драко, накрывая ее грудь ладонью, так, что сосок торчит между пальцами, и целует его.

— Маленькая сука! Паркинсон! Сука!

Ну вот. А она так хотела попросить его сходить за водой.

На этот раз тумана нет, только бесконечное мрачно-серое небо над головой и заплаканное бледное лицо Нотта перед глазами.

— Паркинсон, прости. Прости, я не хотел. Не обижайся.

Она улыбается. Обижаться — на что?

— Послушай, — он говорит очень быстро, стискивая ее пальцы. — Панси. Я же один, у отца больше нет никого, он умрет, если я не вернусь… Панси!

Ей лень шевелиться, не лень даже, просто уже невыносимо трудно, но она все равно вытягивает пальцы из его руки.

— Знаешь, — она выдает еще один секрет, — у Розмари Хоуп тоже был отец. И у Дэвида Камбре тоже. И у Хильды Скривенс. И у…

— Да причем тут они?! — орет Тео и дает ей пощечину.

— Оставь меня, — отвечает Панси и закрывает глаза. Она хотела о чем-то попросить Малфоя. Ах да, ручей. Пить.

***

Ей нравится Долина без возврата. Доброе предзнаменование, если можно считать добрым предзнаменованием место, где умирали десятки людей.

Они, конечно, прочитали о Броселианде все, что смогли выудить в бобатонской библиотеке. Даже спорили в столовой все про того же Мерлина, про Вивиан, которая, конечно, никакая не француженка и вообще Дева Озера. Их Озера, английского.

Феечки недовольно разлетались во время их споров, а одна — самая главная патриотка, наверно — даже опрокинула в тарелку Поттера полную солонку.

Хотя Поттер как раз не выдвигает своей версии о национальной принадлежности великих магов, говорит, что поверит, чему угодно. Удобная, абсолютно не поттеровская позиция.

Мы все умнеем? Хитреем, думает Панси, наблюдая за тем, как он ножом сгребает соль с бифштекса.

Ей все равно. Она уйдет в Лес, увидит Долину без возврата, которая даже на картинке пугает Ханну и заставляет усмехнуться Лаванду.

— Что? — спрашивает ее Панси. Потом вспоминает, что скоро полнолуние и кровожадный настрой Браун не нуждается в комментариях.

Лаванду отводят в подвал; мадам Максим варит для нее Волчье зелье, обещает присылать в Лес каждый месяц.

Отличная у нас компания, Панси трезво оценивает шансы. В Авиньоне, помимо пятерых, еще примерно пятьсот волшебников: местных и сбежавших из Парижа. В Броселианде их будет пятеро на весь лес. Влюбленная парочка, оборотень, Поттер и она. Насколько долго — она, Панси не знает.
Настоящая Долина оказывается в сто раз лучше, чем на картинках. Гарри хмурится, Ханна сильней прижимается к Невиллу, Лаванда смотрит вдаль. Там, почти у горизонта, за линией серых валунов, течет ручей, уходящий на ее участок, к Зеркалу Фей, неестественно гладкому озеру, в котором отражается поросший лесом высокий берег; в котором нет ни рыб, ни водорослей. Где не бывает ни волн, ни даже ряби, оно всегда тихо и спокойно, какие бы бури не бушевали над Лесом, какие бы ветра не теребили кроны деревьев. Даже осенние листья, коричневые дубовые и тускло-зеленые буковые, падая в воду, не задерживаются на поверхности, сразу уходят на дно. Наверно, их там миллион.

И сколько рыцарей погибло в Долине — тоже никто не считал. В книгах написано, что Ланселот снял проклятье и спас тех, кто дожил до освобождения. Но вот тут, у входа в Долину, в Ланселота и счастливый конец как-то не верится.

Она мрачная даже в хороший день, и в ней нет ничего особенного. Вообще ничего. Камни, разбросанные между проплешин травы в произвольном порядке, несколько дорог, сходящихся и расходящихся в центре. Говорят, там, где дороги сходятся, стоял замок, но от него не осталось и следа. Солнце, пронзающее Броселианд почти каждый день с рассвета до заката, здесь прячется за облаками, выглядывает изредка, неуверенное и тусклое.

Мадам Максим на ее расспросы отвечает только, что и в сам Лес редко кто заходит — зачем? Что уж говорить о Долине без возврата! Ходят слухи, что там пару раз пропадали магглы, но через пару дней возвращались, целые и невредимые. Так что все это предания. Легенды.

Но Панси, балансирующая на невысокой стене, выложенной из все тех же камней, понимает: не легенды и не предания, нет. Долина иногда пробует силы, играет — поэтому магглы возвращаются живыми и объясняют исчезновение поздним временем, темнотой, рассеянностью, любопытством.
Поттер не совсем вежливо стаскивает ее с камней и строго-настрого запрещает приходить в Долину ночью.

Он зовет ее «Панси», словно принял в свой круг. Словно она тоже… из Гриффиндора. Наверно, ей стоит возразить, но зачем?

***

Драко наконец-то принимается за дело всерьез: раскачивается над ней, толкаясь, разводит ей ноги, удерживает руками, но не наклоняется, не шепчет — просто трахает, зажмурившись. Это, на самом деле, мило. Приятно. Сладкая и горячая волна возбуждения гуляет между ними, и Панси подается навстречу, чтобы получилось еще глубже и сильнее.

Даже немного похоже на настоящую любовь. Панси улыбается — себе, не ему.

Она прекрасно понимает, почему они делают это, здесь, в промозглом ноябре, в Хогвартсе, в отдельной спальне, которую Малфой выторговал у Слагхорна и Кэрроу специально для них. Почему Драко, все годы относившийся к ней как к подруге, не более, тащит ее сюда каждый вечер, когда они не дежурят по школе. А в последнее время — и когда дежурят, скидывая все на Крэбба и Гойла.

Потому что Панси знает, о чем он думает сейчас, и сама думает о том же. Но он никогда не признается, скорее, соврет, что любит. Хотя нет, Малфой не соврет — они слишком хорошо понимают друг друга.

Он распахивает глаза, серые и бессмысленные — как всегда за несколько движений до оргазма — и все-таки шепчет.

— Мне страшно, Панси! Ответь мне, пожалуйста. Ты… ты жива?

Слизерин не даст ей умереть спокойно. Она облизывает губы, в общем, и не губы уже — просто запекшуюся корку над отвратительно сухими зубами, и спрашивает:

— Ну почему ты не можешь просто… уйти?!

— Потому что я не хочу!!! Я боюсь!!!

Потрясающе, у Нотта есть еще силы орать.

Но ей действительно жалко его. Это же Тео. Тео Нотт, который всегда с ними, всегда рядом, в Большом Зале, на уроках, на квиддиче, в гостиной. Тео, который каждое Рождество придумывает своему отцу какие-то особые подарки, и они посмеиваются над ним: в Слизерине не особо принято демонстрировать чувства к родителям. Тео, который на шестом курсе целуется под омелой с маленькой светленькой Асторией Гринграсс и совершенно счастлив, а Астория смотрит на него с восхищением. Тео, который до последнего года ходит хвостом за Малфоем, разделяет все их заботы, все их переживания, все эти дурацкие выяснения, кто круче, кто правильней.

Тео Нотт: темные волосы и худое лицо с небольшими черными глазами. Ловкий и сильный. Всегда рядом. Стоит руку протянуть.

И она, собравшись, протягивает руку. Тео хватается за нее, прижимает к щеке. Это внезапно придает Панси сил.

— Ты дашь мне Непреложный Обет, — выговаривает она. Зубы скрипят, корка, которая вместо губ, трескается.
Нотт смотрит на нее с безумной надеждой и кивает.

***

Поттер может сто раз запрещать ей ходить в Долину ночью. Но когда он будит их всех и сообщает, растерянно поправляя очки, что Норберта, патрулирующая Лес сегодня…

— Норберта заговорила. Они вошли. Отряд в западной части. Все, как раньше: балахоны и маски.

— А как же Протего?.. — начинает Лаванда.

— Не знаю! — почти кричит Гарри. — Значит, мы что-то упустили. Но сейчас уже поздно выяснять. Невилл, Панси, займетесь этим с утра. Я пошел.

— Нет!!! — говорят все четверо хором.

— Никуда ты не пойдешь, — добавляет Невилл. — Гарри, ты рехнулся? Ты знаешь, что тебе надо сделать, и будь здесь хоть десять отрядов…

— Пусть идут сюда, встретим их вместе, — предлагает Ханна.

Панси стучит ей по лбу. Отлично, давайте подпустим их к Источнику и будем в его светлых лучах выяснять, чьи в Лесу шишки… цветочки.

— Запад — мой, и если там пробили границу, значит, я и виновата.

— Ты не виновата, — возражает Поттер, — я же проверял, ты ставишь защиту лучше…

Панси не слушает. Спешит в свою палатку. Вот ты и пригодилась, старая добрая школьная форма.
Ханна охает, когда она выходит к костру в слизеринской мантии.

— Не дергайтесь, — говорит Панси, — я не тайный…

— Не тайный, — Поттер тянет руку к ее груди, гладит змею на гербе, но ее это не удивляет и не шокирует. — Давай я пойду с тобой?

— Заступефай его, Невилл, — советует Панси. — Не смей ходить за мной, придурок! — это уже Гарри. Она оглядывает их всех, оставшихся по другую сторону костра и выговаривает: — Спасибо за компанию. Было круто. Малфою — привет.

***

Драко взбивает подушку, устраивается рядом, переплетая ноги с ее, прижимаясь, словно здесь, в мягкой теплой постели, тоже дует холодный ноябрьский ветер. Потом поднимает левую руку Панси, разглядывает.

— Собираешься дарить колечко? — смеется она.

— Вот еще! — по-мальчишески фыркает Малфой и тут же, извиняясь, целует ей пальцы, один за другим. — Хотя, наверно, все родители были бы довольны.

— О, да!

Она гладит его по влажным волосам, пристраивается на плече и засыпает.

Их родителям вообще о таких вещах знать не положено.

В этом отряде тоже, наверно, чьи-то родители. Отцы, братья, а может, и деды. Старая гвардия очень… воспряла духом после падения Хогвартса. Дедушки решили тряхнуть стариной, взялись за палочки.

Но ей плевать на родителей. Она каждую минуту помнит про детей. И Панси кажется, что они идут за ней следом по темному лесу, послушные, тихие, но не испуганные. А она ведет их, как знаменитый дурмштранговский крысолов, только этих уже не погубить.

Отряд, не особо скрываясь, шествует по Лесу. Впереди — двое, подсвечивают Люмосом, который, когда не надо, горит, сволочь, в полную силу. Наверное, второй — француз-проводник, потому что она слышит акцент в его английском и уж больно уверенно они продвигаются к Источнику. Панси следит за ними из-за деревьев, из-за прозрачных по-осеннему кустов, и выходит навстречу, когда они останавливаются на последней развилке.

Если у нее и были какие-то сомнения, то больше их нет. Вот этого, главного, она помнит. Не самого — сейчас лицо скрыто маской. Перчатки, белые перчатки с вызывающими пятнами крови; яркими — тогда у Хогвартса, темными по ночному времени — здесь.

Что там сказал Поттер? Она не тайный агент? Ну, нет, конечно, но…

— Наконец-то! — Она напоследок гладит холодную кору дерева и выходит к развилке. — Как же вы долго!

Прекрасный английский, прямая спина, уверенный взгляд, слизеринский герб на мантии. Перчаток, конечно, не хватает, это она не сообразила.

— Мисс?

Главный так потрясен, что снимает маску. Вот, значит, как ты выглядишь, чей-то отец и брат.
— Патриция Паркинсон, староста Дома Слизерин. — Она приседает в классическом неглубоком реверансе. Ловит удивленный вздох в последних рядах. — Если вы ищете предателей крови, то они не здесь, сэр.

— Не здесь? — недоверчиво переспрашивает командир. — Но нам доподлинно известно…
— Я имею в виду: в Лесу, но вы идете неправильным путем. Может, ваши сведения неточны? — Она косится на француза, недовольно качающего головой. — Поттер находится на северо-востоке, у Могилы Мерлина. Позвольте проводить вас.

— Позвольте предложить вам руку, мисс Паркинсон.

— Патриция, сэр.

Идти совсем недалеко, это последняя развилка, разделяющая Долину и Лес вокруг Источника. Но даже на ходу они успевают изобразить что-то типа светской беседы.

— Цели Лорда судеб, — легко выговаривает Панси, — требуют определенного самопожертвования. Не все родители способны оценить его в своих детях. Мои, например, при всем почтении к общему делу, были против, поэтому я…

Главный кивает. Он так и не представился. Плевать, главное, чтобы слушал и шел.

Ложь легко льется с ее губ, деревья радостно лопочут листьями, словно подтверждают ее слова. Долина замерла в жадном нетерпении. Но проклятый француз чуть не портит все.

— Вы уверены, что мы на правильной дороге, мисс? — картаво спрашивает он. — Темно, но мне кажется, что эта тропа ведет к Долине…

— Конечно, — не задумавшись ни на минуту, врет она, — Долину мы обойдем. Неужели вы думаете, сэр, что Поттер не защитил бы свой лагерь хотя бы минимальными препятствиями? Он не настолько наивен, как принято…

Именно что настолько. Что б им, идиотам, и в самом деле не укрыться за Долиной? Нет, будут сидеть как живые мишени у Источника.

И то, что она не сможет предложить перенести лагерь, оказывается единственным, о чем стоит пожалеть, когда они проходят мимо неразличимой в темноте стены из серых валунов и вступают в море тумана.

***

Утро. Надо вставать — будить младших, проверять старших, идти на завтрак, идти на занятия… Панси не хочет никуда, и Драко, смеясь, тащит ее с постели за ногу.

— Панси, вставай!

Нотт помогает ей подняться. В который раз? Они бредут, ползут по Долине, и даже она, изучившая свою территорию вдоль и поперек, не может понять, где сейчас находится. Может, они ходят кругами?

— Слушай, — шепчет она, — слушай ручей…

Но никакого ручья нет и в помине, вокруг глухая и плотная тишина, даже Леса не слышно.

— Ты нарочно?! — плачет Нотт.

— Нет, — возражает она. Ей так обидно. Она честно старалась помочь ему. Она не хочет, чтобы глупый Тео Нотт умирал. Она уже может видеть фестралов, хотя какое это имеет значение сейчас?

Тео спотыкается, и она падает на него.

— Какой Обет ты хочешь? — бормочет Нотт. — Вдруг он поможет?

Ох. Еще и это придумывать. Они просто — Панси вспоминает Уизли и его словечки — сраные прилипалы, эти слизеринцы.

Что ему сказать? Уехать из Франции? Сидеть с отцом? Забыть о том, что здесь случилось? Вот да.

— Ты поклянешься не причинять зла, — перечислять, кому не причинять, слишком долго, и она шикарно обобщает: — ни одному живому существу. И забудешь о Поттере и Франции навсегда.

— Губа не дура, Паркинсон!

Она пожимает плечами и сползает с Тео. Слушает, прижавшись к холодной земле. Нет, клянись-не клянись, никакого ручья, хотя последние дни шли дожди, и вряд ли даже в Броселианде ручьи пересыхают в ноябре.

— Ничего не получится, — уныло говорит Тео. — Нужен же третий. Тот, кто скрепляет…
Он еще договаривает, а черные глаза уже лезут на лоб. И Панси тоже замирает, потому что слышит. Шаги.

Женщина выходит из-за поворота. Оказывается, они почти добрались до внезапно появившейся перед ними стены, только с юга, потому ручья и не слышно. Женщина идет к ним, осторожно ступая между валунов, белая, холодная, уверенная. У нее забранные в высокую прическу черные волосы, серебристое, как туман, платье и прозрачные зеленые глаза.

И Панси вдруг видит их ее глазами. М-да, на месте незнакомки она бы точно оставила парочку ненормальных погибать дальше.

Но речь не о парочке.

— Отпустите его, миледи, — просит Панси, толком не зная, как к ней обращаться.
— Теодор Нотт?

— Да, — мгновенно отзывается Тео, — я готов! Я клянусь не причинять зла ни одному живому существу, клянусь забыть о Поттере и Франции!

Он дергает Панси, усаживает, переплетает их руки, протягивает женщине палочку. Та качает головой и просто опускает ладонь на их запястья.

Это так приятно, словно ей провели влажной губкой по губам. Панси улыбается, а Тео орет, выгибаясь, но кусает губы и повторяет Обет.

— Иди! — просто говорит незнакомка и показывает на стену. Камни рассыпаются с глухим треском.

Нотт несется вперед и выскакивает в Лес. Оглядывается. Потом поворачивается к ним.

— Паркинсон, ты, наверно, подцепила гриффовский идиотизм!

Панси щурится, не понимая.

— Даже если это, — Нотт усмехается, — пардон, мадам, Непреложный Обет, он перестает действовать со смертью одного из участников ритуала. А ты, Паркинсон, долго не протянешь! Адье!

Панси смотрит, как он, ни разу не обернувшись, удаляется по дороге, и плачет. Слезы соленые, как пот у Драко тогда, но она слизывает их с подбородка, со щек, где может дотянуться языком, вытирает глаза тыльной стороной руки и облизывает руку тоже.

— Не плачь, — говорит женщина, которая никуда не исчезла, оказывается, а стоит за ее спиной. — Обет настоящий, и если он не верит в него, — она великолепно-равнодушно пожимает плечами, — это будет его бедой. А не твоей, Патриция.

«Патриция» добивает ее окончательно, и она начинает рыдать, уткнувшись в подол серебристого платья.

— Я могу заставить живое стать мертвым, — говорит женщина и гладит ее по голове. — Я, Дева Озера, услышала твою просьбу и приняла ее. Люди, кроме этого мальчика, мертвы. Но твой час еще не пришел.

— Что мне делать? — скулит Панси.

— Вернуться к Источнику. Умыться и выспаться. А потом, — ее взгляд темнеет, — привести сюда тех, кто рядом с тобой.

— Зачем?!

— Убрать трупы, — спокойно отвечает Вивиан.

Зеркало Фей

Сколько раз мама предупреждала: никогда не разговаривай с неизвестными. Конечно, не то время, чтобы вспоминать мамины советы, но ее так не хватает! Вроде всю жизнь знаешь, что она рядом, что она поможет, а потом вдруг… совсем вдруг — оглядываешься, а ее нет, она далеко, дома, и писать можно раз в месяц, и писать ничего нельзя. «У меня все в порядке, мама. Я очень скучаю. Я правда скучаю. Я никогда так не скучала по тебе, мама, как сейчас. Напиши мне обо всем, хорошо? Целую. Твоя Лаванда».

Но она даже этого не пишет. Только о том, что все в порядке, со здоровьем лучше и здешний климат ей подходит.

А вот мамины советы — советы из другой жизни — сами собой всплывают в голове.

Поэтому она не разговаривает с неизвестным. Третий день не разговаривает, смотрит. Как можно догадаться, он уже в третий раз приходит к границам Леса, именно туда, где чары проверяет она. Лаванда стоит за огромным дубом и наблюдает за незнакомцем. В первый раз он шел так уверенно, словно приходил сюда раз сто, и, наткнувшись на барьер чар, остолбенел. Протянул руку, как будто чары можно потрогать. Протего Хоррибилис — он такой: не пройдешь, и все. Гарри и Невилл сутками сидят, придумывая что-то понадежнее, но пока — что есть, то есть, поэтому граница поделена на участки, каждое утро они аппарируют, и проверяют, проверяют. Лаванда тоже проверяет — и первая напарывается на пришельца. Но не рассказывает о нем, потому что мужчина оглядывается, втягивает воздух, хотя Протего не учуешь. Он уходит, она смотрит ему в спину. Тут и рассказать нечего. Маггл — волшебник уж наверняка достал бы палочку — принюхался и ушел. Только вот он возвращается на следующее утро и на следующее за ним тоже.

Серый. Он весь серый, но это не скучная серость осеннего дня. У него серые волосы, прикрывающие уши и ниже, в старомодной прическе, стянутые хвостом. Темно-серые джинсы и серый свитер. Серые брови и серо-зеленые глаза. Столько оттенков одного неяркого цвета, она и не думала, что все это можно впихнуть в одного человека так, чтобы серое оказалось… таким разным.

Лаванда следит за ним, думая о сером, поэтому белозубая улыбка почти ослепляет ее. Надо же, не серые, вполне себе белые ровные зубы с красивыми чуть выступающими клыками. Он смотрит на дуб, за которым она прижимается к старой и твердой коре, и говорит:

— Выходи. Зачем прятаться?

Вот еще.

Голос у него тоже красивый, низкий и чуть хриплый, и кажется, что звуки гладят ее по щеке.

— Выходи. Ты стоишь вот здесь. Я не сделаю ничего плохого, ты же знаешь. Просто хочу посмотреть на тебя.

Гарри тоже предупреждал. Хорошо, сегодня вечером она отчитается как надо. Пусть сюда идет кто-нибудь из них двоих, Поттер или Лонгботтом, а ее переведут на другой участок, хоть к могиле Мерлина. То есть глупые французы считают, что могила Мерлина здесь, в Лесу. Чушь, конечно. Всем известно, что Мерлин спит в пещере на берегу одного из озер. В Озерном крае, где же еще?

Короче, она легко махнется своей территорией с Зеркалом Фей в полумиле от границы с любым желающим. Фей Лаванде пока не попадалось, но вот комаров, летящих от маленького озера – сколько угодно.

В любом случае, она не собирается разговаривать с незнакомцем. Но выслушать его может.
Она выходит из-за спасительного дерева, и теперь между ними только чары. Которые не мешают видеть. Вот теперь, при прямом взгляде, она понимает, почему серый казался ей таким необычным: это не цвет, это пепел, под которым ровный жар и уверенный свет, и потому серый выглядит живым, то почти перламутровым, то темным, как грозовое облако.

Он смотрит — и улыбается еще шире, большой рот почти скалится. Но выглядит это мило.
— Я так и знал, — заявляет незнакомец. — Белль.

Она настолько удивлена, что забывает о советах.

— Что?!

— Белль, — повторяет он. — Красавица в спящем лесу.

Лаванда краснеет. От злости. Был бы тут кто из своих и не было бы границы — наглец огреб бы Ступефай. С некоторых пор — она не хочет вспоминать, с каких: с «некоторых», этого достаточно, — ей стало гораздо проще не церемониться. Красавица? Что от нее осталось, от той Лаванды? Панси ввела негласную моду на короткие стрижки, в Лесу так действительно удобнее, и от Лавандиных кудряшек, отросших заново, пока она лежала в «л'опиталь», теперь осталось одно воспоминание. Конечно, волосы вьются на концах, но в том, что это безобразие клубится, по-другому и не скажешь, вокруг ушей, ничего хорошего нет. Шрамы она прикрывает воротником или косынкой, но дело же не в шрамах! Дело в полнолунии. В ликантропии. В том, что она никогда не вернется к маме, потому что вешать такую дочь на маму — подло, и здешний климат ей очень, очень подходит. В том, что этот «здешний климат» навсегда. До самой смерти, а живут оборотни долго.

— Красавица? — почти рычит она, вспоминая Рональда Уизли и его дурацкое поведение — идеальный способ подвести себя к нужному градусу кипения.

Мужчина за чарами кивает, внимательно разглядывая ее.

Французы. К ним не привыкнуть. Лаванда наконец соображает, откуда возникла «Белль». Вроде из сказки про спящую принцессу, у них даже есть «чары Авроры»: мадам Максим укрыла ими школу, сделав Бобатон невидимым.

— А ты принц, что ли?

В ее вопросе достаточно издевки?

— Нет, — спокойно отвечает незнакомец. — Я — Лу Гару.

Хриплое «р» опять прокатывается у нее по щеке, спускаясь к шее, где…

— О’ревуар, Лу Гару, — Лаванда приседает в пародийном реверансе. — Вход только для принцев.

Она направляется в лес: дойдет до комариного заповедника, то есть Зеркала Фей, и оттуда аппарирует в лагерь. И даже его слова, сказанные ей в спину: «Я хотел пройти к Источнику», ничего не меняют. Мало ли тут их ходит, желающих.

На самом деле, мало. Точнее, он — первый, если не считать отряд, сгинувший в Долине без Возврата. Но Лу Гару не ломится сквозь чары и не атакует, у него и палочки нет. Лаванда косится, сворачивая на тропу: ну вот, засунул руки в карманы штанов и смотрит ей вслед.

В «о’ревуар», то есть в обыкновенное «до свидания», он тоже вкладывает двойной смысл, как и в «Белль».

Странное свидание, но следующим утром он стоит на том же самом месте. Пришел недавно, и Лаванда осторожно принюхивается. Пахнет домашним жильем, кофе с молоком и круассанами с шоколадом. Ханна, конечно, замечательно готовит, но от бобатонского круассана Лаванда не отказалась бы. Не ценили они того, что имели.

Лу Гару вежливо поизносит: «Доброе утро, Белль», она отвечает холодным кивком.

На следующее утро у границы, прямо на мокрой от росы траве, стоит бумажный пакет, от которого шоколадом пахнет так, что будь она не теперешняя, а прошлая Лаванда — упала бы в обморок.
Она отрицательно качает головой, Лу Гару забирает неуместное подношение. Пакет промок, и круассаны вываливаются на траву.

— Птицам и кроликам, — констатирует Лу Гару.

— Кролики такое не едят, — снова нарушает она запреты.

— Значит, кабанам. Доброго утра, Белль.

На следующий день круассанов действительно нет. А Лу Гару — вот он, собственной персоной. Ее маленькая тайна, про которую она никак не решится рассказать остальным.

Лаванде тоже не дает покоя Источник. Не так, как Гарри и Невиллу. Впрочем, ни Гарри, ни Невилл не постеснялись спросить с самого начала. Что ж, если в компании есть оборотень, надо использовать его способности по полной. Но Лаванда ничего не может объяснить. В полнолуние ее тянет к колодцу. Несильно, не болезненно. Оглушенная зельем волчица жалобно ноет, мешая спать, словно там, у Источника, ей будет спокойнее. Но ребята не могут рисковать, и она не в претензии. Ее вполне устраивает хижина, выстроенная ими на дальней опушке, обложенная старыми камнями и зачарованная на вход и выход. Унизительно, да? Прошлая Лаванда рыдала бы до следующего полнолуния. Эта возвращается в лагерь, дает Панси и Ханне осмотреть себя, залечить царапины и ссадины, отлеживается сутки и опять выходит проверять границу.

Гарри все-таки очень… Гарри. Странно: они все изменились, и Невилл с Ханной, и Паркинсон, хотя казалось бы… А вот он остался прежним: в третье полнолуние в Лесу Поттер набирает воды из Источника и идет с ней в хижину. Пережидает трансформацию снаружи, потом заходит, поит ее этой водой и даже обливает. Потом смотрит на вялую, сонную волчицу, и говорит, зная, что она не ответит, но поймет:

— Ты очень красивая, Лаванда, — и уходит.

Потом, конечно, спрашивает, что и как, и совершенно непонятно, на что он рассчитывал. Что вода из Источника лечит от ликантропии? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что она действует как Волчье Зелье? Глупо. Остается только ощущение счастья, скользнувшее по человеческому и волчьему сознанию. Счастья, которого нет. И не будет.

Она не знает, приходит ли Лу Гару на свидание в дни полной луны. Когда она возвращается — он сидит на траве и встает, увидев ее, словно Лес — это его комната, а она вошла.

— Доброго утра, Белль.

Она кивает и улыбается, и только на обратном пути понимает, что он ничего не сказал о ее отсутствии, а Панси, проверявшая ее участок три утра подряд, ни словом не обмолвилась о незнакомце в сером.

На следующий день она приходит чуть раньше, приподнимает завесу чар и выскальзывает на его сторону Леса.

И все становится понятно. И грустно, хоть плачь. Она и плачет, вспоминая серо-зеленые глаза, пепельные волосы и улыбку. На поляне, основательно утоптанной за две недели, пахнет не шоколадом, а оборотнем. Уж она-то не может ошибиться. Шерсть, и слюна, и тот самый полузвериный пот, который в полнолуние кажется вполне естественным и от которого так мутит после.

— Белль?

— Не подходи! — кричит Лаванда, поднимая палочку.

Но он не подходит, стоит у дальнего дерева, и как, как она, — дура, дура! — могла не заметить все серое, волчье: и зубы, и… И…

— Почему ты плачешь?

Вместо ответа она оттягивает воротник свитера. Длинные рваные шрамы, уходящие по шее ниже, к плечу. Круглые розовые пятна: следы укусов. Что еще ему показать? Лу — это не имя. Это волк, почему проклятая Билингва как отрубилась в ее голове, когда он представлялся?

Лаванда ныряет обратно, в свой Лес. Уйти, спрятаться, забыть: Белль, улыбку, круассаны. Лаванда Браун, ты оборотень, не зарегистрированный в британском Министерстве Магии, и здешний климат тебе очень подходит, да.

— Я сразу знал, — быстро произносит Лу Гару ей в спину, когда она почти бежит к озеру, — я сразу знал, Белль!

Все еще больше запуталось. Она не может признаться Гарри, что почти полмесяца встречалась в лесу с незнакомцем. С оборотнем. Что не сказала ему ни слова — кто ей поверит? А даже если поверят, какой ничтожной дурой она будет выглядеть?! И завтра ей придется придти сюда снова и проверять границу, и если он будет здесь…

Он — здесь.

— Не бойся, — Лу Гару улыбается, почти как в тот, самый первый раз. — Я все-таки принес круассаны. Я оставлю их здесь и уйду, Белль.

—У меня есть имя, — зло сообщает она.

— Разве оно имеет значение?

На этот раз круассаны в более плотном пакете, но взять их и съесть в одиночку — это как предать всех, и она качает головой.

— Ты давно оборотень?

Вот какой вопрос волнует ее куда больше еды.

— Всю жизнь, — отвечает Лу Гару. — Так было всегда. Отец, и дед, и прадед, и дальше — в леса и во времена.

«Как Фенрир, — с болью думает она, — только Фенрир прекрасный. Французский. Но — как Фенрир».

Лаванда опять бежит к озеру. Тут, говорят, плакали феи, и наплакали вон сколько. Ну что ж, она добавит. Прямо на берегу, шмыгая носом и роняя слезы на круглые серые, чтоб им, камушки у воды.
Она может прийти на границу раньше, позже, в рассветных сумерках, или почти в полдень, но он всегда на месте, словно караулит ее. Не говорит ни слова, только следит, как она идет вдоль разделяющей их невидимой линии, его взгляд греет даже через чары, потому что его пепел — теплый, как от лесного костра промозглой осенью.

А после второго полнолуния меняется все.

Лу Гару не так спокоен, как столько утр до этого. То есть, он стоит как обычно, и разглядывает ее, чуть наклонив голову, но она чувствует, как угли под серым внешним тлеют ярче, разгораясь.

— Ты можешь позвать кого-то из своих друзей? Парня по имени Потттер? Мне нужно с ним поговорить.

— О чем?
Вот и кончен твой феерический обман-роман, Лаванда Браун. Никто не выгонит тебя из Леса, потому что идти-то некуда. Значит, придется уйти самой. В это самое «никуда».
— Пожалуйста, позови кого-нибудь. Это важно. Наши, — он в первый раз сбивается, — с тобой родичи…

— Кто?!

— Через час сюда прибудет очень большая и очень злая компания. Позови кого-нибудь, Белль!
Он уже не просит, а почти приказывает.

— Экспекто Патронум!

Серебристая сойка кружит у ее головы.

— Гарри и Невилл, срочно на границу к Зеркалу Фей, — шепчет Лаванда, не сводя глаз с Лу Гару. Тот с интересом наблюдает за палочкой и мчащейся над лесом призрачной птицей, потом садится на траву, явно не представляя, сколько ждать. Пять минут, которые кажутся ей вечностью.

— Я — оборотень, — сразу говорит Лу Гару, глядя в глаза Поттеру. — Вервольф. Вас атакуют сегодня, и я пришел предложить помощь.

— А почему мы должны поверить? — вступает Невилл, и Лу Гару только пожимает плечами в ответ.

— Лаванда?! — спрашивает Гарри, и ей страшно поднять голову. Она, уставившись на траву, сбиваясь, пытается рассказать всю историю с самого начала, и Мерлин, какой же дурой выглядит!

Ей кажется, что взгляд Гарри, прожигающий ей лоб, только подтверждает это.

— Поставьте еще одну линию защиты, за Зеркалом, — быстро говорит Лу Гару. — Мне нужно озеро. И она.

— Спасибо, — начинает Гарри, но Лаванда цепляется за фразу вервольфа, думая только о том, что сможет исправить… Исправить все ошибки:

— Гарри, даже если мы вызовем Хагрида, он не успеет добраться… И Арморика… Я готова…

— Они могут аппарировать к Лесу, — холодно отвечает Поттер, предпочитая сдернуть с места драконологов, чем принимать помощь от незнакомца.

Прибывшие Чарли, Крам и Хиггс разглядывают Лу Гару как редкую диковину. Лаванда тоже смотрит на него все время, боясь увидеть страшное — но страшного пока нет, он сидит на траве, только принюхивается все чаще, и она сама, наконец, чувствует. Почти как зов Луны, но не такой откровенный. Наверно, у нее меняется лицо, потому что Гарри косится и спрашивает у Лу Гару:

— Откуда ты знаешь про озеро?

— Я жил здесь десять лет, — устало отвечает тот, — и мне совсем не хочется смотреть, как новых хозяев Пемпона будут рвать на куски. Отодвиньте границу. Я справлюсь один.

— Ну уж нет!

Она сначала оказывается на поляне вервольфа и только потом говорит свое «Ну уж нет!», взглянув, наконец, на Поттера через границу. С другой стороны. Гарри зол и растерян одновременно, но ее согласие склоняет чашу весов.

Лу Гару смотрит на нее снизу вверх, встает, оказавшись совсем рядом — и она опять чувствует жар углей под пеплом.

— Не бойся, — говорит он, — у меня было время все продумать.

Рассудительный Чарли Уизли прерывает эту неловкую сцену.

— Будь осторожней, Лаванда, — и продолжает, обращаясь к Лу Гару: — Эту границу оставлять?

— Да. Белль, ты сможешь открыть ее?

Она краснеет и кивает. Мальчики с той стороны, услышав имя, пялятся на нее так, словно видят в первый раз.

— Тогда пошли, — приговаривает Крам. — Чего тянуть-то? Где проводить новую?

Лу Гару, действительно, ориентируется в Лесу лучше их и быстро называет нужные места. Развилку троп за Зеркалом Фей; расколотый молнией бук чуть дальше; поляну, заросшую медуницей; ручей, пересекающий дорогу. Он, не отрывая глаз от Лаванды, ведет по Лесу ровный воображаемый полукруг. Гарри кивает, запоминая, и тут же прикидывает, как ставить защиту.

— Ты… — начинает было Невилл, обращаясь к Лу Гару, но тот перебивает:

— Мне она дороже, чем тебе, — и Лонгботтом, неловко кашлянув, уходит вслед за остальными.
Лаванда смотрит на вервольфа. Они не разделены чарами. Он может обратиться в любую минуту. Он… Сильная ладонь сжимает ее пальцы. И волосы на тыльной стороне его руки тоже серые, пепельные. Почему она должна ему верить? Ей страшно.

— Сейчас ты сядешь на меня. Мы дождемся их и доведем до озера, и там ты…

Свора — по-другому и не скажешь — вываливается прямо на них через несколько минут. Лу Гару, петляя, несется к Зеркалу Фей, оглядывается через плечо, она цепляется за густую жесткую шерсть, прижимается к его шее, уклоняясь от летящих в лицо веток. Знакомые деревья — сколько уже раз она проходила по этим тропам — мелькают головокружительным калейдоскопом.

Он сказал, что им надо успеть. Хотя бы десять минут, но, если она постарается, можно уложиться и в пять. Как постараться, как? Ведь вервольф — это даже не боггарт, это в сто крат хуже боггарта, а она сидит на нем верхом, и… почти счастлива.

Лу Гару и Лаванда вылетают на берег, распугивая тучи комаров. Где-то в Лесу — она чувствует — содрогается воздух между деревьями, значит, чары навести успели. Они дразнили нападающих, сколько могли, потом она сняла защиту со своего участка, повинуясь кивку Лу Гару. Вот тогда-то и началась гонка, и счастье, и…

Он смотрит на нее требовательно, и у него все те же серо-зеленые глаза, и она никак не может…
— Ну же, Белль! — почти кричит Лу Гару, возвращаясь в человеческий облик.

Она слышит треск кустов и подвывания, переходящие в настоящий жадный вой. Сидит на узкой полоске берега, впереди зеркало воды, над ними поросшая лесом гора, и спрятаться будет негде, но Лаванда никак, никак не может заплакать.

Она вспоминает про Рона — какая же глупость! Про Парвати, которая так далеко. Думает про маму, но без привычной грусти. Похороны Дамблдора, седьмой курс, Битва? Нет. Наконец, решившись, она впускает в мысли Фенрира — но ей сейчас даже не страшно!

Кусты трещат все ближе. Она, конечно, успела поколдовать и спутать тропы, и немного обмануть погоню…

— Белль!!!

Банни. Маленький, такой несчастный, такой… мертвый. Кролик, который умер, когда она была на третьем курсе. Банни.

Слезы подступают мгновенно, и Лу Гару быстро давит ей на затылок, наклоняя над водой.

Они вылетают навстречу друг другу: десяток огромных полузверей-полулюдей и высокие волны, поднявшиеся над тихим маленьким озером. В волнах слышен щебет, похожий на птичий, солнечными бликами мелькают какие-то крылышки, какие-то веночки, бессмысленное, невесомое, легкомысленное, но эта ерунда гонит вперед потоки воды. Волны сбивают вервольфов с ног, тащат за собой, звонкий торжествующий смех пополам с воем впивается в уши, Лу Гару по-прежнему удерживает ее так, чтобы слезы капали в озеро, и когда она понимает, что каждая ее слезинка превращается в волну, то заливается еще пуще.

…На берегу тихо и пусто. Только крошево поломанных веток, пара поваленных деревьев и следы огромных лап там, где водяное безумие не дотянулось. И тишина, такая тишина, что страшно вздохнуть. Даже комары делись куда-то. Их тоже смыло? — растерянно думает она, потому что не знает, о чем подумать еще. Точнее, знает, но ужасно боится.

Никакой руки на затылке больше нет; Лаванда поднимает голову, и Лу Гару наклоняется к ней, стирая со щек остатки слез.

И тут ее осеняет простая мысль; она с трудом отстраняется и спрашивает:

— А если бы я не пошла с тобой?

Он качает головой.

— Ты бы пошла. Ты замечательная девушка, Белль.

— Лаванда, — говорит Лаванда.

— Белль, — повторяет он. Стягивает с ее шеи почти размотавшийся во время погони шарф и целует шрам. Осторожно касается губами длинного рубца, тянущегося до плеча, трогает языком следы, оставленные другим вервольфом, отодвигается, разглядывая ее заплаканное лицо, опять целует, нет, не целует — лижет, ласкает каждый укус, каждый дюйм ее искалеченного тела.

«Нет, — должна сказать она, Лаванда Браун, — не надо, это так ужасно, не делай этого, не смотри туда».

Но Белль запускает руки ему в волосы, густые и жесткие, как — ну теперь-то можно сказать — как волчья шерсть, и шепчет:

— Лу.

И никакой это не «волк», а имя, уж если она не Лаванда, а Белль, красавица из спящего леса.

Источник

Лаванда Браун хочет замуж. В этом нет ничего удивительного, это же Лаванда Браун. Вопрос осложняется тем, что Лаванда хочет замуж за вервольфа и хочет осуществить свое намерение немедленно.

— Говорит, что невезение — это навсегда. И что ей одной в целом мире попался порядочный оборотень. А в остальном — все в порядке, — немного нервно завершает Невилл.

Он рассказывает о событиях последнего месяца Хагриду. Тот привез для потенциальной невесты Волчье Зелье, приготовленное мадам Максим. И Невилл, — ну вот почему он? — должен известить о намерениях Лаванды Браун лесника, который теперь и не лесник вовсе, а провиантмейстер и Хагрид-который-может-достать-почти-все. То, что он достать не может, они запрашивают в Америке, и просимое привозит Билл Уизли.

В основном Хагрид занимается едой, иногда в шутку предлагает им поохотиться на местных кабанов и оленей: и самим попировать, и с Арморикой поделиться. Тогда Панси фыркает, Лаванда смеется, остальные трое — Гарри, Ханна и он сам — смотрят на Хагрида с негодованием. Но это не совсем правильно: прокормить Арморику, не людей, а пять драконов, конечно, — просто подвиг в их условиях. Просто подвиг, повторяет про себя Невилл. Удивительно, как они справляются.
А теперь еще вот это. Свадьба.

Невилл до сих пор с трудом верит, что такое возможно, хотя с того дня, когда выяснилось, что у границ Леса ошивается вервольф, а через пару часов этот вервольф вместе с Лавандой утопил в Зеркале Фей дюжину своих сородичей, прошло почти полгода. И… ну, в общем, он понимает, почему Лаванда хочет за него замуж.

Он рассказывает Хагриду не предисловие, а продолжение истории. Может, никакой свадьбы и не понадобилось бы, но Гару и Белль… короче, без свадьбы у них ничего быть не может.

Невилл смотрит в Источник, там отражается кивающий Хагрид. Такой простой, как будто всю жизнь изучал брачные обычаи французских вервольфов.

Про то, что Лу Гару — представитель самого древнего рода, давшего имя остальным, им вообще рассказала мадам Максим. Гару про себя отмалчивался, а рассказывал про Лес, о котором он знает удивительно много. Они так и ходили вчетвером: Белль, то есть Лаванда, Гарри, Невилл и серый, словно ветер засыпал его золой от костра, мужчина. Гару старше их лет на десять и совсем не похож на единственного знакомого Невиллу оборотня, бывшего их преподавателя, Ремуса Люпина. Одна Лаванда называет его Лу, а они все перешли на «Гару», и тот не против.

Кто их разберет, французов. Гару вообще не стесняется того, что он вервольф, а мадам Максим отзывалась о нем, чуть ли не как о принце крови. Самый древний, самый известный первый род… Хочется занести Лу Гару в список Священных Двадцати Восьми, поклясться в верности и все такое. Хотя получается ровно наоборот: это Лу Гару служит им.

Он так и сказал: «служить», и Невилл, честно говоря, оторопел, посмотрел на Гарри: тот вжал оправу очков в переносицу, как всегда, когда волновался, и ответил:

— Мы очень благодарны тебе, Гару.

Вот и вся присяга. Весь договор о сотрудничестве. Гару объясняет им про Лес миллион вещей, мимо которых они прошли бы, не заметив. Кто же знал, что волшебнице надо поплакать у Зеркала Фей, уронив туда слезинки, чтобы феи поднялись на ее защиту? А Гару знал, потому и требовал себе Лаванду тогда, у границы.

Да что Зеркало! Невилл, на самом-то деле, сходит от Леса с ума. В хорошем смысле, конечно.
Когда они только пришли сюда — он решил, что все мечты сбылись. Те, которые могут сбыться, конечно: родителей не вернуть, и бабушку сюда не пригласишь.

Но остальное — Лес и Ханна рядом, Гарри, Лаванда и даже Панси Паркинсон. Короче, поначалу он думал, что попал в сказку. Его оглушил мир Броселианда, его зеленая роскошь. Сто оттенков цвета, сто разных цветов… А деревья! Он мог часами зависать у каждого.

Здесь всего много. Вот точное слово: изобилие. Изобилие красок, изобилие запахов. Изобилие магии. Изобилие жизни. И — все чужое. Вроде знакомое, похожее, но по-настоящему чужое.
Так что шли-то они в Лес, а пришли в сказку с плохим концом. Невилл не уверен, что конец будет плохим, просто в дни дежурства, считай, через день, на него наваливается. Ближе к вечеру, на грани дня и нежных сумерек, когда зеленое сочетается с золотисто-розовом, закатным. Он сидит у Источника, сегодня — с Хагридом, но Хагрид уже отвлекся на разговор с Ханной, бубнит что-то о Трелони, на которую опять накатило. А Невилл смотрит в воду и на душу Франции, которая, конечно, проста и прекрасна, но как же все это трудно!

Он поднимает глаза — и Лес поглощает его. Нет больше солнца и неба, пространства и времени, их место занимает Лес. Влажный густой воздух, диковинные запахи, мелькание красок. Лес трепещет и гремит чем-то неизвестным (камнями? ветвями?), Лес наплывает и отступает, сияет каплями росы на паутине и хмурится Долиной без возврата. В Зеркале Фей отражается весна, у Могилы Мерлина — вечная осень, как Ханна выдерживает свои обходы, Невилл не знает.

Остальные не принимают Лес близко к сердцу, потому он и присосался к Невиллу, чувствуя его слабину. В другое время он принял бы такое внимание как… подарок, но не сейчас.

С Гарри все то же, и все по-другому. Лес его не трогает, по Гарри лупит здешняя магия. Забавно, уже пару месяцев, с тех пор, как началась весна, они разговаривают через сутки. Тот, кто отсыпался днем, рассказывает тому, кто сдает дежурство, о том, что с ним приключилось. Выслушавший спит в свою очередь и отвечает на следующий день. Они не жалуются, нет. Но здесь нельзя ничего скрывать, если хочешь и дальше… охранять. Надо быть готовым.

Невилл видит темнеющее небо в переплетении крон над головой. Скоро прилетят драконы. Он давно запутался, когда чья смена, просто знает: огромные черные тени пролетят над Лесом парой, потом плавно разойдутся в разные стороны, по краю сознания тоже скользнет тень, отпуская, освобождая, и он пойдет в палатку, по дороге зависнув на часок у костра. Сразу после дежурства ложиться спать нельзя: сны заводят Мерлин знает куда, в голове после дежурства образы еще те.
Гарри о своих рассказывает коротко. Иногда это волшебные существа, иногда картины из его собственного прошлого, Невилл из его лаконичных сводок давно уже уяснил столько, что никакой Рите Скитер и не снилось. Гарри подкидывают Джинни. Джинни, убивающую, Джинни убитую, Джинни вполне себе живую, но такую, что… Гарри рассказывает об этом, даже не краснея, не глядя в сторону. Невилл думает, что Ханне стоит переехать и пожить отдельно; сил на нее не остается, ни душевных, ни… ну, прочих. И тоже говорит об этом так же просто, словно обсуждает квиддичный матч, хотя год назад сгорел бы не то, что от таких слов — от одних мыслей о таких словах. Они выворачиваются в рассказах настолько, что, когда все закончится, наверно, разойдутся навсегда. Может, и это испытание Броселианда? Не смог же Мерлин устоять перед чарами здешней Вивиан? Хотя все знают, конечно, что здесь его и быть не может, он когда-нибудь вернется. Там, дома. В Англии.

Их проверяют ежеминутно, ежечасно, ломают на сильном и на слабом, на соблазнах и на страхах, и боггарты теперь кажутся детской забавой. Потому что с боггартом можно справиться, а с тем, что окружает тебя все время — нет. Остается только благодарить неизвестно кого, что Броселианд не трогает девочек, хотя Панси… ну, у нее свои счеты с миром.

Наверно, им двоим не стоило пить из Источника. Но тогда бы они не увидели душу Франции, вот эту самую, на которую он пялится битый час и спохватывается, только когда Хагрид теребит его за плечо:
— Так что решили со свадьбой?

Ох. Да ничего. Потому что для свадьбы, помимо самих молодоженов, нужны еще «обстоятельства места и времени». Короче, Источник и полнолуние.

Значит, им придется оставить двух оборотней прямо здесь, а самим смотаться как можно дальше.
Гарри пока молчит, но Лаванда плачет, а Гару терпит. И на сколько лет ожидания их хватит?

Хагрид кряхтит, прощается и уходит. Невилл смотрит в небо, дожидаясь драконов. Лес переливается в его голове, манит, зовет уйти, стать им — Лесом. От Источника пахнет речной сыростью, за плотными зелеными листьями мелькает что-то похожее на русалочий хвост. Они уже не обращают внимания, шутят, что у русалок весеннее обострение. Девочки русалок не видят и не слышат, вот и думай, кто тут обостряется.

Тень над Лесом весело взмахивает крылом. Наверно, Крам на своем Риусе, эти всегда готовы похулиганить.

Он встает, и его качает к дереву. Что-то новенькое, до физического воздействия тут еще не опускались, «любят исключительно в голову», как говорит Гарри.

Ханна находит его, когда он стоит на четвереньках перед Источником, делая вид, что разглядывает что-то в его зыбкой глубине. И все понимает, конечно.

— Пойдем, Нев, — тихо говорит она, помогает ему подняться и на мгновение прижимается к плечу. Этого достаточно обоим.

У костра отоспавшийся и веселый Поттер заявляет:

— Я все придумал. Через неделю гуляем!

Лаванда смотрит на него с такой надеждой, что Невиллу неловко.

Через неделю они вчетвером, чувствуя себя, по меньшей мере странно, штурмуют дерево над Источником. Драконы парят над Лесом, а хранители карабкаются по ветвям, стараясь ничего не сломать. Гарри подсаживает Панси, она подтягивает Ханну, потом приходит их черед.

— Надеюсь, обойдется без деталей, — замечает Панси. — Не очень-то хочется быть свидетелем…

— Разливай вино, Нев, — командует Ханна, перебивая. — Паркинсон не в духе, надо ее задобрить.

Короче, они сидят на высоких ветках, пьют кисловатое вино, смотрят то вверх — на полную луну, то вниз, где тремя прозрачными, перламутровыми звездами им подмигивает Источник.

— О! Слышите? — Гарри салютует Лесу чашкой с вином. Как-то до трансфигурации чашек в бокалы или хотя бы стаканы у них руки не дошли. — Идут!

— Я бы сказала: бегут, — уточняет Панси, и Ханна, фыркнув, толкает ее в бок.

Лаванда очень красивая, вдруг понимает Невилл. Гарри ходил к ней в хижину, вернулся и так и сказал, теперь Невилл видит сам и согласен.

Она, вроде, волчица, но… какая-то золотая. Шерсть чуть вьется, и даже отсюда, с высоты, видно, какая она густая.

— Блондинка навсегда, — шепчет Паркинсон, но и ее, кажется, пробрало.

Лу Гару ведет Лаванду к Источнику, и та послушно следует за ним.

— Ничего себе!

У Гарри самый большой, пусть и невеселый опыт общения с оборотнями, но он шепотом клянется, что такого не представлял.

И тут все четверо замирают, а потом одновременно тянутся за палочками. Что делать-то? Лупить по новобрачным Петрификусом или Ступефаем? Поможет?

Потому что Лу Гару осторожно опускает лапу в Источник и прихватывает, сколько может, его волшебной воды. Разбрызгивает ее над Лавандой. И еще раз. И еще. Источник отвечает ему, ровный свет мерцает, на золотой шерсти волчицы искрятся капли. Они поднимают морды к небу, точнее — к ветвям, а потом уходят в Лес.

— И все? — Панси явно разочарована.

— Ну ты определись, чего ты хочешь, — улыбается Гарри. Паркинсон смотрит на смыкающиеся за оборотнями ветки кустов и задумчиво-неуверенно спрашивает:

— Волчат?

Примечания:

В главе «Очарованная душа» упоминаются реально существующие в Лесу Броселианд исторические памятники:
Долина без возврата, Зеркало Фей, Источник молодости, Могила Мерлина:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D1%80%D0%BE%D1%81%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%B0%D0%BD%D0%B4

Пемпон — современное название Броселианда.

А также:
Дева Озера, Вивиан:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%BB%D0%B0%D0%B4%D1%8B%D1%87%D0%B8%D1%86%D0%B0_%D0%9E%D0%B7%D0%B5%D1%80%D0%B0
Лу Гару (Loup Garou, фр.) — во французском фольклоре оборотень, вервольф:
https://fr.wiktionary.org/wiki/loup-garou

Название главы «Очарованная душа» позаимствовано у Ромена Роллана:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%BE%D0%BB%D0%BB%D0%B0%D0%BD,_%D0%A0%D0%BE%D0%BC%D0%B5%D0%BD

Остальные историко-культурологические параллели остаются на совести автора.

Глава 4. Нельская башня

Осень 1999 — лето 2000 гг.

Он


Все пошло по пизде, думает Уильям Хогарт, коммерческий директор фирмы «АДФ фондейшн». И ведь не поймешь, когда оно так пошло, не восстановишь. Вот если спросят про фирму, он ответит, завалит сводками с Нью-Йоркской и Токийской бирж, расскажет про котировку акций конкурентов, про Доу-Джонса, Никкей-222 и КЭК-40. Когда любопытствующий (если таковой обнаружится) поинтересуется, почему именно Токийская, Уильям Хогарт улыбнется и честно признается, что Япония консервативна, а напор молодых «азиатских тигров» пугает семейное предприятие с традициями. О том, что Токийская биржа — это солидно, охуенно далеко и почти невостребованно, любопытствующему знать не обязательно.

«АДФ фондейшн» выполняет посреднические услуги. Конечно, конфиденциальные. Деньги любят тишину и уединение. Об этом Уильям Хогарт знает куда больше многих. Сейфы в темных подземельях, стопки галлеонов, фамильные драгоценности, векселя и расписки… его поначалу даже шокирует маггловская открытость: толпы, крики, взлетающие к потолку распечатки сводок. «АДФ фондейшн» не нуждается в лишней рекламе. Поэтому любопытствующий ничего не узнает об именах клиентов фирмы и о проводимых ими операциях. Которые — операции — и обеспечивает собственно «АДФ фондейшн».

Одним словом, Уильям Хогарт достаточно компетентен, чтобы пустить пыль в глаза, а может, и побеседовать с каким-нибудь финансовым аналитиком, скучающим в «Боинге», летящем через Атлантику.

Но вот на вопрос: «Когда, собственно, все пошло по пизде?» у него ответа нет.

Уильям Хогарт поправляет гостевой бейдж и подходит к огромному стеклу. Это сто седьмой этаж Нью-Йоркского Торгового центра, смотровая площадка на одной из двух огромных башен. Уильям Хогарт бывает здесь каждый раз, когда оказывается в Нью-Йорке, то есть, примерно дважды в месяц. Дела заставляют его мотаться между Европой и Америкой, про таких бывшие жены говорят, брезгливо сморщив носик: «Живет в самолете». Но Уильям Хогарт молод, восприимчив ко всему новому, перелеты доставляют ему настоящее удовольствие. А если бывшая жена и выражает недовольство, так его это больше не касается.

Он никак не может избавиться от дурацкого, иррационального ощущения, что именно их с Флер роман и запустил маховик разрушения семьи. Он встретил ее — и угодил под Фенрира, свадьба закончилась атакой Пожирателей, год в «Ракушке» оказался, мягко говоря, непростым и явление Рона позитива не добавило. Нет, при Ронни ничего лишнего она себе не позволила, ни слова, ни взгляда, но потом…

Что уж говорить о счастливом возвращении на родину! Он с удивлением, а потом с раздражением наблюдал, как она расцветает, как становится все счастливее, как воркует с матерью, с Габи, как планирует поездки в Ниццу. Непременно, милый! Бабушка мечтает с тобой познакомиться…

Та самая бабушка-вейла. Может быть, эта двойственность именно от вейл? Он никак не может понять, где она была настоящей: в Англии, в Больничном крыле, отчаянно-бледная на свадьбе или здесь, дома? То есть ее настоящий дом всегда был во Франции, понимает он. А Англия оставалась временным приютом, негостеприимным убежищем, с которым ее примиряло… что? Смазливый парень, встреченный на чемпионате мира? Секс? Та власть, которую она приобрела над ним?

Назревший нарыв прорвался, как и полагается нарыву, мгновенно, когда Флер узнала, что он работает с Броселиандом. В ход пошли все доступные методы: от «или я — или они», до обещания родить немедленно, вот прямо сейчас, пойдем, пойдем, милый, я так хочу тебя, только пообещай, что не будешь связываться с ними, они уже испортили тебе, нам жизнь, здесь все будет по-другому, это же Франция.

Она выговаривает «Франция» так, что он выворачивается из ласковых рук, кидает в рюкзак самое необходимое и уходит.

Ждет неделю, вторую, месяц, летает в Нью-Йорк, возвращается в Париж, а потом понимает, что — все. Даже если она надумает вернуться — спасибо, не надо.

Находит новую квартиру на другом берегу Сены, на улице Нель, и начинает новую жизнь.

Новую жизнь, где исчезнувшая из поля зрения, неуловимая Джинни. Где уехавший на Юг Рон (он обещает себе навестить его в Авиньоне, но Гарри просит не рисковать). Где сваливающийся на Францию Чарли с Крамом и пятью драконами. Где Дин Томас, налаживающий связь со своими — там. Где самое страшное — оставшиеся в Англии мама и Перси.

Он все-таки выбирается на проклятый неизвестно кем остров, он добирается до Норы, он понимает, что сунуться в Нору одному — значит, сложиться тут же, на глазах у мамы. Та выглядит счастливой и спокойной, когда возится в саду, разгибается, довольно оглядывает дом, уходит внутрь.

Вокруг «Норы» — чары, в которых даже он не может разобраться сходу. В «Норе» — слышны голоса.

Перси, который присылает ему гневную отповедь через Дина, сообщает — Билл просто слышит его ледяной и скрипучий одновременно голос, — что все под контролем, и если самый старший брат — кретин, то он сожалеет.
Перси никогда не называл его кретином, да просто огреб бы по носу, мелочь зазнавшаяся. Огреб бы раньше, конечно.

Вот тогда он и задумывается в первый раз — когда же все пошло по пизде?

Стоит на смотровой, разглядывает зимний серо-черно-белый Нью-Йорк и просто произносит это вслух. От него шарахается дама из экскурсионной группы, он кивает, извиняясь, и идет к лифтам. Но теперь каждый раз на смотровой этот вопрос, практически его персональное «быть или не быть?» сам собой всплывает в голове.

Осенний Нью-Йорк ему нравится так же, как весенний, летний и зимний. Не то чтобы это был совсем другой мир… хотя, пожалуй что и другой. Мирный, суетливый, беспечный, ни о чем не ведающий. В Центральном Парке бегают сторонники здорового образа жизни и гуляют дети, на Манхеттене бурлит толпа, в метро сосредоточенно читают или слушают музыку, закрыв глаза.

Он выбирает Центральный Парк. Квартира в Квинсе может подождать. Ждать — это вообще самое мерзкое, за год работы он выяснил точно. Самое бесполезное время: он привозит заказ из Броселианда или Арморики, а потом ждет, иногда неделями. Он, конечно, знает, что в этих заказах. Чарли вечно требует ингредиенты для мазей и зелий. Насколько ему известно, никто и никогда не использовал драконов таким образом и в таких масштабах. Дожидаясь исполнения очередного заказа, он сидит в библиотеке Магического Конгресса, читает Скамандера, Барнума и Кювье. Никаких упоминаний о сотрудничестве волшебника и дракона, ни одного! И его брат, вечно замороченный каким-нибудь поносом у перуанской рыжей или содранным когтем у черного гебридского, брат с ожогами от драконьего огня, жутко правильный, немного занудный Чарли — командир Арморики, где их, таких драконов, пять!

Он успел сказать об этом Чарльзу, когда они один-единственный раз пересеклись во Франции. Драконы оккупировали поляны на окраинах Броселианда, чары от магглов накладывались постоянно, все умотались вконец и призвали его на помощь. Им предстоял перелет-переезд в Арморику. Захария Смит внаглую, пользуясь воцарившейся во Франции неразберихой, под своим собственным именем вступал в права наследования огромного куска очередного бретонского леса. Пока все складывалось более чем удачно. Участок Смитов включал в себя не только лес, надежно укрывавший от любопытных глаз, но и пустошь, необходимую драконам для взлета, и даже старый дом лесника, стоящий без хозяина уже лет сто, но все равно пригодный для жилья.
Гриффиндорская девочка Белл, весьма неожиданный слизеринский, но вполне приличный мальчик Хиггс уже крутились там, наводя порядок, обустраиваясь.

Чарли и Виктор Крам, старый знакомец, гость со свадьбы, когда все уже шло… по этой самой, оставались с драконами. Он провел с ними неделю. Просыпался посреди ночи в палатке, слушал дыхание и всхрапывание Чарли и думал: «Я в Норе. Я дома, все в порядке, все живы». И тут же, вываливаясь из сладкого обмана полусна, вспоминал про АДФ. Не про фирму, чтоб ей, фирма тогда только начиналась. Про отца, Джорджа и Фреда.

Тогда он, еще не читая Скамандера, Барнума, Кювье, и сказал Чарли, что тот войдет в историю. Влипнет, ответил Чарли, собственно мы уже все и…

Больше пока встретиться не привелось, но получая от Дина записку с написанными знакомым округлым почерком строчками, он каждый раз думает, что братишка в историю все-таки попал.

Требования Броселианда всегда непредсказуемы. Ладно бы книги, ладно бы копии неопубликованных манускриптов — так, собственно, он и вышел на библиотеку Магического Конгресса и нашел ее весьма приемлемым местом для ожидания. Иногда они требуют артефакты: амазонский жемчуг или перья крылатого мексиканского змея, но и с этим Америка справляется.

С Дином они встречаются в кафе, не повторяясь в выборе места встреч; в Париже так можно встречаться годами.

Он пьет вино, Дин на этот раз заказывает только пиво и черкает что-то в блокноте, посматривая на барменшу, а потом ловко прокидывает блокнот по столику — показать ему рисунок.

— Как обычно. Паспорта мне, галлеоны уйдут через посредников в Авиньон, туда же — составляющие для волшебных палочек.

Он разглядывает рисунок и вырывает его, вроде на память, вместе с полным списком. В принципе, они могли бы не встречаться с Томасом, передавать информацию по-маггловски, но иногда хочется просто посидеть с кем-то из своих. Он никогда и не подозревал, что будет так скучать… по тому миру. Консервативному, косному, нелюбопытному, инертному — лучшему в мире миру магической Британии. Не Новой Англии, чтоб ей.

— Там еще, — кивает Дин на блокнот. В страницах прячется газетная вырезка. Он, даже не разворачивая, чувствует ток магии от колдографии внутри листа.

— Дома посмотришь. Думаю, надо отвезти в Нью-Йорк.

— Что там?

— Она, — коротко сообщает Дин. — Она и Рабастан.

— Врешь!

Страх за Джинни — как ожог, только ожог внутри, и он быстро заливает его глотком вина. Словно его можно залить.

— Да все уже. На прошлой неделе в Маре была шикарная буча. Не психуй, она такая умная девочка, что…

Он ждет продолжения. Дин, подбирая слова, заканчивает:

— В общем, ясно было, что она крута. Но черт, я целовался с девчонкой, завалившей Рабастана Лестрейнжа!

— Целовался? — в нем внезапно включается дополнительный опцион «старший брат».

— А больше не дала, — откровенно гыгыкает Дин.

Они расстаются в кафе как два полузнакомых человека, Дин жмет ему руку и благодарит, чуть ли не кланяясь. Молодой успешный коммерческий директор заказывает у студента-художника подарок для подружки, ее же портрет. Можно в стиле «ню», Томас наваяет на раз.

Всю дорогу в автобусе до Брюсселя, весь полет над Атлантикой Уильям Хогарт думает, что статья в «Le Sorcier Quotidien», из которой безжалостно вырезана источающая магию колдография, должна произвести в Нью-Йорке определенный фурор.

***

Отель «Винслоу» на пересечении Мэдисон-Авеню и 55-ой улицы когда-то был маггловским. Говорят, о нем даже писали книгу. Или в нем, он точно не помнит. Так или иначе, та история «Винслоу» — в прошлом. Это по-прежнему отель, только самый верхний этаж его отдан американским Министерством под штаб-квартиру… чего? Вот точно сформулировать он не может. Британского правительства в изгнании? Нет, никакое они не правительство. Несколько профессоров, старый трактирщик, бывший аврор и студенты, даже не закончившие Хогвартс. Сопротивление, говорит Макгоннагал, и все сходятся, что определение неплохое. Тоже, как и отель, с историей. И тоже — маггловской.

Никто из них не живет в отеле, приходят как на работу в офис, засиживаются допоздна, больше для того, чтобы не расходиться. Цепляются друг друга примерно так же, как он — за Томаса.

Уильяму Хогарту, проходящему проверку перед тем, как войти в лифт, антураж на шестом этаже кажется несколько пафосным: Юнион Джек и герб Хогвартса. Здесь же, на этаже, стоит сейф, который он лично устанавливал и зачаровывал, и в нем хранится меч Гриффиндора, привезенный все той же Минервой из Англии.

Иногда он мечтает открыть сейф, унести меч, вернуться домой и пройти до Норы, разнося всех и вся. Просто сносить головы, разрубать пополам, делать хоть что-то, требующее больше энергии, чем работа связного. Может быть, такая внезапная кровожадность — привет от схватки с Фенриром, может, он просто озверел от тоскливой стабильности своей жизни, может, ему просто хочется домой.

Последняя проверка у дверей лифта: после пары покушений на Шеклболта американское Министерство обеспокоилось и устроило в «Винслоу» постоянный пост шерифов.

Он отдает рюкзак, стоит, заложив руки за голову, пока его проверяют на чары. Подобное — подобным, думает он, во Франции теперь тоже не расслабишься.

В кабинете Кингсли уже собрались все. Маггловские телефоны — все-таки отличная придумка. Он прилетел, заехал в квартиру, включил мобильник и позвонил Шеклболту — и вот его ждут. Уильяма Хогарта немного потряхивает: пошла акклиматизация, ночью он так и не уснул, но это как всегда.
Он открывает дверь и входит.

— Билл! — говорит Макгоннагал и делает к нему два быстрых шага. Как и каждый раз.

И Уильям Уизли улыбается.

Она

Каждый его приезд портит настроение. Хотя должен бы радовать, но нет. Конечно, появление связного означает работу, настоящее дело, надо будет бегать, доставать, собирать, упаковывать — с чарами от полицейских, но при том такими, чтобы Билл мог их снять, не разбирая багаж, потому что за маггловской проверкой всегда может последовать негласная магическая, когда люди и не понимают, что их проверяют на чары.

Она знает наизусть все терминалы аэропортов Брюсселя, Амстердама и Женевы. Смотрит на планы и прикидывает, где могут стоять незаметные бдительные контролеры. Пока их нет, но Гермиона здесь, в Америке, научилась заглядывать в будущее. Планируй с расчетом на самое плохое — не ошибешься.

В этот раз Билл Уизли привозит совершенно стандартные запросы из Авиньона. Она пытается увидеть за буквами, которые выводит под его диктовку, Рона. Рона, который, в отличие от нее, занят делом там, во Франции. Какую ошибку она совершила! Как можно было так… так… так не понять главного! Почему она решила, что мир можно разделить на несколько частей, а им следует разъехаться? Где была ее голова в «Кабаньей голове»? Безмолвный вопрос самой себе звучит настолько дико, что она улыбается сквозь слезы.

Энтони даже не стучится в ее комнату в те вечера, когда приезжает Билл. Не приглашает пройтись или посидеть с бабушками внизу, в гостиной. Гермиона честно пыталась предложить Голдстейнам плату за комнату, но Куини и Тина, бабушки Энтони, посмотрели на нее как на ненормальную.

Внезапно выясняется, что Энтони Голдстейн, тихий мальчик из Дома Рейвенкло, считается в магической Америке завидным женихом, а трехэтажный особнячок в двух шагах от Центрального парка — весьма престижно. Да что там, просто дорого.

Первое время бабушки, то есть одна бабушка, Куини, и ее сестра (Энтони любит обобщать) считают, что у них роман. И с простотой, повергающей в ужас, предлагают прибывшему родственнику и его девушке общую спальню. Пока Голдстейн, стараясь не смотреть на нее, лепечет, что они «просто друзья», Гермиона стоит у окна, изучает зелень парка, проблескивающий за деревьями прудик и думает только о том, что и это — неправда. Ее друзья остались там, в Европе, и она должна немедленно вернуться…

Но Макгонагалл заболевает, и надолго, и приходится как-то определяться с тем, что и как делать, чтобы обеспечить Франции максимальную поддержку.

Первое время она ждет их: Гарри, Рона, Невилла, Луну, Ханну, Лаванду, Сьюзен, всех-всех-всех, но потом понимает, что Атлантика, разделившая их, и в самом деле бездонна. Она хранит не только города Атлантиды, но и угасающую дружбу, — так бывает у сорокалетних, вроде ее родителей, когда быт постепенно отодвигает людей друг от друга, встает между ними. Но у них не быт, у них война! И они — там, а она — удивительно на своем месте, удивительно полезная, ненавидящая это место и эту полезность — здесь.

Ее немного оправдывает то, что надо прикрывать поттеровские трюки от здешнего начальства. Вилять, чтобы не сократили финансирование, добиваться помощи от других стран. Поездки в Бразилию и Мексику за жемчугом и перьями она может занести себе в актив, но этот актив настолько убог!

Гермиона знает, что несправедлива, но все ее разочарование, вся ее обида, вся тоска, вся боль сосредотачивается в одном-единственном человеке: Билле Уизли. Билле, который и там, и здесь. Билле, который занят по-настоящему полезным делом. Билле, который приезжает, привозя слова из Франции, слухи из Франции, новости из Франции.

Как только они добиваются хоть чего-то здесь (а они добиваются: бойкот Магической Британии — целиком их заслуга), появляется Билл и…

— Все живы, — первым делом говорит он. Обводит их взглядом, выдерживая паузу, потом коротко бросает: — Нет, не все.

И шлепает на стол вырезку из газеты, припечатывая ее ладонью.

«Первый заместитель Наместника Лорда судеб во Франции, один из старейших соратников Лорда судеб, преданный слуга и верный ученик… Рабастан Лестрейнж… в результате вероломного нападения… несмотря на принятые меры, террористов задержать не удалось… Меры особой безопасности в квартале Маре… Соболезнования Лорда судеб брату погибшего…»

— Джинни! — ахает Минерва и прижимает руку к сердцу.

— С ней все в порядке, — гордо отвечает Билл.

Кингсли кивает и улыбается, Энтони и сестры Патил галдят, обсуждая новость.

Гермиона смотрит на вырезку на столе и мечтает научиться воспламенять взглядом.

Внутри все мертво. Джинни. Джинни, пославшая всех куда подальше и идущая своим путем просто и планомерно.

Джинни там, а она?

Она хочет позорно сбежать, тихо удалиться из комнаты, она слишком чужеродна для всеобщей эйфории сейчас, но уже у двери жесткие пальцы хватают ее под локоть.

— Гермиона, у меня список, — совершенно по-деловому говорит Билл. Ну да, он-то уже знал новость и уже отрадовался свое.

— Пойдем ко мне, — она загоняет слезы обратно и ведет его в кабинет с видом на перекресток, где вечно тормозят и сигналят автомобили.

***

Из окна ее комнаты у Голдстейнов тоже виден Центральный парк. За год с лишним она выучила его наизусть: каждое дерево, каждый куст и скоро начнет узнавать белок в лицо. Она дает им прозвища, но ни разу не сходила покормить, просто следит, как они, цепляясь за кору, целенаправленно спешат куда-то.

Целенаправленно, вот. А когда нет цели — куда спешить?

Билла она замечает совершенно случайно. Точнее, узнает куртку: курток из драконьей кожи даже в Нью-Йорке она не видела. Он идет к пруду, смотрит на воду, покачиваясь с пятки на носок, а потом выходит на аллею и собирается уйти дальше — к зоопарку.

Гермиона выбегает из дома, почти догоняет его, когда Билл, словно почувствовав что-то, поворачивается.

— Привет, — он чуть не раскидывает руки, чтобы поймать, но тут же тормозит, — Ты что, бежала от Мэдисон?

— Я тут живу, — она небрежно взмахивает в сторону бело-розового нарядного особняка.

— С Голдстейном? Круто.

— Не с Голдстейном, а у Голдстейна, — мгновенно заводясь, отвечает она. Мало того, что он почти счастлив — ну насколько можно быть счастливым в их условиях, — он еще и претензии предъявляет! — Билл, можно, я уеду с тобой?

— Куда? — откровенно притворяясь, удивляется он. — В Квинс?

— Прекрати идиотничать! Во Францию!

— А тебя отпускают?

— Я договорюсь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты полезнее здесь, Гермиона.

Она понимает, что невыплаканное в штабе прольется слезами сейчас, разворачивается и сбегает.
Паспорта, деньги и всевозможные составляющие для изготовления волшебных палочек собраны с максимальной скоростью за три дня. Билл Уизли ошарашен ее темпами и даже шутит:

— Назначить тебе еще одно свидание в парке? Смотри, как быстро в этот раз управились.

— Кретин! — больше всего ей хочется швырнуть в его веселое — ну как же, он едет во Францию! — лицо все упакованные, упрятанные в слои чар свертки.

Откуда ему знать, что паспорта и деньги были готовы заранее, а магазин Винчестеров, изготовляющий «лучшие волшебные палочки на Восточном побережье» ждал ее нестандартного заказа уже неделю? Кто будет думать об этом, когда она уедет? Да хоть Патил! Ей все равно!

— Вот поэтому ты и должна оставаться здесь, — серьезно говорит Билл, как будто читает ее мысли.

***

В покачиваниях головы Кингсли Шеклболта есть тысяча оттенков, надо только научиться их различать. Вот сейчас он явно осуждает.

— Девочки Патил справятся, конечно, и Энтони вполне компетентен. Но я не отпущу тебя, Гермиона.

— Сбеги, — советует ей нетрезвый уже после полудня Аберфорт. — Сбеги, я вот тоже скучаю по своим…

Кому? Козлам? — чуть не срывается у нее с языка, но она вовремя прикусывает губу.

— Неразумно, Гермиона, — убеждает ее Минерва, — конечно, твое отсутствие не парализует деятельность, но…

— Нет! — хором говорят Падма и Парвати.

И только Энтони молчит, а потом ловит ее на кухне у бабушек, когда она собирается уйти к себе с чашкой чая, и твердо говорит:

— Я с тобой.

Гермиона даже не понимает, что повторяет за всеми, запрещающими ей, когда кричит на него:

— Ты-то куда! Сиди здесь! Снабжай!

— Ш-ш-ш, — Энтони неожиданно ловко перехватывает ее, порывающуюся уйти, — тихо. Тихо. Мне тоже осточертело снабжать, Гермиона. Я кое-что умею, я же неплохо учился…

— Там нужно совсем другое!

Но он спокойно пропускает ее слова мимо ушей:

— Деньги не проблема. Если мы приедем и найдем Томаса, ему некуда будет деваться, мы попадем в Броселианд или в Арморику. Так что главное — добраться до Гавра.

И она понимает, что Энтони давно все продумал, сам, потихоньку, как обычно за столом в офисе, опустив свою светловолосую голову и почти не вступая в разговоры. Что Энтони Голдстейн обошел ее: у него есть план, а у нее еще нет.

— Документы? — спрашивает она, шмыгая носом и изучая зеленую чашку на розовой столешнице.

— Делают, и не только магические.

— Энтони!

— Что? — он смотрит на нее невинными серыми глазами и похож на пятикурсника, только высокого и здорового. — Ты будешь Хеди Ламар, а я — Джорджем Антейлом.

— Кем?

— Тебе понравится: они изобрели случайный код радиопередачи для управляемых торпед.

Гермионе очень стыдно, но она может только моргать.

— Во время Второй Мировой, — уточняет Энтони.

Почему-то радиоуправляемые торпеды и Вторая Мировая окончательно убеждают ее в серьезности намерений Энтони Голдстейна.

***

Теперь у нее есть поручение: разузнать, как добраться до Томаса в Гавре, учитывая то, что с французским у них никак. Запросить у Билла их знаменитую Билингву — все равно что опубликовать декларацию о намерениях.

Только вот в следующий свой приезд Билл Уизли настороже, помнит о ее просьбе в парке и ловко уклоняется от разговоров не по делу. Она знает адрес квартиры в Квинсе, но вламываться туда неприлично, поэтому Гермиона следит за ним в городе. Билл поднимается на смотровую площадку Торгового центра, билет у него заказан заранее, а ей не пройти, и она ждет его чуть в стороне от входа, облизывая мороженое и не чувствуя холодного ветра. Потом он опять идет в парк, судя по всему, проверенным маршрутом, косится на окна бело-розового особняка, проходя мимо, и не знает, что она — сзади, в пяти шагах. Действительно проходит к зоопарку и внутрь, и стоит перед клеткой с волком, тратя время, и он так пошло предсказуем, что Гермиона опять начинает злиться. Лучше бы кормил белок, в его рыжем исполнении и то было бы оригинальней.
Он пропадает на аллее, ведущей к северному выходу, где всегда много людей. Просто вдруг его спины нет впереди, но она даже не успевает оглядеться. Ее плечо сжимает рука и злой голос шепчет:

— Из тебя хреновый шпион, Гермиона. Я снял тебя еще перед смотровой.

— Потому что я следила без чар, — так же зло отвечает она, — нифига бы ты меня не вычислил с чарами!

— Свали, — грубо отвечает он, — и не валяй дурака, Гермиона Грейнджер.

***

Как назло, последний его заказ оказывается из серии «высади сто розовых кустов и перебери сто мешков пшена». То есть не весь заказ, один-единственный пункт — кто бы сомневался? — из Авиньона. В предыдущих доставках (провалиться ей, но она все чаще чувствует себя владелицей курьерской фирмы) были компоненты для палочек, но вот какому-то ребенку ничего не подошло, ни в каких сочетаниях. И шикарный — делать им там нечего, честное слово! — Авиньон присылает параметры маленькой волшебницы, чтобы, значит, бездельники в Нью-Йорке раздобыли необходимое. Параметры на французском, но, по крайней мере, «Венеру в первом доме» она разобрать может, а остальные лямбды и сирконстансы вообще нечитаемы.

Гермиона врывается в кабинет Кингсли, где Билл, как обычно, торгуется за каждый галлеон. Можно подумать, у них тут Гринготтс! Вот и шел бы, договаривался бы со своими гоблинами!

— Это что? — холодно произносит она и швыряет на стол пергамент с параметрами. — Может быть, вы хотя бы соблаговолите переводить свои «ля ви ан роз»?

Кингсли смотрит на нее удивленно. Билл изучает листок:

— Если бы ты присмотрелась… тут можно разобрать…

— Вот сядь и разбери, Уильям Уизли! Мои поставщики не обязаны знать... — и тут она понимает, что может ударить больнее, и знает, видит, наконец, куда ударить, — иначе просидишь в своем Квинсе месяц, пока они разберут, что к чему!

— Переведу, — коротко отвечает Билл и отворачивается к Шеклболту.

***

Он приносит листок с переводом примерно через час. То ли правда так долго разбирался, то ли уламывал Кингсли, то ли показывал характер, — кто его разберет.

— Не сердись, — мирно говорит Билл, сдвигает стопки бумаг и присаживается на край ее стола. — Я виноват, не сообразил. Билингва — она, правда… что-то сдвигает в мозгах.

— Рада, что они встали на место. И передай, пожалуйста, Рону, чтобы он там не изображал из себя…

— Это не Рон, — так же спокойно говорит Билл, — это Малфой.

Что-то в его голосе заставляет ее поднять голову от бумаг.

— Малфой?

— Ему положено изображать, замашки, то-се, — выкручивается Билл. — Слушай, я про Францию. Не глупи, Герми. Ты столько всего делаешь здесь, а там… Ну, я даже не знаю, что ты можешь делать там.

— А Джинни, значит, может?

— А ты сможешь убивать?

У нее нет ответа, она не знает. И молчит.

Билл кивает, словно этой тишины и ждал.

— Прости, — наконец говорит он и выходит.

Она так растерялась, что даже не попробовала спросить про Дина Томаса.

***

Авиньонский заказ все равно подвисает, несмотря на переведенные параметры. Злятся все — Винчестеры, Гермиона, Билл, — и по цепочке срываются друг на друга. Крайним, конечно, оказывается Голдстейн, который сообщает, что придется подождать до Рождества. Бабушки просили отметить с ними.

— Ты сказал им?

— Ну да, — удивленно отвечает Энтони. — А что? Разве они могут мне запретить? Не думаю, что положение во Франции сильно изменится до января. Хочешь, встретим Новый год в самолете?

Она машинально кивает, думая о своем и провожая взглядом выходящего из кухни простодушного Голдстейна. Ей самой никогда бы не пришло в голову сказать: «Бабушка, я уезжаю во Францию, где могу погибнуть, пропасть, оказаться в плену». Страшные слова, обычно проскакивающие в голове без образов, простым перечислением, вдруг обретают цвет и плоть. Она уже пропадала, почти на год. Она уже была в плену. Остается… Ну нет, этого представлять нельзя. Речь вообще не об этом, напоминает она себе. Речь о бабушках. Вероятно, Куини и Тина из тех американских старушек, которые — в маггловском варианте — хранят под кроватью дробовик, а в магическом — никогда не дадут свою палочку под Приори Инкантатем, если только не вышли из кухни пять минут назад. И запросто отпустят старшего внука и наследника в неизвестность.

Потом Гермиона понимает, что сейчас октябрь, и ждать еще слишком, слишком долго, нагоняет Энтони на лестнице и устраивает ему прекрасный скандал, отдаленно напоминающий знаменитые на весь Гриффиндор разборки с Роном.

Ночью ей снится никогда не виденный Авиньон: сплошное солнце, от которого слезятся глаза и ничего не видно, но она точно знает, что за этим потоком света, льющегося с небес, прячется маленький — меньше того же Квинса, наверное, — город. Красные крыши, светлые невысокие дома, пестрые цветы на подоконниках и у дверей, зонтики уличных кафе, брусчатка под ногами, мост, обрывающийся посередине реки, человек, уверенно уходящий по этому мосту в никуда, в воздух. Она просыпается от собственного крика, потому что уходящий по мосту — это Гарри, а Рона в Авиньоне нет.

Он

Поездки в Нью-Йорк внезапно становятся неприятными. Вот до того, что хочется развернуть самолет над Атлантикой. Билл представляет себе, как «Боинг» начинает гудеть по-другому, заходит на поворот, клонится, меняя курс, и направляется… нет, не в Париж — в Лондон. Можно хотя бы помечтать?

Он крутится в кресле: эконом-класс не особо рассчитан на мужчин ростом шесть футов и два дюйма. Смотрит на ослепительные облака внизу и думает о Гермионе.

Билл не знает, как себя вести с ней. Дело не в Роне и Малфое, это как раз интересует его меньше всего. Ну ясно же: девочка ошиблась и теперь сходит с ума там, в Америке. Ей плевать, что ее портретами облеплены столбы аж в двух странах. Что теперь они есть в каждом полицейском участке. Ей вообще плевать на все, она хочет настоящего дела. Билл ее понимает, он такой же и, может, принес бы в сто раз больше пользы, но вот не может придумать, где. Придумывать сейчас опасно, отлаженный механизм работает и остается только ждать. Он ненавидит ждать.

***

Она все время порывается спросить о чем-то, но останавливается в последний момент, словно не до конца продумала вопрос. Это Гермиона-то? Смешно, да. По-прежнему ходит за ним по Нью-Йорку, хотя по-хорошему должна заниматься заказом сама, а не скидывать его на белобрысого Голдстейна, который поглядывает на нее с заговорщицким видом. Что эти дети затевают?

Следует отметить: с каждым разом слежка получается у Гермионы Грейнджер все лучше. Билл косится по сторонам, выглядывая тонкую фигурку с копной волос, но пропускает ее все чаще. Меняет маршрут, о чем Гермиона злорадно сообщает на следующий день:

— Зоопарк надоел? И как тебе пицца у «Папы Джонса»?

— Ходишь под чарами? — не остается в долгу Билл.

Она фыркает и гордо удаляется, тряхнув каштановым хвостом. У нее красивые волосы и глаза, а больше ничего привлекательного и нет, кроме мозгов, но, насколько Билл еще помнит, в определенных процессах мозги особо не требуются.

Он чувствует себя внезапно старым и мудрым, просто мамой какой-то, самой настоящей Молли Уизли, и пытается сообразить, как донести до Гермионы свои знания. Мерлин, вот как мама справлялась с ними всеми? Ведь, если припомнить, все были хороши, а близнецы — он замирает и сглатывает — так хороши за десятерых.

Вариантов у Билла немного: пожалуй, в следующий приезд стоит отвести ее в паб, то есть, бар и окончательно расставить все точки над всеми буквами. Поговорить по душам.


***

В пабе, то есть баре, почти пусто. Вокруг «Винслоу» вообще попадаются удивительные места, что удивительно — совсем не магические. Как вот это, с почти незаметной дверью, с неяркой вывеской и несколькими столами весьма сомнительной чистоты. Он подозревает, что здесь прокручивают какие-то дела: больно нехарактерное для почти центра Нью-Йорка заведение. Но, в принципе, плевать. Его уже знают, за полгода более-менее регулярных визитов и неплохих чаевых он приучил бармена не взглядывать удивленно на входящего коммерческого директора… Ладно, сегодня он не коммерческий директор. Билл давно перевез в Квинс нехитрый гардероб оттуда, из прошлого. Костюмов тут только два, остальные болтаются в пустой квартире на улице Нель. Он наконец влезает в куртку и джинсы и берет рюкзак. От портфелей, сумок с логотипами фирм и конференций уже тошнит. От чемоданов — тем более.

Бармен, имени которого он так и не узнал, с почти таким же хвостом, как у Билла, только заплетенным в косу, наливает им пиво. Разглядывает Гермиону, которая уставилась в окно и больше всего похожа сейчас на школьницу, скучающую на уроке.

— Бро, заметь, я не спрашиваю тебя, старого клиента, сколько лет твоей телочке. Но — хотя бы восемнадцать?

Вместо ответа Билл выкладывает на стойку еще две купюры. Полиции здесь не бывает никогда.

— О, — доллары, кажется, сами собой слетают куда-то к стаканам и бутылкам, — хорошо тебе вечера, бро. Девочка класс, люблю таких маленьких.

Сраный педофил, думает Билл, возвращаясь к столику. Гермиона поднимает на него глаза:
— Он липкий, - и проводит пальцем по столу.

— Зато здесь спокойно, — возражает Билл. — Или вы с Голдстейном предпочитаете «Папу Джонса»?

— Мы не с Голдстейном!

Он поднимает руки, сдаваясь.

— И о чем ты хотел поговорить?

Она делает настолько неуверенный глоток темного густого портера, что у Билла возникает нехорошее ощущение, что портер она пьет в первый раз.

— А как вы вообще тут проводите время? Ну, кроме работы?

Вообще-то кто-то собирался говорить совсем о другом.

— Никак, — отвечает она с какой-то невыносимой тоской и почти прячет нос в стакан, нюхая пиво.

***

Через час Билл понимает, что не уговаривает ее, взвывая к рассудку (это же Гермиона Грейнджер! Мозг!), а утешает и вот-вот начнет гладить по голове, или прижмет к себе, чтобы она выплакалась.
Бармен наливает хрен знает какой стакан, пиво тут неплохое, далеко до британского, конечно, но сойдет. Очередные бумажки с портретами маггловских президентов перемещаются за стойку.
Билл очень хочет сказать ей: да поплачь же ты, наконец, но понимает, что после такого предложения она встанет и уйдет, а ему не хочется, чтобы она уходила.

— Бро, — хмыкает бармен во время его очередного захода, — да ты просто пиздобол какой-то. Что, не дает?

— Кто? — удивляется Билл. — Она? Она вообще… — он пытается подобрать слова и наконец придумывает: — девушка моего младшего брата.

— Не вопрос, — ухмылка за стойкой все шире, — хоть Норма Джин.

— Кто?

— Че заладил, кто да кто? Мерлин Монро.

Наверно, бармен списывает его непонимание на выпивку и щедро обрисовывает два полукруга у своей груди. — Сиськи!

— У нее?

Билл оглядывается. Алкоголь работает исправно: она хоть немного расслабилась, сидит свободнее, но…

— Нет, — решительно говорит Билл, рассмотрев Гермиону внимательнее. — Сисек нет.

— Прикинь, я тоже заметил, — ржет бармен и наливает два стакана: — за мой счет, придурки.

Так. Пора уходить, констатирует Билл, уверенно-нетвердо продвигаясь к столу у окна. И трезветь, срочно трезветь.

***

Как ни странно, протрезветь получается. На улице не так уж тепло, и прогулка по Центральному парку, уныло-сырому, полу-зимнему, проясняет мозги. Он пытается вспомнить, что наговорил в баре, вроде ничего лишнего. Ничего лишнего ни по какому поводу. Ни про — он проглатывает слово «сиськи» — грудь, ни про Францию. Только то, что надо: помогать, как можешь, здесь. Терпеть. Кто нас прикроет в Америке, если ты уедешь? На слове «нас» она отворачивается, моргая, и Билл клянет себя за проговорку.

Гермиона просунула руку под его локоть, ежится и натягивает шарф повыше, на нос. Шарф явно местный, но красно-желтых цветов, и она такая милая, такая своя, что Билл хочет поцеловать ее. Ну, как однокурсницу.

— Давай еще выпьем? — ему совершенно не нравится собственное протрезвевшее состояние. Пьяным на нее смотреть проще.

Она пожимает плечами, загребая сапожком грязные мокрые листья.

И он никак не может придумать, как ее развеселить.

Но у него получается. Он рассказывает какие-то байки из прошлого, про свой выпуск, про спокойные годы Хогвартса, которых она-то и не застала, и рассказы о вечной, как мир, борьбе школьников с дисциплиной, заставляют ее улыбнуться. Потом — фыркнуть, потом — рассмеяться. Договариваются они до того, что надо отправить старосту Уизли спать и проследить, чтобы он не шлялся по коридорам Рейвенкло, где учится Кэрол Мансинг, которая ему ужасно нравится на седьмом курсе. Чтоб он помнил, как выглядит Кэрол Мансинг. Эти… как их… грудь у нее была, ничего, короче, а вот лицо — ну хоть убей. Впрочем, он и Флер себе сейчас не представит, наверное. Жмурится, закрывает глаза, трясет головой. Хрен. Розовое, золотое и чуть картавый шепот. Вот и вся жена.

— Ау-у, — Гермиона тянет его за рукав, они стоят посередине пешеходного перехода, — не спи, связной.

Она

До Квинса они, уже в изрядном подпитии, добираются на метро, и Гермионе ужасно нравится, что Билл чувствует себя в этом маглловском метро как дома. Он ловко задвигает её в угол, чтобы не толкали, и нависает над ней, прикрывая от чужих локтей. И смотрит — внимательно, требовательно, как будто изучает. Как будто они не виделись… да хоть когда: в Норе, в Ракушке, в Хогвартсе… Ей неловко, и она смотрит в темное стекло – на его отражение. Он похож на студента-переростка, если видеть одну половину лица, и на неправильного клоуна — если видеть вторую.
По дороге до дома они выпивают еще одну бутылку пива, на двоих, и бумажный пакет приятно мнется в пальцах. Она никогда не задумывалась о том, что бумажные пакеты с прохладной бутылкой внутри настолько хороши на ощупь.

В лифте Гермиону охватывает приступ идиотского, пьяного, как она понимает — хихиканья. Её веселит все: заедающая кнопка, надписи на стенах, даже рюкзак Билли — к одному из замков прикреплен маленький дракончик, она почти уверена, что игрушка маггловская, но дракончик внезапно расправляет крылья и подмигивает ей. Это так мило, что она фыркает и зажимает рот ладонью. Какой… несолидный позор. Что она должна сделать? Ах да, уложить связного спать. Снять ботинки, носки и спеть колыбельную? Господи, какая чушь лезет в голову! Ради этого люди напиваются? Наверно, да.

Билли оборачивается и подмигивает ей, а потом уверенно идет по длинному коридору, где лампочки загораются в такт его шагам.

Она была в этой квартире один раз, ничего особенного: две спальни и большая гостиная, здесь её называют «студия». Сбоку какое-то подобие кухни, но Билла в этой студии интересует только одно место; он ныряет в холодильник, одновременно сбрасывая рюкзак.

— Хоп! — довольно говорит он. — Жива!

Подбрасывает бутылку виски и ловко ловит рукой из-за спины. Не зря он ей напомнил клоуна.

— Виски-кола, мисс? — голосом заправского бармена спрашивает он.

— А ты?

— Девочки запивают…

Ей внезапно хочется сказать, что не пошел бы он — она не девочка, а координатор, и у неё на шее вся компания, которой он возит запрашиваемое, и достать это запрашиваемое даже здесь — не самая простая задача. Но он и так все знает, поэтому Гермиона говорит всего лишь:

— Да пошел ты.

— Ок.

Билл ставит на стол два стакана и разливает виски: себе в два раза больше.

— Ну, староста Грейнджер, за вас. Тут редко бывают гости.

— Бывают? — настороженно спрашивает она. — Это же закрытая…

— Кингсли, — быстро объясняет Билл и пьет. Она пьет тоже, и, кажется, сейчас выдохнет пламя.
Потом он стучит её по спине, она кашляет и давится, он достает из кармана какой-то огромный, нескончаемый носовой платок и ждет, пока она вытрет слезы и высморкается.

И тут она вспоминает. О чем хотела спросить — еще когда они пили пиво и потом, в метро. Пригодится на будущее.

— А как же ты…

— Что? — перебивает он и смотрит настороженно.

Ей очень хочется дотронуться до его лица. Но она прячет руки за спину и продолжает:

— Без чар, без оборотки. А шрамы?

— А, — улыбается Билл. — Легко.

Он берет валяющуюся на столе бейсболку, а потом стаскивает с хвоста резинку. Тяжелые и густые рыжие пряди закрывают пол-лица.

— Потом делаешь вот так, — он клонится вбок, прислоняясь к воображаемому стеклу, — и как бы спишь. И еще — я же никогда не прилетаю прямо во Францию. А ночью на границе досматривают вполглаза.

— А волосы? — продолжает допытываться она.

— Ну да, во Франции больше рыжих нет, только нас трое… Оттеночными, они легко смываются потом, так что здесь я природно-натуральный.

— Наливай, — решительно говорит Гермиона. С колой и правда, виски прокатывает лучше.
После второго стакана Билл почему-то опять кажется ей злым, таким же как в парке, когда он обнаружил слежку, злым и напряженным. Словно хочет что-то сказать, но не знает, как. И говорит странное:

— А ты?

— Что я?

— Волосы не мешают?

Он осторожно убирает прядь, вечно прилипающую у неё к щеке.

Гермиона пожимает плечами. И проговаривается:

— Когда поеду во Францию — подстригусь. Потому что на плакатах…

— Ты не поедешь, — жестко говорит он. — О чем я тебе твержу все время?

Вот оно. Начинается. Ей хочется сказать: о девицах с Рейвенкло.

— Не тебе мне указывать, Уильям Уизли!

— Такие девочки не должны быть там, — говорит он, думая о чем-то своем. — Они должны быть здесь, чтобы, когда ребята вернутся…

— Во-первых, там куча девчонок, — зло отвечает Гермиона, — а во-вторых, что это за ребята? Ты возвращаться не собираешься, что ли?

— Ну, староста Грейнджер, я не считаюсь, я же брошенный. Вот закончится вся эта фигня, разведусь и…

Она наливает себе еще и быстро проглатывает, чтобы не спросить: а кем считаюсь я?

— Мммм? Сеанс полусемейной-полупрофессиональной терапии закончен?

Вот теперь он действительно зол. Как и она. И ей надо уйти, не стягивать же с него ботинки и носки, на самом деле? Она делает шаг вперед. Но Билл не отступает, и получается как-то совсем неловко и тесно в узком пространстве между холодильником и столом. И через мгновение она сидит на этом самом столе, а Билл упирается в её сведенные колени.

— Страшно? — усмехается он.

Вместо ответа она показывает ему язык, и это, конечно, очень неправильно. Потому что он начинает клониться вперед, ей кажется, что к языку, хотя она уже сомкнула губы.

— Эй, — говорит она, — не страшно, но… эй! Я почти девушка твоего младшего брата!

— Ключевое слово — «почти», — уточняет Билл, и, хотя за её спиной целый стол, отодвинуться не получается. – Сколько вы были вместе?

Гермионе, наверно, следует сказать: с первого взгляда до «пока смерть не разлучит», но это такая фальшь, что мозг сам кривится, и в только в приступе пьяной откровенности можно ляпнуть, глядя в его голубые и при этом совсем не похожие на роновские глаза:

— Три года. И полчаса.

— Ого! — Разговор отчаянно сворачивает куда-то не туда. — Черт. Я проиграл. Ронни, чувак, ты крут!

— О чем ты? — спрашивает Гермиона, прекрасно понимая о чем, и так же прекрасно понимая, зачем она добавила эти дурацкие полчаса. Все равно что произнести заклинание, к которому нет Фините Инкантатем. К которому Фините Инкантатем просто не существует.

— Потому что я не продержусь полчаса, — серьезно говорит Билл и целует её, одновременно раздвигая ей колени.

Он

Он просыпается от удивительного ощущения, что на его плече лежит какая-то необъяснимо легкая тяжесть. Вот именно так, и Билл, выдохнув, счастливо смотрит ниже, и… Ну, наверно, это был последний его счастливый вдох. А лучше бы вообще последний, думает он, разглядывая ровный пробор в каштановых волосах. Даже после всего, что было — ровный пробор. Он с трудом сдерживается, чтобы не застонать, потому что малейшее движение или звук могут разбудить ее — и что тогда?

Девушка Рона! И плевать, чьи там хвосты крутит Рон в Авиньоне, они никак не объявляли о том, что не вместе. И в Америке она оказалась по делу, не просто же сбежала от мелкого… И всегда спрашивает про него… И пусть спрашивает она про всех, но… Но… Но!

Какие-то фрагменты воспоминаний начинают всплывать в похмельной голове, и все становится еще хуже. Кретин, безмозглый мудак, сраный педофил! Ни наличие у Гермионы Грейнджер мозгов, ни отсутствие тех самых злополучных сисек не помешало… Ладно, насчет второго он погорячился, просто маленькая аккуратная грудь, которую так просто накрыть ладонью… Он пытается дышать ровно и не пыхтеть.

Мудак, точно. Можно же было обойтись полуслучайными знакомствами в Париже? Он во время одной из встреч даже поинтересовался у Дина, как тот обходится: не в смысле сам с собой, а в смысле — ходит в компании без девушки?

— А я пидорас, — радостно ответил Томас, допиливая здоровущий стейк. Билл всегда его подкармливает, потому что выглядит Дин хуже Рона на седьмом курсе — жердь-жердью, только черного дерева.

— В смысле? — оторопел Билл.

— Ну, мы с Шеймусом придумали эту фишку, чтоб никто не лез. То есть я заявил, что в принципе би, но… в общем, не клеятся — и слава яйцам. — Дин перестал болтать с набитым ртом, дожевал мясо, без всякого интереса ковырнул вилкой лист салата, взглянул невозмутимо и предложил: — Хочешь, я и с тобой пидорасом буду? Мне в общем пофиг.

И утащил из хлебной корзинки последнюю булочку.

— Нет, спасибо, я сам, — твердо отказался Билл. — Справлюсь.

— Ну смотри, обращайся, если что… — Томас изобразил рукой нечто затейливое и перешел к более насущным темам: — А можно на десерт торт с клубникой?

Наверно, лучше было бы стать пидорасом с Дином Томасом.

Гермиона никак не просыпается, он не может пошевелиться, хотя хочет одновременно и пить, и в сортир, и вообще — оказаться где-нибудь не здесь. Нет, не на улице Нель. И не в доме Флер. В Норе.

Осталось позвать маму.

Он зачем-то представляет, как вот он, Билл, первенец, родительская гордость и все такое (пусть он всегда смеялся над этими словами, но приятно-то было), выходит из комнаты утром. С Гермионой Грейнджер, которую его мама любит как родную дочь. Он. С Гермионой Грейнджер. Как дочь.
Это последняя капля. И Билл все-таки мычит.

Гермиона поднимает голову с его плеча, моргает. Ага, тоже не может сообразить. Ну, хоть не он один в жопе, и то неплохо. Ему даже не стыдно за такие мысли. Но она вовсе не в жопе, потому что встряхивается, улыбается и говорит:

— Доброе утро.

Билл забывает все, что придумал за этот час. Все правильные сдержанные речи с извинениями. Прекрасный вариант, чтобы обрубить все сразу: сказать, что даже после этого ни в какую Францию он ее не возьмет.

Билл смотрит в ее светлое лицо с прилипшей к щеке прядью волос — прядь, судя по всему, спала между ними — и отвечает:

— Привет.

***

Ему еще что-то не нравилось в октябрьских поездках во Францию! Он просто не догадывался о декабрьских!

Самое страшное, что эта ситуация не может разрешиться никак. Он хочет быть с ней и не может, они встречаются, гуляют, Билл целует Гермиону у дома Голдстейна и едет в Квинс.

В ней что-то меняется, чем ближе к Рождеству, тем заметней, она как натянутая струна. Билл не знает, почему. Он готов душу продать, чтобы той ночи не было. И продать еще раз — чтобы вернуть ее обратно.

Уильям Хогарт умудряется работать. Пусть фирмочка и подставная, мелькать и проявляться в определенных кругах надо, особенно с тех пор, как Томми принялся за маггловские власти Франции. Он ходит на рождественские приемы, дарит и получает подарки, думает о маме, что можно отправить какую-нибудь, пусть самую нелепую, безделицу через Перси. Просить его купить — себя не уважать. Перси купит! Перебирает косынки, духи, тюбики кремов. Маггловских, конечно. Мама, я жив. Мама, я люблю тебя. С Рождеством, мама.

И ничего не покупает.

После Рождества в Париже он оказывается в Нью-Йорке — без всяких поручений от своих, исключительно по маггловским делам, догуливать такие же вечеринки с этой стороны Атлантики. Второе января, снегопад, Билл идет в Центральный парк мимо знакомого бело-розового особнячка. И тут за кружащимся белым, летящим в лицо, мягким и мокрым он видит совершенно пустой дом. То есть там кто-то есть, конечно. А вот Гермионы — нет, и нет совсем.

Мобильник с собой, он набирает номер Шеклболта.

— Ты почему здесь? — мгновенно реагирует тот. — Вернул?

— Что вернул?

— Кого, — устало объясняет Кингсли. — Они улетели. Грейнджер и Голдстейн. Тридцать первого декабря. Билл не спрашивает, куда. Смотрит на белый особняк и повторяет им же самим сказанное: такие девочки не должны быть там.

Она

В Гавре особенно противно и холодно, как в любом городке у моря зимой. Энтони обнимает ее и шепчет:

— Надо было купить тебе шубу.

— Непременно, русских соболей. Ты не в Америке. Хватит.

— Это уж точно, — он ежится в не самой толстой куртке. — А если он в Париже?

— Пойдем в отель.

— Как скажешь, Хеди.

Институт искусств, или как там он называется, выглядит как минимум сонным, а если честно — то почти мертвым. То ли все еще не вернулись после праздников, то ли отсыпаются. И никакого Дина Томаса.

Дин появляется на третий день, когда они уже почти изучили Гавр наизусть. Энтони толкает ее под локоть, показывая на знакомый профиль в окне. Длинный тощий студент идет мимо кафе на площади перед институтом со здоровущей папкой через плечо. Голдстейн выскакивает из кафе и через минуту возвращается вместе с Дином Томасом, «Артистом», как называют его в сообщениях.

Артист смотрит на них, утягивает с тарелки пирожное — Гермиону от здешних пирожных уже тошнит, — и спрашивает, засунув его в рот целиком:

— Вы охуели, да?

***

… В Броселианде, после всех проверок — Энтони поначалу категорически отказывается пить Веритасерум, и ей приходится его уговаривать, — им заявляют примерно то же самое.

Но это можно пережить, потому что они, наконец, сделали хоть что-то. Сдвинулись с места. Разомкнули цепь событий, и сейчас она запустится по-новому. И чтобы Гарри ни сказал — он сияет. Тащит ее в палатку, складывает вещи, хотя, по-хорошему, ее надо отправить… к Паркинсон? Ну уж нет!

—Да сейчас придумаем, — смеется Поттер. — Изобразим вам что-нибудь. Вам одну на двоих?

С ума они все посходили с этим Голдстейном! Но от Гарри это не то, что не обидно — нормально.

— Как говорит Энтони, мы просто друзья, — она смеется тоже.

— Кому говорит?

— Бабушкам. Неважно. Рассказывай.

И она, не давая вымолвить хоть слово, опять обнимает его.

Сколько же она пропустила в Америке, возясь с паспортами, галлеонами и долларами! Гарри рассказывает потрясающие вещи, обещает послезавтра провести ее везде: сегодня уже темно, а завтра его дежурство. И поменяться с Невиллом нельзя.

— Почему?

— Мы немного устаем, — извиняется Поттер. — Два дня подряд не вытянуть. То есть мы не пробовали…

— И не надо! — перебивает Гермиона. — Просто рассказывай, у нас-то ничего интересного.

— Да у нас, в общем, тоже. Сейчас драконы летают больше, чем летом, мы зависим от темного времени суток. Весной и летом сложновато, а зимой просто отпуск!


На довольного отпускника он не тянет, но вполне бодро ведет ее куда-то в Лес, позвав по дороге Энтони. За ними увязываются все, и к Источнику подходит дружная, включая Паркинсон, компания. Как во Францию занесло Слизерин, она спросит потом.

— Вот, — гордо говорит Гарри, «форрестье», так они себя называют в Лесу, расступаются, а они с Энтони подходят к небольшому колодцу, выложенному по краю плоскими камнями. Над колодцем, несмотря на январь, зеленеет дерево, тянет к воде длинные изогнутые ветви.

— Что это? — спрашивает Голдстейн, потому что Гермиона молчит.

— Душа Франции, — гордо отвечает Лонгботтом, а Гарри внимательно смотрит ей в лицо.

***

Она не знает, чего ожидала. Чего-то более магического? Нет, нежный свет полон волшебства, прекрасен — с этим не поспоришь. Чего-то символического? Опять не так: символичней этого, наверно, только грудь маггловской Марианны.

Гермиона просто не могла представить, что душа Франции — это три белых цветка, плавающие на плотных темно-зеленых листьях по темной, прозрачной воде Источника.

— Ты что, Герми? — Гарри тянет ее к себе.

— Оно такое…

— Да какое?

— Несолидное, — виновато говорит она и отворачивается.

— Это лилии, — заявляет Невилл таким тоном, словно она нанесла ему страшное оскорбление.

— Я понимаю, — ей стыдно, плохо, ужасно неловко. — Я все понимаю, но… Ну вспомни, Гарри! Почему у нас всегда были… предметы? Артефакты? Даже в школе? Почему у них это не меч, не щит, не… ну я не знаю, что! Лилии! Ну как так?

Она готова заплакать. И Гарри, кажется, тоже.

— Потому что это Франция, — чеканит Паркинсон. — И Франция не угодила мисс Грейнджер. Так отправляйтесь обратно, мы не держим!

— Панси! — орут хором все, кроме Поттера и Голдстейна.

— Ах-ах-ах, — отвечает та и, взмахнув подолом слизеринской мантии, отправляется в лагерь, до которого идти каких-то пять минут.

Ханна закатывает глаза.

— Нет, ну так нехорошо, — Голдстейн смотрит вслед Паркинсон. — Ну вы что, ребят?

И уходит за ней.

***

— Не плачь, — говорит Гарри, потому что она все-таки плачет. Совсем тихо, в его палатке, утирая слезы ладонью. Платок, который был в кармане куртки, совсем промок, а в какой из сумок остальные — она не знает. Поттер протягивает ей салфетку. — Не плачь, но это, правда, душа Франции.

— Да ерунда какая-то! Откуда ты знаешь?!

— Потому что их не было в начале. Они поднялись со дна, когда…

И он как-то подозрительно, подозрительно знакомо и подозрительно вообще, затихает.

— Что — когда?

Гарри смотрит мимо нее на стену палатки и говорит:

— Когда мы с Невиллом выпили воды из Источника.

— Ты с ума сошел??!! — кричит Гермиона. — Гарри!!! Гарри, ну почему тебя нельзя вообще оставлять одного!!! Кто еще пил?

— Никто, — обиженно отвечает Поттер. — Неужели ты думаешь, мы дали бы девочкам…

— Паркинсон могли бы дать! — бросает она.

Вот и ответ на половину вопросов. Магглам Источник дарит вечную молодость, а про магов все рукописи молчат. И предположить можно одно: никто из волшебников, отведавших воды из Источника Броселианда, просто ничего не сообщил. Потому что… потому что… Источник забирает у магов силы, а потом и жизнь.

Она плачет.

— Ну с нами же все в порядке, — утешает ее Гарри.

— Я вижу, идиот!

Она задирает его свитер и смотрит на новые дырки на ремне. Дырки — дальше от пряжки, а не ближе. «Немного устают», конечно.

— Зато знаешь, как было красиво, когда они всплыли, — улыбается Гарри.

— Не знаю и знать не хочу!

— Герми, это точно. Гару подтвердил. Вот он вернется — и ты его расспросишь подробно. Мы-то с Невиллом тупые, а ты умная, во всем разберешься и придумаешь что-нибудь этакое…

Он утыкается подбородком ей в макушку и заговаривает, заговаривает, заговаривает слезы.

Час от часу не легче. Что еще она должна придумать?

— Знаешь, мы бы все равно позвали тебя. Надо, наверное, как-то… ускорить процесс.

— Какой?

— Ну просидим мы тут лет десять и схлопнемся, Томми придет и все получит даром. А если поторопить его?

— Как?

— У нас сложно. Лес нельзя… подделать, что ли? Он не терпит обмана…

— Тогда что здесь делает Паркинсон?

— Не поверишь: только от нее и терпит.

Гарри рассказывает ей про Долину без возврата, и Гермиона с ужасом вспоминает слова Билла. «А ты сможешь убивать?»

Она не знает.

—…а вот Авиньон, — продолжает Гарри. — Там можно попробовать.

— Там, насколько я понимаю, сердце?

Она готова почти ко всему, но не к тому, что Поттер безмятежно улыбнется и подтвердит:

— Ага. Жаворонок.

***

Гермиона встает, потом опускается обратно на его узкую раскладную кровать и шепчет:

— Ты шутишь, да? Вы с Роном что-то придумали и не хотите говорить? Какой жаворонок? Я еще могу, — она морщится, — поверить в лилии. Хорошо, цветы королевского дома, согласна. Но жаворонок?

Гарри смотрит на нее как на маленькую несмышленую девчонку:

— Две чистые нотки, веселая ерундовская песенка маленького жаворонка, неподвижно висящего в солнечных лучах, в то время как в него целится стрелок, — это и есть Франция.

…Такие странные слова, так странно слышать их от Поттера, что броня ее недоверия трещит.

— Что это?

— Пророчество, — пожимает тот плечами. — Пророчество, произнесенное магглом. Из тех, которые все знают и которые никто не помнит. А когда вспоминают — оказывается поздно. Но мы, — Гарри улыбается, — успели первыми. Понимаешь, Герми, мы чуть ли не в первый раз опережаем Томми! На оба шага!

Она закрывает глаза и пытается хоть как-то уместить в голове вывалившиеся на нее сюрпризы.

Он

Дуракам везет. Мудрые слова подтверждаются в стотысячный раз, когда Билл узнает, что Гермиона и Энтони Голдстейн в Броселианде. Что ж, в настойчивости ей не откажешь. А про Нью-Йорк можно забыть. Гермионе, не ему. Теперь заказы принимают индийские сестренки. Работают они медленней, но Биллу почему-то все равно, хотя это неправильно. Нехорошо.

В конце января на автомобильных границах появляются ажаны. Ажаны — это совсем нехорошо, и Лес присылает ему мантию-невидимку.

Недопидорас Дин Томас так долго тискает ему руку, что начинают возникать сомнения в «недо». А когда разжимает пальцы, Билл чувствует ее. Невесомую. Волшебную до невозможности. Тончайшее скопление магии, невидимое переплетение чар. Последняя ценность, остававшаяся у Гарри, переходит к нему. И он не знает, что делать с этим даром. То есть, практически знает, конечно, но остальное…

Надо пройти к ним. Поблагодарить и — не ври себе, Билл Уизли — посмотреть. Хотя бы посмотреть.

***

Она все-таки подстриглась. Все девочки в Лесу коротко стрижены, мода у них, что ли, такая?
Билл осматривается, сглатывает слюну: после Веритасерума во рту как фестрал нагадил. Ну вот, они все стриженые, занятые чем-то, один он — здоровый бездельник, ну еще и Невилл отсыпается в палатке.

Он идет к Источнику. К Поттеру. Тот тоже вроде как спит, если можно сидеть и спать с задранной вверх головой.

— Привет, — не открывая глаз, говорит Гарри. — Ты просто так?

— Поблагодарить за мантию.

— Да брось, тебе нужнее.

— Я буду возвращать…

Поттер пожимает плечами:

— Как хочешь. Но, — он открывает глаза, взгляд у него действительно мутный, словно он спал или… — Вот так и поверишь, что все неслучайно. Дин должен был тебе передать… Сейчас, — морщится, но продолжает: — Помоги Гермионе, хорошо? Мы тут придумали кое-что, ей надо в библиотеку. Хотим рискнуть с Оборотным.

— Зачем?

— Подгоним ветер, — улыбается Гарри. — Вызовем ураган. Она сама тебе объяснит, это ее план. Ну, ее и Голдстейна, но они поделили сферы, вроде как…

Опять Голдстейн!

***

Как теперь понимает Билл, он просто еще не сталкивался с Гермионой, разрабатывающей планы. Пункты, подпункты и варианты. Сад разбегающихся мыслей, а не план. Голдстейн сидит рядом, кивает.

— Наши — мой и Энтони — Патронусы прошли в Авиньон. Патронусы форрестье давно действуют исключительно в Лесу, — вздохнув, объясняет Гермиона. — Авиньон согласен, но, Билл, от тебя потребуется как минимум три поездки вне очереди.

— Тебе не странно? — наплевав на Голдстейна, спрашивает он.

— Что именно? — она смотрит на него как… как на курьера.

— Два месяца назад ты принимала заказы, теперь отправляешь.

— И только ты по-прежнему возишь, — улыбается она, но это ни разу не комплимент стабильности.

— Что именно требуется?

— Три партии листов пергамента, способных выдержать драконий огонь.

— Луну с неба? Венеру на блюдечке? Голову Томми?

— Только последнее, — смеется Гермиона. — Тогда и пергамент не пригодится.

Эти ненормальные собираются делать портключи. Сами. Дети, сопляки, теоретики. Портусом владеет не так много волшебников, даже Билл не пытался особо. Ткнулся пару раз, один — так и не сдвинулся с места, второй — угодил в Сиену. Что сказать? Сиена ему не понравилась, Портус был отложен до лучших времен. А шестеро в Лесу собираются закладывать заклинание в лист пергамента, придавать направляющие чары, и чтоб каждый лист был рассчитан на трех человек.
Нет, это даже покруче, чем голова Томми.

— Делаем вперед, — объясняет ему Гермиона. — За портключи отвечают Энтони и Ханна с Паркинсон. Лаванда будет помогать по мере сил, но больше займется границами.

— А ты? — спрашивает Билл. — Библиотека?

— Да, — Гермиона весело встряхивает стрижеными волосами, короткими они вьются сильнее. — Погрузимся в царство фальши!

***

Она так изменилась, думает Билл, провожая Гермиону по набережной до библиотеки. Магическое отделение имеет свой неприглядный вход, и ему туда сейчас дороги нет. Туда пойдет любознательная американка Хеди Ламар: демократично драные джинсы под мантией, очки с толстенными стеклами, недлинные волосы, собранные в два хвостика и какая-то страшная железная мерзость на зубах, неожиданно меняющая ее худое лицо. От Оборотного они все-таки отказались, кто знает, на какую проверку можно нарваться.

Но Биллу нравится идти с ней и такой. Даже забавно: помнить, какая она на самом деле…

— На самом деле Хеди Ламар была красавицей, — сильно картавя, выговаривает Гермиона. Французские слова непринужденно слетают с ее губ. — Энтони рассказывал.

— Пожалуйста, — не выдерживает Билл, — заткнись про Голдстейна, а?

Она обиженно замолкает.

Первый раз Гермиона планирует провести в библиотеке три дня. Если Хеди, конечно, сработает. У нее новая, совершенно чистая палочка. У нее девственно чистый блокнот, шикарно сделанные американские документы и наивный американский взгляд. Наверно, подцепила у Голдстейна. Как этот парень вообще попал в Хогвартс? Был в Англии на каникулах и ненароком перехватил чужую сову?

Билл сидит в кафе на другом берегу и ждет. Она проводит в библиотеке полный день, от девяти до девяти, и теперь ее надо накормить, отвести в гостиницу и уложить спать. Староста Уизли, вы отвечаете за Хэди Ламар. Снять кроссовки, мантию, снять джинсы, куртку с эмблемой Илверморни и… уложить спать. Понятно?

— Можно, я пойду к тебе? — устало спрашивает Гермиона, пока он пытается отпоить ее кофе, накормить всем сразу: завтраком и обедом, чувствуя себя одновременно мамой, папой и сраным педофилом тоже. Привет, бар у отеля «Винслоу». Мама, как впихнуть порцию омлета в девушку с железом на зубах, которая, к тому же и есть не хочет? Вот и я не знаю, мама.

— Я совсем отвыкла работать с источниками, — не то злится, не то жалуется она в квартире на улице Нель. — Голова лопается.

— Это от резинок, — говорит Билл и распускает ей хвостики. — Ложись и спи.

До снятия джинсов дело не доходит. Он просто сидит на кухне, пока она возится в ванной, звякает своим железом, шумит водой, выходит в выданной ей рубашке, а когда заходит в комнату — Гермиона уже спит, совсем маленькая на краю его постели, закутавшаяся в одеяло по уши.
Билл устраивается на другой половине кровати и засыпает тоже.

Она

Ноябрь и квартира в Квинсе — это страшный сон, конечно. Это совсем нечестный сон здесь, потому что она во Франции и счастлива. Потому что здесь настоящее, и оно зависит только от нее, и в ее силах изменить будущее. Не будущее вообще, хотя и об этом можно подумать, но перспективы Гарри и Невилла теперь видятся ей более радужными, чем сразу после приезда. Секция «Броселианд» в библиотеке закрыта. Секция «Авиньон» тоже, это Гермиона выясняет, хлопая глазами и разглядывая старенького пыльного библиотекаря. Старичок вроде безобиден, но лучше не рисковать. Она набирает что-то более или менее подходящее по теме, не Лес, ни в коем случае, частные случаи Трансформации магических предметов, пока только книги, и удаляется в читальный зал.

Как же она отвыкла от книг! Нормальных магических книг, которые надо левитировать. Страницы которых требовательно шуршат, а иногда и разговаривают. В Билингве явно не хватает старофранцузского, но Джордж же не мог предусмотреть все! На ладонях пыльные следы, на мантии тоже, тараск из «Популярной истории магического Юга» попытался цапнуть ее за палец и получил по носу, голова раскалывается, к вечеру кажется, что железки приплавились к зубам навсегда. Гарри — козел, сам бы походил с такими, а не шутил бы под фырканье Паркинсон, что ей не привыкать.

Билл говорит что-то, приносит кофе, потом — тарелку с едой, и, наверно, это вкусно, но для полного счастья ей надо лечь и уснуть. И она засыпает в счастье, а просыпается в Квинсе. А просыпаться в Квинсе после всего, что было — такой облом.

Она лежит у него на плече и слышит не ухом даже, а всей головой, как он ровно дышит, и снова удивляется тому, какая у него гладкая кожа на груди и на руке, которой он ее обнимает, и боится его разбудить, потому что это не ноябрь и Квинс, а февраль и Париж, и ничего не было, и все трезвые, и ничего не будет, потому что тогда он решил — она переспала с ним из-за Франции. Но теперь пересыпать уже не из-за чего, она сейчас тихо выберется и постели и посидит на кухне, пока он не…

Выбраться тихо не получается. Он сначала поворачивает голову, потом открывает глаза, моргает, соображая, что происходит, и говорит:

— Доброе утро.

— Привет, — отвечает Гермиона.

Билл протягивает руку и убирает волосы с ее щеки, притягивает к себе и целует. И еще раз, и еще, и стаскивает с нее рубашку, потому что пуговиц там слишком много, и опять целует, так быстро, словно боится, что она уйдет.

Она падает на него сверху, закрывая глаза, но он говорит смотреть, потому что от ноября и Квинса остались только дурные сны, а сейчас утро, февраль и Париж. И она смотрит. Сидит на нем, раздвинув ноги и чуть откинувшись назад, и смотрит, как он входит в нее, приподнимая бедра, все выше, все плотнее, все сильней. Как он тянется и сдавливает ей грудь, так что и больно и приятно одновременно, и бормочет про какую-то норму… Какая норма? Размер груди? Ее мысли скачут, как жаворонки где-нибудь на поле, а потом взлетают — и рассыпаются в небе, и небо почему-то оказывается в комнате, сразу все, такое горячее, что она задыхается.

Через пять минут звенящей тишины он говорит: «Прости», целует ее и все начинается снова.
Библиотекарь смотрит на нее с осуждением — третий час пополудни, а она обещала придти к девяти.

***

Публичный зал Национальной библиотеки Франции, в отличие от магической, полон всегда. Гермиона стоит у копировального аппарата — спасибо Америке, приучила, — и переворачивает листы.

Вот оно. Она не видит зала, людей, стеллажей с газетами и журналами, только блеклое небо, в котором и голубя-то не найти. Голуби в Париже жирные и ленивые, Билл говорит, что пробовал ходить по хвостам — и у него получалось. Но это Билл, он вообще очень быстрый, когда захочет.

Как она мечтала о весне в Париже! Март на носу, а ей придется уехать. Но и в Лесу, наверно, красиво, хотя там красиво всегда. Она справилась. Она нашла. Три недели поисков дали потрясающий результат. Это вам не торговаться за амазонский жемчуг с жадными колдунами. Поторгуется любой, а ты попробуй найди. Или так — сообрази.

В магической библиотеке пусто и тихо.

— Я уезжаю, мсье Мазарен, — говорит она грустно, словно предает старичка. Тот теребит седую бородку.

— Мадемуазель Ламар, вы были прекрасны.

Врет, конечно. С очками-то и железом на зубах?

— Мало кто работает так плодотворно. Я получал наслаждение, наблюдая за вами…

Слова «получать наслаждение» рождают у Гермионы совсем неправильные ассоциации, и Хеди Ламар вполне естественно краснеет.

— Мсье Мазарен, могу ли попросить вас напоследок? Завтра я уже буду в Германии…

— Гейдельберг? — спрашивает он.

— Для начала Дурмштранг. Так вот, вы не позволите мне взглянуть в недавно закрытые секции? Я так много слышала о них…

— Ох, мадемуазель Ламар… Но недолго, и только для вас.

— Вы прелесть, мсье Мазарен! — она быстро целует его в щеку, с веселым ужасом понимая, что ведет себя как Лаванда. Лаванда до замужества, скажем так.

***

Вечером она рассказывает Биллу о находках. Для начала о находках, причем очень издали.

— Я смогла пройти в закрытые секции.

Он хмурится и открывает было рот, но она кладет палец ему на губы:

— Мне разрешили. Обнаружилась масса интересных фактов. И заклинания. Знаешь, какие там есть заклинания? В секции «Авиньон», например. Одним-единственным можно обрушить полгорода! Работает магия старых городов. Чары, наложенные на подземелья и катакомбы, открывают их, ну, про это когда-то говорили: земля разверзлась…

— Как? — удивляется Билл.

— Я быстро записывала, не помню. Сейчас.

Палочка осталась в мантии Хеди, поэтому она ползет за сумкой по кровати и до сумки не добирается, конечно.

— Не надо маячить передо мной в такой позе, — выдыхает Билл через полчаса.

— Я не маячу, — обижается она. Но он улыбается и, щурясь, косится на нее через рыжие пряди, и…

— Третий раз и последний, — объявляет Гермиона. — Послушай, мне надо уехать.

— Куда?!

— Вернуться в Лес. Я все нашла, но делать жаворонка придется в Лесу. И на это потребуется время.

— Что ж, — Билл смотрит в потолок, — надо так надо. А здесь нельзя?

— Ты же будешь приходить, правда?

— Последние листы привезу вам сам.

— Привези, — Гермиона устраивается у него под рукой и на груди. — Привези. Как же здорово, что я все придумала!

Он

То, что она уезжает — ужасно. Но очень вовремя. Ведь малышка действительно сдвинула лавину, думает Билл, слушая ее дыхание.

И хорошо, что ее здесь не будет: ему нужна ясная голова и время на принятие решения. В какой-то степени я сам стал гоблином, думает он. Деньги и важные дела не терпят суеты. На переговоры может уйти полгода, но если я смогу переманить их старейшин на нашу сторону, то…

В последнюю встречу Томас, как обычно, кидает ему блокнот с наброском, но внезапно добавляет:

— Там под обложкой тебе привет от профессора-старикашки.

Иногда недо-Томасу нравится играть в стр-р-рашную конспирацию. Нет, чтобы просто сказать: письмо от Флитвика.

Хотя, конечно, само по себе письмо от Флитвика удивляет. Гоблины просят о встрече, и просят именно его — как волшебника, который… Который проторчал в подземельях гоблинских банков битых пять лет и знает коротышек как облупленных. Верить им нельзя, но как же соблазнительно-то, а, сравняться славой с Гермионой Грейнджер?

Билл засыпает, уткнувшись ей в макушку, и ему снится утро в Норе. Без всяких кошмаров, если не считать овсянки на завтрак.

Она

— Смотрите!

Они послушно рассматривают листы, на которых изображены птицы. Сидящие, летящие, со сложенными крыльями и с распахнутыми. Птицы перечеркнуты линиями, вписаны в окружности, поделены на треугольники. Заметки на полях написаны стремительным почерком, который, кажется, летит вместе с птицами.

Цветной маггловский ксерокс отлично передает благородный серо-желтый оттенок пергаментных листов, хотя копировала она альбом, а не подлинники, разумеется.

— И? — спрашивает начинающий догадываться Голдстейн. Гермиона не удивится, если он знает эти рисунки.

— Хоп! — она достает блокнот. — Следим за руками!

Качает палочкой, и все послушно следят.

— Эй, но ты же молчишь! — возмущается Гарри.

— Да, потому что еще не знаю, как их накладывать.

Гермиона смотрит на Энтони и, сжалившись в основном над ним, поясняет:

— Чары Леонардо. Рисунки в маггловских альбомах, заклинания — в тетрадях из магической библиотеки. Как ты говорил, Гарри? Никто и не вспомнит, а вспомнит — будет поздно. Но мы успели, и это третий шаг!

— И что? — спрашивает Паркинсон.

— Нужны еще две палатки. Одна — чтобы собирать портключи, вторая для меня. Я буду делать вам… — она вспоминает песенку, услышанную в Париже: — Alouette, gentille alouette, alouette, je te plumerai! Je te plumerai la tete, et la tete! Et le bec, et le bec! Et le cou, et le cou!

— Добрая Грейнджер, — констатирует Паркинсон.

Гермиона показывает ей язык.

— Первый курс, — бормочет Гарри и поправляет очки.

***

Вечером она подсаживается к Поттеру у костра. Невилл засыпает на ходу, точнее, на коленях у Ханны, но та теребит его, дует в ухо, дергает за нос: сразу после дежурства спать нельзя. На это уже не обращают внимания; Лонгботтом мычит и явно хочет провалиться в царство своих лесных снов.

Гермиона следит за ним и говорит Гарри вполголоса:

— И про Лес мне удалось разузнать.

— Что?

— Если мы уложимся в три года — ничего с вами не произойдет. Те, кто хранил Броселианд меньше трех лет, доживали до глубокой старости.

— Знаешь, — честно отвечает Поттер, — вот это сейчас беспокоит меня меньше всего.

Он

Последние листы он привозит, проходя через границу под мантией-невидимкой. То ли Джинни прошлась по доминиону Эльзас, то ли просто у местного начальства случился приступ бдительной паранойи. Листы не тяжелые, но хрупкие, и главное — в них столько магии, что Билл чувствует ее через все защитные слои, через все упаковки, которые у сестер Патил получаются хуже, чем у Гермионы. Он решает не рисковать и бредет по грунтовой дороге между двух деревенек. Май, за живыми изгородями что-то цветет и пахнет до одури; запахи смешиваются, путаются, пьянят. Когда у него был такой веселый май? Может, только в Египте, хотя если не запомнилось — значит, и не было.

Завтра он будет в Броселианде, но не задаст ни одного вопроса про жаворонка. Так спокойнее, потому что через неделю он все-таки встретится с мсье Гнарлаком. Билл не помнит такого, но, судя по «мсье», переговоры будут с французами. Интересно, какие условия они выдвинут и сколько будут торговаться? Полгода точно, если только о встрече договаривались два месяца, с февраля. С самого удивительного февраля, который только можно было себе вообразить.

Все-таки как хорошо, что Гермиона Грейнджер не осталась в Америке! Просто замечательно!

Он идет, тихо насвистывая песенку про жаворонка, и стоящий на отшибе дом представляется ему похожим на Нору.

Она

Билл появляется утром, когда Гарри уходит к Источнику, а остальные, просыпаясь, расползаются по лагерю. Паркинсон варит кофе всем желающим, Ханна колдует у своего очага, сложенного из камней, а Лаванда с Гару отправились проверить границы.

Гару и Билл относятся друг к другу очень… осторожно, и это немного огорчает Гермиону.

К ней в палатку заходит только Энтони, следит, спрашивает. Никто не лезет к Гермионе под руку: постоянная бдительность, меньше знаешь — меньше выдашь. Все помнят об этом, просто вслух не говорят.

Один слой заклятий ложится поверх другого. Она сдувает прядь со лба. Как же трудно, чтоб этому жаворонку не быть размером с павлина! Все такое мелкое, и не увеличить. Никаких Чар, кроме Леонардовских.

— Так медленно, — вздыхает Энтони.

— Другие понятия о времени, ты, дитя двадцатого века. У них и часов-то не было. Когда изобрели Темпус, знаешь?

— Э, в семнадцатом?

— А Леонардо жил гораздо раньше, так что не ворчи.

— Гермиона! — слышится снаружи.

— Ничего не трогай, — она с облегчением откладывает палочку и выскакивает из палатки навстречу Биллу.

Он отдает мантию и драгоценные листы.

Потом они целуются в тени деревьев, и он просит ее приехать в Париж, хоть на полдня, потому что… ну, нет, не здесь. Не здесь.

Кто-то проходит мимо, задевая ветки.

— Вас шесть человек на весь Лес! — притворно возмущается Билл. — В Норе и то свободней!

Гермиона, закусив губу, считает.

— Дней через пять смогу приехать. Пока Чары будут соединяться, это же как кожа, они должны нарасти…

Он склоняется к ней:

— Тс-с. Не говори. Не надо.

И опять целует ее.

Он

Чтоб он понял, чего от него хотели эти карлики-торгаши! Хуже американского казначейства, честное слово. Может, он отвык, с людьми все-таки попроще…

— Разве вы живете в Париже, мистер Уизли? Может, вам более удобны переговоры в Лондоне? Или Женеве?

В Лондоне, кто бы сомневался. В Норе у мамы. Он представляет, как они дружно вышвыривают гоблинов за забор, будто садовых гномов — и переговоры продолжаются.

Странный шорох преследует Билла всю дорогу. Не столько слышимый, не столько ощутимый, сколько угадываемый. Он плюет на предосторожность и запускает Пойнт Ми, потом Хоменум Ревеллио. Но улица Нель пуста и тиха, а шорох, наверно, играет у него в голове.

В квартире горит свет. И вариантов два, — Билл усмехается, — или он, или его. Поднимает палочку и открывает дверь.

Гермиона спит поперек кровати, рядом лежит блокнот, маггловская ручка, и…

Он не будит ее — впереди целое утро, — просто ложится рядом и просматривает блокнот, заполненный аккуратными записями.

***

«… в результате чего упомянутый Уильям Артур Уизли оказал сопротивление при задержании и был обезврежен заклинанием Империус. Но находившаяся в том же здании государственная преступница, подозреваемая в терроризме Гермиона Джин Грейнджер, несмотря на принятые меры (Экспеллиармус) смогла воспользоваться магией старых городов. В результате действий упомянутой Гермионы Джин Грейнджер дом номер шесть по улице Нель полностью разрушен, список пострадавших ажанов приводится в приложении.

Принять меры по обеспечению безопасности и нивелировать последствия операции в памяти магглов.

Известить мсье Гнарлака, что Лорд судеб прекращает дальнейшие переговоры с гоблинами в связи с невыполнением ими принятых обязательств.

Заместитель начальника департамента безопасности доминиона Париж, Готье д'Онэ, 5 июня сего года».

Резолюция Рудольфуса Лестрейнжа, Наместника Лорда судеб во Франции: «А если этот недомерок потребует вознаграждение, назначенное за выдачу Грейнджер и Уизли, зачитать ему отчет об операции «Нельская башня» и гнать мерзавца пинками».

Примечания:

«Две чистые нотки, веселая ерундовская песенка маленького жаворонка, неподвижно висящего в солнечных лучах, в то время как в него целится стрелок, — это и есть Франция» — цитата из пьесы Ж. Ануйя «Жаворонок»:
http://royallib.com/book/anuy_gan/gavoronok.html

«Alouette, gentille alouette, alouette, je te plumerai. Je te plumerai la tete, et la tete. Et le bec, et le bec! Et le cou, et le cou!» («Жаворонок, славный жаворонок! Жаворонок, я тебя ощиплю. Ощиплю тебе головку! И головку! И головку! И клювик! И клювик! И шейку! И шейку!») — французская народная песня.

Хэди Ламарр — популярная в 1930—1940-е годы австрийская, а затем американская актриса кино, а также изобретательница: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D0%B5%D0%B4%D0%B8_%D0%9B%D0%B0%D0%BC%D0%B0%D1%80%D1%80

Название «Нельская башня» позаимствовано у А.Дюма:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%B5%D0%BB%D1%8C%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%B1%D0%B0%D1%88%D0%BD%D1%8F

Остальные историко-культурологические параллели остаются на совести автора.


Глава 5. Ночной полет

Осень 1999 г.


Оливер Вуд никогда не получал писем на тренировках. Всяко бывало — и в школе, и потом, в «Паддлмерз»: записочки с сердечками, записочки с бантиками, сова с бутылкой огневиски (приславший выпивку чувак был послан, а бутылка лихо уничтожена родным вторым составом), вопиллеры от недовольных фанатов, но чтоб вот так…

Наглая мелкая птица сидит на кольце и разглядывает его, наклоняя голову то вправо, то влево. Бред какой-то. Она похожа на ласточку: круглая головка, острые крылья, белая грудь, но оперение — кроме белого впереди — совсем непривычное, серо-голубое. И кольцо на лапке. И свернутый до самых минимальных размеров клочок пергамента, который торчит из кольца.

Оливер смотрит на поле: пока ничего серьезного, парни перекидываются бладжерами в центре, точнее, уворачиваются от бладжеров, а коуч Пирс еще вообще на земле, что-то объясняет ловцу.
Он подлетает к птице, стаскивает перчатки и осторожно накрывает ее ладонью. Правда, она вся может поместиться в его руке, сердечко стучит часто-часто, и тут до него доходит, откуда взялась эта птица и что может быть написано на пергаменте — и сердце начинает биться в унисон с ласточкиным, а рука становится влажной.

— Я сейчас! — кричит он ребятам, те не слышат, но ему уже плевать: Оливер осторожно разжимает кольцо, вытаскивает записку, и птица вырывается из его рук, чтобы тут же исчезнуть в небе, как снитч.

Так происходит событие, в корне меняющее жизнь Оливера Вуда.

Нет, событие начинается раньше. Примерно за четыре месяца до явления серой ласточки. Они играют в Портсмуте; матч как матч, запасные развлекаются по мере сил, выглядывая симпатичных девушек на противоположной трибуне, и Оливер смотрит, как все, хотя каждый раз во время матча на него хоть на пару минут да накатывает одно и то же ощущение с одним и тем же вопросом: «Что я, блин, здесь делаю?».

Вот и сейчас он спрашивает себя, пялится на трибуну напротив, не видя ничего и никого, а потом моргает и только что не трет глаза, потому что продолжением вопроса или даже ответом на него среди зрителей мелькает знакомая светло-песочная голова, и острое ехидное лицо, и это… Оливер не кричит, не вскакивает, не машет рукой — просто смотрит на приятеля Гарри Поттера, на гриффиндорца, на Шеймуса Финнигана, и прикидывает, как бы незаметно выбраться со своего места, не нарвавшись на штраф. Даже если он запасной, командной дисциплины никто не отменял, а он слишком обязан «Паддлмерам».

Шеймус находит его сам после матча, говорит почти серьезно:

— Автограф, мистер Вуд? — и протягивает клубную колдографию, на которой накарябано: «Паб «Стропила», через час».

Вуд, хмыкнув, изображает на колдографии детородный орган и с улыбкой возвращает ее Финнигану.

***

Паб «Стропила» — не то место, где можно поговорить. То есть поговорить можно, а вот услышать собеседника — вряд ли. Но они сидят с Шеймусом голова к голове, словно собираются целоваться, и тот почти орет:

— Все в порядке! Ну, почти! Но я по делу! Ты вообще как с драконами?

— Что?! — переспрашивает Оливер.

— С дра-ко-на-ми!
— Да никак, — растерянно говорит Вуд. — Я их и не видел толком никогда.

Шеймус кивает, словно и ожидал услышать такой невнятный ответ.

— Но ты не против?!

— Чего?!

— Драконов же!

— Мерлин, нет, конечно. Делать мне, что ли, нечего?!

— Тогда жди, — деловито кивает Шеймус и собирается свалить, но Оливер хватает его за руку.
— Подожди! Ты что-то знаешь? Где они? Что там творится?

И Шеймус быстрым шепотом рассказывает, что все норм, что французы во Франции, а американцы, соответственно, в Америке, — понимай, как хочешь, Вуд (и Вуд понимает), что дела идут… Он вроде говорит, но не сообщает ничего, и это Финниган, у которого язык как помело. Но Оливер знает, на чем его поймать. На ком, если точнее.

— А Дин? — спрашивает он.

— Дин, — Шеймус улыбается по-настоящему, — в порядке. Живет у меня под кроватью
.
— Почему под кроватью?

— А что, надо в кровати? — ржет гнусный ирландец, тычет Вуда кулаком в плечо, бросает: — Жди.

И через мгновение Оливер Вуд остается один над кружкой осевшего пива. Один среди «Стропил».

***

Он не привык быть один, точнее, отвык за время учебы и пребывания в команде, но после мая 1998-го все время чувствует свое дурацкое одиночество, свою никчемность, в которой виноват только он сам.

В суматохе «Кабаньей головы», когда все собираются, потом пересчитываются, потом молчат и смотрят на Гарри Поттера — который больше всего похож на труп Гарри Поттера, только дышит, и они слушают его рваные, почти судорожные вдохи и выдохи, — Оливер вроде еще вместе со всеми.
Потом Макгоннагал разгоняет их и вместе с Флитвиком колдует над Гарри, недолго, но им кажется — вечность, и Оливер еще с ними, сбившимися по углам, ждущими. Он сидит на полу, Кэти пристроила голову на его коленях, прямо картина «После долгой тренировки».

Потом Минерва тяжело поднимается с пола и говорит:

— Здесь оставаться нельзя, — и начинается гвалт. И этот шум, общий спор, отдельные реплики-вскрики отделяют Оливера от остальных неумолимо, словно они — дружный песок в часах, перетекающий из одной клепсидры в другую, а он — песчинка, прилипшая к крышке.

Они еще спорят, когда он, через силу, почти стискивая зубы, пробирается к Аберфорту.

— Вуд, ты куда? — кричит ему вслед Кэти.

Он только качает головой и смотрит на нее — в последний раз, получается: ладную и красивую, несмотря на грязь и усталость, с темной полосой шрама на шее, просвечивающей через высокий воротник.

— Домой, — говорит он шепотом, зная, что она не услышит, — домой.

***

Он действительно не мог поступить иначе. У него болеет отец, не встает третий месяц, и маме так тяжело управляться одной, что бросить их не получится никак. Оливер клянется, что заработает денег на сиделку и присоединится к остальным: к тем, во Франции, или даже к тем, в Америке, но тут начинаются процессы, он попадает в Азкабан, и все становится совсем плохо. Из тюрьмы его выкупает клуб. Никто никогда бы не подумал, но факт: квиддичная солидарность — она не только на поле и под трибунами; у беспринципных вроде бы владельцев команд есть принципы, и главный из них: своих не сдавать.

Поэтому спустя месяц Оливера отпускают под гарантии хозяина «Паддлмерз», мистера Осмонда, под залог, который вернут через год, если за год он не будет уличен ни в чем запрещенном и вообще сомнительном.

Немного обалдевший Оливер Вуд оказывается дома, где болеют уже оба родителя (трудно быть поздним и единственным ребенком), и проводит этот год то ли в роли запасного вратаря, то ли в роли сиделки и целителя. Ни та, ни другая роль не мешают ему думать. Он презирает себя за трусость и за жалость; за сыновний долг, который увел его из «Кабаньей головы» и навсегда отрезал от остальных, выбравших правильный путь. Он чувствует себя обязанным клубу, по крайней мере, до тех пор, пока «Паддлмерам» не вернут залог. В команде делают вид, что все путем, а их второй вратарь провел месяц не в тюремном замке, а на курорте. Никто не говорит ему в глаза: «Ты трус, Оливер Вуд», но он повторяет это сам, каждый день.

При этом его начинают выпускать на игры, при этом родители, словно уловив размеренный ритм его не-бытия, идут на поправку, при этом вокруг идет какая-то до сумасшествия нормальная жизнь — только объявлено, что Хогвартс закрыт на год, но следующим летом все чистокровные волшебники непременно получат свои письма заведенным порядком.

«Все чистокровные», — хмыкает отец, но тихо, почти про себя.

И Оливер ругается тоже тихо, почти про себя.

Он, может, и смирился бы: работает же в Министерстве Перси Уизли, как ни в чем не бывало работает; Вуд видел его в Косом: аккуратный как всегда, папочка в руке, очки поблескивают.

Вот как у него получается? Но ведь и Молли Уизли тоже в Англии, в Норе. Оливер пытается осмыслить эти явные факты, но есть что-то, что выше его разумения. И смириться не получается: Персиваль Уизли — весьма сомнительный пример для подражания.

А вот Финниган как раз в разумение вписывается. Наглый, шустрый, говорящий загадками и дающий надежду. Но вот откуда он узнал? Они практикуют Легилименцию на больших дистанциях? Что за херня.

Вуд же никому не рассказывал о своем проклятии. Да, это как проклятье — знать, что где-то что-то происходит, что твои друзья и не друзья тоже заняты делом, а ты… Про не друзей он уверен: на плакатах, которыми облеплен Косой переулок, которые висят там в каждом магазине, в каждой лавке, изображены не только гриффиндорцы и маленькая странная Лавгуд, там еще красуется и Малфой. Малфой, блядь! А он играет в квиддич, завтракает с родителями, встречается с не оставляющими никаких следов ни в памяти, ни на теле девочками, даже с парнями встречается, — и эта жизнь, такая, словно Хогвартса, битвы, «Кабаньей головы» не было, сводит его с ума.

Он так и говорит долбаному Персивалю Уизли, который обедает третьего мая 1999 года в «Дырявом котле», церемонно распиливая ножом кусок свинины. Оливер пьян; вчера нажраться не решился, вчера мама смотрела так, что он из дома выйти не посмел, но вот сегодня оторвался — за все, за целый год.

— Ты вообще нормально, да? — он забирает у Тома свой заказ («Огден» и пинта пива) и без спроса плюхается напротив бывшего однокурсника.

Перси вопросительно поднимает от тарелки глаза.

— Приятно увидеть родное лицо, чтоб ему, — объясняет Оливер и проглатывает огневиски. Залить все это пивом — и домой. Домой, блядь, пробраться мимо родителей и мычать в подушку, блядь. Отличный, блядь, вечер трудного дня.

Персиваль, сука, молчит. Это он со школы помнит, как сука Персиваль умеет молчать. Очки скрывают взгляд, в них, кажется, сам Вуд и отражается: пьяный, красный и вздрюченный, а вот Перси… да ему просто похуй все!

— Вот ты, значит, лижешь жопу кому следует, — он раскидывает руки, обхватывая одним движением весь «Котел», хотя тут-то того, «кому следует», и нет, но Оливеру уже насрать — а близнецы... — он проглатывает «погибли» вместе с глотком пива, — а Рон? А Джинни? А ты сидишь тут, и я сижу тут и смотрю на твою гладкую рожу, и знаешь, чего мне хочется, Пер-си-валь? Двинуть по ней хорошенько!

Он начинает подниматься, гордясь, что выговорил столько слов правильно, и радуясь тому, что сейчас вломит Перси — просто так, за все. За все.

Но Перси без всякой магии (хотя палочка вот она, у него под рукой) толкает его обратно, и Оливер, качнувшись, падает на стул.

— Блядь, — совсем нелогично продолжает он, охваченный внезапной жалостью к себе, бестолковому и бесполезному, а ведь был-то, был… — Блядь, Перси, я не ушел. Я. Не. Ушел. Не мог, понимаешь?

— Я понимаю одно, Вуд, — размеренно говорит Перси, — если ты сейчас не прекратишь это словоизлияние, у мистера Осмонда будут проблемы с возвратом его двух тысяч галеонов.

— А?

— Ты под залогом, помнишь? — шипит, что твоя змеюка, Персиваль. — И в любой момент…

Перси с сожалением смотрит на тарелку, потом хватает Оливера под руку и, не слушая его пьяный лепет, тянет к выходу в Косой. Заводит в лавку дымолетного порошка, впихивает в камин. И отправляет домой. Как щенка какого-нибудь. И утром Оливеру стыднее всего именно за это, а не за то, что мама раздевала его, и отмывала от сажи, и укладывала спать так, словно ему пять лет.

А через неделю они играют в Портсмуте, где улыбчивый Финниган внимательно смотрит на него с противоположной трибуны.

***

Оливер разворачивает пергамент. Лаконично, ничего не скажешь. Два слова: «Да» и «Портсмут».

Но он все понимает, этого достаточно. Понимает настолько, что валит тренировку нахрен, выслушивает тренерскую брань и впервые в жизни мечтает убраться с квиддичного поля побыстрее. Оглядывается от колец напоследок: начало сентября, все еще зеленое, желтый, непарадный песок тренировочной арены, одинокий ловец кружит высоко, высматривая снитч (у ловцов свои планы подготовки), ветра нет, и темно-синие флаги «Паддлмерз» висят обычными тряпками, и эмблемы — серо-золотых скрещенных камышей — не видно. Оливера почти не мучает совесть: залог мистеру Осмонду вернули полтора месяца назад, о чем тот лично известил Вуда. А второго вратаря… До начала сезона две недели. Время есть, найдут.

У него давно, с того самого финнигановского «Жди» заготовлен план для родителей. Да что план — целая бумажка, хотя он не Дин Томас, и хорошо подделать документ у него не получается. Но для мамы и папы сойдет. Он просто перегоняет на розовый лист условия своего здешнего контракта, изменив сумму, место в команде и подпись, аккуратно выводит: «Президент клуба «Квибберонские квоффельеры» Пьер д'Анси» — и расписывается за этого самого выдуманного им Пьера. И за себя тоже, конечно.

В клубе все проходит просто. Тренер Пирс и управляющий ворчат, но отпускают — после сегодняшней тренировки Пирс отпустил бы его и в Антарктиду и пожелал бы доброго пути. Оливер всего лишь говорит, что ему придется пропустить сезон из-за проблем в семье и он уходит, чтобы найти работу рядом с домом и со свободным графиком.

А вот родители… Он решается сразу, так и надо, выбухивает новость, вывалившись из камина и вытянув розовый лист из кармана:

— Мам, пап, меня зовут играть на континент! И я подписал, да!

Потом видит их лица и поясняет:

— Но там же спокойнее…

Никогда не знаешь, где что пригодится. И что Азкабан может оказаться плюсом, положительным фактором, в смысле — чем дальше от него, тем лучше. Папа ворчит насчет розовых мантий: «Ну что это, Олли?», но мама, осознав, светлеет лицом и почти весело говорит: «Привезешь нам француженку?»

Через день он стоит у бара «Стропила», сдерживая радостное нетерпение, и понимает, что совсем не знает, как ему найти Шеймуса Финнигана.

***

Финниган находится сам, и вовсе не развязный, а вполне себе деловой. Оливер толком и не представлял, что будет и как, поэтому послушно, как теленок, идет за ним по шумной маггловской улице, набитой огромными грузовиками, которые давятся куда-то в бесконечной очереди («Порт», — объясняет Финниган), сворачивает в один переулок, во второй, в третий. Никуда не спешит, не оглядывается по сторонам, но и с ним не разговаривает.

В квартире, состоящей из одной огромной комнаты, где помещается сразу все: и спальня, и кухня, и стол с маггловским… как его… компьютером, Оливер оглядывается. Дина под кроватью, да и на кровати, конечно, не обнаруживается, зато на стене висит, пришпиленная кнопками, маленькая картина. Не рисунок, а именно картина, понимает Оливер. Все оттенки зеленого переливаются на изображении опушки леса, над которым тянется бесконечное серое небо. Дин Томас, судя по всему, присутствует в квартире вот таким вот приветом.

Шеймус говорит:

— Проверка номер раз.

Достает с подоконника какой-то пузырек, капает в стакан несколько капель и протягивает Вуду:

— Пей.

Оливер так же послушно глотает. Проклятье, это сраный Веритасерум, которого он обожрался еще в Азкабане на допросах.

Он отвечает на вопросы, самые простые: «Ты действительно настоящий Оливер Вуд?» и «Наложены ли на тебя какие-нибудь чары?». Потом — на сложные: «Какого цвета были трусы на Кэти Белл, когда близнецы затолкали Лонгботтома в раздевалку девочек?» Красные. мать их. Красные кружевные, и Белл орала так, что Невилл заикался неделю. И еще про квиддич, про школу, и даже про «Паддлмерз». Когда он называет точную дату возвращения залога Осмонду, Финниган, словно шел по невидимому списку, довольно кивает и успокаивается.

Оливера мутит, но после Веритасерума так всегда. Он встряхивает головой, а Шеймус уже протягивает ему новый стакан. Мерлин. Это выглядит, как дерьмо, пахнет, как дерьмо, и на вкус тоже… ну, не очень.

— Это что?! — спрашивает Вуд, давя в себе рвотные позывы.

— Терпи, — серьезно отвечает Финниган, — это Билингва, ее пьют раз в полгода. Джордж придумал, но до ума не довел, а француз, который ее доделывал, погиб, в общем, что есть, то есть.

Билингва с дерьмовым вкусом взрывается в голове так, что Вуд мычит. Знакомые буквы складываются в непонятные слова, потом калейдоскопом летят картинки, которые он даже не успевает отсечь, потом опять слова, потом какие-то всполохи, прожигающие мозги, потом резкая боль.

— Добро пожаловать во Францию, — усмехается Шеймус.

— Спасибо, — растерянно отвечает Вуд и понимает, что произносит: «Мерси».

***

Ночью он с маггловскими документами стоит на пограничном контроле на паром. Шеймус все объяснил, включая то, почему паром ночной: и дешевле, и просто заваливаешься спать — просыпаешься в Гавре. Никто не пристанет с разговорами, а сортир, если припрет, как-нибудь найдешь.

— А там?

— А там увидишь, встретят.

Финниган хлопает его по плечу и оставляет один на один с маггловским миром.

Но все проходит легко, так, как надо.

В залитом солнцем порту на бетонном столбике сидит Дин Томас, рядом с ним — огромная плоская сумка, и ведет он себя так, словно встречать в Гавре беглых квиддичных вратарей для него самое обычное дело.

Они едут на поезде, потом на автобусе, и всю дорогу Дин ведет себя как заправский гид, вываливая на Оливера массу совершенно не нужной информации. Ни слова о деле. Только о пейзажах за окном, и бла-бла-бла… Вот «бла-бла-бла» откуда взялось в его голове? Билингва так разъедает мозг?
Только на проселочной дороге, по которой Дин идет так же уверенно, как по городу, Вуд не выдерживает:

— А все? Где все?

— Гермиона, Патил и Голдстейн в Америке, — наконец отвечает Томас по делу. — Вместе со старшими. Ну, с теми, кто был в «Голове». — Оливер вспоминает свое бегство и вспыхивает, но Дин смотрит под ноги. — Остальные здесь, кто где. Да сам сейчас увидишь.

Они доходят до опушки леса, но это не то место, которое нарисовано на картине у Шеймуса. Тот лес веселый, светлый даже в серый день, а этот еще и даст фору Запретному. Мрачная… нет, не чаща, в чаще подразумевается хоть какой-то подлесок, бурелом, а тут — темные стволы с темными кронами уходят вертикально вверх, и никакого солнца под ними нет. Только земля, укрытая бурым слоем опавших листьев.

— Жди, — говорит Дин, поправляет сумку и разворачивается. Впрочем, все-таки добавляет на прощанье: — Удачи, кэп. Пусть тебе повезет.

***

Оливер смотрит ему вслед, даже не пытаясь прикинуть, проанализировать, во что ввязался: тут можно только отдаться на волю волн или ветра, это как ловишь порыв, и тебя несет на метле так, что хочется отпустить ее нафиг и полететь самому. И если он может как-то загладить… искупить год с лишним своего необъяснимого, для них, конечно, бездействия… Если — он вспоминает вопрос Шеймуса — ему скажут убирать дерьмо за драконами, что ж, он будет убирать. Надеясь только, что когда-нибудь дело дойдет до чего-нибудь более значитель…

— Здравствуй, Оливер, — раздается за его спиной, он поворачивается — и, проклятье, кажется с драконьим дерьмом он угадал.

Чарли Уизли стоит между двух темных стволов, обыкновенный, серьезный, немного занудный Чарли, что-то промежуточное между Биллом и Перси, как будто в цепочке братьев занудство накопилось и сконцентрировалось в среднем, а потом лопнуло, взорвалось близнецами.

— Рад тебя видеть, — почти официально продолжает Чарли, но потом становится проще: — Ну что, пошли?

Стволы содрогаются, когда он проводит рядом с ними палочкой, воздух идет рябью, как вода в озере под легким ветерком. Чары тут, конечно, наложены нехилые.

Оливер, поеживаясь, входит в лес. Вблизи, если стоять под ними, дубы выглядят совсем огромными; может, из-за того, что они закрывают небо?

Чарли почти и не изменился: всегда был серьезный и чуть в стороне, но теперь Вуд знает, что для ловцов это норма. А что мрачный — так понятно, что лес в этой (как сказал Дин?) Арморике — это тебе не гриффиндорская гостиная и произошло дофига всего, пока он прохлаждался дома. Вот об этом «дофига» Чарли ему на ходу и рассказывает.

— Я отвечаю за Арморику. Никакого другого названия нет, тут мы одни такие. У нас пять драконов, — Вуд обмирает, — и пять волшебников. — Чарли морщится, сдвигая брови, шумно выдыхает. — Было пять. Весной погиб Захария.

— А!

У Оливера нет слов. Захарий у них не так уж много, точнее, всего один — Смит.

— Об этом потом, — строго говорит Чарли, — слушай вводную, Вуд.

Ну точно как на тренировке.

— О целях чуть позже, сейчас о главном. Я понимаю, что ты хорошо летаешь, не боишься высоты и экстремальных условий. По этим и… всем прочим параметрам ты нам подходишь. Но есть одно «но». Дракон не подпустит к себе кого попало. Скажу честно, ты — четвертый, кто прибывает на просмотр. Твои предшественники вышли отсюда с Обливейтами, иначе нельзя. В общем, ты должен понравиться Боро. Если он тебя примет, дело пойдет. Если не примет — отчалишь. И нет, остаться выносить помет и давать корм здесь нельзя. Сами справляемся. Испытательный срок — три недели. Если останешься, сможешь писать родным через Томаса и, сам понимаешь, писать только, что жив-здоров. Томас бывает раз в месяц. Письма просматриваю и передаю я. Вопросы?

— Только один, — нахально говорит Вуд, чтобы Чарли не решил, что ему не по себе. — Чем вы занимаетесь-то?

— Не поверишь, Оливер, — усмехается Чарли. — Охраняем душу Франции, чтоб ей цвести и процветать.

Оливер тормозит и смотрит в его серьезное, рыжее везде, даже в ноздрях, кажется, лицо.

— Это как?

— Душа — в лесу Броселианд. Именно на лес идут все атаки, там Гарри, Невилл и некоторые другие наши. Бывает, что по ночам Пожиратели активизируются, а ребятам надо отсыпаться, они прикрывают лес днем. По сравнению с Броселиандом здешняя защита так, баловство. И плюс… — Чарли мрачнеет, — это я виноват, но Пожиратели тоже…

— Что тоже?

— Получили себе дракона, который может носить человека. Который согласен это делать, пусть даже ночью.

— Ночью?

— Не поверишь, — повторяет Чарли и опять усмехается, словно слово и гримаса идут в одной связке, — днем они стесняются. Вроде как унижение, дать себя оседлать. Так вот, у Пожирателей точно есть один такой, нашелся и у нас в Заповеднике свой предатель. Но с одним беды бы не было; плохо то, что он — дракон, конечно, — самец и он вожак. За ним пойдут другие. И если Жолт захочет убедить драконов, что человеку можно подставить спину, если он покажет пример, то…

Вуд молчит, и Чарли заканчивает:

— То придется туго, потому что они нас просто затопчут там, — он смотрит на высокие темные кроны, — наверху. А против драконьего огня в Броселианде… ну, сложно им будет.

Для Чарли это настолько длинная речь, что он замолкает, а Оливер смотрит по сторонам, пытаясь переварить информацию на ходу. Информация для переваривания, собственно, одна: ему надо понравиться дракону. Дракону по имени Боро, а со всем остальным, от Захарии Смита до защиты цветущей души Франции, он разберется по ходу дела.

***

Дубы сменились пустым пространством: каким-то очень неожиданным лугом с сочной густой травой. Высокие метелки неизвестных Оливеру белых цветов торчат над ровным и зеленым, и тут есть солнце, и воздух свежее; Вуд вздыхает полной грудью и хочет дотянуться до цветка, но Чарли бросает:

— Это болото, ты, горожанин. — И Оливер послушно идет дальше по пыльной дороге.

Следующий лес чуть светлее первого и явно меньше; в нем полно старых валунов и торчащих вертикально серых камней, мелькающих между деревьями.

— Друидские штучки, — объясняет Чарли. — Тормоз все их пытается к делу приспособить, но тормозит чего-то.

Звучит настолько смешно, что они оба смеются, а потом Оливер спрашивает:

— Тормоз — это кто?

— У нас тут у всех прозвища, ты тоже получишь. А Тормоз — твой приятель, можно сказать. Хиггс.

— Хиггс? Терри Хиггс?

Мать его, даже слизеринский ловец тут окопался!

— Пришли, — Чарли не дает ему попереживать. Они выходят к базе.

Первое, что видит Вуд… кого видит Вуд, — огромные туши разных цветов, расположившиеся в самых непредставимых позах в вольерах. Вольеры магические; изящные сетки поблескивают искорками, не стесняют движения драконов. «Вот совсем не стесняют», — оторопев, думает Оливер, наблюдая за рыже-коричневой тварью, повисшей на сети, как гигантская распяленная ящерица.

— Вуд! Самое главное — они умеют читать мысли, так что вежливо думай, вежливо! — Чарли правильно истолковывает его обалдевший взгляд.

— Бусинка, — смеется за старым домом какая-то девушка, — решила продемонстрировать новичку все самое лучшее?

Дракониха медленно поворачивает голову и показывает невидимой девушке длинный синий язык, но Оливер не успевает удивиться, потому что эта девушка… девушка…

— Кэ-э-эп! — вопит Кэти Белл, и с разбегу бросается ему на шею. — Кэп!!!

***

Трех недель не требуется, но Чарли педантично соблюдает все формальности и первого октября сообщает Вуду, что он прошел испытания (драконом, мысленно добавляет Оливер) и зачислен в состав Арморики. Выглядят они, наверно, смешно: трое вытянувшихся райдеров, перед их мини-строем — Оливер и Чарли, а в вольере — драконы, которые игнорируют человеческие разборки. Более-менее заинтересован только Боромир, он же Боро, бывший дракон Смита, теперь дракон Вуда. Заинтересованность он выражает тем, что, отпихнув вездесущую юркую Бусинку, оказывается ближе всех к сети и, приоткрыв один пронзительно-синий глаз с серебристым вертикальным зрачком, наблюдает за Оливером. Тот с трудом сдерживается, чтобы не подмигнуть в ответ, Чарли сто раз предупреждал, что драконы не любят фамильярности.

Какая уж тут фамильярность! Три недели кормежки и уборки вольеров, плюс осторожных — в сопровождении райдера — подходов к Боро. Больше ему ничего не разрешают; Уизли рад заполучить Вуда и не торопит события.

— Мы пока справляемся, — объясняет он изнывающему от нетерпения Оливеру. — Патрулирование через день — норма, Арморику пока не трогают, не гони, Кэп.

С легкой руки Кэти он так и стал Кэпом. И это еще отличное прозвище. Кэти, например, Перл, но ей подходит, и ее дракониха под стать, та самая рыжая Бусинка. Хиггс, он же Тормоз, летает на Заубере — таком же тормозном. На самом деле он — Заубер, а не Хиггс, конечно. — просто флегматичный, как и большинство шведских тупорылых, ходит медленно, а взлетает «как корыто». Про корыто говорит человек, которого Оливер Вуд меньше всего ожидал увидеть в этой странной компании. Да что уж — он просто обалдел, когда вслед за Кэти к нему подошел и протянул руку Виктор Крам. Сам Виктор Крам, почти чемпион мира и окрестностей, звезда и все такое. Он, по идее, должен зашибать бешеные деньги где-нибудь в Америке или в Австралии, раскручивать свой талант, они же с Оливером ровесники, ему играть не переиграть… Но Крам торчит тут, в Арморике, не протестует против совершенно дурацкого прозвища — Роза, летает на патрулирование и даже помогает Вуду готовить драконам еду, то есть освежевывать и разделять бесконечные мясные туши. После первой недели Оливер на мясо смотреть не может, но все смеются и говорят, что он привыкнет. И он правда привыкает. За ранним обедом — кормят драконов и едят сами всегда перед вылетом, все вместе, — Вуд обводит взглядом стол и думает, что вот здесь посреди болот и лесов Бретани сидит самая удивительная квиддичная команда, которую себе можно представить. Ну, некомплект, конечно, но, блин! Блин! Три ловца, из которых один — суперзвезда, охотница и вратарь. Добрать еще и попробовать бы… Но здесь и метел нет. Чарли говорит, чтобы не было соблазнов, а то знает он их.

Дракон Крама — черный гебридский. Черный и очень себе на уме, предупреждает Виктор. Билингва все-таки заметна, они все вроде говорят по-французски без акцента, но у Крама слова звучат немного не так, и «р» не мягкое, как у них, англичан, а раскатистое. Когда он зовет дракона: «Р-р-риус», а черный не то что глазом не ведет — хвостом не дернет, кажется, что Виктору просто нравится это выговаривать.

Они как-то очень просто сходятся за разделкой, чтоб его, мяса. Вот да, Оливер Вуд, ты стоишь, весь в кровище очередной коровы, и смотришь, как Виктор Крам, манипулируя палочкой, ловко располосовывает тушу. Он, оказывается, не играл после школы, сразу устроился в Заповедник, и Риус с самого начала был его подопечным.

— Я год кормил всех драконов, — объясняет Крам, когда они левитируют мясо к вольерам, — в Заповеднике если что и тр-р-ребуется, то только терпение.

Ох. Ну понятно, это как отрабатывать полеты или тренировки с отбиванием, когда вся команда, иногда даже ловцы, прикола ради лупят по кольцам, а ты мечешься, как последний идиот.
Вся прошлая жизнь кажется теперь Оливеру незначительной и мелкой; вот оно, настоящее, здесь, даже если ты только помогаешь, убираешь и слушаешь.

Уизли прогоняет ему настоящий курс драконологии. Хиггс равнодушно вежлив. «Он здорово дружил со Смитом», — поясняет Чарли. У Чарли Уизли, кстати, прозвище просто зашибись — Дракула, надо ж такое придумать.

— А Роза-то почему? — спросить у Крама Оливер не решается, поэтому привязывается к Кэти.

— Кэп, тебе все мозги отбили в «Паддлмерз»? — смеется она. — Болгария же! Там сплошные розы.

— А ты откуда знаешь?

— Роза и рассказала, — хихикает она, и Вуду почему-то не совсем нравится, что Кэти слушает рассказы… Розы.

Перл обустраивает его в доме. В доме, состоящем из огромной комнаты и огромной маггловской кухни. В очень старом доме: стены его сложены из камней, а фундамент, похоже, из тех валунов, которые они видели в лесу. Темные от времени деревянные балки пересекают потолок, в комнате шесть кроватей, для него приготовили свою, место Смита остается свободным. Там висит колдография Захарии, откуда-то еще из Хогвартских времен: команда Хаффлпаффа перед матчем у знакомых до каждой заклепки, до каждой щепки ворот, капитан — впереди.

Кэти старается не смотреть в ту сторону. Ее место в другом конце комнаты, там чарами наведено что-то вроде гриффиндорского полога. Она водит его за руку, показывает, объясняет, затаскивает на чердак, где нет ничего, кроме остро и свежо пахнущего сена.

— Дракула у нас запасливый, все лето возился, говорит, зимой пригодится, но они и правда зимой мерзнут.

— Драконы? — уточняет Вуд и выглядывает в маленькое круглое окно. Крам и Чарли стоят около вольера, Норберта и Риус сидят со своей стороны сети и, кажется, слушают. Ну, сидят и слушают — это условно: две огромных тени нависают над двумя райдерами, глаза полуприкрыты, крылья расслаблено сложены.

Заубер и Боро спят, уткнувшись друг в друга мордами, Бусинка сосредоточенно ползает по противоположной стене вольера. Это ее любимая поза, как понял Оливер.

— Она очень подвижная, — проследив за его взглядом, подтверждает Кэти и смеется.

Оливер вдыхает запах сена, косится в окно: Крам потягивается, кивает Чарли и уходит за дом. На чердаке пахнет уходящим летом, Кэти уже идет к люку, ведущему вниз, и солнце играет в ее золотых, как солома, волосах.

Оливер закрывает глаза и думает, что он почти абсолютно счастлив.

***

Кэти, то есть Перл, со всеми своя. Ну она и в школе, до того происшествия с ожерельем, была веселой и общительной, потом замкнулась, но сейчас словно вернулась в прошлое. Подшучивает над Чарли, теребит Тормоза, смеется с Крамом. Оливер вроде даже любуется ей прежней, но что-то внутри скребется, неприятный такой червяк, намекает… На что?

Ему требуется еще две недели (хотя сроки больше не имеют значения, домой его никто не отправит), чтобы понять: он ревнует. Кэти отлично могла бы обойтись им и Чарли, старыми добрыми гриффиндорцами, а не кокетничать тут со всеми. Нет, Терри в итоге оказывается нормальным парнем, если набраться терпения и дождаться ответа на заданный вопрос. А еще у Оливера захватывает дух, когда Тормоз выводит Заубера из вольера, и они медленно, степенно идут к пустоши. База стоит на границе леса и бесконечной поляны, поросшей травой: отличная природная площадка для взлета драконов. Почему-то именно Заубер производит на Вуда самое сильное впечатление. Его взлет выглядит странно: шведский тупорылый зависает в нескольких ярдах над землей, как огромное насекомое, и поднимается вертикально вверх, без разбега, набирая высоту с каждым движением крыльев, которые поначалу даже шкрябают по земле, но в итоге тянут дракона и райдера все выше в синее сумеречное небо. Тормоз меланхолично восседает на Заубере, шевелит губами — наверно, упрашивает не ломаться и взлететь.

Оливер заворожено следит за этим противоестественным даже на взгляд волшебника подъемом. Виктор, который летает в паре с Терри… Тормозом, вздыхает и с напускной скорбью спрашивает:

— Ну вот что это? — и провожает взглядом Заубера.

Риус Крама совсем другой; как они работают вместе с Хиггсом, Вуд пока не представляет. Риус — это «Молния-2000» среди драконов, он даже стоять на месте не может, нельзя про такую зверюгу сказать: приплясывает от нетерпения, но факт. Виктор — единственный из всех — позволяет себе такие вольности, что Дракула закатывает глаза или плюет себе под ноги, а Перл бесконечно подтрунивает над ними. Ну правда, они возвращаются с патрулирования на рассвете, это невозможно красиво: огромные черные тени на фоне серо-розового неба приближаются, Риус играет, с десяток раз на подлете успевая облететь вокруг, под и над Заубером, кружит, пока швед таким же камнем, «корытом», падает вертикально вниз, опять зависая над землей перед тем, как встать на лапы.

Тормоз уводит своего дракона, и тогда приземляется Крам. У Оливера язык не поворачивается называть его Розой, ну никак. Риус любит затормозить, почти упершись наглой черной мордой в стену дома. Виктор соскальзывает с его спины, смеется, идет, стягивая куртку, к этой самой морде, целует — целует дракона, охренеть, и ведь Риус наклоняется, подставляясь под ласку! Крам говорит:

— Истински ангел, — и тоже ведет его в вольер, вот тут-то Чарли-Дракула закатывает глаза, или качает головой, или вообще плюется, если на улице, а не в кухне.

«Истински ангел» — это по-болгарски, Оливер спрашивал. Крам получил Риуса драконом-подростком и приучил к своим словечкам. Хотя Чарли — он вообще с Норбертой с самого начала, но относится к ней с почтением. А может, он просто слишком серьезный, Дракула?

Оливер Норберты побаивается. Ведь именно она принимала решение, подойдет ли он Боро. То есть, насколько он, Кэп, понимает, в вольере есть свой драконий совет, и голос Чарлиной норвежки на нем решающий.

Отношения Перл и Бусинки сложные. Почти как у подружек, которые сегодня чуть не убили друг друга, а завтра опять будут обниматься и хихикать. Бусинку Вуд услышал первой. Услышал — и сел рядом с Боро, оторопев. Крам, карауливший его за сеткой, дернул головой и тихо пробормотал:

— Не слушай ее.

Но как, блин, было не слушать? В голове почти верещало: «Вверх-вверх-вверх, она-она-она, спит-спит-спит, вниз-вниз-вниз, Риус-Риус, Заубер-Заубер, вверх-вверх-вверх, хочу-хочу-хочу…» Оливер тоже хотел. Очень хотел заткнуть уши, чтобы пресечь этот поток сознания, и тут в голове добавился глухой раскатистый звук, который больше всего походил на растянутое на несколько минут «Хы». Он повернулся к дракону: Боро опустил морду, словно прятал усмешку и тоже хотел сказать ему: «Не слушай».

Когда обалдевший Вуд выбрался из вольера, Крам, который сидел, привалившись к здоровущей деревянной бочке с водой, и вроде бы изучал высокое осеннее небо, кивнул на пустошь:

— Пошли поговорим.

— Почему тут? — спросил Оливер, когда они прилично отмахали по увядающей, скользкой от росы траве.

— Тут они уже не слышат, — объяснил Виктор и сел прямо на траву. — Давай, устраивайся, я тебе кое-что объясню. Дракула добавит потом, но у него все слишком… сложно.

***

Оливер точно знает, что без объяснений Крама у него ничего бы не получилось. Когда он потом вспоминает их разговор на поляне, долгий, ровно до того времени, когда приходит час проследовать к неизменным мясным тушам, то понимает: у этого парня — дар. Ну, способности есть у всех, но у Виктора свой талант — воспринимать мир просто. То есть он, конечно, тоже знает и тоже говорит, что драконы — особенные магические существа, что пятеро в Арморике — феномены и тот, шестой, Жолт, что ушел с Пьюси, — такой же особенный. Но говорит он это без суровой ответственности Чарли Уизли, без напряга, который, как известно, главный враг любого спортсмена. Не грузится сам и не грузит другого. Точно, думает Оливер, он и ловил так же, тогда, на чемпионате. Ему-то, Оливеру Вуду, казалось, что это — ответственность, долг, ну там «вся Болгария смотрит на тебя, Виктор, вперед» или «в твоих руках судьба матча и чемпионства», а ничего такого и не было: небо и золотой мячик, и взять его — руку протянуть. И этого нет ни у Хиггса, ни у Чарли, даже у Гарри, что уж говорить о Малфое. Вот она, разница, и ты никогда такого в квиддиче не добьешься, Оливер Вуд, бывший второй вратарь «Паддлмерз Юнайтед». Да, тренировки — они для всех, да, кувырком с метлы — тоже для всех, и не по разу, да, бладжеры или загонщиков никто не отменит, но, блин… Ему даже не обидно, он свое место знает. Просто здорово, что такой парень сидит рядом и, покусывая сухую травинку, объясняет ему, ага, бывшему второму вратарю и все такое, про драконов. И если в квиддиче уже не вышло, может, с драконами получится?

У Виктора получилось и там, и там. И квиддич он оставил так же просто, как пришел в Заповедник, а потом — последовал за Чарли. Хотя уж ему-то, дурмштранговцу…

— Вы неправильно о нас думаете. — Звучит смешно, и Крам улыбкой извиняется за неловкие слова. — Для нас директор — еще не вся школа. Не… ее суть, как у вас.

Оливер, честно говоря, и не задумывался о таких материях.

— Вы всегда были слишком цельными, на острове. Но и понятно: куда с острова денешься? А у нас была Ганза.

— Ганза?

— Союз городов. Для магглов — торговый, но в основном магический. Торговый давно накрылся, а наш цел. Но бывают времена, когда в союзе правят не те… Бывают, — Крам приглаживает лохматые черные пряди, смотрит куда-то за пустошь — и что он там видит? Свои далекие города? — Только времена проходят, и Великий союз ганзейских городов берет свое. Просто именно нам не повезло.
— Ну, нам тоже, — констатирует Вуд.

— Прорвемся, — Крам встает и протягивает ему руку. — Это как с Жолтом: обидно, но что теперь, не жить? Есть силы, есть время, надо думать, как исправить ошибку. Хотя Дракула, конечно, до сих пор себя винит. Но пока не случилось непоправимого, пока никто из-за Жолта не погиб… ты помнишь Турнир?

Поднявшийся Оливер кивает, хотя во время Турнира он уже закончил школу. Крамы — тогдашний и сегодняшний — легко совмещаются в его голове.

***

Вероятно, с подачи Чарли у Оливера теперь все отмеряется неделями: три прошли — и он остался, еще две — и он что-то там надумал про Кэти, и вот уже Арморику накрывает полноценный октябрь с туманами и моросящим днем и ночью дождем. Оливер учится слушать и слышать Боро, еще через неделю ему обещают первый полет. Чарли хмурится: рановато, но Виктор умеет быть убедительным. Они, рыжий Уизли и черный Крам, обсуждают Вуда в его присутствии, как вещь какую-нибудь, только Виктор иногда поглядывает на него, а Чарли не смотрит.

— Драк. — Оливер сдерживает улыбку. У Розы свои представления о том, как надо обращаться к командиру. — Норберта же сказала тебе, что Боро хочет летать. Летать с Кэпом. Риус зудит об этом третий день.

Дракула морщится.

— Зудит, — повторяет Крам. — И действует мне на нервы.

Смешно: если у Виктора где-то нервы и есть, то зарыты так, что никакой дракон… Даже Бусинкины припадки его забавляют, и все.

Чарли смотрит вверх, в серое небо, говорит тоскливо:

— Я боюсь, Вик.

Виктор сразу понимает, о чем он.

— Тем более — лучше, если нас будет пятеро.

Это они о том, Жолте, понимает Вуд. Что ж это за зверь, если против него нужны мы все? Но ответ оказывается неожиданным.

— Он может повести остальных.

— Может, — соглашается Крам. — Я тебе больше скажу: наверняка поведет. — Он наклоняется, вытягивает травинку и начинает ее пожевывать. — Томми идиот, но не дурак, и такого случая не упустит. И поэтому Кэпа надо запускать сейчас, пока небо мирное.

— Я подумаю, — бросает Чарли. — Оливер, мясо?

«Еда-еда-еда-еда», — тут же отзывается Бусинка. Иногда Оливеру кажется, что Дракула Уизли (отлично звучит, а!) нарочно говорит про обед у вольера, чтобы все услышали ее верещание. Любой Темпус завистливо сосет. Как Перл с ней справляется — тайна великая есть.

***

Перл и Дракула на патрулировании. Они вернутся, Чарли отоспится, за это время Вуду надо приготовить обед для драконов, и потом они попробуют. Дракула обещал. Значит, уже почти сегодня у Оливера первый полет. Мерлин, это куда хуже, чем финал за Кубок школы по квиддичу. И чем первый матч в основном составе «Паддлмерз». Вот интересно, если он вроде подошел, но облажается в полете, то что, обещанный Уизли Обливейт — и вперед, к совершенно не ждущим его «Квибберонским квоффельерам»? Если за ним приедет Дин, то можно договориться и остаться здесь, во Франции? В Лесу, где Поттер, Лонгботтом и другие? Часть ребят в Авиньоне, но туда драконам пока хода нет. Оливер совсем не понимает, что значило задумчивое Чарлино «пока», командир — спец по разговорам загадками, наверно, поднабрался от Норберты. Они же действительно похожи: райдеры и их драконы. Просто у Тормоза и Заубера сходство слишком очевидное, «Они нашли друг друга», — говорит Чарли, но ведь и остальные похожи тоже. Бусинка такая же упрямая, как Белл, и такая же шустрая, как бывшая загонщица. Дракула и Норберта давят солидностью всех, включая себя самих, а Риус — ну точно же быстр и непредсказуем, как Крам.

«А я?» — растерянно думает Оливер. Ему нравится Боро, но охарактеризовать его он пока не может. Наверно, надо взлететь на нем, чтобы что-то понять окончательно.

— Он очень преданный, — раздается голос за его спиной. — Верный. Он же принес Зака сюда, ты знаешь?

Оливер кивает, не поворачиваясь.

— Чарли боялся, что все, он больше не согласится носить райдера, но если уж Боро выбрал тебя…

— Да откуда ты знаешь, о чем я думаю? — не выдерживает Вуд. Нет, опека, конечно, хорошо. И спасибо, что Роза, блин, уговорила Дракулу. Но вот вещать из-за спины — это слишком. Даже для болгарских роз.

— Ты смотришь на него так, словно девочку на балу собираешься пригласить.

Оливер против воли фыркает. Боро, Риус и Заубер спят в вольере, слепившись в один трехцветный клубок. Догадаться, что он смотрит на своего дракона, от которого сейчас видны две зеленые лапы и изумрудный хвост… Ну, надо постараться. Виктор говорил, что они начали так спать, прилетев сюда. Чарли считает, что это комплекс после обструкции, устроенной им другими драконами еще в Заповеднике. Что после войны (а что будет-то после войны, вот бы знать!) об этом поведении можно будет накропать не одну диссертацию. Драконы — индивидуалисты, максимум, что от них можно ждать, — условного подчинения вожаку и чуть более условного контакта самки и самца во время течки, но это в рамках одного вида. А тут все разные, но есть однозначный вожак, Норберта («Чтоб вожаком выбрали самку?» — восхищается Чарли), и вот живут же не разлей вода, даже во время кормления их не нужно отделять друг от друга. «Поведенческий нонсенс», — говорит Уизли, и в его глазах вспыхивает лихорадочный огонек исследователя.

Пауза затягивается.

— Послушай, — наконец произносит Крам все так же, за его спиной. Но Вуду и смотреть не надо: Виктор привалился к своей ненаглядной бочке, вот только свежей травы, чтоб погрызть, уже нет. — Просто запомни одно: полет — это радость. Любой, даже на метле. Мы забываем об этом, не думаем, что большинству это недоступно. А полет на драконе — радость во стократ более сильная, не потому что нас, таких, наберется несколько десятков на все страны, а потому что дракон тебе доверяет. Не бойся, и он поможет. И Боро поможет первый из всех, потому что он один знает, что такое — нести мертвого райдера.

Крам говорит вроде страшные вещи, Оливер так и не может представить себе это возвращение Боро с Захарией на спине, да вообще представить, как они, Захария и Терри, напоролись на тот отряд Пожирателей, пытавшихся пробить чары Броселианда с воздуха, и как Смита достали, прямо на драконе…

То есть он знает, что идет война. Но вот здесь, в тихом и размеренном мирке базы, она кажется далекой. Нереальной, что ли.

— Они готовятся, — отвечает Крам на его мысли. — Только вот мы не знаем, к чему.

«Знаете», — думает Оливер, вспоминая тот их диалог с Чарли.

— Давай бояться по факту, — улыбается Крам.

— Ты Легилименцией балуешься, что ли? — не выдерживает Оливер. — Я подумать не успеваю, а у тебя уже и ответ готов!

Он поворачивается: ну точно, Виктор прилип к любимой бочке, но смотрит мимо него, в вольер. А потом переводит взгляд на Вуда и серьезно говорит:

— Думаю, это потому, что ты мне нравишься, Кэп.

У Оливера в голову не могут влезть столько мыслей одновременно: он вспоминает, что во время Турнира Крам ухлестывал за Грейнджер, что с Турнира прошло хрен знает сколько лет, что он, Оливер Вуд, бывший второй вратарь и все такое…

Про «все такое» он додумать не успевает. Делает шаг к бочке, то есть к Краму, упирается руками в холодный железный обод, зажимая почти чемпиона, блин, мира и окрестностей, как какую-нибудь фанатку «Паддлмерз», и отвечает, ужасаясь собственной наглости:

— Ты мне тоже.

***

И больше ничего не происходит, честно. Ну почти. Оливер, который немного ниже, тянется вверх, почему-то сам ощущая себя той самой фанаткой, и они типа целуются, точнее. больше утыкаются друг в друга щеками и носами, или — он не сдерживается и фыркает Краму в плечо — трутся щетиной, потому что давно ночь, а все же бреются с утра. Так у драконов скрипят пластины, когда они елозят друг по другу мордами.

А потом Виктор отодвигает его и говорит:

— Иди спать, Кэп, завтра все будет хорошо, — и уходит в дом. Но Оливер не может спать, он целенаправленно прет на пустошь, подальше от любителей читать чужие мысли, даже если эти любители притворяются спящими.

Небо как-то умудряется быть черным и серым одновременно, трава сырая от дождя, Вуд чистит себе заклинанием пятачок и садится, думая о том, что, кажется, пробил брешь в демонстративной асекуальности Арморики. Он не нарочно, и вообще — не он начал. Просто это момент, на который поначалу не обращаешь внимания, а вдруг — хоп! — и отсекаешь, как глаза открылись. Кэти — офигенная девчонка, но ни Хиггс, ни Смит (насколько он смог понять), ни Крам (да, Вуд помнит про Гермиону Грейнджер), ни уж тем более Дракула, великий и ужасный, не делали никаких попыток даже поухаживать за ней. Пусть здесь она — свой парень, но никто же не может отменить белловской откровенной женственности и кокетства.

И тут появляется он и трется, ведь кому скажешь — не поверят, трется об Виктора Крама у бочки, и потом ничего не происходит! Может, Чарли тут экспериментирует с какой-нибудь анти-Амортенцией потихоньку? Всем добавил, а про него забыл, замотался? Или все тут такие правильные, а он, Оливер Вуд, — сексуально озабоченный кретин?

Он настолько привык жить в нормальном мире, жить нормальным, ладно, признаем, привлекательным парнем в нормальном мире, что для него правила Арморики совсем непонятны. Элементарная мысль: а если они тут просто друзья и никто друг другу в определенном смысле не нравится — приходит к нему одновременно со светлеющим над лесом небом и появлением Бусинки и Норберты на этом небе.

Перл приземляется первой и сразу кричит ему:

— Ох, сейчас огребешь, Кэп!

И он огребает от Чарли, потому что вечером — первый полет, значит, надо спать, а не психовать.

— А я и не психую, — удивленно отвечает Вуд. Наверно, настолько удивленно и настолько искренне, что Дракула вдруг смягчается, роняет только:

— Два часа спать, прямо сейчас, — и ведет Норберту в вольер, где уже началась сопровождающая любое появление Бусинки возня. Перуанская принцесса всеми силами старается пробраться в центр теплого клубка, и самцы, шаркая лапами, сонно хлопая крыльями, пропускают ее.

Вуд тоже подходит к вольеру, следит за Норбертой, которая решает проблему размещения проще: поднимает половину своего здоровущего тела и плюхается на всех сразу, сверху, так что Бусинка взвизгивает где-то между Заубером и Боро. Чарли любуется своей красавицей.

И он понимает, что последние часы перед рассветом вообще не думал ни о драконах, ни о полете, и страх куда-то делся. Сам собой.

***

Оливер Вуд не готов описать своего дракона. Речь даже не о повадках или характере, речь о внешности. То есть характеристику валлийского зеленого он знает наизусть: мощные лапы, гладкая зеленая чешуя, никаких наростов на теле, только на морде с каждого бока по паре пластин, чем-то напоминающих жабры. Внешне Боро больше остальных похож на змею. Ну, если не принимать в расчет повадок мисс Бусинки.

Но одно дело знать характеристику, и совсем другое — к характеризуемому экземпляру подходить с намерением взобраться на оный экземпляр и подняться на нем в воздух.

Чарли уже парит на Норберте в бесконечном темном небе, и небо еще никогда не казалось Вуду таким бесконечным и таким темным. Он малодушно думает о метле, которая пригодилась бы для подстраховки, и о темноте, которая, если что, прикроет его позор, и об аппарации — его предупредили, куда: лучше на задний двор, где специально разложена солома, спущенная с чердака, потому что «аппарация с летящего дракона — удовольствие ниже среднего, Кэп, а костерост варить никто не рвется».

Крам и Терри улетели на патрулирование, все с тем же аттракционом «Здравствуйте, с вами снова мы, медленный Заубер и стремительный Риус». Чарли ждет Оливера в небе, Кэти провожает на земле, Боро замер, косит ярко-синим глазом и чуть слышно фыркает. Он очень мало разговаривает, не только с Вудом — со всеми. Меньше Норберты, меньше Заубера. Виктор считает, что все наладится и валлиец разговорится, но Крам вообще, как ни глянь, оптимист. А с чего ему не быть оптимистом-то? Все у него получается, неожиданно зло думает Оливер, а что не получается, то «исправим, блин, ошибку». А если не исправить? Но отступать поздно, он обнимает Боро за шею, дракон легко дергает головой и — ап! Как будто они всю жизнь этим занимались — Оливер оказывается на гладкой, чуть скользкой спине и быстро хватается за седло, чтобы не упасть. Остальные летают просто так, с чарами, без всяких видимых приспособлений, но выпускать новичка без седла Чарли отказывается категорически. Вуд вытягивает ноги, пытаясь обустроиться поудобнее, Боро терпеливо ждет, и тогда он говорит, почти шепотом:

— Пожалуйста.

Кэти закусывает губу, пряча улыбку.

Боро делает шаг, другой, а потом прыгает, отталкиваясь сильными задними лапами. «Каждый дракон взлетает по-своему», — повторяет Оливер мудрость драконологов, но одно дело повторять на земле, а другое…

Боро прямо в прыжке взмахивает крыльями и в одно головокружительное мгновение оказывается выше дома, а потом и выше огромных дубов, и это в сто, в тысячу раз круче, чем полет на метле, потому что Виктор был прав: это такая радость, которую уже не забыть никогда, даже если он навернется…

И тут дракон говорит, звучит у него в голове, почти шепотом, почти нежно: «Хорошо?»

— Да, — шепчет Оливер, жалея, что не может обнять его за шею, но Боро понимает его мысль и опять тянет свое длинное «Хы-ы-ы», а Вуд раскидывает руки, словно хочет поймать ветер и орет, уже не сдерживаясь:

— Да-а-а!!!!

***

Оливер прекрасно понимает, что остаток вечера и часть ночи функционирует в режиме «незатыкаемый фонтан». И хорошо, что Роза с Тормозом сейчас кружат где-то над Броселиандом: утром ему будет до смерти стыдно за поток сознания, не сильно отличающегося от верещания Бусинки. Но со своими, гриффиндорцами, можно. Кэти смеется и подкладывает ему мяса, от которого давно уже не мутит, Чарли, наоборот, серьезен и чуть ли не мрачен.

— Жду, когда пройдет эйфория, — объясняет он.

— А после войны… можно же будет остаться с ним потом?

Дракула двигает рыжими бровями, обозначая скепсис вообще и по поводу оливеровских воплей — в частности.

— Смотри, Уизли, еще один драконолог, — веселится Перл.

— Что?

— Кэп, мы все не хотим с ними расставаться, значит, путь один: в мрачное королевство его румынского высочества, принца Валахии, Чарльза Уизли. В Заповедник, — говорит Кэти.

— Круто же, всем вместе!

— Иди спать, Олли, — неожиданно печально произносит «принц Валахии». — А ты, Перл, помнишь, что завтра с утра у нас Дин?

— Да. — Кэти тянется, прогибается, выпячивая грудь и не обращая ни на грудь, ни на них, сидящих напротив, никакого внимания. — Спокойной ночи, парни.

Оливер думает, что не заснет, но прошлая бессонная ночь, волнения сегодняшнего дня и вечерний восторг вырубают его, как хороший удар бладжером. За полминуты.

Просыпается он, когда в доме тихо. Кэти и Чарли ушли, Хиггс и Крам спят после патрулирования. Виктор заматывается в одеяло так, что торчит только несколько черных прядей: он южанин, и здесь ему зябко даже в октябре. Вуд тихо идет мимо его кровати на кухню хлебнуть чаю с молоком и проведать Боро, но тормозит и, сам не зная, зачем: поделиться вчерашней радостью, поблагодарить ли, — кладет руку на черноволосую макушку. Просто погладить. Он забывает, с кем имеет дело. Его ладонь в долю секунды прихлопнута, как осенняя муха, Виктор смотрит на него снизу и смеется.

— Говорят, ты удачно слетал? Я знал, что Боро будет доволен.

Оливер только кивает, боясь, что опять сорвется в нечленораздельное «Ы!». Но стоять у кровати, когда рука зажата, и молчать…

— Спасибо, — наконец выдавливает он, понимая, что опять нарушает, вот сейчас как нарушит…

Крам, как обычно, оказывается быстрее. Он дергает Оливера на себя, и тот оказывается сверху, слава всем французским феям, на одеяле, но на одеяле совсем ненадолго. Виктор тянет из-под подушки палочку, бормочет, зажмурившись: наверно, представляет ожидаемый результат Трансфигурации. Результат ого-го: одеяла больше нет, а над кроватью Крама колышется полог вроде Кэтиного, только зелено-черных цветов.

— Красиво, — сглотнув, сообщает Оливер, словно собирается вести светскую беседу, и старательно не обращает внимания на горячие (из-под одеяла же!) ладони, которые уверенными и симметричными движениями справа и слева одним махом стягивают с него и штаны, и трусы, так что он остается в футболке «Паддлмерз» с камышами на эмблеме. Сомнительно поникшими камышами, понимает Вуд, потому что Виктор улыбается. Футболка отправляется следом за остальной одеждой куда-то в ноги, а у Оливера уже стоит так, что, кажется, тронешь — зазвенит. И дело даже не в сексуальной дисциплине по-уизлевски, то есть не в том, что ничего, никогда и ни с кем. До Вуда доходит, что эти два месяца Крам спал рядом совершенно голый. Никаких там пижам или белья, просто ничего, кроме кожи. И волос, додумывает Оливер, но ему нравится. Кое-что он умеет и на кое-что рассчитывает, пока они, притормозив, словно целью было раздеться и хоть как-то продемонстрировать друг другу бицепсы и прочую мускулатуру, целуются. Целоваться с Виктором классно, да и не целоваться — тоже, можно шарить друг по другу, ну, как слепые узнают мир на ощупь. Крам вроде бы уверенно ведет, и Оливер готов к тому, что сейчас они перекрутятся на неширокой кровати или ему придется развернуться, — ну что они, школьники, чтобы обойтись взаимным лапаньем и дрочкой? Поэтому он приподнимается, пока Виктор, не отрывая от него взгляд, шлепает ладонью по узкой полке над кроватью. Тут у всех такие: у Чарли там лежит стопка пергаментов, у Терри — маггловские детективы, полка Смита, теперь общая, занята книгами по драконологии, у самого Вуда устроился «Квиддич сквозь века» и колдография родителей, ничего другого он во время своего поспешного отъезда взять не сообразил, да и нечего было брать, если задуматься. Что на полке Перл, никто не знает, она за пологом. Как они сейчас, только у Кэти за красно-золотым занавесом ничего такого не происходит… Не происходит, точно. На Оливера падают какие-то свитки, потускневшая серебряная медаль чемпионата мира на красно-бело-зеленой ленте, здоровущий зуб (наверно, риусовский), две золотые монеты, чуть полегче галлеонов, но тоже солидные, мешочек, в котором шуршит сухая трава. Все это валится сверху, а Вуд сгребает это к стене, и получается, что вот так у стены, сдвинутая его рукой, собирается вся предыдущая жизнь Виктора Крама. И Виктор Крам, почти чемпион мира и окрестностей, лучший ловец, которого Оливер видел в своей жизни, с каким-то физически ощущаемым усилием убирает руку с вудовского плеча, раскручивает крышку круглой банки, а потом обхватывает его член по-прежнему горячими, но теперь еще и перемазанными в чем-то скользком пальцами.

Оливер пытается зацепиться за что-нибудь реальное. Ну, как он думал о полках. Какие, к Мерлину, полки? Виктор раздвигает ноги, Оливер оказывается между его здоровых круглых колен, Крам кивает в ответ на ошалевший вудовский взгляд и говорит одно короткое: «Ну?»

У него и это просто, мать его! И Оливер Вуд, бывший второй вратарь и все такое…

Как обычно, на «всем таком» мысли заканчиваются. Он даже не смотрит вниз, только двигает пальцами, чуть растягивая: нельзя же так, со всей дури. Он смотрит на крамовское лицо, расслабленное и абсолютно спокойное, читает в черных глазах вопрос и ожидание, понимает, что ждать им обоим больше нечего, упирается коленом в стену, разметывая всю скинутую прошлую жизнь, и вставляет. Виктор сначала вздрагивает, вздыхает. А потом стискивает Оливеру плечи, словно Оливер Вуд — снитч, и Виктор Крам его поймал.

***

Оливер чувствует себя так спокойно, как никогда в жизни. Вот же странно: война. Война, драконы, зловещий Жолт, попавший к Пожирателям, не идут ни в какое сравнение с учебой, с матчами за Кубок школы, с играми, точнее, не играми, а бесконечными тренировками за «Паддлмерз». Но там он психовал, срывался, смешно вспомнить — ругался с деканами факультетов, ссорился с тренерами из-за какой-то херни, и ему казалось, что ничего важнее означенной херни в жизни нет. А может, и не было. Сейчас, когда непонятно, чем все закончится, и из обрывков разговоров у него складывается впечатление, что закончится скорее плохо, чем хорошо, он совершенно спокоен. Может, это передается от Виктора? Инфекционно-половым путем? Оливер хмыкает и снова утыкается в пособие «Десять способов лечения поражений кожного покрова драконов северной Европы». Главных способов, на самом деле, три: мазь, чары и имплантация защитного материала. Обычно это пластины из специально закаленного металла. Оливер представляет, как в гладкую изумрудную кожу Боро вставляют кусок чего-то чужеродного, и трясет головой. Жуть. А куда деваться? Завтра его будут гонять по этому пособию, и гонять будет лично Дракула. Значит, ответим, думает он и понимает, что разговаривает сам с собой по-крамовски. И что ему это нравится.

Виктор начинает учить его полноценному уходу за драконами тем же самым утром. Оливер выпивает чай, а Крам — какую-то ужасную черную, почти тягучую, бурду, которую сам варит в малом котле, греет в песке и почему-то называет «кофе». На английский кофе это варево не похоже ни разу, но Виктор пьет его короткими глотками и с откровенным удовольствием. А потом они идут в вольер, и Оливер Вуд впервые чувствует себя голым перед драконами. Тяжелый взгляд Норберты словно раздевает его — то ли в поисках следов от поцелуев, то ли синяков; не очень-то смешно, потому что и то, и то в наличии. Бусинка фыркает и, пару раз взмахнув крыльями, перемещается на другую сторону вольера. Крам осторожно обходит спящего Заубера, за которым сопит его Риус, и исчезает — наверно, садится на корточки. А Оливер остается один на один с Боро и, честно говоря, не представляет, что ему делать-то? «Я тут переспал со своим приятелем. Райдером твоего приятеля…» — фразы в голове одна другой глупее. Боро смотрит на него пронзительно синими глазами, зрачок утоньшается-расширяется, словно его взвешивают и оценивают на невидимых весах, отец рассказывал, были такие в «Гринготтсе». Валлиец поднимает голову, тянет шею, встает с легкостью, удивительной для такого здоровущего существа — ну точно ждет, как Виктор там, в постели, — Оливер понимает, что краснеет. и тут же догадывается, что надо сказать, даже если это наглый плагиат:

— Ты — истински ангел, Боро.

В голове у него опять звучит вкрадчивое «Хы-ы-ы», перебиваемое насмешливым уханьем. Вуд оглядывается, и ему почему-то кажется, что Норберта прячет глумливую ухмылку.

***

Уизли все-таки устраивает им «разбор полетов». На той же самой пустоши, подальше от драконов. Обиднее всего, что прилетает Краму, а Оливер, который, вообще-то, элементарно старше, опять присутствует в роли обсуждаемой персоны.

— Мне и в голову не могло придти… — злится покрасневший Чарли. — Ну ребят, вы охренели? Именно здесь, именно сейчас… Вик, почему я должен тебе — тебе! — объяснять элементарные вещи?

— А что объяснять? — Крам таки находит подходящую травинку, прихватывает ее зубами, — Чарли, эти драконы уже нарушили все правила их сообщества. И продолжают нарушать. Если я скажу тебе, что Риус готов летать днем?

— Да сколько хочешь! Может, будем катать магглов за деньги? Тур вокруг Броселианда? Воздушные прогулки над Арморикой?

— Думаю, наступит время, когда наши драконы спокойно покажутся магглам.

— Вуд, — зло бросает Чарли, — ты на него плохо влияешь.

Оливер готов огрызнуться, потому что ну не уизлевское это дело, кто и с кем, никто же не лезет трахаться в вольер, в конце концов, но тут Виктор продолжает, взвешивая каждое слово:

— Послушай. Этим имеет смысл заняться потом, после... Речь идет не о сотрудничестве, как раньше. Думаю, нам пора переходить к категориям симбиоза.

Чарли смотрит на него, закусив губу.

— Я знаю, что у вас с Норбертой своя связь. Но Оливер — он только появился. Но Зак — не драконолог, квиддичный. Да, они оба связаны с одним драконом. Хотя я готов побиться об заклад, что и у Перл, и у Тормоза тоже идут сходные процессы. Чарли, ты слишком много думаешь о войне. Посмотри чуть дальше.

— Я, блядь, не могу о ней не думать, Вик, потому что она идет!

— Ты прав. И я прав. Так как насчет поспорить?

— Не буду я с тобой спорить, — сдается Чарли. — Потом доспорим, после… А сейчас — имейте совесть и выметайтесь на чердак.

***

Переезд на чердак выглядит элементарно. Они просто переносят постели на кучу соломы, изрядно уменьшившуюся после подготовки к возможной аппарации Оливера. Те же смягчающие чары, что на метлы, что на драконов, и валяйся сколько влезет. Только вот валяться получается куда меньше, чем планировалось: их с Боро теперь гоняют каждую ночь, готовя к патрулированию. Днем его ждет никем не отмененное мясо, французская зима не по нраву Боро и Бусинке, они съедают чуть ли не вдвое больше обычного. Вуд уже знает, что расхожий стереотип «дракон может есть раз в месяц» в их случае именно что расхожий стереотип. Когда едят раз в месяц — потом двадцать дней лежат и переваривают. Берегут силы, лелеют чувство сытости. В Арморике же пятерку отверженных гоняют почем зря. Чарли говорит, что за ночь патрулирования дракон покрывает около тысячи маггловских километров — если считать с дорогой до Леса и обратно. Оливер переводит километры в мили — неплохо выкладываются детки. Конечно, они магические твари, представления об их настоящем потенциале в основном теоретические, но экспериментировать с выносливостью никто не собирается, к тому же драконы — не церберы и лишнего не съедят.

А лишнего нет. Оливер помогает Терри убрать из вольера скудные остатки трапезы и навоз, оглядывает довольных и сытых драконов: на сегодня с этим все. Кэти готовит обед, давно смирившись с варварским «место женщины на кухне», хотя иногда ворчит, что лично она в домовики не нанималась. Чарли и Виктор каждый день осматривают всю пятерку, варят какую-то мазь для драконьих глаз: зима, ветер, а иногда и снег, от которого можно спрятаться в спячке, но кто ж им даст поспать? По этому же поводу колдуют с травами, подбирая тонизирующее.

Хуже драконов на зиму реагирует только Виктор. Оливер как-то не ожидал такого поворота. Даже кажется поначалу, что это игра, но когда он в пятый раз подряд просыпается без одеяла, стянутого Крамом, повод задуматься налицо. Это тем страннее, что Виктор всегда горячий. Руки, губы, тело, — как будто у него вечная лихорадка. Может, просто южное солнце в крови или драконий огонь, думает Оливер, любуясь коконом из одеял и торчащим в самом верху кокона черным вихром. Ему немного стыдно за то, что он вот так по-дурацки рассуждает о здоровом парне, который все-таки перекрывает его по всем привычным параметрам оценки. Оливер никогда не играл на чемпионате мира в составе сборной, не представлял свою школу на магическом турнире, не угонял из Заповедника драконов… Да, летать на Боро у него получается все лучше, но до крамовских трюков Вуду — как отсюда до Перу, родины рыжей Бусинки.

А может быть, дело в том, что у Оливера Вуда никогда не было такого вот полноценного романа? Он просто еще не представлял, что можно жить с кем-то день за днем, что кто-то рядом — не однокурсник и не одноклубник — будет чистить зубы, завтракать, обедать, варить черную бурду каждое утро и цедить ее медленными глотками под осуждающими взглядами англичан, потом идти в вольер или оставаться на кухне, готовить мазь, что-то обсуждать с Чарли, объяснять Вуду про драконов, опять помогать с мясом, просто так, за компанию, потому что им все время хочется быть рядом — и Виктору, и Оливеру. И если «день за днем» выглядит вполне себе невинно, то ночь за ночью вообще ни в каких, даже самых извращенных фантазиях, и вообразить было нельзя. Хотя они не придумывают ничего такого; по крайней мере трое из бывших у него подружек изнылись бы про «одно и то же» и «скучно». Вуду не скучно и ни на секунду не надоедает одно и то же, потому что это все равно круче, чем их затейливые «а давай попробуем вот так, Олли?» После Лиз Пейн, например, оставалось попробовать только стоя на метле, и «Олли» позорно слился, прикрывшись длительным выездом «Паддлмерз».

Но все это эпизоды, раздробленные картинки, а вот в таких масштабах у Оливера не было ничего и ни с кем. По разрушениям в мыслительных процессах с Виктором более-менее сопоставим только, чтоб ему, Маркус Флинт. Давний закадычный враг. Давний заклятый друг. Человек, сводивший его с ума почти все годы обучения. «Почти» — потому что в квиддичные команды они попали на втором курсе, и первый хогвартсовский год Оливер Вуд прожил в блаженном неведении. Но Флинт — это было болезненное наваждение, вечное соперничество, желание доказать. что ты круче, и все. Тут же никаким соперничеством и не пахнет. Пахнет сеном, сексом и драконами. Да, у драконов свои запахи: дым, чуть прелый запах чешуи, у каждого особенный. Кожа Боро, например, напоминает о заболоченном пруде, а Норберты — об опавших дубовых листьях, вроде здешних. И мясо, драконы пахнут мясом, конечно.

С мясом назревают проблемы: ледник за домом показывает дно, точнее, из-под последних туш проглядывает черная от вытекшей хрен знает когда крови, промерзшая земля. Чарли мрачно изучает ледник, потом — Вуда, словно Оливер по ночам пробирается сюда и жадно грызет замороженную баранину. Говядина кончилась на прошлой неделе. И нет, Оливер ее не грыз.

Весь вечер Арморика обсуждает проблему корма. Если люди терпят, точнее, Кэти изгаляется как может, достигнув практически совершенства в использовании местных трав-приправ, а они едят и нахваливают, то драконы явно не удовлетворятся тушеным картофелем с курицей, приправленным смесью розмарина и базилика.

Через день Виктор и Терри оправляются проверять «местные контакты». Ноябрь, в маггловских деревнях начинается забой свиней, но это только на перекрутиться до поры до времени.

Чарли провожает их, выдав маггловские деньги, сто раз напомнив, что левитировать купленное можно только в лесу, а до этого — тащить на себе и проверяться по дороге. Сам командир тоже отбывает. На переговоры с главным завхозом филиала Хогвартса во Франции, небезызвестным Хагридом.

Оливер не удивился тому, что Хагрид оказался во Франции. Куда больше его поразило то, что хогвартский лесник живет на отшибе. Не в Броселианде и не здесь, с драконами. Насколько Вуд представляет себе Хагрида, тот должен бы был не отлипать от вольера, сюсюкая над «милыми крошками».

Он спрашивает Кэти, которая стоит у плиты и мрачно наблюдает за ложкой, пляшущей в здоровой кастрюле.

— Кэти не знает, мистер Вуд, сэр. С чего бы это мистер Хагрид, сэр, поселился не с мистером Уизли и мистером Крамом, сэрами? Может быть, потому, что он живет с мадам Максим, мисс? То есть уже не мисс?

Не самая удачная пародия на домовика, и Перл смеется. Ну хоть развеселилась. Оливер видел мадам Максим только на колдографиях времен Турнира, и сказать ему особо нечего, кроме как пожелать детишек побольше и поздоровей.

— О Мерлин, — Кэти отфыркивается и спрашивает, вроде бессвязно, но Оливер легко прослеживает ход ее мысли: Хагрид-Хогвартс-квиддич, он сам бы так подумал. — Интересно, где сейчас Флинт?

Вуд пожимает плечами. Вот уж о ком и думать не хочется.

— Гоняет за своих «Фолконс», а что ему? Сбылась мечта идиота.

— Ты про команду?

— Я про все, — бормочет Оливер, возвращаясь к книге Н. Скамандера-второго «Основы практического драконоводства». Вот у Скамандеров нет проблем с мясом.

***

На первое патрулирование Оливера, конечно, сопровождает Чарли. Боро скромно держится рядом с Норбертой: ни дать ни взять солидная тетушка выгуливает тощего племянника с намерением побаловать в кондитерской. Хотя парень — Оливер это чувствует именно так и формулирует в голове именно так — предпочел бы сливочного пива и подружку… под крылом.

«Хы-ы», — соглашается валлиец, поворачивая к Вуду морду с блестящими синими глазами. Еще пара месяцев — и Оливер станет самым крутым в мире специалистом по оттенкам драконьих «хы». И напишет монографию, как Скамандер. Должен же он чего-то добиться самостоятельно, помимо того, что…

«Птенцы!» — раздается у него в голове, Боро дергает ухом, а Чарли, обернувшись, кричит:

— О чем ты там фантазируешь, Кэп?

Проклятье, он все время забывает, что его мысли могут прочесть все оказавшиеся рядом драконы, и Норберта запросто сдаст кого угодно своему любимому Дракуле.

«Ах-ха-ха!» — «Хык!»

— Да вырви мне мозги! — кричит Оливер Чарли, и оба смеются.

До Броселианда примерно два часа лету, но это их неторопливым ходом. А вот как это расстояние проходят Риус и Заубер, вообще представить сложно; Виктор, наверно, успевает пару раз сгонять туда-сюда, пока Тормоз добирается до места.

Броселианд огромен — это первое, что понимает Оливер Вуд.

И очень красив, добавляет он через минуту.

Лес светел и прозрачен даже ночью. Совсем не похож на мощный Запретный у Хогвартса или на мрачную Арморику. Броселианд выглядит легкомысленно-кружевным. Даже с их высоты видны тропинки между высоких деревьев с круглыми кронами и свисающими вниз ветвями. Оттенки зеленого так разнообразны, что просвечивают и в темноте. Тускло-зеленые старые листья, почти салатовая молодая поросль, сочные изумрудные ветви каких-то кустов…

«Какая, нахрен, зелень? — пугается Оливер. — Через три недели Рождество, Арморика вся коричневая, задубевшая, а тут… сказочное королевство какое-то».

Чарли подлетает ближе и объясняет:

— Это Поттер и Лонгботтом красоту навели. Волшебство — высший класс, весной и летом вообще не скажешь, что не настоящее.

— Не настоящее?

— Настоящий Лес — под этим.

— Это ж какие чары…

— Такие, — кивает Чарли. — Вот они и держат днем по очереди, ну как мы летаем, а потом лежат пластом. День — Невилл, день — Гарри, и так уже полтора года.

— А попроще нельзя?

— Придумай, посоветуй. Думаю, они будут только рады.

Оливер закусывает губу. Почему-то деятельность тех, кто сидит в Лесу, представлялась ему немного другой. Ну там какие-то акции. Может, убийства Пожирателей. Может, уничтожение темномагических артефактов. Но что они — несколько человек — просто поддерживают чары над лесом площадью в сотню миль…

— Туда не пробиться ничем, — продолжает Чарли. — В принципе, остался только драконий огонь, остальное эти сволочи уже все перепробовали. Ну, или явление дорогого гостя…

— Гостя?! — кричит Оливер, потому что над Броселиандом поднимается ветер. Не ветер, почти ураган, их сносит к границе Леса, к какой-то деревушке, что ли? Там внизу видны строения и огоньки.
— Держись! Сейчас нас распознают…

Ветер стихает через пару минут. Оливер опять смотрит вниз: ни одна ветка не шелохнулась, кажется. А еще он замечает за тем, ненастоящим Лесом, где-то в глубине неведомо чего, три… это не огоньки и не искры, он не знает, как это назвать: источники света? И свет от них настолько нежен, настолько прекрасен — и настолько же уязвим. Он видел, как люди ломались, падая с метел. Он видел, как умирали в битве за Хогвартс. Он много чего видел, но никогда еще не ощущал ничьей хрупкости так ясно и отчетливо.

«Душа», — шепчет Норберта у него в голове.

«Мы защищаем душу Франции», — вспоминает он давным-давно сказанные Чарли слова. Оливер не задал ни одного вопроса, почти забыл, потому что вечно отвлекался на то, что важно сейчас, а вот она, на самом деле есть — душа.

Чарли дожидается, пока он насмотрится на прозрачный свет, а потом говорит:

— Твой сектор западный, но первые пару кругов пройдем вместе.

***

Их встречают все. Никто, конечно, не орет, не машет руками, как после выигранного матча, но настроение примерно то же. Хиггс и Белл хлопают Боро по шее, Виктор подходит к Оливеру и достает палочку. Ну что за фигня, он же не девчонка, да что девчонка — вон Кэти летает и потом хоть бы хны… Оливер соскальзывает вниз, не дожидаясь заклинания, и, блин, это почти ошибка. Почти — потому что он успевает ухватиться за бок дракона. Ноги не держат. Вот вообще. Они трясутся так, что хочется сесть.

— А ты думал, — солидно произносит Хиггс. — Я вообще два дня отлеживался, яйца сводило.

Оливер прислушивается к себе: нет, до таких крайностей еще не дошло. Хотя две другие противоположности маячат в полный рост: ему хочется пить и отлить одновременно. Как тому фестралу, которому оторвало половину тела, пока он хлебал воду из Стикса. Но он дожидается, пока колени перестают трястись, и идет вперед, к морде дракона. «Истински ангел» сработал один раз, тут нужно свое, им самим придуманное. Оливер ведет ладонью по ровной гибкой шее, доходит до головы Боро, тот наклоняется, почти как Риус, и Вуд шепчет в ухо, которое больше всего его лица:

— Хы-ы.

Боро гордо вздергивает голову и осматривает остальных райдеров: типа, а вы говорите с драконами на их языке?

«Ну полная деградация», — весело думает Оливер.

Лестница на чердак дается ему со скрипом. Не ступенек, а ног. Все твердят, что это нормально, что после десяти часов полета он еще молодец, что с валлийцами всегда так, уж больно гладкие. Оливер кивает и мечтает о постели на соломе. А добравшись до нее, вырубается за несколько секунд.

С Чарли он летает еще три раза, Тормоз и Перл по очереди пропускают патрулирование. Потом Оливеру предстоят такие же «слетки» с остальными. Дракула хочет сделать их максимально взаимозаменяемыми. Оливер знает, что у границ Арморики пару раз незапланированно появлялся Дин и Чарли возвращался с этих встреч мрачным, но о чем там шла речь, пока не признается.

— Это Уизли, — говорит Виктор ночью, жует вечную соломинку, — он тугодум, подожди, созреет — узнаем.

Оливер смотрит в косой потолок. Крыша, более низкая в стороне пустоши, повышается в сторону леса, как будто дом открывается деревьям. Виктор не врет и не скрывает правды, здесь вообще все вываливают все, прямо как в гриффиндорской гостиной. И Хиггс с Крамом — как родные. Интересно, а Захария?..

— Это его дом, ты знаешь? — наверно, последние слова Оливер произнес вслух, и Виктор отвечает. — Дом и почти весь лес принадлежат Смитам. Зак хотел тут устроить заповедник… потом.

— А ты? — спрашивает Оливер, почему-то замерев.

— Что — я?

— Ну. Потом. Вернешься в Румынию?

Виктор поворачивается к нему, облокачиваясь на руку.

— Я бы остался тут. Но холодно же. Как ты не мерзнешь?

— После Шотландии? Легко. Это не зима, а так, баловство.

Оливер, по-прежнему удивляясь, запускает руку к нему под одеяло. Горячий. Вот чего он еще не поймет: все ловцы, которых он знал (не в этом смысле, просто знал), невысокие и худые. Гонять за снитчем с приличным весом ¬— это себя не уважать, и от загонщика легкому увернуться проще. Виктор выглядит здоровым бугаем, да он и есть здоровый бугай, но при этом какой-то удивительно легкий. Он уже спрашивал, ну, как спрашивал — бормотал всякую фигню, все так бормочут, когда… но Вик услышал, разобрал и ответил на выдохе между двумя оливеровскими движениями вперед-назад:

— Кость легкая. Отец, когда узнал про Заповедник и провожал потом, сказал: «Хорошо гореть будет».

Нет, у Вуда по-прежнему стоит, еще бы не стояло, но простота болгарских нравов потрясает. Они смеются над странными, страшными словами, и Виктор так и кончает ему в руку, смеясь и вздергиваясь. Оливер догоняет его через несколько минут мучительно-сладких ощущений, когда сводит все — от пяток до ушей.

И сейчас: начали со Смита, а теперь Вик затаскивает его под свое одеяло, как в настоящий камин, они крутятся в этом жаре, потом одеяло улетает в сторону и давно спрессованная солома жалобно хрустит под крамовскими локтями и коленями, а Оливер опять смотрит на его спину — и опять хренеет. И наконец вспоминает, как кто-то из комментаторов ляпнул на чемпионате про «загадочную славянскую душу» — вот точно, никогда он эту душу не поймет. Виктор опирается на одну руку и дрочит, и повторяет свое «ну», а чего «ну», — Вуд уже трахает его, прилипая и отлипая, протягивает руку под живот, проводит по жестким волосам, сталкивается с его пальцами: так, если вдвоем, получается сильнее, сильнее везде, и на члене, и внутри. Крам стонет, Оливер, как всегда, шепчет всякую хуйню и только крепче вцепляется в него.

***

Патрулирования с Крамом он ждет как свидания, честное слово. А задуматься — какое нахрен свидание, ты же имеешь это счастье сколько угодно каждую свободную ночь, так, что Чарли с немым упреком, но демонстративно вытряхивает из рыжих волос какую-то труху, которая якобы сыплется на него с потолка. Оливер внимательно изучает надежные старые балки. Кое-кто, похоже, считает, что нашел способ высказать свое недовольство. Но они послушно и притворно виновато кивают, такому командиру не грех и подыграть. Чарли оглядывает их сурово и удаляется, Кэти корчит ему в спину зверскую рожу и зовет завтракать.

Вуду очень хочется сравнить Боро с Риусом не здесь над Арморикой, а на больших расстояниях. Да и вообще здорово — пролетать с Крамом всю ночь. И он не ошибается в своих предчувствиях. До Броселианда они добираются куда быстрее, чем с солидной Норбертой, и должны, по идее, разлететься в разные стороны. Сигнал, если что, подается Люмосом Максима, да и драконы всегда на связи друг с другом. Риус и Боро переглядываются весь полет, напоминая Оливеру Фреда и Джорджа, затевающих очередную шалость.

Но нет, просто Боро знает их, Крама и его дракона, секрет. Потому что Виктор говорит:

— Смотри, покажу кое-что.

Оливер не успевает даже охнуть или сказать: «Да мать твою!», как черный гебридский начинает падать вертикально вниз. Сложив крылья, мордой вперед, он теряет высоту с такой скоростью, что у болтающегося выше Оливера дух захватывает. И только у самой границы зачарованного Леса, почти у крон ненастоящих деревьев тормозит так резко, что, был бы он метлой, — Виктор уже летел бы кубарем дальше; торможение на такой скорости — гарантированный кувырок головой вперед. Но Крам сидит как влитой и так же стремительно возвращается вверх.

— Это что? — офигев, спрашивает Вуд.

— Это я тренируюсь потихоньку. Норберта и Заубер так не смогут — тяжелы, Бусинка не желает, принцесса. А с Боро можно будет попробовать потом. Хочешь?

— А то, — выговаривает Оливер, обмирая от зависти и предвкушения одновременно. Он стерпел и стерпит все крамовские преимущества: Чемпионат, Турнир, Заповедник, но вот это… вот это он хочет. Хочет и получит.

Виктор показывает еще несколько фигур. Может, он был и прав, говоря про симбиоз. Никто, даже Чарли, не летает так.

— Давай через неделю, после Рождества? — предлагает Крам. — И ты еще попривыкнешь, и мясо это проклятое привезем, и тогда…

«Еда-еда-еда», — изображая Бусинку, верещит Боро, и они, все четверо, смеются. Правда, драконы смеются вместе с ними.

— Разошлись, — командует Виктор. — Про Люмос помнишь?

И черный Риус стремительно исчезает в темноте, накрывающей зачарованный Лес.

Они встречаются в рассветных сумерках. Где-то под ними в так и не виденном Оливером настоящем Броселианде заступает им на смену Поттер. А может, Лонгботтом, но его Вуд знает совсем плохо. Какой-то косячный пацан был, насколько Оливер помнит. А теперь, смотри-ка, хранитель. Как эта странная война, которая пока почти их не касается, меняет людей. Чистит, что ли?

Обратно они летят медленней, наслаждаясь утром. Ветра нет, так что скользить даже в холодном воздухе — сплошное удовольствие. Риус все-таки улетает вперед, сам по себе, не с подачи Виктора, тот оборачивается к Оливеру и разводит руками: мол, прости, ну вот такой он.

Они оба такие, думает Вуд, любуясь их черными, как тушью нарисованными фигурами на фоне розово-голубого неба. В компании с Риусом Боро как-то легче переносит утреннее возвращение. Может, когда драконы вдвоем, им не так стыдно за человека на спине?

— Стой! — вдруг кричит вернувшийся Виктор, и валлиец повисает в воздухе подобно огромной стрекозе. Точнее, он все равно летит, но медленно, почти неощутимо.

— Ты что задумал? — кричит Вуд, задрав голову.

Риус пролетает над ними раз, второй, потом Оливер с веселым ужасом наблюдает, как Виктор поднимается у него на спине, ловко балансируя, и во время третьего пролета над Боро прыгает вниз, раскинув руки.

— Бля! — орет Оливер скорее от неожиданности, чем от страха. После сегодняшних трюков над лесом он уверен, что Риус Крама не уронит, не сбросит, но вот чтобы райдер сам сиганул…

На «сиганул» рядом с ним приземляется — «придраконивается»? — Вик, оскальзывается на гладкой шкуре Боро и почти падает дальше, к бурым квадратам зимних полей, но Оливер успевает схватить его за ногу и удержать на спине. Они оба носят квиддичные сапоги, регулярно путают их — разобраться, где чьи, может только Акцио, к немалой потехе окружающих. И вот сейчас Оливер держит крамовский сапог и смотрит на свои дрожащие пальцы.

— Ты ненормальный?! — выдохнув, спрашивает Вуд. — Жить надоело?!

— Так получилось же!

Виктор, качнувшись вперед, почти падает на него, хватает за шею, вся эта неловкость подозрительна донельзя, но Боро довольно хыкает, а Крам совсем рядом… Ладно. Может, на драконах и летают вдвоем, где-нибудь на Огненной Земле, но вот что там на драконах целуются — Оливер не уверен.

— Дурак, — бормочет он, вспоминая, что старше, пусть и на полгода, и кто-то должен сказать этому отморозку…

— Ну, — соглашается Виктор. Интересно, он догадывается, что «ну» действует на Вуда безотказно, как Непростительное? Четвертое запрещенное заклинание. Только от Виктора Крама. «Ну!»

***

Дальше, слава Мерлину, не заходит даже Виктор. У Оливера сухо во рту и кружится голова, пока Крам осторожно — о, стоит обратить внимание, он делает хоть что-то осторожно! — перебирается ему за спину.

— Да сиди тут, — вяло протестует Вуд, но Вик возражает:

— Нельзя, ты райдер Боро.

«Домой!» — гудят у них в головах оба дракона.

— Домой! — командует Оливер для проформы. От горячего Виктора сзади, от губ около уха пробивает озноб.

Но до дома они не долетают. В небе появляется еще один дракон.

— Норберта? — удивляется Крам.

Дракула приближается, зло оглядывает их и командует страшным голосом:

— Вниз. Немедленно.

***

И их реально отстраняют. Чарли летает по очереди то с Тормозом, то с Перл, и никакие просьбы, извинения и призывы к логике («Ты загонишь, Норберту, Драк. Ну что за хрень?») на него не действуют. Так продолжается неделю. Их глупость и уизлевская упертость портят все вялые попытки Кэти подготовиться к Рождеству. Оливер и Виктор приносят еловые ветви, находят кучу ненужного барахла в скрипящих шкафах на кухне и делают гирлянды. Из чашек, ложек, тупых серебряных ножей, баночек и даже древних табакерок. Выглядит совсем по-дурацки, но очень точно отражает их состояние.

Кэти предпринимает попытку помирить их с Чарли, в итоге прилетает и Кэти. Прилетает всем, даже Хиггсу, за «индифферентность», которую заикающийся от злости Уизли выговаривает с третьего раза. Огрызается только Белл, Виктор и Оливер молчат. Ну да, они нарушили все писаные и неписаные, только почему за них должны отдуваться другие?

Боро смотрит виновато, как будто ему следовало сбросить второго, поступить по этим самым неписаным правилам. Риус мается куда откровеннее. Топчется в вольере целыми днями и почти скулит: ему хочется летать.

Но скандал, устроенный Белл, идет на пользу всем. Как будто Чарли надо было проораться, не копить в себе. Заодно выясняется причина невидимых для них визитов Дина: Томми собрал-таки свой отряд драконов. Собрал, не мелочась, нашел аж десятерых, неизвестно где. Десять. И Жолт.

— И кто на них? Летает кто? — спрашивает заинтересовавшийся хоть чем-то Хиггс.

— Квиддичные, — бросает Чарли.

Они молчат. Оливер краснеет от злости. Вот же бляди, все. И те, кто это придумал. И те, кто согласились. И только Виктор быстро делает правильные выводы.

— Поэтому не майся дурью, Драк. Выпускай нас обратно.

— Мы можем летать порознь, — добавляет Оливер.

— Вот привезете мясо — выпущу. Если уж у вас так все складно прошло. Полетите на двоих, одного нагрузите, на втором вернетесь.

— Это сколько мяса получается? — удивляется Терри, исчерпавший за один вечер месячную норму своих реплик.

— Хагрид закупался три недели, набрал прилично, все приготовлено. Завтра ночью летите, — окончательно оттаивая, объясняет Чарли. — Только без долбоебства, Вуд. Ну должен хоть кто-то из вас соображать? Пусть это будешь ты.

— Он нарочно это все придумал, — смеется Крам ночью. — Такую гору туш тащить никому неохота. И летать несколько раз. А тут мы подвернулись, ловко провернуто.

— Слишком хитро для Чарли, — улыбается Оливер. Как же здорово, что вся эта дурацкая ситуация разрешилась! Завтра лететь, а сегодня, сейчас можно наконец-то… нормально, без оглядок на пол-потолок и неловкого ощущения вины.

…Он вдавливает Виктора в солому, подтягивается, закрывает глаза и дальше действует уже на ощупь, но он и так знает Вика наизусть. Старый, не затертый чарами шрам на бедре. Жесткие завитки волос в паху и на груди. Твердый живот. Твердый член. Горячие руки. Оливер раскрывает Виктору ладонь, сжимая пальцы. Крам всегда умудряется сказать что-нибудь важное в процессе, будто у него в эти минуты в голове щелкает.

— Обратно… полетим… на Риусе, — выдыхает Вик, и Оливер может только замычать в ответ. Да, это полет.

***

Полное прощение по-уизлевски выглядит так: огромная куча промороженных коровьих и овечьих туш, которая доходит до плеч замершему рядом как часовой и страшно гордому Хагриду. Он долго и осторожно жмет Оливеру руку, а потом ведет себя как полагается, наконец: отходит к драконам, и теперь можно хоть устраивать танцы со стриптизом, хоть отсос прямо на опушке буковой рощи — он и внимания не обратит. Но они ничем таким не занимаются. Хагрид осматривает драконов (уши, ноздри, когти, оттягивает веки и даже под хвосты залезает), Виктор закатывает глаза:

— Ты думаешь, мы не умеем? Не знаем, что надо проверять и анальные железы тоже?

— Доверяй, но проверяй. Запустите еще, — солидно отвечает бывший лесничий, а ныне завхоз. — Дин для карасольной мази?..

— Привез, привез. Давай. Кэп, грузимся. Хагрид, отпусти Боро.

Как будто Хагрид может удержать дракона. Но Боро действительно сдвигается ближе к куче, и они начинают грузить на него мясо. Возни получается на пару часов; Люмос Максима никто запускать не решается, а размещать и закреплять тяжелые туши даже при помощи магии практически в темноте — то еще удовольствие.

Наконец мясо уложено и зафиксировано. Оливер прикидывает, что его должно хватить до весны. До весны далеко, но через пару дней Рождество, и он позволяет себе помечтать и пожалеть, что с подарками тут полная засада. Они спрашивали у Чарли, можно ли попросить Дина привезти хоть какую-нибудь мелочевку, но Дракула запретил. Дин нужен для информации, а не для баловства, вся жизнь впереди, наотмечаются еще.

У Оливера на самом-то деле подарок есть. Но только для Виктора, что уже плохо. И Вуд совсем не уверен, что ему понравится снитч, который он, как талисман, приволок с собой из дома. Нужно ли напоминать о прошлом? Может, просто прилепить снитч на гирлянду? Сделать общим талисманом? Вот, блин, как ему раньше в голову не пришло. Сегодня же ночью и прикрепит, чтоб утром поудивлялись.

— Боро, домой! — командует он, когда все, почистившись после погрузки, отходят подальше от валлийца и отводят Риуса. — Домой, к Норберте!

«Хы-ы-ы», — тянет в ответ Боро с какой-то непонятной тоской, и Виктор быстро добавляет:

— Мы догоним, лети.

Дракон делает два шага и прыгает, оглядывается, перед тем как взмахнуть крыльями в первый раз.

— Осторожней! — кричит Оливер. — Ты же не Заубер! Не тормози!

Изумрудный ящер исчезает в темном небе.

— Ну, с наступающим Рождеством, парни, — солидно говорит Хагрид. — Приветы мисс Белл и мистеру Хиггсу. И Чарли, конечно, но с ним мы чаще видимся.

Они передают такие же поздравления мадам Максим, или уже миссис Хагрид, кто их разберет.

И остаются вдвоем. То есть втроем — с Риусом.

***

«Каждый дракон взлетает по-своему». Вуд имел счастье видеть, как стартует Риус, поэтому сразу, не ломаясь, хватается за Крама покрепче. Пять-шесть огромных шагов, почти так же, как Норберта, но потом, в отличие от нее, — почти вертикальный взлет.

— Хочешь к морю? — повернувшись, спрашивает Виктор. — Не беспокойся, Боро спешить не будет.

— Хочу, — соглашается Оливер.

Они выравниваются, пролетают над буковой рощей, над очередной деревенькой, и им в лицо хлещет совсем другой ветер. Сырой, холоднее, чем над их лесами, с резким запахом водорослей и легко уловимым — большой, огромной воды.

Серо-черные мокрые камни переходят то в такие же серо-черные мокрые скалы, то в полоски пляжей, совершенно мертвые перед Рождеством, кое-где прибой долбит о берег ледяную пену.

Оливер дышит соленой сыростью. Риус не виляет и не крутится, летит ровно, как на параде. Потом… потом можно будет устроить парад драконов, прилететь так в этот их румынский Заповедник, там, где теплое море, где солнце, где драконы и Вик не будут мерзнуть, — Оливер почти смирился с мыслью о Румынии, которую они обсуждали почем зря всю штрафную неделю.

Он не представляет правда, как сказать об этом родителям. «Я не привез француженку, это меня увезет болгарин». Звучит так смешно, что он хохочет, уткнувшись Виктору в шею.

В деревеньках на побережье готовятся к Рождеству: огоньки похожи на разбросанные перед темной тканью моря ожерелья и браслеты. Здешнее море, даже холодное и мрачное, зимнее, совсем не похоже на то, что окружает Азкабан. В этом море жизнь, даже под толщами ледяной воды, а в том, казалось, и рыб нет.

Он хочет сказать об этом Краму, потому что Вик спрашивал, но про Азкабан Оливер отмалчивался или переводил тему, но вот тут, над морем — вполне…

И тут Риус мычит какое-то непонятное слово, а над ними сгущается неизвестно откуда взявшаяся туча.

Виктор поднимает голову и тут же орет без перехода:

— Аппарируй, Вуд!

— Что?!

Оливер поворачивается. Ни хрена это не туча. Это дракон, какой-то нереально огромный, со здоровущими распластанными крыльями; он приближается вроде медленно, но неумолимо. И Вуд понимает, что это было за слово. Ну то, что промычал Риус. Жолт.

Жолт, тот самый, сбежавший к Пожирателям. Оливер не помнит его породу, пытается определить сходу, и у него получается, а с чего не получиться-то? Дракон поднимает длиннющий толстый хвост, увенчанный шипом, и угрожающе шлепает им по воздуху. И воздух содрогается от удара, так, что порыв доходит до них и толкает Риуса вперед.

— Оливер, пожалуйста!

— Еще «ну!» скажи, — огрызается Вуд.

— Что?!

Они тратят драгоценные секунды, чуть ли не впервые не понимая друг друга. Нашли, блин, время и место!

И самое странное — Риус не ускоряется, дрожит, сдерживается, но машет крыльями все в том же, прогулочном, по его разумению, темпе. Они что-то задумали?

— Я тебе прика…

— Да заткнись ты! Роза!

Ему кажется, — ведь он по-прежнему держит Виктора за плечи, — что тот сжимается. Только на мгновение, потом кричит:

— Ладно!

И разворачивает Риуса к хвосторогу.

Оливер лихорадочно прикидывает, на какое расстояние эта тварь плюется огнем. Еще пара взмахов крыльев гебридского, и они влетят в зону поражения. Но огонь — еще полбеды. За здоровой шеей Жолта видна черная фигура в блестящем даже в темноте плаще. Это кто ж, мать его?

Вуд всматривается, но не узнает. Да хер бы с ним. Потому что Виктор ловко упирается в наросты на спине Риуса и встает в полный рост.

— Жолт! — кричит он, переходя на английский, который в его исполнении так же причудлив, как французский. — Жолт, это я! Ты узнаешь?!

Риус опять мычит, скорее протестующе, чем испуганно.

— Куда тебя понесло, а? Ну смотри, мы все вместе, а ты там один… ну или непонятно с кем, — Виктор сбивается на мгновение. — Зачем они тебе? Иди со мной, Жолт! Иди ко мне!

Оливер понимает, что сейчас сойдет с ума, потому что еще ни один дракон — ни Норберта, ни Боро — не звучал в его голове так отчетливо.

Он слышит, как Жолт гудит: «Ви-и-ик» — и действительно тянет шею к Краму, но тут же судорожно дергается обратно, на его спине вспыхивает свет заклинания, Оливер и Виктор хором кричат:

— Риус! — и гебридский, вильнув в сторону, уходит от Ступефая.

— Он ебнутый, — кричит Виктор, падая обратно на свое место, — Империус на дракона! Уходим! Олли, держись!

— В море! — кричит в ответ Оливер.

Крам кивает, и так начинается самый ужасный и самый прекрасный час в жизни Оливера Вуда.

Он несколько раз почти падает с Риуса, вылетая со спины на особо крутых виражах, и цепляется уже не столько за Крама, сколько за наросты на черной шкуре. Цепляется руками и ногами, курткой, всем, чем придется. Он не может даже вздохнуть: чтобы глотнуть воздуха, надо укрыться за спиной Виктора. Иначе воздух вколачивается в тебя, пролетая насквозь, кажется.

Виктор все время поворачивает голову, не чтобы проверить Жолта, а чтобы вдохнуть. Риус летит над темной водой, то ускоряется, то тормозит, поворачивая, уклоняясь от огня и заклинаний, и ни Крам, ни Вуд даже не могут вытащить палочки, чтобы ответить. Они могут только довериться дракону и уходить, уходить от дикой погони, уводя Жолта все дальше от берега. От Арморики.

***

...И у них получается! Оливер не может даже поверить, но факт: Риус, виляя, ныряя, кувыркаясь, не прекращает нестись вперед, выделывая все трюки на невероятной скорости. Виктор им почти не командует или командует мысленно; вслух, по крайней мере, ничего не произносит. У Оливера сейчас одна задача — не навернуться с черного, но с Риусом проще, чем с Боро, он хотя бы не гладкий. Все трое мокрые: пару раз дракон почти нырял, уворачиваясь от струй огня, цеплял воду кожистым крылом как сорванным парусом, потом взмахивал им — и вода лилась на Виктора и Оливера, поэтому они сейчас соленые, промокшие, и одежда уже начинает дубеть на морозе, застывая. Наверно, стоит наложить чары, Вуд толкает Крама, но тот, не оборачиваясь, кричит: «Потом!».

И кто из них спит в двух одеялах, а?

Тогда Оливер наконец смотрит назад. Волшебник на огромном драконе больше не поднимает руку с палочкой, стоит на спине Жолта в полный рост, не боясь и не скрываясь, и наблюдает за ними. Черная крылатая тень, занимающая полнеба, кажется, отодвинулась, отступила, по крайней мере, не висит прямо над их драконом. Тут просто беда с размерами: Риус небольшой, и на пять взмахов его острых крыльев приходится два, если вообще не три, — норвежца.

Да, они уходят! Это чувствуется даже в том, как расслабляются плечи Виктора, в которые вцепился Вуд, и Риус дышит спокойнее, и Оливер тоже позволяет себе выдохнуть и даже подумать, куда их занесло во время безумной гонки, насколько далеко от берега.

Риус довольно произносит: «Так!», а Вик поворачивается. Его куртка покрылась ледяной коркой и скользит под пальцами Вуда.

— Держись! — повторяет Крам и улыбается: — Я же говорю, Риус — истински...

Он замирает на полуслове и, почему-то закрыв глаза, со всей силы бьет Оливера в челюсть.

Если Вуд не слетает с дракона, то только потому, что навтыкался за последний час. Под наростами кожа не скользкая, там тепло от риусовской здоровущей, разгоряченной полетом туши; Оливер хватается за наросты, обдирая пальцы, подтягивается, пытаясь сообразить, что это за зеленая вспышка была и...

Виктора на драконе нет. Он летит вниз, а Оливер мгновенно понимает, что зеленым была она, Авада, и тот, на Жолте, просто примерялся, когда понял, что они уйдут, и никак нельзя, чтобы Виктор... Это занимает долю секунды, решение они принимают вместе. Вуд орет: «Вниз!», а Риус, сложив крылья, начинает падать к воде.

Они тяжелее, и падают быстрее, с ускорением, и успеют... успеют что? Принести мертвого райдера? Мертвого Виктора? Розу? Ни о чем другом он не думает, запрещает себе. Риус тормозит, разворачивается, изогнувшись, застывает на месте, задрав голову, Виктор падает дракону на шею и опять, как тогда, чуть не соскальзывает, но Оливер опять успевает его подхватить.

Он ужасно тяжелый. Тяжелый и холодный, он никогда таким не был, и... «Нет, он просто ранен, без сознания», — уговаривает себя Вуд. Не надо смотреть ему в лицо, и, может, мы успеем, если сейчас Эннервейт...

Он вытаскивает палочку, когда над ними становится почему-то очень темно, хотя темнее уже некуда. А потом Риус кричит у Оливера в голове — так, что, кажется, крик сейчас порвет уши, разнесет череп изнутри. И тут же, словно повинуясь крику, под ними вспыхивает море. Огненные волны мечутся, пытаются дотянуться до них снизу, но Риус почему-то не сбегает к спасительным тучам. И только увидев, как тусклые, выглядывающие какую-то неведомую точку наверху, глаза Виктора становятся золотыми, Оливер Вуд понимает, что пожар там, на небе, просто отражается в воде. Он поднимает голову — и в это мгновение огонь падает на них сверху.


Лето 2000 г.

Норберта слабеет. Ее огромные крылья все еще разрезают воздух, но уже не так мерно и легко, как полчаса назад. Она теряет высоту, смягчающие чары спадают, и Чарли соскальзывает на шею, чтобы чувствовать дыхание, биение огня и крови под непробиваемой на первый взгляд кожей. Норберта вздрагивает: он ощущает ее дрожь, осторожно поднимает палочку, залечивая хотя бы те трещины, до которых может дотянуться. Но самая страшная рана — на животе, и всей магии Чарли не хватит, чтобы исцелить ее.

Он кладет левую руку ей на голову, на выступы над глазами, и шепчет — хотя никто не мешает ему говорить в полный голос или даже кричать:

— Держись, девочка. Еще немного, пожалуйста. Лес нам никак не годится…
Его ведомый исчез в облаках полчаса назад. Чарли остается благодарить Мерлина за то, что в этот раз с ним полетел Тормоз, а не кто-то из новичков-отморозков, которым ослушаться приказа — раз плюнуть. Потому что сам он нарушает устав, совершает воинское преступление, отнимает у Воздушных сил Сопротивления хорошо обученного бойца, который мог бы сражаться, пересев на другого дракона. Он знает, что мог бы аппарировать или достать портключ: теперь, после гибели Крама и Вуда, никто не летает без портключей, которые им привозит Дин. Но он остается.

— Давай, девочка, — повторяет он Норберте, огромной черной туче, скрытой чарами, которые спадают с каждой секундой, и если они не найдут подходящей площадки для приземления…

Норберта опускается еще ниже, почти касаясь верхушек деревьев, но с ее массой упасть на лес — верная смерть.

— Вон туда. — Он цепляется за острый край гребня, он кричит, понукает ее, умоляет продержаться еще немного — и тут лес сменяется поляной. Норберта, будто разом утратив силу, валится вниз — Чарли едва успевает изо всех сил вцепиться в нее, чтобы не вылететь при ударе, и далеко не сразу понимает, что они на земле. Живые — по крайней мере, он жив, хоть и рассек себе лоб. Кровь заливает глаза, ресницы слипаются. Он переваливается на бок и катится вниз, в траву, а там, не пытаясь встать, добирается до морды дракона. Норберта смотрит на него, но глаза у нее мутные, третье веко виднеется больше чем наполовину.

Он бормочет: «Сейчас» — и сдвигается дальше, к жуткого вида ране на груди. Им повезло, он и раньше это знал, а теперь убедился своими глазами. Чем бы в нее ни угодило, крылья оказались не задеты. Он вытирает руки о штаны, ощупывает рану и боится верить своему везению. Ожог, да, и обширный, но это именно ожог, повреждена чешуя, и кожа под ней, и мягкие ткани… и, кажется, все. С драконьей регенерацией — можно сказать, пронесло. Нужно только время. И место, где можно спрятать тридцатифутового дракона. Место посреди маггловской Франции.

Он ползет вдоль бока Норберты, задыхаясь то ли от жара, что исходит от нее, то ли от крови (сколько он ни вытирает, она не останавливается: должно быть, рана серьезней, чем показалось сначала), с трудом бормочет: «Алохомора» — и залпом выпивает заживляющее зелье. Вторая порция, побольше, отправляется в пасть Норберте, и Чарли опять зависает, задумавшись, чем будет кормить ее все это время. Драконы могут не есть неделями — здоровые, полные сил драконы. В кармане у него кроме десятка галлеонов завалялась разве что пара золотых румынских лей — счастливые монеты, в заповеднике многие таскали такие с собой. Нужно получше спрятать Норберту, думает он, наложить еще слой чар. Нужно почистить одежду, нужно дать о себе знать — пожалуй, это самое главное сейчас. Нужно… Но сил нет, Чарли сидит, привалившись к горячему драконьему боку, пытается не отрубиться на месте, все-таки почти сдается — и едва не падает от неожиданности, когда слышит голос над головой:

— Мсье, вы не могли бы немного отодвинуть вашего дракона?

Чарли берет себя в руки, медленно поднимает глаза — и упирается взглядом в острые голые коленки. Двумя дюймами ниже коленок начинаются блестящие резиновые сапоги: их, и сапог, и коленок, владелица переступает на месте, переминается с ноги на ногу, будто не может стоять спокойно. На дюйм выше коленок колышется узкая черная юбка. Чарли сходу проскакивает прочее и смотрит в лицо.

Девушка (с виду ей не больше двадцати) растерянно улыбается. Растрепанные черные волосы обрезаны коротко, чуть ниже ушей, большие черные глаза влажно блестят: больше всего она похожа на оленя, застигнутого на опушке леса, — оленя, которого вот-вот накроет драконий огонь. Несомненная маггла, но маггла не может видеть Норберту, а главное, Норберта не подпустит к себе чужих. Даже раненая — особенно раненая и страдающая от боли.

— Моя сумка, — говори девушка. — Ваш дракон лежит на ней и, боюсь…

— Я тоже, — отвечает Чарли. — Прошу прощения, но едва ли получится достать ее в ближайшее время, мадемуазель…

— Амели Леме, — благовоспитанно вставляет она.

Он сам не понимает, что несет. Маггла не может видеть дракона, магическое существо, но она…

— Вы ее видите?

— А я не должна? — так же растерянно спрашивает она вместо ответа. — Наверно, не должна, я начала их видеть совсем недавно… — Она делает шаг и садится рядом, натягивая юбку на коленки. Получается плохо. — Понимаете, я нашла тайник…

Чарли кивает, зачарованно глядя на нее.

— Я хотела посадить цветы и вскапывала землю на заднем дворе, и наткнулась на деревянный ящичек, совсем старый, он сразу развалился, и в нем чего только не было — даже серебряная зажигалка! Только очень странная: она не давала огня, а гасила свет во всем доме! И еще какие-то стеклянные шарики, очень красивые, и еще, знаете, — стекло в оправе. Я думала, это зеркало, но когда посмотрела в него, то увидела… увидела, что на розах сидят настоящие феи!

— Стрекофеи, — машинально поправляет он.

— Они так называются? Я спрашивала, но они не отвечали. И не только они — оказывается, здесь ужасно много кто живет! А три дня назад я в первый увидела дракона… наверно, это был какой-то другой дракон, зеленый. И я… конечно, это глупо с моей стороны, но я стала думать, что, может быть, принц на драконе прилетит и спасет меня…

— А вас надо спасать?

— Ну не то чтобы, — она склоняет голову к плечу. — Тем более что драконы обычно не спасают, правда? Они уносят в свое логово. Но вам, похоже, самим не помешало бы спасение. А где ваше логово?

— В Арморике, — говорит Чарли раньше, чем понимает, что нарушил все писаные и неписаные правила конспирации со Статутом Секретности вкупе. — Норберта ранена, она не может лететь.

— Здесь никого не бывает, — замечает она будто между делом. — Только я. И моя сумка, но…

— Там было что-то ценное?

— Было, — она вздыхает. — Шоколад.

Это бред, вдруг доходит до Чарли. Возможно, предсмертный: они с Норбертой упали и умирают, а может быть, уже умерли. Снились же Гарри, пока он лежал при смерти в Бобатоне, родители и крестный? А ему, Чарльзу Уизли, — сырой французский лес и маггла, которая видит драконов.

— Конечно, все растаяло. Очень жаль, — со вздохом продолжает девушка. — У драконов всегда такая высокая температура, или это лихорадка? — перебивает она сама себя, проводя рукой по блестящей чешуе. Бред. Драконы не подпускают к себе чужих, особенно тех, в ком нет магии. — Теперь придется все съесть. Вы любите облизывать фольгу от шоколада, мсье?..

— Фольгу?

— Если нет, я сама. Но он вкусный, даже растаявший! Когда мы достанем сумку, конечно. Может быть, я могла бы…
— А-а-а, — без голоса тянет Чарли и кое-как приходит в себя. Бред или нет, от присяги его никто не освобождал. — Вы… не могли бы отвернуться, мадемуазель?

— Я Амели, — говорит она. — А вы?

— Если я отвернусь, толку не будет.

— Я не про отвернуться, — следует еще один вздох, почти незаметный. — Я про ваше имя.

Чарли становится жарко. От Норберты, разумеется, от ее горячего бока — а почему еще могут пылать щеки? Мама бы ему задала за такое поведение!

— Извините.

Сидя трудно изображать поклон, но он дергает шеей:

— Шарль. Меня зовут Шарль.

Она рассматривает его — открыто, словно старается запомнить до мелочей, а потом жмурится и утыкается лицом в коленки. Опять коленки, обреченно думает он. Оттуда доносится неразборчивое:

— Я отвернулась.

Чарли кое-как, держась за Норберту, поднимается на ноги и вынимает палочку: вместо герра Лейденфроста, директора Заповедника, подписывающего его контракт, перед мысленным взором вдруг предстает эта девушка, эта маггла, Амели, — высунув розовый язык, она облизывает блестящую бумажку из-под конфеты.

— Экспекто Патронум!

Горбатый бизон, разбрасывая серебряные искры, вырывается из палочки.

— Жив, здоров, в безопасности. Норберта ранена, справимся своими силами. Ждите через неделю. Связь в крайнем случае. — Чарли смотрит, как бизон исчезает, унося послание, и изображает, что прокашлялся. — Все, готово.

***

— Это удачное место, но не самое лучшее, — говорит она, поднимая голову и глядя снизу вверх. — Вон там проходит дорога, шоссе Д38, и хвост вашего дракона лежит как раз поперек. Здесь мало кто ездит, только мэтр Монсо, молочник, или туристы — они часто проезжают мимо поворота на Плелан-ле-Гран, но для меня это только к лучшему, потому что мой дом первый… или последний, как посмотреть. А если они зашли и узнали дорогу, то обязательно что-нибудь купят.

— Купят? — повторяет Чарли, чувствуя себя последним болваном.

— Да. Шоколад, — говорит она как само собой разумеющееся. Конечно, что могут купить туристы в первом — или последнем доме на окраине, когда спрашивают там дорогу? Чарли вообще не понимает, на каком свете находится: все, о чем говорит эта девушка, — и то, как она говорит, — совершенно не вяжется с маггловской Францией. Ладно, с высоты не особенно-то разберешь, но даже Флер по сравнению с Амели выглядит… современней, да.

Она коротко смеется. Вдруг, ни с того ни с сего.

— О, мсье Шарль, я вас запутала! Мой дом — он сразу и магазин, и мастерская: шоколадное производство Леме! Мы с папой делаем шоколад и продаем его, вот и все! Так как быть с хвостом вашего дракона? Нельзя ли уговорить его подвинуться хоть немного? У меня за домом пустырь — там уж точно никого-никого не встретишь!

— А ваши родители? — спрашивает Чарли. — Вы упоминали, что…

— Только папа, — говорит она и отворачивается, рассматривает свое отражение в блестящих чешуйках. — Но он тоже здесь почти не бывает, только по понедельникам, когда привозит товар: у нас еще один магазин в Ренне.

— А кто-то кроме него — родственники, друзья?

Чарли сам не знает, почему занудствует. Ведь можно же просто спросить, замужем ли она, есть ли у нее кто-нибудь, — потому что он должен узнать, и прямо сейчас.

Амели пожимает плечами.

— Мы живем здесь одиннадцать лет. В такой деревне, как Максан, этого мало. Чужаку не завести здесь друзей — странно, правда? Тем более что мы из Парижа и жили на Монмартре, а парижан здесь не очень любят. Считают, что они все богатые и зазнаются. Но мы не были богатыми, мы были… обычными. Мама и я ходили молиться каждую неделю, чтобы бог послал мне братика, а вместо этого ей на голову упала какая-то женщина. Потом нам сказали, что это была туристка из Канады. Взобралась на Эйфелеву башню, чтобы прыгнуть оттуда, и прыгнула прямо на голову моей маме. И папа решил, что нам нужно уехать — туда, где нет ни высоких домов, ни башен и где никто не упадет на голову. Он даже в школу меня не пускал. Если я ему расскажу, что дракон упал на дорогу рядом с домом и раздавил мою сумку… — Она ловит взгляд Чарли и качает головой. — Я не расскажу. Драконы ведь падают с неба не каждый день?

***

Она говорит очень просто, будто о чем-то обыкновенном, но он подозревает, что в маггловском мире падающие на голову самоубийцы встречаются примерно так же часто, как и драконы. Хотя… Он возвращается в свое собственное настоящее, рывком выталкивая себя из ее волшебного мира. Возвращается туда, где драконы падают с неба намного чаще, чем ему хочется.

Он перечисляет по именам всех, кто остался, — всех, кто сидит сейчас у очага в холодном, кое-как обустроенном для жилья доме среди болот Арморики. Над туманами. настоящими и волшебными, наведенными мороком, нависает Мон-Сен-Мишель. Перл наверняка спит — на нее, когда отходняк, всегда находит сонливость, Тормоз… ну, тормозит. Сидит на койке скрестив ноги и пялится в никуда. Что делают новички, эти дурмштранговцы, Чарли предпочитает не представлять. Мадам, опять обряженная в какую-нибудь немыслимую кружевную блузку с оборками, наверно, раскладывает пасьянс: карты взрываются, глаза — то есть глаз — горит, как у кошки, рука с выкрашенными в черный цвет ногтями хищно нависает над столом. Ганс, скорее всего, тоже дрыхнет, тот вообще парень простой. Чарли не знает даже, чью койку он в конце концов занял: Смита, наверно? Вуд с Крамом последние пару месяцев на своих в принципе не спали, устроили себе логово на чердаке; Чарли, бывало, просыпался, когда на него начинала сыпаться труха.

— Мсье Шарль! — тонкие пальцы ложатся на руку, и он выныривает из воспоминаний, задыхаясь, как и полагается после погружения. — Мсье Шарль, что с вами? Вам плохо?

— Нет, — он старается улыбнуться, потому что она незаметно поднялась на ноги, а сейчас едва ли не на цыпочки привстает, заглядывая ему в лицо. Стоит так близко, что он чувствует запах шоколада, не прилипчивый и сладкий, а какой-то воздушный, будто праздничный. — Извините, задумался.

— Хвост, — жалобно напоминает она.

Договориться с Норбертой удается далеко не с первого раза. Ей больно, она снова вспомнила Риуса, она выпила зелье и не может летать, она хочет домой, она злится, что рыжей малявке Бусинке достались сегодня сразу три дракона, а ей, Норберте, приходится спать одной, да и еще и тащиться по земле, будто она какой-то червяк…

Команда ненормальных, думает Чарли, продолжая ее уговаривать и улещивать — и в конце концов добиваясь неохотного согласия. Они не разговаривают, драконы вообще не думают словами: человек — далеко не каждый — может улавливать чувства дракона, ощущения, желания и уже для себя переводить в знакомые понятия. И далеко не каждый дракон согласится подпустить к себе человека так близко, разделить с ним мир.

В заповеднике таких всего-то пятеро и нашлось. Но Амели? Маггла? Он кладет руку на шею Норберты, чешет, как ей нравится: она осторожно выпрямляет лапы, чтобы не бередить рану, медленно перенося вес с одной на другую, а Чарли бредет следом, как пастух одной непомерно огромной овцы. Норберта до такой степени не овца, что он усмехается и спрашивает: «Почему?». Все прочее можно не объяснять.

Норберта зависает с поднятой лапой. Амели оглядывается, выдыхает: «Спасибо!» — и ныряет ей под брюхо. Чарли ахает, а Амели уже возвращается: в руке у нее зажата тряпичная сумка.
«Почему?» — повторяет Чарли, и Норберта, медленно, но неуклонно пролагая себе путь, ворчит что-то вроде: «Она наша».

Задний двор совершенно темен; Чарли не успевает выговорить: «Люмос», а Амели, которая шла рядом все двести ярдов от места падения до дома, уже ускользает внутрь, и через мгновение окна загораются желтым.

«Здесь», — хочет сказать Чарли, но Норберта, тяжко вздыхая, уже успевает устроиться на ложе из сурепки, мокрицы и мятлика. Кусты роз — числом два — упираются ей в морду, Норберта смешно фыркает и интересуется: «Еда?»

— Еда? — повторяет он вслух.

— А что едят драконы? Мясо?

Амели смотрит на него из открытого окна — точь-в-точь принцесса в замке на рыцаря-недотепу, который не избавить ее от дракона явился, а наоборот, посадил на шею этакую тушу и еще кивает: дескать, да, мясо, оно самое.

— У меня нет, — темные тонкие брови поднимаются, уголки губ опускаются книзу. — Я не ем мяса — не нарочно, просто не люблю. А шоколад? Может, дать шоколада?

Ничего более несуразного Чарли не слышал уже давно; собственно, до знакомства с ней странностей в его жизни тоже хватало, но они были… обычные. Променять карьеру ловца на драконий заповедник, сбежать из дома, заслужить репутацию человека, которому нужны только драконы… Уйти на войну, вернуться в Заповедник после поражения, опять сбежать, не сумев спасти, вытащить из Англии ни семью, ни друзей, хотя он до сих пор уверен, что предложил наилучший вариант эвакуации.

Бобатон слишком на виду, слишком известен, а попробовал бы кто-то из Пожирателей смерти добраться до Мерлином забытого угла под Фэгэрашем! Чарли говорит об этом с герром Лейденфростом — тот недобрым словом поминает Гриндельвальда и замечает только, что больше сотни беженцев принять не сможет.

Амели возвращается, в руках у нее коробка, из которой пахнет… да тут за один запах можно душу продать. Каково же оно на вкус?

— Хотите? Это наш семейный рецепт, секретный, — и вдруг подносит кусок шоколада к самым его губам, и он открывает рот и ужасается тому, что творит, но берет этот шоколад, честно решив, что ухватит за самый кончик, и все-таки касаясь ее пальцев. Пальцы разжимаются, шоколад тает во рту, обволакивая, растворяясь и оставляя после себя нереальное здесь и сейчас фантастическое ощущение счастья.

Он готов облизать любую бумажку, любую фольгу, чем бы она ни была, он готов чувствовать эти пальцы у себя на губах всю жизнь. Может, это тоже колдовство, особое маггловское колдовство, секретное, как рецепт шоколада?

— Как вы думаете, мсье Шарль, дракон согласится?

— Просто Шарль, — говорит он. — Без мсье.

Чарли совсем не нравится, как его имя звучит по-французски, и до смерти хочется назвать настоящее. Он трясет головой, будто в уши попала вода.

— Драконы — хищники. И едва ли кому-то из них вообще приходилось пробовать шоколад.

— Маленький кусочек! — Ее брови снова смешно взлетают вверх, выражение лица умоляющее. — Я правда не знаю, где сейчас достать мяса. Здесь водятся олени, но они все ручные, для них в лесу устроили кормушки. А в деревне… — она расстроенно пожимает плечами, — в деревне можно купить свинину или говядину у мясника, но там все будут смотреть, знаете, как бывает? Ну, хотя бы попробовать можно?

— Норберта? — спрашивает Чарли вслух. То, что он чувствует затем, можно описать одним-единственным словом: «Дай!»

— Попробуем, — говорит он, оборачиваясь. Амели всплескивает руками.

— О, ей понравится! Это ведь она? Вы сказали, Норберта? Какое красивое имя! Сейчас я принесу! — И уносится раньше, чем он успевает сказать хоть слово об оплате. Но конечно, он заплатит — вряд ли в этом захолустье («Ничуть не лучше Фэгэраша», — вдруг думает он) ей вообще удается сводить концы с концами.

То, что Амели выносит из дома, совершенно не похоже на шоколадки, хоть магические, хоть маггловские, которые он в принципе видел. Бурый кирпич выглядит невзрачно, но источает тот же невероятный запах.

— Можно, я? — спрашивает Амели.

Наверно, он сходит с ума. Наверно, он все-таки умирает — потому что такие девушки могут явиться только в предсмертном бреду. Потому что в здравом уме он никогда бы не позволил человеку, только что увидевшему дракона, задавать корм… Корм!

Амели уже идет к Норберте, склоняется к огромной голове — та кажется темным облаком, упавшим в траву, — и кладет свой кирпич в шаге от морды.

Длинный раздвоенный язык стремительно сметает подношение. Все застывает, замирает, а потом Норберта вздыхает, облизывается — и погружается в сон мгновенно, как могут только животные.
— Понравилось! — шепчет Амели. — А вы? Одного шоколада на ужин мало, но у меня есть паста с грибами, я сама собирала, хотите?

***

Он засыпает прямо за столом, не донеся до рта вилку с накрученной на нее пастой.

Над ними с Норбертой потешались еще в Заповеднике: кто-то ляпнул, что у закадычных подружек циклы синхронизируются, и понеслось. Чарли смеялся вместе со всеми — еще и потому, что правды в этой шутке было куда больше половины. Норберта действовала на него гораздо сильнее, чем другие драконы на тех, кто за ними ухаживал: собственно, и носить его на спине она согласилась первой, а после таких «неправильных» нашлось еще несколько. Чарли смутно улавливал это ощущение: драконы словно разделились на две группы, и одна от души презирала другую, если не отвергала вовсе.

В доме у Амели даже заднего входа нет; она ведет его через темный, до смешного крохотный магазинчик в жилые комнаты, уступающие размером даже детской спальне Чарли в «Норе». Его еще хватает на душ — закуток за цветастой занавеской, на пару Вулнера санентур для раны на лбу и еще одной, не замеченной раньше, на бедре, и даже (не без сомнений) на Специалис ревеллио, не показавшее ни следа магии что в доме, что по соседству.

Амели ждет его: сидит за столом, подперев голову руками, подобрав под себя ноги. Резиновые сапоги стоят у порога, Чарли замечает свисающую со стула голую пятку и застывает, пялясь на нее. хотя что интересного можно разглядеть в обыкновенной пятке?
Он думает об этом, накручивая пасту на вилку, вдыхая поднимающийся от тарелки пар. Мысли путаются, язык — он хочет сказать, что паста с грибами почти не уступает шоколаду, — заплетается.
Он засыпает так же мгновенно, как недавно Норберта, и видит во сне своего боггарта. Вернее, то, что было его боггартом год назад, после поражения. Их разбросало уже тогда, в первые часы: мама и папа кинулись за обезумевшим Джорджем, а остальным пришлось, отбиваясь, отступить в подземный ход, ведущий к «Кабаньей голове»: он был достаточно длинным, чтобы вместить всех, — или их, последних защитников Хогвартса, оказалось слишком мало. А тех, кто умел создавать портключи, и того меньше. Кингсли, который, как всегда, занимал собой большую часть пространства, веско заявил:

— Америка! Я принял меры: не то чтобы нас там ждали, но они допускают такую возможность. И готовы помочь в разумных пределах.

Рон надвинулся на него: оказалось, что они одного роста, Чарли и не заметил, когда младший братишка, неуклюжий и обидчивый, так вырос:

— Гарри не выдержит. И вообще — нафиг она нам сдалась, Америка эта?

Сам Чарли без санкции директора Заповедника не мог сказать ничего. Нет, забрать с собой двоих-троих можно было сразу, но как быть с остальными?

И тут портрет девочки, грустно взиравший на них со стены, отодвинулся в сторону, свет мелькнул и погас, и в наступившей темноте, ощетинившейся двумя десятками палочек, раздался громоподобный шепот Хагрида:

— Ребятки, у нас с Олимпией уже все уговорено. Сколько приедет — она всех примет, она такая!
Заклинание Портус было из самых продвинутых, даже Кингсли и Макгонагалл могли изготовить не больше одного-двух портключей за час: если бы не Хагридова и мадам Максим предусмотрительность, они могли бы не успеть.

Дети копошились, переговаривались. Кажется, кто-то аппарировал прочь. Кто-то умудрялся вернуться, и не один, а с очередным раненым, притащили даже девчонку-слизеринку — когда та пришла в себя, то только плакала и просила не прогонять.

Но Чарли было не до того. Билл отозвал его в сторону и спросил:

— Флер поможешь?

— А ты?

— Остаюсь. С ними, — и мотнул головой в сторону Хогвартса.

— Я с тобой, — вырвалось у Чарли.

— Флер, — повторил Билл. — Рон и эти все. Ты будешь там практически единственным взрослым, Хагрида можно не считать.

— А профессор?..

— Ты не слушал? Шеклболт однозначно за Америку, Макгонагалл нужно в госпиталь, и хороший, Трелони… сам понимаешь. Я говорил с Флитвиком: он уходит к своим и, если что…

— Можно будет связаться через гоблинов?

По сути, Билл тогда застал его врасплох, надавил: будь у Чарли больше времени, он бы пришел в себя, как-то осознал гибель Фреда, справился — и не послушался бы. Но тогда он только кивал, как китайский болванчик, а потом помогал переправить три десятка ободранных, измученных, едва не падающих с ног от усталости детей в Бобатон, в гигантские объятья мадам Максим.

Там, в Бобатоне, и нашла его сова из заповедника: сова с письмом, которое заставило его все бросить и рвануть в Румынию, позабыв… ну, почти обо всем. Ту вину он искупал до сих пор и не был уверен, что когда-либо сможет простить себя. Но письмо! Солидный, снабженный парой висящих на золоченых шнурах печатей и затейливых подписей свиток, провозглашающий передачу почти всего поголовья драконов из заповедника в ведение американского отделения! Обосновывающий это вопиющее решение заботой о безопасности магических существ, коя пошатнулась в связи с нестабильной ситуацией в Европе!

Собственно, его решение уехать было тем камнем, который стронул гору и подтолкнул всех прочих: именно оно, а не раздраженные взгляды Флер, никак не рассчитывавшей на пребывание не в доме родителей, а в общей спальне для девочек, во-первых, и даже не письма от Кингсли Шеклболта, Гермионы Грейнджер и всех прочих, перебравшихся в Америку, во-вторых.

В общем-то, все было понятно: в Америке оказались самые разумные, стратегически мыслящие — все, кроме Гермионы и еще кого-то, рейвенкловцы. Но остальные рвались в бой, а воевать можно было, только оставаясь в Европе.

Гарри так и не приходил в себя. Школьные целители — чужих мадам Максим решила не привлекать — говорили, что состояние стабилизируется и пациент скоро очнется, но пока он все так же неподвижно лежал на кровати, окруженный лечебными чарами. Другие раненые постепенно шли на поправку, даже девочка, покусанная оборотнем. Делать в Бобатоне им и вправду было совершенно нечего: целыми днями они строили планы, и Чарли приходил, только если вспыхивала очередная ссора. Флер, впрочем, вытерпела недолго — сбежала домой.

Когда Рон и Невилл пригласили его для разговора, Чарли ничего особенного не ожидал — и ошибся.

— Похоже, Томми нацелился на Францию, — мрачно сообщил Рон. Комната была битком набита, собрались, кажется, все — или их действительно стало меньше? — Из школы валить придется, не подставлять же мадам Максим.

— Я написал в Заповедник… — начал Чарли, но Рон отмахнулся.

— Мы уж сами как-нибудь. Есть пара местечек… — он оглянулся, и Чарли увидел, что в углу сидит белобрысый тощий парень. — Лес Бро-се-ли-анд. И город Авиньон. В общем, мы уже начали, и ты тоже того… подумай.

Он посмотрел на Рона, на остальных: его именно информировали — не спрашивали совета и готовы были ответить на упреки, если бы они последовали. Этим детям пригляд был не нужен.

А на другой день пришло то самое письмо.

Так все и решилось: он вернулся. Заповедник жужжал, как рой ипопаточников, подписывались какие-то петиции, с сомнением выслушивались его рассказы о Волдеморте и о том, что на одной Англии он не остановится. Хотя с последним скорее соглашались: память о Гриндельвальде была сильна. Крам, который перекочевал к ним после завершения спортивной карьеры, поддержал с первого слова. За две недели, пока они ждали решения, Чарли чего только не передумал. Он окончательно решил, что угонит как минимум Норберту — все равно терять было нечего, — когда герр Лейденфрост собрал их, обвел тяжелым взглядом, задержав его почему-то на Чарли, и объявил, что американские коллеги в свете последних событий решили не подвергать драконов опасностям длительного перелета и надеются, что квалификация персонала позволит должным образом организовать защиту Заповедника.

***

Во сне Чарли снова кажется, что он сидит там, на собрании, и слышит, чует нутром, как ворочается в загоне Норберта, и больше всего боится, что им не дадут уйти — неважно, по какой причине.

Прохладная ладонь ложится ему на лоб.

— Шарль, проснитесь!

Амели стоит над ним и не убирает руки, когда видит, что он открывает глаза.

— Вам снилось что-то… вы просили, чтобы вас отпустили, и я… Папа так всегда делал, когда мне снились плохие сны.

Он накрывает ее руку своей, ведет по лицу, подносит к губам так, как хотелось раньше, когда она кормила его шоколадом. Амели замирает на полуслове, ее глаза блестят в темноте — оказывается, она погасила свет, Чарли замечает лишь тусклую маггловскую лампочку на стене. Чарли скользит губами по пальцам, всей грудью втягивая запах, потом по ладони, мельком замечая бугорки мозолей, дует в самую середину. Амели вздыхает — она что, вообще не дышала все это время? — и кладет свободную руку ему на голову, от макушки к виску, и гладит щеку. Он разворачивается на стуле. Он больше всего боится позволить себе лишнее, напугать или обидеть, и готов убрать вторую руку, стоит только попросить. Но она не просит, а подается вперед, к нему.

От кухоньки до спальни два шага. Чарли все еще не уверен, что не спит, когда спокойно, словно делал так уже сотню раз, стягивает с себя одежду, опускается на хрустящие чистые простыни и смотрит, как Амели расстегивает узкую юбку, а потом переступает через нее. Под юбкой и блузкой сорочка, белая, без всяких ленточек и рюшек. Он никогда не видел, чтобы девушки носили сорочки, и почему-то именно это — лучшее доказательство, что все происходит на самом деле.

— Ты… да? — шепчет он. Острые коленки касаются его бедер, сжимают чуть заметно с обеих сторон.
— Да, — тоже шепотом отвечает она. — Да! — И опускается сверху, прижимается всем телом, так что у него окончательно слетают остатки здравого рассудка.

Он все время помнит, насколько тяжелее, сильнее. Двух его рук хватает, чтобы обхватить ее, щетина колется — он не брился уже Мерлин знает сколько времени, он впервые не представляет, что делать с тем, какой он… большой, чего уж там, а она такая маленькая!

Но она — она не боится ничего.

— Сними, — говорит она, и у него встает от одного ее тона, и он пытается отстраниться, но Амели не позволяет. Она переворачивается, тащит его за собой, выгибается, находит его руку и вдруг так же, как он, обхватывает губами мизинец. Мизинец! Он мычит и наваливается на нее, а она прикусывает подушечки пальцев, лижет, трется носом, и он больше не может.

Через минуту она беспомощно стонет, и он, совершенно по-идиотски гордясь собой, делает все, чтобы она стонала еще и еще, вглядываясь в запрокинутое лицо. На нем невозможно прочесть ничего, кроме полного, абсолютного блаженства — и только когда он наконец входит как можно глубже, брови Амели сдвигаются еле заметно, но тут же расправляются, и она охает и просит:
— Скорее!

Больше он не осторожничает, не сдерживается. Он летит.

***

Он просыпается не по тревоге, не от истошно орущего Темпуса, зачарованного на ранний подъем, — просто потому, что выспался, и лежит с закрытыми глазами, убеждаясь, что такого долгого бреда просто не бывает. Узкая — он проводит рукой — кровать, в которой они как-то уместились вчера вдвоем, простыни, все так же пахнущие сухой травой, хоть и изрядно потерявшие свежесть, полное отсутствие одежды. Он смотрит сквозь ресницы: солнца нет, сквозь жалюзи тянет сыростью. Кроме кровати в комнату каким-то чудом втиснут шкаф с застекленными полками, и за стекла засунуты фотографии. Его форма… что ж, ни штанов, ни куртки, ни даже майки на полу уже нет, наверно, Амели подобрала. Чарли не видит ее, но слышит голос: Амели что-то напевает, он разбирает слова «мост» и «Авиньон». Пахнет кофе — и шоколадом, конечно. Он не без сожаления вспоминает недоеденную вчера пасту — и подскакивает на месте. Норберта! Он должен был проснуться давным-давно если не от ее рева, то от саднящего ощущения, означающего, что она проголодалась. Зверски проголодалась: последний раз она нормально кормилась перед вылетом. Он вскакивает, оглядывается, выбирая, то ли завернуться в простыню, то ли пойти так, но Амели слышит его и заглядывает в спальню.

— Ты... — она медлит, словно ждет, как он прореагирует на это «ты», и продолжает, не дождавшись: — Доброе утро! Я убрала одежду с пола, но стирать не стала — не знала, что может быть в карманах и вообще… И я так не люблю стирать! Но я принесла папины штаны и рубашку.

Он хватает принесенное, бормочет: «Доброе утро». Снова ведет себя как последний урод, но Норберта!

— И дала твоему дракону еще шоколада, — договаривает Амели.

Норберта спит. Дышит тихо, насколько это слово применимо к дракону, расслабленно позволяет отодвинуть лапу, осмотреть рану на животе. Ни красноты, ни воспаления — края уже затянулись молодой кожицей, заживление идет… нормально, даже хорошо.

— Сейчас, — бормочет он, накладывая очередную порцию заживляющей мази и вливая в угол пасти, туда, где нет зубов, еще одну порцию зелья; по правде сказать, запас на рассчитан на неделю, его придется растягивать. — Сейчас мы что-нибудь придумаем насчет мяса…

«Не хочу!» вспыхивает в голове так же ясно, как если бы Норберта говорила вслух.
— Не хочешь мяса? — уточняет он. Драконы отвечают, но человек не всегда может понять, на что именно. — А что хочешь?
«Спать».
Это уже не желание, только ощущение, обволакивающее, убаюкивающее чувство сытости, покоя, свободы. Присутствия рядом тех, кто необходим.

Но… Нет, он рад, конечно. Если так пойдет и дальше, они смогут улететь не через неделю, а дней через пять, вернуться в строй — потому что там, на базе, остались одни сопляки, а Перл, которая могла бы заменить его, до сих пор полностью не очухалась после гибели Вуда. Такое бывает — ее обязательно нужно осаживать, не давать наделать глупостей, а кто с этим справится? Не Тормоз же?

— Значит, за мясом нужно будет сходить? — спрашивает Амели. — Потом, после завтрака?

— А как же магазин?

— Сегодня понедельник, — этот жест, едва заметное движение плеч, он, кажется, успел уже выучить наизусть — и все-таки готов смотреть снова и снова. — Магазин закрыт, мы его открываем только четыре дня в неделю, больше здесь и незачем.

Чарли думает о галлеонах и леях в кармане летной куртки. Он отдал бы их все, но вряд ли Амели сможет обменять галлеоны на франки, и поэтому… поэтому ему снова придется прилететь сюда. Его внезапно отпускает, даже беспокойство за молодых идиотов, которым предстоит пять дней нести вахту без него, немного рассеивается. Кэти, то есть Перл, — умница, несмотря на все задвиги, она ни за что не позволит соплякам лететь вдвоем на одном драконе. Будь он на ее месте — отправил бы Тормоза и эту сучку, Мадам, на ее Анти, пусть уравновешивают друг друга, а сам бы полетел, взяв ведомым Ганса на Боромире. Минуту он борется с желанием послать Патронуса и побеждает: во-первых, хрен из Перл получится командир, если он будет контролировать каждый ее шаг, а во-вторых, незачем лишний раз колдовать, даже в этом захолустье.

Он ест блинчики, макая их в тягучий светлый мед, пьет кофе: Амели сидит напротив, опять с ногами на стуле.

— А в остальные дни?

— Делаю шоколад, — говорит она. — Папа сегодня должен привезти бобы и какао-масло, у меня кончаются, и еще я просила макадамию и хорошие бананы; интересно, почему все так любят конфеты с бананом, мне они совсем не нравятся, а тебе?

Чарли мычит что-то — он только что запихал в рот едва не половину блинчика, — с трудом глотает и спрашивает:

— Это трудно — делать шоколад?

— Не знаю. — Амели едва заметно улыбается, качает головой. — Я всегда помогала папе, вот и привыкла. Сидела дома — все думали, что у меня больное сердце, из-за мамы: я ужасно боялась врачей, белых халатов, ведь они увезли ее и больше не вернули. И когда папа водил меня к врачу, сердце у меня колотилось так, что они находили то одно, то другое. Сейчас-то я его с закрытыми глазами сделаю. — Улыбка исчезает. Амели не притворяется, не набивает себе цену: говорит правду, как она есть. — А потом шоколад нужно отвезти, папа заключил договор с отелями в Плелан-ле-Гран и Бовеле и еще с одной кондитерской в Беиньоне. Так я пойду?

— Куда? — спрашивает он, опять проклиная собственное косноязычие. Поддержать разговор? Ну что вы, Чарли Уизли привык, что девушки на него сами вешаются, едва узнают про драконов. А когда наконец встречается та самая…

От этой мысли он едва не давится кофе. Амели спрыгивает со стула, неожиданно сильно колотит его спине, он успевает перехватить ее руку и снова прижимает к щеке. Щетина отросла до неприличия, но Амели, вместо того чтобы отдернуть ладонь, очерчивает его подбородок и губы, осторожно проводит ногтями по шее. Чарли выдыхает и крепко, до цветных кругов под веками зажмурившись, позволяет ей делать что угодно, и открывает глаза, только когда она начинает расстегивать рубашку.
— Шрам, — шепчет она. — Это тоже драконы?

Он кивает, хотя для разнообразия здесь постарались не только драконы, но и твари куда менее приятные — Пожиратели смерти. Но ей об этом знать не нужно, ее миру, пусть и не слишком уютному и одинокому, довольно шоколада, цветных занавесок, оленей, которых подкармливают люди, поездок в соседние городишки…

Ее руки скользят по голой коже груди и живота, дергают ремень; он не может больше терпеть, расстегивает пряжку и почти просительно накрывает руку Амели своей — не подсказывая, намекая, но она понимает и прокрадывается внутрь.

Наверно, есть в этой кухне что-то такое: вот и завтрак не удается закончить как положено, а кровать снова скрипит, проседая под тяжестью двух тел, и Амели при дневном свете прекрасна до того, что дух захватывает, особенно когда ложится на спину и обнимает его, и он берет ее — сначала медленно, потом, теряя голову, уже не сдерживаясь, смаргивает затекающий в глаза пот и неотрывно смотрит ей в лицо и кончает, снова отыскав на нем то самое выражение абсолютного счастья.

***

На этот раз он умудряется не уснуть и лениво переворачивается на бок, когда Амели выскальзывает у него из рук и решительно встает.

— Мясо, — объясняет она. — Лавка закроется!

Пристыженный, он садится и — дубль два — достает из-под кровати трусы.

— Тебе не нужно, — она мотает головой. — Я сама!

— А деньги?

Как и все Уизли, он привык считать, экономить, отказывать себе в желанном, чтобы хватило на нужное. Мясо для Норберты — не просто нужное, но необходимое. Он вытаскивает из кармана бесполезные галлеоны, пытается что-то объяснять, пока Амели не прерывает его, должно быть, пожалев.

— Хочешь, я продам тебе цветные шарики? Из клада, который я нашла? Или лучше ту смешную зажигалку? Ты дашь мне три твоих монеты, а я тебе все это и еще сто франков сдачи?

Это самая странная сделка, на которую он соглашается. Единственное, что ему удается, — отдать не три, а пять монет. Перси бы все сосчитал, вдруг думает он незнамо с чего. «Зажигалка» действительно оказывается делюминатором, но понять, что представляют из себя шарики, Чарли не может — улавливает только поток исходящей от них магии. Возможно, это просто игрушки. Возможно, они бесценны.

— Здесь раньше был другой дом, но его снесли еще до того, как мы приехали. Я пыталась разыскать хозяина — не нашла, наверно, плохо искала. Интересно, что бы он сказал, если бы клад вернулся к нему?

Чарли не исключает, что этот неизвестный сказал бы: «Обливейт», и торопится сменить тему:

— И потащишь все мясо тоже сама?

— Я не в руках! Повезу на велосипеде… О, ты же можешь взять папин и поехать со мной! Если хочешь, — наконец она улыбается по-настоящему, так широко и открыто, что Чарли не может признаться ей: на велосипед он, как и любой чистокровный волшебник, не садился никогда в жизни.

— Я… э-э-э… — тянет он, — наверно, уже разучился.

Оказывается, согласно маггловской поговорке. разучиться ездит на велосипеде невозможно. Чарли смотрит, как Амели перекидывает ногу, взбирается на тот, что предложен ему, уговаривая себя, что человек, способный летать на драконе, уж как-нибудь справится с железкой о двух колесах, и вспоминая даже пресловутого Сириуса Блэка, который на чем-то подобном и ездил. Потом нажимает на педали и тоже едет. Сам. До ближайшего дерева.

Второй опыт оказывается более удачным: велосипед пусть не по прямой, но движется по узкой дороге между двух стен леса, пересекая то темную, то светлую полосы. Чарли пыхтит и потеет и пытается думать, во что превратилась его жизнь за эту половину суток и возможно ли вернуть ее в прежнее русло.

Деревья сменяются домами, Амели останавливается на маленькой площади и заводит велосипед в стойку. Чарли повторяет за ней, попутно убеждаясь, что ничего себе не натер узким седлом.
— О, кто к нам пожаловал! — говорит толстяк в когда-то белом фартуке и колпаке. В лавке на удивление прохладно и пахнет свежим мясом, без всяких примесей. — Мадемуазель Леме! Нечасто вы балуете папашу Доминика своим присутствием. Почитай что никогда, а? Чем могу?

— Мы хотим купить мяса, — говорит Амели.

Вид у нее не слишком счастливый. Чарли делает шаг вперед, выдерживает колючий взгляд маленьких глубоко посаженных глаз папаши Доминика и приказывает — как у себя в бригаде:

— Четверть бараньей туши и свиной окорок.

— Да вы любитель поесть, мсье! — Мясник ловко взвешивает, заворачивает в коричневую хрусткую бумагу, наклеивает ярлычки с ценой. Чарли отсчитывает франки. Прикидывает, что для Норберты как-то маловато, и просит взвесить еще и ребер.

— Надолго приехали, мсье? А твой папа, Амели, — он знает, что у тебя гости? Нет? Так я и думал, нехорошо одинокой девушке оставаться наедине с мужчиной, пусть даже знакомым.

Амели не говорит ни слова, молча стоит и ждет, и эта неподвижность заставляет Чарли расправить плечи и выговорить:

— Не со знакомым, мсье. С женихом.

Мясник опять буравит его взглядом, складывает покупки в две увесистые сумки, критически хмурится, когда Чарли без труда подхватывает их с прилавка.

— Жених? Ну-ну.
Они выходят на деревенскую площадь, четверть часа назад почти пустую. Сейчас на ней, кажется, спонтанно происходит народное гулянье.

На них смотрят. Рассмотрев — здороваются, и Амели отвечает, называя каждого по имени — так здесь, похоже, принято. Чарли кланяется мадам такой-то и мадемуазель сякой-то, вспоминая между делом их собственную, единственную и неповторимую Мадам, попортившую всем немало крови. Белобрысая тощая вертихвостка с черной кружевной повязкой, закрывающей один глаз, ни разу не похожа на жителей деревни, плотных и основательных, разве что смотрит так же подозрительно, точно прикидывая — то ли сразу убить, то ли пусть еще поживет.

— Добрый день, Нино, — вдруг говорит Амели. Чарли настораживается. Для разнообразия Нино — не мадам и не мадмуазель, а смазливый тощий тип, одетый в черный костюм с галстуком, будто только что с похорон. Чарли вспоминает, где видел его рожу: точно, на одной из фотографий, заткнутых за стекло шкафа в спальне.

— Добрый день, Амели. Не представишь нам своего друга?

— Это Шарль, — говорит она.

— Жених мадемуазель Леме, — прерывает Чарли следующую реплику. Красавчик Нино ему очень не нравится.

— Жених? Папаша Леме нашел еще одного дурака, которому можно сплавить дочурку? И опять забыл сообщить, что милая Амели слегка не в себе? Или даже…

Кулак врезается ему в нос, останавливая разглагольствования. Нино отлетает в сторону — рука у Чарли тяжелая, — вскакивает и бросается в бой, но его уже держат, оттаскивают, уволакивают в открытую дверь соседней лавки.

— Ревность, мсье, обычное дело, — как старому знакомому, объясняет Чарли пухлая особа, затянутая в цветастое платье.

Они садятся на велосипеды и уезжают; Чарли чувствует, что под огнем взглядов вихляет больше обычного, и решает отложить разговор на потом. Если он вообще нужен, конечно.

***

Амели молчит — и не только всю обратную дорогу, но и после, и она права, конечно. Но на Чарли будто Силенцио наложили. Что он может сказать ей? Взять свои слова обратно, объяснить, что просто защищал перед деревенскими? Такое только последнему подлецу придет в голову. Сделать предложение? По сути, то, чего ему с каждой минутой хочется все сильнее и сильнее? А дальше? Дом на шестерых посреди болот? Плакаты: «Разыскивается» на каждом столбе?..

Чарли не успевает даже позвать ее на задний двор покормить Норберту.

— Шоколад, — говорит Амели. — Я пойду?

Ну да, ей же нужно работать, а она возится с парочкой увечных.

Он так и уходит — не говоря ни слова, волоча обе сумки: здесь не перед кем разыгрывать силача.

Норберта спит. Чарли вываливает перед ней для начала свиной окорок. Блестящее веко ползет вверх, вертикальный зрачок расширяется: она рада его видеть, но…

— Не хочешь?

То, что он слышит, можно перевести на человеческий как «Ладно уж». Окорок исчезает, но далеко не так быстро, как должен бы.

Чарли проверяет рану — идеальный случай, чего уж там. Конечно, новая чешуя уже не нарастет, такие проплешины обычно закрывают металлическими заплатами или чарами, но Норберта может подняться в воздух хоть сейчас, если возникнет необходимость. К счастью, пока ее нет.
— Еще?

«Потом».

— А то, другое?

Он спрашивает не думая: если работаешь с драконами, подобное умение приходит со временем.
Согласие Норберта выражает недвусмысленно, но сейчас она настолько очевидно сыта, что согласна подождать. Чарли передергивает. Очень осторожно он формулирует:

— Когда ты ешь то, другое, что происходит?

«Тепло. Не больно. Безопасно. Полный живот».

Он садится, почти падает на растрескавшийся стул, невесть для чего стоящий здесь. Шоколад. Никому в голову не приходило кормить драконов шоколадом, повторяет он, и никому в голову не приходило, что он может быть для них — чем? Идеальным кормом, которого нужно совсем немного, в отличие от мяса? Наркотиком? Снотворным? Успокоительным? Универсальным лекарством? Всем сразу?

Он не может оставить эту догадку, отбросить ее. Любой из вариантов влечет за собой сотню возможностей, в том числе и для победы. У той стороны, у Волдеморта, или Томми, как его сейчас привыкли величать, тоже есть драконы, способные носить людей, и хотя у Чарли все внутри переворачивается от одной мысли, что кому-то из них может быть причинен вред, он знает: а ля гер ком а ля гер.

Нужно проверить, провести опыты — и не на раненом драконе, а на здоровом, и не одного вида, а всех известных. В Заповеднике такое происходило сплошь и рядом — сколько диссертаций было защищено, сколько званий получено! Дамблдор, вздыхает Чарли, припоминая ближе всего лежащий пример. Способы применения драконьей крови им сейчас даром не сдались, а вот способы применения шоколада… Да, для опытов его понадобится достаточно много, в Арморике нет ничего, кроме бескрайних вересковых полей, и скал, и болот: Чарли даже за сухой драконьей чешуей, которая зачем-то понадобилась в Авиньоне, летал в Заповедник…

Решение очевидно — протяни руку и возьми, оно напрашивается, отвечает сразу на все вопросы, но он медлит. Для их дела — да, а как быть с Амели? О чем она подумает, когда узнает? Что понадобилась ему только ради шоколада, Мерлин его побери? Что любое признание сейчас покажется ложью после?

Он отключается настолько, что пропускает шум мотора и скрип тормозов у входа в магазин, а потом изумленный голос Амели:

— Джина? А где папа? С ним все в порядке?
— Да, дорогая, — отвечает женский голос. — Если не считать того, что он вчера выпил на два бокала больше, чем собирался. Давай-ка перенесем все это в дом, хотелось бы вернуться домой до темноты.

Чарли не знает, стоит ли ему выходить, раз уж папа оказался настолько любезен, что не приехал лично, но потом он слышит, как Амели охает, должно быть, поднимая что-то тяжелое. — и не выдерживает.

— Позволь мне.

Амели несмело улыбается — он выдыхает, перехватывает одну за другой и вправду увесистые коробки, заносит в дом. Женщина, немолодая, подтянутая, в спортивных брюках, показывает, что еще нужно забрать, а потом, поглядывая со сдержанным интересом, выдает банальное:

— Не познакомишь со своим другом?

— А. — Лицо Амели вдруг разглаживается, закрывается, с него будто исчезает все... все личное. Она снова становится Амели-до-знакомства, с ее магазином, кустами роз, тайником-ящичком и прочими мелочами, из которых собрала свою жизнь. Чарли не представляет, откуда все это взял, но не сомневается, что прав.

— Это Шарль, — говорит она.

— И как вы познакомились с нашей Амели? Ты же понимаешь, дорогая, что твой папа будет расспрашивать обо всем, и поэтому…

Амели опускает голову. Не будет, вдруг понимает Чарли, хотя эта Джина, безусловно, расскажет ему. И приезд ее — обычное дело, папаша Леме появляется хорошо если через раз.

— Я сделал мадемуазель Амели предложение, — говорит он негромко то, что должен сказать. — Ответа еще не получил, но надеюсь, она даст согласие…

— Вот как? — женщина удивлена и не скрывает этого. — А вы знаете, что магазин — собственность месье Леме, а не Амели? Кое-кто уже ошибался на его счет.

— А причем здесь?.. — он умолкает, смотрит на Амели — та низко склоняет голову, пряча лицо в волосах. — Я намерен открыть свое производство, — ляпает он, — там, где живу. Полагаю, несомненный талант мадемуазель Леме принадлежит ей одной?

Женщина смотрит на него, широко открыв глаза, и вдруг улыбается, сразу становясь моложе и мягче.
— Матерь божья, вы действительно так думаете! Какая жалость, что сейчас у меня совершенно нет времени, — но Амели, дорогая, мы с твоим папой непременно позвоним сегодня вечером и все выясним! Конечно, звонки дороги, — замечает она как бы между прочим, — но ради такого случая… Так как, вы сказали, вас зовут?

— Шарль Норбер, — четко выговаривает Амели.

Чарли таращится на нее. Мерлин великий, она соврала! Просто соврала!

Джина садится в машину, машет им и уезжает.

— Прости, — говорит Чарли. — Я… я должен тебе все рассказать.

Рассказ затягивается, одна подробность тащит за собой десяток других, Чарли путается, возвращается, уходит вбок — и снова и снова повторяет:

— Если хочешь, я сделаю так, что ты забудешь обо всем, потому что…

— Я люблю тебя, — говорит она, когда он очередной раз принимается оправдываться и объяснять, что шоколад, конечно, важен, но она… ради нее он и сам готов все забыть.

— Это значит… — начинает Чарли.

— Да.

В постели они оказываются примерно через полминуты; Чарли запрокидывает ей голову, целует длинную белую шею, маленькие твердые груди с темными вершинами сосков — Амели стонет и направляет его, подается вперед, бьет пятками по спине. Он представляет, как розовая пятка высовывается из-под подола юбки, охает и отпускает себя, и вбивается, пока она не начинает беспомощно, сладко всхлипывать, сжимается внутри раз, и другой, и третий, и он срывается вслед за ней.

— Что скажет твой папа? — все-таки спрашивает Чарли.

Они все еще лежат обнявшись, и он почти уверен, что просто лежать сможет недолго.

— Ничего. — Она вздыхает. — Думаю, поворчит, что возить сырье придется дальше, чем он привык. Спрашивать лишнего не будет. На самом деле, — признается она, — ничего не будет, не только лишнего. Наверно, отправит сюда Джину вместо меня.

— Она говорила — ошибался насчет магазина. Про этого из деревни, как его?..

Амели качает головой и молчит, и остается только снова поцеловать ее.

На улице заметно темнеет, в доме уже полная темнота, которую внезапно разрезают два ярких луча. Чарли ждет, что машина проедет мимо, но она останавливается, и усиленный каким-то маггловским устройством голос неразборчиво орет:

— Откройте, полиция!

— Нино! — шепчет Амели, слетая с кровати.

— Твой Нино? Почему? Причем здесь полиция?

Чарли натягивает на себя штаны и рубашку, жестом запрещает Амели подходить к дверям и скользит к окну.

— Он — помощник мэра, — шепчет она. — У нас нет своего отделения полиции, наверно, ездил в Плелан-ле-Гран.

— Амели Леме! — гремит голос. — Вы обвиняетесь в укрывательстве террориста, совершившего нападение на представителя власти!

— Собирайся, — шепчет в ответ Чарли. — Самое необходимое.

Слово «полиция» оказывается решающим. Он не знает, проходит ли по маггловским сводкам. Не знает, как глубоко Пожиратели проникли в силовые структуры Франции — ни географически, ни де-факто. Здесь, рядом с Броселиандом, под Империусом могут ходить даже рядовые полицейские. Он не может рисковать.

Амели возвращается, тянет за собой огромную сумку. На плече у нее висит рюкзачок в веселенький зеленый горошек.

— Амели Леме! Последнее предупреждение!

Похоже, Пожирателей здесь нет, думает Чарли, кое-как переваливая сумку через подоконник. От нее одуряюще пахнет шоколадом.

— Норберта? Пора.

Он накладывает чары невидимости, когда полицейские, выбив дверь, врываются в дом. На то, чтобы закрепить седло и приторочить сумку, хватает пяти минут. Он слышит растерянное:

— Здесь нет никого, мсье Нино!

Но Норберта уже расправляет крылья и взлетает, легко и свободно, как всегда. Амели, кажется, даже не дышит.

— Как ты? — спрашивает он, вдруг представив: вот так же брали курс на Арморику Вуд и Крам, а он, урод, еще отчитывал их за неподчинение. Амели откидывает голову ему на плечо, Чарли вдыхает запах — шоколада, сухой травы, роз — и изо всех сил надеется, что все будет хорошо.

— Рыцарь на драконе, — говорит она сквозь шум ветра.

«То, другое, только мое. Не Бусинки», — слышит он и не может удержаться от смеха.


Запись беседы Энтони Голдстейна с бывшими райдерами Арморики, состоявшейся 21 декабря 2011 года. Расшифровано после смерти интервьюера с использованием его черновиков.


Чарльз Уизли: За Зака, Олли и Виктора! Ворчун, Кэп, Роза, ребята, мы вас помним!

Кэти Белл: Высокого тебе неба, Риус!

*пропуск в записи*

Энтони Голдстейн: Я думаю, представляться не будем, потому что давно знакомы.

*общий смех*

ЭГ: Хочу только заметить, что здесь присутствуют три прекрасные дамы, чьи имена я все-таки должен упомянуть: миссис Амели Уизли, миз Кэти Белл и мадам...

*общий смех*

ЭГ: Что, опять? Прости, я не успеваю за событиями твоей жизни, Ида. И — снова — мадемуазель Блаватски.

*смех*

ЭГ: Чарльз, начать бы я хотел с вопроса, который достаточно серьезен и достаточно важен для понимания многих событий Галльской войны. Как получилось, что у Пожирателей смерти оказался свой дракон, который согласился принять всадника, дракон-вожак, увлекший за собой других?

Чарльз Уизли: Хм-м, потому что я, возвратившись в Заповедник, продолжал думать, что все драконологи — одна семья. И, разумеется, поделился своим открытием о том, что существуют драконы, способные носить на себе человека, с коллегами. Вот один из них и сделал собственные выводы. Получается, в чем-то я оказался наивнее... младшего поколения.

ЭГ: Вы не пытались остановить этого коллегу? А дракон? Это знаменитый Жолт, дракон Пожирателей смерти? Он изначально был предрасположен?..

Чарльз Уизли: Изначально предрасположен к чему? Драконы — волшебные существа и хищники по природе, инстинкт соперничества у них чрезвычайно развит. Полагаю, когда Жолт понял, что оказался в числе своего рода изгоев, то воспринял желание Эдриана Пьюси улететь из Заповедника как возможность восстановления справедливости. Ещё раз подчеркну: о вине дракона говорить не имеет смысла, только о вине человека.

ЭГ: Следует отметить, что миз Белл очень активно кивает, поддерживая своего бывшего командира. Кэти, ты же...

*смех*

ЭГ: В записи я все исправлю.

Кэти Белл: И только попробуй не!

ЭГ: Кэти, как ты отнеслась к тому, что у драконов появился новый, удивительный, непредставимый, в общем-то, источник питания? Я сейчас спрашиваю тебя не как драконолога и директора «Арморики», а как ту девушку, которая два года провела на базе...

Кэти Белл: Сейчас уже можно признаться: я не поверила. Решила, что наш Дракула — извини, Чарли, — просто сбрендил от любви. Нашел предлог, чтобы притащить свою Амели на базу. Так что скормила Бусинке этот шоколад и села ждать... отрицательного результата. Когда до меня дошло, что мой дракон меня облизывает в припадке эйфории, лётный костюм уже промок насквозь. Слюни, бр-р-р! Пришлось согласиться.

ЭГ: Но, собственно, именно несдержанность твоей... прости...

Кэти Белл: Тони, ее здесь нет, но если ты сейчас обзовешь мою девочку Гусеницей... я тоже могу...

Ида Блаватски: Облизывать?

*смех*

Кэти Белл: О, Мерлина ради, помолчи! Энтони собирает материал для... для...

ЭГ: Монографии.

Кэти Белл: Вот! А ты про «облизываться»!

*Мистер Уизли, смеясь в рукав, сбегает из комнаты. Мистер Хиггс наблюдает за происходящим со свойственным ему спокойствием. Остальные веселятся*

ЭГ, успокоившись: Так вот, именно чрезмерная эйфория твоей Бусинки позволила предположить, что действие, которое шоколад оказывает на драконов, сродни наркотическому? И ограничить порции шоколада для драконов? Выработать приемлемую дозировку?

Кэти Белл: Разумеется, двумя драконами дело не ограничилось. У нас были представлены несколько пород, и мы скармливали и скармливали им (обливаясь слезами, замечу) фунты самого вкусного шоколада, какой я когда-либо пробовала! Амели — гений, бесспорно. Ну и через пару недель мы сделали соответствующие выводы и отправили сообщение в Броселианд.

*пропуск в записи*

ЭГ: Ида, Ганс, ваша очередь. Скажите, тот безумный полет к Ла-Маншу, когда вы фактически вызвали на дуэль Жолта, — это было?..

Ганс Мёртель: Это вообще была идея Боро. *обращаясь к миз Белл и мадемуазель Блаватски* Да, и не спорьте со мной, это была его мысль! Он потерял двух райдеров и...

Ида Блаватски: Мы просто все время помнили про Виктора. Он... для многих из нас был символом Дурмштранга, не того, о котором вы себе тут навоображали невесть что, а настоящего.

Кэти Белл: Вообще-то это должны были сделать мы с Чарли… Потому что Оливер...

Ида Блаватски: Мы были малолетними дураками и успели раньше, вот и все.

ЭГ: Страшно было?

Ганс Мёртель: Очень.

Ида Блаватски: Нет. Может, поэтому у нас и получилось.

ЭГ: Тем не менее, это выдающийся эпизод войны: два ваших не самых крупных дракона...

Терренс Хиггс: Выдающийся?! Насчет молодых идиотов полностью согласен. А эти двое... Ну, они были моложе всех, если понимаете, о чем я. Но дуракам везет — вот и этим тоже повезло, не то было бы у нас на двух драконов и на двух райдеров меньше. То есть на трех — Дракула с Перл меня бы просто прибили. Вообще, главный герой тут я: слизеринец между двумя упертыми гриффиндорцами и двумя отмороженными дурмштранговцами. Что совой об пенек, что пеньком об сову.

Кэти Белл: Я сейчас заплачу, Терри. Нет, мне не нужен твой носовой платок!

ЭГ: А как тебе работается с мисс Белл, Терри?

Терренс Хиггс: После того как она два с лишним года будила меня Агуаменти? Лучше некуда! Хорошо, что сейчас можно запереть дверь.

*общий смех*

Кэти Белл: Тони, завязывай. Ты один из нас собираешь эти рассказы, ну зачем? Думаешь, это будет кому-нибудь интересно лет через сто? Нас забудут, как сейчас уже забывают их. Мы помним, а остальные?

Чарльз Уизли, вернувшийся в комнату и в беседу: Перл, ну кто-то же должен сохранить все.

Ида Блаватски: Мсье Голдстейн, главный историограф Первой Галльской!

*общий шум, смех, хлопки*

ЭГ: Мы собрались здесь не только для того, чтобы вспомнить прошлое. Я пригласил вас, потому что...

*дверь открывается, шум и хлопки усиливаются*

Ида Блаватски: О-о-о! Я знала, знала!

Ганс Мёртель: Амели, вот эти, с бананом, они мне снятся до сих пор!

Кэти Белл: Зараза Тони! Если нужно еще повспоминать — я вся твоя! Хиггс! Это была моя конфета!

Терренс Хиггс: Была.

ЭГ: Но ты же Тормоз!

Терренс Хиггс: Был.

Миссис Уизли: Добрый вечер всем! Я, правда, давно не варила столько, но... вроде... Шарль, все в порядке?

Чарльз Уизли: Скажи да.

Миссис Уизли: Да.

Примечания:

Глава «Ночной полет» является частичным ретеллингом фильма «Амели»:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BC%D0%B5%D0%BB%D0%B8

В «Ночном полете» имеются отсылки к истории эскадрильи «Нормандия-Неман», воевавшей в составе Советской армии во время Второй Мировой войны:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%BE%D1%80%D0%BC%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D0%B8%D1%8F-%D0%9D%D0%B5%D0%BC%D0%B0%D0%BD .
Некоторые французские летчики, угнавшие свои самолеты с территории оккупированной Франции в Африку, впоследствии вступили в состав «Нормандии».

История Виктора Крама и Оливера Вуда перекликается с историями Бруно де Фальтана и Сергея Астахова, Мориса де Сейна и Владимира Белозуба. Французские летчики отказывались покинуть горящие машины и предпочли погибнуть вместе со своими русскими механиками, у которых не было парашютов.

Название «Ночной полет» позаимствовано у Антуана де Сент-Экзюпери:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BD%D1%82-%D0%AD%D0%BA%D0%B7%D1%8E%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B8,_%D0%90%D0%BD%D1%82%D1%83%D0%B0%D0%BD_%D0%B4%D0%B5

Все историко-культурологические параллели остаются на совести автора.


Глава 6. Под сенью девушек в цвету

Примечание Энтони Голдстейна

Я полностью отдаю себе отчет в том, насколько неоднозначно может быть воспринята следующая глава. Но без нее невозможно полностью понять и представить события, происходившие в Авиньоне. Тот факт, что моя будущая супруга оказалась в центре этих событий, свидетельствует исключительно о том, что, будучи натурой деятельной, она нашла способ оказаться более полезной для форрестье на Юге, чем оставаясь в Броселианде.

Но спорным моментом повествования, безусловно, является описание самой поездки до Авиньона.

Что ж, в свое оправдание могу только сказать, что историю злополучного третьего маршрута «Европейского экспресса» я узнал не от Панси. Я не видел ее почти год: с тех пор, как она уехала из Броселианда вместе с Сибиллой Трелони, и до 30 июня 2001 года, когда мы все смогли собраться вместе и пришли к развалинам Авиньонского моста в первый раз — не для того, чтобы отпраздновать победу, но чтобы почтить память павших.

Так вот, о поездке мне рассказали совершенно к тому моменту чужие нам, практически посторонние люди, сестры Делакур (оказавшись на родине, Флер Уизли возвратилась и к своей девичьей фамилии). Я не имею права их судить: каждый тогда делал свой выбор.

Не думаю, что эта история хоть как-то может задеть или оскорбить память Панси. Я полюбил ее в Броселианде и продолжаю любить до сих пор, и своей волей оглашаю этот рассказ.

Лето 2000 г.

— Панси… — шепчет Сибилла Трелони и затихает, поняв, что опять ошиблась. — Э… Эли…

— Элизабет, тетя, — кривится в улыбке Панси, подхватывая ее под острый локоть. — Элизабет Руссе и ее тетушка, мадемуазель Герофила Сард. Запомнили?

Трелони кивает. Интересно, на сколько ее хватит? Опять на полчаса? Зачем она только согласилась на такую компаньонку? Она понимает, зачем. Потому что Трелони, сбежавшая из Броселианда — это что-то вроде маггловской бомбы, уничтожающей все вокруг на десяток миль. О такой бомбе рассказывал Тони, когда развлекал их рассказами об Америке. Пытался развлечь, безжалостно уточняет Панси.

То есть, Невилл внимал с интересом, Ханна, как обычно, смотрела Лонгботтому в рот, Поттер моргал, борясь со сном, Лаванда в открытую дремала, пристроив голову на коленях Гару, а Грейнджер все время пыталась вставить хоть слово — обычный вечер в Лесу. Утром Невилл отправится к Источнику, а остальные опять пойдут проверять границы, готовить еду, заниматься портключами. Грейнджер засядет в одиночестве колдовать над… Нет. Об этом сейчас и думать нельзя.

Только Поттер будет спать сутки, почти до вечера, он и сейчас уже никакой. Если Лаванда дремлет, то он просто отрубается сидя, и то ли кивает, то ли проваливается в сон с полузакрытыми глазами. Может, Источник и дает силу душе Франции, но вот у них, англичан, он ее безжалостно высасывает.
Тони сидит напротив — точно через костер, так что пламя расцвечивает его светлые волосы красным — и рассказывает так гладко и связно, словно у него перед глазами открытая книга. И сбивается, только если смотрит на нее. Панси не хочет мешать. Поднимается, говорит: «Спокойной ночи всем» и уходит в свою палатку. Хвала Мерлину и — так уж и быть, Ханне с Невиллом — палатки у них отдельные. Не хватало еще спать с Трелони. Нет, куда хуже — с Грейнджер.

Бомба из рассказов остается там, у костра, в Лесу. А их собственная бомба сейчас висит у нее на руке и с непосредственным любопытством разглядывает тесные улицы Маре.

Панси поит «тетушку» кофе, закупает круассанов на дорогу, не столько для себя, сколько для нее же, и не очень вежливо тянет своего бывшего профессора к остановке «Европейского экспресса».

Билеты куплены еще позавчера, и, поверьте, трое суток в Париже вместе с Сибиллой Трелони в ее теперешнем состоянии — испытание не для слабонервных. Она честно выводит Сибиллу в маггловский Париж, Дин снабдил их наличными, провожая до Маре, но в маггловском городе Трелони только хуже. К Сене подходить нельзя: мосты и разрушенный Сите на острове посередине реки вводят ее в ступор, предшествующий прорицаниям, и Панси приходится быстро отступить вглубь кварталов. Но и там не знаешь, чего ждать. Хорошо хоть, что предсказательница, да продлятся ее дни, никак не реагирует на голубей: в Париже их тысячи. Птицы в Броселианде частенько вызывали неадекватную реакцию.

Перед остановкой «Экспресса» Панси тормозит, все еще поддерживая Трелони, и напоминает:

— Элизабет. Элизабет Руссе. И Герофила Сард. Мы едем в Оранж, к вашему брату и моему дяде, Готфриду Сарду. Пожалуйста, Сибилла, — не выдерживая, просит она. — Вы же хотите добраться до Авиньона?

«Авиньон» внезапно приводит Трелони во вменяемое состояние. Она улыбается, кивает:

— Конечно, Элиз.

О, Мерлин! Элиз! Ну хоть не «мисс Паркинсон», и на том спасибо.

Посадка в автобус проходит более-менее гладко. До отправления почти полчаса, она пристраивает на коленях Трелони корзинку с продуктами, сжимает ей руку:

— Забыла купить газету. Я быстро, тетя.

Водитель «Экспресса» и два ажана, стоящих рядом с ним, провожают ее взглядами. Панси торопится к маленькой книжной лавке, покупает «Le Sorcier Quotidien» и какую-то книжечку, вытянутую наугад, сказки, кажется? У этих французов на каждом шагу — сказки. Подходит к троице у дверей автобуса и говорит, вопросительно улыбаясь:

— Простите, мсье. Вы уверены, что «Экспресс» прибудет в Оранж точно по расписанию? Мой дядя немолод, он станет беспокоиться…

Взгляды становятся откровеннее. Хотя на что тут смотреть, Панси не знает. В Лесу из зеркал — только маленькие ручные и Зеркало Фей, но последнее врет, как проклятое. Поэтому в гостинице в Маре она удивляется, когда зеркало в ванной комнате, настоящее, большое, абсолютно неприличное французское зеркало в полный рост, произносит:

— Экая милая худышка!

Панси хватает полотенце, заматывается и только потом смотрит на свое отражение.

Ну, со времен недо-романа с Малфоем действительно многое изменилось. Похудели они там, в Лесу, прилично. Зато теперь она больше всех остальных похожа на настоящую француженку. Без всяких чар. Черные волосы, подстриженные этим их классическим полукругом, ровная челка, темные глаза. Никакой хогвартской пухлости не осталось, нигде. Даже щеки втянулись, кажется, и только скулы торчат. Скулы и грудь. Она вспоминает, как Малфой просто прямо-таки шарил по ней губами…

Проклятые французские зеркала! Даже из мимолетного, абсолютно проходного школьного романа они умудряются выжать все самое неприличное! Палочка осталась в комнате, поэтому она невежливо тычет в зеркало пальцем и показывает ему язык.

Вот и сейчас водитель и местные охранители пялятся туда же. На грудь. Панси отвыкла от такой наглости. Тони никогда себе не позволял… Но она продолжает улыбаться:

— Мы с тетей никогда не путешествовали «Экспрессом». Такой большой автобус, мсье!

Вот что ей действительно нравится, так это Билингва и французский. Может, Джордж Уизли и стал психованным отморозком, но придумывать такие штуки он умел лучше всех. И справился даже без Фреда. Слова перекатываются на губах, грассирующее «р» похоже на горошину, а чуть гнусавые окончания — на нытье маминого низзла.

— Мадемуазель не парижанка?

— Нет. Мы из Руана. Немного задержались в Париже, посмотреть…

— Мадемуазель…

— Элиз, — представляется Панси.

— Элиз, я покажу вам «Экспресс». Внутри вы уже осмотрелись, а вот снаружи…

Водитель кивает ажанам и ведет ее вокруг автобуса. То, что надо. Пока он рассуждает о чарах, позволяющих машине лавировать между маггловскими автомобилями — как будто у них нет своего «Ночного рыцаря»! — она делает вид, что слушает и внимательно оглядывает ярко раскрашенный «Экспресс». Находит подходящее место под ободом огромного колеса и быстро прячет туда вынутый из кармана сверточек. Потом прислоняется к автобусу, кивает, не отводя глаз от распинающегося идиота, пропихивает сверточек поглубже, в переплетение каких-то железок и трубок.

— Я могу задержаться в Оранже на обратном пути, Элиз, — подмигивает ей водитель, — и покатать вас по-настоящему.

Он усмехается. Как, как у них из всего получается вырулить на похабности?

Панси, не краснея, кивает. Долго же ты будешь искать меня в Оранже, болван.

Документы у них проверили еще при посадке, поэтому она беспрепятственно проходит мимо ажанов и усаживается рядом с Трелони.

— Газету, тетя? — мило спрашивает она.

***

Автобус медленно заполняется, они специально пришли первыми. Документы проверяют с назойливым рвением, но Томас молодец, научился за эти два года так рисовать и маггловские, и магические, что хоть сейчас в Лувр. Панси представляет себе их паспорта в парадных рамах и улыбается. Потом косится в газету, которую изучает Трелони; улыбка сама сползает с лица.
Проклятье, они выбрали не лучшее время! Южное направление «под особым контролем», «в результате вероломного нападения террористов в своем поместье убит видный деятель магической Франции, глава департамента правопорядка доминиона Юг, почтенный Альфред де Пейрак», «подразделения ажанов, дежурящие в городах возможного нахождения террористов, усилены», «досмотр маггловских транспортных средств проводится интенсивнее», «мы ожидаем, нет, требуем помощи от дружелюбных соседей…», «наместник Лорда судеб на Юге, господин Долохов, заявил…»

Джиневра Уизли приходит к французам, выбравшим сотрудничество с Томми, как маггловский ангел смерти. Старую гвардию достать трудно, хотя весной ей удалось убить Макнейра. Где-то на Луаре, что ли? Теперь все Пожиратели-англичане везут охрану с острова, своих проверенных авроров. Французам такой роскоши не положено, и Уизли пользуется этим напропалую. Поэтому говорить о «не лучшем времени» нечестно, никто не знает, где она появится в следующий раз, и остается лишь завидовать ее независимости. Дин на вопрос о Джинни ответил только: «А чтоб я знал, где она, никто ей не указ. У нее свой график — по кадру в месяц, и в календарь заглядывать не надо». Если Руквуд был первым… Панси считает прошедшие месяцы и вздыхает.

***

Ажаны громко называют фамилии поднимающихся по ступенькам автобуса людей. То ли представляют, как на балу, то ли пересчитывают, как овец, если у овец есть имена, конечно. Над соответствующими местами вспыхивают надписи с фамилиями. Было ли так всегда, или это опять меры предосторожности, — ей неизвестно. Утомленная треволнениями Сибилла, хвала Мерлину, дремлет. Панси тоже хочет спать, три дня с не совсем нормальной профессоршей — это слишком. Ночью она, конечно, накладывала чары на двери и окна, но потенциал Сибиллы, как выразился однажды Тони, несколько непредсказуем. Ее всегда бесили рейвовские и хаффловские реверансы, уж лучше бы открыто враждовали или говорили, как есть, но те же самые реверансы в исполнении Голдстейна она пропускает мимо ушей и спохватывается позже, и злится еще сильнее.

Ничего, до Авиньона остается полдня, даже если накинуть на проверки и «особый контроль» — сутки. Терпимо.

«Контроль» ее мало беспокоит. Панси не упоминается ни на одном из плакатов; Трелони их с Дином общими усилиями превращена в благообразную немолодую даму с аккуратной прической, очками в тонкой оправе, и совсем непохожа на себя английскую.

Она не хочет думать, что отсутствие плаката с ее лицом и суммой — результат заботы отца, и только один раз попросила Томаса узнать, что там творится. Дома. Дома — не в Англии вообще, а у нее лично, в мрачном йоркширском поместье, скрытом парком от любопытных глаз. Дин ответил через пару месяцев; холодно сказал, что все в порядке. Иногда ей интересно, что себе воображают родители, если думают о ней? Что она — почти правда — сбежала с Малфоем? Что воспользовалась моментом и выбрала… нет, не свободу, возможность жить по своему усмотрению? Что она в Америке? Когда-то она очень хотела провести там каникулы, но ей всегда отказывали. И всегда брезгливо: Америка с ее простотой нравов — не для молодых чистокровных леди из хороших семей. Она вспоминает «Пэнс» от Тони, сдерживая улыбку: кое в чем даже родители могут оказаться правы.

Но вряд ли они могут себе представить мисс Патрицию Паркинсон в «Европейском экспрессе», отправляющемся на юг Франции, в компании бывшей преподавательницы предсказаний.

— Луазо! — выкрикивает ажан у входа, и Панси замирает. Вот же действительно черная полоса! Сибилла плохо реагирует на птиц, а тут, в салоне, рассчитанном на десять человек, объявляется аж целая парочка — муж и жена с такой ненужной сейчас фамилией.

Вошедшие здороваются, хотя явно незнакомы друг с другом, рассаживаются. «Экспресс» совсем непохож на «Ночного рыцаря»: два ряда кресел друг напротив друга. Их с Сибиллой места — на той стороне, где она пристроила свой сверточек. Панси видит в этом добрый знак. Можно ли за три дня заразиться суеверным безумием от Трелони? Она закрывает глаза и все-таки умудряется задремать, провалиться в сон, слышит голоса, но не разбирает слов, и просыпается только под объявление водителя о том, что «Европейский экспресс» отправляется в путь.

…В любом случае — уже ничего не изменить, не выскочить, не остановиться.

Прямо напротив них на последних остававшихся свободными местах сидят сестры Делакур и, оцепенев, не сводят с нее глаз.

Панси смотрит прямо в бледное напряженное лицо Флер, жены — вдовы! — Билла Уизли, и думает только том, знает ли она. Потом поворачивается к Сибилле. Но та явно игнорирует замерших красавиц: младшая сестра Флер тоже недурна. Пожалуйста, пусть слово «Авиньон» действует на «тетушку» как можно дольше!

***

Действует. По Парижу «Экспресс» продвигается хаотичными рывками, но, вырвавшись из города, начинает катить ровно. Сибилла внимательно изучила газету, даже повозмущалась в общем негромком разговоре наглостью «террористов» и передала «Le Sorcier» соседу справа, некому мсье Корнюде. Мсье подмигивает Панси через голову тетушки и ей приходится улыбнуться в ответ.

Не знает, решает она, наблюдая за сестрами. Флер читает, а маленькая, — как ее, Габриэль, что ли? — рисует. Рисует в трясущемся автобусе, чиркает карандашом по листу блокнота, не поднимая головы.

Когда Трелони начинает ровно дышать и ронять голову на мсье… Корнюде, Панси опять позволяет себе вздремнуть.

Но сон не идет, она здорово психанула, увидев сестренок. Вместо блаженной темноты перед глазами встают знакомые картины. Костер в лесу, Источник, его нежный прозрачный свет, она протягивает руку, рассматривает сквозь свет ладонь и пальцы. Тони у нее за спиной спрашивает:

— О чем ты думаешь, Пэнс?

Даже Драко всегда называл ее «Панси». Голдстейн извиняется, говорит, что дурацкая американская привычка, но продолжает говорить «Пэнс», словно приучает ее.

— О том, что Грейнджер права.

А вот она так и не научилась звать ее по имени: «Гермиона». Грейнджер и Паркинсон куда привычней. И можно думать, что все еще живы.

— Нужно ехать. Здесь эта вещь бесполезна, а на месте они смогут что-нибудь придумать.

— Кто?

В голосе Тони слишком много скепсиса.

— Не знаю, как Уизли, а Драко — не идиот, — огрызается она. — Мы попробуем разобраться.

— Можно, я поеду с тобой? — тихо спрашивает он.

Панси качает головой и убирает руку из потока света. Он и сам знает, что ехать нельзя. Даже если ты умник из Рейвенкло, даже если в Авиньоне, рядом с настоящим жаворонком, ты сможешь разобраться в сплетении чар, которыми Грейнджер несколько месяцев укутывала искусственное, фальшивое сердце, твое место здесь, Энтони Голдстейн. Чем дольше они остаются в Броселианде, тем больше им кажется, что Лес растет. Лес прорастает в них, словно огромные деревья роняют семена или пускают побеги, и если это не закончится — они станут деревьями и сгинут тут, не зря же Гару говорил, что никто не знает, куда и как ушли предыдущие хранители. Если что-нибудь случится с Невиллом или Поттером, им должна найтись замена. И замен всего две: Ханна и Тони. Две, если она уедет. А она уедет. Подальше от этой вроде незаметной, неоткровенной, разлитой в воздухе магии, которая ощущается, чем дальше, тем сильней, и Лес, казавшийся таким небольшим… таким легко прикрываемым, теперь занимает полмира. Подальше от тихой грусти, которая здесь в каждом шорохе, в каждом порыве ветра, Подальше от вечности. Она — как насекомое, попавшее в смолу, и через тысячу лет ее найдут где-нибудь в лесной чаще: маленькую, съежившуюся подобно мухе девушку в золотистой капле…

Панси вздрагивает и открывает глаза: приснится же такое! Пусть в Авиньоне будет что угодно, как угодно, только без высасывающей жизнь силы Броселианда.

И словно в ответ на ее кошмар, водитель радостно объявляет:

— Аваллон, мадам и мсье!

Чтоб им провалиться, французам! И их маленьким городкам с такими названиями!

***

Насколько она помнит расписание, остановка в Аваллоне длится всего несколько минут, но автобус почему-то стоит и стоит чуть в стороне от маггловского шоссе, и никто не делает попыток выйти, узнать…

— Вы путешествуете первый раз, мадемуазель? — спрашивает Корнюде.

Она только кивает.

— Если мы въезжаем в зону «особого контроля», нас ждет тщательная проверка.

— А!

Что ж, они с Томасом — предусмотрительные молодцы. Был, был соблазн поменять внешность Сибиллы чарами, но Дин смог убедить ее ограничиться маггловскими средствами. Он молодец, что уговорил, она умница, что согласилась.

Сестры Делакур старательно не смотрят в ее сторону. Непростое занятие, если учесть, что их разделяет только неширокий проход. Сибилла держится на совесть. Уж Флер-то она не может не узнать, но ведет невинно-светские беседы с соседями. Может, они были несправедливы к ней?
Проверок Панси почти не опасается. Грейнджер — пусть это ей зачтется, где бы она ни оказалась после своей неизвестной смерти — предусмотрела и такой вариант. Именно поэтому Панси едет магическим «Экспрессом». Маггловский транспорт проверяют на следы магии. На заклинания, чары, даже, как донес Дин, на зелья. Она не совсем понимает, как можно проверить на зелья огромные фургоны, с ревом проносящиеся мимо них по шоссе и останавливающиеся чуть дальше — на посту маггловской полиции. Может, досматривают водителей? Но из-за этого они отказываются от автомобилей, автобусов и поездов.

А вот «Европейский экспресс» на наличие магии никто проверить не сможет, не разобрав автобус на детали. Спрятать подобное в подобном — такова идея Грейнджер, высказанная в трепе у костра и пригодившаяся им после, когда стало ясно, что чары фальшивого сердца форрестье не по зубам. Поттер с Невиллом и не пытались понять, что там наворачивает их подруга. Грейнджер даже пришлось ездить в Париж, потому что в тамошней общественной библиотеке есть секция для магов и она, меняя внешность, могла получить хоть какие-то нужные ей фолианты. Ну хорошо, в Париже, кроме библиотеки, был еще и Билл Уизли… Но когда дела сердечные мешали Грейнджер?
Точнее, додумывает Панси, глядя мимо плеча Флер на залитое солнцем шоссе, помешали. Один-единственный раз. Он же последний.

И поэтому тоже стоило сбежать из Леса. Там есть Невилл и Ханна. Лаванда и ее оборотень Гару. Они и так слишком уязвимы, чтобы добавлять к компании мисс Паркинсон и мистера Голдстейна. Тони, сохранивший в своей Америке какую-то непроходимую наивность, не понимает, что умирать лучше порознь. Не всем так везет, как Виктору Краму и Вуду. Оливеру Вуду, которого она даже ни разу не увидела — так быстро все случилось в Арморике. Интересно, что бы сказал Флинт, узнав о смерти своего главного соперника?

О смерти думать нельзя. Элизабет Руссе не имеет в анамнезе никаких смертей. Ни связного, ни Арморики, ни отряда в Долине без возврата, ни французских профессоров, оставшихся охранять невидимый Бобатон. Но все-таки наглая Уизли прихлопнула этого Пейрака очень не вовремя!
Панси улыбается мсье Корнюде и включается в общую беседу. Сестренки молчат, делая вид, что разговор их не касается, а ведь тема очень интересная. Животрепещущая, — усмехается она про себя. О сотрудничестве с «дружелюбными соседями», о том, что ничего уж такого в провозглашенных Лордом судеб (как быстро они приспособились, а!) правилах нет, что давно следовало навести порядок.

И тут их вызывают. Вежливые ажаны предлагают захватить с собой кладь — «для небольшой проверки, мадам и мсье». Отлично, тут ей бояться нечего. Две небольшие сумки с тщательно отобранными вещами — тетушка и племянница едут в гости, вот личный гардероб, а это уменьшенные подарки дорогому дяде. Корзинка с круассанами и зачарованным теплым кофе в небольших чашках. Да, Элизабет Руссе всегда заботится о тетушке Герофиле.

На самом деле она внимательно следит за мсье Корнюде, опытным путешественником. Говорливый француз — отличный индикатор происходящего. Поэтому Панси первая, то есть вторая, вслед за мсье, замечает их.

Все-таки неудачи сегодняшнего дня должны были собраться в одном месте, как шары в хогвартской клепсидре.

Они настолько отличаются от вежливых исполнительных ажанов, что у нее по позвоночнику ползут капли липкого пота.

Пятеро — двое главных, трое их аккуратно прикрывают с боков и со спины. Пятеро, один из них делает шаг вперед и произносит с грубым акцентом:

— Медам и мсье, британский аврорат!

Они — Элизабет Руссе и Герофила Сард — ничем не отличаются от остальных пассажиров: все гомонят, разглядывая незнакомцев, кто-то вежливо улыбается. «Дружелюбные соседи» отозвались наконец на призыв. Пожаловали. Мадам Луазо разглядывает англичан с кокетливым интересом.
В общем возбуждении остаются незамеченными радостный всхлип Трелони и шипение Панси:
— Это не тот аврорат, тетушка!

Сибилла сжимается и кивает. Но лучше так, чем если бы она рванулась к аврорам с распростертыми объятьями.

Панси обнимает ее и целует вялую щеку.

— Авиньон, — шепчет она. — Помните про Авиньон.

Проклятье, оно действительно работает! Кто же знал! Может, и не стоило тащить Сибиллу на юг, а просто повторять сто раз в день про Авиньон в Лесу? Повесить огненную надпись у нее в палатке?

Авроры присоединяются к ажанам, на них смотрят все, и любопытство Панси не выглядит невежливым. Вот вы и пригодились, папины колдографии, папины рассказы о прошлом. О друзьях папиного детства. Торфинн Роули — она наконец вспоминает имя. И колдографию. Они стоят после выигранного квиддичного матча, ее отец и этот самый Торфинн, смеются, ветер треплет их волосы, мантии и флаги над знакомым хогвартским стадионом.

До сих пор она никогда не видела Роули живьем. Что ж, отличный шанс подойти и представиться — ей, молодой чистокровной леди из хорошей семьи. Истеричный смешок удается загнать внутрь, тем более что Роули внимательно оглядывает ее и сестренок Делакур, стоящих чуть поодаль. Кажется, они единственные, кто напуган, и напуган сильно, — она замечает бледные губы Флер.

Торфинн Роули выглядит гораздо моложе отца. Неужели в Азкабане время останавливается? У него светлые волосы, веселое и вежливое выражение лица, рядом со вторым — мрачным, черноволосым — он выглядит… нормальным. Действительно, уговаривает себя Элизабет Руссе, что ненормального? Доблестные английские джентльмены помогают соседям за проливом бороться с террористами. Можно только поблагодарить… Но ей не нравятся взгляды Роули, и она опускает глаза. Он не мог ее узнать. Не мог. Не мог.

— Придется переночевать здесь, мадам и мсье, — каркает мрачный. — Я — Джейсон Джагсон, отвечаю за проверку южного направления. Весь магический транспорт направляется по этому шоссе и находит приют в… Аваллоне.

Он позволяет им поймать его кривую усмешку.

— Переночевать? — возмущается Корнюде, — но у меня неотложные…

— Ступефай, — равнодушно бросает Роули. Мадам Луазо ахает, Панси кажется, что восхищенно. — Еще вопросы, мадам и мсье? Проводите их в гостиницу, — приказывает он ажанам и, переступив через Корнюде, уходит вместе с Джагсоном и охраной по узкой улице.

***

…По центральной улице Аваллона, рассекающей город пополам. Над домами возвышается огромная старинная башня с часами, улица проходит под ней, как дорога под аркой. Англичане разместились в башне, пассажиров запихивают в соседнюю гостиницу, в Аваллоне все здания, кажется, перетекают одно в другое и, чтобы пройти из башни в маленький отель, достаточно открыть две двери.

Они сбиваются в холле гостиницы. Их девять, и все растеряны, и Панси сейчас нечего изображать, она испугана и ничего не понимает, так же, как остальные.

Что-то начинает проясняться, когда ажаны доставляют на место стонущего Корнюде. С него и начинают. Дин предупреждал о персональных проверках, так что подсознательно она готова. Но только подсознательно и только сама. О Сибилле и подумать страшно, а приходится.

— Может быть, Трелони притворяется всю жизнь? — мрачно думает Панси, наблюдая, как предсказательница уверенно проходит проверку. — Это же так удобно, прикидываться дурой и истеричкой.

Судя по всему, британский аврорат считает, что все гениальное просто, и особо не напрягается. Персональное «Фините инкантатем» каждому. Об этом Дин говорил, а вот «Толенс потентем» — это новенькое. Впрочем, они давно перестали пользоваться Оборотным. Зачем? Магглы напридумывали достаточно…

Она не может удержаться от усмешки, когда «Фините инкантатем» уменьшает шикарную грудь мадам Луазо сразу на пару размеров. А вот на заклинание, проявляющее зелья, странно реагирует супруг. Сжимается и явно хочет приложить руку к паху. О-о-отличная семья, думает Панси.
Роули следит за ее весельем, вполне, впрочем, невинным. И она смело подходит к аврору, накладывающему чары. Уж ее-то грудь, какой бы она ни была, никуда не денется. То, что он не опознает в тощей чернявой француженке пухлую слизеринку Паркинсон, уже очевидно. Пусть пялится, сколько хочет.

Вещи проверяют гораздо внимательнее, чем людей. Даже вскрывают запечатанные чашки с кофе, правда, потом разрешают выпить. Элизабет Руссе и Герофила Сард с удовольствием потягивают еще теплый напиток, наблюдая за проверкой сестер Делакур. Панси очень не нравится отчаянный взгляд, который бросает на нее Флер, но если их оставят в гостинице на подольше, можно будет перекинуться парой слов.

Их задерживают в Аваллоне неизвестно насколько. «До соответствующего распоряжения мсье Джагсона», — сообщает водитель Пьер, взявший на себя функции посредника между пассажирами и как бы властями.
Все сначала расползаются по номерам, но потом опять собираются в ресторанчике. Стадо напуганных овец, думает Панси, хотя сама пугается до дрожи в коленках, когда аврор заявляет:
— Мадемуазель Руссе, мадемуазель Делакур, мадемуазель Габриэль Делакур, вас приглашают на беседу в башню.

Трелони судорожно сжимает ей руку. Панси расцепляет ее стиснутые пальцы.

— Все будет хорошо, тетушка. Там же, — она улыбается, — английские джентльмены.

— Вот это меня и беспокоит, — шепчет Сибилла. — Элиз…

Если «Элиз» — все не так плохо пока. Панси кивает ей и идет к двери.

***

…Идет первой, почему-то вспоминая школу. Гриффиндорские старосты всегда ходили в конце цепочки первокурсников; слизеринские — всегда впереди, не оборачиваясь. Она и не оборачивается, когда Флер шепчет ей в спину:

— Панси. Куда ты едешь?

Панси молчит.

— Как там у них, Панси?

Молчание.

— Ты что-нибудь знаешь?

Она знает столько, что лучше Авада, чем Веритасерум. И то, что она знает, уж явно не предназначено для ушей мадемуазель Делакур. Кроме одной-единственной фразы, но сейчас для нее явно не время и не место.

В комнате, которой заканчивается галерея-переход, стоят три стула. Допрос с пристрастием? Если ее опознали, то вполне возможно. Так же вероятен интерес к Флер, но при чем тут младшая? Габриэль оглядывается, пристраивается на стуле первой.

Панси отходит к окну и выглядывает: тихий пустой городок, еще не Юг, но уже и не Бретань. Солнце греет кожу, по улице ковыляет старик с сумкой. Странная жизнь, проходящая мимо нее. Ненужная ей? Она почему-то представляет Тони, такого же старого и одинокого, хотя что представлять? Неизвестно, доживут ли они все до следующего Рождества.

— Мадемуазель Руссе!

Отлично. Это как идти отвечать первой в школе.

На этот раз Роули не смотрит на нее, и она почему-то успокаивается. Говорит Джагсон:

— Элизабет… — все, можно выдохнуть, чем бы это ни было, оно связано с настоящим. Половина тревог прочь.

Остальные тревоги, в общем, тоже. Она возвращается в комнату, пытаясь только злиться, без всяких ухмылок. Британский аврорат, похоже, совсем ебанулся. Панси не любит, когда ругаются, и даже пару раз в Бобатоне приложила Уизли заклятьем мыльной пены. Рыжий придурок мычал, изо рта у него лезли пузыри, а они с Драко смеялись, как когда-то давно. Но сейчас по-другому и не скажешь: британский аврорат ебанулся. И ей придется огласить требования Джагсона сестренкам.

В волосах Флер и Габи путается закатное солнце. И выбор британского аврората объясним. Сестры хороши собой, что уж там.

— Кто-то из нас троих должен им дать, — без церемоний объявляет Панси, когда за ней закрывается дверь. — Британский аврорат пробило на французскую любовь. Сожалею, девушки.

Младшая ахает, старшая поджимает губы и смотрит на нее так, словно это она француженка и должна дать.

— Что ты смотришь, Флер? Я, Элизабет Руссе, не собираюсь этого делать.

Панси специально выделяет голосом имя. Пусть обратит внимание, чтобы не ляпнуть лишнего.

— Они так и сказали? — шепчет Габриэль.

— Они сказали, что не будут прибегать к насилию, но «Экспресс» останется в Аваллоне до тех пор, пока кто-то из нас троих…

— Значит, останемся в Аваллоне, — решительно заявляет Флер. — Мерзавцы! Англичане!

Ах ты, гадина! А кем был твой муж?! Китайцем?

Их возвращают в гостиницу. Именно возвращают. Как хрупкие предметы, с которыми нужно обращаться осторожно.

Колопортусы на дверях, чары на окнах. Если подумать, смерть в капле смолы выглядела поприличнее.

***

На второй день ожидания срываются Луазо. В ресторане супруг орет про «дур-целок», которые своим кривляньем портят жизнь приличным людям. Габриэль вспыхивает и начинает плакать. Панси тянется за палочкой — но они арестованы вместе с багажом.

Мадам Луазо, похоже, готова заявить, что лечь под британский аврорат — это честь.

Корнюде, оклемавшийся после заклинания Роули, смотрит на нее с надеждой, а потом зажимает в коридоре, слюняво тыкаясь в шею. С ума они все посходили, что ли?

Роули заглядывает к ним каждое утро и каждый вечер. Панси понимает, что все это — дурацкое стечение обстоятельств, не более, что сверток в «Экспрессе» не обнаружили, но что меняет идиотизм ситуации, если она не властна над ней?

Но когда Флер ловит ее на выходе из ресторана и, криво улыбаясь, шепчет, мол, ей интересно, отпустят ли их, если выяснится, что мадемуазель Руссе…

Договорить она не успевает — Панси дает ей такую пощечину, что волосы взлетают над головой золотым облаком, а на нежно-розовой щеке остается красный отпечаток ее ладони.

Простая мысль о том, что ее могут сдать, не дает покоя с первой ночи. Может, стоило не тянуть, а согласиться прямо тогда?

Она опять стоит перед зеркалом. Гостиница маггловская, поэтому зеркала молчат. Разглядывает себя: ну что им могло приглянуться? Спасибо Драко, какой-никакой опыт они оба приобрели, и если ему с Уизли те навыки вряд ли пригодятся, то вот ей… неожиданно — да.

Панси одевается и заходит в номер Трелони. Ах, если бы не тетушка! Волшебное слово помогает все хуже, придется сказать правду, как есть.

— Сибилла, — шепчет Панси. — Завтра утром мы уедем, я обещаю.

Трелони поворачивается к ней от окна. Так странно видеть слезы на ее почти нормальном лице. Как будто из-под безумной преподавательницы пробивается придуманная ими Герофила, чью племянницу…

— Ну, не надо плакать.

Панси обнимает и целует ее честно, по-настоящему.

Проходя по галерее, она думает только о том, что надо было переспать с Тони в Лесу, хотя бы для того, чтобы осталось что-то еще, кроме поцелуев в последнюю ночь перед ее отъездом. Таких неловких и неуверенных, словно он и не целовался ни с кем в Америке, куда обещает ее увезти, когда все закончится. Ей — там, в Лесу — хотелось всего, и Тони, и далекой страны, и будущего, но она уворачивалась, ускользала. От Тони, Америки, будущего. Зачем? Чтобы сейчас открыть дверь и вежливо сказать: «Добрый вечер» папиному школьному другу?

***

Когда Панси слышит бой маггловских часов на башне и на ходу смотрит в окно, то понимает, что прошло всего-навсего два часа. Старые доски в галерее скрипят под ногами, подтверждая, что мир не рухнул, а стоит, скрипит, существует.

В коридоре гостиницы, наоборот, царит звенящая тишина, но ей кажется, что все они, все девять, стоят за своими дверями, прислушиваясь. Но что они хотят услышать — жалобы, плач? Подавятся, она идет уверенно и спокойно, и пусть кто угодно выглянет из-за двери — не увидит ничего, кроме прямой спины. Она же, в конце концов, чистокровная молодая леди из хорошей семьи.

Дверь действительно открывается, но та, которой она совсем не ожидала. Сибилла хватает ее за руку и втаскивает в свой номер.

Ох, пожалуйста, только не Сибилла, в которой сейчас сконцентрировано все прошлое: и Хогвартс, и Лес. Панси прислоняется к двери и не может больше сделать ни шага. Тогда Трелони, старательно отворачиваясь, но быстро и аккуратно раздевает ее и подталкивает к душевой кабине.

Она сидит прямо на полу в тесном белом прямоугольнике, струи душа лупят по макушке, разбрызгиваясь, но не смывая. Как будто всю эту мерзость можно смыть водой. Тут и чары не помогут.

Спустя полчаса — или вечность? — до Панси доходит, что похотливый британский аврорат так и не познал прелестей настоящей французской любви. Ей смешно и тошно, тошно в прямом смысле, поэтому она долго зависает над унитазом, машинально нажимая слив и наблюдая над крутящейся водой.

Сибилла, привлеченная звуками, заглядывает и протягивает ей свой собственный халат. Самое время расплакаться от умиления. Или от удивления: происшедшее сгоняет с лица Трелони последние остатки ненормальности, как будто близость Авиньона проясняет ее сознание.

Панси выходит, без спроса забирается на кровать, натягивая халат до пяток.

— Хочешь чаю? — предлагает Сибилла. — Я принесла вечером, он еще теплый.

Вот если бы не было этой жалости, у нее наверняка не тряслись бы руки. Трелони выпаивает ей две зачарованные чашки, вздыхает: больше нет. Но и этого достаточно.

— Поспи у меня.

— Спасибо.

Она заползает под одеяло. Но перед тем как закрыть глаза, теребит Сибиллу, устроившуюся в кресле, за край ночной рубашки.

— В Оранже мне надо будет забрать кое-что из автобуса. Но, боюсь…

— Я отвлеку их, милая, — отвечает тетушка Герофила. — Попробуй заснуть, Элиз.

И кладет прекрасно прохладную ладонь ей на лоб, и Элизабет Руссе засыпает.

***

В Оранже все проходит как по маслу. Короткая остановка, водитель, который больше не лезет с предложениями «покатать по-настоящему», хотя и не помогает ей выйти из автобуса. Она проходит вперед, слышит: «Нет, я уверена, что книга осталась в салоне! Мсье Пьер!»

Не слишком подходящее поведение для заботливой племянницы, но она бросает тетушку на произвол судьбы, быстро сворачивает к тому самому колесу и запускает руку под раскаленный от южного солнца бок автобуса. Пальцы скользят, но потом цепляют нужное. Панси осторожно извлекает сверточек. Меньше ее ладони. Труд Грейнджер. И небольшой подарок от Чарльза Уизли Рону, переданный через Дина. В Париже они долго рассматривали три стеклянных разноцветных шарика, и Панси выдвинула гипотезу, что все Уизли потихоньку сходят с ума.

— Ну, если про Малфоя — правда, то впервые соглашусь с тобой, Паркинсон, — хмыкнув, сказал Дин. — Хотя вместе с ними, так слегка, хранился делюминатор.

— Неплохие запасы у драконологов.

— И не говори, — уклончиво ответил Томас.

Про «всех Уизли» она вспоминает не просто так. Осталось еще одно. Что-то вроде тренировки.

Панси подходит к вышедшей из автобуса Флер: тетушка в поисках пропавшей книги выгнала из «Экспресса» всех пятерых оставшихся пассажиров. Сестры едут до конца, в Ниццу, к бабушке-вейле. Но это не имеет никакого значения, а вот то, что Панси скажет сейчас…

Она приобнимает удивленную Флер за талию и шепчет в золотые волосы:

— Билл погиб в июне.

Понимает, что Флер Делакур сейчас согнется, скорчится — и с удовольствием отпускает ее.

***

Они неторопливо спускаются к реке мимо разноцветных домиков, пропускают вперед спешащих куда-то шумных музыкантов. По сравнению с Аваллоном Оранж выглядит очень… живым, настоящей границей между Бретанью и Югом.

— Нострадамус, — внезапно объявляет Трелони, щурится и подставляет лицо солнцу. — Нострадамус родился в Провансе и учился в Авиньоне, так что мы на верном пути, Элиз.

Отличный способ удовлетворить свое любопытство, думает Панси, но без привычного раздражения. Хочешь увидеть то, что тебе интересно — подоводи полгода пять человек, и поездка обеспечена.

— Сибилла, это было хитро, — усмехается она. — Вы же так стремились в Авиньон из-за него?

— Нет, — Трелони серьезна, и Панси решает, что минутное лукавство ей просто померещилось. — Этот город изменит судьбу всех. Он примет жертвы и…

О, нет, только не здесь!

— Что — и? — быстро спрашивает она. Кажется, ее вопрос сбивает начинающееся предсказание. Ну не до пророчеств сейчас, надо добраться до места.

Трелони выдыхает и неожиданно благодарит ее.

А потом они видят Рону, широкую и неторопливую, плоский правый берег с залитыми солнцем виноградниками, проходящие мимо городка кораблики с туристами и медленные баржи, и совершенно очевидно, что Юг уже нравится ей куда больше Леса, потому что здесь клубится как-то физически осязаемая яркая жизнь, а в яркой жизни все может получиться быстрее и проще.

Она находит на берегу посредника. Забини, последний, кто смог передать информацию, описал все точно: небольшой каменный домик на берегу и мужчина средних лет с лодкой. «Моторной лодкой, — раза три повторил Дин, выдавая ей весьма приличную сумму маггловских наличных. — Заплатишь — отвезет».

— Только ради вас и в последний раз, мадемуазель, — предупреждает ее лодочник. — Уж больно там нехорошо. Жизнь одна и, знаете ли, вторая за деньги не продается.

Панси протягивает ему стопку разноцветных бумажек. Малая плата за удовольствие умереть на Юге.

***

Смешно, но, оказывается, умереть можно гораздо раньше, чем предполагалось. Трелони в ужасе смотрит вперед. Лодка, чудом зацепившаяся за отмель, еле болтается на волнах, а засучивший штаны перевозчик любезно протягивает им руку, предлагая выйти прямо посередине реки.

— Куда? — испуганно спрашивает Сибилла.

Панси, не разуваясь, спрыгивает первой.

— Туда, мадемуазель, — лодочник показывает на другой конец отмели, ярдах в десяти, — все ваши уходят туда, в воду.

Наверно, нет ничего глупее, чем две женщины с сумками в руках, стоящие по колено в воде посередине широкой реки.

Моторка пенит воду, волны захлестывают их до пояса. Панси мысленно кроет Забини последними словами, вот только дайте до него добраться — он у нее эту реку выпьет. И попросит добавки. Ну что ему стоило сообщить Дину немного подробностей?

Внезапно успокоившаяся Трелони, подняв голову, уставилась куда-то вперед, за ее плечо, и глаза ее слезятся, то ли от солнца, то ли почему-то еще. Панси поворачивается. И видит Авиньон. Точнее, сразу два Авиньона: один на берегу, второй — отражающийся в Роне. И оба прекрасны. Заходящее солнце расцвечивает белые стены в удивительное сочетание розового и оранжевого, башни какого-то дворца одновременно похожи и непохожи на Хогвартс, мост, доходящий до середины Роны, остается в тени и потому — серым, но от этого выглядит настоящим совершенством, она не может объяснить, почему, но именно такое слово первым приходит на ум..

— Нам надо идти, Сибилла, — налюбовавшись, выдыхает Панси.

— Но куда?

— В воду. Могу я предложить вам головной пузырь, тетушка?

В воде тепло и совсем не страшно, потому что от отмели по дну идет самая настоящая дорога, вымощенная огромными серыми плитами. Сибилла недовольно тащит намокшую сумку, хорошо хоть, что все жалобы остаются в ее головном пузыре. Панси быстро шагает вперед. Не то чтоб Рона могла бы отмыть ее, но в этой воде она определенно чувствует себя лучше.

Дорога приводит к пещере, закрытой каменной дверью с кольцом. В такую не постучишь, не докричишься. Да и как кричать под водой? Перед тем, как достать палочку, она все-таки толкает дверь — и та открывается. В туннеле, уводящем вглубь, темно, но воды только по колено, можно избавиться от дурацких пузырей, наконец. Панси засвечивает Люмос, и они идут дальше. За следующей дверью темно, но почти сухо. А за третьей ей в подбородок упирается палочка и невидимый француз шипит:

— Добро пожаловать, мадемуазель. Что же это вы тут забыли?

— Не ваше дело, — спокойно отвечает она.

Сзади вскрикивает Трелони.

— Поосторожней с моей тетушкой!

— Вы сумасшедшие? — в голосе француза звучит настолько отчетливая надежда, что она фыркает.

— Увы, мсье.

Он, наконец, отодвигается, без всяких там Экспеллиармусов, по-простому и грубо вырвав палочку из ее руки.

— Мадемуазель, я обязан препроводить вас…

— Именно этого я и хочу, мсье…

— Тс-с-с. Обойдемся без имен.

А она еще издевалась над Поттером, который устраивал своим дикие проверки! В Лес нельзя войти, не выпив Веритасерум и не ответив на самые странные вопросы. Грейнджер и Тони выпили по три порции, пока им поверили. Единственный, кто прошел так, сам собой — Лавандин оборотень. Но это Лу Гару, не всем дано…

Под каждой крышей — свои мыши, решает Панси и разглядывает незнакомца. Мерлин, они что, все здесь такие?

Панталоны, чулки, туфли с пряжками, переливающийся камзол. Она бесстыдно теребит его за рукав. Парча! Волшебник, дежурящий в подземелье под рекой, носит парчовый камзол! Безумие какое-то!

Их ведут двое, какими-то темными коридорами, без Люмоса уверенно ориентируясь в потемках. Потом дорога резко уводит вверх, потом очередная каменная дверь распахивается — и она слепнет от наглого закатного солнца, повисшего прямо за большим окном.

***

— Гостьи с реки, — сообщает парчовый камзол двум темным силуэтам. Умно: им с Сибиллой солнце бьет прямо в лица, а двое стоят в очень условной, но тени.

Двое? И она говорит наугад:

— Здравствуй, Драко.

— Панси, — его голос весел.

— Паркинсон? — А вот Уизли в своем репертуаре. — Професс… Мадам Трелони?

— Мадемуазель, Рональд, — поправляет его Сибилла.

Драко выходит из солнечного круга и присаживается на стол.

— Фините Инкантатем!

Это они уже проходили.

— Про «Толенс потентем» слышал? — вместо дальнейших приветствий спрашивает Панси. Почему ей всегда так легко с Малфоем?

— Это которое зелья проявляет? — вмешивается Уизли.

Она кивает.

— Нет. Ну никто не отменял… — добавляет Уизли под осуждающим взглядом камзола. — Паркинсон, проверка. Кто пострадал от василиска на втором курсе?

— Криви, Финч-Флетчли, Грейнджер.

— А самым первым?

Первым? А, он имеет в виду эту противную…

— Миссис Норрис.

Уизли кивает.

— Мадам… мадемуазель… Профессор, — решает он не мудрствовать, — профессор, ответьте, пожалуйста: что вы предсказали Лаванде Браун?

— Кролика, — дрожащим голосом отвечает Трелони. — Смерть ее маленького пушистого любимца и горе…

Нет, она действительно входит в роль безумной прорицательницы, когда рядом с ней слишком много людей, с восхищением понимает Панси. И ведь никому в голову не придет, что она может быть другой.

— Тетушка, — говорит она, — тетушка, мы добрались!

Сибилла смотрит на нее поверх очков тем самым нормально-понимающим взглядом Герофилы Сард и тихо отвечает:

— Спасибо, Элиз.

Если камзол и удивлен обилием имен, то виду не подает.

— Благодарю вас, мсье Монтерлан, — несколько церемонно произносит Драко. — Думаю, вам следует вернуться на пост, а обо всех новостях, которые принесли гостьи, мы сообщим.

— Мсье Монтерлан, скажите англичанам, что…

— Подожди, — она перебивает Уизли. — Держите, — и быстро передает, да что там — всовывает в руку Драко тот самый сверток, который, кажется, жжет ей карман. Фальшивое сердце чувствует близость настоящего? Или просто ее срок хранительницы вышел, как вышел срок Грейнджер… Ох.

Она дожидается, пока французы выйдут, а Трелони присядет в кресло с гнутыми ножками.

Ей нельзя сесть. И она впервые за все годы боится взглянуть на Рональда Уизли, рыжего нахала, и придурка, и гриффиндорца, и…

Но Панси поднимает голову, смотрит прямо в его голубые глаза и выговаривает:

— Гермиона и твой брат. Гермиона и Билл. В Париже, в июне. Мне… мне очень…

Уизли не дослушивает. Красок на его лице не осталось, рыжее как смыло, он проходит мимо и исчезает в другой комнате, аккуратно прикрыв дверь.

— Ох, Панси, — выдыхает Малфой и срывается за ним.

***

Забини, гаденыш, как чувствует, что ему готовы предъявить счет. Шляется где-то и на общей встрече не появляется. Ничего, Панси ему припомнит и свою растерянность, и панику Трелони, и головные пузыри. Времени теперь достаточно. Она бродит по магическому Авиньону, трогает раскаленные солнцем камни: в стенах, на парапетах и просто под ногами. Сейчас ей хочется побыть одной, а места в Авиньоне оказывается куда больше, чем в Лесу, хотя это магически-оптический обман: несколько улиц на невидимом острове посреди реки не идут ни в какое сравнение с величественным массивом в Бретани. Много места и много людей. Нормальных волшебников, не пробегающих по своим делам, вечно спешащих мимо, как в Париже — здесь люди живут. И это чувствуется. Драко уже объяснил, что больше половины местных оставили квартал после атак, тех, которые они с Уизли блокировали самым первым летом. Но магическое место пусто не бывает: дома и квартиры ушедших заняли беженцы-парижане, жители разоренного Сите, так что сейчас Авиньон больше Париж, чем Авиньон.

Малфой рассказывает все это вечером, косится на дверь, но с места не двигается и на вопросы отвечает подробно. Только вопрос о волшебниках срезает:

— Сама увидишь. Французы, конечно, но почти нормальные.

Что ж, понятия о нормальности у них явно разошлись. Она слушает аккордеониста, играющего на ступенях старой базилики: прилипчивый мотив и дребезжащий звук. Сидит рядом с ним и разглядывает горожан.

Мелькает вчерашний тип в камзоле. Мсье Монтерлан, очень сильный волшебник, говорит Драко, вот только понтов и гонора на десятерых. Странный юноша с парящим перед ним свитком чуть не врезается в высокого и мрачного мужчину в черном. Проплывают две дамы, одна чуть ли не в монашеском облачении, а вторая — благообразная и седая. И выглядят они как героини какого-нибудь романа о магах XVIII века. Панси не перестает удивляться, ее, в свою очередь, тоже разглядывают, слух о «гостьях с реки» распространился в квартале очень быстро. Она даже кивает в ответ на вежливые приветствия, а иногда подавляет желание присесть в реверансе, настолько он тут был бы к месту. И не может сдержать удивленного вздоха, когда на площади под песенку про милорда, которую напевает присоединившаяся к аккордеонисту рыжеволосая женщина, появляются двое. Да, она немного где бывала, хотя и в Лондоне тоже хватало чудаков. Но это самая странная парочка, которую она видела. Высокий худой мужчина в сопровождении собственного карлика. Нет, - понимает она минуту спустя, карлик сам по себе, он не собственный, да и не карлик вовсе. У него тело взрослого мужчины, а ноги — мальчишки, так что высокому он достает едва до груди. Выглядят они дико, но еще удивительнее то, что рыжая на полуслове прерывает песню и спешит к карлику.

— Анри!

Она выше него, но это не мешает им смачно целоваться прямо на улице. Карлик ловко прихватывает рыжую за зад, и Панси отворачивается.

— Мсье Эрнест!

— Викторина. — Панси не выдерживает и косится: высокий невозмутимо целует этой… легкомысленной даме руку. — Когда вы успели так соскучиться? Анри зашел ко мне час назад…

— Эрнест, — карлик почти гнусавит, поглядывая на Викторину и на Панси за ее спиной, — Викторина соскучилась не по мне, а по публичной демонстрации своих эмоций. Правда, детка?

И тут Панси обмирает. Потому что промелькнувший на площади мужчина в черном возвращается… под руку с Сибиллой! С Сибиллой Трелони!

— Мсье Фламмарион, — черный кивает. — Мне поручено представить вам нашу гостью с Альбиона. Профессор предсказаний школы чародейства и волшебства Хогвартс, Сибилла Трелони.

Она опять отворачивается и моргает. Потому что «школа чародейства и волшебства Хогвартс» звучит… она не любит уизлевские словечки, но это ужасно круто звучит здесь, в обожженном солнцем Авиньоне.

— А вот моя племянница! Панси, иди сюда! Познакомься…

Мерлин. Что у Трелони в голове? Жара расплавила мозги? Но она встает, незаметно вытирает потные ладони об юбку и идет знакомиться.

***

— И, значит, Ханна заправляет всем?

Панси вяло кивает. Энтузиазм Боунс не для нее, с Ханной, по крайней мере, было поспокойнее. В Лесу вообще спокойнее, там, под высокими кронами, любые порывы гаснут сами собой. И время ощущается по-другому. Здесь все словно боятся опоздать: лихорадочное веселье и самозабвенное горе, и гвалт, и вино, и аккордеон… И разговоры, разговоры…

— А как выглядит муж Лаванды? Ну никогда бы не поверила, что она выскочит замуж первой!

— Как оборотень, — отвечает она, ловит обалдевший взгляд Боунс и, сжалившись, добавляет: — Французский оборотень, если ты понимаешь, о чем я.

Та испуганно и — внезапно — понимающе кивает. И замолкает наконец-то.

Панси была готова к расспросам. О Грейнджер и Билле Уизли, хотя они сами собирали информацию про крохам, про Грейнджер вообще поняли только потому, что Средний сообщил, что ее фамилия удалена из общего списка разыскиваемых. И плакатов тоже больше нет. Историю Билла пытался восстановить Томас и чуть не спалился сам.

Их слишком мало, а Франция слишком велика. Здесь собрались хаффлпаффцы, а теперь и Слизерин, если Забини соблаговолит появиться. Гриффиндор — это связь, Арморика и Лес, а Рейвенкло…

Она не будет думать про Рейвенкло.

Боунс протягивает ей чашку чая. Тони назвал бы ее «Сью» в дурной американской привычке сокращать имена до минимума и долго благодарил бы. За чай. Она кивает Сьюзен Боунс. Боунс, и никак иначе.

Появляются остальные. Драко поглядывает на нее, пока она рассказывает про Лес. Но про Лес рассказать нельзя. Его надо почувствовать. Кожей. Легкими. Головой, наконец. Мозгами.
Поэтому Панси встает, стараясь не смотреть на Уизли. Драко сказал, что у него такой принцип: помни, но не думай — иначе, с историями его братьев, и рехнуться недолго. А им нельзя. Просто нельзя.

— Если понадоблюсь — я буду у Фламмариона, — говорит она сразу всем и выходит. Малфой догоняет ее на лестнице.

— Не то чтоб я требовал факультетского единства…

— Не начинай.

— Тебе надо привыкнуть, мы тут все в одной лодке, — он усмехается: — на одном острове.

— Ну, прожила же я в Лесу.

Она сбегает вниз и, открыв дверь, вдыхает полной грудью теплый даже поздним вечером южный воздух.

Она нужна на совещаниях, но требовать от нее участия в таких сборищах — это слишком.

Панси, как могла, объяснила то, чем занималась Грейнджер и то, что теперь предстоит доделать им. Как — она не знает.

Она предупредила, что портключи почти готовы и пора готовить квартал к эвакуации. Портключи повезут на драконах, с Арморикой и Заповедником все согласовано.

Зачем требовать от нее приятельского участия? Ей проще с незнакомыми. С почти знакомыми. Фламмарион, Анри де Монфа со своей ненасытной Викториной. Там же и Трелони; старый книжник почти сразу предложил ей пожить в его доме, и Панси до сих пор не верит своему счастью.

Она спешит к трехэтажному особняку с высокими окнами, днем и ночью прикрытыми тяжелыми портьерами — так здесь спасаются от солнца. Впрочем, у Фламмариона всегда прохладно: он не скупится на чары. И на разговоры, но они другие. Не о своих, не о том, что будет с ними дальше. Они — разговоры по вечерам — удивительно абстрактны, и она может слушать часами. Здесь пьют вино или кофе, но не чай. Здесь даже, днем рыжая, Викторина выглядит золотистой — и хорошо, потому что рыжего для Панси явный перебор.

Здесь она не чужая и не своя — ничья. И это ее полностью устраивает.

***

Привезенные ими новости меняют привычные порядки. Теперь Малфой часами сидит в своей комнате, колдуя над фальшивым сердцем, а у Фламмариона обсуждают эвакуацию. Привычные разговоры перемежаются расчетами: французы до сих пор толком не посчитали, сколько человек должны отправиться из Авиньона в далекую Румынию. Остается только порадоваться, что Гарри все время зудел, вроде комариных туч у Зеркала Фей, о том, что лучше изготовить с запасом и утешал их тем, что потом — ах, это волшебное их «потом»! — Флитвик зачтет им изготовление ста пятидесяти портключей как «превосходно» на ТРИТОНах по Чарам.

Шутка так себе: никто не знает, жив ли профессор. Ведь это он, сам того не желая, сдал Уизли и Грейнджер. Никто не знает, но над портключами все сидят исправно, как на занятиях. Драконья чешуя прожигает пальцы, первое время их залечивают по вечерам, потом перестают, просто снимают ожоги, новые шрамы ложатся на предыдущие, превращая руки в переплетение темно-красных и розовых полос и пятен. Панси уезжает, когда до заветных ста пятидесяти портключей остается не больше десятка. Тони целует ее руки и обещает, что доделает все сам, разгрузит Ханну и Лаванду. Он действительно выглядит странно между ними, тремя прядильщицами путей в незнакомую им Румынию. Ханна иногда отрывается от работы и мечтательно смотрит на стену палатки, на которой колышутся тени длинных броселиандских веток. Что она видит? Море, горы, города и дороги, над которыми полетят их чары? Чешуйка падает ей на ногу, полностью закрывая колено, Ханна ойкает и шипит, и выскакивает из палатки: здесь только чары портключей, хочешь лечиться — марш на улицу.

Бедная Ханна, если задуматься. Панси хотя бы сумела вырваться из лесных тенет, а Эббот в них с самого начала — и останется до самого конца. Неизвестно только, каким он будет, этот конец. Куда придет Томми: в Лес или сюда, в Авиньон. Но они стараются обезопасить и душу, и сердце. Душу и сердце прекрасной Франции, чтоб ей.

О «прекрасной Франции» сегодня говорят и у Фламмариона. Без особого пафоса, почти цинично рассуждают, что же с ними не так, если «прекрасная легко раздвигает ноги и ложится под любого оккупанта».

Говорит это гнусавый и откровенный Анри, глядя на Викторину:

— Спрошу тебя, дорогая, как лучшего среди нас эксперта по раздвиганию ног.

— Не только среди вас, — усмехается Викторина. — Не знаю.

— Просто: не думаешь, — ласково тянет Анри и гладит ее по щеке, тут же небрежно передвигая ладонь на шею.

Викторина, конечно, обязана была погибнуть там, в Сите. Представить ее, одурманенную Амортенцией, невозможно, она сама — как тройная, пятерная доза Амортенции, ее бы уничтожили той ночью первой. Спас ее пьяница Анри: всю неделю они гуляли на Монмартре, пропивая деньги за очередную проданную картину.

Когда Анри хочет маггловских денег — он рисует портреты для магглов. Когда не хочет — магические картины для себя, для своих. Карлику плевать на все Статуты; если жизнь идет не по тем рельсам с самого детства, можно не заморачиваться на формальности. На картинах «для своих» — несколько, написанных уже здесь, в Авиньоне, хранятся у Фламмариона — естественно, бесконечный праздник. Танцовщицы вздымают пышные юбки, высоко выбрасывают ноги, извиваются, прижимаясь к кавалерам. Подмигивают Панси, машут руками, зазывая к себе — и снова бросаются в танец. Грустная усталая клоунесса улыбается ей после выступления. Высокий мужчина в ярко-красном шарфе удаляется прочь, словно хочет выйти с холста и усмехается, обернувшись.

В этих картинах только то, чего лишен сам Анри: танец, ловкий цирковой трюк, плавные сильные движения уверенных в себе людей. Он тоже уверен в себе, иначе что бы удерживало рядом с ним Викторину? Панси, глядя, как он ковыляет по авиньонской брусчатке, задает себе вопрос: что, неужели магия не могла помочь?

— Не могла, — объясняет ей Фламмарион. Древний старый род с собственными, — книжник грустно улыбается, — предателями крови. Кто-то из них, магов, выступил против своих, чуть ли не семьсот лет назад. Тоже на Юге, только западном: около Тулузы. Предки Анри прокляли отщепенца, но получилось — и себя заодно.

Поэтому род Монфа теперь заканчивается вот так: калекой, который живет с самой настоящей проституткой.

Викторина, именно она, должна была демонстрировать Роули французскую любовь, думает Панси, и ее передергивает.

Анри, заметивший ее движение, шутливо оправдывается:

— Зато когда-то мой предок всегда ездил по левую руку от маггловского короля.

— Зачем?

— Приглядывал, чтобы король не натворил глупостей, — Анри растягивает толстые губы в улыбке. — Мадемуазель Панси, давайте я напишу ваш портрет? И даже не возьму денег, тем более что у вас их и так нет.

Все смеются и пьют вино, Анри подсаживается к ней и вполне серьезно доказывает, что портрет будет отличным, потому что у нее очень выразительные ноздри.

— Выразительные?

— Я умею писать ноздри и руки как никто, мадемуазель Панси! Потому что смотрю на людей снизу, и вижу — что? Правильно, пальцы, ладони и изнанку их носов! — торжествующе завершает он под общий смех.

***

Фламмарион часто расспрашивает ее про Лес, но с ним говорить проще: он не раз бывал там, это он, фактически, навел Поттера и Драко на мысли о душе и сердце. Показал им возможные ловушки для Томми. И теперь в Авиньоне лихорадочно доплетают сети для силка. Можно охранять душу, но обмануть нельзя: Источник им не по силам. А вот сердце — вполне, вполне.

Но и Фламмарион не задает ей лишних вопросов, так непохоже на английских профессоров. Он подал идею и устранился. И наблюдает, как глупые англичане бьются над загадками «прекрасной».
Зачем он принимает у себя Панси — неизвестно. Может быть, чтобы доставить удовольствие Сибилле. Не было бы ему хорошо за восемьдесят, не была бы Трелони — Трелони, Панси решила бы, что это любовь.

Странная, как и все здесь, во Франции, но все-таки.

Сибилла спокойная… какая-то и не Сибилла вовсе. Даже пророчества, которые так пугали их в Лесу, здесь звучат естественно, хотя по-прежнему непонятно. К тому же, теперь она выбрала «племянницу» посредницей и передает предсказания через Панси. Точнее, Панси решает, передавать их дальше или нет. Если они запутаны и безобидны, то остаются в ее голове. Так, Боунс никогда не узнает, что должна опасаться какого-то Мальдорора. Панси все-таки просмотрела списки готовящихся к эвакуации, никакого Мальдорора среди французов не обнаружилось. А загадывать дальше, чем Авиньон, никто из них не собирается. Или для Забини — предложение лишиться девственности. Да она сама его лишит, причем нетрадиционным способом, пусть только появится! Лишит, и потом передаст предупреждение Трелони.

Не выдерживает она два раза. Первый раз, когда Сибилла просит сказать Макмиллану, что огонь растопит лед. Потому что Панси понимает, о чем оно. И уверена: не сработает.

Эрни Макмиллан, Священные Двадцать Восемь, Хогвартс, Хаффлпафф, и вот теперь — Авиньон, безнадежно и бессмысленно влюблен в Викторину Меран. Рыжая шлюха и не смотрит на него. Во всех смыслах не смотрит: Панси однажды замечает их на набережной. Туда обычно не ходят, опасаются нападений, поэтому двое стоят в полном одиночестве, и Эрни лепечет что-то, разглядывая ее золотое лицо с почти белыми ресницами вокруг ярко-карих глаз. Глаза, впрочем, сейчас опущены. Викторина слушает его, как школьница, водит пальцем по парапету. А потом кладет этот пыльный палец ему на губы, словно просит помолчать. Эрни вздрагивает и прижимает его, целуя.

Что ж, у рыжей отличный вкус. Монфа, Макмиллан — она, что, специализируется на потомках старинных родов?

Эрни точно как огонь: вспыхивает, когда она передает ему слова Трелони.

— Но ведь это хорошее пророчество, Паркинсон? — в его вопросе слишком много надежды.

Панси пожимает плечами. Понимай как хочешь.

— Спасибо! Вы с тетушкой круты! — Эрни хлопает ее по плечу и уносится куда-то по улице. Даже известно, куда: поделиться счастьем с Финч-Флетчли. А может, и с Боунс. Хаффлпафф настолько предсказуем…

А второй раз ее пугает. Она не очень вежливо трясет Сибиллу, переспрашивает, что та имела в виду. Но та спит, спит и плачет, слезы катятся из-под очков, и от этого Панси еще страшнее.

— Оставьте ее, мадемуазель Панси, — Фламмарион встает из своего кресла, кряхтя, опускается на колени у Сибиллиного. — Я прослежу за ней и спрошу, когда она проснется. Это было что-то срочное?

— Вряд ли, — выдавливает Панси. — Только непременно спросите, мсье Эрнест. Непременно.

— Вы же знаете, как я отношусь к ее дару.

Кстати, да. Никто и никогда не носился с Сибиллой Трелони как дракон с яйцом.
Она торопится в дом, где занимают квартиру Драко и Уизли. В ту самую квартиру, куда ведет подземный ход из реки, где оранжевое солнце на закате печет и плавит окна. Хотя сейчас Драко «перешел на темную сторону», как шутит Уизли. Занял пустую комнату, выходящую окнами на север, и возится там с фальшивым сердцем.

Панси знает пароль от комнаты, но все равно сначала стучит и только потом произносит: «Крысли» и открывает.

Вот и сейчас они сидят вдвоем, Малфой перебирает мелкие черные бусинки, бормочет заклинание, заставляя бусинки моргать, разглядывает, кривится и откладывает в сторону.

Уизли даже не следит за ним, просто сидит рядом и пялится в тусклое — на фоне большинства авиньонских — окно. Группа поддержки.

— Паркинсон? — Уизли оглядывает ее и удивляется, уже непритворно. — Что стряслось-то?

— Спорим: Трелони?— не отрываясь от своего муторного занятия, отвечает вместо нее Драко.

— Да!

Она выдыхает, успокаивается и прислоняется к двери, глядя на сосредоточенный затылок Драко, на его сгорбленные худые плечи.

— Ну?

— Она сказала: пишите письма. Обязательно напишите письма.

— Тьфу, ну Панси! — Драко отодвигается от стола и явно борется с желанием смахнуть все бусинки на пол. — Какого низзла ты тащишь сюда весь этот бред?

Уизли хмыкает:

— Непременно напишем, вот прямо сейчас сходим на совятню, возьмем сов и отправим. Бросай свою дрочку, Малфой, почта ждет.

Оба ржут. И у Панси не получается злиться на них, придурков.

***

Драконы появляются над Авиньоном в конце августа. Их замечает какой-то парнишка: несется по улице к реке, орет и машет руками. С площади лихорадочно убирают столики, мужчины перекрывают ведущие к базилике улицы, чтобы никто не выскочил ненароком. О драконах предупредили неделю назад, так что возбуждение у французов скорее радостное. Что уж говорить об англичанах? Их всех трясет.

Фламмарион, высокий и прямой, стоит на пороге своего дома, поддерживая Сибиллу за локоть. Рядом Анри, разглядывающий драконов из-под руки, как каких-нибудь перелетных птиц. Викторина, наверно, ускользнула на площадь — хочет быть в центре событий, а Панси бежит к своим.

Хогвартские, не сговариваясь, собираются у штаб-квартиры. То есть у дома Уизли и Малфоя, четырехэтажного, когда-то серого, обожженного солнцем за почти двести лет до полной белесости. Уизли говорит, что подбирал домик в тон кое-чьей прическе и тут же огребает от кое-кого вполне себе маггловское «по шее».

Никто из них не торопится к толпе. Панси — единственная из всех видевшая драконов Арморики вблизи, сразу предупреждает: торжественного приземления не будет. Даже если дракон и разместится на небольшой площади, он не сможет взлететь без разбега.

— Нам очень нужен дракон, — шутит Макмиллан, — он нас защитит на раз.

— А кормить ты его будешь…

— Девственницами, — смеется Эрни, смотрит на Боунс, и та краснеет.

— Мне зачтется то, что я спас тебя от страшной смерти? — шепчет Драко в ухо Панси, фыркает, щекоча дыханием шею. И получает локтем в живот, сейчас не время для глупых шуток. И для глупых воспоминаний — тоже.

Драконы прекрасны. Огромные и такие… волшебные, они и с самом деле, отлично бы смотрелись на острове посередине Роны. Панси опознает их: тот, что больше, со светловолосым всадником на спине…

— Терри! — кричит она, зная, что он не услышит, и толкает Драко, показывая: — Это Хиггс! Терри!!!

— Хэй, Слайз!!! — орет Малфой, вздергивая вверх руку со сжатым кулаком, но его вопль перекрывается ревом Уизли:

— Кэти! Белл, детка, да!!! Сделай его!!!

— Чувак, ты не на квиддиче!!! — кричит, смеясь, Финч-Флетчли и крутит над головой сдернутой с шеи Боунс косынкой — вместо факультетского шарфа.

Рыжий верткий даже в воздухе дракон, на котором восседает Кэти Белл, быстро облетает остров по периметру, проверяя, нет ли угрозы.

На улицах тоже восхищенно орут.

— Туда, — командует Рон, и теперь они бегут на площадь, над которой завис здоровущий серо-голубой дракон Хиггса. Терри спускается как можно ниже, машет им, кричит:

— Старосты, привет!

— А остальным? — задрав голову, спрашивает Джастин, единственный не-староста среди них, стоящих посередине магического квартала.

— А тебе персональный! Малфой, смотри-ка, я летаю, а ты нет!

Драко смеется, задрав голову и любуясь драконом. Шведский тупорылый вздыхает, деликатно принимая восторги, и выпускает совсем небольшую струю пламени.

За базиликой визжат.

— Держите: раз!

Хиггс взмахивает палочкой и отправляет в медленное падение к земле серый мешок, напоминающий почтовые.

Еще раз машет им рукой и уводит дракона вверх, уступая место Белл.

Пять минут гриффиндорской любви сводятся к воплям с земли:

— Кэти, ты крута как я не знаю, кто! И эта рыжая тебе идет! Почему ты выбрала рыжую, Белл? У меня был шанс?! — и соответствующим ответам с воздуха.

Рыжая дракониха Кэти не может парить на одном месте, крутится, переливаясь золотым и бронзовым.

— Чарли передает привет всем! — кричит Белл, скидывая со спины дракона свой мешок и замедляя его падение. — Ронни, тебе особенно!

— И ему! — орут все чуть ли не хором. Только Уизли молчит и кивает, глядя вверх.

Белл и Хиггс делают еще один круг над островом и сворачивают на восток, навстречу начинающейся ночи.

Они стоят на пустой площади. Перед ними — два мешка. Два мешка, в которых будущее магического квартала. Другое будущее, не здесь.

— Ну? — Уизли смотрит на нее требовательно. — Паркинсон, командуй!

Панси снимает чары с первого мешка и достает конверт наугад. На пергаментной упаковке почерком Поттера написано: «Авиньону с любовью, от Леса».

— Я сейчас расплачусь, — ехидно произносит Малфой, но почему-то отворачивается.

Хаффлпаффцы тянут остальные конверты.

Подписанные Невиллом, Ханной, Лавандой, еще один от Гарри…

— Вот тебе и письма! Твоя Трелони все напутала, как всегда. Не отправлять, а получать, — смеется Драко.

— А это чей? — спрашивает ее Уизли, протягивая следующий.

Те же самые слова: «Авиньону с любовью, от Леса» написаны прямым почерком, каждая буква — отдельно.

— Голдстейна, — холодно отвечает Панси и забирает конверт из его рук.

***

Эвакуация магического квартала до ужаса напоминает этот самый магический квартал в ежедневной суете. Повседневная жизнь французских магов естественно простирается и на те моменты, которые требуют элементарной концентрации. Уизли матерится не хуже Тома из «Дырявого котла» и клянется заавадить любого, кто сунется к нему с просьбой. К нему и не суются: основной удар на себя принимают Хаффлпафф и Панси.

«Нет, мадам, ваш фамилиар останется здесь…»

«Нет, мсье. Мы не будем проверять ваш багаж, потому что надеемся на вашу порядочность…»

«Просто помните о том, что любой артефакт, который вы захотите прихватить на память о городе, о предках, может изменить направление портключа, и мы не гарантируем…»

«Нет, парень, остаться нельзя…»

«Да, мадам, дети, безусловно, тоже учтены. Портключи рассчитаны на троих…»

«Я же сказал: нельзя! Рон! Ро-о-н! Объясни ему…»

«Совершенно верно, все портключи доставят вас в одно и то же…»

«Что непонятно, я сказал?! Остаются те, кто…»

Панси не выдерживает и требует собрания на площади. Приходят все, даже старушку Виже-Лебрен привозят в самодвижущемся кресле.

Фламмарион, Анри, Сибилла и Викторина стоят у самых ступеней базилики и смотрят на нее снизу вверх. Анри обводит пальцем ноздрю и подмигивает ей.

«Сонорус!» — произносит Панси. Ее слышно, наверно, и на том берегу.

— Воспользовавшись портключом, вы попадете в Румынию. В драконий заповедник, чей директор, мсье Лейденфрост, любезно согласился разместить прибывающих из Франции… — инстинкт подсказывает, что надо избегать слов «беженцы» и «эмигранты», она легко перекрикивает гомон толпы, — там абсолютно безопасно!

«Уж явно поспокойнее, чем будет здесь» — шепчет Драко за ее спиной. Панси так же, за спиной, показывает ему кулак.

— Для вас приготовлено жилье! Заповедник будет обеспечивать вас всем необходимым, помощь в снабжении оказывает Америка… И главное, помните — вы всегда сможете вернуться!

«Годик продержимся, а, Малфой? И по домам», — это уже резвится Уизли. Шутники, чтоб им!

Толпу удается угомонить хорошо если через час. Квартал делят на сектора. Эвакуация займет две недели и еще один день. Больше десяти портключей в сутки отправлять нельзя; защита и так будет трещать по швам. Даже Драко бросает свое, то есть, французское, фальшивое сердце и выходит на стены.

Мальчики и несколько французов, которые точно решили остаться, держат оборону. И тут, как будто чуя правильный момент, в Авиньоне появляется Блейз Забини. Смеясь, сносит ее ругательства. Размешается этажом ниже в доме Уизли и Малфоя — они все потихоньку перебираются сюда — и без всяких вопросов лезет помогать защитникам.

Панси, Сьюзен и две француженки, Марселина и Элоиза, каждый день отправляют по десять портключей. Слезы и объятия, истерический в большинстве случаев смех, брошенные при обыске артефакты… Да, она настояла на обысках. И пусть думают о ней, что хотят, но вот она — куча неизвестных предметов, которые они каждый вечер вместе с Забини отправляют в его комнату. Что с ними делает Блейз — Панси не знает. Она уходит к Фламммариону и Сибилле.

Вот где царят тишина и покой. Ну, относительная тишина, ведь Анри и Викторина продолжают развлекать почтенную публику.

Фламмарион заранее предупредил, что уйдет последним. Портключ рассчитан на троих; несколько раз они отправляли пары, и теперь Панси жалеет об этом. Потому что Викторина вдруг заявляет, что хочет остаться. Эрнест смотрит на нее и качает головой. Анри насвистывает песенку.

— Хочешь оторваться напоследок, детка? — только и спрашивает он. — Имей в виду: англичане — страшные зануды в постели.

— С чего ты решил, что это будут англичане? — отвечает она с лукавой улыбкой.

Бедный Макмиллан! Панси почти мутит от их откровенностей.

Фламмарион кивает ей, и они выходят из гостиной в комнату, которую очень условно можно назвать библиотекой. Тут стоят книги, оставшиеся от прежнего хозяина, несколько томов лежат на столике, под колпаком защитных чар. Это, как понимает Панси, книги самого Фламмариона.

— Я хочу, чтобы у вас не осталось от нас превратного впечатления, мадемуазель Панси, — серьезно говорит Эрнест. — Мы производим слишком много шума, мы бестолковы и беззащитны. Легкомысленны. Мы уступаем, встретив на своем пути трудности. Все так. И мне неловко, что вам приходится… — он замолкает, — жертвовать…

— Скажем так: беда пришла с нашей стороны, — отвечает она.

— И это верно. Но если я попытался, пусть коряво, извиниться за нацию, не готовую к сопротивлению, избалованную миром и благополучием, то про Анри я скажу отдельно. Он хороший мальчик, мадемуазель Панси.

Полупьяный с утра Анри с выпяченными слюнявыми губами, с вьющейся вокруг него Викториной ну никак не тянет на «хорошего мальчика».

— Он с одиннадцати лет борется с проклятьем, и его дар… Его дар — то немногое, что оправдывает нас. Хоть как-то. Я не позволю ему остаться, даже если отправлять его в Румынию придется под Ступефаем.

— А он хочет остаться?

— Конечно. И я хочу.

— Ну уж нет, мсье Фламммарион! — она так зла, что готова совсем по-французски упереть руки в бока. — Вы знаете, что…

— Да. Сибилла. Простите, я не привык мыслить вашими масштабами. Вы спасаете страны, а я — тех, кого люблю. На весь мир меня не хватит.

Панси почему-то думает о Поттере. О Поттере, на которого навесили это спасение мира, как проклятье на Анри де Монфа. В те же самые одиннадцать лет. Чье сегодня дежурство, интересно? Невилла или… Гарри?

Она вспоминает костер, светлые волосы Тони, сидящего напротив, и с трудом сдерживает слезы.
— Я хочу показать вам кое-что.

Фламмарион не смотрит на нее, снимая чары со столика с книгами. Первая — темно-красная с золотом и переплетающимися на обложке неизвестными ей животными — очень похожа на книгу Скамандера о волшебных тварях.

— Нет, это не Скамандер, — улыбается Эрнест. — Тут мы вам проиграли. Это Кювье, наш автор, тоже писавший о магических животных. Он бережно откладывает красный том в сторону. Берет следующий, там на страницах — ровные рифмованные строчки.

— Этого я не удержу, — грустно продолжает он. — Если в Анри — жизнь, то в Вильгельме — смерть. Он остается, и я даже не прошу вас приглядывать за ним, мадемуазель.

Панси косится на переплет: Костровицки. Точно, есть такой среди остающихся французов, полный неопрятный мужчина. Почему их гении так неприглядны? Вот Шекспир — приятно посмотреть. А тут…

Она вздыхает.

— А эту книгу я хочу подарить вам, мадемуазель Паркинсон.

Она зачарованно смотрит на обложку. Там вращаются планеты, сияют звезды, сменяются созвездия. Движение светил завораживает.

— Вы не знаете, конечно, но я магглорожденный. Мой старший брат Камиль не был волшебником. К величайшему сожалению. Мы даже шутили, что ум за двоих достался ему, а магия — тоже за двоих — мне. Камиль был великолепным астрономом, и вы…

И тут она вспоминает. Ну кто обращает внимание на имя автора учебника, тем более иностранца?
— Совершенно верно, — кивает Эрнест. — Все магические школы мира учатся по учебнику Фламмариона. «Звездное небо и его чудеса».

— Но он же был маггл?

Эрнест опять кивает.

— Это сделал я. Так любил своего брата, что нашел способ сделать маггловскую книгу волшебной. И она ни в чем не уступала обыкновенной.

— Не уступала?

— Как вы думаете, мадемуазель Панси, как это магглы выживают столько тысячелетий без всякой магии?

— Их слишком много, — неловко отшучивается Панси.

— Как говорит Анри: просто вы не думали об этом.

Она качает головой. Вот уж о таком — точно не думала. Ей хватает своих забот.

— Это самый первый экземпляр. Я делал его вручную, несколько лет, почти как вы — ваши великолепные портключи. Он принадлежал Камилю и вернулся ко мне после его смерти. Возьмите его, мадемуазель. Мне хочется, чтобы у вас осталась такая память. О звездном небе над нами. И чудесах вокруг нас. И о любви, мадемуазель Панси, — он прячет улыбку в усах. — Ведь я все-таки француз. Я ни разу не поинтересовался вашим прошлым и уважаю ваш выбор, но… просто помните о ней.

— Об астрономии? — переспрашивает она.

— О любви, мадемуазель Паркинсон, — и он вкладывает ей в руки все звездное небо и все его чудеса.

***

Викторина стоит на площади, разглядывая ступени базилики, где еще вчера играл аккордеонист, так, словно хочет вернуть его одним взглядом. Ветер треплет рыжие волосы, Анри тянется и поправляет ей прядь.

— Прощай, детка, — говорит он гнусаво.

— Ты так и не написал мой портрет, — она, кажется, всерьез обижена.

— Тебя нельзя запечатлеть, не убив, Викторина, а ты мне слишком нравишься.

Она смеется. Панси терпеливо ждет. Дурацких французских разговоров за эти дни она наслушалась — хоть уши затыкай.

Фламмарион разговаривает с Драко и Уизли. Те даже сошли со стены, чтобы попрощаться. Анри ковыляет в центр площади, где их ждет одинокая Сибилла.

— Тетушка, — улыбается Панси. — Спасибо вам.

— За что, Элиз?

— За это все, — она обводит руками площадь, людей. Весь Авиньон.

— Жемчуг и золото, Элиз, — быстро говорит Трелони и моргает. — Золото и жемчуг, это твои драгоценности, Элиз. Не отказывайся от них.

— Непременно, — соглашается Панси. Они опять не верят в пророчества. Макмиллан на стене, но и фестралу понятно: сегодня Викторина не будет спать одна. Если вообще будет спать. И напророченные письма пришли — сейчас она отдаст Фламмариону последний конверт. Тот самый, подписанный Тони. «Авиньону с любовью, от Леса».

Эрнест осторожно разворачивает конверт и восхищенно вздыхает, а Панси кусает губу, пряча гордую улыбку.

Лист светлого пергамента полыхает изнутри, на нем проступает огненная карта пути в Заповедник. Через страны. Через все возможные барьеры. Драконья магия, сжигавшая им руки, надежно запечатана в листе — и приведет куда надо.

Трое держатся вместе. Анри — между Сибиллой и Эрнестом — выглядит совсем подростком.
Когда хлопает портключ, оставляя за собой вспышку огня, очень похожего на пламя дракона, Панси оглядывается.

Площадь пуста. У нее столько дел. Надо идти к Боунс, помогать ставить сквозные зеркала: чем меньше людей, тем сложнее держать круговую оборону. Но перед тем как уйти, она наклоняется и подбирает отнесенный ветром в сторону конверт от портключа.

«Авиньону, с любовью…»

Примечания:

Луазо — l’oiseau (фр.) — птица

Город Аваллон во Франции, департамент Йонна:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%B2%D0%B0%D0%BB%D0%BB%D0%BE%D0%BD_(%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%B4)

Монтерлан — Анри де Монтерлан, (1895 — 1972) — французский писатель:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%BB%D0%B0%D0%BD,_%D0%90%D0%BD%D1%80%D0%B8_%D0%B4%D0%B5

Викторина — Викторина Меран, (1844 — 1917) — французская художница, больше известна как натурщица, любимая модель Э. Мане, позировавшая для «Олимпии» и «Завтрака на траве»:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D1%91%D1%80%D0%B0%D0%BD,_%D0%92%D0%B8%D0%BA%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B0

Анри де Монфа — Анри де Тулуз-Лотрек Монфа, граф (1864 — 1901) — французский художник—постимпрессионист:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A2%D1%83%D0%BB%D1%83%D0%B7-%D0%9B%D0%BE%D1%82%D1%80%D0%B5%D0%BA,_%D0%90%D0%BD%D1%80%D0%B8_%D0%B4%D0%B5

Братья Фламмарионы:
Камиль (1842 —1925) — французский астроном. Книга «Звездное небо и его чудеса» написана им в 1881 г.
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%BB%D0%B0%D0%BC%D0%BC%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%BD,_%D0%9A%D0%B0%D0%BC%D0%B8%D0%BB%D1%8C
Эрнест (1846 —1936) — издатель, основатель одного из самых известных издательских домов Франции, «Flammarion», существующего до сих пор:
https://fr.wikipedia.org/wiki/Ernest_Flammarion

Мальдорор — главный герой «Песен Мальдорора» (1869 г.), книги стихотворений в прозе Лотреамона (Изидора Дюкасса)
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%B5%D1%81%D0%BD%D0%B8_%D0%9C%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%BE%D1%80%D0%B0

Костровицки — Гийом Аполлинер, настоящее имя — Вильгельм Вонж-Костровицкий, (1880 —1918) —французский поэт:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B8%D0%B9%D0%BE%D0%BC_%D0%90%D0%BF%D0%BE%D0%BB%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%B5%D1%80

Глава «Под сенью девушек в цвету» является частичным ретеллингом новеллы Ги де Мопассана «Пышка».
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%8B%D1%88%D0%BA%D0%B0

Название «Под сенью девушек в цвету» позаимствовано у Марселя Пруста:
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D0%BE%D0%B4_%D1%81%D0%B5%D0%BD%D1%8C%D1%8E_%D0%B4%D0%B5%D0%B2%D1%83%D1%88%D0%B5%D0%BA_%D0%B2_%D1%86%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%83
Остальные историко-культурологические параллели остаются на совести автора.

Глава 8. Путешествие на край ночи

Англия
1998 – 2000 г.г.


Когда дети приезжают домой — это, конечно, огромная радость, но и забот прибавляется изрядно. Даже если их не семеро, а всего четверо: близнецы ни в какую не соглашаются оставить свой магазин, а Перси так занят в Министерстве, что заглядывает раз в неделю, по выходным.

Молли взором полководца окидывает дом, сад и окрестности: еще слишком рано, никто не проснулся, можно без помех прикинуть, что готовить на завтрак, а что на обед, кого послать за продуктами в город, а кого попросить помочь со стиркой. Конечно, все ее дети — люди взрослые и занятые, то есть им хочется казаться такими, а она с удовольствием подыгрывает. Если Биллу, несмотря на отпуск, нужно заглянуть в банк — Молли только кивает. Если Чарли хочет прогуляться на озеро — почему бы и нет? Да еще и гости! У нее всегда был гостеприимный дом, она счастлива, что ее дети так хорошо умеют дружить, и рада принять всех, с кем им хорошо.

Жаль только, у Артура на работе очередной аврал: бедняга приходит, когда Молли уже спит, а уходит раньше, чем она успевает проснуться. Что ж, она оставляет ему ужин и завтрак под сохраняющими чарами и неизменно находит наутро чистые тарелки и какой-нибудь забавный подарочек: брошку, цветок или нарисованное сердечко. Так мило!

Надо бы сегодня проверить яблони, рассеянно думает Молли, оборачиваясь на скрип двери.

Высокий мужчина с длинными, собранными в хвост волосами выходит на крыльцо и сладко потягивается. Одно удовольствие смотреть, какой он красивый и ладный, совсем большой — иногда она даже пугается, не разобрав сразу, что это всего лишь Билли.

— Сынок, — зовет она, — ты сегодня дома? Поможешь мне с садом?

— Конечно, Молли.

— Опять ты… — начинает она, упирая руки в боки.

Сердится Молли тоже не взаправду, хотя современная манера называть родителей по именам, а не «мама» или «папа», действительно удивляет. Как и другие, ей подобные — например, Молли не понимает, зачем нужно красить волосы, ведь рыжий цвет такой красивый и необычный! Но молодость есть молодость, она жаждет перемен. И главное, в любом случае, — поступки, а не слова. Ее мальчики — и Джинни, само собой, — ведут себя безупречно.

День разгоняется и следует своим чередом, прекрасный, прохладный день, исполненный повседневных забот и маленьких радостей, и Молли находит время для работы и для отдыха и успевает буквально все.

Вечером заглядывает Перси. Молли признает, что любит своего среднего сына едва ли не сильнее, чем прочих, но — и с этим ничего не поделаешь — молодость ему вовсе не к лицу. Перси уже родился взрослым, отсюда и непременное «Добрый вечер, мама», и естественный цвет волос, и опрятная черная мантия работника Министерства магии.

Таким, как Перси, в жизни трудно приходится, вздыхает она. Вот и с братьями он хоть и помирился, но ведет себя официально, как с чужими, лишнего словечка не скажет.

— Что ж ты так поздно? — сокрушается Молли. — Мы уже поужинали.

— Ну и хорошо, ты же знаешь — я не люблю, когда много народу.

Перси ужинает: вилка в левой руке, нож в правой, салфетка заткнута за пуговицу, будто он не домой пришел, а на какой-нибудь парадный ужин.

— Может, ночевать останешься? — спрашивает Молли, заранее зная ответ.

— Спасибо, мама, мне удобнее дома.

Она вздыхает и остается во дворе, даже когда след от аппарации исчезает в прозрачном вечернем воздухе.

***

Ложиться спать еще слишком рано. Перси аппарирует вовсе не к себе, не в скромную, но комфортабельную квартиру в одном из переулков, примыкающих к Косой аллее, как нельзя более подобающую работнику Министерства — молодому, успешному и амбициозному служащему Новой Британии. Как всегда после посещения Норы, ему хочется развеяться, побывать в месте более… нейтральном, пожалуй.

Сегодня это Кенсингтонский сад, магическая его часть: Перси бредет по аллее, глядя в никуда и заложив руки за спину, и останавливается, услыхав позади крик:

— Постойте! Да постойте же! Вы обронили перчатку!

Погода не слишком жаркая, но для перчаток совершенно неподходящая. Вряд ли кто-то, кроме него, носит их в эту пору. Перси плевать, что его сочтут чудаком — вернее, он уже привык и свою репутацию считает еще одним способом отгородиться от мира, как можно реже вступая с ним в контакт.

К несчастью, довольно часто первое является следствием второго.

Женщина спешит к нему, размахивая перчаткой — не бежит, но идет довольно быстро. Перси щурит глаза, рассматривая ее. Крупная молодая особа — о таких принято говорить «широкая кость», — гладко причесанная, прилично одетая, скорее всего, чистокровная, но не слишком состоятельная. Возможно, он уже видел ее где-то.

Он внимательно осматривает перчатку, убеждается в ее принадлежности и забирает, перехватив за один из пальцев. Будто пожимает чужую руку, мягкую и бесплотную.

— Благодарю вас, мэм.

— Мисс, — поправляет она.

— Прошу прощенья. Еще раз — весьма признателен. — Перси медлит, хотя сказать ему больше нечего, и внезапно для себя спрашивает: — Вы ведь служите в Министерстве, если не ошибаюсь?

— Да, — отвечает она без особого интереса. — В архиве. Миллисента Буллстроуд — вы запрашивали у меня данные о…

— Да-да, — поспешно говорит Перси. — Вспомнил. Мне пора.

Мисс Буллстроуд вежливо прощается и уходит скорым шагом в ту же сторону, куда собирался пойти и Перси.

Сует на ходу руку в карман: оттуда падает что-то маленькое и пестрое. Что за скверный анекдот, думает Перси, поднимая потерю. Это носовой платок.

— Мисс Буллстроуд!

Перси ждет, пока она вернется, скользя взглядом по клочку батиста (почему, кстати, он решил, что это батист?) в руке. Вышивка на нем сделана довольно небрежно: всего-то три полосы, синяя, белая и красная.

Следует еще одна неловкая сцена. Платок занимает место в кармане, а Перси, пережив очередную дозу прощаний и благодарностей, аппарирует с места — во избежание.

***

Жизнь, как известно, весьма переменчива. За хорошими днями следуют не слишком хорошие — кому, как не Молли, знать об этом?

Она возвращается из курятника с корзинкой яиц и слышит, что Джинни плачет. Голоса доносятся из гостиной: Билл и Чарли, кажется, утешают сестру. Они такие заботливые, ее старшие! Вот Рона — того опять где-то носит.

Молли проходит на кухню, но все-таки прислушивается: вдруг нужно будет вмешаться?

— Не могу больше, — твердит Джинни. — Сил моих больше нет терпеть! Я думала — ничего особенного, а здесь…

— И что такого? — спрашивает Чарли. — Условия прекрасные, еда — лучше не бывает. Ты подумай о тех, кто…

Билл шикает на него:

— Развели здесь курорт! Расслабились! Не хочешь — уходи, желающих хватает.

— И уйду, — всхлипывает Джинни все тише и тише.

Молли догадывается, о чем идет речь. Разумеется, о Гарри. Он так давно не появлялся у них, должно быть, поссорился с Джинни, и она, глупая ее девочка, думает, что уйти от него — лучший выход. Не понимает, что без компромиссов и уступок в семейной жизни не обойтись. Молли не выдерживает, входит.

Джинни шарахается от нее, отодвигается в угол дивана. Молли все-таки подсаживается, гладит по коротко стриженым каштановым волосам, невольно жалея так безжалостно срезанные длинные рыжие пряди.

— Не надо плакать, — говорит она. — Гарри непременно вернется, он всегда возвращается, дочка!

— Я тебе не дочка!

— Джинни, — начинает Молли, но та словно с цепи срывается — вскакивает, кричит, кидается на Билла с Чарли, обвиняя в чем-то.

— Мы сами, — бросает Билли, показывая на дверь. — Незачем тебе…

Молли топчется у двери, но ничего не слышно — наверно, наложили Заглушающее. Наконец мальчики выходят. Вид у них удрученный.

— Похоже, нервное расстройство, — говорит Чарли.

Молли прижимает руки к груди. Джинни такая хрупкая, такая ранимая! Еще с первого курса, с той проклятой тетради и василиска! Она сокрушенно кивает, когда Билл объясняет, что Джинни стоит полежать в больнице, поправить нервы. Да, соглашается она, пожалуй, так лучше.
— А на каком этаже ее положат? На шестом?

Чарли кивает, и Молли расстраивается еще сильнее: на шестом этаже лежат Лонгботтомы, неужели у Джинни что-то подобное?

— Ну что ты, там просто нашлись места в соседней палате, — уверяет Билл.

— А когда ее можно будет навестить?

— Лучше не надо, — серьезно отвечает Чарли. — Опасно.

Молли кивает. Да, конечно, когда живешь здесь, в «Норе», очень трудно помнить, что во внешнем мире неспокойно. Вот и Артур, вздыхает она, наверняка не на работе задерживается, а выполняет какое-нибудь опасное поручение…

— Она тебе напишет, — обещает Билл.

— Конечно, — соглашается Молли. — И я ей тоже.

***

У Перси никто не спрашивает, часто ли он задерживается на работе. Если бы желающие нашлись, они скорее спросили бы, как часто Перси уходит с работы вовремя. Как ни странно, подобное тоже случается: например, если в архиве ему не успевают вовремя составить справку или подобрать нужные документы.

Перси выговаривает за задержку — и, поскольку не может продолжить текущую работу, а браться за следующую не желает, позволяет себе расслабиться. Всегда одинаково, не выходя из образа: аппарирует в бар и заказывает виски. Два раза, ничего особенного, если не считать странностью то, что он предпочитает ирландские сорта. Как известно, ирландский виски горит сам по себе, без всякого магического огня, и так же известно, что пить его считается дурным тоном. Любовь к ирландскому виски — пикантная мелочь, тайный грешок, который должен быть у каждого, и Перси не исключение.

Паб «Стропила» в магическом квартале Портсмута — та еще дыра. Его посещают рядовые авроры, продавцы из соседних лавок, подмастерья, которым хочется пустить пыль в глаза подружкам, игроки в квиддич из второразрядных команд.

Перси проходит к стойке — официантов здесь нет, — просит «Тулламор дью». Как обычно, его не замечают. Он толчется у стойки, покашливает, постукивает по липкому дереву — и, наконец, привлекает внимание помощника Фергуса, желтоволосого шустрого парнишки лет двадцати.

— Минуту, — бросает парнишка, выслушав заказ, и старательно отмеряет порцию, болтая с посетителями. Перси не без раздражения оставляет на стойке несколько сиклей. Выпивает свой виски.

— Повторить? — парнишка становится полюбезнее. — Что, тяжелый денек был?

— У меня все такие, — признается Перси. — Вот ты пробовал жить без аппарации?

— Что, — удивляется парнишка, — экзамен завалил? Или замели на незаконной?

— Если законной нет, то и незаконной тоже, — туманно объясняет Перси: виски начинает действовать.

— Что хотят, то и делают, — поддакивает парнишка: вид у него замотанный. — А автобусов больше пустят? Или так, живите как хотите?

— Да ты-то при чем? — удивляется Перси. — Это не у нас, это там… — он дергает головой в сторону двери.

— Повторить? — заводит свое парнишка.

Перси недоуменно хмурится: когда он успел так набраться? Хорошо, что дома есть антипохмельное, старые запасы. Он кивает и идет к камину, стараясь не размахивать руками, немного стыдясь внезапной общительности, и в следующий раз появляется у Фергуса очень нескоро. Впрочем, и парнишка его не узнает.

***

Молли чистит картошку, когда Рон — как это на него похоже! — прибегает с новостью.

— Что? — спрашивает она. — Какая еще журналистка? Зачем? Брать у меня интервью — глупее придумать невозможно! Пусть возьмет у Гарри или у Гермионы… или у Артура, чтобы была колдография на рабочем месте. А у меня зачем? И вот еще что, — Молли откладывает нож и недочищеный клубень: — эта твоя журналистка — не Рита Скитер?

— Какая еще Рита?! — возмущается Рон. — Вовсе это не она!

Молли не знает, зачем детям понадобилось устраивать из ее жизни шоу, но те трое, что сейчас живут в доме, пристают с уговорами, да еще и выздоровевшая Джинни появляется в один прекрасный день и присоединяется к общему хору. В больнице Джинни поправилась и даже будто подросла немного. И снова перекрасила волосы — теперь они русые и заплетены в короткую косу.

Они снуют по дому и саду, чистят, прибирают, моют, пропалывают грядки и поливают цветы — лучше и придумать невозможно, если бы не предстоящий визит. Молли нервничает, не может уснуть, воображая невесть что — и все-таки оказывается неподготовленной.

— Заместитель Министра, — говорит Билл. — Или даже сам Министр. Он придет вместе с журналисткой, вернее, она с ним.

— Министр? Зачем?

Молли с трудом припоминает, кто сейчас занимает эту должность — Корнелиус Фадж, кажется? И зачем Фаджу понадобилось вытаскивать ее на всеобщее обозрение?

У Министра действительно знакомое лицо. Молли узнает и его невысокую, плотную фигуру, но вот шляпы-котелка почему-то не видит.

— Добрый день, миссис Уизли, — говорит Министр ласково. — Как поживаете? Как здоровье супруга?

— Спасибо, хорошо, — вежливо отвечает Молли. Жаловаться, что Артура слишком загружают, она не собирается — тому это может не понравиться.

— А дети? Я слышал, ваши близнецы открыли магазин в городе?

Молли отвечает и на этот, и еще на два или три не менее глупых вопроса.

— Ну а теперь передаю вас в руки мисс Клируотер, — губы Министра растягиваются в фальшивой улыбке.

— Клируотер? — Молли поднимает голову: наконец-то ситуация проясняется. — Пенелопа Клируотер? Дорогая, ты ведь дружишь с Перси — это он уговорил тебя написать обо мне?

Ее Перси! Несмотря ни на что, такой внимательный — и своей девушке хочет помочь, и матери сделать приятное! Она поспешно достает платок и вытирает глаза.

— Передай ему, чтобы появлялся дома почаще, мы же скучаем! И непременно приходи сама! Так ему и скажи, что я велела — только вдвоем!

Молли нравится Пенелопа: видно, что той нечасто удается брать интервью, но как она старается! Как краснеет, путаясь в словах!

— Конечно, я бы не возражала, чтобы и Артур больше времени проводил дома, но эти мне мужчины! Им только дай какое-нибудь дело, они и пообедать забудут! Когда вы с Перси поженитесь, — Молли наклоняется ближе к Пенелопе, — ты поймешь…

И все-таки она рада, что интервью заканчивается. Молли выходит на кухню — кто-то из съемочной группы просит воды, — и привычно прислушивается к разговору за стеной. Пенелопа — вот тебе раз! — так огорчена своей неопытностью, что чуть не плачет. Министр к этому времени уже уходит: Молли отдергивает руку от вешалки, где, конечно, нет никакой шляпы.

— Не нужно было мне приходить, — причитает Пенелопа.

Молли пугается — может, дело вовсе не в неопытности, а в том, что она слишком надавила на девочку? Может, та вовсе не собирается за Перси замуж?

Как все сложно, вздыхает Молли. Хочется научить, дать избежать ошибок, обойти скользкие места, а детям кажется, что они и так все знают.

— Я не смогу, — повторяет Пенелопа. — Это не репортаж, это фарс…. Думаете, кто-то ему поверит?

На всякий случай Молли достает перо и пергамент и пишет Перси, просит поддержать бедняжку. Стрелки, их старой совы, на месте нет, должно быть, кто-то из детей забрал, под рукой оказывается только Сычик. Рон не слишком старательно за ним ухаживает: птица выглядит встревоженной и голодной.

***

Писем от мамы Перси не получал уже несколько лет. Он крутит свиток так и эдак, кормит Сычика и, когда тот начинает клевать крошки, хватает его и водворяет в клетку. Сычик, похоже, ничего не имеет против.

«Ты должен помочь Пенелопе, — пишет мама. — Этот репортаж, да еще в присутствии Министра, ей нелегко дался, надеюсь, ты сможешь убедить ее, что бросать работу не нужно, и со временем все получится».

Слушаться письма — глупо, но он все-таки узнает, где работает мисс Клируотер, и ждет ее у входа в редакцию.

— Мистер Уизли, добрый вечер!

Ширококостная мисс Буллстроуд проходит мимо, Перси кланяется — и тут же забывает о ней.

Пенелопа, увидев его, удивляется слишком сильно. Можно даже сказать, что она напугана.

— Что случилось? Репортаж? Твоя мама?..

— А что не так с моей мамой? — хмурится Перси.

Пенелопа смотрит на него как на гигантского кальмара, не меньше.

— Все! — говорит она. — Все! Когда ты ее видел в последний раз?

— В прошлое воскресенье.

— В прошлое? Тогда ты… ты просто черствый, черствый старый сухарь! — кричит она в сердцах. — Знать тебя не хочу!

Перси, разумеется, и не собирается продолжать знакомство. Но все же слышать подобное неприятно — и он некоторое время проводит в пабе Фергуса. Знакомый парнишка за стойкой кивает в ответ на излияния о неурочном визите Министра, о новых разработках в области распознавания зелий, который горе-изобретатели не в силах даже оформить правильно, и так далее, и тому подобное.

Перси не по себе. Он просиживает в пабе на час дольше, чем планировал.

***

Молли робко интересуется у Чарли, собирается ли тот возвращаться на работу, в Заповедник. Нет, она ровно ничего не имеет против присутствия в Норе детей — но годы берут свое. Готовить три-четыре раза в день, перестилать кровати во всех комнатах, ухаживать за огородом и курами уже не так легко, как прежде.

— Кажется, нас выгоняют из дому! — смеется Чарли, остальные подхватывают, кто-то кричит, что ему довольно будет и коврика у порога… Все как всегда, но Молли чувствует себя разбитой и идет прилечь.

Окна раскрыты, осень в этом году на редкость погожая.

— …Империус? — спрашивает кто-то — она не сразу узнает голос Билла. — При нынешнем раскладе это практически смертельно. Тем более что дело на контроле в самых верхах, а там не потерпят самоуправства.

— Но если она все-таки почувствует? — это Рон. — И что-нибудь учинит? Ведь спросят-то с нас! А если не Империус, а зелье?

— Ни зелий, ни заклятий! В этом весь смысл, как вы не понимаете! Любая проверка должна показать, что наша… миссис Уизли действует по собственной воле, и такое положение будет сохраняться до дальнейших распоряжений. В крайнем случае я попробую задействовать связи и применить что-нибудь из препаратов… оттуда.

Кто-то вполголоса ругается. Молли хочет встать и отчитать сквернослова, но почему-то остается лежать.

— Да не может она ничего чуять, — говорит Чарли в ответ на вопрос, которого Молли не слышит. — Никакой кровной связи. Возраст и маразм, вот что это такое. Иначе она начала бы дергаться не сейчас, а в июне, когда гоблины сдали Билла, а эти болваны во Франции даже не смогли взять его живьем.

Билл под окном коротко смеется. Молли ничего не понимает: кого сдали? Кого не взяли живьем? Наверняка речь о каком-то чужом Билле, ее-то вот он, здесь.

— И все-таки я бы подстраховался, — настаивает Рон. — С письмом мы уже лопухнулись, хорошо еще, что оно оказалось безобидным и попало к Перси, а тот сразу доложил. Прохлопали эту журнашлюшку — пусть теперь сидит в Йоркшире и радуется, что не в Азкабане! И, думаете, мне не надоело каждый день управляться с ужином и завтраком, приготовленным для муженька? Вкусно, ничего не скажу, но я уже пять фунтов прибавил!

— Ладно, — говорит Чарли, — я приму меры. Билли, покойничек ты наш — возьмешь на себя общее руководство, пока я смотаюсь кое-куда немного поближе Румынии?

— Я бы обошелся без маскарада, — говорит Билл… точно ли Билл? — Суеверие, конечно, но называться именем парня, который мертв с лета — как-то оно мне не по нутру. Особенно если тебя зовет мать этого парня…
— Аврор Гулдинг! Отставить!

— Есть отставить!

Молли запоминает эти слова, все до одного. Обдумывает их, вертит в голове так и эдак, пытается сопоставить с тем, что наблюдает вокруг. С Артуром, которого не видела… она не помнит, как давно. Год? Больше? С близнецами, так ни разу и не заглянувшими в Нору. С Джинни, которую ей не дали навестить. Постепенно она погружается в сон — спокойный, долгий, — и встает только к вечеру.

Все дети сегодня дома: сидят в гостиной, должно быть, ждут ужина.

Молли выходит на крыльцо. Палочку она тоже куда-то подевала — но знает, где у Артура лежит еще одна, принадлежавшая прежде его брату, Билиусу. Все в сарае покрыто пылью, заброшено, мертво. Она не знает, почему не догадалась войти туда раньше, проводит рукой по серой поверхности верстака, разглядывает испачканную ладонь и накладывает чистящее заклятье вновь обретенной палочкой. Хорошо.

Запереть окна и двери — дело нескольких секунд. Молли задумывается лишь на мгновение, вспоминая, давно ли слышала упыря на чердаке. По крайней мере, после весны девяносто восьмого — ни разу.

Она вычерчивает палочкой еще один узор и произносит:

— Инсендио Максима!

У нее получается отлично — конечно, столько лет поджигать сырые ворохи опавших листьев в саду! Дом вспыхивает. Изнутри доносятся крики, дверь дрожит под ударами — но это Нора, дом Уизли, и Уизли он будет слушать. Настоящих, только их.

В незанавешенных окнах второго этажа мелькают лица. Молли смотрит на них — и вдруг понимает, что натворила. Дети! Там ее дети, они горят в огне, они не могут выбраться! Выпускать их нельзя, повторяет себе Молли, а значит — значит, ее место там, рядом с ними.

Дверь распахивается, пропуская ее, и с шумом захлопывается за спиной.

***

Перси Уизли приходит на службу раньше всех. Ему не нужен Темпус, Перси просыпается сам и никогда не опаздывает. Когда вместо пустого коридора и запертого кабинета он обнаруживает отряд авроров, то в первую очередь досадует, что ему помешали.

— Персиваль Игнациус Уизли? — спрашивает один из авроров, с нашивкой старшего в петлице. — Где вы были вчера вечером, около одиннадцати часов?

— Дома.

— Кто может подтвердить это?

— Никто, — говорит Перси. — Я живу один.

— Вашу палочку.

Перси оценивает ситуацию: безнадежно. Из-за угла высовывается любопытный нос мисс Буллстроуд — и на редкость незаметно исчезает.

Через час Перси Уизли — без палочки, мантии, ремня и галстука — водворяют в одну из камер аврората. Ему предъявляется обвинение в поджоге Норы, убийстве специальных агентов, осуществлявших надзор за Молли Уизли, особо опасной государственной преступницей, вставшей на путь исправления, и заодно в убийстве означенной преступницы. Он не признается ни в чем, и пара Круциатусов пока что не проясняет дела.

Через два дня число Круциатусов возрастает в разы, но количество признаний остается прежним. Перси коротает время между разговорами на полу камеры номер пятнадцать. Он простужен, едва может дышать носом и кашляет почти непрерывно, но это меньшее из зол.

Перси думает о маме. О том, что та наперекор всему оставалась сама собой. О том, сколько специальных агентов сменилось на посту — то есть в Норе. О том, сколько из них не выдержало, отказалось от задания. О Пенелопе, целой и невредимой, живущей в заштатном городке и пишущей статьи для заштатной газетки. Почему-то — о мисс Буллстроуд и парнишке из паба.

В самую последнюю очередь Перси думает о словах, сказанных ему старшим аврором: о том, что Лорд завтра утром возвращается в Лондон и непременно заинтересуется, почему провалился один из самых успешных его проектов, образцово-показательный пример перевоспитания политических противников. А если Лорд желает выяснить что-либо, он непременно выяснит. Перси с сомнением смотрит на собственные брюки — он не уверен, сможет ли разорвать их на ленточки. Больше ему в голову ничего не приходит.

Внешняя стена рушится мгновенно и бесшумно. Обломки исчезают на лету, Перси даже не успевает запылиться. Темнокожий человек в круглой лиловой шапочке с плоским верхом возникает там, где были камни, и тихо говорит:

— Британский аврорат. Настоящий. Требуется помощь?

Перси глотает слезы и кивает ему.

Франция

1998 – 2000 гг.


— Мсье Тома, ваша очередь.

Мастерская битком набита — сегодня предпоследний день сдачи работ и последний шанс получить стипендию: тем, кто придет завтра, отстающим, уже ничего не светит.

— Мсье Тома, — повторяет мэтр Кайботт.

Кристиан пихает Дина в плечо:

— Дани, ты что, заснул?

Дин вскакивает с места.

— Работали всю ночь? — усмехается мэтр Кайботт. — Ну, давайте оценим.

Работал, думает Дин. Вообще да, последний лоск, рамы, угол наклона, подпись, вот это все. Часы в правом нижнем углу экрана, утверждающие, что сейчас уже четверть четвертого — и никаких признаков Шеймуса. Проклятый цветочек «не в сети». До контрольного срока еще почти двое суток, но Шеймус знает, каково это — мучиться неизвестностью. Шеймус обычно наизнанку выворачивается, чтобы дать о себе знать. Так почему же этот сукин сын молчит?!

Картины готовы.

Дин Томас, то есть, конечно, Дани — Даниэль Тома, студент отделения изобразительного искусства Университета Гавра, Франция, — с помощью Кристиана устанавливает их на мольбертах, придирчиво выбрав самое выгодное освещение. «Зачем?» — думает он. Если Шеймус не выйдет на связь, зачем ему это все: сдача работ за третий курс, диплом на чужое имя? То есть понятно, зачем: если Шеймус не объявится, вместо него рано или поздно напишет другой, назовет пароль, и работа будет продолжаться.

Черт. Он приучился снова ругаться по-маггловски, поминать черта, а не Мерлина.

Картины установлены. Мэтр Кайботт разглядывает их, склонив голову набок.

— Как они называются, мсье Тома?

— «Портрет друга» и «Портрет подруги».

По мастерской катится смешок.

На первом собрании после поступления Дин, который еще не привык быть Даниэлем Тома, сообщил, что его отчим француз, мама родом из Ганы и живет в Лондоне, а ему самому девятнадцать лет и он би. Очень удачно, так его и запомнили: «А, это тот длинный, который би. Эй, Дани, а девочка у тебя есть? А мальчик?»

Есть, еще как есть, думает он, свирепо оглядываясь. Смешок стихает.

Гребаный мальчик, который молчит уже вторые сутки, маму его ирландскую так. Дин ничего не имеет против миссис Финниган — по правде говоря, ему про нее даже думать страшно.

— Это и есть ваш таинственный друг? — улыбается мэтр Кайботт. — Ну что ж, неплохо. И девушка… вполне профессиональная работа, должен признать. Фон на второй картине — что это за местность?

— Бретань, — честно отвечает Дин. — Лес Пемпон.

— Не ближний свет! Что ж, мсье Тома, у вас зачет. Следующий!

Бретань. Она предстоит ему завтра, если этот гад Финниган не ответит.

— Дани, ты куда? — кричит ему вслед Кристиан. — А обмыть?

— Я приду, — отвечает Дин. Ноги сами несут его в порт, оттуда тянет бензином, дымом, водорослями. Орут чайки.

Зачем он идет туда? По привычке, наверно. Два года назад он смотрел на зеленый, живой, мать его, цветочек на экране и возникающие под ним одно за другим слова: «Хрена им, Дин. Я в школе год прожил и не знал, живой ты или нет. И эти ваши маггловские штуки нифига тебя не заменяют. Я вообще не вдупляю, ты там или нет. Может, ты давно скопытился, а вместо тебя пишет кто-то другой. В общем, я уже в порту. Паром в восемь утра. Ты же не оставишь меня одиноко сидеть на причале, а, Дин?»

Дин пришел в семь и трясся от холода и нервяка, пока не увидел Шеймуса. В порту не работало почти ничего, но нужно было переждать, чтобы хотя бы половина населения их «Клоповника» убралась на занятия. Открытую забегаловку они все-таки отыскали — по невероятному совпадению она называлась «Блэк».

Шеймус зевал во весь рот, за плечами у него висел чехол с гитарой. Он непрерывно порывался ее вытащить и так же непрерывно нес какую-то чушь.

— Думаешь, куда все смотрят — на меня? А вот хрен! Чувак с гитарой, и никакого тебе Оборотного… — Тут Дин двинул его в бок, и Шеймус заткнулся. Минуты на две.

Вообще-то он был прав, гитара работала ничуть не хуже, что бисексуальность самого Дина или его же этюдник. И бренчать на ней Шеймус наловчился куда лучше, чем в школе.

***

Дин перевешивает папку с картинами с левого плеча на правое и думает, как ненавидит прошедшее время. И будущее тоже. Завтра в это время, если Шеймус так и не проявится, он уже купит билет на поезд Гавр — Ренн, а потом пересядет на автобус, который покатит через городки, городишки и деревни до леса Пемпон, а там…

А там, как всегда, он разложит этюдник на лужайке недалеко от леса, пару часов будет делать вид, что пишет, потом пойдет размяться во-о-он до того дерева, а возле него присядет в тенечке и сунет в тайник под корнями донесение, в котором будет сказано, что агент «Турист» вовремя на связь не вышел и что он, агент «Артист», ждет указаний.

Ну и ржали же они, когда узнали, как их припечатали в Лесу! К тому времени Дин уже выяснил, что в университете Гавра есть подходящая специальность, а Шеймус объявил двоюродному братцу Фергусу, что не хочет всего лишь стоять за стойкой в его пабе, а желает выйти и спеть что-нибудь эдакое. «Помидоры и яйца, — Дин добавил к сообщению издевательски ржущий смайлик. — Считай, ужин тебе обеспечен. Когда я шлялся по лесам, мы о таком только мечтали». И они обсудили помидоры, яйца, будущий репертуар Шеймуса, а потом придумали Дину новую ориентацию и заодно новое имя. Оставалось только нарисовать документы, в которых оно должно было значиться.

— Все, Томас, не расплатишься, — ржал Шеймус. — За мою похеренную репутацию я с тебя такое стрясу…

— Рискни здоровьем, — сказал тогда Дин. Шутка была до того удачной, что вроде как и не совсем шуткой — но признаваться в этом он не собирался.

Уже позже, задним числом, он понял, что позывные вполне можно было поменять без вреда для обоих. Шеймус с его гитарой — чем не артист? А он сам, с постоянными разъездами — настоящий турист. Пемпон, то есть Броселианд, прежде всего, но, кроме Броселианда, есть еще пустоши, скалы и прибрежные солончаки Арморики, и Сен-Мало, пиратская столица, от которой всего час с лишним на скоростном катамаране до острова Джерси…

И Париж, конечно, Париж. Обычно набегами, но несколько раз подолгу, пусть и не в той компании, о которой стоило бы мечтать. Зато есть что рассказать Шеймусу: история о том, как профессор Трелони из школьной сумасшедшей превратилась в роскошную мадам, довела того едва не до истерики.

Самому Дину тогда тоже пару раз хотелось зарыдать: сначала пришлось собачиться с Паркинсон, доказывать, что Оборотным пользоваться — себе дороже, потом самолично тащиться в магазин, покупать косметику и важно заявлять в ответ на улыбочки продавщиц: «Я стилист!». А еще выбирать какие-то платья в цветочек и кардиганы, типа для бабушки…

Он так с ними намучился, что едва не забыл передать конверт.

— От Чарли для Рона, — объяснил он Паркинсон — та вдруг притихла и рыпалась куда меньше. — Можно оба вместе положить, и твой, и этот.

— А что там? — вполне равнодушно спросила та.

— Хрен знает. Шарики какие-то.

— Все Уизли — ненормальные, — заметила Паркинсон, засовывая один конверт в другой. — И заразные.

— Что все-то?

— Ну, один-то уж точно! И Малфоя он заразил.

Тут уже Дин вытаращился на нее — и Паркинсон, едва не лопаясь от собственной важности, поведала, что Рон спит с Малфоем, и только фыркала, когда Дин наотрез отказался верить.

***

Дин останавливается. Кафе «Блэк» уже в двух шагах, сейчас, в полдень, оттуда доносится звон посуды, шум голосов, и…

Он сжимает лямку от папки с картинами на плече, чувствует, как кровь отливает от головы, так что та становится легкой. А потом бежит туда, где на площади за кафе тренькают струны и звонкий тенор поет о ярмарке в Скарборо.

— Шей! — орет он.

У Шеймуса осталось собственное имя, а вот ума, похоже, не прибавилось ни грана.

— Шей! — орет Дин. Он думает, что сейчас просто убьет, заавадит мерзавца, и плевать, что будет потом.

Шеймус оборачивается, улыбается во весь рот и кидается обниматься.

— Дин, — шепчет он, щекоча дыханием ухо. — Дин, ты сдал? Я не хотел отрывать… но они Среднего вытащили! Вытащили Среднего!

— Они — что?

Через десять минут они сидят в кафе, Шеймус торопливым шепотом рассказывает, что в Министерстве была неслабая заварушка, что его, можно сказать, взяли штурмом и освободили Перси Уизли, позывной «Средний», арестованного три дня назад. Точно освободили, а насчет кого-то еще наверняка сказать нельзя, но это все равно, потому что…

Дину не нужно объяснять, что значит «потому что» и почему Шеймус вроде и радуется, а вроде и смотрит растерянно. К счастью, ему есть что ответить. Он тянет время, допивая кофе, и понимает, что, сам того не желая, мстит Шеймусу за сутки ожидания, за мысли о том, как он станет жить дальше один.

Вместо Перси придет другой, и это классно — работа не остановится.

Но невозможно представить, что Шеймуса больше не будет, что кто-то сядет на его место, и назовет пароль, и будет ждать ответа. Дин поначалу не понимал, как вообще можно вот так, глядя в глаза, сообщать, что такой-то и такая-то больше не придет. Сейчас он ни о чем не думает, просто отключает мозги и говорит, что положено. Почему-то все фамилии представляются ему написанными на маггловском ватмане — черные строки на белом листе. Смит — острые буквы наклоняются в разные стороны. Крам — округлые, с жирными нажимами знаки славянского алфавита. Вуд — буквы быстрые, летящие, с развевающимися позади хвостиками. Нужно только найти в списке нужное имя и прочесть. Иногда он задумывается — а как с этим делом у других? У Луны, например? Все меняются, и Луна — которая даже в подземельях Малфой-мэнора оставалась сама собой, — меняется тоже. Зато хорошие вести — как цветные картинки. Разноцветные драконы на берегу моря. Кэти Белл в красно-золотом и слизеринец Хиггс в изумрудно-зеленом. И сегодняшние известия тоже цветные: спасенный Средний со сверкающим значком старосты в пол-груди — и еще кое-что.

Дин вытягивает из кармана блокнот и на пустом листе пишет слово. Фамилию. И рядом, не удержавшись, одним движением рисует пухлую насупленную девчонку в зеленом галстуке, с толстой кошкой у ног. Ждет, пока Шеймус прочитает, а потом поджигает бумагу маггловскими спичками: они лежат на столике.

Шеймус едва не лопается он изумления.

— Что, правда? — бормочет он невнятно, не дожевав кусок круассана. — Вот прямо она? А откуда? А-а-а… — кивает он, найдя объяснение. — Лес? Или Луна?

Дин не отвечает — сует руку в карман и выкладывает на стол перед Шеймусом коробку, украшенную белым бантиком.

Тот таращится на коробку, потом на Дина.

— Чувак, это то, что я думаю?

Дин пожимает плечами.

— Глянь, — говорит он. — Чтобы портал сработал, нужно…

Он не успевает: Шеймус выхватывает из коробки кольцо и напяливает на палец.

— …Защелкнуть, — договаривает Дин.

Шеймус смотрит на Дина, на кладдахское кольцо у себя на пальце — улыбка сползает с лица, и он молча кивает.

***

Их обычный день вдвоем, их среда, сегодня короче обычного. Они идут в «Клоповник» — там в разгаре гулянка в честь сдачи работ. Шеймуса выхватывают у Дина из рук, уволакивают с собой, наливают ему, просят спеть, тормошат: он всегда был душой компании. Дин сидит в углу, смотрит, как Шеймус поет, отхлебывает вино, водит карандашом по бумаге и думает, что билет на поезд, а потом на автобус так или иначе придется покупать, но в тайнике под корнями дерева в кои-то веки окажется добрая весть.

Особенно для Джинни, думает он под Шеймусово бренчанье — играет тот вообще-то так себе, больше выделывается, и успевает подмигнуть ему: «Хор больных и нищих, а? Как в старые добрые времена?» В Хогвартсе Шеймус пел в хоре: эти слова — оттуда, из мирного прошлого.

Не Ренн, решает вдруг Дин. Париж. Он поедет через Париж.

***

В парижском сквоте его встречают без особого интереса. Дин не зря постарался примелькаться здесь, прежде чем поселил Джинни, а потом приводил еще и Паркинсон с профессором Трелони. Пересидеть, перебиться неделю или дольше — нормальное явление, лишь бы тебя признали своим.

— Эй, бро, — лениво машут ему, пока он, пригибаясь, лезет на второй этаж.

— Дани, — окликает кто-то почти незнакомый, — пары часов не найдется? Попозировать?

— Ню? — подмигивает он.

— Спрашиваешь!

В полутьме невозможно различить не то что лицо — даже пол говорящего, но на такие мелочи здесь не принято обращать внимание.

— В следующий раз, ок? Тороплюсь.

Торопится он напрасно — Джин в комнате нет. Он садится на матрас, застеленный пестрым